Лиловая кружка

ПРОЛОГ

В дни моей журналистской молодости — а было это давно-предавно — примерно полвека назад, очень любили газетчики такой, как у нас говорят, «ход», то есть профессиональный приём: устраивается репортёр на какое-то производство, «пашет» там некоторое время наравне с тамошними трудягами, изучает всё там изнутри, а потом выдаёт обстоятельный репортаж под рубрикой «Журналист меняет профессию». У иных, даровитых, получались даже своего рода газетные сериалы — настолько живо и интересно выходило описание «физиологии» трудового порыва и тонкостей профессий. Знаю случай, когда один ташкентский директор кирпичного завода, где вкалывал и откуда репортировал мой товарищ, получил орден Трудового Красного Знамени, третий тогда после орденов Ленина и Октябрьской Революции по статуту — за прекрасно организованную работу на вверенном предприятии: в ЦК партии это оценили именно по журналистским репортажам.

Люди труда, как тогда говорили, в ту пору ценились, их жизнь интересовала не только власти, но и читателей прессы с многосоттысячными, а то и миллионными тиражами. И вот уже один мой коллега рассказывает о трудовых буднях таксистов, другой — хлебопёков, третий — кондитеров, ещё один — проходчиков-метростроевцев, а кто-то сидит на ручной сортировке почтамта или выносит судна и утки в роли медбрата. Самый оригинальный выбор особо запомнился: не побрезговал журналист из ташкентской «Вечёрки» Витя Энкер, покойный уже (но не по этой причине, конечно), и несколько дней честно трудился ассенизатором. Но главное не то, что не побрезговал — что ярко и «вкусно», как в нашей среде выражаются, об этом совсем, бррр, невкусном, поведал в газете!

А вот в моей жизни подобного не было — сам даже удивляюсь, как это вышло. Тысячи репортажей опубликованы — в ташкентской, донской, петербургской, разной зарубежной прессе, но писались они лишь сторонним взглядом, а вот чтобы взять и внедриться — не срослось...

Нет, были, конечно, случаи, но не преднамеренные. Например, в год окончания университета, лишь месяца три отработав в газете Туркестанского военного округа «Фрунзевец», куда меня пригласили, наравне с «Комсомольцем Узбекистана» и «Вечерним Ташкентом» (во всех этих изданиях я печатался уже помногу лет) и который я выбрал по совету моего учителя Льва Савельева, сформулированному чеканно: «Там есть, у кого учиться и с кем соревноваться». Так вот той самой осенью 74-го прилетаю в Фергану (вот было время: полчаса лёту на Як-40 из столицы до любого областного центра, кроме далекосеверных Нукуса и Ургенча, — туда летали полтора часа, и самолёты каждый час!), а точнее — в Ферганскую дивизию ВДВ. Явился в штаб после обеда, когда командир дивизии генерал-майор Кузнецов уже уехал на полигон, где шли учения, в ходе которых, ради чего я и ехал, массово опробовался после испытаний новый парашют «летающее крыло» — теперь-то он всем известен: такой, на надувной матрац похожий. Начальник политотдела дивизии виновато разводит руками: комдив не дождался тебя, велел нам с тобой догонять.

Прыгаем с полковником в «газик» и под набирающим вместе с машиной ход дождём мчимся на полигон где-то у чёрта на рогах. Приезжаем. Генерал слушает доклад своего замполита, а сам смотрит оценивающе на меня. А я — ташкентский пижон из пижонов, в стального цвета югославском плаще с миллионом, по тогдашней моде, застёжек, пряжек, клапанов, хлястиков и погон, на широком воротнике коего лежат мои хиппарские русо-лунные волосы (за что, правда уж много позже, одна очень славная женщина прозвала меня «лунным мальчиком»), а под ним — тёмно-синий, с искринкой, в полоску костюм от Кардена. Ну, уж вот это наврал, сочтут, поди ж ты, читатели — а нет, не наврал. Карденовское мужское «прет-а-порте» тогда свободно висело в ташкентском ЦУМе, благодаря министру внешней торговли Патоличеву, который несколько созывов был от нас депутатом Верховного Совета СССР. Правда, не каждый мог и хотел отвалить 144 рубля — среднюю зарплату инженера — за этакий костюмчик, но я был способен — был холост, писал и печатался беспрестанно, а потому зарабатывал здорово, а тратился только на проезд, обед и сигареты.

— Ну что ж, посмотрим, что ты за военный журналист, — хмыкнул подначливо генерал, мужчина грузноватый, что многих обманывало: он наравне со всеми прыгал с парашютом, имея прыжков больше, чем любой в его дивизии, — настоящий строевой генерал, а не штабной шаркун. — Боец, — окликнул он солдата из роты обслуживания полигона, — автомат нашему гостю! — и перевёл испытующий взгляд на меня.

Парень только что не прыснул от смеха при генерале — настолько чудным показался приказ. Но сбегал, принёс, переступил с ноги на ногу с ним, но следом за внятным кивком генерала протянул его мне. Карден, автомат, расквашенный дождиком полигон и этот хиппарь из Ташкента — сочетаньеце сюр+, что понимали все — и генерал, и его свита, и солдаты поблизости, пооткрывавшие рты. Конечно, можно отказаться, но — нельзя.

— Мишень номер три! — командует генерал, видя, что гость не тушуется.

Мишень поднимается, но скоро исчезнет опять — ждать не будет. И я в югославско-французском, пижонском падаю рядом с лужей на чвачную землю, изжёванную каблуками, разбрасываю ноги в хороших туфлях, прижимая пятки к земле и чувствуя лодыжками сквозь носки её стылость, примыкаю рожок магазина, снимаю с предохранителя, передёргиваю затвор, досылая в патронник патрон, — и тотчас:

— Очередями по три — огонь!

Мишень падает с первой же очереди, но я выпустил лишь две пули. Вскакиваю с ободряющей мыслью, что вот сейчас и проснусь:

— Лейтенант запаса Жабский стрельбу закончил!

— Ну, лейтенант.., — глядя в сторону, чтобы не видеть, во что превратился мой пижонский прикид, протянул одобрительно генерал и тут же аж хрюкнул, заметив, как полковник счищает с погона хороший ошмёток грязи, прилетевший с моего каблука при падении. — Кто научил?

— Майор Алиев — начальник цикла боевой подготовки военной кафедры ТашГУ.

— А дайте-ка ему РПК, — уже заинтересованным тоном командует генерал.

Дают. Беру — и не узнаю.

— Что, не видал? — самодовольно улыбнулся генерал. — А нам вот прислали партию — в числе первых.

— А можно написать?

— Я те напишу! — показал генерал кулачину в рыжих волосах. — Забудь, что видел и что слышал!

Дело тут вот в чём. В начале 70-х в Союзе создали новый малоимпульсный промежуточный патрон 5,45, который обладает определёнными преимуществами перед привычным 7,62. И тогда было принято решение перевести армию на оружие под новый патрон. Первые ручные пулеметы РПК-74 под него как раз и появились в войсках в конце 74-го — прежде всего, в ВДВ. Но я об этом только что-то глухо слыхал стороной, однако в руках новинку держал первый раз.

Снова валюсь, припадая на правое колено и левый локоть, на то же место. Быстро расправляю сошки. Мишень уже намного дальше. Сношу второй короткой очередью — первая не задалась: пулемёт легче прежнего, непривычно.

— А что, молодец майор Алиев, — задумчиво говорит генерал. — Но бог любит троицу: давай-ка, брат, сменим позицию.

Перешли, обходя лужи и свежие колёсные колеи. Перед глазами фанерный макет БТР. Ясно — жди гранатомёт. И точно — несут РПГ-7.

— И выстрел один дай-ка, — велит генерал солдату. — Один — одного хватит.

Мне хватило. Стреляю с колена. Кумулятивный заряд разносит «БТР» в щепочки.

Поднимаюсь. Докладываю. И чувствую, как тошнотворно воняет пороховыми газами мой мокрый югославский воротник.

— Ну что, полковник, — говорит генерал начальнику политотдела, — поехали отогревать корреспондента, а то ведь простудится, и тогда Голышев мне всю плешь проест. Да и в грязи вывозился. Думал, пощады запросит...

Голышев — это наш редактор, прекрасный журналист и писатель, прозванный в войсках ТуркВО «хиппи» — за длинные седые волосы, ниспадавшие на полковничий китель: ему позволялась такая вольность — как-никак друг Рашидова.

Меня напарили в бане командующего, потом дополнительно обогрели прекрасным коньяком, тем временем вычистив и вернув карденовский вид моей одежде, потерпевшей за моё реноме. А главное — генерал Кузнецов распорядился без очереди предоставлять мне ВЧ, и я, пользуясь этим, целую неделю гнал ежедневно в редакцию свои материалы.

Но тогда я всё же не менял профессию — я лишь подтвердил комдиву своё среднее военное образование (только сейчас пришло в голову: и чего это я никогда не писал о нём в анкетах?!) и свой ВУС № 0001, то бишь командир мотострелкового взвода (потом он менялся, но это другая история). И вот теперь, спустя 45 лет, мне случилось всё же профессию поменять. Вернее, пришлось — ибо не по своей воле, не из взыгравшего на старости лет профессионального куража. Это не репортёрский «ход» — это «ход» уже самой моей жизни, в которой начался новый неизведанный период. 23 августа 2019 года, на исходе 52-го года своей журналистской деятельности, я начал работать охранником в «Альфе». Но журналистом-то быть, разумеется, не перестал! Так что считайте, у этого сериала всё же есть, пусть и незримая, рубрика «Журналист меняет профессию».

Вот как порой возвращается прошлое — через будущее. Не даёт профессия уйти из жизни, не испробовав в ней всего. И то сказать, она одна сохраняет безупречную преданность, она и проводит, а потом уж и рядышком ляжет — в обнимку навек. Разве это не счастье?

1. СТАРИКАН ПРИ ШЕВРОНЕ

Итак, как вы уже прочитали в прологе, недавно я начал работать охранником в «Альфе». Только не подумайте, что в той самой «Альфе» — спецподразделении Центра специального назначения ФСБ России. В той «Альфе» и охранников-то нет, одни молодые мордовороты. А в нашей — чувствую уже её нашей, заметьте! — так сказать, «Альфочке» служат по вольному найму всякие старички, разной степени возрастной спелости. И задача у них попроще: охранять, по преимуществу, торговые заведения — что б чего не спёрли, главным образом.

Финподдержка питерскими экологами моего международного сетевого ресурса экологического просвещения ЭКО.ЗНАЙ (http://ecoznay.ru), продолжавшаяся без малого четыре года, нежданно прервалась (комментировать причины не хочу, только скажу общо — они жлобско-цензурные), в прессе Питера и даже Колпина, где я последние годы живу, места мне не нашлось (его и молодым-то не хватает — вон сколько изданий с историей и именем позакрывалось, где уж тут старичью протолкнуться!), а есть-то что-то надо. Пенсия у меня 10 тыс. 260 руб. 98 коп. Все тысячи из неё отдаю за аренду комнатушки на «вертолёте» (народный топоним козырного колпинского места — перекрёстка бульвара Трудящихся с улицей Веры Слуцкой, где в лучшие времена стоял списанный военный вертолёт, но давно уж — двухэтажный сруб с каким-то кабаком), а остающихся рублей и копеек мне, выражусь аккуратно, хватает на жизнь не вполне. Поневоле пойдёшь на старости лет куда угодно — от «Альфы» до «Омеги».

По первости-то я было ткнулся в ОКЕЙ — продавцом. Но, три часа пораскладывав, в порядке как бы стажировки, бакалею, кондитерку и кошачью жратву, а затем даже выправив медкнижку, на что угробил целый божий день, получил в итоге от ворот поворот: мол, не больно-то расторопный. У нас продавцы, объясняла мне, ничуть этого не смущаясь, океевскую «технологию» кадровичка, палетты с товарами чуть не в два человеческих роста только так за час по полкам мечут, а вы, мол, больно аккуратно всё раскладываете...

Ну, тогда решил я податься в кондукторы: как сядешь в наши 196-й или 327-й автобусы, которые возят народ до метро, так только и слышишь, как потребны кондукторы колпинскому автобусному парку — неспроста сулят, правда, в среднем, но аж 39 тысяч. Неплохо! Я и в газетах-то питерских столько не получал, хотя моя работа ума требует несколько больше кондукторской, не говоря уже о трудоёмкости. Но и в автобусном парке мне уготован был облом, по всё той же причине — в силу день ото дня прогрессирующей старости. «Вы поймите, — забавно внушала мне молоденькая дамочка, видимо, начальница ОК, — ведь 70 лет — это 70 лет!» Ну, во-первых, мне до 70-и ещё целых три года небо коптить, а во-вторых, что же она это нашему президенту не скажет, который всего на 40 дней меня младше, а мылится и по окончании нынешний, уж четвёртой каденции остаться не кондуктором вовсе, а на самой вершине госвласти?! И, потом, что бы такое я должен понять из ребячьих умозаключений молодой женщины, если под 70 вовсе не ей, а мне грешному: уж я-то всё о себе, слава богу, знаю. «Бывают такие смены, — продолжала она, внутренне — это видно явственно было, содрогаясь и поёживаясь, — что кондукторам приходится даже в 2 часа ночи вставать!» А мне смешно сие слышать от той лежебоки, которая и в 11-м часу утра, когда мы разговаривали, выглядела явно не выспавшейся: я-то раньше 2-х ночи вообще не ложусь, а к 7-и утра уже вновь на ногах — и так не менее 4-х десятков лет, а то, пожалуй, и больше. Да и вообще, чем, какими нагрузками и тяготами журналиста — человека самой опасной профессии на Земле — можно удивить и напугать...

Однако — отказали.

Вышел я из автобусного парка совершенно обескураженный. И тут вдруг вспомнил, что на днях, когда прохаживались с внучком по колпинскому проспекту Ленина, на глаза попалось объявление на двери отделения почтовой связи № 72, что ему требуется почтальон. Решил, раз уж моего сносного университетского образования, колоссального опыта и хорошего, спасибо родительским генам, здоровья не хватило для замещения вакантной должности кондуктора, устроиться хотя бы письмоносцем. Уж там-то точно никаких нагрузок нет: наша почтальонша носит считанные письма в кулачке.

Пришёл; объявление по-прежнему на месте — выходит, почтальон всё ещё нужен. Написано, обращаться к администратору. Пытаюсь, но «администратор» ко мне даже не вышла. Работница почты, у которой спросил, как к ней проникнуть, окинула мою седую голову полубрезгливым взглядом:

— А зачем она вам?

Явно подумала, жалобщик. Но как только узнала причину, то сразу спросила про возраст. Ответил. Скривилась:

— Не, не подходите...

— Но может администраторша сочтёт всё же иначе, увидев меня, — хватаюсь я за соломинку.

Работница тявкнула что-то в сургучные недра, типа, что дед тут припёрся один в почтальоны устраиваться. Из тех же недр отрыжкой донеслось, мол, да не нужен он нам, старый хрыч, а разговаривать с ним мне и вовсе некогда.

Вот такая планида...

И тут у меня в бра перегорела, прослужив верно два с половиной года, энергосберегающая лампочка. Лампочка та особая: ватт кушала всего 8, а светила на 30. Именно такую я в своё время специально и долго разыскивал: и «долгоиграющую», и малосветную. Мне с ней удобнее всего вечерами: не темно, но и не ярко — для компьютерного оперирования самое то. Лежу я на своём (то бишь хозяйском, конечно) диване, ноутбук на пузе пристроен, а она в молочном плафоне, сама тоже молочная, горит себе по-над левым (или всё же правым? нет левым, точно — левым! — с детства лево-право путаю) плечом, нисколько не раздражая.

И вот эта прелесть крякнула. Поискал аналогичную в магазах у дома, средь сопутствующих товаров — и близко ничего похожего. Тогда одна дорога — в свой любимый магазин «Строитель», что на Веры Слуцкой. Очень мне он люб своими продавцами: всегда дадут дельный и точный совет. И ни разу ничего купленного у них не случилось за столько-то лет возвращать: всё в самую тютельку.

Но, увы, и в «Строителе» нужной лампочки не нашлось. Та, что светит у меня последние две недели по-над левым (точно-точно левым, я перепроверил!) плечом, когда пишу я эти строки, нашлась в специализированном «Электрике» в торговом комплексе «Ока» на Октябрьской. Она ещё даже лучше прежней! Светимость та же — 30 ватт, а потребляет всего-навсего 5! И хотя я отдельно за свет не плачу — он входит в общую сумму арендной платы, но хозяйка моя тоже не миллионщица, и я радуюсь за неё, что ей теперь придётся тратиться на электричество на рубчик-другой поменьше.

Но польза от «Строителя» всё ж таки вышла! Прикидываю на его крыльце, куда же двигать в поисках лампочки дальше, — и вспоминаю, что не забрал из магазинной ячейки оставленный пакет с покупками. Оборачиваюсь, собираясь вернуться, и вижу на кирпичной стенке у входной двери объявление, что магазину требуется охранник. Сходил за забытым пакетом, сфоткал то объявление, чтобы не морочиться записывать телефон, и, как вернулся домой, по нему позвонил.

И, представляете, в охранники я подошёл! Хотя специально, чтобы избежать новых разочарований, несколько раз повторил поднявшему трубку, как потом оказалось, директору охранной «Альфы», мол, мне, если что, так под 70. Правда, я, говорю, стопроцентно здоровый, хотя отразить вооружённое ограбление всё же вряд ли мне будет по силам.

— Да какое там «вооружённое ограбление»! — усмехается, слышу, он в трубку. — Что там такого грабить с оружием...

Оно и верно: не банк, не ювелирный. На том и поладили.

На другой день встретились, обсмотрели друг друга. Директор убедился, что я не в инвалидной коляске на встречу прикатил и даже не на костылях прителепался. И счёл, вполне благоразумно, что в таком разе мой возраст для охранной работы никак не помеха. Охранной, подчёркиваю — а это вам не продавцовая, не кондукторская и даже не почтальонская! А вот не помеха и всё. Настала мне такая вот социальная реабилитация.

В тот же день пришёл к 8 вечера, как мы условились, в магазин — на ознакомление с будущей работой. А там! Как в Ташкент родной вернулся. Ассалом алейкум, Манон-ака! Яхши ми сиз, Батыр-ака! Э-э, не надо «ака» — вы же старше нас... Как не надо, я же к вам не в гости — на выучку пришёл.

54-летний Манон, ветеран этой «бригады» — четвертый год уже там обретается, родом из Курган-Тюбе — это город в Таджикистане, на Вахше (в прошлом году его переименовали в Бохтар, но не суть), всю жизнь, после срочной в Советской Армии, прослужил в российской. Батыру чуть больше — 57, он самаркандский, но 6 лет учился в ташкентском политехе и потом четверть века отдал автомобильной отрасли. Солидные люди, не вертихвосты. Привыкший учить солдат Манон до такой степени меня за несколько встреч по охранницкой премудрости натаскал, что все тонкости предстоящей работы я вскоре, кажется, знал назубок. Понятно, что только теоретически — практика, со всеми её ухабами и рытвинами, ещё лишь предстояла.

Отстажировался, попил с земляками чайку с пирожными в их дежурке в день своего 67-летия и стал поджидать отмашки начальства на выход на службу. Наконец блямкнула эсэмэска: готовьтесь 23-го. А что тут готовиться — я всегда готов, моя профессия к этому с ранней юности приучила. Когда служил после окружной газеты «Фрунзевец», помянутой в прологе этого сериала, в республиканской молодёжке «Комсомолец Узбекистана», из командировок не вылезал. Так у меня в прихожей под вешалкой неизменно стоял маленький всегда собранный чемоданчик. Приедешь утром в редакцию как ни в чём не бывало, а редактор наш Мара-Новик раздумчиво так, выйдя навстречу из кабинета: сгоняй-ка, старик, в Фергану или в Нукус там на пару деньков. Пока спускаешься с нашего 12-го этажа Редакционно-издательского корпуса (один из открыточных видов былого Ташкента — беломраморная башня с огромными часами наверху, построенная к 50-летию Узбекской ССР), водитель-колобок Дядьженя уже подгоняет к подъезду редакторскую машину, а по дороге в аэропорт завозит меня домой на первый квартал Чиланзара — всего на секунду: мама уж видит с лоджии, что я подъезжаю, дверь открывает и чемоданчик мой дежурный молча подаёт.

Условия работы в «Альфе» и её режим (разглашать его детали не буду, ладно? всё же служба эта специальная, а жулики тоже в соцсетях пасутся) мне вполне подошли. Но ещё же экипировка фирменно-форменная необходима! Директор ещё при первой нашей встрече спросил размер моего ворота и вот через неделю, 22 августа звонит: «Рубашку вам в военторге покупаю. Вечером приходите в «Строитель» — встретимся».

Прихожу в полной уверенности, что получу, конечно, полный форменный комплект. Но он протягивает только пакет с охранницкой голубой рубашкой: их все в России знают — специально шьются, куда не приди, «секьюрити» повсюду в них топчутся. В пакет и шеврон с погончиками вложены — всё фирменными, «альфовскими» — для самопришива.

— А брюки? — спрашиваю, думая при этом, где же шеврон пришивать — сам не справлюсь. — Или можно и в джинсах?

— А брюки должны быть чёрные или хотя бы тёмно-синие.

— Понятно, — говорю. — Когда и где их получить? А то ведь мне завтра уже на работу.

— А у вас разве нет?! — простодушно хлопает глазами директор.

— Я таких, — признаюсь ему искренне, — не ношу. Светлых, для лета, у меня аж трое разных, а так журналистская одежда — это джинсы, джинсы и ещё раз джинсы.

— Нет, в джинсах никак нельзя... Ну, вы поищите что-то дешевенькое в магазинах...

Ох уж эти постсоветские директора!.. Прежде-то, пока в них выбьешься, много ступеней служебных пройдёшь, набираясь управленческого опыта. Ещё и в райкоме покрутишься партшестёркой, где обстругают и обтешут. У тех директоров подобных забавных казусов — чтобы форменную рубашку выдали, а штаны свои из дома принеси — в принципе быть не могло. Но хорошие времена, увы, прошли, настали нынешние...

«Делать нечего, хозяйка, дай кафтан, уж поплетусь», — приговаривала в подобных случаях цитатой из пушкинского «Утопленника» моя покойная мама. Отправился по дешёвым колпинским магазинам, типа «Мира смешных цен», где отовариваются гастарбайтеры, искать копеечные тёмные брюки — дорогие-то мне ни к чему: стоимость мне их, как я почувствовал, всё одно не возместят, а носить, кроме данной служебной надобности, мрачно-чёрные классические брюки меня никаким калачом не заманишь, даже в мои 67.

Однако не тут-то было — нет штанов в продаже, оказывается, дешевле полутора тысяч! Ну уж дудки, отваливать такие деньги за мне лично вовсе не нужную вещь для конторы, где ещё и рубля не заработал, дураков нет. Сигналю директору. Тот эсэмэсит: «Ладно, выходите в чём есть, а на будущей неделе я куплю вам брюки». Хоть стой, хоть падай — прямо привет генералу Черноте! Ладно, рубашка — она всё же «привязана» к вороту, но штаны! Без примерки покупать — это же деньги на ветер! А ну как не влезу или буду вываливаться? Ну, директор! Хороший, вижу, парень, но от практической жизни далековатенек.

И тут, пребывая в печали, встречаю знакомую, шагающую с двумя сумами, как оказалось, из «Фамилии» (это где, согласно слогану, «бренды, свободные от цен») — и надо ж какая удача: говорит, там сегодня как раз стартовала большая уценка. Итог превосходен: брюки за 229, как сказали б в мою юность, «рваных»! Три года назад они как свежесшитые стоили тысячу с большим хвостиком, годом позже — уже 999, в прошлом году — 600 с чем-то, а нынче, как раз, самое то, что и стоит это «сокровище», построенное в Киргизии. Размер у меня вообще-то 52-й, но и в эти 54-го втиснулся, лишь хорошенечко выдохнув, а штанины-дудочки такие я носил ещё в 60-х — параллельно с битлами. Зато теперь я был готов служить по форме!

Но оказалось, что не всё так просто. Являюсь утром 23-го в 9.15, как и положено, в «Строитель», рубашечка отутюжена, брюки-дудочки, как на страусе, — тоже, шеврон пришит к левому рукаву и брюки снизу подшиты опять же за свои кровные 250 целковых (дороже, чем встали брюки!) в соседней мастерской по ремонту одежды (хорошая, могу дать адресок). И туфли приличные, новые, светло-коричневые, летние, дырчатые.

— А надо, — говорит удручённо меня встречающий Манон, — только чёрные.

Вот те раз! Так что же раньше не сказали!

Но что уж тут сетовать — нет, повторяю, райкомовской школы. А была бы, сами б начальники всё имели в припасах или, на худой конец, меня предупредили заблаговременно — я бы за 9-то (!) дней, что прошли между знакомством с директором и выходом на работу, всё спокойненько б приготовил: чай Колпино не в тайге — рядом, если что, огромный Питер.

— Что ж делать-то? — озадаченно спрашиваю.

Манон пожимает плечами. А я лихорадочно думаю (хотя думать — это вообще-то не на мою зарплату, на мою — лишь только исполнять, что в данном конкретном случае значит — обуваться в начальством заготовленное). И, представляете, вспоминаю: есть же у меня чёрная обувь! Просто я её в таком плане не воспринимаю, поскольку эти туфли, как я называю, детсадовские. Их я когда-то, лет 8, если не 9 назад, купил, но так и не носил, предпочитая весною и осенью обожаемые кожаные кроссовки петербургской фабрики спортивной обуви «Динамо», которые раз в два года меняю на новые в фабричном магазине на Ленинском проспекте, ибо по мне, так лучше повседневной обуви в мире просто не существует. А эти, забытые, пользовал исключительно в качестве сменки на утренниках у внука — и больше нигде. И надо же как сопряглось: внук как раз выбыл из сада, перейдя в школьную ипостась, и «садовским» туфлям тут же нашлось новое, очень уместное применение.

Мухой смотался за ними домой, благо рядом — ровно 400 метров до моего парадного, переобулся в дежурке и без двух минут десять прошествовал через торговый зал, полный разных строительных материалов, инструментов, электрики и всевозможных хозяйственных принадлежностей, открывать магазин в облике почти плакатного «сотрудника охраны», как написано на моём нагрудном бэдже.

2. НОВЫЙ ОПЫТ, или КАБОБ ОТ ПУЗА

В известном смысле, я счастливый человек: всегда занимался исключительно тем, что мне нравится и интересно. Профессию выбрал в отрочестве и пребываю внутри неё вот уже второе полустолетие, содрогаясь от счастья. Представьте только себе: полвека не ждать, как, увы, очень многие, наступления выходных, «чтоб поесть, помыться, уколоться и забыться», и маяться, кляня всё на свете, когда они наступают, ибо чертовски мешают работе — главному кровотоку моей жизни. А ещё, работая круглосуточно и круглогодично, не признавать отпусков: я в отпуске за всю жизнь был только два раза. В 75-м, когда напросился к Льву Корнешову на стажировку в «Комсомольскую правду», которую боготворил, ибо там работали мои кумиры. И в 90-м, когда страна корчилась в муках то ли нужных, то ли ненужных ей перемен и всё, даже в мелочах, шло по-дурацки и наперекосяк, а потому совершенно случайно и не по своей воле. Отправился в командировку по большому кругу: Ленинград — Барнаул — Ташкент — Белоруссия. Заскочил перед возвращением в Питер к тестю с тёщей в Барановичи, куда перед поездкой завёз своё семейство, и там меня застаёт телеграмма: «Заданий больше нет, вы в отпуске. Отпускные высылаем». Следом пришла телеграфным переводом куча денег — и наступил целый месяц ужасной ломки, хуже которой были только танталовы муки перед мандатной комиссией при поступлении в университет.

Теперь вот пошёл служить в охрану, чтобы заработать на хлеб, но это совсем не значит, что себе изменил: не по душе было бы — нипочём на сие поприще не ступил бы. По прошествии первой рабочей недели мне в моём новом занятии нравится всё. И потому немного удивили первые — сочувственные — отклики моих знакомых на пролог и первую серию: мол, как же так, «такой» человек — и вдруг «вот этак». Человек-то я самый обычный, и, как у всякого обычного человека, судьба может повернуться любым боком, а то и спиной. И потом, хоть в подсознании мы и держим подзаголовок к этой книге «Журналист меняет профессию», но ведь нынешнее моё занятие всё же никак не профессия, а исключительно источник заработка. А профессия у меня одна по гроб жизни и никуда от меня не денется. И я — от нее.

Так что, братцы, всё просто супер! Хлеб насущный есть, материала для того, чтобы писать — навалом! Следуя очень симпатичной мне американской поговорке «If life gives you lemons, make lemonade!» («Если жизнь даёт тебе одни лимоны, так сделай же лимонад!»), я постараюсь обратить вынужденные перемены в своей жизни ей же, жизни, на пользу. Так что, если вам интересно читать, что я пишу, то радоваться должны такому виражу моей судьбы. Похоже, получится всё же книжка. Может быть даже и в бумажном варианте. Но это не так интересно, по нынешним временам: ну, издадут тиражом 500, от силы 1000 экз. — и кто прочитает? А вот в соцсетях можно собрать десятки тысяч читателей. Так что рассказывайте о моей «Лиловой чашке» своим знакомым — вот много читателей и наберется.

Заступая на пост у стойки администратора магазина «Строитель» после его открытия, на чём мы расстались в предыдущей серии, я, разумеется, сознавал, что меня ждёт новый опыт — этим, собственно, новое поприще меня и привлекало. Но, как часто случается, этот опыт оказался не тем и не там, где его ждёшь.

В самом охранницком деле, собственно, ничего диковинного и даже замысловатого нет. Как говорит, по рассказу моего нового коллеги Манона Хакимова, директор магазина «Строитель» Денис Анатольевич, задача охранников в том, чтобы мы были, безусловно, в зале, но при этом нас там как бы и не было. То есть, поглядывай, приглядывай, примечай, не более того. Оно и верно: охрана магазина не спецслужба — никаких особых прав у неё нет. Обо всём можно покупателей только просить, напоминать, обращать внимание, но ничего от них нельзя требовать. Час стоишь при входе, смотришь, что за публика входит, следишь, чтобы никто не прошёл с товаром на выход мимо касс, не оплатив его, пришлёпываешь специальные наклейки на предметы, принесённые покупателями с собой, если таковые же продаются и в магазине, что-то подсказываешь, если спрашивают, следишь, чтобы вернули тачанки, на которых отвозят к машинам тяжёлые стройматериалы, — каждая такая 12 тысяч стоит, не устаёт повторять старший администратор Татьяна Викторовна. Вот, пожалуй, и всё, за исключением кое-каких незаметных покупателям мер, которые относятся к специальным и обсуждать мы их тут не будем.

Через час тебя сменяет в публичном пространстве напарник, а ты отправляешься в непубличное — в дежурку у заднего крыльца магазина. Но это не значит, что покидаешь «строй». Тут, как в армии: по команде «вольно» можно лишь чуток расслабиться, постоявши положенный срок навытяжку. В дежурке позволяется переобуться в тапочки, чтобы дать ногам отдохнуть, налить себе чаю, перекусить — но все это, почти не отрывая глаз от мониторов, куда выводятся картинки с многочисленных камер видеонаблюдения, которыми буквально нашпигован магазин. Час в дежурке это вовсе не бездельничанье, а просто иной вид незримой для покупателя охранной работы. Ибо нет-нет, да и раздаётся телефонный звонок напарника (раций почему-то нет), мол, обратите внимание на тот или иной уголок торговых залов, куда направился чем-то вызывающий подозрение покупатель — либо не вполне трезвый, либо с бегающим взглядом, либо с объёмистым рюкзаком, который почему-то не оставил в ячейке при входе (имеет, конечно же, полное право, но вызывает у охраны и понятный напряг) и т.п.

А пространство, за которым следует зорко приглядывать, огромно. Магазин двухэтажный: на первом — инструменты, метизы, электрика, краски, посуда, стройматериалы и почти всё, что относится к пришедшему из хозмагов прошлых лет понятию «тысяча мелочей» — от ножниц и скотча до банок для консервирования и серпов с косами; второй отдан сантехнике, оборудованию для ванных и кухонь, там же всевозможные напольные, настольные и прочие покрытия.

Смена начинается со своего рода «разгона». До открытия магазина для покупателей происходит его открытие для персонала, поскольку входы в торговые залы с вечера опечатываются администратором, ставятся на сигнализацию, и в них нет доступа никому, в том числе и охране. Утром администратор снимает бумажные пломбы, а охрана включает внутренне освещение, чтобы уборщицы смогли навести магазине в порядок, совершает обязательный обход, проверяя целостность пломб на дверях и окнах, где они требуются. Ну, а в первый час после открытия магазина, которое в «Строителе» происходит в 10 утра, охранники находятся в зале по полчаса и лишь потом уже — по полному часу.

Словом, всё просто, как лопата. Нужно быть ответственным, внимательным, дисциплинированным, вежливым и предупредительным к покупателям и персоналу — и этого, как говорится, за глаза и за уши. Для журналистов тут нет ничего сверхъестественного и обременительного: нам всё это свойственно в десятикратном размере — а кому не свойственно, в нашей среде либо не задерживаются, либо любыми средствами выбиваются в начальники, что, впрочем, одно и тоже.

Так в чём же тогда новый опыт, спросит внимательный с первых же строк читатель. О, его немало! Например, чем себя питать.

Обеденных перерывов у охраны, как и у продавцов нет, так что домой, если кто, как и я, живёт рядом, не сбегаешь, да и в окрестную харчевню не заглянешь. Поэтому работники «Строителя» едят в специальном помещении в служебной зоне магазина, а охранники — прямо в дежурке, в непубличные, как я уже писал, часы. Едят, естественно, принесённое из дома или купленное по дороге на работу и разогретое тут же в микроволновках. И вот тут-то меня и поджидал новый опыт: прежде всего — а что же с собой принести.

Возможно, у большинства читателей это вызовет лишь улыбку, но я за всю свою трудовую жизнь в подобном положении не был ещё никогда. Самой первой моей редакцией, где я работал по окончании университета штатно, была, как вы помните, газета ТуркВО «Фрунзевец». Учреждение это военное, даже мы, его гражданские сотрудники, назывались служащими Советской Армии. И в нём, как в любой в/ч, был военный буфет. В подобных буфетах своих обедов не готовили, а привозили готовые первые и вторые блюда из большой столовой окружного дома офицеров — любимого всеми ташкентцами моего поколения ОДО (там, кстати, были лучшие в моё время в городе новогодние ёлки, куда билетов было не достать, как в Большой театр), а более старшими — ДКА, то бишь Дома Красной Армии, а вот моим папой, скажем, и его ровесниками, так и вообще Военного собрания — единственного в XIX и начале ХХ века культурного центра Ташкента. Теперь уж его вроде, говорят, снесли — мустакилликнутым людям это наследство великой империи, которая их предков хоть и завоевала, конечно, зато навсегда принесла мир и покой в их дома, избавив от угроз периодической резни, членовредительства и прочего средневекового насилия со стороны кокандских ханов, не давало спокойно кушать плов и шурпу.

Так вот, два года работы во «Фрунзевце» я столовался исключительно там: было совершенно копеечно и очень при этом вкусно, а главное — прямо во дворе редакции и типографии, никуда и ходить не надо. Обеды привозили солдаты в огромных защитного цвета флягах-термосах — кто служил в армии, тот их видел. Любимая всеми нами вахтёрша Алия Сулеймановна сообщала первому, мимо неё проносившемуся с задания: «Обед привезли», — а от него уж эта весть разносилась по обоим этажам толстостенного здания на Сапёрной, построенного задолго до революции.

И всё же первой всегда выходила обедать из своего кабинета секретчица-кадровичка Нина Страдоновна — у неё был изумительный, почти как у моего папы, почерк, полный порядок в делах и абсолютно никакой, в отличие от журналистов, в них срочности, а потому — безусловное преимущество в столовской очереди.

Последним же зато, как правило, вбегал вечно взмыленный, с последним недописанным словом на губах мой учитель Лев Савельев. Кривился, характерно щуря правый глаз, от вида живописного зигзага скопившейся очереди и начинал шнырять поближе к кассе — мол, кто-то тут мне занимал. Но где там!

— Лёва, а ну-ка в очередь! — тенорково гаркал начальник отдела боевой подготовки подполковник Анатолий Белощук.

— Совесть, Савельев, надо всё же иметь! — басисто ворчал начальник отдела информации капитан Валерий Попов.

— Этот Лёва, — бухтел начальник отдела ВВС подполковник Найчук, более Леонова подходивший для прообраза Винни Пуха.

— Лёвка, опять ты со своими фокусами! — верещала местная красотка Олечка Денисенко, жена какого-то чина в политуправлении округа и, по слухам — любовница редактора Голышева. Впрочем, порой эту партию, с её голоса, хрипловато исполняла учётчица писем Фрида.

Тогда Савельев — а было моему, покойному теперь уже, учителю всего-то лишь 36! — подходил к моей дорогой коллеге по отделу культуры и быта Галочке Глушковой, которой уже налили первое и как раз ставили на поднос второе, окунал палец в её тарелку до самого дна — и резко отдёргивал руку.

— Надо же — горячий в кои веки привезли! Ой, Галка, прости, руки забыл помыть!

— Ну, Лёва! — хором взвизгивали «три грации» — Галочка и её подружки Лариса Малюга и Надя Попова из отдела писем, всегда обедавшие вместе. — Ну что это, в конце концов, когда это закончится! — продолжала негодовать уже одна Глушкова и брезгливо отодвигала тарелку на край своего подноса. — Я этого есть не буду!

— Тогда мне посчитай — не пропадать же добру! — расплывался в котярской улыбке, растягивая тонкую ниточку усиков и посылая воздушный поцелуй буфетчице — дескать, «цалую, Лёва!» — одессит по рождению Лев Александрович. И через минуту уже смачно прихлёбывал за дальним столом глушковский борщ под испепеляющими взглядами всей оголодавшей очереди, хвосту которой предстояло питаться лишь желудочным соком ещё минут этак двадцать.

— Кому сегодня окунал? — мгновенно оценив обстановку, вопрошал входивший в столовую ответсек подполковник Юшкевич, поведя глазами в сторону Савельева, который уже мазал горчицей котлету. — А, ну ясно, — поняв всё по глушковскому виду, кивал он. — А я б на твоём месте, Галка, опрокинул эту тарелку ему на голову!

Я ростом метр восемьдесят четыре, а Савельев был даже повыше меня. Юшкевич мог пройти у него под мышкой, как трамвай.

— Славик, — под общий смех заключал наш добродушный хохмач майор Апарин из отдела пропаганды, которого я, за особое расположение его ко мне, звал дядей Женей, — ты только с собой табуретку бери на обед.

Потом, переросши «Фрунзевец», я служил в «Комсомольце Узбекистана», располагавшемся в Редакционно-издательском корпусе Издательства ЦК Компартии Узбекистана, отгроханном к 50-летию УзССР Исламом Шагулямовым, где на втором этаже стилобата, выходившего на проспект Ленина, была огромная прекрасная столовая, а на первом — роскошный, для 70-х годов, буфет с бутербродами с салями, ветчиной и даже красной икрой, а кроме того — там наливали к каждому заказу, по желанию, и 50 граммов коньяка — открыто и вполне законно, посреди рабочего дня. Ну и, конечно, во дворе, между нашей башней с часами и административным корпусом, где некогда располагалась ташкентская ЧК, в подвале коей две недели просидел перед войной мой папа, пока разбирались, откуда у него вдруг взялся перстень дочери Александра II и его морганатической супруги княгини Юрьевской, с самых первых и до самых последних тёплых дней — а это почти круглый год! — вкуснодымно творили умопомрачительный кабоб. Который мы и поедали от пуза с моими приятелями из «Пионера Востока» — Вадиком Носовым — будущим главным редактором «Пионерской правды», Пашей Шуфом и Сашей Меламедом. При таком пиршестве снеди носить туески с харчами на работу никому и в голову не приходило.

Ну вот, в одну серию, с этим новым опытом, не уложился. Остановлюсь пока тут. До следующего раза.

3. НОВЫЙ ОПЫТ, или ГОРЬКИЙ ШОКОЛАД

С годами я не только не начал носить на работу еду, но и постепенно перестал совсем кормиться в общепите. Изъездив в ранней молодости весь Узбекистан и всю Туркмению, я столько всякой дряни съел в тамошних и иных азиатских забегаловках, что только моё природное крепкое здоровье уберегло меня от гастрита, а то и от язвы желудка. Бывало лопаешь не глядя, вернувшись на «базу» (чаще всего — в областной центр), что под руку подвернётся, и на зубах скрипит песок; пьёшь, а питьё явственно отдаёт хаузом. Хорошо, если обкомовская столовая ещё открыта, тогда можно поесть по-человечески, и даже с настоящим боржомом, а если нет, если уже нависли поздние сумерки...

Впрочем, не будем о грустном — лучше о приятном. В областных центрах, а это, на минуточку, такие мировые знаменитости, как Самарканд или Бухара, либо просто любимая моя Фергана и почти столь же любимый Андижан, не только ведь обкомовские столовые кормили в высшей степени доброкачественно. В том же Андижане, между гостиницей и обкомом партии, был прямо-таки, как мы его называли с приятелями по «Комсомольцу», «диснейленд» чревоугодия, где так вкусно кормили, что послевскусие той еды и сейчас ещё ощущается. Особенно вспоминается мне один пожилой ошпаз, у которого я, приезжая, всякий раз наслаждался шурпой. Порция её стоила, помнится, 49 копеек, но, наливая свою божественную шурпу в огромную глубокую тарелку, ошпаз никогда не брал денег.

— Покушай сначала, — ласково говорил он. — Не понравится — ничего не надо платить, так иди! А понравится, дашь, сколько хочешь. Вот, лепёшку ещё возьми.

Ни разу не видел, чтобы кто-то, едва осилив всю его громадную порцуху, оставлял у порожней тарелки меньше рубля.

Однако чем дальше в туркестанскую глубинку, тем всё рискованнее становилось посещение всякого рода харчевен. Поэтому я чаще поступал так: покупал на базаре горячую лепёшку и огромную кисть винограда. Этот традиционный обед хлопкороба способен насытить даже сталевара.

Но пора возвращаться же в Колпино!

Накануне первого выхода на работу, я пребывал в полной растерянности, что же мне взять для кормёжки на практически полных два дня. Дело в том, что в «Строителе», заступив на дневную смену в 9.15, остаёшься после неё ещё и в ночную, а потом, без передышки — снова дневная смена — до 21-го. Стало быть, еды должно хватить на весь этот период — но сколько именно и какой?

Решил эту задачку я вот как. Приготовил с вечера свою любимую гречневую кашу — из расчёта на два «подхода». Сдобрил её, по обыкновению, сливочным маслом и снабдил наполнителем — мелко накрошенной копчёной свиной грудинкой (Манон с Батыром, не читайте — кечирасиз, чочка еди).

Тут будет уместно сказать, что гречневую кашу я, существо вообще-то от рождения пловоядное, обожаю тем не менее безумно. Этой странности есть своё объяснение. Не знаю, как сейчас, но когда нашу жизнь планировал Госплан, а обеспечивал Госснаб, гречки (в Питере говорят — гречи, но они тут вообще чудные: называют курицу курой) в Средней Азии не было, как и эксплуататорских классов, — как теперь бы жаргонно сказали, от слова совсем или более крепкого). А раз дефицит из дефицитов, значит, нужен он всем — даже кому и не нужен. Поэтому, когда кто-то ехал «в Россию», то мог даже не возвращаться, если не вёз самым близким тот, самый первый продуктовый набор, ещё до вхождения позже этого признака потребительской скудости в массовый обиход: кулёк гречки, кулёк овсяного печения и бутылку подсолнечного масла. А родителям и наиболее занозистым тётушкам — ещё и булку чёрного хлеба (в России, ещё со времён Собчака, пройдохи кокандско-самаркандского, как известно, над нами за это смеются: здесь булкой называют только белый хлеб). Бог мой, сколько я всего этого повозил! Но и мне привозили порой — и тогда я вовсю наслаждался. Так и осталась с тех пор гречка в моём сознании вожделенным гостинцем...

Да, ничего так каша получилось, тем паче, что, когда варил, сыпнул, по недавно заведённой привычке, щепотку толчёных сухих грибов. Сложил её в контейнер, пригодный для использования в микроволновке, который потом поставил в холодильник в магазине до урочного часа, приоткрыв крышку. В другой контейнер положил тоже мои любимые ермолинские (эту торговую марку уже хорошо знают во многих местностях России) блинчики с мясом — поверите-нет, с настоящим, в количестве трёх штук, предварительно их разморозив. И, наконец, отварил три яйца (почему всего именно по три, я и сам не пойму — интуитивно). Взял ещё, разумеется, несколько кусочков хлеба и множество чайных пакетиков «Ахмада», ибо без чая мне жизни нет: в отличие от сахара, который я дома в чай почему-то кладу, как и лимон, а вот вне дома — не хочется.

Новым опытом для меня стало и оперирование микроволновкой. Вы сейчас рассмеётесь, но прежде я ею ни разу не пользовался! В нашей семье к печи СВЧ всегда относились с большим подозрением и все прекрасно обходились без неё. Но тут же впереди два дня — одной холодной сухомяткой пробавляться ведь негоже, тем более, что блинчики — всё же полуфабрикат, и есть его полусырым мне как-то не хотелось, не хе же всё же, как-никак. А никаких электроплит, тем паче — газовых горелок в «Строителе» не предусмотрено.

К тому же, ещё мой режим. Уже многие годы я завтракаю в полдень, обедаю часов в 5-6, а ужинаю ближе к одиннадцати ночи. Но это работая дома, когда сам своему времени командир, а тут ведь иной коленкор. На всякий случай, давясь и запивая чаем, сжевал около 9 утра бутерброд а-ля моя покойная тётя Нина. Младшая сестра моей мамы, перешагнувшая впоследствии, кстати сказать, подобно своим сёстрам, за исключением старшей, тёти Лёли, 90-летний порог (а мамочка моя прожила даже полные 95), завтракала именно так — я наблюдал эту «оперу Кармен», когда приезжал к ней из Ташкента в гости. Едва разлепив глаза поутру, она первым делом насыпала в кофейную мельницу самолично обжаренные зёрна и, делая что-то другое необходимое, бродила по дому в салопе и беспрестанно вертела блестящую ручку, доводя постепенно помол до ей нужной кондиции.

— А почему ты не пьёшь растворимый? — спросил я однажды в середине 60-х, когда растворимый кофе считался в советском обществе таким же признаком респектабельности, как в 70-х — кримплен (произносимый повсюду однако «кремплин»). Тётка была от бога бухгалтером (при том, что все её три сестры прожили жизнь учителями) — служила, не имея высшего образования (!), главбухом «Ленмостотреста» и могла себе эту не столько роскошь, сколько дефицит позволить.

— Что б я?! Пила этот капрон?! — в своей характерной манере, с приписком, фальцетнула тётя Нина, остановившись на полпути и вперив в меня свой обворожительный насмешливый взгляд. Посмотрела так с треть минуты — и пошла себе дальше, вертя по-прежнему ручку кофейной «шарманки». Я был ошарашен. Рушились все мои представления о прекрасном и недосягаемом. Точно так же, как их остатки рухнули десятилетие спустя, когда всё так же обворожительная тётя Нина высказалась по поводу неимоверно модного «кремплина»:

— Что б я? Надела платье из того, из чего в Европе шьют чехлы на диваны?!

Кто помнит популярность и дефицит этой ткани, которую, доставая любыми правдами и неправдами, носила вся страна, причём — «на выход», поймёт степень моего потрясения.

Когда тётка завершала утренний туалет, а закипевший на газовой плите кофе доходил точно до кромки джезвы, едва заметно над нею вспучиваясь, она снимала его с огня, наливала в расписную чашку и неспешно строила фирменный бутерброд. Никаких нашинкованных на заводе буханок тогда ещё не продавалось, поэтому она сама отрезала тонкий ломтик душистого ленинградского, ни с чем не сравнимого по вкусу и аромату хлеба и клала на него равной толщины пластик остуженного сливочного масла. Чашка кофе и такой бутерброд и были её каждодневным завтраком.

Я кофе практически не пью — и не потому, что, вслед за тётей Ниной, презираю растворимый «капрон» (вовсе нет) или ленюсь обжаривать его и молоть, а потом виртуозно, как она, варить его в медной джезве, нет, просто для меня, азиата до мозга костей, кофе вовсе не мой напиток. Поэтому я налил утром первого рабочего дня себе чаю и сделал только «тёти-Нинин бутерброд»: хлеб и масло непременно одинаковой толщины. И с этим в желудке отправился на работу.

Первый день выдался нервным: мне то и дело казалось, что делаю что-то не так, хотя Манон успокаивал и заверял: всё нормально. О еде вспомнил лишь по сигналу желудка после пяти вечера, когда сменился с поста в торговом зале. Принёс из холодильника мою любимую гречечку, поставил в микроволновку и только тут вспомнил, что не спросил, что с ней делать. Мимо шмыгнули курить на крыльцо продавщицы, но оказалось, что у них наверху микроволновка другой модели и что делать с этой они тоже не знают.

Можно, конечно, попробовать методом тыка: он эффективен при соблюдении осторожности. Поэтому поставил излучение на среднее, а время — на две минуты. Каша стала чуть тёплой, но больше я рисковать не решился, такою и пообедал. А когда вечером прощались с уходившим домой Маноном, спросил у него, то оказалось, что время я ставил правильно, а вот излучение надо на самый предел.

Утром, умывшись, я так и сделал. И выбросил то, что спеклось в прогоревшем на днище контейнере — хорошо, что к приходу администратора вентиляция почти вытянула запах гари.

Совет Манона не имел у этому казусу никакого отношения. Это я шляпа! Оказывается, как прочитал, ища разгадку, в интернете, разогревать пищу надо в контейнере либо со снятой, либо хотя бы с приоткрытой крышкой, — а я наоборот закрыл её поплотнее. Контейнер я выбросил вместе с останками каши. А с новым подобного уже не случалось.

В целом же, моя кормовая «диспозиция» оказалось верной. Спалённую кашу компенсировали яйца, а также блинчик, превращённый в микроволновке в симпатичный мясной пирожок.

Но и я сам привнёс кое-что в рацион бдящей охраны. Есть ведь надёжное средство поддержания работоспособности и выносливости — шоколад. Но не какая-то молочная «Алёнка», разумеется, а горький, не меньше, чем 70-процентный. Лучше всего, конечно, гомельского «Спартака» или минской «Коммунарки», но к нам их завозят нечасто. Зато самарская «Россия» торгует им повсюду. Народ не особо берёт, ибо это не лакомство, поэтому я без конца покупаю по скидке — всего-то по 40 рублей. На таком шоколаде можно без еды продержаться целый нелёгкий рабочий день. Причём, не только на земле...

… Августовская ночь 75-го года. Военный аэродром Зябровка в 20 километрах от Гомеля. Вдоль взлётно-посадочной полосы стоят длинной шеренгой красавцы Ту-22, отражая дюралевыми округлостями разноцветные аэродромные огни. Ревут взлетающие и садящиеся драконы.

— Ну что, корреспондент, ещё не поздно и переиграть, — говорит мне с надеждой начальник ночных полётов чернявый подполковник авиации по фамилии Беленький.

Мы стоим на верхотуре командного пункта — башни под стеклянным куполом, откуда происходит управление полётами 290 отдельного дальнего разведывательного полка.

Я упрямо мотаю головой. Мне, приехавшему в Зябровку по заданию «Комсомольской правды» разбираться по письму в редакцию солдата, от которого, как он считал, требовали больше положенного, стоило неимоверного, можно сказать — нечеловеческого труда уломать командование разрешить слетать на одной из «тушек» на «точку». Дело дошло до командующего авиацией Белорусского военного округа. Меня сперва собирались чуть не пинками вытурить за несусветную наглость из части, но потом в военном механизме соскочила какая-то неведомая собачка, и пришло по ВЧ разрешение, повергнувшее лётчиков в ужас — это ж ответственность какая! А ну как дуба даст в стратосфере сопливый корреспондент, плевался комполка полковник Опарин.

— Полста второй, — вызывает подполковник Беленький, и его голос разносится не только по радио, но и по громкой связи на весь ночной аэродром и гаснет только в густом окрестном лесу.

— Полста второй на связи, — хрипит в ответ радио.

— Примите снаряжение.

«Снаряжение» это я и есть. Меня облачают в хитрую лётчицкую амуницию, пристраивают ларингофоны, проверяют связь и поднимают через один из трёх люков в гермоотсек на место стрелка-радиста — спиной к командиру и штурману.

— В сортир сходил? — спрашивает насмешливо майор Крохин, командир экипажа. — А то ведь...

— Куда полетим? — вместо ответа легкомысленно спрашиваю я сам, и майор только машет рукой — то ли указывая направление, то ли просто отмахиваясь, как от назойливой мухи.

Полёт на сверхзвуковом ракетоносце, доложу я вам, это совершенно особое «удовольствие». Тем более, что я рассчитывал наслушаться и навидаться такого, что потом только описывай да описывай. Но в шлемофоне почти все три часа полёта с чертовскими перегрузками перечислялись лишь ничего не говорившие мне и далёкие от романтики числа — всевозможные параметры и данные курса. Только однажды, посредине пути, меж ними прорезалось отрывистое командирское: «Мурманск», — и у меня аж дух захватило, насколько далеко мы забрались от Гомеля на север. Но не увидел, из-за сплошной облачности, даже огонька.

...Потом, по возвращении на базу, уж под утро, мы втроем жадно ели в аэродромной столовой, словно неделю постились, телячьи отбивные, запивая их свежим соком. Но в полёте и лётчиков, и меня «держал» лишь один только горький шоколад, и я взял это на заметку.

Теперь, в магазинной охране, я каждый свой час в дежурке съедаю перед выходом в зал три дольки горького шоколада — и к вечеру, в конце 12-часовой смены, чувствую себя столь же свежим, как и по утрам.

4. НОВЫЙ ОПЫТ, или КАК Я ПОЧИЛ В БОЗЕ

Вечер 23 августа. Первая моя рабочая — она же, как вы помните, была дневной — смена завершилась. В 21 час я повернул самодельным из тонкой алюминиевой трубки штуцером головку ключа на приборе под потолком и заблокировал датчик движения самораздвижной входной двери в магазин. Когда раздался характерный щелчок, похожий на тот, что клацает при запуске стиральной машины, запирая в ней люк загрузки белья, опечатал эту хоть и прозрачную, но очень прочную дверь (Манон показал царапины от пуль, незадолго до того выпущенных «седоками» проносившегося в ночи по улице Веры Слуцкой авто то ли из мелкашки, то ли из стартового пистолета) специальной тёмно-красной номерной наклейкой. Освободившимися руками вставил в две дужки на её сомкнутых створках толстенный болт и затянул его до боли в суставах массивной гайкой, а в довершение процедуры набросил и закрепил мощную цепь. После этого заблокировал датчики движения двух самораздвижных дверей, отделяющих тамбур при входе от остального пространства магазина.

Всё, 11-часовой торговый день закончен. Теперь можно было идти выпускать с заднего крыльца уже нервно топчущихся у запертой служебной двери продавцов — всем же, понятно, хочется поскорее умчаться домой. Перед носом мелькают пакеты с пустыми немытыми контейнерами от обеда и перекусов: необходимо удостовериться, что продавцы ничего не украли в своём магазине. Процедура почти практологическая, но, увы, необходимая. Её проходят, уходя домой, даже охранники — только они предъявляют свою поклажу администратору или кассирам, но никак не друг другу: считается, что могут вступить в преступный сговор. С одной стороны, вроде абсурд, а с другой — вспоминается сотрудница банка, исчезнувшая недавно с 13 миллионами...

Продавцы и не ропщут, они всё понимают. К счастью, их не очень и много — накануне из-за жлобской зарплаты, которую им платят жмоты-хозяева, уволилось сразу четверо. Всех их я знал хорошо, хоть и не лично, поскольку не один год состою покупателем этого магазина, и о каждом жалею: профи высокого класса. Хочется верить, что они не сменили шило на мыло и где-то их, как мечталось, оторвали буквально с руками. Хотя если б такие местечки бывали, все мы давно б были там...

Запираю за последней кассиршей дверь и, слыша как на крыльце щёлкают зажигалки — иные не уйдут, пока не выкурят прощальную, самую желанную сигарету! — иду в щитовую тушить в залах свет. В ночь остаётся лишь дежурное, скудное, освещение — зачем, один бог знает: то ли для подслеповатых привидений, то ли чтобы проникшим сквозь стены воришкам было стыдно смотреть друг другу в глаза. Тем временем администратор — нынче это Татьяна Цветкова — завершает свои бумажные дела и опечатывает за мной единственную дверь в магазинное помещение, отделяющую его от подсобных первого этажа, в том числе и нашу дежурку. Выпускаю её наружу и, оставшись один, запираюсь изнутри на замок и массивную задвижку, а ручку двери закладываю толстенной металлической дурой, видом похожей на лом. Снаружи на дверь тоже клеится пломба — смотрю это уже как реалити-шоу на мониторе видеонаблюдения, поскольку впервые мне всё интересно.

Всё, я один и предоставлен до утра лишь самому себе! Чувство для меня, уже давнего мизантропа, столь радостное, словно мне все ушедшие дружно мешали жить, хотя нет же, конечно. Но вот так; я и в детстве, оставаясь один, потом даже скучал, а порой — тосковал, но в первые мгновения переживал особый радостный адреналиновый подъём, как зэк, выпускаемый по УДО.

Моё предельно суженное к ночи жизненное пространство хоть и невелико, но всё же не застенок: помимо собственно дежурки, хозяйственные сени, где днём идёт бойкая, с перебранными, либо духоподъёмными матюгами, приёмка товара — машины поставщиков прибывают до самого вечера, затем длинный коридор, в конце которого туалет унисекс с двумя «посадочными» местами и двумя раковинами, из кранов коих течет только холодная вода. Есть ещё и выгороженная душевая, но поскольку директор и прочие местные ТОПы там отродясь свои белые ножки не мыли, то её, естественно, испохабили, превратив в род кладовки уборщиц.

В этом пространстве охранник может свободно передвигаться, но только до того, как в установленное время сдаст магазин под охрану, включив на спецпульте сигнализацию по особому алгоритму. Тогда в нашем распоряжении остаются лишь дежурка и сени, которые ночью особо и не нужны. А если приспичит в глухую пору в туалет, то неча, как дома, мчаться туда с почти закрытыми глазами, боясь разгулять некстати прерванный сладостный сон — нужно сперва, обуркавшись, опять отключить сигнализацию (а это «многоходовая» операция!), иначе с очка будут снимать уже резво примчавшиеся и злые от этого полицейские.

Нет, так жить можно, в смысле — ночевать. Нанимаясь, я полагал, что ночью спать-то как раз не положено, а надо тенью отца Гамлета бродить по торговым залам, проверяя их неприкосновенность. И уж смиренно к этому приуготовился. Но тут стажировавший меня Манон раздвинул меж мониторами и стеной два широких наших полукресла и лихо водрузил на них огромный лист фанеры полуторасантиметровой толщины: карьерный самосвал закатишь — не прогнётся.

— А вот — кровать!

Конечно, такие доисторические «трансформеры» свойственны только России: всюду, где в мире положено спать, спят уж давно по-людски — на кроватях, диванах. Где-то и в нашем Отечестве, кажется — в «Ленте», охрана в дежурках только таращится на мониторы, а в объятья к Морфею, рассказывают, упадает в особых местах. Но зато там, как бают опять же, к охранникам отношение, что в Индии — к неприкасаемым, а в «Строителе» всё же иначе совсем.

Тогда, в ходе ещё стажировки по освоению местных реалий, у меня промелькнуло ощущение дежавю. Будто я уже где-то когда-то спал точно так же вот чертовщинно. Но Манон уже сбросил со стульев фанерный щит и стал снова пихать в меня, как пряный колбасный фарш в синюгу, новую информацию, и я не смог удержать это дуновение мысли на весу отвлекающегося сознания и, слово за слово, упустил.

И вот теперь, когда пришло время укладываться, дежавю явилось мне сызнова. Но уже никто его не разгонял, и вокруг меня посреди полутёмной дежурки постепенно разлился акварелевый солнечный свет, который бывает раннелетним ташкентским вечером. Он обретает художественную субстанцию, пройдя через фильтры плодовой листвы, умягчившись остывающим воздухом ещё не столь жаркого дня, как в чиллю, почесавшись в пути об избеганную мурашами кору тополей и чинар. Этот воздух, подобно волшебному полотну, может быть поместилищем прошлого, будущего, вневременного.

Так и стало: гикнул извозчик:

—Вот она, барин, тебе и «Расея» — прям посередь сартовской Туркестанции энтой, матушка наша, спаси её Христос!

Седок — красавец-артиллерийский полковник благодушно кивает:

—Слава богу, добрался...

Я смотрю на него с крыльца профессорского особняка на Уратюбинской, и дедушка — это же мой дедушка, Поликарп Семёнович Жабский, приехал в июне 905-го года из Аулие-Ата на празднование 40-летия взятия генералом Черняевым Ташкента, до которого не дожил участвовавший в этом славном «деле» прадед-ракетчик! — глядит на меня и приветливо щурится сквозь толщу десятилетий, пока извозчичья пролётка не выкатывает на угол Ирджарской.

Я отряхиваю пыль с индийских джинсов Milton's — первых иностранных джинсов, которые стали продавать в Ташкенте в 68-м по 12 рублей — синих и коричневых, у меня были синие, поднимаю глаза, а свет уже переформатировал пространственно-временной континуум, и ко мне от подъезда «Вечёрки», где только что скрылся в зеркальных дверях новопостроенной гостиницы «Россия» мой дед, шагает неподражаемой вальяжной походкой, перешедши неспешно Кирова на светофор, мой дорогой учитель Лев Савельев.

—Опять, старик, дежуришь, вижу?

—Опять, — жму ему руку. — В ЦК попросили.

—Ну, цекуйся, цекуйся... А мы вот сухачика решили со Старостиным пропустить холодненького в «Уголке». Может запрёшь эту лавочку — да и с нами?

Я развожу руками.

—Тогда — цалую, Лёва!

И он уходит в марево глядичий вниз по Дзержинского, к Скверу, а я бросаюсь внутрь пустого почти помещения, где уже давно не живёт та профессорская семья, поскольку вся улица приговорена к скорому сносу: меня срочно требует разрывающийся шалым звоном красный казённый телефон.

—Дежурный по штабу республиканского студенческого строительного отряда «Узбекистан-71» слушает!

...В начале апреля того же, 71-го года я написал по просьбе редакции многотиражки «Ташкентский университет» репортаж с вечера на геологическом факультете по случаю Дня геолога. На этом факультете учился мой одноклассник Женя Виндушев, Жэка, как мы все его звали, поэтому я хорошо знал тех, о ком писал. Публикация под заголовком «Нечасты встречи у геологов» заняла оба подвала на развороте и почему-то произвела на редакцию особенное впечатление. Впрочем, я уже давно к тому времени занимался журналистикой вполне профессионально, о чём лопухи с журфака, нигде, кроме своей учебной газеты, да изредка — в этой многотиражке, не печатавшиеся, даже не подозревали. «Сосватал» меня им будущий редактор «Пионерской правды» Вадик Носов, с которым мы пришли в журналистику в один день в середине ноября 67-го и были взяты под уютное крыло Таней Орловой, как раз затеявшей в «Комсомольце Узбекистана» газету в газете «Факел» для школьников. Вадик и наплёл им, что якобы открыл на истфаке «самородка», и те даже прислали глазастую девочку с первого курса взять у меня интервью. Это меня сильно повеселило, я тотчас сделал той девочке Ларисе — очень, надо сказать, сексапильной, куда более интересное предложение, мы дружно забили на то интервью, и это долго ещё, пока как всё в молодости, не испарилось само собой, злило мою однокурсницу Надюшу Алешкову, которая и на полное сближение со мною не шла, и далеко особенно не отпускала.

—Старик, ты что сделал с Лариской — она писать разучилась! — цапнул однажды меня, хохотнув, за ворот с верхнего марша лестницы Главного корпуса Миша Алимов, тогда редактировавший «Ташкентский университет». Потом мы с ним работали вместе какое-то время в «Комсомольце Узбекистана» — и он же меня оттуда и выжил, став замом редактора, после чего его небольшие таланты усохли совсем, зато мелочные придирки проснувшегося в Мише чинодрала — гипертрофировались.

—Так ты ж её учил — немудрено! — удачно вывернулся я из его лапы, не порвав воротник. Может, после этих моих слов он и затаил обиду, хотя мы долго ещё беспечно приятельствовали и никакой злопамятности я за ним не замечал.

— Да ладно, шут с ней с Лариской... Что летом думаешь делать?

—Писать, как всегда.

В студенческие годы я стабильно половину дня проводил в универе, а вторую, порой допоздна, в ташкентских редакциях, принося домой маме вполне мущинскую зарплату — 54 руб. 75 коп. повышенной стипендии (строго говоря, лишь рублёвую часть — копеек у старосты Коли Столярова вечно почему-то не оказывалось) да по сотне-полторы гонораров. И всё же мама, которой исполнилось 55 тоже в том самом 71-м, так и не ушла из школы на пенсию до моего окончания универа: «Гонорар это деньги не верные — нынче есть, а завтра не станут печатать — и митькой звали. Вот когда будет зарплата...».

Тогда уже я чаще всего пропадал в «Вечёрке», располагавшейся до осени 74-го в осколке бывшей гостиницы «Россия» — самого перед революцией крупного «отеля» столицы Туркестанского края. Хорошо помню редакционные кабинеты — бывшие просторные гостиничные номера, со стеклянными, до потолка, двустворчатыми широкими дверями, любовно озеленённые редакционными дамами. Как и прекрасную звонкую железную лестницу на 2-й этаж, тоже оставшуюся от «героев былых времён». Как и балкончик с пузатой кованой балюстрадой в отделе культуры обеих редакций, где мы любили стоять с его завом в «Окшоме», замечательным тихогласым рассказчиком Уткуром Хашимовым и Витей Хатамовым, завотделом городского хозяйства — с ним мы часто вместе мотались во всякие коммунальные рейды, глядя на поднимающийся по ступеням Дома знаний любознательный народ и прихлёбывая чаёк. Именно там, в этом съеденном временем здании, помнившем ещё моего деда-постояльца, я познакомился с самым блестящим ташкентским журналистом той эпохи Львом Савельевым, во многом сформировавшим мою творческую манеру и мои принципы журнализма. К нему меня привела по упомянутой лестнице, мягко резонировавшей от прикосновений моих любимых польских вельветок, душевнейшая Зухра (Зоя) Агзамходжаева, первой встретившая внизу, неся шефу (и не только шефу — для неё...) чайник со свежезаваренным 95-м чаем, долговязого мальчонку с зажатой в руке рукописью репортажа. Потом они с подругами — Светланой Замостяновой и Эльвирой Адайкиной, работавшей ещё совсем молоденькой с моим папой в Госиздате республики, тепло и ничем мною не заслуженно опекали меня по поводу и без повода; мне целовать бы им руки, а я, бесшабашный и молодой, как всегда, думал только о собственном творчестве... Там же получил позже от названных и не названных тут изумительных людей и лестно-забавное прозвище «Савельев в молодости», чем особо горжусь, хотя помню об этом теперь уже, видимо, только я, да может ещё Лёва Оффенгенден в Израиле и Геннадий (по паспорту Валентин) Емельянцев в Сиэтле, если покамест жив. Да, и, конечно же, Эля Адайкина, храни эту пронзительно светлую душу бог!

—Есть одно предложение... В ЦК комсомола ищут руководителя пресс-центра республиканского штаба ССО. Звонили нам, но из нашей редакции никто не потянет. Не хочешь пойти?

Я быстро прикинул: отряд будет работать по всей республике, от Арала до Памира, да ещё и в Тольятти на автозаводе — это ж Всесоюзная ударная комсомольская стройка. Вот можно будет поездить!

—Пойду!

—Тогда я звякну Гафурджанову про тебя! — обрадовался Миша, что проблема быстро решилась с его участием — тогда в комсомоле именно так набирали «очки», и понизил голос: — А что всё же с Ларисой?

—Какой Ларисой?!

—Ну, ясно! — хохотнул он опять и, обогнув меня, заскакал дальше вниз на длинных, как и у меня, ногах.

...Вечер проплыл за окном по Дзержинского и угас. Встаю, распрямляя затёкшую спину из-за машинки — в республиканском штабе ССО была отличная молочно-кофейного цвета германская «Оптима» с новой импортной лентой, и я славненько настучал на ней после встреч с дедушкой и Савельевым репортаж о вчерашней поездке в Буку, где стройотрядовцы тянули акведук — лотки, доносящие воду из магистрального канала для орошения дальних полей. Немного хотелось посмотреть первую серию «Саги о Форсайтах», которая в тот день как раз начинала транслироваться по первой московской программе, но телевизора в штабе не было. Зато всегда с собой — любимая книжка о Швейке, которую я, как верующие — Библию, любил и готов был перечитывать при любых обстоятельствах. И я решил завалиться и читать её, пока не усну.

Вот куда опрокинуло меня дежавю! В штабе, как и в дежурке охранников «Строителя», не водилось никаких диванов. Назначая меня впервые на дежурство, главный инженер РССО «Узбекистан-71» Володя Мочалов — студент-четверокурсник ТАШИИТа, называемого всеми в городе по-старинке «железнодорожным», с которым позже и много поездили вместе с инспекциями стройотрядов, и вместе же потом получали по шапке в ЦК ЛКСМ Узбекистана за то, что совали свой нос туда, куда совать его непосвящённым не следовало, провёл, как 48 лет спустя Манон Хакимов, мастер-класс.

—Спать у нас, Саша, просто. Берёшь два кресла, снимаешь столешницу, — он легко, но осторожно приподнял её, чтобы вытащить из пазов, не обломав, шпиньки, крепившие столешницу рабочего стола к двум тумбам, — и вуаля! — он плюхнул её торцами на краешки кресел. — Хотя я, например, просто ложусь на стол. Матрац в шкафу, замотан в плащ-палатку. Подушки нет — уж извини... Ты, главное, телефон поставь к себе поближе, что б, если ночью позвонят, обо что-нибудь не приложиться, если спросонок помчишься. Ну всё, счастливого дежурства — я пошёл. Да, на ночь дверь запри входную обязательно! И если это... девочка... чтоб никаких трусов там в ящиках стола.

Молодость... Не знаю, как Володя, но я своих девочек в штаб РССО не приглашал — уж слишком это было б стрёмно, да и неуютно. Но главное: мы все были, как я говорю, вечными любовниками не терпящей соперничества тёти Журы, и эта испепеляющая страсть делала «девочек», без которых, конечно же, тоже нельзя, не такими уже вожделенными. Во всяком случае, отдежурить по штабу, поспав одному на столешнице, было ничуть не напряжно.

...Я разобрал (а вернее — собрал) в магазинной дежурке импровизированную лежанку, раскатал упругий матрац общего пользования, расстелил принесённую из дому новую белоснежную простыню (одна осталась в своём роде от былых времён, долго лежала без употребления, словно на особый случай — и он, я решил, настал, раз уж спать мне опять на фанере), взбил домашнюю же, из запасников, небольшую подушку, ибо дома она мне маловата, включил «РетроFM» на смартфоне и...

...Никелированный шарик на спинке новой панцирной кровати отразил лунный лучик и послал мне в зрачок. Я отклонился и ухом задел что-то мягкое. В нос ударил персиковый дух. Я приподнял голову: я лежу в кровати под тоненькой простыней посреди залитого лунным светом огромного фруктового сада, в основном — персикового, и тяжёлая ветка с инжирными, плоскими, переспевающими плодами свисает к моей груди. Но я в этом саду не один — все промежутки между деревьями уставлены подобными же кроватями, на которых где спят, где шушукаются, где травят анекдоты, а где даже целуются, если не больше.

— Не спишь ещё? — спрашивает с соседней кровати тогдашний приятель и коллега по «Комсомольцу Узбекистана» с которым мы вместе приехали утром в райцентр Андижанской области посёлок Боз освещать республиканский семинар молодых комсомольских пропагандистов. Приехали двое, что вообще было редкостью, но тогда в 77-м, готовясь к 60-летию Великого Октября, наша газета формата А2 (в те поры говорили — формата «Правды») регулярно давала целые развороты о подобных событиях, и тут уж одним пером ну никак не управиться.

Организаторы семинара подошли к делу настолько творчески, что прямо-таки креативно: все занятия, встречи, кормёжка участников проходили не в залах, где можно было сдохнуть от духоты, а на свежем воздухе — прямо посреди огромного сада. Там же нас вечером, после множества мероприятий, и спать уложили — под стрекот кузнечиков и природную ароматерапию.

—Сплю, — отозвался лениво я.

Он отвернулся, чуть скрипнув пружинами, а я молча очистил прямо на ветке ближайший персик, втянул его полужидкую мякоть губами в себя, оставив на плодоножке голую щербатую косточку, и сладко почил в Бозе.

5. ЭПОХА ЛИЛОВОЙ КРУЖКИ

За долгую журналистскую жизнь у меня накопилось порядочное число собственных, личных традиций, порою и странных. Например, приходя на очередное место работы (а их у меня было не так уж и много) и обустраиваясь, я всегда заводил новую чайную посуду. Вышло это как-то случайно: покидая «Фрунзевец» в мае 76-го, оставил там впопыхах свою яркую чайную кружку (тогда это называлось бокал) — так стремителен был переход в «Комсомолец Узбекистана».

Однажды утром ко мне подошёл в коридоре Лев Савельев, который, как помните, и настоял за два года до этого, чтобы я начал штатную работу после универа именно во «Фрунзевце». Сам он к тому времени уже, кажется, год там работал, покинув «Вечерний Ташкент» из-за каких-то трений с редактором. Столь ярким личностям, как Савельев, всегда тесно в предлагаемых обстоятельствах — они сами и есть «предлагаемые обстоятельства», которые не каждая редакция, а главное — не всякий редактор потянет. Пока замом по русской редакции у шефа газеты «Вечерний Ташкент» и «Тошкент окшоми», замечательного писателя и переводчика, страстного и пристрастного Сагдуллы Караматова был тихий и незаметный, но жёсткохарактерный Геннадий Емельянцев, савельевская феерия благополучно продолжалась под его покровительством. Однако не очень газетчик, а скорее функционер по натуре, Емеля, как его за глаза звали все ташкентские журналисты, высидел отмеренный в «Вечёрке» срок для осанистой должности на «бугре» (так в народе называли здание ЦК Компартии Узбекистана, выстроенное после землетрясения на валу снесённой Ташкентской крепости) и в 73-м стал помощником второго секретаря ЦК Орлова. А вскоре и его подопечный Савельев, повздоривший по мелочи с Караматовым, стал, как и я примерно через год, служащим Советской Армии.

Так вот, подходит в коридоре Лев Александрович и цедит сквозь зубы, огорошив:

— Тебя ждёт Мара-Новик.

— Зачем? — удивился я.

— Пора, старик, выходить на гражданских читателей — иначе забудут.

Геннадий Павлович Мара-Новик был редактором «Комсомольца Узбекистана» в ту пору. Добродушный, очень общительный человек, работать с которым одно удовольствие. Он давал молодым журналистам неограниченную свободу самовыражения и чуть не по полчаса терпел на планёрках их бурные тёрки, кто всего гениальнее и чьи «нетленки» больше других заслуживают публикации. А когда пикировщики немного выдыхались, тихо ронял с улыбкой: «Всё это хорошо, братцы, но завтра две полосы пустые...». Этот приём я потом у него перенял и сам использовал в редакторской работе. Оно и верно: в газете, в отличие от литературы, где издательское горлышко было тогда весьма узко, хватало места всем самородкам — только пиши и пиши, вместо бесплодных (и чаще всего — беспочвенных) споров с коллегами о месте в истории.

Я вступил в журналистику именно в «Комсомольце Узбекистана» — ещё при Тюрикове-старшем, да и потом, уже при Мара-Новике, печатался немало — военные материалы там писать было некому и потому мои и изредка савельевские очень ценились. Впрочем, не только военные. Именно там напечатали незадолго до того моё интервью с Романом Карцевым и Виктором Ильченко «Смех рождается от мысли», очень мне дорогое. Оно ещё висело вырезкой на редакционной «красной доске», отмеченное как лучшее за неделю, когда я «присоединился», как выражаются англо-саксы, к этой давно — уже 9 лет — родной мне редакции в качестве корреспондента отдела пропаганды.

Я понял слова Савельева буквально и, что-то сказав для отмазки начальнику отдела Журавлёву, помчался с Сапёрной на Ленина. Бюро пропусков в РИКе хотя уже и существовало, но старая издательская охрана спокойно пускала без них, зная всех журналистов в лицо.

Взлетаю на лифте на 12-й этаж, врываюсь к Генашке — такое у него было тёплое прозвище.

— Ты чего? — поднимает он удивлённо глаза над очками в тонкой оправе.

— Савельев сказал...

— Так давай, увольняйся и завтра же приходи.

— А я понял, вы что-то сегодня хотели сказать...

— Только это.

Полковник Владислав Васильевич Стуловский, сменивший за год до того на редакторской должности Аркадия Алексеевича Голышева, резко уволившегося из армии после самоубийства душевнобольной жены и уехавшего на родину в Одессу, очень удивился моему увольнению. Он относился ко мне без той особенной теплоты, которая связывает художников, близких духом, — а мы с Голышевым и Савельевым такими и были, но очень и очень по-доброму. Да что говорить, единственная в жизни благодарность в моей трудкнижке — именно от него! Я «барабанил» и выловил до подписания номера в печать серьёзную военно-стратегическую ошибку (вот когда пригодилось университетское историческое образование, а ещё больше — специализация на новейшей истории США!) в материале начальника отдела ВВС подполковника Найчука, вздумавшего подпустить политологии. В таких случаях положено без церемоний звонить ответственному редактору, ибо надо будет в ночи перевёрстывать им уже подписанную в свет полосу; Владислав Васильевич мгновенно приехал, хотя был уже второй час ночи и, со свойственной ему, при всей его внешней суховатости, экспрессией, бросился меня обнимать. Не вылови я тогда тот найчуковский ляп, Стуловскому, который редактором был лишь второй или третий месяц, это могло стоить дальнейшей карьеры. Хотя, как позже оказалось, он и так её дальше не двинул и закончил службу всё тем же полковником, а после увольнения в запас, оказывается, много лет жил здесь же, в Питере, работал в Северо-Западном региональном центре МЧС России и умер совсем недавно, в 2015 году, всего в двух шагах — в Большой Ижоре. Всё это я узнал, когда 4 года назад мне поздним апрельским вечером позвонила та самая, из молодости, Галина Глушкова, тоже перебравшаяся на старости лет в Петербург, и сказала, как заехала в ухо: «Сегодня мы похоронили Стуловского...». Я очень обиделся тогда на неё и на Колю Черевача, в мои годы во «Фрунзевце» — капитана, начальника отдела комсомольской жизни, а ещё лет 10 назад — тоже работника СЗРЦ МЧС РФ, что они и меня не позвали проститься.

...Удивился Стуловский, но приказ без проволочек подписал, и Нина Страдоновна уже через час выдала мне трудовую. Я доработал до вечера, дописывая начатый материал, а когда уже закруглялся, вдруг явилась Лариса Малюга, села к окну и, печально вздыхая, уставилась на мою правую щёку. Но это она не по мне тосковала, а по Андрею Миронову, постер с портретом которого был повешен ещё моими предшественниками на стену, торцом к которой был приставлен мой письменный стол.

Дописав, я собрал манатки, махнул на прощанье девчонкам, Ларисе и Галке, заглянул в смежную комнату-кабинет начальника — подполковника Журавлёва, давшего мне как-то самый ценный в жизни совет: «Только дураков, старик, обманывают дважды», — а теперь лишь бросившего, не отрывая глаз от влажного оттиска полосы — дежурил по номеру: «Не пропадай!» — и ушёл навсегда. А большой пёстрый бокал так и остался на столе — между Мироновым и Малюгой...

На утро, по пути в «Комсомолец Узбекистана», где рабочий день начинался на час позже «Фрунзевца» — в 10 утра, я купил в ЦУМе, в полупустом в те времена отделе посуды, себе новый бокал — хотя вполне мог сойти бы с 11-го трамвая на несколько остановок раньше, на Сапёрной площади, и заскочить в уже во всю дымившийся от журналистских трудов «Фрунзевец», чтобы забрать свой старый, позабытый накануне. Мог — но что-то меня остановило, и я проехал мимо первой своей редакции, где мне платили не только гонорары, но и весьма неплохую зарплату.

...Получив после окончания исторического факультета ТашГУ свободный диплом и провнештатничав напоследок два летних месяца, я в самом конце августа 74-го поступил-таки на службу во «Фрунзевец». Меня туда, честно сказать, не очень-то тянуло, я словно врос уж в «Вечерний Ташкент», но мой учитель Лев Савельев настаивал — и я не стал ему перечить, тем паче, нам предстояло работать бок о бок.

В условленный день он привёл меня к редактору Голышеву — полковнику, имевшему, как вы помните, прозвище «хиппи», поскольку под околышем его фуражки был не бритый затылок, а лежавшая на мундирном воротнике красивая волна седых волос. Не просто вольность — нонсенс по меркам армии, даже и нынешней — усато-бородатой. Но Аркадию Алексеевичу в этом трафили: он был мало что совсем не плохим писателем, но главное — автором очерка о солдате, спасшем на фронте жизнь кандидату в члены Политбюро ЦК КПСС, первому секретарю ЦК Компартии Узбекистана Шарафу Рашидову. Благодарный Шараф-ака очень благоволил полковнику Голышеву — ну, и вся окружная военная верхушка, само собой.

А была она тоже вовсе не дуболомная — «членом» (так называли члена Военного совета округа, начальника его политуправления), а стало быть непосредственным начальником полковника Голышева был о ту пору генерал-лейтенант Мосяйкин — личность яркая и неординарная. Он в 17 лет ушел на фронт добровольцем, прошел в пехоте (!) от Москвы до Берлина, дорос с рядового (!) до старшего лейтенанта, четырежды был ранен. А после службы в ТуркВО возглавил Военно-политическую академию имени Ленина. Ценили его очень и начальник Главпура Советской Армии Епишев, и последний в жизни Мосяйкина начальник — председатель ЦК ДОСААФ легендарный лётчик Покрышкин, у которого Владимир Васильевич стал после ухода в отставку заместителем.

Как-то генерал Мосяйкин заехал в нашу редакцию: формально — по какому-то делу, а я так думаю — потрепаться с Голышевым, которого любил, «за жизнь». Тут в вестибюль, где и я в тот момент по случаю оказался, выходит из коридора, в конце которого — секретариат, понурый начальник отдела писем майор Сюксяев. Ясен пень: ответсек подполковник Юшкевич опять что-то снял с его полосы писем.

— Ты что такой, майор? — козырнув в ответ на его приветствие, спросил Мосяйкин. И обернувшись к нашей всеми любимой вахтёрше, повторил: — Алия Сулеймановна, что с ним такое?!

Алия Сулеймановна, похожая на кошку породы сфинкс — с огромными глазами на худощавом лице, лишь развела руками.

— Да что это за жизнь, товарищ генерал! — трагически свёл бровки домиком тот ещё хохмач Миша Сюксяев.

«Член» вытаращился, ожидая продолжения.

— Ну, жалуйся!

— Да сами посудите! Я, — треснул себя по кудрявившейся макушке Миша, — какой-то жалкий майор...

— На тебя лежит представление на подполковника, — перебил его генерал.

— Да нет, я говорю: какой-то ничтожный майор — и Сюксяев! А вы — генерал-лейтенант, фронтовик — и всего лишь Мосяйкин. Нет, это я должен быть Сюксяйкин, а вы — Мосяев! — воздел Миша палец к высокому вестибюльному потолку, упёршись им, если восстановить перпендикуляр от его ногтя, прямо в задницу нашего «моряка» Толи Горбунова (он носил морскую форму с погонами капитана третьего ранга, поскольку прежде несколько месяцев обретался в какой-то газете на Северном флоте), чей кабинет располагался как раз над вестибюлем.

Раздался оглушительный хохот. Мосяйкин аж присел от смеха. Тут к нему присоединился как раз входивший в редакцию полковник Голышев. Из левого коридора выскочили работники секретариата, из правого — бухгалтерши из бухгалтерии и даже осанистый красавец, военный цензор Цехмейструк, чей кабинет почему-то затесался между их цифирьными каморками.

Вот в такую редакцию я пришёл, вернее — меня привёл Савельев.

Аркадий Алексеевич усадил нас в кресла вокруг круглого журнального столика у одного из трёх окон большого редакторского кабинета.

— Очень хорошо, что выбрали нас, — сказал он мне, словно я оказал «Фрунзевцу» бог весть какую честь. — Давайте думать, куда вас приспособить...

— В отдел информации лучше б всего, — вставил Савельев.

— Но у Попова, ты же знаешь, сейчас все должности заняты, — возразил редактор. — Давайте к Журавлёву, в отдел культуры и быта — там тоже для репортёрства простор, да и компания у них с Галиной Глушковой тёплая. А, Лёва?

Савельев согласно кивнул.

— Должность теперь. Понятно, старшим корреспондентом — корреспондента вы давно переросли. А вот зарплата... Там «вилка»: 150 — 160. Конечно, надо бы дать вам 160, но в данном конкретном случае будет несправедливо: столько получает Савельев, а вы всего лишь его ученик. Но и 150 не могу — не по совести. Назначим вам оклад в 155, договорились?

Я даже кивать не стал — настолько этот монолог был для меня лестным.

— Разрешите приступать? — встал я.

— Погодите... Я вот что ещё думал вам предложить. Не хотите сразу и аттестоваться, товарищ лейтенант запаса? Сходу получите старшего, да и следующие звания — как из пушки: у вас ведь должность майорская. А что?! — воодушевился он, подмигнув Савельеву. — Вы со старшим лейтенантом Житниковым, что недавно аттестовался, а до того год за мной ходил и клянчил погоны, одним воздухом дышать будете — но вы за 155, а он — за 290.

Слава Житников был выпускником филфака ТашГУ на год старше меня, очень славным парнем, но все свои материалы начинал, увы, вариациями «на востоке вставало солнце». Однажды его шеф — начальник отдела боевой подготовки подполковник Белощук, талантище о-го-го, уставший от безвариантного славкиного зачина, зачеркнул в оригинале машинописное «на востоке» и написал сверху — «на западе». Через час в его кабинет ворвался ответсек — тщедушный, но крайне визгливый в горячах подполковник Юшкевич и стал орать, что вызовет психушку — вот только ещё не решил, для кого — для Белощука, туда и туда его матушку, или для себя самого. Его с великим трудом успокоили, а вечером даже чарочку поднесли, и, поскольку Белощук клятвенно обещал больше столь изуверски над Юшкевичем не шутить, Слава Житников продолжал себе беспрепятственно поднимать светило там, где ему и положено по космологии.

— Спасибо, Аркадий Алексеевич, — сказал я, но тот рано осклабился. — Аттестоваться — это значит 25 лет служить там, где Родина прикажет. А если мне не понравится?

— Большое дело — переведётесь! — махнул рукой редактор. — У нас вон все ребята где только не служили.

— Оно конечно. Но одна мысль, что я не смогу уехать, скажем, во Владивосток в тот момент, когда мне это вздумается, хотя он и сто лет мне сдался, будет отравлять мне жизнь.

Редактор посмотрел в окно, где за плотным рядом тополей вдоль Сапёрной громыхнул на стыке рельсов трамвай.

— Я понимаю вас — тоже свободолюбивый. Но если передумаете, только скажите...

— Не передумаю, Аркадий Алексеевич, — твёрдо сказал я, понимая, что становлюсь первым в нашем роду мужчиной-гражданским человеком, штафиркой, и потому прибавил: — И может быть когда-нибудь об этом пожалею...

Полковник рассмеялся.

— Ладно, идите оформляйтесь, пока наша секретчица и кадровичка Нина Страдоновна здесь.

Вечером мама, учительница с 40-летним стажем, учившая детей в бомбоубежище в блокадном Ленинграде и получавшая немногим больше сотни, не хотела мне верить, что дали такую зарплату мальчишке. Но дали же не за красивые глаза — тем более, что они у меня никогда красивыми не были.

Первое, что я принёс в редакцию из дома, был цветастый чуть не полулитровый бокал. Перейдя в «Комсомолец Узбекистана», обзавёлся новым... В последней редакции, «Санкт-Петербургских ведомостях», у меня была красивая пёстрая кружка, которую тоже оставил там на столе, уходя на пенсию. И думал, что уже буду отныне пользоваться только домашней посудой. Но вот подался в охрану, а как там, в дежурке, азиатцу без чая?!

И тогда прикупил я в «Фикс-прайсе» за 55 рублей лиловую кружку, которая, как вы догадываетесь, и дала название моему сериалу — ибо эпохи нашей жизни можно измерять чем угодно — городами, женщинами, политическими пристрастиями, любимыми блюдами — и в том числе и кружками. Работа в охранной «Альфе» для меня — Эпоха Лиловой Кружки.

Вы спросите, почему именно лиловой? А у меня такой ещё никогда не было — очень редкий в моей жизни цвет.

6. ГДЕ ЖЕ КОНЧАЕТСЯ СКОТЧ

Я уже рассказывал тут, что дневная смена охранника в колпинском магазине «Строитель» на улице Веры Слуцкой состоит из двух компонентов, каждому из которых отводится час, — публичного и непубличного. Конечно, это я их сам так называю, а как они называются по-настоящему, мне никто не говорил, да, скорее всего, и никак.

Публичный компонент — это нахождение в торговом зале первого этажа. Охранники обычно стоят или прохаживаются у стойки администратора, держат в поле зрения кассы справа и вход в торговый зал — слева. Если поток покупателей небольшой, собирают у касс оставленные покупателями корзинки для покупок и складывают их у входа в две стопки — ручные и отдельно — те, что побольше, на колёсиках. Не знаю, насколько это обусловлено договором охранной фирмы с магазином, но Манон сразу предупредил, что это делать необходимо — а я что, я — пожалуйста. Это всё лучше, чем стоять стоймя целый час.

Ещё мы приводим, тоже вполне добровольно, как я догадываюсь, в порядок стол для упаковки крупных покупок, установленный справа от выхода. Особенно интенсивно им пользуются те, кто приобрёл длинномерные рейки, плинтусы, доски, карнизы, обои, а также пачки цемента, песка, алебастра, керамзита и т.п.. Для этого стол оснащён рулоном стретч-плёнки или просто стретча на вертеле — очень, как оказалось (прежде я только видел эти рулоны в продаже, но не в «деле»), полезной и удобной штуки. После каждого акта упаковки, когда счастливый покупатель торопится к выходу, я обрезаю разлохматившийся край плёнки (покупатель-то просто рванул — ему главное, что себе приятное сделал, а там хоть трава не расти) и распрямляю с полметра, чтобы очередной «юзер» мог сразу плюхнуть на неё свою покупку, а не заморочиваться с полными руками подготовкой, тем более, что требующие упаковки товары всегда очень тяжёлые — те же пачки строительных смесей бывают весом до 30 кг.

Пучки реек и реечек чаще прихватывают в трех местах скотчем, который тоже всегда есть на этом столе. С ним мне, впрочем, большая морока: мало кто, обмотав свою поклажу в несколько оборотов и обрезав ненужное, подхватит это «ненужное» и добропорядочно залепит краешек так, чтобы следующему покупателю не пришлось мучиться, чертыхаясь и вспоминая, что не только любовь — «кольцо, а у кольца начала нет и нет конца». Конечно, с охранника спроса нет, но чем смотреть в молящие глаза иной старушки (а больше-то ей с этой мольбой и посмотреть-то не на кого — у магазина смотрельщики в молящие глаза беспомощных старушек по штату не предусмотрены), которая не только конца скотча до второго пришествия на мотке не отыщет, но и нитку давно в иголку самостоятельно не вденет, лучше уж сразу это сделать самому. А я ведь тоже бог весть какой молодости и, хотя очками пока что не пользуюсь (только за компом, чтоб глаза поберечь), всё же пурхаюсь долго — пальцы не электронные сенсоры, микронный край скотча хоть убей не хотят улавливать.

Бывает, что доходит до смешного!

— Нельзя ли, батя, побыстрее! — немного развязно высказал мне однажды своё фэ рабочего вида парнишка лет сорока (для меня нынче все люди моложе 60-и — детки: они родились, когда я, как минимум, уже пошёл в школу) с тремя реечками, который, видя мою мороку, мог бы и верёвочками прихватить, если уж неохота помочь: белого синтетического шпагата на упаковочном столе всегда тоже полная бухта.

Вот так: добро наказуемо...

С верёвочной бухтой тоже полно приключений. Вервие там намотано так, что малейшая неосторожность — и вся бухта пойдёт вразнос, разматываясь как снаружи, так и изнутри. Я всегда удивлялся, почему наши инженеры, первыми отправив человека в космическое пространство, не могут придумать такую намотку верёвки, чтобы она не разматывалась самопроизвольно и не превращалась в нераспутываемый клубок у самых полоруких. Но нет, видимо, этот национальный проект, в силу его ничтожной, в потенции, коррупционности, покамест отложен до лучших (для дербанщиков госбюджета, естественно!) времён.

Но русский человек — даже если он наполовину узбек, а на вторую — казах, как Манонджан (я так решил его звать — Манончиком, если в русском эквиваленте — а что, на прорвищу лет ведь моложе, а у нас в Туркестане принято младшим всемерно благоволить!) — не ждёт милостей от Кабмина, пока тот разродится нацпроектом «Верёвка».

— Смотрите, — подозвал он меня к упаковочному столу, придя из дежурки на смену и заметив, что бухта шпагата совсем истончилась, и вот-вот случится её спонтанное оклубочивание.

Достал из-под стойки администратора, где припасены впрок в немалом количестве стретч, скотч и вервие именно для упаковочных нужд покупателей, а не продажи (они проходят по разным графам складского учёта, предупредили меня изначально, чтобы, не приведи господи, не вздумал обновлять упаковочные материалы, по старческому слабоумию, с товарных полок), замотал бухту в стретч так, что вышел почти непрозрачный «стакан», обрезал и загнул верхний край стретча за ободок внутренней трубочки бухты. Затем помял «стакан» хорошенько, чтобы его «стекло» максимально слиплось и упрочнилось, а потом вывел наружу хвостик верёвки и насадил «стакан» на штырь, вделанный в стол. Вышло как толстая свечка, вполне симпатично. А главное — очень практично: второй конец верёвки недоступен, да и вся намотка плотно закреплена внутри «стакана».

— Вот, теперь не запутается ни за что, даже если и обращаться неаккуратно!

Рассказал тут об этом не только, чтобы попиарить по блату Манона, но и, как писали когда-то в «Науке и жизни», домашнему мастеру на заметку. А может и нашим «собственным Невтонам» — авось заприметят, когда присядут перекурить между созданием звездолётов.

В другой раз сижу в дежурке, пялюсь до рези в глазах на мониторы — их там сразу четыре, и на каждый выводится онлайновое изображение с 16-и камер видеонаблюдения, так что, если не филонить, глаза быстро начинают слезиться. Вбегает Манон, вытаскивает из своей сумки длиннющую собачью цепь и, звякая ею на весь магазин, что твой кандальник, убегает снова.

Когда я сменился и в очередной раз принялся искать, где же кончается скотч, то заметил ту самую цепь, на которой теперь «сидели» не Полкан и не Тузик, а хозяйственные ножницы, составившие милую пару ножницам по металлу.

— Мужик один тут на днях на чём свет стоит ругался, что ножницы на такой короткой цепочке, что никак не дотянуться, куда надо, — пояснил мне потом Манон. — Мучился-мучился — так и ушёл обиженный, проклиная весь магазин. Я подумал, где-то у меня в хозяйстве была длинная цепь, вот принёс и переделал.

Директор, кстати, тоже мимо прежней, короткой, всех раздражавшей цепи не один раз проходил, но как-то без интереса...

Собственно, сбором брошенных покупателями где попало корзин (иной раз оставляют их и в дальних закоулках торговых залов — видимо там, где окончательно решили обойтись без покупок или донести какой-то пустячок в руках), да обихаживанием стола для упаковки наши, охранницкие, мелкие «допуслуги» магазину и исчерпываются. Не считая такой совсем уже мелочи, как вкручивание изредка, опять же для старушек, лампочек для проверки в патроны разного калибра, установленные на такой высоте, что и мне, дылде, приходится тянуться. Должно опасаются, что не токмо младенцы, но даже и отроки сунут пальцы, куда не следует. Что ж, не лишено резона: я, уже будучи второклассником и отличником, сунул 3 февраля 1961 года в розетку кусок стальной проволоки, обесточив к чертям весь частный дом в 1-м Свердловском проезде, 21, где мы последний день квартировали. И тотчас же выдернул с перепугу раскалённую проволоку, отчего назавтра въезжал с родителями в полученную на I квартале Чиланзара квартиру с ожогом в виде полумесяца от большого пальца правой руки до мизинца.

Мелкие «допуслуги» на этом заканчиваются и начинается крупные — по сути вторая работа.

Совсем не зря в былые времена, точно не знаю в какие именно, ибо не ресторанный историк, ввели должность метрдотеля. Конечно, посетитель ресторана достаточно грамотен и воспитан, чтобы и место себе за свободным столиком отыскать, и в еде разобраться, и всё же в один, видимо, не самый прекрасный момент хозяева ресторанов поняли, что без лица, принимающего гостя, не просто как-то невежливо, но и всем не удобно — и гостям, и заведению. На самой уж ресторанной заре или в совсем-совсем крохотных заведениях посетителей встречал и рассаживал сам хозяин, но когда дело превратилось в настоящую индустрию, хозяева ресторанов сосредоточились на подсчёте барышей и прочих не менее увлекательных занятиях, а создание комфортной атмосферы для гостей переложили на плечи специально обученных метрдотелей, наделённых талантом гостеприимства.

Может быть в каких-то промтоварных магазинах с огромным ассортиментом и номенклатурой товаров тоже так заведено, не знаю, но там, где бывал, — от советских универмагов и российских гипермаркетов до американского «Уолмарта», ни с чем подобным лично не встречался. Тем более, этим даже не пахнет в колпинском «Строителе». Возможно, по идее, сия задача возлагается на администраторов, но у них нет к этому вкуса, как я заметил, да и времени гладить по плечику каждого посетителя. Понаблюдал за ними: тут и бесконечное оформление возвратов (покупатель щедро пользуется своим правом вернуть не полюбившуюся покупку, даже если она доброкачественная и кого-то просто осчастливит, — и это прекрасно само по себе), и подмена кассиров, когда те начинают тянуться одна за другой то на утренний «чай», то на обед, то на вечерний перекус, то «на минутку в «Пятёрочку» сбегаю», а если кто-то не вышел на работу, то и вообще большую часть времени пропадают за кассой. А еще ведь надо и себя не забыть — покурить-потрепаться на заднем крыльце, покалякать по телефону, проверить, как и что там дома, — ну и много всяких других, мешающих гостеприимству обременений. И потом, в зале они не видны: либо сидят, отгороженные с четырёх сторон высокой стойкой, как осаждённый рыцарь в донжоне, либо находятся где-то в тесных проходах между товарной выкладкой, одетые, как и покупатели, и потому от них неотличимые.

Так, кстати, считаю не я один. Прочитал на Яндексе совершенно от меня независимое мнение некоего Игоря Ш. (которого Яндекс рекомендует как «знатока города 4 уровня») от 8 сентября этого года, то есть совсем свежее: «...персонал первого этажа всегда очень занят своими делами, и на покупателей у них особо нет времени».

Вот видите... Другое дело охранник — единственный человек, который смотрит каждому вошедшему в глаза по служебной надобности, а значит словно готов к разговору. А ещё на нём униформа — яркая, броская, за счёт погон и шевронов, сразу выделяющая вроде как официальное лицо. Понятное дело, что всякий, кто хотел бы начать свой визит в магазин с вопросов, адресует эти вопросы ему. И только совсем уже держиморда отвернётся от ищущего покупательского взгляда или посоветует обратиться к работникам магазина. Вот и кланяешься почти каждому, объясняешь, что в магазине есть, а чего нет, и где найти — не только в «Строителе», но и окрест.

— Сынок, — подходит ко мне в первый же день старушка, имеющая все основания так ко мне обращаться, — где мне взять соковарку и ножи наточить?

— У нас, — говорю, — соковарки не продаются, извините. И ножей мы тоже не точим. Про заточку ножей вам, возможно, что-то скажет мастер, делающий ключи, при входе: он цепи для бензопил точит — может и про ножи что-то знает. А соковарки продаются в магазине «М.Видео» — это на втором этаже торгового центра «Меркурий».

— Ой, спасибо, сынок! Дай бог тебе здоровья! Какой хороший магазин: всё объяснили.

Окончание разговора слышит администраторша и выразительно, замечаю боковым зрением, на меня смотрит. Через час Манон мне шепчет, сменяя:

— Мы должны быть как можно менее заметны в зале. Директор говорит, вроде мы есть, а вроде и нет.

Ясно. Понял, откуда ветер дует. А нет бы самой администраторше подойти и сказать той старушке: «Извините, это не дело охраны: для таких обращений есть я — и я сейчас вам всё разъясню». Но тогда когда же курить, трепаться по телефону и вообще пропадать бог знает где, скапливая у стойки администратора по нескольку нервничающих возвратчиков? Тогда спасибо скажи охраннику, который тебя, сачкующую (или ладно, занятую прямым и неотложным делом), выручил и создал при этом у покупателя благоприятное впечатление о магазине.

Я сделал вывод. Я больше уже не бросался навстречу каждому молящему о содействии взгляду, а отвечал, только когда со мною заговаривали. Но отвечал всегда, ибо покупатель не виноват, что руководство магазина думает о нём меньше, чем об ассортименте, выручке, положительном сальдо и т.д. и т.п.

Впрочем, бывали, и часто, случаи, когда я не только что отвечал на вопросы покупателей, а и бросался им буквально наперерез. Вообразите, во все три кассы очередищи — такое порой случается, когда, как я думаю, полгорода созванивается друг с другом и разом отправляется в «Строитель» на покупательский флешмоб. Обычно-то там, судя по всегда в большом достатке наличествующим свободным корзинкам, бродят одновременно 15-20 человек, и кассы совсем не загружены: то и дело слышишь, когда, скажем, к первой кассе подходит второй покупатель: «Переходите на свободную вторую кассу». Но и «флешмобы» случаются — хотя бы пару раз в день.

И вот в момент такого «флешмоба», когда кассиры разрываются — буквально физически, пытаясь дотянуться ручным сканером до штрихкода на 30-килограммовом мешке в тележке на колёсиках, который женщине или пожилому покупателю-мужчине не поднять, подлетает к кассам бесцеремонная дама: «Девочки, а у вас есть в продаже...» И ладно, если бы «девочки» пропускали это мимо ушей — так нет, они прекращают штрихраскодирование и увлечённо пускаются в обсуждение, есть ли то или нет, а если есть, то какого цвета и размера, а также где лежит. Покупатели в очереди нервничают, и их понять можно: порой их покупки ни в какие тележки не помещаются, их тяжело и неудобно держать на весу. А главное, кассир — человек, работающий с деньгами, отвлекается и рискует передать сдачу или недодать (я был свидетелем подобной нехватки при сдаче кассиром денег администратору, когда охраннику полагается стоять рядом с ними) — не все же пользуются, как я, исключительно банковскими картами.

Всегда удивляюсь, почему дирекция не запретит кассирам давать какие-либо консультации и думать только о кассировании, для чего они ведь и наняты. Сам же, перехватив на полпути подобную бесцеремонную дамочку, внушаю ей, что у кассира сложные обязанности и отвлекать его негоже. «А что тут такого?! — округляет глаза иная, порой — слишком громко. — Я же только спросить...» И в меня опять, спиной ощущаю, впивается неприязненный взгляд вернувшейся с очередного долгого перекура администраторши, недовольной моей самодеятельностью. Ох, чувствую я, зреют «гроздья гнева»...

Вот потому и нужен в больших магазинах особый человек, не из кассиров и не из охраны, умеющей и любящий работать с людьми, безукоризненно знающий магазин, номенклатуру его товаров и их ассортимент и весь набор услуг, который делал бы то, что делаю каждую дневную смену я и — гораздо меньше, конечно, но тоже ведь делают — мои коллеги-охранники. При хорошей зарплате я и сам бы пошёл на такую работу — а от хорошей зарплаты единственному «метрдотелю» — я бы назвал его старшим приказчиком, вернув в обиход старое доброе слово, ни один магазин, я уверен, не разорится. Тем более, столь популярный, как наш «Строитель» на Веры Слуцкой.

7. ДЕТИ ТРОФИМА ДЕНИСЫЧА

Для меня вообще говоря общение с покупателями — наибольшая радость во всей совокупности действий, предусмотренных охранницкой работой, не то что нудное сидение в дежурке перед бездушными мониторами — пусть и в тапочках, развалясь в кресле, с новой лиловой кружкой чая и вкуснючим домашним бутером, когда вроде как предоставлен самому себе. Ибо — «ибо!», как сказал бы, воздев многозначительно палец Фома Опискин — более всего на свете я люблю обслуживать людей. 52 года почти делаю это и надеюсь, что меня хватит ещё лет на 30.

Не понял, скажет кто-то, ты же, мил человек, сам говорил, что всю дорогу занимался исключительно журналистикой. Конечно — и тут никакого противоречия нет. Ибо журналистика — это такая же сфера обслуживания, как и починка обуви, скажем, или стрижка и бришка. Только обслуживание нами населения — информационное, вот и вся разница. Ремонтировать туфли и зонтики, починять телевизоры и пылесосы, менять «молнии» и делать маникюр с педикюром, сообщать о новостях — это всё услуги одного порядка: они облегчают и разнообразят жизнь людей. И нечего думать, что журналистика — это что-то возвышенное, а эпиляция интимной зоны — нечто низменное и вообще фу. Чтобы люди после общения с вами ощущали себя превосходно и на пляже в бикини, и в любомудром сообществе в смокинге, да даже и в джинсах на интеллигентских кухонных посиделках, нам, людям из сферы обслуживания надо многое знать и уметь. А главное — беззаветно любить своё дело и постоянно в нём совершенствоваться.

Вот поэтому, кстати, я с большим скепсисом, чтобы не сказать резче, уже полвека отношусь к университетским факультетам журналистики и сам, редакторствуя, предпочитал здорово пишущих выпускников всё-таки иных вузов. Совершенно неправильно готовят у нас журналистов! Не понимая самой сути профессии, некогда, ещё в поздние сталинские времена, стали сперва выделять отделения журналистики на филфаках, а потом и вообще отдельные факультеты завели. Ничего хорошего это не дало, ибо журналистика — самое обычное, хоть и специфическое, как, впрочем, всякое другое, ремесло. А ремеслу учатся у мастеров не за кафедрой в поточной аудитории, а перенимая его из рук в руки, как наловчается девочка печь пироги, наблюдая, как бабушка месит тесто, помогая ей (а больше — мешая, конечно!) готовить начинку и примечая попутно и ненароком все её мелкие, но такие важные в кулинарном деле приёмчики, порой очень индивидуальные.

Так именно стал неплохим поваром-ошпазом и я — где-то есть фото, где мы с папой, когда мне 6 лет, лепим вместе пельмени. Но фото припоздало: уже в 5 я умел делать плов, и если к раскалённому на керосинке казану (газа в 50-х в Ташкенте ещё нигде не было, и все готовили на керосинках, керогазах и примусах) папа меня благоразумно не подпускал, то правильно замачивать рис и шинковать морковь, растирать в фарфоровой ступке зиру и отмерять прочие «сабзи», стало для меня делом обычным одновременно с освоением чтения и письма, то есть задолго до школы. Ну а пельмени, начиная от приготовления фарша и теста, до раскатки его и лепки «продукта» я вполне мог в том возрасте делать уже и без папы.

Не зря в пору моей юности говорили, что журналистами становятся в редакции. Это вовсе не образное выражение, как многим кажется, мол, рядом со старшими товарищами оттачивается мастерство. Ничего «рядом» с кем попало не «оттачивается»! Не оттачивается же оно на журфаках — этих богадельнях неудавшихся журналистов — у тех, кто с этими лузерами поблизости. Вы хоть раз видели среди преподов журфака журналистских звёзд или хотя бы постоянно печатающихся мастеров? Нет таких... Серые мышки, про которых лишь изредка вспоминают с печальной улыбкой их даровитые однокашники, чьи материалы годами не сходят с газетных полос.

И вот, проторчав 5 лет в этом бесцветном «виварии», ничему там, естественно, не научившись, кроме как всем возможным порокам, да переняв бронькопупковщину, свойственную их не смыслящим в нашем деле ни уха ни рыла «педагогам», самые всё же способные восполняют нехватку потом навыков интуитивно, за счёт природных качеств, самообразованием уже «по ходу пьесы», что, конечно же, хорошо, но для редакций непродуктивно: там должны получать готовых специалистов, а не «сырец», из-за которого приходится бесконечно печатать поправки и извинения, позориться в глазах читателей из-за неуклюжестей речи новоиспечённых «магистров» и прочих их «болезней роста». Но это ещё не самый плохой вариант! Туда же, в редакции, приходят люди настолько невежественные, но при этом непомерно самоуверенные (невежество и самоуверенность — две стороны одной медали, как известно), что просто оторопь берёт.

Вспоминаю, когда ещё работал в «Санкт-Петербургских ведомостях» и ездил в многочисленные пресс-туры, где только и сталкиваешься с коллегами из других редакций в процессе работы, а не за пивом, то просто шалел от дремучей неподготовленности иной малышни. Привозят, скажем, на артиллерийский полигон, а какая-нибудь девица, которой умный генерал (теперь таких в войсках, особенно в нашем, Южном округе всё больше) серьёзно рассказывает о новшествах в новых модификациях артиллерийских систем, перебивает его и спрашивает, указывая на реактивную систему залпового огня «Смерч»: «А это та самая «Катюша», да?»

И так же в сфере искусства, культуры, городского хозяйства. Помню, как в питерском «Водоканале» одна выпускница журфака взялась спорить с покойным Феликсом Кармазиновым, возглавлявшим эту организацию чуть не полжизни, что водопровод в Петербурге аж с римских времён. Ну да, она видела картинки акведуков, «сработанных ещё рабами Рима», но что Питеру всего-то 300 с небольшим — этим попросту пренебрегла. Конечно, Кармазинов лучезарно заулыбался, он «умным» девушкам не перечил, и не стал рассказывать ей о новшестве, заведённом в столице империи Александром Освободителем.

О том, что журналистом надо становиться иначе, я понял, к своему огромному счастью, ещё в школе. Моим кумиром тогда был научный обозреватель «Комсомольской правды» Ярослав Голованов — я зачитывался его очерками о корифеях науки «Этюды об учёных» и ждал их не меньше, чем очередного номера «Науки и жизни». Даже на фоне ярчайших имён «Комсомолки» конца 60-х годов Голованов выделялся явно, и я не мог найти объяснения этому, кроме банального — слишком талантлив. Но дело оказалось не только в природном даре. Уж не помню теперь, то ли к очередному «Этюду», то ли к затравке какого-то другого головановского цикла статей однажды была подвёрстана короткая биографическая справка — и всё стало ясно: дело в прекрасном образовании — автор, оказывается, был выпускником Бауманского училища!

Позже, во время стажировки в «Комсомолке», на которую я напросился у Льва Корнешова в августе 75-го года, о чём уже раньше упоминал, я познакомился с Головановым. Мы обедали как-то с Аликом Шумским, с которым быстро в тот август сблизились, Олегом Жаданом и Колей Долгополовым, обретавшимися тогда в отделе спорта, в столовке на межэтажье — выше 6-го и ниже 7-го — знаменитого дома на улице «Правды», где, кроме столовки, ютился популярнейший еженедельник «За рубежом». Тут с подносом завертелся, высматривая свободное местечко, Голованов. Увидел своих и подсел к нам пятым — мы с радостью потеснились. Ребята объяснили, кто я. Ярослав Кириллович — он был куда старше нас, меня, например, на целых 20 лет — удивился:

— А что ты вдруг теперь решил стажироваться — на журфаке этим не насытился?

— Я на журфаке не учился, — сказал я, — а повариться в большой столичной редакции очень хотелось.

Голованов заинтересовался и спросил, с чего вдруг у меня другое образование. И тогда, немного смущаясь, хотя в ту пору был уже оторва будь здоров, завершая как раз трансформацию из Homo sapiens вHomo scriptoris, я признался, что благодаря именно ему.

— Так чего ты торчишь в военном отделе?! Давай в отдел науки! Сказать Виталию?

Виталий Игнатенко, которого Голованов имел в виду, будущий лауреат Ленинской премии за документальный сериал «Великая Отечественная» и генеральный директор ТАСС в течение 21 года — больше всех своих предшественников, был в 75-м замом Льва Корнешова и занимался всеми практическими вопросами моей стажировки. Это он поселил меня на целый месяц за счёт редакции в гостиницу «Минск» на улице Горького, неподалёку от Маяковки — теперь уж первый имярек снесён, а второй и третий переименованы, откуда мне было очень удобно по прямой добираться на улицу «Правды», да и вообще жить. Кстати, именно при участии Виталия в «Комсомолке» появилась рубрика «Журналист меняет профессию». По заданию редакции он бродил по африканским джунглям с партизанами, работал официантом в ленинградском кафе, служил матросом, преподавал в техническом училище...

— Наука у меня не та: я историк.

Ярослав Кириллович посмотрел на меня с сожалением, но оно было мимолётно.

— Ты всё правильно сделал. Я-то в общем случайно в журналистике оказался — после Бауманского сунули совсем не туда, куда рвался... Ладно, что там говорить, теперь это дело прошлое, — оборвал он сам себя и стал расспрашивать о Ташкенте.

Так спустя многие годы после сделанного выбора я получил задним числом одобрение мэтра. А в старших классах, выяснив, откуда взялось его особенно глубокое, я б сказал — чувственное проникновение в науку и её тонкости — Голованов ведь много писал и о космосе, я понял: надо осваивать какую-то фундаментальную область знаний, чтобы писать о ней или опираясь на неё не дилетантски, а не тратить попусту 5 лет на всякие бессмысленные журфаки — только ради того, чтобы в дипломе было написано «журналист». Разве же это сколько-то важно: как шутил незабвенный Савельев, не смотри, что в заметке, а смотри, что в разметке. Тем более, что к поступлению в университет основными профессиональными навыками я уже более или менее владел и даже одолел природную стеснительность.

...Был ещё жив великий лётчик Покрышкин. И во время той самой (жаль, что единственной) стажировки в «Комсомольской правде» я оказался у него — он тогда возглавлял ДОСААФ. Оказался, кстати, не без содействия генерал-лейтенанта Мосяйкина, тут уже упоминавшегося, который служил с Покрышкиным после войны на Дальнем Востоке, а потом стал, как я уже писал, его заместителем. А Покрышкин, избалованный славой — конечно, вполне заслуженной — чванливый был, по совести сказать. Впрочем, может быть только с молодыми — мне-то было тогда всего 23.

Принял он меня высокомерно, то да сё — как же, великий лётчик, «ахтунг-ахтунг, в воздухе Покрышкин!», икона, как теперь бы сказали. И то мы, молодые, делаем не так, и то мы, журналисты, неправильно пишем. Как в такой обстановке брать интервью, если он чуть не лозунгами шпарит? Надо спесь как-то сбивать.

А у него в кабинете стоял в углу его же собственный бюст, уж не помню автора — чуть не Вучетич.

— Ну, — перехватил он мой взгляд, — видишь, как героя чтут — какой бюстище соорудили: это копия того, что ставят на родине Героя (тогда полагалось ставить бюсты дважды Героев Советского Союза на их малой родине)!

— Да бюст-то, — говорю, — хорош, чего ж тут скажешь — до того хорош, что и нос вам на нём поаккуратнее слепили (а у него носяра был чуть не гоголевский).

Покрышкин оторопел сперва, вытаращился, подбежал к бюсту, зачем-то ощупал бронзовый нос — и расхохотался.

— А точно! Давай, садись, спрашивай, что хочешь! — потянул он меня за стол и достал французский коньяк.

Так вот теперь, когда мне давно уже ничто не стоит запросто обратиться к человеку любого ранга и степени заслуженности и доводилось вот так же аккуратно и нежно (а случалось и жёстче, как было с южнокорейским генконсулом в Петербурге, который так неистово убеждал меня и моих коллег на новогоднем приёме порицать КНДР, что я его поздравил, с поднятием тоста во время фуршета за суперталантливый корейский народ, с созданием северными соседями ядерного оружия) сбивать спесь со многих самовлюблёнцев, и самому уже трудно поверить, что были времена, когда даже «на телевизор» стеснялся попроситься.

В начале 60-х в нашей семье ещё не было телевизора, хотя вокруг у многих уже были — и папа хворал, и очереди за телеприёмниками были немалыми (не живые, заочные; когда очередь подходила, из магазина присылали открытку), да и денег в семье, где работала одна мама, было негусто, несмотря на кое-какие папины сбережения, которые мама, получив к ним доступ по папиной доверенности, когда он слёг, очень расчётливо и экономно «отщипывала», чтобы нам всем не протянуть ноги. И вот бегаем мы с приятелями как оглашенные по двору — и вдруг:

— Алик, Тимур — «Капитан Тенкеш»! — это наша соседка через стенку, добрейшая тётя Саида Дадабаева, да продлит Аллах её дни.

— Вова, Саша — идите, фильм начинается! — а это тётя Лиля Мишуткина, мама моих детских товарищей, живших в том же подъезде на третьем этаже.

— Стася-а — кино-о, ты просил позва-ать! — это уже нараспев Жанна Еремеевна, преподавательница транспортного института и мама ещё одного моего друга детства — Стасика Гутермахера, с которым мы жили на одной площадке, пока я не подался во взрослую жизнь, а он, почти следом — в Америку.

И всё — моих закадычных товарищей как корова языком слизнула! Являюсь понурый домой — тоже ведь хочется фильм посмотреть. Да и что одному во дворе без друзей торчать часа полтора.

— Пойди же ты, попросись к тёте Саиде, — говорила, сочувствуя моим мучениям, мама. — Она же обязательно разрешит! Или к Мишуткиным.

Но моё детское сердце ныло, а проситься не позволяло. Сколько раз те же тётя Саида и тётя Лиля говорили и маме, и мне самому, чтобы даже не спрашивал, а бежал к ним вместе с их мальчишками, когда тех звали на «Чапаева», «Тайну острова Бэк-Кап» или «Тайну двух океанов». Но ни разу я так и не смог превозмочь себя, топя острое детское огорчение в чтении книжек, пока ребята не закричат после кино, увидев маму на лоджии (мы жили на первом этаже):

— Тёть Зоя, а Саша выйдет?!

Тогда, до моей последующей трансформации в другой мыслящий вид, не человеческий, Homo scriptoris, было ещё далеко. Но со временем, под воздействием журналистики, она произошла и настолько меня преобразила, что все, кто меня не только сейчас, но даже лет 40 назад хорошо знали и кому я об этом рассказывал, отказывались в подобное верить.

А человеческое исчезает в нас, уж если зашла о том речь, потому, что весь мир и всех людей мы воспринимаем первым делом как источники информации. Это не отменяет ни сочувствия к людям, ни гуманизма вообще. Но, увидев, например, трагическое, тот же фотожурналист сперва сделает неповторимые снимки, а уж потом бросится на выручку. Скажете, некрасиво? Хм... Всё дело в том, что он-то уж точно бросится — а очень многие окружающие гуманнейшие «человеки» — нет...

Нет, журналист это не особенный образ и стиль жизни, а именно другой вид примата. Тут теория Трофима Денисовича Лысенко точно торжествует. Над ним смеялись высоколобые генетики, что он хотел «воспитать» из сорного овсюга культурный овёс. Может и воспитал бы — во всяком случае преобразование внешними условиями человека в журналиста происходит довольно часто. Хотя очень-очень далеко не всегда...

«Старый Мазай» вновь разболтался «в сарае». Начал с пристрастия к обслуживанию людей, да вот увлёкся... А, впрочем, перечитав, вижу, что о том самом и говорил — что обслуживание людей — любое! — надо не только любить, но и заниматься им профессионально. Иначе будут сплошные медвежьи услуги. А это уж ни в какие ворота!

В следующий раз поподробнее об обслуживании поговорим. А пока сделаем передышку.

8. ЛИЧИНКИ С ГОРЧИЦЕЙ

Да, так вот об обслуживании, как я обещал в конце предыдущей, 7-й уже серии. Кстати, уже разместив её в соцсетях (она, к слову, публиковалась одновременно в филиалах моей «Каморки старого репортёра» ВКонтакте и в Фейсбуке, а также на моих личных страницах в том же Фейсбуке и Одноклассниках), я вдруг снова внезапно провалился через вязкий гель времени и увидел себя в 70-х годах в том самом ташкентском ЦУМе, где, как вы помните из Пролога этого сериала, не раз покупал карденовские костюмы, не только не подозревая, что они — карденовские, но и о самом Пьере Кардене даже ещё ничего не слыхав. И вот иду я по необъятному торговому залу первого этажа к эскалатору и вижу у круглой колонны, неподалёку от отдела часов столик с белой табличкой «Администратор» (слово красиво выведено чёрной тушью широким плакатным пером), за которым сидит высокий предпенсионного возраста мужчина в тёмном костюме с красной повязкой на рукаве, на которой та же надпись, только белой краской.

Был, был в ташкентском ЦУМе тот самый «старший приказчик», что занимался исключительно тем, что давал ответы на любые вопросы покупателей, — и больше не занимался ничем! Возврат товаров осуществлялся тогда через отделы, общих касс на весь торговый зал и в помине не было: чеки выбивали сами продавцы, а курить, насколько я помню, администратор не ходил. Так что всё своё внимание, в отличие от администраторов колпинского «Строителя» на Веры Слуцкой (намеренно часто это подчёркиваю, поскольку магазин той же сети в Колпине есть и на Тверской — а как там обстоят дела, не знаю; я лишь однажды покупал там личинку для дверного замка взамен забарахлившей и, кстати, вполне доволен той, теперь уже давней покупкой: замок работает изрядно), он уделял покупателям. А подходили к нему то и дело: ЦУМ — универмаг столичный, и в него стремились, естественно, заглянуть за подарками и обновками командировочные со всех концов республики, да и все приезжие, даже москвичи. А уж «гости» из подступавших к самому Ташкенту казахских районов, где, по слухам, снабжение было ни к чёрту, паслись там ежедневно.

Сказал про личинку, и в руках у меня оказались уже две нити повествования на тему обслуживания. Завершу всё же первую: даже в советское время, с его недружелюбным продавщицким слоганом «вас много, а я одна», в главном ташкентском универмаге, перехватившем товарооборотное первенство у дореволюционного пассажа Ариф-Ходжи на Карла Маркса ещё до того, как тот был безжалостно разрушен землетрясением 1966 года, в 70-х прекрасно наладили неформальное взаимодействие с покупателем. Теперь припоминаю, что и сам обращался к этому приветливому человеку, когда собрался купить чапан, но не был уверен, что чапаны продаются в столь сверхсовременном, по тем временам, магазине. А оказалось, они прекрасно соседствуют карденовским «прет-а-порте» в том же отделе мужской одежды на втором этаже (третий этаж был тогда отведён под товары для женщин), просто я никогда их прежде не замечал, да и в ЦУМЕ бывал очень редко. Эх, и славный у меня был чапанчик, синий, в рубчик, за 25 целковых. Я провожал в нём вечерами до остановки гостей — у нас в Ташкенте было принято провожать, да и дома ходил. Очень славный!

А вот теперь — о замковой личинке. Она мне напомнила, что общение с покупателями дало много и мне самому, человеку в общем-то весьма ограниченному в бытовом так сказать разрезе: весь «пар» энергии всегда уходил и уходит в журналистский «свисток». Я, конечно, могу забить гвоздь, и не раз и не два забивал, но в общем и целом довольно далёк от романтической прозы жизни.

— Добрый день! (что хорошо, в Питере, как и в Ташкенте, принято здороваться, обращаясь к незнакомому человеку) — подходит ко мне чуть моложе меня мужчина. — Объясните, пожалуйста, чтобы зря не блуждать, где тут у вас продаются личинки.

Я растерялся. Конечно, кое-что для сада-огорода в «Строителе» есть: семена, грунт, средства от всяких вредителей, садовый инвентарь, но вот личинки...

— Вот такие, — даже не догадавшись о причине моего замешательства, достал мужчина из кармана прозрачный полиэтиленовый пакетик с замочной вставкой.

— Ах вот оно что — вставки! — обрадовался я. — Вон они, сразу за замками — любые, их там море всяких — наверняка и такая, как ваша, найдётся. А что, их разве ещё и личинками называют?

— Это их правильное название, — улыбнулся мужчина.

— Надо же — никогда не слышал! Спасибо, теперь буду знать.

Спустя минут 10 кто-то тронул меня за локоть, когда я ставил в горку пустую корзину.

— Спасибо, нашёл точно такую, как нужно! — я узнал моего «просветителя», когда обернулся. — Всего доброго!

— И вам тоже хорошего дня!

Другой случай из той же серии — на следующий день.

— А где у вас тут продаётся горчица?

Меня всегда умиляют такие зачины — с пресловутого «а»; ещё мама учила, что это, конечно, не страшно, но уж очень простецки. Пожилая покупательница явно из области, хотя, впрочем, и в Колпине куда большее влияние на бытовую культуру всегда оказывал Ижорский завод, чем Эрмитаж.

— Сожалею, — не подав виду, отвечаю я даме, — но у нас никаких пищевых продуктов не водится — только строительные и хозяйственные товары.

— Но у вас же всегда были средства для сада! — поднимает подкрашенные бровки немолодая огородница.

— Что верно, то верно, — киваю. — И теперь они есть. — И выпроваживаю как можно любезнее: — А вот горчица всё же рядом в «Пятёрочке».

— Да что вы мне говорите! — вспыхивает дама. — Я сама же тут покупала!

— Любопытно, — говорю, — схожу-ка я с вами и посмотрю — всё равно мне за залом приглядывать надо.

В дачный сезон садово-огородные товары ставят прямо у входа — ближе только банки для консервирования. Подходим к средствам против вредителей. Дама долго и тщательно изучает коробки, потом говорит:

— Я сразу увидела, что её нет — я запомнила упаковку.

Ох уж эта женская логика!

Она явно поняла смысл моей улыбки и в благодарность, наверное, что я воздержался от комментария, прочитала мне целую лекцию о том, что, оказывается, горчица применяется в саду и на огороде в качестве сидерата — зелёного удобрения, а также дезинфицирующего вещества и средства от вредителей.

— Неужто вы не знали прежде? — изумилась она и бросила кокетливый взгляд: — А вы меня не разыгрываете?

Кокетничать мне на работе некогда, я развёл многозначительно — хоть так понимай, хоть этак — руками и вернулся на пост у стойки администратора.

Третий садовый сюжет — теперь уже как бы с обратным знаком.

— Здравствуйте, мне нужен серп! — сразу берёт быка за рога тоже дама, но с каким-то не то что затравленным, но не самостоятельным взглядом. — Серп, понимаете?

— Понимаю, конечно.

— Он сверху такой, сбоку — вот такой, а внизу ручка.

— Да знаю я, что такое серп, — складываю клятвенно руки и цитирую стишок антисоветского содержания, слышанный в юности: — «Слева — молот, справа — серп, это наш советский герб».

— А, ну да, — доходит до неё. — Только мы им не жнём, — машет она для убедительности рукой, выдавая тем самым, что знакома не только с началом стишка, но и с его непечатным продолжением, — мы им, как покосим садовый участок триммером, окашиваем траву вокруг деревьев, чтобы было аккуратно. А он взял, да сломался.

— Жёсткая у вас однако трава, — говорю, прикидывая, что же такое надо «косить», чтобы серп изломать — не иначе как камень. — Только не знаю, есть ли у нас серпы — косы точно есть.

— Есть-есть! — кричит с первой кассы администраторша, подменяющая как раз ушившуюся в «Пятёрочку» кассиршу. — Только сейчас вроде кончились. Посмотрите на всякий случай там, рядом с косами.

Дама уходит и сразу возвращается.

— Есть там серпы. Только по 289 рублей — это ж уму непостижимо! Какие дорогие стали!

Я развожу руками:

— Мне не с чем сравнивать...

— А мне есть! — вдруг ожесточается дама. — Мы тот свой вообще за 50 покупали!

— И сломали в первое же лето? Жаль.

— Почему — в первое?! Он нам чуть не тридцать лет служил.

Тогда он поди у вас золотой, думаю я, вспоминая начало 90-х. Помнится, жена говорила, что если бы она была уверена, что у нас гарантированно будет 50 рублей в неделю, ни о чём бы не переживала. А нас в семье было пятеро.

— Во сколько вы открываетесь? — отвлекает меня дама от воспоминаний.

— В 10 утра, — отвечаю учтиво. — Но к утру серпы вряд ли подешевеют.

— Мужа спрошу, — не сечёт она юмора. — А то ещё выгонит с ним, если куплю, что такие деньжищи потратила. Пусть сам, если решит, завтра по дороге на дачу покупает. А нет — будем старым окашивать.

— Так он же сломался! — напоминаю, а у самого в голове включается «Песня Земфиры» Верстовского: «Старый муж — грозный муж».

— Не до конца...

Итак, благодаря охранницкой работе я уже знаю, что такое личинка в скобяном деле, горчица — в садовом, да ещё и порядочно освежил в памяти облик и назначение серпа. Жаль всё же, если это изящное, а главное символичное орудие труда классового союзника пролетариата станет яблоком раздора между супругами.

Но предаваться грусти некогда — надо не только бдеть, но и сглаживать промахи персонала, да и покупателей — тоже.

— У вас лампочки есть? — спрашивает, пусть не здороваясь, но очень любезно молодая женщина с двумя дочками.

— Сколько угодно!

Она дарит меня улыбкой, которую я транслирую, от греха, себе тридцатилетнему — но не уверен, правда, что дойдёт.

Уже перед самым моим уходом в «закрома» магазина, на тапочное сидение, когда в глубине зала показался идущий из дежурки на смену Батырджан, выходит троица с кислым видом.

— До свидания! — стройным хором. Потом соло мамаши: — Таких, как нам нужно, нет. — И показывает крохотулю с маленьким цоколем.

— А вы у продавца спрашивали?

— Нет, постеснялась — неудобно, что сама не знаю, — смущённо признаётся лучезарка, как я мысленно её окрестил. Впрочем, может я и не нынешний, а тот, из 82-го. — Сама походила, посмотрела на витринах — не нашла...

— Да разве ж так можно?! Товара немерено, очень легко проглядеть. Вы спросите у продавца — во-он там в глубине зала девушка в синем жилете и футболке с жёлтыми рукавами — продавец превосходный, я давно у неё покупаю, она всё вам отыщет!

— Правда? — недоверчиво вскидывает женщина глаза булгаковской Маргариты и почти улетает, но только одетая, велев дочерям ждать у выхода.

Вижу, как Анечка Бобкова, жена сына моей квартирной хозяйки и мама моего пятилетнего тёзки — большого моего друга, берёт у неё из рук перегоревшую лампочку и порывисто ведёт к застеклённому стеллажу.

— Правда, есть! — обалдело признаётся лучезарка, подходя к кассе. — И всего 24 рубля. А я так и ушла бы... Спасибо!

Администраторше опять это, чувствую, не по вкусу, судя по кислой мине. А чего б не порадоваться? Покупатель деньги оставил — и что с того, что всего 24 рубля. А ведь мог же и их унести.

Действие то же. Картина вторая. Мужчина теперь, но реквизит не лампочка, а батарейка.

— Где у вас батарейки?

— Вот прямо напротив третьей кассы и с торца того же стеллажа.

Подошёл к стеллажу, мазнул его взглядом — и к выходу.

— Надо ж, и тут нет в продаже. Где ещё можно купить батарейки?

— Да где угодно — на кассах во всех магазинах. — И добавляю, понизив голос: — В «Фикс-прайсе» так вообще по 55 рэ за набор — не то что у нас.

— Пятьдесят пять чего, простите? — деликатно переспрашивает мужчина, родившийся, чего я не учёл, когда рубли в таком контексте перестали называть «рэ», и я уточняю.

— Да мне цена не важна — мне вот какую малюсенькую надо, а нигде не найду, — и достаёт в половину мизинчиковой по длине — я таких и не видел.

— Всё же спросите у продавца, — рекомендую.

— Да всё вроде же на виду...

Но идёт, отыскивает Николая, работающего в «Строителе» последний день. Вот знаток был! Сколько я у него всякого покупал — и не разу не огорчил. Где-то ж он теперь...

Не успел оглянуться, как счастливый мужчина уже платит за нужную батарейку.

— Спасибо! А ведь я был уверен, что нет!

— Не стесняйтесь спрашивать у продавцов — у нас они превосходные, — говорю ему на прощанье.

Напоследок нынче — интермедия «Как я продал икебану».

Часто бывает, что покупатель наберёт и того, и другого, а у кассы одумается: либо это ему вовсе не нужно, либо денег достаточных нет — и оставляет. Ближнее — мелкую электрику или скобяное — разносим мы, охранники, по пути в дежурку на «отстой», либо их сразу прихватывают, проходя мимо, сами продавцы этой номенклатуры. А то, что выставлено в магазине подальше — в отделах посуды, красок, а тем более — на втором этаже, где сантехника, кассиры время от времени ставят на бортик стойки администратора — до тех пор, пока их не заберут соответствующие продавцы.

А вот икебана стояла на стойке администратора, почему-то называемой ими «ресепшеном», как в гостинице, да ещё — иностранной, уже и тогда, когда я заступил на первую вахту. На мой вкус, полное фуфло, отчего, видимо, её даже ленились отнести на исходное место после того, как кто-то одумался и отверг это барахло.

Однако же на всякого мудреца довольно простоты. На второй трёхсменный цикл моей работы (день-ночь-день) одна женщина, долго бродившая с мужем по магазину и набравшая столько всякого хлама, что эта икебана — уж явный перебор, возжелала её приобрести. А поскольку сия икебана стояла, как я вам докладывал, на бортике стойки администратора, к ней дама и ткнулась. Но администратору было не до того: она опять где-то пропадала, и теперь её обступили несколько покупателей, принёсших товар на возврат. А дело это хоть и не сложное, но муторное: покупателю следует заполнить банк заявления, а администратору, если у того нет чека, найти его в компьютере по памяти покупателя. И хорошо, если тот платил картой и сохранил сообщение мобильного банка, тогда дату и время покупки установить просто. А если наличными и потом воздавал должное Бахусу, отчего в памяти полная мешанина...

Словом, у стойки одна пишет заявление, другой взнуздывает память, третий нервно топчется в очереди. А тут эта дама с икебаной! Администраторша, пытаясь делать несколько дел сразу, не прочухала и отправила её в кассы. А в кассах — недоумение. Начинается переклик-перебранка через мою голову между кассирами и дамой, которая с досады постепенно приходит в неистовство.

— Что вы хотели, простите? — подхожу к ней, чтобы лучше понять, ибо, занятый своим делом, не зафиксировал начала мизансцены.

— Хочу эту икебану! — зычным голосом возглашает дама, надрывая ухо мужу, который явно проклинает всё на свете, чуя, что вдобавок ко всему набранному супружницей барахлу придётся раскошелиться ещё и за дурацкую икебану. — А она, — указующий перст выкидывается в сторону виска администраторши, — отправляет к кассирам.

— Пойдём, — тихо дёргает её муж, надеясь, что пронесёт. — Видишь же, люди заняты.

Не пронесёт!

— Так нет же проблемы, — говорю даме я. Иду, снимаю с бортика икебану и подношу её к кассе, поскольку у обоих супругов заняты все руки.

— Вот, могут же работать, если захотят! — взглядом патриция хлопает меня по плечу любительница куцых икебан, а муж обдаёт ненавистным.

— Что, икебану продали?! — изумляется администраторша, вернувшись на рабочее место, когда выдала последнему покупателю деньги за возвращённый товар. — Надо же, сколько она тут стояла!.. А я и не поняла, что той женщине нужно — думала, она спрашивает, где за икебану платить.

Моя роль не была отмечена, но я ведь и не служу в магазине. А по тому ведомству, где служу, продажа икебаны всем глубоко до лампочки. Или так теперь тоже не говорят?

9. ЗАВЕЩАНИЕ МИСТЕРА КЛЕМЕНСА

Но не всё же нам в торговом зале топтаться — пора отвести вас в служебную часть «моего» магазина, где обустроена дежурка охранников.

«Обустроена» — это я сильно, пожалуй, сказал — на два порядка сильнее, чем следует. Ни черта она не обустроена! Тесная конура, где ночью даже нет возможности соорудить лежбище так, чтобы вытянуться во весь рост. Я всю ночь эмбрионю или свешиваю, как бы сказала моя учительница русского языка и литературы в старших классах ташкентской школы № 164 Елена Ивановна Муждабаева, «лыжи» — она вечно боялась споткнуться о мой 44-й размер, поскольку он никак не хотел умещаться под первой партой, за которой мы сидели с Леной Яламой.

Я уже упоминал в самом начале, что сразу за входом в магазинное пространство с заднего крыльца расположено, изначально, довольно просторное помещение, из которого через двустворчатую дверь в глубине и направо можно попасть в торговый зал, а через обычную прямо — в длинный коридор, заканчивающийся туалетом унисекс. Но так было, когда здание это построили. Что в этой части огромного двухэтажного комплекса, где поместился и рынок, и всякие лавочки, и аптека, и мебельные салоны, и магазин «Пятёрочка», располагалось изначально, мне неведомо, но в период моей жизни в Колпине на этом месте магазин «Строитель» уже был. И чтобы создать служебно-бытовой закуток для его охранников, в «предбаннике» с кондачка выгородили дежурку, а остальное помещение отдали под приёмку товаров. Отгорожена дежурка лишь только стенами, не больно-то и высокими, а потолка не имеет, так что выше примерно двух с половиной метров это всё то же единое помещение.

Я долго приглядывался к нему, особенно в ночные смены, когда времени для аналитики больше, и пришёл к выводу, что при «обустройстве» дежурки выбрали самый нелепый вариант её выгородки. И хотя вход в неё (запирающийся на замок, даром что нет потолка, что, конечно, комично!), почти смежный с задней дверью магазина, скошен, всё равно выгруженные из фур и пикапов поставщиков товары грузчикам транспортировать не удобно: приходится огибать охранницкий «флюс», прежде чем доберёшься до входа в торговый зал. Впрочем, в зал товары сразу не везут, а прежде подвозят к приёмщице, которая, как и кассиры на ваших покупках, отыскивает на больших и малых упаковках шрихкоды и ручным сканером вводит зашифрованную в них информацию в складской компьютер.

Стол приёмщицы стоит через узкий проход от дежурки, и если в нём ставят тачанку с обильным товаром, то просочиться мимо можно только предельно субтильным, коих в личном составе «Строителя» не основное число. Пока приёмщица «пропикает» своим сканером каждую упаковку, у курильщиков уши порой сворачиваются в трубочку. Но работе это на пользу, да и мы, охранники, не в обиде. Ибо курильщики для нас с Маноном, людей некурящих, такое же зло, как вши в солдатских окопах. Они редко когда утруждаются пройти пару лишних шагов до скамейки под табличкой «Место для курения», а останавливаются чаще всего прямо на крыльце, едва выйдя наружу, да ещё и не закрывают за собой заднюю дверь. И весь их мерзкий дым, при нашем-то ветреном климате, прёт прямо внутрь магазина — через стоящую почти поперёк входа дежурку. А в дождливую пору их и упрекать-то совестно, ибо место для курения не накрыто даже утлым навесом...

Я с первой же смены своей начал пытаться противостоять собственному пассивному курению, пытаясь деликатно урезонить не привыкших уважать чужие интересы продавцов, уборщиц, бухгалтеров — вплоть до старшего администратора Татьяны Викторовны Беловоловой. Что касается последней, я вообще диву даюсь: всех пересидит-перекурит по три раза — прямо как я в детстве всех за день перегуливал во дворе. Но то детство, а какие в ту пору обязанности и ответственность на каникулах и в воскресенье!..

Сколько дорогого рабочего времени и почему «прокуривает» за день его персонал — это дело, конечно, директора, Дениса Анатольевича Андреева, парня весьма симпатичного и обходительного, по крайней мере, со мной, но, вероятно, не особенно требовательного к подчинённым. И при этом, наверное либо занозистого, либо прижимистого, если от него массово разбегаются высококлассные продавцы. Но на мне все это не сказывается — на мне запросто может сказаться принудительное пассивное табакокурение. А зачем мне оно в мои годы, если от активного я благополучно отвязался ещё 16 с гаком лет назад?

Путь к освобождению, к слову, был не прям, а извилист, следуя завещанию американского мистера Клеменса, а финал — неожидан.

Даже весьма смутно представляющие себе, кто такой Марк Твен, наверняка слышали его знаменитую фразу: «Нет ничего проще, чем бросить курить — я столько раз бросал!» Обычно тут раздаётся щенячий смех и запаливается от предыдущей очередная цигарка. Долго вот так вот смеялся и я, относясь к афоризму великого американца не иначе, как к перлу его остроумия. А потом однажды вдумался и ахнул: да никакая же это не шутка, а готовый рецепт!

Не стану приписывать заядлому курильщику мистеру Клеменсу того, что, возможно, его всемирно известная маска по имени Твен в свою инвективу не вкладывала. Так, выскажу лишь гипотезу, успешно, правда, проверенную на себе любимом.

Вот каков ход был моих рассуждений с применением дедуктивного метода англичанина мистера Холмса. Не может ли статься, задался я однажды (давно, ещё в молодости!) мыслью, что, часто-часто бросая курить, возможно опытным путём «вычислить» день, когда, потушив сигарету, к другим уже притрагиваться не захочется? Конечно, как и мистеру Холмсу, тут надо немного «шурупить» в науках. Всякий образованный человек понимает, что курение это лишь в социальном и бытовом смыслах вредная привычка. А с точки зрения «чистой» науки — обычная, неорганическая даже, химия.

Я очень не люблю брутальных рассуждений, что, мол, никакой имярек не мужик, тра-та-та, коль скоро у него нет силы воли, тра-та-та, раз и навсегда покончить с курением — тра-та-та с особенным нажимом. Сколько же на белом свете действительно мужественных, в самом деле отважных и без сомнения стойких представителей сильного пола, закомплексованных из-за этакой чепухи! Причём тут сила воли, если в организме идут непрерывные химические реакции, подчиняющиеся законам природы, а вовсе не общественной морали?! Неправда ли, это какая-то дремучая лысенковщина — пытаться «воспитывать», как известный мракобес «воспитывал» из овсюга культурный овёс, о чём я вам давеча к случаю напоминал, хрупкую физиологию своего родного, незаменимого и несменяемого организма?

Нет, я предпочитал не испытывать его на излом, а конструктивно сотрудничать с ним — мне лично никогда не улыбалась участь знакомого лётчика-героя (он был у нас в школе вахтёром), который собрал силу воли в кулак, бросил курить — и следом бросил кони от инфаркта. Не правда ли, если альтернатива такова, то лучше уж пожить еще чуток со своей вредной привычкой (не напрягая ею, конечно, окружающих, как бесцеремонно делали до моего появления в «Строителе», — но это ведь так просто и обусловлено не привычками — мало ль у кого они какие, а паки и паки воспитанием)?

Обдумав так или примерно так проблему, я перешёл к опытам, азартно бросая курить по несколько раз в неделю. Брошу — и прислушиваюсь к себе. Нет, увы, и на сей раз привычно сосёт под ложечкой… Ну, что ж, не судьба — и закуриваю снова.

Эксперименты мои начались на исходе зимы 85-го, а 8-го августа, сказав себе накануне перед сном в тысячный раз, что «завязываю», я больше курить не захотел... Короче говоря, теперь я знал, что ежегодно в этот день мог распрощаться с «вредной», если угодно, привычкой без всякой надсады для моих потрохов. Не знаю, как правильно это назвать: видимо, организму свойственны некие особые биоритмы, на пиках или спадах которых прерывание химической реакции с участием никотина никак не сказывается на её течении и результатах.

Конечно, всё это чистейший дилетантизм и отсебятина, но, по сравнению с зубодробительной практикой иных «целителей», совершенно безвредные. Во-первых, организм не истязается «воспитанием» деспотической волей, а во-вторых, — если разгаданное мной завещание мистера Клеменса эффекта и не даст, то уж никак не повредит!

Бросив впервые курить 8 августа 85-го года, я не притрагивался к сигаретам целых пять лет. О былом пристрастии мне напоминал лишь снившийся раз в месяц сон, будто кто-то из друзей настойчиво угощает меня какими-то диковинными сигаретами, привезёнными из-за кордона (дань эпохе — «железный занавес» ещё не пал); я долго отказываюсь, объясняя, что бросил курить, но потом малодушно сдаюсь и закуриваю. Тут я всегда просыпался с чувством отвращения к себе, но сразу же умиротворённо засыпал опять, осознав, что это всего лишь безвредный ночной кошмар…

Прошло пять лет, и в июне 90-го я вдруг почувствовал, что невыносимо хочу закурить — уже наяву. Колебался дня три, и всё это время испытывал своего рода «ломку». Поэтому снова пощадил собственный организм и поздно ночью спустился за сигаретами — благо тогда уже появились круглосуточные киоски-«чипки». Мои родившиеся в ту пятилетку дети утром только разинули рты: они и не подозревали, что дым может идти и из их папы тоже…

Был и второй опыт, уже в разгар 90-х, когда я не курил три года — и тоже, как вы догадываетесь, бросил 8 августа, вот только год забылся. Мне кажется, совсем неплохо!

Вы спросите, — а потом? А «потом» — уж совсем фантастический случай.

На сей раз не я бросал курить, а скорее, курение само меня бросило. Выкурив 2 февраля 2003 года последнюю сигарету из пачки, я, при мысли, что надо б сходить в лавочку за новой, внезапно испытал столь сильное отвращение, что и сейчас ещё помню его сногсшибательный привкус во рту.

С тех пор меня как подменили. Мне теперь дико, как какому-то полинезийцу: как это можно совать в рот скрученную бумажку с толчёной травой, поджигать ее прямо у себя под носом и втягивать внутрь этот омерзительный дым. Впрочем, эзотерики ничего удивительного в этом не усмотрели: 1-го февраля 3-го года, сказали они, началась эра Водолея, и человечество подвергается принудительной трансформации. «У вас это выразилось в том, — пояснили мне буднично, — что вас уже на следующий день улучшило путём избавления от курения».

Однако я отвлёкся. О «методе Жабского-Клеменса», как я его в шутку однажды назвал, я рассказывал многим, но над этим в России лишь от души потешались, как над сентенцией Марка Твена, с которой я начал тему. Иное дело — в Америке. Ещё в конце 90-х я написал об этом статью для газеты «Ньютон дэйли ньюс» (The Newton Daily News), выходящей в городе Ньютоне штата Айова (кстати, совсем неподалёку от родного Сэмюэлю Клеменсу штата Миссури), где я тогда частенько печатался.

Статью опубликовали — и посыпались письма, обычные и электронные, от восторженных американов! Метод на себе испытали там многие и практически все вычислили свой собственный «мёртвый» день года, когда хоть курить бросай, хоть чего другое, что в себе не нравится, — всё нипочём. Поэтому, коль скоро нет пророков в своём отечестве, примите во внимание, что метод Жабского-Клеменса апробирован за границей, а значит полезен русским, как всё иностранное. Кто знает, может он там даже и запатентован каким-нибудь очередным оборотистым биллом гейтсом, который, нажив миллиарды на нашем с Марком Твеном «ноу-хау», станет вскоре писаться с большой буквы.

После всего этого мне, я уверен, возобновление тяги к курению не грозит. Но уж очень противно, что кто-то, против моей воли, бесцеремонно пичкает меня своим табачным дымом.

— Ничего у вас не получится, — фаталистично роняет Манон, наблюдая за моими потугами. — Я сколько лет с этим борюсь — меня за это все уже тут не любят, но как курили у открытых дверей, так и курят.

— А я убеждён, что терпением и добрым словом можно кое-чего добиться, — возражаю. — Прошло всего несколько дней, а многие уже прикрывают за собой входную дверь и даже отходят от неё подальше. Я уважаю их привычки, но и они должны понять, что у меня и у вас тоже есть свои интересы.

Слушая меня, согласно, хотя и с недоверчивой улыбкой качает головой молодой грузчик Саша — в действительности — Сайдулла, ибо родом из Чуста — прелестного древнего города (ему уже идёт четвёртая тысяча лет) в Ферганской долине, в предгорьях Тянь-Шаня, который славится своими сузангарами — мастерами по изготовлению особой остроты и красоты ножей. Что там какие-то хвалёные финки, от которых балдеет весь мир, против наших чустских пичаков (ножей то есть, по узбекски)! Там же, в Чусте, появилась и столь привычная и неповторимая узбекская тюбетейка — во времена, конечно, ещё доузбекские.

Сайдулла тоже не курит и мучается от чужого дыма не меньше меня, но, по возрасту и положению в магазинной иерархии, не решается протестовать. Не курит и приёмщица — и тоже страдает молча. Зато, когда мне удаётся убедить завзятых курцов пощадить нас и не обкуривать, вижу, вздыхает с явным облегчением. Ей вообще тяжело: мы с Маноном хоть каждые два часа на час уходим в торговый зал, а она с самого утра и до вечера, если идёт интенсивная приёмка товара — а затишья бывают нечасто, всё на этом табачном юру, с вечно больной головой и потому постоянно не в настроении.

Между тем, будь у руководства магазина хоть малейшее желание, а у руководства «Альфы Секьюрити», где мы служим, больше настойчивости и опять же желания (правда, не знаю, откуда ему взяться — директор бывает в «Строителе» изредка пятиминутными забеганиями, так что ему, тоже, кстати, некурящему, до наших с Маноном проблем), можно запросто быстро и недорого перепланировать «предбанник», убив сразу двух зайцев — сделать вполне приличную поместительную дежурку, где не надо бы было класть фанерный лист на кресла, поскольку поместилась бы стационарная, скажем, тахта, а за одно и значительно улучшить логистику: товары бы двигались от задней двери в магазин по прямой. Чтобы не перегружать читателей, которых наши проблемы совсем не касаются, я набросал план «предбанника», где контур новой дежурки обозначил красной линией. Разумно ведь, правда? А если ещё сделать вход в эту новую дежурку напротив входа в торговый зал, то и курильщиков можно особо потом не гонять: табачный дым так далеко проникать в «предбанник» не будет. Вот и ещё один убитый заяц!

Боюсь, правда, что мои прожекты дальше досужих рассуждений не двинутся: нет в России традиции думать о людях, тем более о каких-то там лузерах-охранниках. И в 20-х годах прошлого века в таких же убогих дежурках дневали и ночевали, и в завершающихся 10-х нынешнего — всё там же, спасибо, что хоть вшей да клопов нет, чего я очень боялся, признаюсь. Редко когда появляются такие руководители, как, скажем, покойный великий глазной хирург, создатель МНТК «Микрохирургия глаза» Святослав Фёдоров — чаще думающие только о своём благе да наживе, а то и вовсе безмозглые, а потому не думающие вообще ни о чём.

10. МЕСТО МОЕГО ПОЗОРА

В самый первый мой день, когда я, открыв магазин, под присмотром моего наставника Манона, в 10 утра, отстоял в торговом зале до половины 11-го (напомню, в первый час работы «Строителя» охранники находятся в зале по полчаса — так сказать для раскачки их организмов), сменивший меня Манон, на правах неформального, на безрыбье, раиса (начальника, по-узбекски), дал мне поручение, требующее внимательности и зоркости. Догадываюсь, что не случайно — чтобы испытать новенького, который хоть и не производит впечатление идиота, но ведь может же им оказаться на деле, — а тогда уж какое партнёрство, имея в виду, что задача любого партнёра — прикрывать спину напарника.

— Вчера обратил внимание, что трое мальчишек слишком долго крутились у стеллажа с баллончиками с краской, — начал он свою вводную. — Один возьмут — поставят, другой, потом всё же выбрали и нет, чтобы пойти в кассу платить, стали слоняться из отдела в отдел — будто что-то ещё нужно. На самом же деле они искали место, где бы спрятать баллончик, чтобы стащить. Особенно долго крутились под лестницей на второй этаж и уж было спрятали — под ветровку самого младшего, но их спугнула Татьяна Михайловна, — повернулся он к администраторше Цветковой, которая как раз подходила к своей стойке, пряча в сумочку вейп, и кивнула ему в подтверждение. — А потом они вышли, и я их догнал и сказал, что всё видел и чтобы больше они такого не делали. Но у меня есть ощущение, что баллончик они всё же стащили. Посмотрите на мониторах — я записал их номера, номера камер и точное, до секунды, время, когда всё это происходило, и, пожалуйста, проанализируйте.

Все последующие «отсидки» в дежурке я в тот день посвятил пересмотру повторов до рези в глазах и анализу.

— Ну, что-нибудь уже поняли? — спросил Манон, когда я сменил его после первого часа анализа.

— Пока нет. Но я знаю этих мальчишек!

— Да ну?!

— Накануне в магазине «Верный» — вон он, через дорогу — они упрашивали кассиршу продать им средство для розжига. Именно эти: два постарше, а один совсем малец, только здесь он уже с самокатом, а в «Верном» был без него. И видел, что, когда она им категорически отказала, пытались стырить его, но, так как я за ними пристально наблюдал, ушли ни с чем. Так что это точно воришки!

— А ведь совсем же не беспризорные, — вставила администраторша со свойственной женщинам наблюдательностью к подобным деталям. — Одеты они хорошо, ведут себя внешне прилично, да и стрижки совсем недешёвые, я вам скажу!

Только тогда я вспомнил, что и верно, «главарь», задававший тон в «Верном», говорил с кассиршей и со мной грамотно и учтиво, а причёска его стоила родителям явно не меньше тысчонки: примерно такая была и у моего внучка Ярославчика на выпуске в детском саду. И ещё отметил дорогой самокат у мальца — подобный же подарил Ярославчику на 7-летие его бизнесмен-крёстный. Выходит, дуркуют-то детки богатеньких — уж им-то точно по силам купить баллончик с краской за какую-то сотню рублей.

Это меня заинтриговало, и я стал уже с азартом пересматривать, сообразно временным «вешкам» Манона, скрупулёзно записанным на обширном листе, вчерашние видеозаписи. Да, работы тут хватит надолго, но она меня увлекла.

В итоге я высмотрел всё же, что администраторша парнишек отнюдь не спугнула: они успели припрятать баллончик у младшего под толстовкой — в те дни было что-то прохладно — за несколько мгновений до её появления, а когда та спустилась с лестницы, ринулись к выходу параллельно, боясь, что она их спалила. Я готов был поклясться, что они ничего в магазине не оставляли, но и руки у них были пустые, хотя прежде носили злополучный баллончик по всем залам открыто.

Что ими двигало? Я прикидывал так и этак — и вдруг залился краской от макушки до пяток, хотя рядом никого не было, словно падая одновременно в жидкий азот. Я молчал об этом 49 лет, не признавшись ни разу ни друзьям, ни маме — вообще никому. И сам старался всемерно забыть — и забыл. Но, вспомнив, не хочу уносить эту тайну в могилу.

Единственный раз в жизни я совершил воровство. Было начало августа 70-го года. В то лето, первое без папы, мы впервые приехали в Ленинград вместе с мамой, ровно 10 лет не видевшей свою мать, мою бабушку, жившую в Саблине, и родных. Правда, они к нам особого интереса не проявляли, даже в редких письмах, толкуя лишь о своём, не спрашивали, как мы живём, как мой папа, да и вообще не загнулась ли мама там, в тмутараканском туркестанском далеке, каким им представлялся Ташкент. Тётя Нина, впрочем, приезжала в отпуск со своим тогдашним мужем в 64-м — но и тогда им до нас дела особенно не было: развлеклись, погуляли и поехали дальше... Но мама, конечно, тосковала и рвалась на свою малую родину.

У меня был собственный план, ибо я-то родственников здешних видел чаще, тогда как мама постоянно находилась при болевшем отце и из Ташкента ни на секунду не отлучалась. Я закончил первый курс истфака ТашГУ и, заручившись отношением декана к директору Публички, собирался поработать там с материалами для доклада в студенческом научном обществе о своём двоюродном деде, народовольце Василии Григорьевиче Иванове — сподвижнике Веры Фигнер, как и она, члене Исполкома этой партии, приговорившей к смерти и казнившей «мерзавца», как, по его примеру, всегда говорили в нашей семье об Александре II, вместе с Фигнер проходившего по «Процессу 14-и», отказавшегося на суде от защитников и осуждённого на вечную каторгу.

Побывал я тогда и в Шлессельбургской крепости, где дед отсидел 22 года, сдуру ли, от безумия ль переименованную ныне гусевцами в крепость Орешек, не имея на то ни формального (что они против легитимного главы государства — Петра Великого?!), ни морального, ни даже культурнического права. Впрочем, эта гоп-компания под водительством примитива, тверского чертёжника, ничего в Ленинграде, где оказался, и петербуржстве не понявшего, лишила законного имени и Инженерный замок, наименованный так ещё в 1815 году императором Александром Благословенным, посчитав, вероятно, это имя излишне простецким, неблагородным. А уж что они сотворили с Летним садом, превратив его в дурного вкуса декорации к своим малограмотным фантазиям «о прошлом», так это достойно культурного Нюрнберга.

Прежде я всякий раз, когда пешествовал куда-то поблизости, неизменно старался пересечь Летний сад, чтобы обсыпаться на его аллеях золотой животворной пылью прошедших веков. Вдумайтесь: это единственное место в Петербурге, где были ВСЕ — и великие, и сирые, и сановные, и простолюдины, и таланты, и их поклонники — все, все, все!

Коль скоро мне не довелось быть, по вполне естественной причине, первым посетителем Летнего сада, то разве репортерская натура могла позволить не стать последним? И вот солнечным воскресным вечером 14 июня 2010 года я миновал его шарлеманову ограду и, стараясь не смотреть на зияющую пустоту на месте порфировой вазы, позже, правда, отреставрированной и возвращённой на исторический постамент, отправился напоследок бродить по знакомым шестой десяток лет аллеям, приглядываясь, как горожане прощаются со своим любимейшим в Петербурге местом...

«В Санкт-Петербурге немногое сохранилось неизменным со времен основания города. Летний сад — одно из таких мест, где до сих пор явственно ощущается дух петровской старины», — перед самой прощальной прогулкой прочитал я, да не где-нибудь, а на сайте Русского музея. И вот этой неизменности, стучало у меня в мозгу, мы вот-вот лишимся — и не по воле злого рока, а по инициативе этого самого музея, которому любимое детище Петра Великого не в добрый час досталось во владение.

Накануне, в День России, мы много часов провели за праздничным столом с теперь уже, после ухода один за другим первостатейнейших его корифеев, старейшиной экскурсионного дела Петербурга Раисой Никитичной Яковченко (к счастью, она здравствует и поныне, храни её бог!), которая горько печалилась, что, в силу избытка немощей, не в состоянии попрощаться с последним не промотанным пока еще Петровым наследством. Мы пили чай, и я слушал ее увлекательные рассказы о её многолетней работе экскурсоводом Летнего дворца. Вся молодость Раисы Никитичны прошла в сущности в Летнем саду, о котором Пушкин, живший одно время поблизости, писал как-то жене: «...Летний сад мой огород. Я, вставши от сна, иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нём дома». И потому нетрудно представить, как больно было этой потомственной петербурженке, состоящей в дальнем родстве с писателем пушкинской эпохи Павлом Катениным, сознавать, что сада, где гулял еще её предок и множество российских гениев до и после него, мы больше никогда не увидим.

И вот иду по пушкинскому «дому» под нефом липовых крон, насквозь пробитым, как худая бекеша, солнечными лучами. На первый взгляд, все было как всегда: переполненные обертками от мороженного и прочим мусором урны, захламлённые пологие откосы пруда, писклявая малышня под присмотром мамаш, чинные седовласые дамы в вязаных панамках, прогуливающиеся взад и вперед по аллеям, дотошные приезжие, с трудом разбирающие на тусклой бронзовой табличке у трехсотлетней выдержки под мглистым петербургским небом статуи с голубем, приникшим к женской груди: «Аллегория сладострастия...». Громкоголосая молодежь весело обсиживала «философское размышление о времени в металле», как называют авторы свой беспрецедентный проект — 12 вычурных кованых стульев, обосновавшихся там за пару лет до того.

Словом, ни малейшего, на первый взгляд, и намека на прощание великого города со своим великим садом, которому назавтра предстояло кануть в Лету. Примет предстоящей погибели придирчивый глаз, правда, выхватывал много. Вон нестриженые газоны, а вот — всегда пышная главная клумба, где теперь непривычный тюльпанный сухостой.

— Ой! — слышу за плечом недоуменный девичий возглас. — А еще две недели назад как тут было красиво!..

Милая провинциалочка Олеся, всего пять лет прожившая на берегах Невы, пришла именно попрощаться с Летним садом, еще не совсем понимая, что таким радостным и пышным его теперь увидят только разве что ее правнуки. Она простодушно пересчитывает напоследок бусы на одной из посеревших мраморных статуй, которые совсем скоро переедут в музейные залы, а на их местах встанут такие же отвратительные поделки, как якобы копии итальянских шедевров, хвастливо меченные сбербанковским лейблом.

А вот совсем юные художники, расположившиеся со своими этюдниками на скамейках главной аллеи. Пишут пейзажи, которые останутся только на их полотнах и фотографиях последних визитеров — в том числе и на моих: хвалюсь, ибо какое уж тут, на завтрашнем пепелище, тщеславие...

А швейный дизайнер одной из именитых питерских фирм Людмила Прокофьева перебралась в Петербург лишь зимой. Она была, оказывается, последний раз перед этим в Летнем саду, как рассказывает, еще 22-летней девушкой, когда проходила в Ленинграде практику от своего института. И вот тоже пришла попрощаться...

На самом-то деле прощались с Летним садом в то воскресенье многие. То тут, то там слышал, как сдержанные пожилые петербуржцы вполголоса делились общим горем от утраты, вспоминая свои лучшие часы, проведенные здесь, в тиши аллей. Это их, а не весело упорхнувшую прочь, едва пробежав по тенистым аллеям, легкомысленную молодежь деликатно спроваживали в 22 часа обходительные милиционеры. А затянувшие вдруг небо тучи, не смевшие застить солнце до последних минут общедоступности сада, первыми каплями торопили тех, кто никак не хотел с ним расставаться.

Вячеслав Самойленко, охранник сторожевого предприятия «Бора», приветливо провожал припозднившихся и вежливо останавливал тех, кто спохватился, что не попрощался со старым другом-садом, в последнюю минуту до его закрытия.

— Ну что, прощайте навсегда? — кивнул ему я и попросил разрешения сфотографировать на память.

— Нельзя — на службе! — отстранился Вячеслав Денисович, выпуская меня из Летнего сада самым последним, как я и хотел, за всемирно известную решетку с обидной табличкой: «С 15 июня Летний сад закрыт на реконструкцию». — И не переживайте — еще встретимся!

Вот только где, думал я тогда с отчаянно бьющимся сердцем? Ведь был в великом городе его великий сад. А будет парк имени Гусева — в городе имени Матвиенко...

Так вот, за 30 лет ровно до этого геростратства, я, наработавшись в читальном зале Публички, съездил и в Шлиссельбург, где тогдашние, высококультурные, ибо Гусев ещё не добрался до нашего города из Калинина, работники крепости показали мне в только что отреставрированной к 100-летию Ленина Новой тюрьме камеру двоюродного деда. И даже заперли меня в ней на полчаса по моей просьбе, после чего я чуть не рехнулся — а дед не рехнулся за два с лишним десятилетия! Когда осенью 905 года, после «Высочайшего Манифеста об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября, Василия Иванова освободили, то выслали в Ташкент. И там от поезда до самого Народного дома — расстояние приличное, его, как писали «Туркестанские ведомости», люди несли на руках. А когда опустили, он увидел в восторженной толпе мою двоюродную бабушку, первую ташкентскую красавицу Павлу Семёновну Жабскую, младшую сестру родного деда — и...

Я всё оттягиваю своё невероятно стыдное признание, но, не подумайте, что собираюсь замылить его воспоминаниями. После Публички и Шлиссельбурга, напряжённой работы и впечатлений, я отправился в Русский музей — приводить душу в порядок. И теперь раз в несколько лет тоже так делаю, ибо Русский и Гусев хоть и находятся в одном помещении — Михайловском дворце, но обитают в разных культурных пространствах, и там гусевщина мне не мешает, как мешала бы в Инженерном замке или Летнем саду после их осквернения гусевцами, где я с тех пор не бываю.

Набродившись всласть по музейным залам, а главное насидевшись на бархатном красном диванчике в моём любимейшем с первой встречи с ним летом 60-го года, где висят визави гениальные полотна Брюллова и Айвазовского, я спустился вниз по Парадной лестнице Михайловского дворца, у подножия которой густо толпился народ. Оказалось, это импровизированный киоск: на раскладном столе с провисающей полотняной столешницей были выложены альбомы репродукций, книги по искусству, наборы открыток, путеводители. Я выбрал глазами небольшой узкого формата путеводитель и стал перелистывать, но народу, желавшего протиснуться к прилавку, было так много, что скоро меня оттеснили от прилавка, а потом и вообще выдавили из плотной толпы. Осознав это, я несколько минут постоял, колеблясь, а потом, повинуясь какому-то безотчётному чувству, а может быть бесу, который у нас вечно за левым плечом — не зря мы плюём через него, чтобы не сглазить, так и пошёл с путеводителем в гардеробную снимать тряпичные тапочки.

Может быть и тех мальчишек сподвигала вовсе не нужда, как и меня, — мне было чем, разумеется, заплатить 90 коп., как помнится, за простенький путеводитель с чёрно-белыми иллюстрациями, и не только было, но и жаба из-за этого не душила. Единственная разница между нами — дети действовали не спонтанно, как я, а злонамеренно, с умыслом, но это уж тактика. Пружина ж порочного действия мне в обоих случаях не понятна...

Манон, которому я изложил свои доводы относительно виденного на мониторах, со мной согласился. Выходит, магазин был всё же обчищен на сотню рублей. А мы, оповестив и Батыра, удвоили бдительность.

Вскоре мальчишки явились опять — я как раз был в торговом зале.

— И здесь вам, ребятки, средство для розжига не продадут, — сказал я на упреждение.

Они узнали меня.

— А здесь его и нет!

— Ещё как есть, но без родителей детям такое опасное горючее не продают.

— А нам он уже и не нужен.

— Ах, вам краска нужна! — я лукаво прищурился. Но они не связали вчерашний свой трюк с моими словами, поскольку не видели меня тут прежде в качестве охранника.

— Ага, — признался пухленький «главарь», одетый всё в ту же, что и недавно в «Верном», красную толстовку.

— А зачем? Граффити малевать?

— Вот он, — показал парнишка на приятеля, тоже вполне ухоженного и подстриженного не в забегаловке, а в дорогом барбер-шопе, которые нынче размоднились в Питере, — хочет перекрасить велосипед.

— Одной-то, пожалуй, не хватит, — прикинул я вслух. — А деньги у вас есть на покупку?

— У него, — опять кивнул на приятеля «главарь». — Это ж его велосипед, — пояснил он логично.

Они снова долго вертелись у стеллажа с краской, но уже под моим откровенным присмотром. Вроде бы выбрали — но поставили баллончик на место и отправились к выходу.

— Что же так? — спросил я.

— Да он деньги дома забыл, — не моргнув глазом соврал «главарь»: я видел, как парень несколько раз доставал и вертел в руке бледно-зелёную — тысячную — купюру; у нищебродов такие не водятся.

Когда они вышли из магазина, я тормознул мальца на дорогом самокате:

— Что вы всё краску пасёте? — спросил его в лоб. — Правда, для велика?

Тот не стал изворачиваться и ухмыльнулся:

— Да они граффити хотели нарисовать, а денег на краску жалко, — сдал он старших сообщников с потрохами.

— Скажи, чтобы больше и носа сюда не совали — отправим в полицию.

Больше эта «золотая молодёжь» младшего школьного возраста в нашем «Строителе» благоразумно не появлялась.

Впрочем, это меня теперь мало волнует: главное — душу облегчил.

11. НЕ БОТФОРТОМ КОНСОМЕ

Чтобы закрыть окончательно тему краж в магазине, расскажу ещё о двух, случившихся при мне — одной интригующей до сих пор, а другой, что хочется забыть.

Прихожу 27 августа на вторую «триаду» (день-ночь-день), принимаю смену от Манона, расписываясь в особом журнале, где после своей смены, передавая её напарнику, предшествующий охранник пишет рапорт о том, что ничего не случилось. Оно и не случилось — но случилось!

Расписался, захлопнул журнал, и тут Манон мне показывает разорванную картонно-пластиковую упаковку в бело-голубых тонах от недешёвого — под 300 рублей — светодиодного фонарика на магнитной держалке. Её накануне нашёл наш третий охранник и земляк Батыр Халимов во время обязательного обхода.

Такие обходы делаются, как минимум, дважды в день: сразу после закрытия магазина и непосредственно перед его открытием. Ещё стажируя меня, Манонджан показывал, как это делается.

Прежде всего, вечерами проверяются верхний и нижний торговые залы, чтобы там не остался, затихарившись, кто-то из злоумышляющих «покупателей» — или просто случайно застрявший растяпа, пропустивший мимо ушей громогласную, по внутренней трансляции, просьбу администратора поторопиться с выбором товара, которое делается за 10 минут до закрытия. Затем скрупулёзно проверяются те двери и окна, которые не должны открываться, и поэтому опечатаны, — нужно удостовериться, что бумажные, красные и темно-зелёные, а иногда и старые — синие, наклейки не тронуты.

Это, как говорят фигуристы, «обязательная программа». А затем начинается «произвольная»: дежурные по собственному алгоритму осматривают все закутки. В день моей первой стажировки Манон завёл меня под лестницу на второй этаж, где установлены два радиатора отопления, близко примыкающие к стенам.

— Посмотрите, нет ли чего за ними.

— Зачем? — удивился я. — Там что-то может быть спрятано?

— Скорее всего, нет — там мало что поместится, — усмехнулся с хитрецой Манон, — но воры иногда пихают туда бумагу, чтобы проверить степень бдительности охраны: если она и на другой день там, ясно, что в «Альфа Секьюрити» лохи и их можно не особенно опасаться.

Я заглянул за обе батареи: за одной был прохудившийся полиэтиленовый пакет из соседней «Пятёрочки».

— Вот и проверочка! — поднял палец многоопытный уже охранник. — Я же военный человек — и быстро это фокус раскусил.

Он извлёк драный пакет из-за батареи и отнёс его в мусорное ведро:

— Не там лохов ищете, ребята!

Надо ж, а мне бы и в голову не пришло... Но на то ведь и опыт, который только и можно противопоставить ухищрениям воришек — не танками же их атаковать. Да в нашей фирме и танков, кажется, нет...

Потом мы поднялись на второй этаж, где, как я уже говорил, торгуется сантехника, всякие прибамбасы для кухонь и ванн и много-много всякой хозяйственной и галантерейной мелочёвки. Первым делом Манон повыдвигал наугад ящики пластмассовых шкафчиков, затем заглянул в тумбы под раковинами, а по пути снял крышки с больших и огромных пластмассовых баков. Он заглянул даже в железные трубы для печных вытяжек, под увесистые конфорки чугунных плит и ещё во множестве потайных мест, где воры могли бы спрятать, до удобного для выноса случая, «отложенный» ими товар.

Я был в восхищении! Манон даже крышки иных электрических чайников приподнял! Мы бы ещё долго продолжали в том же духе, но пора было идти выпускать продавцов, и потому на первом этаже будущий напарник лишь бегло подвигал спецодежду на вешалках, заглянул в резиновые сапоги, да отворил дверь-образец в «комнату» из четырёх разных дверей, выставленную на нашем пространстве фирмой по их изготовлению и продаже.

— Там тоже, бывало, кое-что находилось, — бросил он мимоходом.

Так вот во время подобного — не знаю уж настолько ли тщательного — всё же он в прошлом гражданский автомобилист, а не вояка, а может и даже более! — обхода Батырджан и нашёл ту рваную упаковку. Впрочем, в этом случае вор не прибегал к ухищрениям, а просто ткнул упаковку под ту стойку, где висел сворованный им фонарик.

— Он явно действовал не сдуру, сразу избавившись от упаковки, — рассуждал Манон. — Без неё фонарик легче спрятать на себе, да он и не зазвенит на выходе: датчикам не на что реагировать. Ну, а если кто из персонала и заметит у него в руках фонарь — да хоть бы и мы с вами, всегда можно отбрехаться, мол, мой это собственный — у вас, дескать, света в магазине мало — вот и ношу подсветить. И включить дурака: «А что, и в «Строителе» такими же торгуют?! Вот не подумал бы...».

— Это место видно с двух камер — на втором и третьем мониторах, — рассказывал мне Манон, — но ни с одной так, чтобы была видна и стойка с фонарями на самом верхнем крюке. Вы смотрите на трансляцию с этих камер, а я пойду в зал и буду изображать, будто ворую.

В самом деле, обзор, даже пусть и перекрёстный, с обеих камер в отделе электрики нам мало что давал. Вижу, как Манон приблизился к стеллажу и стал, привстав на цыпочки — он существенно ниже меня, снимать с крюка аналогичный фонарик. Одна камера показывала его спину, а вторая «видела» его только тогда, когда он выходил от стойки в проход, да и то мелко — она висит дальше от места кражи. Да, кот наплакал информации, но всё-таки кое-что.

— Что вы об этом думаете? — спросил Манон, когда вернулся.

— Во-первых, это был взрослый, мне кажется, человек — ребёнок бы без подпрыгивания не дотянулся.

— Пожалуй, — согласился Манон. — Но если это ребёнок, и он в самом деле подпрыгивал, нам даже легче будет его обнаружить, пересматривая видеозаписи.

— Потом, вор в любом случае осмотрелся, когда начал рвать упаковку — это же не обычное действие покупателя, выбирающего товар; он постарался сделать это, когда нет чужих глаз.

Манон и тут согласился:

— Значит, он должен вести себя более подвижно, чем остальные покупатели, может быть даже — суетливо. И совершать больше действий руками, причём порывисто: упаковка такая, что нелегко разорвать. Хотя он её только надорвал в том месте, где к картону приклеен прозрачный колпак, чтобы был виден товар.

— Всё равно дома, распаковывая что-то подобное, я руками разделить их не могу — беру нож или ножницы, — возразил я. — Значит, он применял большие усилия, и это должно быть видно на мониторе — хотя бы судя по движениям плеч.

Так мы составили если не словесный, то психомоторный портрет злоумышленника и приступили к самому главному — поиску его на видеозаписях. На предстоял сизифов труд! Мы же понятия не имели, какого числа и в какое время случилась кража. Вряд ли, конечно, давно: всё же охрана не ботфортом консоме хлебает, как остроумно когда-то переиначил известную поговорку в своём «Алом парусе» в «Комсомолке» мой покойный друг, его, «Алого паруса», создатель и пестователь Юра Щекочихин — не сразу пусть, но нашла бы.

Мы выбрали трёхдневный поисковый диапазон, исходя из того, что находка имела место 26-го, а прозевать её могли максимум день. Проще было бы, если б вор бросил её на пол — тогда бы подозрительное рваньё принесли нам или своему начальству уборщицы. Но упаковка лежала не на самом виду, а под нижним уровнем фонарей, и только цепкий глаз Батыра, привыкшего за десятилетия за рулём держать в поле зрения все аспекты дорожной обстановки, определил при обходе, что из под них торчит уголком нечто «нештатное».

Начали прочёсывать с 25-го августа, поскольку улика была найдена накануне ещё до открытия магазина. Этим, как рассказывал мне Манон, сперва занимался один Батыр — он нашёл, ему карты в руки. Подключался временами и Манон, и в итоге они основательно прошерстили видеозаписи того дня, но ничего подозрительного не обнаружили. 25-го к тому стеллажу вообще никто, похоже, не подходил, люди только проходили мимо в разных направлениях, не останавливаясь.

В часы тапочного, как я его прозвал, сидения, в свою смену подключился к фронтальному просмотру и я, начав с изучения видеозаписей с самого утра 24 августа. Мне тоже ничего значимого не попалось. А вот Батыр, кажется, нашёл!

Он оставил мне метки точного времени и, когда сменил меня в зале, я пошёл по его следу. В самом деле, в объективы камер попал мальчишка, пришедший с отцом, который тянулся и подпрыгивал к фонарикам. Потом уходил — видимо, отец звал его: звукозаписи, естественно, нет, так что приходится лишь догадываться. Затем снова упорно несколько раз возвращался. Наконец, снял фонарик, повертел в руках и вроде как что-то с ним сделал.

— Он? — спросил, вернувшись в дежурку через час, Батыр.

— Похоже, да, — неуверенно подтвердил я. — но что-то меня смущает.

Уже стоя в зале и машинально совершая быстро ставшие привычными манипуляции, я понял что именно: мальчик тянулся, но не к самому верхнему крюку, а тому, что ниже, — это раз, а два — упаковка краденого фонаря, как говорил в начале, бело-голубая, а того, что снял мальчик, — вроде бы бело-чёрно-оранжевая. Однако утверждать точно по поводу цвета покамест нельзя — камеры дают очень нечёткое изображение мелких товаров. Я до сих пор не могу, гладя них, отличить один мелкий товар от другого: то ли это винтики-болтики в пакетиках, то ли шпингалеты, то ли — электроустановочные штуки. И увеличить нельзя, как в сериалах, когда опера приходят в магазин или банк, просят охрану найти им нужные записи и просят увеличить изображение, чтобы прочитать номера то автомобилей, то денежных купюр, то документов и т.п. На допотопных мониторах «Строителя» не увеличишь ничего, да и цветопередача размытая, первобытная — явно на пикселях сэкономили в своё время.

Надо посмотреть, как этот мальчишка с отцом выходили, решил я для себя и, сменившись, уже без проблем изловил подозреваемых у второй кассы. Что сказать: фонарь фигурировал снова, он был, как мне показалось немного другой и в другой упаковке, а главное отец парня за него заплатил.

Мальчик, когда эту запись посмотрели Батыр, а потом и Манон в свою смену, был реабилитирован. А вор так и остался не найден.

— Вероятно, — предположил я, — он поступил умнее: высокий парень снял мимоходом, не суетясь, присмотренный раньше фонарь, а потом где-то в мёртвом, для камер, пространстве — таких ведь в «Строителе» правда немало? — сорвал упаковку...

— Что же тут умного?! — перебивая меня, рассмеялся, Манон. — Снял, значит, упаковку где-то, а потом вернулся на место кражи и, всем рискуя, подсунул её под нижний ряд фонарей? Очень «умно»!

Ну, не знаю. И никто пока не знает.

А вторая в мою бытность кража случилась прямо при мне. Более того, она сразу раскрылась, но всё же произошла — и я ничего не смог сделать.

Было это уже в сентябре. Я подменял Манона по его просьбе — он провожал сына, заехавшего к нему с Урала после отпуска, в военную академию и хотел побыть с ним и семьёй. Позвонил мне накануне — а я только пожалуйста! Дел у меня каких-то личных в выходной нет, кроме писания этого сериала, а он хлеба не просит — можно и отложить: впереди-то вечность. Да и лишняя копейка не помешает к заработку, кстати, неплохому. Мне директор охранной фирмы при первой встрече предложил 1300 рублей за дневную смену и 1800 — за ночную, что в общем-то справедливо: днём охранник с напарником, да и, если что, подсобят другие мужчины из числа продавцов, а ночью ты, запертый со всех сторон, с судьбою один на один. Если кто замыслит грабить, то тебя первым и пристукнет, не дрогнет — это вам не кино «Операция Ы». Я даже отдал ему должное, сказав Сергею Бахвалову, что ожидал, если честно, меньшего. «Ну, вот так», — немного самодовольно улыбнулся Сергей Владимирович.

Правда, потом, поговорив с напарниками, я с удивлением обнаружил, что им, да и всем многочисленным охранникам «Альфы Секьюрити», у которой под охраной объекты по всему Колпину и не только, он платит существенно меньше — за ночное дежурство вообще лишь какие-то жалкие шесть сотен рублей. Манон, немного уязвлённый услышанным от меня, но всеми силами старавшийся скрыть это от старшего земляка, как у нас в Туркестане принято, согласно милой моему сердцу исламской бытовой культуре, даже высказал предположение, что я, возможно, не так его понял и надо бы мне сразу всё прояснить.

— Позвоните ему после работы, спросите? — посоветовал он, но я решил сделать иначе, чтобы не светить Манона — мало ли как это может сказаться на нём.

«Отстрелявшись» первым «залпом» смен, я вечером 24 августа, сев дома ужинать, написал Бахвалову почтительную эсэмэску: «Добрый вечер! Докладываю: отработал две дневных и одну ночную смены. Мой организм этого даже и не заметил — собственно, как я Вас и заверил при первой встрече. Настроение очень хорошее: памятуя, Ваши слова, что у Вас дневная смена стоит 1300 руб., а ночная — 1800, уже заработал 4400 руб. Негусто, понятно, но такие уж времена — не зря я Вам тогда признался, что ожидал меньшего и потому приятно удивлен. 7 таких «троиц», как мною отработано, — и получу 30 тыс. с хвостиком. Спасибо, со стариками так мало где уважительно обращаются!». Думаю, если ошибся, он тотчас начнёт трезвонить, мол, какие там ночью 1800 — всего 600 и всё такое прочее.

Однако опровержения не пришло — ни голосом, ни письменно. Перезвонил Манону: он, услышав, чувствую, сильно расстроился. Оно верно: что думать? Неужто Бахвалов решил их с Батыром «кинуть»? Но Батыр хоть работает всего лишь с 7 августа, а Манон-то уже сколько лет — за что его-то?

Так тогда и повисла эта тема. Манон несколько раз справлялся у меня, не прояснилось ли с зарплатой, но всё осталось по-прежнему. Бахвалов после той эсэмэски пару раз заскакивал к нам на минутку: один раз принёс мне с опозданием сделанный бэджик, другой зачем-то к Манону, но ни словом о зарплате или той моей эсэмэске не обмолвился.

Впрочем, это ни коим боком ко второй краже, что я упомянул, не относится. Было всё просто, как лопата, никакой увлекательной детективщины — сплошное расстройство и чувство оплёванности.

Стою я в середине дня в зале. Напарник, некий великовозрастный Володя, пока тут не упоминавшийся и впредь упоминаемым не будет, поскольку, если перевести выражение, использованное Маноном, на печатный язык, разгильдяй, целый день, в часы тапочного сидения болтавшийся по магазинам, и в этот раз, вместо того, чтобы не отрываться от мониторов, бросил небрежно:

— Мне надо до «вертолёта» сходить.

Небрежно, поскольку формально именно он, а отнюдь не острый умом и напитанный жизненным опытом, очень ответственный и собранный Манон является старшим смены — то есть, как бы бригадиром четвёрки охранников «Строителя» на Веры Слуцкой. Но, в силу его феноменального разгильдяйства (держим в уме более точное непечатное слово!), именно Манон и график смен составляет, и начальство в курсе всех текущих вопросов держит, и новичков типа меня учит и пестует. Я почему впервые увидел этого яркого представителя колпинского специфического «общества» только в сентябре, хотя начал работать задолго до этого, а стажироваться вообще 14 августа? Да потому, что 15-го — это на фирме день зарплаты, Володя (полный ленинский тёзка, если официально, но фамилию не скажу, чтобы не позорить в общем-то незнакомого мне человека) решил, по рассказам Манона, пустить её на пропой души, и явился на работу только недели три спустя. Всё это время за него работал Манон, о чём Володя, похоже, не очень и сожалел, сказав мне только при первой встрече:

— Да, в этом месяце зарплата у меня будет не ахти...

Так вот, пока я стоял в зале, он ушился к «вертолёту» — вы помните, это перекрёсток в Колпине улицы Веры Слуцкой и бульвара Трудящихся, где я квартирую, в квартале от магазина «Строитель». В какой-то момент к кассе пошла, всё ускоряя шаг, худая женщина средних лет с пакетиком, которого у неё, когда входила а магазин, помнится, в руках не было — только дамская сумочка на плече.

Она стремглав пролетела мимо кассы и столбиков-датчиков прямо за ней. Датчики запищали пронзительно. Я преградил ей дорогу:

— Пожалуйста, покажите, что у вас в пакете.

— Ничего! — сказала, как плюнула, женщина и, прытко обогнув меня, бросилась вон из магазина. Я не отставал, снова и снова требуя показать пакет.

— Да что вы пристали? — разыграла обиду воровка, когда мы уже здорово удалились от пространства моей «юрисдикции» и на нас стали поглядывать люди. — Духи у меня это: сегодня купила — видимо, в том магазине не размагнитили.

— Ну так и предъявите!

Что с ней прикажете делать — не валить же женщину наземь, да ещё и не в магазине, который та обворовала. Пройдя ещё несколько метров и продолжая настаивать на своём, я, понял, что на улице мои действия, даже самые скромные, только привлекут ненужное внимание окружающих, и зашагал обратно.

— Что это было? — спросил подходивший одновременно со мной ко входу, но с противоположной стороны, от «вертолёта», это самое чудо в перьях — Володя.

Я коротко объяснил и попросил посмотреть свежую видеозапись, чтобы выяснить, где эта женщина была и что украла.

Оказалось, ничего, к счастью, дорогого: там, где она засветилась, — на втором этаже, среди стоек с галантерейной мелочёвкой, как я установил, сходив на место происшествия, выложены чехлы для стирки белья. Зачем ей было это красть, ума не приложу? Прямо так крайне требовался чехол? А без него, как я, например, стираю, вовсе, если нет денег, нельзя?

Впрочем, Володя, беззастенчиво бросивший свой пост, теперь проявил неслыханное аналитическое участие. По его мнению, спёрла тётка тефлоновую подстилку на гладильную доску. Конечно, она дороже чехла для стирки, но в общем магазин не сильно разорился. Но будь у меня надёжный напарник, прикрывающий тыл, этого бы, скорее всего, не случилось.

Вечером я сказал Манону, позвонившему узнать, как я его подменял, что больше дежурить с таким «напарником» не буду — хоть режь меня, хоть стреляй. Манон замялся, мол, как же мне так перестроить смены, чтоб мы с Володей больше не оказывались вместе, но я, по праву аксакала, сказал, что это уж его проблемы.

Впрочем, дальше события развивались так, что Манону и придумывать ничего не пришлось.

12. БУЛЬОН ИЗ АДСКОЙ СМЕСИ

Что-то я всё последнее время о грустном, а ведь в работе охранника немало, оказывается, и смешного, забавного.

Где ещё так насмотришься на людей в концентрированном виде, как в местах их сознательного скопления? На улице, дома мы все сами по себе — просто граждане, налогоплательщики (или неплательщики), обитатели городской селитьбы, как выражаются архитекторы. А на вокзалах, рынках, транспорте и, конечно же, в магазинах, мы уже нечто иное — утрачивая кое-что личное, обретаем толику коллективного и становимся чуточку муравьями.

Впрочем, это замечено давно и не мной. По отдельности много ли среди нас бунтарей? Да и нет их совсем, если честно. Все смирные да покладистые, терпеливые и пришибленные какие-то, что аж подать хочется, если б было чего. Но вот же Пушкин в «Капитанской дочке» вздрагивает: «Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». А потому, что там уже не русский человек, а люди русские. Люди же — вовсе не арифметическая сумма разномастных человеков, а их — сначала хотел написать щадяще: наваристый бульон, а потом подумал и выбрал горькую правду: адская смесь.

Вот эта адская смесь и плещется, булькает, пузырится в «Строителе» на Веры Слуцкой с 10 утра до 9 вечера без перерывов и выходных. Каждый заходит через стеклянные раздвижные двери индивидуальностью и продолжает считать и внутри, что оно так и есть, хотя на самом деле уже в «чистилище» — небольшом пятачке, где, обнимая выступ стены, стоят ячейки для поклажи, за сохранность которой магазин, как известно, ответственности не несёт, да корзинки для будущих покупок, происходит невидимое преображение. Сквозь лёгкий двустворчатый шлагбаум проходят уже в некотором роде муравьи, подверженные коллективному бессознательному.

За подробностями и деталями отправляю дотошных читателей к Карлу Юнгу, а сам беру под наблюдение вон ту даму, которая, разумеется, сколько-то образована, читать во всяком случае умеет, так что для неё вовсе не китайская грамота висящий прямо над шлагбаумом большой синий транспарант с жёлтой надписью «Вход». Однако она, повинуясь коллективному бессознательному, шпарит следом за семейством с коляской, которую я пропустил, в виде исключения, между столбиками-датчиками у третьей кассы, поскольку шлагбаум у статусного входа может ненароком стукнуть малыша в коляске по носику. А за ней туда же — и бугаище — уменьшенная ненамного копия Кинг-Конга, и стайка девчонок — словом, пошла вода в хату.

Огибаю стойку администратора и с любезной улыбкой подхожу к даме, которая замешкалась, прикидывая, куда первым делом направиться:

— Здравствуйте! Спасибо, что пришли!

— А? Что? Да.., — немного растерянно кивает она.

— Просто на будущее: вход у нас там, — показываю рукой на транспарант над шлагбаумом.

— Ой, да ведь верно! — она вдруг краснеет и порывается вернуться и войти в торговый зал правильно. Сразу видно, что в школе учителя ей не раз говорили, когда влетала в класс после звонка не постучавшись, мол, Сидорова (или Петрова), выйди и зайди, как полагается.

— Бог с вами! — улыбаюсь я. — Раз уж вошли, так и ступайте. Просто впредь входите, пожалуйста, там, где написано жёлтым по синему. Здесь ведь касса: люди расплачиваются, кассир считает сдачу, покупки громоздкие торчат — не очень, согласитесь, всем удобно.

— Конечно-конечно! И как это я так...

Да коллективное бессознательное работает, думаю, не заморочивайтесь — ничего тут особенного!

Возвращаюсь на место — к стойке администратора. Идёт немолодая женщина. Входит, где надо — работает ещё советская приученность к порядку, минует шлагбаум — и оборачивается:

— Добрый день, где тут клеёнку купить?

— На втором этаже. Как подниметесь — сразу направо и до конца зала.

— А где подняться? — начинает она, вертя головой, искать глазами лестницу и уже порывается выйти, приняв за нужную ту, что напротив — в той части здания, где на двух этажах торгуют мебелью.

— Нет-нет! — останавливаю её и указываю в глубину торгового зала: — Вон, видите, где на табло горит зелёная надпись «Добро пожаловать!» — её уже написали, а ваше имя — ещё не успели, — шучу так: утро тёплое, солнечное, даром, что конец августа.

Она смотрит с большим подозрением:

— А откуда они его знают?..

Тут зелёное приглашение на табло сменяется красным: «На 2-й этаж».

— А-а! Всё, поняла! — она удаляется, рассмеявшись и игриво погрозив мне пальчиком: экий, мол, ты, дедуля, шалун.

Такое случается сплошь и рядом — что не могут понять, как попасть на второй этаж. Ничего странного: строймаг не булочная — туда ежедневно большинство людей не ходят, вот многое и забывается — особенно, если ничего раньше в верхнем торговом зале не покупали. Я сам прежде бывал в «Строителе» пару раз в год, если не реже, и все перемены там, которые неизбежны, оказывались для меня новостью. Правда, лестница на второй этаж где была, там и остаётся, слава богу, но ведь никто не обязан о такой «мелочи» помнить.

Это ладно! Иные мечутся в поисках выхода. Их у нас два с голубыми столбиками-датчиками с логотипом магазина — между первой и второй и у третьей касс.

Из недр торгового зала идёт мужчина, который ничего не купил, руки пустые, даже корзинки нет. И по мере приближения к кассам начинает метаться. Редкий момент: людей у касс вообще нет, и кассирши треплются о своём о девичьем. Казалось бы, выходи себе с богом по прямой, у третьей кассы, так нет. Он подошел к ней вплотную, потоптался, потом отшатнулся и пошёл дальним ходом — между второй и третьей.

На выходе из магазина я его перехватил и деликатно спросил — очень уж мне это было любопытно! — почему он выбрал именно такой извилистый путь, ведь доступен был и прямой.

— А что, можно и там? — удивился он почему-то.

— Разумеется — проход же свободен!

— Надо же, — призадумался он. — Буду знать.

И уже спустившись с крыльца магазина, вернулся и сказал очень приветливо, даже прочувствованно:

— Ещё раз спасибо! — хотя благодарил-то впервые. Я, правда, не знаю, за что.

В следующее моё «стояние при стойке» — снова похожая ситуация. Женщина подходит к третьей кассе и замирает как вкопанная — а глаза у самой полны неподдельной растерянности. Потом вроде хотела ступить, но опнулась — очень точное слово писателя нашего деревенщика, жаль, что забытого — Ивана Акулова; оно встретилось мне впервые в ранней молодости в его романе «Касьян Остудный»,а больше ни у кого не попадалось, — так вот опнулась, то есть словно наткнулась на невидимое препятствие.

Я пошёл ей навстречу — путём через датчики, от которого всех покупателей отговариваю.

— Видите, — говорю ей, — ни колючей проволоки, ни высоковольтного электричества — иди не хочу.

— Правда? Здесь можно?

— Вообще-то кассы — это самое подходящее место для выхода! — заверяю её.

Тогда она решительно даже не проскакивает, а пропрыгивает мимо датчиков и, повернувшись вполоборота и крикнув: «Я ничего не брала!», — радостная вырывается на волю улицы.

Тут очень кстати упомянуть ещё одно проявление покупательского коллективного бессознательного — правда, лишь у моих ровесников и чуть помладше — у молодёжи оно не работает. Редкий из одуванов, как я, выходя, не заверит, что ничего не купил, а если с пакетом, то не сунет мне его под нос, чтобы непременно удостоверился. Один старик, помнится, даже достал сложенный пакет из кармана и развернул передо мной, пошуршав внутри рукой.

— Да верю я, что вы не Арутюн Акопян!

— Амаяк, — поправил меня, проходя с насмешливой улыбкой мимо нас, мужчина средних лет.

Старик сложил пакет сызнова, спрятал в тот же карман и вздохнул:

— Очередное свидетельство нашего возраста: они уже не помнят великого Арутюна и не понимают, что сын — лишь его бледное подобие.

Старик был с внучкой, девочкой-подростком.

— А кто такой, дедуля, Амаяк? — спросила та.

Тот рассмеялся и махнул рукой:

— А эти уже и Амаяка не знают. Время, время сходить с дистанции...

Другой мужчина из младших, если взять меня выпускником, классов вышел тоже без покупок и без поклажи и вывернул передо мной карманы.

— Да что ж вы выставляете меня в глазах людей каким-то держимордой?! — говорю с деланной обидой. — Не надо выворачивать карманы — это слишком!

— Надо — не надо, а лучше-то вывернуть, — философски высказался он во всемирно-историческом так сказать разрезе. И пошёл себе к выходу с так и не заправленными обратно карманами.

— Людей шмонаете? — вывернул у меня из-за плеча со смешком пришедший в эту минуту на смену Манон. — Смотрите, директор увидит — ему не понравится.

Есть и обратное.

Грядёт супружеская пара — именно грядёт, как в мясоедовском исполнении лицейского задания Кошанского: «Се с Запада грядет румяный Царь Природы». Во всех руках у них по доверху набитой пластиковой сумке с флюсами жёстких покупок, но в ячейке не оставляют. Я всегда таким удивляюсь: сам, даже если среди поклажи нет предметов, подобных продающимся там, куда захожу, всегда кладу поклажу в ячейку — лень же с собой таскать.

Но это, конечно же, право, а не обязанность покупателей. Вот и эти «грядут» и своим правом пользуются.

— Простите, у вас в сумках нет наших случайно товаров? — спрашиваю по упрощённой схеме: ясно ведь, что я имею в виду.

Они останавливаются шага через три, пройдя меня, с такой-то массой, своей и покупной, по инерции, переглядываются: вот, мол, какой остолоп, и супружник начинает демонстративно выкладывать содержимое сумок прямо на стойку администратора.

— Ваше, — с ехидным нажимом, — свежее мясо.

Шмяк мокрый пакет!

— Ваша, — с не меньшей надсадой, — картошка.

Шмяк пыльный пакет!

— Ваше, — я уже не обращаю внимания на артикуляцию, — печенье.

Шмяк коробку с южнокорейским «Чоко-паем», ошмётки бисквита которого, надо думать, от его удара уже держатся только на скрепляющих их маршмэллоу и шоколадной глазури!

— Это вы зря, — говорю. — Вы же знаете, что тут не продуктовый магазин и это всё нас не интересует.

— А зачем тогда спрашивать ерунду?! — взвивается супружница, явно истерзанная ПМС.

— Служба такая, — вкладываю в ответ горсть надежды на понимание. — Нередко приходят с тем, что в продаже и здесь. И тогда случаются казусы. А они вам нужны?

Тут до мужа вдруг что-то доходит, и он совершенно меняет тон.

— Мы идём дверную ручку посмотреть и несём образец.

— Вот это всё? — я шутливо округляю глаза, обводя перстом их занявшие полпрохода сумищи.

Он вытаскивает с самого низа одной из двух своих сумок, откуда-то чуть не из-под арбуза хромированную ручку для межкомнатной двери и протягивает мне.

— Я бы с этого и начал: сообщил охраннику, что у меня только продукты, кроме этой вот ручки.

— И что тогда? — разинула роль супружница.

— А вот смотрите!

И открываю нашу с напарниками техническую ячейку в самом верхнем ряду.

— Нет, мы лучше с собой понесём — а то потом вытаскивать! — капризно заверещала супружница на опережение, не понимая смысла моих действий.

Ничего, пусть попереживает — я тоже переживаю, что вот-вот явится с очередного перекура любительница вайпера и выговорит мне за мокрое пятно от мясного пакета на её стойке.

— Вуаля! — грациозным жестом фокусника, насколько позволяет мой возраст, я извлекаю из ячейки... бумажную ленту. Супруги смотрят непонимающе. — Давайте вашу дверную ручку.

Муж подаёт, и я приклеиваю к ней небольшую нашлёпку со штампом нашего магазина, каких у меня полная лента.

— Вот теперь можете смело идти — и никто не будет иметь к вам ни малейших претензий, — напутствую я подхвативших с пола в знаменитом власовском рывке все четыре сумищи супругов, испытавших почти катарсис, и не отказываю себе в удовольствии дать им напоследок виртуального пинка. — Только на кассе всё же скажите, что мясо брали не здесь, а на рынке.

А сам быстренько подтираю бумажным платком, который у меня всегда в кармане, розоватое пятно на стойке администратора.

Ещё меня веселят забывашки. Им-то, конечно, не весело, когда хватятся какой-то пропажи. Но я и посмеиваюсь в душе лишь над теми, кто всё же находит у нас утраты, с которыми мысленно уже навсегда попрощался.

В магазине «Строитель» не пропадает ничего. Если покупатель что-то забыл или обронил, то либо охрана спрячет у себя в технологической ячейке, где мы держим, как я уже говорил, запас бумажных самоклеющихся нашлёпок на предметы, схожие с продающимися нас, с которыми приходят покупатели, а также тряпичные рукавицы, которыми пользуется, впрочем, только Манон, когда таскает корзинки от касс в стопки у входа в торговый зал, либо администратор.

Когда я впервые заступил на работу, Манон меня предупредил: тот цветастый твёрдый футляр для очков, что лежал у дальней стенки нашей служебной ячейки, он обнаружил на столе для упаковки покупок за несколько дней до того. Судя по внешнему виду, он женский, так что если женщина спросит, чтобы я ей отдал.

Видимо, владелица футляра сочла, что рассталась с ним навсегда — иначе бы немедленно прибежала, хватившись его, как только дома понадобились очки. А так и день не идёт, и два. Наконец появляется.

— Этот? — достаю я и спрашиваю.

— Он, — вижу, она не довольна.

— Посмотрите — всё в целости? Мы проверяли!

— Спасибо, нормально,— сухо сказала хозяйка очечника, бросила его небрежно в пакет и повернулась уходить.

— Чем же вы недовольны? — вырвалось у меня.

И вдруг она меня огорошила:

— Вы знаете, я так надеялась, что он потерялся. Потому и не шла, пока снова в этих краях не оказалась по делу. Думала, пропал — куплю новый, этот уже надоел.

— Ну, так выбросьте! — воскликнул я. — Вот и мусорная корзина, даже две, — указал я глазами на дверь, по обеим сторонам которой, как часовые чистоты, стояли корзины, большая и маленькая.

— Эх вы какой — «выбросьте».... Выбрасывать жалко: деньги же плачены, хоть и давно. А так бы пропал и пропал: значит, судьба — я б заменила на новый, да и забыла.

И снова, здрасьте пожалуйста, женская логика!..

13. «СГОНЯЙ, ДОЧУНЕЧКА, ЗА НАЖДАЧЕЧКОЙ!»

Вы думаете, на рассказанном прежде всё забавное кончилось? Полноте — и на эту, 13-ю серию хватит. И даже останется!

А может, подумалось только что, дать этой серии номер 12а? Так часто бывает на Западе — то 13-й квартиры нет, то целого 13-го этажа, а то и дома под таким номером. Где заменяют 12-м «бис», а где просто, не мудрствуя лукаво, «перешагивают» с 12-го номера на 14-й.

Но я всё же не буду чудить, ибо вовсе не суеверен. Да и читатели мои, как мне кажется, тоже. Один даже написал в Одноклассниках в прошлую пятницу, ведь было как раз 13-е: «C числом 13 у меня добрые отношения — 13 мая 1966 года я защитил диплом на отлично, вот с этого дня я и начал относиться к нему очень ровно!». Так что 13-я серия остаётся и готова к наполнению, выражаясь современным языком айтишников, контентом.

Но сначала надо наполнить «контентом», то бишь покупателями, только что открытый Бытыром Халимовым, у которого я принял утром смену, магазин (его обычно открывает только что сдавший смену — уж не знаю, почему, но не мною заведено, не мне и переиначивать). Но, видимо, Батырджан немного недовертел штуцером ключик запорного механизма над дверью, поскольку едва я его через полчаса сменил, как там что-то заело. Я не сразу и понял, в чём дело, пока не услышал глухой отдалённый стук и одновременно не заметил, как отчего-то вдруг совсем иссяк стабильно редкий с утра поток покупателей.

Выхожу в тамбур, отделённый от магазина, как уже здесь рассказывал, двумя тоже раздвижными стеклянными дверями, расположенными под прямым углом, и вижу, как за входной бьётся-рвётся к нам дородная покупательница, что-то вроде мадам Грицацуевой — совсем как та случайно влетевшая бабочка, что отчаянно билась вчера в моё кухонное окно, пока я не пошёл ставить чайник и не выпустил бедолагу. Поправил запорный механизм двери, она распахнулась, и дама влетела, словно выпущенная давидовой пращой.

— О господи, уж подумала, что у вас выходной! — выкрикнула она, чуть не валясь мне на руки, но, к счастью, устояла на ногах. — Слава богу, работаете!

— А у нас выходных, — говорю, — не бывает: у магазина, в смысле — у людей, конечно, есть, как положено. И извините за недоразумение с дверью.

Она отмахнулась.

— Я вот к вам зачем — за банками! Мне с дачи столько слив привезли — муж с детьми вчера целый день собирали. Хватилась, а пустых банок от прошлогодних компотов всего несколько штук.

— Так и не выпили детки? — участливо спрашиваю.

— Да хлещут одно «Пепси» да «Спрайт»! — подхватила она. — Зачем, спрашивается, консервирую?! Но попробуй не сделай, как тут же претензии: «Мать, что-то компотиков у нас нынче нет...», — передразнила она явно мужа, но так, что вложила всю силу любви, обдав нежным паром её и меня. — Так где у вас банки? Прежде были у касс.

— Нынче нет, — поясняю. — У касс только крышки...

— Вот, спасибо напомнили, мне и крышек же надо! — перебила она. — А банки, простите?

— А банки правее от входа: там большое пространство, ибо столько вчера навезли, что у касс не хватило бы места.

— Вижу! — воскликнула радостно дама, а я переключился на другое и скоро о ней позабыл.

По мере приближения к полудню поток покупателей нарастал — в эту пору он обычно самый интенсивный, а с обеда мало-помалу спадает. Таковы, видимо, колпинские биоритмы — может быть тоже проявление местного коллективного бессознательного, о котором мы давеча говорили — бог весть.

Я выполнял обычную охранницкую работу и через полчаса сменился — у нас так, как вы помните, принято в первый час. Ровно в полдень возвращаюсь в торговый зал и первое, что вижу — рвавшаяся к нам, как мотылёк, пышногрудая дама всё ещё ходит кругами вокруг огромной решётчатой загородки, внутри которой банки всех мастей — и для закатывания машинкой, и для закручивания руками по-современному, с обычным и широким горлышками. Некоторые с квадратным сечением, а иные — бочоночком.

Увидев меня, она ринулась снова ко мне — вот порывистая! — словно к спасителю из долгого плена:

— Я никак не пойму, сколько в них умещается — какие-то необычные. Раньше все были круглые и стандартные.

— Жизнь не стоит на месте, — философски заметил я. — А объём же на донышке выдавлен прессом. Вы не смотрели?

Беру одну банку, другую, третью — обозначения явно есть, но такие нечёткие, что лучше уж прикидывать на глазок. Что и советую даме.

— На глазок мне нельзя, — вздыхает она, — у меня мамин рецепт...

— Так что же вы столько времени не спросили ни у кого? У работников магазина есть накладные, где обязательно указаны объёмы всех ёмкостей.

Она огляделась:

— Да у кого же тут спросишь...

— Как так?! Вот стойка администратора, а вот за нею — Татьяна Михайловна Цветкова — она всё знает.

— Что там у неё — банки? — отзывается та и нехотя выплывает из своего фанерного «донжона».

Они долго роются в распакованных раньше стеклянных посудинах, потом разрывают плёночную упаковку ещё нетронутых дюжин, обливаясь то и дело водой, которая проникла во время дождя сквозь упаковку, сделанную на живую нитку, — у поставщика явно склады с худыми крышами.

— Продавца надо спрашивать в таких случаях, а не администратора, — ворчит, недовольно косясь на меня, носительница этого звания, которой вайпер в сумочке уже шепчет, мол, пора, мать, на крыльцо. Возвращается к стойке и по особому номеру телефона объявляет по громкой связи: «Продавец отдела посуды приглашается на ресепшен».

Продавец, разумеется, свой товар знает, и скоро счастливая дама шествует к кассе... с двумя самыми большими, трехлитровыми, банками, которые на моей родине в Туркестане называют баллонами. Я тоже так в России сперва говорил, но меня не понимали, переспрашивали — и я переучился.

— Однако, — качаю я головой, когда покупательница расплатилась. — Я думал, у вас слив там тонны полторы.

— И даже больше! Но что я им, нанялась их закатывать? Так наварю компота — пусть хоть запьются. А эту парочку банок и что есть ещё дома — закатаю, — подмигнула она мне свойски и вдруг сказала: — Ой, это вы?!

— Могу поклясться! — заверил я. — Как и в том, что вы это вы, и никто другой.

Она рассмеялась.

— Да нет, я читала ВКонтакте начало вашего, как его? Сериала, да. Но не сразу узнала — там фото ваше не очень: такое, — и она жестами изобразила моё и в самом деле не больно удачное селфи, которым я сопроводил первую серию — «Старикан при шевронах». — А можно с вами сфотографироваться? Я всем покажу — мои знакомые многие вас тоже читают.

— А муж? — заметив кольцо у неё на руке, лукаво сощурился я.

— А что муж... Пусть пьёт мой сливовый компот. Да вы уже и вышли, — окинула она меня, хохотнув, женским оценивающим взглядом, — из возраста ревнования.

— Ну, тогда вэлкам! — расхохотался я, слегка вспугнув трепавшихся к нам спиной кассиров. — Только давайте встанем там, где не попадём в поле обзора видеокамер: ещё скажет начальство, что я на службе эффектных дамочек соблазняю.

Она достала смартфон и пару раз щёлкнула нас в мёртвой зоне в тамбуре, рядом с мастерской ключаря. И теперь где-то гуляет то фото — дай бог, чтобы каждый, а главное — муж, увидев его, поверил, что я в самом деле вышел из возраста ревнования. Нет, ведь как сказано, а!

В тот же день приключилась и ещё одна забавная история, иллюстрирующая теперь уже не женскую, а мужскую логику.

Если вы думаете, что мужская логика это и есть логика классическая, а женская — на неё пародия, её пространственно-временное искривление, то, уверяю вас, заблуждаетесь. Мужская логика точно так же причудлива и никаким силлогизмам не подчиняется. Если женщина судит обо всём, как бог ей в тот момент на душу положит, то мужчина — строго по себе. Тоже ведь обхохочешься!

Поработав несколько дней в самом чреве «Строителя», не отключая привычную аналитику, я сделал кое-какие — любительские, конечно! — социологические выводы. Главный наш покупатель, самый массовый — строительные рабочие, промышляющие в одиночку или в составе бригад частными подрядами на ремонт у тех, кто имеет какие-то деньги, но руки растут не оттуда. С этим я сталкивался и прежде: вызываешь сантехника или слесаря вставить замок, он осмотрит объект приложения своих сил — и в дорогу:

— Пусть инструмент тут у вас полежит, а я в «Строитель» смотаюсь и всё подберу!

Через некоторое время приносит нужные штуки, повозится — и: «Хозяин, принимай работу!».

Как он там действовал в магазине, мне не было видно, да и не надо, а теперь — вижу. И таких рукастых, не ленивых и делающих небольшие закупки целый день проходит мимо меня множество. Они не задают вопросов ни охране, ни администратору, поскольку сами отлично знают, где у нас что лежит, да и с продавцами вась-вась, что неудивительно при таком постоянстве. Стремительно минуют «ресепшен», пролетают мимо не интересующих стоек и стеллажей — у них время дорого: клиент же ждёт — точно берут, что надо, расплатились — и прочь. Вообще-то это самые желанные покупатели: с ними меньше мороки, они отлично знают, что им нужно, а если сомневаются в наличии в данный момент, то предварительно звонят и уточняют. Я сам, в ходе тапочного сидения, много раз снимал телефонную трубку, когда раздавался звонок — признак того, что все остальные заняты или курят: внутренняя телефонная сеть настроена так, что к охране сигнал поступает в последнюю очередь, — так вот снимал её и слышал внятные мущинские вопросы (о забавных девичьих расскажу может быть позже) знающих людей по ассортименту. Переключаешь такого мастера на инструмент или электрику, реже — на сантехнику или обои, потом уточняешь у соответствующего продавца, получилась ли связь.

— Да это Витька спрашивал про начинку для бачков к унитазу! — или что-то в этом роде.

Вторая большая категория покупателей — тётеньки, вроде той, что с утра пурхалась с банками, а потом фотографировалась со мной. Нет, не подумайте, что все эти дамочки до единой идут к нам только ради подобного фото — то был единственный, богом клянусь, исключительный случай. Но тип покупательниц именно тот: восстали утром ото сна, спохватились, что нет чего-то крайне нужного в хозяйстве, ноги в руки — и в «Строитель».

Чаще всего те приходят за лампочками. Лампочек вообще ежедневно торгуется чёртова куча — видимо, дамочки сплошь не запасливые, не то что мой покойный белорусский тесть, у которого один шкафчик в мебельной стенке в гостиной был полон лампочек разной мощности, а другой — набит спичечными коробками под завязку на случай войны. Второй шкафчик я любил, приезжая, перебирать, как коллекцию: там попадались даже массивные коробки из тонкого шпона производства начала 60-х, где спичек было не 60, как по более позднему стандарту, а 75 — и всё за ту же самую хрущёвскую копейку, которую, предвещал Никита Сергеевич, объявляя о деноминации советских денег с 1 января 61-го года, мы будем теперь поднимать на дороге, в отличие от неё же декабрьской, дореформенной. Оно и понятно: до деноминации позвонить по телефону-автомату, скажем, стоило 15 копеек, а после — уже целых 2, то есть 20 копеек «старыми». А может быть, возвращаясь к лампочкам, лампочная отрасль индустрии деградировала настолько, что её продукция теперь перегорает, не успев оправдать расходов на её покупку.

Ходит и много всяких любопытствующих, шляющихся в бездельное время по магазинам, как говорит одна моя знакомая, чтоб «вкус поразвивать». Те проводят у нас столько же времени, сколько китайские туристы — в Эрмитаже и только что товар не пробуют на зуб. Оно пожалуйста, не запрещается. Вот только именно под них нередко маскируются воришки. Часами ж не станешь за ними наблюдать, и как только они становятся частью магазинного интерьера, тогда и берутся за своё чёрное дело. Правда, почти всегда — безуспешно: охрана-то начеку. Но это всё же напрягает.

Реже всего я вижу в «Строителе» одиноких девушек — в составе семейств, приходящих вместе обсудить на месте расцветку обоев для затеянного ремонта или подобрать что-то другое, что должно не оскорблять потом ни чей, среди домашних, вкус, их много каждые выходные. А вот что бы одна пришла, да не за чем-то девичьим, вроде галантереи, а направилась в отдел инструментов и надолго зависла у необъятного стенда наждачки, такого больше не припомню.

Впрочем, разные бывают же девушки: кто-то пожил уже в общежитии или одна на квартире, где в суровости быта сами собой прививаются многие навыки. Но эта, во всём чёрном, была очень домашней и явно школьницей, причём — не выпускницей, а в лучшем случае перешедшей в 11-й. И вот её отправили за шкуркой!

Я несколько раз со скрываемым любопытством как бы невзначай проходил мимо, но она даже не замечала, сосредоточенно изучая ценники и информацию на них. Слышал, как несколько раз звонила отцу, запинаясь, пересказывала эти сведения и начинала новый поиск — вероятно, следуя уточняющим вводным родителя.

Я успел, как в случае с покупательницей банок для компота, отсидеть в тапочках в дежурке и вернуться, а бедняжка, уже кусая губы, всё вникала и вникала. В конце концов, бросив в какой-то момент взгляд в торговый зал, заметил, как она уныло идёт к кассе, двумя пальчиками сжимая несколько листов наждачки разной зернистости, благоразумно разделив их на две части и повернув «лицом» друг к другу. Расплатилась, прошла мимо датчиков — и стоит.

— Идёмте, деточка, упакуем, — подхожу к ней, — не то от ваших ручек ничего не останется.

Она расцветает:

— Ой, спасибо вам!

Переложив каждый лист из увесистой пачки — это мне показалось, что наждачек лишь несколько штук — упаковочной плёнкой, чтобы зёрна не сточились друг о друга, формирую пакет размером с решётку на 30 яиц, только тоньше и основательно заворачиваю в плёнку.

— Ой, хватит! — пищит воспитанный ребёнок. — Вы столько плёнки на меня потратили.

— У нас не убудет, — успокаиваю, — а вам ещё до дому донести. Да и вся стоимость этой плёнки уже заложена в цену купленной вами шкурки.

— Что, правда? — удивляется она.

— Подарков жизнь не делает: всё, деточка, за наш счёт. А вы, наверное, впервые даже увидели шкурку? — предполагаю. — Заметил, как долго вы её выбирали.

Она согласно закивала головой и улыбнулась:

— Но что делать — папа попросил: самому ему некогда — ремонтирует дома.

Пакет готов, он совершенно безопасен для девичьих ручек, но довольно тяжёл.

— Как же вы донесёте? У вас какая-то сумка есть?

— Как-нибудь.., — она машет отрицательно головой.

— «Как-нибудь» не пойдёт. Возьмите мой пакет, — и достаю из кармана собственный, дежурный. Эта привычка у меня от отца: у него всегда была с собой на всякий пожарный сетка; я у него этот стиль перенял, и теперь остановите меня среди улицы — без проблем предъявлю.

— Ой, спасибо! Я завтра вам занесу, вы не думайте — вы завтра работаете?

— Бог с вами, деточка — ещё мне пакеты не возвращали! — отмахиваюсь. — И потом, я увольняюсь — у меня завтра поезд до Хогсмита.

И ведь прямо как в воду глядел! А она лишь смеётся: начитанная девушка, умная. Но папаша хорош: «Сгоняй, дочунечка, за наждачечкой!». А может быть так и надо...

Но я бы ей всё-таки дал образец!

14. ПРОПАДАЙ МОЯ ТЕЛЕГА

И всё же самое потешное из моих трудовых охранницких будней, как бы ни был несуеверен, я оставил для 14-й серии, а может быть и последующих.

Очень часто покупатели «Строителя» прибывают за покупками на личном транспорте. Оно и понятно: если закупаешься для ремонта, то несколько 30-килограммовых пакетов строительных смесей, банки с краской, шпаклёвку и шпатели к ней, а ещё кисти и растворители в руках никак не унесёшь — без машины не обойтись. Иные, впрочем, заказывают такси, но я сам видел парочку раз, как таксисты, подъехав к «Строителю», отказываются везти мягко говоря не вполне чистые покупки и, чертыхаясь, а то и матерясь из-за зряшной поездки, отправляются по другим заказам.

Однако не все покупают стройматериалы тоннами, но пешком идти всё равно не хотят. Самый популярный у них транспорт — велосипед. Редко когда перед входом в торговый зал не стоят велики разных мастей. Бывает, что и по три и больше скапливается — если прикатят всем семейством.

— Можно поставить? Присмотрите? — эти вопросы звучат почти каждое моё дежурство в зале.

— Ставьте, — всегда говорю. — Но если угонят, не пеняйте: моя задача охранять имущество магазина, а не покупательское. Буду, конечно, поглядывать, но если что-то меня отвлечёт по работе, не обессудьте.

Чешут в затылке, бормочут под нос, потом чаще всего машут руками, мол, пропадай моя моя телега, все четыре колеса — и оставляют.

А иные ни о чём не просят, а деловито достают гибкий замок для великов и пристёгивают своего круглоногого «коня» к ограждению, отделяющему «чистую» зону торгового зала от «грязной» предбанника. Ограждение символическое: тонкостенные хромированные трубки, которые держатся друг за друга на честном слове, поэтому пристёгивать велик к нему всё равно, что слона к табуретке. И я вечно тревожусь, вдруг кто-то случайно рванёт или просто заденет массивный велик — иногда ведь прикатывают и на горных! — и вся эта хлипкая сцепка повалится к чёртовой матери, а мне нагорит от директора магазина. Но пока что бог миловал — хорошо, что так и не пожаловал к нам нидерландец Вотер ван ден Бош, создавший лет пять назад самый тяжелый действующий велосипед. Его трёхколёсный Monsterbike с передним колесом от трактора весит чуть меньше тонны, и прохожие часто видят этого монстра, попавшего в книгу рекордов Гиннеса, в окрестностях родного города Вотера – Арнема, а не у нас в Колпине.

Прочих, без гибких замков, я решительно отваживаю от попыток припарковать свой велотранспорт где вздумается. Почему-то большинство норовят приткнуть его в закутке правее стола для упаковки покупок, где стоит банкомат Росбанка, а рядом — автомат с газировкой. Всё это не имеет к «Строителю» отношения, но оба объекта в течение дня посещает немало людей, и им вряд ли станет удобнее, если доступ к банкомату или автомату будет загорожен чьим-то великом. Не место велосипеду и перед самым входом, у стопок порожних корзин, где некоторые тоже видят для своих железных питомцев вполне подходящее место дождаться хозяев.

Поэтому, лишь завидев очередную фигуру в проёме входной двери, одной рукой стаскивающую шлем с головы, а другой — катящую велосипед, я пассами дежурного аэропортовского техника по стоянке, управляющего движением самолётов после посадки, направляю их к стенке за кассами, где они никому не помешают. И порою жалею, что у меня нет таких же красных жезлов, а то и права вообще не пускать с велосипедами в магазин, ибо подчиняются-то моим командам далеко не все. В самом деле, почему пасторальному грибнику, которого директор недавно самолично турнул от красного крыльца и меня ещё попросил проследить, чтобы не возвращался, нельзя продавать рядом с нами трофеи своей тихой охоты, а переться в магазин с велосипедом — ради бога? Всё дело, конечно, в прозаической выгоде: от грибника, пусть и весьма колоритного, словно сошедшего с полотна Федота Сычкова «Сложная переправа» — даже шляпа точь-в-точь, никакой пользы, а расхристанный байкер, глядишь, что-то и купит. Ну, так и оборудовал бы Денис Анатольевич у крыльца велостоянку!

Это пока не смешно — вся весёлость ещё впереди. А началось с того, что у стенки за кассами разом сошлись два очень похожих велосипеда. И, как вы уже догадываетесь, вот-вот начнётся комедия положений.

Владелец одного из велосипедов зарулил к нам за какими-то пустяками — вроде тех же садовых рукавиц. Быстро расплатился, выкатил велик на улицу и был таков. А второй велосипедист, видимо, оторвал себя от ремонта — он долго где-то бродил, выбирая товар, и, наконец, объявился с тремя рейками на плече и парой рулонов обоев. Заплатив, основательно упаковал покупки, рейки даже укоротил, отмерив сколько нужно имеющейся в наборе инструментов на упаковочном столе широкой стальной линейкой, тоже прикованной цепью, и оттяпав ненужное тут же висящей, немного траченой ржавчиной, от редкого применения, ножовкой. Довольный собой, прикинул вес покупок, кивнул, соглашаясь с собственной мыслью, что вполне довезёт, повернулся к стенке-парковке и...

— А где мой велик?! — раздался шипящий вопль.

Я объяснил, что недавно на втором байке уехал другой покупатель — он, видимо, перепутал. «Ремонтник», как я его мысленно назвал, скрипнул зубами и призадумался. Потом попросил описать «угонщика», как я назвал для себя второго. Я составил примерный словесный портрет, благо прошло совсем мало времени, а память у меня цепкая.

— Не знаю такого! — отрезал «ремонтник», и это был самый странный ответ из возможных: я думал, он будет ездить по городу и приглядываться, а он поди рассчитывал на личное знакомство. — А что он купил?

— Да тряпичные рукавицы...

«Ремонтник» снова скрипнул зубами: кто же поедет на чужом велогоне, как говорили в моём детстве, и станет размахивать рукавицами, чтобы его поскорее нашли.

— А может быть вам подождать, — предложил я. — Он ведь спохватится и вернётся — велосипеды-то вроде одной ценовой категории.

— Да и марка одна, — бросил «ремонтник». — Так что он может подумать, какая, дескать, разница: был зелёный — стал синий. И не вернётся.

— Так и вам тогда разницы нет, — брякнул я. — Или вы ездите только на синих?

— Есть разница, — наливаясь краской, прошипел «ремонтник». — У меня там сумка для инструментов пристёгнута — и как он этого не заметил! — а в ней... Нет, вам лучше не знать.

— Не иначе — пластит? — улыбнулся я, чтобы немного разрядить обстановку. — Или заначка от жены, что одинаково взрывоопасно.

Он юмор мой может и оценил, но печаль его всё собой подавляла.

— Ладно, поеду — ремонт же стоит, — принял решение он. — А если этот вернётся, пусть позвонит мне по этому номеру, ладно? — и он черкнул на обороте чека за покупку телефон.

Я согласился на посредничество, спрятал чек в нагрудный карман форменной рубашки и переключил внимание на зал, которому и так излишне много времени не уделял внимания. Меняясь, передал Манону чек с телефоном, в общих словах изложив комичную фабулу происшествия. Пообедал своей разогретой гречневой кашей, основательно сдобренной душистой копчёной грудинкой, опустил в свою новую лиловую кружку — талисман этого сериала пакетик «Ахмада» любимой марки Orange Pecoe и только собрался залить его кипятком из нашего чайника-калеки — он не отключается, закипев, увидел на третьем мониторе в верхнем углу, куда подаётся изображение с камеры над нашим постом у стойки администратора, оживление. Забыв о чае, вывел картинку с этой камеры на весь экран. Как на ладони был Манон, беседующий с «угонщиком», который наконец-то, понял я, спохватился и приехал меняться велосипедами. Вот Манон протягивает ему чек «ремонтника» с номером телефона, вот «угонщик» звонит ему... Но почему же он говорит не в телефон, а в сторону Манона, причём, судя по характерной артикуляции, матерится?!

Когда я снова менялся, Манон со смешком рассказал, что «угонщик» позвонил, но попал не туда — вероятно, «ремонтник» дал неправильный номер.

— Вот, посмотрите, — достал он чек, — это же единица? Или семёрка?

— Ну да, единица. Но если бы даже была и семёрка, мог бы и этот номер набрать.

Манон обалдело уставился на меня.

— А ведь точно! Но и мне в голову не пришло подсказать. — Он достал из другого кармана другую бумажку: — Вот, теперь уже этот Юра оставил свой телефон для того, — и передал её мне.

Ладно, продолжим посредничество. Мне становилось всё интереснее, чем это кончится. Но не успел я подумать об этом, как явился «ремонтник» — пешком, без чужого велосипеда, но с купленными нынче у нас обоями. Он буквально рвал и метал:

— Вы подумайте, из-за этого ротозея я так разнервничался, что пока заходил в банк снять деньги, его велик угнали! Вот что теперь делать? А он не звонил?

Я пересказал предшествующие события. «Ремонтник» сперва взял телефон «угонщика», потом скомкал его и бросил в мусорную корзину. В ответ на моё изумление протянул руку:

— Дайте мой чек — без него обратно обои не примут: мама забраковала. Да и не надо ему мне звонить: пусть оставляет мой велик взамен украденного по моей вине. Справедливо же?

Я кивнул, отдавая должное его великодушию. Но бумажку с телефоном Юры всё же из мусорки достал, расправил и спрятал в карман — мало ли ещё как дело повернётся.

И тут появляется «угонщик» Юра — источник всех бед! И он без велосипеда — новый поворот интриги.

— У вас тоже украли?

— Чего украли? — не понял он.

Я объяснил.

— Нет, слава богу. Просто зашёл — вижу, тот не звонит. Теперь ясненько, почему...

Когда «ремонтник» заполнил бланк заявления на возврат не приглянувшихся его мамаше обоев, я их познакомил. Тут бы смеяться, конечно, но ведь «ремонтник», как я узнал теперь, по имени Михаил, раскрутился на целый велосипед — и ему не до смеха. Да и Юре, случайно угнавшему его вело, тоже было очень неловко.

Знаете чем дело кончилось? Я бы ни за что не сочинил такой финал: Юра, открыв в мобильнике свой Сбербанк Онлайн, перекинул Михаилу половину стоимости велосипеда, какой она могла быть по их общим прикидкам. Что ж, сам кашу заварил, сам и в возмещении убытка участвуй.

Прошло два дня. Отгуляв (точнее, отлежав на диване с ноутом на пузе, как сейчас, продвигая этот сериал) свои законные выходные и порядком, как с удивлением про себя отметил, соскучившись в домашней мавзолейной тиши по магазинной суете, я снова выхожу в торговый зал. И что же вы думаете — в первые же мои утренние полчаса появляется Михаил. Да на один, а с зелёным Юриным велосипедом!

— Мне этот хмырь попался на Чухонке: пошёл потрениться, а он там круги нарезает на нём, — тряхнул он вызволенным из воровского плена великом. — Мальчишка сопливый совсем... Что с ним делать — отобрал и пообещал намылить шею, если снова попадётся. А у вас телефона Юриного не сохранилось — я помню, вы, кажется, достали её из мусорного ведра? Хочу деньги вернуть, да и велосипедами наконец с ним обменяться; мне всё же мой синий больше по душе, а главное — там сумка...

— Ну да, с заначкой от жены, — хихикнул я.

— Ага — с колечком для невесты, не хотите! Потому и ремонт делаю, что собрался жениться. Никто же не думал, что так выйдет по-идиотски.

— Однако вы рискованный, — только и сказал я. — А телефон... Рубашку я постирал...

Он так преобразился, словно съел лимон.

— Я её постирал, — скосил я глаз на любовно отутюженную накануне вечером форменку: сто лет ничего не гладил, стараясь выбирать одежду, не нуждающуюся в этом, а потому по ходу дела вспоминал алгоритм процедуры. И попутно — наш разговор с Барб Эйл — милой женой моего американского друга и коллеги Дэна Эйла, репортёра, как и я, и даже редактора новостей газеты «Ньютон дейли ньюс», выходившей 8-тысячным тиражом в 15-тысячном городе Ньютон — «столице» округа Джаспер в сердцевинном, среднезападном штате Америки.

Я жил в их семье целый месяц в октябре 96-го, когда по какой-то клинтоновской программе приехал в Америку в составе российской журналистской делегации из 10 человек, однако по именному (до сих пор теряюсь в догадках, с чего вдруг) приглашению ЮСИА (United States Information Agency) – той ещё антисоветской пропагандистской лавочки, намеревавшейся обработать нас в своём духе. В день, когда мы приехали в Ньютон, Володя Басис, эмигрант из украинского Николаева, нанятый ЮСИА для нас переводчиком, созвал вечером местных добровольцев, откликнувшихся на газетное объявление, на встречу с нами. А после неё, под занавес, спросил, где каждый из нас хотел бы жить: в гостевом доме IRIS (Iowa Resource for International Service) — организации непосредственно нас принимавшей в живописном пасторальном Келлоге близ Ньютона, или в семье кого-то из добровольцев, с которыми мы за вечер перезнакомились, выпив вместе немало кислючего американского пива. Большинство русских так и не преодолели природный зажим и предпочли гостевой дом; трое, в том числе и я, вызвались пожить у американцев, тем более, что Басис предупредил: каждому, кто отправится в американскую семью, полагается переводчик на всё время нахождения в доме хозяев, кроме ночного.

Потягивая из банок пивко под барбекю и покуривая аутентичный «Кемэл», мы быстро сговорились с репортёром местной газеты Дэном Эйлом и его славной женой Барб, что я поживу у них. И когда сказали об этом Басису, а я ещё и отказался от переводчика, он очень удивился. Но меня отлично учили английскому в школе и универе; к тому же, два журналиста любой национальности всегда поймут друг друга.

И вот первым же утром, вылезши из своего «бейсмента» — подвального этажа эйловского двухэтажного домика, где была милая гостевая комната, а также стояло подобие советского АГВ (аппарата газового водонагревательного) для автономного отопления жилища и производства горячей воды и большая, как всё бытовое в Америке, стиральная машина, и приняв душ, я спросил у Барб, которая специально попросила на работе разрешения опоздать, чтобы накормить завтраком и проводить своего русского гостя, где у неё утюг, чтобы погладить свежую рубашку.

— Сперва поешь.

Она приготовила мне заказанную яичницу с беконом — я же в Америке, значит и завтракать надо по англо-саксонски! — поставила на стол огромную с ней тарелку, куда нарезала ещё и помидоры, огурцы, набросала листьев салата и ещё чего-то зелёного, и села напротив, с откровенным любопытством наблюдая за моей трапезой и попивая лишь кофе.

— А ты чего не ешь? — удивился я.

— А мы не завтракаем по утрам. Уходим же в 7 — ещё ничего в рот, кроме кофе не лезет, а потом ланч. А ты ешь, а я сейчас!

Я тогда завтракал рано и плотно — был ещё молодой, это теперь, если и завтракаю, то не раньше полудня, и воздал должное и яичнице, и бекону, и апельсиновому соку, который продаётся в «Уолмарте» в больших, литра на 3-4, белых непрозрачных канистрах, причём невероятно дёшево, и его все вокруг дуют с утра и до вечера.

— Если хочешь, поджарю ещё! — крикнула Барб из их с Дэном спальни, смежной с главной необъятной комнатой, где я завтракал (американцы не едят на кухнях — и моя мама не ела, считая это плебейством), откуда без всякой прихожей был выход на терраску — точно такую, как в каждом фильме о Среднем Западе. Сама Барб, как я понял, искала утюг — и точно скоро вышла с ним и гладильной доской, катя её на колёсиках.

Я доел, поблагодарил и сходил за рубашкой.

— Давай я поглажу — ещё не забыла, — любезно предложила Барб, но я отказался, спросив только:

— В каком смысле — «не забыла»?

— А мы же давно уж не гладим одежду. Вешаем после стирки на плечики — ты же видел за стиральной машиной у нас занавеска? Вот там и висит настиранная одежда — и свою туда вешай. Снял нужную вещь, надел на себя — и пошёл.

Я тогда удивился, но после первой же стирки собственных вещей в тот же вечер, убедился, что эйловский — и всех американцев, если они только не собираются на приём в Белый дом — обычай не от лени. Их стиральные машины, такие же громоздкие и поместительные, как холодильники «Дженерал электрик», с которых в конце 40-х был скопирован наш знаменитый пузатый «ЗИЛ», производства всемирно известной фирмы «Мейтэг», штаб-квартира которой и большая часть производства как раз находится в Ньютоне — собственно это его градообразующее, как у нас бы сказали, предприятие, ибо там кормится чуть не полгорода, — так вот их стиральные машины с вертикальной загрузкой уже тогда, более 20 лет назад, имели такую пузырьковую технологию, что вещи, загруженные в стопятьсотлитровый барабан в немыслимом количестве, совершенно не мялись! Так что гладил я тогда в Америке первый и последний раз.

Так о чём я? Ах да!

— Я её постирал, — говорю, налюбовавшись на отутюженную с вечера рубашку, — но листик с телефонам Юры перед этим вынул — это у моего молодого соседа по квартире, Антона, зажигалки в стиральной машине взрываются в брюках, а я уже вышел из этого возраста.

Михаил на глазах заедал лимон мёдом — чуть ли не ложками. Я протянул ему тот листок, он сразу вернул Юре через сбербанковское приложение полстоимости велосипеда, потом позвонил ему, они посмеялись, и он отправился к нему меняться наконец железными конями.

Вот теперь точно в этой истории всё!

15. ПОЕЗД ДО ХОГСМИТА

«“...я увольняюсь — у меня завтра поезд до Хогсмита”. И ведь прямо как в воду глядел!»

Это я цитирую конец 13-й серии, завершавший рассказ о старшекласснице, отправленной в магазин «Строитель» папой за наждачной бумагой, которую она видела чуть не впервые в жизни. И написал неслучайно.

Всё-таки жизнь гениальный драматург! Начиная этот сериал, я не раз размышлял, как его ловчее завершить, чтобы не утомлять читателя повествованиями о событиях первого года моей работы охранником, потом — второго... А она уже всё обдумала и решила, хотя когда у меня сорвалась с языка та шутливая фраза, я даже не подозревал о её творческом замысле и потому думать не думал, что 3 сентября срок моей смены профессии кончится — а с ним и этот сериал.

3 сентября меня по графику вообще не должно было быть в магазине. Но накануне позвонил Манон и опять попросил подменить: он оформлял какие-то важные для семьи документы, а нотариусы после отпусков почему-то все разом начинали работать только 3-го. И я, как всегда, с радостью согласился.

А второй день моей плановой «триады» — 1 сентября — начался, как обычно. Правда, утром вернулась на прежнюю должность бывший администратор Екатерина Колесникова, которой мне с вечера оставили ключи от администраторского общего кабинета и сто раз повторили на все лады, чтобы ей их отдал.

— И не волнуйтесь, — наставляли меня, как ребёнка, — она, позвонит и назовётся, тогда уже и откройте.

Вот уж была нужда волноваться! Я встаю на дежурстве, как дома, ни свет ни заря, а с 8 уже то и дело посматриваю на стрим с камер видеонаблюдения вокруг здания, а главное — над обоими входами. Вижу всегда, как минут за 20 до положенных 9-и на скамейку курильщиков плюхается уборщица Олеся (тоже странно: к ней как-то на работу приходила с дедом внучка гораздо старше моего внучка, а её все кругом называют упорно Олесей — видимо, так себя уж поставила), и сквозь тонкую щелку под дверью начинает тянуть сигаретным дымком. Потом к ней присоединяется кто-то из продавцов — чаще всех Аня Бобкова, невестка моей квартирной хозяйки: живёт ещё ближе меня к магазину, так что весь путь у неё до работы — две минуты. И дым становится в два раза гуще. Иногда пораньше приходит администратор Цветкова, но она своим вайпером погоды не делает. Так что если бы новенькая оказалась она не она, работники магазина такого б не попустили и дали мне знать. Только кому это надо — с утра выдавать себя за другую...

Екатерина Викторовна однако пошла не в коллег. В первый же день работы звонит мне на служебный: «Здравствуйте, это Катя Колесникова — вам сказали?» — «Сказали...» — «Я немного опаздываю, так что позвоню в дверь после 9-и». — Да, пожалуйста, хоть когда — я не директор отмечать ваше время прихода».

Вскоре вижу молоденькую пышку, решительно подходящую к опечатанной задней двери и снимающую пломбу. Звонок. «Это Катя», — опять «Катя»! — «Вижу на мониторе. Входите».

Щёлкаю ключом и распахиваю перед ней и клубящимися у неё за спиной продавцами дверь, благо задвижка заранее отодвинута, как и убрана железяка, что, помните, ставится на ночь для упрочнения запора.

Сразу, чтобы исключить впредь амикошонство, допущенное другим администратором — Татьяной Цветковой, позволившей себе в первый же день обратиться ко мне по имени, да ещё уменьшительному, я спросил новенькую, как её имя и отчество.

— Екатерина Васильевна, — немного удивлённо ответила та, вероятно, впервые в жизни отвечая на подобный вопрос.

— А меня — Александр Васильевич. — И прибавил: — как Суворова, помните?

Она кивнула, но, конечно, не помнила, судя по пустому взгляду и полуоткрытому рту. Но мне-то что — мне главное, чтобы установилась формально-уважительная дистанция, которую я всегда незримо, но твёрдо держу с теми, с кем не настолько близок, чтобы хлопать друг друга по плечу — а таких в моей жизни было считанное число, а сейчас и вообще нет. Я даже учителя Льва Савельева, с которым мы очень сблизились по-человечески и который не раз предлагал мне, потом уже — даже обиженно, перейти на «ты», звал только Львом Александровичем и на «вы». Есть и ещё много людей, с которыми у меня в разное время были весьма тесные дружеские отношения, но я обращался к ним по имени-отчеству, хотя они-то давно уж, как тот же Савельев, мне-то «тыкали» и звали Сашей. Но там это было в общем оправданно, а чтобы какая-то соплистка в хозяйственной лавочке — это увольте!

Дальше что? А, ещё одно забавное происшествие! Едва сменив в полдень Батыра в торговом зале, вижу, как вбегает высокий громоздкий мужчина, которого запомнил из-за его комплекции. Он ещё напокупал вскоре после открытия магазина много реек и досок, а потом долго и тщательно их паковал. Ещё посоветовал не выбрасывать чек — вдруг надумает возвращать купленное, но он лишь махнул рукой.

— Понадобился всё-таки чек? — подхожу. — Да вы не ройтесь: администратор легко его найдёт в компе, раз вы только что покупали.

— Да не чек! — огрызнулся мужчина, а сам рьяно копается в куче бумажек в корзине, что та землеройка. — Пятихатку я выбросил! — добавил он глухо.

Вот это да!

— Должна точно там быть, — уверенно говорю, наблюдая за его порывистыми движениями: жалко же «пятихатку», понятно. — Уборщица ещё не опорожняла корзины, раз они не наполнились.

Наконец он разгибается — счастливый, с пятисотрублёвой купюрой в руке:

— Вот она!

— Поздравлю! Но как же вы так оплошали?

— Да в руке вместе с чеком была какая-то реклама, что на кассе сунули, и, видимо, сдача. Я и выкинул, не заметив — торопился.

Едва проводил счастливца глазами, игриво зовёт симпатичная женщина:

— Вы мне не поможете? — так интимно, словно сейчас попросит застегнуть на платье молнию на спине, начинающуюся ниже копчика.

— Смотря в чём, — отвечаю ей в тон.

Она стреляет глазами и подчёркивает мимикой ямочки, как у чеховской вдовушки-помещицы Поповой, на щеках. Знаем мы эти ямочки!

— У меня никак не получается перевязать эти обои.

На упаковочном столе перед ней три рулона, которые она неуклюже обмотала синтетическим шпагатом.

— Кто же их перевязывает! — вырывается у меня.

— Ну, а как же нести? — растерянно молвит «Попова», и мне начинает казаться, что мы прямо тут, посреди магазина, разыгрываем «Медведя».

—Эх, поэтическое созданье: кисея, эфир, полубогиня.., — ворчу я. — Если обои верёвками перевязать, они же изомнут рулоны, а то и прорвут! Их надо в стретч хорошенечко завернуть.

— Точно! — экзальтированно восклицает она и порывисто хватает меня за руку, а когда я поворачиваюсь, смеясь и лукаво заглядывая мне в глаза, продолжает: — А заглянешь в душу — обыкновеннейший крокодил!

— Вы, однако, игривы мадам.., — я слегка отстраняюсь — мне нужно пространство, чтобы начать упаковку. — Я вовсе не это хотел сказать.

—Ну и ладно, — легко соглашается «Попова». — А как ловко у вас получается — что значит, за дело берётся мужчина! Вот только как же нести — ручку бы...

— Будет, — обещаю, — и ручка!

Поверх толстого слоя стретча щедро наматываю, с припуском — через свой кулак, скотч, обрезаю и обминаю припуск так, что получается довольно удобная ручка.

— Как здорово! — чуть не приплясывает «вдовушка». — Я вам так благодарна!

Подаю ей свёрток с обоями и говорю на прощанье:

— Только Тоби там не лишайте овса!

Она ещё более игриво смеётся и уходит, играя ногами ноктюрн.

А её большая цветастая океевская сумка остаётся на упаковочном столе...

...Вернулась она через полчаса. Смеётся уже от дверей.

— Селёдку-то я оставила!

— Какую селёдку? — достаю её сумку из нашей технологической ячейки, где припрятал.

— Да я же купила селёдку на рынке до этого! — радостно оповестила она меня. — Приехала домой, зашла у себя в «Дикси» за растительным маслом и луком, чтобы её заправить, хвать, а селёдки-то нет — одни обои. Если бы не моя любимая селёдочка, то не стала б и возвращаться — сумок и дома полно!

— Селёдка вам дорого обошлась, — замечаю сочувственно. — На 80 рублей дороже: две автобусные поездки.

Она сморщила носик.

— И верно! А ведь так радовалась, что купила тут дёшево и сэкономила.

Попрощались. Стою спиной к столбикам-датчикам, что за кассами. С огромным красивым букетом приближается дама. Решительно так — и георгинами в грудь упирается.

— Это мне? — говорю удивлённо. — Неожиданно, право...

Она чуть не выронила букет и давай смеяться:

— Нет, не вам — сегодня же День знаний! Я вот хотела зайти, кое-что взять, а тут вы на дороге...

— Так вход же вон там, — показываю на транспарант. — Разочарован: георгины роскошные.

— Вам тоже подарят! А эти — сыночку, в понедельник в 10-й пойдёт.

Тут из-за спины, из недр своего фанерного «донжона», окликает Екатерина Викторовна — новоиспечённый старый администратор:

— Не знаете какое метро ближе к Ледовому дворцу?

— «Большевиков».

— А от него далеко?

— Да прямо напротив — два шага через скверик.

Оказывается, у неё нынче сын идёт в первый класс, как и мой внучок. А для первоклассников в Ледовом Смольный, как и каждый год, устраивает большое праздничное представление.

— Я вот, — говорю, — на дежурстве, а мой внучок, — смотрю на часы, — уже там. А ваш только собирается? С кем?

— С бабушкой...

Вижу, администраторша сильно расстроена. Слово за слово выясняется, что она снарядила с сыночком свою маму, но спутала Ледовый, что на проспекте Пятилеток на юго-востоке города, с петербургским СКК, стоящим на проспекте Юрия Гагарина, — это через парк Победы от одноимённой станции метро на Московском. Туда они к назначенному времени и приехали, а там, конечно, никаких праздников нет: СКК давно уже используется чаще как торжище — то меха там продают, то выставки-продажи устраивают. Бывают изредка и спортивные состязания. Я был там в последний раз в конце апреля 12-го года на VI Олимпиаде боевых искусств, где, кстати, брал интервью у посла Таиланда, очень восхищавшимся, помнится, мастерством российских мастеров тайского бокса.

Теперь старая и малый тащились на Пятилеток, и Колесникова очень переживала, что опоздают и их не пустят. Мы все часто справлялись у неё, как там дела — уже весь магазин жил этой коллизией. Ведь с «Парка Победы», до которого ещё топать и топать через весь огромный парк, до «Большевиков» так просто не доберёшься — надо вернуться по Московско-Петроградской линии в центр, на станцию «Сенная площадь», перейти на «Спасскую» на другой, Правобережной линии и уже оттуда ехать до предпоследней, «Большевиков» — на всё про всё более получаса. Можно и чуть быстрее, но тогда понадобятся не одна, а две пересадки, что с нарядным ребёнком, конечно же, канитель.

Наконец, позвонили — на месте. Радостная весть тотчас разнеслась по всем отделам. А следом грустная: опоздали и не пустили... Но тут же вновь радость: оказывается, праздничное представление даётся в несколько сеансов, так что всего-то пару часов ждать следующего.

Порадовавшись за Екатерину Васильевну, сменяюсь и иду пить чай в дежурку. Пока закипает чайник, прикрываю заднюю дверь: хоть и солнечно, но уже тянет осенней стылостью, от чего как-то подозрительно першит в горле — я ведь, в отличие от напарников, дежурю по-прежнему в форменке с коротким рукавом — директор не чешется привезти с длинным. Да и свитер, как верно говорит, Манон везти пора, чтобы мне не разболеться.

Вообще-то я простудами не страдаю. Насморк забыл, когда был. Если, как нынче, начинается першение в горле, съедаю дольку лимону — и подступающая хворь пугливо отползает, как шакал от ночного костра. Бывает, и две приходится съесть с перерывом, как теперь. Но, главное, чувствую першение переходит в кашель, что противно.

О, от него у меня есть в заводе прекрасное средство! Звоню Манону, что на 10 минут отлучусь в соседнюю аптеку «Озерки», запираю изнутри, как положено, заднюю дверь, предупредив курцов, среди которых и главбухша, что скоро вернусь. Главбухша злобно дёргается — мол, какой-то там вшивый охранник и вот же, создаёт ей неудобства, надоел уже со своими закидонами, прямо это не говорит, но всей психофизикой выражает — и, бросив: «Схожу за своим ключом», — и едва не снеся меня на пути своим бочкообразным корпусом, бежит за ним, и только потом я наконец-то запираю выход на крыльцо и ухожу.

На душе от главбухшевой психофизики неприятный осадок, но ведь я же ей не привратник. Верно сказала как-то старший администратор Беловолова: у всех, кому положено, ключи от дороги в курилку есть, а остальные пусть дожидаются охрану или, лучше, работают. И всё же вновь вспоминаю трактирщика Паливеца, загремевшего на Панкрац всего лишь из-за загаженного мухами портрета императора, который он убрал от греха в чулан — вернее, даже только за то, что брякнул об этом при тайном агенте полиции Бретшнейдере.

Так что какое-то предзнаменование «поезда до Хогсмита» всё же было, но я его не расчёл таковым, хотя сознавал, что рано или поздно «этот Франц-Иосиф нам дорого обойдётся».

В «Озерках» моего излюбленного средства от кашля — сиропа солодки — не оказалось, зато в другой аптеке, что прямо в «Пятёрочке», было! Провизорша немного удивилась, что его спрашивают, на что я ей пояснил, мол, мне это лучше любых берлинхими — один пузырёк десертными ложками по несколько раз в день оприходовал — и следа не останется.

— Двадцать один рубль, — протянула она мне коробочку с пузырьком. — Дешёвое же у вас лечение — прямо завидую.

— А вы не ошиблись? Три года назад, когда я вот так же осенью его последний раз покупал, с меня взяли 34.

Оказалось, всё верно — я даже порадовался: моё лечение не только дёшево, но и с годами лишь дешевеет. Вот бы и всё так...

...Да и 3 сентября, когда прибыл в «Строитель» взамен Манона, тоже ничего не предвещало окончания сериала. Однако, как любят говорить даже не читавшие, а так же и не любящие, как я, булгаковского «Мастера», Аннушка уже пролила масло. Добавлю, что трамвай во всю звенел на стыках, а Берлиоз... принимал сироп солодки в дежурке перед обедом.

На обед у него, тьфу — у меня, были фаршированные мясом блинчики, которые я перестал носить из дома, а приспособился, улучив минутку, покупать рядом, в «Ермолинском», а потом ловко, точно до нужной кондиции, разогревать в микроволновке. Купив, с запасом, 9 штук, когда возвращался из аптеки, 6 отнёс в холодильник, а 3 положил в пластиковый контейнер с низкими бортами и поставил на 2 минуты в микроволновку. Как раз закипел чайник, я его вручную выключил, чтобы попусту не надсаждался, ибо сам отключаться давно не умел (или его отучили чьи-то неумелые ручки), залил кипятком в лиловой кружке излюбленный свой «Ахмад» — и тут в дежурке неслышно материализовался Воланд.

Конечно, когда я обернулся, это был вовсе не демонический «князь тьмы», а вполне себе провинциальный мужичонка-директор, но и как тоже булгаковский Бунша, понимающий об себе не меньше царя Иоанна Васильевича.

— О, Сергей Владимирович, — стал подниматься я, подавая ему руку. — Рад видеть в добром здравии.

— И я вас, Александр Васильевич, — ответил он на рукопожатие. — Только сегодня вспоминал вас добрым словом...

— Приятно! — улыбнулся я, но Бунша не улыбнулся в ответ:

— А потом — и не добрым, — закончил он.

Я рассмеялся, но напряжённо — всё-таки новичок, мало ли где что-то сделал не так:

— Отчего же?

— Спите в дежурке, — насколько был на это способен, проникновенно сказал директор, тараща при этом оловянные глаза и изображая участие. — Устаёте? Не высыпаетесь? Тяжело вам?

— Да с чего же вы взяли? — уже облегчённо рассмеялся я, видя какую он городит нелепицу — явно на понт берёт, как изъясняются в известных кругах.

— Мне позвонили...

Сказав это, он подхватился и куда-то надолго исчез. Когда я уже, мысленно хихикая над услышанным, съел все свои блинчики и даже напился чаю, вернулся, договаривая по дороге по телефону.

— Ну, вы меня и посмешили! — признался я, когда он договорил.

— Но это совсем не смешно, — опять заоловянились его глаза.

— Да бросьте вы, — махнул я рукой благодушно, продолжая расценивать его инвективу как дешёвый понт. Просто не понимает, с кем имеет дело, вот и шутит, как с простаком — для пущей острастки. — Ну, чего-нибудь бы серьёзнее сочинили. Я уж заволновался, вдруг что-то где-то не запер или в роде того. А вы мне про какое-то спаньё в дежурке...

И тут он вдруг взял да и ляпнул:

— А если я докажу?

Зря он это сказал. До сих пор мы были, я думал, сотрудниками, во взаимном, разумеется, подчинении, один из которых на арапа куражится над другим, прощупывая степень податливости. Я думал, в итоге мы посмеёмся над незадачливым магазинным стукачом (скажу, что я вскоре узнал, кто это, хотя и специально не дознавался: эта «хата» течёт почище, чем склад поставщиков банок для консервирования). Теперь я понял, что передо мной чудак с вариативной первой буквой.

— Бабушке своей доказывайте, — встал я на ватных от острого разочарования ногах из-за стола, снял бэдж и повесил его на крючок за спиной. — А я пошёл.

Потом сходил в шкафчик, где висела одежда, и прямо при нём начал переодеваться.

— Так вот бросите пост?! — прошелестел он высохшим языком, но я не ответил, хотя очень хотелось ответить ему прямо в фейс: «Легко!» Ибо с подобными личностями общих дел не имею.

Но я не стал до этого опускаться. Молчком собрал вещи, упаковал их в пакеты, которые ещё со времён распаковки лежали в моём шкафчике, отдал Манону, у коего их и брал, свою связку ключей. Ему пожал руку и сказал, чтоб звонил, а Бунше:

— Пожалуйста, расплатитесь со мной.

Теперь уже он промолчал, с трудом переваривая происшедшее. Видимо, думал, что я буду объясняться да извиняться за то, что не делал, но я не мечу бисер перед свиньями. Что ж, молчишь, подавившись собственной дурью, подумал я и сказал вслух последнее:

— Тогда жду сегодня же расчёт на банковскую карту, как положено по закону.

И сел на поезд до Хогсмита, как прозорливо, даже себя этим удивив, пообещал давеча девушке, покупавшей наждачку.

ЭПИЛОГ

В эпилогах обычно принято рассказывать коротко, что случилось с героями, как они жили, чего достигли или утратили по окончании основного повествования. Последую этой литературной традиции и я, хотя мой сериал вовсе не литература, а чистая журналистика.

Этот жанр газетного сериала я придумал 20 лет назад для рассказа о странной во многом поездке в Белоруссию. Она была ещё менее продолжительной, чем моя нынешняя служба магазинным охранником, на уж очень насыщенной, и мне захотелось рассказать о ней поподробнее, последовательно — а главное, сразу по горячим следам. Так родилась книжка «Девять правд Беларуси», вышедшая в городе Волгодонске Ростовской области, где я тогда жил и работал, в нашем с моим партнёром и товарищем Николаем Гвоздовским, учившем меня в начале 90-х азам компьютерной грамотности, издательстве «Гвоздь». Тираж её был совсем небольшим — всего 200 экземпляров, и она не предназначалась для продажи. Я дарил её знакомым, и вскоре даже у меня не осталось ни одного бумажного экземпляра. Но прочитать её тем не менее, при желании, можно, пройдя по этой ссылке:http://zhabskiy.ru/load/9pravd/devjat_pravd_belarusi/1-1-0-2искачав с моего сайта. Там же, в разделе «Книги», можно найти и другие мои публицистические (иных я не пишу, ибо не умею) книги, две из которых вышли уже в Питере.

Вообще говоря, я полагаю, что если от меня что-то и останется в журналистике, так именно этот созданный мной новый жанр, в котором я теперь написал о своих похождениях на ниве охранной деятельности.

Сегодня утром, садясь за этот эпилог (выражение, разумеется, образное, ибо я пишу давно уже лёжа на диване, опершись о почти вертикально стоящую упругую подушку и пристроив на поджатых коленях свой верный ноутбук), я получил в Одноклассниках от читательницы из далёкой Сибири сочувственный месседж в том духе, что вот, мол, тяжеловато, Александр Васильевич, умному человеку вращаться в таких кругах: когда интеллект на уровне амебы, а пальцы гнём ох-ох!

Это, надо сказать, типичная реакция Homo sapiens. В упомянутой выше книге — первенце жанра газетного сериала, я писал: «...читаешь и, право, конфузишься за сочинителя(речь идёт о пассаже статьи тогдашнего президента враждебной Лукашенко Белорусской ассоциации журналистов Жанны Литвиной): «Журналист рискует жизнью в зонах военных конфликтов, в местах бедствий и катастроф, но совсем недопустимо, когда в конце нашего столетия он — заложник политики исполнительной власти, жертва действий отдельных чиновников, их представления о роли СМИ и навязанного диктата». Так прямо и слышится: «Сделайте нам красиво!» Положим, журналист, — а не «папарацци»! — рискует всегда. «Пятизвездочного» комфорта наша профессия не обещает. Как офицеры, мы добровольно берем на себя и тяготы, и риск». Я и моей сибирской «френдессе» в том же духе ответил: «Журналисту всё это привычно. Наша профессия отличается тем, что соприкасаешься абсолютно со всеми слоями общества. Как говорили в мои молодые годы, утром с редакционной уборщицей, а вечером — с секретарем ЦК. Так что я бы не сказал, что тяжеловато. Другое дело, что надо снова искать работу. А в 67 это уже вот действительно тяжеловато...».

Ну, про работу буду думать попозже, а пока надо же свои денежки как-то из «Альфы» извлечь — внутренний голос подсказывал мне, что поскольку там с жалованьем мухлёвка, то я ещё хлебну лиха.

Доехав до станции Хогсмит и добравшись до Хогвардса, то бишь своей утлой съёмной комнатёнки на 6-м этаже заурядной 9-этажки, полной такого же, как и я, забубенного простонародья, тотчас, во избежание ненужных директорских намерений соскочить, пишу Бахвалову, чтобы сохранился документальный след, СМС: «Мной отработано 8 полных дневных смен (половину сегодняшней дневной дарю Вам): 1300 х 8 = 10400, а также 4 ночные смены: 1800 х 4 = 7200. Итого Вы мне должны 17600 руб. Прошу сегодня же, как это и полагается по закону, перечислить их мне на карту Сбербанка # …...............».

Я не мнительный человек и не особенно рефлексирующий. Поэтому, тотчас переключился на этот сериал и до вечера написал очередную серию. Ложась спать, проверил сообщения в телефоне: известия мобильного банка о переводе «Альфой Секьюрити», положенной к расчёту со мной, равно как и каких-либо возражений Бахвалова по поводу итоговой суммы там не было. Второе воспринял как должное: я уже давно понял, что он не оговорился, принимая меня на работу, относительно расценок, а в самом деле сознательно намеревался платить мне существенно больше, чем «гастарбайтерам».

Использовал это немецкое словцо вовсе не от пренебрежения к Манону Хакимову и Батыру Халимову — моим дорогим землякам. Мне, выросшему в Туркестане, а потому интернационалисту до мозга костей это нисколько не свойственно. В Ташкенте в советскую пору жили люди 103 национальностей. Со мной в классе учились греки, корейцы, узбеки, украинцы, евреи, причём двух видов — обычные и бухарские, истинные коренные жители Мавверранахра, а один год даже испанец — сын приехавшего с Кубы дипломата. Да что там, в Ташкенте у меня был одно время приятель-француз Сократ из Льежа. Там его папаша владел фирмой по производству маленьких самолётов для богачей, а он, воспылав в великом бурливом 68-м ненавистью к своему классу, пустился бродить по свету, попутно учась то в одном университете, то в другом (денежки на это он, как я понимаю, у папы всё-таки брал), и так добрался до Ташкента. Я там тоже немало снимал частных квартир, устав со временем жить с мамой, ибо двум взрослым людям это, как выразилась моя сегодняшняя корреспондентка, «тяжеловато». И вот на ташкентской бирже арендного жилья, которая тогда обитала во дворе дома на Пролетарской, где помещалось официальное квартбюро, прямо напротив курантов (тогда куранты были ещё только одни, первородные), мы с ним и познакомились в конце 70-х. И долго потом приятно общались, пока Сократ, движимый неутолимой жаждой к перемене мест, не уехал, кажется, в Индию.

Так что гастарбайтером назвал в последний день моей работы Манона, дежурившего в торговом зале, вовсе не я, а какой-то безмерно наглый мальчишка-дагестанец — Манон в них не разбирается, поэтому не смог уточнить, аварец ли это был, или лезгин, или табасаранец, а может даргинец или кумык, да оно и неважно. Важно другое: горский сопляк оскорбил хамским тоном и «тыканьем» человека вдвое старше себя, да ещё и бывшего российского военнослужащего.

— Я пристыдил его, говорю: это же некрасиво, а он мне: «Да кто ты такой, чтобы я говорил тебе «вы»?! Гастарбайтер несчастный!».

Манон передал мне это со смехом, но всё-таки горьким. Он, выросший в СССР и служивший срочную ещё в нём на Урале, был глубоко оскорблён — не только за себя, но и за всех наших — узбекских, таджикских, киргизских ребят и девчат, приезжающих в Россию на заработки от ужасающей бедности дома (можно подумать, впрочем, тот дагестанец явился в Колпино не по той же причине).

— А вы бы ему объяснили, — попытался я его хоть немного утешить, — что если бы Сталин сделал случайно автономией Узбекистан, а не Дагестан, то сейчас бы звалась тут презрительно гастарбайтером эта самая гнусь, а наши ребята были, как вы, полноправными гражданами.

Манон лишь махнул рукой: что, мол, этим невежам объяснишь, если уж они даже священные законы Востока об уважении к старшим попрали...

Вот, видимо, и директор Бахвалов также в душе относится к моим землякам, хотя сам, по сравнению, с ними — пустышка. Иначе почему же он платит им крохи, особенно за ночные дежурства, когда они в прямом смысле рискуют жизнью? Пока что бог (и аллах) миловал: нападений грабителей не случалось, ибо в «Строителе» нечего брать в самом деле, чтобы потом огрести каталажку до конца жизни, но ведь полной страховки от этого нет. Вон на днях, защищая чужое добро, в Питере погиб работник супермаркета на Есенина: вор убил его, ударив по голове бутылкой водки. Да и Манон мне рассказывал, как однажды чудом остался жив: сбитый им с ног уже на крыльце вор-наркоман потом признался, что мог бы полоснуть его по сонной артерии бритвой и сбежать, да пожалел.

Однако вот уж и полдень 5 сентября, а денег альфовских на моей карточке всё нет. Я не буквоед, понимаю: вчера я покинул «Строитель» в 4-м часу дня, причём для себя и для всех неожиданно, поэтому соблюсти трудовое законодательство было, возможно, технически сложно (хотя, если честно, проще пареной репы: транзакции в наших банках сейчас происходят мгновенно). Поэтому, заподозрив, что со мной начинается игра в кошки-мышки, вместо очередной серии этого сериала пишу жалобу прокурору Колпинского района Петербурга. А отправив её, посылаю Бахвалову новую предостерегающую СМС (эти и все последующие у меня сохраняются — пригодятся, если дело дойдёт до суда):«Поскольку в отношении меня нарушены ст.ст. 64, 66, 68, 140 и ряд других ТК РФ, вынужден был обратиться в прокуратуру с требованием привлечь виновных лиц к ответственности».

Для непосвящённых и иностранцев: первые три указанные статьи Трудового Кодекса РФ регулируют порядок заключения трудового договора между работником и работодателем, который Бахваловым со мной так и не был заключён. Помните, он лишь неопределённо махнул рукой, когда я пришёл по его приглашению за форменной рубашкой и принёс не только запрошенную им фотографию для служебного бэджа, но и весь пакет документов для оформления на работу, вплоть до университетского диплома и вкладыша к нему.

Ну а 140-я статья ТК РФ регулирует порядок выплаты расчёта уволившемуся работнику. Она имеет две части. Первая гласит: «При прекращении трудового договора выплата всех сумм, причитающихся работнику от работодателя, производится в день увольнения работника. Если работник в день увольнения не работал, то соответствующие суммы должны быть выплачены не позднее следующего дня после предъявления уволенным работником требования о расчете». Не менее важна для уволившегося и вторая: «В случае спора о размерах сумм, причитающихся работнику при увольнении, работодатель обязан в указанный в настоящей статье срок выплатить не оспариваемую им сумму». Хотя лично меня эта часть не касалась: размер суммы, причитающейся мне при увольнении, Бахвалов, похоже, и не думал оспаривать.

Впрочем — пока. Раз мои кровные деньги и через сутки на мою карточку не зачислены, значит, никаких фортелей со стороны директора «Альфа Секьюрити», при таком-то уровне его взаимоотношений с работниками, исключать было нельзя. Да и мои бывшие напарники-земляки очень тревожились, как бы Бахвалов не только указанную мной сумму, но и даже высчитанную по тем расценкам, что платил им, не отказался отдать. Он же и с ними трудового договора не заключал. Как рассказывал мне Манон, работающий в «Альфа Секьюрити» уже четвёртый год, сперва у Бахвалова не было бланка (заметьте, он со своими работниками общается только на их рабочих местах — никто никогда из них не приглашался, как я, в офис фирмы, юридический адрес которой: город Колпино, улица Севастьянова, дом 12, офис 203, а фактический не знает никто), потом как-то времени, потом отпуск, а потом так и забылось...

Между тем, вскоре после отправки моей эсэмэски про прокуратуру в сознании Бахвалова что-то явно прояснились — и начались звонки! Хорошо, что мой славный сосед — крановщик на Ижорских заводах Антон, коему только что исполнился 31, что мы и отметили с ним накануне вкуснейшим торто-чаем, был в тот день на работе до позднего вечера, иначе он-то за что уж страдал от трезвона. Я, естественно трубку не брал: мне не о чем говорить с людьми, к которым теряю интерес и уважение, а главное — разговоры к делу не пришьёшь, а мало ли что этот чудак с вариативной первой буквы потом обо мне наговорит: мол и угрожал я ему, и требовал под угрозами выплатить названную мной сумму, хотя она мне вовсе не положена — словом, прикинуться не обидчиком, а жертвой. Знаем мы подобные выверты: жизненный опыт большой. Так что трубку не брал — но и звонок не сбрасывал: это внятный сигнал, что я не ухожу от контакта — напиши, мол, что хочешь сказать, и я обязательно прочитаю. Ты только напиши...

Но Бахвалов почему-то упорно не хотел оставлять документальные следы общения со мной. Знал же, конечно, что разрешение суда на биллинг следствие запрашивает в исключительных случаях — убийства или другого крайне серьёзного преступления. А кто будет такое разрешение давать в связи с нарушением трудового законодательства? Да никто и запрашивать даже не станет... А вот СМС всегда можно предъявить следствию и суду, буде до этого дойдёт, и тогда не отвертишься: документ!

Но если бы в «Альфе Секьюрити» всё было чисто, а просто случилась какая-то неувязка (все мы люди: можно забыть, не успеть, в конце концов компьютер в бухгалтерии может сломаться или отключат интернет, что бывает, либо бухгалтерша впадёт, не приведи бог, не вовремя в кому), ничего же не стоило написать мне в ответ, мол, извините, тут у нас форс-мажор, но не волнуйтесь — перечислим расчёт на этой неделе (да пусть хоть и на следующей — не в Америку ж уезжаю, хотя какая разница, где держатель банковской карты в данный момент!). Разве я стал бы о чём-то напоминать и уж тем более — подключать прокуратуру? Сам же не ангел и всё понимаю...

Но Бахвалов предпочёл деликатности наглость.

На следующий день, 6 сентября, когда утром сызнова не обнаружил желанного пополнения банковской карты, мне пришлось ему написать: «Напоминаю, что Вами до сих пор, спустя уже ДВА дня после моего последнего дня работы, не зачислена на мою карту Сбербанка, номер которой у Вас имеется, полагающаяся мне при расчете сумма (17600 руб.)». Это не только напоминание, но и зондаж: если он передумал и решил заплатить мне не всё, то ведь должен же, по крайней мере, прислать часть суммы — бесспорную, с его точки зрения, как гласит ч. 2 ст. 140 ТК РФ (не сомневаюсь, он её изучил — там нет ничего не понятного и без юриста).

Но нет — опять истошные звонки, из-за которых, поскольку у Антона теперь был выходной, я убавил громкость до минимума, да ещё и прятал свой смартфон под матрацем.

Слушая эти часами продолжающиеся трезвоны, я размышлял, что же такое всё же происходит. Да, Бахвалов, конечно, бессовестный (хотя бы в том смысле, что совестливый директор чтит Трудовой Кодекс и права уволившегося работника), но всё же, однако, не наглый. Ему именно хочется о чём-то со мной конфиденциально поговорить — и договорится: о таком, что мне-то неважно, а ему крайне, нож острый, нужно. К такому выводу я пришёл, когда он сперва Манона просил мне позвонить, что мои 17600 рублей ждут меня в магазине (опять в магазине, заметьте, а не в бухгалтерии фирмы, раз уж она не способна сделать банковское зачисление!), а потом напугал тем же мою дочь, ни сном ни духом не ведавшую о моих делах и проблемах (я всегда оберегаю от них своих детей, у которых и без меня немало трудностей в жизни), и она эсэмэсит, в отчаянии, под вечер 6-го: «Мне только что звонил какой-то Сергей Владимирович... Меня нашли — город маленький!»

Тут уж я взвился (за детей я любого в порошок сотру!) и попросил районную прокуратуру привлечь этого типа к уголовной ответственности за нарушение неприкосновенности частной жизни по ст. 137 УК РФ и за вторжение в частную жизнь по ст. 138 УК РФ, «выразившиеся в противозаконном розыске и последующем использовании не по назначению номера телефона моей дочери, которая сама ему никогда его не давала, поскольку даже не подозревала о самом существовании гр. Бахвалова С.В. на свете до его пугающих звонков, а уж тем более не состоит и не состояла с ним в трудовых и каких-либо иных отношениях, а главное — которая никогда ничего не знала, не знает и не может знать о моих делах и проблемах, чтобы с кем-либо их обсуждать, в её бесцеремонном третировании со стороны гр. Бахвалова С.В.».

В минуты же отдыха я, по возможности, изучал это странную во всех отношениях «Альфу Секьюрити». Вот, например, у нас в Питере порой крупнейшие объекты строят фирмы с минимальным уставным капиталом — 10 тысяч рублей, а тут какая-то зачуханная охранная фирмерёшка имеет зачем-то в 10 раз больший! С чего бы?

Или: в открытых источниках значится, что её среднесписочная численность — всего 6 сотрудников. Начинаем с Маноном считать: он, я, Батыр Халимов, незадачливый алкаш Володя, сам Бахвалов и ещё некий Виталий Алексеевич Полунин, которому мы по утрам, до 9.30, обязаны докладывать о прибытии на работу. Всё — шесть! Но ведь фирма имеет под охраной немало объектов — и в самом Колпине, и в районе, и, возможно, в других.

Ну ладно, ну пусть есть только ещё один колпинский магазин «Строитель» — на Тверской, который точно охраняется этой фирмой, и там тоже в охране не менее 4-х человек. Выходит, как минимум, 10 — а госорганам-то показано лишь 6. Есть над чем задуматься...

Я уж не говорю, что у нас, всех четверых охранников в «Строителе» на Веры Слуцкой, нет с «Альфой Секьюрити» трудовых договоров! Как же тогда охранникам платят зарплату? Опять же ладно, мы с Батыром там без году неделя (он — с 7 августа этого года), и с нами просто — ах, ах, простите! — «не успели» его заключить, по расхлябанности руководства. Но ведь Манон-то Хакимов охраняет этот хозмаг почти 4 года, а алкаш Володя — чуть ли даже не дольше. Как же, на каком основании составляются бухгалтерские ведомости, а также делаются положенные отчисления с зарплаты сотрудников «Альфа Секьюрити» в государственный и местный бюджеты?

А может госорганам показаны только 6 неких образцовых сотрудников, оформленных по закону, в отличие от меня и моих бывших напарников, за которых фирма аккуратно рассчитывается с государством, а остальным, получив деньги по договорам с охраняемыми организациями и обналичив их каким-то способом (а может и наличными у них получив — у магазинов каждый день скапливаются немалые кассовые лимиты — наличность в кассе предприятия, размер которой устанавливается банком), с которых, с умом скрывая их небольшое завышение, можно по чуть-чуть рассчитываться налом с той же охранной фирмой, ведь общий-то баланс не нарушается при этом), зарплата выплачивается с рук на руки Бахваловым без всяких расходных ордеров (Манон убеждает, что точно без них)? Не случайно же мне сказали напарники, помните, что его не было видно несколько дней в середине августа, поскольку-де «развозил деньги» — опять же не в один магазин и не два, для чего хватило б и пары часов.

И всё это деется открыто, на глазах всех государственных контролирующих органов. Это не макли под покровом темноты в глухом закоулке — на том же «Строителе» на Веры Слуцкой наклейки, извещающие, что данный объект охраняется «Альфой Секьюрити», пришлёпаны на самых видных местах: на главном входе, на запертом угловом и задворочном. Тут и искать никого не надо! Достаточно изучить договор об охранных услугах между опять-таки тем же «Строителем» и фирмой Бахвалова (оно так и есть: он её единственный учредитель, а значит и бенефициар — если только, конечно, не подставное лицо), чтобы легко определить, какие суммы, за вычетом налогов и нормы прибыли, да даже отчислений в фонд собственного развития, если таковой в этой «Альфе» вдруг есть, хотя я очень в этом сомневаюсь — не тот нынче бизнес, чтоб о развитии печься, остаются на оплату труда охранников. А у них выяснить, а какие ж реально выплачиваются. Думаю, госорганы, начиная с прокуратуры и заканчивая мытарями, много интересного узнают. Я бы и сам это выяснил, да только кто же мне даст посмотреть договор между магазином и охранной фирмой. А госорганам-то предъявят, как миленькие — по крайней мере, директор «Строителя», не желая оказаться замазанным аферой, если она, не дай бог, вскроется.

Я уж думал, что подобные выходки бизнеса остались далеко в 90-х, когда только шло становление государственной системы контроля за ним и лазейки были не просто широки — зияли, а контролёры из вчерашних не самых законопослушных граждан продавали себя направо и налево, посрамив обороты даже сферы продажной любви. Но нет, как оказалось, и теперь под носом у кремлёвского «кота» вертят бумажными «мышками», заставляя того вестись на фу-фу, а сами тем временем...

Так я и жил, сойдя с поезда в Хогсмит: составлял казённые бумаги, ежедневно методично повторял после обеда своё СМС-напоминание Бахвалову, меняя лишь число дней нарушения им трудового законодательства, проводил журналистское расследование, сопоставляя известные факты, а попутно писал и публиковал очередные серии своей «Лиловой кружки». Чтобы не утомлять читателя, это лыко да мочало, начинай с начала продолжалось вплоть до 11 сентября, когда в моём очередном напоминании уже значилось, что нарушения продолжаются «спустя уже ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ (!)» после моего ухода. Бахвалов ничего не отвечал — только, теперь уже реже, пытался до меня дозвониться.

Последнее обстоятельство — что реже — меня и насторожило. И я, чтобы не вышло полного облома (бог его знает, кто и где его прикрыл — да может та же прокуратура, вступив в сговор, разве подобного не бывает?), приписал ему после очередного долгого трезвона в традиционном уже напоминании: «Раз это Вам не по силам, буду сегодня в магазине «Строитель» у стойки администратора в 15 час.». И Бахвалов вдруг обрёл дар письменной речи (не иначе, как более осторожные люди, а может и «органы» подсказали, чтобы перестал шутить с законом)!

«В 15 не получается, — ответил он мне тотчас. — Снимите трубку, нужно поговорить с Вами» — «Напишите, что хотите, если сочту стоящим — отвечу», — отозвался я. А он прямо нежно: «Мы можем сегодня увидеться?»!

Дружочек, где ж ты раньше был? Чего ж это самое не написал тотчас, как мы расстались после обеда 4 сентября? Зачем было тянуть до 11-го?

«Так и быть, — отвечаю не медля, — в 18 час. буду снова в магазине «Строитель» на Веры Слуцкой у стойки администратора. Но исключительно для получения моих денег».

Спросите, зачем такие уточнения — и так же ясно, о каком магазине речь? А чтобы потом не сказал с невинными глазками, что спутал, мол, магазины, заехал на Тверскую, и потому-де встреча сорвалась. Ну а отчего именно у стойки администратора? А потому, что её контролируют (и всё пишут!) сразу три видеокамеры: мало ли какие случаются провокации — да хоть вот скажет, дескать, я-то был, а он сам не пришёл. А тут уж не соврёшь: кино без монтажа!

Пришла ещё более трогательная СМС: «Для этого нужен СНИЛС. И дата выдачи Вашего паспорта». Отправляю тотчас, поскольку у меня всё это давно заготовлено в файлах — мало ли где понадобится, а сам ухмыляюсь: загорелось поди, да прижаривает — прежде об этом не спрашивал. Ну-ну, посмотрим, что будет дальше.

А дальше новая просьба: «Ещё нужны реквизиты банковской карты». И следом пояснения для детсадовцев, где их взять. Деточка, да у меня всё это тоже всегда под рукой. Ох, думаю, не иначе парень решил задним числом оформить трудовой договор и теперь попросит его подписать в обмен на мои деньги. Эх, не знает, с кем связался...

«Дайте, — пишу, — адрес Вашей электронной почты — вышлю. Но вижу, — это следствие моих предположений, — сегодня Вы со мной расплатиться не намерены. — «Намерен! Буду к 18», — ишь припекло! Отправляю реквизиты. Приходит СМС: «Получили». И тут я не отказываю себе в удовольствии кольнуть глаза: «Отлично. Всё это можно было запросить ещё 4 числа, а не издеваться над стариком».

Дело идёт к финалу. Около 18-и подхожу к стойке администратора, машу в видеокамеры, жму руки Манону с Батыром (я нарочно время так подгадал, когда они меняются, чтобы оба были при получении мною денег — живые свидетели, помимо «мёртвых» видеокамер.

— Идите, он в дежурке вас ждёт, — шепчет Манон.

— Да вижу: пока шёл, эсэмэска об этом пришла. Но я лучше здесь.

— А что так? — простодушно спрашивает Батыр.

— Там нет видеокамер и свидетелей.

— Понял...

Манон понимающе улыбается, а Батыр уходит звать «раиса».

Появляется сразу — и тянет руку.

— Мои деньги, — игнорирую я.

— Вот они, — как-то суетливо достаёт их Бахвалов. — Только сперва это вот подпишите, — в руке у него толстая пачка листков — явно, как я и думал, договор задним числом. Повторяю:

— Мои деньги.

— Да вот же они, — протягивает он их мне. — Не доверяете, что ли?

Я молча пересчитываю: одна 5-тысячная купюра, 7 тысячных, одна «пятихатка» и одна сотня. Ровно 17600. Что и требовалось.

Поворачиваюсь и ухожу, помахав опять видеокамерам. Мои бывшие напарники давятся от смеха.

Уже спустившись с крыльца, слышу жалкое, заунывное вслед:

— Александр Васильевич!..

Оборачиваюсь, машу, не глядя на растерянного Бахвалова, внешней камере, чтобы ребята потом посмотрели и опять улыбнулись.

Отхожу за «Пятёрочку» и спиной чувствую, как смотрит мне издали в спину этот жалкий пустой человечишко, вздумавший валять дурака с журналистом. Но он ведь тоже человек, а я — ещё и честный. Поэтому останавливаюсь и набираю ему СМС: «Получил 17600».

Больше мне рассказать вам об этой истории нечего.