Лили Лорэн и отдел убийств Новэленда

Пролог. Дом который помнит

Бабушка умерла в четверг.

Лили было семь лет. Она знала, что такое смерть, — это когда человек больше не приходит, не печет вишневый пирог и не рассказывает на ночь сказку про домового, который живет за печкой и обожает, когда ему оставляют кашу. Но по-настоящему, до ледяного комка под ребрами, она этого не понимала. Просто приняла как факт: бабушки больше нет. От этого в доме стало неуютно, словно в доме пропал весь уют и яркий свет, что был в нем, поблек.

Родители за стенкой шептались о похоронах, о каких-то бумагах и о том, что пора разбирать шкафы. Лили сидела на полу в своей комнате, обхватив колени, и смотрела в окно. Там, не переставая, лил октябрьский дождь — сплошная серая пелена.

А потом она ее увидела.

Бабушка сидела на подоконнике, свесив ноги, словно это был ее любимый стул. На ней было то самое синее платье в вышитых васильках. Она улыбалась.

Лили не вскрикнула. Внутри не дернулся ни один нерв. Только сердце пропустило удар, а шум дождя за стеклом вдруг словно приглушили.

— Бабушка? — выдохнула она.

— Я, кто ж еще, — бабушка подмигнула. Голос доносился как из-под воды, глухой и далекий, но это был точно он. — Ну что, страшно тебе?

Лили замотала головой, хотя, наверное, стоило бы. Но она видела перед собой не покойницу, не страшную куклу в гробу, а просто свою бабушку. Только немного прозрачную, и даже было видно как капли дождя стекали по стеклу.

— Ты теперь не такая, как все, — сказала бабушка. — Я же знаю, ты и раньше их видела. Тех, кто ушел, а дорогу дальше найти не может. Ты их слышишь, да?

Лили кивнула. Она слышала. Иногда. Шепот в пустой кладовке, тяжелые шаги на чердаке, женщину в белом у реки, на которую никто, кроме нее, не оборачивался. Она молчала об этом, потому что мама с папой только отмахивались. Говорили, что у нее слишком богатое воображение.

— Это наш дар, — бабушка придвинулась ближе. — В нашем роду все такие. Проводники. Мы слышим тех, кто застрял между небом и землей. И помогаем им шагнуть дальше. Поняла?

— Помогаем? — Лили нахмурилась. — Как?

— По-всякому. Кому-то нужно, чтобы его просто выслушали. Кому-то — чтобы ты передала его родным важное слово. А кому-то — чтобы нашла того, кто оборвал их жизнь.

Лили часто заморгала. Убил? Это слово было таким колючим, тяжелым, и звучало по взрослому. Оно никак не вязалось с запахом бабушкиных пирогов и скрипом половиц.

— Бабушка, а ты... ты теперь тоже?..

— Тоже, — кивнула та, и ее лицо потускнело. — Но я не застряла, не бойся. Я просто зашла попрощаться. И кое-что тебе отдать.

Она протянула руку. Лили, не раздумывая, вложила в нее свою ладонь. И почувствовала, как внутрь, под кожу, вливается что-то густое и горячее. Оно разлилось по венам, согревая изнутри. Было совсем не больно, а как-то странно — будто холодную ладошку положили на теплый бок глиняной кружки с чаем.

— Это дар, — повторила бабушка. — Теперь он твой. Он будет расти вместе с тобой. И однажды... однажды ты столкнешься с теми, кто захочет тебя уничтожить. Потому что они боятся.

— Кого?

— Тех, кто помнит, — бабушка посмотрела в окно. За стеклом дождь превратился в настоящий ливень, но звука не было. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. — Есть такие люди, Лили. Они решили, что смерть — это инструмент. Что если убить правильно, по всем правилам, с приметами и ритуалами, то удача сама придет в руки. Они называют себя Хранителями Примет. Они были всегда. И они терпеть не могут, когда кто-то видит их насквозь.

Лили не поняла, при чем тут приметы. Но голос бабушки ей не понравился. В нем не было ни капли сказки, только тяжелая, глухая тревога.

— Бабушка, а ты придешь еще?

— Нет, солнышко, — бабушка улыбнулась, и от этой улыбки в груди Лили разлилось такое тепло, что захотелось зажмуриться. — Но я никуда не денусь. Я буду совсем рядом. Просто помни: если станет совсем темно и страшно — позови меня. И я приду. Хорошо?

Лили кивнула. Слез почему-то не было, наверное, потому что бабушка не исчезла насовсем. А может, семилетние дети просто не умеют плакать по-настоящему, по-взрослому. Они просто чувствуют, как мир треснул пополам, и не знают, как это назвать.

— И вот еще что, — голос бабушки вдруг стал строгим. — Никому. Ни маме, ни папе. Ни единой душе. Поняла? Это наш с тобой секрет. Если узнают — будет беда.

— А Кузя? — вспомнила Лили про домового. Он жил за печкой, и бабушка всегда оставляла ему блюдце с кашей. Лили его никогда не видела, но точно знала, что он там, дышит в темноте. — Кузе можно сказать?

Бабушка засмеялась. Тихо, как шуршат сухие листья.

— Кузе не просто можно, ему нужно. Он теперь твой. Кузя, старый ты ворчун, вылезай. Хозяйка сменилась.

Из-за печки послышалось кряхтение, и в комнату выкатился комок шерсти с глазами-бусинами. Лили ахнула. Вот он какой! С котенка ростом, не больше. Весь мохнатый, как медвежонок, с седой бородкой и хитрым прищуром.

— Слышу, слышу, — проворчал он, отряхиваясь. Голос у него был сухой, как старая щепка. — Куда ж я денусь. Хозяйка новая — заботы новые.

— Вот и славно, береги ее Кузя. — Выдохнула бабушка. — Ну, мне пора. Лили, слушай внимательно: помогай тем, кто не может найти выход. И держись подальше от Хранителей. Они никогда не спят.

Она начала таять. Не исчезла с хлопком, как в кино, а медленно растворилась в воздухе, как дым от догорающей лучины. Дольше всего на лице оставались ее серые, с хитринкой, глаза.

— Я люблю тебя, — сказала Лили.

— И я тебя, солнышко. Больше всех на этом свете.

Подоконник опустел. Дождь за окном снова загудел ровно и громко. Кузя крякнул, спрыгнул с печи и подошел к Лили. Уселся рядом, теплый, и оказался тяжеленьким, пахнущий пылью и сушеными травами.

— Ну что, хозяйка, — сказал он басом. — Приступим к делам?

Лили кивнула. Вытерла нос ладонью. И только сейчас, когда домовой заворчал, она вдруг поняла, что по щекам текут горячие, соленые слезы.

— Приступим.

Глава 1. Новэленд не отпускает своих

Утро в Новэленде

Утро пахло озоном, мокрым асфальтом и тем кислым кофейным суррогатом, который выдавал автомат у входа в управление, нагло называя это «эспрессо». Я выбралась из салона, одернула воротник тяжелого шерстяного пальто и задрала голову. Главное управление полиции Новэленда нависало над площадью монолитом из стали, стекла и бетона — в нем не было ни одной лишней линии, ни одного архитектурного излишества, только голая, давящая функция. Я стояла и смотрела на него дольше, чем планировала, позволяя холодному ветру забираться под воротник. Но кто бы удержался? Город, где квантовые процессоры охлаждаются жидким азотом в глубоких подвалах, а за углом настоящий домовой может всерьез ругаться с автоматическим мусорным баком из-за просроченного расписания вывоза. Где призраки ездят в метро, занимая пустые сиденья, и это никого не удивляет — их просто не замечают, списывая на игру света в старых тоннелях.

Насмотревшись, я шагнула к крыльцу. И замерла.

На верхней ступеньке, прямо под массивной бронзовой вывеской «Вход», стояла женщина. Она была прозрачной. Я видела насквозь её силуэт, легкое платье начала века, высокую прическу, которая съехала набок, стоило ей нервно повернуть голову. Она смотрела на толпу, плотным потоком вливающуюся в двери управления, и люди проходили сквозь неё, не сбиваясь с ритма. Они не чувствовали того холода, который тянуло от её силуэта — а я чувствовала, ледяные иглы пробирали до костей даже сквозь плотную шерсть пальто.

«Только не здесь», — подумала я, машинально прижимая локоть к боку, где в кармане заворочался Кузя, тоже уловивший присутствие чужого духа.

Я знала правила наизусть. Заговорить с призраком посреди площади, на глазах у сотен камер и сотрудников — и моей карьере конец. Не потому что кто-то поймет. Потому что кто-то обязательно донесет. В Новэленде, помешанном на корпоративной этике и ментальном здоровье, хватает людей, которые с удовольствием объяснят начальству, что женщина, разговаривающая с пустотой — это не медиум, а пациент с острой формой психоза. И направление на принудительную экспертизу выпишут быстрее, чем я успею достать значок и сказать, что я на службе.

Я сделала вид, что споткнулась о расшатавшуюся плитку, присела на корточки, делая вид, что завязываю шнурок, и, едва шевеля губами, прошептала в сторону мокрого асфальта:

— Позже. Старый дуб в парке. Я найду тебя.

Призрак вздрогнул всем своим эфемерным телом. Посмотрел на меня — с такой отчаянной, затравленной надеждой, что мне на секунду стало физически стыдно за собственное бессилие, — и медленно растворился в утреннем тумане, который всегда выползал из парка. Остался только короткий, резкий порыв ветра, который слизал остатки сырости с брусчатки.

Я выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как от напряжения сводит плечи, и толкнула тяжелую вращающуюся дверь.

В холле, где зеркально-гладкий мраморный пол отражал бесконечные бегущие строки новостей, меня уже ждали. Начальник отдела убийств был огромным — в плечах косая сажень, густая борода с густой проседью, а глаза выцветшие от возраста, но цепкие, как капканы. Он протянул мне руку.

— Матвей Воронов. Ваш непосредственный начальник. Наслышан о ваших… методах.

Пауза перед словом «методах» повисла в гулком пространстве холла и была красноречивее любого личного дела. — Говорят, вы способны найти иголку в стоге сена, даже если этот стог сожгли лет двадцать назад и развеяли пепел над заливом.

— Стараюсь не разочаровывать руководство, — ответила я, вкладывая свою ладонь в его. Рука была тяжелая, покрытая старыми мозолями — рука человека, который знает, как держать оружие, а не только стилус.

— Посмотрим, — сказал он, разжимая хватку. — У нас не столица, но крови хватает. Идёмте, познакомлю с командой, пока они окончательно не спились на рабочем месте от скуки.

Отдел убийств встретил нас ровным гудением промышленной кофемашины, стойким запахом табака — хотя курить в управлении запретили лет десять назад, но ветераны плевали на регламенты — и громким, жизнерадостным смехом. Первым я увидела высокого, тонкого мужчину с серебристыми, почти белыми волосами и ушами чуть более острыми, чем положено человеку. Эльфикон. Он что-то эмоционально доказывал девушке с огромной чашкой капучино, активно размахивая руками.

— …и тогда я ей говорю: «Эмма, если ты ещё раз назовёшь мой аналитический отчёт „сказочкой для начальства“, я заставлю тебя выучить эльфийский алфавит задом наперёд, стоя на одной ноге!»

Договорить ему не дали — девушка фыркнула, едва не расплескав кофе, и отсалютовала мне кружкой, когда мы вошли.

— Эмма Уотсен. Лучший стрелок отдела, главный кошмар бухгалтерии и по совместительству моя головная боль. А этот зануда — Том Рид, наш эксперт по всему, что светится, искрит и нарушает законы физики.

— Я не зануда, я фундаментально мыслящий индивид, — тут же надулся Том, делая вид что он сильно занят каким то прибором.

— Ага. Фундамент твоего мышления скоро погребет нас под собой вместе со всем зданием, — парировала Эмма, отхлебывая свой напиток.

Из-за стола в углу, заваленного железками, проводами и непонятными механизмами, поднялся коренастый мужчина. Мне он был по плечо, но шириной плеч спорил с дверным проемом. Гном.

— Вин Камнев. Нужно найти, сломать, починить или аккуратно взорвать, не зацепив соседей — это ко мне.

— А если нужно кого-то обаять, заболтать до состояния комы или просто красиво постоять в кадре, делая вид, что мы серьезная контора, — это к Феликсу! — раздался насмешливый голос от двери.

В комнату вошел мужчина. Высокий, черноволосый, с улыбкой, от которой у любой нормальной женщины должны были подогнуться колени, и глазами цвета бутылочного стекла. На долю секунды в них мелькнули вертикальные зрачки. Двуликий.

— Феликс Хант. Официальный источник неприятностей и неофициальный талисман отдела на удачу. Если кто-то посмеет на тебя косо посмотреть, детка, только скажи. Я его съем. В буквальном смысле, у меня как раз режим питания.

— Феликс, угомонись, — тяжело вздохнул Вин, садясь обратно на свой ящик с инструментами. — Ты пугаешь коллегу в первый рабочий день.

— Я не пугаю, я честно предупреждаю о технике безопасности и местных пищевых цепочках.

Я не выдержала и улыбнулась, чувствуя, как впервые за долгое время отпускает вечное напряжение в пояснице. Мне больше не нужно было держать идеальную осанку. Эти люди были шумными, колючими, невыносимыми в своей непосредственности. Но в них чувствовался стальной стержень — тот самый, которого мне так отчаянно не хватало в стерильном столичном управлении. Тот, где каждый знает, что спину ему прикроют. Даже если прикрывающий — наглый двуликий с повадками мартовского кота.

— Лили Лорэн, — представилась я, опираясь бедром о край стола Тома. — Рада знакомству. И, кажется, у нас уже есть работа?

Воронов кивнул, и его лицо мгновенно потеряло остатки расслабленности, становясь жестким.

— Есть. Полчаса назад. Парк «Старый дуб». Тело. Мужчина, около сорока, гном. Удар ножом в спину, профессионально, в почку. Без шума, без криков. Свидетелей ноль. Но есть деталь: в нагрудном кармане пиджака нашли засохший четырехлистный клевер.

Эмма присвистнула, отставляя кружку.

— Клевер? Символ удачи. Какая злая ирония для того, кому не повезло.

— Или визитка, — сказала я, чувствуя, как в кармане снова беспокойно дернулся Кузя, которому не нравился запах смерти, пропитавший мою одежду. — Хочу взглянуть на место, пока ваши эксперты не затоптали все улики своими тяжелыми ботинками. Том удивленно приподнял бровь, отрываясь от сканера.

— Ты только сошла с поезда, Лорэн. Может, хотя бы кофе выпьешь? У нас отличный суррогат.

— Я не устала. И хочу начать, пока криминалисты не превратили парк в парковку.

Феликс тут же оказался у вешалки, снимая мое пальто.

— Тогда чего ждем? Вин, бери свой магический пылесос. Эмма, термос с чем-нибудь покрепче кофе. Том, свои волшебные стёклышки.

Когда мы выходили в гулкий коридор управления, я на секунду обернулась. За толстым бронированным стеклом, в серой утренней дымке, у входа в парк снова стояла она. Та самая женщина. Она смотрела прямо на меня через стекло и беззвучно шевелила губами. «Помоги».

Я сжала кулак в кармане, чувствуя, как острые коготки Кузи впиваются в ладонь сквозь ткань. Теперь у нас официально два дела. Одно — с трупом, протоколом и рапортом. Второе — из прошлого, которое, кажется, ждало моего приезда в этот город все эти годы.

На улице Кузя высунул из кармана свою мохнатую мордочку, принюхался к влажному воздуху и тихо проворчал мне на ухо: — Хозяйка, тут пахнет бедой. Старой. Липкой. Как смола. — Знаю, Кузя. Именно поэтому мы здесь, а не в столице.

Мы вышли на площадь. Десять минут ходьбы под низким, затянутым свинцом небом превратились в небольшую экскурсию по изнанке города. Мы миновали квартал стеклянных высоток, спустились по старой гранитной лестнице, где ступени были выщерблены тысячами шагов, и прошли под гулкой аркой путепровода. С каждым шагом запах озона становился гуще, а шум машин — тише, уступая место шелесту старой листвы. Кузя в кармане недовольно заворчал, когда я слишком резко запахнула тяжелую дубовую створку, входя под сень деревьев.

Парк «Старый дуб» встретил нас неестественной, звенящей тишиной. Дождь перестал, но воздух стал густым и тяжелым, как остывающий кисель. Вековые деревья стояли не шелохнувшись, словно прислушивались к чему-то, недоступному человеческому уху. Место уже оцепили желтой лентой, над поваленным стволом старого дуба суетились люди в белых комбинезонах, их голографические маркеры мерцали в полумраке подлеска.

Тело уже увезли в морг. На мокрой земле остался лишь темный, слегка выжженный по контуру силуэт — стандартная процедура фиксации. Я присела на корточки, вглядываясь в узор прожженной травы.

— Что скажешь, Вин?

Гном опустился рядом на одно колено. Его широкая, тяжелая ладонь зависла в паре сантиметров над землей, и под кожей проступили тонкие светящиеся нити — древняя магия гор, чувствующая плотность породы.

— След странный, — пробормотал он, не открывая глаз. — Убийца подошел вплотную. Гномы чуют опасность шкурой, это у нас в крови. Но этот даже не дернулся. Будто ждал друга. Или был зачарован.

— Или получил качественную иллюзию, — вставил Том, настраивая свой громоздкий сканер, похожий на допотопный фотоаппарат. — Тут остаточный магический фон. Слабый, но фонит. Классический морок. Кто-то заставил его смотреть в другую сторону, пока нож входил под ребра.

— Морок в наше время? — Эмма присвистнула, оглядывая пустую аллею. — Это статья. Кто на такое способен в двадцать втором веке?

— Тот, кто знает старые ритуалы, — ответил Том, не отрываясь от окуляра. — И у кого пунктик на приметах. Клевер — не просто сувенир на удачу. В старых обрядах его использовали, чтобы «отвести глаза» жертве, сделать её податливой.

Феликс, который до этого лениво прислонился к дереву и делал вид, что изучает облака, вдруг подобрался. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух, радужка глаз на мгновение полыхнула ядовито-зеленым.

— Пахнет сырым, — сказал он, выпрямляясь. — Не живым. Древностью. Так пахнет в заброшенных склепах или на чердаках, где сто лет лежали книги, которые лучше было бы сжечь.

Я поднялась, отряхивая брюки от влажной земли. Кузя в кармане дрожал мелкой дрожью, я чувствовала эту вибрацию сквозь плотную ткань пальто. Домовые плохо переносят места с плохой историей, а это место было пропитано ею насквозь.

— След ведет в старую часть парка, за дубовую рощу, — сказала я, кивая на едва заметную тропинку, уходящую в темноту. — Пойдемте.

— Ты чувствуешь? — Том посмотрел на меня с профессиональным интересом ученого, встретившего редкий вид.

— Да. Интуицией. Пойдемте скорей.

Мы двинулись по тропе, которая быстро уткнулась в старую городскую застройку. Здесь Новэленд словно снимал свою высокотехнологичную маску. Потемневший от времени кирпич, кованые решетки на подвальных окнах, вывески бакалейных лавок, написанные от руки. Район прятался от неоновых огней центра, цепляясь за прошлое всеми силами.

Я чуть отстала, пропуская массивного Вина вперед — если тропа заминирована или зачарована, гном узнает об этом первым. Это конечно самое невероятное предположение, но всякое бывает. Мы прошли еще метров пятьдесят вглубь старой части парка, пока не уперлись в тот самый гигантский Старый дуб. Его корни выпирали из земли, как скрюченные пальцы. И там, прислонившись спиной к морщинистой коре, меня ждала она. Призрак парил над брусчаткой, её платье колыхалось от невидимого ветра.

— Ты пришла, — прошелестел её голос, от которого стыла слюна во рту.

— Кто ты?

— Алиса. Алиса Верман. Я жила здесь. Двадцать лет назад. Меня убили. Полиция сказала — несчастный случай, упала в канал. Это ложь.

— Что случилось?

— Я работала в городском архиве. Копировала данные. Нашла документы о старом культе. Они называют себя «Хранители Примет». Верят, что если убить по правилам, удача никогда не покинет город. Я хотела рассказать, поднять шум. Они узнали.

— Кто? Имена?

— Я не успела записать. Но один из них жив. Я чувствую его эхо. Он связан с сегодняшним убийством. Клевер — их метка, они оставляют её всем.

Она начала таять по краям, растворяясь в утреннем свете, словно сахар в кипятке.

— Подожди! Где документы? Где архив?

— В старом архиве. Подвал. Ключ у смотрителя. Морис… его зовут Морис.

Алиса исчезла. Я осталась одна посреди пустой, сырой аллеи у подножия дуба. В кармане завозился Кузя, пытаясь спрятаться глубже.

— Хозяйка, культ, приметы, старые духи… Нечисть такое не любит. Пахнет большой кровью и большой властью.

— Это как всегда, Кузя. Но мы должны ей помочь. Она застряла здесь не просто так.

Я быстрым шагом догнала своих. Феликс шел последним, засунув руки в карманы, и, когда я поравнялась с ним, придержал меня за локоть, отводя чуть в сторону от остальных.

— Ты разговаривала, — сказал он тихо, без своей обычной, раздражающей ухмылки. — Я слышал два голоса. Твой и женский. Но рядом с тобой, кроме старого дуба, никого не было.

Я сглотнула. Слишком быстро. Я не была готова к этому разговору на второй день работы, да еще и в десяти метрах от свежего трупа.

— Феликс, я…

— Не сейчас, — он улыбнулся, но глаза остались абсолютно серьезными, в них больше не было вертикальных зрачков. — Я не побегу к Воронову с доносом, не в моем стиле. Ты своя. Но если понадобится помощь, которая не прописана в уставе и требует взлома чужого разума — ты знаешь, где меня найти.

Он подмигнул, возвращая себе привычный образ повесы, и ускорил шаг. Я осталась стоять посреди аллеи с колотящимся сердцем, пока Кузя в кармане не цапнул меня за палец, напоминая о реальности.

В отделе нас ждал Воронов. Он сидел на краешке стола Тома с двумя кружками горячего кофе. Одну он молча протянул мне, едва я вошла.

— Появился свидетель, — сказал он, глядя куда-то мне за спину. — Смотритель старого архива. Морис Кроль. Говорит, видел кого-то у черного хода здания в ночь убийства.

Я переглянулась с Феликсом, который уже успел занять свое любимое место на подоконнике. Архив. Какая редкая, почти подозрительная удача.

— Мы съездим, — сказала я, принимая горячую кружку. - Спасибо.

— Только аккуратно, — предупредил начальник, слезая со стола. — Морис — старый гном. Упрямый, как гранитная скала. Полицию на дух не переносит с тех пор, как его племянника закрыли за контрабанду. Но если найдете подход… Вин, ты со мной согласен?

— Гном гнома поймет без слов, — кивнул Камнев, тяжело поднимаясь и разминая затекшую спину. — Поехали, пока он не передумал.

Старый архив прятался в промозглом подвале здания ратуши, которое помнило еще керосиновые лампы и конный извоз. Морис Кроль — сгорбленный, с бородой до пояса, пахнущий пылью, мышами и старой бумагой — встретил нас на пороге, скрестив руки на груди.

— Полиция, — проворчал он вместо приветствия, не приглашая внутрь. — Опять будете пыль поднимать и мешать работать?

— Мы расследуем убийство, мистер Кроль, — мягко сказала я, делая шаг вперед.

— Гном, найденный в парке. Вы знали его?

— Знал. Хороший был мальчишка, из клана Камнепадовых. Но я ничего не скажу. Уходите.

Я шагнула еще ближе, сокращая дистанцию, и посмотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд.

— Морис, я знаю о культе. «Хранители Примет». И я знаю, что вы храните их архив в дальней секции подвала. Алиса Верман.

Гном побледнел так стремительно, что его серая, землистая кожа стала почти белой, как мел. Руки, лежавшие на груди, мелко затряслись.

— Алиса? — просипел он, хватая ртом воздух. — Она же… её двадцать лет как нет. Вода забрала.

— И она очень хотела, чтобы правда вышла наружу. Помогите нам. Иначе она так и будет стоять у каждого перекрестка, пугая прохожих.

Морис долго молчал, переводя затравленный взгляд с моего лица на невозмутимого Вина. Потом тяжело, со свистом вздохнул и махнул рукой в темноту коридора.

— Идёмте. Быстро. Если они узнают, что я открыл рот, меня не спасет даже толща земли.

Он провел нас в дальний угол подвала, мимо стеллажей, к массивному сейфу, вросшему в бетонный пол так, что казалось, он растет прямо из фундамента. Внутри, на полках, лежали папки, перевязанные выцветшей бечевкой. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, запах тлена. Я открыла первую попавшуюся. Списки имен. Схемы ритуалов. Даты. И среди них — до боли знакомая фамилия, которую я видела утром в личном деле.

— Феликс, — позвала я, не оборачиваясь. — Посмотри сюда.

Двуликий подошел, бесшумно ступая по пыли, и заглянул через мое плечо. И замер. Его плечи окаменели, а улыбка, казалось, навсегда примерзла к лицу, превратившись в оскал.

— Это имя моего отца.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то за стеной скребется мышь. Даже вечно веселая Эмма молчала, глядя на застывшего коллегу.

— Феликс, — тихо позвала я, кладя ладонь на его напряженное предплечье. — Ты как?

Он моргнул, возвращаясь в реальность, и сглотнул.

— Нормально, — голос звучал ровно. Слишком ровно, как у человека, который держится из последних сил. — Просто неожиданно. Я думал, он просто ушел.

— Ты знал его? — спросил Вин, хмуря густые брови. — Знал. Он ушел, когда мне было двенадцать. Мать говорила — долгая командировка. Потом — погиб на задании. Я не спрашивал. У нас, у двуликих, не принято задавать вопросы, если взрослые молчат.

Я пролистала папку дальше, стараясь не смотреть на него. Имена. Даты. Способы убийства. Жертвы.

— Здесь сказано, что «Хранители» существуют со времен основания города, — сказала я, чтобы разорвать эту давящую тишину. — Они верят, что Новэленд стоит на «костях удачи». И эту удачу нужно кормить.

— Кормить? — переспросила Эмма, инстинктивно кладя руку на кобуру.

— Жертвами, — глухо закончил Том, захлопывая свой сканер. — Человеческими. И не только.

Морис, стоявший у двери, глухо закашлялся, прикрывая рот рукавом.

— Вы не понимаете, тут не полные списки. Алиса забрала часть, куда она их дела я не знаю. — сказал он, глядя в пол. — Это не кучка сумасшедших с ножами. Это часть города. Его кровеносная система. Они были везде. В полиции, в мэрии, в верховном суде. Они верили, что без ритуалов Новэленд рухнет в море, как Атлантида.

— И вы им помогали? Прямо спрашиваю, Морис.

Гном покачал головой, отчего его борода метнулась из стороны в сторону.

— Я был молод. Глуп. Они обещали, что это просто символы. Клевер, свечи, слова. Но потом…

— Потом начались настоящие убийства, — закончила я за него.

— Да. Я хотел уйти. Сжечь всё. Но они сказали, что найдут меня. И мою семью. Я остался. Двадцать лет молчал, перебирая старые счета.

Он закрыл лицо ладонями. Плечи старика затряслись в беззвучных рыданиях.

— Алиса была светлой. Она хотела правды. И её убили за это. Выбросили в канал, а в отчете написали про сердечный приступ.

— Кто? — я подошла к нему вплотную, голос сел до шепота. — Кто её убил, Морис?

Он опустил руки. Глаза были сухими, абсолютно пустыми.

— Не знаю. Клянусь землей. Слышал только, что это был кто-то из «старших». Кто-то, кто знает ритуалы лучше жрецов. Кто-то, кто до сих пор ходит по этим улицам, здоровается с нами за руку и улыбается.

Я посмотрела на Феликса. Он всё еще смотрел на имя отца в списке жертв, но в его глазах не было шока. Там было что-то темное, холодное и очень, очень опасное.

— Мой отец, — сказал он тихо, и от этого голоса у меня по спине пробежали мурашки. — Он был одним из них.

Морис кивнул, не смея поднять глаз.

— Да. Одним из «старших». Но он не хотел убивать. Пытался остановить их, говорил, что это погубит город. Я слышал, как он кричал на них в этом самом подвале. Они не слушали.

— Что с ним стало?

— Исчез. Через год после смерти Алисы. Просто ушел из дома и не вернулся. Никто не искал. Списали на то, что бросил семью.

Феликс молчал. Его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки, а ногти, кажется, прорвали кожу ладоней. Я заметила, как по его шее на секунду пробежала тень — мелкая, радужная чешуя двуликого проступила сквозь кожу. Зверь внутри него был в ярости.

— Феликс, — я положила руку ему на предплечье, чувствуя, как ходят под кожей желваки. — Мы разберемся. Я обещаю.

Он посмотрел на меня. Долго, изучающе, словно видел впервые. Потом медленно кивнул, и чешуя исчезла. — Хорошо. Но если мой отец был одним из них… я хочу знать, кем он был на самом деле. Монстром, который резал людей ради удачи, или человеком, который пытался всё исправить.

— Мы узнаем, — сказала я. — Но сначала закончим с сегодняшним трупом. У нас есть свидетель.

Я повернулась к Морису, который всё еще прятал взгляд.

— Вы сказали, что видели кого-то у архива в ночь убийства. Что именно?

Гном замялся, начав теребить край своей рубашки, наматывая ткань на палец.

— Не уверен… Может, показалось. Ночь была темная.

— Говорите. Это важно.

— Видел фигуру. У черного хода. Поздно. Он стоял спиной ко мне и что-то делал с замком. Лица не разглядел, на нем был глубокий капюшон. Но в руке он что-то держал. И шептал. Когда он повернулся на шум, я увидел, что это был клевер. Он держал его двумя пальцами и шептал.

— Клевер. Как у убитого.

— Да. Я подумал, что странно. Но не пошел жаловаться, не мое дело. А утром узнал про гнома из парка.

— Как он выглядел? Рост? Телосложение? — спросил Том, доставая планшет.

— Высокий. Худой. Плащ темный, почти сливается с ночью. Больше ничего.

Я кивнула.

— Спасибо, Морис. Вы очень, очень помогли.

Гном посмотрел на меня с такой тоской, что стало больно.

— Вы найдете его? Того, кто это делает?

— Найдем. Даю слово.

Мы вышли из архива под мелкую, противную морось. Я подняла воротник, пряча лицо. Эмма поравнялась со мной, сунув руки в карманы форменной куртки.

— Что думаешь? — спросила она, пиная камешек.

— Думаю, у нас не одно убийство, а как минимум два, — ответила я, глядя на серую воду в сточных канавах. — И они связаны одной нитью. Клевер, культ, архив. Всё сходится в одну точку.

— И отец Феликса, — тихо добавила Эмма, оглянувшись на двуликого, который шел чуть позади, засунув руки так глубоко в карманы, будто хотел оторвать подкладку. — Это жестко, Лорэн.

— Да. Но он справится. Я в нем уверена.

Я посмотрела на Феликса. Он шел чуть поодаль, ссутулившись, пряча лицо от ветра. Я подошла, пристраиваясь сбоку.

— Феликс. Он не обернулся, только втянул голову в плечи.

— Я в порядке.

— Я знаю. Но «в порядке» — это не должностная обязанность. Можно злиться. Можно хотеть его убить.

— Я не чувствую злости, — он наконец повернул голову. Глаза потускнели, потеряли свой стеклянный блеск. — Я вообще ничего не чувствую. И это пугает меня до чертиков сильнее, чем если бы я хотел перегрызть ему горло.

Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как он напряжен.

— Мы найдем правду. Вместе. Он криво усмехнулся, возвращая себе привычную маску.

— Ты странная, Лорэн. Только приехала, а уже раздаешь обещания, которые не сможешь выполнить.

— Я всегда выполняю обещания. Это профессиональное.

— Посмотрим.

Он отвернулся и пошел к служебной машине. Я смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не скрылась за пеленой дождя. В кармане завозился Кузя, недовольно буркнув:

— Хозяйка, он хороший. Этот двуликий. Только потерянный, как щенок в метель.

— Я вижу, Кузя.

Вернувшись в управление, мы застали Воронова в кабинете. Он пил остывший кофе и смотрел в одну точку на стене, поверх голов сотрудников.

— Ну что? — спросил он, не поднимая глаз от кружки.

— У нас есть культ, — сказала я, бросая папку из архива на его стол. Папка подняла облачко старой пыли. — «Хранители Примет». Они никуда не делись. И убийство гнома в парке — их рук дело.

Воронов побледнел. Он медленно поставил кружку, и фарфор тихо звякнул о дерево.

— Культ? Лили, я работаю в этом городе двадцать лет. Я бы знал. Я бы почувствовал.

— У них были свои люди везде, — сказал Том, садясь на край стола Воронова без спроса. — Возможно, они сидят в этом здании прямо сейчас.

Воронов долго смотрел на пожелтевшие листы. Потом поднял на меня тяжелый, свинцовый взгляд.

— Что вам нужно для работы?

— Доступ к закрытым делам. Двадцатилетней давности. Особенно к делу Алисы Верман. Несчастный случай, помните? Воронов потер переносицу, оставляя на коже красное пятно.

— Алиса Верман… Да, помню. Архив. Дело вел старый Крюгер, он давно на пенсии и выжил из ума. Я подниму архивы. Но это займет время, нужны подписи сверху.

— У нас есть время. Пока есть.

Вечером я сидела в своём кабинете. Крошечном, с единственным окном, выходящим на мокрые крыши соседних зданий. Кузя сидел на стопке нераспечатанных коробок из моего переезда и с аппетитом грыз овсяное печенье, роняя крошки на клавиатуру.

— Хозяйка, ты не ела с утра. Я чувствую, как у тебя падает сахар в крови.

— Не хочу, Кузя. Желудок не принимает.

— Так он к спине прилипнет. Ты же человек, тебе надо заправляться, иначе какой из тебя детектив?

— Я знаю. Просто голова забита под завязку, не до еды.

— Понимаю. Но если ты упадешь в обморок прямо на труп, Воронов нас уволит.

Я улыбнулась и взяла протянутое печенье.

— Ты прав. Как всегда.

В дверь постучали. Два удара. Уверенные.

— Войдите.

На пороге стоял Феликс. Мокрые волосы падали на лоб, черная рубашка расстегнута на пару пуговиц, открывая острые ключицы. Он выглядел смертельно уставшим, с него буквально стекала вода.

— Не помешаю?

— Заходи. Садись, — я кивнула на кресло для посетителей, подвигая к нему тарелку с оставшимся печеньем.

Он опустился в кресло, вытянув длинные ноги. Мы молчали минуту. Я не мешала, просто смотрела, как он дышит.

— Я найду его, — наконец сказал он, глядя на свои руки. — Своего отца. Хочу посмотреть ему в глаза.

— Мы найдем, — поправила я. — Одного я тебя туда не пущу.

— Ты слишком много обещаешь, Лорэн.

— Я в курсе. Но я не люблю бросать своих. Тем более, когда они сами лезут в пасть зверя.

Он посмотрел на меня как-то по-новому. Без привычной насмешки, с которой встречал меня утром. С чем-то похожим на доверие.

— Хорошо. Тогда завтра с утра, прямо отсюда, едем в архив.

— Договорились.

Феликс встал. У самой двери он обернулся.

— Лили.

— Мм?

— Спасибо.

Он вышел. Я смотрела на закрытую дверь, слушая, как затихают его шаги в коридоре. В кармане завозился Кузя, устраиваясь спать.

— Хозяйка, а двуликий-то в тебя втюрился по уши. Я же вижу, как он хвост поджал, когда ты его по плечу хлопнула.

— Замолчи, Кузя. И иди спать на коробки, там теплее.

— Я-то пойду. А вот тебе поспать бы не мешало. Завтра будет очень тяжелый день, я чую это своим мохнатым носом.

Я вздохнула, откинулась на скрипнувшую спинку стула и закрыла глаза. За окном шумел Новэленд. Огромный, чужой, пахнущий озоном, мокрым камнем и чужими тайнами.

Этот город действительно не отпускает своих. Похоже, я только что подписала с ним пожизненный контракт.

Глава 2. Домовой из тринадцатой квартиры

Всё началось с трех звонков за четыре дня.

Три смерти в одном и том же доме — старой, еще довоенной кирпичной коробке на Гончарной улице, зажатой между шумной эстакадой и вечно закрытым хлебозаводом. Все трое умерли во сне. Без единой царапины, без предсмертных записок, без следов борьбы или взлома. Официально — «острая сердечная недостаточность». Медики разводили руками, патологоанатомы штамповали стандартные заключения, а жильцы семнадцатого дома потихоньку выставляли квартиры на продажу за бесценок и собирали чемоданы, лишь бы не оставаться здесь на ночь.

Я узнала об этом в понедельник утром. Воронов молча швырнул мне на стол папку с голографическими отчетами. Папка глухо стукнула о столешницу, рассыпав по стеклу бледные цифры.

— Посмотри, — буркнул он, тяжело опускаясь в кресло. — Может, это просто совпадение. Три старых человека в одной панельке — статистика. А может, и нет. У меня от этого места волосы на затылке дыбом встают.

Я открыла папку.

София Марковна Лейб, 67 лет, квартира четырнадцать. Скончалась в ночь на пятницу. Сердце.

Аркадий Петрович Верес, 54 года, квартира двадцать два. Скончался в ночь на субботу. Сердце.

Марта Ильинична Ковалёва, 71 год, квартира тридцать один. Скончалась в ночь на воскресенье. Сердце.

Три ночи. Три смерти. Один дом. И ни одной камеры в подъезде, которая бы работала дольше недели.

Я листала сухие медицинские сводки, водя пальцем по мерцающим строчкам, и чувствовала, как в кармане пальто беспокойно завозился Кузя. Он всегда так делал, когда чуял мертвечину или что-то похуже. Сейчас он ворочался особенно тяжело, словно пытался прогрызть подкладку, чтобы выбраться наружу. Его горячее тельце пульсировало в кармане, как маленький, испуганный моторчик. Дрожа он выбрался из кармана и взобрался ко мне на плечо, неумело прячась за моими распущенными волосами.

— Хозяйка, — еле слышно прошептал он мне в ухо, щекоча усами кожу. — Тут воняет. Не по-человечески. Тут пахнет старой, забытой злобой.

— Знаю, — так же тихо ответила я, прикрыв рот ладонью, чтобы не заметил Феликс, лениво облокотившийся на шкаф.

— Домовой, — выдохнул Кузя. — Злой домовой. Старый. Такой старый, что его горе окаменело. Так просто не угомонится, пока всех не передушит.

Я захлопнула папку. Тонкий пластик клацнул, отрезая светящиеся строки.

— Мы берем это дело.

Воронов тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла так, что оно жалобно скрипнуло.

— Берите. Но осторожно, Лили. Если это не криминал, а что-то из вашего… фольклорного репертуара, я не хочу, чтобы вы лезли туда в одиночку. Мне не нужен международный скандал с Конгрессом Нечисти и три объяснительные в Министерство. У нас и так отдел на карандаше после того кладбища.

— Я не буду одна, — пообещала я, застегивая пальто и направилась на выход.

Дом на Гончарной выглядел так, словно его строили из проклятий и экономии. Потрескавшаяся до кирпичной кладки штукатурка осыпалась прямо на тротуар, окна с деревянными рамами, которые от старости пошли винтом и больше не закрывались, и балконы, заросшие диким плющом так плотно, что казалось — здание само пытается спрятаться от людей, укутаться в зелень, как в смирительную рубашку.

Мы приехали втроем: я, Феликс и Вин. Том остался в отделе — копать цифровые архивы, а Эмма дежурила на телефоне: Воронов не хотел оставлять управление совсем без присмотра, пока мы лезем в логово не пойми чего.

— Ну и склеп, — фыркнул Феликс, оглядывая облупленный фасад и втягивая носом воздух. — Готичненько. Прямо для моего резюме «Самый красивый труп в самом уродливом месте».

— Не шути, — одернула я его, пихая локтем в бок. — Здесь люди умерли.

— Я не шучу. Я оцениваю недвижимость, — он достал из кармана мятную конфету и забросил в рот. — Хотя жить я бы здесь не стал даже за бесплатно. Разве что в подвале, там хотя бы крысы живые.

Вин молчал. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы потертой кожаной куртки, и смотрел на дом снизу вверх, чуть наклонив голову. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих в кармане какой-то амулет. Гномы чувствуют плохую кладку и плохую энергетику лучше любых сканеров. Для них камень — это живая книга.

— Что скажешь? — спросила я, подходя ближе.

— Что-то здесь не так, — глухо ответил Вин, не поворачивая головы. — Что-то очень старое. И очень голодное. Оно вросло в фундамент. Дом его не кормит, оно кормится теми, кто в доме.

Мы вошли в подъезд.

Внутри пахло сыростью, застарелой кошачьей мочой и чем-то еще. Чем-то, от чего свело зубы. Сладковатый, тошнотворный запах тлена, который не спишешь на забитую канализацию или мусоропровод. Так пахнет старая шерсть, которую долго мочили в воде и оставили гнить под половицей.

— Чувствуешь? — тихо спросил Феликс, мгновенно растеряв всю свою браваду. Его ноздри затрепетали, ловя запах, а зрачки на секунду вытянулись в вертикальные щели.

— Чувствую, — я потерла переносицу. Голова уже начинала наливаться тупой болью.

— Это не человек, — сказал он. — И даже не обычный неупокойник. Это… что-то другое. Что-то, что должно было стать пылью еще сто лет назад.

Мы поднялись на второй этаж. Квартира четырнадцать. Дверь была опечатана желтой лентой, но ключ у нас был — Воронов позаботился. Я открыла замок. Замок щелкнул громко, неестественно громко в этой ватной тишине, и звук эхом ушел куда-то в недра квартиры.

Квартира оказалась крошечной, но стерильной. Старушка, которая здесь жила, явно любила порядок до последнего вздоха. На полках — пыльные фарфоровые балерины, застывшие в вечном фуэте. На стенах — выцветшие вышивки с оленями. На кухонном столе — чашка с засохшей заваркой и надкушенным, превратившимся в камень пряником. Всё выглядело так, будто время здесь просто выключили в ту самую ночь. Кто-то нажал на кнопку «Пауза».

Я прошла в спальню. Кровать была застелена с армейской, пугающей аккуратностью. Слишком ровно. Слишком безнадежно. Одеяло натянуто так, что на нем можно было играть в бильярд. Будто София Марковна знала, что ложится спать в последний раз, и хотела оставить после себя хоть какой-то порядок в этом хаотичном мире.

Я присела на корточки и заглянула под кровать. В самом углу, среди серых клубков пыли и дохлых комаров, что-то тускло блеснуло. Это не было чем то металлическим, больше походило на глиняное нечто.

Я вытащила находку двумя пальцами. Маленькая фигурка. Размером с фалангу пальца. Домовой. Маленький, бородатый, с ложкой в руке. Но лицо у него было перекошено такой злобой, что становилось не по себе. Глаза — две черные точки, выжженные в глине, полные вековой, бессильной ярости.

Кузя в кармане задергался так, что ткань затрещала по швам. Он больно ткнул меня чем-то острым в бедро — кажется, своей любимой деревянной ложкой.

— Хозяйка, — просипел он, и я почувствовала его горячее дыхание сквозь ткань. — Это не наш. Это чужой. И он очень, очень злой. Он не хранитель. Он тюремщик. Он здесь не за порядком следит, он здесь караулит.

— Кто это? — я быстро спрятала фигурку в нагрудный карман пальто, поближе к сердцу. От неё тянуло могильным холодом.

— Это домовой, — Кузя выбрался из кармана, уселся у меня на коленях и принялся нервно расчесывать бороду. — Но тот, которого предали. Когда семью выгоняют, домовой должен уйти с ними. Это закон. Если его забыли — он остается. И он мстит. Всем, кто дышит в этих стенах. Он давит им на грудь, пока сердце не лопнет.

Я вышла из спальни. Феликс и Вин ждали меня в коридоре, стараясь не касаться стен и не дышать глубоко.

— Нашла что-то? — спросил Феликс, пряча руки в карманы.

— Да. Но не убийцу. Это не человек.

Вин нахмурился, его широкие ноздри все еще раздувались.

— Домовой?

— Да. Злой домовой. Он остался здесь, когда его людей выгнали. И теперь он давит их сердца по ночам, одного за другим. По списку. По квартирам.

Вин побледнел еще сильнее, хотя казалось, куда уж больше. Он снял перчатку и провел ладонью по дверному косяку. На дереве остался иней.

— Это скверно, — глухо сказал он. — Очень скверно. Домовые не прощают. Они помнят обиды столетиями. Если он вцепился в этот дом, его не выкурить святой водой. Его можно только уговорить. Или заставить вспомнить.

— Знаю, — кивнула я. — Поэтому нам нужно найти его семью. Или то, что от неё осталось.

Мы вернулись в управление, и я первым делом спустилась в архивный закуток к Тому. Здесь, среди гудящих серверов и запаха озона, он был в своей стихии.

— Мне нужен дом на Гончарной, семнадцать. Кто там жил до две тысячи двадцать третьего года. Кто был выселен. Копай всё, до последней анонимной жалобы на шум и счетов за электричество.

Том молча кивнул, поправил очки с толстыми линзами и уткнулся в мерцающие экраны. Его пальцы забегали по сенсорной клавиатуре с такой скоростью, что сливались в одно размытое пятно. Я знала — он найдет. Том всегда находил то, чего нет в официальных отчетах, вытаскивая информацию из самых темных углов сети.

А сама я пошла в парк. К старому дубу.

Алиса ждала меня, как и в прошлый раз. Она парила над опавшими листьями, кутаясь в свое прозрачное платье, сотканное, казалось, из самого тумана.

— Ты нашла его, — сказала она вместо приветствия. Её голос звучал как шелест сухих листьев.

— Домового?

— Да. Он не всегда был чудовищем. Когда-то он был добрым. Он любил печь хлеб и прятать детские игрушки под подушку. Но его семью выгнали. Жестоко. Несправедливо. И он остался один. Его боль превратилась в яд, который теперь сочится сквозь перекрытия.

— Кто они? Его семья?

— Черновы. Они жили в этом доме поколениями. Еще с тех пор, когда Гончарная была просто грязной дорогой. Но в двадцать третьем дом решили отдать под капремонт и элитную застройку. Жильцов выселили. Черновым дали квартиру на окраине, в человейнике у промзоны, но они уперлись — не хотели уезжать из родового гнезда. Тогда их выставили силой. Вещи выкинули на помойку, разбили сервиз… А про домового… просто забыли. Он остался. И он не простил.

— Где они сейчас?

— Я не знаю. Мертвые плохо следят за живыми, если их не связывают узы крови. Но я чувствую, что кто-то из них жив. Ищи в старых реестрах. В списках на расселение. В архивах застройщика. Ты найдешь.

Она начала таять, растворяясь в сером воздухе парка.

— Алиса, подожди! Как звали дочь?

— Мария… — прошелестел её голос, уже почти неразличимый. — Мария Чернова… Она любила рисовать…

Она исчезла.

Я осталась стоять под дубом, глядя на свои руки. В кармане завозился Кузя, он ткнулся мокрым носом в мою ладонь. — Хозяйка, она хорошая. Эта призрачная. Она не врет. Ей самой больно от того, что он творит.

— Знаю, Кузя. Знаю.

Вернувшись в отдел, я застала Тома за его терминалом. Он листал пожелтевшие голограммы архивных дел, увеличивая мелкий шрифт.

— Нашел, — сказал он, увидев меня, и устало потер глаза. — Черновы. Семья из четырех человек. Отец — Илья, мать — Елена, двое детей. Жили на Гончарной с две тысячи пятого. В двадцать третьем их выселили по программе реновации. Неофициально — потому что кому-то очень приглянулся их кусок земли под элитный жилой комплекс.

— Кто? Застройщик?

— Фирма «Новэленд-Строй». Но это было давно, они давно обанкротились и распродали активы по частям каким-то офшорам.

— А что стало с Черновыми?

Том нахмурился, увеличивая масштаб старой, зернистой фотографии из личного дела. На ней была счастливая семья на фоне того самого подъезда.

— Отец умер через год после выселения. Инфаркт прямо на новой кухне. Мать — через два. Соседи говорили, угасла. Дети… след теряется. В базах данных пусто. Но я нашел зацепку. Дочь, Мария Чернова. Ей тогда было двадцать. Сейчас ей около сорока. Живет в пригороде, в Северном районе. Работает в муниципальной библиотеке. Выходит, она так и осталась среди книг.

Я почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Вот оно. Нить.

— Дай мне адрес.

Мария Чернова оказалась женщиной с потухшим взглядом и руками, которые никак не могли найти себе места. Она жила в крошечной однушке, заставленной книжными стеллажами от пола до потолка. Пахло старой бумагой, кофе и пылью — запах моего детства.

Я пришла к ней одна. Без Феликса, без Вина. Это был разговор, который требовал тишины и отсутствия свидетелей. Я не хотела, чтобы она испугалась и закрылась.

— Мария, — сказала я, садясь на скрипучий стул, который она предложила. — Я знаю о вашем доме. О домовом. И о том, что вы его оставили.

Она вздрогнула так сильно, что расплескала чай, который только что налила мне в чашку с отбитой ручкой. Темное пятно расползлось по скатерти, как кровь.

— Я не понимаю, о чем вы… — её голос дрогнул. Она вжалась в спинку кресла.

— Понимаете. Вы знаете, что в той квартире что-то осталось. Что-то, что не ушло. И оно убивает людей. Одного за другим. По списку.

Она долго смотрела в стол, теребя край рукава свитера. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась — тихо, безнадежно, как плачут люди, которые делали это слишком много раз и уже выплакали все слезы, оставив только сухую, ноющую боль.

— Это моя вина, — прошептала она сквозь пальцы. — Мы уехали. Мы бросили его. Мы думали, он пойдет за нами… или найдет новый дом, как кошка. Мы были в панике, мы грузили вещи в грузовик под дождем, мама кричала на отца, отец кричал на грузчиков… А он остался. В старой обувной коробке под ванной, где мы его прятали от чужих глаз. Мы просто забыли. И он злится. На всех. На нас. На тех, кто спит в его кроватях. На весь мир.

— Мы можем это исправить, — сказала я, накрывая её ледяную ладонь своей. — Но мне нужна ваша помощь. Нужен обряд. Примирения. Он должен услышать вас.

Она подняла на меня красные, опухшие глаза. В них впервые за весь разговор мелькнула искра — отчаянная, сумасшедшая надежда.

— Вы… вы знаете, как?

— Я знаю. Мой домовой поможет. Он знает язык.

Обряд мы проводили в старой квартире на Гончарной. Ночью. Втроем: я, Мария и Кузя. Феликс и Вин остались ждать на лестничной клетке, спустившись на пролет ниже — домовой никогда не пустит чужаков в момент такого разговора. Он чует только своих. Любого другого он просто разорвет на куски прямо во сне.

Я поставила глиняную фигурку на пол, прямо в центр комнаты, на старый, вытертый линолеум. Рядом — толстую восковую свечу и блюдце с парным молоком, которое мы купили по дороге у какой-то старушки.

Мария опустилась на колени прямо на грязный пол. Она не боялась испачкать пальто. Она вообще, кажется, забыла, где находится.

— Прости меня, — сказала она, глядя на фигурку. Голос её дрожал, но звучал твердо. — Прости, что мы ушли. Прости, что оставили тебя одного в темноте. Прости, что не позвали. Мы не хотели. Нам было страшно, мы потеряли всё… Но мы никогда тебя не забывали. Никогда. Я помню, как ты грел мне ноги, когда я болела. Я помню.

В комнате мгновенно похолодало. Пламя свечи затрещало, заметалось из стороны в сторону, грозя погаснуть, и вытянулось в тонкую, синюю нить. Глиняный истукан начал мелко вибрировать, а потом наливаться тусклым, багровым светом, словно внутри него разгорался пожар.

Кузя выбрался из моего кармана. Он подошел к фигурке, встал напротив, уперев руки в бока. Маленький, взъерошенный, с бородой-метелкой. Он посмотрел на злого двойника, прищурился и что-то коротко, властно проскрипел на своем, домовячьем языке. Это был не просто звук — это был приказ. Зов старшего. Напоминание о законе.

Фигурка вздрогнула в последний раз. Багровый свет внутри неё мигнул, словно прощаясь. И погас. А сама глина как будто оплыла, черты лица разгладились, и на месте злобной, уродливой гримасы проступило что-то похожее на умиротворение. Фигурка стала просто фигуркой. Старой, пыльной игрушкой.

Холод ушел. Запах тлена исчез, словно его вытянуло в вентиляцию. В комнате запахло старым деревом, сушеными яблоками и почему-то — свежим хлебом.

Свеча вспыхнула ровным, теплым, золотым огнем. Молоко в блюдце слегка покачнулось — как будто кто-то невидимый, но очень тяжелый сделал большой, жадный глоток.

Мария плакала, уткнувшись в ладони, но плечи её больше не дрожали. Это были другие слезы. Слезы облегчения.

— Он простил, — прошептала она, поднимая на меня мокрое, светящееся лицо. — Я чувствую. Он простил. Он уходит.

Я с облегчением выдохнула. Давление, которое висело в воздухе, исчезло. Стало легко дышать.

Мы вышли на улицу. Дождь кончился, и в разрывах туч наконец-то показались колючие, далекие звезды. Феликс и Вин курили у машины, ежась от холода и переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что? — спросил Феликс, щелчком отправляя окурок в лужу, где он зашипел и погас.

— Всё, — ответила я, застегивая пальто до самого горла. — Домовой обрел покой. Он ушел.

Вин молча кивнул, одобряя. Для него, гнома, такие вещи были важнее любых отчетов и премий. Порядок восстановлен.

Я уже открыла дверь машины, собираясь сесть на ледяное сиденье, как вдруг почувствовала на затылке тяжелый, липкий взгляд. Он был материальным. Я медленно, очень медленно обернулась.

На серой штукатурке стены, прямо у входа в подъезд, на уровне моих глаз, был нарисован знак. Свежей, еще пахнущей химией краской. Клевер. Четыре листа. Красный, как свежая кровь, словно его рисовали выдавливая пигмент прямо из вен.

Я застыла, чувствуя, как в кармане пальто вжался в подкладку Кузя, став плоским, как блин.

— Хозяйка, — просипел он, и его голос сел от ужаса. — Это не домовой. Это метка. Они знают, что мы здесь были.

— Вижу, — ответила я, не сводя глаз со стены. — Это «Хранители Примет». Они здесь. Они следят за нами. Они видели.

Феликс подошел и встал рядом, засунув руки в карманы куртки так глубоко, что, казалось, хотел спрятать в них плечи. Он долго смотрел на рисунок. Его зеленые глаза в темноте отсвечивали опасным, звериным блеском.

— Клевер, — наконец сказал он. Голос был глухим. — Как у гнома в парке. Как в архиве. Как у моего отца в деле. Они что, метят территорию?

— Да. И теперь они знают, что мы копаем. И они не хотят, чтобы мы нашли правду. Они предупреждают.

— Тогда мы будем копать так, что у них земля под ногами загорится, — ровно ответила я, переводя взгляд с рисунка на лицо Феликса. — Мы вырвем этот сорняк с корнем.

Феликс посмотрел на меня. В его глазах больше не было привычной ленивой насмешки. Только холодная, тяжелая решимость человека, которому нечего терять, кроме вопросов, на которые нет ответов.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнем завтра. С «Новэленд-Строя». Я знаю, кто скупил их активы после банкротства. У меня есть пара старых… знакомых в совете директоров.

— Завтра, — согласилась я.

Мы сели в машину и уехали.

А красный клевер на стене остался. Яркий. Наглый. Слишком свежий для этого старого, гнилого района. Это было не предупреждение. Это было приглашение на охоту. Брошенная перчатка.

Я не знала, кто на кого будет охотиться. Но я знала одно точно: Новэленд не отпускает своих. И «Хранители Примет» — тоже. Они только что объявили нам войну.

Глава 3. Двуликий свидетель

Звонок раздался в четверг, ближе к вечеру, когда я уже застёгивала пальто и проверяла, на месте ли Кузя. Он имел идиотскую привычку прятаться в самых неожиданных местах, особенно когда чуял, что я собираюсь уходить без него. На этот раз он забился в нижний ящик стола, свернувшись калачиком среди старых скрепок и недоеденных сушек. Пришлось извлекать его оттуда с большим трудом, уговорами и обещанием купить на обратном пути копчёной колбасы из мясной лавки на углу.

Я уже мысленно составляла список дел на завтра — в голове крутились незаконченные отчёты по делу о домовом, непроверенные показания свидетелей и та дурацкая бумажная волокита, которую Воронов требовал закончить до конца недели, — когда терминал на столе ожил и высветил знакомое имя.

Воронов звонил лично, что случалось нечасто. Обычно он не утруждал себя звонками, а просто скидывал папку с голографическими отчётами и ждал результатов, предоставляя нам самим разбираться с деталями. Но сейчас его голос был напряжённым, каким я его ещё не слышала, и в нём звучала та особая, глухая усталость, которая появляется у человека, когда он знает, что не может позволить себе ошибиться. Цена ошибки в Новэленде — это не выговор, это чья-то жизнь.

— Лорэн, — сказал он, и я услышала, как он тяжело дышит, словно только что поднялся по лестнице. — Убийство. Двуликая девушка. Двадцать три года. Нашли в собственной квартире в «Кристалл-Плаза». И у нас уже есть подозреваемый. Он в камере, в центральном участке.

— Кто? — спросила я, чувствуя, как в кармане пальто заворочался Кузя. Он всегда так делал, когда чуял что-то нехорошее, и сейчас его беспокойство передалось и мне, прокатилось по спине холодком, заставив выпрямиться.

— Её парень. Человек. Марк Рид. Все улики против него. Но… — Воронов замолчал, и я услышала, как он тяжело вздохнул, как будто собирался с силами перед тем, как произнести что-то важное. — Тут что-то не так, Лили. Двуликие в ярости. Они уже перекрыли северный тракт, требуют выдать им парня для «суда чести». Если мы не найдем настоящего убийцу до полуночи, у нас будет гражданская война в центре города. А я не хочу отдавать им невиновного.

— Еду, — коротко ответила я и отключила связь.

Кузя высунулся из кармана, принюхался и посмотрел на меня своими маленькими глазками, в которых читалась тревога.

— Хозяйка, — прошептал он. — Опять что-то плохое? Пахнет железом и паникой.

— Не знаю, Кузя. Но что-то мне подсказывает, что этот вечер не будет спокойным. И возьми свою ложку, на всякий случай.

Я вышла из отдела и направилась к парковке. Вечерний Новэленд встретил меня холодным ветром и запахом приближающегося дождя. Небо на западе было тяжёлым, свинцовым, и в нём уже вспыхивали первые зарницы — сухие, беззвучные, фиолетовые. Город готовился к ночи, и в этом было что-то тревожное, как будто сам воздух сгустился и предупреждал о том, что сегодня произойдёт что-то непоправимое.

Место преступления находилось в центре, в новом районе «Кристалл-Плаза», который застраивали лет десять назад. Дом из стекла и бетона, сверкающий чистотой и порядком, с аккуратными клумбами у входа, где росли генетически модифицированные розы, и консьержем в стеклянной будке, который проводил нас настороженным взглядом, нервно поправляя галстук. Дорогие квартиры, молодые семьи, идеальный район для идеальной жизни. И — окровавленное тело на полу спальни.

Я вошла в квартиру и сразу почувствовала запах. Кровь. Металл. И что-то ещё, что-то, что я не могла назвать, но что заставляло Кузю дрожать в кармане так сильно, что мне приходилось прижимать его ладонью, чтобы он не вывалился. Запах был сладковатый, тошнотворный, как будто где-то за стеной гнило что-то большое и старое, скрытое от посторонних глаз. Запах был похож на старую, застоявшуюся магию. Я поморщилась и постаралась дышать ртом.

Феликс уже был там. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на тело. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я видела, как под кожей на шее проступают тёмные полосы, а зрачки на мгновение становятся вертикальными. Признак того, что эмоции на пределе и инстинкты берут верх над разумом. Он стоял слишком прямо, слишком неподвижно — так замирает волк перед прыжком.

— Феликс, — тихо позвала я, подходя ближе. Я старалась не делать резких движений. Двуликий в ярости — это стихия.

Он обернулся. Глаза были холодными. Слишком холодными для существа, который просто выполняет свою работу. В них было что-то древнее, звериное, что-то, что заставляло меня держаться на расстоянии вытянутой руки.

— Её звали Дарина, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Дарина Хант. Моя дальняя родственница. Мы не были близки, я видел её пару раз на общих праздниках, но… она была из нашей общины. Из нашей семьи. Кровь не вода, Лорэн.

Я кивнула, не зная, что сказать. В таких случаях слова редко помогали, и я это знала по собственному опыту. Я видела смерть много раз, но каждый раз это было тяжело, особенно когда жертва была связана с кем-то из твоих коллег. А Феликс был не просто коллегой. Он был двуликим, и смерть его родственницы отзывалась в нём особенно остро, пробуждая древние инстинкты мести.

— Что произошло? — спросила я, стараясь говорить ровно, чтобы мой голос стал для него якорем.

— Её нашли соседи. Дверь была открыта. Кровь повсюду, — он кивнул в сторону спальни, откуда доносился тихий гул криминалистических сканеров. — Парень сидел рядом. В шоке. Говорит, что не убивал. Но его руки в крови. Его отпечатки на ноже. Его мотив — ревность. Они поссорились вчера утром. Громко. Соседи слышали.

— Ты веришь ему?

Феликс долго молчал. Он смотрел на тело, накрытое белой простыней, на кровь, которая уже успела потемнеть на светлом паркете, на криминалистов, которые суетились вокруг, и я видела, как в его глазах борются два начала: человеческое и звериное. Разум и инстинкт. Холодный анализ и горячая, слепая ярость.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Я хочу верить. Он… он обычный парень. Программист. Пишет код для нейросетей. От него пахнет кофе и страхом, но не пахнет кровью. Но доказательства…

— Доказательства можно подделать, — сказала я. — Мы оба это знаем. Особенно если убийца хотел подставить именно человека.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то. Надежда? Или страх? Или что-то среднее между ними? — Ты думаешь, это не он?

— Я думаю, что нам нужно поговорить с ним. И с ней.

Он нахмурился.

— С ней?

— С Дариной, — сказала я, понизив голос до шёпота, чтобы нас не слышали эксперты. — С её призраком.

Феликс замер. Долго смотрел на меня, и я видела, как в его глазах проносится целая гамма эмоций: удивление, недоверие, надежда, страх. Двуликие не любят призраков. Для них это нарушение естественного цикла, скверна. Но сейчас он был в отчаянии.

— Хорошо, — кивнул он. — Делай, что нужно. Я прикрою. Если кто-то из отдела пикнет — я скажу, что ты проводишь следственный эксперимент.

Я отошла в угол комнаты, подальше от криминалистов, которые были заняты своей работой и не обращали на меня внимания. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, пропуская через себя запахи квартиры, и позвала.

— Дарина. Дарина Хант. Я знаю, ты здесь. Я знаю, ты хочешь, чтобы правда вышла наружу. Я — Лили. Я вижу тебя. Помоги мне.

Сначала ничего не произошло. Только холод, который начал расползаться по комнате, словно кто-то открыл невидимое окно в морозную ночь. Потом я почувствовала её. Лёгкое присутствие. Как дыхание на шее. Как шёпот в тишине. Как прикосновение к плечу, которого не было.

Она появилась передо мной. Молодая. Красивая. С серебристыми волосами, которые сейчас казались тусклыми, и ушами, чуть более длинными, чем у человека, заостренными на кончиках. Глаза ее были полны слёз, а на шее — тонкая, аккуратная полоска, как от хирургического скальпеля. Она смотрела на меня, и в её взгляде было столько боли, что я почувствовала её физически, как удар под дых.

— Ты видишь меня, — прошептала она. Её голос звучал как шелест сухих листьев. — Слава богам. Ты видишь меня. Я кричала, но никто не слышит.

— Вижу, — ответила я так же тихо. — Расскажи мне, что произошло.

— Это не Марк, — сказала она, и её призрачная рука потянулась в сторону спальни. — Марк не убивал меня. Он любит меня. Он бы никогда… Он просто не смог бы.

— Кто тогда?

— Кирилл. Мой бывший. Он тоже двуликий. Он не мог смириться с тем, что я ушла. Он говорил, что я предала кровь. Что я должна быть наказана. Он приходил вчера. Стучал в дверь. Марк открыл, они подрались. Марк вышвырнул его. А потом… потом Кирилл вернулся.

Я нахмурилась, чувствуя, как в груди поднимается холодная волна.

— Предала кровь? Что это значит?

— Я полюбила человека. Марка. Для Кирилла это было… непростительно. Он говорил, что «Хранители не прощают предательства крови». Что я осквернила род.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, как тяжёлые капли ртути.

— «Хранители»?

— Да. Он был одним из них. Он говорил, что они — судьи. Что они наказывают тех, кто нарушает древние законы. Что они — руки судьбы.

— Где мне найти Кирилла?

— Он живёт в старом районе. На улице Ткачей. Дом восемь. Квартира три. Но будь осторожна. Он знает ритуалы. Он опасен. Он… он не просто убийца. Он жрец.

Она начала таять, как утренний туман под лучами солнца, растворяясь в воздухе.

— Дарина, подожди! Как он это сделал? Как он вошел?

— Ритуал, — прошептала она, и её голос стал едва слышным, уносимым сквозняком. — Он связал меня. Ночью. Пока я спала. Я не могла двигаться. Не могла кричать. А потом… потом был нож.

Она исчезла.

Я осталась стоять в углу, чувствуя, как сердце колотится в груди, а в кармане дрожит Кузя. Его маленькие лапки вцепились в подкладку пальто, и я чувствовала, как он дрожит всем телом, мелко-мелко, как от озноба.

— Хозяйка, — прошептал он. — Это плохо. Очень плохо. Культ. Опять культ. И он сильный. Здесь всё пропитано его магией.

— Знаю, Кузя. Знаю.

Я вернулась к Феликсу. Он всё ещё стоял у стены, глядя на тело, и я видела, как его руки сжаты в кулаки, а костяшки побелели так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет.

— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был хриплым.

— Это не Марк, — сказала я. — Это её бывший. Кирилл. Он двуликий. И он — один из «Хранителей Примет». Он использовал ритуал связывания. Она не могла сопротивляться.

Феликс побледнел. Медленно повернулся ко мне, и я увидела, как в его глазах вспыхнула такая ярость, что мне на секунду стало страшно. Зверь внутри него поднял голову.

— «Хранители»? Опять они? Они снова лезут в мою семью?

— Да. Он убил её, потому что она полюбила человека. Он считал это предательством крови. Осквернением.

Феликс сжал кулаки так сильно, что я услышала, как хрустнули костяшки. Под его кожей снова проступили тёмные полосы, а глаза на мгновение стали вертикальными, желтыми, звериными. Он сделал шаг вперед, по направлению к спальне, и я поняла — он сейчас сорвется.

— Я найду его, — сказал он. Голос был низким, опасным, как рычание зверя, в котором больше нет ничего человеческого. — Я вырву ему горло.

— Мы найдём его, — поправила я, быстро подходя и кладя руку ему на плечо. Моя ладонь была холодной, и это, кажется, немного отрезвило его. — Вместе. Но сначала — нужно доказать невиновность Марка. Если мы просто заберем Кирилла, Марк не доживет до суда. Двуликие разорвут его в камере.

Феликс замер. Долго смотрел на меня, потом на свои руки. Он глубоко, со свистом втянул воздух, и полосы под кожей начали медленно исчезать. Глаза снова стали человеческими, хотя в них всё еще плескалась тьма.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Что нужно?

— Том. Пусть осмотрит квартиру. Ищет следы ритуала. Магические узлы, остатки воска, символы. И Вин. Пусть проверит квартиру Кирилла. Тихо. Без шума. Он гном, он умеет быть незаметным, когда хочет.

— Сделаю, — кивнул Феликс и, резко развернувшись, пошел к выходу, на ходу доставая коммуникатор.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как в кармане снова заворочался Кузя.

— Хозяйка, он злится. Очень злится. Если он встретит этого Кирилла, он его съест.

— Знаю.

— Это опасно. Двуликие, когда злятся, не всегда себя контролируют. Они забывают, что у них есть работа и пенсия.

— Знаю, Кузя. Поэтому я пойду с ним.

Том приехал через час. Он развернул свой портативный сканер — сложное устройство, похожее на старинный фотоаппарат на треноге, которое эльфиконы использовали для анализа магических следов. Он принялся за работу, медленно водя объективом по стенам и полу. Я стояла рядом и смотрела, как он хмурится, глядя на показания. Сканер тихо гудел, и на его голографическом экране вспыхивали разноцветные линии, которые Том читал, как опытный врач читает рентгеновский снимок.

— Тут что-то есть, — сказал он наконец, не отрываясь от окуляра. — Остаточный магический фон. Слабый, но есть. След очень похож на проведение ритуала. Кто-то наводил морок, чтобы соседи не слышали криков. И не один раз. Здесь пахнет старой магией.

— На Дарину?

— На неё. И на квартиру. Кто-то хотел, чтобы всё выглядело так, будто убийца — Марк. Но ритуал… он другой. Это непохоже на морок в парке с гномом. По остаточным узлам можно определить связывание. Узелковое колдовство. Оно очень старое. И абсолютно грязное.

— Связывание?

— Да. Кто-то связывал её. Ночью. Пока она спала. Она не могла двигаться. Не могла кричать. Магия парализовала её нервную систему. И потом… нож.

Я кивнула.

— Кирилл. Её бывший.

Том посмотрел на меня поверх очков.

— Ты уверена? Магия связывания оставляет след, но это не доказательство для суда. Двуликие адвокаты размажут нас по стенке.

— Уверена. Поэтому мы найдем физические доказательства.

Вин вернулся к вечеру. Небо за окном уже окончательно почернело, и только неоновые вывески освещали кабинет. Гном был мрачным, его борода была в какой-то серой пыли, а на щеке красовалась свежая царапина. Он молча прошел к столу, достал из кармана маленький мешочек. Из кожи. Тёмной, потёртой, как будто её долго носили на шее. Внутри — засохший клевер. Четырёхлистный. И маленькая глиняная фигурка. Двуликий. С ножом в руке.

— Это его, — сказала я, беря фигурку в руки. Глина была ледяной. — Это он.

— Но этого мало, — сказал Вин, тяжело опускаясь на стул. — Нужно, чтобы он признался. Или чтобы мы нашли нож. А нож он, скорее всего, утопил в кислоте.

— Он признается, — сказала уверенно я, убирая фигурку в карман. — Я позабочусь об этом.

Мы нашли Кирилла в старом районе. На улице Ткачей. Дом восемь. Квартира три. Дверь была не заперта. Он ждал нас. Сидел в кресле, в тёмной комнате, где не горел свет, и улыбался. Улыбка была холодной, как лёд, и совершенно лишенной веселья.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он, когда мы вошли. Феликс, Вин и я. — Двуликие не прощают. Кровь требует крови. Но и я не прощаю.

Феликс шагнул вперёд. Его глаза уже были вертикальными, а руки дрожали от напряжения. Он был на грани трансформации.

— Ты убил её, — сказал он. Голос сорвался на рык. — Ты убил свою сестру по крови.

— Она предала кровь, — ответил Кирилл. Он даже не встал с кресла. — Она полюбила человека. Она нарушила древний закон. «Хранители» не прощают предательства. Мы — стражи равновесия.

— «Хранители» — это культ, — сказала я, вставая между Феликсом и Кириллом. — Вы не судьи. Вы убийцы, прикрывающиеся красивыми словами.

Кирилл посмотрел на меня. Улыбка стала шире, обнажая зубы.

— А ты, — сказал он, и его взгляд впился в меня, игнорируя огромного двуликого. — Ты видишь их. Призраков. Я знаю. Я это чувствую. Ты — особенная. «Хранители» следят за тобой, запомни это. И они знают, что ты копаешь, и что ты докопаешься до правды. Но знаешь что? Они не остановятся. Ведь они уже пометили твой дом. Помни об этом.

— Пусть попробуют, — сказала я, не отводя взгляда. — А теперь — ты идёшь с нами.

Кирилл засмеялся, но смех был нервным, дерганым, как будто он пытался скрыть страх. Он резко встал. И вдруг — метнулся к окну, выбивая плечом стекло.

Феликс рванул за ним с рычанием, от которого задрожали стекла в серванте. Я успела схватить его за руку, мертвой хваткой вцепившись в рукав куртки.

— Феликс, нет!

— Он убил её! — закричал он, пытаясь вырваться. Его лицо начало меняться, вытягиваясь, нос превращаясь в звериный. — Он убил мою родственницу! Он смеялся!

— Знаю. — Я держала его изо всех сил, чувствуя, как под моими пальцами ходят стальные мышцы. — Но если ты его убьёшь — ты станешь таким же, как он. Ты не убийца. Ты — защитник. Помни, кто ты. Помни, ради чего мы здесь.

Феликс замер. Долго смотрел на меня. Борьба в его глазах была видна невооруженным глазом. Потом его плечи обмякли. Трансформация отступила. Глаза снова стали человеческими. Он выдохнул, и из его рта пошел пар.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

Мы взяли Кирилла внизу, во дворе, где его уже ждали патрульные, далеко не смог сбежать. Он не сопротивлялся. Только улыбался. И повторял, глядя куда-то сквозь нас:

— «Хранители» не прощают. «Хранители» не прощают. Вы все умрете.

Вечером этого же дня мы сидели в отделе. Марка отпустили. Нашли доказательства — ритуальный нож, обнаруженным Вином в вентиляционной шахте квартиры Кирилла, и показания Тома — были налицо. Двуликие, получив голову виновного, успокоились и разошлись по домам, но осадочек- то остался. В управлении пахло озоном и валерьянкой.

Феликс сидел напротив меня за моим столом. Молчал. Долго. Он крутил в руках пустую кружку из-под кофе, и я видела, как дрожат его пальцы.

— Спасибо, — наконец сказал он. Голос был хриплым, сорванным.

— За что?

— За то, что остановила меня. Я мог его убить, там, в квартире. Когда он так издевательски улыбнулся. Я почти перекинулся. И тогда… тогда я бы не простил себя. Я бы потерял значок. И себя.

— Ты бы не убил.

— Убил бы. Если бы не ты. Я твой должник, Лорэн.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего я не видела раньше. Доверие. И что-то еще, похожее на уважение.

— Я знаю, что ты видишь их, — сказал он тихо, наклонившись вперед. — Призраков. Догадался еще тогда, когда ты в парке с кем то говорила. Но были еще сомнения, до вчерашнего дня. Я слышал как ты разговаривала с Дариной. У меня все таки слух двуликого. Хоть я и стоял за дверью, когда ты шептала. Я не скажу никому. Ни Воронову, ни даже Тому.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Феликс…

— Не надо, — он поднял руку, останавливая меня. — Я не спрашиваю, как. Я не спрашиваю, почему. Я не хочу знать, какие демоны сидят у тебя в шкафу. Я просто хочу, чтобы ты знала: я прикрою тебя. Всегда. Если кто-то спросит, почему ты стояла в углу с закрытыми глазами — я скажу, что у тебя эпилепсия.

Он встал и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Спокойной ночи, Лорэн. И… береги себя. «Хранители» слов на ветер не бросают.

— Спокойной ночи, Хант.

Он вышел.

Я осталась сидеть в кабинете. В кармане заворочался Кузя. Он выбрался на стол, подошел к моей руке и ткнулся носом в ладонь.

— Хозяйка, он хороший. Этот двуликий. Пусть и ворчливый, и зубы у него острые. Но он свой.

— Знаю, Кузя.

— Ты ему доверяешь? — он заглянул мне в глаза. — Духи видят истинные лица. Я вижу, что он не врет.

Я задумалась. Долго. Посмотрела на закрытую дверь, за которой скрылся Феликс. Вспомнила его глаза, когда он готов был разорвать Кирилла на части. Вспомнила, как он сдержался.

— Да. Как ни странно, но я ему доверяю.

Кузя вздохнул, взъерошил шерсть на загривке и полез обратно в карман.

— Тогда всё будет хорошо. Наверное.

Я улыбнулась, выключила терминал и взяла пальто.

— Надеюсь, Кузя. Очень надеюсь.

Я вышла из управления далеко за полночь. Новэленд спал, но это был тревожный сон. В кармане пальто, рядом с Кузей, лежала глиняная фигурка Кирилла. А в голове стучала одна мысль: «Хранители» знают, что я здесь. И они только что объявили мне войну.

Глава 4. Проклятие старого театра

Я никогда не любила театры.

Не то чтобы у меня были какие-то детские травмы, связанные со сценой, или что-то в этом роде. Просто театры всегда казались мне местами, где реальность и вымысел переплетаются слишком тесно, где грань между тем, что есть, и тем, что кажется, становится настолько тонкой, что её почти невозможно разглядеть. А я, с моей способностью видеть то, что другие не видят, и так жила в мире, где эта грань была зыбкой. Мне не нужны были дополнительные сложности. Мне хватало того, что я каждое утро вижу призрака, который пытается заварить себе чай на моей кухне, забыв, что у него нет рук.

Но в понедельник утром Воронов вызвал меня в кабинет и бросил на стол папку с голографическими отчётами, и я поняла, что мои предпочтения никого не интересуют.

— Старый театр на улице Мельпомены, — сказал он, откидываясь в кресле и массируя переносицу. — Вчера вечером во время репетиции погибла актриса. Декорация упала ей на голову. Официально — несчастный случай. Но…

Он замолчал, и я поняла, что это «но» означает то же самое, что и всегда. Что-то не сходилось. Что-то не давало покоя. И Воронов, старый сыщик с двадцатилетним стажем, чувствовал это нутром, как барометр чувствует приближение бури.

— Что именно? — спросила я, открывая папку. Кузя в кармане завозился, принюхиваясь к запаху озона от голограмм.

— Страховая компания. Она отказалась выплачивать страховку. Говорят, что-то в обстоятельствах смерти их смущает. А это, согласись, странно. Обычно страховые платят, даже если есть сомнения, лишь бы не связываться с судами. Но тут — отказ. Формулировка: «подозрение на злой умысел, не покрываемый базовым полисом».

Я листала отчёты. Вера Соловьёва. Двадцать восемь лет. Актриса второго плана, получившая главную роль за три дня до премьеры из-за болезни примы. Смерть зафиксирована в 21:15. Причина — компрессионная травма черепа.

— Хозяйка, — прошептал Кузя из кармана, его голос дрожал. — Пахнет старой пылью и обманом. Явно что то старое, которое не хочет уходить.

— Знаю, — ответила я так же тихо, прикрыв рот ладонью, делая вид что зевнула, чтобы Воронов не заметил шевеления ткани.

Воронов посмотрел на меня внимательно, прищурив свои пронзительные глаза.

— Ты что-то чувствуешь?

— Пока нет. Но что-то мне подсказывает, что это дело не такое простое, как кажется. Страховые компании редко отказываются от денег просто так. Кто-то очень убедительно их напугал.

— Вот и разберись. Возьми Феликса, Эмму и Тома. Вин пусть останется — у него свои дела с гномьей гильдией, они там какую-то шахту делят. И осторожнее. Театр старый. Говорят, там водятся призраки.

Я подняла на него глаза.

— Призраки?

— Ну, ты же знаешь эти старые здания. Легенды, слухи. Говорят, там до сих пор бродят актёры прошлых лет. Но это, скорее всего, просто байки для туристов, чтобы билеты продавались лучше.

— Скорее всего, — согласилась я, хотя знала, что байки в Новэленде имеют обыкновение оказываться правдой чаще, чем полицейские отчеты.

Театр на улице Мельпомены стоял на границе старого и нового города, словно принадлежал сразу двум эпохам и не мог выбрать, в какой умереть. Здание было построено лет сто пятьдесят назад, и с тех пор его не раз ремонтировали, но так и не смогли до конца избавить от той особой атмосферы, которая бывает только в очень старых зданиях. Фасад с колоннами, выщербленный временем и кислотными дождями. Огромные дубовые двери с потускневшими латунными ручками, которые, казалось, никогда не мыли. Афиши в стеклянных витринах, пожелтевшие и выцветшие. И над входом — огромная маска Мельпомены, трагическая и загадочная, с трещиной поперек лба.

Я вышла из машины и посмотрела на здание. Что-то в нём было не так. Что-то, что заставляло Кузю дрожать в кармане, царапая мне бедро коготками, а меня — чувствовать холодок, который не имел ничего общего с утренней прохладой. Воздух вокруг театра казался густым, вязким, как кисель.

— Ну и видок, — сказал Феликс, выходя следом и поправляя воротник своего идеального пальто. — Как из фильма ужасов категории «Б». Я такое люблю, там обычно много криков и мало логики.

— Не шути, — ответила я. — Здесь человек умер.

— Я не шучу. Я констатирую. Если бы я снимал фильм о своей жизни, я бы начал именно с этого крыльца.

Том уже стоял у входа, разворачивая свой сканер — сложное устройство, похожее на помесь бинокля и старого радиоприемника. Эльфикон был одет в строгий костюм-тройку, как будто собирался на приём к мэру, и я поняла, что он подготовился к работе под прикрытием. Для эльфов эстетика была частью магии.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросила я, подходя к нему.

— Пока нет. Но видишь ли здание очень старое и магический фон может быть искажён. Древняя архитектура работает как линза. Нужно время, чтобы откалибровать сенсоры.

— Время у нас есть, — сказала я. — Пока есть.

Мы вошли внутрь.

Фойе театра было огромным, с высокими потолками и лепниной, которая когда-то была позолоченной, а теперь потускнела и облупилась, обнажая серый бетон. Хрустальные люстры висели под потолком, но не горели — их заменили на современные светодиодные панели, которые давали холодный, резкий свет, убивающий любую атмосферу. На стенах — портреты актёров прошлых лет, суровые и торжественные. Пахло пылью, старой краской, застарелым парфюмом и чем-то ещё, что я не могла назвать. Чем-то, что заставляло Кузю прижиматься к моему боку, тихо поскуливая.

— Хозяйка, — прошептал он. — Тут много их. Слишком много. Они везде. Они смотрят. И они не рады нам.

— Призраков?

— Да. Они везде. Они смотрят прямо сквозь меня. Это невежливо.

Я огляделась. Сначала я ничего не увидела. Привычный шум города, гул вентиляции. Но вот потом, присмотревшись и позволив своему дару «расфокусироваться», я начала замечать. В углу фойе, у старого рояля, который давно не настраивали, стояла женщина в длинном платье с турнюром. Бледная, почти прозрачная, она смотрела на нас с любопытством, наклонив голову. У лестницы, ведущей на второй этаж, сидел мужчина в цилиндре и с тростью. Он не смотрел на нас — он смотрел в пустоту, как будто видел что-то, чего не видели мы. А у входа в зрительный зал стояла девочка в старомодном платье, с огромным бантом в волосах. Она улыбнулась мне и помахала рукой.

Я отвела взгляд. Не сейчас. Не время. Я на работе.

— Лили? — позвал Феликс, заметив, как я замерла. — Ты в порядке? У тебя лицо стало таким, будто ты увидела налоговую декларацию.

— Да, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Просто… здание старое. Много энергии. Стены помнят всё.

— Много призраков, — поправил Том, глядя в окуляр своего сканера. — Тут их десятки. Может, сотни. Это как… музей. Только вместо экспонатов — души, которые забыли сдать номерки в гардероб.

— Отлично, — сказала Эмма, которая только что вошла и услышала последнюю фразу, жуя жвачку. — Обожаю места, где можно поболтать с мёртвыми. Они обычно знают все самые грязные сплетни.

— Эмма, — вздохнула я. — Не сейчас. Мы на месте преступления.

— Ладно, ладно. Молчу.

Мы прошли в зрительный зал. Он был огромным, с рядами красных бархатных кресел, которые помнили лучшие времена, но сейчас пахли пылью и сыростью. Сцена была заставлена декорациями — деревянными конструкциями, которые изображали то ли замок, то ли лес, то ли что-то среднее между ними, выполненное в стиле «мрачный минимализм». Криминалисты уже работали, но их было немного — официально это был несчастный случай, и особого рвения никто не проявлял. Двое скучающих парней в форме просто мерили рулеткой расстояние от люстры до пола.

Я подошла к сцене. Там, где упала декорация, остался тёмный след на досках. И что-то ещё. Что-то, что заставило меня замереть.

Я почувствовала её. Холодок коснулся лица, значит призрак все еще здесь.

Я отошла в сторону, подальше от криминалистов и любопытных глаз Феликса, и закрыла глаза.

— Я знаю, ты здесь, — прошептала я. — Я знаю, ты хочешь, чтобы правда вышла наружу. Я не причиню тебе вреда. Помоги мне.

Сначала просто потянуло холодом от пола. Ботинки покрылись легким инеем, не часто такое случается, видимо слишком большие чувства испытывает призрак. Затем на затылок легла чья-то рука. Точнее, ощущение руки — тяжелое, холодное, хотя за спиной было пусто. Я даже плечами передернула от досады. Ненавижу, когда они делают этот театральный выход с "дыханием в тишине".

А потом она появилась передо мной. Молодая. Красивая. С тёмными волосами, уложенными в сложную прическу, и глазами, полными слёз. На ней было театральное платье — длинное, из тяжёлого бархата, с золотой вышивкой, на голове — рана, тёмная, зияющая, с запекшейся кровью. Та самая, от которой она умерла. Декорация не просто ударила — она размозжила череп. Неприятно видеть такое, все никак не привыкну.

— Ты видишь меня, — прошептала она. Её голос звучал как шелест сухих листьев. — Слава богам. Ты видишь меня. Я думала, я сошла с ума.

— Вижу, — ответила я. — Как тебя зовут?

— Вера. Вера Соловьёва. Я играла главную роль в новой постановке. «Проклятие старого дома». Ирония, да? Умереть в спектакле с таким названием. Критики бы оценили.

— Что произошло, Вера? — я старалась говорить мягко, успокаивающе. Призраки часто путаются во времени.

— Это не несчастный случай, — сказала она. — Это убийство. Кто-то подпилил крепление декорации. Я знаю. Я видела тень.

— Кто?

— Я не знаю. Я не успела разглядеть. Но это был кто-то из своих. Кто-то, кто знал, где я буду стоять. Кто-то, кто знал, когда декорация упадёт.

— Почему ты думаешь, что это был кто-то из своих?

— Потому что только свои знали, что я поменяюсь местами с дублёршей. За пять минут до начала. У меня… у меня кружилась голова, я боялась высоты, а декорация была наверху. Я попросила Кристину подменить меня в первой сцене. Я должна была стоять в другом месте. Но я поменялась. И декорация упала именно туда, где я стояла. Если бы там была Кристина, она бы погибла.

Я нахмурилась. Это меняло всё. Это не случайность. Это целенаправленная охота.

— Кто знал о замене?

— Режиссёр. Помощник режиссёра. Дублёрша. И ещё несколько человек из реквизиторского цеха. Но я не думаю, что это они. Они… они не стали бы. Они любили меня.

— Кто тогда?

— Я не знаю. Но я знаю, что в театре есть кто-то, кто хочет смерти. Я чувствую. Я не первая. И не последняя.

Она начала таять, её контуры стали расплывчатыми.

— Вера, подожди! Что ты имеешь в виду? Кто был до тебя?

— Смотри, — прошептала она. — Смотри на них. Они помогут. Но они и запутают. Будь осторожна. Он носит маску.

Она исчезла.

Я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится в груди. В кармане дрожал Кузя, его горячее тельце вибрировало. — Хозяйка, — прошептал он. — Она права. Тут много их. Много тех, кто не ушёл. И не все они добрые. Некоторые просто… голодные.

— Вижу, Кузя, и чувствую.

Я вернулась к команде. Феликс смотрел на меня внимательно, скрестив руки на груди. Он всегда так делал, когда пытался прочитать меня.

— Ну что? — спросил он. — Видела что-то интересное?

— Это убийство, — сказала я. — Декорацию подпилили. Кто-то знал, что Вера поменяется местами с дублёршей.

— Кто знал?

— Режиссёр. Помощник. Дублёрша. И ещё несколько человек. Но Вера не думает, что это кто-то из них.

— А кто?

— Она не знает. Но говорит, что она не первая. И не последняя.

Том нахмурился, убирая сканер в чехол.

— Это плохо. Если это серия, то у нас мало времени. Следующая смерть может произойти на премьере. Завтра.

— Знаю, — сказала я. — Поэтому нам нужно работать быстро. И тихо. Если убийца узнает, что мы здесь, он заляжет на дно.

Эмма вызвалась пойти под прикрытием. Она должна была играть роль статистки — маленькая роль в массовке, но достаточная, чтобы находиться в театре весь день и наблюдать.

— Я буду вашими глазами и ушами, — сказала она, поправляя парик, который ей выдали костюмеры. — И, если повезёт, смогу подружиться с кем-нибудь из труппы. Актёры любят сплетничать с гримёрами и статистами. Мы для них — мебель, которая умеет слушать.

— Только осторожно, — предупредила я. — Убийца может быть среди них. И он знает, что мы придем.

— Я умею быть осторожной, — ответила Эмма с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Я же лучший стрелок отдела. Если что — пристрелю. У меня в сумочке всегда есть пара сюрпризов.

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Я тоже. Но надежда — плохой тактический план.

Она ушла, смешавшись с толпой актеров, а мы остались в зрительном зале, наблюдая за репетицией с балкона. Актёры ходили по сцене, произносили реплики, но в их движениях была скованность. Смерть Веры висела в воздухе, как тяжёлое облако. Никто не мог сосредоточиться. Режиссёр — мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в хвост, и усталыми, воспаленными глазами — постоянно сбивался, кричал на актёров, но в его крике была не злость, а паника.

Я смотрела на него в бинокль, и внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Он двигался... неправильно. Слишком рвано, как марионетка, которую дергают за нитки. Каждый его жест казался надломленным, механическим. У меня по спине пробежал холодок, хотя в ложе было тепло.

— Феликс, — тихо позвала я, не отрываясь от бинокля. — Посмотри на режиссёра. Что ты чувствуешь?

Феликс, стоявший рядом, принюхался. Его ноздри раздулись, а зрачки на мгновение стали вертикальными, поймав луч света.

— Он нервничает. Сильно. Пахнет адреналином и дешевым успокоительным. Но это можно понять — у него актриса умерла, премьера завтра, а страховая отказала в деньгах. Он банкрот.

— Мне кажется он не просто нервничает. Он чего-то боится. И боится совсем не банкротства.

— Может, он боится, что его убьют следующим? — предположил Феликс.

— Может. А может, он боится, что его разоблачат. Смотри, как он смотрит на часы. Он ждет чего-то.

Феликс посмотрел на меня.

— Ты думаешь, это он?

— Не знаю. Но что-то мне подсказывает, что он знает больше, чем говорит. И он не просто знает. Он участвует.

Вечером мы собрались в отделе. Эмма вернулась с репетиции уставшая, с размазанной тушью, но довольная. Она плюхнулась на стул и достала из сумки бутылку воды.

— Я подружилась с дублёршей, — сказала она, делая большой глоток. — Её зовут Кристина. Она очень даже миленькая. И вот она мне кое-что рассказала, пока пудрила ей нос.

— Что именно?

— Вера в последнее время была сама не своя. Она говорила, что за ней следят. Что кто-то хочет её смерти. Она даже написала заявление в полицию, но её отговорили.

— Кто?

— Режиссёр. Он сказал, что это паранойя. Что она просто устала от репетиций. Что ей нужно отдохнуть, сходить к психологу. Он буквально вытолкал её из кабинета.

— И она поверила?

— Она не поверила. Но она боялась. Она сказала Кристине, что если с ней что-то случится, то это будет убийство. И что убийца — тот, кого она знает. Тот, кто каждый день пьет с ней кофе.

Я задумалась. Вера знала своего убийцу. Она не хотела называть имя. Почему? Может, боялась? Может, не была уверена? Или, может, убийца был кем-то, кого она не хотела подставлять, кем-то, о ком она заботилась?

— Что ещё ты узнала?

— В театре есть старая легенда. Говорят, что каждый раз, когда ставят «Проклятие старого дома», кто-то умирает. Это было три раза. Вера — четвёртая. Первый раз — пожар в тридцатых. Второй — самоубийство примы в шестидесятых. Третий — инфаркт дирижёра в девяностых.

— И режиссёр знал об этой легенде?

— Знал. Более того, он сам настоял на этой пьесе. Говорят, ему очень нужны были деньги. Он задолжал крупную сумму какому-то очень нехорошему человеку. Что-то связанное с подпольными боями двуликих.

Я переглянулась с Феликсом. Его лицо на мгновение окаменело.

— Долги, — сказала я. — Страховка. Легенда. Всё сходится. Классическая схема: инсценировка несчастного случая ради страховки, чтобы отдать долг.

— Но это не доказательство, — сказал Том, который всё это время молча пил кофе. — Нам нужно что-то более конкретное. Мотив есть, но орудия нет.

— Знаю. Поэтому мы продолжим копать. Эмма, завтра ты остаешься там. Ищи всё, что касается денег. Счета, расписки, угрозы.

— Поняла.

Ночью я вернулась в театр. Одна.

Я знала, что это рискованно. Знала, что Воронов не одобрил бы, но я также знала, что призраки не будут говорить при других. Они боялись. Или не доверяли, или просто не могли проявляться, когда живые шумят. А мне нужно было знать всё.

Я вошла в тёмное фойе. Люстры уже не горели, только тусклый свет от уличных фонарей проникал через высокие окна, рисуя на полу геометрические узоры. Портреты на стенах казались живыми — глаза актёров следили за мной, как будто знали, зачем я пришла.

Я прошла в зрительный зал. Сцена пустовала, декорации убраны. Но с другой стороны, этот зал был наполнен призраками. Я чувствовала их. Много. Десятки. Сотни. Весь театр был забит душами тех, кто умер на этой сцене или за ней.

Я закрыла глаза, вдыхая запах пыли и тлена.

— Я знаю, вы здесь. Я знаю, вы видели, что произошло. Помогите мне. Пожалуйста. Я хочу остановить это.

Тишина. Густая, звенящая. Потом — шёпот. Сначала один. Потом другой. Потом — хор. Голоса сливались, превращаясь в гул.

— Она пришла...

— Она видит...

— Она слышит...

— Поможем ей...

— Или запутаем. Мы любим путать.

Я открыла глаза. Передо мной стояли силуэты, какие-то еле видны, другие яркие. Актёры прошлых лет. Мужчины в старомодных костюмах. Женщины в кринолинах. Дети в коротких штанишках. Они смотрели на меня. И улыбались. Но улыбки были хищными.

— Ты ищешь убийцу, — сказала женщина в платье с кринолином, выступая вперед. Её лицо было покрыто театральным гримом, который не мог скрыть синеву. — Мы знаем.

— Кто он?

— Он один из вас. Живой. Но он служит мёртвым.

— Культу?

— Да. «Хранители Примет». Они приносят жертвы. Кровь за аплодисменты. Чтобы спектакль был успешным. Чтобы удача не покинула театр. Они думают, что смерть — это лучший спецэффект.

— И режиссёр — один из них?

— Да. Он задолжал. Много. Не только денег. Он задолжал им успех. И он заключил сделку. Жизнь за удачу.

Я замерла. Кровь за аплодисменты. Это звучало слишком знакомо.

— Кто был до Веры? — спросила я, чувствуя, как холод сковывает горло.

— Другие. Те, кто мешал. Те, кто мог рассказать. Он убирал их. По одному. Декоратор, который заметил подпил. Старый суфлёр, который слышал лишнего. Все несчастные случаи.

— У вас есть доказательства?

— В его гримёрке. На втором этаже. Список. Имена. Тех, кто должен умереть. Он записывает их. Как роли в пьесе.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, а в кармане пальто сжался в комок Кузя.

— Спасибо.

— Будь осторожна, — сказала женщина, и её лицо вдруг стало страшным, искаженным маской ужаса. — Ты — следующая. Он уже вписал тебя в программу.

Я выбежала из театра. Холодный ночной воздух обжег легкие.

Утром мы обыскали гримёрку режиссёра. Воронов дал санкцию, скрипя зубами, но понимая, что иначе мы получим еще один труп.

Список был там. В старом блокноте в кожаном переплете, спрятанном под подкладкой кресла. Имена. Даты. И среди них — имя Веры. И ещё несколько. Тех, кто уже умер. И тех, кто должен был умереть.

А в самом конце списка, написанное свежей чернильной ручкой, — новое имя.

Лили Лорэн.

Я смотрела на него и чувствовала, как кровь стынет в жилах. Это было не просто расследование. Это уже больше походило на личную охоту.

— Он знал, — сказала я. Голос звучал чужим. — Он знал, что я буду расследовать.

— Но как? — спросил Феликс, заглядывая мне через плечо. Его лицо стало серым. — Как он узнал, что ты… ну, ты?

— «Хранители» следят за мной. Кирилл уже об этом говорил. Но пока не понятно зачем, я им нужна.

Режиссёра арестовали в тот же день, прямо в его кабинете, когда он репетировал финальную сцену. Он не сопротивлялся, только улыбался и улыбка выглядела пугающе. И все повторял, глядя куда-то сквозь нас:

— Удача не покинет театр. Удача не покинет. Премьера будет великой.

Вечером мы сидели в отделе. Я смотрела на список и думала о том, что это только начало. Все эти убийства не просто так, со стороны кажется что они между собой не связанны. Но сейчас проступает конкретика - ритуал.

— Он был членом культа, — сказала я. — Он приносил жертвы. Чтобы спектакль был успешным. Чтобы удача не покинула театр. Он верил, что кровь открывает двери.

— И ты по их списку следующая, — сказал Феликс. Он сидел на столе, болтая ногами, как мальчишка, но глаза его были серьезными.

— Да. Но это значит, что они боятся меня. Они знают, что я могу их остановить. Иначе зачем меня убирать?

— Или они хотят тебя использовать, — тихо сказал он.

Я посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты видишь призраков. Ты говоришь с ними. Ты можешь узнать то, что другие не могут. Может, они не хотят тебя убивать? Может, они хотят, чтобы ты стала одной из них? Главным медиумом культа.

— Я никогда не стану одной из них, — отрезала я. — Я не приношу людей в жертву ради удачи.

— Я то это знаю, но они этого не знают. Будь осторожна, Лили. Они играют в долгую.

Он помолчал, потом спрыгнул со стола и подошел ко мне.

— Лили, будь осторожна. Пожалуйста.

Я посмотрела на него. В его глазах промелькнуло что то знакомое, так на меня в детстве смотрела бабушка. Эта промелькнувшая мысль заставила меня улыбнуться.

— Я буду. Обещаю.

— Хорошо, — он кивнул и пошел к двери. У порога обернулся. — И, Лорэн… спасибо. За Веру. За то, что дала ей голос.

Он вышел.

Кузя выбрался из кармана, залез мне на колени и начал деловито умываться.

— Хозяйка, — заявил он, вылизывая лапу. — Тот, клыкастый. Он, конечно, ворчит, как старый дед на завалинке. Но он не из тех, кто улыбается в лицо, а потом нож точит. Он... нормальный.

Я невольно фыркнула.

— Кузя, когда это ты успел стать экспертом по двуликой психологии?

— У меня нюх, — важно ответил он и ткнулся мне в шею. — Я же говорил, что он свой.

Я улыбнулась, выключила терминал и взяла пальто.

— Надеюсь, Кузя. Очень надеюсь.

Но когда я выходила из управления, я заметила, что на капоте моей машины лежит одинокий, идеально ровный четырехлистный клевер. И он был не нарисован. Он был живым.

Глава 5. Дело двадцатилетней давности

Я не спала всю ночь.

После ареста режиссёра, после списка с моим именем, после всего, что случилось в театре, я сидела в своём кабинете и смотрела на стены, увешанные голографическими отчётами. Город за окном жил своей жизнью — неоновые вывески пульсировали, как артерии, а по стеклу ползли капли мелкого, назойливого дождя. Но здесь, в кабинете, время словно застыло. Мысли крутились в голове, как осенние листья в водовороте, и я не могла заставить себя закрыть глаза. Каждый раз, когда я пыталась, я видела Веру — её тёмные глаза, полные слёз, её окровавленную голову, её шёпот: «Ты — следующая». А потом я видела Алису. Призрачную женщину с рассыпающейся причёской, которая ждала меня у старого дуба. Которая сказала: «Помоги». Которая умерла двадцать лет назад, и чья смерть так и осталась нераскрытой, погребённая под тоннами бюрократической пыли.

Кузя сидел на столе рядом со мной и грыз сушку, поглядывая на меня с тревогой. Он не спал тоже. Домовые чувствуют состояние хозяина лучше, чем собственные лапы, и моё состояние было далеко от спокойного.

— Хозяйка, — сказал он наконец, откладывая сушку в сторону. — Ты должна поспать. Хоть немножечко. У тебя под глазами такие синяки, что в них можно спрятать... даже сушку.

— Не могу, Кузя.

— Не могу.... - ворчливо передразнил меня он. - А я говорю, что можешь. Просто закрой глаза. Я посторожу и буду смотреть в оба, и если кто-то попытается войти, я укушу его за лодыжку.

— Дело не в том, что я не могу. - Вздохнула я. - Дело в том, что я не хочу. Если я закрою глаза, я снова увижу, как падает декорация.

Он встряхнулся от крошек и спрыгнул со стола, переваливаясь подошел к моему креслу, забираясь на колени. Его тепло было единственным, что не давало мне окончательно замерзнуть.

— Это из-за той женщины? Которая призрачная? Которая ждёт тебя у дуба?

— Да, Алиса. Она умерла двадцать лет назад. Её убили, а все решили, что это несчастный случай. И я обещала ей, что найду правду.

— Ты всегда держишь обещания, — сказал Кузя, утыкаясь носом мне в ладонь. — Это твоя сильная сторона. И твоя слабость.

Я посмотрела на него сверху вниз.

— Почему слабость?

— Потому что иногда правда бывает опасной. И ты это видишь. Она может убить быстрее, чем нож.

Я видела это сотни раз. Слишком часто, но усталость и чувство долга давно притупили страх. Это не меняло абсолютно ничего. Слово, данное призраку, весило больше, чем любой закон.

На следующий день, с самого утра я пришла в архив.

Старый архив находился в подвале здания, которое когда-то было библиотекой, а теперь больше напоминало склеп. Как только я спустилась по ступеням, в нос мне ударил запах пыли, старой бумаги смешанный с тонким, неуловимым запахом плесени и чем-то ещё — чем-то, что напоминало о времени, когда документы писали от руки, а не хранили в голографических ячейках. Я шла по длинным коридорам, заставленным стеллажами, которые уходили в темноту, и чувствовала, как тишина давит на плечи. Здесь было мало людей — только пара архивариусов, которые смотрели на меня с любопытством, но не задавали вопросов. В Новэленде привыкли к странностям.

Мне нужны были записи. Всё, что касалось Алисы Верман. Её смерть, её работа, её жизнь. Я хотела знать, кто она была, что она нашла и почему умерла.

Я нашла её дело в самом конце коридора, в секции «Несчастные случаи. 2023 год». Папка была старой, пожелтевшей от времени, с потёртыми краями. Я открыла её и почувствовала, как в кармане заворочался Кузя, видимо снова что то почувствовал.

Я читала. Медленно. Внимательно. И с каждой страницей чувство тревоги росло, превращаясь в холодный ком в желудке. Официальное заключение: несчастный случай. Алиса Верман, архивариус, погибла в результате падения с лестницы. Смерть наступила мгновенно. Свидетелей нет. Подозреваемых нет. Дело закрыто за отсутствием состава преступления.

Но были детали, которые не сходились. Во-первых, лестница. Она была старой, но не настолько, чтобы обрушиться. Её проверяли за месяц до смерти Алисы, и она была признана безопасной. Во-вторых, время. Алиса умерла поздно вечером, когда в архиве никого не должно было быть. Но она была там. Почему? Что она делала? В-третьих, её личные вещи. В отчёте было указано, что при ней не было сумки. Но коллеги в показаниях говорили, что она всегда носила с собой сумку с обедом и вязанием. Где она?

Я листала страницы, вглядываясь в голографические копии протоколов, и чувствовала, что пазл начал складывается в голове потихоньку. Но какой то детали все равно не хватает, она все время ускользает. И я ее нашла на последней странице, маленькая заметка, написанная от руки на полях. Кто-то из следователей, видимо, добавил её уже после закрытия дела, не решаясь вносить в официальный текст. «Погибшая интересовалась старыми документами по застройке Гончарной. Возможно, нашла что-то, что не следовало находить».

Я закрыла папку и выдохнула. Воздух вырвался из лёгких с трудом. Она нашла что-то и за это её убили, это совсем не было связано с театром. Как оказывается это было связано с её прошлым. С домом на Гончарной.

Я вышла из архива и направилась в парк. К старому дубу. Дождь усилился, превращая асфальт в зеркало, в котором отражались неоновые огни.

Алиса ждала меня. Она появилась, как только я подошла к дереву, выйдя прямо из пелены дождя. Лёгкая, почти прозрачная, с рассыпающейся причёской. Но сегодня она выглядела более… собранной. Более решительной. Как будто двадцать лет ожидания подходили к концу.

— Ты нашла, — сказала она. Её голос почти сливался с шумом дождя по листьям.

— Только часть. Я знаю, что ты нашла что-то важное. Но я не знаю, что именно. Что это было, Алиса? Что ты спрятала?

— Списки, — прошептала Алиса. — Я нашла списки. Имена. Тех, кто был в культе. Высокопоставленные чиновники. Прокуроры. Судьи. Они все были там. Они думали, что никто не посмотрит в старые реестры расселения.

— «Хранители Примет»?

— Да. Они существовали много лет. И они были везде. Я нашла документы, которые доказывали, что они приносили жертвы. Не ради зла. Ради выгоды. Чтобы город процветал. Чтобы удача не покидала Новэленд. Чтобы их акции росли.

— И тебя убили, потому что ты хотела рассказать.

— Да. Я не успела. Но документы… я спрятала их. В старом архиве. Под лестницей. Там есть тайник. За кирпичной кладкой. Я помню, как прятала их. Руки тряслись.

Я замерла.

— Ты уверена? Прошло двадцать лет.

— Уверена. Я помню. Я спрятала их за день до смерти. Знала, что они скоро придут за мной, чувствовала их запах в коридорах.

— Кто? Кто тебя убил?

— Я не видела лица. Он был в маске. Чёрной, театральной. Но я слышала голос. Он сказал: «Хранители не прощают предательства».

— Ты узнала голос?

— Нет. Но я знаю, что он был из «старших». Кто-то, кто знал ритуалы,, кто был в культе с самого начала. У него был… странный акцент. И он хромал.

— Хромал?

— Да. На левую ногу. Я помню звук его шагов по бетону. Тук… шарк… тук… шарк. Я слышу это уже двадцать лет...

Она начала таять, растворяясь в дожде.

— Алиса, подожди! Где именно под лестницей?

— Ищи документы. Они всё расскажут. Они не дадут им покоя.

Она исчезла. Дождь на том месте, где она стояла, падал прямо на асфальт, не встречая преград.

Я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится в груди. В кармане дрожал Кузя.

— Хозяйка, — прошептал он. — Это плохо. Очень плохо. Если документы там, то их могут найти. И уничтожить. Или забрать.

— Если они еще там, то мы должны найти их первыми. Прямо сейчас.

Я вернулась в отдел и собрала команду в кабинете Воронова. Начальник, увидев моё лицо, молча налил мне кофе и вышел, прикрыв дверь.

— У нас есть зацепка, — сказала я, глядя на Феликса, Тома, Эмму и Вина. — Алиса Верман работала в архиве. Я подняла её личное дело и график выдачи ключей от секций. В день своей смерти она брала доступ к подвалу. Спускалась именно в секцию «Несчастные случаи. 2023».

— И что? — нахмурился Том.

— Там тысячи дел.

— Она была методичной, — сказала я. — Но в тот день она спустилась и просидела там до закрытия. Она что-то искала. И судя по тому, как аккуратно она застелила кровать дома, она знала, что может не вернется.

— Думаешь, она спрятала там компромат на себя? — скептически спросил Том.

— Я думаю, она спрятала то, что нашла. Она была умна. Если хотела спрятать что-то в архиве навсегда, она бы выбрала место, куда никто не заглядывает десятилетиями.

Том поправил очки.

— Ты уверена? Архив огромен. Мы можем искать там неделю.

— Уверена, — кивнула я. — Я знаю, как думают люди, которые боятся. Она не стала бы рисковать, пряча это в проходе. Только глухое место, куда уборщики боятся заглядывать.

Феликс посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Мою тайну он все так же продолжал хранить. Насколько долго я ее сохраню от других я не знаю, но почему-то думаю, что скоро меня прижмут к стеночке. Они не столичные карьеристы, которые дальше своего носа не видят.

— Хорошо, — сказал Вин, вставая. — Я знаю старый архив. Я работал там когда-то, чинил систему вентиляции. Я найду тайник. Кирпичная кладка под лестницей в таких местах — это классика. Я возьму инструменты.

— Только осторожно, — предупредила я. — Если кто-то узнает, что мы ищем, они могут попытаться остановить нас.

— Кто? — спросила Эмма, закидывая ноги на стол. — Кроме культа, у нас есть еще враги?

— Убийца Алисы. Вероятнее всего, что он всё ещё жив. А если он все еще жив, то он так же в культе. И он, всё ещё работает в мэрии.

В комнате повисла тишина. Даже Эмма опустила ноги.

Вин вернулся через час. Он тяжело дышал, привалившись к косяку. От него несло пылью, сырой известью и озоном — будто он только что пережил короткое замыкание. В руках он сжимал старый кожаный портфель, такой тяжелый, что металл застёжек врезался в ладонь.

— Нашёл, — прохрипел он. — Под лестницей. За кирпичной кладкой. Всё прогнило к чертям, пришлось вынимать по кирпичу. Ещё чуть-чуть, и лестница бы рухнула мне на голову.

Я рванула застёжки. Внутри лежала смерть. Списки, напечатанные на машинке, от которой остались только черные следы. Схемы, нарисованные дрожащей рукой. И фотографии. Лица. Десятки лиц. Я листала их, чувствуя, как в желудке образуется ледяная яма. Мэры. Судьи. Прокуроры. Полиция. Весь цвет города. А потом я замерла.

— Это... — начала Эмма, глядя на глянцевый снимок, где мужчина в дорогом костюме пожимал руку мэру.

— Да, — голос сел до хрипоты. — Советник мэра, глава фонда «Чистый город». Уважаемый человек. И убийца.

— Как мы это... — Том осторожно, двумя пальцами, поднял лист со списком имен. — Как мы это пришьем к делу? Этому двадцать лет, это просто бумага. Судья нас засмеет.

— Не засмеет, — я не отрывала глаз от фотографии. — Если мы найдем того, кто стоял рядом, когда она это прятала.

Вин с трудом, но нашёл свидетеля. Им оказался гном по имени Руфус Кроль — дальний родственник Мориса, старый, как сами горы — работал в архиве вместе с Алисой. Он был сгорбленным, с бородой до пояса и глазами, которые помнили слишком много. Он жил в маленьком доме на окраине города, и когда мы пришли к нему, он долго смотрел на нас через цепочку, прежде чем впустить.

— Вы из полиции, — сказал он, пропуская нас в прихожую, пропахшую нафталином. — Я ждал вас.

— Ждали? — спросила я, снимая мокрое пальто.

— Двадцать лет ждал. Знал, что кто-то придёт. Кто-то, кто спросит об Алисе. Она была… светлая девочка. Не такая, как мы.

Он провёл нас в комнату, усадил за стол, налил чай в щербатые чашки. Его руки дрожали, но глаза на удивление были ясными, как у хищной птицы.

— Алиса была хорошей, — сказал он, грея руки о чашку. — Она хотела правды, нашла эти чертовы документы. Списки. Она пришла ко мне напуганная и показала их мне. Я не поверил сначала, думал, что она ошибается. Что это бред. Но потом… потом я понял, что она права. Я видел эти имена в новостях, они все стали большими людьми.

— Что было в списках?

— Имена. Тех, кто был в культе. Они называли себя «Хранители Примет». Они верили, что если приносить жертвы, то город будет процветать. Удача не покинет Новэленд. Они убивали тех, кто мешал стройкам и тех, кто знал лишнее.

— И Алиса хотела рассказать.

— Да. Она собиралась пойти в полицию, но кто-то узнал. И убил её.

— Кто?

— Я не знаю. Предполагаю, что это был кто-то из «старших». Кто-то, кто был в культе с самого начала. Однажды я услышал разговор, как они говорили о нём в курилке. Называли его «Прокурор». Говорили, что он их страховка.

Я замерла.

— Прокурор?

— Да. В то время он был прокурором. Уважаемым. Вёл дела против культов, но как оказалось сам был в культе. Двойная игра. Идеальное прикрытие.

— И сейчас?

— А сейчас он советник мэра. Очень уважаемый человек. Глава благотворительного фонда, никто не поверит, что он убийца. Он ест с золотых тарелок.

— Мы поверим, — сказала я. — И мы найдём способ доказать это.

Руфус посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся, обнажив редкие, пожелтевшие зубы.

— Ты похожа на неё, — сказал он. — На Алису. Такая же упрямая. Она бы тоже не сдалась.

Феликс нашёл меня вечером. Я сидела в своём кабинете, листая документы, и пыталась понять, как мы можем использовать их, не попав под суд за шантаж. Он вошёл без стука, тихо, как кот.

— Ты в порядке? — спросил он, садясь напротив. От него пахло озоном и холодом улицы.

— Не знаю. Слишком много всего. Голова гудит.

— Я знаю. Я слышал, что сказал Руфус, про прокурора.

— Да. Это он. Убийца Алисы. И он всё ещё жив. Всё ещё в культе. Всё ещё убивает.

— Но мы не можем его арестовать. У нас слишком мало доказательств. Вот это все, просто старая бумага. Сможет отвертеться, скажет, что это подделка или что он был молод и глуп.

— Я все это понимаю, но я найду способ. Я заставлю его говорить.

Феликс помолчал, глядя на свои руки.

— Есть кое-что ещё, — сказал он тихо. Голос был напряжен. — Я узнал это сегодня и не мог не проверить. Мой отец… он был в архиве в день убийства Алисы.

Я замерла. Чашка с кофе, которую я держала, застыла в сантиметре от губ.

— Что?

— Я проверял старые записи с пропускных пунктов. Магнитные замки. Он был там. В тот самый день, приходил к Алисе. За час до её смерти.

— Зачем?

— Я не знаю. Как ранее выяснилось он был одним из «старших» и был в культе. По какой то причине он был рядом с Алисой в день её смерти.

— Ты думаешь, он её убил?

— Не знаю. Но хочу выяснить правду. Я хочу знать, кем он был, монстром, который убил девушку, или человеком, который пытался её спасти и не успел.

Я посмотрела на него. В его глазах было столько смешанных чувств, что было не возможно определить какие. Но больше всего были заметны боль, решимость и страх. Страх узнать, что его кровь — это кровь убийцы.

— Мы узнаем, — сказала я. — Обещаю.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда начнём завтра.

— Завтра, — согласилась я.

Он встал и пошел к двери. У порога обернулся.

— Лили… спасибо. За Веру. За то, что дала ей голос. И… будь осторожна.

— Я буду осторожна, — ответила я. — Но мы найдем правду. Всю.

Он вышел.

Ночью я снова пошла в парк. Все к тому же старому дубу. Дождь кончился, и на небе висела огромная, болезненно-желтая луна.

Алиса ждала меня. Она выглядела более… спокойной. Более готовой. Она больше не плакала.

— Ты нашла, — сказала она.

— Да. Документы. Списки. Свидетеля.

— Хорошо. Теперь ты знаешь.

— Да. Но я не могу его арестовать. Слишком мало доказательств. Сейчас он уважаемый человек, советник мэра. Глава фонда и у него лучшие адвокаты в городе.

— Ты найдёшь способ, — сказала Алиса. — Я верю в это. Ты упрямая. Как я.

— Ты не была упрямой. Ты была смелой.

— Это одно и то же.

Она улыбнулась. Впервые за всё время её лицо не искажала гримаса ужаса или боли.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не забыла.

— Я не забыла. И не забуду.

Она начала таять. Но на этот раз не исчезла полностью. Она осталась лёгким присутствием.

— Я буду рядом, — прошептала она. — Всегда... Смотри под ноги...

Я осталась стоять, глядя на пустое место, где только что парила душа. В кармане заворочался Кузя.

— Хозяйка, — сказал он. — Она такая хорошая, эта призрачная. Очень жалко ее, даже сейчас ее душа такая светлая... И она поможет. Она знает, где лежат кости.

— Да Кузя, вижу это.

Я вернулась в отдел, Феликс ждал меня у входа, сидя на ступеньках. Оказалось, что он не пошел домой.

— Ты разговаривала с ней, — сказал он.

— Да.

— Что она сказала?

— Что я найду способ.

— Найдёшь?

Я посмотрела на него. В его глазах была вера. Вера в меня, в ту, кто видит призраков.

— Найду, — сказала я. — Обещаю.

Он кивнул.

— Тогда я с тобой.

— Всегда, — сказала я.

— Всегда, — ответил он.

Мы сидели на ступенях управления до самого утра, глядя, как над Новэлендом встает солнце, окрашивая смог в розовый цвет. Война только начиналась. И теперь у нас были имена.

Глава 6. Оборотень на Луну

Полнолуние выпало на пятницу.

Я узнала об этом утром, когда просматривала голографический календарь на терминале и краем глаза отметила, что сегодня ночью луна будет полной. Эта деталь не вызвала у меня никаких эмоций — я никогда не придавала значения лунным циклам, считая их чем-то из области суеверий и бабушкиных сказок. Для меня луна была просто большим камнем на орбите, который иногда мешал спать, если светил в окно.

Но когда ближе к полудню в отдел влетел Воронов с папкой в руках и лицом человека, который только что увидел что-то, чего не хотел бы видеть, я поняла, что полнолуние будет иметь значение. И немалое. Начальник швырнул папку на стол так, что голографические отчеты внутри заискрили.

— Парк «Тихие пруды», — сказал он, тяжело опускаясь в кресло. — Этой ночью. Тело мужчины. Растерзано. Следы зубов. Следы когтей. И ещё кое-что, что мне не нравится.

— Что именно? — спросила я, открывая папку. Кузя в кармане моего пальто зашевелился, его маленькие коготки впились мне в бедро.

— На теле — следы ритуала. Символы. Выжженные на коже, прямо по мышцам. И клевер. Четырёхлистный. В кармане, свежий, только сорванный.

Я почувствовала, как в кармане Кузя сжался в тугой, дрожащий комок. Он всегда так делал, когда что-то было связано с культом. А сейчас его беспокойство было особенно сильным, вибрирующим, как натянутая струна.

— Хозяйка, — прошептал он еле слышно, так, что только я могла разобрать слова. — Опять они. Опять «Хранители». Они играют с огнем. И с кровью.

Я тихонько погладила карман, давая ему понять что услышала его и что поняла.

Воронов смотрел на меня внимательно, прищурив свои пронзительные, выцветшие от возраста глаза.

— Ты что-то знаешь? Что-то, чего не знаю я?

— Пока нет. Но я чувствую, что это не просто убийство. Это может быть посланием или приманкой.

— Вот и разберись. Возьми Феликса, Тома, Вина и Эмму. И действуйте осторожнее. Двуликие уже в ярости, они говорят, что это провокация. Их община перекрыла северный тракт, требуют выдать им «монстра». Если мы не найдем виновного до заката, они возьмут закон в свои лапы.

Я подняла на него глаза.

— Провокация?

— Да. Кто-то очень грамотно распространяет слухи, что это был двуликий. Неконтролируемый оборот, «кровавая луна», всё такое. Но двуликие утверждают, что они контролируют себя. Всегда. И что это ложь. И, черт возьми, Лорэн, я склонен им верить. Двуликий в городе — это как слон в посудной лавке, его запах не спрячешь. А тут… пахнет только кровью и озоном.

— Феликс знает?

— Уже едет. И, судя по голосу, он не в настроении. Он рвет и мечет. Говорит, что это плевок в лицо всей его расе.

Я вздохнула, застегивая пальто. Кузя в кармане устроился поудобнее, готовясь к долгой поездке.

— Хорошо. Мы разберемся.

Феликс был в ярости.

Я поняла это ещё до того, как увидела его. Кузя в кармане сжался в комок и задрожал так сильно, что мне пришлось прижать его ладонью, чтобы он не вывалился, а я почувствовала, как воздух в отделе стал тяжёлым, как перед грозой. Давление упало. Когда Феликс вошёл, я увидела, что его глаза были вертикальными, а под кожей на шее и руках проступали тёмные, почти черные полосы вен. Он едва контролировал себя. Его человеческая оболочка трещала по швам, выпуская наружу зверя.

— Это ложь, — сказал он, даже не поздоровавшись. Его голос был низким, с хрипотцой, в нем слышалось глухое рычание. — Это клевета. Двуликие не теряют контроль. Мы не дикие псы. Мы — хищники, а хищники не убивают просто так. Мы не убийцы.

— Я знаю, — сказала я, стараясь говорить спокойно, делая шаг ему навстречу. Мой голос должен был стать для него якорем. — Но нам нужно доказать это. Нам нужно найти того, кто это сделал.

— Как? — он ударил кулаком по столу Воронова, оставив на полированной поверхности глубокую вмятину. — Все уже решили, что это мы. Двуликие — монстры. Двуликие — опасны. Двуликие должны быть изолированы в резервациях. Я слышу, что они говорят по радио. Они хотят крови. И если мы не дадим им виновного, они придут за любым из нас.

Он сжал кулаки, и я услышала, как хрустнули костяшки. Когти на его руках начали медленно, почти незаметно, удлиняться.

— Феликс, — сказала я, подходя ближе, сокращая дистанцию до опасной. — Посмотри на меня.

Он посмотрел, ему это далось с большим трудом. Его зрачки пульсировали, то вытягиваясь, то сжимаясь. В его глазах была боль. И ярость. И первобытный, животный страх. Страх того, что он может сорваться.

— Мы найдём правду, — сказала я. — Я тебе это обещаю. Я не позволю им сделать из тебя козла отпущения.

Он долго молчал, тяжело дыша, раздувая ноздри. Потом выдохнул, и вместе с воздухом, казалось, вышла часть его ярости. Полосы под кожей начали медленно бледнеть. Он кивнул.

— Хорошо. Но если это кто-то из наших… если это действительно двуликий, который потерял контроль, который сошел с ума от полнолуния…

— Тогда мы разберёмся с ним. По закону. Но я не верю, что это так. Ты сам сказал: двуликие контролируют себя. И я тебе верю.

Он посмотрел на меня. На долю секунды его плечи опустились, словно с них свалился невидимый груз. Уголок губ дернулся в слабой, кривой усмешке — совсем не похожей на его обычную ухмылку. Он быстро отвел взгляд, уставившись в пол, и я вдруг поняла: он только что показал мне то, что обычно прячет за семью замками.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не смотришь на мои клыки.

— Не за что. А теперь — идём. Нам нужно осмотреть место преступления, пока эксперты не затоптали все следы.

Парк «Тихие пруды» находился на окраине города, в старом районе, где когда-то были дачи, а теперь — заброшенные участки, покосившиеся заборы и заросшие тиной пруды. Место было мрачным даже днём, а ночью, должно быть, выглядело как декорация к дешевому фильму ужасов.

Тело уже убрали, но земля всё ещё помнила случившееся. На примятой траве темнело влажное, почти черное пятно, впитавшее в себя кровь. У старого дуба кора была изодрана в щепу — кто-то или что-то вцепилось в дерево с такой силой, что остались глубокие борозды от когтей. А на земле, прямо поверх примятой травы, горели символы. Выжженные. Я видела их в архиве, на полях старых дел Алисы, видела их тени в том проклятом театре. Они преследовали нас, проступая сквозь время, как плесень.

— Это они, — сказала я тихо, опускаясь на корточки рядом с выжженным кругом. — «Хранители».

Том уже развернул свой сканер. Эльфикон хмурился, глядя на показания, его длинные пальцы порхали над сенсорной панелью.

— Тут что-то странное, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Магический фон… он необычный. На ритуал призыва или проклятия не очень похоже... Линии слишком ровные... Я такого еще не видел раньше. Оно… словно искусственное..

— Что именно?

— Не знаю, Лил. Но это точно не двуликий. Двуликие имеют другой магический след. Он у них природного происхождения. Как запах леса или зверя. Этот же совсем искусственный. Как будто кто-то создал его, в лаборатории. В пробирке.

Я замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине. Неужели и такое они теперь могут?

— В лаборатории?

— Да... Так подождите... я еще кое что проверю. - Он достал еще какой то прибор и стал водить им по испорченному дереву. - Нет, все таки это не природная магия, а синтетическая. Очень похоже на алхимию, смешанную с генной инженерией. Какие то умники создали существо. Искусственного оборотня. Биологическое оружие.

Вин, который осматривал следы на земле, выпрямился, отряхивая колени. Его лицо было мрачным.

— Он прав, — сказал гном. — Следы необычные. Я видел следы двуликих, это точно не они. Это… противоестественно.

Феликс стоял в стороне, слушая. Его лицо было пепельно-серым, но глаза уже стали почти человеческими. Он медленно подошел к изодранному дубу и провел пальцем по глубоким бороздам.

— Искусственный оборотень, — сказал он глухо. — Это запрещённая магия, высшая степень ереси. Кто-то создал монстра, чтобы убивать и чтобы обвинили нас. Это подстава. Идеальная, грязная подстава.

— Да, — сказала я, поднимаясь. — И я знаю, кто. И зачем.

Я отошла в сторону, подальше от света фонарей, которые привезли криминалисты, и закрыла глаза.

— Я знаю, ты здесь, — прошептала я. — Я знаю, ты хочешь, чтобы правда вышла наружу. Я не причиню тебе вреда. Помоги мне.

В этот раз все было по другому, воздух не похолодел — он просто исчез, сменившись ледяным вакуумом. У меня перехватило горло. Мороз пополз по голеням вверх, пробирая до самых костей, и я почувствовала, как немеют пальцы ног и рук. А потом он появился. Мужчина. Лет сорока. Сухие листья запутались в его темной, с проседью бороде. Одежда висела клочьями, но страшнее были раны — рваные дыры в плоти, сквозь которые, казалось, всё ещё сочится темнота. Он был прозрачным, как грязное стекло, но каждая деталь — от ниток на его свитере до запекшейся крови на лице — была видна с пугающей ясностью.

— Ты видишь меня, — прошептал он. — Слава богам. Я думал, я буду бродить здесь вечно, невидимый.

— Вижу, — ответила я на выдохе и постаралась тихонько вдохнуть снова. — Как тебя зовут?

— Андрей. Андрей Соколов. Я был… я работал в лаборатории. Фармацевтическая компания «Новэленд-Фарм». Мы делали лекарства. Спасали жизни. Но потом… потом они пришли.

— Кто?

— «Хранители». Они захватили компанию. Использовали лабораторию для своих ритуалов. Они создавали… существ. Оборотней. Но не настоящих. Искусственных. Идеальных убийц. Без души. Без боли.

— Зачем?

— Чтобы очистить город. От неверных. От тех, кто не подчиняется. От двуликих. От магов. От всех, кто не такой, как они. Они называют это «Стерилизацией».

— И ты хотел остановить их.

— Да. Я хотел рассказать. Я собирал данные. Но они узнали. И выпустили одного из своих… созданий. На меня. В качестве демонстрации.

— Кто был этот оборотень?

— Я не знаю. Я не видел его лица. Только глаза. Красные. Как стоп-сигналы. И зубы... Огромные. Он был быстрый. И сильный. И он не был живым.

— Не живым?

— Он был создан. Из мёртвой плоти. Из магии. Из чистой, концентрированной ненависти. Он не дышал. Не чувствовал боли. Он просто убивал. И улыбался, когда рвал меня на части.

— Кто его создал?

— Главный ученный. Его зовут доктор Вернер. Он был главой лаборатории. Но потом… потом он стал одним из них. Одним из «Хранителей». Он создавал монстров для них. Он говорил, что это — эволюция.

— Где мне найти его?

— В лаборатории. В старом здании «Новэленд-Фарм» в промзоне. Но будь осторожна. Там много монстров. И он знает, что вы придёте. Он ждет вас.

Он начал таять, его контуры стали расплывчатыми.

— Андрей, подожди! Что ещё ты знаешь?

— Клевер, — прошептал он. — Они оставляют клевер. Как знак. Как подпись художника. Они гордятся тем, что делают. Они думают, что они — боги.

Он исчез. Наконец я смогла нормально дышать.

Я стояла и чувствовала, как сердце колотится в груди. В кармане дрожал Кузя.

— Хозяйка, — прошептал он. — Это очень и очень плохо. Они создают монстров, чтобы убивать. Это нечестно.

— Я это понимаю Кузя.

Я вернулась к команде. Феликс смотрел на меня, его глаза всё еще были темными, но в них читался вопрос.

— У нас есть зацепка, — сказала я тихо. — Лаборатория «Новэленд-Фарм». Культ создаёт искусственных оборотней. Идеальных убийц. Один из них убил Андрея.

Феликс побледнел. Его руки сжались в кулаки.

— Все таки искусственные оборотни? Это… это невозможно. Это нарушает все законы природы. Это богохульство.

— Как выяснилось возможно. Главный ученый, доктор Вернер, это он создаёт их для культа.

— И мой отец… — Феликс замолчал, глядя куда-то в темноту парка. — Мой отец пытался остановить их. Я чувствую это. И погиб.

Я посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Да. Теперь я понимаю это. Он был в культе, но он пытался остановить их. Он не хотел, чтобы они играли в богов. И они убили его. Спрятали всё под несчастный случай.

— Мы найдем доказательства, — сказала я. — И мы остановим их. Сегодня.

Лаборатория «Новэленд-Фарм» располагалась в старом промышленном районе, в здании бывшего завода по производству удобрений. Снаружи оно выглядело мёртвым: выбитые окна, граффити, ржавые ворота, сорванные с петель. Но я знала, что это только фасад. Внутри здание дышало — ровно, глубоко, как спящий зверь, которому не нужен свет, чтобы чувствовать добычу.

Мы вошли ночью. Без фар, без сирен, без единого лишнего звука.

Том шёл первым — в бронежилете четвёртого класса, с каской и опущенным забралом, в руках сканер, который он прижимал к груди, как ребёнка. Сигнализация отключилась за четыре секунды до того, как мы пересекли периметр. Вин двигался следом, лёгкий, почти невесомый, с отмычками, спрятанными в потайных карманах куртки, и с пистолетом, который он держал низко, у бедра. Эмма замыкала цепь — тяжёлый плазменный пистолет, бронепластины на предплечьях, каска с поднятым забралом, потому что ей нужно было видеть не только тепловые сигнатуры, но и тени. За ней шли двое из группы захвата: сержант Мороз — широкоплечий, с щитом и дробовиком, и рядовой Ким — с медицинской сумкой и автоматом, потому что в этом городе медик и стрелок часто оказываются одним человеком.

Второй эшелон остался снаружи. Снайперы на крышах соседних корпусов, оператор дрона в фургоне, связист с рацией, ещё четверо бойцов у чёрного хода и у вентиляционного люка. Я не собиралась лезть в логово, где, по данным разведки, содержится не меньше десятка искусственных оборотней, силами одной группы. Даже если эта группа — моя.

Феликс шёл рядом со мной. Бронежилет сидел на нём плохо — он всё время дёргал ремни, будто они мешали ему дышать, — но каску он не взял. Сказал, что она заглушает запахи. Я не стала спорить. Его инстинкты были важнее моего чувства прекрасного. Он двигался плавно, низко, втягивая носом воздух, и я видела, как под кожей на шее перекатываются мышцы, готовые в любой момент пойти волной.

Внутри пахло химией. Формалином, озоном, жжёным пластиком, старой кровью, которую пытались отмыть, но не смогли. И ещё одним запахом — тёплым, звериным, с примесью металла. Так пахнет клетка, в которой долго держали хищника.

Кузя дрожал в кармане мелкой дрожью. Я чувствовала его сквозь ткань — он вцепился мне в куртку всеми лапами и прижался так, будто хотел пройти сквозь меня.

— Хозяйка, — прошептал он. — Тут много их. Много монстров. Они в клетках. Но некоторые… некоторые на свободе. Они ходят по вентиляции. Я слышу, как они скребутся.

— Знаю, Кузя. Держись рядом. Не высовывайся.

— Я и не собираюсь, — обиделся он и затих.

Мы прошли через коридоры, заставленные оборудованием, которое мигало красными диодами и гудело на низкой ноте, отдающейся в зубах. В комнатах стояли клетки. Огромные, из толстой стали, с замками, которые Вин рассматривал с профессиональным интересом и с тихим ужасом. В клетках были существа. Оборотни, но не настоящие. Искусственные. Их глаза светились тусклым красным даже в темноте, и этот свет не отражался, а словно впитывался в сетчатку. Их тела покрывали шрамы от операций, провода, вживлённые прямо в плоть, трубки, уходящие под кожу. Они не двигались. Они стояли и смотрели. Ждали команды.

Эмма остановилась у одной из клеток и подняла прицел.

— Это они, — сказала она тихо, но так, что услышали все. — Франкенштейны нового века. Только без доктора и без морали.

— Да, — сказала я. — И мы должны уничтожить это место. До основания. Всё, что здесь есть.

— С удовольствием, — сказал Мороз и поправил щит.

Мы нашли кабинет доктора Вернера на самом верхнем этаже, в стеклянной надстройке, похожей на капитанский мостик. Он был там. Сидел в кожаном кресле, листал голографические документы и пил чай из фарфоровой чашки, которая выглядела неуместно дорого для этого бетонного склепа. Когда мы выбили дверь, он поднял голову и улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти отеческой, но глаза остались холодными — как у человека, который давно перестал считать чужую жизнь чем-то большим, чем материал.

— А, полиция, — сказал он. — Я ждал вас. Проходите. У меня как раз вскипел чайник.

— Вы арестованы, — сказала я, держа его на прицеле. — За создание запрещённых существ. За убийство. За измену городу.

— Убийство? — он засмеялся. Тихо, интеллигентно, без единой фальшивой ноты. — Я не убивал. Я создавал. Я давал жизнь. То, что вы называете смертью, — это просто переход материи в новую, более совершенную форму. Вы же не называете убийством литьё стали?

— Вы создавали монстров, — сказала я. — И вы знаете, что это не сталь.

— Я создавал идеальных хищников, — поправил он. — Для «Хранителей». Для очищения города. Вы не понимаете. Новэленд болен. Двуликие. Маги. Призраки. Все они — болезнь. Ржавчина. А мы — лекарство. Ампутация. Вы ведь тоже чувствуете, как город гниёт?

— Вы — убийца, — сказала я. — И вы ответите за каждого, кого вы здесь держали.

— Я — спаситель, — сказал он. — И вы опоздали. Полнолуние — идеальное время для активации. Мои дети уже вышли на охоту. Часть из них. Остальные ждут сигнала.

Он встал. Медленно, без резких движений, но я видела, как напряглись его плечи. И вдруг — метнулся к стене, к большой красной кнопке, вделанной в бетон.

Феликс рванул за ним — не думая, не выбирая, просто бросаясь наперерез. Я стояла ближе к Вернеру, чем он, и это спасло ситуацию: оборотень не догонял доктора, он летел прямо на меня, и я успела сделать единственное, что могла, — шагнуть в сторону и вцепиться ему в лямку бронежилета обеими руками, упёршись ногами в пол.

Меня дёрнуло вперёд так, что в плечах хрустнуло. Я не повисла — я вросла, вжалась, вложила весь вес в этот рывок, и Феликс на долю секунды замедлился. Этой доли хватило, чтобы он услышал мой голос.

— Феликс, нет!

— Он убил моего отца! — зарычал он мне в лицо, и я увидела, как его челюсть пошла вперёд, как кожа на скулах натянулась, обнажая зубы, как зрачки сузились в щели. От него пахло диким зверем, мокрой шерстью и озоном.

— Знаю. Но если ты его убьёшь — ты станешь таким же, как он. Ты не убийца. Ты — защитник. Помни, кто ты. Помни, ради чего мы здесь.

Феликс замер. Борьба в его глазах была страшной. Я видела, как зрачки сужаются в щели, а потом медленно, мучительно расширяются, возвращая человеческий вид. Он выдохнул, и из его рта пошёл пар.

— Хорошо, — прохрипел он. — Но он мой. Если сбежит — я его догоню.

Но Вернер успел. Он нажал кнопку. И клетки открылись.

Щелчок замков прозвучал как залп. Оборотни вышли. Медленно, синхронно, без единого лишнего движения. Их глаза светились красным. Их зубы были огромными, не помещающимися в пасти, и с них капала слюна, которая шипела, касаясь бетона. Они двинулись на нас. Без звука. Только глухой стук когтей по полу.

— Бежим! — закричала я.

Мы побежали. Оборотни — за нами. Это была не стая, это был механизм. Идеально слаженный, безжалостный, не знающий страха. Том бросил гранату. Взрыв. Осколки. Один монстр упал, лишившись ноги, но даже так он продолжал ползти за нами, волоча за собой кишки, и его глаза не гасли.

Эмма стреляла. Точные выстрелы. В голову. В сердце. Но монстры не падали. Они были созданы, чтобы не умирать от пуль. Плазма лишь замедляла их, оставляя дымящиеся дыры, которые затягивались на глазах.

— В подвал! — крикнул Вин, тыча рукой в лестницу. — Там генератор! Если рванём — всё к чертям! У меня термобарический!

— Мороз, на лестницу! — крикнула я. — Эмма, Ким — за ним! Феликс, держишь коридор! Том, за мной!

Мы не скатились — мы свалились вниз, цепляясь за перила, потому что наверху уже топали когти. Вин сразу ушёл вправо, к генератору, и я услышала, как он ругается, разматывая провода. Том бросился за ним.

Наверху стало тесно. Мороз встал на первой ступеньке, упёр щит в перила и выставил дробовик в щель. Первый оборотень прыгнул сверху — Мороз принял его на щит, и я услышала, как сталь застонала. Ким всадил ему три пули в шею, почти в упор. Тварь дёрнулась и затихла.

— Держим! — крикнул Мороз.

Эмма встала выше, на площадке, и била через голову Мороза. Плазма дырявила бетон, оставляла дымящиеся следы на стенах, но монстры не падали. Они просто замедлялись, трясли головами и лезли снова.

Феликс был наверху, в коридоре. Я не видела его, только слышала — рычание, удары, хруст. Он не убивал. Он бил, ломал, отбрасывал. Держал их на расстоянии, не давая пройти к лестнице.

Внизу Вин уже размотал провода и прикручивал заряд к генератору.

— Две минуты! — крикнул он. — Мне нужно две минуты!

— У нас нет двух минут! — крикнула я.

— Есть! — рявкнул он. — Держите!

Я обернулась к нему, чтобы сказать что-то ещё, и увидела, как Том смотрит в дальний конец подвала. Там, за старыми бетонными блоками и ржавыми трубами, была дверь. Маленькая, железная, вросшая в стену.

— Лорэн, — сказал Том тихо. — Там ход.

— Какой ход?

— Технический. Коллектор. Я видел такие на старых заводах. Он идёт под улицей.

Я подбежала, рванула дверь. Она поддалась со скрипом, и оттуда пахнуло сыростью, гнилью и холодом. Узкий бетонный тоннель, трубы по бокам, вода под ногами. Выход был. Не через коридор. Через коллектор.

— Вин, сколько?! — крикнула я.

— Минута!

Наверху стало хуже. Мороз уже не стоял — сидел на ступеньке, прикрываясь щитом, и Ким перезаряжался за его спиной. Эмма стреляла, не поднимая головы. Феликс отступал. Я слышала, как он тяжело дышит, как рычит, как отступает шаг за шагом.

Потом Мороз закричал.

Я обернулась. Оборотень прорвался сверху — не через щит, а через перила, сбоку. Он вцепился Морозу в правое плечо, и я услышала, как рвётся ткань и хрустит что-то под ней. Щит упал. Дробовик упал. Мороз попытался сбросить тварь левой рукой, но та держала крепко, вгрызаясь глубже.

Ким выстрелил, но не попал. Эмма выстрелила, попала, но тварь не отпустила. Тогда Ким бросил пистолет, схватил Мороза за ремень бронежилета и рванул на себя. Мороз заорал, но Ким не отпустил. Эмма выстрелила ещё раз, в упор, в голову. Оборотень наконец обмяк и повалился на ступеньки.

Мороз сидел на полу, привалившись к перилам. Правое плечо было разорвано, бронежилет в клочьях, кровь шла сильно. Он держался за плечо левой рукой и смотрел на него так, будто не понимал, что это его рука.

— Встать можешь? — спросил Ким.

— Могу, — сказал Мороз и не встал.

— Вин!

— Тридцать секунд!

Ким подхватил Мороза под левую руку. Мороз поднялся, пошатнулся, но устоял. Правой рукой он не мог даже держаться за стену.

— Все в коллектор! — крикнула я. — Живо!

Ким потащил Мороза к двери. Эмма прикрывала. Феликс спустился последним, замыкая. Вин схватил детонатор и побежал к нам. Том уже был у двери, держал её открытой.

Мы ввалились в тоннель. Я — последней. В последние секунды до того как с той стороны в дверь ударили я успела задвинуть засов, и упёрлась в неё спиной, чувствуя, как с той стороны бьют, скребут, ломятся.

— Вин!

— Десять!

— Взорви!

— Ещё нет! Секунду!

— Взорви, твою мать!

— Пять! Четыре! Три!

Я увидела, как он нажимает.

Свет померк. Пол под нами дёрнулся так, что я упала на колени. Из-за двери ударила волна горячего воздуха, и всё стихло. Мы лежали в тоннеле, в темноте, в воде, и слушали, как наверху рушится здание.

Потом стало тихо.

Никто не говорил. Мороз сидел, привалившись к стене, и держался за плечо. Ким уже разматывал бинт. Эмма проверяла пистолет. Феликс лежал на спине и смотрел в потолок тоннеля. Вин сидел рядом с детонатором и молчал. Том просто дышал.

Я поднялась, взяла фонарь и посветила вперёд.

Тоннель уходил в темноту. Он был сырой, узкий, но проходимый. Выход был. Не там, где мы вошли. Но был.

— Идём, — сказала я. — Пока не стемнело окончательно.

Мы пошли. Медленно, гуськом, по колено в воде. Я впереди, Том за мной, Ким с Морозом, Эмма, Вин, Феликс замыкал. Мороз шёл сам, но Ким держал его под левую руку, потому что правой он не мог опереться о стену. Он просто шёл тяжело, стиснув зубы.

Вернера мы так не взяли. Я видела его сама — он вышел через чёрный ход, пока мы держали лестницу, и не бежал. Он шёл. Спокойно, ровно, как человек, у которого всё рассчитано. За секунду до того, как стена лаборатории сложилась внутрь, его фигура исчезла в темноте за дверью.

Через сорок минут мы вышли через люк в трёх кварталах от лаборатории. Наверху была ночь, тишина и запах гари. Здание за нами ещё горело, и в небо поднимался дым. Первым вылез Том, за ним я, потом Ким вытащил Мороза. Мороз выбрался сам, но правой рукой не помогал — она висела вдоль тела, и он её не поднимал. Эмма выбралась сама, Вин следом, Феликс — последним. Он сел на асфальт у люка и не встал, пока я не сказала, что мы уходим.

Второй эшелон работал без нас. Снайперы сняли двух оборотней, которые вылезли через вентиляцию и пошли в сторону жилых кварталов. Оператор дрона подтвердил, что периметр чист. Связист передал в отдел, что объект уничтожен, есть раненые, нужна машина.

Машина пришла через двадцать минут.

Ким уже заканчивал с Вином — тот сидел на бордюре, вытянув руку, и смотрел, как Ким затягивает бинт.

— Порез от проволоки, — сказал Ким. — Глупый, но глубокий. Швы тебе не нужны, но неделю не поднимать ничего тяжелее ложки.

— Ложка — это уже проблема, — сказал Вин. — Я обычно ем вилкой.

— Тогда вилкой.

Ким отошёл к Морозу. Тот сидел на асфальте, привалившись спиной к колесу фургона, и держал правую руку на весу, потому что опустить её было больно. Бронежилет с него уже сняли, и под ним была разорванная куртка и плечо, которое выглядело так, будто его прожевали.

Ким присел рядом, размотал бинт.

— Давящую повязку наложу, — сказал он. — И зафиксирую косынкой. Так кровь остановится и плечо не будет дёргаться.

— Косынкой? — переспросил Мороз.

— Косынкой.

— Ты мне сейчас, б****, галстук завяжешь?

— Я тебе сейчас жгут наложу, если будешь разговаривать, — сказал Ким, не поднимая головы. — А косынка — это чтобы рука не висела.

Он затянул повязку, потом достал из сумки сложенную треугольником ткань и начал подвязывать Морозу руку к груди. Мороз смотрел на это, как на личное оскорбление.

— Я себя чувствую идиотом, — сказал он.

— Это лучше, чем истечь кровью, — сказал Ким.

— Не уверен.

— Я тоже, — сказал Ким. — Но давай попробуем. Если не понравится — снимешь.

Мороз хмыкнул. Попробовал пошевелить правой рукой — не получилось. Тогда он посмотрел на Кима.

— Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

— Нет.

— Много. Я в такой косынке ходил последний раз в детском саду. На утреннике. Я был зайчиком.

— Сейчас ты тоже зайчик, — сказал Ким. — Только злой.

Мороз посмотрел на него. Потом на свою руку. Потом на Эмму, которая стояла рядом и делала вид, что не слушает.

— Эмма, — сказал он. — Скажи что-нибудь.

— Зайчик, — сказала Эмма, не поворачивая головы.

Мороз вздохнул и закрыл глаза.

— Ненавижу вас всех, — сказал он.

— Взаимно, — сказал Ким и завязал последний узел.

Вечером мы сидели в дежурке. Наверх идти ни у кого не было сил, а Воронов всё равно требовал бумагу к утру, так что Ким писал отчёт прямо там, на коленке.

Эмма чистила пистолет. Вин штопал куртку — ту самую, которую порвал о проволоку на лестнице. Том сидел с кружкой и смотрел в стену, и я не была уверена, что он вообще понимает, где находится. Мороз спал на диване, положив щит под голову вместо подушки, а правую руку — на грудь, в косынке. Он даже во сне морщился, когда кто-то проходил мимо и задевал диван.

Феликс сидел у стены, на полу, потому что диван был занят. Он умылся, но на шее и на скуле всё ещё виднелись тёмные полосы — следы трансформации, которую он сдержал.

— Он ушёл, — сказала Эмма, не поднимая головы от пистолета. — Вернер. Не сбежал. Ушёл. Как будто так и надо.

— Знаю, — сказала я.

— Он знает, что мы его ищем.

— Знал ещё до того, как мы вошли.

— И что теперь?

— Теперь мы уничтожили лабораторию, — сказала я. — Остановили активацию. На время. Город сегодня ночью не узнает, что такое охота.

— На время, — повторила Эмма и отложила пистолет. — Мне не нравится это «на время».

— Мне тоже. Но других вариантов у нас нет.

Вин закончил с курткой, откусил нитку и посмотрел на меня.

— Он оставил клетки открытыми, — сказал он. — Тех, что в вентиляции, снайперы сняли. Но сколько их ещё по городу — я не знаю. И он знает, что мы не знаем.

— Значит, будем искать, — сказала я.

— Значит, будем, — согласился он и откинулся на спинку стула.

Феликс молчал. Долго. Так долго, что я уже думала, что он не скажет ничего. Потом сказал:

— Мой отец.

Голос был пустой. Он смотрел в пол.

— Он работал в этой лаборатории. Не на Вернера. На город. Он пытался вытащить оттуда людей. Тех, кого ещё можно было вытащить. Вернер узнал. И мой отец не вышел оттуда.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты знала?

— Догадывалась. В деле не было подробностей. Только отметка, что он погиб при исполнении на объекте «Новэленд-Фарм».

Феликс кивнул. Не мне — себе. Я видела, как у него дёргается челюсть и как он сжимает кулак.

— Я хочу найти Вернера, — сказал он. — И я хочу, чтобы он ответил. Не в суде. Суд — это бумажки.

— Мы найдём его, — сказала я. — Но сделаем это по закону.

— По закону не выйдет. Он не оставляет следов. Он даже сегодня ушёл, потому что знал, что мы придём.

— Тогда мы будем играть лучше.

Он посмотрел на меня. В его глазах была решимость, но не было безумия. Он держался за человеческую часть себя. Пока держался.

— Ладно, — сказал он. — По закону. Пока по закону.

Он встал. Пошёл к двери.

— Спокойной ночи, — сказал он, не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, Хант.

Он вышел. Дверь закрылась тихо.

Через пару минут Эмма убрала пистолет в кобуру и встала.

— Я тоже пойду, — сказала она. — Ким, отчёт утром?

— Утром, — сказал Ким, не поднимая головы.

Эмма кивнула мне и вышла. Вин ушёл следом, забрав куртку. Том допил кофе, поставил кружку на стол и посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать. Потом передумал и пошёл к выходу.

Ким остался — он всё ещё писал. Мороз спал.

Я встала, взяла пальто и вышла в коридор. В кармане заворочался Кузя. Он выбрался, залез мне на плечо и прижался к шее, положив мохнатую голову на воротник.

— Хозяйка, — сказал он. — Устала?

— Устала, Кузя.

— Поедем домой?

— Поедем.

Он вздохнул, взъерошил шерсть и свернулся клубком у меня на плече.

Я вышла на улицу. Ночь, холод, запах гари с той стороны, где ещё дымился завод. Я подошла к машине и остановилась.

На капоте снова лежал четырёхлистный клевер. Ровный, аккуратный, будто его положили рукой. Живой. На листьях блестели капли воды, хотя дождя не было уже три дня, словно его только что сорвали.

Я обернулась. Улица оказалась пустой. Только ветер гнал по асфальту обрывок старой газеты. И где-то далеко, на самой границе слышимости, кто-то тихо засмеялся.

Я сняла клевер с капота, положила в карман. Села в машину, завела двигатель и выехала с парковки.

По дороге домой я думала о том, что Вернер ушёл не просто так. Это явно он оставил клевер, и не для того, чтобы напугать, он оставил его, чтобы мы знали: он всё ещё здесь. Он играет.

И ещё я думала о том, что Феликс сегодня не убил его. И это было важнее, чем всё остальное.

Глава 7. Голоса в тумане

Туман пришёл в Новэленд в понедельник и не ушёл до пятницы.

Я заметила его утром, когда пила кофе на кухне, и выглянув в окно которое выходило на соседний дом, и обычно я видела стену, водосточную трубу и кусок крыши. В понедельник я не увидела ничего. Просто молоко. Я подумала, что это дым — где-то пожар, может, на хлебозаводе опять что-то загорелось. Включила новости. Ничего. Ни пожара, ни аварии, ни предупреждения. Просто туман. Обычное дело для города у залива.

Кузя вылез из-под ванны только к вечеру. Он сидел на пороге кухни, не заходя, и смотрел на окно. Шерсть дыбом, усы дрожат.

— Ты чего? — спросила я.

Он не ответил. Развернулся и ушёл обратно под ванну.

Это меня насторожило больше, чем сам туман.

Первые исчезновения начались в ночь на вторник.

Патрульный позвонил Воронову в три часа ночи. Мужчина, сорок пять лет, вышел из дома в халате вынести мусор и не вернулся. Жена ждала до двух, потом начала обзванивать. К трём добралась до полиции.

Его нашли утром на скамейке в парке «Тихие пруды». Он сидел, обхватив себя руками. В халате, в тапках, насквозь мокрый от росы. Не помнил имени. Не помнил, где живёт. Не помнил жену и двоих детей, которые всю ночь не спали. Он помнил только, что очень холодно. И всё.

Врачи сказали — диссоциативная амнезия. Стресс. Бывает. Психиатр из четвёртой больницы предположил, что мужчина пережил что-то, что мозг решил стереть. Но что именно — не сказал никто. Сам мужчина тоже не сказал. Он вообще мало что говорил. Сидел на койке, смотрел в стену и иногда спрашивал, когда за ним придут. Кто — не уточнял.

К среде пропали ещё трое. Женщина из девятого дома по Гончарной. Студент из общежития на Северной. Старик, который каждое утро ходил за хлебом в одну и ту же булочную. Все вышли из дома и не вернулись. Всех нашли в разных концах города. Всех — с пустыми глазами.

К четвергу пропали семеро.

Воронов вызвал меня в четверг утром. Я вошла в кабинет и остановилась. Он сидел за столом, но смотрел не на меня — на окно. За окном все так же было видно... А ничего не было видно, этот туман скрывал все.

— Садись, — сказал он.

Я села.

— Лорэн, — начал он и замолчал. Потом потёр лицо ладонью. — У нас проблема. Масштаб — катастрофический. Люди пропадают. Возвращаются. Но они не помнят, кто они. Медики разводят руками. Психиатры говорят о массовой истерии, о вирусе, поражающем гиппокамп. Но это не вирус. И не истерия. Я двадцать лет в полиции. Я видел разное. Но такого — нет.

— Вы думаете, это не болезнь? — спросила я.

— Я думаю, это что-то другое. — Он посмотрел на меня. — Ты что-нибудь замечала? Странное. В последние дни.

Я не стала говорить про голоса. Не стала говорить про Кузю. Вместо этого сказала:

— Туман. Он не как обычно. Я живу на четвёртом этаже. Обычный туман не поднимается так высоко. А этот — в окно смотрит.

Воронов медленно кивнул.

— У меня то же самое, — сказал он. — Я вчера вышел на балкон. Думал, покурить. Он был на уровне пятого этажа. Такого не бывает.

— Значит, это не погода, — сказала я.

— Значит, не погода.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я не могу объявить эвакуацию из-за тумана. Меня отправят в дурдом. Но карт-бланш ты получишь. Возьми Феликса, Тома, Вина и Эмму. И будь осторожна. Если ты исчезнешь, у нас не останется никого, кто может смотреть на это трезво.

— Буду, — сказала я.

Врала. Не была уверена, что сдержу. Но сказала.

Я вернулась в кабинет и заперла дверь. Кузя выполз из-под ванны только к обеду. Залез на стол, уселся, обернул лапы хвостом. Уши прижаты. Шерсть дыбом. Он не грыз сушку, не ворчал, не просил колбасы. Просто сидел.

— Хозяйка, — сказал он. Голос дрогнул. — Это не просто туман. Это дух. Древний. Я чувствую его запах. Старая пыль и забытые сны.

— Какой дух?

— Дух памяти. Мы, домовые, знаем о нём. Старые сказки говорят, что он живёт в тумане. Забирает воспоминания. Не потому что злой. Потому что голодный. Для него чужая жизнь — деликатес.

— Его разбудили?

— Да. Кто-то разбудил. И направляет. Я чувствую поводок, Лили. Это не стихийный голод. Это культ. Они используют его как гончую. Убирают тех, кто может рассказать правду. Удобно: человек жив, здоров, но показаний дать не может. Не помнит, как его зовут.

Я замерла. Посмотрела на Кузю.

— Стирать память целенаправленно?

— Да. Если человек не помнит ничего — он не свидетель. Не может обвинить. Идеальное преступление.

— Гениально, — сказала я. — И ужасно.

— И опасно. Дух растёт с каждым глотком. Он может поглотить весь город. Если его не остановить, Новэленд превратится в город призраков, которые даже не знают, что они мертвы.

— Как его остановить?

— Первое: войти в туман. Второе: найти его ядро. И третье: поговорить. Но вот это вот поговорить, очень опасно. Туман может забрать и твою память. Он не отличает врага от еды.

Я посмотрела на Кузю. На его дрожащие усы. На то, как он вцепился когтями в стол.

— Ты пойдёшь со мной?

— Не могу, — он опустил голову. — Туман не пустит меня. Я просто домовой. Привязан к дому. К тебе. К стенам. Туман же это просто пустота. Он растворит меня. Пуф... И я стану пылью.

— Тогда я пойду одна.

— Хозяйка. — В его голосе зазвучала паника. — Ты не вернёшься. Дух заберёт тебя. Ты слишком вкусная, у тебя много памяти.

— Я должна, Кузя. Если не я, то никто не сможет. Ты же не забыл, я — проводник. И это моя работа.

Он долго молчал, смотря в стол. Потом вздохнул так тяжело, как будто все его прожитые годы навалились на него, по стариковски.

— Хорошо, но будь осторожна. Если почувствуешь, что забываешь, как меня зовут, — беги.

— Ладно.

Я пообещала, но пять соврала. И мы оба это знали.

На свой абсурдный шаг решилась этой же ночью, я вышла из дома и вошла в туман.

Он оказался холодным и таким плотным словно я вошла в вода. Я только сделала шаг с освещённого крыльца и мгновенно оглохла и ослепла. Фонари стали тусклыми пятнами. Я шла по улице, не видя ничего, даже асфальт по которому шагала. Только белизна. Но в этой белизне стали звучать голоса.

Они звали по имени. Много голосов. Мужские. Женские. Детские. Шептали. Плакали. Просили.

«Лили… вернись… мне холодно… я забыл дорогу…»

Я шла не обращая на них, ни какого внимания, стараясь сосредоточиться. Это оказалось долго, в тумане время не словно существовало. Я держалась за нить памяти. Повторяла про себя: «Я — Лили Лорэн. Я — детектив. Мой домовой — Кузя. Я ищу Хранителей». Это был якорь. Я цеплялась за него, как за перила на тёмной лестнице.

Потом я увидела его.

Он был огромным. Больше дома. Соткан из тумана, из памяти, из забытых лиц, из потерянных имён. У него не было формы — он перетекал из одного силуэта в другой. Не было лица. Только глаза. Множество глаз, они смотрели отовсюду. В них была пустота. Бездонная. Голодная. И все эти глаза уставились на меня, стало очень не уютно.

— Ты пришла, — сказал он. Голос прозвучал шёпотом тысячи голосов, сливающихся в один гул.

— Пришла, — ответила я. — Зачем ты забираешь память?

— Меня разбудили. Сказали, что я должен питаться. Расти. Стать сильным. Чтобы очистить город.

— Кто?

— Те, кто носит клевер. Те, кто служит приметам. Они нашли меня в глубине земли. В старых катакомбах. Разбудили. Направляют. Говорят, кого съесть.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Я питаюсь. Я расту. Это закон природы.

— Ты забираешь не просто воспоминания. Ты забираешь их суть.

— Они не теряют... Они отдают... Энергия не исчезает...

— Нет. Это не одно и то же. Ты можешь остановиться? Отпустить их?

— Зачем? — в голосе впервые что-то похожее на любопытство. — Зачем мне отпускать еду?

— Потому, что ты совсем не злой. Ты просто голодный, но ты можешь выбрать. Ты можешь не быть монстром. Ты же был кем-то до того, как они тебя разбудили?

Он замолчал надолго. Смотрел всеми глазами, зрачки сужались и расширялись. В какой то момент в них что-то изменилось. Появилось похожее на сомнение, в некоторых проскальзывал проблеск боли.

— Я не помню, — сказал он тише. — Я не помню, кем я был... Помню только голод... Только пустоту... Они забрали моё имя, когда дали мне силу.

— Хочешь я помогу тебе все вспомнить, но ты должен отпустить их. Вернуть память.

— Я не могу... Она во мне.. Стала мной... Если отдам — исчезну...

— Тогда я помогу. Я дам тебе свою память. Все свои воспоминания. Чтобы ты вспомнил, кем был, и тогда отпустишь остальных. Станешь целым.

Я шагнула вперёд. В этот холодный туман. Словно в бездне оказалась. Рука прошла сквозь белую пелену, и я почувствовала ледяное прикосновение к душе.

Воспоминания потекли из меня. Не как вода — как свет. Детство. Мать. Запах её духов. Первый снег в три года. Первая любовь. Первая потеря. Кузя, найденный в коробке из-под обуви. Смех Феликса. Кровь на паркете. Всё. Всё, что делало меня мной.

И тут туман вздрогнул. И тут же замерло всё. Я услышала плач и звук ломающегося льда и воющего ветра.

— Я помню, — сказал он. Голос стал человеческим. — Я был смотрителем маяка. Хранил свет. Хранил память моряков, чтобы они нашли дорогу домой. Но они разбудили меня. И я забыл. Стал пустотой. Прости... Прости меня...

— Ты не виноват, — сказала я. По щекам текли горячие слёзы, мгновенно остывая на холодном воздухе. — Тебя использовали.

— Я верну им память. Всем. Я вспомнил, как это — быть светом.

Туман начал светлеть. С начало стал серым., затем жемчужным. Голоса стали стихать, а потом исчезли совсем.

Я стояла на улице. Одна. В свете фонарей, которые снова горели ровно. Мои воспоминания возвращались. Медленно. По одному. Как осколки, встающие на место. Больно, но правильно.

Кузя выбежал из дома, путаясь в лапах.

— Хозяйка! Хозяйка! Ты жива! Я чувствовал, как ты уходишь! Думал, не вернёшься!

— Жива, Кузя. Жива. — Я опустилась на колени, обняла его, зарываясь лицом в тёплую шерсть.

— Ты сделала это. Освободила его.

— Да. Он вернёт память всем. Всем, кого забрал.

Утром туман ушёл окончательно — просто растворился, как будто его и не было, оставив после себя мокрый асфальт, запах озона и ту особую свежесть, которая бывает только после долгого ненастья.

Люди возвращались медленно, по одному, выбираясь из парков, из подворотен, из чужих подъездов, щурясь на непривычно яркое солнце и не сразу понимая, где они находятся и как здесь оказались. Они вспомнили всё — имена, семьи, лица, адреса, — и с каждым вернувшимся человеком город словно выдыхал воздух, который держал в лёгких пять дней.

Но не все.

Среди пострадавших был один человек — мужчина лет пятидесяти, который пришёл в себя прямо на ступенях Центрального управления и потребовал дежурного, потому что хотел дать показания, и показания эти были важными. Его отвели в медпункт, привели в чувство, напоили водой и подняли ко мне, и когда он вошёл в кабинет, я сразу поняла, что передо мной не случайный свидетель, а человек, который двадцать лет носил в себе чужую тайну и наконец решил её выложить. Виктор Крамер. Бывший член «Хранителей Примет». Он хотел рассказать всё — о жертвах, о ритуалах, о монстрах, обо всём, что видел за двадцать лет, и хотя его трясло, как в лихорадке, глаза у него были ясными и злыми, и я поняла, что он не блефует.

Мы привезли его в отдел, я лично проводила его в комнату для допросов, усадила в кресло и налила воды, и он сидел, вцепившись в стакан побелевшими пальцами, и говорил — много, подробно, не торопясь, как человек, который знает, что каждое его слово может стоить кому-то жизни. Он называл имена, даты, места, сдал всё руководство культа в Новэленде, дал нам столько, что хватило бы на десять облав, и когда он закончил, я поняла, что у нас наконец есть всё, чтобы уничтожить эту заразу.

Я слушала и записывала, стараясь не упустить ни одной детали, потому что понимала, что каждая мелочь может оказаться важной, а Феликс стоял у двери, скрестив руки на груди, и молчал, и Воронов находился за стеклом, в соседней комнате, слушая каждое слово через динамик.

А потом Крамер замолчал.

Он смотрел не на меня — он смотрел на дверь за моей спиной, и глаза у него расширились так, будто он увидел там что-то, чего там быть не могло, и я обернулась, но дверь была закрыта, и в коридоре никого не было.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Показалось.

Он больше не сказал ни слова, только допил воду, попросил ещё и откинулся на спинку кресла, глядя в стол, и я вышла в коридор, чтобы принести ему воды и заодно спросить у Воронова, что он обо всём этом думает, а Феликс остался у двери, потому что мы не хотели оставлять свидетеля одного. Мы отошли метров на десять, на минуту, может быть, на две, и когда вернулись, он был мёртв.

Кровь на полу, на стене клевер — четырёхлистный, нарисованный кровью, свежей, ещё блестящей, — и горло перерезано одним движением, от уха до уха, профессионально, быстро, тихо, так, что никто ничего не услышал.

Феликс стоял у двери, и он ничего не слышал, хотя он двуликий, и слух у него лучше, чем у любого человека, и он сам это знал, и от этого его лицо стало серым.

— Я не слышал, — сказал он, и голос у него был глухим. — Я стоял у двери. Я бы услышал. Но я не слышал ничего.

— Это не твоя вина, — сказала я.

— Я знаю, чья это вина, — ответил он, и в его голосе появилась злость, которую он даже не пытался скрыть. — Это их вина. Тех, кто оставил клевер на стене.

Я посмотрела на рисунок. Кровь уже начала подсыхать, становясь тёмной и липкой.

— Они знают, что мы копаем, — сказала я. — И они не остановятся.

— Они и не собирались останавливаться, — Феликс отошёл от двери, сунул руки в карманы и прислонился к стене, глядя куда-то в сторону, как будто ему было противно смотреть на труп. — Ты просто не хотела это признавать. Мы все не хотели. Думали, что если будем действовать тихо, они нас не заметят. А они заметили. С самого начала.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю перестать играть в прятки. Они убили человека в нашем участке. В комнате для допросов. Через десять метров от нас. Это не предупреждение. Это демонстрация. Они показывают, что могут добраться до любого. До тебя. До меня. До Воронова. До Тома с его сканером. До Эммы с её пистолетом. До всех.

— Ты думаешь, они придут за нами?

— Я думаю, они уже здесь, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли той ленивой насмешки, к которой я привыкла. — Ты сама это сказала. Они среди нас. В участке. В управлении. Может, в этой самой комнате. Может, за той стеной, где сидит Воронов.

— Воронов не...

— Я не говорю, что это Воронов, — перебил он. — Я говорю, что мы не знаем. И это самое паршивое. Мы не знаем, кому верить. Мы даже не знаем, кто из наших коллег завтра принесёт клевер в кармане.

Я молчала, потому что он был прав, и я это понимала, но признавать не хотела.

— У нас есть список, — сказала я наконец. — Крамер дал показания. У нас есть имена.

— У нас есть имена, — согласился Феликс. — Но у них есть нож. И они уже показали, что умеют им пользоваться. Прямо здесь. Прямо под нашим носом. Пока мы стояли в коридоре и обсуждали, что делать дальше.

— Ты предлагаешь что-то конкретное или просто злишься?

Он усмехнулся. Криво, без веселья.

— Я предлагаю начать с того, чтобы найти того, кто был в коридоре в тот момент, когда мы вышли. Кто-то же вошёл в комнату. Кто-то перерезал ему горло. Кто-то нарисовал клевер. И этот кто-то не мог просто испариться.

— В коридоре никого не было.

— В коридоре никого не было, — повторил он. — А труп есть. Значит, либо у них есть способ входить незамеченными, либо кто-то из наших соврал.

Я посмотрела на него. Долгим задумчивым взглядом.

— Ты кому-то не доверяешь?

— Я никому не доверяю, — сказал он. — Кроме тебя. И то потому, что ты единственная, кто видит то, чего не видят остальные.

Он сказал это без всякого подтекста, просто как факт, и я не стала спрашивать, что он имеет в виду и так поняла.

— Ладно, — сказала я. — Давай начнём с коридора. Камеры. Записи. Кто входил, кто выходил.

— Камеры в допросных не пишут звук, — напомнил он. — Только картинку.

— Значит, посмотрим картинку.

Он кивнул и пошёл к двери, но у порога остановился.

— Лили.

— Что?

— Не могу поверить в одно, я не слышал, как его убили, — сказал он тихо. — Я стоял в десяти метрах. Двуликие слышат, как у человека бьётся сердце. А я не услышал ни шагов, ни движения, ни того, как он упал. Это значит либо то, что убийца умеет двигаться абсолютно бесшумно, либо то, что в комнате было что-то ещё. Что-то, что заглушило звук.

— Магия?

— Возможно, — он пожал плечами. — Я не эксперт. Спроси лучше Тома. Но если это магия, то она сильнее, чем всё, что мы видели до сих пор. И это плохо.

Он вышел, и я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь допросной, за которой лежал мёртвый человек, а на стене сохла кровь в форме клевера.

Воронов вышел из соседней комнаты и посмотрел на меня.

— Лорэн, — сказал он. — Это война.

— Да, — ответила я. — Война.

Вечером я сидела в кабинете, и Кузя спал на стопке папок, свернувшись клубком, и за окном шумел Новэленд — обычный город, без тумана, без голосов, — но я знала, что это ненадолго.

Феликс вошёл без стука, сел напротив и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Я посмотрел записи с камер, — сказал он наконец. — В коридоре. За те две минуты, что мы отсутствовали.

— И?

— Никого. Представляешь? Ни одной живой души. Дверь в допросную открылась сама. Через восемь секунд закрылась. И всё.

— Сама?

— Сама, — он посмотрел на меня. — Я проверил трижды. Запись не подделана. Никаких монтажных склеек, никаких пропусков. Дверь открылась и закрылась. Сама по себе. И в комнате в этот момент никого не было, кроме Крамера.

— Тогда кто его убил?

— Вот именно, — сказал он. — Кто?

Он откинулся на спинку кресла и потёр лицо ладонями, и я впервые заметила, как он устал. Не физически — глубже. Как человек, который слишком долго держится и уже не помнит, зачем.

— Я не знаю, что хуже, — сказал он. — То, что у них есть кто-то, кто умеет проходить сквозь стены. Или то, что у них есть кто-то, кто умеет стирать записи так, что я не могу найти следов.

— Может, и то, и другое.

— Может, — согласился он. — И тогда мы в ещё большей заднице, чем думали.

Он помолчал.

— Я проверил список, — сказал он. — Тот, который Вин нашёл в архиве. Имя Крамера там есть. Но есть и другие имена. Которые ещё живы. И которые всё ещё работают в управлении.

— Ты кому-нибудь сказал?

— Никому, — он посмотрел на меня. — Даже Тому. Даже Эмме. Потому что не знаю, кому можно.

— А мне сказал.

— А тебе сказал, — он пожал плечами. — Потому что если ты сдашь меня, я хотя бы буду знать, что был прав. А если не сдашь — значит, у нас есть шанс.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Мы оба понимали.

— Утром начнём с проверки этих имён, — сказала я. — Тихо. Без шума. Только ты и я.

— А остальные?

— Остальные будут думать, что мы работаем над делом Крамера. Пусть так и думают. Чем меньше людей знают, тем меньше шансов, что кто-то проболтается.

— Ты никому не доверяешь, — сказал он.

— Я доверяю тебе, — ответила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло — не улыбка, не насмешка, а что-то более простое и более человеческое.

— Тогда завтра, — сказал он. — С самого утра.

— Завтра.

Он встал, пошёл к двери, но у порога обернулся.

— Лили.

— Что?

— Ты сегодня не ела.

— Не хочу.

— Я знаю, — сказал он. — Но если ты упадёшь в обморок, я останусь один. А я не хочу оставаться один. Так что поешь. Пожалуйста.

Он вышел, и я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь, и Кузя спал, и за окном шумел город, и на столе лежала папка с делом Крамера. Я закрыла папку, взяла пальто, тихонько переместила Кузю в карман и вышла на улицу, где было холодно и тихо.

На капоте моей машины лежал четырёхлистный клевер.

Я остановилась. Посмотрела на него. Потом на небо — нет ли там камеры. Потом по сторонам — нет ли там кого-то, кто ждёт моей реакции. Никого не было. Только ветер и мокрый асфальт.

Я вздохнула.

— Опять, — сказала я вслух.

Клевер лежал ровно, аккуратно, будто его положили по линейке. Я взяла его двумя пальцами, повертела. Свежий. Стебель влажный. Листья блестят.

Я открыла дверцу, села за руль и положила клевер в бардачок — туда, где уже лежали три предыдущих. Три засохших, потемневших, сморщенных. Четвёртый лёг рядом с ними.

— Коллекция, — хмыкнула я. — Уже можно гербарий сдавать.

Я завела двигатель и поехала домой.

По дороге я думала о том, что у них, видимо, не хватает фантазии. Клевер. Каждый раз клевер. Ни записки, ни угрозы, ни чего-то, что заставило бы меня вздрогнуть. Просто клевер. Словно они нашли одну кнопку и жмут её изо всех сил, надеясь, что в какой-то момент я испугаюсь.

Не испугалась. Просто стало любопытно: они вообще понимают, как это выглядит со стороны? Четвёртый клевер за неделю — это не запугивание. Это уже похоже на плохой анекдот, который рассказывают в третий раз, потому что забыли, что рассказывали.

Я припарковалась у дома, выключила двигатель и посидела минуту в тишине.

Завтра будет новый день. И в этом новом дне у нас будет много работы. А ещё, судя по всему, пятый клевер.

Я взяла его из бардачка, положила в карман и пошла домой. Кузя спал. Город шумел. Всё было как обычно.