Ликвидация 1946. Том 1

Глава 1

Звонил мой начальник, майор Слава Жарков.

— Слушаю, — произнес я без особой радости.

— Игорь, приезжай, — начальник попусту слов не тратил.

— В контору?

— Да, — и отключился.

Сидевшая рядом на диване жена разочарованно вздохнула:

— Ну вот, как всегда. Типичный романтический ужин чекиста…

Я понимал ее расстройство, но слабости позволить не мог.

— Марина, — промолвил мягко, но веско. — Ты же понимала, за кого выходишь замуж. Не за бухгалтера или продавца детских игрушек…

Обнял ее, вдохнув прелестный запах духов, чисто вымытых волос…

— А ты же уже вина выпил, — вспомнила жена. — Все равно сядешь за руль?

— Такси возьму. Всё. Уже заказываю. Времени нет.

— У тебя никогда его нет…

— Времени вообще нет. Есть вечность. И любовь. Понятно?

Она не ответила. Надулась и отвернулась.

Ну что ж, потом разберемся. Вернусь с цветами и каким-нибудь подарком. Не впервой.

Я быстро оделся и вышел из дома. Мысли мои были уже в кабинете майора Жаркова.

В чем дело — я, конечно, догадывался.

По агентурным каналам мы получили информацию, что в нашем регионе может оказаться диверсионная группа. Операторы дронов. Залегендированы под несколько экипажей дальнобойных фур. Вот это считалось достоверно установленным, а больше ничего. Но вот, кажется, нашлось что-то еще, раз Слава срочно вызвал…

Через полчаса я уже был в кабинете Жаркова. Вся группа на месте, ожидали меня.

— Ну вот и в сборе, — сказал Слава. — Внимание сюда!

И развернул на столе карту области.

Электронные носители в этом плане он терпеть не мог. Всегда пользовал старую добрую картографию, которая шелестит, пахнет типографской краской… Считал, что так надежнее.

— Смотрите, — произнес майор, жалом карандаша коснувшись перекрестка двух федеральных трасс километрах в тридцати южнее города. — Поняли, где и что?

— Так там же этот… кемпинг! Мотель для дальнобоев! — обрадованно воскликнул старлей Копылов. — Название… как же оно, черт…

— «Урожай», — подсказал я.

— Точно! Он самый, «Урожай».

— Все верно, — подтвердил Жарков. — Так вот: есть информация. Две фуры. «Вольво» и «Ман». Номера псковские. Регион 60. Должны там встать на ночлег. Часа примерно через полтора.

— Почему псковские? — удивился коллега, капитан Руденко.

— Спроси, что полегче, капитан, — хмуро ответил майор. — Потом над этим думать будем. Сейчас задача — проверить. И взять, если подтвердится. Имейте в виду, там волчары еще те. Не ботаны в очочках, да с планшетками. То есть в планшетах, в электронике этой сраной они тоже мастаки, но и рукопашка, и стрелковая подготовка… Короче, серьезные ребята.

— Они-то волки, — хохотнул Копылов, — а мы-то волкодавы!

— Мы гончие, — жестко усмехнулся Жарков. — И кстати, о волкодавах. Группа захвата будет. Это решено. Теперь о деталях…

…Через час мы подъезжали к «Урожаю». Две неброских не очень новых легковушки: «Хендай-Солярис» и «КИА-Рио». Мы с Копыловым — в «Соляре», в «Рио» — остальные. Подрулили к мотелю с разных сторон, с разницей минут в десять, типа — две совершенно разные машины, случайно оказавшиеся на стоянке, проголодались люди, решили перекусить…

Кафе тут работало с полной нагрузкой. Людно, шумно, весело. Музыка, звон посуды, хохот, мат. Семь-восемь фур, с номерами самых разных регионов стояли на площадке, иные с распахнутыми дверями, водилы шустро сновали туда-сюда. Видно было, что они уже расположились на ночлег, предвкушая расслабуху, бухалово, а возможно и баб — как плечевых, так и привозных.

Буду песни вам петь про судьбу и разлуку,

Про веселую жизнь и нелепую смерть…

Разносился на всю округу проникновенный баритон незабываемого шансонье Михаила Круга.

Я заметил, как оживился и заерзал Артем за рулем.

— Ты смотри-ка, — сказал он, — веселуха тут… А «кишка» наша — вон она уже, на месте!

Так он называл КИА.

И резко газанул. «Соляра» рванула как ошпаренная, лихо, по крутой дуге залетев на стоянку.

— Тише ты! — прикрикнул я. — Шумахер, тоже мне… Хочешь, чтобы все пялились на нас?!

Моторы наших скромных с виду машинок, конечно, были подработаны ФСБ-шными умельцами так, чтобы на кратковременном форсаже срываться как ракеты. Да, после таких фокусов движки и ходовку приходится перебирать, а то и вовсе отправлять в металлолом — но… искусство требует жертв.

Копылов, посмеиваясь, аккуратно припарковался. Я все-таки счел нужным продолжить воспитание:

— Ты в детстве не наигрался что ли? Всё пионерская зорька в одном месте трубит?

— Да ладно тебе, — добродушно отмахнулся он. — Давай лучше похавать возьмем!

Я огляделся. Что-то «Газели» не видать. И на дороге тоже. По идее, должны бы подъехать… По плану — почти одновременно с нами. Но пока не видать…

— Похавать, говоришь? Нет уж! Шаурму из кошек, что ли?

Артем расхохотался:

— Да ну, ты скажешь, товарищ капитан! Но уж, если на то пошло, возьмем что-нибудь вегетарианское. Пирожки с картошкой! С капустой, с яблоками…

Я нехотя усмехнулся. Про кошек-то пошутил, а у самого кошки на душе скребли. Худые мысли сами лезли в голову.

Почему от звонка Славы у меня возникло скверное предчувствие? Почему так напряглась Марина? Почему Миша Круг, царство ему небесное, запел про жизнь и смерть?!

И я вновь осмотрелся. И увидел, как метрах в трехстах с перпендикулярной трассы сюда к нам медленно, тяжеловесно заворачивают одна за другой две здоровенные фуры. Первая — с красной, скорее даже вишневой кабиной, вторая с белой.

Конечно, отсюда не разглядеть ни марок, ни надписей, ни номеров, но тем самым безошибочным шестым чувством я угадал, что это — они.

И взгляд Артема как магнитом потянуло туда же.

— О! — воскликнул он. — А это часом не наши клиенты?

— Увидим, — бросил я, уже все зная.

Огромные машины ненадолго набрали ход. У красной под ветровым стеклом стали различимы буквы MAN, у белой на черной облицовке радиатора обозначилась фирменная косая черта серебристого цвета. «Вольво».

— Они!.. — выдохнул Копылов.

МАН замигал правым поворотником, через секунду то же сделал «Вольво».

Тренькнул мой смартфон.

«Внимание!» — написал мне Жарков. Я в ответ кинул ему восклицательный знак: принято!

Мягко переваливаясь, МАН съехал с шоссе на площадку, за ним последовал второй тягач. У обоих на номерах значился номер региона 60.

— Мы псковские… — гнусавым голосом вдруг протянул Копылов, вспомнив древний фильм «Мы из Кронштадта». — Ну что, прощупаем их, командир?!

— Погоди, встанут, — процедил я.

Фуры остановились. Погасли габариты. Пассажирская дверь МАНа приоткрылась.

— Я пошел, — сказал я. — Смотреть в оба!

— Почему ты?! — вскинулся Копылов. — Давай я, командир!

— Отставить! Слушать мою команду. Всё ясно?

— Так точно... — недовольно пробормотал он.

Я твердо убежден, что в нашем деле самые сложные задачи командир должен брать на себя, а не перекладывать на подчиненных. Нет, разумеется, на рожон не лезть, показной отвагой не кичиться. Это не храбрость, это глупость. А вот взять на себя решение боевой задачи, лично выяснить обстановку, своими, а не чужими глазами ее увидеть — вот это необходимо.

Шел, пытаясь одолеть нехорошее предчувствие. Оно так и грызло душу. Ну так что теперь, сказать, что оно сильнее меня?! Да хрен тебе, предчувствию! Я делаю, что должен, и значит, пусть будет то, что будет! Вот и все.

Приоткрытая дверца МАНа почему-то долго не открывалась, а потом все-таки открылась, и оттуда тяжеловато спрыгнул наземь крепко сбитый мужик среднего роста…

Вот это поворот... Да я ж его знаю!

Ну как знаю... Проверял лет десять назад, совсем в другой области, в другом городе. По наводке внештатного агента, соседа по дому. Причем агент сам не знал толком, вроде бы и придраться не к чему, но он был дядька сверхбдительный, даже чересчур, ему на ровном месте могли мерещиться шпионы. И вот он зудел: этот тип снял квартиру… живет тихо, почти никуда не ходит, к нему никто не приходит… это подозрительно… Ну и, черт возьми, поддался я, взял местного участкового, припугнул неразглашением, пришли мы под видом проверки паспортного режима. И вправду, не придерешься. Странно, конечно: живет холостой молодой мужик в полупустой неухоженной квартире, тише воды, ниже травы. Да, взгляд угрюмый. Отвечает односложно, неохотно. Ну и что? Формально-то чист! Частный предприниматель. Чего предпринимает, непонятно, да ведь это его дело… Конечно, я бы так просто тему не оставил, но через неделю осведомитель доложил, что сосед съехал. И всё. И след пропал.

А вот теперь снова возник.

Пассажир МАНа повернулся ко мне…

И застыл.

Он вспомнил меня! Это точно. Значит, память профессиональная. Значит, мы не ошиблись.

— Серега, атас! — заорал мужик. — Засада! Опера!

И мгновенным движеньем выдернул из кармана жилета-«разгрузки» темный округлый предмет.

Граната?!

Этот гад швырнул кругляш в мою сторону.

Граната, точно! Лимонка.

Я метнулся под защиту соседней фуры, за трехосную заднюю тележку ходовой части.

Рвануло с таким грохотом и вспышкой, словно во Вселенной родилась, мать ее, сверхновая звезда.

Послышался дикий женский взвизг. Потом донесся издалека чей-то свирепо-перепуганный мат.

А я перевел дух: обманка! Ну, конечно! Пиротехническая имитация. Так называемый светошумовой боеприпас.

МАН поспешно рванул с места. Я вскочил, выбежал из-за фуры, а «Соляра» уже подлетала ко мне. Я дернул правую дверцу, прыгнул на сиденье, и Артем тут же заложил крутейший вираж влево, срывая протектор с шин.

«Вольво» резко вывернул туда же, перекрывая нам траекторию движения, спеша уйти в противоположную от МАНа сторону. Конечно, по уму бы обойти белый грузовик справа, но это разворачиваться, либо назад сдавать…

— Скорей! Обойди его, пока он не разогнался!

Старлей кивнул, дал по газам, и наш «кореец» в мгновение ока пролетел по шоссе перед самой мордой «Вольво» и чуть не влепившись в потрепанную белую «Газель» …

Наши! Вот, блин, вовремя, как всегда!

Водитель «Газели» судорожным рывком успел увести фургон вправо. Разошлись в сантиметрах! Копылов втопил по газам, мотор взревел так, что теперь точно движку будет если не кирдык, то капиталка. Но плевать!

От кемпинга дорога уходила под уклон, и МАН стремительно набирал скорость. Но с нами тягаться ему, конечно, было не под силу.

Трасса была почти пуста. Вот счастье-то!

— Обходи слева! — крикнул я, опуская боковое стекло.

Встречный ветер ударил так, что чуть не ослепил, не оглушил, не задушил. Я сунулся под ветровку, выхватил из подплечной кобуры пистолет.

Мне всегда малость смешно слышать про всякие новейшие разработки в области личного оружия, про всякие там «Скифы», «Грачи» и «Удавы». Мы как стреляли из дедушки «Макара», так и стреляем. И это правильно! В стремительной короткой схватке нос к носу, глаза в глаза не важны меткость и плавность хода автоматики. Важна безотказность, а в ПМ при правильном уходе отказывать и ломаться нечему.

Артем начал обгон по пустой встречной полосе. Ближайшая машина маячила где-то вдалеке. Но шофер МАНа, видя наш маневр, тоже резво взял влево, норовя сбросить нас в кювет.

Небольшой запас времени у нас имелся. У нас — чтобы обойти, и у них — чтобы таранить нас. Здесь уж кто кого...

Старлей еще поддал — сто шестьдесят, не меньше. Кажется, успеваем. Не хватит им времени и дистанции, чтобы нас прижать!

План мой был таков: обойти «немца», выскочить на свою полосу. И в этот миг я высунусь в окно и расстреляю почти в упор мотор грузовика. Правда, придется стрелять с левой руки, но ничего. Справлюсь.

Мы точно успевали, я это видел. Но тут…

Тут боковое стекло МАНа опустилось и в нем показался ствол пистолета-пулемета.

— Ах ты, гад!

Этот свой крик я услыхал как бы со стороны. Весь план полетел к черту, и я пошел сажать пулю за пулей в дверцу грузовика, видя, как в вишневой поверхности точно по волшебству рождаются мелкие дырочки.

Ствол вдруг исчез, а фуру мотануло, и она неуправляемо полетела на нас.

— Артем! Прибавь!!!

Нам не хватило всего несколько сантиметров. Мы уже вылетали на свою полосу, но потерявший управление МАН все же чиркнул левым крылом наш задний бампер. А на такой скорости…

Старший лейтенант Копылов, конечно, был водитель классный. Но здесь и он ничего не смог поделать. «Солярис» развернуло, закрутило, все звуки вдруг слились в какой-то трубный гул…

А потом опустилась тьма.

Хотите верьте, хотите нет, но ни на миг я не поверил в то, что умер. Даже мысли о смерти не было. Ну, свет погас, да. Ладно! Сейчас включится.

И верно, стало светлеть. Снова возник странный железно-воющий звук. И неприятное чувство назойливой тряски.

Что за хрень?..

Я ощутил, как сквозь неплотно сомкнутые веки пробивается яркий, радостный солнечный свет.

— Проснулись, товарищ военный? — веселый молодой голос перекрыл надсадный рокот.

Голос совершенно незнакомый, но я механически ответил:

— Да. Почти...

И открыл глаза.

Причина жестокой тряски и шума обнаружилась сразу же. Я преспокойно сидел в кабине старинного грузовика ЗИС-5. Умудрился задремать на жестком сиденье, чуть смягченном войлоком и дерматином, что, впрочем, не сильно спасало. Убитая грязная дорога — остатки асфальта среди луж и выбоин — даже сквозь колеса, рессоры и войлок заставляла подпрыгивать, трястись и дергаться. А нудный железный стон — это, конечно, знаменитая прямозубая передача заднего моста, сохранявшаяся на иных советских машинах вплоть до середины шестидесятых годов прошлого века.

Прошлого века!

Я вгляделся в окружающий меня весенний мир.

Что за окнами кабины… ну, если можно назвать кабиной шаткую фанерную будку со щелями тут и там, ходуном ходящую от этой почти морской качки… Ну да черт с ней! Что за окнами весна — это ясно сразу же. Грязные остатки талого снега, да и вообще жуткая грязь вокруг, развалины, руины, жалкие одноэтажные домики — но видно, что это не деревня, а предместье какого-то довольно большого города.

— Ну вот и он, Псков! — по-прежнему задорно воскликнул водитель.

Я скосил взгляд влево. Шофер — молодой парень в полувоенном прикиде. Ватник, штаны цвета хаки, кирзовые сапоги. Только кепка гражданская, лихо сбита на затылок. Руки цепко держат руль. И то сказать — управлять таким чудовищем, хоть бы на скорости сорок километров в час — примерно то же, что тащить груз на себе. Один рейс — и ни рук, ни ног не чуешь.

— Тебе куда? — спросил шофер.

Если б еще знать, куда мне… Да и вообще кто я теперь?

Глава 2

Сознание капитана ФСБ вымуштровано так, чтобы не удивляться ничему. Повидав на службе многое, я твердо усвоил — случиться может все, что угодно.

Нет никакого смысла истерить, вести себя как сумасшедший, а все вокруг считать плодом больной фантазии. Как бы там ни было и где бы я не оказался, надо побыстрее освоиться и разобраться в ситуации. Постараться адаптироваться, поставить перед собой четкие цели — и двигаться дальше.

Итак, по неясной причине я очутился в обличье человека, живущего в сороковые годы двадцатого века.

Нахожусь в городе Пскове, как видно, совсем недавно освобожденном от немецкой оккупации. И отчасти даже испанской, поскольку так называемая «Голубая дивизия» диктатора Франко, собранная из всякого похабного сброда, ошивалась именно в этих краях.

Я — судя по всему, демобилизованный, на мне офицерская шинель без погон, добротные галифе, яловые сапоги. Через плечо перекинут ремень кожаного планшета. И… да, фуражка. Как бы ненароком я дотронулся до головного убора.

Не отвечать на вопрос водителя об адресе мне внезапно помогла проблема с его ветхим аппаратом. Из-под крышки радиатора, расположенной перед капотом, стали вырываться белые клубы пара.

— А, мать его… — выматерился шофер. — Закипели! Как самовар, бл… Давно бы в утиль эту рухлядь, так нет же, будут гонять, пока в дороге не развалится!

И добавил еще несколько крепких выражений, подворачивая к правой обочине.

— Теперь остывать надо, — проворчал он. — Воды долить. Колонка тут рядом есть, схожу, наберу. Ты ждать будешь?

— Нет, — быстро отказался я. — Пешком дойду. Спасибо тебе!

— Да не за что! Фронтовик фронтовика всегда выручит… Сидор свой не забудь!

— А, точно.

Слева от меня на сиденье лежал неплотно набитый армейский вещмешок, в просторечии именуемый «сидором». Я прихватил его, растворил хлипкую дверцу, ступил на залитую жидкой, лаково блестящей на солнце грязью мостовую.

— Ну, браток, счастливо! — водила подхватил ведро, побежал наискосок через улицу.

— И тебе того же, — откликнулся я.

Говоря, я ощущал немного легкую колючесть под носом, и некий дискомфорт, словно верхняя губа как-то мешала говорить, малость сбивая произношение. Коснулся пальцами — ага, усы, и под ними ощущается небольшой шрам. Должно быть, след войны. Но зубы все на месте, слава Богу.

Зеркало заднего вида на ЗИСе было всего одно, с шоферской стороны. Я обогнул машину, подошел, взглянул…

М-да. На меня смотрело незнакомое молодое лицо… Ну как молодое? Примерно лет тридцать пять. Но я еще смотрел глазами человека двадцать первого столетия, и разумом того же человека сознавал, что в данную эпоху люди выглядят куда старше. Лет пять-семь смело скидывай.

Человеку в зеркале нет тридцати. Худощавое суровое лицо. Твердый холодный взгляд серо-голубых глаз. Темные виски, темные усы. Заодно я быстро прикинул свои физические кондиции. Рост — около ста восьмидесяти. По тем временам много. Можно считать, высокий. Плечи широкие и мышечный корсет ощущается. И весь такой плотный и без лишнего веса. В районе восьмидесяти-восьмидесяти двух. Хм! Что-то не похож я на среднего демобилизованного! Что-то во мне большее.

Мысль заработала четко. ФСБ-шная закалка в помощь! Ничего случайного на этом свете нет и быть не может. Все, что с нами происходит, должно иметь цель. Со мной случилось нечто невероятное с обычной точки зрения. И что? Да только то, что эта точка опровергнута! А произошедшее говорит о том, что мое сознание очутилось в теле вчерашнего офицера РККА, только что прибывшего в город Псков… Когда? Да в самом конце Великой Отечественной или в первые годы после ее окончания.

Память услужливо подсунула мне все мои предчувствия. Сбылись ведь! И даже фуры с псковскими номерами были в масть! Все вело меня к этому. Зачем? Точно не знаю, но знаю, что случайности здесь нет и быть не может. Меня, вооруженного знаниями прошедших после войны восьмидесяти лет, вернуло обратно явно с какой-то миссией. И мне предстоит ее выполнить. А как же иначе? Это как приказ, только полученный не от начальства, а от судьбы.

Хотя, если разобраться — ведь судьба и есть наше высшее начальство. Разве нет?!

Размышляя таким образом, я шагал уже по оживленной улице, разбитой и нищенской, но по-настоящему живой, гомонящей голосами, гудками и рокотом редких авто, овеваемой запахами талых снегов и едва оттаявшей земли. Люди, одетые большей частью как, попало, во что Бог послал, вовсе не выглядели удрученными, погасшими. Напротив, голоса звучали звонко, весело, слышался смех, а проходя мимо одного из домов, я услыхал из открытой форточки патефонное пение:

Утомленное солнце нежно с морем прощалось…

Довоенное танго польского композитора Ежи Петербургского — он же и автор не менее известного вальса «Синий платочек».

Жизнь брала свое, хотя следы войны ощущались во всем — и в разрухе, и в том, что женщин намного больше, чем мужчин, даже если считать мужчинами подростков и стариков. И что многие мужчины в военной форме, а те, кто вроде меня, формально стал гражданским, одеты в армейские обноски… Ну, мою-то щеголеватую экипировку обносками не назовешь — понятно, офицерское обмундирование, да еще новенькое, солдатскому не чета.

И разумеется, не укрылись от меня игривые и даже откровенные взгляды молодых, да и не очень молодых женщин. Что ж удивительного! Обычный-то рядовой мужик в эту эпоху дефицит, а уж такой здоровый, бравый как я — диковинка, редкость, если не сказать — сокровище.

Между прочим, эта очевидная броскость ускорила мысли в направлении ознакомиться с документами и содержимым вещмешка. Не ровен час, милиции или военному патрулю взбредет на ум проверить мою личность. А я… Кто я?!

Вопрос, который мог бы показаться смешным, но мне было не до смеха. Надо бы свернуть в какой-нибудь двор…

Ага! В грязноватой витрине одного из магазинов кто-то додумался выставить механический календарь, такую металлическую машинку, переворачиваешь ее в полночь или утром, и число меняется. А ниже тоже сменные таблички месяцев и лет.

9 апреля 1946 — прочел я.

Ну, так оно и есть. Солнце радостное, задорное, но еще прохладное. Мне в шинели было не жарко.

Рядом с витриной были ворота, ведущие во двор, туда я и шагнул. Осмотрелся: никого. Выбрал местечко поукромнее и приступил к самодосмотру.

Первым делом - документы. Я полез по карманам и в планшет.

Удостоверение личности,партбилет, орденские книжки, купоны к ним, продовольственный аттестат. Просмотрел все тщательно. В удостоверение оказалось вложено свернутое вчетверо командировочное предписание. Майор Владимир Павлович Соколов, 1917 года рождения. Ровесник Октября… Ладно. Сотрудник контрразведки в Советской оккупационной зоне Германии. Уволен из Вооруженных с переводом в Управление милиции Псковской области. В распоряжение руководства. То есть, как меня использовать, решить должно оно, руководство. Но вряд ли поставят участковым или регулировщиком дорожного движения. Что гвозди не забивают хронометром — это, разумеется, милицейское начальство должно знать. Ну да, поживем — увидим.

Затем я наскоро прошелся по «сидору». Смена белья, гимнастерка второго срока с тремя нашивками за ранения, продукты — американская тушенка, черный хлеб, пачка пшенного концентрата. Фляжка со спиртом. Мыло. Распашная бритва «Золинген» в футляре. Отдельно, в холщовом мешочке, тщательно завернутые в чистую ветошь награды. Ордена: Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны I и II степени. Медали: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда» «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Польский орден Крест Храбрых. Солидный набор! Пожалуй, сильно повыше среднего, даже для такого чина, как майор.

Это, впрочем, объяснимо. Особисту расти в чинах куда сложнее, чем обычному армейскому офицеру. Да, конечно, половина, если не больше, строевых лейтенантов-капитанов безвозвратно выбывает на поле боя, но у тех, кто уцелел, потом возможности для подъема вполне себе. А в рамках СМЕРШ расти, по сути, некуда. Подполковничьи и выше должности в управлениях армий и фронтов, как правило, заняты опытными бывшими чекистами, тех не больно-то подвинешь. Что касается медалей-орденов, то и здесь начальство слишком щедрым не было, но за реальные заслуги в области спецопераций награждало четко.

Помимо основных документов я обнаружил диплом Смоленского техникума физической культуры, выданный летом 1940 года и приложение к нему, из которого явствовало: Соколов окончил данный техникум по особой специализации «инструктор боевой подготовки».

В этот миг голова заболела, словно ее зажали в тиски. Перед глазами полыхнуло. Оказалось, что это «подключилась» вторая память — того человека, в тело которого я попал, настоящего Соколова. К сожалению, просветление длилось недолго, но за буквально несколько минут перед глазами пролетело очень многое.

Перед поступлением в техникум, я отслужил срочную службу в погранвойсках НКВД. Ушел в запас в звании младшего комвзвода. После получения среднего специального образования, устроился на работу в клуб ОСОАВИАХИМа в Подмосковье, инструктором по самбо и стрелковой подготовке, готовил допризывников к службе в Красной Армии. За время работы десять раз прыгнул с парашютом.

В августе 41 добровольцем пришел в военкомат, а в сентябре уже оказался в Специальной школе по подготовке диверсантов-разведчиков при Управлении НКВД Московской области (88-й истребительный батальон, войсковая часть № 88).

Школа была организована на базе бывшего дома отдыха УНКВД в селе Северском, в девяти километрах к северу от Коломны. Всего нас там обучалось примерно 200 человек.

Из нас готовили спецов, в совершенстве владеющих средствами подрывного искусства, холодным и автоматическим оружием. Учили жестко, от зари до темна, вбивая в память массу специфических знаний, необходимых партизанам и диверсантам.

В ноябре месяце получив по кубику в петлицы, я попал в ОМСБОН. За время нахождения в бригаде семь раз ходил и прыгал с парашютом за линию фронта к партизанам, но летом 1942 меня тяжело ранило. С партизанского аэродрома самолетом доставили на Большую Землю, три месяца находился на излечении в госпитале. Потом по состоянию здоровья из диверсантов был списан и попал под Сталинград в особисты. В апреле 1943 в результате реорганизации оказался в ГУКР «СМЕРШ» НКО. За три оставшихся года войны пришлось и шпионов половить, и за бандеровцами по лесам побегать, и в перестрелках с боевиками АК в Польше поучаствовать. Закончил войну гвардии майором, старшим оперуполномоченным отдела контрразведки 8-й гвардейской армии в Берлине.

Воспоминания схлынули — боль отпустила. Ну что ж, крутая биография, ничего не скажешь. Все, так сказать, по профилю.

Помимо прочего, я обнаружил приличную сумму денег. Купюрами разного достоинства. Ну и немного мелочи, понятно.

Советские деньги, конечно, особая и непростая статья. До реформы 1947 года, после реформы… Хрущевская реформа 1961 года… В Академии ФСБ был небольшой спецкурс на эту тему, читал историк, защитивший кандидатскую по нумизматике. Очень интересно! Я было начал пытать его вопросами, немного опасаясь, что замучаю — но он только и рад был мучиться, прямо воспламенился, я чуть не пожалел, что полез в тему. Правда, это было еще интереснее, но время не резиновое, а он минут на сорок пустился рассказывать, как Наполеон наводнил Россию фальшивыми ассигнациями в 1812 году. А немцам в 1941 и морочиться не пришлось, так как при стремительном наступлении в западных районах СССР в местных отделениях Госбанка им досталось множество самых настоящих банкнот, которые потом использовались в разных шпионских делах.

Так вот, благодаря этому спецкурсу я определил, что сумма при мне изрядная. Месяца на два хватит. Наверняка выходное пособие от Наркомата обороны…

Стоп! Не Наркомата, конечно. Министерства обороны… Еще раз стоп! Не обороны. А Вооруженных сил.

Месяц тому назад, в марте 1946 года Народные комиссариаты (сокращенно — Наркоматы) были преобразованы в Министерства, причем Наркомат обороны пережил аж две трансформации. Сперва стал Наркоматом Вооруженных сил, пробыл в данном статусе меньше месяца и стал Министерством Вооруженных сил. Но все мои документы были отпечатаны на бланках Наркоматов — новые, видимо, еще не поступили в канцелярии.

Я аккуратно вернул все на места и пошел на улицу. Передо мной стояли две задачи: стратегическая — найти Управление милиции, и тактическая — пожрать. Не знаю, завтракал я нынче или нет, но явно не обедал. А время — третий час дня.

На левом запястье у меня красовались не стандартные «Командирские», а швейцарские «Тиссо-хронометр» с черным циферблатом. Трофейные, надо полагать. Офицер СМЕРШа может себе это позволить.

Вот, черт, возьми, подумал о еде, и голод разыгрался не на шутку. Ну уж где перекусить-то, найду без труда!

И нашел. Вернее, он сам нашел меня. Рынок.

Слева наблюдалось очень сильное оживление — и люди, и машины, и телеги с лошадьми, и разнообразный гомон. Конечно, это место, где промышляют и карманники, и мошенники, но, чтобы обжулить капитана СМЕРШа… то есть, ФСБ — да не родился еще такой ловкач на свет Божий! Ни в какие времена. Я так думаю. И двинул туда.

На рынке чего только не было из продуктов, но цены, похоже, заоблачные. Я видел и слышал, как торгуются до хрипоты продавцы и покупатели, как снуют подозрительные личности, как безногий инвалид в матросском бушлате, с пьяным, опухшим, заросшим лицом жарит на гармошке и отчаянно горланит душещипательное:

Вы послушайте, добры граждане,

Я какую вам песню спою:

Как на кладбище Митрофаньевском

Отец дочку зарезал свою!..

И ему кидали монетки в пустую консервную банку. Я, конечно, тоже сунул небольшую купюру.

— Спасибо, братишка! — прохрипел он, не секунду прервав песню.

— На здоровье, — ответил я, оглядываясь.

— Да какое, на хрен, здоровье! — сардонически перекосился он. — Теперь только на пропой!

Что тут скажешь?.. Может, я и сказал бы что-либо, но тут по всему рынку вдруг пошла нервная движуха.

— Атас! — взвился чей-то ломкий юный фальцет. — Мусора! Шухер!

Точно ветер дунул поверх голов! Кто-то засуетился, собирая барахло, кто-то пустился бежать от греха подальше. Калека с гармошкой, матерясь, заторопился в сторону на самодельной тележке с колесиками-подшипниками.

— Стой! Стой! — послышались в стороне грозные голоса.

Вот и новые коллеги. Самое время познакомиться. Я отшагнул в другую сторону, решив спокойно дождаться облаву и предъявить документы.

И тут из-за корявого здания сарайного типа вылетел парень, разряженный по самой что ни на есть хулиганской моде: расстегнутый ленд-лизовский кожан ВВС США, длинный шарф вокруг шеи, шикарные офицерские галифе, зеркально сияющие сапоги-«прохоря» гармошкой. Несся он с дивной скоростью, спринтеры позавидуют.

Из-за угла выбежали два немолодых милиционера в темно-синих шинелях.

— Стой! Стой, собачий сын! — грозно вскричал один из них.

«Собачий сын», конечно, и ухом не повел. Догнать его у двух блюстителей никаких шансов не было.

Я вмиг принял решение.

Когда беглец почти поравнялся со мной, я точно рассчитал расстояние, время и скорость.

Резкий шаг влево. Группировка. На, гаденыш!

Прием «удар плечом» хоккейного защитника. Жестко, примитивно, эффективно.

Мое левое плечо врезалось горе-пижону в область «ключица-шея». Его швырнуло наземь со всхлипом:

— Ап! — и он грохнулся навзничь, шикарно приложившись спиной и затылком. А из распахнутой куртки вдруг вылетела и радужно разлетелась в грязь пачка новеньких купюр.

Ни хрена себе!

Эта мысль охватила сразу два явления. Первое: да не убил ли?! Второе: откуда у этого чепушилы столько денег?! Ведь тут побольше, чем у меня!

Но долго рассусоливать мне не дали. Милиционеры, тяжело дыша, подбежали. Один старшина, другой сержант.

— Ну, спасибо, боец… — задыхаясь, пробормотал старшина. — Или… командир? А то мы его чуть не упустили!

— Командир, — подтвердил я. — Бывший. Теперь ваш.

— В смысле? — недопонял он.

— Потом объясню. Слушайте, а он не того… Не убился, случаем?

— Да ну! Такая сволочь всех переживет.

— О-о… — простонал поверженный, подтверждая это.

— Ну вот, видишь, — сказал старшина. — А хоть бы и сдох, туда и дорога… Так что ты там насчет нашего?

— Сейчас, — я полез во внутренний карман шинели, достал документы. В первую очередь предъявил командировочное предписание и удостоверение личности.

— Василий, прими этого! — беря бумаги, старшина не забыл распорядиться про задержанного.

— У него там деньги выпали, смотрите, — напомнил я.

— Да видим, — старшина развернул командировочное.

— Поворачивайся, — зло скомандовал сержант. — Давай! Мордой вниз, гнида! Руки сюда… Руки, я сказал!

Старшина читал, наморщив лоб и шевеля губами.

— Ага, — произнес он, наконец, совсем иным, уважительным тоном. — Значит, к нам, товарищ майор… В СМЕРШе служили?

— Да, — сказал я официально. — Вы сейчас в Управление? Это я к тому, что мне туда надо.

— А! Ну, конечно! Да тут как раз… — засуетился старшина, от старания заговорил сбивчиво, но я понял. Облавой руководит начальник угрозыска майор Булыгин, вот к нему и следует обратиться.

Пока это выяснялось, сержант Василий вязал задержанному руки за спиной. Наручники в провинциальной милиции, видимо, были роскошью, приходилось пользоваться подручными средствами.

Справившись с этим, Василий проворно собрал купюры:

— Семеныч! Деньги.

Старшина взял их так брезгливо, точно это были вонючие зассанные тряпки, что ли. А я еще раз отметил — какие они новенькие, яркие, шикарные, хотя и частично заляпаны грязью.

— Вставай! — сержант легонько пнул лежащего яловым сапогом в бок. Тот невнятно промычал что-то.

Семеныч поморщился:

— Ну как тебе он встанет без рук? Да и в башке, небось, колокольный звон, как на Пасху… Подымать надо. Берись слева!

Стараясь не запачкаться, они подхватили задержанного под руки, дернули, подняли. Он был весь измазан грязью, как свинья. Ноги подкашивались.

— Ты не притворяйся, паскуда! — прикрикнул сержант. — Нам что, нести тебя, как китайского богдыхана?

Я до конца так и не понял, прикидывался этот тип или нет, но «прохорями» он перебирал вяло, заплетал одну ногу за другую, клонился то влево, то вправо. Милиционеры устали встряхивать и материть его.

Наконец, поплутав между торговыми рядами, мы вышли на довольно просторную площадку, где толпились и милиционеры в форме, и опера в штатском, а посреди в неудобных позах скорчились выловленные в ходе облавы, человек пятнадцать. Не желая пачкаться, они как-то полусидели, балансировали, хватались друг за друга, а один, самый борзый, нагло крикнул:

— Слышь, начальник! Сидеть неудобно так! Ты давай, или в домзак, или встать разреши!

— Не хочешь сидеть, сейчас ляжешь, — лениво огрызнулся старший, невысокий, но мощный, похожий на штангиста мужчина. И сказав так, обернулся к одному из своих:

— Это все?

Тот мотнул головой в нашу сторону:

— Вон Семеныч с сержантом еще одного ведут.

Начальник повернулся к нам. Лицо у него было массивное, хмурое. Старшина, державший типа левой рукой, правой откозырял:

— Товарищ майор! Задержанный доставлен. Майор Соколов помог задержать! Без него бы не взяли.

— Какой еще Соколов? — майор сдвинул брови.

— Майор Соколов! — хоть погон на мне и не было, я четко, по-военному, бросил ладонь к козырьку. — Прибыл в ваше распоряжение.

И протянул бумаги.

Глава 3

Все форменные и штатские воззрились на меня с интересом. И даже кое-кто из арестантов стал озираться от любопытства.

Майор начал читать. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Наконец, он поднял на меня бледно-голубые глаза:

— Так это насчет вас писали нашему начальнику Управления?

— Не могу знать, — так же сухо отчеканил я.

— Ну ладно, — он вернул бумаги.

— Товарищ майор, — заторопился старшина, — при этом… при задержанном обнаружена крупная сумма денег. Сколько точно, не знаем. Не считали. Вот!

Начальник оживился:

— Та-ак, а вот это уже интересно… Ну-ка покажи!

— Вот!

— И правда, изрядно, — удивился майор. — Погоди-ка.

В руках у него оказался офицерский планшет, подобный моему, и он велел положить деньги туда, предварительно выругав и старшину, и сержанта за дремучесть в области дактилоскопии:

— Залапали, что ли руками своими? Э, скобари! Чем думали?!

Те виновато сопели, не оправдываясь. Майор махнул рукой:

— Ладно, чего уж теперь… Ну что, все теперь?

— Да, — сказал все тот же опер.

— Грузите! — распорядился начальник. — Вот этого, — он ткнул пальцем в обладателя американской куртки, — и еще вот этих трех давайте в автобус, остальных в «студер». Иван Петрович, — обратился он к капитану в форме, — забирай их к себе. Давайте!

Я понял так, что лишь четверо из задержанных представляют интерес для угрозыска, остальные — мелочь, которыми займется отделение милиции.

И все пришло в движение. Шантрапу поволокли в крытый «студебеккер», троих, в том числе моего клиента, в автобус.

— Товарищ майор, — поморщился один из оперов, — да он же грязный, как боров из лужи! Куда его такого?

— Много вопросов задаешь! — отсек начальник. — Вот ты и будешь салон отмывать, если что!

За словом в карман он явно не лез.

Не успел я так подумать, как он обернулся ко мне:

— Соколов, едете с нами!

— Есть, — сказал я.

Упомянутый автобус оказался машиной довольно редкой: ЗИС-16 довоенного производства. По тем временам верх элегантности и передового дизайна — «зализанные» аэродинамические формы. Но теперь, конечно, выглядело авто сильно потрепанным, видимо, пройдя многими дорогами прифронтовых полос.

Задержанных на самом деле без церемоний разместили на полу автобуса. Громыхая, старик ЗИС-16 покатил по разбитым мостовым. Опера, молодые парни, тоже, скорее всего, вчерашние демобилизованные, поглядывали на меня с интересом, но без команды начальника заговорить не решались. Дисциплина тут была железная.

Ехали недолго. Вскоре притормозили у солидного, но сильно обшарпанного дореволюционного здания. Судя по вывескам, здесь располагались управления как МВД, так и МГБ. Майор распорядился развести задержанных по камерам, а мне сказал:

— Идем, майор, к начальству. Обрадуем его твоим прибытием.

В здании жизнь кипела. Люди в форме и штатском носились туда-сюда, в курилках сизыми облаками стлался табачный дым, гремели там и сям пишущие машинки. Мы поднялись на второй этаж, полутемным коридором прошли к начальственному кабинету. Уже перед ним майор как бы спохватился:

— Да, я же не представился? Булыгин моя фамилия. Константин Иванович.

— Очень приятно.

С тем и вошли в приемную, где нас встретил с иголочки одетый, выутюженный младший лейтенант:

— Товарищ майор, проходите, товарищ полковник вас очень ждет! А…

— А это майор Соколов. Со мной.

И мы вошли в кабинет.

За длинным столом для совещаний сидели двое. Милицейский полковник — моложавый мужчина с крупными, правильными чертами лица, роскошно выглядящий в темно-синем кителе с орденами Красного Знамени и «Знак почета», с светло-серебристыми погонами. И штатский в добротном сером костюме, лысый, в золотых очках, с холеным лицом, похожий на университетского профессора. Странновато видеть такое лицо в таком учреждении.

— А! Константин Иваныч! — картинно всплеснул руками полковник. — А мы ждем тебя как из печки пирога! Ну что? Есть улов?

— Кое-что есть, — согласился Булыгин. — Но прежде вот… Хочу познакомить. Майор Соколов из контрразведки. Из Германии. Ну, о котором телеграмма была…

— А! — вскричал полковник еще радостнее. — Так это ты… вы, майор?! Очень рад!

— Можно на «ты», товарищ полковник, — я улыбнулся.

— Присаживайтесь. Константин Иваныч, приземляйтесь тоже.

Мы присели. Я уловил на себе пристальный, цепкий взгляд «профессора».

Так. Похоже, коллега. Или я плохой спецслужбист, если не угадал.

Булыгин веско объявил:

— Майор Соколов отличился при задержании преступника. Мы так и познакомились с ним.

— Н-ну, майор, — вальяжно пробасил полковник, — хорошо начинаешь службу… С места в карьер. Только прибыл — и сразу задержал! Так, что ли?

— Точно так, товарищ полковник, — сдержанно ответил я.

— Расскажешь в подробностях?

— Как прикажете.

— Считай, что приказал.

И я в подробностях доложил о задержании, на всякий случай похвалил старшину с сержантом, но майор тут же перебил:

— Ну, Соколов, не скажи. Эти… — он сдержался при начальстве, — они за деньги хватались голыми руками, отпечатков там своих наставили. Теперь поди разберись, кто там их брал!

— И большая сумма? — впервые подал голос штатский.

— Порядочная, — майор сдвинул планшет вперед. — Пока не считал, но и так ясно, что тысяч под десять.

— А что этот субъект собой представляет? — вновь задал вопрос интеллектуал. — Я так понял, что мелочь, шпана уличная? Апаш?

Майор слегка запнулся, как бы угадав, что его ловят на противоречии, но еще непонятно каком.

— Н-ну… да, конечно, — с разбегу проговорил он. И тут же получил встречный насмешливый вопрос:

— И откуда у него такая сумма? Гоп-стопом столько насшибал?

Майор молчал, напряженно соображая. Понятно, что гоп-стопом, то есть примитивным уличным грабежом и разбоем столько не наберешь.

— Выясним, товарищ полковник.

Это он обратился не к милицейскому полковнику, а к штатскому.

Ну что ж! Калейдоскоп сложился. Я решил, что мне пора выступить.

— Разрешите, товарищ полковник? — а я обратился к милиционеру. Тот кивнул.

— Здесь есть одна странность, — начал я. — И похоже, вопрос сложнее, чем на первый взгляд кажется.

— Та-ак, — поощрительно протянул штатский полковник, глядя на меня поверх очков.

— Деньги эти, купюры в смысле — очень новые. Ну совсем новые! Как вчера из-под печатного станка. Но на фальшивки не похожи. Понимаете?

— Поясните, — спокойно молвил штатский.

— Я бы проверил их серии и номера. Почти уверен: они окажутся из тех, что попали в руки немцев в первые дни войны. И с тех пор лежали без движения где-то. И вот объявились. Как они попали в руки этого, как вы говорите, апаша? Вот что узнать очень интересно! Надо с ним качественно поработать. Здесь может быть ниточка, которая приведет…

Я сделал краткий резкий жест, усиливающий эффект сказанного.

— К золотой жиле, — закончил за меня «профессор» и сняв очки, усталым движением провел по глазам. — А откуда у вас такие сведения?

— Ну я ведь в СМЕРШе служил, — усмехнулся я.

— И то верно, — без эмоций отозвался он, а к полковнику обратился уже с эмоцией, на подъеме:

— Николай Алексеевич!

— Да? — спросил тот без радости в голосе, чувствуя, куда гость повернет руль разговора.

— Ты ведь помнишь, как я тебя выручил в прошлом месяце? И что долг платежом красен?

— Допустим, — набычился полковник. — Это к чему?

— А ты и не понял, — засмеялся штатский. — Не прибедняйся! К тому, что майора Соколова я бы хотел у тебя забрать. Переводом. Пока ты его еще в штаты не оформил. Давай подумаем, как это лучше сделать…

Тут они заговорили о бюрократических хитростях, а я задумался о своем.

Совершенно ясно, что этот похожий на профессора штатский — не кто иной как руководитель местного управления Министерства государственной безопасности — недавно созданного ведомства. Тоже полковник, хотя должность наверняка генеральская. А хотя, вряд ли. Это в крупных областях, краях, автономных республиках. В небольших областях типа Псковской обычно попавший на эту должность так и остается без генеральских погон, если не идет на повышение.

Полковники решили тему быстро, как подобает людям деловым, не тратящим время на пустые разговоры.

— Ну, Соколов, — вздохнул Николай Алексеевич, вставая (естественно, вскочили и мы с майором), — мне жаль, но… с другой стороны, оно и верно, что тебе прямая дорога в МГБ… Да, и то верно…

Он малость запутался в словах, не сумел закончить, и заменил речи крепким рукопожатием.

Поднялся и полковник МГБ, протянул руку:

— С этого момента будем знакомы по-настоящему. Полковник Лагунов. Николай Михайлович.

— Майор Соколов.

Значит, два полковника, они же два Николая.

— Идем, майор! Кстати, Николай Алексеевич! Чуть не забыл. Этого подпольного миллионера Корейко я тоже у тебя заберу. Похоже, он по нашей линии. Где он сейчас?

Майор кашлянул:

— Я его в камеру велел…

— Пусть в наш изолятор переведут. Николай Алексеич, распорядись. А я со своей стороны проконтролирую.

И мы пошли в кабинет Лагунова. По пути он спросил:

— Ну, что майор? Рад, что в родное ведомство вернешься? Ты ведь еще нигде не встал на постой?

— И даже еще ни разу не кушал, — деликатно намекнул я на проблему.

— Вот как! Ну, это вопрос серьезный. Тогда меняем курс, пошли сейчас в столовую, а потом займемся твоим местом жительства. А завтра включайся в работу! С места в карьер.

— Есть.

— Скажи, ты в войсковых операциях участвовал? Крупного масштаба.

— Доводилось.

Сказав так, я ожидал дальнейших вопросов, понимая, что спрошено не впустую. Лагунов, однако, промолчал, а я, понятное дело, любопытствовать не стал. Так и дошли до столовой, встречаемые почтительными взглядами и приветствиями, на которые полковник отвечал суховато. Мне, правда, он улыбнулся:

— Прошу! Служба должна начаться с приема пищи.

Золотые слова.

Персонал столовой, увидав начальника Управления, заходил ходуном, а полковник веско бросил:

- Наш новый сотрудник. Обслужить!

Этих слов оказалось достаточно, чтобы передо мной на свежей скатерти оказались селедочка с рубленым луком, огнедышащая солянка, бифштекс с жареным картофелем, компот.

Лагунов деликатно отметил:

- Если есть желание принять наркомовские сто граммов, возражать не стану. Наркомов, правда, больше нет, но...

Он чуть улыбнулся.

Я, однако, отказался. Не абсолютный трезвенник, но в данном случае решил, что положение обязывает.

Завершался этот день в комнате офицерского общежития. Мне выделили отдельную комнату! — роскошь в текущих условиях, из чего я сделал вывод об особых видах на меня со стороны начальника Управления.

Оставшись один, я разложил, развесил вещи, присел за стол, накрытый новенькой, резко пахнущей клеенкой. Вынул ордена, полюбовался благородным блеском золотых и серебряных лучей, глубоким внутренним светом рубиновой эмали…

И ощутил, как вновь включается память майора Соколова, честно заработавшего эти награды. Каждый орден, каждая медаль не дались просто так, равно как и звезды на погонах. Все это тяжкий труд, бессонные ночи, напряженные размышления, схватки, смертельная опасность, ранения, уничтоженные и взятые в плен враги нашей страны.

Тут раздался деликатный стук в дверь.

Я быстро спрятал награды:

— Да!

Вошли двое немного смущенных парней:

— Привет новому соседу! Решили зайти познакомиться…

— Правильно решили. Заходите! Присаживайтесь.

Я тоже правильно решил, понимая, что от этого визита будет зависеть моя репутация у сослуживцев. И продолжил в том же духе:

— Спирт наш, закуска ваш. Годится?

Они мгновенно ожили, разулыбались, один пошутил:

— Ну, наша закуска — хрен да капуста!

Я тоже рассмеялся:

— Годится и это! Кстати, посуда тоже своя, я тут первый день, сами понимаете…

Так я успешно влился в коллектив. Назавтра получил рабочее место в Управлении, дополнительное обмундирование, личное оружие — пистолет ТТ, познакомился со своим прямым начальником подполковником Покровским. Замом начальника Управления. Не укрылся от меня его настороженно-оценивающий взгляд: ну, мол, и кто же ты таков, и чего стоишь?!

И я не замедлил спросить:

— Спортзал тут где у вас?

— Ходим в «Динамо». Неподалеку. Увлекаешься?

— Как-никак это моя первая профессия, — я пожал плечами. — Но дело даже не в этом. Необходимость. В СМЕРШе силовое задержание — основа основ. Ну и стрельба, конечно.

— Основа, говоришь… — загадочно пробормотал он.

И на следующий день в спортзале меня неожиданно поставили в спарринг с рослым, хорошо развитым, но совсем молодым парнем. Рукопашка. Без правил. Боевые условия. А ну-ка, давайте, парни, а мы посмотрим.

Я правильно расценил это как очередную проверку. Все-таки я еще был здесь новенький, и стать своим среди своих мне только предстояло. Так что я собрался, настроился, сразу включил морально-волевые, готовясь сдать экзамен.

Соперник с первой же секунды ринулся в атаку, но я быстро определил, что у него азарта и задора куда больше, чем умения. От его ударов я уходил нырками и сайдстепами, а из захватов ловко выскальзывал. В итоге уже на третьей минуте схватки он тяжело дышал, опускал руки, а я был свежий как огурчик, и видел слабые места его защиты. Собственно, сильных-то мест у него и не было.

А вот теперь во мне включилась мышечная память тела Соколова — бойца, прошедшего школу диверсантов, а потом огонь и воду, дни и ночи фронтовой разведки и контрразведки. Весь мой костно-нервно-мышечный аппарат заработал как живая боевая машина.

И я сперва ошарашил противника простенькой боксерской «двоечкой», тут же пробил подсечку под опорную ногу, а когда он рухнул, мгновенно взял в клещи: правую руку на излом. Он было дернулся и чуть не взвыл.

— Тихо! — я хлопнул его по плечу. — Больно будет.

И обратился к обалдевшим зрителям:

— Ребята! Смотрите: вот это называется болевой прием. Ты берешь противника так, чтобы он двинуться не мог. Понятно? Вот так, смотрите! От каждого его движения ему будет хуже. И он сразу смирный становится. А если все же рыпнется, тогда пусть пеняет на себя. Сжал посильнее — и у него либо разрыв связок, либо вывих. А с этим уже не до схватки. Все, конец!

И отпустил притихшего соперника.

Вот с этого момента я точно стал своим. После тренировки ребята жадно забросали меня вопросами, из которых я понял, что в армейской разведке или контрразведке почти никто из них не служил, а если и служили, то занимались охраной разных объектов в прифронтовой полосе: складов, аэродромов и тому подобного. А прочие служили либо в территориальных органах НКВД, либо в обычных армейских частях. В плане настоящего профессионализма сотрудника спецслужбы они были еще очень зеленые.

Естественно, на меня тут же взвалили проведение тренировок по боевой подготовке. Спросили и про стрельбу. Я отвечал сдержанно, что некоторые расценили как ложную скромность, чуть и это на меня не повесили, но слава Богу, Покровскому хватило ума понять, что все в сумме я не потяну. И он пресек эти попытки, правда, попросив время от времени проводить уроки практической стрельбы.

— Ладно, — опрометчиво сказал я и тут же попался.

— Первый урок — сейчас, — объявил подполковник, едко усмехнувшись. — Пока мы здесь. Идем в тир! Тут в подвале.

Ну что ты скажешь? Пошли в тир. Предложили мне штатный ТТ — оружие не ахти какое снайперское, рукоять прямая, как школьный пенал, никаких намеков на анатомические обводы. Но уж чему нас в ФСБ учили и в академии, и на службе, так это стрельбе из пистолета в самых разных позициях. Ладно, я опер, но жестко гоняли и всяких клерков, аналитиков, и так далее. Стоя, сидя, лежа, в темноте, на звук, не глядя. С двух рук и с одной. С левой и правой. Так что и топорный ТТ в умелых руках может разить метко. А выстрел из него как из пушки.

Тир представлял собой забетонированное подземелье длиной метров двадцать пять. Силуэтная мишень по пояс — торс и голова в легко угадываемой каске вермахта. Никаких берушей, конечно, в помине не было, воспользовались ватой, позатыкали уши поплотнее. А некоторые использовали для этого пистолетные гильзы.

— Ну что, попробуем вот так…

Ладонь моя крепко обхватила рукоять так, чтобы ни щелочки, ни шаткости никакой. Чтобы оружие и кисть составили прочную конструкцию. Двуручный хват. Стойка Чепмена — нечто вроде стандартной позы боксера на ринге. Оно и понятно — максимум устойчивости.

На ТТ самовзвода нет, и я взвел курок вручную:

— Майор Соколов к стрельбе готов.

— Огонь!

Выстрел!

Вылет пули из ствола ТТ — это гром и молния. Шаровая.

Бах! Бах! Бах! — и так восемь раз. Кожух-затвор отскочил на затворную задержку.

— Майор Соколов стрельбу закончил!

— Осмотрено!

Я спустил затвор и опустил руку с пистолетом вниз:

Подполковник хмыкнул:

— Ну что, посмотрим результат?

Подошли. Все восемь пробоин в районе груди. Каждое попадание — выход противника из строя.

— Да-а… — восхищенно выдохнул кто-то.

— Товарищ подполковник, — подхватил другой голос, — давайте еще постреляем! Потренируемся, пока время есть!

Покровский для вида поколебался:

— Хм? Ну ладно. Дело полезное!

…Вернулся я домой усталый, предвкушая вечерний отдых. Да не тут-то было.

— Сбор по тревоге! — пронесся по коридорам голос дежурного по общежитию. — Сбор в красном уголке через пять минут!

Глава 4

Через пять минут весь личный состав был на месте. Ого! Сам полковник Лагунов собственной персоной. Смех, шутки-прибаутки если и были, мгновенно стихли. И если кто успел слегка приложиться к стакану, тут же протрезвел.

— Все в сборе? — негромко спросил полковник у Покровского.

— Кроме тех, кто на дежурстве по Управлению. Еще один в госпитале, трое в командировке.

Лагунов согласно кивнул и повернулся к нам.

— Внимание личному составу, — негромко начал он. — Нам сейчас предстоит боевая операция. Обнаружена вооруженная преступная группа, которая базируется в городе. Ликвидировать ее должны мы. Задача: подобраться скрытно и стремительно, окружить и ликвидировать. Предупреждаю: ликвидировать не значит убить! Нам не нужны трупы. Нам нужны задержанные как источники сведений.

Он сделал паузу, обвел взглядом присутствующих. Веско, с расстановкой сказал:

— Не буду говорить вам об ответственности и опасности задания. Вы это прекрасно понимаете и сами. Приступаем немедленно. Десять минут на сборы. Свет в комнатах оставляем включенным, создаем иллюзию присутствия. Дополнительное оружие получите при выезде. Ответственный за проведение операции — подполковник Покровский. Через десять минут здесь. Выполнять!

Десять минут на сборы. Это значит — оптимальная форма одежды. Просторная и не стесняющая движений. Куртка или ватник. Армейские брюки. Прочная надежная обувь. Головной убор. В моем случае — кепка-восьмиклинка, приобретенная на барахольной части все того же рынка. Медикаменты: йод, вата, бинт. Трехцветный фонарь. Складной нож. Пистолет, само собой. Некоторые ребята, я знаю, предпочитали старый добрый «Наган» — но это частности. И еще дополнительное оружие, которое обещал полковник и которого пока не видать. Но если сказал — значит, будет!

Через десять минут все вновь собрались, полностью экипированные. Собранные, немногословные, суровые. Полковника уже не было. Распоряжался Покровский.

Мы узнали: к черному ходу общежития подъедут три крытых военных «студебекера». Все максимально быстро и скрытно грузятся туда, там получаем автоматы, едем к месту операции, изображая из себя армейскую автоколонну, что якобы не должно вызвать никаких подозрений. Место — бывший продовольственный склад, со времен боевых действий заброшенное помещение, где некая банда создала базу. По оперативно-агентурным каналам сегодня у них большой сбор. Что они хотят сотворить — неизвестно, но есть шанс накрыть их сейчас. Этот шанс упускать нельзя. Операция проводится силами исключительно МГБ из соображений не допустить утечку информации. Только машины попросили у военных, не посвящая тех в курс дела. И оружие. Ну и водителей, разумеется — сверхсрочников, надежных, опытных людей.

— Все ясно? — с напором говорил подполковник. — Еще раз: подъезжаем, рассредоточиваемся, окружаем склад. Предлагаем сдаться. В случае неповиновения открываем огонь. Не на поражение! Предупреждаю особо: стреляем по конечностям. Оправдания не принимаются! Помним: мы государственная безопасность! Ни больше, ни меньше. Война кончилась? Для нас — нет! У нас вся жизнь — линия фронта. Только фронт другой. Враг другой. Мы его должны брать живьем! И точка.

Высокий худощавый мужчина невдалеке от меня явственно хмыкнул, головой мотнул иронически. От Покровского это не укрылось.

— Капитан Лосев! Вы с чем-то не согласны?

В голосе прозвучала ядовитая вежливость.

Сказать, что с чем-то не согласен — этого капитан себе позволить не мог. Но все же буркнул:

— Согласен. Я только не понимаю, зачем нам этих гадов жалеть?!

— А я разве сказал — жалеть? — подполковник повысил голос. — Я сказал — брать живыми! Это совсем не то же самое. А если ты не понимаешь, зачем их брать живыми — так это плохо, Лосев. Очень плохо! Это служебное несоответствие… Ладно! После операции поговорим об этом. Сейчас — по машинам!

И через несколько минут я и несколько сослуживцев, которых я едва знал, очутились в кузове «Студебекера». Подскочил шофер, старший сержант — бойкий, развязный парень в лихо скособоченной пилотке:

— Товарищи чекисты, автоматы разбирайте! Вон там, в ящиках. Кому что достанется. Да смотрите, не потеряйте, не поломайте ничего! С вас как с гуся вода, а с меня взыщут, останусь без получки.

— Болтаешь много! — цыкнул на него кто-то, и балабола как ветром сдуло.

Стали разбирать оружие. Это были разнородные автоматы, вернее, пистолеты-пулеметы: ППШ, ППС, а также трофейные немецкие МП-40. Видно было, что армейское начальство постаралось столкнуть в МГБ-шную операцию разный неликвид, который не жалко. Возможно, даже неучтенка — в первые послевоенные годы таким добром была завалена вся страна, а уж военные склады тем более.

Мне достался «Судаев» — уродец военных лет, автомат эконом-класса. Примитивный до безобразия, зато безотказный. Я отстегнул магазин, проверил — под завязку. Передернул затвор, щелкнул контрольным спуском — как часы! И это главное. А эстетика в данном случае — дело десятое.

Поехали. Расселись по боковым лавкам. Сослуживцы оказались не из говорливых, разве что один, совсем юноша, показался мне заметно бледнее прочих. Нервничал, наверное. Но виду старался не подать. Крепко сжимал в руках ствольную коробку МП-40.

Ехали быстро. Опытные шофера, должно быть, четко выдерживали дистанцию. Трясло, конечно, в кузове немилосердно. А потом мы повернули влево, и ход стал плавным — должно быть свернули с разбитого асфальта на грунт.

Не знаю, как начальство разрабатывало операцию, но я с самого начала сомневался, что видом военной автоколонны нам удастся обмануть бдительность бандитов. Но и начальство, надо полагать, было не глупее меня. Весь расчет был на то, что нам просто удастся сравнительно быстро подлететь к этой заброшке, а дальше — по обстановке. Проще говоря — как получится.

— Слушай, — вдруг быстро сказал юноша напротив, — ты же у нас недавно… Переводом из СМЕРШа?

Я кивнул.

Он нервно сглотнул и повторил:

— Слушай, а вот я хотел спросить… Ты же в войсковых операциях участвовал?

Я знаю, что Соколов участвовал во многих операциях, но, если сейчас придется вспоминать детали, а его память не отзовется… Но, к счастью, обычно «спящая» в нужный момент она все-таки просыпалась. Возможно, чувствуя мои попытки к ней обратиться.

В общем, я пока не знал, как это работает, но перед внутренним взором пробежала история ликвидации бандеровской шайки близ Львова осенью 1944 года. Контрразведчиков Третьего Белорусского фронта бросали туда на усиление, было дело.

Село, горящая хата, бестолково мечущиеся фигурки бандитов, застигнутых врасплох нами, сводным отрядом СМЕРШа и НКВД… Ствол моего ППШ сверкал вспышками коротких очередей, я видел, как враги валятся в сырую от дождя траву.

Но ответить я так и не успел. И не узнал, о чем именно коллега хотел узнать. Справа грохнул выстрел из трехлинейки — как будто совсем рядом, в двух шагах. И чей-то истошный крик:

— Вперед! Вперед!

В такие мгновенья инстинкт куда сильнее разума. Не берусь сказать, как мы все вылетели из кузова. Как-то память не удержала это. Миг, провал — и я на улице, в холодных сиренево-голубых сумерках.

Окраина, грязно-снежное поле в проталинах. Сильно запущенное длинное одноэтажное здание склада с провалившейся кое-где крышей. Бегущие, пригнувшись, фигурки. Вспышки и грохот выстрелов.

Я мгновенно выбрал отличную позицию: бетонный блок, метрах в сорока от склада. Бросившись туда, я сгруппировался за этой глыбой, сразу же ощутив стылость еще не оттаявшей земли.

Не один я такой умный. Рядом со мной плюхнулся один из незнакомых спутников из «Студебеккера», матюкнулся:

— …! Ну, майор, что делать будем?!

— Думать, — сказал я, осторожно выглядывая из-за бетона.

Дикая беспорядочная пальба оглашала окрестности, и уже по одному этому было ясно, что о боевой тактике бандиты представления не имеют. Каждый палил в белый свет как попало, о согласованной системе обороны и огня речи не было. И отлично!

Из ближайшей к нам складской двери какой-то дурак молотил из ППШ почем зря. Благо, в диске семьдесят один патрон! Вот он уже половину расстрелял впустую.

Я вмиг смекнул: если сейчас завалить этого стрелка, ворваться в здание, то мы сразу схватим Бога за бороду. Умело маневрируя, используя интерьер, сможем ударить банде в тыл — и, считай, оборона сломлена.

— Думальщик… — пробормотал мой напарник. — Ну и что надумал?

— А вот что, — сказал я.

И привстав, лупанул короткой очередью в дверной проем. И еще раз.

Острый вскрик боли. Стрельба заткнулась.

— Вперед! — крикнул я, прыжком перемахнув через блок.

В бою все решает скорость, темп. Действуешь быстро — значит, действуешь верно. Я влетел в дверь, напарник за мной.

ППШ валялся на пороге. Тяжелораненый бандит корчился на полу.

— Вот с-сука, а?! — и чекист врезал двумя подряд одиночными из МП-40.

Тело забилось в предсмертной агонии.

— Ты что? — прикрикнул я. — Забыл, что сказано?!

Тот на миг оторопел — видать и вправду из головы вылетело. Но тут же нашелся:

— Да хрен с ним! Все равно не жилец!

Я лишь рукой махнул, да и то мысленно, поскольку физически махать было некогда.

Полутьма. Вспышки выстрелов. Бешеные вопли. Мечущиеся поодаль тени.

Одна из них вдруг возникла в двух шагах. Я хлестанул ей очередью по ногам.

— А-а! — дикий вскрик. Враг мешком повалился на пол.

— В этого не стреляй! — крикнул я, ногой отбрасывая выпавший из рук раненого карабин.

— Граната… — задыхаясь, прохрипел соратник. — Вот!

И показал красный цилиндрик, больше похожий на маленький огнетушитель, чем на боевое оружие.

— Итальянская, — пояснил он. — Трофейная!

Я смекнул, что вреда от такой фитюльки будет не сильно больше, чем от светошумовой.

— Бросай!

Он швырнул гранату в большое помещение, отделенное полустенком, и мы оба бросились под его защиту.

Хлопнуло совсем несильно, вроде елочной хлопушки — тем не менее, кто-то истошно взвыл:

— Братва, атас! — а дальше матерно.

Я выставил ствол «Судаева» в простенок, шандарахнул очередью в потолок — мера психологического давления. И надавил еще:

— Кто хочет жить, бросай оружие! Вы окружены! Кто будет стрелять, будет уничтожен!

И услыхал, как мой грозный приказ повторили голоса где-то за стенами:

— Сдавайся! Хенде хох! Кто сдастся, тому гарантируем жизнь!

В азарте боя кто-то позабыл, что сражается не с немцами, а со своими…

К черту! Какие это свои?! Хуже немцев, хуже фашистов!

Недружно, вразнобой хлопнули несколько одиночных выстрелов. Им ответила яростная очередь из ППШ, а через пару секунд зло залаял МП-40. И тут же — топот, мат, яростные и жалкие выкрики…

Я понял, что наши основные силы пошли в решительную атаку. Ну и нам отсиживаться нечего. Пан или пропал!

— Вперед! — крикнул я, выскакивая из-за стены. И тут же налетел на лохматого небритого типа в каком-то дедовском армяке.

«Судаев» — штука, не сильно приспособленная для рукопашной, но какая-никакая железяка. Вмиг перехватив автомат, крышкой ствольной коробки я врезал этому обормоту в скулу, и он рухнул как подкошенный.

Здесь уже кипела рукопашная, перемежаемая выстрелами, но я стрелять побоялся, чтобы не зацепить кого-то из своих. И все это в полутьме!

Кто-то упал ничком, еще кто-то рухнул навзничь. А на меня вынесло ошалелого детину в темном шевиотовом пальто, с револьвером в руке. Здоровый амбал, выше меня, и в плечах косая сажень.

Я вскинул автомат горизонтально — несложный прием «шлагбаум» — на! Точняк в рыло, в переносицу. А когда он, оглушенный, ослепленный от боли, зашатался, я врезал ему четким апперкотом с левой. Нокаут! Уноси готовенького.

— Сдаемся! — истеричный голос прорезал шум. — Сдаюсь! Сдаюсь!

Так завопил один, но его крик стал переломным пунктом. Дрогнули все.

— На пол! — заорал кто-то из наших. — На пол, мордой вниз, руки за голову!

Бандиты поспешно стали бросать оружие, укладываться указанным способом.

— Не стреляйте! Не стреляйте, млять!.. — твердил один, видимо, вне себя от пережитого ужаса.

— На пол! На пол!

Бой кончился.

— Осмотреться, — последовала команда Покровского. — Есть потери?

— Вроде да… — глухой голос в ответ.

А я вдруг вспомнил про подстреленного мной противника и поспешил туда, где его оставил.

Разумеется, не забыл и о том, что где-то там остался карабин, и принял меры безопасности. Было уже почти совсем темно, я включил фонарь с синим светофильтром, подсветил — карабин валялся там, куда я его и отпихнул. Раненый, лежа на полу, тяжело дышал и постанывал. Но был в сознании.

Я осветил его лицо: молодое, самое простецкое деревенское лицо жителя русского Севера, светлые волосы. Светлые глаза, глядящие на меня настороженно, но без вражды.

Странно, но парень мне чем-то безотчетно понравился. Почему? Не знаю еще. Да мало ли какими путями тогда людей заносило в банды! В конце концов, не все же там закоренелые злобные враги…

— Живой? — спросил я дружелюбно.

— Как будто… — сквозь зубы процедил он.

— Уже хорошо, — пошутил я. — Ну, давай посмотрим, что там у тебя.

Я убрал светофильтр, подвесил фонарик за петлю на пуговицу куртки, осветив «операционное поле».

Первичный осмотр показал, что пациенту моему, в общем-то, повезло. Оба ранения сквозные, причем в левом бедре пробиты лишь мягкие ткани. В правом — да, перелом, пуля перебила бедренную кость чуть повыше колена. Но и это поправимо. При правильном лечении через год плясать будет.

Конечно, если в лагере дадут такую возможность…

— Ну ладно, — я заговорил бодрым тоном. — Ничего страшного не вижу, сейчас первую помощь окажу. Приятно не будет, говорю сразу. Терпи.

И я ножом распорол штанины, слыша, как в месте основного пленения банды разгорается нервный спор с прожилками ругани.

— Куда ты смотрел, дубина стоеросовая?! — закипал Покровский. — Где у тебя глаза, у кочана мороженого?

Кто-то невнятно оправдывался:

— Да я, товарищ подполковник… Я ж думал Витьку прикрыть огнем! А то ему того…

— Думал он! Зачем тебе думать? Здесь я думаю. А тебе выполнять!

— Так я ж и выполнял…

— Молчать! — подполковник рассвирепел.

Я приступил к обработке ран йодом.

— Терпи, — предупредил я, почувствовав, как пленник стиснул зубы. А я стал готовить ватно-марлевую повязку.

— Это ты стрелял? — вдруг спросил парень.

— Я, — не стал я отрицать. — А что мне было делать, пирог тебе дарить с малиной?

— Так я и не спорю, — глухо сказал он.

— Сам подстрелил, сам тебя и вылечу, — бодро сказал я. — Еще спасибо скажешь… Ты как к этим гнидам попал-то? Ты ж вроде не такой!

Конечно, я так сказал намеренно, решив, что ничего не теряю. Если замкнется, то и так замкнется, а расшевелю его — глядишь, польза будет.

— Да сам не знаю, — вдруг чистосердечно признался он. — По дурости!

Ты смотри! Сработала психология!

— Да уж… Ладно, поумнеешь теперь. Ты же не стрелял?

— Не. Вообще ничего… Ну, не успел ничего сделать.

— Уже неплохо. Звать тебя как?

— Митька.

— Ага. И Митькой звали…

— Чего?

— Ничего. Ты уж нормально говори — Дмитрий! Фамилия?

— Егоров. А тебя… То есть, вас?

— Можно и — тебя. Володя.

Он помолчал. Я быстро делал перевязку. Он вдруг понизил голос:

— Ты это, Володь… Слышь?

— Слышу. Что хотел?

— Да это… Я что скажу: старшой наш, он…

Митя запнулся, не решившись сказать с первого раза. Я подстегнул:

— Э, нет, Дмитрий. Давай уж так: сказал «а», не будь как «б»!

Он откашлялся:

— Да. Хочу сказать. Только ты это… Смотри, я ничего не говорил!

— На условиях анонимности? Ладно, ладно, я тебя понял. Неохота в лагерь?

— Да провались он, этот лагерь, ни дна ему, ни покрышки!

— Правильно рассуждаешь. Ну, обещать не стану, но постараюсь.

Говорил я это не для красного словца. Я увидел, что парень вправду, не безнадежен, в шайку-лейку попал на самом деле по глупости и теперь горько о том жалеет… Короче, я твердо решил ему помочь.

— Ну, говори, Дмитрий Егоров, говори.

— Ну… Я, конечное дело, точно не знаю, но сдается мне, что старшой наш… он, того. Не совсем из блатных!

— А кто же? Соловей-разбойник?

— Да нет, — Дмитрий поморщился, не поняв иронии. – Он шпион!

Глава 5

— Так, — сказал я, — а вот с этого места надо будет поподробнее. Но попозже. Погоди немного.

И я поспешил на место основного боестолкновения.

Там шла рутинная оперативная возня: разбирались с задержанными, ранеными и убитыми. Без потерь не обошлось. Погиб капитан Лосев. Тот самый, с которым Покровский обещал провести разъяснительную работу.

Как сглазил. Никогда капитан не услышит, почему «жалеть» и «брать живьем» — настолько разные вещи…

— Товарищ подполковник, — вполголоса окликнул я.

Покровский повернул ко мне недовольное, даже злое лицо.

— Ну? — буркнул он.

— Есть разговор.

Несколько секунд начальник думал. Решился. Видно, успел убедиться, что я зря звать не стану.

— Матвеев, — окликнул он одного из подчиненных.

— Я!

— Фиксируй задержанных. Лишних вопросов не задавай. Сам поговорю. Я сейчас.

И мы с ним отошли к перегородке. Я осмотрелся. Нет, не должен Митя нас услышать. Если говорить тихо.

— Товарищ подполковник…

И постарался внушить ему: взят в плен ценный источник. Я берусь с ним работать. Мне он доверяет. И польза от него будет.

Покровский сощурился:

— Ты, майор, хочешь его сделать своим агентом?

— Да, — твердо сказал я.

Мне показалось, я читаю мысли собеседника: риск? Еще бы! Но с другой стороны, он смершевец, в делах вербовки агентуры подкован… а волков бояться — в лес не ходить.

— Ну, смотри, — подполковник решился. — Если что, головой ответишь.

— Не впервой.

И я попросил оказать Егорову квалифицированную помощь.

Медики у нас в команде, конечно, были. И сработали они очень неплохо: тут же нашли подручные средства, наложили шину на сломанную ногу, похвалили меня за толковую перевязку и сказали, что пострадавшего надо отправить в тюремную больницу. Равно как и еще несколько раненых бандитов.

Помимо погибшего Лосева, у нас было двое легко раненых.

— Не настаиваю на стационарном лечении, — рассудил врач. — Несколько дней домашнего режима, и пациент будет в норме. Я обоих имею в виду.

— Ну хоть это радует, — буркнул Покровский. И велел: — Ладно, грузите мертвяков в один «студер», туда же всю прочую нечисть, — он кивнул на связанных уже бандитов. Раненых сколько?

— Нуждающихся в госпитализации четверо, — доложил врач.

— Есть где разместить? Нужно не вместе, по разным камерам… Тьфу! По разным палатам разместить, чтобы у них контакта не было. Ясно?

— Разумеется. Сделаем.

— Найдите. Матвеев, организуй погрузку.

— Есть!

— Соколов! — Покровский повернулся ко мне.

— Я.

— Отойдем.

И отойдя, сказал чуть слышно:

— Твой который? С перебитой ногой?

— С двумя. Но он, да.

Мы шептались, отвернувшись, и ни взглядом, ни кивком, конечно, не дали понять, о чем толкуем. Тем более ни звука никто не услышал.

— Товарищ подполковник, — продолжил я, — может не в свои сани лезу, но на всякий случай: убитых нужно очень тщательно осмотреть. И вещи, и тела на предмет особых примет…

— Не учи ученого, майор, — перебил он. — Не только вы, СМЕРШ, дело знаете!

— Я уже не «вы», а «мы», товарищ подполковник.

— Тем более. Все, пошли!

И дело покатило по рутинной колее. Задержанных всех набили в один Студебекер, туда же погрузили покойников. В другом разместили раненых. Покровский лично отобрал людей для охраны и проконтролировал их позицию в кузовах. Ну, а прочие погрузились в третий грузовик.

Мне предложили место в кабине, но я отказался. Все-таки я еще здесь человек новый.

В пути больше молчали. Кто-то попробовал заговорить, но речь сама собой съехала в печаль:

— Колька-то, Лосев… Он ведь жениться собрался. Где-то на майские вроде бы. И вот такое дело…

— Жениться? Что-то не слыхал. А на ком?

— Да я толком и не знаю. Не видел ее, только от него слышал.

— Хм. Теперь нам ее и не найти.

— Да и надо ли?..

Действительно — подумал я. Все это уже прошлое. А потом будет далеким прошлым. Уже через год никто не вспомнит… Не мы такие, жизнь такая!

Впрочем, эта мысль как возникла, так и исчезла. Думал я, конечно, о другом.

О предстоящей оперативной комбинации.

На что был мой расчет? Да прежде всего на то, что Покровский доложит Лагунову. А уж его-то я постараюсь убедить.

Так оно и вышло. Через пару дней меня вызвали к начальнику Управления.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Входи. Присаживайся.

Сам он сел напротив, за совещательный стол, подчеркнув, что у нас больше беседа коллег, чем разговор «начальник-подчиненный». И начал без предисловий:

— Мне Покровский сообщил, что ты вербанул одного из банды?

— Почти. Все-таки надо еще будет с ним доработать.

Лагунов вперился в меня проникающим взглядом. Короткая пауза. Вопрос:

— Ты понял, почему эту шайку-лейку мы брали? Не МВД, не армия?

— Конечно. Именно это мне Егоров и шепнул. Сам, по своему хотению. Но оно лишь в масть легло, а так-то я и без него смекнул.

Шеф сдвинул брови:

— Егоров… А! Это твой раненый?

— Он.

Лагунов вновь помолчал. Спросил:

— Как ты с ним намерен работу строить?

— Подумать надо. Есть на него какие-то установочные данные?

Улыбка скупо тронула уголок рта полковника. Он потянулся к рабочему столу, взял папку.

— Есть. Ребята кое-что нарыли. Можешь ознакомиться.

Я взял лист плохой бумаги с бледными строчками, настуканными через копировальную бумагу на древнем «Ундервуде». Вчитался.

Однако… Информация неблагоприятная.

Егоров Дмитрий Тихонович. 1924 года рождения. Угличский уезд, Ярославская губерния… Не местный. Отец раскулачен в 1930 году, сослан в Северный край… Ага, это ныне Архангельская область. Из ссылки не вернулся… Дмитрий направлен в детский дом, город Иваново-Вознесенск. Ныне Иваново. В 1940 году направлен в ремесленное училище. В 1943 году мобилизован. Артиллерия. В январе 1945 года ранение средней тяжести. Под Варшавой. Направлен на излечение в военный госпиталь города Великие Луки. В апреле 1945 на медицинское освидетельствование не явился…

— Это что, он из госпиталя дал тягу?

— Похоже на то, — Лагунов кивнул. — Соображаешь, зачем?

— Догадываюсь. Самый конец войны, а тут снова фронт. Шальная пуля…

— Верно. Каково это — погибнуть за полчаса до мира? Вот и встал на лыжи. Год, выходит, в бегах был.

— Сюжет, — задумчиво сказал я. — Но главаря он мне сдал по доброй воле, не сомневаюсь.

— Мотив?

— Решил встать на путь исправления. Понял, что глупость сделал. И чем дальше, тем хуже. Сперва просто бегал, потом до банды добегался. А теперь ноги прострелили. Наверное, дошло, что судьба маячит: хватит! Пора остановиться.

Полковник с сомнением хмыкнул.

— Какой-то резон тут есть. Но строить все на этом… Нет! Дом на песке.

— Надо думать, — уперся я. — Разрешите вопрос, товарищ полковник?

— Разрешаю.

— От кого информация пришла, что главарь банды — немецкий агент? Бывший.

— А ты как это понял?

— Да как объявили про эту операцию… Ну, понял-не понял, но мысль мелькнула. А Егоров подтвердил.

Я передал полковнику лист с машинописным текстом. Он взял, аккуратно вложил обратно в папку. Снял очки, прошелся ладонью по векам, как бы стирая усталость. И я угадал напряженную работу его мысли. И больше того: угадал, что он думает: сказать-не сказать нечто весьма важное. По большому счету — включить или нет цепную реакцию, которая приведет неизвестно к чему. Решился:

— Ну, хорошо. Я тебе и больше скажу…

И открыл мне всю картину происходящего.

Какое-то время назад ему пришла совершенно секретная бумага из Москвы: по достоверным данным в Пскове может находиться крупный немецкий агент-нелегал, в высшей степени умеющий создавать эффективную резидентуру. Профессионал высокого класса. Конечно, теперь он работает не на немцев. А на себя. И в перспективе — на вчерашних наших союзников. Американцев, скорее всего. То есть он имеет цель создать качественную разведывательную сеть, которую потом попросту «продаст» американцам. Можно не сомневаться, что те не откажутся. А о цене договорятся.

Ценой значительных оперативных усилий удалось выяснить, что существует банда, во главе которой находится предатель, при немцах бывший полицаем или кем-то вроде. Сумели заполучить там информатора. Собственно, тот и сдал «большой сбор» банды на заброшенном складе. Возник реальный шанс взять главаря и проверить — то ли его орава сама по себе, то ли часть «большой» сети, той самой, на которую местных чекистов сориентировала Москва. Отсюда и облава.

Я молниеносно провернул в голове сложившийся расклад. Вспомнил, как яростно крыл подчиненных Покровский.

— И его случайно завалили по ходу операции? Не хотели, но так вышло. Несчастный случай.

— Не совсем, — полковник вновь надел очки. — Это Покровскому в горячке так показалось. На самом деле самострел. Вскрытие показало на сто процентов. Понял, что все безнадежно… и вот так.

— А информатор?

Полковник помрачнел.

— Его не было на месте. И вообще исчез в неизвестном направлении.

— И таким образом все нити оборваны…

Лагунову, похоже, не хотелось, с этим соглашаться.

— Оборвались — восстановим! Точнее, новые протянем. Нет таких задач, которые нельзя решить. Это я точно знаю!

— Согласен, товарищ полковник. Есть соображения. Я бы даже сказал, план.

— Прямо сейчас спланировал?

— Шаг за шагом.

— Ну, излагай…

В тюремной больнице я прежде всего поговорил с главным врачом:

— Все сделали, как мы сказали?

— Разумеется! В отдельную палату перевели, особый уход организовали. Норма питания повышенная. Лечение идет успешно, прогноз самый благоприятный.

— Превосходно. Санитара подобрали?

— А как же! Пригласить его?

— Обязательно.

Санитар явился — сержант-сверхсрочник лет сорока. Рост — за сто восемьдесят. Лицо такое, что рядовому человеку при взгляде на него сразу захочется вести себя смирно, а кто-нибудь слабонервный может испытать приступ панической атаки.

— Вам ваши задачи разъяснили? — спросил я его.

— Да.

— Вы все поняли?

— Да.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Коротко и ясно, — одобрил я. — Ну, идем.

В белых халатах, чин по чину, мы подошли к одиночной палате. Санитар загремел ключами и отпер.

Митя смотрел на нас настороженно.

— Вот, товарищ майор. Подследственный Егоров.

Голос у чудо-санитара был под стать внешности. Наш пациент покосился на него с опаской.

План работает! Дальше бы не сбиться.

— Благодарю, — сказал я без эмоций. — Можете быть свободны.

И улыбнулся:

— Ну, здравствуй, гражданин подследственный! Как самочувствие? Говорят, идешь на поправку?

— Здрасьте… Да вроде бы.

Я присел на приколоченный к полу табурет. Улыбался, но смотрел холодно.

— Ну как условия содержания? Доволен?

Здесь постарался улыбнуться и он:

— Да уж не то, что в общей камере… то есть, палате. Курорт, можно сказать.

— Верно. Курорт. И ты понимаешь, кому спасибо говорить за это?

— Тебе… то есть, вам.

— Тебе, тебе, — поправил я. — Договорились же на «ты». Пусть так и будет. Ну и ты понимаешь, что этот курорт не просто так. Нужна отдача.

Я обрабатывал его стальным взглядом, уверенным голосом, жесткой речью:

— Ты, надеюсь, сознаешь, что я это делаю не из гуманизма? Это для пропагандистов и старых дев. Пусть они об этом болтают. А у меня свой интерес… Не бойся, — сказал я, заметив его беспокойный взгляд. — Никто не услышит. Уж я постарался. И запомни раз и навсегда: пока мы с тобой в одной связке, ты в безопасности. Понял? И про наши беседы ни слова никому. Вообще.

— Понял…

— Вот и порядок. Только жить и дышать теперь будешь по моей команде. И про наши беседы никому ни слова. Вообще. Я это узнаю сразу. У меня здесь глаза и уши всегда, каждую секунду. Я думаю, ты тоже это понял, ты же парень умный.

Последние слова я произнес с особенным нажимом, стараясь заронить в его душу семена раздумий.

Да кто он такой, этот майор?! Может, он… Да нет, не может быть… А вдруг?!

Вот где-то такие мысли надо было мне в нем пробудить. И похоже, удалось.

— Умный, умный, — повторил я с ледяной улыбкой. — Стало быть, и дальше умным будь. А теперь расскажи мне: как ты догадался, что ваш главарь не тот, за кого себя выдает?

Идя в Управление, я бесконечно прокручивал в голове рассказ Егорова, чувствуя, что все теснее и теснее он срастается с допросом Наймушина, о чем я уже знал от Лагунова.

Речь о том самом типе, взятом нами на рынке. Сперва на допросе он по дурости и наглости вздумал крутить, мутить. Дескать, присмотрел на улице прохожего, побогаче одетого, и когда тот свернул в подворотню, шваркнул арматуриной по шляпе. Тот свалился, а он лопатник схватил — и деру.

Этой дешевой чуши чекисты не поверили ни на копейку.

— Не хочешь, значит, по-хорошему разговаривать? Ладно, попробуем иначе.

И начали работать с задержанным всерьез. Помогло. Заговорил как надо.

Хорошо одетый солидный гражданин в этом рассказе вновь возник, но совсем в другом качестве.

Начинающий «бродяга» Наймушин по кличке Рашпиль считал себя «фартовым парнем», поймавшим удачу за хвост и живущим красиво. Нетрудно догадаться, что красивая жизнь заключалась в кабаках, бухалове, залихватских песнях-плясках и «шикарных шмарах». А поскольку этот набор эстетики находился в коммерческих ресторанах, то фартового туда тянуло как муху на варенье.

Вот там и подсел к нему неизвестный в дорогом костюме, галстуке — и завел разговор.

— Так вот глянуть — ну чистый фраер! — докладывал Наймушин, после обработки ставший правдивым и словоохотливым. — Но я-то сразу понял! Взгляд его увидал. Не-ет, это пассажир серьезный. С таким пан или пропал!

— И ты решил стать паном, — с иронией сказали коллеги.

— А то! У меня ж фарт по жизни, кривая вывезет…

Слово за слово, неизвестный джентльмен сделал предложение, от которого начинающий вор отказаться не смог. Необходимо было сколотить преступную группу из трех-четырех «надежных, резких ребят», лишенным моральных предрассудков. Таких, с которыми можно было бы совершить любой налет, всякий разбой.

— Оплата будет сдельная, — пообещал неизвестный. — Аванс тоже. Не огорчитесь.

Таким было начало. Наймушин вообще говоря, совсем уж дураком не был. Кое-какие мозги имелись. И он вправду нашел двоих готовых на все. Показал неизвестному. Тот остался доволен, а при встрече наедине сказал:

— Скоро понадобитесь. Я сообщу. Вот аванс, — и отвалил наемнику вот эти самые новенькие бумажки, от которых у него дух захватило — отродясь столько в руках не держал.

Заказчик это заметил, конечно:

— Нравится?

— А то! Штучки дельные. Весят мало, лежат тихо, жрать не просят.

— Логично, — усмехнулся тот. — А будет еще больше. А может и еще больше быть. Не на троих. На одного.

Другими словами, намекнул на то, что если после «дела» Рашпиль завалит тех двоих, то он, заказчик, возражать не будет.

— И ты согласился?

— Я?! Не-е… Да что я, гнида какая? Корешей валить?! Ну, я ничего ему не сказал, бабки-то еще впереди. Придержал язык. Но про себя подумал: н-ну, червяк ты позорный…

И горячо распространился о том, какой гад — этот самый неизвестный. Мол, настоящий блатной никогда на такое не пойдет, ибо «западло». Значит, тип не из блатных. Но и не фраер, это точно. Взгляд убийцы. Вот и думай, кто такой!

Разумеется, Наймушина хорошо протрясли насчет внешности, возраста, предполагаемого рода деятельности безымянного. Кое-что вытрясли. Усы, бакенбарды. Это сразу насторожило. Скорее всего, фальшивка. Меняет вид. Особых примет никаких. А насчет профессии… Рашпилю почему-то почудилось, что персонаж либо врач, либо художник. Странно? А черт его знает. Быть может все. Почему так показалось? Ну, во-первых, интеллигент, сука. А во-вторых, подумав, подследственный сказал, что уловил от того легчайший, но приятный запах. Не одеколона, не парфюмерии. А то ли медикаментов, то ли красок, лака…

— А ты прямо знаешь, как краски с лаком пахнут?

— А то! Был у одного мазилы в мастерской. Вот как раз так и пахнет.

— А он что, никак портрет с тебя писать хотел?!

— Ну, чего нет, того нет…

Выяснилось, что к «мазиле» он залез в надежде поживиться, но из уважения к искусству ничего брать не стал.

Я улыбнулся, вспомнив это. Шагал по улице, наслаждался весенним солнцем. Приподнял руку, глянув на хронометр. Так. Теперь сопоставим этот рассказ…

И не сопоставил. Впереди вдруг раздался тревожный шум. И женский вскрик.

Вскинув взгляд, я увидал, что на крыльцо старинного здания стремглав выбежали трое в темных масках. Ну как в масках? В повязках, примитив. Но лиц не видать, и ладно.

Трое припустились к стоящему рядом «Виллису». У первых двух в руках не то рюкзаки, не то мешки.

— Стой!

На крыльцо выбежала растрепанная пожилая женщина.

— Стой! — отчаянно крикнула она. — Держите их! Это грабители!

Третий из бегущих оглянулся. Вскинул руку. В ней был пистолет.

Глава 6

Похоже, это был трофейный «Парабеллум». Но тетушка не испугалась оружия. Судя по возрасту и по ее отчаянным повадкам, она повидала на этом свете все: войну, оккупацию, немцев, испанцев, власовцев, расстрелы и виселицы… наверное, она не боялась уже ничего. И это сыграло с ней злую шутку.

— Стой! — прокричала она грозно.

В ответ хлопнул выстрел. И еще один.

Раздался дикий женский крик. Но не ее, не пострадавшей. Это кто-то из случайных прохожих закричал от ужаса.

Преследовательница как будто с разбегу налетела на невидимую стену. Ударилась об нее, застыла на миг — и грузно повалилась наземь.

Двое швырнули мешки в «Виллис», прыгнули туда. Третий еще бежал, но был совсем рядом с машиной. Тоже швырнул мешок туда.

Мотор отчаянно взревел.

— Филя, давай! — крикнул кто-то из бандитов.

Мой штатный ТТ был уже в руках. Держа двуручным хватом пистолет, я открыл огонь. По ногам.

Два выстрела — и этот Филя точно надломился в колене опорной ноги. Похоже, пуля разнесла сустав. Бандит взмахнул руками, крутанулся в нелепом пируэте и плюхнулся в немыслимую грязь мостовой. С головы у него слетела кепка, шлепнувшись рядом.

— Гоните! — крикнул он подельникам.

«Виллис» с лютым ревом рванул с места, пересек мостовую по диагонали и нырнул в подворотню. Я выстрелил ему вслед, почти не целясь, так как взглядом фиксировал упавшего убийцу.

Он не выпустил пистолет из рук и был вполне опасен для меня. Дистанция метров пятнадцать-двадцать. Случайной пулей зацепить — простое дело.

— Бросай оружие! — крикнул я. — Брось, говорю!

Он выстрелил. Пуля пролетела прямо близ уха с каким-то влажным звуком.

Знакомо! Память выстрелила вместе с бандитской пулей.

Варшава. Январь сорок пятого. Из-за угла разрушенного дома выскочил немец. Бывший каратель из «Дирлевангера», как позже выяснилось. Он успел выстрелить первым. И точно так же пуля зыкнула близ левого уха.

Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним. В руках у меня был трофейный МП-40, и дуплетом из него я отправил «дирлевангера» в ад.

Но этого-то мне глушить было нельзя. Надо брать живым. А как?! Поди-ка, попади ему в руку! Это в шпионских фильмах бывает такая меткость, а по жизни…

И тут захлопали выстрелы за спиной.

Из затылка бандюка плеснул фонтан багровой слякоти — смесь крови и мозгов. А сам он судорожно дернулся в предсмертной судороге и уронил башку в грязь.

Все! Труп.

Я обернулся. Молодой милиционер смотрел на меня круглыми голубыми глазами. В руке — ТТ.

Я вспомнил, что я в штатском.

— Госбезопасность, — выхватил из кармана удостоверение. — майор Соколов.

— Младший сержант Клушин!

Мне хотелось рявкнуть: куда палил, оболтус?! Рад, что «пушку» доверили?.. Но я сдержался. В самом деле, какой спрос с постового сержанта! Он же не спецслужбист. Да и по правде сказать, спас меня, за что спасибо. Тот стрелял неплохо.

Улица наполнялась людьми, голосами, шумом. Два трупа на мостовой — для людей, переживших войну, не диковина, но ситуация из ряда вон, как ни крути.

На то самое крыльцо выбежала молодая женщина:

— Помогите! Помогите! — взывала она в ужасе.

— Сержант! Будь здесь, не подпускай к трупам. И машины не пропускай! Чтобы след «Виллиса» не затерли. А я там разберусь.

— Есть!

Я пробежал мимо покойников к кричащей женщине, на бегу спрятав пистолет в кобуру.

Она обрадовалась, увидав что я спешу на помощь:

— Скорей, скорей сюда!

Я прыжком взмахнул на крыльцо. Вывеска: СБЕРЕГАТЕЛЬНАЯ КАССА.

Случившееся обрело логику.

— Что здесь у вас?

— Ранена… Антонина Петровна ранена, кровью истекает!

Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что Антонина Петровна — кассирша или в этом роде — получила сильный удар по голове, находится почти в прострации. Впрочем, беглый осмотр раны показал, что пролома черепа нет, лишь кожа рассечена. Но сотрясение наверняка есть. И кровотечение сильное.

— Йод, вату, бинт! Скорей! Можно зеленку.

— Не… Нету!

— Как нет? Должно быть. Аптечка!

— Не… Не знаю. Нету…

— Тьфу! Тряпку чистую дайте. Любую. Телефон есть?

— Да! Есть!

— Звоните в неотложку. Я первую помощь окажу, но надо специалиста. И в милицию звоните!

— Тут рядом аптека, на перекрестке… Может, они помогут?

— Тоже верно, — одобрил я. — Бегите туда.

— А что с Клавдией Ивановной? — вдруг робко спросила молодая девушка. — Соня, ты выбегала, что там?

Соня, оравшая на крыльце, вылупила глаза. В шоке она, видимо, просто не заметила мертвых тел.

— Не знаю… — пролепетала она.

— Убита ваша Клавдия Ивановна, — хмуро сказал я, прикладывая к ране чистую ветошь. — Звоните врачам, бегите в аптеку, скорее!

— Убита?! О, Господи… Правда?!

— К сожалению. Антонина Петровна, вы как?

— Да ничего. Голова кружится.

— Терпите. Сейчас помогут.

Через несколько минут прибежала девушка-провизор из аптеки, очень грамотно начала делать обработку раны и перевязку.

— Вы молодец, — похвалил я, — сноровка есть.

— Ну а как не быть, — откликнулась она. — Я раньше медсестрой в госпитале была.

Голос у нее был мягкий, приятный, и фигурка, заметно, ладная такая. А вот лица ее я не видел. Да и не до того стало, появилась милиция, потом криминалисты, медики, следователь… Следственно-розыскная машина включилась, закрутилась в привычном рабочем ритме, и я, насколько мог, старался ей помочь.

Картина преступления прояснялась шаг за шагом.

Работницы сберкассы, готовясь к обеденному перерыву, выпроводили посетителей, закрыли дверь и уже предвкушали горячий обед и бабью болтовню, то есть сплетни о знакомых и соседях, как с черного хода — то есть в дверь, ведущую во двор — ворвались эти трое с замотанными мордами.

— Погодите, — недовольно сказал следователь прокуратуры, немолодой дядька болезненного вида, — как это они могли ворваться? Что, задняя дверь у вас открыта? Всякий-бякий заходи в гости?!

— Да нет, конечно… нет, закрыта… — тряслись от страха женщины.

— Хм! Если закрыта, то как же они ворвались? Сами открыли? Значит, ключ у них был. Так? Так. А откуда он мог взяться? Кто-то передал?

И он обвел всех сотрудниц нехорошим взглядом.

Те затряслись еще сильнее.

Следак почуял здесь находку, вцепился клещом — и докопался до правды.

Оказалось, что заведующая, ныне покойница Клавдия Ивановна выбежала «на минутку» в туалет «типа сортир», находящийся во дворе. Открыла дверь своим ключом, закрыть поленилась, припустила в отхожее место…

Именно в этот самый миг трое и ворвались. Как будто ждали момента!

— Стоять! Не двигаться! Слушай мою команду! По местам! Все по местам! Открыть сейфы! Сейф открыла, сука, я кому сказал?! Убью!

Вот тут замешкавшаяся Антонина Петровна и получила удар по голове рукояткой пистолета.

В полминуты все кассы и сейфы были пусты. Деньги пачками и россыпью вброшены в мешки.

— Отходим! — крикнул главный.

— Так, — буркнул следак. — А вот с этого места подробнее. Главный — это кто?

Выяснилось, что главный был высокого роста. Двое других заметно пониже.

— И кепка… — вспомнила одна из девушек. — Кепка у него кожаная, а у тех двух обычные… ну, тряпочные такие. Драп-дерюга.

Я вмиг вспомнил картину уличного боя. И сказал вежливо:

— Товарищ следователь, я задам пару вопросов?

Тот глянул на меня хмуро. Молча кивнул.

Прокурорские не любят, когда другие ведомства вмешиваются в их работу… Да и никто не любит. Но против МГБ не попрешь.

— Говорил только главный? Или все?

Выяснилось, что орали все, создавая невыносимое психологическое давление. Я изменил постановку вопроса:

— Ясно. А кто крикнул: слушай мою команду! Вот именно эти слова? Конкретно!

Женщины переглянулись. Вспомнили, что это слова главаря.

— Так. «Отходим!» — тоже он крикнул?

Здесь сразу все в один голос ответили — да, он.

— Кто ударил Антонину Петровну?

Тут с натугой, но вспомнили: не главный. Один из тех двух.

— Я выйду ненадолго, — сказал я

И вышел. Толпа зевак, конечно, глазела на трупы, хотя несколько милиционеров пытались ее рассеять, бубня монотонными усталыми голосами:

— Граждане, расходитесь… Нечего тут топтаться! Вам что, делать нечего? А ну, ступайте!..

Но граждане — в основном, конечно, гражданки — не расходились. Жуткое любопытство было сильнее.

Женщина-криминалист бродила с фотоаппаратом по проезжей части, снимая следы протектора «Виллиса».

Один из милиционеров уставился на меня суровым взором, и я вынул удостоверение:

— Близко подходить не буду. Вот отсюда гляну, мне достаточно.

Лужа крови у головы убитого почти слилась с уличной грязью. Рядом с правой рукой валялся Парабеллум. А кепка в метре подальше — да, кожаная. Рост мертвяка… ну, примерно мой, плюс-минус.

Значит, этот Филя и есть лидер налетчиков. Был, то есть.

Дальнейшую картину преступления я представил легко.

Клавдия Ивановна, несколько минут повозившись в сортире и вернувшись, не поверила своим глазам. Ужас ошеломил ее. Разбойники к этой секунде, видать, уже отомкнули изнутри основную дверь и выбегали на крыльцо.

Мгновенно осознав случившееся, заведующая похолодела. Призраки уголовного дела, суда и лагеря встали перед ней в полный рост. Это ей светило стопудово, и она, уже не рассуждая, понеслась вслед негодяям. Там и избавилась от уголовного преследования.

Какой ценой?! — ну, это другой вопрос.

Тут почему-то мне вспомнилась девушка-провизор. Вроде бы она совсем не в тему здесь, но…

Но мало ли разных тем в человеческой жизни! И контрразведчик жив на белом свете не контрразведкой единой. А я параллельно прокручивал в голове и по этой части, и кое-что интересное вырисовывалось.

Прежде я, впрочем, зашел в кассу. Следак там заполнял протокол почему-то стоя, поместив бланк на твердую картонную папку.

— Товарищ следователь, если ко мне вопросов нет, я пойду?

— Ну, вас поспрашиваешь, как же… — проворчал он. Я спорить не стал и вообще что-то говорить, хотя и мог бы.

Первым делом я заглянул в арку, куда юркнул джип. Ну, здесь все понятно. Проходной двор, выезд на другую улицу, там ищи ветра в поле. Путь отхода проработан грамотно.

Теперь аптека. Она располагалась точно на перекрестке, от ограбленной сберкассы метрах в пятидесяти. Я зашел на крыльцо, огляделся. Место преступления отсюда как на ладони.

Девушка-фармацевт — наконец-то я увидел ее лицо — отпускала флаконы со снадобьями какой-то старушке, толково объясняя назначение лекарств и способы применения.

— Спасибо, милая! — запричитала та, складируя пузырьки в холщовую сумку. — Ой, спасибочко! Умница! Все рассказала, все понятно… — И тут же перескочила на другую тему: — А ты видала, что на дворе-то творится? Вон там, через дорогу?

— Видела, бабушка.

— Ужасть! Ужасть-то какая! Вот ведь и война кончилась, а дуракам-то и спокою нет! Все пуляют, все пуляют! В войну, что ли, с пулями не набегались?!

Бормоча так, она вышла. Я улыбнулся:

— Здравствуйте! Теперь можно познакомиться поближе?

— Попробуем, — сверкнули в ответ ровные белые зубы.

Милое у нее было лицо, хоть и обрамленное форменной белой шапочкой, под которую строго забраны волосы. Но даже без прически оно подкупало молодостью, открытостью, какой-то несокрушимой душевной чистотой, что ли.

— Как вас зовут?

— Мария.

— А по отчеству?

— Андреевна. А по фамилии — Лаврентьева.

— Очень приятно. А я — Владимир Павлович. Соколов. Вот теперь будем знакомы!

Однако, выяснить что-то новое не удалось. Мария была занята с покупателями, когда вбежала насмерть перепуганная девушка из сберкассы с просьбой о помощи, а до того ничего не видела, не слышала.

— На машину не обратили внимания? «Виллис» американский, военная легковая машина. Она там долго должна была стоять.

Нет, Мария и на авто внимания не обратила. Что совершенно естественно.

Я еще раз обернулся. Но вид на сберкассу через большое витринное стекло отсюда просто идеальный.

— А еще кроме вас, кто здесь есть?

— Заведующий наш, Валентин Никитич Лапшин. Позвать?

— Обязательно.

Валентин Никитич явился — средних лет, среднего роста мужчина интеллигентного вида. Почему-то в пальто и шляпе.

— Здравствуйте! Извините, меня срочно в Аптечное управление вызвали… Вы по поводу этих событий?

— Разумеется. Что можете сказать?

Но Валентин Никитич ничего сказать не смог. К сожалению — так и выразился, и руками развел.

— Я ведь практически все время у себя в кабинете. Нет, бываю и здесь, в торговом зале, бесспорно. Но в данном случае — увы. Ничем помочь не могу.

И вновь извинительно развел руками.

Мне осталось распрощаться, что я и сделал. Пошел в управление, на ходу размышляя. Об этом налете на сберкассу тоже. Но главным сейчас было другое.

Я вспоминал беседу с Егоровым в тюремном госпитале. Прокручивал заново ее эпизоды.

Обработать парня мне удалось качественно, и тому, что он говорил, я доверял.

Рассуждения подследственного были наивны, характерны для малограмотного человека, но кое-что интересное в них было.

Однажды ночью они, члены банды — не все, а несколько человек — квартировали в одном доме на окраине. И вот он, Дмитрий, случайно проснулся среди ночи и услыхал разговор главаря с кем-то незнакомым в соседней комнате.

— Говорили не по-русски! Понимаешь?

— Это-то понимаю. Но как именно? По-немецки, по-английски?

— Да я ж откуда знаю? Но по-немецки точно не похоже. И по-польски тоже не так. Уж немцев и поляков я на войне-то наслушался, даже малость сказать могу. Хенде хох! Шнеллер! Не вем. Не розумем. Не можно!

— Не можно отвлекаться, — усмехнулся я. — Говори по существу.

— Ага. Ну, они не то что совсем по-иностранному, а как-то шутя, что ли. То есть говорят по-русски, а потом: раз, и не по-нашему. И смеются.

— Смеются?

— Ага.

— Ладно. Ну, а по-русски о чем разговор шел?

— Да как-то так… Толком и не скажешь. Так, чего-то… А! Наша готовность процентов восемьдесят. Вот! Это было. Это Барон сказал.

— То есть, ваш главный?

— Ага.

— А тот что?

— Не расслышал. Скоро будет, сказал. Да. Вот это я услыхал, а остальное нет. Потом опять не по-нашему заговорили. Потом слышу, ржут… Потом опять… А! Вот одно слово: Инвитро. Это я точно помню. Только не знаю, конечно. Это тот сказал…

— Гость?

— Ну да.

— А вся фраза?

Митя наморщил лоб, задумался.

— Сейчас, сейчас… — забормотал он. — Как же это… А! Сказал так: это у нас еще пока инвитро. И обратно заржали. Ну как заржали? Нет. Засмеялись, негромко так. Ну, я и подумал: ага, по-иностранному болтают… Ну, думаю, шпионы. Думаю, влип ты, Митяй. Надо как-то отсюда выползать!

— Тоже верно. А что ж не выполз?

— Да не успел малость, — Митя шмыгнул носом.

— Ладно, проехали. Когда был этот ночной разговор?

— Когда? А недели две назад. Точнее не скажу.

Логика неотесанного человека часто бывает несуразна. В данном случае тоже.

Те двое болтали по-латыни. Возможно, у них за плечами классическая гимназия. Возможно, неоконченная. И им просто хотелось вспомнить былое. То, что у них когда-то было, и что не вернется никогда. И они просто трепались. А Митяй сделал нелепый вывод. И попал в цель! По крайней мере, ход мысли внезапно оказался удачным. Фортуна улыбнулась нам.

Но можно взглянуть иначе. Латынь хорошо цеплялась также за слова Наймушина о том интеллигенте со взглядом палача. Который то ли врач, то ли художник. И латынь здесь в самую масть. Инвитро, точнее ин витро, in vitro — это значит типа «в склянке», в пробирке, в пузырьке — чем не медицинская тема?! Неведомый гость хотел сказать: у нас это еще в зачаточном состоянии. И выбрал для того латынь. Вот так все ловко клеится одно к одному!

И теперь налет на сберкассу. Он привязан к этой линии?

Я поразмышлял. Вроде бы пока никак.

Почему-то в голове закрутилась кличка «Филя». Что это может быть? Имя, фамилия? Вполне возможно. А может, и нет. Не зацепка. Хотя…

Ну, еще подумаем.

Так я дошел до Управления. И только ступил на крыльцо, как меня озарило.

Ну словно молния сверкнула в мозгу!

На мгновение захватило дух. Да неужто?!

Но вроде так сходится…

Из двери на крыльцо выбежал Покровский, сильно взбудораженный.

— А! — вскричал он. — Самое то… На ловца и зверь бежит! Давай со мной. Вон машина. Поехали!

— Куда, товарищ подполковник?

— В изолятор.

И подавшись вперед, сказал шепотом:

— Рашпиль в камере удавился.

Глава 7

— Ничего себе новость, — вырвалось у меня. — Чем дальше в лес, тем партизаны толще!

— Примерно так, — буркнул он. — Ну, поехали!

Я пустых вопросов задавать не стал, поняв, что подполковника интересует мое мнение как хорошего спеца. Не буду зря скромничать. И запас времени у меня еще есть.

Мы уселись в дряхлую «эмку» и покатили в тюрьму.

Там Покровский первым делом наорал на персонал, вставший по стойке «смирно» и с унылым молчанием сознававший свою вину.

— Где вы были? Куда смотрели? Вы что, безглазые, безрукие? Безголовые?! Мудаки!

И так далее.

— Виноваты, товарищ подполковник, — вздохнул старший дежурного наряда. — Недосмотрели… Сами не поняли, как так вышло.

— Это вы не поняли, а я понял. Либо дрыхли, либо в карты играли. В дурака! На большее-то ума не хватит!

Надзиратели убито молчали. Мне показалось, что Покровский был недалек от истины.

— Ладно, — наконец сказал он. — Разберемся еще с этим. Какая камера?

— Вот, — старший наряда суетливо загремел ключами. — Всех, кто там был, в одну камеру отправили, номер восемь. Оттуда подследственных рассадили. Восьмая камера под строгим контролем…

— Спохватились, — буркнул Покровский. — Раньше надо было строгий контроль вводить.

— Виноваты, товарищ подполковник.

— Разберемся, — повторил начальник. — Идем, откроешь. Всем приступить к своим обязанностям! Смотреть в оба! Соколов, со мной.

И мы прошли к месту смерти подследственного. Надзиратель открыл камеру.

Наймушин полулежал на полу в дико неудобной позе. Удавка — обрывок простыни — была закреплена за торцевую перекладину нар. Шея сильно вытянута, голова неестественно вывернута.

Несколько секунд мы с Покровским смотрели на эту отвратную картину. Надзиратель топтался за нами, стараясь не дышать.

— Ну, — невольно понизив голос, произнес Покровский, — что скажешь?

— Я? — пугливо пробормотал надзиратель.

— Тебя не спрашивают, — отрезал подполковник.

— Что сказать, — я внимательно осмотрел тело и веревку, — заключение должен вынести врач, конечно. Но мое мнение — это убийство. Так не повесишься. При всем желании.

Подполковник помолчал. Полуобернулся к надзирателю:

— Где врач?

— Тут! Ждет. Вы же распорядились, чтобы до вас никто сюда не входил.

— Зови врача, — распорядился Покровский.

Блюститель вышел, а я быстро и вполголоса сказал:

— Товарищ подполковник, надо трясти сидельцев в камере. И в первую очередь тех, кто поступил в ближайшие дни. Вчера-позавчера. Уверен, это их рук дело. И скорей всего, здесь замешан кто-то из персонала. Сработали топорно. По горячим следам надо действовать.

— Пожалуй, — пробормотал он. — Резон тут есть. Будем разбираться. Надо личные дела сотрудников поднять…

И мы с ним еще дельно порассуждали о дальнейших ходах.

Пришел врач: очень флегматичный мужчина лет пятидесяти, видимо, перевидавший на своем веку почти все. Он не торопясь оглядел труп, покивал головой в такт каким-то своим мыслям. В прогнозах оказался сдержан:

— Ну что ж, вскрытие покажет…

— Вскрытие вскрытием, — сказал Покровский, — а первичный осмотр?

Очень спокойно медик ответил:

— На первый взгляд это самое типичное убийство. Но повторюсь, официально я ничего еще не говорю.

— А когда будет готово заключение?

Подполковник спросил это так, что врач вмиг понял, каким должен быть ответ:

— Постараюсь как можно скорее. Завтра.

— Действуйте.

И дальше события понеслись стремительно. Покровский в кабинете начальника изолятора, объяснил тому задачу:

— Будем работать с сокамерниками Рашпиля. Приготовь отдельное помещение. Это убийство, никаких сомнений. Нужно сегодня же раскрыть. Пока не раскроем, ни ты, ни я отсюда не уйдем. Персонал тоже не отпускать. Все ясно?

— Яснее некуда.

— Личные дела сотрудников где?

— В кадровой службе.

— Давай сюда.

— Есть.

— Товарищ подполковник, мне нужно в Управление, — напомнил я. — У меня свои дела. Необходимо отчитаться перед руководством.

Покровскому отпускать меня не хотелось, но он понимал, что я помог ему неплохо. А моих собственных задач с меня никто не снимал.

— Ладно, майор. Спасибо. Только уж добираться придется своим ходом.

И он хмуровато улыбнулся, протянув мне руку.

На сей раз я добрался без приключений. Лагунов назначил мне доклад на вечер, сам же отправился по «коридорам власти»: горком, обком и тому подобное. Некие неотложные дела.

Мне же нужно было еще раз перепроверить себя, привести мысли в порядок. Для чего понадобился кабинет, стол, чистый лист бумаги и карандаш. Создав этот комплект и дополнив его стаканом крепко заваренного чая в подстаканнике, я приступил к работе.

Через час с лишним пустой остывший стакан стоял на краю стола, а лист был весь исписан и исчеркан: имена, стрелки, восклицательные и вопросительные знаки, волнистые линии. Наглядное свидетельство работы логики и воображения. Вроде бы должно попасть в цвет.

Я глянул на часы: через десять минут. Зная точность полковника, я не сомневался, что опаздывать нельзя.

Еще раз повторив выводы, позадавав себе вопросы и ответив на них, я скомкал бумагу в шарик, положил в пепельницу, поджег спичкой. Бдительно проследил, чтобы прогорело все, еще и растолок пепел спичкой. Вот теперь можно идти.

Лагунов был на месте.

— Соколов? Входи. Сегодня день удивительных событий, а?

— Именно так, товарищ полковник.

— М-да… Ну что ж, присаживайся, разговор не на пять минут. С чего начнем?

— Вы про ограбление сберкассы уже знаете?

— И про твои подвиги в этом деле тоже. Вот как же вы того обормота завалили, вот где досада!

— Понимаю. Но с милицейского сержанта какой спрос? Действовал по всем правилам. Да и правду сказать, этот громила меня едва не уложил. Так что, если бы не сержант Клушин…

Полковник махнул рукой:

— Ладно, чего там жевать мочалу. У тебя, подозреваю, уже и соображения есть по теме?

— Ну а как же без этого, — я позволил себе улыбнуться.

— Излагай.

— Я уверен, что убитый по кличке «Филя» — бывший или действующий военный. Наверное, офицер. Даже допускаю, что разведчик или близко к этому. Уж больно стрелял ловко.

— Не лишено логики, — согласился Лагунов. — Филя, говоришь? Это, возможно, какой-нибудь Филимонов, Филиппов, Филенков, а?

— А может, имя. Филипп. Да хоть бы Феликс. И то не факт.

— Тоже верно.

— Я так понял, что документов при нем никаких?

— Нет. И осмотр ничего не дал. Ни наколок, ни особых примет никаких. Барахло — штаны, сапоги, ватник — такого добра море разливанное.

— Кепка кожаная?

— Немецкая. Тоже завал. Где угодно мог взять. Пистолет проверяют по номеру, но вряд ли найдут.

— Ясно. Теперь машина! Надо поднять ОРУД на предмет проверки. Хотя, я так понимаю, что «Виллисов» этих тоже немало по всяким организациям. Тут стоит и воинские части проверить тоже. Кстати, не исключено, что в задний борт я все же попал.

Полковник кивнул:

— Согласен. Организуем проверку.

— Ну и по разным отделам кадров проверить. Может, где не вышел на работу сотрудник с такими-то приметами. Пропал безвестно.

— Все верно… — как-то задумчиво откликнулся Лагунов. — Ну и главное по этой части: насколько это ограбление может быть привязано к нашей главной линии? А?

— Вот тут, товарищ полковник, есть одна ниточка, но настолько тонкая…

— Ну?

И я последовательно изложил свои соображения, начиная с того, что осенило меня на крыльце Управления и заканчивая тем, что исчезло в огне и пепле.

Итак, в рассказах Наймушина и Егорова, людей, никак не связанных друг с другом, присутствовал персонаж, который может поговорить по-латыни и от которого исходит легкий запах медицинских препаратов. Может речь идти об одном и том же человеке? Вполне. И вот теперь ограбление сберкассы. Здесь присутствует медицинское учреждение: аптека. Да еще как присутствует! Из ее окна место ограбления как на ладони. То есть контроль. И вроде бы не подкопаешься! Ну, аптека, ну сберкасса, случайно рядом оказались… И вот еще словечко инвитро — в пузырьке, в пробирке! Чем не аптекарский жаргон?

— Ну, это не факт, — отмахнулся Лагунов.

— Само по себе — конечно, нет. Так мог любой ляпнуть, кто в гимназии учился. Да и не только. Но все вместе! В совокупности! Уж как-то все так складывается…

Полковник подумал.

— Как, говоришь, этого аптекаря кличут?

— Лапшин Валентин Никитич.

— Наведем справки. Теперь по Наймушину… Погоди-ка!

Он встал, прошел к телефону, набрал номер:

— Лагунов говорит. Покровский у вас? Позовите.

С минуту, наверное, он ждал, потом кратко бросил:

— Что у вас?

В трубке забормотало. Полковник слушал с совершенно бесстрастным выражением лица, затем прервал:

— Не по телефону. Да, жду.

И положил трубку.

— Есть кое-что, — сказал он. Взглянул на огромные напольные часы в дубовом футляре: — Значит, так. Будь у себя. Безотлучно. Жди звонка.

— Есть.

И я отправился в свой кабинет. Чтобы не терять время зря, стал просматривать текущие агентурные донесения. Все это был мой, так сказать, черный хлеб оперативника МГБ, вещи необходимые. Но ничего относящегося к главному делу, здесь не было.

…Сидоров, будучи в пьяном виде, материл коммунистов и Советскую власть нехорошими словами…, а что, кого-то хорошими словами матерят? Грамотеи… А Сидорову, дураку, надо мозги вправить, чтобы по глупости не загремел, куда Макар телят не гонял… Хотя, такому балбесу вряд ли поможет.

…Фельдшер Омельченко, похоже, производит незаконные аборты… Фельдшер Омельченко — мужчина или женщина? Поди разбери! Тоже, кстати, медик… Э, нет! Этак бзик на медицинской почве будет. И вообще, это дело милиции, надо будет им переправить. Ладно, дальше.

…Инвалид Григорьев нагло напялил медаль «За оборону Кавказа» и ходит с ней, хотя никакой медалью не награжден… Где-медаль-то раздобыл? Купил, что ли, у какого-то бедолаги, вроде того безногого на рынке? Ладно, отметим, потом разберемся. Дальше…

Так! А вот это, кажется, интересно.

В частном доме по ночам гости, слышны тихие голоса. Подозрительные звуки. Один раз брякнуло, похоже на оружие. Просьба разобраться. Адрес.

Я положил бумагу, задумался. Наши информаторы народ тертый, зря писать не будут. Во всяком случае, этим сообщением пренебрегать нельзя. На днях…

Мои раздумья прервал звонок. Я схватил трубку.

— Зайди, — голос полковника.

В кабинете у него был Покровский. Лицо усталое, но довольное.

— Тебя ждем, — поощрил меня начальник. И заместителю:

— Излагай.

В изложении подполковника дело обстояло так, что они стали «работать» с арестантами из восьмой камеры. Как — раскрывать не стал, да это теперь и неважно. По ходу работы раскололся один — признался, что Рашпиля задушили некие Банкет и Труба, взятые за попытку продажи золотых монет: царских и советских червонцев. С такой темой их пригрели в изоляторе МГБ. Да, так вот: удавили и неуклюже имитировали суицид.

Естественно, Покровский и работники СИЗО принялись за «интенсивный допрос» нумизматов. Труба ушел в отказ, несмотря ни на что, а Банкет все же пошел трещинами: сказал, что задание кончить Рашпиля они получили от надзирателя Жеребкова.

— Вот! — и Покровский торжественно шлепнул на стол папку: личное дело сотрудника СИЗО Жеребкова.

Полковник раскрыл папку, с интересом вгляделся:

— Ты смотри, молодой совсем. Двадцать первого года рождения… Жеребков Максим Афанасьевич. Анкетные данные?

— Безупречные! — подхватил Покровский. — По всем направлениям чист. Член ВЛКСМ. Воевал. Медали. «За Отвагу» есть.

— Да, — Лагунов качнул головой. — Бывает и такое. Он вчера дежурил?

— Да. Сейчас выходной.

— А эти два золотаря не наклепали, часом, на него?

— Вряд ли, — Покровский невольно усмехнулся. — Мы с ними поработали так, что не соврешь. То есть с этим, с Банкетом. Второй-то, собака, не раскололся. Ну да черт с ним!

— Да. Ну что ж, надо брать Максима Афанасьевича. Как минимум, потолкуем.

— Да что там потолкуем, Николай Михалыч! Вывернем наизнанку и высушим. Не сомневайтесь!

— Тогда бери своих оперов. Соколова тоже. И жарьте к нему. Адрес?

— Имеется.

— Давайте.

— Есть!

Через двадцать минут на тентованном «Додже-¾» по полутемным улицам мы мчались на окраину Пскова — надсмотрщик Жеребков жил в частном доме. У тещи. С женой и детьми.

— Там прямо не подъехать, — озабоченно говорил один из оперативников, живший неподалеку. — Шуму наделаем, спугнем еще! Надо машину оставить в укромном месте и пешком до проулка. Да, и с огорода надо будет дом заблокировать.

— Разберемся, — сквозь зубы процедил подполковник.

Подъехали поближе.

— Вот тут встань, — сказал местный опер. — Незаметно будет.

Здесь, в частном секторе, было совсем темно. Шофер пристроил машину на каком-то беспорядочном пустыре.

— Далеко отсюда? — спросил он.

— Метров триста.

— Мне тоже идти?

— Конечно! — ответил Покровский. — А что, замерзнуть боишься?

— Да ну, — смутился водитель. — Я к тому, что машина без присмотра… Место тут бедовое.

— Ничего, — отрезал подполковник. — Не тронут. А тронут — не рады будут. Все, пошли! Тихо.

По дороге он распределил обязанности. Мне велел страховать дом с задней, огородной стороны. На всякий случай. А остальные просто должны войти в дом. Эффект внезапности.

Здешний житель объяснил мне, как обойти здание, в окошках которого тускло теплился свет керосинки. Я кивнул и бесшумным невидимкой проскользнул в обход, без труда вышел в тыл домика. Хотел было перемахнуть забор, но вовремя услышал ворчание пса. Пригляделся: точно, будка, цепь. Какой уж там барбос, не разглядел — тот бухтел из будки. Но лезть через забор точно не стоило. К тому же заднее крыльцо отсюда как на ладони.

Не знаю, как скоординировали действия чекисты, да только псина вдруг стремглав вылетела из своего домика и заорала во всю дурь. Ор мигом подхватили хвостатые собратья, и вся округа залилась неистовым лаем.

— З-зараза! — различил я голос Покровского. — Давай!

Что давать — непонятно, да уже неважно, потому что задняя дверь открылась, в темно-желтом полусвете предъявив силуэт поджарой мужской фигуры. Она стремительно сбежала с крыльца и припустила влево.

А вот теперь мой выход!

Мощным прыжком я перескочил забор. Бросился наперерез. Бегущий метнулся в сторону, но я четкой подсечкой по ногам снес его. Он полетел на грязные от только-только стаявшего снега грядки.

— Лежать! Не двигаться!

Коленом я придавил беглеца к земле и завернул правую руку за спину.

— Жеребков? Жеребков, я говорю?! Максим Афанасьевич?

— Д-да…

— Вы задержаны.

— За что-о?..

— За незаконную коллекцию фантиков. Не задавать глупых вопросов!

Чавкая подошвами по раскисшей земле, подбежали коллеги.

— Соколов, взял? Ну, молоток!

— Задача, прямо говоря, несложная, — усмехнулся я.

— Тем не менее… Жеребков, вставай! Не в плацкартном вагоне.

В дверном проеме возникла молодая женщина, и сквозь собачью брехню долетел плачевный стон:

— О-ой… Максим… Максимушка! Да что же это…

— Корнеев, успокой ее, — распорядился подполковник.

Корнеев заспешил к двери, замахал руками:

— Гражданка Жеребкова, идите домой! Идите! Ваш муж задержан органами безопасности. Идите! Ложитесь спать. Вас известят!

— Корнеев! Предупреди их, чтобы никому ни слова, ни звука насчет того, куда муж и зять делся. Не то сами сядут!

— Слыхали? И вы гражданка теща, давайте в дом. И чтобы тише воды, ниже травы! Ясно?

— Пошли, — распорядился Покровский. — Жеребков, двигай копытами. Вперед!

— Ре…ребята, — стуча зубами, забормотал тот, — куда… я не одетый, холодно…

— Не разговаривать! — был короткий ответ. — Вперед.

За несколько минут мы добежали до машины, волоча с собой перепачканного, ошалевшего, так и не начавшего соображать Жеребкова, втолкнули его, сели сами. Понеслись в Управление.

Покровский обернулся с переднего сиденья:

— Ну, говори, паскуда! Как дошел до жизни такой? Как продался за копейку?

В полутьме я не увидел, но услышал, как задержанный затрясся от плача:

— Ребята, простите… Я… Бес попутал! Двое у меня. Двойня родилась… Теща инвалид, тесть погиб. До весны еще дожить… До огорода. Денег не хватало… Бес как под руку толкнул!

— Ну, понятно, бес виноват, а не ты! Только бесу-то плевать на это, а тебе, похоже, высшая мера социальной защиты корячится. А если короче — стенка.

— Как… ребята, как стенка?! Мне нельзя стенку, у меня двойня, вот только родились! В феврале. На день Красной Армии… Как же...

— Как-как! Чего раскакался?! Посидишь в камере, может сам сообразишь как...

Ну, до камеры пока дело не дошло, а в кабинет подполковника его вскоре втолкнули, грубо кинули на стул. Покровский включил настольную лампу, яркий сноп света направил в грязное, заплаканное лицо.

— Ну! Будем говорить?

— Да… Да, товарищ подполковник…

— Гражданин!

— Да, гражданин подполковник…

— Ладно. Говори!

Глава 8

Лицо задержанного вновь слезливо перекосилось:

— То… гражданин подполковник, простите, сам не знаю, как вышло…

— Про беса даже не говори, — предупредил Покровский. — Бесу в протоколе не место.

— Не буду! Сам виноват, понимаю. Позарился на деньги… Мальцы слабенькие родились, двойня. Молоко надо, мед надо…

— Это младенцев-то медом кормить надо? — Покровский сдвинул брови.

— Теща сказала. Мед, говорит, нужен. А я пошел на базар, так это ползарплаты отдай за этот мед… Отдал, ясное дело. А жить на что? Зубы на полку…, а тут этот черт…

— Я сказал: нечистого не поминать!

Вряд ли Покровский хотел шутить, но вышло так, что сострил ненароком.

— Да нет, — заторопился Жеребков, — я не про то! Я в другом смысле. В этом… В переносном!

В переносном смысле бес-искуситель возник почти как в сказке Гоголя. Там он пересыпал с руки на руку золотые монеты, хохоча и подмигивая… Ну и здесь близко к этому. Жеребков жил, ел, спал, нес службу — а в голову как гвоздь вбивали: где взять деньги? Где? Где?!

Ответ: нигде. Один сержантский оклад и больше ничего. И четыре живых души на горбу: жена, теща и двое новорожденных пацанов. Ну и от горьких, как хрен с редькой, дум Максим забрел в пивнушку. В штатском, разумеется. Выпил кружку — вроде полегчало. Взялся за другую. Выпил половину — еще легче стало. Как-то мягче, вольготней на душе. И мысли потекли хмельные, лихие: а, хрен с ним! Прорвемся! Что-нибудь придумаем…

И как раз в этот миг рядом с ним возник развязный бойкий тип уголовно-жлобского вида. Драповые пальто и кепка, наглая рожа. При себе пиво, вобла — как положено.

— Здорово, сержант, — сказал он. — Грустишь, что ли?

Находчивостью Максим никогда не отличался, потому оторопел, не сообразив, что ответить. А тип вдруг нырнул рукой во внутренний карман пальто и вынул оттуда несколько купюр. Показал — и тут же спрятал обратно.

— Видал? — хохотнул он. — Хороши бумажки?

Жеребков смотрел остановившимися глазами на серый драп пальто. Про пиво забыл. А этот гаденыш с удовольствием хлебнул, отгрыз кусочек воблы, вновь глотнул.

— Так-то, сержант! Кто ищет, тот всегда найдет. Вот ты искал — и нашел. Понял?

— …Хотите верьте, хотите нет, — жалостливо лепетал Жеребков, — я первым делом хотел в рожу ему плюнуть и уйти!

— Не верим, — отрезал Покровский. — Не крась навоз сметаной. Хотел бы — ушел. Не ушел ведь?

— Нет, — вздохнул, поникнув, арестант.

— Пива жалко стало, — сказал я. — Недопитого.

Он поник сильнее.

— Ладно, — подполковник поморщился. — Психологию побоку. Давай факты!

Факты были таковы: вид денег обжег душу надзирателя… впрочем, это тоже психология. Факты: остолбенел, не ушел и стал слушать, что говорит тот проклятый.

А он говорил вполголоса, чтобы никто не услыхал: тебе же нужны деньги? Нужны. А где ты их найдешь? Нигде. Только у меня! И хлопнул себя по груди. Ну и так дальше слово за слово.

Видно было, как трудно дается Жеребкову признание. Он запинался, мямлил, отводил взгляд… Но говорил честно.

Неизвестный сразу открыл карты: нужно устранить заключенного Наймушина. За это заплатят очень хорошо. Если согласен — аванс сейчас, а расчет по исполнении.

— Ну, — выдавил сержант, — ну, я и согласился.

— Аванс получил? — спросил я.

— Да, — чуть слышно шепнул Жеребков.

— Деньги эти у тебя дома?

Он кивнул.

Мы с Покровским переглянулись. Поняли друг друга. Допрос, по сути, кончился. Началась оперативная комбинация.

— Когда и где ты должен получить расчет?

Жеребков подумал — и воспрянул. Не мыслитель, но тут смекнул, чем дело пахнет.

— То… гражданин подполковник! Разрешите! Я все исправлю! Виноват. Разрешите искупить вину?!

Все это он прокричал с надрывом и надеждой. Подполковник не ответил. Я тоже. После недолгой паузы Покровский попросил меня:

— Вызови конвой.

Конвойный явился, козырнул:

— Товарищ подполковник, младший сержант Дремов прибыл…

— Забери этого, — прервал Покровский. — Под замок. До дальнейших распоряжений. И чтобы никаких контактов ни с кем!

— Есть.

Понурого Жеребкова увели.

— Ну? — спросил Покровский, когда мы остались вдвоем. — Что скажешь?

— Думать надо, — сдержанно сказал я.

— Так думай.

Я не стал уточнять, конечно. «Думай» — это приказ к немедленному исполнению. Сон, отдых — несущественно.

— Можно час на раздумье?

— Сорок минут, — распорядился подполковник. — И жду здесь.

— Есть.

Вновь стол, бумага, карандаш. Крепчайший чай. Вновь исписанный, изрисованный лист. Вновь пепельница, спичка, пламя. И все в памяти. Тридцать шесть минут на все, про все. И я в кабинете Покровского:

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Входи. Подумал?

— Вполне.

— Садись. Слушаю.

— Значит, так. Вижу два варианта. Первый: Жеребкова отправляем на встречу с этим неизвестным одного. Сами наблюдаем со стороны. Далее придется решать на месте: либо брать сразу и активно колоть, либо скрытно вести его и проследить, куда он придет. Тем самым выявив его связи.

— Ну, скорее всего встреча будет поздно, в темноте. А мы не чудотворцы. Упустим — нам такую клизму вставят… Так что в Пинкертонов играть не будем. Ладно! А второй вариант?

Я изложил второй. Он же основной. В рамках той модели, которую прежде мы обсуждали с Лагуновым. Покровский слушал внимательно, потом долго соображал, прикидывал. Видно было, как трудится его мысль. Наконец, он промолвил:

— Ну, вот это, пожалуй… Надо будет подумать. Еще соображения есть?

— Только самые рутинные.

— Слушаю.

Я сказал, что сейчас самое главное — предотвратить любую утечку информации. Задача вроде бы простая, но трудоемкая. Надо, чтобы никто лишний не узнал об аресте Жеребкова, чтобы Банкет, Труба, да и все обитатели той камеры на момент убийства Рашпиля были изолированы.

— Ну, на этот счет можно не беспокоиться, — Покровский усмехнулся. — Наш изолятор на то и изолятор, чтобы изолировать. Ничего не протечет.

— Но откуда-то же протекло, что Жеребков в деньгах нуждается! Не случайно ведь те узнали?

— Это дело такое, — подполковник поморщился. — Какой-то дурак из охраны болтал по пьяному делу, вот тебе слово и не воробей. Но это выясним! И кто трепался, и кто мог услышать. А сейчас так воспитаем, что сразу все свои языки засунут поглубже. Да заодно и выясним, кто мог проболтаться.

— Выясним?

— Ну, майор! Ты что, все думаешь, что это вы только в СМЕРШе работать умели? Мы тоже мух ноздрями не ловим.

— Не спорю, — улыбнулся я.

— Тогда хорошо! — подытожил он. — Будем думать, и думать быстро. А для этого сейчас что нам требуется?

— Спать.

— Золотое слово. Всё, отдыхаем, и в девять утра здесь.

Утром в девять я прибыл, настроенный работать по Жеребкову, но меня вдруг вызвал Лагунов.

Настрой у него был приподнятый.

— Соколов, — сказал он, — тут один наш сотрудник неплохо, кажется, поработал по ограблению сберкассы. На сегодня подключись к нему, вдвоем, глядишь, быстро дожмете вопрос до конца.

— Есть, товарищ полковник. Разрешите обратиться?

— Обращайся.

— Деньги, которые Жеребков получил от неизвестного…

Полковник вмиг схватил мою мысль:

— Те самые или нет?

— Именно так.

— Изымем. Изучим. Мысль верная. А сейчас погоди.

Он поднял трубку одного из телефонов, кратко бросил:

— Кудрявцева ко мне.

Через пять минут возник совершенно неприметного, можно сказать невзрачного вида паренек:

— Товарищ полковник, разрешите? Старший лейтенант Кудрявцев по вашему приказанию явился.

— Входи. Знакомы?

— Поверхностно, — старлей улыбнулся. Я вроде бы тоже припомнил его среди тех, кому показывал рукопашку и стрельбу.

— Значит, познакомитесь поближе.

Я улыбнулся, протянул руку:

— Майор Соколов. Владимир.

— Старший лейтенант Кудрявцев. Иван.

— Кудрявцев, расскажешь Соколову свои наработки, — велел полковник. — И действуйте. Вперед!

Расположились у меня в кабинете.

— Слушаю вас, господин поручик, — пошутил я. — Делитесь вашими наработками.

Старлей охотно начал говорить, и я быстро убедился в его толковости и хваткости.

Он отправился в ОРУД и въедливо там постарался прошерстить все данные по «Виллисам». Работал с умом: скажем, по заведениям типа ГорОНО, где сплошь женщины, пробежался бегло, а вот разные технические организации: заводы, Горкомхоз, а особенно полукоммерческие артели — вот это привлекло его пристальное внимание.

Рассказывая, он увлекся, пришел в азарт:

— Видите, товарищ майор?! Шарашкина контора! Практически бесконтрольность полная! Я уже первичную разведку провел: да, разъезжают по окрестностям, скупают всякие рога и копыта. Ну не работа, а песня!

— И пляска. Ну-ка, подробнее…

Речь шла о системе Потребкооперации. Действительно, работники этой организации мотались по сельской местности, скупая у населения по сходным ценам продукцию натурального хозяйства вплоть до ягод и грибов. Вольница, в общем-то. Очень удобная легальная маска для темных дел.

— Интересно… — я тоже испытал сыщицкий кураж. — Как бы нам начальника этой конторы на беседу выдернуть, не заезжая туда?

— А что, думаете, спугнем там кого-нибудь?

— Спугнем-не спугнем, а береженого Бог бережет.

Кудрявцев задумался.

— Позвоним? Пригласим сюда под каким-нибудь предлогом?

— Не годится. Вот так точно напугаем до обморока. А вот позвонить-пригласить… Давай из паспортного стола. Здесь как раз предлог несложно придумать.

— Давайте! — оживился Иван.

— Тогда вперед!

В паспортном столе наш визит с предъявлением удостоверений вызвал легкую дрожь волнения:

— Д-да, здравствуйте, товарищи офицеры… Вы к начальнику?

— Конечно, — сухо отвечал Кудрявцев. — У себя?

— Да-да, проходите… Семен Лукич! К вам.

Начальник Семен Лукич — немолодой милицейский капитан — напротив, был спокоен и даже радушен. Предложил чаю. Но мы вежливо отказались.

Разговор, естественно, проходил с глазу на глаз. На троих.

— Кооперация? Знаем, как же… Главный там Прохоров Андрей Андреич. Мужик ушлый! Крутится как уж на сковородке, но без нарушений. И так, и сяк его проверяли — по бумагам все чисто. Ну, так уметь надо.

— С чем его и поздравляем, — сказал я. — Нам бы с ним потолковать. Здесь, у вас. Чтобы без свидетелей.

— Понимаю, — многоопытный капитан не стал спрашивать ничего лишнего. А нужное спросил: — Какие-то документы ему взять с собой?

— Книгу учета кадров, — сказал я.

Капитан кивнул, открыл записную книжку, порылся в ней, нашел номер:

— Андрей Андреевич? Узнал? Ну, ты бы да не узнал! Ладно, сразу к делу: срочно ко мне. И книгу учета кадров с собой возьми. Да, очень нужно. Что?.. Здесь скажу. Да, сейчас, сию минуту. Не опаздывай! Жду.

— Сейчас будет, — Семен Лукич положил трубку. — Может, все-таки чаю, ребята? Ну что так сидеть насухо?

Уговорил. Только попили чаю, как в дверь кабинета робко постучали:

— Можно?..

Это и был Андрей Андреевич. Типичный мелкий делец, хоть карикатуру с него рисуй: маленький, толстенький, лысенький. Мордочка пугливая и хитрая, глазки бегают. Увидев в кабинете троих, эти глазки забегали еще тревожнее.

Я мысленно усмехнулся. Ну, готовься, кооператор. Сейчас огорошим.

— Здрассь, Семен Лукич! И вам, товарищи, тоже здрасьте наше…

— Здравствуй, — сухо обронил капитан. — Проходи, садись.

Тот осторожно присел на краешек стула.

— Товарищи с тобой хотят поговорить. А я пойду, кое-что проверить надо, — объяснил он.

Прохоров начал потеть.

Я подождал, когда за капитаном закроется дверь, и вынул удостоверение:

— Министерство госбезопасности. Разговор секретный. Никому и ничего. Это ясно?

— Так точно, ясно… — едва слышно прошелестел бледный Прохоров. — А что такое..?

— Вопросы задаем мы. Товарищ Кудрявцев, прошу.

Кудрявцев, молодец, сообразил: сделал такую значительную физиономию, что дальше некуда.

— Скажите, товарищ Прохоров, у вас в конторе ведь такие машины числятся…

И перечислил все автомобили, включая два «Виллиса».

— Да! Так и есть!

— И все на месте?

— Ну да… То есть одни в гараже, другие в разъездах, по районам…

— Конкретно!

Андрей Андреич содрогнулся и вмиг все выложил.

В разъездах четыре машины. Две полуторки, трофейный «Опель-Блитц» и «Виллис». Последний должен заехать в лесную глушь — потому его туда и отправили. Три человека — два заготовителя и шофер.

Я ощутил знакомое чувство лихой удачи. Нюх гончей, напавшей на след. Но спросил очень спокойно:

— С этого места подробнее. Кто они?

— Трое-то? Э-э… Старший заготовитель Фильченков Геннадий. Помощник его Ступин Виктор. И шофер Величкин Марат.

— Прямо-таки Марат?

— Ну да, — Прохоров криво улыбнулся. — А что?

— Ничего. В книге учета все трое есть? Их адреса?

— Да! Конечно! Вот. Все есть. У нас учет строгий! Бдительность!

Амбарная книга тут же возникла в его мелко дрожащих руках.

— Хорошо. Андрей Андреевич, вам надо проехать с нами. Пойдемте… Да не волнуйтесь вы так! У вас что, по нашей линии что-то не в порядке?

— У меня?! Нет-нет! Все в порядке! Я и в оккупации не был. Как призвался в июне сорок первого, так вернулся-то сюда в прошлом годе… В Венгрии закончил. Награжден медалями!

— Ну и отлично. Идем. Но предупреждаю: крепкие нервы вам понадобятся.

— Нервы… Это зачем?!

— Идем.

В морге очень бледный Прохоров долго и молча смотрел на труп с дырявой башкой. Губы тряслись.

— Это… — наконец, шепнул он, — это да… Фильченков. Но как так?! Что это…

— Вот так. Никому ни звука. Ясно? Вы ничего не видели. И никого. И нас тоже.

— Да. А…

— Вопросов не задавать. Спасибо, вы нам очень помогли. Эти трое формально еще в командировке?

— Да. Послезавтра должны вернуться.

— Ну, Фильченков не вернется. А те двое — если вдруг появятся, то немедленно сообщайте нам. Немедля! Вот телефон.

Еще раз проинструктировав Прохорова, мы его отпустили и наскоро обсудили ситуацию.

— Ну и где они могут быть? Может, и правда в глухомани отлеживаются?

— Надо выяснить, откуда они родом. Если кто-то из деревни, не исключено, что да. Займись этим. Выяснишь — мне доложишь. И все. Без самодеятельности! Может, они и здесь, на городских квартирах. Очень аккуратно. Очень!

— Сделаем, товарищ майор, не волнуйтесь!

— Смотри. А мне тут надо кое-какие свои дела решить.

— Есть, товарищ майор!

Первым делом я забежал в тюремный лазарет к Егорову. Надо было просто его приободрить, чтобы не раскисал. Заодно же обронил несколько туманно-многозначительных фраз. Пусть думает. А я помчался в Управление.

В кабинете у Покровского меня ждал приятный сюрприз. Или не совсем сюрприз — все же я этого ожидал. Подполковник торжественно вынул из письменного стола купюры, конфискованные дома у Жеребкова:

— А ну, взгляни!

Купюры были разные, но были среди них и те самые. Новенькие. Довоенной серии.

Эпизоды складывались в систему.

— Значит, включаем вариант «Б», — сказал я.

— Да. Сейчас вызовем этого поганца. Как считаешь, можно его перевоспитать?

— Не безнадежен. И все-таки надо выяснить, кто и где протрепался про него. Что за уши там оказались рядом.

— Работают люди, — был краткий ответ.

Привели Жеребкова. Тот сильно осунулся и даже, как будто бы, похудел. Видать, переживал всерьез.

— Ну, садись, — голосом, не предвещающим хорошего, произнес Покровский, — что скажешь?

— Я, товарищ подполковник, все понял. Осознал. Виноват! Да. И если меня простят, я все готов сделать. Все!

Подполковник молчал, но уже не исправил «товарища» на «гражданина». Наконец, решил, что хватит паузы.

— Ладно, — сказал он. — Так и быть. Дадим тебе шанс.

И вот ночь. Все верно: неизвестный назначил Жеребкову встречу ночью. Не на окраине, но в месте глухом: заросшем углу городского парка. И счастье нам, что здесь, среди елок, можно было затаиться. Несколько часов мне пришлось провести в этой засаде не в самых, мягко говоря, комфортных условиях, но дело того стоило.

В 23.00, строго по уговору, появился Жеребков. Я до того собрался, что и видеть-то в темноте стал почти как кошка. И различил рослую сухощавую фигуру в пальто. Впрочем, неподалеку горел одинокий фонарь, все же превращая мрак в полумрак.

В движениях идущего сразу чувствовались боязнь и неуверенность. И это верно! Так и надо. Правдоподобно. Остановившись метрах в десяти от меня, Жеребков огляделся, поежился зябко. На самом деле, было прохладно. Я оделся потеплее, но и меня пробирало.

Я следил во все глаза, стараясь не прозевать появление фигуранта. И не прозевал. Сперва различил движение тени, вцепился в нее взглядом и уже не отпустил.

Тень превратилась в человека. Я сумел разглядеть, что одет он был в ватник, галифе, сапоги.

Неизвестный зашел к Жеребкову со спины, а тот дурак и не чухнулся. Мне так хотелось крикнуть: оглянись! По правде говоря, боялся, что сейчас сержанта попросту пырнут ножом сзади — и два младенца сироты.

Но, слава Богу, он все же услыхал шаги. Обернулся поспешно.

— Не ждал? — послышался смешок.

— Чего это не ждал? — дернулся Жеребков. — А чего ж я тогда здесь?

— Тоже верно. Ну?

— Гвозди пальцем гну! — громко сказал я, выходя из засады.

Неизвестный крутанулся как пружинах. Реакция нормальная, ничего не скажешь.

В полумгле я хорошо различал его лицо. Ну, лицо как лицо, ничего особенного. Только выражение…

На этом лице мгновенно сменилось несколько выражений. Узнавание — изумление — страх и ненависть.

— Старший лейтенант? — как бы само собой слетело с его губ. — Соколов?!

Глава 9

— Уже майор, — уточнил я, на ходу соображая, что говорить дальше. Голова, казалось, трещала от мыслей. Лихорадочно копошась в памяти настоящего Соколова, я подошел ближе.

— Ну, — сказал дружелюбно, — будем знакомиться заново? А ты, никак, моего человека, — кивок в сторону сержанта, — завалить хотел? Нехорошо! Придется воспитывать.

Говоря так, я и стремительно думал о прошлом знакомстве, и прикидывал, как вести роль. В какие точки бить, чтобы этот тип поверил мне.

Но самое главное, что мне все-таки удалось найти нужную информацию в памяти Соколова.

Этого типа Соколов видел в сентябре сорок третьего года, на Центральном фронте. В районе города Рыльска. Четыре человека были задержаны как дезертиры, в том числе и этот. Все — рядовые, прибывшие из запаса. Реальность Центрального фронта настолько испугала и потрясла их, что они решили драпануть. А в итоге все предстали перед грозным ликом СМЕРШа.

Троих прочих я вспомнил смутно. Серые, унылые, безликие. А у этого в глазах лихость, наглость и отчаянность. И рванул с передовой он не по трусости, а по какой-то другой причине.

Тогда в моей власти было повернуть протокол в разные стороны. Либо расстрел перед строем, либо штрафная рота. Я не господь Бог, брать на себя его задачи не хотел. Отправил в штрафную — может, честно искупит вину.

Оказалось, что выжил. Вновь свела нас судьба.

— Да ты не трясись, — сказал я миролюбиво. — Подумай. Только быстро. Прикинь: кто я? Зачем я здесь? Ну?

Судорога отчаянной мысли дернула рот, носогубные складки.

Так! Кажется, я ввожу его в самое то русло. Теперь…

А теперь вдруг все полетело кувырком.

Жеребков, до сих пор стоявший столбом, вдруг ожил. Что у него щелкнуло в башке — не знаю. Должно быть, все пережитое, собравшись в горючую смесь, внезапно взорвалось.

— А! — мстительно вскричал он. — Товарищ майор, держите его, гада! Вот гад! Держи!

При этом он с места не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только орал, как репродуктор. Видно, и вправду, от всего случившегося малость повредился.

Но и у бандита мозги раскалились от бешеной работы. И этот вопль сработал как выплеск ледяной воды на пылающую поверхность.

Рожа бандита злобно перекосилась. В правой руке блеснул нож.

— Брось нож! Руки за голову! — отскочив, я выхватил пистолет.

Кляня дурака, поломавшего всю игру, я теперь думал лишь о том, как взять врага живым. С дурного дела хоть копейку, так сказать.

Противник особо не рыпался, не зная, что делать.

Потом вдруг метнулся прочь, стремясь сбежать в совсем темный угол парка, подальше от фонаря. Я бросился вдогонку:

— Стой!

Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.

Выстрел!

Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.

Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.

Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.

Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.

Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.

— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.

Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.

— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…

— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?

Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.

Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.

Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:

— …дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.

— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?

— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.

Полковник насупился:

— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?

Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…

И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой:

— Да уж. Очень шатко все.

Подполковник пожал плечами:

— Как один из вариантов. У нас ведь есть еще эти двое заготовителей… Как там они, Соколов?

— Ступин и Величкин.

— Точно, да. Устанавливаем их.

Полковник кисло поморщился:

— Еще не факт. Они могут быть банальными грабителями. И все! Кстати, этого Фильченкова установили?

— Да. Соколов… — тут Покровский бросил беглый взгляд на меня, — прав оказался. — Бывший командир взвода связи. Будучи на территории Германии, в составе оккупационных войск, подозревался в мародерстве и перепродаже награбленного. Снюхался с англичанами. Международная банда, можно сказать!

— Хм! — Лагунов качнул головой. — Рисковый парень был. И как же выкрутился при таких подозрениях?

— А подозрения подозрениями и остались. Насколько я понял, доказать ничего нельзя было, и Фильченкова этого просто уволили от греха подальше. Нашли предлог и демобилизовали. А он здесь, видите, как… Не унялся.

— Ну, теперь могила исправила, — полковник ухмыльнулся. — Что Кудрявцев?

— Тех двоих устанавливает. Должен сегодня быть с докладом.

— Так. Выяснили, кто языком трепал?

— Прямых доказательств нет, но по косвенным — есть такой старшина Боровков.

— Охрана изолятора?

— Да. Хороший, говорят, служивый, никаких нареканий. Но вот выпил лишнего, распустил язык. Ничего, я с ним поработаю.

Полковник подумал, покрутил в руках карандаш, постучал его донцем по столу.

— Ну, давай, — разрешил он.

Но я особой уверенности в его голосе не услышал.

Когда мы вышли от начальника, подполковник распорядился:

— Идем ко мне, я хочу, чтобы ты присутствовал.

— Вы этого Боровкова вызвали?

— Да. А вон он уже, у кабинета топчется.

Я увидел долговязую прямую фигуру — выправка у старшины была безупречная. Настоящая военная косточка. Завидев нас, он вытянулся еще сильнее:

— Товарищ подполковник! Старшина Боровков по вашему приказанию…

— Вольно, — скомандовал Покровский. — Заходи. Вы тоже, товарищ майор.

Ко мне он обратился несравненно мягче, нежели к старшине. Я мысленно усмехнулся: психология!

Дылда Боровков заметно нервничал. Вызов к столь высокому начальству не сулил ничего хорошего. А что предстояло плохого, он еще не знал.

И подполковник не спешил разъяснить, понимая, что проштрафившегося нужно еще потомить, довести до кондиции. Тот стоял посреди кабинета, не решаясь сесть, а Покровский с хмурым видом рылся в ящиках стола, делая вид, что ищет нечто. Наконец, вытащил какую-то папку, бросил на стол, раскрыл. И лишь тогда велел:

— Садись.

Старшина присел так осторожно, словно боялся сломать стул.

— Так что же, Боровков, — заговорил полковник, — говорим мы, говорим о бдительности, а тебе все как горох о стену, да? Ты что, со службы захотел вылететь? Или под суд? А?!

И огорошив бедолагу, подполковник принялся его отчитывать, постепенно подводя к осознанию проступка. Так, чтобы тот сам догадался. И добился цели: Боровков понял, где он провинился.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Я… Я понял. Виноват, исправлюсь…

— Что ты понял? Что? Ну!

— Разговорился в нетрезвом виде. Больше не повторится! Свояк пришел, такой мужик веселый, язык подвешен… Как-то так выпили по первой, по второй… Да ведь я и говорить-то не мастер, что я, оратор какой! А тут прямо так понесло…

— Понесло его! А голова у тебя для чего? Фуражку носить?

— Виноват!

— Конечно, виноват. Что ты болтал? Конкретно!

— Да так-то ничего особенного. Про службу, значит, про сослуживцев. Что-то смешное всякое. Он-то, свояк, такой веселый, выпили, смеялись. Но ничего секретного, ни-ни! Да он и не спрашивал.

— А зачем ему спрашивать? Ты же сам все разболтал, как баба на базаре. Про Жеребкова трепал? Что тот на жизнь жаловался?

— Было, — понурился недалекий, но честный старшина. — Мне ведь, по правде-то, жалко его было, Максимку-то. Двойня сразу, это ж сколько хлопот! Тут и двойной оклад не выручит…

— Не твоего ума дело! А теперь видишь, что вышло?

— Вижу, — вздохнул Боровков. — Больше не повторится!

Подполковник помолчал. И сказал особенным тоном:

— Нет. Теперь-то как раз нужно повторить.

— Как? — обалдел надзиратель.

— Так же. Примерно. Ну-ка, скажи, кто он, этот свояк твой…

Когда жестко проинструктированный и окрыленный прощением начальства Боровков убыл, мы с Покровским еще раз прогнали информацию через анализ.

Свояк старшины объявился недавно. Женился на сестре жены, вдове, чей первый муж погиб на фронте. Работал снабженцем или экспедитором на продовольственной базе. Работенка выгодная и мутная, самое то для ушлых ребят. И подход к служащему МГБ, пусть и совсем невысокого ранга, пронырливый экспедитор, вполне возможно, стал искать не просто так…

— Еще раз, — строго и внятно выговорил Покровский. — Имя, фамилия?

— Синельников! Алексей, — торопливо отрапортовал старшина.

— Отчество?

— Не знаю. Честно! Все Леха, да Леха… да он молодой!

— Молодой, да ранний. Ладно, черт с ним! Ты задание понял?

— Так точно! Это, значит, как он придет в гости, выпить, сделать вид, что захмелел. Ну, чтобы весело так, хорошо…

— Сделать доверительный вид…

— Так точно! Доверительный вид. И сказать с таким видом, что у нас, мол, одного бандита ликвидировали. Жеребкова для этого привлекли…, а сделал все…

— Организовал.

— Да! Организовал все майор Соколов, — тут старшина зыркнул на меня. — Это, значит, надо как бы между делом сказать. И обронить, что странный он, этот Соколов, что-то в нем подозрительное есть. Не нравится он мне…

Подполковник нахмурился:

— Здесь очень аккуратно! Не перегни палку.

— Нет, товарищ подполковник! Все сделаю как надо, будьте надежны. Посадим его на крючок…

— Ты про крючки не думай! Ты делай только то, что сказали, ни на копейку больше.

Старшина пустился клясться и божиться, что он все сделает в самом лучшем виде. И я, глядя на него, вдруг поверил. А что? Жизнь заставит, сыграешь не хуже Станиславского!

— …Ты этим займись, — сказал Покровский. — Синельниковым. Максимум сведений.

— Разумеется.

Я чувствовал, что в самом деле мы что-то зацепили верно. Еще не видим толком цельной картины, но уже вокруг да около ходим. Теперь бы не сорваться этим зацепкам! Вывести на крупную рыбу. Вот и думай, майор, вот и думай…

За этим занятием и застал меня Кудрявцев. По его лицу я сразу понял: кое-что интересное уже имеется.

И не ошибся. Подсев к столу, старший лейтенант таинственно зашептал:

— Товарищ майор! Кажется, есть контакт.

— Очень хорошо, — улыбнулся я. — А почему шепотом?

Он смутился:

— Шепотом почему? Да как-то, само собой...

Кашлянув виновато, старлей поведал следующее.

Заготовитель Ступин на самом деле родом из деревни. Восемьдесят километров от Пскова. Шофер Величкин — местный, городской. Кудрявцев побывал у него в доме. Разумеется, инкогнито. Выяснил, что тот отсутствует примерно неделю.

— Через милицию справки наводил?

— И это тоже. Участковый там очень толковый мужик. Ну просто повезло с ним! Общий язык нашли. Сдружились, можно сказать.

Я поощрительно кивнул.

Хороший участковый инспектор для чекиста неоценимый кладезь информации. Знаю это по себе. С таким работать — счастье. Надо только уметь найти к нему подход. Он и своему ментовскому начальству ни слова не скажет о контакте с госбезопасностью, если в том нет нужды. Оно и не узнает отродясь, что их сотрудник подрабатывал на спецслужбу. А вот разного интересного и важного от такого человека можно узнать — вагон.

Кудрявцев именно так и сработал. Солидно. Сдружившись с участковым лейтенантом, он почерпнул максимум. Узнал, что Величкин элемент сумеречный, нехороший. Хотя формальных претензий к нему нет. Жил, работал, не нарушал, не замечен. Отслужил. На войне был тем же водилой в продслужбе. Без нареканий. Выпивал умеренно. Но чутье участкового милиционера было глубже формальностей. И этим чутьем лейтенант угадывал в шофере Потребкооперации душонку гнилую и темную.

Чекист ни слова не сказал про ограбление сберкассы, а милиционер уже смекнул:

— А вы уж не то ли дело копаете? Сберкассу. Уж не Величкин ли за рулем был?

— Не знаем.

— Ну, я не удивлюсь, если он. Тут еще два дружка у него крутились, такие же прощелыги. Один Витька, другой не знаю, здоровый такой. Тоже вроде из кооперации, там уточните.

Кудрявцев поблагодарил и припустил ко мне.

— Молодцы, — сказал я.

— Кто.

— Ты и участковый. Я не шучу. Все конкретно. Ну что? Едем брать?

Иван глянул на часы:

— Тогда надо сию минуту. Знаю я этот район, дороги там одно название. А нам надо засветло доехать.

— Дельно говоришь, — я уже брал трубку, чтобы звонить Покровскому…

И через полчаса мы уже неслись на знакомом «Додже» со знакомым шофером. Тот слегка ныл:

— Там не дорога, а наказание Господне…

— Ничего, — отшутился я, — это нам так, слегка. За небольшие грехи. Чтобы больших не было.

Дорога, точно, оказалась испытанием для нас и авто. «Додж» выл, ревел, вилял в грязи, грозил перегреться… Но все же прорвался.

Ближе к деревне мы отшлифовали легенду нашего появления здесь.

— На вид за районное начальство сойдем? — спросил Кудрявцев.

— Сойти-то сойдем, — сказал я, — но районное они наверняка в лицо знают. Нет, мы из Пскова, но кто?

Решили, что мы из областного Финансового управления. С проверкой.

В Сельсовете сперва так и сказали, напугав обитателей, а потом уединились с председателем Совета в его кабинете.

— Не волнуйтесь так, — сказал я. — Мы совсем по иному поводу.

И предъявили наши удостоверения, вызвав у председателя переброс эмоций по принципу «из огня да в полымя».

— Не волнуйтесь, — уже с нажимом повторил я. — Мы не по вашу душу… И прежде всего: нас никто здесь не услышит?

— Ни-ни! Никто. Ни одна душа!

— Хорошо. Виктора Ступина вы хорошо знаете? Ваш житель?

Председатель горячо и взахлеб доложил: да! Но после войны переехал в Псков. В здешнем доме проживает его вдовая сестра. А несколько дней назад он явился к ней. Сказал, что приехал на заготовки всякой сельской продукции. С напарником. Но странное дело…

— Мне сразу что-то не так показалось! Сразу! — зафонтанировал председатель запоздалой дедукцией. — Во-первых, какие, на хрен, заготовки ранней весной?! Извиняюсь, конечно. Нет, ну можно там шкуры какие-то у охотников, но все равно не сезон. А во-вторых, что-то они как встали у Витьки дома, так и стоят. Не ездят никуда. Машину как поставили, так и стоит. Да и сами не видно, чтобы ходили.

— Какая машина?

— «Виллис».

Мы с Кудрявцевым переглянулись. Одна мысль на двоих: пока здесь, надо срочно брать! Весенний день уже заметно потускнел, скоро сумерки.

Я встал.

— Покажете нам этот дом.

Председатель малость изменился в лице:

— Я? Конечно! А что такое?

— Покажете, и все. Дальше наше дело.

Когда въехали в окраинный проулок, председатель показал пальцем:

— Вон, видите? Раз, два… Пятый дом слева.

— Спасибо. Все, ступайте. Еще раз спасибо. Вы в Совете будете?

— Да.

— Мы вас найдем. Не прощаемся.

И поехали. Хитроумных планов мы не выдумывали, имея в запасе один простой как полено: ворваться в дом, огорошить, уложить, упаковать. Всё!

Водителю сказали:

— Будь у машины. Страхуй.

Дом оказался старенькой, просевшей избой с маленькими окошками. Но участок аккуратный, чистенький. Чувствуется женская крестьянская рука.

«Виллис» стоял тут же, тщательно накрытый брезентом.

— Ну, пошли, — скомандовал я.

Мы очень быстрым шагом, почти бегом, двинулись к крыльцу. Оставалось всего метров пять, когда вдруг на него из дома вышел, поеживаясь от холодка, полуодетый парень.

Увидев нас, он обалдел. Замер на миг. И завопил:

— Марат! Атас!

И метнулся обратно в дом.

— Стой! — одним прыжком я взлетел на крыльцо.

Глава 10

Ступин попытался было захлопнуть за собой дверь. Но я этого ему не позволил.

Броском вклинился в дверной проем, отшвырнул налетчика в глубь дома.

В ноздри мне ударил запах деревенского жилья.

— Лежать! Лежать, не двигаться! — свирепо заорал я, зная, как такой крик ломает волю.

Ступин замешкался, и я врезал ему рукоятью ТТ в левую скулу. Не слишком сильно, но этого хватило. Он рухнул, что-то невнятно крикнув. А я приказал громко и отчетливо:

— Иван! Возьми второго!

Иван промчался через сени в комнату:

— Руки вверх! Руки! Лежать, не двигаться!

Я ткнул Ступина носком сапога.

— Лицом вниз! Руки за спину. Руки! — и застегнул ему на запястьях наручники.

Судя по звукам из комнаты, из шофера Величкина боец оказался так себе. Кудрявцев успешно трамбовал и обездвиживал его.

Помимо наручников имелись у нас и надежные веревочные «вязки». Я прочно закрепил ими лодыжки Ступина, лежавшего совершенно смирно и не помышлявшего даже чуть-чуть взбрыкнуть. После чего подхватил задержанного под руки и поволок в комнату. Там Кудрявцев заканчивал примерно так же паковать второго. Ну, тот все же немного подергался.

— Тихо, тихо, — урезонивал его старлей. — Привыкай! Теперь тебе лет десять на лесоповале топором махать, так что силы береги. Понадобятся.

Мы усадили задержанных на полу, спинами к стенке. В доброго и злого полицейских играть не стали. В данной ситуации такой спектакль ни к чему.

— Ну, граждане разбойники, предупреждаю сразу, — произнес я. — Чистосердечное признание смягчает… И так далее. Поэтому колитесь по-хорошему. И сдавайте похищенное. И оружие, понятно. Труп вашего Фили нами опознан. Ждет вас в морге. Шутка! Пряников печатных, конечно, обещать не стану, а вот признание зафиксирую. Год-два со срока слетит. А это немало. Итак, вопрос: где деньги? Жду ответа.

Ответа не последовало. Двое тяжело дышали, старались не смотреть друг на друга. Наверное, никто не решался начать первым. По уму бы, конечно, было неплохо растащить их по разным комнатам и допросить порознь. Но на это пока не было времени.

— Так, ребята, — сказал я без эмоций, — может, вы не поняли, с кем имеете дело? Поясняю: государственная безопасность. Не милиция, не думайте. Все очень серьезно.

Говоря это, я внимательнейшим образом отслеживал реакцию обоих. Уловил, что у Ступина она поживее. Величкин, видимо, вообще обладал туговатой психикой. Не то, чтобы дурак, а тормозила такой. Не знаю уж, какой из него шофер был. По тому, что я видел у сберкассы — рулил он неплохо. Но там ситуация была такая, что жить захочешь — зашевелишься.

Кстати, вспомнив это, я вспомнил и еще кое-что. Надо глянуть! Только не сейчас.

— Ступин, — нажал я, — ну какого черта? Ну шевельни ты мозгами! Найдем же, все перевернем. Тебе оно надо? Сестре твоей? А так скидку получишь! Ты же не стрелял, не убивал. Крови не тебе нет. Кассиршу по голове если ты звезданул, ну это так, легкая травма. Выведем за скобки. Да, свое получишь, спору нет. Но это ведь не конец жизни! Раньше выйдешь. Всё, не думай больше о прошлом, думай о будущем!

Эта жаркая речь сработала внезапным образом: очнулся Величкин. Зашевелился, заерзал на полу и с трудом произнес:

— Так это… вон, в подполе, — и указал взглядом.

Я вмиг приподнял домотканый полосатый половичок. Под ним обнаружился люк в подпол.

— Оружие?

— Тут, в комнате. Вон там…

Фонарь у меня, разумеется, при себе имелся. Включив его, я обнаружил в подвальном помещении три мешка разной степени наполненности: видимо, хватали и гребли деньги в спешке, как попало. Обнаружил и два стареньких нагана — один двадцатых годов выпуска, другой и вовсе царских времен.

— Все здесь? — сурово спросил я, тряся мешками перед унылыми рожами грабителей. — Точно?!

— Точно, точно… — бубнили они, — все тут, все на месте…

Они стали куда словоохотливее. Первое признание оказалось самым трудным, дальше дело пошло бодрее. Мы с Кудрявцевым работали с задержанными, так сказать, в две головы, и я чем дальше, тем больше убеждался в толковости старшего лейтенанта. Это радовало. А вот результат допроса не очень.

Величкин и Ступин не лгали. И мы прокачивали их вопросами так, что не соврешь, да и в сущности врать им было ни к чему. Из их показаний следовало, что никакой связи с предполагаемой резидентурой у них нет. Могла быть у Фильченкова, но тоже не факт.

— Револьверы откуда?

— Да он же, Филя, принес, — бормотал Ступин. — Не знаю, откуда. Мы не спрашивали. Он это не любил… когда вопросы задают.

И я постепенно склонялся к мысли, что главарь мини-шайки был в контакте с организацией, а подчиненных в это дело не посвящал. Охмурил дураков вслепую, чистой уголовщиной. Пока вместе работали, он подавил их могучим интеллектом, пошатнул моральные устои, и без того, видать, не сильно прочные. Так вот и сбил на кривую дорожку.

Стало быть, и эта нить теперь потеряна.

Убедившись в том, я вышел в сумерки, кликнул водителя.

— А ну-ка, давай внимательно их машину осмотрим.

Но внимательно смотреть и не пришлось. Только задрали брезент, как обнаружили след пули, скользнувшей по левому борту. Она содрала краску, вмяла и чуть пропорола жестянку — ну и улетела в неизвестность, слава Богу, никого не задев.

Я велел шоферу вместе с Кудрявцевым караулить задержанных, а сам прыгнул за руль «Доджа», включил фары и понесся к Сельсовету.

Председатель, мужик дисциплинированный, дожидался меня при свете керосинки.

— Телефон у вас есть? — спросил я.

— А то как же! — вскинулся он с гордостью. — Вот!

— Где у вас тут милиция?

— Милиция? — председатель удивился так, словно я спросил его про месторождение алмазов. Впрочем, тут же выяснилось, что опорный пункт в соседнем селе, километрах в трех. Единственный милиционер на всю округу — старшина Иванов.

— Связь есть?

— Ага! Звонить?

— Обязательно. Транспорт у него какой?

— Транспорт? Да какой… На четырех копытах. Кобыла.

— Ну, лучше, чем ничего.

На созвон, объяснение и кавалерийский рейд старшины Иванова ушло примерно полчаса. Выяснилось, что в участковом пункте какое-то подобие каталажки есть — мы отвезли туда задержанных, вещдоки, под протокол передали все это старшине, окончательно перевалив дело другому ведомству.

Иванов стал через всякие инстанции дозваниваться до Пскова, чтобы вызвать на завтра конвой, предложив нам заночевать у него. Что мы и сделали, потому что водила наш категорически заявил, что через эту адскую грязюку ночью он не поедет.

Ну, как бы там ни было, утром следующего дня мы были в Управлении, и я доложил о результатах задержания Покровскому. Его эти результаты, конечно, не слишком-то обрадовали.

— Точно все прокачали? — на всякий случай все же переспросил он.

— Уверен, — сказал я.

— М-да. Значит, обрыв. Что нам остается?

— Маневр с Боровковым. Но тут надо ждать. Еще Егоров. Потом аптека. А тут надо думать.

Подполковник поморщился:

— Аптека твоя… Дым, туман пока.

— Пока да. Но можно туман рассеять.

— Как?

— Есть одна линия.

Я думал об этом и вчера вечером, и утром, когда возвращались в Псков. И линия эта была романтическая. Аптекарша Мария.

По правде сказать, главный интерес тут был совсем не служебный. Просто девушка мне понравилась, вот и все. В ней не было ничего, что напоминало мне о прошлом. Она ни на кого не была похожа. Но было в ней собственное совершенно неповторимое очарование, которое влекло меня. Правда, говорить об этом начальству я, разумеется, не стал. Просто сказал, что попробую прощупать фармацевта — и сделал замысловатое выражение лица.

Подполковник усмехнулся:

— Ты смотри… Как бы чего не вышло. Начнешь щупать, да не остановишься.

— Я себя контролирую, товарищ подполковник.

— Смотри, — повторил он. — Ты, конечно, розыскник неплохой, но внимание и осмотрительность — прежде всего.

Сохраняя невозмутимость, я лишь молча кивнул в ответ.

— Кстати, как там с Егоровым? — уточнил Покровский.

— Сегодня хочу у него быть.

Подполковник посмотрел на меня, помолчал. Вдруг спросил:

— Скажи, а ты давно в старших операх ходишь?

— Года два, — четко ответил я. — назначен в феврале сорок четвертого.

Это я, разумеется, выучил назубок из документов.

Подполковник еще несколько секунд задумчиво смотрел на меня, но ничего больше не добавил. Лишь кивнул сам себе и махнул рукой:

— Ладно. Иди работай.

Я пошел, на ходу поразмыслив, чем мог быть вызван вопрос Покровского. Никак собрались меня повысить в звании и должности? Вообще-то, говоря по правде, это было бы разумно с точки зрения руководства Управления. Я в самом деле резко активизировал его работу, и с моим появлением возник шанс решить сложнейшую задачу… Впрочем, не о том думаю. Работать надо!

Первым делом я постарался собрать максимум информации о «свояке» — Алексее Синельникове. Из полученных сведений вырисовывался в самом деле тип мутноватый, подозрительный.

Главное, как смог он устроиться на продовольственную базу? Местечко такое, куда так просто не протиснешься. Кто-то помог? Наверняка. Сам-то по себе Синельников, конечно, мелочь, а вот «кто-то»… Он должен быть влиятельным человеком, иметь прямое отношение к системе снабжения. А можно и шире сказать: системе городского хозяйства.

Выходит, там и следует искать корень проблем? Возможно. Но в любом случае следует спровоцировать неведомого нам противника.

Между прочим, нам так и не удалось идентифицировать труп Барона, лидера ликвидированной группировки. Ни имени, ни чего-либо еще. С задержанными работали плотно, но все они были лишь рядовыми боевиками, всех их использовали тупо в качестве пушечного мяса, и ничего ценного они нам дать не смогли.

За исключением Егорова. Вот он мог стать нашей «торпедой».

Я думал, глядя в окно. Ярко-синее весеннее небо было немыслимо прекрасно, но я не замечал красоты, погрузившись в мысли.

Егоров выглядел заметно бодрее прежнего, хотя вставать ему пока запрещали. Лечащий врач, молодой сутуловатый парень, был настроен позитивно:

— Динамика очень хорошая, редко такую можно встретить. Ну, организм молодой, жизнестойкий…

— Вот только бы этот организм да в разумных целях использовать, — хмуро пошутил я.

— Ну, это уже не по нашей части, — сказал врач.

— Зато по нашей. Доктор, попрошу оставить нас для разговора.

И когда остались вдвоем, я присел на табурет. Улыбнулся:

— Слушай, помнишь, ты рассказывал, как двое не по-русски говорили?

— Те двое? Да! Помню.

— Хорошо у тебя получилось! Надо повторить.

И постарался внушить ему, что и как повторить.

— …понимаешь? Твоя главная задача — показать себя таким дурачком, что ли. Который болтает и не думает, как его поймут окружающие. Что на уме, то и на языке. Ясно?

— Да, — Митя был бледен и напряжен, я видел, что он пытается всерьез подойти к задаче. Мозги работают вовсю.

— Сболтни это как будто ненароком. И чтобы народу было как можно больше в тот момент.

— Да, понял, понял.

— Повтори, что ты должен сказать.

— Гм! Что дело вел майор Соколов. Мужик нормальный. Не злой. Но странный. Взгляд какой-то у него, как будто прямо в душу хочет заглянуть. И что-то все на иностранном языке возьмет, да брякнет, как бы в шутку.

— На каком?

— Да не знаю, — подхватил Егоров, включаясь в игру. — Но вроде не по-немецки. И не по-польски. Эти-то я малость разбираю…

— Тут осторожнее! Не переиграй.

— Ага. Как бы между делом.

— Точно. И не просто так, а выбери подходящий момент. Когда разговор зайдет на близкую тему. Помни: ты немного дурачок. Ну, простофиля такой.

— Да, ясно, ясно.

Похоже, моего пациента начал разбирать азарт. Ну, это хорошо.

— Сделаешь, как я велю, — внушительно сказал я, — постараюсь за тебя похлопотать. Я слов на ветер не бросаю.

— Я понял, понял, — благодарно закивал Егоров.

— Ну давай. Дебютируй, — и я улыбнулся вновь. После чего пригласил эскулапа:

— Доктор, ваше мнение. Можно пациента переводить в общую палату?

— Вполне. Прогнозы самые благоприятные.

— Очень хорошо. Переводите.

И направился в аптеку. Шел наудачу, не зная, на месте ли Мария. Ее не оказалось, зато за прилавком обретался сам Валентин Никитич. Пришлось перестраиваться на ходу:

— Добрый день! Нет вашего заместителя? — я сделал выразительный взгляд.

— Отгул взяла. А я не смогу ее заменить? — на лице аптекаря нарисовалась неуловимая усмешка.

Я ответил тем же:

— Никоим образом. Тот случай, когда дело не в профессии, а в природе вещей.

— Ах, вот как. Cherchez la femme, стало быть.

— Совершенно справедливо. Как говорят наши бывшие союзники: Woman is the key to life mystery.

Я произнес английскую фразу с грубоватым американским акцентом — слава Богу, начальство в ФСБ заставляло учить такие тонкости. Вот никогда заранее не знаешь, где что пригодится!

Фармацевт уставился на меня с особенным прищуром. Я подмигнул с ухмылкой:

— Удивлены?

— Пожалуй, что и нет… — протянул он.

— И это правильно. Ну, добрых мыслей, благих начинаний!

И вышел, мысленно прокручивая разыгранную сценку. Вроде бы как зашло! И тем лучше, что сам заведующий меня услышал. Прямо карта легла в масть.

Ну, а дальше…

Дальше я очутился в спецскладе Управления, напомнившем мне театральную реквизиторскую. Заведовала этим гардеробом пожилая тетушка со следами хороших манер царского времени.

— Так вы говорите, нужен образ преуспевающего пижона? Гм. Так, сказать, нувориша наших дней?

— Примерно. Нечто вроде нэпмана, но на современный лад.

Тетушка начала увлекаться:

— Так… Ну что ж, давайте попробуем.

Через полчаса подборов и примерок остановились на бостоновом двубортном костюме цвета «маренго» с широченными лацканами пиджака. Он был чуть-чуть маловат мне, но вполне терпимо.

— Белая сорочка! — вдохновенно вещала реквизиторша. — И галстук типа «павлиний хвост»! Это пошловато, но как раз в образ. Именно то, что надо. Идеально!

Шляпа, пальто, черные лаковые штиблеты — все нашлось.

— Слушайте, у вас тут Клондайк какой-то, — пошутил я.

— Эльдорадо!

Я глянул на себя в ростовое зеркало — и дух захватило. На меня смотрел лощеный, нагловатый, самоуверенный джентльмен. Хозяин жизни!

— Володя… — мечтательно произнесла завскладом, — вы неотразимы!

— Надеюсь.

Ну и, наконец, съемная квартира. Чтоб в общежитии предстать в таком наряде — о том и речи быть не могло. Обрядившись в скромный пролетарский наряд, я порыскал по дворам в центре города, без труда снял комнату в укромном месте, заплатив за месяц вперед.

Перед «выходом в свет» со мной пожелал поговорить сам Лагунов.

— Ну, — сказал он, — по старому обычаю: ни пуха, ни пера…

— К черту!

— Давай! Удачи.

И в субботний вечер роскошный денди в шляпе, в кашемировом пальто с подбитыми ватой плечами вышел закоулками из тихого двора на одну из центральных улиц. Неторопливо прогулялся, ловя на себе заинтересованные женские и ревнивые мужские взгляды, и с небрежным видом поднялся на крыльцо коммерческого ресторана. Швейцар в черной с золотом униформе выжидательно уставился на меня.

— Что, папаша, — надменно произнес я, — места есть?

— А это как посмотреть… — проскрипел он со значением.

— Да вот так хотя бы, — я вынул заранее приготовленную купюру.

— Имеются, — сказал он.

В бостоне и «павлиньем хвосте», блестя штиблетами, я подошел к столику, сопровождаемый юрким официантом.

— Чего желаете? — гнулся он в полупоклоне.

— Меню.

Карточка тут же предстала передо мной. Я посмотрел на ассортимент и цены. Однако!

Деньги мне, конечно, выделили. Но, возможно, и своими придется раскошелиться. Искусство требует жертв.

— Коньяк грузинский. Крабы. Мясо заливное. Бутылку «Боржоми». Пока так, а дальше видно будет.

— Слушаюсь!

Веселье здесь, чувствовалось, шло по нарастающей. Посетители только-только входили в раж. Голоса, смех, звон бокалов… Оркестранты на эстраде пробовали инструменты, сыгрывались. Наконец, некто во фраке вышел на передний край сцены, провозгласил:

— Добрый вечер, уважаемые гости! Рады приветствовать вас в этот чудесный весенний вечер! И начинаем нашу музыкальную программу замечательным танцем… Танго!

К некоторому удивлению моему, зазвучала композиция Петра Лещенко. Вернее, Оскара Строка, но прославил ее эмигрант. Впрочем, звучала мелодия без слов. Несколько расфуфыренных мужчин и женщин пустились танцевать.

Я налил в рюмку коньяк. С этим делом надо быть, конечно, осторожнее, но и соответствовать придется…

— Разрешите? — раздался за спиной обворожительный женский голос.

Пошла поклёвка...