Лики жизни

1. Эйлин: прибытие

Эйлин резко распахнула глаза, судорожно схватив воздух ртом, будто вынырнула из воды, где её душили тёмные глубины. Золотистые локоны прилипли к влажному лицу, а покрывало противно липло к молодому телу — оно скользило по коже, очерчивая изгибы, будто нехотя отпускало из объятий сна. Дыхание вырывалось рваными толчками, сердце колотилось где‑то в горле, мешая осознать, где она и что с ней.

Рассветное солнце робко заглядывало в келью через маленькое окно. Тонкие лучи скользнули по лицу, высветив каждую черту: высокие скулы, дрожащие ресницы, расширенные от страха голубые глаза. Кошмар всё ещё цеплялся за сознание, как когтистая лапа: чудовища с клыкастыми пастями разрывали плоть, а она не могла пошевелиться, завязнув в вязкой тьме.

Постепенно дыхание выровнялось, пульс утих, а взгляд перестал метаться по углам в поисках угрозы. Младшая жрица села, покрывало соскользнуло на бёдра, обнажая кожу, которую тут же коснулся прохладный утренний воздух, после спустила стройные ноги на холодный каменный пол и на мгновение замерла, прислушиваясь к себе.

Утро начиналось. Пора было вставать. Она машинально поправила влажные пряди, отбросив их за плечо, и, обнажённая, направилась к глубокой чаше с ледяной водой. Нужно было смыть следы кошмара — стереть с кожи липкий пот, прогнать остатки ужаса, засевшего где‑то под рёбрами.

Первым делом она плеснула водой в лицо. Холод ударил по нервам, отрезвляя, прогоняя последние клочья сна. Затем взяла губку, намочила её и начала методично протирать кожу: сначала изящные руки — от запястий до плеч, потом тонкая шея. Вода стекала по коже, оставляя за собой свежесть.

Далее — полная грудь, которую покалывало от ледяных капель. Эйлин провела губкой по контурам, чувствуя, как тело окончательно просыпается. Затем — низ живота, плоский и гладкий, и ноги, длинные, стройные.

Поменяв губку на чистую, завершила омовение подмыванием, после чего взглянула в окно и подставила тело, полное жизни и молодости, набирающим тепло лучам. Свет ласково скользнул по коже, озарил золотистые волосы — те будто засветились изнутри, заиграли медными искрами. Ясные голубые глаза заблестели от радости нового дня, в них запрыгали солнечные блики. Эйлин улыбнулась, и на красивом лице проступили милые ямочки на щёчках, придав облику почти детскую непосредственность.

Следующим этапом девушка разложила снаряжение на кровати и принялась одеваться. Сперва она надела белые трусики, те плотно, но мягко обтянули талию и бёдра, подчёркивая их плавные линии. Затем последовали плотные белые чулки до середины бёдер на подвязках: шёлковая материя приятно холодила кожу, а тонкие ленты аккуратно зафиксировали ткань.

На торс лёг кожаный корсаж с белой шнуровкой спереди. Он тесно обхватил тонкую талию, чуть стянул грудь, подчеркнув её форму, но не сковывая движений. Эйлин ловко затянула шнурки, ощутив, как материал надёжно фиксирует корпус, придаёт осанке благородную прямоту.

Дальше — кожаная юбка с жёсткими полосами. Она легла вокруг бёдер тяжёлым полукругом, чуть шурша при каждом движении. Юбка не стесняла шаг, но внушала ощущение защищённости, словно второй слой кожи. К ней добавились кожаные поножи — они плотно облегали голени, надёжно фиксировались ремешками, создавая ощущение собранности и готовности к любым испытаниям.

Сапожки из того же комплекта встали на ноги с лёгким щелчком застёжек. Прочная кожа приятно облегала ступни и лодыжки, подошва была достаточно гибкой, чтобы шагать бесшумно, и достаточно жёсткой, чтобы выдержать долгий путь. Завершили наряд наручи: они обхватили предплечья, прикрывая уязвимые места, но оставляя свободу для жестов и молитв.

Наконец на шею лёг амулет — узкая ладонь с острыми лучами по краям. Металл чуть холодил кожу, а линии символа богини милосердия, чьей жрицей была Эйлин, чётко отпечатались на груди. Она коснулась подвески кончиками пальцев, на мгновение замерла, шепча короткую молитву, и выпрямилась. Теперь она была готова встретить день во всеоружии — и тела, и духа.

День сегодня обещал быть трудным, тяжёлым, словно свинцовая туча, нависшая над горизонтом. Империя людей, откуда была родом Эйлин, вела жестокую войну с великим королевством эльфов. Отчёты, приходившие с южных границ империи, там, где она вплотную подступала к древнему лесу, пестрели мрачными цифрами. Говорили о больших потерях, и большая часть из них приходилась на тех, кто выжил после боя, но истёк кровью, корчась от боли. Раненые мучились, а лекарей катастрофически не хватало — их руки не успевали касаться всех, кто в них нуждался.

Один из легатов, который сражался с эльфами уже несколько месяцев, отправил отчаянную просьбу в храм. Он молил прислать жриц милосердия в военный лагерь — их помощь была там не просто важна, а жизненно необходима. Каждая пара заботливых рук могла спасти чью‑то жизнь, удержать душу на краю бездны.

Эйлин оказалась среди тех сестёр, кого отправили на подмогу. Сердце сжималось, когда их с другими жрицами усадили в обоз, медленно трогавшийся в сторону линии фронта. В груди клубились противоречивые чувства: страх холодными щупальцами обхватывал внутренности, заставлял ладони потеть, а дыхание сбиваться. Но рядом с ним жила и решимость — твёрдая, несгибаемая, как стальной клинок.

Эйлин посвятила всю свою жизнь помощи людям. Она училась искусству целительства, впитывала знания, как губка — изучала свойства трав, запоминала заклинания исцеления, тренировала чуткость рук, способных унять боль одним прикосновением. Она понимала: там, на фронте, её умения действительно могут спасти чьи‑то жизни.

Ей было всего двадцать — юная, наивная душа, ещё не видевшая смерти в её самом страшном обличье. Впервые она ехала туда, где смерть не прячется за углом, а шагает по земле открыто, собирает жатву среди живых.

Почти всю жизнь Эйлин провела в храме богини Лим, покровительницы жизни и смерти. Высокие стены святилища ограждали её от внешнего мира, от его грязи, жестокости и суровой правды. Она не знала, как живут люди за пределами города, не понимала их привычек, не видела их повседневных забот. Красивая, добрая, любознательная, она была до мозга костей городской жительницей — воспитанной в тишине молитв, в аромате благовоний, в мягком свете лампадок.

Теперь же Эйлин вместе с другими сёстрами ехала в неизвестность. Они были словно принцессы, покинувшие защищённый замок, чтобы впервые взглянуть на мир во всей его неприглядной реальности. Обоз покачивался на ухабах дороги, ветер трепал волосы, а впереди ждали раны, боль и отчаяние — и именно ей предстояло коснуться всего этого своими нежными руками, чтобы принести хоть каплю милосердия в этот жестокий день.

Обоз тащился две недели, скрипя колёсами по разбитой дороге, то вязнув в раскисшей глине после дождей, то подпрыгивая на острых камнях, будто пытаясь стрясти с себя седоков. Эйлин быстро поняла, что походная жизнь вовсе не похожа на возвышенные гимны о подвигах — она была грубой, шершавой, пропитанной потом и дорожной пылью.

Каждый день начинался с холода, который пробирал до костей, пока не разгорится костёр. По утрам туман цеплялся за одежду, делал её сырой и тяжёлой, а ветер, резкий и колючий, пронизывал до самых костей, будто проверял на прочность. Эйлин куталась в плащ, тёрла озябшие руки и смотрела, как другие жрицы, такие же бледные и невыспавшиеся, пытаются привести себя в порядок перед новым днём пути.

Еда оказалась простой до уныния: жёсткое вяленое мясо, которое приходилось долго жевать, чтобы хоть как‑то разгрызть, каши, сваренные наспех и отдающие дымом, чёрствый хлеб, крошащийся в руках. Иногда попадались кислые яблоки или сушёные ягоды — эти крохи радости встречали всеобщим воодушевлением. Эйлин, привыкшая к трапезам в храме, где еда была скромной, но свежей и приготовленной с заботой, с трудом проглатывала каждый кусок, заставляя себя есть ради сил.

Но несмотря на тяготы, их действительно старались оберегать. Воины, сопровождавшие обоз, выделяли жрицам самые сухие места для ночлега, раскладывали дополнительные ветки для подстилки, делились сухими дровами для костра. Когда начинался дождь, им первым предлагали укрыться под полотнищем, а если дорога становилась особенно тяжёлой, кто-нибудь из солдат подставлял руку, помогая взобраться на пригорок или перебраться через грязную лужу.

Эйлин сидела у костра по вечерам, слушала грубоватые шутки воинов, смотрела на их мозолистые руки, перепачканные сажей, и понимала: эти люди, может, и не знали изящных молитв, но умели заботиться так, как не учили в храме. В такие минуты она с горькой улыбкой вспоминала прочитанные в юности книжки. Там герои странствовали легко, будто по волшебству: ни мозолей на ногах, ни холода по ночам, ни тошнотворной каши на завтрак. Они шагали по цветущим лугам, ели сочные фрукты, спали под звёздами, не дрожа от сырости. Реальность оказалась куда жёстче, беспощаднее.

Благо, выданное снаряжение не подвело. Кожаный корсаж не натирал, а лишь мягко поддерживал спину, сапоги не промокали даже в самую распутицу, а плотная ткань плаща надёжно укрывала от ветра. Эйлин ощупывала знакомые линии амулета на груди, проводила пальцами по шнуровке корсажа и думала, что, может, эти вещи — единственное, что связывает её с прежней жизнью.

Сидя в тряском фургоне, слушая скрип колёс и ругань возниц, она признавалась себе: сидеть в тёплом храме, возносить молитвы, изучать древние трактаты о целительстве ей нравилось гораздо больше. Там мир был упорядочен, понятен, наполнен светом лампадок и ароматом ладана. Но выбора не было. Дорога вела вперёд, и с каждым днём приближала её к тому месту, где её руки будут нужны больше всего.

К вечеру четырнадцатого дня пути обоз наконец добрался до военного лагеря. Вдали показались высокие стены частокола. За ними угадывались ряды палаток, дым костров, суета людей. Скрип колёс, топот копыт и лязг металла сливались в единый гул — лагерь жил своей напряжённой, тревожной жизнью.

Когда обоз въехал через широкие ворота, жрицы сразу привлекли внимание солдат. Эйлин почувствовала это кожей — десятки взглядов устремились к ним, будто липкие щупальца. Мужчины отрывались от своих дел, поворачивали головы, застывали на мгновение, а потом продолжали смотреть, не скрывая интереса. В их глазах горел странный блеск — не просто любопытство, а что-то более тёмное, хищное. Так, наверное, волки смотрят на заблудившуюся лань: с жадным интересом, с подсчётом шансов, с предвкушением.

Эйлин невольно сжала пальцы, ощутив, как по спине пробежал неприятный холодок. Настоятельницы предупреждали, что мужчины будут смотреть на них иначе, чем в храме, но реальность оказалась куда тревожнее. Эти взгляды не были просто оценивающими — в них читалось желание, грубое и откровенное, от которого внутри всё сжималось. Она старалась не показывать страха, но сердце билось чаще, а дыхание становилось прерывистым.

Атмосфера немного разрядилась, когда навстречу жрицам вышел легат. Высокий, с жёсткими чертами лица и сединой в волосах, он двигался уверенно, словно хозяин этих земель. Его голос, низкий и властный, разрезал гул лагеря, как клинок:

— Эти женщины прибыли сюда, чтобы спасать ваши жизни, — произнёс он, обводя взглядом солдат. — Кто посмеет их оскорбить, тронуть или даже бросить неподобающий взгляд — ответит передо мной. Наказание будет быстрым и суровым. Я ясно выражаюсь?

Его слова прозвучали как удар молота. Солдаты переглянулись, некоторые сразу опустили глаза, поспешно отворачиваясь. Эйлин выдохнула с облегчением, напряжение, сковывавшее грудь, немного отпустило.

Жриц провели к отдельно стоявшей казарме, крепкому строению с толстыми стенами и узкими окнами. Внутри их ждала большая комната, рассчитанная на десяток человек, но сейчас она была пуста. Деревянные нары вдоль стен, грубый стол в центре, пара табуретов и тусклый фонарь на стене, просто, но достаточно, чтобы отдохнуть.

— Располагайтесь, — сказал сопровождающий офицер. — Завтра с утра начнёте работу. Сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. Вам предстоит тяжёлое дело. И ещё кое‑что: прошу вас, жрицы, ни в коем случае не выходите из казармы после наступления темноты. Для нужд используйте горшки, они стоят за ширмой в углу. Это не прихоть, а мера предосторожности.

Эйлин слегка приподняла брови и шагнула вперёд.

— Простите, господин офицер, но почему так строго? Что может случиться ночью за пределами казармы? — спросила, стараясь говорить ровно, хотя внутри шевельнулось тревожное предчувствие.

Офицер на мгновение замер, словно взвешивая, стоит ли делиться этой информацией. Он оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, затем чуть понизил голос:

— В лесах поблизости завелась какая-то тварь, — произнёс он негромко. — То ли зверь, то ли нечто похуже. Солдаты видели следы — огромные, с ладонь взрослого мужчины, да и дозорных поубивало несколько дней назад. Пока она не нападала на лагерь, и вряд ли осмелится — часовые на постах, огни горят всю ночь, да и частокол крепок. Но осторожность не помешает. Лучше перестраховаться, чем потом искать кого‑то в лесу по клочкам одежды.

Девушка невольно сглотнула, представив себе эту картину. Остальные жрицы тревожно переглянулись.

— Легат уже принял меры, — продолжил офицер, заметив их беспокойство. — Он отправил весточку воину-избавителю. Тот специализируется на подобных тварях. Должен прибыть со дня на день и разобраться с этой напастью раз и навсегда. До тех пор прошу вас быть осмотрительными. Соблюдайте правила, берегите себя. От вас зависят жизни многих, не подвергайте себя ненужному риску.

Он кивнул им с оттенком уважения, признавая их важность и одновременно напоминая о хрупкости человеческой жизни перед лицом неведомого ужаса.

— Отдыхайте, — добавил он уже мягче. — Если что‑то понадобится, зовите дежурного у входа. Он поможет.

С этими словами офицер развернулся и вышел, оставив жриц наедине с сумрачными мыслями и приглушёнными звуками ночного лагеря за стенами казармы. Эйлин посмотрела в окно, где уже сгущались сумерки, и невольно вздрогнула. Теперь даже тени за частоколом казались ей полными угрозы, а тишина — обманчивой.

Переодевшись в тонкий халатик, облегающий стройное тело и подчёркивающий форму и объём груди, Эйлин легла на жёсткие нары — так солдаты называли эти узкие кровати. Одеяла выдали толстые, шерстяные, колкие на ощупь, но тёплые. Жрица укуталась до самого подбородка, поджала ноги и попыталась найти более удобное положение. Доски под ней казались неровными, будто нарочно выточенными так, чтобы не дать ни минуты покоя. Она перевернулась на бок, потом на спину, вздохнула и замерла, уставившись в тёмный потолок, прочерченный балками.

Другие жрицы тоже не могли уснуть. В полумраке комнаты слышалось их тихое перешёптывание. Время от времени кто-то из них обращался к Эйлин, вовлекая в разговор.

— Дорога вымотала меня до костей, — прошептала Тарья, поправляя сбившееся одеяло. — Каждый день тряска, холод, грязь… Я уже забыла, каково это — спать на мягкой перине.

— А эти взгляды солдат… — тихо добавила Аферия, и в её голосе прозвучала дрожь. — Будто они не видят в нас жриц милосердия, а только… только женщин. Это так неприятно.

Эйлин кивнула, хотя её собеседницы едва ли могли разглядеть этот жест в темноте. Она помнила те взгляды — жадные, оценивающие, скользящие по коже, как липкие пальцы. От них по спине бежали мурашки, а внутри всё сжималось от тревоги.

— А что насчёт той твари в лесу? — спросила Дакра, понизив голос до шёпота. — Офицер говорил, что она пока не нападает на лагерь, но… кто знает, что может случиться? Вдруг она решит проверить, насколько крепок наш частокол?

Эйлин повернулась к окну. Сквозь узкие щели пробивались отблески костров, мерцали, как глаза невидимых существ. Она вслушивалась в звуки лагеря: далёкие команды часовых, ржание лошадей, скрип дерева, приглушённые голоса солдат у костров. Где‑то вдалеке ухала сова, и этот звук казался зловещим.

Мысли крутились в голове, не давая покоя. Дорога, взгляды, угроза из леса — всё сливалось в единый клубок тревоги. Эйлин закрыла глаза, пытаясь отогнать мрачные образы, но перед внутренним взором всё равно вставали картины: тёмная чаща, огромные следы на влажной земле, неясная тень, скользящая между деревьями.

Она глубоко вздохнула, заставила себя сосредоточиться на дыхании. Нужно было отдохнуть, набраться сил перед завтрашним днём. Но сердце всё равно билось чуть быстрее обычного, а в груди засела тупая тяжесть.

«Пусть это останется просто словами, — мысленно молилась она богине Лим. — Пусть тварь так и останется где‑то там, в глубине леса. Пусть солдаты сдерживают свои желания, а дорога позади станет лишь тяжёлым воспоминанием. Мы здесь, чтобы помогать, а не становиться жертвой страха или похоти. Защити нас, наставь, дай сил выдержать всё, что уготовила нам судьба».

За окном снова что-то хрустнуло — то ли ветка под ногой ночного сторожа, то ли нечто иное. Эйлин плотнее закуталась в одеяло и наконец погрузилась в тревожную дремоту, где сны смешивались с реальностью, а граница между безопасностью казармы и тьмой за её стенами становилась всё тоньше.

Утром жрицы поднялись разбитыми, будто за ночь их тела выжали, как мокрые тряпки, а затем бросили сушиться на жёстких досках. Долгая дорога, плохой сон на новом месте и тревожные мысли оставили свой след: глаза слипались, мышцы ныли, а в голове гудела тяжёлая усталость.

Первая проблема обнаружилась сразу после пробуждения — с помывкой. Жрицы огляделись в поисках чаш с водой, привычных для храма, но не нашли ничего. Комната выглядела по‑солдатски аскетично: голые стены, грубый стол, табуреты да тусклый фонарь, так и оставшийся гореть всю ночь. Эйлин подошла к дежурному, стоявшему у входа, и вежливо спросила о воде для омовения.

— Солдаты моются у реки, — коротко бросил тот, не отрывая взгляда от двора лагеря. — Туда и идите.

Тарья, низенькая жрица с чёрными волосами и карими глазами, самая миниатюрная из всех, шагнула вперёд. Её тонкие черты лица выражали сдержанное недовольство, а голос прозвучал твёрдо:

— Будьте добры, принесите нам хотя бы ведра с чистой водой. Мы жрицы милосердия, а не солдаты. Нам нужны условия, чтобы сохранять чистоту для служения.

Солдат медленно перевёл взгляд на неё, окинул с головы до ног, задержавшись на хрупкой фигуре, и лишь пожал плечами.

— У нас тут не храм, — буркнул он. — Делайте, как все.

Аферия, тоже невысокая, но с пышной рыжей копной волос и пронзительными зелёными глазами, выступила вперёд. Её грудь была даже крупнее, чем у Эйлин, и это, казалось, не ускользнуло от внимания дежурного. Она заговорила мягче, почти умоляюще, в голосе зазвучали просительные ноты:

— Послушайте, нам будет крайне неудобно мыться при всём лагере. Представьте, каково это — раздеваться у реки на глазах у сотен солдат. Мы же здесь, чтобы помогать раненым, а не развлекать воинов. Пожалуйста, найдите способ принести нам хотя бы пару вёдер воды. Мы будем вам очень благодарны.

Дежурный на мгновение замер, его взгляд скользнул по её фигуре, задержался на груди, а затем на губах расплылась самодовольная улыбка. Он распрямил плечи, словно вдруг ощутил свою власть, и кивнул:

— Ладно, сейчас организую. Подождите немного.

Жрицы переглянулись. Тарья едва заметно поморщилась, а Эйлин почувствовала привкус горечи во рту. Она поняла, что согласие дежурного было куплено не просьбой, а тем, как он смотрел на Аферию — жадно, оценивающе, с откровенным мужским интересом.

Через четверть часа солдат вернулся с двумя вёдрами чистой воды и поставил их у входа.

— Больше не беспокойте меня по мелочам, — бросил он, бросив последний взгляд на Аферию. — И помните, кто вам помог.

Он подмигнул и отошёл, оставив жриц наедине с добытой ценой унижения водой. Эйлин молча подошла к вёдрам, зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо. Холодная влага немного прояснила мысли, но осадок от утреннего эпизода остался — тяжёлый, липкий, напоминающий, что в этом лагере они не просто жрицы, а женщины, и этот факт может сыграть против них в самый неподходящий момент.

После утреннего омовения и приёма пищи жрицы принялись одеваться, и в воздухе повисла напряжённая тишина. Каждое движение, каждый щелчок застёжки звучали слишком отчётливо.

Эйлин надела свой комплект снаряжения с привычной сноровкой, но сегодня всё казалось иным. Сама одежда словно напоминала о новой, суровой реальности за стенами храма. Потуже затянула белую шнуровку на кожаном корсаже. Тот плотно обхватил талию, чуть стесняя дыхание. Пальцы слегка дрожали, когда она натягивала чулки чуть выше колен — хотелось спрятать как можно больше кожи, отгородиться от чужих взглядов хоть этой хрупкой преградой.

Юбка, хоть и была достаточно длинной, не внушала уверенности. Эйлин поправила её, разгладила складки, но ощущение незащищённости не исчезало. Поножи плотно обхватили голени, застёжки щёлкнули с металлическим лязгом, а высокие сапожки встали на пол со стуком. Всё это должно было придавать уверенности, создавать образ жрицы, готовой к испытаниям, но вместо этого лишь напоминало о том, как мало на самом деле отделяет её от окружающего мира.

Собрав золотистые волосы в тугой хвост, закрепила две пряди спереди заколками. Они легли по обеим сторонам лица, обрамляя его, как две висячие антенны, улавливающие малейшие колебания воздуха. На мгновение замерла, вглядываясь в своё отражение в тусклом зеркале: бледные губы, расширенные зрачки, лёгкая дрожь ресниц. В этом образе не было прежней безмятежности жрицы храма, лишь нервозность неопытного неофита.

Другие жрицы одевались рядом. Шуршание кожи, позвякивание застёжек, тихие вздохи. Всё сливалось в негромкий ритм утренних приготовлений. Они поправляли корсажи, закалывали причёски, проверяли, надёжно ли держатся наручи, но в них сквозила едва уловимая нервозность. Каждая застёгивала пуговицы, завязывала шнурки так, будто это были последние приготовления перед битвой.

Дакра, русоволосая жрица с чёрными глазами и смуглой кожей, была выше остальных. Её фигура отличалась пышностью и силой — крутые бёдра, полная грудь, широкие плечи. Она выглядела воплощением земной мощи, опорой для остальных. Закончив поправлять шнуровку корсажа, Дакра подняла голову и посмотрела на Эйлин. Их взгляды встретились. Жрица кивнула — коротко, решительно, с едва заметной улыбкой поддержки. Этот жест говорил больше слов: «Мы справимся. Мы готовы».

Девушка ответила тем же, медленно кивнула в ответ. Она глубоко вздохнула, наполняя лёгкие воздухом казармы. День начинался, и пора было выходить туда — в мир, где милосердие требовало не только доброты, но и стойкости, где каждый шаг мог стать испытанием, а защита порой оказывалась лишь иллюзией. Но они были жрицами милосердия. И они были вместе.

Жриц отвели в госпиталь — длинное приземистое здание с небольшими окнами, откуда доносились стоны, скрип деревянных коек и резкие команды лекарей. Воздух здесь был пропитан запахом крови, пота и травяных отваров, от которого перехватывало дыхание. Эйлин невольно сглотнула, ощутив, как по спине пробежал холодок.

Лекари, не обладавшие магической силой, встретили жриц с лёгкой прохладой, почти отчуждённо. Их взгляды скользили по белым одеяниям с кожаной отделкой, задерживались на амулетах, мерцающих слабым светом, и тут же отворачивались. В этих взглядах не было благодарности — скорее затаённая неприязнь, будто жрицы явились не помогать, а демонстрировать своё превосходство. Эйлин не до конца понимала, с чем связано такое отношение. Разве они не коллеги? Разве не спасают вместе жизни? Но в чужих глазах она видела нечто недоброе — тёмную искру зависти, словно её дар был не благословением, а оскорблением для тех, кто исцелял лишь травами да умелыми руками.

Один из лекарей, седовласый мужчина с жёсткими морщинами у рта, молча кивнул и жестом пригласил следовать за собой. Они двинулись по узкому коридору госпиталя. Вдоль прохода виднелись открытые двери палат, где метались раненые.

— Вот здесь самые тяжёлые, — хрипло произнёс лекарь, замедляя шаг. — Двое с проломленными черепами, трое с пробитыми лёгкими, а в дальнем крыле — дюжина с гниющими ранами. Без вашей магии половина из них к утру отправится к праотцам.

Жрицы разделились, чтобы помочь самым нуждающимся — тем, кто балансировал на грани между жизнью и смертью. Эйлин шла следом за лекарем, чувствуя, как нарастает тяжесть в груди. Она старалась не смотреть на раненых, но их стоны, хрипы, тяжёлое дыхание проникали в сознание, впивались в нервы.

Наконец они остановились у двери палаты. Лекарь толкнул створку, и Эйлин увидела пятерых раненых. Четверо из них, несмотря на повязки и бледность, азартно играли в кости, перебрасывались шутками, смеялись хриплыми голосами — будто пытались обмануть саму смерть, напомнить себе, что ещё живы. Но пятый лежал неподвижно, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. Его лицо было пепельно‑серым, а на животе темнела глубокая рана, пропитавшая кровью повязку.

Лекарь подошёл к койке, склонился над раненым и произнёс, обращаясь к жрице:

— Колотое ранение мечом в живот. Кишки, похоже, задеты. Он держится третий день — удивительно, что ещё дышит. Обычными средствами тут не помочь, только ваша магия может дать ему шанс. Вы уж постарайтесь. Он молодой, всего двадцать весен от роду. Семья ждёт вестей…

Девушка молча опустилась на колени рядом, убрала выбившуюся прядь волос за ухо и приложила узкие ладошки к животу стонущего от боли пациента. Тёплый свет заиграл под её пальцами, целебная магия потекла в тело раненого, смягчая страдания, замедляя кровотечение, даруя хоть каплю облегчения. Мужчина на мгновение затих, его дыхание стало ровнее, а взгляд, мутный от боли, на секунду прояснился и встретился с глазами жрицы. В этом взгляде было всё — благодарность, надежда и отчаянная мольба: «Не отпускай меня».

Эйлин сжала губы, сосредоточилась и направила ещё больше силы. Сейчас её магия — единственная нить, удерживающая его на этом свете. И она не позволит ей оборваться.

Пока Эйлин лечила раненого, четверо бойцов, игравших в кости, постепенно затихли. Взгляды, прежде устремлённые на игральные кубики, теперь неотрывно следили за девушкой, сидевшей на коленях у койки. Она была слишком красива и эффектна, чтобы остаться незамеченной: золотистые пряди, выбившиеся из хвоста, мягко обрамляли лицо, свет от амулета мерцал на ложбинке груди, а движения рук, окутанных лёгким сиянием магии, завораживали. Мужчины переглянулись, опустили кости на одеяло и принялись тихо перешёптываться, обсуждая новую целительницу.

— Глянь, какая… — шепнул один, толкнув соседа локтем.

— Да, таких в храме держат, не на войне, — хрипло отозвался другой, не отрывая взгляда от тонких пальцев жрицы, скользящих над раной.

Эйлин не слышала их слов, полностью сосредоточившись на исцелении. Её ладони мягко касались живота раненого, целебная энергия текла непрерывным потоком. Под её пальцами кровотечение замедлялось, края раны начинали понемногу стягиваться, а естественная регенерация усиливается, разгоняя по жилам пациента живительную энергию. Пот выступил на лбу, мышцы рук слегка дрожали, но она не останавливалась, пока не убедилась, что опасность миновала.

Закончив, глубоко вздохнула, убрала руки и, встав на ноги, повернулась к лекарю, чтобы дать рекомендации по дальнейшему уходу. В этот момент к ней подошёл один из раненых бойцов. Он был невысоким, коренастым, с рыжеватыми волосами и шрамом над левой бровью. Неуклюже, но старательно поклонившись, он попытался изобразить галантность.

— Позвольте представиться, меня зовут Рик, — произнёс он хриплым, но бодрым голосом. — А ваше имя, прекрасная целительница?

Девушка слегка замешкалась, на мгновение растерявшись от столь прямого внимания.

— Я — Эйлин, — ответила она мягко, чуть склонив голову.

— Эйлин… — протянул Рик, смакуя имя, словно дорогое вино. — Звучит сладко. Скажи‑ка мне, Эйлин, будешь ли ты помогать всем раненым? Или только избранным? Это проклятое лесное чудовище напало на наш дозор несколько дней назад. Тварь с когтями длиной с кинжал и пастью, полной клыков, — он поморщился, поправляя повязку на бедре. — Оно разорвало троих парней в клочья, а мне вот досталось по ноге. Каждую ночь боль такая, что хоть волком вой. Может, твоя магия облегчит мои страдания? А может, и не только их… — он хрипло рассмеялся, подмигнув.

Эйлин посмотрела в его глаза — в них не было усталости или отчаяния, только наглый, бесстыдный интерес. Она твёрдо ответила:

— Нас пригласили помогать только тяжелораненым. Но я передам вашим лекарям всё, что знаю о лечении подобных ран. Они сделают всё возможное.

Рик не огорчился. Вместо этого он резко шагнул вперёд, перехватил ручку собеседницы и прижал её к своим губам, задержавшись дольше, чем требовалось для вежливого поцелуя. Девушка вспыхнула от возмущения, резко вырвала руку.

— Не стоит так усердствовать, воин, — произнесла холодно.

Но Рик лишь ухмыльнулся, ничуть не смутившись.

— О, я буду ждать новой встречи с красавицей Эйлин, — протянул он, откровенно разглядывая её с головы до ног. — И поверь, я умею быть настойчивым. Пусть богиня хранит тебя… пока что. Да и берегись этого зверя в лесу — говорят, он ещё бродит где‑то поблизости. Кто знает, может, следующей жертвой станешь ты… — он зловеще хохотнул.

Эйлин сжала губы, подавив желание ответить резкостью. Она коротко кивнула остальным раненым, бросила короткий взгляд на лекаря и поспешила выйти из палаты. В коридоре она остановилась, сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах и гнев, кипящий внутри. Звуки госпиталя — стоны, шаги, голоса — снова окружили её, но в ушах всё ещё звучал наглый голос Рика, а на коже будто оставалось неприятное прикосновение его губ. К тому же в груди шевельнулся холодок от его последних слов о чудовище. Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, расправила плечи и направилась к следующей палате. Впереди было ещё много работы, и она не позволит ни одному наглецу, ни лесной твари сбить её с пути.

Эйлин продолжила работу, шаг за шагом обходя палаты госпиталя и даря раненым крупицы исцеляющей магии. Каждый раз, когда её ладони окутывало тёплое сияние, она чувствовала, как силы покидают тело, будто утекают сквозь пальцы вместе с энергией, переданной пациентам. Она помогала тяжелораненым — тем, чьи раны гноились, чьи тела боролись с лихорадкой, чьи души уже готовы были отлететь к богине Лим. Жрица прикладывала руки к окровавленным повязкам, шептала молитвы, направляла поток целительной силы, и постепенно раны затягивались, дыхание становилось ровнее, а лица раненых теряли пепельную бледность.

К концу дня, когда солнце только собиралось сесть, окрашивая небо в багряный, все четверо жриц полностью истощили свои силы. Мышцы ныли, веки слипались, а в груди ощущалась пустота — словно сама душа отдала часть себя ради спасения других. У Эйлин оставался ещё один пациент, последний на сегодня. Встретившись с сёстрами в полутёмном коридоре госпиталя, она сказала им, чтобы её не ждали, пусть отдыхают, она скоро придёт. Сестры благодарно кивнули, едва держась на ногах. Дакра чуть покачнулась, Тарья тихо вздохнула, Аферия провела рукой по лицу, смахивая пот. Они направились в казармы, едва ли не валясь с ног от усталости, оставляя Эйлин одну перед дверью палаты с последним раненым.

Жрица глубоко вдохнула, собрала остатки сил и вошла внутрь. На койке лежал мужчина с гнилой раной на плече — кожа вокруг почернела, от повязки шёл едкий запах разложения. Целительница без колебаний опустилась рядом, сосредоточилась и направила магию. Свет под её ладонями сначала дрогнул, будто сопротивляясь тёмной силе болезни, но затем заиграл золотистыми искрами. Магия выжигала гниль, очищала ткани, пробуждала регенерацию. Пот выступил на лбу, но она не останавливалась, пока не убедилась, что опасность миновала. Мужчина вздохнул свободнее, дыхание стало глубже, а лицо чуть порозовело.

Закончив, Эйлин вытерла тыльной стороной ладони пот со лба и направилась к выходу из госпиталя. В коридоре, где уже зажигали свечи, её встретил Рик. Завидев жрицу, он расплылся в широкой улыбке и шагнул навстречу, загораживая проход.

— Эйлин, радость моя, — произнёс он с нарочитой галантностью, но в глазах всё так же плясали бесовские огоньки. — Не составишь мне компанию за ужином? У нас сегодня жарят кабана, да так, что аромат по всему лагерю разносится. Поедим, поболтаем…

Жрица слегка отстранилась, сохраняя дистанцию.

— Благодарю, но я слишком устала, — ответила она сдержанно. — Мне нужно отдохнуть.

Мужчина не смутился. Его улыбка чуть смягчилась, в голосе появились просительные нотки.

— Тогда, может, поможешь нам другим способом? Мы с товарищами хотим помолиться богине милосердия, чтобы её милость не оставила нас, чтобы мы выздоровели и снова встали в строй. Твоя молитва, жрица, будет как бальзам для наших душ. Прошу тебя.

Эйлин замерла. Сначала она относилась к Рику с подозрением, помнила его бесцеремонность, неприятный поцелуй руки, наглые взгляды. Но теперь, услышав про богиню и искреннее желание воинов обратиться к высшей силе, она слегка расслабилась. Взгляд её смягчился, плечи опустились, напряжение покинуло тело.

— Мне отрадно видеть верующих в милосердную госпожу, — произнесла она уже теплее, поправляя прядь волос. — Я с радостью проведу молитву с воинами.

Лицо Рика озарилось неподдельной радостью. Он выпрямился, расправил плечи и жестом пригласил жрицу следовать за ним.

— Идём, они уже ждут. Ты дашь нам надежду, Эйлин.

Он повёл девушку по коридору, и она шла следом, чувствуя, как усталость отступает перед чем‑то новым — перед ощущением, что её дар нужен не только для исцеления тел, но и для укрепления духа тех, кто сражался за жизнь и за свою землю.

2. Храмовник

Эйлин вошла в уже знакомую палату и медленно осмотрелась. В помещении осталось четверо мужчин — тот боец, которого она лечила ранее, куда-то исчез. Жрица нахмурилась, подошла к Рику и спросила, чуть склонив голову:

— Рик, куда делся раненый, которого я осматривала? Что с ним случилось?

Рик подмигнул ей, поправил повязку на плече и ответил нарочито бодро:

— А, тот бедолага? Его отнесли в палату для тяжелобольных — там как раз освободилось место. Тут теперь, видишь, полегче ребята лежат, те, кто на поправку идёт. Скоро и мы, глядишь, встанем в строй, да, братцы?

Он обернулся к товарищам, широко улыбаясь.

— Ну-ка, слушайте сюда! Милостивая жрица Эйлин согласилась провести с нами обряд молитвы. Да-да, сама жрица, что магией раны заживляет, будет молиться с нами, чтобы благословение богини не оставило нас, не покинуло в час нужды. Чтобы силы вернулись, раны затянулись, а боль отступила. Поблагодарим же её, братья!

Трое мужчин обрадовались этой новости так искренне, что на мгновение в груди Эйлин потеплело. Они засуетились, начали приводить палату в порядок. Пол, конечно, не вымели — да и откуда здесь вёдра с водой и тряпки, — но зато отыскали чистую ткань, расстелили её посреди комнаты и аккуратно разгладили ладонями.

Молитвы проходили сидя на коленях, поэтому, когда место было готово, жрица опустилась на мягкую ткань. Она поправила жёсткие полосы юбки, заправила пряди волос за ухо, выбившиеся из причёски, и стала наблюдать за тем, как четверо мужчин с блеском в глазах рассаживаются перед ней. Их взгляды были устремлены на девушку, в них читалось что-то большее, чем просто ожидание молитвы, — в них таилась затаённая надежда, смешанная с почти детским восторгом.

Она часто проводила такие ритуалы в храме, потому действие было привычным, отточенным до мельчайших деталей. Сейчас Эйлин мягко улыбнулась, и на её щеках появились милые ямочки. Глаза, хоть и уставшие, излучали благосклонность, а в душе разливалась тихая радость: вера в богиню милосердия не исчезала в сердцах даже таких суровых воинов, закалённых битвами и болью.

Правда, глаза этих солдат странно блестели, а лёгкие ухмылки на лицах не исчезали, будто они знали какой‑то секрет, недоступный ей. Но молодая жрица уже привыкла к таким взглядам за день — к оценивающим, жадным, порой откровенно бесстыдным. Она просто не обращала на них внимания, сосредоточившись на главном. Ей было гораздо важнее, что эти люди, несмотря на раны, боль и страх смерти, были готовы вознести благодарность её богине, попросить о защите и милости.

Эйлин соединила ладошки перед собой, закрыла глаза и начала читать молитву. Голос звучал ровно, нараспев, слова лились плавно, как ручей, текущий по гладким камням. Она не сомневалась, что мужчины подхватят её жест и слова, что их голоса сольются с её голосом в едином порыве благодарности богине милосердия.

Погрузившись в ритуал полностью, отдаваясь благодарности всей душой, жрица отрешилась от всего мирского. В сознании остались только священные строки, тепло амулета на груди и ощущение, будто сама богиня внимает её словам. Девушка дышала глубоко и ровно, каждое дыхание наполняло силой и покоем. Она шептала молитвы, вознося хвалу Лим, прося защиты для раненых воинов, исцеления для страждущих, милости для всех, кто потерял надежду.

Но пока жрица пребывала в этом священном трансе, мужчины переглянулись. Их взгляды, только что полные благоговения, вдруг приобрели иной оттенок. Один за другим они начали жадно осматривать молодую девушку, будто видели её впервые. Кожаная юбка прикрывала бёдра, но корсаж оставлял верхнюю часть торса открытым, позволяя разглядеть глубокую ложбинку груди, на которой покоился амулет жрицы. Грудь мерно вздымалась в такт спокойному дыханию, акцентируя на себе всё внимание.

Гладкая кожа покрылась тоненьким слоем пота от усталости и духоты помещения, заставляя её блестеть в неровном свете свечей. Пламя подрагивало, бросало на лицо девушки золотистые отблески, подчёркивало изгиб бровей, тень ресниц на щеках. Грудь мерно вздымалась в такт дыханию, а красивое личико выражало такое глубокое умиротворение, что казалось, будто она находится не в госпитальной палате, а в самом святилище богини. Пухлые розовые губы шевелились, тихо шепча священные слова, и в этой простоте и чистоте было что‑то почти божественное.

Рик беззвучно усмехнулся. Он осторожно, стараясь не шуметь, начал обходить жрицу сзади. Плавно, по кошачьи, словно хищник, подбирающийся к добыче. Пальцы слегка подрагивали, будто ему не терпелось коснуться чего‑то запретного. Он замер за спиной Эйлин, на мгновение залюбовавшись тем, как свет играет на золотистых прядях, выбившихся из причёски, как трепещут ресницы, как беззащитно открыта шея. В груди поднималась волна желания, заглушающая остатки благоговения.

Остальные воины тоже замерли, затаили дыхание. В воздухе повисло напряжение, совсем не похожее на молитвенное — оно было густым, тягучим, наполненным скрытыми желаниями и первобытными инстинктами. Но девушка ничего этого не замечала. Она продолжала молиться, погружённая в священный ритуал, не подозревая, что в этот самый момент её чистота и благочестие стали объектом совсем иных чувств, далёких от божественного.

Прошло, наверное, минут пять от начала молитвы, когда жрица вдруг ощутила, как на её плечи упали широкие ладони. Она вздрогнула всем телом, ресницы дрогнули, и глаза распахнулись. Молитвенное умиротворение мгновенно рассыпалось в прах. Мужчины, только что смирно сидевшие перед ней, теперь окружали её плотным кольцом, отрезая пути к отступлению. Их взгляды больше не скрывали жажды, они откровенно скользили по её фигуре, пожирали, раздевали.

Эйлин попыталась подскочить, вырваться из этого зловещего круга, но сильные руки резко надавили на плечи, пригвоздив её к полу. Паника ледяными щупальцами сжала сердце, дыхание сбилось. Она вскинула голову, встретилась взглядом с одним из мужчин и выпалила дрожащим голосом:

— Что происходит? Что вы делаете? Отпустите меня сейчас же!

Голос сорвался на хрип, слова прозвучали жалко. Судорожно повернув голову через плечо, увидела стоявшего за спиной Рика. Его лицо больше не улыбалось — в глазах горела тёмная страсть, губы скривились в хищной усмешке. Снова попыталась встать, вложив в усилие остатки сил, но Рик продолжал удерживать её железной хваткой. Он наклонился к её уху и зашептал, обдавая горячим дыханием:

— Не волнуйся, красавица, мы будем нежны и аккуратны, если ты не станешь сопротивляться и кричать. Ты же не хочешь, чтобы стало больно, правда?

Холод ужаса пронзил до самых костей. Жрица Попыталась позвать на помощь, громко, отчаянно, но рот тут же зажали широкой ладонью. Воздух застрял в горле, перед глазами замелькали тёмные пятна. Руки взметнулись, вцепились в сжимающую рот ладонь, но сил сдвинуть её не было. В голубых глазах заплескался чистый, первобытный страх. Она замычала что-то невнятное, извивалась, но всё было бесполезно.

Рука Рика скользнула к шнуровке корсажа, пальцы ловко ухватились за концы и потянули. Шнурки ослабли, корсаж потерял натяжение. Мужчина рванул край ткани в сторону, и та подалась, обнажая крупную грудь. Напряжение, вызванное страхом и борьбой, сделало контуры ещё более отчётливыми, твёрдыми. Ладонь Рика тут же легла на кожу, сжала, изучая, утверждая власть.

Остальные мужчины, тяжело задышав, подались вперёд. Один хрипло выдохнул, второй судорожно сглотнул. Третий потянулся к завязкам на своих штанах. В воздухе повисло что-то звериное, первобытное, вытеснившее последние остатки человечности.

У Эйлин закружилась голова, мысли путались, реальность казалась кошмарным сном. Она не могла поверить в то, что происходит. Этого просто не может быть. Они же воины, они должны защищать слабых, оберегать жриц, а не причинять им боль, не осквернять святое.

Собрав остатки воли, Эйлин сумела укусить удерживающую рот руку. Рик вскрикнул от боли, отдёрнул ладонь, но тут же, зарычав, занёс руку и ударил жрицу по щеке. Сила удара была такой, что её мотнуло в сторону. Она упала на пол, ударившись плечом, и затихла.

В голове зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Тело оцепенело, мышцы отказались подчиняться. Никогда в жизни её не били, не пытались лишить достоинства, не смотрели так, словно она — не жрица милосердия, а просто добыча. Невидимые руки ужаса схватили за сердце, за каждую косточку в теле, парализуя волю. По щекам, правая из которых уже пылала багровым пятном, потекли слёзы. Они катились по вискам, падали на грязную ткань, смешиваясь с пылью и отчаянием. Эйлин лежала, сжавшись, и в этот миг мир вокруг перестал существовать, оставив её одну в ледяной бездне страха и предательства.

По тракту, вздымая клубы серой пыли, ехал высокий воин — ростом под два метра, словно высеченный из цельного камня. Он восседал на огромной вороной кобыле, чьи бока вздымались от тяжёлого дыхания, а грива развевалась на ветру, как чёрный шёлковый шлейф. Доспехи воина были полностью закрыты, чёрного цвета с синими вставками, поблёскивающими в лучах закатного солнца. Каждая пластина сидела плотно, без зазоров, а швы были укреплены магическими заклёпками — видно, что броня не раз побывала в битвах и выдержала не один удар.

Воин направлялся в военный лагерь. Туда, откуда в храм богини смерти Лим поступило тревожное письмо: на границе империи появилось порождение скверны. Арториасу, воину‑избавителю, дали чёткое задание — прибыть в лагерь, найти это порождение, истребить зло, оскверняющее землю, и узнать, по какой причине тварь решила выползти из своего логова.

На закате, Арториас прибыл в лагерь. Ворота скрипнули, пропуская его внутрь, часовые вытянулись по струнке, едва заметив массивную фигуру в чёрных доспехах. Он доложился местному легату, который представился Дарием. Арториас не стал называть своего имени — избавителей знали и без этого. Их называли просто «избавителями», и этого было достаточно.

Дарий распорядился приготовить для прибывшего комнату. Благо в старой казарме, имелось небольшое крыло для офицеров. Одна из небольших комнат отлично подходила для храмовника.

Храмовники… Служители ордена Избавителей. О них ходили легенды — и восхищённые, и пугающие. Защитники людей, воины щит человечества от зла, что таилось в тенях. Где нечистой силы было предостаточно, они стояли на страже неустанно. Вурдалаки по ночам рыскали у околиц, вампиры скрывались в городских стенах, притворяясь благородными господами, колдуны и ведьмы плели свои сети в глухих местах, нашептывая проклятия, а нежить поднималась из забытых могил. Со всем этим боролся орден Избавителей — инквизиторы, паладины, несущие свет сквозь тьму.

Их уважали — все понимали их ценность. Но и боялись не меньше самих вурдалаков. Вурдалака можно отогнать огнём, можно перехитрить, если знаешь повадки безмозглой твари, можно избежать встречи, затаившись в подвале или на чердаке. А вот от разумного храмовника не скрыться. Он чуял тьму за версту, видел её следы там, где обычный человек видел лишь пыль и тени.

Страх каждого — попасть на допрос избавителя, оказаться под пристальным взглядом орденца. Дворянин ты или обычная чернь — перед лицом инквизитора все были равны, если тот начинал свою охоту за тьмой. Таких воинов не купить — их обучали с малых лет в закрытых обителях, вдали от мирской суеты, закаляя тело и дух. Таких не запугать — они видели ужасы, от которых обычные люди сходили с ума.

Каждый паладин ордена был выше двух метров ростом, закован в тяжёлые доспехи, а в руках держал оружие, освящённый в древних ритуалах. Их шаги гремели по мостовым, как предвестие суда, а голоса звучали ровно и бесстрастно, будто приговор уже был вынесен. Они не знали усталости в погоне за злом, не ведали страха перед лицом смерти. Они были Избавителями — и сама тьма трепетала, когда слышала лязг их доспехов вдалеке.

Арториас не желал терять времени на размещение. Ему показали комнату в крыле старой казармы — тесное помещение с узким окном, и скрипучей кроватью, на которой явно давно никто не спал. Воин лишь скользнул взглядом по обстановке, отметил про себя пыльный сундук у стены и тусклый светильник на сколотом подоконнике, после чего почти сразу вышел на улицу.

В воздухе витали стойкие запахи лагеря: дым костров, конский пот, едкий дух кипящего в котлах варева и отдалённая вонь выгребных ям. Сумерки уже окутывали территорию, факелы на стенах вспыхивали один за другим. Храмовник, не задерживаясь, направился обратно к легату.

Он нашёл командира в его штабе — небольшой комнате с картами на стенах и грудой свитков на столе. Дарий поднял глаза, когда тяжёлые шаги избавителя раздались у порога. Не тратя слов на приветствия, Арториас встал перед легатом, возвышаясь над ним в своих массивных доспехах, и глухо произнёс, приглушённый металлом шлема:

— Говори, легат. Что за тварь объявилась на границе? Опиши всё: где, когда, как нападает.

Легат вздохнул, провёл рукой по седым волосам и начал доклад.

— Тварь появилась полмесяца назад. Сначала она задрала пару человек на реке — их так и не нашли, только клочки одежды, а вокруг — следы огромных лап, вдавленных в глину у берега. Солдаты теперь обходят то место за три версты, шепча молитвы.

Арториас слушал, не шевелясь. Его зелёные глаза, видные сквозь узкие прорези шлема, сверкнули холодным блеском.

— Продолжай, — коротко бросил он.

— А несколько дней назад тварь напала на дозорных, — продолжил Дарий. — Из пяти человек в живых остался только один, рядовой по имени Рик. По словам выжившего, тварь выскочила из чащи так быстро, что никто не успел поднять оружие. Трое погибли на месте, четвёртый пытался бежать, но его догнали у самой тропы. Рик же, раненый в ногу, сумел отползти в кусты и пролежал там до рассвета, слушая, как тварь обнюхивает окрестности в поисках добычи.

Избавитель чуть наклонил голову, взвешивая услышанное.

— Где сейчас этот солдат? — спокойно спросил он. — Мне нужно задать ему несколько вопросов. Выяснить, как выглядела тварь. И осмотреть раны.

Легат указал на здание госпиталя, виднеющееся в глубине лагеря за линией коновязей и оружейной мастерской. Оно выделялось низкими окнами и слабым светом, пробивающимся сквозь ставни.

— Он там, — ответил легат. — В госпитале. Лекари говорят, рана была серьёзная, но он уже почти здоров.

Храмовник кивнул, развернулся и, не обращая внимания на позднее время и сгущающуюся тьму, направился туда. Тяжёлые доспехи глухо стучали по утоптанной земле, а каждый шаг отдавался эхом, словно сама земля признавала власть Избавителя. Он шёл быстро, решительно, готовый встретиться лицом к лицу с любой тварью, что осмелилась осквернить эту землю.

Эйлин продолжала лежать, парализованная страхом, едва дыша. Её тело словно окаменело, только грудь часто вздымалась от прерывистых вдохов, выдавая бурю ужаса, бушующую внутри. Над ней навис Рик, его лицо оказалось в считаных сантиметрах от её лица, дыхание обжигало кожу. Он грубо схватил девушку за подбородок, сжал пальцы так, что на коже наверняка останутся синяки, и резко повернул её лицо к себе.

— Будешь послушной, жрица, — прошипел он, и в его тёмных глазах плясали зловещие огоньки. — И не станешь кричать. Иначе… — он сделал паузу, наслаждаясь её страхом, — я притащу сюда остальных жриц. Всех троих. И заставлю тебя смотреть, как мы с ребятами пользуем их одну за другой во все возможные дырки. А ты будешь ждать своей очереди, ясно?

Эйлин смотрела в его тёмные глаза с неподдельным ужасом, в горле пересохло, язык прилип к нёбу. Она не могла вымолвить ни слова, только беззвучно шевелила губами, будто рыба, выброшенная на берег.

Рик ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом, и снова потянулся к жрице. На этот раз его ладонь скользнула к поясу её кожаной юбки, пальцы уже нащупали завязки, когда внезапно дверь в палату резко распахнулась с оглушительным хлопком, ударившись о деревянную стену с такой силой, что со стены осыпалась пыль.

Мужчины резко обернулись, их лица исказились от неожиданности и раздражения. Эйлин вздрогнула всем телом, но осталась лежать, всё ещё скованная страхом, не в силах пошевелиться.

В палату вошла высокая фигура, закованная в тяжёлые чёрные латы с синими вставками. Доспехи поблёскивали в свете, каждый элемент брони выглядел массивным и смертоносным. Арториас остановился на пороге, его шлем скрывал лицо, но взгляд, пробивающийся сквозь узкие прорези, был острым, как клинок. Он медленно обвёл взглядом картину перед собой: четверо мужчин, окруживших беззащитную девушку, корсаж которой был раздвинут в стороны, обнажая грудь, бледную в неровном свете.

Рик зарычал, выпрямился и шагнул вперёд, загораживая собой Эйлин.

— Кто ты ещё такой? — рявкнул он. — Не видишь, что мы заняты? Проваливай, пока цел!

Арториас не сдвинулся с места. Его голос прозвучал глухо, приглушённо металлом шлема, но каждое слово отдавалось в палате, как удар молота:

— Кажется, девушка не желает, чтобы к ней прикасались.

Рик отмахнулся, его губы искривились в наглой усмешке.

— А мне кажется, всё происходит добровольно. Она сама пришла к нам помолиться, сама согласилась остаться. Так что не лезь не в своё дело, железяка!

Арториас сделал шаг вперёд. Половицы под его тяжестью жалобно застонали. Он навис над Риком, как скала, подавляя своим ростом и мощью. Но тот не испугался, задрал голову и смотрел на воина с какой‑то слабоумной отвагой, раздувая ноздри и сжимая кулаки.

Остальные мужчины, переглянувшись, немного осмелели. Они тоже встали вокруг избавителя, сомкнув кольцо, явно не признавая его власти. Один схватился за рукоять ножа, второй сжал пудовые кулаки, а третий хрипло бросил:

— Убирайся, пока мы не показали тебе, что бывает с теми, кто лезет не в своё дело!

Воздух в палате сгустился, наполнился напряжением, как перед грозой. Эйлин, всё ещё лежа на полу, затаила дыхание, не отрывая взгляда от фигуры в доспехах. В этот миг она поняла: от того, что произойдёт дальше, зависит её судьба, всё, что будет после.

3. Встреча

Несмотря на свои размеры и тяжесть доспехов, Арториас был не только невероятно силён, но и аномально быстр. В один неуловимый миг его кулак в металлической перчатке с глухим лязгом врезался в живот стоявшего перед ним Рика. Удар вышел сокрушительным, будто молот кузнеца опустился на наковальню. Тот резко выдохнул, издав хриплый стон, скрючился пополам и рухнул на пол, схватившись за место удара. Лицо исказилось от боли, а дыхание превратилось в прерывистые хрипы.

Солдат, сжимавший нож, бросился вперёд с диким криком, пытаясь воткнуть лезвие в сочленение доспеха у плеча воина, но реакция избавителя оказалась куда быстрее. Рука Арториаса молниеносно сомкнулась на запястье нападавшего, пальцы сжали кость с нечеловеческой силой. Резкий поворот — раздался отчётливый хруст, нож со звоном упал на пол, а мужчина взвыл от боли. Он отпрянул, попятился, развернулся и, хватая ртом воздух, выбежал из палаты, на ходу зовя на помощь хриплым, надтреснутым голосом. Его крик эхом разнёсся по коридору.

Двое других переглянулись, в их глазах мелькнула растерянность, смешанная со страхом. Они больше не выглядели грозными хищниками — теперь это были загнанные в угол звери, ищущие лазейку для бегства. Один из них попытался проскользнуть мимо храмовника, метнувшись к двери с отчаянной стремительностью, но тот схватил его за ворот рубахи с такой силой, что ткань затрещала, готовая разорваться. Мгновенье — и мужчина впечатался носом в бревно стены с тошнотворным хрустом. Он осел на пол, зажимая кровоточащий нос руками, из горла вырывались невнятные гундосые звуки, а кровь струилась между пальцами, пачкая грязную рубаху и пол.

Четвёртый начал пятиться, взгляд метался по комнате в поисках спасения. Арториас медленно повернулся к нему и спокойно спросил:

— Кто из вас Рик?

Мужчина, едва дыша от страха, дрожащим пальцем указал на Рика, который всё ещё корчился на полу, судорожно хватая ртом воздух.

Избавитель подошёл к нему, присел рядом на корточки. Металл доспехов отчётливо шелестел при каждом движении, создавая зловещий аккомпанемент. Не тратя слов, положил руку на шею Рика и, зафиксировав его на месте железной хваткой, резким движением порвал рубаху в зоне плеча, следом сорвал повязки, обнажая заживающие следы клыков.

Внимательно осмотрел раны, отмечая форму, глубину и размер отметин, провёл пальцем по краям, оценивая характер повреждений. Затем надавил на рану с такой силой, что Рик взвыл, забился, пытаясь вырваться, но хватка была стальной, не оставляющей шансов на освобождение.

Рука избавителя покрылась клубящимся чёрным дымом, который начал проникать в рану, словно щупальца тьмы, пробирающиеся вглубь плоти. Рик забился в конвульсиях, изо рта потекла пена, глаза закатились, вены на шее вздулись, а тело выгибалось дугой. Он хрипел, задыхался, пытался что-то сказать, но слова тонули в булькающих звуках. Храмовник оставался бесстрастен, не обращая внимания на агонию жертвы, его взгляд был сосредоточен, а движения — размеренны.

Он отпустил Рика только тогда, когда из раны потекла едкая зелёная дымка, шипя и испаряясь в воздухе с едва уловимым запахом гниения. Магия смерти, которой обладал храмовник, теперь запомнила след ауры той твари, что оставила эти раны. Простая магия, которая позволит ему найти чудовище быстрее.

Арториас поднялся на ноги и стряхнул перчатки, стукнув ими друг о друга со звонким лязгом металла. Звук прозвучал как финальный аккорд, возвещающий о завершении расправы.

Воин уже собирался выйти из палаты, но вдруг замер. Его взгляд упал на лежавшую у стены девушку. Эйлин сжалась в комок, дрожа всем телом, плечи вздрагивали от сдавленных всхлипов, а глаза были зажмурены от ужаса. Её пальцы вцепились в голову, пытаясь закрыться, а дыхание вырывалось прерывистыми рывками. Она казалась крошечной и беззащитной на фоне массивной фигуры Арториаса.

Избавитель присел рядом на корточки, чуть склонил голову и тихо позвал её:

— Жрица… — его голос прозвучал неожиданно мягко, практически нежно, контрастируя с грозным обликом в тяжёлых доспехах. — Посмотри на меня. Я не причиню тебе вреда.

Но Эйлин лишь сильнее сжалась, подтянув колени к груди, Плечи содрогались от беззвучных рыданий. Она тихо шептала, едва слышно, прерываясь на всхлипы:

— Пожалуйста… не делайте мне больно… пожалуйста… Оставьте меня…

Арториас чуть заметно вздохнул, в его глазах, видных сквозь узкие прорези шлема, мелькнуло что‑то похожее на сочувствие. Он заговорил снова, и теперь его голос больше не напоминал гул металла или бас воина, привыкшего отдавать приказы:

— Послушай меня. Всё позади. Они ушли, ты в безопасности. Открой глаза, девочка. Просто посмотри на меня — я не враг тебе.

Голос прозвучал удивительно… обычно, таким, какой жрица часто слышала в храме. Подобные интонации принадлежали не закалённым в битвах ветеранам, прошедшим сквозь ад, а юношам, пытающимся заговорить с красивой девушкой.

Эйлин продолжала дрожать, закрываясь руками, пытаясь стать невидимой, исчезнуть из этой палаты, полной боли и ужаса. Арториас медленно потянулся к ней. Когда кожа со внутренней стороны перчаток коснулась краёв корсажа, она вздрогнула всем телом, затаила дыхание, ожидая худшего. Но избавитель лишь аккуратно поправил одежду, прикрыв обнажённую грудь, и крепко завязал белую шнуровку. Пальцы ни разу не коснулись её кожи, а каждое движение было предельно осторожным.

Он замер на мгновение, наблюдая за ней. Жрица всё ещё лежала, всхлипывая, потерявшая голову от ужаса и страха, её разум словно застыл в моменте нападения, не в силах поверить, что угроза миновала. Арториас осмотрелся. Палата уже была пуста. Тот из мужчин, кто остался цел после стычки, подхватил скрючившегося Рика под мышки и быстро покинул помещение, волоча его за собой по полу. Оставлять юную жрицу здесь, среди следов насилия, было немыслимо.

Храмовник осторожно подхватил Эйлин на руки. Она всё ещё жмурилась, не желая открывать глаза, будто боялась, что кошмар вернётся, стоит ей увидеть реальность. Рефлекторно она вжала голову в холодный металл доспеха на груди воина, скрывая лицо, а изящные руки обхватили его за шею, цепляясь за него, как за единственное спасение в бушующем море ужаса. Пальцы слегка дрожали, но хватка была отчаянной, отчаянной в своей надежде.

Арториас выпрямился во весь рост и, прижимая девушку к себе, направился к выходу, унося Эйлин прочь из этого места, где только что развернулась сцена насилия, туда, где, возможно, её ждали безопасность и покой.

У выхода из палаты к нему подбежал лекарь, тот, что ночью обходил больных, проверяя повязки и давая успокоительные настои. Его седые волосы растрепались, халат был наспех накинут поверх ночной рубахи, а в глазах читалась тревога. Он начал торопливо расспрашивать:

— Что здесь произошло? Почему в коридоре слышались крики, стоны и лязг металла? Кто‑то ранен? Говорите же, благородный воин!

Но избавитель ничего не отвечал, лишь шёл вперёд, бережно прижимая к себе Эйлин. Шаги были размеренными, а взгляд устремлён вперёд. Лекарь, махнув рукой в досаде, сам направился в пустую палату. Он замер на пороге, окинул взглядом следы борьбы — опрокинутый стул, разорванную ткань, капли крови на полу — и тяжело вздохнул, понимая, что произошло нечто страшное. Но Арториасу было всё равно, что он там увидит и поймёт.

У выхода из самого госпиталя его попытались остановить стражники. Они стояли у массивных дубовых дверей, перегораживая путь, и в их глазах читалось настороженное любопытство. Рядом с ними жался тот самый мужчина с ножом, которому храмовник сломал руку. Его кисть висела неестественно, пальцы посинели, а лицо искажала гримаса боли. Он выл, судорожно размахивал здоровой рукой и сбивчиво, прерываясь на стоны, кричал:

— Это он! Тот самый бешеный рыцарь! Он напал на нас без причины, крушил всё вокруг, ломал кости и угрожал смертью! Мы просто разговаривали с жрицей, а он ворвался и начал нас калечить!

Заметив выходящего избавителя, стражи резко остановили его, скрестив копья перед грудью воина. Один из них, с суровым лицом и шрамом через всю щёку, требовательно произнёс:

— Остановись, незнакомец! Объяснись, что творится в госпитале? Этот человек говорит, что ты напал на невинных солдат! Почему на тебе доспехи ордена Избавителей, если ты творишь бесчинства?

Арториас остановился, посмотрел на стражников прямо, голос прозвучал глухо, но твёрдо:

— Этот солдат вместе со своими дружками пытался изнасиловать жрицу. Я застал их в палате, когда они терзали девушку.

Стражники переглянулись, взгляды скользнули по испуганной девушке на руках храмовника. Эйлин всё ещё прижималась к нему, её лицо было спрятано в складках доспеха, плечи слегка вздрагивали. Один из стражей кивнул другому, и тот опустил копьё.

— Мы видим, — произнёс первый стражник. — Извини за недоверие, храмовник. По всему выходит, ты поступил как должно.

Второй стражник грубо схватил вопящего мужчину со сломанной рукой. Тот попытался вырваться, захрипел:

— Нет! Вы не понимаете! Он лжёт! Мы ничего не делали, она сама…

— Замолчи! — рявкнул стражник, дёрнув его вперёд.

Они тут же отволокли брыкающегося раненого солдата в яму для наказаний, дожидаться решения легата. Стражники ещё раз почтительно склонили головы перед Арториасом и пропустили его.

— Прими наши извинения, благородный храмовник, — произнёс старший страж. — Мы обязаны были проверить. Но теперь всё ясно. Иди с миром.

Репутация храмовников была безупречной, потому его слово против слова обычного солдата имело куда больший вес, хотя, конечно, без разбирательств не обойдётся. Легат захочет услышать все подробности, допросит свидетелей, изучит следы в палате. Но сейчас путь был свободен.

Арториас направился к старым казармам, где ему выделили комнату. Он бы, конечно, сразу отправился в лес, на поиски чудовища, но планы изменились. Где проживает жрица, избавитель не знал, потому решил отнести её в свою комнату, пока та не придёт в себя.

Девушка тем временем перестала плакать и истерить, лишь иногда она тяжело вздыхала и всхлипывала, продолжая прижиматься к храмовнику. Дыхание стало ровнее, пальцы чуть ослабили хватку на плече, но она всё ещё цеплялась за него, словно за последнюю опору в мире, который только что едва не рухнул.

Арториас вошёл в выделенную комнату и, подойдя к узкой кровати, положил на неё засопевшую жрицу. На мгновение замер, вглядываясь в припухшее, раскрасневшееся от слёз лицо. Следы страха ещё читались в складках у губ, в тени под глазами, в едва заметной дрожи ресниц. Он бережно укрыл жрицу толстым шерстяным покрывалом, стараясь сделать так, чтобы ей было хоть немного комфортнее. Одежда на ней, конечно, вряд ли позволяла лежать удобно, но не станет же он раздевать её.

Сам же избавитель отошёл к стоявшему у небольшого шкафа манекену для доспехов и начал снимать тяжёлую броню. Сначала он снял шлем и аккуратно надел его на голову манекена, затем последовали наплечники, наручи, перчатки и наконец кираса.

Рубаха, служившая поддоспешником, плотно прилипала к мощному, но на удивление не массивному телу. Мышцы бугрились под кожей, будто под ней была не человеческая плоть, а канаты, сплетённые из стали. Плечи были широкими, спина — прямой, а линии рук выдавали силу, отточенную годами тренировок. Храмовник выглядел как атлет, а не огромный медведь, каким его могли представить по габаритам в доспехах.

Когда Арториас снял рубаху, с кровати послышался тяжёлый вздох. Избавитель, оказавшийся молодым парнем, обернулся. Эйлин открыла глаза шире и впервые увидела его без шлема. Перед ней стоял черноволосый юноша с пронзительными зелёными глазами. Он, наверное, был бы красив, если бы не три неровные полосы шрама на лице. Они пересекали переносицу, верхнюю губу и подбородок, будто кто-то полоснул по коже когтями. Тёмная щетина подчёркивала линию скул, а усталый взгляд говорил о годах, проведённых в битвах и странствиях.

Он ничуть не смутился того, что был по пояс обнажён, будто привык не стесняться своего тела, не прятать шрамов и мускулов. Кивнув, он тихо спросил:

— Ты проснулась?

Девушка, всё ещё дрожа, боязливо подняла глаза и едва слышно спросила:

— Вы… вы не собираетесь насиловать меня?

Арториас замер на мгновение, растерянность скользнула по его лицу, а затем он усмехнулся, коротко и горько.

— Похож я на насильника? — спросил он, отходя к стоявшему на деревянной тумбе ведру, которое по его просьбе принесли солдаты. Взяв тряпку, начал смывать с себя дорожную пыль, пот и грязь, вода стекала по плечам, оставляя тёмные разводы на полу.

Эйлин замялась, подтягивая покрывало до подбородка, украдкой заглядывая под него, будто желая убедиться, что одежда всё ещё на ней. Помолчала, потом пискнула:

— Нет, совсем не похожи. Вы… вы похожи на благородного воина, который не стал бы меня обижать.

Это вызвало у воина тихий смешок. Он обернулся через плечо, капли воды скатывались по его спине, подчёркивая рельеф перекатывающихся мышц.

— Верно, — сказал он спокойно. — Я не трону тебя. Отдыхай. Ты в безопасности.

Её глаза внимательно следили за спиной избавителя, наблюдая за игрой мускулов под кожей. Взгляд невольно скользнул ниже, и она убедилась, что он не стал снимать доспехи с ног. Это её слегка успокоило, но она всё ещё была напряжена, будто ждала подвоха, ждала, что кошмар вернётся. Однако в голосе воина не было угрозы, в движениях — поспешности, в глазах — похоти. Только усталость и спокойная уверенность. Постепенно дыхание Эйлин стало ровнее, пальцы ослабили хватку на покрывале, а веки начали тяжелеть. Она всё ещё не до конца верила в спасение, но впервые за долгие часы почувствовала, что может хотя бы попытаться расслабиться.

Когда жрица наконец уснула нервным сном, её дыхание стало чуть ровнее, но лицо по-прежнему хранило следы пережитого ужаса. Иногда пухлые губы вздрагивали, будто она продолжала бороться с кошмарами даже во сне. Арториас тихо расстелил дорожный мешок на полу, на котором обычно спал в пути, грубый холст уже впитал в себя пыль дорог, запах костров и пота долгих переходов.

Сняв поножи и сапоги, положил их рядом. Достав из мешка кусок вяленого мяса, откусил, медленно пережёвывая жёсткий, солёный кусок. Взгляд его невольно снова обратился к девушке. Он внимательно осмотрел её, убеждаясь, что с ней всё в порядке. Пряди золотистых волос растрепались и липли к влажному от слёз лицу, одна рука безвольно свисала с края кровати, пальцы чуть подрагивали.

Рука избавителя сначала потянулась, чтобы поправить волосы, убрать их с лица, но застыла на полпути. Пальцы замерли в воздухе, потом медленно опустились. Не стоило ему этого делать — прикосновение могло разбудить её, вернуть в реальность, где страх всё ещё был слишком близок. Но девушка была похожа на одного очень близкого человека из прошлого, память о котором он давно спрятал под слоями стали и битв. Этот жест скорее был автоматическим, чем осознанным, вырвавшимся из глубин души, где ещё жили забытые чувства.

Отняв руку, храмовник улегся на полу, подложив под голову свёрнутую рубаху. Закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли, тяжёлые и мрачные.

Жрицы… Они служили одной и той же богине, Богине жизни и смерти Лим. Однако различия между ними были существенными, глубокими, как пропасть между миром живых и мёртвых. Если жрицы поклонялись ипостаси жизни, были целителями, носителями милосердия и утешения, то храмовники служили ипостаси смерти — карающей, очищающей, безжалостной. Совершенно разные стороны одной монеты. Свет и тьма, спасение и очищение. Одни даровали надежду, другие несли неизбежность. Одни шептали молитвы у постели умирающего, другие возносили хвалу за его последний вздох.

Но Арториас давно уже не верил в милосердие Лим. В его душе укрепилось горькое убеждение, что богиня покинула этот мир, отдав его на растерзание другим богам — богам войны, лжи и крови. Мир больше не знал баланса, не помнил гармонии. Он утопал в жестокости, а те, кто когда‑то молился о милосердии, теперь молились лишь о силе, чтобы выжить.

Избавитель лежал с закрытыми глазами, слушая тихое дыхание жрицы, и думал о том, что завтра ему придётся отправиться в лес, на поиски твари. Но сейчас, в эти редкие мгновения тишины, он позволил себе просто быть — не воином, не карателем, а человеком, уставшим от бесконечной борьбы. Где‑то вдали прокричала ночная птица, ветер зашуршал листьями за окном, а Эйлин во сне чуть повернулась, натянув покрывало до подбородка. Арториас глубоко вздохнул и наконец погрузился в тяжёлую дремоту, полную смутных образов.

4. Арториас: Путь в лес

Эйлин проснулась от громкого голоса и топота ног. В тесную комнатенку вбежало трое испуганных девиц, их юбки развевались, волосы растрепались, а глаза горели тревогой и облегчением одновременно. Они тут же окружили кровать и, не обратив внимания на лежащего рядом избавителя, по которому потоптались, начали щебетать вокруг подруги, перебивая друг друга.

Тарья всплеснула руками, её голос зазвучал возмущённо, гневно:

— Эйлин! Да как ты могла? Не предупредив нас, осталась ночевать у какого‑то непонятного типа! Мы всю ночь тебя искали, оббегали весь лагерь, заглядывали в каждый угол. К легату додумались обратиться только к утру — думали, ты в беде, может, похитили тебя или ещё что похуже!

Аферия, самая эмоциональная из них, подскочила ближе, схватила Эйлин за руку и возбуждённо затараторила с блестящими от любопытства глазами:

— Что произошло? Неужто ты решилась провести ночь с мужчиной? С этим… этим воином? Расскажи сейчас же, не томи! Он Силён? Всё прошло хорошо или всё случилось не так, как ты хотела?

Дакра стояла чуть поодаль, её лицо оставалось серьёзным, а взгляд — острым, как клинок. Она с недобрым прищуром смотрела сначала на Эйлин, потом перевела взгляд на полуобнажённого храмовника, который всё ещё лежал на полу, но уже начал медленно подниматься.

— Он надругался над тобой? — жёстко спросила она. — Или ты действительно сама отдалась ему? Отвечай честно, Эйлин. Если он тебя обидел, мы найдём способ заставить его заплатить.

Её кулаки непроизвольно сжались, будто от ответа зависело, кого она будет бить первой.

Жрицы выглядели уставшими, измождёнными бессонной ночью. Под глазами у Тарьи залегли тёмные круги, Аферия то и дело потирала виски, будто её мучила головная боль, а на руках Дакры виднелись следы от ногтей — она так сильно сжимала кулаки, что оставила на коже красные полумесяцы. Но в глазах подруг читалось облегчение: Эйлин была жива, цела, лежала перед ними, пусть и выглядела измученной.

За их спинами в комнату заглянул стражник. Он стоял в дверном проёме, чуть высунувшись, и с откровенным любопытством грел уши, разглядывая красивых девушек. Его взгляд скользил по их фигурам, задерживался на лицах, а губы растянулись в глуповатой ухмылке. Он явно наслаждался возможностью подсмотреть за жрицами в такой момент.

Но его веселье длилось недолго. Арториас медленно поднялся, его фигура начала возвышаться над хрупкими девушками, заполняя собой почти всё пространство комнаты. Взгляд избавителя был ледяным, полным такой угрозы, что стражник мгновенно побледнел.

Избавитель сделал шаг вперёд, и стражник отпрянул, словно его ударили. Злобный взгляд храмовника подействовал на него лучше рёва разъярённого медведя. Он поспешно отступил, пробормотал что‑то невнятное и исчез за дверью, оставив жриц и воина наедине.

Эйлин, всё ещё бледная и дрожащая, села на кровати, прижимая покрывало к груди. Она посмотрела на подруг, затем на Арториаса, и тихо произнесла:

— Со мной всё в порядке. Он меня спас.

В комнате повисла тишина. Тарья выдохнула с облегчением, Аферия прикрыла рот рукой, а Дакра медленно разжала кулаки. Напряжение начало рассеиваться, уступая место осознанию: их подруга в безопасности, а тот, кто её спас, стоял рядом — грозный, молчаливый, но явно не представлявший угрозы. Вроде как не представлявший…

Злой храмовник попытался выгнать наглых девиц. Его плечи и спина выдавали усталость, слегка ссутулившись, но не слабость, а взгляд оставался таким же тяжёлым и непреклонным. Голос зазвучал глухо и твёрдо:

— Освободите помещение, дамы.

Но он явно не на тех напал.

Дакра, которая была ниже избавителя всего на одну голову, не отступила ни на шаг. Напротив, она смело ткнула парня в грудь пальцем, её глаза сверкнули вызовом.

— Успокойся, воин, — твёрдо произнесла она. — Иначе жрицы не станут больше лечить тебя в случае, если тебя ранят в бою. Мы не обязаны помогать тем, кто груб с нами.

Тарью одолевало любопытство. Она чуть выдвинулась вперёд и задала вопрос, который явно не давал ей покоя:

— Кто ты вообще такой? Откуда ты взялся?

Аферия, несмотря на явную головную боль, с откровенным любопытством разглядывала мощное тело воина. Её взгляд скользил по рельефным мышцам, по каплям пота, стекавшим по груди. Она украдкой закусывала губу, и в её глазах читалось неприкрытое восхищение. Ей явно нравилось то, что она видела.

Арториас, не желая связываться с этими неугомонными женщинами, стиснул зубы и начал молча одеваться. Он натянул рубаху, затем принялся надевать тяжёлые доспехи, застёгивая ремни с нарочитой неторопливостью, будто показывая, что их присутствие его ничуть не тревожит.

Девушки, увидев, что за доспехи он надевает, замерли как вкопанные. Дакра, которая только что тыкала целого храмовника в грудь, оцепенела. Её рука безвольно опустилась, а глаза расширились от осознания — на нём были знаки ордена Избавителей, символы карающей длани богини Лим. Глаза Тарьи округлились, на лице отразилось изумление, смешанное с уважением. А в глазах Аферии появился нездоровый блеск — теперь её любопытство приобрело совсем иной оттенок.

Только Эйлин оставалась относительно спокойной. Она хотела было представить храмовника подругам, но вдруг поняла, что не знает его имени. Её щёки залила краска стыда, и она тихо спросила:

— Как… как тебя зовут?

Храмовник не ответил, лишь продолжил застёгивать доспехи размеренными движениями. Это явно огорчило Эйлин. Она досадливо поджала губы, в ясных голубых глазах мелькнула тень обиды.

Дакра нахмурилась и переспросила, повысив голос:

— Мы спрашиваем твоё имя, избавитель. Или ты настолько горд, что не сочтёшь нужным назвать его?

Арториас выпрямился, посмотрел на них и холодно ответил:

— Называйте меня Избавителем. Этого будет достаточно.

Дакра фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого она повернулась к Эйлин и строго спросила:

— Как ты себя чувствуешь? Ты в порядке?

— Я в полном порядке, — ответила девушка и склонила голову, — благодаря Избавителю.

— Отлично, — кивнула Дакра и повернувшись к храмовнику, кивнула. — Большое спасибо тебе. Но нам пора идти.

Двое других жриц закивали, подхватили Эйлин под руки и направились к выходу.

Но жрица высвободилась из их хватки. Под удивлённые взгляды подруг она подошла к облачавшемуся храмовнику. Её щёки снова залила краска, но она собралась с духом и, краснея, поблагодарила его:

— Спасибо, Избавитель. Я рада, что ты спас меня и не дал свершиться насилию. Меня зовут Эйлин. Если тебе когда‑нибудь понадобится помощь, обращайся. Я сделаю всё, что в моих силах.

Арториас надел шлем, повернулся к ней. Его голос прозвучал спокойно и глухо, приглушённый металлом:

— Жрица, постарайся больше не попадать в подобные проблемы.

Эйлин вновь поджала губы. Не такого ответа она ждала — ей хотелось услышать хоть каплю теплоты, какое‑то признание её благодарности. Но всё же она кивнула и направилась к выходу вместе с сёстрами, оставляя Избавителя одного в тесной комнатке, где ещё витал запах пота, металла и недавнего напряжения.

Полностью облачившись в свои доспехи, Арториас вышел из комнаты. Пробуждение было не из самых приятных, потому настроение было скверным. Он поднял взгляд вверх: серые тучи ползли по небосводу, громоздкие и тяжёлые. Глубоко вдохнул, ощутив в воздухе запах приближающейся грозы, и направился к легату.

Нужно было закончить с делом жрицы. Если он просто уйдёт, девчонку затаскают по допросам, связанным со вчерашним кошмаром. Её будут дёргать снова и снова, заставлять вспоминать каждую жуткую деталь, пока воспоминания не начнут разъедать душу, как кислота. А так, если храмовник выдвинет обвинения официально, дело по наказанию ублюдков ускорится. Девушку, конечно, поспрашивают о случившемся, но если её слова подкрепит слово Избавителя, сильно докучать не станут. Да и ему хотелось, чтоб этих насильников действительно жестоко наказали, а не просто заставили копать рвы или чистить конюшни. Он видел их лица, слышал хриплый смех, чувствовал животную жестокость — такие не исправятся от лёгкой кары. Им нужно показать, что за злодеяния придётся платить по полной.

Легат Дарий сидел в своём штабе, склонившись над столом. Он писал что‑то на жёлтом листе бумаги, макая длинное перо в чернильницу. Когда Арториас вошёл, Дарий поднял глаза и внимательно посмотрел на избавителя. Он сразу понял, по какому делу тот явился: вчера стражники уже доложили об инциденте в госпитале, да и жрицы эти явились к нему ранним утром, лишив легата оставшихся до подъёма двадцати минут сна. На лице Дария читалась усталость, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд оставался острым, цепким.

Арториас без лишних слов рассказал всё как было. Он описал, как Рик со своими дружками едва не изнасиловали жрицу, как удерживали её на полу, прижимали к доскам, стягивали одежду. Он не приукрашивал, не придумывал деталей и не скрывал ничего, излагая события сухо и чётко, будто зачитывал приговор.

Легат выслушал, провёл ладонями по лицу, страдальчески вздохнув. На мгновение он показался совсем старым, измождённым грузом ответственности, который давил на плечи не слабее доспехов. Затем он поднял голову и твёрдо пообещал разобраться.

— Благодарю тебя, Избавитель, — произнёс Дарий. — Ты спас ценную жрицу. Мы накажем виновных по всей строгости закона.

Арториас кивнул и вышел из штаба.

Оказавшись на улице, он направился к небольшой конюшне у старой казармы. Здесь пахло конским потом, сеном и дегтем. Привычным сочетанием запахов, от которого в груди воина шевельнулось что-то вроде смутного воспоминания о долгих переходах и привалах под открытым небом.

У входа его уже ждал конюх. Он поклонился, едва завидев храмовника, и поспешно заговорил:

— Ваша вороная кабылка в полной сохранности, господин. Накормлена, напоена, шерсть вычищена, копыта осмотрены. Ни единой царапины, всё как положено.

Арториас лишь кивнул в ответ и прошёл внутрь. В полумраке конюшни, пронизанном редкими лучами света из щелей в досках, стояла Немезида. Вороная, с шерстью, чёрной как безлунная ночь, она возвышалась над остальными лошадьми. Мускулы перекатывались под кожей при каждом движении, а глаза горели умным огнём. Она отличалась от других лошадей тем, что была в полтора раза больше, сильнее, выносливее — почти магическая порода, выведенная орденом специально для воинов, которым приходилось преодолевать сотни километров по бездорожью, через болота и горы, неся на себе груз доспехов и битв.

Храмовник подошёл к ней вплотную, положил ладонь на тёплый бок, ощутив под пальцаминапряжение мощных мышц. Немезида фыркнула, повернула голову и ткнулась мордой в плечо хозяина, тот улыбнулся уголком рта, потрепал её по гриве и принялся оседлывать — проверил подпругу, затянул ремни, убедился, что седло сидит ровно, не будет натирать спину лошади в долгом пути. Затем осмотрел поклажу: мешки с запасами еды, сменные рубахи, моток верёвки, огниво, флягу с водой, запас овса для Немезиды. Всё лежало на своих местах, уложено плотно и аккуратно.

На боку вороной висел массивный боевой топор внушительных размеров. Он притягивал взгляд своей грозной красотой, словно оружие древних легенд. Лезвие было широким, слегка изогнутым, серого, почти чёрного цвета с прожилками чего‑то красного, будто металл впитал в себя кровь прошлых битв. Вдоль режущей кромки виднелись мелкие зазубрины и сколы — следы ожесточённых сражений, отметины ударов по щитам, костям и чешуе чудовищ.

В верхней части обуха был закреплён массивный шип, заострённый и слегка загнутый вперёд, словно жало хищного зверя. Рядом с шипом располагались декоративные элементы — стилизованные черепа, отлитые из того же тёмного металла. Они смотрели пустыми глазницами вперёд, предупреждая врага о неминуемой расплате. Между черепами и шипом протянуты тонкие цепи с нанизанными на них клыками и когтями поверженных чудовищ — трофеи, собранные за годы странствий.

Рукоять топора была длинной и толстой, рассчитанной на хват двумя руками. Она была обмотана выдубленной кожей тёмно-зелёного цвета, местами потрёпанной и протёртой до дыр от бесчисленных схваток и долгих переходов. Кожа прошита толстыми сухожилиями или плетёной нитью из конского волоса, окрашенной в красный цвет, — нить местами порвалась, но держалась крепко. Массивная гарда в форме стилизованного оскала черепа защищала руки от соскальзывания на лезвие. Место соединения лезвия с рукоятью было усилено широкой металлической обоймой с заклёпками, надёжно скреплявшими части оружия. В конструкции топора виднелись небольшие отверстия: в основании лезвия, там, где оно соединяется с рукоятью, и в верхней части рукояти.

Арториас провёл пальцами по лезвию, ощутил знакомый рельеф металла. Затем в последний раз проверил упряжь Немезиды. Лошадь переступила с ноги на ногу, нетерпеливо фыркнула. Она уже чувствовала приближение дороги, запах ветра и опасности.

Выведя Немезиду на улицу, храмовник остановился, посмотрел на свою ладонь и сжал кулак. В ладони появилась маленькая струйка чёрного дыма. Она собралась в шарик, мерцая зеленоватым отблеском, и, подлетев в воздух, быстро полетела на юг, в сторону границы с Великим лесом, на территорию эльфов. Этот шарик был маяком, указывающим путь к порождению скверны.

Что же, Арториас давал клятву защищать любую землю от тварей, вне зависимости от того, принадлежит ли земля людям или эльфам. Он поклялся стоять на страже жизни, где бы ни появилась тень смерти, где бы ни зашевелились несущие разложение и ужас.

Поднял голову, посмотрел на просыпающийся лагерь. Люди начинали свой день, разжигая костры, проверяя оружие, переговариваясь, зевая и потягиваясь. Воздух наполнялся запахами дыма, железа и утренней свежести. Избавитель расправил плечи, ощущая, как в груди разгорается холодная решимость. Он уверенно двинулся на юг, туда, где за линией деревьев начиналась территория полная опасностей. Шаг за шагом, доспехи ритмично позвякивали, а взгляд был устремлён вперёд — к границе, к лесу.

Выйдя из ворот, храмовник двинулся вперёд, и вороная размеренно зашагала по утоптанной тропе. Земля здесь была плотно сбита тысячами солдатских сапог, утоптана до твёрдости камня, испещрена глубокими следами колёс повозок и подков. По обе стороны тропы простиралась голая земля — в нескольких метрах от людских укреплений не было видно ни деревца, ни кустика. Люди вырубили всё вокруг, расчистив пространство для обзора и обстрела, оставив лишь унылую равнину, усыпанную сухими комьями земли и обрывками соломы.

Но через несколько сотен метров пейзаж начал меняться. Тропа сузилась, пошла извивами между невысоких холмов, а по краям стали появляться первые признаки дикой природы: тонкие деревья, торчащие то тут, то там, колючие кустарники с тёмными ягодами. Воздух стал гуще, наполнился запахами прели, сырости и едва уловимого, звериного. Дорога сделалась опаснее. Колеи, выбитые колёсами, чередовались с ямами, кое‑где виднелись подозрительные провалы — возможно, следы старых ловушек или волчьих ям, замаскированных ветками и грязью.

Немезида шла осторожно, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Она сама внимательно следила за путём, выбирая, куда поставить копыто, чтобы не наступить на скрытую яму или гнилую корягу. Мощные ноги переступали с удивительной для такой массивной лошади ловкостью, а тёмная шерсть лоснилась в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь облака.

Арториас сжимал поводья, взгляд скользил по окрестностям, выискивая малейшие признаки опасности. Вдалеке, за линией горизонта, темнел край леса — густой, мрачный, с высокими деревьями, чьи кроны сплетались в непроницаемый шатёр.

Через какое-то время храмовнику и вовсе пришлось спешиться. У кромки леса, вдоль извилистой реки с чистой, прозрачной водой, тропа терялась среди зарослей кустарников и поваленных стволов. Арториас спрыгнул с седла, похлопал Немезиду по шее и тихо произнёс:

— Будь начеку.

Сняв боевой топор с бока вороной и перекинув его через спину, закрепил оружие в специальном ремне, надёжно зафиксировав массивную рукоять. Металл издал короткий шелест, соприкоснувшись с пластинами доспеха, и затих, готовый к мгновенному действию. После Подхватил поводья и направился в глубь леса, осторожно выбирая дорогу.

Шёл медленно, внимательно осматривая землю перед собой. Опытный взгляд сразу замечал то, что ускользнуло бы от неосторожного путника: едва заметные углубления в почве, где земля была чуть светлее или рыхлее, натянутые между деревьями тонкие нити, похожие на паутину, но слишком ровные и прочные, подозрительные кучи листьев, скрывающие острые колья или замаскированные ямы. Он не раз сталкивался с подобными ловушками в своих походах — знал, как они маскируются под естественный беспорядок леса, где чаще всего устраиваются, какие хитрости используют те, кто хочет преградить путь чужаку.

Первый раз Арториас остановился, заметив едва заметную бороздку в земле — след недавно вырытой ямы. По краям виднелись свежие комья земли, ещё не успевшие подсохнуть, а сверху ловушку небрежно прикрыли ветками и палой листвой, кое‑где присыпав мхом. Он кивнул сам себе, отвёл Немезиду в сторону и осторожно обошёл опасное место, ступая по плотному ковру мха, где почва казалась надёжной.

Дальше тропа петляла между густых зарослей терновника с колючими ветвями и поваленных стволов. В одном месте он замер, заметив тонкую бечёвку, натянутую на уровне колена. Она была почти незаметна среди переплетения лиан и мха, но храмовник уловил её блеск в редком луче солнца, пробившемся сквозь кроны. Он осторожно обошёл препятствие, следя за тем, как следом ступает Немезида, проверяя каждый шаг, прежде чем позволить лошади перенести вес.

Немезида фыркнула, почуяв опасность, и прижала уши. Её ноздри расширились, втягивая воздух, полный тревожных запахов. Арториас успокаивающе похлопал её по шее, прошептал:

— Тише, девочка. Мы пройдём.

Постепенно лес становился всё гуще. Деревья стояли плотнее, их ветви переплетались над головой, создавая полумрак даже в дневные часы. Лучи солнца едва пробивались сквозь плотный шатёр листвы, бросая на землю редкие пятнистые блики. Пахло гнилью, грибами и чем-то ещё — едким, заставляющим чувствовать кислоту во рту.

Несколько раз Арториас использовал маяк. Следуя за ним, продвигался всё глубже, пока наконец не нашёл тропу, на которой тварь напала на дозорных.

Земля здесь была истоптана множеством следов, местами видны были глубокие борозды — следы когтей, вырванные с корнем кусты, сломанные ветки, покрытые чем‑то липким и тёмным, кажущимся чёрным в полумраке. На коре ближайших деревьев виднелись длинные царапины, будто кто‑то в ярости пытался взобраться наверх.

Он остановился, отпустил поводья, позволяя Немезиде немного отдохнуть. Лошадь шумно вздохнула, опустила голову, ухватила пучок чистой травы. Арториас присел на корточки, провёл пальцами по отметинам, вглядываясь в каждую деталь: направление царапин, глубину следов, расположение сломанных веток. Он мысленно воссоздавал картину нападения, пытаясь понять повадки твари, её размер, скорость.

Теперь настоящие поиски только начинались.

5. Эйлин: Спокойные дни

— Со мной всё в порядке, правда, — повторяла Эйлин чуть хрипловатым голосом, стараясь, чтобы слова прозвучали уверенно. — Я цела, ничего страшного не случилось.

Но Дакра лишь нахмурилась и решительно отстранила её ладони, не позволяя прикрыть синяки на подбородке. Глаза, тёмные и пронзительные, изучали каждую отметину, каждую ссадину, будто пытались запечатлеть в памяти облик тех, кто это сделал. Пальцы осторожно коснулись синевы, и она покачала головой, сквозь зубы пробормотав что‑то о том, что с такими тварями нужно разбираться по‑особенному.

Руки жрицы засветились мягким, перламутровым светом. Тепло волнами разливалось по коже Эйлин, проникая вглубь, успокаивая боль и затягивая повреждения. Ссадина на губе, ещё минуту назад саднящая при каждом движении, начала исчезать на глазах. Кожа разглаживалась, синяки теряли свою зловещую синеву, бледнея до едва заметной тени.

Девушка провела кончиком языка по губе, проверяя, не осталось ли дискомфорта. Ничего. Только лёгкое покалывание, быстро угасающее.

— Ублюдки, — прошипела Дакра, и в её голосе прозвучала такая холодная ярость, что даже Тарья вздрогнула, и тут же шлёпнула подругу по упругой попе, строго воскликнув:

— Дакра! Мы жрицы милосердия, а не портовые грузчики! Никаких таких выражений!

Но, понизив голос, добавила:

— Но я с тобой полностью согласна.

Её глаза сверкнули, и на мгновение в них мелькнуло что-то такое, от чего даже Эйлин стало не по себе.

Аферия, едва переступив порог их комнаты, плюхнулась на кровать прямо в одежде. Она с блаженным вздохом зарылась лицом в подушку, подтянула колени к груди и уже через несколько мгновений задышала ровно и глубоко. Из‑под спутанных волос доносилось тихое сопение — усталость бессонной ночи мгновенно утянула её в глубокий сон.

Дакра закончила исцеление, аккуратно поправила пряди золотистых волос Эйлин, свисающие по бокам лица. Непривычно нежно, по матерински. Затем шутливо ткнула подругу пальцем в нос.

— Ну вот, теперь ты снова милашка, — сказала она, и в её глазах мелькнула редкая улыбка. — Ничего не болит?

Эйлин улыбнулась в ответ и отрицательно мотнула головой. В груди разливалась благодарность — не только за исцеление, но и за эту простую, человеческую заботу.

Дакра удовлетворённо кивнула, и в её взгляде читалось облегчение.

Тарья тем временем поставила перед Эйлин ведро с прохладной водой. Поверхность воды слегка подрагивала и манила свежестью.

— Умойся и приведи себя в порядок, — строго сказала она, но в голосе уже не было прежней резкости. — Негоже жрице милосердия ходить растрёпой. Ты должна выглядеть достойно, даже после всего этого кошмара.

Эйлин подошла ближе, зачерпнула пригоршню воды и плеснула на лицо. Холодные капли пробежали по щекам, смывая остатки страха и усталости. Она глубоко вдохнула, ощущая, как с каждым движением возвращается ощущение нормальности. Мир вокруг переставал казаться враждебным, а тревога отступала, уступая место тихой надежде, что всё будет хорошо. Начала умываться, аккуратно протирая лицо мягкой тканью, и чувствовала, как вместе с грязью уходит тяжесть пережитого. Рядом тихо сопела Аферия, Дакра что‑то бормотала себе под нос, раскладывая целебные травы, а Тарья, бросив на неё одобрительный взгляд, начала заваривать тонизирующий чай для себя и подруг. В комнате постепенно воцарялась атмосфера покоя — хрупкого, но такого необходимого после бури.

В дверь негромко постучали. Тарья настороженно замерла, прислушалась, затем окинула взглядом подруг. Эйлин уже успела умыться, её лицо, хоть и сохраняло следы пережитого, выглядело опрятным, а волосы были аккуратно причёсаны. Дакра стояла рядом, сложив руки на груди, её взгляд был твёрд и собран. Убедившись, что девочки не выглядят неподобающе, Тарья громко и властно произнесла:

— Войдите!

Аферия, которая всё это время мирно спала на своей кровати, приоткрыла один глаз. Увидев на пороге легата Дария, она сонно моргнула, оценила ситуацию и, решив, что сёстры справятся сами, перевернулась на другой бок и засопела ещё громче. Никто не стал её будить. Все понимали, что девушка слишком сильно перенервничала за подругу, её тело просто не выдержало напряжения и теперь требовало отдыха.

Тарья, увидев, кто к ним пришёл, машинально поправила свои чёрные волосы, пригладила выбившиеся пряди и внимательно посмотрела на легата. Тот выглядел уставшим, но собранным. Под глазами залегли тёмные круги, будто кто‑то провёл там углём, а на лбу прорезались глубокие морщины, но осанка оставалась прямой, взгляд — цепким и внимательным. Он перевёл глаза на Эйлин и негромко, но твёрдо начал задавать вопросы про вечерний инцидент.

Эйлин немного робела, её пальцы нервно теребили шнуровку корсажа, но, ощущая поддержку подруг, стоящих по бокам, она всё же начала рассказывать. Голос сначала дрожал, но постепенно крепчал. Она поведала, как Рик позвал её на ужин, а когда она отказалась, он не стал настаивать вслух, но хитростью заманил в палату, где вместе с друзьями попытался надругаться над ней.

Легат внимательно слушал, не перебивая, лишь изредка кивал.

— Как именно они заманили тебя в палату? — уточнил он, когда девушка закончила говорить.

— Он попросил меня помолиться с ними. Сказал, что это всего лишь короткий обряд, который даст раненым надежду. Убеждал, что они просто хотят попросить милости богини. Его голос звучал так искренне, что я не заподозрила подвоха… Я не смогла отказать, — чуть всхлипнув, продолжила Эйлин. — Думала, воины просто хотят помолиться вместе, обрести утешение перед сном. А во время молитвы, они окружили меня… Благо, что воин-избавитель оказался рядом.

Дакра тут же приобняла девушку за плечи, притянула к себе, защищая, и строго посмотрела на Дария. В её взгляде читался немой вопрос: «И что ты теперь будешь делать?»

Легат сжал челюсти так, что на лице проступили жёсткие линии. Он кивнул, коротко и резко, будто рубил слово на корню, и без лишних слов вышел из казармы, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовалось.

Девушки остались в комнате. Тарья вздохнула, поправила складки на белых чулках и подошла к полке с целебными травами.

— Пора собираться, — сказала она твёрдо. — Бессонная ночь не причина пропускать работу. В госпитале ещё много людей, которым нужна срочная помощь. И с каждым днём их число только растёт.

Дакра кивнула, взяла набор мазей и бинтов. Эйлин подошла к умывальнику, ещё раз ополоснула лицо и вытерла его чистым полотенцем. Расправила плечи и повернулась к сёстрам.

— Я готова.

Вместе они начали собираться на работу: раскладывали инструменты, проверяли запасы снадобий, складывали необходимые травы в небольшие мешочки. Аферия всё ещё мирно сопела на кровати, погружённая в глубокий, спасительный сон. Когда всё было готово, жрицы переглянулись, обменялись короткими ободряющими улыбками и направились к выходу, готовые встретить новый день, полный забот.

Эйлин шла по госпиталю рядом с Тарьей, внимательно следя за каждым шагом, за каждым движением окружающих. Подруга сама настояла на том, чтобы держаться вместе, и девушка не возражала — после пережитого она относилась к окружавшим её мужчинам с откровенным подозрением, не желала оставаться с ними наедине ни на мгновение. В воздухе витал тяжёлый запах лекарств, пота и ран, смешиваясь с едва уловимым смрадом гнили, который исходил от некоторых пациентов.

Они двигались вдоль длинных рядов коек, останавливаясь у каждого тяжело раненного. Тарья уверенно брала дело в свои руки: проверяла повязки, давала указания помощникам, шептала короткие молитвы над израненными телами. Эйлин следовала за ней, подавала мази, смачивала компрессы, аккуратно обрабатывала раны, стараясь не выдать внутренней дрожи. Её одеяние жрицы всё же имело глубокий вырез, подчёркивающий линию объёмной груди, и это не ускользало от жадных взглядов солдат.

Изредка она ловила на себе эти взгляды — липкие, оценивающие, будто чьи‑то пальцы уже скользили по её коже, изучали линии тела, задерживались на изгибах талии, скользили вверх по длинным ногам, обтянутым белыми чулками. Молодые солдаты, ещё не оправившиеся от ран, провожали её глазами, забывая о собственных страданиях. Один, с перевязанной головой и лихорадочно блестящими глазами, даже попытался подмигнуть, когда жрицы склонились над соседней койкой.

Тарья, заметив это краем глаза, мгновенно отреагировала. Она резко повернулась к юноше, упёрла руки в бока и отчеканила голосом, от которого даже бывалые ветераны невольно втягивали головы в плечи:

— Ты что себе позволяешь, воин? Или рана в голове повредила не только тело, но и разум? Позор! Вести себя так в присутствии жриц — это пятно на чести всего отряда. Ты должен думать о выздоровлении и служении, а не о глупостях!

Юноша покраснел до корней волос, втянул голову в плечи и забормотал извинения, поспешно отводя взгляд. Его сосед тут же сделал вид, что его крайне интересует состояние собственной повязки. Другие солдаты, успевшие бросить нескромные взгляды, теперь старались не смотреть в сторону длинноногой жрицы. Они ерзали на койках, отворачивались к стене, притворялись спящими или увлечённо разглядывали трещины на потолке.

Эйлин благодарно улыбнулась подруге, ледяной комок страха внутри понемногу таял. Тарья подмигнула ей в ответ, чуть заметно кивнула, мол, всё под контролем, и снова повернулась к пациенту.

Они продолжили обход. Девушка старалась сосредоточиться на работе: ощупывала края гнившей раны, аккуратно накладывала целебную мазь, прижимала чистую ткань, шептала целебные заклинания. Но краем сознания всё равно отмечала, как меняется поведение солдат в присутствии Тарьи. Те, кто ещё минуту назад позволял себе вольные взгляды, теперь смотрели только на свои руки или в сторону, некоторые даже пытались подтянуться на койке, чтобы выглядеть достойнее.

Один старый ветеран с обожжённым лицом и седыми бровями, увидев, как Тарья осадила очередного молодчика, хрипло усмехнулся и пробормотал:

— Молодец, жрица. Так их, чтоб знали своё место.

Тарья лишь коротко кивнула ему в ответ, не отвлекаясь от дела. Эйлин почувствовала, как на душе становится легче. Рядом с такой подругой она могла не бояться — по крайней мере, пока они были вместе. Она расправила плечи, подняла голову выше и продолжила помогать больным, уже с большей уверенностью встречая новые вызовы этого тяжёлого дня.

В обед трое жриц сидели в комнатке лекарей, устроившись вокруг шаткого стола, сколоченного из грубых досок. В помещении пахло сушёными травами, йодом и едва уловимой горечью целебных мазей. Сквозь узкое окошко пробивались косые лучи полуденного солнца, выхватывая из полумрака клубы пыли, кружащие в воздухе. Им принесли деревянные тарелки с солдатской кашей — густой, вязкой, с кусочками вяленого мяса и разбухшего гороха. Ложки стучали о дерево, пока девушки ели, изредка поднимая глаза друг на друга.

Доев, Эйлин аккуратно поправила край чулка, проведя пальцами по шелковистой материи. Ткань приятно холодила кожу, контрастируя с духотой помещения. Подняла взгляд на подруг, которые были одеты в то же снаряжение, что и она, и тихо спросила, почему им не дадут более закрытую одежду. Её голос прозвучал чуть громче обычного, выдавая накопившееся раздражение.

Дакра отложила ложку, глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула. Смуглая кожа лоснилась от лёгкой испарины, а тёмные глаза отражали усталость. Она тоже страдала от жадных взглядов — её выделяющееся телосложение с широкими бёдрами и крупной грудью неминуемо притягивало мужские взоры, словно магнит.

— Такое снаряжение нужно, чтобы защитить нас от случайной стрелы или удара, — ответила она, проведя ладонью по жёстким полосам корсажа. — А лёгкое оно потому, что лето слишком жаркое. Ты же не хочешь, чтобы мы валились с ног от духоты?

Тарья хмыкнула, отставила пустую тарелку в сторону и повернулась к Эйлин:

— Ты видела солдат в полном облачении? Они потеют так, будто только что вылезли из реки. Их латы блестят от влаги, рубахи прилипают к спинам, а лица красные, как переспелые яблоки. Думаешь, нам стоит так же мучиться?

Дакра кивнула, подтверждая слова подруги:

— Ещё снаряжение лёгкое, чтобы не нагружать слабых жриц. Нам ведь не надо сражаться, мы находимся в тылу. Но то, что в таком открытом наряде мы выглядим как лани для волков, никто, конечно, не подумал. — В её голосе прозвучала горькая ирония, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Эйлин поджала губы, задумчиво провела кончиком пальца по полосам юбки. Да, их снаряжение было невероятно удобным, прочным и качественным — ткань не рвалась, не выгорала на солнце, не стесняла движений. Но единственный минус — непрекращающееся внимание мужчин — отравлял, заставлял вздрагивать от случайных касаний и озираться по сторонам в поисках угрозы.

Пока они обсуждали снаряжение, дверь скрипнула, и в комнатку вошла Аферия. Она выглядела невыспавшейся, но уже лучше, чем утром: круги под глазами стали бледнее, а кожа утратила болезненную серость. Девушка зевнула во весь рот, потянулась, хрустнув суставами, и, обведя взглядом подруг, спросила:

— Вы видели, что происходит в лагере?

Девушки переглянулись, обмениваясь недоумёнными взглядами. Тарья покачала головой, нахмурила брови:

— Нет, а что там?

Аферия усмехнулась, её глаза сверкнули озорным огоньком. Она кивнула в сторону коридора и показала на окно:

— Идите, посмотрите сами. Думаю, вам стоит это увидеть.

Четверо жриц собрались у самого широкого окна, выходящего во двор лагеря. Мутное, некачественное Стекло искажало вид, но всё было достаточно разборчиво: внизу, на утоптанной земле, легат Дарий собрал почти всех солдат. Перед ним, напротив плотной шеренги воинов, стояли четверо мужчин, связанные по рукам. Их запястья стягивали грубые верёвки, а лица, искажённые страхом и отчаянием, сразу бросались в глаза.

Эйлин сразу узнала эту четвёрку — те самые мужчины, которые пытались лишить её достоинства. Кровь прилила к лицу, кулаки непроизвольно сжались. Дакра, стоявшая рядом, заметила это и приободряюще приобняла подругу за плечи, слегка сжала плечо, без слов говоря: «Ты не одна».

Легат шёл перед строем, его стальной голос разносился по всему лагерю, гулко отражаясь от стен казарм и палаток. Эйлин даже заподозрила, что он каким‑то образом усилил голос магией — настолько чётко и мощно звучали его слова, достигая самых дальних уголков двора.

— Воинская честь — это не пустые слова! — гремел Дарий, медленно шагая вдоль строя. — Не красивые фразы для парадов и торжественных речей! Воин должен защищать слабых, стоять на страже родины, быть опорой мирных граждан империи! Вы поклялись служить справедливости, а не потакать своим низменным желаниям!

Его голос гремел, как раскаты грома перед бурей, а каждое слово било точно в цель. Дарий указал на четверых связанных и заговорил о бесчестии.

— Эти люди опорочили мундир! — выкрикнул он. — Они попытались совершить насилие над молодой женщиной, над жрицей милосердия, которая пришла помочь раненым! Они забыли, кто они есть, забыли свой долг! И теперь должны поплатиться за своё преступление!

Его слова падали, как тяжёлые камни, вызывая в рядах солдат глухой ропот осуждения.

Один из четверых, с перевязанной сломанной рукой, не выдержал. Он рухнул на колени, зарыдал, его голос сорвался на хриплый вой.

— Я не виноват! — кричал он. — Меня оболгали! Это Рик всё придумал, он подговорил меня… Клянусь, я не хотел, я просто…

Его слова сменились рыданием. Воины смотрели на него с презрением, в их взглядах читалось отвращение. Кто-то сплюнул на землю.

— Молчать! — резко оборвал его легат. — Ты сам подписал себе приговор, когда поднял руку на ту, кого должен был защищать.

Он указал на него и отдал короткий приказ стоявшим рядом стражникам:

— Снимите с него рубаху!

Стражники молча повиновались. Они грубо дёрнули мужчину, сорвали с него грязную рубаху, обнажив спину с выступающими рёбрами и неровными шрамами. Затем прислонили его животом к плоскому камню, выступающему из земли, словно алтарь возмездия. Позади него встал солдат с длинным тяжёлым хлыстом, его рука замерла в ожидании сигнала.

— Помните, — обратился Дарий к строю солдат, — я обещал кару тем, кто будет вести себя неподобающе? Пусть этот случай станет уроком для всех!

Легат кивнул.

Солдат размахнулся.

Хлесткий удар опустился на спину мужчины. Кожа треснула, алая кровь выступила на поверхности, растеклась тонкими струйками. Мужчина завопил, его крик пронзил воздух, заставив жриц вздрогнуть.

По спине Эйлин пробежал ледяной озноб, а в горле встал ком. Не желая смотреть на то, как мужчину увечат ударами кнута, она резко отвернулась от окна. Взгляд упёрся в стену коридора, в трещины брёвен, в пыльные паутинки в углу. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и почувствовала, как Дакра крепче сжала её плечо.

— Как же это… жестоко, — прошептала Аферия.

Тарья, стоявшая рядом, тихо выдохнула, её губы сжались в тонкую линию.

— Справедливость редко бывает мягкой, — ответила она глухо. — Но это необходимо. Иначе кто остановит тех, кто считает, что им всё дозволено?

Дакра молча покачала головой, в её взгляде читалась смесь гнева и горечи.

— Пусть это послужит предупреждением, — произнесла она. — Больше никто не посмеет так поступить с жрицей.

Все четверо стояли молча, слушая доносящиеся со двора звуки — удары кнута, крики наказуемого, гул голосов солдат. Воздух в комнате стал тяжёлым, будто пропитанным чужой болью и справедливым, но жестоким возмездием.

Девушки не стали досматривать, как четвёрку запороли почти до смерти. Картина была слишком жестокой: хриплые стоны, свист кнута, кровь, брызжущая на пыльную землю. Они отошли от окна, стараясь не слушать доносящиеся во двор звуки, и молча переглянулись. В глазах каждой читалось облегчение — справедливость восторжествовала, но вместе с тем и отвращение к этой кровавой расправе.

Легат Дарий, хоть и был суров, убивать преступников не стал. Он даже позволил лекарям обработать их спины, превратившиеся в месиво из крови и мышц, где кожа свисала рваными лоскутами, а мышцы проглядывали сквозь раны. Эти четверо были солдатами, их можно было отправить в бой, а Дарий не желал разбрасываться таким ресурсом. Четвёрку, уже терявшую сознание от боли и шока, поместили обратно в госпиталь. Лекарям строго запретили просить помощи у жриц — наказание должно было оставить след не только в памяти, но и на теле.

Вечером жрицы лежали в своей комнате, уставшие до трясущихся коленок. Особенно тяжело пришлось Тарье и Дакре — они не спали всю ночь. Их глаза были красными от недосыпа, а движения — замедленными от усталости. Они почти сразу уснули, едва коснувшись головой подушки.

Эйлин лежала, глядя в окно. За стеклом медленно угасал багряный закат, укрывая небо в ночную вуаль. Её мысли то возвращались к вчерашнему инциденту, то к сегодняшнему наказанию преступников. В душе что‑то радовалось свершившемуся правосудию — те, кто хотел причинить ей боль, теперь познали её сполна. Но в то же время она испугалась этих чувств. Неужто ей понравилось, что они страдают?

Это не то, чему учили в храме. Жрицы должны были уметь прощать и быть милосердными, нести свет и утешение. А ненависть — это удел храмовников, суровых стражей закона, их рук дело — карать и наказывать. Кто будет нести свет, если даже послушницы богини жизни начнут отвечать злом на зло?

Мысли постепенно перетекли к воспоминаниям об избавителе. Щеки слегка покраснели, а ладони под одеялом непроизвольно сжались. Она вспоминала, как он нёс её на руках — крепко, уверенно, будто говоря всем своим видом: «Я защищу тебя от любой напасти». Его доспехи гремели при каждом шаге, а дыхание было ровным и спокойным, внушающим доверие. Потом она вспомнила, как он снял с себя доспехи, обнажившись по пояс. Мышцы перекатывались под смуглой кожей, капли пота блестели на груди, а взгляд был твёрдым и решительным.

Румянец на щеках стал гуще, а внизу живота начал завязываться странный тугой узел, непривычный и чуть пугающий. Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось от этого нового, незнакомого ощущения, и поспешила отогнать странные мысли и желания, которые вдруг заполнили её сознание.

Аферия, лежавшая на соседней кровати тихо спросила:

— О чём ты думаешь, Эйлин? У тебя странно горят глаза и щёки такие яркие, будто ты в лихорадке.

Девушка в ответ лишь буркнула:

— Всё хорошо, просто я устала.

Она натянула одеяло по самый нос, пытаясь спрятаться не только от внимательного взгляда сестры, но и от собственных мыслей. Закрыла глаза, стараясь уснуть, но образ сильного храмовника всё никак не выходил из головы. Он стоял перед внутренним взором — высокий, широкоплечий, с этим своим спокойным, уверенным взглядом. Его голос звучал в ушах, его прикосновение всё ещё ощущалось на коже. Эти образы терзали чувства юной жрицы, не давая покоя, будоража душу и заставляя сердце биться чаще.

Неделю спустя.

Прошло несколько предельно спокойных дней. Военный лагерь жил своей жизнью, словно и не было недавних потрясений. Солнце вставало над холмами, заливая всё вокруг золотистым светом, и тут же начиналась привычная суета. Солдаты возводили новые укрепления, вколачивая колья в землю с глухими ударами, затачивали оружие, от которого исходил резкий металлический запах, тренировались на площадке — слышались выкрики командиров, лязг мечей, топот сапог по утоптанной земле.

Жрицы выполняли свою работу, спасая раненых, которые поступали в госпиталь почти непрерывным потоком. Раненые прибывали с разных участков фронта. Эйлин и её подруги меняли повязки, накладывали мази, шептали молитвы, дарующие облегчение, и старались успеть помочь каждому.

В один из таких дней Эйлин проводила смену с Аферией. Рыжеволосая, низенькая девушка с выдающейся грудью, та двигалась между койками легко и непринуждённо, словно порхала над полом. Её медные кудри слегка развевались при каждом шаге, а веснушки на носу ловили солнечные блики. Она так же привлекала внимание солдат, но Эйлин заметила, что эти взгляды не жадные, не бесстыдные, а восхищённые. Бойцы смотрели на Аферию как на нечто священное, будто перед ними была не просто жрица, а живое воплощение милосердия и доброты.

Рыжеволосая красавица в ответ улыбалась, и эта улыбка, светлая и искренняя, преображала её лицо. Она то поглаживала молодых парней по головам, как заботливая мать, то с особой чуткостью и нежностью проверяла повязки, осторожно касаясь ран, чтобы не причинить лишней боли. Иногда она делала комплименты мужчинам за их силу и отвагу, говорила, что шрамы от той или иной ужасной раны будут смотреться так мужественно, что любая девушка будет гордиться таким героем.

— Смотри, сколько силы в твоих руках, — говорила она одному юноше с перевязанным плечом. — С такой рукой ты ещё не одного врага повергнешь. А этот шрам, вот здесь, на предплечье, будет напоминать тебе о том, как ты спас товарищей. Это не просто рана, это знак твоей доблести.

Солдаты слушали её, важно кивали, на их лицах появлялись робкие улыбки. Они искренне благодарили сестру милосердия, некоторые даже пытались сказать что‑то в ответ, запинались, краснели, но всё равно старались выразить свою признательность.

Эйлин оставалось лишь удивляться. Она наблюдала за подругой, за тем, как легко та находит подход к каждому, как умеет ободрить одним словом, успокоить одним прикосновением. В её манере не было ни капли кокетства, только чистая, неподдельная доброта и участие. И солдаты это чувствовали, отвечали ей взаимностью, смотрели с восхищением и уважением, а не с вожделением.

На обеде Эйлин, не в силах больше сдерживать любопытство, всё же спросила подругу, как она это делает. Почему эти парни смотрят на неё подобным образом — не с вожделением, а с восхищением, почти благоговением.

Аферия как раз положила деревянную ложку на край миски с горячей похлёбкой, улыбнулась и поправила рыжие волосы, выбившиеся из косы. Пряди вспыхнули в лучах солнца, пробивающихся сквозь оконце, словно охваченные пламенем. Дакра, сидевшая рядом, тут же насторожилась, отложила кусок хлеба и прислушалась к тому, что ответит Аферия. Её тёмные глаза внимательно следили за подругой, ожидая откровенного ответа.

— Первые дни я действительно чувствовала себя не в своей тарелке, — призналась Аферия, слегка склонив голову. — Стоишь перед ними, а они смотрят так, что хочется спрятаться. Но потом я поняла: эти мужчины — на самом деле просто молодые юноши, попавшие на войну. Они оторваны от дома, от матерей, сестёр, любимых. Им просто нужно внимание красивой девушки, щепотка доброты, щепотка восхищения их мужественностью. Внимание и улыбка — и всё, сердце молодого солдата тает. Они ведь не звери, Эйлин. Они просто люди, которым страшно, одиноко и которые отчаянно хотят почувствовать, что их ценят не только как пушечное мясо.

Дакра изогнула бровь, её взгляд стал пронзительным.

— Неужто тебе не поступали предложения уединиться в ближайшей пустой комнате? — спросила она прямо. — Меня, например, постоянно донимает один и тот же солдат. Думает, что моё «нет» это «ну не знаю, будь понастойчивее» —.

Аферия звонко рассмеялась, её смех разнёсся по комнате.

— Конечно, поступали, — ответила она, отсмеявшись. — Но другие солдаты быстро угомонили настойчивых товарищей. Я быстро нашла среди парней сильных, но благородных и просила помощи у них. А взамен… я просто познакомилась с ними. Начала восхвалять их доблесть, стремление защищать других, говорила, какие они отважные,. Мужчины, которые не желали разочаровывать восхищённую их смелостью жрицу, сами стремились защитить меня. Они стали моими негласными стражами.

Тарья, до этого молча слушавшая разговор, покачала головой.

— Это похоже на манипуляцию, — заметила она, слегка нахмурившись. — Пусть невинную, пусть ради собственной безопасности, но всё же.

А вот другие жрицы задумались над способом Аферии. В голове Эйлин начали складываться новые мысли: возможно, её красота и милая внешность действительно могут стать щитом там, где не помогут ни заклинания, ни молитвы. Дакра же задумчиво постучала пальцами по краю миски, её губы чуть дрогнули в усмешке. Она, кажется, оценила находчивость подруги, хотя и не была готова признать это вслух.

Аферия тем временем подхватила ложку и весело подмигнула подругам.

— Люди всегда тянутся к свету. Особенно в темноте.

Вечером жрицы сидели за столом в своей комнате. Сквозь узкое окно пробивались последние отблески заката, окрашивая стены, а в воздухе витал терпкий аромат сушёных трав, которые Тарья добавила в успокаивающий чай.

Аферия оживлённо рассказывала о тяжёлом пациенте, на которого они с Эйлин потратили чуть ли не четверть резерва своей маны. Голос звучал чуть хрипло от усталости, но глаза горели энтузиазмом.

— Он был весь изранен, — говорила она, размахивая руками, — кровь сочилась из дюжины ран, дыхание прерывалось, будто вот‑вот оборвётся. Мы с Эйлин стояли над ним, держали руки над телом, вливали ману капля за каплей. Я чувствовала, как силы уходят, но мы не могли остановиться. Он должен был выжить.

Тарья молча и размеренно заваривала чай. Она аккуратно разливала горячую жидкость по глиняным кружкам, и пар поднимался тонкими струйками, растворяясь в сумеречном воздухе. Дакра, сидевшая у стены, внезапно решила повторить некоторые упражнения, которые подсмотрела у тренировавшихся солдат. Она то приседала, напрягая мышцы ног, то отжималась от пола, Смуглая кожа блестела от лёгкой испарины, а мышцы перекатывались под тканью халата.

Эйлин же задумчиво смотрела в тёмное окно, за которым уже сгустились сумерки. Мысли её витали далеко. Об избавителе давно не было ничего слышно, и это не давало ей покоя. Почему‑то он так и не исчез из головы жрицы, она думала о нём каждую ночь, переживая, что того задрало чудовище, что она его больше никогда не увидит. Желание вновь поговорить с ним не отпускало, рождалось где‑то в груди, заставляло мечтать о всяком: как он улыбается, как его сильные руки держат меч, как он смотрит на неё — серьёзно, но с проблеском тепла в глазах.

Аферия, заметив мечтательный взгляд подруги, помахала ладонью перед её глазами.

— Эйлин? Ты с нами? — окликнула она.

Девушка вздрогнула и перевела взгляд на подруг, которые с интересом смотрели на неё. Дакра даже приложила руку к её лбу, проверяя, нет ли у той температуры.

— Что с тобой происходит? — спросила Тарья, слегка нахмурившись.

Аферия фыркнула и заявила:

— Да она влюбилась, разве не ясно?

Дакра на эти слова изогнула бровь, Тарья прикрыла рот ладошкой, а Эйлин вспыхнула краской и кинула в подругу ложкой, попав той прямо в лоб.

— Не придумывай невесть что! — выкрикнула она.

Аферия ойкнула, потёрла лоб, подняла ложку с пола и усмехнулась.

— Не воспринимай нас за дур, — сказала она. — У тебя всё написано на лице.

Дакра с Тарьей предательски закивали.

Молодая жрица, смущённая до кончиков ушей, отвернулась и буркнула:

— Это неправда. Я не считаю вас дурами, но и о влюблённости говорить рано.

— Не тот ли это избавитель? — спросила Тарья.

Аферия хихикнула.

— А разве не очевидно?

Эйлин вновь забурчала, надувая обиженно губы.

— Мы виделись всего раз, какая там влюблённость? Просто я благодарна ему за спасение и переживаю, не случилось ли с ним чего. Может, ему нужна помощь. Он ведь ушёл на охоту, мало ли что случилось.

Дакра обняла подругу со спины и погладила её по золотым волосам, приговаривая:

— Всё будет хорошо. Он сильный, справится. И если ему нужна будет помощь, мы обязательно её окажем.

Эйлин прижалась к Дакре, чувствуя тепло её поддержки, и на душе стало чуть легче.

Вскоре они легли спать на жёстких кроватях, к которым уже почти привыкли. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием жриц. Аферия быстро уснула, её дыхание стало глубоким и размеренным. Дакра перевернулась на бок, укрылась одеялом и затихла. Тарья ещё какое‑то время лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, потом вздохнула и тоже закрыла глаза.

Эйлин долго не могла уснуть. Перед глазами всё ещё стоял образ сильного храмовника, его взгляд, его голос. Она глубоко вздохнула, повернулась на бок и наконец позволила себе погрузиться в сон, где, может быть, ей приснится тот, о ком она так часто думала наяву.

6. Арториас: Эльфы

Несколько дней назад.

Арториас внимательно разглядывал оставленные чудовищем следы, склонившись почти до самой земли. Острый и цепкий взгляд впитывал каждую деталь: глубокие борозды на стволе старого дуба, будто кто‑то вцепился в кору огромными когтями, изрытая земля под ногами, комья почвы, вывернутые с такой силой, что обнажились корни, чёрная слизь на ветвях кустарника — густая, тягучая, с мерзким сладковатым запахом, от которого желудок сводило судорогой.

Присел на корточки, провёл пальцами по отметинам, оценивая глубину и ширину царапин. В голове складывалась картина: тварь двигалась быстро, но не хаотично, выбирала укрытия, подкрадывалась исподтишка. «Скорее всего, на людей начал охотиться гуль», — подумал избавитель, и в груди шевельнулось холодное, знакомое чувство — смесь настороженности и охотничьего азарта.

Выпрямился, окинул взглядом лесную чащу. Он искал тела или место, где тварь ела добычу, — остатки трапезы, которые должны были остаться. Но сколько ни искал, в ближайшей зоне леса не было ничего существенного: ни растерзанных тел, ни луж крови, только небольшие пятна то тут, то там, ни костей, ни потрохов, кроме клочков одежды.

Арториас нахмурился. Гуль — тварь жадная и прожорливая, но не аккуратная. Обычно после него остаётся кровавый хаос, пиршество для ворон и шакалов. А здесь — будто кто‑то тщательно подчистил следы.

Он двинулся дальше, прислушиваясь к звукам леса, к шорохам, к дыханию ветра в кронах. Взгляд выхватывал всё новые зацепки. Вот сломанная ветка, вот примятая трава, вот ещё пятна крови — уже гуще, ярче. Храмовник шёл по следу, пока не наткнулся на куст с густыми колючими ветвями. Под ним кто‑то явно прятался: трава сильно смята, местами вырвана с корнем, на листьях — брызги засохшей крови.

Арториас присел рядом, вгляделся. Следы человека? Да, судя по всему, кто‑то пытался укрыться здесь, замереть, переждать опасность. Если Рик прятался тут и истекал при этом кровью, то тварь просто не могла его пропустить. У гуля очень хороший нюх — он чует каплю крови за сотню шагов, различает запахи, как опытный винодел различает ноты в букете. Значит, либо Рик успел уйти до того, как гуль вышел на след, либо… либо… а что либо? Непонятно.

Храмовник поднялся, окинул взглядом окрестности. Лес молчал. Вдохнул полной грудью и двинулся вперёд, следуя за следом, ведя за собой Немезиду.

Избавитель всё же нашёл останки крупного животного. Они лежали в небольшой ложбине, наполовину скрытые буреломом и колючими ветками. Приглядевшись, понял, что это олень — по массивным костям и раскидистым рогам, частично прикрытым опавшей листвой.

Присел на корточки, осторожно раздвинул ветки и внимательно осмотрел останки. Кости были раздроблены в нескольких местах, а на поверхности отчётливо виднелись следы клыков. Но они были совсем не похожи на клыки гуля: слишком широкие у основания, с зазубренными краями, будто их обладатель не рвал плоть, а дробил её, ломал кости, как сухие ветки. «Другое чудовище? Возможно, скорее всего», — пронеслось в голове у храмовника.

На лежавших рядом ветвистых рогах он заметил следы ядовитой зелёной жидкости. Она стекала по костной поверхности, оставляя липкие потёки, и местами капала на землю, прожигая мох и травинки, как кислота. Вороная наотрез отказалась подходить ближе. Она фыркала, нервно переступала с ноги на ногу и пятилась назад, нервно раздувая ноздри. Арториасу пришлось оставить Немезиду чуть поодаль.

Он осторожно коснулся слизи кончиком пальца, потом поднёс его к носу и принюхался к запаху, оставшемуся на коже перчатки. В ноздри ударил резкий, тошнотворный аромат — смесь гнили, болотной тины и чего-то металлического, будто рядом пролилась расплавленная медь. Голова слегка закружилась, перед глазами на мгновение поплыли тёмные пятна. Избавитель быстро стёр зелёную кровь о траву, выругался сквозь зубы и огляделся по сторонам.

Лес вокруг казался неподвижным, но в этой тишине чувствовалось что‑то неладное. Ветви не шевелились, птицы не пели, даже ветер замер. И тут он заметил: за ним наблюдают. Белёсые глаза, тусклые и безжизненные, сверкали из-за ствола старого дерева. Кто-то прятался там, не шевелясь, почти не дыша, но взгляд его был прикован к Арториасу.

Рука избавителя машинально легла на рукоять топора за спиной. Он медленно вытащил оружие, ощутив в ладони привычную тяжесть. Тёмное лезвие тускло блеснуло в полумраке леса, отражая скудные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь кроны. Храмовник нахмурился, сжал рукоять крепче и, удерживая топор одной рукой, направился к дереву.

Шаг. Ещё шаг. Он уже почти достиг укрытия, когда белёсые глаза исчезли. Наблюдатель растворился в воздухе, будто его и не было, оставив после себя лишь лёгкое колыхание листьев и едва уловимый запах гнили.

«Иллюзия? Да, похоже на то», — подумал Арториас, оглядываясь по сторонам с настороженностью загнанного зверя. Такие трюки — не случайность. «Неужто в этом лесу завелась тварь, носящая название кошмар?» — пронеслось в его голове. Эти создания питались страхом, создавали видения, чтобы запутать жертву, лишить её воли, а потом наброситься, когда жертва уже не сможет сопротивляться.

Арториас долго искал следы кошмара, но не нашёл вообще ничего. Тварь оказалась умной, хитрой, заметала свои следы с изощрённой ловкостью. Она не оставляла ни отпечатков лап, ни запаха, ни малейших признаков присутствия — будто сама тьма скрывала её передвижения. Избавитель сжал челюсти, ощутив укол досады. Он понимал: с такой тварью придётся быть вдвое осторожнее.

Пришлось пойти дальше, следуя по следу гуля. Запах разложения, едва уловимый, но едкий, вёл глубже в лес. Земля под ногами становилась всё более неровной, корни деревьев выступали из почвы, а ветви сплетались над головой в тёмный свод, почти не пропускавший солнечный свет.

Когда Арториас ступил на одну из полян, плотно усеянной могучими дубами, Кто-то крикнул в его сторону звучным, звонким голосом, и слова разрезали тишину, как клинок:

— Стой, человек!

Храмовник замер на полушаге, медленно остановился и настороженно осмотрелся. Впереди, за стволом огромного дуба, в него целилась стрела. Наконечник отбрасывал едва заметные блики солнца, подмигивая смертоносным обещанием.

Воин поднял руку в знак мирных намерений, но пальцы невольно сжались ближе к рукояти топора. Он начал говорить ровным, уверенным голосом.

— Я храмовник ордена Избавителей. Явился ради охоты на порождение скверны. В этих лесах завелось нечто опасное, и моя задача — истребить его.

Взгляд тем временем скользил по поляне, оценивая укрытия, просчитывая пути отхода. Эльфийские стрелы — опасная вещь. Эльфы были одарены талантом к меткости, могли попасть даже в крохотные стыки доспехов, в щели между пластинами, в уязвимые места на шее или подмышкой.

На поляну вышли двое эльфов. Высокие, худощавые, с острыми чертами лиц и бледной, почти прозрачной кожей. Их длинные волосы струились по плечам: у одного — пепельные, у другого — цвета воронова крыла. Они держали натянутые луки крепко, без малейшей дрожи, пальцы лежали на тетиве, готовые отпустить смертоносный снаряд.

Пепельноволосый эльф шагнул вперёд и произнёс холодным, ровным голосом:

— Эльфы воюют с людьми. Человеческому храмовнику здесь не рады. Мы уважаем труд Избавителей, но у эльфийского народа есть свои охотники. Чужих нам не нужно.

Арториас кивнул, не опуская руки.

— В этих лесах, скорее всего, завелся гуль. Он охотится на живых, уже задрал несколько человек. Вкусил крови разумных и потому теперь будет охотиться только на них. Это угроза не только для людей.

Второй эльф фыркнул, рот искривился в презрительной усмешке.

— Нам нет дела, — бросил он. — Если гуль убивает людишек, то значит, он союзник эльфам.

Храмовник сжал зубы, но голос остался твёрдым.

— Порождение скверны не может быть союзником разумных существ. Оно не выбирает стороны — оно пожирает всех, кто попадается на пути. Сегодня люди, завтра — эльфы. Тварь нужно истребить. Или же эльфы хотят встать на пути Избавителя и помешать очищению этих земель?

Эльфы переглянулись, их взгляды встретились на мгновение, и в этом безмолвном обмене читалась целая буря эмоций. Затем они начали переговариваться на своём языке, мелодичном, но в данный момент звучащем угрожающе. Арториас знал этот язык по долгу службы, и смысл их разговора заставил кровь в жилах забежать быстрее.

— Что будем делать с человеком? — спросил пепельноволосый, не сводя глаз с храмовника.

— Его нужно убить, — отозвался второй, его пальцы крепче сжали тетиву. — Он слишком много вынюхал тут, и это может стать проблемой. Убить Избавителя. Чудовища сожрут его труп, на нас никто не подумает. Скажут, что очередной храмовник пал от когтей.

Первый эльф замешкал, но в его глазах Арториас увидел нарастающую решимость. Он не стал ждать, пока решение будет принято окончательно и в доли секунды прыгнул в сторону ближайшего дерева, прижимаясь к толстому стволу.

В тот же миг туда, где он стоял секунду назад, со стуком воткнулись две стрелы.

Немезида, стоявшая чуть поодаль, не сдвинулась с места, лишь нервно фыркнула. За неё храмовник не переживал. Эльфы никогда не атаковали животных. У них с ними была природная связь, и остроухие скорее попытались бы договориться с лошадью, чем причинить ей вред.

Избавитель с шелестом металла достал топор и замер, напряжённо прислушиваясь. Звуков шагов не было — эльфы двигались слишком тихо, бесшумно, как тени, скользящие между деревьями. Шаги не хрустели на сухих ветках, не шуршали по опавшей листве — они растворялись в лесной тишине, как будто сами деревья помогали им скрываться.

Тогда Арториас бросил короткий взгляд на Немезиду. Его вороная смирно стояла на месте, где её и оставили, Карие глаза плавно двигались, словно она следила за чьим‑то движением. Сначала она проследила за кем-то в сторону, чуть повернув голову, а потом внезапно взглянула наверх, будто второй эльф бесшумно запрыгнул на дерево и теперь выжидал момента для удара. В её взгляде читалась тревога — животное чуяло опасность, которую человек ещё не мог увидеть.

Избавитель подобрал с земли два увесистых булыжника и кинул один в сторону, резко и сильно, чтобы звук падения привлёк внимание. Глаза Немезиды замерли, и этого мига хватило. Арториас мгновенно выбежал из-за дерева, держа перед собой топор с широким лезвием, готовый к удару.

Эльф, что остался на земле, действительно посмотрел в ту сторону, куда полетел камень. Его взгляд метнулся туда, но лук при этом не дрогнул — он по‑прежнему целился точно в храмовника. Стрела вылетела с тихим свистом, почти беззвучно, но Арториас успел среагировать. Лезвие топора встретило её, звонко отбило в сторону, и стрела, изменив траекторию, вонзилась в ствол соседнего дерева.

В следующую секунду послышался глухой вой, будто выл призрак — заунывно, пронзительно, заставляя кровь стынуть в жилах. Звук шёл не от раненого существа, не от ветра, а от самого топора. Воздух проходил сквозь отверстия на лезвии, создавая этот жуткий звук, будто само орудие выло, предвещая смерть, предупреждая о неизбежном.

В воздухе мелькнуло красным — это топор, описав дугу, устремился вперёд. Он вошёл в череп эльфа с глухим хрустом, начисто срубая половину головы. Кровь брызнула тёмными каплями, тело беззвучно осело на землю, лук выпал из ослабевших пальцев, а вторая стрела, так и не выпущенная, покатилась по мху.

Избавитель не стал ждать. В то же мгновение он прыгнул за ближайшее дерево, прижимаясь к шершавой коре. Вслед ему послышались втыкающиеся в землю стрелы. Они вонзались с глухими ударами, одна за другой.

Второй эльф закричал, горько, с нескрываемой болью, и крик его разорвал лесную тишину. Голос дрожал от ярости и горя, срывался на хрип:

— Человеческая падаль! — вопил он. — Ты поплатишься за убийство благородного эльфа! Кровь за кровь, человек! Ты умрёшь в муках, клянусь!

Арториас даже не поверил в свою удачу. Неужто убитый эльф был кем‑то близким для второго? Может, братом, другом, наставником? Впрочем, неважно. Сейчас это лишь слабость, которую можно использовать.

Храмовник выскочил из‑за дерева, двигаясь стремительно и плавно, как хищник, почуявший уязвимость жертвы. В тот же миг новая стрела просвистела в воздухе, но Арториас уже был готов. Топор взметнулся, лезвие встретило смертоносное остриё, звонко отбило его в сторону — стрела, потеряв силу, упала на землю, едва воткнувшись в мох.

Не теряя ни мгновения, избавитель метнул в кричащего противника второй подобранный камень. Тот рассек воздух со свистом, будто выпущенный из пращи, и попал в колено эльфа. Эльф вскрикнул от боли, потерял равновесие и со стуком упавшего тела рухнул с дуба, ломая ветки, кувыркаясь в воздухе, и наконец тяжело шлёпнулся на землю, застонав.

Арториас не стал ждать. Как только камень покинул ладонь, он уже бежал в сторону дерева, на котором ещё мгновение назад сидел противник. Доспехи лязгали при каждом шаге, издавая грозный металлический звон, который эхом отдавался в лесу. Топор, удерживаемый двумя руками, взметнулся в воздух, готовясь нанести решающий удар. Снова послышался тот жуткий вой — воздух проходил сквозь отверстия на лезвии, создавая звук, похожий на предсмертный крик самого оружия, предвещающий гибель.

Эльф, лежавший на земле, закричал от ужаса, глаза его расширились от страха. Он попытался прикрыться рукой, будто это могло его спасти, будто сталь остановится перед хрупкой эльфийской плотью.

Топор обрушился вниз с чавканьем и хрустом, перерубив предплечье эльфа, как сухую ветку, кровь брызнула горячими каплями на траву. Лезвие не остановилось на этом — оно впилось глубже, в череп эльфа, раскалывая его с отвратительным звуком.

Арториас нависал над убитым, тяжело дыша. Грудь вздымалась, но не от усталости — всё это не отняло у него много сил. Двуручным массивным топором он размахивал, как тросточкой, годами тренировок и битв закалив мышцы. В жилах кипел адреналин, азарт битвы будоражил кровь, заставлял сердце биться чаще, а разум — оставаться острым, как лезвие его оружия. Он стоял, возвышаясь над поверженным врагом, и в глазах его не было жалости, только холодная решимость и понимание: в этом лесу, где скрестились интересы людей и эльфов, милосердие — роскошь, которую он не может себе позволить.

Внезапный укол под колено заставил храмовника упасть на одно колено. Боль пронзила ногу острой вспышкой, но он не вскрикнул, не застонал — лишь стиснул зубы, а в глазах на миг вспыхнул холодный огонь ярости. Резко обернулся и увидел позади молодую эльфийку. Она стояла в десяти шагах от него, судорожно натягивая лук со второй стрелой. Её руки дрожали, но пальцы крепко сжимали тетиву, а взгляд был полон решимости, смешанной с отчаянием.

Храмовник дернул топором, вскинул оружие в последний момент — и отбил стрелу. Она пролетела мимо, упав на землю. Раненая нога не позволяла мгновенно ринуться в ближний бой, мышцы горели острой болью, а кровь пульсировала в ране, пропитывая ткань штанины алыми пятнами. Тем временем эльфийка, закусив губу, дрожащими пальцами готовила третью стрелу, Зелёные глаза не отрывались от цели, в них читалась отчаянная решимость довести начатое до конца.

Арториас покачал головой и глухо произнёс:

— Уходи, — сказал он. — Я не ищу ещё больше крови. Оставь это.

Но девушка совершенно его не слушала. Она натянула тетиву до предела, стрела замерла в ожидании смертоносного полёта, а пальцы уже готовы были отпустить…

В тот же миг в эльфийку врезалась вороная. Немезида, словно чёрная молния, бросилась вперёд, её мощные ноги ударили с сокрушительной силой. Эльфийка вскрикнула, выронила лук и покатилась в сторону, цепляясь руками за мох и корни, пытаясь удержаться, найти опору.

Немезида громко заржала, её ноздри раздувались, глаза сверкали яростью. Она начала бить копытами, один удар пришёлся рядом с головой эльфийки, второй — чуть дальше. Та попыталась защититься руками, отползти, приподняться на локтях, но следующий удар подкованным копытом в голову почти мгновенно оборвал жизнь несчастной. Тело обмякло, руки безвольно раскинулись.

Арториас молча наблюдал за тем, как Немезида расправляется с врагом. Он не пытался остановить лошадь, не кричал, не вмешивался — просто стоял на одном колене, слегка опираясь на топор, и смотрел. В груди шевельнулось что‑то похожее на жалость, но он быстро подавил это чувство. Жалко эльфийку, но такова жизнь: если ты готова убивать, то будь готова быть убитой.

Храмовник встал и медленно заковылял к вороной. Она тяжело дышала, бока вздымались, а глаза всё ещё сверкали той дикой, звериной яростью, что охватила её в момент атаки. Но когда хозяин подошёл ближе и похлопал её по боку, успокаивающе прошептал несколько слов, Немезида быстро успокоилась. Она опустила голову, начала щипать травку, будто пытаясь заесть стресс, забыть только что произошедшее.

Арториас же полез в поклажу, достал небольшой мешочек с лекарскими принадлежностями. Осторожно сняв наколенник, наконец достал стрелу — короткий осколок, пробивший кожу и мышцы. Кончик был зазубренным, окровавленным, и храмовник сжал челюсти, вытаскивая его резким движением. Боль вспыхнула с новой силой, но он не обратил на неё внимания. Быстрыми, отточенными движениями обработал рану, остановил кровь, нанес обеззараживающую мазь с резким запахом трав и смолы, а затем тщательно перевязал колено чистой тканью, затягивая узел так, чтобы повязка держалась крепко, но не сдавливала слишком сильно.

Закончив, выпрямился, сделал глубокий вдох и окинул взглядом поляну. Тело эльфийки лежало неподвижно, лук валялся рядом, а стрелы рассыпались по земле, словно тёмные вестники судьбы. Лес вокруг молчал, но в этой тишине уже не было угрозы — только эхо недавнего боя и тяжёлый запах крови, смешивающийся с ароматами сырых грибов и влажной земли.

7. Эйлин: КОнец размеренности

Настоящее время.

У жриц сегодня был помывочный день — долгожданная передышка от бесконечной работы и тревоги. Вечером девушкам затопили баню, добротную и жаркую, сложенную из тёмных брёвен, с массивной печью, которая быстро набирала силу. Огонь в ней гудел, раскаляя камни докрасна, а воздух наполнялся густым, душистым паром с запахом можжевельника и берёзовых веников.

Девушки вошли в предбанник, плотно закрыли дверь и задвинули прочный засов. Снаружи поставили пару стражников, чтобы те охраняли жриц от непрошеных гостей, но девушки всё же решили подстраховаться и закрыться изнутри — так спокойнее, когда вокруг лагерь, полный солдат.

Они быстро разделись, сбросив с себя пропитанные потом и пылью одеяния. Похватали подготовленные жёсткие куски мыла, пахнущие животным жиром и пряными маслами, прихватили жёсткие тряпки, служившие губками, и шагнули в парилку. Жар ударил в лицо, обжёг кожу, заставил на мгновение задержать дыхание, а затем — расслабиться, отдаться этому очищающему зною.

Четверо жриц уселись на широкой скамье, обливаясь потом, который струился по спине, капал с подбородка, стекал по рукам. Дакра время от времени подливала воду на раскалённые камни печи, и тогда пар наваливал густой волной, заставляя всех шумно выдыхать и смеяться. В воздухе витал терпкий запах трав, смешанный с солёным ароматом человеческого тела, с дымом и древесной смолой.

Все раскраснелись, щёки пылали, волосы прилипли к шее и вискам, капли пота блестели на плечах и груди. Жрицы щебетали о чём‑то отвлечённом, перебрасывались шутками, смеялись, забывая на время о тревогах и опасностях.

Тарья растеклась по скамье, как тряпочка, почти растворилась в тепле, наслаждаясь тем, как расслабляются мышцы, как уходит напряжение из спины, шеи, ног. Она закрыла глаза и глубоко дышала, впитывая жар, позволяя ему проникнуть в каждую клетку тела.

Аферия, напротив, была бодра и игрива. Она внимательно разглядывала груди подруг, сравнивала их со своей, чуть наклоняясь то к одной, то к другой, пытаясь оценить, не самая ли она выдающаяся в этой компании. Её глаза блестели от азарта, губы растягивались в лукавой улыбке.

Дакра постелила чистые тряпки на широкую скамью, легла, вытянулась во весь рост и прикрыла глаза. Её дыхание стало ровным, лицо расслабилось, а на губах застыла лёгкая улыбка наслаждения моментом полного покоя.

Эйлин тоже упивалась теплом, позволяя жару пробраться в самые глубокие слои мышц, растопить усталость. Но её покой то и дело нарушала Аферия: та, не унимаясь, то щипала подругу за плечо, то пыталась на ощупь сравнить их груди, хихикая и приговаривая что‑то нелепое. Эйлин пыталась отбиваться, отталкивала руки подруги, фыркала и возмущалась, но куда там — Аферия была неудержима, а смех жриц всё громче разносился по парилке, смешиваясь с шипением пара и гулом печи.

Первой не выдержала Тарья. Она, охая и ахая, выскользнула из парилки, едва ли не отпрянув от удушающего жара, который уже не казался ей блаженным, а давил на грудь, затруднял дыхание.

— Ох, силы небесные, — выдохнула она, обмахиваясь ладонью, — ещё же нужно простирнуть снаряжение!

Через несколько минут за дверью парилки послышалось шуршание: Тарья, видимо, принялась отстирывать свои вещи. Она бормотала что‑то себе под нос, плескала водой, со слышимым усердием тёрла ткань.

Через десяток минут и Дакра вздохнула с досадой. Было видно, что уходить ей совсем не хотелось — жар так приятно расслаблял мышцы, прогонял усталость, обволакивал, как мягкое одеяло. Но время было отнюдь не бесконечным. Смуглокожая жрица медленно встала, потянулась, разминая затекшие плечи, и окинула взглядом Аферию, которая с любопытством разглядывала её тело.

Дакра горделиво подняла подбородок, слегка подпёрла внушительную грудь рукой и, плавно вильнув крутым бедром, подмигнула смеющейся Эйлин. Затем, не говоря ни слова, она шагнула к выходу и вышла из парилки, оставив недовольную своим поражением Аферию. Та недовольно надула губки, осознав, что её достоинства вовсе не самые объёмные в этой компании, и чуть слышно фыркнула, скрестив руки на груди, после чего перевела взгляд на Эйлин и заговорщицки улыбнулась. В зелёных глазах заплясали озорные искорки, а губы растянулись в лукавой усмешке.

— А скажи‑ка мне, — произнесла она вкрадчиво, — действительно ли у тебя ничего не было с тем избавителем?

Эйлин вздрогнула, но ответила твёрдо:

— Нет, конечно. Он словно рыцарь: спас меня и просто позволил уснуть в своей комнате, не тронув и пальцем.

Аферия усмехнулась, склонила голову набок:

— Так уж и не тронул?

Эйлин смущённо отвела взгляд и тихо добавила:

— Он нёс меня на руках.

Аферия кивнула, будто подтверждая свои мысли:

— А не хотела бы ты, чтоб у вас что-нибудь было?

Эйлин вспыхнула ещё ярче, краска залила её щёки, уши, шею.

— Нет, конечно! — воскликнула она. — На тот момент я вообще ни о чём таком не думала и не хотела. Разве ты уже забыла, от чего храмовник спас меня?

Аферия кивнула и извинилась:

— Да, прости.

Немного помолчали, но вскоре рыжеволосая жрица продолжила. Любопытство оказалось сильнее приличий.

— А что с тобой сейчас? Разве тебе не интересно снова увидеть избавителя? Снова почувствовать его ауру силы рядом? Быть рядом с таким мужчиной?

Эйлин пожала плечами, её взгляд стал чуть печальным.

— Я уже почти смирилась с тем, что больше никогда его не увижу, — тихо ответила она.

Аферия покачала головой и, усмехаясь, словно невзначай, сказала:

— Я читала, будто это приятно — спать с мужчиной. Очень приятно.

Эйлин резко подскочила, её лицо пылало от смущения и негодования. Не дожидаясь ответа, она выбежала из парилки под заливистый хохот подруги, которая явно издевалась, наслаждаясь её растерянностью. Дверь захлопнулась за ней со стуком, а Аферия откинулась на скамью, всё ещё улыбаясь, довольная разыгранной шуткой. В парилке стало чуть тише, только шипение остатков пара да отдалённый плеск воды за дверью напоминали о том, что день ещё не закончен, а впереди — стирка и купание.

Эйлин действительно ловила себя на странных мыслях и желаниях, которые вспыхивали в сознании, будто искры от костра, — то едва заметные, то яркие, обжигающие. Её молодое тело не могло противиться природе, оно жило по своим законам, неподвластным воле разума. Желание снова увидеть сильное тело избавителя то разгоралось с пугающей силой, заставляя узел внизу живота завязываться глухим, ноющим желанием, то наконец отпускало, и тогда Эйлин даже не вспоминала ни о чём, целиком погружаясь в работу, в рутину обязанностей, в монотонный ритм дней.

Но эти моменты затишья становились всё короче. В самые неожиданные мгновения перед глазами всплывал образ: широкие плечи, напряжённые мышцы рук, когда он нёс её, твёрдость его шага, уверенность взгляда. Воспоминание обжигало, заставляло дыхание сбиваться, а пальцы невольно сжиматься, будто пытаясь удержать ускользающее ощущение его близости.

Это странное, дискомфортное чувство борьбы разрывало её изнутри. Разум твердил трезвые слова: они виделись всего раз, один короткий миг среди хаоса и опасности. Избавитель, если он вообще жив, вряд ли вспоминает о ней так, как это делает она. Он — воин, охотник на чудовищ, человек долга, а не романтических грёз. Возможно, он уже забыл её лицо, её имя, тот момент спасения, который для Эйлин стал поворотным.

А тело не слушалось доводов разума. Гормональный коктейль проносился по организму, как огненный шторм, воспламеняя каждую клетку. Кровь быстрее бежала по венам, щёки полыхали от стыда за свои непристойные мысли, за то, как воображение рисовало картины, от которых перехватывало дыхание. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку снаружи, надеясь уловить знакомый шаг, вглядывается в лица проходящих мимо мужчин, ища в них знакомые черты.

Слова Аферии совсем не облегчали состояние Эйлин, лишь усиливали этот внутренний шторм. Насмешливые намёки подруги будто подливали масла в огонь, вытаскивали наружу то, что она пыталась загнать вглубь. Теперь даже во сне её преследовали видения: крепкие руки, подхватывающие её, низкий голос, шепчущий что‑то успокаивающее, тепло чужого тела рядом. Просыпаясь, она чувствовала, как сердце бешено колотится, а ладони становятся влажными от пота.

Девушка пыталась отвлечься, погружалась в молитвы, выполняла дополнительные обязанности, натирала полы до блеска, помогала в лазарете — но образ не уходил. Он притаился где‑то на краю сознания, ждал момента слабости, чтобы снова вспыхнуть с новой силой. И в такие минуты жрица сжимала кулаки до побеления костяшек, заставляла себя сосредоточиться на настоящем, на своих обязанностях, на служении, напоминая себе, что она — жрица, а не влюблённая девчонка, потерявшая голову из‑за одного храброго воина. Но где‑то глубоко внутри, за всеми этими убеждениями, всё равно тлел уголёк желания — упрямый, неугасимый, живой.

Размеренная жизнь оборвалась резко, без предупреждения и намёков, будто кто‑то одним движением опрокинул чашу спокойных дней. Вечер уже окутывал лагерь мягким сумраком, тени удлинились, а жрицы как раз собирались уходить из госпиталя, складывая инструменты и утирая со лбов испарину после долгого дня.

Вдруг над лагерем разнёсся гулкий вой рога — низкий, вибрирующий звук. Жрицы замерли на месте, руки невольно замерли в воздухе, инструменты чуть не выскользнули из пальцев. Они переглянулись, в глазах читался немой вопрос, а затем все разом бросились к окну, толкаясь у проёма, чтобы увидеть, что творится снаружи.

Вечернее небо разрезал оранжевый свет, яркий и зловещий, исходивший от бушующего пламени на южных воротах. Огонь взмывал вверх, пожирая дерево, искры летели в воздух, как разъярённый рой, и разлетались по округе, угрожая перекинуться на ближайшие постройки. Ворота горели ярким пламенем, языки огня лизали балки, трещали, шипели, пожирая крепкое дерево с жадностью голодного зверя.

Во дворе лагеря царила организованная суматоха. Солдаты бегали туда-сюда, их силуэты мелькали в отблесках пламени, доспехи поблескивали в оранжевом свете. Офицеры раздавали приказы, голоса звучали резко и отрывисто, перекрывая общий гул. Десятники кричали, подгоняя рядовых солдат, толкали их в спины, указывали направления.

Над лагерем звучали крики, они смешивались с треском огня, лязгом оружия и топотом ног. Один из солдат, пробегая мимо госпиталя, заорал во весь голос:

— Проклятые эльфы совершили внезапное нападение! К оружию! К обороне!

Другой подхватил, перекрывая шум:

— Все к южным воротам! Подтягивайте щиты, готовьте луки!

Третий, запыхавшийся и перепачканный сажей, крикнул в сторону госпиталя:

— Лекарям — готовиться к раненым! Много раненых будет, готовьте перевязки!

Воздух наполнился запахом гари, пота и металла, а в груди жриц поселился ледяной комок тревоги.

Девушки снова переглянулись. В их взглядах читалась растерянность, страх и попытка осознать происходящее. Аферия, бледная как полотно, дрожащим голосом спросила:

— Что нам делать? Что происходит? Мы же не воины…

Тарья, собравшись с духом, наказала не паниковать. В её голосе прозвучала твёрдость, она расправила плечи и бросилась по коридору. Другие жрицы побежали за подругой.

Через несколько поворотов девушки увидели главного лекаря, тот уже начал организовывать других, раздавал указания, показывал, куда нести медикаменты и перевязочные материалы.

Подбежав к нему, Тарья громко спросила:

— Мастер Фолк, что нам делать? Как мы можем помочь?

Главный лекарь, седовласый мужчина с усталыми, но ясными глазами, коротко бросил:

— Жрицы, ваша задача — помогать с прибывающими ранеными. Используйте магию исцеления, облегчайте боль, останавливайте кровотечение. Бегите к западному крылу — туда уже несут тяжелораненых. Там вы будете нужнее всего. Действуйте быстро, но не растрачивайте силы попусту.

Он на мгновение задержал взгляд на испуганных девушках, кивнул им и тут же переключился на другого помощника:

— Бери двоих и встречай носилки у западных ворот. Организуй распределение раненых по зонам помощи!

Не теряя времени, жрицы бросились к западному крылу. У входа уже скапливались носилки с ранеными солдатами. Они стонали от боли, кто-то хрипло молил о помощи, пара человек без сознания истекали кровью. Девушки без промедления приступили к делу. Эйлин склонилась над воином с глубокой раной на плече, её ладони засияли мягким светом, и кровотечение начало замедляться. Аферия, чуть дрожа, положила руки на грудь раненого с переломанными рёбрами, шепча слова исцеления. Тарья же, сосредоточенная и собранная, направляла потоки энергии сразу на нескольких пострадавших, помогая стабилизировать их состояние, Дакра бросилась помогать с носилками, попутно обезболивая самые тяжёлые ранения.

В воздухе витала тревога, но в движениях жриц появилась чёткость, а в глазах — решимость. Теперь не было места сомнениям и страху. Наступил час, когда нужно было действовать, спасать, помогать — и они делали это, стиснув зубы и собрав всю волю в кулак, отдавая частицу собственной силы ради тех, кто сражался за их безопасность.

Рик, шипя от боли в израненной спине, прижался к оконной раме, вцепившись в неё побелевшими пальцами. Сквозь мутную плёнку на стекле он наблюдал за хаосом снаружи. Южные ворота пылали, охваченные жадным пламенем, которое взмывало к небу, будто хотело дотянуться до угасающих звёзд. Огонь бросал зловещие отблески на лица солдат, метавшихся по лагерю, — они суетились, как муравьи, чей муравейник кто‑то разворошил палкой: бегали, кричали, тащили щиты, натягивали луки, сталкивались друг с другом, теряли оружие.

Он резко кивнул остальным мужчинам, чьи спины были изуродованы шрамами наказаний, отметинами кнута и клеймами позора.

— За мной, — хрипло бросил Рик. — Сейчас или никогда.

Мужчины переглянулись. В их взглядах читались сомнения, но привычка подчиняться тому, кто хоть что‑то предлагал взамен безысходности, взяла верх. Они последовали за своим негласным лидером — тем, кто подбивал их на безумства, кто разжигал в них огонь бунта, кто обещал выход из этой ямы унижений. Глупость и ненависть горели в сердцах наказанных солдат, они жаждали мести, которую им так сладко обещал Рик. Мести за унижения, за плети, за презрение.

Пользуясь суматохой, четвёрка мужчин выбралась на задний двор госпиталя. Тени здесь были гуще, звуки — тише, а крики битвы доносились приглушённо. Рик огляделся по сторонам, убедился, что поблизости никого нет, и подошёл к старому камню, поросшему мхом. Он приподнял его, обнажив тайник, и достал спрятанные вещи: изящный стеклянный кинжал с лезвием, прозрачным, как лёд, специальный трут и огниво. Всё это дали ему те, кто пообещал кучу золота в обмен на одну услугу.

Морщась от боли, Рик взял кинжал и вспорол им своё бедро, в месте, где уже была Рана, замаскированная под след от когтей монстра, — хитрый ход, чтобы отвести подозрения. Он осторожно извлёк из‑под плоти небольшой амулет в виде дубового листа. На удивление, амулет был абсолютно чист, без единого пятна крови.

Тем же кинжалом Рик полоснул по ладони. Боль пронзила руку, но он не обратил на неё внимания. Плюнул в рану, смешав слюну с кровью, и приложил получившуюся вязкую массу к амулету. Тот вспыхнул зелёным светом, впитал в себя жидкость, а раны мужчины — и на бедре, и на ладони — начали зарастать на глазах. Кожа стягивалась, шрамы исчезали, плоть восстанавливалась, не оставляя следов увечий.

Рик улыбнулся, ощутив прилив сил. Эльфы не обманули. Магия работала, работала безупречно.

В голове промелькнули мысли о том, что всё это он должен был проделать ещё в ту ночь, когда та тупая девка подвернулась под руку. Он хотел воспользоваться ею, получить удовольствие, лишить лагерь людей одной из жриц, устроить диверсию и смыться — план был прост и изящен. Но проклятый избавитель всё испортил. Вмешался, спас её, спутал все карты, сместил сроки. Теперь же эти уроды поплатятся. Все они поплатятся. В его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. Месть больше не была мечтой — она стала целью, близкой и осязаемой, как рукоять рассыпавшегося стеклянного кинжала в руке.

Рик взял немного трута, осторожно размял его пальцами. Тонкие волокна рассыпались в мелкую, летучую пыль. Он подложил горючую массу под нижние брёвна госпиталя, аккуратно распределил её вдоль стыков, где древесина была суше и уязвимее. Затем достал огниво, ударил кремень о сталь — посыпались яркие искры. Одна из них упала точно на трут, и тот мгновенно вспыхнул, разбрасывая крошечные огненные точки.

Огонь тут же ожил, начал лизать брёвна, жадно цепляясь за трещины и щели. Пламя сперва робко подрагивало, но эльфийский трут разжигал его с необычной силой, заставляя гореть жарче, ярче, чем обычный костёр. Языки пламени поползли вверх, облизывая массивные брёвна, подбираясь к доскам, к оконным рамам. В воздухе запахло палёным деревом и чем‑то едким, чужим — приметой эльфийской алхимии.

Четвёрка мужчин бросилась прочь, их шаги отдавались по земле, смешиваясь с отдалёнными криками и лязгом оружия. Они бежали в сторону частокола — высокой, толстой стены, сложенной из мощных брёвен, вкопанных в землю на глубину едва ли не человеческого роста. Стена казалась надёжной, неприступной, покрытой специальным маслом, которое должно было защищать дерево от огня. Но Рик знал, что это масло не выдержит эльфийского трута.

Он снова остановился, на этот раз у основания частокола. Высыпал остатки трута в узкую щель между брёвнами, где скопилась пыль и мелкий мусор. Снова достал огниво, ударил, высекая искры. Огонь вспыхнул мгновенно, будто только и ждал этого момента. Пламя охватило трут, а затем, вопреки масляной защите, перекинулось на дерево. Эльфийский состав менял свойства огня — тот не просто горел, он пожирал, проникал вглубь волокон, обходил преграды, находил слабые места.

Стена задымилась, затем затрещала, и вот уже по всей длине частокола заплясали оранжевые языки. Дым поднимался густыми клубами, смешиваясь с вечерним туманом, а огонь, усиленный магией трута, без особого труда перекинулся дальше, охватывая соседние участки.

Рик с тройкой сообщников бросился прочь, петляя между постройками, прячась в тени складов. Они бежали, пока не оказались в густом кустарнике у края лагеря, за старыми бочками и сваленными досками. Там они затаились, тяжело дыша, прислушиваясь к нарастающему хаосу. Где‑то позади ревел огонь, трещало горящее дерево, раздавались крики солдат, заметивших новый очаг пожара.

А где‑то за горящей стеной, в темноте леса, ждали своего часа эльфийские бойцы. Они сидели тихо, почти без движения, но в их глазах уже горел огонь атаки. Они ждали сигнала, ждали, пока пламя и паника ослабят оборону, чтобы ринуться в атаку — стремительно, беспощадно, с мечами наголо.

Рик улыбнулся, чувствуя, как в груди разрастается злорадная радость. План работал. Всё шло именно так, как обещали эльфы. Скоро лагерь захлебнётся в дыму и крови, а он получит свою награду.

Он машинально теребил в руках эльфийский амулет — тот самый дубовый лист, что ещё недавно впитал его кровь и слюну. Амулет был гладким, холодным на ощупь, с едва заметными узорами по краям, которые мерцали в отблесках далёкого пламени. Рик провёл большим пальцем по его поверхности, ощущая тонкий рельеф. Именно по этому знаку эльфы должны будут узнать его, если вдруг встретятся лицом к лицу в хаосе битвы. Не нападут, не примут за врага — он будет для них своим, проводником, тем, кто создал проход в лагерь. Мысль об этом вызывала в нём смесь триумфа и мрачного удовлетворения. Он спрятал амулет под одежду, поближе к телу, и снова вслушался в звуки пожара и смятения, понимая: час расплаты близок.

Жрицы продолжали лечить раненых, не жалея себя. Нежные руки скользили по окровавленным ранам, ладони светились мягким исцеляющим светом, голоса шептали заклинания и молитвы, а сердца бились в едином ритме с отчаянной решимостью спасти каждого. Эйлин склонилась над воином с пробитым боком, пальцы дрожали от усталости, но она не останавливалась, направляя магию в израненное тело. Аферия, бледная и сосредоточенная, прижимала бинты к ране другого солдата, стараясь остановить кровотечение. Тарья и Дакра поочерёдно поддерживали тех, кто терял сознание, вливали в пересохшие губы целебные настои, шептали слова ободрения.

Внезапно резкий крик заставил их замереть на секунду, будто время остановилось.

— Пожар! Госпиталь горит!

Всё вокруг зашевелилось в нарастающей панике. Пламя уже лизало стены здания, пробиралось сквозь щели, выбрасывало в воздух снопы искр. Дым начал просачиваться внутрь, едкий и густой, заставляя людей кашлять и задыхаться. Раненых, которых только что занесли в госпиталь, стали выносить обратно, торопливо и неуклюже, сталкиваясь в дверях, сбивая друг друга с ног.

Те, кто мог ходить, сами начали выходить на улицу. Одни шатались, опираясь на товарищей, другие, превозмогая боль, помогали тем, кто был слабее. Некоторые, тяжело раненные, просто старались спастись сами, не в силах помогать кому-либо: они ползли к выходу, цеплялись за стены, хрипло звали на помощь, их глаза были полны ужаса перед приближающимся огнём.

Жрицы бросились вытаскивать лежачих, тех, кто не мог даже встать. Они подхватывали раненых под плечи и колени, тащили к дверям, передавали в руки солдат, а затем снова бросались внутрь за следующими. Пот струился по лицу Эйлин, золотистые волосы прилипали к щекам, лезли в рот, мешали видеть. Капли стекали ручьями вдоль шеи к ложбинке груди, пропитывали снаряжение, делали ткань липкой и тяжёлой. Девушка не обращала на это никакого внимания, лишь на мгновение вытирала влагу с глаз, чтобы снова увидеть, кому нужна помощь.

Вскоре госпиталь окутал чёрный, удушливый дым. Он заполнял лёгкие, разъедал глаза, заставлял кашлять до хрипоты. Находиться там стало невозможно, воздух превратился в раскалённую пелену, сквозь которую едва пробивался свет. Пламя взревело, охватило крышу, затрещало, пожирая деревянные балки.

Дакра, увидев, что в глубине здания ещё остались люди, попыталась проскочить внутрь. Оттуда доносились отчаянные крики, мольбы о помощи, стоны тех, кто не смог выбраться. Она рванулась вперёд, её глаза горели решимостью, но пара здоровых солдат крепко схватили девушку за плечи, удержали.

— Нельзя туда! — крикнул один из них. — Здание вот‑вот рухнет!

Дакра сопротивлялась, вырывалась, её голос дрожал от ярости и отчаяния:

— Там люди! Я должна их спасти!

Эйлин, заметив, что Аферия дрожит всем телом и плачет, бросилась к подруге. Она крепко прижала её к себе, укрыла от дыма и жара, погладила по спине, пытаясь успокоить.

— Всё будет хорошо, — шептала она. — Мы сделаем всё, что можем.

Тарья хмуро смотрела на то, как жадный огонь пожирает госпиталь. Её лицо было мрачным, в глазах читалась боль и гнев. Она видела, как пламя поглощает стены, как трескаются окна, как искры взмывают в небо, словно злые духи, празднующие победу. Не все, кого они пытались спасти, смогли выбраться. Но сейчас главное — сохранить тех, кто ещё жив. Она подошла к Дакре, положила руку на её плечо и тихо сказала:

— Идём. Здесь мы больше ничего не можем сделать. Нужно помочь тем, кто снаружи.

Они отошли подальше от горящего здания, встали рядом с другими солдатами и жрицами, наблюдая, как госпиталь превращается в огненный костёр. В воздухе витал запах гари, крики раненых смешивались с треском пламени, а в груди жриц жила тяжёлая боль — но и твёрдая решимость продолжать борьбу, спасать, исцелять, не сдаваться перед лицом беды.

Раненых начали лечить под открытым небом, прямо в копоти и грязи, среди клубов чёрного дыма и разлетающихся искр. Земля под ногами превратилась в липкую кашу, смешанную с кровью и пеплом, а воздух был пропитан запахом гари, железа и страха. Жрицы опустились на колени рядом с ранеными, их руки дрожали от усталости, но они продолжали исцелять, перевязывать, вливать в дрожащие губы целебные настои. Пальцы скользили по окровавленным ранам, магия истощалась, силы таяли, но они не останавливались.

Ужас сковал сердца, когда кто‑то громко крикнул, перекрывая шум:

— Эльфы прорываются через горящую стену позади госпиталя!

Один из раненых солдат, бледный, с запекшейся кровью на лице, неверующе зашептал:

— Этого не может быть… Частокол защищён от огня… Он не должен был гореть…

Его голос дрожал, в глазах читался ужас перед осознанием, что враг всё же нашёл лазейку, что защита пала.

Жрицы подняли головы и увидели, как людские солдаты тут же ринулись защищать слабое место. Они бежали, хватались за оружие, выстраивались в шеренги, готовые встретить врага лицом к лицу. Лязг стали, крики, топот ног — всё сливалось в единый гул, от которого закладывало уши.

Тарья, стиснув зубы, повернулась к подругам и приказала жёстким, непререкаемым голосом:

— Не отвлекайтесь! Продолжайте лечить умирающих. Мы здесь для этого.

Её глаза горели решимостью, хотя внутри всё сжималось от страха за тех, кто сейчас бился у стены.

Совсем неподалёку разгорелся ожесточённый бой. Крики солдат, лязг стали, вопли умирающих, хрипы, проклятия — всё это накатывало волнами, заставляя жриц вздрагивать, но не прекращать работу. Аферия не сдерживала слёз, они катились по её щекам, смешиваясь с копотью. Дрожащими руками она накладывала повязки, совсем опустошив свой резерв. Её магия иссякла, пальцы едва слушались, но она продолжала делать то, что умела.

Эйлин и сама чувствовала, как к глазам подступают слёзы страха и отчаяния. В груди сдавило так, что стало трудно дышать, а в ушах стоял гул, будто весь мир рушился вокруг. Но она продолжала лечить, сосредоточившись, выстраивая в голове чёткую последовательность действий: перевязка, заклинание, настой, снова перевязка. Она повторяла это, как мантру, отгоняя панику, заставляя себя не думать о том, что происходит за спиной.

Когда к прорыву эльфов выдвинулся легат самолично, жрицы уже едва не валились с ног. Дарий, высокий и суровый, в доспехах, покрытых брызгами крови, хмуро оглядел госпиталь под открытым небом. Он увидел изнеможённых лекарей, жриц с запавшими глазами, раненых, лежащих прямо на земле, и раненых, которые ещё пытались помочь товарищам.

Легат звучным голосом, перекрывающим шум битвы, приказал:

— Жрицы, отступать к штабу! Там готовят лошадей. Живо!

Девушки переглянулись и твёрдо отказались. Эйлин подняла голову и сказала дрожащим, но упрямым голосом:

— Мы не можем оставить их. Они умрут без нашей помощи.

Но тут же все они вжали головы в плечи, когда легат закричал так громко, что даже перекричал гудящее неподалёку пламя. Его голос гремел, как раскат грома:

— Это не просьба, а приказ! Неужто глупые дуры хотят, чтоб их взяли в плен? Вы нужны живыми, а не мёртвыми или в цепях у эльфов!

Жрицы оглянулись на раненых. Один из ветеранов, седой, с отрубленными пальцами на обеих руках, залихватски улыбнулся им сквозь боль и сказал:

— Идите, девочки. Идите, ради всего святого. Спасибо вам за помощь, но я не прощу себе, если такие красавицы пострадают из-за меня.

Другие солдаты поддержали товарища, кто-то хрипло крикнул:

— Уходите! Мы справимся!

Ещё один, с глубокой раной на плече, кивнул и добавил:

— Живите. Вы нужны миру живыми.

Тарья, жёсткими движениями стирая слёзы с глаз, кивнула сёстрам. Её губы дрогнули, но она сдержалась, не дала себе сломаться.

— Идём, — сказала она. — Мы вернёмся. Мы найдём способ помочь.

Девушки поднялись, последние раз оглянулись на тех, кого только что пытались спасти, и побежали к штабу, оставляя позади умирающих, крики битвы и огонь, пожирающий всё на своём пути. Их шаги были тяжёлыми, сердца — полными боли, но они знали: сейчас их долг — выжить, чтобы потом вернуться и сделать ещё больше.

Девушки бежали сквозь гудящий лагерь, задыхаясь от дыма и гари, спотыкаясь о разбросанные вещи, обломки щитов и лужи крови. Вокруг кипела битва: повсюду были солдаты, пешие воины с мечами и копьями, лучники, натягивающие тетивы у укрытий, даже небольшой конный отряд пронёсся мимо, поднимая клубы пыли. Лошади ржали, всадники выкрикивали приказы, их доспехи блестели в отблесках пламени, а копыта выбивали глухие удары по земле.

Жрицы почти добежали до штаба, уже видели его массивные двери, укреплённые железными полосами, когда неподалёку что-то громко взорвалось. Грохот ударил по ушам, словно молот по наковальне, а ударная волна сбила их с ног. Их отбросило в сторону, они покатились по земле, ударяясь о камни и обломки, а сверху посыпались комья грязи и мелкие щепки.

Когда пыль осела, Эйлин, постанывая от боли в рёбрах и локтях, приподнялась на дрожащих руках. Она оперлась на локти, отдышалась, смахнула с лица копоть и посмотрела на эпицентр взрыва. По спине покатился холодный пот, дыхание перехватило. Практически в центре лагеря сражались двое боевых магов — один человек, второй эльф.

Человек, облачённый в тёмный плащ с вышитыми серебряными рунами, швырялся разрядами ветвистых молний. Они вырывались из его ладоней с треском, извивались в воздухе, как живые змеи, и били в противника с оглушительным грохотом. Эльф, высокий и стройный, с длинными серебристыми волосами, отвечал огромными огненными шарами. Они взмывали вверх, словно миниатюрные солнца, и обрушивались вниз, взрываясь с такой силой, что земля под ногами содрогалась.

От их столкновений земля вокруг обгорела, почернела, покрылась трещинами. Магия искрила в воздухе, смешиваясь в завораживающие узоры, создавая вихри энергии, от которых перехватывало дыхание. Каждый вдох для окружающих становился удушающим, воздух наполнился запахом озона и жжёного дерева, будто сама атмосфера готовилась разорваться на части.

Боевые маги… Обладатели разрушительной силы, они настолько же опасны, как и редки. Их столкновение всегда оканчивалось едва ли не катастрофой для окружения. Вот и сейчас их битва заставляла землю дрожать, а воздух — вибрировать от напряжения. Всё вокруг пылало в разрядах магического шторма и огненной бури. Люди и эльфы, оказавшиеся поблизости от взрыва магии, лежали мёртвыми.

Эйлин осмотрелась. Сестры слабо шевелились рядом, приходя в себя. Аферия, кашляя, перевернулась на бок и с трудом села, её лицо было перепачкано грязью и кровью. Тарья, поморщившись, поднялась на колени и вытерла рукавом кровь со лба. Дакра, тяжело дыша, оперлась о камень, её руки дрожали.

А эльфов в лагере становилось всё больше. Они продвигались вперёд, стройные и смертоносные, их луки пели, мечи сверкали, движения были точными и беспощадными. Люди проигрывали сражение. Их ряды редели, крики становились реже, а огонь, магия и сталь эльфов неумолимо продвигались вглубь лагеря. Эйлин сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

Эйлин поднялась первой, её мышцы ныли, а в висках стучала кровь, но она заставила себя собраться и начала помогать сёстрам. Когда все оказались на ногах, выяснилось, что Тарья сильно ударилась головой. Её шатало из стороны в сторону, лицо побледнело до оттенка пепла, к горлу подкатывала тошнота, а взгляд то и дело терял фокус. Дакра, в свою очередь, вывихнула лодыжку — она охнула, пошатнулась и едва не упала, стиснув зубы от острой боли.

Эйлин, которая была лишь чуть ниже Дакры, подставила ей плечо, обхватила за талию и помогла опереться. Аферия, к счастью, не получила серьёзных повреждений — слава богине, она осталась цела. Девушка бросилась к Тарьи, подхватила её под руку и, напрягая все силы, помогла удержаться на ногах. Тарья глухо застонала, но всё же смогла сделать шаг. Ковыляя и поддерживая друг друга, жрицы двинулись дальше, пробираясь между телами павших, обломками оружия и дымящимися остатками костров.

И, наверное, они бы дошли до штаба. Может быть, там их даже бы спасли, укрыли за крепкими стенами, дали передохнуть, залечили раны. В голове Эйлин мелькнула слабая надежда, почти иллюзия безопасности, но она рассыпалась в прах в одно мгновение.

Эйлин резко повернула голову, когда услышала резкий свист воздуха — звук, знакомый каждому, кто хоть раз был под обстрелом. За ним последовал глухой треск разрываемой плоти, который показался ей оглушительным, будто взорвался мир вокруг. Тарья вздрогнула всем телом, выгнулась дугой и, глухо застонав, обмякла на руках Аферии.

Аферия ещё не поняла, что произошло. Она пыталась удержать подругу, скрежетала зубами от боли в ободранной щеке, не отпускала. Эйлин замерла на месте, её сердце пропустило удар. Рядом застыла и Дакра. Они обе видели, как стрела безошибочно воткнулась в шею Тарьи — наконечник прорвал кожу, вошёл глубоко, а древко подрагивало, словно насмешливо напоминая о мгновенности смерти.

Аферия, только сейчас заметившая торчащий из горла подруги наконечник, встала в ступоре. Её глаза расширились от ужаса, губы задрожали. Она прижала к себе уже мёртвую жрицу и опустилась с ней на колени, словно в замедленном падении.

Эйлин и Дакра мгновенно ринулись к ним, падая перед подругами на колени. Руки Эйлин задрожали, но она заставила себя сосредоточиться, направила остатки целебной магии в тело Тарьи. Дакра тоже попыталась помочь, её ладони засветились светом, но магия не действовала. Тарья не реагировала. Карие глаза остекленели, уставившись в пустоту, будто видели что‑то за гранью этого мира.

Дакра не сдавалась. Она трясла Тарью за плечи, снова и снова, будто не веря, что та может умереть так просто, так внезапно, среди хаоса битвы, когда они почти добрались до спасения. Её голос дрожал, срывался на всхлипы:

— Тарья! Очнись! Ну же, очнись, слышишь?!

Аферия молча прижимала голову к телу подруги, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Эйлин почувствовала, как внутри всё сжимается от боли и бессилия. Она огляделась вокруг: лагерь продолжал гореть, крики становились всё отдалённее, а эльфы продвигались вперёд. Время не ждало. Им нужно было идти дальше, но как оставить здесь Тарью? Как сделать следующий шаг, когда земля будто разверзлась под ногами, унося с собой частицу их души?

Рыдающие над телом мёртвой подруги жрицы не сразу заметили, как их начали окружать. Они стояли на коленях, сжимая безжизненное тело Тарьи, их плечи содрогались, а мир вокруг словно перестал существовать. Но холодный звон стали, раздавшийся совсем рядом, заставил их поднять головы.

Эльфы подступали со всех сторон, бесшумные и смертоносные, как тени смерти. Их стройные фигуры выделялись на фоне дымного неба, острые клинки поблёскивали в отблесках далёкого пламени, а глаза, холодные и расчётливые, скользили по жрицам, оценивая добычу.

Один из эльфов, молодой, с дерзкой усмешкой на тонких губах, деловито поправлял тетиву лука. Он радостно улыбался, глядя на свою стрелу, всё ещё торчащую из горла убитой Тарьи, и на его лице читалось откровенное удовольствие от содеянного.

Рядом с молодым остановился эльф постарше. Он окинул взглядом торчащую из горла стрелу, затем поднял глаза на молодого и строго произнёс:

— Ты что наделал, Лиарм? — его голос звучал холодно, без гнева, лишь с досадой. — Зачем, во имя древних лесов, ты убил ценного пленника?

Молодой эльф на мгновение замер, улыбка померкла. Он слегка смутился, но тут же выпрямился и ответил с вызовом:

— Она была жрицей. Опасной. Кто знает, что она могла натворить своей магией? Лучше сразу убрать угрозу.

Старший эльф покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.

— Угрозу можно было нейтрализовать, не убивая. Жрицы стоят дорого. Их можно обменять, продать, использовать для допросов. Теперь от неё нет никакой пользы. Ты лишил нас доли добычи, а себя — части награды.

— Да какая разница? — отмахнулся Лиарм, небрежно перебросив лук в другую руку. — Мы и так возьмём всё, что захотим. К тому же… — он снова ухмыльнулся, — мне было приятно убить человеческий мусор. Эти жрицы — ничто.

— Глупость, — оборвал его старший, и в его голосе прозвучала сталь. — Эмоции мешают делу. Ты должен думать головой, а не жаждой крови. Мы воины, а не звери.

— Но она же человек, — возразил молодой, слегка понизив тон, но всё ещё с ноткой упрямства. — Разве не в этом наша цель? Уничтожать их?

— Наша цель — побеждать с выгодой, — отрезал старший. — Без выгоды победа пуста. В следующий раз думай, прежде чем пускать стрелу. А теперь — хватит болтать. Связать оставшихся. Отведём к командиру. Пусть он решает, что с ними делать.

Молодой поджал губы, но не стал спорить дальше. Он бросил последний взгляд на стрелу в горле убитой жрицы, затем повернулся к своим товарищам и кивнул, давая понять, что готов выполнять приказ. Старший эльф окинул жриц холодным взглядом и сделал шаг вперёд, доставая верёвки.

8. Арториас: Охота

Три дня назад.

Арториас несколько дней вынужденно обустраивал себе небольшой лагерь, терпеливо дожидаясь, пока затянется рана под коленом. Идти на чудовище в таком состоянии было чистой глупостью — даже с учётом того, что регенерация храмовников шла куда быстрее, чем у обычных людей.

Избавителей, впрочем, людьми можно было назвать лишь с большой натяжкой. Их забирали в орден ещё детьми, не старше четырёх-пяти лет, и с этого момента жизнь кардинально менялась. Мальчишек воспитывали в жёсткой дисциплине, накачивали магией, поили хитрой алхимией, оттачивали навыки владения самым разным оружием, обучали грамоте и иным наукам.

Арториас никогда не блистал в науках, зато слыл едва ли не сильнейшим воином своего потока. О его силе ходили легенды: он без труда удерживал массивный двуручный топор одной рукой, а тяжёлые доспехи носил так, словно те были сшиты из мягкой кожи. Но вот дисциплины ему всегда недоставало. В пылу сражения или во время кровавых допросов гнев вырывался наружу, хоть он и пытался сдерживаться изо всех сил, стискивая зубы до скрипа.

Рана затянулась буквально за пару дней — плоть срасталась, оставляя лишь тонкий белёсый шрам. Храмовник возобновил поиски гуля.

И наконец нашёл.

Прячась за толстым стволом древнего дерева, избавитель пристально наблюдал за отвратительной тварью. Гуль выглядел так, будто с него заживо содрали нормальную кожу, обнажив бугристые мышцы. Краснокожее тело покрывала густая склизкая слизь, стекающая по бокам и капающая на землю. Существо передвигалось на четвереньках, извиваясь, словно гигантский червь. Белёсые глаза без зрачков вращались, выискивая опасность. Пасть, разинутая в тихом рычании, была усеяна пилообразными клыками — острыми, зазубренными, с которых капала тёмная слюна. Когти, длинные и изогнутые, вспарывали землю даже при обычном движении, оставляя глубокие борозды.

Тварь тащила за собой убитого кабана, едва тронутого укусами. Этот факт насторожил храмовника: обычно гули набрасывались на добычу сразу, пожирая её на месте. Но разбираться с загадкой он решил позже.

Оставаться незаметным в полном облачении было почти невозможно. Тяжёлые доспехи лязгнули, выдавая присутствие человека. Гуль резко обернулся, издав низкое утробное рычание.

Арториас вышел из-за дерева, крепко сжимая боевой топор в правой руке, серая Сталь блеснула в лучах солнца. Он был готов к сражению.

Гуль, заметив человека в тяжёлых доспехах с массивным топором в руке, тут же бросил добычу. Существо настороженно скользнуло вбок, начало кружить вокруг, принюхиваясь и приглядываясь. Оно уже не раз сталкивалось с подобной добычей и хорошо знало: железо, которое человек сжимает в руках, опасно, оно умеет ранить, умеет причинять боль.

Гулю не нравилось, когда было больно. Он не хотел испытывать эту жгучую, разрывающую плоть агонию снова. Но добыча выглядела внушительно: много мяса, много горячей крови. Пусть от человека и несло железом, угрозой, смертельной опасностью — под этой железной шкурой скрывалось что‑то мягкое, сочное, желанное. Слюна заструилась изо рта твари быстрее, скапливаясь в уголках пасти, капая на землю. Низкое рычание вырвалось из груди, переросло в утробный рык — и гуль не сдержался. Он прыгнул, растопырив когтистые лапы, вытянув их вперёд, целясь в незащищённые участки, в горло.

Арториас отреагировал мгновенно. Неуловимым, отточенным движением он шагнул в сторону, уходя с траектории прыжка, и взмахнул топором. Лезвие свистнуло в воздухе, издав короткий, пронзительный вой. Этот звук не был похож ни на звериный рёв, ни на вой волка, ни на крик сородича, ни на стон оленя. Он вообще не напоминал ничего, что гуль когда‑либо слышал. Но гуль мгновенно запомнил его — как знак опасности, как предвестник смерти.

В следующий миг гуль почувствовал боль. Острую, жгучую, пронзающую всё тело. Он покатился по земле, визжа и разбрызгивая чёрную кровь из отрубленной ноги. Перекатился, ударился боком о ствол дерева, приподнялся на трёх лапах и, поджимая обрубок, начал ползти вокруг добычи. Гнев застилал глаза, клокотал в груди, требовал броситься вперёд, разорвать, растерзать. Но боль не давала забыть, что эта добыча умеет кусаться, умеет ранить так, как не удавалось ни одному живому существу прежде.

Внезапно человек сам ринулся в атаку. Топор взметнулся над головой, снова издав тот жуткий вой. Гуль услышал его и почувствовал, как инстинкт вопит: «Опасность!» Он отпрыгнул в сторону, но тут же бросился обратно, целя когтями в ногу, пытаясь вспороть кожу, добраться до плоти. Когти скользнули по холодному железу поножей, высекли искры — и в тот же миг гуль ощутил сокрушительный удар.

Что‑то тяжёлое, неумолимое врезалось в голову. Удар был настолько сильным, что мир перед глазами закружился, потемнел по краям. Гуль отлетел, ударился о землю, приподнялся, мотая головой, пытаясь прийти в себя. Но каждое движение лишь усиливало тошноту, размывало очертания окружающего. В глазах всё плыло, тело отказывалось подчиняться, боль пульсировала в каждой клетке.

Из груди гуля вырвался жалобный скулёж. Он попытался отползти, зарыться в подлесок, скрыться от этой неумолимой силы. Но когда снова раздался тот жуткий, леденящий вой, гуль собрал остатки сил и рыкнул, обнажая клыки в последнем вызове.

Быстрый, чёткий взмах топора — и голова гуля отделилась от тела. Она покатилась по земле, застыла в луже чёрной крови. Гуль больше не мог шевелиться. Не рычать. Не дышать. Добыча оказалась сильнее.

Арториас резким движением стряхнул тёмные капли крови с лезвия топора, и они, сверкнув в лучах рассветного солнца, упали на землю, оставив чёрные пятна на траве. Он убрал оружие за спину, привычно закрепив его на ремне, и присел над тушей убитой твари, внимательно вглядываясь в отвратительные черты.

Это был самец. Как бы мерзко это ни выглядело, но эти твари действительно делились на женских и мужских особей — и размножались самым примитивным, животным способом, без намёка на что‑то возвышенное или таинственное. Храмовник поморщился от омерзения, но подавил вспышку отвращения: дело прежде всего.

Он подхватил голову чудовища за клочки длинных чёрных волос, и швырнул её к туше. Голова глухо стукнулась о бок твари, перекатилась и замерла, уставившись в небо белёсыми, мёртвыми глазами.

Затем Арториас подошёл к убитому кабану. Осмотрел труп животного, провёл рукой по рваным ранам на боках, оценил глубину укусов. Гуль поел совсем немного, оставил самые сочные и жирные куски нетронутыми — будто не столько ел, сколько метил добычу. Храмовник хмыкнул про себя, всё было предельно ясно. Подхватил тушу кабана, не прилагая видимых усилий, и бросил её рядом с чудовищем.

Встав над трупами, на мгновение замер, сосредоточившись. Ладони его слегка засветились тусклым светом, а затем из пальцев потёк густой чёрный дым. Он струился, извивался, словно живой, быстро окутывая тела — сначала голову и туловище гуля, потом кабана. Дым сгущался, становился плотнее, скрывая очертания из виду, заполняя собой каждый изгиб, каждую рану, каждый клочок шерсти.

Через минуту дым начал втягиваться обратно в руки храмовника, словно поглощённый невидимым вихрем. Вместе с ним исчезали и тела. Плоть начала трескаться, шелушиться, распадаться на части. Мышцы съёживались, кожа чернела и осыпалась, кости крошились, превращаясь в серый, невесомый прах. Всё происходило почти бесшумно, лишь изредка раздавался сухой треск ломающихся позвонков или лопающейся ткани.

Когда последний завиток дыма исчез в ладонях, на земле остались лишь кучки пепла. Порыв ветра подхватил их, разметал по поляне, стёр последние следы осквернённой плоти. Ни крови, ни клочков шерсти, ни запаха разложения — ничего. Только ровная трава, будто здесь никогда и не было ни битвы, ни смерти.

Арториас выпрямился и окинул взглядом опушку. Всё чисто. Можно идти дальше.

Охота на этом не закончилась. Гуль тащил добычу не для себя — это стало очевидно. Где‑то поблизости, в тёмном логове, природной пещере или глубокой расщелине, его ждала самка. Арториас не сомневался: она там, ждёт, пока самец принесёт еду.

Он внимательно изучил следы на земле — глубокие борозды от когтистых лап, комья вывернутой почвы, клочья вонючей слизи, зацепившиеся за ветки. Определил направление, куда стремилась тварь, и двинулся следом.

Лес вокруг казался вымершим. Ни шороха, ни птичьего крика — только глухая, гнетущая тишина. Гули распугали всех обычных зверей, а иных монстров поблизости, похоже, не водилось. Здесь, в этой глуши, гуль утвердился как местный альфа‑хищник. Если, конечно, не считать Кошмара.

Кошмар охотился на других чудовищ, выбирал добычу посильнее, поопаснее. Видимо, в этой части леса монстров было не так много, потому он и задрал того оленя — вынужден был снизойти до обычной дичи. А гуль, по всей видимости, почуял присутствие более сильного существа рядом с людским лагерем. Понял: оставаться опасно. Потому и перенёс логово подальше, в паре дневных переходов отсюда — туда, где можно чувствовать себя в относительной безопасности.

Ещё один вопрос не давал Арториасу покоя: почему гуль не обнаружил прятавшегося Рика? Что помешало твари учуять человека? Был занят другой добычей? Или Рик использовал какой‑то артефакт, способный замаскировать запах, скрыть присутствие? Мысль об этом тревожила. Такие артефакты стоили баснословно дорого, едва ли обычный солдат мог позволить себе подобную роскошь. Нет, тут крылся иной секрет, который предстояло разгадать по возвращении в лагерь.

Тем временем следы становились всё отчётливее. Арториас находил клочья слизи на колючих кустах, видел свежие царапины на коре деревьев, слышал отдалённый запах гнили — верный признак близости гуля. Следы вели в одну сторону, не раздваивались, не петляли. Значит, он на верном пути.

Храмовник сжал рукоять топора, ощутив под пальцами знакомый узор на рукояти. В груди закипала холодная ярость, смешиваясь с азартом охоты. Он шёл по следу, готовый к новой схватке, к новой встрече с мерзостной тварью. Впереди, за густыми зарослями, уже угадывались очертания скалистого склона — возможно, именно там, в одной из расщелин, скрывалось логово. Воздух стал тяжелее, пропитался смрадом разложения. Арториас сделал глубокий вдох, выдохнул и двинулся вперёд, шаг за шагом, не отрывая взгляда от земли в поисках новых следов.

Рельеф постепенно менялся. Деревья редели, их корни уже не переплетались в густом ковре подлеска, а цеплялись за трещины в камне. Земля сменилась россыпью острых валунов, поросших седым мхом, между которыми змеились глубокие расщелины. Склоны становились круче, воздух — холоднее и суше. Арториас шёл вперёд, внимательно изучая следы: здесь гуль прополз, оставляя на камнях тёмные капли слизи, там — когтями расцарапал поверхность скалы.

Спустя ещё час поисков избавитель наконец обнаружил проход в тёмную пещеру. Она зияла в боку скалы, как рана, обрамлённая зубчатыми выступами. Вход был вырублен явно не природой — ровные, геометрические линии говорили о чьей‑то воле, о древнем труде, теперь забытом. Арториас замер, вглядываясь в черноту проёма, и в этот момент заметил рядом с проходом эльфа. Тот как раз выходил из пещеры, осторожно переступая через обломки породы.

Их взгляды встретились. Эльф замер на мгновение, его тонкие черты исказились от неожиданности. В следующий миг он молниеносно достал лук из‑за спины, а Арториас сжал рукоять топора, выхватывая оружие. Голубые глаза эльфёнка забегали по сторонам, ища путь к отступлению. Он явно не желал сражаться: на лбу выступила испарина, пальцы слегка дрожали, но всё же он натянул тетиву до предела и резко выкрикнул:

— Что ты делаешь в этих краях, человек? Эти земли принадлежат эльфам, и людям тут совсем не рады!

Избавитель не сдвинулся с места. Он слегка ссутулился, напрягаясь и готовясь к рывку, доспехи тихо скрипнули.

— Искореняю скверну, — ответил твёрдо. — А ты что делал в этой пещере? От тебя разит гнилью, будто ты в ней купался.

Эльф стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки.

— Я убил живущую здесь тварь, — произнёс он, стараясь говорить уверенно. — Я охотник на чудовищ, такой же, как и ты.

Арториас уловил фальшь в его словах. Тонкая, едва уловимая дрожь в голосе, взгляд, метнувшийся к скале за спиной, — всё выдавало ложь. Храмовник сделал шаг вперёд, и стрела тут же сорвалась с тетивы, устремившись к его лицу. Но лезвие топора встретило снаряд на полпути, отбило в сторону с резким звоном.

Глаза эльфа расширились от изумления. Он замотал головой, словно не веря в случившееся, и рванулся в сторону. Но не просто побежал — в тот же миг его фигура раздвоилась. Два эльфа метнулись в разные стороны, один — к скалам, другой — к лесу. Магия следопытов, обман зрения, игра теней и света.

Избавитель рванул следом за одним из них, взмахнул топором и с силой опустил оружие. Лезвие перерубило ногу — но не плоть, а лишь мерцающую дымку. Иллюзия рассыпалась на ветру, оставив после себя лишь лёгкое мерцание.

Настоящий эльф тем временем уже мчался к лесу, не оглядываясь, его стройная фигура мелькнула среди деревьев и исчезла. Арториас досадливо поморщился, опустил топор и сжал кулаки. Не догнать. Он стоял на краю каменистого склона, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь ветром, и смотрел туда, где скрылся странный эльф. Что он скрывал в пещере? И какую игру вёл? Вопросы множились, но ответов пока не было.

Закинув топор на плечо, избавитель шагнул в тёмный зев пещеры. Воздух здесь был густым, пропитанным тошнотворным запахом гниения — смрадом скверны, который, видимо, должен был отпугнуть других хищников. Но Арториас давно привык к этой вони, она уже не вызывала у него ни отвращения, ни спазмов в горле. Он шёл вперёд, осторожно ступая по неровному каменистому полу, где под ногами хрустели мелкие кости и комки засохшей слизи.

Пещера извивалась: узкий проход сменялся просторным залом, стены покрывали странные наросты, похожие на грибницу, а с потолка свисали сталактиты. Свет едва проникал вглубь, и тени плясали вокруг, искажая очертания рельефа.

Пройдя ещё несколько десятков шагов, храмовник замер. В глубине пещеры, в небольшом углублении, он увидел её — беременную самку гуля. Тварь сидела над человеческим трупом, с жадностью вгрызаясь в плоть. Её раздутый живот мешал двигаться, делал фигуру неуклюжей, но голод пересиливал осторожность.

Когда гулкое эхо шагов достигло ушей твари, она резко обернулась. Глаза, мутные и белёсые, уставились на незваного гостя. Из глотки вырвалось глухое, вибрирующее рычание. Срок беременности был большим, и это лишало самку привычной ловкости — движения стали замедленными, неуклюжими.

Гуль попыталась отпугнуть человека утробным рычанием, обнажила пилообразные клыки в жутком оскале, демонстрируя окровавленные челюсти. Но затем принюхалась, втянула воздух раздутыми ноздрями — и вдруг горестно взвизгнула, словно ощутила что‑то невыносимо болезненное. Видимо, почуяла запах крови сородича, исходивший от топора.

Без предупреждения тварь ринулась в самоубийственную атаку. Неуклюже, но яростно, с отчаянной решимостью загнанного зверя. Когтистые лапы метнулись вперёд, пытаясь распороть грудь противника.

Арториас отреагировал мгновенно. Обухом топора он отбил неуклюжий удар лапы, а в следующий миг с силой обрушил лезвие на голову твари.

Вой топора заполнил пещеру, множился, отражался от стен, превращаясь в нечто устрашающее — в вопль тысячи глоток, предвещающий кровь и гибель. Тёмное лезвие глубоко вонзилось в череп с мерзким хрустом, звук которого эхом разнёсся по каменным сводам. Тварь замерла на мгновение, будто осознавая неизбежное, а потом обмякла, продолжая висеть на топоре.

Избавитель наступил на склизкую плоть и рывком вытащил оружие. Лезвие вышло с неприятным чавкающим звуком, а потом удовлетворённо, едва ли не мелодично запело, когда хозяин взмахом стряхнул с топора кусочки мозга, и, провернув его в руке, вложил топор обратно за спину.

Он огляделся. В воздухе витал тяжёлый запах смерти, смешиваясь с гнилью и железистым ароматом свежей крови. Пещера молчала, задержав дыхание после скоротечной схватки.

Арториас не спеша подошёл к человеческому трупу и присел на корточки. Сперва показалось, что это обычный горожанин: поношенная одежда, грубые ботинки, мозолистые руки, покрытые засохшей грязью. Но, наклонившись ближе, он заметил на шее клеймо раба — выжженный знак, уже слегка зарубцевавшийся, но всё ещё отчётливо видный на потемневшей коже.

Храмовник нахмурился и ещё внимательнее оглядел тело. Оно было сильно покусано: рваные раны на руках, груди и ногах, глубокие следы клыков на плечах и шее. Но по характеру повреждений было ясно — гуль начал жрать совсем недавно. Мясо вокруг укусов ещё не успело потемнеть, кровь не успела полностью свернуться.

Осторожно перевернул тело, осмотрел спину и тут обнаружил главное — аккуратный укол кинжалом в сердце. Лезвие вошло точно, без лишних повреждений, пробило грудную клетку навылет. Значит, раба сначала убили, а потом отдали беременной самке гуля — словно подбросили жертву, чтобы накормить тварь.

Мысли вихрем закружились в голове. Эльфы кормят порождений скверны? Зачем? Что за мерзкая сделка скрывается за этим? Вопросов становилось всё больше, а ответов не прибавлялось.

Выпрямившись, избавитель сложил ладони, сосредоточился. Из пальцев потекла дымка, окутала тело раба, проникла в каждую рану, в каждую пору. Через мгновение плоть начала рассыпаться, превращаясь в мелкую серую пыль. Порыв сквозняка подхватил прах, разметал по пещере — от человека не осталось ничего, ни следа, ни запаха.

Затем подошёл к туше гуля. Снял со спины непроницаемый мешок, достал кинжал с зазубренным лезвием и принялся за работу. Лезвие легко вошло в склизкую плоть, разрезая мышцы с влажным хрустом. Отрезал сердце — тёмное, пульсирующее даже после смерти, затем печень, тяжёлую и влажную, почки, покрытые слоем слизи. Каждый орган аккуратно складывал в мешок. Туда же отправилась отрубленная голова.

Остатки трупа превратил в прах тем же способом. Чёрная дымка окутала останки, и через минуту на полу осталась лишь горстка пепла. Собрал её сапогом, разровнял, стёр последние следы.

Затянул тесёмки мешка, проверил, не просачивается ли изнутри мерзкая жидкость, перекинул ношу за спину. Доспехи глухо лязгнули, когда Арториас выпрямился во весь рост. Пещера продолжала молчать, лишь где‑то вдали капала вода, отсчитывая секунды.

Храмовник обернулся к выходу. В голове крутились обрывки мыслей: раб, чудовища, странный эльф у входа. Всё это складывалось в тревожную картину, в которую пока не хватало ключевых деталей. Но он их найдёт. Обязательно найдёт. Проверив рукоять топора, направился вперёд, шагая твёрдо и уверенно. Обратный путь обещал быть долгим, но теперь у него было больше вопросов — и больше поводов докопаться до истины.

9. Обратный путь.

Арториас вышел из густого подлеска на поляну, где разбил лагерь. Всё было спокойно, без малейших признаков вторжения. Потухшее кострище покрылось пеплом, в котором ещё угадывались угольки — они едва тлели, испускали слабый сизый дымок. Рядом лежал спальный мешок, слегка помятый, но целый, а чуть поодаль паслась вороная кобылка. Она мирно жевала траву, изредка переступая с ноги на ногу, и её блестящая шерсть лоснилась в лучах утреннего солнца.

Избавитель остановился на краю поляны и внимательно осмотрелся, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Он вслушивался в тишину леса, всматривался в тени между деревьями, проверял, не нарушен ли порядок вещей. Никого поблизости не было. Если бы эльфы нашли лагерь и устроили засаду, Немезида не вела бы себя так спокойно — она была чуткой, мгновенно улавливала опасность.

Кобыла подняла голову, когда Арториас шагнул ближе. Тёмные глаза уставились на хозяина, уши дёрнулись вперёд, потом назад. Она мотнула головой, будто коротко приветствуя, и снова опустила морду к траве, продолжая неспешно жевать.

Арториас подошёл вплотную, протянул руку и похлопал питомца по тёплому боку. Немезида принюхалась, ноздри расширились, а затем она громко фыркнула, явно уловив стойкий запах гнили, пропитавший одежду и доспехи хозяина. Вонь от скверны, крови и внутренностей гуля не выветрилась за дорогу.

Храмовник хмыкнул, слегка склонил голову и произнёс негромко:

— Да, знаю, от меня сильно воняет. Не самый приятный попутчик сейчас, верно?

Вороная снова отфыркнулась, будто ответила: «И не говори», — и, повернувшись к избавителю задом, продолжила есть, лениво отмахиваясь хвостом от надоедливых мух и вонючего хозяина.

Арториас покачал головой, улыбнулся краешком рта и принялся собирать лагерь. Свернул спальный мешок, аккуратно стряхнул с него прилипшие травинки и листья, забросил в седельную сумку. Затем проверил снаряжение, убедился, что всё на месте, и принялся оседлывать Немезиду. Движения были чёткими, отработанными годами: подпруга затянута, поводья уложены, поклажа надёжно приторочена к седлу. Мешок с органами гуля он закрепил сбоку, стараясь расположить так, чтобы содержимое не болталось и не пачкало кобылу.

Наконец запрыгнул в седло, уселся поудобнее и на мгновение замер, окинув взглядом поляну, после чего Тронул поводья, и вороная послушно двинулась вперёд. Широкая тропа, протоптанная в подлеске, уводила на север. Солнце поднималось всё выше, а ветер доносил запахи влажной земли. Арториас выпрямился в седле, сжал колени, направляя кобылу, и двинулся вперёд, к новым вопросам, ждущим ответов.

После полудня Арториас был вынужден сойти с широкой тропы. Впереди, на хорошо протоптанной дороге, слишком велик был риск наткнуться на эльфов — а ему сейчас совсем не хотелось новой стычки. Он свернул в густой лес, где деревья стояли теснее.

Храмовник давно спешился. Он шёл впереди, ведя Немезиду под уздцы, и негромко, но выразительно ругался, продираясь сквозь заросли. Ветви цеплялись за доспехи, скрежеща о чёрные пластины. Вороная фыркала в ответ, словно соглашалась с недовольством хозяина, но шла послушно, осторожно переступая через корни и поваленные стволы.

Они преодолели немалое расстояние, когда Арториас вдруг замер. Кобыла остановилась сразу, настороженно подняла уши. Из глубины леса доносились странные звуки: глухое стучание, будто кто-то бил по дереву, и крики — резкие, разные. Один голос звучал грубо, басисто, подбадривал кого-то, а второй визжал так пронзительно, будто обладателя резали ножом, медленно и мучительно.

Избавитель переглянулся с Немезидой. Кобыла хлопала ушами, втягивала ноздрями воздух, чуя неладное. Арториас шепнул ей:

— Жди здесь.

Осторожно вытащил топор из-за спины, перехватил поудобнее рукоять и двинулся на звуки.

Вскоре деревья расступились, открывая небольшую полянку. Картина, открывшаяся взгляду, была настолько дикой, что на миг храмовник замер.

На старом дубе, за толстую верёвку, был подвешен голый эльф. Его тело болталось в воздухе, бледная кожа покрылась мурашками от холода. Глаза были завязаны грязной тряпкой, руки связаны за спиной. Он дёргался, извивался, кричал высоким, срывающимся голосом:

— Вы пожалеете! Я накажу вас, глупцы! Вы нарушили покой леса, взяли в плен эльфа — вас найдут, вас уничтожат!

Под ним стояли двое. Первый — массивный орк в грубых шкурах, с шипастой дубиной на плече. Он хохотал, хлопал себя по коленям и подбадривал своего товарища, выкрикивая хриплые насмешки. Второй был огр — огромный, с каменными плечами и выпирающим животом, покрытым клочьями редкой шерсти. В руках он сжимал длинную секиру, лезвие которой блестело в пятнах солнечного света. Глаза огра тоже были завязаны, он рычал, брызгал слюной, размахивал оружием, пытаясь попасть в болтающегося эльфа. Но каждый раз лезвие проходило мимо: то чиркало по коре дерева, то рассекало воздух с глухим свистом, то едва не задевало самого огра.

Арториас сжал рукоять топора. Он сделал шаг вперёд, выходя на поляну, и громко произнёс:

— Довольно.

Орк обернулся первым. Его жёлтые глаза расширились от удивления, а затем сузились, наливаясь злобой. Огр замер, всё ещё сжимая секиру, и повернул голову в сторону нового звука. Эльф затих, тяжело дыша, прислушиваясь.

Орк резко шагнул вперёд, встал рядом с огром и приготовился к драке, сжимая шипастую дубину так, что костяшки побелели. Жёлтые глаза сузились, на губах появился злобный оскал.

Огр, только что снявший повязку с глаз, переглянулся с товарищем и глупо захлопал глазами. Он почесал затылок, отчего клочья шерсти на его животе заколыхались, и пробасил:

— Что? Опять драка? Гул любить драка… Зултар, брат, давай меняться обратно. Возьми свой глупый трость, возвращай моя любимый дубина.

Орк, которого, видимо, звали Зултар, рыкнул, но кивнул. Оба встали плечом к плечу, обменялись оружием. Теперь огр размеренно опускал тяжёлую дубину на широкую ладонь, проверяя вес и баланс, а орк сжимал в руках секиру, ловко перехватывая рукоять — видно было, что к такому оружию он привык больше.

Зултар поднял взгляд на Арториаса и хрипло спросил:

— Кто ты и что тебе надо в землях эльфов?

Храмовник склонил голову набок, окинул взглядом обоих — коренастого, злобного орка и огромного, но почему‑то растерянного огра — и ответил спокойно:

— Могу задать тот же вопрос. Кто вы и зачем мучаете эльфа?

Орк нахмурился, перехватил секиру поудобнее, сжал зубы так, что желваки заиграли на скулах. Но Арториас покачал головой.

— Кровопролития можно избежать, — произнёс он твёрдо. — Дела орков и эльфов меня не касаются. Я просто должен удостовериться, что здесь не происходит зла.

Эльф, всё ещё болтающийся на верёвке, тут же оживился. Он задёргался, заскрипел зубами и завопил пронзительно:

— Я мирный эльф! Просто шёл по своим делам, когда на меня было совершено вероломное нападение этих бандитов! Освободи меня, человек, и я отблагодарю тебя щедро!

Орк зарычал, резко обернулся к висящему пленнику и рявкнул:

— Заткнись! Расист! Разве ты забыл, кто выследил нас в лесу? Кто подкрался сзади и выпустил стрелу, едва не убившую Гула?

Он махнул рукой огру, чтобы тот повернулся спиной. Гул послушно развернулся, и Арториас увидел на каменной спине неглубокую, но кровоточащую рану — след от стрелы. Кровь сочилась тонкой струйкой, стекала по мускулистому плечу. Избавитель внимательно осмотрел рану, перевёл взгляд с эльфа на орка и огра. Теперь ему стало ясно: эльф вовсе не беззащитная жертва. Он напал первым, а теперь пытался выставить себя невинной овечкой.

Храмовник кивнул, медленно убрал топор за спину в знак примирения.

— Вижу, тут не всё так просто, — произнёс он. — Разбирайтесь сами.

Орк после этих слов и жеста храмовника заметно расслабился, шумно выдохнул, слегка качнул головой и неторопливо убрал секиру за спину.

Гул, поняв, что драки не будет, без лишних церемоний плюхнулся на землю, прямо на лесную подстилку из опавших листьев. Он скрестил ноги, принялся ковыряться в носу, время от времени поглядывая на покачивающегося на верёвке эльфа. В глазах огра читалось детское любопытство.

Орк сделал несколько тяжёлых шагов к Арториасу, вытянул широкую ладонь, покрытую шрамами и мозолями, и пробасил:

— Я Зултар. Воин клана Кровавых варгов.

Арториас, не сводя настороженного взгляда с массивной фигуры, пожал протянутую руку и коротко кивнул.

— Я Избавитель, — произнёс он сдержанно.

В тот же миг молотообразный кулак орка с размаху врезался в стальной шлем храмовника. Удар вышел оглушительным — металл гулко зазвенел, в ушах зашумело, а ноги едва не подкосились. Арториас инстинктивно схватился за рукоять топора, мышцы напряглись, готовясь к схватке.

Но Зултар тут же отпрыгнул назад, поднял обе руки в примирительном жесте и затараторил поспешно:

— Это обычай! Обычай орков! Так приветствуют настоящих воинов! Только самых сильных, самых достойных!

Когда избавитель убрал руку с оружия, орк задул на костяшки пальцев, морщился, потирал ушибленную руку. На свежих ссадинах выступила кровь, а на лбу проступила испарина.

Арториас на мгновение замер, осмысливая произошедшее. В голове пронеслось: «Да этот орк точно не блещет умом, если без раздумий бьёт голым кулаком по стальному шлему». Он сжал зубы, сделал резкий шаг вперёд и от души впечатал свой кулак в физиономию Зултара. Удар пришёлся точно в скулу — орк охнул, глаза его закатились, и он тяжело рухнул на землю.

Гул, до этого развлекавшийся метанием козявки в эльфа, обернулся на звук падения. Он уставился на распростёртого на земле товарища, потом перевёл взгляд на Арториаса и расплылся в широкой ухмылке, обнажая кривые зубы.

— Наконец‑то, — пробасил он радостно, — наконец‑то кривая морда Зултара кто‑то подправить. Давно надо!

Орк, мотая головой, начал подниматься. Он ощупывал лицо, нащупал место удара, поморщился от боли. Глаз уже начинал наливаться синевой, под ним проступала припухлость, кожа вокруг покраснела. Поднялся на колени, потом встал на ноги, покачиваясь. Потёр1331 ушибленный глаз, хмыкнул и добавил, глядя на Арториаса с новым уважением:

— Ты… сильный. Настоящий воин. Теперь точно верю, что ты Избавитель.

Эльф, всё ещё болтающийся на верёвке, издал возмущённый вопль:

— Вы оба безумцы! Дикари! Освободите меня немедленно, или я прокляну вас на веки вечные!

Арториас усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — лишь холодная, трезвая оценка происходящего. Он снова спросил про цели орка и огра в эльфийском лесу, голос прозвучал ровно, без вызова, но с ощутимой стальной нотой.

Зултар бросил короткий взгляд на эльфа, лицо его исказилось гримасой презрения. Он молча достал секиру, перехватил рукоять поудобнее, размахнулся — и одним точным движением срубил голову пленнику. Брызнула кровь, тёмной струёй ударила в землю, а обезглавленное тело, ещё мгновение болтавшееся на верёвке, обмякло и повисло, медленно раскачиваясь, после чего тяжело рухнуло на землю.

Храмовник даже не пошевелился. В глазах его не мелькнуло ни ужаса, ни осуждения. Как говорилось раньше, если готов убивать, то будь готов быть убитым. Избавитель — охотник за скверной, а не судья чужих споров. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и лишь взгляд чуть потемнел, став ещё более цепким.

Орк вытер кровь с лезвия о траву, движения были спокойными, привычными, будто он только что не лишил жизни разумное существо, а просто срубил ветку. Гул, подтянув мёртвое тело к себе, начал прицениваться, наклоняясь, приглядываясь, будто размышлял, с какой части начать. Но резкий окрик Зултара остановил его.

— Не смей, — жёстко бросил орк. — Ты не дикарь и не тупой. Не ешь разумных.

Огр важно закивал, выпрямил спину и, состроив невероятно серьёзную морду, откинул от себя тело.

— Да, — пробасил он медленно, — Гул не дикий. Я просто хотеть изучать внутренность врага, чтоб знать, куда бить потом.

Зултар лишь фыркнул, но спорить не стал.

Когда развлечение с разглядыванием мёртвого эльфа исчерпало себя, Гул тяжело встал, подошёл к дереву и начал чесать об него спину, шумно сопя и поскрипывая каменной шкурой.

Орк перевёл взгляд на храмовника, кивнул и начал говорить:

— Клан Кровавых Варгов — кочевое племя. Недавно на нашу стоянку в степи начали нападать монстры, твари с клыками и когтями, что рвут плоть, как тряпку. Мы пытались отбиваться, но их становилось всё больше. Пришлось уходить. Переехали в Великий лес. Обустроили лагерь, думали, что здесь будет спокойно. Но эльфы прознали про нас и начали нападать, гоня всё дальше на север. Сейчас мы остановились у широкой реки.

Арториас слушал, не перебивая.

— Знаете ли вы, — спросил он, — что на севере военный лагерь людей?

Зултар пожал плечами.

— Знаем. Но некуда больше отступать. Вокруг эльфийские поселения, а у орков с ними давняя война. Мы не первые её начали, но и не отступим. Я слышал, что эльфы развязали войну и с людьми. Потому клан Кровавых Варгов хочет попытаться наняться воинами в людскую армию в обмен на безопасность детей и пищу.

— А женщины? — уточнил храмовник.

Орк усмехнулся, в улыбке мелькнули острые зубы.

— Оркские женщины едва ли не свирепее мужчин. Им защита не нужна.

Арториас помолчал, обдумывая услышанное.

— Я как раз иду в тот лагерь. Не хотите ли присоединиться ко мне?

Зултар задумался, потёр подбородок, бросил взгляд на Гула, который всё ещё чесался о дерево. Потом покачал головой.

— Я не могу говорить за вождя клана, — ответил он. — Но попроси у местного вождя людей про орков. Спроси, готовы ли они принять нас. И если да, то пусть отправят переговорщика к приметному крутому повороту реки. Переговорщик от орков будет ждать их каждый рассвет.

Избавитель помолчал, взвешивая слова. В голове проносились мысли о том, как отреагируют люди на предложение союза с орками, насколько это вообще возможно. Но он кивнул.

— Попробую поговорить с людским вождём,. Но ничего не обещаю.

Зултар кивнул в ответ, и в его взгляде мелькнуло что‑то отдалённо похожее на благодарность.

Арториас вернулся за Немезидой и долгий Путь через лес продолжился. Постепенно солнце клонилось к закату, а воздух становился всё холоднее. Усталость пробиралась в мышцы, но избавитель вёл вороную вперёд, пока не понял: продолжать движение в сумерках — безумие. Путешествие по ночному лесу грозило либо угодить в смертельную ловушку, либо сломать ноги кобыле на скрытом под листвой корне или в коварной яме.

Он выбрал место для ночлега под невысоким холмом, чей пологий склон создавал естественную защиту. Развёл костёр так, чтобы пламя и свет не проглядывались со всех сторон — лишь слабый отблеск мерцал в углублении между камнями. Дрова трещали, искры взмывали вверх и гасли в тёмном небе, а вокруг сгущалась тишина, нарушаемая лишь редкими криками ночных птиц и стрёкотом насекомых.

Избавитель сел у огня, чувствуя, как тепло понемногу проникает в затекшие мышцы. Немезида легла рядом, вытянув передние ноги, и нервно дёргала ушами, прислушиваясь к ночному лесу. Её глаза блестели в свете костра, отражая оранжевые блики, а ноздри раздувались, улавливая малейшие запахи.

Храмовник положил топор рядом и улёгся на спальный мешок. Доспехи приходилось снимать: они были тяжёлыми, сковывали движения, да и спать в них было невозможно. Он аккуратно снял шлем, нагрудник, наплечники, наручи и сложил рядом, так, чтобы в случае опасности можно было схватить оружие и надеть броню за считанные мгновения. Оставаться без них в лесу, полном эльфов и порождений скверны, было неуютно, но избавитель мог учуять чудовище даже во сне. Его инстинкты, отточенные годами охоты на нечисть, не подведут. А эльфы, как правило, не стреляли по ночам — их луки требовали точности, которую тьма лишала всякой надёжности. К тому же чуткая Немезида обладала почти сверхъестественным чутьём, специально привитым породе орденской кобылы. Она предупредит раньше, чем враг успеет приблизиться.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию вороной, треску костра и далёкому вою какого-то зверя. Усталость навалилась тяжестью, но разум оставался настороже. В этом лесу нельзя было полностью расслабиться — но можно было позволить себе краткий отдых, прежде чем рассвет окрасит кроны деревьев и путь продолжится.

10. Возвращение в лагерь

Перед рассветом Арториас почти выбрался из густого леса. Ветви больше не скребли по доспехам, не рвали поклажу. Он шёл осторожно, взглядом выхватывая странности местности: ямы с кольями засыпаны рыхлой землёй, растяжки перерезаны, обрывки верёвок болтаются на кустах, а смертоносные снаряды — сломанные болты, арбалеты валяются рядом. Шипы вдоль троп выдернуты с корнем и брошены в сторону. Будто кто-то не просто обезвредил ловушки, а демонстративно убрал их, оставив послание: «Мы здесь прошли».

Когда под копытами Немезиды зазвучал ровный стук утоптанной тропы, ведущей к людскому лагерю, храмовник запрыгнул в седло. Хлопнул кобылу по шее. Вороная шла ровно, но уши её дёргались, поворачивались в сторону леса, улавливая далёкие звуки.

Неладное избавитель заподозрил, когда увидел дым. Тот поднимался в небо густыми клубами, не рассеивался, а висел над долиной, как зловещее знамя. Не солдатский костёр — нет. Этот дым был маслянистым, едким, с прогорклым запахом, от которого першило в горле. Арториас прищурился, но лицо его осталось бесстрастным, будто он просто отмечал факт: лагерь горит.

Запах долетел до носа резкой волной: гарь, расплавленная смола, обугленная древесина — и кровь. Густая, свежая, животная. Храмовник сжал челюсти, пальцы чуть сильнее обхватили поводья. Он слегка тронул бока кобылы коленями — Немезида перешла на быстрый шаг, а затем, по команде хозяина, пустилась рысью.

Наконец из‑за холма показался лагерь. Точнее, то, что от него осталось.

Наездник остановил лошадь на небольшом холме, замер в седле. Перед ним, впереди, догорали строения — остатки казарм, складов, конюшен. Огонь уже угасал, выбрасывая в воздух хлопья пепла, но воздух был пропитан смрадом обугленной плоти, сладковато‑гнилостным, тошнотворным. Взгляд Арториаса скользнул вдоль частокола. Тот был вывернут с корнями, повален. Вдоль него, вбитые в землю с чудовищной силой, стояли длинные колья. На них висели трупы — солдаты, ополченцы, может, мирные рабочие. Тела болтались на ветру, с запрокинутыми головами, остекленевшими глазами, ранами, из которых ещё сочилась кровь, оставляя тёмные потёки на дереве.

Взгляд переместился к воротам. Прямо над проломом, рядком, висели головы — десять, может, пятнадцать. Лица искажены предсмертной мукой, глаза уже выклеваны жадными птицами, волосы развеваются на ветру. Среди них — седая борода боевого мага, юный солдат с веснушками, знакомая черноволосая девушка — одна из подруг той юной жрицы.

Арториас двинулся вперёд, ведя Немезиду шагом. Взгляд бесстрастно скользил по двору, фиксируя детали: перевёрнутые телеги с выломанными колёсами, разломанные сундуки, разбросанные вещи — сапоги, кружки, обрывки знамён, окровавленные плащи, сломанные луки. Обугленные мертвецы лежали в самых неестественных позах: один пытался бежать — так и застыл на четвереньках, другой упал на колени, сжимая в руках меч, третий так и остался с поднятыми руками, будто молил о пощаде. Кровь покрывала землю тёмными пятнами, стекала по обломкам досок, запекалась на клинках брошенного оружия, блестела на кольцах разорванных кольчуг.

Храмовник не вздрогнул, не отвёл глаз. Он просто смотрел, бесстрастно фиксируя каждую деталь, будто занося её в невидимую книгу памяти. В груди закипала ярость, холодная и тяжёлая, но внешне он оставался спокоен.

Немезида фыркнула, переступила с ноги на ногу. Арториас поднял голову. Над лагерем кружили вороны, опускались, клевали, дёргали за лохмотья одежды. Он вдохнул глубже, выдохнул медленно, ровно.

Внимание храмовника привлёк резкий хлопок — будто что-то тяжёлое с треском обрушилось на дерево. Он спешился, с тихим шелестом достал топор и медленно двинулся в сторону звука: тот доносился из полуразрушенного здания, когда-то служившего штабом. Доспехи не лязгали — лишь тихо шуршали при каждом шаге, тяжёлая поступь стала лёгкой, хотя о полной скрытности речи и не шло.

Изнутри доносились тихие, торопливые голоса. Первый говорил испуганно, настойчиво требовал от собеседника поторопиться:

— Быстрее, быстрее, ради всего святого! Скоро сюда прибудет армия, и если нас схватят… нас повесят! Ты понимаешь это?

Второй перебил его резким тоном:

— В случае чего мы просто скажем, что единственные выжившие, что сумели спрятаться в подвале. Мы же раненые, — бросил он, — никто ни в чём не обвинит нас. Думаешь, кто‑то станет разбираться?

Из-за стены слышался звук возни: кто-то ворочал тяжёлые предметы, шаркал ногами, звонко стучал металлом о металл.

Первый голос зазвучал снова — нервно, с дрожью:

— Шон и Лим уже давно сбежали. Нам бы тоже убраться отсюда поскорее, пока не поздно!

Второй фыркнул с презрением:

— Шон и Лим — трусы. Бежали, как крысы, даже добычу не прихватили. У этого урода, легата, должно было остаться золото — вот что важно. Думаешь, он всё солдатам отдал? Да ни за что. Припрятал где‑то, наверняка в сейфе.

— Но если армия уже близко…

— А если нет? — перебил второй. — Мы унесём золото и исчезнем. Никто не докажет, что мы тут были. Всё просто. Давай, шевелись!

Арториас замер на мгновение, затем вышел из‑за обугленной стены. В дверном проёме, в бывшем кабинете легата, он увидел двух мужчин. Они стояли у крупного железного сейфа, внимательно его осматривали, ощупывали швы, дёргали за ручку, пытались поддеть её ножом. Один склонился над замком, второй держал в руке лом, готовый в любой момент пустить его в ход.

Храмовник сразу узнал одного из них. Рик собственной персоной — и рядом его подельник, тот самый, кто когда-то пытался изнасиловать жрицу. Мужчины подскочили, едва заметив Арториаса. В глазах Рика блеснула неприкрытая ярость — холодная, звериная, готовая перерасти в атаку. А в глазах второго застыл откровенный страх: губы дрогнули, рука с ломом чуть опустилась, взгляд заметался по комнате в поисках пути к бегству.

Рик первым пришёл в себя. Голос его прозвучал с явной угрозой:

— Ты… Что ты тут делаешь, храмовник?

Арториас не ответил. Он просто стоял в проёме, Нечёткий силуэт на фоне ещё тёмного неба, топор в руке — тяжёлый, надёжный, готовый к удару. Тишина повисла между ними, густая и острая, как лезвие. Лишь где‑то вдали, за развалинами, всё ещё трещали догорающие балки.

Избавитель сделал шаг вперёд — плавно, без спешки, будто не видел угрозы. Рик, ощерившись, обнажил длинный меч: клинок явно был добыт мародёрством. Его подельник судорожно сжал лом; оба переглянулись — короткий, многозначительный взгляд, — и кивнули друг другу. Не сговариваясь, начали обходить храмовника с двух сторон: Рик пригибался, держа меч на уровне груди, а второй мужик, чуть присев, занёс лом над плечом.

Арториас, словно не обращая на это внимания и не замедляя шага, перехватил топор — рукоять легла в ладонь привычно, уверенно.

Рик взревел, выпучив глаза, и нанёс точный удар клинком — метя в шею. В ту же секунду второй замахнулся ломом: железный стержень со свистом рванулся к голове храмовника.

Руки Арториаса взметнулись вверх одновременно. Одна, с топором, устремилась навершием вперёд — сталь звонко встретила сталь, встречным ударом блокируя меч. Вторая рука в тяжёлой перчатке схватила падающий лом: храмовник перехватил его по середине.

Лом тут же был выхвачен из чужой хватки. Размашистым, хлестким ударом избавитель врезал им же по лицу мужчины. Тот вскрикнул, отлетел назад, ударился затылком о каменный выступ. Кровь хлынула из разбитого носа, зубы, выбитые ударом, разлетелись веером по полу — белые осколки на чёрном пепле.

Рик, не теряя времени, попытался уколоть длинным мечом — колющий выпад, быстрый, расчётливый. Но боковой удар ломом отбил клинок в сторону с звонким лязгом металла о металл. В следующую секунду нога Арториаса в тяжёлом сапоге с силой впечаталась в грудь Рика. Тот отлетел, ударился спиной о стену — с такой силой, что затряслись доски обшивки. Зашипел от боли, рухнул на пол, судорожно хватая воздух ртом.

Сила удара выбила весь воздух из лёгких, а столкновение исполосованной спины со стеной, — отозвалось в теле такой вспышкой боли, что на мгновение в глазах Рика потемнело. Он скрючился, а дыхание вырвалось лишь хриплыми всхлипами.

Избавитель стоял над поверженными противниками — неподвижный, как изваяние. Только холодный взгляд зелёных глаз сверкал в щелях шлема. Ни торжества, ни гнева — лишь готовность к следующему ходу.

Арториас откинул лом — тот глухо стукнулся о каменный пол, откатился в сторону. Затем убрал топор в ремень за спиной и присел над Риком на корточки. Резким движением схватил мужчину за рыжие, спутанные волосы и приподнял его голову, заставляя смотреть себе в глаза. Шлем храмовника отбрасывал тень на лицо, делая взгляд ещё более пугающим — бесстрастный, немигающий, будто у хищника перед броском.

Мужчина сжал челюсть, а потом, собрав слюну, плюнул в лицо избавителю. Слюна попала на забрало шлема, растеклась мутной каплей. Арториас медленно поднял руку, стёр влагу кончиками пальцев, а затем, не говоря ни слова, провёл этими пальцами по лицу Рика — грубо, с нажимом, втирая остатки слюны в щёку того. Короткий, жёсткий удар кулаком в челюсть — и послышался отчётливый хруст ломаемых зубов.

Рик замычал от боли, губы дрожали, из разбитого рта потекла тонкая струйка крови. Плеваться он больше не решался. Арториас склонился ближе, голос прозвучал глухо, глухо и властно:

— Что тут случилось? Говори.

Рик, с трудом сглотнув, с осколками зубов во рту, начал говорить:

— Эльфы напали ночью… Перебили охрану, открыли ворота и вошли в лагерь. Началась битва, все метались, кричали… Мы спрятались в подвале, чудом выжили…

Избавитель смотрел ему в глаза — пристально, не моргая. Потом медленно покачал головой, уловив ложь в дрожащем голосе, в бегающем взгляде, в слишком гладких словах. Ещё один короткий удар — металл перчатки на тыльной стороне врезался в переносицу, послышался хруст ломающегося носа. Рик вскрикнул, из ноздрей хлынула кровь, заливая губы и подбородок.

Арториас схватил пальцами сломанный хрящ, резко потянул в разные стороны. Рик закричал, тело выгнулось дугой.

— Что. Тут. Случилось? — голос Арториаса звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась угроза. — Говори правду.

Сквозь слёзы и кровь Рик, гнусаво выдавил:

— В лагере был предатель… Он сжёг частокол, чтобы эльфы могли проникнуть внутрь. Открыл им путь…

— Кто? — Арториас сжал пальцы сильнее.

— Это… это он, —задыхаясь, кивнул в сторону второго мужчины, который всё ещё лежал на полу, мотал головой, пытаясь прийти в себя. Его лицо было в крови, глаза мутные, он слабо шевелил руками, будто пытался отползти.

Избавитель перевёл взгляд на второго. Тот, заметив внимание, замер, губы задрожали. В его глазах читался животный страх — он понял, что теперь очередь дойдёт и до него.

Храмовник выпрямился, отпустив Рика. Тот рухнул на пол, тяжело дыша, кровь капала с подбородка на грудь, смешиваясь с пеплом и грязью. Сделал шаг к второму мужчине, и тот инстинктивно попытался отползти, но сил не хватило — лишь слабо дёрнулся, застонал.

Мародёр, в чьих глазах плескался животный страх, начал говорить беззубым ртом ещё до того, как избавитель сделал второй шаг в его сторону. Голос дрожал, срывался, слова путались:

— Не я это! Не я, клянуфь! — он заикался шепелявым голосом, поспешно выталкивал фразы, будто боялся, что его не услышат. — Это Лик, гнида, крыфа! Он вфё уфтлоил, плодал лагель эльфам, а мы — дулаки, повелили ему, повелифь на его байки!

Он бросился в ноги храмовника, едва ли не целуя поношенный сапог, пальцы судорожно вцепились в край доспеха. Арториас брезгливо дёрнул ногой и опрокинул слизняка назад. Тот плюхнулся на пол, пепел взметнулся облачком вокруг, но мужчина не замолчал:

— У Лика амулет ефть! — выпалил он, задыхаясь. — По нему эльфы его плифнавали, как фвоего. Я фам видел — он пли мне ф их командилом говолил, договаливалфя об оплате. фолото, много фолота… Он обефал, фто мы тофе полуфим, но я не велил, я фнал, фто он наф кинет!

Рик, до этого лежавший на полу с разбитым носом и сломанными зубами, вдруг встрепенулся. В глазах вспыхнула отчаянная решимость — он понял, что дело пахнет совсем уж плохо. Неожиданно резво, вопреки ранам и боли, он подскочил с места, припал к земле и рванул к дверному проёму — узкий шанс на спасение, последний рывок.

Но успел сделать лишь пару шагов.

Послышался жуткий, протяжный вой. В следующую секунду Рик покатился кубарем, разбрасывая вокруг капли крови. Он завопил — пронзительно, на одной ноте, — и схватился за обрубок ноги: стопа, отсечённая точным ударом, валялась в двух шагах, из раны толчками выплёскивалась кровь, растекаясь тёмной лужей по полу.

Арториас стряхнул с лезвия красные капли, но сам топор не убрал. Подошёл к истекающему кровью калеке. Тот дёргался, хрипел, пальцы скребли по полу, оставляя борозды в пепле и грязи, но сил подняться не было. Храмовник схватил обрубок ноги жёстко, без жалости, сомкнул пальцы у самого края раны.

Из ладоней потекла тёмная магия — не золотистая искра целителя, а густой чёрный дым, вязкий и маслянистый. Он обволок обрубок, проник в ткань, в мышцы, в кость. Послышалось шипение — будто раскалённое железо окунули в воду, только звук был глубже, зловещее. Рик задергался, выгнулся дугой, закричал — крик получился задушенным, — но вырваться из хватки не удавалось: пальцы храмовника держали мёртвой хваткой, а магия делала своё дело.

Когда избавитель отпустил ногу, кровотечение прекратилось. Рана выглядела так, словно была нанесена несколько месяцев назад: края стянулись, кожа потемнела, покрылась коркой, будто заживала под струпьями. Рик обмяк, дыхание стало прерывистым, глаза расширились от ужаса — он понял, что его не собираются просто так убивать.

Арториас осмотрелся. Взгляд скользнул по обломкам мебели, обугленным доскам, разбросанным свиткам — и остановился на добротном стуле из тёмного дуба. Тот стоял у стены, чуть покосившись, но выдержал бы ещё не один десяток лет. Когда‑то на нём сидел легат — теперь же он послужит для иных целей.

Подошёл, подхватил стул за спинку, с лёгкостью оторвал от пола и поднёс к Рику. Грубо схватил стонущего от боли предателя за ворот, рывком поставил на ноги — точнее, на одну ногу — и усадил на стул. Калека застонал, пальцы вцепились в подлокотники, костяшки побелели.

Мужчина, до этого молча наблюдавший из угла, вдруг подал голос — заискивающий, дрожащий, полный фальшивого рвения:

— Гофподин… благолодный ифбавитель… — он сделал шаг вперёд, склонил голову, руки сложил перед собой. — Мофет, я могу фем-то помофь? фем угодно! Я готов флуфить, выполнять любые пликафы…

Арториас медленно повернулся к нему. Взгляд из-под шлема был изучающим.

— Значит, ты был одним из тех, кого предатель обманул? — голос звучал ровно, без эмоций.

Мужчина начал кивать, торопливо, судорожно:

— Да, гофподин, да! Гнуфный пледатель обманул наф вфех! Мы велили ему, а он…

Он не успел договорить.

Взмах топора — резкий, отточенный, без лишних движений. Лезвие коротко взвыло в воздухе. Голова мужчины слетела с плеч, покатилась по полу, остановившись у стены глухо стукнувшись. Тело ещё стояло мгновение — колени подкосились, руки безвольно опустились, — а затем рухнуло набок, из обрубка шеи толчками выплеснулась кровь.

Топор, удовлетворенно запев, с чётким щелчком закрепился за спиной.

Рик с ужасом смотрел на своего подельника. Глаза расширились, губы дрожали. Он понял: сейчас очередь дойдёт до него.

Арториас повернулся к нему. Шлем скрывал лицо, но взгляд, пробивавшийся сквозь узкие прорези забрала, был ясен — холодный, безжалостный, готовый выжать из предателя всю правду до последней капли.

11. Допрос

Арториас встал перед стонущим Риком — высокий, несокрушимый, в доспехах, покрытых пеплом и брызгами крови. Скрестив руки на груди, он внимательно рассматривал лицо предателя: на котором отпечаталась гримаса боли.

— Как ты спрятался от гуля?

Рик попытался дёрнуться, едва не опрокинулся набок — культя под ним подкосилась. Но сильная рука храмовника схватила его за плечо, жёстко зафиксировала на месте. Пальцы в стальной перчатке впились в плоть, заставляя предателя застонать.

— Я… смог сбежать, — прохрипел Рик, сглотнув. — Пока гуль доедал Бака, одного из дозорных. Я прополз под густым кустарником, потом скрылся за деревьями…

Арториас кивнул, потом осмотрелся, взгляд скользнул по полу — среди обломков досок, пепла и осколков посуды блеснуло мутное стекло. Храмовник наклонился, подобрал несколько крупных кусков, осмотрел их на свет, затем начал ломать пальцами — хруст раздавался резко, отчётливо. Мелкие острые осколки сыпались на ладонь, сверкали гранями.

Подойдя ближе, он повторил вопрос — на этот раз тише, но от этого ещё страшнее:

— Как ты спрятался от гуля, Рик?

Предатель сглотнул, глаза его метнулись к осколкам в руке избавителя, расширились от страха.

— Эльфы… они отогнали гуля, — торопливо заговорил он. — Я дождался, пока они уйдут, и тогда смог сбежать. Клянусь, это правда!

Арториас резко схватил руку предателя, пальцы сомкнулись на запястье железной хваткой. Примерившись, он вогнал первый осколок стекла под ноготь Рика — почти на всю длину.

Рик завопил, тело выгнулось дугой, пот брызнул со лба. Он задёргался, пытаясь вырваться, но хватка храмовника была несокрушимой. Второй осколок последовал за первым — вошёл с хрустом, вонзился глубоко.

— Хватит! — закричал Рик, голос сорвался на визг. — Я всё расскажу, всё, что знаю! Только прекрати!

Храмовник остановился, Крутя в пальцах третий осколок — тот поймал отблеск пламени снаружи, сверкнул острыми гранями, и стал ждать, молча.

Рик, задыхаясь, начал говорить:

— Эльфы купили меня… обещали достойную награду: золото, женщин, власть. Я согласился. Мне нужно было сжечь частокол. Для этого они дали специальные инструменты: трут, пропитанный какой-то химией эльфов, огниво, амулет и стеклянный кинжал — он режет, как бритва, но сам рассыпается в пыль через минуту. Командир эльфов рассказал, как активировать амулет — по нему меня узнают другие эльфы.

Он сделал паузу, облизнул губы.

— Мы разыграли сцену нападения гуля на дозорных. Дозорных пришлось убить, чтобы не оставлять свидетелей. А мне в ногу вживили амулет, замаскировав рану под укус гуля.

Арториас нахмурился.

— А рана на плече? Она же действительно от гуля.

— Да, — выдохнул Рик. — Эльфы каким‑то образом приручили тварь. Она слушалась их. Гуль действительно оставил раны на плече, чтобы отвести внимание лекарей от ноги. Они знали, что лекари сразу заметят укус, начнут лечить, а настоящую рану — с амулетом — никто не станет осматривать так тщательно.

Храмовник задумался. Эльфы, подчиняющие тварей скверны? Это не просто предательство — это угроза. Нужно доложить об этом немедленно. Взгляд его стал жёстче, Впереди ещё много вопросов, а времени — всё меньше.

Арториас выпрямился, взгляд его, холодный и пронзительный, впился в лицо Рика.

— Что произошло в лагере? Почему эльфы бесчинствовали? — голос звучал ровно, но в нём чувствовалась затаённая ярость, готовая вырваться наружу.

Рик, тяжело дыша, облизнул пересохшие губы. Пот струился по вискам, смешиваясь с кровью из разбитого носа. Он сглотнул, пальцы на уцелевшей руке судорожно сжались.

— Эльфы вырезали почти весь лагерь, — прохрипел он. — Легат Дарий держался до последнего. Убил много эльфов… Ему предложили сдаться — обещали пощадить пленных. Но легат отказался. Когда его пленили — ранили в обе ноги и отрубили одну руку, — командир эльфов приказал вырезать всех. Я тут ни при чём! Я виноват лишь в том, что эльфы проникли внутрь… Я не думал, что они будут такими жестокими. Не хотел, чтоб всё получилось так!

Арториас замер на пару секунд, обдумывая услышанное. В глазах мелькнула тень мрачного понимания — предательство открывало дверь зверству. Затем он резко поднял взгляд:

— Где жрицы? — вопрос прозвучал как удар хлыста. Жрицы были единственными женщинами в лагере. Их судьба могла сложиться не лучшим образом.

Рик сглотнул. На мгновение в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на злость, но тут же исчезло.

— Всех жриц… убили, — выдавил он.

В следующую секунду третий осколок вошёл под ноготь Рика с хрустом, заставив того взвыть. Звук получился животным, полным отчаяния и боли.

На лице Арториаса промелькнула злость — холодная, беспощадная. Он попытался её подавить, но раздражение от постоянной лжи выплеснулось наружу. Храмовник схватил оставшиеся осколки и с методичной жестокостью вогнал их под ногти предателя — один за другим, без паузы, без жалости.

Затем, не дожидаясь новой мольбы, ударил плоской частью обуха топора по руке. Раздался треск ломающихся костей — кисть превратилась в бесформенную массу, в которой проглядывали крошечные осколки стекла. Они впились в плоть, превратились в крохотные режущие частицы, которые теперь было невозможно достать без мучительной операции.

Рик завизжал — звук напоминал визг свиньи на бойне: высокий, пронзительный, полный животного ужаса. Глаза закатились, тело обмякло, и он упал без чувств, повиснув на руке храмовника.

Арториас придержал обмякшее тело, не давая ему рухнуть на пол. Пальцы засветились и из них заклубилась чёрная дымка — тёмная магия потекла в раздробленную руку. Кожа на глазах стягивалась, синела, покрывалась коркой. Свежие раны превращались в старые, плохо зажившие рубцы — будто эта травма случилась месяцы назад. Кровь остановилась, но кисть осталась изувеченной, изуродованной, навсегда искалеченной.

Арториас вновь осмотрелся. В углу, среди обломков, заметил чудом уцелевшую бутылку с креплёным вином — тёмное стекло, восковая печать не повреждена. Подошёл, поднял её, повертел в руках, затем резким движением откупорил и без колебаний вылил содержимое на голову предателя.

Алая жидкость хлынула на лицо Рика — потекла по лбу, залила глаза, струилась по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Вино попало в нос, в рот; он очнулся резко, задыхаясь, начал отфыркиваться, мотать головой, пытаясь стряхнуть липкую красную влагу. Капли падали на грудь, растекались тёмными пятнами по изорванной рубахе.

Рик застонал — сначала жалобно, потом заскулил, а следом зарыдал в голос, плечи затряслись, слёзы смешались с вином, стекали по подбородку. Он попытался поднять руку, чтобы вытереть лицо, но изувеченная кисть отозвалась вспышкой боли — он вскрикнул и замер.

Храмовник шагнул ближе, схватил искалеченную руку и сжал пальцы вокруг раздробленной кисти. Рик взвыл — звук получился хриплым, надрывным, — тело выгнулось дугой, ноги задёргались, ударяя по полу.

— Где жрицы? Говори!

Рик, захлёбываясь слезами и соплями, начал говорить сквозь всхлипы:

— Жриц… забрали трое… — он судорожно вздохнул, губы дрожали. — На самом деле на лагерь напали четыре объединённых отряда эльфов. Они принадлежали четырём разным лордам — один отряд был общим, для координации. Трёх жриц, как ценных пленниц, разделили по трём отрядам. Командир сказал — в подарок лордам. «Достойный дар от славной битвы», — вот так он выразился…

Он замолчал, тяжело дыша, плечи продолжали содрогаться. Слезы и вино текли по лицу, капали на грудь. Взгляд был замутнён страхом и болью, пальцы уцелевшей руки вцепились в край стула, будто это могло хоть как-то помочь.

Арториас отпустил кисть. Рик вскрикнул от облегчения, обмяк, голова упала на грудь. Храмовник сделал шаг назад, окинул взглядом изувеченного предателя: дрожащее тело, залитое вином лицо, искалеченная рука, бессильно свисающая вдоль тела. В глазах храмовника мелькнуло что‑то холодное — не жалость, а понимание: Рик сказал правду. По крайней мере, сейчас.

Избавитель поднял голову, всматриваясь в серое, свинцовое небо за обрушившимся потолком. Клочья дыма висели в воздухе, смешиваясь с пеплом, который кружился в слабом ветерке, оседая на доспехах. Вдали слышался приближающийся гул — мерный, грозный: топот множества копыт, лязг железа, приглушённые выкрики. Звук нарастал, заполняя пространство, сама земля содрогалась под натиском конницы.

Храмовник развернулся, без суеты. Вышел из штаба на улицу, не сказав ни слова, не бросив на предателя ни взгляда. Рик остался позади — скрючившийся, залитый вином и кровью, с изувеченной рукой, ногой, — уже не представлял никакой опасности, не мог сбежать. Его участь теперь зависела не от собственной воли, а от решения людских командующих.

Разгромленный лагерь начал оживать — но не жизнью, а яростью. В проломы частокола, через обугленные обломки ворот вливались конные воины. Их было пять десятков, может, больше — тяжёлые боевые кони, покрытые пеной, тяжело дышали, бока вздымались, глаза выражали готовность броситься в бой по первому приказу. Всадники сжимали мечи, копья, топоры — оружие блестело в свете, капли крови на лезвиях выдавали, что они уже успели вступить в схватку.

Воины окружили штаб, затем — самого храмовника. Они смотрели на него с недоумением, потом узнавание вспыхнуло в глазах — кто-то выдохнул: «Избавитель. Лица выражали самые разные эмоции: у одних — ярость и злость, вскипевшие от вида разрушений; у других — шок и неверие, будто они не могли осознать масштабы произошедшего.

Арториас стоял спокойно, не двигаясь с места. Взгляд скользил по лицам, по измождённым, закопчённым лицам воинов, по их запачканным доспехам, по следам крови на рукавах. Он видел, как сжимаются челюсти, как стискиваются зубы, как глаза невольно обращаются к штабелям сожжённых строений, к телам, кое‑где виднеющимся среди обломков. Бесчинства, устроенные эльфами, не оставляли никого равнодушным: даже самые закалённые ветераны хмурились, черты их лиц искажались от гнева.

Один из всадников, старший по виду, с седыми висками, подъехал ближе. Его конь нервно переступал, фыркал, раздувал ноздри.

— Что тут произошло? — хрипло спросил воин, голос звучал глухо, будто ему трудно было выталкивать слова.

Арториас медленно кивнул.

— Четыре объединённых отряда эльфов. Легат взят в плен, лагерь уничтожен. Предатель внутри, — избавитель кивнул в сторону штаба. — Он всё рассказал.

Командир кивнул паре воинов — те, не теряя ни мгновения, быстро спешились, отстегнули мечи, чтобы не цеплялись за обломки, и нырнули внутрь руин штаба. Их силуэты мелькали среди обугленных балок, раздавались глухие шаги, шорох осыпающегося пепла.

— Мы встретили один из отрядов, — заговорил всадник, поворачиваясь к Арториасу. — Схватка вышла жаркой, но эльфы проиграли. Меня зовут Дарик, я капитан отряда тяжёлой конницы. Нас послали сюда на разведку. Людские силы разделились — пытаются догнать отряды эльфов, они движутся в разные стороны.

Пока он говорил, двое бойцов выволокли из штаба безвольно висящее тело Рика. Предатель не сопротивлялся: голова болталась, ноги волочились по земле, оставляя в пепле и грязи тёмные полосы. Лицо было залито вином и кровью, изувеченная кисть безжизненно свисала, пальцы скрючились, будто в последнем судорожном жесте.

Молодые воины, окружавшие штаб, зашептались. Голоса звучали то тише, то громче, глаза расширились от изумления — жестокость храмовника поразила их.

— Как он его… — выдохнул один, сжимая рукоять меча.

— Да он же почти труп! — подхватил другой, отводя взгляд.

Но тут же раздались и другие голоса — резкие, твёрдые:

— Избавитель поступил правильно! — шикнул седовласый ветеран, хмуро оглядывая сомневающихся. — Так и нужно поступать с предателями! А раз храмовник сказал, что предатель, — значит, так оно и есть. Не нам судить его методы.

— Он знает, что делает, — поддержал другой. — Эльфы сожгли лагерь, перебили людей. За такое — только смерть.

Арториас не обращал внимания на эти пересуды. Он стоял неподвижно, руки сложены на груди, взгляд устремлён вперёд — холодный, сосредоточенный, будто весь этот гул голосов доносился откуда‑то издалека.

Дарик покачал головой, в глазах мелькнуло сомнение:

— Ты действительно уверен, что это предатель? — спросил он, глядя прямо в лицо храмовнику.

Избавитель молча кинул ему амулет — тот сверкнул в воздухе, поймав отблеск догорающего пламени, и Дарик ловко подхватил его на лету. Амулет был в виде дубового листа, тонкий, изящный, но с резкими, неестественно правильными линиями — явно эльфийской работы. Капитан внимательно осмотрел его: провёл пальцем по гравировке, поднёс ближе к глазам, затем кивнул и передал молодому всаднику в тёмно‑синей мантии.

Тот принял амулет, провёл над ним рукой — пальцы замерли в нескольких сантиметрах от металла, на мгновение вокруг них вспыхнуло слабое голубоватое свечение. Всадник поднял голову — глаза его светились пронзительным светом, будто внутри горела невидимая искра. Он посмотрел на изувеченного пленника, задержал взгляд на его лице, затем перевёл на амулет.

— Ауры действительно одни и те же, — произнёс он низким, густым голосом. — Этот человек контактировал с эльфами. Следы магии чёткие.

Дарик стиснул зубы, на скулах заиграли желваки. Он коротко кивнул солдатам, держащим Рика:

— Уведите его. До особого распоряжения.

Бойцы без лишних слов потащили тело прочь. Рик не издал ни звука — то ли потерял сознание, то ли просто не осталось сил. Его волочили по земле, ноги цеплялись за камни, голова безвольно моталась из стороны в сторону.

Арториас молча проводил их взглядом, а потом пристально посмотрел на капитана:

— Что собираешься делать дальше?

Дарик выпрямился в седле, окинул взглядом обугленные руины лагеря, затем перевёл взгляд вдаль — туда, где за лесом скрылись следы отступающих эльфов.

— Попытаюсь догнать отряд, — твёрдо ответил он. — Они должны быть уставшими после ночной схватки и перехода. Лошади загнаны, воины измотаны — мы возьмём их на излёте.

Избавитель коротко кивнул.

— Не желаешь присоединиться к охоте на тварей? — Дарик слегка наклонился вперёд, в глазах читалась искренняя надежда. — С твоей силой и опытом мы бы разделались с ними куда быстрее.

Арториас замешкал на мгновение, но затем произнёс:

— Неподалёку есть племя орков — Кровавые варги. Эльфы попортили кровь и им, и теперь те жаждут мести не меньше нас. Они готовы присоединиться к людям.

Капитан нахмурился, задумался. Взгляд его скользнул по строю своих всадников — пять десятков измождённых, закопчённых воинов, чьи доспехи покрывали следы недавней битвы. Он окинул их внимательным взором, оценивая силы, затем кивнул:

— Если орки помогут с поиском эльфов и их истреблением, мои слова смогут повлиять на главнокомандующего людской армией. Он выслушает меня, особенно если рядом будет избавитель.

Арториас снова кивнул — на этот раз утвердительно.

— Переговорщик орков сейчас должен быть у приметного поворота реки. Там, где три ивы склонились над водой. Он ждёт вестей.

Храмовник развернулся, подошёл к нервно переступающей с ноги на ногу Немезиде. Животное фыркало, било копытом. Арториас положил руку на холку, успокаивая, затем ловко запрыгнул в седло.

— Выдели переговорщика, — бросил он капитану. — Я поеду с ним. Да побыстрее.

Взгляд скользнул по небу: рассвет медленно перетекал в полноценный день. Багряные полосы на востоке сменялись золотисто-розовыми, первые лучи солнца пробивались сквозь дымную пелену, освещая обугленные останки лагеря. Тени укорачивались, а воздух наполнялся запахом гари и остывающей крови.

Дарик резко обернулся к строю, выкрикнул короткий приказ. Из рядов выступил молодой воин — высокий, жилистый, с умными, но хитрыми глазами. Он подошёл, отдал честь, молча кивнул Арториасу. Тот окинул его оценивающим взглядом, затем тронул поводья.

— В путь, — бросил он. — Время не ждёт.

Немезида рванула с места, за ней последовал конь переговорщика. Капитан Дарик проводил их взглядом, стиснул рукоять меча и повернулся к оставшимся воинам:

— Подтягиваемся! Приводим себя в порядок и выдвигаемся.

12. Орки

Вороная рвалась вперёд галопом по истоптанной тропе — копыта стучали по земле, взметая комья грязи и сухие листья, а ветер свистел в ушах. Храмовник сидел в седле, крепко держа поводья, взгляд был устремлён вперёд — к виднеющейся вдали серебристой ленте реки.

Он направил вороную к берегу, постепенно замедляя бег. Кобыла перешла на рысь, затем на шаг — мышцы подрагивали от напряжения, бока вздымались, ноздри раздувались, втягивая свежий речной воздух. Берег реки оказался ровным, усыпанным мелкой галькой и редкими пучками жёсткой травы. Животное шло уверенно, но осторожно, чутко прислушиваясь к каждому звуку, настороженно поводя ушами.

Через час быстрого движения избавитель вместе с переговорщиком наконец достигли приметного поворота с тремя ивами. Ветви деревьев склонялись над водой, почти касаясь поверхности, их тёмные силуэты отражались в реке, дробясь на мерцающие полосы. Но никого тут уже не было — ни орков, ни следов стоянки. Только ветер шелестел листвой да плескалась вода о камни.

Арториас спрыгнул с седла. Он осмотрелся, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, — взгляд скользил по берегу, по кромке леса, по ряби на воде. Затем опустился на колено, внимательно исследуя крутой берег. Пальцы пробежались по рыхлой земле, нащупывая едва заметные следы: кто‑то топтался тут, кружил, будто в нерешительности или ожидании. Отпечатки сапог, вмятины от тяжёлых ног, примятая трава — всё указывало на то, что здесь были существа, ходящие прямо.

Выпрямился и направился к лесу. Переговорщик молча последовал за ним, держа руку на рукояти меча, настороженно вглядываясь в тени между деревьями.

Пройдя по следам, остановился, присел на корточки. На земле лежали клочья странной красной шерсти — густой, жёсткой, с металлическим отливом. Рядом виднелись большие следы лап: пять пальцев с длинными когтями, глубокие вмятины, будто существо весило немало. Он поднял клочок шерсти, поднёс к носу — пахло дымом, железом и чем‑то кислым, незнакомым.

Избавитель пошёл дальше, ведя Немезиду за поводья. Кобыла фыркала, косилась на следы, но шла послушно, осторожно переступая через корни и ветки. Переговорщик людей шёл за избавителем молча, так же внимательно осматривая местность.

Лес становился гуще — деревья сплелись ветвями, тени удлинились, воздух наполнился запахом влажной земли. Следы вели вглубь, к старым зарослям, где тропа терялась среди бурелома. Арториас замер на мгновение, вслушиваясь в тишину. Где‑то вдалеке раздался крик птицы, затем — треск ветки. Он сжал рукоять топора, взгляд стал острым, сосредоточенным.

— Орки ушли вглубь, — тихо произнёс он, не оборачиваясь к переговорщику. — И, похоже, не одни.

Переговорщик сглотнул, крепче сжал меч, но ничего не сказал, лишь кивнул.

Арториас и переговорщик шли по следам — осторожно, шаг за шагом, внимательно глядя под ноги и по сторонам. Земля становилась всё более неровной: корни деревьев выпирали из‑под слоя прелой листвы, между кустами чертополоха змеились глубокие рытвины. Следы вели вглубь чащи, петляли между стволами, пока внезапно не оборвались у подножия старого дуба с раздвоенным стволом.

Избавитель замер, вскинув руку в предупреждающем жесте. Немезида занервничала: уши прижала к голове, глаза забегали, голова водила из стороны в сторону, будто ища опасность глазами. Ноздри раздувались, втягивая воздух — кобыла чуяла что‑то чуждое, дикое, не похожее на привычный лесной запах.

Арториас медленно вытащил топор из‑за спины. Пальцы крепко сомкнулись на рукояти. Он насторожился, взгляд метнулся по деревьям, кустам, тёмным провалам между стволами. Тишина давила — ни птичьего крика, ни стрёкота жуков, только тяжёлое дыхание переговорщика да нервное фырканье Немезиды.

Вдруг за стволом огромного бука что-то шевельнулось. Ветви дрогнули, хрустнула ветка — и из-за дерева на них вышло рычащее нечто.

Огромный варг, размером не уступающий вороной кобыле, выступил на поляну. Шерсть его была кроваво‑красной, густой и лоснящейся, будто пропитанной закатной кровью. Пасть с острыми клыками скалилась, обнажая зазубренные зубы. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели с плотоядным любопытством — оценивающе, будто прикидывая, насколько лакомой добычей станут незваные гости. Мышцы под шкурой перекатывались, лапы чуть сгибались, готовые к прыжку.

Переговорщик отступил на шаг, рука метнулась к мечу, но он не успел его обнажить. Храмовник же не дрогнул — встал чуть впереди, прикрывая собой спутника, топор в руке чуть приподнялся, лезвие нацелилось в сторону твари.

Но внезапно за варгом вышел орк. Высокий, широкоплечий, с тёмно-зелёной кожей, покрытой шрамами, и густой чёрной бородой, заплетённой в косицы. В ушах блестели костяные серьги, на шее — ожерелье из когтей. Он похлопал хищника по голове массивной ладонью, успокаивая:

— Тихо, Гарм. Свои.

Варг фыркнул, шерсть на загривке чуть опала, но взгляд остался настороженным. Он присел, слегка склонив голову набок, и уставился на Немезиду — с любопытством, будто впервые видел такое существо. Его ноздри раздулись, втягивая запах кобылы.

Немезида отвечала нервным взглядом — уши прижаты, глаза широко раскрыты, ноздри трепещут. Она топталась мощными ногами по земле, то и дело переступая с места на место, будто готова была сорваться в бег или ударить.

Орк выпрямился, окинул взглядом храмовника и переговорщика. Взгляд его был прямым, без вызова, но и без раболепия — спокойный, оценивающий. Он кивнул Арториасу вполне мирно, без агрессии:

— Ты — Избавитель? — Спросил он низким голосом. — Я Торруг, переговорщик племени Кровавых Варгов. Мы ждали тебя у реки, но не дождались и ушли. Гарм учуял чужаков шедших по нашему следу и решил проверить. Извини за беспокойство.

Арториас убрал топор за спину. Он коротко кивнул переговорщику, и тот выступил вперёд, расправив плечи, выпрямившись во весь рост, после чего заговорил официальным тоном:

— Я — Лиам, переговорщик со стороны людей. Избавитель сообщил нам о планах племени Кровавых Варгов. Позволь узнать: сколько орков в твоём племени и сколько из них готовы вступить в людскую армию?

Торруг внимательно выслушал его, скрестив могучие руки на груди. На мгновение задумался, затем кивнул:

— В племени около трёх сотен орков, сотня огров и около ста пятидесяти варгов. Вождь готов отдать сотню тяжёлых всадников на варгах вместе с их варгами, три десятка огров.

Лиам на мгновение замер, что‑то быстро подсчитал в уме, шевеля губами. Затем кивнул:

— Мой командир, капитан Дарик, имеет серьёзное влияние в армии — он один из капитанов тяжёлой конницы. Если орки помогут людям в борьбе против эльфов, он окажет серьёзное влияние на главнокомандующего. Мы сможем добиться официального союза.

Торруг нахмурился, взгляд его метнулся к Арториасу. Тот стоял молча, скрестив руки на груди, лицо скрыто под шлемом — лишь глаза, холодные и внимательные, следили за ходом переговоров. Орк пожевал губами, морщины на лбу углубились.

— Не ожидал такого,. Думал, люди уже решили: принимать ли нас в свои ряды или нет. Мы и так воюем с эльфами. Зачем эти игры?

Он чуть помолчал, затем продолжил твёрдо:

— Мы готовы поучаствовать в паре схваток, но только если половина добычи отойдёт оркам — вне зависимости от того, примут ли нас в армию. Это справедливо.

Лиам сделал шаг вперёд, попытался начать торговаться:

— Может, договоримся на тридцать процентов добычи для орков? Этого будет достаточно, учитывая поддержку людей и гарантии…

Но Торруг резко покачал головой, пресекая попытку торга на корню:

— Нет. Никаких гарантий у нас не будет, даже если мы воюем с вами против эльфов. Половина добычи — это справедливо. Без этого племя не пойдёт.

Лиам помолчал, обдумывая слова орка. Затем кивнул — сдержанно, но без обиды:

— Согласен. Половина добычи оркам за участие в сражениях.

Стороны обменялись ещё несколькими фразами. Лиам кратко изложил ситуацию: отряды эльфов разделились, движутся в разных направлениях. Торруг слушал внимательно, кивал, иногда бросал короткие вопросы.

Наконец орк развернулся, махнув массивной рукой:

— Идём. Время не ждёт.

Варг, до этого спокойно сидевший в стороне, поднялся на лапы, издал короткий рык и двинулся вперёд, принюхиваясь к земле. Торруг направился дальше в лес, за ним последовали Арториас и Лиам. Немезида, всё ещё настороженная, но уже менее напуганная, послушно пошла следом за храмовником.

Примерно через полчаса пути деревья начали редеть, и перед путниками вновь открылась широкая река. Вода здесь не текла — она бушевала: течение стало бурным, пенистые валы с грохотом разбивались о скалы, в водоворотах крутились вырванные с корнем деревья. Переплыть эту часть природной преграды было немыслимо — даже самый опытный пловец не справился бы с такой яростью стихии.

У самой реки раскинулся большой лагерь племени Кровавых Варгов. Земля здесь была хорошо утоптана тысячами ног — местами виднелись грязные лужи, в которых отражались низкие облака. Гарм остановился на краю лагеря и издал протяжный вой — низкий, гортанный звук разнёсся над стоянкой, предупреждая дозорных о прибытии чужаков.

Арториас взял Немезиду под уздцы. Кобыла нервно переступала, прядала ушами, ноздри раздувались, втягивая незнакомые запахи. Однако сильная рука хозяина держала поводья твёрдо, уверенно — и постепенно животное слегка успокоилось, ощутив эту несокрушимую опору.

Орочий лагерь встретил путников оживлением. Со всех сторон доносился гул разных голосов — грубых, хриплых, звонких. Где‑то визжали орчата и огрята, с хохотом гоняющиеся друг за другом между шатрами. Дети бегали у берега реки под присмотром седовласых стариков.

Повсюду стояли шатры и палатки — грубые, из выделанных шкур, но прочные. Арториас отметил про себя, что их можно быстро сложить и убрать — и тут же получил наглядное подтверждение: неподалёку одна из орчих ловко и сноровисто сворачивала палатку. Движения её были тренированы годами кочевой жизни: она быстро отстегнула крепления, свернула шкуру в тугой рулон и перекинула через плечо, после чего подхватила связку жердей и понесла к общей груде.

Путники прошли мимо загона с маленькими варгами. Волчата резвились, кувыркались, вскакивали друг на друга, скалились в щенячьей игре. Чумазые орчата с любопытством и любовью наблюдали за ними, время от времени просовывая сквозь прутья кусочки мяса. Псарь, следивший за молодняком, неодобрительно окрикивал детей:

— Эй, не перекармливайте их! Пусть учатся добывать еду сами!

Но орчата лишь хихикали и продолжали подкармливать зверят.

В стороне огры — массивные, с бугристыми мышцами и короткими ногами — таскали огромные брёвна. Они строили оборонительные сооружения: вкапывали колья, укрепляли насыпь, чинили покосившуюся ограду. Один из огров, особенно крупный, с седыми клочьями на затылке, орудовал топором — вырубал шипы на концах брёвен с такой силой, что щепки разлетались в стороны.

Неподалёку, в укреплённом загоне, стояло несколько десятков голов крупного скота — мохнатые быки с тяжёлыми рогами, низкорослые, но крепкие лошади. Пастух — орк с обожжённым лицом внимательно следил за стадом, время от времени покрикивая на отбившихся животных.

Тут и там виднелись крепкие воины‑орки в доспехах из костяных пластин и кожаных ремней. Рядом с ними шли взрослые варги — огромные, с тёмно-серой шерстью и горящими глазами. Хищники двигались плавно, и подчинялись своим хозяевам беспрекословно.

Лагерь племени жил своей дикой, неукротимой жизнью — шумной, хаотичной на первый взгляд, но подчинённой незримому порядку.

Они остановились у самого большого шатра — его стены из толстых воловьих шкур возвышались над остальными, а на вершине колыхался стяг с изображением кроваво‑красного варга.

Из шатра первым вышел огромный варг чёрного цвета — шерсть лоснилась, как полированный обсидиан, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге. Он замер на пороге, принюхался, глаза сверкнули янтарным огнём. Гарм, стоявший рядом с Торругом, сделал шаг вперёд. Два хищника медленно приблизились друг к другу, обнюхали морды. Затем Гарм склонил голову чуть ниже, едва заметно, будто признавая вожака.

Следом из шатра появился орк — настоящий гигант, больше двух метров ростом. Его плечи были так широки, что он едва не задевал края входа. Кожа — тёмно‑зелёная, с бронзовым отливом, испещрённая шрамами. На спине висел массивный молот — не оружие, а настоящий таран: головка размером с голову человека, рукоять обмотана сыромятной кожей, усеянной железными шипами.

Орки в лагере были самых разных ростов и телосложений: Были и коренастые, как тот же Зултар — с шеями толщиной с бревно, плечами шире дверного проёма, руками, способными согнуть подкову. Были и более стройные, но жилистые — их мышцы напоминали канаты, туго натянутые под кожей. Эти отличались невероятной ловкостью: они могли без устали бежать полдня, взбираться на скалы, натягивать самые тугие и большие луки — те, что обычные люди едва могли удержать двумя руками.

Вышедший из шатра орк оказался самым высоким из всех, кого видел Арториас — они были с ним одного роста, но орк был гораздо более крупным. Даже в расслабленной позе он излучал угрозу: кулаки размером с дыню, шея, как ствол молодого дуба, взгляд тяжёлый, цепкий.

Торруг склонил голову в уважительном поклоне и громко произнёс:

— Вождь, Избавитель и переговорщик от людей прибыли со мной. Мы договорились о союзе против эльфов.

Вождь окинул гостей тяжёлым взглядом — глаза цвета ржавого железа, глубоко посаженные, с тяжёлыми надбровными дугами. Затем кивнул и произнёс низким, гулким голосом, от которого, казалось, дрогнула земля:

— Я — Ургаш Молот Ярости.

Арториас подметил, что молот за спиной вождя выглядел не столько оружием, сколько осадным орудием разрушения. Но у него не было ни тени сомнений: Ургаш расплющил немало противников ударом этой устрашающей громадины.

Лиам выпрямился и чётко произнёс:

— Я — Лиам, переговорщик от отряда капитана Дарика. Мы рады заключить союз с племенем Кровавых Варгов.

Ургаш перевёл взгляд на храмовника. Тот коротко бросил:

— Зови меня просто Избавителем.

Молот Ярости хмыкнул — звук вышел низким, утробным, похожим на рык варга.

Торруг начал рассказывать о договорённостях: о капитане Дарике, об эльфах, о половине добычи. Ургаш слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка кивал.

Когда Торруг закончил, вождь помолчал несколько мгновений, разглядывая гостей. Затем его губы растянулись в широкой, зубастой усмешке — не дружелюбной, а хищной, предвкушающей.

— Сломать несколько эльфячьих черепов? — прогремел он. — Я не против. Давно пора напомнить этим остроухим, что леса должны принадлежать тем, кто умеет драться.

Он хлопнул Торруга по плечу с такой силой, что тот едва не покачнулся, затем повернулся к Арториасу:

— Когда выступаем?

Избавитель переглянулся с Лиамом. Тот едва заметно кивнул.

— Чем скорее, тем лучше.

Ургаш удовлетворённо рыкнул, взмахнул рукой, его чёрный варг протяжно завыл, и этот звук, словно сигнал, пробудил лагерь к новой, боевой активности. Орки начали собираться, варги заворчали, готовясь к походу, а над стоянкой поплыл гул — не хаотичный, а ритмичный, как биение огромного сердца, готового к битве.

13. Битва

Арториас скакал на Немезиде чуть позади вождя — кобыла мощно выбрасывала ноги вперёд, дыхание вырывалось паром в прохладном утреннем воздухе. За ними мчалась сотня орков‑наездников на варгах — поистине устрашающая сила, способная перемолоть всё, что встанет у них на пути.

Варги взяли след людского отряда с поразительной лёгкостью. Ноздри раздувались, втягивая запахи: пот лошадей, запах железа от доспехов, едва уловимый аромат эльфийских трав, которыми те маскировали свой след. Теперь они догоняли — огромные хищники неслись ровным галопом, не сбавляя темпа.

Тяжёлые кони людского отряда оставили много следов: земля была утоптана сотнями копыт, примята, взрыхлена. Здесь не требовалось особого мастерства следопыта — достаточно было идти по этой широкой тропе, где каждая кочка и каждая ветка были раздавлены или сметены пронёсшейся конницей.

Варги были удивительными зверьми. Похожи на волков, но гораздо крупнее — в холке достигали высоты человеческого роста, а когда вставали на задние лапы, то превосходили даже рослых орков. Мощные плечи, широкие груди, длинные мускулистые ноги. Они могли выдержать долгий бег с наездником на спине — и не просто наездником, а орком, который весил в три раза больше человека.

Орки цепляли на варгов специальные седла — широкие, из толстой кожи, усиленные костяными пластинами. Закреплялись на спинах питомцев намертво, но поводьев не было. Вместо этого наездники держались за густую шерсть на загривке — пальцы вцеплялись в жёсткий мех, кулаки сжимались, когда хищник брал крутой поворот или перепрыгивал препятствие. По большей части они управляли скакуном с помощью всего тела: варги хорошо чувствовали намерение хозяина по крохотному смещению веса, по напряжению мышц, по дыханию.

Хищники были намного ловчее коней. Там, где всаднику на лошади приходилось слезать и идти пешком — через бурелом, через россыпь камней, через глубокие рытвины, — варги могли пробежать, не заметив ни корней, ни ям. Они перемахивали поваленные стволы, огибали валуны, спускались по осыпающимся склонам с кошачьей грацией, лишь чуть шире расставляя лапы.

Немезида принадлежала к особой породе, которую вывели храмовники богини Лим. Кобыла была больше обычных лошадей — ноги длиннее, грудь шире, мышцы жилистые, упругие. Быстрее и выносливее большинства боевых коней: могла держать галоп часами, не сбивая дыхания, могла идти шагом сутки напролёт. Но варги не уступали ей в скорости — и это удивляло Арториаса. Он видел, как они вытягиваются в линию, как синхронно работают лапы, как ритмично вздымаются бока — будто единый организм, созданный для погони.

Вождь ехал впереди отряда из сотни тяжёлых всадников — на своём огромном чёрном варге. Животное двигалось плавно, но мощно, лапы опускались точно, спина оставалась ровной, несмотря на вес наездника. Орк сидел прямо, руки расслаблены, но пальцы чуть сжимали шерсть на загривке. Он не подгонял зверя — тот и без того чуял цель, чуял запах добычи, чуял близость битвы.

Арториас сжал колени, чуть пришпорил Немезиду. Кобыла ускорилась, но не смогла обогнать строй варгов — те держали темп, не сбавляя хода, жёлтые глаза горели в предвкушении, уши были настороженно подняты. Где‑то впереди, за лесом, за поворотом реки, за гребнем холма — эльфы. И скоро они узнают, что значит столкнуться с яростью Кровавых варгов.

Через несколько часов погони они наконец догнали людской отряд. Те остановились у широкой поляны — открытой, голой, с редкой пожухлой травой и россыпью камней по краям. Солдаты не двигались вперёд: замерли в настороженной готовности.

Капитан Дарик сидел на своём коне с хмурым лицом, вцепившись в поводья. Он смотрел на поле, где уже лежали пара убитых солдат — тела скорчились в неестественных позах рядом с мёртвыми конями. Один воин упал так, что оказался под животным. Другой лежал ничком, лицом в траве, под ним расплывалась тёмная лужа.

Когда Кровавые Варги приблизились к дозорным, те насторожились, вскинули копья. Ургаш, заметив это, чуть отстал и жестом позволил Избавителю обогнать себя. Арториас выехал вперёд — люди разомкнули ряды, пропуская его. Теперь все ясно видели: орки идут вместе с храмовником.

Сотню пропустили, но когда они приблизились к основной группе, их ненавязчиво взяли в кольцо. Воины Дарика расступились, образовав широкий круг — мечи наготове, взгляды настороженные, пальцы сжимают древки копий. Ургаш окинул расположение людей, хмыкнул — их было в два раза меньше, чем орков, — но ничего не сказал. Орки остановились, варги тяжело задышали, бока вздымались после долгого бега, из пастей свисали длинные языки.

Вождь неторопливо подъехал к капитану людей. Его чёрный варг ступал размеренно, лапы мягко опускались на землю, глаза внимательно следили за окружающими. Ургаш выпрямился в седле и громко, уверенно произнёс:

— Я — Ургаш Молот Ярости, вождь племени Кровавых Варгов.

Дарик кивнул, стараясь сохранить невозмутимость, хотя конь под ним нервно переступал с ноги на ногу, фыркал и косился на огромного чёрного хищника.

— Капитан Дарик, — отозвался он. — Командир отряда тяжёлой конницы.

Чёрный варг был спокоен — он слегка склонил голову, разглядывая нервного коня с любопытством, возможно, гастрономическим. Его ноздри чуть дрогнули, будто прикидывал, насколько лакомой добычей могло бы стать это животное.

Дарик кивнул подъехавшему храмовнику:

— Избавитель. Рад, что ты здесь.

Арториас осмотрелся, окинув взглядом поле. Взгляд задержался на двух мертвецах — один всё ещё сжимал рукоять меча, второй так и остался с рукой, протянутой вперёд, словно пытался ухватиться за ускользающую жизнь. Он перевёл взгляд на поляну, затем на капитана:

— Что тут у вас?

Дарик поморщился, провёл рукой по лбу, смахивая капли пота:

— Впереди — поле ловушек. Мы наткнулись на него час назад. Один из наших угодил в яму с копьём — пробил бок лошади и всадника насквозь. Второй напоролся на скрытые шипы — конь рухнул, придавил человека.

Он махнул рукой в сторону поляны:

— Это единственный участок, где мы можем пройти — дальше дорога сужается, по бокам глубокие овраги. Там велик шанс переломать ноги животным. А обход… обход займёт ещё день, если не больше. Эльфы уйдут.

Ургаш подвёл своего варга ближе, наклонился вперёд, окинул взглядом поляну. Глаза его сузились, он принюхался, будто пытаясь уловить запах магии или хитрости. Затем выпрямился:

— Ловушки, значит, — произнёс он низким, гулким голосом. — Эльфы любят такие штуки. Но мы найдём способ их обойти. Или перепрыгнуть. Или просто переступить через них, если придётся.

Он обернулся к своим воинам, громко бросил:

— Осмотреть местность! Найти безопасный путь!

Орки разомкнули строй, спешились, начали прочёсывать край поляны. Варги принюхивались, царапали землю когтями, проверяя почву. Арториас переглянулся с Дариком — в глазах капитана читалось облегчение: союзники прибыли вовремя. Битва ещё не началась, но теперь у них появился шанс её выиграть.

Арториас спешился, оставив Немезиду под присмотром одного из воинов. Медленно подошёл к краю поляны и замер, внимательно осматривая местность. На первый взгляд поляна казалась абсолютно чистой — пожухлая трава, редкие камни, ни намёка на опасность. Но варги уже нашли первые ловушки: несколько глубоких ям, замаскированных ветками и листьями, и спрятанный в траве «чеснок» — четырёхгранные звёздочки, каким боком ни лягут, а один шип всегда будет смотреть вверх. Острые, кованые шипы едва выступали над поверхностью земли, скрытые в густых пучках травы. Просто и эффективно: конь мгновенно теряет способность ходить, если наступит — шип пробивает подошву, вонзается в мякоть, вызывает резкую боль и кровотечение. А в траве эти колючки и вовсе не видны: нужно знать, что искать, чтобы заметить едва заметные бугорки и неестественные проплешины.

Дарик подошёл к Избавителю, встал рядом. Стал наблюдать, как орки и варги методично прочёсывают край поляны, после чего покачал головой:

— Так мы потеряем слишком много времени, — произнёс он глухо. — Эльфы уйдут, пока мы тут ползаем по траве.

Арториас задумчиво кивнул, взгляд его скользил по поляне, оценивая масштаб. Затем он подошёл к краю разведанной территории — там, где кончались уже обнаруженные ловушки, — и жестом подозвал Ургаша.

Молот Ярости приблизился, спрыгнул с варга, подошёл вплотную. Избавитель посмотрел ему в глаза и чётко произнёс:

— Отведи своих воинов.

Ургаш нахмурился, но не стал спорить. Он внимательно посмотрел на руки храмовника — те начали покрываться густым чёрным дымом. Вождь кивнул, затем громко крикнул своим бойцам:

— Назад! Освободите поляну!

Орки послушно отступили, оттащили варгов подальше, встали плотной группой у кромки леса. Дарик с любопытством наблюдал за происходящим, пальцы непроизвольно сжали рукоять меча.

Храмовник присел на колено и положил ладони на сухую, потрескавшуюся землю. В тот же миг чёрный дым, окутывавший его руки, начал растекаться по поверхности — не клубами, а тонкими, извивающимися нитями, будто живые щупальца. Он не рассеивался в воздухе, а словно впитывался в почву, оставляя за собой отчётливый след разрушения.

Сначала изменилась трава. Там, где проходили дымные нити, ярко‑зелёная и пожухлая трава мгновенно темнела. Её цвет менялся с желтовато‑бурого на пепельно‑серый, затем на угольно‑чёрный. Стебли съёживались, скручивались, теряли упругость и осыпались в прах — не медленно, а почти мгновенно, словно сгорали без пламени. Через несколько секунд на месте травы оставались лишь тонкие струйки дыма и сероватая пыль, которая тут же оседала на потрескавшуюся землю.

Почва преображалась следом. По ней побежали новые трещины — глубокие, неровные, словно разломы после землетрясения. Земля темнела, приобретая цвет старого, высохшего пепла. Поверхность становилась хрупкой, крошилась под собственным весом. Там, где только что была плотная дернина, теперь виднелась мёртвая корка — безжизненная, бесплодная, будто выжженная многолетней засухой.

Одновременно с этим начали истлевать ловушки. Растяжки, натянутые между колышками, первыми поддались действию магии. Тонкие кожаные шнуры и пеньковые верёвки чернели, покрывались мелкими трещинами, затем рассыпались в мелкую, маслянистую пыль. Колышки, к которым они крепились, теряли прочность: дерево темнело, трескалось вдоль волокон и распадалось на фрагменты, тут же превращавшиеся в труху.

Четырёхгранные шипы — «чеснок» — менялись не менее впечатляюще. Металл, ещё мгновение назад блестевший тусклым серебром, мгновенно покрывался густой, рыхлой ржавчиной. Она нарастала слоями, вздувалась пузырями, осыпалась хлопьями. Через считанные секунды от острых шипов оставались лишь бесформенные комки рыжей ржавчины, которые рассыпались при малейшем прикосновении. Даже те шипы, что были глубоко вбиты в землю, не избежали участи: они корёжились, изгибались, словно металл плавился без жара, и превращались в груду ржавых обломков.

Ямы, замаскированные ветками и листьями, тоже подверглись воздействию. Маскировка осыпалась: ветки чернели и ломались, листья сворачивались в трубочки и рассыпались пеплом. Края ям осыпались, обнажая дно — там, где раньше могли быть скрытые колья или дополнительные ловушки, теперь зияли пустые углубления с той же мёртвой, бесплодной почвой.

Дарик и Ургаш наблюдали за происходящим, затаив дыхание. Капитан невольно сделал шаг назад, когда дымная волна прошла в паре ладоней от его сапога — он почувствовал резкий, едкий запах гари и железа, хотя никакого огня не было. Ургаш же, напротив, сделал шаг вперёд, прищурился, разглядывая преобразившуюся землю. Его варг глухо зарычал, но не от угрозы, а от любопытства — он принюхался к новому запаху, склонил голову набок.

Арториас не шевелился. Его руки всё ещё касались земли, дым продолжал расползаться, охватывая всё новые участки поляны. Но там, где магия уже прошла, не оставалось ничего, что могло бы навредить: ни нитей растяжек, ни острых шипов, ни замаскированных ям — только широкая полоса мёртвой земли, чётко обозначающая безопасный проход.

Лишь магические ловушки Избавитель трогать не стал — на них ушло бы слишком много сил, да и не требовалось: их хорошо чуют варги. Хищники уже принюхивались к оставшимся участкам, фыркали. Обойти оставшиеся ловушки теперь будет не сложно.

Наконец дым начал рассеиваться, втягиваясь обратно в ладони. Храмовник медленно поднял руки — те снова стали обычными, без следа тёмной ауры, и только тогда Дарик осмелился заговорить:

— Никогда не видел ничего подобного, — произнёс он хрипловато. — Это… уничтожает всё?

— Да, — коротко ответил Арториас.

Ургаш хмыкнул, похлопал своего варга по загривку:

— Магия — хорошо. Но и нюх варгов — не хуже. Теперь мы идём вперёд?

Избавитель поднялся, отряхнул ладони и кивнул.

Объединённый отряд орков и людей повскакивал на сёдла — с лязгом, ржанием и гортанными окриками. Животные успели отдохнуть: мощные мышцы работали ровно, дыхание было глубоким, глаза горели азартом предстоящей схватки.

Дарик и Ургаш отъехали в сторону, быстро обменялись несколькими фразами. Капитан жестикулировал, очерчивая в воздухе направления, вождь кивал, время от времени добавляя что-то. Они договорились: будут командовать своими отрядами самостоятельно, не вмешиваясь в тактику друг друга. План сложился быстро — атака с двух флангов. Так они не будут мешать друг другу, а охват получится широким, неожиданным.

Избавитель в этих обсуждениях не участвовал. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, взгляд устремлён вдаль. Он был индивидуальной силой, не подчиняющейся никому, действующей по своему усмотрению. Капитану и вождю это явно не понравилось: в глазах Дарика мелькнуло раздражение, Ургаш хмурился. Храмовник мог что‑то поломать, сделать не так, как задумывалось, — нарушить строй, сорвать момент удара. Но спорить они не стали: в конце концов, Избавитель не принадлежал ни к человеческой армии, ни к племени Кровавых Варгов. Он был сам по себе — и сила его была слишком велика, чтобы пытаться его контролировать.

Погоня вновь началась, копыта и лапы стучали по земле, воздух наполнился запахом пота, кожи, металла, и закончилась она едва ли не вечером — когда отряд вышел на открытую местность и увидел цель.

Эльфы встали лагерем на холме — высоком, с пологими склонами, покрытыми редкой травой и россыпями камней. Разведчики доложили: около сотни эльфийских воинов, все в полном вооружении, с луками и мечами, в лёгких, но прочных доспехах. К сожалению, людей и орков заметили ещё на подходе — в лагере царила организованная суматоха приготовлений к бою: воины выстраивались в строй, лучники занимали позиции на возвышенностях, а слуги разжигали костры, создавая дымовые завесы.

Люди и орки встали с двух флангов. Дарик отдал короткие команды — его всадники начали строиться в боевое построение прямо у протоптанной дороги. Кони нервно переступали, фыркали, били копытами .

А вот орки обошли со стороны леса. Варги спокойно передвигались там, где кони не прошли бы и шага: перемахивали через поваленные стволы, огибали ямы, скользили между деревьями с кошачьей ловкостью. Орки сидели в сёдлах крепко, держась за шерсть на загривках, глаза сверкали в полумраке леса — они ждали сигнала к атаке. Ургаш поднял молот, дал знак своим воинам занять позиции.

Арториас встал в строю людей — его тёмная фигура в доспехах резко выделялась среди сверкающих лат всадников. Он вытащил топор из‑за спины — лезвие блеснуло в последних лучах заката, острое, как обещание расплаты. Затем похлопал Немезиду по боку:

— Тише, девочка, — тихо произнёс он.

Вороная кобыла раздувала ноздри, чуя приближение битвы: уши прижаты, глаза сверкают, мышцы подрагивают под гладкой чёрной шкурой. Она переступала с ноги на ногу, готовая рвануть вперёд по первому знаку хозяина.

Дарик выехал вперёд, окинул взглядом своих воинов — лица суровые, взгляды твёрдые, руки крепко сжимают копья и щиты. Капитан выпрямился в седле, поднял руку и заговорил звучным, раскатистым голосом, который разносился над рядами всадников:

— Впереди нас ждёт враг, который уничтожил наш лагерь! Не просто уничтожил — устроил никому не нужную бойню! Эльфы резали пленных, как скот, насаживали их на колья, отрезали головы и выставляли на всеобщее обозрение!

Избавитель видел, как слова капитана отзываются в сердцах солдат — сначала пробежала волна тяжёлого молчания, затем лица исказились яростью, кулаки сжались, зубы скрипнули от сдерживаемого гнева.

— Сегодня нам представилась честь отомстить этим зверям в эльфийской шкуре! — продолжал Дарик, голос гремел, как боевой рог. — Монстрам, жаждущим крови, не будет милосердия! Все эльфы должны сегодня умереть! Ни один не уйдёт живым!

Всадники одобрительно закричали, застучали древками копий о щиты, взмахнули мечами. Гнев прорвался наружу — теперь это была не просто армия, а карающая сила, жаждущая возмездия.

Дарик надел закрытый шлем, скрыв лицо за стальной маской. Достал копьё и щит, развернул коня в сторону эльфийского лагеря на холме. Поднял копьё высоко над головой — и дал знак.

Копыта застучали по земле, сначала медленно, затем всё быстрее. Дарик начал набирать разгон, его конь рванул вперёд, и за ним устремились тяжёлые всадники — копья наперевес, щиты подняты, доспехи сверкают в закатном свете. Арториас двинул Немезиду следом — кобыла рванула с места, мощные ноги выбрасывали её вперёд с поразительной скоростью.

Людей встретил организованный залп стрел — сотни оперённых смертоносных жал взметнулись в воздух и устремились вниз, нацеленные в бреши между щитами. Но маг, едущий в середине отряда, воздел руки, и над конницей возник прозрачный купол — мерцающий, переливающийся.

Стрелы ударялись об магическую защиту с сухим треском, рассыпались пеплом, оседая на землю серыми хлопьями. Маг выдержал три залпа — жилы на его шее вздулись от напряжения, лицо исказилось от усилий. Купол замерцал, задрожал и исчез, но этого хватило: всадники уже были слишком близко.

К сожалению, эльфы занимали господствующую высоту — взять хороший разбег, который бы смел эльфийский отряд, не получилось. Но рыцари всё равно врезались в строй противника с грохотом и лязгом металла. Первые ряды столкнулись — щиты треснули, копья ломались, кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников. Начался ближний бой: мечи звенели о доспехи, крики боли смешивались с боевыми кличами, кровь брызгала на траву.

В ту же секунду в лагерь эльфов с тыла врубился отряд орков на варгах. Ургаш мчался впереди — молот взлетел и обрушился на первого попавшегося эльфа, раздробив шлем и череп в одно мгновение. Варги рычали, но сами не нападали, лишь давая действовать своим наездникам. Орки рубили топорами, кололи копьями, их гортанные крики сливались в единый звериный рёв.

Началась ожесточённая битва — два фронта, два удара, с фронта и с тыла. Эльфы оказались зажаты между молотом людей и наковальней орков. Воздух наполнился звоном стали, криками раненых, ржанием коней и рычанием варгов. Над полем боя повисло облако пыли и дыма, сквозь которое блестели лезвия и мелькали тени сражающихся.

14. Танцующий с клинками

Над полем битвы зазвучал протяжный вой — пронзительный, леденящий кровь. Он прорезал грохот сражения, словно нож масло, заставляя на мгновение замирать и людей, и орков, и эльфов. Каждый раз, когда слышался этот вой, вслед за ним звучал и крик умирающего — хриплый, отчаянный, обрывающийся слишком быстро.

Топор Арториаса выл, пропуская воздух сквозь отверстия в рукояти и у основания лезвия. Звук был острым, режущим слух, будто сама сталь кричала от жажды крови. Каждый взмах оставлял в воздухе остаточный красный след — тонкую дымку из мельчайших капель крови, висевшую в воздухе, как предвестник гибели. Лезвие сверкало в закатном свете: то кроваво‑алым, то холодно‑стальным, то почти чёрным в тени.

Немезида сражалась наравне с хозяином — единственное животное, которое не просто несло всадника, а билось вместе с ним. Вороная кобыла вставала на дыбы, лягалась задними ногами с такой силой, что эльфы отлетали на несколько шагов, врезаясь в своих же товарищей. Передние копыта обрушивались на головы, груди, спины — удары были мощными, точными, смертоносными. Она кусала тех, кто подходил слишком близко, скалила зубы, фыркала, глаза горели бешеным огнём битвы.

Арториас на мгновение отвлёкся от рубки — взгляд выхватил среди хаоса фигуру эльфа на высоком олене. Животное было необычным: ростом почти с лошадь, с ветвистыми рогами, покрытыми серебряной резьбой. Олень бодался с яростью берсерка — мощные рога пронзали варгов и орков, отбрасывали их в сторону, как тряпичных кукол. Один удар — и варг отлетел в сторону с развороченной грудью, второй — орк рухнул, схватившись за пробитое бедро.

Наездник двигался так плавно и быстро, словно танцевал среди битвы. Два узких клинка в его руках мелькали с невероятной скоростью — то наносили колющие удары, то рассекали воздух в широких взмахах. Он уклонялся от атак, перетекал с места на место, будто текучая вода, ускользал от ударов, как ветер. Его движения были отточены до совершенства: ни одного лишнего жеста, ни одной паузы — только смертоносная эффективность.

Избавитель стиснул зубы. В глазах вспыхнул холодный огонь — не гнев, а сосредоточенная решимость. Он ударил ногами по бокам Немезиды, и та рванула вперёд, проламываясь сквозь свалку тел, перепрыгивая через упавших, отталкивая копытами тех, кто пытался преградить путь.

Ветер свистел в ушах, в лицо летели брызги крови. Арториас перехватил топор поудобнее, лезвие зазвенело, рассекая воздух. Расстояние между ним и эльфом на олене стремительно сокращалось. Немезида набрала скорость — её копыта глухо стучали по земле, смешанной с кровью и грязью.

Эльфийский наездник заметил их приближение. На мгновение его движения замерли в расчётливой оценке. Затем он резко наклонился к уху оленя, что‑то прошептал — и с силойсжал коленямиего бока.

Олень рванул навстречу. Мощные ноги оттолкнулись от земли с такой силой, что комья грязи и травы взметнулись в воздух. Ветвистые рога опустились, нацелившись прямо в грудь Немезиде, — острые, грозные, украшенные серебряной резьбой, теперь казавшейся зловещим орнаментом смерти.

Эльф выпрямился в седле, клинки сверкнули в последних лучах солнца — один чуть выдвинут вперёд для колющего удара, второй отведён для широкого, рассекающего взмаха. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах полыхала холодная ярость.

Арториас поднял топор. Немезида изготовилась к прыжку, мышцы напряглись под блестящей чёрной шкурой. Столкновение было неизбежно. Воздух сгустился, будто сам мир затаил дыхание перед ударом: два могучих животных, два воина, две воли, готовые сломать друг друга.

Вой, послышавшийся вслед за замахом, прорезал грохот битвы: пронзительный, режущий, словно лезвие. Олень на мгновение замешкал — его ветвистые рога дрогнули, голова мотнулась в сторону, будто сам звук резал слух, оглушал, сбивал с ритма.

Этим мгновением Арториас воспользовался мгновенно. Топор с хрустом, заглушающим лязг стали и крики воинов, врезался в череп оленя — лезвие вошло глубоко, расколов кость с мерзким треском. Животное даже не успело издать ни звука: ноги подкосились, тело рухнуло, покатилось по земле, увлекая за собой комья грязи и клочья травы. Ветвистые рога, ещё миг назад грозно нацеленные вперёд, теперь бессильно бороздили землю.

Эльф, уже занёсший клинки для удара, среагировал с нечеловеческой скоростью. Его тело окутал поток воздуха — невидимый, но ощутимый: вихрь заклубился вокруг фигуры, наполняя силой и скоростью. Неуловимым движением он отпрыгнул от падающего животного — сделал обратное сальто, перекрутился в воздухе с лёгкостью хищной птицы и приземлился на ноги, едва коснувшись земли носками сапог.

Немезида проскочила мимо, начала замедляться, затем резко развернулась. Вороная кобыла встала на дыбы, передние копыта с силой обрушились вниз — удар взметнул фонтан грязи и мелких камней. Она фыркала, раздувала ноздри, глаза горели яростью, мышцы под чёрной шкурой перекатывались, готовые к новому рывку.

Избавитель перехватил топор поудобнее. Лезвие, покрытое кровью оленя, блестело в закатном свете — кроваво‑красное, зловещее. Он слегка наклонился вперёдв седле, готовясь к новойатаке.

А эльф, всё ещё окутанный потоками ветра, расставил руки с клинками в стороны — один чуть выдвинут вперёд, второй отведён для широкого взмаха. Он слегка качнулся с пятки на носок, улыбнулся насмешливо, с хищным азартом, будто наслаждался опасностью. Затем призывно помахал Арториасу, будто приглашая атаковать: «Ну же, храмовник! Давай!»

Немезида рванула вперёд — копыта мощно ударили о землю. Топор и клинки замерли в готовности — сталь жаждала встречи со сталью, а кровь — с кровью.

Наверное, тут нужно было бы рассказать про связь эльфов с животными поподробнее.

Связь была не просто словами — она шла глубже любых клятв и договоров, коренилась в самой сути их природы. Эльфы не просто избегали причинять вред зверям: они чувствовали их. Каждое живое существо для них было открытой книгой — его эмоции, намерения, желания, боль. Они ощущали всё это так же отчётливо, как собственное сердцебиение.

Когда эльф наносил рану животному, он испытывал эту боль сам — не метафорически, а физически. Острая вспышка, будто клинок вонзается в его собственную плоть. Страдание зверя отзывалось в душе эльфа эхом мучительной вины, жгло, терзало, заставляло содрогаться. Потому эльфы старались не трогать зверей без крайней нужды. Даже охота для них была испытанием — они выбирали жертву с тяжёлым сердцем, просили прощения у леса и у самой добычи, благодарили за жертву.

Вы спросите: почему тогда люди не натаскали собак на эльфов? Почему орки, имея грозных варгов, всё равно проигрывают в войне? Ответ прост: связь действует в обе стороны. Инстинкт зверя не позволит ему напасть на представителя эльфийской расы.

Вот и сейчас это было видно отчётливо. Варги не вступали в бой с эльфами — они лишь носились вокруг, позволяя оркам рубить врагов топорами. Мощные хищники, способные разорвать коня пополам, сейчас лишь скалили клыки, рычали, но не бросались на эльфов. Их лапы мелькали в воздухе, когти скребли землю, но ни один варг не вцепился в горло эльфийскому воину.

То же касалось и человеческих боевых коней. Могучие животные, обученные топтать врагов, сейчас стояли почти смирно. Они не лягались, не кусали, не помогали всадникам в сражении — просто переносили наездников с места на место, уклонялись от ударов, но не атаковали сами. Даже когда эльфы приближались вплотную, кони лишь нервно переступали, фыркали, но не наносили ударов.

Но почему же тогда Немезида не жалеет эльфов? Почему её копыта обрушиваются на врагов с такой же беспощадностью, как и меч всадника?

Ответ — в ментальной защите. Животные, обладающие ею, не подвержены воздействию таланта эльфов. Орденская порода, к которой принадлежала Немезида, имела эту защиту от рождения. Её предки веками отбирались и разводились специально. В их крови — барьер, непроницаемый для эльфийской эмпатии. Потому вороная кобыла била копытами, кусала, рвала врагов без колебаний, без внутреннего сопротивления.

Почему бы людям и оркам не вывести больше таких пород?

Это слишком дорого. У кочевых орков нет ни средств, ни специальных знаний для подобных экспериментов. Их сила — в мобильности, в жестокости, в умении использовать то, что есть под рукой. Разводить особых животных — значит осесть, тратить годы на селекцию, рисковать целым племенем ради сомнительного результата.

Людям проще поступить иначе: набрать и обучить сотню новобранцев, снарядить их в хорошую сталь. Один такой воин обойдётся в сотню раз дешевле, чем уникальная собака с ментальной защитой. А если его убьют — потеря невелика. Пополнение придёт из деревень, рекруты встанут в строй. Животное же с редкими свойствами — штучный товар, его гибель невосполнима.

Так баланс сил сохранялся веками: эльфы пользовались своей связью с природой как щитом, а их враги — грубой силой, числом и хитростью. И сейчас, посреди битвы, это проявлялось особенно ярко — варги кружили, кони стояли смирно.

Арториас взмахнул топором — размах мощный, смертоносный, лезвие сверкнуло в воздухе, нацеленное в голову эльфа. Но враг ушёл от удара с нечеловеческой ловкостью: скользнул в сторону, будто растворился в воздухе на мгновение, и тут же взмахнул обеими клинками — тонкие, острые лезвия прочертили в пространстве серебристые дуги.

Избавитель ощутил, как его резко потянуло вниз — не просто падение, а рывок, будто невидимая сила дёрнула за невидимую нить. Вороная кобыла издала дикий визг боли, её тело резко потеряло опору, и всадник с животным покатились кубарем по земле — через камни, комья грязи, остатки травы. Они кувыркались, ударялись о землю, едва не ломая кости, пока наконец не остановились: Арториас на спине, шлем смяло от удара.

Эльф, продолжая стоять, поморщился от накативший боли, но выдержал ментальный удар и стряхнул кровь с клинков — капли алыми брызгами разлетелись по траве. Лезвия блеснули, очищенные от следов недавнего удара.

Заметив неудачу храмовника, орки начали наседать на пешего эльфа. Но тот оказался неуловим: магия ветра окутывала его, наполняла силой и скоростью. Он колол — клинки мелькали, как молнии, резал — движения были точными, безжалостными, уклонялся — скользил между атаками, будто его тело не имело веса. Один орк рухнул с пробитой грудью, второй отлетел, схватившись за рассечённое плечо.

Арториас тяжело поднялся. Всё тело болело, будто его пропустили через жернова мельницы. Шлем смяло, в голове гудело, перед глазами плыли тёмные пятна. Он сжал топор так, что пальцы заныли, глубоко вдохнул, пытаясь унять боль в рёбрах — что‑то там колет, будто сломанная спица впилась в плоть.

Взгляд упал на лежавшую Немезиду. Бок кобылы тяжело вздымался, она жалобно ржала — звук был хриплым, надрывным, полным страдания. Прихрамывая на одну ногу, избавитель подошёл к боевому товарищу.

Кобыла пыталась встать — мышцы напрягались, шея вытягивалась, но тщетно. Её большие карие глаза смотрели на хозяина с ужасом и страхом, с болью, которая резанула Арториаса глубже любого клинка. Он упал на колени перед её головой, снял перчатки и положил руки на мощную шею — дрожащие пальцы ощутили учащённый пульс под кожей.

Немезида ржала, пыталась зацепиться копытами за землю — копытами, которых у неё больше не было. Эльф отрезал все четыре ноги кобылы: ровные, жуткие обрубки, из которых хлестала густая кровь, растекаясь тёмной лужей вокруг. На боку виднелась глубокая рана — след второго удара, добивающего, лишающего последних сил.

— Тише, девочка, тише… — тихо произнёс Арториас, поглаживая шею животного. — Битва кончилась, ты можешь отдыхать…

Он снял помятый шлем, обнажив потное, измождённое лицо, и нежно обнял вороную, не переставая поглаживать паникующее животное. Кровь сочилась из обрубков ног, капала на землю, впитывалась в траву. Дыхание кобылы постепенно успокаивалось, затихало — больше не хрипы, а редкие, глубокие вдохи.

Она повернула голову к хозяину, выражая доверие и протяжно вздыхая, после чего в последний раз ткнулась мордой в его грудь — тёплое, влажное прикосновение, мягко, нежно, будто хотела в последний раз прижаться к тому, кому служила верой и правдой. Затем без сил положила голову на землю, медленно прикрывая глаза.

Арториас гладил её, продолжая шептать успокаивающие слова — тихо, ровно, будто убаюкивая. Он чувствовал, как под пальцами замедляется пульс, как слабеет дрожь мышц, как уходит последнее напряжение.

Через несколько мгновений Немезида затихла окончательно. Мощное сердце, столько раз выносившее его сквозь битвы, остановилось.

Вокруг бушевала битва — крики, лязг стали, рёв варгов, — но для Арториаса в этот миг существовал только безжизненный силуэт вороной кобылы и тишина, тяжёлая, как могильный камень, опустившаяся на его душу.

Орки, окружавшие эльфа, всё так и не могли его достать. Они бросались вперёд с топорами и копьями, но он ускользал — то пригибался, то отпрыгивал в сторону, то проскальзывал между телами, будто состоял из тумана и ветра.

Отпустив голову Немезиды, Арториас вытер глаза от попавшей пыли, кровь размазалась по лицу тёмными полосами. Он медленно взял топор в руку, надел помятый шлем и начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом: тело ныло, рёбра горели, в висках стучала кровь. Но он встал — выпрямился во весь рост, сжимая рукоять топора.

Вслед за ним поднимался и дымный след, будто вытекающий прямо из металла и доспехов. Он просачивался сквозь пластины наплечников, наручей, перчаток, струился вдоль рукояти топора, окутывал лезвие мерцающей пеленой. Воздух вокруг храмовника стал тяжелее, гуще — будто сама тьма сгустилась рядом с ним.

Орки, заметившие Арториаса, расступились.

Эльф замер, окидывая храмовника оценивающим взглядом. На губах его играла насмешливая усмешка — лёгкая, презрительная, будто он смотрел на жалкого новичка, решившего бросить вызов мастеру.

Арториас перехватил топор двумя руками. Лезвие задрожало, запульсировало тёмной энергией. Он нанёс первый удар — резкий, выверенный, нацеленный в грудь эльфа.

Вой топора изменился — превратился в вопль тысячи раздираемых глоток, полный боли, отчаяния и ярости. Звук прокатился над полем битвы, заставив сражающихся эльфов и людей на мгновение застыть, повернув головы в сторону источника. Тёмная магия смерти превращала вой оружия в кошмар — холодными пальцами она обхватывала сердце, заставляла кровь стынуть в жилах.

Эльф поморщился — звук явно причинил ему дискомфорт, царапнул по нервам, нарушил внутренний ритм. Но он довольно легко уклонился от замаха топора: шаг в сторону, поворот корпуса — и лезвие пронеслось мимо, оставив лишь порыв ледяного ветра.

— Я ожидал большего, — произнёс эльф с насмешкой и презрением, растягивая слова. — Неужели…?

Договорить он не успел. Оружие оставило за собой дымный след, который ожил, вытянулся в силуэт топора и нанёс неожиданный удар. Эльф зашипел и отскочил: дым попал по руке, и та мгновенно посерела, кожа потеряла эластичность, стала сухой, будто мумифицированной.

В следующую секунду топор снова завыл — звук стал ещё глубже, ещё страшнее, словно из недр преисподней вырвался новый вой. Эльф вновь увернулся, но ему пришлось резко отпрыгнуть от дыма, рванувшего за ним. Казалось, будто он уклонился от черноты, но та не рассеялась — продолжила гнаться за добычей, извиваясь, как живая тварь.

Арториас взмахнул оружием снова. Эльф парировал — клинок встретился с лезвием топора, отбил удар. Но в тот же миг лезвие его оружия начало осыпаться: металл крошился, превращался в ржавую пыль, осыпаясь на землю. А за ним уже гнался второй дымный силуэт — остаток удара, сохранивший силу и жажду поражения.

Топор взлетал снова и снова — каждый взмах порождал новый дымный след. Вскоре их стало четыре: чёрные топоры извивались в воздухе, преследовали эльфа. Он уворачивался, отскакивал, парировал, но магия была быстрее, хитрее, безжалостнее.

Наконец он не успел. Дым ударил его в ногу — не просто коснулся, а впился, как ядовитая змея. Кожа в месте контакта мгновенно потемнела, начала гнить: ткань расползалась, обнажая воспалённые ткани. Эльф морщился, стискивал зубы, но продолжал отступать, пытаясь сохранить дистанцию, найти брешь в атаке.

Арториас сделал шаг вперёд, топор в его руках пульсировал тёмной силой, дымные следы кружили вокруг, готовые нанести новый удар.

Эльф рванул в последнюю атаку — не отступая, а бросаясь вперёд с отчаянной решимостью обречённого. Он заблокировал два дымных силуэта остатками своего меча: клинок, уже изъеденный тёмной магией, затрещал, но выдержал. В тот же миг эльф прорвался сквозь эту защиту — рванулся вперёд, пригнувшись, и с яростным криком воткнул второй клинок в бок храмовника. Лезвие скользнуло в стык пластин нагрудника, прорвало кожу. Острая боль пронзила тело Арториаса.

Орки заволновались, отступили на шаг. Они видели, как эльфийский клинок проник в броню Избавителя, как тот на мгновение замер. Но уже в следующее мгновение Арториас схватил эльфа за шею железной хваткой. Пальцы впились в горло, перекрывая доступ воздуха. Эльф захрипел, выпустил рукоять клинка и вцепился в запястье храмовника, пытаясь ослабить хватку. Ногти царапали металл наруча, тщетно пытаясь найти точку опоры.

Арториас вонзил топор в землю — лезвие глубоко вошло в почву, удерживая оружие на месте, — и нанёс короткий, жёсткий удар кулаком по изящному лицу эльфа. Кровь хлынула из носа. Не давая противнику опомниться, ударил в живот — кулак врезался в диафрагму, выбивая воздух из лёгких. Эльф скорчился, хватая ртом воздух, глаза расширились от боли и шока.

Затем Арториас схватил его за волосы и с силой ударил лицом об колено. Глухой стук — и эльф рухнул на землю, оглушённый. Глаза его смотрели куда-то в неборасфокусированным взглядом, зрачки плавали, не в силах сфокусироваться. Он морщился, приходя в себя, и, приподнявшись на локтях, начал отползать, волоча за собой повреждённую ногу. Выставил руку перед собой в жесте мольбы и заговорил — голос уже не был насмешливым, а тревожным, дрожащим, полным страха за свою жизнь:

— Постой, постой, храмовник… Ты же наверняка тут из‑за тварей скверны? Я расскажу, я всё расскажу, не калечьменя…

Арториас не стал слушать. Одним резким ударом ноги он сломал выставленную руку эльфа — раздался хруст костей, эльф закричал от боли, его пальцы безжизненно повисли. Затем храмовник схватил противника за лицо, сжал пальцами скулы и поднял над землёй.

— Да, конечно, — прогудел голос Арториаса, наполненный яростью и холодной решимостью. — Ты всё расскажешь…

Пальцы сжали кости лица, эльф закричал — крик перешёл в хрип, когда чёрный дым начал проникать в его тело: в глаза, в ноздри, в открытый в вопле рот. Дым струился, как живая субстанция, заполняя каждую щель, проникая внутрь.

Кости черепа трещали под давлением магии. На глазах молодой эльф, которому оставаться молодым предстояло ещё как минимум несколько сотен лет, начал стареть. Кожа сморщилась, покрылась глубокими морщинами, волосы поседели и начали выпадать клочьями. Лицо исказилось от невыносимой боли — магия смерти причиняла живым мучения, которые невозможно было вынести.

Всё его тело билось в судорогах. Мышцы сокращались и расслаблялись в хаотичном ритме, вены вздулись, словно пытались вырваться наружу. Магия смерти не просто убивала — она высасывала саму суть жизни, превращая могучего воина в дряхлого старика за считанные мгновения.

Те, кто видел лик смерти, никогда не оставались прежними: они либо сгнивали заживо, либо превращались в безумных стариков — но даже безумие не успевало стать их спутником, потому что старость настигала мгновенно, обрывая нить жизни.

Над полем боя послышался громкий, до омерзения чёткий хлопок — лопнули кости в черепе, не выдержав давления. Вопль эльфа затих, тело обмякло в руках Арториаса. Дым отступил, оставив после себя лишь безжизненное тело — сморщенное, древнее, с лицом, искажённым последней гримасой боли.

Храмовник разжал пальцы. Тело эльфа безвольно упало на землю. Арториас выпрямился, тяжело дыша. Топор всё ещё торчал из земли, дымные следы вокруг него медленно рассеивались, растворяясь в воздухе. Вокруг царила гробовая тишина, в этот момент всё казалось застывшим — словно сама смерть на мгновение остановила ход сражения, чтобы напомнить о своей власти.

15. Просьба

Битва утихала — лязг стали постепенно сменялся хриплым дыханием измождённых воинов, криками раненых и утробным рычанием варгов. Эльфы, увидевшие смерть своего командира, дрогнули. Ужас, холодный и липкий, сковал их сердца: они начали разбегаться, бросая оружие, пытаясь скрыться в спасительной тени леса. Но орки на варгах уже неслись следом — быстрые, безжалостные, с топорами наготове.

Варги настигали беглецов с лёгкостью. Орки не оставляли эльфам ни единого шанса на спасение — они знали цену добычи. Половина всего снаряжения достанется им, а эльфийские доспехи, клинки, амулеты стоили немало. Потому они рубили, кололи, добивали — жадность горела в их глазах ярче закатного солнца.

Ургаш, раздробивший этим вечером немало черепов, подошёл к Арториасу. Его шкура и доспехи были испещрены десятками новых ран — кровь сочилась из порезов на руках, на плече зияла глубокая борозда от эльфийского клинка, мех на груди свалялся от запекшейся крови. Вождь взглянул на высохший труп эльфа — сморщенное, древнее тело, — и сплюнул на землю с презрением.

— Увяз в толпе, — хрипло бросил он, кивнув на останки эльфа. — Не успел подойти. Твоя работа, храмовник?

Арториас молча кивнул. Ургаш осмотрелся — взгляд скользнул по полю битвы, по усеявшим землю трупам орков и варгов. Некоторые звери ещё слабо шевелились, скулили, но большинство уже застыли навсегда. Вождь выпрямился, расправил плечи и начал раздавать приказы грубым, властным голосом:

— Собрать тела павших братьев! — прогремел он. — И зверей тоже. Пусть получат достойный уход. Раненых — к шаманам. Добить тех, кто не доживёт до рассвета.

В этот момент к ним подъехал капитан Дарик. Сверкающие доспехи были исцарапаны, испачканы кровью и грязью, на щеке алел свежий рубец — след эльфийского клинка. Капитан окинул взглядом поле битвы, тяжело выдохнул и кивнул Избавителю:

— Видишь тот шатёр? — он указал на довольно большое полотнище, расшитое серебряными рунами, возвышавшееся неподалёку. Ткань трепетала на ветру. — Скорее всего, это шатёр командира эльфов.

Храмовник кивнул в ответ и подхватил топор с земли. Боль во всём теле давала о себе знать: рана в боку пульсировала, рёбра ныли, каждый вдох отдавался колющей вспышкой. Но он не обратил на это внимания.

Шаг за шагом направился к шатру, переступая через тела, обходя лужи крови, не замечая ничего вокруг. Возле ног на земле лежал клинок эльфа, пронзивший его грудь. Металл покрылся рыжей ржавчиной, края истончились, будто разъеденные изнутри, и теперь клинок рассыпался в рыжеватую пыль, словно и не был когда‑то грозным оружием. Ветер подхватил эту пыль, разнёс по полю — последнее, что осталось от эльфийского воина.

Остановился у входа в шатёр, поднял топор и резким движением откинул полог.

Арториас сделал шаг внутрь — полог за его спиной качнулся и замер, а в нос ударил тяжёлый запах: пот, кровь, что‑то сладковато‑гнилостное. Он замерна мгновение, прислушиваясь. Сквозьгул в ушах пробились тихие всхлипывания — отчаянные, будто кто‑то сдерживал рыдания из последних сил.

А потом знакомый голос юной жрицы прорезал тишину, резкий и дрожащий одновременно:

— Избавитель… Избавитель, помоги!

Храмовник резко повернул голову в сторону звука и застыл. В дальнем углу, прикованная к деревянному столбу, стояла Эйлин. Золотистые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь спутались, свисали липкими прядями на лицо и плечи, кое‑где прилиплик влажным от слёз щекам. Голубые глаза покраснели от постоянного рыдания, веки припухли, ресницы слиплись от слёз.

Руки девушки были связаны над головой — верёвки врезались в нежную кожу запястий, оставив багровые полосы. Она была обнажена по пояс: напряжённая грудь вздымалась часто и тяжело, дыхание вырывалось рваными всхлипами. На коже виднелись следы побоев — синяки лилового оттенка, багровые ссадины, кровоподтёки, будто кто‑то с особой жестокостьюоставлял отметинына её теле. Живот был натянут из‑за положения рук, подчёркивая хрупкость её фигуры.

Единственной одеждой оставались тонкая ткань белых трусиков и чулки до бедра — некогда белоснежные, теперь испачканные грязью и пятнами, которые могли быть кровью. Чулки сползли, сбились складками у колен.

Эйлин не обращала внимания на своё состояние — стыд утонул в океане страха. Она дёргалась в путах, но только сильнее натирала кожу. Глаза, полные отчаяния и мольбы, нашли Арториаса, и девушка снова заплакала, её голос дрожал, срывался:

— Избавитель… пожалуйста… я так боялась, что никто не придёт…

Эмоции смешались в ней, разрывали изнутри: страх, что мучил её всё это время, вдруг столкнулся с облегчением — он здесь, он пришёл. Тело сотрясалось в рыданиях, плечи дрожали, слёзы катились по щекам, падали на грудь, смешиваясь с каплями пота. Она всхлипывала, пыталась что‑то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в прерывистое дыхание.

Арториас замер на мгновение — ярость горячей волной поднялась изнутри, застилала глаза красной пеленой. Топор в его руке дрогнул, тёмная магия на лезвии запульсировала, отзываясь на гнев хозяина. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один — шаги стали шире, увереннее. Сталь лязгнула о доспехи, когда он перехватил оружие поудобнее.

— Тише, — голос прозвучал грубее, чем он ожидал, но в нём прозвучала твёрдая уверенность. — Я здесь. Больше никто тебя не тронет.

Он двинулся к ней, взгляд скользил по следам насилия на её теле. Поднял топор. Один точный удар — и верёвки упали на землю, освобождая запястья жрицы.

Эйлин обмякла, едва не упала — он успел подхватить её, прижал к себе, чувствуя, как её тело содрогается в беззвучных рыданиях. Она уткнулась лицом в его доспехи, вцепилась пальцами в металл, будто боялась, что он исчезнет.

— Всё кончено, — тихо произнёс храмовник, осторожно гладя спутанные волосы. — Ты в безопасности.

Два дня спустя.

Арториас размеренно, методично снимал доспехи и аккуратно надевал их на деревянный манекен у стены: сначала мятый шлем с вмятиной от удара, затем наплечники, покрытые брызгами чужой крови, наручи с зазубринами от клинков, нагрудник с глубокими царапинами, будто кто‑то пытался вспороть сталь, как кожу. Пальцы скользилипо застёжкам, застёгивали, закрепляли— он будто отстранялся от битвы, шаг за шагом освобождаясьот её тяжести.

Мысли его блуждали далеко. Лагерь эльфов был разграблен — шатры разорваны, сундуки вскрыты, сокровища и припасы поделены между людьми и орками поровну. Добыча оказалась богатой: эльфийские клинки с серебряной насечкой, амулеты с мерцающими камнями, тяжёлые цепи, украшенные рунами, мешки с зерном и сушёным мясом. Но радость победы была горькой.

Эйлин была спасена. Сначала, увидев её в шатре, Арториас подумал худшее — что эльф надругался над ней. Но оказалось, судьба сыграла странную шутку: у жрицы вовремя пошла кровь, и эльф, брезгливо скривившись, отказался от своих намерений. Вместо этого он выместил злость на её теле — синяки, ссадины, следы пальцев на груди, кровоподтёки на рёбрах.

Остальных жриц, как и говорил Рик, в лагере не было. Эйлин, глотая слёзы, рассказала, что их разделили между отрядами эльфов как трофей — молодых, хрупких, беспомощных. Их участь была страшнее смерти: рабство, унижение, жизнь в цепях.

Легат Дарий выжил, но его забрал другой отряд — потому здесь его не было.

Когда месть была свершена, люди и орки двинулись в обратный путь. Поле битвы осталось позади — усеянное трупами, залитое кровью, с воронами, уже кружащими над павшими. Арториасу, потерявшему Немезиду, которую он лично кремировал, дали другого боевого коня — мощного, гнедого, с горящими глазами. Животное фыркало, било копытом, но слушалось наездника. Они вернулись в разгромленный лагерь, где уже кипела работа: люди копали могилы, разбирали завалы, снимали колья, собирали оружие, вытаскивали убитых из‑под обломков.

Храмовника и Эйлин сопроводили в временный лагерь — его разбили в паре километров от места битвы. Здесь уже были оборудованы шатры: простые, но надёжные, с толстыми полотнищами, защищающими от ветра. Один из них предоставили Избавителю на ночь — просторный, с циновкой на земле, небольшим очагом в центре.

Эйлин так же осталась в этом лагере. Жрица ждала: либо её увезут в другой военный лагерь, где она продолжит помогать тяжелораненым — одна, среди стонов и крови, перевязывая раны, утешая умирающих. Либо её отвезут обратно в храм — уволят со службы как побывавшую в плену.

Арториас бросил последний взгляд на доспехи, висящие на манекене. Сталь блестела в свете очага. Завтра снова в путь. Но сейчас — отдых. Тишина. И тяжесть на сердце, которую не снять вместе с доспехами.

Избавитель стирал с себя кровь и пот — холодная вода из деревянного ведра лилась на плечи, стекала по груди, смешиваясь с бурыми разводами на коже. Тряпка скользила по телу, обнажая новые раны: глубокий порез на боку, багровые ссадины на рёбрах, кровоподтёки на плечах. Он внимательно осматривал повреждения, оценивая, что заживёт само, а что потребует внимания лекаря. Капли воды падали на циновку, оставляя тёмные пятна.

В этот момент полог шатра дрогнул, и внутрь кто-то вошёл. Он резко повернул голову — и замер. Перед ним стояла Эйлин, полностью окутанная белым плащом. Ткань ниспадала с её плеч, скрывая фигуру, только кончики пальцев ног виднелись из‑под края. Капюшонприкрывал волосы, оставляя в тени лицо — лишь глаза блестелив полумраке, большие и тревожные.

— В чём дело? — хрипло спросил Арториас, отбрасывая тряпку в сторону. — Жрице не спится?

Эйлин помялась короткое время, переступила с ноги на ногу. Пальцы нервно теребили край плаща.

— Что… что ты собираешься делать дальше? — тихо спросила она, избегая его взгляда.

— Поеду в храм богини, — ответил храмовник. — Нужно рассказать о случившемся в Ордене. О том, что эльфы не просто воюют, а что-то задумали.

Девушка потопталась на месте, словно решаясь на что‑то. Грудь частовздымалась под тканью плаща. Затем, отведя взглядот спиныИзбавителя, она резко скинула плащ. Тот упалк её ногам, открыв стройнуюфигуру в одних трусиках.

Арториас замер. Вода всё ещё стекала по его груди, капли катились по животу, падали на пол. Он молча смотрел на жрицу, не в силах отвести взгляд.

Эйлин убрала руки за спину, слегка выпятила крупную грудь. Щёки залил густой румянец, багровый в свете очага. Она заговорила — быстро, заикаясь, спеша выложить всё до конца, пока не передумала:

— Моих подруг… подруг увезли эльфы. Я не могу их бросить. Но я одна… я ничего не смогу сделать. Потому я прошу тебя… прошу помочь спасти их. Взамен… взамен я предлагаю своё тело.

Арториас медленно обернулся. Во рту у него пересохло — он машинально облизнул губы, чувствуя солоноватый привкус пота. Нахмурился.

Жрица быстро заговорила, голос дрожал, но она старалась говорить чётко:

— Я смогу… смогу на некоторое время остановить кровь. Это не помешает. Я буду послушной, я…

Увидев, что Избавитель продолжает хмуриться, она потянулась к ткани нижнего белья, намереваясь стянуть его.

Арториас резко шагнул вперёд и схватил девушку за руки, не позволяя ей сделать задуманное. Его пальцы сжались на её запястьях — крепко, едва не оставляя синяки.

— Довольно, — произнёс он твёрдо. — Не надо.

Он отпустил её руки, сделал шаг назад. Взгляд скользнул по её лицу — по раскрасневшимся щекам, по дрожащим губам, по глазам, в которых смешались стыд, отчаяние и надежда.

— Я помогу, — сказал он уже мягче. — Не из-за этого. А потому что жрицыне должныбыть трофеями. Потому что эльфы зашли слишком далеко.

Эйлин замерла, не веря услышанному. Её глаза расширились, губы дрогнули — и вдруг робкая, несмелая улыбка расцвела на лице, осветив его изнутри. В груди что‑то оборвалосьот облегчения, слёзы, готовыебыло хлынутьвновь, отступили, сменившись тёплым, почти детским счастьем.

Не сумев сдержать нахлынувших эмоций, она бросилась в объятия мужчины — порывисто, отчаянно, едва не подпрыгнув, чтобы обхватить его шею руками. Её тело прижалось к нему вплотную: напряжённая грудь коснулась мокрой от воды кожи Арториаса, пальцы вцепились в его плечи, будто боялись, что он исчезнет, растворится.

Храмовник замер, не в силах пошевелиться. Он почувствовал тепло и упругую мягкость её тела, услышал неровное дыхание у самого уха, уловил тонкий запах трав, застрявший в волосах. Мышцы невольно напряглись, дыхание сбилось — тело отреагировало на близость девушки, на её искреннюю, отчаянную благодарность, на тепло, которое она принесла с собой.

Эйлин вдруг ощутила это — едва уловимое изменение в нём, нарастающее напряжение, которое передалось и ей. Будто только сейчас она до конца осознала, что сделала: как бросилась к нему, как прижалась всем телом, как позволила себе слабость и надежду.

— Ой… — вырвалось у неё коротким, испуганным звуком.

Она резко отстранилась, отступила на шаг, и в этом движении было столько смущения, что даже кончики ушей заалели, выдавая её с головой. Взгляд метнулся в сторону, избегая его глаз.

Быстрым, почти судорожным движением она подхватила с пола белый плащ, скомканный, влажный по краям, и закуталась в него — туго, до самых ушей, пряча не только тело, но и своё смятение, стыд, неловкость. Ткань скрыла плечи, грудь, руки — осталась лишь алая полоска щёк да блестящие от слёз глаза, выглядывающие из‑под капюшона.

Арториас остался стоять на месте. Руки, ещё мгновение назад ощущавшие её вес, теперь повисли вдоль тела. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, прокатившееся по жилам. В воздухе ещё витал запах трав и слёз, а на коже — едва заметное тепло её объятий.

— Всё в порядке, — произнёс он негромко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты не сделала ничего дурного.

Эйлин кивнула, не поднимая глаз. Пальцы всё ещё теребили край плаща, но плечи чуть расслабились. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

— Спасибо, — прошептала она едва слышно. — Спасибо, Избавитель.