Лики Богов. Часть III Война за трон

Кушания

Ажурный купол листвы. Покачивался, позволяя лучам солнца дотянуться до лица витязя. Шуршание ветвей, щебет птиц. Демир осторожно поправил поленце в костре. В котелке начинала закипать вода. Уха обещала выйти наваристой и ароматной. Рядом мирно дремал отец. Вот только Рода куда-то запропастилась. Тяжёлые шаги и недовольное бурчание заставили улыбнуться.

— Чем же ты с утра недоволен, друже? — прищурившись, Демир обернулся.

— Вздорная баба, — Велибор бросил на землю тушу тетерева, откинул за спину ещё не тронутые сединой пряди. — Сестрица твоя. Как ни подойди, что ни скажи – всё не так, всё не по душе… От бездетности оно.

— Али от твоей глупости, — прохрипел Аким, перевернувшись на другой бок.

Демир рассмеялся, вытянул из мешка луковицу. Парой движений стянул с лука шелуху и бросил в котелок.

— Велибор, коли ты жениться надумал, то найди себе простую девку. Чего ты к Роде прилип, аки лист банный? Она воин, она ведунья. Такие у оконца сидеть, о любимом вздыхая, не станут.

— Мне без надобности простая… Сердцу не прикажешь, — Велибор опустился на бревно, потёр бороду. — Батый, дозволишь мне дочь твою замуж взять?

— Я-то? — вздохнул Аким, понимая, что молодёжь спокойно поспать не даст. — Я-то дозволю. А вот Родушка может не согласиться на то. А заставлять я её не стану, знай.

Демир помешал закипающий бульон. Вся эта любовная путаница между сестрой и лучшим другом казалась до невозможного смешной. Рода была строга и нежна одновременно, она ласкала Велибора, а потом гнала палками. Велибор потешно страдал и сох по несговорчивой девке. Всё это молодой Демир находил глупой и смешной игрой.

— Будь мужиком, друже, — широко улыбнувшись, Демир хлопнул Велибора по плечу. — Прояви волю мужитскую, пущай выбирает – либо за тебя замуж идёт, либо ты в другую дружину уйдёшь.

Аким устало провёл рукой по векам, глупость сына поражала не меньше, чем упрямство ученика.

— Во главах ваших ветры гуляют, — прохрипел он. — Ум посему в них не задерживается. Надобно вас на войну какую загнать, дабы о глупостях думать времени не было. Хорош нам караваны пасти.

Велибор пристально смотрел на друга, накручивая на палец ус.

— А Рода тебе точно неродная сестра? — нахмурился он. — Мысли-то у вас одни. А может, вы сговорились с ней, дабы надо мной потешиться?

— Чего? — пробурчал Демир, бросив в котелок щепоть соли.

— Рода меня поленоваться позвала, — выдал Велибор.

Аким от такой затеи дочери закашлялся. Демир непонимающе уставился на друга.

— Чего?

— Чего-чего? — передразнил Велибор. — На бой меня вызвала. Говорит, коли победишь меня, то пойду за тебя замуж... А коли не победишь, уйдёшь из дружины.

— Соглашайся, — улыбнулся Демир, навалившись на плечи друга. — Проиграть бабе будет позорно.

— Дурачьё, — подытожил Аким, поднимаясь с лежанки. — Отказывайся, то дурная затея. Видно, ты совсем уж Родушку измучил своей любовью.

— Батый, я вызов уже принял, — признался ученик. — Посему не серчай, коли придётся мне дружину твою оставить.

— Боги, — взмолился воевода, — за что мне такие ученики бестолковые? Остолбни, остолбни! Великие Боги, дайте сил мне, дабы всю глупость ихнюю вынести… Так, Велибор, коли вы с Родой поленоваться станете, я вас обоих взашей из дружины выгоню. Передай ей.

— Дочь погонишь? — удивился Демир, недоверчиво взглянув на отца.

— Да! — гаркнул воевода. — Извели, уж сил нет!

Мир застыл. Казалось, даже голос отца повис в воздухе, неслышно вибрируя. Солнце перестало греть, языки пламени замерли под котелком. Всё поблёкло, словно незримое марево укрыло сущее. Холод пробежал по спине Демира. Он ухватил друга за плечо, тряхнул. Но Велибор остался неподвижным, словно истукан. Демир вскочил, сжал широкие плечи отца, но и он не ответил. Страх сковал витязя. Тишина давила на уши, болью отзывалась в голове. Демир пустился по лесу, выбежал к дружинным братьям. Каждый застыл при своём занятии. Кто-то расчёсывал коням гривы, кто-то затачивал мечи. Купцы замерли над обозами с товаром. Шатры являли вмятины от прикосновения ветра. Всё замерло, даже птицы в небе. Осознание, что он находится в плену сна прорезалось через пелену межмирья. Демир попытался пробудиться, но ничего не выходило.

«Нежто, Рода о таком колдовстве говаривала? Нежто, отец через такой сон умер?» — думал витязь, крутясь на месте.

Тихое журчание воды робко коснулось слуха. Ноги сами понесли к реке.

— Рода! — крикнул Демир, переходя на бег.

И мир ожил… Купцы сорвались с мест, взвились чёрными змеями, обвили могучие руки. Дружинные братья, навалились на плечи. Рыча, Демир колотил чудищ, но руки вязли в смоляной жиже.

— Рода! — взвыл витязь, сбросив со спины шипящий клубок.

Перепрыгнув поваленных чудищ, побежал к реке. Змеи слились в бесформенную чёрную массу, растеклись по земле. Медленно за спиной витязя из смоляного озера поднялся дракон. Обернувшись, Демир застыл в ужасе. Рваные крылья закрывали солнце, седые усы тянулись от клыкастой морды к чешуйчатой длинной шее. Жилы раскалённым металлом покрывали тело змея, поблёскивали на когтистых лапах. Засучив рукава, Демир приготовился к схватке.

Распахнутая пасть нависла над витязем. Ухватив змея за ус, Демир подпрыгнул, заскочил чудищу на спину. Рванув ус, заставил дракона взреветь. Витязь ударил кулаком по широкой кожистой голове, ещё и ещё. Змей извивался и шипел, хлопал крыльями, выбивал хвостом комья земли. Но человек вцепился в него, словно клещ, изводя и мучая. Обхватив ногами змеиную шею, Демир изо всех сил пытался душить чудище, но с каждой минутой ощущал, как силы покидают его. Странное чувство, словно весь он уже принадлежал колдуну, таял, как снег под весенними лучами, иссякал, словно день. Демир схватился за ус дракона двумя руками, спрыгнул с шеи и побежал к реке. Широкая лапа уронила на витязя тень, грозясь раздавить, как букашку. Колени подгибались, ноги не слушались, а река не приближалась.

«Неужто всё, Родушка?» — подумал Демир.

Загнутые когти уже коснулись волос витязя, когда шумный поток воды, взвившись, ударил в лапищу дракона. Колдун попятился, таща за собой шипастый хвост. Поток бурлил, принимая очертания женского тела. Лунвэй прекрасно знал кто это. Оттого резко припомнилась боль и заныли ослепший глаз и парализованные пальцы. Склеп жрицы с божественным эфиром конечно же продлевают его жизнь и питают силой, но не делают колдуна бессмертным. К тому же, где дева-река, там и слуга Богини смерти. Взвесив всё, дракон замахал крыльями, обратился чёрной тучей и растаял в воздухе, будто и не был. Родослава приняла свой облик, осмотрелась, припоминая знакомую местность и людей.

— День, когда я оставила дружину? — ухмыльнулась она.

— Немного загодя, — прохрипел Демир, поднимаясь с земли. — То оно убило отца?

— Да, — кивнула Родослава и протянула брату руку. — Идём, надобно тебя спрятать.

***

Мокрая льняная ткань липла к точёным бёдрам, сжимала полную грудь. Девушки резвились в озере, брызгая друг в друга водой. Одна из них, подхватив венок из кувшинок, смеясь, выбежала на берег. Она бежала к Волоту, стараясь опередить подруг. Прохладные стебли легли на голову, студёные капли, сорвавшись с девичей груди, потекли по шее витязя. Волот коснулся гибкого стана, притянул прелестницу к себе.

— Всё бы вам, девоньки, резвиться, — улыбнулся он, убирая с красивого лица мокрые прядки. — Полежали бы со мной на бережку, понежились бы на солнышке.

— А пущай они купаются, — залепетала молодка, касаясь пальчиками колючей щеки. — Мы же, могучий витязь, найдём чем заняться.

— Скучать не станем, — согласился Волот, поглаживая оголённое плечико.

Ласковые руки заскользили по груди, мокрые прядки щекотали лицо. Её поцелуи были горячи и сладки, и сложно оторваться от этих прохладных губ. Волот перевернул молодку на спину, задрал рубаху, оголяя девичьи бёдра. Девица застыла, устремив взор в никуда. Её руки мертвецкой хваткой притягивали витязя к себе. Смолкли птицы, прервался девичий смех. Стало пусто и страшно. Волот попытался вырваться, но чем больше усилий прикладывал, тем сильнее увязал в смоле, текущей из девичьего тела. А за спиной из озёрной толщи поднимался чёрный змей. Он медленно приближался к Волоту, вспарывая когтями землю. Усатая морда склонилась над витязем, стараясь рассмотреть его получше единственным зрячим глазом.

— Помню тебя, — прохрипел Волот. — Долго ты меня мучал в межмирье… Видно, девичью красоту ценишь, раз выбрал это воспоминание.

Змей зашипел, выпуская из пасти клубы дыма.

— Мне то воспоминание тоже дорого. Ибо тогда я встретился с, — Волот перевёл взгляд на застывшее девичье лицо, пытаясь вспомнить имя чаровницы. Но имя в памяти не всплывало. — Красивая девка, ласковая.

Змей занёс над витязем лапу, и смола стала менее вязкой. Хватка девы слабела. Волот не стал отвергать щедрость судьбы, выкрутился из чёрной жижи, отскочил к озеру. Лапа с грохотом скрыла деву, смолистые капли разлетелись в стороны.

— В тот раз ты меня потрепал изрядно, — прохрипел Волот, выхватив из-за сапога нож. — Посему я научился кое-чему.

Усатая морда оскалилась в подобии улыбки, гибкое тело скрутилось кольцами, готовясь к атаке. Волот провёл лезвием по запястью, пуская кровь.

— Взываю по крови, ступаю ко смерти, — пробасил витязь, вспоров вены на второй руке. — Услышь меня вестник Мары Великой. На запах мой отпусти волков стаю, снегами укрой мою плоть, да впусти в Навь меня… мати…

Дракон вытянулся стрелой, распахнул пасть, выставил лапы. Миг и он поглотит эту душу. На раздвоенном языке чувствовался вкус живой плоти, в ноздри упрямо лез запах крови. Но клыки обжёг нестерпимый хлад, когти обломались о незримый барьер. Взревев, змей поднялся в воздух и не поверил своему глазу – за спиной витязя стояла слуга Богини смерти. Она обнимала Волота, скрестив руки на широкой груди.

— Тебе не можно в Навь, — в серых глазах витязя блеснуло презрение. — А вот мне там рады.

Женщина медленно сняла с пояса серп, рассекла воздух. Пространство расползлось, образуя ход. Увлекая витязя за собой, она вошла в извивающийся коридор и дыра тут же затянулась, не оставив и следа. Дракон опустился на землю. Жилы налились огнём, клубы дыма повалили из ноздрей. Пламя вспыхнуло, охватив всё тело змея. Вспыхнуло и тут же иссякло. Из пепла вышел тщедушный старец.

— Будь ты проклята, жрица, — прохрипел он, дёрнув край грязного халата. — Ты и твоя сестра. Пусть сейчас ты не дала мне своего сына, но у тебя же есть дочь. Она послужит мне хорошую службу.

***

Ночь. Тёмная, холодная, поглощала тени, стирала очертания. Деревенька утопала в её черни, замирала, словно ждала явления чего-то зловещего. Изредка вспыхивали факелы, раздавались голоса стражей. Стылый воздух иглами впивался в лёгкие, забирал из тел тепло. Стражи ёжились, тщетно пытались обогреть руки, поднося ладони к факелу. Холодно, скучно. Пойти бы в истопленную избу, завалиться бы на лавку да спать себе спокойно. Но командир поручил стеречь девок. Зачем? Сами не выберутся, а помочь им некому. Утром их затолкают в повозки и отправят в Аримию. Будут прислуживать господам. А, если повезёт, то какой-нибудь богач сделает славянскую красавицу своей наложницей.

Страж прижался спиной к амбару, прислушался к девичьим всхлипываниям за стеной. Глупые, ещё не знают как им повезло. Он покосился на товарища – тот уже давно спал, устроившись возле ворот. Скука. Длинная-длинная ночь. Хруст сухой ветки и шорох ничуть не заинтересовал стража. Слишком холодно для любопытства. Страж зевнул. Что-то свистнуло и боль сковала шею, не дав губам сомкнуться. Кровь потекла по груди, застучала по земле. Ни крикнуть, ни выхватить меч. Из немеющих рук выпал факел, осветив на миг невысокую худую тень. Страж тщетно пытался вытянуть из шеи нож, но силы оставляли его, а разум застилала тьма.

Тень прошла мимо содрогающегося воина, приблизилась к спящему. Лезвие быстро и точно вошло в шею, рассекло плоть. Спящий дёрнулся и тут же обмяк. Тень выпрямилась, подобрала с земли факел. Свет коснулся худощавого лица, блеснул в голубых глазах. Истр навалился на засов, сдвинул его.

— Эй, девки, — шепнул он в темноту амбара, — поторопитесь.

Растирая по щекам слёзы, одна за другой девки вышли из амбара. Заозирались опаслива. Самая молодая из них, увидав убитых стражей, вскрикнула. Лаюбка резко накрыла её рот ладонью.

— Тихо, дура, — прошипела женщина.

Все замолчали, прислушались – вроде бы ничего. Девки перевели взор на своего спасителя, не узнавая его.

— Ты кто? — шепнула одна.

— Милка, — ухмыльнулся Истр, вручив ей факел. — Идём к болоту.

— Зачем? — девки нерешительности переминались, крутили в руках косы.

— Можете остаться, — прохрипел наворопник, ухватив мёртвых стражей за вороты.

Оставаться никто не хотел. Девки подхватили стражей за ноги, помогая Истру, и поплелись к болоту. Топь приняла тела с причмокиванием обжорливого чудища. Наворопник бросил их оружие поодаль, дабы Дану было проще найти след своих подопечных. Истр вынул из сумы свой недавний наряд и тоже отправил в трясину.

— То, что Милка – не Милка мы знали, — пролепетала одна из молодок, — а вот то, что ты мужик даже не догадывались.

— Смазливый, — ухмыльнулась вторая.

— Я старался. Теперича побросайте по кустам хотя бы платки, — велел он. — Пущай Дан думает, что вы утопились.

Девки времени не теряли – платки и передники полетели в мутную воду, цепляясь за коряги и камыш. Любка смотрела на медленно скрывающиеся в воде тела ариман. Словно завороженная шагнула следом, словно хотела кануть в чёрной бездне. Истр с силой сжал её плечо, оттолкнул.

— Любка, умом тронулась? — прохрипел он.

— Мой муж да сын мертвы, — женщина отвела взор. — Чего мне тут средь живых делать?

— Жив сын твой, — Истр потащил её за собой. — Пошли, девки, времени мало.

— Как жив? — Люба поспешила за наворопником.

— Я забрал его. На поляне нас ждёт баба-Велена с чадом твоим… Ты прости меня, Любушка, да токмо дал я ему зелье сонное, дабы он плачем не выдал нас. Не ведомо мне проснётся он опосле того али нет.

— Ариманы ему тоже проснуться не дадут, — пролепетала Люба. — Посему бежим, а я Богов молить буду, дабы всё у нас получилось.

— Ты куда ведёшь-то нас, милый? — зашептали девки.

— Да звать-то тебя как? Али Милкой кликать?

— Звать меня Истр. Веду я вас в Кинсай. Теперича, девоньки, помолчите да ноженьками перебирайте пошибче.

Где-то вдали раздался волчий вой, протяжный, горький. Девки подобрали подолы и побежали за Истром.

***

Умила проснулась от звериного воя, переходящего в злой смех. Вскочила с лавки, выхватив из-под лежанки кинжал. Этот смех. Она слышала его настолько явственно, настолько близко, что сердце не переставало бешено колотиться, разгоняя по венам страх. Тяжело дыша, Умила огляделась – Волот лежал на соседней лавке, неподвижно, словно мертвец. Таким он был, когда спускался в Навь, это Умила хорошо знала. А вот зачем ему туда? Что ж, добудиться его всё равно не выйдет. Брат вернётся в явь сам, когда придёт время. Умила потёрла глаза, сделал два шага к лавке отца. Отец тяжело дышал, а возле него на земляном полу, сидя, спала нянька. Пряди её волос прилипли к взмокшему лбу, веки подрагивали. Всё это было более, чем странно. Робко, боясь навредить ненароком, омуженка коснулась плеча няньки – ток её жизни был слаб, а дыхание поверхностным.

Умила закусила губу – в Навь она самостоятельно спуститься не могла. Омуженка вливалась в обряд брата или няньки, или Баровита и только с ними могла опуститься в мир мёртвых. Странствовать меж мирами по собственной воле омуженка не умела. Закрутившись на месте, Умила окинула взглядом избу в поисках поводыря. Но Баровита на месте не оказалось.

— Заря, — шепнула девушка и бросилась к двери.

Голоса усопших взывали к Баровиту на утренней заре особенно часто. Умила знала это лучше, чем кто бы то ни был. Витязь спал мало, но умел проваливаться глубоко в сон, едва сомкнув глаза. Оттого четырёх часов ему вполне хватало, дабы восстановить силы. Уставившись на алые полосы, расчерчивающие горизонт, омуженка прислушалась. Тишина. Лишь ветер трепет лысеющие ветви и вывешенное бельё. В конюшне фыркнула лошадь, шёпот стал ей коротким ответом, застучали зёрна овса по корыту. Улыбнувшись, Умила побежала к конюшне.

Чёрная гибкая тень скользнула по её спине, коснулась шеи. Омуженка остановилась, смахивая с себя нечто незримое. Чей-то пристальный взор следил за девушкой, ощущался кожей. Умила всматривалась в запертые ставни, серые стены домов и хлевов – селение спало, утопая в тиши и спокойствии. Страх сковывал тело омуженки, бегал по позвонкам, сжимал затылок. Умила попятилась, не переставая озираться. Тёплые руки легли на плечи, отчего девушка вскрикнула.

— Тише, родимая, — баюкающий шёпот прогнал тревогу, — подымешь всех раньше времени.

— Баровит, — прохрипела Умила, — я искала тебя.

— Не мёрзни, — витязь увлёк девушку в хлев, скрывая от студёного ветра.

Умила обернулась, спеша рассказать о Волоте и няньке, зачем-то погрузившихся в межмирье, но дыхание перехватило. Она смотрела на Баровита, не в силах отвести взор, словно видела впервые. Правильные черты лица, глубоко посаженные глаза цвета мёда, густые волосы, перечёркнутый очельем высокий лоб. Омуженка коснулась его щеки, аккуратно подстриженная бородка кольнула ладонь.

— Умила, — позвал Баровит, но девушка погружалась в свои мысли и, казалось, не слышала его.

Она оглаживала плечи витязя, каменную грудь, прижималась к нему. Жар растекался по телу, вытесняя мысли и тревоги. Всё, чего хотелось – его прикосновений. Умила поцеловала губы витязя, сжала широкий торс.

«Сильное тело, здоровый мужичара… хорошая кровь для моего сосуда» — чужая мысль возникла на грани сознания и сразу померкла, оставшись непонятой.

Ласки этой непокорной девы всегда действовали на Баровита опьяняюще. Витязь понимал, что по-совести нужен обряд с гуляньями и ломящимися от явств столами – всё, как у простых людей. Но Умила не была обычной. Сотканная из противоречий, вызовов и сопротивления всему, чему только можно, она шла наперекор обычаям и правилам… и увлекала за собой Баровита. В сладостном беспамятстве витязь рванул шнурок рубахи, оголяя девичьи ключицы. Покрывая поцелуями шею, развязал её пояс, запустил под рубаху руки. Нежная кожа, гибкое тело, жар дыхания – Умила не отталкивала, не пыталась сдержать его порывы. Напротив, она подавалась к нему, ластилась, словно кошка, стаскивала с его плеч рубаху. Повинуясь её желанию, Баровит сбросил рубаху, швырнул на земляной пол. Медальон качнулся на его шее, скупо блеснул выгравированный знак Мары. Умила застыла, рассматривая обращённый вершиной вниз треугольник. Он раскачивался на обнажённой груди, порождая беспричинный страх.

«Мир мёртвых, — мысли вспыхивали и мгновенно исчезали. Кому они принадлежали омуженка не знала. — Слуга Богини. Мне в мир мёртвых нельзя».

Дыхание перехватило, холодный пот выступил на лбу. Изнутри что-то длинное и ледяное стянуло девичью грудь, не давая сделать вдох. Баровит остановился, видя оцепенение омуженки. Осторожно коснулся щеки, всматриваясь в широко распахнутые глаза.

— Умила. Что с тобой?

Слов для Баровита не находилось, панический страх парализовал тело. Желанные, сладостные прикосновения витязя вмиг обратились ледяным хлыстом, раздирающим плоть до костей. В груди закрутился ком, причиняя физическую боль. Оцепенение спало. Умила с силой оттолкнула витязя, подхватила свой пояс и бросилась прочь.

— Умила!

Страх гнал всё дальше. Казалось, она сейчас добежит до крепостных врат. Что её гонит, Умила не понимала, оттого становилось ещё страшней. Пробегая мимо святилища, омуженка замедлилась, спиной ощущая чьё-то присутствие. Припала к земле, тут же вытянулась стрелой, пропуская преследователя мимо себя. Оказавшись за его спиной, петлёй набросила на шею пояс. Натянув расшитые концы, начала душить.

— Умила, — сдавленный хрип не прояснял сознание, лишь усиливал страх.

Широкая ладонь ухватила омуженку за шиворот, оторвала от земли. Ощущение полёта заставило сгруппироваться, приготовиться к жёсткому приземлению. Перекувырнувшись, Умила бросилась на преследователя, поднырнула под его руки, коленом ударила в живот. Противник глухо рыкнул, схватил её и бросил на землю. Расчерченное зарёй небо предстало перед Умилой, красно-розовые волны пунцом пронзали облака, золотили чертоги Сварога. Ледяная лента, сжимающая девушку изнутри, исчезла, позволив дышать полной грудью. Сознание прояснялось. Омуженка рассматривала светлеющее небо и не понимала как оказалась здесь. Тяжесть прижимала тело к земле, горячее дыхание касалось шеи. Умила медленно перевела взгляд на того, кто сидел на ней.

— Баровит? — омуженка уже ничего не понимала. Все её воспоминания обрывались на серых безликих домах и лошадином ржании.

— А ты думала кто? — прохрипел витязь, ослабляя хватку.

— Не знаю.

Баровит был в бешенстве. Внешне это никак не проявлялось, но внутри витязя колотило. Вся их любовь заключалась в нескончаемых муках, приступах страсти, резко сменяющихся протестами Умилы или чьими-то вмешательствами. Омуженка то льнула к нему, то отстранялась, отдаваясь слежке за ариманами, охране крепости и вызволению мирян. Сегодня порыв нежности и ласки сменился боем. Рёбра ныли, а горло саднило от недавней попытки удушения.

— Умила, послушай меня, — пытаясь сохранять самообладание, заговорил витязь.

— Слезь с меня, — перебила девушка. От земли шёл холод, Баровит давил всем весом, что так же не доставляло приятных ощущений. Умила попыталась высвободиться, и хватка стала ещё сильнее.

— Нет! — гаркнул витязь. Помолчав, попытался успокоиться. — Умила, ты меня уже вызнобила, видят Боги. То ласками пьянишь, то взгляд воротишь. Довольно. Я не каменный… Да не отрок, дабы на девку глядя слюной исходить. Либо иди за меня, либо…

— Либо что? — оскалилась Умила, чувствуя как горят от стыда щёки.

— Либо веди себя, аки положено.

— Это как же?

Баровит обречённо вздохнул, поднялся с Умилы, протянул ей руку. Разговор не ладился, как и многие предшествующие. Умила помощью витязя воспользоваться не пожелала, вскочила, отряхивая рубаху. Что так разозлило Баровита она не понимала, о каких ласках идёт речь – тоже. Но тон его недовольства разбудил в омуженке внутреннего быка. Бык упёрся рогами в ворота и не желал никого слышать.

— Это не приходить к мужику в одной рубахе да не сманивать ласками, — строго заговорил витязь, протянув девушке её пояс. — Нежто не понимаешь, что делаешь?

— Сдался ты мне, — заливаясь краской, пробурчала Умила. Выхватила из его рук пояс и зашагала к дому. — Могу тебя вообще не касаться… могу даже не говорить с тобой.

Баровит покачал головой. Последовал за ней, слушая тихое бурчание.

— Видят Боги, доведёшь меня до седин раньше времени.

***

— Видят Боги, на тот свет меня сведёте раньше времени! — негодовал Велибор.

Злат тяжело вздохнул – обвести воеводу вокруг пальца не удалось. Велибор не был глуп, а посему байка о том, что дозорный за одну ночь иссох да помер ввела его в бешенство. Воевода рычал на своего старшого, размахивал руками, сжимал кулаки.

— Я как есть тебе сказал, — прохрипел Злат, пытаясь отбрехаться. — Он по вратам сполз да обмяк разом. Покамест я лекаря звал, он помер…

Велибор схватил Злата за ворот, тряхнул с силой. Дружинники с такого жеста мигом вспомнили про неотложные дела и поспешили исполнять. Двое ухватили бревно, что уж с неделю лежало без надобности у смотровой башни, да потащили его куда-то.

— Мужик здоровенный у врат стоял да помер, — прошипел воевода. — По-твоему такое запросто случается? Ты не врешь мне, да правды не договариваешь.

Уставившись на воеводу, словно баран на ворота, Злат хранил молчание. Он и сам не знал как воспринимать то, что видел. Верить ли своим глазам? И стоит ли вообще докапываться до истины? По сведениям наворопников ариманы восстановили Кийский острог, укрепили его. К ним подвозят продовольствие и оружие. Неровен час, они явятся сюда – в Полозов – и тогда дружине придётся несладко. Об этом думал Злат. Баба, выпивающая души, проходя мимо крепостей, казалась не такой уж напастью, в сравнении с аримийским войском.

— Чего молчишь? — пробасил Велибор ему в лицо.

Злат не отвечал.

— Там баба была, я видел, — голос лучника прозвучал нерешительно. Геровит долго наблюдал за ссорой Злата и воеводы, и решил ослушаться наказа друга. —Простоволосая, в платье тёмном. Подошла к воротам, постояла да ушла. Опосле я крик Злата услыхал.

Злат недобро зыркнул на друга, но ничего не сказал. Велибор отпустил старшего дружинника, сделал шаг к лучнику.

— Баба? Обычная баба? Откуда пришла?

— Через реку шла…

— Через Невер? — не веря своим ушам, переспросил Велибор.

— Через Невер, — подтвердил Геровит. — Сперва подумал, что привиделось. Очи протёр, а баба по воде идти не перестала. Опосле к вратам подошла… Ну, а опосле ушла в лес.

— Вот те на, — фыркнул Велибор, скрестив руки на груди. — По воде шла, убила стража да пошла дальше.

— Батый, да Леший с ней, — Злат вновь попытался убедить воеводу в своей правде. — Нет, стража жалко. Да она ж ушла. Ушла да не возвратилась. Нам ариманы бок подпирают, о них думать надобно.

— Думать обо всём надобно! — гаркнул Велибор. — Токмо тогда толк будет! В Кинсай поеду с двумя дружинниками.

— А не маловато? — начал было Злат.

— Нет! — осёк воевода. — Останешься здесь. Острог храни, аки зеницу ока. Никого к вратам не подпускать, баб, ходящих по воде, - особенно. Боги дадут, я смогу о такой нечисти с Родой перемолвиться.

— Так может Родослава Акимовна вовсе в Кинсай не прискачет, — прищурился Злат.

— Тогда потолковать о нечисти будет не с кем, — пожал плечами Велибор. — Геровит, ты с Битмиром поскачете со мной. Собирайтесь.

— Да, батый, — кивнул лучник.

Велибор развернулся на каблуках и зашагал к себе в сруб. Злат ухватил друга за локоть, прошипел недовольно.

— Кто тебя звал в разговор лезть?

— Успокойся, Злат, — высвободив руку, Геровит поправил рукав. — Батый тебе не поверил, спор ваш ни к чему не вёл. Кабы я не рассказал ему про бабу ту, вы б до сей поры бодались.

— Умный ты больно, — покачал головой старший дружинник и пошёл к дозорной башне.

***

Бескрайняя степь стелилась плешивым покрывалом, являя клоки кустарников и трав. Островки пышной зелени можно было встретить лишь вблизи озёр и рек, коих в Вольной Тархтарии можно было пересчитать по пальцам. Посему от рек тянули рукотворные ручьи, настолько, насколько только было можно. Эти ручьи орошали сухие земли, возрождали их, и вскоре на некогда бесплодной почве вырастали хлопок, лен и рис. Но был в Вольной Тархтарии край, в коем сплелись реки, стремясь к морю. Они даровали пресную воду многим народам, питали дивные сады. Именно в этом узле рек разросся великий град Кушания. Устроившись между Персией и Аримией, Вольная Тархтария преумножала свою мощь и богатство. И большая часть сего богатства оседала именно в Кушании. Окружённый непреступной крепостной стеной, град мог выдержать любую осаду, мог защитить мирный люд. Именно сюда стягивались кочевники, гонимые ступающими по степи хладом и голодом. В Кушании жизнь текла размеренно и радостно. В садах поспевали гранаты и виноград, урюк, персики и инжир. На базарах ломились прилавки от круп, пряностей и тканей. Здесь можно было встретить и греков, и арабов, и ариман – все они привозили на торг товар и скупали привезённую тархтарами пушнину.А после купцы грузили лодьи диковинным товаром и пускались в путь по быстрым рекам. Рекам, кои не только породили прекрасные грады, но и приманили Великий шёлковый путь.

А за крепостными стенами петляли ленты дорог, оплетая дворы и ремесленные лавки, торговые ряды и храмы, колодцы и пышные сады. Жемчужиной Кушании был дворец. Гордый каменный великан со сводчатыми потолками, широкими колоннами и ажуром мозаик. С высоких стен гордо взирали на гостей лики государей Аримии, Персии, Византии – в разные лета они были противниками и союзниками этого края. Двое мужчин застыли в изумлении, рассматривая изображения правителей, красоту мозаик и яркость цветов. Приглашённые к князю, они не спешили в богатые палаты, оставались этом зале, чувствуя себя маленькими и уязвимыми перед этими величественными колоннами и изображениями.

— Скажи, Яромир, — тихо спросил один из них, — отчего ты отказал Василию?

— Стать единым князем всей Тархтарии? — ухмыльнулся в усы второй. Посмотрев на собеседника, Яромир тряхнул золотыми кудрями, улыбнулся широко. — Почто оно мне, брат?

— Почто власть над громадными землями? — прищурив карие глаза, брат посмотрел на Яромира. — Власть над народами, над богатыми градами. В Тархтари есть реки да леса, поля да горы, льды да пески, луга да озёра. Рыба, мясо, шкуры да пушнина, хлеба, каменья, серебро да злато. Тархтария – лакомый кусок…

— Да-да, — рассмеялся Яромир, хлопнув брата по плечу могучей рукой. — Заремир, именно по причине громадной мощи Тархтарии Василий завёл со мной сей разговор. Не верь его льстивым речам, брат! На деле он хотел чего?

— Чего? — ещё больше насупился Зремир, скрестив на груди руки.

— Он хотел, дабы я взял свою дружину, вас – моих братьев – с вашими дружинами да пошёл войной на Вольную да Древнюю Тархтарии.

— Малая Тархтария, почитай, вся во власти твоей, — с осторожностью заговорил Заремир.

— Посему Василий нас столь любезно пригласил в свои богатые палаты! Как он рассудил? Я сижу в Киеве, ты – в Корчеве, Олег с Владимиром в Азиатской Тархтарии в Ногхане уселись. Вот уже половина славянских земель. Осталось уболтать, а коли не выйдет, то согнать Тагура, да идти на Катай.

— Ну? — тихо спросил Заремир, явно не понимая веселья брата.

Яромир рассмеялся в голос, потрепал Заремира по чёрным кудрям, навалился на плечи.

— Запомни, братец, люд славянский равно, что семья большая, а в семье ссоры ни к чему. В семье в мире жить надобно. Никакие богатства не стоят мирной жизни. То супротив воли Богов наших.

Заремир смотрел в голубе глаза князя и не понимал его. Предложение византийского императора казалось здравым. К тому же Василий явно намекал на свою помощь, а это упрощало задачу. С другой стороны, Заремир был рад тому, что Яромир отказался от этого предложения. Если бы Яромир стал Великим Князем Тархтарским, то и Заремиру пришлось бы служить брату. А этого совсем не хотелось.

Дубовые врата распахнулись, заскрипели. На голос Яромира вышел высокий смуглый воин с широкой улыбкой.

— А сыновья Святозара! Долго вы ко мне ехали.

— Тагур! — Яромир раскрыл объятия, зашагал к хозяину замка. — Сторона твоя далёкая, плыть до тебя по рекам да морю, ох, как утомительно.

Обнявшись, друзья, похлопали друг друга по спинам, радуясь встрече. Тагур происходил из славянского княжьего рода, но лишь на половину являлся славянином. Его мать была единственной дочерью тогдашнего правителя. Когда Тархтарское войско вошло в Кушанию, захватив прилегающие земли, правитель отдал её за князя. От сей красавицы Тагур унаследовал вороные блестящие кудри, жгучие чёрные глаза и золотистый оттенок кожи.

— Эх, друже! — прогремел Тагур. — Для твоей дружины уж истоплены бани, накрыты столы да взбиты перины. Для тебя с братом разлиты меды по кубкам.

— Заремир, что ж ты аки неродной? Поди к нам, — Яромир протянул брату руку.

— Так я есть неродной, — пробурчал в усы Заремир.

Тагур широким шагом проходил коридоры и галереи, увлекая гостей к залу, где уж ломились от явств столы. Братья шли за ним, попутно рассматривая вазы и кружева на стенах.

— Заремир, — неожиданно для брата и тихо, дабы не услышал Тагур, сказал Яромир. — Знай, что всегда ты был да останешься моим родным братом. Кто наши матери неважно, главное – в наших жилах течёт кровь одного отца.

— Да-да, — пробурчал Заремир, отводя от старшего брата взор.

Дорога

Снежинки крошечными звёздами падали с розовеющего неба, стелились по земле редкой сединой. Обугленная башня обезглавленным трупом высилась над выжженным полем. Опоясывая пепелище Кийского острога, являл белёсые зубы свежий сруб. Сидя на коленях, запрокинув голову, Богодея смотрела на обожжённое рассветом небо. Взор её устремлялся вглубь сварги, читая события прошлого. Перекошенные от боли лица тархтар и ариман, изрубленные тела людей и коней. Треском объятых пламенем стен, воем рыкарей, истошными криками раненых звучала песнь Сирин. Запахи крови и дыма рвали горло, перекрывали дыхание. Боль десятков воинов впивалась в сознание жрицы, узлом скручивалась в груди. Богодея жадно вдохнула стылый воздух, устремила мысли к Богам, моля о помощи. Но снежинки продолжали хаотично витать, пеплом покрывая отравленную землю, а Боги оставались глухи.

За спиной суетились ариманы, лопоча что-то на своём. Отвоёванный у тархтар острог стал им временным убежищем, кое старательно укреплялось уцелевшими воинами. Они возводили новые стены, накидывали на шатры шкуры, пытаясь спастись от ледяного ветра. Копошились в остроге, занятые каждый своим делом, словно муравьи в муравейнике. Копошились, думая, что защищают себя этими стенами, лучниками в бойницах, порохом в бочках. Они не видели дух высоченного воина, что ходит меж них и питается током жизней. Богодея узрела его в первую же ночь, кою провела в остроге. То сын Перуна, сомнений быть не могло. Воин улыбался жрице, словно знал её всю жизнь, а после подходил к ариманам и пил их силу. Богодея понимала, что сей воин сам пожелал остаться меж миров и доходить недожитые годы, дабы хоть как-то ослабить врага. Хоть на чуточку.

Богодея сжала расшитый золотом ворот, зашипела от гнева. Слеза скатилась по щеке, оставляя на коже блестящий след.

«Хватит убиваться, Богодея, — насмешливый голос ввинчивался в создание, отравлял его. — Я сотни лет прожил в таком же отчаянии, теперь твой черёд.Прими же свою участь. Смирись».

Жрица, не моргая, смотрела на небо. Рваные серые облака нечёсаными космами, тонюсенькими усами и плешивой бородкой застыли на угрюмом лике сварги. Незрячий глаз, беззубый рот – колдун смотрел на неё сквозь божественный эфир и ухмылялся злорадно.

«Как тебе моё ложе? Не ноют ли твои дряхлые кости?» — подумала жрица.

«Знаешь ли, вполне приятно купаться в эфире, — оскалился лик. — Кости ломит, но за последние сорок лет я к тому привык».

«Зачем ты мучаешь тех людей? Они могучие воины, не будь трусом, сразись с ними в честном бою».

Смех сорвался раскатом грома, заставив лошадей встать на дыбы. Ариманы засуетились, заметались по лагерю. Никто не ждал грозы в начале зимы.

«Глупая женщина, — хохотал колдун, распугивая птиц. — Они могучие воины, честно я их не одолею! Нечестно тоже… Богиня смерти закрыла мне вход в своё царство. Но ничего, я смогу пить силы этих воинов через межмирье. Долго, но это мне даже на руку».

Богодея коснулась губ похолодевшими пальцами. Налетевший ветер исказил лик колдуна, отчего он казался ещё более уродливым.

— Ты выжидаешь пока та дева понесёт да родит чадо, кое станет твоим сосудом? — шепнула жрица в подушечки пальцев.

«Знаешь почему ты стоишь на коленях, роняя слёзы, а я обретаю божественную силу? Почему ты – потомок белых Богов унижена и сломлена, а я – потомок земных людей, из жалости взятых Богами в учение, вершу высший суд над всем сущим?».

Богодея молчала, не сводя взора с неба.

«Я долго пробыл в явном мире. Я прожил сотни жизней и понял, что устройство миров, рождение и смерть – это всё лишь игры для Богов. Но даже Боги для своих игр придумывают правила. Поняв эти правила, усвоив их, можно играть с Богами наравне. Главное понять, где и как применить их. Я обхитрил Богиню судьбы и убил могучего воина. Подобный ему не родится ещё сотню лет. А может и больше… Я вдохнул в твоё спящее тело скверну силы, тебе не присущей, – я обхитрил Богиню Жизни. Я обхитрю Небесного Кузнеца и подчиню себе силу людей. Заставлю Бога Войны напитать меня невиданной мощью. Я изменю других жрецов и перерожусь в новом могучем теле. Я стану равен Богам. Я стану верховным Богом и всё сущее покориться мне. Не будет боле страданий и смрада людской скверны… Ты и подобные тебе не способны пойти против Богов. Вы слепо следуете их воле, соблюдая заповеди. Так оставайся моим слугой! И смотри на то, как подает к моим ногам мир».

— Лун, — прошептала она. — Ты лишь разрушишь свой дух. Одумайся. Тебе не стать Богом.

Ледяной ветер хлестнул по щекам, вцепился в волосы, но Богодея осталась неподвижной. Серые облака под натиском ветра сбились в бесформенные лоскутья и лик колдуна исчез.

«Не стой истуканом, женщина! — голос Лунвэя сдавливал виски. — Поспеши исполнить мою волю. Слуга тебя уже ждёт».

Богодея повернула голову и увидела генерала Муна. Он смиренно ждал её пробуждения, а может попросту боялся подойти ближе и поторопить.

«Что тебе нужно, человек?» — спросила жрица, проникнув в сознание Муна.

«Ваш конь готов, госпожа, — отозвался в мыслях генерал. — Мы можем выступать».

Богодея поднялась с колен, следуя за Муном. Воины спешно тушили костры, кони позвякивали упряжью. Аримийское войско ждало жеста генерала. Шлемы блестели в скудном солнечном свете, развивались красные кисти на ветру. С противным скрипом распахнулись створки врат, зазвучали боевые рога. Боджинг подвёл к жрице воронова коня, поклонился. Богодея запрыгнула в седло, оголив белые ноги до колен. Но никто из воинов не смел смотреть на её точёный стан. Каждый боялся этой смертоносной красоты. Генерал подал знак и войско тронулось в путь. На Перунову крепость.

***

Родослава передёрнула плечами, сильнее закуталась в волчью шкуру. Плотный мех грел спину, а воспоминания о предыдущем владельце терзали душу. Эту шкуру передал ей сын. Она принадлежала Родославиному рыкарю – Рарогу, коий спас Маруна от смертельного удара. Марун хранил эту шкуру в память о друге, а сегодня передал матери, дабы Рарог хранил и её. Рода снова передёрнула плечами, сжала поводья. Лес утопал в тиши, облысевшие деревья тянули к небу костлявые руки, безмолвно моля о чём-то. Высоко в небе кружил Каркун. Чёрный в серой сварге, он словно пытался дозваться до предков. О чём же он хотел спросить пращуров? О чём хотел рассказать? Видят ли они своих потомков, али глухи да слепы? Рода покосилась на брата, едущего рядом, – она не хотела скакать с ним в Кинсай. Богатырша чувствовала худое – её место не подле князя, а в рядах дружинников. Но Демир настоял на сопровождении сестры.

— Не дуйся ты так, Родушка, — ухмыльнулся Демир. — Аки пить дать, лопнешь.

— Не трогай меня, Демир, — прошипела Рода, уставившись в спину едущего перед ней Ждана.

— Баровит справится, не тревожься…

— Справится он, как же, — прошипела Рода. — Он с девкой своей справиться не может. Сызнова полаялись, взгляд друг от друга воротят.

— То молодость, — улыбнулся Демир, потянувшись в седле.

Родослава тяжело вздохнула, посмотрела на брата.

— Колдун пьёт силу твою да Волота, а Умилу не трогает. Отчего?

Брат пожал плечами.

— Сколько времени ему понадобиться, дабы выпить вас досуха?

— Не ведаю, Родушка, — отмахнулся брат.

— Не ведает он, — богатырша теряла самообладание. Слишком многое было непонятно, слишком многое пугало. — Тогда почто ты меня в Кинсай тащишь?

— Истислав велел всем воеводам прибыть…

— Я не воевода, — перебила Родослава. — Почитай все наворопники мои, омуженки да рыкари под Кийским острогом полегли... Не сберегла их. Позор то на седины мои, коий токмо кровью смыть можно. Теперича я простой воин в дружине твоей.

— Раз простой воин, то исполняй указ, — строго осёк Демир. — Едь подле меня. Желательно молча.

Ждан натянул поводья, поднял руку, повелевая товарищам остановиться. Закрыв глаза, вслушался в неслышимое, вслушался в свои мысли, ища в них чужие.

— Что там? — шепнула Рода.

— Думы слышу, — не открывая глаз, ответил витязь. — Да не понимаю смысла. Человек пять-семь.

— Наворопники? — предположил Демир. — Может, мимо пройдём?

— Они не так далеко, — покачал головой Ждан.

— Нас семеро – проще их перебить, чем красться, — ухмыльнулась Родослава, отстёгивая с пояса топор.

Ждан спешился, обнажил меч. Лучники уложили стрелы на тетивы, оставаясь в сёдлах. Демир ждал. Лес казался безмолвным и необитаемым. Ни единого звука, ни малейшего шороха. Оставаясь неподвижными, дружинники всматривались в серые стволы. Время шло, но ничего не происходило.

— Видно, ты напутал что-то, Ждан, — пробурчал один из лучников.

Витязь покрутился на месте, прислушался.

— Может так оно, — кивнул он.

— Тогда идём дальше? — пробасил Демир, не спеша убирать меч в ножны.

Ждан задумался, вновь вслушался – в мыслях крутилось что-то чужое, но что именно витязь разобрать не мог. Решив, что и впрямь ошибается, Ждан махнул рукой:

— Идём.

Двое лучников спешились, вернув стрелы в тулы. Обнажив мечи, они приблизились к поросшей трапе, отодвигая сухие ветви. Всадники выслали коней вперёд, но Рода преградила им путь, вслушиваясь в размеренное шуршание опавшей листвы. Она ждала чего-то, сжимая древко топора. И лес ожил. Из-за корявых ветвей и спутанных кустарников вырвались стрелы, засвистели в воздухе. Демир выставил щит, защищая себя и сестру. Стальные наконечники впились в плечи первого лучника. Застонав, он ухватился за древко стрелы, вырвал из тела. Второй лучник закрыл его щитом, ища взглядом недруга. Ждан ринулся в направлении выпущенных стрел, укрываясь щитом.

— Стой, дурень! — рыкнула богатырша.

Перепрыгивая поваленные деревья, Ждан бежал на притаившегося врага. Стрелы глухо бились о щит, из-за спины витязя вырывались ответные. Ждан с разбега прыгнул в поросль, ломая кусты. Рыча, опустил меч на чью-то смоляную голову. Незнакомец вскрикнул и тут же смолк, а из-за его спины вылетело копьё, впилось в тело витязя, разжимая кольца кольчуги. Противник навалился на копьё, вдавливая в плоть. Ждан сжал древко копья, всматриваясь в угольные глаза разведчика. Боль медленно парализовывала левую руку, Ждан наотмашь ударил незнакомца мечом. Мужчина отскочил, пытаясь уйти от удара, но лезвие меча успело отсечь ему кисть. Под истошный вопль из поросли вышли пятеро воинов.

— Ариманы, — прошипел Ждан, сжимая древко.

Лучник бежал к Ждану со всех ног, попутно выпуская стрелы. Витязь пытался отбиться от ариман, его левая рука болталась плетью. Стрелы стучали по аримийским щитам и стволам деревьев. Ариманы то разбегались, то нападали все разом. Отбросив лук, воин вытянул из ножен сакс, встал к Ждану спиной к спине.

— Как же так, друже? — гаркнул лучник. — Ты ж говорил, что их пятеро.

— Ошибся малость, — прохрипел Ждан, утирая кровь с лица.

Один из ариман сорвал с пояса рог, дунул в него что есть сил. Скудная сухая листва покачнулась, сорвалась с кустов бурым облаком. Ещё пятеро ариман выскочили из засады, раскручивая цепи.

— Малость?! — взвизгнул лучник, отбив цепь.

Ждан ринулся на аримана, выбил из его руки меч, но повторно замахнуться не смог – груз цепи ударился о кровоточащую рану, вызывая шквал боли. В глазах потемнело, ноги подкосились. Ждан видел, как ариман подбирает меч и делает шаг навстречу. Собственный меч вмиг прибавил в весе, боль сотрясала всё тело, ледяной пот стекал по вискам. Что-то чёрное и большое пронеслось мимо него и смяло аримана, будто пустой мешок. Лошадиное ржание оглушило витязя, топот копыт сотряс землю и она вмиг ушла из-под ног. Лучник подхватил Ждана под руку, помог подняться. Сознание медленно пробивалось через пелену боли – Родослава рубила топорами ариман. Вороной конь танцевал под ней, топча раненых. Волчья шкура переливалась серебром на спине богатырши, белые клыки тянулись к бровям. Её оскал и яростный блеск глаз вселяли страх даже в соратников. Демир же напротив был спокоен и холоден. Он выбивал мечом вражеские клинки, рубил разведчикам головы, ни один мускул на его лице не выдавал ни гнева, ни жалости.

Цепь обвила могучую руку Демира, вторая – обмотала меч. Воевода крепче сжал рукоять, не давая врагу завладеть своим оружием. Не упуская случай, один из ариман оттолкнулся от бедра товарища, в прыжке выставил дао, метясь в грудь Демира.Поднявшись в стремени, Рода метнула топор в голову врага. Со сдавленным хрипом он рухнул к ногам Демира.Подоспевшие лучники поразили стрелами натянувших цепи разведчиков. Воевода высвободился из пут, выслал коня на ариман.

Ждан, опираясь на товарища, отбивался от вражеского клинка. От потери крови кружилась голова, в глазах всё плыло. Ариман крутился волчком, подпрыгивал и припадал к земле.

«Вертлявая сволочь» — подумал витязь, отбивая вражеский выпад.

Силы иссякали, а «сволочь» крутился и прыгал, как заведённый. Ждан пытался собраться для решающего удара, всё сильнее наваливаясь на плечо друга. Тот хрипел, стараясь удержать Ждана и при этом отбить атаки своего противника. Витязь скользящим ударом блокировал дао, выбросил клинок в «сволочь», но удар получился вялым и лишь позабавил противника. Ухмыльнувшись, ариман подался к Ждану и резко ушёл в сторону, выбрасывая снизу-вверх дао. Не распознав обманного движения, Ждан атаковал пустоту. Смерть была уже близко, дрожала на острие дао. Но чёрная птица пикировала на голову аримана, захлопала крыльями и взмыла вверх. Минутный испуг прервал атаку противника, замедлил движения. Ждан оттолкнулся от плеча товарища, вкладывая остаток сил в удар. Его меч медленно вошёл в тело «сволочи». Ариман захрипел, оседая.

— Спасибо, Каркун, — прошептал Ждан, опускаясь напротив врага.

— Каркун му-у-у-драя птица, — ответил ворон, перебирая когтистыми лапами на вытянутой руке богатырши.

Подле её коня лежали трупы аримийских разведчиков, лучники добивали раненых. Утирая об рукав меч, Демир окинул взором дружинников – трое ранены, но жить будут, а вот Ждан до Кинсая вряд ли дотянет.

— Родушка, подсоби сынкам, — попросил он, спешиваясь.

Отпустив Каркуна в небо, Родослава соскользнула с коня, отвязала седельную сумку. Пузырьки с отварами глухо звякнули в её недрах.

— А надо ли? — зло ухмыльнулась богатырша. — За глупость свою кровушкой поплатились не раз, а толку всё нет.

— Эх, Рода, — покачал головой Демир, вынимая из тела лучника стрелу.

Родослава подошла к Ждану, сжала его подбородок, заглядывая в глаза.

— Видно, придётся мне взяться за твое учение. Дар есть, а ума использовать его нет.

В нос ударил терпкий запах трав, от отвара рана зашлась жгучей болью. Ждан смотрел в нечеловечески светлые глаза, тело била дрожь, а сознание уплывало. Витязь подумал о жене и чаде, что вот-вот должно появиться на свет. Это была последняя осознанная мысль, дальше лишь темнота и бред.

***

Едва в Перуновой крепости пропели петухи, как бабы с вёдрами потянулись к озеру. Тонкими нитями вился дымок над печными трубами, чуть слышно позвякивали ножны дружинников, обходящих крепость. Миряне, почувствовав себя в безопасности, отвыкнув от мысли о набеге ариман, начинали рваться за стены к привычной им жизни. Воевода никого не держал – дело ихнее. Баровит уважал решения учителя, ловил каждое слово и всеми силами старался ему соответствовать. Посему не держал крикливых мужиков и баб, пропускал набитые добром телеги – пусть идут. Разве что жаль детей, коих недальновидные родители тянули за собой в неизвестность. Однако из мирян были и те, что предпочитали скучать под защитой дружинников, чем испытывать судьбу, пытаясь добраться до Кинсая. Жестом велев затворить ворота, Баровит направился к смотровой башне. Не было слышно шагов, не видно кого-либо в узком проходе, но витязь чувствовал чьё-то стремительное приближение. Не прошло и минуты, как из башни вышел Марун. Наворопник недобро взглянул на Баровита, зашагал к вратам.

— Здравствуй, брат, — громко поприветствовал Баровит. — Куда ж ты так спешишь, что даже словом добрым меня не удостоил?

— Брат? — переспросил Марун, не скрывая раздражения. Не желая выставлять семейные ссоры на обозрение дружинников, он подошёл к Баровиту. Смотря в глаза, заговорил тихо, но твердо: — Ловко ты устроился, Зорька. Когда хочешь – сын семьи нашей, а когда не хочешь – зять. Так не может быть… не должно.

— Марун, — понизив голос, Баровит сжал плечо наворопника. — Мы о том уж говорили – я есть сын своих родителей, я не отказался от свого рода.

Марун резко повёл плечом, освобождаясь от тяжести ладони.

— Тот род выбросил тебя, аки щенка да знать не хотел, покамест в кошеле твоём серебро не звякнуло. Тебе оказана честь великая стать частью семьи богатырской. Тебя взрастили в этой семье, дали знания, дали любовь да кров. А ты отрёкся от нас. Перебежал к своим скотникам, дабы Умилу в жёны выклянчить.

Баровит тяжело вздохнул. Брат был непреклонен в своих суждениях и убедить его в ином казалось невозможно. Эхо донесло шаги из башни, а вскоре из неё вышел Волот. Посмотрел на братьев, нахмурил брови. Подойдя к ним, обнял за плечи.

— Хорош, малой, дуться на старшого. Всё, аки надобно он делает. Мы, аки были братьями, так таковыми остались.

— Неужто? — ухмыльнулся Марун. — Нет, Волот, аки раньше не осталось. Знай, Баровит, теперича ты мне не брат…

— Пусть так, — перебил Баровит. — Неровен час, ариманы огнём постучатся в наши стены. Не желаю смерть принять, зная что ты обиду на меня затаил. Прости, коли я делами своими в очах твоих пал. Знай, что для меня ты всегда братом был да остаёшься им поныне.

Баровит примиряюще похлопал по ладони Волота, освобождаясь от объятия, и канул в темноте башенного коридора. Марун оставался неподвижен.

— Зло ты его судишь, малой, — прохрипел Волот.

— Отчего же?

— Что же ты Калину сестрой не назвал да не взял над ней заботу, аки брат названный? — витязь прищурился, словно смотрел младшему в душу. Марун ощутил, как по спине скользнул холодок, но виду не подал, продолжал молчать. — Калина тебе на любовь не отвечала, как мне ведомо.

Кровь закипала от гнева и стыда, но Марун оставался неподвижен и нем, лишь сверля Волота взглядом.

— Тебя оно не остановило, — продолжал витязь. — Ты желал Калину в жёны. Желал настолько сильно, что упросил мать вымолить у Богов благословение. Отчего ж тебе можно, а Баровиту нет? Умила любит его. Показать то, аки любая другая девка, она не может, да всё же любовь её искренняя.

— Не замечал в тебе умения в души зрить, — ухмыльнулся Марун. — Какую же жертву ты принёс, дабы быть способным понять других?

Проследив взгляд Волота, Марун увидел выходящую из дружинного дома Радмилу и ковыляющего за ней Ратмира. Парень старался не показывать боли, но поступь его была неуверенной, указывая на незажившие раны. Радмила улыбалась, поддерживая его за локоть. Марун взглянул на Волота – желваки витязя сжались, взгляд стал тяжёлым. Волот с трудом отвернулся от Радмилы, уставился на налучье Маруна.

— Куда ж ты собрался, малой?

— В навороп, — ответил Марун. — Пробегусь малость.

— Один не ходи, — Волот похлопал брата по плечу и вернулся в башню.

Марун сжал лямку налучей. Он не собирался идти один. До всех этих разговоров он хотел дойти до сестры и Радмилы. Пока кружили редкие снежинки, а морозец не был столь зол, наворопник решил обойти окрестности, поискать следы вражеских лазутчиков. Стряхнув с вороных кудрей снежинки, Марун зашагал к сестре.

***

Уже не такие жаркие как летом, но всё же ласковые лучи солнца оглаживали головы цветов, танцевали на спелых плодах, золотили вино в кубках. Кушания была прекрасна и гостеприимна. Казалось, в этом граде не может быть бед. Заремир сжал каменное ограждения балкона, зачарованный развернувшейся перед ним панорамой. Девы носили кувшины с водой, грациозно покачивая бёдрами. Дивные птицы расхаживали по саду, укрываясь в тени раскидистых деревьев. За спиной Заремира в просторном зале что-то бурно обсуждали Яромир и Тагур. Самобытность каждой из Тархтарий, их независимость друг от друга и кого-либо другого – почему это так волнует старшего брата? Заремир не понимал. Да и не пытался понять. Заремира волновали лишь воинская слава и золото, кое она дарует. Всё остальное мало заботило молодого князя. Хотелось спуститься к дружине, кликнуть верного друга и шурина Асилу да поскакать обратно в Тмутаракань к красавице жене. Заремир зевнул, почесал вороную бороду. Скучно.

Словно услышав его мысли, люд во дворе заголосил. Заметались, заохали девки. Дружинники высыпали из гридни, хватаясь за мечи.

— Тагур! — пробасил Заремир. — Смута во владениях твоих. Народ шумит.

Тагур стремительно вышел на балкон, всмотрелся в царящую суету. Люди толпились возле полуживого мужика, жадно осушающего поднесённый кувшин.

— Идём, посмотрим, что за смута, — пробурчал в усы Тагур.

Едва князья спустились во двор, как толпа расступилась. Кто-то из дружинников уже бежал по крепостным стенам, выглядывал из бойниц. Асила – старший дружинник Заремира – поднял с земли изнеможенного мужика, придержал за локоть. Тагуру не пришлось спрашивать, гость заговорил, едва поймав на себе взгляд князя.

— Господин, — хриплый голос звучал тихо, славянская речь ему давалась сложно. — Меня зовут Биржан, я сын Азы. По пути в Кушанию нам встретилась маленькая девочка. Она сказала, что у Пронзающей Стрелы на её семью напали ариманы… Они убили всех. Ей помог бежать брат.

Тёмные глаза Тагура недобро прищурились. Мужчина не походил на обманщика. Серый затёртый шапан, в руке смятая тюбетейка, за поясом нож с обычной костяной рукоятью – простой скотовод, решивший переждать зиму в более тёплой части большой страны.

— Пронзающая Стрела? Где это? — голос Яромира отвлёк князя от раздумий.

— Далеко, — скрипнув зубами, ответил Тагур. — В трёх-четырёх днях от земель Катая.

Улыбка сошла с лица Яромира, морщины прорезали лоб. Киевский князь всмотрелся в глаза пастуха – исхудавший, обезвоженный – он явно загнал коня, а после бежал сам. Страх отражался в его глазах, дыхание сбивалось, руки тряслись.

— Отдохни в моём доме, Биржан, — велел Тагур. — Ты принёс дурную весть. Да всё ж, кто предупреждён, тот не пропадёт. Благодарю тебя, сын Азы.

Тагур повернулся к Яромиру, жестом велел ему с братом следовать в палаты.

— Неужто Ерга пал? — прошипел Яромир. — От Истислава вестей не было.

— Не было, — подтвердил Тагур.

— Так, может, ему наша помощь без надобности, — ухмыльнулся Заремир.

— Али его гонца ариманы убили, — предположил брат.

Остановившись, Тагур повернулся к гостям.

— Оно неважно. Важно то, что по моим землям ариманы ходят, убивают мой люд… Ариман мало не бывает, они налетают, аки туча воронов да обгладываю всё до костей.

Яромир улыбнулся, положил руку на плечо друга.

— Мы подсобим тебе, Тагур. Не зря же наша дружина твой хлеб ест.

Заремир скрестил на груди руки, лукавая улыбка исказила смуглое лицо – где война, там и нажива.

***

Молот монотонно отбивал сталь. Печной жар лизал спину кузнеца, словно пытался притупить боль оставленных ариманами ран. Вакула не хотел быть бременем для своих спасителей, посему усердно работал, не жалея себя. Работы было много – то кольчугу подлатать, то броню выровнять или укрепить, то щит железом оббить. Рядом с шитьём устроились тёща и дочка Лушенька. Девочка до сей поры оставалась безмолвной, но начала улыбаться, что грело отцу душу. Луша потянулась, покрутила кучерявой головой, смотря по сторонам. Увидав ковыляющего Ратмира, широко улыбнулась. Она выпрямилась и со всех ног бросилась к дружиннику. Её отделяли пара шагов от бледного юноши, но ловкая лучница перехватила девочку.

— Полегче, Лушенька, — улыбнулась Радмила, сжимая ребёнка в объятиях. — Ратмир слаб ещё, так зашибёшь ненароком.

Девочка кивнула, высвободилась из рук лучницы, подошла к Ратмиру, сжала его ладонь.

— Здравствуй, красавица, — заговорил он, погладив кудрявую голову ребёнка. — А мы к тятьке твому.

Кузнец отложил молот, поправил лямку кожаного фартука. Он был рад видеть Ратмира живым и относительно здоровым. Оживилась и тёща, запричитала, направляясь к дружиннику. Лукаво улыбнувшись, Радмила оставила друга лепечушей бабке и девочке, сама же подошла к кузнецу.

— Здорово, Вакула. Смотрю, ты рук не покладаешь, трудишься.

— А как же? — фыркнул в усы кузнец. — Коли без дела сидеть стану, так сила из рук уйдёт.

— Что ж, — улыбнулась лучница, снимая с руки широкий кожаный ремень. — Подсоби тогда, друже. Глянь-ка на моих «пчёлок».

Радмила вытащила из потайных кормашек ремня метательные ножи, выложила на наковальню.

— Сможешь сделать мне таких три? А то в бою затеряла, не нашла.

Кузнец взял один из ножей, покрутил, рассматривая с интересом. Нож по форме напоминал каплю. Острая часть заточена, а округлая имела отверстие под палец, дабы было легче эту диковинку из кормашка вынуть.

— Занятная вещица. Впервые вижу такую.

— То я придумала. Пчёлки мои, — улыбнулась Радмила. — Так что, сможешь выковать такие же?

— Отчего ж не потрудиться? Сделаю, — кивнул Вакула.

Ратмир подошёл к подруге, посмотрел на «пчёлок».

— О, мне бы такие, — ухмыльнулся он, взяв одну.

Подкинув нож, метнул в деревянный столб и пожалел о том разом – боль пробила спину, перекрыв дыхание. Ратмир пошатнулся, поморщился. Лучница сжала плечи друга, помогла присесть на пень.

— Рано тебе за ножи хвататься, — пробурчала Радмила. — Токмо вставать начал.

Луша принесла ковш с водой, протянула дружиннику. Покачав головой, кузнец подошёл к столбу, с усилием вынул «пчёлку». При своих малых размерах нож вошёл в дерево достаточно глубоко, что приятно удивило Вакулу. Рассматривая вещицу, кузнец не сразу заметил нового посетителя. А когда поднял глаза – застыл в изумлении. Перед ним стояла его покойная жена, покручивая в руках корзинку с яблоками. Расшитая кичка закрывала лоб, а красная сорока кутала плечи, на висках поблескивали бусинки височных колец. Россыпь мелких веснушек украшала аккуратный носик, словно его огладило солнышко. Пушистые ресницы очерчивали глубоко посаженные глаза.

«Дарена» — имя жены крутилось на языке, но кузнец не мог его вымолвить. Думая, что сходит с ума, рассматривал милые черты.

— Здравствуй, Вакула, — заговорило видение. — Что-то ты бледен. Здоров ли?

Вакула проморгался, вновь посмотрел на женщину. Что-то в ней было не то, голос был другим.

— Вакула, — позвала женщина, коснувшись его плеча.

Кузнец продолжал смотреть на неё, чувствуя тепло рук. Кто же эта женщина, столь похожая на Дарену? На молодую его жену из печального прошлого.

— Калинка, здорово, — голос Радмилы вернул кузнеца в явь.

— Калина? — выдохнул Вакула, не веря глазам.

В кольчуге и шлеме, с тянущейся до бёдер рыжей косой она не казалась ему похожей на Дарену. Но сейчас в простом платье и сороке Калина походила на жену Вакулы, словно родная сестрица.

— Ты здоров, умелец? — повторила Калинка.

— Да, — кивнул Вакула, возвращаясь к своему молоту, — притомился малость.

— Я Лушеньке яблок принесла.

Бабка-Людмила поспешила принять подарочек.

— Ой, благодарствуем тебе, доченька. А мы тут за рукоделием с Лушенькой времечко коротаем. Желаешь с нами?

— Матушка, я попросить тебя о помощи пришла, — Калине не хотелось выслушивать любезности старухи, оттого перешла сразу к делу: — Скоро морозы лютые ударят, надобно запастись на всю крепость. Я всех баб собираю в палатах княжих, надобно потрудиться.

— Конечно, дитятко, мы с Лушей подсобим.

— Радмила, подсобишь? — спросила Калина лучницу.

Радмила пожала плечами, указала рукой на приближающихся Маруна с Умилой.

— Не знаю. У мужа спроси. Что-то подсказывает мне, что сюда он по мою душеньку явился.

Ратмир рассмеялся и тут же скривился от боли. Раны от стрел заживали медленно, постоянно кровили и лишали сил. А ведь так хотелось в навороп или на коня да в чисто поле. Хотелось подвигов и славы. Да таких, чтобы брат позавидовал.

— Не рановато с постели вылез? — строгий низкий голос отозвался холодком по спине.

Ратмир повернулся к Умиле, улыбнулся виновато.

— Дружка моя, мочи нет на лавке лежать да отвары горькие хлебать. А с Радмилкой я совсем малость погулял, ты не гневись.

Радмила утвердительно кивнула, уперев руки в бока. Перевела взор на Маруна и еда сдержала смешок. Он смотрел на свою новоиспечённую жену, как завороженный. А она, заливаясь краской, отводила взгляд. Было меж ними что-то тайное, чего никто не мог знать. И Радмиле было приятно за тем наблюдать.

Калина чувствовала на себе взгляд мужа. Всё происходящее казалось сном. Свадьба случилась как-то слишком быстро. Обряд пролетел как одно мгновение, и вот она стоит посреди избы в исподней рубахе, не зная что делать. Ей было стыдно и страшно. Калина знала, что должно было произойти в их первую ночь, но не могла сделать и шага. Она не испытывала к Маруну любви, да и вовсе ничего не чувствовала, кроме боли от смерти брата. Но теперь она Маруну жена. Дрожащей рукой Калина развязала шнурок рубахи, подошла к Маруну. Но он накрыл её руку своей, поправил съехавший с плеча ворот рубахи.

«Не надо спешить. Я понимаю, что на сердце твоём. Ещё успеется,» — его слова крутились в голове Калины, заставляя щёки пылать.

— Радмила, — бархатный голос Маруна звучал тихо, — ты идёшь с нами.

— Как знала, — фыркнула лучница. — За луком в гридню схожу. У врат встретимся. Умилка, подсобишь?

— Сама управишься, — отмахнулась омуженка. — А я покамест Ратмира лекарям ворочу.

Дружинник вздохнул – его прогулка длилась недолго. Тяжело поднявшись, он опёрся о руку подруги и поковылял к лазарету.

Калина сжала расшитый пояс, нерешительно подошла к мужу.

— Марун, — голос её дрогнул. Отчего-то пред ним было боязно и стыдно. — Когда ждать тебя? К ужину?

— Того не ведаю, душенька, — улыбнулся Марун, коснувшись её щеки. — Далече не пойдём. Коли не встретим никого, то к вечеру воротимся.

Калина встревоженно посмотрела на мужа, страх вновь заворочался в груди. Кого они могли встретить в лесах у крепости? В лучшем случае Велиборовых дружинников с вестями, в худшем – ариман. А с каждым боем Мара уносила близких Калины в Ирий. Оттого становилось жутко. Может она и не любит Маруна, но он ней не чужой.

— Будь осторожен, прошу тебя, — прошептала Калинка, сжав руку мужа.

— Не тревожься, — улыбнулся Марун, поцеловав её лоб.

***

Неистовое пламя пожирало деревянную стену, ограждающую стойбище. Оглушительный взрыв поглотил стоны раненых, столб ярких искр устремился в ночное небо. Очередной взятый посёлок – Юинг улыбнулся. Один лоскут земли за другим отходили Империи дракона. Глава тайной службы его Величества не знал поражений. Да и кто мог дать достойный отпор? Кочевые племена? Земледельцы? Юинг ловил себя на мысли, что ему становится скучно.

Всадники чёрными тенями мелькали на фоне ослепляющего пламени, ликуя, выпускали стрелы. Ариманам уже мало кто сопротивлялся – никого не осталось. Мужи из последних сил пытались не пустить ариман к прячущимся в домах семьям, рыча, вращали мечи, выпускали стрелы.

— Мой господин, — поклонившись Юингу, заговорил командир отряда, — подождите ещё немного, наши воины перережут этих дикарей.

— Зачем разбрасываться воинами, Хао? — криво улыбнулся Юинг. — У нас ещё остался порох. Взорвите их... всех.

Командир поклонился, поспешил выполнять приказ. Юинг вновь погружался в мысли, наблюдая за прожорливым пламенем, слушая треск брёвен. В слиянии голосов, криков и взрывов он находил нечто высокое, словно то был напеваемый монахами священный текст. Словно всё происходящее погружало его в транс.

— Господин, — хриплый голос выдернул главу тайной службы из размышлений, вернул в скучную реальность.

— Что ещё! — прорычал Юинг, резко развернувшись в седле.

Какого же было удивление главы, когда перед его взором предстал измученный Хонг на столь же измученной лошади.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал Юинг. — Ты должен быть в Елжге.

Хонг лишь кивнул в ответ, нервно пропихивая руку под панцирь. Вскоре он извлёк свиток, передал главе.

— Некая госпожа прибыла к нам тайно в крепость. У неё перстень императорской династии. И она передала вам это... Она вас ждёт.

Юинг нетерпеливо сорвал печать, развернул свиток и побледнел, едва успев пробежаться глазами по иероглифам:

«Бали Юинг, мой дорогой брат, хочу лицезреть тебя как можно скорее. Пришло время воссоединить нашу семью и всю империю. Жду тебя в крепости с чужим названием».

— Когда эта госпожа приехала? — спокойным голосом, подавляя волнение спросил Юинг.

— Четыре дня назад, — прохрипел Хонг. — Я сразу же отправился за вами.

— Оставайся здесь, — велел глава. — Хао! Подай мне вторую лошадь.

***

Войско медленно пробиралось по лесным тропам. Воины вели лошадей под уздцы. В сгущающемся мраке тонули тени. Едва слышно позвякивала сбруя. Генерал Мун жестом остановил шествие, прислушался. Дважды прокричала птица – тайный знак. Мун ждал. Двое разведчиков вышли к нему, неслышно ступая.

— Что? — пробасил генерал.

— Мы в двух часах от крепости. Подходить ближе опасно.

— Привал, — приказал генерал. — Через час продолжим путь.

— Ночью? — младший Мун подошёл к отцу, шепнул: — Не опасно? Заблудимся.

— Не заблудимся, — похлопав сына по плечу, генерал улыбнулся. — Нападём на крепость ночью.

Воины благодарно кутались в покрывала, опускались за запорошенную траву. Генерал бросил на землю медвежью шкуру, опустился на плотный мех. Старые ноги гудели, теряя былую силу. Мун растёр мышцы, растянулся на шкуре. Темнеющее небо предстало перед ним и в тот же миг померкло в чёрных нечеловеческих глазах. Мун подскочил, отчего спина неприятно кольнула. Сы стояла подле него, внимательно рассматривая.

«Вы напугали меня, госпожа» — подумал генерал, успокаивая дыхание.

«Ты сказал, что хочешь, чтобы я убила женщину силы, подобной моей, — в голове генерал возник женский голос. — Но я не чувствую её в той крепости».

«Тогда заберите как можно больше тархтарских воинов».

Сы медленно повернулась к генералу спиной. Всматриваясь в темноту леса, сделала шаг к тропе. Неспешно удаляясь, она затерялась в пестроте деревьев.

— Господин, — шепнул разведчик, на четвереньках подползая к генералу. — Хуапигуй уходит. Вы её не остановите?

— Она нас встретит там, — прохрипел Мун, опускаясь на шкуру.

Глас

Едва закатом запылало небо, едва лик Хорса скрылся за снежными шапками гор, как шумные волны Амура разбились о нос лодки. Худой мужчина налегал на вёсла, настороженно оглядывая округу. За его щуплыми плечами, пытаясь укрыться от ледяного ветра и чужих взоров, ютились девки. Одна из них держала на руках младенца. Ребёнок куксился во сне, поджимал ножки.

— Просыпается, — прошептала мать. — Истр, его покормить да сызнова сонных капель дать?

— Нет, — осёк мужчина, сильнее налегая на весло. — Я говорил уже, что капли оные сына твоего погубить могут. Одно дело со смертушкой якшаться, когда за спиной ариманы бродят, а коли к своим прорвались, то зазря дитя травить не надобно.

— Как скажешь, батюшка, — прошептала женщина, укрывая младенца от ветра.

Молодки шептались. Истр не вникал в их разговоры. Сейчас было важно доплыть до Кинсая и не получить в спину аримийской стрелы. Четверо суток скитаний по лесам и болотам наперегонки со смертью откликались болью во всём теле и истощением. Неужели всё позади? Из-за сизых еловых лап проступали бока смотровых башен и острые деревянные крыши. Белокаменная крепость великаном высилась над быстрой рекой, хмуро взирая на выволоченные на берег лодьи. Истр рассматривал крепость, словно видел впервые – сколько стати в непреступной обители, сколько силы в зубастых бойницах. Подплывать ближе было опасно, Истр помнил о аримийском отряде, усевшемся на противоположном берегу. Матерь учила тому, что осторожность не бывает лишней. Посему Истр спрыгнул в воду, выволок лодку на берег.

— Дальше пешком, — прохрипел он, отжимая штанины.

— Как скажешь, — пролепетали девки, выходя на берег.

До крепости шли молча, лишь младенчик то плакал, то причмокивал мамкиной грудью.Всё было как в тумане. Истр шёл через силу, дрожа от холода. Сейчас, чувствуя дыхание Мары в спину, он думал о своём учителе – о Родославе. Что бы сказала мати, увидев его? Похвалила за мужество и смекалку? Нет. Это же Родослава. Такая же величественная и холодная, как эта белокаменная крепость.

— Стой! — громогласно пробасил дружинник, коего Истр даже не заметил. — Кто такие?

— К Истиславу, — растрескавшиеся губы саднили, голос застревал в пересохшей глотке, — веди… немедля.

— Как же, — недобро ухмыльнулся страж, подходя ближе. — Прям сразу к князю? Недурно.

— Я Истр, — вновь прохрипел наворопник, косясь на перепуганных баб.

— Какое мне дело до твого имени, — страж сплюнул на землю. Поднёс к лицу Истра факел, смерил взглядом.

— Эй! — от топота копыт по земле пробежала дрожь. Хриплый голос заставил стража выпрямиться. — Что у тебя?

— Скитальцы, батюшка, — поспешил доложить дружинник.

Всадник натянул поводья, всмотрелся в щетинистое худощавое лицо.

— Боги всемогущие, — прохрипел он. — Истр?

— Здравия тебе, Ставр Богданович. Воротился я… припозднился малость.

— Не мудрено, — ухмыльнулся Ставр, разглядывая чумазых молодок.

***

— Раз, два, — шёпот был настолько тих, что ветер легко заглушал девичий голос, — четыре… там ещё три. Худо дело.

Пальцы впились в кору, жилистые руки обхватили ствол. Радмила осторожно переступала с ветки на ветку, неслышно и легко, словно белка. Пригнувшись, держась в тени еловых лап, поспешила к означенному месту. Радмила думала о кострах, что хорошо были видны с верхушки ели. Маленькие огоньки в дали – скольких воинов они обогревали? Пару десятков или сотен? Снова грядёт бой?

За спиной послышалось шуршание, лёгкая поступь по тонкой корочке льда. Радмила замедлилась, дожидаясь спутника. Сгущающиеся сумерки размывали очертания, но лучнице был хорошо знаком этот силуэт.

— Ты тоже их видел? — шепнула она.

— Неткомо их, — Марун обхватил плечи подруги, увлекая её к поваленному дереву, — схоронись.

Радмила скривилась от недовольства, но повиновалась. Перепрыгнув широкий ствол, легла на землю. Марун опустился рядом, приподнимаясь на локте и едва выглядывая из-под еловой лапы. Радмила высунулась из-за укрытия – ничего. Сумрак, множество теней. В отдаленье ухал филин. Сырость и холод леса, запах земли и перегноя. Ничего больше. Лучница посмотрела на друга – он был явно встревожен, хмурил смоляные брови, вглядывался во тьму. Радмила не задавала вопросов, лежала недвижно. Надавать Маруну оплеух она всегда успеет, а вот лишняя настороженность не помешает. Особенно вблизи аримийского отряда.

Едва уловимый шорох заставил лучницу пригнуться.Полагаясь на слух, она пыталась понять, кто идёт по их следам. Шаги были лёгкими, неспешными. Листва и веточки едва слышно приминались – шедший не обладал большим весом. Ни тяжёлого дыхания, ни позвякивания металла, ни топота копыт – гость был один и безоружен.Женщина или ребёнок? Время сбора грибов давным-давно прошло, для охоты уже слишком темно, а все селения в округе разорены. Кто же это? Кто мог в одиночку идти по тёмному лесу налегке? И зачем от него прятаться? Радмила подняла взгляд на Маруна, надеясь хотя бы на знак.

Марун, не дыша, наблюдал за гостем. Тревога сдавливала сердце, недоброе предчувствие холодком сжимало затылок. По лесу шла женщина. Высокая, худая. Шла неспешно, одна. Из одежды только платье. Тёмный подол полз по припорошенной снегом земле. Прямая спина, распущенные волосы. В таком наряде долго в холодном лесу не погуляешь. Но женщина шла спокойно, расправив плечи, подняв голову. Она не дрожала, не оглядывалась, не звала на помощь. Марун не обладал даром, коим обладала мать, но хорошо чувствовал силу Богов, как светлую, так и несущую смерть. Эта женщина не была человеком. Шлейф хлада тянулся за ней из самой Нави, отчаяние и боль чувствовались кожей. Марун понимал, что она знает о их присутствии, посему старался не дышать и не думать. Женщина остановилась, подняла взор к небу. Вытянув руку к безмолвной тёмной сварге, замерла, словно обращаясь к кому-то незримому.

Марун не стал ждать лучшего момента, подал знак Радмиле и тихо пополз прочь. Они ползли до тех пор, пока чувство страха не стихло. Наворопник выпрямился и перешёл на бег. Не задавая вопросов, не отставая, Радмила следовала за ним. Марун бежал к поляне, где должна была ждать Умила. Бежал и думал о загадочной госте леса. О том как неестественно бела её кожа, как легка поступь, насколько нечеловечески движения. Что за лихо, помимо ариман, ниспослали на них Боги? Как с этим лихо бороться? Образ женщины из мыслей воплотился в нескольких шагах, отчего Марун встал как вкопанный. За спиной тихо выругалась Радмила. Наворопник смотрел на женщину, протягивающую руки к небу. Снова он чувствовал ток неведомой силы, снова холод Нави касался ног. Не сразу Марун осознал, что эта женщина отличается от той, что видел в лесу – боевая одежда, тул на бедре, за спиной налучье.

— Умила, — низкий голос Радмилы звучал обеспокоенно, раздраженно. — Что у тебя?

Марун тяжело вздохнул, медленно направился к Умиле.

— Сотни ариман уже не пугают, — ответила омуженка, рассматривая темнеющее небо. — Сама смерть ступает за нами.

— Чего? — лучница, нахмурилась, скрестила на груди руки. — А можно так, дабы мне тоже было понятно?

— Та баба в лесу, — заговорил Марун, — она не баба.

— Мужик, стало быть, — раздражённо огрызнулась Радмила.

— Не человек, — поправился Марун. — Нежить.

— Запечатанная смерть, — проронила Умила.

— Мда, — фыркнула лучница. — Значится, отряды аримийские, что в лесу сидят, то пустое. К утру подтянутся под стены наши. Явно не на пироги наведаются. То не беда, а баба в лесу, оно конечно страшно.

Умила перевела взгляд на подругу, нахмурилась:

— Надобно всех упредить.

— Ну, не лишним оно будет. Ариманы к крепости идут, — рыкнула Радмила.

— Мати в крепости нет, — Марун сжал лямку сумы, — подсобить нам с нечистой некому.

— Придётся самим управиться, — Умила повернулась спиной к брату и зашагала к крепости.

Радмилу вся эта непонятка с бабой и странным поведением друзей чудовищно злила и пугала.

— Сызнова загадки да взгляды, вздохи да слова непонятные. Отчего нельзя объяснить всё толком? По-человечески объяснить? — бурчала лучница, следуя на Умилой. — Богами целованные, как вы допекли, токмо знали бы. Сил нету выносить вас. Один другого малохольней.

— Не бурчи, Радмилка, — улыбнулась Умила и прибавила шаг.

Лучница перешла на бег. Из мыслей всё никак не уходил образ высокой женщины в красном платье. Образ чуждый, опасный.

***

Свет факелов скользил по хрупким плечам, золотил узоры на складках красного платья. Дрожа, отражался в чёрных глазах. Женщина стояла недвижно, расправив плечи, устремив взор в ночное небо. Юинг натянул поводья, рассматривая призрачное ведение. Она ждала его, взирая со стены острога, словно древняя Богиня.

— Господин, — тихо позвал Хао.

Женщина грациозно накинула на голову капюшон и скрылась за бойницами.

— Идём, — прохрипел начальник тайной службы, высылая коня вперёд.

Ворота острога отварились, впуская господина. Воины встречали его, склонив головы в почтении. Свет множества факелов освещал возведённые строения, восстановленную крепостную башню. В Ерге царил порядок, строгая дисциплина – Хонг хорошо постарался, не дал расслабиться воинам в отсутствии господина.

Спрыгнув с коня, Юинг бросил поводья в руки слуги и поспешил в бывшую гридню. Сердце колотилось, словно хотело покинуть грудную клетку. Бесчувственный, хладнокровный начальник тайной службы императора дрожал, словно нашкодивший ребёнок. В пару прыжков преодолев лестницу, Юинг подошёл к двери, опасливо толкнул её. Свет сотен свеч больно ударил по глазам, ослепляя. Юинг закрыл за собой дверь, щурясь, пытаясь привыкнуть к свету. Она стояла в дальнем углу, наблюдала, не проронив ни звука. Боясь сделать шаг, Юинг, вытянул из-под рукава свёрток бумаги, словно гарант свободы и жизни. Чёрные письмена покрывали бумагу, поблёскивая в свете пламени. Юинг поднёс письмо ближе к свече. Дрожащий огненный язык жадно лизнул секретное послание, разрастаясь. Начальник тайной службы положил горящее письмо в глиняное блюдо.

— Ваше Величество, зачем Вы приехали? — прохрипел он.

Женщина, медленно опустила капюшон. Тонкие черты её лица Юинг успел позабыть, оттого неосознанно подошёл ближе, рассматривая. В чёрных глазах отражалась грусть, выбеленная кожа вступала в резкий контраст с вороными волосами. Тонкие губы изогнулись в улыбке.

— Здравствуй, брат мой. Как давно тебя не видела, — женщина коснулась его щеки, провела нежно.

Юинг отпрянул от её рук, рухнул на колени, дрожа всем телом.

— Ваше Величество, — заговорил он, не смея смотреть на госпожу, — простите мою дерзость. Ваше появление столь неожиданно, что до сих пор кажется сном. Ваше Величество…

— Яньянь, — перебила госпожа. Придерживая складки платья, опустилась подле него. — Называй меня по имени, мой дорогой Юинг. И не опускай взор.

Юингу стоило усилий вновь посмотреть ей в глаза. Лишения и насмешки всплыли из детства, возродив в душе боль и былые обиды. В них были повинны все – отец, старшие сёстры и их мать, но только не Яньянь.

— Какой же я Вам брат, госпожа? — скривился он, пытаясь выдержать взгляд бывшей императрицы.

— Родной, — госпожа нежно улыбнулась. — Ты же знаешь, мой дорогой, что я признала тебя братом, как только узнала о твоём существовании. Злоба моей матери – лишь порождение ревности, а сёстры просто не хотят делить с тобой наследство. Отец слишком слаб, чтобы сопротивляться им. Мои чувства не зависят ни от чьих суждений, я вижу в тебе родную кровь. Ты мой единственный брат и очень дорог мне.

Юинг склонил голову перед матерью наследного принца, её речи бередили сердце. Что-то давно забытое вспыхивало в душе, разливаясь горечью и надеждой. Руки Яньянь заскользили по его волосам, утешая, отгоняя косые взоры прошлого, даря тепло.

— Сила твоего духа меня всегда поражала, — говорила госпожа, прижимая Юинга к груди, поглаживая его, словно ребёнка. — Ты добился небывалых высот. Ты правая рука Императора и, как оказалось, великий воин. Слыхала, что тебе удалось с лёгкостью взять эту крепость и многие поселения степных народов. Гордость моя безмерна.

С трудом заставив себя вырваться из плена сестринских ласк, Юинг выпрямился, всмотрелся в глаза Яньянь.

— Вряд ли Вы проделали столь долгий и опасный путь, ради того, чтобы похвалить меня за заслуги перед империей.

Яньянь улыбнулась, слегка наклонив голову:

— Моё желание говорить с тобой о делах государственных не исключает возможности оценить твои таланты.

— Государственных делах? — Самообладание медленно возвращалось к Юингу, морок рассеивался, давая мыслить здраво. — Что же Вы задумали, госпожа Яньянь?

Яньянь выпрямилась, отошла от брата, всматриваясь в пламя свечей. Собираясь с мыслями, госпожа нервно прокручивала перстень на пальце. Путь на самом деле был опасен, а её нахождение в захваченном тархтарском остроге может расцениваться императором как заговор. Если император об этом узнает. Но выбора у принцессы не было.

— Он забрал у меня сына, — голос госпожи дрожал. — Юинг, этот старый тиран не позволяет мне даже видеть Вэньшуну, говорить с ним, дарить подарки. Наш отец слишком дорожит своей должностью и ужасно боится её потерять, чтобы пытаться заступиться за меня. Илейлан считает меня виновной в казни её мужа и сына, она не станет помогать. Хэхань увлечена завоеваниями и расширением своей провинции. Они боятся гнева Ши-цзуна.

— Что же вы хотите от меня? — ухмыльнулся Юинг, поднимаясь с колен. Детские мечты о семье и заботе близких рассыпались, словно песочный замок. Сестринская любовь вспыхнула не просто так, отчего становилось больно и тошно.

— Я хочу заставить Ши-цзуна отречься от престола, — заявила Яньянь.

Мороз пробежал по коже, заставив поёжиться. Юинг оглянулся на дверь, словно пытался узреть за ней шпиона.

— За такие слова Вас ждет виселица, — заговорил он, понизив голос. — А Ваше желание несбыточно.

— Неужели? — прошептала сестра. — Война с Тархтарией затягивается, не так ли?

— Мы прикладываем все силы, чтобы ускорить наступление…

— А надо ли? — прищурилась Яньянь. — Это Ши-цзун спешит. А вот мне спешка не нужна.

— Почему? — Юинг не понимал сестру.

— Скоро ударят морозы, и ваша армия прекратит наступление. Вы усядетесь в своих крепостях, а кормить вас будет народ. Провинции беднеют с каждым днём, всех молодых мужчин забирают из семей для пополнения рядов армии. Ши-цзун трясёт карманы знати, заставляя вкладываться в вооружение. Недовольство растёт во всех слоях общества. Теперь мир с Тархтарией кажется более выгодным, чем безуспешная война за плодородные земли.

— Яньянь, — перебил Юинг, — всё не настолько критично, как Вы говорите. Недовольства есть, но этого мало для свержения.

— Конечно, мало, — улыбнулась госпожа. — Пока мало. Войне следует затянуться ещё дольше. Нам нужно время, чтобы обрасти союзниками. Стоит поспособствовать неудачам Бея и Муна. Нужно убрать старую знать и возвести новую. Понять, что преследует каждый из возможных союзников, и помочь добиться желаемого.

Для Юинга слова сестры не звучали убедительно, но за время службы он смог выработать хладнокровие и терпение. Начальник тайной службы никогда не отбрасывал идеи, кажущиеся несостоятельными, не продумав их до конца. Как показывала жизнь, из любой ситуации, умеючи, можно извлечь выгоду. Посему Юинг решил развить мысль сестры, дабы нащупать ту самую выгоду.

— Яньянь, Ши-цзун хоть и стар, но всё же является мудрым и опытным правителем. До войны я занимался воспитанием Вашего сына – он не сможет стать сильным императором. Сколько бы я ни бился, но в характере наследного принца нет задатков правителя или полководца. Ему бы родиться монахом или музыкантом…

— Ему не надо быть правителем или полководцем, — перебила госпожа, резко развернувшись к брату. Жемчужные нити качнулись на заколках, блеснув перламутровыми боками. — Все необходимые качества есть во мне. Я буду регентом при наследном принце. А ты станешь генералом имперской армии. К моменту возмужания Вэньшуну я смогу выстроить жёсткую вертикаль власти. Мой сын будет слушать наши советы, им будет легко управлять.

— Придётся топить в крови…

— Значит утоплю, — заявила Яньянь. — Мне нужна твоя помощь, брат.

Стать генералом, советником императрицы и заодно расквитаться со всеми обидчиками – вот и выгода. Юинг улыбнулся, поклонился госпоже:

— Вы её получите… сестра.

***

— Остынь, сестрица, негоже на князя кричать, — Демир пытался унять сестру, но видят Боги, попытки его были тщетны.

— Мне можно, Демир! — гаркнула Рода, остановившись у окна. — Я сего князя с измальства уму-разуму учила.

Истислав согласно кивнул. Буйный нрав богатырши напоминал князю о летах его юности, когда в главе гулял ветер, а отец был жив и здоров. Тогда Родослава вбивала в княжича ратную науку и ведовские умения. Спокойно объяснять что-либо по несколько раз она не умела, оттого Истислав нередко был бит. Сейчас она расхаживала по палате, хмуря брови и сжимая кулаки. Накрытый стол не привлекал богатыршу, не манил изобилием блюд. Родослава мерила палату шагами, плохо скрывая гнев и раздражение. Чего не скажешь о её брате. Демир устроился поудобнее, привалившись к стене, и чинно уплетал окорок, запивая мёдом. Казалось, он попросту решил переждать буйство сестры в тени угла, и заодно восстановить силы.

— Родослава Акимовна, — улыбнулся князь, — я помню всё, чему ты меня учила. Я научился подмечать да выжидать. Научился здраво взвешивать силы. Ариманы уселись на том берегу да никуда не собираются, вряд ли они решили взять Кинсай измором. Ариманы глупыми никогда не были, насколько мне помнится. Что-то заставляет их ёжиться у костров ежеденно. Это что-то меня настораживает. Наше положение осложняется тем, что Ерга взят, Кийский острог тоже. Ариманы широко разошлись, а нападать не спешат.

— Да, вряд ли все их атаки были лишь ради того, дабы прорваться в Вольную Тархтарию, — вздохнул Демир, скрестив на груди руки.

В дверь постучали, и спор на время стих. В палату вошёл Велибор. Тряхнув седеющей головой, широко улыбнулся.

— Здравы будьте! Рад видеть всех вас в целости да сохранности.

— Да уж, — фыркнула Рода, — целёхонькими не всем из наших получилось до Кинсая добраться. Ты-то на ариман не набрёл?

— Нет, — развёл руками Велибор. — Моя дорога лёгкой выдалась.

— Тому рад я, Велибор Касимович. Прошу к столу, восстанови силы, — Истислав пригласительным жестом указал на серебряные блюда с яствами.

Велибор спешно сбросил пыльный плащ и устроился напротив Демира. С хрустом вывернув крыло у запечённого гуся, вопросительно глянул на Родославу.

— Да, давайте пожрём, поспим, а там глядишь ариманы Перунову крепость возьмут. Тогда нам точно спешить будет некуда, — прошипела богатырша.

— С чего ты взяла, что ариманы на Перунову крепость пойдут? — вздохнул Демир, подливая мёда в кружку.

— А ты думаешь, они любопытства ради отрядами от Кинсая до крепости рыскают?

— Нет, — спокойно ответил брат. — Присматриваются, тропы разведывают. Токмо то не значит, что они с первым лучом солнца на крепость ринутся.

Дверь вновь отварилась, не дав Родославе выплеснуть на брата своё недовольство. В палату вошёл Ставр и закутанный в плащ путник.

— Истислав Радимович, — пробасил Ставр, — к тебе гонец с вестями важными. Дозволь мне с вами остаться, послушать.

Истислав согласно кивнул, жестом призывая Ставра присесть за стол.

— Чей же ты гонец? — прожёвывая мясо, спросил Велибор. — Какую весть принёс?

Истислав лукаво улыбнулся, обернувшись в Родославе. Богатырша сверлила гонца взглядом, явно узнавая.

— Он не просто гонец, Велибор Касимович, — заговорил князь. — Этого наворопника мне во служение передала Родослава Акимовна. Надо сказать, наворопник смекалистый да ловкий.

— Иных у меня не бывает, — холодно заметила Рода. — Говори, Истр, мы ждём.

Истр неспеша опустил капюшон, расстегнул высокий ворот. Клокастая щетина на исхудавшем лице казалась спутанной щёткой, коей не так давно начистили чьи-то сапоги.

— Что ты с собой сотворил? — удивилась богатырша, позабыв о своём недовольстве.

— Здравствуй, мати, — поклонился Истр. — Здравствуй, князь светлый, да вы, воеводы славные. Дабы выполнить наказ Истислава Радимовича, пришлось мне девкой обрядиться, да обо всём по порядку.

Родослава молча села за стол, отломила от гусиной туши ногу – рассказ обещал быть интересным. Велибор заботливо пододвинул поближе к богатырше хлеб и ставец с репой.

***

Жадное пламя лизало поленья, танцевало, переплетаясь в диковинных образах, выплевывая искры в тёмное небо. В треске углей слышались гласы иных миров, в ярких всполохах угадывались лики павших братьев. Баровит молился Перуну, выплёскивая в огонь бычью кровь. Дурное предчувствие сдавливало грудь, ползло холодом по спине. Запустив руку в чашу с кровью, Баровит выплеснул порцию требы в священное пламя. Тонкие чёрные нити дыма сплелись в образе женщины с длинными распущенными волосами. Запах гниющей плоти возник в воздухе. Витязь потянулся к образу. Пламя извилось вокруг его пальцев, но не обожгло. Руке было холодно, как в студёной воде. Кончики пальцев немели.Баровит отстранился, прижал руку к груди – она была ещё холодной. Витязь всматривался в призрачный образ, пытаясь понять его природу. За спиной возникло движение – витязь знал кто пришёл к нему.

— Виденье моё мне не понятно, — сказал Баровит, не оборачиваясь. — А что видишь ты, брат?

— Чёрного змея, — прохрипел Волот, опускаясь рядом.

— Змея? — Баровит задумался ещё сильнее, видение брата не проясняло его собственное, лишь ещё больше путало.

— Змея, — Волот кивнул. Под его глазами пролегли тёмные круги, меж бровей появилась глубокая морщинка. — Он приходит ко мне каждую ночь, пытается добраться до души через сон. До утренней зари я брожу в Нави, прячусь от него. То не даёт мне ни отдыха, ни сил.

— Отца он тоже мучает, — прохрипел Баровит.

— Не так сильно, — возразил брат. — Нянька обряд провела какой-то. Когда она рядом, к нам змей не лезет.

— Как ладно, что она с отцом, как худо, что она не с нами, — ухмыльнулся Баровит.

— Да, родная кровь, — улыбнулся Волот.

— Кровь, — Баровит задумался, всмотрелся в жертвенную чашу. — Кровь есть связь. Она несёт силу да скверну рода.

— Ну? — Волот не понимал несвязанных слов.

Баровит достал нож, протянул брату руку.

— Меня змей не тронет, ибо во мне зреет зерно Нави. Тебя он тоже не тронет, коли доверишься мне.

Волот ухмыльнулся, засучивая рукав.

— Ничего не понял. Я завсегда тебе доверял. Делай, что должно.

Задрав рукав, Баровит провёл ножом чуть выше запястья. Кровь блеснула рубиновым браслетом, священное пламя задрожало, ожидая этой жертвы.

— Перуне, Отче, — пробасил он, — я сын Твой. Чувствую силу Твою несказанную, слышу волю Твою светлую. Ведомо Тебе, Светлый отче, что с измальства считал Волота братом. Братом по духу, по уму, по сердцу… Да не по крови. Закрепи же, Отче, родство наше клятвой вечной да кровью общей.

Баровит сделал надрез на руке Волота, прижал своё запястье к его. Кровь смешивалась, а пламя бешено извивалось, плясало, разрасталось. Сжав запястье брата, Волот приблизил их руки к огню.

— Клянусь тебе, брат, в преданности своей. Ничто не вобьёт меж нами клина. Сила моя, вся что есть у меня, твоя отныне.

— Клянусь тебе, брат, пред Богами, — заговорил Баровит, — пред ликами предков на священной Перуновой длани, в преданности своей. Чувствую силу твою да отдаю тебе свою … всю, что есть у меня.

Волот чувствовал неистовых хлад, текущий по жилам – ток буйных вод Нави. За спиной брата в ночной мгле медленно проступал образ матери. Она смотрела на них из-за пелены иного мира, протягивала руки. Волот ощущал её явственно, как никогда раньше.

— Мати, — шепнул Волот, глядя поверх братского плеча, — Вот бы Умила могла тебя видеть, аки я сейчас.

Баровит улыбнулся, но улыбка вмиг иссякла, стоило бросить взор на пламя. В нём продолжала дрожать женская фигура. Её чёрные волосы тянулись паутиной, цеплялись друг за друга, образуя облако, напоминающее дракона.

— Умила, — прохрипел Баровит, выпуская руку брата. — Ты видел её? Она вернулась в крепость?

— Нет, не видел.

***

— Я видел их. Их тьмы. Они осели в деревнях, убили мирян. Так смогут просидеть всю зиму на чужом хозяйстве, — Истр откашлялся в кулак и продолжил. — Ариманы возводят укрепления, выбить их оттуда будет нелегко.

— До самого Ордоса, — протянула Родослава, прокручивая меж пальцами гусиную кость.

— Да, мати, они разделили путь от Кинсая до Ордоса на равные части, да поставили на них небольшие укрепления. В каждом есть дома да еда.

— То тебе твой зачарованный муж сказал? — хохотнул Велибор.

Истр усмешку стерпел, виду не подал.

— Смейся, Велибор, да погромче, — Рода недобро прищурилась. — У нас три укрепления, из коих токмо две крепости. Путь меж ними – два-три дня верхом чрез болота. А у ариман по сухим дорогам с десяток лагерьков, в коих можно дух перевести, воинов накормить да коней сменить при надобности. От Ордоса можно пустить обозы с провизией. Сюда же провизия токмо по Амуру прийти может. Коли ариманы путь по воде перекроют, мы тут с голоду передохнем.

— Мы не дадим ариманам перекрыть реку, — возразил Велибор. — Выбить их с того берега легче лёгкого.

— Для того нам на тот берег перейти надобно, — заговорил Истислав. — Коли к ариманам подойдёт подмога, мы быстро не отступим, ибо переправа узкая. Нас легко перебьют.

— Зайдём с трёх сторон, — не сдавался Велибор.

— Нас мало, — рыкнула Рода.

— Истислав Радимович, а может к Заремиру Святозаровичу гонца послать с просьбой о помощи? — оживился Велибор.

Истислав передёрнул плечами. От воспоминаний тех странных снов, что видел ещё в Камбалу, мороз пробежал по коже.

— Нет, не надо, — отмахнулся князь.

— Отчего? — возмутился Велибор.

— Не надо, — осёк Демир. — Мне сон был… давно. Заремиру на нашей земле делать нечего.

— Родушка, ты что скажешь? — Рода для Велибора была последней надеждой, ибо на сны и предчувствия старый воин никогда не опирался.

— Коли Демиру сон был, то Заремира звать не станем.

Спокойствие Родославы, граничащее с безразличием, крайне удивило Велибора. Но богатырша молча отломила вторую ногу гуся и откусила кусок, словно в предложении Велибора не было и толики смысла. Воевода не понимал почему бы не заручиться поддержкой соратника, но перечить не стал.

***

Тихая поступь. Неслышная, лёгкая. Колкий хлад не сковывал стопы, не ломил кости, ибо нет боле жизни в женском теле. Длинные волосы чёрным плащом стелились по земле, цеплялись за траву. В прорехах тяжёлого шёлкового платья виднелась белоснежная кожа. По светлому лику тянулись тёмно-серые полосы проступавших вен, чёрные глаза являли лишь пустоту. Угрюмый лес остался за плечами жрицы. На широкой равнине горделиво высилась каменная крепость. Богодея остановилась, рассматривая суровые башни.

— Что же ты стоишь? — скрипучий голос причинял боль, иглами впивался в голову.

— Я не помню этого места, — жрица всматривалась в бойницы на стенах и кривые зубья невысоких гор за крепостью.

— Немудрено. В наше с тобой время здесь высились громадные горы, омываемые могучей рекой. Вода точила камень, камень падал на дно реки, измельчая его. Теперь тут не горы, а горочки, не река, а речушка. Ну, а коли твоё любопытство я удовлетворил, то, будь добра, ступай…

— Что же осушило твою душу, Лун?

— Ступай! Ступай, убей их!

Богодея не могла ослушаться. На плечи наваливался тяжкий груз, гнул спину, разливался болью. Жрица приближалась к вратам, ощущая как гнев и злоба разливаются по груди. Убить всех – совершить ещё один шаг против своей сущности. Богодея постучала в смотровое оконце обитых железом врат. Оконце отварилось, словно жрицу давно ждали в крепости. Бородатое лицо стража расплылось в улыбке.

— Ты что ж, горемычная, всю ночь шла? — пробасил страж. — Сейчас, обожди, впущу. Расскажешь откуда пришла, как от ариман спаслася.

Страж навалился на засов, уже почти толкнул его в сторону, как чьи-то пальцы вцепились в волосы на затылке, с силой рванули назад. Он ухватил нападавшего за руку, но сразу разжал, услышав шипение в ухо:

— Не надо того делать, Войко… Эта баба – нежить.

— Чего? — Войко замер, пытаясь осознать смысл сказанного. — Радмила, ты?

Цепкие пальцы отпустили волосы, Радмила подскочила к вратам, с силой захлопнула смотровое окно.

Створка смотрового окна со стуком затворилась, выплюнув в лицо Богодеи поток воздуха. Жрица не шелохнулась. Возня за вратами потеряла для неё интерес, как только шеи коснулось холодное лезвие сабли. Богодея перевела взгляд с блестящего клинка на его хозяйку. Ей оказалась светловолосая девушка с ледяным взором.

— Кто ты? — прошипела воительница, уперев остриё сабли в кожу незнакомки.

«Я вижу в тебе след Мары», — возникший в голове голос заставил Умилу отступить.

Воспользовавшись моментом, жрица отскочила назад, смерила Умилу взглядом.

«Это тебя ищет Лун?».

Умила тряхнула головой, словно так можно было сбросить чужие мысли. Сжав рукоять сабли, подскочила к жрице. Выпад, быстрый и точный, распорол стылый воздух – Богодея двигалась с поразительной скоростью. Сглотнув, Умила атаковала. Сабля певуче кромсала воздух, в глазах рябило от мгновенных перемещений нечисти, мельканий красного платья и угольных волос.

Богодея уворачивалась, отступала, изучая противника. Девушка вызывала в ней интерес, переплетения воли Богов в этом жилистом теле занимали мысли жрицы. Сосредоточенная на своих ощущениях, Богодея не заметила движение за спиной. Цепь, позвякивая, окутала грудь и плечи, потянула куда-то. Крепкие руки сжали цепь, лезвие сакса легло под угол челюсти.

«Поймал меня?» — услышав голос жрицы в своих мыслях, Марун оторопел.

Богодея резко развернулась, вспарывая о лезвие свою шею. Чёрная кровь потекла по груди, соскальзывая с красного шёлка. Глаза Маруна расширились в ужасе, он не успел и шелохнуться, как ледяные губы жрицы коснулись его. В груди скрутился узел, он поднимался к горлу – ток жизни покидал тело наворопника.

Умила подбежала к нежити, вонзила саблю меж витков цепи. Жрица отшатнулась, выпуская Маруна из плена. С силой закрутилась, вывернув из рук Умилы саблю. Нежить крутилась волчком, цепь змеёй слетела с её тела, жалобно звякнув, упала на землю. Не сводя с Умилы взгляда, Богодея вынула из себя саблю. Омуженка выхватила из ножен вторую, взглянула на брата.

— Цел?

— Цел, — кивнул наворопник, поднимая с земли сакс.

Медленно приближаясь к нечисти, Умила выставила перед собой клинок. Резкая боль сковала тело, заставила замереть. Страх вспыхнул в груди, растёкся холодом.

«Мои дорогие куклы, я не дам вам поубивать друг друга» — скрипучий голос сдавливал виски.

Умила смотрела на нежить – взгляд её чёрных глаз застыл. Неужели и она слышит этот страшный глас?

«Сы, ты можешь убить этого молодого воина. Да не смей трогать мой драгоценный сосуд».

Умила сглотнула, под словом «сосуд» колдун конечно же имел в виду её. Сосуд для чего?

«Волот, где же ты?» — подумала Умила. — «Баровит! Нянька!».

Богодея опустила саблю, чувствуя, что власть Лунвэя ослабевает. Бросив оружие, жрица попятилась.

«Ну уж нет!» — голос колдуна становился громче. — «Ты не освободишься!»

«Ты не можешь подчинить сразу нас обеих» — звериный оскал исказил красивое лицо Богодеи.

«Не могу? Я тебе покажу, что я могу!».

Дикая боль скрутила тела, жрица и омуженка зашлись неистовым криком. Марун бросился к нежити, с размаха снёс ей голову. Содрогаясь, обезглавленное тело рухнуло. Не желая наблюдать агонию врага, наворопник поспешил к сестре.

Умила тяжело дышала, взгляд её блуждал по чёрному лесу. Марун выудил из сумы склянку, зубами вынул пробку. Горькое, отвратительно пахнущее зелье потекло по языку омуженки. Ужасный вкус и не менее кошмарный запах вернули Умилу к реальности. Зайдясь кашлем, омуженка приподнялась на локтях, дрожа, встала на четвереньки.

— Умила, дыши ровно, — приговаривал Марун, поглаживая сестру по волосам, — всё позади. Идём в крепость.

Умила отчаянно закрутила головой, тыча пальцем в воздух. Марун обернулся и опешил – нежить, сидя на траве, осторожно прилаживала голову обратно, растирала шею, расправляла волосы. Дар речи покинул Маруна. За все годы службы с матерью он видел многое, но такого не видел никогда.

***

— Откуда ты взялась? — растирая затылок пробасил Войко.

— Со стороны святилища вошла, — огрызнулась Радмила. Схватив стражника за плечи, тряхнула его. — Врата не открывать! Найди Баровита, скажи что к нам наведалась нечисть, а за ней ещё пара сотен ариман!

— Чего? — скривился страж, ничего не понимая.

— Шибче! — гаркнула Радмила и помчалась к башне.

Попутно вынимая лук из налучья, взбежала по лестнице вверх. Ворвавшись в башню, увидела лучника, замеревшего у бойницы.

— Чего встал? — Радмила, дотронулась до его плеча.

— Там, — лучник, заикаясь, тыкал пальцем в никуда, — там баба… главу обратно… Как она так? Он же убил её… главу снёс, а она обратно…

— Чего? — нахмурилась Радмила, выглядывая в оконце.

Умила с Маруном пятились, отступали от чёрноволосой бабы. Баба медленно приближалась к ним, волоча за собой саблю. Странно до безобразия, но гнев лучницы сошёл на нет, стоило зоркому глазу выцепить из лесного мрака скудный блеск шлема.

— Бей по ним! — закричала Радмила. — Видишь?! Вон там, бей!

Радмила выпустила стрелу, ещё одну. Стрелы не долетали до ариман, впивались в землю и стволы деревьев.

— Что стоишь?!

— Баба главу обратно приделала, — словно завороженный приговаривал лучник. Вытащил стрелу, выпустил её в осмелевшего аримана. — Как она так, а?

— Не ведаю, — прошипела Радмила. — Бей их! Я за подмогой.

Радмила побежала по крепостной стене. Она припадала то к одной бойнице, то к другой, выпуская стрелы. Кричала братьям, указывая на застывших у кромки леса ариман. Как на зло вся эта беда приключилась, когда ни батыя, ни Родославы не было в крепости. Радмила натянула тетиву, выпустила стрелу. Да, за столь мощными стенами можно отсиживаться вечность. Но что делать, когда Демир с сестрой вернуться? Их малый отрядец угодит в аримийскую засаду. Как им помочь? Радмила прошипела, ворвалась во вторую башню.

— Ариман видели? — выпалила она, всматриваясь в спины братьев.

— Видели, — кивнул один из лучников, завязывая на наконечнике стрелы мешочек с горючим составом. — Сейчас подсветим малость, дабы Умила с Маруном поняли, что уж пора в крепость воротаться.

— Они не воротились? — Радмира прильнула к бойнице, видно было плохо.

— Не воротились, — кивнул лучник, поджигая фитилёк.

Отстранив Радмилу от бойницы, он выпустил горящую стрелу в воздух. Та вспыхнула в ночном небе, рассыпалась сотней искр.

Страх медленно впивался в грудь, Радмила не понимала почему друзья до сих пор не вернулись. Она побежала по лестнице вниз, едва не падая, упираясь руками в холодные стены. Выскочила на воздух. Тьма ночи не сильно уступала тьме башни, в узком коридоре хотя бы горели факелы. Внутри крепости всё ещё было тихо и спокойно. В отдаленье на святилище мелькало пламя, у гридни горел факел, ещё несколько на стенах. Миряне спали, дозорные обходили крепость. Слишком спокойно для столь великой беды.

«Неужто Войко не нашёл Баровита?» — подумала Радимла, подбегая к вратам.

Двое дружинников навалились на ручки лебёдки, разворачивая цепь. Решётка медленно опускалась, закрывая путь к вратам. Радмила подскочила к сослуживцам, ухватилась за цепь.

— Рано опускаете! Не все ещё воротились!

— Уйди, Радмилка, — пробасил один из дружинников, — нам велено опустить решётку да готовиться к осаде.

— Кем велено? — прошипела лучница.

— Мной.

Резко развернувшись, Радмила едва не ударилась лбом о широкую грудь Баровита. За ним стоял Волот, наматывая тряпку на руку.

— Кто ещё не вернулся? — Баровит хмурил брови, всматриваясь в лицо подруги.

— Умила с Маруном, — затараторила лучница. — Мы в лесу на нечисть наткнулись. Они её пуще ариман напугались. Сыч сказал, что видел как той нечисти главу отрубили, а она обратно её приставила. Что делать, Баровит?

Баровит с трудом понимал о чём говорит подруга. Что за нечисть пришла к их крепости он не знал, но опасность от сего гостя была очевидной.

— За святилищем есть тайный ход. Я чрез него к ним выйду, — Баровит сделал было шаг, как тяжёлая ладонь легла на плечо.

— Я выйду, — ухмыльнулся Волот, — ты здесь надобен.

Баровит кивнул брату, взбежал по ступеням на стену и канул во мраке. Радмила провожала взглядом высоченную фигуру Волота. Он бежал к святилищу, приближался к тонким языкам перунового огня.

— А мне куда? — пролепетала лучница, сжав лямку налучей. — Куда?

Дружинники проходили мимо, поднимались на стены, подносили стрелы. Помедлив, Радмила поспешила за Волотом.

Звон клинков резал ночную тишь, тьма застилала взор, и каждая кочка норовила влезть под ноги. Стопы скользили по поддёрнутой инеем траве, руки слабели, а в сознании ворочалось нечто инородное. Умила отчаянно сопротивлялась чужой воле, отводила удары нечисти, пытаясь придумать план отступления. Марун коршуном кружил вокруг сцепившихся дев, желая нанести нежити удар. Но тёмная жрица крутилась волчком, сабля пела в её руках, грозясь коснуться плоти. Нечеловеческие, быстрые и точные движения Богодеи не давали Умиле осмотреться, лишали сил. Впервые Марун был растерян, впервые не мог обуздать страх. Отскочив, он выхватил из сумы склянку с заговорённым отваром, бросил её в спину жрицы. Лязг ногтей по стеклу противно ударил по слуху. Заблокировав Умилину саблю, Богодея внимательно посмотрела на склянку, зажатую в ладони.

«Папоротник, полынь, зверобой, — Марун почувствовал как на голове зашевелились волосы. От этого женского голоса в собственных мыслях становилось жутко. — Думаешь, поможет?»

Богодея раздавила пузырёк, тёмная густая каша потекла по пальцам. Не тратя времени, Умила отстранилась, провернув саблю, опустила клинок на шею нечисти. В следующий миг омуженка ощутила как ледяные мокрые пальцы впиваются в шею. Горечь отвара ударила в нос. Травяная кашица стекала с ладони жрицы на грудь омуженки, затекала за ворот. Затылок коснулся плеча Богодеи, воздуха ужасно не хватало. Умила попыталась вырваться, но жрица обхватила её второй рукой, прижала к себе. В худощавом теле жрицы ютилась немыслимая сила, и как Умила ни старалась, но высвободиться не могла. Марун растерянно смотрел на задыхающуюся сестру, руки тряслись от страха, в груди кипел гнев на собственную беспомощность.

«Проведи меня в крепость, — ледяной голос впился в сознание наворопника, — тогда я позволю ей жить».

Жертва

Голубые глаза сестры в лунном свете казались белёсыми впадинами, она отчаянно сопротивлялась, пыталась сделать глоток воздуха. Её золотые кудри, выбившиеся из косы, липли к бледному лицу нечисти. Слёзы текли по щекам жрицы, но в чёрных глазах не отражалось ни одной эмоции, и хватка её не слабела. Марун застыл на месте, колени тряслись, в голове роились мысли, но тут же гасли, не давая ответов. Наворопник не знал что делать – провести нечисть в крепость и обречь всех, кто ему дорог на смерть или дать сестре умереть? Умила хрипела, извивалась ужом, но всё было напрасно. Марун сделал шаг к сестре, ноги его подкосились, и он рухнул на землю.

— Смелее, — возник голос, — Вставай да покажи мне тайный ход.

— С чего ты взяла, что я его знаю? — пытаясь встать, прохрипел наворопник.

— В любой крепости есть несколько ходов.

Марун непроизвольно перевёл взгляд на тропку, ведущую к тайному лазу. Он понимал, что тем самым выдаёт товарищей, но не мог отвести взор. Не мог, пока не различил в темноте громадный силуэт. Косматое чудище приближалось к ним, перебегало от валунов к деревьям, словно ночной хищник. Испарина выступила на лбу, капли пота потекли по вискам. Марун перехватил сакс покрепче, сжался то ли в готовности атаковать, то ли от страха.

Чудовище подскочило к нечисти, лезвие скупо блеснуло у её лица. Жрица с силой отбросила от себя Умилу, развернулась, блокируя удар. Марун подхватил хрипящую сестру, сжал её плечи и потащил к крепости. За спиной, рыча и лязгая металлом, грызлись ужасные порождения Нави. Их утробные хрипы и шипение вселяли ужас, заставляя Маруна бежать быстрее. Кашляя и размахивая руками, Умила упиралась, не желая уходить, мотала кудрявой головой. Марун же, ощущая неистовый прилив сил, бежал к крепости, волоча сестру. Омуженка выкрутилась из его рук, качаясь, поплелась обратно.

— Куда?! — рявкнул Марун, хватая её руку.

— Там, — хрипела сестра.

— Чего? — наворопник приходил в бешенство, не понимая её.

— Волот, — выдавила Умила и поплелась обратно.

— Волот? — Марун всматривался в лязгающий клубок чудищ и пытался осознать слова Умилы.

Сделав несколько шагов за сестрой, смог разглядеть на чудовище кольчугу и клинки в могучих руках. Растерев руками глаза, снова всмотрелся – как же он не узнал сразу, как принял за чудовище брата? Марун подошёл ближе, теперь он узнавал Волота, видел отчётливо его свирепое лицо.

Вибрация лязгающих клинков перекатывалась на руки, жрица била с нечеловеческой силой, двигалась с невообразимой скоростью. Волот впервые ощущал от женщины силу, сопоставимую, а может и превосходящую, его самого. Витязь едва поспевал блокировать её саблю, а каждый его выпад либо отражался, либо настигал пустоту. Оттого гнев бил в виски, вырывался с рыком, застилал разум. Бледное лицо жрицы мелькало перед глазами, смоляные волосы подхватывал ветер, крутил в причудливые узоры. Скрестив клинки, Волот уставился в её чёрные глаза. Они затягивали, словно воронки, утаскивали в иные миры. Сквозь пелену морока Волот увидел клыкастую пасть дракона, почувствовал как когтистые лапы сжимают его голову. Со всей силой, кою только имел, витязь отбросил жрицу. Богодея рухнула на землю, но тут же скрутилась, перевернулась и бросилась на Волота.

Забежав за спину жрицы, Умила припала к земле, пропуская над собой лезвие нечисти, проехалась на бедре. Нащупав в покрытой снегом траве рукоять сабли, выпрямилась, атаковала жрицу. Богодея выставила в блоке саблю, Волот же с разворота вонзил в её живот меч. Ни крика, ни судорог, ничего – жрица лишь устало посмотрела на него. Волот опешил, отступил на шаг, вынимая из тела меч. Богодея подалась за ним, протянула руку. От её руки Волот отскочил, как от опаснейшего оружия. Отведя клинок жрицы, Умила отрубила протянутую к брату руку. И опять ни крика, ни гримасы боли. Волот выпустил из ладони меч. Ступор был недолгим, взявшийся из ниоткуда Марун снёс мечом голову нежити. Тело жрицы вздрогнуло, рухнуло на землю. Волот медленно поднял меч, не отводя взгляд от обезглавленного тела.

— Бежим, скорее, — Умила вцепилась в руку Волота.

— Чего? — витязь медленно приходил в себя.

— Скорее! — рыкнул Марун, толкая брата к крепости. — Оживёт сей час.

— Чего?

— Давай, родненький, — пролепетала Умила, вынимая из руки жрицы вторую саблю.

Тело дрогнуло, зашевелилось, Волот не верил своим глазам. Ноги витязя сами понеслись прочь, пока разум тщетно пытался осмыслить происходящее.

***

Ряды ариман приближались к стенам Перуновой крепости. Восседая на коне, генерал Мун рассматривал суровые башни с узкими оконцами. Эту крепость он видел, будучи молодым командиром в составе имперского войска. Тогда, кажется вечность назад, им так и не удалось взять эту крепость. Мун и сегодня не рассчитывал на такую удачу, но выбора у него не было. Ещё пару дней промедления и Император обвинит его в трусости, пришлёт солдат тайной службы во главе с Юингом. А дальше суд и, в лучшем случае, тюремная камера до конца жизни. А в худшем – смерть, изъятие поместий и гонения на всю его семью. Посему Мун Вейшенг стоял пред тархтарской крепостью, смахивая с плеч снег, превозмогая страх перед посланной Лунвэем помощницей. Его войско тянулось вдоль кромки леса, не рискуя сделать лишний шаг. Тархтарские лучники били прицельно, не подпуская ближе.

— Выставить щиты! — громогласный голос генерала эхом пронёсся над войском. — Приготовить порох!

— Отец, — Боджинг натянул поводья, поравнявшись с генералом. — Что мы будем делать? Взорвём стены?

— Тархтары не дураки, — ухмыльнулся старший Мун, — сами не выйдут. А осадой мы крепость не возьмём – замёрзнем или сдохнем с голоду раньше них. Так что иных вариантов у нас нет. Взорвём стену и войдём через получившуюся брешь.

— Войдём и что? Ты думаешь мы сможем их перебить внутри крепости? — сын не сомневался в мудрости генерала. С той битвы за Ергу Боджинг утратил самоуверенность, а спесь сошла на нет ещё в степях Вольной Тархтарии. Он не сомневался в решениях отца, но и не питал иллюзий.

— Я надеюсь на успех, — подумав, Мун добавил: — Нам нужна победа. Иначе наша семья пропадёт.

***

— Мы пропали! — заорал Марун, обернувшись.

До потайного хода оставались считанные шаги, а жрица, как ни в чём не бывало, гналась за ними, перепрыгивая расставленные наворопниками ловушки. Марун вытянулся в выпаде, рассёк красный шёлк жреческого платья. Богодея, отскочила, смерила наворопника взглядом. Спрыгнув с холма, Умила атаковала нечисть. Сабли певуче рассекали воздух, кромсали пряди чёрных волос. Богодея уклонялась, отводила клинки и пыталась дотянуться до омуженки. В три прыжка жрицу настиг Волот, вонзил меч в её живот, второй занёс над головой и замер – зубастая пасть дракона нависала над ним, длинные седые усы тянулись от чешуйчатого носа. Умила тоже застыла, словно завороженная. Марун метался от неё к Волоту, не зная как привести их в чувства.

— Идите ко мне, мои куклы, — скрипучий голос ввинчивался в сознание, причиняя физическую боль. — Нам ещё играть и играть. Сы, не испорть мой сосуд.

Богодея затрясла головой, словно это могло помочь избавиться от власти Лунвэя. Отчаявшись, Марун закинул Умилу на плечо и побежал к лазу.

— Выпей его.

Богодея протянула к Волоту руку, сжала затылок. Три стрелы друг за другом впились в её шею, висок и руку. Пробудившись от чар, Волот отскочил от жрицы, обернулся – на стене стояла лучница. Волот не видел её лица, но знал точно, что это Радмила. Перейдя на бег, он поспешил за Маруном.

Подбежав к крепостной стене, Марун поставил Умилу на ноги, она качнулась, но смогла устоять. Наворопник подскочил к низенькой дверце, заколотил по кованым пластинам. Скрип засова звучал обнадёживающе, ещё немного и желанная безопасность сомкнёт на них свои объятия. Дверь отварилась, ласковый свет перунового огня коснулся лица. Под Радмилино бурчание Марун вбежал в крепость, обернулся. Страх вновь льдом сковал затылок – жрица бежала за Волотом, настигала его. Что же делать?

— Умила, заходи, скорее! — крикнул он, видя замешательство сестры.

Умила перевела взгляд на подругу, сделала пару шагов назад.

— Радмила, затворяй. Да покрепче. Завалите этот ход.

Омуженка бросилась на встречу брату.

— Куда?! — закричал Марун.

Радмила с силой захлопнула дверь перед его лицом, тяжёлый засов скрипнул, отсекая сестру от спасительной обители.

— Что ты делаешь?! Открой! — Марун сжал засов, но тут же получил удар по рёбрам.

— Умила сказала ход завалить, — прошипела лучница.

— Что с того?! Ты не ведаешь что это за чудище…

— Да, куда мне, — фыркнула Радмила. — То вы, Богами целованные. Токмо очи у меня тоже имеются, зрить ими могу. Видала я, как все мои стрелы главы её достигли да шеи. Была б та баба, человеком, померла сразу… Была б она человеком, Волот от неё не бежал. Посему в крепость её пущать не можно. Подсоби ход заложить.

Открыв рот Марун наблюдал, как подруга стаскивает со святилища заготовленные для кострища поленья. Выпрямившись во весь рост, он вытащил из ножен сакс.

— Чего удумал? — нахмурилась Радмила.

Наворопник провёл лезвием по пальцам, кровь побежала по руке. Коснувшись двери, Марун вывел первую линию знака.

— Мара-Марена, Княжна тёмна, Хозяйка хлада. Услышь меня, Матушка, Нави Хозяюшка. Словом твоим врата затворяю, кровью своею договор наш скрепляю…

Марун выводил на двери обращённый вниз треугольник, заговаривал единственную преграду, отделяющую его от великой беды, отделяющую его от близких. С нечистью можно бороться лишь силой тёмной Богини, а посему пришло время вспомнить всё, чему учила мать. Радмила молча подтягивала поленья. Тонких миров она не различала, а вот тяжесть брёвен и прочность заслона казались вполне надёжными.

***

Укрывшись за горным хребтом, хранящим развалины древнего города, усевшись в центре сети водных каналов, покоился великий град Бянь. Могучая крепость, таящая за неприступными стенами цветущие сады и каменные мостики, изящно перекинутые через водные ленты каналов. Столица провинции Сун потрясала воображение малочисленных гостей и послов красотой и богатством, утончённой роскошью и цветущим великолепием. Бянь представал райским местом, отрезанным от внешнего враждебного мира быстрыми водами Хуанхэ. Казалось, местному владыке не должно быть дела до других провинций и старого императора. Не должна беспокоить какая-то далёкая от сих мест война и борьба за трон. Но всё было не так просто. Елюй Сиинь – принц провинции Син – со времён неудавшегося переворота и помилования Цзин-цзуном правил своей вотчиной тихо и мирно. Он не привлекал к себе внимания, исправно отчислял налог императору и при каждом случае отсылал ко двору владыки жену и старших дочерей. Однако мало кто из представителей благородных семей хотели породниться с бывшим заговорщиком. Оттого Сиинь терял терпение, исходил злобой и жаждой мести. Словно чувствуя это, Илейлан ходила за ним по пятам, лепетала о благодарности правящей династии и молила о благоразумии ради будущего их детей.

В этот день тучи нависли над градом, дождь крапал не переставая. Илейлан мучалась головными болями. Служанки натирали её маслами и целебными эликсирами, но ощутимых улучшений не добивались. Оставшись в своих покоях, Сиинь предавался раздумьям, в глубине души радуясь недомоганиям супруги. Робкий стук в дверь и шорох раздвигающихся створок заставили принца оторваться от размышлений. Слуга низко поклонился, залепетал:

— Господин, к Вам важный гость.

Голос слуги дрожал, он был напуган. Кто же явился во дворец Елюй, да ещё и без предупреждения?

— Что ж, пригласи важного гостя, — ухмыльнулся принц, отчего сеть морщин растянулась по его лицу.

Слуга согнулся в почтенном поклоне, попятился. Не дожидаясь учтивых речей и пригласительных жестов, в покои принца вошёл путник в пыльном плаще. Створки сомкнулись за его спиной, оставив гостя наедине с хозяином замка. Путник не спешил являть себя и раскланиваться, он рассматривал убранство покоев, резные колонны, фарфоровые вазы и блюда, золотую вуаль и органзу.

— Немногим дозволено вторгаться в замки без предупреждений, — заговорил Сиинь, наклонив голову и с интересом рассматривая гостя. — Ещё меньшим из немногих дозволено пройти мимо моей стражи и повергнуть в ужас слуг. Думаю, печать императора помогла тебе в этом вторжении, Юинг.

Гость опустил капюшон, подошёл к хозяину, восседающему на изогнутом низком ложе. Протянув Сииню руку, Юинг презрительно ухмыльнулся:

— Хватило и этого.

Сиинь рассматривал перстень с гербовой печатью рода Сяо и приходил в восторг. Не желая сдерживать эмоции, принц рассмеялся.

— Неужели мой дорогой гонггонг признал тебя законным наследником? — проведя рукой по седеющим волосам, Сиинь перестал хохотать и внимательно уставился на Юинга. — Или Яньянь предложила тебе что-то весомое и подкрепила твою братскую любовь этой безделушкой? Илейлан виделась с сёстрами не так давно. Сказала Яньянь сошла с ума от разлуки с сыном… На Яньянь это не похоже. И тут являешься ты с её перстнем. Счастливое воссоединение семьи, не иначе?

Юинг развязал шнурки плаща, сбросил с плеч. Плотная ткань глухо ударилась об пол, подняв облачко пыли. Не снимая грязных сапог, Юинг лёг на щёлоковый матрас, потянулся.

— Когда ты гнил в тюрьме, — смакуя каждое слово, заговорил глава тайной службы императора, — сестра многое сделала для тебя и твоей взбалмошной супруги.

— Твоей старшей сестры, — заметил Сиинь.

Юинг поморщился:

— Ну, я бы не горевал, если бы её казнили. Но Цзин-цзун поддался на мольбы Яньянь, он был мягок и недальновиден.

Сиинь поднялся, сел на ложе. Этот молодой разведчик вряд ли прибыл один. Убить его и сказать, что он тут никогда не был, не получится. От Юинга всегда было много проблем. Он имел большое влияние и на прошлого императора, и на нынешнего.

— Ты пришёл за мной? Хочешь бросить обратно в тюрьму?

Теперь пришёл черёд смеяться Юингу. Искренне, от души. Заломив руки за голову, разведчик рассматривал расписной потолок.

— В тюрьме от тебя не будет толку… А вот империи ты очень нужен. Ты же предан Аримии? Ты принц, в тебе течёт кровь императорского рода. Ты не можешь оставаться в стороне, когда империя находится в состоянии войны.

— Что же я должен делать по-твоему? Как могу быть полезен… империи.

Юинг поднялся, уселся на матрасе напротив Сииня.

— Ты талантливый предводитель, богатый человек. Аримии нужна крепкая рука. Нужно увеличить мощь императора, усилить правящую династию. Нужны преданные Аримии люди. Нужны деньги, оружие, воины. Я думаю, всё это ты готов предоставить и принять в укреплении империи личное участие… Опыт у тебя уже есть в подобных делах. Ты же сделал выводы из прошлых событий? Ты же стал умнее в сырых стенах темницы?

Сиинь выпрямился во весь рост. Шитый золотом красный халат блестел в свете тысячи свечей. Чёрные волосы смолью текли по спине, являя тонкие седые прядки.

— Да, я многому научился, — прошептал он. — А ещё я хочу отомстить за смерть отца. Приказ пытать его отдал Ши-цзун.

— Стремления – это прекрасно, — улыбнулся Юинг. — Именно стремления закаляют дух, куют волю. Думаю, мы поладим.

— С тобой сложно не поладить, — пристально рассматривая Юинга заключит Сиинь. — У тебя есть рычаги давления на каждого в империи.

— Есть, — согласился разведчик. — Император не верит ни тебе, ни твоей супруге. Все чувствуют это. Оттого твои дочери сидят в девках, и даже богатое приданное не исправляет эту неприятность.

Сиинь передёрнул плечами.

— Долго добирался до меня?

— Долго. Из Елжги до Ордоса. Из Ордоса по Хуанхэ сюда. Устал и очень голоден.

— Я об этом позабочусь, — заверил хозяин, направляясь к дверям.

— Думаю, тебе не стоит напоминать, но я всё же уточню – Илейлан не нужно знать о том, что я решил навестить тебя и своих племянников.

Сиинь нервно сглотнул, Юинг не просто так вспомнил о детях. Значит в замке есть предатели и эти предатели рядом с наследниками.

— Конечно, Юинг, Илейлан ничего не узнает.

***

Лучники отчаянно били по ариманам, выпускали горящие стрелы, чтобы хоть как-то осветить происходящее. У подножья крепостных стен мелькали тени, различить что-либо было трудно, посему лучники били наугад. Ариманы отвечали тем же. Пытаясь рассмотреть хоть что-то, Баровит прильнул к узкому оконцу бойницы. Атака ариман казалась бессмысленной. Почему они напали ночью, когда ничего не видно? Они не разжигают костров, лишь несколько всадников с факелами снуют вдоль стен. Что же они там ищут?

— Баровит, давай выйдем да покажем ариманам где раки зимуют! — рвался в бой лучник Гордей. — А то во тьму стрелять, оно как-то бестолково.

— Погоди, — Баровит хмурил брови, стремление ариман к стенам сильно настораживало. — Может, они как раз того хотят, дабы мы вышли.

— Что станем сидеть сиднем? — пробурчал лучник.

— Я того не говорил.

Гордей нахмурился ещё сильнее:

— А что тогда?

— Бей пока, — отрезал Баровит и направился по стене к соседней башне.

В башне отстреливались двое лучников. Аримийские всадники носились вдоль крепости, выпускали стрелы, ничего больше. Кто-то из пеших норовил пролезть к стенам.

— Они таскают туда что-то, — пробормотал один из лучников, кивнув на бойницу.

Баровит подошёл ближе, всмотрелся в суету у стены. Ариманы тащили какие-то бочонки, коими дорожили больше себя. Если одного настигала тархтарская стрела, то второй подхватывал бочонок и бежал с ним дальше.

— Бейте только по тем, кто с бочонками, — сказал Баровит, — на других стрелы не тратьте.

— А что в бочонках тех? — спросили лучники, натягивая тетивы.

— Огненная пыль, — возникший за спиной голос заставил присутствующих вздрогнуть. Один из лучников сильно скосил, угодив в кроны елей.

Баровит обернулся – на ступенях винтовой лестницы стоял Марун, перепачканный кровью, грязный, запыхавшийся.

— Воротился, — Баровит подошёл ближе. — Где остальные?

— Остались снаружи, — выдохнул Марун.

— Как? — Баровит чувствовал, как холодеют руки.

— Что за пыль? — вклинился лучник.

— Огненная, — прохрипел Марун, пытаясь восстановить дыхание. — Такой Ергу спалили. Из всей Гомонской дружины тогда выжил токмо Кречет. Он добрался до Кийского острога, рассказал мати, что ариманы оным порошком взрывают стены. Опосле Кийский острог так же сгорел, от такой же пыли.

— Мать моя родимая, — прошептал второй лучник и выхватил из тула две стрелы.

— Баровит, мы со стен-то сможем разве всех перестрелять? — второй лучник стоял в нерешительности, наблюдая за сослуживцем, выпускающем одну стрелу за другой.

— Не сможем, — старший дружинник тяжело вздохнул, сжал плечо Маруна. — Где Умила да Волот с Радмилкой?

— Волот с Умилой бьются с нечистью. Радмилка на стене, пытается нечисть ту хоть как-то стрелами замедлить.

— Чего? — лучники замерли.

Баровит ничего не понимал – нечисть, огненная пыль, ночной набег ариман, и всё это в отсутствие няньки и отца. Теперь он отвечал за жизни дружинников и мирян. А главное, Умила с Волотом находятся в опасности и нужно выбирать, бежать ли к ним на подмогу, пока не поздно, или с мечом выводить дружину против ариман.

— Вы здесь оставайтесь, делайте своё дело, — Бросил через плечо Баровит и поспешил по винту лестницы вниз. Марун бежал следом.

Выскочив на улицу, Баровит гаркнул во всё горло:

— По коням! Войко, готовьтесь ворота отворять! Все в сёдла! Услав Доволыч где?!

Усатый муж, недобро щурясь, вышел к старшему дружиннику, оттолкнув сослуживца. Скрестив руки на груди, ждал распоряжений.

— Возьми, дядька, Баяна да свой десяток. Выйди с восточного хода к ариманам, ударишь им в бок.

Услав ухмыльнулся, сплюнул на землю, покачав головой.

— Вместо того, дабы за стенами в безопасности остаться, ты нас в ночь на ворога гонишь? Желаешь пред отцом извернуться, удалью похвастать?

Баровит пропустил колкость, слова старого воина ничем не отзывались в сердце.

— Поточим лясы ещё малость, тогда стен этих не останется вовсе. Посему бери десяток, дядька, да делай аки велено.

— Ух, как, — фыркнул Услав. — Что ж, как скажешь. Токмо спрос с тебя будет, помни о том… Эй, сынки, за мной ступайте!

Дружинники засуетились, поспешили в конюшни.

— Марун, нечисть твоя у хода со стороны святилища?

— Да, — кивнул наворопник, поправляя окровавленную тряпку на руке.

— Дядька Довол!

— Туточки я, — отозвался сухенький мужичок.

— Бери Маруна да всех своих наворопников. Сейчас выйдите за мной. Я с дружиной пойду на ариман, а вы обогнёте стену да поскачите к тайному лазу у святилища.

— Понял, старшой, — кивнул Довол и махнул Маруну.

К Баровиту подвели коня. Витязь потрепал рыжую гриву, запрыгнул в седло.

— Все за мной, — пробасил он.

Тяжёлая клыкастая решётка медленно поползла вверх. Утробно рыкнул засов, массивные кованые створки крепостных врат со скрипом разошлись, выпуская дружину.

— Мара-Матушка, — шептал Баровит, — Княжна-Смертушка, тебя призываю, дар твой исполняю. Мёртвые слышьте меня, говорите со мной, ведите меня. Воля ваша мне подвластна, сила ваша мя питает, гласы ваши да услышу, взором вашим да увижу… Пей жизнь мою, тёмная Княгиня, веди меня…

Белёсый туман потянулся по земле, распуская тонкие иглы инея. Души павших здесь когда-то воинов отзывались на волю Баровита, подчинялись силе Мары. Сотни голосов возникли в голове витязя, загудели и смолкли разом. Хлад коснулся правого плеча, потянул за собой. Баровит выслал коня, поднял правую руку, указывая братьям направление.

***

Волот рухнул на землю, грудь сковала боль, не давая сделать вдох. Жрица подняла его меч, подошла ближе. Взяв верх над болью, витязь пнул нечисть в колено. Послышался глухой хруст кости, но Богодея лишь покачнулась. Страх овладевал воином, впервые Волоту хотелось бежать прочь. Сглотнув, витязь выставил меч в блоке. Клинки, лязгая поползли друг по другу. Волот видел своё отражение в собственном мече, видел в нём ужас. Внезапно над головой витязя пронеслось что-то большое, с рыком врезалось в жрицу, повалило на землю. Шипя и воя, словно сцепившиеся кошки, жрица и омуженка покатились с холма вниз. Волот вскочил, узнавая сестру, побежал за ней.

Умила чувствовала сопротивление в своём же теле, что-то не давало использовать навыки, использовать силу. В боковом зрении мелькало змеиное тело, чей-то хриплый смех звучал в голове. Богодея рывком сбросила с себя Умилу, села на неё, прижав к земле. Обхватив девичье лицо, всмотрелась в голубые глаза.

— Коли я убью тебя, то Лун не сможет переродиться, — голос жрицы звучал в сознании, рождая страх. — Не противься тому, принеси себя в жертву.

Умила выхватила из-за пояса нож, вонзила в шею жрицы. Богодея отстранилась, вытащила холодное лезвие из тела.

— Сы, не испытывай моё терпение, ступай за воином, — скрипучий голос причинял боль обеим женщинам, сдавливал голову.

Жрица застонала, сжимая виски. Волот не упустил момент, обхватил шею и голову нечисти, стаскивая её с сестры. Богодея сжала руки витязя, её тонкие пальцы впились в порез на предплечье, горячая кровь потекла по коже. Волот выпустил жрицу, отшвырнул от себя. Богодея уставилась на свои пальцы, растирая меж ними кровь Волота. Умила подползла к брату, сжала его руку. Что делать? Куда бежать?

Богодея поднесла ладонь ближе к лицу, слизала с подушечек пальцев кровь витязя. Холод окутал язык, стёк по горлу, скрутился в груди. Жрица посмотрела на Волота, захрипела.

— Чья кровь в тебе? — Волот с Умилой впервые услышали её голос не в своих мыслях, а наяву.

— Брата, — хищно оскалился Волот, сжав крепче меч.

Умила непонимающе уставилась на витязя. Происходящее уже давно вышло за рамки объяснимого.

— Чадо Мары, — Богодея выпрямилась, сделала шаг навстречу Волоту. — Где он? Покажи мне его.

Волот отвёл взгляд, побоявшись, что нечисть каким-то необъяснимым образом сможет рассмотреть в его мыслях Баровита. Кликать лихо ещё и на брата совсем не хотелось. Вытянувшись в прыжке, он атаковал жрицу, но та отскочила, подняла с земли Умилину саблю. Подлетев к витязю, она взмахнула клинком, грозясь снести голову. Что-то блестящее, присвистнув, с хрустом впилось в бедро жрицы. Покачнувшись, Богодея попятилась, всматриваясь в саблю, торчащую из её тела. Умила подбежала к нечисти, ногой ударила по рукояти сабли, вгоняя клинок глубже. Но Богодея не чувствовала боли, она атаковала омуженку второй саблей. Умила скрестила руки в блоке, сабля противно лязгнула о кольчугу и наручья. Кости зашлись болью, утратив равновесие, девушка осела на землю. Собрав остаток сил, Волот навалился на жрицу, пытаясь удержать. Умила закрутилась в поисках оружия, сил не оставалось, а враг, казалось, был непобедим.

***

Тень ночи стирала различия, крася всех воинов в безликую серую массу. Различить кого-то издали было крайне трудно. Лучники подсвечивали горящими стрелами поле битвы, но то были крошечные огоньки, лишь на миг дарующие свет. Ариманы копошились у лесной кромки, растягивались дугой. Сколько их? Десятки? Сотни? Тысяча? Баровит не знал ответа на этот вопрос. Нужно было защитить стены и, по возможности, вернуться в крепость. Вырвавшись из-за кованных врат, дружина ударила в аримийский строй, оттесняя обратно к лесу. Но враг перестраивался, пытаясь взять тархтар в кольцо. Аримийские лучники не жалели стрел, всадники носились по полю, выбивая дружинников из сёдел. Укрываясь щитом, Баровит рубил ариман, пытаясь оценить происходящее. Ариманы старались пролезть к отводной стрельнице, что было странно. На этой прямоугольной башне бойницы располагались в два ряда, и лучники били с неё с удвоенной силой. Но ариманы настырно направляли коней именно к её подножью, укрываясь щитами. Что в ней такого?

Ариманы с боевыми кличами бросались на мечи, клинки жалобно скрежетали, стрелы свистели в воздухе. Всадник в алом плаще и шлеме с красными кистями выделялся из всей воющей массы даже в ночи. Баровит следил за ним, пытался приблизиться, но ариманы старательно защищали этого всадника. Рядом с ним стоял всадник поскромнее, но всё же не меньшего статуса, раз мог себе позволить не участвовать в бою. Баровит не знал куда пробиваться – к статусным особам или стрельнице. Выбив аримана из седла, Баровит гаркнул соратникам:

— Разделяйте войско, отводите отряды подальше друг от друга.

Воин в красном плаще подал какой-то знак. Стоящий с ним рядом воин вытянулся в седле, прокричал что-то и направился с отрядом в сторону тайного хода – на перерез Доволу и Маруну.

Выругавшись в усы, Баровит развернул коня, выслал к башне. Подскочив ближе, снеся пару аримийских голов, витязь увидел пресловутые бочки, кои, если Марун не ошибся, способны рушить стены. Не сразу в ночной тьме Баровит рассмотрел старый, заложенный камнями, вход в башню. Им уже давно никто не пользовался, но раньше именно в этой башне располагались въездные ворота. Потом ход замуровали, но он так и остался слабым местом могучего строения.

— Прорывайтесь к въездной башне! — гаркнул Баровит, тихо добавил: — Где же ты Услав Доволыч?

Услав двигался осторожно, без лишней спешки, что чудовищно злило Баяна. Их десяток огибал крепость, подбирался к угловой башне. До слуха доносились крики и топот копыт – там гибли их товарищи.

— Вели уже в бой скакать, — рыкнул Баян, сжав покрепче рукоять меча.

— Успеем, — осёк Услав. — Ну-ка, раз ты такой резвый, спешивайся. Глянь-ка из-за башни, что там?

Баян икнул от такого указания, но подчинился. Спрыгнув с коня, подбежал к башне, прислонился к её круглому боку. Разобрать что-либо было сложно – ариманы, тархтары, кони, бочки – всё смешалось, бурлило и хрипело, скрежетало железными зубьями. Ариманы катили бочки к соседней башне, не боясь ни стрел, ни льющейся смолы.

— Дядька, там наших ариманы теснят! — махнув Уславу, гаркнул Баян.

— Да что ты, правда что ли, — закатил глаза командир. — Сколько ариман?

— Много, бочки ещё какие-то…

Услав нахмурился, махнув дружинникам, выслал коня:

— Ударим им в бок, сынки!

Всадники вырвались из-за угловой башни, раскручивая кистени, вскидывая луки. Их появление воодушевило соратников, придало сил. Баровит видел беснующегося Баяна – друг крутился волчком, рубил ариман и рычал, словно зверь.

— Дорвался, — ухмыльнулся витязь, отбросив от себя противника.

Дружинники постепенно оттесняли ариман от башни, добивали тех, кто защищал бочки, отсекали подмогу. Баровит выстроил заслон, не подпуская ариман – всадник в плаще явно этому не обрадовался. Он замахал руками, заголосил, перестраивая войско.

— Зорька, что с бочками делать? — Баян поскрёб по деревянной крышке остриём меча, принюхался.

— Откатывайте от башни, — не переставая наблюдать за главным ариманом, Баровит указал на кромку леса. — Туда их катите. Коли получится, одну бы в крепость забрать. Может глянем что ариманы там намешали.

— Понял, — улыбнулся Баян.

Колкий хлад коснулся плеча, навалился свинцовым грузом. Баровит замер, вслушиваясь в глас нави. В зеркальной глади меча отразился лик Акима.

— Марун не поспеет к Волоту с Умилой, — голос деда звучал в мыслях витязя. — А коли поспеет, то не подсобит.

Баровит ударил коня по крупу, направляя в сторону тайного хода. Проносясь мимо Услава, крикнул:

— Услав Доволыч, дружина на тебе!

— Куда?! — рыкнул дядька, отбросив противника.

Баровит натянул поводья, отчего Рыжий встал на дыбы:

— Дядьке-Доволу помощь надобна, я к нему!

— А мне не надобна что ли? — прошипел десятник, всматриваясь в спину Баровита.

***

Узловатые пальцы впивались в поводья, Довол припал к лошадиной шее, уклонившись от стрелы. Поручение Баровита проскользнуть к тайному ходу уже не казалось таким уж простым. Ариманы растянулись по лесной кромке, били из-за крон деревьев, прятались за можжевеловыми лапами. Тархтары же были как на ладони, и это злило Довола. Выругавшись, он вытянул руку, повелевая подопечным держаться близ крепостных стен. Тархтарские лучники ариманам не уступали, отстреливались, выпускали горящие стрелы, давая товарищам хотя бы на мгновение рассмотреть происходящее.

Марун вырвался вперёд, чем вызвал недовольство Довола. Дядька понимал, что малец спешит к сестре и брату, но это не причина терять разум и жизнь. Что-то мелькнуло за стволами деревьев, десятки огоньков забегали в чёрном чреве леса.

— Стой! — пробасил Довол, вытянув руку вверх. — Марун, стой!

Марун прошипел что-то, скрипнул зубами, но развернул коня.

— Готовьтесь, сынки, — Довол обнажил меч.

Из леса на наворопников вышли ариманы с факелами, освещая каменистую плешь земли. Из-за спин пеших вырвались всадники, выставив над собой щиты. Марун понимал, что на время битвы путь к тайному ходу будет отрезан, что Волот с Умилой продолжают биться с нечистью, кою невозможно победить. Гнев вскипал в венах, выжигал грудь, пожирал самообладание. Что-то щёлкнуло в голове, способность мыслить здраво утратилась. Смесь отчаяния и страха за близких толкали на безрассудство. Обнажив сакс, Марун выслал коня, второй рукой выудил из-за пояса метательный нож.

— Куда! — гаркнул Довол. — Воротись, Ледаша детина!

Но взывать к разуму наворопника не было смысла. Сплюнув, Довол ударил коня по крупу.

— Бей их, сынки!

Тархтары сорвались с места, свистя и улюлюкая. Два отряда столкнулись в схватке, скрежет стали завибрировал в морозном воздухе. Ариманы знали, что тархтарские лучники не станут бить по ним, ибо побоятся ранить своих. Сбросив щиты, они выхватывали цепи, раскручивали тяжёлые грузы. Марун метнул нож в противника, улыбнулся его хрипу, бросился к следующему. Каждая минута боя грозила смертью Демировичам. Ни матери, ни дядьки в крепости не было. Как же не хватает их силы и мудрости, уверенности что вселяет их присутствие! Крикнув в лицо аримана, наворопник навалился на сакс, отводя вражеский дао. Выхватив из-за безрукавки нож, Марун вонзил его в шею противника. Кровь побежала по серому халату, скрылась за панцирем. Ариман захрипел, повалился с коня. Развернувшись, Марун обтёр нож, перехватил с рукояти за лезвие и метнул в очередного противника. Взгляд остановился на всаднике в красном халате, алые кисти его шлема покачивались на верту. Что-то знакомое было в этом аримане.

— Малжун, — ухмыльнулся воин, вытирая дао о рукав, — вот мы и встретились.

— Боджинг, — прохрипел Марун, — я жал тебя… Как же ты невовремя.

Пнув конский бок, Марун вытянулся в седле, скрещивая клинок с дао Боджинга. Младший Мун хрипел, исходя злобой. В голубых глазах противника отражались его провалы и поражения, обманутые ожидания и страдания. Словно смерть этого воина решит все проблемы, Боджинг остервенело бросался на Маруна, пытаясь достать до самодовольного лица. Марун же видел в Боджинге лишь помеху, нелепое препятствие, кое тратит его драгоценное время. Отведя атаку аримана, наворопник выудил из кармана узелок с сонным порошком – осталось лишь подобраться ближе. Но Боджинг не был так прост, насколько казался. Задрав скрещенные клинки, Мун выкрутил из навершия дао стальной шип. С силой вонзил его в тело врага. Скрипнув о кольца кольчуги, шип вошёл под ключицу, выпуская жар боли. Марун закричал, но не отступил. Перехватив сакс, ударил Боджинга рукоятью в висок, сбивая шлем на бок. Зрение на миг пропало, а когда вернулось, Мун увидел перед собой руку противника. Ладонь глухо ударилась о его лицо, противный сладковатый запах защекотал нос и горло, на зубах заскрипел порошок. Боджинг выронил дао, сознание плыло, но отпускать Маруна он не желал. Вытянувшись в прыжке, Мун оттолкнулся от коня, вцепился в противника. Рухнув на каменистую твердь, соперники сошлись в рукопашном бою. Марун оказался более опытным, перевернув Муна на спину, уселся сверху и стал остервенело избивать его лицо. Гнев вытеснял разум, лишал рассудка. Наворопник не видел спешащих на помощь командиру ариман. Топот копыт остановился совсем рядом, лошадиное ржание вырвало Маруна из забвения, что-то тяжёлое упало и подкатилось к наворопнику. Марун уставился на отсечённую голову, вскоре с коня свалилось и тело воина. Наворопник вскочил с Муна, вытянулся во весь рост. Не сразу он признал в воине, оттесняющем от него ариман, Баровита. Один из сброшенных с седла воинов, выхватил из-за пояса нож, подскочил к витязю и вонзил клинок в ногу. Гаркнув, Баровит снёс ему голову, отвёл коня.

— Марун, немедля в седло, — прошипел Зорька, вынув нож из ноги. — Скачи к Баяну, придумай, как те бочки в нашу пользу обратить.

— Волот с Умилой… — начал было наворопник.

— Знаю. Я к ним, — Баровит выслал коня к тайному ходу, оставив Маруну лишь клубы пыли.

Желания спорить у наворопника не было. Медленно вытянув из тела стальной шип, Марун подошёл к коню, вытащил из седельной сумы пузырьки с отварами. Содержимое одного влил в рану, второго – выпил. Это поможет выстоять… на какое-то время.

***

Надежда возродилась с топотом копыт, с хорошо знакомыми боевыми кличами. Умила знала кто спешит на помощь.

— Баровит! Мы здесь! — закричала она во всё горло.

Баровит погонял Рыжего, следуя за стелящейся дымкой. Мёртвые шептали предостережения, касались плеча, направляя. В скупом лунном свете сложно было что-то рассмотреть, посему витязь соскочил с коня, подбежал к рычащему клубку. Стоило ему приблизиться, как со спины Волота спрыгнула тень, вытянулась во весь немалый рост. Женщина с чёрными волосами, спадающими до земли, смотрела на него. Умила подбежала к брату, потянула на себя, помогая подняться и отойти подальше.

— Не подходи к ней, Зорька, — предостерегла Умила, сжимая кольчугу брата.

Баровит обнажил меч, пытаясь рассмотреть получше странное существо. Она стояла недвижно, слегка наклонив голову, смотрела на витязя. Лицо и руки существа покрывала кровь, и её, и Демировичей. Богодея прислушалась к токам миров, к голосам мёртвых, толпящихся за спиной витязя. Надежда вспыхнула в осквернённом теле, дрогнула на кончиках пальцев.

— Чадо Мары, — прохрипела жрица, протянув к Баровиту руку. Вновь скорчившись от боли, коснулась виска. — Помоги мне.

За спиной нежити Баровит увидел Акима. Дед сжал плечо жрицы, словно жалел её, укрывал в могучих объятиях от чего-то злого и сильного. В потускневших глазах деда читалась грусть. Он явно разделял боль нежити, пытался помочь, успокоить. Баровит опустил меч, прихрамывая, подошёл ближе, не обращая внимания на Волота и Умилу.

Чёрные глаза округлились, Богодея протянула к витязю руку, коснулась его щеки. В медовых глазах воина она видела отражение нави. И то отражение являло ей образ светловолосой женщины, могущественной, мёртвой.

— Как помочь тебе? — шепнул Баровит.

— Слуга Мары, — прохрипела Богодея, — приведи меня к ней… Иначе мне придётся убить сосуд Луна.

Баровит не понимал чего хочет от него нечисть, но чувствовал что она сопротивляется чему-то. Аким удерживал её за плечи, словно помогал бороться. Не желая испытывать судьбу, витязь выхватил из-за голенища сапога нож, провёл обухом по ране. Кровь покрыла блестящее лезвие.

— Держи её, деде, — попросил Баровит, обмакнув в крови палец.

Аким кивнул внуку, сильнее сжал жрицу. Баровит вывел своей кровью знак на лбу Богодеи. Вонзил нож в землю.

— Покамест Мать-сыра земля не впитает мою кровь, ты не сдвинешься с места.

— Лун, он хочет убить равную мне… Он хочет заполнить сосуд, — прохрипела жрица, сжимая голову. — Заполни его сам, иначе я убью сосуд.

Жрица вытянула руку, указав на Умилу с Волотом. Баровит ничего не понимал, но старался запомнить этот набор слов – нянька-то уж точно разберётся. Понимая, что времени нет и Аким не сможет сдерживать нечисть вечно, витязь кивнул деду, подошёл к Демировичам.

— Ступайте в крепость, — сказал он, сжав плечо Умилы. — Коли силы остались, встаньте к бойницам.

— Я способен меч держать, — возразил Волот, поднимаясь.

— Ты сам ранен, Зорька, — Умила вытащила из-за голенища нож, отрезала от рубахи кусок ткани. — Мы нужны тебе.

Умила затянула ногу Баровита, закрывая рану. Подняла с земли сабли, вложила в ножны.

— Нужны, — кивнул старший дружинник. — На стенах. Ступайте.

Не слушая возмущений Умилы, витязь вернулся к коню, запрыгнул в седло и помчался к дружинным братьям.

Пытаться сторговаться с пустотой и пылью смысла не было, как и кричать что-то вслед Баровиту. Давясь возмущением, Демировичи зашагали к тайному ходу, хмурясь и сжимая кулаки. Самонадеянность Баровита чудовищно злила.

— Сказал он, — пробурчала Умила, поправив ворот подкольчужника. — Старший дружинник…

— Угу, — согласился Волот, надуваясь от обиды, словно снегирь на морозе, — Старший брат. Что с того? Я отца-то не всегда слушал.

— Ага, а тятька, воевода, вообще-то, — закивала сестра. Умила встала как вкопанная, сжала плечо брата. — Мы не сможем войти в крепость. Я велела Радмиле завалить ход.

Волот улыбнулся хитрому прищуру сестры, обхватил рукояти мечей. Правильно, со стен их прикроет Радмила, а дружинным братьям лишней помощь не будет.

Танец

Силы оставляли Услава – годы брали своё. Низкорослые ариманы в серых халатах терялись в сизой тьме леса, а потом выскакивали с мечами и криками, выпускали стрелы. Ни оглядеться, ни перестроиться. Злость на Баровита скрипела на зубах, вырывалась с рыком – зачем было выводить дружину из крепости, десятник не понимал. Так ли страшны те бочки, будь они не ладны? Так ли важны, что ради них стоило положить головы своих воинов? Баян укатил пару бочек в крепость и успел воротиться. Теперь ариманы и тархтары поочерёдно катали эти бочки подальше от своих войск. Всё это напоминало игру «передай другому» и выводило Услава из себя. Справа от него под боевые кличи из тьмы вырвался Довол с наворопниками. Наступая на пятки, за ними неслись ариманы. Веко Услава дёрнулось – от подмоги толку не будет. Гаркнув, Довол развернул коня, отчего вороной встал на дыбы.

— Бей гадов! — заорал Довол, бросаясь на ариман.

Наворопники от дядьки не отставали. Все, кроме Маруна. Сын Родославы подскочил к Баяну, протянул руку. Баян запрыгнул в седло, и они помчались к треклятым бочкам.

— Вот же ерохвосты, — прошипел Услав. — Чего удумали?

Марун погонял коня, сбивая пеших ариман. Баян остервенело рубил всадников, отводил атаки, прикрывая товарища. До бочек было рукой подать, но ариманы упорно оттесняли их. Всадник в алом плаще пристально следил за боем, отдавал приказы. Лучники били из-за деревьев и кустов, не подпуская тархтар ближе. Выругавшись, Марун развернул коня.

— Чего творишь? — возмутился Баян. — Бой там! Почто отступаем?

— Дабы нас стрелами не начинили, аки ежей, остолбень… Подумать надобно. Отвлечь их надобно чем-то, дабы к бочкам пробраться.

— Отвлечь? — пробурчал Баян, закрутившись в седле. Рассмотрев Баровита в клокочущей толпе, обрадовался: — О, Зорька отвлечёт!

Маруну не хотелось прибегать к помощи старшего, с недавних пор, не брата. Обида всё ещё не отпускала наворопника. Оттого Марун отвёл коня, огибая поле битвы. Нужно было осмотреться и что-то придумать. Баян за спиной неустанно бурчал, чем безумно раздражал. Удача улыбнулась самым неожиданным образом – наворопник заметил всадника, прижимающего к себе обмякшего товарища в красном халате. Подъехав чуть ближе, Марун рисковал получить стрелу в бок, но всё же узнал в бедолаге Боджинга. Главный ариман в красном плаще и блестящем панцире тоже его узнал. Отчего-то главный на миг отвлёкся от хода боя, подался к приближающемуся всаднику. Марун шанс не упустил. Стеганув коня по крупу, рванул на перерез.

— Баян, нам нужен этот раненый в красном!

— Почто? — удивился дружинник, но спорить не стал.

Едва их конь поравнялся с вражеским, Баян выпрыгнул, выбивая бессознательного аримана из седла. Марун атаковал всадника, не давая помочь Боджингу. Как и ожидалось, главный ариман бросился к ним. Отлично! Вот только, что делать дальше?

Мун Вейшенг спешил к сыну. Боджинг рухнул на землю, словно мешок. К нему тут же подскочили соратники, но рычащий тархтарин дрался, как остервенелый. Лохматый, злющий, он вращал меч, словно мельница. Мун понимал, что его подопечные дрогнули. Они пятились, готовясь обороняться, а Боджинг неподвижно лежал, уткнувшись лицом в припорошенную снегом траву. Отцовское сердце бешено колотилось, в голове крутилась лишь одна мысль – что с сыном? И вот когда до Бождинга оставалось совсем немного, путь ему преградил широченный тархтарин в кружеве кольчуги. Этого воина Вейшенг приметил ещё раньше, как только тархтарское войско вышло из крепости. Он руководил отрядами, перестраивал, наблюдал, а потом умчался в том направлении, куда Мун отправил сына. Неужели его целью был Боджинг? Но почему? Тархтарин не дал генералу времени на раздумья, атаковал, прожигая взглядом медовых глаз. Тяжёлый меч выбил искры из дао, Мун едва не слетел с седла. Развернув коня, Вейшенг атаковал, пытаясь не оглядываться на сына.

Баровит не подпускал генерала к Маруну и Баяну. Почему главный ариман бросился именно на них, Зорька пока не понимал, но шанса убить генерала упускать не стал. К досаде старшего дружинника, старик оказался весьма ловким и хитрым. Опыт генерала кратно превосходил Баровита и позволял Муну изводить противника, уклоняться от смертельных атак. Ухватив аримана за руку, Марун полосонул несчастного саксом по шее. Обернувшись, встретился взглядом с Баяном. Дружинник ухмыльнулся, растирая по лицу кровь и пот. Сплетённая в косу борода больше напоминала щётку для лошадиного крупа. Баян тяжело дышал, гордо указывая на тела поверженных им врагов.

— Подсобишь Баровиту, ащеул? — закатив глаза, спросил Марун.

— А то, — Баян улыбнулся ещё шире.

Махнув другу, Марун направил коня к бочкам. Нужно было что-то с ними сделать. Вот только что? И как к ним пробраться, не получив стрелу в лоб? Казалось, что эта задача не по зубам одинокому наворопнику. Слуха коснулся знакомый голос, Марун натянул поводья, заозирался. Перекрикиваясь с дружинными братьями, рубя ариман, на трофейных скакунах носились Демировичи. Марун обрадовался им, как дитя.

— Волот, Умила! — закричал наворопник, высылая коня им навстречу. — Вы мне надобны.

— Почто? — пытаясь отдышаться, прохрипела Умила.

Волот, увлечённый боем, не спешил к брату. Лязгая мечом по лезвию дао, пытался добраться до вертлявого противника. Остановив изогнутый клинок, отвёл его в сторону, отчего противник на миг потерял равновесие. Волот молниеносно вонзил второй меч под панцирь раскрывшегося воина.

— Надобно бочки поджечь, — наблюдя за братом, ответил Марун.

— Почто? — нахмурилась Умила. — Какие бочки?

— Идём, — нетерпеливо огрызнулся наворопник, сжав поводья. — Токмо огня будет много, пол леса спалим… Зато ариманы отступят.

— Бред какой-то, — фыркнула Умила.

— Ну, выбор у нас не особо велик, — возразил Волот, вкладывая мечи в ножны. — Веди, Марун. Умила, присмотри за мной, хочу няньке весточку передать.

При упоминании о матери Марун встрепенулся, словно Волот мог вытащить её из кармана. Мысли прояснились, хлестнув конский круп, наворопник поспешил к назначенному месту. Умила следовала подле Волота, наблюдая за ним. Витязь дотронулся до рассечённой брови, стирая кровь. Закрыв глаза, коснулся век:

— Кровь моя, услышь меня, по нити Макоши беги к мыслям моим. Узри очами моими, почувствуй сердцем моим… Родослава-нянюшка, к тебе взываю, тебя в себя впускаю…

Конь Маруна ворвался в аримийский строй, затанцевал, топча замешкавшихся пеших. Боль пульсировала в ране, действие зелья заканчивалось. Умила не отставала, её сабли певуче рассекали воздух, выбивали звон из клинков, хрипы из тел. Марун пробирался к бочкам, кои в этой суматохе уж никому не были нужны. Выудив из седельной сумки крюк с верёвкой, наворопник поддел оплётку бочки, потащил за собой к лесу. Пузатая бочка подскакивала на камнях и кочках, жалобно скрипела, теряя содержимое. Оттащив её подальше от крепости, Марун вернулся за второй. Умиле уже помогал Волот, наводя на ариман ужас.

«Смог ли Волот передать мати весть? — подумал Марун, волоча бочку. — Что он ей сказал?».

Вторая бочка глухо ударила по бокам первой. Левая рука немела, боль сковывала изнеможенное тело. Марун сжал пропитанный кровью подкольчужник, времени у него было немного.

— Что дальше? — Умила приблизилась, натягивая поводья.

— Разруби одну из бочек. У меня сил не осталось.

Омуженка спешилась, подошла к бочке. Двух хороших ударов саблей хватило, чтобы рейка развалилась. Порох посыпался на белый снег. Марун сорвал с пояса рог, дунул со всей силы.

— Уводи Волота да всех наших к крепости, — прохрипел он и опять припал губами к рогу.

Омуженка запрыгнула в седло, помчалась к брату.

***

Вейшенг уставал. В том был повинен не только возраст. Победа над Кийской крепостью отняла очень много сил, отняла половину его войска убитыми и ранеными. Восстановление крепости тоже не было простым делом и требовало от генерала участия. Плотники не горели желанием ускоряться и работать на износ. Посему Муну приходилось контролировать и их. Ещё и надвигающаяся зима. Сон в шатре на меховой подстилке не приносил отдыха, не наполнял силами. Всё чаще ныли колени, всё настойчивей напоминала о себе поясница. А тут, как на зло, молодой и сильный противник. Здоровенный детина, чьи удары тяжелы и метки.

Звуки рога заставили Баровита замедлиться. Рог трубил отступление. Но кто мог взять на себя управление дружиной? Вариантов было не много – дядька Услав, Марун и сам Баровит. Звук повторялся. Стоило бросить противника да развернуть коня к крепости. Но представиться ли ещё когда-то возможность лишить вражеское войско головы?

Мун понял, что что-то не так. Противник замедлился, прислушался к тайным сигналам. Что они значили? Неважно. Важно было схватить сына и отступить. Вейшенг искал возможности, искал удачного момента. Он заметил пропитанную кровью перевязь на бедре противника. Навалившись на дао, пытаясь отвести от себя меч Баровита, Вейшенг со всей силы ударил каблуком сапога по его раненой ноге. Баровит прошипел, отвёл коня. Звуки рога повторились.

— Баровит! — гаркнул Баян, подбегая к Рыжему и хватая его под уздцы. — Отступаем? Слыхал рог?

— Слыхал, — прохрипел Баровит, не спуская глаз с генерала. — Запрыгивай.

Баян вскочил к Баровиту в седло. Главный ариман отвёл коня, встал рядом с поверженными воинами, загораживая их. К нему во весь опор спешили соратники. Баровит сорвал с пояса рог, затрубил в него дважды, высылая коня к крепости.

***

Выпустив стрелу, Радмила прильнула к бойнице – Марун с Умилой крутились возле бочек. Точно такие же Баян прикатил к ним в крепость и велел быть с ними очень осторожными. Сказал они горят неистовым пламенем. Зачем же сейчас Умила рубит их саблей? Явно не от скуки. Опасения укрепились, стоило Маруну дунуть в рог. Радмила сорвалась с места, помчалась вниз, перепрыгивая ступени. Решётка поднимается медленно, а времени у дружины, по всей видимости не будет. Выскочив из башни, Радмила подлетела к вратам, вцепилась в плечи Войко.

— Скорее, подымай решётку!

— Почто, Радмила? — скривившись от боли, прошипел страж. — Знака не было.

— Был! — гаркнула лучница, хватаясь за рукоять подъёмного механизма. —Али не слыхал?

— Не слыхал, — пробурчал Войко, скрестив на гуди руки.

— Ты, Лешего сын, — прошипела Радмила, — отсиживаешься за вратами. А я от бойниц не отхожу, всё вижу, всё слышу. Рог уже прозвучал. Готовь врата отворять. Подымай решётку, иначе начиню тебя стрелами, пуще ежа.

Войко сплюнул на землю, надулся от злости, но послушал Радмилу. Эта вздорная девка и правда могла угостить стелами.

***

Марун вёл коня вдоль серой пороховой линии. Волот с Умилой умчались вперёд. Спешившись, наворопник поднёс огниво к пороховой дорожке, чиркнул. Сотни искр, шипя, побежали к бочкам. Марун вскочил в седло и, что есть мочи, хлестнул коня по крупу.

Взрыв оглушил на миг. Сотни птиц разом поднялись в небо, галдя и хлопая крыльями. Конское ржание и людские крики вторили треску деревьев. Громадное пламя могучим столбом устремилось ввысь, пожирая голые ветви. Клубы дыма нависли над лесом, словно шляпка громадного гриба. Стало нестерпимо жарко и светло, словно днём. Тархтарские отряды мчались к крепостным вратам, гонимые сигналами отступления и страхом. Врата отварились, словно ждали возвращения дружины. Один за другим всадники врывались в крепость, пешие старались не отставать. Баровит натянул поводья, наблюдая за ариманами и их генералом. Баян же восторженно рассматривал неистовое пламя, пожирающее лес. Огонь казался громадным драконом, жадным и злым. Его золочёные бока слепили глаза, острые когти впивались в сизый лес, серые крылья врезались в ночное небо. Опасная красота, завораживающий ужас.

Убедившись, что все дружинники вошли в крепость, Баровит выслал коня к вратам. Массивные створки сомкнулись за его спиной, зазвенели разматывающиеся цепи, со скрипом опустилась решётка. Натянув поводья, Баровит уставился на Умилу с Волотом, восседающих на трофейных лошадях. Оба грязные и побитые, волосы серой паклей тянулись вдоль перепачканных кровью лиц. Волот неуклюже сполз с седла, осел на землю. Умила прижалась к конской шее, дрожа всем телом.

— Я велел вам ступать в крепость, — пробасил старший дружинник.

— Ход был завален, — Умила непринуждённо улыбнулась, словно честно пыталась попасть в крепость.

Волот закрыл глаза, пытаясь передать няньке всё, что видел сам.

— Кровь моя, услышь меня, по нити Макоши беги к мыслям моим. Узри очами моими, почувствуй сердцем моим… Родослава-нянюшка, к тебе взываю, тебя в себя впускаю…

***

Цветущий луг пестрел яркими головками цветов. Отбрасывая тень, вдали суровым великаном высился непроглядный лес. В центре луга голубым блюдцем поблёскивало озеро. Чистейшая, прозрачная синь. Родослава сидела на берегу, разглядывая в озёрной глади мгновения прошлого. За её спиной прогуливались Демир с Аделей. Казалось, брат был несказанно рад появлению колдуна, ведь теперь каждую ночь он погружался в навь, где мог видеться с женой. Аделя ждала их на этом месте, заключала Демира в объятия. Наблюдая за ними, Родослава всё больше понимала боль брата. Всю жизнь она училась принимать волю Богов стойко, хладнокровно. Но сейчас, смотря на брата и его жену, сердце богатырши тяжёлым камнем тянуло вниз, утопало в горечи и сожалении. Сколько лет ещё они могли прожить вместе, если бы не тот проклятый мор? Скольких ещё детей народили? Встретили бы вместе старость, нянькали внуков, а может и правнуков, да вошли бы в чертоги Мары, так и оставшись неразлучны.

Тяжело вздохнув, Родослава повернулась к озеру, всмотрелась в его гладь. Озеро явило четверых чад. За спиной шестилетнего мальчугана с вороными кудрями и не по возрасту серьёзным взглядом, стояли двое отроков. Высокие, широкоплечие, один из них держал на руках заплаканную девочку. Родослава, ещё молодая, златовласая, бросила на траву двух тетеревов.

— Вы чего здесь делаете? Я велела вам ждать там, где оставила!

— Матушка, не бранись, — Марун подошёл к ней, обнял за ногу. — Ласточка перепугалась, расплакалась, пришлось за тобой идти.

— Мы ещё поплутали малость, — широко улыбнулся сероглазый отрок.

— Чего плутали-то? — удивилась Рода, забирая у Баровита зарёванную Умилу.

— Они меня не послушали сперва, — ухмыльнулся Марун.

— Так, медвежата, берите тетеревов, — скомандовала Родослава, одной рукой удерживая Умилу, второй – сжав ладонь Маруна. — Идёмте домой.

Баровит с Волотом закинули тетеревов за спины, последовали за нянькой.

— Нянь, — позвал Баровит, — а когда тятька воротится?

— Ну, сопроводит послов в Византию да воротится. Месяц, может чуть больше.

Баровит с Волотом переглянулись, глаза блеснули озорством.

— Нянь, а нянь, — затараторили мальчишки, — а можешь тогда нас ещё поучить на мечах? А, нянь?

— Могу, — улыбнулась Родослава, — токмо отцу ни слова.

Мальчишки согласно закивали, ускорив шаг.

— Меня тоже научи, матушка, — Маруну не хотелось отставать от старших братьев.

— Ладно, — кивнула мать.

— Меня тоже, — обнимая тётку, пролепетала Умила.

— Тебе-то куда? — рассмеялась Рода. — Подрасти малость… Домой воротимся, сначала тетеревов ощипаем да щи поставим вариться. Опосле учиться станем.

Мальчишки согласно кивали. Умила водила пальчиком по молоту Перуна, поблёскивающему на тёткиной груди.

Родослава улыбнулась воспоминанию, коснулась осторожно водной глади. То были самые счастливые лета – лета мирной жизни рядом с семьёй.

— Чадушки мои родные, — шепнула, Родослава, улыбаясь детским лицам.

Изображение начало меняться. Дети стремительно взрослели, их тела покрыли кольчуги, взгляды стали жёстче, тяжелее.

— Кровь моя, услышь меня, — голос Волота возник в подсознании, заставив затаить дыхание, — Узри очами моими, почувствуй сердцем моим. Родослава-нянюшка, к тебе взываю, тебя в себя впускаю…

В воде отразилось пламя, неистовое, громадное. Оно пожирало деревья и людей. Погоняя коней, дружинники неслись к могучим вратам Перуновой крепости. Взор племянника обводил раненых соратников, изнеможенных всадников, истекающие кровью тела. Лик Маруна, бледный, перепачканный кровью и грязью. Умила, лежащая на коне, вцепилась в гриву, закрыла глаза. Что с ней? Последним, что увидела Родослава, был приближающийся Баровит. Он сильно хромал, руки его по локоть покрывала кровь. Во взгляде читались гнев и усталость.

— Демир! — закричала Родослава, вскакивая на ноги. — На Перунову крепость напали, возвращаемся!

— Как напали? — Демир выпустил из объятий Аделю, подошёл к сестре, заглядывая в озеро.

— Говорила тебе, что ехать в Кинсай не можно, — рычала Родослава, указывая на пламя в водной глади. — Почто ты меня с собой потащил?

— Не гневись, — Аделя накрыла плечо богатырши ледяной рукой.

— Как ты – вестник Мары – ничего не почуяла? Смерть не почуяла? — сокрушалась Родослава. — Твоя хозяйка хаживает по Перуновой крепости, забирает наших воинов – моих сынов, а я сижу сиднем в сей проклятущей крепости в трёх днях пути от них!

— Мара не звала меня, — ответила Аделя, прислушиваясь к тишине нави.

— Значит сама управилась, — прошипела Рода, сжав плечо Демира.

— Али все наши дружинники живы, — предположил брат.

Родослава посмотрела на него и воеводе сделалось не по себе. В её серых глазах отражались скорбь и боль. То, что она видела глазами Волота лишало надежд.

— Просыпайся, Демир, нам пора в путь, — прохрипела богатырша, вырываясь из нави и увлекая за собой брата.

***

В гридне горели свечи. Много свечей. В распахнутые оконца бился скупой свет то ли утренней зари, то ли зарева пожара. Дружинники, уцелевшие или несерьёзно раненные, сидели за составленными столами. По гридне бегали девки, выставляя на столы то съестное, что запасла Калина с бабами. Девки приносили крынки с козьим и коровьим молоком, плошки с хлебами да сушёной рыбой. Дружинникам нужно было восстановить силы. Радмила осушила миску с похлёбкой, ухватила кружку с молоком да краюху хлеба, встала из-за стола.

— Отдохни, Радмила, — ухватив её за локоть, сказал Баровит. — Ты с наворопа сразу на стены вышла. Поспи малость.

— Опосле спать буду, Зорька, — пробурчала лучница, запивая хлеб молоком. — Вот братья выспятся, тогда я лягу.

— Радмила, — Баровит попытался возразить, но голова пошла кругом.

— Ты бы шёл уже к лекарям, друже, — перепугалась лучница, подставляя плечо для опоры. — Ты уж всех проверил, все едят, скоро спать улягутся. Что им станет, мужам здоровым? Да на стенах ты всех проверил, лучники дозор несут. Все ходы в крепость проверил, все запечатаны, всё ладится. Пойдём раненых глянем. А?

В лазарете царила не меньшая суета, чем в гридне. Девки-помощницы и отроки бегали с лоханями и тканью, мазями и отварами, иглами и конским волосом для шитья ран. Лекари ходили от одного раненого к другому, перевязывали, осматривали. Марун пытался не показывать боль пока Волот стаскивал с него кольчугу, отмачивал прилипшую к ране рубаху. Но когда Умила стала заговаривать кровящую рану, сдержаться уже не мог. Уговорить сестру поберечь силы не удалось ни ему, ни Волоту. Умила складывала пальцы в одной ей ведомых знаках, взывала к Макоши. Пламя жгло рану, расползалось по телу. Марун пытался терпеть. Волот заботливо вложил ему в рот берестяную рукоять своего ножа. Наворопник вгрызался в неё и рычал, словно затравленный зверь.

Когда всё закончилось, Марун выронил нож, повис на чьих-то руках. Не сразу смог осознать, что его плечи сжимает Калина. Она шептала что-то баюкающее, успокаивающее. Бережно прислонив мужа спиной к стене, стала накладывать мазь на рану. А Умила уже стаскивала кольчугу с Волота.

— Побереги силы, Умила, — устало прохрипел Марун.

— Ага, жене указывать будешь, — огрызнулась сестра.

— Умила, — низкий голос заставил вздрогнуть и омуженку, и её братьев.

Калина едва не выронила баночку с мазью – голос был настолько тяжёл и властен, что становилось не по себе. Обернувшись, девушка увидела Баровита, опирающегося на Радмилу.

— Няньки в крепости нет, — продолжал старший дружинник, — стало быть, отпаивать тебя живой водой некому. Посему – никаких заговоров.

Волот вытянул края подкольчужника из цепких сестринских рук. Отполз поближе к Маруну, словно брат мог ему чем-то помочь.

— Право дело, Умила, я сам свои раны залечу.

Омуженка села на лавку рядом с братьями, пристально глядя на подругу, обнимающую Баровита. Радмиле этот взгляд показался странным и зловещим. Дурное предчувствие заворочалось в груди – на стенах будет безопасней.

— Ты смотри, дружка, — нашлась лучница, подталкивая Баровита к Умиле, — старшой-то наш ранен. Тут в гридне за порядком следил да едва с ног не свалился… Ты присмотри за ним, мне на стену к бойницам пора.

Умила подпрыгнула, вспомнив о ране Баровита, вцепилась в его плечи. Противиться ей было бессмысленно. Повинуясь, витязь лёг на скамью. Под сильными руками с терском разошлась ткань штанины, на рану легла тёплая мокрая ткань. Старательно размочив старую перевязь, Умила осторожно сняла её.

Калина знала что последует дальше. Умила не будет слушать даже Баровита. Вновь Калина услышит шёпот, а потом и сдавленный крик. Посему девушка поспешила накинуть на плечи мужа подкольчужник и свой платок и повела его домой. Радмиле тоже не хотелось наблюдать заговор крови. Лучница развернулась на каблуках и сделал шаг, но сдвинуться с места не смогла – стальная хватка удерживала подле. Радмила обернулась – Волот смотрел на неё с грустью и болью, словно оставленный хозяйкой щенок.

— Чего тебе? — пытаясь унять колотящееся сердце, пробурчала лучница.

— Побудь со мной, — прохрипел витязь. — Мы так давно не разговаривали.

— Дел было много, — сдалась Радмила, чувствуя стыд и вину. — Давай что ли помогу раны промыть.

Волот охотно отдался заботе подруги. Наблюдал за её действиями, любовался румянцем, вспыхнувшим на щеках. Мягкая ткань заскользила по груди и плечам, стирая кровь и грязь. Радмила осторожно провела тканью по его лицу, убрала со лба прилипшие пряди. Ничего серьёзного в ранах витязя не было. Радмила быстро управилась, но уходить не хотелось. Натерев друга мазями, лучница натянула на широкие плечи рубаху, выудила из сумы костяной гребень.

— Ты лохмат да страшен, аки Леший, — ухмыльнулась она, развязывая шнурок на его волосах. — Дай расчешу тебя что ли.

Наслаждаясь близостью подруги, Волот не слышал ни шёпота сестры, ни сдавленных стонов Баровита, вгрызающегося в рукоять ножа. Лишь сейчас Волот осознал, насколько сильно привязан к Радмиле. Не совладав с чувствами, обнял гибкий стан лучницы, притянул к себе.

— Как же я скучал, — прошептал витязь, прижимаясь к её груди щекой.

— Ну, Бер, ты даёшь, — прошептала ошарашенная лучница. Поглаживая его волосы, Радмила была готова реветь в голос – разлука истощила и её. — Коли, по правде, то я тоже истосковалась.

Дрожащей рукой Баровит коснулся лезвия, разжал зубы. Боль ослабевала, но силы совсем иссякли и было трудно даже говорить. Ладони Умилы заскользили по груди, шее, легли на щёки. Её бледное лицо предстало перед витязем.

— Как ты, родимый?

— Ладно всё, Умилушка, — пытаясь подняться, прохрипел витязь. — Никогда меня не слушаешь. Завсегда всё наоборот делаешь.

— Когда ж такое было, свет очей моих? — её глаза округлились в удивлении настолько искреннем, что заподозрить омуженку в хитрости было сложно.

Баровит рассмеялся, убирая нож за голенище сапога. Умила сидела перед ним на корточках с самым невинным и жалостливым взглядом. Витязь сжал в ладонях её лицо.

— Да всегда, Умила, всегда. В крепость не воротилась. Я сказал силы беречь, ты меня на скамью уложила.

— Ты крови потерял много, — вздохнула омуженка, накрыв его руки своими.

— А ты в навь провалишься навечно, коли все силы истратишь…

— Так зачем мне явь, коли в ней тебя не будет? — прошептала Умила, подавшись к его губам.

Баровит обещал себе, что не поддастся на её чары, что будет строг с ней и не допустит меж ними ничего большего, чем простое прикосновение до самой свадьбы. Но обещание не сдержал. Витязь целовал её губы, не думая о том, что на них может кто-то смотреть. Гладил её спутанные волосы, сбитые костяшки рук.

— Я вся в синяках да крови, страшная, аки кикимора, — шепнула Умила, отстраняясь. — Хорошо, что тут темно. Иначе ты бы ужаснулся мне да разлюбил сразу.

— Это невозможно, — улыбнулся Баровит, коснувшись губами её лба. — Идём домой.

— Идём, — вздохнула Умила, — токмо сперва Волота от Радмилки отлепим.

***

Тёплая вода согревала озябшее тело. Только сейчас, сидя в корыте возле печи, Марун понял насколько сильно замёрз. В воде плавали сушёные ромашки, листья душицы и багульника. Калина накрывала на стол, выставляя горшки из печи.

— Когда ты успела воды нагреть? — выловив ромашку, спросил Марун.

— Так весь день на то был, — отмахнулась жена. — Я же ждала тебя. Знала, что устанешь, озябнешь, чай не лето на дворе.

— Ну, было сегодня мгновение, когда жар пробирал до косточек, — вспомнив столб огня, Марун бросил ромашку обратно в воду.

— Так, долго тебе париться не можно, — Калина деловито подхватила полотенце и гребень. Опустившись подле Маруна, начала вычёсывать из волос иголки и землю. — Великие Боги, родимый, на тебе живого места нет.

— Да, нечисть хорошенько мне бока намяла… да не токмо она.

Калина рассматривала лицо наворопника, пропуская через гребень вороные пряди. Он был не похож на остальных, было в нём что-то колдовское. Колдовство крылось в его задумчивом взгляде, правильных чертах лица, привлекательных рельефах тела. Чем больше Калина проводила с Маруном времени, тем больше поддавалась его чарам.

— Не ведаешь как душа моя маялась, покамест ты в крепость не воротился, — вздохнула Калина, собрав волосы мужа в конский хвост.

— Правда? — удивился Марун.

— Правда, — улыбнулась Калина, потянувшись за полотенцем. — Вылезай.

Марун медлил. Без одежды они друг друга ещё не видели, да и весь их быт больше походил на совместное проживание сестры и брата, нежели супругов.

— Вылезай, — потребовала Калина. — У тебя рука не двигается толком, я подсоблю… Смотреть на тебя не буду… Может быть.

Пришлось повиноваться. Плотная ткань широкого полотенца обтянула тело, девичьи руки крепко сжали в объятиях. Холод сковал мокрое тело, но душа горела огнём. Марун огладил девичьи плечи, скользнул губами по щеке.

— Мне всегда по душе были твои косы, — прошептал он, касаясь её цветастого платка. — Теперича не вижу их боле. А так полюбоваться ими хочется.

Улыбнувшись, Калина усадила Маруна на кровать, накинула два шерстяных покрывала, вжала его спину в пуховые подушки. Вытянув из сундука рубаху, замерла, погрязая в мыслях.

— Что с тобой, Калинушка?

Девушка медленно подошла к нему, прижимая к груди рубаху. Что-то тревожное читалось в её взгляде, что-то невысказанное. Положив рубаху на крышку сундука, Калина сняла платок, стала медленно развязывать узел из кос.

— Марун, — всё же решившись, заговорила она. — Отчего Родослава Акимовна отдала мне в мужья тебя – своего сына?

Марун в удивлении приоткрыл рот, но так и не вымолвил ни слова.

— Вы из великого богатырского рода, — продолжала Калина, расплетая косы. — Твоя мать – тайный страж самого князя Катайского. Ты её единственный сын. Она могла отдать меня за любого дружинника, кто попроще. А тебе найти в жёны ровню. Отчего же она позволила своему сыну стать мужем простой девки? Да при том ещё вымаливала у Богов разрешения на женитьбу. Не верю, что из-за уважения к моей матери.

Разворачиваясь к ней, свесив с кровати ноги, Марун пытался совладать с собой и ответить честно.

— Дело не в твоей матери, — заговорил он и отвёл от Калины взор. Вспомнив, что мать учила всегда быть смелым, вновь посмотрел жене в глаза. — Дело во мне… Кабы мать твоя не заговорила устами Баровита, то тебя всё равно отдали мне… Прости меня, Калина, то я мать упросил... Мати отказать мне не смогла.

— Почто? — прошептала девушка, выпустив из рук медные пряди. — Почто я тебе? Пожалел меня?

— Нет, — Марун сжал её руки, перебирая тонкие пальчики. — Я желал тебя в жёны ещё когда были живы твои мать да брат.

— Отчего? — девичий голос звучал еле слышно, словно мог спугнуть мысли наворопника.

— Полюбил… Как токмо увидал тебя впервые… Когда вы явились в Кийский острог, из всех девок я приметил именно тебя, — Марун провёл рукой по медным волосам жены. — Приметил по огненным косам. Чем больше с тобой говорил, тем сильнее влюблялся… Ты не отвечала мне взаимностью, я понимал это. Да всё равно тебя выпросил. Прости меня.

— Не надо, — Калина прильнула к его губам, шепнув перед тем, как поцеловать: — Ты всё правильно сделал.

Её ласка пленила, заглушала боль. О ране Марун забыл так же быстро, как и об устроенном им пожаре и армийском войске за стеной. Руки сами развязывали её пояс, стягивали понёву. Калина отстранилась, отбросила ногой упавшую на пол понёву. Взгляд её был томным, хмельным. Стянув с себя рубаху, Калина улыбнулась взгляду мужа. Марун рассматривал её, словно лесную дивницу, прекрасную, совершенную. Коснулся медных локонов, тянущихся по груди к покатым бёдрам.

— Желаю настоящей женой тебе быть, — прошептала она, сбросив одеяло с коленей мужа.

Марун заключил её в объятия, покрывая поцелуями шею и ключицы. Румянец на девичьих щеках становился всё ярче, всё сильнее пьяня наворопника. Смущённая, но решительная, столь желанная и любимая. Она кутала его ласками, опаляла жаром тела и поцелуев. Может быть завтра их крепость падёт, но эту ночь никто не отнимет.

***

Четыре сотни всадников приближались к катайской границе. От топота копыт дрожала земля. В безмолвной степи сей топот слышался раскатом грома, рыком, вырывающимся из утробы тверди. Клубы пыли вставали столбами, грозясь затмить лик Хорса. Три дружины следовали за своими князьями, и с каждым пройденным десятком вёрст встречали или разорённые стойбища, или пепелища городищ, или трупы мирян, пытавшихся спастись от смерти.

Натянув поводья, Тагур подал знак, и войско остановилось. Перед ним предстали ещё дымящиеся стены малой крепости. Князь спрыгнул с коня, направился к тому, что осталось от заставы. Яромир с братом следовали за ним. Асила подал знак и Заремирова дружина растянулась полукругом, просматривая развалины. Трупы лошадей и людей лежали вперемешку. Все они были обожжены. Войдя в крепость, Тагур ужаснулся – возле вывороченной стены лежали обугленные руки, ноги, головы. Что за страшная сила разорвала людей в клочья? Что за сила разрушила каменную стену? Разойдясь по крепости, дружинники осматривали сожжённые постройки, тела убитых. Некоторые из трупов не имели ран. Одни лежали скрюченные, другие лицом вниз, с раскрытыми ртами, выпученными глазами. Зажав ладонью нос, Асила перевернул одного из них, всмотрелся в сине-серое лицо.

— Задохнулся, — заключил воевода.

Заремир кивнул согласно, подошёл к другому телу – лысый мужчина лежал на животе, уткнувшись лицом в землю. Его пальцы были сломаны, словно он рыл землю, одежду покрывала сажа. Заремир развернул его – ни усов, ни бороды, ни бровей. Князь переглянулся с шурином, направился дальше. Тагур прошёл мимо Заремира, рассматривая тела павших. Сжав кулаки до хруста, прорычал утробно, словно взбешённый зверь.

— Не будет никому пощады, — проведя пальцами по развалинам стены, князь подал знак дружине. — Нагоним их да изрубим на куски!

— Стой, Тагур, — Яромир сжал плечи друга, заставив посмотреть себе в глаза. — Дружинам надобен отдых, а тебе надобно время, дабы остыть да подумать.

— О чём? — прошипел Тагур.

— Глянь-ка ещё разок на стены да на тела, — Яромир кивнул в сторону трупов.

Тагур выругался по-тюркски, но пошёл за Яромиром. Друг подвёл его к обезглавленному телу, которое с интересом рассматривал Заремир.

— Погляди, — Яромир указал на обгоревшие ноги трупа.

Тагур насупившись, скрестил на груди руки.

— Скажи ему, брат, что ты видишь? — улыбнулся князь, переведя взгляд на Заремира.

— Горел уже мёртвым, — подытожил свои наблюдения Заремир. — Сперва ему отсекли голову. Сапоги сгорели, знать пламя было сильное. Я тут ещё одного нашёл, он от стены далече. На нём ни одной раны, целёхонький. Токмо вот очи у него спёкшиеся, словно яблоки в печи.

Тагур изогнул бровь, всматриваясь в тела защитников крепости. Они и впрямь отличались от тех, кои встречались на пути. Те, что были раньше, пали от стрел да мечей, лишь шатры и обозы были сожжены. Стражи крепости приняли странную, жуткую смерть.

— К чему клоните вы, Святозаровичи?

— Тебе от матушки достались не токмо вороные кудри, да ещё горячая кровь. Вот она-то не даёт тебе мыслить холодно, — ухмыльнулся Яромир. — А мы с братом узрели то, что у ариман появилось оружие, кое уничтожает крепости.

— В один миг, — добавил Заремир, — ковыряя ножом каменную глыбу бывшей стены.

— Что с того? — пробасил Тагур. — Воротимся в Кушанию, станем трястись, аки сухой лист? Не бывать тому. Нагоним проклятущих да изрубим.

Яромир покачал головой, улыбнулся горестно.

— Нет, друже, воротаться мы не станем. Мы разделимся. Помнится мне, что Ерга с Кийским острогом – деревянные крепости. Не мудрено, что с таким оружием ариманы их прошли. Всё больше утверждаюсь в мысли, что Истислав просил помощи, да токмо гонец его до тебя добраться не сумел. Посему мы с Заремиром пойдём к Пронзающей стреле. Дай нам кого-то из своих, дабы дорогу показал. А ты со своей дружиной нагонишь ариман. Помни – тебе надобно напасть на них в степи. В степи твои всадники быстрее да ловчее. А коли войдёшь в крепость какую, то сгоришь.

— Ладно, Яромир, будь по-твоему, — сдался Тагур. — Давай похороним их, аки полагается. Да поспим малость.

***

Прогоревшие кострища чёрными дырами зияли на промёрзшей, покрытой тонким слоем снега земле. Прах усопших уж покоился во вместилищах, смолкли голоса жрецов, молящих Богов о принятии в Ирий павших воинов. Стих плач жён и матерей, скорбь нависла над Перуновой крепостью. А за каменными стенами уселись ариманы. Раненные, замёрзшие, но не желающее упускать победу. Победа настолько близка, почти осязаема, казалось, её можно потрогать. Она отдаёт кровью и железом, запахом смерти и увядающих цветов, дурманит разум, опьяняет безграничным восторгом и осознанием несокрушимой силы. Ариманы жаждали победы, грезили ею. Ведь тогда они наконец-то вернуться домой…

Миряне чувствовали эту жажду. Затылком чувствовали дыхание Мары. Уставшие хоронить дружинников и близких, уставшие бояться и лить слёзы, уставшие ждать собственной кончины. Дед Макар видывал множество войн. Сам прошёл пару-тройку из них. Нанимался в дружину ещё к князю Радиму. А по старости решил осесть в Верхних озёрках, коротать с женой мирные деньки на завалинке. Но мирная жизнь длилась недолго.

«Что ж делать теперича? — подумал он, поглаживая седую бороду. — Ложиться да помирать? Али ждать покамест ариман мне глотку вскроет?».

Отмахнувшись от нехороших мыслей, Макар проводил взглядом внучку, побежавшую к колодцу за водой.

«Эх, сошла с лица, перепёлочка моя, — вздохнул дед. — А раньше, как она весело плясала под рожок».

Улыбка разогнала сеть морщин по лицу, рука сама легла на рожок у пояса.

— Отчего ж нет? — ухмыльнулся он и крикнул в сени: — А ну, любушка моя, неси-ка мне гудок, да пошибче!

Уверенной походкой он вышел к месту, где ещё недавно горели кострища да свистнул по-разбойничьи.

— Эгей, люд добрый! Не гоже нам, Богов чадам, с тоски выть! Гой песни залихватские петь! Наши воины на полпути в Ирий, так проводим их радостно да с гордостью!

Набрав полную грудь воздуха, Макар приложил к губам рожок. Звонкая трель залила погрязшую в тиши крепость. Люд останавливался, непонимающе глядел на деда. Вышла и жена из избы, потёрла вспухшие от слёз веки. Макар плясал и наигрывал одну из своих потешек. Подбежала внучка, вцепилась женщине в передник.

— Бабушка, деда велел гудок нести…

— Почто? — не понимала женщина.

— Неси, сказано же, — пролепетала она и побежала к деду.

Макар прервал мелодию, передал внучке рожок. Девичьи пальчики забегали по высверленным дырочкам, зазвенела музыка.

— Ай ты, милая! Милая да дивная, — заголосил Макар, — солнцем расцелована да весной расписана! Ходишь белой лебедью, взор мужей чаруешь. Расскажи о ком же ты, милая тоскуешь?

Нетерпеливо приняв из рук жены гудок со смычком, Макар заиграл, вторя рожку внучки. В его простой песне струились всеми позабытые веселье и радость. Баян поднялся со ступени гридни, обтёр об кафтан руки. Зайдя в сени, снял с гвоздя суму. В ней уж покрылась пылью его домра. Бережно выудив инструмент, Баян вышел на улицу, зашагал к деду.

— Солнце ясное вёсны золотит, на берёзках беленьких кудри вокрутит. Ручеек звенит радёхонький, зазывает к нам Ярилу. Водят девки хороводы да поют игриво…

Баян встал рядом с Макаром и ударил по струнам. На душе тяжело, что аж сердце щемит. С каждым ударом по струнам эта боль прорывалась, истекала, словно кровь. Невысказанная, мучительная, она устремлялась куда-то к небу, к Богам и нашедшим успокоение братьям, и становилось легче.

Детвора нерешительно, а потом всё смелее и смелее, подтягивалась к музыкантам. Мальчишки пускались в присядку, девчонки махали платками и кружились. Макар приплясывал да затягивал песни одну за другой. Тут и жена стала подхватывать слова, утирая концами платка слёзы. Девки выходили на улицу, вслушивались в весёлый напев. Искоркой прошлых мирных дней казался нарастающий праздник. И девки бежали к музыкантам, заводили пляс, подпевая старику. Юноши не отставали, подпрыгивали в переплясе, протягивали молодкам руки, кружили их, словно ветер листья.

Бабы хватали из сундуков цветные платки и бусы, бежали к образовавшейся площади. Звонкие голоса тянули песни о солнце и любви, о собирающихся в путь воинах и тоскующих младах, об урожае и сложном выборе жениха. Расшитые рукава рубах, красные понёвы и передники пестрели в толпе пляшущих и смеющихся людей. Девичьи гибкие руки лебедиными крыльями разгоняли страх и отчаяние, чаровали взор. Мужи подхватывали молодок и кружили, пьяные от их звонкого смеха и визгов. Каждый, кто умел, брал в руки дудки, домры, гудки. Детвора хватала ложки и трещотки.

— Ану-ка, — заголосила одна из баб, взмахнув лентами, — чадушки! Становитесь в два рядя, да два «челночка» – берите ленты.

Малыши разбились на два ряда, встали друг напротив друга, взялись за руки. А двое «челночков», сжав ленты, приготовились к бегу.

— Течёт ручеёк, — запела баба, и ряды начали движение друг к другу.

— Бежит челнок, — пропели дети, и «челночки» побежали.

Ленты вились по ветру, «челночки», смеясь, бежали быстрее, дабы ряды друзей – ткацкий станок – их не поймали. Но «челночков» ловили, и они становились в ряд, отдавая ленточки другим «челночкам».

Мелодии становились богаче, а песни звонче. К площади стаскивались столы и скамьи, пыхтели самовары, лился мёд, запекалось на вертелах мясо. Баровит смотрел на танцующих и не смел остановить веселье. Да и не хотел. Взгляд задержался на Умиле. Бледная, покрытая синяками и ссадинами, она хлопала в ладоши и подпевала Баяну. Этот вспыхнувший праздник единил истерзанные горем сердца, питал силой. Да, враг за стенами. Да, завтра их жизни могут оборваться. Но сейчас смех и песни, музыка и цветастые платки прогоняют страх, вселяют надежду.

— Эй, брат! — Волот отделился от толпы, махнул рукой. — А давай нашу, залихватскую!

— А давай! — широко улыбнулся Баровит, подойдя к брату.

— Я начну! — Умила подскочила к Баровиту, сжала могуче плечи: — Ой, да как-то раз давным-давненько в град белый наведался змей…

Ариманы кутались в шкуры и покрывала, пытаясь укрыться в шатрах от стылого ветра. Из-за крепостных стен доносились голоса и музыка. От топота каблуков гудела промёрзшая земля. Трупы на поле напоминали о недавнем бое, оттого нарастающее веселье тархтар казалось безумием. Императорское войско, загнавшее тархтар за стены, взявшее их в осаду, сидело среди околевших тел и выгоревших деревьев, пытаясь обогреться скупым теплом костров. А там, в почти побеждённой крепости нарастал праздник. Люди, едва успевшие проститься с погибшими, радовались и плясали. Они не боялись воинов империи Дракона. Они смеялись, презирая мощь ариман. Оттого в души начинал закрадываться страх.

Боджинг повернулся к отцу и голова вновь закружилась. После боя с Маруном младший Мун чувствовал себя мешком с костями. Тело ломило, каждое движение причиняло боль. Голова кружилась, отчего Боджинга постоянно рвало. Лекарь пичкал его снадобьями, жёг травы и благовонья, окуривал дурманом. Оттого становилось легче, но ненадолго. Отец поднёс к его губам пиалу с чаем. Сделав пару глотков, Боджинг вытянул руку, указывая куда-то в стену шатра.

— Они, — сказал он, — они обезумели?

— Запомни, сын, — сделав глоток, ответил генерал, — страшен тот враг, коего нельзя сломить.

— Не похоже, что они сломлены, — поёжившись, Боджинг вслушался в отголоски песни. Её тянули басистые мужские голоса, а женские подпевали и визжали задорно.

— Да, — старший Мун поставил пиалу на ладонь, грея руку. — Поэтому бойся тархтар. Они не сдадутся. А умирая, заберут и нас.