"Лихой"

Глава 1

3 января 1903 года. 12 часов 00 минут. Южно- Китайское море. Остров Гонконг. Резиденция губернатора (колониального секретаря) Гонконга.

Несмотря ни на что, резиденция губернатора Гонконга всё так же величественно возвышалась на живописном склоне пика Виктория. Белоснежное здание в колониальном стиле с широкими верандами и колоннадами с оптимизмом смотрело окнами на бухту Виктория. Широкая лестница вела к главному входу, обрамлённому арочными окнами с деревянными ставнями. Веранда была увита тропическими лианами и уставлена ротанговой мебелью, рядом в кадках стояли веера пальм.

Внутри всё ещё продолжала царить атмосфера сдержанной роскоши: высокие потолки с массивными вентиляторами, паркетные полы, тяжёлые шёлковые шторы. В холле висели портреты британских монархов и предыдущих губернаторов. А вот кабинет самого Блейка уже не поражал своим убранством: массивный письменный стол из красного дерева, был заставлен пустыми и не до конца допитыми бутылками виски, глобус превратился в подставку для шляпы, натянутой на него по самый экватор, книжные шкафы с трудами по востоковедению и морскому делу покрыты приличным слоем пыли, на стенах — карты региона и морские пейзажи. В воздухе витал не только аромат жасмина и сандала, но и скоропостижной возможной отставки. Контр-адмирал сэр Эдвард Хобарт Кэмпбел не потерял и не сжёг приказ о нападении на Палаван. Сделать его крайним за самоуправство не поучилось. И тогда крайним остается отдавший приказ, а это он — хозяин кабинета.

В кабинете за длинным столом из тикового дерева, собрались всё те же четверо высокопоставленных британских джентльменов.

С бокалами самого плохого и некачественного дешёвого купажированного шотландского зернового виски с искусственными добавками в руках. Так называемый «doctored whisky», сделанный на основе «Silent Spirit» (немой спирт). В отличие от традиционного солодового виски этот сорт делали из дешёвого зернового (а иногда и картофельного или даже мелассного) спирта, перегнанного в колоннах Коффи до почти 100% чистоты. Это был обычный нейтральный алкоголь без вкуса и запаха с добавлением жженого сахара (карамели) — чтобы придать янтарный цвет, глицерина — для создания маслянистости и «тела», синтетических эфиров и «коньячных эссенций» — для имитации аромата бочки, экстракта горькой коры, дубовой стружки или кайенского перца — для имитации терпкости и жгучести, которая появляется при выдержке. Но качественный виски давно выпит, для лечения душевных травм колониального секретаря, а этот «адский коктейль» – единственный в ближайшей приличной забегаловке.

Эти люди внезапно узнали, что не они решали судьбы народов Тихого океана и на этой почве глушили это знание алкоголем. Не всегда вместе, но точно не малыми дозами.

Сэр Генри Артур Блейк, губернатор Гонконга, председатель Исполнительного совета и главнокомандующий частями британской армии (и, по мнению некоторых, единственный человек в Гонконге, способный заставить замолчать даже самых шумных китайских торговцев, правда это он делал под угрозой пары пулемётов, но всё же...) — седовласый мужчина с проницательным взглядом, в слегка помятом безупречном костюме колониального образца. Он занимал пост с 1898 года и хорошо знал тонкости управления в регионе. А ещё, согласно этим тонкостям, он знал, что его губернаторское кресло сильно зашаталось.

Сэр Франк Ательстан Светтенхам, губернатор Стрейтс‑Сетлментс (колонии, включавшей Сингапур, Пинанг и Малакку) — подтянутый, с военной выправкой, в форменной одежде. Его опыт управления Сингапуром и малайскими территориями делал его ценным собеседником, а связи в Лондоне – ценным союзником, особенно в такое время.

Сэр Джеймс Стюарт Локхарт, комиссар Вэйхайвэя — худощавый, с внимательным взглядом, одет скромно, но со вкусом. Немного владел китайским языком, что помогало ему в управлении арендованной у Китая территорией, а ещё он владел родственником в парламенте.

Вице‑адмирал сэр Сайприан Артур Джордж Бридж — статный моряк с седыми усами и бородой, в парадном мундире с орденами. Командующий Китайской станцией Королевского флота, он отвечал за безопасность и продвижение британских интересов в регионе. Но сейчас он, потерявший за прошлый год крейсер, две канонерки, два эсминца и транспорт, загнавший в ремонт броненосец и пару крейсеров, не мог обеспечить собственную безопасность. Без особых связей в Лондоне и родственника в парламенте, он не без оснований сидел на качающемся, как штормовая палуба, стуле.

Блейк, разливая виски из пузатой бутылки, начал разговор:

— Господа, новости с Филиппин и Марианских островов тревожны. Американцы потерпели сокрушительное поражение от флота Палавана, пошли на фактическую капитуляцию и подарили этому самозванному королевству много кораблей. Флот Палавана с учётом трофеев стал третьим на Тихом океане после России и Японии.

И что хуже всего — за ними неофициально стоит Германия. Как это возможно в наших водах, где мы всё контролируем? Как под нашим носом немцы смогли взрастить этого монстра?

Светтенхам, поправляя пенсне, ответил:

— Получается, Палаван превратился в реальную силу, с которой придется считаться. А у нас на Палаване даже посольства нет. Как мы будем влиять на это королевство? Как будем им вредить изнутри?

Локхарт задумчиво кивнул:

— Это меняет баланс сил в регионе. Палаван стал германским плацдармом, это создало угрозу нашим коммуникациям между Шанхаем, Гонконгом и Сингапуром. Нашим коммуникациям с метрополией. Наши интересы в Борнео под ударом. Чарльз Джонсон Брук, 2‑й белый раджа Саравака убит Палаванцами. Расстрелян из пушек в своей резиденции. Губернатора Северного Борнео Чарльза Джеймсона Вудса постигла та же участь. Султан Хашим Джалилуль Алам Акамаддин начал войну за объединение Борнео, захватил четверть королевства Саравак и треть Северного Борнео. Он берёт оружие у немцев через Палаван и отказывается иметь с нами дело.

Филиппины решили присоединиться к Палавану. Теперь вместо тихих и спокойных европейских колоний в центре Тихого океана появляются самостоятельные игроки, с аппетитом хищника, жадные до чужих территорий. Раньше через европейскую дипломатию мы влияли на дела в колониях, сейчас повлиять на Борнео, и Палаван не можем. И во всём виноваты тевтоны. Сначала они захватили Палаван, потом захватят Борнео. Какие территории будут следующими?

Бридж, постукивая пальцами по карте Филиппин, добавил:

— Флот пока не готов к столкновению с флотом Палавана. Даже при выходе из ремонта «Альбиона» мы не сможем сравниться с ними в кораблях линии.

Блейк встал и подошёл к окну, глядя на бухту:

— Нам снова нужно действовать на опережение. Нужно ударить не по вассалам, а по лорду. Надо бить по Германии, по ее торговле. У них нет здесь сильного флота.

Светтенхам встревожился:

— А как мы оправдаем захват германских судов? Они назовут это пиратством.

Локхарт добавил:

— Его Величества король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии Эдуард VII, будет опечален, если нас назовут пиратами и на нас ополчится цивилизованный мир.

Блейк, очень задумчиво:

— Джентльмены, предлагаю организовать выдачу Колониальных каперских патентов. Каперы считаются частными военными моряками, а не преступниками. И пусть они даже ходят на военном крейсере. Кроме того, «Свобода морей» и ломка монополий. Британия оспорит монополию Германии на Филиппины. Опираясь на зарождавшееся международное право (идеи Гуго Гроция о «свободном море»), мы всегда заявляли, что океан — общая территория, и никто не имеет права запрещать нам торговать или плавать.

Бридж, постукивая пальцами по карте Малаккского пролива:

— Флот может именно здесь перехватывать германские суда. Когда мои корабли могут получить каперские патенты?

— Через пару дней думаю можно получать. — решил Блейк.

— В 1856 году была принята Парижская декларация, которая полностью запретила каперство. Британия, как главная морская держава, подписала её одной из первых. — удивился Локхарт.

— Британия подписала, а Сингапур и Гонконг — нет. Если это будет колониальное каперское свидетельство и колониальный каперский суд, то какие претензии к метрополии? — пояснил Блейк.

— А как пойдет распределение долей от захваченных призов? Уточнил Светтенхам.

— Вы что, Локхарт! Распределение добычи и призовых денег это не хаотичный «пиратский делёж», а строго регламентированный бизнес-процесс. Оно регулируется законом, решениями Призового суда и контрактом (articles of agreement), подписанным перед плаванием. — аж подпрыгнул на месте, от такого невежества, Бридж. — Вот как выглядит стандартная схема распределения стоимости захваченного корабля и груза:

Государственные и судебные вычеты. Оплата работы юристов, оценщиков и хранение конфискованного груза. Прежде чем делить деньги, нужно будет доказать законность захвата в Призовом суде (Admiralty Court). Правда если мы сами организуем призовой суд, то сомнений в законности захвата не возникнет.

Корона и Адмиралтейство получат по 10% от стоимости приза. Так называемые «десятые доли» или tenths. Это будет плата за выданную каперскую лицензию.

Госпиталь Гринвича заберет 2% — обязательный вычет, который идет в фонд помощи раненым морякам, вдовам и сиротам Королевского флота. В 1869 году (за 34 года до 1903 года) Госпиталь Гринвича как приют для отставных моряков был закрыт. Его великолепные здания на берегу Темзы передали под только что созданный Королевский военно-морской колледж (Royal Naval College). Однако! Сам Фонд Госпиталя Гринвича (Greenwich Hospital Fund) как финансовая структура сохранился. Он продолжает собирать деньги для выплаты пенсий ветеранам Королевского флота. Королевский флот (Royal Navy) продолжает делать вычеты из призовых денег в Фонд Гринвича. (В реале эта традиция сохранялась для военных моряков до 1918 года, когда система призовых денег в Великобритании была окончательно упразднена).

Инвесторы, они же судовладельцы, получат около 50% от оставшейся суммы. Каперство — это коммерческое предприятие. Инвесторы получают львиную долю, так как именно они вкладывают деньги в постройку или покупку корабля, закупку пушек, провизии и выплату авансов экипажу.

Оставшаяся половина делится между капитаном и командой по системе «паев» (долей). Размер пая зависел от звания: капитан получал от 1/8 до 1/4 всей экипажной части, офицеры и специалисты (штурманы, боцманы, канониры, лекари) от 2 до 4 паев, унтер-офицеры 1,5 – 2 пая, простые матросы и морские пехотинцы получали по 1 базовому паю. Юнги и коки — долю от пая, например, полпая или четверть. А ещё мы можем провести аукцион и продать судно и товар дороже.

— Ну что же джентльмены. — подвел итог Блейк — Организовываем подготовку нескольких каперов и их сопровождение кораблями китайской станции в качестве поддержки. Учреждаем призовой суд и судовую компанию с кораблями – каперами. Начинаем захватывать Германские суда.

4 января 1903 года. 15 часов 00 минут. Индия, Дели, Коронационный парк (район к северу от Красного форта, близ реки Джамна). Временная резиденция Вице-короля Индии.

Три часа пополудни. Зимнее солнце Дели, низкое и ослепительно-яркое, заливало светом бескрайнее пространство Коронационного парка. То, что раскинулось здесь, нельзя было назвать зданием в привычном смысле слова. Это была целая эфемерная метрополия, город из парусины, дерева, шёлка и кованого железа, возведенный специально для Великого Дурбара.

В самом сердце этого временного города, в строго отведенном квадрате безупречной геометрии, располагалась резиденция вице-короля. В отличие от будущих каменных дворцов Лаченса, обитель лорда Джорджа Натаниела Керзона, Вице-короля и генерал-губернатора Индии, в эти дни состояла из гигантских, многоярусных шатров и павильонов, чьи белые и кремовые стены из плотнейшего брезента и парчи вздымались к небу, поддерживаемые скрытым каркасом из полированного тика и стали.

Ровно в пятнадцать часов, когда дневная жара уже начала отступать, а вечерние приёмы еще не начались, в резиденции царила особая, напряжённая тишина. За массивными двойными полами из тяжелого сукна, заглушавшими шум тысяч людей за пределами лагеря, располагался рабочий кабинет и главные приёмные покои. Внутри павильона была воссоздана иллюзия лондонского аристократического дома. Полы были застелены слоями древних персидских ковров, чья сложная вязка уходила вглубь веков. Стены шатров изнутри были задрапированы тяжёлым малиновым и золотым шёлком, скрывавшим грубую текстуру парусины.

Воздух в кабинете был густым от аромата дорогого кубинского табака, сандалового дерева и лёгкой, едва уловимой пыли Коронационного парка. У массивного письменного стола, привезённого из Калькутты специальным поездом, в эти минуты не было хозяина. Лорд Керзон готовился к очередному вечернему выходу, но его кабинет жил своей жизнью. Адъютанты в безупречных мундирах бесшумно скользили по коврам, сортируя стопки телеграмм из Лондона и рапорты из дальних провинций Империи. На столах из индийского палисандра лежали карты, хрустальные чернильницы и тяжёлые пресс-папье с серебряным тиснением.

Сквозь широкие, затянутые вместо стекла тонкой москитной сеткой и легкой тканью оконные проёмы павильона, в комнату проникал ровный, мягкий свет трёхчасового солнца. Он играл на золотых эполетах дежурного офицера, стоявшего у входа, и высвечивал пылинки, танцевавшие в неподвижном воздухе.

За стенами вице-королевского шатра простирался лагерь, который дышал величием и богатством. В полутора километрах от резиденции Керзона, в хаотичном и ослепительном великолепии, располагались шатры индийских махараджей — их павильоны сверкали фальшивыми минаретами, расшитыми золотом балдахинами и слоновьими стойлами. Но здесь, в резиденции вице-короля, царила строгая, холодная и расчётливая британская упорядоченность.

В пятнадцать часов дня, когда над парком пролетала стая попугаев, а вдали слышался приглушенный звук медных труб, оповещавших о смене караула, резиденция вице-короля казалась не просто временным укрытием. В эти часы, в тишине рабочего кабинета, среди стука пишущих машинок и шороха бумаг, эта хрупкая конструкция из парусины ощущалась как незыблемый центр мира, из которого управлялась огромная, спящая и пробуждающаяся одновременно Британская империя, которой по недоразумению или злому умыслу парламента вместо Императора правил Король.

Лорд Керзон прибыл в Дейли на грандиозный Delhi Durbar - церемонию провозглашения Эдуарда VII Императором Индии, начавшуюся 1 января и рассчитанную на две недели.

Первое января 1903 года началось с томного и явного напряжения и нетерпения, которое предшествует великим свершениям. Ещё до рассвета огромный амфитеатр на равнине за хребтом Дели, на том самом месте, где в 1877 году состоялась Имперская Ассамблея, наполнился движением. Тысячи рабочих в белых одеждах раз за разом проверяли каждый шатёр, каждую скамью, каждый флагшток.

К восьми утра зимнее солнце Дели осветило картину невиданного великолепия. Амфитеатр, способный вместить десятки тысяч зрителей, был украшен шёлковыми знамёнами и гобеленами. В центре возвышался тронный помост под балдахином из золотой парчи, где должны были быть зачитаны прокламации о коронации Эдуарда VII как Императора Индии.

К десяти часам начали прибывать гости. Индийские махараджи, навабы, раджи в ослепительных одеяниях, увешанные драгоценностями, занимали свои места согласно строгому церемониалу. Их слоны с расшитыми золотом попонами и серебряными цепями создавали неповторимое зрелище.

В полдень, когда солнце достигло зенита, появилась процессия вице-короля. Лорд Керзон в парадной форме, в сопровождении герцога и герцогини Коннаутских, членов правительства и высшего британского офицерства, торжественно проследовал к тронному помосту.

Ровно в двенадцать часов дня наступил кульминационный момент. Под звуки фанфар и салют артиллерии была зачитана прокламация на английском, урду и персидском языках, объявляющая короля Эдуарда VII Императором Индии, а королеву Александру — Императрицей. Этот момент был отмечен оглушительными залпами орудий и ликующими криками тысяч присутствующих.

После официальной церемонии началась процессия присяги индийских правителей, которые один за другим подходили к трону, выражая верность британской короне. Их одежды сверкали на солнце — золото, серебро, драгоценные камни создавали ослепительное зрелище, которое навсегда осталось в памяти очевидцев как одно из величайших представлений колониальной эпохи.

Второй день Дурбара начался с государственных церковных служб, прошедших в специально возведённом храме. Тысячи верующих собрались для молитвы за здоровье и благополучие нового Императора. После службы начались военные парады — британские войска в парадной форме демонстрировали мощь Империи.

К вечеру в резиденции вице-короля начался государственный бал. Огромные шатры, превращённые в бальные залы, наполнились аристократией — британской и индийской. Оркестры играли вальсы и мазурки, кавалеры в белых мундирах кружили дам в кринолинах, а за пределами залов слуги бесшумно разносили подносы с шампанским и изысканными закусками.

Третий день был посвящён спортивным состязаниям. На специально подготовленных полях начались турниры по поло — игре, которую британцы переняли у индийцев. Команды махараджей состязались с британскими офицерами, демонстрируя великолепную верховую езду и мастерство владения клюшками.

Параллельно проходили матчи по крикету и футболу, где британские солдаты показывали своё искусство. На ипподроме состоялись конные скачки, собравшие толпы зрителей.

Сегодня, четвертого января в три часа пополудни над Делийской равниной стояла особая атмосфера. Утренняя прохлада уже отступила, но палящее солнце ещё не достигло своего пика. В этот момент в лагере Дурбара кипела подготовка к очередным мероприятиям.

Лорд Керзон в эти минуты находился в своей резиденции — Viceroy's Camp, специально возведённом комплексе шатров и павильонов. После четырёх дней непрерывных церемоний и приёмов вице-король работал с документами, принимал доклады, готовился к предстоящим военным смотрам. И одной запланированной на это время беседе.

В амфитеатре в этот час репетировали церемонию смотра войск — 34 000 британских и индийских солдат должны были пройти после смотра парадным маршем. Офицеры в белых мундирах бегали между шеренгами, выравнивая ряды, проверяя амуницию, отдавая последние распоряжения.

На поло-полях в это время проходил очередной матч турнира — махараджа Патиалы состязался с командой Бенгальского кавалерийского полка. Зрители в лёгких одеждах, защищённые от солнца зонтиками и шляпами, следили за игрой, делая ставки и обмениваясь впечатлениями, об игре и вчерашних мероприятиях.

В Art Exhibition, открытом в честь Дурбара, в три часа дня толпились посетители, разглядывая шедевры индийского искусства — от древних скульптур до современных ювелирных изделий. Гиды на нескольких языках рассказывали о экспонатах, а фотографы запечатлевали для истории наиболее интересные моменты, фотографировали на память для потомков.

Где-то в этот момент в тыловой части лагеря мастера готовились к вечернему фейерверку и иллюминации, которые должны были осветить небо над Дели. Пиротехники проверяли ракеты, бенгальские огни и цветные фонари, которые превратят ночь в волшебное зрелище.

Вице-король выглядел уставшим. Четыре неполных дня празднеств уже изрядно вымотали его. Он с опаской посмотрел на план мероприятий на остальные дни.

Постоянные мероприятия в течение всего дурбара:

Ежедневные выставки Indian Art Exhibition;

Спортивные соревнования (поло, крикет, футбол, скачки);

Военные оркестры и концерты;

Фотосессии и документальная съёмка для мировой прессы;

Приёмы и аудиенции в резиденции вице-короля;

Вечерние иллюминации и развлекательные программы.

5 января.

Утро: генеральный смотр британских войск (34 000 солдат);

День: парад войск, демонстрация военной мощи;

Вечер: официальный ужин в резиденции вице-короля.

6 января.

Утро: смотр retainers (свиты и воинских контингентов) индийских махараджей.

День: продолжение спортивных соревнований (поло, крикет, футбол);

Вечер: театральные представления и концерты.

7 января.

Утро: церемония инвеституры — награждение орденами и титулами;

День: приём делегаций от различных провинций Индии;

Вечер: большой государственный бал.

8 января.

Утро: посещение Indian Art Exhibition лордом Керзоном и почётными гостями; День: конные скачки и демонстрация верхового мастерства;

Вечер: фейерверк и иллюминация лагеря.

9 января.

Утро: религиозные церемонии различных конфессий;

День: приём индийских правителей в резиденции вице-короля (аудиенции);

Вечер: ужин для махараджей и навабов.

10 января.

Утро: финальные матчи турнира по поло;

День: Assaults-at-Arms (военные состязания и демонстрация фехтования);

Вечер: прощальный банкет.

11 января.

Утро: торжественное закрытие официальной части Дурбара;

День: свободное время для гостей, частные встречи;

Вечер: заключительный фейерверк и иллюминация.

12-15 января.

Ежедневно: постепенный отъезд гостей, демонтаж лагеря.

15 января: отъезд лорда Керзона из Дели.

(Весь грандиозный Дурбар продолжится две полные недели и войдет в историю как одно из самых пышных и тщательно организованных мероприятий Британской империи в Индии).

Но три часа дня 4 января 1903 года Делийский Дурбар продолжался — величественный, тщательно режиссируемый спектакль британского имперского могущества, где каждый жест, каждое слово и каждое событие были продуманы до мелочей самим вице-королём, не достиг еще даже своей кульминации.

— Сэр, вызванные Вами джентльмены прибыли. — доложил адъютант.

— Проси. — приказал Вице-король.

Главнокомандующий армией в Индии Горацио Герберт Китченер (Horatio Herbert Kitchener). Возглавлявший британскую индийскую армию.

Военный член Исполнительного совета вице-короля Эдмонд Рош Эллес (Edmond Roche Elles). Отвечавший за военную администрацию и вопросы армии при правительстве Индии. Командующий Ост-Индийской станцией (East Indies Station) контр-адмирал сэр Чарльз Картер Друри.

Вошли в кабинет.

— Присаживайтесь джентльмены. — разрешил Крезон.

И дождавшись, когда приглашённые рассядутся на отведенные места, продолжил.

— Я собрал вас чтобы услышать Ваши мнения о ситуации, сложившейся на Тихом океане, где новоявленное и непризнанное королевство Палаван сначала разгромило американцев на Филиппинах, затем экспедицию наших Гонконгских коллег, и в заключении разбило флот американцев на Гуаме, фактически вынудив его капитулировать.

— Его величество Король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии, Защитник Веры, Император Индии Эдуард VII не признал самозванного королька. — сказал Горацио Герберт Китченер.

— На настоящий момент представитель этого королевства поставил империи ультиматум, что, если мы не заключим мир они уничтожат наши колонии на Тихом океане. — высказался Эдмонд Эллес. — Мир не заключен. Значит нападения возможны в любую минуту. Если они перекроют Малакский пролив. Наша торговля встанет.

С 1850 года одним из основных районов производства опиума стала Бенгалия — обширная территория в Индии.

Кроме того, Ост-Индийская компания производит опиум на двух фабриках в Индии: в городах Патна и Газипур (недалеко от Варанаси, в английской колониальной транскрипции — Бенареса). По названиям этих фабрик получили имена и два основных бренда опиума, который завозится в Восточную Азию, — «патна» и «бенарес».

Мы везём опиум из Индии в Китай и в Европу.

В прошлом году объем экспорта опиума из Индии в Китай составил ориентировочно 48 649 сундуков. Один сундук около 140 фунтов опиума (примерно 63,5 кг), на сумму 4 540 573 фунта. Если они перекроют пролив мы лишимся этих денег.

— А чай? Китайский чай, мы лишимся его поставок. — вспомнил Чарльз Друри — Клипера не смогут его возить.

— Адмирал, я понимаю, что вы назначены недавно, но в этом вопросе могли бы уже и разобраться. — наставительно произнес Эдмонд Эллес. — В прошлом году Индия произвела 100 тысяч тонн чая, а Китай 200 тысяч тонн. Зачем возить чай из Китая если из Индии ближе. Чай — это попутный груз. Основное опиум. А гонки чайных клиперов — это ширма. Красивая легенда для обывателей.

— Адмирал, а сможет ли Китайская станция обеспечить безопасность Малаккского пролива? — уточнил Керзон.

— Нет, сэр. «Альбион» в ремонте до конца года, а оставшиеся два броненосных крейсера со следами пожара на палубе и корпусе, против Трех броненосцев и броненосного крейсера это мало. — ответил Чарльз Друри.

— А наша Восточно-Индийская станция что может сделать? — продолжал выяснять Керзон.

— Сэр, у меня броненосные крейсера HMS «Хайфлайер», HMS «Фокс», HMS «Помона» и устаревший и медленный HMS «Мельпомена», против трех броненосцев и броненосного крейсера. — оправдывался Чарльз Друри.

Вице-король и генерал-губернатор Индии Джордж Натаниел Керзон (George Nathaniel Curzon). Человек осуществляющий верховную политическую власть на всей территории Британской Индии почувствовал себя беспомощным.

Совещание закончилось ничем. Разве, что осадочек от слабости Британии перед молодым и жадным хищником с Тихого океана. И стойким ощущением того, что этого хищника не стоит провоцировать.

Глава 2

6 января 1903 года. 06 часов 00 минут. Южно- Китайское море, остров Палаван, бухта Панкол, База ВМФ королевства Палаван.

Шестое января тысяча девятьсот третьего года. Ровно шесть часов утра. Южно-Китайское море еще хранило ночную, обманчивую прохладу, а над бухтой Панкол стелился густой, молочный туман, цепляющийся за мачты и дымовые трубы кораблей королевского флота. База военно-морского флота королевства Палаван обычно в это время только просыпалась, но сегодня к этому часу уже дышала ритмичной, отлаженной жизнью, пропитанной запахом мазута, морской соли и сгоревшего угля. Сегодня на базе не совсем обычный день. Сегодня, очередная эскадра выходит в рейд. Сколько таких рейдов уже было. Да и просто дальних походов и переходов. За прошлый год переход через Атлантику из Британии в США купленных пассажирских пароходов, их же переход через два океана с Атлантического побережья США в Вейларию на западе Тихого океана. Рейд на Филиппины, сломавший планы США по захвату Тихого океана. Рейд на Панаму и возвращение обратно через Гавайи, добивший морское могущество штатов на Тихом океане.

В предрассветных сумерках, словно огромные серые хищные птицы, высились силуэты боевых кораблей. Крейсера, броненосный «Лихой» и бронепалубный «Дерзкий» уже выпускали первые плотные клубы черного дыма, готовя корабли к выходу в открытое море. Рядом с ними, гордо демонстрируя свои калибры, занимали места в ордере вспомогательные крейсера «Эль-Нидо» и «Ория». Их орудия — восемь 127-мм и четыре 76-мм орудия на каждом — были зачехлены, пытаясь укрыть металл от тропической влаги, но сами стволы, устремленные в небо, обещали сокрушительный и быстрый ответ на любую случайную или не очень угрозу.

За линией боевых кораблей выстроилась вереница транспортов, чья задача была не менее важной, чем огневая мощь эскадры. На палубах и в трюмах этих судов кипела скрытая от посторонних глаз суета. Один пароход принимал на борт батальон морской пехоты, бойцы батальона в полной амуниции, с винтовками в положении «на ремень», выстраивались на палубах для утренней переклички. Другой транспорт, предназначенный для перегонных команд, был забит до отказа матросами и механиками, которым предстояло сменять «уставшие вахты» призовых судов, а сами суда, переходом через «полмира» отогнать в порты королевства.

Два огромных пассажирских лайнера, недавние трофеи с Гуама, переоборудованные под нужды переселенцев, таили в своих недрах по пятьсот душ. Вместе с переселенцами на борт каждого лайнера поднялись роты морской пехоты — по сто тридцать штыков на судно — и десятки гражданских специалистов: инженеры, врачи, навигаторы и агрономы, чьи судьбы отныне были неразрывно связаны с далекими и жаркими атоллами Мальдив и архипелага Чагос. Филиппинцы, корейцы, даже немного китайцев все убегали от нищеты, в поисках сытой жизни в подданстве Короля Палавана. Люди стояли у лееров, вглядываясь в серую пелену тумана, за которой простирался неведомый Тихий, а где-то там, за горизонтом и Индийский океаны.

Особняком, чуть в стороне от основного ядра эскадры, бросался в глаза вспомогательный крейсер «Миссури». Его истинная миссия хранилась в строжайшем секрете, а на борту находилось семьсот человек, чье прошлое было написано сталью, кровью и порохом. Бывшие пираты с Борнео, завербованные еще в июле прошлого года, за прошедшие месяцы прошли суровую подготовку. Отлично экипированные и вооруженные, наученные убивать по-новому. Теперь, в предрассветный час, они спускались в жилые палубы и занимали свои места по подразделениям. На них не была одета безупречная военная форма, спрятанная до времени в рюкзаках, они были одеты в привычные одежды северного Борнео, но в их глазах все еще читалась дикая воля тропических морей и в той странной, хищной привычке двигаться бесшумно, перекатываясь с носка, а затем плавно перекатывая стопу на пятку, стараясь наступать на внешнюю сторону, этой правильной техникой постановки стопы, положения тела и учёта внешних условий. Такая тактика часто называется «лисьим шагом» и применяется разведчиками, охотниками и в других ситуациях, где важно не издавать лишних звуков. И эта наука была намертво вбита в них инструкторами Палавана.

Они были пехотой. Наверное, лучшей пехотой в Индийском океане. Никакие сипаи или гуркхи, не шли в сравнение с ними. Их ждала своя, особая и, вероятно, жестокая участь, о которой не знали даже капитаны соседних кораблей, но такова цена помощи единоверцам. Цена братской помощи своим братьям, об угнетении которых и их борьбе им рассказали на Палаване.

Пробило шесть часов. С мостика флагманского «Лихого» взметнулся сигнал, и тишина бухты Панкол раскололась. Паровые гудки всех кораблей эскадры, от гигантских броненосцев до груженых по ватерлинию транспортов, слились в оглушительный, многоголосый рев, разогнавший утренний туман. Флот провожал эскадру. Якорные цепи со скрежетом поползли вверх, смывая с себя морскую соль. Забурлила вода, взбитая вращающимися винтами, закрутились пенные водовороты. Кильватерная колонна, растянувшаяся на милю, медленно, но неуклонно начала выход из бухты Панкол. Носы кораблей развернулись к выходу из бухты, туда, где над горизонтом Южно-Китайского моря уже занималось багровое солнце. Эскадра королевства Палаван уходила в рейд, унося с собой надежды, секреты и холодную сталь.

Эскадра миновала узкие боны, отделяющие спокойные воды бухты Бакуит, частью которой была бухта Панкол, от открытого пространства Южно-Китайского моря. Кильватерная колонна, растянувшаяся на целую милю, плавно развернулась на курс, и здесь, на самом рубеже между гаванью и океаном, не заграждая фарватер на ее пути показался привычный, суровый силуэт.

Сквозь рассеивающийся утренний туман, словно каменная глыба, оторвавшаяся от берега, выступал бессменный часовой палаванских вод — монитор «Годзилла». Бывший американский «Монадок» (BM-3), когда-то созданный для прибрежных бомбардировок, обрел здесь новую жизнь и новое, «грозное» имя. Его крошечный, почти сливающийся с водой надводный борт, лишенный каких-либо изящных изгибов, и тяжелая, непробиваемая палуба делали корабль похожим на дремлющего морского левиафана. Над низким корпусом возвышались лишь массивные, похожие на панцирь гигантского жука броневые башни с спаренными орудиями крупного калибра да одинокая дымовая труба, из которой лениво валил густой, черный дым. В лучах только что взошедшего солнца темная броня монитора казалась матовой и абсолютно неуязвимой.

По мере того, как головной броненосный крейсер «Лихой» поравнялся с часовым, на низкой мачте «Годзиллы» взметнулся флаг, выполняя приветствие уходящей эскадре. Мгновение спустя последовал и сам салют. Тяжелые башни монитора, медленно и с лязгом провернувшись на своих гидравлических приводах, развернули орудия в сторону открытого моря. Из жерл вырвались ослепительные, слепящие вспышки холостого выстрела. Грохот разрывов, усиленный эхом от скалистых берегов бухты, накрыл эскадру, заставив вибрировать палубы даже на самых дальних транспортах. Тяжелый, едкий дым от кордитных зарядов повис над черной броней, окутывая монитор подобно ауре.

Для матросов и офицеров уходящей эскадры этот корабль, лишенный ходовой скорости и грации крейсеров, был воплощением абсолютной надежности. Пока «Лихой», «Дерзкий» и вспомогательные суда брали курс на далекие Мальдивы, «Годзилла» оставался здесь, неся свою вечную вахту. Он был незыблемой скалой, готовой в любой момент встретить любого неприятеля, осмелившегося приблизиться к Панколу, и встретить его так, что вражеским кораблям не суждено было бы уйти обратно.

Эскадра ответила на салют короткими, уважительными гудками пароходных свистков и приспущенными флагами и построенными командами. Вспомогательные крейсера и транспорты один за другим проходили мимо низкого, приземистого силуэта, и постепенно монитор начал растворяться в утренней дымке. Его массивные башни и тонкие мачты таяли в мареве над водой, пока «Годзилла» не остался далеко позади, вновь став частью пейзажа, неотделимой от суровых берегов королевства Палаван.

8 января 1903 года. 21 час 00 минут. Российская Империя, Царство Польское, Варшавская губерния. Варшава. Улица Хожая дом 12 квартира 18 – квартира Владислава Дехнеля (одно из основных убежищ Юзефа Пилсудского).

Скромное жилище Владислава Дехнеля, снятое им на имя скромного конторского служащего, тонуло в полумраке. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча света на улицу, а керосиновая лампа под матовым абажуром отбрасывала на стены дрожащие, пляшущие тени. В воздухе висел густой запах махорки, крепкого чая и чего-то особенного неуловимо смолистого, тягучего, дурманящего, слегка горьковатого запаха опиума. Напряжённая атмосфера конспиративной квартиры, витала в помещениях, делая их обитателей беспричинно тревожными.

За небольшим столом, заваленным брошюрами, и свежими номерами газет, сидели трое мужчин. Хозяин квартиры, Владислав Дехнель, предусмотрительно отлучился в соседнюю комнату и в разговоре участи я не принимал. Листы ежедневных газет «Kurjer Warszawski» (Варшавский Курьер), «Kuryer Codzienny» (Ежедневный Курьер), «Gazeta Warszawska» (Варшавская газета), «Słowo» (Слово), еженедельник «Przegląd Tygodniowy» (Еженедельное обозрение), «Варшавская Полицейская Газета» (Warszawska Gazeta Policyjna) и «Варшавские Губернские Ведомости» (Warszawskie Gubernskie Wedomosti) выглядели очень потрёпанными и практически зачитанными до дыр. Большинство польских газет находилось под строгой цензурой царских властей, а некоторые, как «Варшавская Полицейская Газета» и «Варшавские Губернские Ведомости», были официальными печатными органами российской администрации в Царстве Польском.

Юзеф Пилсудский, известный в партийных кругах под псевдонимом «Виктор», сидел во главе стола. Его худое, выбритое лицо с резкими скулами и глубоко посаженными, пронзительными глазами было неподвижно, лишь тонкие пальцы нервно перебирали спички, ломая их одну за другой и складывая аккуратную кучку на краю скатерти. Он выглядел усталым, но эта усталость была обманчивой — за ней скрывалась та знаменитая железная воля, которая делала его фактическим лидером Варшавского подполья Польской социалистической партии.

Напротив него, откинувшись на спинку стула, расположился Станислав Войцеховский (в реале будущий 1922 год президент Польши). Его круглое, добродушное на вид лицо сейчас было хмурым, а густые усы топорщились от внутреннего напряжения. Как руководитель профсоюзного и рабочего направления ЦРК, он лучше других чувствовал настроение низовых ячеек и знал, какой яд уже начал расползаться по рабочим предместьям Варшавы.

Третьим был Александр Дембский — молодой, но уже видный организатор Варшавского комитета. Он нервно ходил по комнате, изредка останавливаясь у окна и на секунду раздвигая край шторы, чтобы выглянуть в тёмный двор. Его лицо, обычно оживлённое и страстное, сейчас было бледным, а в глазах читалась тревога человека, который чувствует, что почва уходит из-под ног.

Причина этого напряжения лежала на столе, среди разбросанных бумаг. Это были вечерние выпуски варшавских газет — чьи передовицы кричали сенсационными заголовками. Очередное ограбление банка, пятое за последнее время, теперь в Германии. Три дня назад в Берлине произошло нечто, что взорвало спокойствие царской администрации и повергло в шок обывателей. Неизвестные, одетые в форму, похожую на партийные боевые дружины, и выкрикивавшие лозунги, знакомые каждому участнику подполья, совершили очередное дерзкое нападение. Снова ограблен банк. На сей раз банк Эмиля фон Мендельсона-Бартольди и его партнёра Роберта фон Мендельсона – старших партнёров берлинского частного банка Mendelssohn & Co. Этот банк считается самым престижным и влиятельным частным финансовым домом Германии, традиционно обслуживавшим государственные займы (в том числе российские). Банк обслуживает и императорский двор Гогенцоллернов. Этому банку благоволит сам Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, (Вильгельм II) — германский император (кайзер германской нации) и король Пруссии.

Пять банков, в том числе отделение конторы Ротшильдов. А еще убийство Великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича Романова. Во всем этом обвиняют боевиков Польской партии социалистов (ППС).

Войцеховский первым нарушил молчание. Он придвинул к себе газету и ткнул пальцем в жирную передовицу, где царский публицист в открытую связывал это кровавое дело с Польской социалистической партией, называя её не иначе как «шайкой разбойников и убийц». Профсоюзный лидер говорил о том, что рабочие на фабриках Норблина и Лильпопа в замешательстве. Одни верят, что это дело рук партии, другие — что это провокация охранки, третьи просто боятся и прячут партийные билеты. Все хотят жить. Одно дело бороться за независимость Великой Польши с беззубой царской полицией, другое с цепными псами русского царя, убивающих без суда и следствия. Он подчёркивал, что профсоюзное крыло, которое он с таким трудом выстраивал месяцами, теперь оказалось под ударом. Легальных профсоюзов у них ещё не было, но даже нелегальные кассы взаимопомощи теперь стали мишенью для охранки. А две кассы, находившиеся у проверенных рабочих в Варшаве и Лодзи ограблены. Держатели кассы убиты.

Дембский, остановившись у окна, заговорил о другом. Он сказал, что в рабочих кружках на Праге и Воле появились люди, которые хвастаются причастностью к делу, получают деньги и ведут себя так, будто партия наконец-то перешла к открытой экспроприации. Он подозревал, что часть этих «героев» — настоящие уголовники, которых кто-то прикрывает партийными лозунгами, а часть — просто провокаторы охранки, которые таким образом дискредитируют организацию изнутри. Молодой организатор настаивал на том, что нужно срочно найти этих самозванцев и предать их партийному суду, иначе ЦРК потеряет контроль над столичным подпольем.

Пилсудский молча слушал обоих. Он не перебивал, не повышал голоса, лишь изредка кивал, продолжая ломать спички. В его голове, холодной и расчётливой, уже выстраивалась цепочка событий. Он понимал то, что не хотели или не могли понять его соратники. Кто бы ни стоял за этим делом — настоящие ли это авантюристы, решившие присвоить себе славу партии, или агенты охранки, инсценирующие «революционный террор», или даже чужая политическая сила, играющая на их поле, — результат был один. Царские власти получили прекрасный предлог для массовых арестов. Охранка теперь будет рыть землю, чтобы найти «боевую организацию», которой у ППС ещё даже не существовало в официальном виде.

Он откинулся на спинку стула и наконец заговорил. Его голос был тихим, но в нём слышалась та сталь, которая заставляла подчиняться даже самых горячих голов. Пилсудский сказал, что партия не имеет отношения к этому кровопролитию и грабежам. Он подчёркивал, что экспроприации, если они когда-либо и станут методом борьбы, должны быть делом рук дисциплинированных революционеров, а не шайки обыкновенных налётчиков, которые стреляют в генералов ради эффекта и грабят банки ради золота. Он приказал Войцеховскому срочно развернуть работу среди рабочих, разъясняя позицию ЦРК: партия борется за свободу Польши и за социальное освобождение трудящихся, а не за наживу. Нужно выпустить листовки, в которых партия открестится от этих дел и назовёт их либо провокацией, либо делом рук уголовных элементов, паразитирующих на революционном движении.

Дембскому он поручил другую задачу — через сеть конспиративных квартир и рабочих кружков выяснить, кто именно выдаёт себя за членов ППС. Он должен был найти этих людей, но не для того, чтобы немедленно сдать их охранке, а для того, чтобы понять, кто за ними стоит. Пилсудский подозревает, что среди них могут быть и агенты Зубатова, и просто оторвавшиеся от партии боевики-одиночки, которые решили, что их время пришло.

В конце разговора Пилсудский встал и подошёл к окну. Он посмотрел в тёмное небо над Варшавой, где вдали мерцали огни газовых рожков на улице Маршалковской. Он понимал, что этот инцидент — лишь начало. Царская империя гниёт изнутри, и вокруг неё уже кружат самые разные хищники, готовые использовать любую возможность. Партия должна быть готова к тому, что скоро ей придётся не только объясняться за чужие преступления, но и создавать собственную силу, которая сможет отвечать ударом на удар. Но это будет потом. Сейчас же нужно было выжить, сохранить ядро организации и не дать царской охранке повода для тотального разгрома.

Дембский кивнул и вышел первым в узкую, тёмную прихожую. Бесшумно, как и подобает конспиратору, привыкшему к каждому своему шагу, он опустился на низкий табурет и начал натягивать ботинки. Войцеховский задержался в комнате на мгновение, крепко пожал руку «Виктору» — коротко, по-мужски, без лишних слов — и тоже шагнул в коридор. Пилсудский проводил их до порога, придерживая тяжёлую дубовую дверь ведущую в комнату. Он уже собрался закрыть её, когда раздался оглушительный треск.

Дверь не успела закрыться. Снаружи, с площадки лестницы, в неё ударили с такой силой, что петли взвизгнули, а косяк треснул вдоль волокон. Дембский, склонившийся над шнурками, даже не успел поднять голову. Войцеховский, стоявший чуть позади, лишь повернулся, и в этот миг дверь распахнулась, едва не сорвавшись с петель.

В дверной проём, ворвались четверо. Они были одеты в тёмные пальто и шляпы-котелки, надвинутые на самые глаза, а в руках у них поблёскивали короткие стволы револьверов и тяжёлые, обмотанные ремнём, дубинки. Лица их были скрыты в тени прихожей, но движения выдавали привычку к быстрому, отработанному насилию — никаких лишних жестов, никакой суеты, лишь холодная, хищная уверенность.

Первым пал Дембский. Он даже не успел встать с табурета. Один из вошедших, не говоря ни слова, выстрелил ему в голову почти в упор. Глухой хлопок, короткая вспышка, и молодой организатор Варшавского комитета ППС рухнул на пол забрызгав стену мозгами и кровью, так и не дотянувшись до второго шнурка своего ботинка.

Войцеховский дёрнулся, пытаясь отскочить к стене, но второй нападающий уже был рядом. Удар дубинки по виску оборвал его на полуслове, и он осел, тяжело оседая на паркет. Хлесткий в тесноте коридора выстрел, контрольный, довершил дело.

Пилсудский, стоявший в дверном проёме, на мгновение замер. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, расширились — не от страха, а от мгновенного, ошеломляющего понимания. Он догадался кто был в этих пальто. Он узнал эту манеру входить бесшумно и бить быстро. Это были не полицейские — те пришли бы с ордером и фонарём. Это были не рабочие — те не стреляли бы так хладнокровно. Это были те самые, о которых они только что говорили. Цепные псы Романова. И теперь они пришли за ними.

Он дёрнулся было в сторону, к окну, к спасительной темноте двора, но четвёртый нападающий уже был там. Короткий, профессиональный удар рукоятью револьвера по затылку, и «Виктор» — фактический лидер варшавского подполья Польской социалистической партии, человек, который через несколько лет должен поднять Польшу и стать её Маршалом, — рухнул на порог, потеряв сознание, так и не увидев лица своих убийц. Контрольный выстрел оборвал его жизнь. Не станет он маршалом Польши, как и остывающий в прихожей Станислав Войцеховский не станет президентом Польши.

В этот момент из глубины квартиры, привлечённый шумом, вышел Владислав Дехнель. Хозяин квартиры, оставивший гостей одних для приватного разговора, появился в дверях своей комнаты в одном жилете, с испуганным, сонным лицом. Он не успел даже крикнуть. Один из вошедших, даже не оборачиваясь, выстрелил в его сторону. Дехнель дёрнулся, схватился за косяк и медленно осел на пол, рядом с порогом своей собственной комнаты.

Всё произошло так быстро, что даже соседи за стеной не успели понять, что случилось. Короткая серия глухих хлопков, тяжёлое дыхание нападавших, звон падающих на паркет гильз (кто-то решил перезарядить револьвер) — и всё. В квартире воцарилась мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим и мерным качанием маятника настенных часов, с этого момента начавших отмерять «новое время» измененной истории.

Четверо неизвестных молча переглянулись. Один из них, видимо, старший, коротким жестом приказал остальным обыскать квартиру. За несколько минут они перевернули всё: вскрыли тайники в полу, разорвали матрасы, перерыли бумаги на столе. Они искали не только деньги — их интересовали списки, шифры, адреса. Всё, что могло привести к подполью ППС. Забрав со стола пачку бумаг и несколько записных книжек Пилсудского, они быстро вышли на лестничную клетку. Уходя, нападавшие тихо и аккуратно прикрыли за собой дверь, не став запирать ее на замок.

В прихожей, в луже крови, смешанной с пролитым из разбитой бутылки вином, лежали четверо мёртвых. Пилсудский — у порога, Войцеховский — у стены, Дембский — на табурете привалившись к забрызганной им стене, Дехнель — у двери своей комнаты. Лампа догорала, чадя и коптя, бросая на стены гигантские, пляшущие тени. Где-то далеко, за окнами варшавской ночи, уже начинало светать, но в квартире на улице Хожая, всем в принципе было уже наплевать на время.

Глава 3

10 января 1903 года. 12 часов 00 минут. Южно- Китайское море, Филиппины, остров Луссон, город Манила. Дворец Малаканьянг (Malacañang Palace). Район Сан-Мигель, Манила, на берегу реки Пасиг. Бывшая официальная резиденция американского генерал-губернатора Филиппин.

Десятое января тысяча девятьсот третьего года теперь навсегда войдёт в историю Филиппин.

Тропическое солнце стояло в зените, заливая белоснежные стены Малаканьянга ослепительным, почти нестерпимым светом. Река Пасиг, лениво катившая свои мутно-зелёные воды мимо дворца, казалось, замерла в ожидании чего-то великого. Обычно в этот час над Манилой висела тяжёлая, влажная духота, но сегодня, словно сама природа решила принять участие в историческом событии, лёгкий бриз с Южно-Китайского моря приносил желанную прохладу и развевал флаги, которыми был увешан дворец.

Малаканьянг, некогда служивший резиденцией испанских губернаторов, а затем перешедший к американскому генерал-губернатору, сегодня преобразился до неузнаваемости. С его колонн и балконов спускались длинные полотнища в цветах флага королевства Палаван «Ночное небо» и гербами — золотой левиафан на лазурном фоне, символ морской державы, восставшей из тропических морей. Рядом с ними, но уже ниже, развевались флаги Филиппин — красный и синий, разделённые белым треугольником с солнцем и тремя звёздами, — которые отныне становились знамёнами Филиппинской территории нового государства.

На широкой террасе дворца, обращённой к реке, собралась торжественная процессия. В центре, под балдахином из белого шёлка, защищавшим от беспощадного солнца, стоял представитель короля Палавана — генерал в безупречном мундире, украшенном орденами и золотым шитьём. Его поза выражала ту особенную, спокойную уверенность, которая приходит к людям, осознающим, что вершат историю. Рядом с ним, чуть поодаль, расположились офицеры королевского флота, чьи корабли стояли на рейде Манильской бухты — два броненосца, бронепалубный крейсер, канонерки и вспомогательные крейсера, чьи силуэты виднелись в дымке над заливом. Почти все эти корабли уже были в бухте Манилы, но тогда они ходили под флагами США. Некоторые поменяли флаг тоже в Маниле, когда были захвачены армией королевства Палаван.

Напротив них, в не менее торжественных нарядах, стояли филиппинские делегаты — местные датус, вожди племён, бывшие революционеры, сражавшиеся против испанцев и американцев, и представители креольской аристократии. Их лица выражали сложную гамму чувств: гордость, облегчение, осторожную надежду на конец войны и, быть может, лёгкую растерянность перед лицом столь стремительных перемен. Ещё вчера они были бесправным скотом американской колонии, а сегодня становились подданными короля молодой азиатской морской державы, чьё имя ещё год назад никто из них даже не слышал.

Ровно в полдень, когда колокол собора Сан-Августина, что в Интрамуросе, начал отбивать двенадцать ударов, генерал шагнул вперёд. В его руках был свиток из пергамента, скреплённый большой королевской печатью. Это был акт о вхождении Филиппин в состав королевства Палаван — документ, который перекраивал карту Тихого океана и открывал новую главу в истории архипелага.

Генерал развернул свиток и начал читать. Его голос, усиленный тишиной, повисшей над террасой, был спокоен и торжественен. В каждом слове звучала та особая, размеренная интонация, которая превращает обычные фразы в исторические манифесты. Он говорил о дружбе народов, о защите от колониального гнёта, о свободе торговли и мореплавания, о том, что отныне Филиппины становятся неотъемлемой частью королевства Палаван.

Когда последние слова прозвучали, генерал поднял свиток вверх. В этот момент с кораблей, стоявших на рейде, раздался залп из орудий. Гул выстрелов, усиленный эхом от стен Интрамуроса, прокатился над Манилой, заставив вздрогнуть и в панике взлететь птиц, сидевших на пальмах. Дым от кордитных зарядов повис над рекой, смешиваясь с тропической влажностью.

Затем настал черёд филиппинской стороны. Старейший из датов, человек с глубокими морщинами на лице и седой бородой, шагнул вперёд. В руках он держал традиционный филиппинский меч — кампилян, символ власти и чести. Он преклонил колено перед представителем короля Палавана и протянул меч рукоятью вперёд. Это был жест признания сюзеренитета, символ того, что архипелаг добровольно входил в состав нового государства, сохраняя при этом своё достоинство.

Генерал принял меч, но тут же вернул его владельцу, слегка коснувшись клинка рукой. Этот жест означал, что королевство Палаван уважает традиции и самобытность филиппинского народа, что власть короля не будет тяготеть над ними, а станет защитой от внешних врагов.

После этого церемония переместилась во внутренний двор дворца, где был накрыт огромный стол, ломившийся от яств. Здесь смешались европейская и азиатская кухни: испанские вина и рис, русские пироги и филиппинские фрукты, китайские деликатесы и местные специи, корейские острые блюда. Этот пир был символом нового единства — разнообразия, сплочённого под знамёнами Палавана.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрасив воды Пасига в багровые и золотые тона, на террасе Малаканьянга зажглись фонари. Корабли королевского флота, стоявшие на рейде, также иллюминировали свои палубы, и Манильская бухта превратилась в море огней. Местные жители выходили на улицы, глядя на это зрелище с любопытством и надеждой. Они ещё не знали, что принесёт им новое правление, но в этот вечер, в свете фонарей и под звуки оркестра, игравшего королевский гимн, они чувствовали, что история вершит свой поворот.

Вечер — время, когда все оживает, пережив дневную жару. Когда солнце, раскалённый медный диск, наконец коснулось горизонта, окрасив воды Пасига в оттенки расплавленного золота и пурпура, город начал преображаться.

По всему Малаканьянгу, от парадных залов до служебных коридоров, слуги зажигали сотни масляных ламп и восковых свечей. Их свет, отражаясь в позолоте рам и хрустале люстр, превращал дворец в сияющий драгоценный ларец. На террасах и балконах слуги развешивали цветные фонари из шёлка и рисовой бумаги — красные, синие, золотые, белые, — которые колыхались на вечернем бризе, словно живые существа.

Но праздник вышел далеко за пределы дворцовых стен. По всему городу, от Интрамуроса до Тондо, от Бинондо до Эрмиты, жители зажигали огни. В испанском квартале Интрамурос, чьи каменные стены помнили ещё времена конкистадоров, на балконах и в окнах появились гирлянды из цветов и лент. Местные аристократы, креолы и метисы, выставляли на улицы столы с угощениями для всех прохожих — жареных поросят, рисовые лепёшки, тропические фрукты.

В китайском квартале Бинондо праздник приобрёл свой особый колорит. Здесь, в узких улочках, пахнущих имбирём, соевым соусом и жареным кунжутом, торговцы вывесили тысячи красных фонарей — традиционный китайский символ удачи и процветания. С балконов свисали длинные полотнища с иероглифами, означающими «благополучие» и «долгая жизнь». Уличные повара жарили на углях уток и свинину, а воздух наполнился ароматом чая и дыма от благовоний.

Река Пасиг стала ареной отдельного, незабываемого зрелища. Сотни лодок и баркасов, от маленьких рыбацких каноэ до роскошных яхт местных богачей, вышли на воду. Каждая лодка была украшена по-своему: кто-то развесил фонари, кто-то — цветы и ткани, кто-то — флаги с гербом Палавана. На вёсельных лодках сидели музыканты, игравшие на традиционных инструментах — кулинтангах, бандуриях, гитарах. Их музыка, то нежная и меланхоличная, то бодрая и ритмичная, плыла над водой, смешиваясь с плеском вёсел и смехом празднующих.

Но самым впечатляющим зрелищем были корабли королевского флота Палавана, стоявшие на рейде Манильской бухты. Когда стемнело окончательно, они начали подавать сигналы. Сначала один за другим зажглись бортовые огни, затем — прожекторы, которые лучами белого света рассекали ночную тьму. А потом началось главное: с палуб кораблей в небо взлетели первые фейерверки.

Это было не просто пиротехническое шоу. Это было искусство. Ракеты взмывали в чёрное небо и раскрывались там ослепительными цветами: золотыми цвета левиафана с герба Палавана, синими и красными — символами Филиппин, белыми — знаком мира и единства. Каждый залп сопровождался громовыми раскатами, которые эхом отражались от стен Интрамуроса и дрожью отдавались по воде и земле.

На берегу, на набережной Малекона, собралась огромная толпа. Здесь смешались все слои общества: дамы из высшего света в элегантных платьях стояли рядом с простолюдинками в саронгах; офицеры в парадных мундирах беседовали с рыбаками в соломенных шляпах; американские военнопленные, ещё вчера бывшие хозяева этих земель, теперь наблюдали за праздником со стороны, их лица выражали сложную смесь чувств — от сожаления до любопытства.

Музыка звучала повсюду. В парке играл военный оркестр, исполняя марши и вальсы. На улицах бродили музыканты с гитарами и мандолинами, напевая старые испанские и филиппинские баллады и новые песни, сложенные специально для этого дня. Где-то в толпе кто-то начал танцевать тиниклинг — традиционный филиппинский танец с бамбуковыми шестами, и вскоре к нему присоединились десятки людей, их ноги ловко перепрыгивали между стучащими бамбуковыми палками под ритмичные удары и смех зрителей.

В Интрамуросе, во внутреннем дворе старого собора, устроили представление. Местные актёры, переодетые в костюмы мореплавателей и воинов, разыгрывали сцены из истории Филиппин, показывая, что у объединенного сегодня народа есть общее будущее. Дети смотрели на это представление широко открытыми глазами, затаив дыхание, а взрослые кивали, узнавая в этих историях отголоски собственной жизни.

К полуночи праздник достиг своего апогея. Когда часы на башне собора Сан-Августина начали отбивать двенадцать ударов, по всему городу одновременно взмыли в небо последние, самые мощные фейерверки. Они озарили Манилу ослепительным светом, превратив ночь в день, и на несколько мгновений каждый человек в городе мог увидеть лицо своего соседа, улыбнуться ему, понять, что в этот момент они все — единое целое.

После последнего залпа наступила тишина. Не та мёртвая тишина, что бывает перед грозой, а тихая, умиротворённая, наполненная счастьем и надеждой. Люди медленно расходились по домам, обнимаясь, пожимая друг другу руки, делясь последними угощениями. На улицах ещё долго горели фонари, и стражники, расставленные по приказу новых властей, следили за порядком, но их лица тоже были озарены улыбками.

Река Пасиг, свидетельница стольких исторических событий, тихо катила свои воды к морю, унося с собой отблески огней и обрывки песен и свидетельство ещё одного исторического события. Корабли на рейде погасили прожекторы, оставив лишь дежурные огни, и их силуэты, чёрные на фоне звёздного неба, казались стражами нового порядка.

Так закончился первый день Филиппин в составе королевства Палаван. Не кровью и не принуждением, а праздником, музыкой и огнями. И когда первые лучи рассвета коснулись башен Интрамуроса, Манила проснулась не как город побеждённых, а как город, обретший новую судьбу.

14 января 1903 года. 19 час 00 минут. Российская Империя, Царство Польское, Петроковская губерния. Лодзь. Улица Всходня, дом 19 (ul. Wschodnia 19) нелегальная типография для печати главного печатного органа ППС – газеты «Robotnik» («Работник»).

Зимний вечер в Лодзи опускался рано и тяжело. Густые хлопья снега падали с низкого, свинцового неба, укрывая мостовую, крыши фабричных корпусов и узкие улочки рабочей окраины белым, хрустящим покровом. Город, прозванный «польским Манчестером», гудел тысячью труб и дымоходов, выплёвывая в небо копоть и сажу, которые смешивались со снегом, превращая его в грязную, серую кашу. Но в доме номер девятнадцать по улице Всходней стояла подозрительная тишина. С виду это был обычный доходный дом — двухэтажный, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой на фасаде и закопчёнными окнами, как у сотен других таких же домов в этом рабочем районе.

Однако за этим фасадом скрывалось сердце подполья. Именно здесь, в стенах этого невзрачного здания, уже несколько лет работала нелегальная типография, в которой печатался главный орган Польской социалистической партии — газета «Robotnik», (Работник). Когда-то, в самом конце прошлого века, в этом доме под псевдонимом «Маршалек» жил сам Юзеф Пилсудский, закладывая основы партийной печати. Теперь его здесь не было — «Виктор» работал в Варшаве, — но дело, начатое им, жило и дышало, работало даже в этот зимний вечер.

На первом этаже дома, за дверью, которая вела в небольшую сапожную мастерскую, якобы принадлежавшую некоему Ивану Ковальчику — человеку, которого не существовало в природе, — начиналась настоящая конспирация. Сапожная мастерская была лишь ширмой, прикрытием для тех, кто мог случайно забрести сюда. За ней, через узкий коридор, заставленный старыми сапожными колодками и кусками кожи, находилась тяжёлая дубовая дверь. Она вела в подвал, но не в обычный погреб, а в тщательно оборудованное подземелье.

Стены подвала были дополнительно обшиты толстым войлоком, чтобы заглушить звук печатного станка. Пол был засыпан опилками, чтобы скрыть шаги. В дальнем углу, за фальшивой перегородкой, замаскированной под шкаф с инструментами, стоял небольшой, но мощный ручной печатный станок — гордость и сердце всего подполья. Рядом, на деревянных стеллажах, выстроились ряды свинцовых касс с буквами, шрифты польского, русского и немецкого языков, ящики с краской, стопки серой, дешёвой бумаги, которую партия закупала через подставных торговцев в Варшаве и Лодзи.

В этот вечер в типографии работали четверо. Хозяин мастерской — на самом деле партийный техник, член Лодзинского комитета ППС, известный среди товарищей под псевдонимом «Ян» — склонился над верстаком, на котором был разложен гранок свежего номера «Robotnika». Его пальцы, привычные и точные, быстро перебирали свинцовые буквы, набирая строки за строками. Рядом с ним, на табурете, сидела молодая женщина — «Мария», одна из самых надёжных связных партии. Она проверяла уже набранные строки, вычитывая текст с напряжённым, сосредоточенным лицом. У печатного станка, засучив рукава рубашки, работал «Старый» — ветеран партийного подполья, седой мужчина с глубоким шрамом на щеке, оставшимся ещё с дней его молодости, когда он участвовал в восстании 1863 года. Он медленно, но ритмично вращал тяжёлый рычаг станка, и с каждым его движением на бумагу ложился чёткий, ровный оттиск польских букв. Четвёртым был «Малый» — юноша лет семнадцати, недавний ученик ткацкой фабрики Геймана, завербованный в партию всего несколько месяцев назад. Он стоял у входа в подвал, прислушиваясь к звукам с улицы. В его обязанности входило следить за тем, чтобы никто не приблизился к дому без предупреждения. Через маленькое, закопчённое окошко подвала, замаскированное снаружи решёткой и сугробом, он мог видеть часть тротуара. Каждые несколько минут он подавал знак рукой — всё спокойно, — и возвращался к своему посту.

В воздухе подвала стоял густой, насыщенный запах типографской краски, свинцовой пыли, керосина от ламп и крепкого, дешёвого чая, который «Мария» заваривала на маленькой жестяной печке в углу. Этот запах был для них родным, он означал работу, означал борьбу, означал, что партия живёт и дышит, несмотря на все усилия царской охранки.

Номер, который они печатали в этот вечер, был особенным. На первой полосе, крупным, жирным шрифтом, был напечатан манифест Центрального Рабочего Комитета ППС, озаглавленный: «Против самозванцев и провокаторов». В нём партия официально открещивалась от недавних событий в Париже, Берлине и Женеве — убийства генерал-адмирала Романова и грабежей банков, совершённых неизвестными под видом революционеров. Текст был резким, беспощадным. «Robotnik» называл этих людей уголовниками, паразитирующими на революционном движении, и прямо указывал, что партия борется за свободу Польши и социальное освобождение трудящихся, а не за наживу и кровавые авантюры. В конце манифеста был призыв к рабочим Лодзи, Варшавы и всего Царства Польского не верить провокациям и сплотиться вокруг партийных ячеек. А еще в номере были некрологи на членов партии, убитыми царскими псами.

«Ян» закончил набор последней полосы и отёр пот со лба тыльной стороной ладони. Он кивнул «Старому», и тот продолжил печатать тираж. Станок работал ритмично, почти музыкально: щелчок рычага, глухой удар печатной формы о бумагу, скрип валика, шуршание листа, который «Мария» аккуратно снимала и клала на сушильную раму. Каждый лист был на вес золота. Бумаги было мало, краски тоже, и каждый оттиск должен был быть идеальным.

Тираж этого номера составлял всего пятьсот экземпляров — больше они не могли себе позволить ни по экономическим, ни по техническим причинам, ни по соображениям конспирации. Но этих пятисот листов было достаточно, чтобы газета разошлась по рабочим кварталам Лодзи, по фабрикам Балут и Видзева, по чайным и трактирам, по конспиративным квартирам и рабочим кружкам. Каждый экземпляр должен был быть прочитан вслух, неоднократно передан из рук в руки, обсуждён, запомнен.

К девятнадцати часам тираж был отпечатан. «Мария» начала фальцовку — складывание листов вчетверо, чтобы они выглядели как маленькие тетрадки. «Ян» тем временем упаковывал готовые номера в плотные бумажные стопки, которые затем перевязывал бечёвкой. На каждой стопке был написан адрес — не настоящий, а конспиративный, шифр, понятный только связным партии. Эти стопки предстояло развезти по городу в течение ночи.

«Старый» тем временем мыл станок, тщательно удаляя каждую каплю краски. Это была важная часть работы — если в дом придут с обыском, станок должен быть чист, как будто его не использовали годами. Он также разбирал кассы, возвращая буквы на свои места, чтобы в случае необходимости набор можно было быстро уничтожить, бросив свинец в заранее подготовленную емкость с кислотой, стоявшую в углу.

«Малый» поднялся в соседнюю квартиру, в которой сейчас находились

член ЦРК ППС, ведущий теоретик партии, публицист Леон Василевский, член Центрального Рабочего Комитета (ЦРК) ППС Болеслав Енджеёвский, член Центрального Комитета ППС, представитель и идеолог галицийской секции партии, и ее видный теоретик Герман Натанович Дьямант и принесший дурные вести от убийстве руководства партии, член ЦРК ППС, публицист, редактор партийных изданий Феликс Перль. Они обсуждали статью следующего номера, посвященную убийству однопартийцев в Варшаве.

Ровно в девятнадцать десять «Малый», возвращавшийся в подвал после доклада об отпечатанном тираже, учуял запах дыма. Входная дверь пару минут назад бывшая целой, полыхала, подожжённая снаружи.

Испугавшись, «Малый» открыл дверь и попытался выскочить наружу, но влетел обратно от мощного удара ногой. В здание ворвались шесть человек. Трое, один из которых проходя мимо застрелил «Малого», спустились в подвал, вторая тройка выбила дверь конспиративной квартиры.

В девятнадцать тридцать налетчики ушли, оставив после себя пожар и остывающие мечты о «свободе Польши».

Глава 4

15 января 1903 года. 11 часов 00 минут. Индийский океан, Мальдивские острова, Мальдивский султанат, атолл Северный Мале, город Мале.

Индийский океан дышал раскаленным, напоенным солью и ароматом франжипани (плюмерия — род тропических деревьев семейства Кутровые) воздухом. Ослепительное экваториальное солнце стояло в зените, превращая поверхность воды в ослепительно сверкающее зеркало. На горизонте, нарушая вековую идиллию тропического моря, показался шлейф густого угольного дыма.

Это была эскадра Палаванского королевского флота. Королевства совершившего невозможное в рамках большой геополитики и бросившего вызов британскому морскому господству сначала на Тихом, а теперь и Индийском океанах.

В авангарде, величественно рассекая пенные буруны, шел броненосный крейсер «Лихой». Его стальной бок, окрашенный в темно-серый камуфляж, казался воплощением неумолимой королевской воли. Чуть позади, гордо неся флаг королевства на корме, следовал бронепалубный крейсер «Дерзкий». Фланги эскадры прикрывали вспомогательные крейсера — переоборудованные гражданские суда «Миссури», «Эль-Нидо» и «Ория», дымы из их труб сливались в единый черный след, растянувшийся по небу. За ними, словно стадо гигантских морских черепах, шли транспорты, до отказа забитые морским десантом и первыми волнами колонистов.

Перед ними раскинулся атолл Северный Мале — идеальное, почти геометрически выверенное кольцо из белоснежного кораллового песка и буйной изумрудной зелени. Внутри кольца плескалась бирюзовая лагуна, чья вода меняла цвет от глубокого сапфирового на глубине до прозрачного аквамарина у берегов.

В самом центре этой коралловой россыпи, на крошечном, густо застроенном острове, расположилась столица Мальдивского султаната —город Мале. С палубы «Лихого» она казалась хрупкой игрушкой. Плотная, хаотичная застройка из белого кораллового камня, плоские крыши, узкие тенистые улочки, петляющие между домами, и вездесущие кокосовые пальмы, чьи кроны раскачивались при легком бризе. Город был переполнен жизнью: на рынках кипела торговля, а на береговых отмелях сушили сети.

Обычно тихий порт Мале, представлявший собой скорее удобную естественную гавань с пологим дном, сегодня замер в смятении. У берега, словно стайка испуганных рыбок у акул, жались к песчаным отмелям традиционные мальдивские лодки «дхони» с их характерными латинскими парусами и балансирными выносными поплавками. Но сейчас местным рыбакам было не до ловли. Массивные якоря Палаванских крейсеров со страшным грохотом взметнули столбы воды, ушли под воду, вгрызаясь в коралловый грунт. Гигантские стальные туши «Лихого» и «Дерзкого» встали на рейде, пытаясь заслонить собой солнце и отбросить на белоснежные дома столицы длинную, холодную тень. Контраст был ошеломляющим: хрупкий коралловый город и индустриальная мощь бронированных левиафанов, их орудия пока не смотрели в сторону берега. Но вдруг…

На северной оконечности острова, окруженный высокой стеной из резного коралла и густым тропическим садом, располагался дворец султана Мухаммада Имадуддина VI. Двухэтажное здание, построенное из светлого камня и красного дерева, поражало изяществом: резные решетчатые окна (джали), широкие веранды, защищающие от солнца, и пологая черепичная крыша. Над дворцом развевались зеленые флаги султаната с золотым полумесяцем и звездой.

Именно к дворцовой гавани, где вода была достаточно глубокой, «Лихой» отправил свои паровые катера. На их палубах, сверкая латунными пуговицами белых кителей сидели офицеры и держа наготове винтовки сидели морские пехотинцы. Отдельный «адмиральский» катер специально для капитана 2 ранга Наглова Дмитрия Сергеевича, временного капитана «Лихого» и командующего эскадрой.

Паровой катер мягко ткнулся носом в коралловый пирс. Трап с лязгом опустился на белый песок, и первым на берег ступил капитан 2-го ранга Дмитрий Сергеевич Наглов.

Его белоснежный китель безупречно сидел на подтянутой фигуре, а золотые погоны ловили ослепительные лучи экваториального солнца. Наглов поправил парадный ремень с кортиком, его взгляд, холодный и расчетливый, скользнул по улочкам Мале, оценивая обстановку.

— Взвод, приступить к высадке! — раздался четкий голос командира морпехов.

С катеров на берег сходили морские пехотинцы и офицеры знаменных групп. Несмотря на тропическую жару, они были в полной парадной форме: белые кители, безупречно выглаженные брюки, начищенные до зеркального блеска ранцы и винтовки Маузера с примкнутыми штыками. За несколько минут на узком коралловом пирсе выстроилось безупречное парадное подразделение. Блеск латуни, звон экипировки и ритмичный хруст сапог по коралловой крошке создавали ощущение неумолимой, стальной машины, вторгшейся в хрупкий тропический сон.

Наглов встал во главе колонны. По его короткому кивку взвод взял винтовки «на караул».

— Вперед, шагом — марш!

Процессия двинулась вглубь острова. Узкие улочки Мале, зажатые между высокими стенами из тесаного коралла, казались тесными для русского строя. Местные жители в белых саронгах и легких рубахах в ужасе и благоговении жались к стенам, расступаясь перед незнакомыми вооруженными гигантами. Ритмичный топот ног, эхом отдававшийся от каменных стен, заглушал привычный шум прибоя и крики чаек.

Впереди, за густой тенью кокосовых пальм и резной коралловой оградой, уже маячил дворец султана.

Внутри дворца царила паника. Султан Мухаммад Имадуддин VI стоял на резной деревянной галерее второго этажа, вцепившись пальцами в перила. Его взгляд, полные тревоги темных глаз, был прикован к рейду. Гигантские, черные от угля и стали корпуса «Лихого» и «Дерзкого» заслоняли горизонт, и хоть их грозные орудийные башни не смотрели прямо на остров, они вызывали у султана тревогу.

— Ваше Величество, — шепотом произнес главный визирь, вытирая пот со лба шелковым платком. — Это не англичане. У них другие флаги. Мы должны бежать в гавань, сесть на дхони и...

— Молчите, — глухо передал султан, не отрывая взгляда от моря. Он видел, как по воде к берегу идут шлюпки, как на пирсе выстраиваются чужие солдаты. Он был правителем британского протектората, но британский флот был за тысячи миль. Эти же корабли пришли сюда, никто не знал почему и зачем пришли. Более того не знал чьи это корабли и чьи это флаги. Имадуддин VI был не глупцом; он понял, что любая попытка сопротивления сейчас обернется тем, что от его прекрасного дворца и города не останется даже коралловой пыли. Пыль его дворца просто сдует в океан.

Когда тяжелые створчатые двери из тикового дерева, инкрустированные перламутром, распахнулись, и на порог ступили Палаванские офицеры, султан уже ждал их. Он сидел на возвышении, покрытом богатыми коврами, окруженный придворными. В воздухе повис тяжелый аромат сандала и розовой воды, смешанный с запахом морской соли, который принесли на своих мундирах гости.

Капитан 2-го ранга Наглов остановился в трех шагах от возвышения. Морские пехотинцы за его спиной замерли, словно изваяния.

Наглов сделал шаг вперед и отвесил глубокий, но строго регламентированный поклон — не раболепный, но исполненный достоинства посла великой державы.

— Ваше Величество, — голос Наглова прозвучал в полутемном зале четко и властно, на безупречном французском, языке дипломатии. — Капитан 2-го ранга Дмитрий Сергеевич Наглов, командующий эскадрой Палаванского королевского флота. Прошу простить за визит без предварительных уведомлений, но обстоятельства, коих вы, вне сомнения, не могли не заметить в вашей гавани, требуют скорейшего разъяснения.

Султан медленно обвел взглядом стройного, жесткого офицера, затем перевел его на застывших в дверях морских пехотинцев. В его взгляде читалась смесь королевского достоинства и трезвого понимания новой реальности.

— Капитан Наглов, — неспешно, с легкой хрипотцой произнес Имадуддин VI, слегка наклонив голову. — Мои глаза видят корабли, которых не должно быть в этих водах. Мои уши слышат шаг чужой армии на улицах моей столицы. Вы говорите, что обстоятельства требуют разъяснений. Я слушаю вас, капитан. Но знайте: этот дом открыт для гостей, а не для завоевателей.

Наглов чуть заметно усмехнулся уголками губ, оценивая дипломатический выпад султана.

— Завоеватели, Ваше Величество, приходят с огнем и мечом, — спокойно парировал офицер. — Мы же пришли с миром. Но у нас к вам есть предложение.

Султан молча смотрел на русского капитана. За окном дворца, над черепичными крышами Мале, гордо развевался на корме «Лихого» Палаванский флаг, туго натянутый свежим бризом с Индийского океана.

Тишина в тронном зале стала почти осязаемой. Аромат сандала вдруг показался удушающим, а ритмичное дыхание тропического бриза за окнами — зловещим.

Капитан 2-го ранга Наглов сделал еще полшага вперед. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах появилась сталь. Дипломатические реверансы закончились, наступало время ультиматумов, облеченных в форму выгодных предложений.

— Ваше Величество, — ровным, лишенным эмоций голосом продолжил Наглов, но говоря чуть медленнее, чтобы каждое слово весомо падало на расстеленные ковры. — Палаван не ищет войн. Наш флот здесь, чтобы обеспечить стабильность и безопасность торговых путей в Индийском океане. Однако нашим кораблям, несущим вахту на этих просторах, необходима база для пополнения запасов угля и пресной воды.

Наглов достал из внутреннего кармана кителя сложенный лист плотной бумаги с гербовой печатью.

— От имени Короля я уполномочен предложить вам щедрую сделку. Король желает купить в полную и безраздельную собственность остров Макунуду, расположенный в атолле Хаа-Даалу и сам атолл. Мы готовы заплатить золотом в размере, который в десять раз превысит доходы султаната от этого атолла за ближайшие пятьдесят лет. Остров станет Королевской собственностью, и наши пути мирно разойдутся.

Главный визирь побледнел так сильно, что его смуглая кожа приобрела пепельный оттенок. Он тихо ахнул и посмотрел на султана, ожидая, что тот сейчас же согласится, чтобы избавиться от этих стальных чудовищ. Продать далекий, почти заброшенный Макунуду на крайнем севере? Это была бы идеальная сделка, чтобы спасти трон.

Но Мухаммад Имадуддин VI не смотрел на визиря. Он смотрел на Наглова.

Султан медленно откинулся на спинку своего тронного кресла, обитого бархатом. Он сложил руки на коленях, и его темные, проницательные глаза, казалось, видели русского офицера насквозь.

— Капитан Наглов, — неспешно произнес султан, и его голос, тихий и хрипловатый, эхом разнесся по залу. — Вы пришли с эскадрой, которая закрыла мне горизонт. Вы высадили солдат, чьи штыки сейчас блестят в моем дворце. Вы говорите о «безопасности» и «мира», но ваши корабли вооружены и могут направить оружие на мои дома.

Султан слегка наклонил голову, и в этом движении было столько королевского достоинства, что Наглов невольно напрягся.

— Вы думаете, что я испугаюсь настолько, чтобы начать торговать землей моей Родины? — продолжил Имадуддин VI. — Макунуду — это не мешок с пряностями на базаре в Мале. Это северные ворота моего султаната. Там похоронены предки моих подданых, там живут мои подданные. Эта земля принадлежит Аллаху и мне, ее законному правителю.

Султан поднял руку, жестом останавливая попытку визиря что-то возразить.

— Мой ответ — нет, капитан. Земля Мальдив не продается. Тем более тем, кто пришел без приглашения, с дымом на горизонте и штыками у моих дверей. Заберите свое золото и убирайтесь из моих вод.

В зале повисла мертвая тишина. Морские пехотинцы у дверей, не понимая слов, но чувствуя напряжение, крепче сжали винтовки.

Лицо Наглова дрогнуло. Маска безупречного дипломата на секунду сползла, обнажив холодное бешенство офицера, привыкшего, что с ним считаются. Он медленно выпрямился во весь рост.

— Ваше Величество, — голос Наглова стал тише, но от этого он казался еще более ледяным. — Вы отказываетесь от предложения, которое могло бы сохранить вам трон. Вы забываете, что за стенами этого дворца стоят орудия «Лихого». Макунуду не имеет значения для вас, но он имеет стратегическое значение для Королевства. Я настоятельно рекомендую вам пересмотреть свое решение, пока дым наших труб не закрыл солнце над Мале окончательно.

Имадуддин VI не моргнул. Он посмотрел прямо в глаза русскому капитану.

— Я слышу шум ваших машин, капитан Наглов. Но вы забываете, что этот султанат находится под защитой Британской Империи. Вы бросаете вызов не только мне. Когда в Лондоне узнают, что ваш флот захватывает земли британского протектората, ваши орудия покажутся вам детской игрушкой. А теперь уходите из моего дворца. Пока вы гости, я не отдам вас под стражу. Но если вы сделаете еще один шаг к моей земле — я прикажу стрелять, даже если от моего дворца не останется камня на камне.

Наглов стоял неподвижно еще несколько секунд. Он оценивающе посмотрел на султана, затем на визиря, который, казалось, готов был упасть в обморок от такого поворота. Поняв, что сломить волю правителя Мальдив словами не удастся, капитан 2-го ранга резко, по-уставному, развернулся на каблуках.

— Жаль, что вы выбрали путь безумия, Ваше Величество, — бросил он через плечо. — Позже мы вернемся к этому разговору. С вами или без вас.

Наглов четким шагом направился к выходу. Морские пехотинцы, развернувшись в идеальном строю, последовали за ним. Звук их шагов звучал как похоронный марш по эпохе спокойствия в Индийском океане.

Когда тяжёлые двери из тикового дерева закрылись, султан Мухаммад Имадуддин VI тяжело опустился в кресло. Он посмотрел на свой трон, на резные стены, а затем перевел взгляд в окно, на гигантские серые корпуса Палаванских крейсеров, стоящие на рейде. Отказ был дан, но султан прекрасно понимал: настоящая битва за Макунуду и за его султанат только начинается.

Пока Наглов изображал дипломата, на эскадре шла погрузка угля со складов Мале.

Вечером эскадр взяла курс на северо-запад.

16 января 1903 года. 12 часов 00 минут. Российская империя, Санкт-Петербург, Зимний дворец.

За окнами дворца мела вьюга, швыряя в стекла мелкие, злые снежинки. Нева стояла под толстым льдом, и казалось, что весь город замер, затаив дыхание после вчерашнего удара. В Малахитовой гостиной было тихо — так тихо, что слышно, как трещат дрова в камине и как тяжело дышит Император.

Николай Александрович стоял у окна, заложив руки за спину. Его мундир был безупречен, но лицо — серо-бледное, а под глазами залегли темные тени. Он снова не спал эту ночь. Он вообще не спал с тех пор, как дежурный адъютант, дрожащими руками, принес ему телеграмму из Владимирского дворца.

Взрыв. Бомба в подвале. Мария Павловна, Кирил, Андрей, Борис — погибли. Владимир Александрович и Елена Владимировна живы, Владимир ранен и контужен, в шоке.

Его дядя. Дядя Володя, который учил его фехтованию, который дарил ему книги на день рождения, который всегда говорил: «Никки, помни — мы служим России, а не наоборот». И теперь от его семьи остались только он сам и маленькая Лёля, которой завтра исполнится двадцать один год.

За спиной Императора, у массивного стола из карельской березы, находились трое. Они знали, что Император не любит, когда его отвлекают от раздумий, но ситуация требовала немедленного решения.

Генерал-лейтенант Владимир Александрович Дедюлин, командир Отдельного корпуса жандармов, стоял по стойке смирно, хотя Император давно разрешил ему сесть. Старая привычка. Его лицо было каменным, но в глазах читалась усталость — он понимал, что провал охраны Великого князя ляжет тенью на всю его карьеру.

Вячеслав Константинович Плеве, министр внутренних дел, нервно перебирал пальцами по кожаной папке. Его тонкие губы были сжаты, а глаза горели тем холодным, фанатичным огнем, который пугал даже опытных чиновников. Плеве ждал только одного слова Императора — и он обрушит на революционеров такой удар, от которого они не очнутся десятилетиями. Но, как говориться, есть нюанс. Кто-то уже обрушил на революционеров этот удар и даже не спросил ни Плеве ни Императора.

Иван Николаевич Дурново, председатель Комитета министров, сидел в глубоком кресле, поправляя пенсне. Он был самым старшим из присутствующих и самым опытным.

Николай II медленно повернулся от окна. Его голос прозвучал тихо, но в нем звенела сталь, заставившая всех невольно выпрямиться.

— Господа, — произнес Император, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Террористы посмели поднять руку на кровь Романовых. Они убили жену и сыновей моего дяди. Они пытались убить его самого и мою кузину. Убили в Париже дядю. Алексея. Но кто-то делает Вашу работу. Кто-то вырезал всю верхушку партии эсеров.

Он сделал паузу, обведя присутствующих взглядом, в котором не было ни гнева, ни слез — только ледяная решимость.

— Я хочу знать: кто они? Где они?

Дедюлин шагнул вперед и щелкнул каблуками.

— Ваше Императорское Величество, — начал он глухим, монотонным голосом. — Следствие установило: боевики действовали под руководством центральной партии социалистов-революционеров. Но кто-то выреза всю их верхушку. Мы уже провели обыски в 47 адресах по городу. Арестовано более двухсот членов партии социалистов-революционеров.

— Двухсот мало, — резко перебил его Плеве. Его голос звучал как удар хлыста. — Это война, Ваше Величество. Революционеры объявили нам войну, и мы обязаны ответить не полицейскими мерами, а карательными. Я требую немедленного введения временного положения в обеих столицах, закрытия всех либеральных изданий и создания полевых судов для мгновенного вынесения приговоров. Малейшая мягкость будет воспринята как слабость. Кровь требует крови.

Дурново тяжело вздохнул и снял пенсне, протирая его платком.

— Вячеслав Константинович, — произнес он неспешно, — ваш подход превратит каждого недовольного студента в мученика, а каждого мученика — в нового террориста.

Он повернулся к Императору.

— Ваше Величество, репрессии необходимы, но они должны быть хирургическими, а не карательными. Массовые аресты парализуют работу судов и вызовут ропот даже среди лояльных дворян. Нам нужно усилить охрану членов Дома Романовых, пересмотреть штаты охранных отделений и точечно уничтожить боевые ячейки, не давая повода для всеобщей истерии.

Плеве резко повернулся к нему.

— Иван Николаевич, вы предлагаете действовать мягко? После того, что они сделали? После крови, которая пролилась во Владимирском дворце?

— Я предлагаю действовать разумно, — холодно парировал Дурново. — Эмоции — плохой советчик в государственных делах.

Николай II поднял руку, и оба замолчали. Император подошел к столу и положил руку на окровавленный рапорт, который принесли из Владимирского дворца.

— Кто-то 8 января в Варшаве и 14 января в Лодзи, уничтожил руководство польских революционеров, — произнес он тихо, но каждое слово было слышно в каждом углу комнаты. — Это не просто убийство. Это тотальная зачистка. Кто это сделал? Кто уже сделал то, что Вы только предлагаете.

Он посмотрел на Плеве.

— Вячеслав Константинович, Найдите тех, кто делает Вашу работу.

Плеве хищно кивнул.

Но затем Император повернулся к Дурново.

— Иван Николаевич, вы правы — массовые аресты не нужны. Но вы подготовите указ о временных мерах по охране общественного спокойствия. Усиление жандармерии, но без массовых бессмысленных арестов. И еще одно — закройте все либеральные издания, которые сочувствуют террористам. «Искру», «Освобождение труда», все, что сеет смуту.

Дурново молча склонил голову.

Затем Император посмотрел на Дедюлина.

— Владимир Александрович, удвойте личную охрану всех Великих Князей. Ни один посторонний не должен приближаться к ним ближе, чем на пятьдесят шагов.

Дедюлин побледнел, но ответил твердо:

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество.

Николай II снова повернулся к окну. Снег продолжал мести, и казалось, что он заметает не только улицы Петербурга, но и саму Россию, погружая ее в долгую, темную зиму.

— Господа, — произнес он, не оборачиваясь. — Мы ответим жестко. Но разумной жестокостью. Россия переживет этот удар. Но те, кто его нанес, не переживут нас.

Он сделал паузу, а затем добавил тихо, почти шепотом:

— Помянем погибших. Алексей. Мария Павловна, Андрей, Борис... Да упокоит Господь их души.

В комнате повисла тишина. Все трое перекрестились.

А за окнами продолжала мести вьюга, и казалось, что сама природа оплакивает тех, кто погиб во имя безумной идеи, которая никогда не победит — потому что за ней стояла не только сила, но и вера. Вера в Бога, в Царя, в Россию.

И эта вера была сильнее любой бомбы.

Глава 5

18 января 1903 года. 05 часов 00 минут. Индийский океан, Мальдивские острова, Мальдивский султанат, остров Макунуду, атолл Хаа-Даалу.

Рассвет над экваториальными водами Индийского океана как обычно наступил внезапно, словно кто-то перевернул гигантский черный купол ночи, обнажив ослепительную синеву неба утра. Пять утра, когда первые лучи солнца коснулись поверхности воды, на горизонте появилась неизвестная эскадра, пришедшая с востока. Появилась с той стороны, где таких эскадр в принципе не было.

Впереди шли гордые силуэты военных кораблей: броненосный крейсер «Лихой» и бронепалубный «Дерзкий», чьи камуфлированные корпуса казались хищными птицами, а дымящиеся трубы и стелящийся из них дым, их крыльями, парящими над водой. Фланги эскадры защищали вспомогательные крейсера — «Миссури» и «Эль-Нидо», а замыкал ордер вспомогательный крейсер «Ория».

В центре построения, за военными кораблями следовала настоящая армада транспортов.

Атолл Хаа-Даалу открылся перед ними во всей своей первозданной красе. Это было почти идеальное коралловое кольцо, разорванное лишь несколькими проходами, через которые бирюзовая вода лагуны смешивалась с глубокой синевой океана. Атолл состоял из десятков крошечных островков, покрытых белоснежным песком и густой тропической растительностью.

Остров Макунуду, самый западный и крупный из обитаемых островов атолла, представлял собой узкую полоску суши длиной около километра и шириной не более трехсот метров. Он был окружен мощным коралловым рифом, о который с шумом разбивались волны, создавая вечный белый пояс пены.

Когда Палаванские корабли приблизились, перед глазами колонистов и моряков предстала картина, застывшая во времени. Отсталость и тотальная нищета. Разве, что вместо каменных инструментов были железные и стальные, а в остальном жизнь на атолле не менялась столетиями.

Население Макунуду — около трехсот человек — высыпало на берег, чтобы наблюдать за невиданным зрелищем. Мужчины в традиционных белых саронгах и легких рубахах, женщины в ярких платках, дети с испуганными и любопытными глазами — все они жались друг к другу, глядя на гигантские стальные корабли, дымящие черным дымом. Горящие, как казалось аборигенам, но не сгорающие и не тонущие. Лица местных, обветренные солнцем и соленым ветром, выражали смесь ужаса и благоговения. Они никогда не видели ничего подобного. Для них это были не просто корабли — это были плавучие горы, принесшие чужеземцев из далеких холодных земель. Основные маршруты судов, идущих через Суэцкий канал, проходили севернее, а идущие в обход Африки, через мыс Доброй Надежды, проходили южнее. Поэтому пароходы данный атолл не посещали.

Инфраструктура острова была примитивной, но функциональной, приспособленной к суровым условиям тропической жизни.

Вдоль берега тянулись низкие дома из кораллового камня, выбеленные солнцем до ослепительной белизны. Крыши, покрытые сухими пальмовыми листьями, слегка прогибались под тяжестью времени. Дома стояли группами, образуя небольшие кварталы, разделенные узкими песчаными тропинками, которые в сезон дождей превращались в грязные ручьи.

В центре острова возвышалась руины небольшой мечети — некогда простое сооружение из тесаного коралла с низким минаретом. Рядом с ней находился древний колодец с пресной водой — самый ценный ресурс на острове, вокруг которого всегда велись споры. Вода была слегка солоноватой, но пригодной для питья.

На западном берегу, защищенном от сильных волн рифом, располагалась естественная гавань — неглубокая лагуна, где местные рыбаки причаливали свои традиционные лодки дхони. Эти изящные суда с характерными латинскими парусами и балансирными поплавками были гордостью островитян. Сейчас они были вытащены на песок, а их хозяева с тревогой смотрели, как Палаванские шлюпки уже спускаются на воду.

Вдоль пляжа сушились сети и вяленая рыба — тунец, который был основой экономики острова. Рядом лежали кипы кокосового волокна, из которого местные женщины плели прочные веревки — еще один предмет экспорта.

На восточной окраине острова виднелись небольшие плантации кокосовых пальм и огороды, где росли батат, таро и другие тропические культуры. Все было обработано вручную, без единого механизма — только простые мотыги и адский человеческий труд на невыносимой жаре.

Риф, окружавший остров, был одновременно защитой и угрозой. Местные жители знали каждый его изгиб, каждый проход, но для чужаков он был смертельно опасен. Палаванские капитаны это понимали — именно поэтому они подошли с осторожностью, промеряя глубину на каждом кабельтове пути.

Когда первые шлюпки с морскими пехотинцами и инженерами отчалили от бортов транспортов и направились к берегу, на острове воцарилась напряженная тишина. Дети прятались за спинами родителей, старики шептали молитвы, а мужчины сжимали в руках простые рыболовные ножи и топоры — их единственное оружие против стальных гигантов, надвигавшихся на их мир.

Капитан 2-го ранга Наглов, стоя на мостике «Лихого», наблюдал в бинокль за приближением шлюпок к берегу. Султан отказался продать этот клочок земли, но Королевство не терпело отказов. Такой вариант был предусмотрен. То, что не было получено дипломатией и деньгами, будет взято силой — таков был негласный закон экспансии королевства. А султан? С ним разберутся потом. Специально назначенные люди.

Боевых действий не было, как, собственно, и войск на атолле и острове. Непонятно, на что надеялся султан, но британцы далеко, а его земли захватывают уже сейчас.

Вспомогательный крейсер «Ория» остался на атолле стационаром. Именно ему предстоит охранять новую собственность королевства. Именно на него погружено все необходимое для маленькой колонии королевства на Мальдивах. Кроме пятисот колонистов, на острове оставалась рота морской пехоты. Крейсер, хоть и вспомогательный, и рота морпехов, с пулеметами, для местных вод самого начала 20-го века огромная сила. Меньше года, осталось у колонистов, чтобы превратить эти куски кораллов в базу флота. Базу, на пути из Суэца на Палаван. Им предстоит оборудовать углубить лагуну, оборудовать причалы, построить угольный склад и построить минимум один сухой док, но лучше больше.

А Наглов, отправив радиограмму Иванову, начал готовить эскадру к новому переходу. Новый переход и новые земли для Королевства. Радиограмма станет сигналом адмиралу и на атолл пойдут необходимые для создания базы грузы.

На атолле Хаа-Даалу эскадра разделилась. «Ория» остался на атолле. «Миссури» с семью сотнями бывших пиратов на борту идёт по своему пути. Ему предстоит пройти 1700 миль по Индийскому океану. И после высадки бывших пиратов, предстоит вернуться назад на атолл Хаа-Даалу.

Остатки эскадры: «Лихой», «Дерзкий», «Эль-Нидо», пароход с батальоном морской пехоты, пароход с перегонными командами, и пароход с колонистами (500 чел) и ротой морпехов (130 чел) и прочими специалистами идут дальше.

Здесь на атолле остался подполковник Самсонов Семен Евгеньевич из команды Долгова и его подчиненные, капитан Хуана Сантьяго - командир отряда «Теневой клинок». После освобождения Филиппин, «клинки» специфическую прошли подготовку в лагерях Палавана. А после объединения Палавана и Филиппин, они перешли на службу королю. Отказавшись продать атолл султан сам подписал себе приговор…

20 января 1903 года. 14 часов 20 минут. Индийский океан, Мальдивские острова, Мальдивский султанат, 50 миль западнее атолла Адду (Сину).

Экваториальное солнце стояло высоко над горизонтом, превращая поверхность Индийского океана в ослепительную зеркальную гладь. Легкий юго-восточный муссон гнал невысокие волны с белыми гребнями, которые с мерным шумом разбивались о борта германского грузового парохода SS «Альтона». Судно, построенное всего годом ранее на верфях в Штеттине, шло полным ходом, оставляя за собой длинный шлейф густого угольного дыма. Его маршрут пролегал через весь цивилизованный мир: Гамбург, Роттердам, Антверпен, и теперь — долгий переход через Суэцкий канал в воды Индийского океана, чтобы доставить грузы в Аделаиду, Мельбурн и Сидней.

На палубе «Альтоны» царила обычная для торгового судна рабочая атмосфера. Матросы в белых рубахах драили палубу, механики в машинном отделении следили за давлением в котлах, а капитан в штурвальной рубке сверлил взглядом команду. В трюмах, помимо обычного коммерческого груза — станков, текстиля и химических товаров — находились и несколько ящиков с маркировкой «сельскохозяйственное оборудование», которые на самом деле содержали запчасти для горнодобывающей техники и оптические приборы. Ничего незаконного, но в условиях обострившейся геополитической обстановки любой груз мог стать поводом для задержания.

В 14 часов 05 минут на горизонте, в северо-западной четверти, показался тонкий столб дыма. Сначала он казался безобидной дымкой, но с каждой минутой становился все гуще и темнее. Через бинокль вахтенный офицер «Альтоны» разглядел характерные очертания военного корабля: высокий форштевень, две трубы, боевые марсы. Это был бронепалубный крейсер 3-го ранга HMS «Помоне» — один из кораблей британской Восточно-Индийской станции.

Суб-лейтенант Чарльз Рамни Сэмсон, командовавший «Помоне», получил утром приказ от командующего станцией перехватить любое судно под германским флагом, следовавшее в направлении Мальдивских островов или Австралии с любым «подозрительным» грузом. Британская разведка уже знала о прибытии Палаванской эскадры в Мале пять дней назад и о высадке Палаванских войск на Макунуду. Лондон и Калькутта были в ярости, но открытого конфликта пока не хотели. Однако адмиралтейство отдало негласное распоряжение — препятствовать любым поставкам, которые могли бы усилить присутствие Палавана в регионе.

В 14 часов 12 минут «Помоне» приблизился на расстояние около трех миль. С его сигнальной мачты взлетел флаг международного свода сигналов: L (Lima) «Остановиться немедленно». Капитан «Альтоны», подданый германского императора Генрих Фогель, неохотно сбавил ход. Он знал, что британцы не имеют права досматривать германское судно в международных водах, но также знал, что спорить с восемью четырехдюймовыми орудиями легкого крейсера бессмысленно.

Однако Сэмсон не собирался ограничиваться досмотром. Получив по рупору уклончивый ответ о том, что судно следует по коммерческому маршруту и не имеет грузов военного назначения, капитан-лейтенант принял решение действовать жестко. В 14 часов 17 минут с левого носового четырехдюймового орудия «Помоне» грянул выстрел. Снаряд рванул в одном кабельтове перед форштевнем «Альтоны», взметнув высокий столб воды. Вторым выстрелом британцы перебили фок-мачту германского парохода — она с треском рухнула на палубу, сразу запутав такелаж и антенны.

На «Альтоне» началась паника. Матросы бросились к шлюпкам, радист лихорадочно крутил ручку передатчика, отправляя сигнал SOS на всех доступных частотах. Капитан Фогель понимал, что следующий выстрел будет по корпусу, и судно, нагруженное до отказа, пойдет ко дну вместе с тридцатью членами экипажа.

Но в этот момент на горизонте, с юго-востока, появились новые столбы дыма. Сначала один, потом два, потом третий, а сзади них еще несколько дымов, сливавшихся на горизонте в одно огромное темное пятно. Сэмсон, стоявший на мостике «Помоне» с биноклем у глаз, нахмурился. Силуэты кораблей были ему незнакомы, но их скорость и построение выдавали военную эскадру и по силуэтам очень похоже, что американскую эскадру.

На «Альтоне» паника немного притихла и её капитан пользуясь наличием свидетелей британского беспредела, дал ход по маршруту, несмотря на упавшую мачту и вялый обстрел британца.

В 15 часов 00 минут стало ясно, что это Палаванские корабли. Британцы опознали их флаг «Ночное небо». В авангарде, развивая полный ход в двадцать узлов, шел броненосный крейсер «Лихой» — тот самый, что пять дней назад бросил якорь на рейде Мале. За ним, чуть отставая, следовал бронепалубный «Дерзкий».

Палаванская эскадра, оставив остальные суда конвоя под охраной вспомогательного крейсера «Эль-Нидо» ушли в отрыв, идя на сигнал SOS «Альтоны». Когда радист «Лихого» перехватил сигнал SOS с «Альтоны», капитан Наглов, командовавший отрядом, немедленно дал приказ полным ходом идти на перехват.

В 15 часов 23 минуты «Лихой» вышел между «Помоне» и «Альтоной», буквально закрыв своим массивным стальным бортом германский пароход от британских орудий. Одновременно на правый борт «Лихого» развернулись орудия главного калибра, и их стволы медленно, но выразительно нацелились на британский крейсер. «Дерзкий» зашел с левого борта «Помоне», отрезая ему путь к отступлению на север.

Сэмсон стоял на мостике «Помоне», сжимая поручни до побеления костяшек пальцев. Его крейсер, превосходивший по скорости любой из этих кораблей в отдельности, оказался в тактическом мешке. Стрелять по «Лихому» означало попасть между двух огней и быть расстрелянным в упор. Отступать было некуда — «Дерзкий» и «Лихой» перекрывали все пути.

В 15 часов 28 минут с «Лихого» взлетел флажный сигнал из комбинации флагов, соответствующей букве «N»: «Прекратить огонь». Сэмсон медлил еще две минуты, обдумывая варианты. Его крейсер мог попытаться прорваться, но тогда ему пришлось бы принять бой с двумя кораблями одновременно, один из которых — броненосный, с восьмидюймовыми орудиями, способными в считанные минуты превратить «Помоне» в груду металла.

В 15 часов 30 минут британский крейсер дал полный ход и, описав широкую дугу, начал удаляться на северо-запад, в сторону своих базы в Коломбо. Его трубы выплюнули густые клубы дыма — машинное отделение работало на пределе возможностей. Но палаванские корабли не преследовали его. Они оставались на месте, охраняя поврежденную «Альтону».

К 15 часам 35 минутам «Лихой» подошел к германскому пароходу. С крейсера спустили шлюпку с врачами и ремонтной командой. На «Альтоне» был один раненый — матрос, которого задело осколками при падении мачты. Палаванские моряки помогли убрать обломки, временно заделали пробоины в корпусе от подаваний снарядов.

Капитан Фогель, стоя на покореженном мостике своего судна, смотрел на палаванских офицеров с непривычным для немца чувством благодарности. Еще вчера его страна с пренебрежением относилась к новоявленному королевству Палаван и были скорее соперниками на Тихом океане, чем союзниками. Но сегодня, в водах Индийского океана, Палаванские военные корабли спасли германское торговое судно от британского пиратства.

К 17 часам «Альтона», взяла курс на юг, обходя Мальдивы с запада и направляясь прямо в Аделаиду.

«Лихой» срочно передал на Палаван радиограмму о пиратстве британцев.

И уже через два дня в мировой прессе вышла Дипломатическая нота Королевства Палаван, и ввиду отсутствия дипломатических отношений, так же продублированная в МИД Британской империи телеграфом.

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ НОТА

Королевства Палаван — Британской Империи.

Министерство Иностранных Дел Королевства Палаван.

Его Величества Канцелярия.

Панкол, остров Палаван, Филиппинский архипелаг.

№ 147/03

22 января 1903 года

Его Превосходительству.

Министру Иностранных Дел

Его Величества Короля Великобритании и Ирландии

Лорду Генри Петти-Фицморису, 5-му маркизу Лэнсдауну

Лондон, Уайтхолл.

Официальный демарш по поводу акта вооружённого пиратства, совершённого бронепалубным крейсером Е. В. «Помоне» против германского торгового судна «Альтона».

Ваше Превосходительство, правительство Его Величества, Короля Палавана, с глубочайшим прискорбием и возмущением было извещено о вопиющем акте морской агрессии, совершённом 20 января 1903 года в международных водах Индийского океана, в пятидесяти морских милях к западу от атолла Адду, бронепалубным крейсером 3-го ранга «Помоне», принадлежащим Военно-Морским Силам Его Величества Короля Великобритании, под командованием капитан-лейтенанта Чарльза Рамни Сэмсона.

Указанное судно, действуя вне всяких правовых норм и в грубом нарушении основополагающих принципов международного морского права, открыло артиллерийский огонь по германскому торговому пароходу «Альтона», следовавшему по законному коммерческому маршруту Гамбург — Роттердам — Антверпен — Австралия. В результате обстрела фок-мачта германского судна была перебита, член экипажа ранен осколками, а самому судну нанесены повреждения. Его команде была причинена прямая угроза жизни.

Правительство Его Величества считает своим священным долгом заявить следующее:

I. Действия командира и команды крейсера «Помоне» представляют собой не что иное, как акт морского разбоя и пиратства, совершённый под военным флагом великой державы. Согласно Парижской Декларации о Морском Праве от 16 апреля 1856 года, ратифицированной в том числе и Великобританией, частное каперство упразднено, а нейтральное и союзное судоходство в мирное время находится под абсолютной защитой международного права. Ни одно государство, претендующее на место в семье цивилизованных наций, не вправе чинить вооружённое насилие над торговыми судами в международных водах вне состояния войны.

II. Германский пароход «Альтона» следовал под флагом Германской Империи, являющейся суверенной и дружественной Королевству Палаван державой. Никаких оснований для досмотра, задержания, а тем более для применения артиллерийского огня, у командира «Помоне» не имелось. Судно не перевозило контрабанды, не нарушало блокады (которая, в условиях отсутствия войны, не может существовать по определению) и находилось в международных водах, вне юрисдикции Королевского флота.

III. Тот факт, что спасение германского судна и его экипажа было осуществлено военными кораблями Королевства Палаван — броненосным крейсером «Лихой» и бронепалубным крейсером «Дерзкий», — лишь ярче высвечивает противоправный характер действий британской стороны. Военно-Морские Силы Его Величества Короля Палавана действовали в полном соответствии с международным правом, оказав помощь терпящему бедствие и подвергшемуся нападению судну дружественной державы.

На основании вышеизложенного, Правительство Его Величества Короля Палавана ТРЕБУЕТ:

1. Немедленного отстранения от командования капитан-лейтенанта Ч. Р. Сэмсона и передачи его военному трибуналу за нарушение международного морского права и пиратские действия.

2. Официальных извинений со стороны Правительства Его Величества Королевы Великобритании перед Правительством Германской Империи за нападение на её торговое судно.

3. Полной компенсации ущерба, причинённого пароходу «Альтона», включая стоимость ремонта, утраченного груза и морального вреда экипажу.

4. Письменных гарантий, что подобные инциденты не повторятся в будущем, а командующему Восточно-Индийской станцией будут даны строжайшие инструкции о соблюдении нейтралитета и прав торгового судоходства.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Правительство Его Величества Короля Палавана с прискорбием вынуждено заявить, что в случае отказа Британской Империи удовлетворить вышеизложенные требования, а равно в случае повторения подобных актов вооружённого насилия против торговых судов под защитой Военно-Морских Сил Королевства Палаван, Правительство Его Величества оставляет за собой полное право:

— признать любые британские торговые суда, заходящие в воды Тихого и Индийского океана, Аравийского моря и Бенгальского залива, подлежащими задержанию и досмотру на предмет выявления контрабанды и нарушений нейтралитета;

— применять в отношении таких судов все меры, предусмотренные международным правом для пресечения пиратской деятельности, вплоть до потопления или конфискации судна, ареста команды и обращения груза в пользу Королевской Казны;

— рассматривать любые дальнейшие акты вооружённого насилия со стороны Королевского флота как casus belli, со всеми вытекающими последствиями, включая тотальный захват британских судов в Международных водах.

Правительство Его Величества Королевства Палаван искренне надеется, что Британская Империя, традиционно почитаемая как хранительница морского права, найдёт в себе мудрость и достоинство, дабы урегулировать настоящий инцидент мирным путём и не допустить эскалации, способной потрясти основы международной торговли и безопасности в Индийском и Тихом океанах.

Правительство Его Величества остаётся в ожидании скорейшего и удовлетворительного ответа.

Примите, Ваше Превосходительство, уверения в моём глубочайшем уважении.

Подписано:

Алексей Сергеевич Долгов.

Нота вызвала шок в Лондоне и была расценена британской прессой как «дерзкий вызов владычице морей». Однако, учитывая растущее напряжение в отношениях с Германией в Европе и нежелание вступать в открытый конфликт с ней и с непризнанным королевством Палаван, британское правительство было вынуждено проглотить обиду. Но ответа на ноту, как и принятия иных мер со стороны Британии не последовало. А еще британцев удивило русское имя Алексея Сергеевича Долгова подписавшего ноту протеста.

Глава 6

22 января 1903 года. 07 часов 00 минут. Индийский океан, Архипелаг Чагос, атолл Диего-Гарсия.

Утро 22 января 1903 года началось над просторами Индийского океана с густого, перламутрового тумана. Ровно в семь часов утра первые лучи солнца, пробиваясь сквозь влажную тропическую дымку, окрасили воду в оттенки расплавленного золота. В этот момент на горизонте, разрезая пенные гребни волн, материализовалась эскадра Палавана. В авангарде все так же шли стальные крейсера «Лихой» и «Дерзкий», их форштевни уверенно резали набегающие волны и взметали белую пену. За передовым охранением, тяжело оседая воду, следовали три парохода: первый с батальоном морской пехоты, второй — перегонные команды, готовые принять суда под свое управление, а третий, самый грузный, нес на своем борту пятьсот колонистов, роту морской пехоты в сто тридцать штыков и множество специалистов, чьи судьбы отныне были связаны с этой точкой на карте. А за ними, охраняя транспорты с тыла, двигался «Эль-Нидо».

Этим утром перед ними открывался атолл Диего-Гарсия — гигантская коралловая подкова, раскинувшаяся на самом юго-востоке архипелага Чагос. Коралловый атолл, крупнейший на архипелаге Чагос общей площадью, приблизительно 174 км² (67 кв. миль) и с площадью суши около 27,19 км² (10 кв. миль). Лагуна, 21 км (11,34 мили) в длину и до 11 км (6 миль) в ширину, защищенная от океанских штормов кольцом рифов, сияла невероятной бирюзой, переходящей в глубокий индиго на фарватере. Атолловый риф практически непрерывной грядой протяженностью 64 км (34,5 мили), опоясывал атолл.

С мостиков кораблей в подзорные трубы и бинокли можно было разглядеть узкую полосу суши, густо поросшую кокосовыми пальмами, панданусами и казуаринами. Природа здесь казалась нетронутой, но внимательный взгляд сразу замечал следы человеческого присутствия, вписанные в этот тропический рай.

Инфраструктура атолла была сугубо утилитарной, подчиненной единственной цели — добыче и переработке кокоса. Экономика Диего-Гарсии целиком и полностью базировалась на производстве копры и кокосового масла. Согласно рукописи Бергна (1900 года), годовое производство кокосового масла по плантациям оценивалось следующим образом: Ист-Пойнт: 50 000 – 60 000 галлонов (227 000 – 273 000 литров), Пуэнт-Марианна: 30 000 – 35 000 галлонов (136 000 – 164 000 литров), Минни-Минни: 16 000 – 20 000 галлонов (73 000 – 91 000 литров). В целом за атолл 96 000 – 115 000 галлонов (436 000 – 528 000 литров за год).

Вдоль берегов лагуны тянулись длинные деревянные пирсы, способные принять лишь небольшие шхуны, и ряды проветриваемых складов с черепичными или крытыми пальмовыми листьями крышами, где сушили кокосовую мякоть. Воздух над атоллом был пропитан сладковатым, тяжелым запахом высыхающего масла и копры. Между рощами виднелись узкие колеи для ручных тележек, по которым урожай доставлялся к местам погрузки. Никаких промышленных предприятий или портов здесь не существовало — лишь скромные мастерские, кузницы и жилые бараки для рабочих, окруженные аккуратными, но бедными на растительность огородами.

В 1880-х годах атолл служил угольной станцией для пароходов, следовавших через мыс Доброй Надежды в Австралию и на Тихий океан, но с открытием Суэцкого канала надобность в угольной станции на атолле отпала.

Население атолла — 367 человек (по данным переписи 1901 года), чье утро было нарушено грохотом паровых машин и гудками пароходов, постепенно стекалось к берегам. Это были местные жители — смешанное потомство африканцев, малагасийцев и индийцев, чьи предки веками трудились на плантациях. Илуа - креольское население (потомки рабов), рабы с Мадагаскара (привезены французами в 1793-1810 гг.), Малайские рабы (с острова Пуло Ньяс у северо-западного побережья Суматры, привезены 1820 г.), Франко-маврикийцы - управляющие плантациями, Индо-маврикийцы - административный персонал, Сейшельцы - контрактные работники и конечно Китайцы и сомалийцы - появившиеся в конце XIX века.

Они стояли на белоснежном песке, переговариваясь на французском креольском диалекте (позже названным чагосским креольским), взирая на гигантские стальные машины с немым изумлением и скрытой тревогой. Их дома, сбитые из корявого дерева и укрытые пальмовыми листьями, ютились в тени вековых пальм. Люди были одеты в простые хлопковые одежды, выцветшие от тропического солнца и соленых брызг. Они не знали, что несёт им этот флот с незнакомыми флагами, но инстинктивно чувствовали, что размеренный ритм их жизни, зависящей лишь от сезонов уборки урожая кокосов и муссонов, навсегда прерван.

Эскадра Палавана входила в лагуну, маневрируя среди коралловых рифов, чьи острые зубцы таились под прозрачной водой. «Лихой» и «Дерзкий» заняли позиции у широкого входного пролива, обеспечивая безопасность высадки, тогда как транспорты, разворачиваясь и готовили шлюпки. Морские пехотинцы в тропической форме и тропических шлемах выстраивались на палубах, их винтовки поблескивали в утреннем свете. Когда солнце окончательно поднялось над горизонтом, якоря первых транспортов с лязгом ушли в бирюзовую глубину, ознаменовав начало новой эры для затерянного в океане атолла.

Военная инфраструктура, укрепления на атолле, как и военный гарнизон отсутствовали (в реальной истории военная база на архипелаге появится только в 1942 году). На нём даже полиции или её имитации не было.

Десант медленно растекался по атоллу, постепенно беря под контроль небольшие поселения расположенные на лагунной стороне атолла: Ист-Пойнт (East Point) - главное поселение на восточной оконечности атолла, Минни Минни (Minni Minni) - в 4,5 км к северу от Ист-Пойнт, Пуэнт Марианн (Pointe Marianne) - на западной части атолла. Названия поселений совпадали с кокосовыми плантациями.

Примерно два часа понадобилось Палаванцам, для взятия под контроль атолла. Сопротивления не было, но оно, собственно, и не предполагалось.

Дальше все шло по ранее отработанной и работающей как часы схеме. Вспомогательный крейсер «Эль-Нидо» остался на атолле стационаром. Именно ему предстоит охранять новую собственность королевства. Именно на него погружено все необходимое для маленькой колонии королевства на архипелаге Чагос. Кроме пятисот колонистов, на острове оставалась рота морской пехоты. Меньше года, осталось у колонистов, чтобы превратить эти куски кораллов в базу флота. Базу, на пути от мыса Доброй Надежды на Палаван. На случай перекрытия британцами Суэцкого канала. Им предстоит оборудовать углубить лагуну, оборудовать причалы, построить угольный склад и построить минимум один сухой док.

И снова остатки эскадры: «Лихой», «Дерзкий», пароход с батальоном морской пехоты, пароход с перегонными командами идут дальше.

24 января 1903 года. 05 часов 00 минут. Индийский океан, восточное побережье Африки. Часть побережья Бенадир. Формально под суверенитетом султана Занзибара, но передан в аренду Италии. Город Могадишо.

Двадцать четвёртое января 1903 года. Пять часов утра. Индийский океан у восточного побережья Африки ещё хранил предрассветную прохладу, когда в сумраке показался силуэт вспомогательного крейсера «Миссури» под флагом пока еще несуществующей Монгольской Народной Республики. Кораблю, вооруженному восьмью 127-мм и шестью 57-мм пушками, в этих водах вряд ли кто-то сделает замечание. Некогда бывший американским торговым судном, а ныне несший на борту семьсот бывших пиратов с Борнео, приближался к побережью Бенадир.

Могадишо в этот январский рассвет 1903 года представлял собой город, застывший во времени. Узкие улочки старого города, вымощенные коралловым камнем, ещё спали. Некогда белые, но сейчас грязно-серые, стены домов из пористого кораллового известняка, пропитывавшиеся веками солью, копотью очагов и продуваемые ветром, возвышались над лабиринтом переулков. Минареты мечетей, включая древнюю мечеть Фахр ад-Дина, построенную ещё в XIII веке, чернели на фоне бледнеющего неба.

Город формально принадлежал султану Занзибара, но с 1892 года находился в аренде у Италии. Однако итальянское присутствие в 1903 году было минимальным — несколько администраторов, почтовое отделение, открытое компанией «Бенадир», да небольшой гарнизон, около 150 аскари (местных солдат-наемников).

Высшим административным руководителем (Королевским гражданским комиссаром и фактическим губернатором Бенадира) в этот период являлся Эмилио Дулио. Непосредственное военное руководство небольшим гарнизоном осуществлял старший офицер, подчинявшийся администрации частной компании «Бенадир» и итальянскому комиссару. Крупных регулярных частей Королевской итальянской армии в городе на тот момент не дислоцировалось. Могадишо оставался небольшим прибрежным форпостом, так как итальянское присутствие носило преимущественно коммерческий и административный, а не военный характер.

Реальная власть принадлежала местным шейхам и торговцам, чьи предки правили здесь столетиями.

Население Могадишо, составлявшее около десяти тысяч душ, представляло собой сложную мозаику этносов и культур. Сомалийские кланы, потомки арабских переселенцев, африканские народности банту, индийские торговцы гуджарати — все они жили бок о бок. Город дышал исламом: пять раз в день с минаретов разносился призыв к молитве, а улочки наполнялись верующими, спешащими в мечети.

Общество было строго иерархичным. Работорговля и наличие рабов оставались частью экономической реальности региона. Например, согласно переписи 1903 года в соседнем портовом городе Брава (также входившем в зону Бенадир), из 3 000 жителей 830 были рабами, (в реальной истории итальянская администрация приступила к формальной отмене рабства только после прямого захвата контроля в 1905 году).

Экономика Могадишо вращалась вокруг порта. Морская торговля, транзит товаров, рыболовство и традиционные ремесла. Город был важным узлом в торговой сети Индийского океана. Деревянные доу с латинскими парусами, такие же, как и столетия назад, разгружали тюки с тканями из Индии, пряностями с Аравийского полуострова, финиками из Персии. В обратный путь они брали шкуры животных, слоновую кость, страусовые перья и гуммиарабик. Рыболовецкие лодки до рассвета выходили в океан, возвращаясь с уловом к полудню. Ремесленники в своих мастерских ткали хлопок, выделывали кожу, ковали простые железные изделия.

Но тень рабства всё ещё лежала на городе. Хотя формально работорговля была запрещена, в 1903 году рабы все еще составляли значительную часть населения побережья Бенадир. В самом Могадишо и окрестностях каждый четвёртый-пятый житель был рабом. Их приводили караванами из внутренних районов Африки, продавая на рынках как рабочую силу для плантаций, домашних слуг, носильщиков. Рабы не имели прав, их жизнь полностью зависела от воли хозяина. Итальянская администрация, контролировавшая побережье, закрывала глаза на эту практику, опасаясь возмущения местных элит, чьё благосостояние во многом зависело от подневольного труда.

В пять часов тридцать минут утра с борта «Миссури» начали спускать шлюпки. Семьсот человек — бывшие пираты с Борнео, с июля проходившие военную подготовку на Филиппинах — готовились к высадке. Все они были мусульманами, и среди них находились проповедники и духовенство, в душе и сердце несущие Коран, а в руках — молитвенные коврики. Их лица, обветренные океанскими ветрами, хранили следы суровой подготовки. Оружие — новейшие винтовки «Маузер», клинки - крисы — были приведены в идеальный порядок.

Восстание дервишей — эта борьба против европейского колониализма, начавшаяся в 1899 году (в реальной истории восстание было подавлено после того как британские ВВС разбомбили столицу дервишей Талех в феврале 1920 года) в Сомали. Сомалийский исламский лидер Мохаммед Хасан сумел объединить различные кланы и племена своей страны в единое движение против европейского колониализма. Бывшие пираты Борнео, прибыли на помощь единоверцам.

Высадка проходила в полной тишине. Шлюпки бесшумно скользили к берегу, разрезая воды Индийского океана. Пираты Борнео, теперь ставшие добровольцами с Борнео, ступали на африканский песок с решимостью людей, верящих в правоту своего дела. Рядом с ними стояли улемы и имамы, их бороды трепетали на утреннем бризе, а в руках они держали свое главное оружие — священные книги.

Город ещё спал, не подозревая, что в его историю входит в новый, неведомый ранее пункт. Пункт, в котором на помощь африканцам пришли их единоверцы с Борнео. Коралловые стены Могадишо, видевшие за свою тысячелетнюю историю арабских купцов, португальских и итальянских завоевателей, оманских султанов, теперь встречали неожиданных гостей с далёких островов Малайского архипелага, ведомых верой и амбициями молодого королевства.

Рассвет над Могадишо занимался медленно, окрашивая белые стены в розовые тона. Минареты отбрасывали длинные тени на узкие улочки. Где-то в глубине города проснулся первый муэдзин, готовясь к утренней молитве. А на берегу уже выстраивались в шеренги семьсот мусульман с Борнео, слушая тихие слова проповедников, прибывших вместе с ними через полмира к африканским берегам.

Внутри древних стен главной мечети Могадишо, сложенных из пористого кораллового камня, воздух был густ от благовоний и напряженного молчания, воцарившегося после молитвы. Пожилой улем с Борнео, чьи одежды хранили соль долгих морских переходов, выступил в центр зала. Вокруг него плотным строем стояли двадцать закаленных и прекрасно вооруженных островитян, чье молчаливое присутствие служило грозным напоминанием об их решимости.

Голос проповедника, отражаясь от сводов, сплетал воедино праведный гнев и священный долг. Он говорил о захватчиках из-за моря, осквернявших священную землю Бенадира, и обличал лицемерие чужеземных администраторов, закрывавших глаза на рабские цепи ради собственной выгоды. Проповедник призывал к священной борьбе за очищение побережья от чужой власти, не скрывая суровой правды об ожидаемых лишениях, кровопролитии и неизбежных жертвах.

Эти слова нашли глубокий отклик в сердцах собравшихся. Обиды обездоленных, невольников и гордых кланов вспыхнули единым пламенем. Когда проповедь завершилась, в мечети произошло мощное движение. Более двух тысяч человек — рыбаки, ремесленники, бывшие рабы и воины племен — поднялись с ковров. Объединенные огнем услышанного, они молча шагнули вперед, готовые принять на себя все тяготы грядущей войны, не испугавшись ни смерти, ни трудностей пути. Отряд резко вырос до трех тысяч человек. Но это не было проблемой. Необходимое оружие пять тысяч винтовок и боеприпасы уже выгружали с борта «Миссури».

К исходу суток лагерь на пыльной окраине Могадишо, за чертой коралловых стен города, превратился в подобие военного городка. Отряд, разросшийся до трёх тысяч человек, гудел, как растревоженный улей. Семьсот закалённых борнейских ветеранов, взяв на себя роль унтер-офицеров и инструкторов, методично приводили в порядок разношёрстные массы местных добровольцев. Правда оружие пока не выдавали. Оружие надо еще заслужить.

Шла усиленная подготовка к маршу. Целью марша была выбрана земля, лежавшая далеко к северо-западу, — Британский Сомалиленд. Пройдя через выжженные солнцем равнины Огадена и преодолев горные хребты, отряд должен был нанести удар по другому колониальному владыке и поддержать пламя восстания на всём Африканском Роге. Для такого перехода требовалась безупречная подготовка, и квартирмейстеры экспедиции, располагая запасами звонкой серебряной монеты, привезённой с далёкого Палавана, за несколько дней скупили на местных рынках практически всех доступных вьючных животных.

Торговцы-сомалийцы, поначалу настороженно смотревшие на чужаков в тюрбанах незнакомого покроя, охотно расставались со своим скотом за тяжёлые серебряные монеты. В загонах лагеря теснились более тысячи дромадеров — одногорбых верблюдов, чья широкая ступня не проваливалась в рыхлый песок пустыни. Каждое животное могло нести на себе около полутора центнеров груза. Рядом с ними мычали и упрямо переступали копытами три сотни ослов, предназначенных для перевозки не очень тяжёлых ящиков или вьюков с продовольствием, на коротких переходах и в гористой местности. Совокупно полторы тысячи вьючных животных образовали живой караван, способный нести на себе сто двадцать тонн продовольствия — зерна, сушёного мяса, фиников, — а также шестьдесят тысяч литров воды, запасённой на первые десять дней пути до ближайших оазисов и колодцев.

Патроны, завёрнутые в просмоленные мешки, запасные клинки, палатки из грубой парусины, тюки с лекарственными травами — всё это распределялось по вьюкам с педантичной точностью, которой борнейцы научились за месяцы подготовки на Филиппинах. Кроме того, каждый «доброволец», включая вновь присоединившихся имел на спине объемный ранец, для переноски своего суточного пайка и боеприпасов. Верблюдов разбивали в караваны по пятьдесят голов, за каждым из которых закрепляли двух погонщиков из числа местных кочевников, знавших расположение скрытых в песках колодцев и безопасных троп между враждующими кланами. Хотя, как раз, кланы для такого отряда были не страшны.

Духовенство, прибывшее вместе с десантом, шло в авангарде подготовки. Улемы и имамы не только раздавали благословения, но и следили за порядком в лагере, следя, чтобы запасы воды и пищи распределялись справедливо, а больные и слабые не были обделены вниманием. Их присутствие превращало утомительную подготовку в подобие религиозного обряда, и каждый боец, укладывая свой не такой уж и скудный скарб в рюкзак, понимал, что вступает не просто в поход, а на священную битву.

На рассвете следующего дня лагерь свернулся с пугающей эффективностью. Три тысячи человек и полторы тысячи животных выстроились в длинную, извивающуюся колонну, растянувшуюся на добрую милю. Когда передовой отряд тронулся в путь, поднимая густое облако рыжей пыли, солнце уже освещало белые стены Могадишо, остававшегося позади. Впереди лежала суровая, выжженная солнцем земля Огадена и далёкие горные хребты Британского Сомалиленда, где экспедиции предстояло проверить свою веру и выдержку на прочность. Колонна медленно втягивалась в бескрайнюю саванну, и вскоре её силуэт растворился в мареве раскалённого воздуха, оставив после себя лишь следы копыт и отпечатки босых ног на остывающем за ночь песке.

На просторной, обдуваемой морским бризом веранде административного здания компании «Бенадир» королевский комиссар медленно опускал медную подзорную трубу. На горизонте, там, где раскаленная саванна сливалась с бледным небом, медленно затягивалось гигантское облако рыжей пыли. Оно скрывало уходящую на северо-запад бесконечную колонну из трех тысяч человек и полутора тысяч вьючных животных.

Донесения от редких конных патрулей аскари, отправленных на разведку еще утром, уже лежали на письменном столе в кабинете. Они подтверждали то, что было видно невооруженным глазом: экспедиционный отряд двигался строго в сторону плато Ого и границ Британского Сомалиленда, не проявляя ни малейшего интереса к самим итальянским владениям.

Вместо тревоги, которая могла бы охватить любую другую колониальную администрацию при виде вооруженной многотысячной орды, в стенах могадишской резиденции воцарилось глубокое, почти осязаемое облегчение, граничащее с циничным злорадством. Итальянские чиновники прекрасно отдавали себе отчет в том, что гарнизон Могадишо, насчитывавший едва ли полторы сотни штыков, физически не смог бы остановить эту лавину. Любая попытка задержать марш или вступить в открытый бой обернулась бы бессмысленной резней, потерей скудных людских ресурсов и полным крахом и без того шаткого авторитета арендаторов побережья. А стоявший в порту корабль своими пушками намекал администрации не вмешиваться.

Однако главная причина бездействия крылась не в слабости, а в холодном геополитическом расчете. Пусть эти фанатичные головорезы с далеких островов и их одурманенные проповедями местные последователи обрушат свой гнев на англичан. Британский Сомалиленд был укреплен лучше, его гарнизоны насчитывали тысячи солдат Королевских африканских стрелков, а колониальная машина Лондона славилась умением подавлять восстания с методичной и беспощадной жестокостью. Итальянские администраторы мысленно уже подсчитывали, сколько денег, времени и солдатских жизней потеряет соперничающая империя, усмиряя эту стихию. Это был идеальный подарок судьбы: враг врага, уходящий прочь с их собственной территории.

Были отданы строгие, но негласные приказы по всей цепи управления: не провоцировать уходящую колонну, не перекрывать северные дороги и «случайно» не замечать мелкие реквизиции скота и воды на дальних окраинах города. Охрана периметра Могадишо была усилена лишь номинально, чтобы создать видимость бдительности перед глазами местных шейхов, в то время как основные силы аскари оставались в тени казарм, наблюдая за уходом угрозы.

Вечером того же дня, под мерный звон бокалов с дешевым кьянти в прохладном зале резиденции, итальянская элита города чествовала собственную дальновидность и удачное стечение обстоятельств. Они искренне верили, что география, чужая жадность и британская спесь станут их лучшими союзниками. В их безупречных, начерченных на бумаге расчетах не было места для простой, но страшной истины: идея освобождения, однажды разбуженная на пыльных улицах Могадишо и подкрепленная кровью, не знает европейских границ, нарисованных ими на карте.

Но в тот момент их волновало лишь одно, и эта мысль, словно заклинание, повторялась в их умах: главное, чтобы эти неистовые головорезы в долгом пути не вспомнили, что перед ними, на этом же побережье, стоят такие же европейские колонизаторы, лишь носящие форму немного другого цвета.

А утром выяснилось, что «Миссури» весь вчерашний день «провожавший» экспедицию, исчез с рейда Могадишо.