Тимон Абрамов

Лихорадка

Глава 1.

Слипшиеся веки от жажды сна, сковали молодого, двадцатичетырехлетнего юношу. Болезнь накрыла его с головой, сковала его крепко в кровать, обняла и прижала к самой себе. Под его спиной была уже лужа от пота, ему одновременно было жарко по всему телу, и столь же холодно. Плед прилип к телу и не отрывался, словно на клее. На улице царила ночь, и он во сне, как в бреду переворачивался из стороны в сторону, то укрывая себя, то отбрасывая ногами одеяло. В какой-то момент бездумно отвечая неизвестной фигуре, то снова умолкая. Он с огромной злостью махнул рукой, пытаясь оттолкнуть существо, что схватило за плечи и будило ото сна, что-то пробормотав напоследок. Но никого в комнате не было, и разговаривал он лишь с собой. И снова сладко заснул, сворачиваясь в клубок.

Юноша стал ощущать, как его лоб горит ярким пламенем, а горло беспощадно высохло, и требовала воды, хоть бы капли, чтобы смягчить все внутри. Он проснулся, перелег к себе на спину и оглянул уставшим взглядом комнату. Подставляя локти на кровать, а потом под тело, и медленно опираясь на них, ощутил тяжесть головы, и чуть снова не упал на подушку. Но чувство жажды, все же было сильнее, и он оттолкнул свою безжизненную тушу, присаживаясь на край, хватаясь за голову, сразу вставая. Его трясло, ноги подкашивались и теряли опору, прислонившись плечом к стене и медленно продвигаясь вперед. В один момент, причем резко и незвано, тошнота подкралась к горлу. Вынужденно прижимая ладонь ко рту, и закатывая свои глаза к векам, все внутри него желало избавиться от этой кислоты. Еле ступая босыми стопами по холодному, деревянному полу, он успел даже упасть. А кашель только усложнял ситуацию. Почти ползя, поднимая ослабшую руку вверх, чтобы включить свет в комнате, другая рука приотворяла дверь санузла и быстрым темпом, он прополз как червяк к унитазу, открыв крышку, с огромной радостью и омерзением, стал выплевывать из себя недоваренную пищу. Уставший от этого приключения, юноша прилег на кафель, всматриваясь в агонии на мерцающий, тусклый свет от лампы. С нее шли постукивающие звуки, мошки что ли бились об нее. Недолго находясь в положении, со временем вставая на последние силы, вдруг неожиданно пронеслось в голове желание посмотреть на себя в зеркале, но ничего хорошего, он там не увидел. Истощенный, как скелет, видя последствия бедности. Ощупывал волосы, уже дошедшие до плеч, нос словно кем-то сжатый, губы бледного оттенка, и под глазами висели прямо два больших мешка от бессонницы. Глаза же горели красными капиллярами, готовые со дня на день лопнуть.

Выпив воды, он поспешно воротился обратно к кровати. Ступая словно мертвец, да, это был живой мертвец, похоронить которого, пожалуй, все забыли. Впрочем, никто бы не решился даже отпеть песню у его могилы, и теперь он страдает вместе с живыми.

Ложась на мокрую кровать, и подкладывая под свою подушку руки, больной наш снова заснул, но не так хорошо, как прежде. На утро, слышались птицы, солнце, лучами согревали помещение, но он спал, и мог бы еще дольше проспать, как тут постучались в дверь. Минут десяти к ряду, кто-то, он подозревал кто, стучал и стучал, как дятел. Вынужденно, со всей силы от назойливости гостя, прибежал к двери, с недовольной гримасой отворяя ее, поднимая замок вверх. В комнату вошел доктор, тоже не самый радостный.

Это был крупный, даже жирноватый мужчина в белом халате. Густая растительность на лице, остальные волосы, собраны и спрятаны под медицинской шапкой. Он двигался тяжело, что аж пол мялся под ногами. Доктор присел на стул у кровати, взял свой темный блокнот и карандаш, присмотрелся на больного через маленькие очки, и слегка покачал головой в стороны, оставляя заметки.

- Как ваше самочувствие, господин Самуил Фридман? Ой, прошу прощения, просто господин Фридман – Его голос был гнусав, и низок. Сам он говорил, будто отпевая последние звуки, хотя был мало чем заинтересован состоянием больного.

- Скверно, доктор. Я умираю? Ответьте мне честно, я должен это знать. Вчера, ночью, к часам двенадцати, я блевал как в последний раз, с кровью, голод только истощил сильнее, и лежу теперь в состоянии пустоты, не в силах даже заработать себе на хлеб – он говорил неспешно, спокойно и без эмоций. – Моя голова трескается надвое, тело бросает то в жар, то в холод, немеют пальцы рук, и я даже не чувствую их. – Он замолчал, но тут же вспомнил еще что. – Сзади вас, на тумбе, стакан воды стоит, подайте, пожалуйста.

Доктор повернулся, взял своими пальцами как сосиска, и подал его больному. Самуил выпил, и отдал стакан, прося поставить на место. Так было сделано.

- Пожалуй, наверняка я сказать о вашем состоянии ничего не могу. По всем симптомам, у вас простуда. Причем, даже тяжелая, будет хорошо если вы со дня на день, в больницу к нам приляжете, мы вас обратно на ноги поставим, вылечим, и конечно же отправим домой в наилучшем состоя… - он хотел закончить, но Самуил перебил его. Красный, в эмоциях, почти что орал.

- Я не лягу в больницу! Ни в коем случае! Я лучше помру на этой кровати, чем окажусь прижатым среди этих стен, среди других больных. Знаю я, как вы, черти, относитесь, к таким как я, больным. Да вы же нас за людей не считаете. Нет, доктор, я вам в сотый раз говорю, нет, нет и нет! – его эмоции были на пределе, а доктор привык к его эмоциональности. Самуил только вылупил глаза, драться готовый, дабы остаться здесь и смотрел, как на доктора, как врага.

- Ну-с, тогда могу лишь оставить вам пару лекарств, господин Фридман. – он написал что-то в блокноте, оторвал и оставил подле стакана. – можете обратиться к аптекарю, он продаст нужные пилюли. Я завтра к вам снова зайду, проведаю вас. – И также неспешно, покинул апартаменты.

- Черт бы драл этих врачей! И болезней с ними! – кричал он, чуть рассвирепев. От слабости упал на кровать, и заснул до вечернего времени.

Проснувшись от исступленной, головной боли, Самуил с большим трудом поднял одеяло, и встал. Его горло снова пересохло, ждать следующего утра до визита доктора, ему не хотелось. Он взял бумажку, и порвал ее, а стакан свой взял в другую ладонь. Ушел на кухню, набрал воды и жадно все выпил за глоток, раз 5, а может и 7. В полной тьме, нащупал металлический холодильник, приоткрыл его, ощутив холодное дуновение. Он ожидал, более того, он верил, что найдет там съестное, но обнаружил лишь одинокий старый, черствый хлеб. Выхода не было, замочив его, с трудностью прожевал и проглотил. Делать было нечего, а спать в очередной раз, вообще не хотелось.

Волоча свои ноги по полу, добираясь до шкафа, Самуил приодел свою старую кофту, вышитую для него, его же матерью. Он натянул штаны, видно, чуть маленькие ему, но не облегающие. На ней были дырки, и нитки торчали на бедре, и у пяток. Носки продырявленные, и под конец осеннее пальто, бежевого кроя. Прижимая со всей силы дверь у выхода, он надеялся, что хозяйка не зайдет. Замок был сломан, и закрыть можно было только изнутри. Он волновался на этот счет, но сделать ничего не мог.

Аккуратно спускаясь, без лишнего шума, не производя его много в подъезде. Самуил чуть упирался телом об перила, шаг за шагом оказываясь все ниже, и ниже, в конечном итоге покидая лестничную клетку и выходя на свободу. На улицу.

Он не до конца понимал своего поступка, зачем ему резко понадобилось выходить. Доктор, насколько он помнил, еще давно его просил не стремится на улицу. Еще при первом визите, и Самуил слушался его, только болезнь доконала и вынудило выйти. Возвращаться в постель, он противился. Боясь одновременно обострения своих чувств, и одновременно с этим ничего не мог поделать. Все тело желало выйти, сама душа тянула из кровати и стен, так плотно сжимающих его, как в гробу, откуда нельзя выйти.

Во дворе было прохладно, легкий ветерок качал своей силой ветки, и листья на них. Сами деревья, а точнее, плотные и крупные, стояли как столбы, более тонкие раскачивались в сторону сильнее. Трава, кусты и определенные городские цветы, тоже входили в этот танец, в одном ритме уходя в сторону все совместно. А Самуил не был к такому готов, и чуть зарылся в пальто, поднимая его ворот повыше к шее, и закрывая немного свой подбородок, сгибая свою спину как бабка. Многие люди уже спали, но в центре все равно можно было видеть одиночные силуэты, одиноких путешественников подобно главному герою. Кто-то из них выпил, и боялся вернуться или спешно туда шел, кто-то был молод и не нашел себе ночлега, кто-то прогуливался, был с друзьями, а возможно и грязь какая-нибудь шаталась в городе. Проходимцы, воры, остальные негодяи тоже были в этой толпе, но с этим было нечего поделать, пока за руку не схватят, так и не посадят куда подальше от честных людей. Стоявшие столбы, как офицеры, освещали его одинокий путь, сам он шел, сам того не понимая куда. В неизвестность, она его не пугала, а только манила к себе, мелодичным, прекрасным голосом. Самуил шел быстро, не оглядывался и не замечал, как уже прошел очередную безлюдную улицу. Издалека слышались крики, смех, даже звук машин впечатывался в его голову, набитую мыслями о всяком. Он долго думал, зачем вышел, но устал об этом мыслить, и переметнулся на другие дела. Как например, использовать свой диплом, поступить на службу и пойти работать во благо страны, и даже создать семья. У него была возлюбленная, и с горечью желал взять ее в жены, но она уже была таковой. Он слишком сильно опоздал, и теперь не может с этим ничего поделать. Она не убежит вместе с ним, он знал об этом, просил не так давно об этом в письме, пока муж был на службе за границей.

Холодно было, руки глубоко в карманах, лицо закрыто пальто. Ноги только страдали, но поделать с этим нечего, и он шел как можно скорее от этого. Слегка тряслась челюсть. Мысли плыли рекой, сменялись друг с другом, не поспевая остаться в голове. Бред его охватил, временами он даже произносил что-то вслух, к счастью, людей мало, чтобы показаться безумцем.

Перед глазами мелькнула пивная. Он зашел в нее, чтобы согреться. Внутри слабо играл шансон, бармен медленно потирал пустые стаканы тряпкой, производя небольшой, но надоедливый звук. В углу были два, уже с головой пьяных дурака, явно спорящих на темы, в которые сами мало чего смыслили, но думали о себе как о птице высокого полета. Другие уже спали на столах, третьи только заказывали себе стакан пива. За чем последовал Самуил, купив на последние деньги пирожок, с кружкой пива. Не хватило больше ни на что. А после отойдя в угол, сел за старый, деревянный стол, одна ножка была поломана и покачивалась, как чуть на нее кто-то решит опереться. Стул был липкий, и тоже слабенький, большого веса явно не выдержит. Только Самуил был тощим, и это не помешало ему сидеть с неким удовольствием.

Долго осматривался, смотрел то на людей, то на интерьер. На улице холодно, и возвращаться туда не сильно хотел, а тут было теплее, особенно стало так после двух глотков алкоголя. Вокруг господствовала тишина, оборвавшая вдруг неожиданными гостями. То были студенты, уже более взрослые, вероятно даже последнего курса, их было около дюжины, парни и вокруг них, молодые девчушки, видно, что помладше них. Они были как неотесанные обезьяны, кричавшие на все помещение, тем самым разбудив других посетителей, вдруг снова заснувших. Да, многие из них выпили столько, что и слова сказать не могли, себя контролировать не могли, и в драку тоже влезть не смогли бы.

- Сегодня мы пьем! – ярко, и восторженно прокричал главный из них, судя по тому, что он был больше остальным и в самом центре группы.

- А кто платить та за все будет? – язвительно кто-то спросил.

- Я же и плачу! – ответил он.

Все было хорошо. Ничего удивительно в столь шумной компании из молодых людей. Правда, шум немного напрягал, только в одиночку поделать было нечего. Они пели песни, кто-то даже взял гитару и довольно отвратно бренчал, не попадал в ноты, играл неурядицу, но все были до того разгорячены, что и не замечали. Только подкидывали ему идеи для следующей песни. Наперебой разукрашивая тишину своим пением, и криками, слышались также стук стаканов. Они бились ими, и кричали «за здоровье», причем так сильно, что капли падали на пол. Самуил хотел уже выйти, но остался непонятно зачем. Ему было интересно за ними следить, что-то не отпускало его. Он прижался спиной к стене, и чуть наклонил голову, делал вид, что пьет свой стакан, на деле как маньяк, бдительно следил за ними и переходил с одной персоны на другую, потом на другую, и так по кругу.

Его заметила одна девушка, одетая ярко и очень вульгарно, скажем так. На лице макияж, не самый качественный. Она увидела его, и сама наклонила голову, и громко засмеялась, не отрывая взгляда.

- Вы посмотрите, кто за нами следит весь вечер! Маньяк поди, может – тут она слащаво продолжила, играя с ними глазками – вы, мальчики, разберетесь с ним? А то страшно по городу по ночам, на одного меньше станет. – и продолжила ехидно смеяться, закрывая ладонью рот. Самуил хотел выбежать, да вот сил не осталось. Его схватили за плечи и тот самый главный, явно, переборщил с алкоголем, начал очень ярко.

- Ну, братец. Ты, или на нас не глазеешь своими страшными глазами, видишь ведь, дамочек наших пугаешь, или пьешь вместе с нами! – больно радостно он прокричал последние слова, от чего Самуил немного удивился и боковым зрением покосился на него. Его отпускать не собирались. Тот паренек, схватил больного, и как ребенка, в смехе, зажал шею между своей рукой, и как начёсывает кулаком волосы, придавливая довольно сильно. Остальные тоже заливались смехом, как дикари из вольера. - Ну что вы, дамы, вы наши красивые, вы посмотрите на него одного, аж жалко становится. Ничего, ничего, нам хуже не будет! - и допил стакан в ту же секунду, крича. - Дайте мне еще стаканчика! всех угощу! - он был ужасно пьян, и вряд ли понимал, что творит в эту секунду. В Самуила тыкали пальцами, как будто те увидели красивую зверушку. Смотрели как на живой экспонат, и это довольно сильно задело Самуила. Укусив его за руку, и отпрянув от страха потерять свою гордость, Илюша, так звали задиру, воспринял это не к хорошему. Он развел руками, и пьяный весь, чуть шатаясь, прокричал.

- Я значит - говорил он, чуть качаясь - к тебе, как с другом, а ты, козел проклятый! Кусаешь меня за руку. Да кто так делает, ты скотина сутулая. Ты посмотри на него, весь из себя важный, а сам следит за остальными, как маньяк – вывел его на улицу, без ожидания ударяя кулаком по челюсти, выбив тем самым передний зуб, тут же бьет по печени другим кулаком. А после, когда жертва упала на колени, вбивает его к земле, своим сапогом, даже несмотря на него, возвратился к своей компании. Самуил лежал в боли, изнывал от нее, стонал и скрючивался как червь. С его рта, с кашлем, выходила кровь. Языком он заметил пропажу своего зуба, и только сильнее заплакал, лицом прижимаясь к крови, вымазываясь ею. Лежал долго, вещи пропитались влажностью от асфальта. Сжимая болевые места, он с трудностью встал, хотел отомстить, но испугался и потому, пошел дальше по улице, изогнутый и в крови.

Солнце еще не скоро поднимется. Вокруг тишина, да ночь, идти было почти некуда. Болезнь, как зараза, словно дополнила ему боли, и Самуил даже засмеялся, то ли в бешенстве, то ли от безумия, но замолчал и долго шел в тишине, с угрюмым лицом. Он снова задумался, но то было поздно, он постучал в дверь. Прошло несколько минут

- Кто там? – ответил женский, сонный голос.

- Открой, пожалуйста – пробормотал Самуил, упираясь своим плечом об дверку. То была его возлюбленная. Он не знал, как отреагирует и впустит ли в свой дом, но попытаться было нужно. Напоминая себе, что идти более некуда. Дверь открылась. Завернутые волосы в хвост, накинутая поверх пижамы одежда, точно халат, и уставшие, но удивленные глаза. Это была девушка чуть ниже Самуила, у нее были длинные, блондинистые локоны, кожа белая-белая, даже больше бледновата. Пухлые, красные губки и румяные щечки, прямо от природы. У нее были выразительные зеленые глаза, девушка очень красивая и стройная.

- Что ты здесь… - хотела она задать вопрос, но увидев его потрепанный вид, тут же отпрыгнула внутрь, и закрыла свой рот от удивления – кто тебя так?! – схватила Самуила за плечи, и затянула к себе.

- Что с тобой случилось, отвечай! – это уже был голос не невинной девушки, голос был строг, до тоже умилительно для Самуила было видеть, как она снова беспокоится за него.

- Почему ты молчишь?! – она кричала перед ним, пока тот виновата стоял у входа, чуть склонив свою голову вниз, и смотря себе на пятки. – разувайся, заходи, я тебе приготовлю горячий чай –

Самуил тягостно вошел на порог, оглядывая своим взглядом своими глазами помещения. Эта была квартира, купленная на приданое, и давно как обжитая и без участия героя. В ней было несколько небольших комнат, и более всего выделялась размером зальная, там и сидели гости, друзья, сослуживцы и все долгожданные люди для обеих сторон. Из дальней комнаты доносился слабый, но очень приятный звук от граммофона. То-то песня играла, Елизавета, так зовут девушку, видно, что не спала и занималась какими-то делами. А прохожей, где сейчас стоял Самуил, можно было заметить даже невооружённым взглядом огромный шкаф напротив двери, возле входа в коридор, откуда можно пройти в зальную, на кухню, в спальную и в санузел. По бокам висела верхняя одежда, куртки, пальто. Слева стояло зеркало, и оно более всего било Самуила, ведь он не хотел себя видеть в зеркале.

Самуил вошел внутрь, дальше. На стенах коридора висели картины, побрякушки и радостные фотографии. Он оглянул зальную, заприметил для себя радио на огромном столе, а под ним стулья. С другой стороны, стоял диван, тоже довольно новый и еще не потрепанного вида. Окно на улицу, и закрытые занавески. Спальня представляла собой- деревянный комод, с двуспальной кроватью напротив, а Елизавета протащила его напрямую на кухню, описания раковин и столешниц, надеюсь, не потребуются. На столе стояла свеча, и рядом с ней книга, Самуил присел на стул, и Елизавета поставила перед ним чай, несколько небрежно и второпях.

- Иди в ванную, вымойся хоть немного. А то страшно на тебя смотреть, весь грязный и в крови - произнесла она горячо, и гневно. Самуил послушался, и ушел туда. Оставив свое пальто на петле для полотенец, он нагнулся перед умывальником, и стал тщательно стирать с волос и лица застывшую кровь. Всматриваясь в зеркало, и с трудом видя свою гримасу, лишь перевел взгляд. Вода медленно шла по его рукам, холодная, текучая, и так он на этом оставил свое внимание, что потерял много времени. Он вышел. Вернулся на кухню.

Елизавета вдумчиво смотрела в окно, скрестив свои руки и не имея смелости что-то сказать. Тишина шла для них очень трудно, и вязко, по всем ощущениям, целую вечность, но это было не так, прошло от силы минут 5, как первая из них заговорила, бывая задушена молчанием.

- Зачем ты сюда пришел? - она спросила, несмотря на него.

- Я не знал, куда больше идти - ответил он тихо

- И тебе обязательно было идти сюда, верно? - Он промолчал. Девушка напирала дальше - знаешь ведь, что я замужем. Зачем ты снова пришел, пока мой муж на службе и явно, ничего не знает о тебе? Ты знаешь, что наше расставание было очень трудным, и все равно хочешь поранить мне душу и сердце? Этого уже не получится, оно все в ссадинах.

- Я знаю, что все вышло погано в тот вечер. Но я не могу тебя забыть, и знаю, что ты вышла замуж, и знаю даже за кого, с помощью своих приятелей. Я не хочу тебя снова забрать с собой, да и ты откажешься, но послушай... - он потерял равновесие на стуле, и упал. Девушка вскочила к нему, и заметила, что он болен.

- Ты ведь болен! Почему ты находишься у меня, весь побитый, в крови, а не дома на кровати? Что случилось с тобой? Погоди, потом расскажешь, я сбегаю за доктором!

- Нет, не надо доктора, я не болен, я здоров - пробормотал Самуил, поднимаясь с пола - не смей даже звать этих недоумков, я не собираюсь их принимать ни у себя, ни у тебя. Я здоров, как ты не можешь понять этого? Да, я вышел на улицу, не послушав доктора, да, теперь лежу весь уставший и побитый, но даже не смей звать никого! - его слова были как гром для нее. Она возмутилась

- Кто тебе давал право распоряжаться тем, что я буду делать? Мне без разницы, как ты относишься к врачам, ты болен, это факт. Даже если ты против, я все равно вызову, и не буду более тебя слушаться, как прежде! - Она накинула на себя одежду, и собиралась выходить. Самуил побежал за ней, и схватив за руки, прижал к стене.

- На надо, не смей - она испугалась, он держал ее крепко-накрепко.

- Что ты от меня требуешь? - заскулила она, пытаясь вырваться.

- Ничего, я лишь хотел тебя увидеть - хват ослаб, а Самуил прижался к ее груди своей головой, и вновь потянул свой взгляд себе под ноги. - извини, мне нужно идти, не стоило к тебе заходить. - он забежал в ванную, чтобы забрать свое пальто, и накинув его, вышел из квартиры. Девушка побежала за ним, Самуил был быстрее и выбежал на дорогу, как вдруг слышит ее громкий крик.

- Постой! –

- Чего тебе? –

Как вдруг из тьмы, выехала машина и не заметив его, сбила.

Глава 2.

Одним поздним вечером один мальчик неспешно шел за своим отцом, совсем немного отставая от него. Вокруг уже таилась темнота только тяжело слышимый шелест листьев медленно сопровождал их. Оба они шли вдоль автомагистрали, редко проезжая какая-нибудь машина оставляла громкий шум двигателя и ослепительный свет из фар. Они оба были одеты одинаково, оба несли на своих телах два темных костюма, размер только отличался. Оба костюма были почти новые, пиджак был в рост, рубашка чистая и выглаженная, брюки с острыми стрелками, красные галстуки. Оба шли в лакированных туфлях с острым носиком. У мужчины волосы были зачесанные в бок, какая-то классическая прическа. Одна прядь волос свисала с головы, ложась на лоб, но это ему нисколько не мешало. Мужчина был чуть сгорблен, устал немного. В его руках была сигарета, он медленно и томно выдыхал изо рта клубки дыма, почти ни о чем не думая. Голова была пуста, а глаза стеклянны. Мальчик же был более весел, глаза широко открытые и улыбка, пугавшая мужчину до глубины души. Нет, он был не готов идти на это мероприятие, все же слишком мал. Кругом тишина, ни одной души, ни животного, может лишь насекомые копались в грязи. Оба держали обряд молчания, и оба не сказали за все время ни слова.

Тьма все сгущалась и сгущалась, покрывая пеленой ночи. Где-то издалека жужжали сверчки, где-то издалека несся очередной рев автомобиля. Все это было как во сне.

Медленно они добрались до остановки. Мужчина был измотан, он прислонился спиной к стенке, лениво спускаясь все ниже и ниже, пока не присел на землю. В его рту догорала сигарета. Потом подошел мальчик, и присел на скамейку, чего не сделал его отец. Мужчина повернул свою голову к нему, его губы задрожали, а взгляд остановился на сыне.

- Завтра – начал он, засыпая – тебе нужно собрать вещи. Некоторое время поживешь у бабушки. Ты ведь, любишь свою бабушку, а, Самуил? –

- Да, люблю – отозвался звонкий голос ребенка.

- Вот и хорошо, а мне нужно решить взрослые дела – Он привстал, присел подле сына и обнял его за плечи, прижимая к себе – Я вернусь к тебе, ты только жди меня. Я буду писать тебе письма, хочешь я куплю ту игрушку, которую ты хотел? Ну, тот деревянный динозаврик или машинку. Появятся деньги, сразу отправлю – в его глазах медленно подступала слеза.

- Папа, почему ты плачешь? Не плачь, папа! –

- Я не плачу, я просто… устал –

Самуил очнулся. Его сбитое тело лежало на мокром асфальте, колющая боль была по всему его организму, и как молния, в скором темпе захватывала каждый сантиметр. Со рта шла кровь, а ведь он только недавно стер ее водой, и вот опять. Вокруг кричали голоса, но разобрать из этого ничего не получилось. Снова потеряв сознание, оно вернулось, когда его несли срочно в операционную. Потолочный свет мелькал раздражая. Потом он снова проснулся, замечая множество врачей вокруг себя. Он желал крикнуть, отогнать от себя и своего тела, но от бессилия, снова пропал в бессознательном состоянии.

Когда Самуила сбили, отправив его тело в полет, то автомобилист не сразу понял, что вообще произошло. Но заметив отброшенное тело неизвестного, мигом выбрался из машины и раскричался на улицу.

- Я не хотел! Я не хотел этого делать! Бог свидетель! – и указывая для кого-то пальцем на него, прижался к двери своей машины, пытаясь перед кем-то оправдаться. Разинув пасть, стал глазами оглядываться, то вперед, то назад, то влево и вправо. Вроде никого, но неожиданно он заметил фигуру девушки, что сейчас сидя на лестнице, тоже обомлела от произошедшего. Елизавета была в таком же шоке. Она хотела крикнуть, но от страха не смогла. Мужчина заметивший ее, немного сконфузился, увидев свою жену. На секунду забыв о том, что сбил человека, задумался что она тут делает. Хотела встретить его у порога? Да и черт с ней. Махнув рукой, отрезав мысль, он собрался с мыслями. Присаживаясь подле нее, прошептал.

- Ты будь здесь, я сейчас приведу скорую помощь! – и не садясь в машину, побежал далеко, пропав из горизонта.

Вернулся мужчина с каретой скорой помощи. Самуила сразу без паники положили на носилки, и стали проводить для него первую медицинскую помощь, чтобы не умер. За это время уже успели приехать и полицейские, так что, пострадавший отправился в больницу, а виновника взяли под стражу. Хирурги окружили Самуила, произнося расчеты и мгновенно приступили к операции, чтобы как можно скорее вернуть ему его жизнь, что уже держалась ослаблено за последние ниточки. Но, вдаваться в подробности всего, пожалуй, нет смысла, поэтому продолжим рассказ о других лиц.

Когда виновника привезли в полицейскую часть, самую ближайшую по всему району, то не могли сразу отвести к следователю. Поэтому посадили в зал ожидания, оставив с ним несколько стражей на случай, если попробует убежать. Причина, почему протокол заводить сразу не стали, была в том, что следователь спал и нужно время для его прибытия. Так прошло уже около часа, как послышался мужской грубый голос.

- Ведите его! Немедленно! –

И привели сразу же, держа за плечи. В свою очередь, виновник не был колюч, не пытался сбежать. Наоборот, склонил голову вниз и будто сожалел о случившемся. Полицейские стояли, чуть пиная его по ногам, в смехе довольствуясь своим правом на суд.

Как его привели, то посадили на диван, стоявший напротив стола. За ним, уже сидел следователь, скрестив свои руки, озлобленно, сонным взглядом окидывая его бедное тело. Аж мурашки прошлись, но тот безучастно молчал произнося.

- Позовите вы его секретаря, где его черти носят!

- Скоро прибудет, вы подождите. Торопиться уже некуда, теперь будем решать судьбу этого маленького человека – кто-то злостно отозвался вокруг. Это был начальник отделения. Он привстал чуть поодаль от виновника, заводя свои руки себе за спину. Тут пришел секретарь с бумагами, сел на стул и был уже готов писать.

- Ну, что же, начнем – произнес следователь, потирая глаза пальцами – Как зовут?

- Пинегин Порфирий Иванович

- Год рождения?

- Двадцать лет тому с роду

- Состоите в браке?

- Да, на Пинегине Елизавете Никитине

- Какой брак по счету?

- Первый

- Признаете свою вину в случившемся? – Пинегин задумался, посмотрел на потолок и думал, что сказать – Так признаете свою вину? – заново спросили.

- Признаю-с

- Расскажите подробно, как случилось это –

- Уже третью неделю как, я находился на работах, далеко от дому отбывал свое время на командировке. В конце концов, я бывший офицер, получивший наконец отдых. За 8 часов до случившегося, то есть, вчера вечером, я вместе со другими своими друзьями, гуляли. Вы вероятно, сами можете представить какие развлечения посещали нас этим вечером. Дорогой банкетный балл, много-много красивых женщин, литры вина и множество вкусностей – последние предложения, он выделял особенно – мы, вместе с другими офицерами, уже стояли на крыльце… -

- К делу рассказывайте – его перебил следователь

- Точно-с. Получается. Когда пришло время каждому из нас выезжать, было уже поздно, этак часа четыре назад, я ехал спокойно, не превышая, более того, даже медленнее чем стоит допустимая скорость, потому что был пьян. Ехал я себе хорошо, никого не сбивая, никого в округе не было, сбивать та некого, вдруг – Он настолько закричал это слово, что аж подпрыгнул – Из ниоткуда вылез этот оборванец! И попал мне на колеса!

- Вы ведь сказали ранее, что признаете свою вину, стало быть, не настолько уж вдруг он появился – сказал при этом следователь.

- Ну что вы такое говорите, я признаю, что сбил его. Но не признаю это, что сделал нарочно, специально, называйте, как хотите. В моей цели не было осложнять себе жизнь, в конце концов, даже года не прошло со дня моей свадьбы. Я законопослушный гражданин и офицер, служил верности своему народу при войнах. Да, приходилось убивать. Но все ведь ради защиты родины – Он улыбнулся, но переменил улыбку на серьезное лицо, понимая, что говорит много лишнего.

Следователь смотрел на него, не отрывая своих глаз. Словно помешанный индюк сидел перед ним. То хвастается своими бывшими регалиями, то признает лишь часть вины от случившегося. И без уставший, он встал, проговаривая в конце.

- Оставим дело до суда. А пока поставьте возле него стражу, пусть следят за каждым шагом, чтобы не сбежал авось куда – И хватая свое пальто, стал покидать помещение. Все вместе с ним вышли, оставив Пинегина за решеткой на две недели. Пусть посидит, подумает, решили они. Следователь уже вышел из конторы, как к нему подбежал его подчиненный, крича имя.

- Подождите-ка! Подождите-ка! Алексей Петрович!

Он обернулся, и увидел своего секретаря.

- Чего тебе? – он подбежал, жадно глотая воздух

- Почему вы так легко к нему отнеслись? – задавал он вопрос, тяжело дыша.

- Знаешь, Миша, не хочу тратить свой сон на какого-то завышенного о себе мнения индюка. Завтра заново заведем протокол, посмотрим на его слова. Тем более, он пьян. Что с него было взять, несет какую-то бессмыслицу, выставляет так рьяно напоказ свою честь. Тьфу на него! Просто самодовольный кретин. Что с него взять? Нам еще нужно будет найти время, когда прийти к пострадавшему, послушаем заодно и его версию, как все случилось – Они ушли, уже светало. Город постепенно просыпался.

III

Прошло несколько дней, Самуил уже проснулся. Его состояние желало лучшего, он лежал на больничной койке весь в перевязках, в других местах крепко осел гипс. Голова тоже была завязана довольно туго, а сломанная нога в гипсе, неподвижно, как и все тело, смирно солдатиком желала. Ему долгое время снились сны про его отца, неужели что-то с ним случилось? Ведь ранее, Самуил так и не получил ни одного письма, впрочем, он и так знал, что с ним приключилось за пару недель одиночества. Томно вдыхая в себя воздух, Самуил проклинал саму судьбу, и сейчас не имел возможности сбежать отсюда. Оглядывая от скуки комнату в сотый раз, увидел на прежних местах следующее. Возле него стояла капельница, тумба размером со стул. У другого угла комнаты, была такая же кровать и тумба. Окно, на котором висели железные жалюзи. Напротив, дверь в середине стены, возле двери умывальник и стул. Все четыре стены были белыми с пробоями от падающей грунтовки. Линолеум на полу.

Его тело изнывало в боли от множественных переломов. Особенно погода, словно имела планы на него, заставляя ощущать адские мучения. Болезнь не отошла, а отодвинулась на второй план, кидая в жар, то в холод. Но уже реже, и менее страшно предыдущего.

В обед вошел доктор. На самое первое пробуждение героя, сам подивился и даже испугался, скорчив свою гримасу. Губы в сию минуту задрожали, и вытянулись в притворную улыбку. Неспешно согнувшись, он подошел к нему, рассматривая со всех сторон, и потирая свои потные ладони. Доктор был низенький, черты лица не выраженные, а нос огромный, и конечности короткие. Гоблин прямо, только не зеленый.

- Вы проснулись, дорогой наш больной. Мы знаем, что у вас нет никакого желания здесь находится, но знаете, вернуть вас домой, к вашему сожалению, не можем – Самуил открыл рот, хотел что-то сказать, но его перебили – Не стоит ничего говорить, вам сейчас лучше молчать. Видите-ли у вас сломаны пару ребер, и есть вероятность, что может стать хуже. А мы уже на вряд ли сможем вас спасти, там кое-какие мелочи, что я боюсь рассказывать вам про них. Боюсь напугать. Его голос лишний раз дрожал, словно его прижали к стенке и хотели убить. Глаза выпученные, смотрели со страшным оскалом.

- Ах нет, стойте. Ну вы и так лежите – засмеялся он, отводя взгляд на вверх, что-то припоминая – Вы… можете говорить, но желательно шепотом, и не много. Там, односложные предложения и все такое, понимаете ведь меня? Понимаете – одобрительно он кивнул. Где-то в глубине души, он хотел убежать подальше. Уже уходя, вдруг поворотился обратно к нему, протягивая руку – Ой, извините, забыл. А я знаю, как вас зовут, Фридман Самуил Амитович… верно же все? По крайней мере, так записаны ваши паспортные данные. Стало быть, и правда. А меня зовут – он положил свою правую руку на сердце, показывая честь его лечить – меня зовут Астахов Константин Федорович! Ваш лечащий доктор. Вы можете задаться вопросом, куда делся ваш участковый врач? Бог его знает, отказался следить за вами. Не знаю, что вы с ним поделили, но, да и черт с ним! – Махнул рукой, и выбежал.

Самуил был в состоянии замешательства. Неужели такой неуверенный человек будет лечить его? Неужели он не может заменить его? И почему он такой странный. В целом, Самуил слушал весь его монолог с чувством желания провалиться. Но радость то какая оказывается, лежать в одиночку. Через пару часов был стук в дверь.

В комнату вошли два полицейских офицера. Один был сильно выше другого. Он как вошел, то снял свою шляпу при виде больного, чуть приударив второго, по ниже по спине, чтобы и тот также сделал.

- Здравия желаю, Алексей Петрович Вязгин, следователь – вынул, показав документы перед лицом. Второй поступил точно также – Лыхов Михаил, секретарь – робко и тихо он произнес. Они оба вошли, Лыхов достал протокол, а Вязгин взяв стул у двери, присел на него, кладя одну ногу на ногу – Что-ж, пострадавший Самуил Фридман, мы долго ждали пока вы пробудитесь. Мы теперь здесь, спрашивать вопросы по делу того, как вас сбили 10 числа первого месяца осени, в четыре тридцать семь утра. –

Самуил окинул их взглядом, что-то тихо произнес. Потому, Вязгин приступил к разговору.

- Вам знакома личность сбившего вас человека?

- Не знакома – тихо ответил Самуил.

- Как вы думаете, он намеренно вас сбил? – Но, он пожал плечами.

- Не знаю

- Расскажите нам, как по вашему взгляду произошло это событие

И Самуил, начал эту историю рассказывать. Тем временем по коридору стремительно шла девушка неописанной миловидности и красоты. Врачи, больные, пришедшие гости оглядывали ее и думали, какой же счастливчик, тот, к кому она идет. В ее руках был пакет с фруктами, она же хотела добраться до него как можно скорее. Желая отворить дверь, услышала мужские голоса внутри, и прижалась ухом, выслушивая каждое слово. Все закончилось предложением следователя, что уже встал из стула, одевая шляпу обратно на голову.

- Суд будет назначен сразу после вашего полного оздоровления. А пока, господин Фридман, ваши показания будут использованы в дальнейшем расследовании. Вы пока можете быть уверены, что справедливость будет восстановлена. Мы еще зайдем к вам, когда появится больше информации.

Они вышли. Лыхов смотрел на Вязгина, спрашивая у того.

- Как вы думаете, кто из них прав?

- Суд решит – отрезав мысль коллеги, ушли они.

Тут в палату вбежала Елизавета. Ее глаза уже были наполнены слезами, она безмолвно прижалась к его ногам, и горько плакала. Она что-то слезно кричала, что он та не хотел его сбивать, это случайность и прочее. Но это уже не имело значения, ведь расследования будут идти и без ее желания.

В ночь того же дня, Самуил видел очередные сны. Но касались они уже далеко не тех времен, пока матушка его была жива, а отец рядом. Он уже давно живет со своей бабушкой, ходит в местную школу, гуляет с ребятами и по-детски, радуется жизнью. Отец не написал ни письма, оставил его одного. Бабушка у него была сверх религиозная, и брала единственного внука с собой по воскресеньям в церковь. Там все были. Первое время Самуила все пугало, он бросался в дрожь, порой и вовсе плакал, но со временем привык. Он отчаянно молился богу, скучал по родителям, заглядывался в ночи на небо. Какие же яркие звезды, долетит ли он до них? Детская мечта поселиться в них. Прямо как маленький принц.

Вот он уже повзрослевший. В средней школе у него появился враг, вечный конкурент. Имени он его уже не вспомнит, но запомнит все проделки над ним, особенно как они дрались каждый раз после школы. Самуил приходил домой в ссадинах и пурпурных пятнах, и таким же оставлял своего оппонента. Снова бабушка излечивала его раны, снова мазала большим слоем крема и травы. Но он однажды пропал, бесследно.

В комнате послышался затяжной скрип двери, пробудивший спящего. Входил некто, сосед его по палате, лица не видна, все в тени. Самуил пытался его разглядеть, но все тщетно. Он ковылял на палках, ноги тоже были сломаны, и от того по полу всякий раз звук бился стука. Он дошел до кровати, и сам уставший, упал на нее, просыпая нечто вроде – наконец-то я дошел – и заснул сладким сном, побеспокоив тем самым своего соседа. А Самуил заснуть больше не мог.

Нет смысла рассказывать будни в больнице. Все они одинаковы и скучны. Ничего не менялось, каждый день как один и тот же. Завтрак он просыпал, потому что ложился поздно от своих мыслей. В обед приходила Елизавета, чтобы его накормить тем, что приготовила. Это разного рода супы в основном. Приходили врачи, медсестры затем, чтобы поменять старые тряпки и бинты на новые. Они его лечили, давали лекарства, массажировали ослабшие мышцы, чтобы он в конец не утратил все. Ходить не мог, разговаривал неохотно. Приходил следователь спрашивать вопросы раз за разом, он на них отвечал услужливо, с почетом и трепетом. Снились сны, чаще всего о прошлом. Еще Елизавета могла прийти просто так, чаще по разговору или упрашивать его не продолжать дело, а закрыть на это глаза. Со своим соседом ни разу так и не пообщался, хотя порой видел его спину или, как он возвращался в кровать, уже поздно ночью.

Время шло. Здоровье крепло, гипс стали постепенно с него стягивать. Вес же, падал, оголяя его кости на показ. Страшное зрелище. Потом и вовсе отсоединили от него капельницу, когда он мог есть самостоятельно без чужой помощи. В самом конце, с Самуила сняли гипс на ногах, но при его попытках пройтись, все оканчивалось падением. Но переводить в другое отделение не могли, оно было переполнено. Приходил врач, брал за плечо и ввел в специальную комнату для реабилитации. Так Самуил снова учился ходить, прямо как в детстве, взрослые стояли кругом и кричали ему маленькому, просили сделать на шаг больше. Так и он, хватаясь руками за металлические поручни вдоль друг друга, неспешно с каждым днем проходил больше и дольше. Его ноги крепли, а сам он приходил в счастье, о мысли поскорее сбежать отсюда.

Стало быть, он подумал, что здоров, хватит с него этих приключений. Ночью, находясь во сне, проснулся от пронзительного громкого звука. В коридоре звучала сирена, под дверью в комнату проникал ядовитый зеленый свет. Что это? Подумал он, и убирая плед, пошел к этому свету. Он вышел с палаты, никого не было, все пусто. Зато сирена все также била по ушам. Словно война какая-то, снова подумал он и увидел издалека, все тот же зеленый оттенок. Недолго думать нужно, чтобы понять, что он его куда-то ведет и Самуил пошел.

Он проходил через лестницу вниз, упираясь руками об перила. Он шел по коридору, держась ладонью за стены. В конце, он заметил следующее.

Этот свет привел его к выходу из больницы, если быть точнее, в комнату ожидания, откуда и можно было выйти. Повсюду стояли одинокие сидения, обшитые синей тканью, все так цивильно, и по- новому. У приемной стояла работница, она должна была уйти. Больница уже никого не принимает, глубокая ночь. Но она стояла, чуть улыбаясь. Напротив, нее стоял какой-то неотесанный бродяга. У него заплывшие от алкоголя лицо. Одежда ободранная, старая и потертая. Волосы длинные, грязные. Он стукал пальцем по приемной, и кричал. Кричал как больной. А взгляд то какой. Прям убить готовый. Самуил спрятался за стену, решил переждать.

- Вы не понимаете меня! – кричал он

- Извините, но сейчас сон у всех. Никого не принимаем

- Да вы не понимаете, черти проклятые. Я отец, пришел наведать сына – он яростно стучал себя по груди. Самуил в оцепенении слушал.

- Приходите завтра!

- Меня зовут Амит Фридман! Я отец Самуила Фридмана, больного. Лежит у вас, неизвестно какой день. Мне нужно ему что-то сказать, это срочно и важно, боюсь меня завтра не станет.

- Извините, мы не можем вас впустить. Я же говорю, приходите завтра навещать своего сына.

Самуил услышал имя своего отца. Он перебирал старые воспоминания, и встревоженный выглянул из стены. Но не успел он это сделать, как увидел перед собой его. Лицо уставшее, как в тот же день, причесанные волосы, костюм парадный и новый. Глаза красные, все в безумии. Его облик мелькал, то становился старым, как он его помнит, то возвращался в страшное месиво. Спокойный голос, прошептал ему на ухо, хватая за плечи.

- Ты ведь, не сбежишь, а, Самуил? –

Очнувшись весь в холодном поту. Тяжелое дыхание переменялось тревогой, он вскочил с кровати и сидел на ней задницей. Неужели страшный сон? Подумал Самуил, кусая свои губы прямо до крови. Его тело все покрылось мурашками. Повернув голову в сторону, увидел своего соседа. Он сидел, упираясь спиной к стене. Заметив проснувшегося Самуила, поднял свою руку, и с улыбкой произнес.

- Ну что же, здравствуй.

Глава 3.

В ту ночь следователь Петр Алексеевич Вязгин сидел за столом, чуть склонив свою голову вниз. Рука машинально записывала дело несрочной важности. То, что на ряду с обычной жизнью, происходит ежедневно. Очередной пьяница ворвался в драку с другим пьяницей, вынуждая правоохранительные органы выезжать на место события и регулировать обстоятельства. Его левая рука, отрываясь от работы, временами подносила уже чуть истлевшую сигарету ко рту. Окно небольшого кабинета было открыто настежь из-за повышенной духоты в отделе. Кислорода просто не хватало, и работники вынуждены были постоянно находиться у любого доступного источника свежего воздуха. Возле окна, чуть поодаль от него, стоял тонкий деревянный шкаф до потолка. Справа от него был плотно прижатый старый диван. Напротив дивана сидел сам следователь за столом на стуле, а слева к окну стояли металлические ящики для хранения папок. Весь кабинет был небольшого размера, вероятно, около семи шагов по длине и пять в ширину. Узковато, но жаловаться было почти бесполезно; на просьбы расширить его помещение всегда отвечали отказом.

Вместо пепельницы из стекла на столе лежало круглое металлическое блюдце. Рядом с ним была стопка бумаг, еще ближе - банка чернил, сломанный светильник.

Изнурительный день привел следователя в исступленное состояние. У него болел лоб, и между тем горели глаза, жадно желавшие заснуть. Он подпер свою голову рукой и только сомкнул глаза, ощутил сладость слюны в собственном рту, как был вынужден проснуться от стука в дверь.

- Войдите – ответил Петр Алексеевич.

В кабинет вошел молодой офицер в идеально выглаженной одежде. По нему были видны те чувства, которые испытывает каждый, лишь занявшись охраной общества. Невооруженным взглядом была видна исполнительность работы, желание спасать и помогать. Но долго ли это продлится, было неизвестно.

Отдав честь из-за переизбытка эмоций, молодой офицер сообщил Петру Алексеевичу, что неподалеку от Г-ского проспекта, у жилого комплекса был сбит человек. Пострадавший был отвезен в больницу, а виновника уже везут в часть для проведения допроса и временного ареста в камере. Петр Алексеевич чуть махнул рукой, потирая свои глаза. Офицер стоял и смотрел на него, молча и покорно ожидая дальнейших указаний, какие следователь давать сам не хотел. Он больше хотел вернуться домой, лечь на кровать и заснуть положенным сном.

Уже через тридцать минут Петр Алексеевич стоял на месте преступления. Прохладный ветерок лишь ненавистно дергал его нервы. Засучив от холода собственные ладони в карманы пальто и прижимая его ближе к телу, он чувствовал дрожь в теле. Петр Алексеевич осматривал место. Отовсюду была лишь тьма, и оглядывая окна, он не заметил ни одного огня. Возможно, на этот раз свидетелей не будет, и придется проводить все по информации двух участников события и решению суда. Однако это не умаляло важности следствия, и бумажной волокиты все равно будет много.

Дело продвигалось дальше. Вернувшись обратно в полицейскую часть и сняв шляпу, Петр Алексеевич, весь встревоженный своими нервами, старался закончить все сразу. Он послал офицера за секретарем и приказал принести кофе, думая, что дело займет много времени, пока придется добиваться раскаяния от виновника. Весь на нервах, он чувствовал каждый шорох, каждый шум, словно лезвие острого ножа по телу. Он ощущал весь градус помещения, его жаркую подоплеку, вызывавшую не только озноб, но и пот на лбу. Однако, к счастью, и к сожалению, виновник признал свою вину лишь наполовину. Но решать вместе с ним его вину, не представлялось в его мыслях, желаниях, целях. Снова махнув рукой, он взял пальто и надел его. Произнося пустые речи о суде, сам о том не думал. Штраф за вождение в состоянии алкогольного опьянения ему выпишут уже завтра. В остальном, ему придется дожидаться заявления или, по крайней мере, допроса пострадавшего. Что произошло, и что послужило событию. Поэтому, при выходе, Петр Алексеевич приказал найти пострадавшего и получить хотя бы час на посещение в ближайшие дни, пока еще можно регистрировать правонарушение. А сейчас его ноги, уставшие, но в темпе, возвращались домой.

Через несколько минут, Пинегина завели в камеру. Полицейские обходились с ним довольно халатно. Пинки под зад, смех, наполненный злорадством и крайне грубое обращение, ставившего его как человека, в самое некомфортное состояние. То состояние, когда хочешь вылезть из собственной кожи. Хотя все его нутро не признавало своей вины, Пинегин знал, что закон смягчается для раскаивавшихся. И потому врал, для выгоды в свою сторону.

Камера предстала перед ним довольно неприятным местом. Холодные, бетонно-серые стены, деревянные лавочки, расставленные вдоль трех стен. Внутри помещения была небольшая кучка людей, занимавшиеся своим делом, большинство конечно же спала. Ведь дело это было ночью, иные стояли, кто-то разговаривал друг с другом. За спиной металлическая дверь с небольшим проемом на уровне глаз. Оттуда и был весь основной свет, и комната эта была чрезвычайно темная, хотя некоторые силуэты и формы людей, можно было отличить. Но ситуация омрачалась еще дежурным смотрителем, сидевший напротив них и сладким звуком, всякий раз заставлял слышать бренчание пояса с ключами.

- Лохвицкий, неужели это вы? – спросил Пинегин у мужчины, что сидел напротив него сгорбленный, и закрывающий свой глаз ладонью. Пинегин даже аккуратно подошел к нему, закрывая весь свет своей спиной. Однако мужчина, тоже внимательно взглянул на него, и с большой радостью, приоткрыв рот, завопил.

- Прокофий Иванович, какая встреча! – произнес он, расставляя свои руки в ширь и резким движением, обнял его. Это был Василий Лохвицкий, старый сослуживец Пинегина, и такой же офицер, что и он. История и личность этого человека невыразительна, хотя наделить его качествами можно лишь отрицательными. Просто потому, что этот человек всегда старается хитрить, хотя ситуация оборачивается обычно против него. Поэтому репутация его в войсках была понижена, пожалуй, иначе нельзя сказать, как ниже плинтуса.

Но Пинегин об этом не догадывался, потому что не служил с ним в одной части. Более того, их встреча и знакомство было довольно странным. Хотя с другой стороны, странного здесь ничего нет, потому что история эта также проста, как и сама личность знакомого напротив него.

Лохвицкий оставил свои ладони на его плечах, чуть шатаясь.

- Ты что здесь делаешь? – осматривая с ног до головы своего товарища, спросил Пинегин. Лохвицкий ухмыльнулся, приподнимая края своих безжизненных губ.

- Знаешь, братец. Долгая история, послушай меня –

Весь дальнейший рассказ был несколько запутан. Не содержал хронологию, порой собеседник вспоминал о событиях ранее, и начинал все с самого начала. Говорил обрывчато, но продолжая шататься, вернулся обратно на скамью, ибо иначе было просто неудобно.

А дело было так. Накануне последних событий, Вася приехал в город N, то есть ровно туда, где сейчас разворачиваются последние события книги. Приехал он по поручению своего старого дяди, ведь было необходимо заняться тем, что из наследства заберет себе Василий, а что будет отдано его двоюродному брату Федосию. Федосий этот не был осведомлен, и Василий хотел обогнать его, дабы забрать себе больше, чем было уготовано посмертно отцом.

Поэтому приехав в город, он первым же делом отправился в контору. Долго сидел в очереди, а после всех бумажных волокит и разговоров, отправился к адвокату по решению обговорить наследство, и чтобы Федосий не мог просить ничего из того, что оставил ему отец. Сам он остановился у своего дяди, ибо уважал его и ценил. Не без него происходили эти несколько мошеннические дела, ибо дядя занимал высокие поста и помогал своему племяннику. В прошлом он был почетным адвокатом. В конце истории Василия не было ничего интересного. Он отправился бороздить по улицам, наткнулся на бар, выпил там и теперь здесь сидит, потому что подрался с шайкой студентов.

- А ты братец, как оказался здесь?

Пинегин хотел промолчать, но тоже из уважения к нему решил поведать о себе. История, что он спокойно ехал домой, и под машину прыгнул какой-то сумасшедший, который теперь может посадить его, если так решит суд.

- Ты не бойся! У меня дядя бывший адвокат… я обязательно расскажу ему твою историю! не переживай

- Буду признателен

- Ты как выйдешь, пиши на адрес моего дядьки. Как там его… точно! Пиши на *** район, дом 12, квартира 17. Я сейчас там проживаю.

День закончился тем, что Лохвицкий заснул. Но Пинегин сидел мрачным, поглядывая в стену, почти не смыкая своих глаз. Вокруг была лишь назойливая муха, и все тот же звук бьющихся друг об друга ключей.

III

На следующее утро Лохвицкого выпустили. За ним пришел его дядька в статном, коричневом пальто. Пинегин же должен был отсидеть в камере четырнадцать дней. Только вдруг, его выпустили и сказали пройтись обратно в кабинет следователя для повторного допроса.

Пинегина завели в кабинет. Как и утром, напротив него сидел Петр Алексеевич. А с другого бока на табурете секретарь. Мужчина присел на тот же диван, и держал все время свою спину ровно. Допрос начался.

- Ваше полное имя

- Прокофий Иванович Пинегин

- Дата и год рождения

- 18**, двадцать четвертого июня.

- По какой причине вы солгали о своем возрасте?

- Я не лгал!

- Утром, на первом допросе вы ясно сказали, что вам двадцать лет тому сроду. А сейчас, говорите такую дату, что вам далеко не двадцать лет, а много больше!

Обиженный на это Пинегин, закатил глаза и укусил нижнюю губу. Потому что он ничего не помнил из сказанного им. И теперь сидит на диване, словно на иглах, от опасения показаться вруном.

- Ошибся, вероятно, пока был пьян – отозвался он

- Состоите в браке?

- Да, на Елизавете Никитине Пинегине.

- Расскажите следствию, как на ваш взгляд произошло событие.

Ничего нового он не добавил, история и слова были во многом идентичны. Он ехал с банкета, резко появившегося напротив него человека, не имея возможности затормозить, вовсе сбил. И в целом не имел никаких побуждений для совершения преступления.

Несмотря на очевидную ложь в своем раскаянье, Петр Алексеевич не мог знать наверняка и посему оставил все на своих местах, без дополнительных каверзных вопросов. На этом закончилось второй допрос, и Пинегина заново завели в камеру. Там он сидел весь оставшийся срок.

В ту ночь девушка пережила целых две трагедии. В одной из них ее муж сбил человека, который имел большое значение для нее в прошлом. Во второй трагедии, после этого происшествия, мужа увезли куда-то далеко. Внутри нее вспыхнули давно забытые чувства утраты чего-то важного, и хотя это не было в первой, эти воспоминания не приносили ей никакого утешения.

Она закрыла рот ладонью, пытаясь крикнуть, но не смогла. Сначала она думала отправиться за Самуилом, но затем долго колебалась, может стоит идти с мужем. Даже если ее не возьмут с ним, она намеревалась бежать вслед за машиной. Однако ком в ее горле поднялся так высоко, что лишил дыхания. В полном бессилии Елизавета вернулась обратно в квартиру и немедленно закрыла дверь.

Почти первым делом она вбежала в ванную, минуя коридоры. Ее руки схватили окровавленное полотенце, девушка заплакала отчаянными слезами. Сопли текли из ее носа, а слезы бежали по ее нежным щекам как ручьи, пока ее руки усиленно пытались избавить полотенце от крови.

Хотя крови было не так много, избавиться от нее оказалось нелегко. Она не знала, как это сделать, и безрезультатно мыла пятно пеной от моющего средства, терла его своими руками до появления синяков, но все равно пятно не исчезало. Даже несмотря на свежесть крови, пятно оставалось на полотенце, и багровые оттенки уже не сойдут.

Зачем она все это делала? Ответ был просот. Она сильно боялась, что, если начнется расследование, ее квартиру могут проверить. История с неизвестной кровью на полотенце может усугубить все. Она ужасалась этой мыслью, и, не замечая этого, вдруг услышала звук приближающейся машины. Приехал на место следователь, но Елизавета судорожно боялась, что они войдут сюда, встретят ее в таком состоянии, и решат сделать все еще хуже. Совершенно незаметно для нее, Елизавета стала перегреваться от этих мыслей. Зрение ее стало мутным, тело потеряло свою силу, и внезапно она упала на холодный кафель, потеряв сознание.

Ей приснился сон давних событий. События её детства, то, как она их провела и запомнила. Девочка выросла в семье прилежных христиан, иногда нарушавшие небольшие запреты ради собственного счастья. Она жила в небольшом пригороде, основанном рядом с несколькими деревнями в округе, поэтому этот пригород стал местным центром.

Сами жители этого района были хорошими людьми, редко вступали в конфликты. И если кто-то кого-то оскорблял, то, возможно, лишь в состоянии эмоционального взрыва. Несмотря на то, что пригород был не маленьким, пейзажи здесь были довольно скудными и вызывали тоску. Здесь не было ничего особенного, и, чтобы быть справедливым, единственное здание, вокруг которого часто собирались люди, была церковь. В остальном, большие площади, рынки, театры, больницы и так далее не выделялись ничем особенным.

Сама девочка часто ходила только в церковь. Она бывала там чаще всего с матерью, потому что отец приходил на службу только по воскресеньям. В церковь собиралось много людей, в том числе и крестьяне. Все они молились одному и тому же Богу одним и тем же способом, находя настоящее наслаждение и смысл в жизни. В церкви был хор, а также проводились разные мероприятия во время праздников.

Мать девочки была швеей, а отец был единственным плотником в городе, у которого всегда были ученики. Он всегда хвалил тех, кто выделялся талантом и упорным трудом, иногда даря им маленькие подарки.

Сама Елизавета часто оставалась одна. Однажды её мать научила читать, и девочка делала это, чтобы развлечь себя от скуки, читая каждый день в свободное время. Родители никогда не были против её увлечений и всегда поддерживали её, даря новую книгу, когда предыдущая заканчивалась. Но, честно говоря, она предпочла бы больше времени проводить на улице, несмотря на то, что детей в городе было мало, и одной бегать по площадям не находилось ею интересным.

Однако долго она не просидела. Однажды она собрала небольшую сумочку, в которую положила книги, которые ей особенно нравились, те, которые она перечитывала уже сотни раз, она решила найти себе друзей. У города был выход, от которого начиналась широкая тропинка, по которой она отправилась в этот раз. На её пути встречались разные люди, которые либо возвращались, либо, как и она, уходили далеко от города по своим делам. Многие смотрели на неё с ужасом, а другие с удивлением. Никто не нападал на девочку, но всё же никто не понимал, что она делает здесь и почему она одна. Причина, по которой никто не подошёл к ней с этим вопросом, остаётся тайной, так как никто не знал. Возможно, люди были слишком заняты своими проблемами, чтобы обращать внимание на судьбу маленького ребёнка перед ними.

Таким медленным шагом Елизавета шла довольно долго. Когда наконец она вошла в лес, сумерки стали сгущаться, и вскоре стало темно. Рассуждать что случилось далее бессмысленно. Девочка заблудилась, и встревоженные родители, не зная, что делать, просили каждого второго помочь им, привлечь как можно больше людей на ее поиски. Они долго кричали её имя и стремились найти заблудившуюся девочку. Жители предприняли меры и помогли, как могли. Только сама девочка не отзывалась, зато сильно перепугалась от ночной чащи, мертвой тишины и временами звуков как от жителей леса, так и от беспрерывного шума шелеста листьев.

Поиски шли долго. Уже наступила ночь, тьма стала ещё гуще, и только свет от фонарей и факелов позволял видеть что-либо вокруг. Группа мужчин, включая отца девочки, продолжала кричать её имя, настойчиво продолжая искать. Горожане приняли все возможные меры и силы чтобы найти ее.

С каждым часом становилось всё темнее, и с каждым криком шансы на поиск становились всё меньше и меньше. Где-то в лесу между тем бродил Самуил, он шёл за спиной своих двух друзей.

- Слышишь плачь? – произнёс вдруг остановившийся мальчик.

- Тебе кажется, уже же ночь, кто здесь, кроме нас, будет бродить по лесу? Леший? – ответил ему Герман, как раз один из товарищей Самуила. Он сам остановился, держа палку с леской, и смотря на него. Потом третий мальчик положил свою ладонь на плечо Германа и попытался вслушаться.

- Кажется, тут и правда чей-то плач! – заметил Тихон.

- Да бросьте вы! Вам кажется, вы устали, вот вам и мерещатся разные крики.

Однако Самуил и Тоша всё равно отправились на поиски, откуда шёл крик, так что Герману ничего не оставалось, как присоединиться к авантюре его друзей. Как и взрослые, они тоже потерпели неудачу, а потому чуть с ехидством Герман произнёс.

- Вот видите!

Но вдруг Самуил с расширенными глазами привёл за ручку девочку, сильно исплаканную. Тихон чуть радостно засмеялся.

- Вот, кот тут шума наделал! – прикрикнул он.

- Тебя как зовут? – спросил Герман, но девочка умолчала имя.

Все трое пожали плечами, и раз теперь она с ними, то и сопроводили до деревни, где все трое жили.

Добравшись до избушки Самуила, его друзья уже разошлись. Его бабушка нелестно отзывалась о них и не хотела, чтобы Самуил с ними дружил. Поэтому они прятались, если видели её, или шли сразу по домам.

Перед входом в избу, Самуил решил отвести девочку к своей бабушке. Может, она знает, кто девочка, и как-нибудь найдутся её родители. Иных вариантов не было, и только такая мысль образовалась в его голове. Он постучал, потом вошёл. На улице ещё с далека были видны бабушкины свечи, и, входя внутрь, пожилая женщина с горбом на спине выглянула из комнаты, посмотрев, что Самуил пришёл не один, а с девочкой, насупила свои брови.

- Это кто? – спросила она.

- Не знаю.

- А зачем привёл?

- Тоже не знаю.

- Пусть тогда идёт прочь отсюда!

- Ты где живёшь? – спросил Самуил. Она не ответила. Бабушка тяжело вздохнула, и всё же решила впустить девочку внутрь. Коли появятся родители, то и пойдет сразу с ними отсюда прочь. Но сейчас, в позднее время, не стоит. А потому дети вошли, умылись в тазике и пошли есть за стол.

Через некоторое время в избу без стука и предупреждения вошёл косолапый мужик с ободранной рубашкой. На нём были неопрятные штаны, сам был босой и с чуть косящимся левым глазом.

- Лидия Михайловна! Лидия Михайловна! – кричал он грубым голосом.

- Чего тебе?!

- Послушайте! Тут девочка где-то в лесу потерялась! Если увидите, дайте знать ради бога. Уж городские просят помочь найти!

Она посмотрела на него сначала тупым взглядом, кивнула головой и хотела что-то сказать вне этой темы, как вспомнила.

- Самуил! Веди ту девочку сюда! – Не эту ли ищите? – спросила она, как только внук привёл Елизавету. Мужик посмотрел на неё суровым взглядом, а после пожал плечами.

- Бог его знает! Ты ли потерялась? – спросил он её, а девочка, вспомнив про своих родителей, что они волнуются, широко раскрыла глаза и снова заплакала. Она покачала головой, и Самуил сопроводил её обратно в город. Там стоял другой мужчина, коренастый, с густыми бровями, на тот случай, если она вернется. И всё оказалось верным. Мужчина этот побежал к группе, которая её искала, и когда всё уладилось, отец, сдерживая слезы, обнял своё дитя, как можно ближе, как можно крепче.

Проснувшись от тяжелого сна, Елизавета услышала, как в ее дверь активно стучались. Она заметила на своей груди иссохшее белое полотенце, покрасневшее от крови. Она ощутила себя тяжелой, даже ее собственные ноги казались ей чужими, отказываясь помочь ей встать. Откинув тряпье в руках в ванную, она приподнялась, опираясь ладонью о стену и почти ползком добралась до ручки двери. Поправив волосы и платье, она потянула дверь вниз и выглянула телом из проема, увидев перед собой только лицо хозяйки квартиры. Хозяйка что-то сказала и передала ей, но в ее бессилии Елизавета не поняла смысла ее слов. Она взяла конверт и снова заперла дверь, перешла к себе в гостиную, присела на диван и начала медленно читать письмо в руках.

Внутри конверта оказалась повестка. Ее приглашали на собеседование по поводу вчерашнего инцидента. Полицейские разослали эту повестку всем жителям здания, чтобы получить больше информации для расследования. Поскольку пострадавший находился в больнице и не мог давать показания, Елизавета была важным источником информации. Заканчивая чтение, она заметила в конце надпись: "Просьба явиться до седьмого часа в отдел полиции по адресу…"

Елизавета долго сидела неподвижно. Она смотрела на этот листок и не хотела признавать, что произошло. Она видела, как это случилось, прямо перед ее глазами. Не зная, как поступить, она размышляла, стоит ли ей идти, выступать против своего мужа или даже против человека, с которым она провела долгие годы своей жизни. В ее глазах навернулись слезы, и грусть снова охватила как волна.

Впрочем, она встала, собралась, хотела идти в город, возможно, даже утопиться. Но у нее не хватило сил на это, и уже одетая, она стояла у двери и не могла принять происходящее за реальность.

Всю дорогу девушка шла мелкими шагами, смотрела по сторонам, видела разных людей, наблюдала за бегущими, смеющимися и суетящимися. Город жил своей жизнью и не задумывался о проблемах других. В этом, вероятно, заключалась мрачная особенность городов, и с этим уже ничего не поделаешь. Некоторые приезжали в город, надеясь найти счастье, заработать и начать новую жизнь. Теперь они сидели в грязи и вспоминали свое прежнее существование с чувством потери. Другим повезло больше, и кое-кто даже добился успеха. А Елизавета закрывала лицо шарфом и притворялась больной, может так она быстрее уйдет домой.

Придя в назначенное место, девушка сразу обратилась к сидящему дежурному полицейскому, объяснила причину своего визита и даже показала повестку, которую чуть смяла в руке. Полицейский не ответил ей ничего, нахмурил брови и попросил подождать. Ей пришлось найти место, где можно было бы подождать. Она зашла в приемную и села у окошка. Здесь было жарко.

Сама приемная была маленькой, несмотря на большое количество сидячих мест. Здесь собрался разнообразный контингент людей: большие и маленькие, богатые и бедные, старые и молодые. Это разнообразие удивило ее, и она сидела неподвижно, положив ладони на колени и слушала множество разговоров. Ей становилось все хуже с каждой минутой ожидания. Постепенно к горлу подступала рвота, но это было скорее фантомным ощущением, вызванным страхом перед предстоящим допросом.

Скоро к ней присоединился сосед. Он не понимал, зачем их обоих пригласили, но увидев знакомое лицо, не стесняясь, подошел.

- Здравствуйте, Елизавета Никитина, - начал он вежливо. - Вы знаете по какой причине нас всех здесь собрали? - спросил он, нахмурив брови.

- Здравствуйте, Орхип Петрович, - ответила Елизавета. - Да, утром была авария возле нашего дома, но я не знаю, почему нас сюда вызвали.

- Значит, авария... И почему они думают, что мы не спали, - сказал Орхип Петрович, кивнув головой.

- И то верно – разговор получился коротким, потому что довольно скоро Елизавету позвал следователь в свой кабинет. Девушка привстала, попрощалась с соседом, и чуть сутулая вошла в кабинет с потерянными глазами. Незаметно для неё самой, она присела на тот же край дивана, на котором был её муж несколько часов тому назад. Она склонила голову вниз, положила ладони себе на колени и детским взглядом оглянула следователя. Тот подготавливал бумаги и, прокашлившись, начал допрос сначала с инструкции.

- По долгу службы, я обязан вас инструктировать. Вы можете по закону отказаться от статуса свидетеля и не докладывать нам о том, что могли видеть, слышать и, возможно, быть участником события. – В этот момент в её голове пронеслась мысль, что они уже всё знают. Может быть, муж рассказал всё. Да, так оно и было. Здесь нельзя врать. – Поэтому вы должны решать сами.

Она не то, что недолго думала, а вообще не думала. Встала с места, поправила свою одежду и произнесла.

- Извините, но я ничего не знаю. И потому свидетелем этого события мне не быть. Я отказываюсь говорить что-либо и прошу оставить меня подальше от всего этого – произнесла девушка и вышла.

Петр Алексеевич между тем подумал, что её поведение неудивительно. Даже если бы дело было против её мужа, она всё равно осталась бы на его стороне, как полагается хорошей жене. Хотя никто не упоминал её присутствия на месте события, было причиной почему докопаться до неё они не могли.

VII

После всех событий, между всеми наступило небольшое, короткое затишье. Ничего не происходило, и каждый вынужден был продолжать то, что уже начал. Пинегин сидел в камере, порой приходили люди, потом уходили в тот же день. Кого-то откупали, кого-то забирали, кого-то, как и его, держали долгое время. С кем-то он общался, ругался и, может быть, дрался, но всегда их останавливали, и ничего не происходило далее. Питался он дрянно, не так, как привык. Эта еда ему больше напоминала тряпку, причем мокрую. Но жаловаться некому, неудивительно, ведь он одним шагом близок к тюрьме. Причем незаслуженно.

Елизавета тоже жила по-обычному и просто ждала своего мужа, почти не выходя из квартиры. Между тем, Самуил лежал как в коме, а потому отовсюду из его тела торчали разного рода трубки, необходимые для восполнения питания для тела, а то совсем иссохнет. Потом, когда он проснулся, в тот же день пришел следователь. Ему он все объяснил, как было удобно ему. Ведь он пострадавший, и Самуил думал, что закон будет на его стороне. Сразу через Петра Алексеевича он написал заявление, ведь самостоятельно пройтись в участок не мог. Дело завели.

После четырнадцати суток, Пинегина выпустили. Но раз дело приняло обороты, то ему дали небольшую отсрочку и бумагу о невыезде из города до окончания решения суда. Теперь ему надлежит найти адвоката до судебного начала и всегда приходить на любые расспросы вместе с ним. Пинегин согласился, подписал бумаги и ушел. Это дело было уголовное, в конце концов, Самуил получил серьезную травму, вероятно, даже чуть не погиб.

VIII

В день своего выпуска Пинегин шёл пешком по городу, держа руки за спиной. Ему было крайне некомфортно от осознания того, что, не являясь причиной этой катастрофы, он стал неожиданным главным виновником. Чуть оскалив взгляд и рассматривая каждого сверху вниз, он неспешно осматривал людей, их быт и то, как они живут. Эта ситуация с Самуилом напомнила ему о том, как он был приговорен к каторге однажды, но в последний момент оказался на свободе. И в этом нет никакой вины суда, зато есть изначальная вина, которая тоже оказалась не на его совести.

На улице уже было совсем поздно. По городу были разбросаны фонари вдоль дороги, и он направлялся к своему дому, к своей жене. Но по пути, на карете проезжал Лохвицкий, который, заметив знакомую фигуру, моментально крикнул остановиться.

- Ты вышел, братец! Ай, да ко мне, у меня скоро вечеринка намечается.

- Не могу. Домой надо, жену давно не видел, – спокойно ответил он.

- Что ж, давай садись, хотя бы подвезу! Ты адрес назови.

Пинегин согласился, сел, и они поехали к дому вместе. Пока они ехали, между ними развился разговор о том, что теперь делать с судом. Но у Пинегина не было представления о том, что ему делать и к кому обратиться; он лишь надеялся на помощь Лохвицкого. Василий отвечал решительно, что его дядя, возможно, согласится помочь, но он давно отошел от дел, и это будет уже некрасиво для него. Он говорил о том, что дядя может найдет адвоката из своих старых друзей, или тех, кто ему должен. Пинегин слушал внимательно, молча, не произнеся ни слова. Его дядя как раз живет неподалеку, и, возможно, будет лучше, если Прокофий Иванович сам расскажет свою историю, и это будет проще для его дела. Оба решили встретиться на площади и сразу же отправиться к нему уже завтра.

Подъехав, Василий попросил Пинегина написать письмо на адрес. Тот лишь кивнул головой, и ему уже сильно хотелось вернуться обратно домой.

Пинегин поднялся по лестнице и постучал в дверь. Елизавета, открыв её, раскрыла свои глаза и крепко прижалась к нему, словно брошенный ребенок. С её глаз не текли слезы, но стало сильно тепло на душе.

Войдя внутрь, они долгое время просто смотрели друг на друга. Их взглядами передавались чувства. Они видели отражения друг друга в зрачках, смотрели друг на друга в них и не могли найти смелости произнести первые слова. Пинегин смотрел на неё с глубокой болью в сердце, потому что он не хотел оставлять её, не хотел бросать её одну, пока сам будет в колонии. Его сердце сжималось и кровь заливала душу, но он не мог выразить эти чувства словами и лишь тяжело вздохнул от отчаяния, опустив взгляд вниз.

- Значит, тебя выпустили? – спросила Елизавета.

- Пока только до суда.

- Когда будет суд?

- Сначала этот проклятый должен встать на ноги.

И в комнате снова воцарилась тишина. Пока он переодевался, девушка приготовила еду и налила кофе в чашку. Когда он сел за стол, он молча ел, и она наблюдала за ним с любовью

Ковыляя на своей хромой ноге, Самуил ходил по комнате. Он вспомнил человека напротив себя — своего старого друга, друга своего детства, который кардинально изменился. Теперь их уже ничего не объединяет, даже воспоминания о детстве меркнут перед глазами.

Герман тоже не видел в нем прежнего Самуила. Однако это не мешало им разговаривать, и разговаривать долго о насущном. Они обсудили, как они оказались здесь и что стало причиной их инвалидности. Разговор завершился на простой ноте. Самуил остановился, посмотрев на друга и сказал

- Я должен отсюда сбежать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге