Личный маг Петра Великого

Глава 1. Пацан-барин

— Батюшка-барин! Ачуцца, балезнай! Да, ачуцца жа! Ой, да, что за за такое-то деется-то? — донесся мне сквозь сон не старый, но точно испуганный голос.

Открыл глаза — точно! Стоит на коленях рядом со мной лежащим какой-то мужик в каких-то много раз стираных тонких холщовых кальсонах. Сам он был, лет сорока, или может сорока пяти, немного лохмат, волос мокрый, на ухе прилип явно банный березовый лист. Был он так же бородат куцей бороденкой, чист и явно только из бани — паром и березовым веником пахнет. Собственно, вот она, скорей всего, баня на берегу озерца прямо за ним и присутствует, а я, значит, лежу такой обдуваемый свежим ветерком.

Я. Лежу. Обдуваемый. Свежим. Ветерком…

Причем ветерок обдувает мне не только руки и лицо, а всего меня! Это как? Я голый, что ли? Скосил глаза по телу — точно голый. И неправильный…

Нич-ч-чего не понимаю…

Однако, сел. Тело мое здоровей не стало…

— Ох, ты ж батюшко-родимый Сашенька ачуцца! Радость-то! — и тут же мужик крикнул кому-то мне невидимому — Макрошка! Бежи бежом до барыни, неча на мальца бачить, мала ищо!

— Ой, да шо я там ни бачила, дядько Симен? — тут же отозвался тоненький девчачий голосок, потом он же хихикнул и где-то сзади вначале зашуршало, а после сразу и побежало шлепками явно босых ног по чему-то твердому навроде утоптанной земли что ли. Ну, как-будто по тропинке.

А дядька, как она убежала, начал вокруг меня хлопотать, растирать какой-то чистой, но холстиной.

— Мужик! А ты кто, ваще? — спросил я и, честно говоря, очень даже сильно удивился своему голосу. Такой он был… Ну… Тоненький, как у пацаненка. Точнее, даже не тоненький, а молодой-премолодой. Действительно, как у мелкого. Лет может пятнадцати. Это как оно так? Сон про не сон, который сон, но не сон? Так, что ли?

А мужик, казалось, вначале и не понял вопроса. Замер весь и вперился в меня ошалевшим взглядом, а бороденка его аж затряслась будто он вот прямо сейчас возьмет, да и расплачется с досады, что не узнал я его.

— Дык, эта… Дык, я ж дядько твой, батюшко-барин! Нешто не признал? Семен Михайлов я!

— Ну-у-у… — не стал я огорчать мужика сразу и изобразил некоторое непонимание. Которое он вполне мог счесть за результат чего-то такого ему известного от чего я «ачуцца». Но он это «ну-у-у» понял совершенно так, как мне было нужно:

— Приставлен жа я к тебе дядькой матушкой твоей, надежа-барин! Помогать, значица, учить.

— Помог?! — до меня вдруг дошло, что у меня же над ним есть какая-то своя власть, впрочем как и у него надо мной, и потому тон моего вопроса был решителен и настолько строг, что я чуть ли не сам с себя испугался. Правда, голос мой с того суровей не стал.

— Помог, надежа-батюшка! Как есть помог! — мужик аж перекрестился — Ты как мороком хлонулся с жары-то, так я тебя сразу на воздуся-то и вынес. Личико твое холодненькой водицей побрызгал, ты и ачуцца чуть сразу. Так вот!

Картина почему я тут голяком стала ясна. Видать парился в бане и повело-поплохело, а мужик Семен, видимо меня же и паривший, из парной-то вытащил на руках и привел в чувство. В принципе, то все — нормальное явление для хиловатых организмов. А тут и организм богатырством не отличался уж совершенно точно. Так что мужика не помешает похвалить.

— Эт спасибо тебе, дядька Семен! Молодец! Доложу кому следует, порадуешься!

И вот много ли простому человеку надо? Доброе слово, похвала, обещание какой-то, если не благодати, то, хотя бы, радости земной. Даже небольшой! А он вон как обрадовался, как возгордился и оглянулся вокруг, как-будто ищя зрителей и свидетелей моих слов. Никого, однако не было, но почти тут же мы с ним услышали чей-то приближающийся бег, причитания и ойкания.

— А вот и матушка твоя пожаловала, барин-надежа! Сичас все уломится, всетаньки хорошенько будет.

И действительно запыхавшись прибежала довольно симпатичная и в теле женщина и сразу начала хлопотать вокруг меня. Немедленно прикрикнула на смешную рыженькую девчонку, видимо ту самую Макрошку, тут же отогнав ее в сторонку, приказала Семену принести мне штаны и рубаху, ощупала на предмет горячечности мой лоб, осмотрела меня, пытаясь обнаружить ужасные и смертельные раны и, не обнаружив ничего, успокоилась. Села рядом и от волнения пустила слезу.

Сразу стало понятно, что это любящая и заботливая мама того оболтуса нахождение в теле которого мне так необычно снится.

— Мам… Да все нормально чё ты? — попытался я успокоить ее посильней, но неожиданно она восприняла мои слова с еще большим беспокойством. Чисто так по-бабьи как-то поднесла ладонь к рту, отшатнулась, как будто я сказал что-то не то и ужасное и… почему-то заплакала. Семен, вот только-только принесший штаны и услышавши, что я говорил, тоже посмотрел на меня, как на… Да как на идиота посмотрел! Вот чесслово! Только санитаров не хватает!

Так, стоп! А что я такого сказал? «Мам»… «Мама»… Больше ж ничего.

— Я что-то не так сказал, мам? — озвучил я свой вопрос и он опять вызвал реакцию мамы этого тела. Только в этот раз она не отшатнулась, не ойкнула, а, наоборот, вдруг обняла меня и прижала к себе:

— Сыночка! Ты ж меня так давно мамой не называл… Господи! Спасибо тебе Владыко наш ты Вседержец предобрейший! Думала не услышу больше! Господи! Счастье-то какое! Ой, счастье то!

И тут меня торкнуло! Я же в этом сне в теле какого-то явного барчука, которого воспитывают… воспитывали по каким-то, видимо чопорным, правилам и, очевидно, простое и естественное обращение к собственной маме в этих правилах не предусматривалось, а то может и пресекалось. И я, ничего такого не предполагая, взял, да и нарушил все, что можно нарушить. Удивив не только собственную мать этого… как его там? Реципента?… Реципиента, но и дядьку Семена, служившем при этом оболтусе дядькой-воспитателем. Слышал я о таких дядьках и даже помнил что у некоторых наших знаменитостей такие были. У царей — так точно.

Кстати, о царях. Общий облик всех, троих кого я здесь уже наблюдал, антураж вот этот банно-прачечный, прям таки кричал, что вокруг век может восемнадцатый, а то и вовсе семнадцатый. Даже на девятнадцатый не тянет — нет никаких таких… ну, я не знаю… признаков что-ли более поздней цивилизации. Двадцатый век — точно нет, не говоря уже о моем две тыщи двадцать пятом. Ни единого проводочка, ни единого следочка в небе… Первозданность неминучая!

Т.е. здесь царь должен быть… Не Ленин же! А кто тогда? Иван Грозный? Как вариант! Или Петр? Тоже может быть. Или его папаша. А то и дед. Как его там звали? Папашу — Алексей. Раз Петр Алексеевич. А дед… Борис Годунов что ли? Или Рюрик? Тоже не помню по отчеству. Ой, да не все ли равно? Царь там, царь тут, а мы, вообще, здесь!

Вас может удивить чего это я так спокойно отнёсся к случившемуся. Мол попал черти куда и черти в кого и никаких психов и рефлексий. Так ответ простой! А с чего мне рефлексировать, если все это дело мне снится и просто интересно чем закончится? Все нормально! Утром будильник в мобилке зазвенит, мол на работу подъем, пора, давай скорее, и я проснусь.

А пока что интересно. Надо ж досмотреть! Тут все так красочно, натурально, вроде бы как даже с царями-боярами и люди, смотрю, душевные. Одна вон оболтуса мама мне очень понравилась. Как раз бы для моего возраста, если вояву и… Нет, ну это — мама!

Дело, однако, шевелилось и я нацепил холщовые штаны такого же покроя, как и у дядьки Семена. Т.е. все просто, модельные агентства в этом сне мне только снились и надевать приходилось, что дают. Впрочем, штаны оказались довольно удобны и жаль, что не на резинке в поясе, а на завязках.

Макрошку, кстати говоря, Михайлов шикнул, чтоб скрылась за баней. Та перечить не стала и уныкалась, разумеется, снова по-нормальному, по-девчоночьи хихикнув.

— Дойдешь до дому, Сашенька? — подавая мне тоже принесенную Семеном рубаху-косоворотку с вышивкой на воротнике-стоечке, спросила мама. Я, кстати, так и решил ее называть, всерьез предполагая, что сон будет, если не многосерийным, то далеко не коротким. Что-то мне об этом говорило.

— Дойду… Мам, дойду! Куда ж я денусь-то? А денусь, то вон Михалыч рядом.

Семен как-то гордо подобрался и тут же согласился:

— Не звольте беспокоиться, Анна Игнатьевна! Поможу как есть, при случае. Все хорошонечки будет.

— Ну, смотри… Идите уж. Я здесь побуду, скоро приду.

И мы пошли. Я впереди и босиком, а пару-тройку шагов сзади, внимательно за мной приглядывая, шел Михалыч. Впрочем, я еще не знал Михалыч он, или фамилия у него Михайлов. Сейчас выясним. Как раз и дорожка, поднимавшаяся в горку, выпрямилась и можно сделать вид будто я запыхался. Хотя это было совсем не так. Шел я легко, но чувствовал, что этому телу подобное непривычно.

— Дядька Семен! — повернувшись к Михалычу резко и жестко спросил я — Батю твоего как звали! Отвечай быстро!

— Михайло… — оторопев ответил мужик — А-а-а, чего, надежа-барин?

— Вопросы задаю я! Фамилия твоя как?!

— Так Волков жа я, баринушка мой… Нешто позабыл?...

Значит, все-таки, Михалыч, я правильно понял. Тоже неплохо.

— Что видел, когда я в морок хлонулся? Отвечай!

— Да, чё видел… Да, ничё не видел, надежа-барин! — и глаза, при этом, испуганные. Значит, точно что-то было.

— Врешь! — я не спросил, как бы мягко прищуря глаз вопрошая «врешь поди», а буквально припечатал Семена безапелляционным жестким утверждением с прямым взглядом в его глаза, четко давая понять, что все его уловки едва ли не вижу насквозь.

— Прости, надежа-барин! Прости! Спужался! Тень в оконце баньки мелькнула.

— Мелькнула как?! — так же жестко, но стараясь не показать какого-то особого интереса снова припер я Михалыча.

— Будта стоял кто за оконцей, а потом раз и мелькнула. И пропала!

И опять мне нужно объяснить почему я к нему прицепился. Не верю я, что пацан, по сути, выросший в деревне, где мы, собственно и находились, оказался настолько хлипок, что не выдержал пара. Особенно после того, как уже я, выбравшись из обморока, так легко зашёл на пусть не крутую, но и не пологую горку. Тело-то тоже самое, т.е. хоть и слаб статью пацан, но ходить может, да и ноги вон жилистые. Не тренированные спецом, но с ходьбой знакомы хорошо.

Нет, пар-то можно накидать такой, что окочуришься естественным путем, но только вот не будет приставленный к отроку дядька губить того настолько грубо. Его ж самого с того на дыбу вздернут и черта с два отговоришься. Так что тут какие-то и вовсе далеко не линейные тайны, как в мое время говорили «тайны мадридского двора». Интрига тут какая-то.

И я уже начал понимать, что происходящее, скорее всего, вовсе не сон, а самая, что ни на есть, настоящая явь со мной. Слишком все было натурально: ветер обдувавший тело, ощущение холстины-полотенца, ощущение прикосновения мамы, камушков под босыми ногами. Именно они, т. е. камушки, и убедили меня окончательно, что я каким-то образом оказался банальным попаданцем — больновато было по ним идти, а вокруг пахло природой! Во сне же больно не бывает, приятных ощущений, кстати, тоже, да и запахов нет. Во сне видятся только зрительные образы. Приятные или не очень, радостные или грустные, но не более того. Иных ощущений не бывает!

Почему я стал попаданцем — пока вопрос не самый главный. Попал, значит попал. Значит надо не истерить, а выяснять местную сущность и думать, как в нее встроиться, либо из нее же выпутаться и чтобы без потерь. Так я привык в той жизни, когда влипал в разные свои истории (собственно, в этом смысле, вы видите как раз портрет самого автора — прим. авт.). Вот вы наши девяностые поживете, то и не так научитесь раскорячиваться во все стороны, чтобы жить хорошо и комфортно. А причина попадания обнаружится обязательно и, думаю, что довольно скоро. Меня, если честно, больше заботило помер ли я там и меня, значит, «импортировало» сюда, или же пока я здесь, то «там» сплю, и за время моего сна должен «здесь» что-то такое сделать, выполнить неизвестное мне пока задание. От этого очень многое зависело в моих действиях. И, если второй вариант, то как бы не навредить реципиенту Сашке. Он тут явно не причем.

И я, почему-то, действительно больше склонялся к второму варианту. Ну, хотя бы потому, что «там» у меня не было никаких предпосылок окочуриться вот так — раз и готов. Сидел, причем трезвый — литр мягкого пива не в счет — кино смотрел и… распишитесь получите! «Там» я был здоров в свои пятьдесят шесть, крепок соразмерно возрасту и даже с физкультурой дружен, т. е. гантельки тягал, отжимался вполне себе на уровне и бегал еще, т. е. дыхалку контролировать хоть как-то, но умел. Не курил, кстати.

Так что я просто, как только заметил несуразности и несоответствия сну, сразу, что называется, включил режим правильного выживанца, т.е. полного недоверия ко всему окружающему. И увидел здесь пока единственного человека кому я могу доверять полностью и безоговорочно — Анна Игнатьевна, мама этого оболтуса-реципиента. Кстати, надо еще понять куда он сам делся. А то, если пропадет, какая-никакая, но все же ее кровиночка, то более злейшего врага мне, «демону окаянному вселившемуся в душеньку Сашеньку», окажется еще поискать. Проще будет самому на дыбу вместо Михалыча.

Остальные пока доверия тоже не заслужили и особенно вот этот Михалыч, попытавшийся утаить информацию про странную тень в оконце бани. Так что до выяснения в друзьях моих ему не ходить. Вот наберет существенных плюсов в моем понимании, то и посмотрим. В принципе, ему в друзьях-то и не положено вовсе по штату - он слуга, по сути, адъютант меня превосходительства. Так я понял его должность. Но я о доверии, если не поняли, а оно от должности, либо статуса, не зависит. Так вот полного его к Михалычу у меня пока нет.

Макрошка — ну, что можно говорить о девчонке? В которой, кстати говоря, угадывались не пятнадцать, а лет десять, может двенадцать. Обычная довольно симпатичная рыженькая девчушка, с очень живым взглядом, которая со временем мужиками будет крутить как захочет. Если саму не окрутят в это явно жестокое время. Имя ее я пока не узнал, так что пока зовем так, как зовут ее здесь. Но в ней есть главное - она, по сути, ребенок и взрослым и в справедливость пока еще верит. Вот главное для меня - это ее доверие не потерять. Тогда это будет лучший на Земле мой соратник!

— А теперь, свет Михалыч, колись давай, что до того необычного примечал!

— Чавойт делать? — не понял Семен современных мне слов.

— Рассказывай, говорю, все как есть на духу! Как перед батюшкой Гаврилой!

— Коким Говрилой, барин-надежа? Нашаго батюшку Иона зовут жа…

— Это я так… К слову, чтобы глаже звучало. — оправдался я, весьма довольный тем, что выяснил имя еще одного значимого в этой местности человека и тут же рявкнул на Михалыча — Говори давай!!!

Тот вздрогнул и…

— Не примечал я ничо, надежа-барин. Не примечал! Вот те крест!!! — Михалыч истово перекрестился, что уже говорит, о том, что не врет похоже. Если не совсем нетыль бесстыжая.

В этот момент мой взгляд заметил за кустами рыженькую Макрошку. Она, в свою очередь, заметила, что я ее заметил и, как мне показалось, чуть этого испугалась. Выдавать ее перед Михалычем было не к спеху, да и не нужно и, незаметно для него, я заговорщицки успокаивая подмигнул девчонке и приложил палец к губам мол «Молчи! Тихо! Не шуми!». И кажется еще одного сторонника действительно заполучил. Девчонок ведь хлебом не корми, а дай приобщиться к какой-нибудь тайне, а то и вовсе к секретному-рассекрету. И чем секретнее, тем лучше.

— Ну не приметил и ладно. — дал я задний ход, чтобы лишний раз не напрягать дядьку, которого и сам могу много чему поучить в этом мире. Здесь он мне в пацаны годится со своими сорока пяти примерно. Так что уже знаю кого за пивом гонять. Впрочем, это ему и по должности положено, скорее всего... Или не? И интересно есть ли здесь снеток? Плохо, если нет.

Глава 2. Черный ворон

Дом у семейства, к которому принадлежал мой реципиент, оказался не сказать, что большим, но поболе моего в Ильгощах раз этак в пять. Рубленый, двухэтажный, десяток больших комнат — светелок. Так они тут комнаты назвали, когда Михалыч кричал мол «Давайте барину светелку готовьте почивать с баньки-то!».

Сам дом крыт тесом. В то время, как дома деревенских с низкими и небольшими оконцами и стоящих чуть в отдалении, были крыты соломой. Оград у деревенских практически не было. Так, пара плетней с классическими крынками вверх дном на столбах. Собственно у самих барей тоже ни забора, ни плетня, но пристроек хватало и возле них колготился крестьянский люд. Что-то они обрабатывали, что-то куда-то складывали-перекладывали. Обычный крестьянский труд, как мне показалось по незнанию, но не на поле, а вот здесь у усадьбы.

Кстати, усадьба, стоявшая на горушке, из-за чего от баньки пришлось подниматься на оную, мне показалась скорее не барской, не боярской, а купеческой. А потому что не дорого-богато напоказ, а все как-то устроено с каким-то толком. Три больших амбара, земля между ними утоптана до каменного состояния, навесы, все при своих местах, ничего лишнего. Хотя нет! У дома широкое крыльцо с крышей, на котором стоял хорошо строганый стол и пара лавок. Не стульев, не табуретов, а по нормальному, по-деревенски — лавки. Несмотря на то, что в доме, даже на его некоторую грубость, угадывался приличный достаток.

— Надежа-барин! Чайку с баньки, иль мож кваску? — озаботился Семен. А мне и вправду пить захотелось…

— Да и поесть бы не мешало, Михалыч! — пива я пока запрашивать не стал, не поймут наверняка по малолетству тела-то. Да и само тело может неадекватно отреагировать. Так что пока не стоит, успеется. Кому же, привычного мне здесь «Афанасия» наверняка нет.

— Сей момент, Сашенька! Сей момент! Сидайте пока вот на лавочку в тенёчке.

Я присел. Оглянул окрестности. Ничего необычного. Хотя…

— Михалыч!

— А, надежа-барин! — с готовностью отозвался он мне, ещё не успев скрыться в доме, видимо на кухню, чтобы отдать распоряжения.

— Да хватит тебе меня «надежа-барин» называть! Давай проще! Барин там, или по имени. По отчеству тоже. А то и вовсе по фамилии. Помнишь фамилию-то?

— Да, как же ш не помнить-то, надеж… О-о-ой… Да, как же ш не помнить-то, Сашенька?! Большиковы вы. И батюшка ваш Данил Федорович, а вы, стало быть, Данилыч.

— А чего ж ты на «вы» ко мне стал, а?! — смену обращения я заметил сразу.

— Дык, надеж… Лександр Данилыч, ты вон какой стал…

— Ну, допустим… А чего насыпал и кто снадобье дал? И не ври мне!!!

Опять же, пусть даже и втемную, но участие в моем попаданстве сюда Семена буквально бросалось в глаза. Принял антидот какой-нибудь, кинул щепотку отравы на камни и получи свежепомершего отрока, очевидно наследника чего-либо. И кто ж его — меня то есть — знал, что он не окочурится, а вон каким станет — вдруг насквозь проницательным. Не таким, как раньше. А стал ведь! А страшно ведь! Лучше уж прогнуться и может даже покаяться. Глядишь и не прилетит ата-та сильно.

— А… Откель заешь-то, Лександр Данилыч? Я ж тихонько, чтоб ты не видел…

— Руки твои тебя выдали. Вон шерсть кошья между пальцами лезет, а ты и не чуешь!

Надо было видеть в этот момент Михалыча, дико смотрящего во все свои выпученные глаза на свои же собственные пальцы, пытаясь разглядеть между ними шерсть, которой, разумеется, там не было. И даже потер тоже между пальцами — нет шерсти! А лицо мое совершенно не выражало никакой хохмы, было серьезней прокурорского, хотя заржать в голосину мне хотелось, ну просто вот отчаянно! Сдержался!

Но участие им в замышленной кем-то татьбе против Александра Большикова теперь было стопроцентно доказано! И я, интриган старый, это использую! Сейчас, или потом — посмотрим по ситуации. А пока…

— Ладно… Иди. Допрос потом. За едой следи, чтобы ничего такого. Узнаю чего сделал еще — с того света достану! Ты уже понял, что мне сам черт не брат?! — дядька испуганно закивал — Таился я до поры. А теперь проснулся! Понял, морда продажная?! — надо-ненадо нагнал я ему жути.

— П-п-понял… — а голос только что не обмочился со страху. Не Семен обмочился, хотя и до того осталось чуть, а я его голос имел в виду. Не представляю, как голос т. е. звук может обмочиться, но звучало это именно так!

— Накрывай стол! Чё стоишь?! — хлопнул я ладонью по столу и дядьку, как ветром сдуло на кухню.

Спустя минуты три-четыре, стол был покрыт белоснежной скатертью с очень красивой вышивкой по ее краям, посреди него на деревянной подложке поставлен небольшой чугунок с обалденно пахнущей гречкой с сочным мясом, тут же крынка с молоком, крынка с квасом, причем, потеющая снаружи — вокруг, хоть и время близ вечера, но жарко, даже чуть душно. Корзиночка с хлебом, пучки зеленого лука на дощечке. Глиняная тарелка с деревянной ложкой с резной ручкой. Две глиняные же кружки. Все для одного… Хм…

— Михалыч!

— Здесь я, Лександр Данилыч!

— Почему приборы на одного?

— Чего? — дядьке явно не было знакомо слово «приборы», в смысле столовые, но он сообразил о чем речь и… — Так на сколько жа, скажи родимый!

— На двоих! Мама и я. — и тут же я снова психологически даванул на него, совершенно не позволяя расслабиться — Выполняй! Быстро!

Дядьку снова буквально снесло с крыльца и через минуту он своими же руками расставлял еще тарелку, две кружки и ложку. А вот уже со стороны баньки поднималась моя, в смысле реципиента, мама и где-то позади ее в небе кружил то ли ворон, то ли коршун.

— Мама! — громко позвал я ее и сразу заметил, что глаза ее снова наполнились радостью, а три женщины, что-то хлопотавшие во дворе, удивленно взглянули на меня, оставив работу, и истово перекрестились — Садись перекусим!

— Да, что ты Сашенька! Разве можно мне?

— Ты мне мама или кто? — я и вправду не понял. Странные какие-то отношения. Нет, ну я могу предположить, что зазнавшийся барчук своим высокомерием мать ни в дух не ставил. Но всему же есть пределы! — Ты мне мама! А значит, прошу перекусить со мной. Если есть на то твое желание.

После этих моих слов снова замерли все без исключения: мама, Михалыч, крестьяне и крестьянки работавшие во дворе и слышавшие наш разговор, кухарка с испугу прислонившаяся спиной к стене дома. И все, кроме мамы истово закрестились. А мама смотрела… Она была счастлива! Просто безумно счастлива!

Ничего не понимая, но не форсируя расспросы, я широким жестом показал маме на самое козырное место за столом — чуть в тенечке. Она подошла, села. Гордо села! Горделиво! И я бы сгалантничал, как это принято по отношению к женщинам, но с лавкой это было сделать довольно непросто. Поэтому, мысленно извинившись перед мамой, сел за стол после нее. Что тоже вызвало немалое удивление. Но тут оно, в принципе, понятно, т. к. обычно в русских семьях за стол первыми садятся мужчины.

И я уже собрался было сам поухаживать за мамой, положить ей кашу, налить молочка или кваску, но, кажется, вовремя сообразил, что это будет уже совсем перебор в плане нарушения местных традиций и этикета. И глазами дал знать кухарке, чтобы та не стояла прилипшая к стене, а накладывала-наливала. Уж как та захлопотала, как захлопотала, и все с мамой переглядываясь. И тоже уже с каким-то радостным лицом. Видать подружки-хохотушки обе-двое, что вполне объяснимо для вместе в одном доме живущих женщин, пусть и разного сословия.

— А ты поглядывай тут, чтобы все тихо мирно было— гавкнул я на дядьку.

Тот заново испугавшись быстренько встал смирно у края стола и страшно завращал глазами мол «И не подходи никто!». А кухарка, значит, и мне кашки навалила, а ножика-то и нету лучка покрошить…

— Тёть Маш! Будь ласка, принеси ножик лук порезать…

И опять все вам не слава Богу — кухарка так и села не спросясь на лавку, точно ноги не держали.

— Ой, Сашенька… Ты ж меня сколько годков так не звал уже… Как и матушку свою…

— Ну, а теперь назвал! Привыкайте обратно! — обрезал я ее интерес, поняв, что совершенно неожиданно с именем ее угадал. И сам того не зная, практически взяв на арапа назвав ее самым распространенным на Руси именем. Глядишь там бы и назвалась правильно. А вышло вон как удачно!

Впрочем, ножик она тут же споро принесла, хотя у дядьки был свой при себе на поясе. И он хотел мне подать, но я, цыкнув на него, отказался. Человеку дадено задание? Дадено! Вот и не лезь со своим ножиком, не мешай тете Маше это задание выполнять! А то повадился, понимашь, блин…

И мы кушали с мамой… И каша была такой наваристой, такой вкусненной, да с лучком, да под молочко, что не мог я тётю Машу не хвалить. Я и нахваливал. Та только и стояла смущенная и отмахивалась полотенчиком мол «Ой, да, ладно тебе, работа у меня такая». Но очень было видно, как ей нравилась моя похвала. Хотя нотки какой-то тревоги все равно проскакивали меж ей и мамой. Взглядами. И не только с мамой переглядывалась, но и мельком с крестьянками на дворе, которые зададенные им работы работать не прекращали, но с большим интересом на все действие нет-нет, а поглядывали.

В небе над нами неожиданно зашумело, мелькнула большая тень и на крыльцо вдруг влетел большой черный ворон! В смысле ворон, настоящий здоровенный, который именно ворон, а не муж вороны. И сел он прямо на наш стол, но сел деликатно, т. е. ничего не грохнул, не сбил, не уронил. Только мама ойкнула и тут же осеклась, заметив мой быстрый предупреждающий взгляд типа «Не лезь, сиди, не твое дело!». Все ж таки хорошо иногда, когда даже родные люди еще не отвыкли от тебя придурочного раньше. Вон как команды выполняют чуть ли не раньше, чем доведу суть до дела.

Ворон на краю стола посмотрел на меня своим вороньим глазом, а я, на всякий случай, свою тарелку с уже второй порцией каши с мясом приготовил на правой ладони, чтобы в этого пернатого и запустить-напугать, если начнет вдруг неправильно шалить. И только Михалыч-дурак, сидевший, между прочим, с другой стороны стола от непрошеного гостя, зачем-то выхватил свой ножик — тот самый который вот недавно предлагал — и…

Птиц же, стоя на двух лапах, посмотрел теперь уже другим глазом на Михалыча и, видимо учуяв, что тот точно представляет ему, ворону, угрозу, приподнял свою левую лапу и… Нет не приподнял, а скорее по-птичьи поджал и тут же резко со смачным «Кхэх!!!» выкинул ее вбок этаким ударом типа «йоко-гэри». И поджал обратно. Подержал ее вот так поджато и едва ли не с достоинством поставил обратно на стол.

На нем даже ни одного перышка не шолохнулось!

Я всего мог ожидать и уже начал понимать, что здесь в этом мире все чуточку не так, как в моем! Даже очень не так! Но того, что от этого «йоко-гэри» Михалыч отлетит метров на десять и попадет своим крепким телом в аккуратно составленные у амбара грабли-лопаты и сложенные стопкой плетеные корзины, уж точно никак себе представить не мог! Тем более, что ворон своей лапой даже не коснулся дядьку, который был от него метрах может в трех. Разумеется, там, где у амбара были грабли-корзины случились разруха, грохот и переполох аккуратно сложенного, и матюки дядьки, на которого под общий конец всей сценки, черенком по голове грохнулись не задетые им вначале вилы…

— Йопа-на!!! Я тож так хочу! — а что тут еще сказать можно? Только такое в голову и пришло первым.

— Так ты и умеешь… Уже умеешь. Как управлять этим навыком попозжа скажу. — проскрипел в голос ворон, что меня тоже сильно подивило — птица, а говорит.

И, честно говоря, с этого момента, как ворон нокаутировал Михалыча — причем натурально нокаутировал, так, что женщины крестьянки поспешили приводить того в чувство — я на девяносто девять процентов уверовал, что в этом мире с магией и волшбой все хорошо. А когда ворон начал говорить, то и на все сто убедился. Уж больно осмысленно он свои слова произнес. Хотя, вороны и вороны, в смысле вороны, имитировать иногда речь и вправду могут. Но в этом случае точно не имитация, а вполне осознанные слова. Ну, согласитесь же!

— Хм… Давай попробуем тогда. — немедленно предложил я.

— Не сразу. — опять проскрипел птиц — Вначале давай введу тебя в курс дела, чтобы ты дров не наломал.

— Подожди! Я правильно понимаю, что «там» я не помер, а просто сплю? — этот вопрос меня сильно волновал и его я задал первым.

— Где? — не понял меня ворон.

— Епрст… «Там» откуда я! - вскликнул я немного раздраженный его непонятливостью.

— А! Ну, да… «Там» ты спишь. Как дело сделаешь, так вернешься «туда» и проснешься.

— А дело в чем?

— Уберечь Всея Русь и царя от погибели.

— Куда ты вернешься, сынок? — вдруг с тревогой спросила меня мама и ворон сразу повернул на нее голову, посмотрел внимательно, потом поворотился ко мне обратно и…

— Как тут оказывается все уже запущено. — проворчал ворон — С предшественником твоим такого не было.

— Не запущено, а нормально все! А предшественник он не… — и я глазами показал на маму, как бы обозначая мол не сынуля ли ее им был.

— Нет! Такой же хитрован, как и ты, только, уж извини, но мудаком оказался.

— Да уж! Простые человеческие отношения так намертво погубить это даже не мудаком надо быть, а мудилой-долбодятлом истым! — и в самом деле так построить всех это надо было быть черти кем.

— Вот и мы так сочли и в Павла Первого его и убрали. Как раз по норову. Там от него и вреда не будет. Минус на минус уже хоть какой-то плюс. Но вопрос понял, отвечу позже.

— А мы это кто? Николай Второй? — подстебнул я пернатого собеседника старым еще советским мемом.

— Сдурел? Не… Мы покруче будем. Хотя Коля-Два тоже пацан не хухры-мухры… Тоже позже расскажу, а сейчас мы это просто «Мы». Понял?

— Угу… Информативно, прям не встать! — сыграл я в обиженку.

— Вот не ворчи тока, а… Так надо! — мне только и оставалось, что кивнуть в знак согласия.

— Сынок! — снова подала голос мама и тут же напомнила свой вопрос — Так куда ты вернуться-то собрался. Ты же дома уже, родненький мой – беспокоилась она изрядно и со своим беспокойством не отставала.

— Мам… Ну, куда я вернуться могу? Домой сюда со службы только. — неожиданно даже для себя самого я буквально выдал то, что она больше всего хотела услышать. На что ворон только прокряхтел, что-то вовсе нечленораздельное, но, кажется, не осудил — Ты извини мам, но нам надо о деле поговорить.

— Ой, говорите, мой хороший. Я здесь посижу. — мама все не могла налюбоваться своим сынулей, который так неожиданно и радостно для нее изменился.

— Анна Игнатьевна! А может вы поснедать организуете? — проскрипел ворон — А то налетался я сегодня, проголодался…

— Да, мам… Здесь я, никуда не деваюсь. Поговорить нам надо! — несложно было догадаться, что ворон здесь не просто так.

И мама, совершенно не обидевшись, встала, потрепала мои вихрашки и, дав знак тете Маше, пошла с ней на кухню. Во дворе уже привели в чувство нокаутированного Михалыча, из-за угла выглядывала любопытная Макрошка. Неожиданно она поманила меня пальцем. Я глянул на ворона, мол отойти надо, встал и пошел к ней.

— Сашка! Это хороший ворон. — заговорщицки доложила она мне — Тот который от тебя тогда, помнишь, кошек отогнал.

— Это он? Помню. — ответил я, хотя и не помнил — А как ты узнала, что он это? Они ж все одинаковые.

— А ты посмотри у него на хвосте одно перо белое…

Я пригляделся - белое. Не сильно выделялось, но заметно было. Попробую после уточнить, может это какой-то знак отличия.

Глава 3. Гольпего кверво

— Чёрнай во-о-ора-а-ан! Что ж ты вьё-о-ошся над мае-е-ею-ю-ю галаво-о-о-ой! — вытягивали мы обнявшись с вороном…

— Ты дабы-ы-и-ичи не дажде-е-ошся, черный во-о-оран я не тво-о-ой!!! — подпевали нам маменька и тётя Маша, тоже обнявшиеся.

Макрошка сидела в сторонке и, согласно статусу, не приглашенная к столу откровенно забавлялась нашей, если так можно сказать, попойкой. Особенно ей стало смешно в ситуации, когда ворон, чуть приобняв тётю Машу своим огромным крылом, что-то нашептывал ей на ушко, а та вдруг покраснев отпихнула его: «Да ну, тя! Придумал тоже». Ворон от этого толчка натурально кувыркнулся с лавки, но быстро и растрепавшийся запрыгнул на нее обратно кхе-хехнул и посмотрел совсем не платоническим взглядом уже на маму — от, блин, бабник пернатый! Но, заметив вовсе не дружелюбный мой взгляд и здоровенную ложку, которую я показал ему в качестве того, что сейчас в него полетит, быстро отвернулся от мамы и тут же сделал вид самого, что ни на есть, невинного цыплёнка, типа он тут просто рядом мимо посидеть

Михалыч же, прощенный Корвусом — так звали нашего пернатого гостя — уже спал напившись квасу, причем, хмельного. Остальные, и мы с вороном тоже, были под хмельком, даже я пацан в теле, но намного более адекватные. Михалычу просто налили больше, чтобы не приставал «Покажи, да покажи, как ты мя так!». Напился квасу болезный, вырубился и уснул. Не мешает.

Более того! Михалыч, оказывается, там в бане сработал по наущению как раз Корвуса, только явившемся тому не в его истинном образе ворона, а в виде фантома изображавшего калику перехожего. Причем, не какого-то там нищего бродягу-юродивого, а настоящего паломника, рассказчика былин и сказаний, да сюжетов библейских. И вот этот калика надул в уши Михалычу, что мол околдован барчук Сашка злой бабкой, но можно привести его в нормальное состояние.

А дядька, помнивший еще веселого барского постреленка Саньку, с радостью и согласился подсыпать снадобье на камни в бане. И не знал он, что это было частью обряда переселения сущностей из одних тел в другие. И сработал в темную. И все получилось! Хорошо хоть в хорошем смысле, а не татьба, как ошибочно думал я вначале. Хотя, в прошлый раз тоже все сложилось, но кто ж знал, что тело Сашки Большикова займет совершеннейший придурок и начальник особого отдела одного из советских оборонных заводов, правда, не моего времени, а лет на шестьдесят раньше.

Нет, ну то, что он такой ревностный службист и буквально «сапог» в классическом его проявлении, товарищи из «Мы» знали. Как знали и то, что он на своем месте сам, без привлечения милиции и прокуратуры, сумел в короткий срок раскрыть три крупных хищения, отправить по суду уже двоих начальников цехов на лесоповал и даже инициировал одно «шпионское» дело, подведя под высшую меру самого настоящего предателя и шпиона. Между прочим, не просто вычисленного, а схваченного с поличным за руку при попытке устроить диверсию в горячем цехе. Такой, в общем-то, оперативник себе не хухры-мухры.

Анализировать этот крендель умел очень здорово и в момент, когда гопники нанятые одним из подельников тех, кто расхищал социалистическое, уже проламывали ему голову, его же и выдернули. Т.е. в этом случае тому вселенцу попадать обратно после окончания нужного дела уже и некуда — благополучно схоронили его тело на Востряковском и поминай, как звали. Зато мне, как ранее обнадежил Корвус, есть куда возвратиться, а тому теперь вечно скитаться по разным всяким там телам. Выполняя одно за другим задания таинственной магической компашки «Мы».

А меня они выбрали, как сказал Корвус, ровно потому что я, работая менеджером по продаже надувных лодок и моторов к ним, показал себя очень неплохим продажником, видящим клиентов чуть ли не насквозь. Вон и Михалыча на раз-два взял и исключительно по мельчайшим нюансам поведения его абсолютно мне незнакомого человека. На нестыковках и несовпадениях и поймал. Да может и не ловил бы, но привычка обращать внимание на них и делать выводы во мне сидит очень крепко. Я ж сколько уже клиентов так осчастливил покупками, да на десятки тысяч рублей. И контору, в которой работал так уж точно продажами порадовал.

Кстати, история с баней и дядькой была моим первым испытанием в этом мире, которым я Корвуса и Ко даже восхитил. Не вру ведь, нет! Он сам мне об этом и сказал! Конечно же, не в восторженных тонах, а довольно сдержанно, чтобы не зазнавался видимо, но, все равно, очень, знаете ли, позитивно.

Дюже ему понравилось, но вначале удивило, мое отношение к маме. Сразу, с первых минут заиметь надежнейшего союзника — дорогого стоит! Правда, тут есть одна опасность! Анна Игнатьевна не знает про вот эти перемещения сущностей в своем сыне, ей не докладывали, и совершенно неясно, как она поведет себя, если эта тайна ей будет раскрыта. Так что мне тут надо быть осторожней и не давать ей повода для подозрений. Пусть пока радуется, что после того приключения с перегревом в бане я головой стал совершенно другим, совсем, можно сказать, хорошим.

***

Корвус как-то очень сильно встревожился, когда узнал об упомянутой дядькой тени в оконце баньки. Тут же взял того в следственный оборот. Разумеется, в моем присутствии, чтобы я знал и ему не повторяться. Но толком ничего из Михалыча вытянуть не удалось. Ну, а что он мог видеть за мутноватым и коряватым стеклом оконца? Да, толком и ничего. Именно, что — тень. Но тень не своих кого-то, а чужая. Чья? Не посылал Корвус никого к баньке. За мной со стороны наблюдали, а кто был у оконца — не засекли.

И кажется, в этом была большая проблема. И потому ворон ходил по двору туда-сюда, аки штирлиц и думал. Иногда он издавал свое положенное ему «Кар-р-р!» и тогда почти сразу к нему же подлетали вороны. В смысле не вороны, а вороны. Обычно по одной, но пару раз и две. Откуда они появлялись я так ни разу и не заметил. Корвус им что-то на своем вороньем курлыкал и подкаркивал и те быстро улетали в разные стороны. Видать рассылал гонцов и порученцев. Ну, наверное…

— Может расскажешь, что происходит? — тревога Корвуса передалась и мне.

— Придется. Но для начала запомни эти два слова: «Гольпего кверво!». — проскрипел он мне в ответ.

— Гольпего кверво… Ага… И что это? — буквально смакуя эти два слова немного похожих на испанские и от которых несло самой, что ни на есть, откровенной гаррипотерщиной.

— Молчи! — грубо оборвал меня ворон — Это древнее заклинание, которым ты можешь пользоваться в любом контактном бою. Достаточно его произнести, что ты сейчас уже сделал, и ты сможешь бить любого противника и предметы так же, как я ударил Семена. Просто выкидываешь в направлении врага раскрытую ладонь, в мыслях представляешь себе удар и получаешь результат. Действует на расстоянии до пяти сажен от тебя и примерно минуты три-четыре. Не очень удобно в бою, но иначе нельзя, а то ты все вокруг переломаешь. Сила удара зависит от от твоего ража, как ты хочешь ударить.

Я тут же обернулся, увидел стоящую как раз рядом деревянную колоду на которой до того кололи дрова для кухни, примерился, чтобы она отлетая никого не зашибла и… Н-н-на!!! Колода, нелегонькая так-то, улетела метров на двадцать. А в голове у меня чутка зазвенело. Ну, так и правильно, наверное, что такие «физкультуры» бесследно для организмов не проходят.

— Неплохо! Потом потренируешься еще, привыкнешь. Теперь ты можешь никого к себе не подпускать. Правда от мушкетной или пистолетной пули это тебя не убережет. От ядра тем более! И отвыкай от привычных метров, сантиметров и килограммов. Здесь ничего этого нет.

— Я понял… А притягивать предметы могу? — как-то мне это умение напомнило гравипушку из «Халф-Лайф».

— Нет. Кое-что другое можешь, алхимию тоже. Но все учить надо…

Учить, конечно же, неплохо. К тому же я учиться всегда любил, если по делу, а теперь еще и интересно. Но меня смущала вся вот это магия…

— Вопрос… В этом мире все маги?

— Нет! На Всея Русь всего несколько десятков. И ты один из них. Смекаешь?

— Нет!

— Нарышкины против Милославских, Голицины против Салтыковых и все такое. Сообразил?

— Клановые разборки, что-ль? А мы за кого?

— Не клановые, а боярские. Мы за Нарышкиных!

Честно скажу, что мне эта фамилия вообще ничего не говорила. Вот князя Мышкина помню! Но Мышкин это не Нарышкин. А вот еще Милославского помню. При…

— Пжди! Сейчас кто царь-то? Иоанн Грозный, что-ли?

Я не знаю, как должен выглядеть взгляд ворона «с укоризной», но сейчас Корвус, кажется именно так на меня и посмотрел. Мне даже как-то стыдно стало. Нет, ну мог бы я и историю поучить. Правда, если бы знал зачем. А так и незачем. Ну не знаю… не знал, какой там когда-то царь и за каким идет — мне то, что с того? Я продавец лодок, а не историк. С другими людьми о царях беседовать? Или для какого-то применения? Так гуглы-яндексы есть. Зачем мне забивать голову всяким ненужным? Я уже давно привык не держать в голове лишнюю информацию и до сих пор никаких неудобств не испытывал.

— Петр Алексеевич на трон взошел года три как! Неуч! — Корвус поднял правое крыло и изобразил перьями нечто похожее на палец поднятый вверх. Типа нечто значимое сказал.

— Нарышкин? — догадался я.

— Нарышкин! — подтвердил ворон.

— Хм… А у нас цари, точно помню, Романовы были. — а я и вправду это помню.

— Все-то у вас там не как у людей! — обреченно вздохнул Корвус и легонько махнул крылом а-ля «Ну, что с тебя убогого взять?».

— Ойщь… И кто бы это говорил, а… — поддел я ворона в ответ, с усмешкой глядя на его воронское же обличье.

Прибежала куда-то до того убежавшая Макрошка. Ойкнула, увидев здесь же Корвуса, спряталась за углом амбара и выглянула. Поманила меня пальцем. Я жестом дал знать мол иди сама сюда и она быстренько подошла.

– Са-а-аш... А, Са-а-аш... Там карета едет и конники при ней. Дядько Симен послал сказать.

– Большая карета?

– Ага! Большая! Но я не видела...

Логика, конечно ж... Я улыбнулся. Корвус, кажется, тоже. По его птичье морде не понять, но глаза слегка блеснули.

– Ну, пошли посмотрим... – и тут же обернулся к ворону – А ты лучше спрячься.

– Дык, вестимо...

Ворон подскочил, махнул крыльями, взмыл невысоко, обдав нас движением воздуха, и пошел-пошел такой над землей в сторону озера низенько так, на бреющем. Напугав при этом, выходившую из амбара симпатичную крестьянку. После заскользил над самой водой настолько близко к ней, что было заметно возмущение поверхности сразу за ним. Озеро было небольшим, метров... т.е. аршин может двести в ширину и Корвус его пересек стремительно быстро, потом взмыл вертикально перед самой стеной леса на той стороне и упрятался на самой макушке большущей ели. И уселся так, что не зная, где он должен быть, разглядеть его не получится очень долго.

Мы же с Макрошкой заспешили встречать карету. Ну, как заспешили... Макрошка побежала вприпрыжку, а я, хоть и соплячьего официального возраста, пошел туда степенно, как и подобает... сыну хозяину весьма небедного дома! А потом представил каким... хм... чудаком выгляжу, вспомнил детство и тоже припустил за девчонкой вслед, сорвав при этом какую-то травину и совершенно по пацанячьи заулюлюкав. И заметил, как в окно на меня смотрели моя счастливая мама и радостная тетя Маша.

Глава 4. Неожиданный гость

Из богатой украшенной, но извагзданной в какой-то луже кареты, вышел… да даже не вышел, а ступил на землю грешную самый настоящий вельможа. Даже, я бы сказал, боярин. Да, наверное, и вправду боярин! Ведь недаром же Корвус говорил о боярских же сварах, а не просто о клановых разборках. Помогли ему выйти два стрельца, быстро спешившихся, как раз для этого и… Боярин, здоровенного роста, между прочим, сошел на землю даже не взглянув на них, но одного стукнул своей тростью, когда тот, поскользнувшись на траве, неловко запнулся и упав преградил ему, боярину, путь к нашему дому. Стрелец это дело стерпел, понятно дело, но зло зыркнул тому вслед. На всякий случай лицо я его запомнил — пригодится либо «за наших», либо для понимания, что он «против наших»

До дома, однако, боярин не дошел, а остановился и стал осматривать. Что-то ему видимо понравилось, он довольно хмыкнул и, увидев нас с Макрошкой, прислонившихся плечами к березе — мы с интересом наблюдали за ним — поманил пальцем.

— Будь на месте… — тихо бросил я девчонке, справедливо полагая, что любые вопросы такого важного боярина уж точно не ее ума дело. Впрочем бы и не моего, но мне не пятнадцать, а почти четверо больше. И потому спокойно пошел к приехавшему один и встал от него недалече.

— Здравия желаю!

— Что, Сашка, не узнал?

— Не признал… А должен?

— Да-а-а, сильно тебя приголубило тогда. — удивился он, значит — Ну да, ладно, веди к матушке, не тяни. Устал я с дороги.

Хм… Надо будет выспросить, как и чем меня приголубило…

И тут я нашел общие черты этого боярина с моей мамой. Уж не брат ли он ее? Мама тоже вон какая у меня рослая, да и я в этом теле немаленький для своих лет-то…

Или это мой «местный» папаня заявился? Тогда странно, что его, хозяина имения, особо никто не встречает.

А из дома вдруг с радостным лицом выскочила мама. И побежала к гостю раскрыв руки для объятий:

— Ох, Васенька! Радость-то какая! Вот не ждала-то! Проходи в дом скорее! — мама приветливо обнаяла прибывшего и и тут же повернулась ко мне — Сашенька! Скажи Семену пусть баньку еще подтопит, гостям с дорожки-то. — при этих словах гость посмотрел на меня с откровенно очень большим удивлением.

Ага! Значит, не папаня! И, получив задание, я нашел глазами Макрошку и махнув ей рукой побежал искать Михалыча. И где-то по дороге остановился и…

— Слушь… А что за крендель-то?

— Хи-хи-хи! Как смешно, крендель. Таких больших кренделей не бывает, вот! Это Анны Игнанны брат сродный старшой ее. Василий Игнатич.

— Ах, вон оно что! А я и смотрю похож на маму. — теперь я понял и эти отношения.

— И ты на няво похож. Только тот старый, а ты красивый. — подсказала Макрошка и закраснелась. Ну, я и не удивился — сверстников, то у нас с ней, наверное и нету в Большиково. Впрочем, этого я еще и не знаю, перезнакомиться пока не довелось.

Семена мы нашли быстро, я сказал то, что нужно и тот сразу захлопотал, побежал к всадникам, видимо к охране дядюшки. А я подумал, что неплохо бы порасспрашивать девчонку.

— Слушь, Макрошка…

— Ой! — ее реакция была мгновенна и неожиданна. Она даже испугалась.

— Чё не так?

— А ты меня никогда по имени не называл…

О, как! Это получается, что Макрошка — имя, а не прозвище, обычное в деревнях? Забавно… И имя забавное! Никогда такого не слышал.

— А как называл?

— А ты не помнишь, что ли?

— Неа… Вот тут помню, а тут не помню… — и, как в фильме я показал каково это. Девчонка хихикнула.

— Никак не называл. Все время «Эй» называл. — даже как-то обиженно произнесла девочка. А мне за себя стало аж прям как-то стыдно, что ли. Хоть и не я то был, но ведь… я!

— Ну, теперь привыкай, буду по имени. И ты же не Макрошка, а Макроша! Правильно понимаю?

— Ага… Правильно! Тока Макрошей меня один батюшка в церкве зовет. — и тут же смешно и басовито передразнила еще незнакомого мне местного священника — Роба божия-я-я Макроша-а-а!

— А что со мной было до того?

— До чего? — чисто по деревенски попыталась выяснить до чего именно девчонка.

— Ну, до того, как я… э-э-э… строгим стал… — ну, а какой я еще мог быть, если в этом теле поселился совершеннейший служака?

— Веселый был, мы с тобой играли… А потом, когда та гроза случилася, ты и стал дурак-дураком. Вроде умный, но дурак. Все испугались.

— И когда это случилось?

— Так в прошлом годе.

— Ты при той грозе была?

— А вот была! Ой, я так тогда испугалась, так испугалась! Меня как стукнуло, как стукнуло!

— А дураком стал я?

— Ага…

Ну, ладно, значит… Механизм перемещения того особиста в тело Сашки стал понятен и он был не таким, как в моем случае. Теперь осталось выяснить чего это вороновская компашка «Мы» сработала настолько неаккуратно, буквально топорно, что зацепило и девчонку, которая здесь вообще не при делах. И еще меня мучал вопрос, куда же настоящий Саша Большиков делся, точнее его душа, сущность.

А пока вернемся к дому…

Прибывший важный гость восседал за столом там же, где мы сами трапезничали вот только недавно и в обе щеки наяривал оставшуюся еще тетимашину кашу. Мама сидела рядом и, кажется была счастлива еще и еще… Да что там кажется?! Счастлива была не передать как! То с сыном такая радость приключилась, то вот брат родной приехал. Давно видать не видела. Кстати, надо было мне спросить был ли он тогда при ударе той молнии и когда в последний раз, вообще, здесь был.

— Еще раз доброго здравия, дядь Вась… — с абсолютно натуральным тоном поприветствовал я гостя.

И опять не в масть! Мамин брат только что не подскочил сидя прям вместе с тарелкой и ложкой, так он вздрогнул от моего обращения. И округлив глаза смотрел на меня с выражением «сейчас эту невидаль зашибить, или подождать-разобраться, что к чему?».

— Вот, Васенька! Видишь? Я тебе говорила, а ты смеялся. — с улыбкой прокомментировала ситуацию мама, заметив эмоциональную реакцию брата.

— Ань… Не меняются злые на добрых. Не бывает такого! — глухо ответил Василий Игнатич и положил ложку на стол. Потом взял кружку с напитком, похоже с квасом, выпил ее почти поллитровую одним махом до дна и снова уставился на меня глаза в глаза.

— Что с тобой случилось? Говори! — был первый его вопрос примерно через минуту.

— Ну, мама же рассказывала. Мне добавить нечего. — я отвечал четко, как боссу.

— Хм… Надо же… Тверд голосом, тверд взглядом и страха в глазах нет! Не боишься меня? Я ж тебя веревкой порол…

— Так то когда было-то… — усмехнулся я и взглянул на явно забавляющуюся нашим с ним разговором маму.

— Силу набрал? — ох, как он внимательно на меня смотрел.

— Её…

— Кто дал? Ворон? — тоже ничего необычного не спросил, т. к. могла уже и мама рассказать, а может он и в теме даже. Вероятнее всего первое, но думать стоит за второе.

— Ну, раз знаете, то чего спрашивать. Да вы кушайте, дядь Вась. Кушайте…

Дядюшка опять вздрогнул чуть не подпрыгнул и посмотрел на меня внимательно еще раз. Потом задумавшись взглянул на маму, снова на меня, но ничего не сказал и стал продолжать трапезу. Съев порцию, отставил тарелку. Тетя Маша сразу же ее убрала и тут же поставила пустую кружку, в которую налила тепленького молочка. Парного, только с вечерней дойки.

— Теть Маш! И мне тож налей свеженького! — попросил я ее на нее же и смотря и краем глаза опять заметил удивленную реакцию дядьки.

— Да… Серьезно все, однако! С собой я его, Ань, заберу. В столицу. — густым своим боярским голосом твердо сказал Василий Игнатич и встал из-за стола.

— Да, Господь с тобой Вася! Я ж насладиться-нарадоваться не успела, а ты уже забираешь.

— Не на смерть забираю. Не на войну. На ученье! Не волнуйся!

— Тогда побудь хотя бы недельку, погости. Такая радость вас двоих видеть.

— Это можно. Побуду, время есть. — ответил он маме и тут же обратился ко мне — С тобой два стрельца будут неотлучно. Так надо, не перечь.

— Мне встречи предстоят, дядь Вась. Помешают. — я догадывался, что за эту неделю минимум раз, но с Корвусом встретиться придется.

— Про ворона предупрежу. Надо будет, скажешь им отойти, отойдут, не помешают.

— А, ну тогда вопросов нет…

— Позови пока любого из них, сразу и скажу.

— Хорошо! — и я, кивнув Макрошке, перепрыгнул через перила крыльца — пацаны мы мелкие или погулять вышли? — побежал вместе с ней вниз до бани, где, как раз, стрельцы-то и собрались. Кроме четверых, стоявших в карауле у кареты и при лошадях.

Подошел, вызвав их интерес, поздоровался, вызвав уже удивление их же и смешок Михалыча, хлопотавшего тут же, и передал наказ Василия Игнатьевича. Один из стрельцов поднялся, надел споро кафтан, причем, классически красный, надо сказать, подпоясался с саблей и не дожидаясь меня быстро, легко и тренированно побежал в верх по тропинке к нашему дому. Макрошка только посторонилась пропуская его.

— Посидишь с нами? — спросил один из стрельцов

— Посижу…

Я присел на лавочку у баньки. Макрошка приближаться не стала и присела на камушек у озера.

— Говаривают, будто тебе силу дали… — начал один из стрельцов.

— Говаривают, что кур подаивают. — немного грубо оборвал я стрельца, но тут же заметил Корвуса, который сидел там же на почти вершине ели на том берегу и согласно мне кивавшему головой — Есть такое дело. Дядько Семен сказал?

— Ну… — замялся стрелец.

— Не мнись. Он свое получит! — Михалыч встревожился, но глаза, смотрю, не забегали. И уже обращаясь к нему я добавил — Болтать не след и впредь не будешь.

Я очень хорошо знал, что даже такая маленькая, но, по сути, военная тайна, как и коммерческая, должна свято храниться даже от своих. И за болтливость Семена теперь ждет однозначное наказание. Причем, жестокое, в духе этого времени. Скорее всего, словесное разъяснения правил поведения и… порка. Не позорная, не калечить, но чтобы запомнил.

— Злючий ты, посмотрю… — подал голос другой стрелец.

— Поживешь с мое и не так разозлишься! — в сердцах ответил я и только после того, как услышал громкий и искренний смех не только стрельцов, но даже и Михалыча, сообразил что именно я ляпнул. И, как мне показалось, даже Корвус затрясся от смеха там на ёлке, но он хотя бы понимал сюр самой ситуации, когда пацан пятнадцати лет говорит взрослым и бывалым мужикам вот такое. Макрошка, кстати, не поняла ничего и смотрела на нас, как на дурачков.

— Не, Мирон! Это он не злой. Моли бога, чтобы Сашка обратно не стал, каким был! Вот тогда бы ты тут помаршировал всласть вместо всякой баньки. — встал на мою защиту Михалыч. Даже не смотря на то, что ему корячится вполне заслуженное наказание.

Макрошку тут же отослали за кваском, который почему-то забыли взять. Потом скоро она пришла, с ней вместе пришел тот стрелец, тоже с крынкой кваса, и сообщил, что мол остаются они здесь на недельку и мне не мешать разговаривать с вороном. Тут же стрельцы распределили вахты, а я, свистнув, чтобы привлечь к себе внимание, махнул Корвусу позвав его на разговор…

Глава 5. В столицу

От нашего Большикова до столицы, т. е. до Москвы, как мне сказали, почти пятьсот верст. От села Могутова — вотчины Василия Игнатьевича и места, где родилась мама, на полсотни верст в сторону Пскова дальше. Кстати, у дяди Васи фамилия и была Могутов, а у мамы девичья она была, соответственно Могутова. Вот как-то так все…

Я, конечно же, как ни напрягал голову, но так и не вспомнил в «моем» мире такой фамилии. Пожаловался об этом Корвусу и тот сказал, что «у меня» такая была и исторический персонаж тоже был, но не Василий Игнатич, а, неожиданно, моя «здешняя» мама Анна Игнатьевна. Намекать кто она в том в «моем» мире была такой ворон не стал, но заметив мой же недоуменный взгляд, сказал, что вовсе не Анна Монс и даже не императрица Анна. И что историю «здесь» делать буду, т. е. должен буду делать я, как и в той «моей» истории делал сын Анны Игнатьевны.

Впрочем, кто такая Анна Монс я и понятия не имел, а про императрицу Анну вроде слышал, была такая после, кажется, Екатерины Второй. И мне больше понравились его слова, что историю делать буду именно я. Не то, чтобы мне стремалось вершить великие дела — войти в историю я никогда не был против. Но уже было приятно, что мне оказано высокое, мать его доверие.

Руки-ноги на дыбе оторвут — вот и все доверие. Сами-то творить не хотят… Гады… Все чужими руками норовят!

— Не ворчи! Так всегда было, не ты первый, не ты последний. — осадил меня Корвус, когда я все это ему и выложил на очередном привале.

— Не знаю как ты у себя, но я у себя первый и единственный. Это чтоб ты понимал!

— Да понимаю, чё… Давай в шахматишки, что ли… Пока стоим…

— Давай! Долго нам еще, кстати? — и вправду не терпелось. В «своем» времени я этот кусок дороги часов за семь-восемь, если не по «платке» пройду, а тут уже понимаю, что надолго.

— Больше двух недель. А там как повезет. Тоска, согласен. Но терпи! — твердо сказал ворон.

— А если?.. — начал я.

— Эт не ко мне, а к царю! К самому Петру Алексеевичу. Если голову сразу не отрубит, или на галеры не сошлет, что вернее, то может и получится.

— Я ж не договорил…

— А ты не обижайся. Знаю я, что ты построить придумал. Ты б глаза свои видел сейчас. Но ты тут, чтобы знал, по другой надобности и уже не первый. И все те хотели улучшить чего-нибудь этакое.

— И?..

— Двое на галерах, скорее всего уже и, наверняка, того… А один успел, сбежал куда-то на Урал. Искать толком не искали, но вряд ли он со своей головой пропал. Светлая она у него. Вроде твоей. И все трое умничали перед царем шибко. — просветил меня Корвус. Неперспективно просветил. Так что думать еще надо — Потому ты давай не во Всея Русь изменить чего думай, прогрессор, понимашь, а подмечай все и к царю-батюшке в ближники внедряйся. Не разом, не лихо, но случай не упускай.

— Угу… Азы нелегальной работы, ага…

— А ты не язви. Здесь, кстати, люди далеко не дураки, несмотря что лапотники и на триста лет по времени сзади. Помни об этом. Здесь интриги куда как сложнее, чем у тебя «там». Но по времени растянуты сильнее — тут тебе фора немалая!

***

А дорога тянулась день за днем. Настолько, что надоела уже на пятый день, а ведь еще сколько впереди. И хорошо, что, как выехали, так солнце и сияло каждый божий день ярко-ярко, будто кто-то взял самую большую лампочку и включил её прямо над головой. Как и сегодня. А по небу плыли белые пушистые облачка — и такие красивые, словно художник нарисовал кистью. Проплывут, тенью охладят и дальше себе по ветру. И природа вокруг — сказочная, нетронутая промышленной цивилизацией. Едь, да и любуйся! То поля, то лес, то река, то снова поле, то роща берез. Вот только за это я простил тягомотность нынешнему времени.

А далеко вверху кружит чёрный ворон — наш Корвус, зорким взглядом осматривая окрестности. Внизу же по дороге катится большая карета дяди Васи, такая вся важная-важная и вся же покрытая пылью от дороги. Она едет, понятное дело, неспешно, и даже не потому что дорога неровная, грунтовая, полна ухабов и выбоин, а коней чтобы не погубить.

Перед ней по дороге и позади — конные стражники-стрельцы, всего их я насчитал еще в Большиково пятнадцать человек — обязательная защита, т. к. оказывается татей в лесах по дороге на Москву в достатке. Потому стрельцы очень внимательно следят за окрестностями, готовые вмиг объявить тревогу и отбиться от неожиданного нападения.

И среди этой строгой охраны на спокойной пегой лошадке ехал я, а уже за мной на телеге ехали Михалыч и… наша рыженькая Макрошка!

С ней вообще забавно получилось. Уже собравшись с вечера, рано утром мы прощались с мамой и вообще с родным домом. Были все, но не было Макрошки. И тетя Маша припомнила, что девчонка весь вечер ходила заплаканная и расстроенная. Поспрашивала чего грустит — не отвечает. Ну, тетя Маша — женщина явно с понятиями, догадалась по кому Макроша грустит и особо внимания тому не придала. Погрустит-погрустит, да и перестанет, обычное девчоночье дело. И утром на проводах ее, Макрошки в смысле, не было. Даже я расстроился — как-никак, а дружественная мне душа. Ее крикнули разок, не появилась и мы тогда отбыли…

Уже отъехали довольно прилично и встали на обеденную трапезу, а вдруг Михалыч типа заметил, что мол не все ладно на телеге. Мож тать какой или зверь. Пара ближайших стрельцов тут же взяли в сабли, Семен за полог — Макрошка. Ну, посмеялись, конечно же, а как ее обратно? Василий Игнатьевич на это сильно ругался поначалу, но назад-то отправлять ее не с кем. И одну не отпустишь — дорога через лес проходила. В общем, подумали-подумали, да и оставили девчонку при нас, как она и просила, да даже расплакалась мол хочет с нами в Москву и все тут.

— А тятька с мамкой как же? — учинил я допрос.

— А чо тятька с мамкой? Все хорошо тятька с мамкой… Дома осталися! — и смотрит в глаза, что сама честность и непосредственность.

— Искать будут! С ума сойдут! — настаивал я.

— Не, надежа-барин… ой… Не, Ляксандр Данилыч! Договорились мы с ними. Под мой пригляд, значит, и отпустили. Да и тебе, попомни мое слово, по хозяйству помощница скоро нужна. Чем чужих каких, так уж лучше своя!

— Угу… Угу… — на самом деле я живо представил картину дальнейшей жизни этой девчонки при мне и, честно говоря, почувствовал себя, как минимум, педофилом-любителем. Все ж таки, не забывайте, что это в теле мне пятнадцать и я под стать Макрошке. А в голове-то и императрицы мало будет — такой вот ухарь-пекарь.

Нет не в секасе дело! Хотя и в нем, возможно, тоже. И логика в словах Михалыча, безусловно, была. Раз мне предстоит внедрение в ближний круг царя, то наверняка супротивники подсуетятся и подведут какую-нибудь кралю. А тут подвести будет сложновато, т. к. местечко-то занято. И не просто какой-то левой со стороны наемной девицей, а такой у которой ко мне явно чувства уже сейчас. А такая — не предаст! Так что в Макрошке плюсов много, кроме двух: тощенькая она, да и рыжая к тому же.

— А чего тайком? Подойти и сказать никак было? Ко мне или к маме моей?

— Испужалася я… — и носом так шмыг-шмыг… — Вдруг ты откажешься. Ты вона какой стал теперича. Непонятный, вот…

Ну… Что тут сказать? Девчоночьи душа и разумение даже не потемки, а лабиринт для понимания, а то и похлеще. И в потемках же. Так что сердится я не стал, Василий Игнатич тоже все понял правильно, а стрельцы только и ухмылялись. Больше им и не позволено было, т. к. я из-за спины девчонки, специально, чтобы она не видела, показал им кулак и интернациональный жест «ножик по горлу». Ну, чтоб языки не распускали, а то тут все просто и нравы тоже некуртуазные.

Впрочем, Макроша и вправду оказалась хозяйственная и все время шпыняла стрельцов за их неопрятный вид. Василий Игнатич ее, кстати, поддержал и наказал служивым по части внешнего облика к девчонке-то прислушаться. Ну, а те и рады стараться! Пусть и перед девчонкой мелкой, но все не мужицкий гарнизон. А та тоже такую серьезность навела. И в один из дней на специально устроенном большом привале у реки всем все перестирала, что смогла. Ну, мужики-то ей помогли, конечно же, но не будь ее, то ехало бы наше воинство вонючее потом и портянками так, что напади какой тать, то от того духа он и сдохнет. А теперь уже нет — воевать придется, ежли что. Так с веселой подначкой пошучивали могутовские стрельцы.

Где-то в середине пути мы под вечер въехали в небольшое село Лаптево, раскинувшегося примерно в паре десятках верст не доезжая Ржева, и направились к явно уже знакомому дядюшке и стрельцам постоялому двору, которым — неожиданно — руководила довольно упитанного телосложения и с черным кудрявым волосом женщина по имени Марфа Соломоновна. Была она приветлива, глаз ее тревоги не вызывал и потому я сильно не беспокоился.

Правда мне не понравились два ухаря сидевших в темном углу трактира, но против семнадцати крепких мужиков и меня уже обладающим некоторым магическим навыком для боя они, скорее всего, были не соперники. Если только сами не какие-нибудь очень сильные колдуны. А что им тут уже в этом медвежьем углу делать? Впрочем, при нас была и своеобразная «штурмовая авиация» в виде нашего же ворона Корвуса. С которым мы договорились, что в людных местах от относительно нас отсвечивать не будет и послужит, если что, то этаким засадным «авиаполком». Ну, и разведка с неба, разумеется. Даже ночью, т. к. Корвус и ночью видел зашибись как. Так что пятнадцать стрельцов, я умеющий дать в нос от души и Корвус с пока невыясненными насколько, но явно имеющимися магическими навыками, вселяли хоть какую-то, но уверенность в наступлении завтрашнего дня.

— Чем сегодня кормишь, Марфа?! — громогласно произнес вошедший в трактирный Василий Игнатьевич. При этом я заметил его перегляды с сопровождавшими его тремя стрельцами. Очень таки похоже на условные сигналы. А потому что один из стрельцов тут же вышел и направился к оставшимся во дворе. Они должны будут отужинать попозже, после этих и то не сразу толпой, а поочередно.

Сидевшие в темном углу на дядюшку и стрельцов не отреагировали никак. Сидели себе и сидели, ели чего-то, пили. Тихо, не шумели. Незаметные…

— О-ой!!! Василь Гнатич!!! Сколько лет, сколько зим!!! — радостно всплеснула руками трактирщица — Кашка с подливочкой и свининка жарена на углях. Папаня мой сича расстарается!

— Твой папаня и свинина? Ты в своем уме-то, Марфуша?

— А шо такова?! Мой Соломон Маркович сибэ на черный дэнь копит! Уж столько накопил, шо никак того дня дождаться не можэ! Ха-ха-ха! — тут же засмеялась своей типично семитской шутке хозяйка заведения.

— Ну, пусть делает, богопротивный! Только, чтоб как всегда! А не то и вправду чёрный день ему ближе станет. — больше смеясь и шутя пригрозил ей мой дядюшка.

Стрельцы вслед за ним посмеялись и мы все расселись за большим столом. Для начала хозяйка принесла нам все того же квасу, но не хмельного, а этакий местный вариант прохладительного напитка, в то же время и калорийный.

— Ой, да шо это с вами за хлопчик такой, ангелочек прям? — Марфа Соломоновна взъерошила мне волосы, точно подивившись симпатичным мной.

— А Сашок наш из села. Пристал возьми с собой, да возьми с собой. Ну, и взял. Научится чему, к делу пристрою. Коням хвосты крутить ли, али бердыши, да сабли чистить-точить. Все лучше, чем в лесу куковать.

Мы специально договорились и стрельцам наказали сохранять мое инкогнито — ну, пацан и пацан себе. Вон их сколько. Оно и понятно зачем так: все меньше нехорошего интереса к нашей экспедиции. Кто ж знает кто там заинтересуется, а боярских кланов, могущих лишний раз напакостить Нарышкиным во Всея Русь хватало. А то прознают к чему меня готовить будут, то ни мое умение, ни полтора десятков стрельцов, ни магическая сила Корвуса, которая даже мне угадывается немаленькой — ничего вражьим силам помехой не станет, если их будет больше. Придушат меня заранее и поминай как звали. Вот позже, когда я, как объяснил ворон, научусь ставить всевозможные магические защиты и секреты-ловушки, вот тогда и можно будет потихонечку говорить. Но не сейчас уж точно, да и потом нежелательно.

И Макрошки с нами здесь не было, она спала в телеге, заботливо укрытая кафтаном Михалыча. Устала, намаялась, вот и не стали будить. А то, похоже, что любвеобильная к детям хозяйка и к ней проявила бы повышенное внимание. А та глядишь и ляпнет какую неважную для нее, но важную для вражин информацию.

— Ты, Марфуша, ему вон там накрой. Так же как нам, окромя хмеля. — дядюшка показал рукой на стол возле двери — Неча ему с мужиками-то пьяные разговоры.

— Ой, да канешна Василь Гнатич! Вас то я знаю, как вы гулеваните. Тока Марьянку я домой отправила. Нет ее сегодня. И Олеськи с Надькой нет тоже, в город на базар уехамши.

— Вот же ш ты хитрая задница, Марфа, а! Вот зачем так? Ну пошумели тогдась, погудели. Ну, сломали, бывает. Я ж все оплатил. И даж больше дал, шоб убыток покрыть. А ты вона как… Нехорошо, Марфа! И я ведь запомню! — Василий Игнатьевич явно закипал — И не хочешь, если убытков после, то чтоб в другой раз ничего такого не было! А то мимо ездить будем. Нарочно медленно! Покрасуемся, покуражимся. А сейчас прощаю! Давай еду неси!

Марфа Соломоновна неожиданно стояла довольно спокойно — эту деталь я отметил. И говорила она, деталь в смысле, о том, что-либо дядюшка мой трепло первостатейное и хозяйка постоялого двора это знала, либо кто-то ей что-то серьезно пообещал, а то и приплатил заранее. Второй вариант мне нравится, разумеется меньше, но зато он выглядел наиболее реальным.

Кстати и первый вариант тоже не выглядит классным. Ну, а за каким чертом мне дядюшка-трепло? Логично ж? Вот! Только Василий Игнатьич треплом дешевым не был и это я знал точно. А иначе ворон меня предупредил бы обязательно. Впрочем, таких беспутных людей и так загодя видно. И потому, пока молча наблюдаем, однако внешне-то делаем вид согласно установке, что неумеха я. И, кроме, как коням хвосты крутить и бердыши с саблями протирать да чистить ни на что не годный. Кстати, мне вот лично совсем непонятно за каким таким лядом коням хвосты крутить… Но выясним! Если, как песне пелось, не прибьют да насмерть на хмельной пирушке…

Пирушка, между прочим, очень скоро занялась. Вначале гудели первая «партия» стрельцов, потом вторая. Дежурные оставались на местах, им даже ни воды ни квасу не поднесли. Специально. Дежурные ели и пили только свое, загодя набранное в ручье и приготовленное на костерке. Я так понял, что дядюшка уже давно Марфе Соломоновне не доверяет, но прямо показать это он не может, прижимать мало чем есть, т. е. с компроматом напряженка. Поэтому гудели «партии» довольно долго каждая и так — специально, чтобы, если потрава, то проявилась бы на первой же и до того как отведает вторая, а третьей может еще и не достанется яду-то, третья само за первые две всех в мелкий винегрет порубит. Парни у Василия Игнатьевича умелые в воинском деле, об этом меня тоже еще в Большиково просветили.

И все случилось уже ближе к концу трапезы как раз второй «партии», когда стрельцы подрасслабились и одному из них захотелось развлечений. Это была большая ошибка Марфы Соломоновны спрятать своих помощниц от стрельцов-удальцов, тем требовалось хоть какого-то развлечения. Вот один и обратил внимание на все так же сидящих в темном углу двоих мужичков и начал их задирать. Незлобно, поначалу словом, но, что характерно, Могутов им не препятствовал и хмельным он был явно только на вид. А вот я напрягся. Слишком хорошо знал, правда по своему времени, чем заканчиваются подобные задирания — хорошей дракой.

И что-то он им такое сказал…

Глава 6. Стычка с оборотнями

В результате, стрелец довыделывался. Причем, натурально, т. е. даже я, обычно терпеливый к подобным прямолинейным наездам — бывали случаи в моей жизни, чай не зумер какой, а вполне себе в бандитское время рос, когда слова имели большой вес — и то возмутился бы. Но здесь…

— Гольпего кверво… — только и успел произнести тихо и незаметно для окружающих, как вдруг один из этих двух неприметных в углу оскалил зубы, причем уже с клыками и зашипел.

И выгнулся, словно кошка. И выставил перед собой две свои пятерни тоже с уже вылезшими острющими когтями! Второй молниеносно бросился в сторону и сразу было понятно, что первый возьмет на себя видимую, явную часть атаки, если случится, а второй нападет исподволь. Отработано у них такое и очень хорошо, наверняка.

Стрельцы, никогда не расстававшиеся со своими саблями, моментально их повыхватывали и еще быстрее протрезвели от точно забористого Марфиного хмеля. Они тут же, и Василий Никитич тоже, встали в какой-то им известный оборонительный порядок, к которому быстро присоединился и стрелец-задира, вызвавший такую неожиданную реакцию. Смею думать, что специально вызвал, хотел по какой-то надобности спровоцировать и ему это хорошо удалось.

Боевые коты — а как их еще называть? — в атаку идти не собирались. Понятно же было любому, что два, пусть и кошака с зубами, когтями и молниеносными реакцией и движениями, но против уже вооруженных саблями четверых опытных бойцов выстоят вряд ли. А и выстоят, то не без серьезных потерь. Да, скорее всего, и не имела эта стычка для них решающего значения, не для нее они здесь, а чтобы, либо выяснить что-то, либо… банально передохнуть от чего-то. Значит атаковать не надо, а надо отступить.

И коты не атаковали, а шипя и показывая свою готовность сцепиться с врагами, если те, все же, решатся кинуться вперед, постепенно отходили к дверям. Как раз мимо меня. И я тоже не атаковал, а еще в самом начале стычки положил свои руки на столешницу. Специально, чтобы не провоцировать оборотней на прорывные действия. Руки на виду, оружия нет — можно пройти безопасно, помех не будет.

И коты прошли мимо меня. Осторожно. И только в последний момент тот, который держал на себе фронт, вдруг подхватил стоявшую рядом табуретку и… бросил ее в меня же. И не то, чтобы испугался — не испугался, готов к чему-то такому был — но летящую мне в голову табуретку я отбивать не стал, а вскрикнул и увернулся. Этого хватило оборотням, чтобы один распахнул дверь, выпустил в нее товарища и скользнул следом сам. Захлопнув, при этом дверь и я не удивлюсь, если он успел чем-то подпереть снаружи.

Да, так и случилось — дверь он подпер, но большой помехой это не стало, т. к. снаружи заметили, как выскочили оба оборотня и с проворством диких кошек скрылись в тени за корчмой, а там их уж и след простыл. Они-то, те парни, что были снаружи, и открыли нам дверь.

— Марфу и Соломона взять! Огневое оружие к бою! Никому не спать! — команды Василия Никитича были громки, коротки и однозначны.

Марфу и брать-то особо не надо было, она находилась здесь же в трактире, только сидела перепуганная у стены на заднице и дико вращала глазами. Было заметно, что ей, как и мне, такие выкрутасы оборотней знакомы не были, видела она такое в первый раз. Так, что ей было от чего придти в ужас: одно дело слышать про оборотней, а другое когда сама же их целый вечер потчевала, а оказалось вона как.

Неожиданно, но не нашли Соломона Марковича. Сухонький старикашка, явно не претендовавший на спецназовские навыки, а будто испарился.

— Где папаша твой?! Говори, курва! - насел Могутов на Марфу.

— Н-н-не зна-а-аю… Правда не знаю-ю-ю! Был здеся, был! — выла та все никак еще не приходя в себя.

— Дядь Вась… А Макрошка, чё? — обеспокоился я. А ведь не слышал я ее.

— Озаботься! Бегом!

И я, под прикрытием одного из стрельцов, пулей выскочил из трактира и побежал к нашей телеге. Откинул кафтан, рыжая девчонка сладко спала, так и не проснувшись от поднятого нашими суетой и суматохой неслучившегося боя шума:

— Укро-о-ой… Зя-я-ябко… — прямо во сне произнесла девчушка. Я тут же аккуратно ее и укрыл обратно, стараясь не разбудить совсем, раз уж побеспокоил.

— Михалыч!

— Я, Ляксан Данилыч!

— Охраняй Макрошку. Не отходи!

— Как есть сделаю, Ляксан Данилыч! Не сумлевайся! Чё там шумели-то?

— Ай! Потом! — отмахнулся я от вопроса.

А я снова побежал в трактир. И побежал оглядываясь, т. к. молниеносность действий этих двух оборотней меня сильно удивила. Могу себе представить как они четко сработают, если какая-то операция, например, по похищению того же меня, будет ими спланирована, а не спонтанна.

В трактире в окружении Василия Игнатьевича со стрельцами, не стесняющихся держать свои сабли перед ее носом наголо, продолжала выть перепуганная Марфа.

— Кто такие были?!!! — дядюшка наседал на трактирщицу, прекрасно зная, что в такие моменты раскрутить на признание можно очень многих. А женщин — особенно! Я в допрос не лез и стоял чуть в сторонке, стараясь пока не оствечивать. Мотал, как говорится, на ус.

— Я… Я не зна-а-аю-ю-ю!!!

— Что говорили, что слышала?!!! Ну!!! Сожгу трактир, на!!! Ну!!!

— Не зна-а-аю-ю-ю!!! Не слышала-а-а!!! А-а-а!!!

Могутов только хмыкнул…

— Анисим! Федька! Вяжите ее к столу!

Два стрельца бросились к Марфе, а та тут же уже не завыла, а заверещала. Это, конечно же не остановило мужиков, один дал ей затрещину, из-за чего трактирщица заверещала еще больше. Затем они оба с трудом таки и рывком подняли с пола и поволокли к столу. Кое-как, опять не без затрещины, дожили ее на стол и, показав саблю, которой пригрозили перерезать ей горло, на этот стол и уложили. И тут же, при помощи третьего стрельца, споро накрепко привязали ее к столу.

— Сено сюда! Сено вокруг корчмы! — проорал приказание Василий Игнатич.

Стрельцы мигом приволокли охапку…

— Вокруг стола и под стол! Быстро!

Марфа Соломоновна орать уже не могла, выла со страшной силой, понимая, чем сейчас кончится дело:

— Хельга! Они Хельгу называ-а-али! Пощади-и-и!!!

— Ну, погодь! — стрельцы, несшие еще охапки сена, остановились — Что за Хельга?

— Василь Игнатич! Да это баба купца Подволошникова скорей всего. — прокомментировал слова Марфы один из стрельцов — Немка-сучка костлявая, каких свет не видывал.

— Она?!!! — тут же резко спросил Марфу Могутов.

— Да-а-а!!! Ы-ы-ы!!! — подтвердила и тут же завыла Марфа.

А я стоял и испытывал самое настоящее дежа-вю! Наблюдал нечто похожее в поганые либеральные девяностые, когда нашего директора при всей нашей конторе бандюки пытали-пытали, но так и не запытали. Отдал он им тогда все до копеечки и даже больше. И в милицию дураков сунуться ни кого не нашлось. И как свидетели тоже… После такого-то зрелища…

— Тебе имя называли?!!! Зачем?!!!

— Пригрозили-и-и!!!

В этот момент снаружи раздались крики, дикий мяв, шипение и сразу один за другим два пищальных выстрела. Стрельцы бросились наружу, но не толпой сразу, а будто настоящие обученные спецназеры, прикрывая друг друга и ховаясь ближе к стенам и косякам.

Снаружи кто-то заорал и тут же дико завыл. И затих…

— Василь Игнатич! — донеслось снаружи же — Не торопись выходить! Одного порешили! Второй где-то…

Суета и поиски второго котана продолжались еще почти час. И за это время удалось найти Соломона Марковича, который спрятался в лопухах на задах корчмы и лишь по чистой случайности не был зарублен стрелецкой саблей, когда один из них проверял палкой местность с той стороны.

Второго так и не нашли. Вернее, прекратили искать сразу, как только ко мне и абсолютно незаметно с неба скользнул Корвус и тихим голосом проскрипел мол можно не искать, ушел оборотень.

— В какую сторону? — поинтересовался я.

— Ну, если тебе важно, то в сторону столицы. — и ворон совершенно человеческим жестом показал направление.

— Важно. Туда пошел, значит, до Москвы нас наверняка еще встретят…

— Может быть, может быть. А ты молодец, что свой навык не использовал, Сашок.

А у меня в отношении Корвуса затаились не то, чтобы сомнения, но желание более полно узнать, что он за персонаж. Очень уж у него жесты и поведение по-человечески натуральные.

— Почему? — вопрос неиспользования мной магического навыка меня тоже интересовал.

— А если по твою душу они были?

— А должны были?

— Должны. Существует пророчество, согласно которому царю Петру поможет юный отрок из скобских. — тихо скрипел своим голосом ворон — И вас, согласно пророчеству, таких всего трое, кто может им оказаться. Было трое, один уже утоп в Великой.

— Сам?

— Предполагаем худшее… — вот, что мне в Корвусе нравится, так то, что он никогда не подает несбыточных надежд.

— Мда… Нарисовал перспективочку…

— Тебе никто не обещал, что будет легко. — опять та же песня и думай, что хочешь.

— И отказаться не могу?

— Не можешь. Но навыки свои применяй только в крайнем случае. Можешь увернуться, отступить — увернись и отступись. твое оружие пока в тайне.

Нет, ну то, что я влип, было понятно с самого начала. Но то, что влип настолько…

Придется трепыхаться и пока, как говорил тот же ворон ранее, примечать все, мотать на ус и не лениться осваивать незнакомые и непривычные навыки. Впрочем, мне все равно было жутко любопытно про всю эту магию и прочее колдовство. Это ж получается, что я… в сказку попал! Ну, с нашей, сугубо атеистическо-материалистической точки зрения. Разве ж нет? Разве ж да!!!

— Василь Игнатич знает?

— И он и все стрельцы его команды знают.

— А, ну да… — только и ответил я, вспомнив тогдашний разговор со стрельцами в первый день там у бани.

— Ладно… Успокой Василь Игнатича, скажи, что я окрест проверил, котан убег не догонишь. Не ранен, но до утра, пока солнце не проглянет, в своем шерстяном обличье уйдет далеко. Так что дале пусть пусть держит сторожко.

— Понял, не дурак, и передам.

Ворон тихо каркнул, легко подпрыгнул, взмахнул крыльями и исчез в ночном небе. В смысле улетел нормально, как птица, но тихо и быстро, а не, как призрак, растворился в воздухе.

Я же отправился к телеге, в которой спала Макрошка. Увидел возле нее Михалыча, тоже вооруженного саблей, вопросительно кивнул ему на девчонку. Семен ладонью показал, что мол «Все хорошо, спит».

Вернулся в трактир. Марфа уже сидела на лавке освобожденная от пут, рядом суетился хлопотливый Соломон Маркович. Ему тумаков не досталось, но черный шпенцер его был порван. Очевидно, когда стрельцы, не слишком утруждая себя вежливым обхождением с Марфиным папашей, волокли того обратно в харчевню.

Василий Игнатич, увидев меня, кивком дал знать отойти в угол где никого не было…

— Трое наших уже спят. Еще трое вот-вот заснут, если противуснадобье не подействует.

— Марфа?

— Она! Только ее взаправду запугали. Не самолично придумала.

Тут Могутов заметил, что один из стрельцов покачнулся и, того гляди, упадет.

— Степан! Гришке пóмочь!

Стоявший рядом с засыпающим стрелец тут же обернулся и ловко подхватил уже падающего товарища подмышки и аккуратно уложил того на пол. Марфа задрожала, но ничего не сказала. Да и, что тут говорить? Не дай Бог помрет из них кто и смерть ее будет мучительной и долгой.

— Так… Теперь слушай сюда, племянничек! Запомни: купец Подволошников. Имени его не знаю, а вот баба его известна. Дюже злобная стерва, завистливая и гадит людям походя, как не в себя. Вон у Гришки потом пораспрашивай, он про нее знает много, видел не раз. Зовут ее Хельга. Она вроде, как и вправду — немка. Купчина ее где-то в Неметчине в порту в кабаке и подобрал.

— Я понял. Гришку поспрошаю. Наши спать долго будут?

— Кабацка говорит до утра не меньше. Иди давай и сам поспи, береги силы-то. Ты правильно сегодня все сделал, не показался.

— Мне ворон сказал уже…

И я ушел на телегу. Проверил Макрошку — спит. Михалыч — бодрствовал. Я дал знать, что тоже лягу, он кивнул. Потом я забрался на телегу, Семен укрыл меня другим кафтаном…

***

Снилась мне мама. Не здешняя Сашкина, а моя та, родная. Она часто мне снится. Что-то разговаривает со мной — я не запоминаю. Не могу. Может и запомнил бы, но сложно. Разговоры во снах сами по себе в голове не откладываются.

Интересно то, что после жизни в Пскове целых девять лет, мама никогда не снится мне именно в Пскове. На даче под Ленинградом, в самом Ленинграде, в какой-то еще местности мне не знакомой. В Пскове — никогда. Место какое-то завораживающее.

И, кстати, Псков — единственный город, куда я бы переехал жить на пенсии. А до пенсии мне «там», т. е. в «моей» реальности еще целых девять лет. А здесь, мало того, что пенсий нет, так я и пацан пацаном. Хотя… Считай, вторая жизнь. Да еще и корячится ого-го какая! И это ж здорово!!!

И совершенно непонятно почему мама вдруг заговорила хоть и знакомым, но мужским голосом:

— Ляксандр Данилыч! А Ляксандр Данилыч! Проснись уж! Да сколько ж спать-то можно?

— Сашка… А Сашк… Проснись, ну пожалуйста! — это уже другой голос, детский, девчоночий явно. Странно у мамы голоса меняются…

Почему меняются? Да это ж я спал. Открыл глаза. Тревоги не было, но было уже солнечной, дул ветерок. Оглянулся — опушка леса, речка, дорога. Где я?

— Где я?

— Да, здесь, в телеге Ляксандр Данилыч! Почивать изволил…

— Время какое? — спал-то я явно долгонько.

— Дык стоим на привале, скоро трапезничать будем. А потом заново поедем. — степенно ответил мне Михалыч, а вертевшаяся рядом Макрошка часто-часто закивала подтверждая его слова.

— Все тихо?

— Ага, Санечка, тихо. — теперь поперед дядьки ответила наша рыжуля — Василь Игнатич сказал, чо как ты пробудишься, то к нему быстрее бёг. Я вот тут тебе водички приготовила личку-то сполоснуть.

— О! Это дело! — обрадовался я приятной мне заботе. Люблю тоже морду лица со сна умыть и Макрошка это уже знала. От Михалыча, разумеется. И я тут же девчонку за заботу же и поблагодарил, от чего девочка даже раскраснелась — Вот ты молодец, умничка, спасибо!

— Ой, да скажешь тоже.

— Правильно все делаешь. Так и надо!

И я, ополоснув лицо и отряхнув с одежды сенное крошево, отправился к Василию Игнатьевичу. Интересно, что он такого придумал.

Впрочем, вот и он сам навстречу. Идет в сопровождении двух стрельцов справа и слева чуть позади него.

— Проснулся? Это дело.

— Точно так, Василь Игнатич!

— Ворон прилетал. Впереди засада. Три десятка татей, вдвое больше нашего. Тебе сейчас надо наестся до отвала, напиться, сил набрать. И ты остаёшься с телегой и Семеном.

Воевать мне, конечно же, никак не хотелось, но я знал, что когда-то это придётся начать делать. Но почему, как говорится, в тылу?

— Почему здесь?

— Потому что их надвое больше. Сколько-то мы положим, а там и тебе легче.

А у меня уже возникла идея…

— Дядь Вась! Вызови ворона. Можешь? Дело есть!

— Могу, че не мочь-то? — и Могутов вначале посмотрел на меня с некоторым интересом, а после сделал какой-то знак рукой, который я просто не успел увидеть и запомнить, соответственно. Спустя полминуты из рощи вынырнула большая тень и рядом с нами на телегу сел Корвус.

— Дядь Вась! Озадачь стрельцов освободить телегу и пусть нагрузят булыжниками из реки. Полсотни штук, не меньше. Вот такого размера чтоб. — и я показал какими должны быть камни.

— Че задумал?

— Зачем нам сшибка, дядь Вась? Обстреляем их камнями и…

Могутов как смотрел на меня с интересом, так и захохотал напугав даже Корвуса. Он сразу смекнул задумку, а ворон не мог понять как же я буду брать прицел. Но я ему объяснил:

— Ты будешь летать над ними и смотреть куда камни прилетают. И давать мне сигналы правее-левее или там дальше-ближе. Ферштейн?

— Я, я! Ишь ферштейн! Дас ист корректир’эн! — обрадовался ворон своему пониманию и только что не потер свои крылья друг о друга, аки ладони об ладони. Забавно, что и по немецки он понял, только, что термин «корректировщик» не так назвал.