Личное дело (Управдом-6, весна 1929)

Пролог + Глава 1

Все персонажи и их имена, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, местами и событиями, случайны. Мнения, суждения и политические взгляды автора и героев книги никак не связаны.

Содержит информацию о наркотических или психотропных веществах, употребление которых опасно для здоровья. Их незаконный оборот влечет уголовную ответственность.

Оригинал находится на сайте https://author.today/work/487066

Перепечатка, копирование и распространение запрещены.

Пролог.

2 мая (по новому стилю) 1918 года, город Харбин.

Двухэтажный особняк со стрельчатыми окнами на Конной улице наискось от синагоги, принадлежал Моррису Баху. Первый этаж занимали писчебумажный магазин Кляйна, меховая лавка Топеров и фотографическая мастерская Лифшица, на втором этаже сдавались мебелированные комнаты по десять николаевских рублей в неделю, с двумя общими уборными. До октябрьского восстания клиентов было немного, но этой весной Харбин переживал настоящее нашествие новых жителей, так что свободных мест почти не оставалось.

Постоялец комнаты номер восемь, мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, с аккуратными усиками и пустым правым рукавом, заселился в неё двадцатого апреля по западноевропейскому календарю, принятому большевиками, или седьмого - по обычному, русскому. Управляющему он представился Николаем Заволжским, расплатился казначейскими билетами Русско-Азиатского банка, потребовал, чтобы по пустякам его не беспокоили, женщин не водил и не пьянствовал, каждый день в любую погоду уходил ранним утром и появлялся обратно под ночь, оставляя привратнику полтинник.

Второго мая в четыре часа пополудни вместе с полдником из ресторана напротив, к постояльцу заявился гость, невысокий подтянутый мужчина лет пятидесяти, с военной выправкой, в английском костюме и с золотым пенсне на тонком хищном носу. Заволжский визиту не удивился и не обрадовался, пригласил гостя занять свободное кресло возле круглого столика, а сам приступил к трапезе. Гость терпеливо ждал, пока хозяин комнаты ловко одной рукой намажет масло на ломти хлеба, нальёт себе кофе из серебряного кофейника, добавив сахар и щепотку корицы. Наконец Заволжский решил сам начать разговор.

- Я ожидал вас вчера, Александр Игнатьевич, с нашей стороны всё давно устроено, из Дайрена в Сан-Франциско князя доставят под охраной, что же касается пути до порта, я и мои люди ещё сегодня утром были готовы выехать в любую минуту. Генерал Монкевиц дал чёткие указания, мы их чётко выполнили, однако, как оказывается – впустую. Я и так задержался сверх меры, а моё время расписано буквально по минутам.

- В этом-то и загвоздка, - гость пригладил седые виски, - мне сообщили, что князь всё ещё ждёт известий из Петрограда, так что, господин Пешков, отправку придётся немного перенести.

Пешков отложил в сторону бутерброд, побарабанил пальцами по столешнице, посмотрел в окно, на серое харбинское небо.

- Зря вы связались с большевиками, - сказал он, - я их поболее вашего знаю, взять хотя бы братца моего Яшу. Жадные до денег и власти, мало что по головам идут, кровавые следы оставляют, да ещё и слова не держат, если что случится, как бы вам, господин Меркулов, лично отвечать не пришлось. Ну да ладно, дело ваше. Однако вы должны понимать, что фигура такого ранга не может просто вот так путешествовать, словно негоциант первым классом, и дело вовсе не в деньгах, а в том, что произойдёт, если с князем по дороге что-то случится, я своей репутацией дорожу. Но теперь увольте, сам участвовать не смогу, вот-вот уезжаю, и людей своих заберу, и ваши заботы, как до порта добраться. Я распоряжусь, чтобы «Фальконет» задержали в Дайрене, это обойдётся вам ещё в две тысячи.

Гость вежливо кивнул.

- Понимаю, Зиновий Алексеевич, и не настаиваю. Оплачу, как только их высочество на борту окажется.

- Нет, так не пойдёт, - Пешков покачал головой, - оплатить сейчас придётся. Эсминец будет ждать неделю, в наших общих интересах, чтобы он отплыл в Сан-Франциско с грузом на борту. Но если не успеете, я, так сказать, умываю руки.

Меркулов саркастически улыбнулся, под внимательным взглядом Пешкова достал чековую книжку и перо.

- Да-да, - хозяин комнаты поднёс чашку ко рту, - все мы, жидовины, а особенно выкресты, такие вот сволочи, никаких моральных принципов и идеалов, лишь деньги интересуют. Вы ведь это хотели сказать, милейший?

Милейший аккуратно вырвал подписанный лист, положил на стол, поднялся.

- Честь имею, - едва заметно поклонился и вышел, прикрыв дверь.

Пешков пожал плечами, положил чек на блюдце, и продолжил завтракать.

Гость Пешкова не торопясь спустился со ступеней, подняв воротник пиджака от мелко моросящего дождя, запрыгнул в ждущий его крытый автомобиль, водитель двинул рычаг газа, и машина медленно тронулась. Она выехала на Китайскую улицу, с неё - на Диагональную, свернула на Полевую, подъехала к гостинице «Виктория» на Участковой улице, и остановилась. Водитель, невзрачный мужчина в военном френче без знаков различия, средних лет, повернул голову.

- Как всё прошло? - спросил он.

- Эсминец будет ждать ещё неделю, так что дело только за курьером из Петрограда. Вы, Владимир Ильич, утверждали, что он вот-вот появится, так где же этот ваш человек? Иначе неудобно выйдет.

- Сам тороплюсь, - Владимир Ильич покачал головой, - князь волнуется, хочет уехать как можно быстрее, только порученец и держит всех здесь. К сожалению, личность его неизвестна, точно утверждать ничего не могу. Генерал Монкевиц уточнил телеграммой, что должен уже наверняка прибыть сегодня до четырёх пополудни, так что, если всё сбудется, можем отправиться под вечер.

- Нет, - решительно мотнул головой Меркулов, - так не годится. Ехать надо в светлое время суток, да и с Николаем Августовичем так оговорено, мало ли что в ночи случится. Как курьер объявится, вы мне позвоните, и уж до утра стерегите князя хорошенько, а там уж на поезд в десять сорок пять, он как раз ранним утром на следующий день в Дальнем будет.

- Конечно, конечно, - шофёр закивал, - а сами не хотите заглянуть?

- Ну что вы, господин Гижицкий, - Меркулов укоризненно взглянул на собеседника, - моя миссия деликатная, никто обо мне знать не должен до момента посадки на корабль, даже если случайно встретимся, вы меня не заметите. Из людей ваших я только с Трубецким знаком, ну да постараюсь избежать.

- Как будет угодно, - Гижицкий расплылся в улыбке, - отдыхайте перед дорогой, а я вам всенепременнейше позвоню.

Меркулов кивнул, вылез из автомобиля и направился к входу в гостиницу, Гижицкий дождался, пока тот скроется внутри, проехал ещё немного, и остановился возле здания телеграфной конторы. Там он взял бланк, сел за стол и принялся заполнять его чернильным карандашом. Почти сразу к нему бесцеремонно подсел молодой человек с гладко причёсанными русыми волосами, развернул «Харбинский вестник» так, чтобы отгородиться от остальных посетителей.

- Как вам такие новости? – громко сказал он с едва заметным немецким акцентом, - в Выборге нынче восстание, чухонцы красных режут, и заодно всех русских. Дожили, красные с белыми на одной стороне.

Гижицкий рассеяно кивнул, человека этого он не знал, и в последнее время новости старался не читать.

- Как закончите дела, садитесь в машину и езжайте в сторону лютеранского собора, - тихо сказал молодой человек.

- Что, простите? Кто вы такой?

- Вы меня не знаете, герр Гижицкий, - собеседник потряс газетой, словно пытаясь привлечь внимание посетителей телеграфа, однако никто в его сторону даже не посмотрел, - однако господин, желающий встречи, вам отлично известен.

И не дожидаясь ответа, встал, подошёл к окошку с марками и принялся выбирать подходящую.

Гижицкий наконец закончил писать телеграмму, расплатился, вышел и сел в автомобиль. Едва он тронулся, на заднем сидении поднялся пассажир - мужчина с молодым ещё лицом и совершенно седыми висками. Гижицкий вздрогнул, крутанул руль, и чуть не врезался в пожарный столб. Автомобиль остановился.

- Трогайте и езжайте аккуратнее, - приказал седой, - нам надо поговорить, Владимир Ильич. Да не волнуйтесь вы так, я вас надолго не задержу. Мой помощник Ганс Клинч должен был предупредить, что мы с вами прокатимся к лютеранскому собору.

- Позвольте, это действительно вы? Я думал, вас расстреляли в семнадцатом.

- Шутить изволите, мой дорогой друг, однако получилось несмешно. Я жив, и как вы можете убедиться, здоров.

- И всё же, господин Ларин…

- Перестаньте на меня так глазеть, словно приведение увидели. Курьер из Петрограда прибыл?

- Нет ещё. Я отправил телеграмму, но думаю, она всё равно опоздает. Вот-вот должен быть.

- Когда? Да езжайте же.

Гижицкий молча завёл двигатель, отжал рукоять газа.

- Вот и славно. Уверяю, - Ларин снисходительно улыбнулся, - если устроите это дело в лучшем виде, ваш долг будет погашен полностью. Знакомое вам лицо не может принять такое решение, а я могу. Слышите, Гижицкий? Я – могу. Именно я решаю, когда вы расплатитесь полностью, и даю шанс начать новую жизнь, а вы тут кобенитесь. Ну же.

- Уверяю, курьер появится сегодня ближе к вечеру. Кто он, я не знаю, генерал Монкевиц нам не сообщил.

- Документы будут с ним?

- Наверное, иначе зачем он нужен.

- Остальные останутся в доме?

- Да.

- Хорошо. Остановитесь вот здесь, у мясной лавки.

Гижицкий повиновался.

- Сегодня в десять вечера потрудитесь быть на квартире. Вы выйдете на крыльцо с папиросой, не важно, один или с компанией, только вот вертикально махнёте, если курьер на месте, или вдоль земли, ежели снова задержался. Надеюсь, что человек Монкевица всё же появится, и тогда через пятнадцать минут вам принесут телеграмму. Посыльного вы узнаете, у него вот здесь, посмотрите, - Ларин провёл пальцем линию от глаза к уголку рта, - будет шрам, а на боку сумка синяя. Впустите его.

- А что дальше? – глухо спросил Гижицкий.

- Дальше вместе с ним войдут ещё несколько человек, свяжут вас и ваших друзей, чтобы глупостей не наделали. Я на глаза вам показываться не стану, отправлюсь сразу наверх, к князю, лично заберу документы, и если они в порядке, на этом наш договор будет исполнен, и более того, получите сорок тысяч сверху. Как видите, герр капитан, мы щедро вознаграждаем тех, кто нам служит.

- А остальные? Мы договаривались, что не будет жертв.

- Помилуйте, к чему нам мертвецы? Это привлечёт внимание, так что вы и ваши товарищи обойдётесь синяками и ссадинами, только уж извините, бить будут всерьёз, а la guerre comme а la guerre. Ладыгин с товарищами – калачи тёртые, их просто так на мякине не провести, если почуют неладное, могут шум поднять раньше времени. Ну а с князем я договорюсь, будет молчать, как рыба, есть у меня что ему сказать. Людей я подобрал надёжных, из «Головы змеи», банда известная, у всех на слуху, среди них и солдаты имеются бывшие. По-русски не бельмеса, идейные, даже если попадётся кто, скорее горло себе перережет, чем кого-то выдаст, но раскраска у них приметная, товарищи ваши запомнят. На вас никто не подумает, обычное дело, хунхузы на кого только не нападали, князь в негоцианта рядится, милое дело его пощипать.

- И всё же..

- Без глупостей, господин Гижицкий, - строго сказал пассажир, - вы давно меня знаете, я ведь не только награждать могу, но и наказывать. В ваших интересах сделать всё, как сказано, и тогда вы получите деньги, а фрау Гижицкая и две очаровательные дочки не пострадают. Пожелаете, и дальше будем связь поддерживать, а если нет, то закончим дело и забудем друг о друге. На этом прощаюсь, до вечера.

Он вылез наружу, поправил шляпу, развернул зонт, зашагал в сторону собора, аккуратно обходя лужи. Гижицкий тяжело вздохнул, развернулся и поехал к ипподрому.

Всё затеялось из-за денег, бывший самодержец Николай Романов держал в североамериканских банках три тысячи пудов золота, и под давлением своей жены, предложил их большевикам в обмен на свободу для себя и прочих членов императорской фамилии. Решение принимал лично Владимир Ленин, он долго колебался, в конце концов поддался давлению председателя ВЦИКа Якова-Аарона Свердлова, по иронии судьбы, родного брата французского шпиона Пешкова. Председатель ВЧК Дзержинский поначалу возражал, он считал, что революционная идея гораздо важнее золота, и что нужно держать царский выводок под арестом, или лучше вообще уничтожить, но вынужден был согласиться.

Самого царя никто бы за золотом не отпустил. Среди задержанных великих князей и княгинь, Иоанн Константинович Романов был одним из самых незначительных, к тому же жена князя принадлежала к сербской династии Карагеоргиевичей, а не к немецкой или датской, поэтому его кандидатура устроила обе стороны. В Харбине князя ждала группа надёжных офицеров, заранее присланных сюда бывшим начальником русской контрразведки генералом Монкевицем, они должны были проследить, чтобы Иоанн Романов без задержек добрался до японского порта Дайрен, который раньше был русским городом Дальним, где сел бы на французский эсминец, идущий в Сан-Франциско, и там беспрепятственно посетил отделение Федерального резервного банка, а там уже перевёл бы, с условиями, векселя на нужных лиц. Предварительное согласие было получено, требовался лишь оригинальный договор, и письменное поручительство. Их должен был доставить курьер.

Большую часть подробностей этого дела капитан Гижицкий не знал, однако носом чуял, операция опасная. Чувство усилилось, когда князем заинтересовалась германская разведка. Германское консульство в Харбине закрылось в 1914-м, однако в Китае и Японии у абвера оставались нужные связи, а в самом Харбине – купленные люди. Такие, как капитан Генерального штаба Гижицкий, находившийся на содержании с двенадцатого года. До этого времени он выполнял несложные поручения в обмен на покрытие карточных долгов, но теперь ему предстояло расплатиться по-крупному. В чём интерес абвера, Гижицкий мог только догадываться, однако ни спорить, ни уклоняться от приказа не решился – то, чем угрожал Ларин, вполне могло стать реальностью.

Люди Монкевица поселились неделю назад недалеко от ипподрома, в двухэтажном доме, принадлежавшем военной контрразведке. Семью Гижицкого, живущую в квартире на втором этаже, переселили в номера, а освободившиеся комнаты занял князь со своим слугой. Офицеры вместе с Гижицким расположились в квартире на первом этаже.

Капитан постучал в дверь условным знаком, он нервничал, но старался не подать виду. В гостиной сидели четверо - подполковник Ладыгин, поручики Яхонтов и Белинский, и штабс-ротмистр Трубецкой, они играли в карты, под потолком вокруг лампы клубился табачный дым.

- На тебе лица нет, Вольдемар, - Ладыгин запер за Гижицким дверь, провёл в гостиную, - никак случилось что?

Гижицкий тут же заверил громким голосом, что у него всё в порядке. Яхонтов и Белинский посмотрели на него с интересом, Трубецкой недоверчиво хмыкнул.

- Жан прав, мой друг, - сказал он густым басом, - словно с похорон заявился. Плесни-ка себе шустовского коньяка, а то местные наливки – дрянь редкостная. Да, господа? Ещё одну сдачу, и обедать в трактир пошлём. В русский. Не будем больше рисковать животами.

- От местной пищи только хуже, - Яхонтов сделал страдальческий вид, - скажи, Вольдемар, как ты тут столько времени провёл? Вроде наш город, а выйдешь на улицу, одни манзы кругом, лепечут на своём языке как лягушки болотные, а едят всё, что летает, плавает и ползает, словно звери дикие.

- Это вы, господа, носы воротите, - возразил Трубецкой, - а княжеский слуга уплетает за обе щеки, я давеча видел, как он коробочку принёс с палками, и ну этими вот прутиками себе в рот запихивать, словно дикарь. Не морщился, чертяка, даже причмокивал, будто кулебяку какую ел или филе-миньон.

- Так известна причина-то, - Ладыгин усмехнулся, - его высочество постится, и слугу заставляет, от этого хоть что слопаешь за милую душу.

- А сам князь где сейчас? – спросил Гжицкий.

- У себя сидит, читает или молится, сегодня в меланхолии, впрочем, как и вчера. Ты чего хотел-то?

Гижицкий не подал виду, что обижен. Эти пришлые офицеры вели себя так, словно он должен им прислуживать.

- Ездил телеграмму отправить, насчёт курьера. Не появился он ещё?

- Прибудет вот-вот, - Ладыгин махнул рукой, - не беспокойся. Только вот доберётся ли? Ты как думаешь, Сандро, надо встретить?

- Не стоит, - Трубецкой побарабанил пальцами по столу, - Николай Августович на этот счёт распорядился, да и Серж юноша прыткий, обойдётся без посторонней помощи. Ты, братец, айда с нами обедать, пошлём в трактир возле ипподрома. А хочешь, к вечеру приходи, пулю распишем по рублю за вист.

До вечера оставалось слишком много времени, Гижицкий решил, что если останется, то обязательно себя выдаст, и сбежал. На углу дома он столкнулся с незнакомым юношей высокого роста и мощного телосложения, который нёс в одной руке сумку, а в другой комкал газету, и на капитана даже не взглянул.

Травин всего три недели назад попрощался со своей невестой на перроне в Выборге, и рассчитывал вскоре её снова увидеть. Даже со всеми остановками и задержками дорога до Праги через САСШ занимала меньше месяца – два-три дня на быстроходном эсминце до Сан-Франциско, ещё столько же на поезде до Восточного побережья, там на пароходе из Нью-Йорка во Францию за семь дней, и до Богемии оставалось рукой подать.

Дорога из Петрограда до Харбина отняла семнадцать дней, Россия была охвачена восстанием, но поезда пока что ходили по Транссибирской магистрали, хоть и с перебоями. Генерал Монкевиц не хотел рисковать, за Травиным могли проследить, ограбить по дороге, поэтому настоящий курьер с документами прибыл на несколько дней раньше, и ждал в условленном месте. Курьер о существовании князя не подозревал, и о том, что везёт, понятия не имел. Это был надёжный человек, но обычный исполнитель. Травина выбрали потому, что он тоже был человеком надёжным, однако при этом пользовался доверием самого Монкевица, и к тому же неплохо знал князя и одного из сопровождавших его офицеров.

Сергей нашёл настоящего курьера возле вокзала, в доходном доме, в квартире на мансардном этаже. Встреча не заняла много времени, немолодой мужчина с лысиной и в партикулярном платье получил половину разорванной банкноты, сличил со своей, передал Травину саквояж, в котором лежала папка, вывел Сергея на улицу и направился в сторону вокзала. А Травин огляделся, ища таблички с номерами домов и сверяясь с картой.

Харбин был похож больше на уездный русский город, чем на манчжурский, даже живущие здесь китайцы вставляли в свою речь русские слова. Чумазый китайчонок кричал «Газета, газета», размахивал «Харбинским вестником» и скалился неровными зубами. Сергей подошёл, достал портмоне, в задумчивости повертел в пальцах, но потом передумал покупать. Китайчонок скорчил разочарованную гримасу, Травин кинул ему гривеник, отказался от газеты и направился было к мосту через реку Модягоу, соединяющему новый город со старым. Портмоне он засунул в боковой карман пиджака, о чём тут пожалел. Ловкие пальцы рванули кожаный прямоугольник вместе с подкладкой, Сергей почти схватил руку воришки, но тот был быстрее. Будь вторая рука свободной, воришка бы не убежал, но саквояж стеснял движения, голые пятки сверкнули над мостовой, китайчонок-газетчик нёсся в сторону китайских улочек. В отделениях портмоне лежали три бумажных рубля и пятьдесят копеек мелочью – всё, что оставалось у Травина, на эти деньги можно было разве что пообедать. Брошенные парнишкой газеты, наверное, стоили больше, Сергей наклонился, поднял один экземпляр, развернул – в местном издании было всего четыре страницы, хватило бы и минуты, чтобы бегло просмотреть местные и мировые новости. Однако взгляд уткнулся в заголовок на второй странице, Травин замер, вчитываясь в напечатанные буквы.

- А вот и он, - Трубецкой поприветствовал курьера взмахом ладони, - господа, позвольте представить вам подпоручика Сергея Олеговича Травина. Да что с вами такое творится сегодня? То Вольдемар мрачный словно туча, а ты вообще хоть в гроб клади.

- С дороги устал, надо бы прилечь, не знаю, есть ли время.

- Есть. Хоть ты здесь, завтра с утра отправляемся. Мы, друг мой ситный, тут три дня коньяком отходили, шутка ли, две недели в жёлтых вагонах. Какие новости привёз?

- Да какие там новости, - Травин поставил сумку на пол, развёл руками, - я, господа, словно в заключении побывал, кутерьма страшная, слухи такие гуляют, что верить им никаких причин нет, разговоры только о революции и Корнилове. До Ново-Николаевска с балетными ехали, было весело, а потом, из всех развлечений разве что карты, на последнем перегоне проигрался шулерам в пух и прах, а последние три рубля какой-то мальчишка здесь возле вокзала вытащил.

Офицеры сочувственно покачали головами, такое часто случалось. Ладыгин вытащил бумажник, достал сто рублей, остальные поступили также, кто сколько посчитал нужным, но Сергей решительно отказался.

- Признателен, господа, но содержание моё у князя лежит, так что без средств не останусь. А бумажки эти далеко не убирайте, отосплюсь, сразимся с вами в штосс.

- В преферанс, - Трубецкой рассмеялся, - ох, чую, Сергей Олегович, второй раз вам без денег остаться. И правда, их высочество заждался уже, небось, пятую молитву за час читает. Ты иди побыстрее.

Князь и вправду крестился и бил поклоны в спальне перед иконой. Иоанн Константинович по молодости хотел податься в попы, но вместо этого женился, однако увлечение религией не оставил. Слуга, сидящий поодаль на стуле, при виде Травина сделал знак, мол, жди, Сергей прислонился к створу двери, и стоял так минут пять, борясь с желанием подойти и пнуть его высочество в великокняжеский зад. Наконец, князь перекрестился в последний раз, обернулся.

- Сергий, наконец-то. Подойди, благословлю тебя.

Травин послушно подошёл, Романов начертил в воздухе крест, прошептал короткую молитву.

- Ну и всё, времена тяжкие, но Господь нас спасёт и сохранит. Привёз?

Сергей достал из саквояжа кожаную папку, протянул князю. Тот, не глядя, бросил её на кровать, сел в пододвинутое слугой кресло, оставив гостя стоять.

- Что там семья моя?

- Только Игоря видел, держится бодро. Передавал, что супруга ваша и дети вслед за вашим отцом в Екатеринбург последовали, и сам туда же направлялся.

- Ох, - Иоанн поморщился, - тяжкая моя доля. Ты не думай, я не по своему желанию это делаю, семья, мой юный друг, дело такое, иногда приходится поперёк совести идти. Вот замаливаю грех, верю, что не напрасно всё. Завтра отправляемся.

- Так ведь, - Сергей замялся, - не еду я. Николай Августович распорядился, как только бумаги передам, тотчас вернуться.

- Мне он другое говорил, - недоверчиво нахмурился Романов, - не темни, скажи, как есть. Ложь – грех, не бери на душу.

Травин недолго колебался, наконец, достал из кармана пиджака газету, развернул так, чтобы нужная статья была сверху, протянул.

- Вот.

Иоанн долго читал, шевеля губами, потом поднял глаза.

- Да, известие скорбное, от иноверцев хорошего не жди, им сколько всего империя сделала, из нищей окраины шведской в цветущий край превратила, так они, как бешеная собака, ласкающую руку цапнуть норовят. Однако, при чём ты тут?

- Князь Пётр Алексеевич Мезецкий, который здесь упоминается, комендант Выборга, он отец моей невесты. И Ульяна там же оставалась, разузнать хочу, жива или нет, а поручить некому.

- Вот оно как, понимаю, - Иоанн Константинович неожиданно растрогался, - дела сердечные. Тут, юноша, я не советчик, но всей душой скорблю и молюсь, чтобы невеста твоя в безопасности оказалась. Раз уж дело такое, конечно, обойдёмся без твоего участия, и так четыре молодца внизу сидят, только в карты и режутся да вино пьют. Им скажи, что я распорядился тебе с нами не ехать, отослал обратно к Елене Петровне. Хотя погоди, сам им объявлю вечером, а то удержат. По глазам вижу, голоден?

- Есть немного, - признался Сергей.

- Это хорошо, голод в пост Богу угоден, мы хоть и путешествующие, но православные, должны блюсти Страстную седьмицу. По дороге издержался?

- Есть немного. Точнее, ничего нет.

Романов улыбнулся.

- Степан, выдай господину Травину триста рублей подорожных, да орехов отсыпь фунт, хотя что там, два. Не отказывайся, Сергий, бери, от меня не убудет, а тебе нужнее. Всё, иди с Богом, да по чёрной лестнице.

Князь снова перекрестил Травина, заставил поцеловать икону, и проводил до двери, а затем велел слуге, чтобы тот нёс чай.

Гижицкий появился на квартире без четверти десять, когда солнце уже скрылось за горизонт, а сумерки сгустились настолько, что от случайных прохожих остались лишь неясные силуэты. Дверь ему открыл Белинский, мотнул головой в сторону гостиной, а сам отправился на кухню. Из всех офицеров он меньше всего раздражал Гижицкого – больше молчал, чем говорил, а если раскрывал рот, то никаких выпадов в его, Гижицкого, сторону себе не позволял.

- Припозднился ты, братец, - Трубецкой раскуривал трубку, сидя в глубоком кресле, - проигрался я вчистую, хорошо хоть завтра уезжаем, а то делать совершенно нечего.

- Так курьер появился? – Гижицкий помотал головой, словно пытаясь найти спрятавшихся офицеров, - а остальные где?

- Николя грог варит, Жан у князя, спустится сейчас, Яхонтов, пройдоха, спать улёгся, сказал, чтобы до дежурства его никто не беспокоил.

- А курьер? – напомнил Гижицкий.

- Мне откуда знать, - Трубецкой поморщился, - Серж как к князю поднялся, так и не появился больше. Садись, брат, будем сумерничать, керосин в лампах к концу подходит. А вот и грог.

Появился Белинский с фарфоровым чайником, из которого шёл пряно-алкогольный дух. Грог тут же разлили по стаканам, Гижицкий не удержался, обжигаясь, отпил половину, горячая жидкость растеклась по пищеводу, согрела желудок, расслабила мышцы. Напряжение, в котором он находился уже несколько дней, усиленное близостью развязки, отступило на пол-шага.

- Вот теперь ты на человека стал похож, - удовлетворённо сказал Трубецкой, - а то словно привидение какое. Предложил бы тебе трубку, но она одна у меня, табачок вот имеется, не желаешь?

Гижицкий покачал головой, достал портсигар, оттуда – папиросу, постучал мундштуком по серебряной крышке, но закуривать не стал. С лестницы спустился Ладыгин, лицо у него было озабоченным.

- Друга твоего нет, - сказал он.

- Какого друга?

- Твоего. Князь говорит, отдал бумаги, сказался по важным делам, и исчез, хорошо если к утру появится. Странно это.

- Да ладно тебе, - Трубецкой даже привстал с кресла, часть табака, неплотно прижатая, высыпалась на пол, - Серж человек верный, если сказал, что дела важные, значит, так оно и есть. Брось попусту подозревать непонятно в чём. Бери вот лучше стакан, крепкого перед дорогой пить не будем, а водички тёплой и сладкой – в самый раз.

Разговор не клеился, Белинский уселся с книгой на оттоманку, Трубецкой курил, читая журнал, Ладыгин просто смотрел в потолок, потягивая грог. Гижицкий сидел, как на иголках, поглядывая на напольные часы. Когда те пробили десять раз, поднялся.

- Пойду освежусь, господа, душно здесь.

- А и верно, - Трубецкой тоже вылез из кресла, - надымили, подлецы. Жан, не хочешь с нами?

Ладыгин помотал головой, он уже с минуту о чём-то тихо спорил с Белинским. Двое офицеров вышли на крыльцо, Гижицкий наконец раскурил папиросу, Трубецкой с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.

- Вот ведь ситуация, - пробасил он, - смотришь в темень, и словно дома, в России, вон там крыша изогнутая, она днём инородная, а сейчас словно избушка стоит, дождь прям как у меня в имении под Ростовом. Дом, как я слышал, сожгли, да управляющего на вилы. Вот скажи, Вольдемар, я понимаю ещё – жидовин, сволочь, воровал, его за дело, а дом-то зачем жечь? Там картины, которые мои предки собирали, книги всякие, всё сгорело, чем они помешали? А хуже всего, когда вернёмся, ведь придётся наказать кого-нибудь за это, человек по глупости наворотил, считай, обдурили его, а могут повесить.

- Бунтовщиков надо вешать, иначе расплодятся, - Гижицкий махнул папиросой вертикально, словно подчёркивая серьёзность своих мыслей, - миндальничали с ними, суды вон на сторону террористов вставали, в газетах в поддержку печатали, и что получили? Они нас, Александр Павлович, режут, и гордятся этим.

- Так-то оно так, - вздохнул собеседник, - только ведь русские это люди, считай, в одной стране живём, одной верой. Как надо было головы задурить, чтобы брат на брата пошёл. Эх. Пойдём в дом, а то зябко тут.

Оставшиеся минуты Гижицкий провёл в уборной, пытаясь справиться со скрутившимся в спазме животом, стук в дверь он едва услышал, выскочил в коридор, но его опередил Ладыгин. На пороге стоял китаец в темной куртке, со шрамом, ползущим от глаза к углу рта, как сабельный след.

- Вольдемар, - Ладыгин на секунду потерял почтальона из виду, повернув голову к Гижицкому, - тут из почты, говорят, телеграмма тебе.

И тут же начал падать от удара кистенём в голову. Из-за спины лже-почтальона один за другим появлялись новые гости, с неподвижными лицами, желтоватыми в свете керосиновой лампы, с глазами-щелочками, лишенными выражения. Они скользнули внутрь, бесшумные, как тени. В следующее мгновение Гижицкий был скручен. Кто-то из бандитов ловко засунул ему в рот кляп, сдавил горло, лишив возможности крикнуть. Белинский успел схватиться за браунинг, его тут же сбили с ног ударом палки по спине. Трубецкой рванулся вперед, проломив голову одному из нападавших подсвечником, трое китайцев повисли на нём, молотя дубинками, повалили на пол и связали ремнями. Звякнула лампа, погас свет. В темноте хрустнуло, раздавались ругательства, хрипы и стоны. Гижицкого поволокли в гостиную, туда же закинули Ладыгина, и вытащенного прямо из кровати Яхонтова.

Ларин появился через минуту, по темному коридору прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Двое хунхузов побежали за ним. Дверь в квартиру князя была не заперта, слуга при виде незнакомцев разинул рот, готовясь закричать, Ларин легонько ударил его рукоятью револьвера в висок, прошёл в спальню. Иоанн Константинович стоял на коленях перед киотом. Услышав шаги, он обернулся, вскочил, прижимая к груди крест.

- Кто вы? Что вам нужно?

- Документы, ваше высочество, — голос Ларина был спокоен и вежлив. - Пакет, что привез курьер. Вам они больше не понадобятся.

- Не понимаю, о чём вы, - твёрдо сказал князь.

Ларин вздохнул, почти не замахиваясь, ударил Романова в подбородок, потом схватил за воротник и отшвырнул от киота. Князь грохнулся на пол, попытался подняться. Тогда Ларин ударил его ещё раз, ногой в бок, кивнул хунхузам, те подхватили Иоанна, силой усадили на стул, один из них прижал к его горлу нож. Ларин уселся перед князем на кровать, закинул ногу на ногу.

- Насилия не люблю, но верю, что оно отлично прочищает мозги. Поверьте, в ваших же интересах отдать мне эти бумаги, любезный Иоанн Константинович, иначе и ваша жена, и ваши дети будут мертвы завтра же, как только телеграмма окажется в Петрограде. И сделают это те, с кем вы решили дельце обтяпать, а они, поверьте, только удовольствие от этого получат.

- У нас уговор, - князь сверлил его глазами, не пытаясь вырваться, отчего-то он гостю поверил сразу и без сомнений.

- Нет, - Ларин покачал головой, - ничего у вас не вышло бы. Пока идёт война, американцы большевикам этих денег не отдадут, можете быть уверены. Хотя что там, вы сами это отлично знаете, вот если бы сам царь поехал, куда ни шло, а вы – человек, простите, мелкий, хорошо если в лицо улыбнутся, и всё.

- Вам-то тем более ничего не получить.

- Согласен. Но договор, пока он существует, позволяет торговаться. И у меня, князь, это выйдет гораздо лучше, чем у вас. Взамен я обещаю, что ваша жена, Елена Петровна, и ваши дети, Всеволод и Екатерина, будут вывезены в Европу, и большевики их пальцем не тронут.

- Клянётесь?

- Слово офицера.

Князь хмыкнул.

- Зря не верите, - Ларин холодно улыбнулся, - я своё слово всегда держу. Даю редко, как раз из-за этого.

- А я? Что будет со мной? И с другими?

- Ничего не поменялось, из затеи всё равно ничего не вышло бы. Если не скроетесь, вас, скорее всего, убьют. Да-да, неужели думаете, что революционеры остановятся и помилуют кого-то из царской семьи? Вы же образованный человек, про якобинцев читали, так это цветочки по сравнению с тем, что ждёт, головы будут лететь словно шмели в мае. На тумбочку коситесь? Тогда и говорить ничего не нужно.

Он выдвинул ящик, достал кожаную папку, раскрыл – конверт с документами был запечатан сургучной печатью, Романов его вскрывать не стал даже из любопытства. Ларин взломал печать, вытащил бумаги, быстро перелистал, удовлетворенно хмыкнул.

- Примите совет, возвращайтесь в Россию, князь, - он поднялся, сделал знак хунхузам, те отпустили Романова, - там ваше место, негоже особе императорской крови отчизну бросать в трудные времена. По глазам вижу, на это дело вы против совести пошли, так есть ещё возможность исправиться. Машина внизу, мои люди доставят вас в Дальний в целости и сохранности, а там уж сами решайте, что делать. Поторопитесь.

Князь послушно, словно сомнамбула, встал, пошатываясь, дождался, когда слуга соберёт вещи, и спустился вниз. Ларин проводил автомобиль взглядом, потом отправился на первый этаж. Лампу снова зажгли, его люди стояли над связанными офицерами. Воздух был густой от запаха пота, крови и ненависти, Ларин оставался в тени, за спинами своих китайцев, невидимый для пленников.

- С князем покончено, - сказал он, - теперь с вами.

Кивнул человеку со шрамом, тот достал длинный, узкий нож-дао, протянул Ларину. Тот подошёл к Гижицкому. Капитан замер, умоляюще вращая глазами, но тут почувствовал, что снова может пошевелить руками – немецкий шпион резким движением рассёк верёвки.

- Отлично сделано, - сказал он, достал из кармана две пачки денег, бросил рядом с Гижицким, - как обещано.

К деньгам полетел кинжал, Ларин ушёл, не оборачиваясь, хунхузы исчезли вслед за ним. Гижицкий разрезал путы на ногах, поднялся, пошатываясь, потом снова рухнул на колени, сгрёб деньги, огляделся. Белинский лежал, отвернувшись к стене, и не шевелился, возле его головы расплывалась тёмно-красная лужица. Остальные трое офицеров были живы – Ладыгин стонал, из раны возле виска сочилась кровь, Яхонтов каким-то образом вытащил руки из-за спины и вцепился зубами в верёвки на кистях, Трубецкой катался по полу, его спеленали так, что он превратился в мумию. Из его рта торчал кусок ткани.

- Чего смотришь? – Ладыгин сплюнул, - развяжи нас.

Гижицкий сделал к нему шаг, потом ещё один.

- Гнида, - раздался голос Трубецкого, тот наконец избавился от кляпа, - продал нас? Давай, сволочь, я тебя потом всё равно убью.

Ладыгин досадливо поморщился, по глазам было видно, что он с Трубецким согласен, вот только не хотел говорить этого раньше времени. Гижицкий остановился.

- Они мне угрожали, - сказал он.

- Хорошо, - голос Ладыгина звучал мягко, - ты нас развяжи, и поговорим об этом

- Да что с ним говорить, - не унимался Трубецкой, - кончать эту сволочь надо. Эх, дай мне только распутаться, я тебя на куски резать буду.

- Ну зачем на куски, - Гижицкий сделал ещё один шаг, постепенно приближаясь к Ладыгину, - я ведь торговался, чтобы никто не пострадал. Им нужны были только бумаги, уверен, с князем всё в порядке.

Будь Ладыгин свободен, он бы справился, и даже связанным он попытался ногами достать Гижицкого, но тот перепрыгнул, навис над подполковником и всадил ему нож в горло. Кровь брызнула прямо на предателя, но Гижицкому было уже всё равно. Он подобрал с пола браунинг, и два раза выстрелил в ползущего на четвереньках Яхонтова, пули разнесли тому череп, тело рухнуло на пол. Трубецкой уже не пытался кататься, лежал на спине, глядя на Гижицкого.

- Давай, - тихо и твёрдо сказал он, - надеюсь, ты сдохнешь, как собака.

И даже голову не стал отворачивать, когда кинжал пробил ему глаз. Гижицкий поднялся с колена, пошатываясь, подошёл к Белинскому, и ударил в шею. Потом посмотрел на левую руку – в ней были зажаты деньги, перепачканные кровью. Капитан засунул их в карман, бросил нож на пол, пятясь задом, вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух.

Выдохнуть не смог, что-то острое и холодное вошло ему под рёбра, достав до сердца, китаец со шрамом довольно ощерился, обшарил у трупа карманы, достал две пачки банкнот, и убежал.

Спустя долгих десять минут, тело поручика Белинского дрогнуло. Боль в шее и плече заставила его сознание вспыхнуть. Он был жив – лезвие не задело артерии, пройдя через мягкие ткани. Белинский сумел высвободить левую руку, трясущимися пальцами вырвал изо рта окровавленный кляп, кое-как сел, привалившись к стене. Три тела лежали в гостиной - Ладыгин, Яхонтов и Трубецкой. Белинский, тратя последние силы, дополз до каждого, проверил пульс, все они были мертвы, потом вылез на крыльцо, там лежало тело Гижицкого. Что произошло, он совершенно не помнил, но сквозь пелену, окутывавшую сознание, слышал, что говорили по-русски, значит, предатель был из своих. Да, определённо. Курьер из Петрограда, тот самый молоденький подпоручик, который явился ни с того ни с сего, с какой-то дурацкой историей про газету и вора, и который исчез очень вовремя. Получается, он все высмотрел, все узнал и подал знак своим подлым сообщникам. И теперь князь в руках красных, документы украдены, а его друзья мертвы.

К счастью, Трубецкой назвал имя предателя, и Белинский его запомнил.

Глава 01.

15 апреля 1929 года, Владивосток.

- Маша, посетитель к Богданову, - в дверь приёмной начальника КРО Владивостокского оперсектора ОГПУ заглянул парень в кожанке и кепке, целиком в комнату он входить не стал, из створки торчала только голова и правое плечо. – Говорит, очень срочно, пропуск в порядке, вот только на другое число. Впустить?

- Погоди, сейчас спрошу.

Маша, молодая женщина с кокетливой причёской чарльстон и слегка подведёнными помадой губами, забрала пропуск, выпихнула парня обратно в коридор, а сама прошла в соседнее помещение, где за массивным письменным столом сидел молодой черноволосый человек в белой рубахе и читал газету.

- Боренька, к тебе товарищ явился от Петрова.

- Чего ему нужно? – Боренька, а точнее, Борис Давидович Богданов, отложил печатные листы, потёр кулаками красные глаза, - сегодня понедельник.

- Откуда мне знать, - фыркнула женщина, - послушай, я скажу, чтобы в другой день пришёл, ты и так вон в три часа ночи только домой заявился, а с утра уже на работе сидишь.

Она вполне могла себе позволить такое обращение, поскольку Маша приходилась Богданову законной женой. Мария Ильинична Богданова легла спать ещё позже, к четырём, но выглядела свежо и бодро, в отличие от мужа.

- Нет, давай его сюда, - Борис Давидович встал, потянулся, хрустнув суставами, поцеловал жену в щёку и зачем-то достал из ящика стола револьвер, - вдруг правда что-то архиважное.

Опергруппа Петрова была настоящей головной болью, Богданову она не подчинялась, приказы получала из Москвы, туда же и отчитывалась, а сам Богданов служил связующим звеном между группой и полпредством в Хабаровске, а ещё передавал шифрограммы в спецотдел, словно какой-то почтальон. Насколько начальник КРО был в курсе, дела у Дальне-восточного ИНО шли не очень, предыдущую операцию ещё при предшественнике Петрова они провалили, сектор съёжился до оперативной группы, и теперь разведчики ждали новое руководство. Сам Петров личностью был скользкой, легко втирался в доверие, и Богданову не нравился – шиковал на широкую ногу, словно нэпман какой-то, любил кутнуть в ресторанах, в гостинице «Версаль» занимал две комнаты, периодически менял женщин и вообще, слишком уж вжился в образ представителя артистической богемы. Ко всему за Машей пытался приударить, словно в шутку, но Борис Давидович видел, как этот гад вокруг его жены вьётся, цветами и подарками забрасывает. Маша, молодец, на соблазны не поддавалась, наоборот, отшила ловеласа при первой же возможности. Контакты с группой в основном ограничивались еженедельным визитом одного из оперативников, который приносил шифрограммы, и часто, если Богданова не было на месте, оставлял их Маше.

Невысокий темноволосый мужчина лет сорока с близко посаженными глазами на рябом лице, небольшим выпирающим брюшком и узкими плечами вбежал в кабинет, захлопнул дверь перед любопытным носом Марии Ильиничны, и тяжело рухнул на стул.

- Все мертвы, - сказал он.

- Кто? – не понял Богданов.

- Вся группа. Петров и остальные.

- С чего ты взял?

Рябой поглядел на Богданова с удивлением.

- Сам видел только что, лежат и не дышат.

- Как это произошло?

- Не знаю, - рябой схватил со стола карандаш и сломал, - я уехал вчера утром, все были живы, а сегодня вернулся, они там валяются. На квартире.

- Куда и зачем уезжал? – Богданов засунул в кобуру револьвер, поднял трубку коммутатора.

- По служебным делам.

- Понятно. Таня, Ляшенко рядом с тобой? Машину пусть заводит, это срочно.

Он встал, открыл дверь, чтобы сказать Маше вызвать других сотрудников, но та уже по коммутатору торопила Неймана и Богословского.

Крытый Форд Т выкатился из двора дома 22 по улице Дзержинского, бывшей Фонтанной, промчался, распугивая кур и лошадей, до трамвайных путей, свернул на Ленинскую улицу там уже, проехав перекрёсток с улицей 1-го Мая, остановился возле бывшего доходного дома Фёдорова. Рябой выскочил первым, за ним вылезли Богданов, Нейман и Богословский. Все четверо забежали в подъезд, шофёр Ляшенко остался возле машины. Возле дома крутилась собака породы доберман-пинчер, молодой кобель, поджарый, с мощными мускулами. Его хозяин стоял тут же, высокий, широкоплечий, с русыми волосами, щегольскими усиками и в очках. Доберман подбежал к автомобилю, обнюхал передний бампер, усатый не торопясь подошёл, достал папиросы.

- Случилось что?

– Ничего не случилось, проходите, товарищ, не задерживайтесь, - раздражённо сказал Ляшенко, - и собачку заберите.

Незнакомец спорить не стал, свистнул доберману, который метил колесо автомобиля, и неспеша удалился, а шофёр остался ждать, усевшись на крыло Форда.

То, что увидели чекисты, зайдя в квартиру, сомнений в гибели почти всей опергруппы не оставляло. У двери их встретил трупный запах, в комнатах - трупные мухи и зловоние. Все пять трупов были опознаны как члены оперативной группы ИНО, Богословский снимал отпечатки пальцев, а Нейман аккуратно записывал все детали. Рябой в это время пил на кухне воду стакан за стаканом.

Богданов родился в 1901-м, в войне не участвовал, и в ГПУ попал только в 1924-м, до этого успев побывать библиотекарем, журналистом и даже коллектором. Помогло знание иностранных языков, молодого человека с университетским образованием быстро продвигали по службе, но за пять лет в серьёзных передрягах он поучаствовать не успел, в основном занимался бумажной работой. Первые три трупа он ещё как-то осмотрел, но при виде мёртвого Петрова с пробитым черепом и мухи, вылезающей из полуоткрытого рта его спутницы, Богданова вырвало, и дальше квартиру осматривали без начальника КРО.

- Документы здесь есть? – Богданов кое-как пришёл в себя, уселся на кухонный стол, вытирая рот вафельным полотенцем.

- Все внизу, - доложил рябой, - тут не держали ничего.

- Показывай.

В конторе «Совкино» сотрудники ОГПУ задержались дольше, они тщательно осмотрели помещения, перенесли все документы и аппаратуру в одну комнату, которую рябой и Богданов опечатали, поставив подписи. Оружие завернули в скатерть и доверили нести Богословскому, деньги, найденные при обыске, рябой забрал себе, написав расписку, Нейман остался, а начальник КРО и рябой вышли на улицу.

- Дальше мы сами всё устроим, - распорядился Богданов, - а ты жди. Я пока сообщу товарищу Берману, что случилось, квартиру мы закроем, а дальше уж как в Москве решат.

- Так что мне делать? – рябой растерянно огляделся. – Если жильё опечатают, куда деваться?

- На этот месяц средства вы получили, можешь распорядится. Сними в гостинице номер, никуда не уезжай.

- Понял, - рябой повеселел, даже слишком для человека, у которого только недавно умерли пятеро хороших знакомых, - будет сделано.

Что будет с трупами, он не спросил. Автомобиль умчался, рябой презрительно поглядел вслед, Богданов был ему не указ. И Матвей Берман, начальник окротдела ОГПУ, тоже – опергруппа ИНО подчинялась центральному аппарату в Москве. Поэтому он в гостиницу не пошёл, а сперва отправился в дом 41 на этой же, Ленинской улице, где находилась почтово-телеграфная контора. Для срочных ситуаций существовали шесть разных вариантов сообщений на два почтовых адреса, рябой помнил их наизусть, он заполнил бланк, заплатил по тарифу три рубля пятнадцать копеек. Возле почтовой конторы чуть не споткнулся о собаку, лежащую прямо на тротуаре, хотел было ударить ногой в бок, но пёс зарычал, и рябой благоразумно отступил. Он перешёл на другую сторону улицы, мимо прогрохотал трамвай, мужчина было хотел запрыгнуть на подножку, но передумал, купил у уличной торговки пирожков, свернул на Китайскую улицу, и скрылся в доме, стоящем на углу с Пекинской, не заметив, что за ним внимательно следят.

Рябого звали Павел Эмильевич Ляпис – Травин успел заглянуть в личные дела сотрудников, которые захватил в конторе «Совкино». По утверждению Бейлина, в опергруппе Дальневосточного сектора ИНО работали шесть человек - бывший начальник сектора Петров, шифровальщик Чижов, он же кассир, его жена-машинистка, переводчик с японского Ляпис, фотограф Милютин и стенографистка Станиславская. Станиславская была знакомой Травина, и звали её Лена Кольцова, настоящих имён и фамилий других членов опергруппы Сергей не знал, и в личных карточках они не отражались. Жена Чижова, Татьяна, лежала в первой спальне, а рядом с ней обнаружился труп фотографа Милютина, третий мертвец был шифровальщиком Чижовым, и лежал он отдельно от жены, а тот, которого пытали – начальником опергруппы Петровым.

Ляпис за утро 15 апреля появился в квартире дважды, сначала он чуть было не столкнулся с Сергеем, а потом приехал на Форде вместе с сотрудниками ОГПУ. Пока они рылись в апартаментах, Травин успел отправить телеграмму в Ленинград Фомичу, проверить, нет ли чего от Меркулова, и вернулся обратно к дому 51 – автомобиль продолжал стоять возле подъезда. Минут через двадцать рябой и его спутники наконец свои дела закончили, но зашло в дом четыре человека, а вышли трое, значит, один остался сторожить. Что именно обнаружили чекисты, Травин знал, как они поступят дальше, примерно догадывался. Однако он был уверен, что в любом случае о случившемся сообщат в Москву, начальство ИНО узнает о смерти сотрудников опергруппы, и захочет выяснить, что именно произошло. Пассажирского авиасообщения между Москвой и Владивостоком не существовало, но Добролёт выполнял почтовые авиарейсы до Иркутска, человеку, летящему из столицы, понадобилось бы два дня, чтобы добраться до аэропорта в деревне Боково, а там сесть на поезд, который шёл ещё шесть дней. Итого минимум неделя.

Меж тем Ляпис заглянул в телеграфную контору, где пробыл минут пятнадцать, отправлял послание в Москву, тут даже гадать было нечего. А затем, поплутав по улицам и оглядываясь в поисках хвоста, скрылся в доме углу Пекинской и Китайской улиц с известным Травину адресом – именно здесь, как успел рассказать Бейлин, находилось подвальное помещение, которое использовалось как склад и жилище для курьера. Сергей обошёл дом кругом, найдя торчащие на уровне земли два окна, закрытые плотными ситцевыми занавесками изнутри и забранные решётками снаружи, потом уселся на скамейку напротив, засунув руки в карманы пальто, носком ботинка отодвинул смятую сальную бумажку. Двор выглядел неухоженным, урны стояли переполненными, дорожки никто толком не мёл, хотя дворник имелся – он лежал неподалёку на такой же скамье, нежно обняв метлу и похрапывая. Можно было заявиться к Ляпису, и потребовать объяснений, но с этим Сергей решил повременить, за этим адресом могли следить, а он и так привлёк слишком много внимания возле конторы «Совкино». Травин вытащил серую картонную папку с фамилией Ляписа на обложке, ещё раз открыл – кроме личного листка учёта, там лежали расписки и заявление на вреочередной отпуск с 1 июня этого года.

Ляпис Павел Эмильевич, 1886 года рождения, из Самары, числился в Дальне-восточном филиале специалистом по кинопрокату, и занимался обеспечением кинотеатров края новыми кинофильмами. Ни настоящего имени, ни того, что этот совслужащий – на самом деле переводчик секретных донесений с японского языка, на двух запечатанных листах упомянуто не было, зато имелись отметки об освобождении от воинской службы, о членстве в профсоюзе деятелей кинопроката, о том, что прокатчик в партии не состоял, и основам марксистской теории не обучался. Внимание Травина привлекла запись в послужном списке – Ляпис какое-то время трудился в Главспичсиндикате. Удостоверение этой организации на имя Добровольского лежало у Сергея в кармане пиджака.

Когда Ляпис выскочил из квартиры, обнаружив трупы, на его лице читались удивление и испуг. Травина он не заметил, других зрителей тоже не наблюдалось, так что такое выражение лица вполне сошло бы за естественное, не наигранное. Вот только к чему оно относилось, Сергей не знал. Возможно, Ляпис не убивал никого, или же он отравил троих своих товарищей. Петров и Кольцова определённо умерли позже – остальные не стали бы спокойно ужинать в присутствии двух трупов, значит, в их смерти переводчик, скорее всего, не был прямо замешан. Что именно произошло, знал только Ляпис, и молодой человек размышлял, как его об этом спросить.

Занавески на окнах подвального помещения за всё время, что Травин сидел напротив, не шелохнулись, Сергей поднялся, свистнул доберману, и дошёл до Ленинской улицы, дом номер 10, где находилась гостиница «Версаль», именно здесь начальник опергруппы встречался с резидентами из Китая и Японии. На столе возле портье стояла табличка «Мест нет», редкие гости поворачивали не в сторону парадной лестницы, а к стальной двери, отделяющей от гостиницы ресторан «Не рыдай», где во время Гражданской войны выступали Владимир Маяковский и Давид Бурлюк, а в 1927 году отобедал известный полярный путешественник Рауль Амундсен. Ресторан работал, несмотря на раннее для такого заведения время, мимо Сергея важно прошёл кругленький мужчина в военном френче и с усами щёточкой, за ним семенила молодая женщина в манто и с яркой помадой на губах, на руках она держала левретку.

- Товарищ, - Травин подошёл к портье, - что за аншлаг у вас наблюдается?

Портье смерил незнакомца оценивающим взглядом – тот был одет неброско и вполне в стиле обычного командированного, путешествующего по служебным делам. Выделялись только кожаный портфель с блестящими пряжками, ботинки на толстой подошве, и модный котелок, который Сергей выменял у киношников.

- Съезд промысловиков, - объяснил он, - бронь, извините, с конца марта обеспечена заявкой профсоюза. А вы заселиться хотели? Так даже когда номера свободны, здесь дорого.

- Приятеля ищу, живёт здесь. Фамилия Петров, зовут Анатолий Наумович, мы договорились встретиться вот здесь десять минут назад, а нет его. Наверное, не дождался, ушёл, или забыл спуститься.

Портье вздрогнул, и не торопился отвечать, видимо, к Петрову захаживали всякие личности, не всегда приятные. Сергей достал портмоне, положил на стол рубль, работник гостиницы надвинул на бумажку конторскую книгу.

- Тридцать третий номер, второй этаж, по коридору направо, - тихо сказал он, многозначительно дёрнув левым глазом, - только я товарища Петрова сегодня не видел. В субботу, когда моя смена была, он уходил, а уж что дальше, не знаю. Только с собачками у нас нельзя, запрещено-с.

- Не могу расстаться, ходит за мной как дитя, - Сергей вздохнул, добавил ещё рубль, пообещал, что собачка ничего не испортит, а если уж что случится, то он оплатит сполна, и отправился на второй этаж.

Действовать следовало быстро, задержавшийся гость поначалу подозрений не вызовет, но, когда обнаружится, что Петрова в это время в номере не было, возникнут ненужные вопросы. Мраморная лестница была покрыта потёртым ковром, доберман пунктуально обнюхивал каждый угол, чихнул возле пыльной портьеры и укоризненно посмотрел на Травина.

- А ты что хотел, - Сергей огляделся, таблички номеров развесили шли вразнобой, за двадцать пятым почему-то оказался тридцать седьмой, - народу много, а убирать некому. Найдёшь тридцать третий номер, куплю тебе кость с мясом.

Пёс презрительно фыркнул, словно понял, что ему сказали, и уселся на поджарый зад, показывая всем своим видом уверенность в том, что и кость, и мясо он получит за просто так.

- Вот же навязался на мою голову, никакой пользы от тебя, - вздохнул Травин, дошёл до конца коридора, и только там обнаружил номер 33, за покрытой лаком тяжёлой дубовой дверью.

На стук никто не открыл, Сергей подождал немного, проводил взглядом делегатов съезда, которые вышли из номера 29 и спустились вниз, достал фильду, аккуратно вставил в замочную скважину. Отмычка, поймав нужное положение, повернулась со скрежетом, дверь нехотя отворилась, пёс первым проскользнул в образовавшуюся щель, а Травин зашёл за ним. Номер 33 состоял из двух комнат и собственной уборной. В первой комнате, служившей одновременно и гостиной, и прихожей, возле круглого стола расположились четыре удобных обеденных кресла, хрустальная люстра свисала аккурат над столешницей, на стене над пухлым диваном косо висела картина с революционным сюжетом в старинной раме. Толстый пушистый ковёр с восточным рисунком покрывал паркетный пол, доберман его обнюхал, поскрёб лапой ближе к краю. Кровь здесь давно высохла, то, что просочилось на паркет, превратилось в коричневую запёкшуюся лужицу. От ковра мелкие капли шли в уборную, в которой оказался выход на балкон. На лепной периле остался кровавый отпечаток, Сергей посмотрел вниз – земля под балконом, с редкой весенней травой, была примята. Ванна Бьюика блестела белой эмалью, Травин открыл кран горячей воды, из которого потекла тёплая прозрачная струйка, смочил руки, вытер вафельным полотенцем, и вернулся в гостиную.

Кроме пятен крови, никаких следов борьбы он не обнаружил, доберман добросовестно обнюхал все углы, но оставался совершенно спокойным. Кресла стояли на месте, два – пододвинутые вплотную к столу, а ещё два ровно так, как если бы хозяин и гость спокойно встали и ушли. Столешницу тщательно протёрли, пыли здесь было гораздо меньше, чем на журнальном столике и на спинке дивана. Ворс на ковре, даже если на нём что-то и лежало, давно поднялся, подушку дивана испачкали чем-то жирным, но пятно успело впитаться.

Дубовая дверь во вторую комнату была заперта, Травину ещё раз пришлось воспользоваться отмычкой, чтобы туда проникнуть. Здесь всё обстояло значительно хуже. Огромная кровать под балдахином красовалась вспоротыми подушками, разрезанными одеялами и торчащими из матраса пружинами. Дверцы шкафов распахнули, одежду и личные вещи свалили на пол, ящики комода выдвинули и сбросили. Здесь, в спальне, что-то искали, и тщательно. В углу стоял несгораемый шкаф Сущёвского завода, с табличкой на внешней части и вензелями на внутренних сторонах распахнутых дверец, полки и закрывающиеся отдельным ключом ячейки были пусты.

Судя по словам Бейлина, в этом номере Петров встречался с резидентами из Японии и Китая, и наверняка хранил какие-то записи, но те, кто здесь побывал, всё унесли. Ощупывание карманов пиджаков, рубашек и брюк ничего не принесло, и за подкладки ничего не спрятали. Доберману повезло гораздо больше, у него, в отличие от Травина, был нюх на такие вещи – первый тайник, который он обнаружил, находился в полу в углу спальни, дубовая плашка, если её нажать посильнее, отскакивала от основания, открывая узкую глубокую нишу. Тайник был сделан очень добротно, плашка не качалась, не скрипела, на вид не отличалась от таких же в ряду, пустота не простукивалась, и не будь здесь пса, Травин бы его ни за что не обнаружил. В нише лежали деньги - две пачки червонцев и тонкая стопка банкнот с иероглифами, двумя дырками и пустой оборотной стороной. Под деньгами обнаружилась маленькая записная книжка в чёрной кожаной обложке с золотым обрезом, заполненная такими же, как на банкнотах, закорючками и столбиками цифр. Прочитать то, что написано, Сергей не мог, сунул книжку в карман.

Второй тайник находился за чугунной батареей парового отопления, фанерку поддеть удалось с трудом, мешали секции батареи, но буквально через несколько секунд квадрат, покрашенный в тон, отвалился. Впрочем, внутри ничего не оказалось, даже пыли, или тайником регулярно пользовались, или содержимое унесли.

Последняя находка лежала под кроватью - серебряная запонка с чёрным камнем и вензелем, точно такая же, как та, что он нашел сегодня утром в конторе «Совкино». Травин посмотрел на часы, он находился в номере уже десять минут. Запер дверь в спальню, направился к выходу, но тут доберман глухо зарычал, шерсть на его загривке вздыбилась. Кто-то вставил ключ в замочную скважину, и пытался его повернуть.

Глава 2

Глава 02.

Первой мыслью было воспользоваться обнаруженным путём отхода через ванную комнату. Второй этаж, мягкая земля и зрители, глазеющие из окон ресторана. И портье, который вызовет милицию и сообщит им приметы незваного гостя. Сергей отодвинул стул, уселся, положив ногу на ногу – сидящий человек не ассоциируется с опасностью.

Дверь отворилась, в проёме стояла женщина лет тридцати с большой холщовой сумкой в руках. Высокая, в длинном расстёгнутом пальто из тёмно-синего драпа с меховым пушистым воротником, под которым виднелись короткое платье и бежевые чулки. Из-под элегантной шляпки-клош до плеч спадали идеально гладкие, смоляные волосы, окружающие восточное лицо с тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Женщина не высказала ни страха, ни даже особого удивления, тёмные миндалевидные глаза лишь слегка расширились.

- Кто вы? – спросила она.

Голос у женщины был низкий и хрипловатый, а ещё очень глубокий, словно шёл от самой диафрагмы. Несмотря на азиатскую внешность, говорила она совершенно без акцента.

- Меня зовут Сергей, - представился Травин, поднявшись и коротко поклонившись, - знакомый Анатолия Наумовича. Мы договаривались встретиться, но он подевался куда-то, дверь была открыта, вот я и решил подождать внутри. А вы, вероятно, его коллега из «Совкино»?

Незнакомка покачала головой.

- Совсем нет, я Вера Маневич, пою в ресторане, точнее, образцовой кооперативной столовой «Не рыдай». Это здесь, на первом этаже, да вы наверняка видели, когда зашли. Анатолий разрешает мне иногда пользоваться ванной, у нас в доме, я в Телеграфном переулке живу, такого совсем нет, а Стёпа, администратор внизу, он вечно рассеянный, и ещё чуть в меня влюблён, не предупредил, что у Толи гости. Простите, мне так неловко, наверное, я пойду.

- Лучше я, - Травин поднялся, - десять минут прождал, мы ведь договаривались на точное время, а он подвёл. Да и ванна мне не нужна.

Вера решительно тряхнула чёрными волосами, и только сейчас заметила добермана, сидящего у стены.

- А это кто? - в голосе женщины прозвучали нотки живого интереса, она опустилась перед собакой на колени, протянула руку, - можно, я тебя поглажу?

Доберман фыркнул, ткнулся в её пальцы носом и позволил ей почесать себя за ухом.

- А лапу дашь? – женщина перевернула руку ладонью вверх.

Пёс наклонил морду влево, словно раздумывая, а потом протянул лапу, Вера её легонько пожала, обняла собаку за голову, чмокнула в нос и продекламировала хорошо поставленным голосом:

- Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.[1]

Вероятно, псу стихотворение понравилось – он даже позволил за лапу себя потянуть. Травину от стихов стало грустно, их часто вслух читала Лена Кольцова, при этом не забывая напомнить, что лично была знакома и с крестьянским поэтом Есениным, и с народным артистом Республики Василием Качаловым, которому, собственно, принадлежал Джим, щенок добермана-пинчера.

- Хороший мальчик, не ожидала, что у Анатолия такие воспитанные друзья, обычно он водит компанию попроще. Ой, простите, я не про вас, вечно сболтну что-нибудь, не подумав.

- Я и есть из тех, кто попроще, - Сергей улыбнулся, ему начинала нравиться эта знакомая Петрова, - вот пёс, он буржуй форменный, его, кстати, так и зовут - Султан, вовсе не Джек, ну а я при нём вроде как в прислугах, кормлю, выгуливаю и воспитываю.

Женщина рассмеялась, в отличие от голоса, смех был высоким и звонким. Она легко поднялась, подхватив сумку.

- Султан - отличное имя для такого благородного существа. Вы уж постарайтесь, а то он вас рассчитает, и возьмёт себе нового слугу. Знаете, я с вами заговорилась, - сказала она, посмотрев на золотые часики, - а у меня выступление через тридцать минут здесь, внизу, я только ванну приму, и убегу. Вы заходите, народу днём немного, послушаете, как я пою.

- Я бы с удовольствием, но в другой раз, - Травин виновато улыбнулся, - дела. Может, вы знаете, когда будет Анатолий? Он ничего не говорил вам? Вдруг уехал по срочным делам?

Вера бросила пальто и шляпку на диван, подошла двери в уборную, остановилась, посмотрела на Сергея пристально, словно только что что-то в нём разглядела.

- Сегодня он не собирался здесь появляться, странно, что вообще вас позвал. Хотя, я не удивлена, Анатолий Наумович человек непредсказуемый, и планы меняет сто раз на дню. Он вполне способен уехать в Китай на неделю и вспомнить только по дороге, что должен был встретиться с кем-то, или его вызвали в Хабаровск неожиданно, а вот предупредить он не догадался. Служебными делами он со мной не делится, - она произнесла это с лёгкой усмешкой, - поэтому где его носит, не подскажу, а ждать товарища Петрова, если он не явился к назначенному времени, дело неблагодарное, он этого не ценит. Толя – человек с шармом, как говорят французы, этого не отнять, и к себе располагает, но вы, Сергей, будьте с ним осторожнее, часто люди совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд. Так я пойду, а вы, как время будет, приходите к нам в ресторан, я пою в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам.

Женщина скрылась в уборной, откуда тут же послышался шум льющейся воды. Травин озадаченно посмотрел ей вслед. Похоже, у Веры с Петровым были сложные отношения, о смерти Анатолия Наумовича женщина ещё не знала, какой будет её реакция, Сергей предугадать не мог. Но даже если она и расскажет милиции о незнакомце, то наверняка вспомнит точное время, а за десять минут так разнести спальню практически невозможно. Он не стал захлопывать дверь, спустился вниз.

- Что же вы в номерах двери не закрываете, - попенял Травин, подойдя к портье, - я зашёл, а Петрова не оказалось, прождал почём зря десять минут.

- Как пить дать Ли Сон убиралась, - Степан страдальчески закатил глаза, - я ей всыплю, как вечером увижу, уже не первый раз жалуются, но её только по субботам в номер пускают, таково пожелание постояльца. Так что передать товарищу Петрову?

- Ничего, я на днях ещё раз загляну. К нему ещё женщина зашла только что, так она в номере осталась.

- Вера. Да, они с Анатолием Наумовичем друзья, он ей разрешает уборной пользоваться перед выступлением, и не только, - портье криво усмехнулся, видимо, такие отношения он не одобрял.

Травин не стал тему эту развивать, он уточнил у Степана, не сдают ли где комнаты, получил совет побродить по улицам – в городе только начали уплотнять квартиры, многие сохранили своих старых владельцев, которые на окнах вывешивали объявления. Стрелка на часах подбиралась к цифре 1, утро выдалось насыщенным на события, хотя день, по сути, только начинался. Погода стояла тёплой, а для весны так даже жаркой, солнце уверенно грело старые камни мостовой, хотя с океана всё ещё тянуло колючим, солёным ветром, пропитанным сыростью и запахом водорослей. Снег сошёл, обнажив пожухлую траву, но в тенистых местах, особенно между домами, прятались островки льда, воздух звенел от пронзительных криков чаек и гудков судов в порту. Травина лёд не беспокоил, его волновал Ляпис. А ещё нужно было место, где он мог на короткое время остановиться.

В поисках временного жилья молодой человек добрался до Комаровской улицы, свернул направо, миновал синагогу, и наконец увидел табличку в окнах двухэтажного деревянного здания с номером 9, с парикмахерской на первом этаже. Первым делом он избавился от усов и трёхдневной щетины. Немолодой китаец по имени Цзян Кай Ши намылил лицо Сергея горячей пеной, попытался засунут ему в рот большой палец, но когда клиент воспротивился, попросил надуть щёки и не сжимать сильно губы. По-русски говорил он плохо, зато показывал отлично. Через несколько минут его руки замелькали над гладко выбритым лицом, клочки волос полетели на простыню, доберман недовольно чихнул.

- Не знаешь, кто там комнаты на втором этаже сдаёт? – спросил Сергей, отсчитывая мелочь. – И где здесь можно прибарахлиться?

Китаец знал. На втором этаже в квартире номер семь жили приличные люди, и сдавали они жильё совсем недорого. А приодеться можно было в китайском квартале между Корейской улицей и Алеутской, которая теперь назвалась 25-го Октября.

- Лучший товар, - Цзян ногтем отметил на карте место, где находится китайский квартал, пересчитал монетки, хотел было отдать лишнее, но когда Травин показал жестом, мол, не надо, благодарно закивал, - торгуйся, сразу цена много, потом низко.

В квартире номер пять на втором этаже сдавалась отдельная комнатушка, с кроватью, этажеркой и рукомойником. Хозяйка, пожилая женщина с бородавчатым носом и седыми волосами, забранными на затылке в пучок, назвала цену в полтора рубля без воды, уточнила, будет ли Травин завтракать, обедать или ужинать, и на какой срок приехал. Сергей согласился на завтрак, который стоил тридцать копеек, и заплатил заранее за три дня. Старушка предупредила, чтобы тот сам сходил в жилконтору прописаться, потому что с этим теперь строго.

- Я буду часто уходить, - в свою очередь предупредил Травин, - работу ищу.

- Ты, милок, только поздно не возвращайся, мы замок запираем изнутри, а то не приведи Господь хулиганы залезут, - сказала женщина, прищурив левый глаз, - девок-то водить будешь?

Травин пообещал, что обязательно будет. Хозяйка заявила, что её это не касается, и вообще, дело молодое, но у неё есть племянница, живёт тут же, в комнате через стенку, и вяжет, и пироги печёт, хоть сейчас в невесты, вот только работает на Дальзаводе монтажницей, так что смотрины можно устроить не иначе как в воскресенье. А замуж ей надо выйти обязательно, потому что комсомольцы задурили бедняжке голову, и теперь она всем говорит, что и без мужчин обойдётся, хотя ходит к ней один, но изредка.

- Дура, - припечатала старуха, - как в жизни без мужика-то, ни дощечку приколотить, ни крышу перекрыть, а жилконтора требует, коли сам не можешь, гони червонец. Раньше хозяйство своё было, потом в город подались, за длинной деньгой, на железных путях работали, и при Николашке, и при японцах, а как новая власть пришла, уже невмоготу стало. Мой-то с войны как вернулся, так слёг и помер, сердешный, а сынки кто куда разъехались, открытки с артистками присылают, другой помощи не дождёшься. Остались вот две комнаты свободные, хоть какая-то подмога на старости лет, да совнарком с прошлого года пенсию платит, дай им Бог здоровья, тридцать рубликов. Так ты ключ возьми, но смотри, не стеряй, да собачку держи, чтобы не лаяла попусту, а то потравят. Барановские из третьей квартиры, за ними глаз да глаз, кошка у меня была, сожрали, так ещё звали в гости, мол, приходите, Аграфена Степановна, зайца запечённого откушать. Знаю я этих зайцев, мяукают по подвалам, а Барановские из них шапки шьют.

С трудом отделавшись от разговорчивой Аграфены Степановны, Травин наконец занял свою комнату, сбросил пальто, разлёгся на кровати, прикрыл глаза и провалился в беспамятство. Как всегда, ему ничего не приснилось, два часа словно выпали из жизни. Когда Сергей проснулся, доберман валялся под кроватью, сопя и дёргая ногой, но стоило Сергею слезть на пол, он тут же занял его место, и засопел уже на одеяле, приоткрытый глаз внимательно следил за хозяином.

- Хочешь, оставайся, а я пойду пожрать куплю, - молодой человек подошёл к двери, нажал на ручку, доберман первым выскочил в коридор.

Выйдя из дома, Травин свернул налево, дошёл до трамвайных путей и направился по Китайской улице к дому, где спрятался Ляпис. Занавески в цокольном помещении были задёрнуты, но не так, как раньше, внутрь заходить Сергей не стал, прошёл мимо, свернул во двор. Дворник уже не спал, он лениво елозил метлой по отсыпанным галькой дорожкам, скорее разметая, чем сметая мусор, на Травина он даже не взглянул. Ленивый дворник и неубранный двор отлично сочетались, и Травину пришла на ум идея, как можно подобраться к Ляпису незаметно. Молодой человек был тут не единственным прохожим, прямо перед ним двое мужчин прошли через двор к железнодорожным путям, и теперь аккуратно перебирались по шпалам на другую сторону.

Сразу за путями начинался китайский квартал – с фонариками, иностранной речью и иероглифами на вывесках. Двух- и трёхэтажные кирпичные дома соединялись друг с другом деревянными мостиками и галереями, Травину казалось, что он идёт по лабиринту. А ещё поразило количество людей, казалось, весь город собрался здесь, на крохотном клочке земли. Квартал оглушил Травина какофонией криков, воздух, густой и плотный, вибрировал от энергии тысяч людей, живущих в этом хаосе. Запах жареного лука перебивался нечистотами, а ещё пахло рыбой – ей торговали везде, и с прилавков, и с разложенных на земле газет, и с воткнутых в землю палок, на которых весели связки сушёной иваси. На жаровнях запекали батат, чумазые, в многослойной одежде дети ели его тут же, хватая горячие ломтики руками и запихивая в рот, воздух, густой и шумный, был настоящим антиподом тихой, пропитанной смертью квартиры опергруппы ИНО. В лавочках вперемешку с продуктами торговали всяким старьём, видимо, оставшимся ещё от японской интервенции, и вполне новыми вещами, привезёнными из Китая. Сергей не стал долго искать, и зашёл в первый попавшийся магазинчик.

За прилавком, заваленным стопками одежды, стоял старый морщинистый китаец в будёновке и с деревянной счётной палочкой в руках.

- Подходи, покупай, - сказал он по-русски, поймав взгляд молодого человека, - для далиши есть хорошо шанпинь. Лучший товар.

Что значит «далиши», Травин не знал, но старик улыбался угодливо и без издёвки.

- Вот это возьму, - Сергей ткнул пальцем в штаны из грубого хлопка с передником и лямками, - есть на меня?

- Есть, есть, хороший дунгарис, - китаец проворно для своего возраста вскочил из-за прилавка, померил молодого человека верёвкой с узелками, снова нырнул куда-то вглубь, и появился с отличным полукомбинезоном с карманами и пуговицами из грубого хлопка, - эршиу, два пять.

И он сунул под нос Травину два пальца и растопыренную пятерню.

- Семь? – уточнил Сергей.

- Нет, далиши, два пять. Два червонец пять.

За семьдесят пять рублей молодой человек сторговал американский полукомбинезон, две рубашки с длинным рукавом из сукна, кожаный ремень, потёртый, с английской пряжкой, кожаные перчатки и поношенную офицерскую куртку с тёмными следами от споротых нашивок и с заштопанной дыркой на боку. Хотел было взять пару разношенных английских солдатских ботинок, едва в них влез, и решил, что свои привычнее. Китаец сложил купленную одежду стопкой, обернул в плотную бумагу и завязал бечевой, но деньги пока не взял.

- Ты дай цюань, шанпинь бери мяньфэй. Даром. Хороший цюань,

- Цюань? — переспросил Сергей.

Китаец ткнул пальцем в добермана, тот глухо зарычал.

- Видишь, ты ему не нравишься, - Сергей запихнул свёрток под мышку. - Может, ты его съесть хочешь?

- Есть нет, цюань отлично догу бой, драка, цянь делать будет, деньги. Да?

Получив отрицательный ответ, продавец забрал банкноты, спрятал за пазуху, цыкнул языком, тут же рядом из глубины коридора появился китайчонок, выслушал короткую фразу на китайском, исчез, и через несколько секунд вернулся с куском мяса сомнительного вида.

- Лиуу, дар, - часто закивал китаец, - заходи снова, будем торговать. Приводи цюань, деньги делать.

Доберман снова зарычал, китайчонок отдёрнул руку от кармана пальто Травина, взвизгнул и бросился бежать прочь, старый китаец захихикал, его глаза превратились в узкие щёлочки.

Сергея пытались ограбить ещё два раза, первый карманник едва потянулся, но тут же, поняв, что его заметили, отпрянул, а второго доберман схватил за руку и придержал. Вокруг собралась толпа, китайцы лопотали что-то на своём, скалили зубы, били в ладоши, невдалеке показалась белая фуражка милиционера, воришку пришлось отпустить. Сергей свистнул собаке, и через несколько минут наконец выбрался на Пекинскую улицу.

За то время, что он провёл среди китайцев, знакомый двор чище не стал. Дворник больше не махал метлой, а сидел на скамейке и внимательно читал газету, шевеля губами. Травин остановился возле него.

- Что там происходит в мире?

- В Горловке беда, - охотно поделился работник горкоммунхоза, - шахту завалило. Двадцать семь человек, чтоб их, раз, и нету. А всё почему, спроси меня. Вот ты с виду человек грамотный, ну и я тоже не без учёности, и скажу прямо как есть. Организация труда хромает, ежели без ума подойти к кадрам, плюнуть на дисциплину и материалы никудышные применять, вона что будет. Хряп, и нету людей, а почему, потому что начальство, оно со своей колокольни не видит, нет способностей к управлению. К примеру, товарищ Горлик, наш преддомкома, с тремя классами приходской школы, а туда же, говорит мне, как я, человек с аттестатом городского училища, должен работать. А чтобы обеспечить мётлами по нормативам, специальной одеждой и талонами на питание как жертве эксплуататорских классов, так выкуси. И вот за эти гроши я должен спину гнуть, как при царском режиме.

Увидев, что Травин после такого монолога не сбежал, а даже наоборот, уселся на ту же скамью, дворник потребовал папиросу, развернул газету на пятой полосе, и начал зачитывать монотонным голосом статью о близорукой политике в области радиовещания. Сергея хватило на две минуты.

- Такое на сухую обсуждать нельзя, - твёрдо сказал он, - тебя как зовут? Виктор? Отлично, Витя, пойдём-ка перекусим, работа не волк, в лес не убежит, а в этой статье без кружки пива не разберёшься.

[1] С.Есенин «Собаке Качалова» (1925)

Глава 3

Глава 03.

Дом под номером 9 на углу Китайской и Пекинской улиц был построен архитектором Ливиным по заказу рыбозаводчика Георгия Демби. Трёхэтажное кирпичное здание с угловой башней и решётками балконов, выполненных в виде цветочных орнаментов, одним фасадом стояло напротив японского консульства, другим выходило на трамвайную линию, тянущуюся от Тихого океана до Первой Речки. До прихода большевиков здесь располагались коммерческие магазины, ресторан и гостиница «Немецкая», а после – контора «Дальрыбпрома» и другие советские учреждения. На улице Китайской вплотную к дому 9 примыкал дом 11, двухэтажное здание старой постройки, занятый Потребсоюзом и страховой кассой, по Пекинской – бывший доходный дом, разделённый на квартиры. С западной стороны грохотали поезда Транссибирской железной дороги, а с Семёновской улицы замыкал периметр деревянный двухэтажный барак, отданный коммуне портовых рабочих. Проход во внутренний двор охраняли кованые ворота, непонятно зачем поставленные - со стороны китайского квартала, а по-местному - Миллионки, отделённой от домов железной дорогой, зайти можно было свободно. По утрам двор оживал, многочисленные работники контор и учреждений спешили на свои места, размахивая портфелями и холщовыми сумками, а в семь вечера, когда те же самые работники исчезали, почти замирал.

По штатам горкоммунхоза на придомовую территорию приходилось два дворника, но один из них повредил спину, разгружая уголь, лежал дома вот уже месяц, предоставив председателю домкома Матвею Ивановичу Горлику справку от доктора Шах-Назарова из Центральной городской поликлиники, и выходить на работу не собирался. Найти на его место никого не удавалось, – в последнее время китайцы массово уезжали обратно на родину, и места с низким заработком оставались свободными. Второй дворник угрожал бросить всё и уйти в писатели или бракёры, поскольку платили мало, а других доходов не предвиделось, даже запоздалые жильцы бывшего доходного дома, и те норовили не через ворота пройти, чтобы оставить двугривенный, а топали к подъездам по железнодорожным рельсам. Да и работал он кое-как, к тому же как минимум раз в неделю уходил в запой. К счастью, коммунары вошли в положение домкома и выделяли своих людей по графику, сам председатель домового комитета тоже иногда брал в руки метлу или скребок, но всё это были меры временные. Поэтому, когда под вечер дворник привёл своего знакомого устраиваться на работу, Матвей Иванович обрадовался. Даже собаку, которая скромно уселась возле двери, вывалив язык, не стал прогонять.

- Это где ж ты такого богатыря откопал, Борщов?

- Так, значит, друг мой, Серёга Травин, - дворник хлопнул по плечу новичка, достал из пачки папиросу, но не закурил, а тут же убрал обратно, - приехали в город, опять же человек сознательный и политически подкованный, ищет работу, чтобы соответствовать облику строителя коммунизма.

Председателя домового комитета окинул сознательного человека оценивающим взглядом. Одежда на будущем работнике метлы и лопаты была слишком чистой и аккуратной, однако на руках виднелись мозоли, а глаза смотрели прямо и открыто.

- У вас, товарищ, документы имеются? - строго, но так, чтобы не переборщить, спросил Горлик.

Документов у приятеля Борщова не имелось, но молодой человек пообещал предоставить их в ближайшее время, как только разберёт вещи и получит багаж.

- Сегодня только в ваш город приехал, поступать в экономический техникум, - сказал Сергей, - в дороге поиздержался, работы не боюсь, а на эксплуататора горбатиться не хочу. Со временем в порт собираюсь устроиться, или на Дальзавод, а пока вот ищу приработок, раз в два-три дня, очень деньги нужны. Мне, как видите, питание усиленное требуется, да и пёс вон, тоже голодный, а бросить не могу, прибился ко мне, бедолага.

- А с этим как? - Горлик щёлкнул себя по горлу, ожидая, что сейчас молодой человек начнёт юлить и врать.

- Не пью совершенно, - Травин оставался совершенно спокоен, - после контузии на фронте как отрубило, не могу. Даже глоток сделаю, дикая головная боль начинается.

- Подтверждаю, - влез Борщов, - своими глазами видел, товарищ начальник, он вот ни капли, один только чай.

- На фронте воевали? - заинтересовался председатель домкома.

- На Карельском, у Гюллинга. После контузии оправился, инвалидность сняли, так что вполне могу и работать, и учиться.

Сам Матвей Иванович воевал здесь же, в Приморье, против японских интервентов, но про Карельский фронт слышал, впрочем, как и про остальные. Ему показалось, что молитвы, которые он втайне от всех возносил последнее время, сработали - вчера двор кое-как убирал алкоголик-интеллигент, а сегодня появился богатырь, бывший фронтовик, да еще и непьющий, прямо как из сказки. Не исключено, что этот сказочный персонаж окажется лентяем и вруном, но преддомкома хотел верить в лучшее. Средства, чтобы нанять нового дворника, тоже были, для временных работников имелись отдельные фонды, из взносов жильцов и контор на содержание придомовой территории.

- Работа подённая, по причине отсутствия второго дворника, готовы взять вас до излечения оного, только с жильём у нас туго, товарищ, придётся вот, с другом вашим перекантоваться, а собачку на цепи держать, во избежание инцидентов, - честно предупредил Горлик, с тоской ожидая, что тут-то Травин и откажется.

Но новичок согласился. Оказалось, он остановился у родственников, и в жилье не нуждался. Собачка, по его словам, была мирная, на людей не бросалась и место своё знала, а вот цепь на дух не переносила.

- Условия у нас удовлетворительные, - председатель домкома решил вопрос с псом оставить на будущее, он постепенно обретал уверенность, в голосе появились начальственные нотки, - стараемся соответствовать времени, паровое отопление, опять же, и даже канализация присутствует, хоть и не везде, однако уборные чистятся регулярно. Талоны на питание коммунхоз распределяет согласно лимитов, они только ихним работникам положены, тут уж извиняйте, если смогу выбить, но не обещаю. И одёжку придётся свою использовать, потому как берём вас, товарищ, в частном порядке, но фартук и значок предоставим, это пожалуйста. Оплата за положенные восемь часов два пятьдесят, ночные дежурства по отдельному тарифу идут, рубль сорок, с разрешения адмотдела, на них коммунары подрабатывают, и тут, получается, вам беспокоиться не к чему. Спрашивать станем строго, чтобы чистота, так сказать, и порядок. Когда приступить можете?

Будущего дворника всё устраивало, даже отсутствие ночных смен, приступить он мог хоть сейчас, а именно с завтрашнего утра, за что получил пять рублей аванса, расписался в ведомости, и в сопровождении коллеги отбыл к месту хранения инвентаря. Там Травин вручил полученную бумажку Борщову в обмен на ключ от замка кладовой.

- Держи, Витя, на опохмел, за то, что словечко замолвил.

Витя глядел вслед новому приятелю влажными от чувств глазами, и когда тот скрылся из виду вместе со своим псом, бросился в пивную через дорогу. Пять рублей растянулись до позднего вечера, дворник рухнул в кровать уже во вторник, не снимая сапог, и тут же уснул. Ему снились новый сосед, разбрасывающий червонцы по идеально чистому двору, и японские солдаты, которые его, Борщова, поставили к стенке и два раза расстреляли за неубранные отхожие места. Командовал ими председатель домкома Горлик.

Сергей поднялся в пять утра, с первыми лучами солнца, и вышел на улицу. Водопровода в доме номер 9 не было, зато имелся колодец с холодной и не очень чистой водой. Когда Травин поставил полные вёдра рядом с баком, стоящим на кухне, туда зашёл высокий и очень тощий черноволосый молодой человек в чёрной гимнастёрке, подпоясанной коричневым ремнём, в руке он держал фуражку с чёрной тульей и зелёным кантом. При виде Сергея незнакомец улыбнулся.

- Привет, - сказал он, - соседка о тебе все уши прожужжала, заселился, мол, к нам жених Нюрки с собакой. А я тоже здесь живу, комнату сымаю по служебной линии. Фёдор Туляк меня кличут. Федька-по простому

- Серёга, - Травин пожал протянутую руку.

Рукопожатие у Федьки было старательно крепким, ладонь – тёплая и сухая, на гимнастёрке нашиты краповые петлицы с зелёной окантовкой. Новый сосед служил в уголовном розыске.

- Так ты сюда по делу приехал?

Фёдор смотрел на Сергея вроде как небрежно и вскользь, но пристально, Травину показалось, что он кому-то подражает. Возможно, более опытному коллеге по уголовному розыску - отсутствие щитков на петлицах означало, что выше второго разряда Фёдор Туляк пока не поднялся.

- В политэкономический поступать, ребята на желдороге посоветовали. Раньше в коммунхозе работал, но нельзя на месте топтаться, когда все вперёд идут. Здесь вот дворником пока устроился, но временно, думаю, в порту найду что-то поинтереснее, а там, с образованием, все дороги открыты будут.

- Это хорошо, - Фёдор зачерпнул воду кружкой, понюхал, - из колодца брал? Тут, брат, вода паршивая, если умыться или вот посуду сполоснуть, куда ни шло, а пить захочешь, чтобы животом не маяться, сходи на Суйфунскую между Бородинской и Дзержинского, там насосная станция выведена на шесть колонок, водица чистейшая и студёная, аж зубы ломит, всегда налить можно, хотя очередь бывает. Китайцы там берут, водоносы и для прачечных, и извозчики, ну эти уже взяли сколько надо, а граждане обычно часам к шести утра приходят, не протолкнёшься. Ладно, бывай, а то смотри, ты вон какой здоровый, надумаешь в милицию, я подсоблю, у нас вечно народу не хватает.

Травин пообещал подумать, добежал до Суйфунской, кое-как нашёл кирпичный коробок во дворе дома 22. Из шести колонок пять были заняты, вода из насоса, обслуживающего артезианский колодец, действительно и выглядела, и пахла куда лучше дворовой, хоть и отдавала немного железом, Сергей вернулся с двумя вёдрами, одно добавил в общий бак, второе оставил себе. Переоделся в купленную рабочую форму, и отправился махать метлой.

Ляпис в ночь с понедельника на вторник спал плохо. В каждом, кто проходил мимо окон полуподвала, он видел потенциального убийцу. В основном это были служащие Дальрыбпрома и Приморскпотребсоюза, а ещё портовые рабочие, возвращавшиеся со смены, но Павел Эмильевич неплохо знал теневую жизнь молодой советской республики, и вполне резонно считал, что тайный агент, которому поручено с ним расправиться, не станет выделяться среди толпы и уж точно не будет махать пистолетом направо и налево, наоборот, замаскируется под совершенно мирного гражданина. Взять хотя бы даму с собачкой, которая тявкала прямо возле окна. И собачка тявкала на кошку, забравшуюся на дерево, и дама тявкала на дворника, чтобы он эту кошку снял. Дворник не поддавался, наговорив даме такого, что она пообещала нажаловаться в домком, глаза у дамы были злые, казалось, прямо сейчас убьёт, но обошлось.

За день таких происшествий накопилось множество, Ляпис только один раз, озираясь, вышел, купил закуску и две бутылки водки, и решил больше на улицу носа не высовывать. К конторе на Ленинской улице его теперь бы на пушечный выстрел не подпустили, там наверняка стоял пост из двух-трёх бойцов ОГПУ, с приказом стрелять в любого, кто сунется. Особенно в него, Ляписа, потому что местный отдел их опергруппу недолюбливал. Толя испортил отношения с окротделом ОГПУ капитально. За женой начальника контрразведки волочился, с Матвеем Берманом, начальником окротдела, разругался вдрызг, когда тот полез в финансовые дела опергруппы. А ещё эта певичка из ресторана в «Версале», с японским лицом, о которой Петров говорил, что она якобы сексот, и выписывал на это немалые суммы, и актрисульки, тоже щипавшие фонды. Стоило оступиться, и припомнят всё. В общем, ничего хорошего от будущего Ляпис не ждал, и жалел только, что не не получилось перевестись куда-нибудь в Харьков или Баку - переводчики везде нужны, особенно опытные и с хорошей характеристикой, а кроме японского он неплохо знал немецкий. Опыт-то у него останется, а характеристика испортится напрочь. И если утром он с надеждой думал, что приедет проверяющий из Москвы и всё исправит, под вечер уверенности в этом не осталось.

Первая бутылка водки душу не успокоила, соваться в китайский квартал за курительной смесью он не решился, раскупорил вторую под вопли детей, катающих по двору обруч, и почти задремал, но портовые рабочие из дома на Семёновской устроили вечер песен и плясок под балалайку, гитару и трубу, который продолжился до одиннадцати. Этим составом они исполняли и народные песни, и фокстроты Александра Цфасмана, и джазовые мелодии Североамериканских Штатов. Ляпис несколько раз ложился, утыкался носом в одну подушку и накрывал голову второй, крепко сжимал глаза, но лишь часам к двум ночи забылся тяжёлым липким сном, из которого его вырвал металлический стук. Переводчик посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут семь, потом в окно - через щель в занавеске виднелся огромный детина в поношенной военной куртке английского образца и дворницком фартуке, колотящий чугунной урной о бак. Урна весила пуда полтора, не меньше, незнакомец держал её легко, словно пёрышко. Вывалив содержимое, он поставил урну на место возле скамьи, взялся за метлу и начал вычищать дорожку, неподалёку стояла тележка, гружёная щебнем, по двору носился пинчер, точь-в-точь такой же, как вчерашний, встреченный возле почтамта, но может быть и другой, таких собак во Владивостоке хватало. В других условиях Ляпис вышел бы наружу, наорал на нарушителя спокойствия, пригрозил милицией, а то и револьвер достал, но сейчас он предпочитал сидеть тише воды и ниже травы. Однако голова болела отчаянно, сперва каждый удар чугуна о металл бил по вискам, словно молоточком по наковальне, вызывая тошноту и желание упасть в обморок, а теперь скрежет метлы выдирал нервы один за другим. Видимо, не у него одного, в жилом доме по Пекинской распахнулось окно, и визгливый мужской голос потребовал немедленно прекратить безобразие.

- Чего орёшь, лишенец? - дворник сделал несколько шагов в сторону открытого окна, подбрасывая метлу в руке, словно намереваясь запульнуть её, словно копьё, - не видишь, работаю. Не мешай трудящимся.

Окно захлопнулось, из-за стекла жилец грозил кулаком. Ляпис наконец решился, приоткрыл створку буквально на ладонь.

- Товарищ, - сказал он, - нельзя ли потише? Люди спят, понимаете-ли.

Незнакомый дворник обернулся, сделал несколько шагов теперь уже в сторону Ляписа.

- Конечно, - громко сказал он, - время, гражданин, раннее, только день рабочий уже начался, скоро бюрократы пойдут, что же им, по грязным дорожкам социализм строить? Но если вот отправлюсь позавтракать на часок, то да, сделаю перерыв. Только талонов у меня нет, не отпускает коммунхоз подёнщикам. А завтрак два пятиалтынных стоит, между прочим, и это без чая с сахаром, который я, товарищ, очень уважаю.

- Хорошо, - страдальчески сказал Ляпис, - я заплачу.

Он порылся в кармане, но мелких денег не нашёл, достал два бумажных рубля.

- Ты, браток, мне возьми две бутылки баварского бархатного.

Браток наклонился, аккуратно взял деньги, помахал.

- А закусить?

Ляпис почувствовал, как к горлу подступает неприятный комок, и отчаянно замотал головой. Стало совсем плохо.

- Только уж поскорее, - прохрипел он, - сил нет.

- Сей момент, - деньги вместе со здоровяком исчезли.

В поисках пива Травин дошёл до дома 51 на Ленинской улице, здесь с семи утра работал дежурный магазин Центрального рабочего кооператива, однако заходить сразу в него не стал, обошёл дом со двора. Бежевый Шевроле серии Ф с чёрной кожаной крышей всё так же стоял возле штаб-квартиры опергруппы, рядом с ним орудовал метлой азиат в холщовых штанах и таком же фартуке, как у Сергея. Работал он быстро и ловко, разбрасывая мусор в разные стороны.

- Слышь, - Травин встал перед азиатом, привлекая его внимание, - пива где можно купить?

Тот не знал. Он вообще плохо понимал и ещё хуже говорил по-русски, жестами показал, что Сергею нужно уйти и не мешать ему работать. Молодой человек так и сделал, пройдя мимо двери и окон конторы «Совкино». Плотные шторы не давали рассмотреть, что происходит внутри, но форточка была распахнута, Травин остановился возле неё, раскуривая папиросу и прислушиваясь. Внутри кто-то ходил.

Ляпис уж было перестал надеяться, и даже чуть задремал, когда по стеклу постучали. За окном маячил новый дворник с пивом в руках, на мизинце у него висела связка солёных крендельков. Переводчик почувствовал нечто вроде благодарности, распахнул створку, протянул руки, но здоровяк, словно их не видя, шагнул через подоконник и поставил бутылки на стол.

- Пожалте, - сказал он, - с утренней наценкой взял, двадцать пять копеек за каждую сверху, и ещё, черти такие, уверяли, что это, мол, дёшево, скоро пиво будет по карточкам, как в Москве.

- Спасибо, товарищ, - переводчик, видя, что дворник уходить не собирается, подошёл к двери и взялся за ручку, - у вас, наверное, дела.

Травин тем временем свистнул, в комнату запрыгнул пёс, подошёл к Ляпису и сел рядом, глядя недобро. Переводчик потянулся к карману брюк, где должен был лежать пистолет, потом вспомнил, что колол им вчера орехи и бросил на тумбочке спальни.

- Конечно, дела, Павел Эмильевич, - сказал дворник, запирая окно, - вы от двери отойдите, и сядьте. Руки на колени, ноги расставить нешироко, и движений лишних не делайте, а то Султан вам что-нибудь отгрызёт. Или я оторву.

- Позвольте, - Ляпис попытался запротестовать, пёс глухо зарычал и прихватил его за ногу, несильно прикусил.

Переводчику было больно, обидно и страшно, он сел, послушно расставил ноги, положил руки на колени, их тут же примотали к ногам. Вокруг шеи Ляписа Сергей обвязал петлю, пропустил под сиденьем, привязал к правой лодыжке и ножке стула. Потом пододвинул второй стул, уселся напротив, достал из кармана бумажку, очки и накладные усики, которые тут же прилепил себе под нос. И уже в надетых на нос очках протянул Ляпису развёрнутый бумажный лист с фотографией.

- Позвольте представиться, - сказал дворник, - Бентыш Иван Модестович, ваш новый начальник. Я сейчас двор доуберу, это где-то час займёт, может полтора, а ты, Ляпис Павел Эмильевич, посиди и подумай, как в моей опергруппе пять трупов образовалось, а не шесть. И смотри, не дёргайся, Султан этого не любит. Да, Султан?

Пёс глухо заворчал, улёгся у ног Ляписа и прикрыл глаза, нервно подёргивая обрубком хвоста.

Глава 4

Глава 04.

Управление уголовного розыска города Владивостока находилось на Комаровской улице в доме номер 15, так что агенту третьего разряда Фёдору Туляку не пришлось долго плутать, прежде чем оказаться на своём рабочем месте на втором этаже, в фотолаборатории. Он уселся за стол, разложил негативы, и принялся их пересматривать, откладывая в сторону плохо проявившиеся пластины. В начале девятого в комнатушку заглянул агент первого разряда Леонид Гришечкин.

- Федька, чего расселся? Берсеньев велел ехать на Пушкинскую, давай, музыкант, хватай свою шарманку.

- Не шарманку, а Кодак, - Фёдор не обиделся.

Он устроился работать в уголовный розыск полгода назад, начитавшись детективных романов Конан Дойла и Ричарда Уоллеса. Действительность мало походила на жизнь хитроумных литературных детективов, преступники в большинстве случаев не изощрялись в попытке прикончить жертву, а тупо рубили её топором или стреляли из револьвера, оставляя множество следов, по которым их очень быстро находили. Случались и погони, и перестрелки, сотрудники уголовного розыска внедрялись в банды, переодевались, изображая простых жителей и подбираясь к бандитам, но Феде оставалось лишь выдвигать объектив и мечтать о том, что он тоже сможет стать одним из настоящих сыщиков.

Сейчас его оружием был не револьвер, а две американские камеры - Kodak No.1 Autographic Special на плёнке и Graflex Speed Graphic на фотопластинах. Ещё Федя очень хотел купить фотоаппарат Лейка, в который заряжали киноплёнку 35мм, этот малыш легко помещался в карман пиджака, однако с зарплатой агента третьего разряда о немецкой машинке можно было только мечтать, а начальник уголовного розыска Глебов считал, что двух камер на одного фотографа и так слишком много.

Открытый автомобиль ждал Туляка на улице, водитель похлопывал рукой по рулевому колесу, криминалист Писаренко курил папиросу, а Гришечкин что-то втолковывал машинистке Беликовой, которая краснела и хихикала. Стоило Фёдору появиться, папироса полетела на чахлую весеннюю траву, Беликова убежала, а водитель тронул рукоятку газа, выпустив клуб сизого дыма. Машина, распугивая звуками клаксона кур и лошадей, выехала на Суйфунскую улицу, повернула на Суханова к улице Всеволода Сибирского, по ней домчалась к Орлиному переулку и остановилась у одноэтажного деревянного дома с резными наличниками и одним подъездом, возле которого стоял милиционер. При виде коллег из уголовного розыска он замахал рукой, показывая на распахнутое окно.

- Вон там, - сообщил он, когда автомобиль остановился, - там всё и произошло. Доктор Берцев внутри, а следователь велел передать, что позже заявится.

Трое агентов не спеша зашли в подъезд. Точнее, двое – не спеша, а Федя торопился, даже попытался обогнать товарищей, но Гришечкин его притормозил.

- Не спеши, всё уже случилось, в нашей работе, Фёдор, спешка дело последнее. Нам каждую деталь нужно ухватить, чтобы потом следователь не подкопался. Ну что там, где потерпевшая?

Потерпевшая лежала на кровати на боку лицом к стене, платье, пропитанное кровью, было разрезано, обнажая правое бедро, доктор из окружной больницы держал рукой повязку. Фёдор раскрыл камеру, сделал несколько общих снимков, потом крупно заснял запёкшееся пятно крови на полу, и валяющийся там же нож с костяной рукояткой, криминалист Писаренко упаковал его в бумажный пакет, надписал карандашом время, и принялся обследовать подоконник.

- В перчатках работал, - сказал Писаренко, пошевелив усами, - отпечаток хороший, рисунок нитей виден отчётливо. Ага, в шифоньере копался, и тут ничего. Федь, сними вот с этого угла. Левша. А теперь давай крупно шпингалет и вот это отверстие, надо же, вырезал в стекле дырку и через неё поднял. Чего взял-то?

- Сумочку, - сказал доктор, - говорит, когда проснулась, в шкафу шарил, а убегал, сумочку забрал.

- Я сама могу рассказать, - послышался голос женщины

Она повернула шею с красными полосами на бледной коже, и Фёдор наконец увидел её лицо. Похожа на азиатку, с высокими скулами и тонкими губами, а ещё с карими глазами, но не чистая китаянка или японка, а со смешанной кровью. Возле виска и вниз к подбородку разливался синяк, ещё один обнаружился на узком запястье. Для азиатки потерпевшая говорила по-русски слишком правильно.

- В два часа ночи я вернулась из ресторана, - продолжала женщина, - меня привёз извозчик, знакомый, номер скажу. Легла спать, проснулась, когда было ещё темно, и услышала шорох. Этот человек копался в моих вещах, я чуть было не зорала, он зажал мне рот, потом начал душить, ударил ножом. Что дальше, не помню, очнулась уже утром, попробовала подняться, кровь опять пошла, я до коридора только добралась, а там уже соседка милицию вызвала.

- В ресторане что делали? – Гришечкин аккуратно записал всё в блокнот.

- Пою. Ресторан называется «Не рыдай».

- Ага, гостиница «Версаль». А звать вас как?

- Маневич Вера.

- Отчество?

- Нет у меня.

- Ну что же, и такое случается. Фёдор, чего рот раскрыл, шею сними, видишь, душили её, и синяки крупным планом.

Федя сделал несколько снимков потерпевшей, стараясь захватить лицо покрупнее, потом и рану сфотографировал. Тем временем Гришечкин расспрашивал женщину. По её словам, в сумочке были только деньги, примерно полтора червонца, и всякая мелочь навроде зеркал и пудры. Из шифоньера исчезла шкатулка с драгоценностями - несколько колец, серьги и брошка, подарки поклонников. Маячившая в коридоре соседка, пожилая женщина, охотно рассказала, как услышала утром крики, прибежала к потерпевшей и увидела её всю в крови, бедняжку, тут же послала мужа к дворнику, а уж тот позвонил в третье отделение. Гришечкин прошёлся по соседям, никто ничего подозрительного не видел, но многие ушли на работу, и вернуться должны были только к вечеру, да и окно выходило в сквер. В больницу Маневич ехать решительно отказалась, заявила, что полежит дома, а если станет хуже, то пошлёт кого-нибудь за доктором. Врач с ней не согласился, пригрозил, что рана воспалится и потечёт гноем, но насильно увозить не стал, выписал направление в Пушкинскую рабочую поликлинику, которая принимала хирургических больных с половины третьего.

На взгляд Фёдора, картина складывалась ясная, обычное ограбление. Однако, когда они вышли из подъезда и сели в автомобиль, врач притянул Гришечкина за рукав.

- Ты послушай, Леонид Петрович, порез, конечно, опасный, и крови она потеряла существенно, но не так, чтобы без сознания валяться. На теле синяки свежие, ещё на шее небольшой прокол, словно лезвием тыкали, я бы сказал, что произошло это в одно время с основной раной, а следов борьбы нет, не сопротивлялась она. Утверждать не могу, пусть Сергей Васильевич решает, вдруг сам осмотреть её захочет, у него опыт-то поболее моего. Как заверит отчёт, отошлю с нарочным для следователя.

- Думаешь, брешет она? – уточнил агент.

- Моё дело людей спасать, а не в душе копаться.

- Тоже верно. Пусть следователь решает, врёт она или просто сочиняет, - сказал Гришечкин. – Если преступника выгораживает, может, сожитель буянил, или хахаль заревновал, певички, они вечно с деловыми якшаются, а те, чуть что, за нож или револьвер. Только от нас не убежишь, да и стекляшки, если их и вправду украли, всплывут обязательно, у китайцев или в порту.

До обеда Фёдор проявлял пластины, а потом печатал снимки. На них Вера Маневич, несмотря на следы насилия, получалась загадочной и воздушной, это и криминалист Писаренко отметил, когда зашёл карточки забирать.

- Ох, Федька, да ты никак влюбился, - сказал он, - смотри, какой портрет, словно не человека снимал, а душу. Это что, бедро? Красивое.

Фёдор покраснел, что-то промямлил, стараясь не глядеть на отпечаток с обнажённым участком тела, Писаренко усмехнулся в усы, забрал снимки и ушёл. А фотограф достал запасные карточки, положил перед собой, и чувствуя себя дураком, ещё с полчаса вместо обеда и служебных дел любовался потерпевшей.

***

Ляпис окончательно сдался к обеду.

Первый час, сидя на стуле рядом с собакой, он пытался придумать, что именно скажет незнакомцу. Фотокарточка на удостоверении «Совкино» была не очень чёткая, но подпись и печать выглядели настоящими, и Петров не так давно проговорился, что скоро ему пришлют замену, человека по фамилии Бентыш. Однако как выглядит Бентыш, никто, кроме Петрова, не знал, то есть только Анатолий Наумович мог точно указать, что этот человек – его преемник. Из чего следовало, что сейчас никто личность Бентыша не мог бы подтвердить, кроме руководства из Москвы, которое появится в лучшем случае через неделю.

Переводчик рассматривал два основных варианта.

Первое – Бентыш оказывался ненастоящим, тут надо было держаться осторожно, делать вид, что он, Ляпис, сомневается в Бентыше, но всё же ему верит, при первом удобном случае сбежать и сообщить куда следует.

Второе – это настоящий Бентыш. Ляпису нужно было хорошенько подумать, что именно рассказать ему, а что скрыть. И ждать проверяющего из Москвы, потому что самодеятельность в таких делах могла дорого обойтись.

Когда маленькая стрелка на настенных часах остановилась на десяти, начала ныть спина, переводчик поёрзал на стуле, пытаясь принять удобную позу, верёвка врезалась в горло, и не хотела отпускать, пока он не откинул голову назад. Так сидеть было ещё неудобнее, и теперь вместо того, чтобы готовиться к предстоящему разговору, Ляпис боролся с собственным телом, которое не желало сидеть. Тело желало пить и в туалет, от неудобного наклона шеи разболелась голова, следом подступила тошнота, мужчину вырвало на пол и немного на рубаху, пёс брезгливо переместился на полметра вправо.

В двенадцать Ляпис был готов рассказать всё что угодно, лишь бы его отвязали, и дали попить. В туалет он уже сходил под себя, мутная струйка протекла по штанине, кожаной обивке стула, и растеклась лужицей по полу. Собака, скотина такая, сидела спокойно, словно изваяние. Только раз, когда Ляпис попытался закричать, поднялась, встала на задние лапы, опершись передними о ляжки Ляписа, и оскалила зубы.

А товарищ Бентыш всё никак не возвращался.

Травин действительно не торопился – двор был не из маленьких, почти целая десятина. Он вычистил урны, перемотал метлу, починил лопату и прогнал извозчиков от подъезда «Дальрыбпрома». К девяти утра двор опустел, дети ушли в школу, служащие сидели на своих рабочих местах, глазея на Сергея сверху, из окон, портовые рабочие из ночной смены ещё не вернулись, а из дневной – спали. После десяти из дома на Пекинской появились иждивенцы. Старички неспешно прогуливались по выметенным дорожкам, останавливаясь у шахматного столика, чтобы оценить затяжную партию двух завсегдатаев. Старушки, несмотря на весеннее солнце и тёплую погоду, укутанные в платки и потрёпанные манто, с жаром обсуждали цены на базаре, предстоящее введение карточек, скверные привычки новых жильцов и фильм «Потомок Чингисхана», недавно показанный в кинотеатре «Комсомолец». Из открытых окон общежития портовых рабочих на Семёновской доносились отрывистые команды, видимо, портовики проводили утреннюю зарядку. Когда Сергей подметал дорожку возле общежития, на подоконнике первого этажа появился вихрастый малый лет двадцати пяти в майке и спортивных штанах, спрыгнул на землю, подошёл быстрым шагом, протянул широкую ладонь. Ростом он был ниже Травина на полголовы, но в плечах почти такой же широкий, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении.

- Ваня Ряпушкин, - представился он, - из портового комсактива. Как тебя зовут, я знаю, преддомкома наш сказал, Сергей Травин, да? Ещё сказал, вместо товарища Криля теперь у нас работаешь.

- Ага, я тут временно, может на неделю-две. А Криль, похоже, надолго слёг.

- Жаль, - Ряпушкин огорчился, - Пётр Акимович как заболел, с двором чёрте что творится, Борщов, второй дворник, только пьянствует, а как напьётся, начинает буянить. Мы с ребятами делаем, что можем, дежурим по ночам, у кого смена утренняя, но свои дела тоже есть. Если нужна помощь, организую, спроси любого, где меня найти, покажут. А ещё Горлик сказал, ты в политехникум поступаешь.

- Есть такое.

- Спортом занимаешься?

- Иногда, - Травин улыбнулся, - в футбол играю, вратарём, сам видишь, половину ворот занимаю. Да ты не ходи вокруг да около, Ваня, я ж вижу, не просто так разговор завёл.

- Ну да, - Ваня улыбнулся в ответ, - у нас, понимаешь, какая ситуация, в спортклубе портовиков на Корабельной секцию спортивную хотят закрыть, по японской борьбе дзю-до, из-за малочисленности. Сказали, если полную группу не создадим, то осенью всё, амба. Вот хожу, агитирую.

- А твои-то как?

- Портовики? А никак, там, штука какая, борьбе этой учиться надо, с нахрапа не возьмёшь. Людей можно понять, других занятий много, кинематограф, лекции, опять же футбол и бокс. Вот секция бокса, та сейчас на коне, отбою нет от желающих, а мы вроде как лишние, пятеро всего осталось, ещё трое японцев ходят, из консульства ихнего, но на них надежды мало, уедут, ищи свищи. Ты подумай, как решишь, скажи, а лучше приходи, посмотришь, вдруг понравится. Занимаемся на Корабельной набережной, дом 21, между 37-м и 38-м причалами, в семь вечера, кроме среды и субботы.

- Хорошо, - пообещал Сергей, - я вообще-то приехал только вчера, осмотрюсь, может и загляну.

В окне появились несколько девушек, они переговаривались и смеялись, глазея на Травина, одна из них, беленькая, в красной косынке и свободной холщовой рубахе, уселась на подоконнике, короткая юбка задралась, обнажая бёдра.

- Эй, Ванька, опять в свою джуду агитируешь? Товарищ дворник, вы фокстрот танцуете? А танго? По глазам вижу, что да. Да отстань ты, видишь, товарищ хочет культурно развлечься. У нас в клубе каждый день после лекции танцы, товарищ.

- Вот язва эта Любка, - прошипел Ваня, - ничего, я её на активе пропесочу, будет знать, как буржуазные танцульки устраивать.

- Танцевать тоже нужно, - Травин взялся за метлу, - особенно если такие красавицы зовут.

- Так придёте? – громко спросила красавица.

- Приду. Только не сегодня, а так да, обещаю.

- Смотрите, я очень настойчивая, - Люба засмеялась, и скрылась в глубине комнаты вместе с подружками.

Ряпушкин махнул рукой огорчённо, и ещё раз взяв с Сергея слово, что тот заглянет в спортивный клуб, тоже ушёл. Кроме него, любопытных хватало, и работы тоже, только к часу дня двор наконец принял надлежащий вид, а ещё оставались тротуары и половина мостовой вокруг квартала, которые тоже теперь требовали внимания молодого человека. А ещё столовая Всенарпита предлагала недорогие обеды из двух блюд и стакана чая, Травину потребовались две порции, чтобы наесться. Когда он вернулся во двор, там, покачиваясь, в обнимку с метлой стоял Борщов. От него разило дешёвым самогоном.

- Иди отдыхай, Витя, - Сергей похлопал его по плечу, - а я Горлику вечером скажу, что ты тут за троих работал. Чердаки мне нужно проверить на предмет сохранности имущества и пожарной безопасности, ключи где висят?

Борщов ткнул пальцем в сторону кладовой, икнул, и важно удалился. Травин ещё раз обошёл двор – посторонних здесь не прибавилось, если кто и наблюдал за квартирой Ляписа, делал это с чердаков. К коммунарам смысла лезть не было, они сами бы выдали присутствие чужака, оставался дом по Пекинской улице. Сергей открыл дверь в подъезд, пропуская женщину с сумкой, поднялся на четвёртый этаж, пощупал массивный замок, ключ, который он взял в кладовой, к нему явно не подходил. Пришлось спускаться, и проделывать путь наверх снова, уже в другом подъезде. Замочная скважина заскрежетала, Травин чуть не ударился головой о балку, огляделся. Чердак был завален старыми вещами жильцов, здесь стояли коляски, шифоньер и даже пианино с одной педалью. Сюда часто забирались, участки, покрытые густой пылью, соседствовали с практически чистыми. Во двор выходило три слуховых окна на уровне пола, из ближнего к углу Китайской и Пекинской наблюдать за жилищем Ляписа было практически невозможно, среднее окно заколотили досками, у крайнего заляпанное стекло кто-то протёр, и лежал некоторое время возле него. Травин принюхался, чувствовался слабый запах табака, но ни пепла, ни окурков папирос он не нашёл. Он лёг на то же место, что и неизвестный наблюдатель. Отсюда было отлично видать и окно Ляписа, и арку, соединяющую двор и улицу Китайскую – Борщов под закуску подробно рассказал Сергею, что и как здесь устроено.

Часть цоколя со стороны Китайской занимали архив, склад галантереи и китайский магазин, а другую, выходящую на Пекинскую, ателье и фотосалон. Из квартиры Ляписа было два выхода – во двор через окно почти на уровне земли, и через дверь в длинный коридор, заканчивающийся во внутренней стене арки. Те, кто следили за Ляписом, это знали, и вчера провели здесь немало времени, но потом наблюдение почему-то сняли. Или перенесли в другое место, сам Травин именно так бы и сделал. Поэтому он вышел обратно во двор и дождался часу дня. Портовые рабочие шагали со смены, советские служащие выползли на апрельское солнце с бутербродами, варёными яйцами и сушёной рыбкой, в этой суматохе никто не обратил внимания на дворника, который открыл дверь в арке дома, и шагнул в полутёмный коридор.

***

- Что скажешь, Володя? – Богданов раздавил папиросу, почесал макушку.

Нейман пожал плечами. Он служил в разведке с 19-го года, сначала в Дальневосточной республике, потом в штабе 5-й армии РККА, и был опытнее своего начальника.

- Ляпис как заперся у себя, так почти и не выходил, - сказал он, - прямое наблюдение мы сняли, жильцы заметили нашего сотрудника, приняли за грабителя, чуть было до милиции не дошло. Кто ж знал, что у этой группы запасное помещение есть, мы бы подготовились заранее. Но хорошо, случай помог, наш сексот в том же дворе живёт, работает в порту, получил задание проследить.

- Как думаешь, - начальник КРО дёрнул головой, глаз зажмурился в нервном тике, - это он всех прикончил?

- Петрова – навряд ли, того, понимаешь ли, пытали, а Ляпис в это время где-то шлялся, как он говорит, и проверить это нетрудно. А вот остальных, да, вполне мог, заранее подсыпал мышьяк в сахар и соль, а потом уехал. Но там и посторонние отметились, замок вскрывали отмычкой, да и среди мертвецов не всё гладко было. Если считать, что трое отравленных – дело внутреннее, то мотив примерно известен, муж приревновал Чижову к любовнику, или его к ней, и решил заодно сам счёты с жизнью свести. Судя по числу приборов и замерам, как указал эксперт, температуры в кишечнике, в субботу поздно вечером трое отужинали, и легли спать, яд подействовал не сразу, так что Петров и его помощница, когда вернулись в ночь на воскресенье, мертвецов не заметили, но и есть ничего не стали – в их желудках совсем другая пища найдена. Потом их тоже их убили, а те трое к тому времени помочь им ничем не могли. А ещё, вот тебе версия – у Станиславской был муж, который хотел отомстить Петрову, но выманить в нужное место не смог, и тогда отравил остальных, чтобы не мешались. Это только то, что сразу в голову приходит.

- Ты прям страсти мавра рассказываешь, как пить дать, тут не простое бытовое убийство, а с делами Петрова связано, он ведь единственный из бывшего Дальневосточного сектора ИНО остался, оттуда наверняка что-то тянется.

- Тоже согласен. Как думаешь, может, покопать чуток?

- Из Москвы распоряжение пришло, до прибытия их представителя, трупы доставить в наш морг на сохранение и осмотр экспертом Виноградским, что мы, собственно, уже сделали, и даже получили его заключение экспертное, которое ты читал. Квартиру осмотреть, отпечатки снять, и это мы обеспечили, хоть и впустую, важного ничего не нашли. Контору закрыть, документы и всё остальное опечатать без описи, передать с охраной в Хабаровское полпредство, Ляписа не трогать, что бы с ним не случилось, но из виду не упускать и в помещение обратно доступ не давать. Так что да, покопаем, - Богданов улыбнулся, подмигнул приятелю, опять дёрнулся в нервном спазме, - скорее всего, кто-то из коллегии приедет, и всё окончательно прикроет, как и собирались в прошлом году, ну а что останется, нам отдадут. Люди мы не гордые, берём что есть, да и неправильно это, если постоянно друг другу дорогу переходим.

- Ещё одна деталь, - Нейман стукнул карандашом по столу, - некоторых документиков нет в наличии, например, по личному составу. Мелочь, а непонятно. По всему, в конторе тоже порылись, не очень аккуратно, так что кое-какие следы остались. Что пропало, что нет, спросить теперь не у кого, ну кроме Ляписа, которого трогать нельзя, да и он почти ничего наверняка не знает, но из-за этой пропажи то ли двух, то ли пятерых убили, так что взяли что-то важное.

- Так опечатано же, как узнали, что пропало?

- Бумажка отвалилась, - усмехнулся особоуполномоченный, - защёлку заело, дверь распахнулась сама, пришлось проверить, всё ли на месте.

- Узнают, несдобровать нам, - Богданов нахмурился, но вид у него был довольный. - Есть что интересное?

- Может и есть, - задумчиво протянул Нейман, - только всё больше по кинопрокату. Говорю тебе, порылись там, сейф опять же раскрыт, и пустой, так что, если и было что важное, давно в другом месте. Может, на Ляписа надавить? Он бы у меня быстро раскололся.

Глава 5

Глава 05.

Ляпис не собирался становиться секретным агентом, он с детства боялся темноты, высоты и пауков. После окончания Одесского реального училища Святого Павла юноша, носивший совсем другие фамилию, имя и отчество, устроился в экспедиторскую контору Пинкуса Винокура на улице Гоголя, и даже почти женился на дочери хозяина, толстушке Ривке, но потом, съездив по торговым делам в Харьков, увлёкся железной дорогой, бросил ненавистную службу, прихватил немного денег из кассы, и некоторое время двигался по Транссибу от города к городу, пока не осел в Дальнем, который к тому времени перешёл Японии. Здесь он устроился помощником к японцу, выучил японский и китайский, а когда началась война, переехал в Харбин, и вернулся в Одессу только в начале 20-х годов. Секретным сотрудником ОГПУ Ляпис стал в 1923-м, впутавшись в одно нехорошее коммерческое дело, и до прошлого года переходил из одной организации в другую в качестве секретного сотрудника, получая за это небольшую прибавку, пока его не послали сюда, на Дальний Восток, с дурацкой фамилией и хорошим окладом. Несмотря на постоянный риск и секретность, Ляпис был человеком мирным и в людей никогда не стрелял, для этих целей всегда находились другие люди. Однако до сегодняшнего дня он считал, что если попадётся в плен, то скорее умрёт, но не выдаст секреты. Или, что лучше, соврёт так, что ему поверят и отпустят. Действительность оказалась куда мрачнее, хватило нескольких часов даже не пыток, а стула с верёвкой и злобной собаки у ног. Ляписа когда-то уже связывали, в Дайрене, в китайских борделях, но тогда процесс был возбуждающим и приятным, и в глазах проститутки, затягивающей узел, не читалась решимость убить, если понадобится.

Слова вылетали из Ляписа короткими порциями, для очистки совести он убедил себя, что сидящий перед ним мужчина в рабочем полукомбинезоне и грубых ботинках с грязными шнурками - действительно новый начальник опергруппы Иван Модестович Бентыш, и старался говорить то, что тот хотел услышать. Ещё переводчик очень хотел выпить, до беспамятства, но сперва убить собаку, которая мучила его несколько часов, а теперь разлеглась на ковре и грызла мясную кость, пачкая слюнями дорогую вещь.

Первый акт допроса длился минут двадцать, всё это время Ляпис сидел, привязанный к стулу, а новый начальник нависал над ним, положив на плечи огромные ладони. Потом Травин всё-таки развязал переводчика, отправил в уборную привести себя в порядок, и даже разрешил немного попить, но испачканный стул, верёвка и собака никуда не делись, напоминая, что произойдёт, если он, Ляпис, решит юлить. Вид у нового начальника был равнодушный, а глаза недобрые.

Правда, знал Ляпис не так уж много полезного.

Паша приехал сюда в начале января, когда группа только формировалась, ещё через две недели появились Чижов с женой, потом почти сразу Милютин, и к февралю – стенографистка Станиславская, она же Кольцова. Ещё был отдел в кинотеатре «Комсомолец», в котором трудились четыре человека, он занимался кинопрокатом и съёмкой фильмов о стройках Дальнего Востока, и отношения к разведывательной деятельности никакого не имел. В контору в доме напротив прочие работники «Совкино» почти никогда не заходили, наоборот, жена Чижова раз в две недели получала от них отчёты о кинопоказах и расходах на съёмочные группы.

Петров вместе со стенографисткой принимали разных людей в гостинице «Версаль» чаще всего по вторникам и пятницам, после чего Ляпис получал от Петрова фотокопии документов для перевода. Записи встреч доставались Чижову, который их шифровал и через Ляписа и радиостанцию ГПУ отсылал в Москву. Часть переписки шла через обычный телеграф на разные адреса, иногда уходили в «Совкино». Ляпис помнил, что именно за фотокопии приносил ему Петров, это были списки личного состава каких-то штабов, приказы о перемещении подразделений и докладные о состоянии дел на Китайско-Восточной железной дороге. Петров неплохо знал японский язык, и очень плохо – китайский, поэтому Ляпису приходилось переводить в основном с китайского на русский. Но попадались и японские документы, в том числе отсюда, из Владивостокского консульства. Документы поступали от нескольких десятков источников, это означало, что у опергруппы есть контакты по всему Дальнему Востоку, включая Японию и Манчжурию, но никого из резидентов или курьеров Ляпис в глаза не видел.

Про самого Петрова переводчик ничего хорошего сказать не мог, и когда начал вываливать на Травина подробности о жизни начальника, заметно оживился. Анатолий Наумович вёл разгульный образ жизни, просаживал деньги из оперативной кассы в ресторанах, кабаре и на скачках, оформлял своих женщин как секретных сотрудников, устраивал банкеты для киноактёров и особенно киноактрис, приезжавших во Владивосток, и при этом умудрялся ещё и разведывательную работу вести кое-как. А ещё он влипал в долги, и опять же отдавал их из общей кассы, проводя как выплаты резидентам и осведомителям. Ляпис назвал несколько фамилий и адресов из тех, с кем связывался Петров, но не был уверен, что эти люди в чём-то замешаны. Гораздо больше людей упоминалось в кассовых документах под выдуманными именами, у Петрова был собственный учёт, который он вёл, и это считалось нарушением, однако жаловаться в коллегию ОГПУ никто не стал, потому что все знали, что Петрова вызывают в Москву, а ему на замену едет человек, и что группу увеличат на несколько человек, и добавят финансирования. Зачем баламутить воду, если потом в ней жить. Фамилия преемника «Бентыш» была в очередной шифрограмме, которую получил Чижов, а месяц назад пришла ещё одна, где стояла дата приезда Бентыша – 10 апреля, однако новый начальник так и не появился.

В пятницу Петров проводил очередную встречу, и это Ляпис знал точно, потому что в субботу рано утром он появился в квартире на Ленинской улице с валиком киноплёнки, которую Милютин должен был увеличить и напечатать, и сказал, что это очень важно. Чижов и его жена в это время уже сидели в конторе, Ляпис собирался в Никольск-Уссурийский, а у фотографа разболелся зуб, и он спешил к зубному врачу, поэтому печать карточек и перевод отложили до понедельника. Петров согласился, в этот день он участвовал в съёмках фильма режиссёра Александра Литвинова в качестве консультанта от «Совкино», в воскресенье должен был идти на обед к Рудольфу Зоммеру в германское консульство, которое находилось неподалёку, в доме 33, в бывшем универмаге «Кунст и Альберс», и в тот же вечер собирался отплыть на пароходе в Усть-Сидими, к коммерсанту Борису Бриннеру и актрисе Корнаковой. Когда Ляпис уезжал на вокзал, Петров и Станиславская ещё оставались в квартире вместе с Чижовым, поднявшимся из конторы, а Милютин уже ушёл.

- Значит, ты считаешь, что это Чижов убил свою жену и фотографа? - уточнил Сергей.

- Ну я же сказал, конфликт был у них на личной почве, Тата хвостом сперва перед Петровым крутила, а как тот её отверг, и на Станиславскую перекинулся, бросилась, так сказать, в жаркие объятия Милютина. Чижов даже стреляться хотел, думал, вернётся, а она ему сказала, мол, хорошо, одним клопом меньше станет.

- Выходит, Чижов отравил себя, любовника жены и саму жену, они все померли, кто тогда убил Петрова? Ты?

- Да нет же, - взмолился Ляпис, - я же уже говорил, товарищ Бентыш, что уезжал в Никольск-Уссурийский по делам кинематографии, опять же билеты предъявил, не верите, можете запрос сделать в тамошний Пролеткульт. Отвёз четыре кинофильмы, «Катусь Калиновский» Белгоскино, «Обломок империи» и «Профсоюзную путёвку», это уже наши, Совкино, а ещё старую, «Третью мещанскую», с Баталовым и Семёновой, по ней лекцию прочитал трудящимся географического общества. Вот, кстати, полный зал свидетелей был и лично товарищ Фёдоров.

- «Третья мещанская», говоришь? Это где они втроём живут в любви и согласии, он, она и фронтовой друг? - проявил эрудицию Сергей. - Прямо по теме. Остальные киношки тоже про страсти любовные?

- Мне откуда знать, я их в глаза не видел, только катушки отвёз, умоляю, товарищ Бентыш, дайте ещё воды, ну хоть глоток, помру ведь, горло дерёт.

- Пьянствовать на работе надо меньше, Паша, - мучитель вздохнул, - нальёшь в себя жидкости, развезёт, в сон потянет, а времени у нас мало, до приезда начальства кровь из носу необходимо убийц найти, потому как это и тебя тоже касается. Ты ведь у нас первый подозреваемый, Чижов сознаться уже не сможет.

- Ну почему я? Я бы сбежал, а не отправился за ГПУ, в конце концов.

- Подозрения от себя отвёл, - припечатал Травин, - ладно, предположим, я тебе верю, всё, что ты тут рассказал, и то, что ещё важного вспомнишь, напиши на бумаге и подпишись, а я резолюцию свою начальственную поставлю, чтобы, значит, на себя ответственность взять. И начнём искать убийц наших с тобой, Павел Эмильевич, боевых товарищей. Постарайся с человеком из окротдела на контакт выйти, спроси что-нибудь, всё-таки пять трупов, дело нешуточное, хотя бы причинами смерти поинтересуйся, и не заявлялся ли кто в вашу контору из посторонних по коммерческим делам. Но про меня ни слова, мало ли что. Пока запомни, если вдруг кто спросит - зовут меня здесь Сергей, фамилию не знаешь, а отношения у нас сугубо деловые, мебель там передвинуть или хлам выбросить за двугривенный. Двор этот я буду подметать почти каждый день, сам к тебе подходить больше не стану, вызовешь, найдёшь причину, а я пока по твоим словам пробегусь, может, что разузнаю. И попробуй хотя бы неделю не пить, Паша, смотри, до чего тебя водка довела, бдительность потерял, чужого человека в дом пустил, а если я бы убийцей оказался, или ещё кем хуже?

Паша с готовностью кивнул. Когда Травин вместе с собакой ушли, бросился в уборную, открыл кран, и жадно начал хлебать воду, представляя, как разделается с Бентышем и его шелудивой шавкой.

Травин махал метлой и лопатой до пяти часов вечера. То, как прошёл разговор с Ляписом, ему не понравилось. Первые минут десять переводчик вываливал информацию, особо не задумываясь, но потом, когда понял, что его не будут убивать и даже бить, начал юлить, дёргал зрачками, отводил глаза стал многословнее, а под конец даже требовательные нотки в голосе появились. Сергей всерьёз подумывал о том, чтобы разломать стол, и загнать щепки Ляпису под ногти, но настоящий начальник опергруппы себя бы вести так не стал, приходилось сдерживаться.

Рябой вполне мог после допроса побежать в окротдел ОГПУ и пожаловаться на мучителя, заявив, что к нему пришёл самозванец. Однако Бентыш говорил, что оперативная группа действовала автономно, телеграмма, как догадывался Травин, руководству ушла, и опять же, местные чекисты следили за Ляписом, но не опекали его напрямую. Наверняка руководство Владивостокского окротдела обижалось на то, что его отодвинули от разведдеятельности, и демонстративно не будет вмешиваться, что бы не случилось. На это Сергей очень надеялся – он рассчитывал найти убийцу Лены Кольцовой до приезда московского гостя, потому что потом ему это сделать не дадут.

В пять часов Сергей скинул фартук и бляху дворника, сделал небольшой круг по двору, вышел на Семёновскую улицу, пересёк железную дорогу, вернулся на Пекинскую, поднялся на чердак доходного дома и занял место у слухового окна. Доберман улёгся рядом, уложил морду на лапы и почти сразу задремал, нервно дёргая обрубком хвоста. В этом отношении он был похож на Сергея – засыпал сразу при любом удобном случае, и просыпался так же быстро. Травину спать не пришлось, он вглядывался в каждое новое лицо во дворе, но похоже, никто Ляписом не интересовался. В половине восьмого во двор вышел дворник Борщов, он кое-как зажёг два фонаря, с третьего чуть не упал, махнул рукой, уселся на землю, прислонившись к столбу, надвинул на глаза фуражку и засопел. Из Борщова вышел бы идеальный шпион. Однако, когда в восемь Ляпис неожиданно появился во дворе, дворник не двинулся с места, и за ним не побежал.

Побежал Сергей, он пронёсся по Пекинской, притормозил у угла дома, и чуть было не опоздал, переводчик почти вскочил на подножку трамвая, идущего в сторону Первой речки, но его отпихнул какой-то пузатый гражданин с портфелем и букетом цветов. Ляпис махал руками, кричал вслед вагону, и даже плюнул, но трамвай скрылся. Извозчики стояли почти рядом, на Ленинской, однако рябой туда не пошёл, он поднял воротник пальто и быстрым шагом заспешил вдоль трамвайных путей, прижимаясь к стенам домов. Прохожих в это время поубавилось, фонари горели тускло, и если бы Травин не держал в поле зрения спину переводчика, то вполне мог бы его потерять. Ляпис миновал Комаровскую улицу, перекрестился на колокольню храма Покрова Божией Матери, где теперь заседали обновленцы, и углубился в петляющие между деревьями дорожки кладбища. Здесь фонари вообще не светили, однако Ляпис шагал уверенно, не сбиваясь с пути, благо вечер выдался безоблачным, и месяц уже появился на небосводе. Сергей чуть было Ляписа не потерял, выручил доберман, который словно стрелка компаса за магнитом, следовал за переводчиком, и вывел Травина к двухэтажному каменному дому на Московской улице, с пристроенным позади одноэтажным флигелем, освещёнными широкими окнами первого этажа, узкими, с еле заметным светом – второго, и одиноким фонарём возле левого подъезда. Окна были занавешены, и разглядеть, что же происходит внутри, не было никакой возможности. У угла дома стоял автомобиль, в котором сидели двое, позади автомобиля дёргала головой лошадь, запряжённая в коляску, Ляпис едва взглянул в их сторону, забежал в правый тёмный подъезд, Сергей остался ждать и наблюдать в тени деревьев.

Через двадцать минут из левого подъезда появилась парочка, средних лет мужчина со шрамом на щеке, в левой руке держал тросточку, а правой обнимал за талию молодую женщину в круглой шляпке-клош, из-под которой выбивались кудряшки. Женщина размахивала папиросой в длинном мундштуке, что-то быстро и тихо говорила, мужчина скептически улыбался. Когда дверь подъезда отворилась, оттуда донеслись звуки танцевальной музыки. Из автомобиля выскочил человек в кожаной куртке, распахнул заднюю дверь, дождался, когда пара разместится на диване, после этого машина развернулась и помчалась в сторону набережной. К одинокому извозчику присоединились ещё двое водителей кобыл, с повозок слезли люди и скрылись в левом подъезде с вывеской. Ляпис не появлялся. Не появился он и ещё через полчаса, всё это время дверь правого подъезда оставалась закрытой. Травин решил, что дальше ждать не имеет смысла, он прошёл метров сто по кладбищенской стороне улицы, туда, где не было горящих фонарей, перешёл дорогу, вернулся к двухэтажному дому и юркнул, насколько позволяла комплекция, в правый подъезд, пропустив добермана. Пёс взлетел по лестнице, когда Сергей добежал до второго этажа, он стоял у двери с разломанным почтовым ящиком и глухо рычал. Травин потянул ручку на себя, дверь была заперта, но замок легко открылся отмычкой.

Внутри стоял полумрак, электрические лампочки на стенах покрасили белилами, и тени от наплывов краски создавали на стенах фантасмагорические картины. Молодой человек осмотрелся, длинный коридор тянулся, наверное, на всю длину здания, двери в комнаты шли часто, их было не меньше десятка с каждой стороны, из ближних к Сергею доносились звуки, не оставляющие сомнений – тут находился бордель. Подобные заведения пытались закрыть, ещё когда Травин работал в уголовном розыске, но они снова открывались под самыми неожиданными вывесками, принося своим хозяевам доход, который мирил с потенциальными неприятностями.

Доберман навострил уши, схватил его за рукав и поволок за собой. Султан остановился у третьей двери справа, повернул голову, и посмотрел на Травина укоризненно. Молодой человек потрепал пса по голове, толкнул дверь.

Небольшая комната с узким окном, завешенным шторой, была заклеена красными обоями, тяжёлый воздух напитался резкими благовониями, запахом пота, несвежего белья и ещё чего-то неприятного, на стенах висели электрические светильники, но горел только один, возле пустой широкой кровати со скомканным одеялом и неряшливо разбросанными подушками. Ляпис лежал на полу, в одних трусах и майке, раскинув руки и закрыв глаза, возле него валялся пустой шприц, кожа рябого была бледной, словно из тела выкачали всю кровь, и влажной, с резким запахом. Травин нажал на шею, пульс еле ощущался.

Глава 6

Глава 06.

Пиджак и брюки Ляписа висели тут же на стуле, хватило нескольких секунд, чтобы их обыскать, но в карманах ничего не нашлось, кроме ключа. За подкладкой ничего не прощупывалось, стоптанные ботинки секретов в себе не хранили, а носки Травин даже трогать не стал, доберман, и тот брезгливо отступил от них на шаг. Сергей пожалел, что оставил фотоаппарат на вокзале, надо было вытащить плёнки, а Лейку взять с собой, всё, что оставалось – это повнимательнее осмотреть всё вокруг, чтобы запечатлеть в памяти.

Молодой человек прикрыл за собой дверь, дошёл до конца коридора, снизу слышались голоса, смех и музыка, табачный дым, поднимавшийся вверх, нёс в себе запахи острых приправ, пряностей и женских духов. Спускаться в общий зал с собакой он не стал, вернулся, и столкнулся с девушкой, появившейся из крайней комнаты. У неё было плоское квадратное лицо и косолапые ноги с толстыми икрами, из одежды – только панталоны, при виде Травина она вздрогнула.

– Нет-нет, – замахала руками, а потом что-то залопотала на своём языке, мотая головой.

– Не понимаю, – Сергей нахмурился.

– Собака – нет, человек – да, – девушка натужно улыбнулась, показав кривые зубы, – собака лежать и не смотреть. Нехорошо.

– Нет, я уже ухожу.

Девушка разочарованно вздохнула, скрылась в своей комнате, Травин ещё раз проверил Ляпису пульс, взвалил его на плечо, выйдя из подъезда, перешёл улицу, усадил переводчика под деревом, похлопал по щекам. Ляпис замычал, открыл глаза.

– А, это ты, – еле слышно сказал он, – Бентыш. А может и не Бентыш, плевать. Помоги, мне нужно в больницу. Очень нужно.

Сергей и сам это видел, переводчик еле дышал, слова отняли у него, казалось, почти весь остаток жизненных сил.

– Ты сам это сделал?

Рябой не ответил, голова его безвольно повисла.

– Держись.

Травин приподнял Ляписа, рябого вырвало, по телу пробежала судорога так, что мышцы, казалось, заскрипели, Сергей побежал, держа мужчину в руках, тот болтался, словно кукла. Когда купол церкви показался в лунном свете, Травину показалось, что Ляпис больше не дышит, он остановился, проверил ещё раз пульс и дыхание, рябой не дышал, и сердце его не билось. Сергей положил переводчика на спину, прислонил ладони к груди, и начал считать, с силой нажимая. Через тридцать толчков он протёр рот Ляписа носовым платком, сложил пальцы колодцем, набрал полные лёгкие воздуха и, преодолевая брезгливость, выдохнул, заставляя грудь переводчика расправиться. Ещё один выдох, ещё тридцать толчков. Прошло минут десять, прежде чем Сергей убедился, что пытается оживить мертвеца.

На предплечье у Ляписа было два следа от укола, оба свежие, сколько переводчик себе вколол, и что именно, Травин определить не мог, но явно больше, чем обычную дозу. Кроме этих следов, других не было, наркоманы кололись часто, и начинали с небольших доз. Хозяева притонов следили за тем, чтобы их клиенты не померли раньше времени, а приходили снова и снова. Значит, Ляпис или был новичком, не рассчитавшим свои возможности по неопытности, или ему кто-то помог. Если второе, то первую дозу вкололи, чтобы допросить, а следующую – чтобы прикончить. И если хозяева дома с этим как-то связаны, то скоро клиента хватятся, и начнут искать. Он прислонил рябого к памятнику, оказавшемуся поблизости, кое-как вытер пальто от слизи, и пошёл обратно, к дому на Московской.

Извозчиков рядом с подъездом поубавилось, стояла одинокая коляска без извозчика. Травин толкнул дверь, зашёл внутрь, оказавшись в прихожей. Здесь на скамеечке сидел то ли китаец, то ли кореец, а может и японец, хотя их после интервенции мало осталось, молодой парень с широкими плечами и наколкой на шее. При виде Сергея он приподнялся, оскалил зубы и протянул руку. Травин вложил туда рублёвую бумажку, но привратника щедрость гостя не впечатлила.

– Приглашение, гражданин, – сказал он на чистом русском языке, пряча целковый в карман, – пожалуйте предъявить.

– Это ведь столовая? Очень хочется есть и пить.

– Здесь национальный клуб Пхунмуль, только для членов профсоюза.

– Что за клуб?

– Корейская народная культура, обычаи, танцы национальные, но для начинающих есть и североамериканские, и европейские, – охотно объяснил азиат, – национальная политика нашего пролетарского государства поощряет. Ведём запись среди интересующегося населения.

Из-за двери доносились звуки чарльстона.

– Я бы хотел записаться.

– Вы из ткачей или кожевников?

– Есть разница?

– Конечно, оформите профсоюзную книжку, и милости просим. Профсоюз ткачей или кожевников. Но сейчас свободных мест нет, – азиат попытался изобразить печаль, он опустил глаза и оттопырил нижнюю губу, – приходите осенью, товарищ, но лучше в августе, помещение маленькое, желающих много, у нас разрешение от культпросвета имеется, не сомневайтесь.

Травин не сомневался. Что может быть культурнее, чем вечером посидеть со стаканом разведённого спирта, накуриться до полуобморочного состояния, а потом подняться на второй этаж и там, в компании проститутки, продолжить свой пролетарский досуг. Он потоптался на месте, прикидывая, стоит ли заставить пропустить себя, потом махнул рукой и вышел обратно на улицу. Можно было перехватить одного из гостей, и вытрясти у него приглашение, но азиат, похоже, на это уже не купится.

Ляписа так никто и не хватился, Травин успел продрогнуть и выкурить с десяток папирос, простояв напротив дома не меньше часа. Труп сидел на том же месте, Сергею ничего не оставалось, как отправиться домой. Ниточка к убийце Петрова надорвалась, хоть и не до конца.

Тело Ляписа в половине седьмого утра обнаружил кладбищенский сторож, переводчик сидел на могиле Льва Пушкина, внучатого племянника поэта, прислонив голову к каменной плите. До управления уголовного розыска сторож добежал за несколько минут, громко топая подкованными сапогами по мостовой, доложился дежурному милиционеру, а тот позвонил агенту Леониду Гришечкину, который жил неподалёку, в доме 21, где провёл своё детство знаменитый советский писатель Александр Фадеев. У старшего брата Гришечкина, секретаря городского исполкома, стоял телефон.

– Убийство, – коротко сказал он, передавая Леониду трубку.

Агент угро выслушал дежурного, сказал, чтобы тот послал вестового к Туляку, на Комаровского 9, и подготовил машину, что сам будет через пять минут, быстро облился водой, натянул рубаху и пиджак, сунул ноги в сапоги и прихватил со стола свёрток со вчерашними пирожками. День обещал быть напряжённым.

Для Травина день начался с головной боли, её вызвал сон с обрывками воспоминаний, которые промелькнули в голове и почти сразу пропали. Семь лет назад на Карельском фронте, горящая балка, упавшая на голову, начисто отшибла у Сергея память о предыдущих событиях, и теперь любое возвращение в прошлое заканчивалось сильнейшим приступом, который не снимался никакими лекарствами. В это утро, что самое обидное, боль была, а вот само воспоминание исчезло без следа, и получалось, что страдал он понапрасну. В этот раз он изменил своей привычке вставать сразу же, и лежал ещё минут пять, из полудрёмы молодого человека вырвал топот ног за стеной и звук хлопнувшей двери. Травин зажмурился, любуясь вспышками в глазах, выполз в коридор, и наткнулся на Фёдора, который торопливо собирался.

– У тебя такой вид, словно ты вчера перебрал, – Туляк пригладил рукой волосы, надел фуражку, и принялся натягивать сапоги, – бледный как смерть.

– Ага, последствия контузии, – Сергей вяло улыбнулся, посмотрел на часы, – у вас рабочий день в семь начинается?

– Происшествие, – Фёдор напустил в голос важности, – тело нашли на кладбище, сейчас машина заедет.

– На каком кладбище?

– Да тут рядом, у церкви обновленцев, которая Покрова, за ней кладбище идёт городское, вот там и обнаружили.

Кого именно найдут сотрудники уголовного розыска на кладбище, Травин догадывался, подумал, что ему тоже надо проведать мертвеца, только не сейчас, а позже, когда его осмотрит судебный медик-эксперт. Во Владивостоке это был некто С.В. Виноградский, и судя по телефонному справочнику, проживал он неподалёку, на Суйфунской улице, в доме 24, аккурат возле насосной станции.

Федя смотрел на Травина, видимо, ожидая вопросов – обычно обыватели трупами очень даже интересуются. Сергей открыл рот, чтобы спросить что-нибудь банальное, но за окном раздался звук клаксона, Туляк подпрыгнул, и бросился бежать, было слышно, как топают подошвы по лестнице.

Молодой человек покачал головой, и собрался идти к колодцу, чтобы утопиться, или по меньшей мере остудить голову. Предстояло помахать метлой, а потом улучить момент и порыться в квартире Ляписа, и тут он заметил, что дверь в комнату Фёдора приоткрыта. Агент уголовного розыска так торопился, что даже оставил ключ в замке.

– Непорядок, – произнёс Сергей, заглядывая к соседу.

Комната Туляка была побольше той, которую снимал Травин. Здесь стояли шифоньер с небольшим зеркалом и четырьмя ящиками, узкий платяной шкаф, письменный стол с креслом, и кровать с никелированными шишками. Ящик шифоньера был открыт, оттуда вылез носок, но сил, чтобы сбежать совсем, у него не хватило, он так и висел на краю. На письменном столе разложили фотокарточки, Сергей подумал, что, наверное, это не его дело, интересоваться чужой жизнью, но тем не менее сделал два шага вглубь комнаты. О соседе из уголовного розыска следовало знать побольше, на всякий случай.

С карточек на Травина смотрело знакомое лицос тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Туляк был хорошим фотографом, он смог передать и испуг, и смущение, и вызов в глазах, такую карточку хоть на стену вешай. На щеке у Веры Маневич появился синяк, рядом лежал сделанный крупно снимок руки, с пятном на запястье, и шею певичке кто-то попортил, но даже избитой она выглядела привлекательно. Однако, ещё позавчера кожа Веры была чистой, без следов насилия. Она сказала, что поёт в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам, и наверняка на сцену с такими фингалами сегодня не выйдет. Сергей закрыл дверь Туляка на ключ, ключ положил на пол возле входа, словно тот вывалился из кармана агента, вернулся к себе в комнату, развернул купленный на вокзале свежий, 1929-го года, план Владивостока, выпущенный горкомхозом, с координатной сеткой и списком улиц, и отыскал Телеграфный переулок, где, по словам Маневич, она жила. Переулок обнаружился между улицами Володарского и Всеволода Сибирцева.

На фотографиях Вера явно была живой, скорее всего, женщина напугана и думает, куда бы скрыться, если уже это не сделала. Если продолжать мыслить логически, от Маневич что-то хотели получить, и она либо это отдала, либо не знала, где эта вещь или предмет находится, и преступника это устроило. А поскольку напали на Веру после того, как она заходила в номер Петрова, этой вещью вполне могла быть записная книжка в чёрном кожаном переплёте, которая вместе с деньгами сейчас лежала на чердаке дома по Пекинской улице, аккурат напротив японского консульства. Что самое неприятное, со смертью Ляписа других источников информации, кроме избитой Маневич, у Травина пока что не было.

Наверное, ранним утром делать визит малознакомой женщине считалось неприличным, но Сергея вопрос этикета занимал меньше всего, он оделся, свистнул Султана, который дрых под кроватью, и вышел на улицу. Головная боль почти прошла, напоминая о себе тяжестью в висках и онемением возле глаз.

Агент уголовного розыска Гришечкин не пытался связать мертвеца на кладбище с избиением Веры Маневич, к тому же характер смерти, на первый взгляд, был ненасильственным. Свежие следы укола на предплечье, синюшная кожа, запах рвотных масс – неизвестный гражданин, похоже, шёл из какого-то притона, и по дороге скончался. Если его и били, то в грудь, уж очень странно она выглядела, словно вдавили чем-то, но Гришечкин гадать не любил, для этого существовали судебный эксперт и следователь.

– Очередной любитель развлечений, – сказал Писаренко, сидя возле трупа на корточках, – смотри, Федька, до чего непотребства доводят. Вот сюда фотокамеру наведи, поближе. Похоже, Лёнька, зря нас сюда выдернули.

Гришечкин кивнул, ёжась от утреннего холода. В городе хватало серьёзных преступлений, каждый день кого-то грабили, избивали, а то и убивали, насчитывались десятки банд, в том числе китайские хухнузы, которых извести было практически невозможно. И если в русские шайки кое-как можно было внедрить своего человека, то с китайцами это не получалось, даже если хватали одного бандита, остальные растворялись в узких улочках Миллионки. Вот такие несознательные отбросы общества вредили сами себе, и жалеть их агент не собирался. Однако он дождался инспектора питомника служебных собак, который появился в компании поджарого добермана-пинчера. Собака взяла след, и сперва потянула в сторону церкви, но потом, словно передумав, потащила вглубь кладбища.

– Не один он был, с товарищем, – поделился своими соображениями инспектор, – тот его нёс, а потом бросил. А пальто, наверное, потерял.

Криминалист Писаренко с инспектором был согласен. Он указал на следы, Фёдор сделал снимки на том месте, где, по мнению Писаренко, двое сидели под деревом, а потом служебная собака вывела всю компанию к дому на Московской улице. Правый подъезд был заперт на висячий замок, Гришечкин забарабанил в левую дверь, на стук выглянула пожилая женщина, плохо говорившая по-русски, она сперва пыталась понять, что от неё хотят, потом сказала, что внутри никого нет, Гришечкин ей не поверил.

– Китайский знаешь, или корейский? – спросил он Туляка, закуривая папиросу.

Фёдор замотал головой.

– Паршиво, я тоже. Сон уволился, а то бы его попросил. Давай, бери машину, и дуй на Некрасовскую, дом 84, квартира 10, найдёшь там Пашу Ни, он нас всегда выручает, если с корейцами надо общий язык найти. Работает он с девяти, так что спать ещё должен, тащи товарища сюда, а мы проследим, чтобы из этого гадюшника никто не сбежал.

Гришечкин рассчитывал, что сбежать попытаются пять, максимум семь человек, и поставил по милиционеру у каждого из двух подъездов, а сам обошёл дом. Против его ожиданий, никаких беглецов он не увидел. Окна флигеля неярко подсвечивались, внутри сидели за швейными машинками женщины, через открытые форточки доносился стрёкот. На заглядывающего через стекло агента никто не обратил внимания, все были заняты работой, Гришечкин насчитал двадцать склонившихся над швейными машинками голов.

Когда он вернулся к подъезду, подкатила служебная машина. Инспектор по нацменьшинствам Павел Ни быстро нашёл с кореянкой общий язык, та открыла дверь, пропуская работников милиции внутрь подъезда.

– Артель швейников, – Паша проводил взглядом собаку и инспектора, которые направились к лестнице, – все корейцы, в основном молодые девушки, у них здесь национальный клуб, я лично программу составлял и в окрпросвет отдал. Проверяем раз в четыре месяца, но прямо тебе скажу, если чего и есть незаконного, прячут. Они как одна большая семья, старший здесь дед лет семидесяти, что скажет, так и будет. Я для них чужой, всё равно ничего не расскажут, ты можешь взять кого в управление и там допросить, вдруг признаются. Старика не бери, будет молчать, и женщин тоже, они тут как прислуга, никакой сознательности, а вот внучок его старший может что расскажет, уж больно он бойкий. На втором этаже тут общежитие для работниц, сами себе готовят, тут же едят и спят, если и занимаются проституцией, то пока жалоб нет, всё шито-крыто. А как кто пожалуется, ты первый узнаешь.

Гришечкин вздохнул, нацменьшинства, которые в недавнем прошлом составляли большую часть населения Владивостока, держались обособленно, и если что случалось, разбирались внутри своих сообществ, власти не привлекая. Так было при старом строе, и при новом ситуация почти не изменилась. Агент посмотрел на женщину, та старалась держаться невозмутимо, но то и дело бросала взгляд на собаку, почти добравшуюся до второго этажа. Инспектор потянулся к ручке двери, подёргал.

– Заперто, – сказал он, – надо бы открыть, Трезор что-то учуял.

Ключ искали долго, женщина лопотала на своём языке, жалуясь на дороговизну и налоги, Гришечкину надоело ждать, он позвал милиционера, и приказал ломать дверь. То, что сегодня он собирался опросить ещё раз Веру Маневич, окончательно вылетело из головы.

Сергей успел вовремя, можно сказать, тютелька в тютельку. Возле дома в Телеграфном переулке извозчик привязывал к козлам потрёпанный кожаный кофр. Вера стояла рядом, нервно докуривая папиросу, при виде Травина она вздрогнула, и покрутила головой, но бежать было поздно, собака запрыгнула в повозку и разлеглась на диване, Сергей остановился в трёх шагах.

– Что вам нужно? – нервно спросила женщина, – имейте ввиду, я закричу, позову милицию.

– Нам надо поговорить, – Травин посмотрел на извозчика. – Браток, барышня передумали и остаются.

Извозчик оценил комплекцию незнакомца, плюнул, и начал отвязывать кофр. Сергей подождал, когда багаж окажется на пыльной мостовой, свистнул Султану, извозчик вскочил в освободившуюся коляску и щёлкнул вожжами. Вера затравленно смотрела на Травина, кусая губы.

– Чего вы так волнуетесь, я ничего плохого не сделаю, – Сергей сделал шаг в сторону женщины.

Та отпрыгнула от него, словно от чумного, спотыкнулась, грохнулась на булыжники, села, растирая ногу и не пытаясь встать.

– Нога, – Вера смотрела на Сергея с вызовом, – чёрт, зачем вы сюда заявились?

Травин посмотрел в сторону улицы, где бодро шагали ранние прохожие. Наверняка среди них окажется какой-нибудь любопытный, которого заинтересуют молодой человек, женщина с синяками, собака и кожаный чемодан. Он подхватил одной рукой кофр, другой – Маневич, и потащил их к подъезду.

Глава 7

Глава 07.

Вера сидела на кровати, стиснув пальцы, и молчала. Доберман сидел напротив неё, вывалив язык, наверное, ждал, что ему снова начнут читать стихи. Травин ушёл на общую кухню, где стоял растопленный самовар, погремел там ложечками, вернулся с двумя стаканами в подстаканниках, прикрыл дверь.

– С сахаром у вас проблемы, – сказал он, – отсутствует.

Женщина кивнула на буфет, Сергей порылся на полках, достал вазочку с кусковым сахаром, положил себе три кубика, взглянул на Веру. Та мотнула головой.

– Ну как пожелаете.

Он уселся на стул, положив ногу на ногу, и принялся хлебать горячий чай ложечкой. Наконец женщина не выдержала.

– Так что вам нужно?

– Вот какая история, – Травин поставил наполовину пустой стакан на тумбочку, – началась в понедельник, то есть позавчера. День этот с самого утра не задался, зашёл я к своему приятелю Петрову, а он, представляете, мёртвый лежит, и не просто сам по себе, голову ему пробили и синяков наставили побольше твоих. Случилось это не в гостинице «Версаль», а в квартире на улице Ленинской, напротив кинотеатра «Комсомолец». Бегу в гостиницу, может, там кто что знает, и тут ты, якобы помыться пришла. Я в личные дела не лезу, даже если одна из этих личностей уже покойник, однако первый вопрос появился. И знаешь, Вера, бывают же совпадения, один мой знакомый служит в уголовном розыске, так он тебя фотографировал вчера, а сегодня я эти карточки случайно у него увидел. И тут меня осенила мысль, а не могла ли гражданка Маневич смерти Анатолия Петрова поспособствовать, а потом с подельником, может, чего не поделила, и тот её портрет разрисовал. Так что я к тебе, а ты удирать собралась.

Гражданка Маневич продолжала молчать, взгляд она от Травина отвела и уставилась в окно, где ничего интересного не происходило. Но при известии о смерти Петрова вздрогнула, словно об этом не знала.

– Ладно, – Сергей вздохнул, – по правде говоря, не думаю, что ты Петрова убила, поэтому у меня к тебе, Вера, предложение. Не руки и сердца пока что, а деловое. Ты мне всё рассказываешь честно, что и как произошло, я тебя из этой передряги вытаскиваю, и тогда ты остаёшься живой и здоровой. Нет, не хочешь? Тогда второй вариант, ты молчишь, пытаешься сбежать, тебя находят и сажают на перо, потому как с Петровым ты была повязана накрепко, деньги от него получала, за что точно, не знаю пока, но выяснить несложно. Наверняка имя твоё в одной записной книжке имеется, такая с золотым обрезом. Уж не её ли искали у тебя твои дружки?

– Они мне не дружки, – глухо сказала Вера. – Откуда про книжку знаешь? От Петрова?

– Нет, – Травин ухмыльнулся, дело пошло на лад, – держал вот в этих руках не далее, как в тот же день, припрятал её Толя хорошо, а я нашёл. Точнее, собачка нашла, она, то есть он, умный, сволочь такая.

Пёс на грубое слово не обиделся, он вообще делал вид, что его происходящее не касается, особенно после того, как обнюхал буфет и понял, что съестного в этом доме не держат. Сергей ждал от Маневич какой-то реакции, эмоционального всплеска, вместо этого женщина опустила лицо в ладони.

– Мы теперь оба покойники, – глухо сказала она, – чего уж там.

– Я лично помирать не собираюсь, – Травин сел рядом с Верой, взял её за руку, женщина попытки вырваться не сделала, – если поможешь, и тебя в обиду не дам. Мне убийцу Петрова нужно найти кровь из носу, и срочно. Беда в том, что я его не знаю совершенно, этого самого Анатолия Наумовича.

– Как не знаешь? – удивилась певичка.

– Живым ни разу не видел, по имени только.

– Тогда чего тебе до него? – Вера отодвинулась, взглянула на Травина прямо.

– Помощница у него была, вместе с ним работала, и убили их вместе.

– Эта проститутка, – Маневич криво усмехнулась, – Толя любил с гулящими бабами связываться. Кто она тебе?

– Бывшая знакомая.

– Все вы, кобели, одинаковые, жопой сучка повиляет, вы и бежите, а мозги отключаются. Значит, из-за неё? Так может ты из ревности Петрова замочил, а передо мной театр разыгрываешь?

– Хорошая попытка, гражданка Маневич, ориентируешься быстро, но Петрова я не убивал, и ты это знаешь, потому как других подозреваешь. А что касается Лены, то она женщина своенравная, мужчин как перчатки меняла, но человек хороший, – честно ответил Травин, – вроде и расстались, а ответственность чувствую и вину. Если не я, она бы сюда не приехала, так что долг за мной, а долги я всегда стараюсь отдавать. Видишь, Вера, я от тебя ничего не скрываю, говорю, как есть, и ты мне расскажи, а потом вместе подумаем, как из всего этого выпутаться. В крайнем случае просто разбежимся, извозчика обратно позвать недолго.

Певичка ломаться больше не стала, говорила она глухим голосом, монотонно, словно не про себя, Травин её не останавливал.

Вера познакомилась с Петровым полтора года назад, в ресторане «Не рыдай». Новый знакомый привлёк внимание своим уверенным видом и тем, как он легко тратил деньги. Лёгкая интрижка переросла в нечто большее, женщина даже думала, что Петров ей серьёзно увлёкся. Через некоторое время он попросил её познакомиться с одним японцем, из коммерческой концессии, он якобы проворачивал какую-то сделку, в которой сам Петров был заинтересован.

Маневич бегло говорила и на японском, и на китайском – её отец был японцем, во время русско-японской войны они жили в Дайрене, а когда он умер, вернулись в Россию. Петров попросил, чтобы в присутствии японца она знания языков не обнаруживала, а внимательно слушала, о чём он и его друзья говорят. Вера была влюблена, она сделала то, что Анатолий просил – слушала, запоминала и записывала, а через несколько дней Петров вручил ей тоненькую пачку банкнот, вроде как долю за успешно провёрнутое дельце. Женщина взяла, в деньгах она всегда нуждалась. Второй клиент принёс ещё почти столько же, а вот с третьим, из бельгийской торговой компании, всё никак не клеилось. И тогда Петров предложил ей с клиентом переспать.

– Я тогда возмутилась, – горько сказала Маневич, – а он заявил мне, что теперь я работаю в ОГПУ секретным сотрудником, и такие поручения вот мне придётся выполнять регулярно. Гад, он про меня такое знал, что я отказаться не могла. А ещё заявил, что житья не даст, и что мне лучше самой утопиться, если вдруг проговорюсь, потому что стоит ему моргнуть, и меня тут же в тюрьму, или ещё чего хуже. Ну и пошло-поехало, платил он щедро, тут нечего сказать, и принуждал только в крайних случаях, обычно всё разговорами обходилось, ну может ещё спеть для частной компании, за столом посидеть, улыбнуться обещающе, юбку повыше задрать, вы на это падкие. Наверное, я у него не одна такая была, Толя любил женщин, с актрисами шуры-муры водил из местных театров, он их обещал в кинематограф устроить. И шиковать любил, в ресторане всегда самое дорогое заказывал, подарки покупал, я ещё удивлялась, откуда у него столько денег, если он в ОГПУ работает. Не могут ведь там на всё это выделять. А месяца два назад увидела его в номере с Фальбергом.

– Кто это?

– Рудольф Петрович Фальберг, сейчас по хозяйственной части якобы трудится, а так нэпман бывший, из Китая галантерею возил, заодно таких же буржуев тряс. Вот его человек меня так и разукрасил.

– Деловой?

Вера кивнула.

– А ты, значит, раньше с Фальбергом? – уточнил Сергей.

– Ну и что, – Маневич с вызовом на него посмотрела, – я свободная женщина, имею право.

– Он тоже щедрый был?

– Нет, сволочь жадная, за алтын удавится. Я ещё думала, что у них может быть общего, зашла, а они сидят, Толя меня быстро выпроводил, сказал через полчаса приходить, а когда я вернулась, он в эту книжку, про которую ты говорил, что-то записывал, и деньги на столе лежали. Я спрашивать ничего не стала, не моё дело, только в прошлую среду Толя мне сказал, что может исчезнуть на время, и чтобы я его не искала. Когда Хромой ко мне вчера пришёл, я сразу поняла, что-то случилось, но он не говорил, что Толя мёртвый, спрашивал, где он, и не оставлял ли мне чего.

– Хромой?

– Фамилия Пастухов, зовут Георгий, он у Фальберга грязными делишками занимается, страшный человек, такой зарежет, как воды выпьет, они ещё с Китая знакомы. Мне кажется даже, что он среди них главный, а не Рудик.

– Значит, Хромой считает, что Петров сбежал?

– Да, – Маневич грустно улыбнулась, – когда ты сказал, что он помер, я даже обрадовалась, рабство закончилось, но раз его убили, то и меня могут. Я бы уехала в Хабаровск, или дальше, ты меня остановил, значит, не судьба мне свободной уйти. Тоже скажешь, что житья не будет?

– Нет, – Травин покачал головой, – хочешь уехать, езжай. За Петрова ты, наверное, мстить не захочешь?

Он ожидал, что Вера скажет что-нибудь навроде «вот ещё, подох, туда ему и дорога», но женщина промолчала, отвернувшись.

– Так где мне этого Рудика найти? Или Хромого?

– Фальберг на службу ходит в местхоз, а живёт в Маркеловском переулке, это между Семёновской и Фонтанной, то есть Дзержинского теперь она. Только он там редко появляется, больше на даче у Первой Речки. А Хромой – он в бильярдной «Одесса» часто бывает, на Светланской.

– Ленинской, – поправил её Травин.

– Да, на ней.

– Найдём, а сейчас, Вера, давай-ка переселим тебя.

– Куда?

– Место привычное, раз Петров больше в жилплощади не нуждается, ты её и займёшь, в гостинице «Версаль».

Маневич посмотрела на Сергея как на сумасшедшего.

– А что такого, – Травин пожал плечами, – с Анатолием Наумычем ты в близких отношениях была, это, я так понял, ни для кого не секрет, на время его отъезда он тебя попросил там пожить, с начальством гостиничным я договорюсь, за номер заплачу сверху, будто ты на содержании, они только рады будут. Если кто сунется, там и охрана, и милиция, кричи погромче. Только думаю, что сразу убивать не станут, захотят поговорить. Вот тогда и поговорят, только со мной. А я пока Хромого попробую найти, ты мне его портрет опиши, чтобы не ошибиться ненароком.

Переезд много времени не занял, вещи у певички были собраны, извозчика Сергей нашёл у ближайшей чайной, и уже через час Маневич пыталась привести в порядок спальню в номере Петрова, куда уборщица так и не добралась. Следы борьбы, изрезанные подушки и валяющаяся на полу одежда вернули Вере подавленное настроение, с ним Травин её и оставил.

– Анатолий Наумович велел передать, что вернётся через неделю-две, – сказал он внизу, на конторке, – просил оплатить постельные принадлежности, они там пошалили немного, пусть уборщица в порядок приведёт. Пока столько, если не хватит, доплачу.

Портье, седовласый представительный мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами и офицерскими усиками, понимающе хмыкнул, убрал в ящик четыре червонца, и заверил, что всё сделает в лучшем виде по утверждённым расценкам, и что оплата номера идёт раз в неделю, так что с Травина, а точнее, с товарища Петрова, причитается ещё сорок восемь рублей. И что если сам Травин желает пожить в номере 33 в отсутствие гостя, то должен предъявить документы для регистрации. А ещё спросил, как долго будет гражданка Маневич проживать в том же номере.

– До возвращения Анатолия Наумовича, – Травин сам проживать отказался, – собственно говоря, так товарищ Петров распорядился. Ключ запасной он ей оставил, а меня попросил денежные дела устроить.

Отношения Веры и Петрова секретом для работников гостиницы не были, портье больше вопросов не задавал, выписал квитанцию, но Сергею не отдал, а обещал передать её товарищу Петрову, когда увидит.

Травин вышел из «Версаля», посмотрел на часы, он уже опаздывал, а ещё предстояло вернуться домой и переодеться, потому что подметать дорожки удобнее в рабочем комбинезоне. Во двор на углу Пекинской и Китайской он успел только к девяти утра, в нагрудном кармане лежал ключ от квартиры Ляписа, Травин решил, что пороется там поближе к обеду, когда удостоверится, что за квартирой никто не наблюдает.

Во дворе стоял Горлик, он покачивался с пятки на носок, и смотрел сквозь стёкла пенсне на двор, который за ночь почти вернулся к прежнему состоянию. Борщов, увидев, что сменщик появился на рабочем месте, подошёл поближе и даже ухом развернулся в сторону преддомкома, чтобы не упустить ничего из предстоящего разноса.

– Опаздываем, товарищ? – Горлик грозно посмотрел на Травина, и приподнялся на цыпочки, чтобы казаться выше, – непорядок. Смотрите, мусор в урнах с вечера лежит, мухи опять же, крысы бегают, окурки разбросаны. Что скажете в своё оправдание?

– Согласен, – кивнул Сергей, – Борщов, почему беспорядок?

Штатный дворник, слушавший Горлика с удовольствием, вздрогнул и открыл рот, нездоровый румянец на щеках посинел, из горла Борщова вырвался негодующий клёкот.

– Да я, – прохрипел он, – да мне…

– Вот и я о том же, Матвей Иванович. Коммунары куда ни шло, а вот из доходного дома чистые свиньи живут, и служащие не на высоте, не успеешь подмести, мусорят, слова не скажи. Но не беспокойтесь, к обеду всё будет в лучшем виде. Да, ещё, жилец из подвальной квартиры, вон те окна, с жёлтыми занавесками, просил стулья и кресло на чердак убрать, новые заказал, а сам уехал по служебным делам, оставил мне ключ. Так я порядка не знаю, как в помещение пройти, мы вдвоём с Борщовым, или вас надо пригласить?

– Вдвоём, – пробурчал Горлик, – и смотрите у меня…

Что именно смотреть, он не сказал, развернулся и ушёл, оставив дворников наедине.

– Да не кипятись ты, Витя, – Травин похлопал Борщова по плечу, – жилец-то по два рубля оставил, чтобы мы вещи эти таскали, так что держи, твоя доля, но к полудню приходи, поможешь.

– Это мы завсегда, – Борщов схватил деньги, – будьте уверены, со всем прилежанием.

Сергей был уверен, что в полдень его не увидит, а может быть, и до вечера, так что обыскать квартиру Ляписа он вполне успеет. Потому что хозяин сейчас лежит в морге у судэксперта Виноградского, и, что вполне возможно, вместе с остальными пятью членами опергруппы.

***

Сергей Васильевич Виноградский возглавил медицинское отделение Приморского Областного Правления в 1910-м. Он служил при царе Николае Кровавом, Керенском, чехах, японцах, в Дальневосточной республике, Приморской губернии, и теперь состоял в должности окружного судебно-медицинского эксперта лечебного подотдела окружного отдела здравоохранения. Бывший действительный статский советник, доктор медицины, защитивший диссертацию в Императорской военно-медицинской академии у профессора Николая Петровича Ивановского, отлично разбирался в трупах и причинах, по которым живые люди становились мёртвыми.

Поэтому версию о том, что поступивший к нему человек без имени и фамилии без посторонней помощи покончил с жизнью, вколов себе огромную дозу морфина, а скорее даже диацетилморфина, он отмёл – характер уколов говорил о том, что самостоятельно ввести шприц под таким углом этот персонаж не смог бы. Еще доктора заинтересовали повреждения хрящей на грудине, кто-то давил на грудь покойнику с чудовищной силой, которая за счёт площади не позволила рёбрам проткнуть лёгкие и выйти из спины. Дилетант сказал бы, что человека пытались задушить, но Виноградский был уверен, что незнакомца наоборот, спасали. Хотя метод Шейфера, когда компрессия сердечной мышцы делалась в положении лёжа на животе, применялся повсеместно, существовал также метод Фридриха Мааса, который включал в себя наполнение лёгких воздухом и массаж грудной клетки в положении лёжа на спине. Покойнику очистили рот, повредив слизистую, и надавливали пальцами на челюсти. Всё это доктор Виноградский собирался указать в своём отчёте для уголовного розыска, когда будет свободное время, а пока что вернулся к мертвецам, привезённым ОГПУ в понедельник и лежащим в новом американском холодильнике – несколько спорных моментов требовали уточнения.

– Я бы хотел подержать их у себя ещё немного, голубчик, – сказал он уполномоченному Нейману, который заглянул узнать, как обстоят дела, – если не возражаете. Обещаю, что ненадолго.

– Да хоть совсем забирайте, – тот махнул рукой, – но потом верните, их затребуют, когда приедет начальство.

– Важные персоны? – равнодушно спросил Виноградский.

– Подозреваемые, – туманно сказал Нейман. – Проходят по одному секретному делу, поэтому их и держим, вам ведь Богданов объяснил?

– Борис Давыдович секретности напустил, и совершенно впустую. Наша профессия, Владимир Абрамович, делами живых не интересуется. Наоборот, информация такого рода даже мешает, сбивает, так сказать, с истинного пути, мы оперируем фактами, тем, что находим, а уж как это объяснить – ваша работа. Эдак каждый эксперт Пинкертоном заделается, и толку от него уже не выйдет. Вот сейчас у меня труп лежит, от уголовного розыска, так ему два укола сделали, а потом массаж сердца по редкой методе. Взглянуть не желаете?

– Нет, – уполномоченный помотал головой, – со своими бы делами разобраться, дорогой мой Сергей Васильевич. Что с японцем?

– Никаких насильственных причин потери сознания я не нашёл, смерть произошла от аспирации, то есть заполнения лёгких морской водой, что означает – наш утопленник в момент погружения в воду дышал. Повреждения кожи вызваны ударами уже мёртвого тела о камни, повреждения мягких тканей также имеют посмертный характер. А уж почему человек в пиджаке и ботинках полез купаться в такой холод, это вам предстоит узнать, если я гадать начну, как всё это происходило, кто виноват, выдумывать начну, тут же уволить меня к чёртовой матери и отправить книжонки бульварные сочинять.

– Могли его где-нибудь в ванной утопить, в той же морской воде, и потом выбросить в море? – предположил Нейман.

– Нет, с уверенностью могу сказать, что тонул он именно там, где его нашли. Отчёт готов, забирайте, подробно всё изложено. Позвольте заметить, что-то многовато трупов за последнее время, давненько такого не случалось, с тех времён, когда тут банды хунхузов шалили и Сенька Капустин лютовал.

Нейман пожал плечами, но ничего не сказал.

– И вот ещё что, – продолжал Виноградский, – слухи ходят, что собираются у нас очередную чистку устроить. Я понимаю, власть должна себя как-то утверждать, но не за мой счёт.

– Об этом не беспокойтесь, я лично прослежу, чтобы ни вас, ни вашего помощника даже пальцем не тронули, – успокоил его уполномоченный, – шкурный интерес, если вас вычистят, что мы с покойниками будем делать.

Он забрал отчёт о теле секретаря японского консула, найденного во вторник рыбаками возле 45-го причала, и отправился с ним в окротдел на улице Дзержинского. Судмедэксперт явных насильственных действий не нашёл, но, с другой стороны, даже японец не полезет купаться в море в середине апреля рубашке и ботинках. Только решать, что дальше делать, придётся Матвею Берману, начальнику окротдела ОГПУ. Советское правительство, в свете обострений отношений с Китаем в Манчжурии, налаживало связи с Японией, и гибель одного из работников консульства сейчас была совершенно не к месту и времени. Во вторник, аккурат в одно время с телом японца, пришли тревожные вести из Харбина, от резидента на КВЖД, и произошедшее с опергруппой Петрова отодвинулось на второй план.

С таким настроением уполномоченный зашёл к Богданову.

– Ляпис пропал, – огорошил его начальник КРО, – твой сексот сообщил, что ушёл вчера наш друг из квартиры в начале восьмого вечера, якобы поужинать, и до сих пор не появился. Как думаешь, сбежал?

– Может, и сбежал, уж больно под убийцу он подходит. Испугался.

– Что делать будем, искать?

– Подождём чуток, – Нейман улыбнулся, – пусь погуляет, а пока ты мне ничего не говорил, и сам ничего не знаешь, а узнаешь только завтра утром, или лучше к обеду. Если виноват Ляпис, где-нибудь возле границы обнаружится, или уже в Китай сбежал, и тогда вся опергруппа скомпрометируется окончательно, ну уж если вернётся, доложишь, мол, исчезал на время, подозрительно.

– Так и сделаем, – кивнул Богданов, – сексот Маше передал записку, а она женщина легкомысленная, могла и потерять. Или забыть.

Глава 8

Глава 08.

Чтобы открыть квартиру Ляписа, Травину пришлось воспользоваться отмычкой – ключ, найденный в кармане покойника-наркомана, к замочной скважине не подходил. Внутри почти ничего не поменялось, следов обыска не было, и это означало, что коллеги Ляписа из местного окротдела о его смерти пока что ничего не знали. В первой комнате стояли четыре венских стула и мягкое рабочее кресло с репсовой обивкой в полосочку, Сергей начал со стульев, он выставлял их по одному во двор через окно, одновременно обыскивая стол и шкафы. Бейлин говорил, что помещение предназначено для курьера, однако, похоже, переводчик какое-то время использовал его в своих целях – на полках лежали книги на китайском и словари, в столе нашлись стопка писчей бумаги, ручка и бутылочка чернил, в крохотной спальне стояла печатная машинка с вставленным листом, а в платяном шкафу висела мужская одежда, по размеру вроде как подходящая Ляпису. Третий стул Сергей повредил случайно, ножка отвалилась, зацепившись о подоконник, и никак не хотела привинчиваться обратно. Травин сходил в кладовую за молотком и гвоздями, это заняло ещё минут пятнадцать, Султан успел пробежаться по всем углам не меньше двух раз, но не нашёл ничего, молодой человек на всякий случай оставил сломанный стул внутри, чтобы было за чем вернуться, и отнёс остальную мебель на чердак, заодно проверил тайник. Записная книжка лежала там же, где он её оставил, никаких новых следов наблюдателей не появилось.

Затащив кресло, Травин уселся на него и задумался. Одна деталь не давала покоя, он достал ключ Ляписа, потом порылся в кармане, и вытащил свой, от камеры хранения на вокзале, с прицепленной к нему железной бляхой. Вместе с ключом Сергей получил на вокзале квитанцию, и терять её категорически не рекомендовалось, у Ляписа где-то наверняка был припрятана такая же. Можно было сделать фальшивую, вот только номера Сергей не знал. Пришлось возвращаться за сломанным стулом.

Квитанция нашлась в письменном столе, она была приклеена по углам к ящику с обратной стороны, клей оказался крепким, уголки пришлось оставить, но номер и оттиск остались целыми и невредимыми.

- Ай да Ляпис, ай да сукин сын, - Сергей вернул ящик на своё место.

Похоже, переводчик был не таким уж недалёким придурком-алкоголиком, каким казался, Травин догадывался, почему этот ключ никто не взял, а другого ключа, от квартиры, не оказалось в одежде. Ляпис мог перевесить бляху, чтобы сбить с толку возможных недоброжелателей, и когда те с фальшивой квитанцией заявятся на вокзал, их ждёт разочарование. Ключ не подойдёт, вскрывать камеру придётся или отмычкой, или в присутствии милиции, что в планы вероятных убийц наверняка не входит. Сергей завернул ключ в квитанцию, засунул в нагрудный карман, вернулся в квартиру и ещё раз просмотрел книги, перетрясывая страницы. На одной из книг был изображён мужчина с крохотными ступнями и веером, Травин забрал её себе, отнёс последний стул на чердак и ещё два часа пытался привести двор в порядок. В половине четвёртого появился Борщов со свежей газетой подмышкой, он смотрел на урны, скамейки и Сергея глазами человека, достигшего с миром полной гармонии.

- Это ж надо так нажраться на два рубля, - беззлобно заметил Травин.

- Я бы попросил без фамильярностей, - так же мирно ответил дворник, - ибо весна и благолепие в душе. А также закуска была как полагается, в свете решений Коминтерна.

Он уселся на лавочку, склонил голову на грудь и захрапел.

- Во даёт, - к Сергею подошёл Ваня Ряпушкин, - мне бы так, а то ворочаюсь, пока засну. Ты чего не пришёл? Хотя, похоже, секцию всё равно закроют, у нас, брат, такие дела творятся, один из японцев утопился.

- Как это его угораздило?

- Говорят, от несчастной любви в воду сиганул, но точно не знаю. Милиция приходила, спрашивали, что и как, не было ли конфликтов среди нас, не говорил ли чего, может слышали что. А чего слышать, он же японец, по-русски ни бе, ни ме, ни кукареку, кланялся, как болванчик, и руками махал. Но всё равно, жаль его.

- Так вы что, с японцами на секции не разговаривали? – уточнил Сергей.

- Нет, они сами по себе, мы сами, так, парой слов перекинемся. У них другой посольский, Такахаси, тот по-нашему лопочет будь здоров, если что надо, переводил. А этот, Никамура, что утопился – новенький. Хороший был парень, боролся здорово, тренер наш его хвалил.

- Японцев – целый остров, к осени ещё найдутся, - философски заметил Травин, - ты чего такой нарядный?

- Такое дело, - Ваня покраснел, - на свиданку с Любой иду, сначала в кинотеатр, потом по городу погуляем, а вечером на танцульки в клуб Воровского, смена только завтра утром начнётся.

- Ты же с ней в контрах?

- Ну да, - Ряпушкин покраснел ещё сильнее, - сцепились мы с ней вчера, на идеологической почве, она мало что сама фокстроты разные прыгает, так ещё и подружек тащит, а от этого производительность падает.

- Так и падает? - удивился Травин.

- Ну может и не падает, только напрыгаются они за вечер, а потом на смене как рыбы снулые, в общем, я ей высказал, глаза злые такие у неё сделались, думал, по мордасам получу, а она вдруг как разревелась, словно девчонка малая, я потом её успокаивал, а она взяла, и меня поцеловала. Как товарища. В общем, мы погуляем по городу, а вечером в театр, в «Золотой Рог», там дают «Клопа» Маяковского, а потом будет выступать джаз-банда Теплицкого из Ленинграда, у него ещё певица негритянка из североамериканских штатов, по фамилии Арлитиц. Как думаешь, Любе понравится?

- Я больше кино люблю, с Чарли Чаплиным, а насчёт этого ничего сказать не могу. Ты ей пирожное с кремом купи и крем-соды, девушки, они сладкое любят.

- Верно подмечено, - Ваня нервно рассмеялся, - да, чуть не забыл, Любкина подружка болтала, ты с жильцом из дома на Китайской подрался, а сегодня мебель у него выносил. Что там случилось? Может, нужно коповцев подключить? Это мы мигом.

Травин поглядел на Ряпушкина повнимательнее, но тот вроде не юлил и глаза не прятал, может, и вправду от кого-то услышал и спросил просто так.

- Ничего не подрались, человек душевно болел, попросил пива купить, а потом про жизнь свою рассказывал, бедолага. Вечером вчера уехал, просил стулья вынести на чердак, потому как ему на этой неделе новые привезут. Он, кстати, в кинематографе работает, кинокартины эти привозит, что у нас крутят, интеллигентный человек, иностранные языки знает, только пьёт много, оттого и болтает всякую чепуху. Представляешь, на голубом глазу уверял меня, что он разведчик и выслеживает шпионов.

- Так и сказал? – натурально удивился Ваня.

- Ага. Из него разведчик как из меня балерина Малого театра, пересмотрел иностранных фильмов, вот и городит невесть что. Так значит, занятий в секции не будет пока?

- Завтра узнаю, скажу. А вот и Любка идёт, ну всё, бывай, я побежал.

Через окно вылезла беленькая девушка – любитель танцев, теперь она была одета в короткое, чуть ниже колен, платье, меховой полушубок и сапожки, прямые ещё позавчера волосы были завиты мелкими кудряшками. Ряпушкин подхватил её под руку и чуть ли не поволок в сторону Ленинской улицы, Люба оглядывалась на Травина, и даже послала ему воздушный поцелуй. Сергей тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, дел на вторую половину дня скопилось предостаточно, а еще предстояло двор домести и уголь перетащить. На вокзал Травин не торопился, те, кто убил Ляписа, наверняка там уже появлялись, если им удалось забрать вещи из камеры хранения, этого уже не исправить, а если не удалось, вторую попытку они наверняка сразу не предпримут, выждут два или три дня. Он бы именно так и поступил. И вообще, убийцы Ляписа интересовали молодого человека гораздо больше, чем его секреты. Но и тянуть долго тоже не стоило, местный уголовный розыск работает наверняка так же, как московский, значит, сегодня вечером, а скорее всего – завтра они получат от судмедэксперта записку с причиной смерти, и послезавтра утром портрет Ляписа напечатают в газете, в разделе «Происшествия».

К четырём пополудни придомовая территория стала чище и наряднее, Травин растянул между двух фонарных столбов транспарант с надписью «Все на тираж! Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию госзайма!», причём надпись эта была обращена к окнам. Фонарные столбы стояли неподалёку от окон Ляписа, и длинный прямоугольник закрывал их от любопытных глаз. Появились недовольные, работники контор, расположенных в полуподвале в одном коридоре с квартирой «Совкино», они пытались было требовать, чтобы транспарант сняли, поскольку он загораживал весеннее солнце, но Травин с ними быстро разобрался – первым делом спросил, как они относятся к индустриальному займу, а вторым – сколько уже внесли. Служащие быстро разбежались по своим конторам и бросали на Сергея грозные взгляды из окон.

- Это ты здорово придумал, - похвалил Травина преддомкома, - вечно жалуются, что им посторонние во дворе мешают. А как я повлияю, если со стороны желдороги всё открыто? Ты скажи, какие у тебя планы на будущее?

- Я же сказал, в техникум буду поступать.

- Дело хорошее, - Горлик закивал, - а не хочешь к нам в домком? И порядок будешь обеспечивать, и твёрдый оклад прилагается, и комнату выделим, а то с такими, как вон Борщов, сладу нет. Ставка небольшая, но всегда есть возможность подзаработать из жилфонда, я вижу, ты человек ответственный и работящий. Собачку твою тоже не обидим, договоримся со столовой, чтобы объедки отпускали, поставим, так сказать, на довольствие, будет пришлых гонять. Подумай, и соглашайся.

Сергей обещал подумать и согласиться, а пока получил аванс за следующие две дворницкие смены, расписался в конторской книге, сказал, что документы должны прибыть почтой со дня на день, свистнул Султана. Пёс развалился на одной скамейке с проснувшимся Борщовым, который читал ему вслух передовицу газеты «Красное Знамя» за март. Травин сперва отправился на Комаровского, а оттуда, взяв вёдра – на Сайфунскую. Возле насосной станции висела табличка «Вода кончилась». Пришлось уйти без воды, по пути заглянув во двор соседнего дома, где в квартире 1 жил медэксперт. Окна были распахнуты, внутри, на кухне, хлопотала пожилая женщина, возможно, мать или прислуга. Или даже жена, кто знает, сколько этому Виноградскому лет. Доктор был единственным экспертом на весь Владивосток, все трупы, имеющие признаки неестественной смерти, везли ему. Если убийц быстро найти не удастся, то, что нашёл доктор при осмотре, может стать следующей ниточкой.

- Ты чего, сердешный, за водой-то днём пошёл, - Аграфена Степановна месила тесто, - на станцию небось? Там водица хорошая, только с утра пораньше надо бежать, а в десять они закрывают, только пожарным выдают. К вечеру пирогов напеку, оставлю, только ты ухами не хлопай, Федька если первый найдёт, не останется ничего.

- А он поздно приходит? - Сергей почувствовал в животе привычную пустоту.

- Да кто ж его знает. Обычно в шесть, а как у них там случится чего, то и под ночь. Он парнишка хороший, комнату у меня занимает через коммунхоз, расценки такие, что хоть плачь, так он всегда поможет, если что нужно, Нюрке только не нравится, молодой больно, нос она свой воротит, дура. А человек при власти, это завсегда пригодится. А ну, помоги.

Травин переставил кадку с тестом на печку, принёс уголь, печь дымила нещадно, пришлось идти, искать глину и замазывать, а потом отмывать руки и лицо. Кое-как разделавшись с добровольно взятыми обязанностями, к шести часам веера Сергей входил в гостиницу «Версаль». В холле висела афиша, которая напоминала гостям ресторана, что в семь тридцать вечера, то есть через полтора часа, начнётся выступление джазового ансамбля с певицей.

- Пожалте сдачу, - портье, всё тот же мужчина с бакенбардами, аккуратно пододвинул три рубля с мелочью, - всё в порядок привели в лучшем виде.

- Оставь себе. Как там гражданка Маневич?

Седовласый только головой покачал и вздохнул. На то, что гость опять заявился с собакой, он ничего не сказал. Гражданка Маневич сидела в гостиной на диване в одном чулке, панталонах и бюстгальтеле, уставившись в одну точку, рядом на полу валялись две пустые бутылки из-под вина.

- Поминаю Толю, - грустно и с вызовом сказала она, - жил как сволочь, и помер, как подлец. Нет, наоборот, хотя неважно.

Султан принюхался, чихнул. Атмосфера в комнате и вправду была тяжёлой, Травин приоткрыл окошко, впуская внутрь немного свежего морского воздуха, смешанного с запахом горящего угля, рыбы, городским шумом и протяжными гудками кораблей.

- Тебе сегодня выступать, - напомнил он.

- Ты тоже сволочь и подлец, - Вера наклонилась вперёд, ткнула в Сергея пальцем, - думаешь, выйду я на сцену, а тут и прискачут деловые, увидят, что живая, опять со мной разделаться захотят, как живца используешь. А, плевать, все вы одинаковые, да и жизнь моя как копейка, на сдачу уплочена. Хочешь, только для тебя спою? Я для Толи так пела, вот без ничего, он такое любил. А ты любишь? По глазам вижу, раз пялишься. Что, нравлюсь? Фиг тебе, а не Вера Маневич.

Она скрутила кукиш, резко выбросила руку вперёд, упала на ковёр, поёрзала, потом положила ладони под щёку и закрыла глаза. Сергей налил ванну, посидел в ней с четверть часа, смывая рабочий пот, примерил одежду Петрова, но она на него не налезла. До семи тридцати оставалось ещё минут сорок, ванна снова наполнилась, Травин аккуратно поднял Веру, и опустил её в ледяную воду, предусмотрительно отступив за дверь.

Визг слышали, наверное, на Первой речке. Маневич вскочила, поскользнулась, грохнулась обратно в ванну, заорала теперь уже от боли, перевалилась через борт и плюхнулась на пол, Сергей тут же закутал её в простыню и отнёс в спальню.

- Двадцать минут, - жестко сказал он, - чтобы была готова, а иначе повторю.

Маневич была готова через пятнадцать, с подведёнными губами и веками, кое-как уложенной причёской и злым взглядом. Ещё пять минут заняли поиски чулка, который обнаружился за картиной, платье, перепачканное вином, отстирывать было некогда. Женщина, как была, почти голая, накинула себя плащ.

- Переоденусь внизу, - сухо сказала она, - пойдёшь со мной?

Сергей кивнул.

- Ты ресторан-то потянешь? Вид босяцкий. Хотя, для нашей столовки сойдёт, публика здесь пёстрая, заведение не первый класс, в «Золотом Роге» побогаче будет. Однако Петров хоть и был подлецом, но одевался хорошо, а ты подлец, да ещё…

Она пыталась найти слово пообиднее.

- Давай договоримся сразу, - Травин взял её за руку, и держал, как бы она не пыталась вырваться, - у нас с тобой отношения деловые и взаимовыгодные. Ты помогаешь мне найти убийц, я помогаю тебе остаться живой и по возможности здоровой. Будешь пакостить, себе же хуже сделаешь. Ты вроде женщина неглупая, в людях разбираешься, если думаешь, что нам с тобой не по пути, лучше решим это сейчас. Ну как, расстаёмся, или вместе дальше?

Маневич нерешительно кивнула.

- Вместе, - сказала она.

- Надо вести себя так, словно ничего не произошло. Тебе пригрозили, ты испугалась, но человек ты лёгкий и зла не помнишь. Толя сбежал, жалеть о нём не стала, перекинулась к его приятелю, то есть ко мне. Портье мой лапотник видел, я туда газет набил для форсу, слушок пойдёт, что жирного фраера нашла, синяки твои на меня спишут. Спросят, так и говори, рукам волю даёт и жлоб, но не из деловых, а фраер. Я в ресторане посижу, на тебя поглазею, закажу немного и подешевле, а часа через полтора исчезну, постараюсь Хромого отыскать. По вечерам деловые там не ошиваются, они днём шары катают, но я поспрашиваю, а ему мигнут. Времени у нас мало, может неделя. Выше нос, товарищ Маневич, мы с тобой ещё покажем буржуям и деловым, что рабочего человека обижать нельзя.

Вера фыркнула, подхватила Травина под руку, вытащила в коридор. В ресторан с собаками не пускали, пришлось оставить Султана в номере, но пёс был этому только рад, он разлёгся на диване и зевал. Маневич, почти протрезвевшая, шагала широко, полы плаща развевались, открывая стройные ноги, делегаты съезда промысловиков, поднимавшиеся в номера после ужина, глазели и спотыкались.

Глава 9

Глава 09.

Главный зал образцовой столовой №4, неофициально называвшейся рестораном «Не рыдай», был заполнен посетителями едва ли наполовину. Участники съезда промысловиков к этому времени уже съели оплаченные профсоюзом шнель-клопсы, антрекоты и битки по-казацки, и переместились в буфет к крепким напиткам и бутербродам с кетовой икрой. Их место заняли поровые бракёры, страховые агенты и нищающие нэпманы, по залу неторопливо ходили официанты с подносами, разнося заказы. На возвышении стояло пианино Ямаха, за которым перебирал клавиши пожилой мужчина, за шумом разговаривающих едоков его игру почти не было слышно. Травин уселся поближе к сцене, прислушался – пианист играл «Варшавянку».

Вера появилась через полчаса в сопровождении тромбониста и скрипача, под слоем грима синяков не было видно, но лицо производило впечатление неживого. Раздались сдержанные хлопки, разговоры стихли, видимо, к певичке тут привыкли и ждали от неё зрелищ. Он уселась на высокий табурет, разрез длинного платья разошёлся, обнажая ногу до середины бедра, и запела на мотив «Кирпичиков».

- В трущобах портового города

Я в рабочей семье родилась,

Гимназисткою, лет с пятнадцати

В содержанки жить подалась.

Из множества вариаций популярной песни эта была местной, она последовательно рассказывала о тяжёлой жизни содержанки во Владивостоке сначала до революции, потом при японцах, которые издевались над бедной девушкой. Богатый нэпман держал её хуже прислуги, правда, при этом дарил драгоценности и меха, зато в конце она влюблялась в простого музыканта-рабфаковца и шла работать на завод. Текст был так себе, пела Вера не очень выразительно, и публика реагировала вяло.

Пианист, который в этой компании был старшим, быстро сориентировался и заиграл фокстрот «Сильнее смерти» Матвея Блантера, Вера поднялась с табурета, грациозно потянулась, натягивая платье на груди и оголяя ногу, эта песня давалась ей лучше. Клиенты столовой оживились, начали подпевать и хлопать. Травину принесли большой сочный кусок мяса и крокеты из картошки, он вместе со всеми махал в такт вилкой, под печальное танго умял две порции красной рыбы в сметане «огрантан», и завершил ужин половиной пирога с квашеной капустой. Цены в «Версале» были коммерческие, ужин обошёлся в шесть рублей тридцать копеек. К этому времени Вера успела сделать небольшой перерыв и снова вернулась, теперь с частушками, которые зашли на ура. Травин расплатился, вышел на улицу, и зашагал вдоль трамвайных путей.

Биллиардная «Одесса» расположилась неподалёку, в подвале дома 25 по этой же улице Ленинской, под магазином Центрального рабочего кооператива. Замызганное крыльцо с фонарём и вывеской с торца здания вело по лестнице вниз, к обшарпанным дверям, внутри под низким потолком клубился папиросный дым, на входе сидел кассир, выдавший Травину квитанцию на час игры за полтора рубля, у дальней стены продавали пиво, вино, нехитрую закуску и сельтерскую в бутылках, шесть столов, обтянутых зелёным сукном, стояли в ряд. Заняты были только два.

- Не желаете сыграть на интерес? – к нему подскочил конопатый мужичок в косоворотке, подпоясанной кожаным солдатским ремнём, и стоптанных лаковых ботинках. – В американку.

- Можно и сыграть.

Сергей долго выбирал кий, взял кусочек мела из вазочки. Мужичок споро расставил шары пирамидой, долго искал, куда лучше поставить биток, и наконец протянул Травину два кулака.

- Левый или правый?

Травин выбрал левый, в котором ожидаемо оказалась монетка, и загнал первый шар в лузу. Можно сказать, чудом – в бильярд он играл редко и не очень хорошо. Однако в этот раз Сергею везло, шары хоть с трудом, но попадали, куда надо, а вот соперник, поначалу вырвавшийся вперёд, смазал, его биток прокатился мимо прицельного шара, ударился об угол лузы и остановился. От огорчения противник Травина крякнул, однако снял шар и протянул его Сергею. А вот когда Травин, не рассчитав силы, отправил свой биток к стенке, благородно отдал следующий удар. В принципе, молодой человек понимал, куда его ведут, так что к предложению сыграть на деньги, по рублю за шар, отнёсся спокойно. Как и к проигрышу тридцати рублей за следующие полчаса.

- Покурить надо, - сказал он конопатому, - давай что ли затянемся по одной, и продолжим, чую, повезёт мне.

Мужичок согласно закивал, с трудом давя улыбку, и расщедрился на папиросу. Они уселись за столик, заказали по пиву и снетков, причём конопатый платить Сергею не дал, сказал официанту, что потом рассчитается.

- Я приехал недавно, - понюхав пиво, сказал Травин, - вызнал, где шары катают, у конторщика в гостинице. Люблю, понимаешь, бильярд. Душой тут отдыхаю.

- Ага, - мужичок своё пиво выхлебал враз, - понимаю, ещё как.

- Будешь? – Сергей пододвинул ему свою кружку, - я в ресторане перебрал, хватит на сегодня, от этого и удар слабый, ну ты видел. Вот что спросить тебя хотел. Между нами.

Конопатый отодвинул пустую кружку, ухватил полную, сделал глоток, кивнул. Травин наклонился к нему поближе.

- Хромого ищу. Где он?

- Не знаю такого, - собеседник пожал плечами, но вздрогнул.

- Мне сказали, что Хромой может помочь, - повторил Травин, - и что он сюда захаживает. Я, понимаешь, попал в ситуацию, помощь товарища опытного нужна, вот мне его и рекомендовали, сказали, он здесь играет, если попросить, возьмёт чуток, но сделает как есть. Думал, найду его, переговорю. Точно не знаешь? Я в долгу не останусь, отблагодарю чем смогу.

- Не знаю такого, но могу поспрашивать, - пообещал мужичок, - ты посиди здесь, браток, а я метнусь мигом.

- Дела у меня, - Сергей встал, покачнулся, глупо улыбнулся, - чёрт, в ресторане взял беленькой графин, а приятель, сволочь такая, пить отказался, жалко было оставлять. Ну ты понимаешь. Мне бы освежиться.

- Уборная во дворе, рукомойник там же висит, ты только посиди пока, никуда не уходи, - конопатый от нетерпения аж пританцовывал на месте, - а я сбегаю.

- Поссышь за меня?

Мужичок выдавил смех, взял с Травина слово, что тот его дождётся, и убежал. Сергей взял бутылку сельтерской, выпил одним махом, пожаловался громко на раздувшийся мочевой пузырь, вышел во двор. За деревьями скрывался домик с мухами и загаженной дыркой в полу, ярко горящий керосиновый фонарь служил для посетителей путеводной звездой. Травин его приглушил, чтобы света хватало разве что не упасть в нечистоты, вернулся к входу в биллиардную и укрылся в тени деревьев. Пистолет, найденный в конторе «Совкино», лежал в камере хранения, но что-то молодому человеку подсказывало, что сегодня он без оружия не останется.

Конопатый прибежал через пятнадцать минут, значит, нашёл нужных людей где-то неподалёку. Вместе с ним пришли двое, в кожанках и сапогах, один крупный, ростом чуть ниже Травина, с придурковатым лицом и длинными руками, второй пониже и худой, и рожа посмышлёнее. Ни один из них не было похож на Хромого, так, как его описала Вера. Мужичок нырнул в дверь бильярдной, и почти сразу вернулся.

- Ушёл он. Васька говорит, в уборную.

- Так он точно Хромого искал? – спросил крупный, - может, знакомый? Слышь, Петля, он арапа гонит.

- Не, вот те крест, - конопатый перекрестился, - он сказал, посоветовали.

- Смотри, мы его застопорим, а потом нам Хромой нальёт.

- Откуда Хромому до него дело? Это ж фраер жирный, у него лопатник вот такой, - конопатый показал двумя руками, сколько денег у Травина, - щипанём чуток, и всё, даже не заметит. Он мне три рыжика пролакшил, не поморщился, я ж говорил.

- Только по сухому, - спокойно сказал Петля, - пока. А может он из мясной?

- На мусора не похож, - нерешительно сказал мужичок, - фраер залётный, надрался, добыча лёгкая.

- Ладно, - худой бандит решился, - перед Хромым я отвечу, коли что не так, а тебе дадим десятину. Но если мусоров на нас навёл, пеняй на себя.

- Фраер он, зуб даю. Пятую долю дайте, - обиделся конопатый.

- Десятину, - жёстко сказал Петля, - и хватит с тебя за подсказ. Дуб, сходи, погляди, чего он там застрял, может, заснул в курсальнике.

Дуб вытащил из кармана короткую дубинку, и направился к уборной, ориентируясь на тусклый огонёк. Шёл он расслабленно, не скрываясь, даже что-то насвистывал себе под нос, Сергей следовал рядом, в нескольких шагах. Когда крупный бандит остановился, Травин сделал ещё два коротких шага, и заехал Дубу кулаком левой руки в висок. Тот от неожиданности покачнулся, начал поворачивать голову, и тогда Сергей ребром ладони правой руки ударил бандита в горло, а коленом, ухватив левой рукой за шею – в живот. И отпустил. Дуб рухнул на влажную землю, пытаясь ухватить ртом воздух, но тот не проходил через трахею к скрученной в спазме диафрагме. Крупный оказался жидковат, от природы крупный, солидным мышечным каркасом он не обладал, и Травину даже добивать его не пришлось. Оставив шевелящееся тело на земле, он забрал дубинку, стащил с Дуба кепку, и направился обратно.

- Ну чего, где наш лох?

- Здесь, - сказал Сергей.

Петля заподозрил неладное, потянулся к карману, Травин швырнул дубинку ему в лицо и попал по зубам. Конопатый быстро сориентировался, бросился бежать, но он Сергею нужен не был. Молодой человек ударил худого по руке, револьвер блеснул в свете фонаря, отлетая вбок. Бандит не сдавался, в другой руке появился нож, худой провёл ладонью по лицу, размазывая кровь, сплюнул раскрошенные зубы и ощерился.

- Хана тебе, фраер.

Сергей всегда удивлялся тому, что воры полагаются исключительно на руки, и почти никогда не используют ноги, разве чтобы попинать валяющееся тело. Он ударил носком тяжёлого ботинка бандиту в пах, словно пробивая штрафной, глаза Петли вылезли из орбит, нож выпал из разжавшихся пальцев, а сам владелец ножа упал на колени.

- Падла, - прошипел он.

На шум выглянул официант, и тут же скрылся. Травин подобрал оружие, сунул в карман.

- Передай Хромому, что я буду завтра здесь его ждать в полдень, - сказал он. – Дело есть.

Петля был целиком сосредоточен на центре своего тела, Сергею пришлось повторить сказанное ещё раз, худой наконец кивнул.

- К доктору сходи, - посоветовал молодой человек, - организм беречь надо. Запомнил? Завтра здесь ровно в полдень. Дуб, я бы не стал это делать.

Дуб, оклемавшийся и продышавшийся, не послушался, и попытался схватить Травина со спины. Получив локтем под рёбра, он снова скрючился и улёгся рядом с Петлёй. Сергей полюбовался лежащей парочкой, вернул кепку владельцу, вышел на центральную улицу.

Бывшая Светланская улица была почти пустынной, трамвай только-только отошёл от остановки. Травин на ходу запрыгнул на подножку, купил билет у пожилой женщины-кондуктора, и вылез на остановке «Вокзальная». Камеры хранения работали с шести утра до полуночи. Сергей предъявил сонно зевающему работнику квитанцию, показал ключ, сказал, что бирку куда-то дел, но обязательно найдёт, когда заявится сюда в следующий раз, и открыл дверцу с номером «108». Ниши для хранения были разных размеров, клетчатый чемодан Травина вместе с добычей из конторы «Совкино» поместился в средней, а эта, Ляписа, оказалась совсем небольшой, разве что для портфеля. Сергей ожидал, что внутри ничего не окажется, однако ошибся – там лежала картонная папка с завязками, тощая и потрёпанная. Молодой человек убрал её за пазуху, на место папки положил книгу из квартиры Ляписа. В ней он заранее обвёл на каждой странице иероглифы вразбежку, словно это что-то значило, проставил цифры в произвольном порядке, у нескольких страниц загнул уголки, засунул вырезанную ножницами страницу 92 адресно-справочной книги «Весь Владивосток» от 1926 года, с обведённой рекламой столовой «Ангара» и написанной от руки датой – 13 марта 1929 года. Те, кто вытащил ключ у Ляписа, обязательно попробуют эту шараду разгадать, и Травин надеялся, что у них получится. Хотя, возможно, они здесь уже были, и тоже что-то подобное подбросили для других любопытных личностей, но проверить записи переводчика Сергей не мог, внутри, в папке, лежали листы бумаги, исписанные азиатскими каракулями.

Под строгим взглядом служащего молодой человек вышел из помещения, и отправился в «Версаль». Владивосток напоминал ему Псков или Рогожск – здесь все нужные места были рядом, рукой подать, не то, что в столице или в Ленинграде. Там бы он набегался.

Маневич в номере ещё не появилась, к Травину в гостинице уже привыкли и на входе не задерживали. Сергей разбудил пса, ничуть не тосковавшего в одиночестве, дошёл до места временной работы, на чердаке убрал папку в тайник, к записной книжке, заодно проверил, не появился ли кто в квартире Ляписа. Света в окнах не было, транспарант перевесили на стену, теперь он ничего не загораживал, кроме выбоин и грязи. Во дворе горел костёр, коммунары пели песни под гитару, Травин посидел с ними, рассказал пару историй из своей шофёрской жизни, выпил предложенный чай с сухарями, собаке достались два пряника. Люди вокруг работали, строили себе дом-коммуну на улице Всеволода Сибирцева и планы на будущее, влюблялись, учились и рожали детей. Они не гонялись за шпионами и бандитами, не следили, нет ли за ними хвоста, и не таскали в кармане револьверы и видели в первом встречном не врагов, а друзей. Сергей пообещал себе, что закончит свои дела здесь, во Владивостоке, а потом устроится на завод, или пойдёт в институт, или придумает ещё какое-то занятие, мирное, созидательное. Как его старый знакомый Василий Васильевич Емельянов, бывший начальник Московского управления уголовного розыска, который теперь работал на Мосглавпочтамте заведующим АХО.

- А скажите, Сергей, вы завтра с утра придёте? – спросила его чернявая девушка, гладя Султана по голове.

- Нет, завтра у меня выходной, Борщов будет чистоту наводить.

Борщов, видимо, был здесь личностью очень популярной, тут же посыпались истории навроде «А помните, как Витя в баке с углём заснул» или «Как Борщов от преддомкома Горлика на чердаке прятался и свалился вместе с окном».

Сергей посидел ещё немного, посмеялся вместе со всеми над незадачливым дворником, и отправился домой. Время было ещё не совсем позднее, в коридоре горела электрическая лампочка, на кухоньке стоял противень с одиноким пирожком, за столом сидел Фёдор Туляк и пил чай.

- Привет, - сказал он, - ты какой нарядный. Никак на другую работу устроился?

- Культурно провожу досуг, - Сергей сел рядом, - хозяйка напекла?

- Да, бери, нам оставила. Только ты уж прости, я не удержался, все съел, во рту маковой росинки с утра не было.

- Так и не было?

- Ну может пожевал чего, - Федя смутился, - ты прости, небось, тоже есть хочешь?

- Нет, я поужинал. Доедай.

Агента угро просить два раза не пришлось, он схватил одинокий пирожок, обмакнул в чай и откусил половину.

- Степановна хорошие пироги печёт, - невнятно сказал он, - с капустой мои любимые.

- Так чего там с покойником? – Сергей напомнил ему утренний разговор.

- Неизвестная личность, документов нет, пришлось фотокарточки делать, завтра в газету отнесу, может, кто опознает. Хозяйка спрашивала, не пришёл ли документ для жилконторы

Травин полез в карман, достал потрёпанное удостоверение личности, полученное ещё в Рогожске, развернул, показал Фёдору, тот внимательно прочитал.

- Невоеннообязанный вследствие контузии. О как тебя, ты вроде здоровым кажешься.

- Это с гражданской, зажило уже за столько лет.

- А я не успел, - огорчённо сказал Федя, - когда революция случилась, мне всего двенадцать было, я японцев здесь успел застать, просился в дальневосточную армию, меня по малолетству не взяли. Когда фильм «Мятеж» смотрю, слёзы наворачиваются, я бы тоже так мог, только не повезло. Гришечкин у нас, это агент первого разряда, он воевал, и многие другие тоже. Ты на каком фронте воевал?

- На западном.

- Да ну! Против поляков?

- Против них тоже.

- Ну и как там было?

- Не люблю об этом говорить.

- Понимаю, - Федя кивнул, - и всё же, завидую.

- И я тебе, - сказал Травин.

- Это чему?

- Фотографируешь. Я вот не умею, покажи, что к чему.

Через полчаса Сергей понял, что просто так он не отвертится. Федя оседлал любимого конька, и на вырезках из журналов и газет доказывал преимущество фотографии на киноплёнке перед всеми остальными. Наконец, Травин потребовал, чтобы фотограф наглядно ему показал, в чём отличие, а не лекцию читал, однако аппараты лежали у Фёдора на работе. Но парень выкрутился, полез за карточками, и начал их раскладывать, попутно поясняя, где, как и на чём они сделаны. К фотографиям Веры Маневич легли и сегодняшние снимки Ляписа. На них переводчик был как живой, в типографии качество подпортят, но не настолько, чтобы его не узнали. Оставалось надеяться, что газета выйдет в лучшем случае к завтрашнему вечеру.

Разговор с Федей затянулся до десяти вечера, парень о работе сперва говорил неохотно, но что касалось фотографий, тут его было не остановить, Травину удалось выяснить, что с делом Ляписа уголовный розыск работу закончил. В доме, где переводчика накачали морфином, провели обыск, и нашли, как сказал Туляк, много интересного, так что временно национальный клуб был закрыт, а его активистов допрашивал следователь. Насчёт Ляписа, которого так и не опознали до сих пор, судмедэксперт дал неопределённое заключение, тот мог сам помереть, а мог – с чьей-то помощью, но начальник Феди сомневался, что виновных найдут. Смерть переводчика мало интересовала агента угро, тот, по мнению парня, помер исключительно по собственному желанию, потому что нормальный советский человек не пойдёт в бордель, и не станет себе вводить непонятно что, а раз этот субъект так поступил, то туда, то есть на кладбище, ему и дорога.

Гораздо больше Федя интересовался Верой Маневич, тут Сергею удалось вызнать, что милицию вызвала не она сама, а соседка, что старший товарищ Туляка, агент первого разряда Леонид Гришечкин сомневается в её искренности, а вот сам Федя точно знает, что женщина не врёт, и что сейчас выясняют, не всплыли ли где похищенные ценности. На этом Туляк спотыкнулся, сообразив, что выбалтывает служебные секреты, и разговор постепенно угас.

Травин вывел Султана на улицу, прошёлся до церкви обновленцев, ещё раз повторил свой с Ляписом маршрут через кладбище, подсвечивая себе путь фонариком, но скорее для порядка – сосед сказал, что здесь всё обыскивали с собакой по кличке Трезор. Кружок национальных танцев был закрыт, извозчиков и автомобилей возле подъезда, погружённого в тишину и темноту, не наблюдалось, бордель на время свою работу прекратил.

Глава 10

Глава 10.

В четверг ранним утром Сергей первый раз столкнулся с потенциальной невестой – на кухне, куда он зашёл с ведром воды и свёртком от уличного разносчика, сидела черноволосая молодая женщина лет двадцати пяти, в красной косынке, холщовых штанах, с неправильными чертами лица, обожжёнными пальцами с чернотой под короткими ногтями, и ела яичницу прямо из сковороды. Аромат поджаренного сала заставил Травина глубоко вздохнуть.

- Хочешь? – незнакомка пододвинула сковороду, там оставалось больше половины, - иногда сготовлю, как на пятерых, а съесть всё не могу. Ты наш новый жилец?

- Да, - Сергей коротко поклонился.

Брюнетка встала, сделала неуклюжий реверанс, придерживая карманы, руки у неё были испачканы въевшейся краской.

- Нюра, - сказала она. – Племянница хозяйки. Тётя Груша говорит, ты мой новый жених, заместо Федьки. Когда свататься придёшь?

- Да хоть сейчас, - Травин развернул свёрток, достал оттуда четыре рогалика, масло и ветчину, пододвинул на середину стола, поскрёб вилкой по сковороде, отдирая белок от металла, - выйдешь за меня? Налетай, мы уже, считай, вместе завтракаем, там и до остального недалеко.

- Сейчас не могу, ЗАГСы с десяти работают, давай лучше завтра, - Нюра налила себе чай из самовара, разрезала рогалик пополам, намазала маслом, уселась напротив Сергея, обхватила кружку двумя руками. - А у тебя правда собака есть?

- Правда. Дрыхнет он, ленивый и прожорливый.

- Лет десять назад здесь, в городе, много собак было, а потом всё меньше и меньше, многие не заводят уже, говорят, дорого, разве что фокстерьеров от крыс держат. Я бы хотела собаку, только ей всё равно внимание нужно, а я работаю с утра до вечера, а потом учусь. Она не злая?

- Он, его зовут Султан, если едой, вот как со мной, поделишься, то быстро подружитесь.

- Как ты умудрился собаку завести?

- Это он меня завёл. Я ехал в поезде из Читы, на станции пса увидел, сторож сказал, что прибился к ним буквально пару дней назад, вышвырнули из вагона, и что здесь его тоже гоняют и пытались пристрелить, потому как жрёт много, а толку никакого. Я ему пирог купил, а когда в вагон вернулся, он за мной, и не отходит, пришлось забрать.

- Можно на него посмотреть?

Сергей кивнул

- Комната открыта, когда я уходил, он под кроватью дрых, но сейчас, наверное, уже на ней лежит.

Нюра отрезала кусок ветчины, взяла ещё один рогалик и вышла. Она отсутствовала несколько минут, важных вещей Травин в комнате не держал, так что молодой человек не особо беспокоился. Он успел выпить чай с бутербродом, и налить себе второй стакан, когда девушка вернулась.

- Хорошая собака, - сказала она, - ладно, женишок, побежала я на работу, увидимся ещё.

Было что-то в лице Нюры такое, что Сергея озадачило, он заглянул к себе в комнату, пёс, как обычно, валялся на одеяле, кое-где виднелись хлебные крошки. Морда у добермана была спокойной, вещи лежали на месте, так что Травин унял паранойю и успокоился.

***

У Анны Федорчук жизнь была расписана буквально по минутам. Она работала на Дальзаводе маляром и иногда - сварщиком, участвовала в комсактиве, по вечерам училась в Дальневосточном госуниверситете на кафедре сварки у профессора Вологдина. Смена начиналась в семь утра, занятия в университете – в пять вечера, между ними существовал перерыв в два часа, который Нюра посвящала общественным делам, а вечером её ждали учебники. И так шесть дней в неделю. На личную жизнь она отводила себе три часа в воскресенье, исключительно для физического здоровья.

Сегодняшняя встреча взволновала её, но не в том смысле, в каком мог бы это представить Травин. Отец Нюры уже много лет работал в служебном питомнике, сперва дрессировщиком, а сейчас инспектором, так что часть своего детства она провела с собаками. Дрессировщиком не стала, сначала революция и интервенция помешала, потом мать умерла от тифа, и они с отцом, который быстро нашёл себе новую жену, некоторое время не ладили, но собак девушка любила и понимала.

Когда Нюра потянулась к ручке ящика тумбочки, Султан не залаял, не бросился, он приподнял верхнюю губу и тихо зарычал, а стоило ей убрать руку, тут же успокоился и вёл себя дружелюбно. Она села рядом, осторожно погладила, пёс вёл себя спокойно, но не ластился. Шрамов на коже, как это обычно бывает у бездомных, не было, Султан выглядел ухоженным, на вид ему было чуть больше года, почти щенок, здоровый и с хорошо развитыми мускулами. Один в один, как доберманы из местного питомника. Жилец сказал, что подобрал пса между Читой и Владивостоком, и выбросили его из поезда, так что сбежать он мог откуда угодно, но скорее всего, от дрессировщика на железнодорожной станции.

Нюра хотела выкроить время после работы, чтобы посоветоваться с отцом, узнать, не пропадала ли где в милицейском питомнике собака, но в этот день всё шло наперекосяк, сначала кладовщик перепутал краску, и выдал банки не того цвета, потом напарница подвернула ногу, и ей, Нюре, пришлось задержаться после смены, чтобы доделать работу за двоих. Вечером, после университета, не осталось сил даже поесть, она пришла домой, рухнула на кровать, и совершенно забыла о собаке из соседней комнаты. А когда вспомнила, то решила, что есть дела поважнее, и разговор с Федорчуком-старшим вполне подождёт до удобного случая.

***

Травину до полудня заняться было, по сути, нечем, дворницкая смена начиналась только в пятницу. Маневич валялась на диване в номере «Версаля», читая какую-то книгу, никто её не убил и даже не потревожил, кроме уборщицы-кореянки, которая вчера под ночь вылизала номер, не оставив ни пылинки. Даже обивку дивана почистила и ковры, начисто убрав пятна, так что теперь тем, кто решит найти в комнатах улики, ничего не обломится. То, что местное отделение ОГПУ не заявилось сюда с обыском, говорило о том, что секретность в делах опергруппы была поставлена как надо. Только это не спасло ни её начальника Петрова, ни остальных агентов. И Лену Кольцову не спасло.

Тащить папку в «Версаль» Сергей не стал, он сомневался, что Маневич говорит ему правду и с убийцами никак не связана. А если она увидит содержимое, и об этом узнают вероятные подельники, то посылка, оставленная в ячейке камеры хранения, потеряет смысл. Ему казалось, что это лучше сделать после встречи с Хромым, когда появится какая-то определённость.

- Что будешь делать сегодня? – Травин раскурил папиросу, выглянул в окно проверить, не следит ли кто.

- Приму ванну, дочитаю Достоевского, - Вера пришла в себя и была совершенно спокойна, - днём пою в столовой, у промысловиков сегодня последний день, после обеда они разъезжаются, так что придётся кривляться перед полупустым залом. Нэпман нынче боязливый пошёл, червонцы бережёт, перед другими не светит, совспецы по вечерам сидят, днём всё больше артисты да художники, на сцену сами лезут, как наберутся, у них то густо, то пусто. А ты чем займёшься?

- Встречаюсь с Хромым.

При упоминании Георгия Пастухова по кличке Хромой женщина сразу погрустнела и замкнулась в себе, на вопросы Сергея она отвечала односложно, всем своим видом показывая, что хотела бы побыть одна. Молодому человеку Вера нравилась, он был бы не прочь побыть с ней ещё, но натолкнувшись на холодность, решил, что ещё успеется. К тому же часы показывали половину двенадцатого.

В дневном свете биллиардная «Одесса» выглядела не лучше, чем в сумерках. Сергей подошёл к двери без пяти минут двенадцать, спустился вниз, квитанцию брать не стал, сказав, что ждёт приятеля, и уселся за столик. Конопатого нигде видно не было, Травин сомневался, что вчерашний знакомый здесь появится.

Он прождал до четверти первого, никто не появился, молодой человек поднялся, и вышел. Это значило, что вчерашняя драка прошла впустую, и бандиты решили ничего Хромому не говорить. Возле входа стояла женщина лет сорока с хвостиком, с острым носом на плоском скуластом лице, в манто и с собачкой на руках, мелкая шавка при виде Сергея оскалилась и зарычала.

- Мужчина, не угостите даму папироской?

Травин выдвинул гильзу из пачки, протянул незнакомке.

- Мне именно так вас и описывали, - сказала она, прикуривая от зажигалки Ронсон, - Георгий Павлович вас ждёт, идёмте.

И не оглядываясь, пошла в сторону Ленинской улицы. Там стоял закрытый автомобиль, женщина уселась за руль, посмотрела на Сергея. Тот открыл заднюю дверь, устроился на диване. Автомобиль тронулся. Мостовые Владивостока то шли в гору, то с неё спускались, булыжники за много лет раскачались, кое где вылетели, и машину трясло так, что казалось, она сейчас развалится. Рулила незнакомка решительно, но не очень умело, зато постоянно жала на клаксон. Она лихо проскочила остановившийся трамвай, чудом не передавив переходящих улицу людей, пронеслась мимо Мальцевского базара, задев тележку с какой-то рухлядью, возле разворота трамвайных путей повернула направо, и через несколько минут затормозила у старых конюшен неподалёку от ипподрома.

- Давай ещё папиросу, - скомандовала она.

Сергей протянул пачку, бросил взгляд на собаку, та лежала, сжавшись, на сидении и дрожала.

- Пойдёшь туда, - женщина вытянула руку с папиросой, - видишь, синяя дверь? Хромой тебя ждёт. Только без глупостей, юноша, вчерашний проступок сошёл с рук, сегодня этого не будет, учти.

Она остановила автомобиль посреди глубокой лужи, колёса шинами уходили под воду, до твёрдой почвы было не меньше двух метров. Сергей покачал дверцу, прикидывая, что её можно бросить под ноги, но ломать ни в чём не повинную технику не хотелось. Женщина сидела, обернувшись, и глядела на него насмешливо, шея у неё была морщинистая и тонкая, Травин резко вытянул руку, его ладони хватило, чтобы сдавить горло.

- Шутить любишь?

Дама уже не смеялась, она отпихивалась руками, пытаясь выдохнуть, лицо покраснело, бородавка под левым глазом нервно дёргалась, собака хотела было вступиться за хозяйку, но Сергей цыкнул на неё, и шавка снова забилась поглубже в кресло. Подержав незнакомку за горло с полминуты, Травин её отпустил. К этому времени лицо у женщины посинело, глаза налились красным, папироса, выпав из пальцев, прожгла в пальто дырку и на этом не останавливалась.

- К месту довези. И без глупостей, мне тебя замочить дело секунды, баранку крутить я и сам смогу.

Наверное, стоило перепрыгнуть через воду и этим себе время сэкономить, потому что ещё с минуту женщина откашливалась, с ненавистью поглядывая на пассажира, затем кое-как, с пробуксовкой, тронула машину и довезла Сергея до нужной двери.

- Мы ещё посчитаемся, - прошипела она.

Травин отвечать не стал, вылез, машина взвизгнула шинами, и умчалась прочь, но проехав метров триста, остановилась. Обшарпанная синяя дверь открывалась с трудом, и жутко скрипела. В такой же обшарпанной прихожей без окон, зато с четырьмя электрическими лампочками и телефонным аппаратом на стене, Сергея встретили двое – русский средних лет и молодой азиат с наколкой на шее, рисунок у этого парня, и у того, что не пустил Травина в корейский нацклуб, совпадал, и вообще они были похожи, как два китайца. Или скорее, как два корейца.

Оба охранника при виде гостя достали револьверы.

- Сдайте оружие, товарищ, - попросил кореец.

Из оружия у Сергея были только дубинка, отобранная у Дуба, и нож на щиколотке. Дубинку он отдал сам, а нож позволил найти, азиат сложил их в ящик на столе, покрутил ручку телефона, сказал в рожок, что посетитель прибыл..

- Я вас провожу. До конца коридора, и ноги вот здесь вытрите, пожалуйста.

Кореец чуть поклонился, открывая дверь, Сергей повозил подошвами по расстеленной на полу тряпке, сделал шаг. Внутри всё выглядело намного лучше, ковровая дорожка застилала деревянный пол, оклеенные обоями стены освещались электричеством, низкий потолок побелили совсем недавно, Травин почти задевал за него макушкой. Коридор в длину был метров десять, единственный проём находился в самом конце, и вёл в просторную комнату, где стояла печатная машинка.

- К Георгию Павловичу сюда, налево, - сказал кореец.

Дверь была дубовой, украшенной орнаментом, с медной ручкой, тяжёлая и основательная, она захлопнулась, стоило молодому человеку зайти внутрь помещения. В ещё более просторной комнате без окон стоял круглый стол, над которым висел зелёный абажур, на полу лежали ковры, заглушая шаги. Ещё один стол, письменный, поставили в углу, за ним в кресле сидел человек лет сорока, со шрамом, ведущим от виска к шее, с короткими седыми волосами и небольшой бородкой. Пастухов читал газету, нацепив на нос очки, при он показал рукой на стул возле круглого стола, продолжая читать, и отложил печатные листки только через минуту. Снял очки, посмотрел на Сергея внимательнее, по сжавшимся кулакам и напрягшимся векам было видно, что мужчина сосредоточен.

- Назовите себя, - потребовал он.

- Я – Сергей Травин, - молодому человеку скрывать было нечего, тем более что его имя в городе уже знало достаточное количество людей.

Хромой кивнул.

- Да, я вас узнал. Интересное совпадение, и вполне возможно, не случайное. Так что вы хотели?

- Я ищу людей, которые убили Петрова, - Травин хотел было спросить, откуда Хромой его знает, но оставил это на потом, - вы их знаете?

- А что вы знаете о Петрове? – вопросом на вопрос ответил хозяин кабинета.

- Он с вами как-то связан. Меня не интересуют его дела, или долги, или ещё что-то, я только хочу найти убийцу. И если то, что Вера Маневич рассказала – правда, это не вы.

- Не знаю, что именно Вера вам рассказала, но это действительно не я, - Хромой поднялся, прошёлся по комнате, - однако вы смелый человек, пришли сюда один, без оружия, что-то требовать. С чего мне вам помогать?

- Могу заплатить, - предложил Травин.

Пастухов рассмеялся.

- Сколько вы хотите мне предложить, сто или двести рублей? Дело крупное, думаю, деньгами вам не расплатиться. Это ведь певичка на меня навела? Что вас связывает?

- Петров.

- Хорошо, - Хромой поднял ладони вверх, - мне кое-что нужно, Анатоль хранил одну вещицу у себя, достанете, и я вам помогу.

- Что именно?

- Блокнот, чёрный такой, он его у себя в номере прятал. Я там лично всё перерыл, и не нашёл, может, вам повезёт. Как найдёте, возвращайтесь, поговорим.

Травин достал из кармана записную книжку, швырнул на стол.

- Эта?

Собеседник раскрыл обложку с одним листком внутри, хмыкнул.

- Похожа, и почерк его. Остальное у вас?

- Да.

- Не боитесь, что мои люди заставят вас сделать всё, что я захочу?

- Нет.

- Думаю, мы с вами договоримся. Задам ещё вопрос – фамилия Белинский вам ни о чём не говорит?

- Нет.

- А Гижицкий?

Травин почувствовал, что голова сейчас взорвётся, и попытался отодвинуть подальше воспоминания о человеке, которого почти не знал.

- Я такого не помню, и вот вас – тоже, - сказал он, - если что знаете, говорите прямо.

- Ну это немудрено, меня-то вы видели всего один раз, и то мельком, - Хромой достал из ящика стола трубку, не торопясь начал набивать её табаком, - а Гижицкого может и вовсе никогда. Хорошо, договоримся, вы отдаёте мне книжку, а я помогаю вам найти убийц Петрова, не знаю, уж зачем они вам сдались.

- Наоборот, сначала убийцы, потом книжка. И дело это срочное, может быть, неделя есть, может, меньше.

- Можно и так, - согласился хозяин кабинета, - только без книжки их не найти. Как говорят шахматисты, пат. И всё же, любопытно, столько лет прошло, а вы в Советской России, с чекистами водитесь.

- Путаете что-то, - Травин нахмурился, - за другого человека принимаете.

- Ну уж нет, вам, извините, для этого надо было хотя бы рост уменьшить, с носопыркой что-то сделать, бороду отрастить, что ли. Вы ведь за десять лет почти не изменились, разве что лицо жёстче стало, да кулаки вон мозолями покрылись, ладно-ладно, хватит загадками говорить, откровенничать позже будем, если вместе дело сделаем. Где вас можно найти?

- В «Версале».

- В комнатах Петрова? Умно, о них мало кто знал, этот гад всегда был осторожным. Тогда там вечерком и встретимся, где-то в десять, а пока езжайте, Герман вас отвезёт обратно.

Заметив недоумевающий взгляд Сергея, Хромой улыбнулся.

- Он не назвался? Это тот человек, который вас сюда привёз. Среди своих мы его Грачом кличем.

- Меня сюда дама привезла.

- Какая дама? – с Хромого слетели остатки наносной вежливости. - Ты о чём скулишь?

- Сюда меня привезла на машине женщина с собачкой.

Хозяин кабинета на цыпочках подошёл к двери, прислушался, потом кинулся в угол комнаты, откинул ковёр, под которым оказался люк. Внутри, в небольшой нише, оказался целый арсенал, среди пистолетов и двустволок там лежали два томпсона, один автомат седой бросил Травину, другой оставил себе, вытащил из ниши армейский ранец, браунинг засунул за пояс, и знаками показал, чтобы молодой человек отошёл к стене.

- У бабы этой бородавка под глазом была? - тихо спросил Хромой.

- Под левым.

- Манька из реченских, давно на меня зуб точит, ей дорогу не переходи, обязательно отомстит, карга старая. Интересно, как она прознала, что я здесь буду сегодня тебя ждать, не иначе какая-то сука из своих сдала. Стрелять ещё не разучился?

- За той стенкой что? - Сергей кивнул в сторону письменного стола, как выглядит здание снаружи, он запомнил.

- Старые конюшни, там сейчас пусто. Да ты не дрейфь, им чтобы сюда пройти, нужно дверь ломать, там пластины железные вставлены, и косяки со штырями.

Травин подошёл к стене, поводил по ней рукой - под обоями виднелись стыки досок, наощупь прибиты они были неплотно. В этот момент телефон на столе зазвонил, Хромой снял трубку.

- Георгий Павлович, приехал человек из Бомбея, привёз деньги, - послышался голос корейца.

- Пусть обождёт, у меня дело сейчас.

- Он торопится, просил побыстрее. Сказать ему, чтобы потом приехал?

- Скажи, через десять минут.

Сергей меж тем вытащил нож, спрятанный между лопаток, под внимательным взглядом Хромого разрезал обои, засунул лезвие в щель - оно прошло до самой рукоятки, посыпалась деревянная труха. Молодой человек отступил на несколько шагов, вскинул томпсон, и высадил весь магазин, очерчивая круг. А потом что есть силы ударил ногой в центр. Доски треснули, он быстро выломал отверстие, достаточное, чтобы пролезть человеку, на полу образовалась куча из опилок, зато обшивка с другой стороны освободилась. Эти доски подгнили, и развалились, стоило на них нажать. За дверью послышался шум, потом в неё с силой ударили.

- Драпаем отсюда, - не дожидаясь, пока дверное полотно развалится, Сергей полез в образовавшийся проём.

- Погоди, держи, - седой протянул ему ранец и запасной магазин, а потом и сам перебрался через острые обломки, свой автомат он бросил, - за конюшнями уходим вправо.

Хромой, несмотря на кличку, бежал быстро мимо пустых стойл, ворота в конюшню были приоткрыты, они выскочили к скверу, засаженному деревьями, и быстро направились к Ленинской улице, их никто не преследовал. Возле трамвайного депо разбежались.

- Затаиться мне надо на время, вечером часам к восьми пришлю весточку в клуб Воровского на Пушкинской, - сказал Пастухов, отбирая у Сергея тяжёлый ранец, - оставлена будет на твоё имя у гардеробщика, зовут Викентий Альбертович, тощий такой, один глаз косит, не перепутаешь. На листе в половину обычного в углу крестик поставлю, с короткой левой чёрточкой, а третье слово будет «комхоз», и конверт с жирным пятном, вроде как палец отпечатался. Ежели нет их, или что по-другому, то липа это. Придёшь по адресу, там насчёт цены поговорим заново, а заодно расскажу что интересное. Машинку схорони, вдруг понадобится. Всё, бывай.

Томпсон пришлось разобрать, четырёхкилограммовый магазин Сергей сунул за ремень, ствол убрал под испачканное грязью и опилками пальто. В трамвай его не пустили, кондуктор выставил ладонь и смотрел грозно, отсекая Травина от очереди пассажиров. Пришлось взять извозчика, который за рубль с полтиной домчал неопрятного седока до улицы Комаровского. Там Травин спрятал автомат под кровать, с кровати согнал пса, лёг, и тут же уснул.

Глава 11

Глава 11.

Агент Гришечкин печатал на Ундервуде одним пальцем правой руки. Он искал нужную букву, потом старательно нажимал на неё, из каретки выскакивал рычажок с литерой, бил по бумаге, оставляя чернильный след. Левой рукой Леонид ощупывал внушительный синяк под левым глазом, который заплыл и ничего не видел. Рядом на столе стоял стакан чая в подстаканнике, еле тёплый. Дело продвигалось медленно, потому что рядом стоял субинспектор Берсеньев, и торопил.

- Да погоди ты, чёрт, - агент не сдержался, - видишь, пытаюсь с этой штукой совладать.

- Ты бы лучше с Беликовой совладал, а точнее с собой, - субинспектор порывался помочь, тыкал своим пальцем в нужную клавишу, и только мешал, - где я другую машинистку найду?

Машинистка Беликова лежала дома, с мигренью и лёгкими побоями, нанесёнными ревнивым мужем, и виноват тут был Лёня Гришечкин, который машинистку настойчиво кадрил, а вчера почти склонил к сожительству. Почти - потому что появление товарища Беликова, помощника окружного прокурора, идиллию разрушило, и поделом, нечего лезть к чужой жене ответственного работника. Помпрокурора был человеком пожилым, но сильным и очень вспыльчивым, и когда выследил гражданку Беликову с Гришечкиным в номерах над рестораном «Нива», объяснений не потребовал, из револьвера стрелять не стал, а сразу полез в драку. Досталось обоим голубкам, особенно герою-любовнику, ему выбили зуб и разбили глаз, сам же помощник прокурора только костяшки пальцев об агента угро повредил.

- Как пишется - обчертил или отчертил? – отчаянно шепелявя, спросил агент.

Берсеньев заглянул в напечатанный текст, сплюнул.

- Ты роман сочиняешь? Пиши, как есть, сделал дыру. Так, хватит мучить технику, бери карандаш, доставай бумагу, и марай быстрее, а то мы тут до ночи провозимся. Где карточки?

- Федька проявляет.

Субинспектор вздохнул, и пошёл торопить фотографа.

Труп вора Григория Грачёва по кличке Грач обнаружил один из посетителей кооперативного магазина, которому срочно потребовалось посетить уборную. Грача задушили тонкой верёвкой или струной, тело лежало так, чтобы его сразу не нашли, но преступников выдала нетерпеливость покупателя, который обнаружил, что уборная занята, и решил сделать свои дела под деревом неподалёку, благо этих деревьев было хоть отбавляй. Пока уголовный розыск в лице двух агентов спешил на Ленинскую, с ипподрома поступил от постового звонок - тот сообщал о звуках выстрелов неподалёку, около старой конюшни. Туда поехал Гришечкин с фингалом и агентом Лейманом, и нашёл тело ещё одного вора по кличке Серый с ножевым ранением в шею. За дверью, которую высадили с помощью краснофлотцев, обнаружились пустой тайник в полу, свежая газета и дырка в стене, образованная патронами Кольт. Грач входил в банду, которая трясла коммерсантов и занималась контрабандной торговлей, уголовный розыск к ней присматривался давно, даже поймал несколько мелких сошек, но против Грача не находилось достаточных улик, а прокурор Матвей Абрамович Хаит их требовал. Понятно было, что в комнате с выбитой стеной скрывался кто-то из деловых, криминалист Панченко снял отпечатки, только пока что совпадений не нашёл.

- Пляши, Лёнька, нашёл я твою зазнобу, - в дверях появился Вася Лейман, агент второго разряда. – Смотри только, второй фингал заработаешь.

- Да ну тебя, - Гришечкин попробовал разлепить глаз, но тот упорно сопротивлялся, - говори уже.

- Певичка эта, Маневич, оказывается, в «Версале» выступает, там даже афиша висит, а проживает, по словам служащих, с недавних пор, а точнее как её побили, в этой же гостинице в номере из двух комнат, якобы по разрешению съемщика, товарища Петрова.

- Кто такой?

- Зарегистрирован как Анатолий Наумович Петров, ответственный работник Дальне-восточного филиала «Совкино», что интересно, контора их находится на Ленинской, аккурат напротив кинотеатра «Комсомолец». Я туда, контора пустая, только один служащий сидит, странный какой-то, словно из этих, что на улице Дзержинского, 22. Сказал, разъехались киношники в командировки по служебной надобности, один он остался.

- Прямо все разъехались? – удивился Леонид.

- Скоропостижно. Так вот, они все жили, судя по учёту в жилконторе, этажом выше, только сейчас квартира эта заперта, и на стук не открывает никто. А Петров, что интересно, по двум адресам проживал, в этом доме, и в гостинице «Версаль», и номер свой на время отсутствия оставил гражданке Маневич, с которой он вроде как состоит в любовной связи.

- Интересная ситуация.

- Вот и я говорю, странная. Может, шпионы какие, в ОГПУ доложить надо?

- С этим пусть начальство решает, но мнение моё с твоим похоже, нечисто там что-то. А вот с Маневич оказия проясняется, значит, побои из ревности она получила, - задумчиво пробубнил Гришечкин, стараясь не двигать верхней губой, - тут на свои места всё встаёт. И всё же, Вася, что-то в этом деле не складывается, надо бы её опросить ещё раз. По улыбке вижу, что ещё что-то имеется.

- Ты, Леонид Петрович, как насквозь меня видишь. Ухажёр у неё новый, приметный очень, высокий, здоровый как бык, с собакой шастает, деньгами светит, вроде как деловой, и вроде фраер, не разберёшь. Может, это он её побил?

- Вот мы у неё и спросим сегодня, - агент первого разряда потрогал глаз, - нет, завтра или в крайнем случае послезавтра, никуда она не убежит из этого Версаля. Что по нынешнему делу думаешь?

- Свидетелей нет. Постовой только слышал, но ничего не видел, места там пустые, окраина. Он говорит, стреляли одной очередью, там пуль столько, что десяток револьверов зарядить можно, значит, из пулемёта палили.

- Да, Панченко это уже выяснил, по всему выходит машинка американская, называется томсон или топсон, сто выстрелов за раз. Ты по существу говори.

- Деловые меж собой воюют, - Лейман уселся на стул спинкой вперёд, - слушок есть, что речники с чуркинскими что-то не поделили, так это только начало. Слушай, а может тот труп, который на кладбище нашли, тоже с ними как-то связан? И японец, который утопился?

- И это проверим, - Гришечкин отхлебнул холодный несладкий чай, выставляя раздутую губу вперёд, - насчёт японца не знаю, не наше пока это дело, а вот бордель корейский на территории речников находится. С одной стороны, хорошо, если эта мразь воровская сама себя перебьёт, а с другой, граждане пострадать могут. Давай, выясни всё подробно.

- Слушаюсь, товарищ начальник, - Вася вскочил, вытянулся в струнку, - позвольте удалиться?

- Да иди уже, клоун, - Леонид чуть не рассмеялся, но стоило напрячь мышцы лица, глаз снова запульсировал, отдаваясь болью в висок, а из разбитой губы засочилась кровь.

***

Сергей проснулся в половине пятого, в животе образовался вакуум, который кружкой воды не заполнился. Утренние припасы давно закончились, молодой человек потянулся, зевнул, и натянул штаны. Султана в комнате не было, из окна в приоткрытую дверь сквозило свежим воздухом вперемешку с угольным дымом. Молодой человек выглянул в коридор, не обнаружив собаки, свистнул. Соседняя дверь приоткрылась, наружу высунулась морда добермана, а над ней – лицо Нюры.

- Ой, - сказала девушка, выходя наружу, - прости. Ты спал, а твой пёс есть хотел, я его покормила. У меня сегодня время свободное появилось, лекции отменили, вот, заскочила домой. Собак, товарищ Сергей, кормить надо, и желательно калорийной пищей, а то смотри, как отощал бедняга. Я ему яиц варёных дала, и потроха курячьи. Ты чем его кормишь?

- Всем подряд, - признался Сергей, - но он мясо любит, на косточке, фунта на два за раз съедает. Или печёнки большой шмат.

Султан облизнулся.

- Он понимает, - восхитилась Нюра, - я такого умного пса давно не видела, как человек прямо.

- Что есть, то есть, - согласился Травин. – Я на танцульки собираюсь, не хочешь сходить?

- Нет, какой там, - девушка махнула рукой, - учебники нужно читать, экзамены скоро, а наш профессор Виктор Петрович Вологдин очень строгий, гоняет по предмету так, что уши горят. Ещё истмат сдавать, я цитаты Маркса и Владимира Ильича выписываю, они на сто лет вперёд смотрели, каждой мелочи уделяли внимание. И биологию. Вот скажи, зачем мне, будущему инженеру-сварщику, биология?

- Не знаю, может, чтобы образование было разносторонним.

- Чушь, - уверенно сказала Нюра, - химия, да, понимаю, необходима, физика как воздух нужна, а всякие цветочки и мотыльки – буржуазный пережиток. Сидит старичок-доцент, про пестики и тычинки рассказывает, зря только время наше отнимает. Я так на активе и заявила, что несогласна.

- И что тебе сказали?

- Приняли к сведению, - соседка раздражённо мотнула головой, - ничего, закончу университет, буду сама преподавать, наведу там порядок. Ты собаку с собой берёшь на танцы?

- Нет, - Травин улыбнулся, - он не умеет фокстроты плясать. Или умеет?

Пёс отвернулся.

- Оставь его со мной, - предложила Нюра, - мы погуляем вечером, чего ему в четырёх стенах сидеть. Он мне вроде доверяет.

- Хорошо, - Сергей достал три рубля, - только уговор. Хватит ему тебя объедать, купишь мяса килограмм, и себе что-нибудь, а то вон какая тощая

- Ничего я не тощая, - возмутилась соседка, - у меня, между прочим, талоны в рабочую столовую, а там обрезки всегда есть, и стоят дёшево, а то и даром. Не возьму я твоих денег, пожалуйста, не настаивай.

Выглядела девушка решительно, и обиделась вроде как всерьёз, так что Травин убрал бумажку в бумажник, извинился, и пообещал, что больше так делать не будет. Килограмм говядины стоил в лавках Владивостока примерно семьдесят копеек, что, собственно, при зарплате рабочего в восемьдесят, а то и сто рублей делало мясо для пролетариата товаром доступным.

Делегаты съезда промысловиков покидали гостиницу кто как мог – на пролётках, трамвае и просто пешком. С собой промысловики несли кожаные чемоданы и холщовые сумки через плечо, к Степану, который сегодня работал, выстроилась очередь из желающих поставить штамп на командировочной карточке. Сергей сделал было шаг к лестнице, наткнулся на настороженный взгляд портье и решил, что неплохо бы сперва пообедать.

В практически пустом дежурном зале образцовой столовой подавали обеды за восемьдесят пять копеек из двух блюд – супа-прентаньер с пирожком, и телятины жареной с картофелем бешамель. Одной порцией Травин не наелся, взял вторую, попросил принести клюквенный морс. Из общего зала раздавались звуки музыки, перемежаемые пением, Вера Маневич заканчивала дневную смену. Когда Сергей принялся за второй кусок телятины, пение смолкло, а ещё через десять минут Вера появилась у дверей, увидела Травина, и подсела к нему за стол.

- Устала, - пожаловалась она, - ноги не держат, а в горле словно наждаком провели. И от шампанского мутит.

На взгляд Сергея, три-четыре часа на эстраде, разбавляемые перерывами, не шли ни в какое сравнение с семи-восьмичасовой рабочей сменой на заводе, но он деликатно промолчал.

- Степан сказал, тут легавый крутился, выспрашивал про Петрова, - продолжала Вера тихо, - кто такой, чем занимается, почему я в его номере живу. Странно, они не знают, что Толя мёртв.

- Тут ничего странного нет, - ответил Сергей, - наверняка до уголовного розыска трупы не дошли, лежат где-нибудь в морге по предписанию. Странно другое, уголовный розыск его здесь отыскал, а ГПУ – нет.

- Толя говорил, что про «Версаль» никто не знает, потому как место секретное. Он сам тут бывал два-три дня в неделю, с артистами встречался и ещё Бог знает с кем, из его людей только переводчик знал, такой рябой, забегал сюда за бумагами, ну и профурсетка эта, твоя дама сердца. Ну и ещё помощник. который в Ленинград уехал, забавный такой, шутил много.

- Что-то народу много для секретного места. Переводчик, говоришь, забегал?

- Да, забавный такой, раз или два при мне, на ноги мои пялился. Так что мне делать, если менты нагрянут?

- Ничего, - Травин пожал плечами, - обо мне только особо не распространяйся, хотя, думаю, раз он здесь служащих спрашивал, то уже знает. Я вот что зашёл спросить, мог ли кто Хромому зла желать? Сегодня встреча не задалась, я приехал, его нет, люди с оружием только, прождал немного, а потом вытолкали меня взашей, словно неприятности у них какие.

- Не знаю, - Вера потянулась, достала папиросу, проходящий мимо официант поднёс спичку, - он сам кого хочешь завалит, говорила же, человек страшный.

- Кроме Хромого, с кем ещё поговорить можно? Ты другого упоминала.

- Рудика Фальберга, что ли? Домик у него на Суворовской улице, недалеко от разворота трамвая, приметный такой. Сам дом одноэтажный, а к нему башенка пристроена, в ней Рудик звёздами любуется, такое у него увлечение. А через забор баня, там окна женского отделения высоко, он на них в подзорную трубу свою смотрит, извращенец. Рудик – он по коммерческой части, его несколько лет назад поймали, год отсидел, потом в комхоз устроился, но как таскал контрабандный товар, так и таскает через железнодорожников и портовиков.

- Хотел тебя спросить, - Сергей достал из кармана запонку, - не узнаёшь, чья это?

- Конечно, - Вера кивнула, - это Толины. Я в прошлую субботу его в них видела, вечером.

- Ты ничего не путаешь? Вроде говорила, в среду.

- Да нет же, в среду он сказал, что уедет, а в субботу появился здесь за полночь, я как раз ванну приняла после выступления, и уходить собиралась. Толя меня выгнал, сказал, что у него работа, а развлечения наши подождут, - Маневич поняла, что сболтнула лишнее, и покраснела.

- Один был, без машинистки?

- Один.

- Чего раньше не сказала?

- Так ты не спрашивал.

- Верно, - Сергей кивнул, - было у него что с собой?

- Да, портфель кожаный, тяжёлый, я ещё пошутила, что он сюда переехать задумал, а он на меня странно посмотрел, и велел выметаться. Я так и рассказала Хромому.

- И он тебя побил?

- С чего ты взял? – удивилась Вера. – Хромой меня пальцем не тронул.

Травин перехватил взгляд официанта, который пытался прислушаться, о чём же там эти двое беседуют, заказал себе чай, а Вере – кофе и пирожные.

- Кто же тебя тогда побил?

- Ким, кто ж ещё, это заявился под утро, снова требовал книжку записную, а где я её возьму, тогда он забрал вещи, сказал, что вернёт, когда нужную вещь добуду, для острастки ножом меня поколол, он это любит. Соседка услыхала, и ментов вызвала. Хромой ночью заходил, он, сволочь, вежливый, руки не распускает, чуть что, перо под рёбра воткнёт, и все дела, а если ручонки попачкать нужно, у него такие вот есть, как Ким или Серый. Наверное, подумал, что я ему соврала, вот и прислал его.

- Ким – он невысокий, в плечах широкий, и вот тут наколка? – Травин показал, где.

- Ага, он самый.

- Он меня сегодня у Хромого встречал. Про то, что он и Хромой к тебе заходили, ты уголовному розыску пока не рассказывай.

- Я что, дура, - Маневич фыркнула, откусила половину трубочки с кремом, проглотила почти не пережёвывая, - меня ж потом на перо и посадят, разве легавые спасут. Да и ты вон, найдёшь что нужно, и исчезнешь. Ничего, я привыкла одна, так даже лучше. Ну что, богатырь былинный, я в номер спать, а ты куда?

- В клуб Воровского, на танцы.

- В клубе Воровского?

- Ну да. Одна моя знакомая говорила, что ходит туда на лекции, а потом на танцы.

- И во сколько они?

- В восемь тридцать.

- Определённо путаешь, в половине девятого там спектакль начинается. Хотя, - Вера потянулась, - с тобой пойду, чего мне сидеть в четырёх стенах. Вдруг и вправду теперь там танцульки устраивают, я на этих обжимающихся дуриков только сверху, с эстрады гляжу, иногда и самой так хочется, трам-пам-пам. Ты ведь не откажешь женщине в маленькой просьбе?

Травин не отказал. Но сначала он прогулялся до Суворовской улицы, где жил Фальберг, и проверил нужный адрес. Небольшой участок, обнесённый забором, охраняла собака. При виде Сергея она лениво вылезла из конуры и один раз гавкнула, лай подхватили собаки с других домовладений, и не умолкали минут десять. Лезть на участок молодой человек не стал, на входной двери небольшого одноэтажного дома с башенкой висел большой замок, и это определённо означало, что никого нет дома. Травину нужен был хозяин для разговора - поиск убийц сейчас упирался в Хромого, неплохо было бы получить другие варианты.

Обратно он возвращался через Суйфунскую, одно окно в квартире судмедэксперта ярко горело, через шторы разглядеть что-то было непросто, но Травин нашёл положение, из которого была видна комната. По частям. В кресле-качалке возле печки сидел пожилой человек, он читал книгу, Сергей предположил, что это и есть Виноградский. Все четыре комнаты квартиры выходили на одну строну, в комнате никого больше не было - или остальные спали, или медэксперт жил один. Допрашивать просто так заслуженного человека не хотелось, да и вопросов к нему серьёзных пока не было. Но они могли возникнуть в любой момент.

Когда молодой человек вернулся в съёмную квартиру, чтобы переодеть рубаху, дверь в комнату Нюры была заперта - видимо, девушка и Султан ушли на прогулку.

***

- Хороший пёс, и точно из питомника, команды знает, но, наверное, отдали его в частные руки, потому что брак, - Федорчук-старший погладил Султана по голове.

- Почему? - спросила Нюра.

Служебный питомник подотдела РКМ находился на углу Благовещенской и Рюриковской, от Комаровской рукой подать, но вот не находилось у девушки времени, чтобы выбраться на знакомое с детства место. Да и сейчас, пока шла, сомневалась, стоит ли по пустякам беспокоить отца, отношения наладились, но такими же искренними и тёплыми, как много лет назад, не стали.

- Своенравный больно. Смотри, две варежки нашёл, а третью не стал искать, понял, что проверяем, без серьёзного дела не хочет зад свой с земли поднимать. От служебной собаки требуется послушание и исполнительность, доберманы - слишком умные для этой работы, они ведь любой намёк понимают, словно чуют, так что не все подходят. Сейчас на овчарок немецких переходим, товарищ Малиновский, генсек Осоавиахима, в Германии на них насмотрелся, вот и решили они для милиции их разводить. С одной стороны, правильно, овчарки себя на войне хорошо показали, преступников, если надо, загрызут, и не задумаются. А с другой, пинчеры поумнее выходят. Этот тоже умный, но нет, не пойдёт, мороки с ним много.

- Значит, не соврал мне Сергей, действительно нашёл?

- Может и соврал, только зачем, сама посуди, красть собаку из питомника лишь дурак станет, какой от неё толк в обычной жизни. Я поспрашиваю, телеграфирую по желдорпутям в питомники, вдруг ищут. Смотри, как недовольно хвостом бьёт, не нравится, что мы за него решаем, людям-то несведущим кажется, что они речь человеческую понимают. Брехня, чувства они наши узнают, или по-научному эмоции, ну и слова кое-какие, если повторять часто.

- Так что мне с ним делать?

- Ну, во-первых, пока что собака не твоя. А во-вторых, если вдруг сама захочешь дрессировать, у нас завсегда люди нужны. Кто знает, может из него новый Треф вырастет. Подумай, дочка.

- Вот ещё, - Нюра помотала головой, - оклад низкий, могут ночью поднять, и в дождь, и в снег, я свои сто четыре рубля без приработок за месяц получаю, а как выучусь, вдвое больше.

- То деньги, - инспектор Федорчук вздохнул, - а то призвание. Для души надо жить, ещё поймёшь, как вырастешь.

Глава 12

Глава 12.

Пушкинский театр, который в 1922-м году передали Союзу совторгслужащих, находился на Пушкинской же улице, в доме 25. Архитектор Павел Вагнер постарался, чтобы здание производило внушительное впечатление – шпили, узкие высокие окна, лепнина и другие элементы готики и модерна делали его похожим на какой-нибудь парижский дворец. Профсоюз переименовал заведение в клуб имени товарища Воровского, но в жизни Пушкинского театра ничего не изменилось, здесь всё так же устраивали спектакли, лекции и музыкальные вечера, которые пользовались популярностью не только среди торговых работников, но и среди остального населения города. В 1926-м году на сцене прошла одна из первых в Советской России постановок оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка», в 1927-м перед общественностью выступил известный полярный путешественник Рауль Амундсен, на Первомай и день Октябрьской революции устраивали представление для детей.

А ещё при клубе был отличный буфет, где подавали ресторанные блюда. Пиво и крепкие напитки продавались членам профсоюза совторгработников по закупочной цене, а прочим – с ресторанной наценкой, что вызывало обоснованное возмущение граждан и жалобы в парторганизацию. Спектакли шли два раза в день – в четыре часа и в восемь тридцать, в шесть часов лекторы из ДГУ за двадцать копеек рассказывали всем желающим о других планетах, флоре и фауне Тихого океана и проблемах в императорской Японии, а в семь фойе выступал музыкальный коллектив, и устраивались танцы.

Сергей и Вера подошли к клубу в восемь с четвертью. Женщина принарядилась – на ней было платье-туника из плотного креп-де-шин тёмно-изумрудного цвета с тонкой чёрной клеткой, подчёркивающей изгибы фигуры, поверх него она накинула короткое пальто-реглан из тонкого серого сукна, без воротника, с широкими отворотами и поясом на спине, волосы она чуть завила, и они спадали волнами из под шляпки-клош тёмно-бардового цвета с алым бантом у виска. Травин надел чистую рубашку и нагуталинил ботинки у чистильщика обуви.

Перед входом военный оркестр в свете электрических фонарей играл вальс «Амурские волны», в кассу стояли несколько человек.

– Билеты в партер проданы, остались только в бельэтаж, – ворчливым голосом сказала кассирша.

– Какой бельэтаж? – удивился Травин, по его мнению, танцевать было бы удобнее внизу.

Вера рассмеялась, отпихнула молодого человека и попросила два билета.

– Четыре рубля восемнадцать копеек, – кассирша протянула две квитанции.

Сергей, мало что понимая, достал из портмоне пятёрку, получил сдачу.

– Не знал, что потанцевать так дорого стоит.

Маневич схватила его за руку, и подвела к афише, там через рисунок обнимающейся на фоне паровоза парочки было написано:

«Музыкальная комедия «Пролетарский роман»,

авт. текст. Демьян Костров и Яков Блантер,

авт. музык. Матвей Вовси,

пост. – Ник. Амурский-Соболев,

исп. гл. роли – засл. арт. сов. театров С. Пряников и Т. Решетинская»

– С чего ты решил, что на танцы идёшь?

– Ну так танцы, а не это, – Сергей беспомощно развёл руками, с творчеством Демьяна Кострова у него были связаны как приятные воспоминания, так и не очень.

– Если хочешь шимми потанцевать или фокстрот, или даже танго, под шампанское и модный джаз, то тебе прямой путь в «Золотой рог», но там дорого, в червонец с носа обойдётся, а то и больше, – объяснила Вера, – если дёшево и весело, квикстеп какой-нибудь, чарльстон или блэк-боттом, то летом Адмиральский сквер работает, а пока холодно, беги в клуб металлистов на Шефнеровскую, в казармы, там Акимович с бандой играет и буфет дешёвый. Вход стоит рубль, только туда без лекции не пускают. В Шнеферовских казармах своего лекционного зала нет, вот они и принимают любой квиток, так что сначала идут сюда, платят два гривенника за лекцию, а потом уже на танцы с надорванным билетом. Главное, к шести успеть, чтобы билет купить, но тут есть деятели, берут пачку сразу, а потом вдвое распродают, всё равно выходит дешевле, чем в других местах.

– Значит, у вас тут целая система, – усмехнулся Сергей.

– А как же! — Вера насмешливо улыбнулась, – при социализме даже буржуазные танцы должны быть доступны массам, тем более что на самом деле они самые что ни на есть народные.

– Ну а здесь в семь часов что? – и Травин показал на место на афише, где мелко было приписано «в семь часов танцы под аккомпанемент».

– Здесь музыка так себе, и публики мало, танцуют в основном польки и кадрили, потому что товарищ Орловский, завклубом, очень их любит, а вот спектакли хорошие ставят, из Москвы приезжают коллективы и из Ленинграда часто. Ну что, пошли, а то скоро начнётся?

В гардеробе молодые люди сдали верхнюю одежду, Сергей спросил у гардеробщика, где здесь Викентий Альбертович.

– Который бинокли раздаёт? – гардеробщик ткнул пальцем в тощего мужчину в кепке, – так вон они сидят.

– Я сейчас, – Травин оставил Веру у зеркала, прихорашиваться, а сам подошёл к раздатчику биноклей, – мне две штуки дайте. Фамилия моя – Травин, не оставляли чего?

Викентий Альбертович чуть моргнул косым глазом, достал два бинокля, подсунул под них маленький конверт.

– Пятьдесят копеек, товарищ, – тонким, почти женским голосом сказал он, – как члену профсоюза.

Сергей расплатился, забрал конверт, убедился, что жирное пятно, загнутый угол и слово «комхоз» находятся там, где нужно. Хромой предлагал встретиться у зоопарка в Гнилом углу в три часа дня, прийти Травину следовало с машинкой, которую он себе оставил.

– Где у вас зоопарк находится? – спросил Сергей у Веры, отдавая бинокль.

– Зачем тебе? Впрочем, не важно. Один зоосад остался, в Гнилом углу. Это если по Беговой мимо ипподрома идти до конца, а потом по старой военной дороге то где-то две версты в сторону бухты, немного не доходя до форта Линевича. У машинной станции комхоза поворачиваешь направо, и ещё с четверть версты. Местные хорошо знают, а ты лучше извозчика возьми, иначе запутаешься. Ты куда собрался?

– В зал.

– Так не пойдёт, – Вера надула губки, – сначала в буфет, возьмём пирожных и конфет кулёк, а ещё я крем-соды хочу. Давай, кавалер, пригласил даму, изволь исполнять её прихоти.

Травин не стал говорить, что дама, собственно, пригласила себя сама, купил газированной воды и эклеров, и потащился со всем этим в зрительный зал. Он был в этом не одинок, большинство зрителей, особенно на галёрках, располагались в креслах с продуктами питания. И не только из буфета, в соседнем ряду лысый толстяк, вытирая череп платком, держал на коленях нарезанную ветчину и крутые яйца. Места в бельэтаже позволяли рассмотреть всё, что творится на сцене, только Маневич через бинокль глазела больше в партер и вокруг себя, выискивая знакомых, а когда находила, начинала о них Сергею рассказывать. Знакомых у Веры было предостаточно, всем она давала хлёсткую характеристику, а потом и артистам досталось.

Молодому человеку постановка неожиданно понравилась. По сюжету и действующим лицам она повторяла фильм «Профсоюзная путёвка» того же автора Демьяна Кострова, в котором Травину довелось сниматься не так давно в Пятигорске в качестве дублёра, но сюжет упростили, добавили музыкальных номеров и танцы. Главный герой, литейщик Трофимов, стал партийным активистом, а германский миллионер превратился в американского. Трофимов и Клара Риттер танцевали фокстрот, белогвардейцы перед тем, как напасть, исполнили лезгинку, а сцена в поезде перед, собственно, пролетарским поцелуем, растянулась, позволив главным героям исполнить две арии на оперный манер. В конце дети сплясали вокруг новой учительницы почему-то американского языка весёлый танец, и на этом двухчасовое представление в шести частях с двумя антрактами закончилось.

Сергей и Вера не стали садиться в переполненный трамвай, а прогулялись по бывшей Светланской до «Версаля», Травин по дороге купил в киоске «Красное знамя», «Дальне-восточный вымпел» и «Приморский молодняк», и доставив певичку в номер, их быстро просмотрел. Фотографий Ляписа не было ни в одной газете. По опыту Сергея, такое могло случиться, если гранки внимательно изучили в ОГПУ, и найдя фото агента, из публикации изъяли. И это значило, что теперь окротдел в курсе смерти последнего, шестого члена опергруппы ИНО.

Травин ошибался. Газета «Красное знамя», куда Фёдор Туляк передал снимки, печаталась ночью, чтобы оказаться в киосках Центропечати в семь утра, и фотографии Ляписа в номер четверга не попали. Метранпаж закончил верстать пятничные гранки к четырём часам дня, вложил оттиски в конверт, и отправил с курьером на Дзержинскую 22, уполномоченному секретно-информационного подотдела Белодеду.

Тот вычитывал будущую газету часа полтора, с карандашом в руке и с перерывами на чай, до раздела происшествий добрался к концу рабочего дня, и обнаружил, что случайно поставил на типографский оттиск стакан. Вода, пропитавшая бумагу точно там, где находилось лицо умершего, сделала его совершенно неразборчивым. Не случись этого, в оперативный отдел отправился бы клочок газеты, но Белодед был человеком ответственным и скрупулёзным. Гранки он подписал, поскольку решил, что коли никто этого человека не хватился, то и ничего важного тот из себя не представляет, отдал их курьеру, потом всё же позвонил в типографию, и приказал прислать оригиналы фотокарточек вместе со свежим выпуском пятничной газеты, чтобы подразделения окротдела ОГПУ могли сверить их со своими сексотами или лицами, находящимися в разработке.

***

Когда Сергей вернулся домой, Султан спал в коридоре возле его комнаты. Дверь у Нюры была закрыта, в щель пробивался свет, а вот Фёдор или спал, или куда-то ушёл. Травин поменял пальто на военную куртку, а штиблеты – на привычные ботинки, потрепал пса по голове, положил на тарелку большой кусок варёной печёнки, купленный по дороге, и задумчиво смотрел, как он исчезает в пасти добермана. Пёс жевал лениво, видимо, сегодня уже наелся.

Сперва Травин склонялся к мысли, что Султана надо взять с собой, но потом передумал, вид здорового пса мог повлиять на предстоящий разговор, а способов добиться откровенности от собеседника, у Сергея и так было предостаточно. Поэтому он ограничился ножом и кольтом.

– Скоро вернусь.

Доберман на секунду оторвался от печёнки, повилял обрубком хвоста, и снова принялся за еду, а Травин вышел из дома и направился в сторону Первой речки. Над городом стояла ясная апрельская ночь, звёздная, с краешком луны, скрывающейся за горизонт. С Амурского залива дул пронизывающий ветер, гнал по Китайской улице обрывки газет и шелестел остатками прошлогодней листвы под заборами. Редкие электрические фонари отбрасывали короткие тени на мокрый булыжник, когда Сергей проходил мимо храма Покрова Божией Матери, его догнал бельгийский трамвайный вагон, узкий, с облупившейся краской и открытой площадкой, на которой стоял кондуктор в фуражке, держась за латунную стойку. Воздух пах солью, угольным дымом и весной.

Суворовская улица освещалась тремя тусклыми газовыми фонарями на перекрёстках, остальные участки тонули в ночной тьме – домовладельцы и съёмщики берегли топливо, и включали его исключительно по необходимости. Травин по памяти отыскал калитку участка Фальберга, дом стоял с полутёмными провалами окон, неяркий свет горел и в башенке. Баня, на которую любил пялиться коммерсант, находилась на Железнодорожной улице, и граничила с участком Рудика, наверняка сейчас коммерсант терзал свой телескоп. Сергей толкнул полотно из штакетника, закрытое на верёвочную петлю, цыкнул на собаку, выскочившую из конуры, и не обращая внимания на её лай, разлетавшийся по округе вместе с брехнёй других собак, постучал в дверь. Пришлось ждать две или три минуты, когда в приоткрывшейся створке показалась изрытая оспинами физиономия с толстыми губами, узким лбом и носом картошкой. Незнакомец держал в руке керосиновый фонарь, луч света бил Травину прямо в лицо.

– Чего надо?

– С Фальбергом поговорить.

– Нет тут таких, – фонарь качнулся, Сергей заметил отблеск на воронёной стали пистолета, дверь захлопнулась.

Травин постучал ещё раз, сильнее, и когда створка распахнулась, чтобы показать дуло револьвера, смотрящее ему в грудь, резким толчком вогнал дверное полотно в косяк, зажав кисть низколобого. Тот захрипел, попытался вырваться, но Травин вдавил ещё сильнее, револьвер упал на доски с глухим стуком, Сергей ботинком отпихнул его с крыльца, рванул дверь на себя, и в тот же миг врезал кулаком в выдвинувшуюся челюсть.

– Кого там принесло? – крикнули с лестницы.

– Меня, – ответил Травин и, не глядя, вогнал колено в бок охраннику, тот отлетел к стене, но, как пьяный бык, снова бросился вперёд, и напоролся на прямой в солнечное сплетение.

Наверху послышался топот, и звук захлопнувшегося люка, у стенки подвывал низколобый, не зная, за что первым делом держаться – за живот, руку или зубы. Молодой человек чуть подождал, не выбежит ли кто-нибудь ещё, поднялся по лестнице, уселся на ступени перед дощатой преградой, постучал рукоятью кольта по стене.

– Эй, Фальберг, – сказал он, – открывай. Гости пришли.

Наверху что-то двигали и тяжело дышали, послышался глухой стук металла, потом какие-то мелкие предметы упали на пол с громким стуком и покатились.

– Револьвер заряжаешь? Это правильно. Давай договоримся, откроешь, я просто тебя поспрашиваю, и всё. Башенку твою я осмотрел, мне вылезти на крышу, разбить окно, а потом тебя вверх ногами подвесить – пара минут. Или дом подожгу, это ещё веселее получится, ты попробуешь спрыгнуть, обгоришь, поломаешь себе всё, что можно, и тут я тебя порасспрашиваю тщательно.

– Что вы хотите? – послышался глухой голос.

– Вопросы у меня о товарище Петрове.

– Вы из ОГПУ?

– Нет, я сам по себе.

- А зачем вам Петров?

- Денег он мне должен. Много.

- Сколько?

- Ты на себя долг хочешь взять? – Травин прикинул образ жизни Петрова, - девяносто шесть косых набежало.

- Ну так и идите к нему.

- Я бы пошёл, да сбежал он, падла, а мара егойная, Веркой кличут, на тебя показала. Так что не кипишуй, убивать не стану, машинку можешь оставить, и даже нацелить на меня, если тебе так спокойнее.

Наверху снова передвигали мебель.

– Залезайте, – сказал Фальберг, его голос звучал издалека, – только предупреждаю, одно движение, и я буду стрелять.

– Как будто это в первый раз такое со мной, – вздохнул Травин, и толкнул крышку вверх.

***

Вера после ухода Травина тщательно заперла дверь, оставив ключ в скважине так, чтобы его нельзя было протолкнуть, и ещё подпёрла ручку стулом. Пока наполнялась ванна, она лежала на диване, не раздеваясь и глядя в потолок. Горячая вода в «Версале» подавалась круглосуточно, её нагревали в медных змеевиках, проложенных через кирпичные печи в подвале. О таких удобствах подавляющее большинство горожан могло только мечтать.

Медные краны поворачивались с трудом, женщина перекрыла поток воды, сбросила на пол пальто, платье и бюстгалтер, оставшись в коротких панталонах с кружевной оторочкой и тонких шёлковых чулках цвета кофе с молоком. Резинка на подвязках потрескалась, кое-где порвалась, её аккуратно зашили белой ниткой. Вера порылась в сумочке, и достала оттуда жилетовскую бритву, маленькую, с костяной ручкой, в кожаном чехольчике, и маленькую фотографию. Дверь на балкон была приоткрыта, выстуживая туалетную комнату, но Вера не стала её закрывать, как была, в чулках и панталонах улеглась в обжигающую воду, положила бритву на край ванны, поцеловала карточку, потом прижала к груди. По её щеке скатилась одна слезинка, потом вторая, прочерчивая тушью по щеке чёрный подтёк, женщина не стала сдерживаться, и разрыдалась.

– Никак списать себя решила? – раздался насмешливый мужской голос.

Маневич от неожиданности ойкнула, попыталась вскочить, поскользнулась и грохнулась обратно в ванну, заливая пол водой. Мужчина, не обращая внимания на брызги, попавшие на бушлат, нажал ей на голову и полностью погрузил в воду, придерживая за волосы. Женщина била по воде и по держащей её руке, дрыгала ногами, извивалась всем телом — но вырваться не могла. Подождав с половину минуты, мужчина вытянул её наружу, Маневич судорожно кашляла, хватая ртом воздух и пытаясь вытолкнуть воду из трахеи.

– Вот так помирают, – молодой кореец с наколкой на шее насильно развернул голову Веры, чтобы она смотрела прямо на него, – в муках и страданиях, а бритвой только буржуи балуются. Ты уйти решила, думала, долги все спишутся?

– Я. Больше. Так. Не. Хочу, – с трудом просипела Маневич.

– Думаешь, стекляшки твои покроют всё, помрёшь, и мы ублюдка твоего в покое оставим, и сеструху? – кореец подмигнул ей, – или я не знаю, где они? Вылезай, поговорим.

В гостиной Вера плюхнулась на диван как была, мокрой и голышом, с прилепленной фотокарточкой, расплывшейся от воды. Кожа женщины покрылась мурашками, кореец бросил ей пальто, которым певичка прикрылась, вцепившись с него, словно в спасательный круг.

– Мы ведь только третьего дня виделись, а ты уже и адресок поменяла, и хахаля завела, – кореец развалился в кресле, положив ногу на ногу, почесал шею в том месте, где красовалась наколка. – Кто он такой? Из деловых? Нет?

Маневич замотала головой.

– Только баки мне не вкручивай. С этим фраером у нас ситуация вышла, так что, Вера, рассказывай, о чём в прошлый раз смолчала, особливо про своего друга-приятеля, что ему говорила, про кого, что он тебе говорил. А вдруг он тебе обмолвился, где с Хромым встретится и когда.

- А то сам не знаешь.

- У нас тут спор небольшой с Хромым вышел, дорожки разбежались, только ты не думай, что он за тебя вступится, я скорее достану. А вот это, – гость подбросил бритву, ловко её поймал, – завсегда успеется.