Ли су джин фан версия от Астер Лиса

Глава 12

Некоторое время я просто смотрел на До Хвана.

Не потому что его крик меня особенно впечатлил. За последние недели на меня успели орать начальники, родственники, тренеры, школьники, айдолы, айдолы женского пола, айдолы мужского пола и одна девушка, которая почему-то считала, что если называть меня «дорогим», то это будет менее угрожающе.

Так что одним красноволосым парнем в копилку меня было уже сложно удивить.

Проблема была в другом.

Я не совсем понял, за что конкретно меня отправили к чёрту.

За разряженный телефон?

За «Обезьянку»?

За то, что в Корее слишком много телешоу?

Или за то, что пять месяцев назад я не догадался материализоваться в агентстве С9 и лично отменить аварию, о которой тогда даже не слышал?

— Это всё случилось из-за тебя! — повторил До Хван, будто первый раз я не расслышал.

— Ага, — кивнул я. — Так и запишем. Ли Су Джин. Семнадцать лет. Виновен в телевидении, интернете и плохих решениях взрослых людей.

— Ты… — красноволосый дёрнулся вперёд, но Джи Ху поднялся следом и положил ему руку на плечо.

Не резко. Без попытки силой посадить обратно. Просто напоминая, что они всё ещё находятся в одном помещении, где, помимо нас, сидят девушки из «Эклипс», менеджеры за дверью и, скорее всего, где-то рядом оператор системы безопасности, который потом будет пересматривать запись с попкорном.

— До Хван, — тихо сказал лидер.

— Что «До Хван»?! — парень резко обернулся на него. — Ты сам не понимаешь? Пока он не появился, про нас хотя бы забывать начали! Пусть криво, пусть мерзко, но забывать! А теперь снова каждый второй пишет про мост, про Ин Чоля, про алкоголь, про то, что мы…

Он осёкся.

И вот здесь в комнате действительно стало тихо.

До этого была обычная нервная тишина, когда люди ждут, кто первым начнёт скандал. Теперь же она стала другой. Тяжёлой. С запахом старой пыли, которую подняли с места, где её вообще лучше было не трогать.

Ю На, стоявшая недалеко от двери, поджала губы и отвернулась к стене. Су Мин, сидящая рядом с участницами своей группы, перестала лениво теребить край рукава. Даже Эн Би, которая до этого пыталась делать вид, что она здесь просто случайный зритель, опустила глаза на стол.

Я медленно выдохнул.

Вот теперь стало понятно.

До Хван орал не потому, что я написал песню. И даже не потому, что из-за этой песни нас всех потащили в новости.

Он орал потому, что его снова заставили смотреть туда, откуда он пять месяцев пытался отвернуться.

— Ладно, — сказал я и удобнее устроился на стуле. — Давай разберём.

— Что? — До Хван моргнул.

— Ты сказал, что всё случилось из-за меня. Это сильное заявление. Его хотя бы надо разложить по пунктам, иначе оно выглядит как плохой школьный доклад.

— Су Джин, — предупреждающе произнёс менеджер Мун.

Он всё ещё стоял возле двери, будто не до конца решил, ему сейчас вмешиваться или позволить нам самим испортить собрание до прихода начальства.

— Я серьёзно, — повернулся я к нему. — Если меня обвиняют, я хочу понимать статью.

— Статью? — Ан Си, сидящий ближе всех ко мне, почему-то заинтересовался.

— Уголовную, административную или айдольную, — пояснил я. — Последняя, судя по вашей индустрии, самая жестокая. За неё заставляют танцевать.

Мин Соп коротко фыркнул, но тут же сделал вид, что это был кашель. До Хван посмотрел на него так, будто тот предал родину, честь группы и ещё, возможно, общий холодильник в общежитии.

— Ты издеваешься? — спросил красноволосый уже тише.

— Пока нет, — честно ответил я. — Я уточняю. Смотри. Песню я написал до того, как попал в вашу группу. На шоу Кима её выбрали зрители, которых я тоже не подкупал, потому что у меня, как выяснилось, даже телефон не заряжен. Фанатский клип делал не я. Новость про Джейкоба сняло агентство. Авария случилась до моего появления. Где именно я должен был нажать кнопку «отменить всё»?

До Хван сжал кулаки.

— Ты стал поводом.

— Да, — кивнул я. — Вот это уже ближе к реальности.

Он явно не ожидал, что я соглашусь.

Если честно, остальные тоже.

— Я стал поводом, — повторил я. — Обезьянка стала поводом. Шоу Кима стало поводом. Твой крик сейчас тоже может стать поводом, если кто-нибудь из присутствующих окажется идиотом и сольёт кусок записи в сеть.

В аудитории несколько человек почти одновременно посмотрели на потолок, углы и дверь.

Прекрасно. Значит, мысль все поняли.

— Но повод — это не причина, — продолжил я. — Причина в том, что у группы есть старая рана, которую никто нормально не лечил. Её просто замотали бинтом и сказали не дышать рядом.

— Ты ничего не знаешь, — глухо сказал До Хван.

— Именно, — согласился я. — Поэтому я и не буду говорить об Ин Чоле так, будто имею на это право.

На этот раз он замолчал полностью.

Слова повисли между нами, и я видел, как у Джи Ху немного изменилось лицо. Не сильно. Лидер группы вообще неплохо держал выражение лица под контролем. Но уголки губ дрогнули, а взгляд стал внимательнее.

Похоже, он ожидал чего угодно. Защитной агрессии. Шутки. Попытки свалить ответственность на агентство. Но не этого.

— Я не был с вами тогда, — сказал я. — Я не сидел в той машине. Не был в вашем общежитии после. Не видел, как всё разваливалось. Поэтому, если кто-то сейчас захочет сделать из меня главного комментатора чужой смерти, пусть идёт к чёрту. Желательно тем маршрутом, который ты мне только что предложил.

До Хван отвёл взгляд первым.

Ю На тихо выдохнула. Су Мин прикрыла глаза ладонью, будто у неё началась мигрень, но мне показалось, что это была не совсем мигрень.

— Но, — добавил я, и несколько человек снова напряглись, — если меня считают пустышкой, красивой ширмой, купленным композитором, проектом агентства или чем там ещё, вот это уже моя коробка. Её можно открывать.

— Какая ещё коробка? — устало спросил менеджер Мун.

— С проблемами, — пояснил я. — У каждого должна быть своя. А то у вас тут всё в одну свалили: «Эклипс», «Вортекс», Ин Чоль, Обезьянка, Джейкоб, фанатский клип, шоу Кима, мои руки на клавишах и, кажется, плохой монтаж какого-то школьника. Неудивительно, что все орут.

— А ты предлагаешь не орать? — с кривой усмешкой спросил Ан Си.

— Нет, — покачал я головой. — Орать можно. Но по очереди и в микрофон.

— Что? — переспросила Ю На.

Дверь снова открылась, и в зал вошёл исполнительный директор Хван Чон Су.

Судя по его лицу, выходной день у него тоже не задался. Причём настолько, что теперь он лично хотел сделать его неудачным для всех остальных.

За ним вошли двое сотрудников, которых я видел смутно, и одна женщина с папкой. Менеджер Мун тут же выпрямился. Девушки из «Эклипс» поднялись. Парни из «Вортекс» тоже. Я, немного запоздав, последовал общему примеру.

— Садитесь, — коротко бросил господин Хван.

Все сели.

Я тоже.

До Хван сел последним и всё ещё смотрел в сторону, будто стена внезапно стала самой интересной частью помещения.

Исполнительный директор прошёл к столу у доски, положил перед собой папку и оглядел обе группы. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем на остальных.

— Насколько я понимаю, все уже в курсе общей ситуации?

В комнате возникла неуверенная тишина. Так обычно молчат люди, которые в курсе, что дом горит, но ещё не знают, с какой стороны к ним несут ведро с бензином.

— В общих чертах, — ответил за всех Джи Ху.

— Прекрасно, — сказал Хван Чон Су таким тоном, будто ничего прекрасного в этом не было. — Тогда повторю коротко. Вчерашний выпуск шоу Кима привлёк лишнее внимание к песне «Обезьянка», к группе «Эклипс», к группе «Вортекс», к нашему новому участнику и к старому инциденту, который агентство рассчитывало оставить в прошлом.

«Рассчитывало» прозвучало особенно красиво.

Примерно как «мы бросили гранату в болото и рассчитывали, что лягушки поймут нашу позицию».

— С этого момента у нас три направления работы, — продолжил он. — Первое. Стабилизировать продвижение «Эклипс». Второе. Не позволить обсуждению «Вортекс» снова уйти в исключительно негативную повестку. Третье. Закрыть вопрос с авторством Су Джина.

При слове «закрыть» я почему-то представил крышку гроба.

Возможно, не самое удачное воображение для этого собрания.

Женщина с папкой вышла вперёд и включила экран. На белой доске появилось несколько столбцов с графиками, процентами и словами, которые, как я подозревал, были придуманы специально, чтобы нормальный человек почувствовал себя виноватым.

— За последние двенадцать часов обсуждение «Вортекс» выросло в шесть раз, — начала она. — Но позитивная доля составляет меньше восемнадцати процентов. В случае с «Эклипс» ситуация лучше, но титульная песня проигрывает по вовлечённости первой версии композиции, которая распространяется через фанатские нарезки. Отдельно растёт обсуждение Су Джина как возможного…

Она запнулась.

— Говорите как есть, — велел Хван.

— Фейкового автора, — закончила женщина.

Я кивнул.

Звучало даже солидно.

Фейковый автор.

Будто отдельная профессия. Можно было бы указать в резюме между «стажёр» и «человек, которого регулярно похищают на совещания».

— Мы предлагаем несколько безопасных шагов, — продолжила она. — Официальное заявление. Публикация короткого видео из студии. Стрим с участием Су Джина и участников «Вортекс». Возможно, отдельное интервью с Джи Ху как лидером группы. Для «Эклипс» — выпуск лайв-версии…

— Безопасных? — не выдержал я.

Все головы повернулись ко мне.

Женщина с папкой моргнула.

— Что? — уточнил господин Хван.

— Простите, — сказал я, хотя особого раскаяния не испытывал. — Просто слово странное. Если нас обвиняют в том, что агентство всё подделало, то официальное заявление агентства звучит как не самый убедительный способ доказать обратное.

Тишина стала ещё тише.

Менеджер Мун закрыл глаза.

Судя по его лицу, где-то в глубине души он уже начал писать заявление об уходе. Или завещание. Или оба документа сразу, чтобы не вставать дважды.

— Продолжай, — сказал Хван Чон Су.

Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Такой голос обычно бывает у людей, которые уже решили, кого именно уволят после совещания, но ещё выбирают формулировку. — Если мы выложим видео из студии, скажут, что его сняли заранее. Если покажем черновики, скажут, что их нарисовали. Если пойдём на дружественное шоу, скажут, что вопросы согласованы. Если начнём извиняться за всё подряд, скажут, что признались. Если будем молчать, скажут то же самое, но громче. — Ты предлагаешь ничего не делать? — спросила Су Мин. — Наоборот, — ответил я. — Делать надо громче. Ю На медленно повернула голову. — Су Джин… По её тону я понял, что она уже заранее не хочет знать продолжение. — Нас уже вытащили на площадь, — сказал я. — И сейчас все спорят, что именно с нами делать. Сжечь, высмеять, купить билеты или подождать второй серии. Раз уж площадь всё равно наша, надо самим выбрать, на какой стороне стоять. Хван Чон Су прищурился. — Конкретнее. — Шоу Кима. В комнате кто-то тихо выругался. Кажется, это был не я. — Мы уже ведём переговоры, — сухо сказал менеджер Мун. — Нет, — покачал я головой. — Не «ведём переговоры». Это звучит так, будто мы просим о снисхождении. Нужно предложить им то, от чего они не смогут отказаться. — Например? — спросил господин Хван. — Прямой эфир. Без монтажа. Без заранее согласованных вопросов. Тема — обвинения против меня и влияние «Обезьянки» на обе группы. Женщина с папкой посмотрела на меня так, как врач смотрит на пациента, который сам предлагает попробовать экспериментальную операцию бензопилой. — Это невозможно, — сказала она. — Они не дадут нам контролировать эфир. — А нам и не нужно его контролировать. — Ты понимаешь, что говоришь? — вмешался менеджер Мун. — Да. Если эфир будет контролируемый, ему никто не поверит. Если нас там попытаются утопить, все будут смотреть. А если все будут смотреть, у нас появится шанс хотя бы выбрать, что именно они увидят. — И что же? — спросил До Хван. Голос у него был хриплый. — Что ты не замена Ин Чолю, — ответил я, посмотрев на него. — Что Джи Ху всё ещё лидер, а не человек, который прячется за новичком. Что «Вортекс» не мёртвая группа, которую агентство вытащило из морозилки и присыпало блёстками. И что я, если уж меня называют пустышкой, хотя бы умею издавать звук при ударе. Ан Си кашлянул. Мин Соп снова попытался не улыбнуться и снова провалился. До Хван на этот раз не вспыхнул. Просто смотрел на меня тяжело и недоверчиво. — Ты хочешь использовать наш скандал, — сказал он. — Нет, — ответил я. — Я хочу использовать мой. Ваш скандал трогать нельзя. — С чего это ты вдруг такой благородный? — Не благородный, а не идиот, — сказал я. — На Ин Чоле нельзя строить шоу. Это мерзко и плохо продаётся вдолгую. А вот на обвинениях против меня — можно. Меня уже называют мошенником. Отлично. Пусть проверяют мошенника в прямом эфире. Ю На тихо произнесла: — Ты ведь понимаешь, что Ким может тебя разорвать? — Конечно, — кивнул я. — Для этого и надо идти именно к нему. — У тебя странное чувство самосохранения. — У меня оно есть, — уточнил я. — Просто оно не всегда побеждает чувство раздражения. Хван Чон Су медленно откинулся на спинку стула. Он смотрел на меня уже не как на школьника, который опять сказал что-то не по протоколу. Скорее как на неприятно дорогой инструмент, который внезапно сам предложил способ заработать, но при этом мог взорваться в руках. — Что именно ты собираешься делать в эфире? — спросил он. — Отвечать. — Этого мало. — Играть. — Конкретнее. Я задумался. Проблема была в том, что конкретика в таких ситуациях всегда вредила. Чем подробнее ты планируешь выступление, тем больше у реальности возможностей ткнуть тебя лицом в пол. — Пусть задают тему, — сказал я. — Любую. Из зала, из комментариев, от ведущего. Я попробую собрать музыкальный фрагмент на месте. Не полноценную песню, а набросок. Мелодию, припев, ритм. Что получится. — А если не получится? — спросила женщина с папкой. — Тогда получится честное телевидение. — Су Джин, — устало произнёс менеджер Мун. — Что? — повернулся я к нему. — Сейчас меня обвиняют в том, что всё вокруг фальшивое. Единственный способ ответить — сделать что-то, где провал возможен. Иначе это не проверка, а реклама. Хван Чон Су ничего не сказал. Зато Су Мин внезапно подалась вперёд. — А «Эклипс»? — Лайв-версия, — ответил я. — Но не такая, где Ю На стоит на фоне четырёх обиженных силуэтов. — Эй, — возмутилась Эн Би. — Я говорю не про вас, а про то, как это увидят, — пояснил я. — Сейчас все спорят, какая «Обезьянка» настоящая. Значит, надо не доказывать, что студийная версия лучше. Надо дать третью. Живую. Где каждая из вас получит кусок, который нельзя вырезать без потери песни. Су Мин нахмурилась. — Ты предлагаешь переделать титульную песню через сутки после камбэка? — Я предлагаю признать, что публика уже переделала её за нас, — пожал я плечами. — Можно дальше делать вид, что этого не случилось. Но интернет обычно плохо реагирует, когда его считают мебелью. Хё Джин, до этого молчавшая, вдруг тихо сказала: — Он не совсем неправ. Су Мин посмотрела на неё с выражением лидера, который не просил поддержки от собственного центра в такой неудобный момент. — Не совсем неправ — это не то же самое, что прав, — буркнула она. — Зато ближе, чем обычно, — заметила Эн Би. Ю На прикрыла рот рукой, но плечи у неё подозрительно дрогнули. Господин Хван перевёл взгляд на «Вортекс». — А вы? Вопрос был обращён не ко мне. Джи Ху выпрямился. — Если агентство решит, что мы должны участвовать, мы будем участвовать. — Не это я спрашиваю. Лидер на секунду замолчал. Вот теперь в комнате действительно чувствовалось, что он не просто красивый парень, которому дали должность лидера, потому что так удобнее распределять реплики. Он выбирал слова. Не для начальства. Для своих. — Нам нельзя снова прятаться, — сказал Джи Ху. — Даже если это опасно. До Хван резко посмотрел на него. — Хён. — Я знаю, — тихо сказал Джи Ху. — Но если мы сейчас уйдём в тень, люди будут говорить за нас. Опять. Мин Соп опустил взгляд на стол. Ан Си перестал изображать лёгкость. До Хван сжал челюсть, но больше не спорил. — Хорошо, — произнёс Хван Чон Су после паузы. — Допустим, мы рассматриваем этот вариант. Что с извинениями? Вот здесь я поднял руку. Просто потому что иначе опять сказал бы что-то не по рангу. — Что? — недовольно спросил директор. — Можно? — Ты до этого как будто спрашивал. — Справедливо, — согласился я и опустил руку. — Извинения должны быть отдельно. Не в развлекательном сегменте и не как часть музыкальной проверки. Иначе это будет выглядеть так, будто группа кланяется для рейтингов. Женщина с папкой снова посмотрела на меня. На этот раз не как на больного. Скорее как на больного, который случайно процитировал медицинский учебник. — Продолжай, — сказал Хван. — Если «Вортекс» должны что-то сказать фанатам, пусть скажут нормально. Без ведущего, который будет ловить камеру на слезах. Без весёлой подводки. Без игры на пианино после слов про смерть. Отдельное обращение. Короткое. Не «простите, что Ин Чоль погиб», потому что это звучит как бред. А «простите, что исчезли и позволили вам переживать это без ответа». Я не знаю, что там было пять месяцев назад, но снаружи это выглядит именно так. Джи Ху медленно кивнул. До Хван смотрел в стол. Я не знал, правильно ли сказал. И не имел права знать. Но почему-то казалось, что если сейчас начать кланяться перед камерами ради спасения графиков продвижения, то от группы останется вообще что-то очень плохое. Даже хуже, чем плохая репутация. — Госпожа Ин, — сказал Хван Чон Су. Женщина с папкой вздрогнула. — Да. — Подготовьте два варианта. Первый — официальное обращение группы. Второй — медиаплан на случай участия в шоу Кима. Менеджер Мун, свяжитесь с редакцией. — Я уже пытался, — ответил Мун. — Они не дали подтверждения. — Тогда дайте им повод ответить, — сказал я. Менеджер Мун медленно повернулся ко мне. — Су Джин. — Что? — Иногда мне кажется, что когда ты говоришь «повод», где-то обязательно ломается жизнь взрослого человека. — Не обязательно взрослого, — поправил я. — Но в этот раз можно просто отправить им формулировку. Хван Чон Су прищурился. — Какую? Я посмотрел на экран, где всё ещё висели графики, проценты и прочие признаки цивилизованной паники. — «Ли Су Джин готов ответить на обвинения в авторстве в прямом эфире без монтажа». В комнате стало тихо. Потом Эн Би негромко сказала: — Звучит как самоубийство. — Зато кликабельное, — заметила Хё Джин. Су Мин закрыла лицо ладонью. — Не помогай ему. — Я не помогаю. Я оцениваю заголовок. Ю На смотрела на меня так, будто пыталась решить, ударить меня сейчас или подождать, пока я сам дойду до более трагичного финала. — А если Ким согласится? — спросила она. — Тогда у нас будет эфир. — А если не согласится? — Тогда мы скажем, что он не захотел проверять меня без монтажа. На лице господина Хвана медленно появилась улыбка. Небольшая. Неприятная. Деловая. Вот теперь я понял, что сказал что-то действительно опасное. — Хорошо, — произнёс он. — Это можно использовать. Менеджер Мун посмотрел на него с выражением человека, который надеялся хотя бы на одного взрослого в комнате, но взрослый внезапно купил бензин оптом. — Господин Хван… — Не надо делать такое лицо, — отмахнулся директор. — Мы не утверждаем участие немедленно. Мы создаём переговорную позицию. Госпожа Пэ, подготовьте аккуратный вброс через официальные каналы, но без прямого вызова. Нам нужно, чтобы редакция Кима почувствовала возможность рейтинга, а не давление агентства. Женщина, сидевшая рядом с Ин, быстро записала распоряжение. — Формулировка? Хван посмотрел на меня. — Повтори. — «Су Джин готов ответить на вопросы о создании песни в прямом эфире», — сказал я. — Лучше мягче. Без «обвинений». Пусть слово «обвинения» добавят журналисты. Они всё равно добавят, но зато сами. — Неплохо, — признал директор. Меня почему-то это не обрадовало. Когда человек вроде Хван Чон Су говорит тебе «неплохо», это обычно означает, что теперь твоей идеей будут пользоваться люди, у которых есть юридический отдел, отдел маркетинга и полное отсутствие жалости. — А что с нами? — спросил До Хван. Голос у него был уже не злой. Скорее усталый. — С вами, — сказал Хван Чон Су, — будет отдельная работа. Тренировки, подготовка обращения, возможное участие в эфире. Решение примем после ответа редакции. — Нет, — сказал я. Все снова повернулись ко мне. На этот раз даже господин Хван выглядел удивлённым. — Что «нет»? — Не «возможное участие», — пояснил я. — Если я пойду один, это подтвердит их теорию. Будто агентство купило нового мальчика и теперь прикрывает им старую группу. Если пойдёт только группа, тогда весь удар снова уйдёт в аварию. Нужно вместе. — Ты сам только что сказал, что не хочешь делать шоу из Ин Чоля, — жёстко произнёс До Хван. — Поэтому мы не будем говорить о нём больше, чем обязаны, — ответил я. — Но вы должны сидеть рядом. Не как фон. Как группа. И если ведущий попытается сделать из вас декорацию к моей проверке, вы сами ему это не дадите. Ан Си поднял брови. — А мы умеем? — Не знаю, — честно сказал я. — Научитесь. У вас же тут агентство. Должны же они хоть чему-то учить, кроме синхронного поклонения и голодания. — Танцы, — мрачно сказал Мин Соп. — Вот, — кивнул я. — Значит, страдать вы уже умеете. Осталось научиться говорить. Джи Ху вдруг коротко рассмеялся. Всего один раз. Тихо. Но этого хватило, чтобы напряжение немного просело. До Хван посмотрел на него почти обиженно. — Хён. — Прости, — сказал лидер, но улыбка с его лица исчезла не сразу. Хван Чон Су постучал пальцами по столу. — Хорошо. Рассмотрим формат с группой. Но окончательное решение за агентством. Я кивнул. Ну конечно. Кто бы сомневался. В этой стране даже если ты сам придумал, как тебя будут публично топить, сначала нужно согласовать глубину воды с начальством. Собрание продолжилось ещё минут двадцать. За это время успели обсудить стримы, возможное обращение, риски для «Эклипс», юридические формулировки, график тренировок и почему-то моё умение держаться перед камерой. Последнее особенно веселило, потому что большинство моих появлений перед камерой заканчивались тем, что взрослые люди вокруг начинали нервно пересматривать свои решения. Когда господин Хван наконец поднялся, все снова встали. — До вечера жду предварительный план, — сказал он сотрудникам. — Менеджер Мун, останьтесь. Су Джин тоже. Я внутренне вздохнул. Вот оно. Любимое блюдо любого начальства: «останьтесь после собрания». Остальные начали выходить. Ю На проходила мимо и остановилась рядом со мной. — Ты псих, — тихо сказала она. — Это официальная позиция «Эклипс» или личное мнение агдан? — Личное. Официально я скажу хуже. — Тогда рад, что мы пока не в эфире. Она хмыкнула, но улыбкой это назвать было сложно. — Не вздумай провалиться, — добавила она. — Отличный совет. Запишу рядом с «дышать» и «не умирать». Ю На закатила глаза и вышла следом за Су Мин. Парни «Вортекс» задержались чуть дольше. Джи Ху кивнул мне. Ан Си показал большой палец, хотя по его лицу было видно, что он сам не уверен, поддерживает меня или прощается. Мин Соп просто молча прошёл к двери. До Хван остановился последним. — Если ты превратишь это в цирк, — сказал он тихо, — я тебе этого не прощу. — Если я превращу это в цирк, — ответил я, — покупай попкорн. Значит, мы хотя бы заработаем.

Его лицо снова потемнело. Я поднял ладонь. — Шутка плохая. Понял. До Хван помолчал. — Ты правда не будешь говорить об Ин Чоле? — Не больше, чем придётся, — сказал я. — И точно не вместо вас. Он кивнул почти незаметно и вышел. В зале остались я, менеджер Мун и исполнительный директор Хван. Несколько секунд никто не говорил. Потом Хван Чон Су медленно сел обратно и посмотрел на меня. — Ты понимаешь, что если этот эфир состоится, права на ошибку у тебя не будет? — У меня их вообще редко выдают, — пожал я плечами. — Видимо, дефицит. — Я серьёзно. — Я тоже. Просто у меня лицо такое. Менеджер Мун устало потёр переносицу. — Су Джин, прямой эфир — это не школьное выступление и не шоу с заранее подготовленными заданиями. Ким не будет играть честно. — А кто сказал, что мне нужен честный ведущий? — Что? — Если он будет честным, эфир получится скучным, — пояснил я. — Нам нужен человек, который попробует меня подловить. Тогда, если я отвечу, это будет выглядеть убедительно. — А если не ответишь? — спросил Хван Чон Су. — Тогда вы сможете сказать, что сделали всё возможное, а я был слишком молод, глуп и переоценён. Очень удобная позиция для агентства. Они оба на меня посмотрели. Похоже, я снова сказал вслух то, что взрослые предпочитали думать молча. — Ты странный парень, — наконец произнёс Хван. — Мне часто говорят. — И слишком хорошо понимаешь неприятные вещи для своего возраста. Вот тут я промолчал. Потому что правильного ответа у меня не было. А неправильных — слишком много. Телефон менеджера Муна завибрировал. Он посмотрел на экран, нахмурился и зачем-то перевёл взгляд на меня. — Что ещё? — спросил я. — Сообщение из Сиа Групп, — сказал он. — Они просят согласовать твоё расписание на ближайшие дни. Что-то насчёт внутренних языковых подтверждений для международного проектного блока. — Каких ещё подтверждений? — не понял я. — Судя по письму, английский, французский, японский и китайский. Я медленно моргнул. — Они там совсем обнаглели? — Это твоя вторая работа, — напомнил менеджер Мун. — Нет, это моя первая работа. Вторая — айдол. Третья — семейный дипломат. Четвёртая — мальчик, которого собираются топить на телевидении. Где-то между ними ещё школа, но она, кажется, сама уже смирилась. Хван Чон Су вдруг усмехнулся. — У Сиа Групп хороший вкус. — В смысле? — Они тоже поняли, что тебя выгоднее проверять публично. — Вот только не надо давать им идеи, — насторожился я. Менеджер Мун снова посмотрел на телефон. На этот раз его лицо изменилось заметнее. — Ответ от редакции шоу Кима. В кабинете стало очень тихо. — Уже? — спросил Хван Чон Су. — Госпожа Пэ, похоже, успела отправить предварительную формулировку своим каналам, — сказал Мун, читая сообщение. — Или кто-то из наших слишком быстро слил слух. Редакция заинтересована. — Условия? — спросил директор. Менеджер Мун поднял глаза. — Они хотят не запись. Прямой эфир. Специальный сегмент в ближайшем выпуске. С участием Су Джина и, цитирую, «представителей группы Vortex». — Тема? — спросил я. Мун помолчал. И почему-то мне заранее стало ясно, что ничего хорошего он сейчас не скажет. — Рабочее название сегмента: «Юный композитор или проект агентства: кто написал “Обезьянку”?» Хван Чон Су улыбнулся. Менеджер Мун посерел. Я посмотрел на них обоих и вздохнул. — Шрифт у них, надеюсь, хотя бы не дешёвый? Никто не засмеялся. Странные люди. Впрочем, я тоже не особенно веселился. Потому что одно дело — предложить взрослым людям бросить тебя в воду ради охвата. И совсем другое — услышать, как где-то в телевизионной студии уже начали наполнять бассейн.

Глава 13

Ответ редакции шоу Кима лежал на столе между нами, хотя физически его там не было.

Он был в телефоне менеджера Муна.

На экране.

В нескольких строках текста.

Но по ощущениям — занимал весь конференц-зал, подпирал потолок и с интересом смотрел, кто первым начнёт сожалеть о сделанных жизненных выборах.

Я, например, уже начал.

Не полностью.

Слегка.

В профилактических целях.

— Прямой эфир, — медленно повторил Хван Чон Су.

Он произнёс это так, будто речь шла не о телепрограмме, а о редком виде яда, который при правильной дозировке можно использовать в медицине.

— Да, — подтвердил менеджер Мун. — Специальный сегмент. Они готовы дать нам окно в ближайшем выпуске. Предварительно — завтра вечером.

— Завтра? — уточнил я.

— Ты сам предложил, — напомнил Мун.

— Я предложил утопить меня публично, — сказал я. — Но не уточнял, что вода должна быть холодной.

Хван Чон Су посмотрел на меня.

— Су Джин.

— Молчу.

— Нет. Теперь уже поздно.

Справедливо.

Молчать нужно было минут тридцать назад. До слов «прямой эфир», «без монтажа» и «пусть проверяют мошенника». Но человек редко понимает, что попал в яму, пока сверху не начинают аккуратно устанавливать табличку с его именем.

Менеджер Мун снова посмотрел в телефон.

— Они хотят предварительно обсудить границы.

— Границы? — переспросил я. — Прекрасно. У нас будут границы. Я волновался, что меня пустят в свободное плавание без буйков.

— Не смешно, — сказал он.

— Мне тоже.

Хван Чон Су поднялся.

— Собери рабочую группу. PR, юридический отдел, музыкальный департамент, менеджеров «Вортекс». Через час — подготовительный штаб. Су Джин остаётся в здании.

— У меня есть школа, — напомнил я.

Оба взрослых посмотрели на меня.

Сначала Хван Чон Су.

Потом менеджер Мун.

Во взглядах было столько непонимания, что я на секунду даже засомневался: может, школа в этой реальности действительно была декоративной системой, куда айдолов отправляли между скандалами, чтобы те не забывали, как выглядят парты.

— Су Джин, — сказал менеджер Мун, — завтра ты выходишь в прямой эфир национальной программы, где тебя попробуют разоблачить как фальшивого композитора.

— Именно поэтому мне нужно учиться, — ответил я. — Вдруг там будет вопрос по математике.

Хван Чон Су коротко усмехнулся.

— Школу согласуют. Сегодня ты работаешь здесь.

— А Сиа Групп?

— Тоже согласуем.

Вот это прозвучало особенно неправдоподобно.

Сиа Групп в моём опыте была тем местом, где даже если человек умер, его могли попросить сначала заполнить форму отсутствия на рабочем месте.

Менеджер Мун поморщился, будто подумал о том же самом.

— Я свяжусь с их офисом.

— Лучше не надо говорить Джан Ди, что вы меня забираете, — посоветовал я.

— Почему?

— Она может забрать меня обратно. Вместе с дверью.

Хван Чон Су посмотрел на Муна.

— Это правда?

Менеджер помолчал.

— Я бы не исключал.

Почему-то никто не счёл это шуткой.

---

Когда я вышел из конференц-зала, коридор уже выглядел иначе.

Раньше это был просто коридор агентства: стены, двери, люди с планшетами, айдолы, которые пытались идти красиво даже к автомату с водой. Теперь же казалось, что все окружающие уже знали: где-то рядом появился новый источник неприятностей, и источник этот ходит в школьной форме, недостаточно уважает процедуру и умеет открывать рот раньше, чем думает.

На самом деле я думал.

Просто иногда слишком быстро и не в ту сторону.

У двери в тренировочный зал стояли «Вортекс». Все четверо.

Джи Ху разговаривал с менеджером группы. Мин Соп смотрел в пол и, кажется, пытался мысленно уйти в другое измерение. Ан Си листал телефон, но экран у него был выключен. До Хван стоял отдельно, прислонившись плечом к стене, и делал вид, что моё появление его не интересует.

Судя по тому, как он сразу же посмотрел на меня, не интересовало его это очень внимательно.

— Уже жалеешь? — спросил он.

— У меня гибкий график сожалений, — ответил я. — Сейчас небольшой перерыв. Основное раскаяние запланировано на завтра после эфира.

Ан Си поднял глаза.

— Ты всегда так говоришь?

— Нет. Иногда я сплю.

— Жаль, — пробормотал Мин Соп.

— Что именно?

— Что не сейчас.

Джи Ху тихо кашлянул, скрывая улыбку.

До Хван не улыбался.

— Ты хоть понимаешь, что будет, если провалишься?

— Да.

— И?

— Будет плохо.

— Это всё?

— Могу расширить: будет очень плохо, публично плохо, дорого плохо и плохо с повтором в новостях.

— Ты издеваешься.

— Нет, — сказал я. — Я пытаюсь не думать о том, что завтра целая редакция будет профессионально искать способ сделать из меня идиота. Если начну думать слишком подробно, испорчу себе аппетит.

— У тебя он есть? — спросил Ан Си.

— После расписания Мин Сон — как у брошенного медведя.

— Медведи не брошенные, — автоматически сказал Мин Соп.

Мы все посмотрели на него.

Он моргнул.

— Не знаю. Просто сказал.

Иногда я подозревал, что в этой группе каждый отвечал за отдельный вид странности. Джи Ху — за красивую сдержанность. Ан Си — за опасную лёгкость. До Хван — за ярость, которую некуда деть. Мин Соп — за внезапные фразы, после которых комната становилась чуть менее предсказуемой.

А я, видимо, временно отвечал за то, чтобы всем этим людям подкидывали новые катастрофы.

Дверь в зал открылась, и оттуда выглянула госпожа Ин из PR-отдела. Женщина с папкой. Теперь без папки, но с таким лицом, будто папка всё равно была где-то внутри неё.

— Все здесь? Заходите.

— Нас уже начали хоронить? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Сначала репетиция.

— То есть тело ещё можно двигать.

— Су Джин.

— Молчу.

— Вы говорите это слишком часто для человека, который постоянно продолжает.

— Работаю над образом.

Она решила не отвечать. Правильно. Иногда лучший способ победить в споре со мной — не вступать в него. Правда, взрослые обычно понимали это слишком поздно.

---

Зал для подготовки был не танцевальным. Стулья, стол, экран, камеры на стойках, микрофоны. Всё выглядело как помещение, где людей учат улыбаться, пока внутри у них медленно отмирает душа.

На экране уже висела заставка:

Подготовка к кризисному эфиру.

Блок 1. Речевые позиции.

— Речевые позиции, — прочитал я вслух. — Как красиво. Раньше это называлось «что говорить, чтобы не посадили».

— В нашей работе это разные вещи, — сухо сказала госпожа Ин.

— Страшно спрашивать почему.

— И правильно.

Она щёлкнула пультом. На экране появился первый слайд.

Запрещённые формулировки:

1. «Мы не виноваты».

2. «Это неправда».

3. «Нас подставили».

4. «Фанаты не понимают».

5. «Я просто…»

— Почему нельзя «это неправда»? — спросил Ан Си.

— Потому что такая формулировка без доказательств звучит защитно, — ответила госпожа Ин. — Она провоцирует ведущего на уточнение.

— А если это действительно неправда? — спросил Мин Соп.

— Тогда мы говорим: «Это не соответствует фактам, которые мы готовы объяснить».

Мин Соп задумался.

— Звучит как неправда, которая купила костюм.

Я посмотрел на него с уважением.

— Ты недооценён.

— Я молчу большую часть времени.

— Мудро. Нужно попробовать.

До Хван раздражённо выдохнул.

— Можно серьёзно?

— Можно, — сказал я. — Но недолго. Это вредно для нервов.

Госпожа Ин щёлкнула пультом снова.

— У нас есть три задачи. Первая — не допустить, чтобы эфир превратился в обсуждение старого инцидента. Вторая — отбить обвинения в авторстве. Третья — показать, что «Вортекс» способны работать вместе.

— А если Ким всё равно спросит об аварии? — тихо спросил Джи Ху.

В комнате сразу стало прохладнее.

Госпожа Ин не отвела взгляд.

— Он спросит.

Мин Соп сжал пальцы на колене. Ан Си перестал крутить телефон. До Хван застыл.

— Мы не можем запретить вопрос, — продолжила она. — Но можем подготовить ответ. Лидерская позиция…

На экране появился текст.

Джи Ху внимательно прочитал его.

Я тоже.

Потом ещё раз.

Потом с третьего раза убедился, что это действительно было написано живым человеком, а не программой для генерации извинений.

> «Мы глубоко сожалеем о том, что произошедшие события причинили боль поклонникам, и намерены в будущем проявить ещё большую ответственность как артисты…»

Я поднял руку.

— Нет, — сказала госпожа Ин.

— Но я ещё ничего не сказал.

— Именно. Сохраните этот редкий момент.

— Этот текст нельзя выпускать.

Все повернулись ко мне.

Госпожа Ин медленно положила пульт на стол.

— Почему?

— Потому что он мёртвый.

— Это стандартная формулировка.

— Я заметил. Стандартные формулировки обычно умирают ещё до печати.

— Су Джин, — предупредил менеджер Мун, который стоял у стены и, кажется, уже жалел, что не выбрал профессию, связанную с менее опасными животными. Например, дрессировщик акул.

— Он прав, — неожиданно сказал Джи Ху.

До Хван резко посмотрел на него.

— Хён?

Лидер не сразу ответил. Он всё ещё смотрел на экран.

— Если я скажу это, никто не поверит.

— Дело не только в вере, — сказала госпожа Ин. — Нам нужна юридически безопасная формулировка.

— Юридически безопасная формулировка может быть человеческой, — сказал я. — Это сложно, но в теории человечество уже достигало более странных вещей. Например, складных зонтов и айдольных диет.

Госпожа Ин посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но юридически безопасной формулировки для этого у неё не было.

— Предложите вариант, — сказала она.

Я посмотрел на Джи Ху.

— Это не мой ответ.

— Но ты же всё равно сейчас что-нибудь скажешь, — заметил Ан Си.

— Тоже верно.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Говорить за «Вортекс» я не хотел. Не имел права. Но иногда, чтобы человек нашёл свои слова, ему нужно сначала показать, какие точно не подходят.

— Не надо говорить «мы сожалеем о произошедших событиях», — сказал я. — Это звучит так, будто вы сожалеете о плохой погоде. И не надо «причинили боль поклонникам», потому что боль причинили не только поклонникам. Себе тоже. Семье Ин Чоля. Людям, которые вас ненавидели. Людям, которые защищали. Всем. Там была куча боли, и вы не обязаны брать всю на себя.

До Хван смотрел на меня уже без злости. По крайней мере, без прежней.

— Тогда что? — спросил Джи Ху.

— Я бы сказал не про вину. Про молчание.

Госпожа Ин слегка наклонила голову.

— Продолжайте.

— Что вы не можете и не будете превращать случившееся в тему развлекательного эфира. Что вы не собираетесь оправдываться там, где есть чужая потеря. Но вы понимаете, что ваше молчание оставило много людей один на один с догадками, злостью и вопросами. И за это вы можете извиниться. Не за смерть. За то, что исчезли.

Мин Соп закрыл глаза.

Ан Си отвёл взгляд.

До Хван медленно сел ровнее.

Джи Ху молчал дольше всех.

— Это больнее, — наконец сказал он.

— Да, — ответил я. — Зато звучит как человек.

Госпожа Ин взяла ручку и что-то записала.

— Хорошо. Мы подготовим новую версию. Но в эфире это должно быть коротко. Максимум сорок секунд.

— Человеческое горе в сорок секунд, — тихо сказал До Хван.

— Нет, — сказал Джи Ху. — Наше право говорить. Не горе.

До Хван посмотрел на него.

На этот раз не спорил.

---

Следующие полтора часа мы учились отвечать на вопросы.

Точнее, нас учили.

Разница была существенной.

Госпожа Ин изображала ведущего Кима. Получалось не очень похоже, потому что у неё не было его знаменитой улыбки, от которой зритель чувствовал себя уютно, пока ему в печень аккуратно вставляли вилку. Но вопросы были неплохие.

— Господин Ли, правда ли, что песню «Обезьянка» написал не вы?

— Нет.

— Плохо, — сразу сказала она.

— Почему?

— Слишком коротко. Защитно.

— Но зато понятно.

— Зрителям недостаточно понятно. Ещё раз.

Я вздохнул.

— Песня моя. Но я понимаю, почему возник вопрос. Она попала к публике не в том виде, в каком обычно выходит материал агентства, и вокруг неё слишком быстро выросло много слухов. Поэтому вместо того, чтобы просить поверить мне на слово, я готов показать процесс.

— Лучше, — сказала она. — Только уберите «слишком быстро выросло много слухов». Это звучит как жалоба.

— А что, если я жалуюсь?

— Тогда делайте это дома.

— Дома мне тоже не разрешают.

— Следующий вопрос.

Она повернулась к Джи Ху.

— Господин Джи Ху, «Вортекс» вернулись слишком рано?

Лидер чуть помедлил.

— Это решало агентство.

— Плохо, — сказала госпожа Ин.

— Потому что перекладывает?

— Да.

Джи Ху кивнул и попробовал снова.

— Мы не знаем, бывает ли правильное время для возвращения после такого. Но если мы вернулись, значит, должны отвечать за то, как будем стоять на сцене.

Госпожа Ин отметила что-то в листе.

— Хорошо.

До Хван хмыкнул.

— Слишком красиво.

— Это плохо? — спросил Джи Ху.

— Для тебя нормально. Ты всегда говоришь как человек, которому заранее поставили свет.

Ан Си рассмеялся.

— Это зависть?

— Это раздражение.

— У тебя оно универсальное.

— Заткнись.

— Стабильность группы восстановлена, — заметил я. — Уже хорошо.

До Хван посмотрел на меня.

— Ты следующий.

Госпожа Ин будто ждала этого.

— Господин Ли, зрители считают, что агентство использует вас как замену погибшему участнику. Что вы ответите?

В комнате снова стало тихо.

Я посмотрел на госпожу Ин.

— Это будет вопрос?

— Возможно.

— Тогда ответ такой: я не замена. И не хочу быть заменой. У людей не бывает запасных копий. Я новый участник группы, если группа и агентство решат, что это возможно. Но место Ин Чоля не моё. И не чьё-либо ещё.

Никто не сказал «хорошо».

Но госпожа Ин записала.

До Хван смотрел в сторону.

У него дрогнула челюсть.

— Не говори это слишком красиво, — бросил он.

— Постараюсь быть уродливым.

— С этим проблем не будет, — сказал он автоматически.

Я кивнул.

— Вот теперь похоже на здоровую рабочую атмосферу.

---

После речевых позиций началась музыкальная часть.

Музыкальный департамент прислал двух продюсеров, одного звукорежиссёра и мужчину средних лет, который представился как «консультант по сценической достоверности». Я не понял, чем он занимался, но выглядел он так, будто мог оценить достоверность даже у стула.

— Нам нужен проверочный блок, — сказал один из продюсеров. — Вы показываете фрагмент «Обезьянки», потом объясняете структуру.

— Структуру? — переспросил я.

— Да. Мелодия, гармония, ритмический рисунок, вокальное распределение.

— В прямом эфире?

— Да.

— Для широкой аудитории?

— Да.

— Чтобы зрители, которые пришли смотреть, как меня топят, послушали мини-лекцию о гармонии?

Продюсер замолчал.

Консультант по сценической достоверности нахмурился.

— Объяснение должно быть простым.

— Простым объяснением авторство не доказывается, — сказал я. — Его можно выучить.

— Тогда что доказывается?

— Реакция.

— То есть?

Я сел за клавиши, которые стояли у стены, и нажал несколько нот.

— Если я расскажу, как написал «Обезьянку», часть зрителей решит, что меня подготовили. Если сыграю черновик, скажут, что черновик сделали задним числом. Если покажу файлы, скажут, что файлы подделали. Если буду слишком уверенным, скажут, что высокомерный. Если буду скромным, скажут, что играет роль.

— Мрачная картина, — заметил Ан Си.

— Зато реалистичная.

— Тогда что остаётся? — спросил Джи Ху.

Я посмотрел на клавиши.

— Пусть дадут тему. Я соберу набросок на месте.

Продюсер поморщился.

— Это рискованно.

— Да.

— Вы можете не успеть.

— Да.

— Получится плохо.

— Возможно.

— Тогда зачем?

Я нажал простую последовательность, почти детскую. Потом изменил бас, сбил ритм, добавил синкопу, и та же самая фраза вдруг стала совсем другой — не весёлой, а настороженной.

— Потому что плохой живой набросок убедительнее идеального видео, которому никто не верит.

Звукорежиссёр, до этого молчавший, кивнул.

— В этом есть смысл.

— Спасибо, — сказал я. — Наконец-то человек с техникой поддержал человека без мозгов.

— Я этого не говорил.

— Но думали.

— Возможно.

Менеджер Мун тихо вздохнул.

— А «Вортекс»?

Я повернулся к парням.

— Они входят по очереди.

До Хван сразу напрягся.

— Куда входят?

— В набросок.

— Ты сейчас говоришь как псих.

— Это потому что я объясняю айдолам музыкальную импровизацию перед завтрашним публичным утоплением. Любой язык тут будет звучать плохо.

Джи Ху подошёл ближе к клавишам.

— Что ты хочешь?

— Чтобы это не было шоу «Су Джин доказал, что умеет нажимать кнопки». Если мы идём вместе, зрители должны увидеть группу. Не меня на фоне четырёх старших, которые морально держат декорации.

Ан Си усмехнулся.

— Я бы держал красиво.

— В этом и проблема. Ты держал бы красиво, потом тебя бы обсуждали как мебель.

— Дорогую?

— Это не спасает.

Мин Соп медленно поднял руку.

— А если тема будет странная?

— Тем лучше.

— Насколько странная?

— Интернет существует давно. Очень странная.

— Например?

Я задумался.

— «Пять стульев и один пустой».

В комнате никто не рассмеялся.

Я понял, что выбрал слишком точно.

Хотя, возможно, именно поэтому.

— Извини, — сказал я.

Джи Ху покачал головой.

— Нет. Продолжай.

Я нажал первую ноту.

Простую.

Потом вторую.

Пауза.

Музыка не должна была быть красивой сразу. Красота в таких темах опасна: можно слишком легко скатиться в дешёвую жалость. Поэтому я начал сухо. Почти как счёт шагов в пустом коридоре.

Раз.

Два.

Пауза.

Три.

— Джи Ху, — сказал я. — Просто звук. Без слов.

Он не спросил, зачем.

Вошёл мягко, низко, почти на дыхании. Его голос добавил к пустоте не печаль, а присутствие. Будто кто-то стоял рядом, но не решался сесть.

— Мин Соп, ритм.

— Я не рэпер.

— Я тоже не утопленник, но готовлюсь.

Он тихо выругался, но начал отбивать ладонью по бедру. Не идеально. Зато ровно.

— Ан Си, что-нибудь раздражающе красивое.

— Это моя специализация.

Он добавил короткую вокальную фразу — слишком яркую для мотива, но я тут же изменил аккорд, и яркость стала неуместной не из-за ошибки, а потому что так было нужно. Как улыбка человека, который не знает, куда деть лицо на похоронах.

До Хван стоял сзади.

Я не стал его звать.

Играл дальше.

Джи Ху держал линию.

Мин Соп нашёл ритм.

Ан Си перестал красоваться и вдруг попал в настроение.

До Хван молчал.

Я видел его в отражении чёрной крышки инструмента. Стоит, скрестив руки, взгляд тяжёлый, челюсть сжата.

Молчал.

Потом вдруг сказал:

— Не занимай.

Все замерли.

Он сам, кажется, тоже не понял, что произнёс.

— Что? — тихо спросил Джи Ху.

До Хван отвернулся.

— Ничего.

Я повторил его слова на мелодии. Не буквально, без текста. Просто сделал из них ритм.

Не занимай.

Не занимай.

Потом добавил ответную фразу — не «я займу», не «я заменю», а что-то вроде «я рядом, но не там».

Джи Ху подхватил.

И на несколько секунд в комнате возникла настоящая песня.

Не готовая.

Не чистая.

Не для релиза.

Но живая.

Мин Соп перестал отбивать ритм первым. Ан Си замолчал за ним. Джи Ху задержал последнюю ноту, а потом опустил голову.

До Хван смотрел на меня так, будто я украл у него что-то личное и при этом почему-то вернул в лучшем состоянии.

— Это не для шоу, — сказал он.

— Да, — согласился я.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Тогда зачем ты…

— Потому что вы должны знать, что можете звучать вместе, — сказал я. — Даже если завтра мы этого не сыграем.

До Хван сжал кулаки.

— Не делай вид, что ты нас спасаешь.

— Я не делаю. Спасение — тяжёлая профессия. Плохо оплачивается и требует хорошей репутации. У меня сейчас проблемы с обоими пунктами.

Он фыркнул.

Непонятно, от злости или от смеха.

Возможно, в его случае это был один и тот же процесс.

---

К обеду я понял две вещи.

Первая: прямой эфир — это не телепрограмма, а коллективное самопожертвование с рекламными паузами.

Вторая: взрослые, которые говорят «мы вас подготовим», обычно имеют в виду «мы объясним вам, сколько существует способов умереть публично».

Редакция Кима прислала примерную структуру:

1. Вступление ведущего.

2. Обсуждение скандала вокруг «Обезьянки».

3. Ответ Су Джина на обвинения в авторстве.

4. Музыкальная проверка.

5. Блок с «Вортекс».

6. Вопросы зрителей.

7. Финальный комментарий.

Седьмой пункт выглядел особенно мило.

Финальный комментарий.

То есть, если всё пройдёт плохо, у ведущего будет аккуратная возможность добить нас фразой, которую потом вынесут в заголовки.

Менеджер Мун сказал, что юридический отдел согласует границы вопросов.

Я спросил, согласует ли юридический отдел также человеческую подлость.

Он не ответил.

Наверное, проверял, есть ли такая форма.

Глава14 и дальше

на выкладку почти нет времени да и паркинсон колбасит так что возможно кусок текста будет продублирован. сорян если что

Глава 13Репетиция утопленияпродолжениеФан-версия. Астер Лис

Я не знал, что в это же время, далеко от комнаты отдыха C9, в редакции шоу Кима тоже никто не спал.

Не знал, что младший редактор, которому поручили собрать «профиль новичка Ли Су Джина», получил письмо с неприметного адреса.

Не знал, что в теме письма было всего три слова:

Проверьте его языки.

Не знал, что к письму был приложен скрин внутреннего запроса Сиа Групп о подтверждении языковых компетенций.

И уж точно не знал, что через десять минут этот скрин лежал на столе у самого Кима.

Ведущий прочитал его, долго молчал, а потом улыбнулся той самой улыбкой, о которой предупреждала Ю На.

Мягкой. Почти доброй.

Улыбкой человека, который только что нашёл не нож.

А вторую воду в бассейне.

Утро началось с того, что меня разбудил телефон.

Это было особенно подло, потому что я был уверен: перед важным прямым эфиром человеческий организм имеет моральное право хотя бы несколько часов притворяться мёртвым.

Телефон считал иначе.

Он вибрировал на низком столике так настойчиво, будто был не устройством связи, а маленьким электрическим гробовщиком, пришедшим уточнить размеры.

Я открыл один глаз.

На экране светилось имя менеджера Муна.

Я закрыл глаз обратно.

Телефон завибрировал снова.

Потом снова.

Потом пришло сообщение.

Мун: Не притворяйся спящим. Мун: Я вижу, что сообщение доставлено. Мун: Су Джин. Мун: Не заставляй меня заходить.

Я посмотрел на дверь комнаты отдыха.

Дверь выглядела невинно.

Это настораживало.

Я взял телефон.

Я: Я сплю. Это пишет мой талант.

Ответ пришёл мгновенно.

Мун: Талант тоже на репетицию.

Жестокий человек.

Я сел, попытался вспомнить, кто я, где я и почему на диване C9. Ответы пришли быстро и не обрадовали.

Я — Ли Су Джин. Я — стажёр, айдол, семейная проблема, корпоративное недоразумение и, возможно, новый вид транспорта для чужих кризисов. Где — в агентстве. Почему — потому что вчера лично предложил пойти в прямой эфир к ведущему, который хочет проверить, не фальшивый ли я композитор.

Прекрасная биография.

Особенно для школьника.

Телефон снова завибрировал.

— Но не в прямом эфире.

Семья.

Лучшее место, чтобы понять: даже если весь интернет против тебя, дома найдут более точную формулировку.

Перед выездом я успел увидеть, как госпожа Ин разговаривает с менеджером Муном в углу коридора.

Они говорили тихо.

Это всегда плохой признак.

Громкие разговоры в агентстве означают усталость. Тихие — проблему.

— Что случилось? — спросил я, подойдя.

Оба замолчали.

Плохой признак номер два.

— Су Джин, — начал менеджер Мун.

— Уже звучит дорого.

— Редакция прислала финальные карточки тем для музыкальной проверки.

— И?

— Темы нормальные.

— Тогда почему у вас лица такие, будто темы пришли с ножом?

Госпожа Ин повернула планшет ко мне.

Там было написано:

Музыкальная проверка: тема выбирается в эфире. Дополнительный вопрос по профилю гостя — на усмотрение ведущего.

Я перечитал.

— «Дополнительный вопрос»?

— Они отказались раскрыть, — сказала госпожа Ин.

— Это нарушение договорённостей?

— Нет, — ответил менеджер Мун. — Границы не нарушены. Формально Ким имеет право задать вопрос по публичному профилю гостя.

— А мой профиль теперь публичен настолько, что в него можно засунуть слона?

— Примерно.

Я вспомнил сообщение Джан Ди.

Если информация существует, кто-нибудь считает её товаром.

— Сиа Групп, — сказал я.

Мун не ответил.

Вот это было ответом.

Госпожа Ин тихо произнесла:

— Мы не знаем. Но готовься, что он может спросить про языки, корпоративный проект или семейные связи.

— Прекрасно. А про мою группу крови он спросить не хочет?

— Если она даст рейтинг — спросит, — сказал Мун.

Я посмотрел на них обоих.

— Что отвечать?

— Про Сиа Групп — «детали внутреннего проекта не комментируются», — сказала госпожа Ин. — Про языки — «подтверждение проходит в установленном порядке». Про сертификаты — «документы предоставляются уполномоченным лицам». Про семью — «личное не обсуждается».

— Звучит так, будто я уже виноват.

— Звучит безопасно.

— Это не всегда разные вещи.

Мун устало посмотрел на меня.

— Су Джин, иногда нужно выбрать не лучший ответ, а тот, после которого у юристов не начнётся кровотечение.

— А если лучший ответ музыкальный?

Госпожа Ин закрыла глаза.

— Я знала, что вы это скажете.

— Тогда вы готовы.

— Нет. Я просто страдаю заранее.

Менеджер Мун положил руку мне на плечо.

— Не доставай лишнее, если можно не доставать.

Вот это было уже не PR.

Это было почти личное.

Я кивнул.

— Постараюсь.

Он посмотрел на меня с сомнением.

Справедливо.

Я тоже себе не всегда верил.

Дорога до студии заняла сорок минут.

В машине было тихо.

Слишком тихо.

Ан Си пытался играть в телефон, но экран постоянно гас. Мин Соп смотрел в окно. Джи Ху сидел с закрытыми глазами. До Хван слушал музыку в одном наушнике, но я подозревал, что ничего не слышит.

Менеджер Мун ехал с нами и каждые несколько минут проверял телефон.

Я тоже проверил.

Ю На:

Ю На: Улыбка Кима — плохой знак. Я: Ты уже говорила. Ю На: Повторяю, потому что ты плохо учишься. Я: Я учусь отлично. Просто по другим предметам. Ю На: Не будь героем. Я: Поздно. Жанр уже выбран.

Она прислала стикер с котом, который бил другого кота подушкой.

Джан Ди:

Джан Ди: Финальное предупреждение. Не импровизируй на тему языков. Я: Даже если спросят? Джан Ди: Особенно если спросят. Я: Это будет выглядеть плохо. Джан Ди: Это будет выглядеть управляемо. Я: Управляемо — не всегда убедительно. Джан Ди: Убедительно — не всегда безопасно.

Я посмотрел на последнюю фразу.

Потом убрал телефон.

— Плохие новости? — спросил Джи Ху, не открывая глаз.

— Обычные. Взрослые хотят, чтобы я был безопасным.

Ан Си хмыкнул.

— Нереалистичные ожидания.

До Хван сказал, не снимая наушник:

— Постарайся хотя бы не быть слишком полезным.

— Это как?

— Когда ты слишком полезен, тебя начинают использовать.

В машине стало тише.

Мин Соп вдруг кивнул.

— Он прав.

Я посмотрел на До Хвана.

— Говоришь из опыта?

Он не ответил.

И это тоже было ответом.

Когда мы приехали, у служебного входа уже стояли фанаты, журналисты и просто люди, которые, вероятно, увидели толпу и решили, что здесь раздают что-то бесплатное.

Камеры вспыхнули сразу.

— Ли Су Джин! — Джи Ху! — Это правда прямой эфир без монтажа? — Кто написал «Обезьянку»? — «Вортекс» возвращаются официально? — До Хван, скажите что-нибудь! — Су Джин, вы боитесь Кима?

Я хотел ответить: «Да, но меньше, чем Мин Сон».

Менеджер Мун заранее положил руку мне на спину и фактически протолкнул внутрь.

Мудрый человек.

Внутри студии нас встретили сотрудники шоу. Вежливые. Быстрые. Слишком улыбчивые.

Они провели нас в гримёрку.

На двери было написано:

VORTEX / LEE SU JIN

Я посмотрел на табличку.

— Уже отдельно.

Джи Ху тоже увидел.

— После эфира это изменится.

— В какую сторону?

— Зависит от эфира.

— Поддерживающе.

— Я учусь у тебя.

Гримёрка была светлой, тесной и пахла лаком для волос, кофе и близкой катастрофой. На столе лежали бутылки воды, полотенца, салфетки, фрукты и несколько бумажных листов с логотипом шоу.

Я взял один.

Вечерний Ким. Специальный выпуск.

Ниже — тема.

Юный композитор или проект агентства?

Я поморщился.

— Шрифт всё-таки дешёвый.

— Ты правда об этом думаешь? — спросил Мин Соп.

— Да. Нельзя доверять людям с плохим шрифтом.

— А с хорошим?

— Тем более.

До Хван снял наушник.

— Ты иногда говоришь как старик.

Я замер ровно на долю секунды.

Потом пожал плечами.

— У меня усталая душа.

— Это заметно.

Перед самым выходом в гримёрку вошёл Ким.

Без камер.

Вот это было неожиданно.

Менеджер Мун тут же встал.

Госпожа Ин, которая стояла у зеркала, напряглась так, будто ведущий пришёл не поздороваться, а поставить мину.

Ким улыбнулся.

— Добрый вечер. Хотел лично поприветствовать гостей до эфира.

— Очень любезно, — сказал Мун тоном человека, который не верит ни одному слогу.

— Сегодня будет напряжённый разговор, — продолжил Ким. — Но я надеюсь, мы все понимаем: зрителям нужна ясность.

— Зрителям нужен рейтинг, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

Ким посмотрел на меня с интересом.

— А вам?

— Мне нужен шанс не выглядеть мебелью в чужом сюжете.

— Забавная формулировка.

— Я тоже надеюсь на ясность.

Он улыбнулся шире.

Ю На была права.

Слишком ласково.

— Тогда до встречи в студии, Су Джин.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Менеджер Мун медленно повернулся ко мне.

— Ты не мог просто поздороваться?

— Я поздоровался смыслом.

— Это не форма приветствия.

— Можно ввести.

Госпожа Ин тихо сказала:

— Он пришёл посмотреть на реакцию.

— И? — спросил Ан Си.

— Реакция у нас есть, — сказал До Хван. — Жаль, отключить нельзя.

Я не стал спорить.

Иногда красноволосый говорил неприятные, но точные вещи.

За минуту до выхода стало тихо.

Даже Ан Си перестал шутить.

Я стоял у двери и смотрел на красную лампу над ней. Лампа пока не горела, но уже выглядела виноватой.

Джи Ху подошёл ближе.

— Если он уйдёт в тему Ин Чоля, я отвечу.

— Знаю.

— Не вмешивайся.

— Не буду.

— Если он ударит по тебе?

— Тогда посмотрим, чем ударит.

— Су Джин.

Я повернулся.

Лидер смотрел серьёзно.

— Мы не должны сегодня выглядеть так, будто ты один нас вытаскиваешь.

— Поэтому я иду последним.

Он кивнул.

— И поэтому финальное слово должно быть не твоим.

— Согласен.

До Хван, стоявший у стены, вдруг сказал:

— Если будет финальное слово.

— Будет, — ответил Джи Ху.

— Откуда знаешь?

— Потому что иначе всё это бессмысленно.

До Хван фыркнул.

— Красиво сказал.

— Я лидер. Мне положено.

Ан Си тихо добавил:

— А мне положено выглядеть лучше всех, но сегодня я готов поделиться.

— С кем? — спросил Мин Соп.

— С камерой.

— Она без тебя справится.

Я улыбнулся.

Не потому что стало легко.

А потому что группа на секунду стала группой.

Даже если их привели сюда на проверку. Даже если ведущий ждал крови. Даже если интернет уже открыл рот.

Красная лампа загорелась.

— Выход, — сказал сотрудник.

Я сделал вдох.

И мы пошли.

Глава 14Бумага не умеет петьФан-версия. Астер Лис

Студия «Вечернего Кима» выглядела дороже, чем я ожидал.

Не роскошно.

Хуже.

Уверенно.

Роскошь иногда пытается доказать, что у неё есть деньги. Уверенность ничего не доказывает. Просто ставит свет, камеры, удобные кресла, большой экран и улыбающегося ведущего так, чтобы человек в центре сам почувствовал: отсюда его будут либо поздравлять, либо хоронить.

И желательно в хорошем ракурсе.

Зал был полный.

Я понял это не по количеству людей. Людей на шоу всегда видно плохо: свет бьёт в лицо, камеры двигаются, а зрительские ряды превращаются в тёмное море с бликами глаз и телефонов.

Я понял по воздуху.

Он был заряжен.

Люди пришли не просто на выпуск. Они пришли присутствовать при событии, которое им заранее пообещали как разоблачение.

На главном экране светилась заставка:

Юный композитор или проект агентства: кто написал “Обезьянку”?

Шрифт действительно был дешёвый.

Я почувствовал странное облегчение.

Хоть что-то в этом вечере соответствовало ожиданиям.

Ким стоял в центре студии.

На экране он обычно выглядел мягким, умным и почти уютным. Вживую — таким же. Только к этой мягкости добавлялся тонкий слой опасности. Как чай, в который кто-то аккуратно добавил яд и хороший мёд.

Он улыбнулся в камеру.

Ю На была права.

Слишком ласково.

— Добрый вечер, — сказал Ким. — Сегодня у нас необычный выпуск. Без монтажа. Без отложенных ответов. Без возможности переписать неудачную фразу.

Зал зашумел.

— Последние сутки вся индустрия обсуждает одну песню, один клип, две группы и одного новичка, которому, кажется, стало тесно в слове «новичок». Ли Су Джин. Стажёр. Новый участник проекта C9. Предполагаемый автор песни, которую одни называют спасением, другие — провокацией, а третьи — самой удачной ошибкой месяца.

Он повернулся к нам.

— Господа, проходите.

Сначала вышел Джи Ху.

Лидер.

Потом Мин Соп. Ан Си. До Хван.

Я последним.

Мы вчера спорили о порядке выхода дольше, чем некоторые агентства, вероятно, обсуждают контракты. Я не хотел идти первым. Сегодня выпуск был про меня, но группа не должна была выглядеть моей массовкой. До Хван сказал, что если я выйду последним, решат, что я главный. Я ответил, что если выйду первым, решат то же самое, только быстрее.

В итоге Джи Ху вышел первым как лидер.

Я — последним как проблема.

Компромисс.

Мы сели на диваны напротив Кима.

Свет ударил в лицо.

Смотреть в зал было нельзя. Смотреть в камеры — тоже. Поэтому я посмотрел на ведущего.

Плохой выбор.

Он улыбался.

— Су Джин, — сказал он. — Вы сами попросили прямой эфир?

Вопрос с первой секунды был не вопросом.

Это была приманка.

— Я предложил ответить в прямом эфире, — сказал я. — Просьба звучала бы скромнее.

В зале прошёл лёгкий смех.

Ким тоже улыбнулся.

— То есть вы пришли не оправдываться?

— Оправдываться имеет смысл, когда тебя слушают. Сейчас нас сначала будут проверять.

— Смелое заявление.

— Нет, — сказал я. — Просто практичное.

— Практичное?

— Если люди уже решили, что запись можно смонтировать, заявление написать, документы подготовить, а красивую историю купить, тогда остаётся только то, что может провалиться на глазах у всех.

Ким чуть наклонил голову.

— Живое выступление?

— Живая ошибка тоже подойдёт. Главное, чтобы она была моя.

Снова смех.

На этот раз громче.

За камерами, вероятно, менеджер Мун уже начал стареть.

Ким посмотрел на меня внимательнее.

— Интересно. Тогда начнём с главного. Вы написали песню «Обезьянка»?

— Да.

— Один?

— Песню — да. Запись, аранжировка, исполнение, продвижение, клип, скандал и коллективная паника — уже не один.

Зал отреагировал сразу.

Ким поднял брови.

— Вы хорошо разбираете ответственность по категориям.

— Приходится. Иначе мне уже приписали бы погоду.

— Погода, к счастью, сегодня хорошая.

— Значит, пока не моя вина.

Ким рассмеялся первым.

Вот это было плохо.

Когда ведущий смеётся искренне, он не становится безопаснее. Он просто начинает получать удовольствие.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда по категориям. Первая. Авторство. В сети считают, что песня слишком удачна для стажёра, который ещё недавно не был известен широкой публике. Вторая. Имя Джейкоба, которое появилось в ранних обсуждениях и быстро исчезло. Третья. Успех фанатской версии, которая ударила по официальному камбэку «Эклипс». Четвёртая. Возвращение «Вортекс», которое теперь обсуждают через вас. Много категорий, Су Джин.

— У меня был насыщенный вторник.

— Сегодня среда.

— Значит, вторник был особенно сильный.

Ким на секунду опустил взгляд на карточки.

— Начнём с первой. Если песня ваша — покажите.

Вот и всё.

Без долгой раскачки. Без театрального обвинения. Без дешёвого «докажите стране».

Просто: покажите.

Я кивнул и встал.

Зона с инструментами была чуть правее. Клавиши уже стояли там. Рядом — акустическая гитара, небольшой контроллер, микрофон.

Я сел за клавиши.

Пальцы легли почти сами.

Главное — не начать с готовой версии.

Готовую версию можно выучить. Готовую версию можно отрепетировать. Готовая версия сегодня была подозрительна уже потому, что готовая.

Я сыграл первый вариант «Обезьянки».

Не тот, что ушёл «Эклипс». Не фанатский. Не студийный.

Черновой. Голый. Слишком простой. Более наглый, чем красивый.

Зал притих.

Потом я остановился.

— Это был первый скелет. Слишком ровный для припева. Его можно было спеть, но он не цеплялся.

Я изменил ритм. Добавил паузу перед ударной нотой. Убрал лишний переход.

— Вот здесь появилась фраза, которую потом начали повторять в нарезках. Не потому что она сложная. Как раз наоборот. Она короткая, и её удобно украсть у песни.

Ким слушал внимательно.

Слишком внимательно.

Я продолжил:

— Для «Эклипс» мелодию пришлось поднять. Ю На вытягивает эмоциональный центр, но если дать ей всё с первой строки, песня превращается в её сольник. Поэтому в нормальной версии нужно распределение.

На экране за моей спиной появились короткие фрагменты официального клипа и фанатского видео.

Ах да.

Телевидение.

Они не просто слушали. Они уже иллюстрировали мои слова.

— Вы сейчас критикуете официальный релиз своего агентства? — мягко спросил Ким.

Вот она.

Первая попытка сдвинуть разговор.

Я повернулся к нему.

— Нет. Я объясняю, почему живая версия иногда попадает туда, куда студийная не успевает.

— Звучит как критика.

— Тогда пусть звучит как полезная.

В зале кто-то хлопнул.

Один раз.

Потом ещё несколько человек.

Аплодисменты быстро оборвались, потому что никто не понял, можно ли уже поддерживать человека, которого пригласили проверять.

Я сыграл припев ещё раз. Теперь ближе к версии «Эклипс», но с тем самым смещением, которое сделало фанатскую нарезку живой.

— Вот здесь ошибка стала удачей, — сказал я. — Фанатский монтаж поймал не идеальное исполнение, а момент. Иногда момент сильнее качества.

— Вы говорите это как композитор или как человек, которому выгодно объяснить провал? — спросил Ким.

— Как человек, который видел достаточно дорогих вещей без жизни. Они хорошо выглядят и быстро забываются.

Ким улыбнулся.

— Хорошо. С авторством одной песни мы немного разобрались. Но подготовить разбор своей же композиции — не самое сложное задание, согласитесь?

— Согласен.

— Тогда проверка.

На экране за его спиной появилась надпись:

Музыкальная импровизация. Тема от зрителей.

Зал оживился.

Я услышал, как где-то сзади Ан Си тихо выдохнул:

— Началось.

Да.

Началось.

Ким повернулся к зрителям.

— Мы попросили аудиторию прислать темы до начала эфира. Редакция выбрала три. Вы не видели их заранее?

— Нет.

— Агентство?

За камерой, наверное, менеджер Мун уже превращался в очень дорогую статую тревоги.

— Насколько я знаю, нет, — сказал я.

— Прекрасно.

На экране появились три варианта:

1. Пустой стул 2. Дождь на сцене 3. Песня, которую никто не должен был услышать

Ким посмотрел на меня.

— Выбирайте.

Хороший ход.

Все три темы были ловушками.

«Пустой стул» — слишком близко к «Вортекс». «Дождь на сцене» — мелодраматично. «Песня, которую никто не должен был услышать» — прямой намёк на «Обезьянку» и слив.

Я посмотрел на экран.

Потом на Кима.

— Третий вариант слишком старается, — сказал я. — Второй хочет попасть в дораму. Берём первый.

До Хван, сидевший за моей спиной, не пошевелился.

Но я почувствовал, как изменилась его тишина.

Я не посмотрел на него.

Обещал.

Пальцы коснулись клавиш.

Не надо красиво. Не надо траурно. Не надо делать из пустого стула памятник.

Пустой стул — это не только тот, кто ушёл.

Это ещё и те, кто остались рядом с ним и не знают, можно ли им смеяться, есть, спать, работать, жить дальше.

Я начал с сухого ритма.

Одна нота. Пауза. Две ноты. Пауза.

Как шаги в зале после репетиции.

Джи Ху вошёл первым.

Без слов. Просто протянул низкую вокальную линию, осторожную, почти невидимую.

Мин Соп добавил ритм ладонями по коленям. Он не должен был — в плане этого не было. Но вчера на репетиции мы пробовали именно так, и тело, похоже, вспомнило быстрее головы.

Ан Си подхватил короткую фразу:

— Не садись туда, где ждут не тебя…

Зал затих окончательно.

Я продолжил аккорд.

До Хван молчал.

Не смотрел на него. Не звал.

Если войдёт — войдёт. Если нет — значит, нет.

Я добавил вторую линию, мягче. Не ответ. Место для ответа.

Джи Ху взял слова:

— Мы стоим рядом, не вместо, не выше…

Ан Си увёл мелодию выше:

— Просто держим свет, пока ночь не тише…

Мин Соп ударил ритм сильнее.

И тогда До Хван вошёл.

Не громко. Не красиво. Почти зло.

— Не называй это спасением.

Всего одна фраза.

Но в ней было больше правды, чем во всех подготовленных карточках PR-отдела.

Я сделал паузу.

И не стал закрывать её своим голосом.

Пусть висит.

Пусть зрители тоже посидят в этой тишине.

Ким не перебил.

Вот за это я впервые за вечер почти зауважал его.

Почти.

Фрагмент закончился сам.

Не финалом.

Обрывом.

Несколько секунд никто не хлопал.

Потом зал взорвался.

Не как на концерте. И не как на развлекательном шоу. Скорее как люди, которые не до конца поняли, что им разрешили почувствовать, но уже почувствовали.

Я встал из-за клавиш и вернулся на диван.

До Хван смотрел в пол.

Джи Ху сидел слишком прямо.

Ан Си улыбался, но глаза у него были серьёзные.

Мин Соп тихо выдохнул, будто всё это время держал воздух в лёгких.

Ким дождался, пока аплодисменты стихнут.

— Это было подготовлено? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— Но звучало слишком собрано для полной импровизации.

— Потому что группа умеет работать вместе.

Ким посмотрел на «Вортекс».

— Даже сейчас?

Джи Ху ответил раньше меня:

— Особенно сейчас.

Хорошо.

Очень хорошо.

Потому что это был его ответ.

Не мой.

Ким уловил момент и тут же изменил направление.

— Джи Ху, многие считают, что «Вортекс» вернулись слишком рано. Более того, некоторые зрители уверены, что появление Су Джина — попытка агентства переписать болезненную историю группы. Что вы скажете тем, кто так думает?

Зал снова притих.

Я сидел спокойно.

Не смотрел на До Хвана.

Не трогал эту тему первым.

Джи Ху положил согнутую карточку на колено и больше на неё не смотрел.

— Я не знаю, бывает ли правильное время для возвращения после потери, — сказал он. — Наверное, для кого-то мы вернулись слишком рано. Для кого-то — слишком поздно. Для кого-то вообще не должны были возвращаться. Мы не можем ответить всем так, чтобы стало легче.

Он сделал паузу.

— Но мы можем сказать одно. Мы не собираемся превращать Ин Чоля в тему развлекательного эфира. И не собираемся делать вид, что наше молчание никого не ранило. Мы исчезли. Кто-то ждал ответа. Кто-то злился. Кто-то защищал нас, не зная, что защищает. За это молчание — простите.

Тишина.

Хорошая.

Не мёртвая, как у пресс-релиза.

Живая и неудобная.

Ким чуть склонил голову.

— Это извинение?

— Да, — сказал Джи Ху. — Но не за то, за что вы, возможно, хотели бы нас спросить. Есть вещи, о которых нельзя говорить как о пункте программы.

Ким несколько секунд смотрел на него.

Потом кивнул.

— Принимаю границу.

Я не поверил ему полностью.

Но он действительно отступил.

На один шаг.

— Тогда вернёмся к Су Джину, — сказал ведущий.

За камерами что-то изменилось.

Не звук.

Скорее плотность воздуха.

Вот тут я понял: первый бассейн мы переплыли.

И Ким решил открыть второй.

— Сегодня вы довольно убедительно показали музыкальную реакцию, — сказал он. — Но вокруг вас, Су Джин, удивительно много «довольно убедительных» вещей. Песня. Быстрое включение в группу. Работа с «Эклипс». Участие в корпоративных проектах. И, как нам сообщили, подготовка языковых сертификатов для Сиа Групп.

В студии стало тихо иначе.

Не трагически.

Опасно.

У меня в голове очень спокойно прозвучал голос Джан Ди:

Не упоминай Сиа Групп без необходимости.

Спасибо, директор.

Необходимость упомянула себя сама.

Ким продолжил:

— Скажите, Су Джин. Вы правда одновременно айдол, композитор, участник проекта C9 и специалист, которому Сиа Групп собирается подтверждать несколько языковых компетенций? Или это тоже часть вашей легенды?

За камерой кто-то резко зашевелился.

Скорее всего, менеджер Мун.

Возможно, его душа пыталась покинуть тело заранее, чтобы не смотреть продолжение.

Я медленно повернулся к ведущему.

— Я не специалист, — сказал я. — Я стажёр.

— Но языковые подтверждения есть?

— Есть запрос на подтверждения.

— Сертификаты?

— Не все.

Ким улыбнулся.

Ласково.

Ю На, если ты сейчас смотришь — да, я заметил.

— То есть часть языковых сертификатов отсутствует, — сказал он.

— Отсутствует не то же самое, что подделана.

— Но зритель может спросить: если авторство песни пришлось доказывать в прямом эфире, почему мы должны верить и остальной части образа? Может быть, «Ли Су Джин» — это просто слишком хорошо собранный проект?

Зал зашумел.

Вот это был удар.

Не смертельный.

Но хороший.

Он не обвинял прямо. Он соединял точки. Музыка, агентство, Сиа Групп, языки, образ. И оставлял зрителю удовольствие самому дорисовать слово «фейк».

Я мог ответить скучно.

Сказать, что юридические документы предоставят представители компаний. Что конфиденциальные корпоративные процессы не обсуждаются в эфире. Что языковые компетенции проходят внутреннюю проверку.

Всё это было правильно.

И всё это звучало бы так, будто я прячусь за бумагу, которой ещё даже нет.

Я посмотрел на Кима.

— Фальшивых сертификатов у меня нет.

— Потому что сертификатов нет?

— Потому что фальшивых нет, — сказал я. — Настоящие, как мне недавно объяснили, получают через боль, очередь и оплату пошлины.

Зал рассмеялся.

Ким тоже улыбнулся.

— Удобная шутка.

— Да. Я специально держал её для национального унижения.

Смех стал громче.

Ким не дал ему разрастись.

— Тогда чем подтверждены ваши языки?

Я посмотрел на экран с комментариями.

Они неслись слишком быстро, но отдельные слова всё равно цеплялись за глаз:

fake prove it C9 project Sia? languages? sing in English lol ask Japanese French? this is insane

Хорошо.

Иногда интернет сам приносит спички.

Пять языков — это было не сложно.

Сложно было не выглядеть после этого слишком удобным чудом.

Один удачный трек — талант. Два — редкая удача. Пять подряд, в прямом эфире, на разных языках — повод для взрослых людей начать улыбаться не как фанаты, а как инвесторы, следователи или врачи.

Но Ким ждал провала.

А я не любил давать людям то, что они ждут.

— Бумагой — не все, — сказал я. — Но бумага не умеет отвечать в прямом эфире.

Ким прищурился.

— А вы умеете?

— Иногда.

В студии снова поднялся шум.

Менеджер Мун, где бы он ни стоял, наверняка сейчас вспомнил все религии по очереди.

Ким медленно положил карточки на стол.

— Вы предлагаете проверить языки прямо сейчас?

— Нет.

Он улыбнулся шире.

— Нет?

— Я предлагаю проверить не языки. Языки проверяют экзаменаторы, и они получают за это зарплату. Я предлагаю проверить, могу ли я реагировать на разных языках достаточно живо, чтобы зритель хотя бы понял разницу между навыком и печатью.

— Музыкально?

— Иначе зачем я здесь?

Ким посмотрел в камеру.

— Дамы и господа, кажется, наш гость снова предлагает редакции утопить его без подготовки.

— Я просил не использовать это слово, — донёсся откуда-то голос менеджера Муна.

Зал рассмеялся.

Ким впервые за вечер обернулся за кулисы.

— Господин менеджер, у нас прямой эфир.

— Я заметил, — мрачно сказал Мун.

Смех стал громче.

Я почти пожалел его.

Почти.

Ким повернулся обратно ко мне.

— Хорошо. Английский, японский, китайский, французский. И… — он посмотрел на экран с комментариями. — Испанский. Зрители просят испанский.

Испанский.

Не немецкий.

Спасибо, зрители.

Сегодня вы не совсем ужасны.

— Тема для каждого языка тоже от нас, — сказал Ким.

— Конечно.

— Не больше сорока секунд на фрагмент.

— Иначе это станет концертом.

— А вы не хотите концерт?

— Хочу гонорар.

Зал снова засмеялся.

Я вернулся к клавишам.

Внутри память уже открыла нужную полку.

Там было много мусора. Рекламные джинглы. Мелодии из магазинов. Сериальные заставки. Песни, от которых в прошлой жизни невозможно было спрятаться, потому что человечество сначала изобретает музыку, а потом использует её как оружие массового повторения.

Но иногда именно это и нужно.

— Первый язык — английский, — сказал Ким. — Тема от зрителей: любовь без гарантии.

Я сел.

Пианино. Чёрно-белая картинка. Голос, который в прошлой жизни звучал на свадьбах так часто, что, наверное, пережил бы конец света и продолжил бы играть у входа в загс для выживших.

Я не стал делать один в один.

Снял лишнюю сладость. Замедлил дыхание. Оставил клавиши, голос и ощущение человека, который говорит о любви так, будто заранее подписал счёт за все будущие ошибки.

Получилось не караоке.

И не кавер.

Скорее чужая песня, которой выдали новое лицо и корейскую школьную форму.

Зал затих.

Ким тоже молчал.

Хорошо.

Первый удар прошёл.

— Японский, — сказал он наконец. — Тема: первая любовь.

Я чуть не рассмеялся.

Если где-то существовал небесный диджей издевательств, он сейчас получил премию.

Японский. Первая любовь.

Память достала мелодию, от которой в прошлой жизни взрослые люди начинали вспоминать юность, даже если вся их юность состояла из экзаменов, прыщей и попыток не заснуть в метро.

Я изменил тональность под свой голос.

Не стал копировать манеру. В этом не было смысла. Женский голос из памяти был слишком узнаваемым для меня и слишком невозможным для этой студии. Мне нужен был не оригинал, а ощущение: старая любовь, которая не умерла, а просто научилась говорить тише.

Я взял первые аккорды мягко.

Японский требовал аккуратности. Там нельзя было просто попасть в слова. Нужно было попасть в расстояние между словами.

Фрагмент получился коротким.

Почти камерным.

На экране комментарии ускорились.

Я успел выхватить только отдельные куски:

японский? он реально поёт? акцент есть, но живой что это за песня? полную версию!

Я отвернулся от экрана.

Если долго смотреть на комментарии в прямом эфире, можно увидеть собственную смерть в нескольких жанрах.

— Китайский, — сказал Ким. — Тема: сказка.

Вот тут я почувствовал почти физический щелчок.

Синий экран караоке. Субтитры. Чужой голос за соседним столиком, который пел так, будто его бросили не вчера, а регулярно и с хорошей организацией процесса.

Песня была простой.

Слишком простой, если смотреть на ноты.

И слишком живучей, если хоть раз слышал её припев.

Я взял фортепианную основу.

Не давил на драму. Китайский фрагмент легко было испортить лишней эмоцией. Поэтому я спел спокойнее, чем хотелось. Почти ровно. Так, будто человек уже знает конец сказки, но всё равно открывает книгу на первой странице.

Мин Соп за моей спиной тихо выдохнул.

Ан Си перестал улыбаться.

До Хван молчал.

Ким смотрел уже не так ласково.

Отличный знак.

— Французский, — сказал он. — Тема: танец в одиночестве.

Французский был опасен не языком.

Память сразу выдала голос, который в прошлой жизни летел над улицами, дождём, толпой и одиночеством так театрально, что любой неосторожный кавер превращался либо в пафос, либо в пародию.

Я выбрал третье.

Убрал размах. Убрал почти всё, кроме пульса. Сделал версию не для улицы и не для клипа, а для человека у окна, который слышит музыку только внутри головы.

Клавиши вместо оркестра. Голос ниже. Паузы длиннее.

Французские слова легли не идеально.

Я слышал это сам.

Но они легли живо.

А прямой эфир иногда прощает несовершенство, если оно дышит.

В первом ряду кто-то тихо сказал:

— Вау.

Ким услышал.

Я тоже.

За кулисами менеджер Мун, возможно, уже ничего не слышал, потому что его душа ушла согласовывать антикризисный пресс-релиз с богами телевидения.

— Испанский, — сказал Ким. — Последний. Тема от зрителей: лето, которое невозможно забыть.

Вот теперь зрители сами подставили мне стул.

В прошлой жизни был год, когда от этой песни невозможно было спрятаться. Она звучала в машинах, кафе, магазинах, телефонах, у людей, которые знали испанский, и у людей, которые знали только одно слово, но произносили его с уверенностью международного артиста.

Слишком узнаваемо. Слишком заразно. Слишком опасно.

Идеально.

Я посмотрел на звукорежиссёра.

— Можно ритм?

Тот на секунду растерялся, но кивнул.

Появился мягкий бит.

Я начал не так, как в памяти.

Не с пляжа. Не с клипа. Не с наглой летней уверенности.

С клавиш.

Медленно.

Почти как балладу.

Зал ожидал лирику.

Я дал им две строки настроения.

Потом сменил рисунок.

Ан Си первым понял, куда всё идёт, и хлопнул в ладони.

Мин Соп подхватил ритм.

Через три секунды зал уже двигался.

Не весь.

Не как на концерте.

Но достаточно, чтобы Ким впервые за вечер посмотрел не на меня, а на аудиторию.

Плохая новость для ведущего: когда зал начинает двигаться, вопрос перестаёт принадлежать ведущему.

Я оборвал фрагмент до того, как он стал слишком очевидным.

Самое главное в вирусных мелодиях — не дать людям насытиться.

Пусть голодные уходят в интернет.

Тишина длилась одно мгновение.

Потом студия взорвалась.

Аплодисменты, крики, смех. Кто-то в первом ряду закрыл лицо руками. На экране комментарии превратились в нечитаемую реку.

Ким сидел за столом и смотрел на меня.

Не как человек, который проиграл.

Как человек, который понял, что его нож внезапно стал частью фокуса.

Я вернулся на диван.

Джи Ху смотрел на меня с выражением тихого ужаса.

Ан Си шепнул:

— Ты больной.

— Восьмой раз, — ответил я.

— Что?

— Потом объясню.

Мин Соп сказал:

— Испанский был липкий.

— В хорошем смысле?

— В опасном.

До Хван молчал.

Но на этот раз в его молчании не было ненависти.

Скорее раздражённое признание: да, чертовски сработало.

Ким поднял руку, успокаивая зал.

— Скептики скажут, что это было подготовлено, — сказал он, когда шум немного стих.

Я кивнул.

— Конечно.

— И вы не будете спорить?

— Буду. Но не с их профессией. Скептики полезны. Они не дают людям слишком быстро верить в красивые истории.

— А ваша история красивая?

— Нет, — сказал я. — Шумная.

Ким улыбнулся.

— Тогда что вы доказали сейчас?

— Не то, что у меня есть все сертификаты. Это доказывают не песней. И не то, что я великий композитор. Великие композиторы, насколько я знаю, реже попадают в такие идиотские ситуации.

Зал рассмеялся.

Я продолжил:

— Я доказал только одно: вопрос сложнее, чем «нарисовали мальчику легенду». Бумага потом сделает свою работу. Я сейчас сделал свою.

Ким несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Документы не умеют петь.

Я повернулся к Мин Сопу.

— Украли твою фразу.

Мин Соп моргнул.

— Я могу подать в суд?

— Сначала получи сертификат.

Ан Си тихо рассмеялся.

До Хван фыркнул.

И именно этот маленький смешок, почти незаметный, вдруг оказался важнее аплодисментов.

Потому что «Вортекс» в этот момент выглядели не как группа вокруг чужого гения.

А как люди, которые всё ещё могут стоять рядом.

Ким, конечно, не собирался отдавать эфир просто так.

Он был слишком хорошим ведущим для такой глупости.

— Хорошо, — сказал он. — Су Джин ответил. Но сегодняшний выпуск не только о нём. Вопрос, который останется после эфира: может ли группа, пережившая тяжёлый скандал, вернуться не как проект агентства, а как живые артисты?

Он повернулся к нам.

— Финальная тема. Без подготовки. «Пять голосов и одно пустое место». Возьмёте?

Вот он.

Последний удар.

Красивый. Опасный. Почти честный.

Я не ответил.

Повернулся к Джи Ху.

Решать должен был он.

Не я.

Джи Ху посмотрел на остальных.

Ан Си кивнул первым. Мин Соп — вторым. До Хван долго не двигался.

Потом всё-таки поднял глаза.

— Возьмём, — сказал он.

Не Джи Ху.

До Хван.

В студии стало тихо.

Ким, кажется, понял, что получил момент, который нельзя перебивать.

Я сел за клавиши.

Но на этот раз начал не я.

Джи Ху сделал вдох и взял первую ноту без сопровождения.

Голос был ровный.

Потом Мин Соп добавил низкий ритм.

Ан Си — вторую линию.

Я вошёл только после них, тонким аккордом снизу, почти незаметно.

До Хван молчал.

Фраза строилась сама.

Не песня о погибшем.

Не попытка закрыть пустое место.

Не красивая ложь о том, что все раны лечатся музыкой.

Скорее признание: да, стул пустой. Да, нас пятеро в кадре, но история не стала простой. Да, мы не знаем, как правильно жить дальше. Но мы всё ещё стоим.

Я спел только связку:

— Мы не вместо. Мы рядом.

Джи Ху повторил.

Ан Си увёл мелодию выше.

Мин Соп удержал ритм.

И тогда До Хван вошёл последним.

— Не называй это спасением, — спел он ту самую фразу.

Потом добавил новую:

— Просто дай нам дойти.

Вот теперь это стало песней.

Не готовой. Не чистой. Местами кривой.

Но настоящей.

Я отступил от микрофона на полшага.

Камера заметила.

Конечно, заметила.

Но пусть.

В этот момент центр должен был быть не у меня.

Джи Ху закрыл фрагмент последней нотой. Не высокой. Не эффектной. Просто устойчивой.

Как человек, который ещё не победил, но уже перестал падать.

Тишина после этого была длиннее всех аплодисментов.

Потом зал поднялся.

Не весь сразу.

Сначала несколько человек. Потом ряд. Потом ещё один.

Кто-то хлопал. Кто-то снимал. Кто-то плакал. Кто-то, наверное, уже писал в интернете, что всё это постановка.

И все были правы по-своему.

В прямом эфире правда вообще редко приходит одна. Обычно она приходит толпой, шумит, спорит и портит мебель.

Ким стоял рядом со своим столом.

Он не улыбался.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Сегодня у нас был прямой эфир. И, кажется, прямее, чем рассчитывали некоторые из присутствующих.

Я не стал уточнять, кого именно он имел в виду.

Потому что подозревал: всех.

Когда красная лампа погасла, студия не сразу стала обычной.

Люди продолжали хлопать. Сотрудники двигались быстрее. Камеры опустились, но ощущение, что тебя всё ещё снимают, осталось.

Менеджер Мун подошёл к нам первым.

Он выглядел так, будто прошёл войну, суд и семейный ужин одновременно.

— Ты, — сказал он мне.

— Да?

— Потом.

— Это угроза?

— Это обещание.

Госпожа Ин появилась рядом. На лице у неё было выражение профессионального ужаса, в котором постепенно прорастало профессиональное восхищение.

— Мы сейчас не даём комментариев, — сказала она. — Никому. Ни одного слова. Су Джин, особенно ты.

— Я молчу.

— Ты говорил это вчера. Потом спел на пяти языках.

— Формально это не говорение.

— Не начинай.

Джи Ху тихо сел на край сцены. Мин Соп опустился рядом. Ан Си стоял, закрыв лицо руками, но плечи у него дрожали — кажется, он смеялся. До Хван смотрел в пустой зал.

Я подошёл к нему.

Не слишком близко.

— Нормально? — спросил я.

— Нет.

— Честно.

— Я не хотел петь эту фразу.

— Знаю.

— И всё равно спел.

— Тоже знаю.

Он повернулся ко мне.

— Не делай из этого песню без нас.

— Не сделаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он кивнул.

И вдруг сказал:

— Испанский был бесячий.

— В хорошем смысле?

— В хитовым. Это хуже.

— Согласен.

Ан Си поднял голову.

— Он сказал «хитовым»? Запишите. До Хван признал, что Су Джин сделал хит.

— Я сказал «бесячий», — огрызнулся До Хван.

— Исторические документы будут спорить.

Мин Соп тихо сказал:

— Документы не умеют петь.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Что? Это правда.

Я почти рассмеялся.

Почти.

Потому что телефон в кармане снова завибрировал.

Потом ещё раз.

И ещё.

Я достал его.

Сообщения шли сразу от нескольких людей.

Ю На:

Ю На: Ты идиот. Ю На: Но это было… Ю На: Ладно. Хорошо было. Ю На: Испанский ненавижу. Он уже у меня в голове.

Со Дам:

Со Дам: Французский фрагмент. Домой приедешь — поговорим. Со Дам: И поешь нормально.

Ми Ён:

Ми Ён: ОППА ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ Ми Ён: Я В ШКОЛЕ ТЕПЕРЬ УМРУ Ми Ён: ВСЕ ПИШУТ ПРО ИСПАНСКИЙ Ми Ён: СДЕЛАЙ МНЕ РИНГТОН

Джан Ди:

Джан Ди: Ты. Джан Ди: Упомянул. Джан Ди: Сиа Групп. Джан Ди: В прямом эфире.

Я написал:

Я: Это сделал Ким.

Ответ пришёл мгновенно.

Джан Ди: А пел кто?

Я посмотрел на экран.

Потом на менеджера Муна, который уже разговаривал с кем-то из редакции и выглядел так, будто отбивается от стаи юридических волков.

Потом на «Вортекс».

Потом на пустые зрительские ряды.

И вдруг понял неприятную вещь.

Мы выиграли эфир.

Не идеально. Не чисто. Не без будущих проблем.

Но выиграли.

А значит, завтра будет хуже.

Телефон завибрировал снова.

Джан Ди:

Джан Ди: Послезавтра первая языковая проверка. Джан Ди: После сегодняшнего — все пять. Джан Ди: Поздравляю.

Я закрыл глаза.

Пять языков.

Конечно.

Красивые победы дороже обходятся.

Она предупреждала.

А я, как обычно, прекрасно слушал.

И плохо подчинялся.

В машине обратно никто не говорил первые семь минут.

Я считал.

Не специально. Просто мозг, который не мог выключиться после прямого эфира, цеплялся за любую бесполезную деятельность. Считать молчание было проще, чем думать о том, что сейчас происходит в интернете.

На восьмой минуте Ан Си сдался.

— Я хочу посмотреть комментарии.

— Нет, — одновременно сказали менеджер Мун, госпожа Ин, Джи Ху и я.

Ан Си обиженно посмотрел на нас.

— У нас групповая диктатура?

— У нас попытка дожить до агентства без нового кризиса, — сказал Мун.

— Но там наверняка хорошо.

— Именно поэтому нельзя, — сказала госпожа Ин. — Хорошие комментарии опаснее плохих. Плохие злят. Хорошие расслабляют и заставляют артистов писать глупости.

Все почему-то посмотрели на меня.

— Я ничего не писал, — сказал я.

— Ты ещё не успел, — ответил менеджер Мун.

— Несправедливое обвинение.

— Превентивное.

До Хван сидел у окна и молчал.

Но это было уже другое молчание.

Не то, что утром. Не железная пластина. Скорее человек, который слишком долго держал дверь закрытой, а потом обнаружил, что за ней не пустота, а коридор.

Не обязательно хороший.

Но коридор.

Джи Ху тоже молчал. Только иногда смотрел на свои руки, будто не до конца верил, что они не дрожат.

Мин Соп первым нарушил запрет.

Он всё-таки посмотрел телефон.

— Мин Соп, — сказал Мун.

— Я не комментарии. Чарты.

— И что?

Мин Соп моргнул.

Потом медленно поднял экран.

— «Пустой стул» уже в трендах.

Машина замолчала.

— Это плохо? — спросил Ан Си.

— Это быстро, — сказал я.

— Быстро плохо?

— Быстро дорого.

Менеджер Мун закрыл лицо рукой.

— Мне не нравится, что ты всё чаще говоришь как продюсер.

— Мне тоже.

Мин Соп прокрутил дальше.

— Испанский фрагмент тоже.

Ан Си оживился.

— А я говорил! Зал двигался!

— Зал двигался, потому что ты начал хлопать, — буркнул До Хван.

— Значит, я спас ритм.

— Ты заразил всех.

— Это называется харизма.

— Это называется нарушение плана эфира.

— План эфира умер раньше, — сказал я. — Где-то на слове «сертификаты».

Менеджер Мун медленно повернулся ко мне.

— Ты это понимаешь?

— Что именно?

— Что ты сделал.

— В общих чертах.

— Нет. Ты не понимаешь. Ты не просто ответил на обвинение. Ты создал пять новых запросов, один потенциальный скандал с Сиа Групп, один музыкальный фрагмент, который фанаты уже называют песней «Вортекс», и ещё, возможно, необходимость объяснять, почему школьник за клавишами звучит как международный фестиваль.

— Справедливо, — сказал я. — Зато никто пока не говорит, что я не писал «Обезьянку».

— Это не утешение.

— Для меня немного утешение.

Госпожа Ин смотрела в планшет.

— Уже говорят.

Я повернулся.

— Что?

— «Если он смог подготовить пять фрагментов, мог подготовить и разбор песни». Есть такая линия.

— Логично.

Менеджер Мун застонал.

— Не называй это логичным.

— Но это логично.

— Су Джин.

— Хорошо. Неприятно логично.

Госпожа Ин продолжила листать.

— Но общий тон положительный. Сильно положительный. Хэштеги: «документы не умеют петь», «не вместо, а рядом», «пять языков Су Джина», «Вортекс живы», «Ким нашёл монстра».

— Последнее кто написал? — спросил Ан Си.

— Пока фанаты.

— Пока?

— Продюсеры тоже подтянутся, — сказал я.

Менеджер Мун посмотрел на меня.

— Ты знал, что так будет?

— Я предполагал.

— И всё равно?

— Альтернатива была выглядеть как человек, который прячется за отсутствующими бумагами.

— Иногда прятаться полезно.

— Мне уже говорили.

Телефон завибрировал.

На этот раз не мой.

Менеджер Мун посмотрел на экран, и лицо у него изменилось.

— Хван Чон Су.

В машине стало тихо.

Он ответил.

— Да, директор… Да… Да, эфир закончился… Нет, комментариев не давали… Да, все живы…

Он посмотрел на меня.

— Относительно.

Я сделал вид, что не услышал.

Мун слушал ещё несколько секунд.

— Понял. Да. Через сорок минут будем в агентстве.

Он отключился.

— Что? — спросил Джи Ху.

— Экстренное совещание.

— Когда? — спросил Ан Си.

— Сразу.

— Я так и знал, — сказал я.

— Что?

— Что победа не отменяет совещания.

Менеджер Мун посмотрел на меня почти с жалостью.

— Су Джин, в агентстве победа и есть причина совещания.

К тому моменту, как мы вернулись в C9, там уже горели все окна, которые могли гореть.

У входа стояли сотрудники. Кто-то разговаривал по телефону. Кто-то бежал с ноутбуком. Кто-то держал распечатки. Атмосфера была такая, будто в здании одновременно случился пожар, праздник и налоговая проверка.

Нас провели не в гримёрку, не в тренировочный зал, а сразу в большую переговорную.

Там уже сидели Хван Чон Су, несколько руководителей отделов, продюсеры, юристы, госпожа Пэ из маркетинга и ещё двое людей, которых я не знал, но они выглядели достаточно важными, чтобы испортить вечер.

На экране висели графики.

Снова графики.

Я начал подозревать, что взрослые не верят в реальность, пока её не нарисуют линией.

— Садитесь, — сказал Хван Чон Су.

Мы сели.

Я заметил, что на экране было несколько столбцов:

Обсуждение эфира Музыкальные фрагменты Реакция фанатов Риски Сиа Групп Потенциал релизов

Последний столбец выглядел особенно голодно.

— Эфир сработал, — сказал Хван Чон Су.

Никто не расслабился.

Потому что взрослые люди никогда не говорят «сработало» просто так. После этого всегда идёт «но».

— Но, — продолжил он.

Вот.

— Мы получили не один инфоповод, а семь. Это хорошо для охвата и плохо для контроля. Сейчас наша задача — решить, что мы закрепляем, а что гасим.

Госпожа Пэ включила следующий слайд.

Там были скриншоты трендов.

#ДокументыНеУмеютПеть #СуДжинПятьЯзыков #ВортексЖивы #НеВместоАРядом #ИспанскийФрагмент #ПустойСтул

— «Пустой стул» опасен, — сказала госпожа Ин. — Он легко уходит в мемориальную эксплуатацию.

— Значит, не трогаем, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Что? — спросил Хван.

— Не трогаем. Не выпускаем. Не нарезаем в красивый клип с чёрно-белыми кадрами. Не продаём как слезу в упаковке. Если фанаты сами обсуждают — ладно. Но агентство туда руками не лезет.

— Это решает не артист, — сказал один из незнакомых важных людей.

— Тогда пусть решит человек с мозгом, — ответил я.

В комнате стало тихо.

Менеджер Мун рядом со мной едва заметно напрягся.

Хван Чон Су посмотрел на меня долго.

Потом на незнакомого важного человека.

— Су Джин прав.

Незнакомый важный человек замолчал.

Приятно видеть, как мозг иногда получает административную поддержку.

— «Пустой стул» не трогаем, — сказал Хван. — Ни релиза, ни нарезки от официальных каналов. Максимум — благодарность за поддержку эфира без отдельной эмоциональной упаковки.

До Хван впервые за совещание поднял глаза.

Ничего не сказал.

Но я заметил.

— Что с языковыми фрагментами? — спросила госпожа Пэ.

Вот теперь зал стал по-настоящему деловым.

Я почти услышал, как несколько людей одновременно достали внутренние калькуляторы.

— Английский и испанский имеют максимальный вирусный потенциал, — сказала она. — Французский неожиданно хорошо зашёл среди взрослой аудитории. Японский активно обсуждается в международном сегменте. Китайский пока осторожнее, но его уже подхватили музыкальные аккаунты.

— Ничего не выпускаем, — сказал менеджер Мун.

Госпожа Пэ посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что у нас нет правовой подготовки.

Я чуть не рассмеялся.

Они даже не знали, насколько это смешная фраза.

— Но фрагменты прозвучали в эфире, — сказала она. — Мы можем оперативно зарегистрировать демо.

— Нет, — сказал я.

Снова все посмотрели.

Сегодня это стало привычным.

— Почему? — спросил Хван Чон Су.

— Потому что это не песни для C9.

— А для кого?

— Для ситуации, — сказал я. — Я не хочу завтра проснуться и увидеть, что испанский фрагмент уже назначили моим дебютным сольным треком, английский отдали «Эклипс», французский продали бабушкиному магазину, а китайский запихнули в презентацию телефона.

В комнате повисла пауза.

Пауза была слишком точной.

Я медленно повернулся к экрану.

— Подождите. Вы уже это обсуждали?

Госпожа Пэ отвела взгляд на планшет.

Хван Чон Су не отвёл.

— Обсуждали варианты.

— Конечно.

— Мы не утверждали решения.

— Как мило.

Менеджер Мун тихо сказал:

— Су Джин.

— Я спел пять фрагментов, чтобы отбить обвинение, а не чтобы открыть музыкальный супермаркет.

— Агентство должно реагировать на спрос, — сказал Хван Чон Су.

— Агентство может реагировать, — ответил я. — Но если вы сейчас начнёте продавать всё подряд, завтра Ким получит новый выпуск: «C9 заранее подготовили пять песен и использовали скандал для запуска Су Джина».

Госпожа Ин мгновенно подняла голову.

— Он прав.

Госпожа Пэ поморщилась, но не спорила.

— Тогда что предлагаем?

Я откинулся на спинку стула.

— Ничего не продавать двадцать четыре часа.

— Это вечность в интернете, — сказала Пэ.

— Нет, — сказал я. — Это проверка, что мы не паникуем от собственной удачи.

Хван Чон Су усмехнулся.

— Хорошо сказано.

Мне снова не понравилось, что ему понравилось.

— Через двадцать четыре часа, — продолжил я, — можно выпустить официальное короткое сообщение. Не «покупайте фрагменты», а «спасибо за поддержку прямого эфира, сейчас артисты отдыхают, музыкальные решения будут приниматься отдельно». И отдельно — лайв-версия «Эклипс».

— Сегодня? — спросила госпожа Пэ.

— Через час, — сказал я. — Пока люди обсуждают эфир.

— Ты только что сказал ничего не продавать.

— «Эклипс» уже в камбэке. Это не новый товар, а спасение старого. Разница есть.

Хван Чон Су смотрел на меня внимательно.

— Продолжай.

— Лайв-версия должна выйти не как «ответ на скандал», а как «специальный подарок после эфира». Заголовок мягкий. Описание — про живое исполнение. Без слов «фанатская версия», «провал», «исправление».

Госпожа Пэ уже записывала.

Су Мин, если бы была в комнате, наверняка сказала бы что-то едкое про школьника, который слишком хорошо распоряжается чужим камбэком.

Ю На, возможно, просто ударила бы меня батончиком.

— Что с «Вортекс»? — спросил Хван.

Джи Ху сел ровнее.

— Отдельное обращение, — сказал он.

Хорошо.

Сразу сам.

— Не сегодня, — добавил я.

Джи Ху посмотрел на меня.

— Почему?

— Сегодня всё смешается с шоу. Завтра — слишком похоже на реакцию. Послезавтра утром. Коротко. Без музыки. Без красивых нарезок. Только вы.

До Хван тихо сказал:

— Согласен.

Слово прозвучало так неожиданно, что несколько взрослых людей посмотрели на него почти с удивлением.

Он заметил.

— Что?

— Ничего, — сказал Ан Си. — Просто исторический момент. До Хван согласился без драки.

— Хочешь драку?

— Нет, я ценю историю.

Хван Чон Су стукнул пальцами по столу.

— Хорошо. Решения предварительно такие. «Пустой стул» не трогаем. Языковые фрагменты не выпускаем двадцать четыре часа. Лайв-версия «Эклипс» — сегодня, после согласования. Обращение «Вортекс» — готовим отдельно. Теперь вопрос Сиа Групп.

Все снова посмотрели на меня.

— Я не упоминал их первым, — сказал я.

— Но пел ты, — процитировал Хван.

Я нахмурился.

— Это уже сказала Джан Ди.

— Она позвонила мне.

Вот теперь я замолчал.

Это был плохой уровень взрослой координации.

— И?

— Она недовольна.

— Это её естественное состояние.

— Очень недовольна.

— Тогда это деловое.

Хван Чон Су едва заметно улыбнулся.

— Сиа Групп потребует согласования всех комментариев, где упоминается их проект, стажировка и языковые проверки. Кроме того, они хотят, чтобы ты завтра утром был у них.

— Завтра утром? — переспросил я.

— Да.

— После сегодняшнего эфира?

— Именно.

— А школа?

В комнате наступила короткая пауза.

Каждый раз, когда я упоминал школу, взрослые выглядели так, будто я рассказывал им о редком хобби.

— Согласуем, — сказал менеджер Мун.

— У меня ощущение, что школу в моей жизни держат только как алиби.

— Сейчас не лучший момент для образовательной философии, — сказала госпожа Ин.

— А когда будет лучший?

Никто не ответил.

Видимо, никогда.

Совещание длилось ещё сорок минут.

За это время взрослые успели решить, как не испортить то, что мы случайно спасли. Это оказалось сложнее, чем само спасение.

Когда нас наконец отпустили, было уже далеко за полночь.

Я вышел в коридор и почувствовал, что ноги существуют отдельно от меня и не очень довольны условиями сотрудничества.

До Хван догнал меня у лифта.

— Эй.

Я остановился.

— М-м?

— Спасибо.

Слово было коротким.

Будто он бросил его и сразу пожалел.

Я посмотрел на него.

— За что?

— За то, что не полез в тему.

— Я обещал.

— Люди часто обещают.

— Я реже люди, чем хотелось бы.

До Хван фыркнул.

— Это точно.

Я поднял палец.

— Девятый раз.

— Что?

— Забудь.

Он прислонился плечом к стене.

— Ты завтра правда в Сиа Групп?

— Похоже.

— Когда спать?

— Это вопрос философский.

— Нет, медицинский.

Я посмотрел на него.

— Ты волнуешься?

— Не начинай.

— Уже поздно. Я почувствовал заботу.

— Я могу исправить.

— Ударом?

— Да.

— Тогда не надо. Забота тебе идёт.

До Хван сделал лицо человека, который пожалел, что сказал «спасибо».

— Ты бесишь.

— Десятый, — сказал я.

— Что десятый?

— Всё. Я выиграл.

— Во что?

— Неважно. Приз, кажется, жизнь.

Лифт открылся.

Мы вошли.

На секунду стало тихо.

Потом До Хван сказал:

— Испанский правда бесячий.

— Ты уже говорил.

— Повторяю, потому что он всё ещё в голове.

Я улыбнулся.

— Значит, работает.

— Вот именно. Бесит.

Двери лифта закрылись.

Дома меня встретили едой.

Это был не ужин.

Это была операция по спасению человека от индустрии развлечений.

Со Дам поставила передо мной тарелку так, будто вручала не еду, а официальный приказ выжить.

— Ешь.

— Бабушка, уже поздно.

— Именно. Ешь.

Я сел.

Мать сидела рядом и смотрела на меня так, будто хотела одновременно обнять, расспросить и запретить всей стране приближаться к её сыну.

Ми Ён держала телефон.

— Ты в трендах.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. У меня весь класс сошёл с ума.

— Рад за образовательный процесс.

— Мне уже написали три человека, которые раньше делали вид, что не знают меня.

— Поздравляю, ты стала социальным лифтом.

— Я тебя продам дорого.

— Ми Ён, — сказала мама.

— Что? Он сам продаёт песни на пяти языках.

— Я не продавал.

— Пока.

Ним Сок сидел во главе стола и молчал.

Это было опасно.

Когда дед молчал, он либо был доволен, либо готовился разрушить чью-то жизнь административным путём.

— Ты хорошо держался, — сказал он наконец.

Я моргнул.

Это была похвала.

Настоящая.

В нашей семье такие вещи нужно было фиксировать где-то официально.

— Спасибо.

— Ведущий пытался подвести тебя к оправданиям. Ты не пошёл.

— Я старался.

— Но ты слишком много показал.

Я медленно положил палочки.

— Вы тоже?

— Что «тоже»?

— Мне уже говорили, что я слишком красиво победил.

Ним Сок кивнул.

— Правильно говорили.

Со Дам посмотрела на него.

— Дай мальчику поесть.

— Я не мешаю.

— Ты говоришь о рисках.

— Они есть.

— Они будут и завтра. Еда есть сейчас.

Дед замолчал.

Я решил не вмешиваться.

Семейная мудрость: если бабушка защищает тебя от анализа рисков с помощью еды, не спорь ни с едой, ни с бабушкой.

Со Дам дождалась, пока я сделаю несколько нормальных глотков супа, и только потом сказала:

— Французский фрагмент был хорош.

Я напрягся.

— Спасибо.

— Он подойдёт для витрины.

Я закрыл глаза.

— Бабушка.

— Что?

— Меня сегодня уже пытались превратить в музыкальный супермаркет.

— Я не супермаркет. Я семья.

— Это опаснее.

Ми Ён прыснула.

Со Дам не обиделась.

Это было хуже.

Она просто спокойно сказала:

— Мы поговорим позже. Когда ты выспишься.

— Значит, никогда?

— Су Джин.

— Ладно. Позже.

Мать наконец не выдержала и обняла меня сбоку.

Не сильно, чтобы не мешать есть.

Но достаточно, чтобы я понял: она действительно испугалась.

— Ты был очень взрослым сегодня, — сказала она тихо.

Я посмотрел в тарелку.

Вот это было неприятно.

Не потому что похвала плохая.

Потому что иногда, когда люди говорят «ты был взрослым», они не замечают, что нормальный ответ должен быть: «жаль, что пришлось».

— Я просто отвечал на вопросы, — сказал я.

— Нет, — сказала Со Ён. — Ты держал удар.

Ми Ён фыркнула.

— И пел испанский. Это было неожиданно.

— Тебе не понравилось?

— Мне теперь весь класс просит ссылку. Конечно понравилось. Но я всё равно имею право страдать.

— Ты моя сестра. Это наследственное.

Телефон завибрировал.

Я даже смотреть не хотел.

Но посмотрел.

Сообщение от Джан Ди.

Джан Ди: Завтра в 9:00. Джан Ди: Не опаздывай. Джан Ди: И не приноси с собой новые международные хиты.

Я показал экран бабушке.

Со Дам прочитала.

— Умная девушка.

— Она собирается меня казнить.

— Значит, ответственная.

Ми Ён заглянула через плечо.

— Она ревнует?

Я поперхнулся супом.

Мать тут же подала воду.

Ним Сок нахмурился.

Со Дам спокойно посмотрела на внучку.

— Ми Ён.

— Что? Я просто спросила.

— Иногда «просто спросила» — это начало войны.

— В нашей семье всё начало войны.

— Поэтому мы и выжили, — сказал Ним Сок.

Я пил воду и думал, что, пожалуй, прямой эфир был проще.

Перед сном я всё-таки открыл комментарии.

Зря.

Интернет после прямого эфира напоминал огромный зал, где одновременно спорили фанаты, хейтеры, музыкальные критики, люди, которые случайно пришли из-за испанского фрагмента, школьники, взрослые, поклонники «Эклипс», старые фанаты «Вортекс», новые фанаты меня и несколько человек, которым явно было всё равно, но они любили драки.

[Комментарий] Он реально уничтожил Кима. Я пришла посмотреть, как его разоблачат, а теперь хочу полную версию испанского.

[Ответ] Ким сам виноват. Нельзя просить айдола петь на пяти языках, если он выглядит так, будто может.

[Ответ] Что значит «выглядит так, будто может»?

[Ответ] Ну вот теперь мы знаем, что может.

Дальше.

[Комментарий] “Не называй это спасением” — До Хван убил меня одной строкой. Я плачу.

[Ответ] Не делайте из этого мем. Пожалуйста.

[Ответ] Да, впервые за долгое время им удалось сказать что-то нормально. Не трогайте.

Хороший ответ.

Редкий случай, когда интернет на секунду не выглядел полностью безнадёжным.

Дальше было хуже.

[Комментарий] Сертификаты всё равно покажите. Песни песнями, но бумага нужна.

[Ответ] Документы не умеют петь.

[Ответ] Зато документы умеют закрывать вопросы.

[Ответ] Убейте меня, я на стороне и документов, и песен.

Вот этот человек, возможно, понимал жизнь.

Я пролистал дальше.

[Комментарий] Пять фрагментов звучали как готовые хиты. Это не импровизация. C9 явно готовили весь эфир.

[Ответ] Даже если готовили, вы много знаете айдолов, которые готовы петь на английском, японском, китайском, французском и испанском в прямом эфире?

[Ответ] Это не отменяет вопроса.

[Ответ] Это делает вопрос интереснее.

Я закрыл комментарии.

Потому что последний ответ был опасно точным.

Вопрос действительно стал интереснее.

А интересные вопросы в моей жизни почему-то почти всегда приводили к новым совещаниям.

Телефон завибрировал.

Ю На.

Ю На: Не читай комментарии. Я: Поздно. Ю На: Идиот. Я: Одиннадцатый раз. Уже сверх нормы. Ю На: Что? Я: Ничего. Ю На: Лайв-версия вышла. Я: И? Ю На: Нас хвалят. Всех. Я: Вот видишь. Ю На: Су Мин плачет. Я: Правда? Ю На: Нет. Но у неё лицо как у человека, который мог бы, если бы не лидерство. Я: Передай, что она хорошо сделала. Ю На: Сам передашь. Я: Она меня ударит. Ю На: Значит, передашь искренне.

Я улыбнулся.

Потом пришло ещё одно сообщение.

Не от Ю На.

С неизвестного номера.

Фотография.

Я открыл.

На снимке была старая фреска.

Женщина с медвежьими глазами. Золотой круг за головой. Тонкие линии, похожие то ли на созвездие, то ли на трещины в камне.

Подпись была короткая:

Ты ведь тоже её слышал?

Я сел.

Сон исчез сразу.

Вот и всё.

Музыка. Сертификаты. Скандал. Вортекс. Сиа Групп. Семья.

Всё это вдруг стало очень шумным фоном.

А в центре экрана была фреска из храма Золотой Медведицы.

И вопрос, на который я почему-то не мог ответить шуткой.

Телефон завибрировал снова.

Ещё одно сообщение.

Не играй эту мелодию при людях.

Я смотрел на экран долго.

Потом заблокировал телефон.

Лёг.

Закрыл глаза.

И услышал музыку.

Не «Обезьянку». Не испанский фрагмент. Не песню из прошлой жизни. Не то, что я сегодня сыграл в эфире.

Другую.

Тонкую. Далёкую. Будто кто-то водил пальцем по краю стеклянной чаши в комнате, где никого не было.

Я открыл глаза.

Комната была тёмной.

Телефон лежал рядом.

Молчал.

И впервые за весь этот день я подумал, что прямой эфир был не самым опасным, что со мной случилось.

Просто самым громким.

Примечание автора к главе

Музыкальные ориентиры сцены прямого эфира:

Английский фрагмент — John Legend — All of Me. Японский фрагмент — Hikaru Utada — First Love. Китайский фрагмент — Guang Liang / Michael Wong — Tong Hua. Французский фрагмент — Indila — Dernière Danse. Испанский фрагмент — Luis Fonsi feat. Daddy Yankee — Despacito.

Внутри мира фанфика эти песни не существуют в исходном виде. Су Джин использует память прошлой жизни и адаптирует материал под клавиши, голос и ситуацию прямого эфира.

Глава 15

Сертификат на право дышать Фан-версия. Астер Лис

Утро после победы оказалось подозрительно похоже на утро после поражения.

Голова болела. Телефон вибрировал. Взрослые хотели объяснений. Интернет не умер. Я тоже.

Последнее было, пожалуй, главным достижением.

Я лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался понять, сколько часов спал. Тело утверждало, что минут двадцать. Телефон, если верить времени, настаивал на четырёх часах. Душа вообще отказалась участвовать в подсчётах и где-то внутри тихо лежала лицом вниз.

На тумбочке мигал экран.

Я не хотел смотреть.

Это была зрелая, взвешенная позиция человека, который вчера пережил прямой эфир, совещание, семейный ужин, комментарии и фотографию фрески из храма Золотой Медведицы.

Потом телефон завибрировал снова.

Зрелая позиция проиграла.

На экране было двенадцать непрочитанных сообщений, три пропущенных вызова и одно уведомление от школьного чата, который почему-то решил, что сегодня самое время обсуждать домашнее задание.

Я посмотрел на это уведомление с нежностью.

Домашнее задание.

Прекрасная вещь.

Тихая. Предсказуемая. Без прямого эфира. Без ведущего Кима. Без пяти языков. Без подозрительных фресок, которые приходят ночью с неизвестного номера и советуют не играть мелодию при людях.

Я открыл последнее сообщение.

Джан Ди.

Джан Ди: 9:00. Джан Ди: Не опаздывай. Джан Ди: Если не выспался — это не уважительная причина. Джан Ди: Если умер — HR потребует подтверждение.

Я закрыл глаза.

Сиа Групп.

Отдел кадров.

Языковые подтверждения.

Вчера я отбил публичное обвинение в фейковых сертификатах, исполнив пять фрагментов на пяти языках в прямом эфире. В нормальном мире после такого человеку дали бы поспать, медаль, горячую еду и право не разговаривать с бюрократией хотя бы сутки.

Но я жил не в нормальном мире.

Я жил в мире, где если ты доказал, что умеешь петь на пяти языках, отдел кадров немедленно требовал доказать, что ты умеешь существовать на них же в таблице.

Телефон снова мигнул.

Ми Не.

Ми Не: Доброе утро, международный скандал. Я: Не доброе. Ми Не: У меня сегодня первая пара. Я: Поздравляю с образованием. Ми Не: На первой паре будут обсуждать тебя. Я: Это не входит в учебный план. Ми Не: Уже входит. Один парень с потока спросил, могу ли я достать автограф. Я: Для кого? Ми Не: Для него. На конспекте по макроэкономике. Я: Скажи, что я подписываю только долговые обязательства. Ми Не: Нунна запрещает тебе становиться ещё популярнее. Я: Нунна опоздала примерно на сутки. Ми Не: Тогда хотя бы не пой сегодня на португальском. У меня семинар.

Я улыбнулся.

Потом пришло сообщение от Ю На.

Ю На: Лайв-версия набрала больше, чем клип за первые часы. Ю На: Су Мин делает вид, что это её не радует. Ю На: У неё плохо получается. Я: Поздравляю. Ю На: Не нас поздравляй. Себя береги. Я: Почему все сегодня говорят как люди, которые ждут моего похищения? Ю На: Потому что тебя сейчас хочет похитить каждая компания с деньгами и плохим вкусом. Я: Ты оптимистка. Ю На: Я агдан. Это хуже.

Следующее сообщение было от До Хвана.

Всего два слова.

До Хван: Не продавай.

Я посмотрел на экран.

Потом написал:

Я: Не продам.

Ответ пришёл почти сразу.

До Хван: Я серьёзно.

Я: Я тоже.

Он не ответил.

И это было нормально.

Иногда До Хвану для коммуникации хватало двух слов, одного рычания и угрозы, которая почему-то звучала как забота.

Я отложил телефон.

Полежал ещё десять секунд.

Потом вспомнил Джан Ди и HR.

Встал.

Жизнь продолжалась.

И это по-прежнему была её самая раздражающая черта.

На кухне меня уже ждали.

Со Дам сидела за столом с чашкой чая и выражением лица человека, который заранее знает: сейчас я попытаюсь сбежать без нормального завтрака.

Ним Сок читал газету. Бумажную. Настоящую. Я до сих пор не понимал, как дед умудрялся выглядеть более опасно с газетой, чем большинство людей с оружием.

Мать возилась у плиты.

Ми Не, к моему удивлению, тоже была дома. В джинсах, свободной рубашке и с университетской сумкой через плечо. Вид у неё был такой, будто она одновременно спешит на пару и хочет увидеть, как меня будут кормить принудительно.

— Садись, — сказала Со Дам.

Я сел.

— Мне к девяти в Сиа Групп.

— Поэтому ешь быстрее, но тщательно.

— Это физически сложно.

— Ты вчера пел на пяти языках. С завтраком справишься.

Против такой логики было трудно спорить.

Мать поставила передо мной рис, суп, рыбу и ещё что-то, что выглядело как попытка восполнить все калории, потерянные мной за последние две жизни.

— Мам, я не армия.

— Сегодня ты едешь в корпорацию, — сказала Со Ён. — Это хуже.

Ми Не хмыкнула.

— Там хотя бы стреляют документами.

— Документы больнее, — сказал я. — От них потом остаются обязательства.

Ним Сок перевернул страницу газеты.

— Джан Ди потребовала тебя к девяти?

— Да.

— Значит, ситуация серьёзная.

— Или она просто любит расписание.

— Серьёзные люди любят расписание, — сказал дед.

— Тогда я несерьёзный.

— Это мы уже знали, — сказала Ми Не.

Я посмотрел на неё.

— Нунна, разве тебе не пора в университет?

— Пора. Но мне хотелось увидеть, как тебя отправляют на казнь отделом кадров.

— Семейная поддержка бесценна.

— Именно. Я могу ещё снять.

Со Дам спокойно положила на мою тарелку дополнительный кусок рыбы.

— После Сиа Групп вернёшься домой или в агентство?

— Не знаю.

— Узнаешь — сообщи.

— Это приказ?

— Забота.

— В нашей семье…

— Да, — перебила Ми Не. — Это одно и то же. Мы уже слышали.

Я ткнул палочками в рис.

— Меня начинают цитировать. Плохой знак.

Мать села рядом.

— Су Джин, — сказала она мягко. — Сегодня будь осторожен.

— Со взрослыми?

— С собой.

Я поднял взгляд.

Мать смотрела не тревожно. Хуже. Внимательно.

— Ты вчера выглядел так, будто всё контролируешь, — сказала она. — Но я знаю это лицо.

— Какое?

— Когда ты решаешь, что если не покажешь усталость, её не будет.

Ми Не перестала улыбаться.

Ним Сок опустил газету.

Со Дам молчала, но её молчание было очень конкретным: она тоже слушала.

Я проглотил ответ, который сам же хотел выдать.

Что-то вроде «я в порядке», «это просто эфир», «меня не били, только задавали вопросы». Все эти фразы были удобные, короткие и почти бесполезные.

— Я устал, — сказал я. — Но не разваливаюсь.

Мать кивнула.

— Хорошо.

Ми Не посмотрела на меня с подозрением.

— Ты слишком честно ответил. Это пугает.

— Я экспериментирую.

— Не делай так часто. Люди привыкнут.

Со Дам наконец сказала:

— Сегодня после проверок не подписывай ничего без юриста.

— Бабушка, это языковые подтверждения.

— Вчера это тоже были просто песни.

Я замолчал.

Иногда пожилые люди побеждают не потому, что громче спорят.

А потому что слишком хорошо выбирают момент.

— Хорошо, — сказал я. — Ничего не подпишу без юриста.

— И без семьи, — добавил Ним Сок.

— И без семьи.

— И без менеджера, — сказала мать.

Я посмотрел на неё.

— Мам, если добавить ещё трёх человек, мне проще будет вообще перестать писать имя.

— Это тоже вариант, — сказала Со Дам.

Ми Не встала, закинула сумку на плечо.

— Я побежала. Если кто-то в университете спросит, правда ли ты свободен, что отвечать?

Я поперхнулся супом.

— Ничего.

— Хороший ответ. Таинственный.

— Ми Не, — сказала мать.

— Всё, всё. Ушла. Мелкий, не создавай международный инцидент до обеда. У меня плотное расписание.

— Постараюсь ограничиться национальным.

— Спасибо за понимание.

Она вышла.

Я посмотрел ей вслед.

Потом на часы.

Сиа Групп ждала.

Отдел кадров ждал.

Джан Ди ждала.

И, судя по вчерашнему сообщению, где-то ещё ждала Золотая Медведица.

Утро становилось плотным.

Водитель привёз меня к зданию Сиа Групп ровно в восемь пятьдесят две.

Я специально посмотрел на часы.

Не потому что боялся опоздать.

Потому что хотел иметь доказательство, что хотя бы один жизненный процесс сегодня поддавался контролю.

У входа было больше людей, чем обычно.

Не толпа фанатов, как у C9. Сиа Групп всё-таки была корпорацией, а не агентством, и сотрудники здесь умели делать вид, что не интересуются скандалами. Но сегодня их умение дало трещину.

Охранник на входе узнал меня слишком быстро.

Девушка на ресепшене сказала «доброе утро» слишком вежливо.

Двое сотрудников у лифта внезапно замолчали, когда я подошёл.

Это было хуже, чем крики фанатов.

Фанаты хотя бы честно хотели крови, автографов или полной версии испанского фрагмента. Корпоративные сотрудники хотели того же, но с бейджами и в рамках деловой этики.

Я приложил пропуск.

Турникет пискнул.

Именно в этот момент из-за угла вышла Джан Ди.

В строгом костюме, с планшетом в руке и лицом человека, который уже составил план моего уничтожения, но пока оставлял место для правок.

— Ты вовремя, — сказала она.

— Я боялся HR.

— Значит, у тебя есть инстинкт самосохранения.

— Он просыпается выборочно.

Она окинула меня взглядом.

— Ты спал?

— Формально.

— Ел?

— Семейный контроль подтвердит.

— Комментарии читал?

— Немного.

— Ошибка.

— Я уже понял.

— Нет, — сказала Джан Ди. — Если бы понял, не сказал бы «немного». Люди, которые действительно понимают, говорят «никогда больше».

Мы пошли к лифтам.

Сотрудники вокруг старательно смотрели не на нас. Получалось плохо.

— Сколько человек сегодня хотят меня проверить? — спросил я.

— По документам — пять.

— А не по документам?

— Вся компания.

— Обнадёживающе.

Лифт открылся.

Мы вошли.

Джан Ди нажала кнопку этажа и только после этого повернулась ко мне полностью.

— Вчера ты сделал три вещи, которые осложнили мне утро.

— Всего три?

— Не перебивай. Первая: ты позволил Киму связать своё имя с Сиа Групп в развлекательном эфире.

— Он связал.

— Ты усилил.

— Песней?

— Песнями, — поправила она. — Вторая: ты публично показал навыки, которые мы ещё не подтвердили внутренними процедурами. Третья: ты сделал это настолько эффектно, что теперь молчание компании будет выглядеть как признание, а комментарий — как участие в скандале.

— Звучит плохо.

— Плохо — это когда стажёр случайно ломает кофемашину. Ты создал медийный риск с международным оттенком.

— Я расту.

— Не гордись.

Лифт поднимался.

На стене было зеркальное покрытие, и я видел в отражении нас обоих: уставший подросток в аккуратной одежде и молодая женщина, которая выглядела так, будто её кофе сегодня был не напитком, а единственной линией обороны цивилизации.

— Кто слил? — спросил я.

Джан Ди не ответила сразу.

— Доступ к запросу по твоим языковым подтверждениям был у HR, международного блока, юридического отдела и моего офиса.

— То есть у половины здания.

— Не у половины.

— У четверти?

— Су Джин.

— Я просто уточняю масштаб бедствия.

— Масштаб достаточный, чтобы служба безопасности начала проверку.

Лифт остановился.

Двери открылись.

— А если слив был не из Сиа? — спросил я.

Она посмотрела на меня.

— Объясни.

— C9 тоже знали, что у меня языковые проверки. Не детали, но направление. Редакция могла получить обрывок оттуда.

— Скрин был из внутреннего запроса.

— Скрин можно переслать.

— Спасибо, — сухо сказала Джан Ди. — Без тебя мы бы не догадались.

— Я здесь как стажёр. Иногда напоминаю очевидное.

— Стажёр, который вчера пел на пяти языках, сегодня будет молчать, когда его не спрашивают.

— Это часть проверки?

— Это часть выживания.

Мы прошли в переговорную.

На двери была табличка:

Внутреннее подтверждение компетенций. Комната 3.

Я остановился.

— Нельзя ли заменить на что-нибудь менее похоронное?

— Например?

— «Сертификат на право дышать».

Джан Ди посмотрела на табличку.

— Не давай HR идей.

Внутри меня ждали пятеро.

И ещё двое на экране.

То есть Сиа Групп решила проверить меня не просто серьёзно, а с чувством, что если уж казнить, то межведомственно.

За столом сидели:

— женщина из HR с идеальной причёской и улыбкой, которая явно прошла обучение по нейтральной вежливости; — сотрудник юридического отдела; — мужчина из международного блока; — Чжи Юн, выглядевшая так, будто хотела извиниться за само существование процедуры; — Ха Рин, которая не выглядела виноватой вообще и уже листала какие-то схемы.

На экране видеосвязи были подключены две женщины: одна из японского направления, другая, судя по подписи, из французского люксового блока.

Я сел.

— Доброе утро.

HR-женщина улыбнулась.

— Доброе утро, господин Ли. Мы рады, что вы смогли прибыть вовремя.

— Я тоже. Особенно учитывая, что мой график теперь, кажется, живёт отдельно и богаче меня.

Чжи Юн тихо кашлянула.

Джан Ди села рядом, не глядя на меня.

HR-женщина сохранила улыбку.

Профессионал.

— Сегодня мы проведём предварительное внутреннее подтверждение ваших языковых компетенций и коммуникативной пригодности для участия в международных рабочих процессах.

Я посмотрел на Джан Ди.

— Вот это точно нельзя говорить в эфире.

— Молчать, — сказала она.

— Уже практикую.

HR-женщина продолжила:

— Это не официальный внешний экзамен. Результаты будут использоваться только для внутренней оценки.

Юрист добавил:

— И для подготовки позиции компании в случае внешних запросов.

— То есть если журналисты спросят, вы сможете сказать, что я не полностью выдуман?

Юрист посмотрел на меня.

— Мы так не формулируем.

— А жаль. Звучит честно.

Ха Рин подняла взгляд от схем.

— Можно начать? У меня после этого встреча по прототипу.

— У меня после этого, возможно, смерть, — сказал я. — Но прототип важнее, понимаю.

— Конечно, важнее. Смерть у всех примерно одинаковая, а прототип у нас один.

Я посмотрел на неё с уважением.

— Госпожа Ха Рин, вы сегодня особенно человечны.

— Я не спала.

— Это многое объясняет.

HR-женщина слегка повысила голос:

— Первый блок — английский.

Английский проверял мужчина из международного блока.

Его звали Кан Сок Ву, и он выглядел как человек, который мог произнести слово «синергия» без стыда. Это внушало опасения.

— Господин Ли, — сказал он по-английски, — представьте, что вы на встрече с иностранным партнёром. Вам нужно объяснить свою роль в проекте, не раскрывая конфиденциальные детали.

Хорошо.

Деловой английский.

Не песня.

Не сцена.

Не «любовь без гарантии».

Просто взрослые слова, которые любят жить в презентациях и умирать в реальности.

Я ответил по-английски.

Коротко. Спокойно. Без красивостей.

Что я младший участник рабочей группы. Что моя задача — помогать с пользовательским восприятием, интерфейсной логикой и культурной адаптацией. Что технические решения принимает команда инженеров, а я не уполномочен раскрывать спецификации.

Кан Сок Ву кивнул.

— Хорошо. Теперь партнёр спрашивает: почему школьник участвует в таком проекте?

Прекрасно.

— Потому что иногда человек без привычки к корпоративным ограничениям задаёт вопросы, которые специалисты перестали задавать, — сказал я.

Он поднял брови.

— Вы можете сказать это мягче?

— Могу. Но смысл станет хуже.

Ха Рин тихо хмыкнула.

Джан Ди посмотрела на неё.

Та сделала вид, что изучает схему.

— Ещё мягче, — сказал Кан Сок Ву.

Я переформулировал:

— Моя ценность в проекте — свежий пользовательский взгляд и способность быстро переводить технические решения в понятные сценарии для широкой аудитории.

Кан Сок Ву улыбнулся.

— Вот это уже можно использовать.

— Первую версию тоже можно. Если партнёры умные.

Юрист сделал пометку.

Я не знал, что именно.

Возможно: «не выпускать без присмотра».

Японский блок включили через видеосвязь.

Женщина на экране представилась как госпожа Морита. Возраст определить было сложно: она выглядела одновременно доброжелательно и так, будто могла одним уточняющим вопросом убить рекламную кампанию.

— Господин Ли, — сказала она по-японски. — После вчерашнего эфира многие японские зрители обсуждают ваш фрагмент. Вы изучали японский системно?

— Частично, — ответил я. — Системность в моей жизни часто проигрывала обстоятельствам.

Госпожа Морита улыбнулась.

— Это было поэтично, но не очень информативно.

— Тогда так: я изучал язык через музыку, фильмы, тексты и практику. Формальное подтверждение у меня неполное.

Она кивнула.

— Хорошо. Представьте, что японский партнёр спрашивает о вашем музыкальном фрагменте вчера. Как вы объясните, что это было?

Я замолчал на секунду.

Не потому что не знал японский.

Потому что вопрос был неприятный.

Японский фрагмент вчера получился слишком естественным. Слишком близким к памяти. И к той странной мелодии, которую я слышал ночью после сообщения с фреской.

— Это была сценическая реакция на тему, — сказал я. — Не готовый релиз и не часть проекта. Я использовал знакомую мне эмоциональную форму, чтобы ответить в прямом эфире.

Госпожа Морита внимательно посмотрела на меня.

— «Знакомую эмоциональную форму». Интересная фраза.

— Безопасная, — сказал я.

Джан Ди слегка повернула голову.

— Ты учишься.

— Я под давлением.

Госпожа Морита задала ещё несколько вопросов: о вежливых формах, о переговорах, о том, как отказать, не закрыв дверь окончательно. Это было полезно. Японский деловой язык вообще был искусством оставить собеседнику лицо, пространство и лёгкое желание ещё раз обсудить то, что ты только что отказал.

В конце она сказала:

— Уровень не академически идеален, но рабочий. Особенно для музыкального и культурного блока.

HR-женщина записала.

Я тоже мысленно записал: «не академически идеален» — прекрасная формулировка для всей моей жизни.

Китайский блок взял на себя инженер из команды Ха Рин.

Он вошёл в переговорную с ноутбуком, тремя распечатками и видом человека, которого выдернули из настоящей работы ради красивого мальчика из телевизора. Его звали Пак Чжун Мо, и он явно не собирался тратить время на любезности.

— Объясните это, — сказал он по-китайски и повернул ко мне схему интерфейса.

На схеме было что-то вроде главного экрана будущего сенсорного устройства.

Кнопки. Меню. Иконки. Несколько уровней навигации. Красиво.

Слишком красиво.

Я посмотрел.

Потом ещё раз.

— На китайском? — уточнил я.

— Конечно.

— С критикой или без?

Пак Чжун Мо впервые посмотрел на меня не как на помеху.

— С критикой.

Ха Рин подняла голову.

— Отлично.

Джан Ди тихо сказала:

— Помните, что это всё ещё языковая проверка.

— Так он пусть языком и критикует, — сказала Ха Рин.

Я объяснил по-китайски.

Что экран выглядит перегруженным. Что пользователь не должен думать, куда нажимать в первые три секунды. Что красивые иконки бесполезны, если палец перекрывает половину смысла. Что меню слишком глубокое, а основные действия должны быть ближе. Что устройство нельзя проектировать так, будто им будут пользоваться инженеры, которые его сделали.

Пак Чжун Мо молчал.

Потом спросил:

— Вы понимаете разницу между витринным прототипом и пользовательским устройством?

— Витринный прототип впечатляет начальство, — ответил я. — Пользовательское устройство переживает начальство.

Ха Рин рассмеялась.

Громко.

Джан Ди закрыла глаза.

— Госпожа Ха Рин.

— Что? Он прав.

Пак Чжун Мо неожиданно кивнул.

— На китайском есть ошибки. Но мысль ясная. Более того, слишком ясная.

— Это плохо?

— Для моего отдела — да.

Он забрал схему, но не ушёл.

— Вы сказали вчера в эфире про стеклянный экран.

— Я много чего сказал вчера в эфире.

— Там была хорошая метафора.

— Плохое начало для инженерного разговора.

— Нет. Хорошее. Мы пытаемся сделать устройство красивым. Вы говорите: оно должно дышать под пальцем.

— Я не совсем это…

— Но смысл такой.

Я посмотрел на Ха Рин.

Она уже улыбалась.

Плохо.

Очень плохо.

— Госпожа Ха Рин, — сказал я. — Не надо смотреть на меня как на бесплатную фокус-группу.

— Ты стажёр. Это почти то же самое.

— Я начинаю понимать, почему люди создают профсоюзы.

Джан Ди постучала ручкой по столу.

— После языковых проверок. Не раньше.

— Вот, — сказал я. — Директор на моей стороне.

— Не заблуждайся, — ответила она. — Я просто распределяю эксплуатацию по расписанию.

Французский блок был самым странным.

Не потому что язык сложный.

Потому что на экране появилась женщина из люксового направления, а рядом с ней подключился ещё один участник — мужчина с европейской фамилией, которую я не успел прочитать полностью. Подпись у него была на английском и французском.

Я посмотрел на Джан Ди.

— Это всё ещё внутренняя проверка?

— Да.

— Почему у внутренней проверки вид человека, который выбирает ткань для международной сделки?

— Потому что ты вчера спел французский фрагмент о ткани и дожде.

— Это было ошибкой.

— Нет, — сказала Ха Рин. — Ошибкой было делать это хорошо.

Французская специалистка улыбнулась.

— Господин Ли, не волнуйтесь. Мы не будем требовать от вас идеального французского.

— Спасибо.

— Мы потребуем понимания образа.

Я посмотрел на Джан Ди.

— Это звучит хуже.

— Так и есть, — сказала она.

Меня попросили описать витрину для магазина, где главный мотив — дождь, ткань и память о прикосновении. По-французски.

Со Дам, если ты сейчас где-то почувствовала внезапную радость, знай: это не я. Это обстоятельства.

Я начал осторожно.

Сказал, что люксовая витрина не должна кричать о цене. Она должна заставить человека почувствовать, что вещь уже связана с его личной историей. Дождь — не мокрая улица, а след на ткани, запах воздуха, свет на стекле. Не «купите», а «вы уже помните это, хотя ещё не держали в руках».

Говорил я не идеально.

Местами подбирал слова.

Местами обходил конструкцию, в которой не был уверен.

Но женщина на экране слушала всё внимательнее.

Мужчина с европейской фамилией что-то записал.

Джан Ди рядом со мной стала очень тихой.

Это было плохим признаком.

Когда Джан Ди тихая, значит, в голове у неё уже рождается список будущих проблем.

— Очень интересно, — сказала французская специалистка. — У вас есть опыт в визуальном мерчендайзинге?

— У меня есть бабушка, — ответил я.

Ха Рин прыснула.

Чжи Юн закрыла рот рукой.

Французская специалистка не поняла шутку полностью, но улыбнулась.

— Бабушка?

— Семейный магазин. Ткани. Одежда. Витрины. Выживание среди людей, которые считают, что цвет «почти такой же» — это цвет.

Мужчина на экране засмеялся.

Джан Ди посмотрела на меня так, будто я сейчас случайно открыл ещё одну дверь, за которой стояли контракты, семейная коммерция и Со Дам с чашкой чая.

— Достаточно, — сказала она.

— Но мы только начали, — возразила Ха Рин.

— Именно поэтому достаточно.

HR-женщина записала результат.

Французский: рабочий, образный, нестабильный в грамматике, высокий потенциал для коммуникации в креативном блоке.

Я прочитал это через её плечо.

— «Нестабильный в грамматике» звучит как диагноз.

— Это мягкая формулировка, — сказала HR-женщина.

— У вас талант.

— У нас HR.

Испанский блок появился в расписании как «дополнительный по медийному запросу».

То есть вчера зрители попросили испанский, я зачем-то дал им испанский, а сегодня HR решил, что если страна уже видела, как стажёр поёт на пятом языке, компания должна иметь бумагу, где написано, насколько это было реальностью.

Испанский проверял не внешний эксперт.

Его проверяла молодая сотрудница международного отдела, которая вошла в комнату с видом человека, которому одновременно неловко и очень интересно.

— Я училась в Мадриде, — сказала она. — Меня попросили провести базовую разговорную проверку.

— Вы добровольно согласились?

— После вчерашнего эфира? — Она улыбнулась. — Конечно.

Джан Ди тихо вздохнула.

— Пожалуйста, профессионально.

— Да, директор.

Сотрудница повернулась ко мне и перешла на испанский.

Сначала обычные вопросы: как я себя чувствую, почему выбрал такую подачу, могу ли объяснить разницу между сценическим фрагментом и полноценным исполнением. Потом — что бы я сказал испаноязычной аудитории, если бы они попросили полную версию.

Я ответил, что полная версия требует работы, правок, аранжировки и, желательно, ночи сна для человека, который вчера уже совершил достаточно ошибок.

Сотрудница улыбнулась шире.

— А если они будут настаивать?

— Тогда скажу, что хороший голод полезен для музыки.

— Это можно цитировать?

— Нет.

Джан Ди сразу сказала:

— Нет.

Ха Рин сказала:

— Уже записала.

— Госпожа Ха Рин, — произнесла Джан Ди.

— Что? Для личного вдохновения.

Испанский прошёл быстрее остальных.

Итоговая формулировка была почти обидно простой: «Разговорная база подтверждена, музыкальное произношение сильнее делового».

— То есть петь я могу лучше, чем вести переговоры? — спросил я.

— Пока да, — сказала сотрудница.

— Ужасная новость для переговоров.

— Прекрасная для концертов, — ответила Ха Рин.

Джан Ди посмотрела на неё.

— Ты точно не из C9?

— Нет. Но вчера я поняла, почему у них весело.

— У них не весело. У них кризисы с музыкой.

— У нас кризисы с прототипом. Завидовать нечему.

После пяти блоков HR-женщина подвела предварительный итог.

Она говорила долго.

Очень долго.

Корпорации обладали удивительной способностью превращать очевидное в текст, который можно распечатать, подписать, положить в папку и использовать как щит от реальности.

Суть была такой:

Английский — рабочий. Японский — рабочий, особенно культурно-музыкальный блок. Китайский — достаточный для коммуникации при технической поддержке, требует аккуратности. Французский — креативно сильный, грамматически неровный. Испанский — разговорно-сценический, не профильный, но подтверждён на базовом уровне.

Я слушал и пытался не уснуть с открытыми глазами.

В конце HR-женщина сказала:

— В целом, предварительное подтверждение положительное.

Все посмотрели на меня.

Я осторожно спросил:

— Это значит, я могу дышать без сертификата?

— Нет, — ответила Джан Ди. — Это значит, что ты можешь дышать по временной процедуре.

— Так даже лучше.

— Почему?

— Звучит как название альбома.

— Не произноси слово «альбом» в этой комнате.

— Поздно, — сказала Ха Рин. — Я уже представила.

Джан Ди положила ручку на стол.

— Все свободны, кроме Су Джина, Ха Рин и Чжи Юн.

Я посмотрел на Чжи Юн.

Она выглядела так, будто заранее просила прощения.

— Это была не вся казнь?

— Это была языковая часть, — сказала Джан Ди.

— А теперь?

Ха Рин подняла свои схемы.

— Теперь ты идёшь смотреть, почему наш красивый прототип хочет умереть в руках пользователя.

Я посмотрел на Джан Ди.

— Директор, у меня был прямой эфир вчера.

— Я знаю.

— Я спал четыре часа.

— Я знаю.

— Я прошёл пять языковых проверок.

— Я присутствовала.

— И теперь вы хотите, чтобы я спасал прототип?

— Нет, — сказала Джан Ди. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на него и сказал что-нибудь неприятное до того, как это сделают инвесторы.

Я задумался.

— Когда вы так формулируете, звучит почти разумно.

— Я работаю над этим годами.

Прототип действительно был красивый.

И действительно хотел умереть.

Не буквально.

Хотя если бы техника умела испытывать отчаяние, этот аппарат уже лежал бы на полу лицом вниз.

Его принесли в маленькую лабораторную комнату, где пахло пластиком, металлом и кофе, которым пользовались не как напитком, а как инженерным топливом.

На столе лежало несколько вариантов корпуса.

Чёрный. Серебристый. Белый. Один странно перламутровый, похожий на попытку сделать устройство одновременно будущим и украшением.

Экран был большим по меркам этого мира.

Сенсорным.

Красивым.

И слишком самоуверенным.

Ха Рин взяла один прототип и протянула мне.

— Держи.

Я взял.

Первое ощущение: скользкий.

Второе: тяжеловатый.

Третье: если уронить, все вокруг будут плакать, но каждый по своей причине.

— Ну? — спросила Ха Рин.

— Его проектировали люди с сухими руками, хорошим зрением и верой в человечество.

Инженер Пак Чжун Мо, который тоже присутствовал, нахмурился.

— Это критика?

— Это приговор с возможностью апелляции.

Джан Ди стояла у стены с планшетом.

— Конкретнее.

Я повернул устройство.

— Углы красивые, но ладонь их не любит. Кнопка здесь слишком близко к краю, её будут нажимать случайно. Иконки мелкие. Меню глубокое. Если человеку нужно открыть нужную функцию за три нажатия, а вы заставляете его пройти пять экранов, он возненавидит не функцию, а устройство.

Пак Чжун Мо подошёл ближе.

— Но визуально интерфейс выглядит чище.

— Для презентации. Не для жизни.

Ха Рин скрестила руки.

— А что для жизни?

Я взял стилус, лежавший рядом, потом отложил.

— Не рассчитывайте на стилус как основной способ управления.

Пак Чжун Мо резко выпрямился.

— Но точность…

— Пользователь потеряет его через неделю.

— Не все.

— Достаточно. А потом будет тыкать пальцем и злиться, что устройство, которое обещало будущее, требует от него ногтей ювелира.

Ха Рин медленно улыбнулась.

— Продолжай.

— Основные действия — крупнее. Переходы — короче. Список — проще. Меньше желания показать всё сразу. Устройство не должно демонстрировать, насколько умна команда. Оно должно позволять пользователю чувствовать себя умным.

Чжи Юн записывала так быстро, будто боялась, что слова убегут.

— Ещё, — сказала Ха Рин.

Я посмотрел на корпус.

— Здесь проблема с карманом.

— С карманом? — переспросил Пак Чжун Мо.

— Да. Вы делаете устройство, которое человек будет носить постоянно. В руке, кармане, сумке. Оно должно не только хорошо выглядеть на столе совета директоров. Оно должно пережить жизнь обычного идиота.

— Обычного пользователя, — поправила Джан Ди.

— Я сказал честнее.

— Но в отчёт пойдёт мой вариант.

— Конечно.

Я провёл пальцем по экрану.

— И ещё. Если вы хотите, чтобы сенсорность стала фишкой, не прячьте её. Первый экран должен приглашать касаться. Не меню ради меню, а понятный жест. Нажал — получил отклик. Провёл — экран двинулся. Устройство должно отвечать так, будто оно живое, но не капризное.

Пак Чжун Мо молчал.

Потом сказал:

— Это потребует переработки.

— Да.

— Сроки уже горят.

— Тогда лучше узнать сейчас, что дом стоит на плохом фундаменте, чем после того, как в него заселятся журналисты.

Ха Рин рассмеялась.

— Мне нравится.

Пак Чжун Мо посмотрел на неё так, будто хотел напомнить, что «нравится» не двигает дедлайны.

Впрочем, иногда двигает. Если человек, которому нравится, достаточно высоко стоит в структуре.

— Составь список, — сказала Ха Рин.

Я посмотрел на неё.

— Я?

— Ты.

— Мне не положена смерть после пяти языков?

— Положена. Но после списка.

Джан Ди вмешалась:

— Су Джин не будет составлять технический список сегодня. Он даст устный комментарий, Чжи Юн оформит, инженерный отдел разберёт. Завтра — отдельная встреча.

— Завтра у него C9, — сказала Ха Рин.

— Завтра у него школа, — сказал я.

В комнате снова возникла та самая пауза.

Я начинал ненавидеть эту паузу.

Каждый раз, когда я упоминал школу, взрослые выглядели так, будто я достал из кармана редкий исторический артефакт.

— Школа, — повторил я. — Учебное заведение. Парты. Учителя. Иногда еда, которую не стоит есть без свидетелей.

Джан Ди посмотрела на расписание в планшете.

— Посмотрим.

— Нет, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Что?

— Не «посмотрим». Я понимаю, что у всех горит. Агентство, проект, семья, языки, прототип, комментарии, фрески…

Я осёкся.

Джан Ди сразу заметила.

— Фрески?

— Оговорился.

— Су Джин.

— Усталость.

Она смотрела на меня слишком внимательно.

— Потом поговорим.

— Это плохая фраза.

— Зато честная.

Я выдохнул.

— Я серьёзно. Если меня сейчас растащат на куски, вы получите не полезного стажёра, а красивую табличку «он пытался». Мне нужен график, который не выглядит как месть.

Ха Рин подняла брови.

Чжи Юн перестала писать.

Пак Чжун Мо посмотрел на меня с новым интересом.

Джан Ди молчала несколько секунд.

Потом сказала:

— Хорошо.

Я моргнул.

— Что?

— Хорошо. Сегодня после этого — домой. Завтра первая половина дня школа, если C9 не выставит обоснованный срочный запрос. Вторая половина — согласование с агентством. Послезавтра — проектная встреча по прототипу. Языковые внешние сертификаты распределим отдельно.

— Вы сейчас согласились?

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже эмоционально привязался.

— Отвяжись.

Ха Рин вздохнула.

— Я потеряла стажёра.

— Вы не теряли. Вы временно перестали его перерабатывать.

— Это почти одно и то же.

Джан Ди повернулась ко мне.

— И ещё. Никаких комментариев о прототипе вне этого здания. Никаких песен про стеклянный экран. Никаких метафор, которые можно использовать в рекламе без договора.

— А с договором?

— Су Джин.

— Молчу.

— Ты говорил это вчера.

— Сегодня новая версия.

— Неубедительно.

К обеду я был свободен.

Технически.

На практике свобода выглядела как коридор Сиа Групп, по которому я шёл рядом с Джан Ди, пока она говорила по телефону с юридическим отделом C9.

— Нет, — сказала она в трубку. — Мы не согласуем публикацию языковых фрагментов как официальных демо. Нет. Потому что это создаст связь с нашей внутренней процедурой. Нет, «все уже видели» не является юридическим основанием. Да, я понимаю, что испанский фрагмент вирусится. Нет, мне всё равно, что он вирусится красиво.

Я шёл рядом и старался не улыбаться.

Она резко посмотрела на меня.

— Не улыбайся.

— Я даже не успел.

— Но собирался.

— Вы пугающе эффективны.

Она вернулась к звонку.

— Господин Мун, я понимаю вашу позицию. Но если C9 выпустит это без согласования, Сиа Групп выпустит комментарий отдельно. Да, это угроза. Вежливая.

Я услышал из динамика отдалённый голос менеджера Муна.

Он звучал устало даже через телефон.

— Передайте ему, что я сочувствую, — сказал я.

Джан Ди закрыла микрофон ладонью.

— Он слышит.

— Тогда передайте тише.

Она открыла микрофон.

— Да, он рядом. Нет, я не дам ему трубку. Потому что тогда разговор закончится хуже.

Голос Муна стал чуть громче.

Джан Ди посмотрела на меня.

— Он сказал, что согласен.

— С чем?

— Что тебе нельзя давать трубку.

— Предательство межорганизационного уровня.

Она закончила звонок и убрала телефон.

— C9 хочет короткое официальное видео с благодарностью.

— Моё?

— Общее. «Вортекс» и ты.

— Не сегодня.

— Я сказала то же самое.

— Вы защищаете меня?

— Я защищаю управляемость процесса.

— В вашей устной версии забота звучит странно.

— Потому что это не забота.

— Конечно.

Мы остановились у лифта.

Двери ещё не пришли.

— Кто слил скрин? — спросил я.

— Пока неизвестно.

— Но вы подозреваете кого-то.

— Я подозреваю всех, у кого был доступ.

— Удобная позиция.

— Рабочая.

Она помолчала.

— Есть ещё один момент.

— Мне не нравится начало.

— После вчерашнего эфира к нам пришли три внешних запроса.

— От журналистов?

— Один от журналистов. Один от потенциального партнёра, заинтересованного в международном креативном сопровождении проекта. Один — через люксовое направление.

Я медленно повернулся к ней.

— Французский фрагмент.

— Да.

— Бабушка.

— Вероятно.

— Она бы не стала так быстро.

Джан Ди посмотрела на меня.

Молча.

Я подумал.

— Стала бы.

— Умная женщина.

— Опасная женщина.

— Это часто одно и то же.

Лифт пришёл.

Мы вошли.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь ты идёшь домой и спишь.

— Это официальный приказ?

— Да.

— Подписанный?

— Су Джин.

— Просто уточняю. Я сегодня много общался с HR.

Она неожиданно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И тут же перестала.

— И ещё.

— Конечно. Без «ещё» день был бы незаконченным.

— Вчера ночью ты сказал про фреску.

Я посмотрел на двери лифта.

— Оговорился.

— Ты плохо врёшь, когда устал.

— Значит, мне нужно больше спать.

— Су Джин.

Лифт спускался.

Цифры этажей менялись слишком медленно.

— Мне пришло сообщение, — сказал я наконец.

— Какое?

— Фотография фрески из храма Золотой Медведицы. Подпись: «Ты ведь тоже её слышал?». Потом второе: «Не играй эту мелодию при людях».

Джан Ди не сказала «что за бред».

Не засмеялась.

Не попросила повторить.

Она просто стала очень спокойной.

Слишком спокойной.

— Покажи.

Я достал телефон.

Открыл сообщения.

И замер.

Фотографии не было.

Переписки не было.

Номера не было.

Пусто.

На экране — обычный список сообщений. Джан Ди, Мун, Ю На, Ми Не, C9-чат. Ничего неизвестного.

Я пролистал.

Ничего.

Проверил удалённые.

Ничего.

Джан Ди смотрела на экран.

— Ты уверен?

Я медленно поднял глаза.

— Да.

— Может, сон?

— Нет.

— Усталость?

— Нет.

— Ты сохранил фото?

— Я… — Я осёкся.

Не сохранил.

Конечно.

Потому что нормальные люди, получив мистическую фотографию после прямого эфира, не делают скрин. Они смотрят на неё, пугаются, ложатся спать и оставляют проблему будущему себе.

Будущее я сейчас очень неодобрительно относилось к прошлому мне.

Двери лифта открылись.

Мы вышли в холл.

Джан Ди говорила тихо:

— Никому пока не рассказывай.

— Почему?

— Потому что если это чья-то игра, мы не знаем правил. Если это не игра, тем более.

— Вы сейчас слишком быстро приняли вариант «не игра».

— Я работаю с Ха Рин и тобой. Моя планка странного давно опущена.

— Спасибо?

— Это не комплимент.

Мы остановились у выхода.

— Я проверю, можно ли восстановить данные, — сказала она. — Но мне нужен твой телефон.

— Сейчас?

— Нет. Сегодня ты идёшь домой. Завтра принесёшь. И никому не играй эту мелодию.

Я посмотрел на неё.

— Вы даже не знаете, какая это мелодия.

— Именно.

Несколько секунд мы молчали.

Потом она добавила:

— И, Су Джин.

— Да?

— Если ты её всё-таки услышишь снова, запиши не музыку. Запиши обстоятельства. Где был, кто рядом, что делал до этого.

— Вы превращаете мистику в отчёт?

— Я превращаю неизвестное в данные.

Я почти рассмеялся.

— Директор, кажется, вы единственный человек, который может напугать привидение таблицей.

— Если оно мешает проекту, оно заслужило.

Домой я не поехал.

Я собирался.

Честно.

Но у выхода из Сиа Групп меня встретил звонок от менеджера Муна.

— Только не говорите, что мне нужно в C9, — сказал я вместо приветствия.

— Тебе не нужно в C9.

— Правда?

— Да. Мы едем к тебе.

Я остановился.

— Что?

— Не все. Я, госпожа Ин и Джи Ху. Нужно согласовать обращение «Вортекс» на послезавтра и позицию по «Пустому стулу». Дома будет удобнее, раз тебе приказали отдыхать.

Я посмотрел на небо.

Отдых.

В моём случае это, видимо, означало: совещание сменило адрес.

— Менеджер Мун.

— Да?

— Вы понимаете, что фраза «мы едем к тебе» звучит как вторжение?

— Я предупредил.

— Это не отменяет вторжения.

— Мы привезём еду.

Я задумался.

— Какую?

— Нормальную.

— Бабушка всё равно скажет, что недостаточно.

— Значит, привезём много.

— Вы учитесь.

— У меня хороший учитель. Катастрофический, но хороший.

Я вздохнул.

— Ладно. Только без камер.

— Су Джин.

— Уточняю. После вчерашнего у меня доверие к людям с техникой снизилось.

— Без камер.

Я сел в машину.

Водитель спросил:

— Домой?

Я посмотрел на телефон.

На список сообщений, где не было фотографии фрески.

На уведомления, где люди всё ещё требовали полную версию испанского.

На сообщение До Хвана: «Не продавай».

На последнее от Джан Ди: «Иди домой. Это приказ».

— Домой, — сказал я.

Если уж совещание всё равно найдёт меня, пусть хотя бы бабушка накормит всех до того, как начнутся новые проблемы.

Менеджер Мун действительно привёз еду.

Много.

Это спасло ему жизнь.

Со Дам встретила его у двери так, будто заранее знала: человек пришёл не просто в гости, а с рабочей повесткой. Джи Ху поклонился настолько вежливо, что даже Ним Сок одобрительно хмыкнул. Госпожа Ин выглядела немного растерянной: видимо, антикризисный PR не всегда готовит к семейным домам, где бабушка способна превратить любой визит в проверку воспитания.

— Проходите, — сказала Со Дам. — Раз уж вы привезли работу, сначала поедите.

— Мы не хотели беспокоить, — начал менеджер Мун.

— Хотели, — сказала Со Дам. — Иначе не пришли бы.

Мун замолчал.

Я посмотрел на него с сочувствием.

Новичок.

Джи Ху сел за стол рядом со мной и тихо сказал:

— У тебя дома страшнее, чем на шоу Кима.

— Зато кормят лучше.

— Это правда.

Госпожа Ин, кажется, пыталась понять, можно ли обсуждать медиаплан между супом и мясом. Со Дам решила за неё: нельзя.

Первые двадцать минут все ели.

Даже менеджер Мун.

Даже госпожа Ин.

Даже Джи Ху, который сначала держался как идеальный гость, а потом понял, что в доме Со Дам идеальный гость — это тот, кто ест без лишней героики.

Только после этого бабушка поставила чай и сказала:

— Теперь говорите.

Мун достал планшет.

— Нам нужно согласовать позицию по финальному фрагменту шоу. В сети его называют «Пустой стул», «Не вместо», «Пять голосов» и ещё несколькими названиями.

— Агентство не будет его выпускать, — сказал я.

— Мы уже приняли это решение, — сказал Мун.

— Тогда что согласовывать?

Госпожа Ин ответила:

— Фанаты начали собирать нарезки. Некоторые используют кадры Ин Чоля. Это может уйти в плохую сторону. Нам нужно официально обозначить границу так, чтобы не выглядеть как цензура.

Джи Ху сжал чашку.

— Нельзя использовать его кадры под этот фрагмент.

— Да, — сказала госпожа Ин. — Но если мы скажем это слишком жёстко, часть фанатов решит, что мы запрещаем им помнить.

Мать, сидевшая рядом, тихо произнесла:

— Значит, нужно сказать не «не делайте», а «пожалуйста, не превращайте память в монтаж для спора».

Все посмотрели на неё.

Со Ён смутилась.

— Простите. Я не специалист.

— Нет, — сказала госпожа Ин. — Это хорошая формулировка.

Со Дам кивнула.

— Память должна оставаться у тех, кто помнит. Не у тех, кто хочет выиграть спор.

Госпожа Ин уже записывала.

Менеджер Мун посмотрел на меня.

— У тебя вся семья такая?

— Я самый проблемный, — сказал я. — Остальные просто опасные.

Ним Сок, до этого молчавший, сказал:

— Обращение группы должно быть без музыки.

Джи Ху кивнул.

— Мы тоже так думаем.

— И без новичка.

Я поднял руки.

— Я не собирался.

— Хорошо, — сказал Ним Сок. — Иногда лучший способ помочь — не стоять в кадре.

Джи Ху посмотрел на него внимательно.

— Да.

И в этом «да» было больше, чем согласие с медиапланом.

Обращение начали обсуждать уже всерьёз.

Госпожа Ин предложила три варианта. Все три были лучше вчерашнего пресс-релизного трупа, но всё ещё слишком осторожные.

Джи Ху слушал.

Мун правил.

Со Дам иногда задавала вопрос, от которого юридически безопасная фраза внезапно становилась человеческой.

Мать предлагала мягкие слова.

Ним Сок убирал лишний пафос.

Я в какой-то момент понял, что мой дом превратился в неофициальный кризисный штаб C9.

И это было странно уютно.

Пока Ми Не не вернулась из университета.

Она вошла, увидела в гостиной менеджера Муна, госпожу Ин, Джи Ху, меня, семью и планшет с медиапланом.

Остановилась.

— Я ошиблась квартирой?

— Нет, — сказал я. — У нас совещание.

— Дома?

— Они привезли еду.

Ми Не посмотрела на пакеты.

— Тогда ладно.

Потом увидела Джи Ху.

И тут впервые за день моя старшая сестра немного потеряла лицо.

Совсем немного.

На полсекунды.

Но я заметил.

— Здравствуйте, — сказал Джи Ху вежливо.

— Здравствуйте, — ответила Ми Не так же вежливо.

Почти.

Я улыбнулся.

Она мгновенно посмотрела на меня.

Взгляд был страшный.

«Только попробуй».

Я не попробовал.

Я хотел жить.

Ми Не села рядом с матерью и, конечно, через три минуты уже влезла в обсуждение.

— Вы хотите сказать фанатам не использовать старые кадры? — спросила она.

— Аккуратно, — ответила госпожа Ин.

— Тогда напишите от лица группы, а не агентства. Агентство в этой теме все равно будут подозревать.

— Группа и так будет говорить.

— Нет. Я имею в виду текст. Не «C9 просит», а «мы просим». Разница большая.

Госпожа Ин посмотрела на неё с профессиональным интересом.

— Вы учитесь на PR?

— На экономике.

— Жаль.

— Мне тоже иногда.

Я тихо сказал:

— Нунна, осторожно. Так и до стажировки недалеко.

— В отличие от некоторых, я умею избегать эксплуатации.

— Ты только что бесплатно консультируешь C9.

Ми Не замерла.

Потом посмотрела на менеджера Муна.

— У вас есть гонорар?

Мун моргнул.

Со Дам улыбнулась.

— Хорошая девочка.

Джи Ху тихо засмеялся.

Госпожа Ин записала ещё что-то.

Кажется, C9 только что получило второй семейный ресурс.

Я начал волноваться.

К вечеру черновик обращения был готов.

Короткий.

Без музыки.

Без красивого монтажа.

Без меня.

Джи Ху прочитал его вслух.

Не полностью актёрски. Не как айдол.

Как человек, который всё ещё учился говорить на тему, где каждое слово могло порезать.

Мы не просим забыть. Мы не просим простить нас за то, что не принадлежит только нам. Мы просим не превращать память в монтаж для спора. Мы молчали слишком долго. За это молчание — простите. Мы будем говорить осторожно, потому что есть вещи, которые нельзя использовать как часть продвижения. И мы будем работать. Не вместо. Рядом. Пока сможем идти.

После последней фразы в комнате стало тихо.

До Хвана здесь не было.

Но его голос будто оставался рядом.

Не называй это спасением. Просто дай нам дойти.

Госпожа Ин медленно кивнула.

— Это можно записать.

Менеджер Мун посмотрел на Джи Ху.

— Ты готов сказать это на камеру?

Джи Ху не сразу ответил.

— Нет.

Мун замер.

— Но скажу.

Со Дам поставила перед ним чашку чая.

— Тогда сначала допей.

Джи Ху посмотрел на чашку так, будто не ожидал, что после тяжёлого текста в мире всё ещё существует чай.

— Спасибо.

Ми Не тихо сказала мне:

— Он правда красивый.

Я подавился воздухом.

— Нунна.

— Что? Я взрослая женщина, я могу объективно оценивать.

— Взрослые женщины обычно говорят это не шёпотом брату.

— Это потому что у взрослых женщин обычно братья не сидят рядом с айдолами в гостиной.

— Справедливо.

Джи Ху, кажется, услышал.

И сделал вид, что нет.

Вот это профессионализм.

Когда гости ушли, дом снова стал домом.

Не полностью.

После любого совещания в воздухе остаётся след: недопитый чай, сдвинутые стулья, ощущение, что стены теперь знают больше, чем должны.

Я поднялся к себе.

Ми Не догнала меня на лестнице.

— Мелкий.

— М-м?

— Ты правда в порядке?

Я остановился.

— Сегодня этот вопрос уже задавали.

— Значит, отвечай лучше.

Я посмотрел на неё.

Ми Не стояла на ступеньку ниже, но всё равно выглядела старше. Не ростом. Правом.

Старшие сёстры вообще странные существа. Они могут издеваться над тобой весь день, а потом одним вопросом попасть туда, куда не достали ни ведущие, ни директора, ни отдел кадров.

— Я не знаю, — сказал я честно.

Она кивнула.

— Уже лучше.

— Чем?

— Чем «я в порядке».

— Ты стала психологом на экономике?

— Нет. Просто у меня есть младший брат, который вчера спел на пяти языках, сегодня прошёл корпоративную казнь, а вечером устроил дома штаб айдольного агентства. Даже экономист поймёт, что баланс нарушен.

— И что советует экономист?

— Снизить нагрузку, повысить сон и не принимать инвестиции от подозрительных людей с камерами.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не играй ночью.

Я замер.

— Что?

— Музыку. Ты иногда ночью играешь. Мама слышит.

Я смотрел на неё слишком долго.

Ми Не нахмурилась.

— Что-то случилось?

— Нет.

Она прищурилась.

— Ты сейчас врёшь хуже, чем обычно.

— Устал.

— Это уже говорили.

— Значит, версия стабильная.

Ми Не не стала давить.

Просто сказала:

— Если что-то странное происходит, сначала скажи семье. Не агентству. Не этой своей грозной директорше. Не интернету. Семье.

— Джан Ди не моя.

— Я сказала «своей» в организационном смысле.

— Конечно.

— И не переводи тему.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Обещаешь?

Я помолчал.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

Она вздохнула.

— Ладно. Для тебя это прогресс.

Ми Не спустилась вниз.

Я поднялся к себе.

И первое, что увидел, — телефон на столе.

Экран светился.

Одно новое сообщение.

От неизвестного номера.

Я не сразу подошёл.

Смешно.

Вчера я вышел в прямой эфир, где меня пытались разоблачить перед всей страной. Сегодня спорил с HR, Джан Ди, инженерами, C9 и собственной семьёй.

А теперь стоял в трёх шагах от телефона и не хотел смотреть на сообщение.

Потому что голос ведущего, юридические риски и даже отдел кадров были понятными врагами.

А это — нет.

Я подошёл.

На экране была фотография.

Та же фреска.

Женщина с медвежьими глазами. Золотой круг. Линии, похожие на созвездие или трещины в камне.

Но теперь к изображению была добавлена маленькая деталь.

Внизу кадра виднелся край чьей-то руки.

Тонкие пальцы.

И браслет.

Я видел этот браслет раньше.

На запястье Юи Накамуры.

Подпись была на японском.

Короткая.

Если ты слышишь её после песни, значит, она уже услышала тебя.

Я сел на край кровати.

Телефон в руке казался слишком тяжёлым.

Через секунду пришло второе сообщение.

Не отвечай здесь. Завтра. Старый храм. До заката.

Я смотрел на экран и впервые за долгое время не знал, какая шутка подойдёт.

Потом телефон мигнул ещё раз.

Сообщение от Джан Ди.

Джан Ди: Ты дома?

Я посмотрел на фотографию.

На браслет.

На японскую подпись.

На просьбу не отвечать.

Потом написал Джан Ди:

Я: Дома.

Она ответила:

Джан Ди: Хорошо. Спи.

Я не ответил.

Потому что в комнате, где не было ни клавиш, ни сцены, ни зрителей, вдруг очень тихо зазвучала мелодия.

Не из прошлой жизни.

Не из этого мира.

И точно не та, которую можно было объяснить отделу кадров.

Я положил телефон экраном вниз.

Мелодия не исчезла.

За стеной что-то тихо скрипнуло — может, дом, может, ветер, может, обычная ночная жизнь, которой было всё равно до фресок и прямых эфиров.

Я закрыл глаза.

И понял, что завтра у меня, кажется, появился ещё один пункт в расписании.

Школа. C9. Сиа Групп. Семья. Старый храм до заката.

Я медленно выдохнул.

— Главное, — сказал я в темноту, — чтобы Золотая Медведица не потребовала сертификат.

Мелодия на мгновение стала громче.

Будто кто-то услышал.

И усмехнулся.

Глава 16

Утро началось не с будильника.

Это уже было хорошо.

Утро началось с того, что я проснулся за пять минут до будильника, посмотрел в потолок и понял: организм наконец научился бояться расписания сильнее звука.

Прогресс.

За окном было светло. Дом жил тихо: где-то внизу звякнула посуда, по коридору прошёл кто-то из домашних, за стеной едва слышно работала вода. Нормальное утро нормального дома.

Проблема была в том, что я уже не очень подходил к слову «нормальное».

Я повернул голову.

Телефон лежал экраном вниз на тумбочке.

Вчера вечером я положил его так, будто если не смотреть на сообщение, то сообщение тоже начнёт сомневаться в собственной реальности.

Сообщение, конечно, не сомневалось.

Оно ждало.

Я взял телефон.

Фотография была на месте.

Фреска. Женщина с медвежьими глазами. Золотой круг. Линии, похожие на созвездие или трещины. Край руки. Тонкие пальцы. Браслет Юи Накамуры.

И подпись:

Если ты слышишь её после песни, значит, она уже услышала тебя.

Второе сообщение:

Не отвечай здесь. Завтра. Старый храм. До заката.

Я сделал скриншот.

Экран мигнул.

Скриншот сохранился.

Я открыл галерею.

Фотография была там.

Я сделал ещё один скриншот.

Потом ещё один.

После вчерашнего исчезновения переписки я решил, что паранойя — это не болезнь, а форма цифровой гигиены.

Телефон завибрировал в руке.

Я чуть не уронил его.

Сообщение от Джан Ди.

Джан Ди: Проснулся?

Я посмотрел на экран.

Потом на фотографию фрески.

Потом снова на сообщение Джан Ди.

Вчера я пообещал ей показать телефон. Сегодня у меня было доказательство. Более того, доказательство не исчезло.

Теоретически нужно было сразу отправить ей скрин.

Практически надпись «не отвечай здесь» смотрела на меня с такой спокойной уверенностью, будто знала о теоретических потребностях намного больше меня.

Я написал:

Я: Да.

Ответ пришёл сразу.

Джан Ди: Сегодня первая половина дня школа. После школы C9. Телефон мне покажешь до C9. Я: У меня сегодня может быть семейное дело. Джан Ди: Семейное или очередное стихийное бедствие? Я: Иногда разница неочевидна. Джан Ди: Су Джин. Я: Я покажу телефон. Джан Ди: До заката.

Я замер.

Пальцы зависли над экраном.

До заката.

Она написала это просто как удобную временную границу. Скорее всего. День, дела, C9, телефон — логично.

Скорее всего.

Я посмотрел на сообщение из неизвестного номера.

Старый храм. До заката.

Потом на сообщение Джан Ди.

До заката.

Совпадения — это такие маленькие зверьки, которые сначала выглядят мило, а потом начинают грызть проводку.

Я: Почему до заката? Джан Ди: Потому что после заката нормальные люди не бегают по чужим кризисам. Я: Убедительно. Джан Ди: И потому что вечером у тебя должен быть отдых. Это слово тебе незнакомо, но мы будем тренироваться.

Я выдохнул.

Логично.

Нормально.

Никакой мистики.

Просто Джан Ди, которая угрожает мне отдыхом.

Телефон снова завибрировал.

Ми Не.

Ми Не: Ты жив? Я: Да. Ми Не: Подозрительно короткий ответ. Я: Утро. Ми Не: У меня сегодня весь поток обсуждает твоё «документы не умеют петь». Я: Это сказал Мин Соп. Ми Не: Поздно. Интернет приписывает тебе. Я: Передай интернету, что он вор. Ми Не: Ты сейчас жалуешься на плагиат? Я: Нунна, не начинай. Ми Не: Ладно. Не создавай новых мемов до обеда. У меня семинар.

Я убрал телефон.

Потом снова взял.

Открыл фотографию фрески.

Увеличил браслет.

Да. Юи.

Ошибиться было сложно. Тонкая цепочка с маленькой подвеской в форме листа. Я видел её на её запястье, когда она требовала доиграть мелодию. Тогда это выглядело как странность талантливой иностранной девушки.

Теперь выглядело как улика.

Очень неудобная улика.

Я сохранил фотографию в отдельную папку.

Назвал папку: не трогать.

Потом подумал и переименовал в: учёба.

Если кто-нибудь из семьи случайно увидит папку «не трогать», он обязательно тронет. Если увидит «учёба», шансы выжить у тайны выше.

Семейная кибербезопасность.

Завтрак был коротким.

Не потому что Со Дам позволила.

Потому что я ел быстрее, чем она успевала подкладывать.

Это была опасная стратегия. Бабушка могла расценить ускорение как попытку побега и открыть второй фронт в виде риса. Но сегодня мне повезло: она только посмотрела внимательно и сказала:

— Не торопись так. Кто-то гонится?

Я почти ответил: «Золотая Медведица».

Но вовремя вспомнил, что семейный завтрак не место для мистических признаний. Особенно если рядом Ним Сок, который после слов «храм» и «неизвестный номер» мог не просто запретить мне выходить, а купить храм, неизвестный номер и всех людей, которые могли быть с ними связаны.

— Школа, — сказал я.

Ми Не, уже одетая для университета, подняла глаза от чашки.

— Никогда ещё слово «школа» не звучало так фальшиво.

— Нунна, у тебя пара.

— У тебя лицо.

— Что с ним не так?

— Оно говорит: «Я придумал плохой план и надеюсь, что никто не заметит».

Мать насторожилась.

— Су Джин?

— У меня обычный день, — сказал я.

За столом повисла тишина.

Ми Не медленно положила палочки.

— Вот теперь точно врёшь.

— Почему?

— У тебя обычных дней не было с момента, как ты начал появляться в новостях.

Ним Сок сложил газету.

— Что за план?

Я посмотрел на часы.

— План — пойти в школу, пережить реакцию людей, потом C9, потом, возможно, Сиа Групп.

— «Возможно»? — спросила Со Дам.

— Зависит от расписания.

— От чьего?

Я открыл рот.

Закрыл.

Это был хороший вопрос.

От расписания Джан Ди. От расписания C9. От расписания школы. От расписания храма. От расписания неизвестных мистических сил, которые, к сожалению, не прислали официальную таблицу.

— От общего, — сказал я.

— Плохой ответ, — сказала Ми Не.

— Зато универсальный.

Мать смотрела на меня слишком внимательно.

— Ты правда пойдёшь в школу?

— Да.

Это было правдой.

Частично.

Мне действительно нужно было идти в школу. Если я перестану там появляться, даже учителя начнут подозревать, что меня окончательно продали индустрии развлечений. Кроме того, школа была удобным местом, где можно хотя бы пару часов притворяться нормальным подростком.

Правда, после прямого эфира на пяти языках это притворство обещало быть слабым.

Со Дам наконец кивнула.

— После школы сообщи, куда едешь.

— Хорошо.

— Не «постараюсь».

— Хорошо, — повторил я.

Ми Не прищурилась.

— Вижу прогресс. Страшно.

Я встал.

— Нунна, если тебя в университете спросят про испанский фрагмент…

— Я скажу, что ты слишком юн для международного брака.

Я замер.

— Что?

— Ничего. Иди в школу.

Мать прикрыла рот рукой.

Ним Сок нахмурился.

Со Дам спокойно отпила чай.

— Ми Не.

— Что? Я защищаю семью от чрезмерного интереса общественности.

— Защита семьи не должна начинаться с международного брака за завтраком.

— Хорошо. Начну после обеда.

Я ушёл до того, как разговор стал ещё хуже.

Школа встретила меня так, как и должна была встретить школа человека, который вчера пел на пяти языках в прямом эфире.

Плохо.

Не катастрофически.

Но плохо.

У ворот стояли ученики.

Не все. Но достаточно, чтобы я понял: часть людей сегодня пришла раньше не ради образования. Несколько телефонов поднялись почти сразу. Кто-то шепнул моё имя. Кто-то попытался сделать вид, что просто поправляет волосы, но камера на телефоне выдала его с головой.

Я остановился у ворот.

Внутри меня возникло странное желание развернуться и пойти обратно.

Не от страха.

От усталости.

Сцена, студия, C9, Сиа Групп, семья, комментарии — всё это было громко, но ожидаемо. Школа должна была быть местом, где максимум проблем — контрольная, слухи и еда в столовой, которую нельзя было опознать без медицинского образования.

Теперь даже здесь люди смотрели на меня как на контент.

— Ли Су Джин!

Я повернул голову.

Ко мне подбежал одноклассник, имя которого я знал не сразу. Это было неловко. Особенно учитывая, что он явно знал моё.

— Ты правда вчера всё сам? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Он замер.

Телефоны вокруг тоже будто приблизились.

— Свет, звук, камеры и ведущего предоставила студия.

Парень моргнул.

Кто-то рядом засмеялся.

Телефоны чуть опустились.

— Я про песни.

— Я тоже. Без микрофона было бы хуже.

— А испанский?

— Испанский тоже лучше с микрофоном.

Парень понял, что нормального ответа не будет, и отступил.

Хорошо.

Работает.

Если на вопрос нельзя ответить безопасно, нужно сделать ответ достаточно бесполезным, чтобы его было скучно пересказывать.

У входа в здание стоял учитель.

Не тот, который обычно дежурил. Этот был из администрации. С лицом человека, который вчера получил слишком много звонков от родителей и сегодня решил защищать учреждение от ученической славы.

— Ли Су Джин, — сказал он. — К директору.

Я посмотрел на часы.

— До урока?

— Сейчас.

Конечно.

Школьный директор.

Моя любимая категория взрослых: достаточно важных, чтобы портить утро, и недостаточно важных, чтобы отменить прямой эфир.

Директор школы был человеком вежливым.

Это уже настораживало.

Он пригласил меня сесть, предложил воду и даже не начал разговор с фразы «что вы себе позволяете». Значит, проблема была не дисциплинарная. Проблема была административная.

— Су Джин, — сказал он. — После вчерашнего эфира вокруг вас возник повышенный интерес.

— Я заметил.

— Школа обеспокоена.

— Моей успеваемостью?

— В том числе.

То есть не успеваемостью.

— Мы понимаем, что у вас сейчас сложный график, — продолжил директор. — Но школа не может превратиться в площадку для фанатов, журналистов и обсуждения шоу-бизнеса.

— Я тоже не хочу, чтобы она превратилась.

— Хорошо. Тогда мы договоримся о нескольких правилах. Вы не даёте интервью на территории школы. Не отвечаете на провокации. Не собираете вокруг себя толпу. Если у входа появляются журналисты, сразу сообщаете администрации.

Я кивнул.

— Согласен.

Директор, похоже, ожидал сопротивления.

Я не стал объяснять, что школа как площадка для интервью не входила в мои планы. Я и в студии-то не особенно хотел давать шоу, просто обстоятельства имели чувство юмора хуже моего.

— Также, — добавил он, — мы получили запрос от вашего агентства о возможной корректировке учебного графика.

Вот оно.

Я медленно поднял взгляд.

— Агентство запросило?

— Предварительно.

Менеджер Мун.

Хороший человек.

Усталый. Заботливый. Иногда опасный.

— Я не хочу уходить на индивидуальный график полностью, — сказал я.

Директор явно удивился.

— Почему?

— Потому что тогда все решат, что школа для меня закончилась. А если они решат это, агентство, Сиа Групп и семья начнут делить всё оставшееся время без сопротивления.

Директор некоторое время смотрел на меня.

— Это… необычный аргумент.

— Зато честный.

— Вы хотите сохранить обычное посещение?

— Насколько возможно.

— При вашем расписании это будет сложно.

— Моя жизнь уже состоит из сложностей. Школа хотя бы знакомая.

Он кивнул.

— Тогда я предложу компромисс. Основные предметы — по возможности очно. В дни съёмок и корпоративных обязательств — подтверждённые отработки. Но без злоупотребления.

— Кем?

— Все стороны, — сказал директор.

Я почти улыбнулся.

— Вы умеете говорить как человек, который встречался с агентствами.

— Я работаю в школе, Су Джин. Агентства не самый сложный вид родителей.

Вот тут я его зауважал.

Директор открыл папку.

— И ещё. Сегодня после третьего урока вас просит забрать представитель C9.

— После третьего?

— Да.

— Кто согласовал?

— Ваш менеджер.

— А Сиа Групп знает?

Директор замер.

— Должна?

Я закрыл глаза.

Совершенно обычный день.

Ничего необычного.

Просто три организации пытаются составить моё расписание, не разговаривая между собой, и где-то в этом расписании ждёт храм до заката.

— Я сам разберусь, — сказал я.

— Надеюсь, — ответил директор. — Потому что у меня есть школа, а не международный центр координации Ли Су Джина.

— Пока.

Директор посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

— Шутка, — сказал я.

— Надеюсь.

Первый урок прошёл почти нормально.

Если не считать, что каждый раз, когда учитель произносил слово «текст», «язык» или «ответ», несколько человек оборачивались на меня.

Второй урок был хуже.

Учительница английского решила, что лучший способ снизить напряжение — никак не упоминать вчерашний эфир.

Это был правильный план.

Он продержался семь минут.

Потом кто-то на задней парте прошептал «All of Me» так, будто призывал демона.

Класс взорвался.

Учительница закрыла глаза.

— Тишина.

Тишина не наступила.

Я поднял руку.

— Можно?

Учительница посмотрела на меня с надеждой и страхом.

— Что именно?

— Снизить температуру.

— Осторожно.

Я повернулся к классу.

— За каждый вопрос про вчерашний эфир я буду просить вас объяснить грамматическую структуру вопроса на английском.

Класс замолчал.

— Жестоко, — сказал кто-то.

— Эффективно, — ответил я.

Учительница посмотрела на меня так, будто в её глазах я только что перешёл из категории «проблема» в категорию «сомнительный, но полезный ресурс».

Опасное повышение.

Третий урок я пережил уже на чистом упрямстве.

После звонка телефон завибрировал.

Менеджер Мун.

Мун: Машина у бокового входа. Я: У меня после школы Сиа Групп. Мун: У тебя C9. Я: У меня также есть школа, тело и подозрительное количество обязательств. Мун: Не начинай. Нам нужно записать короткую позицию по обращению и обсудить график после эфира. Я: Сколько времени? Мун: Два часа. Я: Вы знаете, что это ложь? Мун: Полтора. Я: Всё ещё ложь. Мун: Су Джин.

Я посмотрел на часы.

До заката было достаточно времени.

Если C9 действительно уложится.

То есть времени не было.

Я написал Джан Ди:

Я: C9 забирает меня после третьего урока. Я покажу телефон после. Джан Ди: Нет. Я: Это коротко. Джан Ди: У тебя слово «коротко» находится в розыске. Я: Тогда до заката. Джан Ди: Не используй мои слова против меня. Я: Я использую только расписание. Джан Ди: Где ты будешь в 16:00? Я: Пока не знаю. Джан Ди: Плохой ответ. Я: Зато честный.

Ответ пришёл не сразу.

Потом:

Джан Ди: Телефон держи при себе. Если сообщение появится снова — не открывай один. Я: Уже открыл. Джан Ди: Конечно. Я: Скриншоты сделал. Джан Ди: Прогресс. Я: Я расту. Джан Ди: Не гордись. Жду координаты после C9.

Я убрал телефон.

И пошёл к боковому входу.

C9 встретило меня не хаосом.

Это было подозрительно.

После вчерашнего эфира я ожидал увидеть бегущих менеджеров, маркетологов с безумными глазами, продюсеров, которые уже делят языковые фрагменты на альбомы, и юристов, плачущих в принтер.

Вместо этого в коридорах было почти спокойно.

Слишком спокойно.

— Это ловушка, — сказал я.

Менеджер Мун, шедший рядом, даже не спросил, о чём я.

— Да.

— Вы согласились слишком быстро.

— Потому что это правда.

— Что случилось?

— Хван Чон Су запретил отделам напрямую обращаться к тебе до общего решения.

Я остановился.

— Правда?

— Да.

— Он заболел?

— Нет. Он понял, что если все начнут тянуть тебя в разные стороны, ты или сломаешься, или начнёшь отвечать публично.

— Второй вариант звучит вероятнее.

— Поэтому он выбрал профилактику.

Я почти зауважал директора C9.

Почти.

— А зачем меня забрали?

— Потому что профилактика не отменяет планирование.

Вот оно.

Нормальная взрослая реальность.

Совещание нельзя отменить. Его можно только переименовать в профилактику.

Меня привели в маленькую переговорную.

Там были Джи Ху, До Хван, Ан Си, Мин Соп, госпожа Ин и два продюсера. На столе стояли бутылки воды, планшеты и коробка с печеньем.

Я сел рядом с Мин Сопом.

— Это печенье настоящее или для вида?

— Настоящее, — сказал он. — Я проверил.

— Ты герой.

— Я голодный.

— Это часто одно и то же.

До Хван сидел напротив и выглядел так, будто не спал.

— Ты тоже пришёл из школы? — спросил он.

— Да.

— Люди доставали?

— Да.

— Ударил кого-нибудь?

— Нет.

— Слабость.

— Я угрожал грамматикой.

Ан Си оживился.

— И сработало?

— Лучше, чем охрана.

Мин Соп задумался.

— Может, нам тоже так делать с хейтерами?

— Сначала хейтерам придётся выучить грамматику, — сказал Ан Си. — Это уже жестоко.

Госпожа Ин постучала пальцем по столу.

— Начнём.

Все притихли.

Она включила экран.

На нём был черновик обращения «Вортекс», уже переработанный после домашнего совещания.

Я сразу проверил: меня в кадре не было.

Хорошо.

— Обращение записываем завтра утром, — сказала госпожа Ин. — Без музыкального сопровождения. Без монтажа с архивами. Один общий план, затем каждый участник — короткая фраза. Джи Ху ведёт. До Хван…

Она посмотрела на него.

— Ты уверен, что хочешь говорить?

До Хван опустил взгляд на стол.

— Да.

— Текст?

Он достал сложенный лист.

— Я сам написал.

В комнате стало тихо.

Даже Ан Си перестал трогать печенье.

До Хван прочитал не сразу.

Сначала пару секунд смотрел на бумагу.

Потом сказал:

— «Я злился на тех, кто говорил о нас так, будто знал всё. Но мы сами оставили слишком много пустого места для чужих слов. Я не прошу никого перестать злиться. Просто… не используйте его лицо, чтобы доказать, кто прав. Мы сами не знаем, кто прав. Мы только пытаемся идти».

Он замолчал.

Госпожа Ин не записывала.

Менеджер Мун, стоявший у двери, тоже молчал.

Я смотрел на стол.

Не на До Хвана.

Потому что иногда человеку легче говорить, если не все смотрят прямо на него.

— Хорошо, — сказал Джи Ху тихо.

До Хван смял лист.

— Не красиво?

— Именно поэтому хорошо, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Тебя не спрашивали.

— Да. Но ты уже привык.

Ан Си выдохнул и потянулся за печеньем.

— Я тоже скажу нормально.

— Это угроза? — спросил Мин Соп.

— Обещание.

— Хуже.

Госпожа Ин наконец взяла ручку.

— Хорошо. Мы оставляем личные фразы. Но без импровизации в записи.

Все посмотрели на меня.

— Я даже не в кадре, — возмутился я.

— Превентивно, — сказала она.

— Это слово всё чаще появляется в моей жизни.

— Заслуженно.

Дальше обсуждали график.

И вот тут спокойствие C9 закончилось.

Оказалось, что после эфира агентство получило:

— три предложения интервью; — два предложения рекламных интеграций; — один запрос на совместный эфир от музыкального канала; — запрос на выпуск хотя бы одного языкового фрагмента; — запрос от продюсерского отдела «Эклипс» на работу над новой версией; — внутренний запрос на полноценный сингл «Вортекс»; — и ещё письмо от какого-то музыкального критика, который хотел «поговорить с Су Джином о природе импровизационного авторства».

Последнее звучало как пытка.

— Нет, — сказал я.

Госпожа Ин даже не уточнила.

— На что именно?

— На разговор о природе импровизационного авторства.

— Мы ещё не предложили.

— Я заранее страдаю.

— Остальные запросы?

— Реклама — нет. Интервью — нет. Языковые фрагменты — пока нет. Сингл «Вортекс» — да, но не завтра. «Эклипс» — пусть сначала отдохнут и поймут, что у них уже вышло.

Продюсер прищурился.

— Ты говоришь так, будто решаешь.

— Нет, — сказал я. — Я говорю так, будто меня не получится клонировать.

— Клонирование не рассматривалось, — сказал Мин Соп.

— Пока, — добавил Ан Си.

До Хван посмотрел на меня.

— Тебе надо свалить.

— Что?

— Отдохнуть. У тебя лицо, как у человека, который сейчас начнёт видеть музыку.

Я замер.

Слишком удачная фраза.

Слишком близко.

До Хван заметил.

— Что?

— Ничего.

— Не ничего.

Менеджер Мун тоже посмотрел внимательнее.

— Су Джин?

Я поднялся.

— Сколько ещё?

— Почему? — спросила госпожа Ин.

— У меня дело до заката.

— Какое? — спросил Мун.

— Личное.

В комнате стало тихо.

Личное дело в моей жизни было подозрительным явлением. Обычно всё личное очень быстро становилось семейным, агентским, корпоративным или медийным.

— Су Джин, — сказал Мун медленно. — Нам нужно знать твои перемещения после эфира. Хотя бы из соображений безопасности.

— Я напишу, куда еду.

— Сейчас скажи.

Я помолчал.

Сказать «в старый храм по сообщению от Юи Накамуры, потому что фреска с медведицей прислала мне мелодию» было плохим вариантом.

Даже по моим меркам.

— Храм Золотой Медведицы, — сказал я.

Это было почти честно.

Менеджер Мун закрыл глаза.

— Почему?

— Нужно кое-что проверить.

— Что?

— Мелодию.

До Хван тихо выругался.

Джи Ху выпрямился.

Госпожа Ин выглядела так, будто слово «мелодия» внезапно перестало быть безобидным.

Мун спросил:

— Один?

— Да.

— Нет.

— Это не агентское дело.

— Если с артистом что-то случается, это всегда агентское дело.

— Я ещё не артист.

— После вчерашнего эфира это спорно.

Я посмотрел на него.

Он не отступил.

И, что хуже, был прав.

Менеджер Мун не пытался контролировать меня ради графика. Он действительно боялся, что я опять залезу туда, откуда потом придётся вытаскивать меня с юристами, охраной и новостными заголовками.

— Я поеду не один, — сказал я.

— С кем?

Вот тут телефон завибрировал.

Джан Ди.

Джан Ди: Координаты. Сейчас.

Я показал сообщение менеджеру Муну.

— С ней.

Он прочитал.

— Директор Сиа Групп?

— Сотрудник Сиа Групп.

— Су Джин.

— Она умеет превращать неизвестное в данные.

— Что это значит?

— Что она опаснее призраков.

До Хван уставился на меня.

— Каких призраков?

— Метафорических.

— Врёшь.

— Плохо?

— Очень.

Менеджер Мун забрал телефон из моей руки, написал что-то и вернул.

— Эй.

— Я отправил ей адрес C9 и попросил забрать тебя отсюда.

— Вы не имеете права…

— Имею. Я твой менеджер.

— Временно.

— В такие моменты — особенно.

Я посмотрел на экран.

Джан Ди уже ответила:

Джан Ди: Буду через двадцать минут. Не выпускайте его одного.

Прекрасно.

Меня только что передали между взрослыми как потенциально опасный предмет.

— Вы все чрезмерно драматизируете, — сказал я.

В комнате одновременно посмотрели на меня.

Мин Соп медленно сказал:

— Ты вчера пел на пяти языках, сегодня прошёл HR, сейчас говоришь про храм и мелодию до заката.

— И?

— Даже я понимаю, что это звучит плохо.

Если уж Мин Соп понял, спорить было трудно.

Джан Ди приехала через двадцать три минуты.

Вошла в переговорную без лишних приветствий, оценила состав, задержала взгляд на мне, потом на менеджере Муне.

— Спасибо, что не выпустили одного.

— Я пытался, — сказал я.

— Поэтому спасибо ему.

Мун кивнул.

— Вы знаете, куда он собрался?

— Теперь да.

— Вы знаете зачем?

— Не до конца.

— Тогда почему едете?

Джан Ди посмотрела на меня.

— Потому что когда человек с его историей говорит «храм», «мелодия» и «до заката», лучше ехать рядом, чем читать об этом потом в новостях.

Менеджер Мун медленно выдохнул.

— Я хочу отчет.

— Получите.

— От него?

— От меня, — сказала Джан Ди. — От него вы получите сарказм и травмы.

Я поднял руку.

— Я присутствую.

— Мы знаем, — сказали Мун и Джан Ди одновременно.

Ан Си тихо прошептал:

— Синхронность пугает.

До Хван сказал:

— Значит, у него уже две няньки.

— Три, — поправил Мин Соп. — Семья.

— Четыре, — добавил Ан Си. — Ю На.

— Ю На не нянька, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

Я понял, что защищаться не стоило.

Джан Ди прищурилась, но ничего не сказала.

Очень мудро.

И очень опасно.

Машина Джан Ди была тише, чем машина C9.

Возможно, дороже.

Возможно, просто в ней никто не пытался одновременно обсуждать чарты, обращения и вероятность того, что я снова что-нибудь спою.

Первые пять минут мы ехали молча.

Потом Джан Ди сказала:

— Покажи.

Я достал телефон и открыл фотографию.

Она взяла его не сразу. Сначала надела тонкие перчатки.

— Вы серьёзно? — спросил я.

— Да.

— Это телефон, не улика.

— После исчезнувшей переписки — улика.

Логично.

Неприятно.

Она посмотрела фотографию. Потом скриншоты. Потом метаданные.

— Отправитель скрыт. Время совпадает?

— Да.

— Скриншоты сделаны утром?

— Да.

— Фото не исчезло?

— Пока нет.

Она открыла второе сообщение.

Прочитала японский текст.

— Перевод?

Я перевёл.

Она несколько секунд молчала.

— Почему ты не сказал семье?

— Потому что дед купит храм.

— Это не худшая стратегия.

— Для кого?

— Для контроля.

— Директор.

— Шучу.

— У вас плохо получается.

— Я тренируюсь у тебя.

Она вернула телефон.

— Юи Накамура.

— Похоже.

— Ты уверен по браслету?

— Да.

— Почему она не написала со своего номера?

— Хороший вопрос.

— Почему сообщения исчезли вчера, но не сегодня?

— Второй хороший вопрос.

— Почему ты слышишь мелодию?

— Третий хороший вопрос.

— У тебя есть ответы?

— У меня есть сарказм.

— Он не поможет.

— Обычно помогает выиграть время.

— Тогда выиграй молча.

Мы ехали дальше.

Город за окнами постепенно менялся. Стекло офисных зданий, плотные улицы, вывески, кафе, маленькие магазины. Потом дороги стали уже. Людей меньше. Дома ниже.

Храм Золотой Медведицы находился не в центре. Старое место, зажатое между новыми районами и забытыми переулками. Такое легко не заметить, если не знать, что оно есть.

И очень трудно забыть, если уже видел фреску.

До заката оставалось чуть больше часа.

— Что ты слышал? — спросила Джан Ди.

— Мелодию.

— Опиши.

— Тонкая. Высокая. Не как песня. Скорее как звук, который появляется, если провести пальцем по краю стеклянной чаши.

— После чего появилась?

— После сообщения. Вчера. Потом ночью. Потом сегодня, когда смотрел на фото.

— Сейчас?

Я прислушался.

В машине было тихо. Двигатель, дорога, слабый шум города.

И под этим — ничего.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что если бы ты слышал её постоянно, я бы повезла тебя не в храм.

— К врачу?

— Сначала.

— А потом?

— Зависит от врача.

— Вы умеете утешить.

Она посмотрела в окно.

— Я не исключаю мистику, Су Джин. Я исключаю беспорядок. Это разные вещи.

— Вы правда не исключаете мистику?

— После тебя? Нет.

Я не нашёл, что ответить.

Иногда лучший аргумент против скептицизма — собственное существование.

У старого храма было мало людей.

Это успокаивало.

И настораживало.

Места, связанные с легендами, обычно либо пусты, потому что всем всё равно, либо слишком людные, потому что людям нравится чувствовать древность в удобной обуви. Здесь было другое. Храм будто существовал рядом с городом, но не в нём.

У ворот стояла Юи Накамура.

В светлом пальто, с убранными волосами и тем самым браслетом на запястье.

Она не выглядела удивлённой, когда увидела Джан Ди.

— Вы привели взрослого человека, — сказала она по-корейски.

— Я сам иногда взрослый, — сказал я.

Юи посмотрела на меня.

— Нет.

Джан Ди подняла бровь.

— Мне она нравится.

— Вам все нравятся, кто со мной спорит?

— Почти.

Юи поклонилась.

— Юи Накамура.

— Джан Ди.

— Я знаю.

— Откуда?

Юи посмотрела на храм.

— Вы стоите рядом с ним так, будто готовы подать в суд на древнюю богиню.

Я прикрыл рот рукой.

Джан Ди повернулась ко мне.

— Не смейся.

— Я кашляю.

— Неубедительно.

Юи посмотрела на мой телефон.

— Сообщения сохранились?

— Сегодня да. Вчера исчезли.

Она кивнула, будто это было ожидаемо.

— Значит, вчера вы были один.

Я нахмурился.

— Как это связано?

— Она любит, когда человек сомневается в себе. Тогда звук легче входит.

Джан Ди сразу спросила:

— Кто «она»?

Юи повернулась к воротам.

— Здесь её называют Золотой Медведицей. Но это не имя. Это форма, которую люди смогли понять.

— Форма чего? — спросил я.

— Памяти.

Мне стало холодно.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я пожалел, что не выбрал сегодня более обычное расписание. Например, пять интервью и два скандала.

— Памяти? — повторила Джан Ди.

— Не человеческой, — сказала Юи. — Не совсем. Храм старый. Легенда ещё старше. Здесь говорят, что Медведица слышит песни тех, кто пришёл не из своего времени.

Я посмотрел на неё.

— Это фольклор?

— Да.

— И?

— Не только.

Джан Ди сложила руки на груди.

— Госпожа Накамура, если вы хотите, чтобы мы воспринимали вас серьёзно, говорите конкретнее.

Юи посмотрела на неё без обиды.

— Конкретика опасна, если у людей нет языка для неё.

— Тогда создайте язык.

— Вы правда готовы?

— Я приехала сюда вместо того, чтобы разбирать юридический риск после прямого эфира. Да.

Юи чуть улыбнулась.

— Хорошо.

Она провела нас внутрь.

Во дворе было тихо. Каменные плиты, старое дерево, низкие постройки, запах пыли и сухих листьев. Где-то звякнул колокольчик, хотя ветра почти не было.

Фреска находилась в боковом зале.

Я видел её раньше.

Но сегодня она выглядела иначе.

Возможно, из-за света. Закатное солнце падало через узкое окно и цеплялось за золотой круг так, что тот казался не нарисованным, а тлеющим изнутри.

Женщина с медвежьими глазами смотрела прямо.

Не на меня.

Сквозь меня.

Плохое ощущение.

Очень плохое.

Юи остановилась у входа.

— Не подходите слишком близко, если услышите звук.

— Почему? — спросил я.

— Потому что вы подойдёте не ногами.

Джан Ди медленно повернулась к ней.

— Это была метафора?

— Нет.

— Прекрасно, — сказал я. — Я уже скучаю по HR.

Юи достала из сумки маленький блокнот.

Старый. С потёртой обложкой.

— Это записи моей бабушки. Она была музыкантом. И изучала этот храм.

— Ваша бабушка тоже слышала мелодию? — спросил я.

— Да.

— И что с ней стало?

Юи помолчала.

— Она перестала играть.

Пауза была неприятной.

Джан Ди спросила:

— Почему?

— Потому что однажды сыграла не ту мелодию при людях.

Я почувствовал, как спина стала очень прямой.

— И?

— Один человек вспомнил то, чего не должен был помнить.

— Что именно?

Юи открыла блокнот.

На странице были ноты.

Старые. Неровные. Записанные рукой человека, который то ли спешил, то ли боялся забыть.

Я посмотрел.

И в голове зазвенело.

Тонко. Высоко.

Как край стеклянной чаши.

— Су Джин? — спросила Джан Ди.

Я поднял руку.

Не сейчас.

Не голосом.

Мелодия была не громкой. Она не шла из фрески, не из воздуха, не из головы полностью. Скорее будто где-то между всем этим открылась тонкая щель.

И через неё просочился звук.

Я знал этот звук.

Не из прошлой жизни.

И не из жизни Ли Су Джина.

Вот это было хуже всего.

Песни из прошлой жизни были удобными. Чужими, но знакомыми. Их можно было взять, адаптировать, встроить, продать, спрятать, превратить в хит.

Эта мелодия не была ресурсом.

Она была вопросом.

— Не допевайте, — сказала Юи.

Я понял, что пальцы двигаются.

Не по клавишам.

По воздуху.

Будто ищут инструмент.

Джан Ди перехватила мою руку.

Крепко.

— Су Джин.

Звук оборвался.

Я вдохнул.

Оказалось, что до этого я почти не дышал.

— Что ты слышал? — спросила Джан Ди.

— То же самое.

Юи закрыла блокнот.

— Значит, она действительно отвечает.

— Кто такая «она»? — спросила Джан Ди уже жёстко.

Юи посмотрела на фреску.

— В легенде говорится, что Медведица хранила души детей, которые умерли раньше, чем должны были родиться.

В зале стало очень тихо.

Я не шутил.

Не потому что не мог.

Потому что слова упали слишком близко к месту, где лежали мои собственные невозможные объяснения.

Юи продолжила:

— Иногда душа возвращалась. Не в прошлое. Не в будущее. В тело, где должна была быть, но не смогла остаться. Люди называли это благословением. Или проклятием. Зависело от того, кто рассказывал.

Джан Ди не отпустила мою руку сразу.

— Вы понимаете, что говорите?

— Да.

— Вы намекаете, что Су Джин…

— Я не намекаю, — сказала Юи. — Я не знаю. Я только знаю, что он слышит то, что слышали немногие. И после вчерашнего эфира звук стал сильнее.

— Почему после эфира?

Юи посмотрела на меня.

— Потому что он открыл слишком много песен сразу.

— Это как-то связано с языками? — спросил я.

— Не с языками. С памятью.

Моя ладонь в руке Джан Ди стала холодной.

Она заметила, но ничего не сказала.

Юи открыла блокнот на другой странице.

Там были не ноты.

Текст.

Корейский, японский, местами китайские иероглифы. Поля исписаны мелкими пометками.

— Бабушка считала, что песни — это не просто звук. Это способ памяти перемещаться между людьми. Обычно медленно. Через культуру, обучение, повторение. Но иногда человек становится слишком хорошим проводником.

— Проводником, — повторила Джан Ди.

— Да.

— И что происходит с проводником?

Юи закрыла блокнот.

— Через него начинает идти не только то, что он выбирает.

Вот теперь я рассмеялся.

Коротко.

Неправильно.

Джан Ди посмотрела на меня.

— Су Джин.

— Простите. Просто вчера мне говорили не побеждать слишком красиво. Никто не уточнил, что красивые победы могут привлечь древнюю память.

Юи смотрела серьёзно.

— Вы смеётесь, потому что боитесь.

— Я смеюсь, потому что если не смеяться, придётся признать, что HR был самым разумным пунктом недели.

Джан Ди наконец отпустила мою руку, но осталась рядом.

— Что вы хотите от него? — спросила она у Юи.

— Ничего.

— Люди редко зовут в храм до заката, чтобы ничего не хотеть.

— Я хочу предупредить.

— О чём?

Юи посмотрела на фреску.

— Не играйте мелодию Медведицы при людях. Не сейчас. Не пока не поймёте, что она делает.

— А что она делает? — спросил я.

— Возвращает.

— Что?

— То, что потеряно.

Я закрыл глаза.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что где-то в глубине сознания сразу возникли лица.

Ин Чоль, которого я не знал. Прежний Ли Су Джин, о котором знал слишком мало. Моя прошлая жизнь, которую я использовал как склад песен. Люди, которые потеряли не только память, но и право знать правду.

Возвращает.

Красивое слово.

Опасное.

Взрослые любят такие слова. Фанаты тоже. Семья — особенно. Все хотят что-то вернуть.

Только никто не уточняет цену.

— Ваша бабушка сыграла, — сказал я. — И человек что-то вспомнил. Что потом?

Юи долго молчала.

Потом ответила:

— Он вспомнил свою смерть.

Джан Ди резко вдохнула.

Я не двигался.

— И?

— Через три дня он исчез.

— Умер?

— Нет. Исчез. Физически. Из комнаты, где его заперли родственники. Дверь была закрыта. Окно тоже. Осталась только запись мелодии на бумаге.

Юи подняла блокнот.

— Бабушка после этого больше не играла.

— А вы? — спросил я.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Я пыталась.

— И?

— Я не проводник. Я только слышу обрывки, когда рядом кто-то вроде вас.

— Вроде меня.

— Да.

— Сколько таких людей вы встречали?

— Одного.

— Кого?

Она помолчала.

— Вас.

Очень полезная статистика.

Один случай. Один пациент. Один потенциальный древний музыкальный канал связи с памятью мёртвых или нерождённых.

Доклад для Сиа Групп обещал быть великолепным.

Джан Ди включила режим делового ужаса.

— Нам нужны копии записей.

— Нет, — сказала Юи.

— Почему?

— Потому что если их скопировать неправильно, люди начнут искать мелодию.

— Мы не будем публиковать.

— Вы нет. Другие — да.

— Тогда хотя бы сфотографировать для анализа.

Юи покачала головой.

— Бумага безопаснее экрана.

— Это суеверие?

— Нет. Опыт.

Джан Ди явно хотела спорить.

Я положил руку ей на запястье.

— Не надо.

Она посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что я ей верю.

Юи не улыбнулась.

Джан Ди тоже.

— Ты уверен? — спросила она.

— Нет. Но это лучше, чем быть уверенным в неправильном.

В зале снова звякнул колокольчик.

На этот раз я увидел: он висел у окна, почти неподвижно.

Ветра не было.

Юи резко закрыла блокнот и убрала его в сумку.

— Нам нужно выйти.

— Почему? — спросила Джан Ди.

— Закат.

Свет на фреске стал темнее.

Золотой круг за головой женщины уже не тлел.

Он будто смотрел.

Я не стал спорить.

Мы вышли во двор.

Воздух там казался обычным. Холоднее, чем в зале. Реальнее.

Я вдохнул.

И только тогда понял, насколько напряжённым был внутри.

Джан Ди сразу достала телефон.

— Я вызову машину.

— Не отсюда, — сказала Юи.

— Почему?

— Здесь лучше не звонить после заката.

Джан Ди посмотрела на неё.

— Вы понимаете, что с каждой фразой звучите всё менее убедительно для рационального человека?

— Да.

— И всё равно?

— Да.

— Ненавижу последовательных людей.

Я почти улыбнулся.

Почти.

Юи повернулась ко мне.

— Есть ещё одно.

— Конечно, — сказал я. — Без «ещё» древние предупреждения не работают.

Она достала из кармана сложенный лист.

Не старый.

Обычный.

Современный.

— Это не из бабушкиного блокнота. Это я записала после вчерашнего эфира.

Я взял лист.

На нём были пять строк.

Пять музыкальных фраз.

Не ноты полностью. Скорее направление. Обрывки.

Английская баллада. Японская первая любовь. Китайская сказка. Французский танец. Испанское лето.

Я похолодел.

— Вы записали мои фрагменты?

— Нет, — сказала Юи. — Я записала то, что услышала под ними.

Джан Ди шагнула ближе.

— Что это значит?

Юи указала на строки.

— Когда вы пели, каждая песня была отдельной. Но под ними шла одна и та же нить. Очень тихая. Большинство не услышало бы. Я услышала.

— Нить?

— Мелодия Медведицы.

Я смотрел на лист.

Пять разных фрагментов.

Пять языков.

Пять песен из прошлой жизни.

И под ними — одна мелодия, которую я не выбирал.

Вот тут мне стало действительно неуютно.

Потому что до этого я думал: я использую память.

А теперь появилась мысль, что, возможно, память тоже использует меня.

— Что с этим делать? — спросил я.

— Пока ничего.

— Отличный план.

— Не играйте её. Не ищите специально. Если услышите — не допевайте. И если рядом будут люди, которые потеряли кого-то, уходите.

Я вспомнил «Вортекс».

Пустой стул.

До Хвана.

Джи Ху.

Финальный фрагмент.

— Вчера, — сказал я. — На шоу. Когда мы пели про пустое место…

Юи побледнела.

— Вы слышали её?

— Не так явно.

— Но слышали?

Я не ответил.

Потому что ответ был да.

Наверное.

Может быть.

Там была не только наша импровизация. Не только мой аккорд. Не только фраза До Хвана.

Что-то ещё.

Тонкое.

Под всем.

— Су Джин, — сказала Джан Ди.

— Я не допевал.

Юи смотрела на меня очень серьёзно.

— Хорошо.

— А если бы?

Она не ответила.

И это было хуже любого ответа.

Мы ушли из храма до того, как солнце окончательно село.

Юи не поехала с нами.

— Мне нельзя, — сказала она.

— Почему? — спросила Джан Ди.

— Потому что сегодня я уже сказала слишком много.

— Кто вам запрещает?

Юи посмотрела на храм.

— Не всё запрещает человек.

После таких фраз хотелось вызвать одновременно полицию, психиатра, историка, музыковеда и бабушку Со Дам.

Желательно бабушку первой.

Мы с Джан Ди дошли до машины молча.

Только когда храм остался за поворотом, она остановилась и повернулась ко мне.

— Телефон.

— Что?

— Запиши сейчас. Всё, что помнишь. Пока не началось «может быть» и «наверное».

Она достала диктофон.

— Директор, я устал.

— Именно поэтому говори сейчас.

Я хотел возразить.

Потом понял, что она права.

Ненавистное ощущение.

Я рассказал.

Про сообщение. Про фреску. Про браслет. Про блокнот. Про бабушку Юи. Про мелодию. Про фразу «возвращает потерянное». Про человека, который вспомнил смерть и исчез. Про то, что под пятью языковыми фрагментами Юи услышала одну нить.

Говорить это вслух было странно.

До этого всё ещё могло оставаться внутри, в зоне «усталость, недосып, послеэфирный бред». Но когда ты произносишь: «Мелодия Медведицы, возможно, реагирует на чужие потери», а рядом человек в деловом костюме молча записывает, реальность перестаёт делать вид, что она нормальная.

Когда я закончил, Джан Ди выключила диктофон.

— Выводы? — спросил я.

— Рано.

— Предварительные?

— Первое: ты не ходишь в храм один. Второе: не играешь неизвестные мотивы рядом с «Вортекс». Третье: не рассказываешь C9 полную версию, пока мы не поймём, что это. Четвёртое: Юи Накамура знает больше, чем сказала. Пятое…

Она замолчала.

— Что?

— Пятое: твои песни из прошлой жизни могут быть не единственным источником того, что ты играешь.

Я посмотрел на неё.

Машины проезжали мимо. Город жил обычной жизнью. Люди возвращались домой, покупали еду, спорили по телефону, переходили улицы, не подозревая, что рядом кто-то обсуждает древнюю мелодию, которая может вытаскивать потерянные воспоминания.

— Вы верите в прошлую жизнь? — спросил я.

Джан Ди не сразу ответила.

— Я верю, что есть факты, которые пока не помещаются в мои таблицы.

— Это почти романтично.

— Не оскорбляй меня.

Я улыбнулся.

Слабо.

Но всё-таки.

Телефон завибрировал.

Я вздрогнул.

Джан Ди заметила.

— Смотри.

Сообщение от менеджера Муна.

Мун: Всё в порядке? Я: Да. Мун: Это нормальное «да» или твоё «да», после которого нужна охрана? Я: Среднее. Мун: Ненавижу среднее.

Потом сообщение от До Хвана.

До Хван: Ты жив? Я: Да. До Хван: Мелодию видел? Я: Что?

Я уставился на экран.

Джан Ди сразу наклонилась ближе.

Следующее сообщение пришло через секунду.

До Хван: Забудь. Не туда написал.

Я набрал:

Я: Какую мелодию?

Ответа не было.

Я позвонил.

Гудки.

Один. Второй. Третий.

Сброс.

Потом сообщение.

До Хван: Не звони. Всё нормально.

Я посмотрел на Джан Ди.

Она уже доставала свой телефон.

— Номер менеджера Муна.

— У меня есть.

— Звони ему.

Я позвонил Муну.

Он ответил сразу.

— Что случилось?

— До Хван у вас?

— Да. В тренировочном зале. Почему?

— Проверьте его.

— Су Джин.

— Сейчас.

Менеджер Мун замолчал ровно на секунду.

Потом я услышал, как он начал идти. Быстро.

— Что он написал?

Я показал Джан Ди экран, но говорил Муну:

— «Мелодию видел?» Потом «не туда написал».

— Мелодию? — голос Муна стал жёстче.

— Да.

На фоне открылась дверь.

Шум зала.

Голоса.

— До Хван! — позвал Мун.

Пауза.

— Он здесь, — сказал менеджер.

Я услышал раздражённый голос До Хвана:

— Что?

— Телефон дай.

— Зачем?

— Дай.

Шорох. Недовольное бормотание. Потом тишина.

Мун вернулся в трубку.

— Он говорит, что ошибся чатом.

— Кому он хотел написать?

Пауза.

— Не говорит.

— Спросите про мелодию.

Джан Ди рядом тихо сказала:

— На громкую связь.

Я включил.

Голос Муна:

— До Хван, что за мелодия?

Голос До Хвана, дальше от трубки:

— Ничего. Сон.

— Какой сон?

— Да отстаньте.

Мун:

— Ты написал Су Джину.

До Хван:

— Ошибся.

Мун:

— Кому хотел?

Пауза.

Очень длинная.

Потом До Хван сказал тише:

— Ин Чолю.

Вокруг меня город будто стал глухим.

Я не сразу понял, что перестал дышать.

Голос Муна изменился:

— Что?

До Хван, уже зло:

— Я сказал, сон был! Понятно? Приснилось, что он прислал мне ноты. Я проснулся, увидел телефон, написал не туда. Всё.

Мун молчал.

Джан Ди смотрела на меня.

А я слышал в голове слова Юи:

Если рядом будут люди, которые потеряли кого-то, уходите.

Вчера.

Финальный фрагмент.

Пять голосов и одно пустое место.

Не называй это спасением. Просто дай нам дойти.

И под всем этим — тонкая нить.

Мелодия Медведицы.

Я закрыл глаза.

— Мун, — сказал я.

— Да.

— Не оставляйте его одного.

— Су Джин, что происходит?

Я посмотрел на Джан Ди.

Она покачала головой.

Не сейчас.

Не по телефону.

— Пока не знаю, — сказал я. — Но если До Хван снова скажет про мелодию, ноты, сон или Ин Чоля — звоните мне. Сразу.

— Ты меня пугаешь.

— Меня тоже, — сказал я.

Это было, пожалуй, самым честным, что я сказал за день.

Мы с Джан Ди ехали обратно молча.

На этот раз тишина была не усталой.

Рабочей.

Она думала.

Я тоже.

Проблема в том, что думали мы, скорее всего, о разном.

Джан Ди строила цепочки: эфир, мелодия, потеря, До Хван, риск, наблюдение, контроль, кто знает, кому сказать.

Я думал проще.

Вчера я хотел помочь «Вортекс» не развалиться.

Возможно, помог.

Возможно, сделал хуже.

Возможно, спел не ту ноту рядом с человеком, который слишком сильно хотел услышать мёртвого друга.

И если Медведица действительно «возвращает потерянное», то вопрос был не в том, работает ли это.

Вопрос был в том, что именно она считает потерянным.

Телефон снова завибрировал.

До Хван.

До Хван: Не приезжай.

Через секунду:

До Хван: И не играй.

Я смотрел на экран.

Джан Ди прочитала сообщение через плечо.

— Теперь едем в C9, — сказала она.

— Он сказал не приезжать.

— Поэтому едем.

— Менеджер Мун просил отчёт.

— Получит лично.

Она развернула машину.

Я не стал спорить.

Потому что в этот момент где-то очень глубоко, почти за пределами слуха, снова зазвенела тонкая мелодия.

И на этот раз я почти различил в ней слова.

Не корейские.

Не японские.

Не из прошлой жизни.

Просто смысл.

Пять голосов. Одно пустое место.

Я сжал телефон.

— Быстрее, — сказал я.

Джан Ди нажала на газ.

И впервые за всё время я не пошутил про скорость.

вариант без мистики. делаю отличные обложки иллюстрации и буктрейлеры

Глава 15Сертификат на право дышатьзамена финального фрагментаФан-версия. Астер Лис

Когда гости ушли, дом снова стал домом.

Не полностью.

После любого совещания в воздухе остаётся след: недопитый чай, сдвинутые стулья, ощущение, что стены теперь знают больше, чем должны.

Я поднялся к себе.

Ми Не догнала меня на лестнице.

— Мелкий.

— М-м?

— Ты правда в порядке?

Я остановился.

— Сегодня этот вопрос уже задавали.

— Значит, отвечай лучше.

Я посмотрел на неё.

Ми Не стояла на ступеньку ниже, но всё равно выглядела старше. Не ростом. Правом.

Старшие сёстры вообще странные существа. Они могут издеваться над тобой весь день, а потом одним вопросом попасть туда, куда не достали ни ведущие, ни директора, ни отдел кадров.

— Я не знаю, — сказал я честно.

Она кивнула.

— Уже лучше.

— Чем?

— Чем «я в порядке».

— Ты стала психологом на экономике?

— Нет. Просто у меня есть младший брат, который вчера спел на пяти языках, сегодня прошёл корпоративную казнь, а вечером устроил дома штаб айдольного агентства. Даже экономист поймёт, что баланс нарушен.

— И что советует экономист?

— Снизить нагрузку, повысить сон и не принимать инвестиции от подозрительных людей с камерами.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не подписывай ничего, пока не прочитал.

— Бабушка уже сказала.

— Значит, бабушка умнее тебя. Это, впрочем, не новость.

— Нунна, ты пришла поддержать или добить?

— Да.

Я почти улыбнулся.

Ми Не посмотрела на меня внимательнее.

— И ещё. Если что-то странное происходит, сначала скажи семье. Не агентству. Не этой своей грозной директорше. Не интернету. Семье.

— Джан Ди не моя.

— Я сказала «своей» в организационном смысле.

— Конечно.

— И не переводи тему.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Обещаешь?

Я помолчал.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

Она вздохнула.

— Ладно. Для тебя это прогресс.

Ми Не спустилась вниз.

Я поднялся к себе.

Первое, что увидел, — телефон на столе.

Экран светился.

Неизвестного номера не было. Фресок тоже. Никаких загадочных сообщений, никаких древних богинь, никаких намёков на то, что мир решил добавить в расписание ещё и мистику.

Зато был обычный человеческий кошмар.

Двадцать семь непрочитанных сообщений.

Три пропущенных вызова.

Пять уведомлений из чатов.

И один скриншот от Ми Не.

Я открыл его первым.

На скриншоте был университетский чат. Не её личный, судя по количеству участников, а какой-то общий, где люди с высшим образованием готовились совершать низшие формы человеческого поведения.

[анонимно] А это правда, что младший брат Ми Не учится в обычной школе?

[анонимно] Уже нет, наверное. Такие после эфира в школу не ходят, им всё рисуют.

[анонимно] У него же сертификаты тоже не все настоящие.

[анонимно] Слушайте, а кто-нибудь знает школу?

Ниже Ми Не прислала своё сообщение:

Ми Не: Если кто-то из вас решит искать школу моего брата, я лично устрою вам образовательный процесс, после которого вы начнёте уважать частную жизнь.

С любовью, старшая сестра.

Я закрыл глаза.

Старшие сёстры.

Иногда пугают сильнее юридического отдела.

Потом открыл следующий чат.

Менеджер Мун.

Мун: Завтра утром обращение «Вортекс» без тебя. Мун: Это не наказание. Мун: Это правильно. Мун: Не спорь.

Я написал:

Я: Не спорю.

Ответ пришёл мгновенно.

Мун: Подозрительно. Я: Я расту. Мун: Не верю.

Следующее сообщение было от До Хвана.

До Хван: Не приезжай.

Я посмотрел на экран.

Потом написал:

Я: На запись обращения?

До Хван: Да.

Я: Не приеду.

Пауза.

Потом:

До Хван: Я серьёзно.

Я: Я тоже.

До Хван: Это наше.

Я посмотрел на эти два слова дольше, чем нужно.

Это наше.

Не злость. Не отталкивание. Не прежнее «не занимай».

Скорее граница.

Правильная.

Я написал:

Я: Поэтому меня там и не будет.

Ответа не было.

И это было нормально.

Иногда До Хвану для коммуникации хватало двух слов, одного молчания и угрозы, которая почему-то звучала как доверие.

Следующее сообщение было от Ю На.

Ю На: Лайв-версия набрала больше, чем клип за первые часы. Ю На: Су Мин делает вид, что это её не радует. Ю На: У неё плохо получается.

Я: Поздравляю.

Ю На: Не нас поздравляй. Себя береги.

Я: Почему все сегодня говорят как люди, которые ждут моего похищения?

Ю На: Потому что тебя сейчас хочет похитить каждая компания с деньгами и плохим вкусом.

Я: Ты оптимистка.

Ю На: Я агдан. Это хуже.

Я улыбнулся.

Потом открыл последнее непрочитанное.

От школьного старосты.

Вот тут улыбка исчезла.

Староста: Су Джин, директор просил передать, чтобы ты завтра пришёл на полчаса раньше. Староста: Без журналистов. Староста: Это дословно.

Я сел на край кровати.

Школа.

Конечно.

Я почти забыл, что помимо C9, Сиа Групп, семьи, фанатов, комментариев, «Эклипс», «Вортекс», языковых проверок и международных хитов у меня ещё была школа.

Настоящая школа.

С партами, учителями, одноклассниками, домашними заданиями и администрацией, которая наверняка очень обрадовалась, когда один из учеников внезапно стал темой национального эфира.

Телефон завибрировал снова.

Новый скриншот.

На этот раз от неизвестного ученика из школьного чата.

[родительский чат, переслано]

Мы должны обсудить ситуацию с Ли Су Джином. Нельзя, чтобы школа превращалась в площадку для айдолов. У наших детей экзамены, а не фан-встреча.

Кроме того, есть вопрос справедливости. Если один ученик постоянно отсутствует из-за агентства и корпорации, почему он получает те же условия?

И кто гарантирует безопасность, если завтра к школе придут фанаты?

Я медленно лёг обратно на кровать.

Потолок был тихим.

Приятный собеседник.

Не задаёт вопросов, не пишет в родительские чаты, не требует сертификатов.

Телефон снова завибрировал.

Джан Ди.

Джан Ди: Завтра 9:00. Джан Ди: В Сиа Групп. Джан Ди: Не опаздывай.

Я посмотрел на сообщение старосты.

На родительский чат.

На Джан Ди.

Потом написал:

Я: Завтра утром меня вызывает директор школы.

Ответ пришёл не сразу.

Потом:

Джан Ди: Почему?

Я: Родители боятся фан-встречи вместо уроков.

Джан Ди: Это разумный страх.

Я: Спасибо за поддержку.

Джан Ди: Сначала школа. Потом Сиа. Джан Ди: Но не превращай кабинет директора в прямой эфир.

Я: Я не беру с собой Кима.

Джан Ди: Ты сам иногда хуже.

Я положил телефон экраном вниз.

Никакой мистики.

Никаких храмов.

Только обычная земная жизнь.

В которой после прямого эфира на пяти языках тебя вызывают к директору, потому что родители переживают за контрольные.

Я закрыл глаза.

И впервые за день почти расслабился.

Почти.

Потому что телефон снова завибрировал.

От Ми Не.

Ми Не: Мелкий. Ми Не: Я видела родительский чат. Ми Не: Завтра не язви директору. Ми Не: Я серьёзно. Ми Не: Хотя если кто-то скажет совсем глупость — язви аккуратно.

Я открыл один глаз.

Мама и сестра были похожи сильнее, чем обе признавали.

Я написал:

Я: Аккуратно — это как?

Ми Не: Так, чтобы потом бабушка сказала: «Молодец», а не «зачем ты начал войну без меня».

Я убрал телефон.

Прямой эфир был проще.

Там хотя бы враг стоял перед камерой.

В школе врагов рассадили по родительским чатам.

Глава 16Обычный день по специальному расписаниюФан-версия. Астер Лис

Я пришёл в школу на сорок минут раньше.

Не на тридцать, как просил директор.

На сорок.

Это было стратегическое решение.

Если прийти ровно на полчаса раньше, взрослые скажут: «Он сделал минимум». Если прийти на десять минут раньше, скажут: «Он ответственный». Если прийти слишком рано, есть шанс, что школа ещё не успеет подготовить засаду.

Я переоценил человечество.

Засада уже сидела в кабинете директора.

Когда секретарь открыла дверь, я увидел директора школы, классного руководителя, женщину из родительского комитета, школьного психолога и ещё одного мужчину, которого не знал. Судя по папке и лицу, он был либо завучем, либо человеком, который в школе отвечал за то, чтобы плохие новости звучали как инструкции.

Мать сидела рядом с директором.

Вот это было неожиданно.

— Мам?

Со Ён повернулась ко мне и улыбнулась.

Мягко.

Очень мягко.

Так улыбаются люди, которые решили быть добрыми, но уже внутренне вооружились.

— Доброе утро, милый.

Я посмотрел на директора.

— Я думал, это школьный разговор.

— Так и есть, — сказал он. — Но, учитывая обстоятельства, мы решили пригласить законного представителя.

— И вы позвонили маме.

— Я позвонил домой, — ответил директор.

Понятно.

Дом выбрал самого безопасного бойца.

Это было разумно. Если бы пришёл Ним Сок, разговор быстро превратился бы в административную операцию. Если бы пришла Со Дам, родительский комитет покинул бы кабинет с ощущением, что сам теперь должен сдать отчёт. Если бы пришла Ми Не, она бы попросила гонорар за участие.

Мать была лучшим вариантом.

Мягким.

Внешне.

Я сел рядом с ней.

Она незаметно коснулась моей руки.

Не удержала.

Просто напомнила: я не один.

Директор начал первым.

— Су Джин, госпожа Со Ён, спасибо, что пришли. Ситуация после эфира стала предметом обсуждения среди родителей, учеников и администрации. Нам нужно договориться, как школа будет работать дальше.

Женщина из родительского комитета подалась вперёд.

— Мы не против успехов вашего сына, — сказала она матери.

Классическая фраза.

Если человек начинает с «мы не против», значит, дальше будет список всего, против чего он очень даже против.

— Но школа не должна страдать из-за его публичности, — продолжила она. — У наших детей уроки. Экзамены. Подготовка к университетам. А вчера вечером половина класса обсуждала не задания, а его выступление.

Я поднял руку.

Директор посмотрел на меня с лёгкой тревогой.

— Да?

— Уточнение. Вчера вечером половина страны обсуждала не задания. Школа тут пострадала не уникально.

Мать очень тихо вдохнула.

Директор закрыл глаза на полсекунды.

Женщина из родительского комитета нахмурилась.

— Это именно то, о чём я говорю. Вы относитесь к ситуации несерьёзно.

— Наоборот, — сказал я. — Я отношусь серьёзно. Просто если начать с неправильного масштаба, решение тоже будет неправильным.

— Су Джин, — мягко сказала мама.

Я замолчал.

Вовремя.

Мать повернулась к женщине.

— Я понимаю ваше беспокойство. Нам тоже важно, чтобы школа оставалась школой. Су Джин не собирается устраивать здесь съёмки, интервью или встречи с фанатами.

— Но фанаты могут прийти сами, — сказал мужчина с папкой.

— Могут, — согласилась мама. — Поэтому нужно не делать вид, что этого не существует, а договориться о правилах. Мы готовы их соблюдать.

Родительская представительница, похоже, не ожидала такой спокойной реакции.

Люди, пришедшие спорить, часто расстраиваются, когда на них не нападают. Приходится перестраивать лицо.

Директор кивнул.

— Мы предлагаем следующие меры. Первое: Су Джин не даёт комментариев и интервью на территории школы. Второе: фото и видео внутри школы запрещены всем ученикам в учебное время, это правило будет напомнено отдельно. Третье: в дни повышенного внимания вход через боковой корпус. Четвёртое: при отсутствии из-за официального расписания — только подтверждение от агентства или семьи, плюс обязательная отработка.

— Справедливо, — сказала мать.

Женщина из родительского комитета посмотрела на меня.

— А как насчёт привилегий? Другие дети не могут просто уйти на съёмки и потом вернуться.

— Другие дети могут не выходить в прямой эфир, где их обвиняют в подделке авторства и сертификатов, — сказал я.

Мать снова коснулась моей руки.

Я добавил:

— Но отработки — нормально. Я не прошу оценок за красивые глаза.

Женщина слегка смутилась.

— Я не это имела в виду.

— Хорошо, — сказал я. — Потому что красивые глаза тоже надо кормить, а у меня уже много расходов.

Директор кашлянул.

Классный руководитель отвернулась к окну.

Мать, кажется, едва удержалась от улыбки.

— Су Джин, — сказала она тихо.

— Всё. Серьёзно.

Школьный психолог, которая до этого молчала, наконец заговорила:

— Есть ещё вопрос нагрузки. После эфира и такого внимания школьная среда может стать для вас стрессовой. Вы готовы продолжать посещение очно?

Все посмотрели на меня.

Хороший вопрос.

Неприятный.

Я мог сказать, что да, конечно. Я мог сделать вид, что школа — это просто ещё один пункт в расписании. Мог пошутить, что после HR мне уже ничего не страшно.

Но мать сидела рядом.

И я уже дал один честный ответ вчера.

Иногда это создает дурную привычку.

— Я хочу продолжать очно, — сказал я. — Хотя бы часть дней. Если я полностью уйду на индивидуальный график, агентство, Сиа Групп и все остальные решат, что моё обычное время свободно. Оно исчезнет. А школа… — Я посмотрел на парту директора. — Школа хотя бы напоминает, что я не только расписание.

В кабинете стало тихо.

На этот раз не неудобно.

Скорее люди впервые за разговор вспомнили, что обсуждают не инфоповод, а ученика.

Психолог кивнула.

— Это важное замечание.

Директор тоже кивнул.

— Тогда договоримся так. Очно — насколько возможно. Но без героизма. При перегрузке — переход на частичную дистанционную отработку.

— «Без героизма» можно отдельным пунктом отправить C9? — спросил я.

Мать сказала:

— Можно. И Сиа Групп тоже.

— Мам.

— Что? Я серьёзно.

Вот теперь директор улыбнулся.

Слабо.

Но улыбнулся.

Мужчина с папкой сделал пометку.

— Что с безопасностью у ворот? — спросила родительская представительница. — Сегодня утром уже были какие-то девочки с телефонами.

— Не какие-то, — сказал я. — У них было очень целеустремлённое выражение лица.

— Вот именно!

— Мы усилим дежурство, — сказал директор. — Но школа не будет устраивать из этого спектакль. Никакой охраны с логотипами агентства, никаких камер, никаких объявлений.

— Хорошо, — сказала мама.

Женщина из родительского комитета не выглядела полностью удовлетворённой.

Но полностью удовлетворённый родительский комитет — это мифическое существо. Примерно как школьная столовая, где все блюда можно опознать.

Разговор закончился через двадцать минут.

Директор попросил меня остаться на минуту.

Мать вышла первой, но у двери сказала:

— Я подожду.

В кабинете остались мы вдвоём.

Директор некоторое время смотрел на меня.

— Су Джин, я видел эфир.

— Соболезную.

— Вы держались хорошо.

— Спасибо.

— Но школа — не сцена.

— Я знаю.

— Я говорю это не как обвинение. Как просьбу. Не пытайтесь здесь тоже всё решать выступлением.

Я замолчал.

Вот это было точнее, чем я ожидал.

— В школе, — продолжил он, — иногда лучше быть не самым ярким, а самым устойчивым.

— Это педагогический совет?

— Да.

— Неплохой.

— Рад, что вы одобрили.

Я почти улыбнулся.

— Я постараюсь.

— Не постарайтесь. Сделайте. У нас контрольная через неделю.

Вот за это я тоже почти зауважал директора.

Он умел возвращать человека с национального эфира на землю одним словом: контрольная.

Первый урок начался с того, что класс сделал вид, будто не смотрит на меня.

Это было ужасно.

Если человек смотрит прямо, с ним можно что-то сделать. Ответить, пошутить, уйти, пригрозить грамматикой. Но когда тридцать человек одновременно делают вид, что не смотрят, помещение превращается в театр плохой конспирации.

Я сел на своё место.

Староста, сидевший через ряд, повернулся ко мне.

— Директор жив?

— Пока.

— Родительский комитет?

— Ранен, но опасен.

Он тихо хмыкнул.

— Ты вчера правда пел на пяти языках?

Я посмотрел на него.

— Ты тоже?

— Я староста. Мне нужно знать, насколько наш класс теперь проблемный.

— На пять языков.

— Понятно. Запишу в отчёт.

Учительница вошла через минуту.

Математика.

Символ нормальности.

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду радоваться математике, я бы усомнился в психическом здоровье этого человека. Теперь же вид формул на доске почти успокаивал.

Пока учительница не сказала:

— Сегодня решаем задачи на проценты.

В классе кто-то прошептал:

— Процент охвата?

Смех пошёл по рядам.

Учительница закрыла глаза.

Я поднял руку.

— Можно я выйду?

Она посмотрела на меня.

— Куда?

— В окно. Недалеко.

Класс засмеялся уже открыто.

Учительница тоже не выдержала и улыбнулась.

— Сидите. И решайте задачу номер три.

Задача номер три была о банке, вкладе и процентах.

Прекрасно.

Даже математика решила напомнить о взрослых людях с деньгами.

После урока ко мне подошли двое парней из параллельного класса.

Один явно хотел автограф. Второй явно хотел сделать вид, что не хотел автограф, но пришёл рядом.

— Су Джин, — сказал первый. — А ты можешь…

— Нет.

Он моргнул.

— Я ещё не спросил.

— Именно поэтому ответ мягкий.

Второй фыркнул.

— Зазвездился?

Я посмотрел на него.

Вот оно.

Нормальная школьная жизнь.

Не хейтеры из интернета. Не ведущий Ким. Не продюсеры. Просто парень, которому не нравится, что кто-то рядом внезапно стал заметным.

— Нет, — сказал я. — Устал.

— От чего? Петь песни?

— От людей, которые хотят получить простой ответ, чтобы удобно злиться.

Он покраснел.

— Ты думаешь, ты особенный?

Класс затих.

Староста встал.

Учительница, которая ещё была у стола, напряглась.

Я мог ответить резко.

Очень легко.

Слишком легко.

Но в голове всплыли слова директора.

Не пытайтесь здесь тоже всё решать выступлением.

Я выдохнул.

— Нет, — сказал я. — Я думаю, что сейчас всем неудобно. Мне тоже. Давай не делать из этого драку в коридоре, потому что потом директор заставит нас обоих писать объяснительные. А у меня уже достаточно документов.

Кто-то засмеялся.

Парень замолчал.

Не потому что полностью успокоился. Просто нападать дальше стало невыгодно: я не дал ему красивой ссоры.

Он ушёл.

Первый парень с автографом остался.

Я посмотрел на него.

— Тебе всё ещё что-то нужно?

— Уже не уверен.

— Мудро.

К обеду я понял, что школа не стала проще.

Она стала другой сложностью.

В C9 все знали, что я источник проблем, и относились к этому как к рабочей реальности. В Сиа Групп все знали, что я риск, и пытались оформить меня через процедуры. Дома все знали, что я семья, и поэтому кормили, ругали и пытались защитить одновременно.

В школе люди не знали, что со мной делать.

Для одних я был одноклассником.

Для других — айдолом.

Для третьих — раздражающей несправедливостью.

Для четвертых — шансом получить лайк, если снять правильное видео.

После третьего урока меня поймали у лестницы три девушки из музыкального клуба.

Я их видел раньше, но близко не общался. Одна держала папку с нотами так, будто папка могла защитить её от смущения.

— Ли Су Джин, — сказала она. — Можно вопрос?

— Если он не про испанский, шансы выше.

— Не про испанский.

— Уже хорошо.

Она глубоко вдохнула.

— У нас через месяц школьный фестиваль. Мы готовим номер. После вчерашнего… то есть не из-за вчерашнего, но вообще… ты мог бы посмотреть аранжировку?

Я смотрел на неё.

Потом на папку.

Потом снова на неё.

Вот это было гораздо опаснее автографа.

Автограф — простая вещь. Подписал, ушёл, пожалел. Аранжировка — это работа. Музыка. Люди. Ожидания. И если я помогу, все скажут, что клуб получил преимущество. Если откажусь, скажут, что зазнался.

— Неофициально, — быстро добавила она. — Без объявления. Просто скажи, что плохо.

— Почему сразу плохо?

— Потому что хорошее мы и сами любим.

Логично.

Я взял папку.

— Я посмотрю. Но не обещаю участие.

Девушки переглянулись.

— Правда?

— Нет, я специально взял папку, чтобы драматично сжечь её на крыше.

Одна из них нервно засмеялась.

Вторая сказала:

— Спасибо.

— И ещё, — добавил я. — Никому пока не говорите.

Они кивнули слишком быстро.

Вот это было неубедительно.

— Никому, — повторил я.

Первая девушка прижала папку к груди.

— Мы не скажем.

Через пять минут староста посмотрел на меня и спросил:

— Ты правда помогаешь музыкальному клубу?

Я закрыл глаза.

Школа.

Маленькая копия интернета, только с формой.

После уроков меня ждали сразу две машины.

Одна от C9.

Одна от Сиа Групп.

Обе стояли у бокового входа.

Обе выглядели так, будто имеют право.

Я остановился.

Машина C9 открылась первой. Вышел менеджер Мун.

Из машины Сиа Групп вышла Чжи Юн.

Не Джан Ди.

Хороший знак.

Или плохой.

— Су Джин, — сказал Мун.

— Господин Ли, — сказала Чжи Юн.

Я посмотрел с одного на другую.

— У меня ощущение, что сейчас начнётся аукцион.

Мун посмотрел на Чжи Юн.

Чжи Юн посмотрела на Муна.

Оба были вежливы.

Плохо.

Когда взрослые вежливы друг с другом, значит, спор уже перешёл на уровень, где можно нанести вред улыбкой.

— C9 согласовал с администрацией школы, что забирает тебя после занятий, — сказал Мун.

— Сиа Групп согласовала с госпожой Джан Ди, что господин Ли должен явиться на короткую встречу по итогам языковых подтверждений, — сказала Чжи Юн.

— А господин Ли согласовал с господином Ли, что господин Ли хочет лечь в багажник и исчезнуть?

Оба посмотрели на меня.

— Нет, — сказал Мун.

— Нежелательно, — сказала Чжи Юн.

Я повернулся к ней.

— У вас формулировка лучше.

Она смутилась.

— Госпожа Джан Ди сказала, что насильственный захват недопустим.

— А мягкий?

— Не уточняла.

Мун вздохнул.

— Су Джин, нам нужно всего сорок минут. Обращение «Вортекс» записали без тебя. Нужно показать тебе итог и согласовать, что ты не комментируешь его до публикации.

— Если обращение без меня, зачем мне согласовывать?

— Потому что журналисты всё равно спросят тебя.

Чжи Юн подняла планшет.

— У Сиа Групп встреча пятнадцать минут. Подписывать ничего не нужно. Только ознакомиться с внутренним заключением.

Я посмотрел на часы.

Пятнадцать минут в Сиа Групп. Сорок минут в C9. Дорога. Домашнее задание. Музыкальный клуб. Семья. Ещё надо было существовать.

— Сначала Сиа, — сказал я. — Потому что пятнадцать минут обычно ближе к реальности, чем сорок.

Мун открыл рот.

Я поднял руку.

— Потом C9. Я не сбегаю.

— Сиа ближе? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что если Джан Ди узнает, что я выбрал C9 первым, она напишет вам письмо. Вежливое. Вы не переживёте.

Чжи Юн тихо сказала:

— Это правда.

Мун посмотрел на неё.

Она виновато улыбнулась.

— Госпожа Джан Ди очень эффективна в письмах.

Менеджер Мун помассировал переносицу.

— Хорошо. Но я еду следом.

— Вот теперь я точно чувствую себя объектом передачи между ведомствами.

— Не объектом, — сказала Чжи Юн. — Активом.

Я посмотрел на неё.

Она поняла, что сказала.

— Простите.

— Ничего. После вчерашнего я уже почти привык.

Пятнадцать минут Сиа Групп оказались двадцатью семью.

Это, как ни странно, было почти честно.

Джан Ди в кабинете не было. Вместо неё — Чжи Юн, сотрудник HR и юрист.

На столе лежала папка.

Я напрягся.

— Я ничего не подписываю.

HR-сотрудник улыбнулся.

— Это только ознакомление.

— Папки редко приходят просто познакомиться.

Юрист сухо сказал:

— В папке предварительное заключение о языковых компетенциях и рекомендации по внешней сертификации.

Я сел.

— Сколько экзаменов?

Чжи Юн посмотрела в планшет.

— Английский — официальный международный тест в течение трёх месяцев. Японский — внутренний партнёрский уровень плюс внешний по возможности. Китайский — деловая коммуникация с техническим уклоном, потребуется подготовка. Французский — не как профильный язык, а для креативных блоков. Испанский…

Она запнулась.

— Что с испанским?

— Испанский не планировался, но после эфира добавлен как «медийно значимый навык».

Я закрыл глаза.

— Я ненавижу прямой эфир.

Юрист сказал:

— Также компания рекомендует не исполнять новые фрагменты на иностранных языках без предварительного согласования.

— Даже дома?

— Публично.

— Хорошо. Дома буду петь только на языке боли.

Чжи Юн прикрыла рот рукой.

HR-сотрудник не понял, шутка это или диагноз.

— Господин Ли, — сказал юрист. — После вчерашнего любое ваше публичное исполнение может быть воспринято как актив компании, агентства или личный бренд. Это создаёт риски.

— Мне уже говорили, что я слишком полезен.

— Это юридически неточная, но содержательно близкая формулировка.

Я посмотрел на него с уважением.

— У вас талант.

— У меня договорной отдел.

Встреча закончилась тем, что мне выдали копию заключения, таблицу подготовки и отдельный лист с заголовком:

Рекомендации по публичному поведению в языковых вопросах.

Первый пункт был:

Не отвечать песней на провокационные вопросы без согласования.

Я показал его Чжи Юн.

— Это обо мне?

Она посмотрела в сторону.

— Это вдохновлено вами.

Прекрасно.

Я стал источником корпоративной инструкции.

Джан Ди могла мной гордиться.

Или подать в суд.

Возможно, одновременно.

C9 встретило меня уже не спокойно.

Видимо, спокойствие закончилось, пока я ехал через город.

В переговорной сидели «Вортекс», менеджер Мун, госпожа Ин и один продюсер. На экране была остановленная запись обращения.

Джи Ху выглядел бледно, но собранно.

Ан Си сидел с пустой бутылкой воды и крутил крышку.

Мин Соп смотрел в стол.

До Хван стоял у окна.

— Ты всё-таки приехал, — сказал он.

— Меня вызвали.

— Я сказал не приезжать.

— Ты сказал не приезжать на запись. Я не приехал.

— Буквоед.

— Выживаю как могу.

Менеджер Мун включил запись.

На экране появились четыре участника «Вортекс».

Без музыки.

Без красивого света.

Без меня.

Хорошо.

Очень хорошо.

Джи Ху говорил первым.

Спокойно. Не идеально. Но живо.

Потом Ан Си. Коротко. Без своей обычной лёгкости, и именно поэтому убедительно.

Мин Соп сказал меньше всех, но его фраза получилась такой простой, что от неё стало тяжелее:

— Мы не знали, как говорить. Но молчание тоже говорит. Мы поняли это поздно.

До Хван был последним.

Он смотрел не в камеру, а чуть ниже. Будто боялся, что если посмотрит прямо, не договорит.

— Я злился на тех, кто говорил о нас так, будто знал всё. Но мы сами оставили слишком много пустого места для чужих слов. Я не прошу никого перестать злиться. Просто… не используйте его лицо, чтобы доказать, кто прав. Мы сами не знаем, кто прав. Мы только пытаемся идти.

Запись закончилась.

В комнате было тихо.

Я смотрел на экран.

Потом на До Хвана.

— Хорошо, — сказал я.

Он скривился.

— Не надо так.

— Как?

— Как будто ты эксперт.

— Я не эксперт. Я зритель.

— И?

— Хорошо.

Он отвернулся к окну.

Но плечи у него чуть опустились.

Иногда похвала работает даже тогда, когда человек делает вид, что ненавидит её.

Госпожа Ин сказала:

— Публикация завтра утром. До этого никто не комментирует. Су Джин, если тебя спросят…

— Это обращение группы, и они уже сказали всё, что считали нужным, — ответил я.

Она замерла.

— Да. Именно так.

— Я учусь.

— Это пугает.

Продюсер кашлянул.

— Теперь о музыке.

Все напряглись.

— Не «Пустой стул», — сразу сказал До Хван.

— Нет, — сказал продюсер. — О новом материале. После эфира у нас есть окно. Публика готова слушать «Вортекс». Но если мы выйдем слишком быстро, это будет выглядеть как эксплуатация. Если слишком поздно — волна уйдёт.

— Значит, нужно не сингл, — сказал я.

Продюсер посмотрел на меня.

— А что?

— Рабочий дневник.

— Что?

— Не релиз. Не камбэк. Не песня «после трагедии». Покажите процесс. Репетицию. Как группа ищет звук. Без слёз, без архивов, без красивой боли. Просто работа. Люди любят думать, что музыка рождается магически. Покажите, что она рождается в комнате, где все устали и спорят.

Ан Си медленно поднял руку.

— Я за. Я красиво устаю.

— Ты красиво даже ешь, — сказал Мин Соп.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Джи Ху задумался.

— Рабочий дневник может снять давление. Мы не обещаем готовый ответ. Мы показываем, что ищем.

До Хван посмотрел на меня.

— А ты там будешь?

— Нет, если можно.

Продюсер нахмурился.

— Но зрители будут ждать Су Джина.

— Вот поэтому не надо, — сказал я. — Если каждый материал «Вортекс» начинается с моего лица, вы сами подтверждаете, что группа держится на новичке.

Менеджер Мун кивнул.

— Согласен.

Продюсер не выглядел счастливым, но записал.

— Тогда первый рабочий дневник — без Су Джина. Второй, возможно, с ним как автором или участником процесса.

— «Возможно» — моё любимое слово взрослых, — сказал я. — Оно ничего не обещает, но портит будущее.

Госпожа Ин сухо ответила:

— Именно поэтому мы его используем.

Домой я вернулся поздно.

Не ночью, и это уже считалось победой.

Со Дам встретила меня с едой.

Мать — с вопросом «как школа?».

Ми Не — с телефоном и выражением лица человека, который принёс новости.

— Тебя обсуждают в родительском чате, университетском чате и школьном чате, — сказала она.

— Надеюсь, хотя бы в разных выражениях.

— В родительском — тревожно. В университетском — неприлично. В школьном — неграмотно.

— Последнее обиднее всего.

Мать спросила:

— В школе всё уладили?

— Временно.

— Это хорошо?

— Это школа. Там всё временно до следующего звонка.

Со Дам поставила тарелку.

— Ешь.

Я сел.

Впервые за день не спорил.

Это насторожило всех.

Ми Не села напротив.

— Ты не язвишь.

— Устал.

— Очень?

— На четыре организации и один музыкальный клуб.

— Музыкальный клуб?

Я достал папку.

Ми Не посмотрела на неё.

— Ты серьёзно?

— Они попросили посмотреть аранжировку.

— И ты согласился?

— Неофициально.

Ми Не закрыла лицо руками.

— Мелкий.

— Что?

— Ты понимаешь, что у тебя хроническая неспособность проходить мимо чужой проблемы?

— Неправда.

— Ты сегодня прошёл мимо хоть одной?

Я задумался.

Слишком долго.

Она подняла палец.

— Вот.

Мать мягко сказала:

— Может, это не плохо.

— Мам, — сказала Ми Не, — у него уже C9, Сиа Групп, школа, «Эклипс», «Вортекс», языковые сертификаты и бабушкина витрина. Теперь ещё школьный музыкальный клуб.

Со Дам подняла взгляд.

— Что с моей витриной?

Я медленно опустил палочки.

— Ничего.

— Французский фрагмент был хорош, — сказала бабушка.

— Я знаю.

— Мы поговорим позже.

— Я тоже знаю.

Ним Сок, который до этого молча слушал, сказал:

— Школьный музыкальный клуб может быть полезен.

Все посмотрели на него.

— Дедушка, — осторожно сказал я, — мне страшно спрашивать почему.

— Потому что это обычная среда. Не агентство. Не корпорация. Не семья. Там ты сможешь работать с музыкой без немедленного коммерческого давления.

Ми Не подняла брови.

— Дедушка, ты сейчас поддержал ещё одну нагрузку.

— Я поддержал не нагрузку. Я поддержал противовес.

Со Дам кивнула.

— Если мальчик будет только под взрослыми структурами, его съедят быстрее.

— Бабушка.

— Что?

— Можно без гастрономических метафор, пока я ем?

— Ешь быстрее, тогда метафоры не успеют.

Я посмотрел на папку музыкального клуба.

Потом на семью.

Потом на телефон, где уже мигало сообщение от Ю На:

Ю На: Слышала, ты сегодня пережил школу. Ю На: Это сложнее прямого эфира? Я: Да. Ю На: Значит, ты почти готов к настоящей айдольной жизни.

Я написал:

Я: Спасибо. Это не поддержка.

Она ответила:

Ю На: Зато честно. Ю На: И ещё. Су Мин хочет поговорить с тобой про лайв-версию. Ю На: Делай вид, что не боишься.

Я посмотрел на сообщение.

Потом на папку.

Потом на тарелку.

Обычная дорама, говорили они.

Школьная, айдольная, производственная, говорили они.

Без мистики.

Прекрасно.

Потому что обычная жизнь сама отлично умела превращаться в проклятие.

Только без древних богинь и с большим количеством расписаний.