Лейпясуо

Глава 1

Вымышленная история, основанная на реальных фактах…

Или реальная история, основанная на вымышленных…

Короче, в попытках наврать как можно меньше,

мы вконец запутались в правде,

но предупредить о нереальности происходящего были обязаны.

«Ну и что, что так немного толку

Из того, что кому-то – летать, а кому-то – ползать»

Геннадий Богданов

«Спасибо всем, кого не было рядом»

Свежов

«Просто Свежов людей не любит.

И всегда любезничает с теми, кого презирает.

Ну а что? Имеет право.

Только уголовный кодекс с ним не всегда согласен…»

Кржевицкий

Пролог

Июль 2019

День обещал быть хорошим. Иногда, правда, он случается и плохим, но об этом как-то не думаешь, когда встаёшь до рассвета и мчишь двести километров навстречу истории. Бывает и так, что летишь прямо в лапы неприятностям, но и об этом тоже не думаешь. Предрассветный час и без того полон тревог и ожиданий, и некогда размышлять о том, что в твои планы не входит.

Если бы его спросили, о чём он думал, он ответить не смог бы. Он просто жил своей обыденной утренней жизнью. Говоря проще – боролся с собственным телом. Оно, тело, упорно не желало жить в вертикальном положении: набитый плотным завтраком желудок тошнило, стиснутый пульсирующими висками мозг жалостно просил таблетку анальгина, отравленные порцией никотина и смол лёгкие сжались, настойчиво умоляя дышать глубже.

Когда именно жизнь наладилась, он не заметил, но свернув налево, по указателю «Лейпясуо», не без удовольствия отметил, что жить вдруг стало веселей. Весёлость выражалась в предвкушении близости. Нет, не близости интимной, а очень даже душевной, можно сказать – духовной. Утренний интим не интересовал его тридцатиоднолетнее тело уже лет пять как.

Машина пылила по гравию среди садоводств. Узрев над дорогой растяжку «Мы задыхаемся от пыли. Скорость 30», он покорно сбавил до пятидесяти. Миновав маленькое придорожное кладбище, свернул направо. Проскакав по ухабам и проплюхав по лужам, он подъехал к железнодорожному переезду, миновав который снова ударился в борьбу с бездорожьем сельской дороги. На кочках кузов легковушки болтало, гнуло и скручивало, отчего он натужно поскрипывал сочленениями, не забывая при этом то и дело «слизывать» неровности то бампером, то правым порогом, то левым. Удивительно, но когда дорогу зажал подступивший вплотную с обеих сторон лес, она стала лучше. Но иностранцам этого не понять, и длинный французский бампер не переставал стремиться к поцелуям с чужеродной ему русской землёй. Впрочем, почему русской? Очень даже финской, если углубиться в историю. Углубиться – это главное, за этим он и приехал.

Он не был здесь с прошлого года. Память сохранила лучшие моменты прошлого, и лесная дорога представлялась ему отличным направлением в сосновом лесу, твёрдым и надёжным, как всегда ведущим к заветной цели. Но что-то явно пошло не так: не то память с утра захворала, не то дорога не относилась к лучшим моментам. Так или иначе, но вскоре насиженное место водителя пришлось регулярно покидать. Сосновый участок леса закончился, и к дороге подступили ели. Их корявые корни пёрли на поверхность и били подвеску, между ними скапливалась жидкая грязь, а в небольших ложбинах образовывались лужи с выдавленными из колеи комьями грунта. Лужи пугали – опыт застревания в лесу имелся. Перед каждой новой лужей он останавливался, и подобранным дрыном, коих во множестве валялось в округе, прощупывал дно. Дорога была старая, добротная, уложенная средних размеров камнями, и он, убедившись в надежности дна, с разгончика (на всякий случай) преодолевал водные преграды одну за другой. Но долго так продолжать не могло, и вскоре на пути образовался форменный замес. О том, как его преодолеть, нечего было думать. Но в этих дебрях он не был первым проходимцем. Слева, по маленькому косогору была проложена объездная. Скребя брюхом мох и чернику, ювелирно протискиваясь промеж деревьев, чтобы не обломать дорогущие зеркала, по пологому склону он въехал наверх. Спускаться пришлось уже по крутому, вновь щёлкнув бампером о рытвину. Твёрдо решив, что хватит с машины испытаний, он остановился на развилке лесных дорог, не доехав до места планируемой стоянки метров всего лишь триста. Переобувшись в армейские берцы и накинув на плечи рюкзак, дальше пошёл пешком.

Мост через реку Перовку исчез. То ли его смыло весеннее половодье, не то сломали, специально или случайно, добрые люди, но факт оставался фактом – переходить придётся вброд. Воды сантиметров тридцать. Мало, но ботинки зальёт. Немного подумав, он затянул тесёмки штанин и натянул их поверх обувки. Не раздумывая, широкими шагами поскакал по песчаному дну. Подпираемые красно-коричневой болотной водой, штанины вздулись, как поплавки. В семь шагов преодолев реку, он взобрался на крутой берег, не без удовольствия отметив своё ноу-хау, несколько раз отрывисто вздохнул и побрёл дальше. Оставалось пройти немного – километров пять.

Сеть лесных дорог была богата. На первом перекрёстке, поняв, что так просто в полузабытых хитросплетениях путей не разобраться, он включил навигатор. Дождавшись пока тот найдёт спутник, свернул направо.

Едва показавшись над верхушками леса, солнце скрылось за серым маревом. Становилось душно. Он снял камуфляжную куртку и убрал её в рюкзак, глотнул из фляги воды, посмотрел на часы и запомнил положение солнца. Так, на всякий случай.

Теперь он шёл по дороге, всегда сворачивая только налево. Лес вокруг стал мрачным и некрасивым, отчего он перестал глазеть по сторонам и увлёкся изучением следов. Был понедельник, выходные прошли вместе с людьми, оставив на сырой земле чёткие отпечатки. Итог был не очень густ: один человек прошёл в противоположном ему направлении, туда же проследовал мотоцикл, обратно – велосипед и квадроцикл. «Что ж, - подумал он, - могло быть хуже. Шляются тут всякие, мать их так…».

Вскоре лес закончился, и взору его предстали последствия не то вырубки, не то давнего пожара. Дорога плавно уходила на высотку. Грунт был каменистый, поросший брусникой и вереском, и всё вокруг, так что ни горизонта, ни дальнего леса не видно, заросло чахлыми берёзками. Наверное, всё-таки то была вырубка – под мелкими камушками, вырытыми с обочины, угадывались брёвна. Значит, дорогу готовили. Значит, вывозили лес. Но это было очень давно. Очень. Следов пребывая крупной техники не осталось. Мелкой, впрочем, тоже. Один лишь человек, судя по следам – молодой, круто шагавший с пятки, - отметился здесь в минувший уик-энд. Моторизованный и педальный друзья, вероятно, свернули раньше, на прошлой развилке, и отправились на север.

Его путь лежал на запад.

Через шестьдесят три минуты пешего пути, он достиг желаемой точки и остановился.

На краю высоты, слева от дороги, был разбит лагерь. Вид у лагеря был давно покинутый: стол покосился, туалет сгорел, в баню насрали. Вокруг древнего костровища разбросаны финские гильзы с гнутыми дульцами – так из патронов выламывают пули. Он поморщился. Рядом воткнут в землю гнутый щуп. На огромном валуне множество ржавого хлама, снова гильзы, осколки стекла. Рядом с камнем – прочий бытовой мусор современности. Внимательно осмотрев лагерь, на участке с влажным песком он обнаружил следы автомобиля. Свежие. Вчерашние. Это была «Нива» - такие шины ставят только на неё. Вернувшись на дорогу, он ощупал мелкие кумушки, раздавленные сосновые шишки, сбитый мох. Вывод был прост: машина пришла с севера, по крайней дороге, со стороны воинского захоронения №70, и туда же ушла, развернувшись в лагере. Следов человеческих обнаружить не удалось. «Странно, но оно и к лучшему, - подумал он, - конкуренты нам не нужны, и так уж всё копано-перекопано».

Отстегнув от боковых стяжек рюкзака лопату, он собрал прибор, подошёл к переднему краю окопа и начал поиск. Уже на третьем взмахе прибор подал голос на цветной металл. Глубина залегания – два дюйма. Затупленная лопата (специально, чтобы минимально повредить ненароком попавшую под неё находку) лениво вгрызлась в твёрдый, но рыхлый грунт, сняв шапку мха и немного мелких камушков. Ссыпав всё это рядом с ямкой, он прозвонил место ещё раз. Ничего. Прозванивая вырытое, прибор снова ожил. Облачённой в чёрную с пупырышками перчатку рукой, он медленно разровнял кучку камней. Досадливо выдохнул. Всего лишь осколок, кусочек медного пояска от артиллерийского снаряда. Здесь их много. Ничего. Ценные находки с самого начала – дурной знак.

Рядом, буквально в метре, выскочила стреляная гильза. Лизнув донышко гильзы, он потёр её о тыльную сторону перчатки. На донышке клеймо - VPT 31. Ничего особенного. Хлам. Их здесь тоже в достатке. Но её он не выбросил - положил в грузовой карман брюк. Латунные гильзы были нужны ему для переснаряжения патронов. Гильзы и пули – затем и приехал. Да-да, за такой мелочью, в которой стыдно было признаться другим поисковикам, для которых это было «сопуткой», неотъемлемым, так сказать, элементом поиска. Патроны ими зачастую разбираются на месте с целью изъятия пуль и сжигания пороха, либо забираются целиком, чтобы засверлить дырочку в боку и получился макет. Пули и макеты в «состоянии» - товар. Ему же они хоть и для дела были нужны, но признаться в целенаправленном поиске мелких боеприпасов всё же стыдно, ибо мелочь, несерьёзно; покупать тоже совестно – сам «копарь» со стажем, сам продавец ненужных в хозяйстве калибров. Нет, он не отказывался ни от каких иных находок, но свой джентельменский набор уже давно нарыл, и теперь его влекла вовсе не материальная ценность ископаемых. Его манила сама аура поиска конкретных предметов в конкретных местах, и главной здесь зависимостью были финны.

Прежде всего, притягивала сама природа севера. Те же мхи и сосны, песок и камни, болота, хитро изрезанный ледником ландшафт, были и к югу от города, но там и воздух другой и ещё чего-то не хватало – чего-то душевного. На севере же даже тишина казалась ему особенной. Тянула и сама атмосфера Зимней войны – таинственная и светлая атмосфера войны преданной забвению, войны окруженной легендами, выигранной с позором войны. Ну и кроме высоких материй, давила на него и собственная коллекция, состоящая исключительно из самостоятельно выкопанного и постоянно требующая пополнения. Он собирал финские патроны: по заводам, по годам, по типу пуль. Экономически это было абсолютно неоправданно – проще, быстрее и гораздо выгоднее было купить недостающие экземпляры у других копарей, но коллекционером он себя не считал и собственными принципами поступаться не собирался. Оставалось одно – копать, чем он с переменным успехом и занимался.

Пройдя десяток метров по переднему брустверу траншеи, он остановился, вновь услышав «цветной» сигнал. Посмотрел на экран прибора: глубина плавает – четыре-шесть дюймов, сигнал бегает от меди до серебра. В предвкушении чего-то «вкусного», он глубоко потянул носом смолистый воздух и, сощурив левый глаз, задрал голову вверх. В этот утренний час было светло, хоть серая дымка и спрятала надёжно уже достаточно высоко поднявшееся солнце. «Это хорошо, а то совсем бы зажарился на этом пустыре, - подумал он, и снова вспомнил о не сулящих ничего хорошего находках в самом начале выхода». Волноваться было о чём, чему радоваться – тоже: судя по писку, цель была либо достаточно большой, либо кучкой раскиданной мелочи. Скинув рюкзак, чтобы спина раньше времени не взопрела, он с лёгким нажимом вонзил лопату в тугую плоть земли. Затем повторил то же действие ещё три раза, и вывернул наружу ровный квадрат грунта. Вместе со мхом, песком и камнями с лопаты упали патроны. «Маловато будет, - подумал он, потеряв надежду на целый «цинк»». И снова начал копать, аккуратно расширяя ямку. Опять показались патроны, теперь уже в обойме; пять штук: две с тяжёлой пулей, и три с лёгкой, чуть ржавые, плакированные мельхиором. Углубившись ещё на полштыка, он достал ещё одну полную обойму и одну неполную. Прозвонив ямку и убедившись, что ничего там больше нет, он встал рядом с ней на колени, подтянул рюкзак и вынул из него сумку-хабарницу; покидав в неё боеприпасы, несмотря на некоторое расстройство, он всё же чуть воспрянул духом, найдя нужные вещи. Сделал два больших глотка воды. Не теряя наметившегося куража, тут же принялся за дальнейшую работу.

Траншея вела к огромному блиндажу, поднятому и перевёрнутому, конечно, уже давно и не один раз. Брёвен наката не было ни внутри, ни рядом, а вот толстые стены ещё сохранились. Подивившись сверху основательности былого сооружения и великолепному северному сохрану, вниз он спускаться не стал – делать там было нечего. Вместо этого он принялся ходить вокруг – вдруг мелочёвку какую да пропустили, выворачивая блиндаж наизнанку, грозно и сердито размахивая лопатами. Он знал, насколько суровая и кропотливая это работа – «блинчики» выставлять – сам от неё давно отказался, но надежды не терял. Всякие вкусности в чужих отвалах случаются, редко, но случаются, но… не в этот раз.

Далее от «блина» траншея скоро уходила к склону небольшой высоты, упираясь в заросли неизвестного кустарника и окончательно теряя свою глубину. Он туда не полез.

В обратном направлении пошёл по другой стороне. Снова мешали осколки. Карман набивался гильзами. Боевой дух начинал таять, растворяясь в разыгравшейся июльской духоте. Бесконечное рытьё гильз утомляет сильно и довольно быстро, как секс с нелюбимой женщиной. Географию поиска следовало расширять, и он направился вперёд, в направлении финской стрельбы – туда, где должны были быть «наши». Но не дошёл, буквально через полсотни метров снова уткнувшись в передовую траншею финнов.

Всё было сильно изрыто. Установить давность раскопок не представлялось возможным – каменистый грунт не слёживался, он оседал и оползал, лишь кое-где обрастая мхом. Но он не был ботаником, в хорошем смысле этого слова (да и в плохом тоже), и период разрастания мшистой разносортицы назвать не мог. Единственное что могло помочь - иные следы пребывания современников, и нашлись они быстро. Консервная банка, 1999 год. Но и это ничем не помогло, не стало откровением. Он знал, что двадцать лет – не срок и не показатель, ведь копать на перешейке начали ещё в конце шестидесятых. И всё же ему было приятно, что лес не так сильно загажен современниками, как это обычно выглядит в местах былого присутствия немцев. Вообще, народ копающий по Зимней более культурный, спокойный, да и вообще интеллигентный. Подумав о людях хорошее, что случалось нечасто, он ещё больше приободрился и продолжил поиск.

Дело шло как обычно, то есть не очень хорошо. К обеду он сильно утомился, и физически и морально. Сев на землю, он прислонился к большому камню. Глыба приятно холодила мокрую от пота спину и прикрывала от солнца. Запрокинув голову, он опять принялся разглядывать светлое серое небо. Спустя какое-то время его губы начали беззвучно шевелиться. Сам не зная, делает это вслух или про себя, он повторял женское имя. С этой глупой его привычки смеялся и недоумевал даже лучший друг и компаньон, а больше о ней никто и не знал. Повторяя заветное слово, он ни о чём не думал – ни о женщине, ни о привычке, - или ему казалось, что ни о чём. В эти несколько мгновений он просто терял связь с внешним миром и самим собой. Привычка была злая, даже вредная, но расстаться с ней он хотел. Потускнели воспоминания, начали забываться разговоры, и даже радости несостоявшихся интимных моментов, мысли о которых не раз украшали одинокие вечера и всегда оборачивались грустью. От той женщины не осталось ничего. НИ-ЧЕ-ГО. И больше всего он жалел о том, что не осталось никакой вещички, милой безделушки, которую можно было бы носить в кармане и трогать, ощущая тактильно-пространственную связь.

Глубоко вдохнув и шумно выдохнув, он уселся поудобнее, достал из рюкзака флягу, фирменные рулеты, шоколад, и принялся обедать. Учитывая дальность перехода, паёк был усиленный. Поэтому, чувствуя подступающий упадок сил, он съел сразу два рулета и заел их двумя же кусочками горького шоколада. Сделал большой глоток воды, ещё один, третий. Воды было много, можно было не экономить. Он давно уже сделал для себя один значимый вывод: если хочешь хорошо себя чувствовать - пей воду, больше, даже если пить не хочешь. Постигнув эту нехитрую истину, в жаркие и душные дни, в дополнение к фляге, он начал брать с собой полуторалитровую пластиковую бутыль; полдня таскать за спиной «лишний» груз оказалось совсем не лишним.

Тщательно прополоскав рот от шоколадной горечи, он огляделся. Чуть потянувшись, достал обломанную ветром или птицей сосновую веточку, оторвал от неё несколько иголок и принялся неторопливо жевать их. Неизвестно почему, но вкус хвои действовал на него успокаивающе; он и без того был умиротворён, но теперь ему захотелось спать. Не помня, когда последний раз позволил себе валяться в кровати сколь угодно долго, он упругим толчком поднялся на ноги, чтобы не сморило раньше времени. Встав, пошатнулся – кровь отлила от головы. Переждав этот сладостный миг невесомости собственного тела, он поставил рюкзак на камень и впрягся в лямки, взял прибор, лопату, и снова пошёл вдоль траншеи.

Высотка была совсем небольшая, и скоро он оказался на её западном краю. Здесь она не утыкалась в кусты, а плавно ниспадала в большое болото. Болото выглядело тихим и мирным, но гиблым. Кроме мха на нём ничего не росло – ни кустов, ни чахлых берёзок. Мёртвое болото. Болото мёртвых. На дальнем его берегу виднелась роща «Молоток». Мунасуо, а по-русски – Кущёвское – никогда не замерзает. Через него в феврале 40-го, на тридцатиградусном морозе, по пояс в снегу, под которым хлюпала вода, бежали советские бойцы. Под фронтальным и фланкирующим огнём многие не добежали, а тем, кто занял «Молоток» не повезло дважды – им предстояло снова вернуться в это болото, чтобы пересечь его с запада на восток, занять прилегающую высоту и двинуться в направлении Меркки. Для ещё большего количества красноармейцев эти шестьсот метров стали последними.

«Сколько же вас ещё здесь, братки, - подумал он, зигзагом шаря взглядом по болоту от «Молотка» к своему берегу. – Никогда мы вас всех не поднимем. Не поднимем и половины. Даже каждого десятого…».

Прокопавшись ещё несколько часов, он вдруг ощутил знакомое и привычное, но так и не ставшее родным и спокойным чувство. ЭТО – что-то извне, из шестого измерения, что-то первобытное и малость тревожное. ЭТО – чувство надвигающегося вечера. Вот только что его не было, и на тебе… как птичка на голову нагадила. Неожиданность. Он посмотрел на часы. Стрелка перевалила за шесть - пора обратно. Пока до машины дойдёт, пока переобуется, так в половине восьмого и двинется в обратный путь. Ездить в темноте он давно уже не любил. Хоть и белые ночи, а всё одно – часы есть часы.

«Рабочий» день пролетел незаметно. Хабарница, почти доверху набитая гильзами и патронами, была тяжела и приятно давила на плечи, но идти было неудобно – лежащая на дне полупустого рюкзака, она сильно смещала центр тяжести и болталась при ходьбе. Он защёлкнул карабин поясного ремня, чтобы вес с плеч перелёг на поясницу, хотя и не любил этого; так оно было удобнее и легче, конечно, но периодические боли в нижней части спины начали заявлять о себе уже на пороге тридцатилетия.

Пройдя километр в обратном направлении, он остановился, прислушиваясь к странному шороху слева от дороги. Секунду спустя молодая поросль леса «взорвалась» - глухо шлёпая крыльями, в разные стороны метнулись три глухаря. Огромные чёрные махины выглядели внушительно, но не грациозно, и совсем не испугали его неожиданностью появления. Своей грузной неуклюжестью они мало походили на завидный охотничий трофей, но всё же одного из них, глупо уходящего от опасности прямо над дорогой, он проводил взглядом, мысленно представляя, как вскидывает ружьё и… не стреляет. Крови он не любил, и после нескольких удачных выстрелов по «перу» зарёкся от стрельбы по биологическим целям.

Ещё метров через пятьсот, незадолго до того как дорога с вырубки (а это была именно она, теперь он в этом не сомневался) уходила в чащу леса, он снова остановился, привлечённый странным земляным укреплением. Справа, в окружении достаточно высоких елей, притаилось нечто в форме трёхлучевой звезды. Довольно узкая, едва ли полметра шириной, примыкающая к дороге траншея была выложена камнем. В её военном предназначении он сильно сомневался, учитывая, что больше трёх стрелков в ней разместиться не смогли бы. А зачем ещё огород городить? «Чудной народ, эти финны, - подумал он. – Их разве поймёшь?». Больше подумать он ни о чём не успел. Наверху что-то зашевелилось и хлопнуло. Мгновенно выскочив из-под ветвей, он застыл на месте и смотрел вверх. В обратном направлении, навстречу заходящему солнцу, улетал огромный глухарь, может быть даже тот самый. Ухмыльнувшись глупости этой птицы, обычно очень осторожной и человека близко не подпускающей, он убрал в ножны свою финку. Он и сам не заметил, как достал её. Был момент опасности. Сработал рефлекс. Вот и всё. Подобные рефлексы он ненавидел и хотел позабыть, но не получалось – они выработались как-то сами, совершенно незаметно, и уходить никуда не собирались. Магия финки. Магия здешних мест.

Умывшись в Перовке, он снова ловко перемахнул эту речушку. Холодная вода быстро остудила его разгорячённую духотой и длительным переходом голову, и теперь он снова шагал быстро. Вернулись силы и ясность мысли, да и машина была рядом, а в ней сигареты, ведь он целый день не курил. Уже второй сезон как отказался от табака в походных условиях, а дома, в машине и на работе – можно. Курить хотелось, и мысль об этом бодрила.

Переобувшись в мокасины и заведя машину, он закурил. Зажав сигарету зубами, помочился на росший рядом куст малины. Стряхнув (и пепел тоже), плюхнулся на водительское сиденье, расслабившись, растёкся в нём, и снова глубоко затянулся. На несколько секунд перед глазами всё поплыло, а тело изнутри наполнилось невесомостью. Сигареты - кубинские «Cohiba» - были настолько крепкими, что поначалу, с непривычки, давили слезу, но привыкнув к ним, ничего другого, кроме самокруток компаньона, он курить уже не мог. Не вставляло. Задушив окурок в пепельнице, он плавным движением закрыл дверь, пристегнулся, включил «драйв» и покатился по лесной дороге.

Лужи были уже знакомы и не волновали, но для уверенности он всё же поддавал газку, чтобы проскочить сходу. Ну, мало ли, всякое случалось: и откапываться приходилось, и в деревню за трактором бегать. Доехав до единственного серьёзного на пути препятствия, он пожалел, что не бросил машину раньше. Если на пути туда он по крутой траектории съезжал с косогора, то теперь предстояло по нему заезжать, в верхней точке пути выкручивая руль до упора и маневрируя промеж двух ёлок. Грунт был влажный. Передний привод доверия на крутом коротком подъёме не внушал.

Аккуратно вкатившись на подъём мордой, он уверенно газанул и буквально рывком вспорхнул на самый верх, но не рассчитал траекторию и едва не лишился левого зеркала. Передумав рисковать и выдрючиваться, он аккуратно скатился вниз и задом вырулил обратно на дорогу. Взяв небольшой разгон, решил ходом преодолеть разлив грязи, ведь где-то там, на глубине, в основании дроги лежат камни, а значит – твёрдое основание, и если колёса доберутся до него раньше, чем машина сядет на брюхо…

Но звёзды северного полушария были коварны, и сложились в огромную фигу. Он сразу сорвался в колею. По инерции проскочив несколько метров, машина встала, колёса забуксовали, жижей забрасывая лилово-синие борта. Выжав тормоз, он включил заднюю передачу, плавно надавил на газ, но ничего существенного не произошло. Колёса продолжали крутиться на месте. Потыкавшись туда-сюда, он быстро осознал, что все дальнейшие попытки успеха не принесут, и приступил к спасательной операции.

Целый час, снова переобувшись, он топтался в грязи, раскидывая лопатой по сторонам раскисший грунт, а тверди земной всё было не нащупать. Машина проседала вниз. Грязная вода дошла до уровня дверей и грозила затопить салон. Над головой, перелетая с ветки на ветку, щебетала неведомая птаха, разбрасывая по сторонам свои тревожные трели.

Ещё столько же он рубил дрова и еловые лапы, совал их под колёса и строил импровизированную гать. Опасаясь затопления наполненного хитрой электроникой автомобиля, через заранее открытое окно он залез внутрь и попробовал тронуться. Тщетно. Машина не двинулась ни на дюйм.

Как назло, за всё время мимо не прошёл ни один грибник, ни одна мразь не заехала в лес в этот прекрасный вечер. С досады перекурив, он вылез обратно и закрыл машину. Обмывшись в ближайшей чистой луже, не оборачиваясь на брошенный транспорт, неспешным шагом направился к железнодорожной станции.

Смеркалось. Дальнейшее представлялось простым, но не очень приятным. Лейпясуо – маленькая станция, с парой пристанционных домов. Рядом с домами он видел только легковушки, которым выдернуть его было не под силу. Рядом со станцией сплошные садоводства. Но не станешь ведь впотьмах шарахаться по частным территориям, заглядывать за заборы, кричать и суетиться в поисках помощи, в самом-то деле. Да к тому же будний день, дачников мало, да и те в основном приехавшие на электричке пенсионеры. Эвакуатор ночью в лес не поедет. Оставалось только пропадать, что было совсем не в его правилах.

В первых по выходу из леса домах признаков жизни не наблюдалось, автомобили исчезли, и он не стал понапрасну терять время, прямиком направившись к двухэтажной будке железнодорожников, обслуживающих переезд. На втором этаже будки, по кругу остеклённом, горел свет, отчего сумерки казались совсем уж несносными, но никакого движения внутри не происходило. Но ведь кто-то же должен был там быть. Мысленно прозвав обитателя «станционным смотрителем», он пересёк переезд и начал подниматься по железным ступеням.

Тем временем звёздный кукиш расправился в довольную физиономию. Физия осклабилась и ехидно подмигнула. Но он этого не заметил.

- Кто? – раздался за дверью недовольный голос, хриплый, как спросонок, но женский.

- Человек попавший в беду, - отозвался он, выдерживая тон как можно более нейтральный.

Ответа не последовало. Вместо него раздались глухие шаги и дверь распахнулась.

За порогом стояла женщина. На вид ей было чуть меньше сорока. Густые рыжие волосы собраны в пучок и заколоты крабом. Нос крупный, но формы правильной. Пухлые щёки настолько плавно сливались с подбородком, что чувственные губы пугали. Одета она была безвкусно и броско, зато по форме – в синюю робу с оранжевым жилетом, на правом боку которого расползлось геометрически правильной формы мазутное пятно. Она тоже оценила его, с ног до головы окинув одним взглядом.

- Что случилось? – спросила женщина, довольно таки безучастно, как ей показалось.

Уловив в этой «безучастности» нотки заинтересованные отнюдь не случившимся, а очень даже предстоящим, он натянул свою фирменную улыбку и сказал, вовлекая собеседницу в игру:

- Мне нужна помощь.

- Случилось-то чего? – повторила женщина, совершая непонятные суетливые движения ногами. Сонность мигом сошла с её рубенсовского лица.

- Моя машина застряла в грязи, там, - он кивнул в сторону леса, - и я хотел узнать, не найдётся ли в вашем посёлке трактора или «УАЗа». Я бы хорошо заплатил.

- Ну что вы? – ответила женщина и засмеялась. – Деньги у вас возьмут с радостью, но помочь, увы, ничем не смогут. У нас тут сплошь пенсионеры, которым не до автомобилей, да пара мужиков, которые в Выборге работают, но у них легковушки. А так, разве что электрики на подстанцию утром заявятся.

- И что же мне делать? – как бы размышляя вслух, он подпустил в голос смущения и наивности.

- Да вы заходите, холодно уже.

- Темно и холодно, - заходя, поправил он, - что немаловажно.

Пропуская его внутрь, женщина заглянула ему в глаза, зачем-то выглянула наружу и закрыла дверь.

- Присаживайтесь, - сказала она, рукой указывая на узенький топчан. – Вообще-то, посторонних сюда пускать строго запрещено, но раз вы в беде…

- Не беспокойтесь, - отмахнулся он, - утром мне помогут друзья. Только вот переночевать негде, но это не проблема. Бывало и хуже.

- А хотите чаю? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, отвернулась в поисках стакана. – А переночевать вы можете и здесь.

- Где – здесь? – будто ничего не понимает, глупо переспросил он. – Здесь, насколько я вижу, только одно спальное место.

- Прекрати, ты же всё прекрасно понимаешь, - устало выдохнула женщина. – Тебе сахара сколько кусочков?..

… Над лесом висела густая тьма короткой летней ночи. Луны не было видно. Звёзд тоже было мало, да и те, что были, мерцали загадочно и лукаво. Со стороны «Скандинавии» доносилось редкое шипение шин запоздалых автомобилей, в ночи слышимое совсем не так, как днём. С другой стороны, от продолговатого болота, названия которого он не знал, долетали звуки ещё более мерзкие: что-то чавкало, хлюпало и ухало, будто исполинский гигант шёл по трясине, увязал, и с силой вытягивал из неё свои огромные сапоги. Совсем рядом несколько раз угукнула сова. Ночная прохлада обступала со всех сторон.

Покинув жаркую будку, они стояли, облокотившись на перила круглой площадки. Он курил.

- Точно не будешь? - спросил он, второй раз протягивая ей сигарету.

- Нет. Никогда не курила, даже в молодости.

- А голос хриплый.

- Обычно говорят – сексуальный.

- Это да, но всё же хриплый. Ты не пьёшь, не куришь, живёшь в посёлке с населением сто двадцать человек. Работа у тебя грязная, руки чистые, ты читаешь Оруэлла и Толстого, учишься на заочном, хоть и на психолога, изучаешь финский. Почему не уедешь отсюда? В городе такую бабу днём с огнём не сыщешь. Что в твоей жизни вообще происходит?

Она медлила с ответом. Может быть, на её лице отражалась работа мысли. Он этого не знал – не смотрел на неё. Каким-то глупым миражом его взгляд манил открытый переезд. Четыре вздёрнутых в небо шлагбаума – один толстый и один тонкий с каждой стороны путей – щетинились своими бело-красными полосами, и путали его мысли. Он не любил будки, шлагбаумы и прочие конструкции, заграждающие проезд – слишком недобрые воспоминания всплывали в его памяти. Он не любил их настолько сильно, что не прекращал ими любоваться.

- Неужели в городе не осталось женщин с пятьдесят четвёртым размером одежды? - наконец ответила она, усмехнувшись.

- Самоирония тебе не идёт, хоть ты и шире меня в полтора раза.

- Умеешь ободрить.

- Да я ж не об этом. Уехала бы, работёнку нашла почище. Женственная одежда, магазины рядом с домом. Парки, музеи каждый выходной. Ты же этого хочешь. Замуж бы вышла, в конце-то концов.

- Ты что, влюбился? К себе меня зазываешь? – игриво протянула женщина, прижимаясь к нему.

- Нет. Я живу один. Это принципиально. А ты всё-таки могла бы…

- Ну чего пристал: могла, не могла. Здесь у меня дом - дом моих родителей. Их уже нет, а дом остался. А в городе что? Съёмная квартира за ползарплаты, телевизор и макароны на ужин?

- Ты просто не любишь город, так и скажи.

- Не люблю. И страну эту тоже не люблю, а мечтаю выйти замуж за финна и жить в Финляндии.

- А у нас много общего, ну, кроме желания выйти замуж за финна. Почти взаимность, - улыбнулся он и приобнял женщину, заметив, что задел её своей настойчивостью.

- Раз взаимность, тогда пойдём ещё повзаимничаем, а?

- А если поезд? Что-то давно его не было.

- Автоматика… - прошептала женщина, целуя его шею и мочку уха.

- Тогда конечно. Только учти, что мне уже не двадцать, и с третьей взаимностью могут возникнуть сложности.

- Мне тоже не семьдесят. Что-нибудь придумаю.

Плетясь за ней к месту экзекуции и трудовых свершений, он думал: «Что это за слово такое «повзаимничаем»? Ни в одном словаре такого нет. Надо бы запомнить…».

До рассвета оставалось три часа, до восхода – почти четыре. Деваться было некуда. Ночлег с едой и чаем надо было отрабатывать.

Глава 2

Часть 1

Их было трое

***

Солнце едва-едва поднялось над домами, но утренний воздух уже был не по-майски душен. Короткая, сочная трава вперемежку с мать-и-мачехой оккупировала газоны. Робкие листья берёз, тонкие, почти прозрачные и оттого нескончаемо нежные, замерли в безветрии; их трогательно-зелёный цвет прекрасно гармонировал с насыщенным голубым небом весны. Пыль поднималась за проезжавшими по немытой Артиллерийской улице автомобилями.

На тротуаре, напротив школы №410, столпилась группа старшеклассников. Примечательно, что среди них были одни только мальчики, ибо девочек увели на задний двор для занятий какой-то гимнастической ерундой. Перед парнями же стояла задача потруднее, а для некоторых из них так и вовсе невыполнимая – забег на время, три квартала вокруг школы, две тысячи четыреста метров. Мальчишеские лица были суровы: у одних – от недовольства и врождённой лени, у других – от природной слабости и нелюбви к физкультуре в принципе. Короче, бегать не любил никто, хоть и были среди них и спортсмены и те, кого щедрые гены одарили всеми атрибутами прирождённого марафонца – длинными ногами и стройной до нескладности фигурой.

Одиннадцатый «А» класс был дружен и очень неравномерен по своему составу. От недостатка девчонок парни не страдали, ибо на каждого приходилось по две, и даже если отставить страшных и толстых, то всё равно хватило бы каждому. Однако не подобная математика заботила их в это прекрасное утро, и не то что следующим уроком стояла алгебра, а очень даже тот нелицеприятный факт, что девки-то сейчас позы принимают соблазнительные, нагибаясь лихо, чтоб до носочков кончиками пальцев достать, и машут своими длинными (ну, это у кого как) ногами, с той же целью. И в том и другом случае, как и во всех остальных, весело прыгали молодые упругие груди (опять же, у кого они были). А они были, хоть не в столь большом количестве, как мальчонкам хотелось бы. Так или иначе, а все они хотели быть сейчас там, за школой, в тени, среди юных девичьих тел. И стоящий чуть в стороне от всех парень тоже думал об этом, издевательским взглядом оценивая своих одноклассников, прекрасно понимая, кто о чьих ногах-грудях думает.

Сам для себя он давно уже уяснил, что сиськи – это хорошо. Впрочем, сам он уже давно и безнадёжно был влюблён в ту, чья грудь походила на двухкнопочный калькулятор, а вид в профиль напоминал стиральную доску. И, тем не менее, сей факт его не печалил и чувств возвышенных не умалял. Однако ж и поэтических сравнений предмет обожания не вызывал, но это огорчить пылкого сердца никак не могло.

Тем временем учитель физкультуры, Амаяк Боградович Алекян, сделав несколько таинственных пассов руками, в одной из которых был зажат секундомер, мощно, но коротко, дунул в свой блестящий свисток. Парни сорвались с места. Парочка особенно глупых сразу вырвалась вперёд. Лентяи не торопились, но бежали тоже быстро, зная, что силы их всё равно скоро покинут, и стремились за это время пробежать как можно больше. Опытные спортсмены - футболист и бадминтонист - расчётливо отставали, но уже к середине первого круга поравнялись с лентяями, которые, в свою очередь, уже начали опережать глупцов; вскоре они уверенно обошли лентяев, а ещё через полкруга (если так можно назвать прямоугольный квартал) их спины и вовсе скрылись за очередным поворотом. Глупцы же, быстро выдохнувшиеся, давно уже пошли на хитрость и решили срезать дворами, за что и были быстро пойманы и наказаны знающим все эти уловки физруком. В основной же группе – лентяйской - в начале второго круга случился разлад: двое сдались, с ними хотел и третий, но нескладный «марафонец» подтолкнул его в спину, не дав остановиться и вымолвить позорных слов, а затем подхватил, удержав от падения, и повлёк дальше, за собой. На отметке 1900, белой краской нарисованной на щербатом асфальте, «марафонец» понял, что с такой «ношей» норматива не сдать, что его товарищеский поступок обернётся против него же, что в следующий раз придётся снова бежать и опять тащить за собой этого слабовольного… но, увидев, что ноги товарища уже заплетаются и он вот-вот споткнётся сам о себя и рухнет, снова подхватил его под руку и потащил вперёд. Вскоре, на 2200, этого стало мало, и тогда «марафонец» взвалил руку товарища себе на шею, обхватил его за талию, и поволок, как раненого. Внутренний секундомер твердил одно: «Время вышло! Всё кончено! Бросай его, и спокойно идите к финишу вместе…». Но он не бросил, и буквально перенёс безвольное тело через финишную черту.

Сердце колотилось уже где-то в районе аорты. Из пересохшего горла поднимался солоновато-кровяной вкус. Воздуха не хватало. Вид у обоих был измученный и бледный. Суровый армянин посмотрел на обоих с суровой же отеческой жалостью и сказал: «Отлично! Обоим тройка!».

- Мне тройку нельзя, - еле вымолвил самый слабый.

- Хорошо. Тебе четвёрку поставлю, а ему – два. Согласен? – спросил Амаяк Боградович.

Смотря в землю, слабый помотал головой. «Отстранённый» наблюдатель за однокашниками и мыслитель о сиськах - прибежавший вторым футболист - вмешался:

- Мне тоже ничего не ставьте. В следующий раз я с ними побегу.

Взглянув на него, физрук причмокнул и помотал головой. Мысленно он был горд всеми троими, но, чтобы не унижать остальных, ничего не сказал, лишь махнув пацанам рукой, чтобы те шли на футбольное поле. Он знал, что, несмотря на всю измученность, силы на мяч у них, как всегда, найдутся.

До конца урока оставалось двадцать пять минут.

Пятеро рьяно ринулись вперёд, на поле. Трое отстали.

- Ну вы и уроды! – сказал футболист, обращаясь к неудачливым бегунам. – Из-за вас и мне опять мучиться.

- Это про тебя, между прочим, - наставительно заявил «марафонец», локтём толкая слабого.

Тот пошатнулся, и его круто потащило в сторону. Ему всё ещё было тяжко, ноги жили своей жизнью, а дыхание оставалось таким же глубоким и неровным, но сил вяло отмахнуться он в себе нашёл.

- Да пошли вы оба, придурки.

- Так и я о том же: надо нас обоих ещё упрекнуть, что вот, мол, если бы мы оба тебя понесли, то обоим было бы легче, а результат – лучше, и, может быть, не пришлось бы ещё раз подвергать себя издевательству, - не унимался «марафонец», за спиною слабого подмигивая футболисту и что-то показывая ему невнятными жестами, но тот его понимал и так.

Одновременно взглянув на слабого и морально униженного, они переглянулись, отстали от него ещё на полшага, а затем резко подскочили сзади, подхватили на руки, и с диким смехом побежали-понесли на футбольное поле. Весело было всем, а слабому ещё и страшно: зная своих друзей, он бы не удивился, если б те, не донеся до поля, сбросили его по пути в кучу прошлогодних листьев, которую они втроём на прошлой неделе и нагребли…

***

Перемена перед историей, стоящей пятым из пяти уроков в расписании, ничем не отличалась от всех предыдущих, если не считать того, что каждая из них всё сильнее приближала весеннюю послешкольную вольницу, а последний урок с тем же неизбежным упорством её отдалял.

Давешний «марафонец» - Ромка - созвал рассевшихся по подоконникам рекреации третьего этажа парней и заявил:

- Утром мы, кажется, не завершили начатого. Предлагаю не доводить до конца, а всё переиграть сызнова.

К его удивлению никто не возроптал. Крепкий бадминтонист Фил даже поддержал, начисто перехватив инициативу.

- А что, нормальная идея, поддерживаю. Более того, считаю необходимым не откладывать это дело, а приступить к нему прямо сейчас. Кто «за»?

На какую-то секунду все затихли и начали молча переглядываться. Историю никто не любил. Дело было даже не в самом предмете, а в учителе: мужчина, очень взрослый, весьма строгий, яро фанатичный историк и философ Платон Александрович навевал на молодые умы думы далёкие от их представлений о важном и прекрасном.

- Мы согласны! – улыбаясь, утвердил Ромка, за плечи приобняв своих друзей, и добавил, глядя на одного из них, - Тима подтверди.

- А то! – сказал Тима, хмыкнул и пожал плечами.

Слабый же Димон прогуливать урок не хотел. Он вообще вёл себя как отличник, хотя таковым и не являлся. Он очень боялся свою мать. В школу никогда не опаздывал. Ходил всегда в пиджаке. Усесться старался на первой парте. И вообще хотел казаться лучше, чем был на самом деле, что частенько играло против него же. Вот и теперь, не желая становиться белой вороной и предателем общих интересов, он очень хотел стать «правильным пацаном», каковым многие его не считали. Страхи страхами, правильность правильностью, а в шестнадцать лет отрываться от коллектива нельзя, тем более что есть смягчающее совесть обстоятельство – всех сразу не накажут! Поэтому он обречённо вздохнул, втайне надеясь, что никто этого не заметил, и преувеличенно бодро заявил:

- Ну чего ждём-то? Пять минут осталось. Или сейчас или никогда!

Получилось не очень уверенно, но, что странно, сработало. Парни похватали свои рюкзаки и, ничего не объяснив таращившимся на них девчонкам, поспешили удалиться. По пути наткнулись на вылетевшего с лестницы Колю Сквазникова, который громко, но с заговорщицкими интонациями, прошипел, казалось, на весь этаж:

- Шухер! Платон идёт!

Остановившаяся было толпа беглецов-прогульщиков его услышала, но объяснять ничего не стала, лишь молча подхватив вечно пахнущее потом тело и увлекая его за собой. С топотом пробежали по третьему этажу в другое крыло здания, чтобы спуститься по дальней лестнице. Три пролёта проскакали тем же галопом, на четвёртом сбавили, чтобы ненароком не привлечь к себе внимания, проходя мимо расположившихся на первом этаже кабинетов завхоза и директора. Заскочив в раздевалку, похватали сменку. Мило распрощавшись с ничего не подозревающей бабушкой-вахтёршей выскочили на воздух, обогнули здание школы слева (опять же, чтоб не под директорскими окнами), и лихо помчали на футбольное поле…

Их было-то всего восемь человек. Сурово бились четыре на четыре. Вратари - Ромка и Печуркин - не щадя одежды валялись в свежей весенней пыли. Беззлобно-наглый и глупо-амбициозный Сквазников слюнявил разодранные локти. Противостоящие друг другу защитники Фил и Димон, в неуёмном стремлении поддержать своих нападающих забегали так далеко, что постоянно менялись местами, занимая позицию у вражеских ворот. Тима с Сергеевым никак не могли сладить в нападении, из-за чего постоянно матерились. Вечно пришибленному неудачнику Кузьме в пылу азарта отбили копчик. А результат всё одно пришлось выяснять по пенальти.

По домам разбрелись в разные стороны. Ромке, Тиме и Димону было по пути. Ромка жил совсем рядом, буквально в одном доме от школы, отчего, собственно, постоянно туда опаздывал, не имея дурной привычки приходить пораньше. А Тима с Димоном обитали подальше, в соседних домах на другом конце квартала. Расставшись с другом, они медленно брели по кривым гравийным дорожкам, купаясь в ярких тёплых лучах послеобеденного солнца. Измотанные беготнёй молодые организмы горели от голода, но парни домой не спешили. Им было о чём поговорить, оставшись вдвоём.

- Слушай, я давно хотел тебя спросить, - после непродолжительного неловкого молчания спросил вконец ослабший Димон футболиста Тиму, - ты всё ещё на неё заглядываешься?

Тема для Тимы была неприятной. Несмотря на жёсткую циничность и алчную наблюдательность, на поверхности он был очень скромным, даже ранимым, и откровенных разговоров не любил так же, как и пошлых шуток вслух. Тем более в этом деле была замешана девушка. Вика. Одноклассница. Соседка с третьего этажа. С высоты своих шестнадцати лет Тима уже и припомнить не мог, сколько из них он с ней знаком, но точно знал, что все эти годы, сколько бы их ни было, был в неё безнадёжно влюблён. Он никогда и ни с кем не говорил об этом. Теперь же, когда оказалось что сердечная тайна никакая и не тайна вовсе, мало того, так о ней с ним ещё и говорят, ему хотелось провалиться под землю. Это был провал. Он раскрыт! Вилять бесполезно! Поэтому Тима, преодолевая природную скромность, интеллигентно перешёл в атаку, задав вопрос, ответ на который был очевиден.

- А что, так заметно, да?

- Ещё бы, - усмехнулся Димон, будучи не в силах удержаться от маленькой мести за подколки о своём беговом позоре. – Ты даже сейчас покраснел.

- Ты, как я заметил, между прочим, тоже на неё поглядываешь. И дальше что? – попытался огрызнуться Тима, всерьёз обеспокоенный прилившей к лицу краской.

- А то, что скоро последний звонок, а затем и выпускной. И если ты ещё не заметил, то мы давно уже бабами поделены.

- И что? - продолжил упрямствовать Тима, явственно ощущая, как к горлу подкатывает то, что он почти месяц давил в себе.

- Вы все футболисты такие тугие? Наверное, меньше надо головой по мячу бить. Я хочу сказать, что Вика выбрала Ромку, и он согласился. Сразу.

- Я знаю, - промямлил Тима, сглотнув. – Это их выбор.

- И тебя это устраивает?

- А тебя?

- Да мне-то что, - замялся Димон, - я о тебе думаю.

- Да ладно, - почувствовав, что Димон дал слабину, Тима хлопнул его по плечу, - сам, небось, от зависти давишься, а? Пусть за ручку подержаться, потанцуют, может быть, если повезёт, он её даже поцелует.

- Кому повезёт? – растеряв всякую инициативу, не понял Димон.

- Кому-кому… ты что, дурак?

- А если не только поцелует?

- А что ещё? Ну, пообнимает, может, потрогает за что-нибудь, может быть, даже по щам за это получит. Тебе-то что с того?

- Хохма будет, если по щам…

- Это точно. Хоть будет чем его подкалывать, - ответил Тима, и оба они замолчали.

Тема себя изжила, не успев толком развернуться. А парни разошлись в разные стороны, каждый к своему дому, и каждый задумался о своём: Димон о Тиме, а Тима о Вике.

Сама же Вика тем временем думала о Ромке. Высок, строен, даже слишком, не красавец, но симпатичный, к тому же с харизмой – он был неидеален как парень, но безальтернативен как спутник. Тем более что выбирать было практически не из кого. Толстоватый Печуркин, вонючий Сквазников, придурковатый Кузнецов, ещё более стрёмный Сергеев – не рассматривались в принципе. Атлетичного бадминтониста Фила заняли сразу, она даже пискнуть не успела. Димон с Тимофеем – тоже хорошие ребята, но был в них какой-то подвох. Она не могла понять, какой именно, и каждый был ей по-своему симпатичен, но очередь за ними не выстраивалась, а это означало многое. Слишком многое. Оказаться на высоте, утерев нос конкуренткам, отхватив себе пусть и неидеального, но того, о ком мечтают многие – дорогого стоит. И лихим кавалерийским наскоком, не теряясь в тлетворном влиянии долгих размышлений, она предложила Ромке себя. На удивление, - а ведь сомнения-то были, ведь он мог позволить себе выбирать, - Ромка согласился, причём сразу, не раздумывая. Таким образом, вопрос закрылся сам собой и с невероятной быстротой, оставив, правда, за собой вопрос другой: а почему, собственно, он ни секундочки не сомневался?

Именно эта особенность его поведения не давала Вике покоя уже почти как месяц – ровно столько же, сколько Тима задавался вопросом обратным: почему она выбрала именно его? Он не испытывал ни обиды, ни ревности - по отношению к другу они были чужды ему, но унять беспокойные мысли никак не удавалось. Он знал точно: Ромка согласился бы на кого-угодно, лишь бы не достаться Павловой, с первого класса донимавшей его различного рода приставаниями.

О том же думала и Вика. Она читала откровенную Павловой с Ромкой переписку, и прекрасно понимала, что ему обломится всё, чего он только пожелает. Так почему же он отказывается? Она-то ему ничего подобного предложить не может. Впрочем, если он предложит сам… но он не предложит, и она об этом знала. И эта его особенность тоже разогревала в ней всё больший к нему интерес, заставляя всё сильнее радоваться нежданной молниеносной удаче.

Дровишек в топку девичей гордости подкидывала и Викина мама. Как и все женщины, она прекрасно сознавала все недостатки своей дочери. Как и все матери, она не переставала за свою дочь переживать и радоваться. Симпатия Тимофея, что жил двумя этажами ниже, секретом для неё не была, и она искренне полагала, что её доченьку на выпуске сопровождать будет именно он. Но любимая дочурка огорошила.

- Ты уже решила с кем пойдёшь? – спросила мама.

- Ну конечно, мам, - беззаботно ответила Вика, но сияние гордости от материнских глаз скрыть не получилось.

- Это правильно. Тимофей хороший парень, из приличной семьи. Он мне очень нравится.

- Это не Тима, мам.

- А кто же?

- Ромка.

- Тот самый Ромка, который, с этой… это самое… - замялась мама, конечно же, бывшая в курсе откровенной любовной переписки одноклассников.

- Тот самый. Но успокойся, мам, он не с этой, не это самое и не того. Теперь он просто мой, - ответила Вика и разулыбалась так, что материнское сердце дрогнуло.

- А ты не говорила, что он тебе нравится…

В ответ Вика лишь пожала плечами, сжавшись под маминым взглядом, излучавшим нечто такое укоризненно-завистливо-насмешливое, что могут таить в себе только глаза женщины всё это уже давно пережившей и оттого имеющей все основания для законных на то опасений.

Глава 3

***

Последний звонок прошёл в атмосфере лёгкой непринуждённости. По крайней мере, так показалось Тиме, точно подметившему, что более взволнованными и торжественными выглядят учителя и родители, прекрасно понимающие, что момент моментом, а впереди ещё предстоят выпускные экзамены. Самих же школьников больше волновала предстоящая пьянка, намеченная в Нижнем парке.

Но даже наблюдательный Тима не заметил горечи в глазах друга. Ромка всерьёз был озадачен и раздосадован тем фактом, что лишь его девочка, одна-единственная пришла на торжество в брюках. Сея несуразица, столь рьяно заполнявшая его возмущением, заставила Ромку во все глаза пялиться на Машку из десятого «Б», в числе прочих десятиклассников поздравлявшую будущих выпускников.

Дело в том, что у друзей был свой список школьных красавиц. Неизвестно почему, но они решили, что в списке должно быть непременно пять позиций. С первыми двумя вопросов не возникало, а вот ещё с двумя определённости достигнуть не удалось, отчего они безоговорочно ушли в конец списка, а на почётное третье место был поставлен чудаковатый Кузьма. Бред, конечно, полный, но рассуждая здраво: кого интересуют остальные, если все как один составители списка запавши на конкурсантку под номером один? Что характерно, все списковые барышни были не старше пятнадцати, то есть на год, и более, младше составителей, которые осознают ценность и закономерность сего факта лишь много лет спустя, да и то не все.

Так вот Ромка глаз не сводил с Машки – номера первого почтеннейшего списка. У Машки были классные коленки и неприлично короткая юбчонка. Ноги у неё были длинные, ровные, стройные, увенчанные отточено тонкими лодыжками. Данный факт вызывал бурю негодования среди Ромкиных одноклассниц. Им, гордым выпускницам, как ножом по сердцу было от того, что какая-то старлетка, недоросль блондинистая, отвоёвывает у них мужское внимание. И, несмотря на прочие прелести более молодой фигуры, именно ножки Маруси подвергались особенно усердному осуждению: дескать, ужас-то какой, вы посмотрите только – ей уже пятнадцать, а она ноги до сих пор не бреет, и на солнце волосинки так и проглядывают! Фу! Мерзость! Личико кукольное, а сама - засранка неухоженная! И так далее, и тому подобное, много-много раз, изо дня в день. Зависть – она такая. А Ромка всё глядел и глядел, глядел и глядел, так и проглядел, не заметив даже, как злобно на него косилась Павлова, как злобно остальные девки косились на Машу, как стоя почти заснул Димон, и как Тима тайком нет-нет, да и взглянет тоскливо на Вику…

Всё изменилось на выпускном вечере, где никакой Машки и быть не могло. Все парни остались при своих девушках, один лишь Ромка, как всегда, отчебучил. Одиннадцатый «А» построился для торжественного прохождения, а он вдруг возьми да заяви: «нет, Вик, я с тобой не пойду, я Нюре обещал». Такая подлость была для него делом чести: обещал – должен выполнить. Нюрка являлась своеобразным тузом в рукаве. Ростом, вместе с каблуками, выше него, сиськи – мощь, ляжки – огонь, и, конечно, опаздывает; ждать такую, стоя в сторонке, под давлением негодующих взглядов, сдерживая всю церемонию – вызов. И он, Ромка, этот вызов бросил, сам же его и приняв. Сам же он в нём и разочаровался, увидев нелепый розовый Нюркин наряд, столь вульгарно подчёркивающий все её «преимущества», что ему стало стыдно: за себя, за неё, перед Викой, и особенно перед бабушкой, пришедшей посмотреть на любимого внука и после всего подошедшей и спросившей: «Это что, твоя была, что ли? У которой всё навыкате?». Но сути дела это переменить не могло и ни на что ровным счётом не повлияло. По крайней мере, Ромка ничего не заметил. Более того, ничего из церемонии в Доме Культуры он толком и не запомнил, выпив шампанского слегка больше, чем ему полагалось – сначала за себя, потом за непьющего Тиму, затем ещё чуть-чуть, и после этого добавив то, что осталось у ребят за соседним столиком.

Жизнь слегка наладилась, когда из автобуса ребята перекочевали на верхнюю палубу прогулочного теплохода. Свинцовые волны Невы ласково плескались о белые борта утлого судёнышка. Плескались и пенились. От воды тянуло неприятным холодком, и ещё более неприятным амбре, насыщенным мазутом, водорослями и тем, чем пахнут все городские реки и каналы. Солнце давно уже село, но шумные говноклюи всё продолжали бороздить воздушное пространство над акваторией страшной реки.

Поначалу, конечно, все одноклассники засели на нижней закрытой палубе, где было и светло, и тепло, и накрыты столы, и играла музыка. И только трое друзей сразу ушли наверх, с горечью поглядев на жалкое человеческое стадо и не видя среди него мест для себя. Столик заняли по левому борту, второй от носа. Вольготно раскинувшись на жестком стуле, Ромка укутался в вельветовую куртку, запахнув её на манер двубортного пальто, и достал сигареты. Димон с Тимофеем не курили, но он всё ж издевательски предложил и им. Закурил сам. Пепельницы на столе не оказалось, поэтому он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и свернул из него довольно массивный кулёк, стряхнул в него первый пепел и сказал:

- Думаете, долго будем тишиной наслаждаться?

- Надеюсь, эти мерзлявчики оттуда вообще сегодня не выберутся, - ответил Димон.

Он нагло лукавил, зная, кому нравится, и страстно желая, чтобы в этот вечер Лена Канюк сама бы проявила инициативу.

- По моим наблюдениям, - со свойственным лишь ему злорадным спокойствием, вставил Тима, - некоторые ещё перед автобусом приняли да в пути добавили. Значит, скоро повылезают, обезьяны. Кстати, знаете, как по-узбекски будет обезьяна?

Ребята промолчали.

- Маймун, - воздев палец к сгустившемуся небу, гордо пояснил он.

- А по-украински – мавпа, - парировал Димон, тщательно скрывавший тайну своего еврейского происхождения и оттого часто разбавлявший свою речь невесть откуда почерпнутой хохлятской мовой.

- Может, хватит уже издеваться над нашим общим предком? – спросил Ромка, экзотическими наречиями не владевший.

- Лично меня это не угнетает, - пожав плечами, ответил ему Тима. – Я, например, произошёл от людей. Помимо этого, я не знаю никого, чьими родителями являлись бы обезьяны.

- Ты хочешь сказать, что теория Дарвина – чушь?

- Абсолютнейшая.

- Уж не хочешь ли ты в сотый раз заявить нам о божественном проведении?

- А почему бы и нет? Может быть, когда-нибудь…

- Бля, парни, не начинайте, - не дал договорить ему Димон, ни ухом, ни рылом несведущий ни в биологии, ни в теологии, и которому уже порядком поднадоели эти непримиримые споры. – Давайте лучше о бабах.

- Кто о чём…

- Ну а что? Обстановка располагает. Я вот, например, однажды…

Но и Димону договорить не дали. На трапе раздалось цоканье каблучков, стылый воздух разорвался липким девичьим смехом. Первая партия подогретых спиртным спешила проветриться.

На верхней палубе сразу стало шумно. Повсюду засуетились школьницы в смелых нарядах. Дикая смесь их духов напрочь забила невские ароматы, поселив смятение и непримиримые противоречия в тщетность бытия. Девчонки разнуздано щебетали, и в общем гомоне невозможно было уловить настроения каждой из них в отдельности. И только две тихони, две неразрывно связанные подружки Катя и Аня, минуя все эти бессмысленные блуждания, сразу засели за угловой, самый дальний от всеобщего хаоса столик. Абсолютно непонятно было, что они делали там, внизу, и почему вдруг всплыли наверх с основной массой состоявшихся блядей и потенциальных алкоголичек. С небольшим запозданием к ним присоединилась третья девушка, узнать которую по хитро уложенным волосам и туго стянутой жакетом спине было весьма затруднительно. А к трем друзьям легко и непринуждённо прилипли две хмельные особы, ранее, то есть на трезвую голову, в полюбовных отношениях не замеченные. Вика и Нюра. Рыжая и блондинка. Высокая и ещё выше. Плоская и пышногрудая. Та, в чьём облике сквозили нотки жидовские, и та, у которой нос был типично азиатский.

Встав рядом и чуть позади, Нюра длинной рукой с хищным маникюром обвила Ромкину шею, отняла у него сигарету и мощно затянулась. Ромка услужливо подставил ей кулёк. Вике же ничего не оставалось, кроме как обнять одного из его товарищей, либо сесть рядом с ним, на единственно свободное место. Она и села, закинув ногу на ногу, попутно пнув Ромкин ботинок, и нагло уставилась на Димона.

- Сигарету дай, - заявила она Ромке, так на него и не взглянув.

- Бери, - ответил он, бросив пачку на стол.

- Огонь, - вытащив сигарету, приказала Вика.

- Мы что, в кого-то стрелять собираемся? – съязвил Ромка, зажав в руке зажигалку.

- Огня, говорю, дай.

Поставив локоть на стол, Ромка чиркнул зажигалкой. Прикурить, не повернувшись и не потянувшись к нему, было невозможно. Вика выжидательно теребила сигарету пальцами, но на уловку не поддавалась. Повисло молчание. Все всё понимали и были напряжены. Негодование, усиленное спиртуозными парами, пёрло из Вики, как из забитого унитаза. Она считала Ромку предателем, но ни высказать, ни демонстративно игнорировать не могла – всё ж таки он был ей симпатичен. По этой простой причине она принялась ломать дурацкую комедию, в исполнении шестнадцатилетней девушки выглядящую столь серьёзно, что даже смешно. Но смеяться никто не спешил.

Димон, будто голый, потерялся под разнузданным взглядом. Вика застыла в ожидании, не зная, что делать дальше и сколько ещё надо ждать. Ромку этим было не пронять, и он с усмешкой смотрел на Тимофея. Тима стрелял взглядами то по нему, то по Вике. Изредка под его огонь попадала Нюра, которую эта ситуация забавляла, но она, из врождённо женского сестринства и солидарности, лишь крепче принялась обнимать Ромку, нагнувшись, и уже обеими руками опутав его плечи. Выждав немного, она нежно обхватила Ромкино запястье и подвинула его руку, с зажатым в ней огоньком, к Вике, тем самым окончательно поломав её игру.

Внизу заиграла музыка. Таки сломав сигарету, Вика демонстративно бросила её на стол и объявила:

- Я передумала. От курящей женщины дурно пахнет. Пойдёмте лучше танцевать, - при этом она через стол протянула Димону руку.

- Можно подумать, пьющая дама благоухает жасмином, - подколол её Ромка и, поглаживая Нюрины руки, добавил, - верно я говорю?

Нюра в ответ неопределённо хмыкнула. Тут Ромка понял чего не хватает, и спросил, снова обращаясь к ней:

- Сигарета где?

- Я швырнула её в воду, - как ни в чём не бывало, ответила Нюра.

- Бросать мусор за борт нельзя, равно как ссать и плевать, - едва не скрипя зубами, прошипел Ромка, оба деда которого были моряками и крепко вдолбили во внука прописные истины морской этики.

- Ну ты и зануда, - сказала Нюра, разомкнув свои объятия, и обратилась к Тимофею. – Пойдём, потанцуем, Тимош?

Ромка довольно подмигнул Тиме, и ещё шире улыбнулся, увидев, сколь робко держит Димон Викину ручку.

Четверо встали и удалились на нижнюю палубу, туда, откуда пробивались басы популярнейшего танцевального хита. А Ромка остался один, снова закурил и задумался. Ему казалось, что он всё делает правильно: данные всем слова сдержал, смелому лишь на словах Димону – подарил танец, пусть и не с той, о которой он мечтал, а у Тимы девушку не увёл – хоть и отправил её с другим, зато Нюру взамен приставил. Ромка сидел и курил. И наслаждался видами проплывающего города. Между затяжками шумно тянул носом окружающую вонь, и ей тоже наслаждался. И совсем его не радовали стройные ножки топчущихся у перил одноклассниц, ведь он всё продолжал вспоминать точёные Машкины лодыжки и с горечью вздыхать, понимая, что никогда больше их не увидит. «Конечно, - думал он, - выпускнику ничего не стоит на следующий год заглянуть в бывшую школу, выловить там эту девчонку, подкатить, наконец-таки осмелившись… но ведь я не сделаю этого никогда. Почему? Нет ответа».

Тем временем внизу ударные басы стихли и несколько секунд спустя сменились ритмами медляка тех времён, когда теперешние выпускники ещё и первоклассниками не были. И если до этого момента нелепые телодвижения девочек и неуверенные колебания мальчиков ничего не значили, то теперь парочки сцепились плотно и колыхались в такт отъявленно-тоскливым завываниям гитары Гарри Мура.

Человек заведовавший музыкой был не только тонким психологом, но и великим знатоком молодых душ, со свойственным им томлением и переживаниями. Включив «Picture of the moon», он учёл главное – время. Длительность данной композиции позволяла многое. Восемь минут – это не четыре, когда только-только успеешь если не привыкнуть, то успокоиться; восемь – это много, так много, что, если повезёт, мальчишечья «любовь», преодолев последние сомнения, упрётся партнёрше в бедро, и она, почувствовав это, задаст глупый, лукавый вопрос, и прижмётся к «любви» ещё сильнее, получив ответ – «Это ключи в кармане».

Пары, кружась вокруг незримой оси, топтались на месте. Девичьи руки, сомкнувшись в запястьях, висели на тощих, и не очень, мальчишечьих шеях. Мальчишечьи ладони, увлажнённые интимностью момента, нерешительно и совсем неласково томились на девичьих талиях. Семь пар толклись едва не задевая друг друга.

Димон, стыдясь «ключей в кармане», о которых его никто и не спрашивал, опасался заглядывать Вике в глаза, и, словно ища поддержки и одобрения, всё чаще смотрел на Тиму и перемигивался с ним. Когда же он встречался глазами с Нюрой, его решимость росла – оно и понятно, ведь не в неё «ключи» упёрлись.

Тима же ничего подобного не испытывал, лишь тяжкая грусть где-то в глубине души нет-нет да потягивала. Он хотел быть сейчас с Викой, обнимать её, нашёптывать всякие искренние глупости, и чтобы она, посмеявшись, смотрела ему в глаза. Но не сложилось. Так бывает, и он почти смирился… но лишь почти. Ему досталась Нюра - тоже хорошая девушка, но душа лежала не к ней, не её желала. Её глаза бегали по Тиминому лицу, задерживаясь то на оттопыренной чёлке, то на губах. Чтобы не обижать её своей безответностью, Тима прятал глаза, прижимаясь своей щекой к щеке Нюриной, и любовался Викой, тем временем как его руки гуляли, поглаживая, по Нюриной спине – от талии до застёжки лифчика и обратно. Это был смелый жест, отвязный. Нюра понимала, что все друг на друга смотрят, и ей это нравилось, да и не только поэтому.

В конечном же итоге, всё, как обычно, сводилось к женскому противостоянию: вялый, безынициативный Димон занижал, как ей казалось, Викину значимость, а Тимина расхристанность возносила Нюру над всеми. Короче, мнимая дружба, скреплённая алкоголем, распадалась прямо на глазах, так и не успев толком начаться.

И хвала небесам, что Тима искренне не представлял, как сильно портил смелостью своего поведения вечер Вике. Он бы себе этого никогда не простил. Но как бы то ни было, когда композиция стихла и все остановились, Нюра странно (так показалось Тиме) дёрнула головой, и её лицо начало приближаться к его лицу. Не размышляя ни секунды, он дёрнулся ей навстречу и кротко чмокнул в губы. Вика, конечно, это заметила, и отомстила не понятно кому, впившись в Димона куда как сильнее и дольше, а напоследок обхватила его голову и прижала её туда, где обычно у женщин бывает грудь, и звонко при этом рассмеялась, привлекая внимания всего зала.

Когда парни, бросив своих партнёрш, вернулись наверх, они застали Ромку всё в той же нахохлившейся позе. Он сидел и смотрел куда-то вдаль. По его затылку было видно, как он напряжён. Казалось, что там он приметил нечто такое, что больше не видит никто. Но когда они молча приблизились к нему, он, не оборачиваясь, спросил:

- Ну что, танцоры диско, Митхун Чакраборти и Роберт Рождественский, отплясали своё, смутьяны женских сердец?

- Рождественский – поэт, - усаживаясь напротив него, ответил Тима.

- А ты уверен, что Роберт не танцевал диско?

- Боярский точно танцевал, - вмешался Димон, на этот раз, садясь рядом с Ромкой, - второй шляпой прикрыв непристойщину. Но видел это только Мишель Камдессю, поэтому можно смело утверждать, что свидетелей тому не осталось.

- Я давно подозревал, что шляпа убивает людей, каналья! – воскликнул Ромка, и сделал характерный жест. – Ну, как прошло?

Димон и Тима переглянулись. Одному было неловко, но радостно за свою эрекцию, и ещё более стыдно за Викин смех, который казался ему унизительным; другой тихо таял от зависти. Оба не знали, что ответить.

- Поцеловались хоть? – опять спросил Ромка, поочерёдно посматривая на друзей и ехидно улыбаясь. Те молчали. Он увидел красные уши Димона и потупленный взгляд Тимы, и усмехнулся ещё сильней. – Что, друг с другом поцеловались?

- Да ты, бля, просто Петросян, - беззлобно огрызнулся Тима.

- Айзек Хабибович! – добавил Димон.

- Это ещё кто такой? Родственник твой, что ли?

- Не знаю, так, просто, только что придумал, - ответил Димон, безмерно радостный своей шутке.

- Точно – родственник! – подхватил Тима. – Может быть, даже лучший любовник тёти Фриды из Одессы, не стеснявшийся, кстати, ткнуться носом в её тити. И если что-то у него от этого и горело, то никак не уши.

Лучшая защита – это нападение, и Тима этим беззастенчиво пользовался. Смекнув, на что он намекает, Ромка присвистнул.

- Ого! Как далеко у вас зашло, - хохотнул он, и ударил вконец униженного Димона по плечу. – Не дуйся. Пойдём лучше на нос, и будем смотреть вперёд, на волны, подставив лица набегающим потокам балтийского бриза. Заодно и уши твои охладим.

Друзья взорвались смехом. Димон тоже не удержался, расхохотавшись вместе с ними. Втроём они продвинулись к носу посудины и повисли на поручнях, устремив взоры вниз, туда, где тёмные волны разбивались о металл и судорожно прыгали в стороны мелкие рыбёшки. Вскоре посудина дошла до Приморского района, перед самым выходом в залив развернулась и на малых оборотах двинула в обратный путь…

Автобус прибыл обратно в Пушкин, когда уже совсем рассвело. Вчерашние выпускники - те, кто ещё мог ходить - выходили на площадку перед Домом Молодёжи, а те, кто уже не мог – выкатывались, или выносились более стойкими товарищами. Учителя, не понятно зачем, всё ещё стояли на страже порядка, внимательно оглядывая сбивавшуюся в мелкие кучки молодёжь. На улице Набережной, у последнего каскада, где ещё каких-то девять часов назад взмывали к небу разноцветные шарики с привязанными к ним бумажками-мечтами, стоял заговорщицкий гвалт. Робкие тихони-отличницы собрались под крайней липой и обдумывали, как бы побыстрее смыться и забыть навсегда эту разгорячённую шоблу. Те, кто побойчее, ещё на лоханке нашли себе пару, и теперь стояли в обнимку, тёрлись носами и прочими безудержно выступающими частями тел. Те, кому хотелось, но мальчика не досталось, были особенно пьяны и унылы, отчего речь их потеряла всякий смысл, а слова – значимость; но надежды они не теряли, рассчитывая таки получить своё, проявив активность ранним утром, чтобы завершить то, что было задумано поздним вечером.

Друзья же стояли в стороне, поближе к учителям. Нет, они не были пьяны и не были отличниками, просто деться больше было некуда, разве что уйти совсем. Не любившего автобусы Ромку вдруг потянуло блевать, и он скрылся за едва прикрывающими пояс стрижеными кустами. Тима отвёл Димона в сторону и, почти прижав к автобусу, спросил:

- Ну, что дальше? С ними пойдёшь? – он кивнул на девчонок.

- Нет, не пойду, - ответил Димон и потряс головой так, словно стряхивал наваждение. – Они же собираются на квартире у Белкина продолжить. Ты представляешь себе такое? Двадцать с лишним человек в одной квартире… нет, я лучше домой.

- Может, Вику с собой позовём? По пути же.

Они посмотрели на толпу, глазами отыскивая Вику. Та, как обычно, была в центре внимания и держалась так, будто о них и не думает вовсе. Но она думала. Но они об этом не знали.

- Она не пойдёт. Ей праздника хочется, и она его получит.

- Или будет себя убеждать, будто получает, - вздохнул Тима, отворачиваясь от неё. – Я тоже домой. Послезавтра вступительные, так отоспаться надо. У тебя, кстати, когда?

- Тоже послезавтра.

- Вот и пойдём спать.

Вышедший из-за кустов Ромка подошёл к ним. Он был бледен, глаза его покраснели и слезились, платком он вытирал губы.

- Что-то желчь взыграла, - заявил он.

- Это всё от них, - ответил Тима, кивнув в сторону бывших одноклассников. – Надоели, за столько-то лет. Пойдём домой, а, Ром?

- Конечно пойдём, Тим. А на них – тьфу, - сказал Ромка и плюнул на асфальт. – Только молча уйдём, не прощаясь. Не хочу я лишних слов и прочего слащавого дерьма.

- Какого дерьма, Ром? – вмешался Димон, при посторонних всегда старавшийся быть показушно-культурным. – Навсегда же прощаемся.

- Ага, навсегда… жди больше, они тебя через пару месяцев вспомнят, встретиться пожелают.

- Так они и тебя вспомнят.

- Конечно. И меня вспомнят, и его, - он кивнул на Тиму, - только зачем, для чего? Чтобы узнать, поступил я или нет? Нашёл ли себе девушку? Чтобы покрасоваться и собой похвастаться? Так с той же целью они ещё и через год встретятся, и через два. Нет, этого я не хочу.

- Ну а дерьмо-то в чём?

- В людях, - усмехнувшись, прыснул Ромка и ещё раз сплюнул. – Пойдёмте уже, а то меня сейчас опять стошнит.

Обнявшись за плечи, чем заняли весь тротуар, они направились вверх по улице, сказав «до свидания» только чего-то ждущим учителям. Вслед им что-то кричали, но ребята, не оборачиваясь, лишь помахали в ответ: Тима левой рукой, Димон – правой, идущий по центру Ромка – обеими. Догонять их никто не стал, и в след кричать перестали. В общем-то, все на них плевать хотели, ведь они всегда были сами по себе. И только Вика, - худая, смуглая, решительная Вика, - как-то больно сощурилась. Каждый из них нравился ей по-своему. И только один входил в её сегодняшние планы…

Глава 4

***

Лето 2005-го всё расставило по местам, взяв от каждого по возможности, и воздав по потребности.

Поскольку возможностей и потребностей у Димона было больше всех, он поступил в университет телекоммуникаций им. Бонч-Бруевича. Слишком крутой для него университет, но коли уж есть блат, то почему бы им не воспользоваться.

Тимофей выбрал ЛГУ им. Пушкина, исторический факультет. Сначала хотел на филологический, - он всегда любил литературу и был в ней силён, – но завалил первый вступительный экзамен, а со второго раза разрешили поступать только на другой факультет. Впрочем, его это не огорчило. К истории у него интерес тоже имелся, хоть и весьма специфический. Гуманитарии – они такие.

Ромка же опять всех удивил. Хотел стать экономистом, ходил на подготовительные курсы в ФИНЭК, корпел над математикой, а в последний момент всё бросил, отказавшись от экзаменов, да и поступил в Аграрный университет, на факультет механизации сельского хозяйства. Доводы его были просты и весомы, как наковальня: заумности – надоели, ездить далеко – надоело, и вообще ничего не хочу.

Но разобщённость друзей не сломила. Хоть их умы и наполнялись новыми знаниями, личности росли и горбились под действием новых увлечений, а тела обрастали всё новыми знакомствами, они продолжали встречаться. Сначала трижды в неделю, затем – дважды, а по прошествии времени и вовсе скатились лишь к пятничному пьянству. Так, хоть то была и не пятница, они, встретившись со своим, а заодно и с параллельным классом (пришли, понятное дело, немногие), вместе встретили новый 2008-ой год.

Как это обычно и бывает в девятнадцать лет, всем хотелось праздника и веселья, а некоторым – приключений. Все хотели выпить. Многие уже успели, и к моменту всеобщего сбора у «Любезных» ворот были настолько веселы, что трезвым становилось грустно. Пройдясь по гуляющему городу, насмотревшись фейерверков и наслушавшись грохота петард, притом и сами кое-что взорвавши, под тяжестью тянущих карманы бутылок они приземлились во дворе, что на углу Магазейной и Оранжерейной. Двор маленький, но уютный, и скамеек хватило почти на всех, а кому не хватило, те топтались рядом, дружески обнимались и пританцовывали; пьяная неугомонная Кудряш оккупировала качели, вяло на них раскачивалась и постоянно что-то выкрикивала, но её никто не слушал, и подходили к ней только для того, чтобы вместе выпить, что отчего-то считалось обязательным.

Ромка, Тима и Димон, конечно же, держались рядом, с ногами забравшись на припорошённую снегом скамейку и сидя плечом к плечу. Всё шло размеренно. Вокруг них постоянно вились бывшие одноклассницы; не встречавшие взаимного внимания они уходили, но по мере возлияния вновь и вновь возвращавшиеся с глупыми своими разговорами. Друзьям было откровенно скучно среди этой шоблы, лишь формально являвшейся им ровней. Ну, как ровней – так, вынужденные знакомцы, истёкший период жизни, глупая прихоть злой судьбы. Для них это всё были уже чужие люди. И они уже подумывали, как бы слиться невзначай, - тихо, но вульгарно, как тогда, на выпускном, - как вдруг появилась она – чья-то подруга Таня.

Как выяснится позже, она была всего-то на год младше их, но выглядела заметно моложе и свежее да к тому же была совершенно трезва, чем сразу привлекла внимание и завладела умами и взглядами. С другой стороны, на умы и взгляды скорее повлияла её короткая юбчонка, открывавшая помутневшим юношеским взорам крепкие бёдра. Она была не красавица, но открыта, приветлива, широко улыбалась и с лёгкостью вступала в диалог. Девичьей половине коллектива (не половине, конечно, а трём четвертям) такое положение вещей, ясное дело, пришлось не по нраву. На неё косились, шушукались, от неё с недовольным видом отстранялись, разумеется, искоса продолжая за ней приглядывать. Заметив это, Ромка согнал Димона со скамейки, сам подвинулся на его место и жестом пригласил Таню присесть между ним и Тимой. В ответ она мотнула головой.

- Присаживайтесь, - настойчиво и твёрдо, как приказ отдал, сказал Ромка.

Таня стрельнула глазками, выждала секунду, и взобралась на скамейку. Одёрнула юбку, села, пригладила юбку по бёдрам (зачем всё это при какой-то длине – непонятно), и заметила:

- Присаживайтесь – это нетактично, будто предлагаете сесть на самый краешек и собираетесь вскоре согнать. Правильно – садитесь.

- Как вам угодно, сударыня, - равнодушно отозвался он, нагло уставившись на её бёдра, - нам всё равно будет приятно.

Озорно улыбнувшись, Таня хохотнула, мотнула головой, но ничего не ответила. Компанейский разговор ни о чём потёк своим руслом, но, в отличие от прежней пустопорожней болтовни, не напрягал, а был даже забавен и неприкрыто смел. Ситуацию напрягал только пришедший с Таней парень. Как выяснилось, звали его Юрой. Ростом он был в меру высок, строен, симпатичен лицом и ещё более чем Таня улыбчив. При этом он постоянно хохмил и совершал непонятные телодвижения, видимо, «ускорившись» после принятия чего-то. А может просто был идиотом… не важно. На него старались не обращать внимания, и такая тактика довольно быстро дала результат – как-то незаметно совсем он исчез, а вместе с тем опустели и качели, с которых целый час не слезала Кудряш. Они оба растворились во мраке ночи, прихватив с собой бутылку общественного шампанского.

- Странный у вас парень, - сказал Тима, заметив его исчезновение.

- Он не парень мне, а просто друг. Чрезмерно весёлый и настойчивый, но друг, - подчеркнула Таня.

- Таких друзей – за конец, и в музей, - пошутил Ромка, опять демонстративно разглядывая её коленки.

- Да ну его, надоел. Всё хохмит без устали, балаболит. Несерьёзный.

- И это правильно, - заметил Димон, до сих пор всё как-то больше молчавший. – Это повод выпить! – тожественно объявил он, доставая из кармана 0,25 виски «Bell’s».

Заметив, что наливают, к ним присоединилась Уля. Находясь в чрезвычайно приподнятом состоянии духа, она ехидно и громко заметила: «Как плотно вы облепили мою подругу…». Разлив содержимое плоской бутылочки в пять стаканчиков, все замерли в ожидании тоста.

- Давайте без помпезности, - сказал Ромка, и вытянул руку со стаканчиком, - за друзей!

- За лучших друзей, - отозвался Тима.

- И за надоевших! – вставила Таня.

- И за подруг, - таинственно прошептала Уля.

- За дружбу, - нашёлся, наконец, Димон, тоста которому, казалось, уже не осталось, и тут же добавил, - межполовую в том числе!

Все чуть натянуто засмеялись. Девчонки затянули «у-у-у…». Чокнулись стаканчиками. Пластиковые стаканчики хрустнули. Выпили. Что характерно, девчонки тоже были на уровне – вместе с парнями выпили залпом. Тима достал мандарин, ловко его раздел и раздал каждому по две дольки. Закусили. Димон отшвырнул пустую бутылку в детскую песочницу. Ромка, решив вдруг, что хватит сидеть, встал и объявил, вроде как всем:

- А пойдёмте на качели? – при этом смотрел он только на Таню, ей же и протянул руку. – Я вас покачаю немного.

Таня не отказала, при этом глаза её наполнились чем-то лукавым, даже бесовским. По крайней мере, так показалось Тиме, не менее остальных обольщённому её чарами. Несмотря на то, что её расположение к Ромкиной наглости вызывало в нём лёгкое неприятие, он не сводил с неё глаз. И только когда, вдоволь накачавшись, Таня с Улей убыли продолжать банкет «куда-то туда», Тима, выпавший из обсуждения Таниных прелестей, понял, что его тревожило с самого начала ночи. Присутствие Вики. Она по-прежнему жила по соседству, он часто её видел, они подолгу разговаривали… но сегодня ночью он начисто позабыл о ней, не замечал, а она всегда была рядом и никак себя не проявляла, как вдруг…

- Ребята, - раздался сзади её голос, - там Щеглу совсем плохо, надо его домой отвести.

- Где плохо? – тупо спросил Тима, всё ещё находясь в глубине своих мыслей.

- Там, - ответила Вика и кивнула в сторону большого сугроба, накиданного возле кривоватого дуба.

В сугробе лежал Щёголев. Одну руку он откинул в сторону, другую - подмял под себя, будто бежал-бежал, и вдруг упал, сражённый пулей в спину. Шапка его валялась рядом, шарф торчал из кармана. Достав Щегла из снежного завала и установив его в относительно вертикальном положении, на него кое-как намотали красный шарф, дурную ушанку, чтобы не свалилась, как следует нахлобучили на голову и тесёмками затянули на небритом подбородке. На вопрос «где перчатка?» ответа добиться не удалось, и правую руку, ранее подмятую, а теперь, несомненно, обмороженную, по-наполеоновски заправили в расстёгнутую куртку.

Заблудившийся, катящийся по дворам ветерок гнал тоску и досаду. Оглядев «статую» Буонапарте, Ромка с надеждой оглянулся в сторону убыли Тани, цокнул языком, шумно вздохнул и ещё шумнее выдохнул, чтобы все сразу поняли, сколь крупно этот мир ему задолжал, как он ненавидит незнающих нормы выпивох, и задались вопросом: доколь ему мучиться, доколе? С Тимофеем всё было как-то проще. Знавший Щегла с раннего детства, но дружбы с ним никогда не водивший, он плевать на него хотел (что, впрочем, равнодушием не было), но голос Вики звучал для него как призыв и приказ, и Тима не видел иной цели, кроме как откликнуться на него и безоговорочно исполнить. Ну а Димон, как всегда, просто хотел спать. И хоть смотрел он на Вику, думал о Тане, готов уйти был с Улей или с кем угодно ещё, в четвёртом часу ночи кровать манила его сильнее всех.

Бонапарт улыбнулся и приоткрыл правый глаз.

- Интерполяция промежуточных значений индукционных токов прямо пропорциональна магнитному резонансу и обратно пропорциональна… - прогнусавил он.

- Заткнись, придурок, - прервала Вика и закованной в варежку пятернёй глухо шлёпнула ему по шапке. – Мне ещё перед твоей мамой краснеть.

- А чего краснеть-то? – возмутился Ромка. – Бросим этот куль с дерьмом на коврик, в дверь позвоним, и дёру. Как в детстве.

- У меня, между прочим, от таких детских забегов шрамы на коленках. Так что я в эти игры больше не играю, - ответила Вика.

- Так ты поэтому на последнем звонке в брюках была?

- Ты мне теперь всю жизнь напоминать об этом будешь?

- Да. Но мы все хотим увидеть твои шрамированные коленки, и если ты их нам сейчас покажешь, то… всё равно всю оставшуюся буду напоминать.

Тут Ромка обнял друзей за плечи, и они, как в плотном строю, отрывисто забасили:

- По-ка-жи! По-ка-жи!!

Вика поморщилась, но ничего не ответила на дружный хохот, вдруг взорвавший засыпающий двор. В конце концов, отхохотав, Ромка с Димоном подхватили шатающегося Щегла под руки и быстрыми шагами, потея и пыхтя, поволокли в сторону дома. Щегол, то едва отрывая ноги от земли, но откровенно их волоча, продолжал нести всякую чушь. Парни были злы, подозревая, что он вовсе не так уж и пьян, и по глупости природной и малодушию лишь прикидывается: посмотрите, мол, на меня, какой я крутой и взрослый, напиться вот могу, и вообще живу на полную катушку. А страстно желавший поначалу помочь Тима плёлся сзади и о чём-то оживлённо, но тихо, ворковал с Викой. Отойдя от Таниных чар и бёдер, он был остервенело рад тому, что можно вот так вот просто, плечом к плечу, едва соприкасаясь рукавами, идти с ней по ночному городу и городить всякую ересь, и смеяться над остальными, и, надев маску безразличия, спрашивать о личном.

А Вика ему отвечала, и спрашивала о том же самом, но смотрела больше вперёд, на две ссутулившихся под тяжкой ношей спины. Вернее, на одну – на ту, что слева, постройнее, от которой пахло «Фаренгейтом» и долетали матерные словечки.

***

Следующим вечером, неожиданно для всех, Ромка снова собрал всю банду. Вопрос перед парнями поставил простой и грубый: Танюшка, вроде, не против, а значит остаётся решить, кто её будет? Тима с Димоном были немного ошеломлены таким поворотом сюжета – оба думали о ней весь день, и им от чего-то не верилось, что доведётся ещё раз повстречаться с этой крутобедренной шатенкой, ничего такого, собственно, и не сделавшей, чтобы завладеть их умами. Волнение и предвкушение чего-то несбыточного, но от этого не менее сладкого, захлестнуло их. Чтобы скрыть это, они держались преувеличенно бодро и весело, атакуя Ромку липкими вопросами, на что тот, со свойственной ему высокомерной невозмутимостью, отделывался рублеными фразами, ничего по существу не значащими.

На самом же деле всё было просто. Без труда он нашёл её в социальной сети. Посмотрел фотографии прошедшей ночи. Возгордившись, что на львиной их доле запечатлён он сам, утром написал ей:

- Безмерно рад и польщён таким вниманием. Ты мне тоже понравилась. Но как же Юра?

- А что, Юра? - ответила Таня.

- Ну как – что? Он, всё же, твой парень, - уточнил Ромка, якобы запамятовав её ночное разъяснение.

- Он мне не парень.

- ???

- Он – просто так.

- Я так и подумал. Только «просто так» и могло исчезнуть в ночи с Кудряшом.

- С кем?

- Да не важно. Зачем копаться в прошлом? Давай рисовать будущее. НАШЕ будущее.

- А ты самоуверен…

- Да.

- И прям…

- Да.

- Ты всегда такой?

- Всегда. Но не со всеми. Встречаемся завтра, в «Кубике», в 20:57.

Она писала ему что-то ещё о том, какой он наглый, что она никогда ещё не встречалась с такой дерзостью, как ей надоели робкие ухаживания и что-то ещё, но Ромка этого уже не читал. Он просчитал её, и действовал по отработанной схеме, не сомневаясь, что она придёт. Был, конечно, шанс отказа, вроде попытки показать характер, однако всерьёз он его не рассматривал, справедливо полагаясь на восемь заповедей своего отца, согласно которым Танюха с потрохами выдала свою слабость на передок.

Парни недоумевали. Как же так, у него всё так легко и просто с ней выходит, в воздухе уже пахнет интимом, как вдруг он спрашивает: кто её будет? Парни недоумевали, но молчали. А Ромка, несмотря на юный ещё возраст, поддался совсем уже иной игре. Вместо того чтобы взять да вдуть прошмандовке между скул, он жаждал узнать, кто из друзей проявит к ней больший интерес и к кому проявит интерес она, и проявит ли вообще, если он «вдруг» начнёт вести себя пассивно. Он чувствовал, но не хотел признавать, что в глубине его души давно уже зародилось оскорбительное чувство сострадания и жалости. Чувство, направленное на Тимофея. Тяжело было смотреть, как тот годами страдает и сохнет от безответной любви, как им пренебрегают, как сам он переживает и теряется при знакомстве с другими девушками.

Гадкое несовершенство этого мира, вся его паскудная неидеальность, человеческая глупость и женское блядство слишком рано открылись Ромке. Сам он того ещё не сознавал в полной мере, но уже превыше всего ценил своего друга - Тиму, и ещё сильнее не понимал как удалось сдружиться с Димоном…

Танюшка, конечно, пришла. Может быть, даже вовремя – этого Ромка не знал, ведь сами-то они опоздали. Миновав входной тамбур, он подошёл к ведущей в зал двери и открыл её, услужливым жестом пропуская друзей вперёд. Димон вошёл первым, Тима – за ним. Ромка выждал секунду, на мгновение обернувшись на ведущую наверх лестницу, чему-то улыбнулся, и проследовал за ними. Осматривая зал, все трое столпились у входа, в поисках Танюшки шаря глазами по мутным посетителям вечернего бильярдного клуба.

В помещении было так сильно накурено, что дым резал глаза и напрочь заглушал приторный аромат Димоновского парфюма. За ближайшим от входа столом трое играли в «пул»: два смазливых паренька и робкая девчушка молча гоняли шары и старались не замечать окружающих. Рядом с ними расположилась похожая компания – такие же юнцы, наверное, школьники ещё, рубились два на два, разбившись на пары мальчик-девочка. За третьим столом двое суровых мужчин сконцентрировано гоняли «американку». Следующие два стола для «пула» были свободны и ждали своего часа. Справа от них, в почётном, дальнем от входа углу, за маленьким круглым столиком возле вешалки, рядом со столом для русского бильярда, сидела она.

Полуотвернувшись, будто ничто вокруг её не интересует, Танюшка курила, поставив локоток на столешницу и грациозно изогнув кисть с зажатой меж наманикюренных пальцев тонкой сигаретой. Вид у неё при этом был столь гордый и беспечно-задумчивый, что она походила на средней цены проститутку, томящуюся в ожидании, но ни секунды не сомневающуюся в предстоящем успехе. По крайней мере, так подумалось Тиме, уже тогда склонному к критическому художественному мышлению. А Димон, наоборот, воодушевился и возвысился, завидя скрещенные ноги, отчего Танины ляжки казались ещё более мощными; вероятно, именно сей факт и подтолкнул его первым ринуться в её сторону. Ромка же ещё раз взглядом окинул зал, одарил барменшу фирменной улыбкой с протяжным «здрась-ь-те», и подтолкнул вперёд замявшегося Тиму, вопросительно ему кивнув. Тима никак на немой вопрос не отреагировал, и между стоящих напротив бара столиков они проследовали вслед за Димоном.

- А вот и мы, - в радостном смятении объявил Димон, самодовольно улыбнулся и добавил, - давно не виделись.

- Соскучился по мне? – спросила Таня, с вызовом глядя на него исподлобья.

- Ну не так чтобы прям скучал, но… - и тут Димон замялся, не зная, что ответить такое, чтобы обойтись без дешёвой лести и не показаться угодником.

- Но сильнее всех скучал он, - вклинился Ромка, снова плечом подталкивая Тиму и протягивая руку Тане.

Перехватив сигарету другой рукой, она ответила на его жест, протянув ему ладошку так, как протягивают её для поцелуя. Звучно чмокнув воздух, Ромка обхватил её тонкие пальчики и сильно-сильно потряс. Широко улыбаясь, чтобы не рассмеяться, Таня закинула голову назад, несколько раз сильно фыркнула, но смеха всё-таки не сдержала. Высвободив свою руку, она по-мужски протянула её Тиме:

- И тебе привет, - сказала она, смотря на него почти в упор.

Робеющий Тима аккуратно пожал протянутую ладонь.

- Я тоже рад тебя видеть, - ответил он и поспешил ретироваться, отправившись к маркёрше, она же барменша, за шарами.

- Не пугай его, - серьёзно заявил Ромка, скидывая куртку и цепляя её на рогатую вешалку, - он этого не любит.

- Ой ли, - игриво протянула Таня, - какие все пугливые пошли. Я, между прочим, вас давно уже жду. Что соврёте в своё оправдание?

- У Димона случился понос, - посмотрев на часы, трагически и с сочувствием произнёс Ромка.

- А у Ромки – энурез, - парировал тот.

- А у Тимы – стоячок, - заговорщицки прошептал Ромка, чуть склонившись к вновь усевшейся на стул Тане. – Но это большая тайна.

- Фу, какие же вы мерзкие пошляки. Но раз уж так, выходит, он самый выгодный на сегодня кавалер, - заявила Таня и добавила, обращаясь к возвратившемуся Тиме. – Тимофей, мы тут решили сыграть два на два. Ты не против составить компанию мне?

- Почему нет? – пожал плечами Тима, ставя поднос с шарами на пошарканное сукно.

Несмотря на царящую атмосферу непринуждённого веселья, партия выдалась скучной и весьма затянулась. При этом парни не переставали дивиться Таниным ударам – не очень точным, но весьма сильным и резким. А виной всему было то, что они катали шары лишь третий раз в жизни. Димон, каждый раз примеряясь к удару, долго выцеливал и водил туда-сюда длинным для него кием. Ромка, с задумчивостью стратега, по несколько раз обходил стол и сконцентрировано натирал мелом наклейку. И только Тима вёл себя очень просто - не мудрствуя и не выбирая, бил ближайший к нему шар. А Таня, чей взгляд скользил с одного парня на другого, никак не могла понять, что происходит. Зачем пригласивший её Ромка приволок с собой своих друзей? Это ладно, этому можно ещё найти объяснение. Но почему он, несомненный лидер и заводила, вдруг стал молчалив? Почему интересуется игрой больше, чем ей? Почему, в конце концов, так редко на неё посматривает? Эти и многие другие вопросы не давали ей покоя, и каждый раз, гневаясь и недоумевая всё сильнее, когда брала у Тимы кий, она старалась коснуться его руки и, по возможности, задержать контакт, чтобы все это заметили. Все и заметили. Ромка тихо ухмылялся. Димон негодовал, что все его остроты и болтовня не производят должного эффекта. А Тима страдал, мучаясь от тоскливой смеси приятного с вульгарным…

Тот вечер и закончился так же: вроде всем было весело, но каждый остался при своём разочаровании. Потом ещё много было подобных вечеров, когда Димон пропадал неизвестно где, а Ромка с Тимой встречались с Таней в том же клубе, а после шлялись по вечернему городу, пили пиво на морозе, бывало и кое-что покрепче, в хмельном угаре играли в снежки и как дети валялись в рыхлом, только что выпавшем снегу. Однако Ромка был вынужден признать неправоту своих выводов в отношении Танюшки. Не так проста она оказалась. По-прежнему не сомневаясь в её слабости и доступности, он понимал, что она запала на него, что она на него рассчитывает, и у Тимы нет ни малейшего шанса, как бы он, Ромка, ни старался. Всё оказалось удручающе просто – шебутной и задорной девчонке нужен был такой же мальчонка, только, в отличие от Димона, и уж тем более Тимы, нагловатый, резковатый, ставящий себя выше всех вокруг и не смеющий прогибаться под женщину.

Тем же временем открылась Ромке и ещё одна деликатная деталь, ранее столь успешно Танюшкой скрываемая. Она оказалась не очень умна. Для него это было критично, тем более что поверхностной влюблённости, как то допускалось, не произошло. И он решил с ней расстаться, а заодно и навсегда вывести её из их скромного сообщества. Ни много ни мало, а для этого пришлось бы провести вечер с ней наедине. Так он планировал, но не случилось. По своей глупости, не то окрылённая мнимыми успехом и подвижками, не то от страха, Таня решила познакомить его со своей компанией.

Компания оказалась проста и неприятна, и состояла из трёх человек. Два мутных паренька, приблизительно Ромкиного возраста, с дегенеративными улыбками и под машинку стрижеными головами, а также девчуля со щербинкой меж зубов, которую он сразу узнал и почему-то не поверил своим глазам.

- Это – Лена, - как-то игриво сказала Танюшка, - вы с ней уже виделись. Узнаёшь?

- Узнаю, конечно, - ответил Ромка, и пристально уставился на барменшу из «Кубика».

- Ну так теперь познакомьтесь, - заключила Танюшка и попыталась сострить, - только не очень близко.

Ромка учтиво кивнул новой знакомой, а та не преминула заметить:

- А вы, должно быть, Роман? Как же, как же, Таня о вас рассказывала.

- Я надеюсь, только хорошее?

- А разве она знает о вас что-то плохое? – спросила Лена и громко засмеялась.

Ромка не стал комментировать такой вопрос, хотя многое мог рассказать о себе. Просто не захотел. А Таня тем временем продолжала.

- Это – Славик, - сказала она и рукой указала на парня, что был повыше ростом и поглупее лицом, - а это – Денис, - тут уже её рука легла на плечо того, который стоял ближе к ней.

Если со Славиком всё было ясно и простительно, то Денис Ромке не понравился. Наглый взгляд хитрых глаз, кривоватая ухмылка – такие хмыри часто подляны затевают и в спину бьют. Ромка пожал им руки. Оба показали плохое воспитание, мощью рукопожатия попытавшись продемонстрировать силу, что, впрочем, не очень-то им удалось. В общем, неприятная подобралась компашка, а если учесть что братание происходило в парадной старого дома, то и вовсе омерзительная.

Контакт не заладился сразу. Парни вели себя шумно, много матерились и глупо ржали над своими тупыми шутками. Лена веселье поддерживала, при этом влюблённо поглядывала на Дениса. И все, кроме Ромки, разумеется, мило болтали, вспоминая общих знакомых. А он, как и положено неглупому и культурному человеку, предпочитал молчать, и мечтал побыстрее смыться. Таким образом прошло около часа, прежде чем ситуация ещё сильнее накалилась, когда Славик предложил скинуться на бутылку дешёвого конька.

- Я пить не буду, - сказал Ромка.

- Ну, пить можно и не пить, но скинуться-то, а? – спросил Славик, и многозначительно переглянулся с Денисом.

- Ты хочешь, чтобы я тебя проспонсировал? – переспросил Ромка.

- А что? Мы, конечно, тебе и так нальём, но…

- Я же сказал, что пить не буду.

- Не пьющий, что ли? Танюх, ты где его нашла такого?

Растерявшаяся Таня ответить ничего не успела.

- Пьющий я, пьющий, не переживай, - ответил Ромка, - только пью не всё, не всегда, не везде и не со всеми.

- Значит, это мы тебе не нравимся? – вмешался в разговор Денис, и в воздухе запахло дракой.

Ромка этого не хотел. Он сжал в ладони лежащую в кармане куртки выкидуху и вопросительно глянул на Таню. Та как-то сжалась вся, стоя прислонившись к зелёной стенке, и морщилась, будто заранее предвидела подобный исход вечера.

- Остановитесь, ребята! – чуть не взвизгнула Лена и добавила, - Таня, ну скажи им!

Таня им ничего не сказала, но, посмотрев на Ромку, многозначительно покачала головой. Ромка её взгляда и мотания не понял, отчего напрягся ещё сильнее.

- Я его боюсь, - выдохнула Лена и отступила от Ромки. – Ребята, пойдёмте уже в магазин!

И ребята пошли. Переступив таким образом, чтобы в случае толчка не покатиться вниз по лестнице, Ромка пропустил их мимо себя. Но ожидаемого толчка плечом не последовало. Старая деревянная дверь парадной жалобно скрипнула, выпуская грозную молчаливую процессию, и тут же с глухо захлопнулась, притянутая тугой пружиной. Снаружи послышались возмущённые бормотания.

- Ты их испугался? – спросила Таня.

- Нет.

- Но они тебе не понравились?

- Нет, не понравились, - ответил Ромка и оглянулся в сторону двери, за которой скрылись агрессоры. Адреналиновая волна ещё не откатила.

- Давай уйдём отсюда, если хочешь, и не будем их ждать.

- Давай уйдём.

И они ушли. По счастью, Таня жила рядом, буквально в трёх домах, стоило лишь перейти на другую сторону Магазейной улицы. Путь длиной в несколько минут они преодолели в совершеннейшем молчании. Таня была явно растеряна; по её лицу было видно, что она озадачена и весьма безуспешно пытается предугадать дальнейший ход событий. Ромка тоже был погружён в размышления, но, в отличие от Тани, он тихонько радовался, что ему не пришлось ничего выдумывать и всё так удачно сложилось само собой; и хотя его первоначальный план был скорее мёртв, чем жив, сути дела это не меняло, и более того – упрощало развязку вечера.

Стоя возле её дома, они ещё немного помолчали. Ромка мрачно оглядывал неосвещённый двор, полный неубранного снега, в свете льющегося из окон тёплого света кажущегося антисанитарно жёлтым.

- Не получилось вечера, да? – робко спросила Таня, пытаясь заглянуть в отвлечённые глаза своего кавалера.

- Ну почему же? – ответил он, нескрываемо лукавя. – Очень даже мило провели время. Бывало хуже.

- А мне неловко за своих друзей. Не умеют себя вести абсолютно.

- Ну, это с кем поведёшься.

- Что ты хочешь этим сказать? – не поняла Таня.

- Хочу сказать, что такая короткая встреча необычайно сильно меня утомила.

Пытаясь создать видимость понимания, Таня покачала головой.

- Да, это я виновата, но…

- Нет, не ты, - прервал её Ромка. – Но в любом случае давай прощаться.

Таня снова закивала в ответ и протянула руку. Ухватив за кончики пальцев, Ромка потряс её ладонь, отпустил, и спросил:

- Что, так и пойдёшь?

- А что такое? – встрепенулась Таня.

- Ну, поцеловать, например, - надавил Ромка.

- Обычно это парень делает.

- Обычный парень – это не про меня, ну да ладно, - утвердил он, подмигнул ей, развернулся и размашистым шагом пошёл прочь…

На душе у Ромки было тепло и радостно. Ему нравилось расставаться с людьми, с женщинами – особенно, и больше всего с теми, с которыми ничего не было. Бодро маршируя по Магазейной, он пересёк Церковную и Леонтьевскую, и наискосок, через центральную площадь, где ещё недавно высился памятник Ильичу, вышел на Оранжерейную. По самой длинной улице города тянулись стайки вечерних гуляк. У кафе и ресторанов блестели в свете красноватых фонарей дорогие автомобили. Не придавая этому недоразумению субботнего вечера никакого значения, петляя между встречных-поперечных, он прямым курсом направлялся к дому.

Позвонив Тиме и Димону, Ромка предложил им встретиться и выпить, а встретившись, объявил, что надеется, будто Танюшка не так глупа, как кажется, и он искренне надеется никогда больше с ней не встретиться. Парни восприняли такую новость по-разному. Димон был явно разочарован, Тима – тоже вздохнул, но если первый бомбил Ромку вопросами типа «зачем?» и «почему?», то Тима никаких эмоций ни словами, ни лицом не выразил.

Ромку, впрочем, такое положение дел ни капельки не удивило…

Глава 5

***

Но летом 2008-го всё оказалось не так-то просто.

Если покривить душой, то можно сказать: Бог знает, какими путями и с каким умыслом Димон возобновил общение с Танюшкой. Но если не кривить, то всем и так ясно, чего не хватает одинокому двадцатилетнему парню и что именно ему может быть нужно от девушки на год его младше. Не то, стесняясь естественных позывов, не то, стыдясь собственной неуспешности на поле половых баталий, Димон возобновление утраченной связи от друзей скрыл, а для пущей уверенности призвал на помощь друга детства с глупым именем Антип. И вот тут уж действительно один только Бог ведает, что да как там у них происходило и насколько далеко зашло.

Ромка тоже оказался не лучше. За полгода до этого и на него нашлась управа. Рухнули все принципы, покатились в тартарары все наработанные схемы, согнулись в три погибели все мужиковатые убеждения. Короче говоря, Ромка влюбился, причём влюбился так, как у большинства только в двадцать лет и бывает. Её звали Оля. Оля Тихомирова училась также на третьем курсе того же университета, только на факультете управления. История их знакомства была яркой, но при этом банальной и оттого невероятно скучной. Всё случилось как-то само собой, очень быстро и непонятно, вроде как с первого взгляда. При этом оба задавались одним и тем же вопросом: а куда, собственно, были устремлены их взгляды предыдущие два с половиной года? Конечно, в университете одновременно обучаются тысячи студентов, и всех не разглядишь и не упомнишь, но… много было всяких «но», но все они абсолютно ничего не значили на фоне бурно развивающегося романа. При этом влюблённые были странны, и строго придерживались негласной договорённости не афишировать до поры своих отношений. И как раз тем летом, как раз накануне Ромкиного дня рождения Оля предательски улетела заграницу. Наш герой едва ли не впервые в жизни был невероятно расстроен, но держался мужественно и вида не подавал.

А Тима… тот продолжал томиться и тосковать по Вике, которая съехалась с неизвестным муднем и жила где-то в Питере.

И вот в июле, в день Ромкиного праздника, а точнее – в вечер, друзья собрались у приснопамятного «Кубика». Огромные квадратные синие штуки, заменявшие двухэтажному зданию окна, отражали плывущие в вечернем небе облака и стоящие на асфальте машины.

- Чего ждём-то? – спросил Димона Ромка.

- Сюрприз, - ответил тот и подленько закатил глаза.

- А всё же?

- Увидишь.

Ромка с Тимой недовольно переглянулись и снова закурили. (Ромка упорно убеждал друга, что начинать курить в двадцать – глупо, но Тима был не преклонен).

Как сказал бы претендующий на звание классика дилетант – смеркалось. На самом же деле летний вечер был в самом разгаре, когда на парковку, под звуки постыдной попсы влетел вишнёвый трёхдверный «Ситроен» и из его уютного салона на свет Божий вылезли две фигуры женского пола. Сюрприз, что и сказать, удался, хоть и оказался не очень-то приятен.

- Привет, - игриво и громко провозгласила Таня, захлопывая пассажирскую дверь.

- Этого только не хватало, - прошептал Ромка, надеясь, что его услышат только друзья.

- Привет, привет, - ослепляя встречающих своей улыбкой, жизнерадостно заявила её спутница, с лёгким запоздание покинувшая водительское кресло. При этом она подошла к Димону и чмокнула его в щёку.

- Знакомьтесь, это Милена, - сказала Таня, обращаясь к Милениным незнакомцам, и тут же, встав к ним в пол-оборота, добавила, - это – Тимофей, а это – Роман.

- Рад знакомству, - не сводя с Милены глаз, ответил Тима.

- Очень приятно, - вторил ему Ромка, смотря при этом на Таню.

- Давно ждёте? – спросила она.

- Давно, - поспешил ответить Ромка.

- Недавно, - ввязался Димон, сходу просёкший Ромкины настроения.

- Ну, тогда бросайте курить и пойдёмте уже внутрь, - сказала Таня, - очень выпить хочется.

Ромка с Тимой опять многозначительно переглянулись и, указывая на входную дверь, пропустили женщин вперёд. Тима шагнул следом. Ромка попридержал Димона и выразил тому благодарность:

- Вот так сюрприз! Не ожидал…

Димон, что для него было несвойственно, смелый и самоуверенный, хлопнул Ромку по плечу и заверил:

- Всё будет бенч! Тебе понравится…

Угловой столик оказался зарезервирован заранее, только на этот раз стол был пуловский. «Ну а что? Других не было, - пояснил Димон. - Вечер пятницы, сам понимаешь». Ромка это, конечно, понимал, как и то, что выпить ему теперь хочется, по всей видимости, даже больше, чем Танюшке. Расположившись возле стола, он, на правах хозяина вечера, вооружил женщин киями и учтиво уточнил, что именно они желают выпить.

- Безалкогольный коктейль, - непринуждённо, как старому знакомому, бросила Милена.

- Мартини, - ответила Таня, - ты же помнишь, что я пью. Или уже забыл?

- Мне почему-то подумалось, что ты предпочитаешь дешёвый коньяк, - съязвил Ромка и по недоумённому взгляду Милены понял, что та не совсем в курсе событий минувшей зимы.

- Апельсиновый сок, - ответил на вопросительный кивок Димон, как и Милена бывший за рулём.

- Яблочный, - непонятно почему поддержал его Тима.

Удивившись Тиминому пожеланию, Ромка пожал плечами, повёл бровями и нехотя направился в сторону бара, только сейчас сообразив, кого может там встретить. Конечно, так оно и произошло. Иначе разве бывает?

- Здрась-ь-те! – передразнила его Лена, припомнив былые времена. – Давненько, давненько…

- Да уж, - ответил Ромка, насупившись и разглядывая бутылки у неё за спиной. – Полгода не пил, не курил, не играл, и вёл жизнь святого.

- А что же сегодня произошло?

- Хм, - многозначительно сделал Ромка. – Будьте добры сок апельсиновый, яблочный, два «Чиваса», «Мартини» и коктейль.

- «Секс на пляже» предпочитаете, или «Скользкий сосок»? – всё продолжала подтрунивать над ним Лена.

- Безалкогольный предпочитаю. Любой. На дух не переношу подвыпивших женщин.

- Ах, вон оно что, - заметила уязвлённая Лена, - и всего-то? «Мартини» тоже два?

- Почему – тоже?

- Ну как, виски два и «Мартини» два. Нет?

- С твоей подруги и одного хватит.

Назад Ромка вернулся как опытный официант, держа в руках пять стаканов и бокал.

- Ого, - сказала Милена, - какая ловкость.

- А то, - тайно радуясь комплименту, ответил Ромка. – Эти руки ещё не на такое способны.

- Вайс, - протянула Милена. – Я люблю, когда у мужчины руки не для скуки.

- Да? Я заинтригован.

- Да. Тем более у тебя красивые длинные пальцы, - сказала, как отрезала, Милена, и отвернулась, послав Ромке многозначительную улыбку.

- Ну, может, приступим уже, - вмешался Димон, нежно обнимая кий. – Пока Ромка пьёт, сыграем два на два. Я, чур, играю с Таней.

Милена оценивающе оглядела Тиму, и спросила, обращаясь не понятно к кому:

- А он хорошо играет?

- Неплохо, - ответил Ромка и залпом осушил полтишок вискаря.

- Ох, он даже не поморщился, - прокомментировала Милена и как-то странно глянула на Таню. – Суровый парень.

Таня в ответ метнула бровями и ничего не ответила.

Игра началась. Тима разбил пирамиду. Он любил разбивать, хоть получалось у него и неважно, зато если уж получалось, то всем оставалось только ахнуть. В этом и заключался его секрет: играл он плохо, но после удачной разбивки, когда один шар падал в лузу, он влёгкую мог закатить ещё три-четыре, тем самым обеспечив себе неплохой задел. Так случилось и в тот раз. Димон знал, что Таня играет плохо, может быть, даже хуже Тимы, и недовольно поморщился, отчётливо понимая, что отыграть четыре шара при таких раскладах будет нелегко. На Милену же, странное дело, такое начало событий впечатления не произвело. А Ромка сидел за столиком позади, поигрывал янтарной жидкостью в стакане и разглядывал её задницу.

Задница была хороша. В меру округла, в меру выпукла. Но привлекали Ромку отнюдь не формы, а очень даже их обличие. Удлинённые карманы дизайнерских джинсов красиво «стекали» с девичьих упругостей. Судя по кожаной нашлёпке, это были «Гуччи». Ничего не понимающий в моде, Ромка плебейски размышлял: настоящие или нет? «Если настоящие, чего, судя по машине, явно отцовскому подарку, исключать было нельзя, то что-то изображать не стоит, - думал он, - явно не наш уровень. Если подделка, тогда тем более не стоит – по той же причине».

Бодро начавшаяся партия явно затянулась. И неизвестно чем бы дело кончилось, если бы в зал, излучая дурной позитив, не вломился Антип со своим приятелем. «Вот это подарок, - подумал Ромка, не любивший Антипа за его всегдашнюю странную весёлость и завидное умение задавать неудобные вопросы». Прибывший с ним гражданин не понравился Ромке ещё больше, но чем именно, он сообразить не успел.

- Здорово, Ромка, - возопил Антип, вставшему ему навстречу Ромке. – Поздравляю, вот прям от души, - сказал он, лихорадочно потрясая протянутую ему руку.

- Игорь, - представился его спутник. – Тоже поздравляю, и не менее душевно, - добавил он, также глупо вцепившись в Ромкину ладонь.

После душевных любезностей, пришельцы менее культурно, но более радостно перездоровались с остальными присутствующими, перецеловали девчонок, вяло пожали руку Тиме, при этом Игорь представился и ему. «Вон оно что, - подумал Ромка, - нехорошая, однако, тенденция. Все, значит, знакомы и лобызаются, одни мы с Тимой вроде как лишние. Однако…». Обменявшись ничего не значащими репликами с Димоном и девчонками, пришельцы поспешили в бар, где, как подметил Ромка, оказались не менее любезны с Леной, а вернулись вооружённые парой пива каждый.

- Ну-с, - заявил Антип, один стакан водрузив на и без того плотно заставленный маленький столик, - с праздником! - и сделал огромный глоток.

Игорь, демонстративно приподняв стакан, чуть кивнул и последовал его примеру. Было в этом приятном парне что-то отталкивающее. Он щурился, кривил припухлые губы, иногда подёргивал шеей; телосложением он был крепок той самой крепостью, что с возрастом неизбежно переливается в лишний вес; чуть валкая походка его была грузна и расхлябана, будто в штанах ему что-то мешало. То, что Тима тоже с неприятием наблюдает этого чужака, Ромка заметил сразу.

С появлением пришельцев коллектив оживился, только Ромка с Тимой из него немного выпали, а первая партия стремительно завершилась. Началась вторая; девчонок разделили по пришельцам. Употребив очередную порцию виски, Ромка снова переключил своё внимание на Милену.

Девочка была интересна не только сзади, но и спереди, хоть передок её и не мог побаловать искушённого зрителя такими упругими выпуклостями, как зад. И, тем не менее, поглядеть было на что. Грациозная поступь, плавность движений, неповторимая, ослепительная улыбка, бесстыжий взор – всё в этой девушке выдавало неизменный уровень гордой блядовитости. Она была уверенна в себе и решительна, она знала себе цену, она не сомневалась, что может получить то или того, чего или кого пожелает, стоит лишь пальчиком поманить. Милена была хороша, но Ромку этим было не пронять, и когда она изысканно прогнула спину, вульгарно нагнувшись для удара перед сидящим за столиком Ромкой, он ладонью стукнул в торец кия, чтобы сбить ей удар. План был прост: посмотреть на её реакцию. Вспылит или нет? Не вспылила; ответку включила сразу, не разгибаясь и не оборачиваясь, резко оттянув правую руку назад. Со змеиной ловкостью Ромка уклонился от удара.

- Поосторожнее, девушка, - заметил он.

- Сам виноват, - как ни в чём не бывало, обернувшись, отозвалась Милена. – Однако у тебя реакция.

- Так-то я увалень увальнем, но когда выпью…

- Что тогда?

- Пристаю к женщинам нетрадиционными способами, - ответил Ромка и с вызовом посмотрел ей в глаза. Казалось, вызов был принят.

- Мальчишество, - высокомерно бросила Милена и отвернулась.

«Точно принят, - подумал Ромка. Теперь ему уже не казалось…».

Вечер продвигался к своему логическому завершению долго, томительно и скучно. Девчонки всецело были поглощены вниманием Димона и Антипа, что неудивительно, ведь они были легки и веселы, и общение с прекрасным полом было им интереснее игры. Странно, что Игорь был не в их обойме, при этом он ненавязчивой беседой увлёк Ромку и даже втянул его в «дуэль» – пять партий подряд. Один лишь Тима откровенно тосковал, и на славянском лице его отражалась вся скорбь еврейского народа. И только Ромка знал, что на самом деле заботит его лучшего друга.

***

Оставшиеся полтора месяца лета пролетели быстро, но ничем не запомнились. Наступил сентябрь. Наступил… на дружбу.

Они потеряли Ромку. Никто, в сущности, и не понял, что именно с ним произошло. Он, вроде как, и не изменился. Всегда оставался бодрым, если, конечно, можно так охарактеризовать эмоционально холодного человека. Разве что всё чаще пропадал где-то, но и к этой его странности все давно уже привыкли. А он вдруг взял да отчислился из университета, добровольно отправившись туда, от чего в его возрасте принято откупаться. Цена вопроса в Царском Селе была известна – сто тысяч рублей.

Как бы то ни было, хотели они того или нет, но Тима с Димоном остались вдвоём. Тима к одиночеству привык давно, или просто с ним примирился. Димону же было труднее: он устал от разочарований, наконец-таки поняв, как им пользуются университетские друзья-товарищи. У Димона есть машина, у Димона есть квартира, Димон при маминых деньгах – значит, Димон всем нужен. Но как только Димон, осознавший это, становился в позу - от него тут же начинали отворачиваться. И никого, в сущности, кроме Тимы у него не осталось. Даже Антип в чём-то растворился. И однажды вечером, после некоторого перерыва в общении, он позвонил Тиме.

- Привет. Спишь?

- Нет.

- Трезв?

- Вполне. А в чём…

- Да ни в чём. Собирайся. Я через десять минут заеду.

- А куда?..

- Да нас там уже ждут.

- Ладно, приезжай.

«Рено» Димона ярко освещало полутёмный Тимин двор ксеноновыми фарами. Едва захлопнулась за спиной дверь парадной, Тима утомлённо вздохнул: ему давно разонравились вечерние прогулки, тем более такие спонтанные. Подойдя к машине, Тима постучал в окно и характерным жестом призвал Димона выйти покурить, но тот протестующе замотал головой и усиленно замахал рукой, призывая Тиму побыстрее садиться. Пожав плечами, Тима распахнул дверь и плюхнулся на пассажирское кресло.

- Случилось чего? – спросил он, без всякого интереса взирая на Димона.

- Пока нет, но может, - ответил тот. – Больше скажу – надеюсь, что обязательно случится.

- Так, может, я тогда лучше домой пойду. Не охота что-то приключений, - вяло пошутил Тима.

- Нельзя домой. Ждут нас. Обоих. Обе.

- Кто?

- Ты их хоть и не ждёшь, но знаешь, - скверно ухмыльнувшись, заявил Димон, - а будешь себя плохо вести, узнаешь ещё лучше, - добавил он, плавно трогая с места.

В пиццерии у вокзала было накурено и шумно. Официантка - девчонка совсем молоденькая, но вида уже весьма потасканного - шныряла с подносом по залу, демонстрируя всем желающим чересчур стройные, с острыми коленками, ноги, двумя надломленными спичками торчащие из-под пошловатой юбочки-плиссе. А желающих хватало. Хоть пиццерия – это не бар, но количество подвыпивших в вечерний час было велико, и в большинстве своём то были молодые люди, недвусмысленно пялившиеся на то, что им показывали, и порой отпускавшие столь же недвусмысленные шуточки. На лице девчонки не было и капли смущения.

- Странное заведение ты выбрал, - прокомментировал Тима.

- Не я, - ответил Димон.

- А кто? – наивно спросил Тима, уже не сомневающийся в ответе.

- Увидишь.

- Ты говорил, что нас уже ждут.

- Ждут – да, в принципе. Но я же не сказал, что они ждут нас именно здесь и уже сейчас.

- А заведение всё же хреновое. Не нравится мне здесь.

- Главное, чтобы им нравилось. Тогда нам понравится то, что будет после.

- А что будет после? – не унимался Тима.

- Думаю, что отсосут. Для начала. А уж там…

Димон снова грязно ухмыльнулся. Он хотел добавить что-то ещё более грязное, но глаза его вдруг остекленели и он изрёк:

- Идут. Нахохлились!..

От входа, со спины, к Тиме шли двое. Среди фонового шума и пьяных голосов, Тима слышал их шаги. Шаги приближались. Шаги, что не удивительно, были женскими; та, что шла впереди, явно была обута в кроссовки на тонкой подошве, а та, что волочилась сзади – постукивала каблучками. Обе дамы встали у него за спиной. Димон глупо улыбался им.

- Здравствуй, Милена, - не оборачиваясь, сказал Тима.

- Вайс, - по привычке, ответила она, добавив, - подвинься, - и уселась рядом с ним, откровенно оттесняя его бедром.

- Привет, - сказала Таня и села напротив.

- Как ты узнал, что это я? – спросила Милена.

- Это было несложно.

- А всё-таки?

Милена Тиме нравилась, отчего говорить с ней было сложновато. Вообще, у человека много времени проводящего в тишине и одиночестве порой открываются самые неожиданные и разнообразные способности. У Тимы, например, обострился слух, но случилось сие открытие как-то незаметно, не сразу, и он долго не воспринимал это всерьёз, принимая как должное, будто так было всегда. А когда заметил, жизнь превратилась в кошмар. Несмотря на шумоизоляцию, стало слышно, как трахаются за стеной соседи; как кто-то сверху ходит босиком по едва поскрипывающему паркету и ссыт по ночам, ровно в половине первого; как капает кран на кухне… а уж какими шумами наполнился мир внешний, за стенами дома, тут уж и говорить жутко. Но он мог бы рассказать об этом. Но не хотел. И поэтому соврал просто:

- Запах.

- А чем от меня пахнет?

- Пивом.

- Ты шутишь? – изумилась Милена, и Тима не смог понять, искренне то было или нет.

- Да. «Прада», - ответил он.

- Это «Живанши», вообще-то, - оскорблённо заметила Милена, а Тима снова ничего не понял.

- Да? А какая разница?

- А какая разница между Даниилом Хармсом и Даниилом Граниным?

- У одного стихи хреновые, у другого – проза, - хмыкнул Тима, ни того ни другого не читавший. Ему нравились совсем другие книжки.

- По-твоему, у меня хреновый парфюм? – не унималась Милена.

- Я этого не говорил.

- Нет, ты только что именно это и сказал.

- Я про хреновых Даниилов сказал.

- Бля, ну заканчивайте уже, - вмешался Димон, - надоели. Я, например, ни в Даниилах, ни в парфюмах не разбираюсь, но хочу заметить, что…

- А в чём ты вообще разбираешься? – подрезала его Милена. – В жизни, женщинах, и других словах на букву «ж»?

Милена явно была в ударе: её говорливость превышала всякие пределы, но знала эти пределы только Таня, которая сидела, помалкивала и улыбалась. Тем временем парни пытались понять, зачем Милена их задирает. Тима, как ему показалось, догадался первым, и замолчал, выжидая тактически верный для контратаки момент.

- Между прочим, я побольше тебя знаю слов на эту букву, - попытался парировать уязвлённый Димон.

- Да неужели? Ну-ка, расскажи.

- Да легко, - ответил он и начал перечислять. - Жук, жужелица, жандарм, - и на этом запнулся.

- Ну, ещё, - подстегнула Милена.

- Жена, жульен, жилет…

- Только не останавливайся, - томно вздохнула Милена.

- Ж-ж-ж-ж, - протянул Димон, мысленно перебирая слога «жа», «жи», «же», и резко осознал, что его словарный запас неожиданно иссяк.

- Ты что, поехал куда-то? – передразнила Милена, вытянув руки перед собой так, словно держала руль. – Ж-ж-ж-ж… поехал, а «жопу» забыл. А ты что же, не поможешь другу? – обратилась она к Тиме, сев к нему вполоборота, тем самым сбивая его с тактически верного пути.

- Жмень, женьшень, жмот, жердь, жёлудь, жара, железо, жижа… - затараторил Тима. – Продолжать?

- Умница. Какой ты быстрый, - подбавив пошлых ноток, заметила Милена и потрепала его по волосам. – К тому же негодяй. Разве можно так унижать друга?

- У тебя очень длинный язык, - упрекнул её Тима, сильно огорчаясь, что поддался на провокацию.

- Это комплимент?

- Нет. Просто я хотел предупредить, что откушу его, если ты не заткнёшься.

- Ой-ой-ой, какие мы опасные, - игриво прощебетала Милена и высунула язык.

Конечно, кусать её Тима не собирался. Но под пристальным взглядом Тани вызов принял, резко развернувшись и звучно чмокнув Милену в губы. Милена растерялась. Растерявшись, она замолкла, раскраснелась и, в поисках поддержки, начала нервно посматривать на остальных. Но остальные тоже молчали – для них это было не меньшей неожиданностью.

Тима напрягся. Он чувствовал как нечто приятное, восходя снизу, подкатывает к желудку и опускается обратно.

Спустя несколько мгновений смятения, Милена одумалась. Взяла себя в руки. Заодно дала этим рукам волю, отчего теперь растерялся Тима. Мягкие, чуть припухлые, с хитрым маникюром пальчики проскользили под столом по его штанине, нырнули под пояс и чуть задержались там, после чего вынырнули обратно и крепко сомкнулись, крепко сжав содержимое плотной джинсы. Растерянность схлынула, Тима напрягся.

- Что это у тебя там? – спросила Милена, не смотря на него.

- Ключи, - едва не сорвавшимся голосом пролепетал Тима, взглядом ища поддержки и смущаясь этого.

- У тебя дома, должно быть, очень большие замки.

- Достаточно большие, - отозвался Тима.

- И они, судя по всему, прямо сейчас увеличиваются.

- Не исключено, но…

- Но как же ты домой попадёшь, если я с тобой не поеду? Ключики-то уменьшатся.

- Я как-нибудь с ними справлюсь.

- Сам?

- Я привык.

- Хм… - презрительно бросила Милена и разжала руку. – Сам так сам.

Тима почувствовал, что кровь прилила и к лицу тоже. Он упёрся взглядом в стол. Таня учтиво отвернулась. Димон еле сдерживал улыбку и смотрел на Милену; чувствовалось, что неожиданно для всех они оказались на одной волне.

- Твой друг не так крут, как ты о нём рассказывал, - заявила Милена, обращаясь исключительно к Димону, но сделала это так, чтобы услышали все вокруг.

- Просто, ты ему не нравишься, не в его вкусе.

- В самом деле? Что-то я этого не заметила.

- Точно тебе говорю: он безнадёжно влюблён в другую, только-то и всего.

- В самом деле? – повторила Милена. – И почему же надежды нет?

- Потому что он хороший друг, - ответил Димон, сам не понимая, насколько сильно тем самым унижает друга.

- А я думаю, что безнадёжных ситуаций не бывает, - уверенно заявила Милена, медленно скользя вбок по деревянной скамье и сильнее прижимаясь к Тиме.

- Давайте уже закажем что-нибудь, - выравнивая ситуацию, вмешалась Таня, - а то нас тут никогда не заметят.

Подхватывая инициативу, Тима высоко поднял руку и высокомерно щёлкнул пальцами, едва заметив мелькнувшую средь дальних столиков официантку. Та нагло подмигнула ему в ответ и скрылась за дешёвой крашеной дверью, очевидно, ведущей в кухню.

Через несколько минут девушка возникла возле их стола и вопросительно повела подбородком.

- Я вас слушаю, - сказала она, словами повторяя свой жест.

Вблизи она была хороша, и не казалась такой уж вульгарной, хотя её юбочка по-прежнему удручающе дисгармонировала с крошечным передничком, а по-детски наивные глаза смотрели вызывающе прямо, подчёркивая натруженные губы.

«Натруженные, - подумал Тима, - вот именно, что натруженные. В этом-то вся и проблема, весь диссонанс. С другой стороны: что за пошлые мысли?»

Всё решив за всех, Милена надиктовывала заказ. Таня молча с ней соглашалась. Димона тоже всё устраивало - он думал не о еде.

- И будьте добры апельсиновый сок, - добавил Тима, - только сразу.

Он смотрел на девушку и не мог отвести от неё взгляда. Ему казалось, что среди окружающего гама он отчётливо слышит скрип её карандаша по маленькому блокнотику, и при этом думал, что записывает она не то, что слышит. Чуть позже он сообразил: девушка записывала слова лишь ей понятными сокращениями.

- Итак, ваш заказ… - несколько торжественно объявила официантка, вслух озвучила свои записи и зажала карандаш между страниц блокнота.

- Только сок – сразу, - ещё раз уточнил Тима.

Девушка повела себя так, словно и не заметила этого.

- Видали, как он на неё смотрел? – обратилась Милена ко всем присутствующим, недвусмысленно мотнув на Тиму головой. – Чисто самец.

- Я тоже заметил, - поддакнул Димон.

Взывая о помощи, Тима посмотрел на Таню и, не заручившись поддержкой, ответил, обращаясь исключительно к Милене:

- Зависть?

- Да никогда, - напыщенно хмыкнула та и лукаво переглянулась с Димоном. – Я давно уже поняла, что официантки – твой настоящий уровень.

Тима был горд собой. Его замечание попало точно в цель, задев жизненно важные чувства Милены. Но добивать он не стал – не в его правилах это было. Вместо этого, как прежде случалось с другими, он скатился к нравоучениям.

- Высокомерие – грех, так в Библии сказано, - смиренно отводя от неё взгляд, тихо заметил он.

- Библия врёт! – взорвалась Милена. – Гордыня – не грех, высокомерие – тоже!

- Унижать окружающих можно, но делать это для того, чтобы себя возвысить – подло.

- Это тоже из Библии?! – делано удивилась Милена. – Что-то не похоже.

- Нет, это я уже от себя.

- Тоже мне, святой нашёлся! Смешная и глупая слабость – равнять себя с окружающими. Быть «как все» - удел малодушных трусов! Запомни это.

- Почему - малодушных? – переспросил Тима, чтобы выиграть немного времени. Запас нравоучительных тезисов на этот день был исчерпан.

- А какими они ещё бывают, Иисусик?

- Не поминай имя Бога всуе, - сказал Тима и уставился в стол. Спорить с тупыми и злобными ему не хотелось.

- Куда всунет? – пошутил Димон, и все остальные засмеялись.

- Да-а-а, - выдохнул Тима, - какое же дерьмо кругом…

- Точно, - поддакнула Таня, - после вчерашнего дождя слякоть ужасная.

- Я, вообще-то, о людях… - заметил Тима и, вставая, добавил, - мне пора. Пойду я.

Глаза Димона округлились. Девчонки тоже посмотрели на него с недоумением.

- Будь добра, - обратился он к Милене, давая понять, что шутки кончились, и он действительно уходит.

Без заминки юркнувшая по скамье Милена вылезла из-за стола и, нехорошо сощурившись, уставилась на Тиму. Не смотря на них всех, Тима решительным шагом направился к выходу.

- Как же так, - раздалось ему в спину, - взял и нарушил все заповеди разом?

Грустно ухмыльнувшись, Тима с неудовольствием отметил, что не все мрази одинаково тупы.

Выйдя на свежий воздух, он осмотрелся по сторонам и принюхался. От вокзала ароматно тянуло шавермой. Нахождение в пиццерии распалило его аппетит, и он, как верхним чутьём взявшая след собака, потянулся в сторону запаха.

Вечерний контингент привокзальной шавермячной, что неудивительно, оказался ещё более мрачный, чем в пиццерии. Три маргинала накрепко оккупировали угловой высокий столик без стульев. Кроме еды на их столешнице ничего не было, но сквозняк неумолимо доносил запах перегара и пролитой на их одежду водки. Молодой узбек, стоявший за прилавком, был не очень-то приветлив. На безукоризненном русском поинтересовавшись чего желает «уважаемый», он отвернулся и принялся строгать и накладывать на тарелку «изысканные» компоненты. Забрав свой заказ, Тима расположился за широкой стойкой у окна и принялся думать. Настроение было поганое…

Прошёл без малого час, прежде чем он оказался возле своего дома. Во дворе, под густой елью, непонятно на кого лаяла бродячая собака. У соседней парадной, в трусах, пуховике и шлёпках, курил сосед. Стоя перед дверью, в привычной рассеянности пытаясь найти ключи, Тима ощупывал свои карманы. Скрипнув тормозами, сзади остановилась машина. Он обернулся.

Из такси вылезла девушка. Злобно хлопнув дверью, она стремительно направлялась к нему. Прежде чем узнать её, Тима подивился ладной стройности её фигуры, плотно обтянутой пальто с широким поясом.

- Привет, - не совсем приветливо издали прикрикнула девушка.

- Вика, - протянул он, всё ещё находясь в плену обворожительного силуэта. – Поздно домой возвращаешься.

- Да ты тоже, как я посмотрю, гуляка ещё тот, - улыбнулась Вика.

- Я не хотел, так уж вышло.

- Да не оправдывайся ты, бывает, - сказала она уже без улыбки. – Все вы одинаковые.

- Не понял, - искренне не понял Тима.

- Уроды.

Тима посмотрел на неё с удивлением.

- Не обижайся, - сказала она и погладила его по плечу. – Шутка, просто глупая шутка.

- Тебя обидел кто?

- Не обращай внимания. Всё нормально, - печально вздохнула она. – Откуда возвращаешься?

- Да так, гулял.

- Один?

- В какой-то мере.

- Это как?

- Ушёл не один, а возвращаюсь – сама видишь.

- Аналогично, - улыбнулась Вика. – Может, покурим?

- Покурим, - ответил Тима, доставая помятую пачку.

Куря, они разговорились. История Вики оказалась проста – подруга увела парня. Собственно, и не подруга теперь вовсе, и не парня даже. Пытаясь посочувствовать и утешить, Тима нарвался на порцию оскорблений и извинений за них, но его это не задело. Он любил Вику, и простил бы ей всё что угодно. Бывают в жизни и более серьёзные промашки.

На первом этаже, где он жил, они распрощались. Вика поцеловала его. Впервые в жизни. Как ему показалось, прикосновение тонких губ как-то подозрительно даже подзадержалось на его щеке. После этого, не взглянув и не сказав ни слова, Вика поднялась к себе, на третий, а Тима стоял, слушал и ждал, пока она не захлопнет за собой дверь. А затем на него навалилась пустота. Такое часто случалось с ним по вечерам…

Глава 6

***

Димон отличался характером более покладистым. К тому же он не чурался лёгкого подхалимства и не стыдился еврейских корней, поэтому дела его шли лучше.

Неожиданный и стремительный уход Тимы смутил ситуацию ненадолго. Поначалу, конечно, Димон малость потерялся, но Милена снова взяла инициативу в свои руки. Да и Тане тоже стало немного легче, ведь она давно заметила Тимины странности; она не рассматривала его как мужчину, но он был ей симпатичен и в то же время всегда держал её в напряжении – она ждала от него всевозможных подвохов. Теперь, когда он ушёл, она почувствовала себя свободнее, став при этом абсолютно лишней.

Закончив короткий ужин, на двух машинах они подкатили к Таниному дому. Димон вышел попрощаться, но Таня, вылезшая из Милениного «Ситроена», лишь сделала ему ручкой и быстрым шагом скрылась во мраке своего двора. Открыв окно, Милена наполовину высунулась и своим звонким голосом не оставила ему времени для раздумий и глупых вопросов.

- Езжай за мной, - тоном, не терпящим возражений, при том весьма вульгарным, сказала она и скрылась в машине.

Димон пожал плечами и чему-то улыбнулся. На него накатили некоторые сомнения, но отступать было некуда…

- Поднимешься? – спросила Милена, когда они остановились во дворе её дома и вышли из своих автомобилей.

Димон делано-беззаботным взглядом окинул дом, хоть и не знал где её окна. Надо было что-то сказать, но все слова куда-то разом пропали.

- А-а-а… - протянул он и многозначительно покрутил рукой в стылом воздухе.

- Родители уехали на дачу, - пояснила Милена, предвосхищая потерявшийся вопрос.

- А-а-а… - снова протянул Димон.

- А брат у своей девушки ночует.

Димон снова изобразил непонятный жест, но вслух сказал:

- Понятно…

Он хотел добавить что-то ещё, но Милена пресекла столь вялую попытку.

- Если ты ещё раз скажешь «а-а-а», я тебя ударю.

- Ну, идём тогда, что ты мне тут зубы заговариваешь, - неожиданно для себя самого нашёлся Димон. – Куда, туда? – кивнул он головой в сторону правой парадной.

Милена усмехнулась и мотнула головой влево.

Она жила на четвёртом этаже из пяти. Квартира оказалась огромной, Димон даже предположить не мог, что такие бывают в домах поздней советской постройки. Обставлена она была соответствующе, поразив его сразу со входа. Огромная обувница, здоровенное зеркало, этажерка, два пуфика, длинная вешалка из массива, и даже невиданная доселе вживую подставка для зонтиков – всё как в лучших домах. Но сам он в «лучших домах» никогда не был, потому для себя решил проще – как в кино.

Небрежно скинув потоптанные кроссы, Димон сделал несколько шагов по достаточно длинному коридору, посмотрелся в зеркало, пригладил набок чёлку, обернулся и застыл в нерешительности, столкнувшись с пристальным надзором Милены. Она смотрела на него изучающе. Взгляд её был довольным и решительным, но она медлила и молчала.

- Здорово, - разведя руками, сказал Димон, не выдержав этого взгляда. Ещё раз осмотревшись, он прошёл дальше по коридору.

- Вторая дверь налево, - бросила ему в спину Милена, - подожди меня там.

Нажав на длинную хромированную ручку, он медленно распахнул дверь и вошёл внутрь. Наугад пошарив рукой, нащупал выключать и зажёг свет. После прихожей, комнатка показалась ему очень уж мелкой. Она была сильно заставлена мебелью, да и в целом интерьер пестрил аляповатостью, но всё же был уютен своим обаянием, какое бывает только в комнатах молодых девушек, которые в погоне за влечениями юности оставляют его таким, каким он был лет пять назад. В гардеробную он заглядывать не стал – не интересно, но всё, что было на виду, изучил внимательно. На полках стояли фотографии в дешёвых рамках. На фотографиях – она, она с машиной, она с Таней, она в компании каких-то мерзавцев с дебиловатыми харями. Рядом с фотографиями валялась всякая непотребная мелочь, стояли флакончики с духами, баночка с разноцветными шариками и прочая дребедень. Книг было мало, да и те показались Димону странноватыми: рецепты азиатской кухни, Дюма, Солженицын, квантовая физика для начинающих, уголовный кодекс РСФСР, ПДД в последнем издании, и три тома Гарри Поттера. На столе возле ноутбука лежал «Космополитен» за август месяц, заложенный пилкой для ногтей. Димон не удержался и открыл его по закладке; увиденное его удивило и порадовало.

Слегка отдёрнув штору, он посмотрел в окно: по улице генерала Хазова ехали машины, тащились в ночь пешеходы, не то устало, не то лениво, плёлся по газону толстый мужик с высокой худой собакой. Задёрнув штору как было, Димон присел на краешек узкой кровати. Попрыгал на ней, оценивая жёсткость матраса. Ещё немного посидел и встал, вернувшись к полкам с парфюмом. Чем-то его привлёк пузатый пузырёк с фиолетовым содержимым и золотистой загогулиной на стекле. Он долго рассматривал загогулину, прежде чем сообразил, что это женщина в замысловатой позе и странном одеянии. Сняв колпачок, совсем по-дилетантски он сильно втянул аромат. Сначала в нос ударили какие-то знакомые цветы, но не успел он понять какие именно, как тут же его нюх мгновенно притупился. Сделав несколько энергичных вдохов и выдохов, он замахал колпачком перед носом, пытаясь уловить шлейф, но опознание снова не удалось. В комнату вошла Милена.

- Нравятся? – спросила она.

- Очень, - ответил Димон и шутливо пшикнул духами в её сторону. – Только понять не могу, чем они пахнут.

- Духи не пахнут, они – звучат.

- Как это? – искренне удивился несведущий в тонкостях прекрасного Димон.

- Не задавай глупых вопросов, - сказала Милена, взяла его за руку и потянула на кровать.

- Да, мне вот ещё что интересно. А если…

- Заткнись…

Какое-то время они лежали в тишине, но при свете.

Его радости не было предела. Он ликовал. Он аплодировал. Хвалил небеса, Милену, этот год, месяц, и снова Милену… но делал всё это молча. Лицо его было сверхсерьёзно, даже морщинка на лбу проступила.

- Закурить бы, - протянул он таким тоном, будто боец после успешной атаки, в которой девяносто процентов взвода полегло.

- Неловкий, - тихо прошептала ему Милена. – Первый раз, что ли?

- Да, - ещё тише и медленней ответил Димон, и всю его серьёзность как ветром сдуло.

- А что так долго тогда?

Он ничего не ответил. Ему не показалось, что это длилось долго, он хотел ещё и ещё. Не получив ответа, Милена ни о чём больше спрашивать не стала; поняв, что неожиданно смутила, она как ёжик зафыркала ему в ухо, чтобы развеселить. На самом деле её брала гордость: в её огромном послужном списке он был первым, у которого первой была она.

Но было у неё и лёгкое чувство досады, прежде столь несвойственное её ветреной натуре. Мягкий, добрый, податливый и лукавый, Димон резко контрастировал с теми, кто был до него: у тех была прямота и натиск, желчь в глазах и высокий рост, низкие голоса, мускулистые руки, кривые, волосатые ноги – всё то, что сводило её с ума. А у него ничего этого не было, и Милена начала терзать себя вопросом: «Зачем?». Ответ был ей очевиден, но признаться себе в том, что вот так вот просто, по сиюминутной прихоти, она изменила своим принципам, она не хотела. Чтобы тяжёлые и несвоевременные мысли не заполняли пустую голову, она вдруг спросила:

- А Таня тебе нравится?

- Ну-у-у… - протянул Димон, прикидывая, сказать правду или солгать. – Вообще-то, я на неё рассчитывал.

- А почему не предпринял ничего?

- Да она себя как-то и не проявляла, а когда с тобой познакомила, то шансов у неё уже не было.

- Она на тебя тоже рассчитывала.

- А почему не предприняла ничего?

- Да ты себя и не проявлял как-то, а когда со мной познакомила, то поняла, что шансов больше нет. Она не очень умненькая, но смышлёная, только вот жизнь у неё не сахарная.

Разговаривать Димону не хотелось совершенно. Ещё больше ему не хотелось ничего знать о Тане: ведь, признаться честно, рассчитывал сегодня вечером он именно на неё. Она была более простым вариантом. Более доступным. А теперь, когда всё случилось так, как случилось, Димон боялся сам себе признаться в мелочности собственных помыслов. Милена была лучше. По всем параметрам. Он о такой девушке и не мечтал. «Удача. Бинго. Сектор приз на барабане, - думал он, неумело подбирая эпитеты для своей победы». Но вслух всё же сказал:

- А что с ней?

- Ей не везёт. На пути попадаются одни уроды и клоуны, причём злые. А всё потому, что для простушки у неё слишком высокая нравственность, к сожалению, напускная. На самом же деле, в высоких материях, вроде этики и морали, она не разбирается вовсе, чем и пользуется каждый, у кого язык подвешен и лицо приличным кажется.

- И всё? – спросил Димон, надеясь, что всё.

- Нет, - вздохнула Милена и покрепче прижалась к нему. – Ещё живёт она бедно, чего чрезмерно стыдится. Отец её – бывший военный, а ныне – просто безработный. У них есть ещё одна квартира, от бабушки, её и сдают. Вот и все его доходы. При этом мать всё время за гроши пропадает на работе, а отец частенько пьёт.

- Кажется, она говорила, что у неё ещё сестра есть старшая?

- Ага, Соня. Она на три года старше. То ещё сучарище. Таня её ненавидит тихой ненавистью.

- За что?

- За неразборчивость и отсутствие принципов. Скачет Сонька по чужим койкам, как коза, да пытается каждого склонить к сожительству. Надолго, конечно, ничего не выходит, и она каждый раз возвращается в родительский дом и живёт в Танькиной комнате. Таньке, разумеется, такие расклады не по нутру.

- Понятно, - ответил Димон, уразумев, что ненужной информацией переполнен.

Он глубоко вздохнул. Полученные впечатления усвоились и отхлынули. Как вести себя и что делать дальше он просто не знал.

- Ты, кажется, покурить хотел? – спросила Милена. – Пойдём.

- Холодно же.

- Мы не на балкон. На кухню пойдём, под вытяжку.

Кухня оказалась не менее впечатляющей, чем прихожая. Голый, стоя во мраке посреди квадратного помещения, Димон осмелел. Осмотревшись, он по-хозяйски оценил содержимое нескольких полок, набор дорогущих ножей, самую современную технику, и только после этого обратил внимание на Миленин силуэт, резко очерченный на фоне незашторенного окна. Стоя без трусов, но в чёрном лифчике, она показалась ему маленькой хрупкой девочкой, по недоразумению, чтобы казаться старше, нацепившей мамин бюстгальтер.

Он ухмыльнулся этому сравнению.

- Что тебя так смешит? – недоверчиво спросила Милена.

- Ничего. Просто нравится мне здесь. И смеситель классный, - ответил Димон, мотнув головой за левое плечо.

- Итальянский.

- Тем более.

- И это всё, что тебе здесь нравится?

- Ну и ты конечно нравишься.

- Да уж, комплиментов от тебя не дождёшься. Давай курить, - сказала Милена и щёлкнула несколькими кнопками на вытяжке. Загорелась подсветка, загудел моторчик. – Мы же за этим сюда пришли.

- Ошибаешься. Мы сюда не просто курить пришли, а чтобы, покурив, продолжить.

- Тогда покурим позже, - решительно заявила Милена, отвернулась от него и, чуть прогнувшись, опёрлась руками на подоконник.

Щёлкнув по пути теми же кнопками, Димон подошёл к ней сзади…

***

Засунув руки под подушку, Тима не мог уснуть. Он думал. Он ворочался и думал. Думал, ворочался и тосковал. Как и всех обделённых, его мучали вопросы несправедливости. Нет, не социальной. Нет, не общемировой. Обыкновенной, житейской, и от того – сугубо личной.

Он думал о Вике.

Он не мог понять: что с ним не так? Что не так с ней? Чего ей не хватает? Чего недостаёт в нём? И затосковать было от чего, ведь на все вопросы были ответы, лежали они на поверхности и ужасали своей обезоруживающей поверхностной простотой. Более того – простотой животной.

Что с ним не так? Он мягок, приветлив, дружелюбен. Не нагл, не напорист, рук не распускает. Интеллигент. Крутящихся на уме пошлостей вслух не позволяет. Скромен. Не конфликтен. Вывод: не самец. По крайней мере, по оценке двадцатилетней девочки. Впрочем, и не девочки уже давно.

Что не так с ней? Тут ещё проще – с ней не так абсолютно всё. К чему она стремится, а чего просто желает по наивности душевной. Сколько сил она к этому прикладывает и какие средства использует. На что она рассчитывает и какой в этом расчёте процент отводится на удачу. Критичность мышления – отсутствует. Угол взора на окружающих – тупой. Образ мысли – системный. Короче, всё настолько ясно, что ничего непонятно.

Чего ей не хватает? Прежде всего, видимо, удачи. И денег. Ну и, конечно, красоты – это уж если честно, по-мужски. И ещё верности, и прежде всего – верности дружеской. Есть, само собой, один друг, но… в том-то и дело, что друг. Только лишь и всего. А почём нынче дружба?

Чего недостаёт в нём? Того же, чего и ей, плюс к этому – обратной стороны того, что с ним не так…

В своих размышлениях он дошёл до того, что мир перевернулся, и земля рухнула на небо. Ниспало благородство, обесчестилось. Обвалились котировки душевных позывов. Баррель разума расплескался. Не осталось ничего.

Только утро осталось. Утро не доброе и не весёлое. Оно всегда такое, если думать начать ещё не проснувшись. А он думал. Опять. Опять и снова. И мысль была глупая, нереальная, но логичная. «А что, если утро однажды не наступит? - думал он. – Вот забавно будет посмотреть на панику людскую. А что для этого должно произойти? Земля должна перестать вращаться. Но тогда через полгода, а может чуть раньше или позже, учитывая, что орбита Земли эллиптическая, утро всё равно настанет. Значит, и орбитальное движение должно быть остановлено. Тоже неплохо, ведь можно будет увидеть другую сторону Луны. Но что произойдёт на земной поверхности, если планета остановится? И что должно произойти во Вселенной, чтобы это случилось?»

Ответов на эти внезапно постигшие его вопросы он не знал - школьного курса астрономии банально не хватало. Чтобы хоть как-то заглушить постыдные вопли своей недоразвитости, Тима поднялся с постели и пошёл поссать.

Ссанина – первый шаг на пути к хорошему настроению. Но не всегда верный и точно выверенный шаг. Обрызгав ободок унитаза, Тима выругался. Субботнее утро началось паскудно. Впрочем, обычно. Оно всегда начиналось примерно одинаково.

Субботнее утро Тима не любил точно также как и любое другое, за исключением воскресного. Выходные дни он не любил в целом, воскресенье – особенно. Они, эти выходные дни, сколько он себя помнил, всегда травили ему жизнь. В памяти, по каким-то неведомым бабьим её капризам, они откладывались как дни осени, и были связаны исключительно с дождями и первой влюблённостью. Радоваться тут действительно нечему.

Зубной пасты в тюбике осталось чуть, и, яростно прессуя тюбик, он снова выругался.

- Ну что ты всё время ворчишь? – весело спросила мама, когда он вошёл на кухню.

- Ты же знаешь, как я не люблю утро.

- Был бы ты нормальным молодым человеком, гулял бы до утра и спал потом до обеда, а так – мучайся теперь.

Позитива, жизнерадостности и иронии маме было не занимать. Всегда.

- Омлет будешь? – спросила она.

- С луком?

- И с помидорами, и сухариками.

- Буду.

Пышный омлет выходного дня был её коронным номером. И его фатальной зависимостью. Несмотря на врождённый кулинарный талант, делать омлет «как у мамы» он так и не научился. Всегда у него выходила какая-то дрянь: то жидкий, то плоский, то подгоревший… Таким образом, омлет стал единственной радостью выходных. По будням мама готовить его почему-то отказывалась напрочь.

Семейный завтрак прошёл в молчании. Мать видела глубокую озабоченность сына, и с глупыми вопросами не лезла. Она привыкла и, кажется, давно смирилась с его закидонами и одиночеством.

- Что делать будешь? – наконец спросила она. – Опять за книжки свои сядешь?

- Угу.

Ох, не нравились же ей эти книжки! «900 дней боёв за Ленинград», «Ленинград действует», мемуары Маннергейма, «Инженерные войска города-фронта». «Понакупал чуши всякой, - думала она, - вместо того чтобы с девочкой какой познакомиться, и сидит тут. Что вообще в голове у него твориться?». Не нравились и ей новые его увлечения. Сначала ружьё решил купить, охотиться, мол, вместе с Ромкой и его батей будут, когда тот из рейса вернётся. Не стал, конечно, охотиться, зато сейф теперь стоит и ружьё в нём. В прошлом году, всё с тем же Ромкой, записался на курсы автомехаников. А в этом году того хлеще – металлопоиском занялся. Ту уж, правда, сам учудил. «То монетки какие-то ковыряет, то патроны, то за книжками сидит, то над картами. Чем бы ему помочь? С кем познакомить?».

Во всех сыновьих злоключениях она втихомолку винила Ромку, этого ехидного негодяя, научившего, как она думала, её Тиму курить и приучившего к выпивке, этого разгильдяя, совсем не думающего о своём будущем, столь безответственно бросившего институт. Ромка был виноват вообще во всём: в том, что Тима прогулял урок русского языка, за что ей высказали на родительском собрании, в том, что Тима отказался убирать школьную территорию, сославшись на бациллы и заразу, за что ей опять же высказали, за то, что семиклассник Тима послал на хрен пьяного трудовика… во всём был виноват Ромка, во всём повинен.

На самом же деле она просто немного завидовала счастливой Ромкиной семье, если, конечно, можно так сказать о семье с вечно отсутствующим дома отцом. Жили они в известной степени скромно, но при том в достатке - да, случается и такое. Сама же она подозревала, что Ромкина мать его отца никогда не любила; была она скромна, тиха, чуть веснушчата, стройна и плоскогруда – идеальный набор вечной изменщицы, никогда бы не бросившей выгодного мужа, но умело, и в своё удовольствие, использовавшей его долговременное отсутствие. Это, конечно же, были лишь голые догадки, но их было более чем достаточно для того чтобы недолюбливать беззаботное существование, насыщенное деньгами, свободным временем и отсутствием печалей. Ведь она растила Тиму сама, одна. Отец-подлец сбежал, когда ему ещё и года не было. Но она его не винила: уж лучше так, чем… В общем, то была обычная женская зависть. Неподдельная. Неподкупная. Святая.

Тима понимал негодование матери и от разговоров на эти темы увиливал. Возникающие в голове идеи захватывали его полностью, и он стремился реализовать их с максимально возможной поспешностью. Последним его закидоном стало краеведение.

Царское Село – город старый. Когда-то здесь жили финны-саари, и называлось их поселение как-то сложно, но потом пришли русские и назвали его Саарской мызой, а самих финнов удалили в неизвестном направлении. Место было хорошее, благоприятное; как рассказали Тиме в краеведческом музее, жившие триста лет назад «древние люди» одним только им известным способом определили, что дождей и прочей непогоды здесь гораздо меньше, чем во всей округе. Одним словом, аномалия. И построили русские Знаменскую церковь, а затем и другие строения, ну а закончили, разумеется, дворцом. Саарская мыза стала Царской, а вместе с тем – летней императорской резиденцией. Короче, потеснили финнов, как издревна на Руси повелось. Но русские люди – это вам не советские; русские были благородны, и окрестные финские деревушки оставили в покое, не став даже и переименовывать. Заодно основали новые. Но к тридцать седьмому году, когда над миром нависла нестабильность, финнов отсюда всё же выперли.

Время шло, город рос. Прокатилась по нему война. Крупные деревушки ожили, мелкие – канули в лету, оставшись лишь на старых картах. Соболево стало картофельным полем, Баболово - застроили военные, Красную Слободку – промышленность, Катлино – распахали огородники, Гуккалово и Геркелево – ушли под совхозные поля и плодоовощную станцию. Неприкаянными и отданными на поругание времени остались только Кискисары. Не повезло им – оказались в полосе наступления красной армии, отчего и перестали существовать, абсолютно с землёй сравнявшись и украсившись братской могилой. В семидесятые годы, военные с соседнего аэродрома свой городок построили рядом. А в девяностые окончательно «окучили» их огородники-самозахватчики, растащившие остатки более-менее уцелевших кирпичей, по камушкам разобравшие фундаменты домов, понастроившие сараев и разбившие картофельные посадки. Такое было время.

Теперь же над старой картой сидел Тима и как загипнотизированный смотрел на курсивом выведенную надпись «Кискисары». Бушевала фантазия, рисуя перед глазами сочные картины деревенской пасторали. Фантазия бушевала, треща в ушах длинными очередями немецких пулемётов, и что-то взрывалось, и кто-то кричал. И необычное чувство испытывал при этом Тима. Он задумывался над ним и не мог подобрать точных слов. Это чувство было чем-то средним между предвкушением чего-то грандиозного и печалью о несбыточном. Это чувство он не мог описать, и придумал для него определение – пассионарная монопенисуальность – и хотя смысловая нагрузка данного словосочетания была совсем иной, оно ему просто нравилось. А само чувство оттеняло многие другие: грусть, голод, и даже любовь к Вике.

Достав справочник «Царское Село и окрестности», Тима пролистал оглавление, открыл двести пятьдесят шестую страницу и в очередной раз начал перечитывать давно известные строки: «Большинство деревень Царскосельского уезда примыкали к Софии с запада и юго-запада. Одной из таких деревень была Попово (Попова), примечательная, прежде всего, своим …».

Но дочитать Тима не успел. Его отвлёк телефон.

- Ну ты вчера конечно дал, - насмешливым упрёком ответил на приветствие Димон.

- А тебе дали?

- Ну, в общем – да.

Голос Димона надрывался от радости и басовел от гордости. Тима не стал спрашивать, кто именно ему дал. Почему-то ответ напрашивался сам собой. Вместо этого он недружелюбно спросил:

- Ты только похвастаться звонишь?

- Не без этого. У меня деликатный вопрос.

- Задавай, чего тянуть-то?

- Ну, это, хм, - замялся Димон. – Я знаю, что тебе Милена симпатична. Но раз уж так вышло, то, как ты смотришь на то, что я с ней замучу?

- Делайте что хотите. Меня это не касается.

- А по-моему – касается.

- Думай что угодно. Будет тема – позвони. А сейчас иди в задницу. ОК? – ответил Тима и повесил трубку.

Вероломное вторжение Димона в исторические дебри пошатнуло его переживания. Едва он настроился на прежний лад, телефон мяукнул снова. Пришло сообщение. «Привет. Как дела?» - прочитал он, и тут же ответил, - «ТЕБЕ что надо?». Получилось достаточно грубо, на что он и рассчитывал. Ответа не последовало. «Вот придурки, - подумал Тима, - лежат сейчас, наверное, в обнимку, и издеваются, мрази». Впрочем, злобы в его мыслях не было ни грамма. Его заботило совершенно другое…

Тем временем отношения Димона и Милены развивались так стремительно, а протекали настолько бурно, что к Новому году захлебнулись вовсе. Причина оказалась проста: Милена вела свою игру, тем самым порывая дружеские связи, а Димон по другу скучал, и эта скука оказалась куда как сильнее, чем любые интимные шалости. Простить этого и смириться Милена, увы, не могла…

Глава 7

***

… Простить – не простила, и забывать не собиралась. Поскакав по членам, но любви и выгоды так и не сыскав, через полгода, в первых числах июня, решила отомстить. Зачем? Она сама того не ведала, но выместить злобу и обиду считала необходимым. На самом же деле, от природы расчётливая, что столь часто встречается у ветреных натур, Милена не могла себе простить, что упустила столь покладистого ухажёра. Что делать? Долго думать не пришлось.

Вечером в среду, когда закончился сбивший дневную духоту ливень, она заявилась к Димону домой. Действовала, как всегда, полагаясь исключительно на интуицию – ни тебе созвона предварительного, ни опаски что он может оказаться не один. Родители дома – не беда, друзья – тоже, а если девушка – тут уж вообще пикантно будет, она-то своего не упустит, подсыпав перца в пламя влажных и дешёвых страстей.

Она безжалостно давила кнопку звонка.

Но Димон оказался один. Вялой, разболтанной походкой, нетвёрдо стоя на ногах, он подошёл к двери. Взглянув в глазок, помялся в нерешительности и задал традиционный вопрос: «Кто?». Получив законный и логичный ответ – «Я» - помялся ещё немного, повернул ручку замка и слегка толкнул дверь от себя. Та, чего с ней никогда не случалось прежде, протяжно скрипнула. До сей секунды сонный и бестолковый, Димон в один момент воспрянул духом. Но дух подвёл, тут же обвалившись пониже обмундирования.

Он стоял перед ней на пороге в одних трусах, опухший и отупевший от затянувшегося дневного сна. Она, конечно, помнила, что сон был главной составляющей его жизни, причём составляющей весьма подозрительной: он хотел спать всегда и везде, но только не в постели после коитуса. Факт был очень милым, но пугающим, на контрасте с другими известными ей мужиками, коих немало скопилось в городе великого поэта и его окрестностях. Мгновенно вспомнив ещё несколько его особенностей, Милена улыбнулась, - чарующе и злобно, - как умела только она.

Через секунду улыбка погасла, и Димон услышал: «Привет». Пожав плечами в ответ, он жестом пригласил её войти. И хотя дверной проём был достаточно широк, она «не смогла» пройти, не прижавшись к нему мимоходом своей маленькой торчащей грудью. Дух тут же вернулся к Димону, но не поднялся на ту высоту, с которой упал, остановившись где-то в трусах. Ему даже показалось что дух, если это действительно был он, даже немного увеличился в размере.

Стоя в центре прихожей, прямо под незажжённой лампой, Милена бросила ему вопросительный взгляд.

- Да, я один, - ответил Димон и скрестил руки на груди, одарив Милену ответным взглядом.

- Просто захотелось тебя увидеть, - почти прошептала она, - а ты всё спишь.

- Мне как раз ты снилась.

- Правда?

- Нет.

- А мне кажется, ты врёшь, - ответила Милена, схватив его за едва окрепший «дух».

Димон снова пожал плечами. Милена, вновь прижавшись к нему, встала на цыпочки и крепко поцеловала.

- Тебе не мешало бы почистить зубы, - язвительно прошипела она, опускаясь обратно.

- Пошла вон, - резко бросил Димон и оттеснил её к двери.

- Что это было? – оторопела от такого поворота событий Милена.

- А это – что? – ответил Димон, вытянув губы трубочкой и потрясая в воздухе сжатым в руке содержимым трусов. И, не дождавшись ответа, добавил: - Ты ещё здесь?..

Такого унижения Милена не испытывала ещё никогда. Сев в машину, она ещё долго не могла прийти в себя. Что случилось? В чём ошибка? Почему он отреагировал так? Не находя ответов, она билась в бессильной злобе, ногтями впиваясь в ни в чём неповинную кожу руля. Она просто не знала о гнусной привычке Димона: в отсутствие женщины, перед дневным сном он помогал себе сам.

А Димон вернулся в свою комнату, лёг на кровать и тоже задался вопросом: «А что это было?». Но больше чем сам факт внезапного явления с сиськами, его волновала собственная на то реакция. «Вот рыба сама лезет на кукан и воздух уже пропитан успехом, а я… - думал он». Продумав ту же мысль в обратном направлении, он решил помочь себе ещё раз и успокоиться.

Не помогло…

***

- Вот такая херь, - подвёл итог своим злоключениям Димон. – А главное, понимаешь, третий день уже держит и не отпускает.

- Это всё от безбабья, - наставительно заключил Тима.

- Ну, в этом вопросе я с тобой спорить не стану.

- И правильно сделаешь. Я ведь не сам это придумал, а в умной книжке вычитал.

- Нет, ты, конечно, сексолог авторитетный, но я к тому же выводу пришёл самостоятельно. Поэтому сейчас мы с тобой поедем туда, где нам помогут.

- Что значит «нам»? – удивился Тима. – Меня, например, эта стезя заботит мало.

- Да ладно тебе, - отмахнулся от него Димон. – После сегодняшнего твоя жизнь никогда уже не будет такой как прежде.

Тиме не нравился игривый настрой Димона: никогда он ещё не приводил его – Тиму - к успеху. Чуя неладное и не в силах ему противостоять, он предупредительно заметил:

- Чтобы ты там ни задумал, я не могу себе позволить тратить деньги на всякую ерунду.

- Ерунду, - передразнил его Димон. – Не волнуйся, сегодня я угощаю.

Дул сильный холодный ветер – редкое для северо-западного июня явление. Сумерки мягко перетекли в сгусток ночи. Дрожала одинокая ель во дворе. Бесшумно разрывая тьму, хитрым зигзагом в вышине, вокруг фонаря шныряла одинокая летучая мышь.

Парни ждали такси.

Тиме было тревожно. Он не догадывался, что затеял друг, но одно было ясно точно: если Димон не за рулём, значит, он собирается выпить. Тут уж хорошего ждать не приходится.

Машина появилась точно в означенный девушкой-диспетчером срок.

- В Александровку, - тихо и грубо бросил Димон, - Ручейный переулок. Дом покажу на месте.

«Вот это поворот, - подумал Тима, и ему стало ещё тревожнее». Он не представлял, что это за переулок такой и где именно он находится, но был твёрдо уверен, что приличные люди по ночам в Александровку не ездят.

Ехали молча. Усевшийся спереди Димон мечтательно смотрел в окно и что-то прикидывал. Уровень его напряжённости отлично угадывался по шевелящимся на макушке волосам и шмыгающим звукам носа. Водила, усатый мужик с мощной залысиной, тоже напрягал атмосферу. Вид у него и без того был не очень-то дружелюбный, а после грубиянского тона Димона и вовсе испохабился. Тима даже подумал невесело, что с таким выражением лица людей можно возить только в крематорий.

Они вышли у нескромного двухэтажного особнячка, притаившегося за глухим забором. Дождавшись, когда привёзшая их машина скроется из вида, Димон достал телефон, набрал номер и пробубнил в трубку какую-то тарабарщину. Только теперь Тима понял, что его ждёт: не то читал, не то слышал где-то о том, как всё это происходит. Внизу живота предательски кольнуло, и ему почудилось, будто он услышал этот срамной звук, тут же подхваченный ветром и унесённый в ночь.

Щёлкнула металлическая задвижка. Калитка распахнулась, и в темень переулка высунулось длинное худое лицо неопределённого возраста, украшенное огромными миндалевидными глазами. Глаза были грустными, но смотрели живо и с опаской. Осмотрев пришельцев и прилегающее пространство, лицо кивнуло и поздоровалось.

По брусчатой дорожке они проследовали к дому за высоким сутулым мужчиной в чёрном помятом пиджаке. Вкупе с лицом, сухая фигура, длинные руки и развевающиеся на ветру широкие брюки делали его похожим на прислужника Дракулы. От мужчины явственно разило резковатым парфюмом и чем-то таким, чем пахнет только в подвалах загородных домов. Отворив входную дверь, он услужливым жестом пропустил молодых гостей вперёд. Задержавшись на несколько секунд при входе, мужчина ещё раз осмотрелся и осклабился, но парни этого уже не видели. Когда дверь закрылась и дважды щёлкнул замок, они обернулись. Мужчины позади уже не было.

В небольшом холле было тепло и пахло цветочной химией. Рассеянный тёплый свет, изливаемый стоящими в дальних углах канделябрами, был мягок, но подозрителен. Тима перестал бояться. Теперь ему остро захотелось просто поскорее уйти, и он в нерешительности смотрел на стоящего на шаг впереди Димона.

- Вот как это оно бывает, значит, - прошептал Димон.

- Ты уже бывал здесь раньше? – спросил его Тима.

- Никогда, но всегда мечтал.

- Всё когда-нибудь случается в первый раз, - наставительно заверила бесшумно вынырнувшая из полумрака дама.

Вид у неё был приветливый, уверенный, даже деловой, но слегка помятый, как лапсердак сутулого мужчины. Лет ей было чуть за сорок, хотя при дневном свете можно было дать и тридцать восемь. Волосы завиты и уложены, обилие теней на глазах. Сочные губы, острый подбородок. Голос низковат, чуть с хрипотцой, но в то же время достаточно мягкий.

«Неужели это она? – подумал Тима. – Интересная, конечно, женщина, но как-то я всё это иначе себе представлял…»

Дама улыбнулась и сразу перешла к делу:

- Итак, молодые люди, кто вас интересует?

- А разве не вы… - промямлил Тима, не зная как бы поделикатнее завершить свой вопрос.

Дама улыбнулась ещё шире и добрее. Она давно не встречала столь невинной наивности.

- Нет, - мягко, даже с нежностью уверила она, прекрасно понимая, о чём он хотел спросить. – Блондинки, брюнетки, рыженькие, с грудью, без, высокие, малышки, худенькие, в теле, молодые, постарше?

- Неужели у вас всякие есть? – удивился Димон.

- Не в таком количестве, конечно, но можно подобрать на основе ваших предпочтений. Сегодня четверг – день пустой, и все девочки свободны. Так кто же?

Димона так и подмывало спросить классическое «А можно всех посмотреть?», но и его уверенность несколько подужалась под влиянием новизны.

- Блондинка, невысокая, - вместо этого как-то нерешительно сказал он. – И с маленькой грудью чтобы.

Тима сразу понял, чей портрет «рисует» друг и кому он собирается «мстить». И сам, до сей поры не представлявший что сказать и кого выбрать, неожиданно определился, наполнившись невесть откуда нахлынувшей решительностью.

- Мне тоже без сисек, но рыжую и росту чтобы среднего.

Дама удовлетворённо кивнула, чуть отвернулась и негромко позвала в недра дома:

- Анжела, Ники, Натали…

Тут же в холл высыпали три девчушки – две блондинки и рыженькая. Дама представила их поимённо. Все они были достаточно молоды, но всё же чуть старше своих клиентов, и выглядели не дорого-богато, как это обычно показывают в кино, а очень даже средне. Несомненно, распознавшие «первоходов» девки выглядели чуть нагло и очень самоуверенно; они зазывающе улыбались и лукаво смотрели прямо в глаза. Напрочь лишённый выбора Тима, несмотря на всю решительность, не знал, что ему делать дальше и ждал, пока свой выбор сделает Димон. Тот же, в свою очередь, долго колебаться не стал, двумя пальцами указав на ту, что стояла в центре.

- Хороший выбор, - заверила его дама. – Ники у нас новенькая, но дело своё отлично знает. – И тут же обратилась к Тиме. – Вас, полагаю, тоже всё устраивает?

Он молча кивнул.

- Тогда проходите наверх, - продолжила дама. – Первые двери направо и налево. За временем девочки проследят сами. Решите продлить – скажете им. Анжела – отдыхай.

По пути на второй этаж, пропустив девок вперёд, Тима тихонько, втайне надеясь, что они не услышат, обратился к другу:

- А со временем что?

Показав два растопыренных пальца, Димон ничего не ответил.

В небольшой комнатёнке, едва ли не половину которой занимала широченная двуспальная кровать с шикарным изголовьем, было душно. На прикроватных тумбочках горели ночники с пошлыми цветастыми абажурами. Идеально, без единой складочки расправленное, мохнатое покрывало переливалось от бежевого к золотистому. Плотно задёрнутые тяжёлые коричневые шторы создавали впечатление глухой стены, такой прочной и неприветливой, что об неё хотелось разбиться в порыве стыда за собственную неопытность.

Натали сразу села на край кровати, отточенным движением скинула туфли и кокетливо вытянула ножки. Не зная как приступить к делу, Тима с важным видом продолжал разглядывать интерьер. Какое-то время она загадочно смотрела на него. Он изредка тоже удостаивал её своего взгляда. Долго так продолжаться не могло. Наконец Натали поманила его своим тонким изящным пальцем. Отступать было некуда. Поддавшись инстинкту, Тима присел рядом и положил руку ей на бедро. На этом, как ему показалось, инстинкт уснул или позорно дал дёру.

- Не переживай, - как ни в чём ни бывало, сказала Натали, положила свою руку поверх его и подвинула чуть выше. – Я всё сделаю сама. Но только первый раз. Потом – сам. Согласен?

- Я попробую, - ответил Тима и зачем-то предпринял вялую попытку высвободить руку. Натали не дала этого сделать, переместив её ещё выше.

Ощутив жар её тела, Тима чуть было не вспыхнул сам. Кровь прилила всюду: горели уши, стучало в висках, на лбу выступила испарина, зажгло в груди, паху и пятках. Несмотря на всю приятность момента, ему хотелось лишь одного: провалиться, пропасть, сгинуть в небытии.

Отпустив его и протиснувшись вглубь кровати, Натали приказала:

- Теперь сними с меня чулки.

Тяжело вздохнув, Тима покорно выполнил указание. Невольно касаясь кончиками пальцев её гладких бёдер, он впервые ощутил то редчайшее чувство, когда неотвратимо хочется продолжать делать то, чего очень боишься. Боишься, и делаешь! Делаешь, и боишься! Это чувство ещё несколько раз в жизни вернётся к нему, но многим позже, и уже совсем при других обстоятельствах.

Когда и второй чулок улетел на пол, Натали перевернулась на спину и снова приказала:

- Расстегни.

Подкравшись ближе, Тима вжикнул коротким вьюнком, придав заметной свободы её практически невесомому, даже на вид, телу – до того она была хрупкой. Слабые мышцы спины красивым рельефом изогнулись меж лопаток, едва не просвечивая сквозь аристократически белую кожу. Там, где заканчивался вьюнок платья, начиналась застёжка лифчика. Просунув под неё палец и немного оттянув на себя, он спросил:

- Это – тоже?

- Не торопись…

Натали изогнулась. Привстав на коленях, через голову сама стянула с себя лёгкое платье, бросила его тут же, на кровати, и повернулась к нему. Тима невольно и жадно уставился на то, что гордо именуется грудью. И хотя гордиться девушке было явно нечем, Тима яростно возжелал увидеть содержимое бюстгальтера без этих дурацких кружев. Придвинувшись вплотную, он лихорадочно зашарил руками по её спине, но на ощупь так и не смог справиться с двумя крючками, чем нешуточно рассмешил Натали.

- Я же говорю – не то-ро-пись, а то успеешь.

Отведя от себя его руки, она предостерегающим жестом остановила его дальнейшие поползновения и принялась расстёгивать пуговки его синей рубашки. Хищные когти умышленно царапали грудь. Рубашка ушла к чулкам, не удостоившись места на кровати, рядом с платьем. Её руки скользнули ниже. Пуговки «Левисов» сдались без сопротивления.

- Носки сними, - сказала она.

При этих словах Тима испытал некоторое смущение, но сразу забыл о нём, заметив, что не заметил, когда уже успел разуться.

- Теперь ложись, - в голосе Натали снова скользнули приказные нотки. – Да на спину ложись, глупый, - вдруг расхохоталась она.

Одним движением она стянула с него джинсы вместе с трусами. Прильнув к нему, поцеловала в щёку, в шею. Вслед за тем дорожка поцелуев опускалась всё ниже и ниже. Поначалу Тима смотрел на её голову с разметавшимися волосами, нежно скользившими по его телу. Но когда голова опустилась до нижней точки своего путешествия, и он почувствовал, насколько действительно холодны её губы, влажен рот и жарок шершавый, как у собаки, язык, он откинулся на подушках и уставился в белоснежный потолок, разукрашенный причудливыми тенями абажуров. В животе, наконец, похолодело. Перед глазами, поверх теней, закружился калейдоскоп.

Тут же всё и закончилось…

- Это нормально, - успокаивала Натали, видя, что смущение накрыло его пуще прежнего. – Но об этом надо предупреждать. А так – это дополнительная услуга за дополнительную плату.

Успокоила так успокоила, что и говорить. Тима смутился ещё сильнее. Настолько сильно, что сам для себя открыл новые границы своих возможностей.

- Да, конечно, - начал было раскаиваться он, но Натали не дала ему договорить.

- Ладно, проехали. В другой раз расплатишься. Чёрт тебя возьми! Откуда ты только взялся такой милый, такой забавный? Только не отвечай. Я уж думала, что в наше время таких уже не бывает.

- К сожалению, бывают, - вздохнул Тима.

- К счастью, - нежно протянула Натали и погладила его по голове, - к счастью. Выпить не хочешь?

- Шампанского разве что.

- Да ты ещё и аристократ к тому же. Но нашим баром предусмотрены только виски и «Мартини». Давай-ка я всё же плесну тебе пару глоточков. Так, чисто для куражу, а то ты слишком зажат.

- Плесни, - нехотя согласился Тима. Пояснять, что от вискаря без закуси у него случается изжога, он не стал.

В голове у него было чисто и звонко, как на Пасху возле колокольни, когда беснуется в экстазе звонарь. Тело охватила приятная лёгкость, но было подозрение, что всё дело лишь в излишне мягком матрасе. Одна лишь душа томилась под тяжестью содеянного. Этого было уже не переменить, не переиграть. От прошлого не откажешься, оно догонит. Будущее тоже подёрнулось пеленой розового тумана.

Тима лежал, накинув на себя покрывало, и играл пальцами ног. Посмотрев, как слезала с кровати Натали, он подивился тонкости её лодыжек. Это был его тайный фетиш. К слову, такой фетиш встречается у многих мужчин, но Тима о нём не распространялся, так как справедливо полагал ступни самой уродливой частью человеческого тела.

Девушка прошлёпала босыми ногами в дальний угол, к непрезентабельной старой тумбочке служившей здесь баром. Присев на корточки, она открыла дверцу и пошарила рукой внутри. Звякнуло стекло. На свет она достала бутылку «белой лошади» и два широких низких стакана. «Дешёвая паскудина, - подумал он». Относилось это исключительно к выпивке. О цене женщин он догадывался лишь приблизительно.

Перевалившись через него, Натали села на кровати как йог, поставив стаканы прямо на одеяло к своим ногам, чтобы не упали. Ловким движением свинтила крышку, уверенно плеснула в обе стекляшки. Водворив крышку на место, небрежно бросила бутылку рядом. Жидкость цвета слабого чая напополам разбавленного мочой, даже в полумраке комнаты выглядела не очень аппетитно, и аромат источала соответствующий. Протянув один стакан ему, Натали таинственно спросила:

- Ну, за что выпьем?

- Если б у меня были усы, мы бы пили за любовь, - ответил Тима, но ему показалось, что шутка осталась непонятой, и он поспешил исправиться. – А так, давай за тебя.

- Отличный тост! – хихикнула Натали, и стукнула своим стаканом по его. – А что ты мне пожелаешь?

- Чтобы твои точёные щиколотки никогда не стали такими же толстыми, как ножки этой ублюдской тумбочки.

- И чтобы сиськи выросли! – опять хихикнула она.

«А вот это – лишнее! - подумал Тима, но вслух сказал другое»:

- Как пожелаете, сударыня, - взмахнул стаканом и добавил: - вздрогнули!

Залпом осушив свою порцию, он поморщился. Как-то не пошло. Бывает. Натали же пригубила лишь чуть-чуть. Надо было что-то сказать, но она не знала, что именно. Этот парень был не похож не только на типичного посетителя, но и ни на кого вообще. Выпив, он стал серьёзен и задумчив, чем немного пугал и ещё больше смущал. Она гнала от себя мысль, что он ей просто-напросто нравится, причём не как мужчина, а как маленький мальчик, но мальчик способный трахнуть. Согнув в локте руку со стаканом, она прилегла рядом.

Та же проблема была и у Тимы, при этом он ещё пытался сдержать вызываемую проглоченным пойлом отрыжку. Чтобы отвлечься, он мысленно сравнивал близкую Натали с далёкой Викой, и чем больше он думал, тем сильнее удивлялся тому, что при одном типаже и общей схожести Вика проигрывает это сравнение вчистую. Мысль была поганая. Он хмурил брови и тщетно старался её прогнать, но получалось плохо. К счастью, Натали нашлась первой, задав один из глупейших женских вопросов.

- О чём ты сейчас думаешь?

- А что?

- Ничего, просто у тебя ужасно умный вид.

- Это плохо?

- Не знаю. Обычно в постели с женщиной думают о другом или не думают вовсе.

- О чём - о другом? – удивился Тима. – Ты же не знаешь, о чём я думаю.

- Чтобы думать о том, что и как сделать с женщиной, быть умным и морщинистым не надо. Ты же занят чем-то иным.

Натали говорила, смотря ему в глаза. При этом свободной от стакана рукой она гладила ему живот и чуть пониже. Тима не выдержал и принялся разглагольствовать о первом пришедшем на ум.

- Да так, философские мыслишки полезли, знаешь ли.

- Например? – спросила Натали. Тиме показалось, что вполне заинтересованно.

- Например, о юности. Вот ты, например, очевидно старше меня. Голая, лежишь рядом, а я воспринимаю тебя, как совсем юную девушку. А ведь на самом-то деле никакой юности и нет вовсе. Есть только старость, и все мы пребываем в ней. Если задуматься, то мы всегда стареем, от момента зачатия и до самого конца. И нет детей, и нет взрослых, и окончательно старых тоже нет - есть только разной степени старики. Вот ты только представь себе картину: колонной подвое шагают в школу седые первоклассники…

Такое завершение тирады показалось ей действительно смешным. Натали прерывисто зафыркала. Затем, будто устыдившись своего смеха вперемежку с налетевшим чувством, она ещё раз обмакнула губы, навалилась на Тиму и поставила стакан на тумбочку. Никогда прежде она ещё не испытывала острого желания к своему клиенту, но этот мальчик её покорил. Она-то давно считала себя умудрённой и низко использованной, а теперь почти гордилась желанием маленького мальчика, и вдруг его слова про юную девушку подкосили её, выбили из колеи. Она возбудилась.

То, что и как происходило дальше, напоминало Тиме сон ужасов. Будто он стоял, а на него надвигалась тысяча лысых кошек. И он понимал, что вот уже сейчас они будут скрести его острыми кривыми когтями и до смерти залижут шершавостью своих языков. И отступать ему уже некуда – позади стена. И он в этом сне почему-то голый. И всё что могло сжаться от ужаса – сжалось. А кошки всё приближались, и их хохочущие глаза были немы, но смеялись над размерами сжавшегося. А потом…

- Душно, может, окно откроем? – ища спасения, только и успел спросить он.

- После, - не то прошептала, не то по-кошачьи прошипела Натали, - всё после…

- Ну ты как, в порядке? – спросил Димон садящимся с каждой произнесённой буквой голосом. Затем он гмыкнул, прочищая голосовые связки, и, не дожидаясь ответа, повлёк Тиму в ту сторону, куда два часа назад уехало такси. – Прогуляемся.

- В порядке, даже кажется, что лучше уже не будет. Сколько я тебе должен?

- Нисколько. Это ж я тебя в это втянул. Честно сказать, одному было просто страшно. Но выглядишь ты всё же хреново, будто это тебя трахнули, - вяло усмехнулся Димон и достал сигареты.

- В сущности, так оно и было, - ответил Тима, и ему вдруг тоже стало весело.

- Тоже неплохо, - заключил Димон, но улыбка покинула его раскрасневшееся лицо. – Она хоть была хороша?

- Вполне. Но чего-то не хватало. Я думаю, это оттого что без любви.

- Да не, это от нервов. Эмоциональное перенапряжение. Ты просто выдохся. У меня в первый раз тоже так было.

- И чем кончилось?

- Любовью кончилось, в том смысле, что закончилась любовь.

- Это мы заканчиваемся, а любовь – никогда.

- Уф, какой пиетет, сколько пафоса. Ты хоть ей там эту дичь не втирал?

- Нет. Она и без этого предложила встретиться ещё.

- А ты что?

- Ничего, - чуть замялся Тима. – Не мог же я ей сказать, что думаю о другой девушке.

- Мог. Шлюхе можно сказать всё, что угодно. Она – просто мясо, а ты – купюра. Вот и вся разница.

- Я так не думаю. И вообще, что ты ко мне пристал? Сам-то как?

- Ну, я-то сюда ещё вернусь, - заверил Димон. – А ты, кстати, о ком это там думаешь? Уж не о Вике ли?

- Ты адрес жопы знаешь? Вот туда и иди.

- Только вместе. Вместе, Тима, прямо сейчас туда и пойдём, - снова повеселел Димон.

Обнявшись за плечи, в свете красноватых фонарей, смеясь и попыхивая сигаретами, друзья развальным шагом удалялись в ночь.

Каждый оставил позади то, что теряют в жизни лишь дважды…

Глава 8

***

Летом 2010-го учёба завершилась. Димон говорил – кончилась. Тима смеялся над его безграмотностью: кончают, мол, в постели и других не предназначенных для этого местах. Димону нравились пошлые шутки.

Дипломированным инженеру и историку предстояло решить непростую задачу: что делать дальше? Инженерам в этом плане проще. Они везде и всегда нужны. Жизнь их, правда, скучна и однобока, зато предсказуема. У гуманитария же судьба колючая. Большие планы, высокие идеалы, дутые мечты и, как следствие, неудачи, падения, крах и вечный поиск выхода из сложившейся ситуации. Короче говоря, Димон на работу устроился сразу, а Тиме пришлось помучиться.

Аспирантуру он отмёл сразу, хоть его туда и зазывали. Козлобородый господин в овальных очках, профессор Петровский, называл вещи своими именами: «Это же Клондайк, - говорил он, - ты же понимаешь, сколько неспособных студенток желают хороших отметок, и на что они готовы пойти ради этого – ты тоже представь!». Но старый козёл с потными морщинистыми ладошками его не убедил. Гладких (и то не всегда!) девичьих ляжек Тиме было мало, чтобы побороть нежелание учиться дальше, которого было много. И он отправился в свободное плаванье.

Умственная ограниченность, животная злоба и продажность этого мира дали знать о себе сразу. Работодатели хотели видеть кандидатов исключительно высокообразованных, с опытом работы от 3-х лет, стрессоустойчивых, командных игроков, инициативных, владеющих английским языком, способных работать в режиме многозадачности и за копейки. Какая возмутительная наглость! Всюду требовались разнокалиберные торгаши. Мразота! Грязные работяги, курьеры, официанты, подсобники и прочие неинтеллигентные личности… Куда податься?!

Но дело решил его величество случай.

Бесцельно и отупело бродя среди туристических полчищ, жарким июльским днём Тима с удивлением открыл для себя «Музей военной истории г. Пушкин». Прочтя эту нехитрую вывеску он, не задумываясь, нырнул в подвальчик старого дома. Оступился на крутых каменных ступенях. Матюгнулся. Жадно втянул носом прелый аромат затхлости, коим разит лишь в провинциальных библиотеках и лавках старьёвщиков на Удельном рынке – аромат эпохи. Поздоровался с… кто она? Билетёрша, вахтёрша, контролёрша, надзирательница? Не важно. Рука сама потянулась в карман, извлекла оттуда пятьдесят рублей (именно такая сумма была указана на стоящей на столе табличке) и протянула их этой самой женщине.

Помещение музея было скромным, а если не кривить душой и говорить прямо – до убожества ничтожным. При царе, наверное, здесь жил конюх. Экспонаты плотно уставили пол и облепили стены подвальной комнатушки. Правда, даже при столь концентрированном нагромождении представленные артефакты воображение не поражали. Советская каска, немецкая каска (простреленная), пустая пулемётная лента, россыпь гильз, штык от трёхлинейки, противогаз, хвост от мины… одним словом – ерунда. Но для туристов, особенно китайских, с выпученными глазами разглядывавших всё подряд (может от этого их глаза и выпучиваются?) сойдёт. Для людей с интеллектом выше среднего были вещи и поинтереснее: например, монеты и газеты, в том числе немецкие и дореволюционные, а также информационные листовки для жителей оккупированного города. Тиму же заинтересовал главный экспонат выставки, тем более что он вспомнил его название – смотрительница!

Женщине было немного за сорок; по крайней мере, так казалось от входа, куда еле-еле, но проникал живительный дневной свет. Или без малого пятьдесят, что, впрочем, более соответствовало мрачному антуражу исторической трухи. Её короткие высветленные волосы были привлекательно расчёсаны на манер Голливуда восьмидесятых, а хищно подведённые глаза подчёркивали морщинки и выдавали тоску одиночества.

Чем привлекла его эта женщина, Тима понять не успел, как не успел понять и того, зачем с ней заговорил.

- У вас замечательный музей, - подойдя вплотную к её столику, вдруг сказал он.

Он, конечно, лукавил, причём абсолютно нагло и беззастенчиво. Более чем на подвальную экспозицию частной коллекции всё представленное не тянуло – так, ярмарка тщеславия. Тима и догадываться не мог, насколько верны его невысказанные умозаключения.

Женщина посмотрела на него внимательно. На мгновение она немного прищурилась, как близорукая, отчего её взгляд показался недружелюбным, но секунду спустя деликатно улыбнулась.

- А что вам особенно понравилось? – спросила она.

- Вот эти ящики, - снова соврал он, кивнув в угол, где стопкой друг на друге стояли три одинаковых ящика он немецких «колотух».

- Странно, - заметила женщина, и взгляд её действительно был удивлённый, - обычно на них и внимания никто не обращает, а я вообще выкинуть хотела, но оставила из-за надписей и использую для хранения всякой непотребной мелочи.

- Ну-у-у, - делано протянул Тима, - выкидывать такие вещи – верх расточительства. Стоят они не много, но за ними уйма охотников.

- А вы разбираетесь в этом?

- Немного.

- И сколько можно выручить за эти дрова?

- Зависит от жадности продавца, но по среднерыночной стоимости я бы их отдавать не стал, а по завышенной придётся долго ждать, и поэтому лучше всего их обменять на что-нибудь более зрелищное. Кстати, откуда всё это? – тут Тима развёл руками в стороны, стараясь подобным жестом выразить своё почтение и показать, насколько он впечатлён.

- Всё это собирал мой муж. Он был известным краеведом. Боровский его фамилия, может, слышали?

Тиме эта фамилия ни о чём не говорила. Его слух цепануло слово «был», и он, находясь в лёгком, несмотря на жару, расположении духа, решил сострить:

- Бывших краеведов не бывает.

- Он умер, - бесстрастно заметила женщина, и на её лице эти слова никак не отразились.

- Простите, я… - замямлил осаженный Тима, но женщина поспешила ему на выручку.

- Ничего, это было давно. Можно сказать – в прошлой жизни. Вы мне лучше поведайте, чего же такого более зрелищного здесь не хватает? Вот на ваш лично вкус.

- Как по мне, так недостаёт немецкой мишуры, атрибутики всякой, в том числе – испанской, испанцы ведь тоже здесь были, но такие вещи редки и не дёшевы. Хорошо бы каску с рогами, она взгляды привлекает. Можно оружия добавить ржавого. С огнестрельным, конечно, проблемно, но штыки гансючие – запросто. Ну, что ещё… личные вещи подписные, окопное творчество. Кое-что из этого, кстати, можно легко выменять на ящики. Главное, побольше немецкого барахла, оно людям нравится.

Женщина снова прищурилась, но теперь вид её стал задумчивый, будто она на что-то решалась.

- А знаете, молодой человек, раз вы так хорошо осведомлены и понимаете человеческие интересы, я хочу сделать вам предложение.

- Нет-нет, - снова пытаясь сострить, перебил её Тима, - жениться я пока что не собираюсь.

- Я вам в матери гожусь, дорогой мой жених, - деловито заявила женщина, - поэтому и предложение у меня иное. Это, в сущности, даже не предложение – просьба. Не могли бы вы мне помочь со всем, что тут наговорили. Если есть такое желание, и не бесплатно, разумеется. Но на большой куш не рассчитывайте сразу.

«Рассчитываться можно не только деньгами, - подумал Тима». Эта женщина, хоть и была вдвое старше, была ему симпатична, тем более что никакой другой женщины со времени похода в Александровский бордель у него так и не случилось. Но деньги всё же были ему нужней, и эту мысль он постарался прогнать. Получалось плохо.

- Мог бы, - почти не раздумывая ответил он, - но тут нужен более обстоятельный разговор.

В эту секунду с улицы донеслись голоса. Среди спокойного гомона неясной тарабарщины, своим акцентом и мелодичностью отчётливо выделялся один. Не было сомнений, что принадлежал он гиду-переводчику. Отечественную школу не скроешь. Женщина-гид, что-то сказав своим подопечным по-немецки, заглянула внутрь и по-свойски поприветствовала смотрительницу. Присутствию Тимы она никакого значения не придала. Убедившись, что внутри пусто, гид завела внутрь первую партию из своей группы. Все сразу они, разумеется, в этом скромном помещении не разместились бы. Хоть ему и не дали договорить, зато теперь Тима знал, как зовут смотрительницу, и был избавлен от всегда напрягавшего его момента представления друг другу. Имя у женщины было красивое и редкое, более того – сказочное. Звали её Алиса.

Тем не менее, момент непринуждённого общения был сбит, и Тима, немного растерявшись, решил отложить деловой разговор до вечера, чтобы собраться с духом, подобрать слова, и… немного помечтать об этой женщине, пофантазировать.

- Вы во сколько закрываетесь? – спросил он.

Получив ответ, Тима, не прощаясь, выскочил на улицу, вернее – в переулок у Лицейского садика, до отказа набитый торгашами. В этот час высокое солнце простреливало узкий переулок насквозь. Лавочники попрятались в своих шатрах, продавщицы мороженого и напитков – под закреплёнными на своих огромных холодильниках зонтиками. При виде их, но скорее от волнения, мгновенно захотелось пить, но платить две цены, которые немилосердно драли с туристов, Тима, разумеется, не стал и поспешил к роднику «Лебедь».

Без десяти шесть, Тима топтался у камня «Genio loci». Место на углу улицы и переулка не очень подходило для намеченной цели, но другого попросту не было. Мимо проходили люди. Торгашка сувенирами, убирая свои безделушки, косо поглядывала из-за прилавка, будто подозревала его в воровстве или чём похуже. Делая вид, что не замечает этих неприязненных взглядов, Тима с задумчивым видом изучал архитектуру Лицея и столь пристально всматривался в узкие окна, словно надеялся увидеть в одном из них самого Александра Сергеевича – маленькую, чёрненькую, кучерявую обезьяну. План его был прост: дождаться ровно шести, когда Алиса выйдет из своего подвала и закроет дверь, и тут-же, будто из ниоткуда, возникнуть рядом. Она, несомненно, будет его ждать, и, может быть, даже расстроится, не увидев у входа, а он – бац! - и тут как тут. Вот только бы вышла ровно шесть… Для него это было важно.

Тима часто страдал из-за своего перфекционизма, но ни разу им себя не корил.

План, конечно, провалился. Ни в шесть ноль-ноль, ни в ноль-одну, ни в ноль-четыре Алисы не было. Появилась она только в девять минут.

- Привет, - сказал он, как и рассчитывал, возникнув позади неё совершенно неожиданно.

- Ой, - вздрогнула Алиса, - напугал. В моём возрасте сердце может не выдержать.

Улыбнувшись, она отвернулась и навесила на дверь почтенного возраста и вида замок.

- Да ладно, вы ещё вполне ничего, - попытался приободрить её Тима.

- Ты молодец, что старался, - усмехаясь, скривилась она, - но с комплиментами у тебя не очень. Не надо больше, хорошо?

- Только если вы и впредь не будете показывать себя с лучшей стороны.

- Что ты имеешь в виду?

- Ваш красивый, гордый профиль.

- Дамский угодник, - в достаточной степени лукаво протянула Алиса. – Пойдём, проводишь меня.

Тима втайне надеялся, но на что именно и сам не знал. Он думал, что предстоит долгий разговор, вдумчивый и вкрадчивый, и больше всего опасался, что беседа обернётся монологом. Монологов Тима остерегался и старался их избегать, справедливо полагая, что человек без умолку толкающий речи в одно хлебало выглядит высокомерным умником и занудой. Чтобы сразу этого избежать, он заготовил несколько шуток и ни к чему не принуждающих лирических откровений, однако ни одно из них в ход пустить не успел. Едва закончилась банальная болтовня о погоде, Алиса сказала:

- Ну, вот мы и пришли.

Она жила в доме на углу Малой и Церковной, что буквально в одном квартале от музея. Посмотрев сначала на неё, затем на дом, Тима растерялся. Не заметить этого было нельзя.

- Я надеюсь, ты не откажешь и поднимешься ко мне. Там всё и расскажешь.

Квартира оказалась большая: три комнаты, высокие потолки. Воздух в ней ощутимо прогрелся за день, но толстые старые стены источали нечто вроде прохлады, что было особенно заметно в узком вытянутом коридоре. В небольшой комнате, где он был усажен радетельной хозяйкой, остро пахло кожей, коньяком и неизвестным растением, что стояло на подоконнике и было усыпано множеством маленьких алых бутончиков. Высокие книжные стеллажи, плотно набитые пыльными фолиантами, облепили две стены, а третью украшала большая картина; Тиме она показалась знакомой, но ни названия, ни автора, он вспомнить не смог – живопись никогда не была его стихией. В целом же помещение походило на рабочий кабинет, но для столь гордого звания ему не хватало великой малости – письменного стола. Зато наличествовали два глубоких кресла и журнальный столик между ними. Утонув в том кресле что стояло ближе ко входу и напротив окна, Тима, в ожидании принимавшей душ хозяйки, терзался разными вопросами, и прежде всего неприличными. В целом же, атмосфера вокруг царила не самая расслабляющая, и он вмиг позабыл про деньги, и, как ему показалось, понял, на что подсознательно надеялся. Эта надежда порождала тревожное чувство. Тревожное и приятное в своём томлении. И, что удивительно, немного скучное. Но всё изменилось, когда вернулась Алиса.

В ней не было никакой пошлости, вроде распахнутого халата, вызывающей комбинации или мокрых волос. Всё просто и сдержано, даже не по-домашнему. Она была элегантна и без косметики. Опустившись в кресло напротив, Алиса не закинула ногу на ногу, как того ожидал Тима, и руки строго положила на пухлые подлокотники. Вид у неё был сдержанный. Глаза смотрели упрямо.

- О чём ты думал, пока ждал меня? – спросила она.

- Ну, разные мысли были, - замялся Тима, стыдясь ответить правду.

- Ладно, не отвечай. Я всё равно догадываюсь, о чём именно. Этого не будет. Давай поговорим о деле.

- Поговорим, - ответил Тима, и ему, вроде как, стало даже легче.

Выложив концепцию своего видения обновлённой музейной экспозиции во всех деталях, Тима выдохся и умолк. Не зная, что сказать ещё, он ждал, что скажет Алиса. А она молчала. И смотрела на него теперь как-то по-иному. А может быть, ему это просто казалось? Он сомневался. Сомневался во всём: и в себе, и в ней, и в необходимости этой затеи. Что вообще толкнуло его на разговор с этой женщиной? – размышлял он. – Чего он от неё в самом деле хочет? Вопросы присутствовали. Ответов поблизости не наблюдалось...

- Отлично, - выждав немного, подвела итог Алиса. – Мне очень нравится то, что ты придумал. Но некоторые экспонаты из твоей личной коллекции, кроме самой мелочи, я взять у тебя просто так не могу, потому что они стоят денег. Назови цену.

- Они бесценны. Для меня, конечно. Ведь я о них мечтал, а потом нашёл и восстановил. И прекратил о них мечтать. Разве можно хоть как-то оценить потерянную мечту?

- Ты её не потерял, ты её осуществил.

- Значит, это была плохая мечта.

- Вот тут я тобой полностью согласна. Ты сможешь приобрести для меня всё это у кого-нибудь другого?

- Смогу, конечно, вот только я бы хотел, чтобы именно мои вещи украшали ваш музей.

- Твой, - поправила Алиса.

- Не понял, - отозвался Тима и попытался лицом изобразить всю степень своей непонятливости.

- Прекрати уже выкать. Я не такая уж и старая.

- Я заметил. Конечно, твой музей.

- А ты тщеславен, - впервые рассмеялась Алиса.

На фоне яркого окна, её силуэт был тёмен и строго очерчен, отчего казался грозным и непреклонным, хотя и без того она явно занимала лидерскую позицию. Теперь же, когда женщина показала свой искренний смех, что-то в ней изменилось, она будто бы скинула с себя невидимые одеяния. Эти белые ровные зубы, волна волос и нечто совсем юное в её мимике – это всё, чего Тиме не хватало прежде для того, чтобы почувствовать себя смелее.

Он встал и мимо неё прошёл к окну. Пытаясь проследить за его движением, но не выдать при этом себя, женщина чуть повела головой. Тима этого не заметил. Повернувшись к Алисе спиной, он стоял и смотрел на залитую вечерним солнцем улицу.

- Я не тщеславен, - отозвался, наконец, Тима, - но мне это надо.

- Зачем?

Ему показалось, что и в голосе Алисы тоже что-то переменилось.

- Не знаю. Я это просто чувствую.

- Хорошо, - ответила Алиса. – Чувства – это святое.

- Ты всегда так легко уступаешь?

- Не всем. А что?

Тима развернулся и подошёл к её креслу сзади. Он положил руки на спинку и спросил:

- А ты ко мне ничего не чувствуешь?

Пальцы Алисы впились в мякоть подлокотников.

- Это ничего не меняет. Я в жизни никого кроме мужа не любила. Ты мужчина, тебе этого не понять.

- Тебе тоже не понять, каково это – всю жизнь любить одну женщину. Но что это меняет?

Вздохнув, Тима вернулся в своё кресло. Перенимая её манеру сидеть, смотреть и говорить, он сказал:

- Мне нужна работа. Пусть этим наши отношения и ограничатся. Пусть.

- Может и не ограничатся, - лукаво заметила Алиса и снова рассмеялась.

Но это был уже совсем иной смех.

Глава 9

***

В государственном музее-заповеднике «Царское Село» у Алисы обнаружились достаточно обширные связи. Но раскрутить, размотать систему оказалось не так-то просто. Пока она встречалась с нужными людьми, что-то им рассказывала, доказывала, объясняла и убеждала, - чтобы реализовать их совместный план, - времени прошло достаточно много. Но Тима, с головой ушедший в «реконструкцию» музея, этого не замечал. Когда же час «Ч» настал, он был абсолютно измотан и счастлив. Так всегда бывает, когда долго работаешь над идеей, и вот результат уже достигнут, а впереди ещё столько всего, что сидишь, сложа руки, и глупо радуешься, предаваясь исключительно светлым мечтам.

Алиса своё дело сделала. Дирекция заповедника наконец-то согласовала новый экскурсионный маршрут, согласно которому экскурсанты должны были погрузиться в атмосферу оккупационного быта: нацистские кладбища в живописных уголках парков, расстрелянные евреи, повешенные коммунисты, комендантский час, любящие испанцев царскосельские женщины, ненавидящие испанцев немцы, оборонительный бой истребительных батальонов, горящие дворцы. Ответственным за погружение, соответственно, должен был стать Тима. Дело оставалось за малым и основным – составлением минимум трёх разных вариантов экскурсий, с детальным описанием программы и предоставленными на цензурирование повествованиями, ибо тема была не только щекотливая, но и новая. А всего нового, как известно, чиновники всех мастей боятся сильнее, чем любых оккупантов. А затем изменения, согласования и проч., проч., проч. Это только большие дела нахрапом берутся, а в мелочах завязнуть проще простого.

- Ты готов? – спросила Алиса, прохаживаясь по своему музею.

Тима кивнул. Он молча смотрел на неё, но больше любовался творением своих рук. Музей преобразился. Вместо маленьких изменений и дополнений, всё было переделано «от и до». Месяц непрерывного труда и буйства фантазии. Целый месяц, каждый день наедине с историей и этой прекрасной женщиной, которая ни о чём его не спрашивала, ничего не запрещала, и при этом хвалила, восхищалась им, да ещё заплатила за это денег и сделала «вторым номером». Когда она отлучалась, он оставался за главного. А в последнюю неделю она взяла за правило уходить за час до закрытия, что тоже было прекрасно, хоть и слегка подозрительно.

- Сегодня суббота, - снова сказала она. – В среду они хотят видеть всё, что ты можешь предложить, в письменном виде. Успеешь?

Тима опять кивнул.

- Уверен? – взвилась Алиса в ответ на его молчание. Тиме непривычно было видеть её в таком состоянии. – Ну что ты всё киваешь?

- Да всё будет в порядке, успокойся, - ответил он, встал и подошёл к ней, застывшей у манекена красноармейца в «ржавой» шинели.

Он погладил её по руке и заглянул в глаза. За этот месяц тактильные контакты стали для них нормой.

- Что с тобой? – спросил Тима, видя, что она чем-то встревожена.

- Ты не представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы пробить выбранный тобой путь, - выдохнула Алиса и отстранилась от его поглаживаний.

- Ты знаешь, что для меня нет ничего дороже принципов. И если ты из-за меня поступилась принципами своими, то, может, мне плюнуть на всё и исчезнуть?

- Поздно уже плеваться. Пусть всё теперь будет так, как будет.

- И всё же я хотел бы знать.

- Не надо ничего тебе знать. Лишнее это, да и пойдём, закрываться уже пора…

Дурные сомнения закрались в его голову. Он знал, что директор заповедника – женщина. Знал, что большинство замов по разным вопросам – тоже женщины. Но ведь были и мужчины, причём немало, и их слово также имело вес. Он допускал, что связи решают многое, но раз всё не решилось быстро и просто, значит, решают они не всё. Предполагал, что она могла спекулировать на имени покойного мужа, - человека, как выяснилось из её рассказов, весьма авторитетного в подобных делах. Но всё же он решился спросить.

- Ты что же, с кем-то из этих?

- Ну что ты пристал ко мне? Что ты хочешь?! – взвилась Алиса.

- Я хочу знать правду.

- Да. Слышишь? Да! Я спала с человеком, который за тебя поручился, потому что от него многое здесь зависит и без него никто не решился бы на эту тему. Теперь ты доволен?!

- Зачем… - бесцветным голосом пробормотал Тима, отвернулся и направился к выходу.

За минувший месяц он сильно прикипел к этой женщине, на удивление быстро свыкнувшись с мыслью о том, что ничего плотского между ними быть не может. Несмотря на это, странное тепло разливалось у него внутри, когда она говорила что-то вроде: «дорогой Тимоша, ты так меня выручаешь» или «милый мой мальчик, что бы я без тебя делала». На фоне выбранной линии взаимоотношений, странными казались ему эти слова, то и дело подкрепляемые не менее тёплыми мимолётными взглядами. Вдруг скажет, посмотрит, и тут же глаза отводит. Вот как это было понимать? По вечерам Тима часто об этом думал.

Теперь он вяло брёл вниз по набережной, и мысли его терзали совсем иные. Солнце светило в спину. Навстречу шли влюблённые парочки. В каскадах канала сновали пожирающие тину утки. Размышления тянули ко дну. Теряясь между злобой и бессильной ревностью, свойственной всем интеллигентам и слабакам, Тима, не помня себя, доплёлся до дома.

На лавочке во дворе сидело счастье. У счастья было имя – Вика. Издали заметив его, она манила его рукой. Собрав на лице остатки воли, он присел рядом с ней.

- Вот сколько тебя можно ждать? – с упрёком, но ехидно, спросила она.

- Давно ждёшь?

- Сколько надо. Ты давно уже должен был прийти.

- Да я чего-то в пути задержался, залюбовался закатными пейзажами.

- Ты пошлый романтик. Чего ты там не видел только, в этих пейзажах?

- Если часто смотреть на красоту, можно увидеть вечность, - ответил Тима, сам удивившись своему философскому высказыванию.

- А если смотреть долго, можно стать идиотом.

- Даже спорить не стану, только хочу заметить, что идиотом жить легче. А ты чего меня ждёшь-то?

- У тебя завтра день рожденья, и я хочу тебя поздравить. И отметить уже сегодня. Ты не против?

- Точно, а я и забыл совсем.

Слева зашевелились кусты и из них с шуршанием вылезла Кайса. Маленькая белая собачонка породы «какой-то там терьер», виляя коротким хвостиком и забавно фыркая, подбежала к ним, обнюхала Тимины мокасины и пулей влетела на скамейку, усевшись между ним и хозяйкой. Он потрепал собаку за ухом. Вика спросила:

- Так против или нет?

- Ну конечно нет. Только у меня дома пусто и отмечать нечем. Мама в отпуск уехала, поэтому и жрать тоже, наверное, нечего. Я не помню.

- Мои тоже уехали, только на дачу. Зато у меня есть шампанское, и пиццу закажем. Давай?

- Давай, только пойдём к тебе, а то мне домой идти что-то не очень охота.

- Можно и ко мне, мне так даже спокойнее, - ответила Вика.

Прямолинейность этого высказывания Тима пропустил мимо ушей.

Викина квартира была такая же, как его собственная, даже обстановка на кухне, где они сидели, была похожа. Из крана капала вода, барабаня по нержавеющей мойке. В открытое окно влетали звуки проезжающих мимо дома машин.

- Что-то ты какой-то невесёлый, - заметила Вика, не сводя глаз с его лица. – На работе проблемы?

- Да не то чтобы, - отмахнулся Тима, - просто, как-то… в общем, неприятно всё сложилось.

Вика давно уже рассталась с очередным парнем, с которым жила где-то на Васильевском острове, и когда учеба завершилась, с дипломом на руках вернулась в отчий дом. Училась она на вечернем, поэтому работала давно, ещё со второго курса. Коллектив был чисто женский. В университете же парней было не очень много, но, если сильно не придираться и очень хотеть, выбрать было можно, чем она и пользовалась. Знакомиться самой, первой, выбирая – было её принципом. Теперь же, лишённая выбора, она не знала куда податься и, как многие девушки, страдала от одиночества. Почти два месяца поисков успехом не увенчались. С Тимой она специально встреч не искала, но по-соседски виделась часто и была в курсе всех его трудовых и творческих перипетий.

- Что, с этой женщиной так ничего и не вышло?

- Да я и не хотел.

- Да ладно, не хотел он. Ты же совсем один, всегда.

- К ней у меня чувства совсем другого порядка.

- Чувства чувствами, а остальное?

Тима посмотрел на неё с недовольством. Она улыбнулась.

- Прости, - сказала Вика, - что-то меня несёт не туда. Кушать хочется. Может, не будем ждать, и откроем шампанское уже сейчас?

- Давай.

- Шампанское в холодильнике, холодильник у тебя за спиной. Открывай, это дело мужское.

Тима встал и обернулся с таким задумчивым видом, будто двухметровый холодильник мог потеряться на маленькой кухне и его, если что, предстояло ещё найти. Достав из дверцы пузатую бутылку «Gancia ASTI» Тима вернулся за стол и принялся изучать этикетку.

- Это не шампанское, а игристое, - заметил, наконец, он.

- Не умничай, открывай уже. Я так хочу холодненького после этой чёртовой жары.

Звучно чпокнув пробкой, сдувая лёгкий дымок, он подул на горлышко, как это делают крутые парни в старых американских фильмах, после стрельбы обдувая стволы своих револьверов.

- А из чего пить будем? – спросил Тима, оглядываясь вокруг и не находя подходящей посуды.

- Холодненькое я предпочитаю из горла, - сказала Вика и отняла у него бутылку. – Ну, за тебя!

Она сделала большой глоток. Газы ударили в нос, и она, поморщившись, протянула бутылку Тиме. Умиляясь её гримасе, он тоже присосался к бутылке долгим глотком. Газики покарали и его. Он икнул.

- Тебе тоже нравится этот момент, когда в нос шибает? – спросила Вика.

- Не очень. Мне больше нравится, когда спирт по мозгам бьёт, - признался Тима. – А ещё лучше, когда после пива совсем уж невтерпёж и торопишься отлить – вот тогда мощь.

- Ты просто животное, - разлилась смехом Вика.

- А ты… - Тима не придумал, как бы её обозвать покультурнее, и замолчал.

Тут раздался гудок домофона, и Вика со словами «пицца приехала» поспешила к двери. Доставщик что-то мямлил; она, в привычной для себя манере, отвечала бойко, весело и многословно. Вернулась Вика с огромной коробкой, пышущей жаром и благоухающей горячим тестом, грибами, беконом и паприкой.

Они ели быстро и жадно, не откусывая – отрывая зубами большие куски. Смотрели друг на друга и молчали, усиленно работая челюстями и по очереди отпивая из бутылки сладкое игристое. Вика была сама на себя не похожа. Умяв третий кусок без корочек, она не дала доесть Тиме, отняв у него огрызок и швырнув его обратно в коробку. Взяв салфетку, она аккуратно промокнула губы. Другой салфеткой, как слюнявого младенца, утёрла Тиму. Оробевшего от неожиданного натиска, Вика потянула его к себе, крепко ухватив за ворот рубашки-поло. Сама, через угол стола, подалась ему навстречу и поцеловала. Её тонкие губы были горячи и солоноваты, глаза смотрели прямо и грубо. Глубоко дыша, Вика встала, взяла его за руку и потянула за собой, вглубь квартиры. Тима подался легко, успев прихватить с собой недопитую бутылку.

- Ты уверена? – глупо спросил он, едва поспевая за ней.

- Не глупи, - сказала, как отрезала, Вика.

***

Алиса погибла осенью 2012-го. Это произошло на трассе «Скандинавия», где-то между поворотами на Гаврилово и Лейпясуо. Она всегда ездила быстро, уверяя, что медленно ползущие за окном пейзажи её удручают. Тем вечером, уже затемно, она возвращалась из Выборга, где жила её мама. После смерти мужа Алиса навещала её особенно часто. Она много раз говорила, что хочет забрать её оттуда к себе, что так всем будет лучше, но та сопротивлялась, парируя, что за полвека привыкла к этому городу и покидать его не собирается. К тому же Выборг был ей дорог тем, что там она познакомилась со своим мужем, и там же его схоронила. Та же история была и у Алисы, только в Пушкине. Такая вот преемственность поколений. Такая вот вечная любовь и верность.

Незадолго до своей гибели она начала особенно часто вспоминать мужа. Всё говорила о нём и говорила, а потом вдруг замолкала. Иногда она плакала. Тима не понимал, что вдруг такое и почему на неё находит. В эти моменты он тоже молчал, не пытаясь успокоить её словами, и лишь обняв легонько, поглаживал по волосам. Успокаиваясь, она снова называла его «милый Тимоша» и целовала в висок, а спустя несколько минут, как ни в чём не бывало, становилась прежней, какой он видел её только при первых встречах, и к которой не успел привыкнуть.

Купив машину, Тима часто ездил туда, где она погибла, но точного места отыскать не смог. Кенотафом родственники не озаботились. Может быть, оно и правильно. Во время поездок он всегда останавливался на обочине в одном и том же месте, куда его инстинктивно влекло. Остановившись, он выходил из машины и курил. На глаза наворачивались слёзы. Утеревшись, он ехал обратно и сворачивал к станции Лейпясуо. Там у него был иной интерес. Туда тоже влекло. Тоже инстинктивно.

Похоронили Алису в Выборге, рядом с могилой отца. На похороны Тима не поехал. Самому себе было стыдно признаться, но просто не хватило духу. Не хотел он видеть мёртвой женщину, подарившую ему столько новых и противоречивых, но всегда исключительно тёплых чувств. В музее-заповеднике из-за этого на него стали посматривать искоса. Понятное дело - думали, молодой любовник. Стали думать – сволочь, свинья неблагодарная.

Его экскурсии в скором времени отменили, сославшись на то, что тема уж больно невесёлая, праздничной атмосферы не создаёт, более того – навевает дурные впечатления, а китайским туристам непонятна вовсе. К тому же, мол, эта суета и денег-то особенно не приносит. В общем, Тимофей, идите на хрен.

То же самое случилось и с музеем. ИХ музеем. Алиса так и говорила – «он наш». Не считая матери, это была первая женщина, с которой у него было что-то «наше», а значит, было «мы». Это важно. Всё те же её родственники музей закрыли, имущество вывезли и, наверное, распродали. Что же ещё с ним делать? По крайне мере, Тима точно знал, что в дар выборгскому музею «Зимней войны» никто ничего существенного не передавал. О потере своей коллекции он не жалел. В музее он всё равно никем не числился и никаких прав на экспонаты предъявить бы не смог. Да и не хотел. Думать о таких мелочах на фоне потери было больно.

Свято место пусто не бывает. Вскоре на том же месте открылся новый музей той же тематики. Тима никогда не заходил туда. Мотивы – понятны.

Из интеллигентного экскурсовода пришлось переквалифицироваться в грязного автослесаря.

С Викой всё было проще.

В 2010-ом они ещё встречались, почти две недели, каждый день. Преимущественно у него. Потом вернулась его мать, и в Вике что-то сломалось. Он успел привязаться к ней, а она…

Она его предала. Продала, связавшись с Димоном. Лишила друга, наделённого собственным жильём и новой дорогой машиной. Был, конечно, вариант, что это не она продалась, а её купили. Но Тима истины не знал, и гнал эту мысль, не в силах возложить такую ответственность на своего друга.

Нет, в нём не было злости, он не прекратил с ними общаться, но контакты свёл к минимуму. Через несколько лет они поженились. Тут что-то сломалось и в Тиме. Он понял, что теперь остался по-настоящему один. Совсем.

Казалось, что навсегда.

Глава 10

Часть 2

Замуж – раз, замуж – два

***

Семейная жизнь бывает разной. Тут вариантов столько, что все и не перечислишь. С семейным счастьем дело обстоит иначе: оно или есть, или его нет. Вот у Димона оно было, правда, не долго, но ему хватило.

Поначалу всё шло неплохо. Жизнь била ключом. Свадебное путешествие на Мальорку, помпезное возвращение домой с продолжением гуляния, клуб стритрейсеров, новизна половой жизни, обострённой новым статусом. На работе (фирма-то серьёзная!) к женатым сотрудникам относились с должным почтением, и перед носом замаячило первое повышение.

Жена тоже изменилась в лучшую сторону, что редко случается с добившимися своего женщинами. Вика стала важной. Её взгляд наполнился чрезмерной уверенностью, голос стал мягче, а манера общения – снисходительнее. Она покровительственно взирала на окружающих, особенно на незамужних подруг. Даже походка её переменилась, обретя невиданную прежде размеренность широкого шага. И только её маникюр стал ещё глупее в своей разнообразности.

Жизнь кипела и бурлила. Жизнь проходила мимо. Кабаки сменились ресторанами, прогулки в парке сменились ресторанами, непринуждённые беседы в обнимку на диване тоже сменились ресторанами. И скоро неизведанных ресторанов в округе не осталось, а уютные семейные вечера всё не наступали. Им хотелось движения, но не прежнего беззаботного веселья, а чего-то принципиально нового. Билось в истерике неуёмное желание выйти в свет, показать себя. Где-то в районе копчика зудело, чесались руки, и туманилось в глазах от предвкушения очередных жизненных перемен. Но не тут-то было, ибо если ты не родился в свете, то никому ты там и не нужен: ни богатый, ни женатый, никакой.

На этом этапе семейной жизни и вылезла первая проблема. Название она носила простое и порочное – круг общения. Этот самый круг, ранее осязаемый и обоняемый, стремительно сузился, как очко в момент подкравшейся непредвиденной опасности. Первыми, что было особенно удивительно, отсеялись другие женатые пары. Затем их примеру последовали те, кто в ЗАГС не стремился. А дольше всех продержались одиночки, - и идейные и несчастные, - громко вопившие о свободе и что никто им не нужен, да и женится-то не на ком, и замуж выходить не за кого, обвинявшие женщин в меркантильности, а мужчин – в инфантильности и кобелизме.

С парами всё было более-менее ясно. Женатые ждали потомства, либо уже обзавелись им. Этим было не до мечтаний и гуляний, их заботили совершенно иные проблемы. Неженатые, ещё не накушавшиеся любовной романтики, тоже встали под парус и отчалили к другим берегам. Их понять было сложнее, но тоже можно. Одиночки же, как и в былые времена, снова стали самыми интересными собеседниками. В их жизни ещё что-то происходило, им всегда было о чём рассказать, а если нет, то бедолаг всегда можно было отбомбардировать глупыми вопросами и высокопарными наставлениями о пользе второй половинки и вреде полового воздержания. К тому же, одиночки – прекрасные собутыльники. Лучшие. Превосходные. Неподражаемые.

Так для Вики и Димона алкоголь стал верным спутником и единственным спасением в пучинах и водоворотах необузданного женатства.

Первым отдушину для себя нашёл Димон. В окружении алкогольных паров он открыл в себе тайную страсть к философским суждениям и неуёмное стремление к их записыванию. Вика, считавшая, что мужчина имеет право на безобидное увлечение, относилась к этому благосклонно. Но только поначалу. Всё начало меняться, когда она прочла в карманном блокноте мужа: «ЗАГС – это такое место, куда ушлые шлёндры ведут своих оленей, чьи кустистые рога густо увешаны переваренной слипшейся лапшой».

А за день до этого…

***

… Они шли по Павловскому шоссе.

День стоял прекрасный – погожий, сентябрьский. Солнце ныряло в кучевые облака. Решили прогуляться и отметить. Часы показывали полтретьего пополудни, календарь – первое сентября. Дата знаменательная: начало учебного года и ровно полгода со дня их свадьбы. На школьников и студентов им, конечно же, было начхать. Димон, в общем-то, и полугодие свадьбы послал бы в те же степи, но жена настояла. Спорить с ней он не хотел, вызвать её недовольство – тоже. Странное дело, но с тех самых пор как снюхались у Тимы за спиной, они ни разу не ругались.

Прогулявшись, они хотели зайти в тот ресторан, где праздновали начало семейной жизни, но до туда ещё надо было дойти. А пока они миновали автобусную остановку, полную бесноватых школяров, поравнялись со зданием ЗАГСа, в котором сами сочетались браком и клялись друг дружке в верной любви до тех самых пор, пока «истина и справедливость», вооружившись косой, не разлучит их, и остановились.

Из ворот дворца бракосочетаний, как бараны из стойла, высыпали очередные новобрачные, а вслед за ними и все остальные участники преступления. Их было не так уж и много, но все были навеселе: кто от шампанского, кто от собственного легкомыслия. Бывшая невеста, а теперь уже жена (от чего её крыша устремилась к небесам, да так быстро, что её было уже не догнать), дефилировала впереди, за руку таща своего мужа прямиком в неизвестность. Муженёк не то чтобы сопротивлялся (уж чего теперь-то!), но был весьма вял. Димон это заметил, и в его душе трепыхнулось нечто вроде сочувствия. Но вслух он, естественно, промолчал. Зато на Вику напала не вполне обычная для неё, но весьма обыкновенная для всех женщин, осуждающая словесность. Пропустив делегацию вперёд, они увязались за ней. Вика принялась терроризировать мужа.

- Посмотри, какая невеста, - вкрадчиво и с намёком сказала она.

Димон намёка не понял, но проявил безотказную предосторожность.

- Ты была лучше, - ответил он, крепко сжав её руку.

- Она тебе нравится? – продолжала Вика.

- Как женщина?

- Как невеста.

- Ну, ничего такая.

- А как женщина?

- Тоже ничего.

- А по-моему, она толстовата.

- Ничего она не толстовата, - неуверенно запротестовал Димон, уже понимающий, что этот разговор ничего хорошего принести не может, но уже безнадёжно в него вовлечённый. – Ты посмотри, какие у неё тонкие руки.

- А ты посмотри на её бока. Там явно килограмма два лишних. Да и платье она слишком длинное выбрала, вон, как асфальт подметает.

Димон вспомнил платье своей суженой и печально вздохнул, втайне надеясь, что она этого не заметит. Её свадебное платье ему не нравилось. Он мечтал о чём-то пышном, очень длинном, достаточно закрытом, с плечами. Но, получив укол за свою старомодность, при выборе и примерке был вынужден согласиться с идеальностью вкуса своей избранницы. А платье незнакомки ему нравилось, хоть и не было дополнено шляпкой с вуалью, которую он так мечтал увидеть на невесте собственной.

- Ну да, можно и покороче было. Наверное, у неё толстые ноги, - напропалую начал загибать он, как мог, стараясь словесно удовлетворить жену, чтобы побыстрее свернуть с этой темы. – И сиськи маленькие, - не подумав бросил он, тут же об этом пожалев.

Грудь Вики размером тоже не отличалась. И она по этому поводу комплексовала. И он об этом знал. Димон тут же скорректировал огонь на жениха, теперь уже мужа.

- Ты на этого-то индюка только посмотри, как лицо от важности надулось, - тихо, почти шёпотом, сказал Димон. Как они ни старались ползти помедленней, а всё же нагоняли это бродячий табор.

- Но смокинг у него классный, - отозвалась Вика, - хоть и очевидно, что взят напрокат.

- Я вообще-то тоже хотел смокинг, - несмело заметил Димон. – Но ты мне что на это сказала?

- А что я тебе сказала?

- «Ты что, в казино собрался, Джеймс Бонд?».

- А почему ты на своём не настоял? Только не кипятись, но у этого парня плечи шире, ему идёт. А тебе в классике лучше.

Димон о недостатках своей бочковатой фигуры знал.

- А почему ты мне раньше об этом не сказала?

- Чтобы ты тогда не обиделся.

- А по-твоему сейчас мне приятно?

Вика остановилась, свободной рукой ухватила его на ремень, подтянула к себе и чмокнула в кончик носа. Столь ехидное издевательство его всегда успокаивало.

- Зато ты выглядишь солиднее, а на свадьбе был такой мужественный, что просто слов не нет. А на этого посмотри. Он что? Будто на аркане его тащат, честное слово.

Димон посмотрел в сторону удаляющейся процессии. Если бы молодые, на пару с фотографом, не оторвались от неё вперёд, он бы ничего и не заметил, а так глаз резануло: тонкая, но даже с такого расстояния изящная рука новоявленной супруги накрепко вцепилась в безвольно обвисшую ладонь мужа, с наползшим на неё рукавом чуть длинноватого смокинга.

- Да, ты права, Вик. По-моему, он просто осёл, - согласился уязвлённый Димон.

Свадьба ушла дальше, в сторону дворца. Такова местная традиция, которую они на собственной свадьбе почему-то решили нарушить. «Почему-то…, - подумал Димон. – Старомодно ведь. Нет? Лучше бы тамаду на хрен послали, всё равно он убогий был».

Свадьба ушла прямо, а они свернули направо, на Конюшенную. Вика долго ещё нудила про нелепых друзей жениха, про жирных коров-подруг, про лысеющего толстяка, явно дальнего родственника, что плёлся, слегка подустав, очевидно выпив отнюдь не шампанского. И про то, как всё у них было идеально. И про то, насколько лучше ещё будет.

Свадьба ушла, а Димон всё думал про жениха и невесту, теперь уже мужа и жену. Он их не знал, но чисто внешне они ему понравились. Он им немного завидовал, но ещё сильнее сочувствовал. В том, что всё это в конечном итоге никакого смысла не имеет, самому себе признаваться не хотелось. «И чего все на свадьбах такие довольные, кроме жениха? Чему радуются, зачем веселятся? Разве возможно самому себе праздник устроить? Можно ли чувствовать себя счастливым по расписанию? Можно ли быть действительно счастливым за другого человека? Вопросов много, ответ один: вот украсть чужое счастье можно точно…».

Вика трещала, а он всё думал, автоматически поддакивая и мусоля её ладошку в своей. До ресторана, столик в котором был заказан ещё за неделю, оставалось совсем недалеко. На перекрёстке Конюшенной и Малой, когда они готовились к переходу по «зебре», мимо пронёсся автомобиль, окатив Димона из оставшейся после утреннего дождичка лужи. Досталось не сильно, лишь по низу светлых хлопковых брюк, но настроение испортилось ещё сильнее, и даже успокаивающий чмок в нос на сей раз не сработал. Падлючего водителя Димон, конечно, не разглядел, поэтому вечером его блокнотик пополнился сразу двумя записями, одна из которых гласила: ««Мазда» – машина для пидорасов и некрасивых женщин».

***

Если «Мазда» Вику не заинтересовала (а что о ней думать, когда у тебя «Мерседес»?), то заметка о ЗАГСЕ взбесила.

И грянул гром. Мрак и ужас нависли над Царским Селом. Небеса разразились первым семейным скандалом. А потом они мирились; она – взыскательно, он – долго и прилежно, хотел бы быстрее, но не умел.

Примирённый Димон быстро уснул. Он и обычно так поступал, ибо к разговорам «после» предрасположен не был, а уснуть мог всегда, везде, в любом состоянии духа и положении тела. А Вика долго лежала рядом и смотрела на его овальное невыразительное лицо, которое в спящем виде раздражало её особенно сильно. Всех предыдущих своих мужчин в спящем режиме он делила на «детей» и «зверей»: они мило сопели, ворочались, открывали рты, причмокивали, издавали странные звуки, дёргали ногами, а этот… этот лежал без звука и движения, как бревно, как Ленин в мавзолее, чем нешуточно её подбешивал. Поэтому обычно, чтобы заснуть, она отворачивалась. Обычно, но не в этот поздний вечер. Что-то неотвратимо тянуло её смотреть на спящего мужа, и эта непонятная неотвратимость раздражала сильнее, чем он сам. А сон всё не приходил.

Высоко задрав голову, чтобы волосами не задеть его лица, Вика ловко перегнулась через мужа и беззвучно сползла с кровати. Пройдя на кухню, она включила тусклую рассеянную подсветку, поставила чайник, и уселась за стол, вооружившись мужниным блокнотом.

Почерк у него был ужасный. Он как научился писать в младших классах, так на этом его развитие и остановилось. Впрочем, учёные выдвигают плохой почерк как один из признаков гениальности, но если у тебя с почерком всё в порядке, то поверить в это трудно. Поверить в гениальность собственного мужа трудно вдвойне. Вика прекрасно помнила, как давным-давно мать сказала ей: «Замуж выходить надо сразу, или потом, но уже за другого». На логичный вопрос «Почему?», она ответила: «Потому что чем лучше узнаёшь мужчину, тем меньше замуж за него охота». Смысл этих слов стал ясен Вике только теперь. Димон гением не был точно, и рядом даже не валялся.

Вода в чайнике зашумела. Если в первый раз она взяла блокнот ради шутки и прочла лишь записи на последней странице, то теперь, оценив масштаб трагедии в полном объёме, Вика пришла в ужас. Давнишние слова матери сразу вылетели у неё из головы и их место занял монотонный бубнёж мужа. «Важность не важна, важна отважность», - писал он, и слова его эхом отражались в её сознании. «Что за бред, - подумала Вика, - он, когда писал, наверное, был пьян». Следом шли несвязные размышления о других проявлениях мужественности. Она глазами пробегала по каракулям, отлистывая страницы в обратном порядке.

Если муж и раньше стремился казаться более мужиковатым, чем был на самом деле, то мизантропничества за ним не наблюдалось. «Что такое человек? Полведра крови, ведро требухи и гнилого ливера, кастрюлька мозга и кулёк дурных мыслей в нём. Вот, собственно, и всё. И чего же хорошего можно ожидать от такого венца творения?». Ожидаемого рецепта идеального человека в записях ей обнаружить не удалось.

Проскользив по заметкам о работе, быте и смысле жизни, Вика наткнулась на кое-что действительно интересное. Муж писал: «Рассудок слишком дорог мне, чтобы ковыряться в чертогах женского разума. (Женского чего?)». Вот животное! Эта запись возмутила Вику, ведь её накарябал человек, чьи интересы сводились к пожрать, нажраться и потрахаться. Скотина! «Это я тебе ещё припомню, - подумала она, заварила чашку растворимого кофе и закурила».

Она давно начала замечать за мужем всякого рода странности, но значения им не придавала. Ну, в самом деле, мы стареем, меняемся. Это нормально, хоть порой и трудно принять, особенно если замечаешь перемены в себе. «Каждый сходит с ума согласно соразмерности своего разума», - писал он на очередной странице, но что-то ему не понравилось, и эту запись он перечеркнул двойной косой линией. А ниже вывел мелко и убористо, очевидно для того, чтобы мысль полностью уместилась на странице: «Мышление – это болезнь. У одних она протекает вяло, у других – бурно, но всех заражённых объединяет одно: половым путём сей недуг не передаётся. И это прекрасно! К сожалению, не распространяется он и путём воздушно-капельным, а потому пандемии ждать не приходится. Отсюда следует: человек мыслящий – человек грустный, одинокий и молчаливый».

«Ну конечно, как всё просто! Вот почему он стал больше молчать, особенно когда выпьет и уставится в одну точку. Мыслителем себя возомнил, паразит. Спиноза хренов!, - подумала Вика, гася окурок и накрывая пепельницу крышечкой».

Тут же прояснилось, почему он перестал пить кофе: «Любитель растворимого кофе – это не мужчина. Это диагноз». И хотя сама она мужчиной не была, Вика с презрением посмотрела на остаток кофе в чашке и отодвинула её от себя. Всё ж зерно рациональности в его суждениях проклюнулось.

Читать всё это было настолько же интересно, насколько и нудно, но остановиться она уже не могла и с отвращением перелистывала маленькие странички, которых оставалось всё меньше и меньше. Атмосфера семейного уюта накалялась. Напряжение в воздухе росло и требовало разрядки. Вика задумалась, силясь припомнить, когда именно это всё началось. Не получилось, но первая молния уже сверкнула.

Буквы Димона плясали сильнее обычного: «Кино – развлечение для дебилов. Они как дети, у них чистый, неиспорченный интеллектом мозг. Неспроста малышам, не умеющим ни читать, ни писать, ни внятно разговаривать, показывают картинки, желательно большие, цветные и примитивные, что и вызывает у них бурю неподдельных эмоций. Со взрослыми посетителями кинотеатров ситуация аналогичная».

Ну конечно, как же она могла забыть! В тот вечер они действительно ходили в кино, чтобы посмотреть очередную американскую романтическую комедию, которую ей порекомендовала подруга. Чёрт, как же она называлась… да не важно. И Димон действительно разнёс эту муру в пух и прах. И режиссёр плохой, и актёры – говно, сценарист подкачал, а операторской работы, как таковой, не наблюдалось вовсе. Тогда она была в хорошем настроении, и посмеялась над ним: «Может, в кинокритики пойдёшь? Критиковать сейчас модно». «Снимать всякое дерьмо – тоже модно, – ответил Димон и умолк. Обиделся».

Вспоминая о том вечере, она захлопнула блокнот. Снова закурила. Поморщившись, таки допила остаток кофе. Постепенно в её памяти всплывали и другие эпизоды их совместной жизни, логично (по её мнению) всё объясняющие. Не хватало главного – системности. Всё эпизодично, отрывисто, хаотично, не связано одно с другим. К тому же развалилась наспех сколоченная схема. Если всё началось с того похода в кино, то почему эта запись не первая?

В раздумье Вика встала, подошла к окну. Вгляделась в ночь. Кроме двух ярко освещённых улиц и мелькающих по ним машин ничего толкового видно не было, и лишь где-то вдали, сплываясь в одно яркое розово-голубое пятно, сиял Петербург. От окна тянуло холодом. Пройдясь взад-вперёд по кухне, она заглянула в холодильник. Яркая диодная подсветка ударила по глазам. Изучив и без того хорошо знакомое содержимое полок, она ничего не взяла и закрыла дверцу. Из холодильника тоже тянуло холодом, и это её от чего-то тревожило.

Заметив, что нахлынувшая было злоба сменилась глубоким раздумьем, она вернулась за стол, ткнула пальцем в блокнот, повозила его по стеклянной поверхности, потеребила уголки. От истины её отделяло несколько страниц. Надо было что-то решать.

Снова раскрыв записи, она бегло промчалась по размышлизмам о вреде занудства и переполненных всякой ерундой магазинах, по страданиям о первой любви и тому, что никто нынче не пишет бумажных писем. И тут грянул гром! Первого июля, в день своего рождения, Димон крупно вывел дату, жирно её обвёл и записал:

«Что же хорошего в женщине, кроме грудей?.. если они, конечно, есть…». В этой незамысловатости она углядела прямой намёк, грубый и оскорбительный. А он продолжал: «… Помимо копны роскошных волос… они бы ещё не выпадали, забивая слив раковины и трубы…». Тут Вика вспомнила, что когда это случилось, Димон сказал «сейчас решим», отправился в магазин и с самодовольным видом припёр жидкий очиститель для труб, который не сработал. Тогда он пошёл обратно и купил очиститель в гранулах, который тоже не помог. Следом он отправился в сантехнический магазин, где приобрёл вантуз. Результата – ноль. Димон пошёл обратно, и вернулся уже с витым тросом, воспользоваться которым грамотно не сумел. В итоге был вызван частный сантехник, решивший проблему таким же тросом быстро и просто. И за полторы тысячи рублей. Вика посмеялась тогда над напыщенным мужем (кто мужик в доме?), но не сказала, что если руки растут из жопы, то… Муж в своих писаниях не успокаивался: «… И заботливых рук… которые неплохо бы научить готовить…». Готовила она и правда отвратительно, в чём не сомневалась и о чём ни разу не жалела. Не для того она цвела и тянулась к высшему свету, чтобы у плиты стоять да маникюр портить. Но и выслушивать за это не собиралась. А муж и помалкивал, но добил: «…Разумеется, стройных ног… были бы они ещё прямыми и меньше сорокового размера…».

Выдержать последнего замечания Вика уже не смогла. Ноги были её самой больной темой. Длинные, но не настолько, как мечталось, они были действительно стройны, но кривы в коленях, а цифры «четыре» и «ноль» на обувных подошвах выводили ситуацию за грань приличия. Конечно, она пыталась втиснуться в тридцать девятый. Конечно, всем знакомым говорила, что у неё тридцать восьмой. Но этот подлец, который так их гладил, так целовал, так… как он мог? Как посмел, ничтожество?! И это через четыре месяца супружеской жизни! И это в день рождения, когда она подарила ему не только подарок, но и запретное доселе удовольствие!..

Снова открыв холодильник, Вика достала початую бутылку «Кампари», и долго ещё сидела за столом, подбирая ругательства для любимого муженька. А когда «Кампари» закончился, закрылась в ванне и плакала. Мир, в котором и так чего-то не хватало для полной идеальности, рушился.

Глава 11

***

Димон проснулся от странного шороха. Сначала, ещё на задворках дремлющего сознания, ему показалось, будто рядом скребутся огромные мыши. Открыл глаза – белый потолок, повернул голову – за окном темно. Нашарил рукой на тумбочке часы. Половина четвёртого.

- Ви-и-и-к, - протянул он, спросонья хрипло и басовито.

Ответа не последовало. Таинственные мыши продолжали возиться за пределами комнаты.

- Ви-и-и-к, - повторил он. – Что происходит?

А в ответ – тишина.

Димон прокряхтел и встал. Из прихожей лился тёплый свет, ударивший по глазам. Он прищурился и тут же споткнулся о чемодан на колёсиках. Орал от боли ушибленный мизинец правой ноги. Мир покраснел, а затем налился новыми красками. Из гардеробной торчала задница копошащейся там Вики.

- Ты что делаешь, - спросил Димон, всё ещё не понимая, что происходит. – С ума сошла? Ночь на дворе.

- Это тебе голову лечить надо, философ-симулянт, - ответила Вика, так и не высунувшись целиком из-за раздвижной двери.

- Да что ты… куда собралась-то, не понимаю.

Позади неё стоял второй чемодан, чуть поменьше размером, но тоже с колёсами.

- Я уезжаю к маме. А ты что подумал?

- Я ничего не думал.

- Оно и видно, - язвительно бросила Вика, разгибаясь и вылезая наружу. – Если б думал, то, наверное, уж бросился бы записывать.

- Да что случилось-то? Можешь толком объяснить?

- Могу, но не хочу.

Вика уложила в чемодан какой-то свёрток, закрыла молнию, выдвинула вверх ручку. Она молча посмотрела на мужа, всем своим видом пытаясь передать ему мысль: «Какой же ты тупой и мразь». Но мысль до адресата не дошла. Димон тупо пялился на неё и как наивный ребёнок хлопал украшенными пушистыми ресницами веками.

- Когда вернёшься? – глупо спросил он.

- А может навсегда, жену ты потеряешь… - пропела Вика, подошла к нему и ухватила большой чемодан. Вид у неё был решительный, но совершенно не злой.

Дверь за ней захлопнулась. Димон ошалело продолжал стоять на границе комнаты и прихожей. Он слышал её гулкие шаги, слышал, как открылась и закрылась дверь лифта, как лифт тронулся вниз. Постояв немного, Димон прошёл на кухню, взял стакан и набрал воды из-под крана. Выпил. Набрал ещё. На второй стакан желания не хватило, и он резко выплеснул остатки в раковину. Брызги разлетелись кругом. Икнув и матюгнувшись, он повернулся влево и увидел свой блокнот в кожаной обложке, лежащим посреди стола и пригвождённым к разделочной доске ножом для рыбы. Подумал, что пробить такой слой бумаги и у него сил не хватило бы, а уж у неё и подавно. Подошёл ближе, - так оно и есть. Ну конечно, ушлая баба расковыряла в блокноте огромную дырищу, а уж затем забила нож. Показательно и красноречиво, ничего не скажешь.

Вынув клинок из своего триптиха, Димон устало опустился на стул. Сон всё ещё не отпускал его. В голове гудело. Взяв блокнот, он любовно погладил его, затем раскрыл. На первой странице расплылось огромное влажно пятно. «Должно быть, плюнула, - подумал он».

Мысли ворочались тяжело, но шуршали в правильном направлении. «Обиделась, но я ведь совсем не имел в виду её».

***

Пробуждение далось ему легко, будто и не спал вовсе, а так, просто моргнул секунд на десять. Он думал, что спать не будет вообще, а оно вона как вышло, тем не менее, совсем не удивив. Правда, первые секунды перед глазами кружились яркие круги, но и в этом не было ничего удивительного – по утрам и не такое случается.

Плотно позавтракав, Димон подпёр голову кулаком и, не вставая из-за стола, принялся думать, что делать дальше. Долго размышлять не пришлось. Взяв телефон, он попытался вызвать абонента «жена», но она была недоступна. В сердцах бросив телефон на стол, Димон на мгновение запоздало испугался за стеклянную столешницу, но тут же успокоился и забыл об этом, вспомнив, как на неё упала и разбилась бутылка вина. Пришлось кумекать дальше.

Ранним утром, часов так в одиннадцать, мышление всегда непродуктивно, а на полный желудок и кишечник – обременительно вдвойне. Зажав телефон в мясистой ладошке, он отправился в туалет.

Это помещение всегда было наполнено для него сакральным смыслом. Сам он называл его – место силы. Во времени туалет, конечно, не перемещал, но напряжению извилин и опорожнению кишечника способствовал сполна. Надеясь, что сегодняшняя фаза Луны поспособствует быстрейшему решению проблем, Димон занял командирское место и напрягся.

Томно повздыхав и не достигнув результата, он решил, что помочь ему в этом мире могут только три вещи: бездействие, спокойствие и звонок другу.

«Другу… а я ведь его предал. Стоп! Почему – предал?! Предали! Мы сделали это вместе, и брать всю ответственность на себя я не собираюсь. Я же силой её не принуждал, она сама… шайтан… впрочем, он сам ничего против не высказал, наоборот – воспринял всё спокойно, улыбался даже. Я бы на его месте был вне себя от ярости, отлупцевал бы обоих. Впрочем, большой вопрос, кто кому по мордасам насовал бы. Он ведь не Геракл. А вот Ромка… интересно, что сказал бы он. Хотя этот, наверное, ничего бы не сказал, как обычно. Помолчал бы, глянул многозначительно, загадочно ухмыльнулся, да и промолчал. Чёрт его разберёт, что там у него в башке творится, особенно теперь…, - подумал Димон и без зазрения совести позвонил Тиме».

***

- Ага, угу, - мычал в трубку Тима, выслушивая всё, что вываливал на него Димон. – Вообще-то мне не очень удобно сейчас, раздатку на «Сузуки» разбираем, руки в масле, жопа в мыле. Давай вечером у тебя? Ага. Угу. Давай.

Тима врал. Вот уже несколько дней кряду он сидел в сервисе почти без дела, лишь меняя масло и диагностируя подвеску редким клиентам. Ему просто не хотелось разговаривать. Ни с кем. Настроение в последнее время было паршивым без видимых на то причин. Не хотел он себе признаться, что как раз в работе-то всё и дело. Не по его это природе, не по совести. Всё чаще в последнее время он вспоминал Алису и ИХ музей, но чаще – именно Алису. «Милый мальчик…, - доносился из глубины воспоминаний её голос, тёплое дыхание обжигало ухо, а холодные губы целовали пульсирующий от волнения висок»…

Разгорячённый воспоминаниями, он приоткрыл ворота четвёртого бокса, поднырнул под них и выскочил в прохладу сентябрьского дня. Шумно потянув носом воздух, привалился к стене, закурил. Сигарета подёргивалась в дрожащей руке, пропитанной маслом, пылью тормозных колодок и прочих автомобильных нечистот, впитавшихся в кожу столь сильно, что их было уже ничем не оттереть. Грязная роба, хоть и была подобрана в размер, висела на нём мешковато; вся потёртая, в складках и пятнах, своим внешним видом она могла испортить настроение кому угодно. Медленно выдыхая горький дым, Тима опустил глаза и безотрывно глядел на пузырящиеся колени полукомбинезона и стоптанные кроссовки. Омерзительная брезгливость к самому себе обычно помогала ему отвлечься, но сегодня не работала и она. На душе было тоскливо и муторно, как перед походом к зубному.

- Ти-мыч, - позвали из бокса. – Обедать пойдёшь?

- Нет, рано ещё, - ответил он, чуть согнувшись у ворот.

- Как это – рано? – спросил тот же голос. – Наше время уже.

«Наше время истекло, - подумал Тима, - или не настало ещё…», - а под ворота крикнул:

- Ну нет у меня аппетита в сентябре.

- У тебя его и в августе не было, - недовольно буркнул Толян.

Хороший он был парень, этот Толик. Простой, деревенский. Понтов лишённый, как фантазии. В коллективе его не очень любили, потому что он не пил и не курил, при этом проповедовал ценности здорового образа жизни, а на работу каждый день приходил с бутылкой молока. Был он краснощёк и очень разговорчив. Руководство относилось к нему снисходительно, зато клиенты любили: на его фоне любое чмо выглядело важным и значимым. А Тима сошёлся с ним легко; наверное, оттого, что его самого тоже не очень-то жаловали. Молчаливый, внешне высокомерный, постоянно о чём-то думающий, живущий вне футбола и политики, покупающий дорогие книжки… вшивый интеллигент. Зато для Толика он был отличным слушателем, внимательным и благодарным. Только вот в последнее время что-то и между ними разладилось.

«Обиделся, - подумал Тима, гася окурок».

Остаток дня прошёл в тоскливых размышлениях. Ну, как прошёл - так, проплыл, как говно в обмельчавшей речке…

***

- И чем всё закончилось? – спросил он Димона.

- Она просто собрала и вещи и тю-тю, - ответил тот, жестом изобразив паровозный гудок.

- То-то я удивился, утром во дворе её машину увидев. Она и сейчас там, кстати. Может, нагрянешь, поговорите?

- Да звонил я. Она трубку не берёт.

- Телефон – дерьмо. С глазу на глаз надо.

- Ага, при её матери…

- Ну, во двор выйдете.

- Если она выйдет. А она не выйдет. Гордая. А если и выйдет, мать её в окошко пялиться будет и ухо в форточку высунет.

- У них окна на другую сторону выходят.

- Да всё равно.

- Ты что, её мамы боишься?

- Я боюсь? Да никогда. Но женщина специфическая, сам понимаешь.

- Я понимаю, что ничего не понимаю, - заключил Тима. – От меня-то ты чего хочешь?

Димон поморщился и посмотрел на него с недоверием и вопросом. Откинувшись на стуле, он похлопал себя по животу. Несмотря на сложившуюся ситуацию, вид у него был довольно расслабленный.

- Я хочу, чтобы ты присмотрел за ней, - надув щёки, наконец, изрёк он.

- Ты как себе это представляешь?

- Просто. Встретишься с ней, погуляете, поговорите. Только не говори, что это я тебя попросил. Так, ненавязчиво, само собой, мол, получилось.

- Санта-Барбара какая-то, - удивился Тима. – Муж просит погулять с его женой…

- Так только ж погулять, - возмутился Димон, - в остальном я тебе полностью доверяю.

- А ей?

Димон неопределённо покачал головой.

- Во всяком случае, тебе она во встрече не откажет, а твоё присутствие обережёт её от глупых мыслей.

- Мне бы твою уверенность, - вздохнул Тима.

- Что ты имеешь в виду?

- Только то, что мне всё это не нравится…

Ему всё это действительно очень и очень не нравилось. Он плохо знал женщин и совершенно ничего не знал о семейной жизни, но много читал о тайнах, которые раскрываются только в постели. Несомненно, Димон не мог забыть о его симпатии к своей жене. Но знал ли он о том, что между ними было? Вряд ли. Но, быть может, и знал. А что тут такого, если она свой выбор сделала? Если они оба его сделали, а? Паскудная ситуация – оказаться в дурах дважды…

***

Он нажал на кнопку дверного звонка. Дзинь – дзинь-дзинь – дзинь, - так они звонили друг другу ещё в детстве, чтобы сразу понимать, кто пришёл. За дверью раздалось шарканье тапок – звук настолько отвратительный, что покоробил бы уши любого нормального человека, а уж чуткий слух Тимы так и вовсе скукожился от омерзения. В ожидании, он переступил с ноги на ногу. Человек за дверью медлил, прилипнув к глазку. Изобразив на лице скорбное уныние, Тима демонстративно шевелил губами и смотрел в потолок, будто обращался к наблюдавшему за ним Богу. Внутренний замок, наконец, щёлкнул, и дверь распахнулась, едва не ударив его по носу.

- Здравствуйте, а Вика дома? – робко, как в детстве, спросил он.

- Очень смешно, - ответила Вика. – Это он тебя подослал?

- Нет.

Наклонив голову, Вика недовольно поморщилась и «цыкнула» языком.

- Да, - тут же поправился Тима.

- Передай другу своему придурковатому, чтобы шёл на хрен, - зло и наставительно сказала Вика.

- А чего ты на меня-то шумишь?

- А чтобы ты за ним следом отправился!

- Дура! – с яростью, сам от себя не ожидая, крикнул Тима, с силой толкнул дверь, развернулся и пошёл вниз.

Преодолев два лестничных пролёта, на площадке второго этажа его догнал жалобный писк.

- Тим! Ну постой, Тим! Ну прости меня. Вернись, пожалуйста.

Он остановился. Этажом выше тапки сделали несколько быстрых движений и замерли. Сообразив, что Вика выскочила из квартиры и сейчас промеж перил смотрит вниз, он сделал шаг вперёд, чтобы его стало видно, и с глупой улыбкой задрал голову кверху.

- Только не плюй, - сказал он, искривившись ещё глупее.

- Тим, поднимись обратно…

За дверью слева, в шестой квартире, тоже раздался шорох. То была Елизавета Яковлевна. Баба Лиза. Миловидная старушка с гнильцой внутри. Она боялась сквозняков и постоянно чихала, раздражая соседей. Она вставала ни свет, ни заря, и шастала по квартире, будто специально ступая исключительно по скрипящим половицам, чем тоже ужасно раздражала. У неё жили пять кошек, и в те редкие дни, когда она выходила из дома, парадная наполнялась ни с чем несравнимым ароматом, от чего все соседи, естественно, тоже раздражались.

- Здрасьте, баб Лиз, - бросил в пространство Тима и поскакал наверх.

- Прости меня, Тим, - сказала Вика. Вид у неё был растерянный.

- Нет.

- У тебя глаза добрые.

- Сказал же – не прощу.

- Дурак, - ласково протянула Вика.

- Дурак, что пришёл?

- Ага, - ответила она и часто-часто закивала головой, смотря на него снизу вверх.

- Знаю.

- Великая глупость – ваша мужская дружба.

- Не большая, чем любовь к женщине.

- Зайдёшь?

- Нет.

Вика вновь с укоризной склонила голову, воззрившись на него исподлобья.

- Да что же мне с вами делать? – в сердцах воззвал Тима, подтолкнув Вику к двери её квартиры. – Пойдём уже, чего стоять-то?

Войдя в квартиру, он осёкся. На пороге дальней комнаты стояла её мать – милейшей души и строгой наружности женщина. Сбившиеся на лоб крашеные рыжие волосы придавали её острому лицу растрёпанной суровости. В глазах полыхало ледяное пламя ненависти. Ноздри раздувались так, будто она всасывала литров двадцать воздуха за раз.

- Ах, это ты, - бесцветным голосом, вне себя от ярости, прошипела она, - а я уж думала этот припёрся…

- Этот самый да не тот, - попытался сострить Тима. – В результате сложившейся геополитической обстановки, по требованию пострадавшей стороны, в зону конфликта были стянуты миротворческие войска.

- Он у меня ещё пострадает, так настрадается, что мало не покажется, - заверила гневная мать.

- Но я вас предупреждаю, что любое посягательство на бойца ограниченного контингента строго карается ОДКБ, миссией ООН и женевскими конвенциями.

Демонстративно закатив глаза, она развернулась и ушла в комнату, но дверь за собой не прикрыла. Вика потянула его к себе. С силой надавив на плечо, усадила на диван. Нажав несколько кнопок ноутбука, она захлопнула его, обернулась к Тиме и принялась раздеваться.

- Я вообще-то не за этим пришёл, - неуверенно протянул он.

- Знаю.

- Тогда, может быть, пойдём, прогуляемся?

- Конечно пойдём. Я для этого и переодеваюсь. А ты о чём подумал?

- Об этом и подумал. Мне просто неловко было просить тебя переодеваться, когда твоя мать подслушивает наши разговоры.

- Да брось ты, - брезгливо заверила Вика, - она всё знает.

Тима подумал, о чём именно она может знать, но спрашивать не стал. Ему не верилось, что «об этом» можно разговаривать не только с мужем, но и с матерью. Он почувствовал себя неловко и заёрзал на плюшевом диване, стараясь смотреть исключительно по сторонам. В комнате, казалось, за прошедшие годы ничего не изменилось, разве что подушечки и шторы были новые. В люстре перегорела одна лампочка. Кактус с цветочком появился на подоконнике. Вот, вроде, и всё.

Зато изменилась сама Вика. Как Тима ни старался, но не заметить её приготовлений было невозможно. Она стала совсем уж женщиной. Её поведение утратило всякую скромность. Пропал игривый стыд девичьего таинства. Она двигалась чисто механически, как робот, с отточенной уверенностью каждого движения, отсекая всё лишнее. Глаза её казались столь безучастными к происходящему, будто Тимы и вовсе не было рядом, словно он не видит её голых ног и разноцветного белья, появившейся на животе складки, татуировки на копчике…

- Ну всё, я готова, - сказала наконец Вика.

- К чему? – не понял он, вырванный из тяжких своих раздумий.

- Ты пьяный что ли?

- Нет.

- Ну тогда пойдём. Мы же прогуляться собирались, нет?

Глава 12

***

Вечером на Павловском шоссе было немноголюдно, но многоавтомобильно. Твари, транзитом тянувшиеся в Павловск или обратно, всегда раздражают местных жителей, утром и вечером создавая длиннющую пробку. В этот час пробки уже, конечно, не было, но автомобилисты, дыша друг другу в задницу, весьма шустро шныряли в обе стороны, создавая вихревые потоки, в которых кружились первые опавшие листья.

Они шли по правой стороне. Тима засунул руки в карманы джинс, и его кожанка скрипела собравшимися в локтях складками. Вика ровно двигалась рядом, зачем-то стараясь идти с ним в ногу. На шумовом фоне шуршащих шин, он не мог на слух различить её шагов, что казалось странным, учитывая её обувь и то, что он отчётливо слышал шаги собственные. Они говорили о всякой ерунде, ровным счётом ничего не значащей и оттого назойливо раздражающей, как писк комара в ночи. Стараясь анализировать ситуацию, – на самом деле просто не зная, что сказать дельного, – Тима концентрировался на ощущениях, силясь нащупать в них ход дальнейших действий.

Вечерний холодок начинал холодить уши. В длинном бежевом плаще, лихо запахнутом и перетянутом широким поясом с крупной серебристой бляхой, Вика шла, сложив руки на животе, будто у неё была меховая муфта. На самом деле, она просто грела руки в противоположных рукавах. Зацепившись за это, Тима отвлёк её от разглагольствований о меняющемся климате, неожиданно спросив:

- Тебе перчатки дать?

- Не надо, - ответила Вика и продолжила гнуть своё.

Перчаток у него всё равно не было. Просто он был уверен, что она откажется. Она всегда отказывалась от всего, что он предлагал, стараясь о ней хоть как-то позаботиться. В детстве это казалось ерундой, в юношестве – женской загадочностью. Понимание причины отказов пришло много позже, и теперь он бил наверняка. Согласись она вдруг, он бы ответил: «А их нет!». Она и не согласилась. Ей просто хотелось выговориться. Ему же слушать не хотелось.

- А их у меня и нет, - прерывая её, всё равно вставил Тима и протянул ей свою согретую в штанах ладонь.

Вика замолкла, ухмыльнулась, помешкала немного и подала свою руку. Её руки никогда теплотой не отличались, что всегда поддерживалось не менее холодным, колючим взглядом, но сейчас они и вправду были ледяными. Тиме стало тревожно. Вика заметно нервничала, и её непонятная тревога в полной мере передавалась ему.

Держась за руки, они какое-то время шли молча. Вика сбилась с размеренного синхронного шага, и Тиме казалось, что она немного отстаёт. Или это он ускорился? Каждый думал о чём-то своём и не хотел признаться другому, о чём именно.

Тима не выдержал первым.

- Почему всё случается так, как случается, а не иначе? – вдруг спросил он.

- Ты о чём?

- А ты не понимаешь?

- Не понимаю, - ответила Вика и почему-то отвернулась, хотя до этого смотрела то вперёд, то на него.

- О жизни, - сказал Тима совсем не то, что хотел сказать ещё несколько секунд назад.

- Тебя что, тоже на философию потянуло?

Вика спросила это таким тоном, каким ответа требуют настоятельно, при этом зная, что каким бы он ни был, он не порадует. Она неуверенно потянула свою руку обратно, но Тима держал её крепко.

- Бывает, - заверил он, - но только когда остаюсь один. Ещё недавно размышления вызывало присутствие других людей, а теперь – их отсутствие. К сожалению, я сам не заметил того момента, когда понял, что люди слишком глупы, чтобы с ними разговаривать о чём-либо, кроме злободневного.

- Тогда зачем ты разговариваешь об этом со мной? – искренне удивилась Вика. – Ты считаешь меня глупой?

- Я не считаю тебя человеком.

- Ещё лучше, - прыснула она. – То есть, по-твоему, женщина – не человек?

- Человек, если она посторонняя. А если своя, как родная… разве можно полюбить человека?

- Ты тоже сошёл с ума, - заявила Вика, и тут же перешла на крик. – Отпусти меня!

Она дёрнулась. Он её отпустил и без промедления врезал ей пощёчину другой рукой. Она остановилась на месте, без движенья, без дыханья. Её глаза остекленели. Тима испугался. Он хотел снова схватить её за руки, чтобы не вздумала драться, или поцеловать, чтобы сгладить безысходность. Но одно другого было страшнее, и он глупо стоял, как вкопанный, не отступив ни на шаг, не моргнув ни разу.

Вика смотрела на него так, будто видела насквозь, не замечая при этом бренной оболочки. Вдруг она несколько раз хлопнула ресницами, и из её левого глаза потекла слеза – вдоль носа, к уголку губ, на подбородок… и там зависла.

Прошло всего-то несколько секунд, но Тиме показалось – вечность. Подобравшись, напружинившись, он шагнул ей навстречу. Страх и раскаянье всё ещё терзали его, но мысли вернулись. Зная её взбалмошный характер, он рассчитывал перехватить ответный удар.

- За что? – глупо, по-детски наивно, спросила Вика.

- Бьёт – значит, любит, - в неуверенной наигранности усмехнулся Тима.

- Муж никогда меня не бил…

- А-а-а… - понятливо протянул он.

Хотел спросить – «А при чём тут муж?» – но вовремя осёкся и не стал. Ему всё было ясно. Иной возможной трактовки её замечание не требовало. Как все порядочные и сильные люди, он смалодушничал, всё приняв на свой счёт.

Они снова шли рядом, но за руки больше не держались. Вика, то и дело, поглаживала свою щёку; на её лице блуждала загадочная улыбка и она старалась её скрыть. Они шли и молчали, молчали и шли. Павловское шоссе сворачивало налево, направо – архитектора Данини, край города с фонарями по дну сторону улицы, и непроглядной тьмой – по другую. Остановившись под фонарём на развилке, Тима спросил:

- Ты знаешь песню про Лили Марлен?

Вика отрицательно мотнула головой. Она эту песню знала, и ждала, что сейчас он напоёт ей про фонарь и про любовь. Но ошиблась.

- Тогда пойдём в Павловск, - сказал Тима и, ухватив её за рукав, повлёк за собой по зебре.

Пройдя по узкой дорожке между частных домиков, они спустились в подземный переход под железной дорогой, разделявшей Пушкин и Павловск. Тима не был здесь с тех пор, как купил машину, а переход за это время отреставрировали, и теперь здесь было светло и не пахло мочой, и гулкие шаги в подземной галерее не казались более предвестниками преступления.

Поднявшись по ступенькам наверх, они увидели привокзальную площадь. Слева, у касс, стоял, подбоченившись, какой-то ханыга и курил в кулак. С другой стороны, у ларька с шавермой, выстроилась очередь из трёх человек. Люди в очереди суетливо топтались на месте и, как воры-дилетанты, постоянно озирались по сторонам. У автобусной остановки, в красноватом свете фонарей притаились таксисты. Позади, у высокого перрона, просвистела и запищала тормозами последняя электричка на Вырицу.

- Ты давно последний раз ела на вокзале? – спросил Тима.

- Последний раз я не ела на вокзале никогда, - ответила Вика, с сомнением и недоверием поглядывая на очередь, к которой, не дожидаясь её ответа, пристроился Тима.

- Осенний вечер – самое время присовокупиться к прекрасному. Так, как на вокзалах, шаверму нигде больше не готовят. А главный их секрет знаешь в чём?

- В чём? – с сомнением спросила Вика, с трудом подавляя свою брезгливость.

- В зире, - наставительно заметил Тима.

- В чём?

- В зире, - повторил он, но уже менее уверенно, и таинственно добавил. – Зира, она же кумин – семена зонтичного растения, ну, как на соцветиях укропа, только больше и ароматнее. Традиционная для среднеазиатской кухни пряность. К баранине и курице – лучше не придумаешь.

- А-а-а, - протянула Вика, - так бы сразу и сказал.

Тиму насмешка смутила, но вида он старался не подать. Из очереди, шурша целлофаном, выбыл один гражданин. Электричка ещё раз хрюкнула гудком, скрипнула и, постукивая колёсными парами, начала набирать ход к месту своей ночёвки. Из перехода повалил припозднившийся народ. С сумками и пакетами, уставшие люди с измученными и озабоченными лицами спешили кто куда; одни торопились к подошедшему автобусу, другие – направо, вдоль перрона, кафе и сигаретного ларька, таинственными путями к своим домам.

Очередь уменьшилась ещё на одного человека, который, видимо, никуда не спешил, либо просто был благоразумным и не ел на ходу и не тащил подобные деликатесы домой. Вооружившись шавермой и стаканчиком кофе, он пристроился рядом, за оставшимся ещё с лета высоким одиноким столиком. Тут же, нагнувшись к окошечку и быстро сделав заказ, отвалился и третий гражданин. Он отошёл в сторонку, к урне, и закурил. Тима оглянулся. Ханыги у касс уже не было.

- Вам что? – услышал он голос из ларька и обернулся обратно.

- Две, - ответил он, растопыренными пальцами подкрепляя свои слова, - и две «Колы».

Бросив в окошко пятьсот рублей, и тут же заграбастав мгновенно появившуюся на прилавке сдачу, он повернулся к Вике. Поджав губы, полными безнадёжности глазами она осматривала здание вокзала. Заметив, что он смотрит на неё, она вопросительно взметнула брови.

- Нет, ничего, - затухающим голосом, сказал Тима, - просто смотрю на тебя.

Вика в ответ прищурилась и повела подбородком вбок. Не дождавшись ответной реакции, добавила:

- Как-то странно ты смотришь.

- Я скучал. Имею право.

- Ты же сам перестал с нами общаться. Удалился, уединился. Признайся, без нас тебе было лучше.

- Вы не оставили мне выбора.

- А разве дружба – это выбор?

«Ещё какой, - подумал Тима, - только друзей и врагов и не выбирают. Ну да, конечно, я просто друг. И для неё, и для него. Верный, надёжный друг, которого и продать можно и жену ему доверить. Волевой и цельный. В этом моя слабость – во всепрощении, в неспособности отплатить той же монетой. За такую слабость обычно и бьют».

Развивать мысль, и тем более её озвучивать, желания у него не было да и совести бы не хватило. И мужества. Смутившись, Тима поспешил сменить тему.

- Мне тут один забавный случай вспомнился, - пытаясь улыбнуться, сказал он, не придумав ещё, что соврать.

- Как вы с Димоном в бордель ходили? – заметив его смущение, наугад вклинилась Вика.

- Ты и про это знаешь?

- А ты думал! Он красочно рассказывал про твою потерянность после «этого». Я, кстати, тоже часто об этом вспоминала. Тогда ты выглядел точь-в-точь как сейчас.

- Мне приятно, что ты обо мне не забывала.

- Одна готова! - крикнули из ларька.

Мгновенно, как из-под земли, из темноты вынырнул ожидавший этого вожделенного момента гражданин. Плюнув на ходу, он схватил пакетик с шавермой и салфетками и спешным шагом удалился к центральному входу вокзала. Тима проводил его взглядом. Едва тощая сутулая фигура скрылась за углом, из ларька тут же донёсся призыв с южно-узбекским акцентом:

- Две с «Колой»!

Всучив Вике пайку, Тима взял её под локоток и мимо кучки куривших таксистов повлёк вверх по улице. Когда привокзальная площадь осталась позади, он сказал «Ну-с, приступим», отпустил Вику и принялся разворачивать пакетик. Вика таинственно наблюдала за ним и отчего-то не спешила следовать его примеру. Наверное, сомневалась, как бы не растерять элегантность при столь неэстетичном действе. Заметив её промедление, Тима мотнул подбородком и потряс шавермой, призывая смелее следовать его примеру. Ухватив край обёрточной бумажки, он ловким круговым движением, каким чистят мандарины, когда хотят снять шкурку единым куском, размотал её до середины. У Вики, конечно, так не получилось. Оторвав несколько клочков, она плюнула на это занятие и поступила по-своему, сдирая бумажку так, словно чистила банан. Жуя и наблюдая за её манипуляциями, Тима умилялся – такой забавной и дикой она казалась ему в эти моменты. Покончив с подготовительной процедурой, Вика двумя руками ухватила толстую шавермину, хищно разинула рот и откусила здоровенный шмат. Несколько кусочков помидоров и огурцов упали на землю. Слишком жидкий в этот раз соус потёк по её подбородку. Выхватив салфетку, а все они оказались почему-то у него, Тима утёр её призывно замычавшую, с выставленным вперёд подбородком, мордашку.

- А теперь поможем друг другу, - сказал он, достав из кармана и зажав в руке баночку «Колы». – Открывай.

- У меня маникюр! – возразила Вика.

- Как ты только живёшь такая беспомощная, - весело пробубнил Тима. – Я бы с тобой тоже развёлся. Подержи, - добавил он, всучив ей свою шаверму, и потянул алюминиевый язычок. – Отдай обратно.

- Мы, вообще-то, ещё женаты, - с упрёком ответила Вика.

- Разведётесь.

- А, может, я его ещё прощу…

- Конечно, простишь. Но только лишь после развода. Ну, как тебе вкус?

- А знаешь, неплохо, только я майонез не люблю.

- Просто не любишь или совсем не ешь?

- Просто совсем, - ответила Вика, жестом выманивая у него баночку.

- Зря пьёшь, от «Колы» тоже жопа растёт.

Вика аж поперхнулась.

- Это всё от жадности, - пояснил Тима. – У тебя своя баночка есть, вот из неё и пей.

Она не могла понять, шутит он или нет.

- Моя закрыта.

- Так давай откроем.

- А если я из твоей хочу?

- Значит, мы обменяемся слюнями.

- Мы с тобой уже двадцать лет знакомы, и чем только за это время не обменивались, - ответила Вика, делая ещё два маленьких быстрых глотка.

- Это намёк? – засомневался Тима.

- Прямо говорю.

- Пошлость говоришь.

- А ты зачем-то бежишь от реальности…

- Я не бегу.

- Нет, бежишь. От прошлого бежишь, от настоящего. Ты смотри, так и от будущего убежать недолго.

- Упрёк?

- Намёк, - возразила Вика.

- Так я тебе о том и говорю.

- А я тебе на это прямо и намекаю.

Смерив друг друга взглядами, они засмеялись.

У красивого полукруглого дома свернули на Детскосельскую. Здесь было тише и спокойнее, не гнали автомобили, не спешили запоздалые прохожие. В кронах деревьев, как летом, похлопывали крыльями усевшиеся на ночлег птицы. Ударившийся в разговоры о кулинарии Тима в своих суждениях быстро ушёл за грань Викиного понимания – в тех ресторанах, где она любила бывать, таких блюд не подавали. Ей было интересно слушать его увлечённый трёп, но осознание собственной кулинарной безграмотности, щедро присыпанное обилием неизвестных слов, удручало. Улыбаясь, она слушала его и жевала свою остывшую шаверму, иногда вместе с кусочками размякшей от соуса бумаги, от которой задорно отплёвывалась.

С Детскосельской свернули опять направо, на Берёзовую, и пошли по чётной стороне. Несмотря на присутствующие фонари, эта улица казалась неприлично тёмной, и могла бы показаться даже вымершей, если бы не свет в окнах ближайших домов. Ни людей, ни машин здесь не было вовсе. Нежданно ударивший из-за угла порыв ветра выдул из урны, с горкой наполненной мусором, пакетик от чипсов, и тот, шурша и чавкая, покатился вдоль длинной стены дома. Шаркая по асфальту когтями, наперерез им, быстрой рысью из темноты выбежала потрёпанная собака, и, ловко изогнувшись, втянулась, всосалась, под раздвижные ворота, скрывшись на территории центра реабилитации лиц с проблемами слуха.

Насытившись собственными речами сильнее, чем съеденной шавермой, Тима, наконец, предоставил возможность выговориться Вике, но она почему-то утратила былую бойкость, и каждое слово, как щипцами, из неё приходилось вытягивать самыми примитивными вопросами, ответы на которые его ни капельки не интересовали. Спросить же о том, что его действительно волновало, он не решался, а вопросов о перипетиях жизни семейной избегал так и вовсе демонстративно. В те редкие секунды, когда Вика говорила хоть что-нибудь, вид у неё был напряжённый и задумчивый, будто каждое слово она до грамма вывешивала, боясь сболтнуть нечто лишнее, что могло бы бросить слишком длинную тень. Но Тиме и этого было достаточно, чтобы понять, что она усиленно думает о чём-то постороннем, о чём-то таком, про что нельзя обмолвиться ни словом, ни взглядом. Это было очевидно – он слишком давно её знал. Он догадывался, что это «что-то» касается и его тоже.

Берёзовая заканчивалась и плавно поворачивала налево, к Гуммолосаровской, но они, под чутким его руководством, пошли прямо, мимо пойки, по узкой, переходящей в натоптанную тропинку, дорожке. По настилу из поддонов, вышли на железнодорожные пути, где Тима вдруг остановился. Достав из кармана кожанки сигареты, он предложил ей закурить. Она согласилась. Вика не могла понять причину внезапной остановки, поэтому спросила прямо и немного грубо – доверительность отношений позволяла.

- Тебе нравится это запах? – игнорируя её вопрос, спросил Тима, шумно и жадно втягивая носом вечерний воздух.

Они стояли на крайних путях, старых и малоиспользуемых, уводящих к асфальтовому заводу. К таинственному аромату приближающейся ночи примешивались навязчивые нотки мазута и пропитанных креозотом шпал. Хотя табачный дым и притупил его обоняние, Тима не мог надышаться этой ядовитой смесью, которая завораживала его с раннего детства, лишая покоя и сна, заражая романтикой железнодорожных путешествий. Правда, эта романтика была неразрывно связана со старыми паровозами, отчего ей не суждено было обернуться реальностью, но холодок и мнимое щемление в груди от этого с возрастом никуда не делись.

- Нет, - морща носик, ответила Вика. – Грязью пахнет, нестиранными носками и стройкой.

Уязвлённый в святости несокрушимой мечты, Тима тоже поморщился.

- А ты неплохо разбираешься в носках, - заметил он.

- Я была замужем всё-таки.

- Была? – удивился он. – Оговорочка по Фрейду.

- Не оговорочка.

- Ты хочешь мне что-то сказать?

- Не сказать. Сделать.

- А вот этого не надо, - наставительно заметил Тима, - пойдём лучше дальше.

Проклиная себя, он отвернулся от Вики и пошёл. Она, чуть подотстав, поспешила за ним следом. Перейдя по железному мостику полную воды канаву, извилистой тропкой меж огородов они вышли к крайним домам Гуммолосар.

Дальнейший путь был прост и сложен – прямой, но в гору. Притаившаяся в отдалении от дороги детская деревня «SOS» молчала. Она всегда была подозрительно тихой, и с самого момента её появления Тима сомневался, происходит ли там вообще что-нибудь, и если – да, то что? Справа, в покосившемся двухэтажном доме, на вид заброшенном, в окне первого этажа мерцал тусклый огонёк, очень похожий на свечной. Оттуда же, из-за кривого забора, лишившегося доброй трети штакетин, заслышав их шаги и ничем не приглушённый говор, залаяла собака; лениво и басовито тявкнув несколько раз, она издала странный звук, нечто среднее между рыком и чавканьем, звякнула цепью и тявкнула ещё раз, уже более высоко и тревожно. За окном промелькнула тень.

Тима насторожился. Казалось, что из глубины дома за ними наблюдают. Ничего особенного: потревоженная псина встревожила хозяина, и тот, чтобы не отсвечивать, убежал от окна и пялится из глубины наружу. Ничего он, конечно, разглядеть не может, но всё равно неприятно. Да и кто бы это мог быть, такой опасливый? Скорее всего, бомжи, которые сами всего боятся, облюбовав приглянувшуюся заброшку. В наше время такое встречается уже нечасто, но бывает. Поговаривали, что ещё недавно они и в ДОТе на Пулковской горе поживали. Впрочем, не важно.

Зато собака напомнила Тиме умилительную историю о том, как он шёл огородами недалеко от асфальтового завода на раскопки в Кискисары. Была середина апреля. В полях и городе снег уже сошёл, а в лесах и огородах его было ещё полным-полно. Увязая в таявшем рыхлом снегу, жестком и ноздреватом, проваливаясь в колею разъезженной грунтовки, он, пыхтя, медленно, но верно, пробивался к намеченной цели, как вдруг на середине пути, из сарайчика с приоткрытой дверью, наперерез ему высыпали щенки. Их было много, не то шесть, не то восемь, - точно он уже забыл. Пройти безучастно мимо Тима не смог. Он достал из рюкзака свои бутерброды и, разломав на мелкие кусочки, скормил их сучьим детям. Очевидно, щенки уже были знакомы с человеком, хоть следов на снегу Тима и не приметил. С писклявыми потявкиваниями, они окружили его, прыгали на ботинки, лизали руки. Вскоре появилась и мамашка: большая, серо-коричневая сучка с вялыми висящими сосками, усталая и, очевидно, сама донельзя голодная. Вислоухая собака смотрела на него добрыми печальными глазами, но близко не подходила. За щенков она не опасалась, не рычала, не лаяла. Тиме было жаль её, но кроме яблока ничего съестного у него больше не осталось. Попятившись от мелюзги на несколько шагов назад, Тима резко развернулся и пошёл прочь. Повернулся – бегут за ним. Чтобы отвязаться, побежал и он, успокаивая себя мыслью о том, что через неделю-другую огородники вовсю попрут на свои участки, и тогда жизнь собачьего семейства наладится. Им бы только продержаться…

Рассказывая о том случае, Тима давил на умилительность и рассчитывал на эмоции. Получалось неплохо. Вика реагировала, внимательно его слушая и с ещё большим интересом пытаясь заглянуть в глаза. При этом, по-прежнему что-то замышляя, она оставалась на своей волне, намеренно, но как-бы невзначай, касаясь его руки почти при каждом шаге. Чтобы как-то отвлечь её, Тима вспомнил ещё одну историю. Тогда, близ деревни Васькины Нивы, в полутораметровой яме он нашёл трёх брошенных щенков.

- Я бы не стал так строго судить людей, - сказал он, выслушав её мнение. – Утопить бы и у меня духу не хватило, тем более уже подросших.

- Всё равно, люди – конченные мрази, - заключила Вика.

Она хотела добавить что-то ещё, но не успела. Мрази возникли на их пути.

На развилке Садовой и Вокзальной улиц, у бетонной коробки кольцевой автобусной остановки, тусовалась группа подвыпившей молодёжи. Их было шестеро или семеро, - сразу Тима с Викой не считали, а потом уже было не до этого, - из них две девчонки, приметные своей вульгарностью и громкими визгливыми голосами. Сигаретный дым пышным облаком навис над ними, едва рассеиваясь в стылом воздухе. На асфальте стояли пивные бутылки. Проходя мимо, Тима напрягся и стал говорить тише, резонно полагая, что приключения в его планы не входят. Вика же резала их колючим надменным взглядом. Она никогда никого не боялась и любыми путями выражала окружающим и свою радость и своё недовольство.

- Как хорошо, что ты не пьёшь пиво, любимый, - вызывающе громко заметила она, убедившись, что на них обратили внимание.

- Это глупо, - прошептал Тима, - это зря.

- Ты что там бормочешь, дрянь? – тем же визгливым, но безмерно наглым и распущенным голосом выкрикнула одна из девчонок отделяясь от толпы.

Тима покосился в их сторону. Страха не было, но внутри похолодело. Он понимал, что случись чего, шансов у него никаких. А Вика довольно улыбнулась, подхватила его под руку и показала средний палец любителям пить пиво в темноте.

- Ты чё, сука, попутала? – с намёком на прорезающийся прокуренный басок, провозгласил один из парней. – А ну стоять!

Вика остановилась, остановив с собой и Тиму. Деваться было некуда, и он выступил на полшага вперёд. Сказал:

- Пьёте? Ну и пейте, только молча. Это для здоровья полезней.

На этом разговоры кончились. Звякнули стоящие бутылки, задетые разнузданной ногой; одна из них покатилась по земле. Толпа зашевелилась и пошла на них. Только одно подумал Тима, - «Ох, блядь…», - и выступил ещё на полшага. Вика осталась у него за спиной, он больше её не видел и совсем о ней не думал. Выступившего вперёд толпы крепыша в кроссовках и спортивных шароварах он ударил кулаком в лицо. По крайней мере, так ему показалось в первый момент. На самом же деле удар увяз в заботливо подставленном крепком плече, а в ответ полетела довольно увесистая рука с зажатой в ней пивной бутылкой. Удар… звон и хруст… глухой и гулкий раскат в голове... звёзды в небе… холодок… что-то потекло по лицу… невесомость в подкосившихся коленях… удивление в глазах при виде летящего навстречу асфальта…

- Ну чё, блядина? Этого, - крепыш кивнул на поверженного Тиму и звучно сплюнул на него, - мы сейчас обоссым. А с тобой что делать?

Этих слов Тима уже не слышал. Зажмурившись, он мычал и, пытаясь подняться, подтягивал к телу колени и старался опереться на руки. На правую ладонь тут же опустился чей-то ботинок. Ботинка он не видел, и боли в руке не чувствовал. В ушах звенело. Непослушные веки не подчинялись. Собственная голова казалась такой тяжёлой, что сил удержать её не было. Тут же получив затрещину, он снова распластался в дорожной пыли.

Что-то отчаянно вскрикнув, сама не разбирая своих слов, Вика бросилась на крепыша. Растопыренные наманикюренные пальцы впились в податливую плоть, рванули вниз. Крепыш зарычал от обжигающей боли и обеими руками схватился за лицо. Из разодранного лба и сорванных бровей кровь сочилась между пухлых пальцев. Он попятился, наступил на Тиму и тоже упал.

Вика снова рванулась вперёд, на ближайшую цель – одну из девчонок. Теперь ударила другой рукой, но столь же ловкой и хищно растопыренной. Удар пришёлся вскользь, срывая кожу и мясо с припухлой юной щеки. Поверженная девчонка заверещала и бросилась прочь.

В ту же секунду сильный удар сломил и саму Вику. Схватившись за живот, она согнулась, жадно пытаясь схватить ртом воздух, и упала на колени. Грубые руки схватили её за волосы. Воздуха в пустых лёгких не хватало катастрофически. Сопротивляться она не могла…

Рассудок вернулся к Тиме. Удары сыпались со всех сторон. Освободилась прижатая к асфальту рука. Инстинктивно сжавшись в комок, он спасал свои рёбра и голову, подставляя спину и ноги. В захлестнувшем адреналине растворялась боль. Отбитые почки пока ещё не давали о себе знать…

От поредевшей толпы отделились двое. Подхватив поверженного крепыша, судорожно матерясь, они потащили его в сторону от побоища. С другой стороны кто-то пищал и всхлипывал. Наконец-таки сделавшая несколько коротких вдохов Вика, увидев происходящее, сильно дёрнулась в слепой попытке боднуть в пах того, кто её удерживал. Но не получилось – ослепил очередной сильный удар. Во рту засолонело от стекавшей из носа и губ крови. Ударивший что-то сказал, но она не поняла что именно. Кто-то подлетел сзади и заломил ей руки. Увидев, как из оттянутых спортивных штанов ударивший вытащил свой сморщенный член, Вика отчаянно замотала головой. От странных трещащих в голове звуков казалось, что у неё рвутся волосы. Бешенство и слабость охватили тело. В лицо ударила тёплая вонючая струя…

Проморгавшись, всё ещё с заломленными руками, она увидела, как то же самое, под остервенелый гогот, делают с неподвижно лежащим в позе эмбриона Тимой…

Организованным порядком толпа отступила по Вокзальной улице и растворилась в темноте. На заплетающихся ногах, отирая лицо и фыркая кровью, Вика сделала несколько шагов к шевелящемуся телу; на былого Тиму, невозмутимого и меланхоличного, оно походило мало. Весь грязный и мокрый, с окровавленной головой, он сопел и отхаркивался, пытаясь перевернуться на другой бок. Упав рядом с ним на колени, она потеряла самообладание. Заплакала. Вика гладила его, причитала и во всём обвиняла себя. Будто услышав её стенания, Тима прохрипел:

- Глупо… очень…

Но Вика его слов не разобрала. Она хотела умерить его боль и не знала, как это сделать, отчего своими прикосновениями делала ему только больнее. Несмотря на непоздний ещё час, ни пешеходов, ни машин рядом не появлялось. В окрестных домах горел свет, в них шла спокойная размеренная жизнь. Впрочем, заметь кто, или услышь, всё равно бы никто не вписался. Это Россия, и помощи ждать было неоткуда. Наконец осознав это, Вика в последней надежде огляделась по сторонам, поднялась, обошла Тиму, подхватила его под руки и потащила к ближайшей водонапорной колонке.

Тима всегда был худощав, чем и гордился, но сейчас его непослушное тело казалось Вике невероятно тяжёлым. На первых метрах его ноги безвольно волочились по асфальту, затем он начал пытаться помочь ей, но не мог упереться каблуками в землю. Подошвы проскальзывали, и каждой своей безуспешной попыткой он лишь усложнял ей задачу, вырываясь из хрупких девичьих рук. Каждое его движение отдавалось болью во всём теле. Перед глазами было мутно, лишь мелькал расплывчатый свет фонарей и нависшее сверху тёмное лицо, которое он узнал бы даже на ощупь, доведись ему ослепнуть вовсе. Он стонал и что-то бормотал.

Наконец-таки достигнув цели, Вика уложила его рядом с маленькой лужицей, прислонив к бетонному кольцу. Тугой рычаг колонки не поддавался. Она надавила двумя руками – и ничего, навалилась всем телом – сработало. Хлынувшая как из гейзера, вода ударила в непересыхающую лужицу. Брызги полетели во все стороны. Вика почувствовала, как сыреют её туфли. Перегнувшись через колонку и буквально повиснув на ней, она подставила под мощную струю окровавленную правую руку, омыла её, затем лицо. Согнувшись ещё сильнее, прильнула к ней губами. Вода приятно холодила. Прополоскав рот и напившись, Вика захотела омыть всю голову, - несмотря на стрессовую ситуацию и разбитый нос, запах чужой мочи, накрепко засевший в волосах, нещадно терзал чуткое женское обоняние. Но так изогнуться было невозможно. Не глядя на Тиму, она обошла колонку, встала в лужу и, подставив голову предстоящему потоку, повисла на рычаге. Вода с силой ударила в затылок, полилась за шиворот. Моментально намок бежевый плащ.

Чуть очухавшийся от брызг, Тима повалился на бок, упёрся во влажную землю локтями и коленями, и нагнулся к расплывшейся луже, окунув в неё лицо. Заметив его у своих ног, Вика опомнилась, засуетилась. Горстями черпая воду из лужи, она плескала её на Тиму, оттирала его лицо и слипшиеся волосы. Снова и снова она висла на рычаге, чтобы набрать иссякающую лужу и вновь бросалась умывать поверженного. Когда Тима начал дышать глубоко и ровно, когда забормотал что-то более-менее членораздельное, она усадила его попрямее, прислонив к колонке, и опять встала на колени рядом. Мотая головой, он старался смотреть ей глаза.

- Тима, Тимочка, дорогой мой, - лепетала Вика, удерживая его за щёки, - всё уже кончилось. Ты слышишь меня? Всё уже кончилось, славный мой, любимый. Хочешь пить? Нет? Что я могу для тебя сделать? Чем помочь? Ну не молчи только, я прошу тебя. А?

Тима молчал. Его тошнило, он всеми силами старался сдерживать подступающую блевотину. Зрение прыгало, то выхватывая из ночи чёткую картинку, то опять расплываясь, и только слух ему по-прежнему не изменял. Он слышал и понимал, как взволнована любимая девушка. Превозмогая боль, он вдохнул, закашлялся. Вдохнул ещё раз, и ещё. Наконец спросил:

- У тебя всё хорошо?

- Да, я в порядке, - ответила Вика, с трудом узнававшая его голос, - всё хорошо, слышишь? У меня всё хорошо, Тимочка. Я люблю тебя, Тимоша, слышишь? Люблю, милый мой…

- Не твои слова, - пробормотал он, закрывая глаза и опустив голову.

Вика бормотала что-то ещё и целовала его, но в угасающем сознании Тимы билось: «милый мой… мальчик…». Пошатнувшись, он опрокинулся навзничь.

Сознание покинуло его.

Глава 13

***

В голове было пусто. Нет, мысли, конечно, были, но целостностью похвастаться они не могли. Крутились идеи, вращались слова, циркулировали обрывки фраз, а в ровное предложение выстраиваться весь этот сумбур не желал упорно. В безуспешных попытках задержать и соединить их погибала бутылка виски, а точнее – бурбона. Он уже много лет предпочитал «Джек Дениелс». В голове царил хаос. Опрокинув очередной полтишок, Димон так и записал в свой блокнот: «Существует ли в пустоте хаос? Не думаю. Уверен».

Больше ничего выдавить из себя в этот вечер он не сумел. Да и не хотел. Не хотел себе признаться, что снова сел за стол лишь затем, чтобы отвлечься и задуматься над чем угодно, кроме того, что действительно волновало. Удивительная вещь: не прошло и суток с тех пор, как она ушла, а в доме стало удивительно пусто. Положение не сказать, чтобы огорчающее, но в известной степени гнетущее. Он никогда не жил один. Он не привык к тому, что можно сидеть в тишине и одиночестве, что никто рядом не ходит, не разговаривает. В любой другой вечер он бы просто включил телевизор и закемарил под монотонный зомбирующий бубнёж, но сейчас… тишина. Относительная, конечно, но от этого не менее безнадёжная. То вода в батарее булькнет, то машина во дворе просигналит, а то и вовсе некто сверху уронит на пол тяжёлый шар, и тот стремительно покатится и бесшумно остановится. Все эти шумы были информацией знакомой и ненужной, информацией, наполнявшей пустоту пространства. «Пустота не пустая, она же не вакуум, - записал он в продолжение первой мысли, - она наполнена пустотой. Да, именно так. Наполнена сама собой. Она самодостаточна. Именно поэтому она – и есть хаос».

Перечитав написанное, он и сам не понял, что написал. Перечитал снова. И опять не понял. Попробовал представить движение ничего в ничём. Не получилось. Рассудив здраво, Димон решил эту экзистенцию перекурить. На кухне сигарет не оказалось. Он прошёл в коридор и запустил руку в объёмный карман висящей на крючке куртки. Не доставая пачки, изъял из неё две сигареты и заметил, что его куртка висит поверх Викиного шарфика. Лавандовый цвет, синтетика под кашемир… он нежно погладил кончик шарфа с ниточками-висюльками, вспомнил, как долго они его искали-выбирали и как Вика, крутясь перед зеркалом в магазине, лихим движением накрутила его вокруг шеи, выправила прижатые им волосы, как лучезарно она улыбалась своему позёрскому отражению. Ей очень шёл этот цвет. Воспоминания кольнули Димона, и он уткнулся в шарф лицом. Пропитавший шарфик аромат нельзя было спутать ни с чем, ведь он сам его ей подарил. «Ланван». Как у Милены.

Одни воспоминания тут же сменились другими. Он и без того часто к ним возвращался, вызывая их специально, любя покопаться в прошлом. Обычно тягучие, томные и сладкие, теперь они пролетели стрелой. Перед закрытыми глазами замельтешили лица, ситуации, интерьеры, в ушах послышались голоса, кожа ощутила тепло и холод рук – рук разных женщин… и через секунду всё исчезло. Ещё раз глубоко втянув аромат, Димон отпустил кончик шарфа и отправился на балкон.

Вообще-то он давно привык курить на кухне, но возвращаться туда не хотелось. Там царила ПУСТОТА. Вот лоджия – другое дело. Место нежилое, там никогда ничего не происходит, не считая бродящего сквозняка. «Никогда? Ничего? – подумал он, застыв перед балконной дверью. – Да ведь это же – ПУСТОТА! Значит, она и там тоже. Удивительно». Закрыв дверь застеклённой лоджии изнутри, он прикурил от розовой Викиной зажигалки, в куче других вечно живущей на подоконнике. Растворив пошире окошко, высунулся на улицу. Прохладный воздух быстро остудил разгорячённую пустотой голову, напрочь лишив её набегающих мыслей. На пятой затяжке табак показался нестерпимо горьким. Запершило в горле. Запустив бычок подальше, Димон смачно харкнул вниз и поспешил обратно, в продуктивное для умозаключений тепло.

Намахнув ещё пятьдесят грамм, он подпёр щёку ладонью и уставился на блестящий хромом угловатый смеситель. Смотрел на него долго, вдумчиво, пытаясь представить всю водопроводную систему дома, а затем и города. Мысленно уперевшись в водонапорную башню, о конструкции которой не имел даже поверхностного представления, он решил пропутешествовать в обратном направлении – в сторону водоочистных сооружений, о функционировании которых также ничего не знал. В хмельной голове закружились прочно вбитые школой постулаты: «круговорот воды в природе», «если где-то убыло, значит, где-то прибыло», «мировой океан». Ему даже взгрустнулось, но скоро повеселила шальная мысль. «Это что ж получается, если я поссу, то где-нибудь в Новой Гвинее рано или поздно это обязательно выпьют?». И тут же он понял, что в пустоте нет ни времени, ни пространства, и в то же время, время и пространство наполнены пустотой.

Окрылённый внезапно напавшей логичностью, он поспешил эту мысль записать…

Его разбудила отчаянная трель дверного звонка. Пробуждение пришло мгновенно. В надежде увидеть светящиеся стрелки, Димон машинально взглянул на запястье. Часов на руке не оказалось. Он пошарил по тумбочке – пусто. Трель повторилась. За окном темно, в комнате темно, в голове пустота. Очевидно одно – была поздняя ночь. Крякнув что-то матерное, он поднялся с кровати. Что за чёрт?

Не зажигая света, босиком прошлёпав к двери, стараясь не дышать, он припал к дверному глазку. На лестничной клетке, в тусклом свете одинокой лампочки, сгорбившись, застыла неподвижная фигура: голова склонена так, что лица не видно, рука вытянута в сторону, повисла на кнопке звонка и теперь уже непрерывно на неё давит. Фигура показалась ему знакомой.

- А, это ты, - хриплым спросонок голосом сказал он, открыв дверь. – А я уж думал…

Что именно он думал, Димон говорить не стал. Столкнувшись с непонятным, он вмиг сообразил, что дело приняло непредвиденный оборот. Выждав секунду-другую, голова поднялась и уставилась на него прямым ненавидящим взглядом. Рука продолжала давить пимпочку звонка. Глаза Вики, как две далёкие звезды, пылали ледяным огнём. Красно-синий разбитый нос в полумраке казался совсем тёмным, а общая потрёпанность вида не сулила ничего хорошего.

- Да перестань, - просипел он, ступил за порог и сбил её руку с кнопки, но в ушах продолжало звенеть. Глядя на жену в упор, он испугался. – Что случилось?!

- Это всё из-за тебя, козёл! – прошипела Вика и резко плюнула ему в лицо.

- Что из-за меня? – не понял Димон. Утираясь, ни злости, ни обиды он не испытывал.

- Из-за тебя его чуть не убили! И меня, кстати, тоже!

- Кого убили? Зайди и толком всё объясни.

- Что? Зайти? Ноги моей в этом доме больше не будет, мразь! Он сейчас лежит там, - рукой Вика описала широкую дугу, указывая куда-то туда, - весь в синяках, почки отбиты, сотрясение, а ты, скотина, ещё спрашиваешь «кого?». Это же ты его туда послал!

- Куда? – всё ещё силился понять что-либо Димон. – Что случилось? Заходи, говорю, и объясни, - он схватил её за рукав, но Вика вырвалась.

- Да пошёл ты, урод, - бросила она, развернулась и направилась к лифту.

Её шаги были усталыми и медленными, но широкими, и каждый из них сопровождался отборной руганью. Молча смотря ей вслед, Димон понимал, что теперь уж точно потерял жену навсегда. Двери поджидавшего лифта открылись, Вика зашла внутрь. Не оборачиваясь, чтобы не видеть мужа, не глядя нажала кнопку. Двери закрылись, и лифт, монотонно гудя и постукивая, потащился вниз. Слушая гулкие шаги, доносившиеся с далёкого первого этажа, Димон услышал, как захлопнулась входная дверь. Пожав плечами, он передёрнулся от холода. Опомнившись, вернулся в квартиру и, по-прежнему не зажигая света, уселся за кухонный стол.

Сонное отупение ясного разума сменилось чем-то горьким, подступающим не то изнутри, не то снаружи, не то к горлу, не то пониже. Продираясь сквозь тени сознания, он и сам не заметил, как начал думать о Тиме. Нарастающая тревога за друга с нарастающей стремительностью затмевала мысли об ушедшей жене. Забылся плевок в лицо и её бешеные глаза. Забылось ядовитое шипение её голоса.

Опомнившись, он схватил телефон и набрал Тиму. В трубке раздались длинные гудки. Они тянулись, тянулись, и вдруг оборвались. Не теряя ни секунды, он набрал номер снова, но телефон вызываемого абонента оказался выключен либо внезапно покинул зону действия сети. Тогда он набрал жену, но слушать его она не стала, забористо послав в прекрасное далёко. Он позвонил ей ещё раз. Результат тот же, что и с Тимой – абонент – не абонент.

- Да что ж такое, - вскрикнул Димон. – Что та-ко-е?! – повторил он, в такт слогам шлёпая ладонью по столу.

Что делать дальше, он не знал.

***

Дни в больничной палате тянулись медленно. По подоконнику барабанили капли дождя. Иногда они сменялись важно ходящими по нему голубями, своим недоумённым оранжевым глазом то и дело заглядывавшими в окно. Дождь часто сменялся солнцем, а солнце – ночью. Когда ни дождя, ни голубей не было, приходил ветер, и тогда, без кружений и прочих кленовых витиеватостей, за стеклом пролетали, опадая, дубовые листья. Особенно красиво им это удавалось ранним утром, до завтрака. Оно и понятно: зачем-то пожевав, а затем и вовсе проглотив непонятную клейстерную субстанцию, к тому же холодную, замечать прекрасное не так уж трудно.

Он лежал на койке у окна. Сначала его положили головой к окну и строго-настрого запрещали разворачиваться, но, в конце концов, его непокорное упрямство взяло верх. Мир за стеклом был несравненно лучше, чем «прелести» общей палаты. Однако и в таком положении был существенный минус – вечно искажённое ужасной гримасой лицо соседа справа. Это был мужчина неопределённого возраста с пробитой и наглухо перемотанной бинтами головой, который постоянно стонал, а по ночам бубнил что-то несвязное, и замолкал только во время дождя. Неясно было, в сознании он или нет, и если нет, то приходит ли в него вообще. А наяву, кроме врачей, к нему никто не приходил. Но был в этом мужчине и плюс – уж очень он на своей койке задержался. Несчастливая была койка. На ней уже трое умерли, а этот лежал смирнёхонько, кряхтел, правда, ходил под себя, но это ничего. К запахам привыкаешь быстро, главное – на их источник не смотреть. Поэтому мир за стеклом был прекрасен. До завтрака – особенно.

Сосед сзади, тот, что от входа слева, тоже был не подарок. Старый пердун, в прямом и переносном смысле. Брюзга и зануда. Вечно лежащий под всевозможными капельницами поборник морали и нравственности. Постоянно всем недовольный, к тому же с противным голосом и манерой говорить в нос. Этот хрен, о чём бы ни начал разглагольствовать, всегда вворачивал крепкое словцо, служившее и союзом и междометием, а также заменявшим любую иную часть речи, но делал это исключительно мастерски. Умение говорить матом, но не разговаривать на нём – старая школа, утерянная. Его приятно было бы слушать, если бы не вся чушь, которую он нёс, а заботили его проблемы исключительно пенсионерского толка. Когда к нему приходила его бабка, его ораторское мастерство, казалось, увеличивалось вдвое. После нескольких взаимных вопросов о самочувствии, они на чём свет стоит поносили всё и вся. Пели мотивно, да только слушать противно – бабка неуместно вклинивалась в певучие дедовские монологи, как погнутый камертон. Не бабское то дело – ораторское искусство.

Сосед сзади, который от входа справа, как и дед, тоже стал местным аборигеном. Поселился уже в девятой палате. Но если у деда болезней был целый пучок, и одна сменяла другую (казалось, что только этой нескончаемой сменой вся его жизнь и поддерживается), то у второго постояльца жизнь была скучнее. Отказывалась срастаться поломанная кость правой ноги. Было мужику тридцать шесть. Звали его Серёга. Бывший мент, а ныне охранник. Алкаш. Вообще-то, мент-алкаш – это нормально. Бывший мент – охранник – логично. А вот Серёга – это уже диагноз. Имя, как известно, накладывает на человека свой отпечаток. Серёга может быть хорошим другом, но вот человек он так себе. Мент – тому подтверждение. Короче, мент-охранник-Серёга – это знак свыше, судьба и карма в одном флаконе, клеймо на лоб и плевок в биографию. И женщину он выбрал себе соответствующую. Товарка. Хабалка. Быдло. Сварливая баба, кудахчущая. Резкая с врачами, стелющаяся перед «любимым Серёженькой». Если она пришла – жди беды после её ухода. Всем, кроме Серёги, настроение испортит. Этот не так лежит, тот не так смотрит, чем-то воняет, и вообще холодно, постельное – грязное, стены – унылые, освещение – тусклое. Она-то уйдёт, а униженные и оскорблённые доктора, измученные всем, чем только можно, относиться к оставшимся будут соответственно. Их понять можно, ибо впереди ещё целая смена, а эта сука, как специально, приходит в самом начале. Жалко Серёгу – дурак и неудачник, и болезнь у него паскудная, вроде как неизлечимая даже.

Лежать у окна было чудом и благом, позволявшим не видеть этих мерзких харь. Но что делать прикажете с острым слухом, в котором резонируют и усиливаются их паскудные голоса? Поэтому он смотрел на мир за стеклом, стараясь взглядом пронзить пространство и время, бесконечно ныряя в тёмное прошлое и каждый раз выныривая в светлом будущем. Но чаще получалось наоборот: прекрасные мечты рушились, и вновь приходилось доставать себя из-под обломков прошедших дней.

Жить настоящим не хотелось – всё в нём было печально, несмотря на то, что чувствовал он себя хорошо и явно шёл на поправку. И ещё в настоящем было слишком сыро.

Когда приходила мать, глаза её были мокрыми. Она держалась, конечно, улыбалась, но спокойно смотреть на потрёпанного сына не могла. Не было сомнений, что дома она плачет. И каждый её визит оставлял после себя горький привкус желчи и жалости, но сказать ей, что не хочет её видеть, он не мог.

Когда приходила Вика, глаза её тоже блестели. Голос был споен и вкрадчив, а тон – недоверчив. Наверное, она чувствовала свою вину. Больше всего он боялся, что она станет просить прощения. Чтобы этого не произошло, каждый раз, когда разговор сворачивал не в ту степь, он брал её за руку и держал за кончики пальцев. Это и её отвлекало, и ему тоже нравилось. Пальцы – самое красивое и приятное, что в ней было.

Димон, когда единственный раз припёрся, тоже подозрительно часто моргал. Но это, скорее всего, от вдумчивого любопытства. Он всё выспрашивал в мельчайших деталях. Приходилось отвечать. Соседи-сопалатники, естественно, при этом умолкали и прислушивались, чем ещё сильнее давили на психику. Но Димон был болтлив, и предупредить его дурацкий вопрос не удалось. Он прямо так и спросил: «Но ты не считаешь, что в этом я виноват? А то Вика во всём меня упрекает». Нет, он, конечно же, так не считал! А Димон, получив устраивавший его ответ, как-то разом потух, приумолк.

Но тот факт, что Вика о Димоне ни разу не упомянула, да и Димон лишь единственный раз вспомнил её имя, вызывал неподдельный интерес, проявлять который он не спешил. Не говорят – и не надо. Главное, чтобы всё это было не зря. И всё же: что между ними происходит?

В очередной раз задавшись столь интригующим вопросом, Тима впервые почувствовал себя неуверенно. Сегодня Вика как раз собиралась навестить его. Он давно начал подозревать, что она желает что-то ему сообщить, но всё никак не решается. Надо было помочь ей снять камень с души, но он не знал как.

Прошедшая ночь выдалась неспокойной, дождливой. Капли опять барабанили по жести подоконника. Он просыпался, наверное, раз десять, и каждый раз не мог понять, успевал ли заснуть или же только прикрывал глаза. Свет уличного фонаря не долетал до его окна, выходящего во внутренний двор больницы, и в темноте, очередной раз очнувшись от забытья, он подолгу смотрел на притихшего соседа справа, заинтригованно гадая, жив тот или уже нет.

Измученный бессонной ночью, под монотонное зудение старого пердуна и бесконечное шарканье тапок в коридоре, Тима уснул крепким, вполне здоровым сном, наполненным образами любимой девушки…

- Почему он умер, профессор?

«Профессор» профессором не был, и его покоробило столь лживое и пренебрежительное, как ему показалось, обращение, но делать замечание посетительнице он не стал.

- С точки зрения медицины, все люди умирают потому, что у них останавливается сердце.

- Вы же понимаете, что я не это хотела сказать?

- Понимаю. Вы, вероятно, хотели спросить – от чего? Так знайте: он умер от тоски, - внешне оставаясь спокойным и доброжелательным, ответил доктор.

- Так разве бывает? – спросила девушка, и на глаза её вновь навернулись слёзы.

Где-то в глубине души доктор недовольно поморщился. Девушка была хороша собой, но вызывала у него стойкую, брезгливую неприязнь. Фактически, она убила человека, не приложив к этому ни рук, ни каких бы то ни было стараний. С другой стороны, он извёл себя сам – с интеллигентами такое бывает. И всё же она была ему неприятна, но он старался не выказывать этого. Стоя у окна, доктор достал сигарету и мял её пальцами. Крупинки табака падали на подоконник. За стеклом, на больничном дворе, кружились, опадая, дубовые листья.

- К сожалению – да, бывает, хоть научного термина для данного явления и не придумано.

Опёршись локтями на стол, девушка уткнулась лицом в ладони и сильно всхлипнула. В искренности слёз доктор не сомневался, но жаль её ему не было. Больше он думал об умершем пациенте.

Парень шёл на поправку, но все симптомы депрессивного психоза налицо. Спустя какое-то время он перестал с кем бы то ни было контактировать по собственной инициативе, однако охотно и длинносложно отвечал, если с ним заговорить первым. Высказывания его были абсолютно адекватны, логичны, речь изобиловала хитрыми словарными оборотами. Взгляд в глаза держал он уверенно, при том не моргал, но и первым наладить зрительный контакт не стремился. Лишних телодвижений не совершал. Мучился утренним тремором. Подолгу сидел не шевелясь, но чаще стоял у окна и теребил пальцами стержень, крутил его, гнул, прямо как доктор сейчас трепал сигарету…

Тут доктор вынырнул из глубины собственных мыслей, заметив, что сигарету сломал и усиленно мнёт пальцами обнажившийся табак.

Недавно он бросил курить.

…Да, парень гнул, иногда грыз стержень, которым писал. Писал он мало, но каждый день. Писательские привычки у него были странные. Например, он никогда не пользовался авторучкой, всегда доставая из корпуса стержень, с которым после этого не расставался, пока тот не опустеет. Когда паста в стержне заканчивалась, он просил дать ему карандаш, который непременно ломал пополам, а заточенный огрызок вставлял в носимую на шее в качестве медальона гильзу. Когда огрызок стирался, либо ломался грифель, он снова просил дать ему ручку, причём обязательно целую, и вновь доставал из неё стрежень. Это повторялось часто, ибо большую часть бумаги занимали отнюдь не буквы, а руны и непонятные загогулины, больше похожие на арабскую вязь, густо окаймлявшие написанный текст…

Девушка, казалось, не дышала. Она так и продолжала сидеть, не рыдая и больше не всхлипывая, не шевелясь, вообще не подавая никаких признаков жизни. Устав смотреть на это изваяние в сером брючном костюме, доктор отошёл от окна, по ходу бесшумно подвинув своё рабочее кресло, прошёл в угол кабинета и достал из шкафа то, что порождало его нелюбовь. Вернувшись на своё место, он бросил перед девушкой ЭТО.

Когда на стол бросают кожаную папку с документами, раздаётся глухой, но резкий шлепок. Когда падает картонная папка с материалами подшитого в неё дела – звук ещё более глух и печален. Красиво хрустит газета. Сочно чмокает, закрываясь, толстый фолиант. А стопка перетянутых серой верёвочкой листов опустилась на стол почти беззвучно, ибо веса практически не имела, и была очень тонкой и ещё более мягкой. Но девушка этот звук услышала и встрепенулась. Сдвинув ладони к вискам, она молча смотрела на сильно измятые, а затем, видимо, расправленные бумаги.

- Это вам от меня. Он не хотел чтобы вы читали это, но ему теперь всё равно, а вы… - доктор замялся, не в силах подыскать подходящие культурные слова, - в общем, забирайте.

Девушка нерешительно вытянула руку и длинным вульгарно наманикюренным пальцем сдавила стопку бумаг, только теперь осознав насколько их мало. Подвинув их ближе, она всмотрелась в первые строки верхнего листа, и тут же издала такой звук, будто подавилась. К горлу подкатил ком, отступившие, казалось, слёзы снова наполнили глаза и сделали мир нечётким. Этот почерк она узнала сразу, хоть и не видела уже почти десять лет…

- Представляешь, какая ерунда может иногда присниться, - грустно выдохнув, жалобно произнесла Вика. – Даже стыдно.

- Зачем тогда рассказываешь, если стыдно? – искренне удивился Тима.

- Не знаю. Просто это касается тебя, вот и решила рассказать.

- Да, в моём положении рассказы о собственной смерти очень ободряют, - Тима усмехнулся и с игривым интересом заглянул ей в глаза. – Но почему ты решила, что убитая горем девушка – это именно ты?

- Это очень странный сон, мне такие раньше никогда не снились. Я-то в нём даже не участвовала напрямую, а как бы видела всё со стороны, сверху, будто в камеру наблюдения смотрела. И уж себя-то не узнать было трудно. При этом я переживала все чувства самой себя видимой со стороны.

- Ладно. Но почему умерший – именно я, если меня в кадре не было?

Скривив губы и пожав плечами, Вика изобразила удивление.

- Но ведь подчерк я узнала именно твой.

- Неужели ты его помнишь? – теперь уже удивился Тима.

- Наверное, нет. Я никогда не задумывалась об этом прежде, но увидела и сразу узнала. Так что теперь никаких сомнений – да, помню. А ты бы мой почерк узнал? – спросила она, и в её голосе промелькнули сомнения и надежды.

«Что за чушь у неё в голове? – подумал Тима. – Растут бабы, взрослеют, стареют, а глупые вопросы задавать не перестают. Только Алиса…, - и тут он прервал поток своих рассуждений, поймав себя на том, что его мысль намного опережает слова, безрассудно подбираемые для её оформления». Только Алиса была не такой. Она никогда не задавала глупых вопросов, а главное – не утруждала его ожиданием ответов на них. Неожиданно вспомнив Алису, Тима понял, что до обидного давно о ней не вспоминал. Он смутился, зло пнул аккуратную кучку дубовых листьев и, не предлагая Вике присесть, плюхнулся на стоящую рядом скамейку. Это был первый раз, когда ему разрешили выйти на прогулку. Он догадывался, что это Вика выпросила разрешение у лечащего врача, но спросить её об этом напрямую отчего-то не решался.

- Ты устал? – стоя рядом, заботливо спросила она.

- Нет, - буркнул Тима, злясь на самого себя. – Сначала я лежал, потом ходил, теперь, думаю, пришла пора и посидеть. Ты не против?

- Разве я могу быть против? – улыбаясь, игриво ответила Вика и неожиданно села к нему на колени вполоборота. – Тебе не тяжело?

- Ну что ты! Твои восемьдесят килограмм я выдержу с лёгкостью.

- Был бы ты здоров, дала бы тебе затрещину, - шутя, пригрозила Вика, изобразив в воздухе полёт растопыренной пятерни.

- А что, уже девяносто?

- Вообще-то, пятьдесят четыре.

- Это с каблуками?

- Это без всего. Так узнал бы?

- Что? – не понял Тима, задумавшись о «без всего».

- Почерк узнал бы?

- Во сне – не знаю, может быть, а наяву – точно нет.

- Почему ты говоришь об этом с такой уверенностью? – спросила Вика, и Тима расслышал в этом вопросе обиду.

- Потому что, если уверенности нет внутри, то в голосе она быть обязана, - выпалил Тима.

- Ты вправду так думаешь?

- Нет, но меня так учили, и я принял это за истину. Что бы ни произошло, главное – не мямлить.

- Это правильно. Как её зовут?

- Кого? – наигранно нагло спросил Тима, но ему всё же показалось, что промямлил.

- Женщину, которая тебя этому научила, - невозмутимо ответила Вика. – Только не спрашивай, почему я решила, что это именно женщина.

- А почему ты так решила? – делано возмутился Тима. – Только не отвечай, потому что и я на твой вопрос тоже не отвечу.

- Почему? Потому что я её знаю, и ты хочешь скрыть вашу связь?

- Потому что я в твоё прошлое не лезу, и ты моё не вороши. Тем более что вы с ней не знакомы.

- Да ты и в моё настоящее не лезешь, вот что мне обидно…

- Недостойное занятие – лезть в чужую семейную жизнь. Да, этому меня тоже научила она.

- А если никакой семейной жизни нет?

- Не понял? – удивился Тима, скривив глупую гримасу.

Так и рухнула, толком не начавшись, их первая ссора. Тима с удивлением посмотрел на Вику. Она ответила ему взглядом снисходительным и добрым, каким смотрят на безобидного сумасшедшего, соскользнула с его коленей и уставилась вдаль. Повисло молчание. Чувствуя психологическое превосходство, Вика играла свою игру. Лёгкий порыв ветра бросил на их скамейку несколько светло-коричневых листьев.

- Интересно: почему дубовые листья не краснеют и не желтеют, если изначально они зелёные? – вдруг спросила Вика, взяв один из листочков за черешок и покручивая его двумя пальцами.

- Потому что жёлтый – измена, а красный – удаление, - ответил Тима, как загипнотизированный глядя на листок.

- А коричневый – говно, как вся наша жизнь…

- И давно это тебя на бытовую философию потянуло?

- Да так, недавно. Это болезнь, которая, наверно, передаётся половым путём. Хотя один из доморощенных философов уверен в обратном.

- Вы что, поссорились?

- Почти. Развелись.

- Как?! – воскликнул Тима. – Уже?

Вика странно на него посмотрела, открыла рот, но ничего не сказала, лишь вздохнув. А затем:

- У меня в кафе увели перчатки, и я полюбила другого…

Тима всё понял.

- Это то, о чём ты хотела мне сообщить, но всё никак не решалась? Почему? Неужели обязательно ссориться, чтобы высказать друг другу правду?

- Здесь можно курить? – спросила Вика, доставая из сумочки сигареты.

- Наверное, можно. Или нельзя. Я не знаю, - ответил Тима, - но тоже закурю, пожалуй, хотя уже начал подумывать, что брошу.

Они сидели на холодной скамейке, и Вика долго и нудно, с кучей лишних слов, как у женщин водится, в обратной последовательности разворачивала историю своей семейной жизни. Тима слушал сосредоточенно, но информация, заглушаемая собственными мыслями, по большей части скользила мимо. Ясно было одно: друга он потерял. Оставалось понять, стоит ли того любимая девушка.

На город наползали тучи. Разыгравшийся ветер, предвестник ненастья, нагонял тревогу. А листья всё падали и падали, и Тима, стряхнув один из них с Викиных волос, с грустью подумал, что скоро их не останется вовсе. Ему было жаль листьев, он к ним привык. «Если не выпишут раньше, - подумал Тима, - придётся привыкать к уже опавшим. А ведь из окна их совсем не видно»…

Глава 14

***

«Какой блядский цвет, - подумал Димон, жёлтой футболкой вытирая разлитый по столу чай». Эта цыплячья футболка с глупой чёрной надписью «I love my wife» ему никогда не нравилась, но сказать об этом жене он не решался – обидится. Её же чёрная футболка с жёлтыми буквами «One man – one love» раздражала его ещё сильнее, но и с этим он поделать ничего не мог. Теперь же у него был полный карт-бланш, и он при первой же возможности не преминул им воспользоваться.

Вообще, развод не сильно задел его. Димон не страдал, не переживал, и на первых порах относился к этому факту своей биографии даже с юмором. А что оставалось делать? Не можешь переломить ситуацию – посмейся над ней. И над собой заодно. И вообще, смех продлевает жизнь. Так говорят. Но он в этом уверен не был. Посмеялся, ещё посмеялся, да и загрустил, ведь было отчего.

Неприятный разговор состоялся с матерью, которая, вопреки логике и всем ожиданиям, его не поддержала. Страшновато было встретить где-нибудь мать Вики и попасть под её бросающий молнии взгляд. Он не забыл ещё её бесноватые умалишённые глаза, которые пылали на их свадьбе – ну как же, такое событие, единственная дочь… чёрт бы её драл. И на работе все как взбесились: от женщин – сочувствие в глаза и ехидные недомолвки за спиной, от мужчин – колкие остроты, ценные советы, «очень ценные» советы, и пожелания приятных моментов с какой-нибудь красоткой, пускай и за деньги. И даже соседи, суки, постарались, влезли со своими вопросами. И продавщица Зина из магазина на первом этаже. И заметивший исчезновение кольца охранник с платной парковки. Короче говоря, достали, обложили как волка флажками, и гнали куда-то. Наверное, на номера.

Но Димон волком не был, не был и волчонком, и прыгать через флажки не собирался. Он пошёл проверенным путём – воспользовавшись пожеланием коллег-мужчин, после недолгих поисков, вызвал себе женщину на дом.

Хоть и распутный балагур, но воспитанный в строгости, он долго и старательно приводил в порядок свою охолощённую берлогу. Это даже не берлога была, скорее – солдатский бардак. Димон пропылесосил, и пол помыл, и посуду, пыль протёр, кровать заправил, пепельницу вытряхнул и мусор вынес. Запыхавшись, вздохнул облегчённо. Осмотрелся – не то. Расстроился. Заварил чай, закурил, и тут – БАЦ! – такая напасть. Нещадно растягивая ворот, стянул эту мерзкую футболку, в которой с вызовом собирался предстать перед девятнадцатилетней (если верить объявлению, выглядела-то она на все шестнадцать) жрицей любви, и вытер ей жидкость, ей же собрал гущу, ей же, сложив вчетверо, попытался вытереть стол насухо, что получилось совсем плохо. Стирать эту гадость он не собирался, и отправил жёлтую тряпочку прямиком в пустое мусорное ведро, решив встретить девицу облегчённого поведения голой волосатой грудью, увенчанной жирным крестиком на не менее жирной серебряной цепочке.

Девица была хороша собой. Девятнадцати ей, конечно же, не было; по крайней мере, Димон в этом не сомневался и в тайне надеялся, что есть хотя бы восемнадцать. Неопытная молодость пёрла из всех её щелей. Мокренькая сучка то лежала бревно бревном, то не в такт извивалась и подёргивалась. Очевидно стыдясь блядских криков, она нездорово охала и ахала, сильно закатывала глаза, словно стараясь разглядеть собственный мозг, и чрезмерно активно впивалась когтями в его спину (с его, безусловно, предварительного разрешения). Прогибалась девчонка плохо, да и спина её не обладала теми изгибами и грацией линий, что были у Вики. Её же феллятивные способности не выдерживали никакой критики вовсе.

Всё Димону пришлось делать самому. Только этого ему и надо было.

- А ты ничего, - сказал он, смотря в потолок и левой рукой поглаживая её ляжку. – Я в тебе не ошибся. Давно работаешь?

- Нет, - кротко ответила девчонка.

- Я заметил, - довольно хмыкнул Димон, гордый своей проницательностью. – Но работы много?

- Хватает, на новеньких всегда спрос.

- Что, прямо так и спрашивают?

- Я не знаю, кого и как вы спрашиваете, но то, что нас рекомендуют – это точно. Давят на похоть, на самое низменное. Человека с сомнениями или неопределёнными требованиями убедить в чём-либо очень легко.

- Ты, случайно, на психолога не учишься? – заинтриговано протянул Димон, и его рука поднялась чуть выше.

- Нет, но книжки по психологии читать люблю, - на выдохе ответила девчонка, плотно стиснув бёдра.

Собираясь с силами, надо было потянуть время, поговорить о чём-то ещё, но что спросить Димон не знал, и задал первый пришедший на ум вопрос:

- Выпить хочешь?

- Я не пью.

- Совсем или только на работе?

- Совсем.

- Тогда, может, пойдём перекурим?

- И не курю, - усмехнулась девчонка, - даже не пробовала никогда.

- Какое досадное упущение, - заключил Димон. – А я, пожалуй, пыхну.

Как плащ, накинув на плечи служивший покрывалом пушистый плед, Димон прошлёпал на балкон. Первая эйфория растаяла в его крови без следа. Спокойствие, неизменно преследующее первую радость завершившейся близости – тоже. Был в девчонке какой-то подвох, подковырка. Ощущение неправильности давило чисто физически. Часто и глубоко затягиваясь, Димон «поплыл». Отправив окурок в первый и последний полёт, поигрывая слюной, чтобы смыть вяжущую горечь, он вернулся обратно в комнату.

Девчонка сидела на кровати, прижавшись спиной к подушке и, поджав ноги к груди и поигрывая пальцами, с любопытством разглядывала свой педикюр.

- Тебе нравится этот оттенок розового? – спросила она, застыв под изучающим взглядом Димона.

- Не нравится, - ответил он. – Пошло.

- А по-моему мило. А какой цвет тебе нравится?

- Фиолетовый, - сказал Димон, подсел к девчонке и пощекотал её ступню.

Девчонка засмеялась.

- Фиолетовый-баклажан или фиолетовый-лавандовый?

- Тёмно-пурпурный с отливом в глубокий синий, - поправил её Димон, сам не представляя, как выглядит то, что он сейчас сказал.

- Да ты консерватор, - промяукала девчонка, ластясь к нему. – Любишь порядок и строгость?

- Только строгость, - сказал, как отрезал, Димон.

- Тогда будь со мной строгим.

Повинуясь её рукам, он звездой раскинулся на простыне. Девчонка оседлала Димона и прижала его руки к своим маленьким грудям. Наивно заглянув в глаза, она склонилась над его лицом, лукаво улыбнулась и медленно поползла вниз-назад. Не чувствуя ни её нежности, ни своего возбуждения, Димон отвернулся к окну и спросил:

- Как хоть тебя зовут?

- Ты заказывал Анни? Ты её получил, - не прекращая поцелуев, выпалила девчонка.

- А мама тебя как называет? Аня? Или Анька?

- Софи.

- Стало быть, Софья? А где логика?

- А логики нет. В мире есть только причинно-следственные связи.

- И хаос, - согласно добавил Димон.

Он вдруг всё понял. Понял, что наивная простота этой девчонки кроется отнюдь не в неопытности. Просто ей самой нравится то, что она делает. И как она это делает. Процесс. Простые мгновения, которые никогда не станут совершенными, потому что она сама себя поставила вне выигрышной ситуации. Сартра она, конечно, не читала, несмотря на выбранный псевдоним, – психологи философов не любят, - и поэтому никогда своего положения не поймёт. С таким слепым энтузиазмом её ждёт большое будущее, только не очень светлое, и когда оно настанет, будет уже слишком поздно.

Димону стало жаль старательную девчонку. Димону стало грустно. Ещё несколько минут он продолжал смотреть в тёмное окно, но природа и девичьи старания взяли своё.

Наблюдая за процессом и раздавая ценные указания, он медленно погружался в мир пустоты и хаоса. Впереди его ждала целая ночь, спать которой он не собирался. Длинная ночь. Оплаченная.

Он очнулся от мягких толчков в плечо.

- Просыпайся, - шептала Софи-Анни, - утро уже.

- И что? – не понял Димон.

- Мне пора.

- А-а-а, - протянул он, - ну, давай, собирайся.

Не вылезая из-под одеяла, Софи-Анни проскользнула над ним, не задев ни единой частью тела, лишь длинными волосами махнув по лицу. Бесшумно и быстро, она на цыпочках прошла в ванную и закрылась там. Услышав шум воды, Димон с кряхтением сел на кровати, и с наслаждением уставился в никуда, что удавалось ему только тем утром, когда его будили, и только если это был не будильник. Физика этого процесса занимала его давно; он силился его осмыслить: ведь если взгляд куда-то устремлён, значит должен на чём-то остановиться, даже на этом «чём-то» не фокусируясь?

Вернувшись обратно в бренный и понятный мир, ещё раз крякнув, он, пыхтя, проследовал на кухню. Пшикнув, зашипел газ. Глухо ударила сковородка. Из раскрытой дверцы холодильника вырвалось немного холодка. На столе образовались маслёнка и три яйца. Занятый привычными приготовлениями, Димон ни о чём не думал. Всё было просто и понятно. Всё было как прежде: в душе плещется женщина, он готовит завтрак. О чём тут можно думать, даже не ясно.

Когда Софи-Анни вышла из ванной, она была совершенно не похожа на себя вчерашнюю, и дело обстояло не в причёске и косметике. Добрый взгляд из-под пушистых ресниц не казался больше наивным, плавные движения вдруг стали упругими, пружинящими, и в нежном голосе тоже чего-то недоставало, как в гитаре с оборванной первой струной.

- Садись, позавтракаем, - сказал Димон и, приглашая, отодвинул для неё стул.

- Я по утрам не ем, - деловито заявила Софи-Анни.

- Не пьёшь, не куришь, не завтракаешь, - затараторил Димон, отведя глаза на остывающую яичницу. – Как же ты живёшь?

- Трезво дышу полной грудью, ощущая лёгкость во всём теле, - хохотнула Софи-Анни, - но чашечку зелёного чая выпью.

- Может, чёрного? – неуверенно спросил Димон. Расставаться с девчонкой вот так ему отчего-то не хотелось.

- Ну, если зелёного нет, тогда я, пожалуй, пойду, - поджав губы, ответила она, - только соберу быстренько вещи.

Вещей было не много, но разбросаны они оказались повсюду. Сумочка, телефон, косметичка, неиспользованные презервативы, флакончик «Мирамистина», ещё какая-то лабуда… когда, зачем и как её вещи успели разлететься по его квартире, Димон понять не мог. Глядя как длинная невесомая фигура мечется по комнате набивая сумку барахлом, Димон решил пошутить:

- Трусы не забыла? – и тут же добавил: - И почему все женщины уходят от меня в такой спешке?

- Не знаю на счёт всех, но твоя жена так торопилась, что кое-что явно забыла.

- Ты откуда про жену знаешь? – присвистнул от удивления Димон.

- Вторая щётка в стаканчике, причём розовая, пудровый дезодорант и прокладки в шкафчике. Я надеюсь, не ты ими пользуешься?

- А я-то думаю, что это мне так глаза мозолит. А всё просто оказывается. Наверное, она ещё много чего здесь оставила, а я к этому настолько привык, что не замечаю.

- Не переживай, - стоя перед ним, улыбнулась Софи-Анни, закончившая сборы, - она не просто так это оставила.

- А зачем?

- Метит территорию, других отпугивает, рассматривает вариант возвращения. Не факт, конечно, но как возможный вариант – вполне. Ну, я пошла?

- Да куда ты пойдёшь, Софи, давай я тебя подвезу, что ли.

- Не надо, я вызову такси. И не называй меня так, пожалуйста. Для тебя я – Анни. Договорились?

- Как хочешь, - отмахнулся от неё Димон и направился обратно на кухню.

«Шлюха, она и есть шлюха, - беззлобно подумал он». Услышав цоканье надеваемых каблучков, крикнул:

- И дверью сильно не хлопай, не люблю.

И тут же, услышав тихий щелчок замка, нежно добавил сам для себя:

- Ещё увидимся…

***

Когда умер дед, Тима сильно переживал. Он любил этого простого и добродушного старика с огромной плешью и щетиной на дряблых впалых щеках. Дед был очень умным человеком, образованным, но своими университетами никогда не хвалился, поставив во главу угла саморазвитие ещё задолго до того, как это стало трендом. За свою долгую жизнь он прочитал тысячи книг, чем занимался до самого последнего дня. Впрочем, точно неизвестно, читал ли он что-нибудь накануне смерти, кроме бесплатно распространяемой «Царскосёлки», так и оставшейся лежать раскрытой на диване. Только в его домашней библиотеке, в огромном, собственноручно сделанном книжном стеллаже, Тима насчитал шестьсот семьдесят две книги. Несомненно, что дед прочитал их все, ведь он никогда не волок в дом то, что читать не собирался, а то, что начал, всегда дочитывал до корки, даже если ему это не нравилось. Своей библиотекой он гордился. В ней было, как Тиме казалось, всё: от малого атласа мира (если его можно читать, конечно) до «Ушинского в Петербурге» Зажурило. Не чурался дед и современной боевой фантастики, которой щедро снабжал его Тима в период подросткового увлечения, ибо никто больше читать её не хотел, а поделиться с кем-нибудь требовалось.

Когда дед умер, из его квартиры выбросили всё, кроме инструментов, мебели, посуды, двух таджикистанских ковров, банок с консервированными огурцами, трёх бутылок водки и книг. Собственно, кроме одежды, старой электробритвы «Харьков» и всего этого, у деда ничего больше и не было, поэтому выкинули только бритву и одежду. Три года квартира пустовала – сдавать её попросту не решались. Иногда Тима ночевал в ней, чтобы не заваливаться домой среди ночи пьяным в брабодан. Всегда один. О чём в такие ночи думала мать, можно было только догадываться, но, скорее всего, своим ошибочным мыслям она только радовалась, ибо на возвратившегося блудного сына поглядывала с усмешкой. О чём она думала теперь, когда сын открыто связался с любовью детства, и догадываться было не нужно.

Как только Тиму выписали из больницы, он поспешил выписаться и от матери. Ну как выписаться – попросту съехать. Конечно, разгорелся столь скоропалительной решимостью он не сам. Матери, разумеется, всё поведал иначе. Она всё понимала, но ничего не сказала. Схватив предметы первой необходимости и Вику с её чемоданами, Тима спешил начать самостоятельную жизнь. Самостоятельную, но под чутким женским началом.

Поначалу всё шло неплохо. Жрать Викину стряпню было тяжеловато, но он видел, как она старается, и давился. В свои выходные Тима готовил ужин сам, что было в радость, а днём бегал к маме поесть супчику, к которому был приучен с детства. У самого с супами не ладилось, зато спагетти и жареное мясо удавались ему на славу. Еда – это важно, но всё ж таки мелочь. Были вопросы и пострашнее. Например, с Викой приходилось спать. Вот уж где ужас оказался действительно ужасным. Её ненасытность выжимала из Тимы все соки, её настойчивость сметала любые преграды, её требования были столь изощрёнными и ультимативными, что не оставалось никаких сомнений – это крепко вбитые в голову привычки, вбитые жизнью с другим мужчиной. Противно было, но он терпел, страдал и мучился, но старался. А потом с ней приходилось спать по-настоящему – под одним одеялом. Тут он терпел полное фиаско. Привыкший натягивать одеяло по самые уши и прижимать собой его левый край, Тиме было трудно заснуть, оттого что Вика привыкла сворачиваться клубком, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. В итоге, даже двуспального одеяла на полутораспальной кровати хватало фактически только ей, ему же приходилось плотно-плотно прижиматься к «кокону», чтобы иметь хоть чуточку уютного тепла.

К слову, новая кровать со всеми спальными принадлежностями была выдвинута как первое Викино требование в их совместной жизни. От двух одеял она упорно отказывалась, выдвигая совсем уж малограмотные невесомые доводы, истину которых, сколь ни силился, Тима постичь не сумел.

Выбор новой мебели – дело сложное и долгое, поэтому кровать и матрас выбрали из тех, что были в наличии. Соответственно купили то, что не очень-то нравилось обоим. Но после этого Вика сразу захотела новый кухонный стол, и обязательно, чтоб стеклянный. Купили. За столом последовал шкаф, за шкафом – комод на десять ящиков, за комодом – три зеркала в прихожей, чтоб видеть себя со всех сторон одновременно. Пожелания Вики множились, словно муравьи в муравейнике. Финансовые резервы Тимы таяли, как сухой лёд – без следа и запаха, что и стало причиной первых высказанных сожительских недовольств. Высказанных, естественно, Викой. Высказанных мягко, как бы между прочим, но с плохо скрываемым разочарованием в глазах.

Хуже дело обстояло с остальным имуществом. Проявив несвойственную для себя настойчивость, выбрасывать ковры Тима отказался наотрез. Рука не поднималась отправить на помойку шерстяное великолепие, пёстро украшенное хитрым, почти психоделическим, красно-жёлто-ультрамариновым узором. Свернув в трубочку, Тима, скрепя сердце, затолкал ковры под кровать и принялся ждать, что же ещё вызовет негодование любимой. Долго ждать не пришлось. Следом роковой час настал для посуды, которой, по её мнению, во-первых, было слишком много, а во-вторых, её устаревшая «советскость» не выдерживала никакой критики. Кроме того, такая посуда – стыдоба и срам, не дай Бог кто увидит. Ладно, с этим не сложно было согласиться, но когда дело дошло до книг…

Книги Вику раздражали. Всё в них было не так: слишком много, место занимают, пыль собирают не хуже ковров, скучные, не интересные, бесполезные, читать их никто никогда не будет, да и зачем они вообще нужны в век интернета? Доля правды в этих словах была бесспорна. Но правда у каждого своя, а истина, как известно, всего одна, и другой быть не может, и заменить её нечем. Но как донести столь простые догмы до женщины, которая искренне полагает, что Чаковский и Чуковский – это неправильно написанный Чайковский?

Выбрасывать книги Тима отказался, но пыль на стеллаже протёр основательно, не забыв при этом найти парочку действительно интересных книг, которые со всем усердием и прилежностью целых две недели показательно читал по вечерам. А вечера его от совместного проживания с женщиной, но не мамой, изменились мало, зато сильно, и, естественно, не в лучшую сторону. Он и раньше, закрывшись в своей комнате, читал от ужина до вечерней чистки зубов, а потом ещё и после. Теперь же ему приходилось слушать телевизор, музыку, диалоги романтических комедий и навязчивый Викин трёп, а что хуже того – на трёп отвечать умно и заинтересованно, а комедии порой приходилось ещё и смотреть, причём лёжа, да ещё и в обнимку. Информация, как ссанина, лилась в его чуткие уши. Информация абсолютно ненужная, даже вредная и при том раздражающая. В общем, какое-то время книги удавалось отстаивать.

Но это время далось ему непросто. Когда Вике в очередной раз «всё надоело», её неудержимо тянуло гулять. Поздняя осень – время не из приятных, даже в Царском Селе. После трудового дня, когда мозг переполнен думанными-передуманными мыслями, ищущими выхода или поддержки, а желудок не всегда вкусным ужином, здоровый организм требует тишины и спокойствия, столь необходимых для переваривания идей и пищи. Но это у нормальных людей. У Вики же всё обстояло иначе: после офиса и машины ей хотелось на воздух, чтобы пройтись после еды и поболтать перед сном. Так они и бродили вокруг прилегающих к дому кварталов, по бульварам и аллеям, под красными фонарями, под моросящим дождём, на пронизывающем ветру и среди вечерней нечисти и прочего быдла. Благо, случались такие припадки у Вики не часто, но от недели к неделе всё чаще и чаще. Что самое печальное, так это то, что подобный променад не отменял всех прочих составляющих вечернего моциона. Всё чаще Тима вспоминал, как наставляла его Алиса: учись жертвовать малым, говорила она, и не ищи в своих жертвах выгоды – просто отказывайся от лишнего. Вот он со спокойной душой и отказывался от очередной порции чтения; хоть и не мог назвать эту жертву «малой», а чтение «лишним», а всё ж таки шумы улиц, монотонный Викин бубнёж и его ритмичные поддакивания были лучше прочих звуков, наполнявших его новое жилище. Таким образом, пусть ненадолго, с жертвой и всего на полчасика, но он вырывался из того хомута, что с каждым днём всё сильнее и сильнее затягивался на его шее – хомута раздражителей, отказаться от которых он мог лишь вместе с их первопричиной. Мало-помалу он втянулся в такие прогулки и даже сам нередко становился инициатором, разумно назначив их меньшим из зол. И всё было бы хорошо, если бы не пошёл снег. Снег в декабре… какой кошмар! Вика снег не любила, особенно первый – мокрый и тающий.

О своей жизни с Димоном Вика предпочитала не рассказывать, больше расспрашивая Тиму о его недавнем прошлом, в котором они так долго не виделись. Тима нехотя, с улыбками и ужимками, отвечал на самые каверзные вопросы, ведь по большому счёту ему и рассказывать-то было не о чем. Первые порывы влюблённости сходили на «нет». Закрывать глаза на убогость Тиминого бытия становилось трудно, и Вика всё больше тяготилась собственным прошлым. Она скучала по нему. Особенно сильно её тянуло в рестораны. Рестораны, которые Тима терпеть не мог, а многие из которых не мог себе и позволить.

Надувная лодка сожительского счастья затрещала по швам.

И грянул гром…

- Где они? – едва сдерживая гнев, спросил Тима.

- Кто? – будто ничего не понимая, выпучила глаза Вика.

- Книги где, я спрашиваю.

- Какие?

- Вторая полка, справа. Восемь штук.

- Ах, ты об этом, - легко, как ни в чём не бывало, выдохнула Вика. – Я их продала.

- Кому? – голос Тимы прозвучал бесцветно.

- Ну, я поинтересовалась в скупке, какие книги у них чаще всего спрашивают. Они, не задумываясь, сказали, что Ремарка спрашивают постоянно, но его у них никогда нет – он в моде, и поэтому его никто не приносит. Я сразу поняла, что нормальной цены они не предложат, и решила подать объявление. Не поверишь, но мне в тот же день позвонили. Тима, дорогой, это же целое состояние: первый перевод, первые издания, почти полное собрание. Я уверена, что среди этой макулатуры ещё немало ценного. А на вырученные деньги мы хорошо отдохнём в «Сорбете». Новый год же на носу…

Сжав кулаки, Тима зеленел от подступающей ярости.

- Отлично, - выдохнув, наконец, ответил он, - великолепно. Только кто ж деньгами классику меряет?

- Да будет тебе, Тим. Это же нудятина и безысходность. Вечные беженцы, лишенцы и обделённые, бродят по какому-нибудь городу, страдают, пьют водку, вино и кальвадос. Вечная классика разной бывает, а в этой, я тебя уверяю, ничего ценного нет.

- Ты читала Ремарка? – удивился Тима, и, обескураженный, обмяк.

- Я – нет, но девчонки на работе восхищались.

- Вон оно что, - расхохотался было Тима, но тут же умолк. – А познакомь меня с ними, мне начитанные нравятся. Среди них блондинки есть?

- И блондинки, и брюнетки, и в попу дают, - злобно прыснула сражённая Вика, - ты ведь об этом только и мечтаешь, да?!

Защищать Ремарка Тима не собирался. А зачем? Дутый лев, алкоголик, нашедший и плотно занявший свою нишу, к тому же – чисто коммерческий писатель: возвысился на «На западном фронте…» и «Трёх товарищах», и пошло-поехало, одно и тоже, из пустого в порожнее. Так что Вика в своих поверхностных выводах оказалась совершенно права. Впрочем, будь это не так, всё равно никто не смог бы убедить её в обратном. А вот то, что она так легко повелась и бурно отреагировала на дешёвую провокацию с подружками, было тревожным звоночком, причём уже далеко не первым.

Столько лет не замечаемая, в совместном быту Викина ограниченность попёрла изо всех щелей. Недавно, например, она купила хлеб с отрубями, и слышать ничего не желала о том, что отруби – отход мучного производства, который первым начали добавлять в блокадный хлеб. Её контраргумент был убийственным: блокада была давно, тогда люди были тёмные и понятия о пользе отрубей не имели, а теперь об этом знают все, кто следит за своим здоровьем, а для тех, кто не следит и не знает, всё на упаковке популярно расписано.

Всё это и многое другое Тима передумал буквально за одну секунду. Надо было успокоиться. Заложив руки за спину, он отвернулся от неё, прошёл вдоль стеллажа и остановился у дальнего его края. Пробежался по потрёпанным корешкам, внимательно, как с надгробий, читая фамилии давно умерших авторов. Боковым зрением он видел, что Вика не сводит с него злых глаз. Он не знал, как без грубости ответить на её глупый вопрос-упрёк. Он ждал.

- Ну что ты молчишь? – не выдержала Вика. – Об анальном сексе замечтался? Да, я его не приемлю. Хочешь меня этим упрекнуть?

- Я об этом ни слова не сказал, - выждав ещё чуть-чуть, отозвался Тима. – А вообще, слишком много вопросов. Но если бы я и хотел в чём-либо тебя упрекнуть, так только в том, что в моей жизни есть вещи, касаться которых нельзя даже тебе, а ты понять этого упорно не желаешь.

- Намекаешь на то, что я глупая, да?

- Нет. Но вектор твоих мыслей носит исключительно деструктивный характер. Ты слишком импульсивная, себе на уме, и слышишь только то, что хочешь слышать.

- Значит, глупая, - угрожающим тоном заключила Вика.

- Вообще-то, я и этого не сказал, но раз ты настаиваешь…

- Не сказал, но подумал.

- Вообще-то, не подумал, но раз ты и на этом настаиваешь…

Вика зло выдохнула.

- Ты поссориться хочешь? – спросила она.

- Вообще-то, нет, но раз ты продолжаешь настаивать на своём…

Вика не выдержала. Фыркнув, она быстро проскочила в ванную и закрылась там. Что происходило в его маленькой ванной комнате, он не знал, - не слышал, мешала включённая вода,- но, вольготно развалившись на кровати, с радостным упоением подумал: «До чего же она предсказуемая. Такая же, как все. А, значит, всё таки глупая». Закрыв глаза, он лежал, позабыв об утерянных книгах. Его обуяла странная лёгкость, пришедшая с осознанием того факта, что ругаться, оказывается, бывает настолько легко; особенно легко, если ты ни в чём не виноват и при этом уверен в своём умственном превосходстве. Викин примитивизм и всё, чем легко было вывести её из себя, он просчитал давно.

А ещё он давно засёк хорошо маскируемую ею алчность и завистливость. Нет-нет, да и проскочит в её бесконечном монологе какой-либо, больше похожий на упрёк, намёк, что вот у кого-то что-то где-то там, или кто-то с кем-то, и вот у них-то… Короче, ей тоже было нужно, чтобы у неё то же и так же, всегда и без повода, а то она, вроде как, лохушкой получается. «Все они одинаковы, - снова подумал Тима, и тут же оборвал себя на полумысли. – Все да не все». По крайней мере, одну «не такую» он знал точно. Как-то она сказала ему: «Тимошенька, милый, ты запомни, что однажды в твоей жизни появится такая женщина, после которой ты поймёшь, сколь ошибочны были твои ожидания и наивны мечты. И ты будешь сожалеть, что она появилась. И лучше бы её не было, но она будет. Обязательно будет. Но, выбрав правильный момент, ты должен будешь уйти от неё, а иначе она сама сбежит, а ты останешься в дураках, и тебе будет горько, и ты не познаешь чувства освобождения. Будет тяжело, но иногда жертвовать надо не только малым».

Алиса всегда выражалась красиво, и очень часто – наставительно. Она была единственной женщиной, чьи речи подобного толка его не раздражали. Слова её были всегда просты, но речи из них складывались глубокомысленные, и произносила она их так, словно читала, соблюдая все знаки препинания. И голос у неё был сценический, с чёткой дикцией и приятным тембром, ласкающий слух, проникновенный, запоминающийся. А ещё она любила критику, но столько в свой адрес. Она никогда не судачила о других, не критиковала, не осуждала, и запрещала это делать ему. Однажды, выслушав замечание, она перестала подводить глаза на свой излюбленный хищный манер…

Воспоминания оглушили его. Исчезла самодовольная радость лёгкой победы. В ванной по-прежнему шумела вода, а в голове далёким эхом отдавались слова Алисы: обрывочные, несвязные, они терялись и глохли в ущельях памяти, проносясь с такой скоростью, что их было не остановить, не догнать. «Уж не Вика ли – та самая женщина, от которой надо уйти? - подумал Тима, и тут же ушёл от этой мысли».

Нет, этого быть не могло. Уж слишком долго он её ждал…

Глава 15

***

Развод действует на людей по-разному. Но, как правило, положительно. У них открывается второе дыхание и третий глаз, у особо одарённых – шестое чувство. Последним, кстати, частенько открывается и шестое измерение.

И если шестое измерение требует знаний, понимания и логики, чего у Димона было в достатке, но всё же немного недоставало, то с шестым чувством всё обстояло проще: оно просто появилось, и никуда от него деться было уже нельзя. Положение не из приятных, но полезное. Выпив, он трезво оценил обстановку, и понял, что с Софи пора расстаться навсегда.

За несколько минут до этого, натягивая чулки, она спросила:

- А есть на свете счастье?

- Конечно, - не раздумывая, ответил Димон, - на Земле очень много счастливых людей.

- Ты, правда, так думаешь?

- А то! В мире полно идиотов…

Заканчивая приготовления, Софи-Анни встала, поправила короткую юбчонку, одарила Димона ничего не выражающим взглядом, и заметила:

- Раньше я в тебе категоричности не замечала.

- Так то раньше было, а сейчас всё по-другому стало. Раньше и я думал, что идиотов просто много, недоразумение такое природное, а теперь уверен, что так и должно быть – на них держится Мир.

Софи-Анни хмыкнула и улыбнулась. Стоя перед зеркалом, она накрасила губы, поправила причёску и лифчик. Наблюдая за ней, Димон лихорадочно рассуждал, что же такое сказать. Он никогда никого не бросал – женщины всегда уходили от него сами – но в его картине мира ясно виделось, что, расставаясь навсегда, необходимо что-то сказать – что-то такое, что запомнится. И когда она влезла в шубку и повесила сумочку на плечо, он подошёл к ней, чтобы выпроводить в последний раз, и сказал:

- У меня есть к тебе одно заманчивое предложение.

- Интересно, какое же?

- Давай бухать вместе?

- Очень смешно…

- Тогда давай сразу поженимся.

- Ты серьёзно? – удивилась Софи-Анни.

Димон слегка приобнял её, втянул аромат духов, быстро и вскользь поцеловал в шею.

- Конечно, нет, - ответил он, грустно и насмешливо смотря ей в глаза.

- Да и пошёл ты, - улыбнулась ему Софи-Анни, чмокнула в нос и провела ладошкой по его небритой щеке.

- Да и ты ступай, - понизив голос, прошептал Димон, повернул ручку замка и легонько подтолкнул Софи-Анни в спину.

- До скорой встречи, милый, - не оборачиваясь, уже идя по лестничной клетке, игриво бросила Софи-Анни. Издёвки она, конечно, не заметила.

- Прощай, - захлопнув дверь, выдохнул Димон, и сам не понял, сказал он это вслух или только подумал…

На кухне он ещё выпил. Закурил. Опустившись на стул, задумался о Софи-Анни. Всё ж она была хорошенькая, такую не каждый день встретишь; да что там день – не каждый месяц углядишь, хотя бы издали. Неглупа, несмотря на необразованность. Раскрепощённая, открытая, ласковая. Добрая. Ни на кого непохожая, благодаря своей яркой индивидуальности. В конце концов – просто молодая, в чём, скорее всего, и крылся главный корень её привлекательности. Эту странность Димон начал замечать за собой недавно, вскоре после женитьбы, когда ясными майскими днями школьницы не самых старших классов, стайками бродящие по округе, осмелели в своих нарядах. Да и не в нарядах заключалась беда, - он быстро это понял, - а в том, что их голоса ещё не утратили своего звона, а смех – глубины, что их настроения и помыслы читались по взглядам, не прикрытым вуалью житейских проблем, а поражающие искренностью желания сочились из всех ужимок, стоило только одарить их наглостью своего взгляда. Вот и Софи-Анни была из их племени, разве что немного взрослее; ещё чуть-чуть, и она утратит это своё превосходство. С высоты своих двадцати семи лет не понимать этого Димон не мог. Ему грустно было сознавать, что если бы не род занятий Софи-Анни, а встреться они при иных обстоятельствах, он вполне бы мог на ней жениться.

С другой стороны, она сама была во всём виновата, и род занятий здесь ни при чём. Зря она сказала ему о прокладках и зубной щётке. С тех пор прошло немало времени, а Димон почти каждый день подмечал всё новые признаки некогда присутствия здесь жены: оранжевый купальник в комоде, фисташковое платье в шкафу, нежно-фиолетовый использованный флакончик «Ланван» под зеркалом в прихожей. И в комнате, на кухне и ванной всё стояло и лежало так, как положила и поставила это она, и даже постельное бельё пахло теми лавандовыми саше, которыми она напичкала каждый закоулок в доме. А он жил среди этого, не замечал, пока не сказала другая женщина. Тогда-то его и начали посещать неизведанные доселе волнения и размышления о причинах и последствиях развода…

Докурив, Димон глотнул ещё виски и достал свой блокнот. Полистав странички, он внимательно перечитал последние записи, и подивился тому, что не помнит, как дошел до хаосных экзистенций. Эти мысли показались ему стоящими, действительно интересными и вполне достойными огласки. Он глотнул ещё, нарыл карандаш, и кривыми буквами вывел, решив, что в истории с Софи-Анни надо поставить точку, и умная мысль в блокноте – лучшее для этого средство: «Кому нужна баба, на которую можно лечь, а положиться нельзя? Правильно, много кому. Поэтому она не пропадёт».

Мысль пришла сразу, и была не то чтобы умной, но вполне успокаивающей. Она сверкнула, как молния, и Димон, даря ей вечность, едва успел её записать. Точка, как ему показалось, вышла весьма жирной и достойной. Он искренне желал Софи-Анни счастья.

Приближалась рождественская ночь.

***

Предновогодняя ссора завершилась так же вяло и неожиданно, как и началась. Удивительно, но никому даже прощения просить не пришлось. Тима, к величайшему своему удивлению, немного разочаровался в произошедшем, ведь ему не пришлось включать дурачка и давить на больные кнопки, а он так на это рассчитывал. А Вика просто вышла из ванной, в халате, с раскрасневшимся от тёплой воды лицом и обёрнутыми белым полотенцем сырыми волосами и, как ни в чём не бывало, улеглась рядом, положив на него скрещенные ноги. Поигрывая корявыми пальцами, она смотрела на свои ступни, и вдруг заговорила о своих планах на предстоящие длинные выходные.

Выходные тянулись долго, ничем интересным так и не отметившись, но закончились на удивление быстро. Впрочем, оно всегда только так и бывает. Все дни Тима томился в собственном соку, сожалея о своей недальновидности: ведь говорили ему, что сложно это – проводить дни напролёт с женщиной неразлучно, а он, идеалист чёртов, не верил. У них, говорящих, были на это, конечно, свои мотивы, а Тима страдал оттого, что не имел возможности вольготно и всласть подумать. Он на чём свет стоит клеймил тот день, когда поменялся местами в праздничном графике с Толиком, из-за чего выходить на работу предстояло только восьмого числа. Тима и представить себе не мог, что когда-нибудь настанет тот день, когда он с радостью сбежит из дома на работу.

Так, в блаженном ничегонеделании и с невзаимным раздражением, они дожили до Рождества.

Седьмого января две тысячи пятнадцатого года, между двенадцатью и часом, Тима и Вика пришли на Треугольную площадь. Народу к этому времени собралось уже немало. Казалось, что сюда припёрлись все слабомыслящие слои населения: усатые подвыпившие мужчины с некрасивыми жёнами и непоседливыми детьми, бородатые холостые молодцы в глупых шапках, молодые девушки парами, одинокие женщины разных возрастов, несколько насильно приведённых лошадей из конного клуба и даже один северный олень оттуда же. «Я-то что здесь делаю? - думал Тима, и не находил ответа, - за какие грехи меня, как этих несчастных животных, приволокли сюда? Живность – ладно, детворе на потеху, но я?».

Держа Тиму под руку, Вика подвела его к лошадям, запряжённым в большие сани. Две пегих кобылицы стояли смирно, мотали головами и фыркали; их морды планомерно обрастали инеем. Она лошадей любила, но в седле не сидела давно, ровно с тех самых пор, как за ней принялся ухлёстывать Димон. Отчасти именно этим он её и подкупил. А Тима к лошадям был равнодушен: как транспортное средство, он предпочёл бы мотоцикл, а как домашнее животное – что-нибудь поменьше и более милое, уж больно ему не нравились лошадиные зубы. Поэтому его вниманием без остатка завладел стоящий чуть поодаль олень. Если глаза лошадей полнились грустью и безысходностью, то взгляд этого что-то жующего парня излучал красноречивую работу мысли. Северный рогач смотрел сквозь толпу в одну точку с таким видом, будто старался не замечать людей и пытался понять, что всем этим странным двуногим сущностям здесь надо, зачем они так шумят и почему тычут в его сторону пальцами. Вид у оленя был умный, скорее даже – мудрый. Переживая схожие чувства и мысли, Тима ему сочувствовал.

Рядом с длинным шатром, раскинувшимся вдоль парковой ограды, громоздилась неуклюжая зелёная трибуна. Начало праздничных гуляний, заявленное на час дня, должно было стартовать с пламенных приветствий и пожеланий главы муниципалитета; именно для этого замшелого господина, как раз ему под стать, и сколотили наспех эту трибуну, высокую, нескладную и неуместную. С неё козлобородый гражданин, обликом походящий на безрогого сатану, собирался поздравлять свою паству со святым праздником Рождества Христова.

В шатре торговали чаем, пирожками, шашлыками и пловом. Разгорячённый чаем люд торопливо разливал в освободившиеся стаканчики принесённое с собой. Женщины строили недовольные гримасы. Дети бегали и кричали. Бородатые и гладкие юнцы поглядывали на девчачьи пары, а порой и недвусмысленно вились вокруг них.

Начало гуляний запоздало, потому что запоздал сам «сатана». Когда он таки появился, никто, кажется, и не заметил. Высокий и сутулый, в длинном пальто с шикарным меховых воротником, он вдруг возник на трибуне. Микрофон протяжно и жалобно скрипнул, из динамиков послышалось заклинание «раз-раз», затем что-то хрустнуло, и над площадью разлился искусственно возбуждённый голос. Глава муниципалитета приветствовал горожан. Никто его не слушал; все кому надо, были уже навеселе, и только десяток оголтелых, возможно – подсадных, засвистели, захлопали, заулюлюкали. Но главу это не смутило, он всё говорил и говорил, а потом также незаметно, как и появился, исчез. Этому тоже никто не придал значения, и лишь тот же десяток придурков снова всколыхнул морозный воздух.

Трибуна осиротела, а микрофон снова ожил, но уже другой и другим голосом. Ведущий всяких конкурсов взвыл, созывая всех желающих принять участие в состязании. Народ, преимущественно хмельной, а поневоле и их трезвые сопровождающие, начали стягиваться к центру площади. Там, в окружении невысокого помоста, тоже отчего-то выкрашенного в зелёный цвет, стоял одинокий столб, высокий и достаточно толстый, отполированный и несколько кривой. К верхнему торцу столба были крест-накрест приколочены две палки, с концов которых, привязанные цветными верёвочками, свисали четыре игрушки. Заметив достаточное количество готовых публично облажаться мужчин, ведущий, преувеличенно бодро, словно сам себе на потеху, объяснил условия состязания: за столько-то секунд необходимо забраться на самый верх и, если получится, сорвать игрушку. Всё просто! Ну, кто готов?! – и дал свисток. Хмельные товарищи подрастерялись. Женщины молчаливыми упрёками подгоняли своих горе-кавалеров. Толпа, томясь в ожидании первого «героя», на несколько мгновений затихла, но вскоре ожила, загудела.

Из дальних рядов, ледоколом прорезая людскую массу, что-то басовито бубня, пробивался ОН.

Мужчина был немолод и упитан, о чём недвусмысленно намекали его щёки. Взойдя на помост, его пыл немного поумерился, глаза суетливо зашарили по толпе в поисках поддержки.

- Поприветствуем смельчака, - затянул ведущий и поманил мужчину поближе к себе. – Представьтесь, пожалуйста, - сказал он, тыча микрофоном в лицо толстяку.

- Михаил, - скромно пробасил мужчина.

- Отлично, Михаил. Скажите, страшно быть первым?

- Первым быть приятно, - уже смелее ответил толстяк, очевидно, пытаясь сострить. – Я у своей одноклассницы был первым, так что бревном меня не напугать. А потом я на ней женился.

Шутка зашла. Толпа взорвалась несогласованным гоготом. Где-то в толпе покраснела скромная женщина.

- Ну что ж, Михаил, вы уверены в своей победе?

- Уверен, - неуверенно ответил толстяк.

- Вы готовы?

- Всегда готов, - сказал он, по-пионерски приложив руку ко лбу.

- Вы были пионером?

- Был.

- Вы крещёный?

- Да.

- И в Бога верите?

- Верю.

- Какой странный сегодня пионер пошёл, - пошутил ведущий. – Ну, тогда с Богом, Михаил, – он замахал руками, призывая толпу поддержать смельчака, внешний вид и лёгкий запах перегара которого явно молвили о неминуемости фиаско.

Толпа взревела, и снова умолкла. Мужчина с сомнением оглядел столб, скинул куртку, перчатки и шарф, поплевал на ладони и яростно, что та обезьяна, набросился на свою пальму. Бросок его был столь стремителен, что он, налетев на преграду своим упругим брюшком, чуть было не отскочил обратно. Со второй попытки он повис на столбе, подпрыгнув повыше и окрутив столб своими короткими ногами. Стараясь подтянуться, мужчина упруго, как ползущая гусеница, изгибался. Это было смешно. Со стороны казалось, что он сношает столб. Когда ничего из его поползновений не вышло, толстяк стал яростно перебирать руками, в результате чего его руки взмыли выше головы, а тело осталось на прежнем месте. Это тоже выглядело довольно забавно. Толпа разделилась на два лагеря: одни поддерживали незадачливого пухляша, другие над ним похохатывали.

Сочувственно улыбнувшись всеобщему идиотизму и необъятной самоуверенности отдельных членов общества, Тима принялся разглядывать окружающих. Вот стоит женщина… когда-то она была недурна собой. Вот чьи-то дети валяются в снегу… дети, конечно, бывают милыми, но явно не эти, у этих глаза злые – из таких вырастают маленькие садисты. Вот мужик в ухарском прикиде бабу свою за жопу тискает… ему, наверное, приятно, ей - тоже. А вот… вот это лицо ему было знакомо, однажды он его уже видел… упругая кожа, румянец на мясистых скулах, очерченный подбородок, большие грустные глаза… ну конечно…

- На кого ты там пялишься? – одёрнула его Вика.

- Тебя, наверное, удивит, но на девушку.

- Покажи мне её.

- Вон, видишь? – кивнул Тима в сторону.

- Кого?

- Ну, вон, та, рядом с балбесом каким-то в салатовой лыжной шапке.

- Это та, что в дурацком бордовом пуховичке? Нашёл, на что пялиться…

- Ничего он не дурацкий.

- А кто это? – спросила Вика. Голос её звучал равнодушно.

- Это Оля.

- Кто такая эта Оля?

- В неё Ромка был влюблён. Он однажды мне её фотографию показывал.

- Я всегда догадывалась, что у него с головой не в порядке. Тебе она тоже нравится?

- На фотографии нравилась, но не в этом дело. Я больше удивлён, что вообще смог её узнать.

- Так иди, рассмотри поближе, если так хочется.

- Да на что она мне? – удивился Тима. – Мне больше интересно, что там с Ромкой, где он, как.

- С ним всё в порядке. Такие не пропадают.

- Ты, правда, так думаешь?

- Смотри, ещё один полез, - хмыкнула Вика, игнорируя его вопрос.

Тима и сам был того же мнения, но искоса поглядывать за спутницей салатовой шапки не перестал.

Второй страдалец был покрепче и помоложе, но сообразительностью также не отличался. «Хоть бы рукава засучил, - подумал Тима». И он, безусловно, был прав: чтобы забраться за скользкий столб, желательно по пояс раздеться и штанины подвернуть. Но прямоходящим обезьянам простые истины невдомёк. Фторый нумер из списка отважных оказался половчее первого, поупёртее – на пердячем пару он быстренько взмыл аж до середины столба, где силы и удаль залихватская как-то резко его покинули. Чуть не зубами вцепившись в древесину, он, как панда на эвкалипте, залип на месте, оглянулся по сторонам, затем посмотрел вниз, вверх, снова вниз, и начал медленно сползать обратно на грешную землю.

Вику его застывшая неуверенность чем-то сильно развеселила. Смеясь и хлопая, уподобляясь толпе, она неожиданно громко свистнула, чем снова удивила Тиму: он и подумать не мог, что она так умеет. Ведущий бормотал что-то подбадривающее в адрес неудачников и вызывал на поединок новых смельчаков, но Тима его уже не слушал. Внутри у него щёлкнул какой-то тумблер, приглушивший его болезненно-тонкий слух и отдаливший сознание от восприятия внешних раздражителей. Осточертевшие вмиг людишки продолжали гомонить и суетиться, а он отчаянно завертел головой в поисках ускользнувшей Оли. Её нигде не было. Только что была, и вот уже нет! «Как же так?, - едва успел подумать Тима, как тут же сообразил, что не она сама, и даже не её спутник так взволновали его, а короткие, ускользающие, вихрем промчавшиеся обрывочные воспоминания о Ромке – его друге». Теперь уже друге единственном. И хотя с Димоном после их встречи в больнице они не виделись и не созванивались, хотя Тима даже не знал, знает ли Димон об их с Викой связи, он был уверен, что дружить с этим человеком не сможет уже никогда. Эта мысль не раз посещала его и прежде, но, что странно, особенно не волновала. Димон покинул его жизнь самостоятельно, - быстро, просто, незаметно, - не оставив никаких сомнений, что теперь они продолжат движение параллельными курсами, но в разных направлениях.

Задумавшись и обратившись в зрение, Тима не заметил, как повернулся к Вике спиной. Очнулся он от тычка промеж лопаток.

- И всё-таки она тебе приглянулась, - теперь уже с укоризной произнесла Вика, - скажешь «нет»?

- Я этого и не скрывал, но давай не будем ссориться, ладно?

- Конечно, не будем. Ты мне только объясни: что вы в ней нашли?

- Боюсь, что этого я тебе объяснить не смогу.

- Ты опять намекаешь на то, что я глупая?

- Не начинай, - тихо взмолился Тима.

- Я и не начинаю. Мне только непонятно почему ты, такой умный, не можешь объяснить простую вещь.

Всё шло по накатанному сценарию. Вика не унималась.

- Эта Оля – она же никакая, - сказала, как отрезала, Вика. – И лицо у неё монголоидное.

- У тебя тоже ноги не красивые. И что? Я же на этом внимания не заостряю.

Люди косились на них. Скандал разгорался, привлекая к себе внимание окружающих, вдруг позабывших про злосчастный столб. Увлечённые друг другом, Тима и Вика этого не замечали.

- Повтори, - протянула Вика. Глаза её вспыхнули, губы продолжали шевелиться, не издавая ни звука.

- Не начинай, - умышленно повторил Тима совсем не то, что он него требовалось. – Такой праздник, а ты…

- А с каких это пор ты вдруг таким верующим стал, а? Или нет, не верующим – святым!

Сама себя накрутившая, да к тому же поддавшаяся на элементарную провокацию, Вика разгоралась огнём негодования. Не подавая вида, мысленно, Тима самодовольно ухмылялся, нагло смотря ей в глаза.

- Да нет, я-то как раз грешник, но волнует меня сейчас совершенно другое, - заявил он и отвернулся.

- Я тебя услышала, - тихо сказала Вика.

«Отвратительно, - подумал Тима». Он давно уже заметил, что когда люди говорят «я тебя понял» или «я тебя услышал», то вид у них обычно такой, будто они не понимают вообще ничего из того, что слышат, но всеми силами понять стараются, от чего их вид становится ещё более смешным и глупым, причём настолько, что глупость сея перестаёт быть смешной.

- Вот и замечательно, - ответил он.

Но Вика его слов уже не слышала. Робко отступив на несколько шагов, она смешалась с поглотившей её толпой, развернулась, и, медленно, чтобы не привлекать внимания, побрела прочь. Не замечая никого вокруг, она смотрела себе под ноги, на утоптанный, местами заплёванный снег. Вспыхнувшая было злость схлынула, оставив после себя только горький привкус недоумения. «Как же это? Почему? Почему он так изменился? – думала Вика. – Ведь так же не бывает, чтобы робкий, безответный, отзывчивый и бескорыстный, всегда задумчивый, меланхоличный, нежный влюблённый вдруг стал таким ехидным и чёрствым?». Ответов не было, и она задумалась ещё сильнее о том, какой он же всё-таки негодяй. Он давно не спрашивал о том, как прошёл её день и как она себя чувствует, о чём думает, чего хочет. Он перестал интересоваться её планами на жизнь и ближайшие выходные. Он не хотел показываться её подругам, которым она все уши прожужжала тем, какой он замечательный. И даже на новогодний корпоратив отпустил безмолвно, и столь же спокойно и без вопросов встретил, когда она вернулась пьяная, на такси, в половине пятого утра…

Поглощённая обвинительными размышлениями, она медленно брела вдоль дворцовых пристроек. Проходя под аркой Лицея, вдруг поняла, что идти ей, собственно, и некуда. В новый дом возвращаться неохота, а к матери, с объяснениями – стыдно. Оставались немногочисленные подруги из местных, но и с ними видеться особой радости не было.

Спустившись ещё немного по улице, вдоль парковой каскадной канавки, Вика решительно свернула налево, на пешеходный переход, и уже быстрее пошла вниз по Конюшенной. Что вдруг так повлекло её туда, она и сама не понимала, но куда идёт – знала точно.

Глава 16

***

В поисках Оли, Тима отчаянно вертел головой. Во время этих верчений, он, конечно, заметил исчезновение Вики, но мысленно на неё плюнул – эти психозы уже достали. До первой ссоры их не было вовсе, что на фоне чужих рассказов о совместном проживании казалось чудом, а потом понеслось. Последние две недели, иногда не по разу в день, Вика начала высказывать претензии и недовольства, маскируя их игриво-обиженным тоном. Поначалу это казалось ему игрой, попыткой внести новизну в начавшую чахнуть интимную жизнь, но раз на пятый или шестой эта игра ему опротивела. Например, выяснилось, что теперь он её мало целует, или целует не так, или не туда. Затем она как-то раз задала вопрос: «Почему раньше ты хотел каждый день, а теперь через один?». Не получив вразумительного ответа, упрекнула: «Я же слышу как ты, завалившись носом к стенке и натянув на себя одеяло, вовсе даже и не спишь – когда спишь, по-другому дышишь». Будучи стопроцентно застигнутым на месте преступления, Тима решил не выкручиваться и сказал правду, - ну, почти правду, - мол, я уже не мальчик, и силы былой не чувствую, и желание не уже то, и облажаться страшно, и что-то там ещё. Короче, взял вину на себя, ведь скажи всё как есть, она бы обиделась, а он об этом знал и очень того не хотел.

Такие разговоры быстро ему надоели, и он действительно стал к Вике охладевать. Ему даже странным не показалось, что это случилось так быстро, что многолетние чувства могут уйти всего лишь за несколько дней. Но так ведь всегда бывает, когда слишком долго чего-то желаешь, а получив, понимаешь, что оно тебе уже и не надо…

«Да куда она денется? Домой придёт. Придёт, как миленькая, - весело подумал Тима, меж людей продвигаясь к чайному шатру, возле которого в последний раз видел салатовую шапку». Заглянув внутрь, быстро оценил обстановку, но ничего примечательного не обнаружил, кроме пухлой розовощёкой девчонки за прилавком, которая столь жизнерадостно улыбалась посетителям, что ему стало даже как-то неловко перед такой всеобъемлющей искренностью доброты. От досады он поджал губы и вышел наружу, но тут же вернулся обратно: что-то из увиденного занозой засело в памяти, и теперь, несколько секунд спустя, начало саднить. Зайдя чуть дальше, чем в предыдущий раз, он повернулся вправо, и сразу, безошибочно, не задумываясь, впился глазами в две спины за дальним столиком – женскую и сидящего рядом ребёнка. Напротив них, налегая на стол локтями, расположился молодцеватого вида парнишка. Его яркая шапка лежала рядом, на самом углу немытой столешницы.

«Вот это да, - подумал Тима, от удивления покривив бровь. – Юнец, просто хлыщ какой-то, да ещё и ребёнок… шустро. Ошибка вышла, Ромка, ошибочка. Ты ведь шустрыми девчулями всегда брезговал…». Интерес к Оле сразу пропал. Что делать дальше он не знал, но бежать прочь почему-то не захотелось. Купив стакан чая, Тима ещё раз осмотрел окружающее пространство и подошёл к двум девушкам, занимавшим столик на четверых.

- Я вам не помешаю, если присяду на пять минут? – без приветствия, но как мог деликатнее, спросил он, попеременно глядя то на одну, то на другую девушку.

- Конечно, не мешайте на здоровье, - ответила та, что сидела ближе. Её подружка прыснула.

Отодвинув хлипкий стул, Тима сел за стол, поставил перед собой обжигающий пальцы пластмассовый стаканчик и наполовину расстегнул куртку. Девушки пристально смотрели на него, но молчали.

- У вас хороший юмор, тонкий, - заметил он, одобрительно кинув головой.

- А моя подруга говорит, что он едкий и колкий, от чего частенько оскорбительный, и потому у меня нет парня, - сверкнув белоснежной улыбкой, ответила юмористка.

- А у подруги он есть? – смотря на подругу, спросил Тима.

- И у неё нет.

- Это потому, наверное, что она боится собственных шуток и молчит в присутствии незнакомцев.

- А вот и не угадали, - засмеялась белозубая шутница. – А вы здесь один?

- Не вполне, - серьёзно ответил Тима и отхлебнул из стакана.

- Это как?

- Пришёл не один, зато один уйду. Так бывает.

- А может быть не один уйдёте, откуда вам знать?

- Нет-нет, точно один, уж себя-то я знаю. Иначе дома будет скандал: где шлялся, сколько тебя можно ждать…

- А как вас зовут? – не унималась девушка. Молчаливая подруга тоже с интересом смотрела на Тиму.

- А вас? – стараясь быть весёлым, переспросил он.

- Меня – Маша, а её, - указав на подругу раскрытой ладонью и выразительно на неё посмотрев, ответила девушка, - тоже Маша, - и засмеялась пуще прежнего. Её подруга тоже оживилась: но, расплывшись в широкой улыбке, зубов не показывала.

«Интересная, - подумал про неё Тима. – Не то воспитание хорошее, не то зубы плохие. Потому и парня нет». Но знакомиться с ними он не собирался.

- А меня – Иннокентий Анненский, - склонив голову, представился он. Девушки подвоха не словили.

- Стало быть, Кеша? – уточнила белозубая.

- Кеша, но не попугай, - отшутился Тима, но и этого девушки не поняли. – Отвратительный здесь чай, не находите? – обратился он к упорно молчавшей подруге, демонстративно подёргивая за ниточку пакетик. Это сработало.

- Лучшего ожидать и не приходилось, - ответила она. – Так что же, ваша девушка от вас ушла?

- Она не от меня ушла, а отправилась домой, потому что у неё разболелась голова.

- А если она не домой пошла? – снова вмешалась белозубая.

- А куда же? Не домой, так к маме, там ведь тоже её дом.

- Хорошо, что вы в ней так уверены, Кеша. А что вы планируете делать дальше?

- Не знаю, - пожал плечами Тима. – Для начала, допью чай, а затем, наверное, пойду в какую-нибудь кафешку и выпью чего покрепче, ну а после – домой, или тоже к маме, ведь и там мой дом.

Девушки таинственно переглянулись. Тима старался на них не смотреть, вновь уделив внимание спинам женщины и ребёнка, но краем глаза всё же отметил непонятный жест и шевеление губ белозубой. Её подруга неопределённо повела плечами, и он сделал вывод, что единства мнений им достигнуть не удалось.

- А мне кажется, что маму вы любите больше, чем свою девушку, - вновь заговорила белозубая Маша.

- Конечно, - прихлебнув заметно остывшего уже чая, ответил Тима. – А что в этом странного? Только мать и Родину у тебя никто не отнимет, остальные уйдут сами. Разве нет? – и он выразительно посмотрел на Машу-молчунью.

- Вы говорите, как поэт, - заметила она.

- Или революционер, - добавила белозубая.

- Хорошо, хоть Лениным не обозвали. А вообще, я против революции, но страстно её желаю. Такое вот биполярное расстройство. Но, как сказали в одном фильме, революция начинается с того, что люди читающие книги приходят к тем, кто книг не читает – к беднякам… потом сказали что-то ещё, но я уже не помню что именно, потому, что фильм мне не понравился. И поскольку я – тот самый человек, который много читает, но при этом не богат, то предпочитаю ни к кому со своими революционными позывами не приставать. Вот так.

- Вы, Иннокентий, так красноречиво, но доступно, изъясняетесь, что мы в полнейшем замешательстве и не знаем, что можно на это ответить, - вновь переглянувшись с подругой, сказала белозубая Маша. – Мы просто поражены. Может, вы нас угостите «чем покрепче»? Думаю, нам будет о чём поговорить.

- Нет, - отрезал Тима. – Мне пора. Меня ждут, причём в двух домах одновременно.

Одним глотком допив чай, он встал и поднял стаканчик таким жестом, будто собрался произнести тост. Взглянул на обескураженных Маш попеременно, но вместо тоста добавил:

- Всего наилучшего!

Уходя, Тима обернулся, и встретился с недоумёнными провожающими взглядами подруг. Но они его не интересовали – он почему-то решил ещё раз взглянуть на Олю, пусть и со спины.

***

Тем временем Димон, в компании бутылки любимого виски, корпел над злосчастным блокнотом. С самого утра, едва продрав глаза, он ощущал небывалый прилив графоманского возбуждения, причиной которого послужил сладкий и ужасный сон, действие которого осталось незавершённым.

Во сне он видел свою одноклассницу, ту самую, высокую и сисястую, и оттого, вероятно, безмерно глупую. Повстречал он её почему-то возле Тимкиной парадной, и был безоговорочно уверен, что ждала она там именно его, притом что он и сам понятия не имел, чего вообще туда припёрся. Они ни о чём не говорили, только он называл её по имени и распускал руки; она молча отбивалась, конечно, но как-то вяло, лениво и кокетливо. И Димон в конце концов взял своё: прижал её дверям, запустил руки куда следует, и целовал в губы, пухлые и сладкие, какие бывают только у школьниц. Казалось, мгновения длятся вечность, а вечность – не что-то эфемерное, а нечто вполне осязаемое, находящееся прямо здесь и сейчас. И всё у него шло хорошо, пока в затылок не упёрся пристальный недобрый взгляд. Он не знал, где находится мозжечок, но отлично прочувствовал, как тот похолодел. Движения его сначала просто замедлись, а затем руки перестали слушаться и онемели губы. С трудом отлипнув от одной одноклассницы, на ватных ногах он развернулся, и встретился взглядом с одноклассницей другой: так бывает, что влюблён в одну, а на «это» готов с кем угодно. Взгляд возлюбленной был прям, и объяснений он явно не ждал. Оконфуженный Димон скукожился, как хер на морозе. Ему было стыдно, страшно. Понурив голову, он ждал, что сейчас спустится Тима и всё решит, ведь не зря же они все здесь собрались. Но Тима всё не приходил, а Димон не рад уже был, что познал тайну вечности. Он готов был всё отдать, чтобы провалиться сейчас под землю, и там уже гореть на костре стыда и ужаса, но…

… Но вместо этого он проснулся. Пережитые во сне эмоции были необычайно свежи; он даже зачем-то потрогал свои губы, и, убедившись, что они на месте, всё с ними в порядке и даже сладости липкой на них не осталось, улыбнулся. Душевный подъём был велик: хотелось вновь и вновь переживать эти чувства, хотелось творить. И поскольку кроме как умничать, делать он ничего не умел, то принялся писать, предварительно, естественно, плотно позавтракав, ведь мало что улучшает аппетит так, как отыгравшие любовные мотивы.

Мысли пролетали, свистя, как пули над головой, и были столь же ничтожны в бесцельности своего полёта. Он записал что-то про губы, сиськи и блондинок, но это было слабо. Тогда, перечитав про хаос и пустоту, он принялся рассуждать о вечности. Ничего толкового, кроме Кая и Снежной королевы, в голову не шло, и он снова скатился к пошлостям про губы, только теперь ледяным и тонким, томно посасывающим ледышки.

Поздно встав и долго предаваясь буйству фантазии, Димон и не заметил, как короткий зимний день начал сдавать свои позиции. Пробивающегося в окно света вдруг стало не хватать, на кухне сгустились сумерки. Представив себя со стороны, он увидел пьяного развратного монаха, который заперся в темной келье и при свете коптящей свечи выводит на бересте словеса необычайные. Это сравнение его развеселило, и он, ритмично пыхтя носом, рассмеялся. Отсмеявшись, выпил, закурил, задумался: а дальше что? Софи-Анни – прошлое, потому что в ней было всё, кроме того, чего ему действительно не хватало. А не хватало ему чего-то того, что он искал и не мог найти в себе, того, в поисках чего не мог никому признаться, но точно знал, в ком этого добра в избытке. Проблема заключалась в том, что понял он это слишком поздно, и помогла это осознать, сама того не ведая, именно Софи. И если бы она заговорила об этом прямо, он мог бы о многом ей поведать, но она промолчала.

Взяв бутылку, он подошёл к холодному стеклу, глотнул из неё и поставил на изрядно замусоренный подоконник. Смотря вдаль, на посадки и заснеженные поля между ними, представил возможный с Софи-Анни диалог.

- Ты пойми: женщина, как объект сексуальный, несовершенна.

- Чего же тебе не хватает? – удивилась Софи-Анни, как обычно, не принимая его размышлизмы всерьёз.

- Пойми, - повторил он, - если я захочу пить, то для этого к роднику идти не надо, я из-под крана попью. А если я к роднику пришёл, значит, мне надо нечто большее, чем просто пить, ибо для этого и крана достаточно. Если же я на родник случайно наткнулся, то попью, даже если не хочу. Из всего этого следует три вопроса: что же ещё требуется человеку, если он просто-напросто хочет пить? Зачем он пьёт, если пить не хочет? И где этот загадочный родник?

Софи-Анни ничего ему не ответила, удостоив лишь сочувственным взглядом. Мысленно он спросил её: «Не понимаешь?». «Бедненький, - также мысленно ответила она, - ты совсем изведёшь себя, если будешь так много думать». И тогда он сказал ей вслух:

- Проблема в том, что я знаю ответ только на один из вопросов, и знаю человека, который знает ответ на два других…

Теперь Софи-Анни хотела что-то ответить, но не успела – пропиликал звонок домофона. Расстроенный, что не успел сам себе ответить на свои же вопросы, Димон поплёлся в коридор и снял трубку.

- Чего надо?- недовольно буркнул он.

- Это я, - ответила трубка.

Он дважды, чтоб наверняка, нажал на кнопку, повернул всегда оставляемый на ночь в замке ключ. Приоткрыл дверь, поморщившись от хлынувшего в квартиру сквозняка, и принялся ждать. Слышал отбивавшие снег шаги, долетавшие с далёкого первого этажа, слышал, как открылись и закрылись двери лифта, как загудел его подъёмный механизм. Раздавшийся в трубке голос теперь звучал в его голове: «это я… это я… это я…». Нет, голос не сбил его столку, не обескуражил и не возбудил, но стал вдруг чем-то материальным, чем-то таким, что можно не только услышать, но и увидеть, потрогать, понюхать, прямо как ту вечность. И лишь когда двери лифта открылись на его этаже и на лестничной клетке раздались знакомые шаги, ему стало страшно и стыдно, как под взглядом любимой девушки.

В смятении, распахнув дверь, он встал на пороге, не собираясь пускать гостя внутрь. Подбоченившись, хотел спросить: «Чего тебе надо?», но, увидев её, не смог.

- Ты замёрзла, - утвердительно заметил он, - проходи.

- А ты – мудак, - ответила Вика, стремительно ворвавшись в коридор.

- Вообще-то меня Дима зовут.

- Это одно и то же. Ты ведь своему другу даже не позвонил ни разу, а он часто о тебе вспоминал.

Вика была взбудоражена. Она тяжело дышала. Проступивший румянец сделал некрасивой её смуглую кожу.

- Ты была у него?

- Я жила с ним, глупый. Разве ты не знал об этом?

- А пришла зачем? – проигнорировал её вопрос Димон.

- Потому что люблю.

- Я спросил – зачем? – ведь я же мудак.

- Лучше мудак, чем зануда, потому и пришла, - ответила Вика, и бросилась ему на шею.

Манипулировать Димоном было просто…

***

Расставание с Викой далось Тиме легко. Без неё, с первого же вечера, жизнь стала явно проще и, главное, спокойнее, а кроме того: свободнее, тише, экономнее, наполненнее, осмысленнее и, что самое существенное, умнее. Никто так не умеет выбивать мысли из мужской головы, как женщина. И никто так не приспособлен столь рьяно заполнять пустоту собой, как она же. В столь ограниченном мыслительном пространстве жить ему было непросто, а Вике, как и большинству людей – скучно, о чём она постоянно напоминала. Тиму чужая скука напрягала ещё с совсем юных лет. Он довольно рано понял, что человеку, которому есть о чём подумать, скучно не бывает, а если в голове у него пусто, то он явно не настолько умный, каковым себя считает. Дурак никогда не поймёт, что он дурак, лишь потому, что понимание – сложный мыслительный процесс, для дурака несвойственный и непостижимый. Но был в её предательском бегстве и минус: дура, хоть и любимая, сломала мечту прежде, чем он успел в ней разочароваться окончательно. А когда человек лишается мечты, что у него остаётся? Об этом он думал постоянно. Мысль была тяжёлая, и предстояло научиться с ней жить.

Новогодние праздники кончились. Потянулись трудовые будни. Шли дни, тянулись недели. Поздно начавшаяся, но очень короткая зима была настолько снежной, а февраль настолько холодным, что казалось, будто весна не наступит уже никогда. Но Земля, накренясь, продолжала ползти по своей эллиптической орбите, и, видимо, в тот год опережала свой календарный график. В марте снег быстро растаял, так и не принеся с собой столь любимого Тимой запаха весны, наполненного ароматом сырой земли и прошлогодних листьев. По ночам подмораживало. Днями, заставляя улыбаться, слепило солнце, но радости в жизни по-прежнему не было.

Чтобы хоть как-то разнообразить свой досуг, Тима решился таки, наконец, на покупку нарезного оружия. Выбор был непрост: всё хорошее стоило дорого, а дешёвое было на хрен не нужно. Признаваясь себе честно, он прекрасно понимал, что и дорогое ему не нужно точно в той же степени, в коей и дешёвое, но отказываться от задуманного было не в его правилах, а точнее – не в правилах Алисы, чьи заветы он перенял безоговорочно. Объездив все магазины, которые знал, и, обзвонив все остальные, он пришёл к единственно верному для себя решению, и купил СВТ – самозарядную винтовку Токарева, или попросту «Светку», как прозвали её солдаты. Оружие историческое, а потому интересное, оружие отечественное, и потому недорогое. Повезло, и ствол удалось достать новый, с хранения, сорок первого года выпуска, снайперский вариант. Впрочем, по последнему пункту были сомнения – подделок на рынке хватало, но, изрядно переплатив, он тем себя и успокаивал, оставив, к тому же, немалый в магазине залог. И понеслась кутерьма со сбором справок, посещением разрешительного отдела и погоней за неуловимым участковым. А в начале апреля, когда весна окончательно приняла на себя свои же обязанности, долгожданный ствол, на пару с разрешением на хранение и ношение, поселился в двухместном сейфе, составив чудную компанию давно не видавшему смазки ружью.

На следующий день после столь долгожданного события, Тима явился на работу в настроении боевом и приподнятом, что случалось с ним нечасто. Коллектив, однако, встретил его довольно угрюмо.

- Чего кислые-то такие, - улыбаясь, спросил Тима, обращаясь сразу ко всей стайке механиков, собравшихся у курилки возле второго бокса.

Это было странно, ведь обычно, перед началом трудового дня, все собирались у главного входа. Сразу и не предав тому значения, Тима напрягся.

- Васю уволили, - ответил старый карбюраторщик Степан Игнатьич.

- Когда?

- Вчера.

- За что? – удивился Тима. Вася всегда казался ему авторитетом.

- За дело, - недовольно буркнул Степан, сплёвывая на асфальт.

- Да что ты несёшь, Игнатьич, - вспылил Саня, рукожопый болтун и «мастер» на все руки, - вот если б он ему втащил, то – да, за дело, а так…

- Да вы толком объяснить можете? – довольно зло шикнул на них Тима. – Чего случило-то?

- Знаешь, - начал в своей витиеватой манере старый Игнатьич, - если кто-то приехал в театр в кроссовках и нарыгал в буфете – это водитель «Тойоты».

- Да что ты несёшь, Игнатьич, - вмешался Саня, - какой ещё театр? Короче, слушай, Тим. Приехал вчера после обеда какой-то свинорыл на «Камрюхе» в сороковом кузове. Ну, с чего точно началось – неизвестно. Что-то у него там скрипело, стучало, пердело – в общем, всё и сразу, как японскому корыту и положено. Вася подвеску подёргал, движок послушал, постучал, где только можно, и говорит ему: всё в порядке, машина такая, когда что-нибудь отвалится, тогда и приезжай. А этот свинобатька покраснел, развонялся, кричит: да что вы понимаете, да на чём сами ездите… ну, короче, сам таких видел, понимаешь, что к чему. Ну, Вася, ясен хрен, на взводе, плечами пожимает, терпит. А это мудло всё никак не уймётся: зовите, мол, главного, туды-сюды. Тут Вася не выдержал да и послал его в то место, которое его родило.

Слушая этот рассказ, невесть как и откуда прибившийся к этой компании Толик, смущённо улыбался. Вроде и момент для смеха не подходящий, но сдержаться он не мог, уж больно ему нравился простой и весёлый разговорный стиль Санька.

- Во-во, - поддакнул он, добавив подслушанную, очевидно, где-то фразу, - его на пять минут родили, чтобы посмеяться, а он взял и выжил.

- Так бывает, что человек кипятиться-кипятиться, а потом – бац! – и начинает остывать. А всё потому, что лежит на земле холодной с лишней дыркой в организме, - недовольно буркнул Игнатьич, всем давно уже надоевший своими историями из девяностых, когда он угнанные тачки разбирал.

Тима не нашёлся, что сказать. Теперь он понял, что недовольны случившимся все, поэтому и собрались в сторонке, чтобы подальше от начальственных ушей посудачить. А руководство, очевидно, Васю в расход пустило показательно, чтобы и клиента ублажить и другим неповадно было… м-да, так-то Вася в авторитете был, все за него горой, а как сверкнула молния, так хвосты и поприжали.

- М-да, - выдохнул Тима. Больше сказать ему было нечего. Думы напали серьёзные. Одно он знал точно: больше нормальной работы в округе нет, одни лишь гадюшники, но и здесь ему оставаться теперь не с руки.

Глава 17

***

Вечером того же дня приключилось странное. Возвращаясь с работы, Тима заехал на ужин к маме, где и столкнулся во дворе с Викиным отцом. Событие, прямо сказать, из ряда вон. Они и в прежние-то времена встречались нечасто, отчего Тима каждый раз отмечал, насколько ещё постарел Аркадий Константинович. Удивительно, как живя в одном доме, в одной парадной, можно видеться столь редко; но Аркадий Константинович, гуляющий с собакой – это был нонсенс, ведь ни для кого секретом не было, что эту мелкую визгливую шавку, заведённую по прихоти Вики, он недолюбливал. А вот теперь гулял с ней, курил и был вполне задумчив, что в крайней степени противоречило его привычному облику.

Лицо у Аркадия Константиновича было странное. Такое часто бывает, когда долго знаешь человека, который носит усы, а он их – раз, и сбрил! И сразу другое лицо: чужое и глупое. Вот и у него под носом была странная пустота, куда так и просилась жёсткая щёточка, пахнущая табаком и соплями.

Увидев Тиму, Аркадий Константинович вынырнул из своей прострации. Зная непростой характер своей дочери, он, похоже, был единственным человеком, который Тиме не сочувствовал. Может быть, он даже ему завидовал, сожалея о собственном женатстве.

- Здорово, Тимка, - как-то интригующе произнёс он. – Ну, как поживаешь?

- Не жалуюсь, - пожал плечами Тима. – Вы как?

- Да вроде как тоже. До сегодняшнего дня.

- А что такое?

- Да вот моя тут с твоей мамкой поцапалась, еле унял. Даже как-то стыдно.

Отношения между матерями испортились ещё зимой. Оно и понятно: одна во всём винила Тиму, другая – своего сына отстаивала. Всё, как и должно было быть.

- Чего теперь не поделили? – даже не удивляясь, безо всякого интереса спросил Тима.

- А ты не знаешь ещё?

- О чём?

- Вика с Димоном того, снова пожениться решили.

Новость Тиму не поразила, он уже смирился с тем, что потерял их обоих, и совсем по этому поводу не переживал, хоть и часто об этом думал. В конечном итоге, было ясно, как белый день, что с их-то характерами, да в их-то возрасте, нормальной пары уже не сыскать.

- Так это же хорошо, - сказал Тима, хоть ничего хорошего в его голосе и не слышалось.

- Кому? – удивился Аркадий Константинович.

- Да всем. Ну, сами посудите. Во-первых, ячейка общества восстановлена. Да, гнилого общества, но тут уж какие ячейки, такое и общество. Во-вторых, женщина одумалась, и вернулась к той жизни, к которой стремилась. А в-третьих, я свободен. Ценность свободы понимаете сами. Трудно, конечно, столь часто перекраивать жизнь, менять её уклады, но и особых преград я не наблюдаю. В конце концов, свобода – поле для одного большого манёвра.

- Удивляешь ты меня, Тимка, удивляешь, - протянул Аркадий Константинович. – Никогда по тебе не сказать было, что ты такой решительный.

- Ваша дочь меня многому научила, хоть и не сказала ни единого умного слова, - хохотнул Тима. – Так что, в моей решительности есть и ваша заслуга тоже. А чего это она там делает? – кивнул он на Фиону.

Усердно пыхтя, собачонка, стоя на месте, вздрагивала в высокой траве. Обозвав её неприличным словом, опасаясь, как бы не сожрала тварь чего нехорошего, Аркадий Константинович, рискуя наступить в говно, поперек газона рванул к ней. А Тима, воспользовавшись моментом, поспешил скрыться из виду.

***

Тем же вечером, но несколькими часами ранее, вернувшись с работы, Димон застал в своей квартире то, чего страстно желал, но ожидать никак не мог. Света в доме не было. Соответственно, не работал домофон, не работал и лифт, и дверной звонок. Открыв дверь своим ключом, он вошёл, шумно выдохнул, возвещая бывшую-будущую жену о том, как сильно устал. Присев на кушетку, начал расшнуровывать ботинки, и замер, увидев незнакомую пару женской обуви. Осмотрелся – на вешалке фиолетовая стёганая куртка, тоже женская, тоже незнакомая. Это было интересно. В квартире стояла тишина.

Нерешительно, но с хозяйски гордым видом, он тихо вошёл в комнату. Никого. Прошёл на кухню и присвистнул. Ага! Вот и благоверная сидит за столом, а напротив Ленка, её подружка с работы. Ленку он однажды уже видел, но давно, на улице не признал бы, но помнил, что тогда она ему понравилась, и, вроде как, даже глазки строила. Девчонки сидели тихо, притаившись. Увидев Димона, синхронно протянули «при-в-е-е-е-т!» и рассмеялись. Димону шутка не понравилась.

- Вот это да, - пошутил он в ответ. – Ушёл из дома – одна женщина, вернулся – две. Может, мне почаще из дому уходить?

Вике его шутка тоже не понравилась, но что ответить, она не нашла.

- Давно не виделись, - нейтрально заметило Лена, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Но Димон в этом не нуждался. С возвращением Вики он почувствовал себя не только хозяином в собственном доме, но и хозяином Вики, и любого положения, сложившегося по её вине.

- Давненько, - лениво ответил он, - я уж даже скучать начал.

Тут уже растерялась и Лена. Решительная и строгая в офисе, в жизни она была мягкой, а потому наблюдательной и сообразительной. Вероятно, это обстоятельство и делало её одинокой, несмотря на довольно яркую внешность. Умным всегда жить сложнее.

- Лен, может, и ночевать останешься? – продолжал гнуть своё Димон. – Ну а что? Думаю, что при тебе она меня бить не станет: ей-то я никогда не рассказывал, но прилюдно признаться могу. Есть у меня мечта – спать с двумя женщинами. Не в смысле трахаться, а в смысле – просто спать, чтобы захрапеть в сладострастном возбуждении, и одна ко мне руки тянула, другая – ноги закидывала, а наутро они поссорились и одна из них ушла. Любая. Навсегда.

- Нет, - смекнув, что дело неладно, ответила Лена, - я уже собиралась собираться. Назавтра ещё дел много.

- По воскресеньям суетиться грешно.

- Так больше ж некогда, – улыбнулась Лена, но получилось не очень-то уверенно.

- Да будет тебе, Лен, оставайся. Расскажешь о себе, мы ведь и в самом деле давно не виделись…

Лена задержалась, но ненадолго. Разговор не шёл – ситуация не располагала – в каком-то напряжении находились собеседники, да и Вика помалкивала.

Когда она ушла, Димон занял её место напротив Вики. Взял в руки недопитую бутылку вина, покрутил её, внимательно изучил заднюю этикетку. Поставив обратно, испытующе уставился на Вику.

- Жрать, как я погляжу, опять нечего? – словно сам к себе обращаясь, спросил он. – Ты же знаешь, что я не терплю в своём доме незваных гостей. Могла предупредить…

- Знаю, - не глядя ему в глаза, ответила Вика.

- Косяк, - утвердил Димон и подтолкнул к ней бутылку. – Пей, продезинфицируй рот, придётся отрабатывать.

Второй круг предстоящей семейной жизни романтизмом не отличался. Манипулировать бывшим-будущим мужем оказалось не так-то просто…

***

Тем же вечером, но чуть позже, Тима въехал в свой двор. Было достаточно темно, но фонари ещё не зажгли. Из окон домов сочился жёлтый свет, иногда – голубой, мерцающий. На помойке кто-то шуршал в бачках, позвякивал стеклом и звонко плющил алюминиевые банки. Втиснувшись в достаточно узкое, но единственное свободное место, Тима припарковался и, придерживая дверь, чтобы не ударить соседний автомобиль, с трудом выбрался наружу. Отойдя на несколько метров, он осмотрел машину справа и слева, убедился, что другие автомобилисты смогут беспрепятственно покинуть места стоянки, и нажал верхнюю кнопочку брелока. Поставленная на сигнализацию, машина грустно моргнула габаритными огнями.

Не успел он сделать и десяти шагов, по привычке, естественно, не забыв обернуться, как у стоящего впереди, прямо под его окнами, автомобиля зажглись фары. На мгновение ослеплённый, Тима поморщился и отвернулся, но мимо пройти не сумел – водительская дверь отворилась и из неё по-барски, с ленцой, вывалился Димон. «И как это я сразу его не заметил, - только и успел подумать Тима, как Димон уже заступил ему дорогу».

- Здравствуй, Тим.

- Здорово, коли не шутишь, - ответил Тима и мотнул головой: «Чего, мол, надобно?». Зла он ни на кого не держал, но сказать больше было нечего, да и не хотелось говорить-то.

- Как живёшь?

- Один.

- Знаешь, это не так уж и плохо.

- Знаю, - пожал плечами Тима и снова мотнул головой: «И что?».

- Я чего приехал-то. Знаешь, я тут жениться опять собрался.

- Знаю, рад за вас обоих и ни капельки тебе не сочувствую. Приехал-то зачем? – натянуто улыбнулся Тима, понимая, что ответы сами собой получаются грубыми.

- На свадьбу придёшь?

- Что, опять? – делано удивился Тима.

- Да, опять по полной программе планируем.

- Сумасшествие…

- Так придёшь или нет?

- Ну, если пригласите…

- Так за этим я и приехал.

- Ну, коли за этим, то нет – не приду!

- Почему? Ты что, обиделся, Тим? – как-то неожиданно громко спросил Димон, и голос его звучно разнёсся в тишине двора.

Но Тима ничего не ответил. Махнув рукой, он удалялся. Почему-то ему вдруг стало смешно. Он прошёл уже вдоль дома, свернул за угол, открыл дверь парадной и поднимался по лестнице, но все ещё не в силах был сдержать шальную улыбку, некрасиво и злобно искривившую губы…

Часть 3

Он не обещал вернуться

***

Смрадило горячим металлом, жжёной резиной и дизелем. В подёрнутое белёсой дымкой августовское небо коптила догорающая БМП. Прижавшись спиной к единственному уцелевшему колесу, сидел механик-водитель. Он был мёртв. Рядом с ним двое – живые.

Они не успели. С позиции их отделения было прекрасно видно, как после попадания ПТУРСа он, единственный оставшийся в живых член экипажа, вылез из горящей машины и по борту скатился на землю.

- Уваров, Жмых – за ним! - рыкнул капитан. – Быстро! Смирнов прикрывает слева! Онопченко – за мной!

Короткими перебежками, под прикрытием складок хитро изрезанной местности, пригибаясь под свистящими пулями, то и дело, падая и продолжая ползти на четвереньках, двести метров до цели они преодолели одним рывком. Частыми короткими очередями огрызался пулемёт Смирнова. Жухлая низкая трава растворялась в мареве. От жары, нервного и физического напряжения, вонючей технической гари, плыло в глазах…

…Они не успели, и терялись в нерешительности – приказ подразумевал, что вытащить надо живого. Вынос трупа представлялся занятием сомнительным, грозящим бесцельной гибелью.

- Что же это, товарищ старший сержант, - спрашивал заметно запыхавшийся Жмых, кивая на мертвеца, - мы его попрём?

Жмых. Этот забавный Родька Жмых, бесхитростный и простодушный, объект постоянных добрых шуток сослуживцев, порой принимающий их слишком близко. Рядовой. Совсем ещё пацан, по воле злого случая оказавшийся здесь. Его румяные пушистые щёки навевали на Уварова уныние и жалость. Готовый на всё, порой по-глупому бесстрашный, рисковать его жизнью сержант не хотел.

- А чего, по-твоему, мы сюда припёрлись?

- Ну так это… он живой… был. Своих не бросаем… - теряясь, сбивчиво отвечал Жмых.

- А он что, уже не свой?

Жмых промолчал.

- Вот поэтому и попрём…

Ожила закреплённая на «разгрузке» рация:

- Восьмой, восьмой! Уваров, мать твою! – рвал эфир хриплый рык капитана. – Почему сели?!

- Двухсотый у нас… - вяло рапортовал сержант.

- Назад, блядь, назад! Быстро! Втроём! – орал капитан. – Они идут за вами!!!

…..ны пошли во вторую атаку. В первый раз они попытались с наскока подмять третий пост. Попытка успеха не имела, но неожиданный миномётный обстрел ополовинил его «население». Контузило радиста. Потеряли санитара. Раненых бинтовали сами, быстро и коряво. Особо «тяжёлым» кололи морфин. Уйти с таким «грузом» не представлялось возможным. Оставалось одно – ждать подкрепления.

Первой на помощь пришла БМП-шка. Неизвестно откуда и зачем, она появилась в одиночку – просто шла наперерез полным ходом по более-менее ровному лугу, прямиком к дальней, западной, границе поста. Безостановочно рявкала её крупнокалиберная пушка. Завывал мотор. Ведомый инстинктом водитель торопился. Но тоже не успел…

И они к умирающему водителю не успели, но кроме его потерянной жизни это уже ничего не решало. Думать надо было о жизнях собственных. С вражеской стороны по броне ещё сильнее защёлкали пули. Под прикрытием плотного огня, охватывая с флангов, на них надвигались две группы – хотели взять живьём.

- Они идут за вами!!! – услышал Уваров и, нырнув влево, высунулся из-за борта.

Рядом, поднимая фонтанчик земляных брызг, тут же ударила пуля.

- Сука! – досадливо произнёс Уваров. – Где же ты раньше был?..

- Здесь, товарищ старший сержант, - отозвался Жмых.

- Да не ты – снайпер. Объявись он раньше, хер бы мы сюда сунулись…

Времени на размышления не оставалось. Помня, что смерть лучше плена, Уваров зло сплюнул и скомандовал:

- Так, Жмых. Берёшь «мазута» и тащишь его к вон тому камню.

- А как же вы, товарищ старший сержант? – взволнованно пробормотал рядовой.

- Выполнять!

По фонтанчику Уваров понял, что позиция у снайпера плохая – он залёг почти на равнине, чуть выше них – и под прикрытием сгоревшей машины уйти можно довольно далеко, но только самым неудобным путём. После камня местность круто повышалась и хорошо простреливалась, а до него тащить труп можно было и одному. Отправив Жмыха, он решил задержаться и симулировать оборону, чтобы немного потянуть время.

- Первый пошёл! Работает снайпер! – крикнул в рацию сержант. – Сами не вытащим!

- Назад! Назад, мудак! – вновь зарычал капитан. – Обходят слева! Мы их прижмём! Беги!

- Понял, кап… - осёкся на полуслове Уваров, увидев, как падает Жмых.

И побежал к нему, на ходу пытаясь сообразить, как же так вышло в непростреливаемой, казалось, зоне. Бежал глупо и слепо, не думая о себе.

Рядовой Родислав Жмых лежал на спине, прижатый трупом водителя. Его правая нога сгибалась в колене, каблуком вспахивая бедную твёрдую почву. Он был ещё жив и пытался ползти, взвалив на себя последнюю тяжкую ношу. Из шеи хлестала кровь.

- Не могу, товарищ старший сержант, - слабеющим сиплым голосом бормотал он. – Не дотащить… не выполнил…

- Молчи Родька, - пронзительно взвыл сержант, - молчи дурак!

Он яро рвал зубами упаковку единственного перевязочного пакета, понимая, что это конец – такой силы кровотечение не остановить. С силой зажимая рану огромным ватно-марлевым комком, свободной рукой Уваров разжимал пальцы Жмыха, крепко вцепившиеся в форму мёртвого водителя. Затем, подхватив его под руки, потащил к камню. Умирающий Жмых бубнил что-то уж вовсе несвязное. Над головой знакомо и заунывно, будто прощаясь, просвистела одиночная пуля. Сверху, с круто возвышающегося над равниной пригорка, захлёбываясь, рявкали два автомата. Это были Онопченко и капитан. Рация вновь ожила:

- Жив? – без слышимой надежды, взывая к чуду, спросил капитан.

- Нет…

Прислонившись спиной к камню, обнимая мёртвого Жмыха, сержант смотрел в блёклое небо. Ему казалось, что с гор спускается пустота и мутной дымкой застилает мир вокруг. А мир маленький, он сжался до пределов этого жалкого кусочка равнины – от БМП и до пригорка – и они в его центре, и никого, кроме мёртвого водителя, вокруг…

Он сильно зажмурился, часто-часто заморгал, сгоняя с глаз дурную пелену…

- Идут на меня!.. – хрипела рация голосом Смирнова. – Последняя лента!..

- Уваров! Наверх, блядь! Один! – перебил его капитан.

Воздух зашипел. Наверху раздался взрыв. И сразу ещё один. Автоматы смолкли.

Времени не стало. Его попросту не осталось…

Бросив тело Жмыха, Уваров, не раздумывая, рванул на пригорок. Бежал быстро, по диагонали, но не преодолел и полпути. Резкая боль в ноге, тотчас сменившаяся жжением… Он споткнулся, упал, выронив автомат. Попытался вскочить – не получилось. Он пополз, пытаясь ухватиться за траву и не думая о том, что напавшие на пост одумались и брать их живьём более не намерены. Беспорядочно зачвыркали по земле вокруг пули. Проносясь прямо над ним, снова засвистели «летучки». Позиция капитана и Онопченко «вскипела». Уварова охватило странное и страшное чувство, словно кто-то схватил его за ногу и тянет вниз. Где-то справа, упорно, как дятел, дожигая последние патроны, продолжал долбить пулемёт Смирнова. Это стало последним, что он осознал…

Рядом раздался глухой несильный взрыв – очевидно, стрельнули из подствольника. Старший сержант Уваров перевернулся на спину и покатился по склону вниз…

- Наши идут! – сквозь треск пулемётных очередей, рвал радиоэфир ликующий голос Смирнова, но Уваров его уже не слышал…

…Через хребет ближайшего холма перевалила маленькая колонна – «Урал» и два БТРа полным ходом шли на помощь. До поста им оставалось не более двух минут…

…Передовой отряд противника обошёл подбитую БМП-шку и, несмотря на потери, унёс тела Жмыха и механика-водителя. Их обезображенные тела найдут лишь через несколько недель…

…Со злостью бросив на каменистую почву ставший ненужным пулемёт, прапорщик Смирнов бежал к Уварову. А затем, матеря подоспевших, на руках нёс контуженого земляка до «Урала»…

…Многим позже, задержавшись в госпитале из-за нарушения слуха, гвардии старший сержант Роман Уваров узнает о трагической судьбе и мужественном поступке капитана…

Глава 18

***

- Догонишь? – спросил майор, вытирая широкой ладонью окровавленный нос.

- Угу, - с философским спокойствием ответил ефрейтор.

- Ну, тогда давай по трамвайным и, хочешь, подрезай, хочешь, в бочину тарань…

Майор был жутко недоволен маневром «Мерседеса», который нагло перестроился в их ряд и вынудил ефрейтора резко тормознуть, отчего, естественно не пристёгнутый, майор долбанул носом в панель. Он привык мстить за кровь. Ефрейтор надавил на газ, и старый армейский «УАЗик», козлиным прыжком перемахнув через высокий поребрик, помчался по трамвайным путям. «Мерседес» бы легко ушёл от них, даже не заметив преследователей, но плотное городское движение и поребрик выделенной трамвайной полосы лишили его мощностных преимуществ. Майор, получивший несколько «кубиков» адреналина в кровь, хитро и злобно ухмылялся, потирал окровавленные ладони и предвкушал, как будет учить дурачков правилам дорожного движения и хорошего тона.

А молчаливый ефрейтор очень любил автомобили. Он не испытал ни малейшего эмоционального всплеска – ему было жаль красивую и дорогую, пусть и чужую, машину. Поэтому он отказался от эффектного тарана, о котором так мечтал майор.

«УАЗик», завывая изношенным мотором, промчался мимо жертвы, резко вильнув вправо, спрыгнул с поребрика и со скрипом затормозил. Водитель немца дважды гуднул: сначала коротко, затем – протяжно.

- Сиди и не вылазь. Как бы ни пошло, за автомат не хватайся. И смотри внимательно, такого «кина» ты ещё не видел… - зло прошипел майор, вылезая наружу и надевая маску доброго школьного учителя.

- Так точно, - спокойно ответил ефрейтор. Спорить с инструктором по рукопашному бою, который за свою службу обучил не одну сотню будущих диверсантов, ему вовсе не хотелось.

В этот момент из «Мерседеса» вывалились два шкафообразных организма. Водитель остался внутри. Что сказал им майор, ефрейтор не слышал. Но, зная его, догадывался, что тот, ослепительно улыбнувшись, наверняка выдал какую-то смачную фразочку из тех, что такие ребята мимо ушей не пропускают. Но это было уже не важно.

Сделав три шага навстречу майору и получив костяшками согнутых пальцев в кадык, первый здоровяк обмяк и осел на мокрый асфальт, хрипя и задыхаясь. Второй на секунду смутился и остановился. Майор этой позорной задержки не упустил. В момент, преодолев разделявшие их метры, он сильно пнул оппонента в коленку носком кованого ботинка. Тот, припадая на левую ногу, взвизгнул совершенно по-девчачьи и незамедлительно получил добавку в челюсть, от чего умолк и повалился рядом со своим собратом по несчастью. Водитель «Мерса» явно опешил и не знал что делать, а майор панического страха и слабости не прощал. Ни своим, ни чужим не прощал. Достав из кобуры табельный ПМ, он подошел к вражеской машине с водительской стороны. Рукоятью разбив стекло и открыв изнутри запертую дверь, извлёк на свет божий водятла. Круглое холёное лицо гражданина в дорогом сером костюме со странно потемневшими брюками было преисполнено животного ужаса. Держа ссыкуна за галстук, майор резко ткнул ему стволом в зубы. Кровь стекала по подбородку на воротник голубой рубашки. «Холёный» задыхался, давясь кровью, соплями и зубами, но боялся пошевелиться. А майор, блаженно улыбаясь, смотрел ему в глаза. И взгляд его был страшен и добр одновременно. Он не испытывал ненависти. Он заряжался чужим страхом. И, через несколько секунд такой зарядки, вернув безвольное тело в дорогое и обоссаное кожаное кресло, он запрыгнул обратно в УАЗик.

- Жми, пока коршуны не налетели. А то загребут нас серые друзья в пердильник. А генерала это не порадует, – бодро и весело, улыбаясь, словно травя анекдот, приказал майор.

Ефрейтор, как обычно, угукнул и плавно тронул машину с места.

- Хочешь, тебя также научу? Оставайся на сверхсрочную.

- Никак нет!

- Что – никак нет? Не хочешь, чтобы научил или оставаться не хочешь?

- Ни того, ни другого не хочу, товарищ майор.

- Ну, как знаешь. Хороший ты парень, Серёга. Нравятся мне такие спокойные и молчаливые ребята. Ты интроверт и наверняка станешь хорошим фотографом, как и мечтаешь. Но девчонка твоя тебя бросит. Я видел её, когда она к тебе приезжала последний раз. Томные глаза с поволокой – есть в них что-то блядское. Вот увидишь, встретит какого-нибудь Рэмбо, и бросит.

- У нас любовь, товарищ майор…

- У всех у нас когда-то любовь, а потом… вон у того магазинчика тормозни, сигареты закончились…

***

Город Пушкин в миру больше известен как Царское Село. Тихий и спокойный пригород Петербурга. Дворцы, парки, и Лицей, где учился великий поэт. Летняя резиденция российских монархов. Место, где родился последний император и здесь же, уже отрёкшийся от престола, содержавшийся под стражей перед высылкой в Сибирь. Сто тысяч населения и культурная жизнь, о которой знают лишь эстеты да местная интеллигенция.

Он не был здесь три года и вот вернулся. Переполняемый странными и смешанными чувствами, в октябре 2015-го, отбросив в сторону воспоминания последнего боя, он вышел из вагона электрички и встал в сторонке, ожидая пока рассосётся толпа, скопившаяся у турникетов, из-за которых, собственно, она и образовалась. Перед кем-то турникет не открывается, кто-то другой суёт билет не той стороной…

Толпа гудит. Толпа злая. Все торопятся.

Когда гомон затих и все разбежались по автобусам, он спокойно, в гордом одиночестве, вышел на привокзальную площадь. Поставив объёмную зелёную сумку на пыльный асфальт, закурил.

Вечерело. Закатное солнце, уже скрывшееся за крышами ближайших домов, щедро окрасило чистое небо пылающее-оранжевыми красками. Осень. На улице сухо, и листья, гонимые суровым балтийским ветром, приятно шелестят, лаская слух. А воздух влажный. Он здесь всегда такой. Из-за этого летом душно, зимой – холод до костей пробирающий, а всё остальное время пахнет сыростью…

Он отвык от этого. Три года видел только горы и пустыни. Нежная кожа на лице северного молодого человека загрубела и заморщинилась от беспощадно палящего солнца и сухих песчаных ветров. Глаза приобрели характерный прищур. Но человек быстро приспосабливается к любым условиям. Он это знал. И мысль о том, что скоро он станет таким, каким был прежде, не только внешне, но и по ощущениям от мировосприятия, помноженная на что-то глубинно-ностальгическое, смущала его.

…Он не любил перемен, но жизнь вновь и вновь ставила его перед выбором. В скучном и вязком постоянстве обыденной жизни ему было слишком тесно, и снова и снова он выбирал перемены. Он бежал от всего, что было ему ненавистно. Так, после двух курсов бросил университет и пошёл в армию. Ни родные, ни друзья его не поняли. И любимая девушка не поняла. И не смог он объяснить ей, простой и приземлённой, мечтающей о семье, детях и вечной любви, что тяготит его. Не смог, и бросил, попрощавшись навсегда. Надеялся, что она возненавидит его, проклянёт, забудет. А вернувшись через два года узнал, что она успела выйти замуж за однокурсника и родить от него. Полгода на гражданке тянулись мучительно долго. Родители, как давно мечтали, достроили домик в Болгарии и перебрались жить туда. А их квартира, - двушка в хрущёвке, - казалась ему слишком большой для одинокого человека и слишком тесной для его безграничного одиночества. Дружеские попойки скоро надоели. Его всегда просили рассказать что-нибудь эдакое из армейской жизни. Весёлые истории закончились быстро, а о крови, первом убитом, втором и последующих он рассказывать не хотел.

Целыми днями он гулял по паркам, по городу, заходил в магазинчики и кофейни. И всегда боялся встретить её. Образ всё ещё любимой Оли он видел во всех девушках, хоть чем-то на неё похожих. Фигура, волосы, интонации, да что угодно могло заставить сердце биться чаще. И это было невыносимо. И ещё оружие. Привыкнуть к вольной жизни было не так уж и сложно. К отсутствию приятно тянущего плечо автомата – невозможно. Тогда он заключил контракт и на три года вернулся в ставшие родными войска. Эти годы быстро пролетели, оставив на память шрамы на левой щеке и правой ноге, а также не извлекаемый кусочек железа в шее, застрявший в опасной близости от сонной артерии…

И вот теперь он вновь стоял у вокзала родного города. Курил вторую штуку американского армейского «Кэмела» без фильтра, вспоминал прошлое, и думал что делать дальше. Ответ нашёлся сам собой, когда догоревшая сигарета прижгла пальцы. Сначала – домой. Проспаться, а завтра провести в квартире ревизию, проверить машину в гараже, денег со счёта снять…

Разнылась простреленная нога, но он всё равно решил идти пешком. По дубовому бульвару, через парк, мимо Колонистского пруда, до дому было всего полчаса ходу. Учитывая рану, минут сорок-сорок пять.

Ловко подхватив сумку и по дурной привычке оглянувшись, он направился к дому.

***

Она гуляла с сыном по Екатерининскому парку. Андрюшка, светловолосый пятилетний пацан, был на редкость угрюм и молчалив для своего возраста. Большие глаза его смотрели на этот мир с хищным прищуром. Он почти всегда немного хмурил брови, и от этого казалось, что с вызовом, лёгкой насмешкой и недоумением разглядывает окружающих. Но он был добрым, любил игрушки и постоянно просил купить ему собаку. И каждый раз, получая отказ, насупливался и надолго совсем замолкал. А недавно её родители таки подарили ему щенка французского бульдога. Мальчик преобразился: перестал хмуриться, и дни напролёт играл с новым другом и разговаривал с ним больше чем с людьми. Она была счастлива таким переменам в сыне. Теперь они гуляли втроём. Ей пришлось сменить любимую сумочку на маленький рюкзак, потому что если раньше она правой рукой держала сына, то теперь и левая была занята – приходилось поддерживать спящий за пазухой тёплый чёрный комочек.

Они, как обычно, ходили вокруг Большого пруда и кормили хлебом уток. Андрюшка отламывал от буханки довольно большие куски и каждым броском, словно кидал камни, пытался попасть прямо в птицу. Не попадал и огорчался. В ёлках, рядом с Мраморным мостиком, держа в ладонях орешки, они приманивали обнаглевших и избалованных белок. А после шли в ближайший магазин, где она покупала Андрюшке его любимый рахат-лукум.

Такой же путь они проделали и в тот день. И стоя в очереди на кассе случилось то, чего она никак не ожидала. Услышала:

- И будьте добры ещё две пачки «Кэмела» жёлтого, - сказал молодой человек в зелёной натовской куртке, стоявший в очереди через одного перед ней.

Ей казалось, что сердце оборвалось. Она сразу узнала этот голос и вспомнила его последние слова: «Прощай, Оля. Надеюсь, навсегда». Это был он. Её любимый Ромка. Она не могла ошибиться…

Молодой человек побросал свои малочисленные покупки в пакет и, слегка припадая на правую ногу, быстрым шагом направился к выходу. Она хотела окрикнуть его, но голос не подчинялся. Она хотела бежать за ним, но стоящий впереди толстяк, сын, щенок и медлительная кассирша сдержали этот порыв. А когда вышла на улицу, его уже не было видно.

***

А он был рядом. Сидел за рулем большого, небесно-голубого цвета, «Ситроена». Закурив, смотрел в окно, и видел, как она выбежала из магазина и судорожно осматривалась по сторонам. Конечно, он сразу узнал её. Дыхание спёрло. Было страшно. Когда ходил на караван, тоже было, но по-другому. Нынешний страх сковывал ум и парализовывал тело. Он, не моргая, смотрел на удаляющиеся фигуры…

И как же она не заметила его? Ведь прекрасно знала этот редкий «Ситроен» его родителей и не могла забыть того, что неоднократно было на заднем ряду. Значит, волновалась. Значит, узнала в магазине и пыталась отыскать на выходе. Почему на месте не обозначилась? Наверное, боялась, так же как и он…

«Пешком с маленьким ребёнком в далёкие магазины не ходят, - подумал Ромка, отгоняя зловредное волнение. - Значит, живёт теперь где-то рядом. Значит, велика вероятность встретить её снова. А ещё проще отыскать специально, ведь детских площадок в округе не много. Но надо ли искать???».

За этой мыслью, он глубоко вдохнул и сильно выдохнул носом. Прикуренная сигарета, которой он так ни разу и не затянулся, прилипла к губам, сотлев наполовину. От сильного вздоха пепел, разлетаясь по салону, рухнул на штаны и дорогой кожи сиденье. Ромка не придал этому значения. Он вообще этого не заметил, и лишь когда губам стало горячо, выплюнул в окно бычок последней американской сигареты.

***

Приехав домой, он бросил продукты у входа. Не разуваясь, прошёл в дальнюю комнату. Твёрдо решив начать истребление родительских алкогольных запасов, открыл дверцу импровизированного бара, больше похожего на шкаф.

Его отец был капитаном торгового судна и исходил гладь мирового океана во всех направлениях. И отовсюду он привозил бутылки с алкоголем. Большинство из них, конечно же, были распиты. Но по одной он обязательно оставлял для коллекции, которой стал очень гордиться, когда количество редчайших бутылей перевалило за две сотни. А вот теперь он, Ромка, стоял перед этим «шкафом» в полной нерешительности, и рука его не поднималась совершить столь варварское деяние. Спустя минуту томительных сомнений он вытащил на свет белую брюхатую бутылку с ушками, щедро исписанную красными и синими иероглифами. Что там внутри, было решительно непонятно, так как из общедоступных пониманию знаков на этикетке значились только «0,5» и «40%».

«Наверное, водка, и скорее всего китайская, - решил он, ополаскивая запылённый гранёный стакан, неизвестно как долго простоявший на кухонном столе в полном одиночестве». Не протирая ёмкости, он уверенным движением наполнил её на треть. Прозрачная жидкость моментально наполнила кухню ужасно знакомым резко-сладким ароматом. Похоже на анис, но точно не он. «Что же это такое знакомое? – удивился он. - Да какая, на хрен, разница!». И залпом выпил. Густым комком пойло пролетело в пустой желудок, обожгло беднягу и настойчиво попросилось обратно. Но протест был подавлен известным каждому школьнику способом: резкая задержка дыхания на две секунды с напряжением пресса и медленный выдох носом. Не закусывая, он налил ещё и полез в холодильник, в котором отыскалась только просроченная банка латвийских шпрот. «Ничего, на закусь сойдёт, - утвердил Ромка, вонзая в жестянку консервный нож». Выпив вторую и зажевав жирной рыбиной, можно было уже и подумать спокойно.

«Она рядом. Она хочет встречи, но боится. А может, не хочет и возле магазина был лишь порыв отчаянья? Хочу ли встречи я? И да, и нет одновременно. Я тоже боюсь. И что делать? А надо выпить третью и закурить!».

Поедая балтийских рыбок, он забыл про сыр, хлеб и колбасу брошенные при входе, а закурив, забыл открыть окно. Едкий и вонючий отечественный «Кэмел» быстро убил китайский «анис». Давно не выпивав, толком так и не выспавшись и весь день не евши, с устатку закружилась голова. В клубах сизого дыма, наполнившего кухню, мерещились лица боевых товарищей. Он налил – выпил – закусил – закурил. И повторил это ещё раз. И сменились образы. Теперь он видел убитых и раненых врагов, отрезанные головы, и пленных, что лично запытывал до смерти. И ещё раз! И ещё! И когда в стакан плюхнулись последние капли, допивать их он не стал. В этом не было никакого смысла. Он увидел ЕЁ. Она стояла перед ним в полный рост, полуобнаженная, с растрёпанными мокрыми волосами. Она что-то ему говорила, но он её не слышал. Она жестами звала его к себе, он же сидел не шевелясь. Тогда она встала перед ним на колени, и из глаз её потекли кровавые слезы…

Глава 19

***

В окно светила растущая луна. За стеной, как и много лет назад, стонала и охала соседка. Значит, было около часа ночи – проснувшись в холодном поту, он отметил это чисто автоматически. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Вот так постоянство у людей…

«Что же это было? Сон? Явь? Что эти чёртовы китайцы разливают? Или док был прав, и после контузии мне лучше не употреблять лишнего?».

Виктор Васильевич, добрейшей души человек с густыми чёрными усами, военврач с тридцатилетним опытом, никогда не ошибался. И всегда обращался с ранеными на «Вы».

- Как Вы себя чувствуете, Роман Евгеньевич?

- Гудит. Кружится маленько.

- Это естественно. Дня через три пройдет. Вы только не злоупотребляйте теперь, а то последствия могут быть самые разные. А если уж выпить захочется, то полстакана Кагора. Не больше. Хорошо бы, конечно, чего-нибудь более культурного, да только где его тут достанешь? Хотя, и Кагора здесь тоже нема…

Виктор Васильевич был большим любителем французских вин и всегда щедро раздавал рекомендации по их употреблению в разных жизненных ситуациях. Многие сомневались в его винной компетентности, неоднократно наблюдая как он стаканами глушит какую-нибудь местную дрянь. Но Ромка верил ему безоговорочно. И теперь, лёжа на полу посреди комнаты, весь в поту, он отчётливо вспомнил рекомендацию доктора, данную ещё после первой контузии. И твёрдо решил, что пить он больше не будет. По крайней мере, в ближайшие сутки.

Пульс приходил в норму. Дыхание становилось ровным. Нестерпимо хотелось пить. На удивление легко поднявшись, он протопал в ванную. Открыв в умывальнике кран, выждал, как ему показалось, пять секунд, и жадно присосался к холодной, пахнущей хлором и железной на вкус струе. Глоток, два, три, ещё, ещё. Затем в ладошки и на лицо, и ещё разок. Вытерся майкой – полотенец в ванной, естественно, ещё не было. Жажда ушла, а вкус «аниса» и кошачьей шерсти во рту остались. Решив убить их табаком, он взял на кухне сигарету, накинул на плечи свою любимую «натовку» и вышел на балкон.

Половина луны слепила своим белым светом. В чистом небе отчётливо просматривались обе «медведицы». В доме напротив, на сто квартир, таком же как и его, свет горел всего лишь в двух окнах. Это показалось странным, ведь было не поздно. Он закурил и понял, что зря и очень несвоевременно это сделал – во рту стало не только гадко, но теперь ещё и горько. В горле пересохло. Но выбрасывать едва прикуренную сигарету он не мог – знал ей цену и знал, как бывает без неё тяжело и тревожно. Решил докурить. Но тут дверь соседнего балкона скрипнула и на воздух выкатилась та самая соседка, что так по-блядски охала и ахала. Она тоже закурила. «Горячая баба, - подумал Ромка, оценив увиденное. – Октябрь, однако…». В лёгком распахнутом халатике, она стояла, облокотившись на перила, и не замечала его, сидевшего на подоконнике. Он ненароком кашлянул, она повернулась и послала ему ехидную ухмылку:

- Одиноко? – спросила она с самодовольным видом.

- Нормально, – раздражённо ответил он.

Затянувшись последний раз, он резким щелчком зашвырнул окурок подальше. Красным трассером прочертив ночную мглу, бычок уткнулся в асфальт, разлетевшись мириадами огоньков. Снова напившись из-под крана, он лёг в кровать, завернулся в пушистый плед, и, засыпая, решил, что будет делать завтра. Вернее, уже сегодня. Он будет искать ЕЁ. Нужна встреча. Надо объясниться.

***

Утро добрым не было. Небо затянуло серостью. Моросил мелкий противный дождь. Типично осенняя гадость…

Ни кофе, ни чая в доме не было – об их покупке он почему-то даже не задумался. Бутерброды пришлось запивать кипятком. Скудность завтрака положительно сказалась на мозговой активности, и почти моментально на свет появился план действий. «Нужно помотаться по парку и около детских площадок, ведь не будет же она сидеть дома с ребёнком весь день. Нужно по окрестным магазинам походить, закупая продукты впрок. Или сначала со старыми друзьями повидаться и справки навести? Нет, это потом, если ничего не получится сделать самостоятельно…, – думал он».

Но он не знал, что всё это было бессмысленно. Не знал, что прошедшей ночью ОНА не спала. Уложив Андрюшку, сидела на кухне. В отличие от него не пила, но безостановочно курила свой тонкий «Парламент». Он не знал, да и предположить не мог, насколько она решительна. И что опередит его, сломает все планы, тоже не знал.

Ромка вышел на улицу. За спиной, тягуче пискнув, с металлическим щелчком закрылась входная дверь. Сидевшая под зонтиком, на старой мокрой скамеечке, стоящей перед парадной, девушка встрепенулась. Они встретились взглядами. Он застыл. Её руки стали вдруг безвольными, и зонтик, накренившись, упал в лужу. Глаза девушки заблестели; по левой щеке потекла крупная слеза, прокатилась по подбородку и упала на и без того набравшие влаги джинсы. Он, собрав всю волю в кулак, подошёл и сел рядом.

- Здравствуй, Оля, – шёпотом, чтобы от волнения не сорвался голос, сказал он. - Здравствуй, Рома, – в тон ему, всхлипнув, ответила она.

- Давно сидишь?

- Часа полтора…

Ромка поднял зонт. Крутанул его, чтобы слетела грязь, и придвинулся поближе к ней. Зонт был большой – на двоих в самый раз. Она молчала. Он тоже не знал о чём спросить в такой момент, и задал первый пришедший на ум вопрос, хотя и знал на него ответ.

- Я видел тебя с ребёнком. Ты замужем?

- Да. Пять лет. Почти сразу, как ты меня…

И она замолчала. Не смогла, побоялась сказать «бросил». Ромка понял это. Догадаться было нетрудно.

- Тогда нельзя было по-другому. Я не мог. Никто из вас не понимал меня.

- Зато я смогла. Злая была. Ненавидела тебя. А он появился неожиданно. Ухаживал красиво. А когда о беременности узнал, сразу пожениться предложил.

- Любишь его?

Она промолчала. Не выдержала. Заплакала. Бросилась ему на шею. Хотела покрыть горячими и влажными поцелуями. Но трость зонта стала преградой. Ромка отгородился ею. Он боялся размякнуть, растаять – влаги вокруг и без того хватало. Когда рыдания прекратились, он спросил:

- Где он сейчас?

- Служит. Здесь недалеко. Весной вернётся.

- Так он ещё моложе меня… Раньше ты говорила, что тебе нравятся парни чуть старше, чем ты. Как зовут?

- Серёжа…

- А ребёнка?

- Андрюша…

- Сколько ему?

- Скоро будет шесть…

«Да уж, хорош ухажер. Конфетки, цветочки, обрюхатил…, - подумал Ромка, но промолчал». Высказывать своё негодование брошенной девушке казалось диким – могла принять это за ревность. А была обида, недоумение, даже злость и лёгкая брезгливость. Но ревности не было.

О чем ещё можно или нужно её спросить, он решительно не представлял. Поэтому просто сидел и молчал, взяв её за руку, и смотрел на последнюю слезинку, застывшую на её подбородке. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой.

- Ты же не курил…

- Да уж закуришь тут с вами…

С кем именно, он уточнять не стал. Не хотел вспоминать разные неприятности с неспокойной службы, где возможностей выпить было мало, и спасались, чтобы с ума не сойти, лишь тем, что можно завернуть в бумажку и скурить. Этого добра там хватало. Тем более что до службы пагубную привычку он скрывал. Перед ней, как и перед матерью, дымить почему-то было стыдно.

Он не хотел признаваться ей в плане своих действий и решил перейти в атаку.

- Зачем ты пришла?

- Рома, я все ещё…

Он резким жестом оборвал её на полуслове.

- Я тоже. И не только тебя, но и себя. Не будем сейчас об этом. Рано ещё…

С тех пор они встречались почти каждый день. Оформив липовый больничный, она по утрам отводила Андрюшку в садик, но Ромку к себе не приглашала. И подъезжать к её дому запретила. Боялась болтливых соседей, боялась огласки. Они встречались у кофейного магазинчика на соседней улице. Он же не пытался заманить её к себе. Боялся своих чувств. Боялся её чувств. Боялся поторопиться и нарушить естественный ход событий. Столь трепетные и нежные чувства были в новинку. Смущали и пугали. Сковывали мысли и действия.

Они ходили в разные заведения, культурные и не очень. Просто катались, а потом подолгу сидели в машине, остановившись в тихом красивом месте. Говорили обо всём, что случилось за прошедшие годы. Ну, почти обо всём. Он, понятное дело, умалчивал о самых нелицеприятных днях службы. Это были истории не для всех ушей, и уж тем более не для женских. Она же молчала о муже. Они ходили по городу и паркам, держась за руки, как влюблённые школьники. Заходили в кафе и ресторанчики. Ольга всегда старалась смотреть ему в глаза, а он, чуть встретившись с ней взглядом, отворачивался. Ромку никто и никогда не мог переиграть в гляделки. Но её большие зелёные глаза казались бездной, которая неминуемо затянет, поглотит, стоит лишь на секунду остановиться на краю. В нём шла борьба чувств с мыслями разума, и крах последних был неминуем, если бы он сделал то, что хотел и чего особенно опасался. Признаться в своих чувствах… это так легко сделать в письменном виде и так трудно произнести. Даже по телефону. А глядя при этом в глаза – сложно вдвойне. Да и что будет потом? Разум твердил, что главное в отношениях с замужней то, чтобы она не развелась. А что, а вдруг? И что тогда? Жениться он не собирался, но с другой стороны даже не представлял, на ком ещё, кроме Ольги, смог бы.

В конечном счёте, объяснений и не потребовалось. Всё случилось само собой. Молча. В очередном красивом месте у залива, где волны и сосны, когда в разговоре наступила пауза, что именуется неловкой, но двум близким душам есть о чём помолчать. Как много лет назад, на просторном заднем ряду президентского «Ситроена»…

И ушли страх и потребность в объяснениях. Они смотрели друг другу в глаза, и всё было ясно без слов.

- А знаешь, что мне интересно?

- Знаю. Как будем дальше жить, когда Серёжа вернётся…

- Умница, девочка, понимаешь. А, в самом деле, как?

- Понятия не имею. Надеюсь, ты решишь. Как-нибудь по-мужски.

- Убить его, что ли…

- Дурак! Думай, что говоришь!

- Так у дурака и мысли дурацкие…

Настроение у него было отличное. Хотелось шутить и веселиться. У неё же – нет. Она знала, что на мужчин полагаться в таких вопросах нельзя. Знала, что всё должна решить сама. Но не представляла, как именно.

***

Майским днём 2016-го, сын не самых бедных родителей, а ныне полный дембель, Сергей Филатов шиковал – ехал домой на элитном питерском таксомоторе. Он не придавал значения, вовсе и словно не замечая, недоумённым и завистливым взглядам дежурного на КПП. Сухо прощался с сослуживцами. Не радовала и парадка густо увешанная аксельбантами. И пряга, уже несколько лет как отменённая, но изъятая из закромов и начищенная старательными черпаками до такой яркости, что глаз резала, и сточенная, чтоб звезда выпирала – тоже не радовала. Он проклинал этот год и осточертевшее Сертолово. Он ехал домой, и этому тоже не был рад.

Дома никто не ждал. Родители в очередной загранкомандировке. Ольга – жена – с заболевшим пневмонией сыном уехала на юг: болезнь мальчика прогрессировала, и врачи рекомендовали санаторное лечение. Оставались друзья. Да только был вторник, и раньше пятницы ни с кем не забухаешь. И ещё многие житейские нестыковки и мировые поганки прошли через его размышления, пока он ехал по КАДу. Дорога – скучнее не придумаешь. Уныние сплошное. Но, съехав на знакомое Пулковское шоссе, мир вроде как изменился. Улучшился. Вырвался из кольца в прямом и переносном смысле. Вот торгово-развлекательный комплекс. Там кино, там бильярд. Сколько часов там проведено, сколько виски выпито… Вот самолеты на посадку заходят, прямо поперёк шоссе… И до дома ехать осталось минут двадцать всего-то. А что потом? К соседке напротив зайти. Ольга оставила ключи ей, чтобы та цветочки поливала, да мужу передала, когда тот вернётся.

Милейшая Клавдия Ивановна, седая старушенция лет семидесяти с небольшим, будет наверняка причитать на тему, как он похорошел и возмужал. И форма какая красивая. И жена с сыном замечательные. И далее будет тараторить обо всём на свете. Она живет одна. Муж, бывший геолог, лет двадцать назад помер с перепою. Детей у них не было, и поговорить ей, видимо, было особо не с кем. Поэтому, каждый раз встречая Ольгу, как впрочем, и других соседей, она заводила нудные беседы, и никто не мог отказать в диалоге добродушной старушке…

Так оно и случилось. И выслушав всё, что полагается, Сергей прошёл к себе. Почти два месяца в квартире никто не жил. Пыльно и жрать нечего, кроме маринованных огурцов с тёщиной дачи. Да уж, не о таком возвращении мечтают дембеля, не о таких встречах…

Отмокнув в ванне от казарменного духу, он завалился на диван, включил телевизор. Но посмотреть почти ничего не успел. Тело, измученное панцирной койкой, быстро вспомнило, что такое комфорт, и ещё быстрее расслабилось. И уснуло.

***

А вечером того же дня, уже проспавшись и наевшись заказанной пиццы, Сергей решил ещё и напиться. Медленно, культурно, в одиночку. Местный бильярд-клуб «Кубик» подходил для этого как нельзя лучше. Привычная обстановка, шумно, накурено. Люди разные заходят. Вечно галдящая молодежь, «профи» со своими киями, бляди районного разлива.

Спустя час катания шаров и три порции «Джеймсона», соседний стол занял столь же одинокий молодой человек. Синие американские «Рэнглеры», чёрная водолазка, шрам на щеке. Взгляд опасный, с прищуром на левый глаз, а правым, словно в прицел смотрит – такой же был у майора-диверсанта. Но после ста пятидесяти грамм янтарного напитка страхи притупляются, сомнения растворяются, и Серёжа предложил:

- Закрывайте свой стол. Составьте компанию мне.

- На интерес не играю…

- Для начала предложу по пять сотен.

- По десять…

- Согласен.

- Но разбивать буду я.

- Без проблем…

Через две минуты Сергей пожалел, что всё это затеял. Партия получилась «с кия». Его накрыли недоумение, тупая злоба и ненависть к достойному сопернику. Хотелось реванша, и надо было поправить сбитый прицел.

- Может, по пятьдесят? – предложил он.

- За мой счёт, – парировал человек в водолазке.

- Тогда по сто.

- Тогда и ставку удвоим.

- Замётано…

Вторая партия получилась подольше первой, но закончилась столь же провально. Разгром. Противник самодовольно ухмылялся, от чего небольшой тонкий шрам сморщился и стал более заметным и неприятным. Закурили, померялись взглядами, заговорили.

- Сергей, - сказал он, протягивая руку и, лукавя, добавил. – Приятно иметь дело с сильным противником.

- Роман, - пожимая протянутую ладонь, ответил парень со шрамом. – Не люблю избиения младенцев…

Настроение было поганым, и он очень хотел вражеской агрессии, драки. Нарывался. Но образа врага в поверженном противнике не разглядел и сменил тон.

- Раз уж я так легко приподнялся, предлагаю нажраться за мой счёт.

Несколько секунд подумав, и усмирив гордыню, Сергей согласился.

Они перебазировались в «Софию» - кафе в одноимённом районе города. Тихое, спокойное, располагавшееся на цокольном этаже здания царской постройки, в нём царила атмосфера простоты и уюта. Развешенные на стенах копии архивных фотографий и репродукции изображений чинов всех полков, некогда располагавшихся в округе, напоминали о временах, когда София была городом отдельным от Царского Села. Городом военных.

Они сидели за крайним у входа столиком, и пили «Бифитр». Джин – напиток тяжёлый и своенравный, неподготовленных питейщиков не любит, а компенсировать недостаточный тренинг может только правильная закуска. Ромка ещё в студенческие годы опытным путём вычислил, что из здешнего меню наилучшим вариантом является баранина «Иштаха» - большой жареный кусок мяса с печёными баклажанами и острым соусом. Её и заказали, благо меню за годы его отсутствия особых изменений не претерпело.

- Ну, Серёга, рассказывай, чем живёшь.

- Дембель я. Первый день.

- Удивительный ты парень. Дембель, и до вечера трезвый…

- Не хотелось в одиночку пить. А когда решился, тут уж и ты нарисовался.

- А друзья? Жена, любовница?

- Друзья потом. Жена с сыном на юге. Малой болеет – поехали лечиться. Родители тоже далеко.

- И моя барышня тоже на югах…

Большего Ромка уточнять не стал. Закрались сомнения. Не верил он в такие совпадения. Оставалось только узнать её имя.

- Как зовут благоверную? – смотря на баранину, спросил он.

- О… Ольга, - икая, изрёк хмельной Серёга.

«Вот те раз… и что дальше делать? Башку проломить ухажеру хренову? Не-е-е-т… Права была Оля, дурак ты, и мысли у тебя дурацкие. Надо её дождаться. Может, что-нибудь и проясниться, - подумал Ромка, и спросил»:

- Давно женат?

- Шесть лет.

- А самому-то сколько?

- Двадцать четыре.

- Дурень. Зачем тебе это надо было? Ты же жизнь себе испортил. Более того – сократил.

Ромка закипал. Ярость и впервые нахлынувшая ревность накрывали лавинообразно, нешуточно.

- Мы когда познакомились, её мудак какой-то бросил без объяснений и свалил невесть куда. Она совсем никакая была. Разбита. Подавлена. Сговорчива. У меня любовь, вроде как. У неё – беременность. Вот и женился.

«А я, значит, мудак. А он такой замечательный. Чего ж она ко мне прибежала, как только увидела? - эта светлая и пошлая мысль о любимой и единственной в жизни женщине урезонивала ревность».

- И как любовь, взаимна? – с вызовом и насмешкой, буравя прицельным глазом, поинтересовался Ромка.

А Сергей молчал. Пьяный взор его бегал по столу, словно ища ответа. Он замкнулся. Все эти годы он эгоистично упивался собственными чувствами и не задумывался о чувствах её. «А что, если она просто позволяла любить себя, играла, обманывала? Что, если он был ей просто удобен, подвернувшись в тяжёлый момент?». Он не знал. Молчал.

Ромка всё понял. Ромка ликовал. Он упивался победой. И, стряхнув ярость, сжалился над сокрушённым конкурентом.

- Не бери в голову, Серёга. Херня всё это. С этой мыслью надо просто переспать. Давай по последней, тут как раз осталось, и по домам.

Посадив пьяного и печального Серёжу в убогое такси, которое караулило на выходе из кафе припозднившихся клиентов, сам Ромка, закурив, пошёл пешком.

Идти было недалеко – два квартала по диагонали. Но даже тут, в родном тихом и спокойном районе, он умудрился встрять в неприятности.

- Курить есть? – раздался за спиной наглый и насмешливый молодой голос.

- А у вас? – наигранно интеллигентно ответил он.

- У нас есть. А у тебя сейчас не будет, - заявил молодой, и его спутники громко заржали.

- Обращайся ко мне на «Вы», Педрейро, - резко сменил тон Ромка.

Для наглецов это была команда «к бою». Двое обступали с флангов, главный – надвигался в лоб. Отточенным, незаметным со стороны движением, Ромка достал выкидуху и, щёлкнув кнопкой, резко крутнулся влево. Самый крупный и, очевидно, нерасторопный из нападающих взвизгнул и обеими руками ухватился за то место, где ещё секунду назад было правое ухо. В кромешной тьме крови не было видно, но Ромка звериным чутьём улавливал её запах и отчётливо представлял, как она сочится по шее и зажимавшим рану рукам. И как забавно выглядит одноухий человек, тоже представлял. Им овладело победное ликование. С яростью первобытного охотника он двинулся в сторону главаря. Враги оцепенели от страха и непонимания того, что случилось с их товарищем, почему он стоит на коленях и визжит абсолютно по-свинячьи.

- Э-э-э-э, мужик! Ты чего!

- ВЫ!

- Вы! Это… пожалуйста…

И голос хулигана предательски дрогнул. Они побежали в разные стороны. Ромка кинулся за главным. Но погоня вышла недолгой. Молодой бежал без оглядки, и всё равно споткнулся, упал. Попытался вскочить, но тут же был сбит сильным ударом ноги в поясницу. Прочертив лицом по асфальту, сдирая кожу и жалобно вскрикнув, он снова попытался подняться, за что и получил ещё – на этот раз по шее. Он оставался в сознании, часто и глубоко дышал, но молчал и не шевелился. Ромка ждал мольбы о пощаде.

- Ну что, Педрейро? Я же тебе этого не прощу… И отпустить не могу. Рожа зарастёт, ты за старое возьмёшься, отыграешься на ком-нибудь послабже. Уж лучше я тебя…

Он не собирался его убивать. Хотел лишь смертельного испуга, мокрых и вонючих штанов, жалобного писка, вроде: «Дяденька, ну не надо. Ну, пожалуйста. Ну…», для чего, наступив хулигану на руку, провёл лезвием ножа ему по затылку, от макушки до основания черепа. Но глупец дёрнулся. Рванулся так, как может рвануться только обречённый на смерть. Рванулся и напоролся на клинок. Мощная судорога напрягла весь организм, но через секунду прошла, и юнец обмяк, как мешок с гречкой.

- Дурак!!! Ну зачем??? – от бессильной злобы прошипел Ромка.

Он достал нож из шеи, вытер его о куртку павшего и поспешно двинул в сторону дома. По пути скинул нож в люк ливневой канализации; тот упорно не хотел пролезать в узкую щель, и пришлось яростно колотить его каблуком, пока на куски не разлетелась пластиковая рукоять.

Дома, отмыв окровавленную руку, Ромка снова разорил отцовский бар. Бутылку доставал наугад. Попался коньяк. Названия не разобрать, но судя по загогулинам – армянский. С кофейным ароматом и шоколадно-ванильным послевкусием. Таким напитком можно наслаждаться весь вечер, но он пил из горла большими глотками, обжигающими пищевод.

«Ну зачем? Зачем? Зачем? Зачем ты пил, Ромка? Говорил же док, что нельзя! Ярая злоба, агрессия, ненависть, садизм, сумасшествие. Нельзя тебе пить! Нельзя! Нельзя! Нельзя! - как в бреду, мысленно повторял он и снова выпивал»…

Глава 20

***

И снова ему снились кошмары. Или не снились. Он не знал. Он спал, или думал, что спит. Очень хотелось открыть глаза, но не получалось. Хотелось посмотреть на часы – никогда не снимаемые дайверские «Ситизен» на каучуковом ремешке… как вдруг кто-то подошёл к кровати. Тихие, чуть шаркающие шаги, глубокое ровное дыхание. И нежная рука, - он был уверен, что женская, - сильно надавила на спину между лопаток. Стало страшно. Ни глаз открыть, ни пошевелиться, ни закричать. Ничего не сделать. А рука давит всё чаще, всё сильнее… а потом она вдруг исчезла, также неожиданно, как и появилась…

Ромка не знал, сколько прошло времени, прежде чем он очнулся. Светящиеся зелёным стрелки часов, спросонья, в тёмной комнате, выглядели пугающе. 3:52 ночи. Около полутора часов сна и невесть сколько минут кошмара. Но в комнате он точно был один, и это успокоило. Решив, что спать сегодня больше не будет, он лежал и смотрел в потолок. Ночное происшествие почему-то не волновало. Наверное, просто привык к смерти. Чужой смерти. Думал только об Ольге. Как она там? Думает ли о нём? Вспоминал все их встречи…

И снова уснул. И снова пришла ОНА. И снова давила меж лопаток. Сильно. Долго. А потом легла сверху, и сомнений в половой принадлежности ночного гостя не осталось. Маленькая, но нереально тяжёлая женщина придавила его своим весом. Грудь больно сдавило, не получалось вдохнуть. Страх задохнуться превышал все мыслимые пределы. И она снова исчезла… а он лежал не дыша, не открывая глаз, не в состоянии ещё раз взглянуть на часы…

Проснулся, - теперь уже действительно проснулся, - Ромка утром. В открытое окно доносилось пение неизвестных пташек. Только вставшее, красное ещё, майское солнце поджигало горизонт. И только дворник-гастарбайтер нарушал эту идиллию мерным шарканьем изрядно облысевшей метлы. Хотелось кофе. Настоящего, крепкого, горячего. Привезённый отцом много лет назад из Италии аппарат «Делонги» остался безработным. «Правильный» кофе может приготовить только человек, ибо «правильность» и степень готовности определяются только чувствами приготовляющего. Поэтому в ход пошли старая довольно изношенная мельничка и потемневшая медная турка. Жаль было только, что вкус и аромат итальянских тёмнообжаренных зёрен портила вода из-под крана. Но другой воды не было. Из-за неё кофе получился «не очень», и пришлось густо разбавить его сгущёнкой. «Сейчас бы ещё круассан и вид на какую-нибудь башню – получился бы маленький Париж, - подумал он». Но нашёлся только засохший яблочный штрудель, который он терпеть не мог, но с маниакальной регулярностью покупал и давился. Их любила Ольга. А он мечтал, что когда-нибудь она заночует у него и таким же прекрасным утром он приятно её порадует.

Но в то утро отвращение к этому произведению кондитерского искусства зашкалило, и лакомство улетело с балкона вниз, на радость голубям, мгновенно слетевшимся на бесплатное угощение. Вместо сладенького Ромка закурил. Первая утренняя сигарета была особенно приятна, а прохладный влажный воздух и горячий напиток делали её бесподобной и вожделенной.

Надо было подумать, что делать дальше. Но разум спал, пока тело наслаждалось смолами и никотином. Мысли были отвлечёнными и, как обычно, только о любимой Оле. Она уехала четыре недели назад и вернётся ещё через две. Хуже нет – ждать да догонять. Одного уже догнал, ночью, и ничего хорошего из этого не вышло. Оставалось дождаться одну.

Подумать о том, что всё будет «хуже некуда», он не мог.

Когда тлеющая бумажка выжгла надпись «Camel», бычок улетел вслед за штруделем и, казалось, даже подпалил одного из сизых пожирателей печеного теста. Недопитый глоток остывшего кофе отправился туда же, в глупой и смешной попытке исправить сделанную гадость и потушить «горящего».

Посуду он не мыл дня три или четыре, - точно уже не помнил, - и для чашки места в раковине не нашлось. Решил помыть. Но только чашку. Тарелки ещё оставались, а вот чистой питейной посуды в доме больше не наблюдалось. На место ночного ЧП он решил не возвращаться. Так поступают только негодяи в старых детективах. Ну, на что там смотреть? Приедут, сфотографируют, увезут мертвяка. Быть может, даже кровь замоют силами дворника. И будут искать. Вяло искать, потому что гиблое это дело. Если, конечно, свидетель случайный не отыскался, что маловероятно. Или пострадавший не был сыном какой-нибудь шишки, вероятность чего ещё меньше. Так что, забыли-проехали. Надо было решать вопрос с Серёгой. Этот любящий гад мог доставить куда как больше неприятностей, если бы прочухал что к чему. Но в любом случае надо было дождаться Ольгу и рассказать ей об их знакомстве.

***

За две недели они не сдружились, да и не смогли бы в принципе, но крепко скорешились – именно такую иллюзию создавал Ромка. Вместе больше не выпивали, признавшись друг другу в тяжких последствиях – одного мучили кошмары, другой с похмелья безостановочно блевал. Рассказами о службе почти не делились – одному не хотелось, а другому рассказать было особо и нечего, кроме случая с майором и его предсказания о том, что Оля его обязательно бросит. Но Ромка своим серьёзным видом и спокойным голосом Серёгу легко успокоил.

- Да брось. Куда она денется? С ребёнком-то, кому нужна? А у тебя квартира, машина, деньги есть. Любишь, опять же… Ты для неё, как минимум, удобный.

- В том-то и дело, что удобный. А любит ли? Уйти-не уйдёт, а изменять будет. Ты вот тоже небедный и не пальцем деланный. Да-да, по тебе видно, что не так прост. Может, с тобой и будет!

- Ну чего ты херню-то порешь? На кой мне твоя Оля, если своя имеется? Хоть один аргумент выдвинь. Молчишь? Вот и молчи, или думай, прежде чем говоришь!..

- Да это… Я не со зла. Ты пойми…

- Забей. Всё будет пучком…

Больше к этой теме они не возвращались. Вечерами, как обычно, пропадали в бильярдных и кальянных. Болтали за жизнь. Оказалось, что отцы обоих рыболовы-охотники, а сыновья к рыбной ловле холодны. Тогда они порешили браконьерствовать уток в Пулково…

… За локатором раскинулось огромное огородничество, в котором, собственно, и заканчивалась асфальтовая дорога. Начиналась грунтовка – жутко ухабистая и по-весеннему жидковатая. Поднятый на гидропневматической подвеске, «Ситроен» переваливался на кочках, то и дело, чиркая по земле то бампером, то днищем. Ромка катил зигзагом, медленно, стараясь выбирать кочки поменьше, но был спокоен – машину особо не жалел. Серёга же, страстный автолюбитель, содрогался при каждом контакте кузова с дорогой и упорно бубнил о том, что его «Субару», хоть и неполноценный внедорожник, была бы здесь уместнее. Но худо-бедно, морщась и матерясь, доехали.

Остановились на крошечной полянке, на дальнем краю огородничества, что ближе всего к взлётно-посадочной полосе, где три небольших водоёма. Вероятнее всего, что некогда это были мини-карьеры, где добывали песок для строительства аэропорта. А сейчас это были пруды с заросшими берегами и населённые всякими птицами. Здесь всегда были утки, осенью встречались гуси. Поговаривали, что даже лебедей когда-то видели.

Они вылезли из машины. Расчехлили и зарядили стволы. Серёга, возбуждённый приятной тяжестью раритетного «Зауэра», спросил:

- Валим всех?

- Мы же браконьеры, а не мрази, - ответил Ромка. - Лицензии у нас нет, но совесть-то осталась. Только селезней. На воде не стреляем – не достать. Сверхдальних не стреляем – подранков не плодим. Пары, если ещё остались, не разбиваем. Всё понял?

- Так точно! – залихватски отрапортовал Серёга.

Не нравилась Ромке такая бодрость в «товарище». Ой, как не нравилась. Малахольный, почувствовав холод стали и запах ружейного масла, явно возомнил себя крутым. Судьей. Будет решать, кому жить, а кому умереть. И смертных приговоров будет слишком много. И не таких недорослей оружие сводило с ума…

Эти печальные домыслы подтвердились после первых же выстрелов на дальнем, самом маленьком пруду. Кроме того что Сергей открыл стрельбу раньше времени, так ещё и разом нарушил все Ромкины инструкции. Издали, сразу с двух стволов, он саданул по небольшой утиной стайке, качавшейся на волнах метрах в десяти от берега. Вода вскипела от сотен дробин, не достигших цели. Десяток птиц резко взмыл в направлении дальнего брега. Остальных словно огромной метлой смело. Раненые птицы ожесточенно молотили по воде перебитыми крыльями. Жалобно, громко крякали. И лишь одна счастливица спокойно покачивалась на волнах, неестественно опрокинув голову. Ромка с семизарядным помповым «Бекасом», с прытью раненого лося выбежал из-за кустов слева на открытый пятачок и в несколько секунд покончил с птичьими мучениями. Тут же подоспел Серёга. Медленно, неуклюже перезарядил потёртую двудулку. Задыхаясь от радости и возбуждения, сообщил:

- Ну, Романыч, ты видел? Видел, как я их?! Сразу с двух стволов! Их как косой прокосило! А меня отдачей как шибанёт, чуть говно не выпало!

Ромка был в бешенстве. Кроме того, что его будоражил запах пороха, так он ещё питал острую ненависть к мудакам. Отрывисто и резко выдыхая, он молчал. Серёга же, находясь под адреналином, не мог угомониться:

- Ну чего, Ромка, доставай топор! Сейчас вон ту березку чахлую завалим, да подгребём их к берегу, - тараторил он, размахивая ружьём.

Озверевший от пьянящего аромата, Ромка не выдержал и зло прошипел:

- Ты, ушлёпок, сейчас поплывёшь за ними. А потом сырыми жрать будешь, вместе с перьями и дробью. Я тебя заставлю…

- Охерел, что ли? Командир? Да, блядь? Да я тебя…

Серёжа замахнулся и не успел договорить. Приклад «Бекаса» больно впечатался в левые ребра, а мощный пинок отправил согнувшееся тело в воду. «Может притопить недоноска, и все проблемы долой? – мелькнула шальная мысль. – Нет. Она сама его бросит. Уверен».

Ромка вытащил ублюдка за шкирку, пару раз остервенело пнул по уже сломанным ребрам, зло сплюнул и поплёлся к машине. Он искренне надеялся никогда больше не встретить Серёжу…

***

Она всегда была впереди. Она опережала его на шаг. Опережала его действия, его слова, мысли. Она была опасна. Никогда не причинила бы ему гадости, боли, вреда. Но после случая на охоте, в воздухе так и носилось предвкушение беды.

Она вновь оказалась непредсказуема.

Вместо двух недель, позвонила через три дня. Рыдала, всхлипывала:

- Я вылетаю скоро. Буду в шесть. Встреть меня, пожалуйста. Я думала, Серёжа встретит, но его какой-то новый друг, ублюдок, избил. Он теперь в больнице лежит, в Семашко…

- Конечно встречу, родная. Не плачь. И с другом этим разберусь.

Помедлив, она улыбнулась сквозь слёзы и хотела сказать, что любит его. Но он этого не знал и первым положил трубку.

В эту ночь Ромка не спал. Сидел за кухонным столом, уставившись на опустевшую, и единственную, кофейную чашку. Бесконечное количество раз мысленно репетировал предстоящее объяснение. Придумывал, что соврать и как разобраться с другом-ублюдком, и не придумал ничего лучше, чем сказать правду.

Утро пришло столь же тоскливое, как и мысли. Было пасмурно. Моросило. В аэропорт он опаздывал, и ещё с шоссе видел, как садится её «Боинг». Когда доехал, они уже вышли из терминала. У неё были опухшие заплаканные глаза. Андрюшка был хмур.

- Вы почему так рано? Ведь больше недели ещё осталось…

Она ничего не ответила. Бросилась ему на шею. Целовала губы, щёки, лоб. Уткнувшись в плечо, плакала. Андрюшка, оставшийся позади, смотрел волчонком. Ромка гладил её по волосам, по спине. Шептал всякие глупости, неумело пытаясь успокоить. Когда всхлипывания пошли на спад, он отставил её в сторону, взял сумки и тихо, но по-командирски резко, сказал:

- Пойдём!

Погрузив вещи в багажник, он разместил Олю с сыном сзади и медленно покатил к дому.

- Так почему же так рано вернулись?

- Андрюшке надоело. Не плакал, конечно, но скулил постоянно, домой просился, к папе.

- Почему заранее не предупредила?

Оля промолчала. Вопрос был глупый, ибо ответ таился в телефонном разговоре, и оба это поняли.

Она впервые позвала его в квартиру. И сейчас идти туда очень не хотелось, но отказаться было нельзя.

Просторная трёшка. Модный ремонт, в непопулярном для жилых помещений стиле «лофт». Множество чёрно-белых портретов на стенах, где члены счастливого семейства запечатлены вместе и по отдельности.

Измотанного путешествием и перелётом сына она уложила в дальней комнате. Сама же разместилась в большой, сев на краешек длинного узкого дивана. Похлопывая и поглаживая фактурную материю, призвала его сесть рядом.

Несколько секунд они сидели молча, боясь посмотреть друг на друга. О чём думала она, Ромка не знал. Что сказать – тоже не знал, а начать с правды не решался. Чтобы как-то скрасить неловкое для него молчание, он обнял Ольгу за плечи, притянул к себе. Она подалась легко, но сидела напряжённо, молча рассматривала хитрый узор пушистого ковра на полу, и, казалось, к чему-то готовилась.

Предчувствие не обмануло. Спустя несколько минут она заговорила:

- Знаешь, я много думала о нас. И о нём тоже, - она взглядом указала на огромный портрет мужа, что с ехидной полуулыбкой взирал на них с противоположной стены. – Он любит меня. Он отец моего ребенка. Муж. Он нас не бросит. А ты… Ты… Я боюсь, что ты снова уедешь. Снова оставишь.

- А кого любишь ты? – выделяя «ты», спросил Ромка.

- А я – тебя.

- То есть ты подводишь к тому, что во всех отношениях лучше быть любимой, чем любящей?

- Да. Так надёжнее…

«Какая же она хорошая. Умничка. Опять опередила. Сама подвела к главному, - думал Ромка, испытывая бессильную ярость». Такую правду горько слышать даже прожженному правдолюбу и цинику. Но сейчас он ответит своей правдой, которая посильнее будет, и куда как более гадливая.

- Новый друг твоего Серёжи – это я…

Её глаза смотрели на него в упор, как два крупнокалиберных ствола. Дыхание остановилось. Казалось, что сейчас она закричит и вцепится ему в лицо своими когтями. Но через несколько секунд её уничтожающий взгляд погас, она отвернулась и тихонечко произнесла:

- Рома, милый, уйди, пожалуйста… Не мучай меня больше. Уйди навсегда…

Ромка попытался представить, что испытала она, когда навсегда прощался с ней он. Казалось, представил, но ничего ужасного не произошло. Других слов он ждал от неё, другой реакции – от себя. Но свою роль сыграла правда.

Правда – вещь не для всех. Она может обидеть и унизить, а может и возвысить. Возвысить не только говорящего, но и того, кому она адресована. Возвысить не только над окружающими, но и над собой прежним. И для него эта правда стала искуплением и избавлением. В одно мгновение всё в нем выгорело дотла.

И он ушёл. Молча. Зная, что пройдёт время, и он возродится, словно Феникс из пепла. Станет сильнее и умнее. Станет циничнее и жёстче. И более жестоким станет…

Ушёл, зная, что жить Серёже осталось не долго…

***

Спокойный район. Тихий двор. Размеренная жизнь. Ночь.

Как вспыхнул «Ситроен» не видел никто. А вспыхнул он быстро. И ярко. В одно мгновение огонь охватил всю заднюю часть кузова. Повалил густой, едкий, чёрный дым. И только когда рвануло колесо и сработали сигнализации соседних автомобилей, в близлежащих домах в массовом порядке стал зажигаться свет. В окнах маячили любопытствующие лица. Кто-то с грохотом и топотом мчал по лестнице, чтобы побыстрее отогнать свою рухлядь подальше от беды. Некто особо сознательный даже вызвал пожарных.

Ромка тем временем спал крепким и здоровым трезвым сном. От греха подальше он не пил уже месяц. На душе было легко, но как-то гадковато. Зато не мучали кошмары и видения. Да и в целом настроение было не таким уж поганым: ни головных болей, ни вспышек ярости, здоровый аппетит, и даже некоторое миролюбие очень тому способствовали. Но каждый день он ждал, что за ним придут. Обязательно должны были прийти, ведь такое чмо как Серёжа просто обязано было написать заявление. Но не приходили. Значит, не написало. Значит, затаило обиду. Значит, что? Правильно. Значит, надо было ждать мелкой пакости. На крупную такая мразь не способна…

Ромка спал. Ему снилась Ксюша – детская ещё, первая любовь. Во сне они повзрослели, и он говорил ей то, чего никому и никогда не говорил, и делал с ней то, чего на самом деле не было, хоть и очень того хотелось. Он крепко спал и не слышал взрывов ни колеса, ни бензобака, не слышал криков и воя пожарной сирены. И мгновенно проснулся от первой же трели дверного звонка. Вскочил, как по тревоге, и не успел ещё ничего сообразить, как в дверь уже начали колотить.

«Ну, вот и всё, - подумал он. – Отлетался, сокол. Теперь приземлят, архангелы…».

Но в дверь долбился сосед дядя Коля, и кричал:

- Ромка! Ромка, мать твою! Открывай! Выходи! Тачка горит!

Ромка открыл и бесцветным голосом спросил:

- Чья?

- Бати твоего. Горит! Вернее, сгорела уже…

- А-а-а… Раз уже догорела, тогда чего торопиться? Ты заходи, дядь Коль, заходи…

Опешивший от такого спокойствия дядя Коля, окаменев, застыл на пороге. Ему казалось, что он ещё никогда не встречал такого олимпийского спокойствия. Да и как вообще можно быть спокойным в такой ситуации? Но пока Ромка одевался-собирался, он пришёл в себя и даже нашёл объяснение невозмутимости соседа: суровый нрав отца, а значит – гены, и долгая опасная служба неизвестно где, сделали своё подлое дело.

Заметив задумчивость и движение мысли в глазах старика, Ромка сказал:

- Успокойся, дядь Коль. Всё слишком долго шло хорошо, и дальше так продолжаться не могло. Потом как-нибудь расскажу подробнее…

… Такой движухи в своём дворе они ещё не видели. Машину уже потушили, но люди продолжали суетиться и бегать. Кто-то размахивал руками и ругался с пожарными. Группа мужчин молча курила под фонарём. Вездесущие бабушки, повылезав на балконы, в один голос причитали: «Что же это такое делается?».

Стоя возле парадной, в отдалении от гущи событий, и критическим взором окидывая происходящее, Ромка тихо позволил себе иронию:

- Сейчас ещё слух о террористах пустят…

- Сейчас «погоны» приедут, и всех «слухачей» как ветром сдует! – весомо аргументировал видавший всяческие виды дядя Коля.

И в самом деле, едва они успели закурить, как во двор зарулил экипаж ППС. На пару с пожарными, двумя мигалками озаряя двор, они распугали всех сердобольных, любопытствующих и страждущих справедливости, как камень, брошенный в стаю ворон.

Докурив, дядя Коля, ещё на закате советской власти отсидевший за хищение социалистической собственности, выразил острое нежелание общаться с представителями правопорядка и ретировался в неизвестном направлении. А Ромка пошёл к подоспевшему наряду, беседовавшему с «огнетушителями», в одиночестве.

Разглядывая грязную фуфайку командира пожарной бригады, обратился к скуластому полицейскому:

- Это моя машина, товарищ прапорщик…

- Так-так-так… - протянул тот, - вон оно, значит, как получается…

И, шагнув навстречу пострадавшему, прапорщик разомкнул свои длинные здоровенные ручищи. Они крепко обнялись. Мало кто в жизни повидал такие объятия, разве что в фильмах о встрече фронтовых приятелей. Собственно, они и были приятелями прошедшими огонь и воду.

- Ну что, молодой, - как тогда, без малого пять лет назад, обратился он к Ромке. – Повоюем ещё?

- Не хотелось бы, ох не хотелось… - ткнувшись лбом в могучую грудь, проговорил Ромка.

- Ну, тогда рассказывай.

- Да нечего тут рассказывать. Хулиганы, наверное. А может, машина просто аннигилировалась в строгом соответствии с планом французских инженеров.

- А ты всё тот же. Ирония, сарказм. Молодец, присутствия духа не теряешь.

- Да чего уж тут. Есть и поважнее вещи, что терять точно не стоит.

- Ты про командира?

Ромка кивнул.

В том бою, Ромкин командир, - капитан Филатов, - лишился обеих ног. И мужские причиндалы пострадали. А потом он потерял и жену, что не нашла в себе сил жить с «обрубком». А затем и с жизнью расстался. И, несмотря на то, что был капитан очень набожным, он нашёл-таки в себе силы и совершил один из страшнейших грехов. Ушёл по-самурайски. Отточенный десантный нож и крепкая рука не подвели…

- Я так понимаю, никаких заявлений не будет?

- Не-а…

- Но мыслишки кое-какие у тебя всё же имеются, - прапорщик подмигнул и безапелляционно добавил, – и с глазу на глаз ты хочешь ими поделиться…

- Можно. Этот дом, - кивнул в сторону Ромка, - квартира…

- Найду, - перебил его прапорщик. - Вечером жди…

Менты уехали. Пожарные сматывали брандспойты. А Ромка, снова закурив, стоял и смотрел на огарки былого великолепия. Мысли в голове крутились самые паскудные. В глубине души зарождалось сладкое чувство мести. Картинки в воспалённом мозгу сменяли одна другую и с каждым разом становились всё красочнее, всё жёстче. Он знал: если Ромео, как прозвали его сослуживцы, выходит на тропу войны, то всё позади будет пылать и рыдать.

Глава 21

***

Безликое утро сменилось столь же никчёмным днём.

Ромка сидел дома и ждал. Ждал, что придёт дядя Коля и предложит выпить. Он не хотел его обижать, но от выпивки отказался бы. Но тот не приходил, видимо, забившись в своей конуре и наглухо задраив люки, как бы страхуясь от нежелательной встречи с «погонами». Ждал, что придут из жилконторы с требованием убрать автохлам, хотя понятия не имел и даже не задумывался о том, кто должен этим заниматься. Ждал вечера, когда должен был прийти Смирнов. Вечер – понятие растяжимое. Но если Вовка обещал, значит придёт. Точно. Обязательно. Значит, ждём…

Громко тикали брежневские настенные часы – звучно, как метроном в фильме «Блокада», отбивая тревожный ритм. Если не считать этого тиканья, то вокруг стояла абсолютная тишина: ни криков детей во дворе, ни шума соседей за стенами, ни ударов собственного сердца, которое он привык именно слышать, а не чувствовать.

Он сидел в кресле, вот уже лет двадцать стоявшем в углу его комнаты. Смотрел в стену, как в никуда, и слушал часы, каждый «тик-так» которых отщёлкивал секунду обратного отсчёта, таймер которого запустился ночью. Он знал, что Смирнов придёт не просто так, а действительно желая помочь делом, и старательно гнал прочь мысли, упорно складывающиеся в жестокий и коварный план мести. Но Ромка не знал, зачем он это делает и, между тем, был уверен, что Вовка предложит нечто подобное. Что такое месть за своего, они усвоили хорошо. Не хотели, но жизнь заставила…

Прапорщик Владимир Андреевич Смирнов пришёл ровно в 18:00, когда, по его частному мнению, и начинался вечер. Не с бутылкой пришёл, не с улыбкой – с пакетом зелёного чая.

- Оттуда подгон, - похвастался он. – Тот самый, за которым в запретный кишлак бегали.

- Кто же о нас ещё помнит? Вернее, о тебе?

- Кто-кто – дед Пихто! Василич, конечно. Наш док всемогущий.

- Давай к делу, а?

- А ты всё такой же злой, Ромка. Чайничек-то завари…

Чай пили на кухне. Много курили. Смирнов внимательно слушал Ромкин монолог и даже не задавал уточняющих вопросов. С самого начала рассказа ему стало ясно: если в деле замешана женщина, то ничем хорошим эта история закончиться не может, а если замешаны трое, то третий – лишний, и должен уйти.

Не перебивая дослушав до конца, Вовка спросил:

- Ты смотрел фильм «Ромео должен умереть»?

- Это здесь при чём?

- Да кроме названия, собственно, и ни при чём. Но почему ты уверен, что это – мелкая пакость, а не начало серьёзной акции? Сделал подляну – ждёт ответки. Дальше – больше…

- Что, квартиру подожжёт? Убьёт? Не, он малахольный.

- А ты уверен, что он действует в одиночку? И вообще, он ли это?

Ромка задумался. В самом деле – поджечь тачку, это вам не дверь гвоздиком царапнуть. Это, если вдуматься, пакость не такая уж и мелкая. Это уже вызов. И если его не принять, то может на этом всё и закончится. А может, и нет. Но терпеть такие выходки – не вариант.

- И что ты предлагаешь? – напружинившись, спросил Ромка.

- Прокачать ситуацию, прикинуть варианты, проверить.

- Ага, а заодно сглотнуть и подождать пока ещё разок присунут. Отлично…

- Ну зачем так грубо? Есть варианты малость поэлегантнее. Вечер, пьяная драка, случайно проезжающий мимо экипаж, двое суток до выяснения. А в камере всякое бывает, даже в районном УВД…

- Мудрёно, Вовчик, слишком мудрёно. Давай сработаем как «там» - просто, грубо, наверняка. Гранату достать сможешь?

***

В предрассветный час, когда все порядочные люди ещё спят, а негодяи уже робко зевают, Ромка был хмур и полон решимости. Сжимая в кармане гранату, он кругом обошёл Ольгин дом, убедился, что в округе никто не бодрствует, нашёл синюю «Субару» и под покровом темноты приблизился к ней.

До начала акции его так и подмывало поставить растяжку. Это совсем нетрудно: гранату к колесу – проволочку к днищу, или наоборот. Его этому учили, и вредное знание, которое так и не пришлось применить на практике ранее, подленько пёрло наружу. Конечно, это была глупая блажь. Посторонних жертв допустить он не мог; да и хрен бы с ними, с посторонними… а если в машину сядет Оля?

Думая только об этом, Ромка вздохнул, ещё раз огляделся по сторонам, посмотрел на окна дома, оттянул ручку водительской двери и вставил «эфку» под неё. Выштамповка в двери оказалась «неправильной» формы, и граната, прижатая ручкой, держалась на честном слове. Недовольно поморщившись, Ромка разжал усики чеки и аккуратно, придерживая спусковой рычаг, вытащил её. Подумав секунду, он заткнул чеку с кольцом под резинку окна и медленно, не оглядываясь и не привлекая внимания, побрёл прочь.

Он и сам не знал, чего именно хотел добиться этой выходкой. Как минимум, конечно – устрашить, запугать, показать, что всё знает и правила игры принял. С другой стороны, он понимал, что всё это глупость, ребячество; однако, взвесив трезвые аргументы Смирнова, прорастившие в нём зерно сомнения, именно этим он и решил ограничиться… пока.

Уснул Ромка на удивление быстро, но спал не долго, с перерывами.

Сначала ему снился тёмный незнакомый город, как паутиной опутанный множеством маленьких улиц, тупиков и переулков. Везде мерцали огни и завывали сирены. Он бежал по этому городу, но не встречал ни людей, ни машин. Он бежал, зная, что за ним гонятся. Он бежал, не зная куда, от кого и почему бежит. В очередном тупике ему встретились два негра, которые грелись у бочки, в которой горел огонь. Они не обратили на него никакого внимания, даже когда он подошёл к ним и поздоровался на неизвестном ему языке. Вытянув руки над бочкой, он удивился: из её огнедышащего нутра дул студёный ветер, и его ладони быстро покрылись чем-то вроде инея. На руках негров, облачённых в вязаные перчатки с обрезанными пальцами, ничего подобного не было. В недоумении он заглянул внутрь бочки – там действительно горел огонь. Тогда он прикоснулся к её стенке и тут же в ужасе отшатнулся, крича от боли: рука мгновенно прилипла к раскалённому металлу, и он отдёрнул её, оставив на проклятой железяке куски собственной обугленной кожи. По-русски обматерив негров, он снова побежал. Не замечая боли в руках, ловко забрался на высокий кирпичный забор меж двух домов, оглянулся на негров и погрозил им рукой. В ответ посыпалась отборная отечественная ругань. Улыбнувшись «землякам», он спрыгнул вниз, прицелившись прямо на крышу своего «Ситроена». Долго летел, размахивая руками, но «Ситроена» там уже не было – на его месте зияла огромная дыра. Сначала дыра была голубой, затем – жёлтой, зелёной, красной и, в конце концов, стала белой. Он понял, что проваливается, закричал, сам себя не слыша, и вдруг упал. Встал, отряхнулся. Вокруг было бескрайнее поле, усеянное ромашкой и клевером, летали бабочки, трещали кузнечики. Было жарко, хотелось пить. Облизнув пересохшие и потрескавшиеся губы, он посмотрел на фиолетовое солнце и решил, что идти надо на север. Он знал, что на севере есть родник, вода в нём холодная, а вокруг бегают и смеются прекрасные полуголые нимфы в белых невесомых одеяниях. Он пошёл по полю. Трава приятно щекотала босые ноги, под которыми хрустели незадачливые кузнечики. Он срывал цветы, но от них пахло анисовой водкой. Неожиданно в небе загудел старый четырёхмоторный «Дуглас». Из кабины высунулась длинная рука пилота, - метров семь длиной, - и сложилась в огромную фигу. «Дуглас» покачал крыльями, затарахтел, пукнул сизым выхлопом, нырнул в единственное крошечное облачко и растворился в нём. А он всё шёл, шёл и шёл. После ночного забега ему было легко и радостно посреди этой идиллии, но один вопрос всё же тревожил: сможет ли пятиклассник в уме разделить 638 на 17, если вчера мешал портвейн с пивом, а с утра не сходил в туалет? Вдруг далеко впереди что-то взорвалось: небо на мгновение окрасилось красным, и его сбило с ног ударной волной. Поднявшись, он увидел выжженное поле и лежащее на нём фиолетовое солнце, а рядом бил грязный фонтан, и его брызги с шипением падали на мёртвое светило, вокруг которого водили хоровод старые нимфы с дряблыми телесами…

Тут он проснулся, проморгался, перевернулся на другой бок и сразу отключился.

Затем ему снилась Оля. Всё происходящее он видел её глазами, чувствовал её переживания, слышал мысли.

Была ночь. Оля не спала. Сидела у Андрюшкиной кровати и тихонько плакала, временами всхлипывая, боясь его разбудить. Но он спал крепко и безмятежно. Посапывал, иногда ворочался и, то и дело, улыбался. Оля умилялась, но продолжала плакать. Ей было тяжело. Жизнь переменилась, дала трещину. Прогнав Ромку, она всё равно думала о нём. Жалела. И окончательно охладела к мужу. К тому же тот, выйдя из больницы, стал другим. Чужим стал. Молчаливым и неулыбчивым. Запрятал куда-то свою любовь, заботу и ласку, которые прежде не имел привычки утаивать. Прежде случалось даже, что всей этой «ванили» было слишком, теперь же её не стало вовсе. Муж стал невыносим. Находиться с ним под одной крышей, ложиться в постель, было просто противно. И она решилась. Взяв лист бумаги, принялась писать Ромке письмо. «Да, старомодно, - думала она, - но красиво и практично. Когда он его получит, я буду уже далеко».

Она была тревожна и куда-то собиралась. Её Булька, уже выросший, но всё ещё щенок, словно предчувствуя неладное, забился под кровать и, несмотря на все уговоры, упорно отказывался оттуда вылезать.

- Ну, говнюк, сейчас я тебе… - проговорила Ольга, и, вооружившись шваброй, таки выкатила упрямца на свет.

Одев на француза ошейник с поводком, она вытащила его в коридор и привязала к ручке входной двери. Вопреки её ожиданию, пёс не скулил и не рвался, а просто лёг на входном коврике и, свернувшись калачиком, засопел.

С Андрюшкой тоже творилось неладное. Он смотрел на мать недоумённо, был вял и хмур, но ни о чём не спрашивал. Молча умылся. Молча съел нелюбимую кашу. Молча сидел на диване и чего-то ждал.

Она спешно укладывала сумки. Ничего лишнего, только самое необходимое. И всё же на двоих получалось немало.

И ещё она спешила. Очень спешила. Неведомая сила подгоняла, не объясняя причин и заставляя действовать точно по заложенной программе. Эмоций не было, суеты и сожалений – тоже. Только спешка: трезвая, расчётливая, упрямая. Примерно так в горах снимаются со стоянки и стремятся уйти через перевал до прихода ненастья.

Время поджимало. Она это знала. Она действовала.

Не понимала, куда и почему торопится. Не оглядела квартиру напоследок. Не присела «на дорожку», как полагается по национальному обычаю, который всегда соблюдала. Навьючила сына маленьким рюкзачком и всучила ему Бульку. Сама подхватила две большие туристические сумки. Взяв ключи от машины, от квартиры брать не стала – замок с «собачкой» закроется сам.

Она уходила…

Встал Ромка совсем разбитый. На первых порах в голове ещё крутились обрывки ускользающих из памяти снов; плоские и туманные, они испарялись, уступая место гнусной реальности. Во рту было горько, во лбу пульсировало. В очередной раз, задумавшись о том, что надо меньше курить и начать регулярно и здорово питаться, Ромка выпил два стакана воды и прошёл в уборную. Его тошнило.

Когда он прочистил желудок и умылся, жизнь немного наладилась, но лучше от этого не стала. Потянулось время назойливого ожидания, тоскливого, как ноябрьский дождь, и тревожного, словно рябь на воде. А в доме действительно было тихо. Он снова сидел в кресле и слушал часы, отвлекаясь лишь на включение и отключение холодильника, компрессор которого, как ему казалось, с каждым днём гудел всё громче и злее. В соседней комнате то поскрипывали, то щёлкали половицы. В батарее зажурчала вода. Находиться в этом безмолвии стало тяжело, и Ромка, два с лишним часа проведя в полузабытьи, решил выйти на улицу.

Солнце поднялось уже достаточно высоко и немилосердно припекало. Прикрывшись фуражкой от его агрессивных лучей, на парковке перед домом размахивал кожаной папкой, как дирижёр палочкой, инспектор ДПС. Вид его был важен и задумчив – он руководил работой манипулятора, грузившего остатки былого французского великолепия. Подойдя к нему и представившись, Ромка выслушал фальшивую сочувственную речь, ответил на несколько глупых вопросов, а сам задал несколько насущных. Получив ответы в виде ценных указаний, он взглядом проводил манипулятор, преследуемый машиной инспектора, и ощутил при этом небывалую лёгкость. Машина, конечно – большое благо, но её отсутствие – гора с плеч.

Прогулка по кварталу облегчения не принесла, скорее даже наоборот – ещё сильнее заставила задуматься. Тяжело ворочавшиеся цикличные мысли колыхались в голове, как марево над асфальтом, и чтобы разогнать их, растревожить и дать свежую пищу для ума, Ромка решил вернуться на место ночного злодеяния.

По пыльной улице, под жарким солнцем, ползли люди. Мамаши толкали перед собой коляски. Юнцы пинали пивную банку. Запыхавшийся толстый чёрный лабрадор, высунув язык, гадил на газоне под кустом шиповника. Ромка, надвинув на глаза кепку и заметно ссутулившись, чтобы не привлекать лишнего внимания своей строевой выправкой, брёл по мощёной дорожке. Мимо новой школы, номера которой он не знал, мимо цветочного киоска, из которого выскочил молодой человек с блаженной, полной светлых надежд улыбкой на гладковыбритом лице и букетом розовых роз в тонких руках, мимо сарайчика, в котором пекли лепёшки узбеки, он неторопливо приближался к дому номер восемнадцать.

В том, что он увидит, он почти не сомневался. Всё было слишком спокойно, сверхобыденно, как всегда. А ведь творение его рук могло стать событием из ряда вон выходящим: и в девяностые людей в городе убивали, но чтобы машины взрывались – такого в истории Царского Села ещё не было, если не считать, конечно, его собственного «Ситроена». Впрочем, взорваться-то ничего и не должно было, поэтому и не сомневался.

Обойдя кругом близлежащие дома, он с дальнего края вышел к злосчастной парковке. С сомнением повертел головой, нахмурился, поморщился. Оттопырив указательный палец, сдвинул козырёк кепки повыше на лоб.

«Субару» на месте не было. И всё так чисто, так умиротворённо, что даже мерзким показалось бы в любой другой день, но ему почему-то стало очень радостно.

***

Смирнов, тем временем, не бездействовал. Некогда было сидеть, сложа руки, да и не умел он этого никогда.

С раннего детства Володька страдал от своей неусидчивости, из-за чего часто совершал действия хулиганского характера, вследствие которых часто сидел дома в наказанном состоянии. Но и в четырёх стенах спокойствия ему тоже не было – шалил и там. Многому научился он взаперти, но ещё большему – в ссылке. Если обычных детей отправляют к бабушке в деревню на отдых, то его таким образом наказывали.

Бабка Марьяна, мать его матери, жила в Псковской области, и подарком не была: характер скверный, своенравный, хозяйственная до неприличия и жадности, безнравственная эксплуататорша бесплатной рабочей силы. Короче говоря, не домик в деревне, а форменная исправительно-трудовая колония. Но жил в этой «колонии» и большой плюс. Звали его дед Макар, был он по пенсионерским меркам молод и к бабке Марьяне по-соседски захаживал. Это был одинокий старик, шебутной, и местная пацанва его обожала. Но местные местными, а свежая кровь всегда интереснее. Вот и любил он, когда Володька приезжает.

В Володьке он видел то, чего не было в мальчишках деревенских – стремление к знаниям специфического толка. То, что для местных было развлечением от безделья, для Володьки было предметом познания. Они часто ходили по грибы, а на самом деле – за эхом войны. В то время в лесу валялось ещё много всякой никому ненужной всячины, и дед Макар учил юного «натуралиста» азам минно-подрывного дела. Володька впитывал знания, как губка, был ими ненасытен и всегда забавлял старика своими вопросами, а иногда удивлял и даже пугал.

Но в девяносто девятом бабка Марьяна неожиданно померла, и больше с дедом Макаром они не виделись. Лишённый родных дедов, Володька по нему скучал, но когда подрос и увидел фильм «Апокалипсис сегодня» понял, что больше он всё же скучал по запаху тех штук, которые так мило горели и взрывались поутру…

В некоторой степени эти знания определили его дальнейшую судьбу, однако к нынешнему положению вещей отношение имели весьма посредственное. Вот и пришлось Смирнову напрячь все свои силы и связи.

На службе его ценили, а некоторые начальники и вовсе опасались. Местный, холост, суров лицом и фигурой – он возник из ниоткуда и был поставлен кем-то сверху. При таком-то послужном списке, должность его почётом не отличалась. И хотя нареканий по службе Смирнов не имел, был он своенравен, с коллегами на равных не держался и подозрительно часто посещал такие кабинеты, куда и полковники попадают только по вызову, и то, отсидев очередь в приёмной. Это вызывало определённые сомнения в репутации, от чего его предпочитали не дёргать, сверхурочно не напрягать и бумажной работой не заваливать. Такое привилегированное положение нравилось и одновременно с тем огорчало его напарника, сержанта Канюка, которого, соответственно, тоже никто не дёргал, однако и свалившаяся на него должность писаря поневоле не сулила никаких служебных благ.

Действовать Смирнов начал с малого – пробил биографию Серёги Филатова, тряхнул его участкового, изучил историю болезни. Ничего интересного найти не удалось: жизнь – скучна и заурядна, участковый про него слыхом не слыхивал, телесные повреждения средней тяжести получены при падении с высоты собственного роста (со слов пострадавшего). Последний пункт, конечно, настораживал, полностью совпадая с догадками Ромки, - затихарился Серёга, выжидает, и это неспроста, - однако никакой конкретики из этого факта выжать пока что не представлялось возможным. Но что-то беспокоило Смирнова, не давало ему покоя, заставляя раз за разом прокручивать полученные сведения. Немало бесполезных дедукций он выстроил, и ещё больше нелогичных связей обнаружил, прежде чем понял, в чём подвох. Сертолово… ну конечно, Сертолово, что же ещё. Он прекрасно знал, что базируются там не только танкисты, отнюдь, но смутила его военно-учётная специальность Серёги и Ромкины рассказы о нём. Ругая собственную недальновидность, в иной ситуации способную привести к большой печали, Смирнов направился в военкомат.

Ценной информацией военком, разумеется, поделиться не смог – не его уровень, но по крупицам кое-что всё-таки набегало. Очевидным было одно: времени у них не так уж и много – ровно столько, сколько дадут они сами, а учитывая тот факт, что Ромка от своей затеи ни за что не отступится – и того меньше.

Глава 22

***

Гулять как-то сразу расхотелось, но домой Ромка возвращался в настроении приподнятом. Правда, он ума приложить не мог, что всё это значит и что делать дальше, но это не сильно его огорчало. Самому себе признаваясь в несостоятельности собственных затей, он решил посоветоваться со Смирновым.

Рыжего патлатого парня с маленькой коробочкой в руках, стоящего возле парадной, Ромка заметил ещё издали и насторожился. «Чего он тут трётся, кого ждёт?». Он сбавил ход, и чем ближе подходил, тем больше ему не нравился патлатый. Собранный, жилистый, тот переминался с ноги на ногу, но не так нервозно, как это делают те, кому не терпится. Каждое движение парня было упруго, напружинено, будто в любой момент он был готов отскочить от опасности с проворностью зайца. Кроме того, парень, по всей видимости, уже убедился, что того, кого он ждёт, дома нет, и теперь, не вертя головой, внимательно контролировал окружающее пространство, нетерпеливо «приплясывая» вокруг незримой оси.

- Вы, случайно, не из шестьдесят седьмой? – как-то робко, даже заискивающе, обратился парень, когда Ромка поравнялся с ним.

- Из шестьдесят восьмой, - соврал Ромка. – А вам, собственно, кого из шестьдесят седьмой надо?

- Да кого угодно, – очень уж ненатурально улыбнулся патлатый, - но посылочка у меня для Романа Уварова. Я курьер, - поспешил объясниться он, потряхивая рюкзачком. - Вы не могли бы ему её передать, а то у меня ещё доставок много.

- Без проблем, но как же подпись получателя?

- Вы распишетесь, а я ему сообщение отправлю, предупрежу.

- А что же вы приехали без предупреждения? – включая «бдительного соседа», ещё сильнее насторожился Ромка.

- Да я звонил, и мы договорились, а вот теперь его телефон выключен, а я уже сорок минут тут торчу, а у меня ещё доставки, - затараторил парень, для убедительности вновь тряхнув рюкзаком.

От этой лжи кровь отлила от ног. Ощущая подобие невесомости, Ромка собрался, готовый к любой неожиданности, отступил на полшага назад и в сторону, и протянул руку. На ладонь ему опустилась белая коробочка, по углам обклеенная синей лентой, небольшая, но увесистая. Патлатый заглянул ему в глаза. Было в этом взгляде что-то насмешливое, дерзкое, что-то такое, на что среднестатистический гражданин не способен чисто физически.

- Обязательно передам, будьте уверены, - сказал Ромка, отступая ещё на шаг в сторону, тем самым обступая парня сбоку, но тот стоял не шелохнувшись, лишь склонив голову и провожая его неморгающим взглядом.

- Охотно верю, - ответил патлатый, - иначе не доверил бы. Всего хорошего.

Парень учтиво кивнул. Ромка ничего ему не ответил, развернулся, и принялся демонстративно теребить карман. На самом деле он ждал и считал секунды. Досчитав до пяти, достал ключи, приложил «таблетку» к домофону, открыл дверь и обернулся. Парня во дворе уже не было.

В четыре прыжка Ромка преодолел восемнадцать ступеней. С лестничного пролёта между первым и вторым этажом, не подходя к окну, стоя у навешенных на стену почтовых ящиков, он ещё раз оглядел территорию двора. Ничего не изменилось. Все машины на месте. Людей нет. «Ловко, - подумал он об испарившемся патлатом парне, - я бы так не смог».

Он просунул палец в щель почтового ящика с надписью «67». Убедившись, что открытию ничего не мешает, вставил ключ, провернул, и медленно открыл крышку. Сердце заколотилось. Заглянул внутрь – только бумаги. Ромка выдохнул. Глупое напряжение ушло. В самом деле, полагать, что ящик кто-то заминирует или подкинет туда неприятный сюрприз, было глупо.

Перед дверью своей квартиры он снова замер. Чувство тревоги вернулось; Ромка внимательно осмотрел дверной косяк, ощупал его, но ничего лишнего не обнаружил, а тревога всё не покидала. Вопреки обыкновению, открыл сначала верхний замок, затем – нижний, и, не вынимая ключа, потянул его на себя, открывая дверь. Принюхался… чисто. Делать нечего – вошёл в квартиру. Со всеми предосторожностями обошёл всю свою невеликую жилплощадь: не выпуская из руки коробочку, заглянул в кладовку, в шкафы, за занавески, под мойку, даже в холодильник зачем-то наведался. Никого. Ничего. «Фу… паранойя».

Стоя посреди кухни, он взвесил коробочку на ладони, ещё раз убеждаясь: грамм шестьсот, что для такой упаковки немало. Потряс – внутри что-то еле-еле проскользнуло, вроде как даже перевернулось. Прикинув возможные варианты и сложив воедино всё, что сегодня довелось пережить, сомнений в том, что он обнаружит внутри, у него не осталось.

Вскрывать коробочку Ромка отправился на балкон: если что, так хоть квартира не пострадает сильно. Ножом проткнул синюю ленту, проведя лезвием по всему периметру заклейки, ногтем подцепил картонку, раскрыл… и выдохнул, приговаривая: «Она, родная…».

Гранату он узнал сразу по характерной забоине на корпусе – будто рашпилем шаркнули. «Эфка» лежала с двух сторон сдавленная мятыми газетами, запал вывинчен и кольцо с чекой вставлены на место, а на крышке коробочки подчёркнутая надпись синим маркером: «Смешно».

Улыбнувшись этому посланию, Ромка порылся в куче хлама, неизменно сопровождающей всякий советский балкон, изъял из неё гвоздь «сотку» и под углом вставил его в запальное отверстие гранаты. Потыкал, покрутил, поскрёб… пусто – гвоздь скребёт по металлу. Положив гранату обратно в коробочку, он принялся изучать запал, разобрал его и недовольно причмокнул, убедившись в полной его дезактивации. Сомнений в том, кто обезвредил гранату, не было.

Дело ясно, как божий день: Смирнов его подставил, обманул. Возможно, спас. Возможно, не только его. Такая забота была мила и прекрасна, но и доверять Вовке далее было нельзя.

Оставив «посылочку» на балконе, Ромка отправился к соседу напротив, дяде Коле, чьи окна выходили на другую сторону, а сам он был знаменит тем, что в часы трезвости и похмелья непрестанно «палил» с балкона обстановку во дворе. Дважды надавив на кнопку звонка, Ромка немного подождал, но никакого движения за дверью не услышал. В свете последних событий, это было неудивительно. Не сомневаясь, что сосед дома, – а где же ему ещё в такое время быть? – Ромка побарабанил пальцами по двери и на всякий случай добавил:

- Дядь Коль, это я, открывай.

Внутренний навесной замок щёлкнул, дверь приоткрылась аккурат на длину цепочки. Дверного глазка у дяди Коли никогда не было.

- Один? – настороженно спросил он.

- Обижаешь, дядь Коль. Но беседы на лестничной площадке интимностью не балуют, поэтому, давай, отворяй ворота.

Дверь на мгновение захлопнулась, звякнула цепочка, и дверь тут же растворилась шире.

- Я войду? – спросил Ромка, уже оттесняя дядю Колю от входа и прикрывая за собой дверь.

- Заходи, конечно, - почему-то шёпотом ответил прижатый к стене дядя Коля, и спросил ещё более таинственно: - Случилось чего?

- Пока нет, но может, а случись, так я тебя впутывать не стану, не боись. Ты мне лучше вот что поведай: у окна сегодня торчал?

- Ты про парня волосатого? – сразу догадался дядя Коля.

Ромка кивнул.

- Да. Долго он тут ошивался?

- Не, минут пять, не больше.

- Ты разговор наш слышал?

- Ну…

- Что скажешь?

- Честно?

- Нет, бля, пошути и приласкай.

- Он тебе врал, ты – ему. Ты его раскрыл, и он это понял, - ответил дядя Коля, помялся немного и добавил: - И ещё мне показалось, что ты его боялся.

- Это ладно. А делся он куда?

- Налево пошёл, скрылся за кустом акации, а дальше я не и не смотрел. Вы как разошлись, так я сразу к двери шмыгнул, ну, послушать там чего как…

- И больше к окну не подходил?

- Не, Ромка, вот те крест, - перекрестился дядя Коля. – И ты, это самое, ну… в самом деле, не впутывал бы меня, а? Дерьмом ведь от всей этой катавасии попахивает.

- Не беспокойся, дядь Коль, всё будет нормально, - поспешил успокоить его Ромка, и тут же улыбнулся старику, - или не будет, но я об этом уже не узнаю…

***

- И что всё это значит? – демонстративно скрывая раздражение, спросил Ромка и поставил на стол раскрытую коробочку.

Смирнов ухмыльнулся. Он смотрел на Ромку молча, с высоты двухметрового роста и превосходящей дальновидности. Хитрые лисьи глаза его были спокойны и ничего не выражали, но чувствовалось за ними что-то холодное и вместе с тем по-дружески тёплое. Склонив голову набок, он цыкнул, вздохнул, и спросил:

- А ты думал, что я позволю тебе вот так вот запросто убить человека? Нет, не позволю.

Ромке ответ не понравился, но он вынужден был признать его правоту.

- Может быть, ты и мстить мне запретишь?

- Запретить, конечно, я тебе ничего не могу, но отговорить попытаюсь.

- Очень интересно, - отозвался Ромка, жестом приглашая Вовку присесть за стол. – Зачем?

Смирнов пожал плечами и как-то буднично, равнодушно, произнёс:

- Не хочу, чтобы тебя убили…

Его тихое, почти усталое спокойствие говорило громче любых слов, почти кричало. Хорошо знавший эту его особенность, Ромка вмиг подрастерял былую спесь: если речь зашла о смерти, и Смирнов говорит, но не договаривает, выжидая, что его начнут расспрашивать – дело плохо. И наоборот: если он болтлив и ободряет – значит, ничего ещё не потеряно, но прежде надо во всём и со всеми разобраться. Подвох заключался в том, что к чужой смерти Смирнов относился трепетно, почти с нежностью, при этом сам убить мог, что называется, и глазом не моргнув. И Ромка понял его с полуслова.

- Кто они?

- Разведка, - пожал плечами Смирнов. – Легче стало?

- Да ты гонишь! – не веря своим ушам, взвился Ромка и заёрзал на табурете. – Откуда? Ты бы только видел этого хлыща. Он явно из тех, кому в детстве подзатыльник давали, а он бежал к мамке жаловаться, а та, вместо постыдного ремня сынишке, бежала во двор разбираться с обидчиком. А ты говоришь – разведка!

- Ты стал многословен, Ромео, - по-прежнему тихо и спокойно сказал Смирнов. – Боишься? – спросил он и сам же ответил на свой вопрос: - И правильно делаешь, я бы на твоём месте тоже спокойствие утратил.

- И чтобы ты дальше делал, окажись на моём месте?

- Я-то? Я – ничего. Кроме того, я не сказал, что он из разведки, но он с ними связан. А так… ну, поиграли и хватит.

- Как же он может быть с ними связан? – не унимался Ромка. – И откуда в Сертолово разведка?

- Сертолово – не только город, но и целый мир, причём закрытый и не очень светлый. Или ты думаешь, что разведчики должны среди болот прятаться, чтоб, не дай Боже, не увидел кто?

Ответить на это Ромке было нечего. О военной разведке он ничего не знал. Видел однажды этих шутников с ехидными глазами, от которых разило чувством брезгливого превосходства, и на этом всё. Тогда те парни ушли в горы и не вернулись. Впрочем, они и не собирались этого делать. Наверное, всё у них сложилось хорошо. Но в тот день Ромка подумал лишь о том, что не хотел бы быть среди них: не понравились ему эти люди, не понятна была их работа, не приятен образ жизни. Сам-то он выбирал в жизни перемены, но в каждый отдельный день хотел постоянства и предельной ясности, а тут…

Теперь ему вспомнился тот вечер, когда с гор опустился туман, и горстка смельчаков, - кажется, их было восемь, - уходя по извилистой тропке, растворилась во влажной дымке как в неизвестности. Отречённость и напряжение источали их спины, а он провожал их безучастным взглядом и думал только о погоде.

Воспоминания об этом ничего не колыхнули в его душе, и сейчас он думал лишь о том, что не может представить Серёгу среди них. Настолько это не вписывалось в картину мира, что проще было вообразить воскрешение Ленина, вернее того, что от него осталось. Возможно, что Смирнов, знакомый с Серёгой лишь заочно, размышлял о том же и так же; возможно, иначе и совсем об ином. Но как бы там ни было, они с Ромкой сидели за одним столом и смотрели друг другу в глаза, не решаясь сказать то, что могло решить все проблемы: и те, которых ещё нет, и те, которые ещё будут. Как мало для этого требовалось! Всего лишь смириться с поражением. Но Ромка знал, что гордость ему этого не позволит. Знал об этом и Смирнов. Выждав ещё немного, он спросил:

- И что же ты решил, Ромео?

- Я решил спросить: а нормальная граната у тебя есть?

***

На следующий день, собираясь оплатить коммунальные счета, Ромка снова заглянул в почтовый ящик. Он и вчера видел, что там полно всякого мусора, но ему было не до того. Теперь же он не глядя сгрёб все бумаги, среди которых была газета «Здоровье», перегнул их пополам, чтобы ничего не выпало, и вернулся в квартиру.

Бросив макулатуру на диван, сел рядом и принялся её разгребать. Кроме «Здоровья» в куче бумаг обнаружилась реклама распродажи пуховых изделий и установки пластиковых окон, доставка пиццы и суши, еженедельное издание «Муниципальный вестник», весточка от «Газпрома», квиток от «Ростелекома» и белый конверт с надписью «ТЕБЕ». Отложив всё ненужное, то есть совсем всё, Ромка держал в руках конверт; его глаза вцепились в размашистую курсивную надпись. Сначала он испытал нечто вроде возбуждения, какое бывает в минуты опасности, к которой долго готовишься, ждёшь и самоуверенно надеешься, что она не пройдёт стороной. Он почти возликовал: «Ну, вот и продолжение!», но через несколько секунд понял, что надпись слишком большая, чтобы содержать в себе угрозу, и слишком плавная, для предложения о заключении мира. Больше всего его смущала старомодная, сложная, витиеватая буква «Т», написанная так, как учат писать первоклашек в тетрадке в косую линеечку. Прощупав содержимое конверта, Ромка убедился, что внутри один-единственный сложенный вчетверо лист бумаги и на просвет ничего не видно. Аккуратно надорвав с узкого края, вскрыл, подцепил ногтями и вытащил послание. Развернув лист, начал читать, и тут же прекратил, откинувшись на спинку дивана. Первая строчка сразу выбила из него всё возбуждение.

«Рома. Милый мой Ромочка», - прочёл он на белом листе, уже не сомневаясь, что «продолжения» не будет. Как его только не называли: и Рома, и Ромка, и Ромчик, Романыч, Ромео, Ромело, Ромарио, Ромашка, Романсон… по-всякому называли, но только ОНА звала его Ромочкой. Силясь упомнить, когда это слово прозвучало в первый раз и когда в последний, он расстроился. Не смог. Забыл. И самое обидное то, что даже не придавал значения тому, что после его возвращения это слово не прозвучало ни разу. Поджав губы, он закатил глаза под сомкнутыми веками, сильно поморщился и тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Снова взглянул на листок, и начал читать сначала:

«Рома. Милый мой Ромочка. Хоть я и сама во всём виновата, я всё так же люблю тебя. Люблю, и не хочу больше видеть. Нет. Вру. Хочу, очень хочу. Но я же гордая, ты знаешь. И ты тоже гордый, даже слишком. Наверное, не простишь меня. Говорят, что нельзя войти в одну реку дважды. Мы вошли, и жизнь нас за это покарала. Мы просто глупы… но и так, как есть, больше продолжаться не может. Не могу его больше терпеть. Он стал мне отвратителен. Я решила подать на развод. Боюсь его. Он изменился, в глазах безумство так и проскакивает. Сегодня опять не ночует дома…

А я уезжаю. Подруга поможет с жильём, и мы с Андрюшкой первое время поживём у неё. Это хуже, чем у родителей, но, по крайней мере, там он нас не найдёт. И ты не ищи. И прости, что я так и не нашла момента, не решилась сказать, глядя в твои серо-зелёные глаза, что Андрюшка твой сын. ТВОЙ!

Прости за всё. Прощай.

Твоя Оля

P.S. Если ты всё ещё любишь меня, то не злись и не мсти. Это наша с тобой жизнь, а он ни в чём не виноват…»

Ромке показалось странным, что его так задели первые слова и совсем не тронули все остальные. Голова работала ясно, мысли складывались последовательно. В своих суждениях он оперировал только сухими фактами.

Итак: Оля в чём-то винила себя, признавалась в любви и, скрываясь, уезжала. Что же всё-таки произошло? Кто подкинул письмо? Это всё не очень интересно. Она сделала его отцом. Это уже хуже. Зато он сделал её матерью, что тоже не достижение, но вроде как поквитался – отцовские чувства в нём никогда не просыпались раньше, спали они и сейчас, служа поводом лишь для лёгкой иронии, тем более что Андрюшка на него и похож-то не был. Или был? Не важно. Самое главное: она просила не злиться и не мстить. На кого не злиться? Кому не мстить и за что именно? Вот это и было самым непонятным.

Ромка долго сидел не шевелясь. Перед глазами проплывали картинки прошлого и мнимого будущего. Он думал… думал, думал, и не мог придумать ничего конкретного. Больше всего его интересовало другое: где и почему пропадает по ночам Серёга и что именно в нём так сильно переменилось? Ответ на эти вопросы мог пролить свет на многое, но… не подчиниться призыву любимой девушки Ромка не мог. Она просила – он сделает. По-другому никогда не было, не будет и теперь.

Взяв телефон, он пролистал список контактов, выбрал один и нажал «вызов». Долгие гудки успели надоесть. Впрочем, он и не надеялся, что ему ответят, и уже собирался завершить вызов, как вдруг гудки прервались, и сквозь секундное молчание прорвался знакомый голос, век бы его не слышать.

- Ты?

- Война окончена, - ответил Ромка. – Сматываем удочки.

- Ну и?

- Сегодня в девять, у тебя во дворе. Всё.

***

Встреча прошла в тёплой дружественной обстановке, хоть и готовился Ромка к любому повороту событий.

Он явился ровно в девять. Серёга тоже вышел из дому вовремя. Наверное, поджидал в парадной, прильнув к окну в ожидании подвоха и трясясь в нерешительном смятении. Поводы для беспокойства у обоих были равные.

Вид у появившегося Серёги был до смешного конфузный и быдловатый: малиновые кроссовки, серые штанишки-обосрашки и кофта с капюшоном. Ужасная дисгармония с интеллигентным, в чём-то даже наивно-детским лицом. Руки в карманах кофты подёргивались, не то от страха, не то от постоянного помацивания содержимого. Что-то он там прятал. Возможно, нож.

Ромка же, зная себя, сознательно пришёл пустым. Глупо, конечно, но так оно от греха подальше. Всякое могло случиться, мог и сам он вспылить, поэтому и требовался ему хоть какой-то сдерживающий фактор. Даже не сдерживающий – предостерегающий, коим и стало отсутствие всего. Конечно, оружием может послужить что угодно, даже ключи от квартиры, а задушить и трусами можно, но утешение в этом он видел слабое.

От Серёги разило напряжением. Не вынимая рук из карманов, он стоял, широко расставив ноги, и чуть покачивался. Голова его тоже наклонялась то вправо, то влево, а подбородок оставался горделиво-вздёрнутым. Ромкину «покаянную», лишённую извинений и сожалений, Серёга слушал внимательно, иногда ухмыляясь и кидая косые взгляды ему за плечо. Ромку это злило, и он, не сводя глаз с заметно неуверенного лица оппонента, держал дистанцию в два шага, каждое мгновение ожидая вооружённого враждебного выпада.

Ромка не рассказал ему ничего особенного ни о прошлом, ни об Оле, ни уж тем более о её письме. Каждое предложение он выжимал из себя, наступая на горло собственной гордости, и каждый раз, получая в ответ молчание, задумывался: а надо ли вообще говорить хоть что-то? И сразу решал: надо, ведь иначе мирным путём ничего не решить. Но в разговорном жанре он силён никогда не был, и поэтому слова довольно скоро закончились.

- У тебя всё? – всё поняв, самодовольно спросил Серёга.

Чувствуя себя униженным, Ромка кивнул.

- Да.

- Да-а-а, - протянул Серёга, - я думал, ты покрепче окажешься.

- Покрепче тебя, в этом ты не ошибся, поэтому и пришёл поговорить.

- Оправдываешься, как школьник, - презрительно фыркнул Серёга. - А мне тебе сказать, увы, нечего.

- И это правильно, - ответил Ромка, подмигнул ему, резко развернулся на пятках и пошёл прочь.

Он шёл, обратившись в слух, и считал шаги. Догонит? Ударит? Нет, за спиной было тихо. Пройдя немного, Ромка, как бы невзначай, сменил направление, чтобы, не оглядываясь, ещё раз увидеть место встречи. Серёги там уже не было…

На пустыре за цветочным магазином восприятие времени и пространства изменилось. Как-то резко, в один миг, этот проклятый мир застыл, сузился, сжался. Казалось, что вокруг не осталось почти никого, ничего: только буйство сочной травы, тропинка сквозь неё, далёкие шумы машин да полчища мошкары, и он среди них один, совсем один. Вдруг кто-то его окликнул:

- Простите, закурить не найдётся?

«Когда-то я это уже слышал, - отгоняя прежние дурные мысли, подумал Ромка, затягиваясь последний раз и отбрасывая окурок в траву».

- Не курю, - не останавливаясь и не оборачиваясь, ответил он.

- А время не подскажете?

Голос показался ему знакомым; за секунды между вопросами он явно приблизился, нагоняя его и обходя слева.

- Девять девятнадцать, - глядя на часы, буркнул Ромка, чуть скосил глаза, но никого за плечом не увидел.

В то же мгновение его словно ветром обдало со спины, он не услышал даже, скорее, почувствовал какой-то шорох, дёрнулся вперёд, стремясь разорвать дистанцию и развернуться, но его удержали, выкручивая руку, и правую ногу пронзила острая боль. В глазах потемнело. Он снова дёрнулся, но его уже отпустили, и потерявший равновесие Ромка, едва не совершив кульбит, упал в траву. Смягчить падение ничто не могло, он гулко ударился спиной о твёрдую землю, чем поднял с неё облако пыли. Тут же, перевернувшись на левый бок, попытался вскочить – не получилось, не выдержала перебитая нога, но в стремительно удаляющейся фигуре он успел ещё разглядеть выбивающиеся из-под кепки кучерявые волосы.

Лёжа в траве, Ромка издавал странные отрывистые звуки, похожие на смех отчаяния и стоны отступающей боли. Ощупав правое бедро, он выругался: ладонь прилипала к чему-то тёплому, чей аромат ощутимо примешивался к запаху травы и сгущал его. Во рту пересохло и засолонело. Эти симптомы были ему знакомы, не успели ещё забыться, померкнуть. Взглянув на окровавленную ладонь, он снова ругнулся, но теперь уже от досады: «Твою мать! Это ж только недавно хромать перестал, и вот опять!»...

Глава 23

Часть 4

Женщина чужой мечты

***

Звук выстрела прозвучал сухо и хлёстко, и если бы не бумажные затычки, в левом ухе непременно зазвенело. Беруши он, как всегда, забыл дома. Пришлось импровизировать, если можно, конечно, назвать импровизацией то, что уже проделывал десятки раз прежде: разорвал квадратик туалетной бумаги (которая у каждого бывалого человека всегда с собой), свернул из половинок плотные трубочки и круговым движением завинтил их в уши. Вид у стрелка был комичный, но тому, кто научил его этому нехитрому фокусу, было не до смеха. Четвёртая пуля последней серии опять ушла вверх и вправо, размазав неплохую кучку.

- И когда ты уже прекратишь левый глаз закрывать? – по-стариковски пробурчал Емельяныч.

- Не раньше, чем ты прекратишь меня этим понукать, - отрываясь от прицела, ответил Тима.

Старый Емельяныч прекрасно знал, что Тима – правша с ведущим левым глазом. Это не плохо для пистолетчика, и настоящая катастрофа для снайпера. Стреляя по мушке и целику, ведомый глаз достаточно прищурить, но чтобы глядеть в оптику – этого недостаточно: не можешь сфокусироваться, дёргаешь головой, постоянно ловишь «луны».

Тима давно уже не брал в руки винтовку. Всё как-то не до того было – погряз в делах. Но когда он случайно узнал, что его первый и единственный инструктор (мастер спорта СССР, между прочим) подвизался в новом стрелковом клубе, то при первой же возможности вырвался пострелять. Они давно не виделись, и Тима даже не знал, чего хочет больше: повидаться с Емельянычем или вновь ощутить упругие толчки в плечо – не Ромкины дружеские похлопывания, а мощь боевого калибра. Прихватив все оставшиеся с былых времён самокрутные патроны, он отправился в клуб.

- И вынь «бананы» из ушей, - продолжал Емельяныч, - не те нынче времена. У нас приличное заведение, и наушники раздают всем желающим бесплатно.

- Какой же ты нудный, Емельяныч.

- Нудный, - гнусаво передразнил его старик. – Я-то, может, и нудный, зато стреляю получше некоторых, которые чему научились за первые три тренировки, так на том уровне и остались.

- И не старайся меня задеть, в моём огороде уже столько камней, что японский сад устроить можно.

- Сад камней – удел пошлых романтиков, а нормальные люди из них мастерство складывают.

- Ага, - поддакнул Тима, - или лестницу к пьедесталу собственного величия.

- Учишь тебя, учишь, - снова завёл свою шарманку Емельяныч, - а ты…

- Жизнь продлевает смех, старый, а не меткие выстрелы.

- Я, например, чем дольше живу, тем меньше у меня поводов для смеха.

- Да я не в том смысле, - поспешил исправиться Тима, - не смеёшься, потому что живёшь долго, а наоборот, смеёшься больше – живёшь дольше.

- Так и я об этом. Вот научишься мысли формулировать кратко и высказывать их метко, может, и попадать начнёшь куда следует.

- Ну и я о том же: меткие выстрелы жизнь сокращают, если попадёшь в кого не надо.

Емельянычу эта шутка не понравилась…

Когда он возвращался домой, был уже поздний вечер. С Емельянычем они расстались на дружеской ноте, но чуть позже, уже в пути, на Тиму навалилось вдруг мерзкое чувство безысходности. Инструктор за прошедшие годы сдал: взгляд его потух, руки заметно одрябли и утратили былую цепкость. При рукопожатии это было особо заметно. «Наверное, он уже и винтовку держать может с трудом, - подумал Тима, остановившись на светофоре у «полуциркуля», где два изогнутых дугой дома в «клещи» захватывали Т-образный перекрёсток».

Светофор был долгий. Поначалу Тима смотрел только вперёд, на цифры обратного отсчёта, и не придавал значения парочке, что стояла на тротуаре слева, как вдруг там пошло движение. Он резко повернул голову. Трудно сказать, что там произошло, но видимо девушка почему-то оттолкнула своего кавалера. В её руках белело что-то большое и мягкое, похожее на шкурку от гигантского банана («и вынь «бананы» из ушей», - промелькнули в сознании слова Емельяныча), и девушка со злостью бросила этот замысловатый предмет на газон. Парень, похоже, разозлился; он схватил девчонку за шиворот и толкнул туда, куда она швырнула «шкурку». Подгибаясь в коленях, она сделала три или четыре быстрых неуверенных шага, и, казалось, вот-вот упадёт, но устояла, подобрала брошенное, подошла к парню и тоже сильно его толкнула. Парень всплеснул руками, выронив стеклянную бутылку (она, конечно, с сочным звуком разлетелась на множество осколков), попятился, но тоже устоял на ногах. Она бросилась бежать, он – за ней. Тима повернулся влево, насколько смог, и порадовался за девчонку, уверенно уходящую в отрыв. Дальше он следил за ними в зеркало. Но тут девчонка зачем-то решила перебежать дорогу. Раздался гудок, скрип тормозов… Сбили? Нет! В салонное зеркало он ещё успел увидеть, что погоня продолжается. Тут же светофор залился жёлтым светом, он начал движение и услышал жуткий протяжный крик: «А-а-а!!!». Вертеть головой стало некогда, а другая девушка, медленно подходившая к переходу и наблюдавшая ту же сцену, схватилась ладонью за разинутый рот… «Убил? - подумал Тима, - нет, вряд ли. А если и да, то так сразу это проясниться не могло».

Сгорая от дешёвого любопытства, он хотел было развернуться, но передумал. Зачем? По вечерам в этом городе и не такое случается…

***

- Ты что, правда, ждал меня всё это время? – спросила она, едва не улыбаясь.

Пожав плечами, он промолчал.

- Это было глупо. Ты же понимаешь…

- Конечно.

Что «конечно», он не уточнил: то ли глупо, то ли понимает.

- У меня теперь всё по-другому, - теперь она уже не скрывала своей улыбки.

- Ты счастлива?

Вопрос был глупый. Это он действительно понимал, но не спросить не мог. Для него это было действительно важно.

- Абсолютно, - ответила она и вмиг стала серьёзной. – А ты как живёшь?

- Главное – живу. Хотя, до такой крайности могло и не дойти.

- Ты что, опять за старое взялся?

- Я и не бросал. Я вообще никого и ничего никогда не бросал.

- Упрёк?

- Ни в коем разе.

- А я уж подумала…

- Не надо думать. Беременным это вредно, - ухмыльнувшись, не в силах сдерживать бессильную, невесть откуда подкатившую злобу, ответил он.

Её всегда задевала его дёшево завуалированная язвительность. Она свыклась с ней, когда любила, и привычки своей не забыла.

- Ромка как? Не женился ещё?

- Дождёшься от него. Новую себе завёл, то ли восемнадцатую, не то двадцать пятую. Аманда, студентка-негритянка.

В наигранном недоумении, только глаза не закатывая, она покачала головой и спросила:

- А ты не собираешься? Или…

- Или, - не дал он договорить ей. – Или как только, так сразу.

- Ну, тогда не тяни с этим, - она улыбнулась по-прежнему. – А то выглядишь неважно как-то.

Едва кивнув, он ответил ей её же улыбкой. Это он научил её быть жестокой на словах.

- Знаешь, мне пора. В консультацию ещё надо, - сказала она и погладила его по руке. – Мы же ещё увидимся?

- Непременно. Если захочешь.

- А ты не хочешь?

Гордый, он ничего не ответил, считая, что и так сказал уже слишком многое…

Они расстались на парковке магазина «Raps». Сев в белый «Хёндэ», она поспешила уехать. Отойдя метров на пятнадцать, он обернулся, чтобы запомнить номер, но автомобиль был уже далеко.

«Вика, - думал он, - Вика. Глупая, жестокая. Зачем? Ведь со мной так нельзя, ты же знаешь». Он шёл вверх по Кузьминскому шоссе. Ветер холодного июля трепал его отросшие волосы. Он очень не любил стричься. Ведь это невыносимо, когда незнакомая баба, посторонняя совершенно, полчаса трогает твою голову. Вика всегда упрекала его за эту дикость. Шелестя по асфальту, шлёпая шинами на стыках заплаток латанной-перелатанной дороги, мимо проносились автомобили. Дождь закончился два часа назад. Обдуваемая воздушными потоками проезжая часть обсыхала, а тротуар всё ещё оставался влажным. От воды он стал совсем чёрным и приятно пах. К этому чудесному запаху подмешивался аромат скошенной утром травы и цветущих в соседних полях неизвестных жёлтых цветов. С северо-запада, с Пулковских высот, на окраину Царского Села надвигался очередной грозовой фронт. Едва просветлевшее небо заволакивала сизая мгла. Это было дождливое лето. Таким же летом, когда-то давно…

«Вика-Вика, - повторял он и не мог забыть её нагло улыбающееся лицо. - Теперь ей тридцать один, она замужем, счастлива, беременна. А тогда всё было иначе».

Прорезав атмосферу, сверкнула молния. Он машинально начал отсчитывать секунды. Тут же вспомнил, как тем летом, тоже в июле, объяснял ей эти простые истины. Почему мы сначала видим электрический разряд, и только потом слышим гром? Всё просто. Дело исключительно в разности скоростей света и звука. Первая величина не важна вовсе, а вторая – триста сорок три метра в секунду. Зная это, можно легко высчитать расстояние до грозы.

Досчитав до восьми, он тяжело вздохнул. Ливень был ещё далеко, мог и стороной пройти. Но он любил дождь. Он родился в дождь. А Вика…

Ей было всё равно. Дождь ли, снег, мороз или солнце – всё одно, лишь бы не поздняя осень. Осенью она всегда болела, тяжело и долго, с осложнениями. Но выздоровев, становилась другим человеком. Менялась лицом в лучшую сторону, а характером – в худшую. Но ненадолго.

Через несколько минут он вошёл в здание автосервиса. «ТТ.РУ-моторс» - его детище. Его и Ромки. Название им никогда не нравилось, но ничего путного они придумать не смогли. Решили не мудрствовать – назвали по именам и фамилиям. Тимофей Тобольский и Роман Уваров. Сразу дело не заладилось – мешало обилие конкурентных мультибрендовых сервисов. А в новый, скромного размера, никому неизвестный, заезжали лишь всякие марамои на побитых жизнью вёдрах. Потребности их были скромны и убоги, а финансовый выхлоп от их обращений стремился к отрицательным величинам. Решили ударить по специфике. Начали с выхлопных систем. Не пошло – слишком малый спрос. Едва не закрылись. Пришлось влезть в кредиты. Ударились в ремонт и тюнинг тормозных систем. Уже лучше, но очередного кредита избежать не удалось. Взялись и за тонировку. На этом их знания, навыки и материально-техническая база исчерпались. Снова думали закрываться, но дождливым июльским утром всё изменилось.

Приехал мужик на УАЗе. У него подклинивал передний правый суппорт. Когда он вкатил в ремзону, запах от подгоревших колодок стоял такой, что сразу стало ясно: дело – труба. Но за работу взялись сразу. С отечественной механикой дела они до сих пор имели мало, и прикончили суппорт окончательно. Мужик не расстроился. Развели его на замену агрегата, и даже новую запчасть достать вызвались сами. К обеду всё было готово. Так и родилась новая идея специализированного автосервиса. Работников, худо-бедно соображавших в теме, пусть и не сразу, нашли. Дело закрутилось. От других автомобилей, разумеется, тоже не отказывались. Начали расширяться…

Клиентов не было. На ресепшене сидел Вася Зимин. Мастер-приёмщик, спец высочайшего уровня. Отобедав, запрокинув голову, он развалился на стуле. Глаза его вращались, как радары. Он следил за барражировавшей под потолком мухой. Васе пятьдесят. Лучшие тридцать из них – он женат. В прошлом году стал дедом, но в коллективе его почему-то стали называть дядей. Так и прижилось – дядя Вася. Высокий, худой, мускулистый. Лицо волевое. Многие его побаивались, клиенты в том числе. Конфликтные ситуации он разрешал с удивительной лёгкостью, отчего и был незаменим.

Ничего не сказав дяде Васе, он прошёл мимо него, свернул направо и протиснулся в приоткрытую зелёную дверь. Распахнуть дверь на полную не представлялось возможным – за ней стояли коробки с архивными документами. Они сильно мешали уже не первый год, но убрать их было лень.

Матюгнувшись, он миновал узкий тамбур, и вошёл в их с Ромкой кабинет.

Кабинет был большой и светлый, но обустроить в нём уют они так и не сумели. Всё вокруг было заставлено. Повсюду друг на друге громоздились коробки с запчастями. Стол завален договорами и заказ-нарядами текущей недели. На подоконниках, среди кактусов и фикусов, торчали канистры с маслами и пустые бутылки от шампанского. Один лишь псевдокожаный диванчик, стоящий у большого окна, был девственно чист, если можно, конечно, так сказать о диване, на котором каждую пятницу валяются голые женские тела. Это было святое Ромкино место. Почти тотемное.

- Что-то вы с лица сбледнувши, Тимофей, - с вялой насмешкой заметил Ромка. – Выглядите неважно. Злой. Вам что, опять кассирша нахамила?

- Хуже.

- Что может быть хуже? Только если б вам шампанское не продали, спросив паспорт, который вы никогда с собой не носите.

Как и Ромке, и Вике Куприной, Тиме был тридцать один год. Выглядел он моложе, и жутко загонялся на теме своего возраста. Тима страстно не желал стареть, и всё делал для того, чтобы продлить видимость молодости. Он пил зелёный чай и красное сухое вино, ел морские водоросли, брынзу и парное мясо, много ходил пешком, долго спал и ограничивал контакты с женщинами. Такова была его персонально и самолично разработанная метода. И она работала. По крайней мере, так ему казалось. В то же время, как урождённому интеллигенту и полагается, он много страдал. От кажущейся молодости в том числе. Сохраняя свежесть лица, он всегда носил щетину. И от неё тоже страдал: трёхдневная густая красавица на четвёртые сутки превращала его в запойного профессора математики. Тогда он укорачивал её, насколько это было возможно, и обращался в небритого гормонального школьника. Действенных способов всегда поддерживать лицевую растительность в идеальном состоянии авторская методика не предусматривала.

- Говорю же тебе – хуже.

- Что? Разбил?! – взволновался Ромка.

- Вика… - тихо ответил Тимофей, выставляя на стол свои обеденные покупки. – Угораздило же встретиться.

- Ах, вон оно что. А я уж было за шампусик переживать начал.

- Но теперь-то ты спокоен? - спросил Тима, поставив на пол пакет с двумя бутылками «Чинзано Асти». Бутылки звонко ударились друг о друга.

- Не совсем. Теперь я буду переживать за тебя.

- Не надо. Столько лет я прожил без неё, и ничего хуже со мной уже не сделается.

- Ты не без неё эти годы прожил. Ты прожил эти годы вообще без баб. Вот что меня настораживает. Или всё же с ними? Вожатую по переезду не считаем. Если хочешь, можем Аманду на двоих. Вечером. А? – загадочно улыбаясь и постреливая глазами, Ромка кивнул в сторону диванчика.

- Нет, не хочу.

- Вот за это я и переживаю. Хохлушки, китаянки, негритянки – никто тебе не нравится, никого не хочется. Так быть не должно, и я буду бороться за твоё счастье. Но только в том случае, если за тобой не приедут из Валаамского монастыря. Против церкви я пойти не могу.

Тимофей не обратил внимания на глупую шутку.

- А ты как думаешь, Романыч, можно умереть от счастья?

- Ну-у-у… - затянул Ромка, - если оно очень большое, то почему бы и нет.

- Вот и я об этом. Не хочу умереть от сорока уколов в задницу.

- Гонорея – не бешенство. Там всего тридцать было, - поморщившись, ответил Ромка, вспомнив свою Юнь Сань.

Тема была больная во всех смыслах этого слова, и не померкла ещё в его памяти. Юнь Сань, студентка Аграрного университета, что расположился вместе со своим общежитием неподалёку от их сервиса, была хороша. Маленькая, едва ли метр пятьдесят наберётся, черноглазая, черноволосая, с тонюсеньким голосочком и ещё более тонкой талией и совершенно плоской грудью, она в один миг покорила чёрствое сердце Ромки Уварова, на ломаном русском попросив его достать какую-то дрянь с верхней полки в гипермаркете «Raps». Он достал. Тем же вечером она достала ему. Из его же штанов. Правда, за деньги, но Ромку это не расстроило. Он даже влюбился. Маленькие ручки, маленькие ножки, всё у Юнь Сань было такое маленькое и узенькое, что он впервые почувствовал себя старым. Старым извращенцем. Юнь Сань ассоциировалась у него исключительно с девочкой-шестиклассницей. С Танькой Трофимовой, с такой же чернявой и миниатюрной, в которую он был влюблён в бытность свою шестиклассником. И вот он влюбился снова. Опять в «плоскую». Он всегда влюблялся только в таких. Ну, почти всегда. Он вообще влюблялся редко, иначе как к «мясу» к бабам с некоторых пор не относясь. Но Санька, как он сам её называл, вскоре отчалила в сторону дома, не сдав в первую же сессию ни одного, кажется, предмета. Жутко расстроился Ромка. Переживал. Пил. Тосковал. Они всего-то дней десять пробыли вместе… но вскоре с конца закапало, и грустить стало некогда.

Очистив стол от хлама, Тимофей разложил на нём принесённые припасы. Кафе поблизости не было. Еду на заказ они находили отвратительной. Поначалу, конечно, как только раскрутились, они заказывали суши, пиццу и комплексные обеды, отчего-то называемые бизнес-ланчами. Последнее, само собой, было недоразумением, не очень вкусным, не очень сытным, плохо выглядящим и дурно пахнущим. Безусловно считая себя людьми нормальными со вкусом здоровым, они от этого быстро отказались, став готовить себе сами.

Помыв овощи, Тима застелил стол газетой и раскатал на нём армянский лаваш. Вынув из ящика, Ромка протянул ему нож. Говоря точнее, это был кинжал SOG Desert dagger. Ромка им гордился. Зимой он контрабандой провёз его через финскую границу. От осознания этого факта его гордость раздувалась ещё сильнее. Он не знал, зачем сделал это, ведь купить такой кинжал можно было и в России. Наверное, всему виной и первопричиной был адреналин, вскипятивший кровь при таможенном досмотре.

Распластав лаваш на шесть частей, Тимофей принялся за разделку овощей. С сочным хрустом разлетались разрезаемые соломкой пупырчатые огурцы. Пластиковая тарелка наполнялась прозрачным помидорным соком. В кабинете витал аромат порванной вручную зелени. Вскрыв упаковку, он кубиками нарезал сербскую брынзу, не доставая её из коробочки. Возиться с жаркой бекона на рабочем месте было не с руки, поэтому Тима работал по классике, укладывая на лаваш кусочки бастурмы. Затем он выложил туда же остальные компоненты и свернул всё это трубочкой, хитро подогнув её снизу. Он готовил армянский дурум.

Так они обедали уже довольно давно, сами затрудняясь высчитать, когда именно это началось. Дурум был лёгок и сытен; он никогда не надоедал, и каждый день был разным, стоило лишь изменить пропорции начинки. Формула была проста: укроп к помидорам, петрушка к огурцам, а, следовательно, больше одного – меньше другого. Готовил всегда Тима. Ромка к этому способен не был от рождения, отчего не страдал ни капли. Но он всегда с наслаждением наблюдал за тем, как ловко его друг управляется с разделкой и как порхает в его руке хищно отточенный клинок. Предвкушение подобной трапезы нередко вызывало в нём странное чувство, отдалённо напоминающее негу, без малейшего возбуждения вяло протекающую в ожидании интимных моментов.

Заварив в огромном френч-прессе крепкий чай, они принялись обедать. Дурум, как обычно, уплетали жадно, откусывая огромные куски, но жевали медленно. Сёрбая, прихлёбывали горячий чай. Переглядывались, негласно соревнуясь в мощности челюстей.

За окном разыгрывалась буря.

- Удивительно гадкое, - сказал Ромка, на несколько секунд прервавшись, дожёвывая и проглатывая последний кусок, - лето. Давненько такого не было.

- Уж лучше так, чем пекло.

- Для нас – да. Для нашего благополучия – не очень. Так бы убогие понаехали, кондей заправить или радиатор с патрубками поменять, хотя бы.

Подобные разговоры были традиционны для этого времени суток.

УАЗ – машина хорошая. Но плохая. Это для кого как. Чинить-то её выгодно… для ремонтников, ибо проблем с ней не счесть. Поэтому горе-владельцев этих телег они именовали исключительно беззлобными уничижительными словами.

- Как думаешь, скоро на Руси геморройщики переведутся? – спросил Тима.

- Думаю, на наш век хватит. А что будет после, меня не очень-то волнует.

- Кто бы сомневался.

- Сам же всё понимаешь. Тут ведь как? Есть нормальные машины, и на них ездят нормальные люди. Ну, не всегда, конечно, но бывает. А есть автомобили дерьмовые, у них и владельцы соответствующие.

- Короче, все – говно.

- А как же? – усмехнулся Ромка и принялся за второй дурум. – И я, и ты. Один дядя Вася нормальный, ибо прав его за пьянку лишили.

- Ну, с тобой-то всё ясно, но я-то чем провинился?

- А кто собаку в прошлом месяце сбил?

- Она сама из кустов выскочила.

- А девушку на круговом кто в том же месяце забодал?

- Сама виновата. Никакого смысла не было ряд менять.

- Ну да. А кто на прошлой неделе под кирпич проехал, а затем на красный выскочил? И всё это за один месяц, заметь. А всё почему? А всё потому, что кругом говно, и мы в нём измазались изрядно. Вот так вот.

- Но разве мы сами от этого говном стали?

- А как же? Зашкварились…

Ромка любил читать криминальные детективчики и часто использовал дурные словечки там почерпнутые. Тиме это не нравилось – он читать просто любил, а в вопросах любви избирателен был до неприличия.

Окончив трапезу, Ромка достал из ящика стола пачку «Беломора», табак и машинку для набивки. Свернув из обеденной газеты кулёк, он взял папиросу и резко в неё дунул. Табачная мешка вылетела, как пуля, почти со свистом. То же самое он проделал со второй папиросой.

- Когда ты уже прекратишь этой ерундой заниматься? – наморщив лоб, спросил Тима. – Продаются же пустые гильзы.

- Это стиль, что б ты понимал.

Открыв пачку табака, Ромка принялся набивать его в машинку. Вид у него при этом был очень деловой и сконцентрированный. Длинными тонкими пальцами он расщепил тонкой нарезки табак, уложил его ровным слоем и сильно примял. Зарядив гильзу, он постучал ей по столу, а затем утрамбовал тупым концом карандаша. Уплотнив набивку до предела, он «хвостиком» закрутил свободный край бумажки и повторил ту же процедуру со второй гильзой.

Они вышли на улицу. Это был всего второй перекур за день – в борьбе за снижение норм потребления табака, количество папирос уменьшалось, их качество увеличивалось, а длительность перекура возрастала, растягиваясь за счёт увеличения плотности набивки. Придумал такую концепцию Тима. Он же первым опробовал её на себе. Он же остался ею не доволен, чего нельзя было сказать о Ромке, который сходу сбавил количество дневных перекуров до трёх, на чём успешно и остановился. Бросать совсем не хотели оба, и даже немного побаивались, что это произойдёт. Всё ж огромный пласт жизни был на это потрачен.

На улице шёл дождь. Предшествующие ему порывы ветра наломали множество мелких веточек со стоящего рядом старого ясеня, и теперь они, веточки, лежали на асфальте, тёмные и корявые, как погибшие на выжженном поле змеи. Но ветра уже не было, и косые струи небесной воды не попадали под широкий козырёк.

- М-да, - глубоко затянувшись, выдавил из себя Ромка. – Это когда-нибудь кончится?

Тима посмотрел по сторонам. Просвета нигде не видно, а той стороны, с которой пришло ненастье, он видеть не мог – мешало здание сервиса.

- Минут через тридцать, надо полагать, судя по лужам.

- Тебе в гидрометцентре работать надо, вместо этого козла, главным синоптиком Санкт-Петербурга.

- Ну, кто на что учился, - заметил Тимофей и задумался о неприятном.

Учиться он никогда не любил. Однако это не помешало ему окончить школу с одной-единственной тройкой, и той по геометрии, и поступить на филологический. В университете, на первых порах, казалось, что вот теперь-то жизнь наладится. Однако учёба оказалась скучна и неинтересна, но давалась легко, да и в свободное от учёбы время его организм не простаивал – в группе из двадцати двух человек он был одним из трёх лишь парней.

Первый, Дима Митин (бывают же такие несуразные сочетания), был толстеньким ботаном, опрятно одетым по моде начала восьмидесятых, в очках с выпуклыми линзами и жиденькой порослью на подбородке. Хороший парень, добрый и отзывчивый, но страшный зануда. Сирота, он жил с бабушкой, очевидно и ставшей главной виновницей его стиля. Учился он лучше всех. Преподаватели его любили, чего никак нельзя было сказать о девчонках. Жестокие по природе своей, эти гадины всегда были с ним дружелюбны и приветливы. Он отвечал им взаимностью, оказывая «избранным» скупые знаки внимания; на широкие жесты, ни с бабушкиной пенсии, ни с его куцых подработок, средств не хватало. Девки ему улыбались, гордо ходили по универу с подаренными им цветами, уплетали его конфетки и втайне над ним потешались.

Другим был Ванька Архипков, высокий красавец с фигурой атланта и светлыми, бледно-серыми глазами, весёлый и глуповатый, поступивший по блату и распираемый творческими амбициями. Его страстью была английская классика и… женщины. Дружить с ним было выгодно… для женщин. Одногруппницы клеились к нему наперебой, отчего нередко случались склоки и скандалы, выступать миротворцем в которых приходилось Тиме. Занимая нейтральную позицию, внакладе он не оставался никогда, выстраивая с обеими конфликтующими сторонами сугубо деловые отношения. Впрочем, пресловутая деловитость не исключала периодического интима, что в свою очередь становилось залогом прочных отношений дружеского характера.

Так бы всё и шло до самого конца, но туповатый Ванька заигрался настолько, что удержаться на фронтах борьбы с гранитом науки ему не помогла даже протекция в деканате. На кого переключить своё внимание, девки долго не размышляли, но тут случилось то, что слишком уж часто и несвоевременно случается с не достигшими ещё двадцатилетия молодыми людьми. Тима встретил свою первую во взрослой жизни любовь.

Её звали Поля. Полина Добролюбова. Студентка-переводчица с кафедры испанского языка. Он сам не знал, чем она его зацепила. Он не замечал её в толпе. Он смотрел на неё с трёх шагов и не мог понять, почему делает это так пристально. Но когда она сама подошла к нему близко-близко, в упор, а он, не смотря на внушительный бюст, заглянул ей в глаза… однако, узнав его ближе, Поля, очевидно, разочаровалась, и первая любовь сыграла в одни ворота, оказавшись настолько возвышенной, что даже платонической…

- А я ни о чём не жалею, - весомо заявил Ромка. – Что бы сейчас было, сложись всё иначе?

Тима ничего не успел ответить. На территорию, огромными колёсами рассекая лужи, вкатил «Патриот». Зелёный, весь заляпанный наклейками различных внедорожных соревнований, он жалобно и натужно скрипнул тормозами, остановившись прямо напротив входа. Зачем-то поддав газку, водитель заглушил двигатель и вывалился под резвые косые струи дождя. Чуть плотноватая мощная фигура его, облачённая в нейлоновую ветровку, внушала доверие, а людям с ним незнакомым – вполне законное опасение. Это был Смирнов.

Сильно хлопнув дверью, в три упругих размашистых шага он перенёс своё тренированное тело под козырёк.

- Салам, - хрипло выдавил он, протягивая сервисменам свою широченную ладонь.

- Бон жур, твою мать, - ответил Ромка и лихо ударил по протянутой пятерне.

Тима был более сдержан, ответив немым кивком и рукопожатием; всё же Смирнов был не его другом.

- Вот блядство, - продолжал хрипеть Смирнов, - единственный выходной, и тут такое дерьмо.

- Ты о погоде или о своей машине? – скривив бровь, спросил его Ромка. В своих шутках он порой был не сдержан.

- О твоём лице, - ответил Смирнов, натянув фирменную улыбочку, увидев которую многие забывали своё имя. – Ты, кстати, тоже выглядишь не очень, - добавил он, глядя на Тиму.

- Стараюсь, - пожав плечами, парировал Тима.

- Зря, - заверил его Смирнов. – Для потенции вредно и вообще.

- Отстань от этого декадента-прокрастинатора, - вмешался Ромка, - у него личная драма застарелая приоткрылась. Поведай лучше, чего припёрся?

- Мелочь. Датчик колена барахлит походу. На холодную всё хорошо, а как нагреется, так хоть не глуши.

- Я тебя обрадую, но на ноль-четвёртый дрыгатель датчика у нас точно нет. Но загоним, посмотреть будем. Ежели чего, оставишь до вечера, привезём. Один хрен, на «Базу» ехать надо. Но у нас там донор стоит как раз, органов ждёт, с него перекинем, проверим.

Завести машину не удалось. Смирнов звучно ругал славный город Ульяновск за свою забывчивость, что таки заглушил бричку. Злые механики, замочив свои промасленные комбезы, затолкали аппарат во вторые ворота. Без энтузиазма встретив столь мелкую проблему, дядя Вася, так и не повеселев, потрогал клапанные крышки, что-то понюхал, запустил руку в подкапотные недра, по локоть испачкав рукав сине-серого халата, и подтвердил диагноз: надо менять.

Несмотря на то, что очередь была за Ромкой, на «Базу» поехал Тима. Сам вызвался. Ему вдруг захотелось побыть одному.

Глава 24

***

Сорок минут в пути пролетели как один миг. Он даже не заметил, как миновал последний светофор, очнувшись от собственных мыслей лишь когда «Пежо» получил по зубам – высокий поребрик при въезде во двор дома номер пятьдесят восемь по улице Тамбовской, если заезжать с Прилукской, забыть сложно, но можно, особенно если думаешь о чужой беременной жене. Собственно, он и думал-то не о ней, но эта дурная встреча, полная обмана и недоговорок, всколыхнула в его памяти слишком многое.

Проезжая вдоль бетонного забора, он чертыхнулся ещё раз, у мусорных баков, провалившись в огромную выбоину и щёлкнув бампером по щербатому асфальту. Свернув направо, Тима въехал в огромные распахнутые железные ворота и остановился возле продаваемого «Базой» БРДМ.

Бронемашина стояла заведённой; попыхивая вонючим сизым выхлопом, от повышенной влажности воздуха стелющимся по земле, она ужасно тарахтела двигателем и со свистом похрюкивала компрессором. У неё всё время спускало правое переднее колесо. Рядом с машиной стоял человек среднего роста, в маленьких очках на носу и с сигаретой в зубах. Нахмурившись, человек внимательно смотрел в никуда. Главный инженер предприятия, мастер на все руки и директорский порученец по особо важным делам, был человеком широкого кругозора и широчайшего применения. Ему что танк починить, что розетку поменять – всё один хрен.

- Здорово, Олегыч, - крикнул Тима, стараясь перешуметь двигатель некогда военной техники.

- Здоров, - отозвался Олегыч, выплюнув бычок под зубастые колёса.

- Когда вы её уже продадите?

- По такой цене нескоро, наверное. Восемьдесят тысяч уже скинули – не помогло. Я предлагаю ещё сбавить, но начальство ни в какую. Впрочем, их деньги – их дело, мне как-то всё равно.

- Но так-то интересуются?

- Был тут один, приходил на днях. Толстый, вонючий, оборванный, волосы грязные, длинные, как у бабы, заходит и говорит: «Кто тут начальник танка?». Я как раз в зале сидел. Ну, в несознанке, спрашиваю: «А вы что, мол, хотели?». А он простой такой: «Посидеть!». Я чуть печеньем не подавился. Спрашиваю: «Где?». Он: «Внутри!». Короче, пришлось проявить чудеса словесности, чтобы интеллигентно объяснить, что с такой жопой он внутрь не пролезет. Думал, скандал будет, но нет, обошлось.

- Да, УАЗюги, они такие – тупые, но понятливые, - сказал Тима, махнул рукой и вошёл в дверь со скромной табличкой «отдел розничных продаж».

В магазине было шумно. В зале тюнинга, за столом на пьедестале, сидел Винокуров. Не по годам суровый, чернявый, разведённый и оттого счастливый, он молчаливой покорностью отбивался от высказывания непотребных желаний очередного марамоя, который хотел чего-то эдакого, о чём он где-то слышал, но не мог объяснить чего именно, потому что сам никогда этого не видел.

Покупатель был немолод. Его затёртая кожаная куртка напоминала о былых временах разгула бандитизма и демократии, а щекастое лицо – о председателях погибших колхозов. Он что-то показывал на пальцах, рассказывал на неграмотном русском с примесью вологодского, и сильно при этом сопел. Ноздри его картошкоподобного носа раздувались в такт произношению особенно умных слов, таких как: демпфер, ресивер, коллектор и ведущая шестерня редукторного моста. В общем, шуму было много именно от него, потому как иных покупателей не наблюдалось.

Винокуров печально скосил глаза на вошедшего. По его взгляду Тима сразу понял, что мужик здесь уже давно и уходить не собирается, равно, как и покупать что-либо существенное, зато вопросов у него во множестве и консультацию он получить желает страстно. Сочувственно скривив губы, Тима показал Винокурову растопыренную пятерню и прошёл в старый зал.

Здесь было светло и душно, но не было людей. Зато были продавцы. Ну, как продавцы – продажные менеджеры. Целых двое. Маша и Герасименко. У Маши, как обычно, круглый год, мёрзли ноги, и потому под столом стрекотал старенький тепловентилятор. Также, по извечному обыкновению, над её головой дурной цветомузыкой моргал потолочный светильник. Герасименко был занят собой – он сконцентрировано, будто тренировался взглядом передвигать предметы, смотрел в монитор и приглаживал свои кучерявые волосы.

- Доброго дня в хату, - сказал Тима. – Кто не дотягивает до плана?

- Все, - в один голос ответили Маша и Герасименко, но Маша тут же поспешила добавить, что у неё средний чек ниже и поэтому работать надо именно с ней.

Сев напротив неё, Тима закинул ногу на ногу, взял из стаканчика дешёвую конфетку-сосучку, и начал:

- Значит так…

Получив охапку документов, он прошёл на кассу, а оттуда на первый склад.

На складе стояла ругань и скрежет разматываемого скотча. Менеджер интернет-магазина орал, как чайка, распекая кладовщика за то, что он третий раз подряд отправил одному и тому же покупателю не тот товар. Кладовщик же в свою очередь отвечал ему взаимностью: яростно орудуя рулончиком клейкой ленты, он замывал коробку с очередной посылкой и пылко крыл матом незадачливого покупателя и самого менеджера, перескакивая с их матерей и умственных способностей на сексуальную ориентацию и обратно.

Тима решил не вмешиваться в дела интимные и не стал отвлекать людей своим приветствием. Он молча отдал складской наряд другому подоспевшему кладовщику. Здороваться с ним тоже не стал. Парень был из новеньких; не то стеснительный, не то наглый, он даже не взглянул на покупателя – молча перехватил бумагу и поспешил исчезнуть в недрах склада.

Как осёл, нагрузившись тяжёлым товаром, Тима отнёс его в машину, а за мелочью вернулся на склад номер два. Снова пройдя мимо Маши и Герасименко, он облокотился на стойку окна выдачи и забарабанил по ней пальцами. Тима ожидал увидеть дядю Павлика, но была не его смена. Глупо ухмыляясь, на стуле сидел Женька с белыми усами, чьи всклоченные волосы и опухшие глаза явственно заявляли миру о трудной судьбе ипотечника. Он пялился в экран рабочего компьютера и глупо похихикивал. Запрокинув голову чтобы глотнуть из баночки энергетика, Женька наконец-то заметил Тиму, с грохотом поставил банку на стол, вскочил и высоким голосом гаркнул:

- Здрасьте!

- Привет-привет, - ответил Тима. Он хотел сказать, что слова «здрасьте» нет ни в одном словаре, но одумался: во-первых, в современных словарях каких только слов нет, а во-вторых, Женька был настолько простецким парнем, что и замечания ему делать было как-то совестно.

Женька метался по складу, как молния – только сутулая спина его, облаченная в зелёную куртку, мелькала, опережая тень. Термостат, винты, датчики и прочую ерунду он рассовывал по карманам, мелкие прокладки нанизывал на пальцы, как сушки, ремкомплекты двигателя, коробки и подшипники моста зажал под мышками, отчего кривая фигура его ещё сильнее сгорбилась и распухла. Ходить туда-сюда дважды ему было лень, и поэтому, схватив весь товар сразу, он с трудом протискивался между стеллажами, спотыкаясь о коробки и натыкаясь на других сотрудников склада.

Вывалив всё барахло на стойку, Женька принялся внимательно изучать накладную, проверяя, всё ли он принёс.

- Это всё, - заверил Женька, убедившись в своей правоте.

- А где тысяча шплинтов? Пистоны, пятьдесят метров шланга?

- Хе-хе, - посмеялся Женька в ответ на дежурную Тимину шутку. Покупателей этих товаров кладовщики ненавидели больше всех.

Побросав хлам в пакеты, Тима пожал худую мозолистую Женькину ладошку, распрощался с продажниками и обещал скоро вернуться.

На улице всё также коптил и тарахтел БРДМ. Олегыч снова курил, стоя в клубах сизого дыма. Махнув ему рукой, Тима плюхнулся в свой «Пежо», сдал задом и выехал за территорию.

Обратный путь был долог – Тима собрал все встретившиеся на пути светофоры, встрял в пробку у Московской. Оставшись в одиночестве плотного городского траффика, он снова погрузился в воспоминания, которые сами по себе давно уже его не задевали, но сегодня вдруг сыграли на запретной струне памяти.

***

Новый день, как и лето в целом, выдался дождливым.

Утром ещё светило солнце, и ничто, кроме гидрометцентра, не предвещало ненастья, однако к полудню небо заволокло грязной серостью, и в обед – началось. Тима, давно привыкший полагаться лишь на собственный опыт и знания, и прогнозам давно не доверявший, попал впросак.

На работу, а собственное дело он упорно именовал именно так, в тот день он не пошёл, с чистой совестью свалив все заботы на Ромку, который дома лишь ночевал, и вся жизнь которого проходила именно в их сервисе. К переменчивости Тиминого настроения Ромка давно привык, и, несмотря на упаднические его мотивы, относился к этому факту спокойно и безынициативно. «Ну, болит у человека голова, грусть напала или просто ничего не хочется - это нормально, бывает. Может, у здорового человека так и должно быть. Он ведь нормальный, не то, что я, - часто думал Ромка, откинувшись в кресле и забросив ноги на угол стола».

А Тиме действительно ничего не хотелось. Это началось давно и повторялось часто. В чём причина, он не знал и сам, заметив лишь, что эти периоды совпадают с пустотой в голове, с отсутствием мыслей. Ни о чём не думаешь – ничего не делай, - к такому выводу пришёл он, не желая копаться в поисках первопричины, такой обыденной, но такой противной.

Поздно встав и без аппетита позавтракав, не зная, куда себя деть, как рысь в клетке он слонялся по квартире. Полил «цветы»: кактус, пальму и нечто многолистное, похожее на верхушечку ананаса, чего много было у матери, и чем она не преминула с ним поделиться. Позависал у стеллажа с книгами, изучая и без того знакомые корешки. Полежал на кровати, ещё походил, опять полежал. В конце концов, вдруг подумал: а ведь уже должны пойти грибы. Настругав пару бутербродов и наполнив фляжку водой из-под крана, он побросал пожитки в рюкзак и поспешил к машине, толком ещё не решив, куда именно поедет.

На улице было душно. Небо оказалось не таким хмурым, каким виделось в окно, но затянуто было ровно, а дождь всё не начинался. Решив, что сегодня удача ему, несомненно, поспособствует, он завёл мотор, открыл окно, закурил и, глядя в одну точку, принялся размышлять. Город стоял перед глазами, видимый сверху, как на аэрофотосъёмке. Город, испещрённый параллельными и перпендикулярными линиями дорог, окружённый железнодорожными путями, переполненный прямоугольными крышами домов и квадратами скверов, был ему не интересен. Мысленно проносясь над упорядоченным хаосом творения рук человеческих, Тима устремился в густую зелень леса, что на многие километры раскинулся к югу от Царского Села, между Казанским кладбищем и военным аэродромом. Решение, как и много раз прежде, пришло само собой. Как говорила Алиса: «Оставаясь на земле, смотри на этот мир свысока». Она, конечно, иное имела в виду, но слова были правильные. Помня их, Тима аккуратно повёл машину к цели.

В лес он заходил с железной дороги. После часто уложенных шпал, неподходящих для нормального шага частотой своего расположения, и крупных камней, набросанных между ними и так противно гремящих под подошвой, мягкая подстилка леса показалась ему периной. Под ногами шуршала трава, похрустывали мелкие веточки. Злые рыжие комары сразу облепили руки, открытые засучёнными рукавами, но почему-то не садились на лицо. Игнорируя натоптанную тропинку, Тима пробирался к проверенным местам свозь лесную чащу. По въевшейся совсем не грибной привычке, он внимательно смотрел, куда ступает, а также на несколько метров рядом и ещё дальше, буквально одним взглядом охватывая сразу всё окружающее пространство. Он и сам не знал, как это ему удаётся, но был уверен, что так умеют только по-настоящему лесные люди, и именно благодаря этой способности он никогда не плутал, хоть и страховался всегда навигатором.

Едва между стволов старых осин промелькнула полянка, всегда считавшаяся начальным местом поиска, он остановился и нахмурился. Вдали громыхнуло. Небо стремительно темнело. С юго-запада надвигалась гроза. Не веря в свою неудачу, когда надо было развернуться и поспешить назад, обратно к машине, Тима подошёл к краю полянки, поросшему осиновой мелочью и неизвестного названия кустами. Приходя сюда из года в год, он настолько привык к этому месту, к этой растительности, что ему казалось, будто время здесь замерло и деревья перестали расти. Поля и полянки вообще были для него большой загадкой: вот почему густой лес останавливается перед земной проплешиной, не наступает на неё, не захватывает?

Он медленно продвигался по кромке растительности и пустоты, петляя меж куцых деревцев, сбивая жужжащую мелочь, когда руками раздвигал ветки назойливого кустарника. В пакете, а корзинками он пренебрегал, было уже пять подосиновиков – молодых, крепких, на толстых ножках и с закрытыми шляпками. Место, как всегда, не подвело. Настроение Тимы улучшалось. И дело шло уверенно, но… к провалу. Вдруг снова громыхнуло. На какие-то секунды природа замерла, затихла. Вместе с ней застыл на месте и Тима. Он всё понял. Брезгливо поморщившись, посмотрел на небо, поджал от досады губы. Тут же зашелестели листьями верхушки деревьев, и лес наполнился ни на что не похожим шумом. Пропали комары. Ещё мгновение, и Тима лицом ощутил порыв прохладного ветра. Надо бежать, но было уже поздно. Редкие, крупные капли дождя сыпанули на землю; они с шумом разбивались о растительность, ощутимо колотили сквозь одежду, и с каждой секундой их становилось всё больше, и летели они быстрее, и били сильнее.

Вернувшись к машине, Тима сильно вымок: сухими остались лишь пятно на спине, где прикрывал рюкзак, и резинка трусов. Вытерев лицо и волосы давно поселившейся в машине арафаткой, он не стал снимать куртку, но переобулся. Сухие и мягкие, невероятно лёгкие после тяжёлых берцев, мокасины дарили блаженство. Мягко обнимало кресло с накинутой на него овечьей шкурой. Холодный и сухой кондиционированный воздух бодрил и расслаблял одновременно. Тима любил свой старый автомобиль, и был уверен, что таких больше не делают, но уже не первый год мечтал купить второй: более комфортный, современный и представительный.

Обратно он поехал самым извилистым и длинным путём. Избегая больших оживлённых улиц, он петлял по кварталам, рассекая лужи и глупо, как ребёнок, радуясь новым дворникам, так своевременно установленным. Столь мощных ливневых залпов за последние годы Тима не припоминал. Наслаждаясь шипением раздавленной колёсами воды, он подъехал к перекрёстку Гвардейского бульвара и Гусарской улицы, где остановился, пропуская едущих справа и слева. Тут же, как из-под земли, у перехода возникла женская фигура, ранее не замеченная за серой стеной не стихающего косого дождя.

Девушка была стройна, и даже худовата, что вкупе с короткой юбкой не очень-то выгодно подчёркивало её высокий рост. Губы тонкие, лицо суровое. В правой руке она держала широкий коричнево-жёлтый зонт. Но самое страшное таилось между зонтом и юбкой. Это была голубая форменная рубашка с погонами старшего лейтенанта на плечах.

Девушка застыла на краю тротуара, не решаясь шагнуть на затопленную «зебру». Мгновенно оценив ситуацию, и сам не понимая того что им двигало, Тима выключил передачу, дёрнул ручник и выпрыгнул из машины. Жестом остановив повернувший с Гусарской «Шевроле», он, шлёпая через поток воды, подошёл к девушке и протянул ей руку. Водитель «Шевроле» недовольно надавил на клаксон. Тима показал ему средний палец свободной руки. Тонкие губы замявшейся девушки поджались и стали ещё тоньше, вытянувшись в смущённой полуулыбке. Очевидно, решившись, она протянула Тиме свою ладонь и сделала шаг вперёд. Проводив её вокруг машины, он открыл дверцу, забрал у девушки зонт и, придерживая его, усадил её внутрь. Обегая машину спереди и на ходу складывая зонт, Тима одобрительно показал раскрытую ладонь терпеливо ожидавшему позади водителю «Хонды» и поспешно запрыгнул на своё место. Одурманенный нахлынувшей галантностью, он даже не заметил, как наполнились водой его мокасины.

Только повернув на Гусарскую, направо, он спросил:

- Куда?

- Прямо, до конца квартала, - ответила девушка, с интересом разглядывая своего спутника. Вопреки суровой внешности, голос её был необычайно мягок, и было в нём нечто совсем юное и даже нежное, отчего её рубашка казалась Тиме ещё более мерзкой.

- ФСИН?

- Ну да…

Оставшиеся четыреста метров они проехали молча. Тима внимательно смотрел на залитую дорогу, но краем глаза видел, что девушка продолжает его изучать. Выцветшая камуфляжная куртка, давно не стиранная, мокрая и оттого попахивающая старой тряпкой, произвести на неё впечатления явно не могла. Вернее, могла, конечно, но уж точно не такое, чтобы её обладатель был удостоен повышенного внимания.

По обе стороны массивных серых ворот, украшенных пышным ярким гербом, стояло много машин. Из-за высоко забора, поверх которого была густо намотана спираль Бруно, торчала острая шишечка зелёной вышки, за стеклом которой мелькала сутулая фигура часового с автоматом на плече. Остановившись напротив КПП, Тима с демонстративным неудовольствием оглядел ещё более серое, чем ворота, административное здание, и, наконец, решился сказать хоть что-то.

- И нравится тебе такая служба?

Девушка промолчала, но пожала плечами и улыбнулась. Она продолжала внимательно смотреть на него и совсем не торопилась выходить. Тиму, правоохранительных органов не любившего, это молчание смутило сильнее, чем сам факт вынужденной остановки у стен исправительного учреждения. Он повернулся к девушке, но она поспешно перевела взгляд на свои ноги. Начавший было стихать, дождь с новой силой забарабанил по крыше автомобиля.

- У меня туфли промокли, - тихо, будто извиняясь, произнесла вдруг она.

- У меня тоже, - усмехнувшись, ответил Тима, и тоже посмотрел на её ноги. Кожа у девушки была белая и блестела от гладкости, и ужасно дисгармонировала с чёрными форменными туфлями-лодочками. – У тебя хоть есть во что переобуться?

Девушка отрицательно покачала головой и добавила:

- Но рабочий день скоро закончится, так что это не так уж и страшно.

- Хочешь, я тебя встречу?

- Не надо, - сказала, как отрезала, девушка, и вмиг стала серьёзной.

- А я думаю, что надо.

- Познакомиться хочешь?

- А ещё говорят, что у женщин логики нет, - ответил Тима, ощущая лёгкое покалывание неловкости.

- Зачем? – строго спросила девушка. Она испытующе заглянула ему в глаза.

Задаваемые всерьёз глупые вопросы часто бьют наповал. Особенно это касается людей, привыкших думать больше, чем говорить. Психология простая, известная. Но Тима, хоть болтлив и не был, не растерялся.

- Хочу обрасти связями, - со всей возможной серьёзность заявил он. - У меня пока что совсем маленькое дело, но я планирую расширяться: оружие, наркотики, девочки. А поскольку я законопослушный гражданин, то кто же мне поможет в этом, как не родное государство?

- Не смешно.

- Не смешно, - выдохнул Тима. – С государством шутить опасно. Но телефон мой всё-таки запиши.

- Зачем? – с той же строгостью спросила девушка.

- Я буду ждать звонка. А тебе будет приятно знать, что я жду. Ведь я больше ни от кого ничего не жду, и тебя тоже никто больше не ждёт.

- С чего ты взял?

- А то не видно…

Своё утверждение Тима ляпнул наугад. Конечно, ничего ему видно не было, тем более что сам он принадлежал к той прослойке мужского населения, которая свято верует в то, что примечательной внешности девушки свободными не бывают. Но что подвигло его на попытку знакомства? Если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос, он, несомненно, соврал бы в ответ: люблю женщин в форме!

- Мне записать не на чем, - ответила девушка, несколько смягчившись.

Тиме показалось странным, что она не хочет записать его номер сразу в телефон, но это его даже порадовало: старомодный сам, он находил в этом нечто романтическое. Порывшись в бардачке, он достал ручку «пилот» и визитку «BAZA всё для УАЗа», на обратной стороне которой несмелыми пляшущими символами вывел свои имя и номер. Не взглянув на написанное, девушка спрятала визитку в нагрудный карман, застегнула пуговку и провела по груди рукой. Этот жест тоже произвёл на Тиму впечатление. Её длинные пальцы показались ему достаточно музыкальными, и он спросил:

- Ты, случайно, на фортепьяно не играешь?

- Нет, - покачав головой, ответила девушка, - только на пианино.

Тима ухмыльнулся неправдоподобному ответу: пианист не может не знать, что такое фортепьяно. Была, впрочем, и вероятность того, что она тоже пошутила, но он эту версию отмёл сразу.

- И что в этом смешного? – недоумённо спросила девушка, с трудом сдерживая подступавшую улыбку.

- Ничего. Я думал, ты ответишь – только на рояле, а я отпущу скабрезную шуточку про мужчину, женщину и нецелевое использование музыкального инструмента.

- Какую шуточку?

- В другой раз расскажу, - заверил Тима и перевёл взгляд на её ужасные туфли.

- Если он будет, - вторя его тону, ответила девушка. – Ну, мне пора, - добавила она, открыла дверцу и сделала шаг в непогоду.

- Скажи хоть, как тебя зовут.

- В другой раз, - не оборачиваясь, ответила она, сделала ещё шаг и движением наотмашь захлопнула дверцу.

- Если он будет… - прошептал сам себе Тима, смотря вслед спешно удаляющейся фигуре.

Крупные капли дождя моментально облепили боковое стекло, и всё что он расплывчато видел, казалось ему призрачным, почти нереальным, будто и не было вовсе этой прекрасной незнакомки. Вот только аромат её парфюма ещё явственно витал в салоне автомобиля… а девушка, не раскрывая зонта, двумя длинными, но грациозными шагами пересекла широкую лужу, разлившуюся перед входом, и скрылась в помещении КПП.

Глава 25

***

Возле Царскосельской картинной галереи царила упорядоченная суета. Все прилегающие дороги были заставлены припаркованными автомобилями. Перед входом толпился народ. Проходящие мимо простые люди умолкали и недоумённо озирались на собравшихся перед входом, а пройдя мимо косо оглядывались и тихо шушукались промеж собой. Что и говорить, событие для здешних мест наметилось нетрадиционное.

Обычно близ галереи никого и не увидишь; и не увидишь никого, кто входил бы или выходил из неё. И двери галереи тоже всегда закрыты, чтобы не сквозило, отчего у большинства местных, безнадёжно далёких от прекрасного, давно сложилось устойчивое впечатление, будто галерея являет собой не что иное, как красивую вывеску и ничего более. Однако некоторые, кто постарше, ещё помнили, как лет двадцать тому назад здесь можно было выбрать картину или багет на любой вкус и кошелёк; а те немногие, кто удостоился чести обучаться в местной художественной школе были безумно горды тем, что когда-то давно их творения выставлялись в галерее напоказ и имели неплохие шансы быть приобретёнными. Но те благословенные времена всеобщей финансовой бедности и духовной возвышенности давно канули в лету, и вконец отупевшие от цифровизации и кредитования царскосёлы ни малейшего представления не имели о том, что же на самом деле происходит за вечно закрытыми дверями, несмотря на то, что попасть за них мог любой желающий.

Теперь же в галерее намечалось торжественное открытие экспозиции немецкого репатрианта и бывшего царскосёла, подписывавшего свои картины замысловатым вензелем, похожим не то на «В.Г.», не то на «О.П.». Полотна были ужасны, и сведущие в искусстве отечественные специалисты называли их не иначе как «вонючее говно» и «отрыжка пидораса», но, естественно, исключительно между собой, что, впрочем, не помешало узнать об этом всем. При всём при этом некоторая исчезающая известность за рубежом, тщеславие, деньги, амбиции немолодого уже человека и стремление покрасоваться перед бывшими соотечественниками не помешали «малеру», а наоборот – помогли. Набравшись наглости и заручившись поддержкой неведомых сил, он решил вернуться на малую Родину. Конечно, не навсегда – он ведь не сумасшедший (что сложно сказать, глядя на его художества).

Итак, перед входом толпились люди. Казалось, что сами небеса благословили их на это, прекратив наконец-таки рыдать горькими слезами дождя. Но воздух был сырой, насквозь пропитанный влажными испарениями асфальта, и в нём кружили, зависая, дымы дорогих сигарет и густые шлейфы насыщенных парфюмов. Мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях, гладкие усы и пышные причёски, деловые и дешёвые быдловатые разговоры, речи о высоком и вечном, высокомерные взгляды на прохожих и гордые поглядывания на невероятной стоимости собственные туфли – всё смешалось тут. Одним словом, собрался весь свет интеллигентного общества: художники, поэты, онанисты. Полунищая богема, вложившая едва ли не последние средства во внешний свой облик, служащий одной-единственной, но оттого не менее пафосной, роли – дурманить окружающих собственной значимостью, поражать их широтой размаха. Нагнать тумана, сэкономив на завтраках – это ли не святое для нашего люда? Эх, Рассея…

После прощания с незнакомкой, Тима совсем потерял голову. Ни о чём и ни о ком более думать он не мог. Работа была послана к чёрту. Жуткое смятение чувств бушевало внутри, и оно же прорывалось наружу. Было в этом что-то столь ужасающее, что даже циничный Ромка, заметив, предпочёл промолчать. А Тиму разрывало изнутри жгучее желание поделиться радостью со всем миром, излить на него чуточку обуявшего счастья, но поговорить об этом ему, в сущности, кроме Ромки было не с кем. Да и о чём он мог поведать? Мало ли людей встречаются случайно и специально расстаются? Это не история, об этом ни стихов, ни романов не пишут. Хотя, почему нет? Пишут. Ему даже казалось, что он уже читал нечто подобное у Пушкина. Или то был Мандельштам? А, может, Сартр? Гессе? Впрочем, проще было вспомнить тех, кто о надуманной любви не писал, но даже этого сделать Тима не мог. Он был способен только ждать. Ждать звонка с незнакомого номера, на который в прежние времена никогда бы не ответил. И он ждал. И на звонки отвечал. А звонили ему каждый день, предлагая взять кредит, инвестировать в разработку нефтяного месторождения, починить зубы, посетить выставку-продажу пуховых изделий, поговорить о Боге, и даже сдать сперму, а если таковой в запасе не имеется – поделиться яйцеклетками, на платной, разумеется, основе. Так прошла неделя, затем вторая, третья. Счастье сменилось отчаяньем, отчаянье – серой тоской, тоска – горем потери и предательства. Состояние было ужасным. Такими чувствами его не накрывало даже в ранней юности, и уж тем более в поздней. Даже прежняя потеря, - Алиса, - намекала ему на светлые оттенки грусти как на безысходность бытия. Но однажды телефон зазвонил как-то по-особенному. Бред, конечно, но так ему показалось.

- Ага, - промычал он в трубку сиплым от долгого молчания голосом, готовясь ответить, что ни спермы, ни денег у человека не верующего в Бога быть не может.

- Забери меня отсюда, - сказал женский голос. Фраза прозвучала скорее приказывающе, чем просительно. Тима голоса не признал.

- Вы ошиблись номером, - с досадой, на глубоком выдохе проговорил он, но трубку почему-то класть не стал.

- Как ты записал, так я и ошиблась, - возмутился голос.

- Мокрые туфли? – неуверенно спросил он.

- Уже сухие, - рассмеялась девушка. – Не узнал, что ли?

- Узнал, - протянул Тима, - только я думал, что ты уже не позвонишь никогда.

Его голос затухал, с каждым медленно произносимым словом становясь всё тише. Он не испытывал прилива радости или бодрости. Так всегда бывает, когда ждёшь. Долго ждёшь. Слишком.

- Never say never, - с ужасным акцентом средней рязанской школы ответил голос. – Или ты уже перестал ждать?

- Нет, не перестал.

- Глупо.

- Глупо – что? Ждать?

- Глупо обманывать женщину.

- Я и не обманываю.

- Ты – нет, а твой голос пытается. Забери меня, я очень жду…

Через двадцать минут она снова сидела в салоне его машины. Он даже спрашивать не стал, откуда именно надо забрать – просто приехал туда, где её оставил. Лёгкой походкой она выпорхнула из конуры КПП в сопровождении толстяка с наглой мордой. Улыбнувшись, махнула ему на прощание. Покривив губы, толстый дядя в камуфляже с вожделением смотрел ей вслед, и с ещё большим негодованием на машину, в которую она села. Тима, наблюдая эту картину, подумал: у них что-то было или обязательно будет. А когда девушка оказалась рядом, естественно, промолчал. Но, должно быть, ревностная мысль отразилась у него на лбу, потому что девушка, захлопнув дверцу и едва взглянув на него, сказала:

- Мужской коллектив. Они все хотят от меня одного и того же. Привет!

- Если дефицита ухажёров нет, зачем тебе я?

- Ухажёры из них неважные, а кавалеры – тем более. Так, самцы. А ты…ты – другой. Я даже удивлена, что с самого начала не начал со мной на «Вы».

- Это плохо?

- Это хорошо. Ну, всё, допрос окончен? Тогда поехали, я безумно голодна…

И они поехали. Очевидно, она не хотела показывать ему свой дом. По крайней мере, именно такой вывод сделал Тима, узнав, что переодеться его дама не желает, зато имеет твёрдое намерение отужинать в ресторане «Ялта». Она так сразу и сказала: «Я безумно голодна. Отвези меня в «Ялту», там сегодня живая музыка». Тима не противился, но и одобрения решил не высказывать. Этот ресторан ему нравился, - и музыкой, и вообще, - он часто там бывал. И в то же время «Ялта» ему не нравилась, - вот конкретно в этот день и час, - потому что находилась в опасной близости от его сервиса, и мелькать там в обществе женщины (да ещё такой!) ему совершенно не хотелось. Он ведь никогда не обнародовал своих женщин (за исключением Вики, конечно), не посвящая в интимности даже Ромку, и строго поддерживая имидж вечного одиночки. Зачем? Кто бы ответил ему самому…

Однако в «Ялте» его настроение строго переменилось, как ветер в горах. Сам-то он в горах не бывал, но Ромка рассказывал. Едва они переступили порог, их сходу «сняла» официантка Лида, чуть застенчивая, но самая миловидная девушка заведения. Тима давно её знал; она ему даже нравилась, но сейчас он почему-то ощутил перед ней некоторую неловкость. Не задавая никаких вопросов, Лида «подхватила» их и, вопреки обыкновению, сама пошла впереди, провожая до маленького столика на двоих. Усадив гостей, она положила на стол меню, невесть каким образом, буквально из ниоткуда возникшее в руках, но только перед Тимой. Коротко склонив голову, она косо взглянула на Тимину спутницу и бесшумно исчезла. Всё это выглядело достаточно необычно; странностей вообще хватало, но всё ещё приплющенный неловкостью Тима этого не заметил. Стряхнув с себя наваждение, он зачем-то оглянулся, но Лиды в зале уже не было.

- М-да, - заключил он, разворачивая и подвигая спутнице толстую папку, - менюшки, видимо, на исходе.

Препятствуя движению меню по столу, девушка помотала головой.

- Я достаточно привередлива в вопросе питания, и всегда заказываю здесь одно и то же.

- Выходит, тебя тут хорошо знают?

- Тебя, видимо, тоже неплохо, - в тон ему ответила девушка.

- Есть такое дело, захаживаю иногда.

- Мне кажется, гораздо чаще.

- Из чего же это следует? – удивился Тима.

- Если бы ты только сам мог видеть, как посмотрел на Лиду и как засмущал её своим стеснением, - протянула девушка, смотря ему в глаза, но так и не ответила на вопрос.

- Профессиональная наблюдательность?

- Относительно тебя – да.

- А относительно неё, стало быть, наблюдательность чисто женская?

- Отчасти. Она моя сестра, - ответила девушка и рассмеялась, заметив конфузные соображения, двумя морщинами пролёгшие по Тиминому лбу.

Впервые услышав её настоящий смех, увидев искренность простой улыбки, Тима тут же заразился её весельем. Он смеялся над собой, над своей доверчивостью и оглушившей влюблённостью, и недоумевал: ну как, скажите, можно было сразу не заметить их сходства? Голос, фигура, профиль, эти жилки на шее, эти невероятно тонкие запястья. В таких мелочах даже дочь не всегда бывает похожей на мать. Только сёстры – кровь отца. Он и неловко-то себя почувствовал лишь оттого, что оказался между двумя одинаковыми женщинами, сам той одинаковости не заметив, но почувствовав. Он и на спутницу свою среагировал, наверное, потому, что накануне знакомства в очередной раз симпатизировал Лиде, но приставать к официантке считал неприличным, да и не решился бы, прилюдно-то. Ах, как это было смешно и ужасно, в один момент осознать всю свою глупость!

Девушка продолжала смотреть на него с улыбкой. Её глаза, наивные и пронзительные, бегали по его лицу, словно она изучала его и старалась запомнить. Тима отвечал ей взаимностью, смотря то в глаза, то на губы – это располагает собеседника к себе, показывает твою заинтересованность, повышая его значимость в собственных глазах. Он не знал, правда это или нет, работает ли на самом деле, но давно уже применял данный приём, приняв его на веру. Причин сомневаться в учениях Алисы Тима не имел.

Когда улыбка как-то вдруг сошла с её лица, девушка, поджав губы, потупила взгляд в стол. Тима обеспокоился. Засуетившись, не зная, что сказать и сделать, он раскрыл меню и вдумчиво уставился на ламинированные страницы с салатами. Думая совсем о другом, он выискивал знакомые названия, коих было немного, и поэтому подолгу задерживался на изучении отдельных компонентов, боясь оторваться и снова встретиться с её изучающим взглядом. Тянуть было глупо, и, перевернув страницу, как бы сам себе, невзначай, он пробормотал:

- Начнём, пожалуй, сразу с мясных блюд… говядина, свинина, опять свинина, курица… - и вдруг спросил, - а ты баранину любишь? – и лишь тогда оторвался от меню и решился посмотреть на свою спутницу.

- Очень, - ответила девушка.

«Вот и хорошо, - подумал Тима, - будет хоть о чём поговорить».

- Удивительная ты, - для значимости слов понизив голос, сказал он. – Я первый раз встречаю девушку, которая не ответила: фу, нет, она же воняет! Это потрясающе.

- Нас с сестрой отец с детства приучил. Он на Кавказе служил, там и сам к ней привык, а до этого, говорил, действительно терпеть не мог.

- Он тоже в полиции служит?

- Нет, он военный… был.

- Ну, это обычная история. Захотелось мирной жизни, а привычки военные остались. Армия ещё никого не сделала лучше, - в запале ляпнул Тима, но сразу сообразил, что речь вышла несколько оскорбительной, и дальнейшие размышления прервал.

- Он погиб, - тихо, срываясь на шёпот, отрывисто заключила девушка. Тиме стало стыдно за свои слова, и он поспешил исправиться.

- Прости.

- Всё в порядке, ты же не знал.

- Но тебе это было неприятно…

- Проехали. А ты как пришёл к этому? – спросила девушка и вымученно улыбнулась.

- Не поверишь, но в этом тоже виновата армия, - приободрившись, бодро отрапортовал Тима. – Сам-то я не служил, но друга моего жизнь помяла. Не на Кавказе, правда, но там, где он был, тоже жарковато приходилось. Впрочем, он и до армии баранину уважал, но меня подсадил только недавно, мы тогда в «Дастархане» на Техноложке сидели. Плов руками ели, представляешь? А плов с бараниной, доложу я тебе, это всем пловам плов. В следующий раз туда и поедем.

- Я руками есть не буду, - игриво ответила девушка, демонстративно поигрывая разукрашенными пальчиками.

- Это ничего. У нас в мастерской одна чудо-штука есть, которая с автомобиля лак и краску вмиг снимает, а уж от твоих-то ногтей вообще ничего не останется.

- А ты добрый, но с женщиной без ногтей, я думаю, ты в ресторан не пойдёшь.

- Да я ж не в том смысле… да ты поняла. Хотя, друг мой сказывал, что человеческие руки с вырванными ногтями выглядят жутко.

- Ты просто мастер приятных и романтичных застольных бесед.

- Что есть, то есть, - ответил Тима. – Но на самом деле я болтаю, чтобы скрыть свою неловкость.

- Все влюблённые одинаковы – срываются с болтовни на молчание и обратно, - философски заключила девушка и замолчала.

Тиму её заявление несколько обескуражило. Встревоженный, он набрался деланой смелости и выпалил первую пришедшую на ум глупость:

- Разве могу я быть влюблённым в ту, чьего имени даже не знаю?!

Девушка пожала плечами, но посмотрела на него так, что стало ясно: конечно, можешь. Ты раскрыт!..

В тот вечер раскрылось вообще многое. Например, секрет его походной куртки, так привлёкшей её внимание: трёхцветный камуфляж старого образца – именно такой носил её отец. Именно таким она его и запомнила, хоть и была, в отличие от сестры, уже не совсем маленькой девочкой. Да и внешне, судя по обрывочным данным, которые с трудом удалось вытянуть, Тима сильно походил на него: худой, высокий, светлый, с добрыми и немного грустными глубокомысленными глазами. Классика психологии. Обычная привязанность девочки к отцу, называвшему её самой любой женщиной в жизни. Одного Тима понять не мог: как можно тянуть в постель мужчину, в котором видишь отца? А она потянула. Отужинав. Сразу. Не дожидаясь живой музыки. К нему. А он противиться не стал. Изначально, конечно, нацеливался на долгие ухаживания, но, увидев её сытый взгляд, заметив, как они переглядываются с Лидой, решил в самодеятельность не играть и без сомнений сдался на милость инициатору.

И если тогда, в ресторане, как стало понятно позже, он был смущён её формой, то поздним вечером, когда она вызвала себе такси и оделась, он за её форму был горд. Разумеется, и собой он гордился тоже: было в этом что-то из дурного кино – отлюбить ментовку и смотреть, как она приводит себя в порядок и убирается восвояси. Вот только стоило ей уйти, оставив аромат духов на подушке, как Тиму тут же окутала чёрная грусть. А как же: ведь она, уходя, поцеловала его, но не сказала что позвонит, и не спросила, позвонит ли он. Она ушла, и ничего от неё не осталось… кроме редкого имени…

Теперь же они шли вниз по Пушкинской улице, оставив машину за два квартала от галереи. Тима нежно держал свою спутницу за руку, а она блистала во всей скромности своего обаяния. Облегающее чёрное платье смотрелось на ней достаточно строго, несмотря на едва прикрытые оборкой колени, но эта строгость меркла на фоне её леденящих глаз и высокомерно зализанных назад волос, открывавших высокий лоб. В таком виде она казалась намного старше, и даже суровее, чем в форме, но Тима всё никак не мог на неё насмотреться. Он шагал рядом, их руки сплелись и тёрлись предплечьями, они болтали о какой-то ерунде, а он всё косился на свою спутницу и не мог понять, почему в этот раз она так горда и надменна. Была в ней загадка, была.

Возле галереи, смешавшись с толпой, они остановились. Бросив по сторонам несколько острых взглядов, Тима, так и не отпускавший девушку, притянул её поближе к себе и прошептал на ухо:

- Может, зайдём внутрь?

- Подожди, - ответила она и, слегка отстранившись, добавила, - тут могут быть мои знакомые.

- И что? – не понял Тима.

- Я хочу, чтобы они нас заметили.

- Внутри, где не будет такой сутолоки, они нас скорее заметят.

- Ты ничего не понимаешь, - отрезала девушка, тоже осмотрелась, и потащила его куда-то в сторону.

Тима вдруг почувствовал себя неловко. Отлично подогнанный пиджак неожиданно стал давить на плечи, и рубашка под ним, казалось, пошла винтом. Расстегнув вторую пуговицу и распахнув полы пиджака, он убедился, что всё в порядке; одёрнув рукав, прикрыл вывалившиеся наружу массивные часы. Заодно осмотрел свою спутницу. Она была идеальна, как бронзовая «девушка с кувшином», только не такая печальная. Тугое платье обтягивало её тело, где надо, и даже чуть выступающие лопатки не портили её прямой спины. Весь облик её излучал уверенность и превосходство, возвышая их обоих над ситуацией.

Прорезав толпу, они остановились у собравшихся в кружок трёх девиц, которые элегантно перешёптывались, не замечая никого вокруг.

- Привет, мои дорогие, - до противного слащаво протянула девушка, обращаясь к ним. В этот момент она вырвалась из Тиминой хватки.

- Павла! – воскликнула одна из девиц, та, что была самой пухленькой и чрезмерно розовой. – Сколько лет? – провизжала она, как поросёнок, и бросилась обниматься. Голос у неё и в самом деле был достаточно противный. Её примеру, только не задавая глупых вопросов, последовали и остальные. – А кто этот красавчик с тобой рядом?

- Мой жених, - гордо ответила Павла и демонстративно, чувственно поцеловала его в губы, при этом так заглянув в глаза, что он понял: надо подыграть!

- Разрешите представиться, - официозно заявил Тима, выступая на полшага вперёд, - Тимофей Тобольский: бизнесмен, меценат, скептик и анархист. Примите моё почтение.

Толстушка не растерялась и царственно выставила вперёд руку. Её пухлые пальцы были увенчаны золотыми кольцами с камнями, а излишняя мякоть ладони почти скрывала костяшки. Аккуратно придерживая за ноготки, Тима склонил голову и едва коснулся губами тыльной стороны её ладони. Чувствовал он при этом себя глупо, но, как помнил с детства, так всегда поступал его дед, производя на женщин исключительно благоприятное впечатление. Что ни говори, а старая школа галантности своё дело делает, главное только в цель попасть. А толстушка, вроде как, зарделась ещё сильнее.

- Ах, как изысканно, как старомодно, - пропищала она и тут же поспешила поправиться, - в хорошем смысле старомодности, конечно же. Меня зовут Елизавета, для знакомых просто Лизи.

- Это не пригодится, - расплывшись в лукавой полуулыбке, ответил Тима. Как вести себя и что делать дальше, он не знал, как не знал и того, правильную ли тактику избрал вообще. Но отступить и умолкнуть было нельзя, и потому он выступил ещё немного вперёд, поближе к двум оставшимся подружкам. И хотя они просто протянули ему руки как для делового пожатия, он проделал с ними тот же трюк и под недоумёнными взглядами отступил обратно.

- Где ты его нашла, Пашуня? – не сводя с Тимы глаз, спросила Лизи.

- Не переживай, там больше нету, - ответила Павла и взяла Тиму под руку. – Что-то зябко здесь, мы пойдём. Но сегодня ещё увидимся.

И они снова поплыли сквозь людскую массу ко входу. Спустившись по ступенькам на цокольный этаж, зашли внутрь. В длинном вестибюле на самом деле было ещё прохладнее, чем на улице. На стенах висели какие-то маленькие картинки в дешёвых рамках, пол был устлан красно-синей ковровой дорожкой. Тима даже слегка разочаровался: всё выглядело так просто, так убого. Зато людей здесь почему-то не было, и лишь из глубины помещений, как из сырого подвала, доносилось чьё-то невнятное бормотание.

- А чего они все на улице трутся? – простодушно спросил Тима. – Здесь хорошо, тихо.

- В тишине красоваться не перед кем. А ты хорош, не растерялся, - похвалила его Павла и снова поцеловала. Затем спросила: - Ты когда-нибудь целовал лесбиянок?

Вопрос Тиму удивил, он аж спину выгнул.

- Да как-то не приходилось. Я их даже в глаза никогда не видел, а если и видел, то не знал, что они лесбиянки.

- Тогда поздравляю, сегодня ты имел успех.

- Что? – ещё сильнее удивился Тима. – Они? – он мотнул головой назад.

- Да, - кивнула в ответ Павла.

- Все трое?

- Ага, - подтвердила она, - ты бы только видел их обескураженные лица, когда отходил. Я и сама не ожидала такого откровения от этих прожжённых феминисток. И не смотри на меня так, у меня с ними ничего не было.

Тима хотел было оправдаться, что ничего подобного у него и в мыслях не было, как дверь распахнулась, и в помещение повалили люди. Возглавляла процессию Лизи. Облик её стал возвышеннее и степеннее, наполнившись деловитой сдержанностью, но гордости это скрыть не могло. Она была хозяйкой и правила бал. Смутно припоминая правила светского этикета, Тима усомнился: а можно ли хозяйке идти впереди гостей? Но припомнить ничего не смог, и всё внимание переключил на Павлу, которая, желая пропустить человеческий поток, отступила от него к противоположной стене.

Мелкими шажками люди продвигались между ними, перешёптывались и многозначительно прищуривали глаза; некоторые, ни с того ни с сего, коротко и важно кивали ему, будто лениво кланяясь. Тима, отвлекаясь, отвечал им тем же почтительным движением головы, но с Павлы взгляда старался не спускать, и с неудовольствием отметил, что ей внимания достаётся значительно больше. Кроме того ему показалось, что её приветствуют как-то иначе, насыщеннее, что ли, дружелюбнее, будто все с ней давно знакомы. Но она оставалась холодна, никому не улыбалась и не кивала в ответ, сохраняя на лице абсолютную невозмутимость. Тима чувствовал себя глупо; нечто незримое отличало его от остальных, оно же отделяло и отдаляло. Он подумал, что всё дело в его простецком наряде, но тут же плюнул на этих напыщенных индюков, ведь одеться именно так ему велела Павла. «Значит, зачем-то ей это надо, - подумал он. – В конце концов, о чём-то подобном я догадывался». Но собственные догадки не могли успокоить его задетого самолюбия, и когда люди прошли, он подошёл к своей спутнице и спросил прямо:

- Я им чем-то не нравлюсь?

- Просто ты не такой как они, они это видят и им это не очень-то приятно, - невозмутимо ответила Павла, взяла его за руку и потащила за процессией, прямиком в огромный, тонущий в тёплом свете зал.

- А почему никто из них не поздоровался с тобой на улице?

- Здесь так не принято.

- Почему? – удивился Тима, и ему показалось, что вполне закономерный вопрос прозвучал слишком наивно.

- Потому что это закрытый клуб с открытыми дверями. Войти сюда может каждый, но не каждого клуб примет, но каждого принятого в любой момент может вытолкнуть обратно. Теперь понимаешь?

Тиме показалось, что он понял.

- То есть посредством меня ты хочешь вылететь из клуба?

- Да, - коротко резюмировала Павла.

- Но к чему такие сложности? Почему бы просто не уйти и никогда здесь больше не показываться?

- Лизи обидится.

В пышном зале все полукругом выстроились рядом с Лизи. Пуще прежнего воодушевившись и немного подобрев, она приветствовала всех собравшихся. Её льстивая отрепетированная речь лилась равнинной рекой и, судя по благодушным лицам слушателей, как патока вязла в ублажённых высокомерных ушах. Слушатели глядели на неё с благоговением и молчали. Переводя дыхание, Лизи выждала несколько секунд томительной тишины, затем отвела руку в сторону и просила всех собравшихся поприветствовать виновника торжества. Толпа покрылась аплодисментами, и в проёме дальней двери показалась фигура художника.

«Художник – от слова «худо», - вспомнил Тима дедовскую присказку, с которой тот начинал любой разговор, касавшийся мазни по холсту». И это было действительно так. Выглядел «маэстро» действительно худо, а говоря прямо – хреново. Возраста он был неопределённого; на вид ему можно было дать и сорок, при условии, что он сильно пьющий, и шестьдесят восемь, если предположить, что он старый девственник. Черты лица его были простые, напрочь лишённые благородства, а впалые щёки покрывала седоватая щетина. Мужчина сильно сутулился, руки его болтались, как на поломанных шарнирах, а колени немного тряслись. Зато пиджак блистал убранством, и даже такому дилетанту как Тима было очевидно, что шит он на заказ и очень дорог. Венчало всю эту несуразность другое недоразумение – лихо закрученный на дряблой (судя по лицу) шее аляповатый шарфик. Куда же без него, творческой-то интеллигенции?!

Тима был удивлён, и решил этого не скрывать.

- Мой дед всегда говорил, что жизнь на Западе до добра не доведёт, - чрезвычайно тихо, как ему показалось, заметил он, нашёптывая Павле на ушко. – А помирать один хрен на Родину тянет.

Павла только ухмыльнулась в ответ, но ничего не ответила. Зато кто-то несильно толкнул его в бок, несколько прижался, и столь же тихо, как бы угрожающе, сказал:

- Вы зря принесли сюда своё невежество.

Тима недоумённо покосился влево, на прижавшегося к нему субъекта, отвернулся, и снова обратился к Павле:

- Это что такое?

- Гена-Одуванчик, - пожала плечами Павла.

- Гена – это серьёзно, - будто сам себе сказал Тима, опять повернулся влево и резко дунул Гене в лицо. – Сдуйся.

«Одуванчик» поморщился и на полшага отступил. Тима больше не смотрел на него, но слышал, что рядом зашушукались, и это шушуканье начинало давить. Он чисто физически ощущал, как накаляется атмосфера на левом фланге. Присутствие Павлы его ободряло, настраивая на игривый и чуть грубоватый лад, но героем он себя видел, и ему вдруг очень сильно захотелось оказаться оттуда подальше. Что делать дальше, как себя вести – непонятно. Ища поддержки и одобрения, он приобнял Павлу, вопросительно мотнул подбородком. Она кивнула. Тима приободрился, но ответов на вопросы в её благосклонном утверждении не нашёл, и решил действовать в прежнем нахальном ключе.

Когда пустопорожняя болтовня Лизи и «худого» закончилась, люди разбрелись кто куда. Граждане с самыми надменными лицами тёрлись возле художника, с самыми глупыми – возле его картин. Рядом с Лизи образовался кружок из дам в изысканных платьях. Красавиц среди них не было, но все они, заподозренные Тимой в лесбиянстве, всё же привлекали его внимание. «Деловые», как и на улице, кучковались по интересам и что-то обсуждали. И только несколько неприкаянных одиноких душ бродили по залу, ни с кем в разговоры не вступая и рядом с картинами не задерживаясь, и тем самым создавали хоть какое-то подобие движения.

Ситуация несколько изменилась, когда внесли игристое. Народ зашевелился, забурлил. В галерее стало шумно. Лизи куда-то исчезла. Дамы в изысканных платьях растворились в толпе. У Тимы пересохло в горле, и он тоже захотел пропустить бокальчик, но Павла его остановила, пояснив:

- Они пьют ужасную кислятину, - поморщилась она, - кажется, испанскую. Ужасная дешёвка, но Лизи от неё в восторге, её это пойло заводит.

- Это всё прекрасно, - ответил Тима, но не удержался и спросил прямо, - но мне-то что дальше делать?

- Поиздевайся над ними немного, надави интеллектом, и сделай умное лицо, наконец! А теперь расходимся.

Тима не понял, зачем им расходиться, но держать её не стал. Проводив Павлу взглядом, он увидел, как она заговорила с каким-то рыжим боровом. До блеска выбритый мужичок с двумя подбородками активно тряс щеками и жестикулировал, размахивая давно опустевшим бокалом. В смокинге он был просто смешон. Тима ещё немного посмотрел на них, хмыкнул, отвернулся и побрёл к стене, на которой болталась самая большая картина. По пути он всё же подхватил бокал; стоя перед картиной, немного пригубил и, убедившись, что пить «это» действительно невозможно, как бы сам себе сказал вслух:

- М-да…

Рядом возникла невеликого роста девчушка. Глаза у неё были большие и грустные, а лицо усыпано веснушками. Она встала рядом, скрестив руки, как стоящий в «стенке» футболист, и неожиданно хриплявым голосом задумчиво, с придыханием произнесла:

- А по-моему это великолепно…

Тима посмотрел на свой бокал, затем на картину.

- Экспрессии не хватает, - ответил он, - и слишком много жёлтого.

- А фиолетовая собака под кустом? – удивилась девчонка. - Разве это не гениально?

- Гениально, конечно, - усмехнулся Тима, - а главное – жизненно. Я, например, тоже однажды видел фиолетового пса. Правда, он уже вздулся, а шерсть выпала.

- Он был болен?

- Он был мёртв. С трупами такое бывает.

Произнеся громкое «фу-у-у», рыжая сморщилась, резко повернулась и ушла прочь. Посмотрев ей вслед, Тима расплылся в улыбке и машинально глотнул ещё, сморщился сам и проследовал к другой картине.

На очередном полотне зияла огромная пропасть, но была она почему-то зелёной. На краю пропасти топтались оранжевые люди. Лиц у людей не было, зато были руки, длинные и узловатые, и они этими корявками размахивали, не то возмущаясь, не то кого-то приветствуя. Тела у людей тоже были странные: плоские, геометрические – треугольники и параллелограммы. А из бездны на них смотрели два фиолетовых глаза. В какой-то момент Тима задумался, почему мысленно обозвал эти фигурки людьми, но тут же оборвал эту мысль, сраженный иной догадкой. Поскольку возле этой картины никого не было, и никто к нему так и не подошёл, он сместился левее и догадку свою подтвердил. На другом полотне рваным отверстием обозначилось фиолетовое солнце, а на соседнем – фиолетовый кактус. Вспомнив, что в психологии фиолетовый цвет считается цветом депрессии, Тима вспомнил свои фиолетовые обои и понял, что их придётся заменить. Он мимолётно взгрустнул. Нет, этот цвет ему нравился, и плевать он хотел на психологов, но ясно стало, что после сегодняшней встречи с «удивительным и гениальным», спокойно относиться к этому он уже не сможет. «Конечно, обои будут переклеены, - подумал он, - и мы выберем их вместе!».

Бродить возле писаной дурноты и приставать к больным людям Тима больше не хотел. Сжимая пальцами ножку бокала, он постоял на месте, повертел головой. По угловатому залу бродили угловатые люди, вспученные дрожжами собственного самомнения. Ещё раз брезгливо осмотрев их всех, Тима выбрал себе новую жертву.

Жертва стояла возле декоративной колонны. Молодой парнишка со всклоченной бородёнкой на одутловатом лице что-то записывал карандашом в маленьком блокнотике, при этом губы его беззвучно шевелились, а глаза застыли в одной точке. Тима подошёл к нему и представился.

- Иннокентий, - ответил парнишка.

- Чудесное шампанское, - заметил Тима, подняв бокал. - Почему не пьёте?

- Не пью, - морщась, помотал головой парнишка. – Не люблю алкоголь и алкоголиков.

- Тогда вы, вероятно, выбрали не то место для досуга, Иннокентий, - ответил Тима, обводя бокалом окружающих.

- И всё же не люблю, - повторил парнишка.

- Я тоже не люблю, - сказал Тима, снова отпил из бокала и философски заметил, - но что поделать? Я ведь тоже не алкоголик. Я новатор-экспериментатор.

- В смысле? – удивился Иннокентий.

- Я художник и поэт.

- Так вы тоже пишете?

- Пишу! – гордо ответил Тима и почтительно склонил голову. – Но без алкоголя у меня ничего не получается. А лучше всего, конечно, кокаин и женщины.

Воодушевившийся было, Иннокентий сник.

- Ну да, ну да, - промямли он, - всегда эти женщины…

Смекнув, что по бабской части у Кеши явные проблемы, Тима решил на него надавить.

- А что же, против кокаина вы ничего не имеете?

Иннокентий брезгливо отмахнулся, но Тима его добил.

- Вы что, гей? – доверительно прошептал он, склонившись к Кешиному уху.

Иннокентий вспыхнул и отпрянул на шаг назад, визгливо заявив:

- Вы что себе позволяете?!

Казалось, что его услышали все. В зале стало заметно тише. Все смотрели на них. Тима стоял, как ни в чём не бывало, готовясь, что Кеша вот-вот набросится на него с кулаками, но тот стоял и лишь шумно дышал. На звуки скандала тут же явилась Лизи. Щебеча на ходу, она быстро всех успокоила, заявив, что искусство должно сближать людей, а не порождать ссоры, и призвав собравшихся переместиться в другой зал, в котором их заждался уже сам мастер. Народ снова зашушукался, но повиновался. Видно было, что авторитет Лизи здесь непререкаем. Люди потянулись в следующий зал, а Лизи придержала Тиму за локоть, и, дождавшись, когда все уйдут, томным голосом спросила:

- Что же вы скандальничаете, Тимофей. Это так на вас не похоже…

Такой тон едва не рассмешил Тиму: ему всегда представлялось, что именно так должны говорить немолодые женщины, совращающие малолеток.

- Ни в коем случае, Лизи, - поспешил заверить её Тима, - я скандалов не люблю. Наоборот, я искал сближения, как вы и говорили, а этот странный тип вдруг начал повышать голос!

- Вы искали сближения? – прыснула Лизи. – С ним?!

- А что такого? – не понял насмешки Тима.

- Он же из этих, - понизив голос, сказала Лизи, руками и лицом изображая кое-что неприличное.

- Так я его об этом и спросил, а он – орать!

- У них так не принято, - заметила Лизи, положив руку Тиме на плечо.

- Ну и ладно. Помните, как сказал поэт: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»?

- Вообще-то, это не поэт сказал.

- Ну какая разница? У одного поэта действительно морда была чёрная, у другого – только по фамилии, хоть он и не поэт вовсе.

После секундного размышления, Лизи произнесла изменившимся голосом:

- Странный у вас юмор, Тимофей, странный.

- Это да, - подтвердил Тима. – Иногда, знаете ли-с, хочется людей убивать, особенно таких склочных. Иногда – убить и съесть. Всё от настроения зависит.

Лизи улыбнулась.

- Кажется, я начинаю вас понимать, Тимофей, - сказала она. Но, судя по лицу, соврала. – Мне нравится в мужчинах нестандартное мышление.

- Мне то же нравятся люди, - подбавил сарказма Тима. – Особенно женщины. Особенно простые. Они же меня раздражают. Простота хуже воровства – лучше и не скажешь.

Лизи точно ничего не поняла. Но обиделась, пожала плечами, хмыкнула и ушла. Женщина…

Смотря в след её удаляющейся полноватой фигуре, Тима остался в зале один. «А гонору-то сколько было, - подумал он. – Есть дворянки, есть дворняжки. Третьего не дано». Повздыхав и потоптавшись, он посмотрел на заломы своих ботинок, на окружающие картины. Взболтнув остатки шампанского, поставил бокал на подоконник и нехотя прошёл в следующий зал. Ему не нравилась роль, которую он играл. Ему не нравились эти люди. Больше всего в этот момент он желал оказаться где-нибудь далеко отсюда, например, в Лейпясуо. И чтобы было влажное сентябрьское утро, и солнце вставало над болотом, и чтобы Павла была рядом. Осматривая толпу, Тима всюду натыкался на косые взгляды, недоумевающие и брезгливые, но не придавал им значения, будто и не замечал вовсе. Зрительно встретившись с ним, люди спешили отвернуться, а он всё смотрел и смотрел, ища Павлу, и нигде её не находил.

В зале снова пили шампанское. Настроение собравшихся изменилось, другой стала и общая атмосфера. Картин здесь было гораздо меньше, а освещение более тусклое, почти интимное. Всё больше народу окружало художника. Люди задавали ему вопросы, брали автографы. Художник смеялся, оскалив идеально ровные, неродные, наверное, зубы. Поклонницы вторили ему, кокетливо прикрывая рты изнеженными ладошками. А Тиму одолевало омерзение.

Он занял позицию в углу, у двух картин, к которым никто почему-то не подходил. В сравнении с остальными полотнами, эти два были неприлично маленькими, зато реалистичными. Тиму привлекло то, что висело слева. На холсте был изображён большой серый камень, чуть скошенный с одной стороны и сильно щербатый. На камне сидел чёрный ворон, а поодаль, вероятно в низинке, темнели верхушки елей, и всё это великолепие синело в мутном свете высокой луны. Этот пейзаж показался Тиме незнакомым и злым, но напомнил совершенно иное место, открытое и светлое. Он живо представил себе всё то же Лейпясуо, всё то же болото, и огромный валун, возле которого уже много лет лежат два неразорвавшихся снаряда: один танковый, другой – артиллерийский. Вспомнив, как он копал мощный цветной сигнал, как сильно вдарил лопатой по танковой бронебойной болванке, как в трясущихся руках нёс её к тому камню, Тима вдруг улыбнулся. И тут же подумал, что ни за что на свете не стал бы заниматься этим, будь с ним рядом ОНА, но от этого не стал меньше хотеть оказаться там вместе с ней. Время шло, а он всё стоял в углу и смотрел. Сила искусства, вкупе с воспоминаниями и мечтами, вдруг потрясла его.

Растолкав недотёп и дам в нарядах, он протиснулся к автору, протянул ему руку, и уверенно заявил:

- Я в восхищении! То, что вы делаете – гениально!

Пожимая сухую сморщенную ладошку, вялую и костлявую, как урюк, Тима ощущал невиданную прежде силу собственного превосходства. И эта сила его стыдила. Он был силён и молод, деланно нагл, вёл себя наигранно вызывающе, в то время как перед ним стоял мужчина первой стадии старости, неожиданно смущённый, хлипкий интеллигент. Тима отпустил его руку и сообщил, уже тише и доверительнее:

- Честно признаться, я совершенно ничего не понимаю в живописи, а здесь человек вообще случайный, что совершенно не делает мне чести, но я хотел бы приобрести вон ту картину, - и он двумя сложенными пальцами указал в угол, - ту, с вороном.

Лицо художника застыло в замысловатой гримасе. Спустя мгновение он одумался и начал блеять что-то о том, что очень рад и польщён, и что ему весьма импонируют открытость людей и признание его заслуг. Он хотел добавить что-то ещё, но вмешалась Лизи.

- А вы не так просты, как кажетесь, Тимофей, - понизив голос, произнесла она, - и ваш нетривиальный выбор явственно говорит о том, что здесь вы совсем не случайно.

- Прекратите, - отрезал Тима, - я лесть не люблю. Просто скажите, сколько стоит та картина.

Тима понял, что повёл себя несолидно: заявив о намерении купить, спрашивать о цене было поздно. Так же поздно было отступать. Заметив его замешательство, Лизи поспешила перехватить инициативу, и для переговоров пригласила пройти в свой кабинет.

Кабинет поражал богатым убранством. Стол из массива, на нём дорогущий ноутбук и бронзовые фигурки. В бронзе Тима понимал ещё меньше, чем в живописи, но был уверен, что фигурки очень старые. В углу, слева от стола, антикварный книжный шкаф, высокий и тёмный, с резными дверцами и хитрой фактуры стёклами. Бордовый ковёр на полу. Картины на стенах. Но портил всё только кожаный диванчик, стоящий справа от входа. От дивана веяло знакомой пошлостью.

Именно на него и опустилась Лизи, едва войдя в кабинет. Тима постоял, размышляя, и сел рядом, вполоборота к ней, вжавшись в угол спинки и пышного подлокотника. Лукавый взгляд Лизи пробежал по нему сверху вниз и обратно, задержавшись в районе бёдер. Тима невольно закинул ногу на ногу, крякнул, прочищая горло, и спросил:

- И всё же о цене…

- Понимаете ли, Тимофей, - улыбаясь, ответила Лизи, - цена складывается из многих факторов, начиная с жадности автора…

- И заканчивая вашей, - перебил её Тима.

- Грубо, но справедливо, - ничуть не смутившись, заметила Лизи. – Однако я, отбрасывая всякие издержки, в своих желаниях могу и подвинуться.

Тима поморщился. Он не мог понять, что от него хотят, и ему не терпелось поскорее завершить столь простую сделку. Быстро прокрутив в голове пару мыслишек, он решил, что от него ждут конкретного предложения, но, в ценах не разбираясь абсолютно, постыдился сильно продешевить, и взмолился:

- Господи, Лизи, дорогая моя, неужели так сложно просто назвать цену?!

- Как вы меня назвали? – удивилась Лизи.

- Дорогая моя, - с той же интонацией повторил Тима. – Извините, если вам это неприятно.

- Отчего же? Из уст галантного мужчины это звучит как комплимент.

- Вы уж простите за прямоту, но по моей информации галантные мужчины со своими комплиментами вас не очень-то заботят.

- Тимофей, - протянула Лизи. – Павла снабдила вас не вполне верной информацией. Мои помощницы, те – да, мужчинами не интересуются вовсе, а я против них ничего не имею, - и она положила руку ему на колено.

Тима напрягся. Эти слова и этот жест были настолько вульгарны, что ему стало брезгливо. Он поморщился. Но Лизи это не смутило, наоборот, её рука проскользила выше, зажав в пухленьком кулачке плотную материю брюк. На вопросительный взгляд Тимы она ответила не менее выразительным молчанием.

- Цена? – сдавленным голосом процедил Тима.

- Я готова подвинуться, - вкрадчиво и настойчиво заметила Лизи и действительно подвинулась поближе к нему.

- Нет, дорогая моя, - ответил Тима, силой высвобождая свою брючину, - только искусство.

- Ладно, - зло бросила Лизи, отпрянув в свой угол. – Восемьсот евро!

Тима выдохнул и помотал головой.

- И всё? Я-то уж думал, что все восемьсот пятьдесят.

- А вы недорого цените свои услуги, Тимофей, совсем недорого, - прыснула Лизи. – Надо знать себе цену.

- Цена – маркер проституток и деятелей искусств.

- Ну и ладно. Вы сейчас желаете расплатиться?

- Ни в коем случае, - ответил Тима. – У меня в карманах только зубочистка и счастливый автобусный билет, который я собираюсь съесть за ужином. А вы будьте любезны доставить картину завтра с часа до двух вот по этому адресу, - он бросил на диван между ними визитку с координатами своего сервиса, - там и сочтёмся.

Лизи стойко держала удар. Она умела проигрывать. Блуждающая улыбка кокетства вновь очертила её скулы, а глаза стали добрыми.

- А говорили, зубочистка и билетик…

- Ловкость рук и немного вранья – единственный сравнительно честный рецепт ведения дел в России, - наставительно заметил Тима, указывая пальцем в потолок. – Извините, мне пора.

Он встал и направился к выходу.

- Тимофей, - бросила ему вслед Лизи, заставив остановиться в дверях, - вы же о ней ничего не знаете.

- И не хочу, - не оборачиваясь, ответил Тима.

В зал он вернулся другим человеком. Конечно, покидая гостеприимный кабинет, он был горд собой и своими словами, но стоило вновь увидеть этих людишек, как он помрачнел и сник. Они резко показались ему ещё более мерзкими и дешёвыми. Он снова захотел уйти, и на этот раз сдерживать себя намерен не был.

Павлу он застал в компании помощниц Лизи. Стоя в центре зала, они мило беседовали. Возле них тёрся нелепый субъект с копной лихо зачёсанных волос, худой и сутулый, как шахматный конь. Медленно подходя, Тима смерил его взглядом. Субъект заметил это и посторонился. С его появлением девушки замолчали. Не зная, что сказать, Тима приобнял Павлу за талию, притянул к себе и чмокнул в щёку. Помощницы переглянулись.

- Ну как, купил картину? – спросила Павла.

- Да, - как бы нехотя протянул он.

- И сколько она скинула?

- Пятьдесят евро, - улыбнулся Тима.

- Маловато, - заметила Павла, - обычно она скидывает сто.

- Килограмм, - добавил Тима, и улыбнулся ещё шире.

Его шутку никто не оценил. Помощницы, как близнецы, одинаково поморщились. Павла, оттолкнув его руку, отстранилась.

- А теперь уходи.

- То есть как это – уходи? – изумился Тима.

- Совсем уходи, и не ищи меня, не надо…

Ледяной тон Павлы едва не подкосил его. Её лицо в один момент стало до хрупкости твёрдым, решительным, но всё портили добрые глаза человека умеющего терпеть боль. Лет пять назад, услышав такое, Тима стушевался бы или, в слепой попытке познать истину, бросился выяснять отношения. Тут не спасли бы даже заветы Алисы. Но многому, сама того не ведая, его научила Вика, а ещё большему – бизнес и Ромка. Ромка, кстати, часто вспоминал последнюю встречу с любимой Олей, их последний разговор. Этим разговором он был по-настоящему болен. Этот разговор сверлил его изнутри. Вздыхая от усталости или безделья, вместо поминания бляди или чьей-то матери, он даже приговаривал: «Оля моя, Оля» или «Эх, Оля, Оля». Эти присказки он называл «занозами», и однажды объяснил их так: «Когда словами да в лицо, бывает так, что лучше бы ногами». Вспомнив эти слова, Тима подумал, что все женщины одинаково жестоки и все мужчины одинаково ранимы, но придав своему облику максимум беспечности, он развернулся и вразвалочку направился к выходу. Туда, куда его и послали. Прочь…

Глава 26

***

Редкое тем летом солнце вылезло из-за тучи и подло запустило в окно свои длинные щупальца-лучи. Кабинет наполнился ярким светом, жгучим и мучительным, как чувство безысходности. В жёлтых полосках света в беспорядке металась пыль. Казалось, даже стоящий на подоконнике кактус сморщился от неприязни и никогда уже не выпустит на своей макушке алого цветка.

Тима застыл во времени и пространстве. Голова наклонена влево, глаза застыли, уставившись в одну точку. В таком состоянии, открой он рот и пусти слюну, сошёл бы за придурка. Но он, стоя перед только что повешенной картиной, мыслил прямо и однообразно, пытаясь сообразить, что здесь не так. В картине со вчерашнего дня будто что-то переменилось: чего-то в ней не хватало, и чего-то другого было в избытке, в то время, как и камень с луной и ёлки с вороном оставались на своих местах. Чувство прекрасного в Тиме предательски дремало.

Когда в кабинет ввалился Ромка, Тима устало обернулся, даже не удивившись. Появление Ромки, сопровождавшееся громкими шутками, всегда было слышно издали, но сегодня он его просто «проспал» и этот факт его не покоробил. Безучастно глянув на друга, Тима приветственно вскинул ладонь и снова отвернулся к картине, заняв прежнюю позицию.

- Ван Гог! - воскликнул Ромка и захохотал. – Ты же нас разорил!

- Картины писать – не уши резать, - исступлённо пробормотал Тима.

- Да ладно, всего один раз и было-то. Ко всему прочему, у того мерзавца одно ухо всё-таки осталось.

- Но Ван Гогом он от этого не стал.

- Как знать, - заметил Ромка, - как знать.

Обойдя стол, он встал рядом с Тимой, осмотрел его с ног до головы и принял ту же «мыслительную» позу. Поразмыслив немного, заключил:

- Птицы на камнях не спят.

- Ты что, в орнитологи подался, да? – спросил Тима, понемногу приходя в себя.

- Нет, но в курочках кое-что понимаю.

- И ночь провёл с одной из них, судя по лицу.

- Ага, - поддакнул Ромка, - и яйца она мне отсидела.

Склонив голову на другой бок, Тима покосился на него и, сдерживая смешок, выдавил из себя:

- Главное, чтобы птенцы не вылупились, остальное приложится.

- После таких истязаний можно и бездетным остаться, - ответил Ромка, отодвинул от стола кресло и бессильно опустился в него.

Тяжело вздохнув, он ещё раз взглянул на картину и добавил:

- Картины, как и кино, лучше смотреть в полумраке. Окна зашторь…

Тима потянул болтающуюся ручку, и жалюзи сомкнули свои щели. А свет всё равно хоть немного, но пробивался, и этой малости оказалось в самый раз. Хлопнув в ладоши, Тима просиял.

- Ну вот, - радостно воскликнул он. – Что ж ты раньше-то молчал? А то завёл свое: Ван Гоги какие-то, курицы. Как догадался?

- Научили, - недовольно буркнул Ромка, словно с трудом выдавливая из себя это простое слово.

- Кто? Только не говори, что женщина.

- Кто-кто… - помрачнев ещё сильнее, дальше Ромка пояснять не стал.

Тима и сам прекрасно понимал, о ком не пойдёт речь.

- Скажи, только честно: ты всё ещё любишь её? – спросил он, не рассчитывая получить ответ.

Он его и не получил. Ромка хмыкнул, как перед громкой ответственной речью, потянул подбородком к правому плечу, при этом его шея жалобно хрустнула, и отвернулся. Этот простой вопрос уколол его в самое то, к чему и прикасаться не следует. Память – штука злая, ехидная и подлая, и даже усыхая от времени, шелушась и трескаясь, цвета своего не теряет.

Нет, он её не любил, причём уже довольно давно. Он её отпустил. Вот только того чувства, что случилось с ним в жизни лишь раз, забыть никак не мог. Он искал своей любви заменители, а находил исключительно болеутоляющие. Пилюли от грусти. Лекарство от страха. Он стремился к забытью, куда-то спешил, наращивая обороты, но… всегда опаздывал. Неведомая сила каждый раз нагоняла его, давала пинка, опережала и уносилась вдаль. Показывая свою спину, эта сила оскорбляла его, унижала, призывая не отставать. Он и старался. В этой безумной гонке он не знал покоя. Иногда ему даже казалось, что удалось вырваться вперёд, и вот теперь-то уж всё точно кончено… однако память так не считала, и всё начиналось сызнова.

Он никогда не жалел о своём выборе, о своём пути и о том тупике, в который этот путь его завёл. Казалось бы, нет поводов для тоски, ведь у него были друзья и деньги, счастливые родители, а также женщины, праздная жизнь, уверенность в завтрашнем дне и прочие удовольствия по требованию. Только что-то сосало внутри, тянуло, и он старался жить одним днём. Но страшнее всего было признаться себе, что жить не очень-то и хотелось. Он знал трудности и лишения, видел смерть, бегал за ней, бегал от неё. Но всё это давно кончилось, а гонка продолжалась. Гонка наперегонки с памятью, в которой он безнадёжно проигрывал. А быть вторым Ромка не привык.

- Ну ты же свою Алису забыть не можешь? – огрызнулся он.

- Забыть – это одно, а любить – совершенно другое, - дружелюбно приседая на краешек стола, заключил Тима. Ему стало совестно, что он потревожил друга. – Тем более что я её не любил, у меня были иные чувства. У неё, кстати, тоже.

- Это в принципе меняет дело, - тяжело вздохнул Ромка, уставившись на циферблат своего потёртого жизнью «Ситизена».

Ему было плохо. Являясь мужчиной за тридцать, он вспоминал себя двадцатилетнего и не хотел знать, как себя ощущают женщины под сорок. Тем более те, у которых чувства.

- У приличного человека должны быть часы японские и машина французская, - желая переменить тему, заметил Тима, тоже взглянув на его часы. – «Сааб» менять ты не хочешь, понимаю, но может, хоть часы обновишь?

- Мне эти нравятся, - ответил Ромка, потирая ладонью исцарапанный циферблат, - привык я к ним.

- У приличного человека часов должно быть как минимум двое.

- Ну что ты заладил: приличный, приличный. Приличные люди, между прочим, ментовок не трахают – вот что я тебе на это отвечу.

- А я хотел вас познакомить, - протянул Тима, - но мы вчера расстались, кажется.

- Так расстались или не расстались? – стряхивая сонную вялость, оживился Ромка.

- Вроде как – да. Но я и сам толком ещё ничего не понял.

- Удивительный ты человек, Тимка, - как бы попрекнул его Ромка, не переставая ёрзать в кресле. – Сколько лет тебя знаю, а ты всё меняешься и меняешься.

- Всё течёт, всё меняется, - философски заметил Тима, - только я почему-то этого за собой не замечаю.

- Это как раз нормально, что ты не замечаешь. Меня другое удивляет: ты столько лет жил один и был совершенно спокоен. Вдруг из толщи воды является баба, и ты теряешь голову – это плохо, но нормально, понятно, с каждым бывает. Теперь тебя эта баба бросает прямо на взлёте твоей влюблённости, а ты что? Ты спокойно разглядываешь картину и рассуждаешь о часах.

- Ну так что ж теперь, плакать что ли?

- Нет, плакать, конечно – лишнее. Однако по всем канонам ты должен раскиснуть.

- Зачем? – удивился Тима. – Расстались мы или нет, а она всё равно вернётся.

- Сначала вернётся, а потом снова бросит, - с видом знатока, заверил его Ромка. – Ей доверять нельзя, она себя уже показала.

- А кто говорил о доверии? Просто каждая минута, проведённая с ней – счастье, и каждая из них года стоит.

- А ещё говорят, что счастливые часов не наблюдают, - ответил Ромка, вновь уставившись на «Ситизен». – Может, и правда новые купить?

- Не новые, - поправил его Тима, - вторые. Сейчас, кстати, у «Ориент Стар» новая линейка – просто загляденье…

Он собрался уж было разглагольствовать о новинках серии «Контемпорари», но в дверь бесцеремонно ввалился дядя Вася. Серьёзность его лица внушала доверие и опасения. С некоторых пор он начал носить очки, чтобы специально поправлять их средним пальцем перед лицом особо неприятных клиентов. Но ни добрее, ни умнее, ни солиднее окуляры его не сделали. Наоборот, он стал выглядеть ещё циничнее и жёстче, как хирург с зажатым в руке скальпелем.

- Тим, там к тебе женщина пришла, - пробасил он, характерным жестом коснувшись переносицы.

По этому жесту Тима сразу понял, кто именно пришёл. Дядя Вася, как и все нормальные граждане, ментов не любил. И если граждане страдают нелюбовью от боязни, то он страдал от брезгливости. Страдал с тех самых пор, как его по пьяни обобрали ППСники.

- Пусть заходит, - встрепенулся Тима.

- Она не хочет. Я сказал ей, что ты не один. Просит тебя выйти.

Спокойствие Тимы дало слабину. Он посмотрел на Ромку. Тот усмехнулся, пожал плечами и, закатив глаза, помотал головой. Больше поддержки искать было негде. Зачем-то оглянувшись на картину, он снова посмотрел на Ромку, вздохнул и вышел.

Это действительно была она. Она была в форме. В форме она была прекрасна.

- Здравствуй, Тим, - как-то не уверенно сказала Павла, посмотрела ему в глаза и тут же потупила взгляд в щербатый асфальт. Руки её дрожали, и чтобы скрыть это, она мяла и заламывала пальцы.

- Давно не виделись, - ответил Тима. – Как ты?

- Я? – удивилась Павла, снова взглянув на него.

- Ты, - утвердил он. – Вчера, как мне показалось, ты была немного… не в себе, что ли, вот я и спрашиваю: как ты себя чувствуешь?

В его словах она не услышала ни издёвки, ни ожидаемой агрессии, и поэтому разволновалась ещё сильнее, чувствуя свою вину. Тима же, напротив, был спокоен и мягок, но смотрел на неё как-то странно, с умилением, что ли, и казалось, будто спрашивает совсем не о том, что волнует его на самом деле. Ехав сюда, Павла думала, что он начнёт ненужные разговоры, станет что-то выяснять, возможно, извиняться, не давая ей и слова вставить, но встретившись с ледяным спокойствием и пусть второстепенной, но заботой, размякла. Столь близким, но оттого не менее загадочным в эти моменты казался ей Тима, что совладать с беспокойными руками стало совсем трудно и, не зная куда их деть, стыдясь собственной взволнованности, она протянула ладони ему навстречу. Ни секунды не теряясь в сомнениях, он взял её за кончики дрожащих пальцев и слегка потянул на себя, заставив сделать ровно один маленький шажочек.

- Хреново, - призналась Павла. - Хреново я себя чувствую, потому и приехала, - добавила она, побледнела и нервно дёрнула головой, закидывая набок непослушную прядь. - Даже не знаю, что ты вчера обо мне подумал…

- То, что было вчера, уже прошло и никогда не вернётся. Забудь. Правда, сегодня я думаю о том же самом.

- О чём? – нетерпеливо, с нажимом, спросила Павла.

- Это уже не важно. Ты приехала, и значит, я был не прав.

- Выходит, я не зря опасалась, и ты в самом деле подумал обо мне плохо. Но ведь я же не знала… - начала она, и тут же запнулась, подбирая нужные слова.

- Нет, я просто думал, что мы расстались как приличные люди, без шума и взаимных упрёков, потому что ты считаешь, будто я трахнул Лизи в её кабинете. Вот и всё.

- Я действительно так считала…

- Я знаю.

- Но сегодня утром она позвонила и всё рассказала. Наверное, совесть замучила, - вымученно улыбнувшись, ответила Павла. – Я сначала ей не верила, но она была убедительна и, как мне показалось, больше всего переживала за тебя.

- Я знаю, - сохраняя невозмутимость бесконечно правого человека, повторил Тима. – Час назад она лично привезла мне картину и даже посоветовала, куда её повесить.

- И всё рассказала?

Тима молча кивнул.

- Не может быть…

- Может, может, - утвердил Тима. – Ведь я был убедителен и настойчив и, как ей показалось, больше всего переживал за тебя. Больше того, я тоже поведал ей твои тайны. Приврал, конечно, но она тебя отпустила. Ты свободна, слышишь? Нет больше для тебя этого дурацкого клуба.

- Она, наверное, обиделась? – будто не веря его словам, подозрительно спросила Павла.

Тима смотрел на неё, как на ребёнка, столько наивности было в её словах, столько подозрений в голосе, и вид какой-то надутый, и глаза широко распахнуты, не моргают. Они стояли, как школьники, взявшись за руки, не замечая ничего вокруг и ни о ком не думая.

- Это я сейчас обижусь, - отозвался Тима, - второе недоверие за сутки – это уже много, не находишь?

Она вспылила и рывком вырвала пальцы из его тёплых ладоней, насупилась. Кулаки непроизвольно сжались. «Неужели, действительно обиделся? Впрочем, имеет право. Чёрт, и кто ж её за язык-то постоянно тянет? Ведь собиралась же просто приехать, извиниться, и сама же докучает вопросами, злит. А он не её отец, не железный, ему, должно быть, действительно тяжело терпеть сложности её характера, которого никто, кроме отца, и не терпел. Поэтому она всегда одна. И он терпеть не должен, и будет ли?»…

Окна кабинета выходили на другую сторону, и наблюдать мелодраматичности сложившегося положения Ромка не мог. В первые секунды, когда Тима вышел, тихо прикрыв за собой дверь, он был спокоен и даже ехидно ухмылялся. Для Ромки в этом не было никакого секрета; он ни разу не сомневался, чем такие встречи заканчиваются. Да, заканчиваются, если не сразу, так в ближайшем будущем. Но вскоре любопытство взяло верх, он заёрзал на стуле, покрутился на нём, встал, постоял в нерешительности, и тоже вышел. Ему было интересно: кто же она такая, и что Тима в ней нашёл.

Выйдя в клиентский зал, он прислонился к администраторской стойке и переглянулся с дядей Васей. Тот, как всегда в отсутствии посетителей, был спокоен и несколько отстранён от всего мирского, и молодёжные разборки ему интересны тоже не были. В ответ на интригующий Ромкин взгляд он пожал плечами и махнул рукой, да и что он мог ответить, если кроме их голов из-за своей стойки ничего более не видел.

А Ромку распирало. Вперившись в давно не мытое огромное окно, он внимательно наблюдал за этой странной парочкой, стоявшей к нему вполоборота и беззастенчиво державшейся за руки. Сначала его покоробило от этих сопливых нежностей, он даже поморщился, но когда девушка отдёрнулась и сжала кулаки, Ромка напрягся: а ну как вмажет ему сейчас?! «Что же он ей сказал такое? Странно. Это на него не похоже, - с опаской подумал он. – Впрочем, ничего удивительного: влюблённые всегда жестоки…». И тут же оборвал свою мысль, заинтригованный накалом событий…

Девушка резко отвернулась от Тимы.

- Я дура? – спросила она.

- Конечно.

- То есть ты считаешь, что я глупая?

- Да, ты ужасно глупая.

- Ты прав, - утвердила Павла, - я полная дура, что начала этот разговор.

- И ничего ты не полная, - усмехнулся Тима. – В тебе килограмм пятьдесят-то есть?

«Пятьдесят четыре, - хотела ответить она, - меньше, чем у Карлы Бруни». Но промолчала. Вместо этого снова повернулась к нему и сменила тему:

- А познакомь меня со своим другом.

- Пойдём, - простецки отозвался Тима, протягивая ей руку…

- Кажется, сейчас сюда пойдут, - пробормотал Ромка.

Дядя Вася нахмурился.

- Этого только здесь не хватало.

- А по-моему интересно.

- Ничего интересного, - ответил дядя Вася, - на жену мою бывшую похожа, не в обеденный час будет помянута, - и добавил, - чтоб её мухи съели.

Ромка посмотрел на него, ухмыльнулся, заметил:

- Это тебе она надоела, а для кого-то ещё о-го-го, желанный приз.

- Статуэтка с целлюлитом – приз за почётное второе место, - уточнил дядя Вася.

- Проехали… идут. Нахохлились!

Глава 27

***

С тех пор Павла стала часто бывать у них, даже слишком. Своими чарами она и дядю Васю сумела приручить и со всеми механиками, ребятами молчаливыми и чумазыми, перезнакомилась. Легко и просто всех расположила к себе, околдовала. Все ждали её очередного появления, с которым приходило что-то светлое, что-то такое, чего так сильно не хватает в любом мужском коллективе.

Но тяжелее всех было Ромке. Как это обычно и бывает, при первой встрече она ему не понравилась. «Нескладная она какая-то, угловатая, и в тёплом голосе проскакивает металл, - так думал он. – Это опасно. Закончиться может чем угодно». Но тем же вечером они втроём посидели в «Ялте», потом гуляли по ночному городу. Тима притих и всё больше слушал, иногда ухмыляясь уже неоднократно слышаным с обеих сторон историям, иногда недовольно поджимая губы. Причины для того были: Ромка бахвалился боевым прошлым, к чему никогда склонен не был, а Павла, едва не замирая в восхищении, слушала его чуть ли не с открытым ртом и много рассказывала о своём отце, о котором в разговорах с Тимой всегда была немногословна и сдержана. Между ними быстро наметилось что-то общее, недоступное остальным, приватное. Армия почти породнила их. Расставаясь, Ромка слишком уж долго пожимал ей руку, при этом хотел что-то сказать, но осёкся. Не заметить этого Тима не мог, но значения не придал. Доверял обоим.

В общем, трудно приходилось Ромке. Постепенно он влюблялся. Хуже того, думал, что взаимно, и поделать с этим ничего не мог.

Грядущий разлад наметился скоро. Всё накладывалось одно на другое: Ромка перестал водить баб на рабочее место, Павла стала всё реже захаживать в сервис, а Тима, в связи с возобновлением стрелковых тренировок, чаще пропадал в Лейпясуо. Ему не хватало пуль, финских D166, которыми из своей винтовки собирал лучшие «кучки», но которые упорно отказывался покупать и посему продолжал долбить несчастную землю.

И пока Тима пропадал в лесах, Ромка с Павлой оставались одни. Неприкаянные, потерянные, утратившие спокойствие монотонных будней, они думали друг о друге. Противились своим мыслям, пытались их сдерживать, но всё же думали. А мысли заводили их далеко, подталкивали к запретной черте и бросали там, оставляя наедине с собственными решениями.

Долго так продолжаться не могло. Павла не выдержала первой…

Осень вступила в свои права. Кончились солнечные деньки бабьего лета, ночи стали холодными, пришёл сезон дождей. Почти летние ливни били короткими неожиданными залпами. Они проходили, небо прояснялось, и никто не знал, когда зарядит снова. В последнюю пятницу сентября Тима снова собрался на свой промысел, причём с ночёвкой.

- Там же сыро и холодно, - воспротестовала Павла. Ей очень не хотелось, чтобы он уезжал, у неё был план-сюрприз, но остановить его она не могла и поэтому злилась.

- Не сахарный, - отмахнулся Тима.

- А если простудишься?

- Плащ непромокаемый, спальник тёплый, а дни такие короткие, что терять жалко, - настаивал он, - а скоро зима…

- Но и весна скоро.

- Чем сильнее ждёшь, тем дольше разлука, - заметил Тима. – А на север весна приходит недели на две позже. Это тебе только кажется, что сто семьдесят километров – мелочь. Не переживай, в воскресенье вечером вернусь живой и здоровый, - пообещал он, целуя её в лоб и думая, что вернётся голодный, холодный, уставший, с мешком добра, и будет ему совсем не до неё.

- Значит, увидимся мы только в понедельник вечером? – словно прочитав его мысли, спросила Павла.

- В обед, если захочешь.

- Что ж, вечером так вечером…

В субботу утром он уехал, а вечером, когда уже стемнело, даже не позвонил. Она тоже звонить не стала. Понимала прекрасно, что сейчас он сидит у костра, если дождь не идёт, готовит еду, прихлёбывает горячий чай и разбирает патроны, зажав губами сигарету и подбрасывая в костёр порох. Понимала, что он думает о ней, но допускала, что и нет. Думала о нём сама, но и не только о нём. Разочарование столь сильно давило на Павлу, что руки опускались в бессильной злобе. Она не могла понять, как этот парень, иногда робкий и неловкий, иногда прилипчиво-нежный, умудряется вот так вот просто взять и забыть, отказаться от всего: от спокойствия, выходных, от бизнеса, друга, от неё, наконец, и просто уехать в дебри, целыми днями ни с кем не разговаривать, ковыряться в грязи и как мальчишка радоваться каким-то железякам, при этом подвергая себя реальной опасности подорваться, встретиться с диким зверем или недобрыми людьми. Неужели это важнее всего? Непонимание вызывало разочарование. Кто бы объяснил ей? И такой человек в пределах досягаемости был.

Вечером того же дня, после закрытия, она заявилась в сервис, зная, что в Тимино отсутствие Ромка уходит последним, засидевшись за бумагами или просто так. Обойдя здание справа, она заглянула в единственное освещённое окно. Увидела Ромку. Сгорбившись, он сидел за столом, положив голову на скрещенные руки. «Вот даёт, - подумала Павла, - нашёл, где спать, - и постучала по стеклу». Ромка даже не шевельнулся.

Сквозь пелену липких мыслей услышав два глухих удара он, давно привыкший к постоянно окружающим техногенным шумам, действительно не сразу понял, что это было. В вечернем полузабытьи ему виделись прекрасные картинки, преимущественно цветные, и слышались голоса, среди которых явственно выделялся один: женский, тёплый, с нотками приказного казённого металла в полутонах. Этот голос звал его, к чему-то призывал и обволакивал доверием. Ромка следовал за ним и готов был поклясться, что никогда не забудет этих слов, но тут шумы извне повторились. Он открыл глаза, выждал несколько секунд, выдыхая, примиряясь с реальностью, неторопливо поднял голову и огляделся. Сердце часто билось, за окном кто-то мельтешил. «Что за на…, - подумал он, поднимаясь, задев и чуть не опрокинув стоявшую на столе ополовиненную бутылку «Кампари». Подошёл, поднял раскрытые жалюзи и отворил окно.

- Ты чего? – спросил он, только теперь разглядев в загадочном визитёре Павлу.

- К тебе пришла, - недовольно бросила Павла, раздражённая тоном его обращения. Она ожидала чего угодно, даже неприязни, но никак не равнодушия. Кивнула головой в сторону входа, добавила: - Открой.

- Зачем? – не понял Ромка и сам подивился неуместности своего вопроса, какой мог вырваться только у отупевшего со сна человека.

- Зачем-зачем, не через окно же я полезу.

- Да-да-да, - залепетал Ромка, бросаясь к двери.

Их кабинет ей нравился. Несмотря на захламлённость, здесь было уютно, в известной степени – по-домашнему. Пыль, пустые бутылки и въевшийся запах еды вполне соответствовали холостяцкому положению обитателей. Вообще, для своих лет, о жизни одиноких мужчин она знала более чем недостаточно, имея дело преимущественно с женатыми либо живущими на казарменном положении, и судила в основном по Тиминому обиталищу, в котором, как ни странно, чувствовала себя не уютно, как чужая. Всякий раз, приходя к нему, она старательно пыталась побороть мерзкое ощущение, как бы говорившее, что здесь она не первая, не последняя, не единственная, и вообще её время сочтено и скоро её выпроводят вон. И всякий раз она уходила от него сама, по собственной инициативе, а изнутри колола досада: почему он не говорит что хочет, чтобы она осталась? Ей хотелось услышать эти слова. Она бы осталась…

Но в кабинете всё было иначе. Здесь царила атмосфера гостеприимства и дружелюбия, здесь пахло домом и праздником. Ей с детства запомнился этот специфический аромат-настроение. Она помнила, прямо физически ощущала ту радость, неоднократно пережитую много-много лет, когда случался какой-нибудь праздник, Новый год или день рождения, и они всей семьёй шли в гости к сослуживцу отца – её крёстному, дяде Володе. Это был хохол с пышными усами и нависавшим над ними большим носом с горбинкой. Зимой на балконе, а летом в холодильнике, у него всегда хранилось сало, а на стене в дальней комнате висели старые кожаные боксёрские перчатки, потрескавшиеся, грубые и тяжёлые. Ей нравилось надевать эти перчатки и носиться в них по квартире, сидеть за столом и стучать в бок отца. Ей нравилось жевать слабосолёное нежнейшее домашнее сало, поедание которого одобрялось пристально-гордым взглядом карих глаз крёстного. Но больше всего ей нравился запах, стоявший в его квартире. Это было что-то тёплое и сладкое; с возрастом она разгадала, что это был запах печёного теста, корицы и ванильного сахара – следствие праздничных кулинарных «изысков» его жены – но от этого аромат не перестал быть менее волнующим. А по другим праздникам крёстный с женой приходили к ним и приносили с собой сало и этот аромат. По случаю похода в гости дядя Володя душился чуть резковатым одеколоном, а его жена – приторным, и когда все снова собирались за столом, разливали, выпивали, все запахи смешивались, образуя тот самый непередаваемый букет. А потом взрослые танцевали, а она продолжала есть сало; взрослые менялись парами, а она кружилась между ними, и ей казалось, что так будет всегда…

Но детство кончилось. Отца уже не было. Был ли жив дядя, она не знала, и даже не могла упомнить, когда видела его последний раз. Его жену она иногда встречала на улицах города, но чаще всего на рынке. С собственной же матерью отношения давно испортились, и она поддерживала их видимость исключительно для того, чтобы не потрясать лишний раз нежную натуру и психику младшей сестры, которой не было ещё на свете тогда, когда были те самые праздники.

Теперь же она стояла в кабинете и жадно вдыхала «тот самый» аромат. Сказала:

- Я всё понимаю, но почему у вас пахнет выпечкой?

- Это яблочный штрудель, - как-то стесняясь, что ли, пояснил Ромка, - я каждый день его покупаю в пекарне на Московской, рядом с «литературкой». Знаешь это место?

- Да, бывала, но давно. А тебе так нравится штрудель? Вот ни за что бы не сказала, что ты сладкоежка, - задумчиво заметила Павла, обходя стол и присаживаясь в «командирское» кресло.

«Не я, - хотел ответить Ромка, но промолчал, чтобы избежать ненужных вопросов». Вот с кем-с кем, а с ней делиться сокровенным не хотелось. Павла, казалось, этой заминки не заметила. Она осмотрела разбросанные по столу бумаги и цокнула языком, привычным манером выразив своё недовольство подобной безалаберностью. Как так можно, это ведь рабочие документы? Подхватила бутылку «Кампари», повертела её в руках, изучая заднюю этикетку, лихо свинтила крышку и отхлебнула из горла.

Ромка внимательно следил за каждым её движением, в тайне надеясь, что его пристальный взгляд ничего не выражает, и трактовать его можно как угодно, но все возможные варианты будут не правильны.

- Это чтобы ты не пил в одиночку, - сказала Павла, ставя бутылку обратно.

- Я понял, - ответил Ромка, оставаясь на прежнем месте. Ноги его не слушались, он будто прилип к полу и не мог шагнуть.

- Может быть, ты также понял, зачем я пришла?

- «Зачем» не понял, но знаю «почему».

Павла вопросительно вскинула подбородок.

- Он тебя не понимает и не ценит, и вообще не любит. Ты злишься, не понимая причины. Ты не знаешь, как поступать, что делать, и что вообще всё это значит, и хочешь спросить совета и пойти думать. Так?

- Верно. И что ты на это ответишь?

У Ромки отлегло. Другого ответа он ждал и другого вопроса, а тут всё так просто оказалось, без затей. Он подошёл к ней ближе, смахнул бумаги в сторону и присел на краешек стола. Глотнул «Кампари».

- Что тут ответишь… - выдохнул он, взвешивая каждое следующее слово. – Чтобы я ни сказал, ты расценишь это по-своему и, как мне кажется, неправильно, потому что уже не веришь ни ему, ни в него. Ты уже полна неправильных выводов.

- В чём же я ошибаюсь? – удивилась Павла, протягивая руку.

Правильно оценив её жест, Ромка передал бутылку.

- Тима – парень в себе, и другим уже не будет. Тебе давно пора понять, что взрослого мужчину переделать невозможно. Можно подавить волю, это да, или загнать под каблук, но, - он пожал плечами и помотал головой, - с ним такие фокусы не пройдут. Он слишком долго был один.

- Что же мне делать? Расстаться с ним? Я не смогу…

- Тогда просто стань частью его жизни, если гордость позволит. Не самой важной, правда, частью, но для него это будет навсегда.

- Не получится, - отпив, тоскливо протянула Павла. – Я тоже привыкла жить одна и рассчитывать только на себя.

Ромка встал, прошёлся по кабинету у неё за спиной. Постоял немного, поглазев на картину, иногда искоса поглядывая на девушку: не смотрит ли на него? Поникнув, она неподвижно сидела в кресле. Тогда он кашлянул, чтобы привлечь внимание, отошёл от неё подальше, резко развернулся и плюхнулся на диван.

- Значит, гордость и непонимание… об этом я и говорил.

- Да не в этом дело, - запротестовала было Павла, но Ромка пресёк её неправедные рассуждения.

- В этом, в этом, - усмехнулся он. – Иначе и быть не могло.

- Почему?

Ромка пожал плечами. «Почему-почему, - подумал он. – Если бы я знал, сам жил иначе, и не было бы рядом ни Тимы, ни этого сервиса, и тебя бы мы не знали, и ты не мучилась. Наверное, так и должно быть».

- А Тима много рассказывал про этот диванчик, - вдруг расхохоталась Павла, вставая с кресла и направляясь к нему.

- Нет-нет-нет, - вытянув вперёд ладонь, предостерёг её Ромка, - тебе сюда нельзя.

- Почему?

- Грешное место.

- Ну и пусть, я в церковь всё равно не ходок…

***

Утром понедельника Тима сидел за рабочим столом. Не отдохнувший и сонный, натёртыми воспалёнными глазами он задумчиво изучал пустую бутылку «Кампари». Остатки красной сладковатой жидкости ровным ободком высохли на донышке. Получалось, что стоял флакон не первый день, возможно с пятницы…

Мысли ворочались туго, но для дедукций их вполне хватало. По всему выходило, что Ромка опять взялся за старое. «Свин, - подумал Тима, ставя бутылку на пол. - Никогда не научится убирать за собой. Хорошо хоть пользованные презики на диване не бросил». Бывало и такое.

В ремзоне кипела работа. Донат молотком расшатывал закисшую шаровую, Иван Петрович выбивал катализатор, Лёшка Шульц правил диск. И все стучали, стучали, стучали… Дремать в таком состоянии было невыносимо, и Тима, если бы умел, готов был всем богам молиться, чтобы поскорее пришёл Ромка и взял на себя всю утреннюю рутину, – у него это хорошо получалось. Но время шло, опостылевшая деловая обыденность не двигалась с места, а Ромки всё не было. Впрочем, его и не должно было быть в столь ранний для него час, но Тиме очень хотелось, чтобы он был.

Вошёл дядя Вася. Сказал:

- Что по поводу вчерашнего скажешь?

- А что вчера произошло? – без интереса ответил Тима.

- А ты не знаешь? Странно, что Ромка не доложил. Значит, качал Шульц колесо. Уж не знаю, сколько он туда вдул, но резинку сорвало. Покрышка – в одну сторону, диск – в другую. Хорошо, что этот придурок отвлёкся и в сторону в тот момент отступил.

- Чего же хорошего в том, что он отвлекается от работы?

- Что с тобой, Тим? Этого дрища убило бы на хрен тридцать третьим «Сафарём», нагнись он над ним или сиди рядом, а отвечать нам.

- Да, действительно, - задумчиво протянул Тима. – И что ты предлагаешь, провести разъяснительные работы?

- Работы я ещё вчера провёл. Он чуть не плакал.

- И?

- Давай уволим раздолбая ко всем чертям, от греха подальше. Шиномонтажников сейчас пруд пруди, уже к обеду найдём нового.

- Нет, - утвердил Тима и демонстративно подтянул к себе какие-то бумаги, давая понять, что разговор окончен.

- Ну, нет, так нет, - недовольно пробубнил дядя Вася и вышел, хлопнув дверью сильнее привычного.

Тима понимал его настроение и полностью разделял мнение. Таких дебилов увольнять надо сразу, кто бы спорил, а ещё лучше людей с глупыми лицами на работу вообще не брать. Но отступать было некуда.

Лёшка Шульц был не только тупым, но и единственным ребёнком, поздним и любимым, а по совместительству приходился сыном их с Ромкой учительнице биологии. Несколько лет назад с Тамарой Никифоровной случилось несчастье – сразил инсульт. Она была ещё не очень старой и оклемалась достаточно быстро, но не без последствий. Получила инвалидность, к преподавательской деятельности вернуться уже не смогла. Лёшка к тому моменту отслужил в армии и слонялся без дела. За неимением блата, для людей без ума и фантазии – явление повсеместное. Жил с мамой, ухаживал за ней. С трудом накопленные средства таяли.

О бедственном положении семьи случайно узнал Ромка. Чем кроме денег могли они помочь? Да и не взяла бы она. Да и денег лишних у них на тот момент собственно и не было. Сами еле-еле из кредитов выбирались. Решили Шульца к себе взять. Человек – из жопы руки, и учение ему – ноша тяжкая. У всех он побывал учеником и все от него открещивались. За что не возьмётся Лёшка, всё сломает. В общем, бедовый оказался парень, и уж что делать с ним не знали, как вдруг нашло на него озарение, и открылась в нём тайная страсть – заряжать колёса в станок балансировочный и заворожённо наблюдать, как они там вращаются. С тех пор пошло-поехало. С грехом пополам обучили его и другим операциям; тут уж дядя Вася лично постарался, хоть симпатий к придурковатому Лёшке и не питал. И всё бы ничего, а тут случись такое. Уволить его, конечно, следовало, но нельзя было, никак нельзя. Мы в ответе за тех, кого прикормили…

Когда пришёл Ромка, Тима уже оклемался, втянулся в рабочий процесс и раскидал навалившиеся бумаги. Он хотел сделать компаньону замечание за то, что тот в выходные явно филонил, но вид у Ромки был виноватый и задумчивый. Очевидных причин для такого состояния вроде как не было, но если захотеть, придумать их можно было много, и Тима, хорошо знавший его непостоянство, над беднягой сжалился.

- Ну и?

Ромка пожал плечами, подошёл к окну. Постояв немного, он ухмыльнулся, будто вспомнил нечто приятное и постыдное, и плюхнулся на диван.

- Пьём, значит, на рабочем месте, - протянул Тима, отводя взгляд на бутылку.

- Да там было-то на донышке.

- На донышке от самого горлышка? Я думал, ты завязал.

- Я тоже думал, но думать мало, тут понимать надо.

- Понимаю, - протянул Тима, - дело нехитрое.

- Да что ты понимаешь? – надсадно огрызнулся Ромка. Тон его был угрожающим. – Не один я пил.

- Надеюсь, не с дядей Васей? А то выбор напитка наводит на скабрезные мысли.

- Хуже.

- Кто может быть хуже выпившего дяди Васи? - не унимался Тима, пытаясь «раскачать» друга шутками.

Ромка вскочил с дивана и начал прохаживаться по кабинету, заложив руки в задние карманы джинс. Это был плохой признак. Тима об этом знал. Ромка знал, что Тима знает, и сделал это специально, хоть сам и не понимал зачем. Он должен был что-то ответить, но не мог подобрать слов и начал с простого и главного.

- Пашка заходила, с ней и пили.

- Зачем? – сухо, совсем не удивившись, спросил Тима.

- На тебя жаловалась.

- Даже догадываюсь на что именно. А пили зачем? Она, вроде, не любительница этого дела.

- Не знаю. Я ей не наливал, она сама.

- И всё? – облегчённо выдохнул Тима.

- И всё, - повторил за ним Ромка и потупил глаза в пол.

Он думал, стоит ли говорить о том, что произошло. Решил, что не стоит. Зачем? Уж слишком часто правда похожа на вымысел.

А Тима внимательно наблюдал за его бегающим взглядом, и вдруг понял, что беспокоит друга.

- Но ты её утешил? Угомонил мечущуюся душу?

- В каком смысле? – встрепенулся Ромка. – Ты на что сейчас намекаешь?

- Да перестань, - махнул рукой Тима, откидываясь на спинку кресла, - я же всё вижу, - и тут же расхохотался. – А как ты на неё смотришь, а? Влюбился, так и признайся. Ты ей тоже нравишься, но ни мне, ни тебе она об этом не скажет, а жаль. Было бы пикантно.

- Думаешь? – спросил Ромка, поражённый течением разговора.

- А чего тут думать? Тут понимать надо.

- И что делать будем?

- Ничего, - пожал плечами Тима. – Я просто на ней женюсь…

Звонить Павле в обед Тима, конечно, не стал. Понимал, что она этого ждёт, потому и не позвонил. «Захочет, сама наберёт, - рассудил он, - а нет, так сам вечером приеду. К чему лишние разговоры?». Но как ни накручивал он себя, а перебить лирических настроений не мог: скучал, вздыхал тоскливо, ждал, а всё одно – до юношеских нежностей опускаться себе не позволял. Так когда-то напутствовала его Алиса: нарёкши женщину «той самой», будь с ней немногословен и строг, а переживает пусть она.

Эх, Алиса, Алиса… Он снова вспомнил о ней. Странным это ему показалось, несвоевременным. В субботу, например, на подъезде к Лейпясуо, как и на пути обратном, он про неё забыл. Впервые забыл, бывая в тех местах, и теперь эта забывчивость ощутимо резанула по тому, что называют струнами души. А душа – это вам не совесть, не страх и не стыд, к ней бесполезно взывать – она не ответит. Может, её и нет вовсе, души-то этой? Тогда что же так больно щемит внутри иногда? Уж лучше бы зубы болели. Но если задуматься, то в субботу в арсенале его забывчивости был мощный аргумент: заранее изучив расписание движения скоростных поездов, чтобы ненароком не встрять на переезде, он очень торопился его проскочить, чтобы, если повезёт, остаться незамеченным. Та же история повторилась вчера, когда он ехал обратно. Страшно было снова встретиться со смотрительницей переезда, или, как назвал её Ромка – вожатой. А что, вдруг снова её смена? Он остановится, она его увидит, помашет ручкой. Тогда придётся и ему тоже вылезти наружу, подойти, поговорить, чтобы не обидеть. Чёртова совесть, страх и стыд, уж лучше бы шаркнули по душе.

Были, правда, у забывчивости и другие причины. Жизнь цвела, как липа в июне: он был влюблён в прекрасную женщину, которую мечтал познакомить с мамой, был снова увлечён стрельбой, не раз выручавшей в былые тоскливые времена, да и дела шли ровно, денежки на счету оседали исправно.

От хорошей жизни о мёртвых вспоминают редко…

Разумеется, сама Павла ему не позвонила, и вечером он встречал её возле КПП. Мотор не глушил, но фары выключил, чтобы не освещать проходную и не тревожить дежурного.

Дурной привычки – задерживаться на службе – Павла не имела, но ждать пришлось долго. Томясь в размышлениях, Тима нервно жал на кнопки магнитолы. По радио крутили всякую чушь. Музыка начинала раздражать. Выключив, наконец, «патефон», он продолжил сидеть в тишине.

Прошёл почти час, прежде чем появилась Павла. Вышла она не одна, а в сопровождении трёх крепких ребят, которые обступили её известным манером, каким полагается конвоировать заключённых под стражу в зал судебных заседаний. Но были все четверо веселы, переговаривались, смеялись. Идущий впереди жестикулировал и каждую секунду оборачивался. В начавшем было думать, что зря ждёт, Тиме колыхнулось нечто вроде позыва ревности. Он зажёг фары и тронулся с места, выехав им наперерез. Бойцы остановились. Их лица вмиг стали до предела суровы.

- Спокойно, парни, это за мной, - услышал Тима её голос.

Парни переглянулись угрюмо и обернулись к Павле. Кто-то из них что-то сказал ей или о чём-то спросил. Она в ответ пожала плечами и рассмеялась, пожала каждому руку и добавила, уже направляясь к машине:

- Пока-пока, до завтра.

Оказавшись внутри, она мгновенно наполнила салон своим парфюмом, густо замешенным на казарменном духе и канцелярской пыли. Раньше подобных «примесей» он не замечал.

- Мощные тела, - ехидно заметил Тима, - им бы в борцы или грузчики портовые, а то только жрать за казённый счёт горазды.

- Новенькие, - спокойно заметила Павла. – Хорошие ребята, утром из Нового Уренгоя прибыли.

- Пополнение?

- Усиление.

- Неужто особо опасного депутата-рецидивиста охранять будут?

- Не знаю, мне как-то всё равно.

- А мне нет. Есть хочешь?

- Ужасно.

- Тогда поехали. Сегодня останешься у меня. Если захочешь, насовсем. Закажем роллы с мидиями и беконом, откроем «Мальбек». А завтра всё будет по-другому.

- А что будет завтра? – удивилась Павла.

- Ничего особенного, просто новый день…

Возле парадной Тима отдал ей ключи, напутствовав чувствовать себя хозяйкой, и пропустил вперёд. Поднимаясь за ней следом, он зачем-то считал ступеньки, и заметил, как странно она переставляет ноги: как на подиуме, ставит одну за другой и ступает на носки, словно стараясь быть бесшумной. У двери Павла замялась, теребя связку из трёх ключей, увенчанную брелоком, сделанным из финского патрона, оглянулась на Тиму, и медленно открыла замки, сначала нижний, затем верхний.

Переступив порог, она на что-то наступила, чертыхнулась, зашарила рукой по стене в поисках выключателя. Зажгла свет, внимательно посмотрела на лежащий на коврике пакет, виновато спросила:

- Я ничего не сломала?

- Нет, - зайдя следом и захлопнув за собой дверь, ответил Тима, - ты просто вляпалась в историю.

- Надеюсь, история с хорошим концом? – очевидно, не поняв его иронии, спросила она.

- Для кого как…

В прихожей было тесно. Тима помог снять ей пальто, повесил его на плечики. Подняв пакет с гильзами, отставил его в сторону, а сам опустился на пуфик, скинул ботинки и стал внимательно наблюдать за Павлой, которая, остановившись перед зеркалом, сперва взбивала волосы, потом начала водить пальцами по лицу, преимущественно вокруг глаз.

- Что ты на меня так смотришь? – кокетливо спросила она.

- Ничего, просто я никогда не видел, как ты приводишь себя в порядок. Ты всегда была идеальной.

- А теперь у меня тушь посыпалась. С чего бы это, как думаешь?

- Крушение идеалов, - хмыкнул Тима. – Это нормально, я привык.

- Если я останусь навсегда, ты ещё не такое увидишь, - пообещала Павла.

Он никогда не говорил ей, что уже жил с женщиной и давно перестал удивляться всякой безобразности. Решил и теперь промолчать, оставив её обещание без комментариев.

Стараясь всё сделать красиво, как с пальто, он помог ей снять сапоги. Получилось плохо, неловко: сначала чуть заела молния, которую пришлось неуклюже подёргивать, а после выяснилось, что процесс стягивания сапога совсем не такой уж сексуально-элегантный, каким его показывают в кино. Он догадывался, что колодка казённых сапог удобной быть не может, но чтобы вылезать из них с такими сложностями – это уже было слишком.

В комнате царил нормальный обжитой бардак, естественный и по-своему притягательный. Борясь с ним, Тима эмпирическим путём давно уже вычислил, как его упорядочить, но понял, что победить невозможно. Он сжился с ним, сросся, и не замечал, приняв простую истину: порядок – это когда знаешь, что и где лежит. Однако Павла, очевидно входя в роль хозяйки, не упустила возможности, хоть и шутливо, но упрекнуть. Расставленные повсюду коробочки, которым ранее она не придавала значения, теперь бросались в глаза и казались безобразными. Вдруг стал раздражителем и «сборщик пыли» - книжный стеллаж.

- Сколько из них ты прочитал? – спросила она, впервые замерев перед книгами.

- Не знаю, - отмахнулся Тима, из-за её плеча оглядывая пыльные полки, - сотни две или чуть больше.

- А вот эту читал? – Павла ткнула пальцем в томик Мопассана.

- Да.

- А эту? – её палец перескочил на стоявшего по соседству Мориса Дрюона.

- И эту тоже. И Теодора Драйзера, и «Трёх мушкетёров», и даже, прости Господи, «Войну и мир», правда, не до конца.

- И сколько не дочитал?

- Немного совсем не дотянул, - уклончиво ответил Тима, обнимая её и разворачивая к себе лицом.

- Ну сколько?

- Примерно три четверти первого тома.

Она как-то странно посмотрела на Тиму, и он не понял, что это было: насмешка или сожаление. Тима нахмурился, но передать мысль на расстоянии не удалось. Павла встрепала ему чёлку, быстро чмокнула в губы и улыбнулась, спросив:

- А ты никогда не мечтал сжечь книгу? Например, Толстого.

- Не мечтал, - понизив голос, ответил Тима, отступив от неё и усаживаясь в кресло, жестом приглашая Павлу занять соседнее. – Думаю, даже сам написав нечто отвратительное, не смог бы этого сделать. А Толстому я даже завидую. Здорово же жить в поместье, быть старым, лысым и бородатым, создать идеологию, иметь крепостных, последователей и множество детей, а вокруг крестьянки с крепкими ногами, поля колосятся, а ты всё пишешь, пишешь, пишешь, как вдруг – бац! – и умер, а тебя всё помнят, печатают, читают, ругают, проклинают, а некоторые так и вовсе помышляют сжечь. Разве не здорово?

- Ты хотел бы иметь много детей? – будто вычленив главное для неё, удивилась Павла.

- Не знаю, - честно признался он, - я никогда не думал об этом. Впрочем, мне и бабы-то дородные никогда не нравились, так что чего уж там.

Сжав колени и погладив их руками, Павла задумалась. Был у неё один секрет, о котором не знал никто. Тема старая, давно отболевшая, но отпечаток оставила. В двадцать два года, будучи студенткой пятого курса юридического факультета, она забеременела. Отец будущего ребёнка – брат единственной подруги, коротконогий начинающий качок с прыщавым лицом, классически глупый, которому только-только стукнуло восемнадцать. Он был у неё первым, она у него, наверное, тоже. Ей было стыдно и страшно, но «затянувшая» девственность тяготила. Подруга «помогла». Ещё сильнее отяготили последствия. Рожать – конец учёбе, и о резвом старте карьеры можно забыть. Замуж – не вариант; такого мужа и людям-то показать стыдно, не то что бы собственным сестре и матери. Стать матерью-одиночкой, без профессии, денег и поддержки – хуже не придумаешь. И она решилась. На третьем месяце сделала аборт.

С тех пор прошло много лет. Взлететь по карьерной лестнице так и не удалось. Хороший специалист, но выбравший не ту стезю, она поставила на себе крест, смирилась. Больше её волновала личная жизнь, которая тоже не складывалась. Были короткие связи, были большие мечты. Много раз она сама себя спрашивала: почему так? Личиком, вроде, вышла. Фигура формами не блещет, но стройняшки мужчинам нравятся. Характер тоже наличествует, пусть и не очень покладистый, своенравный, но хорошо отражающий личностные качества и внутренний мир. Паззл не складывался, но ответ был, только принять его, самой себе признаться, она не могла. И причиной тому, несомненно, были слишком высокие требования к мужчинам. Их это всегда пугает. Они предпочитают варианты попроще. Они сами просты и примитивны, всегда готовы довольствоваться малым и доступным. А вот отец… он задал стандарты, задрал планку. Всё в нём было идеально: и форма, и бархатный голос, и нежные руки, и заботливый взгляд, строгая справедливость и справедливая строгость, спокойный характер, добрая серьёзность, дарящая чувство спокойствия и защищённости, и эта вертикальная морщинка, прорезавшая лоб. А ещё он не любил книги, говорил, что верхушка всех искусств – музыка. И если найти не читающего мужчину труда не составляло, особенно среди служивых, то с остальным сложности были очевидны. Красавчики – слишком ветрены, суровые – не знают нежности, нежные – мягкотелы и слабохарактерны. Короче, мужчин она повидала много и разных, но всегда при этом оставалась одна, и репутация у неё сложилась соответствующая. С этим она тоже смирилась, и явный «брак» отсеивала сразу, без слов и действий. Броня была крепка и внешне выказывалась в форме горделивой недоступности. Так всё и тянулось день за днём, из года в год, пока не появился ОН. Тима. И всё в нём было так, как надо, вот только бы ещё поменьше читал…

- А правда, что те, кто много читает, сами мечтают написать книгу? – спросила Павла, подумав, что пауза, вызванная её размышлениями, слишком уж затянулась.

- Не знаю. Я, например, не мечтаю.

- Но какая-то мечта у тебя всё-таки есть?

- Литературная?

- Нет, вообще.

- Есть, конечно.

- Расскажешь?

- Хочу, чтобы государство и Родина стали тождеством. И ещё, чтобы президент встал передо мной на колени.

- Хочешь, чтобы президентом стала женщина? – вульгарно осклабилась Павла.

- Не в этом смысле. Чтобы на колени, ко мне спиной…

- Всё-таки женщина, - перебила она.

- Нет же, не перебивай. Чтобы на колени, спиной ко мне, а перед ним яма, а на мне кожанка и старый маузер в руке, и никого вокруг. Никого. Только мы вдвоём и тишина.

- Не любишь президента?

- За что же мне его не любить? Я просто хочу войти в историю, которая меня осудит. Ну, и чтобы меня полюбил народ. МОЙ народ. Куда же без этого?

- Никогда больше не фантазируй вслух, - заключила Павла. – Никогда, слышишь?

- Почему?

- Мне от твоих фантазий ещё сильнее есть хочется. Когда уже привезут?

- Не знаю, скоро уже должны. Может, успеем? – подмигнув лукаво, спросил Тима и мотнул головой в сторону кровати.

- Ты же знаешь, что я люблю после еды. Лучше открой вино.

Выудив из серванта два запылённых бокала, Тима отправился на кухню. Ополоснув посуду, он протёр её пожелтевшим полотенцем, подумав, что неплохо было бы его отбелить на досуге. Извлёк из холодильника бутылку аргентинского «Мальбека», со стилизованной коровой на этикетке. Вино было сильно переохлаждённым, но Павла предпочитала его именно в таком виде, и пока он искал штопор, стоящая на столе бутыль сильно запотела. Открыть её он не успел. Раздалась противная заливистая трель домофона.

С доставщиком еды он рассчитался наличными, причём весьма щедро, оставив чаевыми едва ли не треть стоимости заказа, лишь бы тот побыстрее смылся и не отсвечивал. От такой неожиданности парень в фиолетовой кепке растерялся, оробел, промямлил нечто вроде «спасибо, приятного аппетита», подхватил свою сумку и через три ступеньки поскакал вниз. Тима чувствовал себя глупо. Подобное высокомерное расточительство не было для него нормой, но нежданно нагрянувшее чувство тревоги вынудило его поспешить.

Весь вечер проходил в ожидании надрыва. Разговоры текли на подтексте и недосказанности, некоторая суетность сковывала движения, да и явно разыгравшиеся мыслительные процессы Павлы, вертикальной морщинкой отразившиеся у неё на лбу, не сулили ничего хорошего. Теперь же, с приходом курьера, Тима явственно ощутил появление чего-то недоброго и решил отставить всякую инициативу на словах и в деле.

- А давай поставим стол посередине комнаты, прямо под люстрой, - предложила Павла. – Будет как в детстве, когда все собирались вместе.

- Давай, - согласился Тима, - у меня и скатерть есть старая. Правда, на столе пустовато будет, не очень-то антуражно, но твоя идея мне нравится.

- А потом ты поставишь пустую бутылку на пол, я отнесу бокалы на кухню, но мыть сразу не стану, а вместе мы возьмём скатерть за уголки, сложим и понесём на балкон стряхивать крошки.

Тима внимательно посмотрел на её ожившее, сильно эмоциональное лицо, искривлённое грустной улыбкой. Подумал, что её что-то гложет, и спросил прямо:

- Так делали твои родители?

Поджав губы, Павла дважды кивнула и скосила взгляд в сторону, на стоящую на низком столике, между кресел, рамку. Конечно, рамка без фотографии – это странно, и Тима хотел было начать оправдываться, объясняя, но не сказал ничего.

Когда он вытащил из угла и разложил стол, Павла вновь оживилась. Преисполнившись домовитой деловитости, она с серьёзным видом принялась за сервировку. Критически оглядев результат своей суеты, задумчиво потрогала подбородок, поморщилась. Переставила тарелки; спросила, нет ли в доме салфеток. Салфеток в холостяцком быту, естественно, не оказалось, и их место заняли бумажные платочки, что неизменно проживают в сумочке любой современной женщины.

Присев на кровать, Тима внимательно наблюдал за этой беготнёй. Он внимательно оценивал каждое её движение, каждый жест, вопрос, взгляд… и вдруг понял, чего ей так не хватает. Семьи, конечно, чего же ещё. Полного, неодинокого дома, в котором заботы, и забота о ком-то, претензии, мелкие ссоры, примирения. Должно быть у человека что-то кроме работы, а у неё ведь и друзей-то настоящих нет. «А девочка созрела, - удовлетворённо подумал Тима. – Поздновато, конечно, но лучше так, чем вообще никогда». Ещё он хотел спросить, когда она познакомит его со своей мамой, но, опасаясь встречного вопроса, передумал.

Разлив по бокалам вино, они немного посидели, молча, внимательно глядя друг другу в глаза. Сконцентрированный, чуть прищуренный взгляд Павлы забавлял Тиму. Он держался, как мог, но надолго его не хватило. Широкая, от уха до уха, улыбка озарила Тимино лицо, придав ему детское выражение, и он прыснул, прерывисто выдыхая носом. Павла смутилась и стала совсем серьёзной.

- Что? – ожидая подвоха, удивилась она.

- Да так, - помотав головой, ответил Тима, - шутка вспомнилась. Как любит приговаривать мой тренер: пуля – один из способов передачи мысли на расстоянии.

- И что в этом смешного?

- Ничего. Но ты так на меня смотрела, что я подумал, будто ты хочешь меня или убить или о чём-то рассказать.

- Я действительно хочу тебе кое о чём поведать, но только после ужина. Хорошо?

- Как скажешь, - охотно согласился Тима. – А теперь я скажу тост, который мне давным-давно поведал уже тогда старый армянин…

Романтикой ужин не отличился, пролетев быстро и оставив на старой скатерти следы соевого соуса. После второго бокала Павла размякла, разболталась. В своих речах она была непоследовательна, от детства перескакивая сразу к службе и обратно, и складывалось впечатление, будто прочие годы жизни для неё совершенно ничего не значили. Она словно сознательно вычёркивала их, чаще всего упоминая отца, реже – сестру, и ни слова не произнесла о матери. Тима слушал, поддакивал, делая для себя всё новые и новые выводы, однако в очередной раз убеждался, что все женщины просты и примитивны одинаково, стоит лишь ключик к ним подобрать. В минуты её затишья он тоже рассказывал о чём-то для него значимом. Его жизнь также делилась на два этапа: до и после Алисы, о которой он, разумеется, тактично умалчивал. Павла просила его больше рассказывать о детстве, школе, особенно о первой любви. Тяжело было ему отвечать, скучно, местами противно, потому он тоже перескакивал с темы на тему и бомбил её встречными вопросами.

Наконец подобрались к главному.

- Ты, кажется, хотела мне о чём-то поведать, - ленно протянул Тима, всем своим видом давая понять, что устал от пустой болтовни.

- Да, я хотела поговорить с тобой о Ромке.

- О-о-о, это бесконечная тема для разговоров.

- Я виделась с ним в субботу.

- Знаю, - ехидно улыбаясь, весомо утвердил Тима.

- Так вот он ко мне приставал. Только не говори, что и об этом знаешь.

- Знаю. Но тебе показалось. Просто порой он ведёт себя действительно опрометчиво.

- А если бы я сказала, что изменила тебе с ним?

- Я бы рассмеялся тебе в лицо.

- Почему?

- Потому что не поверил бы.

- Почему?

- Потому что уверен в тебе.

- А в нём?

- Тем более.

Это «тем более» взбесило Павлу. Она заёрзала на месте, в привычной для себя манере помяла пальцы. Тима понял, что сглупил, но деваться было некуда.

- А если бы «это» случилось у нас ещё до тебя? – насела на него Павла.

- Исключено. У нас с Ромкой совершенно разные вкусы, и ты ему не подходишь. Да и вообще, что за вздор ты несёшь? К чему всё это? Мне такие разговоры не нравятся.

- Не обращай внимания, это действительно бред. А Ромка, между прочим, действительно прелесть. Только ты ему об этом не говори, а то он возгордится.

- Возгордится, - хмыкнул Тима. – Не возгордится, потому что он и так об этом знает.

Глава 28

***

Минувший вечер оставил в сердце Павлы двоякое чувство. Ещё большее смятение он поселил в её уме. С одной стороны, всё складывалось сладко да гладко, как и было задумано, как хотелось и мечталось: она осталась у него и они договорились уже сегодня начать потихоньку перевозить её вещи. Но с другой стороны, отсутствовала очевидность. Не поддавшись на провокацию, Тима сломал её игру. Оставаясь непоколебимо уверенным и в друге и в ней, он вышел из зоны простейших манипуляций, на корню подрубив рычаги воздействия.

Тяжкие думы овладели Павлой. Для себя она всё уже решила. Мужественный и решительный Ромка, красавчик и балагур, мог стать отличным любовником, но на роль мужа не подходил по определению – всего в нём было как-то даже слишком. Она знала, что его предательская влюблённость пролетит быстро, даже следа не оставит, и задавалась вопросом: «А дальше что?». А дальше ничего. Возраст. Надо устраивать личную жизнь. А Тима – другое дело. Да, конечно, он оказался не таким милым простачком, каким представлялся поначалу. Скромный, тщетно скрывающий свои чувства, на проверку он проявил необычайную хитрость и хладнокровие. С одинаковой лёгкостью он шёл на поводу, что, казалось, даже доставляло ему удовольствие, и в ту же минуту мог сказать строгое «нет», от всего откреститься и безразличным видом изобразить отречение от всего сущего. К тому же он был чуточку скрытен, а значит, непредсказуем, опасен. В этом и заключалась его сила, которая притягивала и отталкивала, но вместе с тем вселяла уверенность.

Одна была проблема – дружба. Многолетняя дружба, обернувшаяся общими деньгами. Собственно, мужские финансовые возможности во главу угла она никогда не ставила, но и значимости их не принижала. Понимала, что её место только третье – после дружбы и денег. И такое положение вещей больно било по ревнивому женскому самолюбию. Надо было искать выход из сложившегося положения. И что оставалось делать, если посеять раздор и смуту не удалось, и ситуация сама собой не решалась?

Временами её мучало странное чувство, отдалённо напоминавшее угрызения совести. Иногда оно перерастало во что-то большее. Совесть – это апперкот от собственной неразумности, нанесённый после финального гонга. Такие удары ломают дух, но с ног сбивают лишь тех, кто склонен к суициду. Павла была из другого теста, бездрожжевого, что ли. Что-то в ней бродило, но не поднималось. Оно таилось в глубине, оно ждало.

Павла корила себя за свою подлость, но ничего поделать с ней не могла, приходя к выводу, что ей остаётся только занять наиболее выгодную в перспективе позицию и планомерно отсекать всё лишнее.

Но у жизни на её счёт сложилось особое мнение.

***

В последних числах октября они втроём отправились на полигон. Прогноз не обманул, день выдался удачным: солнце, штиль, атмосферное давление в норме, что для данного календарного периода редкость. И только в стылом воздухе повисло напряжение.

Сильнее всех тревожился Ромка. Ещё накануне, до того как Тима с Павлой начали зазывать его пострелять, его вдруг потянуло куда-то. Остро захотелось уехать, испариться, никого не видеть и ничего не слышать. Эта тяга была ему хорошо знакома. Она всегда приходила на рассвете, лишая сна и оставляя сухую горечь во рту. Он просыпался с этим ощущением, чувствуя себя разбитым и беспомощным. Не помня снов, долго лежал и о чём-то думал, а после не мог понять, о чём именно. Обычно в такие дни еда не лезла в глотку, но если случалось иначе, то хотелось чего-нибудь копчёного, колбасы или сала.

В то утро ему захотелось копчёной рыбы. Это было странно, ведь рыбу он не любил в принципе: ни есть, ни ловить. Отмучавшись от бесплодных размышлений, он встал наконец, заварил крепкий чай. Им овладели воспоминания о службе, чего давненько уж не случалось. Вспомнилась ушедшая в горы и не вернувшаяся группа спецназа. Ему показалось даже, что именно после того случая он и испытал впервые эту странную тягу. Впрочем, это было не точно, и он попытался переключиться на поиски источника этого явления. Получилось плохо. Точнее, не получилось вовсе. Одно радовало, что надолго эта тяга никогда не задерживалась и в последние годы посещала совсем уж редко.

Утром на работу пришёл Тима. Он был бодр, на подъёме. В последнее время он всегда был таким. Ромка ему даже немного позавидовал вслух, на что Тима отшутился: пора, мол, и тебе уже остепениться, о женитьбе задуматься, тогда и сил больше оставаться будет, и вообще – приходящая бодрость по утрам лучше, чем уходящая женщина.

А в обед на такси приехала Павла. Тима снова крутил свои рулеты, с зеленью, но теперь уже с каким-то паштетом. Ромка поморщился. Влияние на друга женщины с каждым днём становилось всё более очевидным. Она навязывала свои идеи, вкусы и предпочтения. Тима их принимал и невольно втягивал в это и Ромку. Так, к паштету он относился ещё хуже, чем к рыбе, но промолчал. А потом они начали склонять его к «пострелять».

Тяжело было, но он давно уже отвык от приятной тяжести оружия, от упругих толчков в плечо и хлёстких ударов по ушам. Раз в полгода доставал отцовскую помпу, на себя перерегистрированную, чистил, смазывал и убирал обратно в сейф. К Тиминому увлечению он относился с пониманием и снисхождением, на все рассказы и доводы пожимал плечами, от приглашений посетить стрельбище отмахивался. Но когда к уговорам присоединилась Павла, устоять не смог, согласился, отметив лишь, что для себя-то они всё уже решили, и его согласие, равно как и отказ, мало что для них значат…

На полигоне у него обострилось восприятие действительности: и дневной свет как-то больно по глазам резанул, и чужие выстрелы вязли в ушах. Павла стояла рядом, заложив руки за спину, и молчала, искоса бросая на него редкие взгляды. С того вечера, как она пришла к нему в сервис, многое в ней изменилось. В частности, она стала молчаливее. Да и тет-а-тет они больше не встречались. Но когда они были втроём, видимость благополучия она сохраняла уверенно. Теперь же, когда Тима ушёл развешивать мишени, она стояла, как наэлектризованная. Казалось, коснись – током зашибёт.

На стометровом рубеже Тима раскатал рулончик зелёной ремингтоновской мишени и прикнопил его к деревянному щиту. Обернулся, зачем-то помахал рукой. Павла, сухо улыбаясь, ответила ему тем же, и он потопал дальше – на двести метров.

- Сказать что-то хочешь? – вдруг, резко выпалил Ромка.

Павла кивнула.

- Да, только не знаю, как начать.

- Начать – не кончить.

- В смысле?

- Пошлость сказал, проехали, - поморщился Ромка.

- Ты стал груб. Не замечаешь?

- Нет, не замечаю.

- Ты злишься на меня, потому что влюблён, а я увожу у тебя друга?

- Вздор.

- Нет, не вздор. Мне кажется, ты ревнуешь. Я только не могу понять кого.

- Вот потому что вздор, потому и понять не можешь. А влюблённость – это так, - махнул рукой Ромка, - проходящее.

- Да, - соглашаясь, подтвердила Павла, - именно когда проходит влюблённость в людях часто и поселяется злоба. Ты меня разлюбил?

- Ты совершила ошибку, и я очень тебе за это благодарен.

На второй сотне метров Тима развернул ещё одну мишень, снова обернулся, но тут же поплёлся дальше.

- Вот об этом я и хотела поговорить, - смущённо улыбнулась Павла и подступила на шаг ближе. – Я тоже тебе благодарна за то, что ты отказал мне тогда. Не знаю, что на меня нашло, только я себе места с тех пор не находила.

Ромка посмотрел на неё с укоризной, помотал головой, вздохнул.

- Только не говори, что знаешь, - усмехнулась Павла.

- Знаю.

- Ты отвечаешь, как Тима – всё знаешь.

- Это нормально. Ты тоже скоро будешь так отвечать.

- Почему?

- Это заразно, и потому что у нас троих никого больше нет…

Дойдя до трёхсотметровой отметки, Тима закрепил на щите взрывные мишени – красные тарелочки, девяносто миллиметров в диаметре. Полюбовавшись получившейся «ромашкой» из десяти тарелочек, ещё медленнее, чем туда, чтобы не сбивать дыхания, побрёл обратно.

Трудно было не заметить, что за время его отсутствия что-то произошло. Ромка так и стоял, как спелёнатого младенца держа на полусогнутых руках его закованную в чехол винтовку, только сощурился весь, губы поджал. Павла тоже была хороша: отступила от него, отвернулась, носком ботинка ковыряла стреляные гильзы. «Наверное, не поделили что-то, - подумал Тима, - ну и пусть сами разбираются. Нянька я им, что ли, или миротворческий контингент?». Он всё понимал, но, не видя угрозы, решил не вмешиваться. В конце концов, с женщиной всегда можно расстаться.

Раскатав на рубеже полотно зелёного брезента, он расчехлил винтовку и заботливо положил её перед собой. Достал из рюкзака коробку с патронами. Внимательно осматривая каждый, набил ими магазин. Снова взяв винтовку, примкнул его, улёгся поудобнее, поёрзал. Оперев цевьё на рюкзак, отщёлкнул колпачки прицела, на пол-оборота прокрутил барабанчик вертикальных поправок, вернув его на «ноль». Прильнув щекой к прикладу примерился, прицелился, медленно потянул затвор на себя и отпустил. Это был очень важный момент: лязг затвора возбуждал, разделяя время и события на то, что было «до», и то, что будет «после».

- Готов? – спросил он Ромку.

- Давай, - ответил тот.

Ромка расположился слева от него, прилипнув к окуляру пятидесятикратной «трубы». Оба понимали, что смысла в этом нет, - на ста метрах Тима и в свой «Найтфорс» прекрасно увидел бы попадания, - но раз уж «труба» была, то грешно ей не воспользоваться.

Раздался выстрел.

- Девятка, строго вниз, по краю, - отрапортовал Ромка.

- Вижу.

Снова грохнул выстрел.

- Касание.

- Вижу, - раздражённо бросил Тима, наблюдая как две пробоины касаются друг друга. – Трофейный порох, чёрт его.

Услышав это, Ромка удивился и отпрянул от «трубы».

- Не боишься? – спросил он, глядя на друга.

- Не впервой, - после третьего выстрела ответил Тима, ставя винтовку на предохранитель. – Другого всё равно нет. Последнюю банку урвал в магазине, так закончилась уже. Стреляю тем, что есть.

- А если рванёт?

- Не должен. Бывает, конечно, детонирует маленько: то гильзу порвёт, то капсюль вылетит, но это ерунда, один на сотню – мелочь, зато результат стабильно изумительный.

- Ну да, ну да, - нехотя, с сомнением поддакнул Ромка.

Опасность копаного пороха он сознавал в полной мере. Патроны и на армейских складах-то хранятся сорок лет, а уж за без малого восемьдесят в земле с ними может произойти что угодно.

- Да нормально всё будет, - заверил его Тима, - я порошку поменьше сыплю, для надёжности.

Он несколько раз щёлкнул барабанчиком вертикальных поправок, смещая точку попадания в нужное место, потрогал срез ствола у дульного тормоза, и отстрелял контрольную серию из четырёх выстрелов.

- Вот теперь порядок. Следующий.

Тима отложил винтовку, перекатился через правое плечо, встал. Ромка с Викой переглянулись, решая, кто будет следующим.

- Давай, покажи класс, - сказала Вика.

Ромка снайпером никогда не был. В армии ему несколько раз приходилось стрелять из «СВД», но результаты были средненькие, что для себя он считал постыдным. Нетерпение, импульсивность, и даже некоторая огневая злость заставляли его торопиться, отрицательно сказываясь на меткости. Наверное, именно по этой причине он любил автомат, и в боевых условиях всегда стрелял «двойками», как научил его капитан. Но на такой дистанции, да с современной высококлассной оптикой, смазать было бы трудно, и он, глазом не моргнув, занял позицию.

Пули легли куда надо, но группа растянулась по горизонту до трёх «углов», - почти девять сантиметров, - ровной строчкой пробоин прочертив весь центральный круг.

- Для первого раза неплохо, - глядя в трубу, заметил Тима, - только правую руку зря напрягаешь – «Светка» автоматного хвата не любит.

- Сейчас проверим, - сказал Ромка, отщёлкнув магазин и набивая в него четыре патрона.

Он отстрелялся, и снова проделал это быстро. Все пули вновь оказались в десятке, но их также сильно рассосало.

- Торопишься, - протянул Тима, - ствол сильно греешь.

- А дай мне посмотреть, - Вика оттеснила его от «трубы». – А что, по-моему, отличный результат. Окажись там враг – был бы мёртв.

- Ага, четыре раза умер, - хохотнул Ромка, хоть и было ему не смешно. – Но всё равно приятно, когда тебя хвалят, а не критикуют.

- Я старалась, - кокетливо ответила Вика и слегка толкнула его ботинком в бок. - А теперь уходи, сейчас я вам покажу как надо.

Ромка послушно уступил ей место. Поднялся, отошёл в сторону, закурил. Тревожное чувство его не покидало. Слушая, как Тима подробно её инструктирует, подобрал несколько гильз, понюхал их и принялся внимательно изучать. Финские «VPT», все тридцать восьмого года. Почищенные от окислов, покрытые ровной бурой патиной, латунные гильзы были ещё тёплыми. Одна из них треснула по скату и сильно закоптилась, у другой отвалилась кромка дульца. Ромка вспомнил что-то из Тимкиных рассказов, будто латунь дубеет со временем, оттого и трескается, поэтому гильзы надо отжигать, а советская латунь вообще говно, затем и ездит он за финским «хламом», хоть и любит его винтовка гильзы биметаллические и проч.… Поднеся гильзу к губам, он дунул в неё. Раздался высокий протяжный свист. Тима, бросив на него кроткий взгляд, поморщился такому ребячеству. Пожав плечами, Ромка отбросил две гильзы, третью положил в карман – без повреждений, снова пойдёт в переснаряд, а остальные Тима пусть собирает сам.

Вика лязгнула затвором. Чтобы не быть оглушённым выстрелом, Ромка поспешил отойти, и встал у неё за спиной и чуть сбоку. Подивился пластичности её тела, принявшего несколько странную для стрельбы позицию. «Неужели удобно так изгибаться? - подумал он. – Красиво, конечно, но как-то даже пошло».

- А-гонь, - скомандовал Тима.

И тут…

Что произошло, в первую секунду не понял никто. Вроде как прозвучал выстрел, только резкий какой-то и чересчур раскатистый. Во все глаза глядевший на мишень Ромка, будто мог что-то увидеть на таком расстоянии, боковым зрением отметил, как дёрнулась Вика. Тут же, подивившись странному «выстрелу», оторвался от трубы Тима. Он хотел что-то крикнуть, но голос пропал в скованном горле. Тима отшатнулся, вскочил. Ромка первым делом почему-то посмотрел именно на него. Отбросил папиросу. В это же мгновение раздался не то стон, не то хрип, быстро перешедший в душераздирающий визгливый крик отчаянья и нестерпимой боли.

Ребята бросились к Вике.

Она вытянулась в струнку и лежала неподвижно, обхватив лицо руками, уткнувшись головой в землю. Тима схватил девушку за плечи, хотел перевернуть, но Ромка оттолкнул его, оттеснил, чтобы не мешался. Он всё осознал первым. Стремительно растекавшаяся по плотному брезенту лужица алой крови сомнений не оставляла.

Вика кричала ещё секунд пять-шесть. Когда воздух в лёгких закончился, она забулькала в собственной крови. Её тело передёрнулось, изогнулось. Сгорбившись, и снова ужасающе завыв, она попыталась подняться на колени, но не удержалась и завалилась набок, прямо Ромке на руки. Ополоумевший Тима, теперь тоже сообразив, но всё ещё не в силах принять того, что произошло, в полнейшем смятении несколько раз метнулся в разные стороны, но потом всё равно опустился на колени рядом с ними. Трясущимися руками он зачем-то вцепился в Викины локти, но Ромка хлёстко ударил его по лицу, заорал:

- Скорую, мудак, скорую!!!

На полигоне все уже поняли, что случилось ЧП, и что-то кричали, бежали к ним. Не попадая в цифры, матерясь, Тима судорожно пытался набрать «112» и, когда получилось, тоже кричал в ответ на спокойные вопросы оператора. Ромка слышал все голоса, но слов уже не разбирал. Не отрываясь, он смотрел на кровавое месиво, на свисающий из-под правой ладони девушки лоскут кожи и того, что некогда скрывалось под ней…

Когда Вику на носилках понесли в карету скорой помощи, он придержал Тиму, увязавшегося было за медиками и любопытствующими. Сильным ударом под дых сбил его с ног, схватил за шиворот и принялся таскать по стылой осенней земле, приговаривая:

- Я же тебе говорил, урод? Говорил? Говорил?!

Нанеся ещё несколько ощутимых ударов, он зло сплюнул, поднял друга и пинками погнал в карету.

- С ними поедешь, а я здесь пока разберусь.

Вернувшись на рубеж, он взял в руки раскуроченную винтовку. Впрочем, диагноз был ему ясен и без этого: патронник разворочен, прицел отвалился, затвор перекошен и заклинен в заднем положении, крышка ствольной коробки отсутствует. Очевидно, именно отлетевшая крышка и ударила девушке в лицо.

Что делать в подобной ситуации дальше, он не знал. Будут искать виновных или всё спишут на несчастный случай? Производителю, выпустившему оружие на гражданский рынок, претензий не предъявишь. Смухлевать, подтасовать факты, ради обвинения какого-нибудь патронного завода, не выйдет с чисто технической точки зрения. И как поступить?

Чтобы выстроить дальнейшую линию поведения, а главное – вывести из-под возможного удара Тиму, он позвонил Смирнову. Внимательно выслушав сбивчивый рассказ, Вовка тоже оказался озадачен. Он велел никуда не звонить и оставаться на месте, дожидаясь его приезда; если инициативу проявит администрация стрелкового клуба – никаких показаний ментам не давать, оружие не предъявлять, тянуть время наивным вопросами, в случае применения силы и санкций – оказывать сопротивление, можно даже силовое. Короче, держись, от всего отмажем.

Чтобы не смотреть на кровь, Ромка скатал брезент и отшвырнул его в сторону. С сожалением отшвырнул, с болью – это себя он привык не жалеть, но не так уж много на свете было людей, чья кровь ему была дороже собственной. Не выпуская винтовки из рук, снова закурил. Табачная горечь резала пересохшее горло. Это противное ощущение несколько отвлекло его неприятных мыслей, он даже пожалел, что накрутил папирос в запас. Вообще с появлением Вики он снова стал больше курить, особенно по вечерам.

Все куда-то исчезли. Вокруг стало пустынно и тихо, лишь мелкая птаха скакала вокруг него по жухлой траве и пронзительно чвыркала. Трёхсотметровый участок стрельбища, ещё недавно вызывавший в глубине души нечто тягуче-ностальгическое, стал навевать тоску. Опираясь на винтовку как на короткий костыль, Ромка стоял, широко расставив ноги, и взглядом сверлил расставленные мишени. В голове скакали бешеные мысли, в памяти всплывали образы и давно забытые лица. Он даже не сразу заметил, как исчезло то тягучее чувство, которое мучало его с самого утра, а когда подумал об этом, оно вернулось. Или ему лишь хотелось, чтобы оно вернулось?..

Глава 29

***

Лицом хирург выглядел молодо, только морщинки возле глаз его немного старили. Не старили даже, скорее, умнее делали, циничнее и жёстче. Ромке этот тип в белом халате и с висящей на левом ухе маской сразу не понравился: неправильный он был какой-то, не сердечный. То ли дело Виктор Васильевич, того и усы молодили, и морщины добрили.

Его щуплое тело, с непропорционально короткими руками и маленькими ладошками, заметно сутулилось. Медицинская шапочка перекосилась и съехала на затылок, обнажив высокий лоб и умные залысины.

Когда хирург говорил, его тонкие губы кривились так, будто эти слова он произносил по десять раз на дню, и они давно уже ему опротивели, и он делает огромное одолжение, произнося их снова. А слова-то были страшные.

- Широкое рассечение кожи, повреждены скуловая и круговая мышцы рта, трещины в скуловой кости и верхней челюсти, - монотонно, как по учебнику, бубнил он. – Кроме того рассечены обе губы, выбиты центральный и боковой резцы справа.

Слушая его, Тима как сидел, так и продолжал сидеть на железном стуле, обхватив руками голову, только тяжело дышать перестал, чтобы ни одного слова не упустить. А Ромка стоял напротив хирурга, - на две головы его выше и в полтора раза шире в плечах, - и чуть подался к нему, угрожающе нависая над эскулапом.

- Это я и так понял, доктор, - процедил он. – Вы лучше скажите, что дальше.

- А дальше – рутина, - устало выдохнул хирург. – Кости я починил, кожу зашил. Мышцы тоже восстановятся, правда, я думаю, что мимика всё же будет нарушена.

- Насколько сильно?

- Трудно сказать. Тут ведь дело не столько в силе, сколько в явно выраженной асимметрии левой и правой половин лица. Ну и шрам, конечно же, останется, не такой широкий, как я поначалу опасался, но достаточно глубокий, рубцеватый.

- А зубы? – встрепенулся Тима.

- А зубы – не наш профиль. И вообще, сейчас это меньшее из зол и последнее, о чём стоит думать.

- То есть, всё не так уж и плохо? - натянуто улыбаясь, спросил Ромка и, чтобы поддержать, потрепал сидящего рядом Тиму по загривку.

- Честно?

- Ну а как же ещё?

- Нет. Что-либо утверждать с точностью можно будет лишь тогда, когда спадёт отёк, но скуловая кость повреждена сильно, и при том, что лицо у девушки не сильно мясистое, думаю, небольшой провал в районе кости будет заметен. Да и шрам такой глубины начисто ни один «пластик» не зашлифует.

- Пустите меня к ней! – Тима вскочил и настойчиво попёр на хирурга, но Ромка его отсёк.

- Не надо, Тим, она от наркоза ещё не отошла, спит.

- Мне надо!..

- Не надо, - прошипел Ромка, ухватил его за грудки и силой вдавил обратно в стул.

- Ваш друг совершенно прав, - вмешался хирург, снисходительно глядя на Тиму, - да и зрелище там не очень приятное.

- Твоё какое дело?! – закричал на него Тима. – Моя жена, хочу – смотрю, не хочу – не смотрю! Нашёлся тут, докторишка ссаный. Я таких как ты знаешь где вертел? Знаешь?!

Казалось, эта тирада позабавила доктора. Он даже выправился немного, приосанился, лениво склонив голову, но внимательно вслушиваясь во всё, чем его поливают.

- Я её в Швейцарию увезу, или в Америку, - продолжал взвиваться Тима, - или где там лучшие врачи прячутся?! И всё ей сделают, даже лучше, чем было! Понял меня, ты?!

Хирург пожал плечами.

- В Корею, - спокойно ответил он, - везти надо в Южную Корею. И зайдите ко мне, когда успокоитесь…

Но успокоившись, Тима сник. Им овладели страх и слабость. Слабость самой губительной формы – самоедливое отчаяние. Во всём он винил себя, в чём, безусловно, и был прав. Ромка его утешал, но все увещевания о том, что Смирнов разберётся и никакого дела возбуждено не будет, даже показаний давать не придётся, работали слабо. Не законная сторона волновала Тиму и даже не вопросы справедливости.

Его приземлил сбитый порыв увидеть Павлу, и теперь он прекрасно понимал, что ему просто-напросто не хватит мужества зайти в палату и увидеть её, заговорить. Как посмотрит она на него, что ответит? Что делать, если отвернётся, промолчит? Больше всего он жалел, что не сделал ей предложение раньше – тогда и вертеться бы не пришлось, и пути отступления были бы отрезаны. А теперь? Теперь же Тима понимал, что зайти всё равно придётся и, сам себе не желая признаться, сознавал двоякость своего положения. Предложишь замуж – может счесть, будто из жалости. А жалость, сука такая, не только мужчин унижает. А предложить всё одно придётся, и лучше раньше, чем позже. А куда деваться? Не бросишь же её. Кому она нужна теперь? Уродина, калека. Не предложишь – тоже плохо, может решить, будто страшишься её и стыдишься. Уж лучше бросить. Сразу. Но бросить нельзя…

Круг размышлений замкнулся, и в центре его, на огне ответственности, полыхала совесть.

Поэтому и к хирургу Ромка пошёл один. Обратно вышел наморщенный, как строчок. Нагрузил его костоправ по полной: и про пластику рассказал, про количество возможных операций, и про их возможные последствия, про сроки реабилитации, и про цены. Последний пункт удивил Ромку сильнее всего – он, конечно, был о дороговизне наслышан, но что настолько финансовые тучи сгустятся, предположить не мог. Оттого одномоментно и задумчив стал не по годам. Считал, прикидывал на ходу. Так напрягся в своей математике, так брови нахмурил, что, окажись рядом сторонняя наблюдательница, вмиг углядела бы знакомую морщинку, выразительно прочертившую лоб.

Выйдя из кабинета, он молча прошёл мимо Тимы, даже не взглянув. Шёл по ярко освещённому коридору медленно, почти крадучись, как впотьмах. Навстречу ему, суетясь, спешили женщины в синей форме и чепцах. Двое в штатском, понурив головы, сидели на лавочке возле двери очередного кабинета; один из них раскачивался в такт неслышимому окружающим ритму.

Чуть проводив друга взглядом, Тима встрепенулся и вскочил. Ему вдруг показалось, что он всё понял. Не понял только, что именно «всё», но Ромкина хмурость вдруг навалилась и на него, придавила, выжимая слезу потерянности. Тима поспешил за ним следом. А Ромка всё шёл, ссутулившись, по длинному коридору, в конце которого, над широкими дверьми, светилась строгая и трагическая надпись, прочитать которую Тима, как ни силился, не мог – не то от слёз в глазах мутилось, не то от отчаяния забылись буквы.

Пока они были в больнице, на улице стало сыро. После карболки (или чем так воняет во всех советских медучреждениях?) смрадный городской воздух казался грозовым и горным. Вокруг сигналили машины. По своим скорбным делам топтали куда-то прохожие. Корпуса НИИ им. Джанелидзе и в солнечный день выглядят не очень-то оптимистично, а уж теперь… в общем, пожёвывая нижнюю губу и ощущая себя отрыжкой мрачного здания, на выходе Ромка дождался, пока Тима нагонит его, и сказал:

- Это будет дорого.

- Насколько? – бесцветно, словно ничему уже не удивляясь, спросил Тима.

- Не знаю точно, но у нас столько нет.

- Я машину продам.

- Капля в море…

- А если квартиру?

- А жить ты, где собираешься?

- Вернусь к маме, она против точно не будет, - попытался пошутить Тима, но ему и самому смешно не стало.

- А потом? Жену куда приведёшь, тоже к маме? Она и тогда не будет против? – как-то зло, с вызовом, спросил Ромка, и тут же добавил: - Или ты жениться уже не намерен, а?

Смерив взглядом смутившегося Тиму, он презрительно сплюнул.

- Будем продавать бизнес. Точка, - заявил, как отрезал, Ромка.

- Думаешь, он кому-нибудь нужен?

- Кому-нибудь…

- А этого хватит?

- Вытрясем, сколько надо будет и ещё вдвое! Поехали, - бросил Ромка, и первым шагнул в сторону парковки.

Но Тима не двинулся с места, лишь бросил ему вслед:

- Я остаюсь. Мне её увидеть надо…

***

- Надо тряхнуть одного гражданина.

- Как трясти будем?

- Так, чтобы синяков не осталось.

Смирнов хмыкнул, и его лицо скривилось в довольной гримасе. Он давно начал подозревать, что с Ромкой что-то происходит, зреет в нём что-то нехорошее, и рано или поздно этот нарыв должен был вскрыться. И вот дождался.

- А в роли Буратино кто? – выделив «кто», спросил Вовка.

- Депутат муниципального образования… - начал Ромка, но Смирнов его перебил, продолжив.

- …города Пушкин, Дмитрий Павлович Лобанюк, - и тут же подвёл итог. – Ничего не выйдет.

Ромка даже не удивился. Он давно привык, что Вовка работает на опережение головой, несмотря на внушительные кулачищи. Но всё же наивно задал единственно возможный глупый вопрос:

- Почему?

- Потому что за ним стоят наши люди.

- И давно он стал «вашим»?

- Я не сказал, что он «наш», я сказал – «наши люди», а его «своим» никто не считает.

«Вот так вот, - подумал Ромка. – Из инженеров да в депутаты с двойной неприкосновенностью. Как это мило, как просто. Раша-федераша – страна возможностей».

- Однако, - продолжил Ромка. – Ну а если по-хорошему?

- Что предлагаешь?

- Бизнес хочу продать. Размах у нас не очень большой, но пару миллионов в месяц через сервис пропустить можно.

Деятельность депутата Лобанюка была в Царском Селе на виду. Правда, только деятельность – самого Димона и в лицо-то мало кто знал. Когда и откуда он возник на местной политической арене – оставалось загадкой. Впрочем, кого это теперь интересует? Тупые людишки подобными вопросами не интересуются – они тупо завидуют. Люди же приличные умело скрываются, делая вид, будто дерьма не замечают, умудряясь при этом двумя руками прикрывать уши, глаза и рот одновременно – ни видеть, ни слышать ничего не хочу, а разговаривать – тем более. Отличный пример современного общества: уроды – в большинстве и почёте, в то время как нормальных людей днём с огнём не сыщешь.

А Лобанюк… ну что Лобанюк? У него протекция, его куда надо примазали – к правящей партии. И сделали это не просто так и не для его же блага, а дабы деньги через него отмывать. Этакий зицпредседатель Фунт образца двадцать первого века – человек государства, гражданин видный и деятельный, только подневольный и ничего не решающий. Такой себе самодеятельность позволить не может, а запахнет жареным – поставят на размен.

За последний год Димон сделал для города много. Ну как для города… для людей. Но не для народа, а для тех, у кого есть деньги и которым надо ещё больше. Все проекты, которым он содействовал, носили исключительно коммерческий характер. Организаторы проектов – его покровители, он сам – ликвидатор бюрократических препон. Идеологическая подоплёка проста, как спаивание девятиклассницы с последующим её использованием: частные лица вкладывают частный же капитал в то, что приносит прибыль государству, государство же, в лице Лобанюка Д.П., нагибает уже действующих игроков рынка, заботящихся исключительно о собственном кармане.

Обратная же сторона луны, как ей и положено по законам галактики, остаётся в тени. Рано или поздно новоявленный монополист начинает страдать «за веру, царя и отечество» и требует поддержки у государства. Поскольку иных действующих лиц на сцене нет и не предвидится, государство, опять же в лице и стараниями Лобанюка, помогает. А куда деваться?

Фокус заключается в том, что фирма с копеечным уставным капиталом продолжает сидеть на самоокупаемости, в то время как денежки бюджетные даже утечь не успевают – испаряются, аки проспиртованные. Тем временем количество фирм растёт. Они оккупируют всё, что только возможно в небольшом туристическом городке.

Всё да не всё. Где обслуживается административный автопарк – вопрос.

Этот-то вопрос и заставлял Ромку задумываться. С тех самых пор заставлял, как узнал он об этой схеме от Павлы, в свою очередь углядевшей подробности в следственных материалах по делу одного из опальных фигурантов. Вопрос, в случае своего разрешения, пах хорошими барышами, причём даже велосипед изобретать не требовалось. Всё уже было готово. Одна проблема – Тимофей. Он тоже и тогда же узнал об этом деле, но в серьёз не воспринял, давно открестившись от Димона Лобанюка и знакомства с ним.

Тиму вовлекать в это дерьмо Ромке не хотелось. Впрочем, следовало признать, он бы и не согласился. Тима – моралист, романтик, он самодостаточен и, если доведётся, будет довольствоваться тем, что имеет, а на сотрудничество с властями ни за что не пойдёт, даже под угрозой финансового краха.

Ромка меркантильным тоже никогда не был. Его волновало иное – застой. Тихая реальность постылого бытия. А он хотел движения, встряски. Шага вперёд. Пусть даже в пропасть.

Смирнов вдруг понял это.

- И всё? Я-то думал… - усмехнулся он. – Если тебе нужны деньги, деньги будут, и ничего продавать не придётся. Надо только согласиться на чужие условия. Но ты ведь на это не пойдёшь?

- Мне надо много и сразу, - игнорируя вопрос, ответил Ромка.

- Не пойдёшь ведь? – настоял на своём Смирнов, ни секунды не сомневаясь в ответе…

***

Когда вернулся Тима, было уже поздно. Устало горели во дворе красноватые фонари. Крупные капли редкого дождя раздражающе стучали по подоконнику. Глухая октябрьская ночь вступила в свои права, отнимая надежды и ничего не оставляя взамен.

- Это не лицо, - глухо, не своим голосом, исходящим из самой утробы, произнёс Тима. Он потрясал головой в такт своим медленным словам и не отрывал взгляда от полированной столешницы.

Ромка держался показательно бодро.

- А что? – ухарски усмехнулся он.

- Я хотел сказать – не лицо человека.

- А кого?

- Не знаю. Там лица вообще не видно – сплошь бинты. Разве бывает человек без лица?

- Ещё как, - утвердил Ромка. – Я однажды труп видел, так ему пуля за правым ухом вошла, снизу, а на выходе такое получилось, что словами и не опишешь.

- Спасибо, - по-прежнему не проявляя эмоций, ответил Тима, - твои романтичные истории всегда вселяли в меня оптимизм и жажду жизни. Делать-то чего будем? – добавил он и поднял воспалённые глаза.

От рождения не склонный к сопереживанию, Ромка держался из последних сил. Эти глаза его добивали: белки покраснели, а радужка казалась серой, словно выцветшая, как у некоторых слепых. Такие глаза ему уже приходилось видеть раньше. Тогда парень-срочник так перепугался в бою, что связь с собственным разумом утратил. Он всё сидел в лазарете, несколько суток не спавши, сверлил мутным взглядом пол, монотонно кивая головой, и циклично бубнил под нос какие-то заклинания. А потом его увезли. Виктор Васильевич сказал тогда: «Парадокс: кукушка улетела с перепуга, а обосраться не сумел. Удивительно. Первый раз с таким сталкиваюсь».

Теперь всё повторялось с Тимой. Не было боя, не настали ещё бессонные ночи, а нервы уже сдали. И если бы не здравый насущный вопрос – делать-то чего будем? – можно было решить, что он тоже свихнулся. Возможно, так было бы даже лучше, проще. Сдать больного куда следует, и решай всё сам. Теперь же приходилось отвечать.

- Как я уже сказал днём – продадим бизнес. Только обманул я тебя немного – не с кого тенге трясти, да и покупателя тоже нет.

- Не успеем, - устало выдохнул Тима и снова уставился в пол.

- Почему же не успеем? Врач сказал, что время есть, пока шрамы не зарубцуются.

- За-руб-цу-ют-ся, - по слогам повторил за ним Тима, - шра-мы. – И уже живее переспросил: - А деньги?

- Я так прикинул, должно хватить. Мои сбережения – на реабилитацию, твои – в резерве, на всякий пожарный.

- А, может, наоборот?

- Нет, вам ещё жить на что-то надо. Ты же ей предложение сделал, а?

Губы Тимы дрогнули, на щеках обрисовались маленькие ямки. Но он ничего не ответил, спросив:

- А как же ты?

- А мне поступило предложение, отказаться от которого я не мог…

Эпилог

Утром первого декабря из аэропорта «Пулково» отбыл борт за номером RA-85797. Двое его пассажиров привлекали всеобщее внимание.

Парочка была колоритной: он – испепелял окружающих ненавидящим взором из-под опухших век, она – старалась на людей не смотреть вовсе. Вид у молодой женщины был гордый, но невозможно было не заметить, что это напускное. Она просто стыдилась своего лица. Многочисленные красные шрамы на её правой щеке были кривы и уродливы сами по себе и становились ещё ужаснее, когда лицо перекашивалось гримасой нарушенной мимики. Поэтому она молчала и старательно подавляла любые эмоции.

А эмоций было много. Была, конечно, радость. Женщина полтора месяца провела в различных клиниках Петербурга: когда восстановилась скуловая мышца, выяснилось, что повреждён какой-то нерв, и если это не исправить в кратчайшие сроки, потом это может стать невозможным. Лицо снова резали. Затем послеоперационный отёк перешёл в опухоль, опухоль – в воспаление. Опять резали. После этого всё наладилось, даже мягкие ткани восстановили чувствительность, но начали мучить нестерпимые боли в сросшихся костях. Одни врачи утверждали, будто это нормально, другие – страшили, выдвигая самые мерзкие гипотезы и пугая последствиями. Женщине кололи болеутоляющие и антибиотики, от которых у неё опухло не только лицо, но и конечности. Она не спала ночами, изучающе ощупывала своё тело и плакала, а когда боли ненадолго отступали, испытывала удовольствие оттого, что на опухшем лице это почти что и незаметно. Но затем боли возвращались снова.

Когда боль и страх остались позади, не радоваться этому было нельзя. Только теперь женщину смущала мучительная неизвестность. Она летела на другой край материка, не зная, сколько там пробудет и чем всё это закончится. Ещё не покинув родную землю, она вдруг начала переживать за свою сестру и, что самое удивительное, за мать. Однако, несмотря на это, она ещё и гордилась своей удачей и немного её стыдилась: прежде ей и голову не приходило, что у её жениха может быть столько денег, но за время, проведённое в больничных палатах, она неплохо изучила ценники на ближайшее будущее.

Но сильнее всего давило чужое внимание. На неё смотрели! Все! Ей казалось, что в этих косых, извиняющихся взглядах, содержится вся палитра человеческой мерзости: от тупого любопытства до брезгливости включительно. И если люди взрослые делали это исподтишка, то их малолетние выродки глазели открыто и тыкали в её сторону пальцами, призывно крича: «Мама, мама, посмотри на эту тётю!».

Чтобы вновь и вновь не сталкиваться с этим, она ни на кого не смотрела, а чтобы не слышать писклявых детских голосов и шикающих на них родителей, старалась углубиться в свои мысли. Думала она о НЁМ. Этот милый мальчик с проступившими носогубными морщинками постарел. Буквально на глазах он стал лет на десять старше, а правильнее сказать – старее. Он обрюзг, глаза померкли. Он стал менее разговорчив. И без того худой, стал ещё тоньше, чего не могла скрыть даже зимняя одежда.

А парню было действительно тяжело. Он понимал, что взвалил на плечи непосильный груз. Он почти утратил веру в успех, но держался. Исключительно ради НЕЁ держался, чтобы ОНА не сдалась.

О том, что никакого бизнеса больше нет, ей никто не сказал. Зачем ей лишние тревоги? Но вопрос о том, как жить дальше, тревожил его самого. Когда они вернутся, денег останется совсем мало или не останется вовсе. Как поведёт себя она, узнав, что он безработный, что им не на что жить? Создавать семью в таких условиях – глупо. Остаться с ним из жалости – глупо. Надеяться и ждать, что всё наладится – глупо. Всё глупо! Он-то понимал, что никаких перспектив у него нет.

И самое страшное – он сомневался в НЕЙ.

Непрямым рейсом, с пересадкой во Владивостоке, они летели в Инчхон. Немолодой уже человек, чья спутница неотрывно глядела в иллюминатор, жалел о том, что не собрался-таки напоследок ещё раз съездить в Лейпясуо – единственное место на Земле, где он кожей ощущал давление законов диалектики.

А на земле по ним уже скучал другой немолодой человек. Он не провожал их в аэропорту (этого не хотела ОНА), и не тревожился, но проводив взглядом взлетевший самолёт, скоро скрывшийся в низкой облачности, обессиленно опустился на корточки. Вздохнул. Матюгнулся на выдохе. Тёплыми ладонями прижался к родной сырой земле.

Он уже утратил веру. Он не верил, что когда-нибудь увидит их снова. Но ему нужны были деньги. ИМ нужны были его деньги.

А его ждала работа.

И пока чужая земля пылала в огне, работы для него было много…