Лев и ягуар
Глава 1. Закат империи. Вручную.
Посвящается памяти моей мамы — человека, сделавшего для меня все возможное и невозможное. В том, что эта книга вышла в свет, по большей части именно ее заслуга.
Вот что сказал по этому поводу чистейший помыслами и проникновеннейший Ибн-Хаким: "Нет ни одного злого дела и нет ни одного доброго, которое не отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того, когда и где оно совершено -- во дворце или хижине, на севере или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из совокупности малых причин возникают великие следствия…"
Леонид Соловьёв. «Очарованный принц»
ЛЕВ И ЯГУАР
1
- Россия.
- Да, Галя. Россия. Ты сама говорила, что активное участие России в европейских делах ещё до петровских реформ смогло бы изменить очень многое.
- Россия и так не молчит, Влад. Вся проблема в том, что её не желают слышать. А уж про принимать в расчёт её интересы – ты что! Разве опустится «высшая раса» до такого унижения?
- М-да… Но есть всё-таки один рычажок, который подействует на Европу в любом случае.
- Сила?
- Да, Галя. Сила. Сколько ни общался с европейцами, всё время убеждался в одном: для них прав лишь тот, кто может дать в морду. Если ты не можешь дать им в морду, они на тебя в лучшем случае плюнут, хоть бы ты триста пятьдесят раз был прав.
- Ты о семнадцатом веке, или о нашем …мире?
- А какая, собственно, разница? Сама же мне помнится, говорила, что наш мир – это то же пиратское море. Только в шоколаде.
Галка коротко рассмеялась.
- Россия как политический партнёр Европы вполне возможна, но… Там сейчас царём работает некий Фёдор Алексеевич Романов, который, если меня не подводит память, слаб здоровьем и долго не протянет. Вот после его смерти сестрица Софья Алексеевна, посадив на трон сразу двух малолетних братьев – Ивана и Петра – и захватила власть в стране. И знаешь, вот какая штука выходит… - Галка задумалась. – Она по сути делала всё то же, что и впоследствии меньшой братец, но не такими, гм, весёлыми способами. Она бы не окно прорубала, а нормальную дверь в Европу сделала. Причём, без насильственного обстригания бород. Сами бы рожи из бородищ повынимали, поосвоившись среди европейцев. Не будь рядом с ней такой сильной личности, как Пётр, из неё получилась бы государыня получше Екатерины. Но Пётр – это бульдозер, который сровняет с землёй любого конкурента. Мощная персона. Он шёл к цели, не заботясь о последствиях. Чем благопристойная Европа и не замедлила воспользоваться. Почему, думаешь, в этой цитадели цивилизованности и колыбели прав человека ни одна шавка не вякнула по поводу устранения Софьи? По поводу подавления стрелецкого бунта через несколько лет? Потому что при Петре иностранцы – да и свои сволочи, у нас тоже дерьма во все времена хватало – получили возможность грабить Россию беспрепятственно. А Софья бы им руки поотбивала. Вот её и «ушли».
- Галя, политика политикой, а ведь она собиралась прибить своего прыткого братца.
- Версия Толстого, Влад. Я с ним соглашалась. Пока не попала сюда. Это джентльмены удачи тут поклонники демократии. В старой Европе монарх – помазанник Божий. Поднять руку на легитимного монарха так же немыслимо, как и публично объявить себя атеистом. Кромвеля до сих пор поминают… незлым тихим словом. Чуть не антихристом считают. Это тебе не Робеспьер с Маратом, тут психология совсем иная.
- Граммон никогда не стеснялся своего отношения к религии, - хмыкнул Влад.
- Как ты думаешь, братец, почему нашего шевалье постарались сплавить сперва на флот, а затем за океан? – улыбнулась Галка. – Неужели только из-за дуэли, на которой он, пятнадцатилетний сопляк, заколол опытного бретёра?.. Во-во. Пролить царскую кровь для Софьи было немыслимо. Да и вполне прагматичные рассуждения опять же. Оно ей надо – вместо одного живого брата получить труп с довеском из десятка самозванцев? Нет. Вот потому, скорее всего, она и допустила утечку, слив Петру через третьи руки инфу о замыслах своего любовника.[1] Отсюда же проистекает идиотская на первый взгляд фраза – это когда ей сообщили о бегстве брата в Троицу: «Вольно же ему взбесяся бегать!» Умная, практичная женщина, какой была… то есть, является Софья, в жизни бы такого не ляпнула, если бы попытка убить Петра исходила от неё. Ты что! Он же ушёл из-под удара, это ж какая для неё опасность! Нет. Я думаю, она собиралась договориться с братом о совместном правлении. На том строился её расчёт: поведать братцу, как она в решающий момент спасла ему жизнь, и выторговать у него кусочек власти. Но тут она недооценила братишку: Пётр не тот человек, который стал бы делиться троном. Сюда весьма логично вписывается тот факт, что он сознательно никого не допустил к Софье. И сам с ней видеться не пожелал. В монастырь – и всех делов. Конечно, можешь кинуть в меня тапком, но я всего лишь выстроила свою версию, которая ничуть не правдоподобнее всех остальных.
- Предполагать мы можем что угодно, истины всё равно никогда не узнаем, - с сожалением проговорил Влад. – Жаль. Два сильных и умных человека в одной царской семье – большая редкость.
- И большая беда. Но есть маленький, крохотный шанс всё-таки накинуть на Петра Алексеича Софьину уздечку. Хотя бы на время. А может, и вообще…
- Если Софья получит поддержку Европы, она сможет спокойно устроить ему среди зимы сквознячок посерьёзнее, пока он ещё маленький, - сообразил Влад. – А потом рулить братцем Иванушкой по своему усмотрению. Но в самом деле – как это устроить, если она не давала им запустить лапку в свою казну?
- Как? – жёстко усмехнулась Галка. – Элементарно, Ватсон: сделать так, чтобы Европе было малость не до того. Возможностей у нас в обрез, но есть у меня одна еретическая идейка…
…Когда Галка закончила излагать свою «идейку», Влад долго молчал. А затем, откинувшись на спинку кресла, сцепил пальцы замком.
- Знаешь, Галя, - сказал он, - ты всё-таки большая сволочь. Во всех смыслах этого слова.
- Спасибо за комплимент, - рассмеялась Галка. – Только твою ёмкую характеристику можно втолкнуть в одно-единственное слово: «политик».
- Хрен редьки не слаще.
- В нашем положении выбирать не приходится, Влад. Либо мы действуем, используя то немногое, что у нас есть, и у нас появляется небольшой шанс на выживание, либо нас съедят без закуски.
- А как насчёт других людей? Тех людей, которые должны погибнуть ради реализации твоих планов? Только не надо вспоминать про пресловутую яичницу. Люди – не скорлупа.
- Объясни это королю Людовику, который гонит на убой десятки тысяч солдат. Расскажи о своём человеколюбии испанской королеве или голландскому штатгальтеру. Кто знает, вдруг они послушают тебя и раскаются?
- Ты равняешь себя с королями?
- В плане государственного цинизма разницы между нами нет. Я такая же сволочь, как и они, только, в отличие от них, имею смелость это признать. «Разделяй и властвуй» - излюбленный принцип цивилизованной Европы со времён Цезаря. Каково будет, если его применить против них же?
- Рано или поздно они поймут, что это дело твоих рук, и тогда…
- А «тогда», братец, уже будет действительно поздно…
«Влад десять раз прав: я - сволочь. Только он забывает, что нельзя делать политику в белых перчатках. Это дерьмо, это грязь и кровь. А белоперчаточников очень быстро выносят вперёд ногами…»
Конечно, Влада надолго не хватило. Он вообще был по натуре отходчив, и уже через неделю заявился к названой сестрице как ни в чём не бывало. Но тот разговор они оба хорошо запомнили. А сейчас, четыре месяца спустя, в секретной шкатулке генерала Сен-Доменга лежали два письма. Из Европы. «Идейка», которую она обдумывала задолго до разговора с Владом, возникла не на пустом месте. Галка попросту воспользовалась сложившимся де-факто положением дел и выстроила на этой основе новую интригу. Планы, планы… Реализация как всегда будет очень сильно отличаться от задуманного. Но если результат окажется хотя бы в общих чертах похож на тот, что так возмутил Влада, история в этой реальности окончательно свернёт на новый курс. Без права и возможности возврата. Вряд ли это будет рай на земле, но уж избавить будущее от катастроф мировых войн, с помощью которых западная цивилизация привыкла решать свои финансовые проблемы, окажется вполне возможно.
- …Голландцы, с которыми я говорил, вовсе не против поучаствовать в этой затее, капитан, - говорил Этьен, отхлёбывая кофе из тонкостенной чашечки с изящно прорисованным драконом – настоящий китайский фарфор, между прочим! – Жаловались, правда, на отсутствие денег. Мол, страна разорена войной, торговля пришла в расстройство. Я намёк понял, подкинул им пять тысяч из нашего резерва. Заодно пообещал, что голландских купцов наши на море не тронут. А если тронут – так разберёмся, что другим неповадно будет. Они честь честью написали расписки и теперь полностью в нашем распоряжении.
- Хорошо, - кивнула Галка, полностью одобряя действия шефа республиканской контрразведки. Яркие, с резкими переходами, краски полудня скрадывались тонкими занавесями: окна в Алькасар де Колон недавно застеклили местной новинкой – прозрачным бесцветным «зеркальным стеклом». «Зеркальным» его прозвали потому, что оно изначально было гладким, как хорошее венецианское зеркало. – С голландцами всё ясно, эти не подведут, им закладывать нас просто невыгодно. Вопрос второй: Франция. Что по этому направлению?
- Здесь можно действовать через тех дам, что окружают маркизу де Монтеспан. Среди них есть персоны, удовлетворяющие нашим запросам.
- Слабовато. По самым свежим данным сейчас месье де Ла Рейни раскручивает дело об отравлении, и в этом деле фигурирует сама маркиза. Король же панически боится ядов, отравителей, и всех, кто знается с этой кухней.
- Мадам Скаррон вне подозрений. Я говорил вам именно о ней. Более того: лично я считаю, что эта мадам и сама не упустит прекрасной возможности занять место маркизы. Не потребуется даже помощь со стороны. Нужно будет лишь осторожно направить её религиозное рвение в нужное русло.
- Тут ты прав: чем меньше мы будем светиться в этом деле, тем лучше. Поехали дальше. Третий пункт: Испания.
- Здесь следует действовать по-прежнему: перехватывать как можно больше их посудин и распускать слухи. Остальное они сделают сами.
- Кто бы сомневался… Ну, и наконец самое интересное: четвёртый пункт. Англия.
- О, да, - Этьен как-то странно улыбнулся – одним углом рта. – Самый интересный и самый сложный пункт. По этому поводу могу сказать, что мы вышли на связи таинственного человека, который отирается вокруг сэра Чарльза. Вклиниться получится вряд ли: мы выявили не все каналы, а он склонен перепроверять поступающую информацию. Зато сам посол… Словом, есть у него парочка крупных недостатков, которые мы сможем использовать в своих целях. Минуя его бдительного помощника…
2
«Кто такие эти индейцы? Толпа дикарей! Не зря же Господь полторы сотни лет назад отдал их под власть испанской короны!»
Так говорили между собой солдаты, офицеры, даже священники. Даже сам монсеньор архиепископ! Так думал и говорил сам дон Рамон. В самом деле: что такое толпа плохо вооружённых туземцев по сравнению с регулярной испанской армией, заслуженно считавшейся одной из лучших в Европе? Одно или два сражения – и нет никаких майя. А вместе с ними и этой постоянной головной боли. Нет, ну надо же – придумали сражаться за какую-то там независимость! Да кто они такие?.. И всё опять начиналось сначала.
Дон Рамон был не из тех, что наряжаются в поход словно на парад. Он оказался в Новой Испании не скрываясь от преступлений, совершённых на родине, не будучи в опале и не гонясь за индейским золотом, которое и при жизни Кортеса не было дармовым, а после и подавно. Его послали сюда как офицера, имевшего солидный опыт сражений в Европе. И дон Рамон вёл себя соответственно – как боевой офицер. Зато иные сеньоры офицеры из окружения генерала почему-то дружно вообразили, будто идут на увеселительную прогулку. Эти золочёные кирасы, эти кружева, банты, бархат… Тьфу! Расфуфырились, словно придворные шлюхи! А на едкие замечания дона Рамона и ещё двух-трёх подобных ему боевых офицеров только посмеивались. Мол, эти дикари разбегутся в ужасе при одном слухе о нашем появлении. Дон Рамон ничего не говорил, но если бы сеньор генерал – молодой знатный красавец, наряжавшийся, словно только что явился из Эскуриала – сумел подслушать его мысли… «Разбежаться они может и разбегутся. Могут даже помереть. Но только от смеха, глядя на армию, походящую скорее на путешествующую цыганскую свадьбу». В самом деле: сеньоры высшие офицеры разве только жён с детишками с собой не взяли, а так – все тут. За каждым тащится целый штат прислуги и обоз с сундуками. В сундуках – камзольчики да побрякушки. Куда ж знатным грандам в лес без полка лакеев, в самом-то деле. А уж без бархатного камзола, расшитого золотом, они и под кустом не присядут, вы что! Потаскухи – само собой. Что за армия, если за ней в обозе не едут «весёлые женщины»? Маркитанты. Это хоть насущная необходимость, всем кушать хочется. Но брать с собой егерей и своры охотничьих собак… На кого они там охотиться собрались? На майя? Это не примитивные индейцы Эспаньолы, коих затравили собаками. Майя гордый народ, способный оказать в родных лесах серьёзное сопротивление. И, к превеликому сожалению дона Рамона, убедиться в этом доблестным испанским воинам довелось на собственном горьком опыте. Ведь разгромив несколько майянских отрядов, терроризировавших дороги южнее Веракруса, испанские войска – лучшие из тех, что собрал монсеньор архиепископ со всей Новой Испании! – вошли в леса. На территорию противника.
Глядя на пляшущие языки пламени, дон Рамон позволил себе забыться хоть на какое-то время. Сон почему-то не шёл. Да и какой тут может быть сон? Эти леса – сущие порождения дьявола. Духота, жара, москиты, болотные испарения, вызывавшие лихорадку. А твари, населяющие здешние места? Если насекомые оставляли на руках, лицах и шеях солдат не смертельные, но весьма неприятные укусы, то змеи взяли с испанского воинства свою дань в первый же день, стоило авангарду углубиться в этот зелёный ад. Где-то неподалёку, но вне поля зрения солдат, изредка подавали голос крупные хищные кошки – ягуары. Звери не решались приблизиться к большому скоплению людей, но и не отставали. Надеялись на поживу… Надо было бы взять местного проводника, да где его возьмёшь, если майя – враги? А те немногие добровольцы уастеки, пришедшие с войском, разбирались в тонкостях лесной жизни ненамного лучше испанцев. Дон Рамон, помнится, даже не знал, что сказать, когда у него на глазах умер солдат – его ровесник, ветеран, прошедший не одну кампанию в Европе. Умер ужасной смертью, от укуса змеи… Какой уж там карательный поход по провинции Табаско и освобождение Кампече, о котором изволил говорить сеньор генерал? Истинный ад. Узкие лесные тропки, каждый шаг по которым может оказаться последним. Постоянно отсыревающий порох. Обоз с больными: лихорадка каждый день отгрызала изрядный кусок от боеспособного воинства. Как армия может быстро продвигаться в таких условиях? А уж когда в солдат из-за плотных зарослей полетели майянские тростниковые стрелы с каменными наконечниками… Дон Рамон, вспомнив об этом, лишь зубами скрипнул. От злости и бессилия. Будь прокляты майя! Будь проклят меднолобый идиот, гордо именующий себя генералом! Зловредные индейцы, пустив стрелу, падали на землю и затаивались, пережидая неизбежный мушкетный залп. А затем спокойно скрывались в зелёном лабиринте, тайны которого им были известны куда лучше, чем испанцам. Индейские стрелы зачастую не убивали, а ранили, но от этого легче не становилось: убитого можно было наспех отпеть и закопать, а раненый отправлялся в обоз, и без того сковывавший армию. И сеньор генерал приказал не тратить порох впустую. Не отвечать на подобные «провокации». В переводе сие означало одно: тебя бьют, а ты утрись и молчи. Ну, и что должны были думать по этому поводу солдаты, не говоря уже об офицерах? К концу одиннадцатого дня злосчастного похода сеньора генерала поминали такими словечками, что он, прознав, позаботился окружить себя охраной.
«Идиот, - дон Рамон как истинный кастильский офицер не говорил ничего такого вслух, но много чего позволял себе думать. – Безмозглый дурак, да простит меня святой Яго. Сунуться в лес без надёжного проводника, со сворой нарядных павлинов… Впрочем, в этом милом местечке весь их блеск быстренько померк, - мелькнула злорадная мысль. – Порастеряли пёрышки. Сидят теперь по палаткам, боятся до ветру сбегать без двадцати человек сопровождения. Поделом!» На месте сеньора генерала… да что там! – на месте монсеньора архиепископа дон Рамон вовсе бы сюда не сунулся. Загнал бы майя в их гиблые леса, выставил бы кордоны, и пусть себе живут как хотят. Не язычники ведь уже, чтят Иисуса Христа и Пречистую Деву. Так нет же: влезли сеньоры, потерявшие из-за восстания майя доходы от торговли маисом и ценным кампешевым деревом. Такой визг подняли – аж за океаном было слышно. Дону Рамону было не привыкать проливать кровь за свою родную Испанию, однако он всегда был большим циником, и понимал, что его кровь для кого-то оборачивается в золото. Здесь это проявилось столь откровенно, что солдаты поневоле начали роптать. Если бы они побеждали, как поначалу, может, и не было бы недовольных. Но сейчас… Майя как будто пока не нанесли им поражения, а армия уже, мягко говоря, не в лучшей форме. Злоба на высших офицеров, злоба на индейцев и страх перед ними же, лихорадка, испорченная еда, усталость от постоянного нервного напряжения… Привалы вместо долгожданного отдыха приносили новые муки: москиты тучами набрасывались на людей, спасали разве что дымные костры. От которых хотелось тут же повеситься: москиты не кусали, зато солдаты задыхались, словно еретики на аутодафе.
«Будь трижды проклят этот идиотский поход…»
Дон Рамон немного отодвинулся от костра. Чёрт с ними, с кровососами, хоть свежего воздуха глотнуть можно… Здесь, где они устроили стоянку, не лес, а широкая прогалина по берегу речушки. Кусочек настоящего рая посреди тропической преисподней. Уставшие люди повалились, не чувствуя собственных ног. Солдаты в охранении тихо поругивались, дожидаясь смены: смерть как спать хочется! Обоз, вон, только-только подтянулся… Мысли дона Рамона как-то вдруг потеряли связность, он перестал различать, где заканчивается действительность и начинается сновидение. Веки сделались тяжёлыми, как свинец. Конечно, офицеру зазорно заснуть, едва задница коснулась земли, но пусть недовольный сперва окажется в шкуре дона Рамона, а потом уже что-то там говорит.
Сколько прошло времени – трудно сказать. Дон Рамон внезапно проснулся: словно пинка под зад дали. В первое мгновение он даже не понял, что случилось. Крики, беспорядочная пальба, звон железа… Зато второе мгновение обожгло его ледяным холодом ужаса. «Нападение! Тысяча дьяволов, нападение!»
- В ружьё! – Выучка и опыт сказались сразу: дон Рамон, вскочив, заорал во всю силу своих лёгких, отдавая приказ мечущимся солдатам. – Все к обозу! Все к повозкам!
Ночь, взрывы, ржание лошадей, стук картечи по железу кирас и шлемов, паника, вопли раненых, выстрелы, загоревшиеся палатки… Дон Рамон, ругаясь, словно надсмотрщик на плантациях, сумел всё же собрать вокруг себя человек сорок ветеранов. Сообразив, что на лагерь нападают с трёх сторон, он отвёл их к обозу у реки. Во-первых, с той стороны не слышались ни взрывы, ни боевые кличи индейцев, а во-вторых, телеги служили неплохим укрытием. Ветераны, укрывшись за повозками, дали залп по появившимся на том берегу речушки майя. Индейцы, потеряв убитыми и ранеными до десятка человек, отступили в заросли, и оттуда тут же послышались частые хлопки выстрелов… Так. Значит, вооружены они не одними только луками и стрелами. Но что это за взрывы? Дон Рамон готов был поклясться честью идальго, что вспышки возникали не на земле, а …на высоте трёх-четырёх локтей. И после каждой такой вспышки слышался хорошо знакомый визг картечи. Слава Богу, многие солдаты уже опомнились, отступили за повозки. К чёртовой матери сундуки с нарядами! Сейчас главная задача – отбить атаку и продержаться до утра! Только с рассветом можно будет предпринять хоть какие-то решительные меры – в этом адском лесу одни майя могли действовать ночью!
Вскоре дон Рамон убедился, что перестрелка тоже выглядит как-то странно. Если испанские солдаты успевали сделать два-три выстрела в минуту, то индейцам удавалось выстрелить раз шесть. И если вокруг телег, за которыми засели и залегли оборонявшиеся, очень быстро повисло облако порохового дыма, то за речкой никакого дыма не наблюдалось. Это было ясно видно даже в свете полной луны. В памяти начали всплывать слухи, бродившие по тавернам Веракруса – о новоизобретениях из Санто-Доминго… Дон Рамон был далеко не трусом, но сейчас при мысли о новейшем оружии в руках индейцев его пробил озноб. Во-первых, это означало, что проклятые пираты снабжают майя оружием, а во-вторых… Во-вторых, дон Рамон не мог твёрдо поручиться, но однажды среди выстрелов и разноголосых воплей ему показалось, будто он расслышал выкрики на французском языке.
«Если генерал остался жив в этой свистопляске, и если он не отдаст приказ о немедленном отступлении, я его сам убью».
Утро выдалось прохладным: ветер задул с севера. Трава на поляне покрылась росой и выглядела сейчас, словно россыпь изумрудов, перемешанных с жемчугом. Под этим великолепием не было видно почерневшей крови… Но дону Рамону было не до созерцания красоты. Ночной бой с майя обошёлся испанскому воинству в две сотни убитых и раненых: едва не две трети из них выкосила дьявольская картечь, размётанная первыми же взрывами, а почти все прочие стали жертвами паники. Индейцы, сидя в кустах, безнаказанно расстреливали метавшихся у костров солдат. Зато те, кто отступил к обозу, не только почти не понесли потерь, но и сумели хоть как-то поквитаться с индейцами, решившимися пойти в атаку. Мёртвых майя соплеменники забрали с собой ещё перед рассветом. А те немногие идиоты, которые ринулись их догонять… Дон Рамон, едва расслышав нечеловеческий вопль и рык ягуара, под страхом расстрела на месте запретил кому-либо покидать лагерь без его приказа. Среди убитых оказался почти весь штаб во главе с генералом, так что дон Рамон как самый опытный из капитанов принял командование на себя. И вторым его приказом в качестве командующего было распоряжение готовиться к организованному отступлению. Убитых закопали, раненых погрузили на телеги, собрали валявшееся оружие… и пошли обратно.
«Империи рушатся, когда приказы в них начинают отдавать идиоты, - думал дон Рамон, оценивая всё случившееся. – Да помилует Испанию Пресвятая Дева…»
3
«Красивый остров. Если бы не этот ужасный климат, непереносимый для европейца, я бы обязательно порекомендовал герцогу направить сюда сильную эскадру и войска. Хотя, на его месте я бы сделал это только ради избавления мира от разбойничьего гнезда».
Представьте себе, так думал посол Англии – одной из сильных европейских держав, признавших независимую республику Сен-Доменг. Впрочем, ничего удивительного в том не было. Сэр Чарльз Ховард, как и большинство высокопоставленных англичан со времён Елизаветы, любую страну мира рассматривал под таким углом: насколько хороша она будет в качестве сателлита или колонии Британии. Причём, неважно, о какой стране шла речь – о Франции, Голландии или Сен-Доменге. А если страна не подходит ни как сателлит, ни как колония… Тем хуже для неё.
Что самое интересное, сэр Чарльз чувствовал странную двойственность. Весь его опыт, всё воспитание восставали против подобного непотребства – пиратской республики. И в то же время он не мог не замечать, что пираты пиратами, а торговля-то процветает. Мало того: в последнее время торговать стали не только ромом, кофе и солью с сахаром, но и всякими диковинками вроде прозрачного, словно чистый алмаз, стекла. Сэр Чарльз видел это стекло. Что ж, тут ничего не скажешь: венецианцам теперь не стоит рассчитывать на доходы с Вест-Индских колоний. «И ведь разгадали же секрет – такое гладкое стекло! Хорошо было бы заполучить этот завод в собственность Британии, - думал он тогда, вертя в руках образец. – Купить? Не выйдет. Республика – самый крупный пайщик, а Робер Аллен не продаст государственный пай никому. Значит, либо самим завести нечто подобное, либо разорить, либо взять силой…» А этот очищенный сахар? А казнозарядные ружья, патроны к которым можно купить только здесь? А яркие светильники, заправляемые очищенным особым образом «земляным маслом» из Венесуэлы? А непромокаемые штормовые плащи для моряков, пропитанные обработанным по какой-то секретной методе каучуком? Зря пираты, что ли, завели дружбу с майя…
«Откуда всё это? – сэр Чарльз всё время возвращался к беспокоившей его проблеме. – Почему они рискуют, вкладывая такие деньги в новинки? Почему они были настолько уверены, что это будет продаваться, и с большим успехом? Разве они не знали, с каким опасением порой люди покупают нечто незнакомое? Впрочем… Поговаривают, будто о плащах у них был заблаговременный уговор с голландцами. Что ж, вещь полезная, способная обернуться немалой выгодой, если грамотно распорядиться имеющимися у нас возможностями».
Почему, чёрт побери, король вдруг пересмотрел уже почти решённое назначение его губернатором Ямайки? Почему счёл нужным продлить полномочия полковника Линча? Почему засунул его, сэра Чарльза Ховарда, к разбойникам? Может ли быть, что это направление видится его величеству более перспективным? Ну, если так, то сэр Чарльз, скрепя сердце, готов смириться. Мысль о том, какую кучу денег могла бы принести даже посредническая торговля здешними товарами, заставляла его каменеть от досады. Какие барыши проходят мимо его рук! Однако, получив назначение послом в Сен-Доменг, он и представить себе не мог, насколько ужасным образом обстоят здешние дела.
Во-первых, пираты. Публика ещё та, честно говоря. Если бы они были просто разбойниками, это ещё можно было бы пережить. И даже использовать к своей выгоде. Но они – идейные разбойники, свято соблюдающие придуманные ими законы! Даже с него, с сэра Чарльза, потребовали подробный письменный отчёт о ввозимых ценностях и наличности! Оказывается, здесь запрещено хождение иноземной монеты. Хочешь что-то купить – иди в республиканский или частный банк и обменивай гинеи с фунтами на ливры и «нефы» (как прозвали здешние золотые монеты достоинством в десять ливров – за кораблик на аверсе). Процент, между прочим, берётся самый скромный, но если учесть, сколько сюда приезжает иностранных купцов… Во-вторых, купцы Сен-Доменга уже осмелились заявить, что действие Навигационного акта ущемляет свободу торговли, и они намерены обжаловать его в суде. В английском суде! Неслыханно… В-третьих, эта …дама.
«Максимум, что можно доверить женщине – стряпня и стирка. В самом крайнем случае, если речь идёт о леди – вышивка и чтение слезливых пасторалей. На большее слабый пол попросту не способен, - сэр Чарльз, прохаживаясь по комнате, бросил взгляд на недавний подарок миссис Эшби – розу из всё того же сен-доменгского стекла. Мастер ухитрился искусно воспроизвести живой цветок в прозрачном материале, и в то же время создать хрупкую, но истинную драгоценность, сверкавшую словно бриллиант. – Руководить государством женщина не может априори. Она очень быстро промотает казну на тряпки, драгоценности и увеселения. Но это государство управляемо железной рукой. Следовательно, миссис Эшби – не более, чем ширма. Живой символ, талисман удачи. Всё может быть: возможно, капризная фортуна действительно ей благоволит, а для этого не обязательно быть мужчиной… Истинного правителя Сен-Доменга следует искать в её ближайшем окружении. Вполне вероятно, что это её муж, мистер Джеймс Эшби. Что ж, он англичанин, дворянин. Похож не на пирата, а на истинного джентльмена. Но он отрицает свою причастность к управлению страной, уверяя, что является всего лишь первым штурманом флота. Либо он говорит правду, и тогда Сен-Доменгом правит неизвестное мне третье лицо, либо мистер Эшби неискренен. И оба варианта означают мало приятного для Англии. Во всяком случае, корни этой зловредной интриги следует искать в Версале. Только король Людовик мог измыслить подобную нелепость – поставить даму во главе вассального государства… Впрочем, пока это домыслы. Я уже потратил немало времени на поиск истинного государя Сен-Доменга, и готов потратить ещё столько же, но я найду его. И тогда… Тогда я докажу его величеству, что достоин большего».
Из дневника Джеймса Эшби
Даже не знаю, радоваться мне, или бояться. Скорее, я боюсь. За Эли. Она удивительно упрямая женщина, и если твёрдо приняла какое-то решение, отговаривать её бессмысленно. Однако ситуация такова, что сейчас речь идёт о её жизни.
Около трёх месяцев назад с нами опять случился …ммм …приступ страсти. В который уже раз за семь лет нашего брака. Нас в буквальном смысле невозможно было растащить. Помня о способности Эли увлекаться, отдавая мне ласки, мысленно адресованные другому, однажды ночью я в шутку поинтересовался – кто на сей раз поразил её воображение? «Я его знаю?» - «Возможно, милый, - Эли поняла шутку, и ответила в том же тоне. – Ему тридцать шесть лет, он отличный штурман и прекрасный человек. Правда, временами бывает страшным занудой». Насчёт занудства - я никогда не соглашался с подобной характеристикой в свой адрес, но в тот момент я рассмеялся. Рассмеялся с облегчением и радостью.
Однако семь недель спустя я испытал неподдельный страх.
Вернувшись однажды домой позже обычного, я застал Эли молящейся. Она молилась по-русски, упрашивая Господа оставить кому-то жизнь, а если Ему так уж необходима чья-то душа на небе, то пусть он возьмёт её собственную. Ужас буквально превратил меня в ледяную статую. За кого Эли могла так просить Всевышнего? И почему?!! Что происходит?.. Она заметила меня, повернулась. «За кого ты молишься, Эли?» - спросил я, не помня себя от страха. «За него, - она положила руку на свой живот. – Это наш пятый…» Да, Эли была четырежды беременна, но ни разу не выносила ребёнка дольше десяти недель. Всё как правило бывало в порядке, пока среди ночи ей вдруг без всякой видимой причины не становилось плохо и не начиналось болезненное кровотечение. После четвёртого выкидыша доктор Леклерк вынес приговор: своих детей у нас не будет никогда. Не прошло и двух лет… Я как мог утешал Эли. Уверял её, что не нужно жертвовать ничьей жизнью, что мне нужны они оба – и она, и ребёнок. Что малыш Джон обязательно обрадуется брату или сестре… Я много чего говорил ей тогда, что растрогало бы любую женщину. Но глаза Эли оставались сухими, и в её взгляде я явственно читал готовность… к чему? К смерти или к жизни?
Роковые два месяца миновали, и, хотя Эли опасалась худшего, всё благополучно и по сей день. Надеюсь, осёдлый и более размеренный образ жизни, что мы ведём сейчас, всё же сказался благоприятным образом. Моя жена больше не изнуряет себя круглосуточной работой, приняв в канцелярию даму-секретаря и перепоручив ей менее важные дела. Больших сражений и дальних путешествий пока не предвидится. Единственное, что внушает нам обоим серьёзное беспокойство – возраст Эли. Ей уже двадцать девять лет. Если в её мире впервые рожать в таком возрасте самое обычное дело, то у нас это связано с серьёзным риском для жизни. Но я надеюсь и верю…
Этот мужичонка – тонконогий, с отвисшим брюшком, с грубыми чертами лица – типичный обитатель лондонских трущоб. Собственно, именно оттуда сэр Чарльз его и извлёк. И Джонатан Адамс служил за это своему господину верой и правдой. Служил, зная, что в любой момент, не угодив милорду, может снова оказаться на дне общества. И там скорее всего его очень быстро уничтожат: отверженные не любят тех, кто хоть чуточку, хоть ненадолго над ними возвысился.
- Милорд, - Джонатан, держа в руках серебряный тазик и бритвенные принадлежности, немного неуклюже поклонился. – К вашим услугам.
Джонатан был полезен сэру Чарльзу, и не только как брадобрей. Несмотря на свою внешнюю непривлекательность и вполне английскую сдержанность, он был чем-то сродни театральному типажу слуги – эдакого пройдохи-итальянца. Джонатан умел и услужить господину, и добыть весьма интересные сведения, хоть и не джентльменскими способами – напиваясь в тавернах с нужными людьми или ловко орудуя монетками. Сэр Чарльз не любил тратить лишние деньги, однако Джонатан всякий раз оправдывал все затраты. А здесь, в пиратском городе, где в порту таверна на таверне, добыть нужные сведения – легче лёгкого. Потому ежедневное бритьё для сэра Чарльза имело двойную пользу: и привёл себя в порядок, и есть над чем поразмыслить.
- Что ты вызнал? – поинтересовался господин посол, когда слуга ловко взбил мыльную пену.
- Много интересного, милорд, - лицо Джонатана исказилось странной гримасой. Должно быть, ухмылкой, но сэр Чарльз в том почему-то усомнился. – Я вчера вечером посидел в таверне с черномазым конюхом из Алькасар де Колон. Пить он вовсе не умеет, но за чужой счёт…
- Говори о главном, - оборвал его сэр Чарльз.
- Я поставил ему пару кружечек рома, - Джонатан намылил господину щёки и подбородок, одновременно продолжая свой рассказ. – Язык у него малость развязался. Слово за слово, и выболтал он поразительные вещи о своей госпоже!.. Чуть выше голову, милорд, самую малость… Знаете ли вы, что миссис Эшби сейчас в тягости?
- Нет, - сэр Чарльз старался говорить, не шевеля челюстью: Джонатан уже аккуратно орудовал острейшей бритвой, малейшее неосторожное движение обернётся порезом. – Очень интересно.
- Потому-то она в последнее время и одеваться стала как леди, - поддакнул слуга. – Раньше-то всё в камзолах и штанах бегала, а месяц назад заказала у местной портнихи несколько платьев – и домашних, и для выхода в свет.
- Выхода в свет? – нахмурился сэр Чарльз. – Разве пристойно даме в столь деликатном положении выходить в свет?
- Здесь нравы попроще, чем у нас, милорд. Взять хотя бы адмирала Роулинга. Где вы видели, чтобы джентльмен женился на какой-нибудь дикой азиатке? А этот привёз из Алжира арабскую женщину, магометанку, и живёт с ней как с женой!.. Что вы хотели, милорд: это ж разбойники, а не джентльмены… Чуточку повернитесь, милорд… Но это ещё не самое интересное из того, что выболтала черномазая обезьяна.
- Говори.
- Милорд, вы не поверите, - скабрезно хмыкнул Джонатан, аккуратно очищая левую щёку сэра Чарльза. – Сейчас, когда миссис Эшби в тягости, она и её муж воздерживаются от исполнения супружеского долга – чтоб ребёночку, значит, не повредить. Но три месяца назад они исполняли этот самый долг каждую ночь, и не по одному разу!
- Что в этом столь необычного? – сэр Чарльз подпустил в свой ровный спокойный голос нотку сарказма. Он тоже регулярно исполнял супружеский долг – любому джентльмену пристало продолжать род, чтобы было кому передать титул и наследство.
- Необычного? – хмыкнул слуга. – Конюх слышал от своей сестры, горничной миссис Эшби, будто по ночам из спальни господ частенько доносились вот те самые непристойные звуки!
Сведения, что сообщил Джонатан, повергли сэра Чарльза в ступор. Как? Как это может быть?!! Леди обязана рожать мужу детей, а не испытывать наслаждение на ложе, уподобляясь продажной девке! Какое бесстыдство!.. Кромвель совершил немало дурного, но какие же благочинные в его время были нравы! Мать, помнится, не смела даже слово сказать без дозволения отца. А сейчас что? При дворе – лупанарий, и тон разврату задаёт сам король! Бедная королева… Истинная леди, хоть природа и обделила её красотой. Такие же истинные леди и джентльмены, как сэр Чарльз и его благовоспитанная супруга, сейчас либо сидят по поместьям, либо отправляются в колонии, ибо при развратном дворе им не место.
- Немыслимо… - ошеломлённо прошептал он, и в самом деле потрясённый до глубины души. – Но может быть, она принимала в своей спальне вовсе не мужа?
- Нет, милорд, именно его, мистера Эшби. И по словам конюха, за завтраком они оба выглядели довольными.
- Немыслимо, - повторил сэр Чарльз. – Государыня ведёт себя с мужем словно падшая женщина! Её супруг нисколько не возмущён этим непотребством, и более того – весьма доволен столь недопустимым поведением жены!.. Увы, всё обстоит куда хуже, чем я думал: миссис Эшби – не леди. Как и её супруг – не джентльмен…
«Нужно немедленно оградить леди Ховард от общения с этой… публичной женщиной, - думал господин посол, когда Джонатан закончил его брить и удалился. – Если я этого не сделаю, моя супруга, чего доброго, подвергнется её дурному влиянию, и безупречная репутация нашего семейства может пострадать. Но самое страшное в том, что мне приходится общаться с падшей женщиной как с государыней! Какой позор! Какое оскорбление моей чести!»
Сведения Джонатана лишь укрепили уверенность сэра Чарльза в собственной правоте: Сен-Доменгом правит кто угодно, только не «падшая женщина». А это означало одно: следовало как можно скорее выяснить, кто на самом деле здесь распоряжается, и иметь дело уже с ним.
Оливер Хиггинс. Молодой, но отличный служака. Сэр Чарльз давно отчаялся понять, что он из себя представляет на самом деле. Однако если герцог Йоркский счёл нужным ввести его в штат посольства, следовательно, это необходимо Англии. В конце концов, задача Хиггинса куда посложнее, чем у Джонатана: именно он должен был разобраться во всех тонкостях жизни верхушки Сен-Доменга.
- Рад вас видеть, Хиггинс, - сэр Чарльз знал, что этот человек из мелких разорившихся дворян. Но он был опасен. Умён, пользуется доверием герцога Йоркского. Следует быть осторожным. – Кофе?
- Спасибо, сэр Чарльз, не стоит, - вежливо отказался Хиггинс, но за столик всё же присел.
- Времени у нас всё меньше, - сэр Чарльз сразу перешёл к делу. – Мне нужно имя.
- Я называл вам имя, сэр, - со сдержанным достоинством ответил Хиггинс. – Миссис Эшби.
- Я уже говорил вам, что это невозможно.
- Сэр, ошибка исключена. Я проверил по всем каналам. Нет никаких сомнений в том, что миссис Эшби руководит страной без указаний от посторонних лиц.
- Это невозможно, - с нажимом повторил сэр Чарльз. – Женщина в принципе не способна на это, у неё элементарно не хватит мозгов!
- Но факты, сэр!..
- Факты, Хиггинс, говорят о том, что истинный правитель этого острова слишком умён для вас, если вы не в состоянии его вычислить! – вспылил посол. – Мне нужно его имя, а у вас не более недели на то, чтобы сообщить мне требуемые сведения!
- В таком случае, сэр, - сцепив зубы, процедил Хиггинс, - я готов предоставить требуемые вами сведения прямо сейчас.
- Давно бы так, - кивнул сэр Чарльз, немного остыв. – Говорите.
- При миссис Эшби часто видят некоего француза по имени Этьен Ле Бретон. Насколько мне известно, ранее этот Ле Бретон состоял на службе Франции. Примерно в том же качестве, что и я на службе Англии, - Хиггинс едва удержался от соблазна произнести это с явным сарказмом. – Если вы начнёте действовать в этом направлении, думаю, вас ждёт немало интересного.
- Почему вы раньше молчали?
- Я не был уверен в своей правоте, сэр Чарльз, - Хиггинс позволил себе едкую усмешку.
- Это вам урок на будущее, Хиггинс, – нахмурился посол.
- Нам обоим, сэр Чарльз. Нам обоим…
- Ну, блин… - Галка боялась смеяться в голос, чтобы не разбудить Жано, спавшего в соседней комнате. – Ты уверен, Этьен?
- Абсолютно, - Бретонец хитро усмехался. – Подкинул пару монет вашему конюху – как его там, Гастон, что ли? – научил, кому и что нужно говорить. Он потёрся несколько дней по трактирам, а там уже на него вышел слуга сэра Чарльза.
- Ты представляешь, что сейчас думает наш лондонский гость? – мадам генерал тихо кисла от беззвучного смеха.
- Вас так волнует его личное мнение, капитан?
- Ни в малейшей степени, - уже более серьёзно ответила Галка. – Главное, чтобы он поступил именно так, как мы задумывали. Но… Всегда остаётся шанс на непредвиденное.
- Полноте, капитан, - Этьен вообще редко улыбался, но сейчас у него был для этого хороший повод. – Неожиданностей не будет. Англичанин только думает, будто свободен. На деле он, во многом вполне адекватный и умный человек, в интересующем нас аспекте – покорный раб своих заблуждений.
- Это верно, Этьен. Но тот тип, что крутится около сэра Чарльза… Лично мне он показался опасным противником. Вот от него-то и могут проистечь всяческие неприятные неожиданности.
- От меня тоже много чего может проистечь, капитан, - усмешка Этьена стала жёсткой. – Будьте уверены, с этим господином мы ещё сыграем в весьма интересную игру…
4
«Странная война, - думал дон Хуан, выслушав доклад разведчиков и оставшись наедине со своими мыслями. – Странные испанцы. Почему они, вместо того, чтобы одним хорошим ударом раздавить нас в самом начале, пока мы были слабы, позволили втянуть себя в полномасштабную войну?»
Для него, потомка правителей Майяпана, чей род приравняли к грандам Испании ещё сто лет назад, получившего вполне европейское образование, поведение испанцев и впрямь казалось странным. Правда, и майя начинали войну тоже не самым традиционным способом – терроризируя дороги около крупных городов. Испанцы долго не думали: начали высылать карательные отряды. Которые не столько отлавливали «краснокожих разбойников», сколько занимались уничтожением периферийных индейских поселений… Это была большая ошибка. Уже хотя бы потому, что многие майя, которым на первых порах эта война была нужна как телеге пятое колесо, обозлились и принялись мстить за убитых родичей. «Мои предки приносили жертвы грозному Ицамне, - дон Хуан посмотрел на искусно вырезанное распятие – работа не испанских, а местных мастеров. – Испанцы приносили в жертву и своих, и чужих во имя Христа. Чему Христос вряд ли обрадовался бы, спустись он сейчас на грешную землю. Я принёс малую часть своего народа в жертву будущему остальных. Что нисколько не оправдывает меня в глазах Спасителя». И это было чистой правдой: дон Хуан намеренно допустил разорение испанцами нескольких селений, дабы родственники убитых дали клятву мести. Ещё до этой войны немало времени и сил пришлось потратить на уламывание иных знатных майя: мало кто из них желал ссориться с испанцами. Мало кто вообще верил, что пираты пойдут на союз. Чего только не предпринимал дон Хуан, чтобы объединить знатные роды! Уговаривал, подкупал, запугивал. Убеждал, что время прежних вольностей кончилось, и пора наконец объединиться. С этим-то все были согласны, но далеко не все соглашались отдать единоличное лидерство представителю рода Кокомов. Закончилось всё на удивление просто: дон Хуан взял в жёны девушку из семьи Чель, положив тем самым конец многовековой вражде между двумя древними влиятельными родами. А заодно – заметно усилив своё влияние на майянскую знать. Но теперь, заручившись поддержкой большинства знатных майя, он мог действовать по своему усмотрению.
Пираты не подвели. Прислали оружие и около сотни опытных бойцов, обучавших майя европейской манере ведения войны. И вот тогда-то индейцы решились на первую крупную военную операцию – захват Кампече. Первый блин едва не вышел комом: при штурме города майя понесли большие потери. Правда, подавив сопротивление гарнизона, они устроили оставшимся в живых испанцам кровавую баню, перебив всех мужчин, а женщин с детьми увели вглубь полуострова – в рабство. После чего отдельные отряды отправились к Веракрусу, разбойничать на дорогах. И это заставило вице-короля думать, будто Веракрус – следующий объект нападения. Дальнейшее – исходя из того, что дон Хуан знал о вице-короле (он же архиепископ Мехико) – было несложно предсказать. Результатом чего и стал разгром авангарда испанской армии, посланного разорить индейские земли и освободить Кампече.
Что же дальше?
«Нам слишком многое нужно в себе переменить, чтобы выжить в изменившемся мире, - подумал дон Хуан, становясь на колени перед распятием и крестясь. – Лишь тогда мы окажемся достойны будущего. Укажи путь, Господь мой. Для меня и моего народа».
Распятый Христос, вырезанный местным мастером из красного дерева ещё полвека назад, был удивительно похож лицом на индейца. Уж не потому ли испанские попы отказались тогда преклонить перед ним колени?..
Аурелио почесал в затылке. Не гоняя вошек – хотя, куда без них, в полевых-то условиях? – а просто так. Острый солдатский нюх чуял запах грядущих неприятностей, а мозги не могли найти выход. Своему нюху он привык доверять. Имел к тому основания: пятнадцать лет на арауканской границе – это вам не пару раз чихнуть. Из солдат, в которые пошёл семнадцатилетним сопляком, выбился в командиры роты. Кто на пограничье не слышал о Аурелио Диего Хуане Фуэнтесе? Да не было там таких. Славная фамилия достойного человека… Чтоб этому кубинскому родичу на муравейнике вдребадан пьяным заснуть! Теперь всякая сволочь первым делом предательством родственника норовит попрекнуть. Сволочи! А ещё недавно, многие выражали восхищение его мужественной борьбой против подлых французов. Пока он не заявил, гад, что ни в какую не пойдёт под руку Мадрида. Ясное дело, королева взбеленилась, да ничего сделать не могла. Не до Кубы ей сейчас. Поговаривают, будто и в самой Испании неспокойно.
Аурелио смачно сплюнул не землю. Ох и пришлось ему тогда пережить разного всякого. Если бы не боевые друзья, дружно вставшие на его защиту, лакейская шваль из Сантьяго его точно бы вздёрнула. Нет возможности казнить ослушника - повесим другого Фуэнтеса. И плевать, что тот Фуэнтес ему седьмая вода на киселе. Здесь, в Мексике, штабная сволочь тоже посматривала на него сильно искоса. Того и гляди решат, что без пенькового галстука он выглядит недостаточно хорошо. Будто других проблем нет.
А проблем здесь хватало, и даже более чем. Все колонии превращались в подобие Эскуриала, то есть в помесь кабака с бардаком. Только умственно ущербный мог приказать снять с арауканской границы три четверти войск, прислав на замену роту не нюхавших пороху юнцов и вооружённых негров (вояки из тех и из других как из Аурелио монах-отшельник). Узнав о масштабе переброски войск, он своим приказом погрузил на корабли и семьи своих солдат. Приплатил капитану, тот и повёз. Как же, вернётесь вы после подавления восстания майя на старое место службы! Ослы… Некуда будет возвращаться, арауканы скорее всего уже Сантьяго осаждают. Если не успели взять налётом. Зато солдаты теперь будут слушать его как библейского пророка. Они-то не идиоты, в отличие от начальства. Понимают, что к чему.
Чёртовы комары! Воистину проклятое место. И как здесь люди жить могут?
Дышать дымом от костра – невеликое удовольствие, но у человека прожившего всю жизнь в степи, многочисленность и многообразие кровососов вызывала отчаянье. Куда там привычные вошки! Да и климат здесь не для белого человека.
Странно, что почти все местные офицеры тоже считают разгром авангарда случайностью. Да хоть тысячу раз обзови индейцев дикарями, опасными от этого они быть не перестают. Один только Роберто Гомес, такой же командир роты с пограничья, только северного - ровесник, кстати - сразу понял его. Родственная душа, тоже семьи солдат с собой притащил. Пусть и летали все последние годы в него не тяжёлые копья арауканов, а лёгкие стрелы апачей, понимание того, что индейцы могут быть не только бесправными пеонами, у него есть. Пусть они и кровожадные сволочи, чёрт бы их всех побрал. А у большей части испанского войска этого понимания нет. И как спасти в таком случае собственную шкуру, если ты не вице-король или главнокомандующий (чья мать, говорят, подозрительно часто бегала на исповедь к некоему епископу)?
Захваченные в маленьком майянском селеньице бабы ещё постанывали, но до утра вряд ли доживёт хоть одна. Слишком много желающих получить удовольствие. И мальчишки, утащенные в сторону содомитами Толстым Педро и Мигелем, уже не кричат, а хрипят. А до рассвета далеко.
Говорят, у майя есть ружья стреляющие быстрее, дальше и точнее обычных. Болтают, что даже бездымным порохом. Скорее всего, глупые слухи. Как это, порох - и вдруг бездымный? Не может такого быть! Но в любом случае, лезть в джунгли – самоубийство. А вот как избежать его… Нужно всё-таки ещё раз посоветоваться с Роберто. Может в две головы удастся что-нибудь толковое придумать? Подыхать из-за чьей тупости очень уж не хочется. А скоро для сообразительного человека с несколькими десятками верных людей, в этих местах могут открыться удивительные возможности. Может, не такие, как у чёртова родственничка, но всё равно оч-чень сладкие. Однако как же от похода на майя отвертеться?
Домишки майя занимались неохотно, но, занявшись, не столько горели, сколько немилосердно дымили. Ну, что ж, зато дикари хорошенько прокоптятся… Надо же – две бабы оказались настолько крепкими, что умудрились дотянуть до рассвета! Вздёрнули их вместе с остальными, а детишек, по предложению Роберто, развесили, привязав верёвки к ногам их матерей.[2] Славная получилась гирлянда. Жалко, из арауканов такую при всём желании не соорудишь.
«Повеселились – и будет. Пора уносить ноги. Когда мужики вернутся, они ж весь лес как дырявый мешок вытряхнут, нас разыскивая! – подумал Аурелио, приказав отряду отходить. – А подставляться под майянские стрелы – увольте. Дураков нет».
Дураков в этом сводном отряде и впрямь не было. Что его люди, что люди Роберто – воины с пограничья. Там дураки не заживаются. На юге их очень быстро нанизывают на копья свирепые арауканы, а некоторые северные племена балуются, снимая с их голов кожу вместе с волосами. Все - от него, капитана, до последнего солдата - прекрасно понимали, во что влипли. Вот сейчас они разорили майянское селение. Но рано или поздно – и скорее рано, чем поздно – родственники убитых придут мстить. Стало быть, чем дальше они отсюда окажутся, тем лучше. А помирают пусть дураки, вообразившие, будто им море по колено, а горы по …это самое. Умные выживут. И Аурелио, обмозговав как следует свою идею, пришёл к выводу: стоит рискнуть.
Идея была проста и изящна. Какой, скажите на милость, смысл гнаться за призрачным богатством, если при этом гарантировано огребёшь стрелу в глаз или пулю в спину? Лучше потерять в деньгах, но выжить. Потому Аурелио и Роберто напросятся в патрулирование границ с майянскими землями. Чтоб, дескать, поберечь Мексику от набегов дикарей. Пусть другие дохнут в этом Богом забытом лесу, где каждая царапина, если не уследить, тут же начинает гноиться. Умные люди лучше поберегутся. Зато потом… О, потом откроются такие перспективы, что даже дух захватывает!
- …Это ты верно говоришь, приятель, - кивнул Роберто, когда на вечернем привале – они уже вышли из леса, но до Пасо дель Торо, где квартировали семьи их солдат (дырища хуже не придумаешь), оставалось ещё миль двадцать. И преодолевать эти мили лучше не в темноте. – Головы на плечах желательно бы сохранить, они нам пригодятся. Тут ты верно рассчитал: мы патрулируем границу, на которую этим майя начхать, и сохраняем свои шкуры. Но толку-то, если война рано или поздно закончится? На старые места службы мы точно не вернёмся: твои арауканы и мои апачи о том наверняка уже позаботились. А дальше-то что? Оставят нас на веки вечные патрулировать никому не нужную границу с майя?
- Не всё так просто, дружище, - Аурелио, достав из кармана глиняную трубку, набил её гибралтарским табачком. Передал кисет Роберто – пусть тоже подымит в своё удовольствие. – Ты давно получал новости из Старого Света?
- Да уж с год тому.
- О! А я три месяца назад, перед самым отбытием сюда, письмишко от родни из Валенсии получил. Весело там сейчас. До слёз.
- С чего это? – нахмурился Роберто.
- А с того, что проклятые ладроны вкупе с французиками так похозяйничали на море, что корабли теперь более-менее спокойно могут ходить в Испанию разве только из Буэнос-Айреса. Смекаешь, что это означает? А идиотская попытка вывезти серебро из Веракруса? Ладроны нашему архиепископу теперь спасибо должны говорить за такой подарочек. Зато в Мадриде наделали долгов, а отдавать сейчас нечем. Войскам с осени не плачено, а наш брат голодать не любит, сам знаешь.
- Это-то я понимаю, - Роберто прикурил от горящей веточки из костра. – Только мы тут при чём?
- При том, что при таких делах тут тоже будет очень весело, - заговорщически подмигнул ему Аурелио. – Королеве скоро станет не до Мексики, а здешние гранды, глядишь, начнут ворчать. И поговаривать: а не послать ли нам Эскуриал куда подальше? Таких тут немало наберётся, вот увидишь. Они обязательно схватятся с грандами, которые начнут цепляться за королевину юбку, в дело вмешаются индейцы… А что? Поглядят на майя – а те войну выиграют, вот посмотришь – и сами себе подумают: мол, чем мы хуже? И вот тогда настанет час таких, как мы.
- Ты предлагаешь…
- Именно. Оглядеться, прикинуть, у кого больше шансов победить, и тихонечко приняться за обречённых. Чтоб всё шито-крыто, чтоб ни одна душа не знала, чьих рук это дело. Женимся потом на богатых вдовушках и обеспечим себя по гроб жизни. Заодно и наших парней отблагодарим за верную службу тёплыми местечками… Чем плохо, а?..
Отдохнуть на квартирах им не удалось: только сутки как вернулись из этого рейда, сразу приказали идти патрулировать побережье. А там болото на болоте. Пока дошли, прокляли всё на свете, и в первую голову – тупое начальство. Лошадей, видите ли, они поберечь решили, велели идти пешим ходом. Ага, по болотам. Да чтоб они сами тут перетопли, сволочи!
Их отряду ещё крупно повезло: через болото шла вполне надёжная тропа, ведшая прямиком к испанскому рыбачьему поселению. Но и то - пока дошли, кровососы чуть не выпили у них всю кровь без остатка. Проклятые места… И чего Испания цепляются за этот чёртов полуостров? Москиты да индейцы. Индейцы да москиты. Дьявольская влажная жара и трёхдневная лихорадка[3], вернее туземных стрел выводящая из строя даже самых крепких мужиков. К чёрту бы послать всё это, но сеньоры уже обрыдались: где наши денежки, где наши товары? Сказал бы, где, да больно неприлично выйдет. И вообще, лучше помалкивать: донесёт кто – головы потом точно не сносить. Сразу и кубинского родственничка припомнят, и желание патрулировать границу вывернут наизнанку, представят как трусость.
Будь оно всё проклято…
Любое испанское селение можно было услышать издалека – по собачьему лаю. Индейцы собак не любили и в таких количествах, как испанцы, не держали. Потому Аурелио и насторожился. Ибо не ничего услышал. Вообще. Сделал знак шедшим позади парням. Те мгновенно взвели курки на ружьях.
- Проверить, - едва слышно отдал приказ Аурелио.
Двое – Антонио и Мигель, самые опытные разведчики отряда – буквально растворились в тени деревьев. Аурелио ждал либо сигнала, либо возвращения дозорных с докладом. Ждал, втайне надеясь, что его самого уже подводят нервы, и что в селении всё в порядке. Просто собаки объелись рыбной требухи и дружно позасыпали.
Свист. Один короткий, два длинных. Сигнал «Все ко мне». Значит, ничего не в порядке…
…Подобную картину они наблюдали не так уж и давно. Не далее, как утром третьего дня, покидая то самое майянское селение. Повешенные на деревьях, дымящиеся остовы домишек, трупы собак – индейцы всегда истребляли их за компанию с испанцами. Только детей нигде не видно, ни живых, ни мёртвых… Хотя, постойте! Вон там, кажись, кто-то в кустах шевелится!
…Маленькая девочка – на вид лет четырёх – одной рукой крепко держала хныкавшего годовалого братишку, другой размазывая по лицу грязь и слёзы. И рассказывала дядям, что вчера вечером пришли злые индейцы и всех убили. А детей увели с собой. А мама посадила ей братика на руки, велела бежать в лес не оглядываясь и не возвращаться, пока индейцы не уйдут… «Дяденька, дайте хлебуска, а то блатик голодный, всё влемя пласет…»
- Кровожадные дикари, - мрачно изрёк Роберто, обозревая панораму селения и крестясь. – Накажи их Пресвятая Дева…
На какой-то миг Аурелио посетила странная мысль: «А чего мы хотели? Знали ведь, когда вешали индейцев, чем всё должно кончиться». Наверняка из майянской деревни точно так же убежал незамеченным какой-нибудь голопузый малыш, после рассказавший вернувшимся мужчинам… Но это длилось всего миг. Запах своей крови вызывает гнев и ярость, это любому испанцу с пелёнок известно. А на чужую наплевать. Родная всяко дороже.
5
«Дня четырнадцатого февраля сего года объявляются торжества в честь трёхлетия провозглашения независимости республики Сен-Доменг. В сей день всякий сможет посетить выставку производимого в республике, где желающие смогут приобрести любой из приглянувшихся товаров. В три часа пополудни в присутствии глав трёх Советов и иностранных послов, с благословения епископа Сен-Доменгского, будет торжественно заложен первый камень в фундамент нового университета. Также можно будет присутствовать на выступлении труппы комедиантов, которые представят пьесы господина Мольера «Мнимый больной» и «Проделки Скапена». В порту выступят восточные глотатели огня. В восемь часов пополудни на улице Лас Дамас и площади Независимости[4] будут зажжены яркие фонари, а в небе над городом граждане и гости смогут наблюдать необыкновенную праздничную иллюминацию».
Объявление было отпечатано на хорошей местной бумаге, с виньеткой в две краски. Недешёвое по европейским меркам удовольствие. Слева французский текст, справа испанский. Наглядная демонстрация официального двуязычия республики. Такие объявления были расклеены на заборах и стенах домов, их раздавали в порту и на площади вездесущие мальчишки. Мистер Хиггинс, получив такую бумажку, призадумался. Ни первую, ни вторую годовщину независимости почему-то не отмечали. Почему вдруг понадобилось отмечать третью? Может, просто не думали, что продержатся так долго? Что ж, продержались. Есть повод их поздравить. Но зачем же пускать пыль в глаза? Сен-Доменг – отнюдь не идеальное государство. Здесь тоже хватает проблем. Чиновники хоть и с оглядкой, но всё же берут взятки. Правда, попадаются чаще, чем везде, но берут! Хватательный рефлекс работает лучше мозгов. Ведь прогремел же недавно случай с одним голландцем, пристроившимся в лицензионную контору. Этот тип стребовал с еврея из Кюрасао взятку в тысячу ливров. Еврей, недолго думая, сказал, что тысячи у него сейчас нет, но к вечеру наскребёт половину и принесёт, а вторую – уже завтра. А сам побежал в полицию и заложил чинушу с потрохами. Ушлые парни из финансового департамента сразу ему предложили: ты, мол, отнеси ему денежки, а мы за дверью покараулим. И как только он сунет твой кошелёк в стол, мы тут как тут. Всё так и сделали. Голландца повязали, еврей спокойненько, без всякой взятки купил лицензию, забил трюм и отчалил. Через полгода голландец выкупился – есть тут и такая возможность: через определённый срок можно либо досиживать остаток, либо заплатить. На прежнюю работу, понятно, никто его не взял, пристроился он на бумажное местечко в контору к какому-то соотечественнику. И надо же такому случиться, чтобы через пару дней в порт занесло того еврея! Тот побежал по конторам, и сразу наткнулся на своего визави. Голландец его за шкирку взял… и о чём, вы думаете, первым делом, осведомился? «Где твои обещанные «на завтра» пятьсот ливров, гад?..» Когда подробности стали общеизвестны, весь город держался за животы от смеха…[5] Помнится, и сам мистер Хиггинс изволил посмеяться: у племени взяткобрателей и в самом деле с мозгами неважно. По крайней мере, у тех, что попадаются.
Но увы, взяточники – не единственная проблема Сен-Доменга. Кое-как сплавив за десять морей Граммона вкупе с самыми отчаянными сторонниками грабежа всех и вся, тут же столкнулись с необходимостью посылать на Юкатан своих советников. А кого посылать, если не отменных вояк, уже обзаведшихся семьями и имуществом «на берегу»? Много эти господа навоюют, если в бою прежде всего будут думать, как не оставить на произвол судьбы свои семейства? Впрочем… Мистер Хиггинс вовремя припомнил, что вдовы и сироты погибших в бою моряков получают пенсион от государства. Небольшой, но достаточный для прокормления. Его собственное жалованье, во всяком случае, в переводе на местные деньги было ненамного солиднее вдовьей пенсии. Что для бедного, но состоящего на престижной дипломатической службе английского сквайра, прямо скажем, маловато.
Оливер не заметил, как плавно перешёл от размышлений о проблемах островной республики к проблемам собственным. То, что плескалось в тарелке, приличным супом назвать было бы сложно даже с большой натяжкой. Похлёбка, и в ней плавают поджаренные сухарики. Маисовая лепёшка, кусочек масла, жареная немецкая колбаска – всё самое дешёвое. Вот так обед для английского дипломата! Хиггинс прекрасно помнил свои гастрономические ощущения на приёме у посла Франции, мальтийского рыцаря де Пуансэ.[6] Француз не поскупился, накрыл для гостей великолепный стол. Там-то Оливер и наелся как следует. Зато при ответном визите в английское посольство стол выглядел скудновато: сэр Чарльз экономил на штате и кухне. Французик ушёл с загадочной улыбочкой, а Оливер в который раз мысленно проклял чрезмерную бережливость патрона. То, что сэр Чарльз честный человек, и сэкономленные деньги патриотично кладёт себе в карман – это само собой. Это в порядке вещей, тот же француз распоряжается «сэкономленным» точно так же. Правда, экономит он несколько иными способами, но о том лучше не болтать. Больше будет козырей в игре против де Пуансэ, если дело дойдёт до серьёзного столкновения. Но почему, урезая жалованье Оливеру, господин посол продолжает настаивать, чтобы подчинённый в обязательном порядке «изволил выглядеть достойно»? То бишь, траться на прачек, найми слугу, который ежедневно будет приводить в порядок твой гардероб… и заодно проверти в поясе пару лишних дырочек – чтоб туже затягиваться. Ибо на оставшееся после выплат слуге и прачкам можно было поесть всего один раз в день. В воскресенье – два раза. Позорище… Хлебая жидкий супчик, Оливер не без затаённой зависти поглядывал на матросов с фрегата «Бесстрашный», только сегодня утром вернувшегося из рейда. Чего на их столе только не было! Тунец, жирные окорока, горячая паэлья, какое-то восточное блюдо (кусочки мяса, нанизанные на острые металлические стержни вперемешку с овощами, щедро сдобренные специями и выпеченные над тлеющими древесными углями – подцепили эту моду в Алжире), дымящийся ароматный суп, креветки, гора фруктов на подносе, и – само собой – ром. Местный ром, который здешние умельцы научились делать не хуже, чем на Ямайке. При виде этого изобилия Оливер сглотнул слюну. И уставился в свою тарелку, опустевшую гораздо раньше, чем наполнился желудок.
«Нет, это просто невыносимо, - мрачно, с издёвкой подумал Хиггинс, дожёвывая лепёшку. – Хуже всего то, что я ничего не могу поделать. Разве только продаться подороже этому Ле Бретону и миссис Эшби… Что сэр Чарльз глубоко заблуждается насчёт этой дамы, я уверен абсолютно. Только не могу понять, почему он с упорством, достойным лучшего применения, отказывает ей во всех её успехах? Будто не было в Англии королевы Елизаветы. Но он с таким отношением к делу быстро расшибёт себе лоб. А я… Кажется, я знаю способ достичь желаемого. Англия не потерпит никакого соперника на море. И если Англия ещё не может добиться бесспорного превосходства военным путём, это можно компенсировать иными методами…»
Оливер уже допивал пиво, когда в таверну пожаловали двое: статный красавец-офицер в камзоле французского покроя и дама в испанском платье с белой кружевной мантильей. Таверна «Старый пират», несмотря на разудалое название и хозяина - явного флибустьера в отставке, - имела хорошую репутацию. Здесь было чисто, шлюх низкого пошиба не держали, а если какому джентльмену невтерпёж, к его услугам соответствующее заведение через два дома выше по улице. Где можно было за скромную по местным меркам сумму нанять девку любого телосложения и цвета кожи. Сам Оливер, не имея возможности нанимать шлюх, завёл интрижку со служаночкой леди Ховард: Сьюзен толстушка и дурёха, но всё-таки бесплатно… Офицер с дамой направились как раз в его сторону, и Хиггинс опознал в кавалере капитана Вальдемара. Брата миссис Эшби. Кажется, он женат на испанке… Так. Но зачем он притащил жену в трактир? И вообще, жена ли это? Оливер повнимательнее присмотрелся к даме: если братец генеральши завёл шашни на стороне, это может стать хорошим козырем в руках любого, кто владеет столь деликатной информацией. Но… Разочарование вызвало чувство досады – словно его обманули. Капитан Вальдемар пришёл сюда действительно не с женой. С сестрицей.
«Одна хитрая московитка – ещё полбеды, - подумал Оливер. – Но двое хитрых московитов – это уже серьёзная проблема». С русскими он, при всей своей молодости, уже встречался, и отнюдь не считал их дикарями, как большинство англичан. Зато имел все основания опасаться, и относился соответственно – настороженно, без особой приязни, но с некоей долей уважения. А вот сэр Чарльз… Впрочем, что с него взять? Если он отказывал миссис Эшби в наличии государственного ума лишь потому, что она женщина, то узнав, что она ещё и московитка, только обрадовался: его «теория» получила лишнее подтверждение…
- Добрый день, мистер Хиггинс!
Оливер, не ждавший ничего подобного, даже вздрогнул. Так и есть: госпожа генерал в юбке с милой улыбкой направлялась прямо к нему.
- Добрый день, миссис Эшби, - Оливер встал и отвесил ей учтивый поклон. Не такой вычурный, какие были приняты при французском дворе, но всё же исполненный уважения к высокопоставленной даме.
- Не ждали нас здесь встретить? – женщина улыбнулась ещё любезнее. – А я, между прочим, чуть не каждый день здесь обедаю. Как-то не получалось у нас с вами пересечься по времени… Вы знакомы с моим братом?
Она всячески пыталась произвести впечатление обычной, слегка болтливой светской дамы, но Оливер знал, с кем имеет дело. Салонная сплетница не имела бы ни малейших шансов прижиться среди пиратов. «Волчица. Но в ловко прилаженной овечьей шкуре, - подумал он, любезно приветствуя капитана Вальдемара и его сестрицу. – Держи-ка ты ухо востро, приятель!»
Сегодня Галка явилась в таверну на добрых полчаса раньше времени. И не потому, что проголодалась. И даже не потому, что явился Влад, и ей хотелось с ним поболтать. Ей нужен был разговор с мистером Хиггинсом, и ради этого она попросила Этьена проследить за его распорядком дня. И Влада сагитировала поучаствовать в этой интриге. В конце концов, Влад вынужден был признать, что в данный момент Англия автоматически является врагом любого государства, имеющего сильный флот. А кто скажет, что у пиратов он сейчас слабый? По тем временам самыми лучшими по боевым и ходовым качествам считались корабли французские. Самыми прочными без всяких скидок были «испанцы». Самыми вместительными – голландские торговые суда. Англичане же умудрились за время правления Карла Второго загнать свой флот в большую… гм… лужу. Но короли приходят и уходят, а амбиции остаются. Потому Галка была уверена, что Англия (неважно, кто там будет сидеть на троне – Стюарты, Оранские или Ганноверские) обязательно постарается придавить конкурента, пока он ещё молод и неопытен.
- Мистер Хиггинс, - она, шурша юбками (будь они неладны!) и поправив мантилью, присела за стол напротив Оливера. – Не откажите в любезности отобедать с нами за компанию.
- Увы, миссис Эшби, я только что отобедал, - виновато улыбнулся Хиггинс.
- На один ливр? – лукаво прищурился Влад, заметив единственную серебряную монетку, которую англичанин запоздало попытался спрятать за пустой кружкой. – Вы весьма бережливы, мистер Хиггинс.
- В Сен-Доменге ужасная дороговизна, - посетовал Оливер. – На те же деньги в Англии я мог бы питаться полных два дня.
- Англия далеко, - с ироничной улыбкой произнесла Галка. – А здесь люди получают за свой труд несколько больше. Соответственно и тратят. Но я прошу вас, мистер Хиггинс, не обижайте меня. Если вы откажетесь от угощения, я тоже ничего не стану есть.
Англичанин слегка напоминал Галке актёра Виталия Соломина в молодости («Нет, ну типичный доктор Ватсон!») Однако в плане характера это был скорее Шерлок Холмс. То есть, очень серьёзный противник. О том, чтобы обратить его в союзника, не могло быть и речи: Галка не верила, что Англия, привыкшая пригребать к рукам всё плохо лежащее, не вторгнется в сферу интересов островной республики. А позволять Британии бесконтрольно хозяйничать на море и в колониях – значит, подписать Сен-Доменгу смертный приговор с отсрочкой исполнения на пару ближайших десятилетий. Так что противостояние предстоит серьёзное. Даже не на море – за этим столом… Мистер Хиггинс смущённо поблагодарил за угощение, и так налёг на яства, что нашим героям стало его немного жаль. Но когда он наелся, все прочие чувства у них уступили место настороженности.
Кто кого?
- О, миссис Эшби, я ни в коей мере не разделяю убеждённости сэра Чарльза в полной неспособности дамы руководить государством, - улыбнулся Оливер, когда ему тонко намекнули на официальную позицию посла по этому вопросу. – Я привык верить своим глазам, а не отметать очевидное в угоду вбитым с детства догмам. Только поэтому – уж простите великодушно – я в принципе не могу быть вашим другом.
- Потому что я вам несимпатична в ипостаси руководителя, или потому что Сен-Доменг кое-кому мешает? – Галка задала вопросик в своей излюбленной манере – «в лоб».
- Вы – политик необычного склада. Всегда говорите то, что думаете, - улыбка Хиггинса сделалась холодной.
- Я говорю далеко не всё, что думаю, но всегда думаю, что говорю, сэр. Впрочем, своей прямотой я экономлю ваше время – не нужно ломать голову над тем, что я на самом деле имела в виду, - Галка ответила ему такой же холодной улыбкой. – Давайте сыграем в одну игру, под названием «Максимум искренности», сэр. Отнеситесь с уважением к моей занятости.
- Это означает, что я должен говорить с вами в вашей манере?
- Если вы не согласны – я пошла.
- Я согласен.
- Тогда ответьте на заданный ранее вопрос, сэр: что именно вас не устраивает в Сен-Доменге, кроме дороговизны?
- Очень многое, - Оливер обобщал, не желая вдаваться в подробности. Не то эта дама сейчас примется за него всерьёз и вывернет его душу наизнанку. – Не сочтите меня невежей, но общественное устройство и мораль Англии кажутся мне наиболее разумными.
- И потому англичане-протестанты дружно не любят англичан-католиков, - хмыкнул Влад.
- У моей страны много недостатков, - Хиггинс вздохнул: этот московит ударил по больному месту. – Однако я люблю её такой, какая она есть.
- Уж не сочтите меня невежей, сэр, но даже любовь к родине не может оправдать защиту её недостатков.
- Простите, какое это имеет отношение к нашей беседе, господа? – Оливер недоумённо поднял брови. – Если вы пришли сюда, чтобы ткнуть меня лицом в проблемы английского общества…
- Ну, во-первых, вы сами затронули эту тему, - пожала плечами Галка. Свободное платье с кружевами маскировало начинавший понемногу мешать живот. Малыш ещё не толкался, но маме уже было трудно вести продолжительные напряжённые беседы. – Во-вторых, различия между Англией и Сен-Доменгом могут оказаться одной из причин охлаждения отношений между нашими странами, а Сен-Доменг намерен хотя бы какое-то время пожить мирно. Потому – давайте договариваться, сэр.
- Миссис Эшби, при всём уважении к вам, это не в моей компетенции. Англию здесь представляет сэр Чарльз.
- В самом деле, - улыбнулась Галка. – Сэр Чарльз и впрямь представляет здесь Англию. А вот кто представляет здесь интересы Англии – я думаю, вопрос риторический.
В светло-голубых глазах мистера Хиггинса промелькнуло удивление, сменившееся затем опаской и долей уважения.
- Выстрел точно в цель, миссис Эшби, - произнёс он, и в его голосе звучали те же эмоции.
- Вы даже не пытаетесь отрицать? – удивился Влад.
- Не вижу смысла, сэр. Ваша сестра – не тот человек, которому можно безнаказанно солгать.
- Очень хорошо, что вы это понимаете, сэр, - кивнула Галка, сделавшись вдруг пугающе серьёзной. – Как сказал один умный человек, политика – искусство компромиссов. Давайте их поищем.
- Уверены, что поиски увенчаются успехом?
- Думаю, да, - Галка улыбнулась, но очень странно. Одними губами. Лицо осталось серьёзным, а серые глаза – холодными, отчего улыбка выглядела неестественной. – Хотя бы потому, что война обойдётся дороже – и в прямом, и в переносном смысле…
«При всей моей симпатии к этой даме, она – враг Англии уже потому, что существует. Значит, и мой враг… Увы».
Оливер и сам понимал, что в данный момент война не сулит Англии ничего хорошего. Особенно если пираты – без сомнения самые отчаянные бойцы из всех, что ему доводилось видеть – проделают с английской морской торговлей то же, что проделали с испанской. Но интересы Англии требовали устранения любых потенциальных конкурентов.
Любых. И любыми способами.
- Не тяжело тебе? – Влад был отменно предупредителен. – Давай домой провожу. Исабель и с Катькой, и с Мишкой мучилась, десяти шагов пройти не могла без одышки. А ты геройствуешь.
- А я геройствую, - хмыкнула Галка. – Влад, я и подыхая всё равно буду хорохориться, такой мой сволочной характер… Ну, раз ты настаиваешь, пошли, - добавила она с невесёлым смешком, заметив зверскую рожу, которую скривил названый братец.
Сегодня было не жарко. Задувал ровный северо-восточный ветер, ставший сущим благословением после недавнего холодного дождя. Над городом раскинулось великолепное небо – лазурно-синее в зените и белёсое у горизонта – по которому плыли некрупные облака… Галка с Владом, проходя по улицам, наблюдали то свару двух соседок, не поделивших бельевые верёвки; то стайку детей-десятилеток, ведомых чинным пожилым месье, видимо, учителем; то сценку изгнания вышибалой слишком буйного матросика из таверны; то шлюху, искавшую клиента на улице; то двух молодых людей, несших в руках какие-то книги; то улыбавшегося купца – наверное, провернул удачную сделку… Словом, это была обычная жизнь не совсем обычного по тем временам города. Галка и сама понимала его чужеродность этому миру. Но уж очень хороша была мечта.
- Жаль, что он – наш враг, - сказала Галка, когда братец привёл её в Алькасар де Колон, и они присели в гостиной – отдохнуть и поболтать.
Фраза была настолько неожиданной, что Влад вздрогнул.
- Ты о ком? О том англичанине, что ли? – спросил он.
- Ага, - кивнула Галка. – О нём. Умный парень. Вместе мы бы таких дел наворотили – страшно подумать! На таких и поднималась Британская империя. Но он…
- Но он враг, - договорил Влад. – Иначе и быть не может, Галя. Англия всегда будет нам солить.
- А эти идиоты её без конца из дерьма вытаскивали, - мрачно усмехнулась Галка.
- Какие идиоты?
- Да, блин, цари русские, от Александра Первого до Николая Второго. И Сталин был хорош: вместо того, чтобы дать немцам умыть инглезов и американцев кровью в Арденнах, начал наступление раньше срока. А Черчилль с Рузвельтом в качестве благодарности завели сепаратные переговоры с Гиммлером. Ведь именно Черчилль, кажется, выдал историческую фразу - что хотел бы видеть Германию в гробу, а Россию на операционном столе. Или Рузвельт? Забыла… Влад, они всегда были нашими врагами. И всегда будут. Потому что мы одним своим существованием опровергаем их уродскую расовую теорию, да ещё расселись на таких офигительных природных богатствах. Да, я говорю и про Россию с Украиной и присными, и про Сен-Доменг. Хотя, остров этот и на сотую долю не так богат, как Россия.
- У нас тоже расистов до фига, - возразил Влад, удивлённый оборотом, который принял их разговор.
- Да. Но для нас это инфекция вроде гриппа, а для западных товарищей, увы, естественный способ мышления. Для них любой, кто не их стаи – уже не человек. Даже эти наши бритоголовые, усердно косящие под «высшую расу». Придурки. Разменная пешка, пушечное мясо для тех, под кого они пытаются косить… Мы для них – не люди, Влад, - повторила Галка. Без гнева, просто констатируя факт. – В смысле, для цивилизованных европейцев. В нашем мире понадобилось триста лет, чтобы это дошло до многих. А в этом… В этом – я жизнь положу, чтобы Британия сидела на своём острове и даже мечтать не смела о мировом господстве.
- Хочешь побороться с драконом? – Влад скептически хмыкнул. - Знаешь, какая опасность грозит любому драконоборцу?
- Самому превратиться в дракона, знаю.
- Тогда тебе придётся сто раз продумывать каждый следующий шаг.
- А что мне остаётся? Так и делаю…
- Ладно – Англия, - Влад вернул разговор в прежнее русло. - Франция, думаешь, намного лучше?
- Людовик – сам себе враг, - Галка подмигнула названому братцу. – Он так ослеплён собственным величием, что очень быстро разорит страну на войны, Версаль и любовниц. Мировая империя Короля-Солнца? Щас. У Франции пупок развяжется. Вон, у донов уже развязался. А какая мощная империя была! Закатали сами себя. Вручную. А всего делов-то: отнять у них регулярную «дозу» ценностей из американских колоний. Сам видишь, какая сейчас в Мадриде ломка происходит.
- Доны в обязательном порядке кинутся за помощью в Лондон, - предположил Влад. – Точно не помню, но, кажется, когда в нашем мире французы брали Картахену, испанцы вроде были союзниками англичан.[7]
- Да, потому что великолепный Луи умудрился накрутить против себя всю Европу, - хихикнула Галка, но, вспомнив свои версальские приключения, тут же хихикать перестала. – Талантище, одним словом. Но если в этом мире доны побегут просить помощи у англичан… Тем хуже для Испании. Инглезы опустят их ниже плинтуса. Но… Для Англии этот союз тоже выйдет боком.
- Я помню наш разговор, - помрачнел Влад. – Механизм уже запущен?
- Он уже давно тикает, братец, и остановить его я не могу. Даже если бы хотела…
Влад встретился взглядом с названой сестрицей… На него сейчас смотрел не пиратский вожак, и даже не глава государства. На него смотрела женщина, понимавшая, что не будет ей ни прощения, ни пощады за то, что она задумала и воплощает в жизнь, какими бы благими ни были последствия её планов для будущего.
- Дон Хуан Коком при нашей последней встрече сравнил Европу и Америку со львом и ягуаром, - сказала она – каким-то чужим, глухим голосом, глядя в стенку. – Если они подерутся в чистом поле, ягуар проиграет. За явным преимуществом льва в силе. Но если драка случится в лесу, у льва нет шансов. Мы – тот самый ягуар, братец. И нам нельзя выходит в чисто поле, пока лев ещё силён. Значит, если хотим остаться в живых, мы должны заманить его в лес…
[1] Шакловитого
[2] Подобный случай был описан у Диего де Ланда.
[3] Разновидность малярии, при которой приступ случается раз в три дня.
[4] Улица Лас Дамас – старейшая европейская улица в Новом Свете. Площадью Независимости в этой ветви истории назвали старейшую площадь Санто-Доминго – Эспанья – на которой расположен Алькасар де Колон.
[5] Самое смешное, что подобный случай действительно имел место, но уже в наше время, в Харькове, с другими действующими лицами.
[6] Реальное историческое лицо, племянник д'Ожерона. В нашей истории был губернатором Тортуги и Французской Эспаньолы после смерти дяди в 1676 году. В этом альтернативном варианте тоже наследовал покойному дяде на должности посла Франции в республике Сен-Доменг.
[7] Исторический факт.
Глава 2. Горький вкус свободы.
1
- Удивительно. - Де Пуансэ как истинный француз не скрывал своего восхищения. – Покойный дядя писал мне ещё три года назад: эта страна преподнесёт миру немало сюрпризов. Однако я имел дерзость полагать, что старик преувеличивал.
- Ваш покойный дядя, сеньор, нисколько не преувеличивал, - хмуро заметил дон Антонио Себастьян де Толедо, прибывший только накануне для подписания мирного договора и угодивший аккурат на праздник. – Только он по скромности своей забыл уточнить, насколько приятны будут эти сюрпризы.
- Вам не нравится?
- Это? Очень нравится…
- Ничего особенного, - скривился молчавший до сих пор сэр Чарльз. – Обыкновенные фонари, разве только светят чуть поярче обычных масляных.
- На вас не угодишь, - едко хмыкнул минхеер Николас ван Либерген[1], тоже приехавший сюда подписывать полноценный мирный договор с заокеанской республикой. С которой торговать оказалось куда приятнее, чем воевать.
- Не пройдёт и года, как такие же фонари будут освещать улицы Лондона, сэр, - ледяным тоном ответил англичанин.
- Вы уверены? - Де Пуансэ не упустил случая подпустить ему острую шпильку. – Если этот ваш учёный месье - кажется, его зовут Ньютон? – полностью забросит все прочие дела и посвятит себя разгадыванию секрета обработки земляного масла, то лет через пять-семь, глядишь, у него что-нибудь и получится.
Минхеер ван Либерген ядовито ухмыльнулся, а испанец смерил сэра Чарльза надменным взглядом. Опытный интриган и политик, дон Антонио сразу раскусил посла Англии, которому мир Сен-Доменга с Испанией и Голландией был ну очень не по душе. Как было хорошо, когда на пиратский остров безбоязненно могли заходить только корабли под французскими и английскими флагами! Английские купцы тогда снимали такой навар на посреднической торговле с Голландией! А потом… Потом пираты заключили с проклятыми торгашами-голландцами перемирие, и доходы британских бизнесменов от посредничества заметно уменьшились. А англичане – народ прагматичный, и очень не любят, когда падают их доходы…
Между тем, фонари, зажжение которых вызвало аплодисменты собравшихся, светили отнюдь не «чуть поярче обычных масляных». На улице Лас Дамас и на площади у Алькасар де Колон стало светло, почти как днём! Поблекли даже звёзды! Во всяком случае, так показалось многочисленным наблюдателям. А спустя буквально полминуты сверху раздались очень громкие хлопки, и небо расцвело огненными цветами… По тем временам фейерверки не были чем-то из ряда вон выходящим. Их устраивали и на государственном уровне – по случаю праздников, военных побед, дней рождений монархов или появления на свет наследника престола – и в частном порядке. У кого хватало на это денег и желания, разумеется. Но чтобы фейерверк был цветным… Синие, красные, жёлтые, зелёные «одуванчики» распускались в чёрном тропическом небе, сопровождаемые хлопками взрывов. Мальчишки – да и взрослые мужики тоже, чего греха таить – встречали каждый залп восторженным свистом и криками. Девушки пищали, как будто из благопристойного страха перед подобным «громом с молниями», но на деле многие из них лишь пользовались удобным случаем как бы невзначай прижаться к мужественному плечу… Десятиминутный фейерверк закончился серией особо крупных «одуванчиков» и сильных взрывов. Толпа на площади ответила свистом и рёвом, и гаснущие огарки фейерверка под этот восторженный шум тусклыми звёздами медленно осыпались за городской стеной…
Алькасар де Колон, где Триумвират республики и представители всех трёх советов давали праздничный ужин для иностранных гостей, был освещён всё теми же керосиновыми светильниками. Стекольщики – в основном, сбежавшие с родины французы-гугеноты – расстарались на красивые плафоны, приятно рассеивавшие яркий резковатый свет и скрывавшие копоть на стенках стеклянных трубок. На балконе играли музыканты. Стол был уставлен экзотическими блюдами и дорогими европейскими винами… Удивительно, но даже скептично настроенный английский посол не сказал ничего плохого ни по поводу столь яркого завершения празднования, ни по поводу состава приглашённых. Хотя, этот самый состав его наверняка коробил. Многие члены советов и гости явились на праздничный ужин с супругами. Мэтр Аллен не подвёл: его жена, полноватая, но ещё миловидная дама примерно одного с ним возраста, являла собой образчик типично французской красоты. Дон Иниго де Фуэнтес с супругой… Испанцы – Бог с ними. Это хотя бы европейцы. Но дон Хуан Коком с женой… Индейцев, этих кровожадных и тупых дикарей, принимают здесь как джентльменов![2] А контр-адмирал Герритсзон? Зачем он явился в приличное общество под ручку с женой-индеанкой, которой место в лучшем случае на кухне? Адмирал Роулинг тоже пришёл со своей мусульманкой, которая чуть более месяца назад разрешилась от бремени здоровым мальчиком. «Ужас, - думал сэр Чарльз, вынужденный вежливо раскланиваться перед восточной дамой, по самые глаза завёрнутой в покрывало. – Истинный Вавилон. Цивилизованные люди не должны смешиваться с дикарями». Однако он был не в Англии, а в Сен-Доменге, и мнение своё благоразумно держал при себе. Тем более, что если он выскажется откровенно, мадам генерал уж точно не упустит случая пройтись насчёт недостатков английского воспитания. И всё же… Всё же сэр Чарльз не мог сказать, что этот праздник ему вовсе не понравился. Он даже не стал возражать против общения своей супруги с миссис Эшби – «не леди». Ведь эта дама сегодня изволила одеться в приличное платье и вести себя как полагается государыне. Почему бы не позволить ей пообщаться с истинной леди? Глядишь, что-то и изменится к лучшему…
…Запах сгоревшего керосина благополучно улетучивался в специально проделанные отдушины – хоть на этот счёт Галка была спокойна. Гости не только не морщили носы, но и с удивлением поглядывали на непривычно яркие лампы. Как на взгляд Галки и Влада, не успевших ещё забыть электрическое освещение, зрелище было тускловатое. Но для людей семнадцатого столетия, привыкших к свечкам и слабосильным масляным фонарям, керосиновые светильники оказались настоящей «бомбой». Простенькие дешёвые керосинки поступили в продажу ещё с полгода назад, когда Мартин наконец запустил небольшую примитивную установку крекинга нефти. А нефть на остров привозили голландцы, по дешёвке покупавшие «земляное масло» у жителей побережья Венесуэлы, где его можно было черпать вёдрами из ям. Но до уличных фонарей дошло лишь сейчас. И то – вначале вообще планировалось сделать освещение электрическим. Ведь тот же Мартин уже поставил на реке Осама несколько запруд и «водяных мельниц» - крайне несовершенную, но всё же первую в мире гидроэлектростанцию. Её мощности вполне хватало на несколько десятков станков с электрическим приводом, а в ближайшем будущем планировалось потратить часть добычи с испанского «серебряного флота» на постройку городского водопровода, и излишки мощности (да, да, электроэнергии эти «мельницы» «намалывали» пока больше, чем потреблялось!) собирались направить на водяные насосы. Что и говорить, дело хорошее. Если ничто не помешает, через пару лет в городе не будет никаких проблем с водоснабжением. Однако Галке очень уж хотелось сделать уличное освещение электрическим. Как говорится, дёшево и сердито, и, к тому же, замечательная реклама достижений науки. Но увы. Хоть мощности станции вполне хватало на реализацию подобной затеи, но ни Мартин, ни его помощники не смогли создать достаточно надёжные лампы накаливания. То есть, они фактически наделали их с сотню, но стоило объединить лампы в одну цепь и подать напряжение, как несколько штук сразу перегорели, а две или три вообще лопнули. И так один раз, второй, третий… Технология-то ещё не отработана. Мартин заковыристо ругался по-немецки, проклиная этот чёртов семнадцатый век и отсутствие самой надёжной в мире германской техники. А Галка сразу представила, что произойдёт, если то же самое случится на глазах у сотен свидетелей… и приняла решение сделать пока уличное освещение керосиновым. Благо, голландцы исправно возят нефть, а в качестве платы берут готовую продукцию – керосин и лампы. На нужды Сен-Доменга и на продажу этого товара оставалось ещё вполне достаточно. А электричество… Что ж, когда доведут систему до ума – а они с Владом уже подкинули Мартину идею газосветных ламп, пусть обмозгует – тогда и можно будет подумать о широком внедрении электричества в жизнь. Время ещё есть.
Мартин Лангер и Готфрид Лейбниц. Два немца, даты рождения которых расходились во времени на два с лишним столетия, тем не менее общались совершенно спокойно. Даже подчёркнуто уважительно. «Герр Лангер», «герр Лейбниц»… Галка почти не понимала этот общенемецкий хох-дойч, который оба германца – один из Лейпцига, другой из Дрездена – изучали чуть ли не как иностранный, и, завидев её, учёные перешли на куда более понятный французский.
- Мадам, - герр Лейбниц учтиво поклонился – качнулись локоны его модного парижского парика. – Должен признать, праздник удался на славу. Гости потрясены.
- Да, они глаз не сводили со светильников, вместо того, чтобы опустошать тарелки, - улыбнулась Галка. На ней сегодня было платье кобальтово-синего шёлка с белой отделкой – на этом цветовом сочетании почему-то очень настаивала модистка Марион. Мадам генерал, совершенно не разбиравшаяся в тонкостях моды, согласилась. – Готова поспорить, месье Аллен уже готовит проект концессии с голландцами: ведь именно сейчас, после такой рекламы, у нас отбоя не будет от желающих купить себе такие же лампочки.
- Или украсть технологию, - криво усмехнулся Мартин. – Честное слово, если бы лаборатории и наши дома не охранялись как военные объекты, научная документация давно находилась бы в Лондоне и Париже.
- Нам есть что охранять, - Галкин ответ был с «двойным дном». В полной мере его смысл мог понять лишь Мартин – такой же пришелец из будущего, как и она.
- Это верно, - согласился Лейбниц. – К примеру, таблицы для канониров, хоть в них для меня не было ничего сложного… Скажите, мадам, почему вы рискнули финансировать изобретение месье Бертье? Насколько мне известно, до него никто не пытался создать корабельную артиллерию, способную обстреливать противника на таких расстояниях. У меня сложилось странное впечатление, будто вы знали о том, какие результаты могут воспоследовать от реализации подобной затеи.
- Для этого не нужно быть гением, месье Лейбниц, - Галка ответила с такой простодушной прямотой, что Мартин, успевший её хорошо изучить, только хмыкнул. – Достаточно посмотреть на индейскую стрелу. К тому же, у меня на родине ещё лет сто назад проводились эксперименты с нарезным оружием. Но увы, бронза – не лучший материал для таких пушек.
- Я ничего не слышал о подобных экспериментах, - удивлённо признался герр Лейбниц.
- Простите, месье, вы много были наслышаны о наших экспериментах до того, как попали сюда?
- О! – молодой учёный понимающе улыбнулся. – Я был наслышан о результатах. Редкий случай, когда эксперимент завершается успешно без многолетних исследований.
- Пьер – гениальный канонир, - Галке на миг показалось, будто герр Лейбниц вычислил истину математическим путём. Но… нет. Герр Лейбниц, узнав истину, в жизни бы в неё не поверил. – А кроме того – безумцам действительно везёт.
Оба немца не сговариваясь посмотрели куда-то ей за спину. Галка оглянулась. Так и есть: английский посол. Сэр Чарльз, закончив деловой разговор с месье Алленом, направлялся к двум другим членам Триумвирата. Поговорить о делах государственного масштаба. Впрочем, на таких вот праздничных приёмах и делалась половина европейской политики.
- Разговор пошёл о везении, а следовательно, стал гораздо интереснее, чем проценты налоговых отчислений в изложении мистера Аллена, - сэр Чарльз изволил сдержанно улыбнуться и заговорил по-английски. – Моё почтение, миледи. Моё почтение, джентльмены. С вашего позволения, присоединюсь к вашей компании.
- Всегда рады вас видеть, сэр, - Галка едва заметно склонила голову, приветствуя посла. – Но давайте перейдём на французский язык, герр Лейбниц не знает английского.
- С превеликим удовольствием, - теперь улыбка англичанина была самую малость едкой: сэр Чарльз не очень-то любил всё, что было связано с Францией. – Итак, - продолжал он по-французски, - вы изволили заговорить об удаче, мадам. Но скажите мне, что для вас удача?
- В каком смысле?
- В прямом. Почему вам так везёт?
- О, это вопрос из того же разряда, что и рассуждения о смысле жизни, - с любезной улыбкой ответил герр Лейбниц. – Удача – вещь капризная и крайне непостоянная. А мы с вами, господин посол, находимся в таком месте, где ей впору строить храмы наподобие античных.
- Да, удача для моряков – вещь крайне необходимая, - кивнула Галка, подтверждая его слова. – Но если бы мы всё строили на ней одной, то далеко бы не уехали, поверьте.
- Не покажусь ли я нескромным, если поинтересуюсь – каковы же иные ингредиенты успеха Сен-Доменга? – иронично проговорил посол.
- Проценты налоговых отчислений, - Галка полагала, будто говорит прописные истины. - Ничего таинственного, сэр Чарльз. Ни одно государство в наше время не способно прожить без торговли.
На какой-то миг Галке показалось, будто англичанин взглянул на неё с неподдельным и неприятным удивлением: мол, ну надо же – попугай разумное слово сказал, причём, к месту! «Вот блин… Он что, в самом деле думает, будто у нас с Джеком под кроватью лампа Алладина валяется, и всё делает добрый старик Хоттабыч?» Она прекрасно понимала причину скепсиса английского посла, Этьен через своих осведомителей из числа посольской прислуги был в курсе относительно умонастроения сэра Чарльза. По идее Галка должна была бы подыграть Этьену, но… не могла. При всём желании она не сумела бы изобразить из себя пустышку, ширму для кого-то более сильного и влиятельного. Всё её существо восставало против этой тошнотворной роли, и она рискнула повести свою интригу. Пусть Этьен думает что хочет – генерал Эшби-Спарроу не тот человек, которого можно презирать, даже если это одно из условий игры.
- Мадам разбирается в тонкостях торгового дела? – тем временем иронично поинтересовался сэр Чарльз.
- Весьма поверхностно, - честно призналась Галка. – Меня гораздо больше интересует боеспособность нашего флота.
- Вас она также весьма интересует? – неожиданно поинтересовался Мартин, устремив на англичанина холодный цепкий взгляд.
«Чёрт! – мысленно взвыла Галка, увидев, как подобрался сэр Чарльз. – Мартин! Он сейчас всё испортит!»
- Что вы имеете в виду, мистер Лангер? – англичанин сделал вид, будто не понял вопроса. – Уж не хотите ли вы сказать, будто я собираю секретные сведения о вашем флоте?
- О флоте – нет, - Мартин, заметив страшную гримасу, какую скорчила ему Галка, поубавил оборотов. – Однако кое-кто из ваших людей предметно интересовался нашими разработками, имеющими некое отношение к флоту… Будьте любезны, сэр Чарльз, примите меры. Ведь чрезмерное любопытство ваших людей ставит вас самого в ложное положение.
- О, мистер Лангер, примите мои искренние извинения, - надменный англичанин слегка поклонился ему. – Назовите имена, и клянусь – завтра же здесь и духу этих мерзавцев не будет.
- Вам знаком некий господин Джон Тэлбот?
- Увы. Это мой второй секретарь.
- Я надеюсь, недоразумение будет улажено?
- Как я уже сказал – в самое ближайшее время.
- В таком случае позвольте выразить надежду на то, что это недоразумение более не повторится.
- Я также смею надеяться на это, - произнесла Галка. – Неприятный инцидент, сэр Чарльз, крайне неприятный. Могу себе вообразить, как огорчились бы его величество король Англии и его высочество герцог Йоркский, если бы кто-нибудь начал выведывать секреты английских корабельных мастеров. Но я уверена, что в вашем случае это всего лишь недоразумение – ваш секретарь проявил усердие не по разуму.
Сэр Чарльз едва сдержал раздражение: эта дама по его глубокому убеждению сама проявляла усердие не по разуму. Но попробуй-ка выскажи ей это в глаза! Одно умение сэр Чарльз всё-таки был вынужден был за ней признать: умение скандалить.
- Не будем развивать эту тему, - примирительно проговорил он. – Дипломатия включает в себя искусство забывать о неприятностях.
- Да. Потому что если о них всё время помнить, это весьма мешает взаимопониманию.
- Господа, быть может, стоит обсудить иные проблемы? – предложил герр Лейбниц, подозревая, что без его вмешательства могут начаться те самые неприятности, о которых тоже вскоре придётся забывать.
Галка посмотрела на него с благодарностью, но ничего не сказала.
Знаток четырёх иностранных языков, изученных из интереса, а не по необходимости. Химик по гражданской профессии и радиолюбитель по призванию. Гауптман, получивший своё звание не на полях сражений, а при штабе. Офицер Третьего Рейха. Наконец, просто неудачник. Или наоборот, везунчик – если посмотреть на всё с другой стороны… Словом, герр Мартин Лангер. Просим любить и жаловать.
Жизнь давно покатила на четвёртый десяток. И, несмотря на то, что сейчас у него был довольно удобный (несмотря на отсутствие электричества и радио) домик с полной обстановкой, прислуга, возможность заниматься наукой, Мартин до сих пор не мог избавиться от приступов ностальгии. Да, он неподдельно скучал по Дрездену, который, если верить двоим русским из двадцать первого века, авиация союзников превратила в кучу обгорелого камня. Ему элементарно не хватало аккуратных, чистеньких улиц, кофе (даже этого чёртова эрзаца из пережжённой моркови), окарикатуренных соседними народами сосисок и пива, этого обязательного «гутен таг» при встрече со старенькой соседкой фрау Краузе… Да что там «гутен таг»! Явись тут сейчас какой-нибудь плюгавый прусский унтер с параграфами устава вместо души и стеклянным взглядом фанатика, вскинь руку и гаркни «Хайль Гитлер!» - Мартин расцеловал бы его как родного брата. Как ему не хватало общения хотя бы с малой частью родного мира! Русским повезло, брат и сестра попали сюда вместе. А Юрген, водитель… Кой чёрт дёрнул его хвататься за «парабеллум»? Что ж, испанскую пулю в лоб он получил по заслугам. Иберийские ребята никогда с такими вещами не шутили. Что здесь, что в Испании времён генерала Франко.
Что же оставалось делать немцу Мартину? Пожалуй, только одно: построить маленький кусочек Германии здесь. На Гаити. Точнее, не на Гаити, а на Эспаньоле… Тьфу ты – в Сен-Доменге. У этого острова названий больше, чем подложных паспортов у шпиона из Абвера. Пусть пока удаётся далеко не всё. Пусть. Это дело наживное. Мартин умел терпеливо ждать и усердно работать. Зато надеялся хотя бы в преклонном возрасте увидеть за окном что-то родное, привычное.
Если только он доживёт до преклонных лет, конечно. Здесь не только испанцы скоры на расправу, если вдруг что-то не заладится.
2
«Чёрт! Как от него теперь отвязаться?»
Сэр Чарльз так достал Галку своей язвительной любезностью, что она уже на полном серьёзе прикидывала вариант с каким-нибудь несчастным случаем. Скажем, взял господин посол, да и подавился косточкой. Или совершенно неожиданно выпал в окно.
«А неплохая идея. Жаль, неосуществимая».
Галка не могла понять, за каким чёртом англичанин ходит за ней по пятам. Хочет показать, какой он весь из себя умный? Что ж, когда речь шла о торговле или европейской политике, он рассуждал вполне здраво. Но стоило Галке высказать своё мнение, как сэр Чарльз снисходительно усмехался и пускался в пространные рассуждения о месте женщины: классические «три К» - кирхен, кюхен, киндер. Причём, ни Галкины едкие замечания, ни прозрачные намёки Джеймса на… м-м-м… несвоевременность подобных заявлений на него не действовали. А угрожать послу державы – это всё равно, что угрожать самой державе. Потому-то Галка и рассматривала вариант с несчастным случаем как вполне приемлемый.
«Зачем он меня провоцирует? Как будто неглупый и образованный человек, а ведёт себя, как последний кретин».
- …Потому, миссис Эшби – вы уж простите меня – я понимаю, почему в прошлом теологи даже выносили на обсуждение вопрос, есть ли у женщины душа, - продолжал разглагольствовать сэр Чарльз. – Опыт минувших веков доказывает, что женщина по слабости своей подвержена всяческим порокам. Именно из-за неё человек был изгнан из рая. Себялюбие, лень, глупость, жадность, похоть – вот истинные имена женщины. Поэтому уважающий себя джентльмен просто обязан содержать жену в строгости, ограничивая во всём. Ибо в противном случае в его доме окажется демон.
«Всё. Он меня достал».
Неизвестно, умышленно ли сэр Чарльз нанёс ей оскорбление, или попросту забылся и ляпнул лишнее, но Галка почувствовала, что звереет. А ещё она почувствовала, что терпение Джеймса тоже лопнуло, и он вот-вот вызовет хамоватого посла на поединок. И всё же… Не зря она прожила здесь эти восемь с лишним лет. Отчаянная пиратка давно превратилась в политика.
Впрочем, для сэра Чарльза, кажется, было бы лучше, если бы она оставалась пираткой. Честное слово.
- С ума сойти, - Галка изобразила самую ехидную из своих улыбочек и обернулась к Джеймсу. – Дорогой, представляешь, на каком кошмаре ты женат?
- Ужас, - Джеймс понял её затею и включился в игру. – Даже не представляю, что же мне теперь делать. Запереть тебя? Не давать сладкого?
- Нет, только не лишай меня сладкого, милый! – Галка закатила глаза в притворном ужасе.
- Дорогая, сэр Чарльз просто раскрыл мне глаза. Я же должен теперь как-то спасать твою душу.
- Мистер Эшби, - нахмурился посол, - я не понимаю вашей иронии. Речь идёт о серьёзных вещах!
- Вот именно, - совершенно серьёзно проговорил Джеймс. – Вы оскорбляете мою жену, а я должен спокойно выслушивать ваш бред и соглашаться?
- Мистер Эшби!
- Сэр Чарльз!
- Сэр Чарльз, - голосок Галки сочился таким мёдом, что даже Джеймс испугался – как бы его бедовая жёнушка не совершила сейчас политическое убийство. – Сделайте одолжение, вспомните наконец, зачем вас сюда прислали.
Посол гневно поджал губы, но смолчал. А Джеймс, уже готовый драться, убрал руку с эфеса шпаги.
- Вот так-то лучше, - Галка, оставив притворство, заговорила сухим деловым тоном. – А теперь, сэр Чарльз, давайте проясним наконец парочку моментов. Ваше умничанье оставьте для радикальных протестантов и сочувствующих им лиц. Вы обязаны представлять здесь Англию, а не позорить её подобными бреднями. Это во-первых. Во-вторых, я не верю, что король Карл преднамеренно выбрал вашу кандидатуру на должность посла в Сен-Доменге. Скорее, просто встал не с той ноги. Или у полковника Линча в Лондоне есть более влиятельный покровитель. Порт-Ройял – кормное местечко, я бы на его месте тоже не торопилась возвращаться оттуда на родину. Или очередная любовница кое-что нашептала его величеству. Но тогда хоть понятно, откуда у вас, сэр, такая ненависть к женщинам. И вообще, ваши рассуждения довольно странны для англичанина. Разве не королева Елизавета вывела Англию в разряд великих держав?
- Елизавета разоряла страну на любовников и бесконечные забавы! – возмутился сэр Чарльз. – Она причинила куда больше вреда Англии, чем принесла пользы!
- Король Карл делает то же самое, - пожал плечами Джеймс. – Причём, в отличие от Елизаветы, он ещё и живёт на субсидии из Версаля.
- Это возмутительная ложь, сэр!
- Да ну! – едко усмехнулась Галка. Ей было тяжело стоять, но вернуться в зал к гостям сейчас не было никакой возможности. Нужно было окончательно прояснить ситуацию с послом. – Я собственными глазами видела письменный отчёт французского посла Барийона – кому и сколько он дал на лапу в вашем парламенте, а также куда пошли денежки, переданные лично королю. Сдаётся мне, о том знает весь Лондон. Впрочем, именно вы, находясь в Новом Свете, могли и не быть в курсе. Тогда ваш гнев понятен.
- Миссис Эшби, я знаю, что вы недолюбливаете Англию, хоть и не понимаю причин подобного отношения. Если я оскорбил вас лично – прошу меня простить, - сэр Чарльз говорил сухо, отрывисто и гневно. – Однако я попрошу вас об одном одолжении.
- Каком же?
- Прошу вас, отпишите его величеству королю Франции о том, чтобы он впредь гораздо придирчивее выбирал кандидатуру на роль примерного вассала.
- Вы серьёзно? – Галка сочла нужным рассмеяться: пожалуй, это был наилучший выход из ситуации – ведь чёртов англичанин тупо её провоцирует. Возможно, поступая вразрез с интересами своей страны, которая была, мягко говоря, не готова к войне за океаном. – Вы всерьёз считаете меня марионеткой Версаля?.. Дорогой сэр Чарльз, должна сказать вам очень неприятную вещь. Вы только не обижайтесь, ладно? Так вот: вас на пушечный выстрел нельзя подпускать к политике и дипломатии.
- Так же, как и вас, - фыркнул сэр Чарльз. – В особенности после того, как изволили издать в Голландии свою бредовую книжку.
- Вы её хотя бы читали, сэр? – ядовито осведомился Джеймс. Он как раз был главным критиком и редактором Галкиной книги, и принял наезд на свой счёт. – Насколько я помню, там нет ничего о политике и дипломатии.
- Мне достаточно было прочесть имя автора и первые три страницы, чтобы уразуметь, что это сборник откровенной глупости.
- Но делать заключение о книге по трём страницам по меньшей мере некорректно. Это всё равно, что судить о боевых качествах незнакомого корабля по цвету его борта!
- Совершенно не обязательно съедать неудобоваримое блюдо до конца, чтобы осознать его негодность, сэр.
- Какая бездна мудрости, - Галке надоел этот бессмысленный разговор. Пора его заканчивать, а стало быть, нужно дать послу хорошего пинка под зад. – Впрочем, какими бы ни были искренними ваши заблуждения, они не перестают от этого быть заблуждениями. И гастрономические аналогии тут совершенно неуместны. Супчик, с какой стороны ни зачерпни, на вкус везде одинаков. Книга же, в отличие от супа, иногда преподносит сюрпризы.
- Книга, написанная женщиной? Не смешите меня, миссис Эшби.
- Да я бы рада вас рассмешить, - хмыкнула Галка. – Только вы, сэр, боюсь, разучились смеяться ещё в колыбели.
- Дорогая, - Джеймсу тоже осточертело тыкать посла лицом …э-э-э …в грязь. Тут хоть об стенку головой бейся, упёртый сэр ни на дюйм не сдвинется со своих позиций. – Завтра у нас сложный день.
- Ты прав, дорогой, - согласилась жёнушка. – Уже поздно. Нашим гостям пора разъезжаться по домам.
- Наш разговор ещё не окончен, господа, - у сэра Чарльза на сей счёт было своё мнение, и он не замедлил его сообщить.
- Окончен, - в один голос ответили супруги Эшби.
- В таком случае я немедленно отпишу обо всём случившемся в Лондон, и…
- …и король Карл тут же заменит вас на кого-нибудь поумнее, - съязвила Галка. – Отличная идея!
- Спокойной ночи, сэр, - язвительная улыбочка Джеймса умела ранить не хуже ножа, и первый штурман флота Сен-Доменга это знал.
И, оставив клокочущего в немой ярости посла, мистер и миссис Эшби направились к гостям. В самом-то деле, второй час ночи. Пора и честь знать!
- Лицемерный обыватель, - возмущался Джеймс. – Ненавижу таких.
- Не слишком ли много для него чести, дорогой?
Джеймс покривился и фыркнул, выразив тем самым своё отношение к подобным типажам.
- Вообще-то ты прав, милый. Ещё немного – и я бы сама ему вазу на голову надела, - вздохнула Галка. – Честное слово, Джек, ты его просто спас!
- Его или вазу?
- Да, ты опять прав: ваза денег стоит.
- Этьен нас прибьёт…
- Не прибьёт. - Галка мягко улыбнулась мужу. Объявив праздничный ужин завершённым и распустив гостей, они наконец-то добрались до спальни. Но сон не шёл. Слишком много всего сегодня случилось. – Нет на свете ничего более живучего, чем искренние заблуждения…
Сэр Чарльз недоумевал.
Впрочем, он всегда так делал, когда что-то не клеилось. До сих пор картина мира, в котором обитал благородный сэр, была предельно ясна и логична: чёткая иерархия. Вышестоящий – хозяин жизни и смерти своих подчинённых, и никак иначе. Уже не говоря о том, что для своей супруги сэр Чарльз являлся чем-то вроде бога, истины последней инстанции. В этой пиратской стране при соблюдении внешних признаков иерархии всё не так, чёрт побери! Да, здесь капитану подчиняются так же беспрекословно, как и на английском флоте, но грязная матросня имеет право разжаловать, изгнать или даже казнить его, если он нарушил закон! Разумеется, с соблюдением всех пиратских приличий и канцелярских формальностей. Работник имеет право подать жалобу на хозяина, если тот поступает против уговора, заключённого при найме! Жена имеет право судиться с мужем, если он её бьёт! Даже рабы, эта говорящая скотина, и те недавно получили право на бесплатное начальное образование наравне со свободными гражданами! Где такое видано? Как эта страна ещё не обрушилась на голову своих создателей?
И всё же сэр Чарльз понимал, что существует некий элемент, скрепляющий это государство как строительный раствор скрепляет камни кладки. Хиггинс уже передавал ему любимую поговорку местных стражников: мол, у нас немного законов, но они работают. Закон, пусть даже пиратский, но единый для всех без исключения – вот секрет этой страны. Как там сказала миссис Эшби? «Если я выйду на улицу и кого-нибудь зарежу, меня повесят. Если украду казённые деньги – отправят на каторжные работы». – «Вас? – изволил удивляться сэр Чарльз. – Неужели в этой стране могут казнить высокопоставленную особу за подобные мелочи?» - «Ну, во-первых, закон работает только тогда, когда из него ни для кого не делается никаких исключений. Иначе он превращается в лучшем случае в фикцию, а в худшем – в инструмент тирании. А во-вторых… Кажется, именно в Англии казнили короля за то, что он нарушил закон. Или я ошибаюсь?» После этого короткого диалога о законе сэр Чарльз – невиданное дело! – впервые усомнился в том, что все женщины поголовно лишены мозгов. «Что ж, редкие исключения лишь подтверждают общее правило, - подумал он, подытожив этот невесёлый для него вечер. – Миссис Эшби несомненно исключение. Хиггинс был прав, а я – нет». Но от осознания своей неправоты сэру Чарльзу легче не становилось. Перед ним стояла определённая задача, и её следовало решать. Неважно, как.
Но сперва… Сперва Англия поживится более лёгкой добычей – кусками некогда могущественной Испанской империи.
3
Панама! Дарьенский перешеек! Какой удар по Новой Испании! Какую ошибку совершил дон Антонио, предлагая в своё время за голову этой пиратки всего пятьдесят тысяч!
Потеря кратчайшего транзитного пути через перешеек и богатого города была для столь опытного дипломата равносильна военному поражению. Но пиратка весьма настаивала на территориальных уступках со стороны Испании. «Мир в обмен на земли», - сказала она. Что ж, это обычная европейская практика. Проигравший уступает победителю либо деньги, либо часть земель. Но запросы Сен-Доменга, на взгляд дона Антонио, были непомерны. Вначале они вообще хотели заполучить Пуэрто-Рико, аргументируя своё требование весьма просто: право победителя. А после захвата серебряного флота и продолжения блокады морского сообщения Испании с колониями у них были все основания считать Мадрид проигравшей стороной. Пиратка, однако, проявила немалый здравый смысл, согласившись разменять Пуэрто-Рико на что-то другое. На Флориду и Панаму. Допустим, Флорида не тот приз, за который стоило ломать копья. Болота, крокодилы, семинолы… Дон Антонио понимал, что рано или поздно Испания всё равно лишилась бы полуострова – рядом английские и французские колонии, а эти хищники не упустили бы ни малейшего шанса прибрать его к рукам. Но Панама! Жемчужина Новой Испании, едва успевшая оправиться после набега Моргана!.. А в ответ на все возражения пиратка заявляла: мол, если вы не согласны отдать Панаму по договору, мы продолжим войну и сходим туда ещё раз… Что ж, после отпадения Юкатана они вполне могут удержать перешеек. Скажем, поделившись с майя частью доходов за охрану дороги.
Без ножа режут, проклятые воры!
А ведь это ещё не всё. От того, что сообщали дону Антонио его люди, становилось ясно, что большую часть выгоды от этого проклятого мира получит не Сен-Доменг. Испания слаба. Казна опустошена войной, страна в долгах. Юкатан отложился окончательно, вернуть его можно только очень большой кровью. А возвращать его никто уже не собирается. Арауканы взяли Сантьяго-де-Чили и тоже объявили о выходе из подчинения испанской короне. Араваки, москито – на юге; апачи, пуэбло, навахо, миштеки и прочие – на севере. Недовольство проявляют даже недобитые уастеки и потомки смешанных браков испанцев и индейцев… Впрочем, в самой Испании сейчас не лучше. Крестьяне разорены, голодают и бунтуют. Горожане в чуть лучшем положении, но тоже на пределе. Купцы под любым предлогом стараются сбежать в Португалию или Голландию. Солдатам недоплачивают жалованье, отчего в войсках зреет недовольство. Последнее письмо из Эскуриала было крайне нервным, в нём кроме всего прочего туманно сообщалось, что кое-где внутри страны возникли некоторые проблемы. «Кое-где, - с горечью подумал дон Антонио, прочитав это послание. – Как обычно кое-кто из генералов решил присвоить солдатское жалованье, солдаты про это прознали, разорвали генерала на куски и взбунтовали всех вокруг. И как обычно это случилось именно там, где у нас всегда было слабое место – в Каталонии. Наверняка короли Франции и Англии уже разглядывают карты, присматривая себе кусочки пожирнее, и Людовик не упустит случая туда влезть. Каталония – не Куба, остров за тремя морями. Это у него под боком… Стервятники. Слетаются в надежде на поживу. Ну, ничего. Испания ещё способна за себя постоять!»
Да. У Испании ещё оставалось много земель за океаном. И самые богатые из них – Мексика и Перу. Но если управлять ими станут так же бездарно, как прочими колониями, то недолго потерять и эти владения. Дон Антонио Себастьян де Толедо небезосновательно рассчитывал, добившись мира с Сен-Доменгом, вернуться на пост вице-короля Новой Испании… или того, что от неё останется.
Сама процедура подписания договора много времени не заняла: всё было оговорено заранее, и «высоким договаривающимся сторонам» осталось лишь поставить автографы на листах дорогой бумаги, исписанных красивым почерком. Испания признавала суверенитет Сен-Доменга, уступала республике Флориду с городом Сан-Августин и крепостью Сан-Маркос, Панаму с частью Дарьенского перешейка, крепость Сан-Лоренцо-де-Чагрес, острова Мона и Навасса. А Сен-Доменг в свою очередь обязался снять морскую блокаду. Испания признавала независимость Юкатана и отводила свои войска с территории майя. Испания признавала независимость Кубы в обмен на право свободной стоянки и торговли в кубинских гаванях… Словом, да здравствует мир. Кстати, здесь мадам генерал настояла на разграничении сфер влияния в проливе Мона, применив странный термин – «территориальные воды». Три лиги от берега, либо, в случае дележа пролива, линию на карте проведут посредине. Но с учётом того, что остров Мона перешёл под юрисдикцию республики, и при наличии договорённости насчёт трёх лиг пиратам доставалось куда больше этих самых «территориальных вод». Которые наверняка будет патрулировать их береговая стража. Но дон Антонио верно понял намёк из Мадрида: заключать договор как можно скорее и любой ценой. Насчёт «любой цены» он имел собственное мнение и торговался до предела, но время, время… Каждый лишний день блокады ослаблял Испанию. Каждый перехваченный пиратами галеон с мексиканским зерном обрекал сотни испанцев на голодную смерть. Каждый перехваченный ценный груз всё туже затягивал долговую удавку на шее страны. Что уже говорить о престиже Испании, по которому эта чёртова блокада наносила сильнейший удар? Даже союзники-голландцы и те начинают усмехаться: мол, как можно иметь с вами дело, если вы не способны справиться с морскими разбойниками? Кстати, уж кто, кто, а они точно не прогадали. Вовремя подсуетились с перемирием, принесшим им неплохой доход от торговли с пиратами, а теперь ещё и юридически закрепили сложившиеся де-факто торговые связи. А дону Антонио оставалось только сожалеть об упущенных возможностях.
Галку добивала не жара. И даже не ставшее малость тесным платье – малыш потихоньку рос и требовал больше места, а модистка физически не успевала всё перешивать. Слава Богу, хоть больше не настаивала на ношении корсета. А то всё чирикала: «Знатные дамы в Версале и при иных дворах носят корсеты едва не до самых родов!» Ну, и кого они потом рожают, позвольте спросить? Взять хоть этого сэра Чарльза. Вроде неглупый мужик, а как перемкнёт – сразу начинаешь подозревать, что мама ему чего-то корсетом отдавила… Это был пятый – или какой там по счёту, сбилась уже – приступ тошноты. Ван Либерген и дон Антонио, сами имевшие детей и помнившие, что это в своё время означало для их супруг, постарались церемонию подписания не затягивать. Де Пуансэ благопристойно символизировал своей персоной постоянное присутствие Франции в европейской политике и согласие короля на заключение подобного мира. Сэра Чарльза Ховарда пригласили в качестве гостя, и он символизировал собой скрытое недовольство Британии. Что касается дона Хуана Кокома и дона Иниго де Фуэнтеса, то они оба прекрасно понимали, что большинство их проблем подписанием этого договора не решатся. Нужно действовать. Но вот как следует действовать – по сугубо личному Галкиному мнению, ответ на этот вопрос знал один дон Хуан…
- Вы добились больших перемен, сеньора, - говорил индеец, когда Галка пригласила их обоих отобедать в неофициальной обстановке. – Я не говорю о независимости, торговле или флоте. Я говорю о людях.
- Что вы имели в виду? – Галка прекрасно понимала, о чём речь, но пусть дон Хуан выскажется. Дону Иниго будет полезно послушать.
- Вчера мы с доньей Маргаритой были в соборе, - дон Хуан учтиво кивнул своей супруге: оба дона – и испанец, и майя – пришли к мистеру и миссис Эшби в гости с жёнами. – И я заметил странную вещь: на паперти нет нищих. Нет их и в порту. Поделитесь секретом, сеньора, как вы решили эту проблему?
- О, эту проблему было решить легче всего, - улыбнулась Галка. – Ещё будучи в Порт-Ройяле я подметила, что нищих здесь можно разделить на три категории. Первая – потерявшие и не сумевшие вновь найти работу мужики, а также вдовы и сироты. Иными словами, люди, которые и рады были бы честно зарабатывать себе на хлеб, да не получается. Вторая – больные и увечные. Которые не могут работать по вполне понятной причине. И третья, самая многочисленная – профессиональные попрошайки. То есть, те, кто не будет уже работать никогда. Первых мы быстро пристроили к делу, сирот отправили в школы. Вторую категорию взяла на попечение церковь – из казны на эту благую цель ежемесячно жертвуется некая сумма. А третьи… Когда мы захватили Сен-Доменг, ещё под флагом Франции, я позаботилась, чтобы этим персонам был обеспечен свободный выезд с острова.
- Забавно, - усмехнулся Фуэнтес. – Теперь я понимаю, откуда в Сантьяго в том году объявилось столько попрошаек. Ну, а как же вы изволите предотвращать появление новых? Надеюсь, не велите высылать их из страны, как предшественников?
- Да я их просто не впускаю – вот и весь секрет.
- Мы все сейчас столкнулись с одной и той же проблемой – нехваткой рабочих рук, - проговорил дон Хуан. – Почему же вы не использовали этих людей, скажем, на дорожных работах?
- Эти люди будут работать плохо, и только под строгим надзором, дорогой, - неожиданно проговорила донья Маргарита – молодая и очень красивая женщина чисто индейского типа, но одетая по последней мадридской моде. Выглядела она, во всяком случае, куда эффектнее доньи Долорес и Галки вместе взятых. – Полагаю, донья Алина поступает мудро, избавляясь от заведомых бездельников.
- А как же быть с христианским милосердием? – Фуэнтес снисходительно улыбнулся: говорить на равных с дамами он практически не умел, и делал исключение для одной лишь Галки. И то только потому, что её побаивался.
- А как же быть с теми, кто паразитирует на вашем милосердии? – спросила Галка. – Хотите, приведу для сравнения парочку примеров из жизни?
- Будьте любезны, донья Алина.
- Итак, представьте себе ситуацию: сидит на паперти женщина с младенцем на руках. Когда ей предлагают достойную работу – на ткацкой мануфактуре, там неплохо платят, кстати – начинает рыдать, что она одна-одинёшенька, и некому посмотреть за больным ребёнком. Предлагают помощь доктора – начитает нести ахинею про то, что все доктора, дескать, исчадия ада. С грехом пополам отняли у неё младенца – посмотреть, чем ребёнок-то болен – а вместо него в свёртке куча тряпок… Как по-вашему, дон Иниго, заслуживает эта женщина вашего милосердия?
- Вряд ли.
- А вот второй пример. В тот же день мне на стол кладут донос: мол, такая-то злостным образом уклонилась от присяги королю – а дело было ещё в семьдесят третьем, при французской власти. Вообще-то это был сто первый донос такого рода за день, и я уже обдумывала варианты, как зарубить это зло на корню. Но не о том пока речь. Моё терпение лопнуло, и я решила самолично проверить, в чём дело. Являюсь к упомянутой в письме даме, а там – покосившаяся лачуга и обитающая в ней солдатская вдова с пятью детьми. Из которых, к тому же, четверо были тяжело больны. Она мечется, бедная, не знает, как детей спасать и чем прокормиться – какая там присяга? И уж подавно у неё нет никакой возможности сидеть целыми днями на паперти… Как вы думаете, эта женщина нуждалась в милосердии?
- Эта – безусловно, - согласился дон Иниго, начиная понимать, к чему клонит мадам генерал. – Но увы, подаяние сердобольных горожан доставалось не ей, а мошеннице.
- Вот именно, - произнёс Джеймс, старавшийся побольше наблюдать за гостями. – Мы, джентльмены удачи, и так не отличаемся избытком добросердечности. Боже помилуй человека, решившегося ею злоупотребить!
- Я наслышан о вашей нелюбви к бездельникам, - тонко улыбнулся дон Хуан. – Однако рассказанная сеньорой генералом история не окончена. Мне интересно было бы узнать её продолжение.
- Всё очень просто, дон Хуан, - Галка улыбнулась в ответ, как полагалось гостеприимной хозяйке. – Я тут же послала человека за доктором, и распорядилась подыскать вдове домик или квартиру из тех, что освободились после отъезда желавших покинуть остров.
- И вы, разумеется, объявили об этом? – иронично поинтересовался дон Иниго.
- Конечно же нет, - на этот раз «дон Команданте» удостоился холодного испытующего взгляда пиратки. – Такие вещи лучше делать потише, иначе не отобьёшься от толпы любителей пробить на жалость и поживиться дармовщинкой. Тем более, что действительно нуждающиеся при этом будут мгновенно оттёрты ими в сторону. Мы помогли вдове как сумели, потихоньку разыскали таких же бедолаг и так же тихонечко их устроили. А когда была провозглашена независимость, приняли соответствующие законы. И… вы видите результат. У нас нет сверхбогачей, зато нет и нищих.
- Налог на богатых, - догадался дон Иниго. – Не скрывают ли эти люди свои доходы, дабы уйти от налогов?
- Для этого у нас предусмотрена парочка любопытных вещей, - снова заговорил Джеймс. Гости почти не ели – слушали хозяев. Сен-Доменг по тем временам был действительно успешным государством, если умудрялся, воюя, ещё и вести прибыльную торговлю, и обеспечивать достойную жизнь населению. И оба дона были не прочь перенять опыт. – Во-первых, это надзор за денежными потоками. За каждой монетой не уследишь, но все сделки на сумму свыше пятисот ливров мимо внимания налоговой стражи точно не проходят. Во-вторых, у богатых есть ещё законный способ снизить налоговые выплаты: вкладывать часть свободных средств в государственные проекты. Всё равно – наука это, помощь бедным, производство новых товаров или ремонт кораблей. Вложив некую сумму, скажем, на постройку нового здания или ремонт дороги, богатый человек может заметно снизить процент взимаемого с него налога. Чем выше вложенная сумма, тем меньше он уплатит налогов в казну. Кроме того… Если вы задержитесь у нас на два дня, сможете стать свидетелем необычного аукциона. Наша верфь нуждается в переустройстве: мы желаем строить и крупные корабли, не одни лишь сторожевики. Следовательно, нужны серьёзные денежные вложения. И тот, кто вложит туда деньги, впоследствии получит неплохую прибыль. Послезавтра будут выставлены на продажу десять акций верфи. И уверяю вас – желающих приобрести их куда больше: прибыль предвидится недурственная.
- Но если все эти акции скупит один человек, он сможет диктовать свою волю государству – мол, я желаю строить то-то, и мне плевать, что нужно или не нужно государству.
- Купивший одну такую акцию, выбывает из дальнейших торгов, - Джеймс охотно прояснил этот момент. – Его имя и уплаченная сумма вписываются в сей документ, и в соответствии с ним каждый год будут начисляться проценты. Продать её частному лицу он также не сможет – только передать по наследству или обменять на указанную в ней сумму в государственном банке, если, к примеру, ему срочно понадобятся деньги. Но тогда владельцем акции будет уже республика, а не конкретное лицо. Во избежание мошенничества или подделки акций во время торгов будет составлен реестр их владельцев, который отпечатают в нашей газете, а копии реестра поступят в архивы всех городов республики… Как видите, много канцелярской возни, зато надёжно.
- Это касается предприятий, которые приносят прибыль, - добавила Галка. – Что же до вложений на общественные нужды, то здесь, конечно, прибыли никакой, аукционов никто не устраивает, но деньги всегда есть. Кому же захочется платить большой налог или нарушать закон, скрывая доходы, если можно просто заняться благотворительностью?
- Какой же налог на тех, кто не вкладывает средства на общественные нужды? – предметно поинтересовался дон Хуан.
- Двадцать процентов на прибыль для обладателей состояний в размере от семидесяти до ста пятидесяти тысяч ливров. Двадцать пять - для тех, у кого состояние оценивается суммой от ста пятидесяти до двухсот тысяч. Тридцать процентов для тех, чьё состояние свыше двухсот тысяч. Это не касается плантаторов: с них берут не больше пятнадцати процентов, а если они соблюдают государственные квоты на посев тех или иных культур, то десять. Те, кто вкладывает в благотворительность или государственные проекты, платят налоги в зависимости от того, насколько они щедры. Чем больше дал, тем больше скидка – и экономия ему лично. Но минимальный, общий для всех налог в десять процентов всё равно останется, сколько ни дай.
- Но казна в таком случае недополучает большие деньги! – удивлённо воскликнул дон Иниго. – Разве не проще получить всё сполна, чем несколько тысяч ливров налогов и благотворительных вкладов вместе взятых?
- В том-то и дело, что мы как раз и хотим получить с конкретного сеньора те самые несколько тысяч, - хитро усмехнулась Галка. – А чтобы он охотно платил означенную сумму, нужно запросить вдвое больше, но оставить вполне законный способ снизить налоги до минимального предела. Иначе там начнётся такая уголовщина, что казна не выдержит расходов на полицию, - добавила она со смехом. – А если всё же будут выявлены какие-то махинации, налоговая стража сдерёт сумасшедший штраф: мошенник попросту разорится. Тут уже были такие случаи.
- У вас выгоднее быть честным человеком, - согласился дон Хуан. – Однако это означает, что у вас действует система строгого надзора каждого за каждым. Вы должны тонуть в доносах, сеньора.
- Поначалу так и было, - согласилась Галка, сделавшись серьёзной. Тема и впрямь больная, причём, не только для Сен-Доменга. – Когда здешние испанцы убедились, что их жизни ничто не угрожает, они принялись портить бумагу в таких количествах, что месье Рамбаль, владелец бумажной фабрики, сразу озолотился. Справедливости ради стоит сказать, что наехавшие из метрополии французы от них не отставали. И в один прекрасный день мне это надоело. Я издала распоряжение: во-первых, принимать к рассмотрению только подписанные конкретными именами и конкретными адресами бумаги. Анонимки тут же шли на растопку, без рассмотрения. Во-вторых, по каждому такому доносу тут же начиналось разбирательство. Сперва проверяли, действительно ли этот конкретный человек написал это конкретное письмо. Если нет, и автора установить по почерку не удалось, эту бумагу тоже отправляли в печку. Кстати, сейчас за подписывание подобной кляузы чужим именем – пять лет каторжных работ, как за лжесвидетельство под присягой. Если же авторство подтверждалось, следующим шагом была тщательная проверка правдивости изложенных в доносе фактов. И если выяснялось, что там написана чистая правда, полиция получала жертву в лапы и открывалось уголовное дело. Но если, не дай Бог, донос оказывался ложным – а в девяти случаях из десяти так и было – доносчиков за шиворот и в крепость. Долго их там не держали. От пяти до двадцати плетей, в зависимости от обстоятельств – и домой. Или на кладбище.
- Сурово, - покачал головой дон Иниго. – Я слышал, флотские плети-девятихвостки – страшная вещь.
- Вы правы, здесь кляузники не на шутку боятся за свою шкуру. Зато теперь если и доносят, то только по делу. А мы, поработав как следует вначале, избавились теперь от лишней бумажной возни.
- Я не думаю, что вам удалось полностью исключить вероятность ошибки и осуждения невиновного, - засомневалась донья Маргарита. Галка про себя отметила, что держалась эта майянская дама весьма независимо, и явно имела большое влияние на своего мужа. – Порой истину установить почти невозможно. Но я уверена и в том, что в этой стране уже сейчас справедливости побольше, чем в иных местах. Самое сложное - удержать это.
- Вы правы, дорогая, - согласился дон Хуан. – Иной раз удержать достигнутое труднее всего.
Донья Долорес, супруга Фуэнтеса, слушала очень внимательно. И не переставала удивляться: как может существовать такое государство? Куба, управляемая её мужем по прежним, ещё испанским рецептам, едва сводит концы с концами. Там тоже требовались перемены, но дон Иниго предпочитал ничего не усложнять. Не платят налоги? Послать карательный отряд и изъять недоимку. Мало продовольствия? Ввести новый побор для крестьян – натуральным продуктом. А если прячут – снова послать карательный отряд. Гора доносов? Чего там время тратить, разбираться: всех в крепость, и дело с концом… Почему же эта донья Алина, безродная пиратка, считает нужным работать над законами и строго соблюдать их исполнение? Почему не поступает как прочие властители, для которых их положение зачастую не более чем весьма прибыльное местечко? Ведь их государства худо-бедно, но живут. А это… Донье Долорес стало страшно. Но едва она раскрыла рот, чтобы задать этот вопрос вслух, как заметила хмурый взгляд мужа. Дон Иниго безмолвно приказывал ей молчать.
- Господа, вы не думайте, будто мы навязываем вам своё понимание слова «успех», - Галка словно прочитала её мысли и ответила на незаданный вопрос. – Рецепт этого блюда для каждой страны будет иным. И у нас много чего не сходится, масса проблем – крупных и мелких. Но всё-таки… Всё-таки есть кое-что общее.
- То, что некоторые образованные люди называют благом общества, - произнёс дон Хуан. – Которое вы, сеньора, не мыслите без блага отдельных людей, составляющих общество. В этом мы с вами единомышленники, однако вы поймёте меня, если к этому благу Юкатан пойдёт иным путём. У нас иная история, иная культура. Мы уже не сможем жить по законам предков – принятие нами христианства есть данность, которую невозможно ни отрицать, ни переоценить. И всё-таки мы никогда не будем похожи ни на один христианский народ Европы.
- Повторюсь – у каждого свой рецепт успеха, - согласилась с ним Галка.
- Однако у вашего пути есть слабое место, сеньора. Тёмные невежественные люди – та самая безликая толпа, которая кричала Пилату: «Распни его!» – не способны оценить по достоинству никакое благодеяние. Они будут думать только и исключительно о себе. Они в конце концов заплюют, истопчут и растерзают всё, что вы для них сделали, если кто-нибудь злонамеренно начнёт внушать им, будто они и есть цвет и величие страны, а вы подавляете их свободу. Так поступал Кортес. Так поступал Писарро. Так, к великому моему сожалению, поступали и мои предки… Вы заботитесь об образовании, но насыщение ума знаниями ещё не есть воспитание. Даже весьма образованный человек может в душе оставаться невежественным дикарём. За примером далеко ходить не надо – достаточно заглянуть в гости к послу Англии.
«В корень зрит, - подумала Галка, сразу вспомнив читанные ещё в родном мире книги и собственные наблюдения. – Совершенно прав мужик, без живой души и самый умный человек будет хуже пещерного дикаря».
- На это потребуется время, - сказала она. – Много времени и сил. Нужно не пожадничать и не полениться вложить их в образование и воспитание сейчас, зато потом отдача будет колоссальная. Но кое-что в этом направлении мы уже делаем.
- На это может не хватить целой жизни, сеньора, - покачал головой Фуэнтес. – Непосильная задача.
- Для одного человека – да.
- Иными словами, вы намерены положить всю свою жизнь на то, чтобы совершить один только первый шаг? Не слишком ли высока цена?
- Я свою жизнь так дорого не ценю, - холодно усмехнулась Галка. То, что она знала о положении дел на Кубе, теперь находило вполне логичное объяснение: у дона Иниго, кажется, началась пресловутая «звёздная болезнь».
Джеймс легонечко коснулся пальцами её руки: знак «немного остыть». Он всё прекрасно видел, и тоже сделал выводы из поведения дона Иниго. По его мнению, вступать с этим доном в пререкания пока было ещё рановато…
- У нас в таких случаях говорят: «Гладко было на бумаге, позабыли про овраги. А по ним ходить».
- Тогда зачем ты сгладила острые углы, Эли?
- Я дала тонкий намёк, вполне достаточный для понимания. Дон Хуан – умный человек, поймёт без разъяснений. А вот дон Иниго… Тоже как будто умный, но мнит о себе как король Франции.
Джеймс грустно улыбнулся.
- Думаешь, он станет тыкать тебя носом в наши проблемы? – спросил он. – У него ведь тоже воруют, строят всевозможные махинации… Правда, наше воровство не сравнится с подобным бедствием на Кубе, однако вряд ли дон Иниго удержится от соблазна напомнить о самом факте воровства в Сен-Доменге.
- «Кто сам без греха…» - хмыкнула Галка. – Хотя, ты прав: этот кинет камень даже если будет рогат и хвостат аки чёрт.
- Но как же тогда быть с нашими воришками?
- Джек, а наша система сейчас действует так, что под пресс не попадают либо честные люди, либо настолько хитрозадые пройдохи, что их способности не грех использовать на благо страны, - со смехом сказала миссис Эшби. – Поверь, любимый, таких очень мало. Потому можно использовать зло во благо – насколько это возможно в наших условиях.
- Мой милый политик, - Джеймс ненавязчиво положил ладонь на её едва заметный живот. – Кажется, на сегодня лимит государственных дел исчерпан. Или нет?
- Пока нет, - Галка со всей своей нежностью улыбнулась мужу, хотя, запасов этой самой нежности у неё было не так уж и много. – Я тебе сейчас одно интересное письмецо покажу. Надо обсудить в узком кругу и сделать выводы.
4
Странное место. Как будто самый обычный колониальный город, и в то же время кое-что было не так.
В прежние, счастливые времена Хуанито доводилось бывать в Сантьяго-де-Куба – когда сопровождал обоз с зерном или ездил покупать рабов. И тоже видел обычный колониальный город. Пусть и красивый. Третий раз увидеть Сантьяго ему довелось во время штурма. И тогда этот красивый город пылал, а на улицах валялись трупы. Но ни в том, ни в другом, ни в третьем случае он не чувствовал никакой странности. Всё было естественно настолько, насколько это было возможно. Равно как и в иных кубинских городах, не исключая саму Гавану. А здесь… Хуанито Перес, правая рука дона Команданте, второй человек на ныне независимой Кубе, едва скрывал своё замешательство. Почему в пиратской гавани, которой стал старейший в Новом Свете испанский город, процветает торговля – можно понять. Но зачем им понадобилось закладывать новое здание университета? Ведь есть же старое, ещё испанское! Или они рассчитывают, что в скором времени старый университет не сможет вместить всех студентов? Зачем строят новое жильё, тоже можно догадаться: переселенцы из Европы едут и едут, надо их где-то размещать. Большинство приезжих расселяли по периферийным городам, но и в столице их оседало немало. Но благоустройство улиц, площадей, садов и скверов… Зачем это морским разбойникам? Хуанито не уставал задавать себе этот вопрос, но только побывав в Сен-Доменге лично, смог найти ответ.
Морские разбойники задумались о будущем.
Хуанито знать не знал о понятии «уровень жизни», но видел этот самый уровень, что называется, воочию. Дело было не только в ухоженных улицах. Дело было в самих людях. Ни в одном кубинском городе, ни до, ни после французского завоевания, Хуанито не видел, чтобы на улицах вообще отсутствовали люди в драных обносках. Здесь даже самые бедные были одеты прилично. Даже рабы щеголяли в дешёвых «бумажных»[3] штанах и рубахах! Впрочем, при наличии в Сен-Доменге хлопковых плантаций и собственных ткацких мануфактур это как раз неудивительно. Удивительно другое. Вот только сейчас он зашёл в большой богатый магазин – прицениться. И застал там двух кумушек, бойко щебетавших по-французски. Хуанито почти ничего не понял, кроме одного: эти две красотки были жёнами матросов, служивших на сторожевиках. Дамочки, и без того небедно одетые, покупали шёлковые ленты. В какой стране мира матросские жёны могут себе такое позволить?.. Откуда это? Только из-за обилия пиратской добычи? Они ограбили Алжир, взяли «серебряный флот» и до последнего времени перехватывали все испанские суда, какие им попадались на глаза. Но если бы они тут же пустили все эти ценности в оборот, маисовая лепёшка стоила бы как хорошая рыбачья лодка с парусом. По самым приблизительным прикидкам Хуанито – а он сейчас заведовал казной Кубы – пиратами было спущено в тавернах не больше двадцатой части прошлогодней добычи. Где же деньги? Может ли быть, чтобы они согласились упрятать большую часть добычи в подвалы крепости, дабы не спровоцировать катастрофическое вздорожание всех товаров?
Да, может. Если делать всё с умом. Ещё один ответ, который Хуанито нашёл в этом городе.
Но почему, чёрт подери, этого не делается на Кубе?
Проходя по какой-то новой улочке, Хуанито внезапно услышал доносившуюся откуда-то сверху перебранку. Ругались, кажется, по-голландски, если он ничего не напутал – с голландцами пока сталкивался мало. Задрав голову, Хуанито увидел двух строителей, бурно выяснявших отношения прямо на стене строящегося дома. Явился начальник, наорал на обоих. Рабочие, поворчав, снова принялись укладывали кирпичи… «Когда же в Гаване в последний раз строился новый дом? Кажется, ещё до французов, - с горечью думал Хуанито. – Почему дон Иниго затеял никому не нужную и чертовски дорогую постройку линкоров, и не вкладывает ни песеты хотя бы в ремонт городских зданий? Если так пойдёт и дальше, то скоро у нас не будет ни линкоров, ни домов…» А Фуэнтес и впрямь вложил немалые деньги в строительство двух линкоров нового образца. Только Хуанито представления не имел, на какие шиши дон Команданте собирается завершать их постройку и закупать для них баснословно дорогие стальные пушки. И вообще… Иной раз Хуанито ловил себя на мысли, что готов придушить своего некогда всеми уважаемого и любимого командира. То есть, команданте из него был отменный, а вот руководитель государства – или «президент», как он теперь велел себя именовать – совершенно никакой. И что с этим прикажете делать, дамы и господа?
«У свободы горький вкус, - думал Хуанито, возвращаясь в гостиницу, где остановилось кубинское посольство. – Здешние пираты тоже это знают не понаслышке, но они хоть что-то делают. Получается у них или не получается, но делают же, не опускают руки! А мы? Куба бедна не потому, что не грабит корабли, а потому, что ею управляют через задницу… Нет. Надо что-то делать, пока вся наша дерьмовая постройка не обвалилась на наши же головы!»
Глухое раздражение, подспудно накапливавшееся в его душе весь последний год, теперь искало выход…
«Надо в церковь сходить, прямо сейчас, - подумал Ариета, перекрестившись. – Поставлю перед образом Мадонны самую большую свечку, какая там найдётся – в благодарность за избавление от беды».
А с чего всё началось-то? Если разобраться – с сущего пустяка…
…Новая лодка, вдвое больше прежней. Два расторопных работника: француз и негр-вольноотпущенник. Ариета за год с небольшим заработал столько, что теперь мог себе позволить настоящую роскошь – новую лодку и наёмных работяг. Не с дочкой же в море ходить. Всё-таки четырнадцатый год Хосефе пошёл, совсем уже барышня. Да и учиться ей надо, а не рыбу потрошить. Девочке не повредит. Тут это вполне возможно, не то, что в испанских колониях, где девчонке не светило ничего, кроме судьбы безграмотной рыбацкой жены. Матильда, земля ей пухом, не умела ни читать, ни писать. Даром, что из благородной баскской семьи. Ариета вон тоже с грехом пополам своё имя на бумаге выводит. А учился бы – мог бы выйти в офицеры…
Что там гадать – чего было, чего не было, чего могло или не могло быть… Так или иначе он свою судьбу переменить уже не может. Поздно. А девочка может. Если захочет, конечно. В этом Сен-Доменге поселенцев пока маловато, а образованных людей – вовсе наперечёт. Выучится дочка – станут к ней уважительно обращаться «сеньорита Ариета», или того лучше: «госпожа учительница». Ведь заговаривала уже про такое дело. Что ж, дело и впрямь доброе, и работа уважаемая, доходная. Учитель-то раза в три больше него имеет, а ведь он – один из самых успешных рыбаков Тортуги! Даже среди местных французов и то владельцев таких лодок пока по пальцам пересчитать можно, а уж из бывших кубинцев крепко на ногах стоят разве только Ариета да испанец Роблес. Прочие зарабатывают по мелочи и с того живут. А что? Даже на верную сотню ливров в месяц можно спокойно кормиться. По сравнению с кубинскими заработками это целое богатство. Да только Ариете сотни мало. Лодку купить надо? Надо. Старая-то прохудилась совсем. Приодеться надо? Надо. А как же – в лохмотьях, что ли, ходить? Дочку одевать, обувать, кормить. Опять же – бумагу теперь покупать надо, перья, чернила; одна грифельная досочка в целую дневную выручку обошлась. Скоро Хосефе книжки всякие захочется читать, а это снова расходы, и немалые. Образованная, она ведь не только учительницей стать может. С образованием и родовым гербом ей прямая дорога в офицерские жёны!.. Ну и что, что тут офицеры порой вовсе безродные случаются. Взять хоть того же губернатора, Жана Гасконца. Или этого… как, бишь, его… Анри Блезуа, кажись? Ходит тут, здоровается вежливо, и на Хосефу всё поглядывает. Даром что мужику под тридцать. Фамилии нет, одно прозвание[4] – значит, родом из такой глухой деревни, где фамилий отродясь не водилось, только клички. А в капитаны выбился. Значит, далеко не дурак. У кого клёпок в голове не хватает, тут в капитанах не засиживаются. Девчонка за таким мужем точно не пропадёт, пусть он француз, пират, и вдвое её старше… Ну, да чего там гадать. Рано ей ещё про замужество думать. Вот годика через два – в самый раз. А там поглядим, что это за Блезуа такой, и стоит ли за него свою девочку отдавать.
Оба работника – и француз Базиль, и негр Симон – испанского языка почти не знали. Хорошо, что Ариета за год научился хоть немного болтать по-французски, иначе как бы он с парнями объяснялся. Оба были удивительно схожи характерами, несмотря на абсолютное несходство лиц. Базиль, загорелый до бронзовой смуглоты, отличался длинными, связанными в хвостик белёсыми патлами, блекло-голубыми глазами и мелкими чертами лица, выдававшими уроженца Нормандии. Чёрная как смола физиономия Симона с приплюснутым широким носом и толстыми губами говорили о том, что этот парень тоже ведёт свой род не с Эспаньолы. Если верить самому Симону, он и правда родом прямиком из Африки, был привезен сюда с родителями и половиной племени на невольничьем корабле. Недавно воспользовался возможностью подработать денег на строительстве новой верфи Кайонны и выкупился… Оба парня были немногословны, неглупы и работящи. Потому быстро сдружились. Куда хуже у них обстояло дело в общении с хозяином-баском. Ариета знает: случись что в море, парни из кожи вон вылезут чтобы его спасти. Но вот дочь свою он бы, скажем, за Базиля не выдал. Нет… Парни управлялись с парусом, Ариета сидел на руле. А по правому борту уже виднелись родные берега. В корзине трепыхалась свежепойманная рыба: не с пустыми же руками к родичам в гости идти. Судя по слухам, нелегко у них сейчас, после французского владычества и войны. Да и новые власти не торопятся нормальную жизнь налаживать. То ли не умеют, то ли им и так хорошо. Словом, не грех будет родне помочь, хоть и дальняя та родня. Мало кто тут уже помнит семейство Ариета, уехавшее пятнадцать лет назад – Хосефы ещё и на свете-то не было! – аж под Гавану.
Ветер ослабел и переменился на юго-западный. Лодку стало сносить к берегу намного раньше, чем рассчитывал Ариета. Да и водицы бы в бочонок набрать надо, пить хочется. Пришлось приставать к берегу… То, что они там увидели, не могло не напугать: рыбачья деревушка была сожжена. Ни дать, ни взять, в тот самый день, как тут побывал карательный отряд французов. И восстанавливать жилища явно никто не собирался. Ариета, велев работникам сторожить лодку, побродил немного по окрестностям. Заглянул в колодец на предмет наполнить бочонок. Но в окрестностях не было видать ни единой живой души, а в колодце вместо воды… Уж на что Ариета, видевший результаты налёта французов на свою деревню и гибель старшей дочери, должен был быть привычен, и то его едва не стошнило. Французы, видать, перебили всех жителей деревеньки до единого, а трупы свалили в колодец. Что и говорить, поделом они получили, когда герильерос умыли их кровью в Сантьяго… Делать нечего: рыбаки несолоно хлебавши сели в лодку и отчалили. До вечера было ещё далековато, может, в соседних деревушках больше повезёт? Милях в десяти к западу они наконец увидели тонкий дымок, поднимавшийся над ветхими крышами наскоро слепленных хибарок. Значит, не всех французы перебили или заставили уйти! Ариета на радостях повернул лодку в бухточку… Чужие, совершенно незнакомые ему люди. Хмурые, оборванные и вооружённые. «Ты тут бывал раньше, что ли?.. А лодку такую хорошую где взял? А-а-а, заработал и купил… Не иначе как у ладронов шлялся, и сам ладроном заделалася. А ну выворачивай карманы!» Короче, еле ноги унёс. Если бы не Базиль с Симоном, валяться бы ему с дырой в черепе где-нибудь на бережку. Хорошо, что капитан Блезуа надоумил его пуститься в это путешествие с парочкой пистолетов за поясом, и работников вооружить… С тяжёлым сердцем Ариета направил лодку дальше. Будь что будет, а деревню, в которой родился, он проведать обязан.
Хвала Пресвятой Деве, опасения Ариеты не оправдались: родная деревня не была ни стёрта с лица земли, ни населена разбойниками. И встретили там вполне по-родственному, хоть и мало кто уже помнил его в лицо. Ариета с работниками вытащили из лодки корзины, деревенские зарезали поросёночка и, порывшись в прикопанных запасах, достали с десяток бутылочек вина. Женщины напекли свежих лепёшек и начался пир… Глядя, как родичи налегают на рыбу, Ариета не удержался от вопроса: в море-то ходите, или забыли дорожку? «Да какое там море, Антонио, - вздохнул староста, его двоюродный дядя по отцу. Тоже Ариета, только Фернандо. – Тут с каждой лодки такой налог дерут – без штанов останешься. Как живём? Огородами и живём… Разбойники? Да, тут их кругом полно – злые, голодные. Как приохотились чужой кровью на жизнь зарабатывать, так и забросили всё прежнее – кто пахоту, кто ремесло, кто рыболовство. Спасибо, сеньор Трухильо – помнишь его, альгвасила нашего? – сразу им перцу всыпал, дорожку сюда быстро позабыли… Ты… это… уважь старика. Всё ж добро делает, отблагодари чем можешь». Ариета клятвенно пообещал на рассвете сходить в море, поймать несколько жирных тунцов и лучшего отнесли сеньору Трухильо. А потом до поздней ночи рассказывал родственникам о своём житье-бытье в Сен-Доменге.
Сеньор Трухильо и впрямь был крепким, как столетний дуб: такого, поди, враз не сковырнёшь. Даром, что ли, его так уважают и деревенские, и собственные солдаты, а разбойники благоразумно обходят десятой дорожкой? Ариета самым приветливым манером поздоровался, напомнил о себе. Старик только крякнул.
- Ариета?.. Ну, да, помню тебя, как же, - хрипло рассмеялся он. – Это ты тогда с двумя дружками увёл отцовскую лодку без спроса и ушёл в море накануне шторма?
- Я, - смущённо хмыкнул Ариета. – Здорово меня тогда батюшка разукрасил, когда нас на берег выбросило…
- Ладно, что было, то прошло. С чем сейчас пришёл-то?
- Вот, решил заглянуть, - Антонио было чертовски неудобно – дарить подарки чужим вроде бы людям давно разучился. – Отблагодарить, значит, за добро… и так далее…
- Да ладно тебе! Давай уже чего принёс, - старый альгвасил, видя его неловкость, расхохотался.
Ариета покраснел, чувствуя себя тем самым мальчишкой, которого этот суровый старик – а тогда ещё полный сил дядька – некогда выловил на берегу у разбитой отцовской лодки и за ухо приволок к родителю на расправу. Раскрыл корзину и выложил на большое грязное оловянное блюдо шикарного тунца.
- О-о-о! – восхищённо протянул старик Трухильо. – Какой красавец! Утренний улов?
- Он самый, сеньор.
- Своих-то не обидел?
- Не обидел, что вы. Но вам – самого большого и вкусного. На здоровье.
- Ну, уважил… - крякнул Трухильо. – Давненько мы не видали такой роскоши.
- Налоги, сеньор?
- Налоги, будь они неладны… Казна-то пуста, вот и дерут со всех и каждого… Ты вот что, не очень-то хвастайся своими уловами и новой лодкой. А ещё меньше про Санто-Доминго с Тортугой болтай. Сборщики налогов разденут догола, лодку отберут, а черномазого продадут.
- Он свободный, выкупился уже, - уточнил Ариета.
- Ну и что? Схватят, свяжут, продадут, и плевать им на его выкуп. Под испанской властью так было, под французами, да и под этим президентом, чтоб его… Ладно, я тебе этого не говорил.
- А я ничего не слышал, сеньор, - Ариета позволил себе грустную иронию.
- Вот этим и отец твой славился – всегда быстро соображал, - усмехнулся в седые усы старый альгвасил. – Ладно, о нас поговорили и забыли. Ты о себе-то расскажи. Вроде ж ты теперь вдовец, правда? Соболезную… Ну, дело ведь такое – жизнь и дальше идёт… Мои-то девчонки давно выросли. Старшие при мужьях, младшая ещё при мне. Да вон она, по дому управляется, хозяюшка. А для меня, старика, сплошные заботы: приодеть дочку, приданое ей собрать. Не за солдата же её отдавать, в самом деле?.. Ты вот глянь, чего я ей на днях из Сантьяго привёз, - Трухильо откинул крышку сундучка и достал маленькое зеркальце в ажурной медной оправе. – Ещё даже обрадовать не успел. Целых двадцать пять песо выложил! Это из Санто-Доминго везут, зеркала там и впрямь не хуже венецианцев наловчились делать. Видал, небось, такие в своей Кайонне?
«Двадцать пять песо! – мысленно ахнул Ариета. – Да я за такое всего два ливра и пять су в магазине отдал, когда покупал Хосефе подарочки на Рождество! А голландцы их ящиками гребут на продажу!»
Смысл дальнейшего разговора Ариета почти не запомнил: всё это время его грела мысль о том, какую кучу денег можно будет заработать на перевозке товаров из Кайонны в Сантьяго. Накупить, скажем, таких вот зеркал, хорошей сен-доменгской ткани, ещё какой-нибудь мелочи – а потом свезти сюда и продать. Это ж какой навар! Так, чего доброго, он из рыбака купцом заделается, а через годик вообще сменит лодку на крепкую быстроходную шхуну!.. Весь обратный путь до Кайонны Ариета мысленно прикидывал, что же именно пойдёт покупать по лавкам, едва вернётся. Деньги у него есть, можно смело вложить в дело, а затем вернуть сторицей с первого же плаванья. Так за полный год можно не только на шхуну, но и на приличный дом заработать!
Эх… Спасибо, Пресвятая Дева, что надоумила с Хосефой своими задумками поделиться. Не то быть бы беде…
- …Товары возить? – перепугалась дочка. – Отец, вы что! Тут такое было, пока вы в море ходили!
Испуг Хосефы отрезвил Ариету не хуже ведра воды в лицо. Даже дрожь пробила – его, тёртого жизнью мужика! Как? Что случилось?
- Ну-ка, рассказывай, - внезапно севшим голосом проговорил он.
- Вы помните – Адальберто Роблес две недели назад вышел в море, никому ничего не сказав? – глаза девочки были как два блюдца – большие и полные страха. – Ещё пятьдесят ливров заплатил начальнику порта, чтобы тот не спрашивал, куда он пойдёт. А позавчера вернулся Хуан, его сын. Его сторожевик в море подобрал, а то так и потонул бы на дырявой лодке. Сеньор Адальберто, оказывается, накупил товаров и повёз в Сантьяго. А там ему сказали, что завозить товары без разрешения нельзя. Отобрали лодку, деньги, всё купленное, его с сыном побили и посадили в тюрьму! Хуан убежал, украл лодку и вернулся… Отец, пожалуйста, не ходите туда больше!
Расстроенный и не на шутку напуганный рассказом дочери Ариета пошёл к жене Роблеса. Застал её в слезах, а её сына – всего в синяках и струпьях. Парень подтвердил рассказ Хосефы, добавив ещё парочку подробностей. А Ариета, выйдя из их дома, только перекрестился и враз подумал о большой свечке.
«Вот же ж, Господи, что происходит! – думал он, возвращаясь домой из церквушки. – Мир встал с ног на голову. Разбойники жить дают, а добрые люди все жилы готовы вытянуть… Что творится-то!»
И, снова перекрестившись, пошёл домой. На шхуну-то он, может, когда и заработает, но на рыбе это как-то вернее будет. Шальные деньги, они ж до добра не доводят, правду отец покойный говорил…
[1] Реальное историческое лицо. В нашей истории был директором-губернатором Кюрасао с 1679 по 1683 год.
[2] Кому-то возможно покажется странным такое отношение к индейцам и вообще не-белым, но в семнадцатом веке оно «процветало» буквально повсюду. Типичный образчик тогдашнего мнения англичан об индейцах: «Индейцы почти поголовно дурные и грубые или заслуживающие презрения, медлительные, тупые, недалекие и ничтожные люди, как и сами евреи». Стингл писал: «Сохранилось, например, письмо одного из первых колонистов Калифорнии: «...Я часто спорил с Гудом об индейцах. Гуд считает, что надо убивать каждого мужчину и юношу, но индеанок следует оставлять в живых. А мне было ясно, что мы должны убивать и индейских женщин...»
[3] Хлобчатобумажных.
[4] «Блезуа» - означает, «родом из Блуа».
Глава 3. В тиши кабинетов…
1
…Мадам, новость, которую я намерен Вам сообщить, двояка. С одной стороны – несомненный успех. Месье де Ла Рейни весьма продвинулся в расследовании дела о Вашем отравлении, и должен отметить, что сие расследование привело к неожиданным результатам. Раскрыт заговор. Женщина по имени Ла Вуазен, отравительница и ведьма, снабжала своими зельями неких особ при дворе, уверяя, что эти снадобья обеспечат им мою милость. Меня поразил не столько сей факт, сколько размах происходившего: в заговоре замешано много знатных особ, находившихся при моей персоне….
- Заговор, - хмыкнул Влад. – Может, я и циник, но меньше всего эта гоп-компания похожа на заговорщиков. Приворотные зелья и прочая лабуда…
- Да, но нас с Алиной отравили, - возразил Джеймс. – Согласись, это уже не игры с приворотными зельями.
- Вуазен, Вуазен… - Галка с усилием потёрла пальцами висок. Это имя почему-то не давало ей покоя. – Где я могла раньше слышать об этой женщине?
- Может быть, в Версале? – предположил Эшби.
- Нет, Джек, я слышала имя Вуазен раньше. Ещё в своём мире. А может, читала… Вот чёрт, никак не вспомню. Но оно точно было как-то связано с этими временами и королём Людовиком!
- Возможно, этот заговор отравителей существовал и в вашей истории, и ты что-то о нём читала.
- Погодите, - Влад, совершив над собственной памятью форменное насилие, кажется, что-то вспомнил. – Галя, ты «Анжелику» помнишь?
- Слабовато. Книжку читала очень давно, фильм смотрела. Тот самый, с Мишель Мерсье в главной роли. Один или два раза.
- Там об этом заговоре упомянуто. И об участии маркизы де Монтеспан в чёрных мессах.
- Она с ума сошла? – Джеймс округлил глаза, нешуточно испугавшись: в семнадцатом веке участие в чёрной мессе – вовсе не забава, а страшное преступление. – Если это будет доказано, её не спасёт даже король!
- Ничего пока не доказано, Джек[1], - задумчиво произнесла Галка. – Странно, что король вообще решился кому-то об этом написать. Я бы на его месте просто молчала в тряпочку…
…Что же касается Вашего случая, мадам, то арестованный шевалье де Лесаж к превеликому сожалению вскоре скончался в тюрьме, так и не успев дать подробные показания. Известно лишь то, что он также водил знакомство с Ла Вуазен, некоторое время пользовался расположением известной Вам знатной дамы и доверием её родственника, с которым Вы знакомы по делам в Вест-Индии. Последнего нам пришлось строго наказать за постыдный провал на Кубе, подвергнув аресту и конфисковав имущество. Этот господин оказался куда сговорчивее, и на допросах показал месье де Ла Рейни, что шевалье де Лесаж не единожды был замечен в обществе некоего святого отца иезуита, имени которого арестованный не знал. Моему огорчению, мадам, не было предела, едва эти сведения стали мне известны…
- Опять иезуиты, - фыркнул Джеймс. Уж на что он был хладнокровен и сдержан, но, кажется, и его уже «достало» постоянное внимание ордена Иисуса. – Не понимаю, что им за корысть? Разве только они исполняют волю Мадрида. Тогда их поведение понятно.
- Кто платит, тот и музыку заказывает, - пожал плечами Влад. – А хорошо ребятки пристроились. Вроде как церковный орден, коллегиумы организовывают, детишек обучают. На деле же – испанская агентура, причём, высочайшего класса.
- Да, но сейчас-то у Испании финансы поют романсы, - хмыкнула Галка. – А это означает, что иезуиты вряд ли работают на королеву-маму. Но зато остаются ещё два одинаково неприятных варианта: либо они работают на Габсбургов бескорыстно, из идеологических соображений – типа, постоим за святую церковь, и так далее – либо стали проводниками воли Рима и потихонечку переключаются на Версаль. Не нравится мне эта скоропостижная смерть де Лесажа. Видать, знал чуток больше, чем положено.
- М-да, - покривился Влад. – Действительно, неприятно… Что делать будем?
- А то же, что и раньше. Если им это до чёртиков не нравится, значит, всё делаем правильно…
…Касаемо заключаемого Вами мира с Испанией и Голландией позволю себе выразить надежду на то, что сей документ лишь укрепит нашу добрую дружбу…
- Эк он завернул, - едко хихикнула Галка. – «Нашу добрую дружбу». У королей не бывает друзей. У них бывают либо слуги, либо союзники.
Влад отхлебнул кофе и потянулся к вазочке с печеньем.
- А ты не хочешь быть ни тем, ни другим, - с иронией проговорил он, хрустя печенинкой. – Думаешь, потянешь? Франция – серьёзный союзник, но она же – страшный враг. На этот раз ордонанса о прощении не будет.
- Франция в нас заинтересована. Пока. Точнее, она заинтересована в наших новинках, - задумчиво проговорил Джеймс, не разделявший Владова оптимизма. – Но Эли права: у королей нет и не может быть друзей…
- Потянем время, - Галка догадалась, о чём промолчал её муж. – В первый раз, что ли? Ну, ладно, мальчики, давайте я дочитаю письмецо, а там уже будем делать глобальные выводы.
…В целом ситуация такова, мадам: победы Франции на полях сражений, обеспеченные превосходством в вооружении, позволяют рассчитывать на скорое заключение большого мирного договора. Территориальные приобретения несомненно позволят Франции быстро восстановиться после войны. Рад, что Ваши приобретения так же принесли Сен-Доменгу немалую выгоду. Месье Кольбер уже высказал пожелание заключить некий договор, позволяющий французским купцам пользоваться привилегиями при транзите восточных товаров через Панаму. Шевалье де Пуансэ уже получил соответствующее письмо, так что ожидайте в скором времени его визита в Алькасар де Колон. Полагаю, вы сможете договориться таким образом, чтобы обе стороны остались довольны.
Засим прощаюсь. Желаю Вам крепкого здоровья, мудрости и безграничного терпения, ибо искусство править требует от государя в первую очередь именно этих качеств.
Ваш добрый друг
Людовик
Галка закончила чтение письма, и в кабинете воцарилась гоголевская тишина, вроде известной сценки: «К нам приехал ревизор».
- Ч-чёрт… - Влад первым рискнул нарушить эту тишину. – Уж чья бы корова мычала, а его бы помолчала! Тоже мне, кладезь мудрости и безграничного терпения, чтоб его…
- А чего ты хотел, братец? – хмыкнула Галка. – Это же Людовик Четырнадцатый, а не Франклин Рузвельт.
- Да ты хоть почитай внимательнее, что он там понаписал! – возмутился Влад. – Не успели мы отобрать у испанцев Панаму, как он уже на неё глаз положил!
- Он туда не полезет, - с явным сомнением сказала «сестра». – На нас обжёгся, на Кубе обжёгся, теперь чтобы и в Панаме хвост прищемили? Он же не пришлёт сюда Дюкена – сторожить перешеек? А насчёт побед Франции – это он малость загнул. Николас пишет, огребли французы под Гентом и Страсбургом по самое не хочу. Если бы не победы Дюкена на море, можно было бы смело говорить о фактически проигранной войне. Но Рюйтера командор всё-таки уделал, и это даёт Людовику повод диктовать свои условия на переговорах.
- Николас присутствует в Нимвегене в качестве наблюдателя, - Джеймс взял у жёнушки письмо короля и пробежал глазами по строчкам. – Что ещё он сообщает?
- Что Вильгельм Оранский настаивает на разделе сфер влияния в Испанских Нидерландах. То бишь, ему Фландрию, Людовику – всё остальное. Сомневаюсь, что наш «добрый друг» тихо мирно согласится на подобный раздел. – Галка хихикнула так едко, что и Владу, и Джеймсу на миг стало неуютно. – Поломают они там копья в Нимвегене, но в итоге мир всё-таки подпишут. Австрияки тоже чего-нибудь себе откусят. Тот же Страсбург, например, где они французам здорово навешали. Но больше всех, понятно, отгребёт себе король Франции. Каталония, Сицилия, хороший шмат Италии, Сенегал… Он уже ввёл войска в Папскую область, между прочим. Что ещё? Я со счёта сбилась, сколько он там прихватизировал.
- Меня интригует один вопрос… - Джеймсу не нравилось, когда его жена превращалась в циничного политика. На фоне такого превращения он был бы рад даже её возврату в образ отчаянной пиратки – образ, который стал уже понемногу забываться. – Почему Людовик, имея прекрасную возможность раз и навсегда разделаться с Испанией, этого не делает и не собирается делать? Он ведь может ободрать старого врага так, что тот сожмётся до размеров Кастилии и Арагона, и более не станет ему докучать.
- Э, дорогой, это может означать только одно: что «наш добрый друг» закладывает большую мину под заключаемый сейчас мир, на предмет повоевать ещё раз. Лет эдак через несколько. - Галка, почувствовав его состояние, грустно улыбнулась, словно прося прощение за свой неисправимый цинизм. – Клянусь тебе, он не упустит случая и сохранить Испанию относительно боеспособной, и так поделить оторванные от неё куски, чтобы милая соседушка озлилась на всех и вся. И не вступала в антифранцузские коалиции.
- Ну, я думаю, тут он пролетит, - уверенно сказал Влад. – Где такое видано, чтобы прощённый враг не точил на тебя зубы?
- А нам-то что? – пожала плечами названая сестрица. – Пройдёт лет пять, и нам будет уже фиолетово, кто на кого в Европе нападёт – Франция на Испанию, или Испания на Францию. У нас к тому времени будет другая головная боль: Англия. Когда там к власти придёт Вильгельм Оранский…
- Если этот мир уже отличается от вашего, то может и не прийти, - возразил Джеймс.
- А может прийти и пораньше. Но не в том суть. Сейчас Англия, прошу прощения, в заднице. Я не об экономике, я об армии и флоте. Купцы в Англии сейчас хорошо, крепко стоят, а вот насчёт повоевать – кишка тонка. Извиняюсь, нечем. Рюйтер их там здорово погонял в своё время. Но Карл – тайный католик – и его братец – явный католик – вряд ли удержат престол в протестантской Англии. Особенно если Англия по их милости влезет в какую-нибудь проигрышную авантюру.
- Карл вышел из этой войны раньше всех. Где гарантия, что он ввяжется в новую? – сомневался Джемс. – Мне однажды довелось видеть этого человека. Он трус и фат. Я даже слышал сплетню о том, как он принимал русских послов. Послы ему о торговле и пошлинах, а он им – о стройности ножек английских дам. Даже подозвал мисс Стюарт[2] и велел ей снять юбку, дабы подтвердить высоким гостям его правоту.[3] Когда я это услышал, у меня не было слов. Одни выражения.
- Фатовство и трусость не помешали ему тихой сапой пригрести себе парочку голландских колоний в обмен на выход из войны, - возразил Влад. – Но ты прав: если Карл и полезет воевать, то только после хорошего пинка от кузена Луи. Или если на него нападут.
- Потому-то Людовик и не желает уничтожать Испанию, даже даст ей фору по времени, чтобы собрать силы. Это какая острастка для союзничка Карла! – согласилась Галка. – А для того, чтобы мадридская кузина как следует обиделась на лондонского братца, Людовик подкинет тому косточку со стола победителя. Скажем, какую-нибудь дыру в Мэйне. И королеве неприятно, и Карлу головняк с обустройством новой колонии, и нам, Сен-Доменгу, шпилька в бок. Мол, помните о старшем брате.
- Короче, не жизнь, а сказка, - едко хохотнул Влад. – Только этот версальский кобель – прошу прощения, наш добрый друг Людовик – кое-чего не учёл.
- Тебе, кажется, пришёлся не по душе мой план, - прищурилась Галка, испытующе глядя на названого братца.
- Мне он и сейчас не нравится, Галя. Но то, что делают эти господа, не нравится ещё больше…
Где-то вдалеке прогремел глухой громовой раскат. Оконные стёкла запятнали первые капли дождя: к побережью Сен-Доменга подошёл шторм. Опытные моряки загодя приготовили корабли, а горожане сейчас расходились по домам… Галка позвонила в колокольчик, явилась служанка – закрывать ставни. Влад зажёг керосинку. Служанка ушла, и семейный совет продолжался…
2
- Если он пишет всерьёз, я удивлён, - проговорил его величество, небрежным жестом передав своему министру письмо. – До сих пор кузен Карл не занимал себя подобными делами. Если же это шутка, то весьма неловкая.
Кольбер, прищурив глаза, бегло прочёл послание короля Англии. Умный человек и большой стервец, он не мог не понимать, какую выгоду его страна могла бы получить из этой комбинации. Но вот король Франции… Месье Кольбер прекрасно знал, что ум монарха далеко не так всеобъемлющ, как казалось самому монарху. Из-за гордыни или упрямства он мог зарубить и самую лучшую политическую комбинацию. Однако если зайти с правильной карты…
- Не думаю, сир, что ваш кузен пошутил, - сказал он. – Но тон письма и скромность запросов свидетельствует о том, что его величеству королю Англии вряд ли известно, насколько плохи дела в Испании…
…Необходимость обеспечивать безопасность торговли в Вест-Индии вынуждает нас содержать там некоторое количество военных кораблей. Однако, к превеликому нашему сожалению, не обладая гаванями на континенте, мы не можем полностью гарантировать купцам надёжность перевозок и ремонт судов, что в свою очередь отрицательно сказывается на торговле. Парламент настаивает – и в этом я с ними полностью согласен – чтобы Англия укрепляла свои позиции в Вест-Индии, ослабляя тем самым позиции Голландии. Не станете ли Вы возражать, брат мой, если мы вознамеримся взять у Испании Маракайбо с прилегающими к нему землями?..
- Действительно, - согласился Людовик. – Знай он об истинном положении дел у нашей дражайшей кузины, пошёл бы на Кадис с Севильей. И дражайшая кузина отдала бы без боя – в обмен на возможность навести порядок в своём порядком запущенном доме. Но я не стану делать брату Карлу такой подарок.
- Ваше величество против занятия Маракайбо англичанами? – неприятно удивился Кольбер.
- Я бы хотел выслушать ваши аргументы в пользу такого решения, - Людовик тоже был слегка удивлён подобной политикой. – Признаться, не понимаю, зачем мне усиливать Англию?
- Испания никогда не простит королю Англии то, что он, выйдя из войны четыре года назад, вдруг получает что-то в виде трофея, - едко усмехнулся Кольбер. – Маракайбо весьма затруднит общение между Мадридом и Лондоном, если кто-либо вздумает втягивать их в некий союз, направленный против Франции.
«Кто-либо…» Намёк на Вильгельма Оранского, голландского штатгальтера и злейшего врага Людовика, был довольно прозрачен и неприятен. Король слегка нахмурился, но знака умолкнуть не дал. Потому месье Кольбер изволил продолжать.
- Есть ещё одно соображение, заставляющее меня высказаться в поддержку решения английского короля, - сказал он. - Ваш кузен Карл никогда не удержит Маракайбо, если не перебьёт поголовно всё его испанское и туземное население. Не думаю, что это понравится Сен-Доменгской даме: насколько я знаю, она довольно резко реагирует на истребление невинных.
- Она не ввяжется в войну с Англией ради жителей Маракайбо, - возразил Людовик.
- Ввяжется, - уверенно заявил Кольбер. – Она из тех, для кого вопросы чести иной раз важнее любых политических комбинаций. Правда, я не убеждён, что война эта будет, так сказать, «горячей». Служба месье де Ла Рейни не смогла вычислить всю её агентуру. Известны лишь несколько персон, связанных с послом Сен-Доменга в Голландии. Однако смею предположить, что самой эффективной частью агентуры является именно не известная нам часть. И в нужный момент эти люди вполне могут стать проводниками воли мадам Эшби. В этом случае я не стал бы завидовать вашему кузену, сир: вам ведь известно, что в этом деле при определённых обстоятельствах и один человек может стоить целой армии.
- Мой брат Карл явно недооценил эту даму, - усмехнулся король. – Мне доносят, будто посол Англии в Сен-Доменге позволяет себе оскорбительно высказываться о ней. Допускаю, что она может пропускать его слова мимо ушей, но ни один уважающий себя государь не станет сносить оскорбления вечно.
- Сен-Доменгу нужны самое меньшее пять-семь лет для того, чтобы стать серьёзным игроком на политической арене, сир. В Лондоне это тоже понимают. И… Сир, я не думаю, что Англия, кто бы ни был там королём, станет терпеть конкурента на море.
- Вы считаете ссору Сен-Доменга с Англией неизбежной?
- Да, сир.
- Тогда нужно сделать всё, чтобы их ссора произошла в тот момент, когда это будет выгодно нам…
3
15 августа 1678 года.
Ох уж мне эта канцелярская возня… Особенно весело отвечать на письма европейских политиков стоя или лёжа. Сидеть, как говорит доктор Леклерк, смогу ещё не скоро. Ох, и почерк у меня сейчас! Не завидую тем, кто будет это читать. В первые пять дней бумаги вообще писала фрау Эбергардт, секретарша, а я закорючку подмахивала. Сейчас хоть ходить могу. Правда, спина зверски болит, но это, я надеюсь, пройдёт со временем… Но дела всё равно остаются делами, и полностью перекладывать их на окружающих было бы просто свинством. Тем более, что Джек, например, не настолько жёсткий человек, как я… Билли тоже изъявил желание попробовать себя в дипломатии. Что ж, получилось у него неплохо. Его беседу с сэром Чарльзом надо было бы записать на видео. А потом прокрутить господину послу это пособие под названием «Как нельзя вести переговоры с пиратским адмиралом». Или расшифровочку видеозаписи на стол положить, вот была бы хохма. Впрочем, чего я хотела? Какой король, такие и послы. Пусть сэр Чарльз, в отличие от своего короля, дядя строгих правил, но в смысле государственного ума они близнецы братья.
Родила я тихо, относительно спокойно, без всяких экстремальных обстоятельств. Просто утром шестого числа проснулась от боли в низу живота. Разбудила Джека. Ну всё, говорю, пора мне… Милый тут же поставил на уши весь дом, позвали доктора Леклерка. И через каких-то полчаса мучений (вопила я знатно, но и больно же как было!) у нас появился Малыш… Вообще-то его назвали Роберт Уильям (Робертом звали дядюшку моего Джека, а Уильям – это в честь крёстного отца, Билли), но для меня он просто Малыш, как в сказке про Карлсона. Джек на десятом небе от счастья. А Жано надулся: «Я же просил у Бога сестричку!» Мы на пару с Джеком битый час объясняли ему, что братик – тоже замечательно. А милый ещё и добавил: если очень хорошо Бога попросить, то может через пару лет будет и сестричка.
Что? ЕЩЁ РАЗ РОЖАТЬ?!!
А впрочем, где двое, там и третьему место всегда найдётся…
Малыш на редкость спокойный. То ест, то спит, то просто лежит, смотрит на мир. Почти не плачет. Ну, разве что когда пелёнки испачкает, и вовремя его не помыть, не переодеть. Мы тут вчера устроили семейный совет: Джек, я и Жано. Решали, на кого похож ребёнок. Хоть и рановато пока судить, но все сошлись во мнении, что Малыш больше похож на меня. Хорошо если только лицом! Если ещё и характером в меня удался – бедный Джек! Два стихийных бедствия под одной с ним крышей!..
Словом, весело у нас сейчас в доме.
А здесь, между прочим, рождение ребёнка не даёт права ни на какой декретный отпуск. Чуть смогла на ноги подняться – изволь пахать как лошадь. Потому и мрут бабы, детей сиротами оставляют. У нас населения не так много, чтобы мы могли себе позволить швыряться жизнями. А что делать? Закон принимать, что нельзя в течение какого-то времени после родов принуждать женщину к тяжёлому труду? Кто будет следить за исполнением этого закона, если основной «трудовой фронт» здешних женщин – дом и кухня? Вон недавно случай был: плотник свою жену-прачку на следующий день после родов заставил стирать. Денежку зарабатывать, будто без пары лишних монет они бы померли. Подняла она тяжеленную выварку, а удержать не смогла, на себя опрокинула. Обварила ноги даже через юбки, теперь не то, что стирать – ходить не может. И кто этого стервеца к ответу призовёт? «Моя жена, что хочу, то и делаю». Дурак безмозглый. А дал бы бабе тогда отлежаться – она сейчас работала бы как прежде… Джек наоборот, ругает меня за шило в заднице. Мол, потерпели бы пару недель, сейчас всё равно мир, передышка. Ага. Передышка, блин… Жан Гасконец уже с ума сходит: ему Флориду поручено под свой контроль брать, а людей мало. То волком воет, то ругает меня по-всякому – шли, мол, переселенцев сюда, и поскорее. Там действительно работы непочатый край. Тёрки с англичанами: они, заразы, местных индейцев против нас накручивают, как накручивали против испанцев. Но Жану ещё повезло. Потому что ему как раз достались ещё более-менее обустроенные Сан-Августин с крепостью Сан-Маркос, да не все испанцы пожелали уехать, остались и работают. У нас налоги самые низкие в регионе. А Геррит, большой друг индейцев и знаток Юкатана, отправившийся губернаторствовать в Панаме, просто цензурных слов не находит. Только вчера вернулся оттуда и такое порассказал – у меня глаза на лоб полезли… Я поняла Моргана, когда он, уходя, велел поджечь город. Но как понять испанского губера, который – прекрасно зная, что часть горожан выразила желание остаться! – приказал уничтожить всё съестное до последней крошки, сжечь верфь и подорвать пороховой склад в крепости? С порохом у него не вышло: панамцы, прознав про это, сами фитили и загасили. Но пожары в порту всё-таки сделали своё дело. Геррит такую телегу накатал на испанца! Не знаю, накажут ли этого… нехорошего человека свои, или наоборот, орден дадут, но неприятный разговор с доном Антонио у нас всё же состоится. Ноту вручим. Официальную. Пора приучать этих господ к тому, что мы – цивилизованное государство.
18 августа.
Вчера мы на пару с Герритом вручили дону Антонио ноту протеста… М-да. Это надо было видеть: никаких слов не хватит для описания сей трагической сцены. Уж не знаю, какие там планы у испанской королевы-мамы насчёт американских владений, но дон Антонио Себастьян де Толедо явно не прочь вернуться к исполнению обязанностей вице-короля. Хорошо бы, если бы он вернулся. Нам это ничего приятного не обещает, но и очень многих проблем удастся избежать.
Малыш сегодня улыбнулся. Или мне так показалось – ведь маленькие детки начинают улыбаться месяцев в пять. Жано, например, так и сделал. Но он вообще серьёзный парень, чем дальше, тем больше на обоих своих родителей похож становится. Блондинистый – это в матушку. А лицом и характером – вылитый Франсуа… Эх, жалко, не дожил дружище… А Малыш действительно весь в меня. Я думала, Джек обидится, ну хоть самую капельку: сын – и не в него удался. А милый мне и говорит: «Как-то мы разговорились с Владом, и он мне сказал интересную вещь. Оказывается, мужчина, выбирая жену по любви, неосознанно желает, чтобы его дети были похожи на неё. Так же, как и женщина, если позволяют обстоятельства, выбирает себе мужа по сходному принципу – чтобы её потомство было похоже на этого мужчину… Знаешь, Эли, а он прав. Однажды я поймал себя на одной мысли: я хотел, чтобы мои дети были такими, как ты…» Ну, что сказать-то? Малыш в самом деле мамин сын. Как я когда-то в далёком прошлом-будущем была папиной дочкой…
Получила письмо от Николаса. Поскольку Сен-Доменг вышел из войны раньше, он присутствовал в Нимвегене в качестве нашего посла и наблюдателя. Хотя война в целом была Францией выиграна, голландцы всё-таки воспользовались последним поражением французской армии и вернули себе по договору Маастрихт. В общем-то, Голландия территориально почти не пострадала, если не считать парочки колоний. Зато её торговле досталось очень сильно. После того, как Дюкен встретился с Рюйтером у Сицилии, их флот порвали как тряпку: знаменитый адмирал был серьёзно ранен (впрочем, Дюкен тоже) и на несколько месяцев оказался не у дел. Как и Дюкен. Тот вообще подал в отставку: мол, такой возраст и боевые раны делают невозможным его дальнейшее пребывание на службе его величества. Его величество, понятно, в большой восторг не пришёл. Думаю, даже обиделся на командора, хоть и ничем это не показал. Но у короля сейчас другая головная боль: Ла Рейни раскручивает дело отравителей, и там вскрываются ТАКИЕ подробности, что у меня волосы дыбом встают. Этот чёртов аббат, который чёрные мессы устраивал… Детей резали, суки. В самом деле резали, без всяких шуток. Порвала бы уродов… К чести маркизы де Монтеспан должна сказать, что она вряд ли стала бы в этой кровавой кухне участвовать. Слишком умна. Да это никто и доказать не смог. Доказано лишь то, что она скармливала Людовику приворотные зелья, в которых основными ингредиентами были шпанские мушки (это что-то типа местной виагры), мышиное дерьмо, какие-то травы и прочая фигня того же рода. Неудивительно, что у короля была, прошу прощения, стойка на любую более-менее выделявшуюся из толпы даму. Забоявшись отравления, Людовик срочно дал маркизе почётную отставку. Из Версаля прогонять не стал, но с ней больше не встречается. И приблизил к себе её лучшую подругу – мадам Скаррон. Что ж, могу поздравить «нашего доброго друга»: дама на три года его старше, особой красотой не блещет, и впридачу религиозная фанатичка. Видала я таких: в нашем мире подобные особы частенько ходили по квартирам и раздавали рекламки Свидетелей Иеговы. Красивые такие рекламки с нарисованными невероятно счастливыми людьми. А из пояснений этих обиженных Богом дамочек сразу становилось понятным: счастливы нарисованные люди именного оттого, что активно способствуют наступлению царства Божьего для конкретной, отдельно взятой секты… Что я могу сказать? Фанатизм вообще вреден, но даже из этого недостатка сволочной политик способен извлечь для себя выгоду.
А кто скажет, что я не сволочь?
28 августа.
Кажется, Малыш и впрямь в меня. Те же проблемы с желудком. Мама, помню, рассказывала, как она со мной намучилась, пока я не подросла и не начала есть нормально. Теперь вот моя очередь…
2 сентября.
Доктору Леклерку бы ещё у Каньо поучиться. Во всём, что касается лекарственных растений, индеец ему сто очков форы даст. Зря, что ли, он был учеником знахаря племени? Заварил какие-то местные травы и начал меня этим зельем поить. Я думала, всё: сейчас самая веселуха и начнётся. Но – мне вообще ничего, а Малыш стал спокойно сосать молоко, без капризов и плача.
Велика сила народной медицины…
Сегодня наконец-то переоделась в привычное – штаны, сапоги, рубашку с безрукавкой. На фиг юбки! Оставила Малыша на няньку и отправилась на «Гардарику»: Джек только утром привёл её в порт после патрулирования побережья… Такое чувство было, словно я месяц по гостям ездила, и только сейчас пришла домой. Даже посетовала милому, что не здесь наш сын родился.
Вернулась в Алькасар де Колон радостная… и тут мне настроение-то и подпортили. Пришли Владик с Билли, злые, как черти. Оказывается, плотник «Бесстрашного» должен был получить со склада дерево для ремонта, а ему вместо нормальной доски выдали какое-то гнильё. Та же история с Билли. Пошли они разбираться, взяли заведующего складом за жабры. А тот отбрыкивается: ничего не знаю, что привезли, мол, то и выдаю. Братцы пообещали, что это дело так не оставят, и ушли. Ко мне, повозмущаться… Вот зря они это сделали. Надо было сразу парней за ближайшим патрулём послать. А то пока они пришли сюда, пока мы тут эту проблему перетирали, пока всё-таки решили обратиться в полицию, склад и загорелся. Типа, керосинка разбилась. Совершенно случайно, блин… Пожар еле потушили, огонь чуть было на соседние склады не перекинулся. Дрова, понятно, все сгорели, улик не осталось. Но следак оказался парнем хватким, раскрутил ниточку в обе стороны, опросил свидетелей. И выяснил, что кладовщик-то приворовывал. По крупному. Оказывается, женился недавно, а жена ему попалась – не дай Боже кто из моих пацанов ЭТО в дом приведёт, прибью нафиг. Красивая стерва, такие из мужиков верёвки вьют. Вот и захотела пошиковать. А этот дурак рад стараться. Ну и наворовал на смертную казнь с конфискацией, то есть, на сумму свыше двадцати тысяч. «Крыс», которые крадут у своих, пираты до сих пор ненавидят всеми фибрами пиратской души.
4 сентября.
Ёлки зелёные, да когда же это кончится?!!
Не успел повиснуть тот ворюга, из-за которого сначала корабли остались без нормального дерева, а потом чуть порт не сгорел, как запылал ещё один склад. Тоже с деревом. Что самое поганое, следствие почти сразу вышло на начальника всех портовых складов, бывшего плотника «Гардарики» Чарли Эпплгейта. Плотник он от Бога, но попросился на берег по возрасту. Махать топором, мол, уже затруднительно, и глаз не тот. Пристроился на тёплое местечко. Два года у него всё было в идеальнейшем порядке! А тут – такая вот ботва… Я не стала следаков дожидаться, сама взяла Чарли в оборот. Тот признался: мол, поглядел, что завскладом делает, и сам решил малость лапы погреть. А когда его подчинённого казнили, испугался и решил следы замести. Я и говорю: нет, мол, такой глупости, которую сделал бы один человек и не повторил бы другой. Ну, тот молодой дурак ради красотки своей воровал. А ты, дурак старый, зачем в ту же петлю полез? Жить надоело? Чарли в ноги повалился: типа, не вели казнить, вели слово молвить. Купить домик побогаче ему хотелось, пожить на старости лет по-дворянски… На его счастье, стянул он не так много, тысячи на две-три. Сгорело ещё меньше: вовремя потушили. Потому отправили его на верфь. Пусть отмахает топором то, что украл…
А Этьен, кстати, крепко заподозрил, что все эти махинации с деревом для боевых кораблей не просто так случились. Копает. Может, чего и нароет. Если выйдет на каких-то конкретных людей – я им не завидую.
6 сентября.
Малышу месяц. Сегодня он цапнул меня за волосы и не отпускал, пока погремушкой не отвлекла. Поправился, теперь даже тяжеловато его держать стало… А пальчики у него такие тонкие, крошечные! Почему я раньше не обращала внимания?..
Дописываю в спешке: только что сообщили – приближавшееся с юго-востока судно опознано как барк «Эвридика» Лорана де Граффа. Он купил эту посудину аккурат перед уходом с Сен-Доменга в компании Граммона. Почему Лоран вернулся один? Где Граммон и что с остальными?
Скоро узнаем.
4
«Эвридика» - систер-шип «Орфея», между прочим. Вместе были заложены, вместе сошли со стапелей, а какие разные судьбы…»
Вид барка, бросившего якорь в бухте Сен-Доменга, вызвал у Галки, Джеймса и Влада приступ ностальгии. Почти так же, помнится, выглядел «Орфей» в день их знакомства на острове: грот-мачта треснула, в бортах полно дыр. Только у «Эвридики» ещё отсутствовал топсель, а «бригантина» на бизани и фок выглядели так, словно их сшивали из клочьев. Словом, будет работы плотникам на верфи… Шлюпка, отвалившая от борта барка, шла к пирсу не слишком быстро: волна. Да и вёслами матросики работали как-то вяло. «Поболели они там, что ли?» - подумала Галка. У неё даже мелькнула мысль о карантине. Был ведь с полгода назад случай: пришёл английский купец. На первый взгляд всё там выглядело замечательно, однако таможенники обратили внимание на слишком уж хмурые рожи матросов. Сунулись в кубрик – а там больные, чуть не штабелями лежащие. Подозрение на чуму… Отогнали купца подальше от берега, таможенники водой с уксусом вынуждены были мыться, одежду сожгли, и в карантинном бараке две недели под присмотром доктора проваландались. Сэр Чарльз, узнав об этом, раскричался: «Миссис Эшби, как вы могли задержать почтенного купца на карантине! Там нет и не может быть чумы! В худшем случае матросы больны лихорадкой! Почему вы лишаете этих людей отдыха и возможности обратиться к врачам?» Галка ледяным тоном ответила: «Врачей мы предоставим, равно как и продукты, и чистую воду. Но до окончания карантина этот корабль в бухту не войдёт. А при малейшей попытке погасить ночью бортовые фонари, либо высадиться на берег без разрешения начальника порта, либо даже просто сняться с якоря – будет немедленно потоплен. Капитана предупредили, канонирам отдан соответствующий приказ, они уже навели орудия». Возмущение посла было так велико, что он даже не сразу нужные слова нашёл. «Ваши действия, миледи, следует расценивать как проявления недружественного отношения к Англии!» «Значит ли это, что я, желая выразить своё благорасположение к Англии, должна подвергнуть граждан Сен-Доменга смертельному риску?» На том разговор был окончен, а отношения с сэром Чарльзом испортились окончательно и бесповоротно. Зато мистер Хиггинс, явившись в таверну пообедать на полчаса позже обычного – дабы переговорить с миссис Эшби – выразил сочувствие заболевшим и в то же время, как ни странно, полностью поддержал Галкины действия… Так что мысль о карантине была вовсе не беспочвенной.
- Что-то они дохлые какие-то, - Джеймс высказал вслух то, о чём Галка пока только подумала. – То ли после лихорадки, то ли голодные.
- Или и то, и другое, - предположил Влад. – Схожу за доктором. Мало ли что.
К тому времени, когда Влад привёл жившего поблизости от порта врача, шлюпка с «Эвридики» пришвартовалась к пирсу. Четверо гребцов действительно были какими-то осунувшимися, а капитан и вовсе выглядел сбежавшим с того света. Ни дать, ни взять, только-только вырвался из лап костлявой. Галка даже не сразу узнала в этом измождённом человеке красавца усача Лорана де Граффа, закадычного друга шевалье де Граммона.
- Лоран? – оторопело проговорила Галка, когда этот ходячий скелет не без помощи своих матросов и Джеймса выбрался на пирс. – Это ты или твой призрак? Чёрт, да ты сам на себя не похож! Что случилось?
- Рад тебя видеть, Алина, - улыбнулся голландец. Галка сразу увидела прорехи в его некогда великолепных зубах. Значит, тут ещё и цинга поработала. – Но ответы, если можно, чуток попозже. У меня на борту пятьдесят два человека, из них только шестеро здоровых. Про корабль молчу – сама всё видишь.
- Больных – в лазарет, - тут же распорядилась Галка, и Влад, криво усмехнувшись, подозвал одного из дежуривших на пирсе матросов – передать приказы генерала кому надо. – «Эвридику» отбуксировать в док… А тебя, красавец, сейчас доставят в Алькасар де Колон, на съедение доктору Леклерку. Чёрта с два ты у меня на улицу покажешься, пока на человека похож не станешь!
- А ты нисколечко не изменилась, - де Графф слабо рассмеялся.
- Зато ты изменился – страшно глянуть. Всё, не желаю ничего слушать, пока доктор тебя не осмотрит!..
Приговор доктора Леклерка был неумолим, как суровый пиратский закон: строгий постельный режим и усиленное питание. Без всяких там «но» и «если». А поскольку своим домом Лоран де Графф в городе обзавестись не успел, постельный режим ему пришлось соблюдать в одной из многочисленных комнат Алькасар де Колон. В то время, как его команду разместили в лазарете при крепости, прописав то же самое – постельный режим и усиленное питание. Де Графф (хотя, никакой он был не «де», его, голландца Лоренса Граффа, из уважения так обозвали свои же матросы-французы) поел, отдохнул, но наотрез отказался пить снотворное – мол, пока не расскажет о своих приключениях, никаких микстур…
- …Словом, пошли мы на юг, - говорил голландец. А собравшиеся в комнате Галка с Джеймсом, Влад, Билли, Жером и Дуарте слушали очень внимательно, ибо говорил Лоран тихо. – Хотя, я предупреждал Мишеля насчёт этого дьявольского побережья: когда-то от португальца одного наслушался, а потом ты, Джеймс, говорил… Короче, шли мы в двух милях от берега. Пару раз встретили по пути португальские посудины, драпавшие при одном виде нашего флага. Нашли удобную бухточку[4], бросили якорь. Сторговались с каким-то местным племенем – скот в обмен на десяток ружей и боеприпасы – и пошли потихоньку дальше. И нарвались сперва на встречный ветер. Чуть было не пришлось поворачивать обратно в ту бухту. Через день ветер сменился на норд-вест, можно было продолжать путь. Там, если верить карте, до мыса Доброй Надежды оставалось ещё порядочно, около семисот пятидесяти миль. Надеялись одолеть это расстояние дней за десять. А главное – проскочить тот чёртов берег как можно скорее. Я посоветовал Мишелю отойти подальше от побережья, а он своё гнёт: нельзя, мол, выходить тут в открытое море, у нас ни лоций, ни штурманов, знающих эти воды, зато хороший риск нарваться на португальскую эскадру. Лучше идти вдоль берега, раз португальцы избегают ходить таким путём.
- Вот упрямец! – Галка в раздражении хлопнула себя ладонью по колену. – Я тоже упрямая, но только тогда, когда это необходимо. А он какого лешего туда сунулся? Что и кому хотел доказать? Ведь предупреждали же…
- Какого лешего, говоришь? – Лоран усмехнулся. – Была причина. Там, понимаешь ли, племя, у которого мы скот покупали, предложило нам купить ещё и кошель прозрачных твёрдых камушков. Алмазами называются. Знаете такие?.. Продавали их за бесценок – по пять пуль за камушек просили. Или один хороший матросский ножик за три алмаза. Да ещё и рассказали, где они их взяли. Мишель никому ничего не говорил, но я-то видел… Короче, он не столько от португальцев прятался, сколько выискивал удобное для высадки место. А его там хрен найдёшь. Прибой страшный. Я своими глазами видел наполовину вросший в пески старый галеон. Довольно далеко от берега, между прочим. Марсовые ещё дальше вглубь суши видели торчащие из песчаного холма мачты.[5] Словом, проклятые места, что и говорить, - со вздохом проговорил он. – Зря мы вообще туда пошли.
- Не заливаешь? – усомнился Жером, видевший, с каким интересом слушают рассказ Лорана все собравшиеся. – Ни один шторм не утащит корабль так далеко от воды.
- Я кой-чего слышал о том месте, - вместо де Граффа ответил Дуарте. – Мой дед пятьдесят лет назад ходил тем путём в Индию, и рассказывал отцу, что потерял один из своих галеонов как раз в тех местах, у юго-западного побережья Африки. По словам деда, особо сильного шторма и не было. А стоит любой посудине слишком близко подойти к берегу, как её выбрасывает на сушу. Обратного пути нет. Прибой таков, что разбивает в щепки всё деревянное. Что сталось с людьми на его потерянном галеоне, дед так и не узнал. Погибли наверное. Но и он что-то говорил о корабельных мачтах в песках.
- Это, должно быть, прибой год за годом наносит песок, наращивает берег, - предположил Билли. – А за полста лет мог нанести и полмили. Потому корабли там в песках, а не на дне, как во всех приличных местах полагается.
- Нашёл над чем смеяться, - нахмурился Влад. – Представь, что с командами случилось. Где пески, там наверняка нет ни воды, ни пищи.
- Мне можно продолжать, или вы изволите спорить дальше? – Лоран изобразил грустную улыбку, и все разом смолкли. – Что ж, продолжаю. Так прошли два дня. Наутро третьего внезапно налетел шторм. Мне на барке, Луи на шхуне и Адриану на шлюпе удалось вывернуться, а Граммон со своим тяжёлым фрегатом был выброшен на берег. Луи сдуру сунулся спасать и разбился в щепки. Сколько там парней при этом погибло – понятия не имею. Но многие выбрались на берег, я точно видел. Пока то да сё, шторм утих – так же внезапно, как и налетел. Мы стреляли из пушки, поднимали сигнальные вымпелы: мол, чем можем помочь? А Граммон поднял на мачте «Ле Арди» сигнал, чтобы мы уходили – фрегат, как ни странно, стоял на киле ровно, словно по воде шёл, вымпелы мы хорошо разглядели.
- И вы ушли, - задумчиво проговорил Джеймс.
- Не ушли, пока не увидели, как Мишель разгружает «Ле Арди», - ответил Лоран. – Парни, набив мешки, нагрузившись бочонками и вооружившись, пошли на север. К той бухте, в которой мы уже были. Я велел идти туда. Но уже в виду бухты мы напоролись на три португальских фрегата. Небольшие, ходкие и вёрткие, сволочи… Адриана потопили, «Эвридику» издырявили. Я им тоже денёк хорошо испортил, но они дали нам такой разгон, что ни о какой бухте не могло быть и речи. Сдаётся мне, они прознали от местных негров, что мы там побывали. И я догадываюсь, почему никто ничего о той бухте не знал: португальцы не идиоты – раскрывать секрет, откуда они берут дешёвые алмазы.
- Намёк понят, - хмыкнула Галка. – А вот что с Граммоном случилось – это мы уже очень не скоро узнаем. К сожалению.
- Жаль «Ле Арди», отличный был фрегат, - слова жены неприятно укололи Джеймса. – Через пятьдесят лет и его мачты будут пугать неосторожных путешественников…
- Это мы ещё поглядим, - хмыкнул неунывающий Билли. – Однако, попал наш шевалье в переделку. Ведь если вас ждали португальские корабли, то его на суше наверняка тоже ждали – сами португальцы.
- Если правда то, что я знаю о тех местах, то вряд ли, - сказала Галка, потерев пальцами начавший ныть висок. – В книге, которую я читала, то побережье называют Берегом Скелетов. Думаю, дело не только в остовах кораблей.
- То есть, португальцы были уверены, что команды разбившихся кораблей гарантированно не доберутся до бухты, - помрачнел де Графф. – Как же я могу быть уверен в обратном?
- Если Граммон взял с собой достаточно еды и воды – доберётся, - уверенно заявил Жером. – Упрямый мужик, это ты верно сказала, Воробушек. У него чертовски хорошо получается вылезать из разных передряг.
- Ага, и попадать в них, - съязвил Влад.
- Попадают все кому не лень, вот вылезти – это уже искусство, - не менее язвительно заметил Джеймс. – Но всё же я надеюсь на лучшее. Если Жером прав, то о Граммоне мы ещё услышим.
«Дай-то Бог, - подумала Галка, не решившись сказать это вслух – чтобы ещё больше не раздражать Джеймса. Он любящий муж и прекрасный человек, но какой же ревнивый!.. – Без этого обормота как-то даже скучнее стало…»
- Ладно, - устало проговорил де Графф. – Я уже весь язык отболтал. Теперь ваш черёд новостями делиться.
Галка с улыбкой откинулась на спинку стула и не без лукавой иронии переглянулась с друзьями-капитанами.
- Ну, братцы, с чего начнём рассказ?..
Лоран слушал и офигевал. Медленно, но верно. Я бы на его месте тоже, наверное, офигела, узнав о том, что здесь происходило за последнее время. Но тут уже ничего не поделаешь: что наворотили, то и расхлёбываем.
Мир с Испанией! Мирный договор, который гордые кастильцы были вынуждены подписывать с «проклятыми ладронами»! От одной этой новости Лоран долго не мог прийти в себя. А нам ещё много чем было его удивить. Например, тем, что дон Хуан Коком отправил в Рим посольство – просил у папы римского корону христианского государя, как это водилось в старые добрые времена в Европе. В другое время этот его поступок, явно пришедшийся Испании не по душе, не имел бы никаких шансов на положительный ответ понтифика. Особенно с учётом его личности: Иннокентий Одиннадцатый, в девичестве Бенедетто Одескальки - та ещё штучка. Болтают, будто и наёмником был в молодости, и работорговлей на жизнь зарабатывал, и Вильгельма Оранского, ярого протестанта, денежками ссужает, и «нашего доброго друга» Людовика терпеть не может. Но сейчас Папская область наводнена французскими солдатами, а крупнейшим инвестором Рима, за полной неплатёжеспособностью Эскуриала, с недавних пор является Версаль. Так что быть Юкатану признанным папой королевством, а дону Хуану – королём. Правда, это такая тягомотина, но король Франции не упустит случая лишний раз пнуть испанских родственников, а заодно показать Риму, чьи в лесу шишки.
Что ещё? Ах, да: Куба. И звёздная болезнь дона Иниго. Дуарте недавно вернулся из Гаваны. Как он крыл этого дона! Не только у меня – у Хайме уши чуть не завяли, а уж чтоб нашего боцмана пронять, это надо быть гением матерного слова… Короче, дон Иниго почему-то решил, что кубинской казне нафиг не нужны доходы от постройки на востоке страны металлургического комбината. Аккурат около залежей железной руды. Интересно, а пушки он из чего делать собирается? Из коровьего навоза? На здоровье, если у него есть соответствующая технология и спецы… Словом, отказал в сотрудничестве: мол, я и сам с усам. И даже с бородой. Тоже мне, Фидель Кастро нашёлся. Фидель, в отличие от него, в десять раз умнее, и понимал, что Куба сама в этом мире не выживет. Так что никакой это не Кастро. Скорее, помесь Батисты с Сомосой. Это тот, который был для какого-то америкосовского президента «свой сукин сын», кажется… Дон Иниго может витать в облаках сколько угодно, но не стоило забывать о двух существенных вещах: во-первых, пираты не прощают кидалово, а он ведь договор подписывал, принимал на себя некие обязательства; во-вторых, на всякого Батисту (или Сомосу – не суть важно) всегда найдётся свой Че Гевара. Надо будет Жозе ещё раз съездить на Кубу. Пусть этот местный Че Гевара – Хуанито Перес – берёт дело в свои руки. Мужик он, в отличие от дона Иниго, толковый. И, в отличие от команданте Че, прочно стоящий на земле обеими ногами. У него получится вытащить Кубу из неприличного места, куда её загнали сперва французы, а потом этот «звёздный мальчик» Фуэнтес.
Ещё один момент, приведший Лорана в тихий шок: большое количество иммигрантов. После подписания полноценного мирного договора с Голландией у нас в гаванях не протолкнуться от их кораблей. Хитрозадые голландцы внакладе не остаются. Они везут отсюда в Европу продукты наших высоких технологий – те же прорезиненные плащи-дождевики отрывают с руками, это ж просто спасение для моряков в непогоду; про остальное помолчу, метут чуть не прямо на пристани – а обратно везут людей. Причём, мастеровые и вояки за путешествие не платят: голландцы получают плату за их проезд здесь, отчитавшись за каждого перевезенного работягу и каждого члена его семьи. Ну и что, что мастеровой мужик старается притащить сюда не только жену с детишками, но и родителей, братьев, сестёр, дядей, тётей, даже дедушек и бабушек. Подъёмные выдаются неплохие, и размер выплаты прямо зависит от размера семейства. Пусть везут. Старики скоро помрут, а от отчих могил кто уедет? Если, конечно, хвост не начнут дверью щемить. Ведь едут к нам в основном французские гугеноты, английские пуритане, германские и шведские протестанты, спасавшиеся от «охоты на ведьм» в своих странах. Их дети уже тут в школы пойдут, а выучившись по нашей программе, будут считать Сен-Доменг своей родиной… Кстати, насчёт школьной программы. Герр Лейбниц был весьма удивлён, когда герр Лангер внёс предложение создать единую программу обучения для всех школ страны. Что ж, от кого и следовало ожидать такой идеи, так только от немца образца середины двадцатого века. Научный совет к сей идее отнёсся благосклонно, и поручил её разработку …герру Лейбницу. Немцу образца конца семнадцатого века. К весне надеемся получить качественный результат. Лейбниц всё делает основательно и качественно.
В Мексике… Ну, это отдельный вопрос. Там, правда, хоть какой-то порядок имеется. Войска, управление на местах, собственное сельское хозяйство. Есть шанс подняться. Но в Испании просто жопа. Извиняюсь за выражение, других слов не нашлось. Там элементарно нечего жрать. Бунтуют голодные солдаты, не менее голодные крестьяне, обозлённые безденежьем горожане, половина грандов открыто выступает против королевы-матери. Каталония присягнула на верность королю Франции добровольно. Страна Басков не присягала никому, но существует уже как бы сама по себе, испанских войск там нет. Вообще-то королева удерживает контроль разве что только над Кастилией, Леоном и Арагоном. Чтобы послать гонца уже в Кадис, приходится давать ему вооружённое сопровождение: страна кипит. Все поставки из-за океана уходят в счёт погашения долгов казны. Словом, надо наводить порядок, а для этого нужен был мир. Любой ценой. Поэтому Испании пришлось заметно «сбросить лишний вес» - отдать несколько колоний и коронных земель – чтобы навести порядок в том, что от неё осталось.
А в этом свете перспективы Мексики в качестве испанской колонии вырисовываются очень невесёлыми…
5
«Солдат должен, конечно, выполнять приказы. Но если их отдаёт идиот, и приказы, соответственно, крайне идиотские, что делать солдату?»
Вообще-то, Аурелио давно разучился удивляться идиотизму власть имущих. Королева приказала собрать налог на два года вперёд? Вот дура – прости, Господи… Но с коронованными особами не спорят. А если индейцы-пуэбло отказываются подыхать голодной смертью во имя процветания испанской короны, то кто им виноват? Приказ вице-короля был недвусмысленным: подавить бунт и изъять продовольствие в указанном объёме… Аурелио сплюнул сквозь прореху в зубах. Его дело маленькое: приказано подавить и изъять – выполняем. Но всё равно тошно на душе от глупости человеческой.
Идиотизм властей, по сугубо личному мнению Аурелио, проявился не только в этом. От того, как они умудрились заключить мир с майя, у бывалого вояки сводило скулы, будто лимон с кожурой сожрал. Там, если хорошо подумать, и делов-то было: нанести хороший удар по Мериде – резиденции мятежных майянских донов – да по захваченному ими Кампече. Если ладроны в своё время умудрялись брать эти города, то испанским солдатам, что называется, сам Бог велел. Так нет же: начали жевать сопли. Побоялись повторения истории с разгромом авангарда. И дожевались, чёрт бы их побрал: чёртовы разбойники выдавили из королевы мирный договор, оговорив при этом независимость Юкатана в тех границах, что определили сами майя. А был бы бунт подавлен – чёрта с два бы пираты выставили такое уродское условие, и Испания не потеряла бы полуостров. Ну, да Бог с ними со всеми. Отряды Аурелио Фуэнтеса и Роберто Гомеса благополучно отправили на север. На прежнее место службы Роберто. Оберегать владения испанского короля от набегов апачей, пристрастившихся к конокрадству, а заодно прижать недовольных пуэбло. Дырища – хуже не придумаешь. Только и развлечений, что поганая выпивка в ободранном трактирчике да общество весёлой вдовушки, у которой он был на постое. Роберто проще: у него тут какой-никакой домик, трое ребятишек. Словом, всегда есть чем заняться, скучать некогда. Жену два года назад застрелили апачи, неудивительно, что мужик на них злобствует. А что делать Аурелио?
Впрочем, есть ещё одно дело, которым, по мнению обоих командиров, сейчас в самый раз стоило заниматься башковитым мужикам вроде них самих…
- Ты помнишь асиенду этого старого пенька, дона Фелипе? – вечерком оба командира обычно являлись в таверну, дабы за кружечкой дешёвого пойла обсудить свои перспективы на будущее. – Ну, там, где у нас эти жулики конюхи чуть сёдла не умыкнули?
- Как же, помню, - хмыкнул Роберто, закусывая выпивку свежей и вкусной маисовой лепёшкой – хоть что-то тут готовят как положено. – Здорово ты им рожи помял… И что?
- Я ж тогда воспользовался случаем и пошёл нажаловаться дону на бесчинства его слуг. То да сё, слово за слово, и я напросился-таки на обед с сеньором и сеньорой… Дон Фелипе – старый козёл, но вопросы чести для него не пустой звон. К тому же, упёртый роялист. Когда тут заварится каша, будет обеими руками держаться за королевскую партию.
- Хорошая добыча, - согласился Роберто. – Асиенда у него богатая, я там поосмотрелся вокруг, прикинул. Неплохо было бы оторвать этот кусочек.
- Это верно… - с сожалением вздохнул Аурелио.
- Что-то не так?
- Всё не так, дружище. Ты видел его жену? Старая развалина. Наследует старику не она, а их сын, который где-то в Испании сейчас геройствует. А у того сына своя семья, чуть не шестеро детишек. Тут нам ничего не обломится.
- Тут ты прав. Промах, - согласился Роберто. – Есть ещё мишени?
- Есть. Тут в десяти милях к востоку ещё одна асиенда. Сидит там некий дон Альберто, наполовину индеец, потомок каких-то местных вельмож. Побывал я и там – помнишь, когда тебя услали на патрулирование, а я сопровождал обоз с зерном? Этот дон Альберто парень что надо: и голова на плечах имеется, и асиенда у него просто картинка, а жена его – я чуть слюной не изошёл. Женился недавно, детей пока нет. Словом, была бы идеальная цель, да вот незадача: этот дон чёрта с два пойдёт за королевой.
- Да, жаль, - Роберто достал свою побитую жизнью глиняную трубку и закурил. – Правда, потом с этого дона можно будет какую-никакую помощь получить.
- С паршивой овцы хоть шерсти клок, - хмыкнул Аурелио, скосив глаза на троих солдат, напивавшихся за дальним столом. Вообще-то за пьянство тут положено сажать солдат под арест, но служба здесь – не сахар. У ребят радостей и так мало, пусть выпивают. Хоть бурчать не будут. – А я вот сейчас прикинул… На юг отсюда есть одна асиенда. Там живёт какой-то дон с двумя дочками на выданье. С индейцами в ссоре: что они там не поделили, понятия не имею. Я там не был, передаю тебе так, как слышал с чужих слов. Так вот: завтра мне снова обоз сопровождать, и поеду я как раз по той дороге. Разведаю, что да как. Что этот дон на ножах с индейцами, это нам очень даже на руку. Лишь бы его дочки оказались не слишком страшными, а там, глядишь, можно приударить. Я за одной, ты за другой. Я поплачусь на тяжкую офицерскую долю, ты – на своё вдовство и троих детишек, лишённых материнской ласки. Бабы вообще на такие истории падкие, а хорошо воспитанные сеньориты – тем более. А там, глядишь, папаша совершенно случайно повстречает озлобленных на него индейцев.
- Лишь бы асиенда того стоила, - резонно заметил Роберто, возвращая друга на грешную землю. – Вдруг там клочок каменистой земли, где даже сорной травы не вырастишь?
- Поглядим. В конце концов, я ж сперва осмотрюсь, а там решим, как поступить. Если дело яйца выеденного не стоит, я тебя обманывать не стану.
Гомес хмыкнул. Подставы среди боевых офицеров не приветствовались настолько, что подобных случаев он попросту не смог припомнить. Они ведь не штабные крысы, готовые сожрать друг друга за благосклонность вице-короля и генерала. Им в бой вместе идти, тут без доверия не прожить… Но как оно ещё обернётся, если им придётся делить асиенду? Бывало, из-за куска земли, на котором и отхожее место грех устроить, насмерть ссорились даже родные братья.
- Ладно, подожду твоего возвращения, - кивнул он. – Оно, может, всё к лучшему. Ты там как знаешь, а моим детям и впрямь мать нужна. Да ещё землица, которая их кормить станет.
- А это, дружище, никогда лишним не было и не будет. Никому…
…Индейцы-пуэбло, почему-то не желавшие умирать от голода, шли на смерть от пули и доброго испанского клинка. Бунт за бунтом, войска едва успевали гасить эти пожары. Аурелио же, не в пример иным высокопоставленным военачальникам из Мехико, прекрасно знал, чем всё это кончится.
Войной.
И когда священник этого захудалого сельского прихода с паперти призвал свою паству объединяться против захватчиков, Аурелио ничуть этому не удивился. А загодя предупреждённые им солдаты благоразумно выразили сочувствие и поддержку восставшим.
Что ж, да здравствует Пресвятая Дева Гваделупская![6] И помилуй нас, Боже…
6
- Заварилась каша. - Когда Галка вскрыла и прочла письмо от дона Хуана о мексиканских событиях, это было первое, что она сказала. – Что ж, остаётся от души поздравить испанскую королеву: она потеряла ещё одну колонию.
- Да, но что приобрели мы? – спросил Джеймс. Он, поначалу просто боявшийся брать своего сына на руки, не без труда поборол этот страх, и держал ребёнка так осторожно, словно малыш был сделан из хрусталя.
- Дорогой, ты рассуждаешь как политик, - улыбнулась Галка. И тут же согнала улыбку со своего лица. – Честно сказать, мы приобрели большую головную боль на много лет вперёд. Но пусть лучше голова поболит у нас, чем у тех, кто придёт нам на смену.
- Ты задумалась о смене, - теперь улыбнулся Джеймс. И улыбнулся он невесело. – Мальчишки?
- Да, я говорю о Хосе, дорогой, - Галка аккуратно взяла малыша на руки. – Билли, Геррит, Жан, Дуарте, даже Влад – они отличные капитаны, и в достаточной мере сволочи, чтобы резать чужие глотки. Но ни один из них не настолько сволочь, чтобы быть политиком.
- А Хосе – настолько?
- К сожалению. Правда, если дать ему нормальное воспитание, из него получится неплохой общественный деятель. Он умеет «работать с людьми», и в нём есть масса обаяния. Но Сен-Доменгу нужен будет генерал, который не побоится вести собственную игру. А для этого… Для этого ему придётся кое-чем пожертвовать, как это сделала я.
- Я бы на твоём месте не стал решать это за него, - помрачнел Джеймс.
- А он уже решил, - с грустной усмешкой проговорила Галка. – Пришёл ко мне на днях и сказал: я хочу быть таким, как вы. Я спросила: «Ты хорошо подумал? Может быть, тебе стоит быть похожим на самого себя? Я ведь очень плохой человек».
- Но парень был непреклонен, - с грустным юмором проговорил Джеймс, глядя в окно. – Узнаю Хосе… Его друг уже переведен из юнг в матросы, кажется?
- Хосе-Рыжий будет адмиралом не хуже Рюйтера, если не погибнет раньше двадцати пяти. Поверь моему нюху. А вот Хосе Домингес… Мало кто сможет не зажимая нос потянуть воз дерьма, гордо именуемый политикой. Это тоже особенный дар, милый – делать своё дело, успешно притворяясь, будто не обращаешь внимания на вонь и кровь всего мира. И у Хосе он есть…
Хосе Домингес, не подозревая, какое будущее ему сейчас напророчила мадам генерал, тем временем возвращался из школы. С плохой отметкой и прескверным настроением. Поскольку он был круглым сиротой, ему полагалось бы жить при монастыре. Но сеньора генерал – которую он по прежнему называл капитаном и очень этим правом гордился – ещё год назад предложила ему переселиться из монастырского приюта в Алькасар де Колон. В бывшую резиденцию алькальда Санто-Доминго, куда его, оборвыша, в прежние времена даже на порог не пускали! Но – согласился. Поначалу, правда, немного робел, когда приходилось за завтраком или ужином сидеть за одним столом с капитаном и её семьёй. Но разве по пиратским законам не положено кэпу питаться из одного котла с командой? Потому, кстати, за столом в Алькасар де Колон никаких дорогих яств не подавали. Да и не смог бы Хосе их оценить, даже при всём желании. Версальское отравление заметно сказалось на его здоровье, и даже через год с лишним он не мог есть ничего, кроме каши или куриного бульона. То есть, забывай, парень, о морской карьере. Быть тебе сухопутной крысой до конца дней… Что ж. Пусть так. И на суше можно многого добиться, если захотеть.
Самым сложным для тринадцатилетнего подростка оказалось учение в школе. Причём, его, не умевшего ни читать, ни писать, ни считать дальше десяти, зачислили в одну группу с семилетками, которые не упускали случая подковырнуть «дылду». Хосе в ответ на насмешки только фыркал и хвастался участием в штурме Алжира. Мол, я уже воевал, пока вы пирожки с кухни таскали. Обзывать «дылдой» его вскоре перестали, но в свой круг не приняли. Да Хосе и не стремился. Что они понимают, эти птенцы желторотые? Пугают друг дружку страшилками про призраков и ведьм, детёныши. Пожили бы на улице… А ведь он не понаслышке знал, что такое ночёвки в заброшенных хибарках, лихорадка, голод, непосильная работа. Что такое служба на пиратском корабле, где слабака вмиг в порошок сотрут. Они с Хосе-Рыжим наслушались в тавернах историй о том, кем становились на флибустьерских кораблях мальчишки, мечтавшие о море, но не умевшие за себя постоять. Пойти наниматься на «Гардарику» они решились только тогда, когда убедились: не врут люди, там и впрямь строгие порядки. Но даже на флагмане пришлось отбиваться от того чёртова француза… Жана, кажется. На пару с Рыжим устроили ему парочку неприятных сюрпризов, француз и отстал… Рассказать всё этим малькам? Всё равно или не поверят, или не поймут. Потому в школе Хосе держался особняком. После занятий часто бегал в порт. Если «Гардарика» стояла на рейде, был шанс увидеться с Рыжим, потрепаться. Если флагман был в рейде – просто смотрел на море. Море… Болезнь навсегда провела чёткую границу между ними. В минуты, когда приходило осознание этого горького факта, Хосе злился. На себя, на судьбу, на придворных отравителей, лишивших его морского будущего. Но лишь в последние дни он сумел найти подход к этой своей злости. Чтобы не она им руководила, а он ею.
А сейчас, получив отметку «плохо» сразу по двум предметам – древней истории и арифметике – Хосе вовсе не злился. Он был подавлен. Чтобы «выйти в люди», как говаривала его покойная мать, нужно быть образованным. А он не смог выучить элементарные вещи, которые довольно легко давались даже этим «малькам». Да как всё умножение выучишь? Если множить однозначные числа, ещё куда ни шло. Таблица есть. Но когда учитель задал умножение чисел двузначных, тут Хосе и прошиб. Это каких же размеров таблица должна быть? И как её всю заучить? Тут никакой памяти не хватит… А древняя история? При чём к Сен-Доменгу какой-то Александр Македонский? И почему учитель так взбеленился, когда Хосе назвал этого Александра римским императором, а царя Леонида из Спарты – его главным маршалом?.. Одним словом, настроение Хосе и впрямь было не безоблачным. Если в его голове не умещаются даже простые вещи, как он сможет пойти по пути своего капитана? Там же ого-го сколько всего знать надо!
Досада ушла, пришло полнейшее равнодушие. Да гори оно всё синим пламенем! Вернуться на флагман, хоть бы и снова в юнги – и будь что будет. Подохнет от солонины? Ну и пусть. Хосе сейчас хотелось одного: как можно незаметнее пробраться в свою комнату, собрать мешок, нацарапать пару слов на клочке бумаги – мол, простите, на большее, чем тягать концы, не способен – и так же тихо свалить в порт… Его путь пролегал как раз мимо комнат капитана. Дверь в коридор была открыта, и мальчик увидел, как она передаёт няньке своего младшего сына, месячного младенца. Старший наверняка сейчас спал: как говорила сама сеньора капитан, лет до пяти это необходимо. А потом уже будет привыкать к взрослому распорядку дня. Но если она сейчас отправила малыша с нянькой в детскую, то наверняка собралась работать с бумагами. Это надолго и всерьёз, и у него есть шанс осуществить свой план…
- Эй, братец, - весёлый – даже самую малость насмешливый – голос капитана заставил его застыть, втянув голову в плечи. – Куда это мы направляемся таким скрытным порядком?
- Н-никуда, - Хосе, так и не успевший скрыться в коридоре, хотел сказать это как можно безмятежнее, но не сумел. Подвела его это фальшивая безмятежность, всё-таки прозвучала неверная нотка. А у капитана тонкий слух. – К себе в комнату, то есть.
- Ага, - улыбнулась капитан. – Ясно. «Банан» отхватил?
- Чего? – от удивления Хосе даже забыл о своих переживаниях. Какой ещё такой банан? Он бананы вообще терпеть не может, переел в своё время.
- Да это мы так в школе плохую отметку называли, - охотно пояснила сеньора. – Я тоже в твоём возрасте как-то вот этот самый «фрукт» и получила. Пришла домой, засела в своей комнате тихонечко, как мышь. И тем себя выдала.
- И что? – Хосе, ожидавший чего угодно, только не Галкиных воспоминаний о школьном прошлом, заинтересовался. А этот интерес отогнал куда подальше напавшую на него хандру. – Сильно вам попало?
- Не особенно. Гулять не пустили, заставили переучивать задание.
- Значит, мне сейчас тоже переучивать придётся, - вздохнул мальчик.
- А тебе не хочется? – с иронией поинтересовалась Галка.
- Да ну… - Хосе недоверчиво шмыгнул носом. – Такая скукотища – таблицы эти учить. Цифры и цифры… Что в них может быть интересного? Или эти древние греки. Померли они давно, а я ими голову забивать должен. Вот геометрия – совсем другое дело. Там всё сразу видно, и все задачки у меня в голове как бы сами собой решаются.
- Ладно, заходи, не торчи на пороге, - капитан мотнула головой, приглашая его в комнату. – Садись. У меня есть пара часов, поговорим. И о цифрах, и о древних греках, и о тебе самом…
«У парня интуитивное образное мышление, - думала Галка, пока Хосе, отщипывая кусочки свежей булочки, рассказывал о своих школьных проблемах. – А учитель заставляет его тупо зубрить, отсюда и «бананы». Нужно не таблицы наизусть заучивать, а постигать общий закон, по которому они построены. Тогда таблицы будут не нужны».
С арифметикой разобрались довольно скоро: Галка, садистски поиздевавшись над своими мозгами, вытянула-таки из памяти уроки, проводимые в её классе одним стажёром-математиком. Весёлый общительный парень не заставлял учеников хулиганского 8-Б класса зазубривать формулы. Он сумел показать им скрытую красоту цифр, научил умножать, делить и возводить в степень большие числа без всяких «куркуляторов». А потом объяснил, что продемонстрировал метод, впервые применённый французским математиком семнадцатого века Пьером Ферма. Когда стажёра сменила прежняя математичка с удивительно подходившей ей фамилией Кочерга, весь учительский состав был потрясён: «хулиганы» из 8-Б показали такие результаты в математике, что хоть весь класс на олимпиаду выставляй. А до того половина из них имела оценки не выше тройки. По двенадцатибальной шкале… Хосе, мгновенно ухвативший суть метода, тут же опробовал его, умножив в уме два двузначных числа. И воскликнул: «Как же всё просто, оказывается!» Так что с математикой у парня теперь проблем возникнуть не должно. Выправит свой «банан», ещё и в отличники выйдет. Вот с историей дело оказалось посложнее. Причём, намного. Галка ведь и сама уже её подзабыла…
- Александр Македонский, - хихикнула она, когда речь зашла о «римском императоре». – Ну, пошёл, ну завоевал. Дальше что? Умер – и империя благополучно развалилась. Вернее, растащили его самые близкие друзья-диадохи. Тут нужно зрить в корень, как говорили… мои соотечественники.[7] Главное не в том, в каких годах этот македонец жил и помер, а в том, какой урок из его жизни и смерти можем извлечь мы. Правда, и конкретные даты тоже не мешает знать. Я, например, помню их очень приблизительно… А теперь скажи, братец, какой же урок преподал нам давно умерший царь Александр?
- Ну… что слишком много навоевал и не смог удержать, раз страна развалилась после его смерти, - немного подумав, ответил Хосе.
- Вот именно. А что нужно было ему сделать, чтобы этого не случилось?
- Пожить подольше, - хмыкнул мальчишка.
- Это для начала. Дальше-то что?
- Да ну… откуда ж мне знать-то, капитан? – Хосе в недоумении почесал затылок – этот жест он подцепил от самой Галки и никак не мог теперь от него избавиться. – Разве я царь, чтобы решать такие задачки?
- Братец, я тоже не предполагала, что однажды мне придётся их решать… Ладно, зайдём с другого борта. Представь, что ты – Александр Македонский. Ты завоевал кучу стран и народов, армия тебя боготворит, но ты видишь, что твои военачальники ещё при твоей жизни начинают тихо делить империю. Что бы ты сделал?
- Наверное, нашёл бы повод и казнил самых своевольных…
- А оставшиеся затаили бы злобу и начали бы плести тайные заговоры. Плюс страх среди населения и глухое недовольство армии, которое придётся заливать золотым дождём. А казна не бездонная. Нет, не то.
- Тогда… Тогда, наверное, отослал бы их в глушь, охранять неспокойные границы. А с ними отправил бы и самых отчаянных солдат, которые только воевать и умеют.
- Уже намного лучше. Но ситуации бывают разные, и отосланные, бывает, возвращаются озлоблёнными – что их незаслуженно обделили.
- А я бы лишил их силы, перекупив их сторонников, пока они сидят в глуши, - недобро прищурился Хосе. – А заодно постепенно вводил бы общие законы и порядки для всей империи, вот.
- Насчёт сторонников – в точку. А вот насчёт империи… Там десятки разных народов с разными обычаями и религиями. На внедрение общих законов потребуются многие годы, иногда – и столетия. Всё это время империя будет уязвима для врагов, которые уж точно не упустят возможности накрутить против неё парочку завоёванных тобой народов.
- Но ведь всё равно не получится быть хорошим для всех! – совершенно справедливо возмутился Хосе. – Как же тогда быть?
- Да вот так и быть, - сказала Галка. – Чёткого ответа на поставленную задачу нет, как нет единого рецепта счастья. Есть разные пути решения, которые могут привести к различным последствиям.
- Как же вы выбираете нужный путь, если их много? – Хосе притих, осознав, что рановато ему ещё примерять на себя роль государя, даже понарошку.
- Вот так и выбираю – прикидывая разные варианты последствий. Ошибаюсь, набиваю шишки, кручу и так, и эдак…
- А бывает так, что из-за ваших решений гибнут совершенно неповинные люди?
- Бывает, - ровным голосом ответила Галка.
- И… вам не страшно?
- Страшно. Потому что с этим приходится жить. Может быть, царь Александр именно потому не стал бороться с болезнью и умер молодым, что ему было страшно?
- Не знаю… - вздохнул Хосе. – Учитель, наверное, не станет слушать, если я начну говорить об этом. Ему важнее, в каком году этот Македонский помер, а не то, о чём он мог думать перед смертью.
- А ты делай, как я когда-то: учителю отвечай, в каком году помер, а сам думай – что да почему. И делай выводы. Древние греки – ты прав – давно сошли со сцены, но у них есть чему поучиться. А если хочешь, я могу рассказать тебе то, чего ты никогда не узнаешь от своего учителя. Например, о некоторых европейских королях, русских князьях, арабских халифах, китайских императорах, индийских раджах или монгольских ханах, - Галка подмигнула, стараясь казаться весёлой, хотя на душе у неё было на редкость пасмурно. – Конечно, что ещё не успела забыть за всеми делами. У этих ребят тоже есть чему поучиться.
- Ого! – воскликнул мальчишка, удивлённо округлив глаза. – Вы столько всего в школе учили?
- В школе с этим было слабовато, с учителем истории мне, мягко говоря, не повезло. – Галка с ядовитой усмешкой вспомнила свою историчку – даму, превозносившую до небес всё украинское и яростно оплёвывавшую всё неукраинское. Если верить училкиной личной трактовке истории, от украинцев произошли не только неандертальцы, но и динозавры[8]. - Я помимо школы много разных книжек читала. А если бы остановилась на том, что мне впаривали в школе, так и выросла бы дурой.
- Странно, - хмыкнул Хосе. – В школе вроде должны учить, чтобы люди умными становились.
- Полуграмотными или вовсе безграмотными проще управлять, - сарказм Галки сделался вовсе издевательским. Сколько лет прошло, а боль родного мира не оставляла её, продолжая терзать. – Подлец так и делает – у него как будто и школы есть, и даже университеты, а восемь из десяти человек в его государстве умеют разве только коряво нацарапать своё имя и сосчитать до ста. Да ещё верить любой чуши, которой его кормят «сверху». А что? Дёшево и сердито. Потратил минимум денег на это, блин, «образование», ещё больше под него «напилил» себе в карман, а народ как был не при делах, так и остался. Да и тут так делали, а некоторые продолжают делать. Если матрос неграмотный, он сможет посчитать, какова его доля и сколько прикарманил кэп? Ты представить себе не можешь, что тут творилось, когда делили часть добычи серебряного флота!.. Если крестьяне безграмотны, они смогут возразить обнаглевшему чиновнику и отстоять свои права? Когда люди едва умеют одну букву от другой отличить, смогут ли они отличить ложь от правды, если лжёт человек умный, хитрый и подлый?
- Вряд ли, - согласился Хосе. – Нужно или родиться с даром отличать враки от правды, или учиться.
- Всё верно, - Галка ничуть не удивлялась таким речам: Хосе-Индеец из своих тринадцати лет семь провёл на улице, и только полтора года как оказался при деле – сперва юнгой на флагмане, затем в учении. У этого мальчишки было побольше мудрости, чем у иных взрослых. – Но научиться правильно читать, писать и считать – это только самое начало, братец. Дальше – больше. Не зная основных законов мира, мы обречены всегда его бояться. Да вот пример из жизни. Шли мы как-то из Порт-Ройяла, в рейд. Ветерок был слабенький, солнце припекало изрядно, хотя дело было поутру и в феврале. «Орфей» еле полз. И тут смотрим – в небе образовалось как бы огромное зеркало, а в нём, немного увеличенные, отразились и море, и далёкий корабль, шедший где-то за горизонтом.[9]
- Вот это да! – Хосе восхищённо цокнул языком. – Интересно-то как! Хотел бы я поглядеть на такое, хоть одним глазком!
- Тебе интересно, а братва в ужасе креститься начала, - хмыкнула Галка. – Мол, это дурной знак, и так далее. А я и говорю: ничего особенного, обыкновенный мираж. Большой, правда. У нас на дорогах в особенно жаркие дни точно такие же «зеркала» можно наблюдать, только «смотрят» они не вниз, а вверх. А в пустынях – это, мол, сама не видела, но в книжках вычитала – вещи и покруче случаются. Бредёшь в песках, и вдруг впереди озеро с пальмами. Кидаешься туда – а там опять песок. Горячий воздух и не такие коленца выкидывает. Парни чуток успокоились, начали выспрашивать: отчего так бывает? Вон, какой страх – словно море перевернулось и сейчас на голову рухнет.
- А я бы не испугался, - уверенно заявил Хосе. Он хотел было отщипнуть ещё кусочек булочки, но рука ухватила пустоту: доел. И потянулся за следующей. – Честное слово!
- Не уверена, - Галка немного отвлеклась от воспоминаний и едко хихикнула. – У человека всегда был, есть и будет страх перед грандиозными событиями. Мираж и правда был огромен, чуть не на полнеба. Мне тоже было немного страшно, хотя, я точно знала, что никакой опасности нет. Но я упрятала свой страх подальше, и начала рассказывать братве, отчего случаются миражи вообще и этот конкретный в частности, - добавила она, и, пододвинув к себе листок бумаги с серебряным карандашиком, принялась рисовать простенькую наглядную схемку, как когда-то это делал их физик, пожилой, ещё старой закалки, учитель. – Солнце прогрело воздух у поверхности моря. Тёплый воздух всегда стремится вверх. А наверху как раз принесло откуда-то слой холодного воздуха, и он не позволял тёплому свободно подниматься, придавив его словно крышкой. Поскольку ветра почти не было, эти слои не перемешивались, и между ними возникла чёткая граница. Если разница между слоями существенна, а солнышко ещё подсвечивает сбоку, то эта граница становится видна, и образуется огромное, немного вогнутое из-за кривизны атмосферы воздушное зеркало. Что мы и наблюдали.
- А долго оно продержалось, это зеркало?
- Недолго. Солнце-то продолжало припекать, тёплый воздух скапливался, и в итоге прорвал «крышку» в нескольких местах. А холодный начал опускаться вниз в эти прорывы. У нас это явление называли нисходящими потоками, - тут Галка припомнила уже не уроки физики, а однажды виденную телепередачу о расследовании причин некоторых авиакатастроф. Такой поток вполне мог завалить самолёт, если тот шёл на небольшой высоте. – Один из этих нисходящих потоков зацепил и нас. Парни, увидев туман и почувствовав холодок, сразу мне поверили. А до того ведь фыркали: мол, враки всё, что ты травишь, без чертовщины тут всё равно не обошлось. Потом, когда мы из рейда с добычей вернулись, ещё и сами хихикали: типа, а представляете, как обделались матросики на том корабле, который в воздушном зеркале отразился? Они-то, мол, наверняка нас видели, но не знали, что к чему… С тех пор наши чуть что-то эдакое заметят, сразу меня выспрашивают – мол, а какие байки про это в книжках пишут?
- Всё просто, когда знаешь, - подытожил Хосе. – А бывают такие вещи, которые никто до сих пор не смог изучить и объяснить?
- Сколько угодно. Ты слышал, например, о светящихся «колёсах»?
- Боцман Мигель однажды рассказывал.
- Ага, он же сам их видел, - кивнула Галка. – Нам довелось наблюдать такую штуку по пути из Картахены. Огромные, миля в поперечнике, светящиеся «колёса» в воде, с изогнутыми «спицами» и без ободков. Парни снова ко мне – что это такое? А я… Ну, не лепить же прямо в лоб: понятия не имею. Изобразила радостное лицо, сказала, что читала про такое – а это, кстати, правда – и светящиеся «колёса» в море очень хорошая примета, если вертятся посолонь. Вот если против солнца, тогда плохо… Парни даже обрадовались – колёса и правда медленно посолонь крутились. А я стояла и думала: что же там могло так светиться? Морская живность таким странным строем обычно не ходит… Загадка. Может, лет через триста-четыреста кто-то и даст на неё ответ.[10]
- Вот интересно было бы посмотреть, что будет лет через триста, - Хосе вдруг сменил тему разговора и заговорил уже с мечтательными нотками. – Может, люди тогда даже летать научатся.
- Обязательно научатся, - совершенно серьёзно проговорила Галка. – Может, и не через триста лет, а гораздо раньше. Только для этого учиться надо. Всем.
- Учиться и зубрить – разные вещи, - хмыкнул Хосе. – Вот возьму и на следующем уроке учителю так и скажу. Кой чёрт я должен заучивать наизусть большую таблицу, если нужно всего лишь запомнить одну формулу или просто представить в уме прямоугольник?
- Кому-то проще заучить таблицу, чем представлять себе прямоугольники с квадратами, - возразила мадам капитан. – Видишь ли, не все способны думать, как ты – образами. Мне довелось лично знать людей, которым это просто не дано, они мыслят словами и цифрами.
- Тогда почему учитель пытается переделать меня по своей мерке, если я думаю не так, как он?
- Это сложный вопрос, братец, и коротко на него не ответишь.
- Так времени ещё сколько!
- У кого? – невесело усмехнулась Галка, окинув тоскливым взглядом кучу бумаг на столе. – Тебе уроки учить надо, а мне – нырять с головой в этот канцелярский омут. Но после ужина мы с Джеймсом будем рады с тобой поболтать о том, о сём…
«Да, - подумала она, когда Хосе ушёл к себе – учить французский. – Если к ужину ничего не случится и у нас будет это свободное время».
Из дневника Джеймса Эшби.
Я понимаю, почему Эли взялась обучать Хосе. Думаю, он будет не единственным, кого она начнёт готовить себе на смену, это нормально. Но зачем она превращает его в циника? Одно дело – не забывать, в каком мире нам довелось жить, и совершенно другое, когда парень вдруг начинает заговаривать о неприятной, но насущной необходимости лжи во благо и жертвы во имя высоких целей. Он смотрит на Эли и пытается стать похожим на неё. Он хочет быть политиком, несмотря на прямо озвученные моей милой нелестные характеристики как своей персоны, так и персон некоторых государей. Ложь во спасение… Как, солгав во спасение, удержаться от соблазна лгать и дальше, когда опасность уже миновала? Здесь нужно обладать мудростью всех прошедших поколений, а этого не дано ни одному человеку. А жертва? Где грань, за которой необходимость жертвы превращается в постоянную необходимость убивать?.. Нет, я не пытаюсь рядиться в белые ризы и цеплять на спину картонные крылья. Я боевой офицер, мне доводилось отнимать жизнь врага. Однако я не считаю, что путь в достойное будущее может быть оплачен такой ценой. Если Эли пойдёт по этой дорожке, она ничем не будет отличаться от нелюдей, которые провели над ней и ещё двумя с лишним десятками человек из её эпохи жестокий эксперимент на выживание.
В тиши кабинетов не слышны ни пушечные залпы, ни крики убиваемых, ни звуки кровавого пира победителей. Эли ещё помнит об этом, но, боюсь, недалёк тот день, когда память может ей изменить. Смогу ли я тогда любить это живое воплощение raison d’etat?[11]
Я обязан поговорить с ней на эту тему. Именно сейчас, иначе я рискую упустить момент и потерять любимую женщину.
[1] Участие маркизы де Монтеспан в чёрных мессах аббата Гибура действительно не доказано. Показания дочери Ла Вуазен с равным успехом могли быть как правдой, так и попыткой спасти мать связью с высокопоставленной персоной.
[2] Френсис Стюарт вскоре после этого случая стала любовницей Карла, но веса при дворе практически не имела, ибо, по отзывам современников, была глупа.
[3] Такой инцидент действительно имел место.
[4] Современное название – Уолфиш-бей.
[5] На Берегу Скелетов и сейчас можно найти остовы разбившихся там кораблей. Многие из них уже находятся в нескольких километрах от воды.
[6] Дева Гваделупская была символом борьбы Мексики за независимость в 19 веке, но и раньше (с 16 века) мексиканцы почитали её своей небесной покровительницей.
[7] Один из афоризмов Козьмы Пруткова.
[8] К сожалению, подобный бред можно встретить в современных украинских учебниках истории. Одно только упоминание о «140000-летней истории украинской нации» чего стоит.
[9] Подобные миражи иногда наблюдались и над европейскими городами – в «воздушных зеркалах» отражались события, происходившие иной раз за сотню километров от наблюдателей.
[10] Природа этого странного явления до сих пор не разгадана.
[11] Государственных интересов (фр.)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге