Летящие по волнам

Пролог

…Когда Кольт вернулся с рыбалки, неся в одной руке спиннинг с подсачником, а в другой – ведро с несколькими приличных размеров рыбинами (которые имели крайне озадаченный вид), он застал идиллическую картину. На берегу горел костерок из сухого плавника, над которым грелась в котелке водичка. Рядом на складном столике уже лежали почищенные и нарезанные лучок и картошка, какие-то японские специи в маленьких баночках, а баронет и канмуска расположились вокруг в вольных позах… и ржали. Вернее, ржал Бомбер, а Томоэ вежливо улыбалась, но в глазах мелькало что-то такое… кицунистое.

- Веселитесь?

- Yes, sir! – гаркнул Джереми, преданно вылупив глаза – Веселимся. Шеф, укрась и ты нашу жизнь весёлой шуткой!

- Ага. Украшу. – задумчиво молвил Василий – Сейчас я рыбу эту разделаю, а ты все кишки во-он под тем камнем закопаешь.

И он ткнул пальцем в здоровенный валун на берегу, шагах в двадцати от костерка.

- Я, однако, там всегда закапываю.

Смех стих, физиономия Бомбера вытянулась, и он зловещим шёпотом произнёс:

- Симфония «Могильный камень». Часть третья. Аллегро нон тропо…

Кольт, ловко разделавший пару рыбин, хмыкнул:

- Давай-давай, аллегро! А то будет тебе нон тропо… Вперёд, солдат!

- А вы?

- А мы с Томкой пока uhu замутим.

Канмуска с интересом наблюдала, как помрачневший Бомбер, бормоча под нос островные проклятия, с помощью двух щепочек брезгливо сгребал рыбьи потроха на малую сапёрную лопатку, припасённую запасливым командиром. А затем, издавая тяжёлые вздохи, чертыхаясь и стараясь не смотреть на лопатку, потащился к «Могильному камню». А там с теми же тяжёлыми вздохами принялся орудовать лопаткой… Впрочем, вскоре вздохи стихли – Джереми был парень молодой, во всех смыслах здоровый, весёлый и набравшийся дурного у развесёлой авиационной братии, сначала у себя в RAF, а потом-здесь, на Пасифиде. Так что Василий и Томоэ, колдовавшие над ухой, услышали довольно мелодичное насвистывание цеппелиновского «Кашмира» - так Бомбер выражал разочарование в жизни и сожаление о несбывшихся мечтах… Но здесь он стал самим собой и вполне понравился публике в лице Томкиных эсминцев, нежившихся на мелководье у берега. Которые слушали музыкальные экзерсисы Джереми с явным удовольствием. А Рин вошёл в такой раж, что чуть не наполовину вылез на берег и начал подсвистывать, дико фальшивя. В общем, отмочили парни джем-сейшн! В довершение Бомбер дружески похлопал эсминец по гладкой чёрной «коже», после чего Рин надулся от важности и гордо посмотрел на соплавателей, как бы говоря:

- А-а! Видали? Каково! И мы не лыком шиты, чай не лаптем щи хлебаем! Могём, братцы!!!

Когда Бомбер вернулся к костерку, uha уже варилась. Василий озабоченно помешивал варево половником, Томоэ как японка и жительница приморского городка, принюхивалась и время от времени что-то подливала и подкладывала из баночек. Запах стоял… Джереми принюхался тоже и с завистью сказал:

- Дикий ты человек, шеф. С тобой на необитаемом острове не пропадёшь!

Василий вдругорядь хмыкнул:

- Зато ты больно цивилизованный, как я посмотрю… Эх, вот будет отпуск – однако возьму вас и сгоняем к нам, на Енисей! Томка вот посмотрит, что такое тайга-матушка да Енисей-батюшка… А, Томка, хочешь простор сибирский посмотреть? У вас – сакура, а у нас - кедровник в небо смотрит!

- Очень хочу, уважаемый Васире-сан!

- Шеф, а как же я?

- И тебя, balbesa, возьмём, куда ты денешься… Посмотришь, как люди своими руками да умом живут! А то скоро третий десяток разменяешь однако, а только и умеешь штурвал крутить да мячик свой гонять… Хоть это хорошо получается.

Томоэ откровенно хихикнула. Она не первый раз слышала эти гайдзинские перепалки, и прекрасно понимала, что всё это - игра, и играют для неё… И если потребуется - и Васире-сан, и Бомбер-кун за неё, за любую другую канмусу, за парней из эскадрильи, друг за друга - не задумываясь, любому демону-гаки голову оторвут…

Доели уху, вычистив до блеска котелок. Напились чаю - кольтовского, фирменного, «сибирского», с сушёными лесными ягодами и листочками. Чай этот на всю эскадрилью присылала мать Василия, а парни отдаривались, чем могли… Томоэ сунулась было помыть посуду, но Кольт махнул рукой:

- Да ладно, оставь. На базе помоем… Отдыхай, дочка. Все отдыхаем…

И показал пример, разлёгшись на подстеленном пледе и закурив. Тоже разлёгшийся Бомбер мурлыкал под нос что-то на родном, о девушках. Канмусу свернулась клубочком в раскладном кресле из пилотских запасов и грелась на солнышке, прикрыв глаза… Эсминцы, накормленные хозяйкой спецпайками, затеяли «пятнашки» вокруг мирно покачивающейся на мелководье «Аннушки».

- Эх, жить-то хорошо!

Мечтательно вздохнул Джереми, в одних трусах и солнцезащитных очках являвший чудную фактуру для голливудского боевика.

- Эт точно – продолжил его мысль Кольт, – а хорошо жить, как говорится - ещё лучше!

И ухмыльнулся.

…Они отдыхают. Греются на солнышке, беззаботно шутят, беззлобно подкалывают друг друга. А через час им расставаться… Русскому и англичанину - к себе, на гидродром подскока на Марианах, неподалёку от Тиниана, а Ниши Томоэ с её «дельфинами» - на точку рандеву с «водомеркой»-канмусоносцем. Специально переоборудованном под носитель Глубинных эсминцев… И скоро снова встретятся - но уже на Войне. Конца-края которой пока не видно. И все ли доживут до конца этой Войны?

…А Кольт обещание своё выполнил - выкроили время, и начальство с Мониторами «добро» дали - и свозил Бомбера и Томоэ на родину свою, в леспромхозовский посёлок на Енисее. В гости к матери, да к дружкам своим закадычным. Уж какое впечатление произвело там появление блудного пилота с баронетом аглицким да японской корабледевочкой - то отдельная история. Скажу лишь так: девочка-юница из маленького японского городка, Ниши Томоэ, канмусу эсминца Императорского флота «Акидзуки», впервые в недолгой своей жизни увидела зелёное море тайги и синюю ширь Реки. И отныне навсегда в сердце её вошли и рвущиеся в небо сосны и кедры, и воды Енисея, катящиеся к далёкому Ледовитому Океану… И рядом с крольчонком Мими будет жить енисейская белка, что доверчиво села к орешку на её раскрытой ладони.

…А Бомбер… Что же, Джереми Гаррис, 4-й баронет оф Хай-Уикомб, уехал из России, не нарушив традиции британских джентльменов. С расквашенным носом, ящиком настоек, наливок и ядрёного сибирского Pervacha… и с Любовью. И с твёрдым намерением оживить в скором времени поместье, что у Черты, ватагой юных баронетов и баронеток. Удачно сочетающих традиционную британскую чопорность и традиционную русскую безалаберность…

…Всё это у них впереди. А пока они отдыхают – и мы не будем им мешать. Поскольку именно здесь начинается СКАЗАНИЕ О ЛЕТЯЩИХ ПО ВОЛНАМ.

Глава 1. Томка прощается с детством

История эта начинается тому назад лет двадцать с небольшим, в те благословенные, а для молодого поколения, – и легендарные уже годы, когда мир ещё ничего не знал о Глубинных. И единственной опасностью для плавающих и путешествующих были лишь «неизбежные на море случайности».

Именно тогда, в маленьком и тихом провинциальном городке Итоигава, что приютился в белой кипени сливовых садов на берегу Японского моря, в скромной семье муниципального служащего и учительницы начальной школы родилась девочка – Ниши Томоэ. Была она не первой и не старшей, – за четыре года до того богиня-матерь Аматерасу ниспослала в семью девочку, старшую сестрёнку Томоэ, – Норико. Теперь во многом из интервью Норико мир знает о первых годах жизни героини легенды, – ибо сама Томоэ не любят общаться с прессой и досужими посетителями. У неё слишком много дел, и её ждут её эсминцы…

Впрочем, первые годы жизни Ниши протекали как и у миллионов её сверстниц по всему миру – обычная жизнь обычной маленькой японки. Перефразируя поэта, – «родился, рос, кормили соской»… И также как миллионы сверстниц, она впервые открыла глаза и увидела этот огромный мир; сделала первый шаг, сказала первое слово, и начала исследовать их маленький аккуратный одноэтажный домик с мезонином, крохотный садик, обнесённый невысоким штакетником, – наверное, он казался ей тогда целой вселенной… В свой срок пошла Ниши в детский садик на тихой соседней улице, в свой срок пошла и в школу, – ту самую, где работала её мама. И переболела всеми положенными детскими болезнями, и ужасно завидовала старшей сестре, – той купили на день рождения новенький ноутбук, а Ниши достался старенький компьютер, да ещё и запароленный жестокосердными родителями…

Была она почтительна к родителям и другим взрослым, старательна на уроках, хотя вовсе не прочь пошалить с одноклассниками на переменках или после уроков, с удовольствием бегала и плавала на физкультуре и участвовала в школьных фестивалях. И под чутким маминым руководством готовила бенто. По выходным с отцом они ходили в городской порт, и Ниши с замиранием сердца смотрела на огромные корабли, что отважно покоряли простор широт (уже позже, будучи канмусу, Ниши узнала, – то были рыбацкие сейнеры и небольшие каботажные сухогрузы да самоходные баржи…); а с мамой они ходили в небольшой городской парк, и там Ниши отважно летела на «американских горках»…И уж конечно, обожала детские манги и аниме и особенно сериал про Сэйлор Мун и других воительниц в матросках – серии эти нечасто, в виде особого расположения, давала посмотреть старшая сестра. Да ещё пожалуй, любила она животных, и частенько задерживалась в школьном зооуголке, не отказываясь и почистить клетки своих любимцев…

… А потом всё кончилось, быстро и страшно. Ниши было одиннадцать лет, когда пришла первая волна Глубинного Ужаса - и что могла понять девочка её возраста? Я прошу Вас, мой внимательный читатель, вспомнить то время – и представьте себе Японию – тысячи внезапно погибших и пропавших без вести моряков, военных и гражданских… и их корабли. Холод, голод, городская инфраструктура на грани коллапса, множащиеся панические слухи и тот самый ужас перед неведомым, беспощадным, необоримым врагом, окружившим родные острова. Белые траурные флаги через дом и кенотафы на кладбище в родном городке – мужчины Итоигавы всегда жили морем. Остатки недожранных кораблей и недогрызенные причалы и пирсы в разгромленном, закрытом, оцепленном порту. И растерянные, заплаканные родители, и беспомощные взрослые, и голодные дети, и закрытые школы и детские сады, – потому что нет тепла, и умирающие на улицах люди – потому что не хватает лекарств в аптеках и не хватает бензина для «Скорых»… И растерянная, плачущая сестра, улетающая в соседнюю, но такую непонятную и огромную северную страну, – потому что где-то «наверху» приняли страшное в своей целесообразности решение: вывозить в первую очередь тех, кто сможет родить через два, три, четыре года… И прячущая глаза учительница, объясняющая, что звери и птицы из зооуголка ушли в свой лес – но куда тогда ушли собаки, кошки и птицы с городских улиц? И звери из опустевших клеток зоопарков?

И именно тогда Ниши совершила первый в своей жизни ПОСТУПОК, – и я говорю об этом без снисходительной улыбки на лице. Кто знает, где и как она подобрала, принесла домой и спрятала крольчонка – в то страшное время, когда мясо ценилось на вес золота… Спрятала, и выходила и выкормила его, – со своим пайком из двух плошек риса с маринованной редькой в день и крохотного кусочка мяса.

А потом жить всё-таки стало полегче; прошёл первый шок, распечатали государственные и армейские склады НЗ, да и сами люди вспомнили, как жили не так уж давно… И в море вышли первые канмусу и удалось совместными усилиями очистить Японское море и море на севере; и те, кому уже нечего было терять, на чудом уцелевших катерах и лодчонках и совсем древних джонках вышли в море за рыбой и водорослями… А из той самой северной страны на самом удивительном сборище уцелевших судов пошли в погибающую страну зерно и железо, и нефть и уголь – в обмен на технологии и компьютеры, машины и оборудование. Наверно, было и что-нибудь ещё, но откуда об этом знать обычной девочке?

Она просто видела, как после страшной зимы оживают, пусть и медленно, города и посёлки, аэродромы и шоссе, железные дороги и линии метро и даже порты; как в дома вернулось электричество, тепло, вода и газ, – пусть и с ограниченной подачей; как поехали «Скорые» и пожарные, полицейские и ремонтники. А потом вновь загудело разнокалиберное автомобильное стадо, – хоть и не так, как раньше; и дети снова пошли в садики и школы, и даже заработал Интернет. Люди, – и не только в Японии, а во всём мире,– словно приняли, не сговариваясь, безмолвный уговор, – жить, как жили, не ломаясь и не сгибаясь. И кто не сломался и не согнулся, – те выжили и выстояли; а кто озверел и оскотинел… Вы наверняка помните, мой многоопытный читатель, как быстро и просто решают люди в суровые времена вопрос со всякими выродками и зверями в человечьем обличье.

Да; жить стало пусть немного, но полегче. И Ниши теперь могла, не скрываясь, выводить в садик своего крольчонка Мими на Бог весть где подобранной шлейке; и соседи дивились, видя это чудо, и только качали головами. И тот служилый и рабочий люд, что, как встарь, ехали по улице на велосипедах или велорикшах, тоже смотрели, и тоже дивились, а многие хвалили и Ниши, и её родителей за то, что воспитали такую послушную и усердную дочь. Но Томоэ редко слышала эти похвалы, – ведь в школе надо было много учиться, чтобы нагнать пропущенное; а после уроков те школьники, что постарше, шли по призыву Императора работать для общественного блага; а мелюзга вроде Ниши трудилась в крохотных «огородах победы». И от Норико начали приходить обычные письма, а потом и электронные, - сначала грустные, потом странные, потом смешные из далёкого русского города Урадзимиру (что ро-эбису зовут Владимир). Но об этом, мой терпеливый читатель, мы поговорим в свое время, – ибо многие эвакуированные вернулись на родные острова, но многие и остались. И не редкость ныне в семьях северных варваров почтительные и смешливые невестки с Востока, с островов, где восходит Солнце…

Глава 2. Рождение канмусу

Но, конечно, главной темой для всех разговоров были канмусу, – эти удивительные девочки-корабли. И как это: там, где оказались бессильными новейшие ракеты и торпеды и пушки и радары,– там борются и побеждают Глубинную погань девочки–подростки с игрушечными пушками. И некоторые говорили, что здесь дело нечистое, и что наверняка в дело замешаны старинные демоны–каппу. А отец Томоэ всегда строго бранил таких маловеров, и говорил, что лучше бы они каждый день трижды по девять раз возносили молитвы великой богине-матери Аматерасу и другим богам за этих девочек; и сам он так и поступал у семейного домашнего алтаря.

А Томоэ и не прислушивалась к этим глупым разговорам, а читала, когда выпадала минутка, и когда давали электричество, мангу и смотрела вновь вышедшие в большом количестве аниме про девочек-кораблей, а коротко и ясно, –про канмусу. И каждый раз сердчишко её замирало, когда героические канмусу в своих сейлор-фуку и коротеньких юбочках, в сапогах-поплавках героически громили страшных и отвратительных Глубинных, героически выручали недотёп-гайдзинок, героически спасали людей и животных , а потом скромно выслушивали похвалу от великолепного Адмирала-сама и с благоговейным трепетом принимали именные рескрипты из рук самого микадо. Но серия проходила, наступало новое утро, и снова надо было заниматься утомительными, но нужными и полезными делами… и мечтать о яркой и отважной жизни канмусу.

Так минуло два года; и пришла четырнадцатая весна Ниши Томоэ; и её позвал Призыв; и она ответила. И её увезли на базу Объединённого Флота в Курэ, – и она на всю жизнь запомнила сгорбившуюся от рыданий мать; и сухие глаза враз поседевшего отца. Так впервые в жизни покинула отчий дом японская девочка Ниши Томоэ; так в этот мир вошла канмусу Ниши «Акидзуки» Томоэ. Так маленький камушек, катящийся по склону крутой горы, влечёт лавину; и содрогаются самые корни Земли…

***

Кто из нас, служителей муз и простых журналистов, сможет когда-нибудь хоть чуть-чуть близко к истине описать, как девушка превращается в боевой корабль – канмусу, – тот смело может претендовать на Гонкуровскую премию… или на Пулицеровку. Ах, как легко и приятно для души, для славы и для счёта в банке писать про героинь человечества, про защитниц цивилизации, кои героически превозмогают и одолевают с лёгкой улыбкой на устах… Но кто и как напишет про то, КАК становятся юные девушки, порой почти девочки, самым мощным, самым страшным оружием на Земле? Кто из нас был в этих пронзительно белых, за двухметровыми заборами и рядами «Егозы» корпусах Специальных госпиталей ООН? Кто входил в эти, - палаты? да нет, в эти спецлаборатории, где стены и потолки окрашены в нейтрально-серый цвет, где полы глушат все звуки… И где на койке, - нет, не на койке, а на ложе сложнейшего, автоматизированного лечебно – диагностического комплекса бьётся в страшных судорогах и заходится в беззвучном крике девичье тело. Никогда солнечный свет не проникнет внутрь, никто не увидит здесь в окне голубого неба и бегущих по небу облаков, – потому что здесь нет окон.

И даже врачи и учёные наблюдают за процессом, – круглосуточно, в две-три пары глаз, – на огромных телеэкранах, на мониторах, куда умные и безжалостные приборы выводят десятки жизненных показателей будущих канмусу. Потому что иначе нельзя, потому что малейшее чужое, – и чуждое, - присутствие может нарушить сложнейший процесс… И потому что поначалу, когда всё было на бегу, на лету, на самом краю – не выдерживали и сходили с ума врачи и медсёстры, прошедшие войны, землетрясения, наводнения… Ибо человеческий разум не выдерживает того, что могут выдержать лишь специально выращенные на орбите сверхпрочные и сверхтонкие канаты, прочнейшие внутри и мягчайшие снаружи, чтобы не повредить такое мягкое, такое непрочное человеческое тело. И выдержать тот рывок, когда это тело становится корабельной сталью и бронёй.

И наверно, не просто так сами канмусу никогда не рассказывают, как они стали теми, кем стали, – ни к чему знать об этом людям, которые это никогда не поймут. Ниши тоже никогда не рассказывала ни родителям, ни сестре, ни своим подругам. И только в Учебном центре, ночью, с такой же девчонкой-эсминцем, гайдзинкой из России, соседкой по кубрику (двухместный почти что пятизвёздочный номер), – призналась, как в ту страшную ночь тело её сливалось с корпусом эсминца Императорского флота «Акидзуки», и как мозг её принимал боевые навыки эсминца «Акидзуки», и глаза её становились дальномерами, а уши – шумопеленгаторами…

И душа её сливалась с душами тех, с эсминца, – и только в сердце её остались, спасая от безумия, от превращения в машину смерти, – воспоминания о родителях, о сестре, о школьных подружках, о своём доме, о своей улице, о своё городе, о своей стране, – и о всей огромной и прекрасной Земле. И о своём любимом крольчонке Мими, о том, как он радуется ей и тычется розовым носиком в её ладошку… И когда всё кончилось, и из ворот Специального госпиталя в Куре вышла канмусу Ниши «Акидзуки» Томоэ, – она осталась той девочкой, что когда-то вынесла из опустевшего школьного зооуголка под курткой маленького, беззащитного крольчонка. И у других канмусу у каждой была своя история… И всем нам, живущим на этой планете, очень повезло в том, что эти девочки, став наследницами и воплощением боевых кораблей прошлой Войны, не превратились в Терминаторов, в бездушные боевые механизмы, в озлобленные на всё и всех полусущества – полумеханизмы, – а остались ЛЮДЬМИ…

Глава 3. Бомбер

… Василий Захаров любил свой самолёт, свою страну и небо.

… Джереми Гаррис тоже любил свой самолёт, свою страну и небо.

… Ниши Томоэ любила своего крольчонка Мими, своих родителей и сестру, и свою страну. А став наследницей эсминца Императорского флота «Акидзуки», полюбила ещё и Океан.

Вряд ли они когда-нибудь услышали бы друг о друге; и уж совсем невероятно, – что встретились бы друг с другом: русский гражданский лётчик, английский лётчик военный и японская школьница. Но пришла Глубина и была Война.

… В Англии ноябрь; в Англии, – дожди, туманы и промозглая сырость; в Англии, – та самая:

Полгода, – плохая погода,

Полгода, – совсем никуда!

Над Англией снова дым, и дожди прибивают к земле угольную пыль. Йоркшир и Кардифф и Чёрная страна, – Англия снова, как и встарь, рубит свой уголёк! И если чуть-чуть отпустить воображение, – она вновь жива, добрая старая Англия. Всё также с доброжелательным удивлением взирает на мир сквозь круглые очки м-р Пиквик, покойно сидя в кресле у камина; всё также готов рассказать самую правдивую историю Сэм Уэллер. Конечно, тогда это было совсем не так; тем более это не так сейчас, но как хочется ещё минутку побыть в сказочной стране!

Когда деревья были большими, а великолепные лайнеры боролись за «Голубую Ленту Атлантики», один умный человек заметил:

- «Нормандия», - настоящая парижанка: изящная, юная и убеждённая в том, что никто в мире не одет так стильно, как она. А «Куин Мэри», - настоящая английская леди: очень красивая и очень традиционная.

Но иногда переклинивает и чопорных, невозмутимых джентльменов; и тогда появляется нечто фантастическое. Так переклинило и Роя Чедвика, шеф-конструктора «АВРО». Так в 1952 году взлетел один из самых красивых бомбардировщиков 20-го века, – «Вулкан». Огромное серебристое крыло с красивыми плавными изгибами скользнуло по акварельной голубизне августовского английского неба, – и изменило не только облик Королевских ВВС, но и их лётчиков. Когда то наиболее аристократической и закрытой была каста флотских офицеров, особенно служивших на линейных кораблях, - оплоте военной мощи Империи. Затем шла армия. И замыкали «табель о рангах» летчики - пропахшая бензином, небрежно одетая публика с фуражками на затылках, «riff-raff» (шантрапа, а по-русски говоря - шпана из RAF), «легкомысленные люди, не джентльмены». Но теперь – о, теперь место линкоров занял парадный строй белоснежных бомбардировщиков: «Вэлиентов», «Вулканов» и «Викторов», с грохотом проносящихся в небе над Фарнборо, традиционным местом авиационных выставок и парадов. Как сказал Уинстон Черчилль:

- В настоящее время господство в воздухе является высшим выражением военной мощи и все флоты и армии должны примириться со своим второстепенным положением.

Изменился и облик британских лётчиков, - из лихого парня, «пилотяги» в кожаной куртке и с трёхметровым шарфом, он превратился в джентльмена и интеллектуала, способного управлять наиболее совершенной и сложной для своего времени техникой. Профессионала, подготовка которого обходится налогоплательщикам в миллионы фунтов стерлингов. Экипажи для стратегических бомбардировщиков готовились в специальном подразделении ВВС. К тренировке в качестве командиров корабля допускались летчики с налетом не менее 1750 часов (для занятия кресла правого летчика требовалось не менее 700 часов налета)… Да, после Фолклендов «Вулканы» ушли в тень, больше простаивая в ангарах. Они старели, – и постепенно уходили в отставку. И всё-таки Британия чтит память и традиции, – и 9-я эскадрилья в Уоддингтоне вошла в 21-й век на этих очень красивых, очень эффектных машинах. И конечно, они должны были найти друг друга, «Вулкан» и его правый пилот, флайт-офицер (лейтенант) Королевских ВВС, Джереми «Бомбер» Гаррис, 4-й баронет оф Хай-Уикомб, правнук Артура «Бомбера» Гарриса, Главного маршала авиации, кавалера Ордена Бани, ордена Британской Империи, Почётного Легиона и прочая, и прочая… и ордена Суворова 1-й степени в том числе.…

Ах, как это прикольно и стильно, когда в двадцать четыре ты сидишь в правом кресле пилотской кабины! И четыре ревущих «Олимпа» несут тебя – и огромную серебристую птицу! И птица эта послушна ТЕБЕ, лёгкому движению джойстика, – но не у компа, не на тренажёре, – а в бескрайнем голубом небе. И кажется, что полёт будет долгим, и эта прекрасная жизнь будет долгой, и все красивые девушки будут твоими!

***

Три года спустя:

- А теперь расскажите, Джереми, только честно, – почему вы к нам пришли? То, что вы хороший лётчик, – это понятно, и то, что вы сейчас здесь открутили, – это доказательство. Но это не всё… Итак?

- Сэр, это может показаться смешным, но я действительно люблю небо. И люблю эту страну. Когда-то мой прадед приехал сюда из Родезии, чтобы защищать свою Родину… Сейчас настал мой черёд. И потом, сказать честно, я больше ничего не умею. Можно, конечно, пойти в аргонавты, но там и своих хватает, и таких как я, только постарше и поопытней. И куда мне деваться сейчас в нашем Королевстве?

- По крайней мере, вы откровенны, – это плюс. А риск?

- Сэр, я рискую с тех пор, как поступил в Крануэлл. Когда-то мой прадед сказал:

- Небо, – это Бог. А любой бог требует жертвы. И если ты живёшь небом, – будь готов к тому, что станешь этой жертвой. Просто живи с этим и не пытайся улететь от судьбы.

- А вы интересный , - как это нынче говорят, – перс, Джереми. И взгляды у вас правильные; не часто нынче такое услышишь. И ещё один вопрос: вам придётся летать и воевать с очень разными людьми… очень взрослыми, очень опытными, очень разными и из очень разных стран. Они будут учить вас, и это будет очень… непросто. И главное, - вам придётся летать с этими… кораблями. Девушками-кораблями. Я, признаться, и сам до сих пор толком не понимаю, кто они, – или что они… Разумеется, девяносто процентов всех слухов и сплетен о них, - фейки и бред, и всё-таки?

- Сэр, я, – Гаррис. Джереми «Бомбер» Гаррис.

Контракт был подписан.

***

Через несколько месяцев где-то на Пасифиде…

Немолодой уже человек в шортах и гавайке навыпуск, сидевший за офисным столом в кабинете, закрыл папку, перевёл взгляд на парня, стоявшего перед ним почти по стойке «Смирно», и тяжело вздохнул.

- Послушайте, Джереми. Бросьте свои гвардейские замашки и не стойте надо мной живым укором! Садитесь, и поговорим… Лётчик вы хороший, дело своё любите и небо любите, – и пожалуй, оно тоже вас любит, это я понял. Но это только начало, и в нашей работе это очень важное, но не главное!

И внезапно перейдя на «ты», флаинг-капитан Джонатан «Бивер» Спенсер, полжизни проведший здесь, на Тихом Океане и ставший к началу Войны хозяином пусть небольшой, но своей чартерной авиакомпании, подался к слегка даже отпрянувшему Джереми и заговорил:

- Запомни хорошенько, парень: мы – профессионалы, мы – наёмники. Мечты о героических свершениях и смертоубийственных подвигах оставь насмотревшимся супермегаблокбастеров соплякам и одуревшему офисному планктону… Наша главная и основная задача, – выполнить задание и вернуться живыми. И получить деньги по контракту, – это плата за наш риск и плата за наш страх… И мы обязаны выполнить задание, даже если рядом с нами будут погибать люди, – и в том числе наши товарищи. Да, мы держимся друг за друга и вытаскиваем друг друга у дьявола из пасти. Но ты должен привыкнуть к тому, что тебя могут бросить, или ты должен будешь кого-то бросить… Потому что то, что мы делаем, то, что мы привозим из полёта, – это спасённые жизни, гораздо больше спасённых жизней, – сотни, тысячи, десятки тысяч! Нам платят за это, а иначе зачем мы нужны? А ещё, – нам платят за нашу совесть.

И есть только ОДНО исключение, – канмусу. Потому что жизнь любой из этих девочек дороже всех нас и всех наших заданий, вместе взятых… Запомни и это, парень, крепко запомни!!! И запомни: те, кто испугался, струсил, отвернул, не выручил Деву Флота, – живут недолго и хреново помирают. И ещё… Всё, что ты услышал, – это не приказ, не инструкция и не высокие слова на плацу. Но считай, – присягу ты принёс!

… - Молчишь? Думаешь?

- Молчу и думаю. Но я, - Гаррис, сэр!

- Ну это я уже понял… А ты настырный малый, и с характером. Это хорошо, мне такие нужны, инструктора о тебе хорошо отзываются. Так что будем учить…

И комэск, как-то странно улыбнувшись, поднёс к уху мобильный.

- Эй, Кольт, ты сейчас где? Ага… Зайди-ка ко мне. Да, это по вчерашнему разговору… Мне парень глянулся, а тебе, – посмотрим.

Глава 4. А он летал на кукурузнике...

А он летал на кукурузнике,

И этому был очень рад.

Проход в пилотскую был узенький,

Но все же летный аппарат.

Запущен двигатель, прогрелся,

Рычаг на взлетный до упора.

Неделю дома отсиделся,

Задание, - облет мотора.

Разбег, «Антошка» приподнялся,

Попридержал его чуть-чуть.

Теперь вот скорости набрался,

Теперь смелее вверх и в путь.

Прошлись по кругу, все в порядке,

Мотор работает прекрасно.

Внизу промчались дачи, грядки,

Пройдем еще на безопасной.

Второй пилот, еще мальчишка,

Руками держит за штурвал.

Старается пилот-парнишка…

Он вспомнил,- также начинал.

«Держи штурвал, курс девяносто,

Посмотрим, как же вас учили.

Да ты смелее, это просто,

Все, кто летал, так проходили».

Вот разворот, и мы снижаемся,

Закрылки выпустить пора.

Еще чуть-чуть, и приземляемся,

Второму «Сели!», он, - «Ура!».

***

Через несколько минут в кабинете комэска друг на друга смотрят двое, – Джереми и тоже немолодой уже, – лет сорока пяти, невысокий, плотный, подобранный мужчина с коротко стрижеными тёмными волосами, изрядно прорезанными сединой. Одет, как и все здесь, просто: потёртые джинсы, белая футболка с каким-то самолётом в обтяжку, кроссовки. Но тёмные очки сняты, и на Джереми внимательно, цепко смотрят чуть прищуренные серые глаза…

- Ну что же, Джереми, знакомься, – это Бэзил «Кольт» Закарофф, отныне, – твой командир, наставник и отец родной!

- Рад с Вами познакомиться, сэр! Меня зовут…

- Ну как тебя зовут, я уже знаю, наслышан. Меня можешь звать Бэзилом или мистером Закаро, правильно вы, лайми несчастные, всё равно не выговорите!

Ещё несколько мгновений двое смотрят друг на друга… Наконец Василий поворачивается к комэску:

- Кэп, я этого парня беру. Гонору много, но характер есть, и летать умеет. А остальному научим!

***

Чуть позже, на улице:

- Ну что, парень, пойдём, с птичкой нашей тебя познакомлю, поручкаешься с ней. А пока идём, расскажи-ка немного о себе, Джереми. Нам летать теперь вдвоём…

- Сэр, я…

- И давай-ка ты это… поменьше сэркай, никак я к этой вашей манере не привыкну. Какой я сэр, - это ты у нас, – сэр, пэр, баронет! Я когда со своими, с Енисея, разговаривал, так там мужики даже подрались: что это за птица такая, баронет… Ну так давай, рассказывай про жизнь свою баронетскую!

Разговор стихает, когда двое выходят на берег, к небольшому заливчику, где чуть покачиваются на мелкой ряби гидропланы.

- Вон она, наша Аннушка, сарайчик наш! Ну иди, познакомься, постарайся ей понравиться!

Лобастый, чуть кургузый, но крепкий на вид биплан выкрашен в серо-голубое, на киле нарисована краснощёкая, сероглазая, пышущая здоровьем девица в странном высоком головном уборе, и внизу неожиданно, – два скрещенных револьвера. Джереми, не задумываясь, сбрасывает кроссовки, поддёргивает шорты и лезет в воду, к поплавкам, и, не оборачиваясь, похлопывает рукой по жёлтой законцовке четырёхлопастного пропеллера.

Двое мужчин, один постарше, другой помоложе, стоят на берегу и курят. Наконец старший усмехается, тушит недокуренную сигарету и запихивает окурок в торчащий на берегу обрезок трубы…

- Выбрось сигарету! Стань смирно! Начинается отделка щенка под капитана!

***

- Командир, а откуда у тебя прозвище такое,– Кольт? Странно для русского, нет?

- А ты подумай, прикинь, – ты же у нас парень дошлый, как-никак военный лётчик, да ещё аж целый баронет… Ладно-ладно, шучу! И всё-таки подумай, надумаешь, – скажешь. А выдержка у тебя есть, я уж дня три этого вопроса жду.

Спустя время:

- Шеф, я тут вспомнил, – у нас же… ну, в НАТО у всех ваших самолётов обозначения кодовые, а этот аэроплан как раз «Кольт» и назывался. Правильно?

- Во, молодец! Значит, хорошо вас учили, и у тебя память молодая ещё, хорошая. Я когда сюда завербовался, меня как только не называли… А потом сарайчик этот появился, ну для меня он »Аннушка» и есть, а у вашего брата тоже, видать, кто-то с памятью хорошей,– вот Кольтом и прозвали. Сначала самолёт, потом меня… А мне и самому понравилось!

Я ведь ещё пацаном был, лет двенадцать – тринадцать, когда к нам в посёлок кино привезли, наверно, последнее, потом и леспромхоз наш развалился, и клуб развалился, и Союз развалился… Кино–то хоть и наше было, но для пацанов самый смак, – про индейцев, про ковбоев:

- Сэр! Это был мой бифштекс!

- Ну я к отцу и прицепился: купи, мол, ковбойский револьвер!

- Настоящий?

- Да нет, конечно, игрушечный… Отец у меня тогда по Енисею механиком на «музыканте», - ну это буксиры такие, – ходил, вот в городе и купил «Кольт». Почти как настоящий, металлический, тяжёлый… А потом и сгинул в рейсе вместе с буксиром, а что, как, почему, – до сих пор не знаю. Приезжали к нам какие-то на «Крузаке» черножо… в общем с Юга, матери копейку кинули да велели помалкивать. Лихие девяностые были в России… Так вот и вырос я безотцовщиной, и от него у меня почитай этот кольт игрушечный и остался. Такие вот дела, парень.

- Извини, командир, не думал, что так получится…

- Да ладно, Бомбер, что было,– то сплыло, быльём поросло. Зато теперь у нас на киле Аннушка без страха и упрёка, но с намёком: а чего это вы, ребята, с регламентным ТО валандаетесь? Так что давай, Джереми, дерзай с механиками вместе, заодно и матчасть подучишь! Девушки, они любят, когда за ними ухаживают, они тогда бойчее и резвее становятся, а для нас это главное!

- Командир, извини, последний вопрос, – а что это у нашей ANNUSHKA на голове такое нарисовано? Я и так, и этак присматриваюсь…

- А это, мой юный друг, KOKOSHNIK. Я сам толком не знаю, что это, но это придаёт нашему сарайчику национальный колорит и неотразимо действует на умы дам и девиц на бербазах. Все начинают с этого вопроса…

***

Джереми Лэнгдон Гаррис, 4-й баронет оф Хай Уайкомб, бывший лейтенант Королевских ВВС, а ныне пилот 3-го класса на контракте у Объединённого флота, пил. Пил в одиночку, за дальним столиком, пил ужасное местное пойло, выдаваемое по нужде за «Белую лошадь». На помин душ Ушедших с этого конвоя они всей эскадрильей уже выпили, за пришедших живыми тоже, и за себя выпили… А потом все как-то разбрелись, – по экипажам, по компаниям, кто-то отвалил, – кому завтра с утра в небо…

А Джереми пил, и в глазах у него неотвязно стояла та баржа. Конвой уходил, канмусу, - сверху они видели это очень хорошо, – метались вокруг, давно сломав походный ордер, и стреляли, стреляли, стреляли. А баржа с заглохшим дизелем оставалась на месте; и на палубе стояли, сидели, лежали люди, подняв головы к небу… И вокруг уже собирались чёрные туши.

Командир молчал. Лицо его потемнело, но было неподвижным, глаза, не видя, смотрели вперёд. Там, внизу, уже позади, гибли люди, а он ничем не мог им помочь…

- Командир, ну сделай же что-нибудь! Там же люди!

- Там люди, Бомбер… А ЗДЕСЬ, – корабли. Корабли дороже людей. И… лучше не смотри туда, парень…

Но Джереми смотрел. Смотрел, пока командир на бреющем, зигзагами, уводил «Аннушку» за конвоем. И досмотрел до конца, – пока над тем местом не сомкнулась серая вода… Корабли были дороже людей.

Так Бомбер увидел, что такое эта Война.

Глава 5. Двое и "Аннушка"

Гудит тысячесильный движок, – девять цилиндров, ещё тех, советских времён, – не китайский новодел! Под крылом самолёта о чём - то поёт Океан. Ведут неторопливый разговор два пилота, помоложе и постарше. Не первый разговор и не второй, – притирается экипаж, сходятся мужики помаленьку! Когда и поговорить, как не здесь, в зоне условно полного контроля…

- Слушай, Бомбер, а расскажи мне, однако, что же всё-таки такое: баронет? Должен же я знать, из-за чего у нас мужики подрались? Ты говори, да по сторонам поглядывай, – оно, конечно, зона зелёная, но мало ли…

- Шеф, достали вы все уже меня с этим баронетством!

- А не выпендривайся, мы здесь всё ребята простые, однако пиво глазом открываем. Ну ладно, не прибедняйся, рассказывай! Это как барон, что ли, только маленький?

- Э, нет… Когда-то кто-то из королей, ещё веке в семнадцатом, то ли Ричард, то ли Георг, то ли Карл, - я и сам в них толком не разбираюсь, придумал такой титул. И начал его продавать; ну сквайры, кто не знатный, но побогаче, себе титул и покупали… Так, уже не рыцарь, но и не родовая знать; но титул наследственный.

- А говорят, – русская мафия! У вас вон ещё когда короли на титулах бабло рубили. Ну-ну, а твой прадед тут каким боком?

- Да потом титул этот так стал… Вроде как почётное звание, за заслуги перед короной и королевством монарх в баронеты возводит. Реально никакого особого профита не даёт, но приятно.

- Н-да, выходит, однако, как у нас, – почётный баронет, заслуженный баронет! Ну и?

- Ну вот в конце той Войны Георг моего прадеда и возвёл. Я тебе, Кольт, страшный секрет открою, – и Бомбер таинственно оглядывается, хотя вокруг миль на сто ни души… ну, по крайней мере, человеческой души, – баронет-то я того, не совсем законный. Отец мой до сих пор жив-здоров, я ему про тебя, кстати, написал, - он познакомиться возжелал! По закону, пока он жив , баронет он, а я так, – сын… Но фазер мой самым умным оказался; как вся эта заваруха с Глубинным нашествием началась, он на родину предков, в Южную Африку и рванул. Он у меня неожиданно дипломированный химик, так что теперь живёт и в ус не дует! А два года назад письмо прислал; всё честь по чести, со всеми печатями и подписями. Мол, отрекается от титула со всеми обязанностями и привилегиями в мою пользу. Ну, коронный суд юлить начал: дескать, прецедентов нет! Но только отец не просто так бумаги прислал, а в кейсе. И было в том кейсе ещё и золото из Витварсранда. Тут уж наши барристеры с солиситорами, – это как адвокаты на Континенте, – в это дело вцепились! Я особо и не вникал, у меня служба… а тут раз, вот я и баронет.

- То есть ты у нас аристократ?

- Ну в принципе да, но толку-то мне с того...

- Ага! То-то я смотрю, как третьего числа мы Рыжего Боба отхэппибёздили, так ты с утра… А с утра шампанское пьют только аристократы или дегенераты! Ну, однако, на дегенерата ты не похож, гы-гы.

Дальше летит «Аннушка»; поёт свою песню мотор, смотрит по сторонам Джереми и думает, как бы ему командира подкузьмить…

- Слушай, командир, давно хотел спросить: а ты с Девами Флота сам-то знаком?

- С канмусками-то? Знаком, конечно! Ну… (и по голосу Кольта понятно, что желание набить себе цену отчаянно борется с нежеланием привирать, пусть молодому, но напарнику) как знаком: кого-то, однако,из боя вытаскивали, кого-то в разведку или в рейд высаживали, куда большие флотские парни не суются… иной раз между базами, как таксёры: куда прикажете? Осталось только шашечки нарисовать да счётчик прикрутить. И в баре нашем, конечно: иногда, когда девчонки в увольнении, зайдут, посидят, потреплются, музыку по настроение послушают; да ты ведь и сам, однако, видел… но у нас так ещё. Вот наберём отгулов, получим баксы да с премиальными, да закатимся в Боронган, в «От винта!», - слыхал, однако? Там и народу побольше, и девчонки тусуются, – и местные из обслуги, и вояки, и гражданские. Эххх! У нас тут, считай, только девочки матушки Терезы, а их-то мы уже и вдоль, и поперёк, и с завязанными глазами наизусть знаем! Так они по кругу и ходят… Да ты сам уже, однако, парочку попробовал?

- Было дело…

- Вот это правильно, нечего тут из себя монаха корчить, такие здесь долго не задерживаются. Тут, однако, для muzhikov дело, а muzhik, – он и вкалывает, и шкурой рискует, и many заколачивает, и гульнуть на всю катушку может! (и тише, неожиданно задумчиво) А идеалисты да искатели острых ощущений на свою задницу, – однако навидался я их… Они ребята хорошие, правильные, с ними в бой идти легко, – да только живут они недолго. А нам, брат, жить надо, и делать своё дело надо, – вот так-то… Да, и канмуски там однако почаще бывают, всё же штаб Третьего Восточного.

- Ну и?

- Да ничего. Так, посидим, потрепемся, потанцуем, – а дальше, однако, я пас. Сам небось слыхал, что дальше бывает! Парой рёбер можешь и не отделаться, а мне летать надо. Да и как-то стрёмно; ну что я, в самом деле, мужик на пятом десятке, а тут девчонка, – ладно если восемнадцать есть. А ты однако чего так интересуешься? В заднице засвербило, на приключения потянуло? Или с Девами Флота только в Конторе и столкнулся?

- А здесь, шеф, похоже, я тебя обскакал! Это знаешь, как молодой трёхлетка фаворита на скачках в Гудвуде обошёл.

- Слышь, Бомбер, ты однако это… не части давай. Это ты у нас аристократ, а я, – с Енисея. Это что у вас за Гудвуд?

- А-а-а… Да это скачки такие, – Славный Гудвуд. Не Эпсом, конечно, но тоже престижа выше крыши! До Войны на всю Англию гремели, да и сейчас, – традиции, понимаешь ли, положение обязывает, Noblesse oblige . Нас как прижало, так мы традиции и начали вспоминать. Не все, конечно, но кто жить хочет, а не существовать, те вспоминают. Ну это я тебе потом расскажу, а если повезёт, живы будем и в отпуске, слетаем, – и покажу. Ты там ещё и звездой будешь; не знаю, как у вас, а у нас на Острове после канмусу самые популярные, – моряки с рейдеров да пилотяги, что на Флот работают, что кадровые, что такие как мы - наёмники. Даже парням с Премьер-Лиги носы утёрли! Да, а о Девах Флота… Я ведь всё-таки баронет, какой-никакой, а свой круг есть. Вот и у меня дед, когда в восьмидесятые в Англию вернулся, на севере, почти у Черты, поместье прикупил. Не в самом хорошем состоянии, не то, чтобы большое, но как не крути, – земельная собственность. Так-то мы в Лондоне жили и живём, я и родился там, а в Камбрии домик так, для отдохновения…

- Поняяятно… Значит, дедуля дачку чью-то отжал-прихватизировал; ну однако не промах, гляну я, у вас семейка! А с канмусу-то что?

- Так вот, а неподалёку, там же, в Вестморленде, можно сказать, – в соседях, поместьеце одно, тоже баронетское… Только те баронеты настоящие, ещё аж из норманнских рыцарей Вильгельма, а уж титулованы с того самого семнадцатого, – Ле Флеминги из Райдел Холла… Ну, короче, познакомились, ездить друг к другу начали. Папаша у них ровесник моему, где-то в банковском бизнесе подвизался, супруга, – на ТВ, ну и две дочки , – одна на год меня помладше, рыжая, глазастая, с фигуркой; а младшая мелкой ещё была, но тоже рыжая.

- Ага!

- Ага… Ну так, потусили мы со старшей, но не особо, я как раз в Крануэлл поступал, не разбежишься. А потом я сюда, когда уже на «Вулкане» летал, в отпуск приезжал на недельку, ну и к соседям с визитом заглядывал, – больше, конечно, к соседке, к Лоре… Ну чего ухмыляешься, командир, ничего такого особого и не было: встретились, переспали, разбежались, дело молодое. Ну вот, а два с половиной года назад, когда я в Уоддингтоне торчал, раз в месяц летал, «для поддержания лётных навыков», - мне… нам смс-ка пришла. Игрейн Ле Флеминг нашёл её Призыв…Та маленькая рыжая девчонка выросла, окончила школу, сдала экзамены за первый А-левел, – и стала Девой Флота, лёгким крейсером «Каледон». У нас-то это отработано; чуть всё началось, – её под руки и в спецборт, а с него в спецгоспиталь ОФ в Портсмут. Что ТАМ с девчонками бывает, – не знаю, и скажу честно, шеф, – и знать не хочу!

- Вот оно как… Да, однако обскакал ты меня, парень! Ну и дальше что?

- А что дальше… Я и на Присягу к ней ездил, в Портсмут, – там у них Учебный центр. Нельсоновская «Виктори» там до сих пор стоит, с тем самым сигналом: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг!»

И потом, после выпуска, она уже два раза в отпуск приезжала, воюет-то тут, на Атлантике, на Западных Подходах. Меня-то сразу отпускали, ещё и завидовали. А она к нам на часок заглянет, ну посидим, поболтаем, файв-о-клок, все дела… И про Войну она не особо и говорить любит, всё в основном про то, кто, когда, как и с кем. Или про экологию начнёт, это её конёк, как сядет, – не остановишь! А в основном-то она со своими, – с семьёй, а больше даже с подружками да дружками тусуется. Ха, такая же рыжая, сдаётся мне, – даже похорошела!

Молчание в кабине, гудит мотор…

- Только неправильно это, командир. Неправильно, что мы все жить будем, кто расти, кто стареть, – а она всё такой же рыжей девчонкой и останется, я же про них читал… если в бою не погибнет, или на Глубину не уйдёт.

- А сколько ей было… Ну когда Призыв?

- Семнадцать.

- Дааа. Навеки семнадцатилетняя, – и Кольт вдруг длинно, злобно и безнадёжно-горько матерится, - Вот ведь, однако, гадство! Эх, жили, – не тужили… Ну попадись мне хоть одна Глубинная живьём. Я бы уж…

***

Мечты сбываются не только у Газпрома. Но ни Василий, ни напарник его Бомбер, ни парни с эскадрильи, ни даже самый комэск «Бивер» Спенсер, полжизни проведший в небе, много видевший, а ещё больше слышавший, – и подумать не могут, что совсем скоро они встретятся с Глубинными. Ну а уж то, что встреча выйдет не так, как ждали, что придётся тех Глубинных учить уму-разуму да воспитывать от всей души, а с кем и в небо подняться, – так на то Война и Судьба!

Глава 6.Вечерние беседы на острове

Кто-то из космонавтов, кажется Джанибеков, рассказывал про забавный случай на «Салюте-седьмом»… Итак: орбитальная космическая станция на орбите. На борту, – два человека и больше ни души. Естественно, друг о друге они знают всё, а уж голоса, – неукоснительно! И вот теперь ситуация: один из космонавтов сидит в рабочем отсеке и возится с оборудованием для очередного эксперимента, второй спит… И вдруг Джанибеков слышит за спиной абсолютно незнакомый голос:

- Здорово, отцы!

По молодости лет и некоторой беспечной глупости я, первый раз услыхав эту историю «в лицах», очень и чистосердечно смеялся… Смеялся и тогда, когда Джанибеков вежливо ответил :

- Здравствуйте!

И очень медленно повернулся на голос… Потом, став значительно старше и немного поумнев, я конечно, тоже смеялся, но уже тем самым послесмехом. А сам в этот момент думал: как бы я отреагировал на ситуацию? Ну, в данном случае всё объяснялось очень просто: напарник проснулся, не стал отвлекать занятого делом товарища и включил видеомагнитофон с «Белым солнцем пустыни» на той самой фразе. Но и до сих пор я представляю себе иногда те несколько секунд для Джанибекова…

Признаюсь честно, я так до конца и не понял: правдивая ли то история, или всё же из легенд и баек склонного к розыгрышам и шуткам космодромного люда. Но за правдивость истории, случившейся с Кольтом, Бомбером и Ниши Томоэ я готов поручиться! А началась она, как и полагается, очень буднично: неожиданно спевшемуся (ну и не без хорошей, – и на «парти», и на двоих по душам, – выпивки) экипажу «Аннушки» поручили перегнать «Сарайчик» на передовую базу Флота где-то на Сулавеси. И выполнить там по контракту несколько разведывательных и патрульно-спасательных вылетов. Так, на подхвате у больших флотских дядей… Вообще-то там и свои ребята есть, но после феерического появления Странной Компании весь Юго-Запад встал на уши и забегал как ошпаренный, а потому туда начали перебрасывать на усиление всё, что было под рукой, – и флотских, и наёмников на контракте. Ну парни и полетели… И нарвались.

Воды здешние считаются, конечно, условно «зелёными»; но видно, какая-то Стая прорвалась из Океана, от Палау; такое не часто, но бывает. На этот раз не повезло мужикам: мало того, что в Темноте сбились, потеряли ориентацию, остались без радио, – так ещё и в нижнее левое крыло хорошо так получили, и мотор зацепило, хоть и слегка. Счастье, что не в самый Центр попали, – бортовая сеть пофыркала, но не сдохла окончательно… В общем, вывалились из Темноты и поползли, оставляя дымный шлейф, куда-то «на два пальца от Альфы Центавра»,- не то к Хальмахере, не то к Новой Гвинее. И где-то там дотянули до маленькой спокойной бухточки у маленького зелёного островка, каких в тех краях десятки, а вместе с атоллами сотни. Кинули плавучий якорь, сбросили надувную лодчонку из НЗ и погребли к берегу, разбираться, что да как.

У шумного и несклонного к воинской дисциплине и излишнему формализму международного братства вольнонаёмных авиаторов на контракте у Объединённого Флота буйно расцветает свой фольклор. И конечно, не мог фольклор обойти стороной и случающиеся (не сказать чтобы часто, но всё же…) ситуации с вынужденными посадками. Плюхнулся где-нибудь на островке или на пустынном нынче берегу, крылышко вправо, крылышко влево, – и сиди, жди то ли «Mayday-commando», то ли Глубинных, то ли чуда.

Мы летели, мягко сели –

Высылайте запчастя;

Два мотора, два тумблёра,

Фюзеляж и плоскостя!

Народ проводит время по-разному, в зависимости от темперамента: пытаются починить машину, высматривают Глубинных, ловят рыбку, молятся о спасении этих чистых, невинных (гм-гм!) душ и просто загорают. А в промежутке между этими полезными занятиями рассказывается неслыханное количество историй, баек и анекдотов…

Для описания вынужденной посадки у авиационной братии на разных морях-океанах и названия свои. В Боронгане, а потом и на всём Юго-Западе Пасифиды в ходу неслыханное в здешних местах словечко, пущенное в ход Семёнычем: Kuropachenie. Для иностранцев слово звучит загадочно, экзотично и очень по-русски, к тому же имеет давнюю и почтенную традицию. Ибо пустили в обиход его атланты советской полярной авиации, – Бабушкин, Водопьянов, Отто Кальвиц… И если Бомбер подошёл к сбору и упаковке аварийного НЗ с некоторым легкомыслием молодости и неистребимым снобизмом, то Кольт, руководствуясь бывшими примерами, укомплектовался по полной, да ещё и в запас взял! И теперь экипаж пожинал плоды житейской мудрости Василия... и куропачил.

Долго ли, коротко ли, но одним тихим тропическим вечером, после целого дня небезуспешной возни с латанием повреждённой топливосистемы, сидя у костерка чуть поодаль от берега, Кольт рассказал очередную историю. Я передаю её практически полностью, опустив лишь русские национальные, но нецензурные обороты, врождённое сибирское «однако» и наиболее заковыристые междометия, когда Джереми приходилось почтительно придерживать разошедшегося шефа за локоток.

- Было это года три назад, мы только ещё организовывались, я и сам тогда года не пролетал-провоевал… И была на базе в Боронгане в те поры, там, где сейчас «От винта», обычная, но уже тогда знаменитая на всю базу харчевня. Кормили там не весьма, выпивка была тоже не фонтан, но обнесена была харчевня забором, и росло внутри дерево… Нет, не так, – ДЕРЕВО!!! Ствол у него был метров пять в обхвате, а ветки закрывали всю харчевню и доставали до соседних домов! В общем, форменный баобаб или сикомора какая. Да ты и сам, небось, видел!

- А тогда как раз Маршаллы сдали. Последние конвои тяжело уходили, с потерями… Всем досталось, и флотским, и гражданским, и девчонкам нашим, да и летунам, – и «гусям», и нам, грешным. В Боронгане отходили, ну вот у одного лейтенантика янкесовского крышу и снесло. Оно и понятно, парень молодой, недавно из Аннаполиса, – и в мясорубку…Тут и привычных-то людей бомбило, и у нас морозец сибирский по коже гулял; да и не верю я, что к костлявой привыкнуть можно. Как по мне, – фуфло это всё, на публику игра! Ну короче, и влез лейтенантик этот в голом виде одним прекрасным вечером на баобаб под сильным влиянием винных паров. Вообразил себя обезьяном, макакой там или шимпанзе каким, ну и кувыркался в ветвях, издавал дикие вопли и вообще развлекал публику. Но вдруг обиделся. Услышал, что за столиками смеются, и отреагировал на этот смех в точности как обезьяна. Одним словом, показал всей базе Боронган свою голую задницу на фоне зелёной листвы! На ту беду, проходил мимо порученец командующего базой, такой же молоденький лейтенант. От увиденного порученец смутился, но будучи юношей осторожным, сам ничего делать не стал, а позвонил и доложил по мобильнику шефу. Начальство тоже оказалось толковым, и, учитывая психологическое состояние лейтенанта, вообразившего себя макакой, оно приказало порученцу разыскать старшего из присутствующих морских офицеров и оного лейтенанта с дерева убрать.

Вот тут порученец и совершил ошибку. Выбрал какого-то солидного дяденьку с шевронами коммандера, да только по молодости лет не обратил внимания, что нашивки у коммандера из инженер-механиков. Отношение же к механикам у юных судоводителей всегда было… неоднозначное. Одно слово, – «дед»! Дяденька в полном одиночестве сидел за столиком и скромно ужинал. Вид у него, как и полагается инженер-механику, был серьёзный. На тарелке перед ним лежало что-то малоаппетитное, а рядом стояла микроскопическая рюмка с чем-то прозрачным. Из всех присутствующих коммандер производил самое серьёзное впечатление. Ну порученец и передал ему приказ начальства: снять лейтенанта с дерева!

Дяденька отнекиваться не стал, – был он человек военный. Вытер губы салфеткой, подошёл к дереву и внушительно произнёс:

- Лейтенант… Парень, кончай дурить, а ну слезай!

Лейтенант, естественно, не послушался – продолжал скалить зубы и выделывать неприличное.

- Ах, так! – сказал почтенный инженер-механик, и, круто повернувшись на каблуках, строевым шагом проследовал на кухню. И вернулся оттуда с ножовкой. Доел лежавшее на тарелке, выпил рюмку и начал… пилить дерево, которое даже бригаде с бензопилой пришлось бы пилить… долго. Адъютант ошибся ещё раз, – коммандер оказался не менее пьян, чем юный лейтенант.

Идиллия продолжалась: голый лейтенант резвился в ветвях, а почтенный инженер-механик трудолюбиво пилил баобаб. И один аллах ведает, чем бы всё это кончилось, если бы не наш весёлый пилотский стол. Мы просто показали лейтенанту рюмку бренди и банан и позвали:

- Пст! Жако!

Лейтенант проворно спустился вниз, выпил бренди, закусил бананом, был изловлен, скручен, и дежурные маринеры отвезли его в городок, – отсыпаться… Из этого следует мораль:

- С обезьянами надо уметь разговаривать по-обезьянски!

И, закончив свою поучительную историю, Кольт невесело заметил:

- Есть тут и вторая мораль: иногда и человеку нужно напиться до обезьянского состояния… Ладно, парень, засиделись мы с тобой. Туши костёр и давай на боковую… Как у нас говорят: utro vechera mudrenee!

А утро принесло им Ниши Томоэ «Акидзуки» и её «дельфинчиков»…

Нас утро встречает прохладой...

Левша – персонаж именно и глубоко русский. И даже подвиг свой он свершил как-то очень по-русски: аглицкую блоху подковал. Сам государь-император изволил похвалить: мол, знайте, господа иноземцы, что на любую вашу блоху у нас свой Левша найдётся! Правда, блоха после сего скакать перестала; но ведь подковал-таки, шельмец эдакий, уел Европу!!! Впрочем, речь сейчас не о сём подвиге, но о том, как поплыл Левша по царскому велению за море, в Англию. И по дороге сошёлся с аглицим полшхипером. И оба они, будучи истинными сыновьями своих народов, а следственно, – людьми азартными и за славу отечеств своих радеющими, начали держать аглицкое же парей. Чтобы пить тако: сколько один выпьет, столько и второй же; и кто кого перепьёт, того и вышка будет.

Ну-с, плыл кораблик долго (парусный же!), запасы у обоих были… И допились до того, что увидели, причём оба и одновременно! А увидели, как из моря-окияна кто-то вылезает. А вот кто, – мнения разделились: Левша говорил, что видит он морского чёрта. Полшхипер же утверждал, что и вправду морской, только не чёрт, а вовсе водоглаз Её Величества…

Я не знаю, слышали ли об этой истории Кольт и Бомбер. Василий, может, в школе что-то и слыхал; да когда была та школа… А уж Джереми не слышал точно. Но сдаётся мне, что когда оба они увидали поутру Ниши Томоэ, а потом и тех, кто вокруг неё резвился, – состояние у обоих было примерно такое же. Полное обалдение, переходящее в полное остолбенение. И даже, что особенно обидно, - без предварительного употребления…

А как хорошо начиналось утро! Мирно дрыхнущий в палатке Бомбер был разбужен дружеским пинком и мелодекламацией возмутительно свежего и бодрого Кольта:

- Ya prischol k tebe s privetom,

- Rasskazat, chto solnze vstalo,

- Cto ono goriachem svetom

- Gde-to tam zatrepetalo….

- О, забыл уже! Слаба стала, стара стала… Вставайте, граф, нас ждут великие дела!

- Я не граф, я баронет, – на всякий случай уточнил Бомбер, опасливо выглядывая из палатки.

- Ну вставай, баронет! Давай-давай, парень, умываться, – и вперёд! Воду сам дольёшь, но будь поэкономней, с водой у нас napryaschonka, с пресной водой. Поищем водичку, должно же здесь что-то найтись!

Бомбер немного поплескался у странного агрегата, приколоченного к пальме чуть поодаль; Василий гордо именовал его rukomoynik. Джереми подозревал, что этот артефакт придумал кто-то из особо изобретательный русских тиранов, – Иван Грозный или Пётр Великий… Одно слово, – варвары! (В истории России Джереми был не силён). Вдобавок командир пару раз дружески вытянул его по спине странным белым клетчатым полотенцем. И продолжал командовать:

- Ну, готов? А теперь, – три круга, Андерсон, три круга! Вперёд, солдат!

И, показывая пример, первым пустился по белому коралловому песку, вдоль зеленовато-прозрачной воды.

В одних трусах и кроссовках пара смотрелась импозантно. Джереми, – парень рослый, здоровый, даже с уклоном в брутальность; как-никак, флай-хав (пусть и бывший) сборной Крануэлла по регби. Да и потом играл, себя не запускал. Василий ему ещё до этого островка сказал:

- Здоров ты, парень, однако… Не bychara, но бычок. Такой молодой, но упорный.

Кольт выглядел и старше, и похудей, и пониже, и вроде как без таких бицепсов – трицепсов – ягодицепсов. Но подобранный, крепкий такой, жилистый. Три сравнительно недавних шрама на ногах, – осколки снаряда Глубинных. И старый, заросший почти шрам на груди. Как-то Василий без большой охоты признался:

- Это ещё там, на Енисее. Молодой был тогда, глупый… В клубе на танцах с gopotoi залётной сцепились. Ну меня на перо и подсадили! Однако ничего, в больничке нашей поселковой зашили.

Насчёт трёх кругов Бэзил маленько приврал: на таких островках только в бухточке вдоль берега, где песок, и побегаешь туда-сюда. Чуть подальше зелень от самого уреза растёт, там без мачете и не пройдёшь. Поэтому решили сейчас позавтракать, потом доремонтировать «Аннушку» (что смогут), а после сиесты и по островку пройтись, разнюхать, что да как. Бензина-то в баках всё равно капли, считай, – на нуле! Аварийный запасец у Кольта припасён, но под вечер всё как-то возиться с доливом-переливом стрёмно.

Но перед завтраком задумал Василий порыбачить, показать лайми этому, как настоящие мужики рыбку-то ловят! Это тебе не с удочкой над Темзой сидеть, или где они там сидят… Он так и сказал Бомберу:

- Эх, брат Джереми, вот кончится Война, махнём к нам, на Енисей! Вот где рыбалка! И рыба, и девки… Кого-нибудь да подсечёшь. У нас там, брат, не то что у вас, в Европах, –однако всё своё, натуральное, без омману!

И с этими словами извлёк из длинного металлического ящика, заботливо уложенного в теньке рядом с палаткой, дивный девайс… Однако все описания бледнеют перед натурой этого чуда американской, а нынче и русской техники!

Только вместо древнего «Спрингфилда» была не менее древняя, с точки зрения Джереми, русская винтовка. Кольт любовно огладил её:

- Mosinka, трёхлинеечка драгунская… Такая, брат, не подведёт, проверено! »Спринг» у янки хорош, но наша-то, однако, получше будет. А это, – и он показал внушительный деревянный поплавок, – это, брат, по-нашему, по-енисейски, balbirka зовётся!

Чем и привёл Бомбера в неподдельное восхищение:

-Такая экзотика!

Давно и не мной замечено, что любой мужской коллектив, предоставленный самим себе, немедленно скатывается на уровень самого младшего в коллективе, а потом всем коллективом, – до уровня двенадцатилетнего пацана! И пошли они ловить рыбку, большую и малую. Правда, предварительно Бомберу были-таки выданы рукавицы из толстого брезента с кожаными вставками, и брезентовая роба с кожаной же подшивкой. И пальнул Василий. И улетела вся эта хрень с балбиркой и приличным крючком с куском старого пожелтевшего сала метров на полтораста. Пеньку тянули вдвоём; правда, вернулся крючок без улова, но на месте его падения и без бинокля было заметно оживление… Василий вдругорядь зарядил снасть, но тут заканючил Бомбер:

-Ну шеф, ну можно и я бахну, а? Ну позязя!!!

- Бахнешь, – великодушно отозвался Василий. – Обязательно бахнешь. Вот прям сейчас, так что скидай обновку. Сложного ничего нет, главное, – упереть вот сюда понадёжней, да держать покрепче! Ну ты у нас парень здоровый…

И Бомбер бахнул. И балбирка улетела. И из воды высунулась здоровенная чёрная зубастая тупорылая башка. А за спинами обалдевших летунов раздался негромкий и очень вежливый девчачий голосок (неплохой английский, кстати, хотя и явно не родной):

- Уважаемые пилоты – сан! Могу ли я почтительно просить Вас издавать чуть меньший шум? Мои, - и тут голос слегка запнулся, - мои подопечные пугаются и волнуются!

Девочка и эсминцы

Научно доказано, что если над ухом у спокойно попивающего пиво человека громко и внятно, а главное, – внезапно, произнести «Триста тридцать три», то человек этот поперхнётся, расплескает пиво, а потом будет долго и злобно материться. Это лишний раз говорит о магической силе числа 333. Примерно так отреагировали на голос и лётчики… Разве что пиво не расплескали за отсутствием такового, ибо на вылете «Сухой закон». С такими вещами и контрактники не шутят! И злобный русско-английский мат, не родившись, исчез при виде стоящей чуть в глубине, за спинами, молоденькой девушки, – да ещё почти девочки, - азиатки. Невысокая, черноволосая, со снятыми «ледорубами», в обтягивающем серо-синем гидрокомбинезоне… С опущенными орудийными стволами и поникшими торпедными аппаратами и такой же вежливо склонённой головой. Сейчас, на фоне песка и, – в отдалении, – пальм девочка казалась выточенной из дерева фигуркой, раскрашенной восточным мастером. Сравнение избитое, но что поделать, если оно подходит больше всего?

Первым тишину нарушил Бомбер. Кроме трусов и кроссовок, на голове у него красовалась изрядно выцветшая и замызганная челсиевская бейсболка. Оправдывая островную поговорку:

- Джентльмен может быть без штанов, но обязан быть в шляпе. Чтобы было чем приветствовать даму!

Джереми так и поступил: вежливо приподнял за козырёк бейсболку и произнёс:

- Доброе утро, э-э-э, – мисс! (По всему было видно, что Бомбер чуть не ляпнул «мэм», но удержался). Представиться позвольте? Я - Бомбер! Тьфу ты, то есть я, – Джереми «Бомбер» Гаррис, пилот третьего класса Вспомогательной патрульно-спасательной службы Флота… Прислуга за всё вот на этом аэроплане.

И он ткнул ладонью куда-то за спину.

Следующим представлялся уже пришедший в себя Кольт:

- Бэзил Закарофф, позывной «Кольт», лётчик второго класса и командир «Аннушки»… А вы- м-м-м…

И он прищурился, пытаясь что-то увидеть на гидрокомбинезоне.

-Почтительно приношу извинения, уважаемые пилоты – сан! Я не думала, что встречу здесь людей, и одела это… Томоэ Ниши, канмусу эсминца Императорского японского флота «Акидзуки», 91-й эскортный отряд Третьего Восточного.

При этих словах Кольт встрепенулся и задумчиво протянул:

- Ага!

Бомбер ничего не понял, но на всякий случай сделал умное лицо и многозначительно поддакнул:

- Йе-е-е-сс!

Девушка наконец распрямилась, заглянула за спину лётчикам, вдруг коротко ойкнула, пробормотала что-то вроде

- Я сейчас!

И набирая скорость, кинулась мимо них прямиком в лениво набегавшие на берег волны. Даже не одевая «ледорубы», аккуратно сложенные в тени пальм…

Дружно развернувшиеся уважаемые пилоты-сан дружно остолбенели от увиденного: их «Сарайчик» мирно покачивался на плавучем якоре метрах в пятидесяти от берега. Картина была привычная, вот уже третье утро они подплывали к «Аннушке» на резиновой лодке, которая так же мирно темнела на берегу, чуть оттащенная от полосы прибоя. Вечерами на той же «резинке» они уплывали на сушу… Но сейчас вокруг самолёта кружил пяток здоровенных чёрных силуэтов. И ещё с полдюжины виднелись чуть мористей. А к ним, легко скользя по небольшим волнам на резиновых тапках «вьетнамках», бежала, рассыпая брызги, девочка с орудийными башнями и громко кричала:

- Это что такое? Фу, нельзя! А ну пошли! Кыш, кыш!

И ещё что-то по-японски.

Чёрные туши не издавали ни звука, но и Кольт, и Бомбер готовы были прозакладывать месячное жалованье с премиальными, что, увидев Томоэ, и услышав её крики, твари панически завопили. И порскнули врассыпную, кто куда. А Томоэ нагнала их и теперь от души лупила каким-то свёрнутым полотнищем, неизвестно откуда извлечённым.

Василий и Джереми посмотрели друг на друга. Кольт меланхолически что-то пробормотал про ssany tryapki. Бомбер жалобно спросил:

- Шеф, а может мы того, – свихнулись одновременно? Ну там на солнце перегрелись?

- Ты, братец, это, однако, брось! – строго сказал Кольт, – Это только гриппом сразу все заболевают, а с ума сходят всяк на свой манер. Слышал я тут кое-что про «Аякс» и что вокруг него творилось… и творится. А ты бы поменьше мячик свой гонял да в покер резался, - зарплату прошлую всю уже просадил? Опять трёшку до получки клянчить будешь? О, вспомнил! По морде твоей баронетской вижу, - вспомнил!!! Ну считай, Судьба нам, как у вас говорят, фуллхауз скинула на руки. Так что расслабься, друг мой Джереми, и постарайся получить удовольствие… А серьёзная, однако, эта Томоэ девочка,– ишь как своих воспитывает!

И оба посмотрели в море: действие отдалилось от берега, но и отсюда было видно, как мелькают в волнах чёрные туши и между ними мечется серо-голубая фигурка, то поднимая, то опуская извивающуюся белую полосу.

- Я, когда пацаном ещё был, - внезапно начал Василий, – помню: лето, каникулы… Отец придёт с рейса, отоспится, поделает кое-что по дому. А вечером, ближе к зорьке, как время свободное есть, возьмёт меня, да на Енисей. Было у него километрах в двух вверх от посёлка там местечко прикормленное: заливчик не заливчик, так,- заводь. Вода, однако, не застаивалась, можно сказать, – проточная была… Вот придём мы, он со спиннингом, я с удочкой, – и стоим, ловим. На большую, серьёзную рыбалку он меня не брал, а так, пацана побаловать… Вот и стоим, ловим, – он рыбу большую, ну а я мелочь всякую: плотичку, краснопёрку, подлещиков бывало… На кукан, однако, набиралось.

Вот придём домой совсем уж в темноте, мамка с отцом рыбу разбирают… Самую мелочь, – кошке Мурке, а что покрупнее, – мамка в муке обваляет, присолит, на противень маслом из бутыли брызнет, да в духовку. И томится рыбка там аж до хруста. А запах! Я бывало слюной изойду… А как притомится рыбка, мать противень вытащит, так мы с отцом ту рыбку как semechki лущим, – с головой и с хвостом!

Бомбер не знал, что такое semechki, но рот слюной у него тоже наполнился. А Кольт безжалостно продолжал:

- Но пару рыбёшек на кукане оставляли. Там у нас на огороде banya стоит, а рядом яблоня, – старая, высокая, разлапистая… Ну а метрах в десяти, – забор. Обычный, деревянный, щелястый забор. Вот к полуночи ближе кукан на ветку повесим, – высоко, но чтобы достать можно было. А сами за угол дома завернём и ждём… Недолго ждём; как рыбка запахла, так со всей округи коты к нам сбегаются. Кто по забору, кто под забором… Вот соберётся десятка полтора в кружок, – и прыгать за куканом начинают. Молча прыгают, только шипят друг на друга. Ну один, самый наглый и удачливы и допрыгнет. Мёртвой хваткой вцепится, вниз смотрит, шипит и хвостом бьёт! А остальные от сильной досады орут диким голосом и лупят друг друга по наглым усатым мордам. Тут мы с отцом и выходим. Ну коты бежать, кто через забор, – те лапы уносят А иные меж досок и застревают… .Вот подходишь к ним, а они глаза закроют, уши прижмут, хвосты подожмут и гнусаво, противно так тянут, – пардону просят. Я-то так, хворостиной пару раз вытяну, а у отца с ними разговор серьёзный, флотским ремнём! Ну и чемпиону влетало по первое число…. Но batya, царство ему небесное, чемпиона этого с рыбой со двора выкидывал. Говорит, заслужил! Вот такие, брат, дела…

- Да-а, командир, интересное у тебя детство было!

- Что было, то было. Я к тому, что, сдаётся мне, однако, – твари эти тут на манер тех котов, «Аннушка» наша, – как кукан, а Томоэ эта вроде как мой batya… О, вон за разговором, – никак возвращается девчоночка-японочка?

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!

— Хороший ты парень, Джереми, однако, правильный парень. Есть у тебя и характер, и стержень для того характера. И небо тебя любит, и дыня эта твоя. А, флайхав? И за себя постоять можешь и умеешь… Да и породу, брат, не пропьёшь. И потому открою я тебе страшную тайну, на которой спокон века Русь-матушка стоит:

— Двум смертям не бывать, одной не миновать;

— Семь бед, — один ответ;

— Глаза боятся, а руки делают…

Вот на этом, брат, мы из всех бед и выезжаем! Да стой ты, chertyaka, смажешь однако всё сейчас!

И Кольт в сердцах хлопает пятернёй по лоснящемуся чёрному боку. Туша эсминца покорно замирает, а Василий, орудуя кистью, продолжает:

— Всё остальное потом за нас писатели да поэты додумали, умные люди! И бабла, однако, нехило так срубили… А весь мир голову ломает над загадочной русской душой!

Бомбер, правая рука которого была занята банкой с суриком, левой привычным уже движением сдвинул бейсболку на лоб и задумчиво почесал затылок. И, подумавши немного, ответил:

— Ага! Это вроде как, — God is God but don’t be a clod (на Бога надейся, а сам не плошай!)?

— Во-во! Да это, считай, у любого народа так заведено, что суть свою в пословицах да поговорках выражают. Вон Томку спроси, она что-нибудь своё, самурайское расскажет… Так, вроде всё! Дай-ка я со стороны посмотрю… А ничего так получилось! Значит, ты у нас, однако, теперь Рин будешь. Ну, с днём рождения тебя, братец!

И здоровенная чёрная туша, покорно лежавшая рядом со стоящим по пояс в воде Василием, отплыла чуть подальше. Немного покрутилась, пытаясь увидеть написанное, и вопросительно уставилась на Кольта. И на морде даже какое-то жалобное выражение появилось!

— Хорош, хорош, красава! Имя есть, полосы есть, сразу видно: Флот, а не какие-то там дикари! Орёл! Ну, держи!

И в распахнутую пасть летит килограммовая банка с остатками сурика. Пасть схлопывается, и на морде Рина появляется на секунду выражение крайнего удовольствия. А затем он уносится к уже поименованным собратьям, лихо подскакивая на ходу… Хвастаться сейчас будет!

Упаковка банок с железным суриком и олифа отыскались в небольшом хозотсеке, выгороженном в салоне хозяйственным Кольтом. Он подкрашивал поплавки, и, как туманно выразился, прихватил и краску, и олифу по случаю, «nachalyavu». Теперь всё оно пригодилось. Идея была Томоэ, исполнение, - Бэзила и Джереми. Правда, как самокритично признался Василий:

— Оно, конечно, кривовато получилось, однако ничего, — для первого раза сойдёт! Вот на базе будем, подправим маленько, чем-нибудь светящимся пройдёмся. Чтобы издаля и имя, как полосы, видно было!

Честно сказать, результат сильно напоминал художественные опыты Остапа, но клиенты пришли в полный восторг. И действительно, выглядело впечатляюще: на чёрном хитине красное имя с двух бортов и три светящиеся зелёные полосы…

— Вы не переживайте, dyadya Vasya-сан, мы когда на Тиниан вернёмся, почтенная «Вестал»-сан обязательно придумает, как флуо-добавку к краске сделать!

— Я смотрю, Мэгги эта у вас, однако, интересная девчонка! Надо как-нибудь познакомиться, может, чего для нас с «Аннушкой» и обломится, — заявил Кольт, старательно не замечая ухмылки на наглой баронетской физиономии. Томоэ же, будучи девочкой доброй, старательной и в некоторых вопросах ещё очень наивной, горячо воскликнула:

— Обязательно обломится, dyadya Vasya-сан! Почтенная Мэгги-сан очень умная, очень красивая, она обязательно что-нибудь придумает!

Василий схватился одной рукой за челюсть, а второй показал Бомберу здоровенный кулак. Джереми внезапно заинтересовался берегом, но всё же подозрительно хрюкнул. К счастью, в голову Кольту пришла отличная идея:

— Ну что, всех окрестили? Ну пойдем, перекусим, да отдохнём. Это дело, однако, перекурить надо!

И тут Томоэ, неожиданно почтительно поклонившись, тихо проговорила:

— Уважаемые пилоты-сан, мои… подопечные очень благодарны Вам. И почтительно просят немножко поиграть с ними. В ту замечательную игру, которой они так испугались сегодня утром. Пожалуйста!

Пилоты-сан переглянулись и дружно тяжело вздохнули:

— Эх… Ладно, солдат ребёнка не обидит! Бомбер, заряжай…

* * *

Трое стояли на берегу, в лучах заходящего солнца. Играл с пальмами пассат; шипела, набегая и отползая с берега, океанская волна. Чуть покачивалась на мелкой волне «Аннушка»; играли вокруг неё в салки свежепоименованные эсминцы… Трое стояли на берегу: японская девочка, английский парень и русский мужик. Свела их вместе судьба и сука-Война. Война — она рвёт, калечит, убивает; Война — это дым от пожарищ, это грязь, кровь, пот и слёзы. Нет в Войне ничего красивого и интересного. И тот, кто видит там весёлую компьютерную картинку-игру, кто ищет лишь острые ощущения, кто лениво обсуждает Войну с пивом за компьютером — тот сдохнет с выпущенными кишками, захлебнувшись в собственной блевотине и крови…

Но эти трое — они знают, за что воюют, и за кого воюют. За спиной у каждого десятки, сотни тысяч людских надежд; и поэтому они, и такие, как они, идут по этой Войне. Это не сказка со счастливым концом; и этой Войне всё равно, чью жизнь забрать: девочки-эсминки из маленького японского городка; или весёлого парня из старой доброй Англии; или русского лётчика с Енисея… Но они идут по Войне.

Возвращение «Аннушки» вышло триумфальным. Взору парней из экипажей гидропланов и технической команды, угнездившихся в бухте на западном берегу Хальмахеры, предстало дивное зрелище! В узкий проливчик между Тернате и Соа-Сиу по морской глади скользнула (благо что на море почти штиль!) канмусу, невысокая, стройная девчоночья фигурка в обвесе эсминца. В руках у неё, — длинная дюралевая труба с гордо развевающимся огромным полотнищем Объединённого Флота. А за нею четвёрка здоровенных чёрных туш Глубинных эсминцев, на чьих боках отчётливо выделялись большие ярко-красные буквы и три зелёные светящиеся «полосы вторжения», запряжённых в известный многим присутствующим лобастый биплан на поплавках. И ещё с полдюжины таких же чёрных туш, и тоже с буквами и полосами, восторженно плывущих рядом и время от времени от избытка чувств выпрыгивающих из воды и с грохотом, в брызгах и пене рушащихся обратно…

Перед самым входом в бухту, на подходе к островкам, Бомбера ни с того ни с сего хватил патриотизм. И в левую пилотскую форточку были высунуты два дюралевых же шеста, с «Юнион Джеком» и геральдическим челсиевским львом… А сам Бомбер, высунув в ту же форточку радиомегафон, с упоением распевал «Rule, Britannia! rule the waves», безбожно перевирая слова и мотив. Примерно также стукнуло и Василия. Поэтому в правую форточку были выставлены российский триколор и спартаковский ромб. И мужественный хрипловатый басок Кольта в пику Джереми выводил:

— Mi rogdeni, chtob skazku sdelat biliu,

— Preodolet prostranstvo i prostor….

Народ на берегу ахнул и заметался, судорожно хватаясь за обычные, старые-престарые плёночные фотоаппараты. Благо что и про «Аякс», и про все чудеса вокруг конвоя, и даже про Томоэ Ниши были уже наслышаны. Командир отряда тоже заметался в штабной палатке, изрыгая страшные проклятия и разыскивая свой «Кодак». Но главное дело своей жизни Джозеф «Гурон» Маккена сделать успел: сообщил в Дарвин обо всём происходящем. И, размахивая «Кодаком», ринулся на берег.

И машина закрутилась. И на Хальмахеру ринулся поток. Но Кольт и Бомбер успели-таки поднять Томоэ в небо. И наверно, хорошо, что это был старенький тихоходный биплан… Кольт вёл машину очень плавно, очень аккуратно, расширяющимися кругами, на лёгких виражах. И Томоэ Ниши, под ревнивые взгляды своих эсминцев, впервые в жизни увидела с высоты птичьего полёта Океан и Землю. Так началась история «Waves Flyers» — «Летящих по волнам», Специальной Поисково-Спасательной службы Флота. Так над Океаном взошла звезда Томоэ Ниши «Акидзуки».

В начале славных дел

- Если бы ещё недавно кто-то сказал бы мне, что я буду разговаривать с Глубинной, а потом подниму её в воздух, – я бы не поверил. Совсем…

- Если бы ещё недавно кто-то сказал бы мне, что я буду разговаривать с Береговым, а потом он поднимет меня в воздух, – я бы не поняла. Совсем….

- Если бы ещё недавно кто-то сказал бы мне, что я буду сидеть в кабине своей «Аннушки» и слушать препирательства своего второго пилота Бомбера и Глубинного крейсера Нэ-класса, - я бы посоветовал тому больше не опохмеляться техническими спиртовыми растворами!

И на несколько мгновений воцаряется молчание. А затем кабину сотрясает хохот! Кольт смеётся от души, по-русски, по-енисейски… Бомбер ржёт как породистый скаковой жеребец. И в эту гамму вплетается неуверенный ещё, негромкий, но чистый и звонкий девчоночий смех…

К чести Флота надо сказать, что в случае с Томоэ и пилотягами СБ обоих Восточных флотов, и Третьего, и Четвёртого, сработали оперативно. Любители посидеть в сети не успели ещё толком сообразить, где и как распечатать заснятое, отсканировать, выложить, – как вместе с высокими комиссиями на остров нагрянули безопасники. Первым делом со всего отряда взяли подписку о неразглашении, а потом конфисковали все отснятые плёнки и два дня опрашивали весь личный состав. Правда, Маккена, будучи человеком опытным, ещё до комиссий сообразил, что к чему. И строго-настрого запретил своим парням болтать под угрозой трёхмесячного лишения контрактных выплат и премиальных… и прекращения на тот же срок завоза пива и бурбона с джином. Причем последняя угроза предсказуемо возымела наибольший эффект.

Обращались безопасники с лётчиками и механиками корректно. Опросили каждого не по разу, просили вспомнить все детали, и никто лампой в лицо не светил, не кричал, кулаком по столу не стучал и не играл в эти игры со злым и добрым полицейским. Потом к опросам от СБ присоединились учёные, и штатские, и военные. В том числе и офицеры Корпуса Мониторинга, между которыми были и женщины в летней тропической форме, – что вызвало нездоровое оживление у всего личного состава. Под вечер второго дня всю эскадрилью собрали в палатке-столовой, и старший эсбэшник, русский коммандер, сказал:

- Ne ssite, muzhiki! Вы же понимаете: после «Аякса», да ТАКОЕ – у половины планеты крыша съедет. Вот сейчас научники с командованием да с девчонкой этой, японкой, спокойно посидят, подумают, прикинут что надо к носу, запустят процесс, – и вернём вам всё, уже отпечатанное, отсканированное, на флешки сброшенное… Всё равно вы первыми, как авторы сенсации для публики будете. И можете с этих акул и шакалов три шкуры драть!

И каждому по расписке выдали.

С экипажем «Аннушки» беседовали дольше. Их промурыжили несколько дней, и всё расспрашивали… Сначала, для приличия, – безопасники, а потом взялись аж две комиссии с немалым количеством звёзд, и на погонах, и вообще… Вместе с ними расспрашивали и Томоэ. Которой по этому случаю привезли высочайший рескрипт об оказании всемерной помощи Комиссии (уже на второй день обе комиссии слились в экстазе). Кормили и поили, правда, от пуза. Но совершенно замучили непрерывными медкомиссиями. И лишь после категорического Томкиного ультиматума: зверики очень скучают по этим большим Береговым, – экипажу «Сарайчика» разрешили общение со своими «полосатиками».

Для общения выделили небольшую бухточку, перегнали туда «Аннушку, а на берег наскоро подогнали пару дизель-генераторов, утыкали всё записывающей и контрольно-измерительной аппаратурой, поставили столы, пластиковые стулья, шезлонги с зонтами. Организовали буфет и даже привезли биотуалеты. И по вечерам, когда спадал дневной зной и духота, а с Океана начинал поддувать ветерок, Томоэ и пилоты приступали к очередному этапу обучения.

Надо сказать, - программу эту научники и флотские сверстали за ночь, предварительно перелаявшись до хрипоты. На канмусу и пилотов, принявших в составлении активное участие, процесс произвёл неизгладимое впечатление. Кольт признался, что нечто подобное он видел лишь раз, в далёкой юности, когда в воскресный день в их енисейском посёлке на рынке всем обществом ловили карманника… Зато теперь флотские, в погонах и без оных, маринеры охраны и авиабратия из эскадрильи Маккены по вечерам собирались на берегах бухточки, наблюдали за процессом и горячо обсуждали увиденное. Научные дискуссии временами принимали весьма оживлённый характер (правда, до откровенного мордобоя дело всё же не доходило)и затягивались далеко за…

Кстати, вскоре как-то неожиданно выяснилось: пока кипели официальные научно-флотские страсти, парни Маккены под шумок налаживали со страшненькими глубинными «дельфинчиками» свой небольшой бизнес. По вечерам, после занятий, в небольшой бухточке поодаль от «Учебного класса» происходил товарообмен: авиапублика выставляла пустые банки и бутылки из-под краски, алкогольных и безалкогольных напитков, всякие пустые пластиковые ёмкости и разный металлический хлам, неизменно образующийся на месте постоянной стоянки эксплуатируемой и ремонтируемой техники.

А полосатая Глубинная братия, под предводительством топ-менеджера Рина, выкладывала добытые на дне всякие блестяшки, светляшки и причудливо изогнутые коралловые ветви… Попадались, кстати, и раковины с жемчужинами! Правда, поначалу эсминцы, на манер крокодила Гены, притащили и пару якорей… вместе с плавсредствами и ужасно ругавшимися боцманами. Якоря отобрали и вместе с боцманами вернули на место, а Рину Томка и авиаторы прочли строгую нотацию. После чего уже Глубинный топ-менеджер дал втык своим наиболее рьяным собратьям.

Русский коммандер-безопасник, как-то пронюхавший про этот торг и явившийся лично разобраться, увидев такую картину, не удержался. Встал в позу, вытянул правую руку с форменным кепи в кулаке и с пафосом произнёс:

- Верным путём идёте, tovarishci!

Ответом ему стали бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию…

Вот так и начинался настоящий Контакт этих чистых, невинных детей Природы с нашей нынешней цивилизацией. Но это, - уже совсем другая история…

***

На этом заканчивается (по крайней мере , пока) цикл "Летящие по волнам". И с героями этого цикла Вы теперь встретитесь в циклах "Тинианские хроники" и "Заглянуть за горизонт"...