Летун. Фламенко в небесах

Пролог

ЛЕТУН

Фламенковнебесах

ПРОЛОГ

США, Детройт, муниципальное кладбище. 11 марта 1932 г.

Холодный мелкий дождь монотонно лил второй день, напитывая влагой землю и одежду, омывая стволы и ветви недальних деревьев, низенькие – по местной сверхбережливой традиции – намогильные памятники, кожу лица и рук. Намокшие волосы двадцатидвухлетнего парня потемнели и издалека могли показаться почти чёрными, по лицу стекали тонкие струйки. Давно ушли и нанятые могильщики-землекопы, и хорошенько поддатый отец Илия, которому пришлось ради отпевания добираться сюда из детройтского пригорода Фёрндэйл, и трое хмурых приятелей покойного – таких же, выкинутых Фордом на улицу работяг, которым повезло остаться живыми и относительно целыми во время произошедшего в понедельник, седьмого марта, расстрела полицией и наёмниками концерна мирной демонстрации. А вот Аркадию не повезло… Он был схвачен фордовскими костоломами, закинут в чёрный автомобиль, а на следующее утро ранние прохожие обнаружили его, избитого до бессознательного состояния, в одном из здешних дворов-«колодцев». Злая ирония судьбы: содержание в больнице воевавшего некогда против красных эмигранта оплачивал полуподпольный профсоюз. Парни из профсоюза помогли и с похоронами.

Все поуходили, а парень сидел на корточках у могилы старшего брата, вывезшего когда-то кадета из Владивостока на Филиппины на корабле старковской эскадры и девять лет подряд бывшего единственным родным человеком в этих чёртовых Сумасшедших Штатах, безразличных к любому, у кого нет кругленькой суммы на банковском счету и сурово карающих каждого бедняка, кто попытается потребовать: «Работы и хлеба!». Сидел, и выцарапывал на камне маленький православный крестик…

Полчаса спустя он всё-таки покинул промокшее насквозь кладбище с появившимися там за неделю свежими могилами, где меж английских надписей чернела, выведенная краской по камню: «Аркадій Пантелеевичъ Русановъ. 1895-1932».

Глава 1

I

Неизвестно, где и когда

Не болит! Вот ей-же-ей – не болит!

А ведь только что в груди словно раскалённой арматуриной шерудили – и вдруг – не болит! Чудеса медицины или сам как-то оклемался?

Наверное, всё же сам: обстановка вокруг ни разу не похожа на больничную: узкая комнатка-«пенал» с выгоревшими обоями на стенах и странной формы электролампочка, свисающая с давно не белёного потолка. Лежу навзничь и разглядываю её, как старинный крестьянин «лампочку Ильича»: видел я как-то такой фотоснимок: дед с бабкой разглядывают её, как чудо чудное… Эта, кстати, похожа на ту, что на снимке: сам-то я такие раритеты не застал – а тут висит себе и всё ей параллельно, ибо последовательно подключать их в сеть – неправильно… Шутка, да. А когда случился приступ – было не до шуток. Прихватило «моторчик», когда пришло извещение о смерти Костика. Последний сын у меня оставался: Пашка-то ещё от полученных в Чечне ранений помер, не дожив до тридцати пяти. А Костю посадили на три года: якобы он привёз с Донбасса незаконное оружие. Парень заявлял, что пистолет ему подбросили – вполне верю. А вот прокурор с судьёй поверить не захотели: не полагается им верить активному оппозиционеру местного масштаба и «злостному критикану» властей предержащих. Ещё и «наёмничество» пытались инкриминировать, но в этой части вообще ничего доказать не могли. И вот через две недели после суда – сообщение: «скончался в результате сердечной недостаточности». Ну да, тридцатилетний спортсмен, КМС по парашютному спорту – и «недостаточность»…

Это у меня «моторчик» барахлил, из-за этого и с работы лётчиком-инструктором в нашем ДОСААФе пришлось уйти, хотя если так посчитать, километража налёта мне хватило бы, чтобы несколько сот раз наш «шарик» по экватору облететь. И налёт был не простой, особенно во время африканской командировки, где «настамнебыло»… Вот и добарахлился до приступа, да так, что не понимаю, где очутился: и не дом, и не больница – не разбери-пойми!

Надо всё-таки поглядеть, где это я очутился. Осторожно – вдруг опять сердечко сбойнёт – сажусь на кровати, свесив ноги. Слава труду, никаких неприятных ощущений в организме. Осматриваюсь. Помещение небольшое, около одиннадцати квадратных метров. Изголовье узкой кровати придвинуто к торцевой стенке с окном, из которого видны крыши домов и небо, затянутое облаками, в которых прячется неяркое солнышко. В противоположной стене – старомодная филёнчатая дверь с основательной латунной ручкой с замочной скважиной, из которой торчит ключ с подвешенной деревянной «грушей», выкрашенная в красно-коричневый колер. Ещё из мебели в помещении – грубый стул с обитыми потёртым коленкором спинкой и сиденьем, зафиксированный в открытом положении пристенный откидной столик, на котором красуется «натюрморт» из эмалированной миски с ложкой, такой же кружки рядом с алюминиевой флягой, и небольшого свёртка из рыхлой даже на вид серо-коричневатой бумаги. Помню, в советские времена из такой в продмагах скручивали кульки для расфасовки развесных продуктов – круп, макарон, сахара и разно-прочих баранок с пряниками. Сто лет похожей упаковки не встречал: теперь всё больше полиэтиленовые пакеты и прочий пластик. Самый крупный предмет интерьера – двустворчатый шкаф типа «шифоньер обыкновенный, неполированный». Ручки явно отломаны уже давно, но из замочной скважинки тоже торчит ключик.

Приготовился встать, чтобы осмотреть всё поближе, глянул на свои колени – и замер. Ёжики кучерявые, да это не мои ноги! И руки, блин-компот, не мои! После выхода на пенсию я, увы, подзапустил организм и несколько «раздобрел» вширь. Но сейчас у меня конечности не располневшего старика, а мускулистого молодого мужчины в хорошей физической форме, одетого в белую футболку и чёрные сатиновые трусы вроде тех, которые выдавали в Советской Армии – удобная, к слову, штука, но, увы, недолговечная из-за постоянных стирок вручную хозяйственным мылом.

Подхватившись, кидаюсь к окну в попытке рассмотреть собственное отражение. Видно плохо, но можно понять, что вместо усатого деда в стекле видно лицо чисто выбритого парня около двадцати пяти лет с короткой стрижкой.

М-да, «прилетели, «мягко» сели, высылайте запчастя»[1]… И что теперь делать? На всякий случай пощупал пульс на шее: говорят, во сне и бреду он не ощущается. Куда там! Пульсирует распрекрасно. В голове всплыло читанное когда-то давно у Марка Твена: «Вам, конечно, известно о переселении душ?». Никогда не верил во все эти реинкарнации, рай или ад, а слова «бог, боже» произносил совершенно не задумываясь, по сложившейся привычке. Ну, верят люди, что есть такие: бог Перун, бог Аллах, бог Иегова или бог Шива – ну и пусть себе верят, только не пытаются насаждать свою веру огнём и мечом или госпропагандой. А я – как тогда думалось – проживу жизнь правильно, а после – закопают да будут вспоминать иногда дети с внуками. Вот только из троих детей теперь только дочка осталась, да и та живёт и служит вместе с мужем аж в камчатском Елизово, да подрастают внучки. У них уже другая фамилия. Оборвался род Бехтеевых[2], а ведь с пятнадцатого века служили мы России. Э-эх!..

Так, хватит мерехлюндий. Что случилось – того уже не исправить. Подтянись, майор запаса! Будем посмотреть, что можно сделать.

Заправил лежбище, на котором очнулся – ну, хоть посмотреть приятно стало.

Подошёл к шифоньеру – не ходить же в нижнем белье! Тем более, что в комнате прохладно: на улице явно не май месяц, а чугунная батарея на ощупь – еле фурычит. Открыв, вынул висящие на «плечиках» два комплекта одежды, отметив стоящий внизу чем-то туго набитый ранец, положил на кровать. Ну-ка, что у нас тут есть поприличнее?

На первой вешалке оказалось непонятное демисезонное полупальто – двубортное и перекрашенное в грязно-чёрный колер. Правда, изнутри заметно, что первоначально оно было оливково-серым. Под полупальто оказался военный китель цвета хаки со стоячим воротником, четырьмя здоровенными накладными карманами и тремя нашивками на рукаве: красный круг в белом, с красной же окантовкой, ниже – оливково-коричневая «птичка» уголком вверх и пара скрещенных молоточков под ней. Красота, хотя и старомодная. Как там в советском кинофильме с Янковским[3] было сказано? «Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Безобразие! Война у порога, а мы не готовы!».

Под кителем, как и ожидалось, обнаружились суженные книзу брюки-бриджи того же стиля «ретро-милитари», в которые я сразу же с радостью облачился, благо похожие – только синие, «че-ша»[4], мы носили в бытность курсантами, да и потом «бриджи в сапоги» входили в комплект офицерской полевой формы довольно долго. Правда, здесь я что-то сапог не заметил[5] – но, вероятно, просто плохо смотрел. Оглядев внимательнее китель перед тем, как надеть и его, обнаружил изнутри нанесённое чёрной типографской краской клеймо: «U.S. ARMY». Это что получается, я теперь американский агрессор и многолетний вероятный противник? Ну-ка…

- My name is Johnny[6]…

Вроде бы нормально звучит. Блин, а вдруг по-человечески разучился?

- Здравствуй, Вася, я сбылася. Мечта идиота.

Нет, слава труду, по-русски разговариваю без проблем. Может, и португальский не забыл со времён африканской командировки?

- Quanto custam as laranjas[7]?

Тоже помню, однако. Хотя словарный запас português[8] у меня весьма ограниченный: ровно для того, чтобы прицениться-поторговаться на рынке или командно-матерно мотивировать «военных» негров. Ну не учили у нас в школе португальский, всё больше по-немецки «шпрехать» дрессировали. Кстати о «шпрехать»…

- Gleiche Ziele führen uns zusammen,

Reiche Ernte gibt uns freue Sat.

Klingt der Ruf weit-weit über die Ströme:

«Reich die Hand, mein Bruder Kamerad!»

Druschba, Freundschaft!

Druschba, Freundschaft!

Mit seinem Wissen und Gefühl

Zum fest gefühlten Bruderband

Wir singen Druschba, Freundschaft![9]

Красота! Я тут полиглот, оказывается! Лишний язык – он не лишний, никогда не знаешь, когда пригодится.

Накинул, не застёгивая, китель – сразу стало комфортнее.

Вторые «плечики» заняты недорогой – диагоналевая хб-ткань, без подкладки костюмной парой светло-стального цвета, двумя рубашками – обе надеваются через голову, прикрытые тканевой «планкой» пуговицы спускаются до середины груди и галстуками: чёрным и тёмно-серым. Хорошо, что узлы на них уже завязаны и получившиеся петли достаточно свободны: всегда ненавидел эти «удавки», только при повседневной и парадной форме носил армейские, на резиночках.

Во внутреннем кармане пиджака обнаружил большой бумажник из вытертой до частичной потери окраски толстой кожи. В таком старые имперские банкноты, не складывая, хранить можно, не то, что «путинские фантики». А вещица-то антикварная! В центре выдавлен явно дворянский герб: на щите в левой половине перекрещенные ключ и какой-то карамультук – не то мушкет, не то фузея, наложенные на расположенную диагонально схематическую крепостную стену, в правой – высокое дерево с пышной кроной. Дуб, наверное... Над щитом – рыцарский шлем с короной с обвивающими щит не то перьями, не то особо вычурными листьями какого-то экзотического растения[10].

Внутри – два отделения и маленький кармашек, прикрытый клапаном. В левом отделении – что-то плотное, в правом – помягче. Так, что тут у нас?

Ага, деньги, как и ожидалось, американские. На четырёх, в овальном медальоне, профиль улыбчивого джентльмена, подпись «Hamilton». Что-то не припомню я у янки такого президента, но мало ли... Номинал – десятка. Остальные купюры осчастливила ярко выраженная семитская внешность Аврама Линкольна – это, значит, пятидолларовики – и лик основателя США Джорджа Вашингтона – человека и столицы. Впрочем, у нас тоже Петербург в честь императора назвали и ничего, существует как-то, хоть и построен в откровенно говённой местности. Спасибо советской медицине, почти победившей туберкулёз – а то при Империи эта главная болезнь столичных жителей столько народу в гроб вогнала – не сосчитать! Ладно, посчитаем. Так, имеется в наличии шестьдесят восемь долларов и выуженные из кармашка три цента «однушками». Удивили отчеканенные на фоне какой-то веточки – ну не разбираюсь я в символах геральдики! – вставленные в связку розог ликторские топорики. Такие фасции, если кто не знает, – отличительный знак фашистской партии Муссолини, это гитлеровцы используют свастику в круге. Я явно в Америке, так почему здесь на деньгах фашистские символы?[11]

Из левого отделения бумажника извлекаю два свёртка из медицинской клеёнки. Разворачиваю тот, что подлиннее – и на секунду замираю. Передо мной – две пары погон: большие, с просветом и двумя звёздочками и эмблемой в виде двуглавого орла, сжимающего в когтях перекрещенные пропеллер и меч, и маленькие, чёрные, с жёлтой окантовкой и жёлтой же шифровкой, нанесённой по трафарету: «О.Б.». Тут же, под погонами, ещё один свёрточек, с бумагами. О, интересное дело: парень, в мозг которого как-то реинкарнировалось моё сознание, действительно дворянин – вот сложенная в несколько раз дворянская грамота. Русановы, значит, Орловская провинция Киевской губернии… Знакомая фамилия, помню, полярник такой был, погиб незадолго до Первой Мировой[12]. Имя-отчество не помню, возможно, даже и близкий родственник «нынешнему мне». Впрочем, судя по тому, что я в США, та война давно закончилась, как и революция. А я, соответственно, белоэмигрант. Никогда эмигрантам не завидовал, хоть и слышал не раз, что живут они богаче, чем в Союзе и ЭрЭф. Я из «заграниц» бывал только в Африке по службе да в Немеччине туристом. Ни там, ни там не понравилось: в Отечестве мне как-то покомфортней.

Да, верно, белые эмигранты владельцы погон: из документов следует: подпоручик Русанов Аркадий Пантелеевич, награждённый за Первую мировую войну орденом Святой Анны IV степени[13], согласно последним записям, служил лётчиком-наблюдателем в Третьем авиаотряде колчаковской армии, потом долго лечился по госпиталям, а уже в двадцать втором году воевал в пулемётном дивизионе Земской Рати, отступал до Владивостока, откуда и эмигрировал вместе с младшим братом, кадетом Орловского имени Бахтина корпуса Денисом, служившим в тех же подразделениях вольноопределяющимся. Судя по дате рождения, Денису во время бегства из России только-только исполнилось семнадцать. А судя по фотографии – это был «нынешний я»… Последним в этой пачке оказался небольшой фотоснимок на паспарту, завёрнутый в грамоту на право владения поместьем. Со снимка весело улыбались офицер в белом кителе и фуражке, с лицом, почти наполовину скрытым усищами и бакенбардами и полная некрасивая женщина в украшенном кружевом строгом платье. Наверное, родители Дениса и Аркадия, иначе зачем бы он хранил карточку.

Второй клеёнчатый свёрток оказался гораздо мягче, да и поменьше размером. Как и предполагалось, в нём Денис Русанов хранил более актуальные, американские бумаги. Синий лист с фотокарточкой и печатями оказался новеньким паспортом гражданина Dennis Rusanov 1908 года рождения, натурализованного в результате службы в Армии Соединённых Штатов. Да, доводилось слышать, что получить американское гражданство не так-то просто. Выходит, и раньше с этим были заморочки. Вот солдатская книжка: Rusanov, privatefirst class[14], отслужил три года по контракту, специальность – «механик». Separate… Это как? Отделён, отсепарирован? А, вот: medical indicators. По состоянию здоровья, по-нашему. US Army Reserve, в запасе, значит – якщо завтра війна, так могут и призвать[15], оно и понятно. И в паспорте, и в «военнике» год одинаковый, 1936. До Второй мировой остаётся два с хвостиком, до вступления в неё США – немногим больше: Пёрл-Харбор у них случился, если не путаю, в декабре сорок первого. Так что не могут не призвать.

Ладно, что у нас тут ещё? Ага, профсоюзная карточка. «Союз автостроителей». Ещё одна, тоже «строители», только авиационные. Выданы, соответственно, в тридцатом и тридцать втором, обе просрочены. А вот это уже интересно! Диплом об окончании частной школы пилотажа, город Ньюарк округа Эссекс. Даже новее паспорта, печать слегка пахнет мастикой. Двадцать пять часов налёта? Неплохо для начала. И понятно, почему у меня в бумажнике так немного денег: раз школа частная, то и платить пришлось из своего кармана. Вот несколько квитанций: из прачечной – на постельное бельё, из ссудной кассы – гм, должок приличный, двести долларов отдавать придётся, с почты… А нет, почтовая надорвана: это не Денис получал, это он кому-то отправлял заказную бандероль. Ну да, тот же город Ньюарк, в адресе получателя – нотариальное бюро… Разберёмся. Но сперва надобно перекусить, а то желудок-то уже напоминает.

В свёртке на столе обнаружился кусок желтовато-серого хлеба граммов на двести, коробка овсяных хлопьев и стеклянная бутылка молока. Не богато, но калорийно: Русанов явно старался экономить на разносолах, но не голодать. Соорудив холодную эрзац-похлёбку и пригасив голод, вернулся к осмотру доставшегося «наследства». В ранце, также проштемпелёванном «U.S. ARMY», обнаружились три книги, причём одна из них – наставление по обслуживанию и ремонту авиационного двигателя Пратт & Уитни R-1340, драповую кепку, кожаный лётный шлем с маской на меховой подкладке и очками-«консервами», пара перчаток с крагами-раструбами и два револьвера в кобурах: здоровенный Смит-Вессон, изготовленный, судя по клейму, в 1896 году на Императорском Тульском оружейном заводе[16] и того же производства офицерский Наган, только 1912-го. Причём к нагану имелось всего три патрона, вставленных в барабан, зато фирменных .44 S&W Russian, произведённых в прошлом году, я насчитал целых восемь коробок! Восемь по дюжине. Почти сотня штук! Этого ж на небольшое сражение хватит! Хотя вряд ли: порох в них дымный, оружие периодически придётся чистить, а то заклинит. Кстати, маслёнка, ёршики и прочие принадлежности для чистки обнаружились тут же, в жестяной коробке из-под персикового мармелада.

Ну что ж, с «наследством» разобрались. Пора разведать, что вокруг творится.

Аккуратно собрав доставшееся мне имущество в исходное состояние, я переоделся в костюм и полупальто, чтоб не распугивать прохожих одеждой «милитари-стиля», обул стоящие у двери тяжелые ботинки, и, натянув кепку, вышел в длинный и узкий коридор. Сперва немного «заблудился»: в том конце коридора, куда направился первоначально, оказался туалет общего пользования – довольно чистый и с умывальной комнаткой аж на четыре раковины с бронзовыми кранами для холодной воды. Пришлось возвращаться, отметив, что теперь ясно, где буду мыть посуду. А то закиснет, а антсанитарию разводить – себе же хуже.

Как оказалось, обитаю я на четвёртом этаже здания постройки середины прошлого столетия. И размещается тут ни много ни мало – пансион для не слишком богатой, а потому и не требовательной к комфорту публики.

В холле пансиона сидящий на ресепшне служитель, которому я протянул ключ от комнаты, увидев выжженный на деревянной «груше» номер, задержал меня:

- Один момент, мистер Русанов! Вам пришла телеграмма. Распишитесь, пожалуйста, за получение…

[1] Цитата из широко известной в авиации довоенной частушки о уровне обучения некоторых «сталинских соколов»: "Прилетели, мягко сели, высылайте запчастя: фюзеляж и плоскостя, винт, мотор, два колеса, баки, шасси и троса."

[2] Все имена и фамилии, кроме исторических личностей, выбраны произвольно, совпадения – случайны.

[3] «Тот самый Мюнхгаузен».

[4] «ЧШ» с армейско-интендантского переводится как «чистая шерсть». До введения обмундирования образца 1968 года любой комендантский патруль по их наличию мог издалека опознать курсанта.

[5] …И заметить не мог в принципе. Поскольку – к разочарованию наших «либеральных» американофилов, с 1917 по 1942 год солдаты армии США (за исключением парашютистов и некоторой части кавалерии – носили ботинки с обмотками – почти такие же, как в Красной Армии. Собственно, обмотки англосаксы и придумали…

[6] «Моё имя Джонни» (англ.)

[7] «Сколько стоят ананасы?» (португал.)

[8] Португальский язык.

[9] Цитата из песни «Дружба - Freundschaft!»

[10] Вообще-то это называется «намёт», но наш герой очень слабо разбирается в терминологии, принятой в геральдике.

[11] Не стоит сразу обвинять ФРС США, выпускавшую эти деньги в приверженности к фашизму (хотя ультраправые идеи там в те годы были очень сильны). На эмблеме сегодняшней Федеральной службы исполнения наказаний России, например, тоже есть такая фасция, хотя законом и запрещено изображение и публичное демонстрирование фашистской и визуально сходной с ней символики. Но вы же не думаете, что публично демонстрируют её на своей форме сотрудники ФСИН – фашисты? Или?..

[12] Русанов Владимир Александрович, 1875 — 1913. Не только полярник, но и революционер-подпольщик, как это ни удивительно.

[13] Знак этого ордена прикреплялся к холодному оружию офицера. Более высокой награды (за исключением крайне редкого ордена Святого Георгия IV степени за особо выдающееся проявление героизма) офицер в этом чине в принципе получить не мог. Как говорится, «кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево»

[14] Рядовой первого класса. Что-то вроде гибрида ефрейтора и младшего сержанта в нашей армии

[15] На самом деле после Первой мировой войны обязательный призыв в США был отменён и возобновлён только в 1942 году. Денис Русанов пошёл служить по контракту добровольно – отчасти как раз из-за той самой натурализации (так и сейчас поступают многие мигранты, надеющиеся получить гражданство США), отчасти – чтобы иметь кров, одежду и пропитание в условиях продолжающейся Великой Депрессии и тотальной безработицы.

[16] Такое «лицензионное производство» существовало также и в Германии – под русский заказ. К сожалению, из трёх стран-производителей в России производились наихудшие по качеству револьверы. Тем не менее – оружие весьма солидное, попасть в цель не просто – из-за веса, но уж если попадут – враг не обрадуется.

Глава 2

II

США, Ньюарк, Нью-Йорк, 4 декабря 1936 г.

«М-р Русанов. Ваше резюме рассмотрено. Вам необходимо прибыть на окончательное собеседование по поводу найма на работу с пилотским свидетельством…» Ага, адрес нотариальной конторы совпадает с тем, который у меня на квитанции. Дата – четвёртое декабря, среда, ожидают ровно в пятнадцать нуль-нуль.

- Мистер … Ковиньски – нахожу взглядом табличку с фамилией дежурного администратора на стойке. – Подскажите, какое сегодня число?

- Четвёртое, мистер Русанов.

М-да, «вовремя» здесь депеши доставляют. Хотя, вероятно, это зависит от статуса. Жил бы я в номере «люкс» богатого отеля – принесли бы в момент получения, да ещё бы и подали на серебряном блюде. Америка: сколько ты «стоишь» в «вечнозелёных президентах», так к тебе и относятся…

- А как отсюда добраться до Фултон-стрит в Нью-Йорке?

Служитель слегка удивлённо смотрит как на неведому зверушку, но всё же отвечает вежливо:

- Дойдёте до Тридцать восьмой улицы, там сядете на Ди-бас[1], в нём уже кондуктор подскажет, как пройти к метрополитену.

- Благодарю, мистер Ковиньски. – Кладу на стойку все три цента с фасциями, которые мгновенно исчезают в кармане администратора. Немного, конечно, но Ковиньски особо не перетрудился, подсказывая, да и три цента – суть три процента от целого доллара, так, понемногу, и наберётся. Мы с ним не Рокфеллеры, чтобы тремя процентами брезговать, иначе он бы не работал здесь, а я бы не проживал…

Я не особо интересовался историей Соединённых Штатов, разве что смотрел вестерны и фильмы об авиации и американской Гражданской войне, сочувствуя при этом конфедератам: всю сознательную жизнь для меня янки были потенциальным (да и реальным, взять тот же Вьетнам или Корею) военным противником. Поэтому американский город середины тридцатых показался довольно необычным. Да, много рекламы на стенах домов – но всё-таки меньше, чем в Российской Федерации будущего. Абсолютное большинство прохожих-мужчин – в пиджаках, если не считать редких военных и полисменов в многоугольных фуражках с кокардами да работяг в спецовках, «слабый пол» – поголовно в платьях под пальто – не увидал ни одной пары брюк, да и женских сапожек тоже не заметил, несмотря на довольно холодную погоду. И поголовно все – от кучкующихся у витрины оружейного магазинчика мальчишек до катящей плетёную из прутьев коляску с малышом молодой мамаши – с покрытыми головами. Единственное замеченное исключение – пожилой негр (их тут ещё не принято обзывать «афроамериканцами»), что-то униженно поясняющий полицейскому. Да и у чернокожего кепка наличествовала, просто он нервно теребил её в руках. Машины ожидаемо старомодно-угловатые, поблёскивающие хромированными деталями – их много, но не чрезмерно. Удивительно, но попадаются на глаза и гужевые повозки – как запряжённые парами фаэтоны, так и длинные ломовые телеги, перевозящие доски и разносортную мебель – вероятно, чья-то семья переезжает с квартиры на квартиру.

Поездка в Ди-басе оказалась довольно долгой, да и не дешёвой: платить здесь пришлось за расстояние поездки, так что в итоге пришлось отдать чахлому кондуктору три доллара и шестьдесят два цента – даже стало неудобно при воспоминании о мизерной сумме чаевых гостиничному администратору. Но я пока не сравнялся доходами с Рокфеллером, и неизвестно, как, когда и сколько удастся заработать, так что доставшиеся в наследство от Дениса Русанова доллары следует экономить. К слову об автобусе. Оказывается, советская пресса до-перестроечных времён не врала – по крайней мере о расовой сегрегации в США. Действительно, задняя часть салона была отделена окрашенной в весёленький жёлтый колер сеткой Рабица[2] с укреплённой табличкой «Only Black and Color[3]» и скамьи там располагались непривычно, параллельно движению, словно в кузове армейского грузовика.

До Нью-Йорка мы добрались быстро, но вот в Бруклин ехать пришлось с пересадками больше трёх часов. Поэтому, когда я вышел, наконец, со станции надземной железной дороги «Лафайет-авеню» на тротуар Фултон-стрит, висящие на столбе, подобно дорожному знаку, часы[4] показывали без двадцати три.

К счастью, нотариальное агентство «Симпс & Кеннет» искать долго не пришлось: оно занимало офис, явно переоборудованный из квартиры на втором этаже одного из доходных домов. В помещении имелось четыре письменных стола, на одном из которых стояла пишущая машинка, но из сотрудников присутствовал только один лоер, представившийся, как Иеремия Кеннет. Прочтя протянутую мной телеграмму-приглашение, он, широко улыбаясь, попросил присесть на довольно потёртый, но ещё крепкий стул.

- Итак, мистер Русанов, Вы ищете работу частного пилота и готовы и на выезд из Соединённых Штатов, и на связанный с работой риск здоровью и жизни. Сейчас мы набираем лётчиков по поручению нашего контрагента для испанских лоялистов.

- Простите, мистер Кеннет, для кого? Я не совсем понял?

- Для Воздушных сил, подчиняющихся пока действующему правительству Испанской Республики. Возможно, Вы не знаете, но там у них в Европе сейчас война и повстанцы, похоже, со дня на день захватят Мадрид. Вот лоялисты и набирают авиационных специалистов откуда только могут.

«Ага, это он о фашистском мятеже. Конечно, я знаю о нём. «Проба сил» перед Второй мировой, и наши добровольцы там неплохо отметились!».

- Да, мистер Кеннет, я слышал об этом. Хотя вернее говорить «мятежники[5]». Уверен, что в ближайшее время Мадрид они не возьмут и война будет долгой.

- Не думаю, мистер Русанов. Но даже если и так – тем лучше для нашего бизнеса. Мы рассмотрели Ваше резюме и решили, что вы, возможно, подходите для этой работы, но хотелось бы уточнить пару вопросов. Вопрос первый: здесь сказано, что Вы окончили школу пилотажа в Ньюарке. Позвольте взглянуть на подтверждающий документ.

Ожидаемая просьба. Протягиваю диплом.

- Всего двадцать пять часов в воздухе? Это немного…

- Мистер Кеннет, во время войны в России я служил в авиации. Конечно, это было давно и самолёты в то время были примитивнее, нежели сейчас, но всё-таки это были самолёты. – Выкладываю перед лойером ещё один документ. Я-то разумом понимаю, что вольнонаёмного юношу Дениса Русанова вряд ли кто-то допускал к управлению аэропланом, скорее, он нёс караульную службу с винтовкой на ремне, в самом лучшем случае – помогал авиамеханику. Но ведь ни слова лжи я не произнёс: да, служба проходила в авиации и да, там были боевые самолёты. А с учётом моего лётного опыта из прежней жизни – и в ВВС, и в ДОСААФ, где я стал не только инструктором, но и заслужил звание мастера спорта по самолётному спорту – уверен, что сейчас, в тридцатые годы двадцатого столетия мало найдётся пилотов, сравнившихся в налёте со мной. Если вообще найдутся. Но рассказывать первому встречному законнику, да и кому-то вообще о «переселении душ» – затея глупая и рискованная. Ладно, если не поверят и сдадут в местный бедлам. А вдруг – поверят? «Петь соловьём» на допросах в ФБР или в «безпеке» какой-нибудь американской корпорации, выдавая всё, что помню и забыл? Уверен – допрашивать они умеют. Так что болтать опасно, не зря говорят: «молчание – золото».

- Здесь написано, что Вам тогда было всего шестнадцать лет. Как это возможно?

- Мистер Кеннет, гражданская война в любом государстве сильно отличается от обычных войн между разными странами. В том числе тем, что зачастую в ней участвуют и совсем юные солдаты-добровольцы и даже женщины. Достаточно вспомнить войну с Конфедерацией, когда за дело Юга воевали даже четырнадцатилетние подростки. Да и сейчас, в Испании, как я слышал, против мятежников воюют, в том числе, и женские подразделения. Поэтому не удивляйтесь: в России было также. Я-то был обычным солдатом, а вот у большевиков, например, некий Аркадий Гайдар командовал полком в шестнадцать лет[6] – сейчас он, кстати, стал отличным писателем и даже награждён орденом[7].

- Вот как… Будем учитывать. Итак, предстоящая работа вам знакома: управлять самолётом нанимающей стороны, уничтожать самолёты противника. Лоялисты предлагают пилотам оклад в полторы тысячи долларов в месяц, с выплатой аванса пятьсот долларов. В стране пребывания оплата будет производится в местной валюте. Как бишь она… – Иеремия Кеннет заглянул в бумаги. – Да, в испанских песетах. Либо, по дополнительной договорённости, перечисляться на специально открытый банковский счёт. Дополнительно пилотам положена выплата премиальных – по одной тысяче долларов за каждый вражеский самолёт. Само собой разумеется, что с этих доходов потребуется уплачивать налоги в Америке.

- А что с жилищем и питанием? За счёт нанимателя?

- И то и другое – по нормативам, установленным в испанских Воздушных силах. Если захочется каких-то особенных деликатесов или номер «люкс» в отеле – придётся раскошелиться.

- Меня устраивает. А как добираться до места работы? Испания – за океаном, думаю, переезд стоит дорого.

- Отправка волонтёров – за счёт нанимателя. С Восемьдесят восьмого пирса Нью-Йорка во Францию в понедельник отправляется лайнер «Нормандия», прибудете через четыре дня. Вся группа пилотов поплывёт на нём в каютах второго класса. А из Франции до Испании совсем близко, к субботе окажетесь на месте.

- И что, много человек туда едет?

- Не слишком, мистер Русанов. Вы будете седьмым[8]…

[1] То есть автобус маршрута «D».

[2] Наш герой привычно именует её так, хотя в США, где тогда плевать хотели на авторство, если изобретение запатентовано не у них, имя изобретшего её инженера-строителя Карла Рабица практически не известно, а изделие именуется «chain-link fencing», то есть «ограждение связанной цепью».

[3] «Только чёрные и цветные». Автор лично видел такое в музее в бытность в Штатах. Сейчас в США таких «разделённых» автобусов на улицах не встретить, однако есть опасения, что если ситуация с псевдотолерантностью будет усугубляться, уже белых американцев начнут ущемлять и загонять в гетто. И если они такое позволят совершить над собой – их не будет жаль. Трусов и слабаков нигде не уважают.

[4] Такие часы для удобства горожан – даже в США в те времена наручные и карманные часы были предметами недешёвыми и статусными, соответственно, имелись далеко не у всех – устанавливались в 1920-1930-е году, но в 1970-х практически повсеместно демонтированы «в связи с реконструкцией улиц».

[5] В английском языке слово «повстанцы» - rebels – носит скорее, позитивный контекст, а «мятежники» - insurrectionists – негативный. Герой не видит ничего позитивного в испанском фашизме, поэтому и поправляет собеседника.

[6] На самом деле – в 17, в 16 – только ротой. Но мнение о шестнадцатилетнем комполка в советском обществе бытовало крепко.

[7] Герой ошибается: орденом «Знак почёта» А.П. Гайдара наградили в январе 1939 г.

[8] В реальности тем рейсом из США отправились 6 лётчиков. Но у нас же – альтернативная история…

Глава 3

III

Борт океанского лайнера «Нормандия», рейс Нью-Йорк – Гавр, 8 декабря 1936 г.

- Кр-р-рак!

Деревянный бортик койки в каюте не выдержал массы своего пассажира, помноженной на скорость его падения.

- Не умеешь пить, Фредди, так не пей! А если выпил – не приставай к людям!

Конечно, пихать будущего командира в грудь нехорошо: и нарушение субординации, хотя мы ещё не зачислены в списки подразделения, да и вообще не добрались пока до Испании. Да и в целом Фредерик А. Лорд старше Дениса Русанова, в чьём теле оказалось моё сознание, на девять лет, а поднимать руку на старших без причины я никогда не любил. Но теперь пришлось. А куда деваться, если в башке допившегося до полного свинства типуса что-то перещёлкнуло и он, вспомнив о моём русском происхождении, припёрся из бара высказывать свои претензии ко всему русскому народу? Лорд – фамилия такая, к британской, да и любой другой аристократии мужик отношения и близко не имеет – за свои тридцать девять лет успел поучаствовать в трёх войнах[1], в том числе и в оккупации англо-американцами Русского Севера в девятнадцатом году, за что получил наградную планку[2] к своему Кресту за выдающиеся полёты. Ну вот и отлетел с моей помощью на противоположную койку. Ибо не надо барагозить в пьяном виде, обфакивать словесно весь народ и мою маму, и мешать коллеге по опасной авиационной профессии изучать иностранный язык.

Нет, я понимаю: вчера мы всемером в корабельном баре «Нормандии» отмечали знакомство – впрочем, некоторые из пилотов уже друг друга знали, поскольку в Америке лётчики пока что входят в относительно немногочисленную «касту» – и получение авансовых чеков от нанимателей. Пятьсот долларов США в середине тридцатых годов – неплохие деньги, везут нас на роскошном лайнере, недавнем обладателе «Голубой ленты» за рекорд скоростного пересечения Атлантики за счёт Испанской Республики, пусть и во втором классе, по двое в каюте. Парни все крепкие, как говаривал гере Карлсон – тоже известный летун – «в полном расцвете сил», не обременённые надзором супруг и тёщ, у кого они имеются, – так почему бы и не посидеть своей компанией? Но во всём нужна мера. У меня же вчера хватило силы воли прекратить после пятого «дринка» и вернуться в каюту? Хватило. А у этих субчиков всё переросло в безобразное бухалово. Было бы понятно, если бы в Соединённых Штатах ещё действовал «Сухой закон» и парни «отрывались», оказавшись на «Нормандии» – согласно международному праву лайнер является территорией Франции, а французы – известные выпивохи. Но нет, Двадцать первая поправка в Конституцию США отменена Рузвельтом ещё в тридцать третьем. А эти пьют вторые сутки – а до сих пор до «белочки» не ужрались.

Впрочем, Фредерик Айвз, безуспешно покопошившись в попытках подняться со своего лежбища, уже отключился и дрыхнет, свернувшись калачиком. Ладно, раз на боку, значит, рвотными массами захлебнуться не должен, если вдруг примется блевать.

В первом классе лайнера к услугам пассажиров есть и стюарды, и горничные (те, в основном, для дам), и официанты, готовые доставить заказанный обед из ресторана, и музыканты и даже киномеханик – для «богатеньких буратин» имеется кинозал, впрочем, нас, «второклассников» в него не пускают. Но и путешествующих вторым классом осчастливили: в торце палубного коридора рядом с трапом ошивается гарсон – в Америке его бы назвали просто «бой[3]» – смуглый паренёк лет семнадцати на вид. Его задача – поддерживать порядок в секторе и выполнять мелкие поручения. Выйдя из каюты, подзываю гарсона и «озадачиваю» проверкой состояния мистера Лорда каждые полчаса и уборкой с проветриванием, если организм геройского авиатора не удержит в себе выпитое и съеденное. Авансировал парня долларом за предстоящую грязную работу и пообещал, что ещё столько же тот получит с измученного алкоголем клиента. Сам же прихватил книгу и отправился наружу: почитать и подышать свежим океанским воздухом.

Ни я, ни прежний Денис Русанов испанского языка не знали. Допускаю, что Дениса в Орловском кадетском корпусе учили французскому – всё-таки и тот и другой относятся к романской языковой группе, но от реципиента мне достались только мышечная память и условные рефлексы. То есть на американской версии английского я разговариваю лучше, чем в своём прежнем теле, хотя и с акцентом, а «руки помнят», как разбирать-собирать раритетный Смит-Вессон, который «прежний я» видел только по телевизору или на мониторе компьютера. А вот французская речь остаётся недоступной, как и образы людей, с которыми Денис встречался до «слияния» с моим разумом. Возможно, со временем ситуация изменится, но пока дело обстоит именно так. В бытность в Африке я нахватался «по верхам» португальской «мовы», но всё на уровне «моя-твоя не понимай, твоя стоять, моя стреляй». Там, в нашем «авиагородке» мы жили компактно и общались, естественно, по-русски. А для общения с местным населением – как штатским, так и опогоненным, – у нас имелись какие-никакие, а переводчики. Поэтому я и решил освоить хотя бы азы испанского: понятно, что долгая жизнь среди донов и доний, или, в нынешние времена, компаньерос и компаньерит, должна в этом помочь, но всё-таки неудобно появляться в Испании совсем уж чуркой дубовой. Вот и рыскал я накануне отправления «Нормандии» в поисках хоть какого-то англо-испанского разговорника (об русско-испанском в США можно и не мечтать). Но единственная книга, которую удалось обнаружить – адаптированная для школьников компиляция рассказов о Дон Кихоте, где от романа Сервантеса остался только сюжет. В тонкой книжке с картинками текст напечатан в два столбика: в левом – по-английски, в правом, соответственно, на испанском. В отличие от «академического» советского двухтомника с уймой поясняющих сносок, имеющегося в моей домашней библиотеке в будущем, новое приобретение я планировал освоить за те четверо суток, за которые океанский лайнер должен был пересечь Атлантику.

Поскольку читать в одной каюте с бухим в зюзю янкерсом некомфортно, я обосновался с книгой в шезлонге на палубе второго класса, не обращая на свежие порывы ветра, и погрузился в освоение двуязычных приключений ламанчского идальго.

И вот когда Санчо Пансу, наконец, сделали «губернатором острова», слух резануло звонкое:

- Допоможіть!

И тут же:

- Help!

Внимание переключилось мгновенно – пилот с замедленной реакцией не пилот, а потенциальная жертва авиапроисшествия. По-над палубным настилом в мою сторону летело что-то жёлтое, одновременно и круглое, и лохматое. Мгновение – и я распознал дамскую шляпку с полями и лентами.

Рывок! – И я вываливаюсь из кресла-шезлонга, по-вратарски вскидывая руки в стремлении поймать вместо мяча головной убор. Удивительно, но мне это удалось: буквально в последнюю секунду я прихлопнул ладонью проносимую ветром мимо шляпку прямо к палубе.

Как дурак, я полулежал, опираясь правым предплечьем о ребристый металл, а левой рукой придерживая дамский аксессуар, и с глупой улыбкой смотрел на подбегающую стройную брюнетку с выбивающимися из причёски прядками волос и спешащего за ней хромающего усача абсолютно славянской внешности, опирающегося на толстую металлическую трость…

- Мисс, это, кажется, ваша вещь?..

[1] Всего в реальной истории Ф.А. Лорд участвовал в пяти войнах: Первой мировой, Гражданской войне в России, Гражданской войне в Мексике, Гражданской войне в Испании и Второй мировой войне. А убит был в мирном 1967 году при уличном ограблении. Такая вот ирония судьбы…

[2] При вторичном награждении вместо нового ордена вручалась наградная планка с изображением орла, которая крепилась на орденской ленте в бело-фиолетовую полоску. Кроме того, за участие в оккупации Русского Севера белогвардейцы наградили его орденом св. Станислава, который Ф.А. Лорд не носил.

[3] И «garson» и «boy» по-русски – «мальчик»

Глава 4

IV

Французская республика, Гавр, 11 декабря 1936 г.

…Мэри. Мари. Марийка…

Красавица, как большинство девушек из перекрёстных браков славян с западноевропейцами. Да и умницей себя показала во время морского перехода.

Вот только одна беда: пятнадцать лет дивчине стукнуло, хотя и выглядит постарше. А значит, товарищ майор Бехтеев, он же кадет Русанов, отставить гормоны! Ничего пока тебе не светит. Вот годика через три… Тогда нынешнему моему организму стукнет тридцать один – это я только выгляжу на двадцать пять лет, а так уже двадцать восемь. По нынешним понятиям – вполне «женибельный» возраст для мужчины. Это будет сороковой год. Как раз немцы оккупируют половину Франции, а вторая половина превратится в гитлеровскую дрессированную сучку. Впрочем, спустя некоторое время, боши оккупируют и остальное. М-да… До того сорокового ещё умудриться дожить надо, что для военного лётчика дело далеко не гарантированное. А всё ж таки девушка хороша!

С Марией и её отцом, Степаном Пивторачоботка, сдружились быстро. Не удивительно: люди тянутся к тому, кто среди чужаков вдруг оказывается своим – хотя бы по языку. Я же владею не только классическим русским, но и тем суржиком, на котором «хохол мариупольский», как гордо именует себя Степан, балакает с самого детства. Супруга моя покойная родом с запада Ростовской области, а туда ещё в девятнадцатом веке переселяли крепостных крестьян со Слобожанщины в немалых количествах, а после отмены крепостного права и вынужденно-добровольно, чтобы прокормиться[1], понаехало иногородних столько, что традиционно обитавших там казаков стала половина населения. Конечно, казарла[2] имела льготы за свою воинскую службу – но людская смесь получилась убойной. Вот и я, бывая в тех местах у родни, научился неплохо изъясняться.

Судьба у третьего сына сельского дьякона оказалась интересной, но очень уж беспокойной. Ещё подростком из юношеской фронды Степан начитался всякого запрещённого и с той поры мнил себя идейным анархистом. В семнадцатом году свежепризванный рядовой Пивторачоботка попал в плен во время Июльского наступления[3], но через несколько дней сумел бежать, руками выломав скрученную из колючей проволоки решётку на окошке и выпрыгнув на ходу из вагона. Как ни странно, не убился и даже сумел перейти линию фронта. Но возвращаться в полк не стал, а, совершив за три месяца одиночный переход, вернулся на малую родину в Приазовье. В шестнадцатом-семнадцатом году таких дезертиров оказалось много: несколько миллионов солдат не пожелали бесполезно помирать ни за царя Николку, ни за главноуговаривающего Сашку-аблаката[4]. Какая война? Пахать надо!!!

Но «пахать» в родном селе долго не пришлось. Весной восемнадцатого в Приазовье вошли немцы и австрияки[5]. Степан записался в красногвардейский отряд, но после отступления за Дон вновь вернулся домой. В третий раз взялся он за оружие, когда через село проходила Повстанческая Армия Нестора Махно. Без малого два года гулял Пивторачоботка с махновцами по южным губерниям, трижды брал Мариуполь, где пришёлся по сердцу самому Лёвке Задову, который забрал молодого силача служить в повстанческую контрразведку. Весной двадцать первого Степана свалил сыпной тиф: благо, родное село оказалось неподалёку и соратники не бросили бессознательного, доставив в родительский дом. Выздоровев, парень ощутил на себе нездоровое внимание «покрасневших» земляков: к тому времени Батька Нестор успел окончательно расплеваться с Советами и метался с остатками своего войска, уходя от ударов красных конников. Решив, что на просторах Радянской Украины ему с большевиками будет тесно, бывший махновец, прихватив какие-то материальные ценности, «экспроприированные» в своё время у буржуазии и захованные «на чёрный день», перебрался с Приазовья в Одессу. Оттуда с греками-контрабандистами уплыл в Турцию. Но на улицах оккупированного войсками Антанты и заполненного бежавшими беляками Истанбула оказалось неуютно, так что пару месяцев спустя он уже сходил с парохода на один из причалов марсельского порта.

С деньгами – а значительная часть «экспроприированных» ценностей у него ещё оставалась – жить везде хорошо, даже во Франции. Но воспитанный в вынужденной бережливости сын сельского дьячка не стал швыряться направо и налево франками и золотыми империалами: привычный к крестьянскому труду, он нанялся работником к богатому фермеру. Отгремевшая недавно Империалистическая война крепко повыбила население la belle France[6]. Среди погибших оказались и оба старших сына старого Поля Нуара и помощи молчаливого – из-за почти полного незнания языка – да ещё и не слишком дорого просящего за работу – силача он сперва был весьма рад. Вот только и его младшенькой, шестнадцатилетней Лизетт, силач и почти красавец Пивторачоботка тоже пришёлся по сердцу. Дурное дело, как говорится, нехитрое, так что спустя несколько месяцев последствия добровольного, но слишком тесного общения стали видны невооружённым глазом. Это, естественно, не понравилось Нуарам-старшим и старый Поль, безуспешно попытавшись набить Степану морду, поставил вопрос ребром: или тот ведёт Лизетт к алтарю, или ажаны ведут «подозрительного иностранца» в тюрьму как насильника.

Расписаться по французским законам в мэрии парень был, вообще-то, не прочь. Но предполагаемый тесть настаивал и на обязательном церковном таинстве, а перекрещиваться для этого из православия в католичество дьяконов сын был морально не готов. Позволить же дочке стать ортодоксалкой[7] не хотел уже папаша Нуар. В результате ссоры Степан покинул ферму, наплевав на невыплаченные деньги. Но на следующую ночь вернулся и попросту похитил свою брюнеточку, будто какой-то кавказский абрек. Через три дня парочка уже плыла на пароходе в Америку. Там же их брак был зарегистрирован капитаном корабля и на берег Нового Орлеана они сошли супругами по всем американским законам. В этом же городе родилась и Мари-Марийка, гражданка США Мэри Пивторач (ну не могут американцы правильно писать славянские фамилии!).

Увы, семейное счастье оказалось недолгим, а луизианский климат нездоровым. В двадцать девятом году Лизетт подхватила местную лихорадку и вскоре скончалась. В опасении за жизнь дочери, Пивторачоботка решил перебраться в места с более щадящим климатом и уже в тридцатом, покинув Новый Орлеан, перебрался севернее, где приобрёл домик в нью-йоркском Статен-Айленде. Там он устроился в подпольный бар, благо Сухой закон ещё действовал и люди, «завязанные» на производство и продажу выпивки, зарабатывали весьма неплохо. Когда же президент Рузвельт вновь легализовал потребление алкоголя, бывший махновец Стив Пивторач отошёл от этого бизнеса и успешно занялся торговлей. Время шло, и вот недавно в их дом пришло официальное извещение из-за границы. Французский нотариус сообщал, что, поскольку Поль Нуар скончался, его ферма перешла к вдове. А та официально завещала всё единственной своей внучке Мари, но с условием, что оная внучка вернётся на землю предков и приглядит за бабулей в её последние дни.

Отпускать несовершеннолетнюю девчонку в дальние дали Степан не пожелал, но и к требованию старой мадам Нуар, к коей не испытывал особого негатива, отнёсся с пониманием. Поэтому, после продажи магазинчика конкуренту, он приобрёл билеты в каюту второго класса лайнера «Нормандия» и отправился вместе с дочкой в Европу.

Здесь-то, на палубе «Нормандии», я и поймал сорванную морским ветром шляпку девушки. И, кажется, старый пень, умудрился влюбиться, как пишут в романах, «с первого взгляда». Ну не идиотизм ли? Прожил достаточно долгую жизнь, стал отцом троих детей и дедом двух внучек – и всегда с «нежными чюйствами» всё было, как говорится, «ровно». За исключением школьно-подросткового периода, но это, говорят, у всех так. А теперь, похоже, взыграли гормоны русановского организма. Разум Дениса до сих пор не функционирует, не считая приобретённых рефлексов, начиная с навыков прямохождения и заканчивая владением стрелковым оружием, – а вот жеребячьи инстинкты проявляют себя в полную силу…

О себе, точнее, о Денисе Русанове, я своим новым знакомцам рассказывал, не привирая. Разве что умолчал кое о чём. Незачем «идейному анархисту» знать ни о кадетском корпусе, ни о службе у белогвардейцев. Просто юноша вместе со старшим братом решили, что не уживутся с большевиками и эмигрировали в Америку. Там сумели устроиться на заводы Форда в Детройте. Брат погиб четыре года назад, а потерявший работу Денис законтрактовался механиком в армию. После службы на последние центы выучился летать и вот теперь едет на новое место работы – в испанскую авиацию. Лётчиков в эти времена пока ещё любят и ценят, да и платят пилоту – что в СССР, что в Европах и Америках – заметно больше, чем простому работяге. Вот только живут они в массе своей недолго и погибают во цвете лет. Кто в бою, кто в авиакатастрофе… А кто и у расстрельной стенки – и не только от чекистской пули: на Западе «жертвы режима» тоже бывали: «калибром», правда, поменее советских комбригов и командармов, но сам факт…

И вот теперь, посадив отца и дочь Пивторачоботка на поезд «Гавр – Марсель», я с тихой грустью прячу в фамильный русановский бумажник сложенный вчетверо листочек из записной книжки Степана с его французским и нью-йоркским адресами и разъяснениями, как и куда добираться. «Заходи, як що сможешь»…

Ну что же… Буду жив – возможно, и зайду. Не ранее сорокового года. Вот только буду ль жив?

[1] Наибольшее число переселенцев-иногородних на Дон приходится на 1891—1892 годы, в первую очередь из пострадавших от голода Таврической и Харьковской губерний. Губернии северо-востока и центра Европейской России и Среднее Поволжье тогда пострадали сильнее, но добираться на Юг оттуда оказалось сложнее.

[2] Ироничное, но не оскорбительное прозвище казаков, употребляемое и ими самими.

[3] Оно же – «Наступление Керенского», последняя крупная стратегическая операция Русской Армии Первой мировой войны, предпринятая для поддержки англо-французов в Западной Европе, которые в противном случае угрожали прекратить кредитование Временного правительства. Продолжалось с 1 июля по 19 июля 1917 г. (по старому стилю – с 18 июня по 6 июля). Основной удар наносился силами Юго-Западного фронта, отвлекающие второстепенные атаки – Западным, Северным и Румынским фронтами. Первоначально имело частичный успех, однако наступательный порыв вскоре выдохся и 19 июля 1917 г. германские и австро-венгерские войска нанесли контрудар, в результате которого не только сбросили русских с занятых позиций и отбили захваченную территорию, но и заняли почти вчетверо большую территорию, форсировав реку Серет и лишь немного не дошли до Бродов, Збаража и Каменец-Подольска. Потери Русской Армии по официальным данным составили 58,3 тысяч человек ранеными и убитыми, австро-германско-турецкие потери составили 38,7 тысяч, включая пленных.

[4] Только во время Июльского наступления дезертировало более 42700 человек.

[5] Наплевав на ими же утверждённую на переговорах в Брест-Литовске разграничительную «Линию Гофмана», германо-австрийские войска, воспользовавшись фактическим развалом старой Русской Армии и откровенной слабостью красных отрядов, заняли значительно большие территории, включая Мариуполь, Таганрог и Ростов-на-Дону. Их передовые дивизии форсировали Дон, заняв крупнейший железнодорожный узел Батайск и остановились только в тридцати семи верстах южнее Дона, упершись в линию обороны Красной Армии у с. Самарское, где и простояли, не ведя активных боёв, вплоть до возвращения в германию после Ноябрьской революции 1918 г.

[6] «Прекрасная Франция». Полуофициальное самоназвание страны.

[7] Возможно, кто-то из читателей не знает, но всех православных христиан на Западе по традиции зовут ортодоксами, а Православную Церковь – «ортодоксальной». А селяне Юга Франции ещё со времён разгрома альбигойцев – те ещё католические фанатики. В городах с этим проще.

Глава 5

V

Испанская республика, Валенсия, 14-15 декабря 1936 г.

Вот теперь я понимаю, откуда появилось выражение «испанский стыд»!

Это когда стыдно не испанцам, а за испанцев…

Из Франции, где специально выделенные для этого люди официально оформили нас и выдали удостоверения лётчиков Fuerza Aérea de la República Española[1], мы добирались недолго и уже в понедельник оказались на военном аэродроме под Валенсией, построенном ещё при короле Альфонсо[2]. Здесь было избыточно много испанцев и испанок, по большей части одетых и вооружённых кто во что горазд, от средневекового вида кинжалов-мизерикордий до пистолетов-пулемётов. Я отметил даже совершенно нетипичные для этой страны и этого времени раритеты – американскую винтовку Бердана второго образца – ту самую, с «лицензионной копией» которой батальоны русской гвардии воевали ещё против турок под Плевной, укороченный «Винчестер» образца 1892 года с большой скобой и монструозный германский «Рейхсревольвер», заткнутый какой-то миловидной компаньеритой за широкий кушак цветов республиканского флага. Как по мне, четырём пятым, если не девяти десятым, этих людей было совершенно ни к чему находиться на аэродроме, что я через переводчика Анхельмо попытался довести до встречающих нас офицеров. В ответ услышал пропагандистскую муть о «революционном энтузиазме народных масс» и «свободе перемещения». Если эти камарадос и слышали о таких понятиях, как «режимный объект» и «караульная служба», то очень давно, а Республика не только ликвидировала монархию, но и Устав ГиКС вкупе с самим понятием о дисциплине. Впрочем, учитывая огромное количество чёрно-красных нарукавных повязок и смешных пилоток тех же цветов – как они тут поголовно менингит не заработали? Декабрь месяц на дворе, мне в лётном шлеме – и то зябко! – мама-анархия здесь проросла, как сорняки на покинутом хозяевами огороде. Нет, я не имею ничего против свободы личности. Но только если эта свобода не мешает обществу в целом.

Разместили нас достаточно комфортно, в длинном двухэтажном здании. В США похожие в эти времена используются как придорожные мотели. Нас – это меня, многогрешного, Лорда, неистощимого оптимиста Эдди Шнайдера, бухарика и забияки Фрэнки Тинкера, рекордсмена по беспосадочным перелётом и воздушного хулигана Бертрана-Бланшара Акосты и недавних выпускников авиашколы, двоюродных братьев Джорджа и Сайруса Томпсонов из Вайоминга. Кроме нас, там обретал и восьмой американский пилот – Гарольд дю Беррье, разорившийся владелец воздушного цирка, успевший повоевать против итальянцев в Эфиопии[3] и, несмотря на свои ультраправые взгляды[4], умудрившийся записаться на службу к испанским республиканцам, которые «праваков», мягко говоря, недолюбливают. Отныне вся наша кучка летучих наёмников и авантюристов гордо именуется «лётно-подъёмным составом Отдельного авиационного эскадрона[5] «Янки»». У испанских левых с обученными пилотами совсем плохо: большинство кадровых офицеров FAE воюет на стороне франкистов, хотя, например, аристократ древнего рода Игнасио Идальго де Сиснерос не только остался главкомом авиации, но даже, по слухам, вступил в Коммунистическую партию Испании, но в основном «держат воздух» наскоро переобученные авиационные сержанты и немногочисленные пока что советские лётчики-добровольцы. Собственно, на мой взгляд, то, что в ноябре республиканцы сумели остановить вражеское наступление на Мадрид, не менее, чем на четверть заслуга «совьетикос» с их «москас[6]», «чатос[7]» и «катьюшас[8]». Ещё на две четверти – успевшими прибыть в самый последний момент и встретить моррос[9] и легионеров[10] подразделениями Первой Интернациональной добровольческой бригады, которую пока что не переименовали в Одиннадцатую. Ну и в последней четверти максимальная нагрузка легла на парней из Пятого полка, сформированного коммунистами. Не хочу сказать ничего плохого: испанцы в абсолютном большинстве – очень лично храбрые люди, равно как и баски с каталанами[11]. Но объединить храбрость и военную дисциплину почему-то в этой войне получается лишь у коммунистов. А воевать без дисциплины – значит, готовиться к гарантированному поражению.

Есть такой устойчивый пропагандистский миф: якобы будущий Герой Советского Союза и генерал-лейтенант авиации Павел Рычагов, воюющий, кстати, сейчас где-то неподалёку, заявил Сталину: дескать, советских лётчиков «заставляют летать на гробах». Эта байка давно разоблачена, но сама фраза придумана пропагандистами отлично и застревает в памяти надолго. В своё время в Африке, где «настамнебыло», я как-то наблюдал, до какого состояния тамошние аборигены умудряются доводить вполне годную (при правильной эксплуатации) боевую технику. При взгляде на проданные – или переданные безвозмездно – уж не знаю точно – неграм вертолёты хотелось их обнять и плакать. Вертолёты обнять, не негров. Негров – наоборот, хотя я и не расист.

Но вот нынешние испанцы от тех португалоговорящих негров в отношении к самолётам ушли недалеко. Я уже, грешным делом, подумываю: а нет ли прямой связи между романской языковой группой и пренебрежительным отношением к порядку?

Эскадрону «Янки» выделили самолёты. Или вернее сказать «самолёты»? Ибо если внешне – и на расстоянии – полуторапланы «Бреге-19Би2» и походили на приличные летательные аппараты, то внимательный осмотр заставил засомневаться в их лётно-боевых качествах.

Сконструированный французами как лёгкий двухместный разведчик и бомбардировщик ещё в двадцать втором году, «Бреге» стал выпускаться по лицензии в Испании уже в двадцать третьем. Ну да, та самая «отвёрточная сборка». Правда, «родные» движки «Рено» и «Фарман» быстро закончились и в самолётный капот начали запихивать «Испано-Сюизу». Так-то мотор неплохой, вот только ресурс у «HS» маловат. Да и полетать к декабрю тридцать шестого года эти аэропланы успели изрядно. Сами изобретатели-французы признали «Бреге-19» морально устаревшими и сняли с вооружения почти два года назад, а испанцам нынче не до жиру, вот и заставляют летать на чём ни попадя. Бомбардировщик обладает ну просто «замечательной» боевой мощью: на нижних плоскостях установлены кронштейны-держатели для двух бомб на пятьдесят или сто кило, которые пилот должен сбрасывать посредством рычага, один-в-один напоминающего ручной тормоз на велосипеде, в задней кабине второй член экипажа может везти с собой железный чУмаданчик с полудюжиной зажигательных бомб или, при желании, гранат-лимонок F-1, каковой опорожняет в полёте в ручном режиме. Перед пилотом, прямо на фюзеляже можно закрепить английский пулемёт «Виккерс-Максим», продвинутую авиационную версию с прорезанными в кожухе щелями-радиаторами воздушного охлаждения и лентой на двести пятьдесят патронов винтовочного калибра 7,7 мм. Тот же калибр имеет и ручной «Льюис» - ага, тот самый, с которым ходил красноармеец Сухов в «Белом солнце пустыни». Стрелял он, правда, из другого, только замаскированного под «Льюис» - мало ли, может, правильных патронов для съёмок достать не смогли, вот киношники и поизвращались над «Дегтярёвым». Означенный «Льюис» полагается бортстрелку для прикрытия огнём задней полусферы. С учётом того, что ни тот, ни другой пулемёт во время полёта перезарядить не представляется возможным – так себе огневая «мощь».

К слову, о бортстрелках. Их не было. Авиамеханики присутствовали, а вот бортстрелки… То есть как таковые военнослужащие-испанцы в наличии имелись. Но поголовно все оказались необученными и ни разу в жизни в воздух не поднимались даже пассажирами. Мало того: оказалось, что какое-то представление о пулемёте имеют только двое рядовых – бывших кадровых пехотинцев, остальные же шестеро – «сознательные пролетарии»-милисианос[12], только недавно зачисленные в авиацию.

Больше всех из нас повоевавший в воздухе Фредерик Айвз Лорд, разобравшись, что за матчасть нам подсовывают, во вторник добрался до местного командования и учинил скандал. Не удивлюсь, если там прозвучала и фраза о «летающих гробах», но лично при этом не присутствовал. Как и Шнайдер с Тинкером, я в это время злобно сношался с закреплённым бомбардировщиком, благо, зачисленный в экипаж авиамеханик[13] Франсиско «Пепе» Феррер оказался достойным своей фамилии, будучи «на ты» с различными железяками[14]. Весящий четыреста двадцать килограммов при тридцати одном с хвостиком литрах объёма мотор «Испано-Сюиза – 12Лб» оказался зверьком занятным. Но к счастью, я в своё время успел и полетать, и поучаствовать в ремонте и легендарного По-2, и чуть менее раритетного послевоенного Як-18. Так что общее понимание, «что, где, куда и с какой конкретно матерью» имеется. Вот и трудились «на троих», приспособив бывшего милисианос, а ныне борстрелка Гонсало Кармона в качестве подсобника. Любишь кататься в самолёте – люби и этот самолёт чинить…

Так что продолбались мы весь световой день и приличный кусок вечера.

А вот Лорду в этот день выпало приключение на задницу. Упёртый команданте не воспринимал доводов Фрэда о небезопасности полётов на раритетах, настаивая на том, что самолёты абсолютно безопасны. Тогда Лорд буквально за руку притащил его с собой на испытательный полет, усадив на место бортстрелка. Взлететь-то «Бреге» Лорда взлетел… Вот только на высоте шестисот метров одно из крыльев полутораплана… отломилось. Комендант жестом приказал Лорду подняться повыше, чтобы можно было спастись с помощью парашютов. Вот только Фрэд перед вылетом свой парашют проверять не стал и на прыжок не решился. Как после оказалось – не зря. Лорд хотел попытаться приземлиться с неповрежденными оставшимися нижними крыльями. Он сумел благополучно посадить самолёт на полосу… И сразу же был арестован охраной аэродрома. Спас его от расстрела под горячую руку вмешавшийся старший авиамеханик, сумевший вдолбить команданте, что потеря крыла была случайной, а не преднамеренной и удивительно, как эта конкретная машина вообще сумела взлететь. И что особенно «умилительно»: после приземления оказалось, что парашют Фредерика оказался уложен неправильно и годился только как мягкая подушка под задницей…

Испанский стыд…

[1] ВВС Испанской Республики.

[2] Альфонсо XIII Бурбон. Отрёкся от престола в 1931 году.

[3] Вторая итало-абиссинская война между фашистской Италией и православной Эфиопией (Абиссинией), продолжалась с октября 1935 по февраль 1937 гг. Итальянцы победили, что не удивительно: 685000 кадровых солдат и офицеров против 350000 эфиопов, 800 танков против 4 эфиопских, 595 самолётов против 13, 2000 артиллерийских орудий против 200… И при этом абиссинцы огрызались целый год и четыре месяца, да и после оккупации эфиопы активно партизанили аж до 1941 года…

[4] Француз по происхождению, дю Беррье был активистом ультраправой организации «Action française», впоследствие активно сотрудничавшей с гитлеровцами.

[5] В русскоязычных источниках почему-то пишут «эскадрилья», но сами американцы именуют подразделение исключительно «Yankee Squadron», то есть «эскадрон».

[6] «Мухи». Истребитель «И-16» с модификациями.

[7] «Курносые». Истребитель «И-15» с модификациями. Частично поставлялись из СССР, частично производились по лицензии в Барселоне (по некоторым данным в самой Испании собрано порядка 300 машин)

[8] «Катюши». Тяжёлый (по тем временам) скоростной бомбардировщик СБ. До появления у мятежников германских истребителей «Me Bf-109E» - крайне трудносбиваемая машина, если верить тому, что писали сами испанцы.

[9] Мавры. За франкистов в частях «Регуларис» воевали 78000 марокканцев-мусульман. Так сложилось исторически, что между европейцами, населяющими Испанию (собственно испанцами, каталанами, басками и наваррцами) и маврами-мусульманами сложились крайне неприязненные отношения. Вплоть до постоянных войн и перманентных попыток геноцида. Привезти из Африки солдат-мавров… Ну, это примерно как сейчас в ВСУ зачислить несколько дивизий турецкой армии и Бундесвера. Вооружённые турки с немцами большинством славян на генетическом уровне воспринимаются, как враги и садисты.

[10] Есть такое воинское соединение – «Испанский иностранный легион». Наёмники, как и бойцы Французского иностранного легиона, но формируются в основном за счёт испаноговорящих граждан, в первую очередь, из стран Латинской Америки.

[11] У нас чаще пишут «каталонцы». Но автор дружит с тамошними мужиками – они на «каталонцев» почему-то обижаются: «Мы – каталанос!». Не знаю, почему, но обижать хороших людей не стану.

[12] Дословно – милиционеры. Почти то же самое, что Красная гвардия в России, только хуже. Красногвардейцев хотя бы азам обращения с винтовкой обучали, а милисиано, по воспоминаниям, даже заряжать оружие учились прямо в боях. Люди, безусловно, храбрые, а гибли зачастую бесполезно.

[13] Экипаж – это не только те, кто непосредственно летает, но и те, кто боевые вылеты обеспечивает, как-то авиамеханики и оружейники. Как верно заметил не помню кто, «Победа в воздухе начинается на земле».

[14] Ferrer по-каталански «железный». Реальная фамилия реального механика. Только служил он не с американцами.

Глава 6

VI

Испанское небо, 16 декабря 1936 г.

- На нас пошлют огонь и дым,

Цистерны сжиженного газа.

Следи, пилот! Ищи следы,

Чтоб всё взорвать и скомкать разом.

Ты будешь слышать гром атак,

Где бронепоезд не сгодится,

Где не пройдет тяжёлый танк, -

Там пролетит стальная птица![1]

Молодцы, испанцы! Не все, но те, кто придумал и изготовил движок – точно! Да и Кармона с Феррером, его реанимировавшие – тоже орлы! Хоть и не летучие. Ничего, за Пепе я полетаю, а Гонсало сейчас главное – от восторга из задней кабины не вывалиться. Всё-таки второй полёт у человека, понимать надо. Первый был «вывозной», проверяли, как «Бреге» себя в воздухе ведёт. А сейчас – боевой вылет всем эскадроном. Только Лорд остался торчать на земле: он теперь «безлошадный», да у дю Беррье прямо на взлётке что-то, похоже, с мотором случилось. По крайней мере сверху было видно, как к его машине испанцы в моно[2] приближались: вроде бы техники, я с верхнего ракурса лица не разобрал. Так что летим двумя тройками: ведущими Акоста и Тинкер. Мы со Шнайдером висим хвостиками у Тинкера, кузены Томпсоны – у Акосты. Эдик Шнайдер – самый молодой из пилотов, он одиннадцатого года рождения, хотя и прекрасный летун. Но до уровня командира звена пока не дотягивает – слишком большой индивидуалист. У меня – мало официального, подтверждённого документально налёта. Не сознаваться же, что в башке у лётчика Русанова засел путешественник во времени, двадцать пять годков прослуживший в ВВС и ещё два десятилетия – в ДОСААФе? В «дурку», может, и не сдадут – хотя, судя по давешнему «приключению» Лорда здешние испанцы и без того психованные, могли ведь мужика и шлёпнуть из-за эмоций. А вот летать точно могут и не позволить. А я – настоящий я, Бехтеев, а не Русанов, если уж быть честным самому с собой, – здесь, в Испании, только из-за возможности летать. Пусть на «динозаврах», пусть – заранее зная, что воюю за сторону, которая потерпит поражение. Но летать! Летуны меня поймут: небо – это Небо. А кто не испытал, что такое – штурвал в руках, тем и не объяснить. Писать письма Сталину о том, что в сорок первом году Гитлер нападёт на СССР, конечно, можно. Вот только кто ему эти письма от белоэмигранта покажет? Добро, если в архив сдадут, а не на гвоздик в сортире повесят: с туалетной бумагой в Союзе пока плохо. Она как бы и есть – но по факту её почти никто не видел «вживую», а письма пожамкать можно – и сойдёт. Перелететь в СССР? У «Бреге» дальности полёта точно не хватит. Даже если «на перекладных» - как доказать, что я не контра недобитая, а наш, советский, только из грядущих времён? Вот то-то и оно. Даже если и не признают американским шпионом, то спрашивать станут вдумчиво и болезненно. И в результате с девяностодевятипроцентной вероятностью – опять-таки не дадут летать.

Что до проигранной войны… Сейчас, в декабре тридцать шестого, мой отец – настоящий отец – надраивает сапоги или дневалит на тумбочке в Орловском танковом командном. На фронт попадёт в сорок втором, поскольку по распределению сперва окажется где-то в Туркестане и больше года будет забрасывать командование рапортами. Войну сумеет пережить, хоть и не в генеральских чинах, а с капитанскими погонами, зато с шестью жёлтыми и парой красных нашивок за ранения на груди, ещё и меня произведёт на свет и воспитает. А тесть, батька моей покойной жены, дважды попадёт в плен, совершит шесть побегов, успеет попартизанить в Батальонах Хлопских[3], а после войны ещё четыре года будет вылавливать аковцев и бывших полицаев по белорусским лесам и нелепо умрёт от воспаления лёгких в пятидесятом.

Так вот мне почему-то думается, что если сегодня удастся пришибить бомбой пару здешних фашистов, а ещё лучше – мечтать, так мечтать! – вогнать в землю хоть одного «хейнкеля[4]», то в том самом сорок втором году эти фашисты не станут стрелять в наших ребят под Ленинградом[5], а сдохший в Испании пилот Лютваффы[6] не будет расстреливать с воздуха санитарно-эвакуационный поезд, в котором, вместе с другими ранеными и медиками везли и моего отца, и других – чьих-то отцов, братьев, впоследствие – дедов и прадедов. И чтобы этого вот не было, придётся сегодня поработать.

Пропеллер, громче песню пой!

Неси распластанные крылья.

За вечный мир в последний бой

Летит стальная эскадрилья!

Лечу. Пою. Никому не мешаю – раций на наших горе-бомбардировщиках нет, а Гонсало по-русски не понимает, хоть «Бреге» и снабжён примитивным переговорным устройством: просто шланг, протянутый из передней кабины в заднюю и две резиновые… Ну, пусть будет «воронки», хотя форма не очень конусовидная. Движок гудит ровно, ветер в открытой кабине лупит в морду лица: вот только я себе не враг: кожаная маска с подкладкой из кротовьей шкурки, поверх – очки-консервы, на голове отличный американский лётный шлем. Вот Гонсало сейчас хуже: шлем-то ему выдали, хоть и бэ/у, а всего прочего, включая перчатки, не нашлось. Сидит теперь, натянув до носа воротник вязаного свитера, дубарики ловит. Звиняй, хлопче, но Денис Румянцев приобретал всё в расчёте на себя одного, а мне имущество перешло и вовсе «по наследству». Знал бы, что у испанцев такой бардак со снаряжением – специально бы пробежался по нью-йоркским магазинам, прикупил чего-нибудь. Но увы…

А вот и фронт… По крайней мере отдельные узлы обороны. Что характерно для этой войны и местного менталитета, противники даже обозначили себя флагами[7]. У республиканцев их штук пять, все – чёрно-красные. Один укреплён на какой-то куче булыжников, другой свисает из окошка сложенного из ракушечника дома с разваленной крышей, судя по всему – нежилого. Остальные, поменьше, торчат на бруствере единственной вьющейся по склону траншеи. Анархисты, что сказать: киркой и лопатой работать не любят, а вот помахать флагами и покрасоваться с винтовками перед сеньоритами рады завсегда. Покойнички потенциальные. Ну да я им не папа и не непосредственно командующий сержант, чтобы учить жизни. Не научатся сами – помрут.

Красно-жёлто-красный флаг имеется и у франкистов. Они воткнули его в вершину сооружённой из камней баррикады, которой перегородили автомобильную грунтовку. Так-то траншеи у них накопаны чуть в стороне, и накопаны основательнее, чем у чёрно-красных. Вон, даже орудийные дворики с полевыми полковушками просматриваются, несмотря на маскировку. Один, два, три… То ли неполная батарея, то ли взвод-переросток. О, разглядели наши опознавательные знаки, зашевелились. Ты гля! Стреляют! Ну, из винтовок сбить самолёт – задача не простая. В Красной Армии за такой успех орденами награждают. Вернее, станут награждать. В Отечественную. Не слыхал я, чтобы на Халхин-Голе или а третью Финскую[8] это кому-то удалось. Не зря Твардовский в «Тёркине» о таком писал: «не зенитчик и не лётчик, а герой – не хуже их!». У мятежников тоже однотипные нашим «Бреге-18» имеются, вот с земли сразу и не разобрали, кто летит. А это мы летим, с гостинчиками!

Анархисты тоже сообразили, кто у них в обоих ухах жужжит, обрадовались. Руками машут, оружием, даже шапками кидаются. Кое-кто вовсе страх потерял, из траншейки повыскакивал, восторги проявляя. Подстрелят же балбесов! Испанцы, одно слово…

Наш эскадрон разделяется: Акоста с кузенами-вайомингцами плавно заходит в пологую атаку на ту самую «недобатарею», а Тинкер, покачав крыльями «Делай, как я!», уводит нас с Эдиком в вражеский тыл. Четверть минуты спустя понимаю, куда он нацелился: километрах в трёх от франкистских позиций прямо на дороге видны стоящие грузовики, рядом с которыми возятся человеческие фигурки.

Подлетаем. Ага, точно: машины не то поломались, не то застряли в декабрьской грязище. И доблестные зольдатики, вероятно, поминая разными словами горе-водятелей, небесную канцелярию, устроившую на данном конкретном участке ночной дождь и собственных отцов-командиров, припахавших оных зольдатиков к трудовым свершениям, разгружают из кузовов не слишком большие, но, судя по тому, что тащат по двое, тяжёлые ящики.

Не завидую я зольдатикам: бомбёжка – штука неприятная…

Фрэнк Тинкер прошёл над участком первым. С консолей ушли обе бомбы, в нескольких десятках метров от грузовиков земля рванулась вверх вперемежку с рыжим пламенем взрыва.

Блин, да что он делает? Херпопадёшь с горизонтали!

За ведущим идёт и Шнайдер – и тоже по горизонтали! Впрочем, он умудрился почти попасть, одна «сотка» грохнула даже в кювете-водогоне, заодно повредив фрагмент гравийного полотна. Но «почти попал» - это всё равно не попал.

Придётся мне…

«Бреге» – машина морально устаревшая и к крутым пике не приспособленная. В нём на горизонталях виражить одно удовольствие, а вот вертикалей «француз» не любит. Успел уже убедиться, когда при обкатке едва не вывалился в штопор: хорошо ещё, что заранее ожидал такой подляны и успел выправиться. Но хоть что-то, как-то, а сделать нужно…

На цель вывожу бомбёр под углом градусов в тридцать. Слышно, как ревёт мотор и жалобно плачут расчалки крыльев. Лихорадочно вспоминаю, какое же нужно упреждение… Не вспомнив, сугубо интуитивно сжимаю рычаг сброса, спустя секунду – второй – и тут же стараюсь вывернуть машины вверх-вправо: ещё не хватало влететь в свеженький взрыв!..

Чёрт! Машинально прокусил нижнюю губу, вкус крови во рту отвлекает и раздражает. М-да, давненько я не проводил реальную атаку с воздуха. А чтобы по реальному противнику – так только в Африке, где «настамнебыло». Зато у меня там был Су-27, а не этот раритет. И скорости там были другие, и нагрузки, и мощь удара по врагу.

Верчу головой. Ага, результат достойный: от одного грузовика на шоссе осталась только откинутая в сторону часть рамы с капотом, остальное дефрагментировалось на мелкие кусочки. Второй, дальний, грузовик вроде бы цел, но ударной волной его развернуло перпендикулярно дороге. А что они хотели? «Сотка» - боеприпас серьёзный. А вот вторая ушла «в молоко». Вернее, в землю неподалёку, но судя по торчащим из воронки то ли брёвнам, то ли шпалам – Перун направил угодить в какое-то замаскированное фортификационное сооружение. Кричу в переговорное Гонсало:

- Смотри небо! Смотри авион Франко!

Плохо не уметь болтать по-местному, ну да ещё наблатыкаюсь, ежели не собьют. Нахожу взглядом самолёты Акосты со Шнайдером.

Молодцы, не бросили, вон, выписывают круги метров на четыреста выше. Ожидают.

На подлёте вижу жест Бертрана: известный воздушный хулиган, которого за частые пролёты под мостами журналисты будущего прозвали «американским Чкаловым», выставил из открытой кабины левую руку, пальцы скручены колечком: «O’ki!».

Приятно, однако: об этом лётчике я когда-то читал: человека, продержавшегося в воздухе без посадки на недоработанном «WB-2» более пятидесяти часов трудно не уважать.

Обратно фронт перелетаем в шести километрах от первоначальной точки, попутно обстреляв из курсовых «Виккерсов» вражеские позиции. У этих флаг красно-чёрно-красный[9], но расположение цветов не такое, как у анархистов. По возвращении надо выяснить, кто такие. А то тут у каждой партии – свои вооружённые отряды – что у республиканцев, что у мятежников. Кстати говоря, эти «красно-чёрно-красные» стреляют лучше предыдущих: капот справ они мне ухитрились продырявить, но «Испано-Сюиза», похоже, не пострадала, за что ещё раз спасибо её создателям!

Мы виражом крутым пройдём,

Прикроем плавным разворотом,

И на врагов мы нападём

Могучим бреющим полётом.

Пилот посадку совершил

После удачного полета

Объект врага он разбомбил

И нахрен сбил три самолета!

Ну, пока не сбил… Но буду стараться…

[1] Советская народная, но, к сожалению, ныне подзабытая, песня «стальная эскадрилья». Текст существует не менее, чем в десятке вариаций.

[2] Рабочий комбинезон, как правило, тёмно-синего цвета. В первые месяцы Гражданской войны в Испании, помимо функций спецодежды, массово использовался в качестве униформы рабочими-милисианос.

[3] Bataliony Chłopskie, они же Крестьянские батальоны – партизанские отряды сельского населения оккупированной гитлеровцами Польши, ориентировавшиеся на Народную партию. были расформированы в марте 1945 г., бойцы призывного возраста влились в сформированное в СССР Народное Войско Польское. По неполным данным, в разное время через БХ прошли не менее трёхсот советских бойцов и командиров, бежавших из плена. Ещё больше их воевало в отрядах прокоммунистической Армии Людовой (не путать с проанглийской Армией Крайовой – там советских граждан воспринимали как врагов и практически всегда убивали). Поляки – они разные.

[4] То есть He 51C, применявшийся немецким «Легионом «Кондор»» в первой половине Гражданской войны в Испании.

[5] Далеко не все знают, что «нейтральная» франкистская Испания отправила воевать против русских порядка 50000 солдат и офицеров в составе так называемой «Синей дивизии» (она же «Голубая», «División Azul»). Они носили гитлеровскую форму с испанскими нашивками на рукавах и – неофициально – синие рубашки членов «Испанской Фаланги». В значительной степени на их руках кровь жертв блокады Ленинграда, которую они старательно помогали сохранять вплоть до октября 1943 г.

[6] Автор знает, как принято писать «das Luftwaffe». Но от своей бабушки, прошедшей (в основном пешком) с двумя детьми на руках (годовалым и новорожденной) в 1941 году из-под Бреста до Астрахани, а также от нескольких других жертв той войны именно такое название. От слова «лютые». А посему испытывает к подчинённым Гёринга большую личную неприязнь.

[7] Такая практика кажется дикостью – демаскируют же! Но факты имели место быть, даже в Интернете в хроникальных съёмках иногда попадается.

[8] Белофинны воевали с нашей страной ЧЕТЫРЕЖДЫ: в 1918-1920, в 1921-1922, в 1939-1940, в 1941-1944 годах. И три раза из четырёх именно они начинали войну и захватывали советские территории. И только в Третью Финскую войну 193901940 гг. боевые действия начала Красная Армия. И что бы не вопили либераст-истероиды, в той войне СССР победил, отобрав назад часть бывшей Выборгской губернии и ещё кое-что. К сожалению, победил большой кровью.

[9] Флаг «Испанской Фаланги». Там посредине ещё торчащие поверз воловьего ярма стрелы намалёваны, но из кабины самолёта герою эмблемы не видно