Летописи Белогорья. Ведун. Книга 2.
Предисловие
«…Во времена оны, когда отгремела, откатившись за Северное море, Великая Битва «Огня и Льда», и схлынувшие воды Малого Потопа, отступив в свои прежние берега, оставили посередь Сырой Земли бескрайнюю, кишащую многоразличными гадами, Великую Топь, - тогда Земля возрождалась. Гремя, горы образовались; журча, реки текли; а те человеки, что убереглись в Великую Стужу, да душу свою сберечь не сумели, они тогда собою грязь месили, из грязи взятые в грязь опять возвращаясь. Тогда, охладевая в смрадных болотах, они живой огонь предков с тоской вспоминали, не смея вернуться к преданным отеческим алтарям.
В те поры всеобщего прозябания, оскудела вера в человеках, и уже никто из малых сих не обращал свой взор к небу в молениях к Творцу всего сущего. Тогда эти «двуногие, прямоходящие, лишенные перьев», не разгибая хребта своего, искали себе богов под ногами своими. Так ушло Время Жрецов Белого Бога. Иные из оных осквернились и стали сосудами для падших демонов, положив зачатки поклонения твари вместо Творца, а иные и вовсе так низко пали, что стали колдунами, чародеями, да некромантами, раздирая на отдельные нити некогда целостную ткань Единого Учения.
Тогда настало Время Воинов, время походов и битв, время шатров, сказаний и песен у костров. Тогда все, некогда единое, было поделено меж воинскими кланами на отдельные уделы для своего кормления также, как голодные волки раздирают тушу убитого кабана, деля ее меж собою. И чем сильнее был зверь, тем больше и жирнее был его кусок.
И не слышал Бог молитв детей своих, ибо тогда люди приклоняли ухо свое не на то, что гласит Бог, а на то, что говорит князь. И было то последнее, много горше первого, ибо были тогда те князи, взяты из грязи …».
(Летопись Белогорья «Сказание об Исходе»).
Пролог
Сначала из морозной мглы вылетело копье, а вслед за ним, бесшумными черными тенями, выметнулись два огромных хорта.
Это было добротное боевое копье с тяжелым наконечником кованого железа. Оно летело ровно и неотвратимо, гудя в полете, как тяжелый шмель. Сивый мог бы легко уклониться от его стального жала, но позади, за спиной, по ломкому насту Сеченя, тяжело дыша себе под ноги, брела молодежь. Его подопечная молодежь. Сам бы он, конечно, уклонился, но тогда смертельный полет стального пера встретил бы своей грудью Станислав, или Дара, вконец измотанная тяжелым переходом по снежному бездорожью. А посему Сивый действовал неуклонно. Плавно выдохнув, он вскинулся навстречу толстому жужжанию и поплыл вслед за клубящимся в морозном воздухе парком от своего дыхания. Когда же его правая ладонь мягко коснулась холодной грани пера, то он, не задерживаясь и согласуясь с движением грозного оружия, ласково провел свои пальцы по холодной стали еще дальше, до конца длинной кованой втулки. И только после того, как его ладонь почувствовала шершавость искепища, позволил своим пальцам сомкнуться вокруг теплого дерева и потянуть за собой руку, а через нее и всего его, Сивого, вслед за гудящим копьем. Так, двигаясь в ладу с оружием, они и стали с ним едины. Почувствовав это единение, воин провернулся вместе с копьем вокруг становой оси, и указал, теперь уже своему оружию, новую цель – правого хорта. Оружие приняло посыл, и тогда он спустил его со своей руки, как отпускают сокола на добычу. Стальной клюв воткнулся в широкую грудь могучего зверя, и, пробив его тело навылет, высунулся кровавым клином из мягкого подбрюшья на заалевший снег. Сивый же продолжил свое вихревое кружение. Теперь его освободившаяся правая рука устремилась навстречу зубастому оскалу левого хорта. Огромный зверь буквально заглотил предложенную наживку и, продолжая свой полет, наделся, словно несуразная меховая рукавица, на подставленную десницу Сивого почти до самого локтя. Почувствовав под пальцами горячий и влажный язык, старый боец зажал его в стальную щепоть, левой же рукой ухватил задохнувшегося от острой боли хорта за заднюю лапу ниже скакательного сустава и, гася движение могучего тела, резко опустился на левое колено, подставив правое под волчий хребет. Вот и все. Когда ужасный хряск сменился обиженным скулежом, Сивый понял, что со всем тем, что он успел разглядеть, было покончено.
Но сама схватка еще только зачиналась. Кружение «вихрем» уберегло Сивого от прямого попадания метательной дубинки в голову, та всего лишь сбила с него шапку, неряшливо рассыпав мокрые от пота седые космы, но зато вторая, нацеленная было ему в крестец, угодила прямиком между лопаток и буквально вышибла дух. Меховая одежда смягчила удар, но его сила была настолько велика, что Сивый задохнулся и, обездвижив, упал ничком на руки, ободрав лицо о шершавый наст. В голове гудело набатным колоколом. Захотелось вот так спокойно полежать и немного раздышаться, но останавливаться, а тем более разлеживаться было не время, и седой боец, задохнувшись от острой боли, перевел свое падение «ничком» в «волну» и, разогнув спину, встал на колени. Заодно, этим же движением, он вытащил из-за голенища засапожный нож и выдохнул искристую темноту из глаз, очищая пространство вокруг себя от липкой снежной пелены. И сразу же увидел врагов. Не всех, в его поле зрения попали только четверо. Четверо зверолюдов. Двое полуодетых в звериные шкуры дикарей-людоедов, вооруженных рогатинами с железными наконечниками, обходили его с боков, и, судя по всему, намеревались зажать оглушенную жертву с двух сторон - «в челюсти». А лохматый громила в птичьих перьях, несущийся громадными прыжками прямо на Сивого, должно быть должен был нанести ему завершающий удар топором в темя. Четвертый противник, по самые глаза завернутый в шкуры, и с оленьими рогами на головном уборе был, скорее всего, шаманом и в сражении не участвовал. Во всяком случае, - явно, с оружием в руках не противостоял. Стоп. Зверолюды охотятся пятерками, - как пять пальцев на руке, так же и зовутся на все время похода. Этот, что с топором, должно быть вожак – «Указательный». Справа и слева от него – «Большой» и «Средний»; шаман не в счет, а значит, где-то должны быть еще двое. И, как бы в ответ на этот его невысказанный вопрос, позади, за спиной, раздались звуки рукопашной схватки. «Слава Творцу! – оттаял душой Сивый – В схватке «сам на сам» его молодежь так просто не одолеть. Дара выросла в шатрах «охотников на нечисть», а Станислав брал уроки «боя на белом оружии» у лучших «мастеров защиты» империи, да и он, Сивый, тоже кое в чем успел поднатаскать своих щенков. Так что справятся сами, можно спокойно сосредоточиться на главном».
Он по-прежнему не поднимал головы, и не вставал с колен, и, поэтому, наверняка, казался для нелюдей легкой добычей, - эдакий оглушенный и ничего не соображающий седой старик. Впрочем, на поведение его противников все эти соображения никак не повлияли. Три движения, три воли, сложились в одну. Рогатины ударили одновременно. Одна в поясницу, другая в живот. Сверху отточенной гранью ложился на седое темя топор. Но еще раньше, за краткий миг до сухого щелчка дерева о дерево, и разочарованного хриплого рыка, Сивый, поджав голени, взметнулся вверх, и, резко разогнув ноги в коленях, встал на прежнее место. Прямо на древки рогатин. Добротно сработанное оружие выдержало тяжесть его приземления, а вот руки зверолюдов – нет. Оба дикаря от неожиданности сначала чуть было не столкнулись лбами, затем недоуменно повели глазами на враз опустевшие ладони, и сразу же схватились ими за свои шеи, в бесплодной попытке зажать резы от клинка Сивого. Зажать так, чтобы унять прощальный свист, с которым, вместе с кровью, фонтанировали в «Поля счастливой охоты» их звериные души. Ведь душа животного находится в его крови. Звуки боя за спиной тоже стихли. И, судя по всему, выходило так, что молодежь полностью оправдала возложенные на нее надежды и чаяния!
А вот звериный вождь оказался хорош. Очень хорош! Он, несмотря на расчеты Сивого, не раскроил черепов своим подельникам. Каким-то чудом, прямо в прыжке, вожак сумел извернуться и остановить удар, со стороны казавшийся неотвратимым, сгруппироваться и опуститься на жесткий наст уже собранным и готовым к бою опасным зверем. Но, нападать почему-то не спешил, а начал медленно кружить, словно кот перед миской сметаны, в ожидании момента, когда хозяева отвлекутся и он, наконец-то, сможет полакомиться вкуснятиной без всяких помех. Или же поджидал на пиршество других котов. Стоп! Шаман! Зачем охотникам шаман? Это не охотники, - это разведчики, и основные силы зверолюдов еще только на подходе!
- Дара! – крикнул Сивый, резко махнув правой ладонью в сторону «Указательного».
Смышленая девчонка сразу же все поняла. Сухо щелкнула тетива, и на голове вожака сразу же прибавилось оперения, - пушистый венчик из перьев горного орла вырос прямо у него за ухом. Но он, этот нелюдь, был очень, и очень живуч! И когда вслед за стрелой, к нему, с дубинкой в руке, подскочил Сивый, раненый зверолюд обжег его ненавидящим взглядом раскосых желтых глаз и негодующе прорычал:
- Ты хорошо дрался! Ты – воин! Я – воин! Почему ты не дал мне поединка!? Лук – оружие труса, убивающего из кустов! Ты – трус!
- Лук – оружие охотника. А ты никакой не воин. Ты – просто зверь. Взбесившийся зверь. Вот тебя и убили, как убивают зверя на охоте – из лука. И не тебе, животному нападающему в стае, рассуждать о чести поединщика, – ответил ему Сивый. И ударом дубинки в висок поставил точку в этом бессмысленном споре.
И сразу же мысли его перенеслись на шамана. Убить его так просто не получится. Силен старик. Не сам, конечно же, духом-покровителем своим силен, старый двоедушник. Иначе не разгуливал бы в такую-то пору в окрестностях «Священной Рощи». Отпускать его тоже нельзя, - племя уже на подходе. Большое племя, Сивый, прежде чем все вновь окутала снежная хмара, успел разглядеть темное пятно, шевелящееся на виднокрае в их сторону. Значит, ни убить, ни отпустить …. Решение пришло само.
- Дара! Стас! Ко мне! Живо! – резко прокричал он, не сводя глаз с рогатой фигуры шамана.
- Мы здесь, Стрый, - ломко пробасило у него за спиной, и по обе руки нарисовались две фигуры в мохнатых шубах.
- Сюда. Вещи в центр. Встаньте впереди меня по одесную (Станислав) и шуйцу (Дара). Встаньте прямо. Глаза в глаза. Положите руки друг другу на плечи и соприкоснитесь лбами. Можете целоваться, или чем вы там занимаетесь, когда думаете, что я не вижу.
Фигуры попытались было изобразить праведное негодование. Получилось, впрочем, у них это неважно и как-то неубедительно.
- Цыц! Ни слова боле, пока не разрешу! Повторяю: «Смотрите только в глаза друг друга, думайте только друг о друге, дышите дыханием друг друга. Смотритесь друг в друга как в зеркало. Чтобы вокруг не происходило, - все это вас двоих не касается. Ваша окружающая среда, - это ты сам и твое отражение напротив тебя».
Потом подумал, что любовь и продление рода, - это, конечно же, хорошая мотивация, но все-таки немного размытая и не вполне конкретная, да и кто, в наше-то время, умеет любить по-настоящему, и уж тем более постоять за свою любовь? … А посему, надо бы эту самую мотивацию немного усилить, добавить личной заинтересованности, «плеснуть погорячее»:
- А иначе одного из вас уже сегодня на закате съедят. Прямо на куски рвать будут, еще живого и теплого, а второго сначала изнасилуют всем племенем, а потом уже тоже съедят. А, может быть, потехи ради, и оставят жить. Будут использовать как ручную зверушку. Ну, все – замерли!
Сивый вытащил из колчана Дары стрелу, прочертил круг на плотном снегу и вбил железное копьецо в мерзлую землю. Затем распахнул шубу и, обняв своих птенцов за плечи, накрыл их полами, как птица накрывает крылами свое гнездо. Взглядом же нащупал едва различимую в морозной дымке рогатую фигуру в шкурах, и, ухватив скулящую от страха душонку шамана, приволок ее в Серые земли, на берег Безымянной реки, к самой Кромке. Туда, куда не посмеет сунуться дух-покровитель старого людоеда. Там, на берегу, у неподвижно текущей воды он и сковал своим взглядом душу старого двоедушника.
Племя нахлынуло разом. Как морские воды в прилив. И загомонило, завоняло, заскрипело все вокруг. Увидав мертвые тела, заскулили - завыли самки, грозно зарычали и, сжав дубины, бросились на поиски врагов самцы. Вокруг очерченного пространства завертелась круговерть из теней, запахов и плоти, но ничто не нарушало границы, очерченной Сивым, никто, даже хорты, не обращали внимания на трех путников, застывших в объятиях друг друга. Постепенно волнение зверолюдов улеглось. Вернулись, с пустыми руками, ушедшие на поиски охотники. Трупы погибших разделали, мясо разделили и съели. Самое время было бы двигаться дальше, но путь племени торил шаман, а он молчал. Стоял недвижимо, как трухлявый пень, и молчал. Все зверолюды сгрудились вокруг его неподвижной рогатой фигуры, как пчелы вокруг матки, и замерли в ожидании. Такого поворота событий Сивый не предусмотрел, а между тем положение складывалось безвыходное. Он не мог освободить шамана, потому что старый колдун, ведомый своим тотемом, сразу же выдаст путников на растерзание племени. Но это была одна сторона, а с другой стороны вставал очень неприятный вопрос: «Сколько смогут простоять неподвижно усталые путники на холодном ветру лютого Сеченя»? Что делать? Оставалось только ждать и уповать на чудо. Между тем смеркалось. В небе зажглись первые, самые нетерпеливые, звезды, и подлунный мир накрыла ночная тьма.
И вдруг, вопреки вероятности, окоем со стороны леса начал светлеть. Правда, не весь. Скорее светящаяся искра, или звезда, все ярче и ярче разгораясь, приближалась к зверолюдам. Те тоже почувствовали что-то неладное и недобро зашевелились. Опять заскулили самки и заныли детеныши, а руки взрослых дикарей зашарили в поисках оружия. И вдруг тьма сама собой расступилась и на месте недавней схватки, перед изумленными людьми и нелюдями, прямо из темноты на свет шагнул высокий суровый старик в длинной, до самой земли, распахнутой шубе. В своей шуйце он держал длинный резной посох, а в деснице его нестерпимым белым светом горела толстая восковая свеча. Всем вокруг сразу же стало светло и тепло. Так тепло и уютно, что захотелось снять и отложить в сторону шубы и оружие.
- Кто здесь? Кто посмел нарушить покой Священной Рощи? - спросил седовласый старик голосом хозяина и посветил огнем свечи в лицо застывшего шамана.
Тот сразу же сник, обмяк и тяжким кулем упал на снег, прямо под ноги удивительному старцу.
- Учитель! ... Дошли! – радостно выдохнул Сивый и, разорвав обережный круг, тоже припал к ногам пришельца. А потом он заплакал. Заплакал так же, как тогда, в далеком детстве, когда этот самый человек подобрал его, испуганного и гонимого, в холодном и сыром лесу. Слезы сами собой, не переставая, лились из серых глаз. Сивый не стеснялся их и не утирал, а только, словно в каком-то забытьи, все повторял и повторял сквозь всхлипывания:
- Учитель … я пришел, … Ведун …. я … вернулся,… наконец-то дома, … прости, … я смертельно устал, … прими заблудшего сына своего …
Эпиграф
«Персть просолившись насквозь слезами людскими
В себе утвердилась и треснула ткань мирозданья
Хляби земные тверди пробили смешав совокупно
Хляби небес что стали соузны чрез слезы людские
Собравшие вместе небо и землю и вдаль потекли
По трещинам мира которые мы именуем реками»
(Трактат «О природе Рек»)
Глава 1
Премысл стоял, зябко кутаясь в плащ, на кормовой надстройке своей «Счастливой щуки», свысока, по-хозяйски наблюдая за суетой, царящей на ее палубе. После того, как он соорудил на своем корабле эту «собачью будку» многие из старых знакомцев откровенно потешались над ним, да что там говорить, - ему и самому эта конура была не по нутру…. Да вот, подишь ты! Пришлось. Жить захочешь – и не так раскорячишься!
Раньше, когда за попытку провести товар украдкой, не уплатив положенную мыто, виновных просто пороли, да отбирали незаявленный товар в пользу казны, – тогда еще овчинка стоила своей выделки! Тут уж как тебе улыбнется твоя Птица-Удача! Вот Премысла, например, эта птица любила, и потому чего только не перевидала в те благословенные времена его «Счастливая щука»! Каменья самоцветные с Рипейских гор, полуночные меха, синайские шелка, вина заморские, … все, кроме «пыльцы черного лотоса», да «вендийской соли», побывало в ее трюме! Все побережье от Стигии до самой Вендии знало и уважало «Ночного Рыбаря»! Слава летела впереди него! Да, было дело! Было, да прошло! Прошло тогда, когда, по указу Императора (да правит он вечно!), за беспошлинный провоз виновных начали не просто, как то было ранее, сечь, а стали им руки рубить, да на кол сажать, «чтобы другим неповадно было». Тут уж все обернулось совсем по-другому. Правда, иные отчаянные головы не угомонились и, по-прежнему, выходили «ловить рыбку в мутной воде». Да и сам Премысл, к слову сказать, попервой, тоже тому указу не внял, подумал на старый лад, дескать: «Строгость имперских законов смягчается необязательностью их исполнения». Так и «рыбачил» себе втихую по-старому, ловил в мутной воде рыбку большую, да маленькую…
Но вот однажды, у самого устья, в камышовых плавнях, его под завязку груженую ладью плотно зажала речная стража на двух либурнах. Обложила, как матерого медведя в берлоге. Он хотел было, по старой памяти, договориться с начальником стражи по-свойски, но тот его и слушать не стал, а приказал схватить и привязать к мачте. И вот там, стоя у мачты и беспомощно взирая на то, как имперские стражники, перебив половину его команды, строгают «спицы» для другой половины, Премысл и переменил свое мнение. Раскаялся, значит, … а потом соорудил эту нелепую надстройку на корме и занялся мелкими перевозками, да извозом богатых бездельников по дельте Ра, которую он знал, как свои пять пальцев. Дело, конечно, было не такое прибыльное, как «рыболовство», но зато и руки до сих пор из какого надо места растут, и из задницы ничего не торчит!
Выйти «сухим из воды» ему тогда помог его старинный товарищ по «веселым денечкам», а ныне глава «Черноморской Торговой Гильдии» - Вадим, сын Богданович, по прозванию «Удатный». Премысл мог бы назвать многие, ныне славные, купеческие фамилии, когда-то разжиревшие на беспошлинной торговлишке, а теперь, по-прошествии времени, воротящие нос от своих прежних подельников. Пусть их! Что край, то обычай; что народ, то и вера; а что купец, то и мера! Да только Удатный оказался не из таковских! Не забыл, купец, своего старого товарища, поручился за него и своим словом и всем своим достоянием; и тем спас бывшего подельника от неминуемой погибели. И его самого и его корабельщиков. Так что когда сегодняшней ночью приспел от него посыльный, то Премысл ни о чем того расспрашивать не стал, а быстрехонько собрался, да скорехонько притек на Вадимов двор.
Встретили его там, надо сказать, как почетного гостя, не томили ожиданием в сенях, не досаждали расспросами, а взяли под белы ручки, да прямиком провели в хозяйские покои. А там уже и свеча горит, и стол накрыт, и хозяин сидит. Все чин по чину.
Рыбарь слышал краем уха, что, вроде бы как, аккурат, сегодня, поутру, похоронил Вадим своего старшего сына, Станислава, того самого, что замещал его на все время отъезда. Тайно похоронил, не по-людски. История там какая-то приключилась, мутная, с душком история, непонятная: то ли сам Вадим пришиб сына по пьяной лавочке, то ли лихие люди о том позаботились. … Но только как бы там, ни было, а на убитого горем отца купец совсем не походил. Совсем. Рыбарь хорошо знал Удатного, - это был еще тот хитрый лис! Любому хвост покажет, да вокруг пальца обведет!
Помнится, как-то прижали их на подходе к Растову. Перед самым рассветом. Откуда ни возьмись, из-за завесы утреннего тумана вынырнула либурна речной стражи и полным ходом к ладье! Казалось, что все – суши весла! пропал товар! Все так и обомлели, да приуныли (еще бы, ведь столько трудов насмарку!), только один Вадим не растерялся. Схватил он корабельного петуха, одним махом отсек ему голову и ну давай размахивать тушкой во все стороны! Кровь так и брызжет! А он набрал той крови полную пригоршню, да как начал мазать ею всех корабельщиков! Тех оторопь взяла, а он носится вокруг них, как угорелый, по ходу одежду на себе рвет, кровью петушиной брызжет; а у самого волосы, словно у злого духа, - дыбом стоят и лицо, что твоя кровавая маска. Тем временем подгребает к ладье лодка для досмотра. Вадим бежит прямо к стражникам, глаза выпучил, руки, окровавленные раскинул и, радостно так, как будто дорогим гостям, орет на всю реку: «Наконец-то вы пришли! Спасители вы наши! Скорее же дайте нам врача, или лекаря, а то у нас, похоже, что Черная Смерть на корабле приключилась! Как бы мы все здесь не перемерли»! Стражники, как только глянули на него, да на остальную команду (ну, сущая нежить!), так их всех с палубы, словно ветром и сдуло! … В Растов им тогда, помниться, заходить запретили, пришлось разгружать товар прямо на берег…
А Вадим, меж тем, пригласил Премысла за стол, слуг отослал, сам гостю чару налил, да кушанья пододвинул. Выпили, закусили. Поговорили о том, о сем, о Государе – Императоре (да правит он вечно!) посудачили, о погоде, да, конечно же, вспомнили славные денечки. … За окном уже первые петухи пропели, когда, наконец, Ночной Рыбарь не выдержал и повел разговор:
- Спасибо, - говорит, - тебе - хозяин ласковый! За хлеб, да за соль! Да только за добрым угощеньем не могу я умолчать и не спросить о том, какая тебе во мне надобность? Раз уж ты до утра дотерпеть не смог, то, стало быть, дело срочное, а ежели так, то зачем же нам с ним тянуть? А винца мы с тобою и опосля вдосласть напьемся.
Вадим как будто бы только того и ждал. Встал, прикрыл поплотнее двери, потом присел рядышком, налил еще обоим по полной чаше и, задушевно так, говорит:
- Дело у меня к тебе, друг старинный, нешуточное! Ты же знаешь, какая у меня беда с сыном приключилась»?
«Ага, значит все-таки с сыном»! – сразу смекнул Рыбарь и многозначительно кивнул в ответ. Вадим отметил эту двусмысленность и, по всему было видно, что она ему пришлась не по нраву. Купец тяжело встал, отсел на противоположный край стола и, веско бросая слова, уже без всякой теплоты в голосе, продолжил:
- Я говорю об Изборе – своем младшем сыне. Ты ведь, поди, знаешь о его немочи. Все знают. Так вот. Наконец-то нашелся целитель, поставивший его на ноги. Но это только половина дела. Теперь надобно отвести Избора на долечивание. Вот я и спрашиваю тебя: «Возьмешься ли ты за это дело?» Ну, если, конечно, у тебя нет каких иных обязательств.
Премысл аж закусил губу с досады. «Вот так-так-так, попал впросак! - подумал он, - Ведь это же надо было так обмишулиться! Прежде чем подумать плохо, нужно было сначала подумать хорошо!» - и резво вскинулся навстречу Вадиму, чуть не расплескав полную чару.
- Да ты что, Удатный? Да какие, к Водяному Деду, дела?! Это ж я, - Ночной Рыбарь! я добро помню! Да я для тебя все что угодно исполню! Только прикажи!
- Вот и славно, - сухо молвил Вадим, но к чаре не приложился, - тогда, давай, ближе к делу. Ты прав – дело это спешное и не терпит отлагательств. Путь твой неблизкий, - на Туманный остров, в Белую башню, а это, самое малое, - три седмицы в один конец. Так что выходите сегодня, сразу же, как только соберетесь. До третьих петухов. Все, что нужно для похода возьмешь у моего управляющего со склада на пристани, - он уже извещен и ждет тебя. Да, что еще?
Премысла несколько покоробил нарочито деловой тон старого приятеля и он, вначале, было, даже хотел обидеться, но услышав про Туманный остров, сразу же выкинул из головы все обиды и удивленно воззрился на Вадима.
- Помилосердствуй, Удатный! – сдавленно просипел он, уже чувствуя холодное касание «спицы» к своим старым ягодицам, - Ведь на верную смерть посылаешь! «Белая башня» – это же школа «Тайных стражей», мне не скрыть от них свое прошлое! Да и проход к Туманному острову только по «особому приглашению», да и то не для всех! Бывало так, что «Белые Братья» и самому Государю - Императору (да правит он вечно!) оглобли заворачивали, а уж с таким, как я, они и говорить не станут!
- О том не беспокойся, - как ни в чем не бывало, спокойно продолжил Вадим, - я дам тебе провожатого, да такого, какого ты еще доселе не видывал! Того самого целителя, что поставил мне сына на ноги. Ты, главное, до Туманного острова его доставь, а уж как к самому острову подойдешь, так передай ему кормило и про все остальное и думать забудь, - он все сам, в лучшем виде, устроит.
Это был удар ниже пояса. Рыбарь пропустил его и на миг задохнулся, глотая воздух, как рыба, вытащенная из воды. «Отдать кормило «Счастливой щуки» в чужие руки? Да это ж как понимать-то? Позор! Да как же после этого Людям в глаза смотреть!» - бешеной лисицей заметалось у него в голове. Вслух же он процедил сквозь зубы:
- Ты, купец, судя по всему, уже давно не «рыбалил», … и видно, что подзабыл, самую малость, наши речные законы. Ну, а ежели, скажи на милость, выйдет так, что не примет моя ватага твоего лекаря, на ножи его посадит, да на корм рыбам отправит? А? что тогда, с кого будет спрос?
- И о том, почтенный кормчий, ты тоже не печалься. Это, я тебе скажу, такой лекарь, что и с этим вопросом, ежели такая надобность возникнет, то он тоже разберется. Он, на моих глазах, в одиночку, истребил самого Лиходея, а с ним и еще сотню его ухорезов в придачу, так что лучше скажи своим ватажникам, чтобы держали с ним ухо востро, не шалили, а не то, не ровен час, и вовсе без ушей останутся.
Вадим посмотрел на сникшего, растерянного и подавленного Рыбаря и, уже теплее, добавил:
- Поверь мне, если бы я мог довериться кому-то другому, то уж верно не стал бы тебя, мой старый друг, беспокоить. Не за себя – за сына радею! Ведь тех мест никто лучше тебя не знает! Потому и не приказываю тебе, а прошу: «Помоги мне, сделай милость!» Как старого товарища прошу. Исполни мою просьбу – и я твой должник!
- Да что там, - расчувствовался Премысл, - в путь, так в путь: двум смертям не бывать, а одной не миновать! Посмотрим, из какого теста слеплен твой лекарь!
- Добро! – отлегло от сердца у Вадима, - Скажи ватажникам, что я плачу каждому гребцу по золотому, твоему помощнику - Буеславу – десять золотых, ну, а тебе – все остальное. А как вернетесь в Растов, то зимовать можете в моих доках.
С этими словами он выложил на сандаловый стол, глухо звякнувший тяжелый кожаный кошель. Наметанный глаз Рыбаря сразу же определил, что в том кошеле золота столько, что хватит на три такие старые посудины, как его «Счастливая щука». Это было слишком много за такую поездку, и сердце старого ватажника глухо заныло в предвкушении грядущих больших неприятностей.
К третьим петухам все уже было готово. Управляющий, несмотря на столь ранний час, как будто бы поджидал Рыбаря на пристани и не успел тот еще протянуть ему пергамент, как уже повсюду засуетились артельщики и пока его старый и верный помощник Буеслав собирал ватагу по домам, да портовым притонам, все необходимое для похода было уже загружено. Даже новый парус и снасти, которые, «во избежание неизбежных на водах случайностей», запросил не в меру разохотившийся Рыбарь, и те были, без всяких возражений, ему доставлены и аккуратно сложены в трюме возле мачты. Там же уже зябко жались, сонно переминаясь с ноги на ногу, заспанные, полутрезвые и ничего не понимающие ватажники, подбадриваемые отборной бранью, вперемешку с дружескими оплеухами, медведеподобного Буеслава.
Тут как раз и подоспели заказчики похода: Вадим, его сын Избор (что и, правда, приковылял на своих двоих), возле которого крутился какой-то белесый мужик с кожаным коробом, наверное, тот самый «целитель», а с ними еще с десяток норманнов из личной стражи, теснившихся в отдалении небольшой вооруженной группой. Ни одной женщины. Ни, тебе, сестра, ни мать и никто иной из домочадцев, не пришли проводить Избора в дальнюю дорогу. Так что никаких, обычных в таких случаях, слез, рыданий, причитаний, обнимания и целования не случилось. «Воистину что-то не так с этой поездкой!» - снова остро кольнула Премысла тревожная мысль и тут же трусливо спряталась за туго набитый золотом кошель.
Но небольшое прощание все-таки состоялось. Как только молодой господин прошел в приготовленную для него кормовую надстройку и скрылся за занавесом, так сразу Вадим, в нарушение всех правил и обычаев, вдруг вспрыгнул на борт и, подскочив к лекарю, схватил того за плечи, и начал что-то горячо и сбивчиво ему втолковывать. Премысл со своего места всех слов не разобрал, понял только, что клялся глава «Черноморской Торговой Гильдии» этому простому лекарю в любви и вечной дружбе, предлагал пришлому все свое имение, а под конец даже снял с пальца перстень со знаком своего Рода и надел его на палец безродному бродяге. Тот, в свою очередь, нимало не удивившись столь бурному проявлению чувств со стороны, обычно спокойного и рассудительного Вадима, снял со своей руки витое серебряное обручье и, разломив его надвое, отдал одну половину Удатному.
После того, как новоиспеченная родня обменялась между собою символами, статус лекаря в глазах Рыбаря сразу же поднялся на недосягаемую высоту. Еще бы! Ведь теперь перед кормщиком стоял уже не безродный бродяга-лекарь, а член одного из самых уважаемых купеческих родов во всех северо-восточных провинциях Империи! А на Реке, так, к слову сказать, зачастую, слово Главы Торговой Гильдии было намного весомее слова самого Наместника! И уж куда весомее слова Императора!
Это событие заставило Премысла чуть-чуть повнимательнее приглядеться к своему белесому спутнику и вот тут его нутро опять неприятно скрутило. Вроде бы, на первый взгляд, в наружности этого лекаря не было ничего необычного. Волосом бел (не понятно – то ли седой, то ли с рождения такой), на шее гривны с кольцами – знак его лекарского статуса; одет просто, но добротно, навроде купца, или состоятельного ремесленника; на поясе обычный, для этих мест, длинный нож и тяжелая мошна; а иного оружия не видно…. Все так, да не так; и то, да не то! За свою бурную жизнь Рыбарь немало перевидал разных знахарей, врачей, вкупе с лекарями, и никто из них не походил на этого белесого. Вот зачем, спрашивается, простому лекарю боевой нож? Да еще и висящий, к тому же, на воинском поясе, забитым серебром так, что впору какому-нибудь боярину, или воеводе? Да и мошна под стать поясу, - княжеская мошна. На руках тускло серебрятся браслеты, что даются в имперских легионах «за отличие в воинской службе», а из-под обычной серебряной гривны простого лекаря чернеет вороненьем стальная, – знак отличия военного врача. И волосы, белые волосы … какое-то смутное узнавание зашевелилось в душе бывшего разбойника…
Но тут события на палубе дали еще один виток и мысль, что пугливой мышью высунулась, было наружу, снова юркнула в темное подполье памяти.
Неожиданно Вадим решительно отстранился от лекаря и дрожащим от напряжения голосом громко, во всеуслышание, объявил:
- Друг мой и брат Ведун! или Сивый, или еще как там тебя зовут – я не знаю, … но я твердо знаю то, что долог твой путь, что труден он и опасен! но честен и прям! И посему я, Вадим сын Богданович, глава «Черноморской Торговой Гильдии», дарю тебе «боевого холопа», дабы он служил тебе так, как слуга служит своему господину! Отныне ты волен в его жизни и смерти. Хочешь – убей его, и он умрет рабом, а хочешь - продай его, и пусть живет рабом! И на жизнь его, и на смерть его, - на все теперь да будет воля твоя!
Тут же, откуда-то сбоку, выскочил всклоченный заспанный писарь и шустро сунул прямо в руки растерянного, явно не ожидавшего такого поворота событий, лекаря, тугой пергаментный свиток, а Вадим, не говоря более ни слова, развернулся на пятках и, тяжело спрыгнув на пристань, не оборачиваясь, решительно зашагал в сторону города. Группа норманнов сразу же распалась и втащила на ладью какого-то дюжего молодца в нарядной шелковой рубахе с головой, повязанной белым платком. Воины аккуратно усадили детинушку возле мачты, а затем, тепло, по-братски, попрощавшись с Ведуном (или Сивым), обрубили канат, что держал корабль на привязи, оттолкнули борт от пристани и, позвякивая оружием, неспешной трусцой заспешили вслед за уходящим Вадимом.
Тут уж Премысл не стерпел и, снявшись со своего насеста, заспешил к странному попутчику. Тот стоял в кругу возбужденных корабельщиков и выглядел совершенно ошалевшим от нежданно свалившегося на его голову, поистине царского, дара (еще бы! молодой, обученный «боевой холоп» стоил столько же, сколько простой имперский латник зарабатывал за десять лет безупречной службы!) и недоуменно вертел в руках толстый, вощеный, изукрашенный печатями и подписями пергамент. Наконец лекарь продышался, пришел в себя и, окинув тяжелым взглядом толпу как-то сразу попритихших корабельщиков, достал из своей мошны золотую монету и, зажав ее двумя пальцами, высоко поднял над головой и громко спросил честное собрание:
- Кто возьмет на себя обязанности по уходу за моим рабом на все время нашего плавания?
Лес рук вскинулся навстречу золотому кружку…
- Тот человек должен будет следить за тем, чтобы мой невольник был всегда сыт, обут, одет и здоров, - не выпуская из рук монеты, продолжил странный лекарь, - По прибытии в Белую Башню я дам этому человеку еще одну, точно такую же монету. Все расходы на питание и одежду раба я, целиком и полностью, беру на себя. Но если случится так, что до подхода «Счастливой Щуки» к Туманному острову, я, или молодой господин, хотя бы единожды, встретим на палубе этого судна моего «боевого холопа», то, даже если до прибытия на остров останется всего лишь один день, или хотя бы даже один час, наша сделка отменяется и такой человек не получит ничего. Вообще ничего. Ну что, есть ли среди вас желающие заработать два полновесных золотых империала? – закончил мнимый лекарь и вытянул вперед руку с зажатой меж пальцами золотой монетой.
Пока, отвыкшая от таких поворотов Судьбы, ватага переваривала все вышесказанное, уже готовый к ним Рыбарь скользнул вперед и, ловко подхватив левой рукой золотой кружок, правой наотмашь ударил по протянутой руке лекаря. Сделка была заключена!
Премысл подошел к сидящему у мачты и мирно посапывающему парню и легонько пнул его ногой под ребра. От полученного пинка «боевой холоп» сыто рыгнул, обдав все вокруг густым ароматом чеснока, винного перегара и копчёного мяса и, завалившись набок, зашелся могучим молодецким храпом. Кормщик удивленно нахмурился. В портовых притонах нередко случается так, что нечистые на руку вербовщики, присмотрев себе какого-нибудь дурня, падкого на дармовщинку, накачивают его вином до беспамятства, а потом, в пьяном угаре, подсовывают на подпись кабальные обязательства. А то и просто, пока он не в себе, макнут палец чернила, да и приложат к договору. Очнется такой олух поутру на какой-нибудь грязной посудине вдали от берега, глядь: а руки-ноги у него связаны, голова трещит, во рту будто кошки нагадили, а ему в нос пергамент тычут с его же подписью, дескать, смотри, мил-человек, - запродал ты сам себя в галерники, или в гладиаторы, а то и того хуже.… Но от Вадима Премысл такой пакости никак не ожидал. Не такого он, Удатный, полета был птица …. Но, с другой стороны, а как же еще тогда, скажите на милость, можно объяснить присутствие на корабле этого молодого, здорового, явно небедного, пьяного до беспамятства парня с разбитой головой и кабальным пергаментом?
- Это сын Вадима, - услышал он за спиной густой, спокойный голос, - старший его сын - Станислав.
- Шутить изволишь… ммм… не знаю, как там тебя звать-величать, – не оборачиваясь на голос, криво усмехнулся Премысл, - Но только ты, мил-человек, знай, говори, да не заговаривайся! Чтобы такой отец, как Вадим, да чтобы своего родного сына запродал в «боевые холопы»?! Да ни в жизнь в это не поверю! И ты лучше попридержи-ка свой липкий язык на привязи, а то ведь, не ровен час, как тебе его, за такие слова враз обкорнают!
- Зови меня Ведун, - веско бросил все тот же голос за его спиной, - А верить мне совсем необязательно. Но только если ты, не веришь сказанному человеком, так уж, верно, поверишь написанному на пергаменте. На, вот, возьми, и прочти «дарственную». Станиславу еще нет двадцати одного года, так что, по имперским законам, отец вправе распоряжаться его жизнью по своему усмотрению.
Премысл бездумно принял из рук Ведуна плотный лист пергамента и скоро пробежался по нему глазами: «Дарственная грамота. Я, Вадим сын Богданович, глава «Черноморской Торговой Гильдии», … своего сына Станислава, окончившего «Школу защиты» при «Храме Единого» в статусе «мечника», … в «боевые холопы» …»! Печать, подпись дарителя, печати и подписи свидетелей, - все честь по чести! В голове у старого кормщика помутилось. Так, иногда, случается, когда только что узнанное не укладывается в рамки привычного. Вроде бы, как ты все слова, в отдельности, понимаешь, а общий смысл всего предложения до тебя никак не доходит. Зашел, что называется, «ум за разум»! Никогда такого не было, и вот опять!
- Ты кто такой? – ошалело выпучил Премысл глаза на собеседника, - Ты кто такой, я тебя спрашиваю, что родители тебе своих детей, как каких-то щенков дарят?!
- Я – «Целитель Белой Гильдии», так что попрошу тебя, почтенный кормщик, выказывать некоторое уважение к моему званию! – сухо ответил Ведун, - И теперь, когда, я надеюсь, что все непонятности между нами устранены, то, думается мне, что пора бы тебе уже приступить к выполнению условий нашего с тобой ряда.
Далее все пошло по накатанной. Отвалили, ударили в весла, взяли ветер, а там новехонькой парус хлопнул лебединым крылом и, «прости-прощай родимая сторонка»! «Счастливая Щука» вильнула хвостом-кормилом и поминай, как звали! Ветер и попутное течение делали путешествие в два раза быстрее, сейчас пройдем берегом, а там, за городом, ветер наполнит парус и вперед, на простор речной волны! … Только вот выйти на простор им не дали. Ладья не успела еще даже выйти за стены городища, как на первом же причале нехорошим зеленым светом замигал сигнальный фонарь. У Премысла, в который раз за сегодня, опять скрутило ярло, - «Братство Нищих»! Не было печали, так черти накачали! С «безликими» он, изначально, еще как только решил осесть в Растове, так сразу же выстроил отношения, где, раз и навсегда, обговорил, что он платит им положенную мзду, а они не суют нос в его дела. Так и заключили ряд, и так и было всегда и, вплоть до сего времени, их пути еще ни разу не пересеклись. Совпадение? Премысл не верил в совпадения, он считал, что с помощью, так называемых, «совпадений» Бог указывает людям на их ошибки. Тычет людишек, словно нашкодивших щенков, макает их мордой в то место, где они нашкодили. Долго тычет, терпеливо. До той самой поры, покуда не поймут они, глупые, да не исправятся. Вот и все совпадение …
Но совпадение это, или нет, а выбора у него все одно не было, ибо никакой Вадим, или другой какой имперский чиновник, да и даже сам Император (да правит он вечно!), не защитит его от длинной и грязной руки «Братства Нищих». И потому «Счастливая щука» снова вильнула хвостом и покорно пристала к склизкому накату.
Сразу же, откуда, только ни возьмись, на палубе нарисовался здоровенный детина в обличии обычного портового грузчика. Рыбарь тяжело вздохнул, выдвинулся вперед и, уже было, приготовился дать ему все необходимые разъяснения, но «грузчик», не обратив на него, ни малейшего внимания, протек прямо к Ведуну и, поклонившись тому в пояс(!), что-то торжественно и осторожно вложил в его ладонь:
- Безликий велел тебе, Сивый, кланяться! - с нескрываемым почтением почти что пропел отъявленный ухорез, - А на словах просил передать, что тот, кто изготовил эту вещицу, уже «проглотил спицу».
Детина облегченно разогнул свою широченную, не привыкшую к подобному положению, спину и, по-прежнему обращаясь только к Ведуну, повысил голос так, чтобы его услышали все присутствующие, и продолжил:
- Также он велел объявить по всей Реке, что отныне и навсегда считает тебя своим Гостем и, в знак своих слов, дарит тебе это обручье! Отныне всякий, кто дерзнет нанести тебе какой-либо урон, или поношение, будет держать ответ перед всем «Братством Нищих»!
С этими словами он извлек из складок своей одежды обрывок донельзя засаленной черной веревки и завязал его каким-то мудреным узлом на левом запястье Ведуна. «Петля Висельника»! – дружно ахнула толпа корабельщиков, и резко раздалась в стороны. Об этой метке слышали все, кто хотя бы раз сознательно ходил по «другую сторону закона», да вот только воочию видали ее немногие. А те, которые видали, те об этом никому не сказывали. За такое украшение стража по головке не погладит, а если погладит, то уж точно мало не покажется!
Пока корабельщики ахали, переглядывались, да перемигивались, мнимый грузчик блеснул шалыми глазами и золотым зубом, да и растворился в рассветном тумане, а Ведун, увлекшись разглядыванием подарка от Безликого, того, похоже, что и не заметил. Даже внимания не обратил. Все что-то вертел-ворочал на своей широкой ладони. Не удержался Рыбарь, любопытно ему стало, что же это за такую диковину, еще более завлекательную, чем «Петля Висельника», подарил его попутчику всесильный глава «Братства Нищих»? Заглянул он Ведуну через плечо и, … не сдержал вздох разочарования! Думал он узреть на его ладони какой-нибудь перстень с камнем самоцветным, цены немереной, а увидал простое костяное кольцо с длинным и тонким зеленым шипом. А Ведун, видно было, что странному подарку очень даже обрадовался. Он вертел его в своих длинных пальцах, поворачивая то так, то эдак, словно бы любуясь костяной безделушкой. Потом посмотрел сквозь него на восходящее солнце, и, наконец, бережно, словно некую величайшую драгоценность, завернул костяную дешевку в бархатную тряпицу, а затем осторожно отнес к своему коробу.
Но Премысл этого уже не видал, он подозвал Буеслава, и они вдвоем потащили пьяного детинушку – «боевого холопа» в грузовой трюм, мудро решив, что: «Утро вечера мудренее, так что пусть, этот горемыка сначала проспится, а мы, покамест, покумекаем, да решим, что нам с ним делать»!
Но не успели они еще оставить за кормой пригородные сады и огороды Растова, как Премысл уже застал ничего не подозревающего новоиспеченного холопа, похмеляющимся в компании корабельного стряпухи, - старого, никчемного, совершенно опустившегося пропойцы, которого он и держал-то на корабле только из памяти к его прошлым заслугам. И тут нужное решение сразу же, как бы само - собою, пришло ему на ум. Он переговорил, с глазу на глаз, со старым пьянчугой и, открыв ему свободный доступ к винному бочонку, обязал пить с молодчиком до самого Туманного острова. «Так пить, чтобы у того рассудок мутнел, чтобы малец и матери родной не вспомнил! Пить без просыху, да только самому головы не терять! А не то враз вышибу с корабля на берег»!
А дальше все пошло, как обычно. Речное течение привычно качало «Счастливую щуку», а попутный ветер знакомо гудел в снастях и легко нес верткий кораблик по «лебединой дороге». С погодой тоже везло: ни тебе штормов, ни затяжных дождей, столь обычных в низовьях Ра в это временя года. Похоже, что «Птица – Удача» опять накрыла своим крылом «Счастливую Щуку».
С седоками тоже повезло: боевого холопа было не видно и не слышно, так, что-то гудели себе под нос пьянчуги в трюме; а целитель, - тот дни и ночи напролет возился с молодым господином. Премысл даже сначала подумал, что на самом деле этот Ведун никакой ни лекарь, а просто дядька-пестун при младшем сыне главы Торговой гильдии. А как же еще его понимать? Внешне лекарь совсем опростился: снял с себя все знаки отличия, ну, разве что, кроме серебряного кольца на левом, засохшем и скрюченном мизинце, да пояса; даже «Петлю Висельника» - и ту убрал с глаз долой! Появлялся на людях только в простой белой рубахе и портах. Даже без шапки! Повяжет себе, бывало, голову платком, да так и ходит, шлепает босыми ногами по палубе! И все возле молодого господина вьется: то борется с ним (прямо как щенки дурачатся!), то в таврели играет, а то на палубных досках растянет мальца и мнет-ломает, пока трапезничать время не придет (готовил он еду тоже сам, - видно общим котлом гнушался). А как зазвездит к вечеру, так выводит своего подопечного поглазеть на серебряную накидку, украшающую Небосвод. Да все показывает ему, да рассказывает - какая там, где, звезда, да как она называется. Это он правильно учит. Наука это полезная, без нее дальше берега в Окиян-Море не сунешься.
Один ученый человек как-то, после третьей чаши вина, поведал Премыслу о том, что, дескать, звезды, - это такие же, только очень далекие, солнца, как и наше. Ха! Чего только спьяну не выдумают эти звездочеты! Ведь даже последнему доходяге известно, что звезды – это глаза предков, что следят с небес за нами - своими потомками!
А потом малец уходил на боковую, а Ведун садился возле мачты и начинал разные старины, да сказы сказывать. Другие сказители, когда, бывало, бают, то помогают себе игрой на гуслях, но только этот и здесь наособицу - скажет стих и на дуде заиграет. А голос у его дуды глухой, хриплый, так слезу и нагоняет. «Беда не дуда: станешь дуть, а слезы идут». А сказы те все про начало Мира, про Истоки всего сущего, да про времена стародавние…. Слушаешь эти сказы да, невольно, слезой утираешься…
Вот, например, «Сказ про зверя – Единорога», который был настолько силен и огромен, что, во времена Великого потопа, понадеялся на свою силу и выносливость и решил спасаться сам. В одиночку. И когда разверзлись хляби и прибыли воды, то Единорог поплыл себе по Морю-Окияну; и, должно быть, проплавал бы так, единолично, до самого спада вод, если бы не маленькие птички, что, устав летать над бескрайней водной гладью, стали садиться ему на спину и рог. И было этих птичек так много, что под их тяжестью сильномогучий Единорог обессилел и утонул. Вот и думай-гадай, о чем сей сказ, то ли «один в поле не воин», то ли «скопом и ведьму бьют»?
Стал замечать Премысл, что, как только упадет за молодым господином завеса, так сразу же корабельщики кучкуются возле мачты, словно им там медом намазано. Сам-то он на эти сборища не ходил. Грызла кормщика некая невнятная неприязнь к Ведуну. Была в этом чувстве какая-то недосказанность, неопределенность… будто бы он уже где-то встречался с этим лекарем, будто бы они с ним давние знакомцы…. Но как только Премысл начинал что-то такое припоминать, так сразу же наваливалась на него такая невыразимая тоска, что впору удавиться!
Но в остальном путешествие было легким и приятным. Всю первую седмицу. А потом кто-то, то ли сдуру, то ли по злому умыслу, рассказал Станиславу про то, что он теперь уже не вольный человек, а «боевой холоп», состоящий на службе у седого лекаря. Тот, находясь в последнем периоде жесточайшего запоя, поначалу ничего не мог уразуметь, кроме того, что он без разрешения какого-то седого старика не может сойти на берег, «дабы припасть к ногам» какой-то там Киры – «отрады очей» и «любви всей его жизни». А когда уразумел, то дико взревел и, сжав пудовые кулачищи, нимало не мешкая, бросился на поиски своего нового хозяина. Корабельщики, из тех, что были рядом, повисли на нем словно псы на медведе, но и парень оказался не из последних удальцов, да к тому же так хорошо обучен, что даже недельный запой не лишил его всей силы и сноровки. Недаром видно говорят старые бойцы, что ежели «хорошо поставленный навык стал твоей второй натурой, то его тогда уже нипочем не пропьешь»!
Детина крутанулся вокруг себя, одновременно отряхнувшись, словно лохматый зверь, вышедший из реки на берег, и бравые ватажники облетели с его могучих плеч, подобно листьям клена в ветреный осенний день. Слететь-то они слетели, но зато их пальцы, привыкшие к лихой пляске тяжелого весла, намертво зацепились за полотно расшитой рубахи, и тонкая шелковая ткань разошлась на длинные лоскуты. Озверевший забияка рыкнул, в ярости скинул с себя цветные лохмотья, потом повел вокруг красными похмельными глазами и, тряхнув грязными, нечесаными патлами, хотел, уже было переключиться на обидчиков, но тут занавесь «собачьей будки» сдвинулась в сторону и на ладейную палубу шагнул лекарь. Видно услышал шум и решил разобраться, кто это там мешает его послеобеденному отдохновению. Он вышел на божий свет в своем всегдашнем наряде – с непокрытой головой, распоясанный, в просторной рубахе и портах беленого льна. Весь из себя белый и домашний. Но для похмельного детинушки белая фигура лекаря оказалась чем-то сродни красной тряпки для быка. Он забил ногою (Премыслу даже показалось, что у него из ноздрей повалил пар), сжал пудовые кулачищи, набычился и, сломя голову, бросился на беззащитного, по-домашнему распоясанного, седого лекаря.
Молодое, мускулистое тело, взметнувшись в едином устремлении, грозно выкинуло вперед злые кулаки, и они грозным боевым тараном тяжело ударили прямо в беззащитную грудь седого врачевателя, что, так некстати, вздумал излишне любопытствовать. Все присутствующие так и обомлели. И было от чего, ведь только что, прямо на их глазах, произошло самое, что ни на есть, смертоубийство! А ведь предупреждал же их лекарь, чуял, бедолага, беду неминучую, просил огородить его, в купе со своим воспитанником, от встреч со своим боевым холопом! Знал видно его дикий норов! Даже деньги за это сулил немалые! Не уберегли! Как теперь ответ держать перед Богом, Обчеством, Вадимом и «Братством Нищих?! Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса!
Надо сказать, что от такого крепкого удара лекарь должен был сразу «разлететься на крохи говеные», ну, или, на худой конец, просто умереть на месте, - прямо там, где и стоял, осев мокрой тряпкой на корабельную палубу. Но ничего подобного не случилось. Премысл ясно видел, как грязные кулачищи пьяного молодчика тяжело ударились прямо в белую, льняную, грудь лекаря, как та, прогнулась, приняв на себя всю тяжесть пропущенного удара, и как после этого седого «гостя Безликого» «волчком» крутануло на месте. Удар настиг его внезапно, как кистень в подворотне, как дубина разбойника. Он не успел ни уклониться, ни защититься, ни даже просто выставить вперед руки. Наоборот, они разлетелись в разные стороны и, закружившись белыми крыльями, подобно ветряной мельнице, со всего размаха, гулким шлепком, припечатались к голой спине не в меру разошедшегося «боевого холопа». Вроде бы и не сильно так припечатались, скорее просто «прошлись вскользь легким шлепком», но на белой спине молодчика сразу же ярко оттопырилась багровая пятерня. Да только что эта отметина молодому разъяренному бойцу!? Комариный укус, да и только! В пьяном угаре он этого шлепка даже не заметил. Он опять развернулся и, ни на мгновение не прекращая движения, нанес новый сокрушительный удар, теперь уже в открытую седую голову лекаря. И опять удар достиг своей цели! Седая голова покорно мотнулась, будто привязанная, и повела вслед за собою все его жилистое тело, а руки-крылья опять разлетелись и хлестнули пьяного молодчика по румяной щеке, которая сразу же стала рубиновой и, моментально вздувшись, полезла прямиком на глаз. И этого тоже не заметил разошедшийся боевой холоп. Его могучие, хорошо поставленные удары следовали один за другим непрерывной чередою, с непостижимой быстротой и яростью, «окучивая» седого наставника Избора, и каждый раз они достигали своей цели, заставляя белесого крутиться и вертеться, словно ужа на сковородке. Только вот сам лекарь при этом оставался целехоньким, и выглядел точно таким же, каким и был до начала схватки, зато тело его «боевого холопа» стало все расцвечено вздутыми багровыми пятнами.
Корабельная команда, которая, было, в начале схватки дружно сочувствовала попавшему впросак лекарю, вдруг, сначала притихла, а потом глухо заворчала. Здесь были все сплошь битые жизнью - «гулящие люди». Многие - пороты, и не раз, а иные так и вовсе из бывших галерников; словом, - все, кто не понаслышке знал, что такое «отшлепать». И этот подлый прием надсмотрщиков и их мерзких прихвостней многие из корабельщиков «Счастливой Щуки» не раз испытали на своей шкуре.
Ведь оно как бывает – вот, вроде бы, как накажешь раба, что называется «от души», а он на другой день лежит-отлеживается – ни встать, ни работать не может. А кормить-то его, дармоеда, все равно надобно, так что - прямой убыток! А так - отхлещешь его в оттяг мокрым кожаным ремнем, а ежели кто посноровистей, то и голой ладонью, так эта тварь на другой день ни присесть, ни прилечь, ни вздохнуть, ни выдохнуть не сможет, а к работе пригоден! Бывало, правда, и так, что от нестерпимой боли сходил бедолага с ума; а то и вовсе, разыграются надсмотрщики, распотешатся, да и «захлестнут» раба насмерть. Кому какое дело!
Вот и этот лекарь исхлестал бедного парня, «отшлепал» болезного, почем зря. Унизил прилюдно. Лучше бы уж избил до полусмерти, - так сраму меньше.
А, между тем, детинушка был уже на последнем издыхании. Он уже не махал пудовыми кулачищами и не напрыгивал «борзым хортом» на своего супротивника, а, наоборот, вел себя, словно «мальчик для битья», - пугливо вздрагивал и жался при каждом хлопке, подставляя под удар свою широкую, всю исхлестанную, опухшую спину. Было видно, что каждое движение дается ему с большим трудом. Все его тело вздулось какими-то буграми и пошло неровными рдяными пятнами, из носа и разбитых губ сочилась кровавая юшка и, тягуче перемешиваясь с соплями и слюнями, неряшливо пачкала корабельную палубу; а лицо опухло так, что превратилось в один сплошной отек и, со стороны глядя, было уже не понятно - видит ли «боевой холоп» еще хоть что-нибудь, или он уже совсем потерялся и во времени и в пространстве и только тупо мотает своей лохматой грязной башкой.
Но парень был, что называется, «с характером»! Пощады у своего мучителя не просил и на колени перед ним не падал! Держался, как мог. А то, что плоть дрожит, жмется, да боли боится, так на то она и плоть – женского, значит, рода! а вот мужественный дух – не клонится! Значит, - выйдет из парня толк! значит, - есть в нем стержень! Ведь только в таких вот «жизненных обстоятельствах» и проявляется истинный Дух! А как еще иначе узнаешь кто перед тобой - человек, или тварь дрожащая? Ведь когда вокруг все гладко и легко, то и самая распоследняя тварь ведет себя тихо и прилично. А что ей ерепениться-то? А вот как только, хотя бы чуть-чуть заденешь ее, да на больную мозоль надавишь, так сразу и вылезет наружу все ее склизкое нутро, и окажется тогда, что она, эта тварь, заради живота своего, не то, что в ножки поклонится, а и сапог насильника облобызает, а то и еще что другое сотворит. Все, что ей ни прикажут. Лишь бы только ей, твари, опять вернуться в прежнюю негу.
Меж тем, похоже, было, что и седому лекарю тоже прискучила эта жестокая забава. Он, на мгновение, приостановил свое кружение, но расслабленные руки все еще продолжали свой полет и одесная, завершая свою дугу, плетью вылетела вперед и раскрытой ладонью припечаталась к животу исхлестанного раба. Шлепок угодил в самое ярло. Легко так приложился, словно кот лапой мазнул. Только от этого «легкого» хлопка детинушка, словно ужаленный, дернулся всем телом и, подпрыгнув вверх чуть ли не на сажень, бессильным кулем рухнул на колени, а затем, выблевав все, что носил доселе в желудке, рухнул лицом прямо в свою блевотину.
Премысл уже подумал, что тут и делу конец, и что все обошлось благополучно (ну, наказал хозяин своего строптивого раба, так что с того?), как вдруг мимо него, со злобным хрипом: «Только мальчишек бить и горазд! А вот накося! Попробуй с мужчиной!», - вихрем пронеслась расплывчатая тень и на палубу, прямо с подмостков надстройки, выпрыгнул его помощник Буеслав. Да так скоро выпрыгнул, что не успел кормчий ни остановить своего верного соратника, ни даже слова молвить, как глядь, - а он уже за спиной у злосчастного лекаря! Подскочил к тому сзади, да и сграбастал за плечи. Свой нож старый разбойник вытащил еще загодя и уже в прыжке зажал его промежду зубами, так что его ничем не обремененные, мозолистые ладони железными клещами стиснули белоснежную ткань рубахи целителя.
Рыбарь знал, что будет дальше. Сейчас Буеслав резко дернет лекаря за плечи и одновременно развернет лицом к себе; и тогда острое лезвие его боевого ножа прочертит седому прямо по глазам. А уж когда ослепит старого, то уж тогда сделает с ним все, что захочет!
Это была старая разбойничья ухватка, усвоенная ими еще со времен их лихой юности. Бывало, что приметят они какого-нибудь «жирного гуся» с тугой мошной. Премысл подчалит к нему с носа и давай задираться, а Буеслав с кормы зайдет и встанет, вроде бы как утихомирить хочет, да и крутанет простофилю на себя…. Как бы там потом ни вышло, а опознать налетчиков толстосум уже не сумеет.
Буеслав резко дернул рубаху, … еще его пальцы только смыкались на ее добротном полотне, а лекарь уже подломился в коленях и, резко задрав руки, одновременно подался всем телом вперед, и ужом выскользнул из распоясанной одежки. По ходу дела юркий «друг нищих» извернулся лицом в сторону помощника кормчего и, едва только высвободил руки, как резко распрямился и стукнул Буеслава костяшкой согнутого указательного пальца в лоб. Прямо промеж его кустистых бровей. Вроде бы и не очень сильно стукнул, да только (о чудо!) медведеподобный Буеслав так и застыл на месте, стоя недвижимо с зажатой рубахой лекаря в руках и с ножом в зубах, и бессмысленно пялясь перед собою мутными рыбьими глазами.
Но даже не это, само по себе, чудесное, никогда доселе невиданное, зрелище, в этот миг более всего поразило Премысла, а донельзя странное поведение его корабельной команды. Лекарь спокойно стоял и, повернувшись к ней спиной, с интересом разглядывал окаменевшего Буеслава; а бравые «рыбари», не боящиеся ни бога, ни черта, ни тяжелого похмелья, вдруг в страхе отшатнулись от полуголого седого целителя и, глядя на него с нескрываемым ужасом, начали по-рачьи пятиться, расползаясь, кто куда подальше. Кормщику даже показалось, что кое-кто из его ватажников хотел уже сигануть за борт, но не смог этого сделать по причине сильной дрожи в коленках и общей слабости в ногах. Это еще больше раззадорило Ночного Рыбаря. Он подумал, что пора бы ему самому спуститься на палубу и самолично разобраться в этом удивительном поведении своих головорезов. Да, заодно, положить конец всей этой неприятной заварухе. Но тут кто-то из ватажников испуганно ойкнул, полуголый «Целитель Белой Гильдии» резко развернулся на шум и Премысл увидал Орла!
Орел широко расправил могучие крылья, покрыв собою всю спину этого странного целителя, - от правого плеча до левого и от шеи до поясницы! Это не был обычный рисунок, начертанный острым лезвием, или осколком кварца, а потом забитый сажей и охрой! Нет! Орел был выжжен на теле целителя раскаленным железом! Сразу был выжжен, полностью весь, – одним-единым клеймом! Сначала Премыслу подумалось, что: «Ежели какой человек и смог бы выдержать такое огненное клеймление, да еще и остаться в живых после оного, то уж рассудком-то он бы уж точно повредился. Этот седой явно ненормальный! Ну, не может никто из людей остаться нормальным, испытав такие муки!», - но тут клейменный повел плечами, орел на его спине взмахнул широкими крылами … и Премысл вспомнил! Воспоминание накрыло его волной, захлестнуло, закружило, завертело и потащило назад, в водоворот прошедшего времени, в самую его пучину, где сразу же исчезли и недосказанность, и неопределенность … Он все вспомнил! и эти стальные холодные глаза и эти седые волосы и эти ловкие, отточенные движения матерого хладнокровного убийцы!
Глава 2
Это был маленький имперский городок на северо-западном побережье Срединного моря, почти у самых «Столпов Великой Матери». Он вольготно раскинулся неподалеку от единственного, в этих краях, горного перевала, в уютной зеленой долине, в окружении фруктовых садов и виноградников, растянувшихся сплошной полосой вдоль всего торгового тракта. Названия его Премысл так и не запомнил, но он хорошо запомнил все, что там приключилось, а особенно – широкую мускулистую спину, изуродованную орлиным тавром. Да и странно было бы не помнить то, что, до сих пор тебя тревожит, лишает сна и не дает покоя.
Премысл тогда, помнится, пошел на зов своей Птицы - Удачи и, повинуясь ему, покинул родное печище, прибившись к хирду (как они сами себя называли), некоего сэконунга по прозвищу «Эрик Ржавая Секира». Нет, секира у Эрика была ухожена и отполирована до зеркального блеска, да и наточена была так, что ей, при желании, можно было бы, наверное, запросто бриться. Не всякий муж так любит и ласкает свою жену, как холил и лелеял свою боевую подругу могучий рыжеволосый хевдинг. А поскольку доспехи он отродясь не нашивал и в бой бросался только «отражаясь в блеске стали в любимой богами наготе», то и полированные щечки его обожаемой подруги всегда отдавали некоей ржавой рыжинкой.
Они только что вернулись из Стигийского похода, и было их тогда, без малого, двести умелых, опытных, «прошедших огни и воды» и спаянных в единое целое, бойцов, - настоящих «псов войны». Они вошли в порт на четырех, тяжелогруженых богатой добычей, и изрядно потрепанных драккарах, едва-едва успев вырваться из цепких объятий свирепых зимних штормов. Вел их «Волк морей», - головной драккар Эрика Ржавая Секира.
Корабли еще не успели причалить, а по гранитным камням пристани, уже вовсю гремели, коваными подошвами, сандалии отряда городской стажи, - десятка, еще довольно крепких, седых ветеранов, под предводительством напыщенного юнца в раззолоченных доспехах, и в шлеме с плюмажем из орлиных перьев. Видимо, сынка каких-нибудь богатых и влиятельных родителей, купивших, или выхлопотавших, для своего отпрыска синекуру в глухой имперской глубинке, подальше от военных горестей, забот и треволнений.
Премысл заметил, как сразу же поскучнел Эрик. И ведь было с чего, - с таким начальником стражи «втихую» не столкуешься. В золоте он, судя по всему, не нуждается, а служба ему еще не обрыдла, скорее наоборот, - юнец так и пышет служебным рвением и готовностью ухватиться за любое дело, лишь бы только, хоть как-то, выказать себя и разогнать гарнизонную скуку. Раззолоченный щеголь бегло просмотрел предъявленные грамоты, мазнул взглядом по печатям и, глядя куда-то поверх головы сэконунга, сухо отчеканил:
- Война закончилась. Все союзные и наемные части распущены, так что ваши грамоты недействительны.
- Война закончилась! – радостным эхом откликнулся Эрик, - Наконец-то наши доблестные воины победили!
- Наши - победили, - с ударением на первом слове, продолжил начальник стражи, - а вот где, в это время, и на чьей стороне, были ваши, - это еще предстоит выяснить.
- Мы более полугода находились в глубоком рейде по стигийским тылам, - солгал, не моргнув глазом, хитроумный сэконунг, - так что ничего не слышали о прекращении военных действий, но ежели Император (да правит Он вечно!) более не нуждается в нашей службе, то, сразу же по окончании сезона штормов, мы покинем воды Вечной Империи. Пока же мы нуждаемся в ремонте и отдыхе, что обещаны нам вот этой имперской грамотой.
И могучая ручища Эрика требовательно потянулась к внушительному, украшенному печатями и подписями, пергаментному свитку. Но начальник стражи как будто бы и не заметил этого жеста. Он небрежно свернул пергамент и, не глядя, передал его подскочившему подслеповатому доходяге с кожаной сумкой на боку, - должно быть, писарю, или еще какому-то крючкотворцу.
- Я не уполномочен принимать такие решения, - все также, не глядя на Эрика, подчеркнуто официально, отчеканил молодчик, - а посему, для разъяснения обстоятельств вашего дальнейшего пребывания в городе, предлагаю вам, незамедлительно, пройти со мною к магистрату. А пока что, вашим людям запрещается покидать пределы порта.
И давая знать, что вопрос исчерпан, повернулся к Эрику спиной и преспокойно зашагал прочь.
Сэконунг скрипнул зубами, - за всю его, прямо скажем, непростую жизнь, никто и никогда, не смел разговаривать с ним в подобном тоне. Он стиснул рукоять верной секиры и тяжело посмотрел в спину уходящему начальнику стражи, всерьез подумывая о том, что «как бы было бы неплохо «взять на щит» этот невзрачный городишко, да и выпороть этого зарвавшегося юнца прилюдно, где-нибудь на базарной площади». А молодой начальник стражи, не чуя нависшей беды, все шел себе вверх по улице, шел, не оглядываясь, и не сомневаясь в том, что рыжий варвар не посмеет ослушаться его приказа. Тут Эрик вспомнил о богатой добыче, лежащей в трюмах его, еле держащихся на плаву, драккарах, о людях, измученных дальней дорогой, … тяжело вздохнул, перестал тискать ясеневый стан своей неразлучной подруги, и, зажав бороду в кулак, поспешил вслед за легконогим представителем местного правопорядка.
Зато у городского главы все прошло, как по маслу. Они застали его на центральной площади города, в окружении каких-то людей весьма почтенной наружности. Наверное, торговых гостей, или местных толстосумов. Пожилой, умудренный жизнью, магистрат, едва завидев их, сразу же отпустил собеседников, затем внимательно выслушал обе стороны, со всем тщанием рассмотрел представленные ему свитки, уделив особое внимание подписям и печатям, и, наконец, вынес свой вердикт:
- В связи с окончанием войны данный договор более не имеет законной силы. Посему, ежели сэконунг по прозванию – «Эрик Ржавая Секира», желает гостить в нашем городе, то он должен принести клятву на своем оружии в том, что ни он, ни его люди, не нарушат имперских законов, правил и уложений, действующих в этом городе. В том числе и правил, разрешающих ношение оружия только свободным гражданам Империи и лицам, состоящим на имперской службе.
- Клянусь! От имени своего и от имени своих людей, клянусь не преступать имперских законов! - быстро, чуть ли не скороговоркой, произнес Эрик положенную клятву, - Да не защитимся мы собственными щитами, и да погибнем от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будем рабами во всю свою загробную жизнь, если нарушим эту клятву!
- Ну, вот и славно! – с явным облегчением принял клятву сэконунга магистрат, - Дело улажено и драккары сэконунга, могут пребывать в порту столько времени, сколько пожелают, но не как корабли имперского флота, а на общих, гостевых, основаниях, без льгот и довольствия, и со всеми, положенными, выплатами в казну. Начальнику городской стражи немедля доложить в портовую службу и принять все необходимые меры к исполнению.
Молодец в золоченых доспехах, не скрывая своего разочарования, грозно зыркнул на Эрика и, по-военному отсалютовав магистрату, заспешил «принимать необходимые меры». «Пусть его. Молодой еще, со временем обыркается, наиграется», - подумал сэконунг и, справедливо рассудив, что «от добра добра не ищут», тоже собрался откланяться. Решение магистрата, как нельзя лучше, устраивало его, оставалось только решить, как донести эту весть до своих хирдманов. Он исполнил некое, годами отработанное движение, которое, при желании, можно было принять за поклон, и уже собрался было идти восвояси, но тут глава города обратился уже лично к нему:
- Мое имя Велиус, - сказал он негромко, и неспешно зашагал в сторону порта. - Я, конечно же, весьма наслышан о подвигах «храброго сэконунга - Эрика Ржавая Секира». И в нашу глухомань доходят вести из большого мира и, в числе прочих, некие слухи о Стигийском походе.
Эрик сразу же насторожился, - такое вступление ему очень не понравилось. Он придал своему лицу как можно более простецкое выражение и, подстроившись под шаг магистрата, засеменил рядом с невысоким чиновником, стараясь уловить ход его мысли. Посмотреть на них со стороны, так ни дать ни взять, - варвар - телохранитель, внимающий словам своего нанимателя.
- Наша слава идет впереди нас! – отозвался хевдинг как можно более беззаботно.
- Как тебе наш новый начальник городской стражи? – неожиданно переменил тему разговора магистрат, - Его имя Александр. Мне кажется, что этот юноша подает весьма большие надежды. Он из славного древнего рода, выпускник «Орлиного гнезда», правда, прошел он только «общеобразовательную» подготовку, но нынешний глава школы, - Аквила, его выделяет. На Стигийской войне, опять же, отличился, - сам Император (да правит Он вечно!), «за проявленное на поле боя мужество и отвагу», пожаловал его доспехом и дозволил выбрать любое место для дальнейшего несения службы. Юношу ждала столица, тем более что и он, и нынешний император (да правит Он вечно!), прошли одну и ту же выучку, у одного и того же наставника… но Александр выбрал этот город.
- А к чему это ты, почтенный Велиус, все это мне рассказываешь? – еще больше насторожился Эрик, - У меня ведь нет дочери на выданье, да и на сваху я не похож. Так зачем же мне все эти, безусловно, ценные сведения?
- А затем, почтенный варвар, что вот оно, – это самое, «Орлиное гнездо»!
С этими словами магистрат приостановился и, повернувшись налево, изящным, даже несколько театральным движением руки, указал на мощеную дорогу, тянущуюся через оливковую рощу, и утыкающуюся прямо в древнюю могучую башню. Сложенная из дикого камня, она настолько вросла в окружающие скалы, что и сама уже казалась неприступной, замшелой скалой с проходом, наглухо закрытым воротами из позеленевшей бронзы.
- Вот за этими самыми воротами и лежит путь-дорога в самую лучшую, в Империи, «школу воинских искусств», повсеместно известную, как «Орлиное гнездо», - продолжал витийствовать магистрат. - Говорят, что когда-то, у этого города тоже было свое имя, но оно как-то истерлось, забылось, кануло, так сказать, в Лету, и сейчас его знают только, как город «Школы Орла».
Никто не скажет точно, как оно есть на самом деле, но ходят слухи, что в стенах этой школы, и по сей день, воспитывают юношей согласно с древними обычаями: ученики почти не имеют одежды, спят на соломе, живут впроголодь.… До криптий дело, конечно же, уже не доходит, но пищу воруют постоянно. Если же их застают за этим делом, то виновным полагается очень суровое наказание. Так вот, почтенный варвар, прошу тебя принять, как мою личную просьбу, пожелание - особо не усердствовать в деле поимки и наказания этих юношей. С точки зрения закона ты, конечно же, будешь прав, но, понимаешь ли, - эта школа часть нашего города, и поэтому все издержки, ежели таковые вдруг возникнут, конечно же, будут тебе возмещены за счет городской казны.
Эрик хорошо понял все, что так непринужденно, поведал ему магистрат. Понял хевдинг не только то, что тот ему сказал, но и то, о чем он предпочел умолчать. Тем более что и сам Эрик когда-то прошел подобную выучку в «Братстве Волка». До сей поры, как только вспомнит про свои юношеские набеги на огороды трэллов, так сразу же молодеет душа и чешется спина (да и все иное тоже).
Но главное в словах магистрата было не в этом. Главное было в том, что этот город находится под покровительством «Братства Орла»! А от его цепких стальных когтей золотом не откупишься, да и «по закону» там судить не станут. Во всяком случае, не по «имперскому закону». Так что для Ржавой Секиры и его «псов войны» положение сложилось - хуже некуда.
«Отчаянные времена требуют отчаянных мер», - Эрик не помнил, кто это сказал, но этот человек определенно понимал, что говорит. Единственное, что, по мнению хевдинга, следовало бы к этому прибавить, так это - «требуют незамедлительных отчаянных мер»! И потому, распростившись с магистратом, он, не мешкая, прошел к начальнику порта, уплатил тому все, что было положено, и, даже сверх того, пожертвовал довольно крупную сумму на «ремонт портовой стены и ворот». Чиновник, совершенно ошалевший от такой неслыханной щедрости, тут же выделил в его полное распоряжение всю восточную оконечность порта, со всеми его складами и доками, тем более что в это время года они все равно пустовали.
Следующим шагом хевдинга стал незамедлительный созыв хирда. Но сначала он встретился с кормчими и хольдами, описал им создавшееся положение и заручился их полной поддержкой. Здесь ему не пришлось ничего долго объяснять, - люди были все опытные, понимающие «что к чему, почем и почему»; храбрецы, что умели и яриться, и биться, но, когда надо, то умели и терпеть. Надежа и опора. Жаль только, что их осталось совсем немного. Всего-то пять десятков, - и это против ста пятидесяти фардренгов, - молодого вооруженного сброда, набранного, за годы имперской службы, во всех портах Срединного моря.
Только сейчас, глядя в суровые, обветренные лица своих старых друзей и соратников, Эрик вдруг со всей остротой осознал, как же давно он покинул родной Север.
Его речь перед хирдом была коротка. «Вы все поклялись на своем оружии, что будете служить мне «верой и правдой до самого окончания похода», – веско напомнил он притихшим воинам. - Зимние шторма загнали нас сюда, в эту, забытую богами, дыру, но путь наш еще не завершен, и завершиться он только с прохождением «Столпов Великой Матери». А посему, раз мы все еще в походе, то, наряду с ремонтом судов, продолжается и походное несение службы, что, помимо всего прочего, также означает, что выход в город, под любым предлогом, строго запрещен. Любая отлучка из лагеря дозволяется только с разрешения своего кормщика. За любое неповиновение, или ослушание – смерть! Крепко зарубите это себе на носу, чтобы потом никто из вас не говорил, что он, дескать, этого не знал, не ведал, да слыхом не слыхивал»!
Как громом пораженные стояли хирдманы. Поход не завершен! Это значит, что и дележа добычи тоже не будет, а, значит, не будет ничего: ни славы, ни вина, ни женщин, ни вкусной еды, … ничего из того, о чем они мечтали все эти долгие походные дни и ночи. Повисла гнетущая тишина. Впрочем, затишье длилось недолго. Сначала собрание загудело рассерженным ульем, затем вскипело отдельными недовольными выкриками и, наконец, вытолкнуло вперед здоровенного дебелого детину, - судя по всему, какого-то «первохода» из числа местных, «имперских гулящих людей», что в одночасье, по воле толпы, поднялся от простого грабителя-душегуба до коновода. Взят из грязи да посажен в князи.
Стоя перед грозными очами сэконунга детинушка сначала было заробел, но, чувствуя за своей спиной поддержку толпы, понемногу воспрянул духом, расправил плечи и обратился к хевдингу уже на равных:
- Свободные люди чтут законы! А по законам «Берегового Братства» любой поход начинается со спуска корабля на воду, и заканчивается с началом зимней стоянки. Так что срок моей клятвы истек, и я волен искать себе нового вождя, такого, который чтит наши законы, а не меняет их по своей прихоти. Поиском такого вождя я и намерен заняться сразу же после дележа добычи, так что, хевдинг, отдай мне мою долю, а потом делай что хочешь!
- Я-то, ладно, мне есть чем заняться; а вот что ты собираешься делать? – в притворном изумлении вскинул Эрик лохматые рыжие брови, - Единственный сухопутный путь отсюда пролегает через горный перевал, а тот, в это время года, совершенно непроходим из-за снежных бурь и заносов. В море свирепствуют шторма, так что, - это тоже для тебя верная смерть. Так куда, я тебя спрашиваю, ты собираешься направиться со своей долей?
- А куда бы ни направился, тебя это уже не касается! – совершенно ошалев от своей безнаказанности, щербато ухмыльнулся молодчик, - Ты знай, хевдинг, - выполняй, установленный ряд, не доводи до крайности!
С этими словами он выхватил меч и, потрясая им над головой, развернулся лицом к своим, предполагаемым, сотоварищам, в ожидании от них одобрения и поддержки. Но, на свою беду, он, все-таки, плохо знал законы «Берегового Братства», да ведь и знание законов заключается не в том, чтобы помнить их слова, а в том, чтобы постигать их смысл. Ведь, ежели к примеру, показное обнажение оружия в разбойничьей ватаге, на Кругу, служило бы признаком избытка его чувств, молодечества и отваги, то здесь, в «собрании мужей», это действие означало только одно - вызов на поединок. Насмерть. А повернувшись, при этом, спиной к своему противнику, он еще и выказывал тому свое явное пренебрежение, - высшую форму неуважения.
Эрик принял вызов и мягко скользнул вперед. Не захотел, значит, дать зарвавшемуся юнцу возможность исправить свою оплошность. Секиру хевдинг держал в кольце указательного и большого пальца, свободно, - за гладкое тело, под самую ее стальную голову.
Почуяв что-то неладное, новоиспеченный вождь резко развернулся, сразу же выйдя в боевую стойку. Расстояние между ним и сэконунгом было не более трех шагов. Эрик стоял, спокойно опустив руки в положении, невозможном для нанесения внезапного действенного удара. «Вот сейчас он придет в себя, замахнется и тогда, … как рубанет… – на ходу соображал молодчик, - но ему не успеть, на это нужно время, а я уже готов»! И он резво скакнул вперед, одновременно, резко выхлестнув свой клинок прямо в незащищенную, открытую, грудь Эрика.
Тот не стал отступать, спасаясь от смертельного удара, а, развернувшись на месте на пятках, пропустил его с левого боку. От резкого движения секира выскользнула из мягкого кольца пальцев, и, увлекаемая круговым движением, полетела вперед - по дуге, полоснув остро отточенным лезвием прямо по животу новоиспеченного вожака толпы. Молодчик запнулся на шаге, словно бы вдруг потерял опору, и, упав на колени, с удивлением воззрился на свой распоротый живот, из которого на мостовую уже вываливался сизый комок парящих внутренностей. Изо рта несостоявшегося вожака побежала черно-красная густая струйка крови, он сразу же выпустил из дрожащих рук свой меч и, позабыв обо всем на свете, начал суетливо запихивать этот вонючий, склизкий комок обратно в свое распотрошенное брюхо.
Эрик лениво перекинул секиру в левую руку, а правой небрежно сорвал с пояса кошель и, со словами: «На, возьми свое золото! И пусть никто потом не скажет, что ты ушел от меня обделенным», высыпал его содержимое прямо в распоротое чрево несостоявшегося вожака. Но молодчик его уже не слышал. Бездумно глядя перед собою мертвыми, остекленевшими глазами, он монотонно загребал в себя свои, перемешанные с золотом и грязью, потроха, которые так и норовили выскользнуть из его трясущихся ладоней, и вновь растечься по пыльным каменным плитам. Воняло мочой и смертью.
«За любое неповиновение, или ослушание – смерть! – глухо повторил хевдинг, - Всю добычу, немедля, сгрузите на берег и сложите в один сарай. Выберите без окон. Охрана – по одному человеку с каждого корабля».
Вот так, нежданно-негаданно, продолжился для Премысла его первый «Стигийский поход».
Вот так, уже в который раз, поманила его крылом Птица – Удача. Поманила, да и обманула.
Любят воины пошутить. Везде: и за веслом, и за столом, и в жестокой сече, … словом, везде, где бы только ни собралось их более одного, так сразу же оттуда слышится задорный раскатистый хохот. А как иначе? Ведь все они люди гневливые, вспыльчивые, да гонористые, да, к тому же, еще и при оружии, да и убивать смеют и умеют, … а шуткой, да смехом можно легко и свободно, а главное – бескровно, развеять черные тучи злобной спорливости, личной неприязни, ненависти и смерти. ...
Вот, к примеру, сказать, сидят все вкруг котла – трапезничают. Хлебают варево каждый в свою очередь. Все черпают с краю да помалу, не ищут себе, где пожирнее, да повкуснее, а довольствуются тем, что само пришло. Так и рот не обожжёшь, и достоинство соблюдешь. А один все шарит по котлу – мясо ищет, да набивает себе ложку так, что и проглотить зараз не может, давится горячим варевом, обжигает себе и глотку, и язык. Смотреть противно! Вот что делать с таким недотепой, - ведь едой попрекать человека нельзя, а учить дурня нужно? А как? Вот садятся они трапезничать в другой раз. «Объедала» хвать, - а ложка-то его пропала! Он туда-сюда - нет нигде. Пол-лагеря собралось, и все его «весло» ищут. Шум-гам! А друзья-товарищи ему уже новую ложку преподносят. Да немалую ложку, размером с добрый половник: «Не горюй, родимый! На, - хлебай на здоровье, а то тебе простой-то ложки маловато будет! А эта в самый раз по тебе»! И всем весело, все смеются. И «объедала» смеется вместе со всеми (ежели, конечно, он не полный дурак), смеется, благодарит друзей-товарищей «за науку», а сам на ус мотает и вдругорядь уже ведет себя достойно.
А то, вот еще, пришел Премыслу на ум, такой случай. Он в ту пору еще «первоходом» был, - много чего видал, да мало чего понимал. И вот тогда же обретался в хирде один здоровенный дебелый парень, - дренг из местных, имперских, то ли ремесленников, то ли оратаев. Неплохой, к слову сказать, был боец, - не трус и не раззява. Надежный. Все бы ничего, да только была у него одна слабина, - падок был детинушка на дармовщинку.
В походе оно ведь как, - все всегда при деле, скучать не приходится, да и некогда, а вот на берегу, там другое дело, – и время свободное имеется, и денежка водится. Скинутся хирдманы по денежке, пошлют за винцом, а там, глядишь, и соседи подойдут, да не с пустыми руками. Гуляем! Сегодня они у нас, а завтра мы у них! Деньги - как вода: плывут неизвестно куда! Да только приметил Премысл, что этот самый парнище (назовем его Жила) гулять-то гуляет, а складчины сторонится. Да и не только он один это заприметил, а и другие тоже. Намекнули как-то Жиле, что «дескать, пора бы уже и честь знать»! А с того, как с гуся вода: «Мне, - говорит, - золото для дела надобно, а ежели что не так, так пусть укажут от ворот поворот. Не обижусь, - насильно мил не будешь»! А сам, как где складчина, там и он уже тут как тут, – ест, пьет, гуляет на дармовщинку. Ни стыда, ни совести!
Премысл его сторонился. Здоровяк его, почему-то, раздражал и вызывал чувство гадливости. Но вот только, как-то, начал он замечать, что другие, матерые хирдманы, наоборот, вроде бы даже как, привечают нахлебника, - разговаривают с ним ласково, на угощение зовут, а нет, так и сами приносят: кто курник, кто рыбник, кто маслица горшочек, или сала шмат … и так каждый день. Премыслу даже показалось, что хирдманы соревнуются друг с другом в том, кто побольше, да пожирнее накормит Жилу. А тот совсем уж весь стыд потерял, да кишку свою распустил, - метет все подчистую без разбора. Попробовал тогда Премысл разузнать, что это за диво такое, да только никто из «первоходов» ничего о том не знает, а те, которые знают, - те молчат, да лыбятся в бороду.
А между тем, Жила за зиму такой гладыш стал, - куда там и племенному борову! Щеки большие, красные, аж со спины светятся, глаза жиром заплыли, одни только щелочки остались, а пузо, как квашня, - все так и норовит из портов наружу вылезти. А его все кормят и кормят…
Ладно. Отправились в поход. И как только разобрали весла, так сразу же и стал доходить до Премысла смысл всей этой затянувшейся шутки. Сел Жила за весло, а грести-то не может, - руки коротки, да пузо мешает! А все вокруг него собрались, успокаивают, советы дают, медом-пивом угощают, сочувствуют, … а сами перемигиваются, да чуть не лопаются от еле сдерживаемого смеха. И, ведь, хоть кто-нибудь бы хихикнул!
Не успели выйти в море, как сразу враги навалились. Команда: «К бою, - вздеть брони»! Что тут началось! Жила ни кольчугу, ни панцирь надеть на себя не может, даже шлем, и тот, из-за наеденных щек не дальше ушей налезает, - сидит на самой макушке, как седло на бугае! Нащечники висят, болтаются, как козьи уши; ни щит, ни доспех пузо не прикрывают.… И вот тут-то и грянул такой хохот, что даже чайки заткнулись, а враги содрогнулись! И Премысл тоже хохотал вместе со всеми. До слез хохотал, до икоты, до полного изнеможения. Ничего смешнее в своей жизни он не видывал.
Вот тут Жиле и смерть пришла. Убили его. Даже до боя толстяк не дожил, - истыкали враги стрелами, словно мишень на осенней ярмарке. Все больше в пузо целили.
А то золото, что он накопил, все на поминки пошло. Трое суток всем хирдом творили тризну над Жилой. Ели, пили, веселились, поминали увальня, да хохотали до слез.
Но, то дело одно, - не для осмеяния человека оно задумано и исполнено, не для праздного зубоскальства, а для научения, обличения, исправления и наставления. Такие примеры - другим наука и спасение!
Но бывает и иное. Всегда (всегда!), в любом сообществе, найдется хотя бы один такой лукавец, который, пользуясь этим древним воинским обычаем, просто безнаказанно глумится над теми, кто не в силах дать ему укорот. Такие люди, что ядовитые аспиды. Ибо «из хранилища в своем сердце добрый человек выносит доброе, а злой человек выносит злое. Ведь на языке у человека то, чем наполнено его сердце», а, поскольку, все мы не без изъяна, то для такого гада завсегда найдется к чему прицепиться и излить свой яд.
Да и для начальников такие, с позволения сказать, люди, были словно заноза в заднице, ибо склочная натура вечно понуждала их искать «где бы и через кого бы самоутвердиться», и ежели не находили они себе жертву среди своих, то, ведомые этой пагубной страстью, искали себе поживы среди чужих. А это, как правило, всегда заканчивалось большими неприятностями.
Был такой «ядовитый» человек и в хирде Ржавой Секиры. Из тех, что стяжали себе славу: «крикун надменный, в пирах никем не побежденный, но воин скромный средь мечей». Глумливая ухмылка никогда не сходила с его крысиного лица. Никто даже не знал его настоящего имени, - все вокруг кликали зубоскала не иначе, как «Репей», да и сам Премысл также звал лукавца. Обращался он к нему, равно как и другие хирдманы, крайне редко, памятуя, что «дерьмо не тронь – вонять не будет», и, надобно сказать, что за все время зимней стоянки это мудрое правило действовало безукоризненно.
До того самого злосчастного утра, когда Премысл очнулся от истошного вопля: «Наших бьют»!
В период зимних штормов, на берегу, хирдманам особо делать нечего. В первое время - оно, конечно, все при деле: погрузка, разгрузка, ремонтные работы …. Тут не до баловства. Зато потом, – пей – гуляй, хоть до самого отплытия! А хочешь, так и еще чем займись. Только в город не суйся.
В город хирдманы Эрика не совались, зато сразу же надежно обосновались в местной портовой таверне, откуда быстро выкурили всех, кто пришелся им не по нраву. Таверна эта стояла на берегу, почти у самой кромки воды, на «ничейной земле», а потому не считалась уже «городской» и налогами не облагалась, так что стража в нее не совалась, почтенные горожане сторонились, и только самые отпетые подонки были ее постоянными посетителями. Впрочем, хозяину таверны было глубоко начхать на то, кто ему платит. Лишь бы платили.
И вот, однажды ночью, как раз перед первыми петухами, когда уже почти все посетители таверны отошли на боковую, в нее нагрянул Репей. Пакостник был в сильном подпитии, но на ногах стоял твердо и язык не заплетался. Он небрежно бросил на стойку золотой империал, и громко, - так, чтобы слышали все присутствующие, гаркнул хозяину в самое ухо: «Мне сегодня везет! Хозяин, подай-ка всем этим славным воинам вина за мой счет! Да, смотри у меня, налей им не той жиденькой кислятины, которую ты имеешь обыкновение подавать здесь под видом «молодого вина», а подай-ка нам самого лучшего, выдержанного»! Хозяин и бровью не повел, а просто выставил на стойку очередной запотевший глиняный кувшин. За время зимних штормов он успел хорошо изучить всех своих посетителей, и определить уровень их «возможной опасности». Этот никакой опасности не представлял. Ну, пошумит-покричит-что-нибудь разобьет. Ну, на худой конец, сцепится с кем-нибудь, - вот и вся недолга. Не того полета эта птица, - не Орел. За-ради такого не стоит суетиться и посылать мальчишку за их рыжим вожаком, достаточно будет просто намекнуть этому горлопану на такую возможность …
А Репей, меж тем, жадно приложился к кувшину и, сморщившись так, словно бы хлебнул уксуса, грозно загремел на всю залу:
- Ты чем разбавляешь свое пойло, старик? Так мочой отдает, что приличному человеку и пить невозможно!
- Никто, покамест, не жаловался, - скучно, для порядка, возразил хозяин, - а ежели кому-то, что-то там, пришлось не по вкусу, то пусть он пойдет куда подальше, да найдет там себе все, что ему потребно.
- И пойду! – пошел вразнос пьяный Репей, - Тем более что я, как раз, и пришел из такого места, и, как видите, сыт, пьян, цел и невредим! Я бедовый, - мне боги благоволят! Ну, кто со мной, - плачу за всех!
Немногочисленные посетители мгновенно попрятали свои носы в кружках, - всем была памятна расправа над ослушником. Да и, к тому же, до выхода в море оставались считанные дни, так что, если рассудить здраво, то «овчинка не стоила своей выделки». Об этом и сообщили пьяному задире, пожелав ему угомониться, «дабы избежать того, чего надобно избежать». Но Репей никак не желал угомониться и упускать такую прекрасную возможность «без драки попасть в большие забияки».
- Я так и знал, что все вы бабы! – напыщенно бросил он в зал, ни к кому, впрочем, конкретно не обращаясь, - Хотя, если бы вы, даже краем глаза, увидали тамошнюю хозяйку, то, уже давно бы, задрав штаны, неслись вверх по улице! Вот это, я вам скажу, баба! Но я ведь зову вас не на гулянку, - просто помогите мне донести выпивку из той харчевни, что стоит возле городской площади. До нее, можно сказать, - «рукой подать», но один я не управлюсь. Помощникам - ужин по их желанию и за мой счет!
Неизвестно что, - то ли укоризна, то ли дармовое угощение, то ли просто скука, так подействовала на местную нетрезвую молодежь, но только трое, сидевших за одним столом, ночных гуляк, вдруг поднялись и выразили свое согласие «прогуляться до соседней таверны». Премысл не запомнил их имен, а может быть, и не знал, потому что в последнем походе он мало общался с новобранцами, да и после похода держался особняком.
В харчевню сображники вошли с первыми петухами. Посетители уже разошлись, так что в зале было пусто, и только хозяин заведения, уныло подсчитывал за стойкой дневную выручку, да ядреная, кровь с молоком, молодка, протирала заляпанные столы. Репей плотоядно улыбнулся и, походя, огладив ладонью ее крутую корму, с видом завсегдатая прошел к хозяину. Тот и в самом деле его узнал, но особой радости при этом не выказал, и, с трудом подавив сонный усталый зевок, услужливо осведомился о том, «что угодно благородному господину». Правда, получив заказ, он тут же проснулся, и, шикнув на молодку, лично проводил запоздалых гостей к почетному, застеленному скатертью, столику, где самолично налил каждому по доброй кружке вина – «для согрева».
Молодые хирдманы были в восторге! Вино и впрямь было отменное (куда там портовому!), а запахи кухни, приправленные острой, но легкой (стража давно, поди, уже спит!), опасностью, будоражили и кружили им головы почище весеннего ветра. А когда, и правда, довольно смазливая молодка, подавая очередной кувшин вина, нагнулась над их столом так, что чуть не вывалила на столешницу свои пышные округлые прелести, то уж тут они и вовсе решили, что, должно быть, попали в Ирий.
Репей, воспользовавшись моментом, исподтишка ущипнул деваху пониже спины, та от неожиданности ойкнула, дернула ядреным задом, а затем прыснула в ладошку, и, довольная произведенным впечатлением, пошла, стреляя глазами и виляя бедрами, за очередным кувшином вина. Разохотившийся хирдман метнулся ей вслед и попытался приобнять красотку за ее особо выдающиеся места, но теперь она была уже на чеку и потому ловким, отточенным многолетней практикой, движением, легко вывернулась из его неуклюжих пьяных объятий. За столом фыркнули. Репей вспыхнул, вино ударило ему в голову. Все вдруг вокруг потеряло четкость и закружилось перед его глазами в какой-то неясной дымке и только упругая, крутая корма молодицы четко маячила прямо по курсу. Не помня себя от страсти, он грубо опрокинул деваху на стол и, с глухим рычанием, начал задирать на ней юбку. Тут уж она испугалась не на шутку и, извиваясь всем телом, завизжала как ошпаренная. На выручку служанке подскочил старик хозяин, от которого распалившийся хирдман, отмахнулся, как от назойливой мухи и, не глядя, сшиб обратно к стойке. Репей разошелся, словно глухарь на токовище, - ничего, кроме молодки, не видел и не слышал, и потому неизвестно, чем бы это все закончилось, но тут из кухни, на шум, выскочил здоровенный молодчик (как потом оказалось, - муж этой самой молодки) в кожаном фартуке и с тяжелым мясницким тесаком в руке. От этого здоровяка уже так просто было не отделаться. Одним могучим рывком дюжий детина сорвал похотливого посетителя со своей жены и добрым пинком отправил его прямиком к столу сображников.
Репей больно ударился грудью о край стола и, упав на столешницу, разбил головой кувшин и разбросал все закуски. Боль еще больше распалила его. Он медленно встал, грозно повел красными хмельными глазами на, невесть откуда взявшегося, защитника, и, глумливо ухмыльнувшись ему в лицо, просипел разбитыми губами: «А ты, куда лезешь без очереди? Твое дело – пятое. А, покамест, зажми свое хозяйство в кулак, да стой и жди», и, выставив вперед пустые, раскрытые ладони мягко, вразвалочку, потек на заступника. Но молодчик оказался не робкого десятка. Он отшагнул на полшага назад, и, прикрывая свою растрепанную, тихонько подвывающую жену, - выпятил живот, взмахнул тесаком и, положив его на плечо, замер в угрожающей позе. Репей медленно протек в его сторону еще на пару шагов и вдруг резко всплеснул руками. Здоровяк, как и рассчитывал, поднаторевший в подобных схватках, забияка, сразу же дернулся вперед, но не для того, чтобы поразить противника, а просто непроизвольно реагируя на его резкое движение. Это было ожидаемо, и потому Репей без труда поймал его вооруженную руку встречным выпадом своей раскрытой ладони, и, пользуясь ненаправленной свободой ее полета, легко перенаправил тесак в голову, так некстати появившегося, мужа, поразив его в лоб обухом его же грозного, но довольно неуклюжего оружия. Удар получился не сильный, но резкий, ошеломляющий, на мгновение детина застыл, недоуменно выкатив глаза и разинув рот, и Репей, спокойно забрав у него тесак из потной ладони, вдругорядь, уже в полную силу, зарядил его обухом в голову растерявшегося молодчика.
Череп выдержал, лобная кость вынесет и не такие удары, но кожа лопнула, как переспелый плод, и алая кровь, густым липким соком, залила горе-защитнику лицо и рубаху. Он упал, как подкошенный, придавив собою, только-только начавшую приходить в себя, растрепанную и, несколько ошалевшую, жену. Увидав кровь, молодка сначала обмерла, но сразу же пришла в себя и завизжала, завопила уже в полный голос: «Караул! Убивают!», а потом выпросталась из-под обмякшего мужниного тела и, обняв его за окровавленную голову, захлебнулась горькими слезами, запричитав по нему, как по мертвому:
Ах, да на кого же ты оставил меня да молодёшеньку,
Ну и худо будет мне, удалая головушка,
Без тебя жить мне, горькой сиротинушке.
Понарушатси да на меня ветры буйные,
Понасудютси да люди добрые,
Эх, не будет надо мной свител месяц светить,
И да не будет меня голубить удалая головушка,
Эх, оставил ты меня серой кукушечкой, …
«Что ты голосишь, дура, он же живой»! – хотел, уже было, одернуть неразумную бабу, пришедший в разум Репей, но тут дверь в харчевню с шумом растворилась и в залу, гремя железом и медью, ввалился местный ночной дозор. Их было немного, всего-то трое, -два седоусых ветерана и бравый молодец в золоченых парадных доспехах, по которым все присутствующие сразу же опознали сотника Александра - главу городской стражи.
Худшего развития событий для подгулявших хирдманов трудно было даже представить. Сотник был известен своей неподкупностью и непримиримостью к насильникам любого рода, а особенно к находникам из-за моря. Действовать нужно было быстро, покуда еще что-то можно было сделать, покуда не случилось непоправимое. Репей миролюбиво поднял руки и, изобразив на лице некое подобие улыбки, мягко шагнул к стражникам:
- Господа, поверьте мне, - это не то, чем кажется! – не давая прибывшим опомниться, начал он сходу плести словесные кружева, - Это простое недоразумение! Все видели, что муж этой доброй женщины первым напал на меня, но я вовремя успел отобрать у него оружие и, тем самым, сумел предотвратить настоящее смертоубийство! И, хотя он и повел себя, как убийца и насильник, но я признаю за собой некое … «превышение необходимой самообороны» и, во избежание обид, готов выплатить пострадавшему некое денежное пособие на лечение!
С этими словами он вытащил из-за пояса кошель и высыпал на стол целую пригоршню золотых империалов.
При виде такого количества золота молодка сразу же прикусила язык и перестала вопить, а, оклемавшийся, вдруг, хозяин харчевни, нервно сглотнул и, подойдя вплотную, как зачарованный уставился на истертую дубовую столешницу, на которой золотом светилось целое состояние. Но только Александр и бровью не повел. Он сделал знак своим воинам и один из них сразу же куда-то умчался со всех ног (наверное, за подмогой), а второй встал в дверях, перегородив собою выход из харчевни.
- Пролилась кровь гражданина Империи, - сухо констатировал очевидное начальник стражи, - днем, при свете солнца, магистрат разберется в случившемся, а, покамест, до выяснения всех обстоятельств произошедшего, прошу вас, гости дорогие, сдать свои ножи и проследовать за мною в караульную.
После таких слов из голов хирдманов вмиг вылетел хмель, но, зато, зазудели животы (как раз в том месте, где по ним должна пройтись секира хевдинга). Такие условия были для них неприемлемы. Понимая это, молодежь тут же повскакала со своих мест, и, схватившись за ножи, грозно набычилась за спиной своего коновода. Репей тоже стер со своего лица всякое подобие улыбки и поудобнее перехватил рукоять тесака. Никто не хотел умирать.
- Мы не можем этого сделать, - хмуро, без вызова произнес он, - пойми, начальник, такой расклад для нас - это верная смерть. Так уж лучше погибнуть в бою. Мертвые сраму не имут! Только ты, сначала, подумай, - вас здесь всего двое, а нас – четверо, и мы не медовые пряники! Так что прошу тебя, по-хорошему: «Возьми золото, раздели его промеж казной и пострадавшими, как пожелаешь, а мы, тем временем, тихонечко уйдем восвояси. И все останутся живы, здоровы и довольны».
В зале повисла настороженная тишина. Все, без исключения, участники свары притихли и, в ожидании развязки, вытянулись в сторону Александра. Тот же, молча выслушав тираду хирдмана, как-то сразу, поскучнел лицом, неторопливо развязал завязки своего воинского плаща и, сняв его с плеч, аккуратно положил на ближайший стол. Это был очень красноречивый ответ.
Все всё прекрасно поняли и сразу же пришли в движение: молодка, вместе со стариком-хозяином, кряхтя и сопя, потащила прочь тело оглоушенного заступника, а хирдманы обнажили ножи. Двое из них заняли места по правую и левую руку своего вожака, а третий, подобрав лежащий у камина топорик, встал у него за спиной; и лишь только стражник в дверях не шелохнулся, а лишь укоризненно покачал головой и сплюнул себе под ноги.
Репей заметил перемещения сображников и усмехнулся себе в бороду: «Молодцы, конечно, - не трусят, но только им здесь не честный бой, а трактирная свалка, и, потому, такое построение здесь не годится. Лучше бы задавили, закидали, обездвижили противника столами да лавками, а уж я бы довел дело до конца! Ну, ничего, лиха беда начало»! Однако медлить было нельзя. Начальник стражи уже сомкнул большой и указательный палец на рукояти своего меча, возле самого навершия, и начал разворот на атаку. Сейчас он этим разворотом выхватит клинок из ножен и рубанет им, сверху вниз, наотмашь, по его, Репья, голой шее… «Атаку надо гасить вначале, еще на этапе замысла», - мелькнуло в сознании и совершенно протрезвевший Репей, бесстрашно устремился на врага. Как будто нырнул в бездну…
Вожак нарушителей порядка вскинулся и бросился в бой. В левой руке он держал, обратным хватом, свой боевой, «в полруки», нож, прикрываясь им вместо щита. А правая рука сжимала тяжелый, уже замаранный кровью, мясницкий тесак, - почти что топор. От прямого удара таким оружием не спасут ни шлем, ни доспехи!
Александр не стал отпрыгивать и уворачиваться, а, наоборот, резко развернулся лицом к противнику и, нимало не мешкая, метнулся в его объятия «клином», прямо промеж расставленных рук. Со стороны посмотреть, так прямо любящие родичи, что, после долгой разлуки, в нетерпении, бросились в объятья друг друга. Руки он также выбросил вперед, - как при нырке, а поскольку пальцы его правой руки уже обняли навершие меча, то клинок вышел из ножен и лег на предплечье. При этом навершие так и осталось в кольце из пальцев, а потертая рукоять привычно устроилась в ладони.
Бойцы сшиблись грудь в грудь, как бойцовские петухи. Репей, в ожидании рубящего удара справа, ненамного развел свои руки и потому при встречном движении они проскочили мимо легкого, верткого Александра. А вот сведенные в клин кулаки начальника стражи, сходу встроились в эту брешь и, пройдя точнёхонько промеж полос отточенной стали, со всей силой впечатали в лоб вожака преступников тяжелое бронзовое навершие, отправив насильника прямиком «в страну снов»… И нырнул Репей в бездну, в самую тьму….
Александр же, не прекращая движения, откинул обмякшее тело на секирника, и, гибко уйдя вправо, оглоушил левого хирдмана, ударив его плоскостью клинка чуть повыше уха. Секирник резко отбросил внезапно навалившуюся на него тяжесть, и тело незадачливого насильника отлетело к сандалиям, так и не стронувшегося со своего места, стражника. В тот момент Александр как раз зашиб «левое крыло» сображников и, продолжив движение своего клинка, полоснул выскочившего на него секирника лезвием по горлу, походя, срубив ему кисть вместе с зажатым в ней оружием, и, в завершении, влепил мечом по уху защитнику «правого крыла». Ударил, опять-таки, жалеючи, - не лезвием клинка, а плоскостью. Впрочем, и этого вполне хватило, - молодой хирдман упал, как подкошенный, смачно приложившись затылком к обшарпанным плитам пола. Вот и все. Бой был окончен. Седой стражник отделил себя от дверного косяка и, что-то бурча себе под нос, начал сноровисто вязать контуженных.
Пришедший с моря шквалистый ветер с шумом и воем пронесся по ночным улицам портового городка. Потрепал деревья, поскрипел ставнями, постучал в окна и, наконец, с силой ударился в дверь харчевни. Та сразу же гостеприимно растворилась, пропуская нежданного гостя в залу, где тот мгновенно задохнулся от теплой вони и, хлестнув, напоследок, по лицу какого-то, развалившегося у самого порога, гуляку, еще немного покрутился посреди залы, и исчез в каминной трубе. Пропели вторые петухи.
Репей очнулся от холодного озноба, пробившего насквозь все его тело. Из раскрытой настежь двери тянуло сыростью и холодом. Прямо перед его глазами, в луже парящей крови, плавала, все еще сжимая топор, чья-то отрубленная кисть. Голова буквально раскалывалась от нестерпимой боли, немного тошнило, но, несмотря на все это, он сразу же осознал произошедшее. Рядом кто-то стонал, кто-то ругался…. Слышались обрывки отдельных фраз: «ничего страшного, - кость не задета», «воды, воды», «так что нам делать с золотом», … о нем – ни слова. Репей унял озноб и, успокоив свое тело, собрал его в кулак и выметнул в чернеющий дверной проем.
Так быстро он не бегал со времен своего детства. Голова кружилась, в горле застрял тошнотворный ком, а мощеная улица плясала и то и дело вставала на дыбы, но он несся, несся как угорелый, ведомой одной лишь только мыслью: «Сообщить хевдингу, – а там будь, что будет»! Репей не помнил, как он миновал портовые ворота, как добежав до спущенных на воду драккаров, вопил, срывая горло: «Наших бьют»! Он был не в себе.
В себя его привело вылитое на голову ведро холодной морской воды, и могучая длань хевдинга, железной хваткой сдавившая его шею. «Рассказывай»! – повелительно прохрипело у него над ухом. И он рассказал. Рассказал все без утайки: и о своей глупой браваде, и о злосчастной молодке, и городской страже, а, главное, о молодежи, которую он сманил, и которая сейчас находится в лапах главы городской стражи. Он знал, что сейчас умрет. Умрет, как только закончит свой рассказ. Но он бестрепетно смотрел в зеленые глаза Смерти и, только почувствовав, как сжимаются на горле ее стальные тиски, нашел в себе силы прохрипеть: «Я знаю, что умру сегодня. Мне нет прощенья. Позволь умереть в бою. Искупить кровью». Тиски разжались, и он, судорожно глотая воздух, безвольным кулем плюхнулся на мостовую. «Возьми свой меч и следуй за мной! – сказала ему Смерть, - Будь рядом. Я буду следить за тобой, Индрик». Репей безотчетно приложил руку ко лбу и сразу же нащупал огромную шишку, торчащую в том самом месте, куда поразил его своим мечом глава городской стражи. Все вокруг рассмеялись. «Ну, что же, - безропотно принял свое новое имя раскаявшийся воин, - пусть будет Индрик»!
Глава 3
Прошло совсем немного времени, а хирд уже собрался вокруг своего вождя. Все знали о ночном происшествии и потому пришли во всеоружии. Воины, на утреннем холодке, зябко жались друг к другу и тихонько переговаривались, делясь мнениями и строя догадки, которые не шли дальше того, что «дело это необычное». Необычным был и вид Эрика, - он предстал перед своими людьми не в своей, неизменной, «любимой богами наготе», а зажатый в, те самые, «допотопные», золоченые бронзовые доспехи, добытые им в последнем походе. (Многие уже тогда говорили, что это был дурной знак).
Хевдинг отдал последние распоряжения и грозный дракон, зловеще звеня своей стальной чешуей, медленно и неотвратимо пополз вверх по безлюдной ночной улице.
Городок сразу же стал походить на растревоженный улей: там и сям захлопали ставни и двери, и полураздетые горожане с недоумением и опаской выходили в утренние сумерки, любопытствуя, «а что это там такое вдруг приключилось». Но, при виде ощетинившегося сталью хирда, любопытные сразу же теряли интерес к происходящему, и быстренько юркали обратно в свои уютные теплые норки, откуда, предварительно запершись на все засовы, пугливо наблюдали в щелки за, неизвестно куда шагающими, вооруженными людьми.
У харчевни их уже ждали. Здесь собралась вся, поднятая по тревоге, городская стража. Все тридцать человек. Впереди посверкивал парадным доспехом их молодой ретивый начальник. Он так и не сподобился надеть свой плащ и утренний холодок уже успел забраться под кованый панцирь и неприятно студил тело. Александр зябко повел плечами, поднял вверх правую руку, - подал знак своим воинам, и сделал два шага вперед. Эрик повторил его жест и шагнул навстречу (за его спиной побитым псом пристроился Индрик). Вожди сошлись на середине площади, в двух шагах друг от друга.
- Я пришел за своими людьми, - оставив в стороне все условности, сразу же перешёл к делу сэконунг, - отпусти их со мной и, тогда, сегодня никто не умрет.
- Твои люди нарушили закон и должны понести наказание, согласно … - начал, было, Александр…
- Мне плевать на все ваши законы! Не я их писал и не я их утверждал! – теряя терпение, взревел Эрик, - Повторяю, - отпусти моих людей, или пожалеешь!
- Где же твоя честь? – удивленно вскинул брови молодой воин, - Ты же давал клятву на оружии?!
- Да иди ты, знаешь куда? со своей честью, - пролаял ему в лицо сэконунг, - Моя честь, моя совесть, как и вся моя жизнь, принадлежат только «Богу Бурь и Битв», да еще моим «братьям по веслу и мечу»! Все остальное для меня важно так же, как для тебя прошлогодний снег!
- Магистрат предупреждал меня о чем-то подобном, и даже предлагал различные пути решения, - сухо, даже как-то уж, чересчур обыденно, словно бы потеряв интерес к разговору, проговорил Александр, - я ему тогда не поверил. Каюсь. Моя ошибка, - я принял тебя за Воина – «человека славы и чести». Впрочем, теперь, когда ты явился сюда в сопровождении своего вооруженного сброда, все это уже становится неважным. Однако, к делу. Ты пришел с войском, а моя честь не позволяет мне пойти на мировую, находясь под силовым давлением. Поэтому, только из уважения к Велиусу, я, имперский сотник Александр, предлагаю тебе, сэконунг, следующее: «Ты, прямо сейчас, уводишь отсюда весь свой сброд, сажаешь его на свои драккары и выводишь из бухты. Благо погода позволяет. Сам же ты можешь остаться, но только без оружия. Твои люди, преступившие имперский Закон, будут осуждены и приговорены к галерам, так что ты сможешь (наверняка сможешь!), уже завтра днем, на общих торгах, выкупить их из рабства, присоединить к своему бесчестному воинству и преспокойно уйти на все четыре ветра. Это мое последнее слово.
- Ты же ведь понимаешь, что если я поступлю подобным образом, то навеки обесславлю свое имя.
- Ночь близится к концу, и мы все уже устали, - деланно зевнул Александр, - Так что решай, сэконунг, решай, что для тебя важнее, - твое «честное имя», или жизни твоих людей? Думается мне, что и то, и другое лишено всякого смысла, но выбор, все равно, за тобой.
- А как тебе такой вариант ответа, - вспыхнул, окончательно потеряв всякое терпение, Эрик, и, вскинув свою секиру, спустил ее сплеча на голову Александра.
Но, «кто предупрежден, тот вооружен» и потому начальник стражи был готов к атаке. Он вновь, как и до этого, в харчевне, - свел руки, попутно захватив своей десницей меч из ножен, и «занырнул» навстречу удару. Лезвие секиры скользнуло по плоскости клинка, прижав его к предплечью. Александр же, прикрывшись мечом, как щитом, развернулся, согласуясь с направлением и силой удара, вокруг своей оси, и, продолжив кружение, перекинул меч из руки в руку и ушел с линии атаки. Секира скользнула по кованому наручу, прошла по касательной, задела шлем, начисто срезав с него перья, и заскользила дальше. В тот же миг скрученное тело начальника стражи развернулось и, левая рука, с зажатым в ней коротким строевым мечом, гибкой змеей устремилась прямо, в незащищенную доспехом, подмышку сэконунга, которого как раз развернуло боком, и потому он не увидел этого коварного удара…
Он не увидел, а Индрик увидел! Даже не то, чтобы увидел, просто он, памятуя о своей недавней схватке с начальником стражи, знал, что тот не так прост, как кажется, и потому ожидал от шустрого молодчика чего-то подобного. И он не ошибся! Но заметить – это еще полдела, а вот как сделать так, чтобы отвести беду? Отбить вражеский клинок он уже не успеет, как и не успеет оттолкнуть хевдинга от смертельного стального жала, остается только одно…. Время застыло в тот миг, когда бывший «мелкий пакостник» вдруг улыбнулся и, рванувшись вперед, грудью принял смертельный удар, предназначенный другому. Острие меча распахало грудину и ударило Индрика прямо в шею, под подбородок, немного не срезав голову напрочь. Он умер мгновенно, умер с мечом в руке. Говорят, что и смерть, не стерла с его лица безмятежную улыбку. Многим это тогда не понравилось. Вестимо, - «веселый» покойник к смерти!
… Эрик остановил полет секиры и развернулся лицом к противнику, выставив перед собой железный вток ратовища так, словно бы это был наконечник копья. Как раз в этот момент Александр высвободил свой клинок, и, снова перехватив меч в правую руку, вьюном выскользнул из-под мертвого тела. В ближнем бою его короткий меч был намного действеннее секиры сэконунга... Кованый шип поразил Александра прямо в лоб. Ему не хватило всего лишь мгновения, того самого мгновения, которое, вмешавшись в поединок, украл у него Индрик!
Удар был силен и точен и, если бы не лопнул подбородочный ремень, то, острие втока наверняка бы, пробило и шлем, и кости черепа начальника стражи. Если бы да кабы! А на поверку вышло так, что шлем, пустым мятым котелком, глухо зазвенел по булыжной мостовой, а смертельный удар не размозжил, как предполагалось, голову Александра, а просто выбил из него дух, тряпичной куклой ринув безвольное тело к кованым сандалиям имперской стражи. Те сразу же построились «черепахой», и, забрав тело своего командира, начали медленно, по-рачьи, пятиться вверх по мощеной дороге.
Видя, как от него ускользает недобитый враг, Эрик дико взревел, раскрутил секиру, и, под яростный вой, рев и рычание своей, почуявшей кровь, бешеной своры, бросился вслед отступающей «черепахе».
Первые два ряда стражников погибли сразу. Хирдманы буквально смели их и разнесли в кровавые клочья. Ветераны стояли насмерть, но, несмотря на весь свой боевой опыт и выучку, все-таки не смогли совладать с бешеным натиском «боевых псов» Ржавой Секиры. А вот остальные ушли. Утекли вместе с телом своего командира. Сначала укрылись за толстыми каменными стенами харчевни, и пока разъяренные хирдманы высаживали дубовую дверь, ушли через задний двор. Раздосадованные находники, в сердцах, забросили пару факелов на крышу и к тусклым краскам занимающегося рассвета добавились еще и яркие дымные всполохи разгорающегося пожара. В городе ударили в набат. В верхнем конце звонко запели трубы и глухо зарокотали барабаны. Откуда-то справа, со стороны оливковой рощи, раздался раскатистый удар гонга. Город готовился к бою.
Эрик не собирался захватывать этот городишко. Он хотел всего лишь освободить своих людей и сразу же уйти в море. Его драккары уже давно были загружены, спущены на воду и отведены от берега, а лучшие из хольдов стояли на их страже. Так что за тыл можно было не опасаться и сэконунг, легким манием секиры, направил свой хирд вверх по булыжной мостовой, туда, где по его расчетам должны были находиться пленные хирдманы.
На выходе с городской площади им преградили дорогу изготовленные наспех рогатки и тяжелые крестьянские возы. Взять сходу этот нехитрый заслон не удалось, – возы вмиг ощерились длинномерными копьями и на хирд обрушился град стрел, дротиков и камней. Застрельщики били отовсюду: из-за возов и рогаток, с крыш и из окон домов, из каждой подворотни летела или стрела, или камень. Хирд понес первые потери. Больше ранеными, но появились и первые убитые. Ответить стрелкам Эрику было нечем, - он рассчитывал на скоротечный бой, – молниеносный удар и быстрый отход на драккары, и потому всех своих лучников оставил в охранении на пристани. Пришлось отойти под прикрытием «стены щитов».
Но как только они отступились, как тут же возы съехали с мостовой на обочины, и в спину находникам ударила городская фаланга. Она была небольшая, не больше сотни латников, но это был не разношерстный сброд, наподобие стигийских ополченцев. Нет! - здесь каждый боец был вооружен длинным копьем и коротким мечом, имел шлем, панцирь, поножи и большой шит, защищающий на только своего хозяина, но и, частично, стоящих рядом соседей. Соседей по дому, по улице, по строю. Каждый был на виду. А в бой их вел, все тот же, раненый в голову, «недобиток», - Александр.
Копья ударили разом, и все наконечники разом окрасились кровью. Хирд вздрогнул, словно раненый зверь, но быстро пришел в себя и, развернувшись навстречу врагу, одним мощным слаженным ударом смял его строй и загнал фалангистов обратно под защиту возов и рогаток, … и вновь отступил под ливнем камней и стрел.
Эрик отчетливо понимал, что его «блицкриг» провалился, - хирд крепко завяз, и теперь ему оставалось либо немедленно отступить, бросив плененных соратников на произвол судьбы, либо воевать уже всерьез, и все-таки «пустить на дым» этот город, вместе со всеми его обитателями. О богатстве, в этот миг, он даже не помышлял, - его выбор лежал между Жизнью и Честью. Что-то там, навроде: «Может быть, лучше быть живым шакалом, чем мертвым львом, но все же лучше быть живым львом...».
Размышления сэконунга бесцеремонно прервал низкий, утробный рев боевого рога, которому тут же радостно откликнулись звонкие трубы и литавры фалангистов, и из-под сени оливковой рощи на городскую площадь выступил еще один вооруженный отряд. Подошедшие воины были снаряжены как фалангисты, но, при этом, двигались не шеренгами, а походной колонной по трое, и, даже выйдя на городскую площадь, не подумали перестроиться для боя. Впереди и по бокам колонны посверкивали бронзой доспехов, вполне себе годные для битвы, зрелые мужи, а промеж ними, в середке, теснились совсем еще юные мальчишки, щеки которых явно не знали лезвия бритвы. Копий у них не было, да что там копий, - даже доспехи этих - горе - вояк, были не из бронзы, а из вареной в масле, тисненой кожи.
Попервоначалу Эрик решил, что это ему только привиделось, что напряжение этой ночи каким-то странным образом сказалось на его восприятии. Он даже потряс головой, протер глаза и, на всякий случай, скрестил пальцы, незаметно сотворив знак защиты от дурного глаза. Но, - нет! Отроки в доспехах из вареной кожи никуда не исчезли, а значит, – это был не морок, а самая, что ни на есть, действительная действительность. Впрочем, какой-то особой враждебности, со стороны этой странной группы, не чувствовалось, они просто вошли в пространство площади и замерли напротив хирда. Замерли все, кроме головной тройки, что, не сбавляя шага, подошла к строю находников и встала на расстоянии броска копья.
Один, судя по перьям на шлеме, – главарь, выдвинулся из шеренги, а латники, стоящие по бокам от него, немного разошлись в стороны и, выставив щиты, демонстративно прикрыли его с боков. Все это было исполнено несколько нарочито, напоказ, и отдавало скорее дешевым балаганом, нежели серьезной боевой подготовкой. Главарь выдвинулся немного вперед и, не снимая шлема, прошелестел бесцветным голосом:
- Я, - Аквила, - верховный наставник «Орлиного гнезда». А это, - он кивнул в сторону замершего строя, - мои ученики. Они устали и хотят спать, поэтому я предлагаю вам, немедля, сложить оружие и, вернувшись к своим кораблям, ожидать возле них приговора магистрата.
- Клянусь честью … - возмущенно вскинулся Эрик.
- У тебя нет чести, - все также невыразительно, словно уставший учитель нерадивого и глупого ученика, перебил его Аквила, - Ты нарушил данное тобой слово, отплатив неблагодарностью тем, кто, в обмен на него, предоставил гостеприимство тебе и твоим людям. Так скажи мне, какой, уважающий свое честное имя, человек, станет трепать свой язык, унижая его разговором с тобой?
Сказав это, воин с перьями на шлеме, развернулся спиной к сэконунгу и пошел к своим воспитанникам.
Это было уже слишком. Эрик подавился незаконченной фразой, и, задохнувшись от оскорбления, побагровел, став под цвет своей шевелюре. Видно было, что, еще немного, и он просто взорвется от распирающего его гнева. «Ты куда?! Стоять! Я с тобой еще не закончил»! – страшно прохрипел сэконунг сквозь стиснутые зубы, и, видя, что Аквила даже не запнулся, выхватил у двух, близстоящих хирдманов, копья и, вместе со смертельным проклятием, оберуч метнул их вслед уходящему наглецу.
Тяжелые боевые копья, блеснули в свете зари алым всполохом, и хищными оводами загудели в беззащитную спину верховного наставника. Тот услышал их грозный гул и тотчас же развернулся навстречу опасности, но телохранители его опередили. Две гибкие тени вскинулись наперерез стальным жалам. Левый телохранитель отбил свою смерть, приняв копье на щит, на встречном движении, по касательной с разворотом, но даже и тогда сила удара сшибла его с ног и уронила на мостовую. Второму повезло меньше. Он отстоял немного, всего на шаг, подальше, и потому его прыжок оказался чуточку длиннее…, и он не сумел отбить копье, а принял его прямо на свой щит. Добротное, да еще и пущенное умелой и могучей рукой, оружие, насквозь прошило медь, кожу и дерево щита, и, пройдя дальше, пробило панцирь, аккурат, посередь грудины. Правый телохранитель грохнулся плашмя на мостовую, ратовище взлетело пяткой вверх, и замерло, уставившись в небо. Панцирник забился, как пришпиленный булавкой мотылек, закашлял кровью, и испустил дух. Аквила, сразу же позабыв о находниках, с криком: «Коракс»! – бросился к убитому, осторожно снял с него шлем и заслонил своим телом. Рядом, выставив щит, встал уцелевший телохранитель. Но все это было уже ни к чему. Эрик опомнился и, «выпустив пар», сразу же успокоился. Он неторопливо вытащил из петли свою верную секиру, и, презрительно сплюнув на брусчатку, хрипло пролаял в сторону Аквилы: «Забирай свой выводок и проваливай обратно в свой гинекей! Война – дело мужей, а не безусых юнцов и их наседок»!
Тут, откуда-то сбоку, из рощи, на площадь выкатился толстый, одетый в черный балахон, человечек с вороненой гривной на шее и с большой кожаной сумой на боку. Едва взглянув на раненого, он сразу же нашел взглядом Аквилу и отрицательно покачал головой. Пропели третьи петухи.
Еще только поймав взгляд толстяка, верховный наставник «Орлиного Гнезда» рывком выдернул стальное перо из груди погибшего воина и стрелой рванулся к Эрику. Скорее, даже, не «сорвался стрелой», а «сверкнул молнией». Ведь в тот миг, когда Аквила ударил Ржавую Секиру копьем в грудь, голова обладателя вороненой гривны еще покачивалась в бессловесном отрицании!
Никто, из стоящих на площади, даже не заметил, как ему это удалось. Вот, вроде бы, только что, стоял человек на коленях возле тела своего погибшего товарища, скорбел, и вдруг… не успел еще и глазом моргнуть, … а он глядь, - уже возле хирда! И уже тычет копьем в грудь сэконунга! Чудеса, да и только!
Некоторые очевидцы, из числа городских поклонников бога виноделия, говорили потом, что, дескать, Аквила, как бы вдруг пропал, исчез, а потом вновь проявился, но уже возле сэконунга. Возник из ниоткуда. Над такими смеялись. Ну как же, скажите на милость, человек из плоти и крови может вдруг, ни с того, ни с сего, пропасть, а потом вновь появиться, да еще и «из ниоткуда»?! Из ничего и не получается ничего. Что он морок что ли, или дух бестелесный? Ладно бы был колдун, какой, - это еще, куда ни шло, от этой братии всего можно ожидать! Но это же, ведь, был честный воин: вино пьет, свинину ест, серебро носит, и стали не боится!
Другие же бесстыдно утверждали, что будто бы они сами, своими собственными глазами, видали, как Аквила метнул копье, а сам полетел вслед за ним, уперевшись ладонью в пяту искепища! А потом, настаивали эти сумасшедшие, он, прямо в полете, вогнал, это самое копье, в грудь хевдинга. Над этими сказочниками даже не смеялись, - грешно смеяться над больными людьми. Просто жалели скорбных разумом. Ведь всем и каждому доподлинно известно, что люди не птицы и потому летать не могут! Все ученые мужи единогласно о том глаголют.
Но, как бы там, ни было на самом деле, а только Аквила вдруг внезапно очутился возле Эрика и сходу, не дав тому опомниться, ударил вождя находников копьем в грудь. Крепко ударил, с двух рук, но «допотопный» нагрудник выдержал и даже нисколечко не промялся. Эрик тоже выдержал, и даже устоял на ногах, только, гася могучую силу удара, немного подсогнулся в коленях, да чуть завалился назад. Узкое стальное перо скользнуло по кованой бронзе, уперлось в верхний кант нагрудника и, не выдержав нагрузки, обломилось на самом кончике острия. Дрожащее от напряжения копье на какой-то миг потеряло упор, высвободилось, резко проскочило вперед - вверх, и, с хрустом пробило Эрику грудину промеж ключицами. Правда, наружу не вышло, а перебив позвоночник, застряло, упершись в наспинник.
Так, пораженный своим собственным оружием, принял смерть сэконунг - «Эрик Ржавая Секира».
Аквилу смерть Ржавой Секиры не остановила. Он, ни на миг, не ослабляя напора на искепище, продолжил свой бешеный натиск, протаранив мертвым телом сэконунга и «стену щитов», и первые ряды находников. Вслед за ним, в образовавшуюся брешь, соколом влетел его сохранник, а уж потом, гремящим потоком, устремились и остальные «птенцы Орлиного Гнезда».
Да только далеко им продвинуться не удалось. Находники быстро пришли в себя, и, расступившись, пропустили верховного наставника, вместе с его телохранителем, а затем вновь сомкнули строй, заполнив брешь и отрезав их от остальных. Бывалые воины сделали все как надо. Слаженно и четко. Сказывался огромный опыт подобных схваток. Они только не учли того, что перед ними были не простые имперские латники, не легионеры, или фалангисты, а бойцы «Школы Орла»!
Аквила с телохранителем ни на миг не растерялись. Они сразу же встали спина к спине и, укрывшись щитами, обнажили мечи, а затем пошли «кружить волчком», двигаясь вдоль последнего ряда подобно вихрю. Они кружили как волки вокруг стада, - не столько разя насмерть, сколько уязвляя и оттягивая на себя воинов из задних рядов, не давая им возможности перестроиться и прийти на помощь, своим сражающимся соратникам.
«Птенцы Орлиного Гнезда», оставшись без командования, так и не перестроились для боя. (Кто учил этих юнцов правилам воинской науки?). Их отряд сходу вклинился в брешь, и, после того, как строй находников сомкнулся, все они оказались намертво зажаты «превосходящими силами противника». Копьям и бродексам в такой тесноте делать было нечего и потому матерые хирдманы, вооружившись длинными ножами и кинжалами, выставили вперед щиты, и стали давить ими на учеников Аквилы, намереваясь сначала стиснуть, зажать юнцов, а потом смять их строй и просто затоптать. Таков был их план.
Но тут, как частенько бывает в битвах, «случилось нечто непредвиденное».
«Птенцы» не дрогнули, не отступили и не дали себя затоптать. Их латники, так же крепко, отгородились от своих врагов строем плотно сомкнутых щитов, образовав нечто, похожее на круговую оборону. Рявкнул боевой рог и хирдманы разом, с обеих сторон, дружно навалились на воинство «Орлиного Гнезда» сдавив их строй, как пустую яичную скорлупу. Под силой натиска латники Аквилы отступили на полшага и, встав в две линии - плечом к плечу, спина к спине, замерли, накрепко зажатые в железные клещи и не в силах сдвинуться более ни на шаг. Но хирд не остановился. Задние ряды находников ничего этого не видали, и потому все также продолжали напирать на свои передние ряды, и вскорости, на протяжении всей линии столкновения, плотность боевой схватки уже не позволяла бойцам обеих сторон, ни вздохнуть, ни охнуть.
И вот тут-то и проявили себя меньшие, «кожаные», братья латников Аквилы! В то время, покуда их старшие товарищи, не щадя живота своего, сдерживали бешеный натиск хирдманов поверху, эти малолетние убийцы взяли в зубы ножи, а там, где ползком, где в приседе, а где и на карачках, змеями просочились сквозь ноги щитников, и начали разить своих противников снизу. Они подрезали им сухожилия, рубили суставы, пластали икры, резали артерии, кололи и кромсали животы. Эти мелкие змееныши, в одно мгновение ока, нанесли хирду больший урон, чем вся городская фаланга за все время сражения.
Самое ужасное состояло в том, что раненым и убитым некуда было падать. Одни воины, потеряв вдруг опору, натужно вопили; другие, лишившись своего мужского достоинства, орали благим матом; третьи хрипели, чувствуя, как, вместе с их внутренностями, на камни мостовой утекает и их жизнь, но все они ничего не могли с этим поделать. Они просто кричали и звали на помощь, будучи не в силах даже пошевелиться. Бессилие. Страшна не сила врага, страшно свое бессилие. Раненые не могли даже упасть, отползти в сторону и умереть по-человечески. Они умирали стоя. Стоя промеж такими же, как и они, агонизирующими умирающими. А сзади все так же неумолимо давили их же, ничего не понимающие, и рвущиеся в бой, собратья по оружию, которых еще и направлял на них смертоносный стальной вихрь Аквилы и его сохранника. Аквила, кажется, что-то пел.
Тут вновь зазвенели победной медью трубы и литавры, зарокотали барабаны и в бок растерянному отряду «пришлых» ударила городская фаланга под предводительством еще одного «птенца Орлиного Гнезда» - сотника Александра. Хирд не успел перестроиться и потому длинномерные копья горожан разили его воинов без промаха. А с плоских крыш домов, из окон и подворотен усадеб, на головы хирдманов вновь обрушился смертельный ливень из стрел, дротиков и камней.
И хирд дрогнул. Положение еще можно было спасти, еще можно было выстроить «стену щитов» и отступить с честью, забрав раненых и убитых. Понимая это, некоторые из вождей все еще пытались навести порядок и прекратить беспорядочное бегство, но кто-то крикнул: «Порт горит!», и большая часть бойцов тут же бросились к своим кораблям. Спасать свое, честно награбленное, имущество. Строй сразу распался, и, мертвые и полумертвые наконец-то попадали на залитую кровью мостовую, прямо под ножи малолетних убийц, которые тут же, старательно, словно выполняя учебное задание, принялись добивать искалеченных и беспомощных находников.
Кем же станут, когда возмужают, эти отроки, что, уже в столь нежном возрасте, прошли огни, и воды, и кровавые бани? В кого, с годами, превратятся эти убийцы?
Эрик Ржавая Секира, со своими хольдами, встал в первом ряду, - это было его «право вождя». Премысл, Буеслав и еще с десяток ветеранов, по приказу хевдинга, заняли места в последнем. Задача, которую он при этом им поставил, была проще некуда: «Не позволять союзному сброду разбегаться и грабить дома горожан». Зная Эрика, Премысл сразу понял, что на большое сражение тот не рассчитывает, просто, зная натуру своих людей, не хочет попусту возмущать горожан.
За плотной стеной широких спин, не очень-то разглядишь происходящее на передке, здесь приходится вслушиваться в звуки команд, да улавливать «общее волнение» строя. Серьезность положения не очевидна и, потому, не всегда понятна. Премысл наступал, отступал, рычал, давил вместе со всеми, стараясь стать частью общего строя, слиться воедино с этим большим, потным, лязгающим сталью, безжалостным зверем. Рядом также давил и рычал Буеслав. До мечей, покамест, у них дело не доходило, так, пыхтели помаленьку, раздувая в себе огонек злой ярости, да томились в ожидании схватки.
Неожиданно, словно под натиском какой-то неведомой силы, строй раздался в стороны и, прямо на Премысла, гремящим вихрем, выкружилась пара бойцов. Впереди летел воин пожилистей и покрепче, с орлиными перьями на шлеме, а второй, более тонкий в кости, видимо, просто прикрывал ему спину. Их появление было столь неожиданным, что все, даже ко всему привыкшие ветераны, шарахнулись в разные стороны. Жилистый, прямо на входе, наотмашь ударил, ошеломив, ближайшего хирдмана плоскостью щита, и, на развороте, добил его, полоснув мечом по горлу. С тонким скрипучим свистом брызнула кровь. Но воин в пернатом шлеме уже покружил дальше и кровавые брызги достались не ему, а его напарнику, что, и без того уже, был так забрызган кровью, что походил на упыря, восставшего из своей гробницы. Тонкокостный, походя, откинул, покуда еще живого, убитого, и, умело орудуя мечом и щитом, заскользил, словно был приклеен спиной к спине своего вожака.
Премысл был наслышан о такой манере боя, - поговаривали, что к таким воинам нет подхода, что взять их можно лишь только стрелами и измором. Он переглянулся с Буеславом, и они сдвинули щиты, готовясь вместе встретить надвигающийся на них смертельный стальной вихрь. Принять, а там будь что будет, - семь смертям не бывать, а одной не миновать! Но тут Жилистый вдруг запнулся и у друзей появилась крохотная лазейка, чтобы остаться в живых. Заминка же его была вызвана тем, что очередной скользящий удар пришелся по нащечнику шлема. Лезвие соскользнуло по стальной пластине вниз, и клинок врезался острием прямо в лицо какого-то раззявы, пробив ему, навылет, обе щеки, и, на мгновение, застряв между зубами.
Всего лишь на мгновенье, на один короткий миг, правый бок воина в пернатом шлеме оказался открыт. Но в бою время течет по-иному, и, потому друзьям показалось, что этого мгновения им будет более чем достаточно. Они ударили одновременно. Почти в упор. Буеслав, как потом оказалось, метил в открытую подмышку, а Премысл бил врагу меж створок панциря, в поясницу. Два удара слились в один. Жилистый был обречен….
… Серые глаза холодной сталью мазнули по лицу, а край бронзового щита слегка прошелся по предплечью Премысла и тот с удивлением узрел, как его рука, вдруг, сама-собою, разжалась, а его верный меч с обиженным звоном упал на грязные камни мостовой. Сверкающий бронзовый диск полетел дальше и, со всего размаху, врезался в голову Буеслава. От удара стальной шлем друга Премысла погнулся и вдавился в череп, а глаза выскочили из орбит от боли,… а тут еще Жилистый развернулся и пошел кружить в обратную сторону. Его щит смел со своего пути очередного «недоубитого» и, наотмашь, ударил в искореженный шлем Буеслава, но уже, с другой стороны. Буеслав подпрыгнул на месте и мешком отлетел в сторону, шмякнувшись спиной о какую-то, пахнущую гарью, каменную стену, а вслед за ним, рядышком, так и не успев ничего толком понять, прилег на мокрую от росы мостовую и Премысл. Для них этот бой был уже окончен.
Премысл баюкал голову Буеслава, намертво зажатую тисками сдавленного шлема. Правая рука его горела огнем и совсем ему не повиновалась, а одной левой он мог, ну, разве что, только немного облегчить страдания друга. Бой уже давно откатился вниз по улице, и затух где-то в районе порта. Вслед за ним отгремели коваными сандалиями городские мужи-фалангисты, а после них налетели городские бабы: матери, жены, вдовы, сестры.… И полился нескончаемый ревущий поток женского гомона и плача, выкликивания имен своих чад, домочадцев, и просто близких людей:
Горьки дети бесприютные,
Уж к кому станете припадывать,
Уж ко темным лесам, дубу-дереву,
Ко сырой земле, шелковой траве,
Цветам да как лазорьевым…
Посреди этого горестного песнопения Премысл чувствовал себя несколько неуютно, справедливо опасаясь возмездия со стороны голосящих вдов и сирот. К тому же его правая рука отекла и неестественно согнулась посередь предплечья, - верный признак открытого перелома, а сознание путалось и мутилось. Поэтому, когда он вновь увидал перед собой эти серые холодные глаза, то, попервоначалу, решил, что это ему только почудилось, но глаза приблизились, воин снял шлем, тряхнул совершенно белыми, мокрыми от пота, седыми волосами и присел рядом на одно колено. «Сейчас добьет», - обреченно подумал Премысл и попытался нащупать левой, здоровой, рукой поясной нож. Седой заметил его жест, жестко усмехнулся и, подняв лицо за подбородок, чуть повернул его к себе, пристально посмотрев в глаза. Он был молод, навряд ли старше Премысла, но тот вдруг как-то сразу почуял в нем старшего, оробел и успокоился.
- Не трать на него время, Одуванчик, - услышал он ворчливый голос и, подняв глаза, увидал перед собою толстяка, одетого в черный бесформенный балахон, и с такой же черной гривной на шее. – Руку его нам сейчас все одно не спасти. Вон видишь, кость через прореху торчит, к тому же грязь, жара, мухи… да и времени прошло уже немало, а нас еще ждут городские - тяжелое ранение в живот и открытая черепно-мозговая.… В общем, отхватим ему руку по локоть, и пусть убирается восвояси.
- Как же он, Коракс, жить-то будет без десницы? – поднял на толстяка стальные глаза молодчик со смешным прозвищем, - Ты же сам учил: «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости»!
- Пусть радуется, что вообще в живых остался, - сконфуженно пробормотал толстяк и сразу осекся. - Твой, что ли? Аквила все одно добьет. Не жалует он таких.
- Что сделает Аквила, о том не нам с тобой судить, - все так же, не опуская глаз, отчеканил седой молодчик, - а нам с тобою, самое время, о своей чести размыслить.
Толстяк недовольно пожал плечами, но возражать не стал, и, несколько отстранившись, занял позицию наблюдателя. Седой перевел взгляд на Премысла и резко дунул ему в лицо. Тот невольно зажмурился, а когда размежил веки, то сразу же уперся взглядом в его бездонные зрачки и залип в них, словно муха в меду, не в силах оторваться, или, хотя бы, даже просто отвести глаза.
- Смотри на меня, - услышал он голос, всепоглощающим эхом, идущий из этой бездны. – Безотрывно смотри на меня, дыши в такт со мною, и думай о чем-нибудь хорошем, желательно из детства.
«А что было хорошего в моем детстве? – подумал Премысл, - Нескончаемая болотная грязь и нужда? Друзья-товарищи, с которыми ты сегодня играешь, а завтра хоронишь? Родня, - отец, которого ты видел только по праздникам и которого уже, толком-то, и не помнишь, или рано постаревшая, вечно уставшая мать»? «Мама», - еле слышно прошептал Премысл, и на душе у него потеплело, а по сломанной руке прокатился теплый комочек. Она печально смотрела на него сверху вниз, лицом к лицу, и что-то тихо напевала. Слов было почти не разобрать, но он почему-то был уверен, что это была колыбельная. Обрывки связывались в ритмичный напев:
Встаньте косточка с косточкой,
Жилочка с жилочкой, хрящ к хрящику.
Да так и будьте, как положено.
Кость белая, кость желтая,
Тебе нарождаться и никогда не ломаться.
Мама … Премыслу было уютно и тепло, но тут толстяк в черном удивленно охнул, и видение сразу же исчезло, спряталось куда-то в самое сердце. А десницу словно бы обдало кипятком! Премысл не выдержал, скосил глаза на боль, и увидал, что седой зажал в своих ладонях его сломанную руку, чуть-чуть повыше и пониже перелома, и тихонько пошевеливает и поглаживает ее, как будто бы прилаживает обломки друг к другу. А ладони у него горячие, так и пышут жаром, а промеж пальцев белый свет пробивается, и оттого руки его тоже светятся. И десница Премысла тоже светится. Только не белым, а красным. Как только он это увидал, так сразу же огненный шар прокатился по всем его жилам и вся его плоть разом заполыхала. Страдалец застонал от нестерпимого жара… и тут же все пропало. И свет, и жар, и боль. Морок рассеялся и Премысл с удивлением посмотрел на свою здоровую, без всяких следов ожогов и переломов, десницу.
- Пошевели пальцами, - услышал он голос седого врачевателя. – Так, - хорошо, - все в полном порядке. Пару месяцев будет ломить к непогоде. А сейчас найди тряпицу, замотай поплотнее и держи на весу. Ей покой нужен.
Молодой целитель и сам-то выглядел не лучшим образом. Седой, усталый, бледный, он как никогда походил на немощного старца. Премысл вдруг потянулся к нему, захотелось поговорить по душам, - поблагодарить, пожурить, утешить, …. Но тут к бывшим супротивникам черным колобком подлетел толстяк. Он сграбастал седого за плечи и, захлебываясь от восторга, заорал во все горло:
- Великолепно! Без предварительной подготовки, эликсиров, в полевых условиях! Я преклоняю колени.…
Он и, правда попытался пасть на колени, но, тут седой воспрянул духом и ловко подхватил его под руки.
- Не срами меня, почтенный Коракс, - с видимым смущением пробормотал он еле слышно. – Встань с колен. Люди же вокруг, - смотрят. Что они про тебя думать станут. Скажут: «Совсем Коракс свой ум пропил. Негоже учителю стоять на коленях перед своим учеником».
- Какой учитель, какой ученик?! – не унимался толстяк, - Это мне у тебя, Одуванчик, учиться надобно!
С этими словами он снял с себя черную гривну и торжественно замкнул ее на шее седого, тем самым, посвящая его в «Братство Военных Целителей».
- Свершилось! - патетически возопил Коракс, воздев руки к небу, - Я, наконец-то, воспитал ученика, у которого и мне самому есть чему поучиться!
- Однако, собрат, - продолжил он уже в своей обычной, сварливой манере, - мы с тобою, врачуя этого воина, несколько подзадержались, а между тем, нас, друг мой, ждут великие дела. На, хлебни из моей фляжки, и пойдем помогать страждущим. Ибо сказано древними:
Многих воителей стоит один врачеватель искусный
Вырежет он и стрелу, и рану присыплет лекарством...
Новоиспеченный целитель приложился к, весьма, надо сказать, объемной фляге своего наставника, и они уже засобирались, как вдруг Премысла осенило: «Да ведь он только вылупился. Так что теперь проси у него что хочешь, - отказу не будет»! - и он бросился седому в ноги.
- Господин! Прошу тебя, снизойди до моей просьбы, верни мне моего друга! – указал он на мечущегося в бреду Буеслава, - Ведь это твоя десница поразила его!
- Ну, положим, не десница, а шуйца, - задумчиво поправил его седой, - да и друг твой, воин, уже одной ногой на Том Свете. Дай же ему спокойно перейти Реку.
- Прошу тебя, - верни друга! – почувствовав его колебание, не унимался Премысл, - Я ему жизнью обязан!
- Одуванчик, не делай этого! – встревоженно зашептал Коракс, - Оглянись, видишь, – кругом вьются навьи! Этот, - кивнул он в сторону Буеслава, - с сумерек топчется на грани, так что, наверняка, «жильца» за собой притащит. А может, и еще чего, похуже. Мало нам бед?
- Ты же знаешь, Коракс, что сейчас мне нельзя отказывать в просьбе «первому встречному», - устало возразил седой. – Ведь если откажу, то это будет значить, что я не прошел искус. Первую встречу, после посвящения, посылает Бог, - это его испытание.
Сказал и шагнул к агонизирующему Буеславу. Стальными пальцами выправил и снял с него шлем, а потом зажал ладонями трясущуюся голову, подержал ее немного и легонько потянул вперед-вверх. Что-то хрустнуло. Целитель отпустил голову, сжал кулаки и с силой ударил ими Буеслава, аккурат, посередь груди. Умирающий задохнулся и, широко разинув рот и зашелся в немом крике. Словно голодный птенец в гнезде. «Накорми его своим дыханием»! – приказал седой и, повинуясь его слову, Премысл набрал в грудь как можно больше воздуха и выдохнул его прямо в раскрытый рот своего неживого друга. Буеслав сразу же обмяк и мирно засопел у него на руках.
- Пусть поспит, - буднично, словно лечащий врач у постели недужного, молвил седой целитель. – Когда проснется, то сразу же дай ему похлебать какого-нибудь варева. Откажется – убей. И вообще, если заметишь за ним что-нибудь странное – сразу убей. Отсеки голову, а того лучше, – разруби на части и сожги, а пепел развей. Ты теперь за него в ответе. Взрастишь упыря, - сам же и станешь его первой пищей. Он знает тебя, ты для него, почти, как родной. Подобное тянется к подобному.
Их согнали на пристань. Всех, кто остался в живых. Разоружили и выставили, словно скот на продажу. Рядом громоздились их доспехи и оружие, а чуть поодаль, пестрой кучей высилось содержимое драккаров, а дальше, отдельно от нее, сверкала золотом и каменьями стигийская добыча. Ну, и они, - «говорящие орудия труда», как довесок к этому богатству. Их осталось не больше сотни, большинство раненые, из которых много лежачих. Сожалели ли они о чем-нибудь, или желали бы что-то изменить? Навряд ли. После драки кулаками не машут, так что нечего и гадать, как можно было её отвратить, а уж если назвался груздём, - так и полезай в кузов. И потому, все, оставшиеся в живых, не надеялись на снисхождение, а просто, молча и угрюмо, ожидали приговора магистрата. Да с тоской смотрели на качающиеся на волнах драккары.
Рядом с ними застыла цепь малолетних убийц – учеников «Школы Орла», выход в город перекрывал строй фалангистов, за ними теснились горожане, а возле сваленной в кучи добычи, стояло с десяток, изрядно помятых, латников, под предводительством Александра, - все, что осталось от отряда имперской городской стражи. Рядом с ним, в окружении писцов и помощников, стоял магистрат Велиус. Был полдень. Все чего-то ждали.
Вдруг толпа горожан зашумела, раздалась в стороны, и на истертые камни пристани ступил верховный наставник «Орлиного гнезда», - Аквила. Он был совершенно наг, то есть покрыт только рисунками и шрамами; с волосами, собранными на макушке в пучок, и заколотыми орлиными перьями. В правой руке он держал обнаженный меч, а в левой, намотанную за рыжие космы, окровавленную голову сэконунга Эрика Ржавая Секира.
Аквила неспешно подошел к строю пленных. Он был страшен. Страшен так, как только может быть страшен человек другого, чужого, запредельного мира. Человек, стоящий на грани. Отрешенный и безучастный. Говорят, что, будто бы, он мерцал. От одного взгляда на него у бывалых хирдманов пробегал мороз по коже, а руки, сами собой, начинали искать оружие.
Аквила обшарил пленников каким-то бесцветным, отсутствующим взглядом, и глухо, как будто из глубокой могилы, произнес:
- Сегодня мы прощаемся с тремя птенцами, что до срока покинули «Орлиное Гнездо». Они взошли на борт этого корабля (он указал на «Волка морей») и в вечерних сумерках отойдут в свое последнее плавание. Я набираю команду для этого похода. Мне нужно от вас два десятка умелых и крепких бойцов. Всякий, кто пожелает сразиться со мной, сможет выбрать себе любое оружие, взойти с ним на борт и умереть так, как подобает воину, – с мечом в руке. Тот же из них, кто сразит меня, получит жизнь и свободу. Для себя и для всех своих товарищей. Он сможет взять любой, на его выбор, корабль и сбрую, чтобы навсегда покинуть воды Империи. Клянусь своим Словом. Кто согласен, – шаг вперед.
К чести находников надо сказать, что шагнули все, все, кто еще стоял на ногах. Даже раненые. Аквила сразу же отверг раненых, а остальным велел метать жребий. Сам он не стал ожидать результатов, а повернулся спиной и, не мешкая, взошел на нос «Волка морей», где укрепил голову Ржавой Секиры в резной оскаленной пасти.
А когда он повернулся спиной, то тогда все пленные узрели Орла, каленым железом выжженного на его спине. И страх поселился в их сердцах, и с трепетом вопрошали они друг у друга: «Кто это, - бог, или демон? Ибо не в силах человеку вынести подобное».
Первым, по жребию, на драккар взошел могучий секирник в волчьей безрукавке. Премысл уже видал его в бою, и знал его как прекрасного бойца. Обычным его оружием был бродекс, - массивный топор с характерным изгибом лезвия в виде полумесяца, но сейчас он держал в руках секиру Эрика. Оружие павшего сэконунга требовало крови его убийцы. Он мягко, по-медвежьи, скакнул на нос драккара и, поигрывая своим страшным оружием, надвинулся на Аквилу. Секира заиграла, заблестела в его умелых руках и стальной птицей полетела вперед, на ходу выписывая замысловатые восьмерки. Казалось, что ничто не сможет устоять перед этим смертельным вихрем. Под его натиском воин в орлиных перьях отступил на шаг, потом еще на шаг, … казалось, что верховный наставник просто не знает с какого боку ему подступиться к столь грозному противнику. Так он отступал до самой кормы, до того самого места, где, обряженные для последнего похода, во всеоружии, сидели на скамье кормчего его мертвые «птенцы». Дальше отступать было некуда. Аквила остановился и просто, даже безыскусно, отбил летящее оружие. Его меч ударил по окованному ратовищу. Оба оружия отскочили друг от друга. Правда, тяжелая секира почти что не сдвинулась с места, а лишь немного ушла по дуге в сторону, - как бы, оттолкнув от себя более легкий стальной клинок. Тот не стал упираться и послушно отскочил от грозной противницы, лишь слегка черканув секирника острием под бороду. Кровь фонтаном брызнула из рассеченного горла, густо залив самого Аквилу и забрызгав всех, сидящих у кормила. Сразу же глухо зарокотали барабаны, где-то вдали ударили в гонг, и воины на пристани размеренно заколотили оружием по щитам. Первая жертва была принесена.
Потом была вторая, третья, … и везде повторялось одно и то же. Верховный наставник «Орлиного гнезда» не баловал разнообразием. Сначала он отступал, выгадывая, одному лишь ему ведомое положение, а затем следовал один (всегда один!) удар, заканчивающийся фонтаном крови. Это были не обычные воинские игрища на тризне, - это было жертвоприношение. Так что скоро Аквила стал походить на упыря, что только что восстал из гроба, или на живого мертвеца со свежесодранной кожей.
Орел без устали взмахивал крылами и клевал, стальным клювом, кровавую пищу, а Премысл все никак не мог понять, - почему этот клеймёный упырь, попервоначалу, всегда отступает, как бы заманивает жертву в свое логово? Ведь ясно же, что он бы мог уложить любого из своих противников еще на входе? Зачем же он тогда играет с ними, словно кошка с мышью? Нельзя глумиться над противником. Срамно это и недостойно. Не по-воински. Но, когда счет перешел уже на второй десяток, его словно осенило, - каждый воин был убит, аккурат, напротив корабельной скамьи. Своей корабельной скамьи. Драккар мертвецов готовился к отплытию. Липкий озноб пробежал по телу Премысла, словно бы вдруг потянуло сквозняком из царства мертвых. Помыслилось вдруг: «Каким богам служит этот кровавый демон? Для чего, или для кого он готовит свое воинство? От кого получил это ужасное тавро»?
В сумерках, когда завершился ритуал и «Морской Волк», зажженный Аквилой, растворился в туманной морской дали, верховный наставник «Орлиного гнезда» вновь вышел к оставшимся «живым-убитым». Он вновь обвел их, теперь уже живыми, осмысленными глазами, и устало молвил, указав мечом на «Счастливую Щуку»:
- Теперь возьмите себе этот корабль и убирайтесь отсюда. Чтобы и духу вашего здесь не было.
Со стороны столпившихся горожан послышалось нарастающее недовольное ворчание. Глухой рокот толпы. Со своего места Премысл не мог понять, чем были раздосадованы почтенные горожане, - то ли они желали мести за своих родных и близких, то ли жалели денег… Аквила немедленно развернулся в сторону недовольных и, указав рукой на пленных, возвысил свой голос:
- Посмотрите на них, - это же простые воины! Они честно исполняли долг и клятвы, данные своим вождям. Теперь их вожди мертвы, а значит, и все их долги тоже выплачены. Все: и перед Империей, и перед Братством, и перед вами. Стоимость корабля, рабов и снаряжения вычтите из доли «Братства Орла».
Сказал и резко опустил руку, как отрубил. А Орел, с его спины, махнул Премыслу своим окровавленным крылом. На прощанье. А, может быть, это был вовсе и не Орел, а его, Премысла, Птица-Удача. Теперь, поди знай…
Глава 4
Говорят, что перед смертью человек вдруг вспоминает всю свою прошедшую жизнь. Будто бы она буйным вихрем проносится у него перед глазами. Если это так, то умирать Премыслу было еще рановато, ведь, пока что, вспомнил он одну лишь только свою молодость. А как вспомнил, так сразу же все у него на душе и успокоилось, так и встало все на свои места, так и разъяснилось. Будто бы и не было промеж ним и Ведуном никакой недосказанности, или неопределенности, а просто, по прошествии лет, встретились давнишние приятели.
Меж тем Ведун неспешно развернулся, надел на себя рубаху и, сняв с Буеслава пояс, как ни в чем не бывало, опоясался им сам. Затем, все также просто, неспешно, он разжал застывшему громиле тяжелые челюсти и освободил зажатый меж ними нож. Некоторое время он любовался харалужным клинком длиной в две пяди, испытывал баланс, примерял рукоять, а налюбовавшись вдоволь, вложил прекрасное оружие в родные ножны и, только после этого, подняв глаза, встретился взглядом с Премыслом. Улыбнулся просто, как старому знакомцу:
- Как рука, почтенный кормщик, все ли подобру-поздорову, не ломит ли к ненастью?
- Да нет, все прекрасно, – в тон ему ответствовал старый «рыбарь», - Покамест ты не полюбопытствовал, так я про нее и думать забыл. Благодарствую за заботу
- Ну и, слава Богу! – все так же буднично, как бы промежду прочим, про себя, пробормотал Ведун и, пройдя наверх, встал плечом к плечу с Премыслом.
Помолчали. Оказалось, что молчать можно так же легко и просто, как и петь песню. Ежели, конечно, напарник подходящий. Первым заговорил Ведун:
- Что с «двоедушником» делать будешь? – спросил он как бы между прочим, как не о живом человеке, а о какой-нибудь стерви, или докучливой мухе.
Премысл помолчал еще немного. Подумал. Да и что, в самом деле, он мог ответить этому праведнику? То, что Буеслав для него – это последняя родная душа, кроме которой у него и не осталось-то уже никого? Или, может быть, то, что он ему жизнью обязан? Ну, так что с того, как говорится, - «в каждой избушке свои погремушки».
Вслух же, как бы продолжая некогда начатое повествование, молвил:
- Когда нас, пленных, набили, будто сельдей в бочку, в «Счастливую Щуку», а потом выперли в открытое море, то нас тогда оставалось немногим более пяти десятков. Почти все раненые. Ослабленные от потери крови. Не успели мы выйти из гавани, как сразу же попали в шторм, и всех «лежачих» смыло за борт. Не смогли удержаться. Буеслав, как ты, наверное, помнишь, был не в себе, и потому, еще до выхода из порта, я привязал его к мачте. Так что он выжил. Вместе с ним выжило еще десятка два измученных бедолаг, - все, что осталось от некогда могучего хирда Эрика Ржавой Секиры. Мы боролись до последнего. Все, - кто на веслах, кто с черпаками, - все ободрали себе ладони до жил, до кровавых лохмотьев. Некоторые не выдержали, сдались, - опустили руки и отправились к Морскому Царю, а иные надорвались и сгинули уже потом, на берегу. Остальных разбросала судьба. А мы, с Буеславом, прилепились друг к дружке, притерлись, нас теперь с ним водой не разольешь. Так-то.
- Так ведь предать-то, и может только друг. Только тот и сможет воткнуть тебе нож в спину, кого ты сам подпустил к себе на расстояние удара, - гнул свое Ведун, - А двоедушный человек нетверд во всем, за что бы он ни взялся и что бы он ни делал. Просто у твоего приятеля, покамест, не было сильного искушения, и, стало быть, не случилось выбора, а уж как он заколеблется, вот тогда смотри не зевай! Да только поздно уже будет. Предаст он тебя, как пить дать, предаст. Так что лучше раздави эту гадину сейчас. Освободи душу друга от присосавшегося «жильца». Муторно ей, бьется она, по воле тоскует.
- Ну, так и помоги ей! – в сердцах выпалил Премысл, - ты же у нас, вроде бы как, «Целитель Белой Гильдии», - обеты давал, уважения к себе требуешь! Давай - исцеляй!
- Прямо здесь и сейчас не получится, - глядя ему прямо в глаза, сурово ответил Ведун, - слишком много времени прошло, - сжился твой приятель с лярвой, сросся с ней в одно-целое так, что резать придется по живому. Сейчас ему хорошо, легко, - спит себе «беспробудным сном», отдыхает душою, а вот присосавшийся к нему «голодный дух» заперт, как мышь в мышеловке. Так что он сейчас лютует, ищет себе поживы, рвется наружу; а здесь, на корабле, много слабых. Как бы им не навредить. Я, конечно же, могу освободить его душу в Серых Землях, да только боюсь, что он оттуда уже не вернется. Умрет второй смертью. Ты же ведь и сам там бывал и, не понаслышке, знаешь каково это. Так что, как ни крути, а не жилец твой приятель на этом свете. Только сейчас он уйдет легко, во сне, от руки друга, а, вот ежели, оставишь все как есть, то не даст ему «жилец» покоя, и будет он тогда и при жизни страдать, и умирать будет тяжко. Да ты и сам ведь понимаешь, что тащить двоедушника на Туманный остров неразумно. Вот и думай.
Они опять надолго замолчали, глядя вдаль и думая каждый о своем. На сей раз первым подал голос Премысл:
- Ну, что же, - сказал он задумчиво, - не сошелся свет клином ни на тебе, ни на твоей «Белой башне». Теперь я, хотя бы, знаю, что мне нужно делать, так что найду и время, и место, и людей, что смогут помочь, тоже найду…
- Успеешь ли? - перебил его Ведун, - Ты же ведь, надеюсь, не веришь в «случайные встречи»? А раз так, то понимаешь, что если Время вдруг дало вокруг тебя петлю, то жди, - скоро затянется узлом! Останется только резать по живому. Впрочем, я сказал, а ты поступай теперь, как знаешь. Ты за него в ответе, так что тебе и решать: хочешь продлить агонию двоедушника, так положи его куда-нибудь в тенечек, и, через пару-тройку дней, он сам очухается, а решишь освободить душу друга, - так перехвати ему, прямо сейчас, ножом горло…
- Да, полноте, лекарь! Да, ведомо ли тебе что такое честь воинская? Сонного ведь бить, что мертвого!
- А здесь тебе, почтенный кормщик, не поединок чести, а - исцеление недужного! Так что не путай божий дар с яичницей! Зачастую исцеления «на грани жизни и смерти», только и возможны, что промежду сном и явью.
- Ну, да вам, лекарям, оно, конечно, виднее. Вы - люди ученые, от премудрых избранные. А как по-нашему, по-простому, – не дело это! Мы своих бросать не научены! – сказал, как отрезал, Премысл и надолго замолчал.
- Ты, вот лучше, скажи-ка мне, ученый человек, зачем ты с парнем-то так сурово? – наконец опять засопел он и кивнул в сторону Станислава, - Ну, молод дубок, - раскачался на ветру, расшумелся. Сбил бы с него лишние листья, чтобы шелестел не так шумно, да и будет с него.
- Сурово?! А что, разве можно было как-то иначе? – поднял вверх белесые брови Ведун, - Иначе никак нельзя. Сам же видел, что болен парень. Тяжело болен. А раз болен, то, значит, целить его надо. Продолжая твою тему с дубом: знаешь, как оно бывает, - вот стоит себе дуб, с виду, вроде бы ничего - крепкий, ну, разве что, кое-где немного повредился снаружи. Глядь, а от того повреждения уже потянуло гнильцой! И если эту гниль вовремя не срубить, не срезать, то дойдет она до самой сердцевины, до самых его корней, и тогда сгниет такое дерево на корню, и повалится от первого же порыва ветра. Вот и этот дуралей, - по молодости, да по глупости, возомнил о себе невесть что. Ну как же, распустил хвост, - «первый парень на деревне, а в деревне один дом»! Вот и пусть теперь посидит тишком, да поразмыслит на трезвую голову о том, что так ли уж он хорош, как о том пели его прихлебатели, что, может быть, он потому и молодец, что выбирал себе препятствия пониже, да врагов пожиже…. А там отлежится, да, глядишь, одумается и переменится.
- А не сломается ли от такой ревностной «заботы» дубок-то твой? – криво усмехнулся Премысл.
- Не боись, не сломается. А сломается, так не жалко! Все одно гнилое дерево никуда не годится, что ни сделаешь из него, все развалится. Так что срубим под корень, - нечего гниль разводить. А корни у него крепкие, новый побег пустят…. Да только, говорю я тебе, - он не сломается. Не та порода! Уж ты помяни мое слово, - не пройдет и седмицы, как придет каяться.
- Не рановато ли? – с сомнением протянул Премысл.
- В самый раз, - убежденно уронил Ведун. - Покамест в нем говорит только плоть, а как только она угомонится (а на это уйдут два-три дня), так сразу же заговорит душа, что давно уже своего голоса ждет. Заговорит языком совести…. К слову, о плоти, - не найдется ли у тебя, часом, немного нутряного жира?
- И нутряной, и медвежий, и барсучий, и змеиный, - любой найдется, - понимающе кивнул кормщик, - да и готовая мазь, тоже имеется. Так что ты не беспокойся, - мой недогляд, я и озабочусь. Через три дня будет твой холоп, как новенький. Кстати, что-то он там залежался. Макнуть бы надобно, охолонуть сердешного...
Безвольной, холодной, мокрой тряпкой расплылся Станислав по заблеванной палубе. Холодной настолько, что его непрерывно била противная мелкая дрожь, от которой по всему телу то и дело пробегали короткие злые судороги. Впрочем, судороги – это хорошо, ведь только благодаря ним он только и осознавал, что все еще жив. В остальном его окружала сплошная серая пелена, забитая бессвязными обрывками чьих-то разговоров. Своих мыслей не было. Чужие голоса раздражали. Станислав уже начал было уходить в себя и потихонечку сворачиваться «калачиком», как вдруг почувствовал подмышками неприятную, острую резь, а затем чьи-то грубые, сильные руки подхватили его, и он испытал неземное блаженство свободного полета. Но чудесный полет продлился недолго, и уже через мгновенье страдалец, со всего размаху, грянул на раскаленную сковородку, где острые ножи тотчас же начали пластать его плоть вдоль хребта, на длинные ремни. Боль была нестерпимой, но самое ужасное было не в ней, а в том, что ему вдруг стало нечем дышать. Станислав задергался и принялся судорожно, словно выброшенная на берег рыба, открывать и закрывать рот, и тут же чуть не захлебнулся в потоке холодной речной воды. Это сразу привело его в себя, но, войдя в сознание, он не запаниковал, а с силой вытолкнул свое тело вслед за пузырьками уходящего воздуха и, выгнувшись подобно лососю, выпрыгнул из воды. Тут его, буквально, подсекли и, сбив обратно в холодную воду, потащили на протянутой под мышки крепкой веревке вслед за «Счастливой Щукой». Встречная волна омыла лицо, он окончательно опомнился и, перебирая руками по мокрой шершавой пеньке, смог кое-как дотянуть себя до борта и, из последних сил, тяжело перевалиться на палубу.
Его больше не знобило, наоборот, все его тело вмиг стало сухим и горячим, оно буквально дышало жаром, словно докрасна раскаленная печь, и даже от мокрых портов валил густой перегретый пар. «Может винца ему, горячего, поднести, пусть подлечится, - услышал Станислав над собою чей-то участливый голос, - как-никак, а недельный запой - штука серьезная, тут, не смотри, что молодой, а никакого здоровья не хватит»! При одной только мысли о выпивке Станислава вновь вывернуло наружу, прямо на палубу, какой-то вонючей, тягучей и горькой слизью. «Ну, не принимает душа и не надо, - все также беззлобно пробормотал над ним невидимый доброхот, - нам же больше достанется. На вот, милок, возьми, переоденься, да прибери за собой», и на палубные доски, возле самого его носа, шлепнулась мокрая ветошь, а рядом с ней легли грубые, беленые порты и рубаха.
Так Станислав, - выпускник «Школы защиты» при «Храме Единого», сын и наследник главы «Черноморской Торговой Гильдии» - Вадима Удатного, начал жить и служить в новом, холопском, звании.
Станислав кое-как оделся и, по-прежнему, ничего не видя и не слыша вокруг, потащил свое избитое тело к тому единственному месту, которое было известно ему на этом суденышке. Это был небольшой, закрытый крышкой, палубный проем, устроенный в носовой части ладьи, чуть поодаль от резной головы, служивший для хранения парусов, канатов и прочего снаряжения, необходимого в дальнем походе. Они, вместе с Нифонтом, с самого начала облюбовали его для своих попоек, так что теперь это место он мог бы найти даже с закрытыми глазами. Размеры проема не позволяли устроиться, вытянувшись во весь рост, но страдальцу этого было и не нужно, ведь он все равно, при всем своем желании, не смог бы, ни прилечь, ни прислониться, потому что, даже при малейшем касании, его истерзанная плоть сразу же взрывалась сотнями раскаленных игл. Даже простое прикосновение разношенной, и уже не раз стираной, льняной рубахи, вызывало неприятное, раздражающее жжение.
Его никто более не беспокоил, сам же страдалец хотел только одного – поскорее забыться, закрыться от этого мира. Днем было еще тепло и терпимо, но к вечеру с реки потянуло промозглой сыростью и ладью накрыло густым вязким туманом. Похолодало. Вокруг новоиспеченного холопа было полно ветоши и парусины, но для того, чтобы хоть немного согреться, нужно было в нее завернуться, - а это для его исхлестанной плоти было сродни пытке каленым железом.
Где-то к середине ночи, устав ворочаться и дрожать от холода, Станислав просто встал на колени на сложенный парус, и, положив руки на палубу, застыл, опершись на локти, и уткнувшись лбом в сложенные ладони. Еще в бытность свою в «Храме Единого», ему не раз доводилось наблюдать, как иные из жрецов проводили в таком положении по нескольку дней кряду. Потревоженная плоть еще немного поскулила, но скоро смирилась, успокоилась и затихла, неподвижно застыв в коленопреклоненном стоянии. Только сон все не шел, да и мыслей никаких не было, а была одна лишь только тьма и пустота. Вот в нее-то и уставился исхлестанный холоп неподвижным, бездумным, немигающим взглядом, а как уставился, так и впал в блаженное дремотное оцепенение. Тут же тьма заботливо накрыла его и, участливо заглянув в затухающие очи, ласково заключила в свои объятья.
Но сочетаться им так-таки и не дали. Вдруг, откуда ни возьмись, прямо из тумана, со стороны резной носовой фигуры, появился невысокий лохматый представительный старик с большой окладистою бородою. Он долго и настороженно к чему-то принюхивался, потом шумно высморкался за борт и, уставившись на страдальца круглыми навыкат глазами, властно проскрипел:
- Кто таков, откель явился, что нужно?
- Я, вроде бы как, боевой холоп некоего Ведуна, - невольно подчиняясь силе, заключенной в голосе старика, не разжимая губ, смущенно пробормотал Станислав первое, что пришло ему на ум. - А ты кто таков будешь?
- Я-то кто буду?! – гулким эхом переспросил чудной старик, словно бы в задумчивости, взъерошив свою, и без того лохматую, голову, - Я-то, мил-человек, стало быть, жилец тутошний. Исконный. Зови меня Корабельным Дедом.
- Корабельным Дедом! – все также, не раскрывая рта, рассмеялся холоп, - Ну у тебя, не в обиду будь сказано, и прозваньице! Я, когда, вместе со своим отцом, Вадимом Удатным, ходил походом в полночные страны, так у нас на ладье, корабельщики, так называли бесплотного духа, что-то навроде «корабельного домового»! Говорили, что увидать его – это, дескать, к смерти.
- Так ты - Вадимов сынок, значит! – удивленно обрадовался пришлый, - То-то, я чую дух знакомый, а по обличью признать не могу! Так это тебя, давеча, при всем честном народе, мутузил на палубе Сивый! Ай, молодца, весь в отца, – не сробел, стало быть, перед силой, порадовал старика! И Сивый тоже хорош, - славный урок тебе преподал, надолго запомнится!
- Какой еще урок, дед? – сразу поскучнел Станислав, - говорю же тебе: «Я его холоп. Отец отдал меня ему в услужение». Так что - просто пьяного холопа отхлестал твой Сивый. За дело, признаю, отхлестал, за дерзость.
- Ну, так что с того? Одно другому не помеха, - не сдавался странный дед, - они же с твоим отцом, помнится мне, намедни, как раз перед этим самым «дарением», побратались! Значит, Сивый твоему отцу приходится «названным братом», а тебе, стало быть, - дядькой! Вот отец и отдал тебя дядьке в науку, дескать: «Возьми мою плоть и слепи из нее Человека», - это, промеж людей, исконный обычай. Я еще помню те времена, когда все отцы в таком духе отдавали своих сынов в Учение. Ведь ученик для учителя все равно, что раб, во всем согласный с волей своего господина, или дитя, согласующее свое поведение с родителями и старшими, потому как ни тот, ни другой, своей воли, покамест, не имеют. Вот по всему и выходит, милок, что отдал тебя отец Сивому в науку.
Тут Станислав опять, что называется, «поплыл». Слова чудного старика как-то сразу запали ему в душу, но собрать их смысл воедино, в одно значение, он, как ни пытался, не мог, и потому снова впал в оцепенение, но уже не бездумно, как прежде, а скованный одной неотвязной мыслью: «Кто я»?
- Что, сомлел, сердечный?! - благодушно глядя на него из-под кустистых бровей, как нечто само-собой разумеющееся, изрек Корабельный Дед, - Зашел ум за разум? Ну, да оно и понятно, - без муки нет науки. Да только я тебе так скажу: «Тяжело в учении, зато легко в бою». Однако туманом дышать тебе сейчас неполезно, да и тепло своего тления сохранить, тоже будет не лишним. Так что прими-ка от меня этот мятель. Прими в дар, как мой покров и защиту. Он все одно уже давно лежит у меня без надобности, знать тебя дожидается.
С этими словами чудный старик извлек откуда-то (Станиславу показалось, что прямо из тумана), добротный суконный мятель и, широко взмахнув, с головой накрыл им страдальца. Тот хотел было закричать, остановить не в меру разошедшегося доброхота, объяснить ему, что не стоит тревожить избитое тело, что оно только-только успокоилось… но, к его удивлению, тяжелое сукно легло ровно, образовав над ним некое подобие укрытия, или шатра. Сразу же стало спокойно и уютно, и он уснул.
Проснулся он от жгучего холода и истошного крика: «А! Так вот где мой походный плащ! А я ищу его с самого начала похода! Где же ты, стервец, его взял»? – нестерпимо громко вопил кто-то прямо над самым ухом. «Да мне, давеча, подарил его Корабельный Дед», - хотел было ответить Стан, но не смог произнести ни слова. Даже губы не смог разжать. Удивленный этим странным обстоятельством, он попробовал, для начала, пошевелить рукой, затем пальцем, но этого сделать ему не удалось, - он, как бы весь окостенел, и, не владея своими удами, мог только дышать. Зато сознание было чистое и ясное. «Вот ведь как бывает, - усмехнулся про себя Станислав, - еще совсем недавно я мог двигаться, но не мог дышать, а вот теперь, с точностью до наоборот, – дышу свободно, но зато полностью обездвижен». Эта мысль показалась ему занимательной, но додумать ее ему не удалось, - чьи-то крепкие руки крепко ухватили его подмышки и, словно репку с грядки, одним рывком выдернули на палубу.
Лежа на мокрых шершавых досках, он, как бы со стороны, сверху, какое-то время с интересом наблюдал, как дюжие корабельщики безуспешно пытаются разогнуть его скрюченное тело, как они суетливо хлопочут над ним, - ну прямо как няньки над младенцем! Попервой о чем-то заспорили, потом, все разом, заохали и принялись разминать его затвердевшие члены, растирать их какой-то пахучей мазью, да вливать ему в глотку какую-то теплую, горькую и тягучую мерзопакость.
В себя его привела резкая боль, стальной иглой прошившая его насквозь, от темени до самых пяток. Тело сразу же стало грузным, теплым и мягким, а голова закружилась в дремотной истоме. Станислав завернулся с головой в дареный мятель и тут же «умер малой смертью».
Ожил он уже при свете звезд. С удивлением прислушался к себе: голова была светлая и ясная, и тело уже не болело, а только зудело и ныло, да и одежа уже не жгла и не колола, - словом, все было прекрасно, … тревожила его только одна недосказанность, не шел у него с ума неоконченный разговор со «здешним жильцом». Станислав осторожно приподнялся на локте и тихонько, шепотом, позвал в темноту:
- Деда, ты еще здесь? Я вот о чем спросить хотел ….
- Ну, чего тебе, неугомонный? – грубо оборвал его знакомый ворчливый голос, - Сам не спишь и другим покоя не даешь, а для тебя сейчас сон – самое наилучшее средство. Ладно, раз уж рот раскрыл, то давай, пытай старого. Так и быть, на один вопрос я тебе отвечу, но только на один.
В голове у Станислава сразу же завихрились сотни многоразличных и наиважнейших вопросов: кто такой Дед, да кто такой Сивый, … да и о себе, тоже неплохо бы было разузнать поподробней … Он тряхнул головой, отгоняя все лишнее, неважное, и, неожиданно для себя, выпалил:
- Скажи мне, а правду ли люди бают, что ты, дескать, живешь в резной голове, что стоит на носу ладьи?
- А ты больше слушай разных дурней, - обиженно хмыкнула звездная темень, - а особливо тех, которые все свои откровения черпают со дна пивной бочки. А как высунут оттуда свой длинный нос, так, опосля, страсть как любят порассуждать о том, чего они там уразумели. А того лучше, подумай сам: «Вот ты живешь только в своей голове, или во всем своем теле, ась»? Все. Некогда мне тут с тобой лясы точить. Нынешний кормщик, видимо, совсем из ума выжил. Взгромоздил на ладью эту конуру, а от того все судно перекосом пошло. Того и гляди корма течь даст, вот и будем тогда с мокрым задом ходить. Догляд нужен.
Ворчание перешло на корму и там затихло. Станислав еще какое-то время таращился в темноту, потом вновь завернулся в мятель и уснул сном младенца.
На этот раз он проснулся сам. Потянулся, не раскрывая глаз, и сразу же почувствовал, что он не один. Осторожно сжал-разжал кулаки, затем мыслию пробежался по всему телу и только после этого медленно размежил веки и приподнялся на локтях. Все вокруг него было затянуто непроглядным туманом и уже в двух шагах не видно ни зги, и на границе этой мглы серым тыном стояла, почитай что, вся команда «Счастливой Щуки».
- Ну, здравствуй, добрый молодец! С пробуждением тебя! Так откуда ты, говоришь, этот плащ-то взял? – как-то уж чересчур ласково вопросил его жилистый лохматый корабельщик с суровым обветренным лицом.
Станислав почему-то (может быть потому, что уж больно тот походил обличьем на его ночного знакомца) сразу признал его за главного. «Тот самый кормщик, о котором говорил Дед» - решил он про себя и, встав в полный рост, по-ученому, поясно, поклонился на все четыре стороны (старшему - наособицу), и только после этого, как можно более учтиво, ответствовал:
- Доброго вам дня, люди добрые! И тебе, - хозяин ласковый! Извини, - не знаю, как мне звать-величать тебя. А что насчет этого мятеля, так мне его, намедни, подарил Корабельный Дед. Так, значит, и сказал: «Прими в дар, как мой покров и защиту».
- Зови меня Премыслом, - досадливо поморщившись, зябко повел плечами корабельщик. – Прямо, значит, так и сказал? Ладно, путь будет так. Ну а, кроме этого, он тебе ничего более ни сказывал?
- А еще, почтенный Премысл, он сказал мне, что «нынешний кормщик совсем из ума выжил». Взгромоздил, говорит, на ладью какую-то «конуру» и оттого, дескать, «все судно пошло перекосом и корма может дать течь». Так он сказал.
Вокруг раздались сдержанные смешки. Премысл грозно повел очами, и смешки, как по команде, стихли.
- Пристаем к берегу, - нехотя молвил он, - все одно в таком тумане далеко не уйдем, - или мель, или топляк поймаем. А ты, Нифонт, приставь этого отрока к делу, нечего ему дурнем болтаться, всякую напраслину слушать, да попусту лясы точить.
День клонился к закату, а Станислав все еще драил корабельную посуду, которая, к слову сказать, была загажена так, как будто бы ее вовек не чистили, с иных котлов жирный нагар приходилось даже срезать. Но дело было ему известное, с детства привычное, - с малолетства ходил он с отцом в походы помощником кашевара, так уж что-что, а уж котлы-то чистить навострился. А посему работа кипела у него ключом, - руки соскучились по трудам праведным и делали все сами, не забивая рутиной голову; а та, в свою очередь, едва освободившись от пьяного угара, сразу же принялась размысливать создавшееся положение. И были эти мысли невеселы.
Да и с чего бы ему веселиться-то? Отец оставил на него свой Дом, а он, едва только почувствовал свободу от родительской опеки, так вместо того, чтобы блюсти его честь и достоинство, сразу же пустился в пьяные беспутства. Дела семейные совсем забросил: матери не помогал, про сестер и думать забыл, даже Избора, любимого братишку, и того не вспоминал. Все только, со слов корабельщиков, звал, в пьяном бреду, какую-то Киру. Кто она такая, эта самая Кира, Станислав, как ни силился, а вспомнить так и не смог; каждый раз его воспоминания заканчивались видением огромных черных глаз и неким волнительным томлением внизу живота. И все, - остальное как отрезало!
Теперь насчет этого Ведуна. Опять же, из собственных смутных воспоминаний, рассказов челяди и полунамеков корабельщиков, выходило так, что это был какой-то великий воин, которого отец нашел где-то в полуночных землях (что с давних пор известны своими могучими магами и чародеями). Будто бы этот Ведун не только спас отца от неминуемой погибели, но и оказал его, Станислава, семье различные немыслимые благодеяния, в числе которых было и чудесное исцеление Избора, которого он сейчас (с известной только одному ему целью) сопровождает в Белую Башню. И вот этому-то воину-чародею отец и отдал его, Станислава, то ли в холопы, то ли в ученики. Вот как-то так получалось…
К слову сказать, еще в бытность свою учеником «Школы защиты», Станислав ужасно завидовал тем своим сверстникам, кои сподобились постигать ратное искусство в домах своих «дядек». В основном это были сыновья местных владетельных правителей и князьков, встречи с которыми были неизбежны на праздничных пирах и ристаниях. Воинским искусством эти, как они сами себя называли – «оруженосцы», как правило, особо не блистали. Но зато чего стоили их небрежные замечания, брошенные по ходу поединков: «мой дядька Бравлин, когда показывал мне этот прием, так говорил, что он спас ему жизнь в «Первом Вендийском походе», или «вот этим самым ударом мой наставник Витослав и сразил в бою сотника стигийцев»! И пусть приемы эти были неуклюжи и дубоваты, но зато от самих слов веяло дымом сражений и звоном стали, веяло – Историей, а не оплеухами и подзатыльниками! Так что насчет своего ученичества у Станислава были большие сомнения…
Но вот только кошки на душе скребут невыносимо, невыносимо стыдно за себя, совестно и перед Небом, и перед Миром! А совесть – это голос Бога в человеке. Раз укоротил ей язык, другой, … а там, глядишь, - она уже и молчит, и остался ты, тогда, один на один со своими обидами, да плотскими мудрованиями. Так что надобно каяться. «Это что же, получается?! - гневно вспыхнуло в голове у Станислава, - Мне же идти просить прощения у того, кто меня же и избил? Да еще и за то, что он меня избил»? – он до хруста стиснул зубы и надолго, насколько хватило сил, погрузился с головой в холодные речные воды. Охолонился. Потом привел себя в порядок и, одевшись во все чистое, решительно зашлепал босыми ногами на борт «Счастливой Щуки», на тягучий звук дуды Ведуна. Вечерело. Попутный ветер рвал туман в клочья.
К ночи небо вызвездило, но не похолодало, как это бывает обычно. Тонкий серп молодого месяца бледно отражался на тихой речной глади. Ведун закончил свою очередную байку и, отложив дуду в сторону, с усталым равнодушием взглянул на подошедшего Станислава.
- Чего тебе? – рассеянно спросил он, - Иди, спи…
- Благодарю тебя, дядька Ведун, за науку, - не став дожидаться, покуда его прогонят прочь, твердо перебил сказителя Станислав и неспешно, с достоинством, поясно поклонился побратиму отца. И тут же, не разогнув спины, бухнулся перед ним на колени и, уже со слезами, продолжил, - смилуйся, старче, прости мне мое окаянство!
- Благодарю тебя, сынок! – сразу же сменив тон, торжественно молвил Ведун, вставая с насиженного места, и, одновременно, обеими руками, поднимая Станислава с колен, - Я и не держу на тебя. Ты сам себя, прежнего, прости, да больше не твори подобного, - не корми своего злыдня, стряхни его со своих плеч!
Тут надо сказать, что Станислав, ожидавший в ответ на свое покаяние какого-нибудь назидания, нравоучения, или еще чего-нибудь подобного, приличествующего случаю, несколько растерялся и, потеряв нить событий, совсем сбился с толку. Он, словно бы находясь в каком-то забытьи, позволил поднять себя с колен, и, поймав круглыми, как у младенца, глазами стальной прищур Ведуна, окончательно впал в ступор. А тот, меж тем, крепко обнял за плечи потерявшегося холопа, и, несколько отстранившись, как ни в чем не бывало, продолжил:
- Экий молодец! Всем хорош, да только что же это ты, словно непуть какой, распоясанным-то ходишь? Негоже это, не по-людски. Давай-ка мы тебя опояшем.
С этими словами он расстегнул на себе тот самый пояс, что еще совсем недавно принадлежал Буеславу, и, не снимая с него боевого ножа, единым махом опоясал ничего не понимающего молодца. Тут уже впали в ступор все стоящие рядом корабельщики. Настороженная тишина повисла над палубой «Счастливой Щуки». А Ведун, все так же буднично, как ни в чем не бывало, продолжил:
- Кстати, могу ли я обратиться к тебе с просьбой?
- Конечно же, можешь, старче! - только и смог выдавить из себя ошалелый холоп, - Рад буду услужить. Все, что только в моих силах.
- Вот и славно! – обрадовано заулыбался Ведун, и, подхватив Станислава под локоток, неспешно зашаркал вместе с ним по ладейной палубе, - Понимаешь ли, в чем дело: твой брат, Избор, совсем не владеет оружием, не знаком даже с начатками рукопашного боя, тогда как ты - выпускник «Школы защиты», да еще при «Храме Единого». Ученый мечник. Так что не мог бы ты преподать ему пару уроков?
Смутная тревога затеплилась в душе Станислава: «Уж ему ли, «побитой роже», учить кого-то в присутствии этого великого воина! Уж не глумится ли над ним отцов побратим»? Ведун, уловив колебания своего молодого собеседника, резко остановился, развернулся к нему лицом, и, глядя прямо глаза в глаза, веско молвил:
- Твой брат нуждается в помощи. До Туманного острова осталось совсем немного, а я так давно проходил «основы и начала», что уже успел забыть многое из того, что следует познать неофиту. Да и недосуг мне это вспоминать! Пойми меня правильно, - я не прошу тебя лепить из него бойца, тебе нужно всего лишь положить зачатки будущим навыкам. Скажи мне, ведь ты же в состоянии помочь в этом деле своему брату?
Станислав согласно закивал головой, - это дело было ему очень даже хорошо знакомо, ведь в «Школе защиты» наставление новичков «основам рукопашного боя» вменялось в прямую обязанность всех «старших учеников», … но учить самому, да еще в присутствии самого… мысли юного мечника смешались. А тут еще и Ведун стоит над душой … ведь, вроде бы, как бы и не давит, но так ставит вопросы, что, поди, откажись… и новоиспеченный наставник, еще не до конца осознав того, что внутри себя он уже согласился, вслух смущенно промямлил:
- Я днем занят. Освобожусь только после вечери.
- Вот и ладушки! – сразу же обрадовано подхватил Ведун, - Значит, так и договорились, - вечернее время твое. С завтрашнего дня и приступим.
Он панибратски похлопал по плечу Станислава и бодрым шагом направился на корму, прямиком к Премыслу, оставив своего «боевого холопа» в полной прострации. (Впрочем, уже не совсем и холопа, а только что опоясанного ножом отрока, … который уже к тому же даже и не отрок, а «наставник меча» …. Только как же, интересно, может «словесно поучать» «неговорящий»?)
- А скажи-ка мне, почтенный кормщик, не найдется ли на твоем судне какого-нибудь завалящего меча?
- Все шуткуешь, - раздраженно отмахнулся Премысл, - ты уж лучше скажи, - зачем тебе все это нужно? чего ты парня мурыжишь? Вон у него уже ум за разум зашел, того и гляди опять с Корабельным Дедом беседовать начнет.
- Да это не мне, - это им нужно. Им обоим, - и Избору, и Станиславу. Они ведь скоро расстанутся. Надолго расстанутся, - лет, эдак, на десять, если не больше, вот пусть и пообщаются напоследок, запомнятся друг другу по общим трудам. Да, и самому ему будет полезно, - займется привычным делом, а там, глядишь, и вытянет себя из той дыры, в которую сам же себя и загнал.
Мечи Премысл дал неплохие, не харалужные, конечно, и не голубой стали, но и не простые заточенные железки, что нуждаются в правке после каждого доброго удара. И с той поры, что ни вечер, то пела-звенела на «Счастливой Щуке» веселая сталь, а все свободные корабельщики собирались поглазеть на «науку нападения и защиты», да подивиться на чудные наставления новоиспеченного наставника. «Ручной бой, он же рукопашный, - менторским тоном вещал Станислав притихшему Избору, - это драка, схватка, холодным оружием, или дубинами, а когда оных не окажется под руками, то и кулаками …», «ты рукоять в ладони не тискай, пусть лежит свободно…» и т.д. и т.п. Избор смотрел на брата влюбленными глазами, и, видно было, что он буквально впитывал каждое его слово. А вот бывалые рубаки, слушая эти наставления, только пожимали могутными плечами, да ухмылялись в усы, им, прошедшим «уличную» школу боя, все эти рассуждения казались досужей заумью богатых бездельников, не ведающих ухваток настоящего смертоубийства. Но вот что было любопытно, - ведь ни у кого из них, доселе, не вызывали неудовольствия поучения Ведуна Избору, наоборот, их уроки всегда проходили в почтительном молчании, а вот занятия братьев Вадимовичей неизменно вызывали поток язвительных замечаний и глумливых насмешек. Вполне возможно, что виною тому служили возраст и неясный статус Станислава, но Ведун видел в этом происки Буеслава; «двоедушник» отлеживался где-то после своего позорного поражения, затаился, и встреч избегал, не рисковал понапрасну, но народ баламутил.
Особенно усердствовал в поношении братьев один злопыхатель, как раз из числа ближников побитого «двоедушника», - молодой, нахальный ухорез по прозвищу Хват. Обычно он ограничивался лишь ехидными фразами, да непристойными жестами, но, постепенно, не получая отпора, обнаглел уже настолько, что совсем «попутал берега» и от подначек и насмешек перешел к прямым оскорблениям.
В тот день он, еще даже не успев, по своему обыкновению, приткнуться возле борта, как уже сразу подал свой брехливый голос: «Да хватит тебе уже, Побитая Рожа, засирать голову несмышленому мальчишке! – глумливо крикнул он, стоя у борта ладьи, - Кого и чему может научить тот, кто не в силах даже постоять сам за себя? Вон, у самого-то, живого места нет! Вся рожа пятнами расцвечена, аки морда у зверя пардуса!» Избор аж задохнулся от обиды и возмущения и, в ожидании грозной отповеди, с тревогой и надеждой посмотрел на брата, но тот даже не изменился в лице. Он неспешно повел вокруг себя клинком меча и спокойно предложил: «Может быть, ты выйдешь и преподашь мне свой урок»? Премысл открыл, уже было, рот, чтобы дать укорот зарвавшемуся негодяю, но Ведун остановил его: «Не встревай. Пусть их. Сами разберутся».
Похоже, было, на то, что Хват только этого и ждал. Он быстро, «покамест этот храбрый дурак не передумал», выпрыгнул вплотную к Станиславу, на ходу обнажая свой длинный палаш. Глумливо ухмыльнулся, давя противника злобным взглядом: «Как скажешь, сам нарвался! Только мои уроки тебе, купеческий сынок, дорого обойдутся, - с этими словами опытный ухорез, резко, без всякого предупреждения, боднул его головой в лицо, - Что, купчик, тебя такому в академиях не учили? Добро пожаловать в реальный мир»! Станислав и правда не ожидал такого начала схватки, но многолетняя выучка не подвела, - его тело, даже не осознав еще, толком, атаку, само отреагировало на встречное движение и бросилось вперед, и потому коварный удар пришелся выпускнику «Школы защиты» не в лицо, как было задумано, а в лоб. Но пропущенный удар все равно дал о себе знать, - в глазах у Станислава на миг потемнело, он резко отпрянул, и, потеряв противника из виду, отступил на полный шаг. А тот, не теряя времени даром, уже тянулся к нему своим клинком, желая пощекотать «пардусу» незащищенное подбрюшье. Клинки сшиблись на полдороге и, заискрив, оставили в воздухе свежий запах грозы. Станислав тут же отметил, что рука его противника откинулась вместе с отраженным клинком, судя по всему, Хват, и правда, «никаких академий не кончал» и «правильному бою» не обучался. Молодой мечник решил воспользоваться этим и, не мудрствуя лукаво, пошел «класть косым крестом», стараясь не поразить противника, а просто «отсушить» ему напряженную вооруженную руку. Хват был к этому готов. Он тотчас же перекинул палаш в левую руку, а правую сжал в кулак и с разворота заехал им прямиком в «пятнистую рожу пардуса». «Ты же сам учил, что «рукопашный бой - это драка холодным оружием и кулаками»! - издевательски бросил он на ходу, стараясь отвлечь, «заболтать» противника, - Вот и получай! Все, как ты учил, все, как по писаному»! Меж тем, меч Станислава, не получив ожидаемого контакта с клинком противника, не закончил своего движения и несколько завис. Опытный поединщик тут же воспользовался этой заминкой и, продолжая срамословить, резко рубанул палашом наотмашь слева. Правда, «заболтать» противника ему не удалось, - Станислав уже оправился от подвохов «неправильного» уличного боя и, включившись в бой, легко уклонился от длинного размашистого удара. Клинок палаша прошуршал прямо перед его носом и опять вернулся в правую ладонь Хвата. Видимо, перекидывание оружия из руки в руку и было его «хитрой наукой», его неотразимой, доселе, «похваткой». «Какого лешего я творю! – вдруг задорной, веселой злостью плеснуло в голову молодому бойцу, - Это же ведь, и впрямь, не учебный поединок! Ну, что ж, давай, поиграем»! Меж тем, клинок врага прошелестел мимо и, уйдя на правую сторону, в нарушение всяческих канонов, оставил без защиты его атакующую ногу. Станислав мягко, по-кошачьи, потянулся, резко выдохнул, и, плавно перетекая из «правильной» учебной стойки в более свободную - «безопорную», тут же, без замаха, ударил «с носка» в открытую голень. Кажется, на «языке улиц», это называлось – «пинок в тещину калитку». Хват непроизвольно охнул от внезапной резкой боли, и, потеряв опору, начал осаживаться на больную ногу, а разыгравшийся «пардус», не мудрствуя лукаво, со всего размаха треснул его мечом по лбу. Око за око, а лоб за лоб. По-простому треснул, безыскусно, плашмя, как простой дубиной, и «уличный боец» тут же послушно завалился набок и затих. Словно бычок на бойне. В настороженной тишине пронесся восхищенный вздох Избора. Стан развернулся к брату и, воздев палец к небу, наставительно изрек: «Вот видишь, что случается, когда забываешь про «линию атаки»! Смотри и учись»! Глаза Избора горели огнем бесконечной любви.
Премысл выругался и, сплюнув за борт, любовно погладил отполированную до блеска рукоять кормила.
- Да, - задумчиво протянул он, - вот я и говорю, что всяческие там «ухватки, похватки, да увертки», как и прочие «обманки, ужимки и прыжки», хороши лишь только против таких же увальней – самоучек, даже отдаленно не знакомых с настоящей школой «правильного боя». И ежели нет у тебя в душе, какой-никакой, хотя бы самой маломальской основы, то, как ни хитри, как ни изворачивайся, а только грош цена всем этим твоим «домашним заготовкам». В базарный день. Да и нет в таком бою чести, нет той искры, что дает «упоение в бою – стоять у бездны на краю»! Один обман, – удел женщин, слабаков и трусов. Воин бьется глаза в глаза, - ведь тогда, и только тогда, он воочию видит Смерть. А без этого все это, так называемое, «искусство» - есть не более чем паскудное ремесло. Ремесло простого убийцы – душегуба. Без достоинства, славы и чести. Да они, ведь, и сами об этом знают! Слышал, поди, их вирши:
Считайте меня подлым!
Да! Я готов на подлости!
Но лишь бы в потасовке
Хватило бы мне бодрости!
- И не говори, почтенный кормщик, и не говори! – сразу же включился в разговор стоящий рядом Ведун, как-то, вдруг, по-особому пристально, взглянув на не в меру разошедшегося «рыбаря», - Я так мыслю, что поединок – это та же беседа. Вот, к примеру, крутишь ты мысль в голове, вертишь, а до собеседника донести ее никак не можешь. И если ты языком не владеешь, то никакие тебе гримасы и ужимки не помогут, - так она невысказанной и останется. Ну, а уж если ты и записать ее надумаешь, то уж тут тебе точно без ученой грамоты не обойтись!
- Истинно глаголешь! – с неожиданной для него патетикой воскликнул Премысл, видно было, что слова Ведуна задели его за живое, - Воистину, что ни слово, то пословица! Тогда, по словам твоим, выходит, что стило, оно навроде меча будет! А, посему, и стилом владеть, и клинком, всему учиться надобно, ежели, конечно, преуспеть в этом навыке хочешь. А знаешь что, … хм …
- Зови меня – Сивый.
- А знаешь что, Сивый, дело-то уже идет к ночи, давай-ка, мы с тобою, пристанем к берегу, да разожжем веселый огонь, да насладимся доброй беседой? Давно я уже разговором-то душу не тешил. Ну, так как? У меня, как раз, еще с самого Растова, скучает кувшинчик доброго винца, а у твоей дуды такой славный голос….
- Только дурак отказывается, когда умный предлагает! Какие напевы, друг мой Премысл, ты предпочитаешь в это время…
Надо сказать, что с той самой поры, отношение корабельщиков к Станиславу изменилось. Оно не стало ни лучше, ни хуже, оно стало иным. Он как бы потерял в их глазах свой прежний, привычный статус, а нового не приобрел и потому выпал из их мира, так как они просто не знали, как им теперь с ним общаться.
Вот взять, хотя бы, к примеру, имя. Раньше, когда он был холопского звания, то они обращались к нему просто, без затей: «эй, ты», или «эй, малец», но после всего случившегося такое обращение стало для них уже неприемлемо, - не подобает так обращаться к наставнику, пусть даже и совсем еще молодому. А, с другой стороны, не называть же его, в самом деле, – «Станислав»? Длинно это, неудобно… да и потом, имя это статусное, его попусту трепать недолжно. Ведь не скажешь же: «Эй, Станислав, поди-ка, почисти отхожее место»! Нелепо се звучит, неправильно, так и режет ухо. А по-простому, по-дружески, ну, там… Стан, или, к примеру, Стас… тоже, как бы невмочно, - ведь не равняться же, в самом деле, вольному человеку с холопом.… Так что, покамест, за глаза, вроде бы как шутейно, корабельщики, промежду собою стали называть его - «Пардус».
К тому же Хват на корабле имел славу хорошего товарища и неплохого бойца – «мастера своего дела», не раз подтвердившего свое умение в многочисленных портовых баталиях, так что его бесславное поражение вызвало многочисленные толки и пересуды, которые, впрочем, сводились к тому, что «мальчишке просто повезло». И, тем не менее, теперь уже каждый ватажник «Счастливой Щуки», считал своим долгом осадить молодого выскочку и на деле показать ему, что и «уличные» бойцы тоже «не лыком шиты, и не лаптем щи хлебают». Вызовы на поединок сыпались один за другим, каждый желал опробовать на новоиспеченном наставнике свою «давнюю думку». Все это вылилось в какое-то нездоровое состязание: корабельщики до хрипоты спорили о том, «чья возьмет», гадали «на победу», бились об заклад.... Избегли этого поветрия, разве что только Ведун и Премысл. Молча, с легкими, добродушными улыбками, они, словно мудрые отцы, взирали на это безумие.
Так что дальнейший путь до Туманного острова превратился для Станислава в крайне напряженное и многотрудное испытание. К слову сказать, что, как это ни прискорбно, но достойно выдержать сей тяжелый искус, у него получалось далеко не всегда.
Вот, например, принял он как-то вызов от одного корабельного шустрилы. Тот, вроде бы, попервоначалу, повел себя как человек достойный, да и выглядел солидно, - не оборванец какой, при бороде. Уговорились биться «до первой крови». Встали в стойки, обнажили оружие, все честь по чести. Но, как только сделал Станислав свой первый выпад, так его противник тут же грохнулся на колени, и, закрыв ладонями лицо, разрыдался не хуже плакальщицы на похоронах: «Ой, не надо, не надо! Ой, не трогай меня, сынок, не трогай»! Тесак он выпустил из ладони, и тот повис у него на локте, безвольно болтаясь в ременной петле. Подивился, Станислав, испугался. Спрятал свой клинок в ножны, бросился к заполошному, начал его успокаивать, а тот, не будь дурнем, вдруг резко разогнулся, вскочил с колен, да как засадит ему всеми своими растопыренными пальцами в лицо! Прямо в глаза. У Станислава сопли, слезы, искры из глаз, нос закровянился… а как только проморгался, так глядь, а его недавний супротивник уже свой выигрыш считает! Все - кровь пролилась! А бородач заметил, что его противник уже пришел в себя и, нарочито воздев палец к небу, громко передразнил Станислава: «Вот видишь, что случается, когда забываешь про «линию атаки»! Это, крепко вбей себе в мозг, называется «растопырка». Учись, пока я жив, да благодари за науку»! А сам из себя весь такой довольный, сияет, будто новенький империал.
Вот так вот и тешились они, забавлялись, делясь, промеж собою, наукой ратною; покуда вдали, наконец-то, не замаячила неугасимая свеча «Белой башни».
Глава 5
Туманный остров – это огромная меловая скала с неприступными отвесными склонами, лежащая посередь Ра, на самом стрежне, в трех дневных переходах от впадения ее вод в Черное море. Вобрав на своем пути все многочисленные ручьи и притоки, эта великая река разлилась в тех краях столь широко и привольно, что не всякая ладья смогла бы перейти ее здесь, от берега до берега, засветло.
На правом, пологом берегу Ра, прямо напротив острова, высятся каменные стены и башни древнего имперского города Тавра, левый же ее берег обрывается крутыми склонами Таврических гор, столь же неприступных, как и сам Туманный остров. Судя по всему, когда-то они были единым целым, но могучая река, пробивая себе путь к Черному морю, разорвала – размыла древние горы, забив образовавшимися обломками всю левую сторону своего русла. Старые люди бают, что в стародавние времена, все русло реки Ра в этом течении представляло собой одни сплошные скалы, непроходимые пороги, да бурливые перекаты, унесшие немало жизней отважных корабельщиков; да и сам Туманный остров в те далекие времена, в среде «людей весла и паруса», прозывался не иначе, как «Белый Бык».
Народное предание гласит, что прапрадед нынешнего Императора (да правит он вечно!) не захотел мириться с таким положением дел и, милостиво снизойдя к мольбам своих подданных, решил сотворить для Ра новое, судоходное русло. (Ну, или, хотя бы, выкопать обводной канал). У Императора мысль не расходится со словом, а слово с делом, и вот как-то, по весне, явился он со своими розмыслами под могучие стены древнего Тавра. В самом граде остановиться не пожелал, - сразу прошествовал на берег, а уж там ему, как водится, разбили стан, раскинули бел шатер, да выставили вокруг три кольца охранения (места эти, в ту пору, были беспокойные, все сплошь разбойные).
Стоят, значит, имперцы на бережку, да мерекают промеж себя, как бы им дело половчее справить. Вдруг глядь, откуда ни возьмись, проявился промеж ними высокий жилистый старик в черном грубом балахоне, одетом, поверх богато расшитой цветной шелковой рубахи, препоясанной длиннющей серебряной цепью. Стража опомнилась, взбрыкнула, и, зазвенев оружием, кинулась, было, на незваного гостя, но Император слабым манием руки успокоил своих опростоволосившихся телохранителей и, обратив свой милостивый взор на пришельца, ласково обратился к нему с вопросом:
- Ты, как я вижу, почтенный, из гильдии странствующих лекарей, - утвердительно молвил «царь царей», - но среди нас нет недужных. Так что же привело тебя к нашему шатру?
- Здрав будь, Великий князь! – торжественно пророкотал старик, откинул с головы капюшон, и с достоинством, поясно, поклонился правителю, - Я - Аз, целитель «Белого Братства». Не вели казнить, вели слово молвить.
Император жестом унял возмущенный ропот своей свиты (этот дерзкий невежа принизил его титул до какого-то простого варварского князька!) и с легкой усмешкой посмотрел на старика, - разговор начинал его забавлять.
- Ну, давай, старой, сказывай, что ты там такого натворил, что ждешь от меня казни?
- Нигде не жалуют вестников несчастья, - спокойно молвил пришелец, - к тому же люди сказывают, что в ваших краях за плохие вести, бывает, что и головы рубят.
- Не бойся, старче, говори смело, - уже откровенно заулыбался Император, видно было, что чудной старик привлек его внимание, - я не из тех, кто затыкает уши, лишь бы только не слышать дурные вести, да и не верю я, что смерть вестника избавит меня от несчастья.
- Ну, и, слава Богу! – Аз облегченно вздохнул и решительно шагнул к походному столу, сплошь застеленному пергаментами с чертежами и мудреными картами, - Видишь ли, князь, - понизил он Императора еще на одну ступень в «Скрижалях Священной Власти», - сей древний город стоит на большой матерой каменной плите, лежащей здесь от самого Основания Мира. Она столь тверда, что вам ее и вовек не продолбить. Стало быть, и берег вам не выправить, а в обход канал копать слишком хлопотно и затратно получится, - уж больно большой гак выходит.
Последние слова наглого пришельца потонули в возмущенном гуле свиты. Уязвленные и оскорбленные до глубины души, розмыслы, не стесняясь в словах и выражениях, принялись дружно поносить дерзкого неуча, посмевшего усомниться в их промерах и расчетах. Гул нарастал, все старались наперебой, и только Император никак не выказал своего недовольства. Он махнул рукой, и гневливый хор сразу же затих и напряженно замер в ожидании грядущей расправы над пришлым наглецом.
- А знаешь что, старче, ведь за такие слова, и впрямь, можно головы лишиться, - грозно нахмурился «царь царей», - чем поручишься за свое слово?
- А ставлю в заклад свою голову! – озорно блеснув молодыми глазами, тряхнул седыми космами бродячий лекарь, - Давай так, князь, - если выйдет по слову твоих розмыслов, - то руби мне голову, ну, а ежели я окажусь прав, - то уж тогда их головам глядеть на меня со спицы! Ну, так как, - по рукам?!
- Ну, что скажите, «мужи наученные, от премудрых избранные»? – вновь развеселился Император, - Принимаете «велик заклад» от бродячего лекаря?
Те стоят – молчат, как в рот воды набрали. Ведь, ежели по разумению, то так-то оно, конечно, так … да только всякий, хоть раз в жизни, да ошибается, а голова – она одна …. В общем - больший за среднего хоронится, средний за меньшего, а с меньшего и ответа нет. Усмехнулся Император, уже недобро, очами грозно повел – ответчика ищет, а старик ему и говорит:
- А давай я тебе, князь, вместо этого канала, все русло Ра, что промеж Белого быка и Тавра лежит, от каменьев очищу. Вот прямо отсюда и до самого Черного моря! Ежели не очищу, то твой меч – моя голова с плеч! А, вот ежели очищу, то тогда отдашь ты моему Братству остров «Белого быка» в безраздельное, безданно-беспошлинное пользование, на веки вечные!
Тут уж свита не стерпела – взорвалась от гнева, аки гора огненная. Мыслимое ли дело - этот невежественный невежда вздумал торговаться с самим Императором! Ставить ему условия! Казнить наглеца немедля! Прибить, как назойливую муху! Зазвенела, засверкала сталь, заскрипели стиснутые кулаки и зубы – это императорское окружение собралось в кулак. Пусть только повелитель даст знак, и оно тут же размажет дерзкого пришельца по, этой самой, «большой матерой каменной плите». Но Император застыл в молчаливом раздумье, не замечая их верноподданнического порыва. «Что мне в смерти этого чудного старика, - думал он, почему-то ни на йоту, не усомнившись в словах странного лекаря, - а вот судоходная река до самого Черного моря, … да и что проку от этого пустынного острова, … вот если бы на нем был маяк, то тогда…».
- А что, давай… как там, бишь, тебя… Аз! По рукам! – обратился он лекарю, как равному, - Только и у меня будет одно условие. Ты ведь говоришь со мною от имени своего Братства? А я говорю с тобою от имени Империи, а по ее законам, каждый ее житель должен приносить ей пользу! Даже ни на что не годные пролетарии, убогие «производители потомства на свет», и те, пусть хотя бы этим, но радеют на общее благо! Так что, вот тебе мое слово: «Остров отойдет, на твоих условиях, твоему Братству, если оно выстроит на нем маяк, свет которого будет виден не менее чем за день водного пути. И пока стоит, и светит этот маяк – остров ваш»! Если ты согласен на это условие, то давай заключим соглашение. Эй, живо подайте нам пергамент, перо и чернила!
- Твоего слова, пресветлый князь, будет вполне достаточно, - степенно промолвил сразу приосанившийся старик и, в нарушение всех и всяческих законов, протянул Императору руку, - скрепим наш договор рукопожатием.
- Скрепим! – также торжественно ответствовал ему Император и крепко стиснул сухую, горячую ладонь.
И когда их руки соединились в крепком мужском пожатии, то глянул «царь царей» в глаза чудному старцу, и в это самое мгновенье почудилось ему, что это не седой бродячий лекарь стоит перед ним, а что это он сам смотрит себе в глаза. Только не в эти – усталые, опухшие от долгих бессонных ночей, выцветшие зенки, а в те - молодые, задорные очи только что вставшего на крыло выпускника «Орлиного Гнезда». И это была не волшба, и не морок, - такие вещи Император уже давно навык различать, да и придворный жрец стоял рядом, всего-то в паре шагов, а уж он бы волшбу точно почуял, … нет, Император явственно чувствовал, что он пожимает руку самому себе, а самого себя не обманешь…
- Так, когда же я смогу увидеть свет маяка? – не без сожаления разорвав цепь рукопожатия, вынырнул он в настоящее.
- Сейчас время сева, - задумчиво, как бы размышляя вслух, отвечал Аз, - так что ты, пресветлый князь, приходи-ка сюда, на это самое место, после жатвы, на «осеннее равноденствие». Вот тогда и узришь «тварный свет». Только ты один приходи, всех я укрыть не смогу.
Как ни старался, Император, хотя бы внешне, сохранять приличествующую невозмутимость, но, услышав подобный ответ, его брови удивленно поползли на лоб, сразу же придав лицу недоуменно-недоверчивое выражение. Еще бы, ведь он ожидал услышать что-то навроде: «Встретимся лет, эдак, через десять, двадцать…», но уж никак не: «Приходи через полгода»! За спиной его, то ли удивленно, то ли восхищенно, вновь загудела и зашевелилась свита, а бродячий лекарь без суеты, неторопливо, повернулся к ним спиной и, никем не удерживаемый, неторопливо шагнул в туманную сырость, да и растворился в ней без следа.
Все лето, за спиной Императора, по всем углам и теням, шептались и судачили об этой истории досужие царедворцы. Пусть их, у автократора и без того хватало забот! На северных границах, подстрекаемая «Орденом Змея», опять поднимала голову баронская вольница, Срединное море перекрыли стигийские пираты, а на западные берега безудержными валами накатывали «Народы Моря». Да и в самой Империи было неспокойно, - закряхтела, зашевелилась, вдруг, старая родовая военная аристократия, уставшая от мирной жизни, с ее мелкими пограничными стычками, и желавшая «большой войны». «Большая война – большая слава»! Ходили слухи о готовящемся заговоре. «Так что пусть себе шепчутся, - думал про себя Император, - бойся не того, кто, не подумавши, скажет, а того, кто, подумавши, промолчит».
И все же он не был бы Императором, если бы, хоть кому бы то ни было, поверил бы на слово, и уж сугубо и трегубо первому встречному из чуждого воинского Братства. Так что в скором времени, недалече, на соседнем с Белым Быком, безымянном островке, плотно обосновалась небольшая рыбачья артель. Дела у нее сразу же пошли бойко, - раз в седмицу приходила к островку ладья с Тавра, - привозила артельщикам соль и припасы, а взамен забирала у них улов, так что обо всем происходящем на реке Император знал досконально. Правда, пока что, и знать-то особо было нечего. Все сведения соглядатаев сводились к тому, что, «вдруг, откуда ни возьмись», стали съезжаться на остров адепты «Белого Братства», - это как они сами себя называли, а, говоря по-простому, – «бродячие лекари». Много их съехалось: человек тридцать в черных плащах, да столько же в белых, да еще, с десяток, «одетых как попало, но зато по самую макушку затянутых в цепи». Делать, они, ничего, особо, не делали, разве что разровняли большую галечную отмель, лежавшую в верхнем окончании острова, да вымостили ее, непонятно откуда взявшимися, плитами известняка. Артельщики с безымянного острова как раз подрядились поставлять им рыбу, так что все это видели своими глазами.
Так продолжалось все лето, вплоть до, того самого, приснопамятного, дня «осеннего равноденствия».
В тот день Император стоял на том же месте, что и весной, обозревая те же самые, что и тогда, окрестности, а за его спиной зябко куталась в плащи все та же свита. Из донесений соглядатаев он знал, что ничего с тех пор не изменилось, и это отсутствие видимых перемен несколько угнетало автократора. «Я веду себя, словно мальчишка, которого поманили медовым пряником, да обманули, а потом еще и посмеялись над доверчивым простаком! – с раздражением думал он, - А ведь смеяться-то будут! Непременно будут! Так что этого чудного лекаря придется казнить. Да и всю его бродячую шатию-братию тоже. Чтобы другим неповадно было. Не хочется, - а надо. Он уже давно не тот восторженный выпускник «Орлиного Гнезда», что живет по законам «Долга и Чести». Тот бы такого, конечно же, делать не стал. Но он – Император, и, стало быть, живет по законам Империи, а по этим законам не сносить старику головы! Закон суров, но это закон»!
Лекарь снова возник из ниоткуда, и снова Император, поймав его лучистый взгляд, почувствовал некое непонятное единение; такое, что словно бы перед ним стоял не старый бродяга, а он сам, только другой «он сам». «Как же ты сам себя лишишь жизни»? – мелькнула, было, ехидная мыслишка, но тут же стыдливо развеялась под внимательным взглядом старца. «Говорил же тебе, чтобы приходил один, - по-стариковски ворчливо, словно старому знакомцу, выговорил он, подойдя к Императору, - намокнут ведь, озябнут на осеннем ветру, да, не дай Бог, простынут еще, занедужат. Ну, да теперь уже поздно, время пришло». И, не тратя слов на приветствие, а как будто бы в продолжение старого разговора, сразу же повел речь о деле: «Значит так: местных мы уже всех оповестили, так что ты, князь, за них не волнуйся. Отринь все мысли из головы и просто смотри на мир моими глазами». И прежде, чем хоть кто-то успел его остановить, взял Императора за плечи и заглянул ему через глаза в душу. Повелитель, скорее, по наитию, нежели сознательно, также схватил целителя за плечи и, соединившись с ним взглядом, очутился в кругу таких же, как и Аз, «целителей». Они стояли плотным широким кругом посередь просторной мощеной площади, положив друг другу на плечи тяжелые мускулистые руки. В самой сердцевине этой живой ограды, застыли какие-то, свитые, казалось, что из одних лишь жил и цепей, косматые седобородые аскеты, слитые воедино в тесном «братании». Вокруг стоял тихий гул - все пели, не открывая рта. Император не различал отдельные слова, но сам мотив показался ему донельзя знакомым, и он, поддавшись общему настрою, неосознанно подхватил его, вплел свой голос в могучий хор, начав вторить уловленные обрывки, и тут же узнал славословие, - это был гимн «О сотворении Мира»:
Не было тогда не-сущего, и не было сущего.
Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним.
Что двигалось чередой своей? Где? Под чьей защитой?
Что за вода тогда была - глубокая бездна?
Это был тот самый древний гимн, с которого начинали обучение все учителя Империи. Да и не только в Империи, а и во всем, известном ему, Мире Людей….
Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.
Не было признака дня или ночи.
Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону,
И не было ничего другого, кроме него….
Песнопению было тесно в людском кругу, оно пыталось расширить, раздвинуть пространство, разорвать живую цепь и вырваться на простор. Император остро чувствовал ее напор, и, стыдно сказать, но если бы не «чувство плеча», то, он непременно бы поддался этой могучей силе. Силе Слова. Все вокруг: и воздух, и вода, и скалы, и плиты под ногами, … все вибрировало в такт звучания Слова, подобно тому, как тело пульсирует в такт биению сердца. За пределами живого круга, серой непроницаемой стеной, стоял холодный мокрый туман. Мертвенный и недвижимый. Но Императору казалось, что и тот тоже пульсирует союзно с древним песнопением.
Поначалу «целители» просто стояли и пели, потом начали раскачиваться вправо и влево, притоптывая босыми ногами по древним плитам в такт гимну, пока, наконец, ни зашагали, не разрывая цепи объятий, посолонь. И тут же, вслед за ними, все вокруг так же пришло в движение: стена тумана тоже потекла - закружилась вверх - вправо, а небо, наоборот, опустилось ниже, потемнело и набухло. Все вокруг накрыла тьма….
Мрак был вначале сокрыт мраком.
Все это было неразличимой пучиною:
Возникающее, прикровенное пустотой….
Император стоял, как будто бы, на дне глубокого колодца и с восторгом взирал на звезды. На яркие незнакомые звезды. Стены колодца вращались вправо. Все быстрее и быстрее. Сердце билось в унисон со Словом и казалось, что вот-вот разорвет грудную клетку и заполнит собою весь звездный мир.… Вдруг тьма с треском лопнула и в самый центр колодца, прямо в живую вервь, свитую из цепей и плоти, ударила ветвистая белая молния….
Свита с изумлением наблюдала, как Белый Бык весь, без остатка, растворился в белом облаке тумана. Да и не только остров, но и все вокруг пропиталось, набухло промозглой влагой, укрывшей и донельзя исказившей и реку, и город со всеми его окрестностями. Стало темно, холодно и сыро. Потом все вокруг задрожало, закружилось, и на месте острова возник огромный, до самого неба, тугой крутень, связанный из земли, воды и воздуха. Грянул гром. Струя чистого белого пламени пробила сырую холодную мглу и ударила прямо в середину гигантского вихря, изнутри наполнив его, нестерпимо ярким светом. Воды Ра вдруг вскипели белой пеной, из которой, вопреки всем известным законам, начали медленно подниматься огромные каменные плиты. Они всплыли на поверхность, подобно огромным льдинам, потом, на какое-то время, зависли над водою, и, поднявшись в воздух, плавно, словно облака по небу, поплыли в сторону туманного облака, целиком поглотившего остров. Тесаные камни тянулись к крутню, слетаясь к нему, словно ночные бабочки на светоч, и исчезали во вспышках непрерывно бьющих молний, - сгорали, наверное, в их нестерпимо ярком белом пламени…. А потом на землю пал дождь. Да такой, что смыл, почитай, что, все мелкие островки, мели и утесы. Хляби земные соединились с хлябями небесными; вода с жадностью набросилась на землю, и, поднявшись к самым стенам древнего Тавра, начисто облизала правый берег Ра до самого его основания, до самого матерого камня….
Император пришел в себя и с удивлением посмотрел на свою, насквозь промокшую и вбитую, по самые уши, в жидкую грязь, свиту. Сам он был абсолютно сухой и чистый; даже, можно сказать, посвежевший. Он прищурился на огонь, что подмигивал ему с верхней площадки огромной башни, толстой белой свечой торчащей из тумана прямо посреди реки, и жестом подозвал к себе писаря.
- Оформляй «жалованную грамоту» на остров, - молвил он, не отрывая глаз от яркой белой искры, пляшущей на вершине башни.
- На какой остров, повелитель? – робко вопросил, промокший и продрогший до костей, чиновник.
- Да вон на тот туманный остров…. На «Туманный остров», - непонятно чему улыбнулся Император.
Так, согласно легенде, началась история Туманного острова. История, надобно сказать, довольно-таки чудная и странная, и недаром многие ученые мужи в открытую потешались над этой «сказкой для простаков», терпеливо и очень разумно разъясняя этим невеждам азы «экономических интересов «эпохи первых императоров»».
С той поры прошло совсем немного лет, а Тавр было уже не узнать. Теперь, когда через него проходили торговые пути, связующие «полуночные страны» Белого моря со «странами полуденными», лежащими на море Черном, древний город словно бы пережил свое второе рождение, став самым большим и значимым городом всей восточной границы Империи. В его огромном, заново отстроенном, порту теснились корабли из Вендии, Турана и даже из далекого и загадочного Синая! Посад разросся и стал поболее кремля, а торжище выплеснулось за посад и покрывало собою почти весь берег! Золото лилось рекой. Ну а там, где золото, там, завсегда, толкутся разного рода «гулящие» людишки, сбитые во всяческие «вольные союзы», да «береговые братства». Расплодилось этих беззаконных ватаг, словно блох на помойном коте, и по всей дельте Ра не стало от них житья честному торговому люду. Нет, конечно же, речная стража честно ела свой нелегкий хлеб, но пойди ж ты, найди в безумном хитросплетении левобережных островков, отмелей и плавней небольшие, быстрые и юркие суденышки этих разбойников! Ну, а ежели ты, к примеру, загонишь, и даже выведешь татей на чистую воду, так они сразу же - шасть, и к Туманному острову! А на тот остров, согласно императорской «жалованной грамоте», страже хода нет – вольная земля! Вот и стал кучковаться возле этой самой «Белой Башни» различный непотребный сброд. В саму Башню ему, ясное дело, хода не было, но зато вся площадь перед ней была до краев заполнена разного рода наймитами, разбойниками, скупщиками краденого… и прочими «противниками правительственных указов» всех мастей, признающими для себя лишь одно только право - «право сильного».
И была средь них некая ватаманша по прозванию «Баба Шкуродерка». Баяли, что, дескать, была она из именитых; что, будто бы, отдали ее замуж за купца богатого, да уж больно старого. Что там промеж ними произошло, про то история умалчивает, а только как оставили «молодых» одних в опочивальне, так она связала немилого, да нарезала у него со спины ремней, а потом сбежала с какими-то бродягами и пустилась во все тяжкие! И так уж, видно, понравилось ей пластать людишек, а особенно жирных купчиков, что с той поры эта греховодница ни одного из них не пропускала! Ходили слухи, что будто бы она, из тех напластанных ремней, сшила себе плащ и на разбой выходила только в нем.
Обычно Шкуродерка промышляла возле самого устья Ра, где ей не было равных в уме, хитрости и знании тамошних плавней и мелей. Но в тот раз стражники ее переиграли и, крепко обложив, выдавили из плавней на чистую воду, а там погнали, как гончаки лису, по правой стороне, во внутреннюю дельту. Так что, можно сказать, что на Туманный остров она попала не по своей воле.
Пристала эта ватаманша к острову, и, вместе со своей ватагой, вышла на площадь возле башни. Идет, посвистывает, острой сабелькой поигрывает. А народ перед ней расступается, да все кланяется, в глаза ей не смотрит, - знает, что не любит она этого. Вдруг глядь, а на дороге у нее стоит старенький старичок, сухонький такой, махонький, сам с ноготок, борода с локоток, а нож на поясе и того длиннее будет. Стоит, глаз не прячет, смотрит ласково, и говорит ей таковы слова: «Шла бы отсель, молодица! По уставу нашего Братства неможно вашему полу на нашей земле обретаться. У нас за это смерть положена». Усмехнулась ватаманша, затуманилась, в глаза его ясные глядючи, а потом задумчиво провела своим пальчиком по лезвию сабли, да и полоснула себя же ей по горлу. Распахала его от уха до уха. Вот как поется об этом в старине «Старичок и Баба Шкуродерка»:
Взяла саблю, взяла востру,
И зарезала себя.
Веселый разговор.
Она зарезала себя.
Что тут началось! Ватажники ее глазам своим не поверили, решили, что это старик ее кончил; похватали они свое оружие, какое у кого под рукой было, подскочили к нему, … да как начали «пластать сами себе груди белые»! Кровь так и хлещет! Куда там всяким - разным «бичевателям» и иным «усмирителям плоти»!
Но остальные «гулящие люди», то ли не поняли, то ли не захотели понять происходящее, и грозно, всем гуртом, надвинулись на одинокого тщедушного старца. Иные из них просто гневно вопрошали: «Ты почто, гад, над людьми изгаляешься»?! Но были и такие, что, под сурдинку, змеями шипели: «Наших бьют! Бей лекарей»! И был их шепот сильнее иных воплей. Так что скоро на голову седого привратника обрушился град увесистых речных окатышей. Старец так и не обнажил своего оружия. Вместо этого он воздел свои натруженные руки в примирительном жесте, и, раскрыв ладони, шагнул навстречу толпе, начав что-то втолковывать о «долге и чести» ублюдкам, обезумевшим от одного вида и запаха крови. …. Увесистый булыжник смачно чмокнул старика по затылку, кости черепа глухо хрустнули, седые волосы окрасила кровь, и седой лекарь ничком рухнул на каменные плиты. По толпе прошла сладострастная судорога, и она с радостным воем и визгом ринулась добивать хозяина дома, давшего ей кров и защиту. Старейшину «Белого Братства».
Кольцо раззадорившегося сброда уже почти сомкнулось над поверженным телом, когда навстречу ему, аккурат со стороны башни, выметнулась тройка насельников «Белого Братства». Впереди всех стрелой летел еще не старый, довольно крепкий боец, в одних исподних портах, с блестящей цепью, зажатой в длинных, жилистых, сплошь покрытых замысловатыми рисунками, руках, и с длинным ножом, заткнутым за широкий кожаный пояс. За ним спешили такие же полуодетые мужи, тоже с ножами, но без цепей…
… Вот какой-то «лихой человек» занес древко короткой рогатины, намереваясь им «продолбить черепок мерзкому старикашке, чтобы вышла из него вся его дурь», но сухо хлестнула цепь, и тать задохнулся, закашлялся, жадно хватая воздух перебитым горлом, а потом, вдруг забыв обо всем, пошел куда-то вспять, слепо нашаривая руками одному ему видимую опору. А полуголый, молодчик, тот самый, в забитых рисунками шрамах, тут же занял его место и, довольно ловко выводя своею цепью замысловатые кренделя, мигом отогнал разохотившийся сброд на добрую сажень. Его собратья не стали с ним мешаться, а, нимало не мешкая, юркими рыбками занырнули вглубь растерянного скопища.
Тут же из скальных пещер, что слепо темнели провалами на сломе горной гряды, вылетело еще с десяток таких же полураздетых бойцов с длинными и острыми стальными «перьями» в руках. Они так же, как и их собратья, тут же смешались с разбушевавшейся толпой и прошли вглубь нее, словно острый нож в добрый шмат сала. А прошли и прошли! Много ли вреда будет от десятка поножовщиков, затесавшихся в толпу до зубов вооружённых матерых убийц? Но поножовщики не просто прошли, они, по ходу, прочертили своими острыми, словно бритва, лезвиями, по всему, что только попадалось им под руку: попадется рука – черканут по руке, попадется под руку живот, - пройдутся по животу, а попадется горло, - так полоснут и по горлу! И ведь не колют ножами, не рубят и не секут, а только режут, полосуют, походя, без остановки, на одном движении. Пустят кому кровь, и сразу - шмыг ему же и за спину. Да так ловко, что когда почует бедолага неладное, да начнет озираться вокруг, - ан, никого уже рядом-то и нет! Он вдогон, а навстречу ему уже бредет, шатаясь, другой такой же порезанный. Спохватились разбойнички, кинулись ловить своих обидчиков, и тотчас же единый, грозный, кипучий поток оружной толпы разделился на десяток небольших суетливых ручейков - водоворотов, толкающихся друг с другом на склизких, от крови и требухи, камнях мостовой.
«Дай толпе занятие, или она найдет его сама, но уж тогда не обессудь». Полуголые поножовщики щедро плеснули «красного винца», враз найдя занятие для всех ухорезов, что кучковались на площади возле Белой Башни. Разбойнички и думать забыли о чем-либо, кроме своих собственных ран, да еще, пожалуй, о тех, кто им эти раны нанес, и потому внимание их сразу же перескочило с поверженного старика на «голоштанных ножевиков», и, наверняка бы, вскорости, навалились бы они всем гуртом, да и затоптали бы этих дерзких наглецов, растерли о плиты мостовой… если бы да кабы…. Может так бы оно и было, да только тут свалилась на их головы новая напасть.
Вот как об этом баял один из участников этих событий: «Тогда, помнится, собрались мы все на Белом Быке. Все гулящие люди, со всей внутренней дельты Ра. Зачем и для чего – о том никто ничего толком не знал, да только ватажники, промеж собою, поговаривали о том, что «уже давно пора бы поставить на место зазнавшихся лекаришек, а то слишком много воли они себе взяли».
Как вся эта заварушка началась я, врать не буду, не видал: мы, в ту пору, как раз в кости играли, у меня на кону добрая сабля стояла, так что не до того было. А как зачали лекари наш народец перышками щекотать, тут уж игре конец, - галдеж, суета, … но это была еще не сказка, а так, присказка. Сказка началась, когда в бой вступило это - «крапивное семя». Они появились, буквально, «ниоткуда». Вот, только что, их не было, и вдруг, откуда ни возьмись, – целая шеренга! Человек тридцать, не меньше. По всему, похоже, что из служилых: в руках голубовато посверкивали недлинные мечи, да и одеты были одинаково, но не в красное, как имперская стража, а в грубое, явно сотканное из крапивы, зеленоватое рубище с глубоким капюшоном, а поверх рубища серебрились длинные, до колен, подпоясанные цепями, кольчуги.
В то время все наши ватажники были заняты ловлей поножовщиков, так что никто из них, по первой, на вновь прибывших особого внимания не обратил. А те неспешно вышли на площадь, спокойно, без суеты, разобрались и встали живой цепью, один от другого на расстоянии вытянутой руки. Как косцы на покосе, или жнецы на жатве. Чтобы работать им было сподручнее, не мешаясь друг другу. Перекрыли, значит, «крапивные мечники», таким манером всю площадь, из конца в конец, а как встали рядком, так скинули капюшоны, засучили рукава, поплевали, отгоняя нечистую силу, на ладони, да и дружно взмахнули мечами. И пошла тут не битва, а, истинно, говорю я вам, - «сеча злая». Секли они нас, косили, словно селяне спелый урожай. Так ведь о том и в песне поется:
Распахана была пашенка яровая,
Не плугом была пахана, не сохою,
А булатными мечами вострыми,
Не бороною была пашенка взборонена,
А стальными перьями блескучими;
Не рожью была посеяна та пашенка,
А посеяна была пашенка яровая
Ватажными буйными головушками…»
Такого коварного подвоха со стороны «странствующих лекаришек», никто из «гулящих людей» не ожидал. Все они давно уже привыкли считать насельников Туманного острова существами полезными, и, в общем-то, довольно безобидными, чем-то, навроде дойных коров. А где ж это видано, чтобы коровы, взбрыкивали на тех, кто их доит?! Растерялись тати, дрогнули, начали пятиться, так что «первые снопы» своей кровавой жатвы «Белые братья» положили мгновенно и почти беспрепятственно. Размеренно, неторопко, шагали они через многолюдную площадь, умело и без всякой жалости, кося растерянных разбойников, - словно простые трудники в поле, честно и добросовестно исполняющие свой тяжкий труд. Мечи стальными птицами слетали с их плеча и не возвращались назад, не отведав чужой плоти и крови, так что, вскорости, вся площадь перед Белой Башней окрасилась в кровавый цвет. С той поры, в народе, она так и зовется – «Красная площадь».
Получив отпор, толпа сразу же потеряла свою ярость и напор, и немного схлынула, сбиваясь в привычные ватаги. Почуяв слабину, уже изрядно израненный, «расписной» молодец резко оборвал полет своей цепи, и ловко смотав ее на левую руку, наклонился к неподвижному телу своего старейшины, … и тут же на него, с яростным воплем, набросилась парочка ухорезов. Впереди, бешено вращая над головой своим страшным оружием, спешил дебелый секирник, вслед за ним спешил второй тать, немного пониже и пожиже, но зато с кистенем. Этот держался позади, видимо, прикрывая здоровяку широченную спину. По всему судя, секирник был опытный рубака и потому, смекнув, что цепь ему уже более не опасна, он резко подскочил к полуголому воину со спины и, широко размахнувшись своей секирой, пустил лезвие прямо на его беззащитный затылок.
Здоровяк ожидал легкой победы, и все бы ничего, но его выдал боевой клич…. «Предупрежденный – вооружен», и «расписной» отреагировал мгновенно. Он, не вставая с колен, метнулся спиною вперед, и, скользнув к самым ногам секирника, ушел от смертоносного лезвия, а уж там взвился с места, одновременно развернувшись и выхватив из-за пояса нож. Возможности пустить в ход свою цепь у него уже не было, и поэтому молодец, не освобождая ее с предплечья, просто ударил противника этим комком колец слева в челюсть. Удар получился сильный, тяжелый, но очень-очень медленный. Опытный ухорез, заметив его, резко ушел вправо, и тут же сдавленно охнул, с размаху «сев на перо», зажатое в правой руке «расписного». А тот прикрылся мертвым телом, как щитом, и, не мешкая, качнулся к обладателю кистеня, с лета влепив ему промеж глаз своей тяжелой «железной перчаткой».
Второй разбойник тоже заметил тяжелый мешкотный удар (трудно не заметить металлическую болванку, размером с голову ребенка) и также попытался увернуться от него. Голова ватажника мотнулась, и потому комок из звеньев не попал ему в переносицу, а, пройдясь стальным тараном через все лицо, расплющил нос, сломал челюсть и, смешав губы с зубами, превратил все это в одно кровавое месиво.… Тут подоспели «крапивные мечники» и, проредив остатки толпы, тут же переключили ее на себя, а «расписной», наконец-то взял на руки безжизненное тело своего Старейшины, и, шатаясь от ран, бережно понес его к Белой Башне.
А, меж тем, сражение за «Туманный Остров» уже вступало в свою заключительную стадию. Всем было ясно, что, невесть откуда взявшиеся, воины «Белого Братства» оказались лихим людям не по зубам, и что не успеет еще закатиться солнце, как они уже перережут их всех, словно стая голодных волков, отару жирных баранов. Поняв это, оставшиеся разбойники уже не помышляли ни о чем, кроме спасения своих жизней. Они привычно сбились в тесные ватаги, ощерились железом, и, яростно огрызаясь, начали, с боем, пробиваться к своим кораблям. Сменили свою тактику и «крапивные мечники». Они, на ходу перестроились по трое, и, разорвав единую цепь на отдельные звенья, или «зубья», секли ими находников нещадно, с точностью опытных хирургов, отыскивая бреши и изъяны в их совокупной защите.
Разбойные ватаги стояли плотным сомкнутым строем, что давало им большую защищенность, но зато меньшую подвижность, а «озверевшие лекари», все также, подобно волчьей стае вокруг отары испуганных овец, кружили вокруг них, и, то тут, то там, на каменные плиты площади глухо падали бездыханные тела «противников правительственных указов». А вот среди «воинов - лекарей» потерь, покамест, не было.
По какой-то причине луки не применялись ни одной из сторон. Но, как только остатки «гулящих людей» кое-как разобрались по своим суденышкам, и, забив их по самое некуда, уже собрались, было, отчалить, как в них тут же полетели горшки с «неугасимым огнем», что, как известно, горит даже в воде, и скоро вся река вокруг Туманного острова зашлась горячим паром и жирным чадящим пламенем. Вода и огонь, пар и жар, слились тогда под стенами Белой Башни, воедино, сохранившись в народе под прозванием – «Осенней огненной бани».
Далеко окрест разнеслись истошные вопли горящих заживо татей. Говорят, что были они слышны даже в самом Тавре. Но никто не пришел на выручку.
Почему-то, даже спустя многие годы, это памятное событие все никак не дает покоя различным многоумным и «просвещенным» краснобаям, неизменно ставящим эту «огненную баню» в вину «Белому Братству». Они говорят, что, по их мнению, все это было проделано «очень грубым, зверинским образом», «как-то совсем не по-человечески», что, дескать, «оставшихся «гулявых людишек» (коих они, при этом, называли не иначе как - «добрые имперские подданные»), нужно было: либо судить по имперским законам, либо отпустить по домам с миром». Эти пустомели никак не желают понять того, что человек, или общество, только тогда сможет излечиться от тяжелого недуга, когда полностью очистится от скверны. Оставь в себе хоть малую толику заразы и болезнь непременно вернется. Вернется с новой силой. Ибо сказано: «Когда дух скверны, придя, находит свой дом незанятым, выметенным и убранным; то тогда он идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, они живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого». И не прекратятся ни распри, ни нестроения, ежели не выжечь эту скверну огнем и не очистить рану железом, ибо «духи злобы поднебесной» воюют, промеж собою, руками людей.
Так «Белое Братство» раз и навсегда очистило от разбойной заразы и само побережье, и русло Ра, лежащее «вот прямо отсюда и до самого Черного моря», а Империя, наконец-то, познакомилась с «Белым Воинством». Познакомилась и содрогнулась, да так, что никто из местных домохозяев даже не поблагодарил насельников Туманного острова за свое спокойное и безбоязненное житье-бытье на реке. Наоборот: случилось так, что все вокруг стали вдруг избегать общения с ними, и только совсем уж отчаявшиеся недужные иногда отваживались искать исцеления в обители «Белого Братства».
Да и сам остров, по преданию, с той самой поры, закрылся от внешнего мира. Сказывали, что, без особого приглашения, попасть на него стало уже совсем невозможно. «Вот смотришь на него издали, так все, вроде бы, видно четко и ясно, - баяли иные смельчаки, дерзнувшие наведаться в тамошние воды, - но чем ближе подходишь, тем все более глаза застит. Словно кто липкой паутиной по лицу мажет. Жутко. А остров, так и совсем пропадает, того и гляди, что в этих сумерках тумана на камни наскочишь»! И только огромная свеча Белой Башни, все также лучилась в этом белесой мгле, помогая заблудшим путникам найти выход из этого морока ….
А потом Туманный остров почтил своим посещением сам Император.
Он прибыл на остов один, на убогой рыбацкой лодчонке, одетый не в пурпурные одежды, а в простые кожаные латы выпускника «Орлиного Гнезда».
Свою свиту он оставил в Тавре, не пожелав взять с собою даже обычных телохранителей, а когда магистрат, ссылаясь на «не спокойное положение на границе», все-таки попробовал навязать ему хоть какое-то сопровождение, поднял на оробевшего старика красные от недосыпа глаза, и устало молвил: «Насколько мне известно, почтенный Марий, что не так давно, «Белое Братство», в этих краях, истребило всех «противников правительственных указов». Так скажи мне, сын славного рода, чего же тогда я должен бояться? Или ты знаешь кого-то, кто желает мне смерти»? Вопрос был непростой, в Империи в ту пору было неспокойно: весь север полыхал в огне баронских мятежей, южные порты разоряли пираты, а старая военная аристократия уже открыто требовала от Императора или немедленной войны, или немедленного отречения. Даже его старинный друг и соратник – легат Маркус, и тот, вступив в сговор с мятежниками, поднял свой легион, и, в это самое время, вел его к Вечному городу. Да и сам Император уже пережил целую череду покушений, в которых он выжил только благодаря своей выучке в «Братстве Орла». Так что магистрат сразу стушевался, пробормотал что-то неразборчивое и, от греха подальше, поспешно ретировался за чужие спины, а Владыка отвязал, первую попавшуюся ему на глаза, лодку и направил ее на огонь Белой Башни.
О чем он там вел речь с ее насельниками, о том никому из его свиты было неведомо. Строили, конечно же, разные догадки. Одни считали, что Император отправился залечивать какие-то «особенные» раны, якобы полученные им от подосланных убийц, другие смутно намекали на некие «мерзкие» болезни иного рода. Были и такие, что указывали на недавние, требующие особого разбирательства, обстоятельства, приведшие к гибели многих заблудших имперских граждан.… В общем, Бог весть, - свидетелей того разговора среди них не было.
Вернулся Владыка с острова не один. Рядом с ним, мрачными тенями, безмолвно застыли две фигуры, с ног до головы, закутанные в грубые черные мантии, с широкими рукавами и глубокими, скрывающими лица, капюшонами. Целители. Азы. Ни, тебе оружия, ни чего еще, приличествующего человеку, облеченному доверием самого Императора, лишь только из-под грубой черной крашенины выглядывали плотно расшитые шелковые рубахи, препоясанные серебряными цепями, и, как ни старалась свита, как ни любопытствовала, но ничего более ей углядеть не удалось.
С той поры Государя уже никто и никогда не видал одного. Всегда и везде рядом с ним непременно маячила хотя бы одна, безликая и бесформенная фигура в черном.
Так они и прибыли в Вечный город, а уж там Император, собрав сенат и комиции, всенародно и торжественно объявил об учреждении корпуса «Тайной стражи». Но так гласит официальное летописание, а народное предание сдвигало это знаменательное событие еще на целую седмицу вперед, на тот самый день, когда один из этих, так называемых, «тайных стражей», «нежданно-негаданно» явился в лагерь мятежного легиона, и предстал пред грозные очи легата Маркуса.
Его, конечно же, ждали. У заговорщиков повсюду были свои глаза и уши, а уж в императорском дворце они торчали буквально из-за каждого угла. Надо ли говорить, что за новоиспеченными «стражами» тут же была установлена неусыпная слежка, и потому, когда один из них покинул дворец и направился в сторону лагеря мятежников, то весть об этом тут же, скорой боевой стрелой, полетела далеко впереди него. В донесении подробно и обстоятельно описывалось все: и то, во что императорский нарочный одет, и то, что он был безоружен, со всем тщанием был описан маршрут его движения и места стоянок, что он ел и что он пил, … не говорилось в этом донесении только об одном – о цели визита «тайного стража». Строились, конечно же, различные догадки: от переговоров о сдаче, до отравы и наведения порчи, но точно никто ничего сказать не мог, и потому заклады выросли до невиданных размеров. Ставили, по большей части, на смерть императорского посланника еще до захода солнца.
Его ждали. Как только высокая фигура зачернела на белом пыльном полотне дороги, так сразу же дозорный на, сколоченной на скорую руку, вышке, подал условный сигнал, и у входа в лагерь тут же выстроился, как на смотр, весь караул во главе, даже не с десятником, а с самим сотником. (Кто знает, какие полномочия были у этого, так называемого, «тайного стража»? Да и были ли они вообще? А может быть он самозванец? В любом случае, прежде чем допускать постороннего в лагерь, его следовало задержать и хорошенечко допросить. Возможно даже, что «допросить с пристрастием»).
Путник подошел к воротам лагеря размеренным, выработанным дальними переходами, шагом, кивнул, как старым знакомым, отчего-то вдруг вытянувшимся по стойке «смирно», караульным, и запросто, как к себе домой, прошествовал меж шатрами на центральную площадь. И никто ему в том не воспрепятствовал. Один только сотник попытался, было, заступить пришельцу дорогу, но, поймав его взгляд, тут же застыл, как «из-за угла пришибленный», не в силах даже и рта раскрыть. А императорский посол, не промолвив ни единого слова, все таким же размеренным походным шагом, прошествовал на центральную площадь, где, в окружении старших командиров и личной стражи, его дожидался сам легат.
Не доходя до мятежного военачальника, положенных по уставу, пяти шагов, посланник остановился и, сняв с себя дорожный плащ, расстелил его на земле перед собой. Одет он был в простую тунику беленого льна, препоясанную широким, покрытым бляхами чеканного серебра, поясом, и обут в тяжелые, подбитые гвоздями, военные башмаки. Крутую выю императорского посланника окольцовывала вороненая гривна, сплошь усаженная разномастными кольцами, на его запястьях красовались наградные серебряные браслеты. Суровое, аскетичное лицо, тяжелые, покрытые шрамами руки. От окружающих его ветеранов он отличался, разве что только, отсутствием оружия. Пришелец мазнул по Маркусу, как по пустому месту, рассеянным взглядом, и, уставившись себе под ноги, молвил тихим, как потом скажут некоторые свидетели, «зловещим», голосом:
- Зовите меня Аз. Я пришел, чтобы забрать штандарты вашего легиона.
По мятежному воинству пронесся единый возмущенный вздох:
- Да кто он такой, чтобы отбирать у нас знаки нашей воинской славы и чести!? Да кто бы он ни был, - забить его палками, как шелудивого пса!
Заскрипели зубы и кулаки. Любопытство сменилось ненавистью. Кольцо озлобленных легионеров начало угрожающе сжиматься вокруг пришлого наглеца, но Маркус резко вскинул руку и гомон тут же затих, - дисциплина в легионе была на высоте.
- А позволь мне тебя (не знаю, кто ты есть, и как тебя зовут), спросить, - начал легат ледяным, пробирающим до костей, голосом, - а по какому такому праву ты посягаешь на наши святыни?
Аз оторвал глаза от земли, медленно обвел суровым взглядом потный и тесный круг разъярённых мятежников, и остановил его на легате. Как будто бы только сейчас его заметил. Но и сейчас, он смотрел на легата, как бы, сквозь него, рассеянно, как на пустое место.
- В тех краях, откуда я родом, - негромко, глубоким, сильным голосом, повел он свою речь, - воинов называют «варягами», что значит – «давший клятву в верности». В самом деле, кто мы есть без добровольно принесенных нами клятв? Без тех обетов, что связывают нас узами, что крепче любых цепей и оков? Обыкновенные душегубы, - отнимающие чужие жизни по своим похотям, насильники и убийцы, дурно пахнущие чужой кровью! ….
Воины слушали императорского посланника, как завороженные. Его слова были просты, но здесь было важно не то, что говорится, а то, кто это говорит.
Ведь вот как бывает: иногда, когда слушаешь умного человека, то думаешь: «Надо же какой он умный! Как много я узнал для себя нового и полезного!», но когда говорит мудрец, то мниться другое: «Надо же, какой я умный! Ведь я же мыслил точно так же, только не мог облечь свою мысль в слова»!
Он говорил им, как власть имеющий, а не так, как риторы и софисты. Говорил просто и безыскусно, как равный с равными, говорил о том, о чем они и сами не раз размышляли, глядя сквозь дрожащее пламя походных костров. Его слова ложились тяжело, они давили, как каменные плиты, склоняя иссеченные шрамами лица к, истоптанной до твердости камня, земле походного стана. Некоторые из них, потом, рассказывали, что посланник, будто бы, весь светился изнутри, прямо сквозь белые одежды. Были и такие, которые утверждали, что видели своими глазами, как говорящий приподнялся над землею и парил в воздухе. Но никто из легионеров не обратил внимания на то, что Аз говорил негромко, но его слышали все, все пять тысяч латников, что стеклись в тот день на лагерную площадь.
- Убийцы не любят огласки своих деяний, - меж тем, продолжал Аз, - у них нет чести и им не нужна слава. Тогда зачем им штандарты? Они – не воины ….
Ветераны стояли как громом пораженные, и если бы сейчас на них напали враги, то отряд можно было бы брать голыми руками. Где-то вдали ветер шумел в кронах деревьев, стрекотали цикады и пели птицы, но в лагере мятежников стояла мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая тяжелыми вздохами и всхлипываниями…
Маркус первым пришел в себя. Колдовство! Морок! Этот колдун задурил всем головы! Всем, но только не ему! Легат простер руку и, нарочито громко, рявкнул:
- Это подстрекатель и колдун, - взять его!
Никто из стоящих на площади не пошевелил и пальцем.
- Это клятвопреступник и изменник, - взять его! – эхом откликнулся имперский посланник и тут же могучие руки легионеров схватили легата за плечи, но он стряхнул их, как медведь стряхивает с себя собак, и, обнажив меч, бросился на мерзкого колдуна. Честная сталь разрушит любой морок и проявит истину!
Маркус, изрыгая страшные проклятия, в один прыжок подскочил к колдуну, и гневно глянув ему в лицо, уже занес свой меч для сокрушительного удара, как вдруг осекся, остановил свой бег, и, запнувшись на ровном месте, чуть ли не плашмя, грохнулся на землю. Его руки, смягчая падение, оперлись о землю и меч, уткнувшись навершием в утоптанную твердь, приподнялся клинком вверх. Легат упал на колени, его тело, гася удар, резко качнулось вперед и с размаху напоролось на острие его же меча. Острый клинок пробил грудину, и, пронзив вождя мятежников насквозь, вышел промеж лопаток. Розовая пена запузырилась на губах Маркуса, глаза его вдруг вспыхнули, словно мятежный легат вдруг понял что-то очень-очень важное, но тут же утратили блеск…, и все-таки старый воин нашел в себе силы для того, чтобы встать. Он обхватил недвижного Аза за плечи, притянул его, насколько позволила рукоять торчащего из груди меча, к себе, и, заглянув в стальные бездонные глаза, прошептал: «Ты … Я … Мы есть Одно». По площади пронесся единый вздох тысячи глоток. «Он не нарушил своей клятвы и погиб, в соответствии с ней, от своего же оружия! – торжественно провозгласил посланник Императора (да правит он вечно!), - Он ушел, как воин и будет похоронен со всеми, соответствующими ему, воинскими почестями. Похороните вождя, а потом изберите из своих рядов достойнейшего, и пусть он проведет децимацию, а затем явится к Императору, дабы услышать его волю. До того времени ваши штандарты остаются с вами». И более ни слова. Закутался в свой плащ и ушел, как и пришел, - только его и видели….
В те поры в дома многих знатных родов заходили «Белые Братья». Разное тогда бывало. Бывало, что поговорит с гостями хозяин, проводит до ворот, да и живет-поживает себе ни о чем не печалясь, а бывало и так, что закручинится, затворится в термах, ляжет в лабрум, да и вскроет себе жилы. Тогда его сын, или старший в роду, заступает на его место, но уже служит с оглядкой. И никаких тебе гражданских войн, и смут! Тишь да гладь.
Правду сказать, - бывало и так, что иные владетельные князья закрывали свои владения для странствующих лекарей, и, говорят, что даже щедро платили за их головы…. Но только где они теперь? Нам ничего не известно ни о них самих, ни об их чадах и домочадцах, ни о какой другой, их самой дальней родне. Их опустевшие родовые усадьбы, кромы и крепости беспощадно разрушили время и непогода, а поместья перешли под отеческую императорскую руку; их имена давно забылись, а гербы стерлись. А странствующие лекари как ходили по белу свету, так и по сей день ходят, и кто из них в «Тайной Страже», а кто нет, о том поди знай! Разве ж их всех в лицо упомнишь?
Больше двух их, зараз, при дворе, никогда не видали, а об остальном ведает только Бог, да еще, может быть, Император.
Глава 6
Чем ближе становился Туманный остров, тем все тише и мрачнее становилась команда «Счастливой Щуки». Приуныли лихие «ловцы удачи». Ушли в себя. Куда-то вдруг запропали их вечные соленые шутки и дружеские подначки, что, вместе с надрывным криком чаек, неумолчной шумной завесой покрывали расписной кораблик на всем пути его следования. Нет, крики чаек, конечно же, остались, но остались они там - снаружи ладьи, за бортом, а внутри нее стало совсем тихо и неуютно. Как на заброшенном кладбище. А к тому времени, как из серой и сырой речной дымки проявились купола и башни древнего Тавра, так в среде корабельщиков шипящими шепотками поползли досужие пересуды. Шептались все больше о том, что скоротечная и, как показалось вначале, прибыльная ходка, может обернуться для них неминучей (и очень, очень, может так статься, затратной) расплатой за все их прежние проделки. Многие из ватажников сходились во мнении, что, дескать, «дело, конечно, делом, но и о людях забывать тоже не след», или, даже, «мы свое дело сделали, доставили гостей, все честь по чести. Вот он остров, - рукой подать! Так что надобно дать белоголовому шитик, да и пускай он себе гребет на нем, туда, куда пожелает, хоть в подвалы «Тайной Стражи», хоть на дно речное, - ко всем водяным и водяницам! И ничего нам от него не надобно. А золото свое, проклятое, пусть засунет себе…».
Пересуды эти Премысл пресек на корню, по-отечески, просто и доступно, глаза в глаза, буквально на пальцах, разъяснив иным, не в меру разошедшимся шептунам, что такое есть «Слово Рыбаря». Получив столь основательные, исчерпывающие, а главное - весомые доводы, шептуны тут же утратили всякий интерес к обсуждению этой темы, и скорехонько подобрав с окровавленной палубы свои, так неаккуратно разбросанные ими, в пылу оживленной полемики, зубы, не мешкая, отползли к своим притихшим товарищам. Так что пересуды вскоре смолкли. Смолкли, но не пропали совсем, а упали вглубь, в самое сердце «Счастливой Щуки», и тусклой дымной искрой затаились в нем. И так же, как под серым пеплом головешки, хоронится, в ожидании своего часа, разрушительный огонь пожара, так же затухло и недовольство ватаги. По всему выходило так, что вчерашние «речные братья» страшились уже не своего, насквозь привычного и понятного им, вожака, а неких, доселе невиданных, неведомых, и потому безмерно ужасных, насельников Туманного острова. Назревал бунт.
«Сейчас Белгород лежит в снегу по самые крыши, - зябко кутаясь в отсыревший плащ, и косясь на пенистый след за кормою, размышлял Ведун, - там вовсю трещат лютые морозы. Белая покрылась толстым слоем льда…. А в этих краях, в это время года, ни снега, ни льда нет. Здесь по-осеннему мягко, ветрено и дождливо; унылая и вечно сырая теплая хлябь – настоящее «время червей и жаб».
И с погодой здесь, вблизи Туманного острова, особо не поиграешь. Владыка такие «художества» не жалует. Учит, старый, что неможно подстраивать этот Мир под свои, сиюминутные похотения и нужды, а наоборот, необходимо самому встраиваться в него. Становиться его частью. Общим целым. А то ведь и не заметишь того, как начнешь свои похоти выдавать, а то и ставить превыше Воли Творца. Такого же мнения придерживались и все остальные члены «Белого Братства», и потому стихийных духов они тревожили крайне редко, как правило, только тогда, когда другого пути просто не было: например, для проведения ритуала. Нечистую же силу братья старались просто привести к одному знаменателю, тому, что им был ближе. А неупокоенных – просто упокоить. Все просто, когда исповедуешь Единого.
В глазах обычных домохозяев иные из Белых братьев мало чем отличались от волшебников, или колдунов. Тем более, что некоторые дарования, полученные братьями во время некоторых их практик, как, например: целительство, хождение в тенях, радугах и отражениях, … да и иные, всякие-разные, … многими, из числа простых селян, почитались за самую настоящую волшбу. Так что пусть все идет своим чередом». Придя к такому разумному заключению, Ведун надвинул поглубже капюшон и направился к кормщику, что давно уже с видимым нетерпением поглядывал в его сторону.
- И всё-таки куда править? – пробурчал ворчливо подошедшему Ведуну Премысл, - Белый бык всегда славился своими подводными камнями, мелями и скалами, а я ни зги не вижу в этом проклятом тумане. Разобьемся, как есть разобьемся, и разотремся в мелкую щепу!
- Не бойся, друг мой, ведь я же с тобой, – спокойно ответил ему Ведун, - этот остров давно меня знает, помнит и ждет. Так что, не труси, прочь сомнения! Прикажи-ка, лучше, своим корабельщикам убрать парус, да взяться за весла и выгребать на середку. А как встанете на стрежень, так уж тут ты ничего не бойся и смело правь на свет Белой башни. А ежели слаб в коленках, так передай кормило мне … Что щуришься?! Не по нраву мое предложение? Ну, тогда открой глаза пошире и правь сам! И не смотри на меня как служивый на вошь! Все ты, друг мой, Премысл, прекрасно видишь, просто боишься признаться себе в этом. Боишься жить, боишься своего Пути, и потому духи сомненья застят тебе глаза, сбивают с пути, поют тебе, мерно убаюкивая, и навевая несбыточные грезы. Вот по тому-то ты и не живешь, а бредешь по жизни, словно в тумане по топкому болоту.
Да только, не обессудь, кормщик, а только сдается мне, что выбора у тебя, все одно, что и нет. Знаешь, ведь, дружище, как оно бывает, – ты на стремнине и назад уже не воротишь. Только вперед! Греби, что есть мочи, или умри! Так что и ты, друг мой, или доверься чужому знанию, или попробуй приобрети свое. Иначе никак. Как там нам, на сон грядущий, бают нам бахари:
Ненужный хлам с души стряхнуть,
И старый страх прогнать из глаз.
Из темноты на свет шагнуть,
Как первый раз.
Ничего не ответил Премысл. Не было в том нужды. Не стал он препираться с гостем, а, вместо этого, отдал необходимые распоряжения, и уже вскорости «Счастливая Щука» встала на простор речной волны, и закачало ее так, что всем сразу же стало не до слов. Но разговор на этом не закончился. Он затаился под пеплом мыслей, в ожидании кресения словом.
- Знаешь, - первым нарушил молчание Премысл, - а я ведь хорошо понимаю своих обормотов. Мне, иногда, и самому кажется, что это не я везу тебя и твоих людей на Туманный остров, а, наоборот, — это ты сопровождаешь меня и моих людей в Белую башню.
- Твои люди, «Пастырь неупокоенных» * здесь ни причем, - сухо и жестко ответил Ведун. – Если уж быть точным в словах, то не совсем уж они и люди. Во всяком случае, не все из них. Так что эта ходка — это наше, и только наше, с тобою, стародавнее дело. Помнишь, должно быть, как когда-то, давным-давно, в одном маленьком имперском городке на северо-западном побережье Срединного моря, завязались единым узлом нити наших судеб? Ведь это ты был моим первым искусителем, и это через тебя я тогда стал целителем, и это ты тогда же дал мне мое первое испытание. В ту пору мы с тобою оба стояли на Кромке. И я видел и тебя и твою свиту. И тогда видел, и посейчас чую. Неужели же ты думаешь, что я не заметил твои «серые тени»?
- Как такое забудешь? – зябко передернул плечами Премысл, и упрямо покачал головой, - Я помню, очень хорошо помню, как нарек тебя твой наставник, так что свою гривну и свой статус ты носишь по праву. Вот только не припомню, чтобы меня, хоть кто-то, или когда-то нарек упомянутым тобою титулом. Я простой кормщик.
_______________________________________
*Историю Премысла см. – «Сказы и легенды Белогорья. Премысл и его Стигийский поход».
- Конечно, - совершенно серьезно отозвался Ведун, - ты простой кормщик, а я постой лекарь, - и у каждого из нас свой Путь и своя Доля, но, все одно, тот стародавний узел нам придется развязывать вместе. Наша Доля – Божья воля, а Бог несовершенного не творит. Так что, видно, не все мы с тобою тогда исполнили. И потому опять сошлись наши пути-дорожки. Вновь свели нас с тобою. И ведь так и будут сводить, покуда мы не исполним все, как должно. Так что, давай-ка, друг-товарищ мой, исправим наши огрехи, да и пойдем себе дальше. Каждый своим Путем.
А титул? Ну что ж, может быть, я и ошибаюсь, но если и ошибаюсь, то не на много. Ведь, еще тогда, на окровавленных камнях старой пристани, не я один заметил твою, так сказать, инаковость. Помню, как сразу же после боя, мой наставник в искусстве врачевания - Коракс отвел меня в сторонку и, мягко так, по-отечески, попенял: «Зачем же ты, эдакий негодник, исцелил некроманта»?
В Тавр заходить не стали. Сразу же, по слову Премысла, выгребли на стрежень, а там – вперед - по течению, и уже к полудню Туманный остров настолько вырос в размерах, что заслонил собою добрую половину окоема. За веслами пересуды совсем затухли, но песня так и не родилась. И дальше «Счастливая Щука» скользила к своей цели только под монотонные завывания ветра, да тоскливые крики горластых чаек, что, отражаясь многократным эхом, метались от высоких отвесных берегов к неподъемной громаде Белой башни. Разговор с Ведуном сильно разозлил Премысла. Не то, чтобы он отрицал свое достоинство, он просто никому о нем не рассказывал. Мыслил, что это его, и только его, заветная тайна, и что он унесет ее с собою в могилу. Хотя, насчет могилы, … тут тоже не все было гладко… Да и не в этом дело. Не хотел он себе такой славы.
Особенно трудно было в первые годы после ухода Учителя. Премысл тогда упорно искал себе смерти, но сама Смерть всегда обходила его стороной. Он не раз слышал свист ее косы и видел, как вокруг него тяжкими снопами валились ближники: люди и нелюди, друзья и недруги, знакомые и чужие, старые и молодые … Они умирали на его глазах, но сам он всегда оставался жив! Ну вот не брала его Смерть! Словно бы гнушалась им Курносая, огибала, как какой-нибудь мерзкий сорняк, или мертвый камень! Свидетель тысячи смертей. Один. Вечное одиночество — вот настоящее проклятие!
Но и это было еще не все. По всему выходило так, что и его личное время тоже несколько изменилось. Он не то, чтобы уж совсем не старел, но его, насквозь всеми ветрами, продублённая шкура, мягко говоря, не выглядела также, как у его сверстников. Даже сальная борода и усы, и длинные растрепанные патлы, а также неряшливая, мешковатая одежда, в купе с затяжными попойками, хоть и объясняли седины и скрывали морщины, но не способствовали хоть какой-то нормальной, человеческой жизни. Так что ее у Премысла так и не случилось…
Буеслав, похоже было, о чем-то таком догадывался, но помалкивал, так что ежели и посещали его какие-то, всякие-разные, мыслишки, то он держал их при себе. И правильно делал. Покамест. А теперь выходило так, что этот белобрысый все уже знал. Знал наперед. Изначально. И только теперь, когда уже ничего нельзя исправить, он, походя, сообщает «своему другу» о том, что его тайна, на самом деле, - это никакая и не тайна вовсе, и потому он, Премысл, добровольно ступая на землю Белого Братства, ведет себя подобно крысе, что сама лезет в пасть удава. Верещит, упирается всеми лапками, но, все равно, лезет.
«Счастливая щука» мягко чмокнулась своим раскрашенным носом в длинную полосу галечной отмели, уткнувшуюся прямиком в брусчатую мостовую. Ведун, не дожидаясь швартовки, в жадном нетерпении, перемахнул через ладейный борт, подхватив, попутно, подмышки радостно охнувшего Избора и, махнув рукой Станиславу, устремился к белой громаде маяка, откуда, навстречу ему, уже спешил, широко раскинув руки, какой-то нелепый щуплый старичок, обряженный в белый мешковатый балахон.
Они встретились где-то на полдороге. Старичок со всего размаха врезался лбом в грудь Ведуна, всхлипнул, и, сразу же исчез, растворился в его объятьях. Во всяком случае, так показалось Станиславу. Немного погодя странный незнакомец отлепился от Сивого, потрепал сухонькой ладошкой по голове Избора, и вся троица, весело щебеча, заспешила в сторону Белой Башни.
А Станислав остался один. Один как перст. Рядом о чем-то спорили и суетились корабельщики, надсадно кричали чайки, а он стоял столбом возле хозяйского короба, желая лишь одного – еще раз, напоследок, увидать лицо своего младшего братишки. Может быть, так статься, что и в последний раз. И тот, как будто бы услышал его немой призыв, и, перед тем как раствориться в тумане, повернулся и помахал старшаку рукой. Не забыл, значит – помнит – на сердце оттаяло. Троица остановилась и принялась что-то горячо обсуждать, но тут Станислава резко тряхнули за рукав и задорный мальчишеский голос зазвенел ему прямо в ухо:
- Эй! Что рот раззявил! Смотри – ворона влетит! Покажи-ка лучше, кто у вас здесь будет за главного?
- А кто спрашивает? – потеряв из виду брата, раздосадовано буркнул Станислав сухопарому мальчишке со щербатой ухмылкой и наглыми зелеными глазами, - Наша старшина с кем попало не якшается.
- Передай своим, что Владыка приглашает всех гостей в «Заезжий дом», - не обращая внимания на оскорбление, махнул рукой куда-то в сторону Башни настырный малец и, видя его замешательство, прибавил. – Не боись, бродяга, не заблудитесь, - я ваш вожатый.
— Вот сам и передай, раз тебе поручили. А наши, - вон они все. На причале кучкуются. Ни с кем не спутаешь – гостей-то у вас, как я погляжу, не густо. - Раздраженно бросил через плечо Станислав и, подхватив свою ношу, решительно шагнул в туман.
Идти оказалось недалече, не прошел он и десятка шагов, как оказался под стенами Белой Башни, или, точнее будет сказать, под стенами «города в скале». А как еще назвать отвесную скальную стену, состоящую из проемов, переходов, балконов, арок, колонн… высеченных прямо в толще горы? Морок? Или насельники этих мест, уподобились горным ласточкам? Станислав не удержался, осторожно приложил ладони к белому камню и, почувствовав его прохладную шероховатость, как-то сразу успокоился. Ну, слава Творцу, - не бесовское наваждение!А что местные живут, словно птицы, — значит, так им нравится, - в каждой избушке свои погремушки. К тому же, как только он коснулся стены, так туман сразу же рассеялся, словно чья-то могучая рука сдернула с острова покрывало, дозволяя пришельцу получше рассмотреть каменное диво. Будто бы он, как бы, стал своим.
Огромная, сложенная из неподъемных блоков, башня маяка, делила этот «город в скале» на две части, в каждую из которых вел свой отдельный проход. Правый, судя по всему, парадный, не имел ни двери, ни завесы, и потому более всего походил на узкую щель, прорубленную прямо в скале и стиснутую с боков мощными, сплошь покрытыми затейливой резьбой, витыми колоннами, подпирающими тяжелый арочный свод. Станислав усмехнулся: «Не всякий пройдет столь узкими вратами. Сказать, к примеру, так моему отцу, наверняка, помешали бы плечи. Пришлось бы, старому, протискиваться боком».
Зато левый проход походил на обычный вход в обычный городской дом, и закрыт он был обычной дубовой дверью. Замка на двери не было, вместо него дверь подпирал небольшой батожок, указывающий, что хозяева куда-то отлучились. Сходство с обычным городским домом усиливалось и маленьким, закрытым глухими ставнями, окошком, расположенным немного левее от входа, а также уютной каменной скамьей и большим розовым кустом в деревянной кадке. «Должно быть, это жилище прислуги, - решил Станислав, с любопытством озираясь вокруг, - ведь должен же кто-то наводить здесь порядок. Сама собой каменная мостовая такой чистой не станет, да и розовый куст выглядит ухоженным». Его размышления прервало негромкое, нарочитое покашливание, вслед за которым последовало, несколько витиеватое, распевное обращение:
- А поведай-ка ты мне, добрый молодец, ты какого будешь роду, какого племени? Кто твои честные родители? Каким именем прозываешься?
От неожиданности Станислав чуть не подпрыгнул на месте, резко развернулся на пятках и оказался лицом к лицу с давешним старичком, уведшим Избора.
- Я местный привратник, - продолжал, меж тем, назойливый старикан, - извини, конечно, ежели я нарушил твои благочестивые размышления, но уж больно ты мне кого-то напоминаешь, а вот кого - никак в толк не возьму!
- Я роду торгового, - решив, что здесь принято выражаться подобным образом, в тон привратнику ответствовал Станислав, - сын почтенных родителей. А зовут меня – Станислав. Отец мой - Вадим, сын Богданович, по прозванию Удатный. Он известный торговец, глава «Черноморской Торговой Гильдии». Мать же мою зовут Вероника.
- Так ты сын Малыша! – радостно хлопнул себя ладонями по ляжкам чудной старик, - То-то же ты мне сразу показался! Ну как же, как же, - вылитый отец! Волос в волос, голос в голос! И статью весь в него пошел, и вежеством! Воин! Как есть бравый воин!
- Ты ошибся, почтенный, - досадливо поморщился Станислав, сразу же припомнив глумливые насмешки соучеников-аристократов по «Школе нападения и защиты», - Я, изволите ли видеть, вовсе не воинского, а торгового рода, и отец мой никакой не воин, а обычный торговец. А сейчас, так я и вовсе пребываю в холопском звании, и потому тебе, уважаемый, и говорить-то со мною должно быть зазорно, а мне, без позволения хозяина, так и вовсе невозможно. Как бы чего плохого не вышло, уж больно он у меня на расправу крут и на руку тяжел.
Сказав так, он повернулся к своему собеседнику спиною, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Но надоедливый старикан никак не желал угомониться. Он обогнул Станислава, снова встав лицом к лицу с рассерженным юнаком, и зажав его рубаху на груди в щепоть, спокойно, как ни в чем не бывало, продолжил:
- Ты вот что, паря, ты говори, да не заговаривайся. Думай, что и кому говоришь. Особенно когда разговариваешь с людьми, уже пожившими на свете и познавшими поболее тебя. Со знающими людьми. А то уж больно глупо ты выглядишь. Вот взять, к примеру, того же «торговца». Ведь что такое торговля? Торговля – это стремление получить желаемое путем обмена: отторжения своего и присвоения чужого. Вот и сидит сиднем такой меняла в своей лавке, в тепле, довольстве и покое, и ничего его, любимого, кроме себя и прибыли более не интересует. Поменьше своего отдать, да побольше чужого взять, — вот его желание, вот его воля. А теперь ответь мне, - разве таков твой отец? А?! Да полно! Вадима Удатного знает вся ойкумена! И в Туране он был, и в Стигии, и в Вендии; и по Черному морю, и по Белому, и по Срединному хаживал. Из одного котла с дружиной своею щи, да кашу хлебал, одним плащом укрывался. И Смерть видел не раз, и не раз смеялся Курносой в лицо. И чужую кровь лил, и своей не жалел. Так скажи-ка мне, паря, положа руку на сердце, скажи, разве торговцы так себя ведут? Нет, юнак, такие, как твой отец, — это не торговцы! Такие, как он, уже как-то по-другому прозываются… Каким аршином жизнь себе меряешь – тем и являешься.
Станислав немного опешил от такого напора. Он никогда ни о чем таком не задумывался, всегда предпочитая, в своих словах и суждениях, пользоваться уже готовыми привычными смыслами. А тут получалось так, что не все уж так и просто. Значит здесь ему нужно время на «на подумать». Время…
А, меж тем, седой старичок-привратник вдруг как-то неуловимо, но неприятно, изменился: он недобро прищурился, и, ощерившись в мерзкой кривой ухмылке, весь заострился, словно стальной клинок, и, потянув на себя защемленную рубаху, заставил Станислава привстать на цыпочки и засеменить вперед. В воздухе явственно запахло грозою и сталью.
- А еще я вот что тебе скажу, сопляк, - очень тихо, бесцветно, но с каким-то змеиным посвистом, оскалился ему прямо в ухо странный привратник. - Когда-то, давным-давно, когда тебя еще не было на этом свете, Малыш спас мне жизнь. И только поэтому я сейчас стою здесь и терпеливо слушаю этот скулеж обиженного щенка. Но! Если вдруг кто-то, по злобе, или просто по неразумию, еще раз, в моем присутствии, скажет что-то плохое о Малыше, то я враз позабуду, что этот кто-то - его сын.… Я даже боюсь помыслить о том, что я тогда еще позабуду, а что вспомню… Ибо сказано в Писании: «Злословящий отца, или мать смертью да умрет» …
Доселе Станислав считал себя если не храбрецом, то уж точно не трусом. Теперь же он вдруг отчетливо осознал, что прежде он просто не знал того места, «где живет Ванька-Страх». А теперь вот узнал и не понимает, что ему с этим знанием делать. Воля, чужая стальная воля, зажав в щепоти его обмершую душу, безжалостно растирала и комкала ее промеж пальцев. Словно купец, проверяющий ткань на годность. Хлоп весь вытянулся в струнку и замер, почти не дыша, словно перед ядовитым гадом, боясь пошевелиться и тем самым дать этому лютому деду повод продолжить и (не приведи Бог!) закончить свою фразу. Его слегка потряхивало, спину неприятно холодила струйка пота, а мысли… Мысль была только одна: «Поскорее бы все это закончилось». Привратник заглянул ему в глаза, немного ослабил хватку и, уже прежним, пусть и несколько бесцветным, но зато доброжелательным голосом продолжил:
- Вижу, юнак, что я, наконец-то, привлек твое внимание. А то ты, доселе, на меня и не смотрел, все в себе ковырялся, прямо как тот малыш в песочнице, ну, или золотарь в выгребной яме. Теперь же, как я погляжу, ты меня слышишь. Теперь тебе уже можно и что-то рассказать. Старики очень любят рассказывать, жаль только, что молодые совсем не любят слушать.
(Этот рассказ старого привратника Станислав запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Он никогда не упоминал о нем в разговорах с отцом, но зато его дети знали эту историю наизусть, так, что она прочно вошла в копилку семейных преданий, тех самых, что долгими зимними вечерами рассказываются у открытого огня. Ее помнили под названием: «Как дедушка спас колдуна»).
«Это случилось тогда, когда время «Великой Битвы Народов», уже подходило к своему завершению. Уже пал город «Черных Пирамид», и, вместе со всею ратью некромантов и колдунов-чернокнижников, благополучно провалился под землю, прямо в пламень огненной горы; а разношёрстая «Армия Народов», под хвалебные песни и восторженный рев победных фанфар, разбрелась по своим городам и весям.
В то время только «Особые отряды» продолжали свое нелегкое служение. Ведь некроманты были истреблены не полностью. Некоторым из них, особо умным и хитрым, удалось, в последний момент, улизнуть тайными тропами и уйти в неведомое. А тем из них, кто уцелел в огне сражения, и кому все-таки удалось, с боями, прорваться из стального вражеского кольца, те тут же растеклись мутными ручейками по горам и долам Черного острова. Этих-то недобитков и выслеживали отряды «охотников на нежить».
Одну из групп таких «недобитков», вот уже третий день подряд, преследовал наш «Особый отряд имперского «Добровольческого легиона»», под предводительством матерого «охотника на нежить», стигийца по прозванию «Палач». Отец твой, - Малыш, был, к тому времени, в отряде десятником, я же служил чем-то навроде боевого мага, в купе с лекарем, и еще, бог знает с кем. Служение было не из легких: тут тебе и поиск, и укрытие, и слежение, - и на все про все только я один! Много наших тогда у Черных пирамид повыбили, людей не хватало, вот и приходилось крутиться, да рваться на части. И жрец, и жнец, и на дуде игрец, и в бою молодец! Впрочем, я не о том …
Ты же ведь знаешь, юнак, что сон – это «малая смерть». Человек либо умер – и тогда он спит и видит сны, либо он бодрствует и видит явь. Так ведет себя обычный человек, в повседневной, своей, обычной жизни. Ну, а ежели захочет вдруг этот человек поймать нежить, то и сам он тогда должен быть таким же, как и она – ни живым, ни мертвым, или, говоря по-другому, - не спящим, но и не бодрствующим. Вот в этом-то пограничном состоянии я тогда и пребывал. Круглосуточно пребывал, неделями напролет. Ежели со стороны глянешь на такого, с позволения сказать, человека, так может показаться, что он, что называется, - «не в себе», или, попросту говоря, - пьяный вусмерть. Так я тебе скажу, что все это злостный поклеп. Он трезв! просто грезит, грезит наяву! Состояние это очень непростое, если не сказать, – крайне опасное, потому как пребывая в нем долго, можно забыться, потерять земные вешки и, окончательно скатившись в грезы, насовсем выпасть из проявленного мира. Но выбора у нас тогда не было. Как, впрочем, и всегда. К тому же меня завсегда выручал мой незаменимый помощник – петух «царик»: и слуга верный, и сторож надежный, и, пожалуй, что, самое грозное оружие нашего отряда.
Ну, да хватит об этом, вернемся к нашему повествованию. Так вот…
Конная разведка доложила, что «небольшое скопище нежити, состоящее, примерно, из двух десятков упырей и вурдалаков, и, возможно, что из нескольких лемурийцев, ведомое парой чернокнижников, движется на полночь, в сторону скалистых гор». Нежить перемещалась медленно, но и нашим боевым возам тоже было не разогнаться. Места там были хоть и известные (по картам), но нехоженые, селений, а значит и дорог, не было вовсе, горы стояли крутые, непроходимые, и обрывались они прямо в Белое море. Так что, по всему выходило, что был там глухой и безлюдный каменный мешок. Непонятно здесь было только одно, - зачем вся эта мерзота в него так упорно лезла, ведь, по нашим расчетам, жрать-то им там было совершенно нечего. Ну, разве что, упокоиться. А она, между тем, шла. И шла уверенно, не блуждая, не петляя, не путая след, а ровно, как по ниточке.
Все разрешилось на пятый день, когда Особый отряд уперся носом в горные отроги. В сплошную скальную стену. Ни кустика, ни деревца, ни травинки, ни былинки, – одни только голые мертвые скалы, расколотые узкой (едва разойтись двум возам) и глубокой расселиной. Да и расселину эту мы тогда заметили не сразу, уж больно ловко пряталась она в тенях, да и заклята была не хуже иных капищ, и знаками всякими непотребными изукрашена сверху донизу. Настоящая западня. А день, меж тем, уже клонился к закату, так что размышлять у нас времени особо не было, но и прекращать погоню тоже было неможно – за ночь след мог простыть и тогда ищи ветра в поле! Я, помнится, тогда предложил нашему вожаку взять всех ветеранов, загрузить пару возов и провести разведку боем, а остальных «особистов», оставить под началом Малыша, с задачей: разбить лагерь, запечатать горный проход и ждать подмогу. С разъездом конных стигийцев я уже связался. Помню еще, что тогда Палач ухмыльнулся мне, дескать: «Молодняк выгораживаешь. Думаешь, что на гиблое дело идем», но к совету моему все же прислушался и необходимые распоряжения отдал.
Дело и правда было мутное. С душком. Ведь ни я, ни вожак, ничего вокруг не видели и не слышали. Ну, ладно я. Я до «Битвы Народов» нежить ведь только во время морового поветрия-то и видел! Но то - я, а Палач-то наш, был старый, матерый кромешник, как-никак, - «Пастырь нежити», а ведь и он тогда шел словно слепоглухой. Да и царик мой молчал. (Вот уж от кого от кого, а от него я такого никак не ожидал!) Впрочем, винить тут было некого. Судя по стенам, сплошь расписанным черными рунами, - это была не простая трещина в скале, - это была дорога, и, как любая дорога, она должна была не только куда-то вести, но, она должна была еще и охраняться. Так что все это было очень, очень, непросто, и впереди нас могла ожидать или засада, или ловушка, а может и то и другое вместе взятое. Но не поворачивать же из-за этого назад! Мы - «Особый Отряд»! Так что - «ни шагу назад, ни шагу на месте, а только вперёд и только все вместе»!
Выдвинулись. Едем потихоньку, почти что шагом. Кругом тени, тьма, сырость и тишина, как в могиле. Совсем тихо. Во всех мирах. На всех уровнях бытия. Так не бывает. Всегда найдется какая-нибудь заблудшая, или проклятая душа: заложенный покойник, пьяница, актер, самоубийца, гулящая девка, … застрявшая в щели мироздания. А тут пусто. Одни только голые немые скалы нависли над нами своими мрачными тенями. И, что самое непонятное, - ни следа нежити! а ведь она, по всем раскладам, именно здесь прошла совсем недавно. Я уж Палача так задергал, что он даже отсел от меня на другой конец воза. Тишина. Не бывают камни покойными: они скрипят, шуршат, дробятся… в общем, живут своею каменной жизнью… а тут – молчок, стоят себе, словно надгробия на кладбище. Стоп! Я дал сигнал остановиться, разулся и соскочил с воза. Ногами босыми камни ощупал, ладонями к ним приложился. Чу! А камушки-то слегка потряхивает, значит, есть, есть напряжение! На возах сидючи его не учуешь, а оно есть! Сила по ущелью гуляет, да такая, что камни под ногами трусит! Дальше все уже было проще, обыденней: поймал колебание, ухватил его, как змею за хвост, немного встряхнул, настроился на волну и вышел на источник силы. И вот тут-то началось самое интересное! Оказалось, что по обе стороны расселины, на самом ее верху, угнездились два черных колдуна, и давят они, мерзавцы, скалы друг на друга, хотят свести гору с горою, дабы похоронить нас под их обломками. Прямо какие-то Симплегады! От нас эти чернокнижники отстранились и закрылись наглухо. Зарылись в свои черные балахоны, надвинули на глаза капюшоны и сидят себе, носа не кажут. Не спешат. Все ждут-выжидают, покамест мы подтянемся в самую вглубь ущелья. Чтобы уж, значит, наверняка нас прихлопнуть! сразу, - одним махом и братская могила! Как там поет древний рапсод:
Если бы стиснули нас Симплегады единым ударом,
Чтобы смешались навек наших осколки костей,
Сказать по правде, так, попервоначалу, эта задачка показалось мне несложной. Колдуны эти, были хоть и сильные, но молодые, неопытные, из тех, кто «знает только одну Веду». Однако старательные. Видно было, что выкладываются они по полной, что называется - «себя не жалеючи», но не потому, что уж очень стараются, а потому, что по-другому просто не умеют. Я их внутренние опоры тихонько нащупал, приник, да и переял силу, а потом уже ее через себя направил, да так, чтобы стали эти чернокнижники давить не на скалы, а друг на друга. Пусть борются сами с собою! Для них-то сила воздействия не изменилась, потому, как доселе давили они в полную дурь, так и посейчас давят. Сила есть - ума не надо! А он, скажу я тебе, в таком деле, ой как нужен! Тут ведь в чем главная тонкость? Не в силе, конечно же, а в том, чтобы баланс соблюсти! Да так соблюсти, чтобы, при всем при этом, самому остаться безмолвным и безучастным. Незаметным. Чуть-чуть, хотя бы даже мыслью, вложишься в общий поток и все, пиши пропало, - тотчас же перейдешь из наблюдателей в соучастники. Наваляться тогда на тебя с двух сторон и раздавят, как вошь между ногтями. Вот и пришлось мне тогда «стать деревом»: ногами укорениться, а руки-ладони-пальцы растопырить, чтобы, значит, и основание, и обе стены расселины лучше чувствовать. Помощников-то у меня под рукой не было, а четыре силы, да еще одновременно, я бы тогда вести не смог. Не было у меня тогда еще такого опыта.
Наши сразу же заметили мои телодвижения и тут же загоношились, - народ это был опытный, тертый, так что хоть и не поняли толком в чем дело, а к бою, все одно, готовятся. Палач со мною связаться хочет, а я ему и ответить не могу, - нельзя мне отвлекаться, равновесие сил нарушать. Вижу, он ко мне направляется. Тут уж делать нечего, кричу ему: «Поворачивай оглобли! Уходи! Уводи людей»! Он сразу все понял и, раздавая на ходу приказы, метнулся к возам. Но и на верху меня тоже услыхали, а как услыхали, так и навалились, даванули с новой силой. (И откуда только что взялось!?). Так надавили, что по стенам расселины пробежала мелкая дрожь, сами стены кое-где распались мелкой серой пылью, а по монолиту дороги зазмеились мелкие трещины. Пространство ущелья, от напряжения, гудит рассерженным ульем, но для меня, в общем-то, ничего не изменилось, - я как стоял, так и стою на своем. Вот только зачало немного потряхивать от избытка силы, а сбрасывать-то ее некуда.
Видят чернокнижники, что таким побытом им ничего не добиться, и решили они тогда напустить на меня свою нежить. Выскочило той по мою душу, десятка два, не меньше. Выскочили и стоят напротив – руками вокруг себя шарят, да зубы гнилые скалят. Меня-то им не видно! Я для них как большое слепящее белое пятно! Стоят, значит, упыри на границе, в тени, на белый свет пялятся, а шагнуть боятся – своей-то воли у них нет, вот и не могут они сами себя пересилить. Со стороны посмотреть, так вроде бы, как ничья у нас получается, – ни я на упырей напасть не могу, ни они на меня. Но так продолжалось недолго. Во всяком случае, мне так показалось. Впрочем, когда стоишь в потоке, то ощущения времени нет, потому как ты тогда в нем просто точка, а в точке ничего не происходит, в ней, как бы, схлопываются и пространство и время. А если ничего не происходит, то чем и что тогда измерять?
Есть и еще одна особенность стояния в точке, - это, так называемое, «пространственное видение». Как тебе, юнак, должно быть, известно, у нас, в обычном состоянии, «на затылке глаз нет», и потому мы видим только то, что находится у нас перед глазами. Так, как будто бы мы в доме сидим и из очей-окошек на улицу глядим. А в точке, - там видишь все вокруг. Далеко видишь, гораздо дальше чем из окна. Иные говорят: «Как будто видишь все вокруг сверху и чуть-чуть сзади». А я скажу так, что, ежели продолжать сравнение с домом, то видишь ты уже «не из дома», а так, как будто бы «ты и есть сам дом», причем дом с окнами на все стороны. Или так, как учат нас старцы: «ты пребываешь в пространстве мира также, как тот жар, что объемлет раскаленную сталь». Ты одновременно находишься, как и внутри дома, так и вне его, снаружи-вокруг, - словно ты и есть та самая - окружающая среда - в прямом смысле этого слова.
Так вот. Сколько мы так простояли, я точно сказать не могу, не знаю, но мне тогда показалось что недолго. Не может равновесие длится долго. Покой нам только снится.
Покой нарушило щелканье бичей и ругань на древнем, полупозабытом, допотопном языке. Лемурийцы! Те самые, что у некромантов, чем-то навроде наших «Пастырей нежити» служат. Так значит, не ошиблись дозорные, когда опознали в толпе нежити двух людоедов! Эти и упырей, и вурдалаков похлеще будут! Ведь простая нежить - это просто больные животные, а зачастую и просто - безвольные жертвы обстоятельств, и потому ей ни в чем не сравниться с нелюдью, с теми, кто добровольно принял в себя Тьму и, тем самым, обрек себя на вечное служение ей. В одиночку мне с ними со всеми, пожалуй, что, не совладать, а так как скорой помощи не предвидится, то пора уже размыслить о путях отхода.
По всему выходило так, что с того момента, как только нарушится равновесие, времени у меня будет совсем немного, где-то на три-четыре шага, не больше. С гулькин нос. Отступить за это время не получится – тут же раздавят «сталкивающиеся скалы». Можно увеличить трещину под ногами и благополучно провалиться в тартарары, туда, где меня и похоронят заживо обломки рухнувших скал. Свои потом, конечно же, завал разроют, так что вероятность остаться в живых несколько больше, но тоже не выход. Прыгнуть вверх также не получится. Не успею. А уходить через «Серые Земли», имея на хвосте отряд нежити – это все равно, что просто сдаться ей «на милость победителя». Остается только погибнуть в бою, «ибо мертвые сраму не имут».
Идут лемурийцы, идет проклятое племя, - золочеными доспехами посверкивает, длинными шипастыми бичами пощелкивает, да на нежить покрикивает, гонит ее прямо на меня. А я застыл, стою нешелохнуся, – не знаю, что и делать. «Ну, - думаю, все, теперь мне уж точно славу поют». Чу! Вдруг слышу, позади себя, грохот копыт и вижу всадника, что несется во весь опор прямо на меня. Огромный всадник на огромном коне. Подскакивает этот верзила прямо ко мне, вплотную, лихо, на всем скаку, осаживает своего скакуна и разворачивает его на месте, да и сам лицом к хвосту провернулся. Ловко так, на одном дыхании, все проделал! Хватает он меня, значит, левой рукой за рясу, за самый капюшон, и закидывает, словно куль, коню на холку, а правой рукой выхватывает меч и, что есть мочи, бьет им плашмя жеребца по крутым бедрам. Тот от такого обращения ошалел, взвился на дыбы и, пронзительно заржав, живой молнией метнулся по растрескавшимся камням на выход.
Что потом началось – не опишешь в словах! Равновесие лопнуло с оглушительным треском и ревом. Трещали скалы. Рвались на мелкие кусочки от переполнявшей их силы, добавляя к треску ломающихся плит еще и свист разлетающихся камней. Ревела, угодившая в каменную давилку, нежить; разочарованно выли людоеды-лемурийцы. Только чернокнижники наверху молчали, видно не смогли, трудяги, вовремя остановиться, не соразмерили свои силы, вот и раздавили друг друга. По своим делишкам – получили по двум половишкам! И в этом хаосе мы, с моим спасителем, летим на взмыленном коне сквозь шум и пыль, а за нашими спинами гулко схлопываются тяжелые каменные челюсти. Прямо жуть берет! Я ведь на коне-то, до той поры, даже и не сиживал. Данные обеты не позволяли мне использовать животных для езды, - так что я всюду поспевал только на своих двоих. А тут уж учится поздно. Вцепился я, значит, обеими руками нашему коню в гриву, зажмурился, чтобы пыль не попала в глаза, и лечу себе, словно птица. Помогай Боже!
Но не вся нечисть попала под каменный вал. Не вся. Первые ряды успели-таки проскочить вслед за нами. Как равновесие пало, так они словно с цепи сорвались. Немного их было, всего-то пяток упырей. В обычном бою, так «растереть и забыть», но, в этом случае, их бы вполне бы хватило на то, чтобы замедлить наш ход и подставить нашу плоть под каменные жернова.
Первого упыря Малыш (а это был он!) сбил еще на подлете. Именно сбил, а не срубил, – ударил мечом плашмя, на возврате, от конского крупа, совсем как мальчишка при игре в «лапту» - точно битой по мячу! А вот второго он уже срубил, - чисто голову ему снес, будто бы и не на коне, задом наперед, охлюпкой, скакал, а на занятиях по рубке глиняную куклу пластал. Третий упырь успел запрыгнуть нашему скакуну на круп. Уцепился мерзавец за стеганую попону, и оскалился прямо в кольчужное кружево, что закрывало Малышу лицо. Тут уж мечом не размахнёшься, слишком тесно для удара клинком, вот, наш десятник, ничтоже сумняшеся, и саданул неупокоенному «крюком» с левой, прямо в вонючий оскал, да так сильно, что я даже хруст костей услышал, а упыря того, как ветром сдуло. Слетел он, как сухой лист, с попоны, но проскользнул по крупу и успел-таки ухватиться за конский хвост. Но конь-то был из наших - обозный-боевой, и потому он, не сбавляя бега, лягнул задними копытами и снес цепкой твари пол черепа. Не знаю, сдохла она после этого окончательно, или нет, но только лапищи свои не разжала, - волочится по камням за нами. Тормозит. А тут и еще один упырь на нее сверху запрыгнул и давай подтягиваться повыше, а за вторым и третий, как репей, налип. Последний уже на четвереньки на этом скопище встал, – к прыжку, значит, готовится.
Жеребец, храпя, и бешено вращая выпученными, то ли от страха, то ли от натуги, глазами, трясся весь, ронял с губ клочья кровавой пены, но хода не сбавлял, видно не меньше нашего хотел жить. А наша жизнь мерялась тогда только его скачками. Грохот стоял, как в каменоломне. Но, даже в таком трудном положении, наш Малыш не растерялся и не праздновал труса! Он, на полном скаку, почти что лег грудью нашему конику на круп и, удерживаясь одними только коленями, одним махом отрубил ему хвост. Упыри, всем скопищем, кубарем покатились по пыльной, растрескавшейся дороге, и тут же пропали в каменном водовороте, что, скрипя пеной валунов, неудержимо катился вслед за нами.
На выходе нас уже ждали. Палач тут же набросился на Малыша с разносом, дескать, почему тот, «без особого распоряжения», оставил расположение «Особого отряда»». Остальные бойцы лишь одобрительно ухмылялись, и, пряча глаза и ухмылки, благоразумно помалкивали, не желая попадаться вожаку под горячую руку. Да и сам Палач-то кричал больше для вида, потому как, иначе, он бы и кричать не стал – зарубил бы ослушника на месте, да и дело с концом! А тут, вишь ты, кричит – надрывается, руками, что твоя мельница крыльями, машет. Переживает. Вслед за ним и царик мой тоже раскукорекался.… Очень даже похоже вышло. Все рассмеялись и успокоились, а я твоему отцу в ноги поклонился. Он ведь, как потом уже мне рассказали, тотчас же, как только петушок мой забеспокоился, одного коня выпряг, да попоной стеганой, так, как для боя положено, накрыл. А уж как затряслись горы, так он, ни мало немедля, сразу бросился на выручку. У самого выхода с нашими разминулся. Мигом позже бы и …
- Вот ты мне и ответствуй, юнак: «Разве ж так поступают те, кто радеет лишь о своей прибыли? Молчишь. Ну, молчи, молчи, раз сказать нечего. А я вот так тебе скажу, - нет друзей у торговцев, ибо нет у них чести, потому как читают они только свои имена.
На следующий день, когда улеглась пыль, и унялся трус, мы, вдвоем с Палачом, прошлись посмотреть на тех «трудолюбивых чернокнижников». Как я и думал, извели они, сердешные, друг друга, выпили досуха. Там, на скалах, почитай, что уже ничего, кроме костяков в черных балахонах, и не осталось. Но кое-что интересное мы все-таки с Палачом надыбали, и поняли, куда же это так упрямо стремилась эта нежить.
Мы тогда с ним подняли от этих костяков остатошный след их «нитей жизни» и прошли по ним, с «Пастырем нежити», прямиком в Серые земли, где и отыскали этих самых «трудолюбивых» чернокнижников. Они там, малахольные, все также в паре, взявшись за руки, неприкаянно бродили по берегу реки Смородины. И отойти от нее не могли, и перейти были не в силах. Их и упрашивать не пришлось, - Палач просто предложил им, для упокоения, «открыть дорогу на Тот Свет» и они тут же раскололись по самое дальше некуда. У «черных» так завсегда – каждый сам за себя. Торгаши. Вот и эти, стоило им только предложить выгодную сделку, как они тут же все нам и рассказали, и показали. Досконально, в мельчайших подробностях: и огромный пещерный храм, и золотую гробницу, стоящую посередь главной залы, и шесть каменных саркофагов вкруг нее, и …
Но это уже другая история…
Станислав слушал старика как завороженный. Нет, он, конечно же, знал, что такое «сила слова». Во время учебы ему частенько приходилось слушать выступления известных философов, риторов, рапсодов; спорить и даже, под аккомпанемент кифар, распевать вместе с ними:
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
Он восторгался их речами, восхищался смелым полетом их мысли, преклонялся перед их знанием и величавой мудростью. «Надо же какие умные люди! – говорил он им вслед с придыханием, - И ведь снизошли, не побрезговали, поделились своею мудростью»!
А здесь ничего такого не было. Простой, безыскусный рассказ, не выдерживающий никакого сравнения с вдохновенными речами имперских ораторов. Здесь было другое. Здесь он не просто слушал чей-то рассказ, отстраненно любуясь изящно нанизанными словами, он пребывал в нем и, потому, сам не заметил, как стал частью этой истории.Ведь это он был там, на острове Черных Пирамид! И это он, Станислав, преследовал нежить, он удерживал скалы, он скакал на взмыленном жеребце и сражался с упырями! Это были, теперь, уже его переживания, его знания. И даже сейчас, когда Привратник уже закончил свой рассказ, Станислав все еще находился под впечатлением от услышанного. Так бывает после встречи с любимым человеком: того уже и след простыл, а некое томление души осталось, и потому переживание встречи не исчезает совсем, а повторяется вновь и вновь, раз за разом открывая все новые оттенки памяти сердца.
- Ну, это все дела прошлые, - разрушил словесные чары все тот же старик-привратник. – А скажи-ка ты мне, юнак, кто это тебя так разукрасил? Парень ты видный, да и, судя по всему, рукопашному бою ученый, так как же такое могло случиться? неужто не в себе был?
- Так хозяин мой, Сивый, и отделал, - не стал запираться Станислав, - своею хозяйскою дланью.
- Сивый, говоришь, - по ястребиному, склонив голову на бок, оценивающе, и, как будто насмешливо, посмотрел на него собеседник, - хозяин твой, … ну да, как скажешь. За дело хоть отшлепал-то?
- За дело, - стушевался под этим цепким взглядом Стас, - думаю, что по-другому бы я его тогда не услышал.
- Да я уж заметил, что ты не очень-то любишь слушать старших, - залучился в улыбке старик, - Оно ведь так всегда и бывает – дурная голова, а страдает задница. Ну да, раз говоришь, что за дело, то тогда пошли, юнак, приведем тебя в божеский вид. Да не тушуйся ты, не тушуйся! Раз с Сивым связался, так уж будь готов! Живи на двое: и до веку, и до вечера! А какой из тебя боец, ежели на тебе живого места нет?
Вокруг раздались сдержанные смешки. Станислав вздрогнул от неожиданности, но быстро опомнился, огляделся по сторонам, и с удивлением обнаружил, что он внимает старику не один. Сам-то он ни то что времени, а и вообще ничего вокруг себя не замечал, но, судя по тому, что вокруг старого привратника собралось уже не менее десятка слушателей, его рассказ несколько затянулся. Толпа была, в общем-то небольшая. Стас разглядел: четырех ватажников со «Счастливой Щуки», во главе с их жутковатым кормщиком, того нахального мальчишку, что помешал его прощанию с братом, и еще каких-то, неизвестных ему, непонятных, но очень подозрительных людей, наверное, насельников этого странного места.
- Ну, как я погляжу, все в сборе! – неожиданно зычно вскрикнул Привратник, - Ну что же, коли с добром, так милости просим гостями быть!
И, показывая пример, первым зашагал к узким «парадным» вратам. Остальные тут же, разноголосой суетливой сороконожкой, потянулись за ним, и только Станислав какое-то время стоял и смотрел старику в спину, не понимая, что же так поразило его в этом тщедушном, седом рассказчике.
Глава седьмая
Премысл ступил на сырые и прохладные, по утренней поре, площадные камни. Потянулся сладко, до хруста, затем встряхнулся, широко зевнул, и благостно, как сытый котяра, прищурился на восходящее солнце, розовые лучи которого уже прорвались из-за вершин Таврических гор. Давно, очень давно, он не прибывал в таком умиротворении. Так давно, что уже и позабыл о нем, как о давно умершем знакомце…. А тут, вдруг, раз - вот он, этот знакомец, взял, да и объявился. Живой. Воистину этот остров - чудесное место! Место, где исполняются самые заветные мечты. А о чем он мечтал все эти годы?
Премысл ступил на сырые и прохладные, по утренней поре, площадные камни. Потянулся сладко, до хруста, затем встряхнулся, широко зевнул, и благостно, как сытый котяра, прищурился на восходящее солнце, розовые лучи которого уже прорвались из-за вершин Таврических гор. Давно, очень давно, он не прибывал в таком умиротворении. Так давно, что уже и позабыл о нем, как о давно умершем знакомце…. А тут, вдруг, раз - вот он, этот знакомец, взял, да и объявился. Живой. Воистину этот остров - чудесное место! Место, где исполняются самые заветные мечты. А о чем он мечтал все эти годы?
Премысл ступил на сырые и прохладные, по утренней поре, площадные камни. Потянулся сладко, до хруста, затем встряхнулся, широко зевнул, и благостно, как сытый котяра, прищурился на восходящее солнце, розовые лучи которого уже прорвались из-за вершин Таврических гор. Давно, очень давно, он не прибывал в таком умиротворении. Так давно, что уже и позабыл о нем, как о давно умершем знакомце…. А тут, вдруг, раз - вот он, этот знакомец, взял, да и объявился. Живой. Воистину этот остров - чудесное место! Место, где исполняются самые заветные мечты. А о чем он мечтал все эти годы?
Глава 7
Премысл ступил на сырые и прохладные, по утренней поре, площадные камни. Глянул направо, где на галечной отмели, лениво и, по раннему времени, сонно, шевелилась команда «Счастливой Щуки». Потянулся сладко, до хруста, по-собачьи встряхнулся, широко зевнул, и благостно, как сытый котяра, прищурился на восходящее солнце, розовые лучи которого уже прорвались из-за вершин Таврических гор. Давно, очень давно, он не прибывал в таком умиротворении. Так давно, что уже и позабыл о нем, как о давно умершем знакомце…. А тут вот те раз! Вот он, тот самый знакомец, взял, да и объявился. Живой. Воистину этот остров - чудесное место! Место, где исполняются самые заветные желания. А чего он более всего желал все эти годы? Горячая вода, простая и сытная еда, - что еще надобно человеку, чтобы спокойно встретить старость? А? Сон! Еще ему нужен сладкий, глубокий, здоровый и крепкий сон! И желательно без сновидений, без всяких, там, разных, - серых теней, что неподвижно застыли в немом ожидании непонятно чего, или мутных призраков, за их спинами, громко шепчущих что-то непонятное нестройным заунывным хором. Словом, без всего того, что все эти прошедшие годы, так выматывало ему душу.
И дело тут было не во внешней необычности. За свою бурную жизнь Премысл досыта насмотрелся на всякое-разное-необычное. Видывал он и храмы, целиком вырубленные в скалах, бывал в подгорных, подземных, и, даже, в подводных городах; стоял на околице города Мертвых… а как-то раз ему даже довелось провести ночь в городе «бессмертных» (так, во всяком случае, сами себя называли его насельники). И везде, во всех сторонах и странах, землях и городах; во всякую ночь, его ожидала одна и та же «малая смерть»: серо-коричневая муть и толпы бесконечно и нудно шелестящих призраков. Только на борту «Счастливой Щуки» он мог немного забыться, и уж, если не совсем уснуть, то хоть немного отдохнуть от их назойливого присутствия. Воду неупокоенные духи почему-то не жаловали. Премысл не знал почему. Может быть потому, что здесь были владения не духов смерти, а духов хаоса, а может быть потому, что его духи «ходят по безводным местам»? Он не знал почему, но это было так. И потому он всегда спал только на своем корабле, или, вернее, не спал, а старался хоть ненадолго забыться тревожными грезами: то погружаясь в них на миг, то вдруг выныривая в потном сумраке тяжелых ночных кошмаров. А на этом острове он всю ночь проспал крепким, безмятежным сном младенца и проснулся сам, по своей воле, вполне себе выспавшимся и отдохнувшим. Это ли не чудо? Эх, Белый остров, что за место! Славное место! Здесь бы жить, да ловить рыбу и не знать ни черта. Ну, вот прямо здесь, конечно же не получится, не позволят эти святоши - «белые братья», но вон там, недалече, виднеется небольшой островок, так вот на нем такое возможно запросто, потому как ничейная земля.
По правде сказать, так не только сам этот остров был нечета всем иным, доселе, виденным им островам, но и его насельники - здешние врачеватели, тоже были нечета иным маститым эскулапам.
Про шаманов, что возвращают не ушедшую душу в искалеченное, полуживое тело, здесь говорить невместно, - этак могут, почитай, что, в любом, мало-мальски пристойном, селении. К тому же шаманы не врачуют плоть, они просто не дают ей умереть, не дают душе уйти за Кромку, так что это уже не совсем будет - излечение, а, своего рода, «неупокоенность», то есть уже область его, Премысла, «исключительного права».
Так что шаманы – шаманами, не о них речь. Но вот, к примеру, довелось как-то Премыслу, в Туране, познакомиться с одним, очень знаменитым, в тех краях, врачевателем. И в то время, покамест он беседовал с ним о высоком, то к тому принесли на носилках больного. Все врачи дивились его болезни и не знали, что с нею делать. Тот же врачеватель посмотрел на него и сказал им: «В теле у этого человека скрытая опухоль. Опухоль сама собой не рассосется, ножом ее не достать, лекарства на нее тоже не положишь, так скажите, что же нам делать»? Никто из присутствующих врачей не мог придумать средства. Тогда тот врачеватель приказал принести пять пиявок и заставил больного проглотить их живьем. И стал тот человек совсем как мертвец. Пиявки впились в опухоль, и она вскрылась. В нужное время врачеватель дал больному какое-то лекарство, пиявки вышли наружу тем же путем, что и вошли, вместе с ними вылилось много крови и гноя, и больной исцелился.
А однажды, в далекой Вендии, Премысл как-то стал свидетелем одной, весьма забавной, истории. Был в тех краях некий хороший врач. Когда он приходил к больному, родные показывали ему в склянке мочу больного. Посмотрев мочу, он тотчас же распознавал болезнь, давал лекарства и исцелял. Рассказали этому врачу об одном давно и безнадежно недужном. Тот послал ему склянку и велел принести мочу. У больного были в то время два товарища, пришедшие навестить его, - оба прорицатели. Они подмешали свою мочу к моче больного, слили все вместе в склянку и послали тому врачу. Врач посмотрел склянку на свет, засмеялся и сказал: «Они хотели посрамить меня, но! больной выздоровеет через две недели, жена одного из здоровых беременна и родит мальчика, другой же здоровый заболеет через три дня и умрет до конца этой недели». Получили они этот ответ, и все случилось так, как сказал тот врач.
В былое время Премысл только дивился подобным историям, ведь в своей повседневной, обыденной жизни ему не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, и потому эти чудесные врачеватели казались ему если не божествами, то уж, по меньшей мере, в чем-то подобными им. Так было до вчерашнего дня.
А вчера он, хотя и увлекся россказнями старого витии, но головы своей не потерял, и, потому, когда все собравшиеся прошли вслед за сказителем в «город в скале» «для омовения и отдохновения после дальней дороги», то он не пошел вместе с остальными сразу в термы. Вместо этого он скрытно проследовал за непонятным и, потому, опасным стариком-привратником и, очарованным им, несмышленышем.
Ну не верил Премысл этому «белому»! Ну вот не верил, и все тут! Уж больно чистеньким и благостным тот казался на вид! А горький жизненный опыт кричал старому «рыбарю» в оба уха, что такие «добрые» лица, как раз и носят самые, что ни наесть, забубенные ухорезы. И то не диво. Ведь, судя по всему, этот старик в Белом Братстве был явно не из последних. Гривна целителя в купе с воинским поясом говорили сами за себя. А что это значит? А это значит то, что он, за свой немалый век служения Братству, людских жизней забрал немало, да и, ежели учесть его службу в «Особом отряде», то и не людских, «нежизней» тоже поимел в избытке. А все туда же! Посмотреть на вид, так весь из себя белый чистый и пушистый, а копни его поглубже, так от крови не отмоешься. Не зря говорят: «Хорош на вид, а раскусишь — рот кривит».
В общем, не пошел Премысл вместе со своими ватажниками, а увязался за стариком-привратником, ушедшем в сопровождении своих клевретов и уведшим за собою боевого холопа того, кто назывался Ведуном.
Они, совсем немного, прошли налево от терм, затем протиснулись по каким-то, вырубленным в толще горы переходам, и оказались в просторной сводчатой комнате, освещенной огнем небольшого очага, горящего прямо напротив входа, и узким, но длинным каменным ложем, вырубленным из матерого камня прямо посередь залы. Прямо как постамент под саркофаг. Было очень жарко, влажно и душно. Душно не как в склепе. Не так. В зале дышалось, в общем-то, довольно свободно, просто как-то по-иному. Премыслу даже помстилось, что будто бы воздуха здесь не было совсем, а вместо него стоял густой, духмяный настой разнотравья. Такой густой, что его хоть ножом режь, да на хлеб намазывай. Ну прямо, как тогда, в далеком детстве, в парной отцовой бани. Как и тогда, Премысла сразу же обдало крепким травяным духом, закружило голову, затмило очи. Видимо этот банный дух и сбил его тогда с панталыка. А иначе как же еще можно объяснить все им увиденное?
Начнем по порядку. Итак, мальчишка сам, добровольно, без видимого принуждения, зашел в залу, разделся до нага и лег на каменное ложе. Клевреты этого «привратника», ни слова не говоря, а действуя так, как будто это все для них нечто насквозь обыденное, быстро обмыли и насухо вытерли его тело, а затем притащили откуда-то медный, наверное, с водою, котел, поставили его возле постамента и также беззвучно утекли в отнорки.
Старик неспешно подошел к ложу, засучил рукава и возложил свои ладони на лоб Стаса. Постоял так немного, потом левую ладонь слегка прижал, а правой, с нажимом, провел по распластанной перед ним плоти, остановив выдавливание где-то возле колен. При этом тело мальчишки напряглось, задрожало и выгнулось дугой. Тут старик, сложив пальцы правой руки щепотью, ткнул ею в точку наибольшего напряжения, парень выдохнул с хрипом, плоть его сразу же обмякла так, что будто бы из нее разом исчезли все кости, и мокрой безвольной тряпкой расплылась по каменному ложу. Тут «привратник» зажал лицо Стаса в ладони и медленно, как неким костяным гребнем, провел скрюченными пальцами от линии волос до подбородка мальчишки. Казалось бы – ну и что здесь такого? Звучит-то так себе. Но Премысл отчетливо видел, как ловкие пальцы этого, с позволения сказать, «привратника», беспрепятственно проницая сквозь мясо и кожу, буквально, словно некую раскрашенную маску, сняли с мальчишки лицо, а затем сноровисто принялись его ровнять, разглаживать. Они убрали с него все ссадины, прыщи, синяки и шрамы, стерли наималейшие морщинки и складки, и, в завершение всего этого непотребства, как бы наново, натянули «очищенную» - живую и подвижную плоть на неподвижный костяк.
Премысл умом понимал, что такого быть не может, что, на самом деле, он наблюдает нечто иное, что-то необычное, им, никогда, доселе, невиданное, и, потому, для него, Премысла, неописуемое. Чудесное. Он, сам того не желая, стал свидетелем Чуда. А его слуга-разум не в силах показать ему его в привычных, уже ранее описанных, и, потому, доступных для понимания образах. (Ну! В самом деле: как описать то, чему нет описания? то, для чего еще не придумали слов? Как!?) Вот и выходит так, что разум, осознавая, что он не в состоянии истинно описать данное видение, просто очерчивает его границы, подбирая для этого описания некие, «более-менее подходящие случаю», объяснения. Разумные объяснения. Похоже на то, как и мед познания запечатан в восковых сотах – раз и навсегда отвердевших ограничителях его сладости. Сладости познания. Хорошо, пусть будет так! Но он видел это! Видел воочию! «Вкушая, вкусих мало мёда, и се аз умираю».
Вот его разум и нашел разумное объяснение всему происходящему. Но вот только Премысла оно совсем не устраивало. Он всегда и везде искал одну только Истину, и потому всегда стремился уловить первопричину, никогда, при этом, не довольствуясь ее легковесными и поверхностными разновидностями - «разумными объяснениями». И потому, столкнувшись с неведомым, он, наплевал на все, когда-то, давным-давно, данные самому себе клятвы и установки, и, решительно выдохнув их из себя, на миг задержал дыхание, а потом, как заправский ловец жемчуга, занырнул на глубину. На самую Кромку. Туда, в мир без теней, оттенков и полутонов, где никому и никогда не спрятать Истину, потому как там все выглядит просто, без прикрас. Так, как есть на самом деле. Он нырнул и… ничего там не увидал: ни серой бескрайней равнины, ни безмолвной дружины, ни толпы гомонящих духов. Ничего. Даже себя самого. Ничего, кроме слепящего белого света, что, наполняя собою все вокруг, нещадно жег, слепил и резал ему глаза. Это было просто невыносимо, - этот свет как будто бы проницал ему прямо в душу, высвечивая самые ее потаенные уголки, те, в которые он сложил все то, что мешало ему спокойно жить. Жить так, как он привык. А вот это, Премыслу, было уже совсем ни к чему. Как говорят разумные люди: «Не буди лихо, покуда оно спит тихо». И потому несчастный кромешник, нимало не мешкая, вернулся обратно в привычный и понятный ему цветной мир.
А в нем чудесный старик уже возложил свои ладони на раменья старшего отпрыска Вадима. Тот, кстати, нисколько этому не противился: был в полном сознании, улыбался во весь рот, и даже, кажется, о чем-то беседовал со своим истязателем. О чем шла та беседа кормщик «Счастливой Щуки» так-таки и не расслышал, потому как в тот момент все его внимание было приковано к пронырливым рукам «привратника». Ох уж эти его шаловливые ручонки! Они уже не только шарили по телесам юнака, но и, забираясь все глубже и глубже в его плоть, проникали в самое нутро Станислава. Премысл воочию наблюдал, как они там медленно и вязко копошились, деловито и неторопливо перебирая склизкие внутренности. Время от времени ловкие пальцы что-то отщипывали от требухи и сразу же брезгливо отбрасывали щепотки в поставленный медный котел. Премысла каждый раз всего аж передергивало от омерзения, но он все равно не смог удержаться от того, чтобы не заглянуть внутрь посудины. Там, в совершенно прозрачной жидкости, плавали какие-то черные кляксы, очень, очень, похожие на медуз. Мерзких маленьких черных медуз. И были они явно живые: беспрестанно копошились, тянули свои щупальца, желая вылезти из котла, но, стоило им только коснуться его медных стенок, как они тут же, словно ошпаренные, отскакивали обратно в вглубь жижи.
А старик, меж тем, окончил свое дело, ополоснул над котлом натруженные руки и, удовлетворенно хмыкнув, громко хлопнул в ладоши. Премысл вздрогнул от резкого звука, как от пощечины. Видение сразу же пропало и установилась обычное, привычно ясное, восприятие. И оно отчетливо показало старому кормщику, что перед ним, на каменном столе, лежит, вполне себе, живой и здоровый Стас, - старший сын его давнего знакомца Вадима. Его корабельщик. Целехонький. Без всяких синяков, ссадин и прочих опухлостей. Такой, каким его Премысл никогда и не видывал. Он-то, доселе, каким наблюдал Станислава: или бесформенным и отекшим от бессонных ночей и беспрерывных попоек, или одутловатым и многоцветным от тяжелых хозяйских оплеух…. А тут перед ним нарисовался прямо истинный красавец! Да еще какой! Прямо хоть сейчас ваяй в мраморе! Прямой нос, четкая линия подбородка, гладкая и здоровая кожа, соразмерные части тела…. Как будто некий рачительный скульптор, обнаружив в своей мастерской давнишнюю негодную заготовку, вдруг пожалел использованный материал, а потому взял, да и доработал неказистую болванку, наново вылепив из нее человеческий образ. Получилось, надо сказать, неплохо.
Обновленный Стас спокойно лежал на своем жестком ложе, безмятежно улыбаясь и сладко посапывая во сне. Премысл было дернулся к нему, но привратник остановил его жестом, и, приложив указательный палец к губам, прошептал: «Тсс... Не надо его сейчас тревожить. Пускай поспит перед дальней дорогой. Молодой еще – душа нараспашку, копить, да выгадывать, покамест, еще не умеет. Вот и живет в полную силу. Ничего, – Сокол всему, что надобно, научит», - и заботливо накрыл юношу беленой холстиной. Потом одним махом выплеснул содержимое котла в яркий огонь очага и тут же замахал руками, выпроваживая всех вон. Но Премысл успел заметить, как резко вскинулось и дымно зачадило пламя, как оно загудело, разбрасывая вокруг топки пронзительно пищащие, тусклые и курные угольки. Да, — это были угольки. Должно быть, это были угольки…
А потом были термы и простая, но сытная вечерняя трапеза. Правда, без мяса, но зато с пивом и рыбой (а уж по части приготовления рыбы местные повара любого заткнут за пояс!). Старик-привратник, не чинясь, сел за общий стол вместе со всем «обчеством». А как сел, так сразу же растворился в нем без остатка. Он так же, как и все, неспешно потягивал пенистое пиво из огромных глиняных кружек, весело хохотал над незамысловатыми солеными остротами и так же, вместе со всеми, вовсю горланил разухабистые портовые песни. Он был один из всех. Как рыба в воде. Причем без всякого наигрыша. Премысл бы такое обязательно почуял. Знать бы только куда вдруг подевался тот чудесный старик-целитель?
Вот тут-то, за пивком, и подсел Премысл к Привратнику. Уж очень ему захотелось потолковать с этим, не в обиду будь сказано, странным, господином. Что тот там давеча баял о своем приятеле, как там его… Палаче? Помнится, что он называл его - «Пастырем нежити». То есть почти так же, как намедни, и его, Премысла, определил, столь же мутный, как и он, Ведун.
Учитывая все обстоятельства, - для Премысла было бы совсем неплохо встретиться с этим «собратом по несчастью», да немного порасспросить его: о том о сем, о снах и видениях, о нелегком житье-бытье… а то и посоветоваться, как же жить со всем этим дальше. Сам-то Премысл, в связи с безвременной кончиной Учителя, так и остался недоучкой, а про иных «Ходящих у перекрестков» он слыхом-то слыхивал, но встречаться с ними как-то не доводилось. К тому же он уже глотнул ночного покоя, и вспомнив, что это есть такое, уже не хотел возвращения черных кошмаров. Особенно сейчас, когда он, наконец-то, впервые за незнамо сколько лет, выспался по-человечески.
Вот он, значит, и подсел к Привратнику. Начал издалека: «Уж больно складно ты старче, баешь. Может, поведаешь нам, о чем-нибудь, на сон грядущий? Вот, например, этот самый «Палач», ну тот, о котором ты давеча на площади рассказывал, - он из чьих будет? откуда родом? как до такой жизни докатился»? Остальные сотрапезники тоже встрепенулись и загалдели: «Расскажи, отче, уважь обчество, - расскажи»! А что им – наелись, напились, самое время послушать бахаря.
Старик и тут чиниться не стал. Обвел внимательным взглядом все честное застолье, на Премысле задержался особо, усмехнулся ему одними глазами и, подлив себе в кружку пива, неспешно, почти распевно, начал сказывать свою сказку:
— Вот вы говорите: «Палач, палач… А вы думаете ему было легко». Личность, он, конечно, легендарная. Да только ведь так его уже наши обозные вояки прозвали, а до того он был более известен как – «Вождь», а еще ранее … а, впрочем, что нам в имени его …. Сразу оговорюсь, что о нем самом и о его жизни известно совсем немного. Сам он о себе рассказывать не любил, он вообще был из молчунов, так что все, что мы о нем знаем, не более чем слухи, домыслы, а то и вовсе побасенки. А слухи, что слухи, — это всегда не более чем «дым» событий!
Но мы с ним по свету немало хаживали, немало дней и ночей провели за беседами … Жар костров сближает, а кувшин доброго вина располагает…Так что, скажу я вам, доподлинно известно о нем только то, что был он чистокровный стигиец, - ученый звездочет.
Так что пусть он так и будет зваться – «Звездочет».
Звездочет жил в «Башне из слоновой кости», так прозвали его трёхъярусный дом, сложенный из местного желтоватого песчаника. Башня стояла посреди небольшого города-оазиса, лежащего в самом сердце Красно-коричневой пустыни, на восход от Города Мертвых. Сам Звездочет был правителем этого уютного замкнутого мирка, затерянного посреди мертвых горячих песков. Впрочем, правителем он был только по имени, потому как в этих местах издревле жили по заповедям народоправства. Но, поскольку сам оазис номинально считался частью Великой Стигии, то, по ее законам, в нем обязательно должен был быть правитель. Зачем? А затем, чтобы, ежели что (не дай бог!) случится, то было с кого спросить. Вот потому-то, один раз в году, на зимнее равноденствие, все мужское население городка собиралось на центральной - базарной площади, где они, сначала, через проведение особого обряда, возлагали грехи всего народа на очередного «козла отпущения», затем изгоняли его из города, а уже после этого выбирали себе нового правителя из числа именитых жителей. К слову сказать, - никакого вознаграждения за свою службу Правителю не полагалось – тебе же народ честь оказал! А кто же берет жалованье за оказанную честь?! Недостойно сие и не приличествует благородному мужу.
Последние десять лет правителем был Звездочет.
Жителей тоже можно понять: городок был совсем небольшой, а Звездочет был личностью весьма уважаемой и известной не только в стигийских, но даже и в имперских ученых кругах. Его собрание древних текстов пользовалось заслуженной славой и, дабы приобщиться к этой мудрости, в городок стекались ученые мужи со всей ойкумены. А его коллекции редкостей и диковинок так и вовсе гремели по всему подлунному миру! Так что некоторые караванщики, зная об этом, специально закладывали изрядный крюк, лишь бы только побывать в этом, забытым Богом, городишке. А это, в свою очередь, означало, что на торжище, помимо обычных торговых караванов, постоянно толпились и некие, нуждающиеся в крове и пище, богатые ротозеи, прекрасно разбирающиеся в «Извечных Законах Бытия», но ничегошеньки не смыслящие в рыночных ценах. Так что городок процветал. За сезон, на одних только ученых диспутах, сметливый, да расторопный горожанин зарабатывал больше, чем иной погонщик, или ремесленник за весь год! А уж о встречах риторов, или рапсодов - и говорить нечего! Золотое дно! Знай не зевай — мошну набивай!
Вот так бы они и жили, не тужили, ели - пили, да злато-серебро копили.
Но вот однажды, рано поутру, со стороны Города Мертвых, в оазис вошел высокий, невероятно худой, изможденный странник. Вот как потом сказывал об этом один из тогдашних насельников «Обители Бессмертных»:
Был он гол, был он бос, только шапка волос
Наготу прикрывала его.
Из пустыни он шел, смысл жизни поняв,
И поняв, для чего мы живем.
Но это будет сказано позже, а покамест этот, никем не замеченный, полуживой доходяга еле-еле дотащился до «Обители Бессмертных» - так гордо именовала себя небольшая, не более десятка человек, община философов-нестяжателей, облюбовавших под свое нехитрое житье-бытье многочисленные пещеры, лежащие прямо на полдень от базарной площади. Когда-то местные жители брали отсюда песчаник для городского строительства, но это было давным-давно, теперь же выработки были заброшены и служили пристанищем для нищих, отшельников и бездомных псов. Кое-как добравшись до пещер, пришелец сразу же забился в одну из пустующих нор, и затихарился в ней до поры до времени.
Звездочет тогда же пришел проведать нового насельника, да и, заодно, посмотреть «чем и как он дышит». Мертвечиной от пришлого не воняло, но, если уж правду сказать, то все же какая-то муть в нем плескалась. Нездоровая муть – с чернотой. Ну так и на солнце есть пятна. Вот посмотри, к примеру, через любого из караванщиков, так, наверняка, этого добра и у него тоже будет в избытке. Что же их всех теперь за это в пустыню гнать? А жить-то на что?! Так что - лишь бы мертвечиной не воняло, и будет с них. «Должно быть это некромант, или колдун из «черных», - подумал тогда Звездочет. - Но, то дело обычное, насквозь привычное, кому же еще, как не им, шататься по этим мертвым, бесплодным землям».
Так община отшельников обрела нового члена, но в городской общине от этого не прибыло. Все дело в том, что насельники «Обители Бессмертных» не совсем уж оторвались от народа, и, в благодарность за кров и пищу, старались, в меру своих сил, быть полезными для приютивших их горожан. Как и чем только могли. Безвозмездно. Одни учили детишек, другие занимались сказительством, третьи вразумляли народ «учеными спорами», - так они называли свои словесные перебранки, что, как правило, заканчивались кровавым мордобоем. И все они лечили людей. Все, кроме вновь прибывшего. Тот не жил интересами общины: вылезал из своей норы только по ночам, бродил, заглядывая в окна, словно привидение, лакал воду прямо из оросительных канав и питался объедками, отбитыми у бродячих псов. Так, во всяком случае, утверждали все невольные свидетели его ночных кровавых драк с этими хозяевами местных помоек.
Никто даже не знал, как к пришлому обращаться, но называть-то его как-то было нужно (хотя бы между собой в разговоре), вот и прилепилось к нему кличка – «Цербер». Так продолжалось, наверное, года три, а может быть, что и четыре… никто точно не помнит… Он никому не был нужен, да и сам не нуждался в обществе людей…
Но вот однажды, поутру, к оазису подошел необычный караван. Гости не зашли в город, а встав лагерем с полуденной стороны, через глашатаев, во всеуслышание, объявили о том, что среди них находится одна «весьма почтенная и состоятельная госпожа», страдающая каким-то непонятным, и никому доселе неизвестным, но очень страшным и мучительным недугом. И что ежели найдется такой врачеватель, который излечит ее от этой напасти, то будет он обласкан без меры, и вообще может просить все, что только пожелает, и не будет ему ни в чем отказа». Все «бессмертные» тут же ринулись на призыв, но уже к полудню вернулись в свои пещеры несолоно хлебавши. Как ни бились хитромудрые, как ни старались, но даже распознать эту болезнь они не сумели. По их словам, выходило так, что девица та: «вся покрылась коростой и лежит во гноище», лежит недвижимо, да гниет заживо. Да так гниет, что смрад стоит непереносимый, а она уже и дышит через раз. Вот и начали они, по своему обыкновению, спорить, - что же это за болезнь такая? чем ее лечить, какими мазями, примочками, али травяными настоями… До хрипоты спорили аж до самых сумерек…. А как луна взошла, так вылез из своего логова Цербер и сходу облаял спорщиков:
- Какие же вы, Тьма вас забери, лекари, - зарычал он на них не по-хорошему, - ежели вы проклятую девку мазями, да травами пользовать собираетесь?! Да вас коновалами и то поставить нельзя!
Те, попервоначалу, растерялись, ведь шутка ли, - в первый раз за столько лет голос своего соседа услыхали, но потом очухались, собрались духом, да, всею своею оравою, ему и ответствуют:
- А ты сам-то, кто такой будешь, чтобы нам здесь указывать? Ты девку-то ту не то, что в глаза не видывал, а даже и не нюхивал, а уже заключение по ней даешь! Вот когда вылечишь ее, тогда и будешь свой рот разевать! А, покамест, иди, вон, псам помойным хвосты накручивай!
- Сам я к ней не пойду, много чести будет, - отвечает им Цербер, - но, ежели приведете девку ко мне, то вот вам мое слово, - завтра же будет она здорова!
На том и порешили. Принесли «бессмертные» болящую, положили ее к ногам своего, вдруг обрётшего голос, соседа. Все население городка, вместе с торговыми гостями, собралось посмотреть на это чудодействие. Все разряженные пришли, как на свадьбу: с собаками, слугами и факелами. Так что вскоре возле «Обители Бессмертных» стало светло, как днем. Да и Цербер тоже приоделся – обмотал свои чресла, наподобие поневы, какой-то длинной, грязной тряпкой. Вышел он на свет – весь волосом зарос, аки дикий зверь. Только глаза сквозь космы горят. Мрачно оглядел толпу, потом поплевал на ладони, возложил их на гноище и дунул на коросту. И как поется о том в одной старине:
У неё свалились коросты да ведь все от неё;
Она сделалась ведь здрава-здоровёхонька.
Вышла она из кожуха, как из пропасти;
Нарядилась она в ризы драгоценные,
Нарядилась, сама ведь не постыдилась.
Правду сказать, - Звездочет сам того не видал. Не пошел он тогда вместе с толпою, недосуг ему было, - о другом он тогда со звездами думу думал. Но вот только иные, заслуживающие доверия, знающие люди, опосля, сказывали ему, что, дескать, не дунул тогда черный колдун на болящую, а, наоборот, вдохнул, вобрал в себя ее смрадный дух, как будто болотной водой нахлебался досыта. Задохнулся косматый, словно куском подавился, затрясся весь, а после того, как-то сразу, переменился. Не по-хорошему переменился, не по-человечески, - весь синим стал и раздулся, аки болотная жаба.
Так оно было, или еще как иначе, – то поди знай!
Только девка та, что до того пластом, как бы мертвая, в гноище лежала, вдруг встала, отряхнула с себя остатки коросты, и, оставшись в чем мать родила, слегка покачиваясь, как бы не в себе, ушла прочь. На своих ногах ушла. А покамест все на голую девку пялились, Цербер упал на брюхо, да быстрёхонько уполз в свой отнорок.
На следующий день исцеленная вновь к пещерам явилась. Не одна пришла, а со всею своею свитою. Вся разряженная, напомаженная, ну чистая царевна! и давай плакать, да рыдать, – своего спасителя звать. Целый день вопила, прямо, как плакальщица на похоронах. В сумерках он на зов ее вышел. Тут она ему в ноги и пала:
- Проси, - говорит, - великий врачеватель. Всего, чего только пожелаешь: золото, серебро, паволоки, плоды, вино, дорогую одежду и оружие, сделанное искусными мастерами… все тебе дам! все у тебя будет, как обещано.
- Ничего этого мне не надобно, - смиренно ответствовал Цербер, - все, что нужно, у меня уже есть в достатке. Но, ежели желаешь угодить мне, то раздай все свое богатство и приходи служить мне именем своим. Ну, или, хотя бы, служанку какую пришли. Мне все едино.
На том все и разошлись, куда кому было потребно: посрамленные «отшельники» - по своим пещерам, очарованные караванщики – по постоялым дворам, а раздосадованные горожане по своим домам. И, опять же, их можно понять, - за такое дело и платы не взял! Многие из горожан тогда недоуменно пожимали плечами, а иные, так и вовсе многозначительно крутили пальцем у лба. Ну, зачем же отказываться от того, что само идет тебе в руки?
Пусть золотом Цербер и не разжился, но зато слава о том событии пошла гулять по всей Ойкумене, и уже вскорости, по окончании сезона песчаных бурь, в оазис начали прибывать караваны с безнадежно больными, из числа тех, что не нашли излечения у иных маститых врачей. Девица-то та, и взаправду, оказалась из сановитых.
А уже через год оазис было совсем не узнать. Его до краев наводнили страждущие, расслабленные и, прочие недужные, кишмя кишащие возле песчаных пещер в ожидании чудесного исцеления от «животворящего дыхания Учителя» (так теперь все величали Цербера). Правда сам Учитель до них не снисходил. Допуском к его особе заведовали жены, из числа «Избранных Учениц», над коими верховодила «Приближенная Ученица», - та самая, «первая исцеленная» девица, поклявшаяся служить ему «именем своим». Эти жены образовали что-то навроде сообщества, члены которого собирались по ночам в заброшенных выработках. Чем они там занимались было покрыто тайной, но, когда, поутру, они возвращались к своим мужьям, то те были очень довольны. А значит, что и все остальные горожане, тоже были очень довольны.
Вновь прибывших было намного больше, чем мог вместить небольшой оазис. В этой заразной и зловонной толпе не то что не протолкнуться, - в ней и дышать-то было невмочно. Казалось, что не только городок, но и все вокруг него, насквозь пропиталось гноем и страданием. Болящие ожидали приема довольно долго, иногда (особенно мужчины) месяцами, так что жилья и пищи на всех не хватало. Многие нищенствовали, а иные и умирали прямо на улице. Ходили упорные слухи о доселе немыслимом: воровстве, насилии и даже о грабежах! Философы, поэты, да и просто здравомыслящие люди, стали обходить злосчастный оазис за два дневных перехода. Тьма опустилась на, некогда мирный, городок.
Община «Бессмертных» тоже распалась: большая часть ее насельников покинула оазис, но нашлись и такие, что поклонились «Учителю» и «сели возле его ног». Один древний старец-отшельник, из тех, «кто открывал свой рот только для молитв и поучений», перед уходом почтил своим посещением «Башню из слоновой кости». «Уходи отсюда, сын мой, - сказал он на прощание Звездочету. - Уходи не оглядываясь. Этот город обречен. Он смердит, как бездушная стерва. Тьма разъедает устои через женщин. Исчезают законы. А когда исчезают законы, то женщины развращаются, происходит смешение людей, прекращаются ритуалы. Тогда разрушаются все традиции – и мирские, и духовные, и просто людские... Младшие перестают уважать старших и все рушится в обществе… Твоя жена тоже посещает эти женские… сборища, так что она уже не твоя, она такая же стерва… Уходи немедля».
Но Звездочет не привык сдаваться. Он созвал городское собрание, на котором выступил с пламенной речью, призывающей горожан восстановить прежние порядки и, «сплотившись изгнать из города самозваного «Учителя» вместе со всеми его приспешниками». Горожане его пламенную речь даже не дослушали до конца. Бить, правда, не стали, просто, единогласно, лишили дурня титула «правителя», да и выгнали взашей, объяснив, напоследок, что за истекший год они заработали золота больше, чем за все время его правления. И что если он сам не умеет «делать деньги», то пусть не мешает другим, а еще лучше - уберется куда подальше по-хорошему… а то ведь можно указать путь и по-плохому.
В этот же день от него ушла жена. Звездочету даже показалось, что это именно она натравила ту толпу клевретов, этого самого, - «Учителя», что наскочила на него по дороге к дому. Правда, дальше оскорблений, оплеух и пинков дело не зашло, ну, разве что, несколько метко пущенных камней раскровенили голову. Ничего страшного. Больше пострадало его уязвленное самолюбие.
После такого позорного провала бывший правитель затворился в «Башне из слоновой кости» и, перевязав, на скорую руку, полученные раны, стал просить совета у звезд. Мы не знаем, о чем и как он их просил, но вот только однажды, поутру, жители оазиса, проснувшись не нашли в нем и следа «Башни из слоновой кости». Во всяком случае, никто из людей ее больше никогда в нем не видел. Это не был морок, не «колдовской туман», или какое другое, обычное заклятие «невидимости». К тому времени в оазисе было полным-полно колдунов, так что уж такие простые чары они бы, наверняка, заметили и распознали. А здесь ничего подобного не случилось. Просто вчера, вот на этом самом месте стояла Башня, а сегодня ее уже нет. Если и была в том какая-то волшба, то была она никому из них неведома. Впрочем, вскорости, о пропавшем Звездочете все и думать позабыли. Да и кому было его помнить – не оказалось у того умника, в оазисе ни родни, ни друзей, ни просто близких людей. Никого.
Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли шел Звездочет по пути, начертанным ему звездами, о том нам неведомо, как и то, чем питался и укрывался «звездный странник» все эти дни и ночи. Но только дневное солнце его не спалило, и ночной холод не убил. Не тронули его ни дикие звери, ни ядовитые змеи, ни аспиды. Знаем только, что привел его звездный свет прямиком к городу Мертвых. Там, по слухам, на окраине, возле старого засохшего колодца, под бесплодной финиковой пальмой, с незапамятных времен, обитал некий полулегендарный отшельник-верижник по прозванию - «Каменный столп». Ничего, кроме имени, о нем доподлинно известно не было. Одни лишь слухи. Его и видели-то всего пару раз. Но уже одно то, что он столь долго прожил среди нежити, говорило людям о многом. Особенно знающим людям.
Звездочет нашел пустынника на небольшой, утоптанной до твердости камня, площадке, где тот, пребывая в первозданной наготе, сидел промеж четырех бронзовых чаш, до краев, наполненных жарко горящим пальмовым маслом. Стоял полдень, солнце нещадно палило макушку. Все живое и неживое давно попряталось от его безжалостных лучей, и только обмотанный раскаленными цепями аскет, с безмятежной улыбкой младенца, восседал в самом центре этого слепящего пекла.
Звездочет, ни слова не говоря, сел напротив старца, соединился с ним взглядом, и, вытянув в струну становой хребет, бестрепетно подставил свою лохматую макушку под палящие лучи дневного светила. Под его Свет и Жар. Так и пребывали они, соединив в священном безмолвии, жар своих сердец и свет разумения, до той самой поры, покуда не выгорело масло в бронзовых чашах, а потом отшельник взял собеседника за руки и посадил на разостланную львиную шкуру, прямо у своих ног.
Меж тем смеркалось.
- Как же хорошо мы с тобой поговорили, - сказал старец Звездочету. - Уже давно у меня не было такого собеседника. Твоя история очень поучительна. Не мог бы ты, почтенный, поведать ее в назидание остальным?
- Кому, отче, поведать-то? мы же здесь с тобою совершенно одни? – удивился Звездочет.
- Если ты никого не видишь, то это еще не значит, что никого рядом нет, - зябко передернул плечами аскет. - Никто и никогда не бывает совершенно один. Мы живем в мире духов. Да, - если ты их не видишь, то и они, скорее всего, тебя тоже не видят, но зато они тебя прекрасно слышат, а главное, - они тебя чуют. Чуют, как стервятники падаль. Мерзкие мысли, похоти, мечтания, а главное - слова – вот их пища, и горе тому, кто хоть раз накормит этих пиявок! Как человек селится близ источника воды, так и голодные духи беспрестанно кружат близ такого мерзавца…. Оглянись вокруг. Они повсюду, и они голодны. Так расскажи же им свою историю.
Звездочет оборотился. Тишь. Сонно поскрипывала пальма. Ветра не было, но ему померещилось какое-то движение. Маленькая мушка, пролетая над веригами отшельника, вдруг задымилась и серым пеплом упала на его голый череп. Стало зябко. Солнце еще не покинуло небосвод, но все вокруг посерело и утратило четкость…
- Я хочу дать обет молчания, - вдруг услышал Звездочет свой голос. – Клянусь, отче, что ты больше не услышишь моего голоса вплоть до самой своей кончины.
- Слово дано и услышано, – глухо буркнул отшельник. - Но ты, странник, не ведаешь того, кому ты его даешь. Знай же - я проклят. И мое проклятие – бессмертие. Так что я разрешаю тебе забрать назад свои необдуманные слова и, до восхода ночного светила, безущербно покинуть «Город мертвых».
- Господин мой! – Звездочету вдруг стало по-настоящему одиноко, холодно и страшно, - Я не знаю тебя и не знаю зачем я здесь. Меня привели к тебе звезды. Здесь их свет обрывается, так что мне незачем и некуда больше идти. Прошу тебя: возьми мою жизнь в свои руки и сделай с ней, все, что посчитаешь нужным!
- Я могу взять твою жизнь, и взамен дать тебе смерть. Конечную смерть, - отрешенно молвил аскет.
- Я и так уже давно мертв, - ответил ему Звездочет, - только вот покамест еще не узрел свет в конце.
О своем житье-бытье в ученичестве Палач никому никогда и ничего не рассказывал. Ну, разве что только как-то раз обмолвился, походя: «Воды в старом колодце едва-едва хватало на то, чтобы утолить жажду, а пищей нам служили акриды и дикий мед». Зато о его окончании поведал во всех подробностях.
В тот день Звездочет, возвернувшись после каждодневного обхода подземных катакомб, нашел своего наставника в прекрасном расположении духа. Старик не просто, по своему обыкновению, растягивал губы в подложной улыбке, он веселился как ребенок: прыгал, звеня цепями, смеялся, и, радостно пританцовывая, что-то перебрасывал с ладони на ладонь. При ближайшем рассмотрении этим «что-то» оказался обычный плод финиковой пальмы.
За прошедшие годы ученичества Звездочет повидал много чего такого, о чем ему и вспоминать-то было невмочно. Не раз бывало и так, что он всерьез опасался за свою душевную целостность, боялся навечно уйти в «страну грез». Да что там говорить, - эта боязнь преследовала его неотступно! Но в ту минуту, морщась от дребезжащего звона цепей, бывший ученый муж вдруг решил, что его наставник, должно быть, и в этом его опередил… и что же теперь делать, и как теперь быть? Как жить с сумасшедшим стариком? Особенно если он мастер боевых искусств? Звездочет впал в ступор. Но тут танцующий верижник наконец-то заметил своего ученика, и, радостно бросившись навстречу, как величайшую драгоценность, в двух ладонях, протянул ему финик.
- Сынок, я наконец-то прощен! – восторженно заорал во все горло суровый аскет, - Завтра, завтра, я, наконец-то, покину земную юдоль! Так радуйся же мой ученик! Ликуй, вместе со мною, сегодня! А завтра в полдень ты примешь мой последний вздох! Я прощен!
На следующее утро Звездочет встал пораньше. Вчерашнее веселье выбило его из привычной колеи, но более всего его поразил рассказ верижника. Когда-нибудь он обязательно напишет об этом сказку, но это будет потом, а покамест для него имело значение только одно – вчера «Наставник приказал ему долго жить». Они проговорили об этом с ним всю ночь.
В ту ночь старец поведал Звездочету о том, что когда-то, давным-давно, он был великим «сильномогучим белым воином-чародеем», но от силы своей «возгордился паче меры» настолько, что, ничтоже сумняшеся, решил осчастливить весь сотворенный Мир. Орел не ловит мух, и потому он дерзновенно обратился к Небу, дав нерушимую клятву «исправить все огрехи Творца, если только тот отпустит ему для этого достаточное количество времени». И он был услышан и тотчас же получил желаемое.
С той поры немало утекло воды и песка. Эоны сменялись эонами. «Правитель мира» очень-очень старался, но все его благие намерения неизменно ввергали сотворенный мир в еще более худшее состояние. Он свергал злобных тиранов, но их место тотчас же занимали шайки прохиндеев с хорошо подвешенными языками; он ниспровергал идолов, но на разрушенных капищах тут же, словно плесень на гнилой колоде, начинало плодиться всякого рода колдовское отребье; он открывал людям глубинные тайны мироздания, но те использовали их лишь для личного обогащения и убийства себе подобных … Тогда, отчаявшись изменить свою «окружающую среду», он возжелал пройти через смерть, дабы исправиться самому. Но и этого, увы, сделать не смог, ибо, по Слову Творца, не брали его ни заклятия, ни яды, ни сталь и ни что иное. Ни люди, ни звери не могли лишить жизни Правителя, даже стихии и те, гнушались его проклятым естеством. Дошло до того, что он даже сам не смог лишить себя жизни. Окончательно пав духом проклятый колдун утек в «мертвые земли» где, среди безжизненных камней и бесплодных песков, в бессильном отчаянии воззвал к самой Смерти. Он так долго и истово ей молился, что был услышан. Услышан, но не принят, ибо не пришло еще его время. Но он был рад и этому.
Так было положено начало его кончины. Так он стал первым, из известных среди людей, слуг Смерти. Посредником между миром живых и миром мертвых, - проводником неупокоенных в иной, Потусторонний Мир, или, говоря по-простому, - стал первым «Хранителем дорог и перекрестков». Первым «Пастырем нежити» …
Но он желал не этого, он желал исправления своего Пути. И вот однажды, во время практики «пяти огней», наш «Зависший между Мирами», услышал голос, что обещал ему «полное освобождение через вкушение плода, взятого с его земли». А жил он тогда в «Городе Мертвых», в котором не то что плодов, но и простой живой травинки, и той было не сыскать. Так-то.
Ту косточку, из которой в последствии выросло его «Древо Смерти», он нашел промеж клыков льва, что напал на него на закате того же дня. Дня Откровения. Какая нужда привела того Царя Зверей в город Мертвых он так и не прознал. Именно поэтому он, не мудрствуя лукаво, посадил найденный зачаток возле колодца, и, удобрив посев пеплом сожженной львиной плоти, поил его так, как птица поит своих птенцов. Прошли годы прежде чем его старания дали всходы, превратившиеся в прекрасную финиковую пальму. Но, увы, - эта пальма не плодоносила. Поколения сменялись поколениями, все окрестные пески уже давным-давно были до краев наполнены упокоенными костями; давно уже вся окрестная нежить, таясь от него и от тех, кто искал его общества, и носа не казала из своих сумеречных пристанищ, а он все так и не вкусил плода от своих трудов… И вот! В его ладонях - Плод с Древа Смерти! Сбылось обещанное! Это ли не радость!?
Глава восьмая
Когда первые лучи дневного светила окрасили вершины седых пирамид и ослепительный столп белого света ударил в раскаленное рубиновое небо, жрец Смерти отослал от себя ученика, сказав:
- Иди, сын мой, забудься меж двух огней. Напитайся их силой. Сегодня она будет тебе нелишней. В полдень ты примешь мой последний вздох и, вместе с ним, ты примешь и мое служение, которое станет для тебя началом новой жизни. Жизни в отражениях и тенях. Запомни, - первый, кого ты встретишь после моей кончины, - будет посланник Смерти. Он придет тебя убить. Как тот лев, что когда-то пришел ко мне из пустыни. И он обязательно вознамерится тебя убить. Он это может. Но ты не захочешь принять смерть от него. Сначала он заговорит с тобою. Запомни, - посланник затеет с тобою разговор, протянет словесную нить, которая укажет тебе начало твоего служения нашей Госпоже. Он будет думать, что говорит от себя, но это будет голос Смерти. Так ты его и узнаешь. Иди. И помни, что ты мой последний ученик!
Когда первые лучи дневного светила окрасили вершины седых пирамид и ослепительный столп белого света ударил в раскаленное рубиновое небо, жрец Смерти отослал от себя ученика, сказав:
- Иди, сын мой, забудься меж двух огней. Напитайся их силой. Сегодня она будет тебе нелишней. В полдень ты примешь мой последний вздох и, вместе с ним, ты примешь и мое служение, которое станет для тебя началом новой жизни. Жизни в отражениях и тенях. Запомни, - первый, кого ты встретишь после моей кончины, - будет посланник Смерти. Он придет тебя убить. Как тот лев, что когда-то пришел ко мне из пустыни. И он обязательно вознамерится тебя убить. Он это может. Но ты не захочешь принять смерть от него. Сначала он заговорит с тобою. Запомни, - посланник затеет с тобою разговор, протянет словесную нить, которая укажет тебе начало твоего служения нашей Госпоже. Он будет думать, что говорит от себя, но это будет голос Смерти. Так ты его и узнаешь. Иди. И помни, что ты мой последний ученик!
Когда первые лучи дневного светила окрасили вершины седых пирамид и ослепительный столп белого света ударил в раскаленное рубиновое небо, жрец Смерти отослал от себя ученика, сказав:
- Иди, сын мой, забудься меж двух огней. Напитайся их силой. Сегодня она будет тебе нелишней. В полдень ты примешь мой последний вздох и, вместе с ним, ты примешь и мое служение, которое станет для тебя началом новой жизни. Жизни в отражениях и тенях. Запомни, - первый, кого ты встретишь после моей кончины, - будет посланник Смерти. Он придет тебя убить. Как тот лев, что когда-то пришел ко мне из пустыни. И он обязательно вознамерится тебя убить. Он это может. Но ты не захочешь принять смерть от него. Сначала он заговорит с тобою. Запомни, - посланник затеет с тобою разговор, протянет словесную нить, которая укажет тебе начало твоего служения нашей Госпоже. Он будет думать, что говорит от себя, но это будет голос Смерти. Так ты его и узнаешь. Иди. И помни, что ты мой последний ученик!
Когда первые лучи дневного светила окрасили вершины седых пирамид и ослепительный столп белого света ударил в раскаленное рубиновое небо, жрец Смерти отослал от себя ученика, сказав:
- Иди, сын мой, забудься меж двух огней. Напитайся их силой. Сегодня она будет тебе нелишней. В полдень ты примешь мой последний вздох и, вместе с ним, ты примешь и мое служение, которое станет для тебя началом новой жизни. Жизни в отражениях и тенях. Запомни, - первый, кого ты встретишь после моей кончины, - будет посланник Смерти. Он придет тебя убить. Как тот лев, что когда-то пришел ко мне из пустыни. И он обязательно вознамерится тебя убить. Он это может. Но ты не захочешь принять смерть от него. Сначала он заговорит с тобою. Запомни, - посланник затеет с тобою разговор, протянет словесную нить, которая укажет тебе начало твоего служения нашей Госпоже. Он будет думать, что говорит от себя, но это будет голос Смерти. Так ты его и узнаешь. Иди. И помни, что ты мой последний ученик!
Глава 8
Лишь тогда, когда первые лучи дневного светила, окрасили вершины седых пирамид, и ослепительный столп белого света ударил в рубиновое небо, жрец Смерти отослал ученика от себя:
- Иди, сын мой, - сказал он, - иди и забудься меж двух огней. Напитайся их силой. Сегодня она будет тебе нелишней. В полдень, ровно в полдень, когда исчезнут все тени, ты вернешься ко мне, и примешь мой последний вздох и, вместе с ним, ты возложишь на себя и бремя моего служения, которое станет для тебя началом новой жизни. Жизни в тенях и отражениях.
Запомни крепко-накрепко: тот, кого ты первым встретишь после моего ухода, будет посланником от нашей Госпожи - Смерти. Он будет послан ею, дабы даровать тебе право выбора: кончину и покой, или беспокойное смертное служение. И потому этот пришелец обязательно попробует тебя убить, как тот лев, что когда-то пришел из пустыни по мою душу. Выбор будет за тобой. Ведомо мне, что ты алчешь смерти, но от него ты принять ее не захочешь… Сначала он заговорит с тобою. Так ты его и узнаешь. Запомни, - посланник непременно затеет с тобой разговор, протянет словесную нить, которая укажет тебе на начало твоего служения нашей Госпоже. Он будет думать, что говорит от себя, но это будет голос Смерти. Иди и помни, что ты мой последний ученик!
Прощание прошло довольно просто. Даже как-то обыденно. Вернувшись в полдень, Звездочет нашел своего наставника покоящимся на вытертой львиной шкуре, настеленной поверх кучи ломкого пустынного хвороста, вперемешку с шарами перекати-поля. Старец протянул свою сухую, тонкую, совершенно прозрачную руку, и Звездочет принял из его ладони финиковую косточку. Косточку от плода, который только что стал частью его наставника. Ученик преклонил колени и склонился к самому одру умирающего, их взгляды встретились, а дыхание слилось воедино. Они стали одним. В этот миг Звездочет познал все то, что когда-то пережил Каменный Столп, и это знание чуть не убило его. А может быть, как знать, что и убило. Это было подобно вспышке солнца. Огненный ком прокатился сквозь плоть Звездочета и начисто выжег ее изнутри. Вспышка нестерпимого жара рванула его на все восемь сторон. Воздуха не осталось. Совсем. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он зашелся в жестоком приступе сухого горячего удушья, и, воспарив над одром наставника, сыто срыгнул ему прямо на грудь. Срыгнул словно сказочный змей – длинным языком слепящего жаркого пламени.
Едва коснувшись груди аскета, огненный язычок тотчас же обернулся огненной ящеркой, которая весело заплясала на уже мертвых сухих костях. Во всяком случае именно так увидал все это новоиспеченный «Хранитель дорог и перекрестков». Сухая плоть заискрилась, подобно осеннему звездопаду, искры упали на сушняк, тут же вспыхнуло жаркое бездымное пламя, и тело Каменного Столпа буквально истаяло прямо на глазах у изумленного Звездочета. Не сгорело, а именно истаяло, как туман под жаркими лучами Солнца. Глухо звякнули о камень осиротевшие цепи. Новоиспеченный «Пастырь Нежити» бездумно подобрал вериги и окрутил раскаленным железом свои раменья. Впрочем, никакого жара он тогда не почувствовал, потому, как и сам был ярко полыхающим костром. Погребальным костром самому себе. Впечатление усиливалось еще и тем, что все вокруг него как-то сразу потемнело, словно большая серая тень накрыла место огненного погребения и заклубилась вокруг, таращась голодными и злыми глазами на пепел потухшего кострища. Захолодало. Пастырь Нежити неспешно собрал остывший пепел, бережно вложил в него семя новой жизни, и, зарыв все это напротив Древа Смерти, полил водой из старого полузасохшего колодца.
Он вычерпал ее всю, даже выбрал горстями мокрый песок, и успокоился лишь тогда, когда его ладони перестали чувствовать влагу. Тогда он присел на каменный оголовок колодца, и, согнувшись в три погибели, положил ладони себе на колени, а бороду на грудь. Затем он успокоил дыхание, и, полузакрыв глаза, предался воспоминаниям об ушедшем наставнике, вдыхая и выдыхая его имя до тех пор, покамест не ощутил связующую их нить. Он знал, что эта связь навечно сохранится меж ними, - ведь, как не раз повторял ему наставник: «Человек не покидает окончательно нашего мира до тех пор, пока в мире есть люди, помнящие его».
Тьма накрыла его глухим глубоким колпаком, разом закрывшим собою все звезды. Холод становился всё ощутимее. И только внутри этого, невесть как возникшего, купола сохранилось тепло и свет. Сначала все вокруг было тихо и недвижимо. Так, как и должно было быть в Городе Мертвых, но вскоре песок заструился, потек, а там закурился и пошел крутиться вокруг колодца давящим скрипучим вихрем, сотканном из тысячи тысяч разномастных теней. Этот песчаный вихрь вобрал в себя не только свет, но и воздух. Все вокруг завертелось раскаленной пылью, и только вокруг Звездочета осталось некое чистое и светлое пространство, в котором он, свернувшись калачиком, пребывал подобно зародышу в скорлупе яйца. Ему было очень уютно, и он ничего не знал. Ничто не тревожило его внутренний покой. Но черный ветер ярился, крепчал, все туже сворачивая свой пыльный кокон вокруг одинокой согбенной фигуры, стараясь сжать и растворить в себе этот последний остов света. Призраки с диким воем и хохотом неслись в безумном хороводе,
мельтешили, беспрестанно давя на островок света, постепенно комкая и сжимая, и без того небольшое, упорядоченное пространство. Попервоначалу Звездочету это не мешало, но, когда над ним вдруг зажглись другие звезды, «Хранитель дорог и перекрестков» понял, что его время настало. Он встал, разогнулся, расправив затекшие плечи, и ступил в темноту… но не смог и шагу шагнуть за круг, очерченный белым светом. Темнота продолжала таращиться на него огоньками злобных красных глаз, рассыпалась серой пылью под его ладонями, но не отступала, не желала выпускать его из своих тесных и цепких объятий. И он залип в них, как муха в паутине. В голове Звездочета загудел тысячеголосый нестройный хор скрипящих и визгливых голосов, сотни неупокоенных жизней просочились сквозь него, как сквозь мелкое сито, и каждая из них забрала с собою чуточку его тепла, каждая выдавила по капле жизни. Его тленной жизни. Тепла оставалось все меньше и меньше. Наконец плоть его скукожилась и заледенела. Звездочет почувствовал себя пловцом, внезапно попавшим в водоворот, обжигающе холодной, горной реки… и только цепь, что раскаленным обручем стянула ему грудь, не позволяла ему утонуть, потухнуть, впустую растратив весь жар своего сердца. Нет, не согреть одинокому пловцу вод ледяной реки!
И тогда он закричал. Закричал во весь голос. Страшен в своей мощи глас человека, молчавшего годы и годы! Страшен и несокрушим! Словно оглушительный удар грома обрушился на Город Мертвых, разметав на мелкие песчинки и темный вихрь, и несколько небольших древних храмов, притулившихся неподалеку. Грозное эхо заметалось средь испуганных изваяний, склепов и пирамид. Всю округу накрыло сплошным ковром серой ломкой пыли. Вмиг исчезли, попрятались по своим щелям голодные духи. Испуганно заскулила окрестная нежить.
А Пастырь Нежити устало опустился на край старого колодца, смежил веки и закаменел.
Как много сил забирает реченное слово!
Она появилась ровно в полдень. Проявилась из ниоткуда и молча уселась на горячий песок у самых ног Звездочета. Также, как когда-то, давным-давно, и он сам сидел перед Каменным Столпом. Разве что только взгляд его она уловить так и не смогла. Звездочет не удостоил ее ни словом, ни жестом, ни взглядом. Зачем? Он и так ее видел насквозь, - большая жирная черная гусеница, растекшаяся на белом сияющем песке. Солнце палило нещадно. По всему было видно, что гостье это в тягость. Но она стойко и безропотно терпела. Так они и сидели – безмолвно и недвижимо. Пребывая каждый со своею болью. Женщина не выдержала первой:
- Я знаю кто ты, - сказала она, - и я пришла, чтобы тебе помочь.
«Странно, - подумал Звездочет, - эта личинка еще даже не окуклилась, она и себя-то еще толком не знает, но считает, что уже знает меня. Знает настолько, что даже собирается мне помочь. Это нелепо».
- Я помогу тебе, а ты поможешь мне, - шелестела, меж тем, черная женщина.
«Скорее даже и не гусеница, а пиявка-лярва из Серых земель, - начал препарировать свою незваную гостью Звездочет. – Уже не упырица, но еще, покамест, и не вурдалачка, хотя на моровое поветрие ее силенок, пожалуй, что и хватит. Неужто решилась умереть второй - «истинной» смертью? В этом я ей, пожалуй, что помогу. А вот чем она поможет мне? ее знания мне без надобности (усвоить бы то, что получил накануне) … да и нет у нее ничего, по-настоящему, стоящего - молодая ищщо, не нагуляла себе жирок с чужих жизней».
- О человеке судят по величию его врагов, - попробовала подластиться черная нелюдь. – А твой враг – это сам «Костяной Владыка»! Полуночные варвары таких как он называют «Кощеями», прибавляя при этом к имени-титулу еще и прозвище «Бессмертный». Но я знаю, как предать его Смерти! И я, если мы договоримся, научу этому и тебя. Ты же ведь теперь тоже ее слуга?
«Так вот ты какая – посланница Смерти! - Вдруг мысленно прозрел бывший звездочет, - А что, в остроумии моей Госпоже не откажешь! Это ж надо такое измыслить, - полудохлая стервь заказывает «Пастырю Нежити» полное упокоение самого «Костяного Владыки»! Ха-ха-ха! Это смешно! Чем не урок для «обряда перехода»?!
Его спутанная борода раздвинулась в улыбке, при виде которой его собеседница сначала замолкла, а потом вдруг засуетилась и торопливо пробормотала:
- Ну, ладно. Засиделась я тут, заболталась с тобою. Меж тем вечереет, а ведь уже завтра, поутру, мой караван отправляется в путь к твоему (прости, я оговорилась), - к когда-то твоему, городишке. Он сейчас, по слухам, становится новым Городом Мертвых! Из живых в нем остались только животные, да быдло для вурдалаков.
Вот теперь она уже по-настоящему привлекла его внимание. Еще бы – новый Город Мертвых! Теперь понятно, чего от него желает госпожа Смерть: чтобы он, ее нерадивый слуга, все прибрал и подчистил за собою. Исправил, так сказать, все свои огрехи. «Город Мертвых» – это ведь только название, на самом же деле это вовсе не мирное кладбище, не тихое «последнее пристанище» упокоенных мертвецов! Нет! В подобном месте сплетаются воедино все отбросы и выкидыши всех видов неупокоенных, - от неприкаянных, «зависших между мирами», духов, до злобной, вечно голодной, нежити и нелюди. А тут к ним еще и Костяной Владыка в придачу, – есть чем обеспокоиться хозяйке Загробного мира!
— Вот, оставляю тебе эту карту, - почувствовав его оживление, вновь загоношилась настырная стерва. - Через две седмицы мой караван встанет возле того колодца, что помечен на ней крестом. Это на тот случай, если ты вдруг воспрянешь ото сна, и надумаешь посчитаться со своим врагом. Я буду ждать тебя там, но не более трех ночей.
Да, и еще, на всякий случай, прими совет, - один во владения Кощея лучше не суйся. Нынешний правитель стережет всю округу. Просеивает мелким ситом сквозь отражения. Кормить-то свой гарем ему чем-то надо. Так что в одиночку незаметно ты не проскользнешь, а с моим караваном это, может быть, и получится. Тем более, что во владения Костяного Владыки я следую по его личному приглашению. Так что думай, Пастырь, думай.
Она пробормотала все это торопливой скороговоркой и тотчас же пропала. Во всяком случае когда Звездочет размежил веки, то никого рядом с ним уже не было, и только у самых его стоп лежал небольшой, явно отрезанный от куда большего свитка, кусок старого пергамента, с обозначенной на нем караванной тропой. От пергамента пахло трупом. Звездочет усмехнулся в усы – он, многоопытный собиратель древностей, был неплохо знаком с подобными изделиями, и потому сразу же распознал нехитрую ловушку черной колдуньи. Эта карта была сначала вытатуирована на спине человека, а потом срезана с него, еще живого, и уже потом заклята вместе с ним. Человеку этому тогда умереть не дали. Возможно, что он немертв и по сию пору. Так что эта карта не совсем уж бездушная вещь. Положи, заговоренную особым образом, костяную иглу на основной свиток, и она тотчас же укажет тебе на местонахождение недостающей его части, ибо всякая часть желает единства с целым. Простенькая уловка. Судя по ее уровню, эта черная стерва его ни в грош не ставит. Ну, и что? Пусть ее!
Сама карта была ему не нужна. Звездочет, еще в бытность свою собирателем древностей, немало хаживал с караванами и, потому, прекрасно знал и эту тропу, и этот колодец. Поэтому он не стал даже прикасаться к проклятой вещи, а просто дунул на нее, и она тотчас же взвилась, улетела и затерялась среди бесконечных теней Города Мертвых. Хранитель Перекрестков проводил ее долгим взглядом и принялся за полив своего саженца.
«Все колодцы и башни похожи друг на друга, как родные братья. И это неудивительно, ведь и те, и другие, созданы для того, чтобы быть ближе к иному миру. Разнятся они лишь в том, что башни возносят нас вверх – ближе к небу, а колодцы уводят вниз – сквозь землю. А еще в колодцах всегда есть тени, в которых можно не только укрыться, но и, при желании, довольно быстро перемещаться. Нужно только хорошо видеть конечную цель, иначе, подолгу скользя в бесконечных оттенках и преломлениях белого света, очень легко утратить картину своего мира и, заблудившись, оказаться в «серых землях» – земле без теней», – так, или примерно так, мыслил себе Звездочет, выбираясь на солнечный свет из сырого каменного мешка. Белый свет встретил его нестерпимой толчеей, шумом и вонью, - возле колодца располагался на ночлег очередной караван. Гулко хлопали полотнища, ревели верблюды, галдели купцы и погонщики, звенела медная утварь, блистало оружие… Никто не обратил внимания на голого, лохматого да, вдобавок ко всему, еще и обмотанного цепью, аскета, который, вдруг, неизвестно откуда, появился посреди всей этой суеты. Ну, или сделал вид, что не обратил: «Ну, подумаешь, - вылез из колодца! Эка невидаль! Может быть у него там гнездо. Ведь не разбойник же, в самом деле, не нежить какая и не сборщик податей… а ежели на всякие-разные мелочи внимание обращать, так никакого здоровья не хватит»!
Звездочет прошел сквозь гомонящую вонючую толпу и обосновался неподалеку, с подветренной стороны, прямо на чистом, белом и горячем песочке. Это был не его караван, - нежитью в нем совсем не пахло, но зато невыносимо воняло потом, болезнью и смертью. Впрочем, сейчас его ничего из этого не интересовало и не влекло… ничего, кроме ласкового горячего пустынного солнца. Он привычно уселся, выпрямил хребет, устремил свое темя к его жарким полуденным лучам и сразу же ушел в себя, приготовившись к долгому ожиданию, как вдруг почувствовал на себе легкое, тревожное давление чьей-то дрожащей тени, которая тут же, осторожно, легким покашливанием попыталась привлечь к себе его внимание.
- Господин, я смиренно прошу прощения за то, что отрываю тебя от благочестивых размышлений, - подал свой голос «заслонивший солнце», - но по всему видать, что ты человек непростой, просвещенный особой мудростью, так что, может быть, ты снизойдешь до нас, недостойных целовать твою тень, и не откажешь малым мира сего во внимании и небольшой помощи?
«Следуя по своему Пути, всегда должно помнить, что каждая встреча — это урок, а каждый встречный - учитель», - помыслил Звездочет и, разлепив глаза, пристально посмотрел на застившего свет, - богато одетого, да еще и при мече, караванщика. Говорить не хотелось.
Впрочем, это и не понадобилось. Богач (хозяин каравана?) правильно истолковал его взгляд и требовательно махнул рукой своим попутчикам, что безмолвными тенями застыли в некотором отдалении. По его жесту они тут же расступились, открыв Звездочету белое покрывало с лежащим на нем мужским телом. Жизнь в теле еле теплилась. Но не это привлекло внимание «Хранителя дорог и перекрестков», а та фигура, что недвижимо стояла в головах умирающего. Она была высока, гораздо выше любого из караванщиков, и худа настолько, что даже широкий и свободный плащ с глухим капюшоном не мог скрыть этой худобы. От фигуры веяло спокойным величием и древней мощью. В руках она держала огромный бронзовый серп. Звездочет тотчас же вскочил на ноги, поклонился и не мешкая направился на встречу со своей Госпожой.
— Это мой сын, - обрадованно затараторил обладатель меча, семеня вслед за ним, - еще седмицу назад он был совершенно здоров, а теперь все его тело покрыто синюшными пятнами, и он умирает, а мы не можем ему ничем помочь, потому как не знаем, что с ним…
- А, это ты, - сухо молвила Смерть, - наконец-то ты оставил свою песочницу и встал на Путь… Что хочешь?
- Госпожа! Тебе известны все мои помыслы и чаяния, - поклонился в ответ Звездочет, – но сейчас речь идет не обо мне. Эти погонщики верблюдов просят за того полудохлика, что лежит у тебя в ногах. Они хотят, чтобы я вернул его к жизни. Прости их, Великая, ибо они не зрячи и потому не ведают, что творят.
- Пустое молвишь. Время жатвы для этого юноши еще не пришло. Незрелый он, - совсем еще зеленый, да и глупый к тому же, - это ж надо было додуматься до того, чтобы польститься на ласки упырицы! Посмотри, как она его уделала! Зацеловала дурня, мало, что не до смерти. Будет знать, если, конечно, выживет, как шастать по чужим шатрам. Хорошо еще, что не успела выпить досуха, - слишком живуч оказался. Молодой, горячий, – жизни много. Да и петухи вовремя пропели. Но заразить его она все-таки успела. Ослабленная плоть не справилась с «подселенцем». Так что быть этому дурню нежитью, и, ежели не выбить из зеленого сластолюбца эту дрянь, то, пожалуй что, и весь караван вымрет. Сожрет его черная гниль. Весь, как есть, с начинкой и с потрохами. Так что бери этого незрелого полудурка и лечи, - выбей из него зловредный дух. Зачем нам бродячие неупокоенные души?
- Помилуй, Госпожа! – не на шутку растерялся Звездочет, - Я ничего не смыслю в лечении! Нет, кое-какие основы я, конечно, изучал, но ведь я же не лекарь! Как же я смогу исполнить твое повеление?
- Ты, как я вижу, совсем меня не слушаешь, - равнодушно пожала костистыми плечами Смерть. - Я же тебе сказала, - выбей лярву из ослабленной плоти. Голодные духи не живут в пустой оболочке – боятся, что она утянет их вслед за собою в Серые земли. Так что просто вышиби из него дух, и она выйдет вместе с ним. Только потом не забудь эту заразу изничтожить… Ха-ха-ха! Я сделаю тебя славным лекарем! Знаешь что, а прими-ка ты от меня дар. Всякий раз, как позовут тебя к больному, ты меня увидишь: если буду я стоять в головах больного, то смело говори, что можешь его вылечить; дай ему какое-нибудь зелье, траву, или еще чего-нибудь… и он выздоровеет. Но если я у ног больного — он мой! Тогда должен ты сказать, что всякая помощь будет напрасна, и что никакое лекарство в мире не в силах его спасти. Ну, ступай, мой … ха-ха… лекарь, приступай к лечению.
Наутро от того каравана и след простыл, а у ног Звездочета лежал его первый лекарский заработок: довольно приличный отрез белой ткани, а еще - крепкий, обложенный серебром, дубовый посох и медная, до краев наполненная медом, чаша для подаяний, – все, что он позволил себе принять от благодарных караванщиков. Он улыбнулся вспомнив, как смешно надувал щеки и пучил глаза хозяин каравана, как не мог он понять, почему это целитель отказывается не только от золота (что понятно), но и от места в караване. Он видел только то, что видел.
А, впрочем, что они видели-то? Голый, лохматый, непонятно откуда взявшийся, незнакомец, подошел к полумертвому телу, зачем-то поклонился ему, потом что-то невнятно пробормотал и, в завершение всего, отвесил умирающему увесистую оплеуху. Наотмашь бил, от себя, как колдуна, или ведьму. От той оплеухи умирающий тут же ожил, вскочил на резвы ноги и стремглав понесся на другой конец лагеря. А лохматый замахал сжатыми в кулаки руками и побежал в другую сторону, к костру, в который и влетел со всего разбега. Хорошо еще, что не сгорел, заполошный, а то потом возись с ним…
Его караван пришел на следующий день, под вечер. Без малого сотня верблюдов, навьюченных какими-то тюками, медленно выплыла из-за бархана прямо к месту древней стоянки. Впереди вереницы важно шествовал чернокожий старик в богатых одеждах, вкруг нее блистала оружием и доспехами грозная стража, а посередь каравана, промежду двух верблюдов, мерно, в такт их шагам, покачивался довольно вместительный паланкин.
Едва остановившись на утоптанной до плотности камня площадке, караванщики тут же принялись готовиться к ночлегу: сноровисто раскинули шатры и навесы, разожгли костры, засуетились у колодца… запахло едой… И опять никто не обратил свой взгляд в сторону завернутого в белый саван аскета, никто не обратил на него ни наималейшего внимания. «А сидит себе, так и пусть сидит. Есть не просит, - и то ладно. А то мало ли их, таких, бездельников, шатается по пустынным и безводным местам? На всех внимание обращать, так ни еды, ни казны не хватит! Дело надо делать, а не греть пузо на солнышке»!
За ним пришли, когда небо вызвездило. Ночь в пустыне наступает резко и сразу, но стоило только тьме упасть на землю, как из нее тут же проявилась женская, с головы до пят закутанная во все черное, фигура, и жестом поманила его за собой. Звездочет ждал чего-то подобного, и потому не мешкая проследовал за своей молчаливой спутницей. Они без помех прошли в шатер, где посреди дымных и пряных ароматов курильниц, раскинулась на подушках изящная черная фигурка.
«Словно резная эбеновая статуэтка, - подумалось тому, кто раньше был Звездочетом. – Тонкая работа. Интересно было бы узнать имя столь искусного мастера».
— Вот и опять, Звездочет, мы встретились с тобою, - обволакивающим, неожиданно низким, грудным голосом прошелестела черная статуэтка, - только на этот раз, не я пришла к тебе, а ты ко мне. Ты же знаешь, что то, что случилось однажды, может никогда не повториться снова, но то, что случилось дважды, непременно случится и в третий раз. Так что наши с тобою встречи еще впереди!
«Курения, благовония, красивая телесная оболочка и подражательное шипение-шептание, - не размыкая губ размышлял про себя Звездочет. – А ведь похоже на то, что эта стерва подражает нагам! Вот так да! Неужто она из проклятого лемурийского отродья!
- Костяной Владыка, - он не мертвец, - продолжала меж тем вкрадчиво шелестеть черная женщина, - он человек. Человек, который просто не желает умирать. Эдакая злокачественная опухоль на теле человечества. Но, в тоже время, он, как и всякий человек, подвержен воздействию стали, ядов, или недугов. Одни только духи болезней гнушаются им. Так что он не нежить, но, в тоже время, и не живой, он как бы «завис между мирами» и существует, одновременно, в каждом из них. Но не так, как, к примеру, женщина, или кошка, - а как паразит, как омела. И на всякие там: «круговорот, гармонию и баланс сил», - ему просто плевать с высокой башни. Он просто хочет жить. Жить в этом теле. Вечно. И потому он сосет силу жизни из всего, до чего только сможет дотянуться. Из всего живого, и не очень живого, и даже из неживого (ведь во всем сотворенном есть, хотя бы, малая крупица силы бытия), - ему все потребно, все впрок, как жаждущей животине и тухлая вода в пойло.
«Нет, — все-таки она не чистая лемурийка, - продолжал Звездочет препарировать свою собеседницу. - Скорее всего – некая полукровка, побочный продукт смешения лемурийских наместников с местным жречеством. Так иногда случалось в колониях. Тогда в результате смешения настоящих, - истинных (по верованиям лемурийцев) людей, с местной разновидностью «говорящих животных», появлялся на свет некий «недочеловек», который, при определенных условиях, мог даже возвыситься до полноправного члена сообщества. Возвыситься, но не стать ровней. И хотя подобные скрещивания, конечно же, не приветствовалась, но на иные «перегибы на местах» в метрополии смотрели сквозь пальцы. Полукровок обычно пристраивали при храмах, где они служили в статусе младших жрецов: мальчики – убийцами и палачами, а девочки - «жрицами любви». А чаще всего - и тем, и другим одновременно. Сверху ясно, - снизу грязно».
— Восстанавливаются такие, «зависшие между мирами», очень быстро, почти мгновенно, только духи огня проворнее их. И потому обычные раны им нипочем, - одно только расчленение хоть как-то сдерживает их, да и то лишь на то время, покамест они не восполнятся. Так что нашего общего врага нужно либо сжечь, либо обрезать его «нити жизни» одновременно сразу в обоих мирах, а это не так-то просто, для этого нужно особое оружие, - продолжала обволакивающе шипеть черная полукровка. — Вот, возьми, прочти этот свиток, и ты узнаешь, как изготовить оружие, способное убить Костяного Владыку. – А это, прими, как небольшую добавку к свитку …
К ногам Звездочета глухо брякнулся довольно объемистый кошель, судя по звуку, набитый чистым серебром. Да не простым серебром! От мощны дохнуло настолько древней, неподъемной и необоримой силой, что аскет зябко поежился и невольно отодвинулся от нее, как от края бездонной пропасти. Полукровка заметила это движение, и истолковала его по-своему. Черная тень гибкой змейкой метнулась с подушек и распласталась у пыльных ступней Звездочета:
- Нет-нет! это не плата! - торопливо затараторила она, - Я бы никогда не посмела приравнять тебя к наемным убийцам! В мешке старинное, еще допотопное серебро. Серебро нагов, необходимое для изготовления этого оружия. Разверни свиток и прочти описание. Достать его почти невозможно, - это большая редкость в наше время! И у тебя его нет, мне же удалось раздобыть немного. Так что прими его, как вклад в наше общее дело.
Звездочет осторожно развязал горловину сумы… и внутренне ахнул. В прежней его жизни у него была одна из лучших, во всей Стигии, коллекций старинных монет. В ней были даже две допотопные! Правда обе были в «слабой степени сохранности», но даже они обошлись ему недешево. Этот же кошель был по самые завязки набит «черненным серебром нагов»! В превосходном состоянии! Бесценное сокровище! Сейчас, даже навскидку, Звездочет не взялся бы определить, даже примерную, стоимость содержимого этого кожаного мешка…. Это немыслимо! Кажется, что он, все-таки, недооценил эту черную ведьму.
А та, видя, а может быть, и заранее предвидя, его реакцию, пододвинулась еще ближе, припала к самым его коленям, и, слабо уловимо, дохнув мускусом и еще чем-то пряным, зашептала тихо, так тихо, что Пастырь и сам не заметил, как приклонил к ней свое ухо:
— Это серебро не просто старинное, оно – заговоренное. Люди, если они только не знают заранее, не смогут его найти, - только купить, обменять, отнять… одним словом, - сначала увидеть, и уж только потом обрести. Прекрасное творение магии змеелюдей! Оружие же, оправленное и убранное в него, проявляет свои качества лишь только после своего обнажения. Тогда, когда их совсем не ждешь, когда уже ничего не исправить.
Далее, вплоть до самого города-оазиса, ничего примечательного не случилось. Верблюды размеренно шагали, паланкин размеренно качался, а Звездочет мерял пески размеренными шагами. Никому он был не нужен, да и он ни в ком не нуждался. Обыденная повседневность.
Сам город, на подходе, показался Звездочету как бы сокрытым некой серой песчаной дымкой, но дело было уже к вечеру, и потому он счел эту дымку следствием утомления от долгого ожидания. Настораживало только отсутствие птиц. Раньше, насколько он помнил, местоположение города можно было определить еще издали, по направлению полета птиц, спешащих к воде.
Все его сомнения развеялись сразу же, как только они вошли в оазис.
Это был уже не тот город, который, когда-то, давным-давно, покинул униженный и оскорбленный Правитель. От того, прежнего, остались, разве что только, отроги полустертых гор, да еще озеро, с десятком чистеньких, утопающих в садах, домишек вкруг него. Все остальное можно было бы назвать Дворцом. Именно так, с большой буквы. Дворец был огромен и великолепен. Он буквально вырастал из толщи гор, прямо из тех самых мест, где когда-то располагались пещеры «Бессмертных», и простирался почти до самой середины оазиса. Во всяком случае, его ступени оканчивались аккурат возле бывшей базарной площади, лишь немного не доходя до стен «Башни из слоновой кости».
Впрочем, похоже было, что «Башню» видел только ее бывший хозяин, все же остальные пришельцы скользили по ней равнодушным, пустым, взглядом. Так, как будто бы и вовсе ее там не было! Правда, верблюды, а вслед за ними и караванщики, все-таки огибали то место, где она располагалась, но делали они это бездумно, как нечто, само-собой разумеющееся. Так что когда Звездочет, немного приотстав, шагнул под сень родного дома, то никто не обратил на это ни малейшего внимания.
Едва он переступил порог, как под ноги ему с радостным воплем бросился домашний дух - Бес. Шуму-то было, гаму! Звездочет даже расчувствовался. Еще бы, - ведь за все прошедшие годы это было единственное существо, которое ничего от него не ждало и не хотело, а просто искренне радовалось его приходу. В углу, у порога, в густой тени, опасливо жались друг к другу еще какие-то лохматые коротконогие карлики. Заметив интерес хозяина, домашний дух несколько смутился и, цыкнув на них, тут же принялся оправдываться:
- Ты прости меня, хозяин, что я пустил этих на постой. А куда им еще деваться-то? Дома их порушили, а на дворе, да на улице, нежить проходу не дает. Жрет все подчистую. В городе не то, что крыс, там, собак, или птиц, а даже блуждающих духов, и тех, поди уже не осталось. Всех повывела замогильная стервь. Разве что только скотину свою и оставила. Ну, так что с того? с нежитью какая жизнь? Вот я и пустил их на постой. Все-таки не совсем чужие нам будут. А когда ты всю нежить в городе изведешь, так эти неприкаянные вновь по своим местам разбредутся. Им в чужом дому-то тоже, поди, не сладко.
— Это теперь, Бес, твой дом, - устало улыбнулся Звездочет, - забыл разве, что перед уходом, я подарил его тебе? Целиком, подарил, вместе со всем скарбом. С той поры здесь ничего моего нет, а все – только твое. Так что может быть ты, хозяин, и меня пустишь на постой?
- Пустое молвишь, Хозяин, - не приняв шутку, сразу же насупился домовой, - нешто я не понимаю, что тебе нужно было просто спрятать дом. Спрятать от чужих глаз подальше. А чужое мне прятать невмочно. Вот ты и расстарался. А только я тебе так скажу, – этот Дом, он живой. С самого его основания и твои, и мои предки, бок о бок, в нем жили. В нем они умирали, и в нем их хоронили. Он, как храм, на их костях стоит. Так что – это твой дом, и иного хозяина, хозяина не из твоего рода, он не примет.
- Ну, раз так, - сурово, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе, молвил Звездочет, - то давай, живо ступай в подвал и готовь мою мастерскую! И этих, хм… соседей, к делу, тоже, приставь, нечего им тут жаться по углам. На ближайшую седмицу у нас у всех будет дел по горло!
- Все сделаем, хозяин! – вновь повеселел домовой, - Все будет в лучшем виде! А я им, ведь, говорил, что ты еще вернешься! Придешь, чтобы разобраться с нежитью. Вот ты и пришел! Да еще вон какой, – не чета прежнему!
И поняв, что сболтнул лишнего, засуетился и быстро исчез в подполье, а за ним, как по команде, исчезли и все остальные неприкаянные духи.
Прочтя свиток, Звездочет содрогнулся. Нет, любому простецу понятно, что золотом и кровью, да еще и на пергаменте из человеческой кожи, любовные послания и кулинарные рецепты не пишут. Но одно дело просто знать об этом, читать, размышлять, обсуждать за чашей вина в кругу таких же, как и ты, прекраснодушных бездельников, и уж совсем другое дело – стоять на краю бездонной пропасти, понимая, что еще один шаг – и возврата уже не будет. Никогда. Он как-то вдруг, неожиданно, со всей остротой, осознал, в каком счастливом неведении пребывал, живя все эти, без сомнения, самые счастливые годы, в этом самом доме. Глупец! Какой там, ко всем упырям и вурдалакам, - «правитель»!? Рохля и губошлеп! Книжный червь, оторванный от суровых реалий жизни. Все эти книги и свитки, собрания редкостей и произведений искусства, все эти цветы, стихи и звезды, - все, что так занимало Звездочета в его прошлом, все это никак не вязалось с ним сегодняшним. С ним – настоящим! Это открытие согнуло его, как пропущенный удар поддых. Сложило пополам, но не сломало. На какой-то миг сердце остановилось, Звездочет задохнулся, сблевал желчью, а потом продышался и пошел делать оправу для «Кощеевой Смерти» - так называлось в пергаменте то, что ему предстояло изготовить за ближайшую седмицу.
Все, что было задумано, все исполнено в срок. Через неделю Звездочет, как и было оговорено заранее, в полном одиночестве стоял у подножия ступеней, ведущих во Дворец. Он ни о чем не думал, ничего не видел, да и не хотел ничего видеть вокруг. Плечо его отягощал мешок с серебряными заготовками и инструментами. Он был готов. Во всяком случае он так считал. Вся его излишняя чувствительность, жалость и, вызванные ею, сомнения и колебания канули в Лету. Кто там сказал, что, дескать: «Умная собака – злой не бывает!» - Бывает, еще как бывает! особенно когда она стережет свой Дом!
Все та же, с головы до ног закутанная в черное, служанка, все так же молча провела его по лестнице вверх. Во Дворец. Они взошли по многочисленным ступеням, прошли по галереям, украшенным дивными мозаиками и изваяниями, мимо цветников и фонтанов, и нигде, нигде, Звездочет не углядел никаких следов стражи. Видимо хозяин всего этого великолепия не нуждался в охране.
Остановились они только перед толстенной кедровой дверью, встроенной в самую толщу скалы. Тут провожатая Звездочета, сначала, постучала условным стуком и, только после этого, открыла ее своим ключом.
Открывшееся помещение оказалось небольшой и довольно грубо обработанной, пещерой, вырубленной прямо в толще горы. Простая, даже несколько аскетичная обстановка, ничего лишнего. Разве что немного смущало, кажущееся здесь неуместным, огромное, более чем вполовину залы, сплошь заваленное покрывалами и подушками, ложе. На ложе, в изящной и довольно непринужденной позе, замерла прекрасная подельница Звездочета. В руках она держала тяжелый бронзовый хопеш. А над ложем, на каленых железных цепях, висел, лишь немного не доставая пальцами ног до расшитого покрывала, тот самый «Учитель», или «Цербер» … тут укому как больше нравится…
Видно было, что черная красавица времени зря не теряла и не сидела, словно «комнатная девушка» в ожидании своего господина. Кощей был уже совершенно подготовлен к предстоящей операции: ни украшений, ни одежды, все волосы были сбриты и, видимо, уже куда-то упакованы. «Костяной Владыка» был совершенно наг, и из-за своей чрезмерной худобы, более всего походил на, повешенную для просушки, подвяленную козлиную тушку. Взор его был устремлён куда-то ввысь, далеко за каменный свод пещеры, глаза закатились, в уголке рта повисла тягучая слюна. Он был явно не в себе, похоже, что грезил наяву, не отдавая себе отчета ни в том, где он находится, ни в том, что с ним происходит. Но все это было неважно. Самое главное - он был жив! Черная стерва постаралась на славу, и теперь дело оставалось за малым, за Звездочетом.
Вчерашний любитель редкостей и изящной словесности, утер ладонью со лба холодный пот, и, решительно шагнув к роскошному ложу, разложил на шелковом покрывале свой хирургический набор.
- Ты что собираешься проводить здесь операцию по удалению конечности?! - подскочив к нему, рассерженной кошкой зашипела подельница, - Да ты, как я вижу, совсем на солнце перегрелся! Ты и глазом моргнуть не успеешь, как на первый же стон Владыки сюда, с этой мерзкой помойки, слетится вся вурдалачья свора! Пыльца черного лотоса сильна, но не всесильна! Только не для него! От первой же полученной раны он очнется и придет в себя! А уж там как сложится, - либо он явится в этот мир по наши души, либо для того, чтобы подсесть на «костяную иглу»! Так что соберись, Пастырь Нежити, и перестань страдать ерундой, - мы здесь не в бирюльки играем!
С этими словами она резко взмахнула мечом и, начисто, по коленному суставу, перерубив Кощею голень, на одном движении, перебросила хопеш своей служанке. Та ловко, на лету, поймала оружие и, взяв его на изготовку, в немом ожидании замерла у закрытой двери.
Более Звездочет уже не отвлекался. Он начисто отключился от внешнего мира и целиком погрузился в изготовление оружия, пригодного для истребления всего, что несет в себе хотя бы малую искру жизни. Он с хирургической точностью, не касаясь руками проклятой плоти, очистил кость от всего лишнего, расколол ее вдоль, заточил и оправил в заговоренное серебро. Так быстро и слаженно он не работал еще никогда в жизни!
Когда оружие было готово, он извлек его из ножен и, зажав в руке, с ликующим видом развернулся к своей подельнице, дабы разделить с ней всю радость творения! Давно, очень давно, этот мир не видал ничего подобного!
Она стояла на коленях и, захлебываясь и урча от вожделения, сосала кровь из обрубка. Ее когти впились в кощееву плоть, раздирая ее на тонкие ленты, которые она, тут же, ни на мгновение, не отрываясь от жратвы, бросала своей служанке. Та, с ловкостью голодной псины, на лету ловила кровавые ошметки, заглатывая их, почти не жуя, и не выпуская из рук рукояти бронзового меча. Покрывало свалилось с ее головы и к изумленному взору Звездочета предстал совершенно лысый череп с выпученными бельмами слепых глаз. Он скорее расстроился, чем удивился, - ведь для себя он давно уже нарисовал ей столь же совершенный облик, как и у ее хозяйки. Не случилось. Бывает. В тот момент ему было жалко только, наконец-то, вернувшегося из забытья, Кощея, дергающегося в цепях, как залипшая в паутине муха.
Звездочет не мешкая ударил его ножом прямо в сердце. Костяной клинок радостно завизжал и буквально впился в плоть, проталкивая руку все глубже и глубже. Кощей от удара вздрогнул и полностью пришел в себя, но тут же начал сереть и сжиматься, постепенно усыхая, покуда полностью не распался на ломкие лохмотья серой пыли, что тут же, одной неряшливой кучкой, осели на, кем-то предусмотрительно расстеленное, шелковое покрывало. А Звездочет ничего этого не видел. Он уже покинул этот мир. Все его тело, до краев, под самую завязку, наполнилось неведомой, нечеловеческой силой, которая, подобно молодому игристому вину, неумолимо распирала его «ветхие меха» и неудержимо рвалась наружу. Она стремилась соединится с Целым. Но только его закаленная плоть не хотела рваться, «ибо время его еще не пришло». Непереносимое напряжение сковало всю его плоть воедино, превратив Звездочета в каменное изваяние. А может быть и не в каменное, тут поди знай! Знаем только, что его душа не выпорхнула, подобно птице из клетки, а, наоборот, укрепилась в отвердевшей плоти, утвердилась, и засела в ней, как в крепости.
Нелюдь у двери разочарованно рыкнула. Нагая подельница танцующей походкой приблизилась к окаменевшему «Пастырю Нежити», испытующе заглянула ему в глаза, а затем, играючи, самыми кончиками изящных пальцев, извлекла костяной нож из его отвердевших ладоней. Не удержалась, всего на миг, замерла, любуясь искусной работой мастера.
- Ты не поверишь, - склонившись, прошептала черная стервь ему в самое ухо, - но мне, и правда, жаль. Я ведь столько лет тебя ждала! Ну, может быть, не именно тебя, но такого, как ты. Какова же была моя радость, когда звезды, наконец-то, сошлись и указали мне на тебя! Я нашла исполнителя, - все остальное было уже не важно. Кощей-то был уже давным-давно готов и, как ягненок, просто ждал часа своего заклания. За него ведь никто в «Мире Ночи» не спросит. Он, видите ли, вознамерился «искупить свой грех, дабы изменить свою природу»! Безумец! Впрочем, все равно соблазнился и пал. Не устоял против женских чар. Как там говорили древние: «Мягкостью уст своих она овладела им». Да он ведь и сам все это прекрасно понимал! Помнится, как-то даже читал мне, по памяти: «Если впадешь в сети женщины, трудно будет тебе выпутаться из них, ибо они, раскинув всюду сети любострастия, и глазами, и телодвижениями, и словами завлекают и опутывают своих любовников, и отстают от них не прежде, как выпив и самую кровь их, а после сами же нападают на них, смеются над их глупостью и много издеваются над ними». Так что все, что ты видишь, — это, не более чем, наглядная картинка к его словам! Знал ведь, знал, старый сластолюбец, на что идет. Так что, - туда ему и дорога. Но вот тебя, тебя, - Звездочет, мне, по-настоящему, жаль. Ты ведь должен был умереть. Никто из живущих не в силах перенять силу Кощея и, при этом, остаться в живых. А ты смог, не понимаю, как, но смог. Жаль тебя убивать, - столько лет поисков, интриг, подкупов, перестановок… я по-настоящему привязалась к тебе, но, ты же понимаешь, что владельцем «Кощеевой Смерти» может быть только один. Так что прости …
В этот миг тяжелая дверь с грохотом лопнула, а потом и вовсе разлетелась в щепки, и в пещеру ворвалась разъяренная вурдалачка. Звездочет сразу же узнал в ней свою жену. Она была все так же молода и прекрасна, как и в день их первой встречи, вот только тогда она навряд ли смогла бы двумя ударами разнести толстенную дверь… Хотя, кто отважится утверждать, что он, до конца, познал всю силу женщины? Поди знай, что там сокрыто!
Дверь разлетелась на щепки и вурдалачка оказалась лицом к лицу со Звездочетом. Здесь ее ярость вдруг пропала, она затихла и насторожилась в попытке понять природу стоящего перед ней. Он был, вроде бы, как Учитель, но, в тоже время, он не был им… Вурдалачка подняла глаза и встретилась взглядом со своим мужем. Она тотчас же его узнала и, зашипев от ярости, хлестко ударила растопыренной пятерней прямо ему в сердце. Наверное, хотела вырвать и сожрать его. Может быть, что и так, мы этого уже никогда не узнаем, потому как в это самое время служанка срубила ей голову своим бронзовым мечом. Оружие было острым, но силы для удара, ей все-таки не хватило, и потому голова нежити не слетела с плеч, а повисла на спине, болтаясь на уцелевшем лоскуте кожи. А саму вурдалачку развернуло так, что она вместо того, чтобы пробить своему мужу грудь и вырвать сердце, просто располосовала на нем одежду и, поддев когтями за цепь, на развороте, метнула его в раскрытый дверной проем. Звездочет тараном влетел в него, походя собрав в кучу еще с десяток особ женского пола, разной степени красоты и привлекательности. Видимо местный «Костяной Владыка» был не очень разборчив в плане внешней приглядности, руководствуясь в выборе свиты простым принципом: «Всё полезно, что в рот полезло».
Последним, что увидал новоиспеченный вдовец, была служанка, пробивающаяся к нему сквозь плотную толпу вурдалачек, да серая пыль, что непрерывным, колючим и грязным дождем стекала на ее плечи. Зачем она к нему пробивалась он так и не узнал, поскольку, как раз в это время, на своей шкуре, познавал каково это быть мячом в ритуальной игре во время «обряда плодородия». Вурдалачкам, спешащим на зов своего повелителя, он был, в общем-то, совсем неинтересен, хотя и не совсем противен. Они не покушались на его жизнь и здоровье, а просто отбрасывали от себя, как надоевшую тряпичную куклу, или кожаный мяч. Таким побытом он «играючи» проделал путь до самого выхода и, уже вскорости, вылетел на широкий двор и покатился по наклонной плоскости, прямиком к своему родному дому. Целых костей у него, к тому времени, скорее всего, уже не осталось, так что, если бы не цепи, то он и сам бы уже давным-давно превратился в мешок, набитый требухой и сломанными костями.
Последнее, что он тогда запомнил, было негромкое позвякивание и кряхтение, в купе с ворчанием: «Что ж ты, хозяин, такой-тяжелый-то? Да еще и цепями обмотался! Добро бы еще золотыми, а то – кованым железом! Эй, вы, приживалы, давай подхватывай! Да ты осторожно, осторожно, тащи, — это вам Хозяин, а не битые черепки…
- И вот тогда, лежа на плитах отчего дома, недвижимый, спелёнатый давящими объятиями смертного холода, он дал себе слово не знать ни сна, ни покоя, до той поры, покуда не найдет и не истребит эту лживую черную тварь. Домашние духи стали свидетелями его клятвы…
Глава 9
- Он не сможет исполнить эту клятву, - глухо буркнул Премысл. Эта история настолько увлекла старого кормщика, что он и сам не заметил, как вошел в повесть и растворился, став ее частью. – Мой наставник давно упокоил эту черную стерву. Правда, в ту пору она уже носила титул «Великой Жрицы» и даже правила небольшим народцем в «Земле Крокодилов». Впрочем, ей это не помогло, - Учитель развоплотил ее в поединке.
- А скажи-ка мне, «Пастырь нежити», кто наставил тебя на этот нелегкий Путь? Как его зовут? И не подскажешь ли ты мне, как можно встретиться с этим, вне всякого сомнения, величайшим мастером своего дела? – ничуть не смутившись столь резким поворотом беседы, включился в новую ветвь разговора Привратник.
- Звали его Баян, - все еще пребывая в пространстве услышанного, бездумно ответил кормщик, - во всяком случае, во времена нашего с ним знакомства, он откликался на это прозвище. Хевдинг как-то рассказывал мне, что были у него и другие имена и прозвания, но я знал его как Баяна. А что касается встречи с ним, - то это невозможно. Во всяком случае не в этом мире.
Новый поворот беседы не понравился Премыслу. Да что там говорить – он просто вывел его из себя! Хорошее настроение сразу же улетучилось. Рыбарь стер с лица улыбку и подобрался, как перед смертельной схваткой. Живот скрутило узлом. Захотелось немедленно разорвать словесную нить, развернуться и молча уйти, раствориться в утреннем тумане, но прежде нужно было кое-что для себя прояснить …
- Ты почему-то назвал меня «Пастырем нежити», –немного резковато обратился он к старику. - А скажи-ка мне, разлюбезный хозяин, почему это ты, вдруг, решил величать меня этим титулом? Что-то не припомню, когда это я подал повод для такого прозвания. Быть может, ты знаешь обо мне что-то такое, чего я сам не знаю?
- Зачем же мне искать какой-то повод, когда твоя свита говорит сама за себя? – казалось, что голос седого привратника был полон искреннего удивления, - Да ты, уважаемый гость, разуй глаза-то, да и посмотри сам!
С этими словами он резко ткнул растопыренной пятерней в направлении галечной отмели, к которой намедни пришвартовалась «Счастливая Щука», и Премысл, непроизвольно повинуясь жесту, дернулся взглядом вслед за ним. Что-то в нем, при этом, где-то, хрустнуло, но, в целом, все осталось так, как и было. Ничего не изменилось. Во всяком случае ничего такого, о чем стоило бы говорить. Просто мир вокруг вдруг утратил четкие очертания: немного потускнел, поблек, словно выцвел и заклубился в серой дымке. «Счастливая Щука», например, ничуть не изменившись, как была, так и осталась на своем месте. Ну, разве что утратила свою яркую раскраску и стала одноцветно-черной. И корабельная команда тоже осталась на своих местах. Только она почему-то перестала заниматься своею обычной предотправочной суетой, а застыла на месте и недвижимо уставилась на своего кормщика горящими угольками немигающих глаз. Все корабельщики, как по команде, развернулись в сторону своего вожака и, словно в немом ожидании, безотрывно пялились на него. И помстилось Премыслу, что они его не видят, а просто чуют, чуют, как оголодавшие псы чуют далекий запах поживы, а может быть и слышат, слышат, как кошка слышит мышь, шебуршащую в глубокой норе.
Они выглядели, как сумрачные тени. Серые липкие тени, присосавшиеся, проникшие своими призрачными щупальцами друг в друга и подпитывающиеся друг от друга. Чем? Эдакий клубок змей, заглатывающих хвост, или «круговорот теней в природе». А ведь это была его команда! И она искала его и ждала его живого слова. Премысла невольно передернуло от отвращения.
- Я-то здесь причем, они сами по себе, - упрямо процедил сквозь зубы кормщик, прекрасно понимая, что морозит глупость, что этот его довод никуда не годится, - ведь «куда барин, туда и дворня» … но и принять, а значит, и внутренне согласиться с этой, иной, запредельной реальностью, он тоже не мог. Такое соглашение разрушило бы весь его теперешний - ясный и понятный мир. – Я не проходил никаких посвящений. Слова не были сказаны. Меня ничему такому не учили.
- Ой ли! – лукаво прищурился неприятный старик, - «Подобное притягивает подобное и, в конечном итоге, сливается с ним. Никогда не возникнет взаимопритяжения у совершенно разных людей, духов, или иных сущностей», - разве не так учил тебя твой наставник?
- Мой наставник ничему не успел меня научить, - глядя себе под ноги, глухо буркнул Премысл, - я убил его раньше, чем он успел наставить меня на Путь.
- Ты! Убил! Своего! Наставника! Того самого искусника, который спахтал тебя таким, каков ты есть?! Или ты сейчас скажешь мне, что ты сам, без чьей-либо помощи, проторил себе дорогу в «Мир Теней и Отражений»? Ну, гость, ну, рассмешил, так уж рассмешил! – старик сначала мерзко захихикал, а потом, уже не сдерживаясь, зашелся вовсю, а, под конец, его и вовсе прорвало: он даже схватился за живот, задыхаясь и, разве что только не катаясь по мокрой, от утреннего тумана, мостовой, в приступе безудержного хохота.
- Ты уж прости мне, почтенный кормщик, смех этот дерзкий, но, сам посуди, ты ведь только что сказал: «Я собственноручно развоплотил «Владыку Теней»! Да полноте! Для того, чтобы сотворить подобное, кишка у тебя, прости Господи, тонка! И посейчас тонка, а уж во времена твоего ученичества, так она и вовсе была ничтожна! Не выдюжить тебе в схватке с племенем Кощеевым. Ни тогда было не совладать, ни поныне. Вы с ним, образно говоря, - в разных весовых категориях. Так что ты, гость дорогой, говори, да не заговаривайся!
- Я же не «сам на сам» с ним боролся! – не понимая почему он вообще вступает в этот бессмысленный спор, набычился Премысл, - Я был вооружен! Нож у меня был, особый, - «Кощеева Смерть» прозывается! Так что я его упокоил, конечно же, не голыми руками, а этим самым, костяным ножом!
Премысла несло. Давно уже он не испытывал такой ярости. Этот «привратник» так разгорячил его своими глумливыми насмешками, что старый рыбарь и сам не заметил, как выболтал ему свою самую заветную тайну. А как заметил, так сразу же прикусил свой болтливый язык.
И ведь надо же как он ловко разговор завернул, - знал, знал, мерзавец, на что надавить, на чем подловить! В вольном мире «слово сказанное» всегда ценилось и стояло превыше всего! Превыше золота, или, жизни. Ведь за неверное, или даже просто неловкое слово, бывало, что и расплачивались не золотом, а жизнью. Жизнь!? А что такое - жизнь? На небе тоже жизнь, только иная, так что земную и утратить не жалко, как говориться, «махнул, не глядя». В конце концов - не одежда красит человека, а человек одежду, так что - «чести своей не отдам никому»! Эти слова для «людей воли» не были пустым звуком. Да у многих из них, кроме чести, ничего иного и не было. Так что Честь была всеобщим мерилом. Ей не торгуют и не расплачиваются. И потому сомнения старика - привратника, да к тому же еще и высказанные им вслух, да еще и в подобной форме, были для кормщика не просто насмешкой. Они были прямым, брошенным в лицо, оскорблением, из тех, что смываются только кровью. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но недоверием не бесчесть. Все можно простить, кроме бесчестия… Но слово было уже сказано, и рука старого «рыболова» сама собою потянулась к висящему на поясе тесаку….
Это движение не осталось незамеченным.
- Вижу я, гость дорогой, что ты желаешь делом доказать свое слово. Ну, что же, — это похвально, вельми похвально. Давай же, давай, не мешкай, выходи и исполни то, что задумал! – подначивал, и без того уже доведенного до белого каления, «вольного рыбаря», старый зубоскал, - Я же, со своей стороны, даю тебе свое слово в том, что ни коим образом не буду препятствовать тебе в этом. Обещаю, что за все время твоего показательного выступления, я не только не сойду с места, но и не стану ни отражать, ни уклоняться, ни переимать твое движение. Ну, так что, давай, попробуй убить меня так же, как ты, с твоих слов, когда-то убил своего наставника!
Пальцы «рыбаря» привычно нащупали шершавую оплетку рукояти боевого ножа, захватили ее, потянули, ... и тесак Премысла с легким шипением сам собою выскочил из ножен, скользнул по восходящей дуге, сверкнул молнией на подходе, и … замер, зажатый длинными, сухими пальцами привратника. Обманул старик! Вот тебе и «слово чести»! Обманул! Премысл скосил глаза вниз, на оружие, и с удивлением обнаружил, что он, вот только что, чуть-чуть не вогнал себе в брюхо свой же собственный клинок. А старик-привратник, выходит, что спас ему жизнь. Потому как именно он мертвой хваткой зажал его руку, не давая ей насадить Премысла на свой же «вертел». Это открытие так ошарашило кормщика, что он даже остолбенел. А привратник меж тем мягко высвободил оружие из окоченевших пальцев хозяина, ловко подбросил его, поймал стоймя на ладонь и легко, играючи, провернул промежду пальцев.
- Да, тяжеловат этот клинок для настоящей резни, - как бы ни к кому не обращаясь, в сторону, невозмутимо молвил старик, - такой клинок хорош для сечи, а вот «писать по живому» им, все-таки, неловко. Несподручно. Накось-ка, прими вот этот. Он чуток попроворнее, да и поухватистей, будет, да и для нежити не так приятен.
С этими словами он протянул Премыслу небольшой, мало что не вполовину его собственного тесака, серебристый клинок с простой костяной рукоятью.
- Ну, что ж, давай «Пастырь нежити», покажи все, на что ты способен. С таким клинком это будет нетрудно.
Премысл и в первый-то раз не хотел зряшной крови. Тем паче в гостях. Да еще и крови члена «Белого Братства». Просто выхода у него не было. Иная слава хуже поношения. В драке на ножах он всегда считался «не из последних удальцов», так что про себя сразу решил, что не станет пластать не в меру зарвавшегося старикана, а просто пуганет, шуганет его немножко, для острастки. Попишет слегка, черканет одежду, ну, может быть, пустит немного кровянки... но ничего опасного для жизни, а так, чтобы, как говориться, и волки были сыты и овцы целы.
Но то было в первый раз. Теперь же Премысл пребывал в полной прострации, и потому ничего уже не желал. Разумом девственно чист – как первый снег. Он бездумно принял из рук привратника свое новое оружие, походя, отметив его отличную балансировку, остроту клинка и ухватистость рукояти. Прав старик - таким «перышком» ему будет не в пример легче «расписать» супротивника. Такой ножичек сам руку ведет. Только смотри - не зевай, да знай-поспевай!
А неугомонный старикан все подначивал:
- Да ты не боись, ничего тебе за это не будет! Я же сам тебя вызвал. Так что не дрейфь, бродяга, покажи людям, что в твоих жилах течет кровь, а не водица! Докажи, что твое слово не расходится с делом!
И Премысл опять полоснул. Без предупреждения. Резко. Не потому, что его задели слова насмешника, а потому, что уже пора было заканчивать этот балаган. Он понимал, что попал в какую-то «непонятку», но всякое начатое дело нужно всегда доводить до конца. «Взялся за гуж, так не говори, что не дюж». И потому он полоснул старика, но вскользь, понарошку, намереваясь лишь только, самым кончиком пера, раскроить на нем одежку.
И опять железные пальцы привратника остановили летящий клинок аккурат возле самого горла бывалого поножовщика. Что это – морок, колдовство?! Но это не может быть ни тем, ни другим, потому как честная сталь рассеет любые чары! Значит, тут дело не в волшбе, а в чем-то ином! В чем? Премысл упрямо закусил губу и, теперь уже осторожно, с толком, с чувством, с расстановкой, повел свое оружие сквозь пространство, занятое супротивником. При этом он сделал то, чего ни в коем случае делать было нельзя, - он внимательно и неотрывно смотрел на блестящий клинок. Он не спускал с него глаз, смотрел не мигая, но, в какой-то момент, все-таки невольно смигнул слезу… и тут же сам погасил движение. Вовремя, - носок ножа уже уперся ему под пятое ребро. Так не бывает! А ну-ка давай еще!
Нереальность происходящего захлестнула старого поножовщика настолько, что ему вдруг стало как-то, по-настоящему, легко и весело. Как в детстве, или во сне. Еще бы! ведь делай с этим хитромудрым стариканом все, что только пожелаешь: бей его, режь, полосуй, пластай, коли! Следи только чтобы все это не вернулось к тебе сторицей! Причем не тогда, «когда рак на горе свистнет», а тут же, не сходя с места, получишь обратку! Но ведь этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Премысл вошел в раж и уже изгалялся как мог: он перепробовал все свои уловки и похватки, он менял скорости, руки, хваты и линии атаки… Прекрасный клинок легким перышком порхал в его пальцах, а старик-привратник все стоял столбом, печально вздыхая и сочувственно посматривая из-под седых лохматых бровей на не в меру разошедшегося поножовщика (ну прямо как малое дитя!). Наконец Премысл остановился. Просто опустошился и устал. Выплеснул из себя все свое, годами наработанное знание и умение, оставшись нагим и беззащитным перед этим совершенно неподвижным и непонятным седым стариком. Он утер пот со лба и, признавая свое поражение, молча, рукоятью вперед, протянул привратнику его чудесный клинок.
- Оставь его себе, почтенный кормщик, - без тени насмешки, благодушно улыбнулся старец. - Прими от меня, как отдарок за смех, за невольно нанесенную обиду. Извини, что ножен к нему не случилось, - свеженький он, с пылу с жару. Так что ты, покамест, подержи его за пазухой, возле сердца, пусть он немного поостынет, к тебе попривыкнет, да теплом твоим напитается. Видится мне, что он тебе вскорости ой как понадобится!
Потом они еще недолго постояли и помолчали. Премысл любовался дареным клинком, а Привратник, размышлял о чем-то своем, о таком, о чем обычно размышляют привратники.
- Ты вот что, мил человек, не серчай, а лучше послушай старика, - вдруг, как бы в сомнении, вновь завел разговор хозяин. - Мне чужие тайны ни к чему… Но вещи, любые вещи, даже самые, казалось бы, простые и незамысловатые, или даже сокрытые, все одно влияют на своих хозяев…. А иным из этих вещей и вовсе не место рядом с живыми… ты, Пастырь Нежити, подумай об этом, поразмысли на досуге …
Он вновь замолчал на полуслове и задумчиво пожевал губами, а потом вздохнул и добавил:
- И, не сочти за труд, передай Сивому, чтобы он, перед вашим отбытием, зашел ко мне в келью. И этого, своего… мм… боевого холопа… пусть с собою захватит.
- Что, вот так прямо и сказал? – в недоумении переспросил Сивый, - Прямо вот - «заходи и приводи»?
- Прямо, вот так и сказал, - равнодушно пожал плечами Премысл. – А что тут такого? Устал, должно быть, ваш старик, намаялся за день. Чай, уже немолодой. Шутка ли, - вчера лег последним, а сегодня, с самого раннего утра, уже опять на ногах! Вот и не хочется ему спозаранку на мокрых камнях ноги ломать. Ваши тоже хороши, – нашли кого определить в привратники!
- Владыка сам так решил, - недовольно, видно было, что слова кормщика задели его за живое, возразил Сивый. – Всем миром его отговаривали, а он - ни в какую! Уперся старый: «В уставе Белого Братства сказано: «Если кто не трудится, тот да не ест»! Вы что же это, хотите меня голодом уморить?!» Шутник. Вот и определили его в привратники, благо на остров мало кто заглядывает.
- Этот седой старикан – «Владыка Белой Башни»! – Премысл был так удивлен, что даже поперхнулся, - Ну, тогда мне все ясно!
- Ясно ему! – продолжил свое ворчание Сивый, - Одну ночь на Туманном проспал, и ему уже все ясно. А мне, вот, не ясно! Я с теперешним Владыкой, почитай уж, как два десятка лет знаюсь, а и то, ни разу… да что там я, - никто из насельников Белой Башни, ни разу не бывал в его келье! Никто и ни разу! Слухи, конечно же, всякие-разные ходят. Иные, те, что из пришлых торговых людей, бают, что у него там казна всего «Белого Братства» хранится, дескать спит Владыка на сундуках с золотом, паволоками, да каменьями самоцветными! Другие намекают на некое сокровенное, полное великих и ужасных тайн, хранилище древних предметов и текстов. Есть и такие, что, многозначительно воздев очи горе, тихим шепотом, вещают про некий «прокол пространства, что еще во времена оны был сотворен отцами-основателями Белого Братства, для сношений с многоразличными мирами и эпохами». «Потому и служит Владыка привратником - вещают все эти пустобрехи согласным хором, - что хочет он быть поближе к источнику могущества всего Белого Братства»! В общем, никто ничего толком не знает.
- Да я вовсе не об этом! – не удержался Премысл и вытянул-таки из-за пазухи дареный клинок, — Это подарок вашего …мм… Владыки. Мы тут с ним немного «поиграли перышком», так вот, я его ни разу! ни то, чтобы не «пощекотал», но даже и не коснулся! Зато себя чуть не порешил! Своею собственной рукой! Представляешь?!
- А, ты об этом, - равнодушно протянул Сивый, — это да. Рукопашь с Владыкой – это всегда игра в одну калитку. А игра в одну калитку – это всегда скучная игра.
- Что, и ты так же можешь? – задетый за живое его безразличием, вскинулся старый поножовщик, - Покажи!
- Нет, я так не могу, - невозмутимо пожал плечами Ведун, - так вообще мало кто может. Потому как, чтобы такое мочь, изначально нужно самому измениться, и уж только потом, и то, далеко не сразу, начнет меняться твоя «окружающая среда». А для того, чтобы вот так, непринужденно, как наш Владыка, «свивать воедино пространство-время обеих половин», нужно не один десяток лет посвятить воспитанию воинов. Знаешь сколько поколений «соколов» он выпестовал и поставил на крыло? Не один десяток! А я не «пестун», я – «бродяга», у меня нет учеников, одни только попутчики.
- А при чем здесь наставничество? – искренне удивился Премысл, - Я ему не ученик, а он мне не учитель.
- Ну так что с того? Ты же и сам учил, и тебя учили, – спокойно возразил Ведун, - так ведь?
- Так-то оно, конечно, так. Мы все учились понемногу, - начал горячиться Премысл. - И сами учились, и других учили… тут все ясно и понятно – нельзя же только вдыхать, нужно и выдыхать…
- Ну тогда ты, конечно, помнишь свой внутренний, душевный отклик на ошибку ученика, - не дав закончить фразу, перехватил разговор Ведун. – Засвербело, небось, внутри, как будто бы тебе «провели против шерсти», или «поскребли железом по стеклу» … ведь так?
- Больше похоже на то, как в слаженном хоре, кто-то вдруг «выпустил петуха», - криво усмехнулся Премысл, - нарушил созвучие, или вообще запел что-то свое.
- А, ну да, - ты же учился у Баяна, - согласился Ведун. – Хор. Хорошее сравнение. Так вот: ты же из-за этой ошибки не станешь прекращать занятие? Наоборот, - вы, страдая и морщась от нестроения, станете повторять и повторять эту песню, покамест этот голос не окрепнет, и не зазвучит в одном ладу со всеми, пока ваши голоса не сольются воедино, и не начнут звучать как один. Так же и в воинском искусстве: наставник, изо дня в день, из года в год, терпеливо ведет своего ученика путем аскетического деланья, постепенно добиваясь от него исправления всех его огрехов. А до той поры, покамест это не случится, он воспринимает и терпит, вместе с ним, и его боль, и его страдания, и его ошибки, переживая их так, как если бы они были его собственные. Так пройдут долгие года. И вот однажды наступит время, когда воспитанник еще не успел совершить ошибку, а учитель, как более опытный, уже чувствует и исправляет ее. В такие моменты у ученика все получается естественно и просто, как бы «само-собою». Это и есть решающий момент в понимании самой сущности боя, настоящий «момент истины». Он знаменует окончание ученичества. Инструмент настроен и готов к игре. И так, день за днем, проходят годы и годы… Сколько Владыке лет? Я не знаю. Никто из насельников не помнит его молодым. Представляешь, сколько он всего-такого пережил? Сколько путей-дорог исправил? Ты еще не замахнулся, и даже не успел еще толком помыслить свою атаку, а он уже почувствовал твое намерение, и, находясь с тобою в одном пространстве, тут же, естественным образом, исправил твою ошибку. Ведь человек – это не только плоть, но и дух, что пронизывает все тело «целиком и полностью» подобно тому, как огонь целиком пронизывает раскаленное железо. Так что и воздействие, и влияние наше друг на друга, начинается не с телесного касания, а с веяния душевного жара.
Нельзя сказать, что Премысл не понял сказанного. Он его понял, но не принял. Не смог принять. Старый кормщик хорошо помнил свое ученичество – постоянные побои и боль во всем теле, но при этом он, как ни тужился, но так и не смог припомнить, чтобы его наставник, хотя бы раз, поморщился, сопереживая ему. Наоборот, после каждой допущенной ошибки, после каждого пропущенного удара, он становился еще более суровым и непреклонным. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что и к себе он относился точно так же, тут…
- А вот и наши сотоварищи! - прервал его размышления, нарочито радостный, голос Сивого, - Ну, как, вам спалось, на новом месте? Что во сне привиделось? Сны в тумане, хоть и непонятные, но зато, вещие.
И только после этих слов старый кормщик, к стыду своему, заметил, что все его корабельщики, из тех, что остались ночевать на острове, - все были молоды! Где-то, примерно, в годах Станислава! Ну просто - один к одному! Нечего сказать – хорош вожак! Надо же так осрамиться!
Боевой холоп шел немного впереди остальных. Одетый во все белое и чистое, с боевым ножом на поясе, он сиял как новенький империал, и, на какое-то мгновение, показался Рыбарю предводителем всей этой молодежной ватаги. Битый холоп в ватаманах! Помстится же такое! Испортил видение ехидный голос Сивого:
- Батюшки мои! Что я вижу! Ну-ка, ну-ка, подойди сюда! Это кто ж тебя, молодчик, так отделал?
Он, обойдя вокруг, придирчиво осмотрел Станислава, пристально заглянул ему в глаза, взъерошил волосы на голове, и даже, приподняв губу, осмотрел зубы.
- Прекрасная работа, сразу видно руку мастера! – вынес он наконец свое заключение, - Ну, давай, малец, рассказывай, чем же это ты так сумел Владыке угодить, покамест я с братьями совет держал?
- Я не знаю никакого Владыки, - ошарашенный таким приемом, растерянно забормотал Станислав, — это привратник местный, сослуживец отца моего, расстарался! «Давай, - говорит, - приведем тебя в божеский вид. А то какой же из тебя боец, ежели на тебе живого места нет?»
- Так вот прямо и сказал? – уже второй раз за утро, переспросил Сивый.
- Да, прямо так и сказал! – разом загомонила сгрудившаяся вкруг них «ватага», - Слово в слово! Подтверждаем!
- Ну, раз так, то мы сейчас, с тобою вместе, пойдем, и у него самого про то расспросим, - опять ловко повернул разговор в нужное ему русло Сивый, и тут же переключился на «свиту», - А вы что тут стоите, - уши греете? Ступайте себе на корабль, да займитесь делом! Только, сначала, сопли свои подберите, а то здесь, и без сопливых заступников, скользко!
И, махнув рукой Станиславу, не оглядываясь, бодро зашагал в сторону дубовой двери, темневшей возле уютной каменной скамьи под большим розовым кустом.
К келье они подошли вместе. Прислоненного к двери посоха не наблюдалось, а это значит, что хозяин был в своих покоях. Ведун осторожно постучал в дубовую дверь и троекратно пробасил какое-то изречение. Станислав отчего-то разволновался и потому встал немного поодаль, так что слов не разобрал. Да он особо и не прислушивался, - не его это дело. Но когда из-за закрытой двери призывным набатом бухнуло: «Да будет так», - внутренне, словно на выпускном испытании, подобрался, и, пригнув голову, вслед за Ведуном, решительно шагнул в дверной проем.
Станислав огляделся. Ничего необычного. Келья, как келья: небольшая, беленькая, чистенькая, в стенных нишах – свечи, книги и свитки. У его деда, в целительнице для бедных при храме «Неведомого Бога», точно такая же, и точно так же в ней пахнет травами, воском, медом и посетителями. Вот и здесь, прямо посередь комнаты, на столе, тоже какая-то девка лежит, недужная, наверное. Сейчас старик-целитель с ними поговорит и продолжит пользовать болящую. Стас пожал плечами, повернулся к Ведуну и в невольном изумлении уставился на своего господина. Таким он его еще никогда не видал. Сивый был явно не в себе. Он вытаращил глаза, замер и вытянулся в струнку, словно волк, почуявший добычу, но, при этом лицо его, как-то неприятно обмякло, челюсть отвисла и рот распахнулся, точно он собирался проглотить луну. Лицо бывалого бродяги выражало такое неподдельное изумление, как если бы он ожидал увидеть здесь все, что угодно, но только не то, что было у него перед глазами.
И только хозяин жилища сохранял спокойствие.
- Благодарю вас, гости дорогие, что нашли время навестить старика, - несколько суховато поприветствовал он вошедших. – Не поможете ли вы мне в решении одного вопроса? А? Вот, например, ты, юнак! Не обскажешь ли мне, - что ты видишь на этом столе?
Значит все-таки проверка. Станислав смущенно прокашлялся и выступил вперед. Все происходящее очень напомнило ему его давнишние выпускные испытания по лекарской подготовке. Он оценивающе глянул на лежащую на столе девку, и … время для него остановилось, в глазах помутнело, а во рту пересохло.
Она была красива. Говорят, что «молодые девушки все красивы». Возможно, что это и так. Но, даже если это и так, то, все равно, все они красивы по-своему. Эту, например, по дворцовым меркам, красавицей не назовешь: слишком высокие скулы, слишком широкая кость, да и рот большеват, рыжеватая… опять же веснушки…. Но было в ней что-то такое, что заставляло его сердце биться чаще, а глаза… глаза отвести он был уже не в силах, так бы все смотрел и смотрел на нее. Ничего другого сейчас он просто не видел, да и видеть не хотел.
- Красивая, - услышал Стас свой голос, - свободная, но не из именитых, и, судя по венцу, - незамужняя. Платье дорогое, сплошь расшитое алым шелком и речным жемчугом, не иначе, как свадебное. Думаю, что это невеста, похищенная, или сбежавшая со своей свадьбы.
- Да, ничего не скажешь, - исчерпывающий ответ! – развеселился старый лекарь, - Прямо в точку! Хорошо же вас там, в ваших лицеях, да академиях, учат! Ну-ка, а ты, выкормыш Белого Братства, ты что на это мне скажешь?
- А то и скажу, Владыка, что не место ей здесь, в твоей келье! – Сивый, наконец-то, подобрал свою челюсть, вытер слюни и сразу же ринулся в бой, - И молодым, это непотребство, – искушение и соблазн, и тебе – ни честь, ни хвала! В «Уставе» ясно сказано, что всем «женщинам навсегда запрещено посещать места расположения Братства. За привод женщины, будь она даже мать, или сестра: ослушнику - изгнание, а женщине - смерть»!
- Ба! Да ты, Сокол, как я погляжу, у нас - законник! – голос старца зазвенел металлом, - Право слово, не ожидал от тебя такого. Удивил старика, огорошил. Ну, что сказать, - прав ты, прав во всем. Так что, давай, законник, бери девчонку в охапку, да и выбрось ее в реку, на потеху водяному, а меня выдай головою на Круг Братства! Как говорится: «Закон суров, но это закон».
Ведун не нашелся что ответить, промолчал, но глаз не опустил, и тяжелая, давящая пауза повисла в келье.
- Что, не можешь?! Ну, тогда позволь напомнить тебе еще одну заповедь Древних: «Величайшее из безобразий есть безобразие заповедывать другому делать то, чего сам не исполняешь», – процитировал кого-то хозяин кельи, и уже спокойно, как будто ничего не случилось, продолжил. - Ее прибило к нашему острову три дня тому назад. Вынесло течением аккурат к тому самому месту, где сейчас стоит ваша ладья. Вот так я ее там и нашел - лежит себе на камушках, сложив белы-ручки под грудью. Как подбитая птица - лебедь белая. Я осмотрел ее: небольшие ушибы и ссадины, но, в общем, цела и здорова, просто спит беспробудным сном. Ну, ревнитель законов, что ты мне на это скажешь?
Ведун нехотя придвинулся к найденке: приподнял веки, приложился ухом, поскоблил по коже ногтем, затем понюхал и, даже, лизнул поскреб. Ненадолго затуманился, затем усмехнулся чему-то, в бороду, - было заметно, как занимаясь привычным делом, он приходит в себя и потихоньку оттаивает. Наконец лицо его вновь приняло свое обычное, простовато-добродушное, выражение, Ведун удовлетворенно крякнул, заложил руки за спину и заговорил веско и важно, нарочито менторским тоном:
- Ну что сказать? Наш юный друг не так уж и неправ, просто опыта у него еще, покамест, маловато. Итак, судя по вышивке на платье, – эта красавица родом из Семиградья. И там она, как правильно было замечено, не из последних. Это «платье для особого случая», но не для свадьбы, - ибо в тех местах, откуда она родом, в свадебное платье невесты втыкают иголки без ушка, или булавки в виде креста, острым концом наружу. Верят, что этим они смогут защитить невесту от сглаза. Иголок нет, а это значит, что это платье не свадебное, а ритуальное. Об этом говорит нам и «лягушачья» вышивка. Особо замечу, что «утроба» лягушки выделена отдельно, с помощью цвета вышивки и украшений бисером. В Семиградье есть такое поверье, что старые девы, чтобы выйти замуж, находят в болоте лягушку и, приседая, стараются попасть по ней с размаху голым задом. Перед нами, конечно же, не старая дева, но и то, что она, явно не вчера, «вскочила в поневу», тоже очевидно. Перестарок. Возможно, что просто «засиделась за пряжей» у местной ведьмы. Так что, мнится мне, что перед нами жертва женского обряда «водоположения». В подтверждение этого говорят и кожные поскребы. Для подобных ритуалов используется специальная мазь, изготовленная на основе животных жиров, жёлчи жабы, травы чилибухи, некоторых водорослей, и иных добавок, которые для нас сейчас не суть важны. Здесь главное – это яд жабы, который способен раскрывать поры кожи и, тем самым, со временем, сформировать «кожное дыхание». Полученная смесь наносится на кожу ученицы, а затем ее, в бессознательном состоянии, кладут в воду. И вот так, постепенно увеличивая продолжительность нахождения в воде, повторяется много-много раз. Со временем послушница научается находиться под водой долгое время, а там недалече и до «кожного дыхания». Затем следуют выпускные испытания. Так что, если брать за начало посвящения время «зимнего солнцестояния», то все складывается одно к одному.
В самой Вечной Империи такого обычая нет, у тамошних «народов гор» - и подавно, так что это, скорее всего, следы посвящения в культ «Великой Матери», некоих выходцев из «Семиградья». Уважаемых выходцев. Так что, я думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что перед нами лежит несостоявшаяся жрица «Великой Матери», которая, по каким-то причинам, не прошла ритуал, но при этом осталась в живых. Все это указывает нам на место проведения ритуала – подземный лабиринт «Богини Матери» в районе Кострища (так тамошние пришлые поселенцы переделали на свой лад слово – каструм). Это большой город-порт, стоящий на левобережье Ра, у самого подножия Рипейских гор, вначале «Старой Вендийской» дороги. Город древний, первые поселенцы-рудокопы обосновались в тех краях задолго до «Первого Вендийского похода». Так что в тех местах все источено шахтами и рудниками, а подземные воды залегают глубоко и потому круглый год не стылые.
- Вот и я того же мнения! – радостно оживился седой хозяин, - Потому и побеспокоил вас. Вы же тех мест никак не минуете: река встала вплоть до самой Башни, а обход только через перевал, по заброшенной горной дороге, а там уж – рукой подать до Заповедной рощи.
- Смилуйся, Владыка! – поняв, что с головой влетел в нехитро расставленную ловушку, почти застонал Ведун, - Ведь не на прогулку же идем! Мне, кровь из носу, а к ледоходу нужно быть в Белгороде! Иначе беда может случится – «Змеи» ждать не станут!
- Так ты и успеешь, - быстро затараторил старик. – Тебе же, по любому, берегом придется идти. А так и дело сделаешь, и наставника своего проведаешь, - все к одному! К тому же у Белуна от «Заповедной рощи» до самого Белграда давно уже неведомая дорога проторена, так что тебе и ноги ломать не придется! Враз доставит. А? Сынок, пособил бы ты старому старику…
Стасу показалось, что хитрый дед, вроде бы как, даже хлюпнул носом. Он подивился столь простецкой разводке, но на Ведуна она, похоже, подействовала.
- А я тебе еще и пособлю маленько, - уловив его колебания, тут же продолжил давить старик, - ты же ведь не для себя, а для всего Братства стараешься. Так что дам я тебе провожатого по неведомым дорогам. От сердца оторву, а дам! Так что у Кострища ты будешь не через две седмицы, как все обычные путники, - а через трое суточек! Вот ведь как! Ну же, давай, соглашайся!
- Со спящей девкой не пройдем! -твердо сказал Ведун, - С этим недорослем еще можно попробовать, а со спящей недоделанной жрицей, - никак не можно! Такая лакомая добыча! Выпьют ее тамошние обитатели досуха. А потом и нас сожрут, да так, что и косточек не оставят.
- Это да! Это уж, как водится. Но это только ежели сухопутьем идти, – не сдавался настырный старик, - а вот ежели по воде, то очень даже можно! Что глаза вылупил? У нас тут всамделишный корабль Харона со вчерашнего вечера у причала стоит, да тебя дожидается. И кормщик «обладает острым взглядом», и вся команда ему под стать.
Мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою
Все лицо обросло — лишь глаза горят неподвижно,
Плащ на плечах завязан узлом и висит безобразно.
Гонит он лодку шестом и правит сам парусами,
Мертвых на утлом челне через темный поток перевозит.
- А ну, скажи, чем не наш кормщик?! – непонятно чему веселился сивобородый, - Правду сказать, вожатый из него, покамест, что никудышный. По Океану он не хаживал. Но я дам тебе настоящего вожа, такого, которому и Океан-море по колено, и сам водяной черт не брат!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге