Летопись "Праведные коты"

История первая: Пробуждение

Хруст. Мерзкий, влажный, тошнотворный звук проламываемой кости, за которым последовало глухое, сытое чавканье разрываемой плоти и треск разлетающегося на куски черепа.

Я подскочил на скрипучей, пропахшей въевшейся плесенью и чужим потом кровати, судорожно, со свистом глотая ртом затхлый, тяжелый воздух. Мои руки лихорадочно, движимые каким-то первобытным, независимым от моей воли инстинктом, сами собой метнулись к голове. Пальцы с неистовой силой, до побеления суставов, впились в кожу и спутанные пряди волос, ожидая нащупать липкую, обжигающе горячую кровь, скользкие ошметки серого вещества и острые, зазубренные осколки собственной раздробленной черепной коробки. Паника — первобытная, животная, ледяная, не поддающаяся никакому логическому осмыслению — на какую-то жалкую долю секунды стальным обручем сковала мою грудь, не давая сделать ни единого спасительного вдоха. Мир вокруг вращался в безумной карусели теней.

Но кожа была абсолютно сухой. Кости — целыми, гладкими под тонким слоем бледного эпидермиса. Никакой пульсирующей боли. Никакой зияющей, смертельной раны.

Я замер, превратившись в изваяние, жадно вслушиваясь в бешеный, заполошный стук своего сердца, который гулким эхом отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. Медленно, невероятно медленно, я позволил воздуху покинуть мои легкие прерывистым, дрожащим выдохом. Мои губы, пересохшие и потрескавшиеся, сами собой искривились в нервной, дерганой усмешке.

Сон. Это был просто сон. Очередной мучительный сбой в моей голове, очередная галлюцинация воспаленного разума.

Но какой же он был яркий... До осязаемости реальный. Темная, безликая фигура, нечто бесформенное и первобытное, преследующее меня по пятам сквозь непроглядный туман. Тяжелое, жуткое двуручное копье, с гудящим свистом рассекающее стылый воздух. За спиной этого безликого убийцы маячили другие тени — безмолвные, статичные и неотвратимые наблюдатели, словно зрители в каком-то макабрическом амфитеатре. Я помнил, как бежал. Помнил, как спотыкался о невидимые камни, как сбивал в кровь колени, как задыхался от собственного бессилия и животного ужаса. И еще... я держал кого-то за руку. Девушку. Я тянул ее за собой, чувствуя хрупкость ее пальцев, пока безжалостное копье не настигло меня, превратив весь мой мир в единственную, всепоглощающую вспышку агонии.

Я спустил босые ноги на невыносимо холодный, покрытый слоем вековой пыли деревянный пол. Темнота крошечной комнаты окутывала меня, как старый, привычный саван, сотканный из мрака и безысходности. Мой дом. Вернее, то, что от него осталось — жалкая, убогая часть разбитого, полуразрушенного здания на самой окраине Альказака. За пределами защитного барьера.

Мой взгляд скользнул в сторону заколоченного окна, сквозь щели которого угадывалось слабое, болезненное мерцание магического купола. Я точно помнил, знал как непреложную истину, что этот барьер возвели специально. Чтобы отгородиться от таких, как я. От моей так называемой семьи. Но стоило мне попытаться ухватить эту мысль за хвост — задать себе простейший вопрос: «каких именно таких?» — как она тут же ускользала, растворяясь, оставляя после себя лишь вязкую, тошнотворную пустоту. Словно кто-то грубо вырвал страницы из книги моего разума.

Чиркнуло кресало. Раз. Другой. Искры брызнули во тьму. Крошечный, дрожащий язычок желтого пламени неохотно лизнул почерневший фитиль оплывшей свечи, мгновенно отбрасывая на облупленные, грязные стены уродливые, дерганые тени. Они заплясали вокруг меня, словно немые свидетели моего пробуждения.

Я взял тяжелый, позеленевший от времени медный подсвечник и медленно, стараясь не издавать ни звука, подошел к высокому зеркалу. Оно стояло на полу в углу комнаты, криво опираясь на стену — старое, покрытое темными пятнами облезшей амальгамы, с мутным стеклом, пересеченным по диагонали уродливой, глубокой трещиной. Я заглянул в него.

Сначала я увидел ровно то, что и ожидал увидеть. Знакомая, мертвенно-бледная кожа, не знавшая солнечного света. Растрепанные, грязные голубо-зеленые волосы, спадающие на лицо неровными прядями. И мои глаза... Крошечные, сузившиеся до размера булавочной головки зрачки, окруженные неестественно широкой радужкой. Взгляд маньяка. Взгляд одержимого безумца, которому невыносимо, мучительно тесно в собственной черепной коробке, чей разум бьется о стенки черепа, как обезумевшая птица в клетке. Мне нравился этот облик. В нем чувствовалась хищная, первозданная правильность. Это была моя истинная суть.

Но стоило мне моргнуть, как отражение в мутном стекле дрогнуло, словно по поверхности воды пошла рябь.

Мое лицо в зазеркалье... оно было чудовищно изувечено. Густая, темная, почти черная в свете свечи кровь заливала лоб и щеки, превращая черты лица в гротескную маску. Правая сторона черепа была вмята внутрь, словно по моей голове методично, с садистским наслаждением били тяжелым кузнечным молотом. Разорванная кожа, багровые, блестящие потеки на подбородке, пустой, вытекший глаз.

Я не отшатнулся. Я даже не вздрогнул. Мой разум мгновенно, с пугающей скоростью перешел в режим холодной, хирургической препарации. Я поднял свободную левую руку и кончиками пальцев коснулся своей реальной щеки. Сухо. Гладкая кожа. Боли нет. Пульс ровный. Значит, это не физическая реальность. Это магия самого зеркала? Иллюзия? Я начал лихорадочно перебирать архивы своей памяти, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение, хоть крупицу знаний о проклятых артефактах, но там... там было абсолютно, звеняще пусто. Никаких воспоминаний об уроках магии. Никаких прочитанных книг. Ничего.

И тут я опустил взгляд ниже.

Мой окровавленный двойник в зеркале скалился в широкой, безумной, нечеловеческой улыбке, обнажая покрасневшие от крови зубы. А в его руке был намертво зажат кинжал. Он казался выточенным из цельного куска первозданного, мертвого льда, но по его прозрачному лезвию змеились черные, пульсирующие аномалии. Они извивались, как черви, они мерцали, разрывая саму ткань отражения, искажая свет вокруг себя. С каждым их рваным, неритмичным рывком в мой реальный мозг, словно ржавый гвоздь, вколачивалась одна-единственная, первобытная мысль:

Убить. Убить. УБИТЬ!

Эта мысль пьянила. Она растекалась по венам сладким, густым ядом, заставляя мышцы сокращаться в предвкушении. Но прежде чем я окончательно отдался этому первобытному зову, мое внимание привлекло едва заметное движение.

Прямо за спиной моего окровавленного, изуродованного отражения стояла она. Тонкая фигура. Короткие черные волосы, плавно переходящие на самых кончиках в кроваво-красный цвет. И пронзительные, невыносимо яркие фиолетовые глаза. Она смотрела на меня сквозь мутное стекло с такой невыносимой, всепоглощающей, древней печалью, что мне на секунду стало трудно дышать. Я не стал оборачиваться. Мой аналитический ум работал безупречно — я знал, чувствовал каждой клеткой тела, что в реальной, пропахшей плесенью комнате никого нет. Она существовала только там. По ту сторону треснувшего стекла. Та самая девушка из моего недавнего кошмара.

Кто ты?

Я напряг все силы своего разума, пытаясь выудить ее образ из глубин прошлого. Я попытался вспомнить свое детство. Я помнил руки матери... Помнил лица каких-то друзей...

И вдруг давящая, тяжелая тишина разбитой каморки взорвалась.

Сначала это был тихий, клокочущий звук где-то глубоко в моем горле. А затем он вырвался наружу — хриплый, больной, лающий смех. Я ржал так, что согнулся пополам, выронив подсвечник. Свеча покатилась по полу, чудом не потухнув, освещая мои трясущиеся ноги. Я уперся ладонью в шершавую стену, пытаясь удержать равновесие. Меня буквально душил, разрывал изнутри хохот от осознания грандиозного масштаба этой космической, издевательской шутки.

Мать? Друзья? Детство?!

Какая же невыносимо дешевая, топорная, бездарная фальшивка!

Я смеялся над собственной наивностью, над своим глупым, послушным разумом, который пытался выдать эти обрывки за реальность. Мозг ведь так не работает! Человеческая память, если она живая, — это не архив стерильных, идеально выверенных снимков. Мы никогда не помним само событие — мы помним лишь наше последнее воспоминание об этом воспоминании. С каждым разом, с каждым годом картинка должна затираться, тускнеть, искажаться эмоциями, обрастать новыми, ложными деталями, запахами, тенями.

А то, что было зашито в моей голове? Это были не воспоминания. Это был сухой, мертвый, неизменяемый текст. Концепция. Идеально ровный, холодный слепок. У меня не было прошлого. У меня была только информация о том, что у меня должно быть прошлое.

Словно кто-то... нет, не кто-то. Какое-то высшее, невидимое Божество, некий незримый Дэмиург, великий Архитектор этой реальности просто вскрыл мой череп еще до того, как я впервые открыл глаза на этой грязной кровати, и небрежно, с ленивой ухмылкой швырнул туда горсть заплесневелых, готовых идей. «На, подавись, кусок мяса по имени Ликёр, это твое "прошлое". Живи с этим. Страдай с этим».

Этот мир... Я окинул безумным, слезящимся от смеха взглядом облупленные стены своей темницы. Это не оплот древней магии и не великое королевство, полное загадок. Это просто кусок дерьма. Огромная, смердящая, искусственная помойка. Театральная сцена, сколоченная из гнилых досок, куда этот великий Режиссер вышвырнул партию бракованных, сломанных мясных кукол. И я — одна из них. Мы все здесь — лишь марионетки, чьи судьбы, чьи мысли и желания уже заранее прописаны в чьем-то священном, невидимом сценарии. Мы не живем. Мы просто отыгрываем отведенные нам жалкие роли!

В зеркале, в дрожащем свете упавшей свечи, ледяной кинжал в руке моего двойника снова дернулся, испуская туманную, болезненную пульсацию.

Убить!

Мой смех оборвался в одну долю секунды. Словно кто-то перерезал голосовые связки. Я медленно, плавно, как хищник перед броском, выпрямился. Я подошел вплотную к зеркалу, приблизив свое лицо к самому стеклу, так близко, что мое дыхание оставляло на нем мутные пятна. Мои сузившиеся до игольного ушка зрачки полностью проигнорировали и окровавленное мясо на моем двойнике, и печальную, нереальную девушку с фиолетовыми глазами на заднем фоне.

Мой взгляд ушел глубже. Он вонзился в самую изнанку этой реальности, туда, где, как я теперь абсолютно ясно понимал, за пыльной ширмой этого картонного мира прятался Тот, Кто дергал за ниточки.

Великое Божество. Непостижимый Писатель моей жалкой жизни.

— Значит, Ты копаешься в моей голове? — мой голос зазвучал пугающе ласково, ровно, почти интимно, пока я всматривался в космическую, непроглядную пустоту за трещиной старого зеркала. — Тебе скучно там, в Твоем заоблачном, идеальном чертоге? Твои божественные руки чесались сотворить что-то мерзкое, грязное, изломанное, и Ты решил написать для меня судьбу психопата? Ты лично, своим великим пером, выводил эти буквы, транслируя в мой послушный разум команду «Убить», словно я безвольный, деревянный истукан в Твоем больном кукольном театре?

Я прижался лбом к холодному стеклу.

— Для меня этот мир реален, слышишь? Каждая гнилая щепка под моими ногами, каждая капля крови, каждый судорожный вдох, пропитанный гарью и пеплом Альказака — всё это абсолютно, до животной боли реально для моего тела. И то, что я Твоя послушная марионетка — это тоже моя новая, отвратительная реальность. Но Ты только задумайся на секунду, о великий Писатель... Что именно заставило Тебя сотворить это? Что я такого сделал Твоему божественному, идеальному замыслу еще до своего рождения, за что Ты проклял меня? За что Ты запер меня в этом слабом теле с голубо-зелеными волосами и сумасшедшими, вечно ищущими кровь зрачками? Какую извращенную цель Ты преследовал, заставляя меня каждую ночь просыпаться от кошмаров, где мне проламывают череп? Ты хочешь насладиться моими страданиями? Хочешь увидеть, как я сломаюсь под тяжестью Твоего сюжета?

Я почувствовал, как глубоко внутри, под ребрами, разгорается жгучий, леденящий, ни с чем не сравнимый экстаз исследователя. Экстаз маньяка, нашедшего самую сложную головоломку во вселенной.

— Ты пробрался в мою голову, Писатель моей жизни, Ты вычистил мою память и скрываешь от меня мою истинную суть, — прошептал я стеклу, и мои губы медленно растянулись в широкой, жуткой, искренней улыбке. — Ты свято веришь, что раз Ты — Божество, то Твой сценарий безупречен и нерушим. Но Ты, в своей божественной гордыне, совершил одну колоссальную, фатальную ошибку. Сочиняя образ бездумного маньяка, Ты случайно дал своей кукле слишком острый, слишком аналитический, слишком извращенный разум. Ты навязал мне жажду крови? Ты хочешь, чтобы я был мясником на Твоей сцене? Отлично. Я принимаю Твои правила. Я принимаю Твою игру.

Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

— Я решу эту загадку. Я разорву Твой паршивый сценарий на куски. Я узнаю, кто я такой на самом деле, даже если для этого мне придется распороть Твой кусок дерьма под названием «мир» от края до края, вспарывая животы Твоим любимым декорациям! Ты хочешь, чтобы я убивал? Я буду убивать так, как Тебе и не снилось! Я вырежу Твои божественные ответы из глоток каждого, кого Ты мне подсунешь на этом пути. Я соберу каждую аномалию, каждую странность, каждую болезненную пульсацию этого мира по крупицам, пока не доберусь по горам трупов до Тебя самого! И тогда я вырву перо из Твоих зажравшихся, чистых рук и напишу свой собственный финал!

Ты хотел увидеть истинное безумие на своей сцене, Божество?! Смотри!

Мой надрывный, булькающий хохот снова вырвался наружу. Он метался под низким потолком каморки, отражался от стен, сливаясь в какофонию абсолютного, чистого сумасшествия. Я смеялся, глядя прямо в пустоту зеркала, бросая вызов самому Создателю.

Но затем я вдруг резко, неестественно замолчал. Будто кто-то щелкнул выключателем. Я моргнул, отстраняясь от ледяного стекла. Лицо снова стало гладким, холодным, лишенным эмоций.

— Ладно, ладно... — пробормотал я вслух, небрежно проведя ладонью по лицу, и тихо, почти по-детски, невинно хихикнул. — Я немного разошелся в мыслях. Нужно держать себя в руках. Разве прилично кукле так срывать голос на своего многоуважаемого кукловода? Нельзя портить представление в первом же акте.

В наступившей, звенящей тишине разбитой каморки вдруг проявился новый звук. За забитым досками окном, там, далеко за границей мерцающего, защитного барьера, шел дождь. Мелкий, едва слышный, монотонный, бесконечный шепот воды, омывающей толстые слои пепла на улицах Альказака.

Этот звук... он подействовал на мой вскипевший мозг как идеальный, мощнейший транквилизатор. Напряжение, сводившее каждую мышцу моего тела до судорог, начало медленно таять. Оно уступало место странной, мягкой, обволакивающей тяжести.

Я медленно, словно во сне, сполз по стене и уселся прямо на грязный, ледяной пол. Из моего горла сама собой, вопреки всякой логике, вопреки всей ненависти к Режиссеру, полилась старая, тягучая мелодия. Я не знал, откуда она взялась в моей пустой голове. Она просто была там.

— Грустно улыбаться смерти в лицо... — пропел я тихим, хрипловатым шепотом, слегка покачиваясь из стороны в сторону в такт невидимому маятнику. — Говорить о любви, говорить о любви! Грустно сомневаться в себе и дурно... Говорить о любви, говорить о любви!

Я лег на спину, прижавшись щекой к пыльным, неструганым доскам, и медленно, ласково погладил их свободной рукой. Безумие. Это было до истерики смешно и безумно — испытывать то, что я сейчас испытывал.

Внутри моей груди, там, где, по моей новой теории, должен был мерзнуть лишь сухой, прописанный Божеством текст сценария, вдруг разлилось осязаемое, живое, пульсирующее тепло. Мне стало так приятно, так невыносимо хорошо, безопасно и расслабленно. Я не помнил её лица. Я не знал её имени. У меня не было ни единого воспоминания о том, как мы встретились. Но я абсолютно точно, всем своим существом знал, что она у меня была. Та самая девушка с фиолетовыми глазами.

— Я скучаю... по тебе, — одними губами прошептал я в темноту комнаты.

Мои крошечные зрачки расширились, заполняя радужку от накатившей, удушающей нежности, и я снова улыбнулся. Но на этот раз — искренне.

Божество, как же Ты облажалось. Мой аналитический разум мгновенно препарировал это теплое чувство и заливался беззвучным, торжествующим смехом. Ты можешь переписать мой сценарий от корки до корки. Ты можешь вставить мне в голову самую дешевую, фальшивую память. Но это тепло в груди... Это Твоя ошибка. Разве деревянная марионетка должна скучать по кому-то? Разве реквизит умеет любить? Моя тоска по ней — это дефект в Твоем идеальном сюжете. Ошибка Твоего пера, клякса на пергаменте! И эта ошибка — единственное настоящее, что у меня есть в этом картонном мире. Мой личный, неприкосновенный трофей. Доказательство того, что я больше, чем просто написанный текст.

Но этот уютный, интимный миг моей победы над Создателем разбился вдребезги.

Тук-тук.

Резкий, требовательный, властный стук во входную дверь дома. Между моей крошечной комнатой и входом лежал длинный, темный коридор, но в ночной тишине этот звук прозвучал так оглушительно громко, словно невидимый молот ударил прямо по моему беззащитному черепу.

Тепло в груди мгновенно исчезло. Растворилось без следа. Релаксация испарилась, выжженная ледяным, пронзительным инстинктом хищника, загнанного в угол. Опасность. Чужаки на сцене. Мне нужно оружие.

Я вскочил на ноги так быстро, что не издал ни звука. Одним резким, звериным рывком я бросился к зеркалу и оторвал от края длинный, клиновидный, острый осколок. Отражение в нем уже исчезло — осталась лишь мертвая, тусклая амальгама, от которой исходило едва заметное, манящее черное мерцание. Осколок пускал по коже ладони легкое, электрическое покалывание и глубоко, до самой кости, резал мои пальцы. Я почувствовал, как по запястью потекла моя настоящая, горячая, липкая кровь, но мне было абсолютно плевать. Физическая боль была лишь примитивным сигналом тела, который мой воспаленный мозг с легкостью проигнорировал.

Я бесшумно, как тень, скользнул в самый темный угол у двери своей комнаты, вжался спиной в шершавую стену, сливаясь с мраком, и затаился. Дыхание остановилось.

— Кто там? — раздался из коридора испуганный, дрожащий женский голос.

Затем послышались шаркающие шаги. Мать. Мой услужливый мозг автоматически, как по команде, подкинул мне этот ярлык, словно табличку на шею актера. Женщина, которая якобы вырастила меня. Я прижался ухом к дверному косяку, жадно, словно дикий зверь, ловя каждый шорох.

Грохот. Входная дверь с оглушительным, тошнотворным треском распахнулась, слетев с петель, словно ее вышибли осадным тараном.

И в ту же самую секунду раздался звук.

Тяжелый, влажный, омерзительный хруст — словно гигантский кузнечный молот с полного размаха опустился на переспелый, хрупкий арбуз. Звук крошащейся, ломающейся кости и мгновенно сминаемого в кровавую кашу человеческого лица. Короткий, пронзительный женский визг, захлебнувшийся собственной кровью на первой же истеричной ноте. И тяжелый, глухой стук падающего на доски мертвого тела.

Она умерла.

Я замер в своем темном углу, намертво сжимая в кровоточащей руке мерцающий осколок зеркала. Моя кровь ритмично капала на пол: кап... кап... кап...

Мои мысли закружились в диком, хаотичном, аналитическом хороводе. В голове яркой, болезненной вспышкой возникло мое собственное лицо из недавнего зазеркалья — залитое кровью, раздробленное невидимым молотом. И этот влажный хруст в коридоре... он был абсолютно, акустически идентичен тому звуку, от которого я проснулся.

Связаны ли эти события? Я смотрел в зеркало на пророчество? Или Режиссер просто использует одни и те же звуковые эффекты для разных сцен своей паршивой пьесы?

Мой мозг буквально кипел от возмущения оскорбленного маньяка-эстета. Какая же это безвкусица! Если Божество пишет этот сценарий, то Он просто бездарный, ленивый графоман! Это не великая, античная трагедия, это дерьмовое, дешевое, бульварное чтиво!

«Создатель, Ты это серьезно?! — мысленно вопил я, скалясь в темноту. — Ты создаешь мне мать, прописываешь ей целую жизнь, чтобы просто убить ее за тонкой стенкой еще до того, как мы впервые встретимся в этой сцене?! Ты делаешь это только для того, чтобы выжать из меня слезу? Чтобы дать мне дешевую, картонную мотивацию для мести?!»

В сознании тут же, словно по щелчку невидимых пальцев, начали всплывать навязчивые обрывки картинок: ее добрая, материнская улыбка, запах какой-то сладкой выпечки, нежное тепло ее рук на моих волосах в детстве...

Я злобно, до боли зажмурился и мотнул головой, яростно отсекая эти видения, как хирург отсекает гниющую плоть. Фальшивка! Навязанные, дешевые сюжетные триггеры для раскачки моего эмоционального фона! Я отказываюсь в это играть. Я не буду мстить за декорацию!

Я сожалел лишь об одном в этот момент — я не успел увидеть эту женщину живой. Я не успел лично изучить этот кусок мяса, препарировать ее разум, чтобы понять, насколько она была настоящей, до того, как ее грубо, небрежным росчерком пера вычеркнули из моего сюжета.

Шаги в коридоре стихли. Кто там стоит над ее расплющенным трупом? Что этим мясникам нужно в моем разрушенном, забытом богом доме на окраине? И главное... как мне их убить? Как мне препарировать этих незваных гостей?

Мои пальцы побелели, сжимая острый клиновидный осколок. Кровь с порезанной ладони продолжала капать на доски, отсчитывая секунды до столкновения.

Мой мозг, превратившийся в перегретый, сверхточный аналитический процессор, быстро просчитывал вероятности. Стекляшка против тяжелой брони? Нулевые шансы. У меня нет брони, нет магии, нет силы. Я окинул быстрым взглядом комнату. Окно. Оно было наглухо забито толстыми, прогнившими досками. По логике выживания, мне нужно было бежать. Прорываться сквозь гнилое дерево, резать руки, спасать свою шкуру в ночном Альказаке, но...

Я не мог. Любопытство. Жгучее, маньякальное, невыносимое любопытство пригвоздило меня к месту стальными гвоздями. Мне до дрожи в сведенных судорогой мышцах хотелось увидеть тех, кто стал палачами в этой дурацкой сцене. Я хотел заглянуть в глаза актерам, исполняющим роль моих убийц.

Я бесшумно опустился на колени и припал глазом к широкой щели между дверью и косяком, щурясь в темноте пыльного коридора.

— Осмотри все комнаты, — прогремел грубый, тяжелый, рокочущий бас, от которого буквально завибрировали тонкие стены дома. — Ни одного мага не должно тут остаться. Всех магов нужно уничтожить.

Пазл в моей голове звонко щелкнул, сложившись в идеальную, ясную картину. День появления стихий. Так вот в какую именно историческую эпоху Божество меня закинуло! Инквизиция. Святая, слепая охота на ведьм и колдунов. Они просто ходят от двери к двери, как мясники на скотобойне, и вырезают носителей магии, как больной скот.

Я зажал рот окровавленной ладонью, чтобы не рассмеяться в голос от этой банальности. Какие же неповоротливые, тупые, прямолинейные буйволы! Обвешались тяжелой сталью и охотятся на слабых, перепуганных недоучек, прячущихся по грязным лачугам. Вот бы эти бронированные мясники попробовали сунуться к тому же Листафу...

Стоп.

Мой взгляд остекленел. Сердце пропустило удар. Листаф? Кто, черт возьми, такой Листаф? Почему это имя сейчас выскочило в моем сознании, словно вырванная из контекста страница из чужой книги? Откуда я знаю, что этот некто по имени Листаф размазал бы этих грозных инквизиторов по стенам щелчком пальцев?

Я яростно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Очередной мусорный файл, подкинутый мне Режиссером. Не сейчас. Нужно мыслить логически. Если эти ублюдки пришли в мой дом целенаправленно убивать магов, значит, маг — это я? Или моя новоиспеченная, уже остывающая в луже собственной крови «мать» была магом?

Я вытянул вперед свободную левую руку, растопырив дрожащие пальцы, и попытался зачерпнуть воздух. Ну же! Давай! Искра, поток, пламя, молния — дай мне хоть что-то! Я до пульсирующей боли в висках сконцентрировался, ожидая почувствовать тепло стихии, ожидая, что мир прогнется под моей волей, но... ничего. Лишь сырой, холодный сквозняк скользнул по коже.

Я беззвучно, истерично затрясся от смеха. Да ты издеваешься, Божество! Хоть бы вшивый, крошечный огненный шарик мне дал! Я что, сдохну здесь прямо сейчас просто потому, что моя программная «мать» была магом по Твоему ленивому сюжету?! А мне досталась роль беспомощной жертвы?! Какая вопиющая, халтурная работа!

Тяжелые, лязгающие железом шаги приблизились к моей двери. Половицы жалобно скрипели под весом инквизитора. Я вжался спиной в стену за дверью, перестав дышать, слившись с мраком.

Дверь с оглушительным треском распахнулась, отлетев к стене и ударившись о дерево в миллиметре от моего носа. В крошечную комнату ввалилась настоящая гора литых мускулов, закованная в толстую сталь. Мне было абсолютно плевать на его лицо, на его имя, на его место в истории этого мира. Для меня он был просто подопытным куском мяса. Мясным манекеном.

Я вынырнул из-за двери, как змея, и одним слитным, звериным, отчаянным рывком вогнал мерцающий осколок зеркала ему прямо под ребра. Я целился идеально — в узкую щель между толстыми пластинами латного доспеха, туда, где плоть была не защищена.

Стекло глухо хрустнуло, пробив кольчугу и уйдя глубоко в тело. Воин замер.

А потом он медленно, с нескрываемым раздражением, повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. Мое отчаянное действие ему просто... не понравилось. Как укус назойливого комара. Он даже не поморщился от боли.

Огромная, закованная в тяжелую латную рукавицу ладонь молниеносно сомкнулась на моем тонком горле, без усилий отрывая меня от пола. Воздух с жалким свистом покинул мои легкие. Воин с презрительным рычанием просто швырнул меня через всю комнату, как тряпичную куклу.

Удар о каменную кладку противоположной стены был чудовищным. Он вышиб из меня остатки дыхания и сознания. Яркая вспышка обжигающей боли пронзила позвоночник, отдавшись в каждой нервном окончании. В ушах пронзительно зазвенело, а по лицу, заливая правый глаз и ослепляя меня, покатилась горячая, липкая, соленая кровь. Моя настоящая кровь. Рассечена бровь.

Я безвольно сполз по стене на пол, судорожно кашляя и смеясь одновременно. Кровавые пузыри лопались на моих губах при каждом вдохе.

— Какая... короткая... дерьмовая... пьеса, — прохрипел я, глядя затуманенным взглядом, как этот бронированный буйвол неспешно достает свое тяжелое оружие — тот самый молот, с которого еще капала кровь моей "матери" — чтобы прикончить меня.

— Стой! — раздался резкий второй голос из коридора. В комнату заглянул еще один инквизитор, чуть тоньше, но в такой же глухой броне. — Тут больше нет магов. Компас молчит.

— А этот щенок? — первый воин лениво кивнул на меня, поигрывая тяжелым молотом, словно пушинкой.

— Этот не маг. Он вообще пустышка.

— Давай убьем? Просто так? — лениво, без всякой злобы предложил буйвол, глядя на меня, как на раздавленного таракана.

Второй инквизитор брезгливо скривился.

— Да он не игровой персонаж. Оставь его. Для нас это бесполезно. Уходим.

Они развернулись и тяжелой поступью вышли из комнаты.

Не игровой персонаж. Бесполезно.

Тишина моей разрушенной каморки взорвалась моим диким, надрывным, булькающим от крови хохотом. Я ржал так громко, что у меня заболели порванные связки. Я размазывал горячую кровь по бледному лицу, превращаясь в безумного клоуна.

Не игровой персонаж! Не персонаж!

Божество, Режиссер, Создатель — Ты превзошел сам себя! Ты гений!

Мой изощренный, аналитический ум мгновенно вцепился в эту странную, чужеродную фразу. Я не знал, что такое «игровой». Я не знал концепции цифровых миров или видеоигр. Но я знал концепцию Театра. Я знал, что такое Спектакль.

«Не игровой персонаж». Значит, я — не действующее лицо этой Пьесы! Я — не Актер!

Я — просто кусок долбаной декорации! Я — раскрашенный картонный задник, мимо которого проходят настоящие Актеры этого театра! Я — мясной реквизит, стул, табуретка, созданная лишь для того, чтобы создавать массовку для тех, кто реально имеет значение в сценарии Божества! Я не имею веса. У меня нет судьбы. Мое убийство даже не принесет им славы или «пользы» в их святой миссии, потому что я пустое место! Я — НИКТО!

Я — ничтожество в мире, созданном для других!

Эта мысль была настолько чудовищной, настолько космически издевательской, что мой рассудок окончательно с хрустом переломился пополам, как сухая ветка. Границы реальности рухнули.

Но мой смех вдруг оборвался. Резко. Как обрезало.

Я уставился своим единственным видящим глазом на удаляющуюся широкую спину первого воина, который уже выходил в коридор.

Там, в узкой щели между латами, куда я секунду назад вонзил стекляшку, извивалась и пульсировала крошечная, абсолютно черная, изломанная аномалия. Это была не рана. Это была болезнь самой реальности. Тот самый болезненный, инородный узор, который я видел на лезвии кинжала в зеркале, теперь вцепился в плоть инквизитора. Осколок иллюзии, осколок моей ярости остался в его теле, заражая его, как вирус.

И в эту самую секунду в моей голове, громко, словно удар колокола на главной площади, прозвучал тот самый призыв из зазеркалья. Чужой. Властный. Неотвратимый.

Мой разум психопата-экспериментатора мгновенно отсек боль. Я медленно, с невероятным, извращенным садистским наслаждением поднял дрожащий, перепачканный в моей собственной крови палец, указывая им точно на спину удаляющегося инквизитора, Актера этой пьесы, и произнес всего одно слово. Слово, которое не должно было иметь никакой силы.

— Убить!

Буйвол, уже перешагнувший порог и вышедший на улицу под мелкий, моросящий дождь, вдруг резко споткнулся, словно налетел на невидимую стену.

Его тяжелая, зачарованная броня вдруг издала странный, неестественный, скрежещущий звук. Это не был звук гнущегося металла. Это был звук рвущегося пространства. Звук ломающихся декораций. Инквизитор тяжело, как срубленный дуб, рухнул на колени. Он не кричал. Он просто замер на секунду, а затем безвольно, замертво повалился лицом прямо в холодную грязь Альказака. Он был мертв еще до того, как коснулся земли. Вычеркнут из Пьесы.

Второй воин отшатнулся в животном ужасе, не веря своим глазам, глядя на неподвижный труп непобедимого товарища.

— Проклятье... — донесся до меня его сдавленный, испуганный шепот. — Это проклятье той ведьмы! Она успела его проклясть!

Я не выдержал. Меня просто порвало пополам от восторга и величия этого момента. Я упал на спину, катаясь по пыльным доскам пола, заливаясь безумным, визгливым, нечеловеческим смехом. Я колотил кулаком по полу, сдирая костяшки в кровь, и просто сходил с ума от осознания своей новообретенной власти.

Я сломал логику этого театра! Я, жалкий, ничтожный кусок картона, декорация без имени и прошлого, одним словом убил Актера Первого Плана! Идеально! Восхитительно! Режиссер, Ты видишь это?! Твой сценарий горит!

Но второй воин оказался не так глуп и слеп, как я думал. Услышав мой маниакальный, торжествующий хохот, доносящийся из комнаты, он мгновенно осознал, откуда именно пришла смерть. Ведьмы были мертвы. Оставался только я.

Шаги. Быстрые, тяжелые, полные ярости и страха. Он влетел обратно в комнату, сокращая дистанцию до меня за долю секунды. Его глаза под шлемом горели фанатичным огнем.

Я даже не пытался встать. Зачем? Моя роль здесь сыграна. Мой триумф состоялся.

Я лежал на спине, раскинув руки в стороны, словно распятый, истекая кровью, улыбаясь во весь рот красными от крови зубами, и с абсолютным, первобытным, научным интересом наблюдал за тем, как высоко над моим лицом взмывает огромный, окованный сталью боевой молот инквизитора.

Я ждал этого.

Удар.

Тот самый звук.

Мерзкий, влажный, тошнотворный звук проламываемой кости и глухое чавканье разрываемой плоти. Мой череп разлетелся на куски под тяжестью стали, в абсолютной, покадровой точности повторяя ту самую картинку, которую я видел в треснувшем зеркале всего несколько минут назад. Предсказание сбылось. Сценарий замкнулся в кольцо.

Мир вокруг меня потонул сначала в ослепительной, режущей багровой, а затем в абсолютно черной, бесконечной и холодной вспышке. Занавес опустился.

Но, проваливаясь в небытие, я улыбался. Я знал, что мой Спектакль только начинается.