Летом она вернется домой

Глава 1

Очень жалко было косу.

Раньше Тас ее ненавидела: она была длинная, до самых коленок, пушистая, цеплялась за все, что только можно. Идет Тас мимо двери, так непременно волосок за ручку зацепится, и дернет голову назад, больно, обидно. Часто приходилось останавливаться, выпутываться… Всегда неожиданно, как в первый раз. Или, вот, на дерево Тас полезет, на самую верхушку вишни… под кем другим вишня гнется, трещит, но Тас легкая-легкая, ее всегда наверх посылают, а мама, папа и старшие сестры с нижних веток ягоды собирают… так потом веточек из косы мама столько вытаскивала, а еще листиков, жучков, паучков, Тас диву давалась.

Мама смеялась, расплетала Тас волосы, вычесывала железным гребнем — другие в ее рыжих кудрях застревали, ломались. Потом мыла с особыми маслами… Долго-долго, Тас уж и засыпала в теплой воде, убаюканная ласковыми касаниями маминых рук… Ни у кого кроме Тас такой косы не было! Тас ее ненавидела, но ради таких вечеров, когда живот набит вишней, а мама напевает свою песенку и так блаженно, спокойно все, и кажется, что навсегда… можно было ее и потерпеть.

А теперь у нее отняли вечера, и родной дом отняли — или ее у родного дома? Отвезли далеко-далеко, Тас ни за что назад дороги не найдет… Отняли браслетик, который Касси на день рождения дарила, и сережки отняли — Гассин подарок, засунули Тас в какую-то колючую серую робу до пят, а куда сарафанчик дели, который папа с ярмарки привез, разве ж скажут?

А теперь и косу…

Раз! И ножом, под корень откромсали. Потом бритва, вода… Тас боязно смотреть в зеркало: смотрит на нее оттуда лысое чудище, сверкает страшными зелеными глазами.

А этот злыдень все пытается подластиться, делает вид, что друг.

— Какая ты красивая девочка, Тасси! Отец-Солнце любуется тобой, Тасси! Ну-ну, не хнычь, ты же большая, ты же все понимаешь, Тасси!

А она не хочет ничего понимать, не понимает. Голова такая легкая-легкая, никогда не бывала легкой такой, сейчас сорвется с тощей шеи и улетит… Хорошо бы…

А злыдень врет. Улыбка у него приклеена, широкая, будто к ушам гвоздиками прибита, зубы скалятся, страшный он, этот злыдень. Делает вид что добрый, а сам так больно за волосы дернул, и бритвой порезал. Специально, точно специально, так, чтобы не видно было, за ухом. Саднит…

Но Тас жаловаться не будет, что толку?

Она смотрит на чудище в зеркале. Зеркало плохонькое, большое слишком, кривит, оттого еще гаже смотреть на свою собственную — что тут отпираться — лысую голову. Красивая девочка… Уши огромные, раньше незаметно было за волосами, а теперь видно, лопухи, а не уши… Все понимает… Что — все?

Давно это было? Месяц ее сюда везли? Неделю? Тас в днях запуталась, всю дорогу хотелось спать, не иначе как добавляли что-то в еду или питье… Кажется, что в другой жизни. Пусть будет, как в сказках: давным-давно.

Давным-давно злыдень вошел в избу, как будто это его дом, а не дом Тас, и не дом мамы и папы, и будто Касси и Гасси так, чужие, а он — хозяин.

Отца потребовал, сказал — все бабы что есть — стройтесь. Построились… Мама, Касси, старшая, девка на выданье, потом Гасси, а потом и Тас — младшенькая, нежданное счастье, так ей мама говорила.

Папа стоял, молчал тяжело, страшно молчал, и Тас зябко стало, хоть в избе и натоплено было, жарко…

А злыдень к Тас подошел, присел на корточки, достал какую-то финтифлюшку, протянул. Ну Тас на маму посмотрела, на папу, те молчат — что делать? Взяла. В руках повертела. Там штучка с боку была, она ее пальцем ткнула — открылась финтифлюшка.

И все. Забрали Тас.

Сказали, дар у нее.

Жалко, что Тас — легкая. За нее по весу платили. Хочется думать — золотом, как в сказках. На одну чашу весов она встала, а на другую злыдень мешки кидал.

Мама плакала, отец молчал, как мертвый. Тас тоже молчала, не понимала, что ее забрали… заберут. Просто понимала, что случилось что-то.

А теперь понимает, что именно случилось, главное понимает — домой она не вернется. До того, как злыдень бритву достал, еще не верила, а теперь знает точно.

Тас тянется к голове, и отражение тянется к голове.

— Можно я… Не буду смотреть? — Спрашивает Тас.

Очень хочется слезть со стула. Шея затекла сидеть неподвижно, надоело жутко.

— Конечно-конечно! — Сладко поет злыдень. — Это — твой новый дом, Тасси, ты можешь делать, что захочешь. Самая настоящая собственная комната, да? Наверное, мечтала о такой, когда с сестрами жила?

Тас смотрит: голые стены, узкая кровать. Огромное окно, перед окном стол. В ширину комната как три таких кровати, поставленные в ряд, в длину — как две. В углу — шкаф, между шкафом и кроватью трюмо. Оно здесь как будто лишнее, слишком яркое и девичье для такой холодной безликой комнаты.

Тас осторожно слезает с высокого табурета, касается рукой стены: серый шершавый камень. Пол леденит ноги, спасла бы последняя памятка о доме — мягкие, удобные сапожки, которые стачал Тас дедушка, если бы ей не пришлось их снять на пороге.

— Туфли бы… — Вздыхает Тас еле слышно.

Хочется сказать, что она никогда-никогда, ни разу в жизни, не мечтала о каменном мешке, но Тас не хочет лишний раз ссориться с злыднем. Она пока не знает здесь никого главнее.

— Будут туфли. — Соглашается злыдень, — Хочешь… игрушек? Книжек? Ты грамотная?

Тас отрицательно качает головой.

— Ничего, научат. — Бурчит злыдень. — Будешь грамотная.

Он вроде в неплохом настроении. Разговорчивый. Тас вспоминает, какой бесконечно-длинный был коридор, по которому они сюда шли, сколько было точно таких же дверей, как дверь в... эту комнату. Теперь — ее комнату. И решается спросить:

— А я же не одна здесь, да? Почему вы со мной так возитесь?

Злыдень мнется. Взгляд его падает на отрезанную косу, огненной змеей лежащей на трюмо перед зеркалом и Тас видит… вину?

— Нет, просто тебя нашли раньше всех. Обычно бывает до двадцати девочек с даром. Ты с ними подружишься, они и будут тебе соседками. Вас научат читать, писать… разовьют дар…

— За просто так?

Это мама и папа могут за просто так. А злыдень точно чего-то захочет в обмен за грамоту, и за все что Тас съест, пока будет учиться, и за то золото, что отдали родителям… Хотя что — злыдень? Он так, мелкая сошка на посылках. Тут должен быть кто-то главный, и чего захочет он?

— Вы отработаете во имя Отца-Солнца. — После долгих раздумий отвечает злыдень.

Отец-Солнце слишком высоко, чтобы быть главным. Должен быть кто-то ближе. Кто-то, кто взял себе его имя — попользоваться. Или кто-то, кому это имя одолжили.

— Это как? — Бесхитростно спрашивает Тас.

— Ваш дар послужит во благо. — Раздается спокойный голос от двери. — Брат Нике, вы свободны. И заберите… это.

По тому, как поспешно злыдень хватает косу и исчезает в дверном проеме, сразу понятно, что пришел кто-то гораздо, гораздо главнее.

Тас смотрит на вошедшего мужчину. Старый: лет тридцать. Старше злыдня. Глаза страшные, белесые совсем, как у слепого или у рыбы, а на щеках полоски тусклой чешуи, поднимаются к вискам. Тас глядит, как зачарованная, тянется рукой — потрогать.

Мужчина проверяет, закрыта ли дверь, присаживается перед Тас на корточки, смотрит на нее снизу вверх. Не так, как злыдень бы смотрел, не пытается подлизаться, сделать вид, что они якобы на равных. Просто изучает.

Тас касается чешуек. Они шершавые и совсем-совсем сухие.

— Видите? — Спрашивает мужчина.

— Чешуйки. Красиво. — Кивает Тас серьезно.

— Никому не говорите. Особенно подружкам, которые у вас обязательно появятся: это часть обучения. Договорились?

Он встал и теперь сверлит взглядом ее лысую макушку. Тас поднимает глаза: она надеется, что он смотрит сверху вниз не потому что главнее, а просто потому, что выше. Почему-то Тас очень важна эта неуловимая разница.

— А что со мной будет?

Мужчина пожимает плечами.

— С вами не будут сюсюкаться. Вас здесь не будут бояться. Не только вас — еще двадцать девочек… плюс-минус… будут в безопасности, учиться грамоте и играть в куклы. — Тас хочется перебить, но он, будто предугадав, предостерегающе поднял ладонь, и она сочла за лучшее держать рот на замке, — Я проведу подобную беседу с каждой из вас, и на каждой будет лежать ответственность, о которой вы не просили. У вас, милая…

— Тассия Цопка.

— Теперь просто Тассия: не мой каприз, Отец-Солнце требует от своих послушниц соблюдения определенных правил, и одно из них — отказ от рода. Не беспокойтесь, это только на время обучения и для вашего же блага. Никому не нужно, чтобы ученики разбились по группкам разного происхождения, верно? У вас, Тассия, есть дар видеть то, что другие увидеть не могут. Сильный: не каждая обладательница вашего дара сможет пробиться сквозь мою иллюзию. Так вышло, что церковь Отца-Солнце имеет некое предубеждение против магиков и магов… спрашивайте, если хотите.

Тас набрала в грудь побольше воздуха. Он не заискивает, не угрожает, в его голос ровный и спокойный: таким тоном второй дедушка Тас разговаривал с лошадьми, которых приводили к нему подковать. Он как будто тоже знает лошадиное слово — но для людей.

И Тас чувствует каждым клочком своей кожи, что он опасен, хотя, казалось бы, для этого нет ровным счетом никакой причины. Тас не боится, но осторожничает, она и ни за что бы не спросила, если бы он не разрешил.

— А вы кто? Магик или маг?

— Я — смиренный служитель Отца-Солнце. — В голосе его слышится слабый намек на усмешку, но лицо все так же безмятежно, — Брат Етель. Так как я не учился в магической Школе, звания мага у меня нет. Можно сказать, я — магик. Впрочем, это частности. Я говорил про предубеждение?

— Да…

Тас чувствует себя немножко глупо: кажется, на этот вопрос не надо было отвечать. Но брат Етель не стал поправлять. И молчать не приказывал. Ему, кажется, нравится, что его речь имеет живой отклик.

— Магики бывают разные. Есть те, что приобретают магию по наследству от отца или матери. Таких здесь не будет, им прямая дорога в Школу или Академию. Есть те, что получают ее в процессе жизни, становясь сродственниками неких существ, что… — Наверное, у Тас очень дурацкое выражение лица, потому что Брат Етель поспешно уточняет, — сродственниками нечисти. Эти, как правило, идут в Академии. А есть такие как вы, Тассия. Видящие. Прошлое, будущее, мертвых, сквозь иллюзии — есть разные грани дара, иногда одному человеку достаются несколько, иногда лишь одна. Вы никогда не сможете запускать фейерверки щелчком пальцев; ваши дети, скорее всего, родятся самыми обычными младенцами; но вы сможете увидеть больше, чем видят другие.

— А что, видящие — только девочки? — Спрашивает Тас.

— Нет, просто вы — в женском общежитии. Это новое здание, поэтому заселять его будут ваши одноклассницы... и одноклассники, но они живут на втором этаже. У вас есть еще вопросы?

Вопросов уйма.

Почему ее надо было сюда забирать, если ей было хорошо с мамой?

Зачем она послушница? Чтобы учиться в храмовой школе не обязательно быть послушницей! И сбривать косу.

Отпустят ли ее когда-нибудь домой?

Можно ли гулять по коридорам?

Почему брат Нике ей сразу все не объяснил вот так вот просто? И маме не объяснил, если бы он ей сказал, она бы, наверное, так горько не плакала. И папа бы так не волновался бы… А можно письма писать, когда она станет грамотная? У них в семье никто читать не умеет, зато соседка умеет…

И чем помешал Кассин браслет и Гассины сережки? А можно их как-то вернуть?

А еще одежды дадут, или только эта роба?

А чему ее будут учить, если она и так все видит? Чешую эту: так себе дар, куда его?

А что будут учить в школе кроме грамоты? А кормить часто будут? А учиться будут в одних классах с мальчиками? А еще такие места есть?

Лицо у брата Етеля не выражало ровным счетом ничего. Оно не было усталым, Тас не казалось, что от нее хотят поскорее отделаться. Но все равно Тас почему-то представила, как заполняют узкие коридоры другие девятнадцать девочек. Как их разводят по комнатам, и те пищат и плачут по домам и волосам: не только же ее вдруг обрить решили, нет! Это точно какой-то местный обычай…

Как брат Етель отсылает еще девятнадцать братьев Нике, каждый из которых старается склониться поугодливее, чтобы брат Етель обязательно заметил его старания. Как садится перед каждой девочкой на корточки и смотрит снизу вверх, позволяя дотронуться до настоящих чешуек.

Тас представила, как у него в конце этого длинного дня будут болеть ноги и спина. Он же совсем старый, у старых всегда спина болит. Как будет раскалываться голова от сотен тысяч почему, на каждое из которых ему придется отвечать своим спокойным голосом…

Она не знает, почему ее сюда привезли, но вряд ли в этом виноват брат Етель. Он успокоил ее, растолковал, что к чему, хотя мог бы и забыть про нее или оставить объяснения брату Нике. Он главный, но он занимается такой скучной и утомительной работой как разговоры с детьми: так зачем Тас будет мучить его вопросами, ответы на которые ей ничего не дадут? Домой-то ее точно не вернут, а это и есть самый главный ответ.

— У меня больше нет вопросов.

— Уверена? Я с удовольствием бы на них ответил.

— Нет, правда. Нет. Спасибо за объяснения, брат Етель.

Ей показалось, или на его лице промелькнула тень сомнения? Нет, вряд ли. Оно же у него совсем каменное, что там может промелькнуть?

— До встречи на уроках, Тассия.

Он уходит. Без поспешности, аккуратно, закрывает за собой дверь.

Тас замечает на двери щеколду, но запираться не спешит. Зачем?

Присаживается на кровать: она ждала жесткого матраса и громких скрипов, но все оказалось не так уж и плохо. Покрывало колючее, конечно, но это ничего…

Вряд ли тут будет так страшно. Может, будут отпускать домой — обязательно будут! Летом… когда самая жара, и дороги сухие, чтобы можно быстро…

Тас улеглась на покрывало, заложив руки под непривычно гладкую голову.

Летом она вернется домой и будет учить Касси грамоте. А, может, на свадьбе у сестры погуляет, на Касси давно заглядывается Разген, а та над ним смеется. Не зло совсем.

Почему нет?

Обязательно сладится.

Это все огромная ошибка. Она думала, что тут страшно, а тут не страшно и никто ничего не отнимает. Только дает. Конечно, не просто так. Наверное, потом Тас будет работать на брата Етеля или на кого-нибудь, кто главнее… хотя кажется, что брат Етель тут самый главный, очень уж он уверенно прогнал брата Нике, как будто имел полное право.

А как она может работать? Брат Етель так много сказал, но так сложно все… В уме не укладывается. И совсем непонятно, что дальше будет.

Какие будут остальные девочки? А мальчишки? Двадцать плюс двадцать — это же много-много человек, где их всех поместят, они вместе учиться будут? И всем, как Тас — по десять лет?

А учить их будет брат Етель? Ну нет, у него и так дел, наверное, полно, если он тут главный. Мама целый день хлопотала по хозяйству, чтобы дом с тремя дочерьми и папой держать, а уж как брат Етель должен хлопотать, чтобы его дом не развалился — это же подумать страшно: много-много детей, братьев Нике и всяких других…

Тас задремала. И снился ей брат Етель: не такой, каким она его видела недавно, не лысый старый дядька, а ее ровесник. У него были длинные черные волосы, собранные в пучок, он был худющий, весь какой-то перекособоченный и злющий, но она все равно его узнала — бешено сверкали из-за сальной растрепанной челки белесые глаза, поднималась к ушам полоска чешуи, кто он, как не брат Етель?

Он командовал целой толпой рыдающих девочек.

Тас не сказала бы, что он счастлив или хотя бы понимает, за что его так наказали.

А он боялся, что учебный год придется начинать позже! Сглазил, наверное.

После первой девчонки ученики пошли сплошным валом. С каждым Етель старался поговорить, но далеко не все говорить хотели.

Пожалуй, стоит пересмотреть процедуру отбора, а то невозможно же работать, каждый раз приходится чуть ли не неделю тратить, пока дети обживутся.

Вот и в этот раз дети были испуганы, не желали ничего слушать, первая девочка так и осталась чуть ли не единственным приятным исключением. Почти все рыдали, просились домой, пытались кусаться, драться, царапаться, один паренек пошел на Етеля с отломанной от стула ножкой. Как-то по-особому хитро отломанной, острой кромкой он даже смог рассадить Етелю руку.

Привезший мальчишку Брат Ганно, здоровый бугай выше Етеля на добрую голову, только улыбнулся добродушно: «Так воришка же, брат Етель! Хотел стащить определитель — тут я его за руку и сцапал: Отец-Солнце даст ему шанс встать на путь истинный, верно?»

Темнил брат Ганно, темнил. Сам был из бывших разбойников, о чем красноречиво свидетельствовали и многочисленные вмятины на шишковатом черепе, и переломанный и сросшийся неправильно нос, и тонкие шрамы на костяшках огромных кулаков, явно от сведенных татуировок. Раскаялся-то, кажется, вполне искренне, никто в Обители не видел от него зла, дети его просто обожали… Да только набирал всегда горлопань, все ему совершенно случайно видящие в карман лезли, а шлюшьи дети просили цацкой поиграться, когда он по невероятному стечению обстоятельств ронял из кошеля определитель у них под носом.

Верно, Отец-Солнце каждому дает шанс, и, похоже, брат Ганно считал себя таким шансом.

Етель с ним спорить не стал, просто поручил объяснить ситуацию тому мальчишке и еще парочке совершенно безнадежных детей самостоятельно. Справится — Етель будет знать, кто в следующем году этим займется. И не только безнадежными — всеми этими детьми, Ха бы их побрал!

Сам он под конец дня выжат досуха. Голова раскалывается, чешется под многослойной иллюзией лицо, болит спина. Вроде молод еще разваливаться, самый молодой настоятель Обители… второй по счету, но все равно — достижение! Наставник мог передать Обитель кому угодно, а передал — ему. Брат Етель не чаял забраться выше преподавателя, ан нет.

Наверное, чем-то очень Етель перед наставником провинился.

Он-то в служители Отца-Солнца подался, чтобы его не трогали. Чтобы спокойно сидеть себе в какой-нибудь тихой обители, читать древние труды, вкушать простую пищу… и ведь сидел же, месяца два. Хорошо было в том храме, привольно: мел себе двор и горя не знал. Отдыхал, занимался самообразованием, мечта, а не жизнь!

А потом встретил Наставника. То есть у него, конечно, было какое-то иное имя, но иначе как Наставником его никто не звал. Он был очень сильным видящим, и Етеля разглядел сразу. Етель уже думал, все. Кончилось его привольное житье и как бы не кончилось житье вообще, но старик лишь расплылся в поганой своей ухмылочке и загреб молодого служителя себе. Якобы в помощь. Якобы сложно ему стало на старости лет Обителью управлять и молодых видящих растить, а тут мальчик умный, талантливый, поможет. Немножко.

Етель глупый был, молодой, поверил, что немножко. Что в Обители тихо, спокойно, детки смирные, ходят, склонив головы и разве что нимбами не обзавелись как у Отца-Солнце, от безгрешности своей. Надо было отбиваться руками, ногами, а лучше вообще бежать подальше, а он поверил…

И вместо ухода от мирской суеты брат Етель получил этой самой суеты полной мерой. Сначала год просто переписчиком работал, писал столько, что под конец дня сводило руку, и он проклинал свой каллиграфический почерк и каракули наставника. Потом Наставник допустил до более сложной работы с документами… Лучше бы не допускал. Раньше болели только руки и глаза, а там уже и голова пухла от всей этой отчетности.

Ушла преподавательница каллиграфии, так Наставник предложил «развеяться» — преподавать младшим письмо и чтение. Етель должен был бы уже понять, что какими бы легкими и интересными не казались на первый взгляд предложения Наставника, кончается все исключительно выматывающей работой, но нет. Дурак был. Знал же уже, что детки просто не умеют степенно ходить, склонив головы, но все равно… Думал: что может быть легче, чем преподавать у мелких? Представлял ровные ряды склоненных над восковыми дощечками голов, блаженную тишину, в которой можно будет подремать, дав задание… Мечтатель!

Через несколько лет всей бумажной работой занимался Етель, совмещая это с преподавательской деятельностью, а Наставник так, представительствовал, здоровался с правильными людьми… А потом он взял Етеля на церковный симпозиум и представил всем как своего преемника.

Оказалось, представительствовать тоже непросто.

Вот тут Етель понял, что никуда ему не деться. Он и раньше понял, но на том симпозиуме сдохла последняя вялая надежда.

Кончилось закономерно: в этом году Наставник вышел на почетный отдых, а Етелю пришлось принимать дела.

С точки зрения церковной карьеры это был головокружительный взлет. С точки зрения Етеля — он попал. И даже не заметил, как.

А, главное, Наставник каким-то невероятным колдунством сделал так, что Етель уж и не помнил другой жизни. Вспоминал с ностальгией, как хорошо было с метлой, но отказываться от места настоятеля не спешил, потому как — а ведь развалится тут все без него. Тот храм так и не смог стать ему домом, так же как до того не стал замок, а до того — река… а вот Обитель стала.

Етель титаническим усилием воли не тянется за винной бутылкой, которая вот совершенно точно стояла где-то между кипами бумаг на столе. Массирует виски.

Хорошо хоть обязанности служителя ему нести не приходится. Обитель ничем не отличается от Академии какого-нибудь крупного городка, разве что тут учат богослужению, на это отведено три часа каждой недели, размещается Обитель в бывшем храмовом комплексе и деньги идут из церковной казны. И это сходство Етеля всегда очень радовало: хоть он и служитель Отца-Солнце, он всегда старался уклониться от богослужений и молитв, а Наставник ему в этом не препятствовал, так что Етель вряд ли смог бы исполнять надлежащие ритуалы так же хорошо, как настоятель нормальной обители.

Етель достает стопку приказов: все как и всегда, вот, о начале учебного года, о плате преподавателям, макет формы, который каждый год приходится подписывать заново. Хватит рассусоливать, за него их никто не подпишет. Хотя… идея. Найти какого-нибудь мальчишку, как наставник нашел, чтобы за него это подписывал. Все равно никому это все не нужно, так, бюрократия и бюрократия.

Что важно, надо будет проследить, чтобы состриженные волосы сожгли все, до последней волосины. Жаль, нельзя вообще упразднить эту церемонию, важный ритуал вступления в новую жизнь, что б его к Ха… Хорошо, проводится она только один раз, при поступлении, а потом ученики снова обрастают.

Наставник особо не заморачивался, просто продавал волосы на парики, но когда Етель вскользь упомянул дополнительный источник дохода при одной знакомой магессе, та кричала, так кричала… Потом чуть подуспокоилась и, загибая пальцы перечислила для каких именно подчиняющих и калечащих души ритуалов достаточно лишь волос, и что с обладателями этих самых волос станет, если, предположим, из него решат просто и сравнительно гуманно потянуть силу.

«Видящие стократ уязвимее обычных магиков: за ними не стоит сродственник или, накрайняк, самый захудалый магический род, их сила пассивна и не способна к активной защите, а твой Наставник, при всем моем к нему уважении, мировой старик, но в магии ни ухом, ни рылом — управленец, не ученый, и опасности не понимает», — Припечатала.

Конечно, это была важная статья дохода, и придется перепланировать бюджет, но что поделать. Магесса была права.

Етель утыкается лбом в бумаги. Еще учебный год не начался, а он уже устал. Что еще будет: хоть иди к прорицателям и спрашивай, а все равно всего не предусмотришь.

Сильных детей мало в этот раз. Суть его разглядели человек пять: первая девочка… Тассия, кажется? Воришка Ганнов — наверное, потому и испугался так. Эти двое заметили именно чешую, значит, видят сквозь иллюзию… или правдолюбы? Две сестры-погодки, Ларья и Галья, эти, кажется, по мертвецам — за плечо заглядывали, спрашивали, почему тухлой рыбой пахнет… Надо распорядиться, пусть этих вместе поселят, была же угловая комната… и еще мальчишка, как его — Ретек? Этот просто силу увидел. Его, конечно, поздновато взяли, сколько ему, лет четырнадцать? И брат Оллет сказал, парень сам его нашел.

Все одно — неграмотный.

Вот их можно в одну группу, хоть маловато получится… Ничего, еще не все братья вернулись, всегда среди последышей самых сильных привозят. И сказать сестре Кенери, пусть пройдется, проверит еще раз, на скрытый потенциал. Заодно на Ретека указать, она давно хотела личного ученика.

А остальных…

Списки, списки, списки. Етелю кажется, сейчас он утонет во всех этих бумагах, так и не справившись даже с разбиением по группам новеньких: а ведь все это очень предварительно, но если не раскидает сейчас хоть как-нибудь, потом станет еще сложнее.

Бутылка завлекательно подмигивает зеленым боком. Ну что же ты, у тебя болит спина и голова, во рту сухо, как будто тысячу лет воды не пил: расслабься, мужик, забудь про все еще на вечерок.

Етель берет ее в руки, хмыкает, отставляет не пол, чтобы не мешала.

Надо работать.

Глава 2

Нормальные люди спят в спальне. У Етеля, кажется, была такая, собственная маленькая комнатушка с прекрасной, мягкой, удобной кроватью. Он обнимал подушку и спал себе, как младенец с ночи и до самого утра. Когда это было? Блаженной осенью, когда не было уроков, точно. До начала набора.

А сейчас, четыре дня до начала учебного года, дату которого он впервые в жизни подтвердил собственной рукой, он уже третий день подряд спит в кабинете. Кому расскажет — не поверят. Настоятель — звучит серьезно. Раньше он был мальчишкой на посылках, теперь название сменилось, а разницы почему-то никакой, хотя все почему-то говорят, что она огого какая!

Нет, точно, нужен собственный мальчишка.

Етель понимает: он вот-вот заснет. Разминает кисти, хрустит пальцами, тихонько, чтобы не разлетелись отсортированные стопки, бьет кулаком по столу: осточертело! Если он сейчас не выйдет из этих затхлых стен, не вдохнет свежего воздуха, он точно озвереет. Сейчас по-быстрому выскользнет из кабинета и осторожно, по стеночке, малолюдными коридорами… лишь бы не поймал никто по пути.

Размечтался! Стоило выйти в коридор, как навстречу, легка на помине, вылетела сестра Кенери. Етель едва сдержал мученический стон. В руках у нее — толстенная кипа бумаг, а он только-только с предыдущей разобрался!

Приходится забрать. Тяжелая же. Щеки раскраснелись, волосы растрепались — издалека тащит. Ее не остановить — она видит цель и идет к цели. Как муравей. Вон, и пружинка-кудряшка торчит на макушке, как антеннка, усиливая сходство.

А Обитель, получается, ее родной муравейник. Сестра Кенери одна из первых здешних выпускниц. Непонятно, откуда только Наставник ее вытащил, что она так предана этому месту. Даже странно, что она не приняла второй постриг — та еще фанатичка.

— Давайте, я подпишу.

Он думал было скрыться от нее в кабинете, но так просто от нее было не отделаться.

— Подождите! — Восклицает она, когда он уже взялся за ручку двери, — Нужно кое-что обсудить.

— Послезавтра будет собра…

— Нет, лучше не на собрании. Мы всегда обговаривали некоторые вещи с Наставником… ну, понимаете… до собрания.

Етель несколько секунд борется с искушением сказать «не понимаю». Медленно кивает.

— Ладно, но я собирался зайти в трапезную и…

Последняя попытка оттянуть неизбежное.

— Зайдем вместе. — Сестра Кенери непреклонна.

Не зря она была правой рукой Наставника с самого основания Обители. Не будь она женщиной, сидела бы сейчас в уютном кабинете с табличкой «настоятель». Етель бы только рад был.

Несколько минут занести бумаги: он задержался у стола, быстренько пролистал стопку. Сводные таблицы — имена, название дара, сила дара в баллах от одного до двенадцати… В этот раз никого сильнее десятки нет, хотя это ни о чем не говорит, сестра Кенери выставляет баллы по какому-то совершенно непонятному простым смертным принципу. Пара исправлений в составленных им списках… Ничего неожиданного.

Вышел. Наивно было бы ожидать, что сестра Кенери испарится. Так и есть: ждет, присела на узкий подоконник, крутит в пальцах какую-то бумажку.

В бумажке наверняка список дел. Сестра Кенери просто обожает составлять списки.

— Первое и основное. Брат Хемур не сможет курировать первую группу.

Интересно, а сколько всего пунктов?

— Почему?

Етелю нравится брат Хемур. Детям нравится брат Хемур. Хемуру нравится курировать детей. Выпустив предыдущую группу, он тосковал, слонялся по Обители и грустил, а главное, ныл про свою скуку всем, кого ему посчастливилось поймать в коридорах, и Етель счел за лучшее послать его набирать детей, чтобы хоть как-то занять. О боги, лишь бы с ним ничего не случилось на наборе!

Сестра Кенери, помнится, была против. И сейчас в ее ответе так и слышится: «ну я же говорила!»

— Забрал не того ребенка. То есть ребенок-то, как раз, тот: сильная провидица. Родители не те.

— Можно, пожалуйста, конкретнее?

Стоило бы дать ей минуту торжества, но Етель слишком устал для этого.

Обиделась. Скорчила кислую мину, протянула злорадно:

— Полное имя девочки Мадея Динерлих. А Хемур пошел забирать ребенка в одиночку. Это было не самым лучшим решением: если бы девочка сама не решила уйти учиться в Обитель, то он бы не выбрался. А она — вывела.

Кенери Хемура не слишком любила. По крайней мере, всегда отзывалась о нем крайне нелестно. Может, слишком часто сталкивалась с ним в коридорах? Но в этот раз она, кажется, рада, что его вывели. И Етель рад: не хотелось бы, чтобы гибель немного рассеянного брата Хемура оказалась на его совести. Конечно, вины Етеля в этом нет, он, когда оправлял Хемура, несколько раз ему повторил, что опаснее всего именно аристократы. А он сунулся в замок. Своего разумения в чужую голову не вложишь… Етель должен был предвидеть такое, конечно, но кто же знал?

— Так что с ним?

— Сестра Мавронья говорит, что пара переломов со смещениями, раздробленная ключица, и черепно-мозговая. Прописала ему полный покой в ближайшие три месяца минимум. Иначе обещает осложнения.

Нахмурилась. Вряд ли она сильно беспокоится за брата Хемура, скорее уж за его дееспособность. Большой выносливый муравей выбыл, а где взять другого муравья, способного утащить его груз?

— То есть, курировать Хемур не сможет никого, не только первую группу. — Озвучивает Етель очевидное: где покой, а где дети. — Так что придется брать кого-то из новеньких. Кто-то из наборщиков изъявлял желание?

— Двое. — Кивает Кенери. — Но, к сожалению, выбирать там не из кого. Это сильнейшая группа, брат Етель. Понимаете? Нужен сильный куратор.

— Ну так перекиньте брата Ганно со второй и раскидайте шестую по другим группам. — Етель, конечно же, понял намек, но даже Отец-Солнце не заставит его в этом признаться!

Не хватало еще кураторство подхватить. Преподавания хватает с лихвой.

— Кураторы уже познакомились с детьми. Такая перетасовка…

— Значит, берем новеньких.

Главное не колебаться. Стоит ему расслабиться и все! Кенери — достойная ученица Наставника, и Етель не поведется на мнимую слабость ее пола. Сколько он уже насчитал, пятеро детей? Да еще Мадею эту тоже, скорее всего, Кенери записала туда же… Ну нет, ни за что!

— Что же, ладно. — Соглашается наконец сестра Кенери после долгой паузы, — Брат Нике и брат Оллет.

— Оллет… Оллет?

Тот, что привел Ретека. Хотя кто еще кого привел: рассеянный парень, не сильно-то он старше… сколько ему? Лет семнадцать?

— Хотите назначить Оллета?

Даже Кенери опустила обычное «брат» а она всегда соблюдает формальности. Ее можно понять: совсем недавно он был учеником, не успела привыкнуть, но все равно показательное отношение. Лакмусовая бумажка: нет, не потянет мальчишка, никак не потянет…

— Он, насколько я помню, очень хотел на это место?

Согласиться с Кенери никогда не помешает. Пусть думает, что его переубедила: и ему несложно, и ей приятно. К тому же, смягчит немного впечатление от его собственного отказа, если до этого дойдет и Кенери спросит прямо.

— Он, безусловно, дружит с учениками, — говорит Кенери, — Даже… слишком дружит. Дети его обожают, но будут ли уважать?

Етель важно кивает. Хочется надуть щеки, но это было бы ребячеством, Кенери не поймет.

— Нике?

— Брат Нике старше, мне кажется, он способен завоевать авторитет… — Осторожно начинает Кенери и Етель перебивает, не желая слышать обязательное «но».

— Больше никого? Он привел Тассию, верно?

— Верно. Но девочке он не понравился. — Все-таки возражает Кенери, — Она пыталась это скрыть, но она правдолюбка, они врать не умеют. Она смотрит на него как на врага: не самый лучший вариант для ее группы. А вас она уважает…

— Вы же сами сказали, она правдолюбка, а не зрящая-в-корень и не провидица. — Получилось резковато, и Етель добавляет уже мягче, — Не стоит опираться на ее предпочтения в этом вопросе. К тому же это временно, как только восстановится брат Хемур, мы переведем брата Нике на административную должность. Он показался мне старательным, исполнительным человеком. Почему бы не дать ему шанс?

— Как бы это боком не вышло. — Вздыхает Кенери. — У меня нехорошее предчувствие.

Етель едва сдерживается, чтобы не напомнить сестре Кенери, что она тоже, увы, не провидица. Вместо этого говорит примирительно:

— Что же, раз с этим разобрались, переходим ко второму пункту?

— Да, конечно. — Кенери снова утыкается в свою бумажку, — Вот! Общий сбор руководителей монастырских школ назначен на…

Етель отключается. Все равно сестра Кенери не даст ему на этот сбор не прийти. Не отсидеть его, не раскланяться с другими настоятелями, не напиться крепкого старого вина: если бы алкоголь на него хоть как-то действовал! К сожалению, нет.

Можно бы послать ее вместо себя, но женщина… Да уж, не стоит привлекать к Обители лишнего внимания.

Взять, что ли, Оллета в помощники? А идея неплоха, парень старательный, учился хорошо, наставники о нем все как один прекрасно отзывались… и в следующем году его на сбор и пошлет. Авось к тому времени мальчишка дорастет и до «брата»

А в этот раз, так и быть, сам посидит, покивает, поулыбается кому надо, это же ежегодная бесполезная формальность.

Что может пойти не так?

— Выбери другое окно. — Говорит Тас. — Не хочу быть очевидицей побега.

— Так сделай вид, что ниче не видела и не будешь очевидицей. —Мальчишка сплевывает прямо на пол. — Ток ты не запираешься на ночь.

Сказал так, как будто она его сюда звала, а теперь почему-то вдруг ни с того ни с сего прогоняет. Ну и что, что не запирается, это значит, что можно через ее окно бегать, что ли? Наследил тут своими сапожищами, убирать придется. Она ведь до сих пор не спросила, где можно взять веник! Тас встает с кровати, подносит лампу поближе к лицу гостя.

— Ты кто?

В колеблющемся свете не различить толком даже цвета глаз. Повезло ему, что Тас уже третью ночь спит с ночником, иначе, увидев крадущуюся по комнате тень, завизжала бы, пришла бы дежурная по этажу, наругалась… не повезло в другом, Тас спит на новом месте зайчишкой, просыпается от каждого шороха.

— Какая те разница? Я свалю и все. Пока-пока досвиданье, угу.

— Я закричу. — Предупреждает Тас. — Врать не буду.

— Ты че, типа крыса? Мамкина дочка?

Тас вздергивает подбородок.

— Хоть бы и крыса! Но врать не буду. — Немного думает, добавляет. — и закричу.

— Че врать-то? Молчи и все.

— Дурак, да? — Тас ставит лампу на трюмо, подходит к окну, распахивает створки. — Смотри! Метель! Куда ты побежишь, а? Знаешь, в какой стороне город? Деревня? Что, пустят тебя в дом, среди ночи, умного такого? Ну так и прыгал бы со своего окна, я-то тут при чем? Раз тебе метель не помеха, то второй этаж так вообще ерунда, сугроб мягкий! Я что, заслужила тебя вспоминать и про твой труп жалеть, да?

Мальчишка сопит, сверкает злобно глазами, но Тас все равно. Она — права, это главное, и никуда она его не пустит.

А уйдет — обязательно-обязательно расскажет дежурной! Потому что дурак он.

Крыса — обидное слово, но лучше быть крысой, чем убийцей. Перетерпит обиду.

— Растре-е-еплешь. — Тянет мальчишка. — Крыса.

Тас пожимает плечами.

— Мне все равно, как ты меня назовешь.

— Прин-ци-пи-аль-ная, да? Знаешь, как мой учитель таких принципиальных? — Он криво ухмыляется и проводит рукой по шее. — Чик — и нету…

Тас закрывает окно: холодно, она совсем продрогла в своей ночнушке, хотя она теплая и мягкая. Трясет… Почему-то она думала, что монастырское все колючее и неудобное, а оказалось — не так. Но все равно — холодно...

— Где твой учитель? — Спрашивает она. — Что-то не вижу. Он бандит? Наемный убийца? Он подкрадывается в ночи, когда все спят? Я поняла! Он так хорошо маскируется, что я его не вижу, а он тут есть, так?

Она отчаянно храбрится. Кто его знает, а может и правда, вот в том углу — убийца, спрятался в тенях, проверяет, справится ученик с маленькой девочкой или нет. Тас отступила от мальчишки подальше. Главное, чтобы не задрожал голос. Хотела бы она быть большой, сильной и всегда-всегда спокойной!

— Да пошла ты! — Опять сплевывает мальчишка.

— Будешь уходить — прибери за собой. — Почему-то пищит Тас и как никогда четко понимает: она маленькая, слабая и очень-очень боится.

Мальчишка ее и не слушал. Он уже оседлал табурет и о чем-то задумался. Время идет, а он все так же неподвижен.

— Т-ты чего? — Наконец-то осмеливается спросить Тас.

— Жду. Ты заснешь и я, наконец, свалю. — Отвечает, скалится. — Ты ниче так, смелая. Для мамкиной дочки и крысы.

— Кто еще быстрей заснет. — Сопит Тас, радуясь в глубине души, что мальчишка забыл про своего страшного учителя, который чик — и все, — Я — Тас.

Вдруг перестанет крысой обзываться? Надежды мало, но, все-таки.

— Ланк. — Коротко отвечает мальчишка.

Тас, кажется, поняла, почему он не уходит. И правда, безвыходная ситуация. Не хотела бы она осознать вот так вот, какой она дурак, уже почти выпрыгнув в зимнюю ночь. Да еще и при свидетелях.

Зато выпрыгнуть не успел. В зимней ночи, в сугробе, такое осознавать еще больше не хочется.

— Слушай, Ланк. — Предлагает Тас несмело. — Давай ты уйдешь, а я никому ничего не расскажу? — Добавляет поспешно. — Но только если поклянешься, что не сбежишь.

— Умная типа, да? — Ланк чешет в затылке и вдруг признается, — Меня учитель ждет. И друганы… не могу я здесь...

Но Тас понимает: он сам в это не верит. Хочет верить, но не может, потому что знает, что не так это. И такая в его голосе тоска…

— Сам же знаешь, что тебя купили. — Вдруг говорит Тас: сама от себя такого не ожидала. — У друганов. И у учителя. И меня купили. И всех. И… — Она разводит руками, — Вообще. Так что иди спать, я спать хочу.

Молчание. Сорвется? Разозлится? Наорет? Будет спорить? Тас очень хочется, чтобы он сорвался. Тогда, может, она сама поплачет, наконец.

А то хочется, третий день хочется, но слезы будто в глазах замерзли. Не получается.

— Ладно. — Соглашается Ланк, спрыгивает с табурета, размазывает сапогом плевки, — Так и быть. Не такая уж ты и крыса.

Скрывается за дверью. Конечно, он ни в чем не клянется, но Тас не кричит: никуда он этой ночью уже не пойдет, дураку понятно.

— Угу. — Вздыхает она вслед разочарованно, предвкушая, как завтра придется выпрашивать тряпку и хорошо, если не объяснять, почему у нее в комнате натоптано и заплевано.

Ладно, завтра будет завтра.

Глаза у Ланка, оказывается, голубые. Огроменные голубые, почти как у младенцев бывают, глаза, на лице, про которое бабушка Тас бы сказала: «Только глаза остались».

А само лицо-то живое, ни на секунду не замирает, все время Ланк кривит рот или дергает щекой, или еще как кривляется, а на левой щеке у него тонкий шрам, белой нитью тянущийся по слишком смуглой коже до самого виска — зима на дворе, а он как будто только-только под летним солнышком пекся.

Плюхнулся рядом на скамью, увел у Тас из-под носа горбушку хлеба, отщипывает неправдоподобно тонкими пальцами мякиш. Скалится. Но теперь не страшно: день, и трапезная, и куча людей вокруг.

— Драсть! — Говорит. — Ты ж Тас?

— Ланк. — Утвердительно произносит Тас и возвращается к супу.

Ланк тоже набрасывается на еду: он худющий, под рубахой, наверно, все ребра пересчитать можно. Она вчера и не присматривалась, а теперь видит, что он как будто из палочек сделан. Руки-палочки, ноги-палочки, и все торчит под острыми углами. Были бы волосы, тоже торчали бы во все стороны, Тас уверена.

Ест Ланк жадно, тарелку к себе придвинул, навис, ложкой быстро-быстро, нет-нет зыркнет по сторонам свирепо, будто ждет, что кто-то полезет отнимать.

Никто не лезет.

Вокруг Ланка вообще будто пузырь из воздуха, на него никто не смотрит, смотрят мимо, хоть он и чавкает, как дорвавшийся до кормежки пес.

— Что, последний день живешь? — Тас не может удержаться.

— А че тя на завтраке не было? — спрашивает Ланк. — Я искал.

Тас пожимает плечами. Не признаваться же, что проспала. Ланк и не ждет ответа, он уже быстро-быстро метет кашу. Его тарелка из-под супа чиста, как погреб в конце зимы.

— Слушай, ты ж тоже видела этого? Ну, чешуйчатого? — Спрашивает он, отодвигая наконец тарелки.

— Ну, видела, — Соглашается Тас, — Брата Етеля?

— Ага, его. Он тут главный?

— А кто же еще? Не брат Нике же…

— Не… кто?

— Брат Нике меня сюда привез. — Поясняет Тас.

— А, меня брат Ганно. Суровый мужик. — шепчет Ланк, как будто это огромный секрет. — Сказал, что я магик — глупость! Был у нас магик, он дунет-плюнет и сразу все раны зарастают. И другой, он мог, ну, знаешь, смерчи завертеть. — А я что? Ничего…

— Ну, ты же чешую увидел? Я так поняла, это и значит, что ты магик… — Тас снова пожимает плечами и вдруг зачем-то спрашивает, — слушай, а ушами шевелить можешь?

Ланк тянется к голове, убрать за ухо несуществующие волосы, и сползший рукав обнажает тонкое запястье с отчетливо проступающими венами. Местная одежда ему… широка, рукав сполз бы и по плечо, подними он руку чуть повыше. Но он останавливает руку на полпути, щелкает пальцами — как будто специально, а не только вспомнил, что волос-то у него и нет. Расплывается в улыбочке и напоказ дергает сначала правым ухом, потом левым — будто собака, внезапно услышавшая подозрительный звук.

— А то!

— Ой, а меня научить можешь?

Вот это голосок! Тас бы за такой… нет, сережки бы не отдала, но, может… Нет, ничего бы не отдала. Подумаешь, звенит колокольчиком! У Тас голос тоже ничего.

Девочка птичкой присаживается на скамью с другой стороны от Ланка. Тас приходится облокотиться на стол, чтобы ее хорошенько рассмотреть.

Лицо, сразу видно, породистое. Брови вразлет, как угольком рисовали, губы как у статуи Ррахи, богини любви, что в Храме стоит. Дед у Тас любил сравнивать людей с лошадьми и говорил, что точеным профилем обладают самые чистокровные скакуны. У этой девочки — профиль призовой кобылы, так бы он сказал.

— Не умеешь — не сможешь, для этого специальные мышцы нужны. — Лениво вступает в разговор парень, до того меланхолично жевавший кашу напротив и не подававший никаких признаков заинтересованности в разговоре. — Нет мышц — уши не шевелятся.

Он совсем взрослый. Возвышается среди остальных как башня. И говорит солидно, растягивая гласные: «шеве-е-елятся» «смо-о-ожешь». Ох какой важный, ой какой умный! А на щеках здоровенные алые прыщи россыпью, и один на носу сияет, корабли с курса сбивает, вот тебе и вся взрослость.

Тас собирает тарелки и встает из-за стола. Ланк тоже засобирался. И девочка встала, только тарелку свою со стола не забрала.

Тас зыркает хмуро на девочку и вдруг ей становится стыдно. И правда, чего это она на нее так взъелась? Ей же этот профиль не купили и голосок не выковали волшебные альвы из-под холма, она родилась такая, красивая. Вот Тас не думала, что будет завидовать! Это все коса, которой нет. Когда твою красоту забрали, как-то сразу неудобно становится. Хочется кого-то другого толкнуть, чтобы тоже неудобно стало.

И Тас собирается взять еще и тарелки девочки. Как извинение за свои гадкие мысли. Но ее останавливает парень-башня.

— Куда? Здесь слуг не-е-ет, пусть сама берет. — Тянет насмешливо.

Девочка замирает, растерянно хлопает длинными ресницами.

— Извините… — шепчет.

Хватает тарелки, и бросается было в сторону проема, где маячит полное лицо посудомойки, но Ланк ее останавливает. Отбирает тарелки у нее, у замершей Тас, кивает Тас на стол.

— Мои добавь? Руки заняты. — и на парня-башню так с вызовом глядит.

Тас кладет две Ланковы тарелки, потом, чуть подумав, воодружает на получившуюся стопку ложки, сама забирает три кружки. Улыбается девочке ободряюще, мол, со всеми бывает.

— Я Тас, — представляется.

— Мадя… — Выдыхает девочка.

Тас понимает — врет. Какая из нее Мадя? Ей это имя как кобыле — ишачье седло. Но молчит — захотела такое имя, так пусть носит. Может, и приживется.

— Ланк. — Коротко представляется тот, — А ты, дядь, не краль, указывать, кто тут не слуга. Нос из чужого дела высунь, ага.

И устремляется к посудомойке.

Тас вкладывает кружки в руки Маде и подталкивает ее в спину, вслед за Ланком. Почему-то кажется, что отнести все за нее будет неправильно. Не для нее, Тас, Тас все равно, а для Мади: очень уж она растерялась, когда парень-башня сказал про слуг. Может и правда — были. Да точно были! Вон, какие ручки нежные, да и брови черные — наверное, коса тоже черная была…

Вспомнились слова брата Етеля: «Никому не нужно, чтобы ученики разбились по группкам разного происхождения, верно?» Тогда Тас с ним согласилась и сейчас подводить не хотела.

Да и Мадя носа не задирала, старалась… Наверное, долго набиралась духу с ними заговорить. Хоть и благородная, а ничего.

— Вор, да-а-а? — Снова тянет парень, глядя Ланку в след.

Тас он жутко раздражает. Он как будто снисходит до их стихийно образовавшейся компании, хотя его никто не звал в компанию снисходить. А он-то точно не благородный и вообще им никто. И чего он прицепился?

А парень смотрит на Тас, ухмыляется недобро.

— Знаешь же, что дружок твой — во-о-ор?

Хочется отступить, догнать отошедших Мадю с Ланком, но тогда он решит, что прав. А он не прав.

— С чего ты взял?

— У, деревня! Краль — словечко из воровского жаргона. Значит главного вора. — Объясняет парень.

— Слушай, ты… — Тас неопределенно крутит в воздухе рукой: она чуть не назвала его парнем-башней, а это было бы невежливо, но другого имени для него она не знает.

— Ретек. — Подсказал парень.

— Ретек. Я не знаю воровского жаргона. Я вообще здесь никого не знаю. Ты вот вроде умный, да? А не понимаешь… — Тас жалеет, что она — не брат Етель, вот этот вот объяснил бы понятно то, о чем она лишь смутно догадывалась. — Это — волшебное место. Для магиков. Здесь все — магики. И я не понимаю, о каком воре ты говоришь, ясно тебе? И о какой деревне…

Она запинается. Не знает, что тут еще можно сказать: вроде, получилось исчерпывающе, но не хватает чего-то для завершения.

Так что она встает коленями на скамью, перегибается через узкий стол, загребает себе тарелку Ретека прямо под его потрясенным взглядом, и уходит к раздаче.

Жаль, нет косы, которая бы звонко хлестнула по скамье, такой четкий был разворот.

После обеда они с Ланком и Мадей уходят в Мадину комнату: та призналась, что ухитрилась выклянчить у своего брата-набирателя… наборщика… В общем, Хемура, карты. Якобы для того, чтобы дар развивать.

А на деле они режутся в дурачка до самого вечера. Все равно делать нечего. Маде пришлось объяснять правила и первые три кона она просидела в дурах, но потом поняла в чем суть и все чаще стала выигрывать.

Ничего. Жить можно.

Вот, подружилась с людьми… кажется.

Впервые за три дня Тас засыпает сразу и спит крепко. Не так уж тут и холодно.

Глава 3

Тас никогда не видела столько народа в одном месте. То есть, конечно, видела: на ярмарках и когда староста толпу собирал, чтобы та на пятачке у колодца толковала-толковала, а решение само всплыло, но никогда такого огромного количества людей не собиралось в одном замкнутом месте при Тас. Все галдят, галдеж этот отлетает от стен эхом и множится, множится, дробится и кажется что толпа еще многолюдней, хотя, казалось бы, куда больше. Все пихаются, стоят плотно, почти стеной, их компании едва удалось пробиться поближе. Шли клином, впереди — Ланк. Он городской, ему сквозь толпы пробираться не впервой. В городе людей что муравьев, говорят… Там на ногу наступил, там случайно локтем под ребра ткнул — вот и местечко освободилось. А Тас с Мадей за ним, по пятам. И вот — на месте, отсюда хоть видно списки.

Мадя внимательно смотрит на развешенные по стенкам бумажки, глаза выпучила, читает по слогам, шевеля губами:

— Груп-па пер-ва-я…

Тас вздыхает: медленно, медленно, медленно, столько они здесь не продержатся. Дергает за рукав какого-то парня из старших.

— Дядь, не могли бы вы? Я Тассия, это моя подруга Мадя, а вот этого звать Ланком.

— Что? — Парень озирается по сторонам, как будто не верит, что спросили именно его, прячет руки в карманы, — А, да, конечно. Первачки, да? Первая группа, первое полугодие… — Торопливо бормочет парень, — Вот! Значит так, Галья, Ланк, Ларья, Мадея, Ретек, Тассия… Все. Свезло вам, ребят, вы вместе… — Бросил сочувственный взгляд на Мадю, — А вот подружку вашу что-то… Сейчас поищу.

— Не надо. — Мадя отводит глаза, — У меня часто ошибку в имени делают. Спасибо за помощь.

Парень пожимает плечами. Ему, в общем-то, нет особого дела до Мади и ошибок в ее имени. Не надо так не надо.

— Мадь, не расстраивайся. — Говорит Тас, — Спроси какого-нибудь брата, он исправит.

Надо было дать ей дочитать самой, но — не додумалась. Испугалась, что не успеет. Ну и не успела бы, позже бы прочли! Тас чувствует себя виноватой, и торопится загладить ошибку.

К счастью, Ланк приходит на помощь с совершенно безумной на первый взгляд идеей:

— Чё те брат сделает? Не он ж списки писал, а это — копии. Здесь зачеркнет — там всплывет обратно. Ошибку надо вымарывать в корне. Чтобы раз! — Проводит он по горлу в знакомом Тас жесте, — и нету…

— и что ты предлагаешь? — интересуется Тас.

— Эй, ты! — Ланк снова дергает за рукав все того же безотказного парня, — А кто эту штуку подписал? Кто главный?

Парень близоруко щурится.

— Настоятель. Подпись не разобрать, но настоятель у нас брат Етель, не ошибешься… — терпеливо объясняет он.

— Пасиб. — Хмыкает Ланк.

Конечно, они и так знают, кто здесь настоятель. Не ошибутся.

Тас благодарно улыбается парню: все-таки возится с ними, списки читает, объясняет. Хороший. Не Ретек. И тут до нее доходит…

— Ретек? — Она хватает парня за руку, — Тут есть какой-нибудь другой Ретек?

Парень бросает еще один неохотный взгляд на список.

— Среди перваков — нет. — Качает тот головой, —Простите, я тороплюсь. — Аккуратно разжимает пальцы Тас, разглаживает рукав и скрывается в толпе.

Компанию оттесняют от списков новоприбывшие, которым тоже хочется посмотреть. Как будто речка и течение. Тас не любит речки, не умеет плавать — и теперь знает, что толпу не любит тоже.

Их уносит в какой-то сравнительно тихий закуток, будто в омут затянуло, и будто нет этой невообразимой кучищи людей в нескольких шагах, и Тас наконец-то расслабляется, хотя в ушах все еще стоит ровный гул чужих голосов.

— Кто те этот Ретек, что ты так напрягаешься? — Спрашивает Ланк.

— Это тот парень-башня… ну, который к Маде полез. — Объясняет Тас. — Он мне представился. Когда вы отошли.

— Может, тот Ретек не из новеньких? Бывают же тезки… — Робко предполагает Мадя, которая, кажется, рада, что никто больше не вспоминает про ее имя, — Он же гораздо старше…

— Не-а. — Ланк спокоен, ему, кажется, все равно, но он все же снисходит до объяснений, — Башка у него бритая была, гля, — Он махнул рукой в сторону толпящегося у стены народа, — старшие обросли все. Ну, ну, Тас, ты чего хмурявишься?

— Он мне не понравился. — Честно сознается Тас. — и я отобрала у него тарелку.

— Сдался он тебе. — Фыркает Ланк, — Во кралек нашелся, забудь, неча нервничать. Он один, нас трое. Будет выбулькиваться, числом заклюем. Че, правда отобрала?

— Угу. — Тас мучительно покраснела, — Надо же было как-то разговор закончить, ну я и… Глупо получилось?

— Забудь. — Отмахивается Ланк, — Ерунда ж. Нашла, чем грузиться. Главное, что мы вместе, а вместе — значит, сила. Давайте подсуетимся, Мадькино имя исправим, а?

— Как исправим?—Робко спрашивает Мадя.

— Пойдем и скажем этой чешуйчатой морде, что он лишнюю букву приписал. — Недобро ухмыляется Ланк. — Раз сам не допер.

— Ты чего? — Мадя высоко-высоко поднимает тонкие брови, — Он же тут главный, думаешь, у него есть время на нас? А почему он чешуйчатый?

Тас не очень понимает, почему Ланку так не нравится брат Етель, но уже привыкла, что иначе как чешуйчатой мордой он его не зовет. Правда, Мадя никогда раньше не обращала на это внимания… И тут Тас вспоминает: брат Етель же просил не говорить! Она предостерегающе качает головой, но Ланк не понимает намека, объясняет:

— Так у него ж чешуя по щекам, рыбья. Разве сама не видела? До самых ушей. И жа-а-абры! — Приставляет ладони к ушам и шевелит пальцами, изображая те самые развесистые жабры. Как у аксолотли.

Тас не спорит: может, и правда жабры, а она не разглядела. Хотя, наверное, такие бы на воздухе быстро сохли — не, врет Ланк, не может быть жабров… жабер.

— Не видела… может, увижу еще… Ланк, мне кажется это будет как-то неудобно, — вздыхает Мадя, — Подумаешь, буква. Я привыкла…

— А ну как Ретек опять прицепится? — Встревает Тас, — Ну что?! — Восклицает она под скептическим взглядом Ланка, — Не Ретек, так еще кто-нибудь. Прицепится.

— Кой-где Тас права. — Соглашается Ланк, — Хотя я не понимаю, чеж она этого кралька так боится, но чудаков хватит и без него. Ты и так красивая, — Мадя чуть порозовела, быстро-быстро захлопала ресничками, — А тут еще и имя красивое. Ис-то-ри-че-ское. Потом волосы отрастут… Люди будут приставать, кто, откуда и зачем. На то и люди, что нос суют. А чешуйчатая морда на то и фамилии не пишет, чтоб не приставали и не сувались. Что ему — буква? Он уже штук девять, а то и десять этих букв затер… и все больше «ди» да «лих». Верно, Мадея?

И взгляд вдруг у него страшный стал: жесткий, серьезный, испытующий.

— Ланк… — Зовет Тас тихо.

— Что, Ланк? — Взрывается тот, — Что — Ланк? Двенадцать лет — Ланк, пять — вор, и скрывать от друзей не буду! От кральков всяких — сколько угодно, неча им лишнее знать, от друзей — нет. И че ты глаза жмуришь, понять тоже не могу!

— Я? — Растерянно спрашивает Тас, не ожидавшая такой вспышки, — Я…

А что сказать? «Не хочу и не смотрю!» «Хочу и жмурю!» Звучит гадко, хоть и правда… Лучше уж молчать.

Сейчас, наверное, они с Мадей чем-то похожи. Стоят, глазами лупают, ищут слова, не знают, что сказать и как ответить… Слишком уж Ланк внезапен, как будто кто-то бросил уголек в стог: тлело, тлело, и ка-а-ак вспыхнет!

Мадя находит слова первая.

Только это какие-то неправильные слова. Некстати. Не вовремя.

— Не выйдет из тебя хорошего вора. Не там свернул. Свернешь… Сворачиваешь… — Прижала ладошку ко рту. — Ой, я что-то плохое сказала? Простите, пожалуйста, простите, иногда вырывается, глупости всякие, пророчества, ну, мне сказали…

Ланк сплюнул.

— Забыли.

Перегорел.

Тас замечает, как побледнела Мадя. Ее шатнуло, но она сделала вид, что ничего такого, просто стоит, запнулась об пол. Тас наступает Ланку на ногу.

— Эй, правдолюб… — Шепчет она, — Я понимаю, обида и все такое, но она сейчас грохнется, тут и провидицей быть не надо. — Легонько подталкивает в спину, — Лови.

— Я?!

— А кто ее довел?

— Я все слышу! — В голосе Мади звенят нотки обиды, — и я как-нибудь сама справлюсь. Наверное. В трех случаях из десяти…

Румянец вернулся на ее щеки. Тас замечает, как выдыхает Ланк, наверное, и правда уже собирался ловить. Довел же до предсказаний.

— Так ты правда провидица? — Спрашивает Тас с неподдельным интересом, надеясь заодно замять неудобную тему с именами, — Как в легендах, да? Впадаешь в бессознанку и пророчишь?

— Просто несу всякий вздор, маменька говорит. А брат Хемур почему-то решил, что не вздор. Не знаю, правда, пророчу ли… Но захотелось, чтобы как будто правда. И тогда я решила, что поеду с братом Хемуром, потому что он, ну… — Мадя подняла на Тас полные слез глаза, — Мне пове-е-ерил! А ему руки перелома-а-али! Из-за меня-а-а…

Тас скосила глаза на Ланка. Так и есть, переминается с ноги на ногу, не знает, куда себя деть. Сам виноват: за что боролся, на то и напоролся, вот она — искренность. Тас ее чуяла и не хотела сама вытаскивать, а он докапывался — ну и докопался.

Один чуть что вспыхивает, другая сырость разводит, пар коромыслом, так просто не разобраться, а Тас так, мимо проходила. Она-то нормальная.

— Так, — говорит Тас, — Мы же решили, что пойдем к настоятелю и все порешим? А потом твоего Хемура навестим, стал бы он тебя куда-то тащить, если это ерунда? Да еще руки подставлять?

Мадя даже рыдать перестала. Сморит на Тас красными глазами, как будто у нее на голове оленьи рога выросли.

Ну да, решает-то Ланк, а не Тас, Тас больше молчит. Но Ланк сейчас ничего не скажет, он и так слишком много сказал и жалеет теперь. Вон, как старательно лицо отворачивает, по сторонам глазеет…

И тут, откуда не возьмись, выныривает брат Нике. Тас сначала чувствует его горячую руку на своем плече, потом слышит его сладенький голос и понимает — не ошиблась:

— Куда вы со своими друзьями собрались, Тасси?

И сердце в пятки — ёк! И слова все куда-то разбежались…

Похоже, Мадя смотрела не на Тас, а ей за спину, только сказать не успела…

— А это че за лысый перец нарисовался? — Фыркает Ланк, и как-то сразу весь ощетинивается невидимыми иголками. — Какое те дело?

Мадя отступает за его плечо.

— Это же брат… — Слышит Тас ее легкий укоряющий шепот.

Ланк небрежно поводит плечом, мол, видали мы таких братьев.

— Я твой куратор, Ланк. И ваш, госпожа Мадея… — Говорит Нике, и Тас слышатся в его голосе нотки торжества, — и твой, Тасси. Вы — моя группа, так что прежде, чем куда-то идти, вам надлежит посоветоваться со мной.

— О, и кралек с ним! — Гогочет вдруг Ланк, — Эка пруха! — и, уже теплее, — Привет!

Тас не выдерживает, оглядывается.

Это он двум девчонкам, на вид — почти близняшкам, но все-таки не совсем. Наверное, погодки. Они жмутся друг к другу, пытаясь оказаться одновременно и подальше и от Ретека, и от Нике, и вообще ото всех.

Ретек на выпад Ланка не отвечает. Он задумчиво смотрит куда-то в пол.

— Я хотел провести небольшое собрание перед учебным годом. Познакомиться, поболтать… — Тас не хочет смотреть на лицо брата Нике, но ей почему-то кажется, что он наклеил туда самую широкую из своих сверкучих улыбок. — Рассказать о планах на будущее…

— Ваших? — Спрашивает Мадя, — А смысл?

Не похоже на нее. Взгляд цепкий, прямой: Мадя крепко зла. Похоже, верный способ разозлить стеснительную мышку Мадю — обозвать ее госпожой Мадеей. А этот и не заметил.

— Ваших. — Отвечает Маде, как дитю-несмышленышу, и увлекает Тас за плечо за собой.

Ланку и Маде приходится идти за ним. Тас чувствует себя безвольной куклой, не в силах вывернуться из пальцев брата Нике. Как будто вернулась на дорогу, и так же бессмысленно следует за ним непонятно куда и непонятно зачем…

Она-то было подумала, что дошла. Что тут неплохо.

Но это, оказывается, была всего лишь короткая передышка.

Кенери впархивает в кабинет испуганной трясогузкой.

Смешно трясет головой, с каштановых кудрей разлетаются во все стороны искрящиеся капли. На улице, наверное, снежно, меланхолично отмечает Етель про себя, не меняя позы. Голова подперта кулаком, взгляд рассеянный: начальство мыслит! Не отвлекать!

Но Кенери не остановить.

— К нам приехала госпожа Динерлих! Алеана Динерлих!

И столько трепета в голосе: сразу видно, с аристократией сестра Кенери не общалась. Разве что смотрела издали, может, даже любовалась их блеском и великолепием.

Етель же отлично знал, что, если подойти поближе, за роскошным фасадом не будет ничего, кроме все того же человека, со всеми человеческими слабостями и грехами. Как-то: гордыня, алчность… похоть… и что там далее по приведенному в Книгах списку, а также множество грешков помельче. Правда, последствия у этих грешков бывают крупные, ну да сейчас не время об этом думать. Да и не хочется.

— Напомните… Кем она приходится Мадее? — Откликается неохотно.

— Матерью! — восклицает Кенери.

— О, и правда. Как я мог забыть. Матерью, значит? Ухум… — и Етель снова переводит глубокомысленный взгляд на стену.

Он обдумает создавшееся положение и найдет выход, да-да, именно это должна символизировать его поза. В общем-то, его и искать не надо, этот выход, не то положение. Достаточно сделать вид, что он ищется, чтобы чуть успокоить сестру Кенери.

Но Кенери не так проста, и сосредоточенное «ухум» ее не устраивает. Она всплескивает руками и выговаривает Етелю, как неразумному младенцу:

— Она может нас… может написать на нас жалобу королю!

Все-таки монастырское воспитание имеет свои минусы: нет времени на общение в нормальном, не регламентированном Уставом виде, хотя, возможно, Кенери никогда и не горела желанием общаться… Она на диво хороша с бумагами, отличный организатор, замечательно справляется с работой. Когда надо что-то классифицировать, что-то разобрать по надлежащим местам — ей нет равных. И в том-то ее проблема: она настолько свято верует в силу бумаг и классификаций, что порой совершенно забывает о стоящих за бумагами и названиями людях. Для нее член аристократической семьи в первую очередь человек, облеченный властью, который, несомненно, умеет этой властью пользоваться. Тогда как, на самом деле, Етель готов побиться об заклад: сюда на всех порах летит встревоженная курица-наседка, которой достаточно скормить информацию определенным образом, чтобы не просто избежать проблем, но и получить дополнительное финансирование.

Последнюю мысль Етель даже повторяет вслух.

— Это удача, сестра. Это большая удача, особенно — если Динерлихи богаты.

— Разве это удача? Их деньги... Могут…

Все-таки никогда еще Етель еще не видел ее столь взволнованной: шея Кенери идет некрасивыми красными пятнами. Она и правда верит, что может случиться что-то непоправимое.

Етель неохотно встает из-за стола. Наливает из графина воды в глиняную кружку, протягивает Кенери. Та принимает, но не пьет, вертит кружку в ладонях. Жаль, Етель точно знает — эта вода убрала бы лишнюю тревожность. Он ее об этом попросил, зря, что ли, уговаривал? Ну, что же, придется попробовать иначе.

— Сестра, успокойтесь, прошу. Я вас уверяю, нам ничто не угрожает. Даже не потому, что вы разговариваете с человеком, в миру известном как Гьетемох Дитьерлих, — этого он никогда не скрывал, рано или поздно Кенери сама бы узнала, а может и знает, но не помнит, так почему бы не сказать сейчас, когда это может ее успокоить? — То есть столь же высокородным, речь же идет о баронах Динерлих? Причем о младшей ветви, я прав? Которая гораздо менее влиятельна, чем старшая. Нет, даже не поэтому. А потому, что мать упомянутой Мадеи едет одна, — тоже неплохой аргумент, а главное, звучит правдоподобно для чего-то, столь внезапно пришедшего на ум, — раз уж не взяла с собой супруга — едет договариваться.

— Вы уверены?

Вот, наконец-то сестра взяла себя в руки! А то Етелю, признаться, было слегка на по себе на нее такую смотреть. Все-таки именно сестра Кенери всегда была его незыблемым якорем спокойствия в этом полном детских голосов бедламе.

— Абсолютно.

Не врет.

Кенери наконец-то отхлебывает воды, резко кивает:

— Я вам верю.

И уходит было, но Етель задерживает ее на пороге, кивает на полупустой стол.

— Насколько я мог понять по вашему внезапному появлению, она приедет с минуты на минуту?

— Ее видели в Воловке. Три часа назад, брат чуть коня не загнал.

— Карета, верно? — Етель быстро подсчитывает в уме, — У нас около получаса. Вы не могли бы распорядиться принести сюда побольше папок из архива, сестра Кенери? И чем толще будут папки, тем лучше. Я, к сожалению, чуть разобрал стол…

— Зачем папки? — Она удивленно вскидывает тонкие брови.

— Я очень занятый человек. Я буквально завален делами, — Етель растягивает губы в улыбке, — поважнее, чем какая-то там… э-э-э… Алеана, хоть бы она и трижды Динерлих. И я вас умоляю, не смейте перед ней краснеть. Вы — моя подчиненная, а значит, краснеете только передо мной, усвойте это накрепко! Помурыжте ее в приемной минут… пять будет мало, полчаса — разозлится. Минут пятнадцать.

Кенери снова кивнула.

— Стойте! — Етель снова остановил ее на полушаге. — Чуть не забыл: я хочу, чтобы вы присутствовали при разговоре. Вы не против?

— Зачем?

— Будете сидеть во-о-он там, — Етель указывает на скромно приутулившися в уголке столик, служащий лишь для того, чтобы на нем стояла ваза, — и конспектировать с важным видом. Беседу.

— А ваза? — Округляет глаза Кенери.

Видно, что она решительно ничего не понимает. Встревожена, оттого суетлива — и потому хватается за мелочи, которые не имеют ровным счетом никакого значения.

— Сдалась вам эта ваза! — в сердцах восклицает Етель. — Уберите куда-нибудь с глаз долой, хоть бы ко мне под стол. Не забыли? Папки, пятнадцать минут и чтобы как часовой на пост, мухой сделать и сюда, записывать! Ну, или вид сделайте, лицо там построже... и хоть бы цветочки рисуйте, но представительно... Стойте!

Окидывает взглядом Кенери с ног до головы: аккуратное свободное серое платье в пол, широкие рукава почти полностью скрывают руки. Всего беспорядка — только слегка растрепавшиеся волосы, а так — образцовая служительница при Храме. Конечно, стоило бы добавить что-то, намекающее на могущество и богатство церкви Отца-Солнца… Хотя, если мать Мадеи не дай-то Боги умна, это может лишь испортить впечатление. Но он все-таки добавляет ворчливо:

— и сделайте что-нибудь с волосами!

Дверь наконец закрывается, и Етель расслабляет плечи. На какое-то мгновение он почувствовал себя чуть ли не Наставником. Похоже, Кенери тоже не хватало этих ворчливых ноток и абсолютной уверенности. Вон, как упорхнула.

Впрочем, Етель и правда уверен, что все пройдет как по маслу. Это не первая разъяренная женщина, с которой ему придется договариваться. Разве что платье у нее будет побогаче, чем у прочих, а так — все одно, все едино.

И, все-таки, тревожность заразна. Кенери-то он успокоил, хотя, скорее всего, без помощи воды он бы не справился… А вот сам начинает нервничать. Стоит подумать пока о чем-нибудь еще. Волноваться нельзя.

Первая встреча с родителями, не шутки. Да еще и с матерью… Эта почует неуверенность тут же, стоит ему только оступиться. Вот Наставник никогда так не промахивался, и ни разу с родителями не встречался — а все Хемур с его инициативой, чтоб его… хотя его и так поломали знатно, тут уж и проклинать человека жалко, за свое решение он расплатился с лихвой. А раз уж речь идет о провидице, то еще и знал, что расплатится и шел на риск совершенно осознанно.

Стоит его навестить, кстати. Скорее всего, он подготовил для замещающего куратора материалы и попытается передать их, пока Мавронья не видит. Мавронья, конечно, об этом знает, но даже не думает запрещать — бесполезно.

Етель подозревал, что и срок Мавронья Хемуру такой назначила, отлично понимая, что он не вылежит и трети.

Но выдержит ли брат Нике хотя бы этот месяц? Впечатления у Етеля от него создались неоднозначные. Какой-то он… вроде и старается, и ни одного нарекания от старших у него нет, и справляется неплохо… Да вот скользкий он какой-то, улыбается слишком широко, а кланяется слишком глубоко, как будто перепутал Обитель с каким-то замком, куда всю жизнь мечтал наняться лакеем. И вроде намекали ему, что не стоит так стараться, но он не понимает и все. Может, ему так просто легче? Ну хочется человеку лишний раз поклониться и улыбнуться, работу-то он делает?

И все равно Етеля он невообразимо раздражает. Да и дети, скорее всего, не любят его по сходным причинам… Кажется, даже боятся.

За дверью раздается звук каблуков, вырывая Етеля из раздумий: Алеана Динерлих печатает шаг как королевский гвардеец. Ох, зря он не навесил на Кенери безделушку помассивнее.

Слышится тихий, увещевающий голос сестры Кенери:

— Настоятель пока занят, но сможет принять вас через каких-то пятнадцать минут! — интересно, догадается или нет? — Вы не уведомляли о вашем визите, так что ему будет сложно перекроить график…

Умница!

— Он похитил мою дочь! — Раненым вепрем рычит посетительница.

И распахивает дверь.

Етель подозревал, что все так обернется, еще когда услышал ее тяжелую поступь. Он медленно встает из-за стола, поднимает на женщину глаза, отлично зная, как действует его взгляд на неподготовленных людей.

Встрепанная Кенери маячит у нее за плечом с виноватым видом. Ее, наверное, просто отодвинули с пути… Етель качает головой укоризненно.

— Ну что же, госпожа Динерлих, раз уж вы здесь… Так настойчиво желали меня увидеть… Не могу же я это проигнорировать. Будем разбираться?

— Разберемся. — В голосе звучит неприкрытая угроза.

— Сестра Кенери, вы не могли бы привести девочку? — Спрашивает Етель.

Кенери моментально исчезает в коридорах.

— Хотите воды? — Етель, не слушая ответа, наливает воды все из того же графина.

Осталось немного, на донышке. Если так пойдет и дальше, то придется заново уговаривать воду. А это требует времени…

Как жаль, что пришлось вмешать девочку! Но эта женщина не успокоится, пока не увидит ее живой, здоровой… и лысой.

Боги! Вот об этом он, конечно, не подумал.

К счастью, Алеана принимает кружку. Ну, может, и обойдется…

Глава 4

— Почему ты его боишься?

— Что? — Тас вздрагивает.

Они сидят за длинными столами в большой светлой комнате. От больших окон тянет холодом: зябко. Сидят не так, как хотели бы: брат Нике рассадил их самолично, как захотелось ему.

И на Тас у него вот такенный зубище. Посадил ее у окна, и теперь она так и сидит: справа окно, слева Ретек, потом девчонка из незнакомок, Галья, Ланк, опять девчонка — эта, вроде бы, Ларья, и Мадя.

Ланку-то что? У него язык без костей и глаза красивые. Улыбнулся по-своему, нахально, как будто всем сват, брат и кум любимый, и вот, уже и с Ларьей подружился, и, Тас слышала, договорился с ней всегда-всегда местами меняться, чтобы она с сестрой сидеть могла. Надеялся, что брату Нике однажды надоест их пересаживать.

Но Тас знает: не надоест.

Брату Нике нравится смотреть, как по его слову делают то, чего не хотят. Он прячется за «благом» «удобством обучения» и прочими взрослыми заклинаниями, но на самом деле ему просто нравится смотреть… ну хоть бы и на Мадю. Как та на Ларью косится хмуро. Ей-то хочется по трехдневной привычке к Ланку, за Ланка, а не сидеть на краю одной, но брат Нике не разрешил.

Но хуже всего все равно Тас. Потому что рядом с ней Ретек, а Ретека она ненавидит.

А еще потому, что послушав немножко брата Нике, Ретек вдруг с ней опять заговорил. Хотя она смотрела в окно и всем профилем показывала, что сердита и никого не хочет слушать.

Ладно бы о погоде за окном. Сказал бы: «Снежно». А Тас ему бы: «Угу». И все. И он бы понял, что с ней шутки плохи и вообще, что он подлец.

А он сразу в душу полез.

— Не боюсь. — врет Тас.

Никто не звал Ретека в ее душу. Обойдется.

— А я попросил брата Оллета привести меня. — делится Ретек. — Знал, что в прошлом году тоже брали, но не успел. Пришлось в этом. Тут кормят. И учат. Так почему ты боишься того, кто привез тебя? Он выглядит безобидным. Сам боится.

Тас внимательно смотрит на суетящегося у большой черной доски брата Нике. Щеки у него раскраснелись, глаза блестят лихорадочно. Он разевает рот и почти выкрикивает звуки, его дребезжащий тенорок ввинчивается в уши против воли Тас, но она почти не разбирает слов. Хочется заткнуть уши, но он заметит. Заметит и заговорит с ней — именно с ней. Он скажет «Тасси» и по коже поползут мурашки, и она задрожит и не сможет ничего ответить. И сделать вид, что просто не услышала — не сможет. Потому что он заставит ее признать, что она все слышала. Он может заставить ее сделать что угодно, он же смог как-то уговорить маму отдать любимую доченьку?

Брат Нике достает из кармана платок и стирает с лица капельки пота, слишком размашисто: наверное, если бы это был кто угодно другой, Тас сказала бы, что он смешной, а не страшный.

Забавный.

Безобидный.

Доброжелательный.

Да, именно так он и выглядит. Только это неправда.

Потому что за ним власть. И брат Нике знает, что она там, за его спиной, и пользуется ею как хочет. Он умеет ей пользоваться.

— А я никого не просила. — Тас снова отворачивается к окну. — Тем более — его. Меня дома неплохо кормили, одевали и учили всему, чему надо было.

— Картошку копа-а-ать? — насмешливо тянет Ретек и Тас не выдерживает.

Она не может ответить как надо брату Нике, но может Ретеку. Резко поворачивается, тычет пальцем ему… хотела в грудь, но больно зацепилась локтем за спинку стула, отдернула неудачно руку. И получилось в нос. Палец соскальзывает на щеку, Ретек получает в нос костяшками прежде, чем Тас успевает остановить движение.

— Не твое дело! — рычит она и хочет прибавить еще пару слов, но замирает, понимая, что натворила.

Ретек сдавленно охает, прижимает руку к распухающему носу.

Брат Нике обрывает свою речь на резкой, тревожной, тонкой ноте. Смотрит несколько секунд на замершую Тас, чуть склонив голову на бок.

— Тасси, что ты делаешь? — спрашивает мягко.

Тас дергается, вжимается в стул, глубже, глубже, глубже — исчезнуть!

— Я…

— Я спросил у нее про погоду! — Вмешивается Ретек, запрокинув голову так, что Тас ясно видит его кадык — он мотается туда-сюда, как на ниточке.

Тас обмирает. Сейчас он как скажет, что она его ударила… за драки тут, наверное, наказывают… Уж точно ей придется слушать до скрипа в зубах сладкие увещевания брата Нике. И за дело!

А вдруг он сейчас руку уберет, а там кровь? А вдруг она ему случайно нос сломала?

— Ну и? — брат Нике почти мурлычет.

— Она стукнулась локтем о спинку и случа-а-айно попала мне в нос. — отвечает Ретек спокойно. — С кем не бывает?

На брата Нике он не сморит, он смотрит в потолок. Наверное, поэтому странные чары, сковавшие Тас, на него не действуют… А может, это и не чары никакие, а просто трусость. А Ретек подлец и нахал, но, в отличие от Тас, не трус.

А еще он выгораживает Тас, хотя Тас этого совсем не ожидала. Да и не заслужила.

— Че, до крови, кралек? — насмешливо спрашивает Ланк. — Платочек сиятельству одолжить?

И прибавляет грязное уличное слово. У Тас горят щеки: она поняла, зачем. Ланк тоже не трусишка. За его спиной нет власти, за его спиной только прячутся.

У Ланка получается: теперь брат Нике нацелился уже на него.

— Ты же понимаешь, Ланк, — ласково начинает он, — что уличному жаргону в сей Обители не место? Ты ведешь себя некорректно.

— Как-как? Ты как так язык-то выломал, чтоб это сказать, папаша?

Ларья с Гальей одновременно отодвигаются от «братца» Ланка. По полу скрипят ножки стульев.

Мадя наоборот подалась вперед. Она не понимает, что происходит. Тас тоже не очень понимает. Одно ясно: дело не столько в ней. Она — предлог.

Для чего?

— Хочешь встретиться с братом Етелем? — вскидывает брови брат Нике, — или… с братом Ганно? Поговорить… на равных? Думаю, он будет счастлив узнать, что человек, которого он вытащил из уличной грязи, за которого ручался — не хочет становиться человеком?

— Я тот, кто есть. Но ты мне не нравишься. — хмурится Ланк.

Ретек морщится, зажимает переносицу пальцами, кривится — и вдруг отпускает. Кровь больше не течет, и Тас становится чуточку легче.

Но Ретека это не устраивает. Он переводит взгляд с Ланка на брата Нике, обратно… и вдруг, Тас глазам своим не верит, сильно щелкает себя по носу. Тас смотрит не его измазанное лицо, пока ей не становится дурно.

— Брат Нике. — тихо зовет Ретек, — Вы позволите мне выйти? — Он хрустит пальцами. — Ланк поможет мне добраться до комнаты, а вы продолжите инструктаж.

— Выйти? Вам? — задумчиво тянет брат Нике, потом вздыхает огорченно, качает укоризненно головой, — Ну что же, если иначе никак, то выходите, конечно, оба. Только имейте в виду, — Он говорит жестко, тихо, на тон ниже своего обычного дребезжащего тенорка, — если мне расскажут о вашей драке — будете три недели драить коридоры. Я это вам гарантирую. — и снова медово, — Ты знаешь, что значит «гарантирую», Ланк? Мне стоит разъяснить?

— Понял, не тупой. — Ланк пожимает плечами и первый идет к двери.

Последовавшего за ним Ретека брат Нике окликает уже у самой двери.

— Только не до комнаты. Спросите у кого-нибудь, пусть поведут вас к сестре Мавронье. Мало ли.

Голос его кажется обеспокоенным.

После этого происшествия проходит не больше бесконечных десяти минут, и Нике, к великой радости Тас, опять перебивают.

В дверь стучат, потом заходит молодая и симпатичная женщина с острыми чертами лица. В отличие от братьев, у нее есть волосы — настоящие каштановые кудряшки, как у куклы дочери старосты, Лессы.

Брат Лессы возвращался из армии через и Столицу и купил. Брат-то потом почему-то умер, лекарка сказала, у него оборвалось что-то внутри. А кукла осталась. Лесса давала куклу поиграть кому угодно, стоило лишь попросить: она ее ненавидела. И ее замечательные кудряшки очень скоро свалялись в серые колтуны, которые невозможно было расчесать никакой расческой.

Но то кукла, а вошедшая — живая женщина из плоти и крови. Она шумно дышит — запыхалась.

На платье приколота настоящая брошь с каким-то зеленым камешком. Тас даже думает сначала, что это не сестра, а кто-нибудь еще, служанка или случайная прихожанка, например, но брат Нике приветствует ее вежливым кивком.

Даже слишком вежливым.

— Сестра Кенери?

Сестра Кенери взъерошена, обеспокоена, очень-очень торопится и даже не замечает поклона. Скользит по брату Нике рассеянным взглядом.

— Простите, что помешала собранию… Мадея здесь?

Мадя обреченно встает из-за стола.

— Я.

— Я заберу девочку ненадолго? — спрашивает Кенери.

Ответ ее не интересует. Она берет за руку подошедшую Мадю и просто уходит, небрежно кивнув на прощанье. Движения у нее резкие, легкие — как будто присела птичка и нет, только качается веточка и остался в комнате едва различимый запах духов.

Брат Нике несколько секунд смотрит ей вслед, затем снова протирает лоб платком.

— Собрание окончено. — Говорит он каким-то надтреснутым, усталым голосом. — можете расходиться. Расскажете тем, кого не было, что я говорил… — и, совсем тихо, про себя — Тас даже не поняла, как именно смогла это расслышать, — Если вы вообще хоть что-то слушали.

Она уходит последней.

Оставляя за спиной усталую, сгорбившуюся фигуру она впервые чувствует к брату Нике что-то кроме страха и отвращения.

Это чувство скорее жалость, чем сочувствие.

И за него Тас почему-то очень стыдно.

Пока Алеана пьет мелкими глоточками чай, пока усаживается в удобное кресло для посетителей, переводит дух, пока перечисляет свои титулы и намекает на связи в самых высоких кругах, Кенери вместе с Мадеей спешит по коридорам.

Мадея не жалуется на слишком быструю ходьбу Кенери, упорно бежит рядом, но в какой-то момент спотыкается, сдавленно ойкает — и Кенери замедляет шаг.

— Извини. — говорит она, хотя в ее голосе мало раскаяния. — Я… задумалась. Говори, если что-то не так, если не успеваешь. Я быстро хожу.

— Все хорошо. — вежливо отвечает Мадея и старается улыбнуться. — Но можно немножко… отдышаться? Так даже будет лучше, я вам обещаю…

Кенери недовольно хмурится, но подводит Мадею к окну, и они некоторое время смотрят, как падает на улице снег.

— Обещаешь? — уточняет Кенери.

Ей не терпится лететь дальше, но Мадея даже не поворачивает в ее сторону головы.

Она думает о том, как легко вернуться в замок. Там никто и никогда не посмеет ее задирать, как Ретек, даже братья всегда будут отстраненно-вежливы и почтительны. Там ее ждет мягкая кровать вместо здешней лежанки, вкусный горячий ужин, служанка расшнурует красивое платье, аккуратно сложит в шкатулки драгоценности, поможет надеть шелковую сорочку и расчешет Мадее густые кудри…

Она неловко касается головы – и отдергивает пальцы.

А на утро она проснется, позволит служанке себя одеть и пойдет в библиотеку, отказавшись от сопровождения.

Тишина бесконечных коридоров, холодный камень стен — совсем как здесь, в Обители. Может, где-то тут есть и библиотека, где хранятся книги о диковинных зверях и странах с яркими картинками — читает Мадея неважно.

И кажется — нет никакой разницы. Но только кажется.

Сколько не броди по коридорам замка, не встретишь ни Тас с ее совершенно не оскорбительной и не холопской, а самой-самой искренней заботой, ни грубоватого Ланка с его грязными словечками и грубоватыми шуточками, совсем не злого, а надежного.

Мадея ждала их. Очень долго ждала.

И в уплату готова была отдать и замок, и кушанья, и кудри и еще многое, чему уже не бывать из-за ее выбора — и отдаст.

— Предсказываю… наверное.

Они еще немного молчат, потом Мадея решается на то, ради чего и остановилась. Она спрашивает у такой взрослой, серьезной и насупленной сестры Кенери:

— Вам же нужна помощь?

— Помощь? — удивляется Кенери. — О чем ты… милая?

Сестра Кенери очень старается быть мягкой и ласковой, но у нее это выходит не слишком хорошо. Мадее хочется попросить ее перестать так стараться, но она не уверена, что Кенери поймет просьбу. Три из девяноста четырех, что поймет.

Вместо этого она говорит:

— Я знаю свою маменьку. Я знаю, зачем она приехала. Настоятелю нелегко придется: маменька умеет добиваться своего.

— Зачем же? — без особого интереса спрашивает Кенери.

Она не особенно-то верит в помощь ребенка.

— Вы думаете, я буду убеждать, что она хочет забрать меня? — горько усмехается Мадея, которая еще вчера посчитала: два «да» на пятьдесят пять «нет» — а это значило, что «нет», скорее всего, правильный, хоть и очень грустный ответ, — Мне следует напомнить, я пришла сюда по своей воле и не… — она невольно вспомнила, как вчера Ланк подкалывал Тас, — по родному дому не обрыдаюсь. Мне не нравилось в замке.

Вежливое внимание и абсолютное непонимание. Ни капли заинтересованности. Как же Мадее не хватало брата Хемура! Вот он сразу понял.

И помог. Во всех вариантах помог бы.

— Мне здесь нравится. Вот я и хочу помочь. Маменька всегда скандалит. Громко. И у нее правда связи, поэтому она и на весь Йелль может скандалить… Пожалуйста, передайте брату Етелю: если он хочет справиться, ему надо сделать из Обители табачную лавку.

Вот теперь Кенери заинтригована.

— Какую еще «табачную лавку»?

— Единственную табачную лавку на весь портовый город. Вот какую.

Кенери все еще не понимает. Мадея добавляет терпеливо:

— Такую, чтобы латунку вложил, а золотой забрал. У меня прадедушка — купец. И маменька в него пошла… А я совсем нет. Я не очень понимаю, как это можно сделать, извините, вряд ли смогу еще чем-то помочь…

— Брат Етель говорил о деньгах. — говорит Кенери задумчиво. — Ты тоже о деньгах… милая?

«Я те не милая!» — Орет в Мадее недавно проснувшийся внутренний Ланк: он просто не может стерпеть такой… снисходительности. Приходится кашлянуть, чтобы заглушить этот голос.

— Да, о деньгах. Маменька любит деньги больше, чем свою четвертую дочь… меня. Вам нужно предложить ей больше, чем она выручит с моего замужества. И все сложится. Маменька этого и ждет, понимаете? Никто не хочет ссориться с Отцом-Солнцем, и маменька на это не пойдет, не ради меня, нет. Иначе она прислала бы законников. Вы же платили маме Тас, ведь так?

Кенери медленно кивает.

Мадея берет ее за узкую ладонь.

— Пойдемте, пора.

— Да-да. — рассеянно отвечает Кенери, не сводя с лица Мадеи изучающего взгляда. — Конечно.

— Вы же передадите?

— Ты сильна. — это обычная констатация факта, в голосе сестры Кенери нет восхищения, и Мадея не чувствует и капли гордости, — Сделаю, как ты предсказала. Передам.

Благодаря Мадее они приходят в кабинет Етеля как раз вовремя.

Когда в дверь стучат спешно и дробно, Етель откидывается чуть назад, чтобы успеть ненароком уклониться от когтей, складывает за спиной знак Ха и говорит чуть хрипло:

— Входите.

Сначала в комнату впархивает Кенери. За ней — Мадея, большеголовый и большеглазый исток проблемы. Лысая, как коленка.

Время как будто замедляется: Алеана прерывает свой бесконечный монолог, оборачивается, смотрит на дочь и — мгновение, другое — никак не может узнать. Затем, Етель отчетливо может это себе представить, хоть и видит ее затылок вместо лица, округляет рот идеальной «о».

И говорит — тихо, спокойно, до ужаса серьезно.

— Мадея, душа моя, что они с тобой сделали? — и, чуть в сторону, — Ну и кто такую возьмет замуж?

Етелю кажется, что это шутка, но он не уверен: он потихоньку начинает сомневаться в собственных выводах относительно Алеаны.

Когда она вошла, он увидел купчиху, уверенную в себе и своих деньгах настолько, что не побоялась заявиться в дом, защищенный знаками Солнца потребовать свое. Уверенность все там же, но к ней прибавилась угрюмая враждебность: опасное сочетание.

Кажется, Хемур испортил дорогой товар, и от компенсации ущерба не отвертеться.

— М… — девочка запинается, но смотрит на мать прямо, — Мне тут нравится.

— Они приказали тебе так говорить?

— Мне тут нравится, маменька. — девочка тянется намотать на пальцы локон, но вовремя вспоминает о бесполезности привычки и вместо этого нервно потирает шею, — Это неважно, понимаете? Я сама согласилась.

Кенери проскальзывает по стеночке к Етелю, не осмеливаясь ни на мгновение встать между матерью и дочерью, шепчет:

— Мадея предсказала, что дело можно будет решить деньгами, — распрямляется, как струна и остается за его правым плечом неподвижной статуей-хранителем.

Деньгами? Ну да, чем же еще компенсировать сорванную свадебную сделку… Деньгами можно решить все или почти все. Если бы у Етеля они были… Но у него были только пустые обещания денег. У него был потенциал.

А потенциал не так-то просто продать.

Но можно продать парочку учеников — зря, что ли, растили? И, главное, позволят ли ему растить их дальше? Смотря какой скандал устроит Алеана. Обещала дойти до столицы.

Очень многое сейчас зависит от этой маленькой девочки. Етель мог сколько угодно придумывать про себя многочисленным знакомым Алеаны смешные клички, храбриться и закатывать глаза в ответ на очередное повторение имени особо важных особ, но обманывать себя не собирался.

Алеана оказалась куда умнее, чем он рассчитывал. Куда опаснее.

— Почему ты ушла? — спрашивает Алеана строго.

— Потому что на развилке нельзя задерживаться. Необходимо выбирать, маменька.

— Опять ты за свое! — Алеана срывается с места, возвышается над дочерью девятым валом, и Мадея вдруг съеживается, опускает глаза, пытается отступить к двери.

— Простите. — вмешивается Етель и тут же жалеет о своем решении.

Карие глаза Алеаны сулят немедленную кару всякому, кто посмеет еще хоть раз прервать ее разговор с дочерью.

Етель чувствует себя сумасшедшим самоубийцей, но продолжает, несмотря на нешуточную угрозу.

— Глазам вашей дочери многое доступно, госпожа Алеана. Они видят будущее. Это действительно так.

Кенери за его плечом кивает, подтверждая, и тоже подает голос.

— Я вижу других видящих, госпожа Алеана. У вашей дочери редчайший дар, и для нас было бы честью ее обучать.

Алеана переводит дикий, бешеный взгляд с Етеля на Кенери, в забывчивости проводит рукой по бедру… и вдруг расслабляется. Смеется чисто и искренне — в ее смехе нет истерических ноток.

Етель выдыхает: враждебность исчезла.

Можно начинать торговаться.

— Вы бы себя слышали, Настоятель, Мадея, э-э-э…

— Сестра Кенери.

— Сестра Конри. — Алеана снова садится, небрежно отмахивается от протянутого Етелем стакана, — Не стоит, брат Гьетемох. Я в порядке. Давайте проясним ситуацию… Сестра Кенри, вы не могли бы выйти? Отведите мою дочь на э-э-э… как вы это называете?

— Занятия. Вводные занятия с кураторами групп. — чеканит Кенери, и голос ее звучит как натянутая струна — вот-вот лопнет.

Она ненавидит, когда коверкают ее имя.

— Надеюсь, моя дочь в самой лучшей группе? Было бы обидно, будь это иначе — вы немало на нее потратились. — фыркает Алеана ей вслед.

Мадея, кажется, хочет возразить, но Кенери, умница, увлекает ее за собой, прочь из кабинета, подальше от любимой маменьки.

Дверь закрывается, Алеана кладет локти на стол, смотрит на Етеля ехидно.

— Сколько?

— Что?

Етель не может до конца осознать произошедшей в женщине перемены. Не такого он ожидал от расфуфыренной аристократки в третьем поколении, которая почти полчаса плела околесицу про знатных родственников.

Возможно, стоило учесть, что это еще и та самая женщина, что хладнокровно приказала переломать брату Хемуру ноги и руки.

— Сколько я должна вам заплатить, чтобы вы выгнали Мадею из своего кукольного театра, Гьетемох? Желательно — с позором. Объясните ей, что ее глупые бредни не выдерживают проверки реальностью, уважаемый. Я готова заплатить вашему… учебному заведению за этот урок назначенную цену – и расстаться навсегда.

Етель не отказался сейчас бы от глотка собственной заговоренной водички, жаль, что все перевел на эту… родительницу. Все громче шумит в ушах река, зовет, предлагает помощь — давно его так не унижали.

— У нее дар. — коротко говорит Етель.

— У нее богатая фантазия. — отмахивается Алеана. — У вас, кстати, тоже. Не знала ни одного иного человека, который додумался бы до такой аферы. Выкупить у Церкви Отца-Солнца старое здание, набрать штат, обрядить их в эти ваши хламиды…

— Видимо, госпожа Алеана изволит кланяться Гарре? — цедит Етель.

— Госпожа Алеана вообще никому не кланяется. Далековато они, не докричаться… если вообще есть. Чего толку спину гнуть и голову брить? Ради хламиды, под полами которой можно пронести ребенка? Восхищена. Похитить, промыть детям мозги… Да еще и назваться именем бастарда Дитьерлихов, который то ли утоп, то ли пропал лет этак шесть назад; я видела Ганталену Дитьерлих в трауре на приеме…

Етель встает.

Слишком уж уважает и любит Ганталену Дитьерлих, чтобы продолжать слушать молча: она так и не стала ему матерью, слишком поздно он попал в замок, но видит Гарра, она старалась, и стала самой лучшей мачехой из всех, кого Етель мог себе представить.

Эта женщина сделала из малька, почти полностью состоящего из гордости и злости, того, кем Етель был сейчас.

— Сколько я должен заплатить вам, чтобы вы перестали тратить мое время? — спрашивает он холодно, — У меня есть предписание от его Сиятельства: я могу забирать в Обитель любого ребенка, которого захочу забрать. Мой сборщик должен был предъявить вам бумагу. Вы хотите, чтобы я выдвинул обвинение в нападении на духовное лицо? Вы в шаге от этого обвинения. Видит Солнце, я не хотел идти на конфликт, мой человек лежит в лазарете, но я не хотел идти на конфликт. Мы похитили вашу дочь, и мне жаль, но знаете что? У нас…

Он замолкает на полуслове.

— Что «у вас»? — Хмыкает Алеана.

Етель садится: он вот-вот ляпнет лишнее, нельзя горячиться. Переводит дух, начинает сначала. Мадея дала подсказку, а подсказками пророчицы не стоит пренебрегать.

— Не хотите дать нам денег? Сможете указать это как благотворительность, откупитесь от пары грешков перед тем или той, в кого не верите. Да и налоги, говорят, от благотворительности хиреют… Мы собираем около сорока детей за набор, отпускаем детей по домам на осень: самая горячая пора, в деревнях нужны руки. Мы доучиваем тех, кто возвращается семь или восемь лет подряд – так мы можем гарантировать, что те, кто закончат обучение, достаточно мотивированы. В прошлом году мы выпустили пятерых — это был большой выпуск… — Етель поднял руку, не давая Алеане перебить, — Мы не приносим прибыли, проедаем деньги Солнца. Но ваш ум легко сделал из нас прибыльную аферу. Возможно, подобный взгляд на вещи — это именно то, чего нам не хватает?

— Я не понимаю…

— Вы поймете, если разрешите себе поверить в нечто иное вместо похитителей в рясах. Я могу позвать парнишку из этого выпуска. Он умеет читать и писать на трех языках, а также неплохо считает: как много таких в благословенном Йелле? А если ваши деньги позволят добавить иные предметы, и в и выборе я пообещаю прислушаться к вашему совету? Я не объясню вам, человеку светскому, далекому и от Солнца, и от Ха, что это такое — видящие, но я гарантирую: они, как правило, весьма умны и проницательны и на самом деле стоят больше, чем мог бы предложить сам король. А мы даем им образование и огранку.

— Кажется, я поняла, о чем вы говорите. Вы пытаетесь продать мне замечательного кота в мешке, верно? После того, как отобрали у меня мешок. — Резко возражает Алеана.

— Меня просто беспокоит, что таким, как Оллет, некуда податься, кроме Церкви. Нам некуда податься. Что думаете?

— Я думаю, — Алеана смотрит Етелю прямо в глаза, и это тяжелый взгляд, — вы заговариваете мне зубы.

— Возможно, — Етель улыбается во все клыки, чувствуя, как клочьями сползает иллюзия: он достаточно зол, чтобы показать чешую, — но Мадея хочет остаться с нами. Она видит будущее, видит ясно. И отрицание этого факта, увы, не изменит, поэтому мы оставим ее у себя, а жалобы можете за… нести в любую церковь Отца-Солнца, на имя его Сиятельства. Если хотите проверить нашу документацию — засылайте законников. Вопросы?

— Да. Один. Вы правда утопли? — Спрашивает Алеана с неподдельным интересом.

Ответа, впрочем, не ждет. Встает, направляется к двери: она все так же чеканит шаг и высоко держит голову. Но в ее движениях больше нет суетливости, излишней размашистости, купеческой экспрессии — не только Етель сбросил маску.

На пороге она оборачивается — вот ведь дурновкусие!

— Насчет вашего предложения… я посоветуюсь с мужем. Я напишу вам письмо, я видела голубятню?

— Сестра Кенери даст вам целую клетку замечательных голубей, можете выбрать на свой вкус. Вы сможете контролировать обучение вашей дочери.

— И оно обойдется мне дороговато. Впрочем, и вы свое заплатите. Я вам не поверила, я пришлю законников и я непременно спрошу у его Светлости, Гьетемох. Но дала вам шанс.

Етель коротко кланяется, не удосужившись, впрочем, даже встать из-за стола — ритуальный прощальный жест в подобном исполнении символизирует скорее пренебрежение.

Негромкий хлопок двери звучит для него прекраснейшей музыкой на свете: нет, он в следующем году он строго-настрого запретит даже приближаться к замкам! Еще одного разгневанного и влиятельного родителя он не переживет. Хотя…

Сколько денег богатые люди готовы вкладывать в непутевых детей?

И сколько из них сможет получить Обитель?

5.1

И как Кенери все успевает? Вот и сейчас Етель слышит стук ее каблучков в приемной и вежливый голос, который предлагает Алеане комнату в общежитии для преподавателей, буде той возжелается задержаться. Вовремя вернулась.

Фырканье Алеаны.

Задерживаться она не планирует, тем более в общежитии для преподавателей. Время — деньги.

Голоса звучат все дальше и дальше: последнее, что слышит Етель, это названия гостиниц в Юшпиге, городке неподалеку, в которых не стыдно остановиться приличной даме.

Кенери принимала гостей Наставника еще до того, как тот подобрал Етеля, так что можно не волноваться, что что-то пойдет не так. Она отлично понимает, когда гостя стоит задержать, а когда выпроводить, так что Алеана в надежных руках.

Етель откидывается на спинку стула. Смотрит в окно: белым-бело, крупные снежные хлопья падают медленно, завораживают. Отличная погода, чтобы развеяться. И чтобы набраться сил: сейчас, когда его первый в жизни разговор с родителем закончился и отступило то азартное возбуждение, которое вело его все это время, Етель как раз чувствует себя пустым бурдюком, из которого выжали все до последней капли.

Он стремительно встает и распахивает створки, позволяя холодному ветру разбросать по кабинету бумаги. Примеряется: высоковато для человека, но сродственника водяного примет любая вода, даже замерзшая. Хотя тут он еще не экспериментировал.

Было бы обидно себе что-нибудь вывихнуть. Как тогда убегать от обязанностей?

«Медленно, но упорно», — думает Етель, сбрасывая мягкие «кабинетные» туфли, чтобы не промокли на снегу, — «Хотя сейчас, уж надеюсь, выйдет лихо».

И прыгает.

Снег принимает его мягко, как пуховая перина; он проваливается по пояс. Опирается на наст и выбрасывает на тонкую ледяную корку тело, с неудовольствием отмечая, что та потрескивает под его весом, держит неохотно.

Прохладно. Разленился он, привык к одежде… Етель ежится на ветру. Задирает голову, подставляет лицо снежинкам. Те тают на коже, капельками дарят энергию. Слишком медленно.

Все-таки он очень устал.

План такой: дойти до реки. Идти можно в любую сторону, Обитель построена на острове посреди реки. Но лучше все-таки избегать подъездов к главному корпусу. Мало ли, что подумает Алеана, увидев брата Гьетемоха, босым бредущего по снегу. С сумасшедшими партнерами сделок не заключают.

Мимо классов не пройдешь, уроки. Полным-полно детей, которые смотрят в окно, а не в тетрадь. Мимо общежитий — плохая идея. Посреди зимы многие болеют.

Шепот реки, который Етель обычно волевым усилием загоняет в самые дальние уголки сознания, просачивается через щиты, становится все громче, мешает соображать ясно. Дойди, разгони лед, нырни… вернись домой, домой, что тебе эти люди?

Етель мотает головой, отгоняя навязчивые мысли. Люди — это дом. Ученики — это дом. Его дом каменный…

Остается один путь: вглубь заросшего парка, напролом через бурелом. Вообще-то это скорее лес: до превращения в парк там еще работать и работать… Так он выйдет к высокому участку берега, придется прыгать; возможно, он все-таки вывихнет сегодня что-нибудь.

Но река шепчет, он слишком давно с родной водой не видался. Нельзя просить об одолжении, нельзя лишь черпать и черпать силы — и ничего не давать взамен.

Сделки с людьми куда проще; люди многое прощают. Стихия — нет.

Етель идет и думает, что в этот раз откат пришел как-то слишком быстро и невовремя. Мадея может быть не первой обладательницей дара провидения в своей семье. Хемур не был провидцем, но интуитивно чувствовал места, где талант готовы были забивать ногами. Бывают такие люди: сначала убивают магию в себе, потом, неосознанно, в окружающих. Мертвый дар отравляет пространство… вода тухнет, теряет силу.

Может ли Алеана быть из таких?

Она не поверила дочери, не поверила Хемуру, не поверила Етелю; она не верит в Богов. Возможно, себе она тоже не слишком-то доверяет.

За этими мыслями он как-то незаметно выбредает к пятачку открытого, без деревьев, пространства. Здесь перекрещиваются несколько человеческих тропок, протоптанных на том месте, где летом были дорожки.

Етель натыкается взглядом на две мальчишеские фигуры на перекресточке и замирает в тени дерева. Интересно.

Мальчишки стоят друг перед другом, молчат. Фигуры напряженные, лица насупленные, недружелюбные, у одного из них явно что-то с носом, он распух и алеет на бледном лице.

В том, что помельче и посмуглее, Етель узнает Ланка. Морщится: паршивец все-таки спер обратно свой драный полушубок. Толку брить эту шанрапу наголо, если они своих блох в одежде таскают?

Отобрать и сжечь сразу или дать сначала мальчишке выковырять то, что у него там в подкладке припрятано? Етель готов уже шагнуть вперед, но тут внимательнее присматривается ко второму, повыше, с красным носом. Чуть не принял за старшекура, но лысая голова выдала. Ретек. Староват он для набора, только потому в одну группу с Ланком и попал. Кенери дара в нем не разглядела, но определитель парень разобрал быстро и грамотно. Такое невозможно вслепую.

Сейчас, глядя на то, как парень в одной рубахе стоит на холоде, и от плеч его валит пар, Етель наконец находит ответ на эту загадку.

Ретек действительно не по их профилю. Он не видящий. Впрочем, и не магик тоже.

Скорее всего, он даже ровесник Ланку и остальным в своей группе, и лишь выглядит старше.

Ретек…

Тут парень начинает подвывать. На одной ноте, с легкими модуляциями, которые ожидаешь услышать по весне. Горбится, стараясь казаться больше. Ланк от такого зрелища вздрагивает, отступает на шаг.

— Ты чо?.. — спрашивает.

Етель скользит по насту, поспешно встает между ними, разводит руки, упираясь мальчишкам в лбы. Ланк дергается, Ретек от неожиданности отступает, и поплывшие было черты лица возвращаются в норму.

— Почему не на занятиях? — спрашивает Етель.

— Шли лечиться. — отвечает Ретек хрипло.

Есть замечает, что под носом и на вороте у него — пятна крови. Они успели подраться? Вроде только примерялись.

— Мавронья наказала закаляться? — Етель кивает на рубашку.

— А вам? — Ретек опускает взгляд на босые ноги Етеля.

Ланк стоит, разинув рот. Тоже заметил. На лице его проступает плохо скрываемая опаска, но чешую он уже видел, да и косится он скорее на Ретека… Впрочем, они одногруппники, все равно всплыло бы рано или поздно. А общие секреты хранят от ссор.

— Давайте так, ученички, — говорит Етель, — вы не видели меня, я не видел вас.

— Пойдет, — бурчит Ланк.

— Дружеское предупреждение: я отправлю проверку по комнатам, вот это вот, — Етель двумя пальцами цепляет полушубок, и чуть оттягивает вверх: Ланку он велик, явно с чужого плеча, — сожгут этим же вечером. Вам должны были выдать зимнюю одежду…

Ланк вырывает рукав, отступает подальше, чтобы Етель не смог дотянуться. Смотрит по сторонам. Следы ищет… Етель сдерживает улыбку. Он никогда не оставлял на снегу следов.

Ретек качает головой. Бурчит угрюмо.

— Не было такого.

Етель морщится. Вечно что-то, да забудется.

— Выдадут. Обращайтесь к взрослым, когда чего-то не хватает. Есть пути проще, чем воровать старую одежду со склада, Ланк… или разгонять обмен веществ и обрастать шерстью, Ретек. Бросайте это ребячество… И чтобы я больше драк не видел. Пшли.

Он мягко подтолкнул обоих в сторону учебного корпуса.

— Вечером дежурите по столовой. — сказал он мягко в удаляющиеся спины, — вместе.

Услышали.

Припустили бегом.

Совместная работа тоже очень способствует нахождению общего языка, как любит говаривать Наставник.

Етель усмехается и идет к реке. Интересные ребятки, однако. Будет о чем пожурчать с рыбами, вдруг получится разбудить кого от спячки… И посоветоваться с Кенери. Она правда не распознала оборотня?

Етель почему-то всегда думал, что они своих чуют.

5.2

Кенери ничуть не удивляет распахнутое окно и горка снега на подоконнике. Она знает, что следов под окном она не разглядит, не на снегу: Наставник вкратце просветил ее, чего ожидать от своего нового приобретения еще года три назад, да и не таился брат Етель никогда. Как только протянул в монастыре Отца-Солнце три месяца послушания до встречи с Наставником…

Да и привычка бегать к речке, чуть что не так, не вчера появилась. Просто впервые он сбегал из кабинета настоятеля, и Кенери знать не знала, где именно он выйдет к берегу мочить ноги.

Как мальчишка, право слово. Нет в нем ни зрелости, ни ответственности. Только куражу не в меру.

Кенери подпирает ручку стула дверью. Знать бы, где ключи! Спросит, но пока пусть будет так. Снимает платье грубой шерсти, аккуратно складывает, кладет на стул. Стягивает чулки. Холодно, тонкая сорочка крапивного сукна совсем не греет и едва ли прикрывает наготу. Кенери торопливо выискивает, откуда бы прыгнуть: кабинет маловат, неудобно. После недолгих колебаний отходит в угол, к шкафу, и набирает в грудь побольше воздуха, — неприятная, все-таки, процедура, — и ударяется об пол, как всегда не в силах сдержать крик, когда перья прорывают кожу.

Каждый раз как в омут. Как нырок в небо. Полет.

Вылетает в окно.

Кружочек вдоль берега. Не найдет — вернется. Да только не было такого, чтобы Кенери добычу не находила, глаз у нее острый.

Горе-настоятель и не думает прятаться: спустился с крутого берега на то место, где летом была отмель, проплавил себе полынью, стоит по щиколотку в воде. Лед кругом него в трещинах, те змеятся далеко-далеко, синие тени на толстом льду; вода у его ног бурлит, идет водоворотами.

О снег толком не ударишься, да и нечего делать на холоде в тонкой сорочке. Стоять, как дуре, пытаться докричаться до отмели с берега? Нет уж, не затем ей даны крылья.

Кенери пикирует, и в последний момент с трудом подавляет внезапное желание вцепиться Етелю когтями в блестящую черепашьим панцирем лысину. От бабки досталась не только сорочка, но и инстинкты, она-то орлицей оборачивалась, не то что внучка, у которой дара едва-едва на пустельгу хватает.

Нет, это не черепаха. Цепляться ухватиться бы за эти торчащие уши, которые блестят совсем как ручки от кастрюли… Да толку! Не оторвешь эту голову, не бросишь на землю, чтобы раскололась гнилым кабачком.

Кенери делает кружок, примеряется и планирует брату Етелю на плечо.

Когти легко протыкают плотную ткань рясы, с трудом подрясник, и скользят по чешуе плеча, и Кенери всплескивает крыльями, удерживая равновесие.

Скорее от громкого звука, чем от боли от кое-как вошедших в плечо когтей, брат Етель выходит из транса. Чешуя исчезает, остается вполне себе человеческая тонкая кожа. Бьется на виске венка.

Было время, когда предки сестры Кенери клевали свежее человечье мясо. Сестра Кенери всегда старалась замолить грехи предков. Усмиряла кровожадную свою плоть. Соблюдала все посты во имя Отца-Солнце.

Сейчас, например, мясо есть нельзя.

Но она-то присела на плечо большой человекорыбе, от которой все равно толку мало. Только и знает, что торчать на реке целыми днями, пока в кабинете гору бумаг заметает горой снега. И как только Наставник мог доверить дело всей жизни этому раздолбаю!

Хотя с Алеаной Етель неплохо управился. Заслужил пожить еще пару дней. Можно не тюкать клювом в висок. Хотя бы сегодня. Потом… когда-нибудь. Завтра?..

— Вы проводили госпожу Алеану, сестра Кенери? — вежливо спрашивает он, отвлекая ее от мечтаний.

Возвращаться на берег он и не думает. Закатывает зачем-то рукава рясы. Длинные полы он уже давно заткнул за пояс, теплые подштанники подвернул до колен. Смотрелось бы комично, если бы не снег вокруг. Так — смотрится странно. Даже для сродственника водяного.

Разве водяная нечисть не впадает зимой в спячку?

— Да, — молвит Кенери человеческим голосом.

Голос в птичьем обличье у нее совсем другой, ниже, глубже, и она почему-то никак не может осознать его как свой собственный. Как будто кто-то другой произносит слова, которые ей хотелось бы произнести. Можно даже клюв не открывать.

Магия.

— Это хорошо. Извините…

Он делает резкое движение корпусом, Кенери вспархивает с плеча, не в силах удержаться. Етель разгибается: в руках его небольшая молодая щучка. Ничуть не стесняясь, он вскрывает ей брюхо удлиннившимся когтем.

Рыбья кровь на мгновение окрашивает воду и ледяную крошку.

— Хотите?

— Я не могу есть рыбу в этом обличье, — врет Кенери.

Свежая кровь и плоть слишком опьяняет. Кенери не может позволить себе глупостей.

— Только мышей? Но мясо животных нельзя в пост, — огорченно говорит Етель и выцарапывает откуда-то из-за тонких рыбьих ребер тонкую перламутровую пластинку. Небрежно отшвыривает выпотрошенную рыбешку на берег, споласкивает руки, смотрит пластинку на свет. Морщится.

— Батюшка все просит выделить меньшому брату надел, — говорит он уныло, — раз уж я отвоевал себе такой большой участок Гаты. Вот у вас, сестра Кенери, есть младшие сродственники?

— Наша магия иного рода, — осторожно отвечает Кенери, вновь усаживаясь на теплое плечо Етеля. Может, отвечать и не стоило: вопрос кажется риторическим.

Она так увлеклась наблюдением за блестящей пластинкой, что совсем забыла зачем прилетела. Отец у нее в сороку оборачивался.

— А братья или сестры?

— Все мы братья и сестры во Церкви, брат Етель, — сурово отвечает Кенери.

— И раз Ретек сам пришел в Обитель, вам он стал меньшим братом? — спрашивает Етель вкрадчиво.

— Учеником, — поправляет Кенери.

— И какому же виду принадлежит этот ученик?

Кенери чистит перышки на плече. Она не обязана отвечать…

— Сестра Кенери?

— Кто-то из кошачьих, — неохотно бурчит она, — точнее не скажу, он не показывал.

— То есть, не птица?

— У кошачьих свои особенности, но они тоже в каком-то смысле могут видеть. У ребенка нет клана, он не знает матери. Почему бы не принять его? С определителем он справился.

— Почему сильнейшая группа?

— Он ста…

— Я знаю, как стареют оборотни. И вы должны были бы знать, что полных человеческих лет ему вряд ли сильно больше, чем… да хотя бы Мадее.

— На то вы намекаете? Почему я должна знать? — возмущению Кенери нет предела, из горла невольно вырывается клекот, — Я не оборотень, я перевертыш!

— Простите, — невозмутимо ответил Етель, — не горячитесь. Я тоже очень плохо разбираюсь…

Они помолчали.

— Почему бы нет? — вдруг спрашивает Етель, скорее у неба и реки, чем у Кенери.

Он подбрасывает пластинку как монетку, и Кенери зачарованно смотрит, как она сверкает, прежде чем шлепнуться обратно на ладонь. Наконец Етель рассеянно убирает блестяшку в карман рясы, и ей наконец-то удается сосредоточиться на разговоре.

— Что — нет?

— Почему бы не принять братьев наших меньших, если им все равно некуда идти?

Кенери настораживается, поворачивает голову, чтобы поближе разглядеть выражение белесого глаза. Так бы и тюкнула!

— Братьев? — подозрительно переспрашивает она, — Братьев?.. Меньших? Вашего тоже? После того, как вы столько времени разгоняли местных русалок? После всего, чего вам стоило прогнать водяного, вы решили пригласить другого? Чтобы нечисть тут… расплодилась?

— Те русалки пробовали утопленников, я не мог позволить им оставаться рядом с детьми. — с легкой грустью в голосе ответил Етель, — А если прогоняешь жен и дочерей, и мужа приходится. — он развел руки, будто обнимая все вокруг, — теперь я водяной этих берегов по закону, но следить за рекой, как надлежит водяному, не могу.

— А может, нам еще пригласить в парк лешего? — ядовито спросила Кенери, — Чтобы было, кому надлежаще присматривать и за лесом. В общежитие заселим кикимор…

— Никаких леших. — мягко улыбнулся брат Етель, — Моя сестрица с ними крепко рассорилась, а за ней и весь клан. Но братец у меня путевый, ему хватит одного быка на солнцеворот заколоть, и детей он не тронет, ручаюсь, а с рекой мне поможет. Почему нет?

— Просто не понимаю, зачем.

— А зачем Обитель на острове, сестрица Кенери? Зачем настоятель — водяной? — Етель аккуратно разворачивает подвернутые рукава, — Затем, что рано или поздно нам придется защищаться, и лучше водной преградой будет непосредственно управлять тот, кто рожден из воды и в воду вернется… И тот, кто не посмеет перечить старшему брату, доверившему ему надел. Давайте так: пока закроем глаза на меньших братьев друг друга, а если Наставник вернется и не одобрит — что же, глаза закрывать перестанем.

— Вам не следовало идти в служители Отца-Солнце, — резко говорит Кенери, — с таким талантом к развращающим речам и шантажу следовало бы служить Ха.

— Если бы Отец-Солнце был так прямолинеен и честен, как его малюют, он не подмял бы под себя законников и счетоводов. — насмешливо щурится Етель и широкими шагами направляется к берегу.

— Где ваше почтение к Отцу вашему? — возмущению Кенери нет предела.

— Утопло. — просто отвечает Етель, — вместе с моей бедной матерью. Вы, должно быть, заперли дверь в мой кабинет?

— Подперла стулом.

— Тогда вас не затруднит подняться и скинуть мне сапоги? Кажется, я сунул запасные в шкаф. Не хотелось бы возвращаться через главный вход босиком, да еще и выламывать дверь в собственный кабинет.

— Лучше бы вы сказали мне, куда положили ключ. А еще лучше — бросили бы свою дурную привычку сбегать через окно. Ребячество!

Глаза у Етеля ничего не выражающие, безмятежные. Невинные.

— Боюсь, ключ я где-то потерял.

— Что?

— Да с кем не бывает. — отмахивается Етель от ее беспокойства, как от мухи назойливой.

— А если какому-нибудь ученику взбредет в голову украсть ведомости? — от таких новостей Кенери у Етеля чуть с плеча не свалилась. — И он найдет ваш ключ?

— Я бы на его месте поискал какого-нибудь из найденышей Ганно, кто еще не забыл, как пользоваться отмычкой. Его гораздо проще найти, чем маленький потерянный ключик. — Етель пожимает плечами. — Это ж еще догадаться надо, что он от моего кабинета.

Кенери рассерженно клокочет и взмывает с его плеча прежде, чем желание тюкнуть паршивца в висок становится совсем нестерпимым.

А ведь не будь она женщиной…

Хотя мало ли школ при женских монастырях?

Чем она хуже этого зазнайки? Тем, что не таскает в Обитель сродственников?

Она не понимала выбора Наставника. Но как всегда покорялась ему.

Так что и брату Етелю приходилось покоряться.

Брату Етелю, сбегающему к реке; Етелю, теряющему ключи; Етелю, ничуть не скрывавшему свое сродство с водяными; Етелю, колдовавшему так, как будто нет ничего обыкновеннее магика в рясе. Етелю, вечно скидывавшему на нее большую часть бумажной работы. Сопляку, который выбился в любимчики ее обожаемого Наставника, будто бы вовсе не прилагая к тому никаких усилий, а то и вовсе всячески отбиваясь.

Когда-нибудь она все-таки его тюкнет. Тюкнет — и все.

А потом с удовольствием отведает сырой рыбки.