Лето в СССР для Миши и Лизы

Глава 1. Нарочно не придумаешь

Глава 1. Нарочно не придумаешь

Если жена приняла какое-то решение, с этим уже ничего не поделаешь. Проще кивнуть головой и сказать: «Да, дорогая».

С утра капитан полиции Михаил Белов согласился с женой не менее десяти раз, но глаза предательски закрывались, голова откидывалась на спинку дивана, и раздавалось характерное легкое посвистывание носом. Лиза отрывалась от чтения и снова принималась воспитывать сонно мотающего лохматой головой мужа:

– Мишка, в чем дело? Ты в каждом своем странном перемещении во времени и пространстве сетовал на недостаток образования, что сильно осложняло тебе жизнь. Врать не буду, мне тоже бывало непросто.

Но после попадания в Африку* (*Три Африки для Миши и Лизы) ты хоть немного почитал про нее и не такой уже неуч в этом вопросе. Зато после Америки* (*Новый Свет для Миши и Лизы) ты и не думал засесть за книжки, только немного прочитал в энциклопедии про времена рабства. Мне кажется, там тебе было не слишком сложно под крылышком у миссис Оливии.

Тут был откровенный поклеп, и Миша не удержался от комментария:

– Не придумывай, Лизок. Я все время думал о тебе и делал все, чтобы скорее встретится. Причем тут миссис Оливия?

– Не надо мне сказки рассказывать, ловелас международный, Казанова с Дальнего Востока. Не забывай, мы с тобой вместе принимали решение вступить в исторический клуб, чтобы было интереснее вспоминать мировую историю. Не отлынивай.

Миша протяжно зевнул и сделал то, что хотел сделать уже очень давно – вытянулся во весь рост на диване.

– Любимая, ты что-то путаешь. Это решение приняла ты, а меня вынудила присоединиться. Силой, угрозами и шантажом, между прочим. Такое принуждение можно оспорить. Так что считай, я его оспариваю.

Лиза возмущенно фыркнула:

– Брехун! Чем тебя можно шантажировать! Только лишением сладкого на ужин! Мишаня, не увиливай! Исторический клуб – это интересное и полезное увлечение, особенно для тебя, которого какие-то высшие силы выбрали для странных перемещений. Ты не только сам удираешь в опасные переделки, но и меня утаскиваешь.

– Кто бы говорил! Почему тебе не приходит в голову, что это тебя высшие силы отправляют в опасные приключения, а я вынужден тебя спасать. И шантаж у тебя был серьезный, не ври про лишение сладкого на ужин. Ты меня лишала сладкого на ночь! Вспомни, крошка! Такие мужские страдания даже в клуб любителей макраме кого хочешь загонят.

– Врун.

– Шантажистка.

– Неуч.

– Сама такая, – Миша увернулся от прилетевшего в него огрызка яблока и ехидно продолжил, – вот ты круглая отличница в школе была, юридический окончила, а сама сколько раз говорила, что чувствовала себя беспомощной незнайкой в реальных условиях. К таким вещам не приготовишься. Так что прекращай ерунду рассказывать, давай займемся чем-нибудь более полезным и интересным. Дети у бабушки с ночевкой, нам никто не помешает.

Лиза недовольно посмотрела на развалившегося мужа, который многозначительно похлопывал рукой по дивану рядом с собой.

– Миша, давай приготовимся к занятию, а потом пойдем гулять, чего-нибудь вкусного к чаю купим, – жалобно проговорила она.

– Давай сначала рядом приляжешь? У нас получается, как будто не Ева Адама совращала, а я такой Адам сексуальный и тебя яблочком приманиваю. Цып-цып, моя цыпочка, иди к папочке!

– Ну что ты за дурак такой, Белов!

– Почему дурак? Я тебе дело предлагаю, а ты какую-то ерунду.

– Ничего это не ерунда. Очень интересное время – 30-е годы двадцатого века в России.

– Это совсем меня не вдохновляет. Ничего интересного в то время не было. И не нужно мне ничего знать об этом времени. Все мои перемещения были не в Россию. Этим странным силам неинтересно перемещать меня в Россию. Я у них, кажется, котируюсь как крутой приспособленец к любой иностранной ситуации.

– Позер, вот ты кто! А если все же тебя эти силы захотят проверить на российских реалиях?

– Ерунда! Что-нибудь придумаю. Это же Россия. Что здесь может быть непонятного и сложного?

Миша снова зевнул, а Лиза огорченно принялась листать страницы своего конспекта.

– Эх ты, а я так долго готовилась.

Этот разочарованный тон было тяжело игнорировать. Миша почувствовал легкое угрызение совести, понимая, что сейчас опять сдастся на милость супруги.

– Да ладно, Лизонька. Это я так глупо шучу. Что там за тема занятия?

– Дети Коминтерна, – с легким вздохом отозвалась Лиза.

– Чьи дети? – в голосе Миши звучало неприкрытое недоумение, – что за Коминтерн? Это имя такое или фамилия?

– Это ты такой неуч.

Лиза решительно открыла тетрадь и принялась рассказывать.

– Слушай. Коминтерн был задумкой Ленина, который мечтал о мировой революции. Задачей Коминтерна было содействие всем революционным движениям в разных странах, а также подготовка квалифицированных кадров для стран победивших революций. После смерти Ленина задача Коминтерна все больше сводилась к взаимодействию с иностранными коммунистическими партиями.

Мишка, ты меня слушаешь?

– Да-да, любимая. Это действительно интересно, – проговорил Миша, отчаянно сопротивляясь настоятельному желанию закрыть глаза… часов на восемь. Изредка до его сознания доносились отдельные фразы.

– Было принято решение оказывать помощь семьям погибших революционеров. В конце концов, был создан Интердом для детей, чьи родители или погибли, или находились на нелегальном положении, или не могли воспитывать своих детей из-за своей политической деятельности. Мишка, ты слушаешь меня?

– Да-да, любимая. Политической деятельности.

– Они прибывали в Россию и жили в специально открытом для них детском доме. В нем воспитывались дети многих видных политических деятелей: Мао Аньин (сын Мао Цзэдуна), Митко Димитров (сын Георгия Димитрова), дочь Долорес Ибаррури, сын Иосифа Броз Тито и другие. Многие из них остались в России навсегда. Иногда русский язык они знали лучше родного. Те, кто не вернулись потом на родину, получали профессию, работали, заводили семьи.

Мишка, слушаешь?

– Да-да, родная, – пробормотал Миша, проваливаясь в глубокий сон.

***

Самое сладкое, что есть в деревне, это запах скошенной, подсушенной травы и аромат молока. Только ради возможности спать на душистом сеновале и пить парное молоко Миша почти каждый год хоть на несколько дней вырывался в деревню к бабушке. Конечно, к сену и молоку неизменно прилагались дела, требующие мужских рук, – починка забора или дома, заготовка дров, сам сенокос, чтобы Зорька была сыта всю зиму.

Но в этом году деревенская неделька уже прошла, тем не менее, сквозь сон Миша очень отчетливо чувствовал аромат сена, причем настолько явственно, что даже казалось, что он сам лежит щекой на сухой траве.

Кроме этого, ощущалось мерное покачивание, довольно резкий скрип и запах дегтя. Все это было настолько натурально, что Миша всерьез задумался о природе странных звуков и запахов, потом чуть повернулся и едва не задохнулся от резкой боли в левой руке. Глаза сами собой распахнулись и снова закрылись, потому что увиденное не оставляло сомнений в том, что произошло новое перемещение.

В реальном времени не могло быть того, что успел заметить Миша: он лежал на телеге, впереди маячила мужская спина, владелец которой явно дремал, покачивая опущенной лохматой седой головой, а рядом, нос к носу с Мишей, спала чернокожая девушка. Миша профессионально быстро отметил небрежно наложенную повязку на голове, кровавые пятна на ней и торчащие в разные стороны черные кудряшки.

Крепко зажмурившись, Миша восстановил в памяти последнее, что он помнил до сна. Мама забрала детей к себе с ночевкой, они с Лизой спорили по поводу подготовки к занятию в историческом клубе, и Лиза что-то ему читала про детей… чего-то там. А-а-а! Детей Коминтерна!

Категорически не хотелось открывать глаза и вливаться в новую ситуацию, тем более что каждое перемещение обычно всегда начиналось с того, что его больно и много били. Судя по тому, какой болью налилась рука, и по ощущению мучительной сдавленности и дискомфорта слева, было понятно, что истязания бедного Миши уже начались, и первой пострадала рука.

Так что, начальная вводная почти не изменилась. Теперь надо было понять, где Лиза. Возможно, девушка, лежащая рядом с ним, это она. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что впервые их переместило вместе и ее не надо искать. А плохо, потому что, судя по нехорошему оттенку черной кожи и крови на повязке, Лиза серьезно ранена. Девушка или пока спала, или притворялась, что спит. Надо было подождать.

Тем временем, к уже привычным звукам и пению птичек добавился новый звук – послышался топот копыт. Телегу явно догоняли всадники. Мише хотелось как-то дать знать вознице, чтобы он проснулся и был готов к встрече с погоней. Но его опередили. Где-то позади раздался выстрел и послышался яростный шепот проснувшегося возницы:

– Ах, шоб вас, отцы-командиры. Что вам мимо не ехается-то, что пулять-то сразу начинаете. Ёшкин-блошкин, господа-товарищи.

Топот копыт приближался, а телега остановилась. Возница преувеличенно радостно принялся кричать:

– О-о-о! Да никак, Осип Макарыч скачет-торопится! Счастье-то какое! Давно не виделись. Что к нам не заглядываете, к отцу-матери на побывку?

Один из всадников проговорил писклявым баском, которым разговаривают пацаны, которые только набирают мужские нотки в голосе:

– С коммунистическим приветом тебя, Емельяныч! Куда едешь? Почему сразу не остановился?

Старческий говорок изображал огромное счастье от нежданной встречи:

– Как же, Осип Макарыч, заспал я, старый. Совсем уже силы не те. Как сяду на телегу, так хоть дрыном колоти – сразу кемарю. Не слышал, как ты ехал.

Незнакомый Осип Макарыч проговорил насмешливо:

– Наверно, перед дорогой первачка навернул? Потому в сон и тянет.

Раздался дружный мужской смех.

– Ни-и-и, ни в коем разе. Рази ж можно. Я ж на службе.

И тут раздался другой мужской голос:

– Осип Макарыч, ты глянь, кого он везет! Срамота какая! Никак с нечистой силой снюхался дед.

Сразу со всех сторон послышались голоса:

– Тю, сором какой! Это что за головешки. Ты их поджарил, дед? Кто такие? Они ранены? Откуда взял? Что за чучелки огородные? Да, одна, никак, баба. Баба черномазая! И жердина, как только из земли вылез!

Миша, напряженно вслушивающийся в крики, вдруг обиделся: «Кого это жердиной обозвали? Уж не меня ли, сиволапые?

Столпившиеся вокруг телеги мужики продолжали соревноваться в остроумии:

– Истинно, жердина какая. У нас Петруха такой вымахал.

– Он нашенский, обнакновенного цвета, а не черномордый.

– Я таких раньше только с большого перепоя под печкой видел.

– Емельяныч, ты откуда такую делегацию везешь?

– Ой, морды страшные! Не приведи Господь таких встретить.

– Так ты уже встретил, Борька!

– Свят-свят-свят!

– А баба-то! Чисто ведьма корявая!

– Лахудра кудрявая, уродливее, чем наша Пашка юродивая!

– Не скажи, Васек! Глянь, какая ножка торчит. Черная, а стройная, что твой тополек!

– А жердина этот чисто бабуин. Мне сват рассказывал, что в дальних странах такие бизяны водятся – бабуин называются.

– Точно басурмане. Почем брал таких на рынке, Емельяныч?

– А у этих черномордых бизян как там дела обстоят по женской части? Как у наших баб или все наоборот?

– Проверишь, Михей?

– Охо-хо-хо!

Миша держался из последних сил. Лежавшую рядом девушку он воспринимал как свою Лизу, поэтому обсуждение женских достоинств его задело настолько, что он был готов вскочить с места и показать, на что способен российский полицейский. В это свое попадание он уже не ожидал, что это розыгрыш, и что сейчас все рассмеются и будут подшучивать над ним. Опыт – штука серьезная. Была реальная ситуация, и в ней надо предстояло выживать.

Все яснее ясного: снова куда-то забросили, разрешения не спросили. Страна тоже была понятна: Россия, только непонятно пока, какое точно время. И отдельная «благодарность» неведомым силам за удивительную внешность для этих широт. Девушка – точно негритянка, он, судя по репликам мужиков, тоже. Сам не успел рассмотреть, когда глаза открывал.

На Мишино счастье, в разговор развеселившихся мужиков вступил все тот же юношеский басок того, кого возница называл Осипом Макаровичем.

– А ну – цыц! Что разверещались, как визгопряхи деревенские, которые в текущем моменте не разбираются и кудахтают, кто во что горазд.

Мужики разом притихли.

– Фаддей Емельяныч, докладывай по всей форме: кто эти граждане, почему они такой наружности, откуда и куда их везешь.

Вот тут Миша навострил уши, потому что дед должен был рассказать то, что станет его «легендой» в этом мире.

–Так это, Осип Макарович, слушай, как было. Поехали мы с нашим председателем товарищем Мотышкиным в дальнюю дорогу в областной центр по делам, значить. Едем-едем, и слышим – пуляют! Мы в сторонку свернули, в лесочек, чтобы под чью-то горячую руку не попасть. Шалят же у нас по дорогам, сам знаешь. И не найдешь этих аспидов в тайге. Потом видим – всадники проскакали, а за ними геройские красные товарищи. Товарищ Мотышкин говорит: «Поехали, Емельяныч, концерт окончен, а нам надо ехать, хотя бы до Михайловки до ночи добраться».

Проехали с версту – видим, три телеги стоят, люди вокруг. Они нас увидели, да давай руками размахивать. Что делать, подъехали. Оказалось, напали на них, да одного убили, двоих ранили. Вот этих неумытых, значить, ядрена лапоть.

Народ там почти весь такой странный был, вон как эти. Но эти совсем черные, а были цветом как глина, а еще были узкоглазые, как хакасы или казахи.

– Врешь, небось, Емельяныч.

– Вот те крест, не вру. Был с ними старший, такой бравый красный командир. Он объяснил, что эти разноцветные – дети международных борцов за свободу во всем мире. Батьки у них, значить, сражаются, а детей послали в Россию, чтобы, значить, росли и становились тоже борцами за дело пролетариата во всем мире.

– Это дети Коминтерна что ли? – спросил ломающийся басок.

– Вот-вот, Осип Макарыч! Точно! Умного, пролетарски грамотного человека сразу видно! Этого Коминтерна дети, едрить их под лавку. Они, значить, в детдоме сначала жили, а потом каждый профессию получил, и послали их к нам, значить, золото искать. И милиция их сопровождала, чтобы, значить, никто не обидел несчастных детей. А тут на них напали враги революции, и милиция сейчас помчалась этих врагов догонять. Только там один убитый милиционер был, да двое этих детей ранетые. Вот эти, значить, которые черные.

Товарищ Мотышкин тут же принялся перевязывать этих ранетых, а сам спрашивает, откуда эти черные. Ему ответили, что из самой Африки. То ли фиопы какие-то, то ли еще какая нация. Товарищ Мотышкин сказал, что ранетые очень слабые, до города не доедут, особенно та, которая естеством баба. Надо их везти к бабке Миронихе. Она их полечит, и поедут эти дети Кони… Коми….

– Коминтерна.

– Во-во, Осип Макарович. Поедут они дальше золото искать на пользу молодой республике. Вот так я их и везу к Миронихе, а они то ли спят, то ли без сознания. Уж я и не знаю.

Потом товарищ Мотышкин решил, что сам поедет с этими товарищами до города. А мне велел, чтобы я к нему потом возвращался. Большой души человек, наш товарищ Мотышкин.

Миша почувствовал на своей руке жесткую мужскую руку, которая щупала пульс. Кто-то проговорил:

– Живые, вроде.

Обладатель ломающегося баска скомандовал:

– Ну, ладно, Емельяныч. Дети Коминтерна – свои товарищи, пролетарские. Скоро мы вместе понесем знамя революции во все страны! Вези их к Миронихе. Она знахарка знающая, подлечит. А куда поскакали те, которые на конях были?

– А вон туда, – дед, видимо, указал направление, и Осип Макарыч скомандовал:

– По коням, товарищи. Может, нашей красной милиции там требуется помощь. Емельяныч, моим старикам привет передавай. Приеду, когда задавим последнюю гниду в уезде. Пока некогда гостевать.

Миша услышал топот копыт, потом Емельяныч забубнил:

– Пока ты всю гниду задавишь, красный комиссар, батька твой помрет, сына не дождавшись. Борец, ядрена лапоть. Давно ли розгами по голой заднице получал от батьки. Но-о-о, милая! Поедем потихоньку, потрюхаем к Миронихе. Может, она определит, почему хромаешь, худобушка!

Телега дернулась, что-то в ней заскрипело, и она покатилась вперед. Миша с облегчением перевел дыхание. Рядом тоже кто-то вздохнул.

Глава 2. Анфиса Мироновна

Дальше дорога стало заметно хуже, поэтому скорость движения совсем снизилась. Емельяныч ворчал, останавливался, что-то поправлял в упряжке, потом снова ехали, объезжали колдобины. Чувствовалось, лошадка иногда напрягается из всех сил, чтобы преодолеть какое-то препятствие. Дед не переставая ругался на дорогу, на лошадь, на мировую революцию, на председателя товарища Мотышкина, на дорожных бандитов, на Оську-комиссара, на детей Коми… Кони… на всех детей черного цвета, на скаредную бабку.

На знахарку Мирониху тоже попытался ругаться, потому что к ней вела колдобистая дорога, потом сам же испуганно исправился и громко несколько раз произнес, что сама Мирониха правильная баба.

Миша долго размышлял над тем, в какую точку Россию их забросило на этот раз. Емельяныч ни одного конкретного названия, кроме абстрактной Михайловки, не назвал. Было только понятно, что бездорожье, а лес растет вплотную к подобию дороги.

Девушка рядом временами стонала на особых ухабах, а сам Миша был давно на грани того, чтобы чудесным образом очнуться перед возницей. Ужасно хотелось уединиться за деревцем или кустиком, не было сил терпеть настоятельные позывы организма.

Тут дорога явно стала гораздо ровнее, а Емельяныч очень отчетливо, но тихо произнес:

– Ведьма. Чисто ведьма.

Послышался яростный лай собак, а лошадка радостно заржала, видимо, чувствуя близость жилья. Почти тут же раздался мужской голос:

– Кого несет к нам? А-а-а, Емельяныч. Давненько не был, старичина. Полкан, замолчь. Свои же.

– Потапушка, дел невпроворот у нашего председателя товарища Мотышкина. Все с ним езжу то туда, то сюда. Бабка скоро узнавать перестанет, из избы выгонит, да другого деда позовет жить. Хе-хе-хе. Где уж к вам завернуть! Ни минуты покоя.

Раздались мужские смешки. Мужчин явно было несколько. Один спросил:

– А сейчас какими судьбами?

– Да к Анфисе Мироновне товарищ Мотышкин велел отвезти ранетых детей мирового пролетариата. Вези, говорит, у нас некому их лечить, а Анфисе Мироновне что мировой пролетариат лечить, что их детей, что лошадку. На всех у нее правильная травка найдется, да доброе слово. Наипервейшая она у нас знахарка!

Тут Мише стало совсем невмоготу, он с мучительным стоном развернулся на телеге, слегка привстал и задал насущный вопрос, удачно вспомнив просторечное название своей нужды:

– Здоров, мужики, а где бы до ветру сходить?

Три изумленных бородатых парня и дед Емельяныч одновременно ткнули в маленький домик на краю огорода.

– Собачек придержите, я быстро, – последние слова Миша говорил уже на бегу.

***

В уединенном месте Миша быстро изучил доставшееся ему в этот раз тело. Иначе как «верста коломенская» он себя не мог назвать. Очень худое и очень длинное черное тело было упаковано в коротковатые штаны, рубашку, из которой торчали огромные кисти рук с широкими ногтями на шишковатых пальцах и массивные сапоги.

Левая рука доставшегося тела была не очень умело забинтована и дополнительно плотно зафиксирована к телу. По ощущениям – на высоте подмышек тоже была рана, которую не обработали, и она сейчас сильно саднила.

– Да, Мишаня, тебе такое тело Геркулеса в этот раз досталось, потому что в прошлый раз ты досадовал на полученное детское тело. Терпи теперь, черный Атлант, в русских реалиях. Сейчас ты прекрасная мишень, потому тебя и подстрелили, каланчу африканскую.

Даже не знаю, как прятать эти ходули сорок-последнего размера, если придется повоевать здесь. А воевать, видимо придется, – бормотал Миша, справляя свои срочные дела и одновременно рассматривая полученный набор деталей «скелет человеческий в масштабе 2:1». Огромным оказалось все, в том числе мужское естество, которое бережно хранится в штанах.

Слегка вздыхая, он нащупал ежик кучерявых волос, огромный ноздреватый нос, пухлые крупные губы и абсолютно гладкий подбородок.

– Что, Мишка. Имеем то, что имеем. Остается верить в то, что физические силы тебе даны по максимуму. Хотя, конечно, вряд ли ты сейчас альфа-самец, красавец и любимец женщин. Тебя только в охрану африканского царька – пугать врагов внешностью.

Судя по всему, в этом мире ты Миша, а не Миш. А красотка с перевязанной головой – это Лиза или кто? Какая у тебя задача в этом мире? Ничего не понятно. Конечно, для дитеныша Коминтерна ты слегка великоват, черный капитан российской полиции, но для подвигов – в самый раз. Вперед, к пролетариям всех стран, которые объединяются.

Когда Миша, постанывая и кривясь на левый бок, вернулся к телеге, Емельяныч успел, видимо, рассказать мужикам историю появления черных раненых незнакомцев, группа наблюдателей у телеги увеличилась на стайку испуганно глядящих детишек, а от дома уже спешила маленькая сухонькая старушка в сопровождении одного из парней.

Проходя мимо Миши, Мирониха оглядела его и заметила:

– Сам ходишь, значит, пока подождешь, хотя пуля в мышцах застряла. Вижу, терпи, милок.

Миша и не возражал. Он по-прежнему считал, что в телеге лежит Лиза в теле черной девушки, и ему было важнее, чтобы знахарка оказала помощь сначала ей. О наличии инородного тела в своем черном теле он тоже подозревал. Наверняка ему помогали кое-как держаться только личные исполинские силы.

Он с трудом присел на лавку, перенеся вес тела направо, и издали глядя, как старушка распоряжается у телеги. Двое парней принесли подобие носилок, третий побежал с ведром к колодцу, а Емельяныч смолил цигарку на пенечке в стороне и что-то рассказывал галдящим детям.

Видимо, лежачие больные были у Миронихи не в первый раз, и парни ловко справились с задачей переложить девушку на носилки. Даже издали было видно, что они с живейшим интересом рассматривают раненую. Миша заметил, что знахарка раздала всем парням по оплеухе, наверняка за неуместное любопытство.

Миша хотел войти в дом вслед за носилками, но Мирониха довольно бесцеремонно выпроводила всех на улицу, наказав парням идти работать, а Потапу ­– сходить за Евдокией и организовать питание Емельяныча и Миши. Через несколько минут прибежали две девушки. Одна, зыркнув глазом на Мишу, вошла в дом, а вторая со степенным поклоном пригласила сначала Емельяныча, потом Мишу в свой дом на обед.

Смотреть по сторонам с высоты доставшегося тела было удобно. Сначала Миша подумал, что они приехали в деревню, но пока ковылял к дому Марьяны, понял, что это довольно большой семейный хутор. Кроме дома Миронихи и многочисленных хозяйственных построек стояли еще три ладных, крепких дома, окруженных садом и огородом. По улице бродили деловитые куры, вышагивали гуси и бегали собаки, недовольно лаявшие на диковинного незнакомца.

Видимо, дома принадлежали встретившим их парням. По определенным деталям Миша решил, что все трое – или сыновья Миронихи, или ближайшие родственники. И на хуторе совершенно точно царил матриархат.

На огороде за одним из домов копошились четыре маленьких фигурки, а между ними ходил высокий старик. Из окон другого дома слышался громкий детский плач, и к дому между грядок бежала молодая женщина, на ходу расстегивая кофту на груди.

В светлом, просторном доме Марьяны было чисто, пахло травами и свежими пирогами. Глядя на страдальчески сморщившегося Мишу, Марьяна предложила Мише перевязать его, но Емельяныч был категоричен: председатель товарищ Мотышкин велел ему отвезти раненых к Анфисе Мироновне, а не к ее снохе. Вот Дуньке, как дочери, он бы позволил притрагиваться к Мише, а всего лишь жене сына – нет.

Марьяна засмеялась:

– Ты, дедка Фаддей, придумываешь лишнего. Маменька Анфиса Мироновна нас с Полинкой многому научила.

На это дед ответил, значительно выставив кривой указательный палец кверху:

– Здесь дело международного пролетариата. Его батька там с врагами сражается, а ты тут можешь его ухайдокать, лишь бы посмотреть, чем черный парень отличается от белого. Вот расскажу Потапу.

Марьяна смешалась и чуть покраснела, видимо, от обиды. Чтобы помочь девушке, Миша принялся расспрашивать, сама ли она вышивала занавески на окна, и что означают узоры. Из своей жизни в двадцать первом веке Миша помнил рассказ Лизы, что любой правильный узор сведущая женщина может прочитать.

Марьяна обрадовалась поддержке и принялась объяснять, что означает каждый элемент вышивки, потом спохватилась и бросилась накрывать на стол. Миша почему-то был не очень голоден, но похлебка с крупными кусками мяса, зеленым щавелем и еще какими-то травками была бесподобной, а от пирожков с ягодой было невозможно оторваться

Марьяна не переставая щебетала, расспрашивала у Миши, что такое детский дом, из какой страны он приехал, почему он так чисто говорит на русском языке, и как на его родном языке называются мама, папа, дом, суп и прочее.

Хорошо, что в пути была встреча с Осипом Макаровичем, потому что Емельяныч тогда рассказал все то, что сейчас пришлось говорить Мише. Единственно, про язык «фиопцев», под которыми, наверно, подразумевались эфиопы, Емельяныч не мог рассказать. Тут Миша воспользовался своими знаниями африканских наречий и безбожно выдавал их за язык «фиопцев».

К концу разговора Миша почувствовал, что весь покрылся испариной. У него явно поднялась температура, а боль в руке стала постоянной и нестерпимой. Даже разговаривать и дышать стало сложно. К счастью, пришла Дуня и позвала Мишу к Анфисе Мироновне, которую Миша про себя продолжал называть Миронихой.

***

За свою нелегкую жизнь попаданца в разные страны и времена, Мише неоднократно приходилось лечиться, потому что обычно он был бит нещадно и часто находился между жизнью и смертью. Приходилось потому лечиться и у африканского шамана, и в клинике в Африке, существовавшей где-то в параллельной реальности, и по дедовским рецептам у внучки черной рабыни в рабовладельческой Вирджинии. Дикие методы лечения на корабле, перевозящем черный товар из Африки, совсем не хотелось вспоминать.

Но лечение у Анфисы Мироновны было самым приятным. После осмотра, во время которого знахарка строго запретила ему задавать вопросы, старушка дала ему выпить травяного настоя и что-то пошептала. Мише сразу стало тепло и уютно, боль прошла, и даже захотелось поговорить.

Про Лизу он не мог забыть, а попытался узнать у Мироновны или Дуни, как у нее дела, и даже решил зачем-то признаться, что Лиза его жена, но язык не слушался. Если бы не заплетающийся язык, он бы выдал все адреса, пароли и явки. Знахарку и ее дочь Михаил видел как будто сквозь дымку и очень радовался, когда ему командовали что-то сделать.

Особенно было забавно, когда Мирониха вынимала застрявшую в мышцах пулю, а Дуня обтирала кровь. На слова знахарки, что она сделает ему из пули амулет, он довольно захлопал ресницами и что-то даже замычал. В какой-то момент Мише привиделось, что ему прямо в глаза пристально смотрит абсолютно белый кот. Стало очень весело и захотелось поиграть с кисой. Но Мироновна строго окликнула его и велела лежать тихо. Пришлось обиженно замолчать.

Уже наутро Миша вспоминал, что вроде видел горячие щипцы, которыми Мирониха что-то ему прижигала, но боли от этого он не чувствовал. От царящих в комнате ароматов трав кружилась голова, веки отяжелели и под звучавшие в голове звуки вальса «Амурские волны» Миша снова уснул.

Пробуждение было не таким приятным. Болела голова, болела рука, болело где-то в районе сердца. Дышалось не в полную грудь, а поверхностно, как во время приступа астмы. Перед глазами двоилось, и это было почему-то самым страшным. К боли в своих перемещениях Миша притерпелся, а непорядок со зрением напугал.

Когда удалось сфокусировать зрение, Миша увидел белого кота, скользнувшего в дверь. Он деловито запрыгнул на кровать и посмотрел Мише в глаза. Глаза у него оказались практически черными. Правая рука автоматически поднялась, чтобы погладить котика, но белый красавец недовольно фыркнул и улегся с левой стороны, прижавшись к Мише всем телом. Показалось, что стало очень мягко и приятно, и с чувством благодарности к пушистику Миша снова уснул.

Сквозь сон он почувствовал, как котик перебрался ближе к голове и снова плотно прижался всем телом. Мише даже показалось, что кончик кошачьего хвоста мягко погладил его по лицу, успокаивая и усыпляя.

***

Очень сложно продолжать спать, когда пахнет свежим хлебом, который хозяйка только что достала из печи. Миша попытался уснуть снова, но глаза сами по себе открылись.

Был ясный день, но веселые вышитые занавески были задернуты, чтобы солнце не мешало больному. Из соседней горницы доносились домашние звуки: кто-то ходил и негромко гремел кухонной утварью. Дверь осторожно распахнулась, заглянула Дуня и негромко произнесла:

– Вот и проснулся наш больной. Миша, как себя чувствуешь?

Было немного странно, что его назвали настоящим именем Миша, а не адаптированным к зарубежным путешествиям именем Миш. Это моментально снизило ощущение того, что началось новое приключение, и жизненно важно понять, в чем состоит его задача. Показалось, что он в деревне где-то в глубинке, в своем времени, что скоро надо ехать домой, потому что пора на работу.

Не получилось браво отрапортовать, что все в порядке. При попытке чуть повернуться снова вернулась притупившаяся боль. Миша невольно закряхтел, устраиваясь удобнее, а Дуня, умело помогая ему, ласково ворковала:

– Ничего, ничего, гость чужеземный. Матушка постаралась и сделала все как надо. Пульку достала, зашила все. Пройдет боль. Сейчас отвар выпьешь, легче будет.

Миша торопливо спросил, опасаясь, что она уйдет:

– Дуня, что с девушкой, которую со мной привезли?

– Это с женой твоей? С Лизой?

Михаил нетерпеливо подтвердил, радуясь тому, что Лизу не надо искать, и она рядом:

– Да-да, с ней.

– У нее сразу было похуже, Мишенька. Матушка вчера сделала все, что могла. Лизе стало лучше, а под утро было обострение, но теперь все нормально. Обострение часто бывает после лечения. С твоим обострением Дорофеюшка один справился, а Лизе мы обе с матушкой помогали. Сейчас матушка и Дорофей у нее.

– Кто такой Дорофей?

Дуня ответила:

– Белого кота видел? Это Дорофей, он все время помогает, особенно когда бывают сложные больные. Дорофеюшка почти всю ночь с тобой был, и во время лечения помогал.

– Как это – кот помогает?

– Помогает. И боль уходит у больных, и раны быстрее заживают. Бабы, которые понести не могут, часто приезжают, потом у них все хорошо складывается. Особенно любит детишкам помогать. Когда у нас на хуторе детки рождаются, Дорофей в тот дом переселяется надолго, и потом часто приходит. Когда зубки режутся, или животик у малыша болит – Дорофеюшка один справляется, даже матушку не зовут.

– И кто его всему научил? Откуда он у вас взялся? И почему он Дорофей? – неожиданная информация про кота оказалась занимательной.

Дуня сначала заставила Мишу выпить настой, только потом ответила:

– Он такой с самого начала был. У матушки раньше был кот Василек – совсем обычный полосатый серый кот. Однажды, когда все работали, а ребятишки играли с ним на улице, из лесу вышел волк. Вася встал перед волком и задержал его, пока собаки не прибежали. Вася весь побитый и покусанный был и вскоре умер, даже матушка ничего не могла сделать.

А через день прямо из тайги вышел беленький котенок, и прямо к матушке пошел. Он был весь чистенький, упитанный, как домашний. Мы все думали, что он потерялся. Правда, дорога от нас далеко, деревень рядом нет – неоткуда ему было взяться.

Первое время ждали, что за ним могут придти. Потом имя как-то само возникло для него. Он вышел из тайги аккурат на пустынника преподобного Дорофея Египетского. Всем казалось, что самое правильное называть его Дорофеем, как будто богом дан взамен ушедшего Васеньки.

Потом, когда матушка лечила кого-то, он всегда рядом был, и скоро она начала замечать, что больные быстрее выздоравливают, когда он с ними рядом лежит, прижимается всем телом и лапками мнет. Так и пошло.

Ну, Мишенька. Заговорилась я с тобой. Сейчас бульон принесу. Тебе пока бульон полагается.

– Постой, Дуня, узнай еще, как у Лизы дела, – крикнул Миша вслед молодой женщине.

Когда Миша уже засыпал, накормленный, напоенный, успокоенный новостями о Лизе, пришел Дорофей. Он улегся рядом и моментально уснул. Миша хотел погладить пушистого лекаря, но вид огромной черной кисти рядом с белоснежной шерсткой напугал его самого. Он еще чуточку поворочался, стремясь найти позу, при которой почти не болело, и тоже уснул. Перед сном мелькнула мысль:

– Забыл спросить у Дуни, что за отвар мне давали перед операцией. Кажется, я немного чудил от него.