Лето, в котором нас не будет

Глава 1. Гроза над Флоттервилем

История моего знакомства с Эймери Дьюссоном насчитывала целых долгих десять лет – чуть больше половины моей собственной жизни. Конечно, я была тогда ещё совсем ребёнком, и виделись мы не каждый год, и всё же...

Невидимый метроном ненавязчиво, но неотступно отсчитывает в моей голове оставшееся нам время.

Тики-так, тики-так, тики-так.

На туалетном столике в моей комнате лежит свадебная тиара. Не у каждой благородной семьи в Айване есть фамильные тиары, но у семьи Аделарда Флориса она имеется. В раннем детстве я мечтала о том, как надену её на самое волшебное для любой маленькой восторженной девочки событие. Сейчас я смотрю на неё с отчаянием.

Тики-так, тики-так, тики-так.

Совсем немного тиков и таков остаётся. До конца моей учёбы в КИЛ. До моей свадьбы.

До его смерти.

И я не знаю, что мне сделать, чтобы победить. Время, судьбу или смерть – в случае Эймери Дьюссона, кажется, это одно и то же.

Одна тысяча пятьсот пятый год, весна

Гроза, разбудившая меня, была первой в этом году. Маленький городок Флоттервиль, полный сырости и тумана пригород шумного многолюдного Флоттершайна, не так уж богат на грозы, особенно в конце апреля, так что я проснулась, убеждая себя, что треск и грохот мне просто приснились.

Я полежала в темноте какое-то время, прислушиваясь и втайне надеясь, что стихия, побуянив от души, уже успокаивается и затихает, но куда там. Сквозь раздвинутые моей гувернанткой Коссет бледно-розовые занавески можно было вовсю любоваться тем, как острые электрические ножи кромсают безоружное небо, разбивают его причудливыми трещинами. Я поёжилась, протянула руку к тумбочке за молоком – Коссет всегда оставляла мне стакан горячего молока на ночь – но промахнулась, и стакан полетел вниз. Раздалось жалобное дзыньканье.

Камин догорел, и в комнате ощутимо похолодало. Я села на кровати, осторожно впихнула озябшие ноги в вязаные тапочки с кроличьими ушками. Свечи не горели, так что очертания окружающих меня предметов проявлялись только с очередной вспышкой молнии – и тут же погружались во тьму, растворяясь в ней полностью. Я подошла к двери, помедлила, прежде чем её открыть, словно опасаясь, что по ту сторону двери стоит некая недобрая и могущественная потусторонняя сущность, с нетерпением ожидающая, когда же я впущу её внутрь – чтобы тут же занять моё место. Я сжимала холодную металлическую дверную ручку, пока очередной раскат грома не воткнулся мне между лопаток, острый и злой. Собственный страх показался постыдным и недостойным, и я открыла дверь и вышла в коридор.

…в комнату Коссет или к родителям? Я поколебалась, немного стесняясь детского порыва – в девять лет бежать чуть что в родительскую спальню не полагается. Затопталась на месте и тут же ойкнула, наткнувшись на закатившийся в тапочек крошечный осколок разбитого бокала. Порез закровил, и обида и боль пересилили гордость.

Спальня родителей находилась этажом ниже. Разбуженные ступеньки недовольно поскрипывали, но я упрямо шагала, стараясь не вглядываться в особо тёмные углы. На лестнице и стенах коридора второго этажа свечи горели, но темнота никуда не делась. Она ехидно скалилась со всех сторон, поджидая меня, как охотничий зверь, азартно крутя хвостом, дожидается лису из норы, которую принялись окуривать охотники: вот-вот вылезет.

Перед дверью родительской спальни я подняла было руку, чтобы постучать – и вдруг услышала голоса.

Слишком громкие, слишком резкие.

- Как ты мог! – кричала мать. – Как ты мог, сюда, в этот дом, в мой дом, в наш дом, скотина похотливая! А если Хортенс узнает?!

…я опустила руку и замерла на месте.

Моя мать, идеальная благовоспитанная малье, никогда не кричала. Не использовала таких просторечных выражений, как «скотина», не повышала голос. Никогда. Ни на кого.

И никогда, никогда, никогда мать не кричала на отца, никогда не обращалась к нему так непочтительно, грубо, словно какая-то затрапезная доярка. В нашем уютном домашнем гнёздышке не бывало ссор и споров, решавшихся криком и бранью, тем более – ночью. И от меня у мамы и папы не было никаких секретов…

«Подслушивать – нехорошо!» – всплыл в памяти наставительный голос Коссет, и я отшатнулась от двери с намерением вернуться к себе. Если бы не гроза, если бы не щёлкающая клыками тьма, трусливо огибавшая слабое зарево свечей, заползавшая под миниатюрные скамейки, выглядывавшая из-за напольных ваз…

«А может быть, мама просто шутит, – вдруг подумалось мне, и даже от одной только этой мысли стало легче. – Пересказывает ссору горничной с её хах…хха…хахл… поклонником, да и всё. И сейчас я услышу смех отца, и его шутливо-укоризненное «Мари-и-ис!», как он всегда называет маму, и…»

- Мариста, – голос отца звенел сталью. – При чём тут Хортенс, я не понимаю, каким боком мои личные дела касаются нашей дочери?

- Твои личные дела?! – голос матери стал непривычно-высоким, визгливым. – Твои?! Это наш дом, позволь тебе напомнить, и моего здесь не меньше половины, и я тоже имею право решать. И я категорически против того, чтобы выродок этой шлю…

Тишина наступила резко, внезапно – и в небе, и в родительской спальне. Гроза то ли выдохлась, то ли наоборот – набиралась сил перед новым решающим боем.

А потом случилось нечто ещё более невероятное, невозможное и невообразимое: в тишине раздался звук хлёсткого хлопка, разорвавшего тишину, как взмах хлыста, а затем… А затем я услышала, как мать плачет.

***

- Всё останется так, как есть, Мариста, – голосом отца можно было бы резать застывшее масло. – На десять лет. Прекрати выть. Хортенс вообще ни о чём не узнает, через месяц она отправится к бабке, потом школа, КИЛ… Не так уж часто она вообще будет бывать дома.

- Ты хочешь выгнать из дома родную дочь из-за этого ублюдка?! – вскинулась мать. Я не видела её, но в интонациях этого почти незнакомого голоса мне чудилось что-то звериное, отчаянное и в то же время яростное, шипящее, как у нашей окотившейся кошки, когда сынок Коттенс попытался выхватить новорождённого котенка для игры в зоологический сад.

КИЛ! Отец заговорил об этом, как о чём-то решённом, о чём-то совершенно естественном, хотя ещё неделю назад и слышать о нём не желал! Но в данный момент страх перекрыл во мне все прочие чувства.

- Выбирай выражения, Мариста, – у отца этих звериных нот не было, но и человеческих звучало до крайности мало, лёд и сталь, а точнее – камень, как его дар. – Если тебя что-то не устраивает, ты всегда можешь навестить свою мамашу и поселиться на это время в гадюшнике, именуемом её домом…

Это он так о бабушке?!

- Но учти, Хортенс останется со мной, и ты больше её не увидишь. Так что выбор у тебя есть. И не дай святой Лайлак, ты и завтра будешь ходить по дому с этим пожухлым лицом. Остынь. И забудь.

- Куда ты?! – взвыла мать, а я бросилась бежать прочь, уже не боясь темноты – врываясь в неё, как одержимая.

Подальше, куда угодно, только подальше от этого ужаса, которого просто быть не должно и быть не может! На секунду я замерла на лестнице, раздумывая о том, а не пойти ли в сад, в лес, не уйти ли вообще из дома, где мама плачет, а отец называет дом бабули «гадюшником», но быстро передумала – на такой безумный и решительный шаг моей смелости явно бы не хватило. Вместо того, чтобы спуститься на первый этаж, где была опасность столкнуться с отцом, я начала подниматься наверх.

Четвёртый этаж пустовал всегда, сколько я себя помнила. Все четыре комнаты были закрыты, ключи хранила наша экономка Руста, но в самом конце коридора у окна стоял маленький диванчик со стопкой декоративных, любовно вышитых матерью подушек. Именно на нём я собиралась посидеть, попробовать убедить себя в том, что подслушанный разговор мне приснился. И, возможно, немного поплакать тоже.

Шаги отца прогрохотали по лестнице, постепенно затихая – и наконец, смолкли. На четвёртом этаже было темно. Окно – единственное, как раз над тем самым диванчиков в конце коридора – оказалось весьма сомнительным источником света, разве что только редкие молнии разрезали темноту небесного луга. Грохот возобновился, но более слабый, уже не такой пугающий.

Двери комнат были и в самом деле закрыты, но, уже подходя к диванчику, я обратила внимание на блеснувший ключ в одной из замочных скважин.

Наверное, потому, что он торчал снаружи.

***

Я уставилась на него почти зачарованно, забыв в этот момент и о своих горестях, и о грозе, и о кровожадной тьме, поглаживающей мои колени и пытающейся прикусить кончики пальцев. Коснулась гладкой поверхности – она показалась мне неестественно тёплой, словно кто-то недавно сжимал ключ в руках, а ведь здесь, наверху, даже слуги бывали редко. Я потянула ключ на себя – и он выскользнул, обнажая чёрный провал замочной скважины.

«Подглядывать – нехорошо!»

А называть дом бабушки гадюшником – хорошо? А кричать на маму и бить её? А говорить все те нехорошие слова – хорошо?!

Мне хотелось заглянуть в эту комнату, прильнуть к чёрному проёму в форме расплывшейся перевёрнутой капли и убедиться, что комната пуста. Если бы не темнота вокруг… Торопливо, стараясь не задумываться, сняла с крючка стеклянный купол настенного светильника – пришлось забираться на диванчик, и я проделала это в обуви – сегодняшняя ночь явно была критичной для моего воспитания и всех намертво вложенных в голову маленькой Хортенс устоев и правил. Раздобыв светильник, попыталась выдернуть оплывшую толстую свечку – безуспешно, некогда уже оплавившийся воск слишком крепко её удерживал. Тогда я зажмурилась и сжала ладонями толстое стекло светильника, как обычно, попытавшись представить себе прекрасный небесный луг и цветочную поляну, полную божественных соцветий. Но в этот раз я увидела только небо, неправдоподобно чёрное, каким оно не бывает даже самой глухой и глубокой ночью, распускавшиеся на нём огненные лилии казались всполохами жаркого голодного пламени. Сначала их было три, потом пять, а потом – бесчисленное множество. Они становились всё больше, пылающие лепестки пульсировали, как отрезанные кусочки живого сердца, стремясь дотянуться до земли, беспомощной перед их могуществом.

Я ойкнула и открыла глаза, ощущая, как онемели слишком напряженные пальцы.

Свеча внутри светильника загорелась.

***

Раньше у меня не получался этот нехитрый фокус. Огненное чаровство считалось самым почётным среди других благих даров и говорило о благословении сонма божеств, но мы все до сих пор не были уверены, что я владею именно им – способность к чарам, наличие дара проявляется лет в шесть-семь – и нестабильно ещё в течение трёх-четырёх лет. Но сейчас мне некогда было радоваться или гордиться – комната за запертой дверью так и манила. Я медленно поднесла горящий светильник к скважине. Это же мой собственный дом, дом благородных Аделарда и Маристы Флорис, надежный, как военная крепость, так чего я боюсь? В закрытой комнате не могло находиться никого, кроме пары случайно залетевших стеклянных тальп, которые были докучливыми и настырными, но убивать их считалось дурной приметой: мелких крылатых тварей полагалось только отгонять засушенными лепестками герани, мяты и розмарина. Металл звякнул, ключ демонстративно нехотя провернулся в замке.

А вот дверь открылась бесшумно.

Одной свечи было явно мало, чтобы увидеть комнату целиком, но и так понятно, что здесь никого нет. Правда, защитные чехлы с мебели были сняты. И на столе у окна ни одного предмета. Стул, пустая, идеально ровно накрытая покрывалом кровать, закрытый шкаф. Я удовлетворила своё любопытство, можно возвращаться обратно в свою комнату, ложиться спать… плакать и переживать из-за ссоры родителей всё равно неожиданно расхотелось.

Я сделала шаг назад, спиной, по-прежнему испытывая какой-то странный подозрительный трепет по отношению к этой комнате – не зря Коссет всё время попрекала меня излишне богатым воображением! Напоследок окинула её взглядом ещё раз: ничего подозрительного, пусто… И вдруг что-то этакое блеснуло сбоку, я повернулась, ожидая нападения таинственной жути, и увидела незамеченный прежде, такой неуместный в пустой закрытой комнате предмет.

На низенькой тумбочке у кровати стоял цветочный горшок. Какое-то незнакомое мне растение, с толстыми широкими листьями и крупным тёмным цветком. Именно этот цветок вдруг замерцал россыпью синих огоньков – и погас.

Я опустила светильник на пол и подошла к цветку. Его тельце, по форме напоминавшее аденофору, казалось тяжёлым и бархатным на ощупь. Повинуясь какому-то внутреннему влечению, я протянула руку и погладила гладкий лист, коснулась мягкого лепестка, стебля… и отдёрнула руку, уколовшись о незамеченный в темноте острый шип. Сердитое пламя защекотало кончики пальцев под ногтями – и это тоже было в новинку.

Цветок как цветок, только светится. Я развернулась, стараясь не потерять контроль над неожиданно окрепшим пламенем и не спалить ничего ненароком. Надо ухо…

Свеча погасла, комната резко погрузилась в темноту, а я даже не вскрикнула, просто втянула воздух, со свистом и сипом. Потому что прямо за моей спиной стоял незнакомый человек – выше меня всего на какие-то полголовы, но от страха и слишком неожиданного перехода от мягкого сумрака к тьме мне показалось, что его бледное лицо сияет, а тёмные волосы колышутся, будто от ветра, которого здесь быть, разумеется, не могло.

Глава 2. Нежеланный сосед

Одна тысяча пятьсот пятый год, весна

Коссет читала мне перед сном разные книги, в том числе иногда и совсем не детские – возможно, тайком от мамы, позволяя себе иногда тоже интересоваться предметом чтения и получать удовольствие. Кажется, в глубине души эта суровая, даже угрюмая женщина сохранила островок романтичного восприятия действительности. Так, помимо довольно популярных историй о приключениях милых говорящих цветков на лесных полянах, шаловливых зверушек в лесах и прочей невинной детской чепухи, порой я внимала байкам об оживающих по велению тёмных магов мертвецах, запретных магических ритуалах и прочей жути, столь милой противоречивому сердцу моей строгой гувернантки. Нередко герои и героини теряли сознание при виде очередного злокозненного монстра, их шевелюры вмиг становились белее мела, а заикание не могли излечить даже самые умелые знахарки.

В обморок при виде незнакомца я не упала, заикаться вроде бы не начала, но вот проверить волосы на предмет преждевременной седины не помешало бы. Впрочем, пугающе нечеловеческим лицо показалось мне только в самый первый момент: это был всего-навсего незнакомый мне мальчик. Чуть постарше и повыше меня, с непривычно длинными, до плеч, чёрными волосами и тёмными глазами. Ничего ужасного вытворять он не стал, просто уставился на меня сердито и раздосадованно.

- Ты что здесь делаешь?!

Сказать по правде, я стушевалась в первый момент. Да я и мальчиков-то видела крайне редко – несколько встреч с сыном Коссет, великовозрастным болваном, как именовал его папа, не в счёт: для меня он не был именно «мальчиком», он был всего лишь сыном гувернантки. Очевидно же, что его место было где-то в другом, не интересном для благородной малье вроде меня мире. В школу я в свои девять лет ещё не ходила, в гости к нам приезжали подруги матери исключительно с дочерями, чинными и манерными, вечно смущающимися и хихикающими по любому поводу девочками в светло-зелёных, розовых или жёлтых платьицах.

Темноволосый мальчик не походил на слугу. И всё же его слова вызвали у меня запоздалое негодование: ещё ни один человек в этом доме и за его пределами, не решался разговаривать со мной в подобном тоне.

- Я здесь живу, и это мой дом, понятно?! А вот что здесь делаешь ты? Ты кто вообще такой?

- А, ясно, – он отвернулся и подошёл к мерцающему цветку, поправил горшок. – Ты Хортенс? Не следует тебе ко мне заходить. Почему ты вообще не спишь? Ты же ещё малявка.

Я просто задохнулась от возмущения – лучшее лекарство от страха и оторопи.

- Я ложусь спать, когда захочу, понятно?! Кто тебя сюда пустил, откуда ты взялся?

- Меня пустил сюда твой отец, – хмыкнул мальчишка, оторвавшись от цветка. – Так что я имею полное право здесь быть. А вот тебе подниматься сюда не следует. Попадёт.

- Чего?!

- Накажут, говорю. Не надо тебе ко мне приходить, малявка, – пояснил наглец с таким видом, словно я пришла исключительно для того, чтобы им полюбоваться. – Дверь была закрыта на ключ, так? Лучше тебе снова её закрыть и не говорить отцу, что ты меня видела. А я тебя, так и быть, не выдам.

- Меня никто никогда не наказывает, ясно тебе? И я никогда не вру. И вообще, стоит мне сказать отцу, что ты мне не нравишься – и он вышвырнет тебя прочь!

Честно говоря, в последнем я не была уже столь уверена – точно не после подслушанного разговора родителей. Кажется, я знала о них гораздо меньше, чем полагала, и мой чудесный мир не был прозрачен и ясен. Но отступать перед этим малолетним хамом – нет уж, увольте! Святой Лайлак, какой же он противный, бледный и тощий, точно могильный глист!

- Тебе виднее, – глист хмыкнул, мои глаза, уже привыкшие к полумраку, разглядели отвратительную ухмылку на его узких губах. Я сама себя не узнавала – никогда ещё я не испытывала такого бессильного раздражения в адрес кого бы то ни было.

- Иди уже отсюда, я спать хочу, – бесцеремонно продолжил мальчик. – Даже здесь нет покоя от мелких любопытных девчонок, вечно сующихся не в своё дело!

- Ты..! – я невольно сжала кулаки и вздрогнула, почувствовав, как скачут между пальцев золотистые искорки пламени. И тут же гордо уставилось прямо в лицо нахала: помимо чёрных глаз и бровей уже можно было рассмотреть тонкий нос, узкие бледные губы, острый подбородок. Он весь был какой-то худой и острый, как клинок, лишившийся ножен.

Ну, точно, могильный червяк.

- Не спали мне тут ничего, – мой огненный дар впечатления на мальчишку не произвёл ни малейшего, и я вдруг стушевалась, подумав, что он давно уже пытается меня выпроводить – из комнаты в моём-то доме! – а я всё не ухожу, как будто… как будто мне интересно стоять тут рядом с ним.

Ещё чего!

- Завтра же тебя здесь не будет, понял?! – заявила я, развернулась и вышла, однако уже в коридоре сникла, снова вспомнив плач матери и ледяные интонации в голосе отца – самого доброго, тёплого и замечательного человека... как мне казалось ещё совсем недавно.

Мать говорила о том, что она против чего-то, о том, что отец выгонит меня из дому, из-за какого-то… А отец ответил, что мать может уезжать к бабушке! Насовсем! Может быть... из-за него?!

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно, и я вытащила из кармана платья похолодевший и, кажется, даже потяжелевший ключ. Развернулась, вставила его в замочную скважину и повернула.

Представила себе ещё одну гадкую довольную усмешку на отвратительном лице мальчишки. Не просто довольную – торжествующую. Несколько мгновений боролась с желанием забрать ключ с собой и выкинуть его за ограду. А потом торопливо бросилась к себе в комнату, в наивной надежде на то, что утром, при свете солнца, всё станет, как прежде, всё вернётся на круги своя – мой уютный и безопасный мир, каким он был какой-то час или два назад.

***

Конечно, я собиралась поговорить с мамой и папой на следующее утро. Потребовать разъяснений по поводу мерзкого нового жильца, а на самом деле – убедиться, что всё нормально, что всё мне приснилось, и мой прекрасный уютный мирок не разрушился за какую-то одну ночь.

Мама и папа никогда не поссорятся и никогда не расстанутся!

И бабушку папа очень любит! Он же сам говорил, что буквально жить без неё не может...

И ни за что на свете папа не променяет меня на какого-то там невоспитанного мальчишку, похожего на облезлого нахохлившегося грача.

Только наутро на завтраке мама улыбалась и шутила, а папа, опоздавший минут на пять – из-за чего сердце моё стало колотиться вдруг с удвоенной силой – вошёл, подхватил меня на руки и закружил по комнате так, что всё окружающие меня предметы, лицо мамы и Коссет, вдруг слились в одну смазанную невнятную многоцветную полосу, мои волосы разлетелись, а юбка платья надулась колоколом. Почувствовала такое знакомое, самое дорогое в мире прикосновение колючей отцовской щеки. И я вдруг испугалась, ещё сильнее, чем ночью.

Я испугалась даже крохотного шанса, что всё это окажется правдой.

"Ничего не было. Ни ссоры, ни глиста этого тощего. Тебе всё приснилось, глупая Хортенс!" – строго сказала я самой себе. И поцеловала папу в подставленный по привычке нос.

Глава 3. Яблочные черви

Одна тысяча пятьсот девятый год

После дождя сад вкусно пах сочной свежей зеленью и жирной влажной землёй. Я вдохнула полной грудью этот запах... И смущённо покосилась на эту самую грудь. Кто бы мог подумать, что в двенадцать лет – точнее, неполные тринадцать, до дня рождения осталось всего два с половиной месяца – я буду чувствовать себя таким же садом после дождя: всё во мне растёт во все стороны, а я понятия не имею, что с этим делать.

И мне не по себе.

Дома я не была с осени: на зимние каникулы родители приехали ко мне в школу сами, и мы провели их во Флоттершайне, так и не добравшись до родного Флоттервиля. И в этом не было ничего особенного... Не было бы. Если бы не глубоко угнездившаяся в душе паранойя, что это не попытка родителей развлечь меня, а глубоко продуманная стратегия взрослых: как не дать мне и ему – бледному темноволосому мальчику из запертой комнаты на четвертом этаже – встретиться.

В позапрошлом и прошлом году на летние каникулы меня отправляли к бабушке, и дома я провела в общей сложности всего несколько дней. Я давно уже не верила в сказки и не боялась призраков и темноты, но подспудно всё ещё ждала подтверждения – или разгромного опровержения собственной теории о родительском заговоре. Когда мама моей лучшей школьной подружки Аннет предложила подвезти меня до дома – всего-то на три дня раньше, чем мы договорились с моей собственной мамой, я колебалась не долго.

И вот, в самый первый день лета, восхитительно тёплый, несмотря на только что прошедший дождь, пропитанный утренним мягким светом, я стояла, привезённая любезной малье Айриль-старшей раным-рано, никем не замеченная, посреди собственного сада и пыталась представить нарочитое возмущение матери, хитринку и спрятанную в самой глубине глаз гордость отца за мою самостоятельность и предприимчивость... А взгляд сам собой скользил к окнам четвертого этажа. Закрытым, как всегда, окнам.

- Ни одно живое существо не будет держать окна закрытыми в такой дивный летний денёк, - уверяла я себя, сбивая рукой дождевые капли с овальных листьев только-только отцветшей яблони. - Всё нормально, Хортенс. Ненормальная здесь только ты...

Я сделала шаг вперед – и не удержала короткий визг, когда нога наступила на что-то толстое, мягкое, извивающееся... На что-то определенно живое и очень мерзкое! Опустила глаза и взвизгнула: под моими ногами вовсю копошились яблочные черви. Вообще-то, в этом нет ничего необычного: им так и положено вылезать наружу во время дождя. Но до этого самый крупный из увиденных мною червей напоминал шнурок тоньше моего мизинца и длиной не больше ладони. А эти монстры ярко-зеленого цвета – и только поэтому я не приняла их за змей – больше напоминали ветки.

- А ты всё такая же трусиха, малявка Хортенс, – насмешливый голос раздался откуда-то сверху, и я мигом забыла о червях.

Медленно-медленно, скользя взглядом по едва заметным трещинкам в белом камне стены, по густым зарослям бирюзового плюща, подняла голову – и увидела лохматую голову, высовывающуюся с четвертого этажа. Зажмурилась, пытаясь унять колотящееся сердце – и в то же время ощущая странное облегчение, даже ликование.

- Очень смешно! – выкрикнула я, стараясь, все же, не слишком шуметь. Сейчас, при свете солнца и в уже более "солидном" возрасте, мне уже совсем не хотелось, чтобы родители помешали нашему разговору. И одновременно с этим во мне опять забурлила злость.

Они его не выгнали! Он по-прежнему тут, по-хозяйски выглядывает из окна МОЕГО дома, да еще и обзывается! Глист!

- Испугаться до визга яблочных червей? Да, очень смешно, – мальчишка высунулся по пояс, и я мысленно пожелала ему свалиться в заросли колючей садовой розы.

- Так это твоих рук дело? – мысленно я поразилась и никак не могла припомнить, какой же из благих даров даёт способность увеличивать размеры животных. Но тут же постаралась сделать вид независимый и презрительный. – Тоже мне! Выскочка! Просто я… не ожидала.

Прицелилась в ближайшего червя и послала мысленный огонёк, самый большой из тех, на какие была пока способна. Червь вспыхнул и обуглился, трава рядом с ним потемнела, а у меня от перенапряжения заныла голова.

- Ну и кто из нас выскочка? Я всего лишь его немного... увеличил, а ты убила! – вихрастая голова вдруг спряталась, а я тупо смотрела на мёртвого червя. Вообще-то... Вреда от них нет никакого, они даже не кусаются, просто рыхлят землю и едят паданцы. Так что придурок с четвертого этажа прав, это был... нехороший поступок.

Я насупилась. Паршиво себя чувствую я, а виноват – он! Это всё из-за него! Я подняла голову, чтобы высказаться напоследок по поводу трусливо убегающих дезертиров – кажется, так это называлось – и обомлела. Мальчишка сидел на подоконнике, свесив вниз длинные худые ноги в чёрных штанах, и явно примеривался к плющу, собираясь спуститься вниз.

- Эй, ты, чокнутый! – сдавленно позвала я. – А ну, стой! Я не буду тебя ловить!

- И не надо, лучше упасть в шиповник, чем на тебя, – он повис на стене, а я зажмурилась.

Отчего-то мне совсем не хотелось услышать звук глухого удара тела о землю, но заткнуть ещё и уши означало снова нарваться на его издёвки, и я ограничилась глазами.

Что-то холодное, склизкое и одновременно мохнатое коснулось моей руки, и я опять взвизгнула. Открыла глаза.

Темноволосый глист-придурок, тонконосый и бледный, как несвежее умертвие, явно подросший с нашей последней встречи, но не ставший ни на каплю симпатичнее, стоял прямо передо мной и постукивал по моей ладони зеленой мерзостью.

- Хо-ортенс! – прогундосил он заунывным голосом. – Зачем ты сожгла заживо моего братишку?!

***

Подразнив меня исполинским яблочным червём, мальчишка потерял ко мне всяческий интерес и принялся собирать результаты своего странного чаровства, чтобы перекинуть их за ограду.

Надо было уйти, но я осталась. Разумеется, не для того, чтобы помочь: хотелось понаблюдать, с каким выражением на своём противном лице он будет брать червей в руки. К сожалению, никакого отвращения я не увидела.

- Чего вылупилась? – наконец, буркнул меня парень, а я хмыкнула:

- Очень надо. Гуляю, воздухом дышу, вот и всё. А ты, как всякое порядочное умертвие, бодрствуешь по ночам?

- Иногда бывает. Шла бы ты дышать на другую половину дома, малявка Хортенс.

- Где хочу, там и дышу!

- Ну, как знаешь.

И он снова наклонился за очередным червяком.

Вопросы буквально клубились у меня во рту, пришлось посильнее сцепить зубы: а ну как вырвутся дымом, пеплом и пламенем, словно у крылатого змея из легенд?

Кто он такой и почему так уверен, что родители накажут меня за знакомство с ним? Как он смог увеличить червей? И как его хотя бы зовут?

- Ну, давай, всего хорошего! – как ни в чём не бывало заявил глист и пошёл к стене. Ухватился рукой за стебель плюща – и мне опять захотелось зажмуриться. Он же высокий, хоть и тощий, рухнет, не иначе. Инстинктивно я протянула руку и потянула за ближайшую ветку – она хрустнула, как и положено ветке.

- Малявка, даже не думай, костей не соберёшь, – глаза у него на затылке, что ли! – Хотя до костей ещё надо добраться через этот твой мягонький жирок…

Я разжала зубы, одна из веток рядом с мальчишкой обуглилась и задымилась.

- Не порти экстерьер дома! – парень уже сидел на подоконнике, а сгоревший стебель действительно смотрелся на фоне сочной зелени… неуместно. Ставни хлопнули, и я пошла к себе, вопреки первоначальному намерению дождаться пробуждения отца – мать рано вставать никогда не любила, считала это не аристократичным.

Коссет встретила меня внизу, торопливо обняла, прижала к себе – и тут же стыдливо отпустила, отступила, словно ожидая замечания. От неё пахло выпечкой, точнее, весь дом изнутри пах ванилью и тестом, и у меня едва ли слёзы не выступили. Это было самое родное и лучшее место в мире, которое оккупировал какой-то наглый чужеродный… глист!

На тихий стук в дверь отец открыл дверь почти сразу, торопливо поплотнее запахнул бархатный халат, разглядывая меня – и в его взгляде не было безграничной радости от возвращения любимой дочери. Была скорее… подозрительность. Настороженность.

Или мне так показалось?

Пару мгновений спустя он уже обнимал меня и звал маму, и улыбался, а я улыбалась ему, но во всём этом была капелька, крошечная капелька притворства и лжи, такая горькая, что она отравляла воздух, и утро, и вообще всё моё существование в тот вообще-то прекрасный момент.

***

- Мама, – позвала я, когда наконец-то несколько дней – целую вечность! – спустя отец уехал в город, а мать, напротив, осталась дома и никакие её подруги к нам не приехали. Это был редкий момент. Летом отец работал не каждый день, а мать даже в такие моменты не любила оставаться одна.

А вот тот тощий глист целыми днями был один.

Мысли о черноволосом мальчишке возникали в голове словно бы сами собой, хотя я упорно их гнала. И чем упорнее гнала, тем упорнее возникали.

- Да, огонёчек? – отчего-то нервно отозвалась мать, разглядывая цветочные композиции в вазах. Вазы – это была несомненная гордость малье Маристы Флорис, её самая большая любовь после нас с папой, конечно. Надо сказать, что цветам отведено особое место в сердцах жителей Айваны. Мне, например, нравилось думать о том, что после смерти мы прорастём прекрасными цветами на небесном лугу, что звезды – это лепестки увядающего ночного цветка, а весь наш мир создала божественная огненная лилия. Лилия – мой цветок-покровитель, ведь я родилась в середине августа. Чаровство позволяет цветам радовать нас в течение всего года, а отнюдь не только в те короткие периоды, когда им приходит в голову это делать.

Ты по-прежнему веришь в то, что всё хорошо?

- Кто живёт на четвёртом этаже? – выпалила я.

- Что? – переспросила мать, не поворачиваясь ко мне, но голос её дрогнул. Высокая напольная ваза с узким горлышком зашаталась, и мать едва успела предотвратить падение.

Ваз по всему дому было около трёх сотен. Круглые, треугольные, овальные, самых причудливых и вычурных форм, деревянные, стеклянные, фарфоровые, хрустальные и даже металлические, однотонные и украшенные репродукциями шедевров лучших живописцев Айваны. Вазы матери дарили все, кто её знал хотя бы совсем немного: отец, бабушка, подруги из числа родителей моих одноклассниц, её собственные одноклассницы по Флоттервильскому КЮЛ – колледжу для юных леди, соседи, знакомые и приятели отца... Когда я была совсем крошкой, то мы с Коссет лепили маме глиняные вазы в подарок.

Обо всём этом я невольно успела вспомнить, наблюдая, как мать возвращает вазу на место и поправляет пышный букет из нежно-розовых и лиловых георгинов. Цветы казались слишком тяжёлыми для такой хрупкой посудины.

Мать обернулась, и мы встретились с ней взглядами.

Говорят, мы очень похожи. У нас обеих светлые волосы и голубые глаза, как и она, я не очень высокая, по крайне мере, сейчас, хотя ещё надеюсь подрасти. Мать худощавая, а я ещё немного рыхлая и тяжелая, хотя, конечно, никакого "мягонького жирка" у меня и в помине нет! Но внешнее сходство, к сожалению, не означает внутреннего. Мать – настоящая малье, изящество, манеры и благородство у неё в крови. С одной стороны, всё просто: каждый раз в какой-то сложной ситуации можно думать «а как поступила бы мама» – и вот оно, готовое решение всех проблем. Я и думаю. Вот только обычно уже после того, как сделала то, что мама никогда бы не стала делать.

Мама не стала бы открывать запертую дверь. Беседовать с подозрительным незнакомым мальчишкой. Сжигать червя. Задавать тот вопрос, который я произношу в тот самый момент, когда понимаю, что промолчать было бы лучше:

- Кто живёт на четвёртом этаже?

- Где? – мать дёрнула плечами.

- На четвёртом этаже. В нашем доме.

- Кто?

- Да, я и спрашиваю – кто?

- Никто не живёт, что за глупости! – ещё более высокомерно, чем обычно, произнесла мать. Высокомерной она не была, но нередко такой казалась.

- Но…

- Прекрати этот допрос, Хортенс. Хочешь, съездим к бабушке сегодня? Ты можешь остаться там до конца недели. Или до конца месяца.

- Не хочу, – сказала я резче, чем надо, неизвестно откуда набираясь смелости. – Я уже два лета жила у бабушки и хочу теперь жить дома. Я говорю о мальчике, который живёт на четвёртом этаже.

- Ах, о том мальчике… Да, но, милая, он там не живёт. Просто… просто приезжал погостить. У него непростая семейная ситуация, его родители – давние знакомые папы, поэтому… Иногда, может быть, он будет гостить у нас, но это временно, не переживай. Он не потревожит тебя, а если что… Просто скажи мне, хорошо? Я всё устрою.

Очевидно, мама уже взяла себя в руки, а это значит, что добиться правды будет не так уж просто.

- Почему вы мне раньше не сказали?

- Но о чём, милая? Это не имеет к тебе совершенно никакого отношения. У вас нет ничего общего, этот мальчик, он… он совершенно из другой среды. Его родители – простые люди, вам всё равно не о чем было бы разговаривать, к тому же он старше тебя и…

- Но если он уже здесь живёт, почему всё время сидит наверху, как пленник?

- Не живёт, а только гостит, «пленник», ну и придёт же тебе в голову, дорогая! – мать улыбалась, но это была нервная и слишком напряжённая улыбка. – Как ты себе это всё представляешь, он недостаточно воспитан, чтобы вот так, вместе со всеми… К тому же, ему нравится одиночество. Он сам так захотел, очень похвально с его стороны.

Захотел – запертый на ключ?

- И он не пойдёт в школу или что-то такое? – продолжала расспрашивать я, уже понимая, что мама будет изворачиваться до последнего, а после просто прервёт разговор и сбежит.

- Он… нездоров. Да. Он болен, слаб, и потому заниматься в школе он не может, и потому ему нужен покой и отдых.

Нездоров, и поэтому запросто спускается по стене с четвёртого этажа? И поднимается обратно?

- Тогда почему не отвести его к целителю? Чем он болен?

- Хортенс, ты отлично знаешь, что целители лечат только таких, как мы, наделённых даром благого чаровства. А простых людей лечат лекари и знахари, и к сожалению, лекарская медицина слишком несовершенна. Твоё любопытство и эти расспросы неуместны. Собирайся. Мы едем к бабушке, она очень соскучилась по тебе.

Так или иначе, лимит неприятных вопросов на сегодня был исчерпан, оставалось только понять, почему они неприятные и кому задать остальные.

Да и стоит ли их задавать.

***

Коссет оказалась более крепком орешком, разгрызть который мне в то лето так и не удалось. Отвечать на мои расспросы она отказалась более категорично, чем мама, а когда я спросила, как зовут «временного гостя» и вовсе сердито хлопнула дверью. Более того – к четвёртому этажу меня не подпускали, незаметно, осторожно отвлекая, ненавязчиво и неназойливо опекая. Когда я просыпалась, Коссет уже топталась у двери, делая вид, что протирает пол или с дверную ручку, или просто случайно проходила мимо. После завтрака отец или мама, улыбаясь, точно фарфоровые куклы, начинали, перебивая друг друга, предлагать мне какие-то нелепые занятия – театры, рукодельные салоны, ярмарки, точно я была капризной пятилеткой, нуждающейся в дюжине нянек. Бабушка, самостоятельная светская малье, выглядящая едва ли не старшей сестрой матери, стала отчаянно хворать и скучать, слуги буквально несли дозор на лестнице, даже повариха постоянно что-то забывала и сновала туда-сюда по десять раз на дню. А в саду появился постоянный садовник – ранее отец нанимал приглашённого работника несколько раз в год, но теперь невысокий, коренастый мужичок скитался вокруг нашего сада, с важным видом потрясая то лопатой, то граблями. Стоило мне встать напротив глухо закрытого того-самого-окна, как он подходил, крякал что-то в бороду и принимался заваливать меня сведениями о садовых и лесных растениях, так, что приходилось позорно ретироваться, дабы не быть этими сведениями раздавленной. И вроде бы моя жизнь была совершенно прежней, даже более насыщенной, чем раньше, и всё-таки я чувствовала немыслимую театральность окружающего мира и не знала, куда от него сбежать.

А месяц спустя всё это неожиданно кончилось – проснувшись утром, я почувствовала окружающую меня тишину так отчётливо, будто её можно было потрогать. Никто не бродил по лестнице, садовник взял выходной, и отец с матерью сказали, что я уже совсем взрослая и смогу что-нибудь придумать, а им, мол, надо в город… Никем не контролируемая, свободная от уже привычного надзора, я пошла на четвёртый этаж, чувствуя, как всё тяжелее даётся мне каждая следующая ступенька. Остановилась – при свете дня всё здесь казалось совершенно не страшным, можно даже сказать – обыденным.

Дверь была заперта, и ключа в замочной скважине не наблюдалось, ни снаружи, ни изнутри – это я могла сказать совершенно точно, потому что тут же прильнула к этой скважине глазом. Толком ничего не увидела, но тут же поняла, что она пуста.

Ушел! Он ушёл, тощий противный глист! Они его выгнали, как… как я хотела. Именно этого я же и хотела, верно?

***

Вечером в свой последний день перед возвращением в школу я бесцельно бродила по саду. Наткнулась на яблочного червяка – его зелёное тельце было самого обычного размера – и стала думать, как же так можно на него повоздействовать, чтобы он вырос? Моего огненного чаровства было явно недостаточно для такого фокуса. В бессильной досаде я швырнула червяка за забор. Мерзкий хамский глист отправился туда, куда ему и дорога. Наверняка теперь сожалеет, что ему отказали от такого благородного и хорошего дома. А всё, поздно!

…что-то ткнуло меня в плечо, не больно, но чувствительно, и я резко дёрнулась, подняла глаза на закрытое то-самое-окно. Створка слегка дёрнулось, но вообще-то это могло просто мне показаться, в конце концов, был уже вечер… «Что-то» оказалось бумажкой, тщательно смятой в почти идеально круглый комочек. Воровато оглядевшись, я сунула бумажный комок в карман и прошла в свою комнату. Прикрыв дверь и для надёжности прижав её спиной, принялась торопливо разворачивать бумагу.

Послание было кратким – буквы в виде изогнувшихся яблочных червяков с забавно вытаращенными глазами гласили:

«Удачной учёбы, Хортенс! Кстати, меня зовут Эймери»

- Придурок! – вслух сказала я. – Нет, ну какой же… Идиот!

Моё воспитание ограничивалось самыми простыми ругательствами. По правде сказать, в лексиконе благовоспитанной тринадцатилетней малье не должно было быть даже их.

Я решительно смяла лист и сунула его в карман. Потом достала и переложила в сумку. Завтра выброшу. Непременно. А лучше сожгу. Я приказала свечам погаснуть, разделась и легла спать, думая о том, как я вернусь домой на следующее лето и что я скажу этому противному тощему мальчишке.

…надеюсь, его здесь уже не будет следующим летом, конечно же.

Глава 4. Новенькие в Джаксвилле

Одна тысяча пятьсот второй год

В Джаксвилле всегда было очень тихо.

Разговаривали там редко, смеялись и того реже, слёзы закусывали кулаком, за крик наказывали молча, быстро и больно, за попытку воспользоваться даром сажали в «ти′хоньку» – тёмную пустую комнату и не кормили вовсе, пока провинившийся не становился шёлковым. Вообще, голодом там наказывали часто, а есть хотелось всегда, особенно самым маленьким питомцам Джаксвилля. Это заведение было предназначено для детей от шести до двенадцати лет, мальчиков и девочек вперемешку.

День, когда Четвёртая и Двадцать вторая оказались в Джаксвилле, был типичным осенним деньком в северной части Айваны, пасмурным, сырым и каким-то разбухшим, точно кусок чёрствого хлеба, упавший в лужу. Двух новеньких шестилетних девочек привезли аккурат к обеду, посадили на скамейку перед главным корпусом, строго приказали ждать, не вставать и никуда не уходить.

Четвёртая, с рождения скитавшаяся по приютам, смотрела настороженно и воинственно. Двадцать вторая, которую забрали из семьи, то и дело тёрла грязными кулачками покрасневшие припухшие глаза, но уже не плакала, только нос у неё иногда дёргался, словно ей не нравился запах. Но у Джаксвилля вовсе не было никакого запаха, кроме разве что приторного запаха хлорной извести.

Главный корпус, где располагались и учебные, и жилые комнаты, был довольно внушительным трёхэтажным зданием с покатой крышей и маленькими зарешёченными окошками. Четвёртую дом оставил равнодушным, больше удивила ограда: высоченная кирпичная стена с остроконечными металлическими иглами сверху.

Двадцать вторая смотрела на детскую площадку. Там были верёвочные качели, точнее, простая деревянная досочка на порядком облезших верёвках, спускавшихся с высокого дуба, гора песка с торчащими из него деревянными лопатками, изрядно перекосившаяся карусель и качалка-балансир, тоже старая, облезлая и потерявшая все свои краски со временем.

- Пошли? – спросила Четвёртая, а Двадцать вторая в ужасе покачала головой с двумя тёмно-русыми, толстенькими, всё ещё аккуратными, несмотря на все безумные события этого нелёгкого дня, косичками:

- Ты что! Нас накажут.

- Мы же недалеко, – Четвёртая протянула чумазую ладошку с чёрными обкусанными ногтями. – Идём!

Двадцать вторая тут же соскочила со скамейки и пошла за ней. Четвёртая знала – если она говорит таким голосом, люди ей никогда не отказывают. Правда, сегодня, когда её увозили из прежнего приюта, ей не удалось воспользоваться этим – кажется, у забиравших её людей были затычки в ушах.

…качель-качалка тихонько поскрипывала в полной тишине этого странного угрюмого места, на первый взгляд безлюдного и давно заброшенного.

Скрип-скрип.

Скрип-скрип.

Ветер неспешно перебирал бурые дубовые листья, в изобилии гниющие под ногами. Четвёртой надоело кататься, и она спрыгнула с качелей, стараясь не зацепиться за ржавый металлический гвоздь, торчавший прямо из сидения. Принялась выбирать целые жёлуди и собирать их в подол платья.

- Зачем они тебе? – спросила Двадцать вторая.

- Там, где я была раньше, говорили, что если их пожарить на костре, то можно есть.

- Разве нас не покормят?

Четвёртая пожала плечами. По её опыту, такой ответственный вопрос, как еда, нельзя было доверять взрослым.

- Мама привезёт еду, – чуть дрогнувшим голосом сказала Двадцать вторая и засунула в рот большой палец, пытаясь справиться с накатывающим приступом удушливой паники. – Вечером. А завтра она меня отсюда заберёт.

- А, об этом забудь. Никаких мам больше нет. Всем вам так говорят. Твоя семья тебя бросила, или они все умерли. Ты всегда будешь теперь жить тут.

Двадцать вторая снова сморщила нос, явно собираясь зареветь – но вместо этого застыла, лицо её словно окаменело.

- Эй, ты чего? – Четвёртая попятилась, споткнулась о качели, жёлуди рассыпались по ковру из листьев. – Чего?

- Огонь… – прошептала Двадцать вторая. – Жарко. Горячо! Больно!

- Что? – заозиралась Четвёртая. – Где?

Всё было спокойно, только немного усилился ветер, и теперь поскрипывали верёвочные качели, мерно раскачиваясь вперёд-назад.

Двадцать вторая вдруг закричала, истошно, жутко, сгибаясь пополам, и Четвёртая схватила её за руку, потащила назад к скамейке, девчонка не вырывалась, только скулила что-то про огонь, кашляла и со свистом втягивала ртом воздух.

Те, кто их привёл, появились быстро, вырвали влажную ладошку Четвёртой, через несколько бесконечных секунд притащили ведро с водой – и вылили Двадцать второй прямо на голову.

Кричать и задыхаться она перестала, обмякла, одна из женщин взяла её на руки, небрежно, как мешок.

Их поселили вместе, рядом с ещё одной насупленной круглолицей веснушчатой девочкой, её номер был Двадцать. На руках девочки мирно лежала то ли дохлая, то ли спящая здоровенная бурая крыса.

- Чё с ней? – спросила старенькая, кивая на Двадцать вторую, сжавшуюся в комок на продавленной почти до пола кровати. – Орать по ночам будет?

Четвёртая покосилась на свою первую знакомую, пожала плечами. В мокрой одежде ей, должно быть, было холодно.

- Здесь едят крыс? – деловито поинтересовалась она вместо ответа.

- Нет. Это Ноль, моя личная крыса. Попробуешь её сожрать или обидеть – убью, - предупредила девчонка с номером двадцать.

- Сама жри, очень надо, – Четвёртая с сожалением подумала об оставленных на площадке желудях. Подошла к Двадцать второй и накинула на неё тонкое колючее одеяло.

Глава 5. Откуда он узнал?

Одна тысяча пятьсот десятый год

Вокруг особняка семейства достопочтенных Флорисов – крайне живописный пейзаж. Аккуратные четырёхэтажные особняки, как заведено, окружают пышные сады в форме правильных шестиугольников с лиственными и хвойными деревьями, посаженными в зависимости от вкусов, знаний и старательности хозяев аккуратными рядами либо же хаотично и вперемешку.

Наверное, если смотреть на северную часть Флоттервиля с высоты птичьего полёта, можно было бы провести аналогию с пчелиными сотами: шесть шестиугольных имений (наше – как раз на северо-западе), а в центре – аккуратный пруд, где вот уже три десятка лет – в два раза больше, чем я живу на свете! – регулярно наводит порядок малье Сиора, вдова какого-то крайне знаменитого в прошлом учёного Лауриса Сиора. Не имею ни малейшего понятия, какими именно научными открытиями был знаменит покойный мальёк Лаурис, но его благообразная старушка-вдова с мая по октябрь день-деньской бродит по берегу пруда с клюкой в руках и расправляет нимфеи, пистии и водокрасы, аккуратно раскладывает камни на берегу, чем-то обрызгивает пышные заросли рогоза и осоки, и не исключено, что подкармливает местных жаб, проверяя, чтобы они квакали в одной тональности.

Зато за северной оградой начинается лес, вполне себе густой и дикий, полный разнообразного, но по большей части мелкокалиберного зверья. Если немного прогуляться по лесу, двигаясь аккурат на северо-запад, можно минут за двадцать добраться до Лурды, мелкой, но бурной, с горным норовом речки, огибающей Флоттервиль. Вся прелесть этих мест в том, что Лурда протекает на дне стихийно образовавшегося в результате землетрясения двухсотлетней давности ущелья, через которое переброшен восхитительный канатный мост, около пятидесяти метров в длину, густо оплетённый вечнозелёным плющом. Стоит ли говорить, что эта шаткая конструкция вот уже две сотни лет является пределом мечтаний как юных благородных отроков, так и всех романтических особ от десяти до девяноста лет от роду? С моста через Лурду постоянно пытались самоубиться какие-то страдающие малье, свою храбрость доказывали не менее отчаянные мальёки, некие шутники с неясными целями неутомимо порывались перерезать мост, тем самым оборвав кратчайший пеший путь к Флоттершайнскому рынку, и всё это настолько надоело одному из мэров Флоттервиля, что в итоге было выделены немалые средства для его круглосуточной охраны с обеих сторон. Охранники были нерасторопные и уже в годах, но всё же со временем ажиотаж вокруг моста как-то сам собой сошёл на нет.

Я сама была там лет этак пять назад. К лурдовскому ущелью меня привёл отец, рассудив, что соблазн, разрешённый родителями, теряет изрядную долю очарования. Так оно и вышло. Никакой романтической дымки вокруг моста моя память не сохранила.

И вот сегодня, первого июня одна тысяча пятьсот десятого года я вдруг вспомнила это ощущение, то самое, что испытала, когда отец тогда подхватил меня на руки над бурлящей темнеющей высотой, тот первобытный природный ужас, перемешанный с щепоткой звенящего предвкушения. И не было ни высоты, ни реки, ни раскачивающегося под ногами переплетения канатов и лиан, а только вечерний сад, стрёкот крылатой мелюзги, несколько дюжин звёзд, и я, пробирающаяся по посыпанным мелким гравием дорожкам, изредка подсвечивая себе путь огоньками, прыгающими между растопыренными пальцами рук.

Но – всё по порядку.

***

Я сижу в гостиной, а мама сама переставляет на небольшой столик чашку, кофейник, молочник и блюдце с шариком мороженого с засахаренными лепестками настурции и розы. Еду приготовили слуги, поднос с едой тоже, разумеется, принесли слуги, но маме хочется проявить хоть какую-то заботу обо мне после долгого отсутствия.

Мне кажется, она чувствует себя виноватой – за то, что уделяет мне недостаточно внимания в течение года, но, возможно, это не единственная причина.

Впрочем, я тоже чувствую себя виноватой, самую капельку. Конечно, в очередной раз вернувшись домой, я повисла у неё на шее, улыбалась во весь рот и всё такое, приветствовала свою Коссет и с нетерпением ждала возвращения отца, но на самом деле где-то в глубине душе мне так хотелось, чтобы все они куда-нибудь уехали на целый день, а дом, с его тайнами, и – что греха таить, с его таинственными обитателями – остался бы в моём распоряжении.

Если таинственный обитатель ещё здесь. Теперь его окно на четвёртом этаже оказалось не просто закрыто – заколочено досками, но когда я попыталась подняться по лестнице наверх, Коссет увязалась за мной, и пришлось оставить эту затею.

Эймери.

Куда падает ударение, на какой слог?

Позавтракав с мамой – есть не хотелось, но ещё больше не хотелось её огорчать, – я выхожу в сад. Под яблоней вальяжно ползёт по своим делам пара яблочных червей, самого обычного размера. Обхожу несколько раз вокруг дерева, пока с разочарованием не признаюсь себе, что у меня нет никаких идей, как можно их увеличить, совершенно. Сжечь-то могу, конечно. Огонь постепенно признаёт меня, и я владею им гораздо лучше, чем в прошлом году. Правда, как и все остальные учащиеся, я поставила свою подпись под длинным пафосным меморандумом о том, что я обязуюсь не применять магические способности без острой на то необходимости. Вообще-то, в этом ограничении есть смысл – пока нам не исполнится двадцать один год и дар окончательно не обживёт наши слабые смертные тела – это не мои слова, нечто в этом духе уныло завывал на общем собрании мальёк Тувис, директор нашей школы – так вот, до этого момента применение дара ослабляет нас. Всё это смахивало на старческую паранойю, но факт остаётся фактом: после того, как я вызываю огонь, голова предательски кружится, а сердце колотится так, будто я неслась со всей дури в гору.

Так что да, раньше времени расставаться со своим «слабым и смертным телом» не очень-то хочется.

Но как он увеличил червей?!

Я пытаюсь вспомнить те благие дары, о которых слышала. Владение всеми шестью стихиями: огнём, водой, воздухом, землёй, деревом и металлом. Мимо, разве что земля… Нет, землевики могут опосредованно воздействовать в лучшем случае на растения. Магическая артефакторика и щиты – явно мимо. Целительство? Донорство? Ну-у, если только последнее. Поделившись своими жизненными силами с червями, Эймери невольно ускорил их рост, задействовал максимальный потенциал организма.

…Будем считать этот вопрос решённым, хотя доноры обычно – крайне прижимистые и практичные ребята, силы тратить просто так не будут, тем более на каких-то там червяков. Их можно понять – начинающие доноры не умеют использовать внешние потоки силы, и черпают их из себя самих. Будешь тут экономным.

По идее, Эймери следовало бы упасть в обморок. Не настолько же он силён, глист тощий!

Я сердито передёргиваю плечами.

Хватит о нём думать! У меня есть родители, есть целое свободное лето, есть друзья в школе, по которым можно вдоволь поскучать, есть даже красавчик Клак Арисмус, который в последний учебный день смущенно сунул мне в руку какую-то слегка замусоленную открытку с изображением сердца из пылающих лилий и каким-то приторным, точно варенье из анютиных глазок, стишком. Вот о ком мне полагалось бы думать, тогда как я…

Идея озаряет, и я подпрыгиваю на месте. Следовало бы всё как следует обмозговать, но я, как нередко это случается, действую быстрее, чем думаю. Бегу в свою комнату, отыскиваю лист и карандаш, и пишу записку. Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь на четвёртый этаж, дождавшись того самого удачного момента, когда Коссет, которая приглядывала за мной с самого утра, старательно делая вид, что это не так, вдруг зачем-то позвали на кухню. Подбегаю к заветной двери – ключа снаружи нет, но это ни о чём не говорит – и просовываю записку под дверь.

И только потом осознаю, что натворила.

Я предложила Эймери встретиться вечером за теплицей, под елями у северной ограды – в самом укромном уголке сада. Не потому, что я так уж хочу его видеть, вовсе даже не хочу. Просто он обязан наконец-то дать мне ответы, если уж живёт в моём доме, а взрослые упорно игнорируют мои вопросы и меня в целом.

А если он просто посмеётся надо мной и не придёт? А если его в доме вовсе нет, а записку найдут слуги или родители?!

А если…

Падаю на колени и пытаюсь достать бумажный лист, но безуспешно: пальцы не пролезают. Сжечь? Святой Лайлак, только пожара в доме мне не хватало. Опытные маги могут не только разжигать огонь, но и гасить, но я не умею.

И в тот момент, когда огонь уже готов сорваться, из-под щели выскакивает сложенный вдвое листок.

«Как хочешь, Хортенс»

Он... здесь.

Как я хочу, тоже мне, размечтался! Вовсе я ничего не хочу, по мне так не только окно, но и дверь заколотить надо, но он должен рассказать мне, почему живёт в моём доме, как затворник, чем он болеет, и когда всё это кончится – насторожённые взгляды, слежка за мной, зимние каникулы вне дома и невероятно скучающая бабушка летом! Я просто хочу жить в собственном доме!

Поскорей бы.

***

Собираясь незамеченной покинуть собственный дом, я чувствовала себя так, словно как минимум бежала из страны, совершив ужасное злодеяние. Очень не хотелось попасться на глаза Коссет или родителям.

Так что я лихорадочно продумывала все варианты и в итоге решила вылезти в окно. Глист, конечно, тощий, но у меня – второй этаж, тут и спрыгнуть можно, при большом желании… Желание у меня явно было, прежде всего – доказать себе самой, что я, Хортенс Флорис, ничуть не хуже какого-то нищего безродного парня, которого даже в школу не взяли!

Всё казалось предательски громким: мои шаги до окна, щелчок оконной рамы, шуршание такого неудобного платья по подоконнику. Как глист проделывал это всё с такой ловкостью и скоростью?! Я вылезла из окна, нащупала стопой ветку, упёрлась в неё, упёрлась второй ногой, всё ещё вцепившись руками в подоконник: кажется, ничего сложного… И тут же сорвалась вниз, стоило только отцепить одну руку. Плющ лопнул, я даже не успела ойкнуть, как уже сидела на земле, мысленно подвывая от боли в подвёрнутой щиколотке.

Тем не менее, вокруг царила тишина, насекомые назойливо трещали в кустах, в воздухе одуряюще пахло какими-то ночецветами: ночными фиалками или флоксами… Нога болела не настолько сильно, чтобы передумать и вернуться, и я медленно похромала по посыпанным гравием узким дорожкам между цветочными клумбами к северной ограде, перед которой стояла теплица для каких-то особо теплолюбивых экземпляров цветов. Я напрягала глаза, пытаясь разглядеть высокий чёрный силуэт. Безуспешно. Неожиданно я почувствовала нелепость своего ночного визита: плющ рядом с моим окном порван, нога болит и, кажется, опухла, платье слегка испачкалось в земле после падения, а ещё я зачем-то прихватила школьную соломенную шляпку – такими благовоспитанным малье полагалось скромно прикрывать волосы. Но не ночью же!

Зло топнула ногой, как раз той, которую подвернула, хотелось просто зубами заскрипеть! В этот самый момент чьи-то тёплые руки легли мне на глаза, и я, не успев обдумать, что происходит, схватила напавшего за указательный палец и рывком оттянула, насколько хватает сил: мы отрабатывали этот нехитрый приём с Аннет, разумеется, в шутку, хихикая при этом, как две идиотки. Было бы неплохо опробовать его с Клаком, да вот беда, он так ни разу на меня и не покусился…

А сейчас оказалось, что сработало просто прекрасно: некто за моей спиной ойкнул и отступил, а я развернулась.

- Дурацкие шутки! А если бы я тебя сожгла?

- Тебе было бы хуже, – мальчишка сердито разглядывал собственную ладонь. – Думаю, червь – твой потолок.

- Хочешь проверить?! – я моментально вспыхнула, правда, только в переносном смысле.

- Ну, чего ты от меня хотела? – примирительно спросил мальчишка.

- Долго ты ещё собираешься отираться в моём доме?!

- Шесть лет, – совершенно спокойно сообщил мерзкий тип и опустился на небольшую деревянную лавочку. У него была очень светлая кожа, светящаяся, как лепестки белого амариллиса, чёрные волосы, длинные, как у девчонки, неопрятные, слегка вились на кончиках, и ресницы – неестественно длинные.

Захотелось не то чтобы палец ему сломать – ударить его в нос кулаком, так, чтобы кровь потекла, я видела такое, когда сын Коссет подрался как-то с сыном молочника. А потом до меня дошло.

- Ско-олько?! Почему именно шесть? Почему так долго?

- Мне пятнадцать, я вроде как ещё ребёнок. В двадцать один год я навсегда попрощаюсь с вами и покину этот гостеприимный приют! – дурашливо сообщил мальчишка.

- В двадцать один год ты будешь уже… – я попыталась вспомнить, как ругалась Коссет на сына молочника, – лбом здоровенным, вот кем, да тебе работать надо и вообще жениться!

- На ком мне жениться, если я сижу тут и никого, кроме такой приставучей мелкой пигалицы, как ты, не вижу?

Спокойно, Хортенс, спокойно! Это твоя территория и твой дом.

- Почему ты не ходишь в школу? Мне говорили, что ты болен, но ты больным ни разу не выглядишь.

- Может, я опасен для окружающих, – фыркнул мальчишка.

- Заразен? – переспросила я, непроизвольно отодвигаясь. Кожа на лице, которой он коснулся, начала невольно чесаться.

- Нет. Опасен, – он улыбнулся, а мне показалось, будто у него даже глаза засветились собственным светом, серые, как металл. – Хожу, вроде мирный такой, а потом раз – и голову откушу. Или только посмотрю – и она сама отвалится.

Дебил!

- Какой у тебя дар?

- А вот это не твоё дело, пигалица. Вопросы кончились? Я спать вообще-то хочу.

Любопытство взяло вверх над злостью. Хамский глист!

- Если у тебя есть дар, а он у тебя есть, ты обязан ходить в школу. Даже если ты из простых.

- Ко мне учителя приходят на дом. Мелкая, какая тебе разница вообще? Шесть лет пройдут – ты даже не заметишь. Хочешь учиться в школе – учись, я же тебе не мешаю.

- Ты, между прочим, ешь на деньги моего отца!

- Хм, ты можешь перестать есть на двоих, если уж тебя так волнует экономия. И семейному бюджету плюс, и похудеешь.

- Я не толстая, это ты тощий…

Слова застряли в горле, и я замолчала, подбирая новые.

- Почему ты хромала? – вдруг спросил он.

- Не твоё дело! – почти с удовольствием ответила я и тут же задала собственный вопрос. – Ты донор?

- Считай, что у меня нет дара вовсе.

- Надо полагать, так и есть, раз тебя даже в школу не взяли!

- Да не нужна мне эта школа, чего ты привязалась?

- Кем ты будешь, неудачник и неуч! – я вдруг поняла, что почти дословно цитирую проникновенную речь Коссет для её сына. – Без школы у тебя нет будущего!

- У меня и так, и так его нет, – примирительно произнёс глист. – Ну, а ты кем хочешь стать?

- Я после школы поступлю в КИЛ!

- Это что ещё за зверь?

- Ну ты и неуч. КИЛ – Колледж для изысканных леди, самое престижное высшее учебное заведение для обладающих даром!

- Можно подумать, на платной основе туда поступит любой дурак. Точнее, любая дура.

- Завидуешь, потому что денег нет? Я вообще поступлю по гранту, бесплатно, понял?! – прорычала я, хотя, сказать по правде, до этого момента действительно собиралась поступать платно – не убиваться же на контрольных из-за такой ерунды, как бесплатное обучение, нужное всяким «одарённым» нищебродам. – Я поступлю сама, безо всяких денег, на факультет артефакторики, а потом буду работать в Сенате!

- Ой, такого будущего мне точно не нужно! – презрительно скривился глист, основательно так скривился, от острого подбородка до высокого лба. – Сдался мне этот протухший Сенат и его насквозь гнилые якобы лидеры! Все они говорят одно, а делают другое, и думают при этом только о собственном кошельке.

- Конечно, куда уж им, «чернь вечно грязь швыряет в небеса, но та чернит их лица без конца», - вот уж не думала, что в памяти осталось что-то из школьной программы. – Придурок!

Я схватила первое, что попалось под руку – злосчастную соломенную шляпу, и со всей силы швырнула её в ухмыляющегося глиста. Тот поймал её без особых проблем – реакция у него была отменная, и неожиданно сжал в руках. Отступил на шаг, и мне снова показалось, что кожа его лица светится, фосфоресцирует в темноте, а пальцы почти жадно ощупывали ребристую поверхность шляпки, как будто он был слеп.

- Так-так-так, малье Флорис, – глухо произнёс он, хотя до этого говорил самым обычным голосом. – Хотите поступить в свой КИЛ по гранту, в Сенат пойти работать? А ведь для этого требуются отличные знания и безукоризненный нравственный облик...

В этот момент мне стало и не до злости, и не до любопытства. Слишком уж страшный, безжизненный был голос у мальчишки. И лицо – какое-то окаменевшее, мёртвое.

- А ведь не так давно ты писала некую работу в школе, и, видать, наделала столько ошибок, что подговорила своих подруг устроить перепалку… нет, даже драку, чтобы отвлечь учительницу. Подругам, наверное, попало... Прошу прощения, вы полностью достойны работы в Сенате, малье. Вы просто созданы для неё, с такими-то моральными принципами.

- Замолчи! – выкрикнула я, чувствуя, как снова горит лицо, и снова из-за него. – Всё не так, замолчи!

Я толкнула его в плечо, почти с предвкушением ожидая, что он толкнёт меня в ответ. Но черноволосый глист внезапно закатил глаза и свалился спиной прямо на клумбу за скамейкой. Я наклонилась и выхватила шляпу у него из рук. Парень не шевелился, а на его лице, несмотря на ночную прохладу, поблёскивали крошечные бисеринки пота.

- Эй! – окликнула я.

Его ноги оказались на скамейке, голова покоилась в примятых стеблях.

- Дурацкий розыгрыш, и это, и до этого. Вставай.

Он не пошевелился.

- Откуда ты узнал… всё это? Ты просто не мог этого знать!

Молчание. А ведь мама говорила, что он болен…

- Вставай немедленно!

Я преодолела себя, наклонилась и потянула его за рукав. Тонкая рука показалась мне тяжёлой, как каменная. Я отпустила ткань – и рука упала, безвольно, точно мокрый пеньковый канат.

И вот тогда я закричала, заорала, где-то в глубине души ещё надеясь, что он вот сейчас поднимется, и всё, всё будет нормально.

Мама, мамочка, пусть он поднимется и всё будет нормально!

***

Родители против ожидания не стали меня ругать, вообще ни слова мне не сказали, просто отправили в свою комнату, а примерно через час пришёл наш семейный целитель маль Сумус. К тому времени я уже прекратила плакать и, притихшая, но не смирившаяся, сидела на кровати. Коссет сердито вязала в уголке, выражая своё недовольство сердитым сопением и показательным игнорированием существования вздорной подопечной. Старичок Сумус выглядел заспанным, но деловитым – засучил рукава, обработал руки каким-то принесённым в небольшом сундучке раствором.

- Ну-с, неугомонная малье, показывайте, что у вас болит!

Я вытянула опухшую лодыжку и несколько минут молча наблюдала, как целитель наносит на повреждённую конечность какую-то жирную густую мазь, пахнущую прелыми водорослями, а потом торжественно прикрывает глаза и обхватывает мою ногу ладонями. Знакомое покалывающее тепло разливалось по коже, проникало под кожу, отдавалось вибрирующими волнами в пятку и колено. Я не знала подробностей работы целителей, только то, что они сочетали воздействие чистого чаровства и различных снадобий и зелий для большей эффективности.

- Маль Сумус... – начала было я, и Коссет немедленно напряглась и отложила вязание. – Маль Сумус, вы же лечите только одарённых?

- Ну разумеется, малье Хортенс! Неужели вам не рассказывают об этом в школе?! Нынешнее образование никуда не годится. Только благой дар способен отозваться на мой дар, это же элементарные основы!

- Нет, я знаю это, – торопливо ответила я. – Людей без дара лечат лекари.

- Именно! Кустарными способами, ох, бедные создания! Если бы на моём месте был какой-нибудь малообразованный лекаришка, ваша прелестная ножка заживала бы минимум несколько дней, причиняя немало хлопот и огорчений, но со мной вам не о чем беспокоиться...

- А мальёку Эймери вы тоже помогли? – спросила я, а Коссет резко поднялась со своего места.

- Всего доброго, маль Сумус, спасибо за заботу!

- Ох уж эти проказливые девчонки! – старичок шустро засобирался, но я не собиралась отпускать его так просто:

- Маль Сумус, вы помогли... мальчику?

- Какому мальчику? – целитель уставился на меня с искренним недоумением.

- Мальчику, который...

- Этот мальчик – неодарённый, – вмешалась Коссет. – К тому же с ним уже всё хорошо, во вмешательстве маля нет никакой необходимости. Доброй ночи!

Она едва ли не силой выпихнула недоумённо покачивающего головой целителя из комнаты и собиралась выйти сама, а я вцепилась в её рукав.

- Подожди! Как это неодарённый?!

"Считай, что у меня нет дара вовсе"...

- Я хочу спать, время за полночь, это вы можете завтра спать до обеда! – отбивалась Коссет, но я не отступала.

- Скажи мне, пожалуйста! Коссет, ну, миленькая, мне же так интересно!

- Все эти дурацкие тайны, – проворчала, а точнее, прорычала моя гувернантка. – Не знаю я ничего, хозяева выдумывают, а мне отдуваться. Этот мальчишка из простых, нет у него никакого дара и быть не может. Мать его – нехорошая женщина. Она... – Коссет понизила голос, – даже замужем не была.

- Гулящая?! – припомнила я шёпотки и смешки служанок, вволю обсуждающих за работой своих многочисленных знакомых.

- Не смей говорить такие слова! Но, в общем... да, она не очень благопристойно себя вела, а потом умерла, и вот остался сынок её, то ещё наказание.

- Но почему он живёт здесь? Коссет, миленькая, я никому-никому не скажу! – я попыталась поцеловать её в щёку, а гувернантка отвернулась, скрывая смущение.

- Отец твой её, ну, это, знал в общем. Давно ещё, до того, как с матерью твоей поженились. И видимо, остальные-то у неё были не такие благородные и богатые, да. Ну, умерла она, а мальчонка в приют попал, никого ж не было у него, кроме мамки своей непутёвой. А потом письмо нам пришло, то ли просто письмо, то ли завещание, и мальёк Аделард как с цепи сорвался, надо, мол, выполнить последнюю волю и парня взять к себе, там ему совсем житья не было. Вот и всё, и не воображай себе невесть что! Самый обычный мальчишка, невоспитанный и с головой у него не всё ладно, раз в обморок падает, как девица в перетянутом корсете.

- Но он живёт как... как...

- Просто не хотят родители, чтобы ты у него замашек всяких понахваталась, и они совершенно правы! Но нет же, тянет как муху на дер... мёд! А теперь спи!

Коссет легонько подтолкнула меня к кровати, а я неожиданно для себя спросила:

- А он, ну, он... пришёл в себя? Этот... Эймери?

- Да что с ним сделается, – пожала плечами моя верная няня. – Навязал хозяин себе на шею такое счастье, вот уж радость. Ты-то как в саду рядом с ним оказалась?

Я тоже пожала плечами. Мол, вышла воздухом подышать, смотрю – лежит. Прямо посреди клумбы, такой вот экзотический цветочек.

Когда свет погас, а Коссет, наконец, ушла, я снова стала вспоминать наш разговор с Эймери. Откуда он мог узнать про контрольную и про затеянную девчонками драку? Это было попросту невозможно.

...До конца лета я больше его не видела.

Глава 6. Ужасная догадка

Одна тысяча пятьсот десятый - одиннадцатый года

Мы с Аннет сидим в беседке в пришкольном саду и болтаем ногами, в руках – по вазочке с мороженым. Угощение нам тайком передали мальчишки из соседней школы для мальчиков. В качестве посыльного выбрали самого захудалого, кажется, по имени Гобс, с лёгкой руки Аннет тут же превратившегося в Гроббса. Аннет, хихикая, как водяная дея, ткнула меня пальцем в бок – около пяти "дарителей" стыдливо прятались в кустах, пока красный, как малиновое варенье, Гроббс шёл к нам с двумя вазочками в руках, точно на эшафот.

Пару мгновений подруга решала сложнейшую для самой популярной в школе четырнадцатилетней малье задачу: выбросить подношение в кусты или все-таки благосклонно принять и съесть. Наконец, она выбрала третий, как водится, вариант: неожиданно обняла смущённого донельзя посредника и чмокнула его в щёку. Шуршание в кустах усилилось и приобрело панические нотки. Кажется, каждый из сидящих в засаде неожиданно понял, что Гобс-Гроббс вовсе не попал в вечную опалу, как ожидалось, напротив – они же сами, по глупости, поспособствовали тому, чтобы задохлик поднялся на никому не ведомую высоту...

Мороженое оказалось вкусным. Вообще-то, Аннет давно следовало всё рассказать, в конце концов, она – моя лучшая подруга.

- И ты молчала четыре года?! – чёрные, вытянутые к вискам, миндалевидные глазища Аннет становятся почти круглыми. – Как ты могла!

- Да ничего же особенного и не произошло! – я смущенно пинаю ногой землю. На месте подруги я бы тоже обиделась за молчание. Но, сказать по правде, сейчас я немного жалею, что рассказала.

- Я так и не поняла, есть у него дар или нет, – закончила я рассказ. Аннет отставила пустую вазочку и задумалась. Чёрные волосы, прямые, как шёлковый полог, рассыпались по её спине.

Я не дождалась ответа и настойчиво повторила:

- Может такое быть, что, например, дар у него есть, но он, ну, недоопределившийся настолько, что целительская магия его не воспринимает?

Аннет посмотрела на меня так, словно я на сильвайском заговорила.

- А тебе-то какая разница? Вопрос в другом.

- В чём? – мне стало немного обидно. Потому что выходило, что это действительно совершенно не важная вещь, ни для кого.

Кроме меня.

- Почему твой отец согласился, чтобы этот глист с вами по какой-то причине жил. И знаешь, что я думаю? Смотри, твоя мама была против и очень сильно недовольна тем, что этот Эймери будет жить в вашем доме, так? А он настаивал. И даже тебя постоянно отправляют из дому. И при этом его мать была дамой недостойного поведения, и ребёнка она родила вне брака, верно? И этот глист судя по всему тебя старше?

- И? – мне стало не по себе.

- Так, наверное, этот Эймери – внебрачный сын твоего отца, – заявила Аннет, поднялась со скамьи, отряхивая с клетчатой школьной юбки невидимые крошки. – Всё просто. И если у него есть дар, то он его унасле...

- Ты..! – у меня даже голос пропал. – Нет, чушь какая, не смей эти глупости говорить! Это полный бред! Папа никогда...

- Хорти, очнись, перестань смотреть на мир через розовые лепестки! Мой отец изменял матери, когда я была ещё маленькой, я подслушивала и узнала, это в порядке вещей, все так делают! Я имею в виду, мужчины. А тут даже измены не было, если этот глист тебя старше. Всё просто, это его... эээ... как это называется... бастарды у королей, а если просто...

Я сидела совершенно потрясённая. Аннет сочувственно взъерошила мне волосы на макушке.

- Подумай, каково твоей маме, терпеть этого... Наверное, поэтому твой отец и не пускает к нему целителей, хочет избежать огласки. Всё равно, конечно, это странно, но... помнишь, когда мы были ещё маленькими, ты же хотела старшего брата?

Брат!

Это не укладывалось в голове, хотя мне нечего было возразить Аннет.

- Хорти, ну ты чего! – подруга потянула меня за руку. – Пусть твои родители разбираются, пусть запирают его, да хоть в пруду утопят. Надо сказать им спасибо, что они попытались оградить тебя от такого позора.

Аннет старше меня почти на год, и она такая здравомыслящая и рассудительная. Сразу видит суть проблемы и не сосредотачивается на пустяках. Я представила ухмыляющееся тонконосое и тонкогубое бледное лицо, и то, как насмешливо он звал меня – "малявка Хортенс"!

Ненавижу.

Наверное, стоило бы возненавидеть отца, но это было почти что невозможно, так же, как возненавидеть небо, цветы или собственный дар. А ненавидеть тощего черноглазого глиста, претендовавшего теперь не только на часть моего дома, но и на часть моей семьи, было легче лёгкого.

***

Страшно подумать, что со времени нашей первой встречи прошло уже пять лет.

Значит, оставалось ещё пять до того, как он – по нелепой прихоти отца – покинет наш дом и мои мысли в придачу? Да, я становилась взрослой, и тем легче далась мне мысль, что отец, когда-то казавшийся мне идеальным, на самом деле обычный несовершенный и даже в чём-то грешный человек, поскандаливший с женой из-за сына от любовницы. Не то что бы я оправдывала его, просто весь эпицентр моей обиды пришёлся на наглого глиста. И ведь он-то явно всё знал, оттого и чувствовал себя таким безнаказанным. Может быть, он-то и шантажировал отца оглаской - ну не может быть, в самом-то деле, чтобы этот... приблудыш был отцу дороже меня!

Просто подождать ещё пять лет, и отец отправит заморыша куда подальше?

По окончании очередного учебного года Аннет напросилась в гости, подозреваю, в глубине души ей самой хотелось увидеть такую диковинку, как "незаконнорождённого" сына богатого мальека - легко быть в ажиотаже, когда это не касается твоей собственной семьи! Отчего-то мне стало неприятно до горечи во рту, хотя я всегда знала, что подружка жадна до сплетен, сейчас её интерес был для меня как жгучий соус на открытой ранке. Но отказывать я, конечно, не стала. Родители встретили мою лучшую подругу приветливо и радушно, хотя и сдержанно - малье Айриль собиралась заехать за ней на следующее утро. В любом случае, остаться без уже почти привычного присмотра оказалось здорово - после ужина мы отправились в мою комнату.

- Сегодня ночью проникнем на этот твой четвёртый этаж, и ему уже не отвертеться! - с предвкушением заявила Аннет, а вот мой энтузиазм был по большей части наносным. Чем дальше, тем больше казалась неправильной, фатально ошибочной моя откровенность, хотя, вроде бы, хранить тайну пребывания Эймери в этом доме я никому не обещала, а Аннет не слыла болтушкой.

- Не думаю, что он будет что-либо отрицать, – вяло ответила я. – Он, кажется, только ещё посмеётся. Чувствует себя здесь хозяином.

- Мерзость какая, – воодушевилась Аннет, оглядывая мою комнату, как какой-нибудь великий генерал – поле военных действий. – Вероятно, ты права – он шантажирует твоего отца, угрожая предать огласке факт его отношений с некой мальей лёгкого поведения. Знаешь, как таких называли в далёкой древности, лет тридцать назад?! – Аннет перешла на зловещий шёпот. – Ублюдками! Потому что сам факт такого рождения не может не сказаться на душевном облике, вот почему.

- Ну а что в этом такого? – неуверенно сказала я. – Эти отношения были у отца, когда он ещё не был женат. Неприятно, но вроде не смертельно. Не уволят же его с работы!

Отец возглавлял айванский департамент внешней торговли, вот уже одиннадцать лет. Сложно было представить, что такое пятно на его биографии перебило бы все рабочие заслуги. Однако Аннет не собиралась так легко отказываться от полюбившейся ей версии:

- Может быть, кто-то из Сената является совершенно нетерпимым по данному вопросу. Взять того же Мирука Трошича – говорят, от прекрасный семьянин и душу готов Стальной Космее продать за все эти семейные ценности. Впрочем, говорят, что и он, и Корб Крайтон не одобряет идею допустимости расторжения браков, которую предлагала партия Признанных.

- Признанные – это же эстре... эксто... стремисты, вот они кто! Кто будет их слушать?!

- Вот именно. Одним словом, я вполне допускаю, что этот Эймери угрожает твоей семье самим фактом своего существования! – зловеще завершила свою речь Аннет.

- И что ты предлагаешь?

Пойти на попятную было уже как-то... нехорошо. Отказаться, сказать подруге – сама разберусь, не лезь не в своё дело! – так же нельзя, я не предательница. Хотя – вот ведь глупость! – именно предательницей я себя и чувствовала, когда, держа Аннет за руку, поднималась по тёмной лестнице наверх, туда, где, возможно, до сих пор обитал тощий черноглазый мальчишка. Глупо было бы переселять его теперь, когда я уже всё знаю, верно?

И тем не менее, мне было отчаянно не по себе. Не из-за скрипа половиц, не из-за позднего времени и возможности столкнуться с родителями – не будут они меня отчитывать при Аннет! Мне было стыдно перед этим... Вот ведь глупость какая.

Ключ из двери не торчал, и в первый момент я преступно обрадовалась, пусть эта радость и была с оттенком разочарования: отец всё же переселил глиста. Действительно, что ему стоило снять мальчишке какой-нибудь домишко на окраине Флоттервиля, а то и Флоттершайна, нанять прислугу, если уж ему необходим присмотр? Денег у отца хватило бы на дюжину таких вот прихлебателей.

Однако стоило Аннет потянуть дверь на себя – и она послушно беззвучно приоткрылась.

Комната казалась такой же пустой и безлюдной, как... страшно вообразить – уже целых пять лет назад. И вот мне четырнадцать, и я даже не одна, а сердце замирает в груди так же отчаянно, как и тогда.

Мы быстро огляделись, не страдавшая излишней трепетностью Аннет распахнула дверцы платяного шкафа, а я поморщилась – сама бы я так делать никогда не стала, слишком хорошо, наверное, пропиталась "правилами поведения благовоспитанной малье". Чёрные сюртуки и брюки были аккуратно повешены на костяные вешалки, и даже не упакованы для защиты от прожорливых тальп.

- Он ещё где-то здесь! – азартно прошептала Аннет. – Действительно, ты была права – только чёрная одежда. Да уж, не повезло тебе с братцем.

- Он мне не братец, – прошипела я. Можно было и не рыться в шкафах, честно говоря – синий цветок стоял на полу, единственное украшение этой по-тюремному лаконичной комнаты. Почему-то я была на все сто процентов уверена, что без этого "украшения" Эймери не уйдёт из дома, во всяком случае, надолго. Но говорить об этом не стала.

- Пойдём, его здесь нет, – потянула я Аннет за рукав. – Он, наверное, уехал. Не хочу, чтобы родители нас тут застукали.

- Или бродит где-нибудь по дому и скоро вернётся... – задумчиво проговорила подруга. Она явно не желала сдаваться так просто. А потом её лицо просияло – почти не фигурально выражаясь – и одновременно вспыхнули аквамариновым отблеском лепестки загадочного растения. – Так, ну-ка, помоги мне.

- Не на... – но Аннет властно взмахнула рукой, обрывая мой довольно трусливый протест на корню.

– Не трусь, Хорти! Ничего ему не сделается. Пусть знает, что не он тут хозяин!

Прямо над дверью располагался небольшой пустующий металлический крючок для подвесного светильника. Аннет моментально развила бурную деятельность: подтащила к двери стул, схватила цветочный горшок.

- Помоги мне! Подержи за ноги, а то голова закружится.

- Может, не надо? – но проще было остановить дикий сель, нежели Аннет Айриль, вставшую на тропу войны.

- Ты что?! – глянула она на меня сверху вниз. – Жалеешь этого глиста ублюдочного?!

Можно было подумать, что это отец Аннет в своё время поставил под угрозу репутацию всей её семьи!

- Или боишься?

Я вздохнула.

- Сама ты боишься! – и вцепилась в её колени, пока Аннет пристраивала горшок на крюк.

Мы критически оглядели шаткую конструкцию. Если очень медленно открывать дверь или оставить только узкую полоску, достаточную, чтобы такой худосочный парень в неё протиснулся – горшок приподнимался, но не падал. Однако с чего бы наглому захватчика открывать её медленно, если он не ожидает такого сюрприза?

- Он ведь этого так не оставит, – неуверенно произнесла я.

- А ты всё отрицай! Не пойман – хвост не прижат!

- Можно подумать, есть другие варианты. Мама пошутила? Или Коссет?

- Дети слуг?

- Безумцев тут нет.

"Кроме меня", – мысленно добавила я. Выставлять себя трусихой перед боевой подругой не хотелось ужасно.

- А как мы сами-то отсюда выйдем? – додумалась спросить я. Мы переглянулись.

- Толку-то иметь дар, если не можешь справиться с самыми простейшими задачами! - проворчала Аннет. – Давай, втяни там то жалкое, что отрастила, и не смей обесценить мой тяжёлый труд. Голова пролезет – всё пролезет.

Кое-как мы протиснулись обратно, умудрившись не уронить цветка – только горсточка земли просыпалась на пол.

- А если это его убьёт?! – остановилась я на середине лестницы.

- Глупости! – авторитетно заявила Аннет. – Чтобы таким маленьким горшком нанести серьёзную травму, его надо скидывать этажа с четвёртого, не меньше. Испугается, вот и всё. Поймёт, что не всё топинамбуру коровья лепёшка.

От неожиданности я даже рассмеялась. Внезапно наша шалость стала казаться не подлой выходкой, а настоящим приключением, и я вернулась к себе, пожелала спокойной ночи Аннет и уснула без особых угрызений совести.

***

Проблемы начались на следующую ночь.

Аннет благополучно уехала к себе, мама, кажется, вздохнула с облегчением: мама моей школьной подруги, жена заместителя сенатора Крайтона по внутренней экономике, роскошная, похожая на величественную чёрную каллу, неизменно внушала ей те же чувства, что и Аннет - мне, чувства некоторой личной неполноценности, ущербности, ведь она всегда была на шаг, полшага, да хотя бы на четверть шага впереди. И в их домах, между прочим, не водилось никаких порочащих честь семьи наглецов. И я тоже с её отъездом невольно вздохнула с облегчением, но ненадолго. Следующей же ночью я проснулась, не понимая, что происходит, а потом заорала в голос. Вбежавшая со свечой в руке Коссет явно ожидала увидеть мой расчлененный труп, но к тому времени я уже пришла в себя и сообразила прикрыть кровать одеялом.

- Сон дурной приснился. Аннет такие страшные истории рассказывала, – похлопала я глазами, надеясь, что выгляжу не перепуганной до смерти девчонкой, а тем, кем я и должна быть – благовоспитанной впечатлительной дурочкой. Коссет оглядела меня недоверчиво, но всё же вышла из комнаты, а я набрала воздуха в грудь, зажгла свои свечи и откинула одеяла. С десяток толстенных яблочных червей ползало по матрасу. Никогда больше не буду спать под открытым окном, когда в доме живут всякие мерзкие типы!

Мне следовало сразу понять, что одной выходкой дело не ограничится, и наша с Аннет шутка не пройдет даром.

Весь следующий месяц я так ни разу и не столкнулась с Эймери лично, его окно так и было закрыто, но при этом его незримое присутствие я ощущала более чем ясно. Ежедневно. Нет, на голову мне ничего не падало, но месть черноглазого глиста была продуманной и всеобъемлющей. Яблочные черви – не такие гиганты, чтобы навести стороннего наблюдателя на подозрение, но внушительного размера - стали попадаться мне везде, в комнате, в обуви, даже один раз в тарелке с салатом, после чего аппетит пропал буквально на сутки. Но это было не самое странное. Шляпка для волос развалилась, стоило мне её коснуться, у туфель лопнули застёжки и отвалился каблук, чашка развалилась прямо в руках, фрукты оказывались гнилыми внутри, вода отдавала затхлостью, у одной из книг страницы истлели буквально на глазах, ручка от зонтика проржавела напрочь. Цветы на клумбах вяли безо всякой на то причины. Я честно продержалась целый месяц, сперва убеждая себя, что это совпадение. Но когда первого июля я увидела пожелтевший лист, лежащий на полу моей комнаты - кровать от окна я заставила слуг переставить, отговорившись какими-то глупостями о сквозняках, но глухо закрывать окно в такое жаркое время года было немыслимо - я не выдержала. Выскочила из комнаты в одной рубашке и, крадучись, пошла по лестнице.

Одна из горничных, спускавшихся мне навстречу, испуганно прижала ладони к щекам.

- Малье Хортенс, куда же вы?

- Куда надо! – буркнула я. Поднялась, просунула под дверь лист.

Мама, явно предупреждённая горничной, встретила меня на лестнице. Фальшиво заулыбалась.

- Хортенс, что ты тут делаешь?

- Живу, – ответила я, глядя ей в глаза. – Это мой дом, и я здесь живу. И могу ходить, куда мне вздумается, разве нет?

- Конечно, – ещё более фальшиво пропела мама, беря меня за руку, как умственно больную. – Просто четвёртый этаж пуст.

- Он не пуст! – упрямо сказала я. – Эймери здесь. И я хочу с ним поговорить.

- Этого мальчика здесь нет, Хортенс. Хочешь убедиться? Пойдём вместе и откроем дверь. Отец отправил его в... летний пансион, так всем будет лучше.

- Когда?!

- Хорти, – мама никогда не называла меня "Хорти", лет с пяти, по её мнению, моё полное имя звучало куда как благородней. – Хорти, милая, что за допрос? Его здесь нет и точка. Идём завтракать.

- Тухлятину, из разбитой чашки?

- О чём ты, Хорти? Это такие школьные шутки?

Я выдохнула. Нет, с мамой разговаривать было бесполезно. И так или иначе жаловаться на Эймери мне не хотелось – как не хотелось и признаваться в том, что рассказала Аннет, и в том, что я знаю правду. И идти в его комнату за запиской – тоже. Так что я действительно переоделась и спустилась к завтраку. Вопреки ожиданиям, мама оказалась права – всё действительно закончилось. Никаких испорченных самым загадочным образом вещей, никаких червяков. Я должна была радоваться, но уже через пару дней я, кажется, больше обрадовалась бы червяку в супе, нежели его отсутствию.

Глава 7. Пятеро в Джаксвилле

Одна тысяча пятьсот третий – четвёртый год

Как только ты понимаешь, что надо не жить, а выживать, всё становится куда проще. Впрочем, может быть, дело в другом: ребёнок может привыкнуть ко всему и выживание считать жизнью, не видя особой разницы.

Иногда Четвёртой казалось, что у директрисы, преподавателей и прочих взрослых, присутствующих в Джаксвилле, есть только три основные задачи: чтобы никто не сбежал, чтобы никто не умер, чтобы никто не магичил. Прочие задачи: например, обучение и воспитание, были третьестепенными.

Кормили там мало и плохо, за непослушание наказывали голодом, за попытку применить дар в отношении учителей или учеников наказывали безжалостно и чаще всего физически. Попросту били, впрочем, всё зависело от конкретного преподавателя. Маль Трайвус, например, мог раздеть до белья и стегать дубовыми ветками по спине или ягодицам на глазах у всех или поставить коленями на жёлуди. Малья Актия хлестала по щекам. Маль Таптор мог заставить кого-то из учеников отработать свой дар на провинившемся: так, Тринадцатый однажды плеснул водой на Второго, и у него кожа на руке сперва побелела, потом посерела, потом пошла красными волдырями, а уж орал он так, что крыша чуть не рухнула. Судя по лицу Тринадцатого, он бы тоже заорал – вообще-то, он был незлым мальчишкой, но своя кожа ближе к костям, это понимали все и не обижались.

Их регулярно проверяли и пересчитывали. Утром, до подъёма. Между занятиями. Вечером. Заходили в комнаты и ночью. Охрана обходила Джаксвилль по периметру снаружи, всегда по двое или по трое – даже самые сильные из питомцев не могли оказывать массовое воздействие, к тому же у детей был очень силён магический откат – того же Тринадцатого после экзекуции над Вторым долго рвало и голова кружилась. Но Второй на Тринадцатого, разумеется, не обиделся: он и сам поступил бы так же.

Пару раз случались и бунты, но всегда заканчивающиеся позорным поражением: всё же дети оставались детьми. Они были уязвимы и слабы, не могли объединиться. Страх, боль и голод отлично держали всех в узде.

В еду шло всё.

Грызли известку, жёлуди, какую-то редкую траву у ограды, которая обладала сладковатым привкусом. Ловили птиц, мышей и крыс и жарили тайком от персонала. Кто-то из девчонок предложил крыс разводить, и пару недель дело шло на лад, во всяком случае, крыс отловили – правда, определить их пол не удалось, но они не дрались, клетку соорудили вполне крепкую, даже остатки еды удавалось утаскивать для будущей крысиной фермы. Но в комнатах проводили регулярные обыски, и крысиный заговор был раскрыт. Всех без исключения – тридцать восемь детей – вывели перед главным корпусом будто на расстрел, малья Актия с размаху отвесила пощёчину Двадцатой, как известной любительнице крыс, хотя она-то, конечно, была не при чём: Двадцатая единственная принципиально отказывалась есть крысятину, вовсе не из брезгливости, а потому, что крысы ей нравились. Но спорить с учителем Двадцатая не стала, и розовый след ладони на её щеке казался несмываемо чётким. Малья Актия примерилась для второго удара, она вообще не любила девочек.

- Это я, – внезапно сказал Тринадцатый, и все – кроме Двадцатой – обернулись в изумлении на его голос. Малья Актия подошла ближе – на тот момент ему было восемь, но он уже был достаточно высоким, чтобы смотреть ему в глаза, не сгибаясь пополам. Тринадцатый равнодушно выдержал её взгляд, а вот его приятель Седьмой, маленький, худенький, чуть не поскуливал от ужаса.

Вечером Двадцатая нашла Тринадцатого во дворе – отметины на их лицах были забавно симметричны.

- Вот, – сказала она, протягивая ему сбереженный с ужина ломоть хлеба. Седьмой перестал скулить и заворожённо уставился на её ладонь.

- Сама ешь, – буркнул Тринадцатый, потирая щёку. А потом сплюнул на ладонь зуб. – Давно шатался, оно и к лучшему. Надоело.

Четвёртая и Двадцать вторая подошли тоже. Посмотрели на зуб. Четвертая осторожно потрогала его пальцем. Седьмой накрыл зуб ладонью, а когда поднял, вместо зуба оказалось маленькое жёлтой колечко с белым камнем. Девочки охнули, даже Двадцать вторая приподнялась на цыпочки.

Двадцатая чуть подумала и разделила кусок хлеба на пять почти равных частей. Снова вытянула ладонь.

Так они и подружились.

***

Так же естественно, как они приняли жизнь в Джаксвилле – тяжелее всех она далась Двадцать второй и Седьмому, которых забрали из нормальных семей от живых родителей – они приняли и друг друга. По сути дела, они же и стали друг другу новой семьёй, со всеми своими недостатками, малочисленными достоинствами и многочисленными особенностями. Все знали, что Седьмой боязлив и первый никуда не полезет, что Тринадцатый только выглядит хмурым, а на самом деле за своих кому угодно горло перегрызёт, а потом молча стерпит всё, что причитается. Что Двадцатая говорит всё, как есть, не пытаясь смягчить, что с Четвёртой лучше не спорить, а если она входит в раж, нужно просто заткнуть уши и отойти. И не дай бог обидеть Двадцать вторую – Четвёртая мстила за подругу изобретательно и упорно, исподтишка. А сама Двадцать вторая, тихая, молчаливая и угрюмая, иногда кричит во сне – ну, кричит и кричит, что уж, и покричать нельзя, что ли?

Всё это было не так уж важно, на самом деле. Важно, что они друг у друга были.

Идея про метки пришла в голову Двадцатой, когда им было по семь-восемь лет.

- Сегодня я познакомилась с этим, Тридцать первым, – сказала она вместо приветствия. – Который новенький. Хороший.

- Ему же уже девять? – сказал Тринадцатый. Он набрал дождевой воды в какую-то стеклянную склянку, которую неожиданно откопал на детской площадке и теперь забавлялся маленькими фонтанчиками и водоворотами, а иногда расплавлял в ней ветки и мелкие камушки.

"Старшие" и "мелочь" редко общались между собой.

- Да, но он хороший! – услышать такое от Двадцатой было редкостью, воинственное состояние являлось для нее обычным делом. – В общем, он сказал, после двенадцати лет нас отправят в другое место. В разные места. Приюты Трессен и Догвайт.

- Тоже мне, новости! – пискнул Седьмой. – Я и так это знал. Типа мы уже взрослые, мальчики и девочки должны быть раздельно и всё такое. Говорят, там, в Трессене, очень строго, если что – зубы выбивают, а новые уже не растут!

- Не хочу вас терять, – сказала Двадцатая. Седьмой хмыкнул, покосился на Тринадцатого, но промолчал.

- Давайте сделаем какую-то отметку, чтобы узнать потом друг друга?

- Какую? – спросила Четвертая и вытянула шею.

- Ну, не знаю...

- Например, можно вырезать имена друг друга где-нибудь на руках или ногах! – воодушевилась Четвёртая.

- Чё, совсем дура? – беззлобно откликнулась Двадцатая. – Это же заметят, и нам попадёт. А ещё это очень больно. Мы не сможем так себя порезать.

- А я скажу тебе не чувствовать боль, – ответила Четвёртая.

- Ну да, а сама? – Седьмой даже побледнел от ужаса, веснушки проступили на щеках ещё ярче.

- Можно подумать!

- Не надо имена, – вмешался Тринадцатый. Ему было уже восемь, и он всегда отличался недетской рассудительностью. – Можно просто какой-нибудь маленький знак. Крестик или что-то такое. Это не так больно и не так заметно. У меня вон шрам на пузе, когда меня тётка кинула в детстве на топор, так и не зажил.

...Седьмому очень не нравилась эта идея, но он покорно уставился в глаза серо-голубые глаза Четвёртой – начать решили с него, как это частенько и бывало.

- Возьми стекло, вырежи на руке букву "д" и не ори, – деловито сказала Четвёртая, долго раздумывать она не любила. Седьмой медленно протянул руку к острому осколку, покрутил в руках и вдавил во внутреннюю сторону предплечья. Слёзы покатились по веснушчатым щекам, а по руке потекла кровь.

- Ты же не сказала, чтобы боль не чувствовал! – ткнула Двадцатая её в бок. Четвёртая пожала плечами.

Вскоре все они обзавелись маленькими кривыми буковками "д" в честь Джаксвилля, выцарапанными на коже рук в разных местах, а Четвёртой процарапала Двадцатая на плече. Царапины были, впрочем, всего лишь контуром: дальше Тринадцатый стал капать эту свою особенную едкую и жгучую воду, аккуратно, стараясь попадать в контур – шрамы от его воды не лечились, Второй так и остался с изувеченной рукой, а маль Таптор Тринадцатого больше не трогал.

Еще через год они придумали название для своей неразлучной пятёрки: Юнита скверны.

- Мы вырастим и сбежим, – сказал Седьмой. – Правда?! А потом встретимся.

- Во Флоттершайне? – спросила Четвёртая.

Седьмой мотнул головой. Он сам был с юга и в столице ни разу не был. Четвёртая обняла Двадцать вторую за плечи и погладила её буковку "д". Двадцатая посадила Ноля ей на плечо, крыса принялась обнюхивать её шею, и Четвёртая захихикала от щекотки крысиными усиками.

- Да, – сказала Двадцатая. - Можно и там. Мы свергнем Сенат и будем править Айваной. Или всем миром!

- И сожжём Джаксвилль, – сказал Тринадцатый. – И повесим малье Агравис на дубе, а остальных скормим крысам.

Ноль запищал прямо в ухо Четвёртой, вероятно, выражая своё согласие.

Глава 8. Водяные лилии

Одна тысяча пятьсот одиннадцатый год

В мой день рождения, пятнадцатого августа, мне исполнялось пятнадцать лет. Сплошь единицы и пятерки в дате. Я смотрела на себя в зеркало, и отражение мне в целом нравилось. Длинные светлые волосы уложены в аккуратную взрослую причёску, тело немного округлилось в нужных местах и вытянулось в других.

"И никакого "мягонького жирка"!" – сказала я себе.

Никакого жирка – и от жильца с четвёртого этажа, кажется, отцу удалось избавиться. Из школы-пансиона я по-прежнему приезжала домой только на летние каникулы, так что понятия не имела, что происходило дома остальные девять месяцев. Да это и не было важно. Осталось всего два года в школе, а потом – два года блестящей безукоризненной учёбы в КИЛ, стажировка и работа в Сенате. Лучше всего – личным помощником Корба Крайтона, хотя и против достопочтимого мальёка Трошича я ничего не имела. Вот только приверженцев у строгого авторитарного Крайтона куда больше: слишком либеральные взгляды Трошича вовсе не привлекали к нему сторонников, отнюдь, со стороны он казался слишком мягкотелым, тогда как Крайтон – настоящая скала. Весьма привлекательная скала, надо сказать. Именно таким и должен быть настоящий мужчина: сильный, властный, уверенный в себе, никому не дающий спуску. Это всё мне поведала, разумеется, Аннет – её отец работал непосредственно с Крайтоном, так что её мнению можно было доверять.

Вот по поводу "блестящей учёбы" имелись некоторые сомнения. Лайгон – древний язык, на котором до тысяча четыреста восемьдесят девятого года писались абсолютно все тексты и учебники по чаровству – давался мне из рук вон плохо. Некоторые другие дурацкие предметы – математика, естествознание, история – тоже. Конечно, у меня была масса друзей и подруг, готовых без особых просьб с моей стороны дать списать любое домашнее задание и подбросить ответы на любую контрольную работу, так что оценки мои почти всегда приближались к отличным, но в КИЛе-то всё будет иначе... От мыслей о проклятом лайгоне я снова перешла к воспоминаниям о том, как тощий глист угадал про списывание. Может быть, он провидец? В любом случае по поводу его дара родители мне соврали.

В гостиной мама придирчиво оглядывала стоящие рядком коллекционные вазы и сложенные горкой срезанные садовые цветы. Три горничных подобострастно выстроились в ряд, ожидая указаний хозяйки. Вечером ожидалось маленькое семейное торжество в честь рождения прекрасной и единственной меня.

"Не единственной".

- Хортенс, как ты думаешь, какие салфетки лучше взять: малиновые или бирюзовые?

- М-м-м... бирюзовые.

- Но тогда пионы для украшения стола не подойдут! – мама расстроилась так резко и внезапно, что я, всегда отвечающая на подобные вопросы наугад, тут же попробовала сдать назад:

- Ну-у, малиновые тоже очень даже ничего!

- Нет, ты права! – мама решительно махнула рукой, и горничные уныло подхватили забракованные шарики пионов, между прочим, распустившиеся в августе не без магических усилий лучших айванских цветоводов, и пышные шапочки нежно-кремовых роз. – Но какие цветы подойдут к бирюзовым вазам?

- М-м-м... фуксии?

- Фуксии – и бирюза?! Дорогая, у тебя ужасный вкус. Это немыслимо!

У меня затрещала голова. Наверное, всё-таки, я была недостаточно благородной и правильной малье. Аннет не скучала бы от подобных обсуждений.

- Каллы?

Святой Лайлак, мама способна продолжать этот дурацкий разговор до самого вечера! Имя самого известного из подвижников неожиданно натолкнуло меня на мысль:

- Лилии. Водяные лилии.

- Ты думаешь? - с сомнением говорит мать, а я продолжаю с энтузиазмом, которого на самом деле не чувствую:

- Разумеется. Водяные лилии, я же лилия по гороскопу. Это будет очень… м-м-м… оригинально. Неизбито.

- А вазы?!

- М-м-м... прозрачные вазы. Да, точно. Стеклянные. У тебя же где-то такие были. Нарвать лилий?

Мать кивает, уже погружаясь в пучины фантазии о новых флористических открытиях, а я сбегаю к пруду.

Там тихо, несмотря на шесть окружающих его домов – их жители не спешат приобщиться к прослушиванию лягушачьего хора и медитации над затянутой ряской неподвижной поверхности воды. Некогда пруд и окружающие его окрестности, вероятно, виделись тем, кто проектировал и строил этот уголок благословенного Флоттершайна, местом для прогулок и встреч дружественных соседей, и возможно, когда-то так и было. Но сейчас здесь пустынно и тихо, и пахнет затхлой водой. Самое то, чтобы спрятаться ото всех и немножко помечтать.

Я уже не ребёнок, хотя мама и Коссет отказываются это признавать. Коссет с утра подарила мне набор заколок с цветами, цветная стеклянная эмаль на металлической обложке – как объяснить ей, что я не могу нацепить такое в школу?! Аннет же первая меня засмеёт: благородная малье не должна носить ничего, кроме благородных металлов и драгоценных камней...

Сажусь на корточки у кромки неподвижной воды, предварительно подвязав юбку у колен, а потом и вовсе творю ужасное непотребство – снимаю обувь и захожу по колено в воду, иду к сочным зарослям водяных лилий. Платье всё равно намокнет, как ни старайся, видок у меня, конечно, ещё тот. Вода капает с упругих толстых стеблей и лепестков на корсаж. Как же сложно жить в этом мире, который всё время чего-то от тебя требует! Сказать по правде, цветочные заколки мне понравились. И нравилось чувствовать пальцами жирный мокрый песок на дне, щедро перемешанный с илом. Было бы здорово раздеться догола и окунуться с головой с тёплую воду.

Но порядочные малье так не поступают! Раздеться в общественном месте, мама упала бы в обморок. Она, очевидно, надеялась, что лилии начнут сами слетаться в вазы, повинуясь одному только взгляду, или я буду собирать их где-то на берегу, не снимая при этом перчаток.

Будь на моём месте Аннет - она бы наверняка так и поступила.

- И это порядочная малье! - скрипучий заунывный голос заставляет меня подпрыгнуть на месте. Я резко оборачиваюсь – и вижу маленькую сгорбленную старушку с загнутой на конце палкой в руках. Её седые волосы с голубоватым отливом уложены в аккуратную и сложную причёску, а на сморщенном маленьком личике застыла гримаса неодобрения.

- Малье Сиора, доброго дня! – бормочу я, испытывая чисто инстинктивное желание спрятать букет за спиной. Но уже поздно.

- А кто вам сказал, юная малье Флорис, что эти цветы можно рвать? - проквакивает строгая, вероятно, давно выжившая из ума соседка. - Эти цветы предназначены для всех! Покойный мальёк Лаурис, мой дражайший супруг, был бы крайне недоволен таким поведением, да-с! А ну-ка, выбирайтесь на сушу, не позорьтесь, малье Флорис. Вам ведь, кажется, уже пятнадцать?

Для выжившей из ума она была неплохо осведомлена о соседях, я вот, например, не знала, сколько ей лет.

Задумавшись, я сделала пару шагов к берегу, поскользнулась на иле, не удержала равновесия и шмякнулась в воду, проклиная всё на свете.

- Кошмар! - прокомментировала малье Сиора, наблюдая за мной с явным неодобрением, как за какой-то гусеницей, не желающей превращаться в бабочку. - Мальёк Лаурис был бы весьма недоволен. Весьма! Как вы пойдёте теперь обратно в таком мокром платье?!

- Очень и очень быстро, - проворчала я, снова принимая вертикальное положение. Лилии расползлись по поверхности воды.

- Немыслимо! - не унималась соседка. Стоило мне подойти ближе к берегу, как она прихватила меня клюкой для верности и потянула на берег, словно созревшую морковь. - Мальёку Аделарду будет стыдно, он ведь, в сущности, такой благородный юноша!

"Юношей" мой сорокалетний отец мог быть разве что для этой перезрелой поганки.

- Идите за мной. Мой дом ближе, а слуги посещают меня только ранним утром, нам этого достаточно. Ваша репутация не пострадает, - она ткнула в меня костлявым пальцем. «Репутация», очевидно, была эвфемизмом слова «грудь»: мокрое платье беззастенчиво облепило предмет моей недавней гордости.

- Эм... Я тороплюсь домой. Меня ждут родители. И гости.

- Они будут крайне разочарованы вашим внешним видом, малье Флорис! И шокированы, безусловно. Пройдемте, я дам вам сухое платье.

Когда малье Сиора пригрозила, что отправится сопровождать меня, прикрывая собой и кружевным белым зонтиком незадачливую юную соседку, я была готова на то, чтобы швырнуть ей в лицо мокрым букетом лилий и позорно сбежать, но следующая фраза старушки буквально пригвоздила меня к земле, то есть – к мокрому песку.

- Вот ваш брат никогда не позволил бы себе лезть с ногами в воду в общественном месте! Мальёк Эймери, в отличие от вас, малье Хортенс, понимает свою ответственность перед именем рода Флорис... Бедный мальчик.

- Кто? - просипела я. - Кто?!

- Ваш кузен, мальёк Эймери, - невозмутимо ответила старушенция. - Зайдёте? Переоденетесь в сухое?

- Да! – сейчас я была не против прыгнуть даже в кипящий котёл с мухоморами. Кто бы мог подумать!

Мы двинулись прочь, а сумасшедшие мысли в голове роились, как мошкара над рогозом в погожий день. Я так долго изгоняла из их головы, мысли об Эймери, его тайнах, нашей с ним связи. И вдруг обнаружился человек, который знает обо всём и, кажется, даже не собирается ничего от меня скрывать! Если бы я знала раньше... главное – не спугнуть.

В особняке Сиора я не была ни разу. Промелькнула неприятная мыслишка, что за последние годы я вообще перестала чувствовать себя частью местного общества. Какая-то жизнь у Флорисов и их соседей, несомненно, была, пока я училась в школе и гостила у бабушки, избегая тлетворного влияния Эймери. Брата, будь оно всё проклято!

Святой Лайлак, это что же получается, уже всем известно?! Впрочем, старушенция назвала его кузеном...

Да нет, бред какой-то. Ни у отца, ни у матери нет братьев и сестёр...

- М-м-м, малье Сиора, – осторожно окликнула я соседку. Про "отсутствие слуг" она явно преувеличила: дверь нам открыл пожилой дворецкий с идеальной осанкой, а сменное сухое платье, ужасно старомодное, нелепое, с торчащими на юбке кружевами и уплотнённым корсажем, в котором было невозможно нормально дышать, принесла крепкая служанка средних лет, ещё более суровая и сдержанная, нежели моя Коссет. Но я воздержалась от комментариев и протестов и благосклонно согласилась на чашечку чая с пирожными. Пирожные были жёсткими настолько, что я плюнула на манеры и стала макать их в чай. Впрочем, бодро похрустывающая такими же кондитерскими сухарями старушенция предпочла не заметить моего конфуза.

- Да, милая? - малье Сиора, кажется, уже давно сменила гнев на милость и любовалась мной, как моя родная бабушка любовалась своими откормленными сверх всяческой меры кошками. – Я так рада принимать гостей! По правде говоря, последние годы, прошедшие без моего дорогого Лауриса, были весьма тоскливыми. Первое время меня частенько навещали его коллеги из отдела научной магицины, даже из сената приезжали, представляете?

- Вот это да! - я изобразила на лице живейший интерес. - А чем занимался ваш муж в этом самом отделе?

- О, милая, это были очень, очень важные разработки и исследования. Но сказать не имею права - это секретная информация!

- И он не делился даже с вами? - поддела я свою собеседницу, параллельно размышляя о том, как бы поаккуратнее задать интересующий меня вопрос, не растягивая разговор до своего шестнадцатилетия.

- Со мной? О, милая, у Лауриса не было от меня тайн, он прекрасно знал, что я не болтушка, если речь о действительно важных вещах! Даже сейчас, когда его больше нет! О, мой муж был великим человеком. Вы же, наверное, слышали о Рабрае Карейне? Это ученик Лауриса, представляете?!

- Невероятно! - пробормотала я. – Просто сногсшибательно, угу. Малье Сиора, я, собственно, хотела спросить вас о... эм... своём кузене.

- Мальек Эймери? Жаль, Лаурис не познакомился с ним! – перейти на какую-то другую тему с темы обсуждения обожаемого мужа соседке было явно тяжело. - Такой образованный, такой воспитанный юноша! И такой эрудированный. Чем-то напомнил мне Лауриса в юности. Жаль, что у него проблемы со здоровьем, я думаю, его ждёт выдающаяся научная карьера!

- А где же вы познакомились? - от нетерпения я задала главный вопрос в лоб. - Мой... эм, кузен - такой замкнутый молодой человек...

- Замкнутость свойственна людям науки! - восторженно пропела соседка. - Вот мой Лаурис...

Я прикрыла глаза, чувствуя, что сейчас взорвусь, как тот самый котёл на огне, с наглухо закрытой крышкой. Поднесла к лицу чашку с остывшим чаем, глотнула, пытаясь игнорировать плавающие в нём размокшие крошки от пирожных.

- Ох, добрый вечер, дорогой! - тем временем светски и даже с некоторым кокетством произнесла малье. - Смотри-ка, кого я привела!

Я резко поставила чашку на стол, капельки выплеснулись на скатерть. Медленно, стараясь дышать под счёт, перевела взгляд за соседку. Там, как всегда в чёрном, ещё более высокий, тощий и острый, чем раньше, ухмыляясь, отвратительно и нагло, стоял мой "кузен" Эймери. Возможно, стоял давно.

А я сижу с мокрыми волосами и в старом дурацком платье выжившей из ума старушенции из прошлого века, с губами в крошках, да ещё и расспрашиваю о нём.

Кошмар.

Глава 9. Незабываемый день рождения

Если бы я не была тогда такой злой, такой немыслимо злой на всех и всё: эту дурацкую встречу, своё дурацкое платье и перепачканное в крошках от печенья лицо, на эту омерзительно хитрую улыбочку, которую снисходительно выдал тощий глист – за прошедший год он ещё подрос, чуть раздался в плечах, и мне так или иначе пришлось бы смотреть на него снизу вверх – я бы, наверное, вылетела бы из особняка Сиора перепуганной тальпой. Нет, ещё быстрее – пулей. Но злость придала мне сил и выдержки, я раздвинула губы в ответной улыбке, надеясь, что губы и дёсны не треснут от напряжения в результате мимического самонасилия:

- Безмерно рада видеть тебя в добром здравии, дорогой кузен!

- Рад видеть тебя, сестричка! - наглый глист оказался ещё и отличным актёром. - С днём рождения! Благодарю за беспокойство, всё хорошо! Молитвами малье Сиоры, моей доброй благодетельницы!

Подхалим и сволочь! Искорки в хитрых серых глазах. А я вспоминаю, как мучал он меня в прошлом году за ту шутку с горшком, и едва сдерживаюсь, чтобы не метнуть в него блюдце.

- Сестричка, как мило было с твоей стороны заглянуть к нам!

От этого обращения сводит зубы, и ведь глист явно делает это назло. До самой последней секунды я надеялась, что Аннет ошиблась. Не может мой папа, самый лучший, самый замечательный, благородный и прекрасный человек вот так притащить в дом незаконнорожденное отродье, сына своей любовницы. Эти слова – “папа”, "любовница", "незаконный" даже в одну строчку ставиться не хотят! Стальная Космея, за что этот позор нашей семье? Бедная моя мама! Якобы ради дочери – тоже мне, великая забота! – сплавил сыночка соседке, но стоит мне уехать, и мамочка опять будет вынуждена соседствовать с этим... Не исключено, что он и ей подсовывал червей в еду!

- Ты же знаешь, я предпочитаю просто обращение по имени! – шиплю я. – Что ж, малье Сиора, спасибо за чай, но меня ждут дома...

- Раз уж ты зашла, милая, передай родителям от меня давно обещанный лосьон от подагры! - оживилась жаба-соседка. – У меня целый короб прекрасных самодельных снадобий, есть слабительное и мягкое снотворное... Не доверяю я этим целителям, солнышко. Мало ли чему они там в своих лицеях да колледжах повыучивались, после смерти Лауриса магицина идёт под откос. Разве что новое поколение остановит её стремительное падение! - она кокетливо улыбнулась "кузену", а тот ухмыльнулся, вызывая острое желание запихать ему же в рот нечищенный корень имбиря. - Эймери тебя проводит, верно, дорогой? Знаю-знаю о твоей аллергии, дорогой мой мальчик, но в дом можно и не заходить, тем не менее, девочка не должна носить тяжести!

- Разумеется, малье Сиора! - патетически проговорил мерзкий глист. Честно говоря, я бы ему в плане тяжестей не доверяла: того и гляди переломится пополам. Последний жест "кузена" и вовсе убил – он вдруг склонился над пожилой дамой, довольной, как распластавшаяся на солнце ящерица, и поцеловал ей руку.

Меня чуть не стошнило.

К сожалению, попытки уговорить малье "не утруждать несчастного мальчика" ни к чему не привели – проще было голыми руками на пару метров передвинуть особняк Флорисов. Платье мое, надёжно упакованное в узел, ещё не высохло, расчёсывать волосы хозяйскими гребнями не хотелось, и на свет я вышла пугало пугалом: дурацкое платье, лохматые космы, букет слегка повядших лилий в руках. И верный оруженосец, тощий глист с саквояжем, полным самодельного слабительного и всяких средств от натоптышей за спиной. Мальёк Сиора явно перевернулся в гробу, да не один раз… Первые несколько минут мы шли молча, я прокручивала в голове фантазии о том, как оглушаю мерзавца и бутылёк за бутыльком вливаю в него всё, что насовала мне малье Сиора. Погрузившись в эти восхитительные фантазии, я не заметила, как Эймери нагнал меня и пошёл рядом, так, будто имеет на это право. Молчание тоже первым нарушил он.

- Не говори родителям, что встретила меня, ладно?

- Не твоё дело, что мне им говорить, понял?! - мигом вызверилась я, а он примирительно поднял саквояжик со снадобьями.

- Мне нравится этот дом, да и милейшая старушка ожила, теперь ей есть о ком заботиться, дети-то и внуки её совсем не навещают. А если ты расскажешь, меня, возможно, денут куда-нибудь ещё. Всё ради тебя, о твоём же покое заботятся мамочка с папочкой…

- Сколько тебе лет? - я остановилась и развернулась. Да, он действительно вытянулся и стал более... В общем, на глиста уже не очень-то походил. И даже, наверное, уже удаляет волосы с лица, если присмотреться, хотя присматриваться, конечно же, не хотелось. Чёрные волосы спускались чуть ниже плеч.

У отца волосы тоже тёмные, но при этом между ними – никакого сходства. Как у породистого скакуна – и дворового щенка.

- Семнадцать.

- Ты уже не ребёнок. И рабство в Айване двести лет как отменили. Кто тебя может куда-то там "деть"? Иди, работай, зарабатывай себе на жизнь. Уезжай в Флоттершайн или куда-нибудь ещё. На юг. Думаю, отец с радостью тебе поможет, тратит же он сейчас на содержание тебя свои деньги!

- И этим безумно раздражает свою маленькую жадную Хортенс, - протянул парень, беззастенчиво меня разглядывая. Невольно я протянула руку ко рту и смахнула ещё пару гипотетических крошек. - А ты не думала, что это не твоё дело, сестрёнка?

- Не зови меня так! - прошипела я. - Никакая я тебе не сестрёнка. Что за бред?!

- Не мог же твой отец сказать, что я никто, и он отсылает меня из-за излишне любопытной и впечатлительной тебя. Пришлось слегка приврать. Ты же не хочешь выставить своего отца в дурном свете перед соседями, малявка?

- Не неси чушь и не смей меня так называть! И не смей в таком тоне говорить о моём отце! То, что твоя мать была женщиной с низкими моральными принц...

Он вдруг ухватил меня за локоть и толкнул назад, прижимая спиной к стволу какого-то дерева. Не больно, но неожиданно, я невольно охнула и замолчала.

- Не надо говорить о том, в чём ты совершенно не разбираешься, малявка Хортенс.

- Ты сам захотел поговорить! - ненавижу. Ненавижу так сильно, что хочется лупить его по лицу, да хоть теми же водяными лилиями, всё равно они уже выглядят, как мочалки. - Сам-то ты в чём разбираешься? В том, как подбрасывать людям червей в еду?

Он всё ещё держал меня за предплечье, на удивление осторожно, но при этом в его по-паучьему длинных и тонких пальцах чувствовалась сила, и это бесило ещё больше. Хотелось переломать их по одному, как сухие ветки.

- У моей матери была непростая жизнь, но она была хорошая женщина, - неожиданно глухо сказал Эймери. – Хорошая. Единственный близкий мне человек. И тот цветок, что вы с подружкой разбили, смеясь, подарила мне она. Единственная оставшаяся от неё память. Была. Я понимаю, что вы всего лишь глупые избалованные дети, но это не означает, что можно безнаказанно уничтожать всё, что под руку подвернётся. Наверное, я был неправ, когда попробовал говорить с тобой на твоём языке. С такими, как ты, вообще говорить не нужно.

Я молчала, растерянная неожиданной глубиной его слов, его голоса. Какое-то неприятное чувство кольнуло изнутри, но мне не хотелось разбираться в том, что это за чувство, довольно новое для меня ощущение неловкости. Почти что как тогда, когда я сожгла яблочного червя.

Стыд.

Эймери отступил, пропуская меня, и я пошла дальше, но не к дому напрямую, а к пруду. Здесь по-прежнему было тихо и пусто. Чуть помедлив, я выбросила лилии, толку от них уже никакого не было. Внутренняя неловкость только усилилась, и я снова стала злиться, хотя вроде как было не на кого. Эймери проследовал за мной, и мы остановились на берегу, у самой кромки воды.

- А тебе можно ходить по улицам? – наконец спросила я.

- Можно, хотя и нежелательно, – отозвался он. – Что ты здесь забыла? Тебе не надо домой? А как же шумное семейное празднество? Не стоит задерживаться. Пойдём.

- Уже соскучился по бабушке? – ехидно осведомилась я. – Ну и вкусы у тебя. И к чему вопрос про праздник? Тебя всё равно не приглашали. И никогда не пригласят.

Мальчишка наклонился, подобрал одну из брошенных мною лилий и отвернулся. Я заскрежетала зубами:

- Да я бы и сам не пошёл, – хмыкнул он, поворачиваясь обратно. – К тому же я без подарка, а это – дурной тон. Впрочем, вот.

Он протянул мне что-то, а я взяла, не думая, просто отреагировав на жест. Что-то тонкое, лёгкое, почти невесомое: засушенный цветок лилии. В детстве я сушила цветы, зажимая их между страницами книг и придавливая чем-нибудь очень тяжелым. Это был не быстрый процесс. И я была уверена, что у Эймери не было ничего такого в руках, а нести настолько хрупкую вещь в кармане... Хотелось сжать ладонь и сдуть образовавшееся крошево ему в лицо.

Тоже мне, подарок! Глупость какая-то...

Я стояла и злилась на то, что рука оказалась занята, что надо было поблагодарить его – я же так или иначе благовоспитанная малье! – или задать какой-то ответный вопрос… На то, что рядом с ним всё время возникали какие-то вопросы, а задавать их – значило продемонстрировать интерес, которого у меня и быть не могло! Но и молчать было неправильно, надо было возвращаться домой, мать скоро искать меня пойдёт, а я сама зачем-то пришла сюда, где никого, кроме нас двоих не было. И этот мерзкий глист ведёт себя так... так, как будто всё нормально!

- Хортенс Флорис? – я обернулась, в первый момент радуясь тому, что наше с Эймери уединение прервано. А потом захотелось сморщиться и спрятаться куда-нибудь, можно даже за спину проклятущего Эймери.

Придёт же такое в голову!

Метрах в десяти от нас стояла отдалённо знакомая мне девочка примерно моего возраста. Кажется, Лея, Лия или Мия, одна из тех, чья мама находилась в дружеских отношениях с моей ещё до того, как я отправилась в школу. В то время мама считала, что дочери необходимо общаться и часто зазывала соседей по Флоттервилю и даже знакомых из Флоттершайна с девочками - моими ровесницами. Эта девочка была среди них и, кажется, с ней было связано что-то неприятное: то ли она разбила мою фарфоровую куклу, то ли оборвала цветы на маминой клумбе... Когда я пошла в школу, мама вздохнула с облегчением и перестала устраивать подобные посиделки. Я тоже вздохнула с облегчением: с этими манерными писклявыми девочками, похожими друг на друга, как те же фарфоровые куклы, дружеские отношения у меня никак не складывались.

За спиной Мии-Леи маячили два парня, таких же высоких, как Эймери, но куда более мощных и - отчего-то пришло мне в голову - неприятных. Один из них явно был родственником девочки, очень уж похож, второй не вызывал никаких ассоциаций. Во всяком случае, приятных точно не вызывал.

Я неопределенно кивнула. Обернулась к Эймери – и меня напугало его сосредоточенно-насторожённое лицо.

- А вот и ты, Дьюссон, – произнёс незнакомый мне мальёк, и меня покоробило от какого-то вызова, прозвучавшего в этих словах. Не сразу я поняла, что «Дьюссон», по всей видимости, была фамилия Эймери. Не Флорис же? Как незаконнорожденный, он, естественно, взял фамилию матери. Интересно, откуда он знаком с этой компашкой?

- Хортенс, иди-ка ты отсюда, – напряжённо произнёс тем временем Эймери.

- Что?

- Ничего, просто иди. Эти ребята имеют ко мне ряд вопросов.

- Имеем, – хмыкнула Мия-Лея с таким неприятно-заносчивым видом, что мне тут же захотелось запустить в неё чем-нибудь, например, слабительным малье Сиора. – А ты откуда знаешь этого недоделанного? У вас тут никак свидание? Не позорь род Флорисов, Хортенс.

Вообще-то мне полагалось с ней согласиться. Именно это я и говорила самой себе – недоделанный и позор. Но... Эймери был моим недоделанным. Моим персональным секретом. И никто не имел право диктовать мне что бы то ни было. Или обзывать моего недоделанного недоделанным!

- Это мой кузен, – высокомерный тон я скопировала у Аннет, тот, что был в моей копилке, не дотягивал по градусу высокомерности. – И нам с ним действительно пора. Со своими вопросами приходите позже.

Я сделала шаг вперёд, ожидая, что троица, как раз остановившаяся на тропинке, посторонится. Но они и не подумали этого сделать.

- Этот твой кузен убил мою собаку! – прошипел брат Лии-Мии. – И он за это ответит. По полной. Будь он хоть королевский паж!

- Разве законы Флоттервиля разрешают натравливать животных на людей? – голос Эймери звучал по-прежнему напряжённо, но страха я в нём не чувствовала. Внезапно я вспомнила, как он упал в обморок в саду, и мысленно обругала себя. Не надо было идти сюда с ним!

- Так то на людей, а на недоделанных – можно, – лениво протянул приятель Лии-Мии. – Малье Флорис, идите отсюда. Мы тут сами поговорим с вашим... кузеном.

- Врёт она всё, – неожиданно сказала девчонка. – Никакой он ей не кузен, я бы знала. Так вот кто тебе нравится, Хортенс? Честно говоря, в таком платье ты прямо ему под стать. Прямо медовая парочка.

По пальцам пробежал знакомый огонёк – на пике эмоций стихийная магия нередко вырывалась из-под контроля. Сухой цветок лилии вспыхнул и сгорел.

- Уходи, – повторил негромко Эймери.

Надо было действительно уходить. Глист разберётся сам, кто он мне такой, наше гипотетическое родство – смех да и только. Ещё чего не хватало – участвовать в уличных драках. Я – Флорис, а не какая-нибудь там... Пусть хоть в пруду его утопят, разве не этого я хотела? Надо радоваться. На крайний случай можно сказать отцу. Это он взял на себя ответственность за этого парня, а не я!

- Ещё чего, – ответила я, не оборачиваясь к мальчишке. – Вместе уйдём.

***

- Ты мне задолжал, Дьюссон, – продолжил брат девчонки. – Мою Зубатку уже не оживишь. Но меня устроит, скажем, если ты набьёшь своё брюхо, – он оглянулся, резко наклонился и подхватил горсть влажного песка. – Вот этим. Жри, Дьюссон, и я тебя отпущу. Как видишь, цена свободы невелика.

- Цена сохранности твоей башки тоже невелика, – негромко проговорил Эймери. – Просто уходи. Ты не собака, Джастер. Не хотелось бы тебе повредить столь же... фатально.

Я стояла перед ним и не могла заставить себя сдвинуться с места. В драке толку от меня немного. Но я же дочь Флорисов, не тронут же они меня, не настолько сумасшедшие. А значит, польза от меня какая-никакая, но есть.

- Не ожидала, что ты обижаешь зверушек, – тихо сказала, продолжая следить за троицей взглядами.

- Я люблю собак. У меня даже был щенок... когда-то. Это была внеплановая самозащита.

- А что в планах сейчас?

- Пора бы по домам. Зря ты не ушла, тебя не тронут, если не выбесишь, а выбешивать ты умеешь.

- Твоего мнения не спросила.

- Не тяни кота за яйца, Дьюссон! Жри, кому говорю, иначе я рассержусь окончательно. За мамочку, за папочку... Есть у тебя мамочка и папочка?

- Давай я позову на помощь? Отца или кого-нибудь из слуг, – неуверенно предложила я, зная, что сам Эймери помощи не попросит. Диспозиция нерадостная: за спиной пруд, слева и справа болотистые заросли рогоза, впереди два недоросля-отморозка. Недоросля по мозгам, но весьма крепких физически, в отличие от худощавого глиста... На такого дунь – и развалится.

- Ещё чего. Палку бы мне какую-нибудь. Крепкую.

Я сомневалась, что тут помог бы даже меч, но, тем не менее, пошла по тропинке – меня парни пропустили.

- Молодец, правильное решение. Кстати, действительно забавное платьице, – хмыкнул мне вслед приятель Джастера. – Вообще-то ты милашка, Флорис, даже в таком тряпье. Только тебе надо в будущем внимательнее выбирать друзей. Этот обрубок дурно на тебя влияет.

Не слушать, не отвечать, не размениваться на словесные пикировки. Эймери просил палку – что ж, палку можно найти под маленьким островком высоких крепкоствольных деревьев. Он не сказал, какую, поэтому я схватила первую попавшуюся ветку, которая показалась мне достаточно угрожающей: длиной чуть больше метра и увесистую. Правда, я по-прежнему не понимала, какой от этого толк. У меня бы от такой устали и опустились руки уже через несколько минут.

- Нашла? – как ни в чём не бывало окликнул меня Эймери. Его чёрный силуэт странно смотрелся среди милых пасторальных декораций пруда. Он так и стоял на одном месте, в довольно расслабленной позе – чего не скажешь о голосе. Саквояж со снадобьями малье Сиоры примостился у ног. Стоял так, будто наблюдал за какой-нибудь редкой тальпой и не хотел её упустить, а не так, будто его собираются бить, набивая рот песком и дурно пахнущим илом.

- Мне надоело ждать, Дьюссон! – выкрикнул Джастер. – Иди сюда!

Я перекричала его:

- Такая подойдёт?!

- Вполне!

- Эй! – перебил нас приятель Джастера. – Мы тут до ночи сидеть не собираемся! Хватит трепаться! Жри, кому говорят! Лучше сам!

Эймери не обратил на него никакого внимания.

- Кидай.

Кинуть такую увесистую палку – это ещё надо постараться, метать копья нас в школе не учили, а жаль. Платье неудобное, руки слабые. Вообще, первым делом в школах надо преподавать не всякую муть, историю там или литературу, а полезные практические вещи. Например, как победить превосходящего по силам и количеству противника...

Так что я вернулась обратно.

- О, верная псина несёт палку хозяину! – заржал приятель Джастера. – Мне бы такую преданную су… – одновременно он вытянул руку, чтобы выхватить палку из моих рук, но пламя, сердитое и жаркое, вспыхнуло на её конце – к счастью, в пролеске было сухо, – и парень невольно отшатнулся, а я пробежала мимо, макнула горящую факелом палку в мутную воду пруда и протянула Эймери.

Парень тут же схватил её двумя руками, приподнял палку, параллельно земле, слегка склоняя голову, словно кланяясь ей. Один раз, другой, третий...

Обескураженные противники наблюдали за Эймери. Переглянулись.

- Всё, мне надоело ждать этого чокнутого! – высокомерно заявил один из наших недругов. – Давай-ка...

Они синхронно сделали шаг вперёд, Джастер с размаху швырнул всё ещё зажатый в кулаке песок в лицо моего стихийного напарника. Эймери резко присел и сделал почти незаметные взгляду стремительные выпады концами палки по голеням, а потом поднялся и повторил свой коварный приём в сторну солнечных сплетений, отчего парни тут же с воем согнулись пополам – и получили уже по лопаткам. Удары казались лёгкими, но это была обманчивая лёгкость, судя по жалобным стонам невезучих мстителей.

- Слабаки! – прокомментировала я со своей безопасной позиции – теперь уже из-за спины Эймери. Честно говоря, мне было даже немного завидно. – Эй, давай их немного поджарим?

- Нет необходимости, – Эймери стряхнул крошки попавшего-таки на него песка. – Идём.

- А ну сто.. – приподнялся Джастер, кинулся к моему не-такому-уж-и-беспомощному глисту, а тот резко вскинул обе руки со всё ещё зажатой в них палкой и обхватил за шею незадачливого агрессора. Со стороны казалось, что он вот-вот его придушит, парень захрипел и изо всех сил пытался высвободиться.

- Просто не лезь ко мне, – наставительно произнёс Эймери. – И уж тем более не натравливай собак на людей, собак я очень люблю, будет очень жаль, если та ситуация повторится.

Он опустил палу, и парень жалобно обхватил руками горло, натужно закашлял. Я вспомнила о Мии-Лее, но её нигде не было видно. Лучше и нам было уходить побыстрее, мало ли, сколько ещё приятелей, желающих накормить Эймери песком и илом, у неё имелось.

- Лихо ты их.

- Надо же чем-то занимать бесконечное свободное время.

- Орудуя палками?!

- Вообще-то, это древнее искусство боя с шестом, называется – главтон. Я три года занимался с наставником. Есть главтон с деревянным шестом, а есть – с металлическим, это почти как меч, только не заострённый на конце... – Эймери оборвал сам себя. Сделал резкий выпад назад, судя по ещё одному гневному стону за спиной, не пустой. – Не важно.

- Давай лучше я тебя провожу. А эту ерунду, я имею в виду слабительное, лучше утопить.

- Ещё чего.

Мы обменялись взглядами, почти весёлыми, и мне стало совсем не по себе. Не по себе из-за всего, что произошло, из-за того, что мне было отчего-то неловко стоять рядом с ним. Но не так, как раньше. Ничего, по сути, не изменилось, но мне почему-то больше не хотелось его убивать. И это внушало беспокойство.

- Что ты сделал с его собакой?

- Я не хотел, так получилось. Этому распоясавшемуся идиоту показалось, что будет весело, если он натравит её на меня. А мне так не показалось.

- Дьюссон – это твоя фамилия?

- Потрясающая сообразительность.

- А откуда он её знает?

- Пришлось познакомиться. Я сопровождал леди Сиору, а мальёк Джастер был со своими родителями. Обмен светскими любезностями, но чем-то я ему не приглянулся. Бывает.

- Ты выходишь на улицу, – глупо сказала я. – Разговариваешь с другими людьми. Почему в моём доме тебя запирали на ключ? Почему нас с тобой не познакомили?

- Думаю, малье Флорис не желала именно нашего с тобой общения. Одно дело – уличный разговор посторонних. Другое дело – жить в одном доме, да и вообще... – он неопределенно мотнул головой, и это самое "вообще" осталось непроговорённым. – Лучше, чтобы малье Флорис не знала о нашей встрече. Не стоит её тревожить. Её можно понять.

- Это потому, что она знает, что ты... ты... – это было так трудно выговорить вслух! – Что мой отец – твой отец?

- Чего?! – он вытаращил глаза. – Мальёк Аделард – мой отец?! Кто тебе сказал такую чушь, малявка?!

- Но... – растерялась я. – А разве нет? В смысле, моя гувернантка, Коссет, сказала, что твоя мать и мой отец...

- Не знаю, кто тебе что наболтал, но это полный бред. Наши родители действительно были знакомы, но своего родного отца я прекрасно знаю, точнее, знаю, кто он. И это отнюдь не Аделард Флорис! – он изумлённо покачал головой, а моя собственная голова шла кругом. И ещё стало стыдно. Ужасно стыдно.

- Твой настоящий отец жив?

- Живее всех живых, – мрачно сказал Эймери. – Такие обычно живучие, как ползучие тальпы.

- Но почему тогда ты живёшь у нас, а не у него?

- По кочану.

- Я серьёзно!

- А ты думаешь, все дети нужны своим родителям, наивная малявка Хортенс? – прежние язвительные интонации вернулись в его голос. – Это далеко не всегда так, особенно если ребенок – ущербный со всех сторон. Иногда им легче вовсе забыть об ошибке молодости. Отрезать, как поражённую тлёй ветку.

- Но ты же здоров! – воскликнула я. – Ты же...

Он вдруг повернулся ко мне, прижал палец к моим губам, и я сразу же замолчала.

- Всё, хватит. Мне пора, пока нас тут никто не застукал. С днём рождения, малявка. Надо было подарить тебе словарь по лайгону, но кто же знал, что мы с тобой всё-таки встретимся. К тому же не уверен, что тебе это поможет. Впрочем, спасибо за палку.

Это было очень-очень глупо, но я стояла и разглядывала его, чувствуя острую, но не облекаемую в слова необходимость что-то сказать, что-то сделать. Облегчение после его слов было такое же сильное, как и смущение от его прикосновения.

- Мне жаль, что так получилось с твоим цветком, – наконец сказала я. Вообще-то я не обязана была перед ним извиняться или что-то там объяснять. И всё же я почти извинялась.

- Мне тоже. Я бы на твоём месте не делал так слепо всё то, что предлагает твоя подруга.

- Откуда ты знаешь, что это она предлагала? Откуда ты вообще..? И… ты же всё-таки маг, верно? Тогда почему…

- С днём рождения.

Эймери ушёл, резко и внезапно, оставив меня стоять у ограды нашего дома, ёжиться и теряться в догадках. И я даже сделала шаг за ним – но вышедшая за ограду ужасно недовольная Коссет окликнула меня, и не было никакой возможности от неё сбежать. А на следующий день малье Сиора с сожалением поделились, что "кузен" больше у неё не гостит, и она понятия не имеет, куда он направился. Отец при попытке завести разговор чмокнул меня в лоб, как маленького ребёнка, и уверил, что всё нормально, и более никто меня не побеспокоит.

Но всё было не "нормально". Совершенно не нормально!

На расспросы Аннет, которые она учинила мне в первый же школьный учебный день, я равнодушно ответила, что этим летом не видела Эймери, и более того – мне совершенно не интересно, что с ним и где он находится.

Пятнадцать дней репетировала этот равнодушный вид.

Глава 10. Не ходи туда!

Одна тысяча пятьсот пятый год

Седьмой грыз слегка заплесневевший сухарь. Отдирал длинными грязными ногтями белёсые пласты плесени, смачивал слюной твёрдый, как камень, сухарный бок и ел. Тринадцатый поглядывал на него со своей койки. Он был высоким, рослым, постоянно хотел есть, и Седьмой наверняка бы с ним поделился, но от привкуса и запаха плесени его тошнило, и Четвёртая ещё года три назад ехидно прозвала его «аристократишкой». Половину букв она тогда не выговаривала, поэтому в её исполнении это звучало особенно комично – «аистокатиска»!

Двадцатой было не смешно. К Тринадцатому она питала слабость, с того самого дня, когда он прокусил щёку Третьего за попытку отобрать у неё яблочный огрызок. Поэтому на Четвёртую она покосилась недобро. Сказать по правде, Двадцатую все боялись, особенно после того, как сдохла некстати раскаркавшаяся над ней ворона – вроде и совпадение, но тут все быстро понимали, что к чему, в Джаксвилле совпадений не бывало. Если бы не Двадцатая, Четвёртая наверняка бы заставила Тринадцатого откусить кусок – иногда от нечего делать ей такие развлечения нравились.

- Слюнями не подавись, - беззлобно посоветовал Седьмой, а потом пристально посмотрел на свой сухарь. Через пару секунд протянул Тринадцатому восхитительный ломоть чистого белого хлеба. Но приятель только головой покачал.

- Запах всё равно остался. И вкус.

Седьмой пожал плечами и сел на кровать. Огляделся, кивнул Двадцать второй – она выпендриваться не стала, откусила кусок. Легла на кровать, уткнувшись босыми холодными ногами в бедро Четвёртой.

Последнее время она часто хандрила. Только её дар не проявился ещё во всей красе, и она казалась себе обделённой. Если, конечно, можно было быть ещё более обделёнными, чем постоянные обитатели Джаксвилля.

Дверь скрипнула, и скучающая пятерка мигом напряглась, дёрнулась. В дверь просунулась круглая голова коротко стриженного веснушчатого и лопоухого мальчика. Круглые глаза смотрели доброжелательно, хотя и несколько рассеянно, а его крупные белые-пребелые зубы, казалось, были сделаны не по размеру – во рту они явно не помещались, как у кролика.

- Привет, Риш, - сказала Двадцатая. Она поглаживала очередную прирученную крысу. Жизнь каждой новой хвостатой Ноль тянулась примерно год, даже крыс в Джаксвилле хватало ненадолго.

Парнишка заговорщически улыбнулся и радостно помахал им ладонью с короткими пухлыми пальцами.

- Пошёл вон отсюда, дебил, - Тринадцатый от голода обычно был зол.

- Останься. Зайди в комнату, - велела Четвёртая, и мальчишка неуверенно зашёл внутрь комнаты. Его одежда, отнюдь не старая и не самая дешёвая, казалась растянутой и поношенной из-за изрядно пожёванного ворота и отсутствия пуговиц – малье Агравис их убирала, чтобы сынок не проглотил лишний раз.

- Он может быть полезным, - Четвёртая оглядела остальных. – Мне Тридцать пятая говорила, он им из погреба таскал груши.

- Ей уже лет двенадцать, мало ли что он им таскал, - неуверенно сказал Тринадцатый, оценивающе глядя на Тьериша, как на гнилую картошку: вроде и съедобно, а вроде и нет. – Эй, дебил, сгоняй в погреб. Мы жрать хотим.

Седьмой неуверенно хмыкнул. Тьериш снова помахал им, юркнул за дверь, а потом снова выглянул и захихикал. Его оттопыренные уши светили нежно-розовым.

- Обломитесь, - буркнул Тринадцатый. – Ничего не выйдет. Вот дурак. Как же он похож на кролика… Может, проверим, есть ли у него хвост?

- Сам дурак, - беззлобно отозвалась Четвёртая. – Кто же так просит?

Она пошире открыла дверь и внезапно обняла зубоскалящего Тьериша за шею. Долговязый Тринадцатый сделал вид, что его тошнит. Но Четвёртая не обратила на него никакого внимания.

- Ням-ням, Риш, - вкрадчиво произнесла она, продолжая обнимать подростка за шею. – Я и мои друзья хотим ням-ням. Принеси нам. Пожалуйста. Ришик, миленький, принеси покушать!

Лопоухий лыбился во все свои выступающие зубы, а в следующее мгновение попытался слюняво чмокнуть Четвёртую в щёку. Тогда она обхватила его обеими руками за уши и требовательно уставилась в глаза:

- Еда. Неси сюда еду. Погреб. Еда из погреба, быстро сюда принёс! Сколько сможешь удержать в руках.

Мальчишка пару раз моргнул круглыми осоловелыми глазами, зашатался, как кукла – и попятился. Помотал головой, словно прогоняя мельтешащих перед глазами тальп – и затопал прочь.

Все молчали.

- А за уши – это обязательно? – наконец, сказал Седьмой, всё это время флегматично доедавший свой сухарь.

- Пошёл ты, - ответила Четвёртая. Сжала ладонями ступни Двадцать второй и принялась баюкать их, греть в руках.

Какое-то время они молча ждали, ничего не делая и разглядывая выученные до мельчайшей трещинки деревянные стены с редкими вкраплениями давно облупившейся болотно-зелёной краски.

Ничего не происходило.

- В общем, можно не… - начал было Тринадцатый, но в это самое мгновение Двадцать вторая вдруг подскочила, затряслась, откинула голову назад и зарычала – низко, утробно, совершенно не по-человечески. Всё ещё сидевший на койке Седьмой тоже подскочил и метнулся в противоположную сторону, а Четвёртая наоборот, обхватила девчонку за плечи, пытаясь удержать – но не удержала. Двадцать вторая со всей силы врезалась затылком об стену, а затем из её носа закапали ярко-красные густые капли.

- Не-ет! – то ли захрипела, то ли завыла она. – Не-ет, не надо, не надо, не надо, а-а-а!

- Что за… - снова заговорил с ужасом глядящий на неё Тринадцатый. – Ты что…

Двадцать вторая вдруг обмякла, глядя в потолок стеклянными ничего не выражающими глазами.

- Дышит? – с испугом проговорил Седьмой. – Эй… кто-нибудь… Позовите Дневного. А то мало ли…

Двадцатая выскочила из комнаты первой. Четвёртая держала Двадцать вторую за руку и тихо, сдавленно, плакала. Слезы падали на её ободранные колени и смешивались с кровью. Наконец она догадалась стянуть фартук и принялась вытирать лицо подруги, а потом уложила её голову на колени. Двадцать вторая молчала, но её сдавленное дыхание было слышно всем четверым.

…Двадцатая вернулась не сразу – и одна. Села на свободную кровать, сдавила голову ладонями.

- Ну, что? – наконец, спросил Седьмой. Двадцать вторая так и не пришла в себя, но кровь из носа перестала идти, и она свернулась клубочком на коленях Четвёртой, посапывая, словно в обычном сне.

Двадцатая обвела их странным растерянным взглядом, остановив его в итоге на Тринадцатом.

- Риш. Тьериш. Тьериш Агравис. Умер.

- Чего? – переспросил Тринадцатый. – Как? Какой?

- Наш, - прошептала Двадцатая, снова обводя всех взглядом, на этот раз избегая смотреть на Четвёртую. – В погребе убрали лестницу. Чинили её, вот и… И он упал туда. В погреб. Мы не знали. Мы же не знали, да?

- Это случайность, - сказал белый, как дешёвый мел, Седьмой. – Они сами виноваты, если не закрыли вход!

- Нельзя умереть, упав в погреб! – воскликнул Тринадцатый. Двадцатая хохотнула, но каждый видел, как у неё стучали зубы и побелел кончик носа. Четвёртая не произнесла ни слова.

- Нет, - прошептала во сне Двадцать вторая. – Нет, не надо… Не ходи туда, Риш…

И у неё под носом снова нависла алая крупная капля.

Глава 11. Следуй за червяками

Одна тысяча пятьсот тринадцатый год

Я ждала его всё следующее лето, но не дождалась. Записки, подброшенные в комнату на четвёртом этаже, оставались без ответа. Коссет только разводила руками. Малье Сиора, у которой я повадилась пить чай минимум раз в две недели, явно ничего не знала о "кузене", а её воспоминания о том, как он гостил у неё прошлым летом, казались мне изрядно искаженными временем безнадёжными мечтами о возвращении ненаглядного Лауриса. Прервать поток воспоминаний одинокой старушки о муже не удавалось, и я даже была препровождена в святая святых: кабинет мальёка Лауриса, смогла оценить его выдающуюся библиотеку и особенно – полочку с его собственными книгами. К превеликому сожалению вдовы, эти книги читал лишь ограниченный круг лиц – мало кто мог бы разобраться в этих вершинах научной мысли... Она и мне предлагала почитать, но, очевидно, увидев неподдельный ужас в моих глазах, быстро отстала с этой бесперспективной идеей.

В общем, я пропускала мимо ушей её слова и, прихлёбывая слишком крепкий, слишком сладкий чай, думала о своём. Пора было смириться с тем, что Эймери Дьюссон исчез из моей жизни, и я так и не узнаю его секретов. Да и были ли какие-то секреты? Скорее всего, вовсе не было. Отец согласился придержать у себя сироту в память о былых чувствах, а мать не желала дурного влияния на нежный цветочек, единственную дочку. Вот и всё. Все прочие странности мне привиделись.

Шестнадцатилетие я, рожденная летом, отметила в кругу семьи, а потом уехала в Флоттершайн, куда пригласила школьных друзей, в том числе белобрысого улыбчивого Даймона Риста, который ухаживал за мной весь прошлый год. Родители сделали мне невероятный подарок: возможность отметить праздник на небольшом кораблике, пришвартованном на одном из водоёмов Соцветия центральных озёр. Аннет весь вечер хитро улыбалась и многозначительно подталкивала меня в бок, и после застолья, разговоров и конкурсов, которым мы научились в школе, я позволила нам с Даймоном задержаться в бальной каюте. Когда все вышли, и мы остались вдвоём, он прихватил меня за плечи и прижался к моему рту своими слюнявыми слишком мягкими губами – слава Огненной лилии, языком никуда не лез. Можно было поздравить себя: Аннет-то впервые поцеловалась, когда ей было ещё пятнадцать. Никакого обещанного волнения и ощущения порхающих тальп в животе я, правда, не испытала. Губы как губы, как подмокшие рулетики из ветчины, только безвкусные. Теперь можно было сказать всем, что мы встречаемся "официально".

Даймон же, наоборот, кажется, был в восторге, дышал прерывисто, как болонка после забега, покраснел и глупо хихикал. Он так и порывался держать меня за руку, но я покачала головой и постояла на берегу несколько мгновений в полном одиночестве. А потом сняла соломенную шляпку, молчаливую свидетельницу моего вхождения во взрослую жизнь – и зачем-то кинула ее в воду.

Ещё через год я уже не ждала. Ладно, вру – ждала, но скорее по привычке. Слишком много событий происходило в моей настоящей жизни: приближалось окончание школы и зачисление в КИЛ. Лайгон так и не стал моим любимым предметом, и в итоге я поступила на платное отделение, как и Аннет, но в отличие от подруги чувствовала смутное недовольство по этому поводу. А вот Даймон в КБД поступить не смог ни на то, ни на другое, о чём беспрестанно ныл и жаловался, вызывая искреннее желание треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым. Аннет многословно посочувствовала моему "горю" и почти двухлетней разлуке с «любимым», пока я не вышла из себя и не объявила прилюдно на школьном выпускном (каюсь, капелька выпитого слувского ликёра сыграла в этом не последнюю роль), что мы с Даймоном расстаёмся. Весть произвела фурор, Аннет охала и ахала, Даймон, кажется, напился, заплакал и с кем-то подрался, а я чувствовала себя так свободно, словно вышла из тюрьмы, не меньше.

Впереди всё должно было быть совершенно прекрасным и безоблачным. Мы с Аннет поступали в лучшее учебное заведение для наделённых благими дарами! Как "платники", к тому же, мы имели возможность выбирать факультет и, разумеется, уже сейчас грезили самым престижным: артефакторикой. Наделять магическими свойствами неживые предметы! Это очень сложно и очень важно.

А потом... потом я непременно попаду в Сенат. Я буду очень-очень стараться. И всё у меня сложится замечательно. Конечно, я в ближайшем будущем выйду замуж, вероятно, за одного из выпускников КБД – колледжа благородных джентльменов. По правде говоря, это всё единая учебная организация. Библиотека, например, у нас будет общая, некоторые лекции и занятия – тоже. А ещё балы, праздники и прочее, прочее, прочее, то, что делает студенческую жизнь увлекательной и незабываемо интересной. Я встречу самого лучшего молодого человека, и он влюбится в меня без памяти, как папа в маму. Вот только мне совсем не хочется прозябать дома над цветами и вазами, у меня куда более амбициозные планы.

Семнадцатилетие я отметила весело и шумно, сначала с родителями и бабушкой, потом, как уже привыкла – со школьными друзьями. А потом дни полетели камнями с горы, и я бродила по дому, ставшему разом маленьким и тесным, отсчитывая дни и часы до начала нового этапа в своей жизни. Этапа, в котором нет места никаким сомнениям и страхам, нет теней застарелых детских тайн.

До отъезда из дома оставалось всего пара дней, когда разразилась гроза.

Она налетела на Флоттервиль вечером, наставила синяков облакам, прогнала припозднившихся птиц, порыдала на посыпанными гравием дорожками и убранными перед наступлением осени садами, а затем боднула оконные створки в моей комнате, залетела внутрь беспокойным ветром, влажной холодной свежестью, затихающими вдалеке раскатами грома, и я, вместо того, чтобы сразу закрыть окно и вернуться к оставленному занятию – тщательному изучению пропущенных тем в учебнике по лайгону – подошла к окну.

За окном был темно и тихо, впрочем, кое-где с крыши и с листвы ещё капала вода.

Не так уж и прохладно, можно оставить окно открытым. Я вернулась к учебнику, но быстро поняла, что смысла в этом нет – голова отказывалась запоминать незнакомые дурацкие слова, в которых согласных стояло по три-четыре штуки подряд. Зябко поёжившись, я подошла к платяному шкафу, решив, что не мешало бы надеть что-то потеплее летнего домашнего платья. Жакет или просто шаль, или...

Странный звук тяжелого шлепка разорвал тишину, и я вздрогнула, а по кончикам пальцев едва не заплясало пламя, но я удержала огненную стихию внутри. Медленно обернулась – и увидела на полу под окном маленький тёмный свёрток. Торопливо подошла к окну, стараясь незаметно встать сбоку, и стала вглядываться в темноту сада, колышущуюся едва различимой листвой – никого. Посмотрела с опаской на тайное послание, а внутри всё сжалось, жалобно, тревожно и – выжидательно-сладко.

Я развернула чёрную плотную ткань, под которой оказалась хрусткая бумага – и едва не вскрикнула, не отшвырнула от себя содержимое, представлявшее собой огромного, в четверть метра, зелёного червяка. И только спустя пару мгновений я поняла, что червяк неживой, ненастоящий – сшитая из зелёного вельвета игрушка. Сердце заколотилось, я рассмотрела подарочек с разных сторон – ничего такого.

Зато на обёрточной бумаге надпись. Всего три слова.

Иногда три слова могут изменить жизнь, говорила мне в детстве Коссет. Правда, по её мнению, это были другие слова: "извини меня, пожалуйста". В романтических книжках герои умирали, свергали тиранов и совершали великие чудеса тоже ради трёх заветных слов: "я тебя люблю".

Знакомым до боли, до слепоты, до хруста костей почерком изнутри на обёрточной бумаге было написано:

«Следуй за мной»

И всё!

Всё?!

Я снова рассмотрела игрушку со всех сторон, прощупала её от и до и едва ли не распотрошила. Торопливо, даже не задумываясь о том, что делаю, схватила первый попавшийся жакет и шляпку, сунула ноги в отыскавшиеся в шкафу сапоги, осенние, слишком тёплые для августа – но летние ботинки стояли внизу в прихожей, а выходить через прихожую было ни в коем случае нельзя. Я не могла рисковать быть обнаруженной и остановленной. Только не сегодня.

На плющ, обвивавший стены дома, я ещё в детстве не рассчитывала, что уж говорить теперь. Но второй этаж был не настолько высоким, а кроме того, мне казалось, что у меня крылья за спиной выросли. И на этих крыльях я как-то умудрилась не поскользнуться на влажной рыхлой земле и ничего себе не подвернуть и не сломать. Позволила пламени вспыхнуть впереди и стала оглядываться кругом.

Ещё один червяк обнаружился на вишне, между веток на уровне моих глаз. Я вытащила его и сунула под мышку. Дождь, к счастью, уже притих, но ветер то и дело срывал ледяную мокроту с листвы, так и норовившую попасть за шиворот.

Неважно. Я сама себе казалась неуязвимым призраком.

Третий обнаруженный игрушечный червяк, изрядно намокший, обнаружился у калитки. Я всё же помедлила, положив руку на мокрую металлическую щеколду. Одно дело – бегать по своему ночному саду и совсем другое – бродить в одиночестве за его пределами. Но...

Металлические петли скрипнули слишком уж громко, пронзительно, резко. Казалось, там, снаружи, тьма была ещё более живой, влажной и плотной, но я стиснула зубы и сделала шаг. Повернулась, чтобы прикрыть дверцу.

- Я знал, что ты придёшь, малявка Хортенс, - произнесла темнота за спиной голосом Эймери Дьюссона. Я открыла рот, чтобы отпарировать, отговориться, мол – не очень-то задирай нос, дело совсем не в тебе! Я просто… просто… Разом вспомнила, как злилась на него – за ссоры родителей, за тайны, дурацкие шутки, за все подозрения в его адрес, за мысли о нём, не покидавшие меня ни дома, ни в школе, вот уже – страшно подумать! – целых восемь с лишним лет, злилась, сама не знаю, за что! Развернулась, чтобы сказать, что он тощий напыщенный идиот, и мне совершенно не важно, где он был последние два года. Совершенно не важно, и я никуда за ним не пойду!

Посмотрела в его лицо, всё ещё слишком бледное в обрамлении чёрных волос, тонкое и узкое, но уже такое взрослое. В моей памяти он оставался подростком, а сейчас передо мной стоял молодой, но всё-таки мужчина.

Эймери протянул мне руку и сказал, обрывая на корню все мои возмущения, колкости, насмешки и обиды:

- Пойдём?

Я же восемь лет терпеть его не могла и знала, что ему доверять не стоит. Точнее, я вообще совершенно его не знала, ничего – ни его, ни о нём. И ничего ему не ответила – вот ещё!

Просто вложила свою руку в его и пошла за ним в темноту.

Глава 12. Мост над пропастью

Мы идём довольно долго, не меньше получаса, если мне не изменяет чутьё, куда-то на северо-запад. Большую часть пути – по дикому лесу. Так что сапоги оказываются весьма кстати – от дождя тропинку размыло. Никогда бы по собственной воле не отправилась ночью в лес, но... Но Эймери по-прежнему крепко, уверенно и надёжно держит меня за руку. Идём молча, и это только добавляет нереальности происходящему.

Видела бы меня мама! «Добропорядочные малье не ходят по ночному лесу с малознакомыми неблагонадёжными юношами» – её наставительный мелодичный голос так и звучит в голове. Действительно, малознакомыми: сколько воды утекло с тех пор, как мы виделись с Эймери в последний раз? Времени всех наших встреч за восемь лет и на день-то не наберётся. Я ничегошеньки о нём не знаю, гораздо меньше, чем о том же Даймоне, с которым последние два года виделась ежедневно и даже целовалась. Так, не особо, прямо скажем, глубоко, только губами, хотя Аннет я, разумеется, сказала, что всё было "по-настоящему". Но что бы я ответила Даю, приди он ко мне домой ночью и позови за собой в неизвестность?

Таких слов благовоспитанные малье не то что произносить – и думать-то не должны.

Лес кончился неожиданно, а тропинка стала ровнее и шире. Отмытое грозой небо, бархатно-синее, до этого стыдливо скрывавшееся от нас за кронами деревьев, вдруг открылось во всём своём звёздном великолепии, правда, и ветер накинулся с новой силой – принялся терзать мои волосы, прижатые шляпкой, и влажный от соприкосновения с травой подол платья. Я уже поняла, куда мы пришли, и мне стало страшно, так нереально страшно – и одновременно безумно весело. Я сжала пальцы Эймери чуть сильнее – и мы, не сговариваясь, ускорили шаг.

Перед нами, а точнее, почти под нами раскинулось Лурдовское ущелье. Хотя я и была там только в детстве, но сразу же узнала очертания натянутого над узкой тревожной глубиной верёвочного моста, услышала далёкий слабый рёв воды, увидела низенькую будку охранника, тёмную и выглядевшую совершенно заброшенной и нежилой. Эймери скосил на меня глаза и комично прижал палец к губам.

Меня уже почти трясло, странно, что он словно и не чувствовал этой дрожи. Я боялась высоты, безумно боялась, а идти в ночи по шатким деревянным перекладинам, расстояние между которыми не меньше двадцати-тридцати сантиметров, вцепившись в узкие мокрые верёвки... Нет уж, увольте. Может, я и не достаточно благовоспитанная малье, но всё-таки не сумасшедшая.

Путь к мосту через ущелье не преграждался ничем. Охранник, если он вообще был, давно и крепко спал, а Эймери шёл вперёд совершенно спокойно и целенаправленно. И не выпускал мою руку из своей.

- Нет, - всё-таки сказала я, для верности упираясь каблуками в рыхлую землю. - Нет, ни за что!

- Всё так же трусишь, малявка Хортенс?

- Не зови меня так!

- Думаешь, я не знаю, как ты меня называла?

Против воли я покраснела, радуясь тому, что в темноте этого не должно быть видно.

- Это было давно и… и в детстве. Всё так же думаешь, что ты самый умный и всё обо всех знаешь?

- Для того, чтобы знать всё обо всех, к сожалению, быть самым умным вовсе не нужно.

- А что нужно?

- Идём.

- Зачем?

Мы стояли перед верёвочным мостом через Лурду. В каких-то полутора метрах от чёрной гудящей пропасти. Наверное, так же чувствуют себя мятущиеся души, попавшие на Небесный луг после смерти. Упасть семенами в Небесную почву и возродиться прекрасными цветами – или упасть камнями обратно на землю?

- Попрощаться, - говорит Эймери Дьюссон, самый невозможный из всех моих возможных знакомых. - Ты же в самое ближайшее время поступаешь в КИЛ, я ничего не путаю?

- Поступаю, - первый раз за всё время я говорю это не с радостью и гордостью, а даже слегка виновато. Как будто я должна стыдиться, что родилась в хорошей и богатой семье, а не у простой, обычной, к тому же незамужней женщины! И тут же спрашиваю, осознавая смысл последнего слова:

- Почему попрощаться? В смысле, ты куда-то уезжаешь из Флоттервиля? Тоже куда-то поступаешь? Или будешь работать?

Ох, ему уже девятнадцать лет. И, помнится, он говорил, что будет жить здесь до двадцати одного года. Не знаю, когда у него день рождения, но... Очень может быть, что когда я окончу КИЛ, Эймери действительно уже уедет, далеко и навсегда.

Но какая мне разница? Я закончу колледж, пойду на стажировку, выйду замуж, в конце концов! Не собираюсь же я звать мальёка Дьюссона к себе на чай для воспоминаний о детских проказах после замужества?

Мне не нужно ни о чём его расспрашивать. Не нужно никуда за ним идти. Всё это глупо и...

- Идём, - повторяет Эймери и делает первый шаг на верёвочный мост. Я вижу, как шатается шаткая конструкция из канатов и деревянных досок под его не таким уж значительным весом. Выжидаю несколько шагов – и ступаю тоже. Деревянные перекладины мокрые и скользкие после недавнего дождя. Я не вижу пропасти под собой, но знаю о её существовании, а руки сжимают верёвки по бокам так, что вот-вот кости треснут.

Шаг. Ещё шаг. И ещё. Не помню, как дохожу до середины, глядя себе под ноги – лучше смотреть в пустоту, чем провалиться между перекладин, от одной этой мысли меня прошибает холодным потом. Ветер набрасывается с новой силой, волосы то и дело попадают в глаза и рот, хорошо, хоть шляпка держится крепко.

Только по тому, насколько меньше трясётся мост, я понимаю, что Эймери уже на другом берегу – и невольно стараюсь идти быстрее. С ужасом осознаю, что придётся потом возвращаться обратно – другой-то дороги всё равно нет.

- Рад, что ошибся.

- В чем? - огрызаюсь я. Зубы стучат так, что вот-вот прокусят губу. Умом я понимаю, что под ногами уже твёрдая земля, но меня ещё качает – тело не отпускает пережитый испуг.

- Ты уже не трусишка, малявка.

- Не называй меня так! - я легонько ударяю его по руке, а он стоит неподвижно, даже не пытаясь уклониться и смотрит на меня, серые глаза кажутся чёрными. Тогда я шлёпаю его ещё раз, сильнее, стучу кулаками по плечам, по груди, чувствуя невыносимую потребность выплеснуть то сумасшедшее раздражение, поселившееся во мне с первой секунды, когда я только его увидела – восемь лет, целую вечность назад!

- Не стесняйся, я весь твой, как личная тренировочная груша, - ехидно комментирует Эймери, и я тут же останавливаюсь, стараясь успокоить дыхание. Да что на меня нашло?!

- Ненавижу тебя. Ненавижу. Терпеть не могу! - я должна была это сказать, хотя бы так, хотя бы теперь, пусть эти смешные детские слова ничего не выражают. - Как ты меня достал, ты и тайны эти все твои, как ты мне надоел! Никак не оставишь меня в покое, придурок. Убила бы. С моста бы в реку сбросила. Сожгла бы живьём!

Сама не понимаю, что несу, а Эймери смотрит на меня своими тёмными глазами, не отрываясь, и даже самую капельку не злится.

- Закончила? Полегчало? Идём.

- Никуда я с тобой не пойду! - выкрикиваю я, невольно отшатываясь, каблук скользит по сырой земле, и Эймери хватает меня за плечи, дёргает на себя.

- С ума сошла, ещё только в Лурду мне свались, малявка!

- Не смей меня так называть! - рычу я, поднимаюсь на цыпочки, чтобы сказать ему это прямо в лицо, он наклоняется ко мне – и мы стукаемся холодными носами.

- Ма-ля-а-а-вка, - по слогам нараспев произносит Эймери куда-то мне прямо в рот.

- Тощий, мерзкий...

Я не договариваю, не успеваю договорить. Его губы – сухие, упругие, совершенно не слюнявые – касаются кончика моего носа. Стальная космея, Эймери Дьюссон действительно поцеловал меня в нос, как ребёнка какого-то! И это... Это просто ни в какие ворота не лезет! Я же взрослая. Уже совсем взрослая.

Прижимаюсь губами к его губам – мой опыт поцелуев так дальше никуда и не зашёл. Не уверена, что Эймери знает о них больше, чем я.

Но, оказывается, знает.