Лето. Список. Поцелуй

Глава 1

«Все-таки идиотской была идея завести собаку», — вяло плещется мозг в ушах. На рассвете, под лучами адского солнца, он продолжает таять, недоумевая, по какой причине надо вытаскивать тощее тело на воздух и проходить несколько кварталов с натянутой веревкой. Не я выгуливаю Харитона Борисовича, а он меня: корги дерзко рвется вперед, проскальзывая короткими лапами по бетонированной дорожке. Он надеется многое успеть, к примеру, догнать бабочку, поваляться в траве, затем отметить это дело задиранием лапы, а еще непременно обежать фонарный столб и запутаться в поводке. Но в шесть утра мое состояние нельзя назвать адекватным, потому я с этим столбом обнимаюсь, приложившись лбом к холодному металлу. Уже лучше. По крайней мере, в этом положении не так сильно щиплет глаза щиплет от назойливых контрастов.

— Харри, рядом! — даю команду четвероногому, но «тумбочка» продолжает движение, окончательно обвив столб поводком.

Не хочу сказать, что корги бестолковый, скорее это моя вина. У меня нет должного характера, чтобы воспитать столь строптивую зверушку, несущуюся куда угодно, но только не туда, куда нужно, а все потому, что…

— Доброе утро, Зяблик, — здоровается со мной девушка моей мечты. — Привет, Харитоша! Иди ко мне, булка лютая, затискаю! — а это она уже говорит моему приятелю корги. Тот натягивает поводок на всю длину и подскакивает вверх, приветствуя старую знакомую.

— Привет, — расплываясь в самой-самой широкой улыбке, выдаю я.

У меня есть несколько минут, чтобы полюбоваться объектом своего обожания. Ее зовут Саша, но вся компания называет Солнцем. Она такая и есть: волосы цвета пшеницы с раскидистых полей, обдуваемой легким летним ветерком; глаза — бесконечно голубое небо, с блеском самых ярких звезд, до которых не достать. Молочная кожа, покрытая ровным загаром и тонкими струйками пота из-за бега. Взмыленная, с раскрасневшимися щеками и сбившимся дыханием. Такая красивая. Солнце.

Я вспомнил, зачем завел собаку. И уже не жалею.

— Ты придешь сегодня на пляж? — ее взгляд чересчур требовательный, будто она спрашивает не первый раз.

— Я? Да. Да, — неуверенному человеку нужно согласиться дважды, чтобы самому же поверить в сказанное.

— Вот и хорошо: нам нужны зрители. Мы сегодня зажжем!

Под ласковым влиянием Солнца Харитон Борисович приваливается на спину и, вытянувшись, подставляет белое пузо для поглаживания. «Хитрый лис! — ревную, обделенный вниманием. — Ну ничего, придет и мое время!» Саша проходится ладошкой по его шерстке от шеи до живота, рассыпаясь перед ним во всяких приятностях и комплиментах.

Почему-то собакам, особенно «такому милому пирожочку и сладкой булочке», легче добиться расположения у девушек, нежели худощавым девственникам с заниженной самооценкой, вроде меня. Нет, все не так плохо, я очень даже ничего, как говорит Юля (про нее чуть позже). У меня тоже длинные черные ресницы, на которые девчонки смотрят с завистью, очаровательные карие глаза и вполне здоровые шоколадного оттенка волосы. Я смазливый и милый до тех пор, пока не открываю рот. Все, что дальше внешности, — беда. Я заикательно-стеснительный. Да и вообще, о чем говорить: вместо того чтобы пригласить Солнце на свидание (а я влюблен в нее с пятого класса, сейчас мы уже студенты-второкурсники), завел собаку, чтобы вот так гулять по утрам и якобы случайно пересекаться с Сашей. Не спорю, идиот. И не только в этом.

Саша без ума от скейта, как оказалось позже — и я без ума от скейта. Всю старшую школу она находила себе занятия, заодно и мне. Мы росли на одной улице, в одной компании, но как будто бы в разных вселенных. Изо дня в день я мечтал, что Солнце разглядит во мне не только дебильного соседа, чью собаку можно потискать после изнурительной беговой тренировки, и не только того самого Зяблика из компании, готового прийти на помощь в любой момент, но и парня, крутого парня, с которым можно приятно провести время. У нее было очень много шансов увидеть во мне человека достойного: в школе мы вместе с одноклассниками драили класс; ездили на экскурсию в одном автобусе, разве что находились друг от друга через два сиденья; бывало даже, что Солнце приходила потрогать тарантула в зоопарк, в котором я подрабатываю, но ладно, это плохой пример, тогда мы поссорились… В общем, я успел рассмотреть ее со всех ракурсов, но так и не смог заставить себя приблизиться к Солнцу.

Стоять и тупить — мое кредо. Солнце, попрощавшись с Харитоном, убегает в рассвет, потрясая густыми волосами и оставляя за собой сладкий аромат духов, перемешанных с чем-то природным, естественным, неповторимым. Я отмираю как по щелчку, разматываю поводок от столба и иду в сторону дома: миссия выполнена по всем фронтам.

Вхожу тихо, чтобы не разбудить родителей. Я и сам не прочь поспать, но работу никто не отменял, а суетливый корги носится вокруг меня, ожидая утренней кормежки.

— Ненасытная псина! Тебя же не прокормишь! Харитон Борисович, а ну! Место! — но какое там место, пес только активнее задавливает меня тычками лапок, едва присаживаюсь на корточки.

Зажав в кулаке хрустяшку, проношу ее рядом с его вытянутым носом, корги хочет отнять вкусность, но не получается. В ход идет собачий язык, собачьи зубы, а под конец он пускает все свое обаяние, точно не ел последние «эндцать» лет. Сдаюсь. Это я так, ворчу на Харри из-за несбывшихся надежд, на деле же люблю этого засранца безмерно. Год назад я хотел его приручить, но даже собака поняла, что куда удобнее приручить меня и делать со мной что угодно. Такой я человек.

На завтрак у нас обычно оладьи или блинчики; если уж совсем не успеваю, то бутерброды. Сегодня как раз один из таких дней, когда хочется стать кем-то еще, кроме самого себя. Я нахожусь, чтобы вырезать из тостов основание и залить пустоту яичной жижей. Под шумок масла на сковороде и один наушник с Summertime Sadness[1] у меня что-то да выходит. Еще в отдалении слышно, как хлопает входная дверь. Харитон бежит встречать гостью, как всегда, с дикими визгами и абсолютной, бескорыстной радостью. Хотя… почему бескорыстной? Харри знает, что Юля обязательно даст ему вкусняшку, этому мохнатому баловню.

— Харри-Барри! — раздается счастливый возглас Юли. Надо же, ей достаточно быстро удается пройти на кухню. — А ты чего в трусах? — это уже мне.

— Это летние бриджи.

— Нет, выглядят как семейники. У меня отец в таких по дому щеголяет, — вымыв руки, Юля садится за стол, подперев щеку.

— Заметь, я тоже дома.

— Но выходил гулять в них же?

— Да.

— И спал в них?

— Здесь могу пояснить: я вчера устал как собака, не успел раздеться.

— Значит, семейники!

— И как долго ты собираешься обсуждать мои трусы?

— Пока тебе не станет стыдно и ты не переоденешься.

С Юлей полностью противоположная ситуация. Она — моя заноза. Вместе с детского сада: играли в песочнице, притаскивали домой вонючих ужиков и получали наказание пополам, сдирали коленки, перелезая через забор, и расшибались на великах, несясь как окаянные с горы. Наши родители спали и видели: влюбимся в друг друга, перерастем детскую привязанность и станем целоваться в подворотнях. Но, слава богу, обошлось. Юля позже прикипела фанатской любовью к музыканту и постоянно им тычет мне, он у нее на заставке в телефоне стоит, а я обожаю Солнце. Два безнадежных романтика с разбитыми сердцами. Зато вдвоем не так больно страдать.

— Юля, доброе утро! — мама выходит заспанная в коридор.

— Здрасьте, теть Наташ. Сварить мой фирменный? — реагирует Юля, активно пережевывая мой горячий бутерброд с яичницей вместо хлебобулочной сердцевины.

— А то! И дяде Андрею свари, может, быстрее приползет из кровати на запах.

Юля одно время подрабатывала бариста, а мне на день рождения подарила кофемашину, на самом деле не такую уж и дорогую, я прогуглил, но все равно приятно. А что еще круче: Юля постепенно перевезла к нам всякие сиропы и добавки и теперь, когда она появляется у нас дома (то есть почти каждый день), непременно готовит кофе для всей моей семьи.

— Яр, что это за произведение искусства? — мама пробует мой бутер. — Боже, спасибо тебе, что послал мне таких заботливых детей, у которых руки растут из нужного места!

И, в конце концов, Яр — это я. Зябликов Ярослав Андреевич. Конечно, никто меня так не называет. Чаще Зяблик. С переменным успехом Яр или Ярик. Но я не обижаюсь: зяблик вполне красивая птица, еще и певчая, весом достигает тридцать граммов. Мы похожи. Оба любим Солнце, только птица свое, а я — свою; трудимся и не унываем, иногда поддаемся социализации. В неволе живем спокойнее и дольше. Еще зяблики мигрируют. Боюсь, если от родителей мигрирую я, то продержусь — как эта маленькая птичка в природе — не больше двух лет. И то, проживу двадцать четыре месяца просто по накатанной, а дальше надоест и притворюсь мертвым.

Юля подает королевский латте на стол в бокалах на высокой ножке. Вместе с сахаром в кофе благополучно слиты карамель, кокосовое молоко и корица, может быть, еще какой-нибудь сироп. Приторная нежнятинка, но привыкаешь быстро. Мама спрашивает у Юли о наших планах, папа протискивается мимо и машет ладонью в качестве приветствия. Харитон, обычно таскающийся хвостиком за каждым членом семьи, смирно сидит у обеденного стола и ждет новостей, мол, дадут чего или потребуются глаза кота из «Шрека» на максималках.

— Мы с Яриком после работы на пляж, — заявляет Юля, заправив за уши темные локоны удлиненного каре и присосавшись к трубочке с кофеином.

«Да откуда ты знаешь?» — сморщившись, бесшумно спрашиваю я. Издержки пятнадцатилетней дружбы: нам с Юлей достаточно перекинуться взглядами, и все становится ясно.

— Ребята сегодня там будут тренироваться с огнем, хотели поглазеть. И искупаться, погодка на улице потрясающая! А у вас, теть Наташ, когда отпуск?

Женщины болтают без умолку, пока я вместе с яичницей пережевываю мысль о том, что Юля в курсе вечернего мероприятия, то есть Солнце не вручила мне тайное послание, когда пригласила на пляж. «Или не приглашала? Она спросила, приду ли я. Разве это не приглашение из желания, чтобы человек оказался в том же месте, что и ты? Ненавижу эти девчачьи намеки! Как тут вообще разобраться?!» — путаюсь в догадках окончательно, выбившись из реальности в мир, где мы с Солнцем идем за руку по берегу песчаного пляжа. Она рассказывает о новых кроссовках или платьице, совсем неважно о чем, ее всегда приятно слушать. Я дарю ей розу. «Стоп, ну роза-то откуда появилась? Не иначе как из речки выловил? А что, очень может быть, там прохладно, не завянет, ладно…» Пляж, Солнце, роза и я — прикасаюсь ладонью к ее щеке, чтобы притянуть к себе и поцеловать…

— Зяблик, на работу опоздаем, — вырастает у меня за правым плечом Юлина голова и кусает за ухо.

— Ауч! Зараза! Больно! — зубы у нее что надо, быстренько возвращают меня на кухню. Сказать честно, я почти ничего не съел, да уже и не хочется.

Мама хохочет над нашими игрищами, папа желает нам хорошего дня. Везет, у них рабочий день начинается с девяти. Им еще сидеть и сидеть! Мама работает консультантом в мебельном магазине, отец — на металлургическом заводе. У нас не сказать чтобы очень богатая семья, но на жизнь хватает. Среднестатистический заработок мотивирует к карьерному росту. Это я к тому, что в универ поступил сам, на факультет туризма, и в свободное время не шастаю где попало, а стараюсь заработать хоть какую-нибудь копеечку на личные расходы. Пожалуй, на нормальное свидание с Солнцем мне потребуется копить до конца лета.

Под настойчивым Юлиным взглядом меняю бриджи на джинсы, но подозреваю, что вспотею в них уже через час. Наверное, для ускорения выделений из потовых желез накидываю сверху на футболку джинсовку, и мы выходим из дома. На самом деле это не просто джинсовка, это счастливая джинсовка. Она оверсайз и унисекс, потому отлично сидит и на мне, и на Юле и постоянно кочует. В зависимости от того, кому удача нужнее.

У самых ворот припаркована белая «Лада Гранта». Юлин отец купил поддержанный автомобиль, чтобы его любимая дочка, получив права, могла тренироваться в вождении. Юля и тренируется, только бензин в бак успевай заливать: катается по всему Кировску, развозит друзей по домам, пробуксовывает на песке и дрифтует на безлюдных парковках по ночам. Короче, первым делом, когда сажусь в машину, я пристегиваюсь. Знаю, что это первое правило безопасности, но с Юлей оно будто бы нулевое, необходимое, даже если тачка стоит на месте. Так сказать, унесет мимолетным ветром очередной безбашенной идеи, если вовремя не пристегнуться.

— Откуда ты знала про пляж? — уточняю на всякий случай.

— Тимофей написал, — пожимает плечами Юля, заводя двигатель.

— Вы общаетесь?

— Пытается меня склеить, — хмыкает подруга, как бы невзначай. Точно ей по барабану внимание красавчика. А Тимофей-то и правда красавчик. Загорелый, высокий, накачанный, фаерщик. В общем, как шампунь для мужчин — тринадцать в одном.

— Ну и склеилась бы.

— Ага, щас. Разве он похож на Исая? Нет? Вот и я о том. Кстати, я фон обновила, посмотри. С фотосессии.

Юля протягивает мне свой телефон. Нажимаю боковую клавишу, и передо мной предстает он — любовь всей Юлиной жизни, хотя, может, и не всей, от силы года четыре. Исай (все время забываю его имя) Батькович. Длинноволосый мужик с татуировками повсюду, кольцами и браслетами на руках, словно сбежал со съемок «Битвы экстрасенсов», и дерзковатым взглядом, под влиянием которого хочется улететь на Луну и больше не возвращаться. Не понимаю, чего Юля в нем нашла. Она утверждает, что он хорошо поет. За четыре года у меня выработался иммунитет на его песни: вот сейчас он явно играет из колонок, но я не слышу, то есть его голос не врезается мне в уши и не стучит по голове молотком.

— Брутальный, — киваю и возвращаю телефон.

— Милашка! Так и хочется покусать! — дрожит от восторга Юля и зацеловывает экран с любимчиком.

— Странное проявление симпатии, однако.

— Ну не бегать же мне за ним десять лет, как некоторые. Приедет с концертом, и я сразу возьмусь за дело.

— На что ты намекаешь?

— Сам знаешь.

— Это другое.

— Ну конечно! Ты ждешь, когда она сама проявится? Прости, Яр, но ты не рок-звезда, чтобы на тебя вешались.

— Зато она… Солнце, — вздыхаю я, осознавая, что Юля не помню в какой раз права. Будь я хоть кем-то получше, чем всего лишь Зяблик, было бы намного проще завоевать внимание Саши.

— Пучеглазая зазнайка с плоским задом, — Юле она видится иначе.

— Нормальный у нее зад!

— Скажи ей об этом, придурок.

— И скажу!

— Когда?

— Скоро.

— Сегодня, — зыркает на меня подруга.

— Сегодня?

— Сегодня. Пляж, огонь, все дела. Обстановка располагает. Хоть кто-то из нас должен кайфануть этим летом. Не переживай: от зависти не лопну; потом расскажешь, каково это — быть влюбленным и… любимым.

Мы оба вздыхаем. Тяжело и протяжно. И каждый о своем. Пока я вздыхаю о разлуке с самой красивой девочкой на свете и мечтаю поскорее завоевать ее сердце, Юля жалуется:

— Жарко.

И все. На этом ее страдания заканчиваются. Буквально через секунду на ее лице появляется подобие улыбки, но фокус перетягивает рот, широко раскрывающийся в такт словам песни. Подруга беззаботно удерживает руль одной рукой, а второй делает музыку громче, еще через минуту она не стесняется кричать на весь автосалон незамысловатые тексты Исая. Юля подмигивает мне и тыкает пальцем в плечо, чтобы не кис. И тут хочешь не хочешь — перестаешь. С Юлей весело, она, как пушинка, легкая на подъем и по-хорошему чокнутая. Я же представляю себя ее заземлителем, тем, кто опускает девицу на грешную землю, когда «чокнутость» переходит прозрачные границы дозволенного. К слову, устроиться рабочими по уходу за животными в зоопарк — это идея Юли. Звучит хорошо до тех пор, пока дело не доходит до практики.

[1] Песня американской певицы Lana Del Rey.

Глава 2

День кипера — рабочего по уходу за животными — нельзя назвать однообразным, как и нельзя сказать, что происходящее мне в новинку. Зоопарк в Кировске довольно небольшой, у киперов нет специальной униформы, только установленные правила. По типу добродетелей: «не укради», «не обмани», «возлюби» — у нас так же. Правда, в основном указания касаются нашей же безопасности: никаких украшений или выпадающих из-под головного убора волос; максимальная концентрация при открывании и закрывании любой клетки; физическая выносливость и хорошее настроение, потому что животные понимают, кого хотят съесть в случае Армагеддона в голове рабочего.

К счастью, я сегодня ношусь по зоопарку в хорошем расположении духа. Охотно растираю и смешиваю корм для птиц, позже рассыпаю его по мискам. Меня суетливо встречают крикливые волнистые попугайчики, красный и зеленый ара, неразлучники и даже монохромный какаду, которого зовут Гоша. Мой братишка, обожаю поговорить с ним о жизни, пока сыплю зерна. Гоша садится на плечо и прикладывается клювом к моему лицу, назойливо подхватывает кончик трикотажной шапочки и пытается ее стянуть.

— Привет, разбойник! — поправляю шапку.

— Ярррик калоша, Гоша хороший, — отвечает какаду.

— Вот тебе и все! Чего это я калоша? Я тебе поесть принес, как-то не по-товарищески, Георгий, знаешь ли!

— Завтрррак, завтрррак! Добрррое утррро, калоша!

— Да кто тебя научил? Ладно, приятель, хорошего дня.

— Ярррик молодец! — заявляет Гоша, едва я снимаю его со своего плеча и усаживаю на жердочку.

Я настолько безнадежен, что мне приятно слышать комплимент от попугая. Беру ведро и иду к различного рода курам, гусям, уткам, в общем, живности кучкующейся, с открытыми вольерами, куда входить необязательно, чтобы покормить. Отовсюду слышатся оживленные птичьи голоса, отдаленно — рык хищных животных. Но меня пока не подпускают ни к медведям, ни к волкам, ни тем более к тиграм. Хоть мы с Юлей и работаем одинаково — второе лето, у нее прогресс идет быстрее. Ей доверяют самых опасных, потому что у нее достаточно хорошо развита реакция на непредвиденные ситуации, я же столбенею, если что-то идет не по плану. Но, вообще, никогда не мечтал оказаться в одной клетке с хищником. Мне енотов хватает.

Вот кто самые отвязные хулиганы! Иногда еноты видятся мне гопниками. Да, они милые и пушистые, но это мнение обманчиво. Зоопарк у нас наполовину контактный, поэтому еноты живут в чистоте и роскоши, имея не просто клетку, а целый дом! Со всякими побрякушками, колесом для бега, детской кроваткой и игрушками, точно они малыши. Я только захожу к ним в гости, меня тут же обступают со всех сторон. Ромик, Ковальски, Серый и Жанна. Я все еще говорю про енотов, если что. Они не ждут, когда я насыплю им в тарелку свежих фруктов и ягод — кто-то уже карабкается по моим штанам сзади, впиваясь через ткань в кожу длинными когтями. Ромик. Кривлюсь от боли, но терплю: отодрать от себя енота — та еще задачка! Сажусь на корточки и жду, пока хулиган сам соизволит спуститься. Изворотливые, проворные, цепкие и хитрые, но такие родные. Чешу Серого за ушком, пока он отвлекся на еду. Жанна в это время уже изучила все мои карманы. Она знает, что специально для нее у меня всегда припасено угощение: маленькое сухое печенье, или кусочек моркови, или огурца, несколько ягод винограда. Она так радуется, когда находит угощение. А как я радуюсь! «Интересно, а с человеческой девушкой такое прокатит? Ну, сюрприз в кармане», — размышляю на этот счет.

Выхожу из клетки, едва не выпустив Ковальски. Он опять работал под прикрытием — забрался под перевернутый таз и внезапно выскочил в момент открывания дверцы. Хватаю его под лапки на полпути из вольера и помещаю обратно. Еще одно немаловажное правило киперов: из клетки ты должен выходить один, даже если кажется, что воспитанник зоопарка душка. Любое отклонение может поставить под угрозу жизнь животного или даже человека.

— Ковальски, отдыхай, ты в отставке, забыл? Отпуск, — объясняю ему свое поведение.

Вроде бы енот, но смотрит на меня умоляющими глазками, которые словно блестят от слезок. Я умилюсь этому взгляду и еле заставляю себя выйти из домика. Что говорить, я бы с этими пушистиками весь день прокопался, но работы довольно много и внимание нужно уделить каждому. Когда меня принимали на работу, то одним из вопросов был: «Любите ли вы животных?» Бесспорно, я ответил, что да, люблю. Помню, меня удивил этот вопрос. Однако, проработав всего неделю, я понял, что любовь к братьям нашим меньшим — чуть ли не самый важный ингредиент. Это как с людьми: если ты социофоб, то вряд ли поладишь, грубостью или злостью мало чего добьешься. Животные все чувствуют и включают самозащиту. Так запрограммировано природой. Поэтому, хоть я бурчу и позволяю себе отпускать всякие колкости в адрес пушистых и звонко орущих — все равно люблю воспитанников зоопарка такими, какие они есть. Как говорится, в семье не без урода. На языке животных, полагаю, это говорится про меня. Братишки из доброты душевной терпят мое нудное присутствие и пускают в свою жизнь.

Вплоть до обеда выполняю различные поручения вышестоящих сотрудников. В зоопарке жизнь бьет ключом: детеныши рождаются и вылупляются, старые жители вольеров уходят на долгожданный покой, а некоторых перевозят в другие места по договору. Я и физически выносливые киперы таскаем мешки с кормами и тачки с отходами по невидимым дорожкам, чтобы как можно реже пересекаться с посетителями зоопарка. Я обязательно налетаю пару раз на детей и отвечаю, как зовут «вон ту сутулую собаку» (вообще-то это волк, просто вид у него болезненный) и «этого милого носорога». Но это буйвол. Девочка настаивает на своем. Завидую ее напору и самоуверенности, еду с тачкой дальше. Гости зоопарка снуют туда-сюда, мне кажется, они приходят перевыполнить план того, чего делать нельзя. Тычут пальцами в клетку с пантерой, путая хищное животное с элегантной большой кошкой; кормят и без того сытых коз, а им все мало; и обязательно заходят за ограждение, чтобы сфотографировать страусов. «Да эта пернатая машина для убийств одним ударом черепушку может вынести!» Похоже, людям нравится рисковать, полагая, что риск — дело благородное, но никто не задумывается, что заодно и бестолковое.

— Яр!

Юля мчит ко мне на всех порах. Ее голос я услышал еще за несколько метров до появления самой обладательницы из-за угла. Я, распластавшись в полулежачем состоянии на скамейке, более-менее перевариваю обеденную жару. Под шапкой мокро, в подмышках течет, чувствую, что мои кроссовки могут стать биологическим оружием для окружающих, если их сейчас снять. Я воняю конкретно. Но кого я обманываю? Вонь автоматически прилагается к работе кипера: никакой парфюм не спасает от животных секреций и специфического запаха, который преследует тебя даже после десяти водных процедур с намыливанием тела от и до. Просто привыкаешь и делаешь вид, что не пахнешь.

Почему вспомнил? У Юли, к сожалению, сделать вид не получается. От нее несет лисьей мочой, когда она стискивает меня в дружеских, но чересчур крепких объятиях. Такое ощущение, будто она стояла по центру вольера, а лисы ходили по кругу и поочередно пускали на нее фонтаны. Несет не по-детски.

— О-о-о, черт, надеюсь, твои «Шанельки» еще не кончились, потому что они потребуются! Юля, в тебе умер хороший человек! — медленно отдираю подругу от себя и сажаю рядом с собой. А ей хоть бы хны! Вся такая лучезарная и заряженная, светится и лыбится.

— Он приедет! Приедет! Ты просто обязан со мной сходить на концерт! Все! Это случится! Он будет здесь! — она не в себе от счастья.

— Ух ты! — легко догадаться, о ком идет речь. — И когда?

— Четвертого июля! Иса до последнего сомневался, что поедет, но час назад менеджер дал добро! Выложили пост в официальной группе! Правда, концерт будет не в Кировске, а в Казаниче, но это ничего, там всего восемьдесят километров! Я купила билеты! И знаешь, что самое главное? Я взяла Meet and Greet[1]!

— Ты же понимаешь, что там будет много фанатов? — не хочется портить радостный момент, но предостеречь подругу все-таки надо. Она же, как я, мечтательная: напридумывает себе сценок с Исой тет-а-тет, а в итоге окажется в толпе писающих кипятком девочек и одного важничающего павлина с микрофоном.

— Зяблик, нудятина, ты можешь хоть раз в жизни не ворчать? Понимаю, конечно. Но я же не так пойду, постараюсь выделиться.

— Можешь и так, твои «лисьи духи» он обязательно почувствует!

— Да пошел ты! — хохочет Юля. Она вскакивает со скамейки и больно хлопает меня по плечу: — Кто последний за мороженым, тот вонючий индюк!

Она бежит, оглядываясь, ждет, что я тоже побегу. Я нехотя догоняю, мы игриво толкаемся в движении. Юля дергает меня за шапку, та слетает, и мои отросшие волосы падают ей в руки: подруга треплет мою шевелюру, тогда как я пытаюсь закинуть девушку на плечо, но пока тараню башкой в живот, нет сил из-за смеха, чтобы оторвать ее от земли. Юля утонченная и бо́льная — встречаюсь с ее выпирающими косточками на тазике, похоже, на лбу появится синяк. Она уже не смеется — ржет, доставая пальцами до моих сырых подмышек, и тут же фукает, мол, сам хорош и по мне душ плачет. Все-таки поднимаю подругу и укладываю на плечо. Покачиваясь, дохожу до ларька с мороженым и покупаю обыкновенный пломбир, потому что другие виды мороженого слишком сладкие для такого знойного лета. Попа Юли на моем плече, обтянутая в узкие джинсы (в плане что говорит сама Юля, но ее лица не видно продавщице), просит фруктовый лед.

— Слипнется, — констатирую факт.

— Не посмеет! — утверждает Юля где-то там, сзади, обхватив руками мой торс.

Через минуту, отвоевав себе свободу, Юля в нетерпении вскрывает упаковку от мороженого и принимается обходить ледяной десерт языком. Для полного кайфа она становится под водную арку, специально созданную для посетителей, чтобы охладиться в жаркий день. Я же пристраиваюсь на лавочке неподалеку и с удовольствием наблюдаю, как моя чокнутая берет от жизни все. По максимуму. Юля не боится посторонних взглядов и осуждающих мнений, танцует под имитированным душем ламбаду, закусывая это дело трехцветным фруктовым льдом. И я совсем не хочу представлять, какого оно на вкус, если намокло под распрыскивающимися струйками…

— Ты будешь по мне скучать? — спрашивает она.

— То есть?

— Ну когда я перееду в Питер, Иса ведь в Питере живет.

— Прямо с концерта отправишься с ним в Питер?

— Почему же? Сначала мы проедем оставшиеся города из гастрольного турне, а после — да, в Питер. Будем есть круассаны на завтрак, а по вечерам бегать в парке, по выходным плавать в бассейне и выезжать на дачу, слушать там виниловые пластинки и танцевать под «Нирвану», — все эти увлечения звучат как вырезки интервьюшек из глянцевых журналов, но я, разумеется, промолчу. Мне нечем возразить, потому что у меня на языке замерзшее молоко и сливки, а в голове — вечер с Солнцем, где она тоже танцует, но с огненными веерами под Шакиру. Моя королева.

«Может быть, мы с Юлей оказались на светлой стороне, где каждый день везет? Что, если нам воздастся за все годы мучений? Юля встретит своего ненаглядного Исая и уедет с ним в закат. А рядом со мной всегда будет Солнце, мы заживем счастливо, как в женских романах — с хеппи-эндом и приятным эпилогом в качестве бонуса?»

[1]Билет VIP-варианта, который дает возможность лично встретиться с музыкантом, сфотографироваться с ним, взять автограф и пообщаться.

Глава 3

На пляже собирается довольно много людей. И не все наши. Кого-то я знаю лично, но в основном это зеваки, желающее поглазеть на танцы с огнем. Я отрешенно — мне кажется, что отрешенно, — сижу на расстеленном коврике у реки и любуюсь закатом. В моей вселенной солнце светит даже после захода. Саша, расставив широко руки, двигается в такт музыке и ждет, когда начнутся первые подходящие аккорды. На ней короткий топ и такого же толка шорты, только джинсовые. Ноги частично прикрывает повязанная на бедрах клетчатая рубашка. Она, как восточный пояс, повисает юбкой на точеной фигурке и дает волю моему воображению.

Музыка разгоняется, Солнце тоже. Дремавшие в ее руках огненные веера начинают движение. Огонь шуршит, встречаясь с ветром. Несмотря на то что сижу в стороне, до меня долетают керосиновые капли, окропляя и без того пропахшую чужеродными ароматами джинсовку. «Юля же потом убьют за ценную вещицу, надо постирать», — меж делом даю себе установку, но тут же забываю обо всем, когда Солнце кружится вокруг своей оси и соблазнительно покачивает бедрами. Я обескуражен ее танцами и мастерским владением огнем. Солнце подчиняет себе опасную стихию, прогибаясь в пояснице, рисует в воздухе геометрические фигуры реквизитом. Если жар чувствуется на расстоянии, каково же ей там — находиться в эпицентре жерла?

— Ты лучшая! — выкрикивает кто-то из толпы. А кто-то повторяет.

И вот настает то самое мгновение, когда на Солнце надвигается туча в виде Тимофея. Нет, он не заслоняет ее, а лишь пристраивается со спины с двумя короткими палками в руках и дополняет ее огненный рисунок. Знаю, эти палки называются даблы. Смотрится эффектно, особенно на фоне нарастающих сумерек и мелькающих отражений в темной воде близлежащей реки. Огоньки мчат друг за другом, очерчивая силуэты танцующих, похожие на индийское божество Шиву, с четырьмя руками. Тимофей выше Саши. Выше и крепче. Он, переложив даблы в одну руку, легко ловит девушку свободной и заставляет провиснуть в поклоне, растянув веера по песку в изображение цветка.

«Ему нравится Юля, нравится Юля. Не ревнуй», — успокаиваю себя всеми силами, даже когда Тима позволяет себе чмокнуть мою Сашу в шею. С одной стороны, вполне невинный поцелуй, ведь они уже столько лет выступают вместе. Для сценического образа смотрится очень даже аппетитно. А с другой, это немного обидно: почему Тимофею можно, а мне нельзя?

— Пс, Зяблик, твой выход, — склоняется Юля над моим ухом, но в этот раз не кусает.

У нее в руках поблескивает бутылка с лимонадом. Запах дешевого дюшеса (откуда она только взяла это старье?) наслаивается на ее цветочный гель для душа, дорогие духи и неопровержимую ноту утренних лисьих проделок. Но здесь Юля в своей тарелке: никто так не сочетается, как киперы и фаерщики. Первобытные запахи, приправленные керосином, смешиваются, и нам становится вполне комфортно находиться в одной среде.

— Что? Сейчас? Но она только отвыступала…

— Давай, вперед! Остальных беру на себя, отвлеку их, пока ты будешь своей ненаглядной «предложение» делать! — тянет меня за руки Юля.

Она не принимает отказов, и я поддаюсь ее напору. Все-таки встать с насиженного места не так страшно, как страшна цель самого предприятия. На берегу уже выступают другие ребята. Они из нашей компании — Кира, Фил и Еж, в смысле Ева. Но Евой эту девушку никто не называет: у нее всегда взбаламученные волосы, причем они короткие и светлые, в брови, в ушах, в носу и невесть где еще по сережке, ну и курит она как паровоз. Короче, Еж — колючая и грубая. Если честно, я ее побаиваюсь. Фил ничего такой, сносный, с ним можно поговорить иногда о хорошей музыке, еще он парень серьезный и много работает, живет с девушкой. А вот с Кириллом я совсем не лажу, с ним сложно: много понтов. Чтобы добраться до эго, необходимо перескочить через его завышенное чувство собственной важности, но и тогда истинное лицо прикроют гордость и здоровенное самомнение. Поговаривают, что Кира, крутя пои[1], словил звезду, а до этого был паинькой. Но это все легенды.

Посматривая на ребят, я вовсе не хочу досконально запомнить их выступление, просто отвлекаюсь от предстоящего разговора, если таковой вообще удастся. Юля толкает меня в спину в сторону Саши, надеясь, что я таким образом смогу пролететь быстрее до маячащего перед глазами объекта. Я и лечу, только стопы в сланцах врезаются в песок и с каждым шагом идти все сложнее. Песок словно поднимается по моему телу вверх и наполняет собой легкие, иначе почему так сложно дышать? Сердце молотится, в глазах темнеет, а руки бьет непроизвольная дрожь. Я роботом останавливаюсь рядом с Сашей, которая меня не видит: присев на корточки, она укладывает веера на камни до следующего выступления.

— С-солнце, — заикание не входило в мои планы, но что поделать, я то еще ссыкло.

— А? — она оборачивается, и я теряюсь. «Бежать! — крутится в голове. — Отступаем».

— Пр… прой-демся? — разумеется, в сценарии было что-то такое: «Солнце, ты выступила великолепно! Обожаю твои танцы. Хочу пригласить тебя погулять по берегу. Составишь мне компанию?» Но меня хватает только на то, чтобы вытягивать из себя дергающиеся звуки.

— Зяблик, громче! Все орут, я ничего не слышу, — Саша вырастает до моего уровня и выжидающе смотрит в глаза. Я стушевываюсь. Между нами пропасть.

— Пригласить погулять он тебя хотел, — раздраженно говорит Юля, проходя мимо нас.

— А ты его переводчиком заделалась? — кричит ей вслед Саша.

Юля отвечает Солнцу неприличным жестом, на что Саша только кривится и снова переводит взгляд на меня.

— Ладно, давай пройдемся по берегу, хочу ноги помочить в воде.

И она берет меня за руку. Тянет за собой. Тут уж сердце совсем не знает, как реагировать. Оно то ускоренно бьется, то замирает. Ноги делаются ватными, я иду на одеревеневших несогнутых, еле успеваю за Сашей. Ее шаги быстрые и уверенные, целенаправленные. Чтобы не пялиться на ее оголенную поясницу, оглядываюсь по сторонам. На нас порой кто-то смотрит из толпы, Тимофей провожает глазами. Юля стоит рядом с ним подбоченившись, молча кивает мне, типа «будь мужиком».

Мы уходим все дальше от людского гула, шипения огня и ритмичной музыки. Фоном нашего молчания становятся прибивающиеся к берегу волны речушки, легкий ветерок и стрекочущие сверчки, затеявшие природный ансамбль. Солнце шлепает босыми ногами по воде, как и хотела. Она выпускает мою руку и свободно идет, запрокинув голову к небу. Слышно вбирает ноздрями воздух и точно так же спокойно и умиротворенно выдыхает. Будь я чуть наглее, обязательно бы обнял ее за талию, а так — плетусь сзади, запуская в сланцы воду и заранее зная, что стопроцентно натру мозоль.

— Мм, какой приятный вечер! Тело горит от огня, а ноги в прохладной воде. Я так люблю эти танцы! Яр, что скажешь? Круто?

— Очень, — глотаю во рту слюну, взявшуюся из ниоткуда. Она вязкая, что даже давлюсь и начинаю кашлять. Как назло, не переставая. — Все хорошо, — оправдываюсь.

— Да что с тобой такое? — Солнце сокращает расстояние и, убрав свой локон за ухо, внимательно исследует мое лицо.

— Я. Я, — еще немного покашлять в сторону, а потом смотреть на объект обожания слезящимися глазами — это так по-зябликовски!

— Что случилось? Ты заболел? Если ты мне сейчас же не скажешь, то я уйду! — злится девушка моей мечты.

— Ты нравишься! — выбиваю из легких последний кислород на признание и сдуваюсь окончательно. — Мне… — произношу на выдохе, надеясь, что она услышит. Как-то резко до меня доходит, что мое «нравишься» прозвучало слишком мелко для такой яркой Звезды по имени Солнце. Даже сейчас она недосягаемая, стоит передо мной, а я не понимаю, могу ли прикоснуться к ней после этих слов. — Очень нравишься, с пятого класса.

Живот скручивает, образовавшаяся буря внутри бьет под дых, но я продолжаю. Дотянуться ладонью до ее щеки оказывается непосильной задачей, потому мягко прикасаюсь рукой к ее плечу и тянусь губами. В такие моменты, как мне кажется, лучше закрыть глаза, но я боюсь промахнуться. Сашины глаза и нос приближаются, меня тошнит, голова кружится от волнения, но поцеловать любимую, конечно же, хочется сильнее всего. Остаются считанные сантиметры до ее притягательных губ и свежего дыхания, которое упирается мне в лицо нотками ягодной жвачки…

— Постой, — мои губы встречаются с тыльной стороной ее ладошки. Пожалуй, это для меня уже хорошо, но я чувствую себя идиотом. — Думаешь, этого достаточно? — она отходит от меня на шаг и скрещивает руки. — Просто признаться, и все? Полагаешь, я буду от этого без ума и со мной можно делать что захочешь? Зяблик, я о тебе была лучшего мнения.

— Прости, мне правда жаль! Я не хотел тебя обидеть. Могу ли я исправить ситуацию? — на извинения у меня находится достаточно сил и голоса. По телу растекается адреналин, а перед глазами — обиженное лицо прекрасной девушки. Как говорила Юля — брать быка за рога, — не получается, Солнце нежная и восприимчивая, я разрушил последние мосты, которые стягивали наши берега.

— Ярик, отношения — это всегда работа и ответственность. Нельзя целовать девушку только потому, что она тебе нравится. Ты должен завоевывать ее внимание, бороться за ее сердце. Цветы, конфеты, ухаживания, баллады под окном, я уж молчу про соперников, которых тебе предстоит обойти.

— А у меня есть шанс?

— Конечно! Мы давно дружим. Я даю тебе шанс, но… вот в чем дело: я так устала от романтической чепухи и еще одного плюшевого медведя в моем доме просто не выдержу, — задумавшись, Саша медленно переступает по мокрому песку, направляясь к месту нашего привала. — Скажи, Зяблик, а ты правда готов ради меня на все?

— Правда! — чуть ли не выкрикиваю, настолько вдохновлен тем, что у меня есть шанс. Значит, не все так плохо и я чего-то стою?

Но ее вопрос, конечно, странный. Не заставит же Солнце прыгать меня со скалы, чтобы доказать свою любовь? И такие фильмы смотрел, ничем хорошим подобное не заканчивалось. В погоне за доказательствами люди часто теряют рассудок.

Мы возвращаемся к фаерщикам и их зрителям. Из мобильной колонки орет музыка на всю округу. На берегу вырисовываются дикие танцы. Здесь уже без разбора — ни заученной программы, ни синхронных элементов, настоящий сумасброд. Тимофей виртуозно вращает стаф — большую палку с огоньками на концах; Еж и Кирилл перекидываются даблами, как жонглеры в цирке, Фил мучает пои, которые почти погасли, иначе говоря — докручивает, чтобы не лежали без дела. Оказывается, наивысший уровень радости и криков исходит от Юли. Моя подруга вооружилась огненными веерами и танцует, подпевая назойливой песне. Она дурачится, абсолютно не зная ни одного элемента, размахивает реквизитом, как жираф из мультика: «Ого-о-о-онь!» И снова кружится. И снова подпрыгивает. Народу очень нравится новоиспеченная фаерщица, они аплодирует, и хоть бы кто задумался о технике безопасности. «Все-таки Тима ненадежный товарищ, он подвергает ее опасности», — подмечаю для себя. Оно и ясно, что веселье господствует над здравым смыслом, но настоящий мужчина ни за что бы так не поступил.

— Юль, может, хватит? — пробираюсь сквозь людей, хлопающих в ладони. Саша на удивление идет за мной. Приятно, будто я уже заслужил какое-то доверие или плюсик в карму.

— Кончай беситься. Это мои веера! Пора показать, как работают профессионалы, — а нет, дело не в доверии, Солнце пришла забрать свое.

Но я рад. Под недовольства Саши Юля включает голову и протягивает горящий реквизит владелице. Выступление повторяется. Новые залпы свистов и комплиментов. Саша и Юля разные. И я говорю не про огненное мастерство, а вообще: как они по-разному смотрят, двигаются и живут. Солнце, кажется, левитирует, что ни действие, то само совершенство, идеально и красиво, такое завораживает. А вот Юля — про душевность. Ее танцы и пламя зажигают огонь в тебе самом. После ее рваных движений хочется жить еще больше и еще ярче.

Подруга устало падает прямо на песок и смотрит на звезды, подложив под голову руки. Я сажусь рядом и тоже поглядываю на светящиеся небесные тела. Их великолепное множество, миллиарды мерцающих огоньков в темноте, застрявших в вечном танце ночи.

— Тебя можно поздравить? — спрашивает Юля.

— Почти. Саша дала мне шанс на завоевание ее сердца, — с гордостью докладываю обстановку.

— Чего? То есть отшила? Вы не поцеловались?

— Не отшила, просто она права: я слишком тороплю события…

— Зяблик, я тебя умоляю. Уж кто-кто, а Солнце пересосалась со всеми парнями из своей фаер-команды. Сомневаюсь, что они этого долго добивались.

— Прекрати, зачем ты так говоришь?!

— Хочу защитить тебя от провала, — Юля присаживается на песке и подозрительно долго смотрит на меня.

— Не будет никакого провала, ясно? Я докажу свою любовь и мы с Солнцем будем вместе!

— Чушь.

Мы спорим, с детства: у Юли свое мнение, у меня свое. Наши мировоззрения совпадают редко, просто я более покладистый и иногда соглашаюсь, чтобы не разрушить дружбу. Или затихаю, как сейчас. Порой нам нужно немного остыть, перед тем как возобновить общение. К счастью, на фоне зрители тоже затихают, постепенно расходятся. Ребята — Тима и Фил — разводят костер, вокруг которого мы собираемся и сидим под еле пиликающие звуки, доносящиеся из разряженной колонки. Время за полночь, и я уже предвкушаю, как буду тяжело вставать с утра на работу, но почему-то сейчас это беспокоит меньше всего. Больше я волнуюсь, когда рядом со мной садится Солнце и кладет голову мне на плечо. Боюсь спугнуть ее порыв, поэтому попросту сижу статуей, не проявляю интереса к ее персоне. Хотя внутри все кипит и бурлит от восторга, когда она так близко.

— Яр, я замерзла, можно твою джинсовку? — просит милейшее создание.

В ту же секунду избавляюсь от джинсовки и накидываю ее на Сашу под улюлюкающие возгласы ребят. Для них это в диковинку: обычно я никак не проявляюсь, только молчу или поддакиваю, когда того требует ситуация. Излишнее внимание расщепляет меня на кусочки, призывает спрятаться, провалиться под землю, лишь бы только отстали.

— Наш Зяблик влюбился, — вдруг говорит Саша. У меня все отрывается внутри. — В меня. Он утверждает, что готов пойти на все, чтобы заслужить мой поцелуй. Да, Яр?

Киваю, опустив глаза в песок. «О господи, за что она со мной так?! Как стыдно. Ужасно неудобно, когда все пялятся…»

— Ага, не перевелись еще богатыри, — посмеивается Тимофей.

— Тима, захлопнись! Вообще-то, это серьезно. Зяблик хочет выбраться из френдзоны, я ценю его рвение, поэтому мне нужна ваша помощь. Каждый из вас возьмет сейчас по листку и запишет на нем антижелание для Зяблика.

— Это как? — уточняет Фил.

— Типа есть список желаний, то, что тебе хочется сделать, а это анти, значит, противоположное желаемому, — размышляет Кирилл в своей манере.

— Спасибо, Кира, я сама, — осекает его Солнце. — Видите ли, нас семеро, выходит семь антижеланий навстречу любви. И романтично, и небанально. У Зяблика будет семь возможностей доказать свои чувства, а у меня будет время подумать о взаимности.

— Седьмой Яр. Он тоже будет писать себе антижелание? — спрашивает Юля, только на нее и могу взглянуть в эту тяжкую минуту.

— Пусть пишет что хочет! Это честно будет! — заявляет Еж, не ожидал от нее. — Шесть ложек дегтя и одна — меда.

— Хорошо. Яр, ты можешь написать для себя желание, но оно не должно совпадать с финальным призом, то есть поцелуем, — соглашается Саша.

— Да, напиши сразу про постель, убьешь двух зайцев…

— Кир, ну и язык у тебя, как помело! — злится Солнце.

— А Зяблика ты спросила? Яр, ты согласен на этот бред? — снова вклинивается Юля.

Она серьезна как никогда. Тима прижимает ее к себе, растирая руками голую кожу на руках, но Юле хоть бы что, и знаки внимания парня идут боком. Она спокойно переносит эти ухаживания, возмущенно вытаращив на меня глаза. Подруга знает, что я подобного не переживу. Если мне удастся хотя бы на миллиметр приблизиться к Солнцу и получить от ворот поворот — я труп. Еще и эти антижелания…

«Она выставила тебя идиотом перед всеми», — примерно что-то такое читается в зеленых глазах Юли.

«Просто сказала правду», — пожимаю плечами.

«Она тебя унизила. А сколько унижений предстоит!»

«У меня нет выбора. Я должен попробовать».

«Она точно этого стоит?»

«Точно».

— Я согласен. Только без пошлостей. И что-то реальное, — подтверждаю свое участие.

Под треск огня и слабый свет, исходящий также от языков пламени, каждый по очереди царапает ручкой буквы на оборванных тетрадных листах. В руках друзей сейчас находится моя судьба, смогу ли я преодолеть шесть ступеней и поцеловать Солнце, или мое желание так и останется мечтой. Светлой и недоступной, маячащей на фоне моей вяло текущей жизни. Еж вписывает антижелание быстро, сминает листочек и вкладывает в трикотажную шапку, передает эстафету следующему. Кирилл и Тима долго перебрасываются между собой понятными только им комментариями, можно сказать, придумывают мне издевательства вместе. Это и смущает: одна идиотская башка хреново, а две таких башки — караул для зябликовской нервной системы. Фил пишет молча. Юля, прежде чем нацарапать каракули на бумаге, а с подчерком у нее проблемы, тысячи раз переспрашивает немым взглядом: «Ты правда этого хочешь?», на что я только киваю. Порой самые обидные пинки бывают от близких тебе людей, но ничего не поделаешь, Юля — заложник ситуации, ее сопротивление бесполезно. Шуршащая шапка возвращается к Солнцу, куда она вкладывает последнюю записку и сворачивает ткань, чтобы внутренности не развеялись по ветру.

— Вываливать все желания разом запрещено. В случае повтора или некорректной записи собираемся для обсуждения и урегулирования конфликта. Срок исполнения — до конца лета. С этого момента наш договор вступает в силу. Каждое антижелание фиксируется на камеру и выкладывается в чат для чистоты эксперимента, — поясняет Саша.

— В случае выигрыша ты целуешься с Зябликом, — напоминает Еж.

— А в случае проигрыша? — улыбается наглая морда по имени Кира.

— Придумываем наказание. Это логично, — заявляет Солнце.

— И прекрасно, — Тима отбивает пять Кире.

«На что я подписался?» — спрашиваю себя, сжав в руках трикотажную шапку, наполненную записками с чужими желаниями, в полудреме на пассажирском сиденье Юлиной «Лады Гранты».

[1] Инвентарь для кручения и жонглирования, пара шаров, к которым приделана веревка или цепь.

Глава 4

На следующий день мы с Сашей снова пересекаемся на улице. К моему удивлению, Харитон Борисович не натягивает поводок и солнце не так сильно слепит глаза. Я отчетливо вижу силуэт. Копна светлых волос распадается в беспорядке по плечам, Саша чуть наклоняет голову набок. Я тянусь пальцами к ее ключице, чтобы ощутить нежность бархатной кожи, провожу рукой вдоль шеи к подбородку, страстно ухватываюсь за него и тяну к себе.

— К черту антижелания! — шепчет мне в рот Солнце, и мы беспардонно целуемся, сцепившись языками и телами. Я тону в ее объятиях, околдованный нахлынувшими эмоциями, и даже в такой момент пытаюсь выдавить из себя каплю совести.

— Саш, подожди, — бормочу в поцелуе, но она же совсем не слушает…

Сон рассеивается в считанные секунды. Я осознаю, что сплю, когда Солнце дурашливо проходится языком по моим щекам и носу, разбрызгиваясь слюной во все стороны. Сквозь дрему и головную боль продираю глаза, чтобы увидеть перед собой Харри, активно облизывающего мое лицо. Корги рад стараться: весело умывает хозяина, лишь бы я встал и вовремя вывел его на улицу.

— Харри, хватит, а-а-а! Фу! Дружище, это ни фига не приятно! — морщусь от его мокрого нападения.

Харитон прыгает по кровати и несколько раз проходится по мне, восхваляя утро и все, что может быть связано с этим замечательным временем суток. Так и думаю, что в его голове: «Парень, утро! Пойдем, там куст неописанный, надо прочитать все новости, — а я представляю, что он именно считывает сообщения от других собак, когда утыкается носом в тротуарную дорожку или траву, — и вообще, ты видел, что там? Там солнце и зелень, столько поводов жить! Ай как хорошо!»

Признаю, собаки — позитивный народец. У них всегда все замечательно, даже если не все. Хозяин дома — изумительно! Положили поесть — изумительно! Не положили поесть? Так, значит, положат потом, и это тоже будет изумительно! Переживать не о чем, ведь день всегда прекрасен, по собачьему определению. Жаль только, у людей не так, Харитон Борисович сошел бы с ума, читая мои мысли.

Утренние процедуры проходят сносно. Всю прогулку я не перестаю думать о трикотажной шапке, что лежит у меня в комнате на письменном столе. Нет, мне не приснилось, и вчера друзья действительно понаписали мне антижеланий, которые я должен выполнить до конца лета, чтобы заслужить поцелуй Саши. Мне не терпится начать, если сказать точнее: хочется вытрясти из шапки все свертки и прочитать, чтобы знать, к чему готовиться. Но все та же совесть останавливает, это же нечестно! С зубной щеткой во рту расхаживаю по комнате и делаю вид, что собираюсь на работу. Я и правда закидываю в рюкзак необходимые вещи, но все чаще посматриваю на стол. «Друзья еще спят, может, пора записать видео? Или как? Я не могу подстраиваться под их биоритмы, у меня приготовление завтрака и работа», — хожу по кругу, отмеряя шагами комнату.

К слову сказать, она у меня небольшая: всего-то помещается односпальная кровать и старенький письменный стол. Со времен окончания школы мы с мамой затеяли ремонт. Я загорелся идеей и в тот же день содрал обои со стен, однако поспешил. Проект моей студенческой комнато-спальни до сих пор находится на стадии разработки. Мама, занимающаяся дизайном, как сапожник без сапог: ей постоянно приходится проектировать залы и спальни для клиентов, она устает и каждый раз категорически тяжело приступает к обсуждению моего интерьера. С одной стороны, мы хотим что-то нейтральное, а с другой — мама утверждает, что ей надоели эти обыденности и нужно что-то особенное. В общем, прошел год, а стены в моей комнате до сих пор голые, с обрывками старых обоев, рядом с гардеробным узким шкафом стоит стул, на который я скидываю одежду, которая еще не такая грязная, чтобы убирать ее в стиральную машинку, но и не чистая, чтобы положить обратно в шкаф.

Пригладив антенки на голове, включаю фронталку:

— Всем привет! Сейчас шесть тридцать, знаю, все спят, кроме Юли, конечно… зачем я это сказал? — вырубаю запись и включаю снова: — Всем доброе утро! Я проснулся… идиот… — в голове возникает ассоциативная цепочка с выползающим Лунтиком, который: «Я родился!» — Привет! Приступаю к списку антижеланий. Вытягиваю первое, — уже лучше, разворачиваю камеру, чтобы было видно мою руку и шапку, как я достаю из нее записку. — Первое антижелание… эм… что? М-м… «Сделать пирсинг», — конец связи.

— Что-о-о-о?! — растягиваюсь в ужасе и уже без видеонаблюдения читаю с листа снова. К сожалению, буквы и смысл от этого не меняются. — Какого черта?! Серьезно?! «Сделать пирсинг».

Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, кто это написал. У меня трясутся руки. Присаживаюсь на кровать и смотрю сквозь тетрадный листочек с неровными краями. Вращаю его меж пальцев и никак не могу взять в толк, что мне придется это сделать. Вокруг ног вертится Харитоша и игриво поскуливает, зная, что скоро мы пойдем есть. «Скормить желание собаке? Нет, а чего, собственно, я ожидал? Что совершеннолетние, каждый в меру своей испорченности, придурковатого типа люди напишут мне лайтовые антижелания? Как бы не так. Уверен, в шапке имеются задания и похлеще! Но даже это для меня слишком. Пирсинг чего? Это же невыносимо больно!»

— Точно! Я же работаю в зоопарке, а там нельзя все эти причиндалы носить. Надо написать ребятам в чат, чтобы заменили задание, — радуюсь собственной находчивости и оживленно подхватываю телефон.

Сначала отправляю видео, а затем послание, почему не могу этого сделать. Я строчу целое письмо со всеми втекающими и вытекающими последствиями: как это опасно и необдуманно, чуть ли не лишает меня жизни в один из прекрасных дней во время контакта с животными. Естественно, мне никто не отвечает в такую рань. Моя тревога спадает в надежде, что мне не придется делать пирсинг чего бы там ни было, и я с обретенной легкостью иду готовить оладьи.

— Осточертеть, Зяблик! — Юля врывается на кухню без предупреждения. Я на всякий случай окидываю себя взглядом, увы, сегодня не в «семейниках», как подруга выражается, не удастся ее позлить. — Яр, не хочешь об этом поговорить? Что будешь прокалывать? — она в короткой маечке на тонких бретелях и шортах-бермудах, делающих ее худые ноги еще худее.

— Не собираюсь я ничего прокалывать! Ты не читала сообщение?

— Сообщение? Нет, только видео посмотрела, погоди, — вот оно, доказательство налицо, что никто не читает «многобукв», даже в чатах. — Весомо, конечно, но вряд ли тебя это убережет от дополнительной дырки в теле. Ну? Ты решил?

— Нет. И не буду. Это неадекватно.

— Хватит тебе! Круто же! Давай нос? Потом вставим в него колечко, я буду водить тебя, как телка.

— Да меня родители убьют за такое!

— Тебе четыре годика, что ли? — Юлины брови подлетают высоко вверх. — Не хочешь в видном месте, можно проколоть то, что скрыто, например, пупок. Или сосок. Или…

И Юля начинает тыкать меня в живот, надеясь попасть пальцем в пупок. Щекотно. Стою у плиты и хохочу, как ненормальный, с каждым новым ее касанием контролировать оладьи на сковороде становится все сложнее.

— Сейчас подгорит все, — шиплю на нее, боясь разбудить родителей.

Однако Юля продолжает. Ее пальцы тонкие, как спицы, вскоре я сдаюсь и начинаю смеяться в голос. Харитон Борисович приходит на помощь, считая, что Юля совершает нападение на хозяина. Корги поднимается на две лапы и толкается нам в ноги, звонко лая. Кое-как успеваю переставить сковороду с включенной конфорки.

— Ну держись! — угрожающе выставляю перед собой пальцы.

Я знаю все ее слабые места. К примеру, Юля не терпит щекотку пяток. Без труда валю ее на пол и прохожусь пальцами по подушечкам ног. Даже через носки мои манипуляции оказываются ощутимыми, и Юля дергается, точно таракан, случайно завалившийся на спину. Харри добавляет свою булочную мощь, надавливая массой ей на живот, погавкивает, но при этом радостно облизывает все, до чего может дотянуться.

— Эй, мы вообще-то нападаем! — хлопаю по спинке четвероногого товарища.

— Дерзкая булка! Сидеть! Сидеть, говорю! — Юля чуть ли не лопается от смеха.

— А что здесь происходит?

Родители застают нас на полу раскрасневшимися и счастливыми. Я держу двумя руками Юлю за стопы, она, согнув колени, лежит на спине. Согласен, странная картина. Но этот вопрос больше прозвучал для того, чтобы обозначить, что в этом доме давно уже никто не спит. Мама почти сразу теряет интерес к происходящему и идет умываться, папа призывает Харитона и вместе с ним уходит в зал за утренними новостями по телику. Растрепанная Юля обирает с себя собачью шерсть, я отряхиваю ее волосы от пылинок.

— Тебе идет быть несерьезным, — говорит она.

— Юль, нельзя всю жизнь продурачиться. Это весело, но нужно голову включать. Я вчера не успел, и вот что произошло! — мою руки и ставлю сковороду обратно на плиту.

— Да брось, одна сережка твоему телу не повредит. Наоборот, некоторых это заводит даже. Вдруг у Саши фетиш на такие вещи.

— Как дыра на теле может заводить?!

— О-о, настолько все безнадежно? — морщится Юля. — Этот список антижеланий хорош тем, что выбьет тебя из зоны комфорта, ты почувствуешь жизнь иначе. Минус в том, что ты это делаешь не ради себя, а ради Солнца…

— Почему ты так не любишь Солнце?

— Хм… наверное, завидую. А что? Она красивая, успешная, парней у нее куча, все умеет, талантливая. Почему бы не перенаправить зависть в агрессию, как это делают все?

— На тебя не похоже.

— А я такая.

Ее слова звучат наигранно, будто только что придумала. Но оставляю Юлю в покое, потому что сразу после оладий мой телефон вибрирует без умолку — жужжит в заднем кармане джинсов. На мою беду, город просыпается, а вместе с ним — друзья. И, конечно же, никого не оставляет равнодушным мое видео и сообщение, о которых все, кроме Фила и Юли, просто обязаны высказать свое мнение.

Кира: Еж, твоих лапок дело? Круто, дырявый Зяблик.

Тимофей: Что прокалывать будешь? Только не говори, что ухо.

Еж: Не надо ля-ля, зассал, Яр? Сдулся на первом желании? Только языком болтать и умеешь!

Солнце: Оставляем это желание. Зоопарк — не преграда, согласны?

Кира: Ерунда, можно пробить то, до чего звери не дотянутся.

Еж: Фотоотчет обязателен!

Солнце: Да, ждем фотоотчет!

Тимофей: Девочки, у меня тоже есть серьга. Не в ухе, как вы могли догадаться…

— И с этими людьми я общаюсь, — вздыхаю, прочитав переписку.

— Яр, успокойся. Ты сам согласился на это. А раз уж так, то стой до конца! Хочешь, я пойду с тобой в кабинет, буду держать тебя за руку?

— Хочу, чтобы ты отговорила меня, как настоящий друг.

— Что ж, давай попробуем. Яр, твоя затея ужасна. Сам подумай — исполнять чьи-то идиотские желания. Сейчас пирсинг, а потом что? Напишут с моста прыгнуть и ты пойдешь? Своя голова должна быть на плечах!

— Отчитываешь, как моя мама, — подмечаю.

— Вдохновлялась ей.

Мы замолкаем, усевшись за стол. Юля подпирает руками голову, а я мучаю оладушек, мокнув его в ежевичное варенье, но после так и не закидываю в рот. Я на перепутье. Понимаю, что люблю Солнце, но дырявить ради этого тело — такая себе затея. Разве тебя не могут любить за просто так? Почему нужно постоянно кому-то что-то доказывать?

— Ты бы полюбила меня без дырки? — понуро спрашиваю у Юли.

— Нет, дружок, не слетай с темы. Я другое дело и давно тебя люблю, даже такого жалкого и занудного, как сейчас. Но и на место рядом с Солнцем ты претендуешь как парень. Так что здесь другие расценки. Решай.

— Чего тут решать… Ясно все. У тебя есть знакомый мастер?..

Сказать, что я в отчаянии? Да нет, не в отчаянии. По максимуму наслаждаюсь временем, что осталось между мной целым и мной, бьющимся в истерике, пока на другом конце иглы висит серьга, готовящаяся вонзиться мне в кожу над сердцем.

Глава 5

Самое отвратительное в жизни, с чем я сталкиваюсь каждый день, — это ожидание. Ничего нет хуже того, чтобы ждать! Стрелки часов на лавандовой стене, напротив которой мы с Юлей сидим, еле движутся. Еще немного — и у меня начнется нервный тик от их размеренного «потикивания». Передо мной еще два человека, но они не боятся. По внешнему виду заметно, что бывалые: парень с двумя сережками под нижней губой и девушка с пирсингом в носу и бесконечным рядом бусинок в ухе. Бесстрашные.

Со дня, когда я вытянул первое антижелание, прошла неделя, но легче не стало. Этот груз ответственности и глупости прибивает меня плечами к полу, я горблюсь и белею под воздействием бьющегося внутри страха. Подергиваюсь и вздыхаю, особенно когда из кабинета выходит мастер по пирсингу. Девушка улыбается мне, а я корчу гримасу в ответ, потому что мои растянутые в недоумении губы никак нельзя назвать улыбкой.

— Яр, не надо так сильно сжимать, — ойкает Юля, вынимая из моего крепкого захвата свою руку. И когда я успел прицепиться к ней намертво, как клещ?

— Прости. Я сейчас умру.

— Никто еще от пирсинга не умирал!

— Откуда такие сведения?

— Ну хорошо, было несколько случаев, но это из-за неправильного прокола и занесенной инфекции…

— Кто следующий?

Под звонкий голос мастера я подпрыгиваю на диванчике и пялюсь в приоткрытую дверь кабинета. Она белая, непрозрачная, по мне, так выглядит, будто врата в ад. Наверняка за ней кроются всякие приспособления, чтобы пытать людей. Нестройно и несмело приближаюсь к ней, но на подсознательном уровне все еще надеюсь убежать. «Ну скажите, что иглы закончились или срочно куда-то нужно уйти. Давайте перенесем этот кошмар на никогда!» — молю о пощаде, но мастер просит лечь на кушетку.

— Снимите майку, — говорит она.

— А? — не понимаю.

— Яр, майка! — Юля берется за концы моей футболки и тянет вверх. У девчонок любопытный способ стягивания футболок, но поддаюсь. Сам я точно сейчас не справился бы даже с такой простой задачей.

Кушетка холодная, моя спина приклеивается к кожаному материалу даже через одноразовую простыню в считанные секунды. В кабинете повсюду развешаны грамоты в рамочках, информирующие о постоянном повышении квалификации специалиста, его участии в областных конкурсах и заслуженных профессиональных наградах. Подоконник заставлен цветами, в большинстве своем — кактусами, окно зашторено, основное освещение падает с потолка от продолговатой лампы. Но вскоре мне в глаза ударяет луч напольного светильника, стоящего прямо у кушетки. Правда, возмущает меня не это. Меня возмущает щипок за сосок. И еще один. Это повторяется несколько раз!

— П-перестаньте меня щип-пать, — прошу девушку.

— Потерпите, сейчас разметим места прокола… — бубнит она, откровенно, не стыдясь, танцует рукой с маркером над моим напрягшимся соском. — На спор?

— Что? — кажется, у меня отключилась способность думать.

— Спрашиваю, на спор прокалываете? Обычно к нам такие приходят не по своей воле.

— Такие?

— Стеснительные мальчики. Извините.

— Что вы! Это во имя любви! — усмехается Юля. Она сидит на стульчике рядом с кушеткой и держит меня за руку, как и обещала.

— Сейчас нужно будет потерпеть, — заявляет мастер.

Вдавливаюсь в лежак сильнее и закрываю глаза. Весь жмурюсь и сжимаюсь от предстоящей боли. Она на подходе — острие иголки вонзается мне в кожу. Кажется, все ощущения скапливаются в одном месте. Жжет и ноет, горит до безумия. Я вгрызаюсь зубами в нижнюю губу.

— Зяблик, расслабься, почти все, — слышу голос Юли, но сейчас я на нее обижен: не она же дырявит себе сосок! Как она может что-то говорить вообще?!

Игла настойчиво пробивается вперед, вместе с ней — остатки моей гордости, из глаз брызжут слезы. Но именно в этот момент жжение в месте прокола отступает и я чувствую резкую секундную боль в районе запястья. Широко раскрываю глаза. Снова светлый кабинет и луч лампы. И Юля, сидящая на стуле, вонзившаяся зубами в мою руку.

— Ты меня укусила! — я снова возмущен.

— Ну да, чтобы переключить тебя. Теперь твой сосок не так сильно горит?

— Ты все вопросы будешь решать укусами?

— Яр, я работаю с лисами уже второй год. Поверь мне, это неплохой способ, — утверждает подруга.

— Все, мы закончили, — говорит мастер.

Я невольно окидываю раненое место взглядом. Слегка опухшее и алого цвета, с чужеродной штангой из хирургической стали, выпирающей в разные стороны из соска. «Так вот как протыкают сердце», — вспоминаю все эти рисунки с пробитым стрелой органом. Под кожей мое стучит все еще ускоренно, а над ним — по-прежнему ноет и тянет. Юля щелкает камерой, фотографируя это безобразие.

— Болит, — заявляю я.

— А как же вы хотели? Постепенно заживет. Поделайте компрессики, обрабатывайте хлоргексидином, и потом можно будет поменять серьгу, — объясняет мастер и тут же протягивает мне листочек с инструкцией по уходу. — Вам повезло с парнем. Белеет, как заяц, но упрямый, — распинается она перед Юлей.

— О да, Яр у нас ничего не боится! Просто еще об этом не знает.

Поднимаюсь с трудом. Вроде бы прокол такой маленький, а ною я полностью — с ног до головы! Поразительно, что люди соглашаются на подобное с огромным желанием и рвением, взять хотя бы Ежа: у нее все в пирсинге, выходит, она так и не смогла остановиться. Либо у меня очень низкий болевой порог, либо я не разбираюсь в удовольствиях. По мне так, ходить целостным и здоровым лучше, чем с постоянной болью от очередной серьги.

Неведомыми силами мы с Юлей натягиваем на меня майку, предварительно залепив ранку пластырем. Юля выводит меня из адского кабинета падшим воином, которого сгубила любовь к светловолосому демону во плоти. Одновременно подруга отвечает на сообщения в чате, и я могу видеть, как друзья лайкают мой опухший сосок.

— Видишь, всем нравится, — подмечает она.

— Главное, что цель выполнена. Интересно, что дальше?

— По нашему с тобой скромному договору мы едем в магазин за шмотками. Концерт близко, надо выбрать образ под стать судьбоносной встрече! — как и предполагал, голова подруги забита далеко не моим списком, а ее скорой встречей с музыкантом.

Мы выбираемся из салона и тормозим на порожке с каменными ступеньками. В нос вбиваются запахи поднятой пыли и сухости, днем температура воздуха спокойно доходит до тридцати–тридцати пяти градусов. Детишки, несмотря на палящее солнце, лазают на площадке, носятся по лестницам и горкам так, что смотреть страшно, а представлять себя на их месте — и того больнее. Я хромаю на левую ногу, положив руку на сердце, считаю шаги до Юлиной машины и надеюсь дойти. Она стоит на пороге и атакует меня шуточками, вместо того чтобы провести до места назначения. Но это тоже часть плана: рассмешить, разозлить, чтобы отвлекся. Я и отвлекаюсь, только не на ее шуточки, а на Фила, идущего с огромным квадратным рюкзаком за плечами.

«Не знал, что он работает доставщиком», — моментально проносится в голове.

Такая работа вызывает уважение. Тем более пеший курьер. Он, одетый в куртку от доставляющей фирмы, переступает устремленным шагом по разгоряченному тротуару, убирая с лица черные локоны. Взглядом Фил упирается в асфальт, бубня себе под нос некую мелодию, а может, ругательства в честь такого солнцепека и чересчур теплого обмундирования.

— Фил, привет! — машет ему Юля и тут же несется к нему, чтобы отбить пять или затискать в обнимашках. — Вот это у тебя прикид, — треплет его ладошкой по вспотевшим волосам и дует на лоб. — Ты слышал анекдот про замерзшую свинью в пустыни? Так вот, на самом деле она не замерзла, а померла от жары, это я так, к сведению.

— У меня скутер сломался. Уже десятый раз! Приходится разносить на своих двух, пока не починю, — поясняет Фил, одновременно пожимая мне руку. С каждым покачиванием мне все сильнее отдает в левую грудь, максимально сжимаю зубы, чтобы не скорчиться. — Ну как оно, Зяблик?

— Нормально, — все, что могу выдавить из себя в эту минуту.

— Орал, как девчонка. Больно любить, — добавляет Юля.

— Мое антижелание будет попроще, — Фил хлопает меня по плечу (да они издеваются! Прекратите тактильничать!). — Ладно, мне пора, я и так опаздываю по адресу.

И зря он это сказал. Потому что, не успев даже сделать шага, Фил становится вынужденным пассажиром гоночного болида, то есть «Лады Гранты». Юля хватает друга за лямку рюкзака и толкает в сторону открытой дверцы, на заднее сиденье. Никакие отказы или отмазки не принимаются, когда Юля хочет помочь. Она дожидается, когда я со скрипами и стонами займу свое место, и блокирует двери. Выглядит — сосредоточенней некуда, особенно Юлино лицо, как она пафосно пристегивается и надвигает темные очки на нос.

— Зяблик, маршрут перестроен. Сегодня подрабатываем в такси для курьера. Фил, пристегнись, — важно заявляет она.

— Да я сзади, ничего страшного… — отнекивается несведущий.

— ПРИСТЕГНИСЬ! — ору что есть мочи. Снова жжет, схватывает мясцо под пластырем, но не могу не предупредить товарища по бедствию. Нам всем плыть в одной лодке, то есть ехать и то есть на машине.

Юля заводит двигатель, выезжает с парковки и давит на газ. За несколько секунд она разгоняется с первой передачи до третьей, для ее тачки это очень круто, но кем бы я был, если бы не знал, что сегодня мы увидим и четвертую скорость. Фил выкрикивает адрес, резко схватившись за ремень, кажется, его «ничего страшного» под эпичным заходом в поворот на семидесяти километрах в час перерастает в дикий ступор, позже — в неудержимое желание пристегнуться. Юля пролетает над кочками и прочими неровностями на дороге, ямы побольше она объезжает, резко вихляя по сторонам. Я подскакиваю и врезаюсь в обивку салона, при всем экшене происходящего пристраиваю руку между ремнем безопасности и левым соском. Сомневаюсь, что экстремальная езда входит в список дозволенного после прокола.

— Нас не догонят! Нас не догонят! — заявляет голос, повизгивающий из колонок магнитолы. Никак иначе Исай записал кавер на всеми любимый трек группы «Тату».

— Полегче! — просит Фил, умотавшись на заднем сиденье.

— Почти на месте, — утверждает Юля, не желая ничего слышать, по типу: «Вижу цель, не вижу препятствий».

Для нее препятствием не считается красный сигнал светофора — она разворачивает машину и едет в объезд, лишь бы не стоять; как и отсутствие дороги — тоже не повод сбавить скоростной режим, мы мчим по бездорожью под сотку с лишним, поднимая пыль отовсюду. Она клубится серым туманом под колесами, доходя теперь до закрытых вплотную форточек. Надо сказать, сама Юля не считает свое вождение экстремальным и очень удивляется, когда кто-то ей об этом говорит.

Паркуемся мы боком. Без понятия, как из такой старушки поддержанного российского автопрома моя подруга выжимает по максимуму, но Фил щекой прибивается к стеклу, не успев пойти против инерции. Свист шин стихает, как и закончившаяся песня, автосалон погружается в неловкое молчание и мои сдержанные покряхтывания. Фил с огромными глазами (наблюдаю за ним в зеркало заднего вида) потирает ушибленную щеку и шокировано косится на Юлю.

— И часто вы так ездите? — спрашивает он.

— Каждый день, — отвечает подруга.

— Теперь понятно, чего Яр заикается. Юль, да разве можно так по нашим дорогам носиться?!

— Только так и нужно, детка. Беги, давай!

Фил, наверняка переживает, что если помедлит хотя бы секунду, то этот агрегат вместе с несносным водителем рванет с места, он быстро выныривает из машины и тянет за собой рюкзак. Мы с Юлей провожаем его, глядя в черный затылок, вплоть до угла обшарпанной девятиэтажки. Находясь в статике, позволяю себе отвлечься от этого безумия, что творилось последний час, и посматриваю на птичек, купающихся в песочнице. Воробьи ловко вертятся в зыбучей структуре, активно помахивая крыльями и после так же бодро выпрыгивая на бортики детской приблуды. Завидую их беспечности и свободе движения, тогда как сам даже нормально повернуться в сторону не могу.

— У тебя протечка, — беспокоит не столько Юлин голос, сколько ее шустрые манипуляции: она резко отстегивает ремень и сразу же лезет мне под майку, постепенно закручивая ее вверх.

— Может, лучше не трогать?

— Белую майку зачем вообще надевал на процедуру? Теть Наташу озадачить? Снимай, вон, на заднем джинсовка лежит, горе ты зябликовое!

Юля оголяет мой торс и закидывает майку в бардачок, пообещав, что сама постирает ее, и незачем мою маму тревожить по таким мелочам. Подумаешь, всего-то сын истекает кровью! Из той же самой автомобильной «кладовки» подруга достает влажные салфетки и легкими касаниями убирает багровые разводы с моей груди. Чувствую себя ребенком, который во что-то вляпался, и теперь «мамочка» его заботливо оттирает. В этом вся Юля: всегда со мной и всегда печется обо мне. Может быть, поэтому я и воспринимаю ее не как девушку, а как сестру, которой просто необходимо вернуть братишку домой целым и невредимым. Что еще более удивительно — чудит обычно Юля, а попадаю во всякие передряги я!

Через пять минут возвращается Фил. Только присев, он моментально тянется за ремнем безопасности. «Отлично, один урок усвоен», — понимающе киваю ему. Мы готовимся к очередной гонке меж узеньких улочек и многополосных дорог. Новый поворот — новый трек, Юля тормозит перед пешеходным переходом и снова разгоняется, играя в шашки с недовольными водителями. Ее невозможно переубедить! Рассовав под звуки клаксонов всем незнакомцам факи в окно, она мчит на базу доставки, где — как нам теперь известно — работает Фил. На самом деле я вообще раньше не задумывался о том, чем занимаются ребята в моей компании, а Фил, оказывается, активно копит деньги на свою свадьбу. Он рассказывает об этом по пути, попривыкнув к скорости, но на всякий случай схватившись за потолочную ручку.

В приоткрытые форточки теперь пышет горячий воздух, запах скошенной травы и немножко бензина. Юля щебечет про концерт, обрадовавшись новому слушателю ее историй, так как меня уже конкретно достала Исой. Лобовое стекло пропускает солнечные блики, а мои уши улавливают ненавязчивый рок. Покалеченный сосок ноет, но все же сильнее зудит само сердце от образовавшегося момента ностальгии и принятия, что, возможно, так оно и должно быть. Эта машина. Фил. Джинсовка на голое тело и пластырь. Юля. Это всего лишь еще один день, но почему-то особенный. Словно, пробивая иголкой кожу, мне зацепили мозг и в нем чудятся перемены.

1. Сделать пирсинг.

Глава 6

Бесконечно можно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь и как Солнце ловко, почти левитируя, скатывается на скейте с рампы на фанбокс[1], чтобы точно так же изящно подпрыгнуть, замерев на долю секунды над площадкой. А потом задорно рвануть вниз, подчиняя себе гравитацию.

Ну невозможно быть такой идеальной на деревяшке и четырех колесиках, которые каждый раз пытаются тебя подставить! По моим подсчетам, я больше падаю, нежели катаюсь на скейте. Но и это неплохо: в экстремальных видах спорта важно правильно падать. Поэтому вместо «научился кататься» я всегда говорю «научился падать».

Но сегодня я на скамейке запасных, если можно так выразиться. Ломота от дыры в сердце до сих пор дает о себе знать и позволяет моим и без того разбитым коленкам отдохнуть. Не уверен, можно ли назвать любование человеком хобби, но именно этим я и занимаюсь последние часы: смотрю, как Саша несколько раз оттягивает ворот короткого топа, чтобы проветриться; бежит на гору и снова скатывается, в этот раз без прыжка; она продолжает ехать, лавируя между сооружениями скейт-площадки; садится на деку, опершись на нее руками, распрямляет плечи. Я балдею от ее розовых губ и еле заметной улыбки, такой интригующей и загадочной.

И тут на фон выползает Кирилл. К моему сожалению, он тоже умеет кататься на скейте. Он собой загораживает Солнце, встав рядом с ней. Нет, здесь нет никакой ошибки — Саша и Кира выбрались на памп-трек, а я, как последний идиот, сижу на лавочке и наблюдаю за их трюками вместо того, чтобы: а) помочь Юле и ее отцу покосить газон; б) провести наконец-то совпавший выходной с родителями; и в) хотя бы выгулять Харитона Борисовича, раз других полезностей от меня не дождешься. Проблема в том, что я выбираю терпеть присутствие придурка и глазеть на до сих пор не мою девушку.

— Не пора ли вытащить второе желание? — говорит спина Кирилла, так как он сам не удостоился чести развернуться ко мне передом.

Я неловко покашливаю, прежде чем что-либо сказать, чтобы стать чуточку громче.

— Всего два дня прошло, — и показываю рукой на сердце. Все равно звучит как оправдание.

— Яр, помоги мне, — вдруг зовет голос моей невероятной.

Пофиг на ноющую боль, пофиг на третьего лишнего, я дергаюсь с лавочки и моментально оказываюсь у сидящей Саши. Она протягивает руку, и я беру ее в свои. Тяну на себя. Солнце стоит рядом, упираясь голубыми глазами в мои карие. «Вдохнуть и не дышать», — даю себе установку, которой активно пользуются медики при снимке легких, и она идеально вписывается в мое непростое положение. Сейчас кажется, что Солнце улавливает все то, чем я могу пахнуть — живностью из зоопарка, потной спиной, грязными носками и съеденным с утра пирогом с рыбой. На всякий случай несколько раз опускаю взгляд в землю, чтобы Солнце не думала, что я таращусь на нее без продыху.

— Подстрахуй меня, хочу потренировать кикфлип[2], — просит Саша.

Без лишних слов она становится на доску и отталкивается, расставив руки. Внутри меня колошматит волнение, потому сразу же переключаюсь на легкий бег. Вообще, кикфлип можно тренировать и без движения, но тут уж кому как удобнее. Солнце, как и большинство новичков в своем роде, делает это на скоростях, быстрее нужного. В один прекрасный момент она подпрыгивает и щелкает ногой по деке, а дальше путается в собственном скейте, который падает на гладкую поверхность площадки пузом вниз. Стопы упираются в колеса, Солнце спотыкается и летит ничком вперед. Я подхватываю ее еще в самом начале, больно прижавшись своим торсом. Вернее, ей-то, может, и не больно, мне же хватает полсекунды выбрать между пирсингом и спасением любимой. Я выбираю последнее, сдавив ладонями ее ребра и не отпуская.

— Круто, Зяблик, можешь отходить, я уже не падаю, — шепчет мне на ухо Солнце.

Я отступаю на один шаг. В голове звенит ее притягательный голос, он расходится фейерверком по всему телу и выключает меня. Не сразу соображаю, чем мы здесь занимаемся, однако громкие удары деки об покрытие перетягивают фокус намного быстрее и выбивают меня из грез.

— Ты слишком сильно ударяешь по доске, — к нам присоединяется «эксперт наивысшего уровня» и деловито скрещивает руки, наблюдая за Сашиной тренировкой. — Не вздумай ловить передней ногой! Ты что? Тебе напекло?

— Я стараюсь! — обижается Солнце.

— Как будто ты умеешь, — шиплю на него, защищая свою.

— Я-то? Умею. Глянь.

Кира, упаковав коричневые кудри под бейсболку, небрежно бросает скейт на дорожку и запрыгивает на него, особо не заботясь о балансе. Он проезжает совсем недалеко и с легкостью щелкает задней ногой по деке, скейт делает два оборота в воздухе, после чего Кирилл прижимает его своим весом и прокатывается по инерции вперед. «Двойной кикфлип, обалдеть», — я в ужасе! Тогда как в моем скромном арсенале имеются лишь базовое олли, простецкий спуск с рампы, то бишь дроп-ин, и, может быть, через раз прокатка на задних колесах. Но кто я такой, чтобы хвалить зазнавшегося скейтера?!

— Неплохо, — хмыкаю, и получается, будто я посмеиваюсь. Не того я хотел, но мое неумение контролировать мимику и жесты часто подводит.

— Неплохо? Да ты видел?! Двойной кикфлип! Тебе такое и не снилось никогда! — Кира, как истинный нарцисс, выбивает похвалу.

— Ты д-дольше катаешься просто, и все. Дело в п-практике, — ну привет заиканиям, только этого мне не хватало.

Кира сам по себе не опасный в физическом плане: костлявое тело, фигура как у подростка, но самомнение на целых пятерых, вместе взятых. Именно им он меня и задавливает, когда подходит достаточно близко, нарушая мои границы, и толкает в плечо. Сцепив зубы, стою до последнего, пропуская мимо ругательства и грубые касания. «Не провоцировать», — мысленно повторяю себе. Я не тот, кто может ответить кулаком или дерзким словечком. Говорят, бездействие бесит даже больше, чем агрессия в ответ. Наверное, поэтому Кира распаляется сильнее. Не думал, что желание услышать похвалу может так сильно исказить его намерения.

— Давай киктерн[3] на рампе, м-м? Кто сделает лучше, тот и будет страховать Солнце.

— С-Саша попросила меня.

— Потому что ты мягкотелый, понял? Пончик. Куда позовут, туда и бежишь. Я предлагаю решить по-мужски вопрос. Но ты ведь даже этого не можешь!

— Могу!

— Ага. Все вы, принцессы, одинаковые, — посмеивается Кирилл.

«Боже, и на что я ведусь?» Внутри все закипает от злости, еще немного — и пар повалит из ушей. Меня берут на слабо, где неважно — сделаю я трюк или вернусь на лавочку. Я в любом случае слабак и проигравший. Потому что завелся, и сам не замечаю, как хватаю скейт и забираюсь на рампу. Здесь невысоко, если не смотреть вниз. Не люблю высоту, еще ту, что начинается на расстоянии с табуретки. Каждый трюк для меня равен смертоубийству. Но если концентрироваться исключительно на страхе, то можно и не съехать. Это относится не только к катанию на скейте, а ко всему: если бояться и не поднимать взгляд, то можно так и не увидеть бескрайние голубые океаны в глазах Саши; трусить из-за дерзкого петуха в курятнике зоопарка — не погладить цыпляток, только что появившихся на свет; орать на резких поворотах Юлиной «Лады» — значит не ездить с ней по вечерам и не любоваться звездами, теми, что за городом. В общем, я и так делаю достаточно много вещей, претящих моему внутреннему «нет», и короткий спуск с разворотом скейта — лишь условность, которую в теории я смогу выполнить.

Тело обдувает легкой прохладой от расположенных зеленых крон высоких деревьев, что находятся неподалеку от скейт-площадки. Своим непроизвольным расположением они создают подобие секретного места, отделенного от всего мира. Здесь, наверху, отчетливее слышно пение птиц и шелест листьев, ибо я концентрируюсь на чем угодно, только бы не на доске, зажатой ногой перед скорым падением.

— Шевелись, чего застыл?! — поторапливает Кира.

— Давай, Зяблик, у тебя получится! — кричит Саша и кокетливо подмигивает мне.

«Она верит, что я справлюсь! Я не могу облажаться! Черт, как бы это провернуть…» — ее поддержка льстит мне, что я способен на все. Рывком заскакиваю на деку и стремительно лечу вниз. Сколько бы раз я этого не делал, все равно перехватывает дыхание, оно становится комом в горле. Ветер мне в лицо. Ловлю баланс и теряю, ловлю и теряю. Злюсь на себя, что посвящаю так мало времени тренировкам. Но мне таки удается добраться до противоположной рампы, правда, радоваться рано. Для киктерна нужно перенести вес на заднюю ногу и передней задать направление движения. Когда стоишь на месте, поворот кажется ерундой, но на скорости уверенность теряется, тем более что я хочу доехать прямо до конца и развернуться в последний момент. Иначе зачем было затевать спор? Кирилл без труда выполнит условия, ему может помешать только внезапная подножка от судьбы, мне — все остальное.

Я наступаю на хвост деки и резко выворачиваюсь, заметно не докрутив угол. А дальше предсказуемая ситуация: скейт простирает рампу наискось, секунду еще продолжаю катиться вместе с ним по траектории, но потом заваливаюсь назад и торможу задницей. Доска улетает в сторону, выскочив с памп-трека на зеленую лужайку. Я униженно потираю костлявое место, согнувшись, ковыляю в сторону лавочки, Кира смеется и жестко подкалывает меня, каждый раз как в последний. Солнце же никак не реагирует — сидит молча, горделиво приподняв подбородок. Возможно, она ожидала другой результат, но со мной — увы — пока только так: я много стараюсь и пробую, но успех предназначен для успешных. Мне же дай счастливый билет или даже волшебную палочку — умудрюсь испортить и их.

— Не, Зяблик, все же ты уникальный экземпляр! Так шлепнуться! — продолжает веселиться Кирилл.

Он запрыгивает на рампу и не раздумывая несется по ней к противоположной стороне, без каких-либо сложностей выполняет разворот и возвращается на свое место. Далее следуют еще более крутые прыжки и трюки, о которых я могу догадываться только по названию. Его движения ловкие и четкие, уверенные. Кира знает, когда лучше согнуться в коленях, а когда — вытянуться в струнку. Скейт — продолжение его ног, его козырь. Я еще раз прокручиваю в голове: «При всем этом я решил с ним потягаться».

И надо бы подняться на ноги, попрощаться с ребятами, но я сижу до последнего. Кирилл точно так же, как я полчаса назад, берет Солнце за руки и помогает ей освоить новый элемент. Когда у нее не получается и она готова упасть, я внутренне напрягаюсь и почти подскакиваю, но ловит ее, конечно же, Кирилл. Саша громко смеется, она такая легкая в его руках. Кира не смущается от соприкосновений и не краснеет при столкновении взглядов, он просто идеальный тренер, разговаривающий с ученицей на одном языке.

***

— Я дома! — захожу в прихожую сутулой собакой, мне уже чудится, что девочка в зоопарке имела в виду меня, а не волка.

В комнатах спокойно, и лишь приближающийся цокот когтей по полу разрезает эту тишину. Харитон Борисович мчится на меня со всей своей собачьей радостью, высунув язык и весело поскуливая. Атакует мои ноги, пока вешаю скейт, кружит у двери и игриво покусывает зубами за штаны. Отличительная особенность собак в том, что они безмерно рады тебе в любом агрегатном состоянии: устал ты или не в настроении, четвероногий товарищ все равно примчится тебя встретить. У Харри не найдется ни единой личной причины забить на меня болт, никаких обид, только дружеское виляние коротким хвостом и преданный взгляд с повизгивающими звуками в знак приветствия.

— Харри, сейчас пойдем, дай с родителями поздороваюсь! — переступаю его широким шагом и чуть не растягиваюсь в шпагат, потому как маленький кружок вместо полноценного ковра едет дальше. Боль в копчике тут как тут. Я выполнил всего одно антижелание, а разваливаюсь на все десять!

Наконец добираюсь до зала и открываю дверь. Мама и папа сидят на диване и увлеченно таращатся в телевизор. Они такие уютные и домашние, даже жалею, что их потревожил. Мама смеется в слезах, а отец улыбается, приобняв ее за плечо. «Сейчас бы камеру, но не успею», — вздыхаю, осознав, что далеко не все кадры в жизни могу запечатлеть, а уж тем более запомнить!

— Ярик, ты как? На плите еще осталось овощное рагу, если папа не съел, — мама отвлекается от экрана и сразу же включается в свои обязанности, хотя я давно уже не ребенок.

— Все в порядке, отлично покатались, — вхожу в комнату и осторожно присаживаюсь в кресло, собрав все ощущения в одну точку, чтобы никак не выдать результаты этого катания. Пес прыгает сверху и придавливает меня своей булочностью, взгромоздившись на колени. — Что смотрите?

— «Пятьдесят первых поцелуев». Старый фильм, но такой смешной, душевный. Парень знакомится с девушкой, а она наутро о нем забывает, представляешь? И ему приходится каждый день добиваться ее расположения, — рассказывает мама.

— Что-то знакомое, — очень жизненно, особенно в моей ситуации с Солнцем. Словно все мои шаги до этого — помощь, прогулка по берегу, джинсовка на плечах, искренние слова, пирсинг — обнулились из-за эпичного падения на скейт-площадке. И теперь мне нужно опять добиваться ее расположения.

— И ведь девушка влюбляется в него снова и снова… Потрясающе, — наблюдая за экраном, утирает влажность с глаз мама. — Андрюш, ты бы смог так жить, если бы я каждый день теряла память?

— Куда бы я делся? Когда любишь, мне кажется, преград не существует, — отвечает папа и мило так целует маму в щеку. Затем он ловит мой взгляд. — Юля заходила, принесла сушеную рыбу, говорит, с прошлой рыбалки дошла до кондиции. С овощным рагу — самое то!

— Спасибо! Пойду с Харри-Барри погуляю и вернусь.

Харитон, услышав мое «погуляю», моментально спрыгивает с кресла и в великом нетерпении поет собачьи песни на неизвестном языке. Для него прогулка — всегда событие, для меня — способ отвлечься и подумать о том, что произошло за день. Но перед этим, естественно, я заглядываю в комнату, чтобы взять трикотажную шапку с полки и запустить в нее руку. Листочков внутри всего шесть, они шебаршат между пальцами, отвечая на мои поиски приятным хрустом. По предварительному мнению, в шапке остались антижелания от Солнца, Тимофея, Кирилла, Юли, Фила и меня. Разброс слишком большой: от добродушного парня, почти семейного человека, работающего в доставке, до напыщенного и глумливого выскочки, обскакавшего меня сегодня на скейте. Зажмурившись, как будто лист бумаги может ударить током, вытягиваю скрученную записку. Харитон заскакивает на кровать и внимательно смотрит на происходящее. Конечно, ему невдомек, что, кроме прогулок и вкусной еды, существуют всякие дела, которые делать не хочется. Этому милому пухляшу даже купание и подстрижка когтей в радость!

«Съесть два нелюбимых блюда, — читаю с листа на камеру и отправляю запись в чат. — Зашибись! Сначала я дырявил себе сосок, теперь продырявлю желудок!» А иначе как можно по-другому затолкать себе в рот холодец или хотя бы квашеную капусту? Да, вкусы у всех разные, но мои стоп-блюда никак не связаны с таиландскими тараканами или кузнечиками во фритюре. Все гораздо проще… тем печальнее для меня. Путей отхода найти не получится.

[1] Спортивное сооружение для катания на роликовых коньках и скейте, представляющее собой горизонтальную поверхность, поднятую над землей, с прилегающими к ней наклонными плоскостями.

[2] Трюк на скейтборде, при котором доска вращается вокруг своей продольной оси под ногами скейтера. Выглядит как вращение доски носком от себя, доска делает оборот в 360 градусов относительно продольной оси.

[3] Поворот доски через отрыв передних колес.

Глава 7

Летние дни — понятие нерастяжимое, хрупкое. Стоит только прикоснуться к одному из месяцев — и вот, его нет. Мой июнь заканчивается все тем же зоопарком, в котором я отрабатываю целую смену, таскаясь с пернатыми и вакцинами от птичьего гриппа. Благо что я не ветеринар, а только помогающий, но так или иначе все равно причиняющий боль жителям огромных вольеров. Никто не любит, когда ему сжимают клюв и фиксируют крылья. В целом свободолюбивые птицы и звери не созданы для прививок, но профилактика — превыше всего. В прошлом году от собачьей чумки скончались две гиены, причем других животных на замену так и не прислали, а загон с информационной табличкой остался. И посетители до сих пор думают, что гиены в клетке есть, просто не выходят из-за жары. Хозяев зоопарка такое мнение устраивает более чем. Главное — достаточно сильно верить в то, чего, возможно, нет, и оно постепенно окрепнет в умах других.

— Иса поставил лайк под моим постом! — верещит Юля, выехав на нашу родную улицу. — Это было так неожиданно и неловко, что мне пришлось сменить аватарку.

— Зачем?

— Ну если он прочитал мой пост, то наверняка и на страницу заглянул, пролистал фотки, а я очень некстати пытаюсь там локоть лизнуть. Зато, слушай, такое запоминается! И когда я буду на концерте, он обязательно меня заметит! — говорю же, главное, свято верить в то, чего тебе очень хочется: Юля это делает за нас двоих, я же просто не рушу ее розовые облачка, которыми она запаслась с лихвой.

Чем ближе концерт неподражаемого Исы, тем чаще я слышу его имя и его новые песни из колонок. Юля готовится выкрикивать с танцпола все треки, чтобы сорвать голос и, наверное, продемонстрировать свою преданность кумиру; она только так закидывает меня фактами о музыканте и не позволяет съезжать с темы, потому что я обещал составить ей компанию. Что еще хуже — за неимением лучших подружек Юля приглашает меня на примерку к себе домой, чтобы выбрать тот самый наряд, в котором она покорит завидного холостяка.

— Свари ему кастрюлю пельмешек, — пожимаю плечами в ожидании, пока Юля откроет дверь и впустит меня в темную прихожую. — Думаю, он бы оценил и точно бы запомнил.

— Он не ест пельмени, к тому же мужчины любят глазами, — распахивая дверь и включая свет, оборачивается на меня подруга. Мы проходим мимо кухни, приветствуем Юлину маму — теть Машу — и заходим в комнату.

— Ошибочное мнение.

— Да? Ну-ка скажи мне, чем тебе нравится Солнце?

— Ну… она такая милая, — вопрос с подвохом. У меня перед глазами появляется образ Саши, от и до, я вижу ее настолько отчетливо, что воображаю, будто она реально здесь. — Взмах ее черных ресниц, легкая улыбка и ямочки. Копна светлых волос, которые как шелк на ощупь. Ее осиная талия и колени, они…

— Колени? Тебя возбуждают колени? — ржет Юля.

— Ты же знаешь, что я не в этом плане. Вообще не понимаю, как вот эти все пошлые мерзости могут сочетаться с Солнцем?!

Юля приподнимает сарафан и демонстрирует свои коленки, немного пританцовывая. Они у нее все в засохших корках и ссадинах, такое чувство, что Юля ими тормозит, если падает. И вроде бы на скейте не катается, но ее коленки — сплошная болячка не для слабонервных, местами залитая йодом, местами — зеленкой. На одной из них мы даже умудрились однажды поиграть в крестики-нолики, сейчас клеточки и перечеркнутые ноли поблекли и создают ощущение грязи на коже. Юля стягивает сарафан и прячется в гардеробе за шторку. Ее комната побольше моей, и здесь вместо обоев — плакаты и вырезки из журналов с изображением Исы. С каждого угла, с любого ракурса на меня смотрит опечаленный длинноволосый парень в татуировках. Его образ также сопровождают акриловые фигурки и статуэтки из пластика, украшающие книжные полки. Будь у моей подруги 3D-принтер, она бы непременно печатала кумира без остановки, а так попросту не вылазит со всяких сайтов по перекупке мерча. Таким же способом ей досталась футболка с автографом и потрепанный сет-лист с концерта. Их Юля хранит под стеклом мебельной стенки, рядом с телевизором, и никому не позволяет открывать эту дверцу.

В остальном ее спальня обычная, хоть и не скажешь, что здесь живет девчонка: разбросанные вещи по полу и заставленный рыболовными приспособлениями подоконник, письменный стол усеян томиками классиков, причем раскрыты сразу несколько книг с закладками-рекламными буклетами в них, здесь же стоит вечно работающий компьютер с заставкой фронтмена на мониторе и, наверняка еще утренний, бокал с кофе.

Я присаживаюсь на кровать, заправленную постельным бельем с рисунком электрогитар и барабанов, посматриваю на тени, падающие на пол под внушительным светом гардеробной лампы. Она серьезно светит, как прожектор, точно у Юли там закулисье, сейчас откроется штора, и оттуда выйдет совершенно другой человек — рок-звезда, не меньше. Происходит примерно так, подруга действительно появляется в смелом наряде — на ней просвечивающийся топ, открывающий вид на черный лиф, частично кожаные штаны с металлическими побрякушками на ремне и цепью, грубые ботинки и кожаная куртка сверху. Для полного разноса Юля в движении застегивает на шее шипастый чокер и после позирует мне, задаваясь важным вопросом: «Как оно?»

— Это достаточно приковывает взгляд?

— Будь моим нелюбимым блюдом язык, я бы тут же его проглотил, — соглашаюсь, — но не кажется ли тебе, что ты запаришься?

— Хм, весомо. А с другой стороны, будет поздний вечер. И зря я, что ли, купила эти штаны?!

— Есть еще варианты?

Юля исчезает за шторкой. Видимо, эти ее долгие копания мне в отместку за то, что я в прошлый раз не поехал с ней в бутик. В чате давно все беспокоятся из-за нашего долго отсутствия. Дело в том, что друзья пошли мне навстречу и организовали ради меня дачные посиделки у Тимофея. Загвоздка лишь в одном: они будут жарить и есть шашлык, а я сначала манную кашу с комочками, затем холодец, которые вожу с собой с самого утра. Мой зябликовский желудок изворачивается от одного только названия, чего уж там говорить про само блюдо. Мне достаточно представить эту противную молочную пенку, которой покрывается каша… «Опять подкатывает… съесть ее горячей, помешивая, чтобы она не успевала стягиваться на поверхности», — сглатываю неприятное чувство, усиливающееся мутью в животе. Но сразу же отошедшее на второй план, когда Юля резко отдергивает штору и выходит ко мне в расписанной красным маркером короткой джинсовой юбке, черной майке в облипку, красных кедах и черных очках. На плечах — снова кожанка. Не спорю, она добавляет шарма и своеобразной брутальности, но моя подруга кажется другой, я не узнаю ее, она слишком старается для этого певца, точно так же старается, как я стараюсь для Солнца.

— А глазки-то забегали! — деловито посматривает на меня Юля. — Мда-а, не тебя нужно было брать на примерку, а хотя бы Тимофея, он покрепче, не заикается при виде девушки в юбке.

— Я и не з-заикаюсь, просто неожиданно как-то. В этом ты очень похожа на девчонку, — обидно ее замечание, но она права: я не смогу оценить по достоинству ее наряд, так как смена материала и стиля у меня уже вызывают гормональный бунт.

— Сейчас вообще слюнки потекут! Держись!

Она прячется в гардеробной в третий раз, радостная напевает себе песню под нос, а я продолжаю волноваться из-за предстоящего вечера. «Я сильно отвратительно буду смотреться, если меня стошнит? Кто придумал это отстойное антижелание? Нервотрепка для желудка, какая-то детская игра. Одно дело — пирсинг, а это ведь даже не смешно».

— Как думаешь, кто написал про нелюбимую еду? — спрашиваю громче, так как Юля все еще за шторой, плотная ткань интенсивно колышется, будто там переодевается целый взвод. — У тебя все в порядке?

— Колготка завернулась сзади, никак не могу расправить, поможешь? — раздраженно раздается голос извне, похожий на то, что Юля извернулась максимально в неудобное положение.

Не то чтобы я спешу на помощь, но идти дольше не получается. Комната заканчивается за несколько шагов, и я отдергиваю шторку. Голова Юли находится на уровне бедер, оттуда она, сопящая от перенапряжения, на меня и посматривает. Я избегаю прямого взгляда на ее черные трусы-шорты, коими подруга меня встречает вместо лица, и концентрируюсь на сетчатых колготках, которые скатались на икре, зацепившись друг за друга.

— Не дергайся, — присаживаюсь на колени и тяну к месту бедствия руки. — Тут аккуратненько нужно развернуть.

— Тимофей написал про еду, — все-таки Юля слышала мой вопрос.

— Ты видела? — медленно дотрагиваюсь до ее кожи и начинаю спецоперацию по развертыванию колготки в сетку.

— У него пищевая аллергия. В детстве были сплошные запреты на вкусности, сейчас вроде получше, но все равно некоторых продуктов избегает. Он поэтому и поддерживает ЗОЖ.

— Это он тебе рассказал?

— Вообще-то, он всем рассказывал, когда собирались компанией. Зяблик, знаешь, в чем твоя проблема? Ты же не слушаешь людей!

— Слушаю, но редко запоминаю, потому что…

— Тебе это неинтересно, для тебя неважно? А чем ты лучше остальных?

— Юль, ты чего завелась?

Закончив с колготкой, я поднимаюсь на ноги, но подруга, вместо того чтобы натянуть смертоубийственное оружие до ушей (сарказм), снимает их и отбрасывает вглубь гардеробной, куда-то за вешалки с висящими на них платьями и кофтами. Юля в два счета при мне впрыгивает в джинсовые шорты и набрасывает летнюю футболку универсального размера, задевает меня плечом на выходе, кинув грубое: «Идем».

Я какое-то время стою как вкопанный, не понимая, что сейчас произошло и что я сделал не так. Буквально минуту назад Юля веселилась, демонстрируя наряды и желая показать мне нечто эксклюзивное. Я справился со странным заданием, за что был обруган и осужден. «Ничего не понимаю! А-а-а-а! Кто-нибудь! Помогите! Как оно работает?» — устало потирая лоб, плетусь за Юлей к машине.

***

В дачном поселке на выезде из города подхватываю ароматные запахи шашлыка. Сейчас самый сезон. В летних домиках собираются огородники и просто завсегдатаи отдыха на природе. Узкая неасфальтированная дорожка кишит зеленью, машине она почти по фары, местами подкошена триммером, но все же больше участков, поросших диким сорняком и тонкими деревцами, выставляющими свои ветки нам в форточки.

Вечереет. Солнце еще не пропало с радаров, тем не менее сорокаградусная дневная жара в прошлом. Забор у дачного участка Тимофея высокий, кирпичный. Преодолев автоматические ворота и запарковав «Ладу Гранту» рядом с гаражом, мы с Юлей попадаем в усадьбу гномов. Домик на фоне зеленого участка и различных насаждений видится маленьким уютным пристанищем с пристроенной террасой и желтыми фонариками под навесной крышей. За столиком сидят Еж и Саша; Тимофей и Фил занимаются мясом у мангала, выставленного чуть подальше от домика, однако дым просачивается именно в сторону дачи. Кирилл сидит в объемном красном пуфе, явно выволоченном из комнаты, он особенно выделяется на фоне деревянных фактур и зеленых джунглей.

— Где же вы были, ребят? И где булка? Я думала, вы с собой Харитона возьмете, — интересуется Солнце.

— У Борисыча сейчас променад с теть Наташей, да, Яр? А задержались мы потому, что Яр помогал мне колготки надевать, — выдает Юля, показывая мне язык.

«Что она несет? Они же не так поймут…»

— Собственно, и где колготки? — хмыкает Еж, потягивая из бокала нечто похожее на коктейль или сок со льдом.

— Д-долгая история. Саш, извини, что не взяли Харри.

— Ничего, у нас здесь много интересного, присоединяйтесь!

По моим скромным догадкам, главное развлечение с поеданием мной каши и холодца оставили на десерт, а сейчас обстановка вполне дружеская, непринужденная, как будто компания и правда собралась хорошенько отдохнуть.

Юля сразу же придумывает себе занятие. Она находит старенькие ракетки с воланчиком и вынуждает Еву пойти играть в бадминтон. Я все еще стою в неопределенности: до Солнца, сидящей в плетеном кресле, рукой подать. Она сегодня в изумительно легком платьице и с вьющимися волосами, от которых пахнет чем-то цветочным. Будь моя воля — подсел бы прямо в это кресло и зарылся носом в ее локоны… Есть еще вариант присоединиться к парням у мангала, но о шашлыке я знаю только то, что он вкусный. Боюсь помешать и нарушить последовательность приготовления. Присоединиться к Кириллу и его телефону, который заменяет ему друзей даже в столь отдаленном месте от цивилизации и привычных рамок? Ни за что. Придурок залипает в игру, тогда как остальные ребята пользуются моментом и напитываются природной энергией.

В итоге я остаюсь на своем месте, присаживаюсь на деревянный порожек и, как всегда, наблюдаю за тем, как другие живут. Еж и Юля задорно носятся по зеленому полю, активно отбивая воланчик, иногда подлетая чуть ли не на метр над землей. Они смешно покрикивают, как чайки, и смеются до отметин на щеках. За ними смотреть — одно удовольствие. Тимофей приносит на столик первую партию жареного мяса с сочной мякотью и хрустящими луковыми кольцами. Я уже мысленно захлебываюсь слюной, но понимаю, что вряд ли мне захочется есть после экспериментов с едой. Внезапно Солнце подрывается нарезать салат из огурцов и помидоров. «Это знак», — полагаю я, практически подпрыгиваю к столику и показываю на нож.

— Я т-тоже могу.

— Нарежешь? Ой, Ярик, спасибо. Не люблю копаться с этими помидорами. Ты меня спасаешь, — дарит мне самую красивую в мире улыбку девочка моей мечты.

Зато у меня с помидорами и огурцами отношения вроде неплохие. Когда ты в семье один, то волей-неволей приходится перенимать разные житейские навыки: где-то ты мужчина и можешь поменять кран в раковине, а где-то ты сын и можешь помочь маме с приготовлением угощений на стол. Загвоздка лишь в одном — дома нет Солнца. Она, как назло, расхаживает неподалеку и поправляет волосы, иногда оборачивается и подмигивает мне, выкрикивает что-нибудь ребятам своим притягательным голосом. И я просто обязан в один из таких моментов промахнуться.

— Черт, — минус один целый палец. Ранка неглубокая, но кровь течет, не останавливаясь, кожу щиплет от помидорного сока. Экстренно кладу пострадавший палец в рот, чтобы не перепачкать весь стол и тем более овощи.

— Зяблик, чего там у тебя? — орет через все поле Юля.

— Паезайся, — отвечаю с пальцем во рту.

Что неудивительно, игра в бадминтон моментально останавливается, Юля бежит к машине, выуживает оттуда аптечку и через секунду-другую уже стоит около меня и заклеивает пластырем ранку. Подруга пристально проверяет свою работу и удовлетворенная возвращается к игре. Я же остаюсь стоять идиотом рядом со столом и недорезанными помидорами. «Стыдно. Всего лишь порез, а она делает из этого драму. Обслуживает как маленького, ей-богу!» — злюсь на Юлю и на себя. Солнце наблюдает за происходящим с приподнятой бровью, Тима и Фил посмеиваются, благодаря вселенную, что я еще жив.

— Не будь Юли, он бы и дня не протянул, — конечно, больше всех язвит Тимофей. — Зяблик, женись на ней. А что, удобно. Вместо одной мамки завести себе другую.

— Разве он похож на Ису? Вроде нет. Не мой экземпляр, — отмахивается Юля.

— Сравнивая — обесцениваешь, — тихо говорит Фил, но все прекрасно слышат его слова. Наконец-то выпад приходится в сторону Юли, а не на меня. Выдыхаю. Пусть теперь ей будет стыдно.

Как-то разом все замолкают и постепенно притягиваются к столу с мясом. То ли устали от активного отдыха, то ли приходит время, чтобы переключиться. Мы рассаживаемся за небольшой прямоугольник, кто на чем: Юля и Еж толкаются в одном широком кресле, Кирилл подгоняет к столу пуф, Тимофей, как хозяин дома, занимает самый крепкий, с высокой спинкой стул, Фил находит садовую лавку и притаскивает к нам, заодно и мне находится место. Солнце присаживается на подлокотник от трона Тимофея, на что он только кривится.

— Да уж иди сюда, — хлопает себе по колену, — и не в таких условиях бывали. Ты вспомни, как мы вдевятером на выступление за двести километров на «Окушке» гоняли. Во было весело!

— Ага, ждали еще два часа, когда молодожены распродадут торт.

— Зато выступление было фееричным. Помните, как я сразу пять плевков сделал? Гости верещали просто! — вспоминает Кира.

— И мы тебя после отпаивали кефиром. Ты валялся еще два дня в постели, не мог встать, — посмеивается Еж.

— Издержки фаер-производства, — соглашается и подытоживает Тимофей. — Яр, пора выполнить условие договора, — и переводит взгляд на меня.

Я и не надеялся, что они забудут о главном мероприятии, ради которого учинили сытный ужин на свежем воздухе. Сдерживаясь и без лишних комментарий, достаю из рюкзака два контейнера — с кашей и холодцом. Порции не такие уж и большие, выбираю, лучше зажмуриться или зажать нос, чтобы не чувствовать запаха. Но беспокойное сознание и вечно дорисовывающий плохое мозг не дают покоя: в голову приходит все самое невкусное, что может быть в манной каше. Я сглатываю вязкую слюну и зачерпываю первую ложку. «Не жевать, проглотить прямо так», — подсказывает желудок, посылая мне странные сигналы. Перед глазами, даже зажмуренными, предстают те самые противные комочки, тягучая пенка, похожая на сопли…

— Есть микроволновка? — останавливаюсь.

Но никто не реагирует. Солнце и Кирилл снимают на видео, Тимофей наблюдает за мной с огромным интересом, Еж и Фил болтают, а Юля и вовсе чатится с кем-то в телефоне. Я остаюсь практически один на один с этим белым месивом, захватывающим мою территорию. Решаю есть как можно быстрее, пока не стошнило. Набиваю кашу за щеки и глотаю, набиваю — и глотаю. Молочный вкус отторгается моим организмом как инородный материал, с каждой новой ложкой становится сложнее себя контролировать. Я дохляк сам по себе и много никогда не ем, а здесь полноценная порция плотного завтрака, о втором блюде стараюсь не думать. Думаю о Саше, о том, как мы могли бы быть счастливы вместе. Не расставались бы ни днем ни ночью, гуляли бы по темным улочкам и делали селфи, ставили бы совместные фотки на аватарки и встречали рассветы на террасе…

— С первым покончено, — выкрикивает Тимофей.

Мне разрешают сделать несколько глотков сока, чтобы разделить два несовместимых блюда. Я смело приступаю к холодцу, пока мои мысли идут в верном направлении. Сладковатая молочная тяжесть сменяется насыщенным мясным вкусом с плотной консистенцией и чесночным запахом. Место в животе заканчивается после второй ложки, и я пихаю все последующие силком.

— Ты справишься, так держать! — говорит Еж.

— Давай, Зяблик! — вдруг подхватывает Фил.

— Еще немного, мой герой! — выдает Солнце, и тут уж я, естественно, снова открываю глаза.

Несмотря на то что именно друзья заставили меня мучиться в вкусовых конвульсиях и неприятно сжимать челюсть в рвотном позыве, они поддерживают мои старания. Или страдания. Неважно. Я жую и проглатываю активнее, подозревая, что: «Это меня не убьет, не сегодня». Однако один слишком большой кусок ненароком проскакивает не в то горло, и я закашливаюсь. Как всегда, накаркал. Слезы брызжут фонтаном, температура резко поднимается и давит на то место, где застряло мясо. Давлюсь и задыхаюсь, объясняя жестами (или просто бессвязно размахивая руками), что умираю. Горло дерет, оно пытается вытолкнуть кусок наружу. Наконец Юля отрывается от телефона и замечает мое плачевное состояние. Она — единственная, кто подрывается с места и летит в мою сторону, но не успевает, потому что сзади меня подхватывают две чужие руки и сжимают живот, надавливая резкими толчками. Мне уже не стыдно — мне страшно. Само действо от того момента, как я подавился, и до вылета этого самого куска мяса укладывается в минуту, но я успеваю огорчиться, что не прошел все семь испытаний; подумать, что же скажут мои родители; увидеть испуганный взгляд Юли; осознать, что Солнце и Тимофей продолжают снимать. И выплюнуть. Выпустить кометой злосчастный застрявший холодец через весь стол и вдохнуть легкими кислород. Обмякнуть в чьих-то руках.

— Всем привет, я Ульяна, — из-за моей спины наконец выходит хозяйка быстро среагировавших на несчастный случай рук.

— Моя девушка, — представляет ее Фил, выйдя из ступора.

— Работаю на скорой, извините, что опоздала.

— Нет, ты как раз вовремя! Спасибо! — утирая слезы и мысленно здороваясь с собственной жизнью, говорю я.

Я благодарю мир за неслучайные случайности и долго потряхиваю руку Ульяны в своей. Так оно и получается, что среди огромного количества людей тебя могут спасти лишь единицы. Я не в том положении, чтобы кого-то обвинять, случившееся напрочь отбивает желание доедать жирное желе с нитеобразными мясными сгустками, которое навязчиво пыталось меня убить. Не Юлина «Лада Гранта» на скорости, не хищники в вольерах, даже не новоиспеченный вирус, а всего лишь гребаный кусок — мать его — холодца! Выходит, важна каждая мелочь и нужно всегда быть внимательным, иначе можно уйти на покой раньше положенного срока.

Кстати, антижелание мне все-таки засчитали. Больше как награду за глупость, нежели как медаль за отвагу и метание еды на дистанцию.

2. Съесть два нелюбимых блюда.

Глава 8

Чем ближе концерт, тем чуднее становится моя подруга. Всю субботу она ходит вприпрыжку по зоопарку, наспех кормит зверей и поет им отнюдь не колыбельные песни. Юля почти ничего не ест и совсем не спит, это заметно по ее посиневшим кругам вокруг глаз и без того отощавшему силуэту, который я наблюдаю время от времени, пока сам таскаюсь по травянистым тропинкам.

Меж делом, где я продолжаю жить и активно завоевывать сердце Саши, зачем-то еще принимаю к сведению, что Исай знает два языка — китайский и английский, обожает розовый цвет, но для брутальности носит исключительно черный, по вторникам и четвергам у него тренировки в бассейне, а в собственной питерской квартире он держит скорпионов в террариуме. «Ох уж этот любитель экзотики!» — снова вздыхаю. Юля присылает мне десятую новость о сегодняшнем концерте. Она если не живьем достанет, то добьет информационным потоком, от которого у меня нет спасительного щита. К сожалению, звук уведомлений для всех сообщений одинаковый и ты никогда не догадаешься, кто же написал. Так, одно из сообщений все-таки становится для меня сюрпризом.

Солнце: Яр, привет. Ты как после всего этого? В смысле, я рада, что холодец не убил тебя.

У меня подкашиваются ноги, легкие теряют воздух, губы расползаются в разные стороны, натягивая обгоревшую кожу лица в улыбку. Саша никогда мне не писала в личку! Все наше общение обычно происходит в общем чате, где слова и выражения нужно выбирать. Любая неверная фраза — и тебя начинают высмеивать, издеваться над тобой, может быть, не со зла, но это неприятно. Зато теперь, когда я могу не переживать о том, что меня станут подкалывать, все слова вылетают в трубу. Я не знаю, что написать. Печатаю и стираю. Отправляю сообщение и тут же удаляю его у всех. «Бог виртуальной вселенной тот, кто придумал удалять отправленные сообщения».

Я: Все хорошо, я до сих пор жив. Холодец давно переварился вместе с манной кашей («Какого хрена я пишу это?»). Так что я готов приступить к следующему антижеланию.

Солнце: Осталось пять. Интересно, что ты написал?

Я: Аналогично. Твоего антижелания тоже еще не было.

Солнце: Оно улетное.

Я: Мое тоже.

Солнце: Знаешь, с тобой очень весело. Хоть бы это лето не заканчивалось…

Я: Если это твое антижелание, боюсь, выполнить его невозможно. Но для продления тепла и сохранения солнечных моментов я бы запечатлел это лето на камеру, поймав самый удачный ракурс, где ты счастлива.

Солнце: Как красиво, Яр. Не знала, что ты романтик.

«Да я и сам не знал», — полагаю.

Я: Нам нужно поближе друг друга узнать. И мое желание этому поспособствует.

Солнце: Ни слова больше! Иначе убьешь весь накал, но твои намеки мне нравятся. До скорого*

Меня переполняет нечто светлое. Оно бьет ключом изнутри, как случайно забредшие не туда глубинные воды. Я состою из восторга и трепета, приятного волнения и непроизвольного потряхивания, которые постепенно берут надо мной контроль. Виртуальное общение с девушкой мечты скрадывает мои недостатки, не позволяя мне заикаться в ответственный момент или говорить глупости. Удивительная вещь — переписка в Сети. Я могу ходить из клетки в клетку, выполнять работу и отвечать на сообщения Солнца. Что в это время делает она — тайна для зябликовского кругозора. Часто ли она красит ногти? Может, переодевается в короткое платьице или катается на скейте, готовится к выступлению, печет пирог. Столько вариантов, что меня буквально раздирает от фантазий, прибавляющих к внезапно нахлынувшему счастью томительные муки, когда же я смогу вдоволь насладиться присутствием любимой.

— Выезжаем в шесть! Как раз успеем съездить искупаться перед концертом, — Юля подсаживается ко мне на лавочку и тараторит, — кстати, а если мне тебя не завозить домой? Помоешься у нас в душе, как тебе идея? Зяблик, ты чего?

— Мне Саша написала…

— О-о, и что она хочет?

— Просто поддержала меня, — сам бы я ни за что не отдал телефон, но Юля выхватывает его еще на моем «поддержала» и бессовестно пролистывает переписку, наверняка выискивая причинно-следственную связь.

— Задабривает, — почти сразу же выдает заключение подруга. — А ты молодец, неплохо флиртуешь.

— Ничего такого не было.

— Следующий урок: девушки любят ушами.

— Угу, первый раз слышу. Ты ведь поэтому втюрилась в певца?

— Кто знает. Когда Исай поет, меня мурашки на части разрывают, потом я собираюсь в целое, чтобы снова разорваться на миллиарды кусочков. Это и есть любовь.

Странная любовь. Но я ее понимаю. То же чувствую и я, только к Солнцу. Этот дикий приступ эйфории, необъяснимое ощущение крыльев за спиной, на которых летишь, нежели ходишь по земле. Маленькая весточка от объекта воздыхания придает сил на неделю вперед и вдохновляет на безумные поступки, вроде моего: после обеда иду мыть вольер обезьян. Уникальные животные, особенно для меня — не птицы, а уже кто-то покрупнее, но не такие опасные, как хищники, поэтому в соседние вольеры их не перегоняют для уборки, приходится контактировать. Мне достаются мандрилы. Из примечательного — у них шестисантиметровые клыки, длинный красный нос с пяточком на конце, как у свинок, маленькие глазки с нахмуренной кожей в районе бровей, само тело покрыто темно-коричневой шерстью, а седалищные мозоли (по-нашему, ягодицы) окрашены в синий-вырви-глаз-цвет.

— Привет, — бросаю робкое словцо обезьянам и захожу, закрыв за собой дверцу.

На меня сбегается все семейство как на праздник. Мандрилы перемещаются по кругу и подергивают за штаны, пока я сметаю с пола грязь, остатки пищи и отходы. Запах у этих животных тоже специфический. Полагаю, зону танцпола нам удастся отбить, не сражаясь, а всего лишь задавливая противников ароматом свежих обезьяньих какашек. Мама семейства отталкивает от меня малышей, но они все равно лезут, одному из них удается вскарабкаться повыше колена. В таких случаях лучше резко не двигаться, притворившись декорацией, иначе родственники смелого детеныша могут воспринять это как агрессию. Маленький мандрил весом не больше килограмма покоряет новую вершину и залазит мне на плечо, начинает копаться в волосах, выискивая там паразитов. В целом, ничего такого, но иногда цепкие пальцы дергают неожиданно и сильно, и я теряю долю самообладания.

— Отлично, у меня будет новая прическа, — напрягаюсь от подергиваний. Сердце вместе с серьгой сжимается в груди, когда к моей ноге пристает отец семейства и переговаривается со своим детенышем на непонятном мне языке. У мандрилов замечательная вокализация: они пользуются криками и ворчанием для общения. И оно, это общение, все-таки срабатывает, малыш спрыгивает, я же отмираю по команде и продолжаю нехитрую работу.

Одна из особенностей в уборке у мандрилов, пожалуй, разбрасывание по полу бумаги, прогнанной через шредер. Это нужно для того, чтобы обезьяны могли в ней рыться и находить еду. Ни шимпанзе, ни бабуины, ни павианы не страдают подобным, только мандрилы. А все потому, что эти обезьяны, в отличие от своих сородичей, ведут наземный образ жизни.

— Зябликов! Ты последний раз кормил енотов?

Едва прощаюсь и выхожу от обезьян, меня ловит под локоть администратор, и довольно грубо. Малыш мандрил на плече, по сравнению с хваткой человека при должности, — ничто. Уже по обхвату и крайне недовольной интонации понимаю: что-то произошло.

— Я.

— Тогда у меня плохие новости, парень. Одного енота не хватает, — мужчина смотрит с прищуром, того гляди до конца закроет глаза, чтобы показать, насколько он возмущен произошедшим.

— Может, посетители выпустили случайно? Когда я уходил, их было четверо! Я серьезно!

— Чтоб до конца сегодняшнего дня енот вернулся в клетку, ясно?! Иначе кого-то ждет штраф с последующим увольнением по статье!

— Ясно.

Отнекиваться нет смысла. Даже если не я выпустил енота, все равно достанется мне, причем по полной программе. Я, кажется, уже говорил, что при любом раскладе главное — не выпустить воспитанника зоопарка на волю. А еноты… они проворные зверушки, могут и укусить, если захотят. И поцарапать. Короче, шмон наведут в случае мелькающей перед носом вкусняшки. Они же как двухлетние дети, только хуже.

Чуть ли не бегом направляюсь к домику енотов, надеясь, что администратору показалось и что все четыре разбойника на месте. Ибо у них лапки и выходить на страшную волю никто не хочет. Но едва заглядываю в предбанник вольера, четвертого все-таки не досчитываюсь.

— Ковальски… — произношу его кличку вслух. Хотя вряд ли отзовется. Особенно сообразительный енот, который всегда питал слабость к тому, что находится за пределами решетки.

Что делать? Рассовываю по карманам угощения и принимаюсь искать сорванца. Мог убежать далеко, а мог ради любопытства забраться на крышу любого загона, да что угодно мог! Это же енот, его мотивы не всегда понятны всего лишь человеку.

— Ковальски! Ты где? Ну, пожалуйста, выходи! Я тебе манго принес на десерт, — еноты редкостные сладкоежки, но Ковальски не Жанна, на такие присказки он не всегда поддается.

Территория зоопарка небольшая, но внушительная для маленького зверька. Несколько раз обхожу вольеры, находящиеся рядом с домиком енотов, заглядываю к курам и уткам в искусственный прудик, выискивая там серую шерстку и проворный полосатый хвост. Однако без толку. В скором времени мной оказываются пересчитаны все деревья и низкие кустарники, цветастые клумбы и зеленые газоны, где, судя по отсутствию соответствующих следов, еще не ступала лапа енота. Зову Ковальски на все лады и уговоры, обещаю его покатать на спине и даже купить новую игрушку, правда, это обещание до сих пор действовало только на человеческих детей, которые сразу же успокаивались и принимались завышать требования сверх дозволенного.

— Яр, что случилось? Ты почему мечешься по всему зоопарку? — Юля ловит меня с поличным, преграждая путь.

— М-м… — совсем не хочу ее расстраивать. Только не сегодня.

— М-м?

— Все нормально… будет. Ты только не волнуйся, ладно? Если что, одна поедешь. Я все-таки не сильно разбираюсь в репертуаре Исая.

— Зяблик, не беси меня, — презрительно смотрит она, принюхиваясь к моим мандрильским духам, — уже пять часов. О чем я должна знать?

— Ковальски улизнул из клетки. Мне поручили его найти.

— Что?! И ты говоришь мне об этом только сейчас?! Сейчас?! Когда через три часа концерт?

— Прости, Юль, это моя вина. Я недосмотрел. Ты можешь ехать, а то опоздаешь, а я поищу енота. Все нормально, — пытаюсь ее успокоить. — Я приеду, когда найду! Нет, правда! Папа подвезет или на автобусе.

— Придурок, автобусов в такое время в Казанич не бывает!

Юля рвет с места. До последней секунды я думал, что она хлестнет меня по лицу, но сдерживается и тоже начинает бегать по протоптанным тропинкам и заросшим дорожкам зоопарка. Солнце нам в затылки, духота летнего вечера в подреберье и влажные подмышки. Мы ищем везде, зовем или подходим тихо к кустам, раскладываем угощения в заметных местах. Фокус посетителей переключается с животных в клетках на нас: куда занимательнее смотреть на остолопа, потерявшего енота, чем на изнывающего от жары рыжего лиса или даже косулю.

Под клекот индюков и кудахтанье фазана я обхожу территорию по шестому разу. «Ну не может этот енот так хорошо спрятаться!» — мне уже начинает казаться, что Ковальски пересек границу и отправился далеко за пределы зоопарка. Или это была продуманная кража зверька? Силы во мне потихоньку заканчиваются. Я продолжаю нарезать круги, но не столь амбициозно, зову недостаточно громко, спустя полтора часа угощения в кармане влагой впитываются в ткань джинсов, а на траве и ступеньках превращаются в испекшееся месиво.

«Плюнуть на все? И пофиг на эту работу! Что я, новую, что ли, не найду?!» — возникает мысль. Но дело, скорее, даже не в страхе потерять работу или нарваться на штраф. Я просто обожаю Ковальски. За два года сотрудничества с пушистиком не могу его бросить на произвол судьбы. Он — парень рисковый, может ночью и к хищникам наведаться, чего мне хочется представлять меньше всего. Выносливый и верткий. Единственное, что его может выдать, — голод, если енот не найдет себе пропитание где-то еще.

— В домике проверял? Мог ли он вернуться? — проходя мимо, спрашивает Юля.

— Смотрел пару раз, ничего, — отвечаю и поглядываю на часы. — Юль, езжай, 18:30.

Но Юля не реагирует. Она порхает от куста к кусту, приподнимая ветви и большие листы, за которыми легко спрятаться. Снова ищет и оглядывает местность. К концу дня, вернее за полчаса до закрытия зоопарка, посетителей становится меньше. Некоторые продолжают обходить уже сотни раз рассмотренных с разных ракурсов животных, другие удобно перемещаются в ларек с сувенирами и мороженым, так или иначе искать становится проще, толком не привлекая внимания и не отвечая на одни и те же вопросы. К нашим поискам подключаются остальные киперы, кажется, запах орехов и свежих фруктов доносится из любого кармана, что только сбивает с пути. У енота должно засвербеть в носу от изобилия вкусностей. Ковальски обещают отдельный вольер, тазик манго и новую детскую кроватку с игрушечным мобилем, лишь бы тот нашелся. Но Ковальски верен своему делу, к которому готовился давно. Не удивлюсь, если этот упрямый енот уже сейчас покоряет леса Кировска, пробуя волю на вкус.

Из-за ужасного финансирования зоопарка все камеры видеонаблюдения по большей части муляж. Я смотрю на висящие на столбах серые коробочки и сокрушаюсь из-за несправедливости. Падаю на скамью, больше не в силах вертеть под собой эту планету. Звонят родители, любопытствуя, явлюсь ли я сегодня на ужин или хотя бы переодеться или так и поеду в другой город в образе неотесанной макаки. Выбрать не из чего, притворяюсь занятым и отклоняю вызов досрочно.

— Я расцелую этого енота, если он найдется! — рядом плюхается не менее загнанная Юля и обнимает руками лицо, опершись локтями на колени.

Хотя… как лицо? Отсутствие лица. Моя подруга никакая. Еще бы! Через час начнется концерт ее неповторимого Исая, а она здесь, в Кировске — уставшая и вонючая — сидит на скамье и сетует о пропавшем еноте. Я бы убил меня на ее месте.

— Извини за это. Ты все еще можешь успеть, — смотрю в землю, коря себя за ошибку, почти стоящую ее мечты. — Я пойму, если ты не простишь.

— Нет уж, Зяблик, ты просто так не отделаешься! Если я не попаду на концерт, тебе придется купить билет в другом городе и ехать со мной не час, а все пять. Только и всего. Подумаешь! — то ли смеется, то ли истерит Юля. Она немного не в себе, но по-прежнему со мной, доживает этот злополучный день.

— Я куплю тебе десять билетов, только бы все получилось.

— Спасибо, Яр. Может, и к лучшему. Сегодня я не готова покорять рок-музыканта. Ожидание слишком велико, а на деле… не все так просто.

— По крайней мере, Иса тебе не писал список антижеланий.

— О, если бы написал, то непременно включил бы в него три обязательных пункта: «потрогать змею», «пройтись на ходулях» и «прочитать „Моби Дика“», — усмехнувшись, сверкает глазами Юля.

— Считаешь, что список формируется из страхов составителей?

— Нет, совсем нет. По-разному. Кто-то хочет быть понятым, а кто-то — поиздеваться. Я отношу Ежа и Тимофея к первому подвиду, а ты?

— Сначала считал их извергами, но сейчас думаю, что желания могли быть куда ужаснее. И я почти, совсем чуть-чуть рад, что это произошло со мной. На фоне с потерянным енотом и расстроенным концертом — оно ерунда.

— Соглашусь.

На нас покрикивает администратор за бездействие. Мы с Юлей непозволительно нагло продолжаем удерживать скамейку своими задницами, тогда как другие киперы превратились в ищеек и надеются достать Ковальски. В принципе, наши еноты уже приучены к большому количеству людей, но эти слишком смелые и самоуверенные, что вызывает лишь желание спрятаться, нежели пойти к ним на ручки. «Бывает ли у енотов тревожность? У меня бы возникла при таком раскладе. Один, в незнакомой обстановке, да еще среди перекрикивающихся дылд с привлекательными вкусняшками, распиханными по карманам. Ковальски, я тебе сочувствую», — вырисовываю ботинком на земле линию и тут же растираю ее мыском.

Юля на секундочку заглядывает в телефон и подключается к трансляции. Концерт еще не начался, но поклонники творчества Исая ведут видеосообщение прямо из зала. Подруга подскакивает на сиденье, когда камера направляется на сцену, там все еще пусто, только огроменный экран с изображением Исы и музыкальные инструменты, расставленные по площадке. Все готово к выступлению, однако в этом значимом событии Казанича нет нас. Мы продолжаем оставаться здесь, испепеленные навязчивым зноем, но больше — собственным угнетением и несбывшимися надеждами.

Через полчаса зоопарк переходит на ночной режим: хищники свободно бегают в вольерах и наверняка радуются еще одному, такому же как и вчера, пережитому суетливому дню. Когда-то дохлые под солнцем, но теперь оживленные нарастающей прохладой лисы танцуют друг с другом фокстрот. Разумеется, не такой, который привыкли исполнять люди, а свой, лисий. Они встают на задние и машут перед собой передними лапками, издают истошные звуки, не то поскрипывая, не то попискивая. Ночные птицы все еще дремлют со слегка приоткрытым глазом. Я про сов. Жизнь вне воли немного скорректировала их график бодрствования, но природные повадки никто не может пересилить, поэтому некоторые киперы все же подкидывают этим величественным птицам мышей в клетки на ночь, воссоздавая акт охоты. Травоядные затихают, пугливые забиваются в угол на ночлег, некоторые зарываются в спасительные норы и траву, также специально подготовленные работниками зоопарка, чтобы любой зверек мог почувствовать себя защищенным.

— Будь ты животным, то каким? — вдруг спрашивает Юля, потирая голые икры из-за атаки возникших словно неоткуда комаров.

— Сурикатом. Они смешные, когда вытягиваются в полный рост, такие напряженные, ко всему прислушиваются. И очень быстро роют себе норки, что немаловажно. Большие хищники в их ходы ни за что не пролезут.

— Но могут затоптать сверху! — подначивает она, продолжая время от времени почесывать ногу. — Я бы была, наверное… — и замолкает, посматривая вниз. Я тоже смотрю. И вижу, что на Юлиной голени совсем не комар, а нечто побольше: черная лапа среднего размера с длинными коготками, переходящая в знакомую серую шерстку на рукавах.

— Продолжай, — полушепотом говорю я, доставая из нагрудного кармана печеньку, потому что срок годности остальных угощений давно истек.

— Я хотела бы стать волчицей. Одинокой. Убежать далеко в лес и выть. На мой зов обязательно пришел бы вожак из соседней стаи и предложил бы примкнуть к ним…

Юля продолжает рассказывать про волков, что-то упоминает про культовые фильмы об оборотнях, но я уже не слушаю — тянусь печенькой к ее ногам, надеясь не спугнуть незваного гостя. Черная лапка высовывается заметно сильнее, когда ее обладатель понимает, что не дотягивается до вкусности. «Проголодался все же», — радуюсь маленькому сорванцу, который вроде и близко, но все еще далеко, потому лучше не спешить.

Ковальски возникает из-под лавочки в один прыжок собственной персоной — то ли из-за разыгравшегося аппетита, который возобладает над страхами и нежеланием быть пойманным, то ли узнает меня, потому что с удивлением таращит маленькие черненькие глазки на мое лицо, разумеется, уже выхватив печенье из руки.

— Ну здравствуй, разбойник. Хорошо погулял, а? Пора и честь знать.

Киперы видят, как я приподнимаю енота с земли, образовав руками качели. Его ни в коем случае нельзя сдавливать или поднимать слишком высоко над землей, особенно Ковальски: он может почувствовать неладное и начать защищаться. Пока пушистик хрумкает печеньем, которое заканчивается с завидной скоростью, прямо на глазах, я покачиваю зверька, как в колыбели, и несу в домик к его родне. Может быть, Ковальски понимает, что жить ему здесь до конца своих дней и потому решил выкинуть нечто невообразимое, чтобы потом вернуться и доложить остальным. А может, ничего он не понимает и живет вечным любопытством, открывая то, что можно открыть. На воле у енотов постоянно возникают с этим проблемы: они редко доживают до пятилетнего возраста, так как норовят интереса ради заглянуть хищнику в пасть или зацепиться насмерть с мимо бегущим, изначально незаинтересованным зубастым соседом.

— Вот так, — укладываю енота в низкое кресло, — ты дома, Ковальски. Постарайся в следующий раз держать себя в лапках.

— Ты нам чуть мероприятие не сорвал! — поддакивает сзади Юля, а затем обращается ко мне: — Там тебя администратор искал, но я все уладила до завтра. Иса не ждет. Прыгаем в машину и едем!

— Прямо так? — расставив руки, киваю на непристойный вид, совсем не предназначенный для рок-концерта.

— «Шанель» — наше все, Зяблик. Едем.

Глава 9

Мы летим, точно по ветру, открыв все форточки. На горизонте тянется бесконечная дорожная полоса, а позади только так отпадают километры пройденного пути. Тошнотворным хороводом мелькают деревья в боковом окне и открываются умопомрачительные виды на раскинутые поля разных оттенков — от привычного зеленого к золотисто-желтому и гречишному. Юля не смотрит, наблюдаю я, она заинтересована быстрее увидеть возлюбленного кумира. Вроде бы и глаза открыты достаточно широко, но Юля не замечает того, что находится здесь. Моя подруга поглощена мыслями о предстоящем. И каким же я бываю глупцом, когда поступаю подобным образом: стремясь к цели, не успеваю вдоволь насладиться моментом преодолевания самого пути и его незабываемой атмосферой.

— А ты помнишь, как мы в девятом классе решили сдавать физкультуру, учили билеты на крыше гаража твоего папы? — прервав сорокаминутную тишину, вдруг спрашиваю.

— Ну да, было. А к чему ты это спросил?

— Не знаю, — пожав плечами, отворачиваюсь к окну. Но через несколько секунд все же решаюсь сказать: — Мне кажется, мы всегда так спешим получить желаемое и из-за этого не улавливаем суть. Ты вспомни, сколько мы учили те билеты, пили чай, разглядывали нашу улочку чуть свысока, слушали музыку в перерывах и, мечтая, смотрели далеко в небо, иногда нам попадались самолеты. Но мы все повторяли: «Вот сдадим, и можно будет жить». Что же получается? В момент учения мы не жили? Или жили неполноценно?

— Зяблик, чтоб ты знал, философ из тебя не очень, — усмехается Юля, по-прежнему глядя на дорогу, но многозначительно улыбаясь не ей. — Конечно жили, просто нас постоянно обременяют какие-то проблемы, груз с постоянно становится тяжелее, но хочется верить, что однажды станет легче. Дело в том, что не станет, а надежда все еще умирает последней. Люди — гады упертые, продолжают надеяться. Мол, однажды заживем, только сейчас раскидаем это и это, и будет счастье. А оно наваливается и наваливается. Но, слушай, я не настолько в дерьме, чтобы вспоминать экзамены из девятого класса.

— Я боюсь, что слишком стремительно иду туда, куда не готов. Ну исполню я все эти антижелания, мне откроется шанс на главный приз. Я поцелую Сашу. Но будет ли это так же приятно, как этого ожидаю? — задаюсь тревожным вопросом.

— Не узнаешь, пока не попробуешь. Может, она слюнявая вообще…

— Ты же понимаешь, что я не об этом!

— Но заметь: хотя бы один процент того, что Солнце плохо целуется, все равно есть, — Юля всегда прикидывается дурочкой, когда тема ей не нравится.

— У твоего Исы тоже могут быть скелеты в шкафу!

— Один-один! Ну хорошо, я отвечу. Яр, ты не идешь — ты ползешь по проторенной дорожке, питаясь падалью, которую богиня сбрасывает сверху, чтобы распалить твой интерес. Она обретает силу и любовь лишь к себе, когда ты продолжаешь двигаться туда, куда не должен. Но… не мне тебя останавливать. К сожалению, перепрошивка сознания случается в основном через боль и утрату. Мне остается только ждать.

«Зря спросил», — поджимаю губы. С ее стороны это было грубо. Юля порой как скала — твердая и острая, рубящая с плеча. Назвать мою эйфорию, которую я получаю, когда Солнце заговаривает со мной и делает шаги в мою сторону, падалью. Хороша метафора. Беда в том, что это не я сейчас несусь на максимальной скорости в другой город, чтобы увидеть медийную личность с многочисленной армией фанаток в арсенале, и совсем не я попытаюсь переплюнуть всех этих девушек, лишь бы дотянуться до идеального, чуть ли не божественного дарования по имени Иса. Но кто об этом говорит? Никто. Конечно, никто. Я снова затыкаюсь и смотрю в свое окно, осознав, что деревья кончились. Им на смену приходит въезд в город, сужающий четырехполосную дорогу до двух, с огромной стелой на обочине «Добро пожаловать!». И вечерняя пробка, отражающаяся в глазах десятками красных фар под капотами легковушек. Юля снова нервничает и раздает неприличные жесты, сигналя водителям, прозевавшим светофор. Я вцепляюсь в сиденье сильнее, подозревая, что подруги надолго не хватит и мы обязательно рванем навстречу мечте, в лучшем случае, или в противоположном — в руки здешнему гибэдэдэшнику, контролирующему ситуацию на дорогах.

***

Оказывается, если опоздать на концерт хотя бы на двадцать минут — придется долго продираться сквозь толпу к сцене. Неудивительно, конечно. Весь зал «Крокуса» забит орущими девчонками в неглиже: кожаные юбки, что на них, в два раза короче той, что примеряла Юля. В полутьме поблескивают металлические побрякушки на футболках и цепи на порезанных джинсах. Продвигаясь в первые ряды (которые поклонницы занимали еще значительно до концерта, но Юле же тоже надо!), я цепляюсь за сетчатые колготки и дырки в майках, случайно задеваю плечом девушку с черными губами, кто-то толкает меня тоже, и становится страшно остаться без серьги, потому кладу ладонь на сердце, правой рукой перемешиваю перед собой спертый воздух, тогда как еще секунду назад в ней были пальцы подруги.

Юля стремится догнать время, активнее, чем я, врезается во встречающихся на пути людей и глазеет по сторонам. На ее глуповатом от восторга лице играют лучи стробоскопа и прожекторов, коими усеян весь потолок возле сцены. По ощутимо просторному помещению проносится знакомый голос, только что завершивший композицию и предлагающий на следующем треке зажечь по полной. Подруга готова, несмотря на то что еще не дошла до нужной точки. На ходу она снимает джинсовку, что я дал ей на удачу, закидывает вещицу себе на плечо и поднимает руки, помахивая ими и выкрикивая что-то на исаевском, понятном только музыканту языке. Все вокруг начинают верещать, как сирены. Меня снова толкают, наступают на ноги и просто пытаются снести в нескончаемом потоке девичьего счастья. Исай вскидывает голову, убирая вороньи длинные локоны с лица, — фанатки пищат, Исай снимает кожаную куртку — поклонницы вопят и подпрыгивают, Исай порыкивает в микрофон — и откуда не возьмись появившиеся тигрицы-девицы на танцполе начинают рычать ему в ответ.

Когда исполнитель затевает очередную песню, нам с Юлей все же удается пробиться вперед, пусть не совсем в первые ряды, но отсюда даже можно дотянуться до сцены. Около нее в ряд стоят мужчины в белых рубашках с гарнитурой в ушах и непробиваемым каменным лицом. Они спокойно смотрят на визжащую армию поклонниц и лишь иногда приходят в движение, чтобы убрать особенно эмоциональных подальше от сцены. Девочки тянут руки к Исе, кажется, что самих себя, как подсолнухи на солнечный свет, а он нет-нет да и протянется к ним навстречу.

Вскоре зал превращается в пытку тысячью голосов, поющих не всегда в унисон, но скандирующих текст трека, словно речовку. Подумываю о том, хотел бы я иметь таких преданных фанаток? Чтобы меня вот так же слушали и любили непонятно за что, сочиняли обо мне всякие небылицы, брали интервью в журналах, помещали на табло рекламных щитов, звали на все мероприятия и ждали повсюду. Наверное, первое время это круто — быть звездой. «Но его же никто не знает на самом деле. Кто он? Этот Исай. Музыкант? Это всего лишь одна из его личностей. Насколько он честен со своими поклонницами, когда расхаживает по сцене и задает вопросы. Те неумело отвечают, превращаясь в кого-то, выходя из себя. Картон. Есть картонные персонажи в книгах, а здесь — картонные люди на картонном концерте. Он говорит, что обожает эту толпу больше всех. Почти не врет, не может не обожать. Но он говорил то же самое на других концертах для другой публики. Да и как объять одним собой стольких людей?» — в общем, у меня вечер философии, я абстрагировался от происходящего и стою статуей среди неугомонных тел.

Тимофей: Юля, Зяблик, вы где? У нас тренировка.

Я: На концерте Исая.

Еж: Можно посмотреть?

Проверять уведомления на концерте — последнее дело, соглашусь. Но сообщения от друзей в чате делают меня не таким одиноким здесь. Я снимаю на видео сцену и прыгающего по ней Исая, затем покачивающиеся руки фанаток, в конце концов саму Юлю, танцующую до изнеможения как в последний раз. Она не замечает моей камеры, полностью отдавшись накрывшему ее адреналину. Отправляю ролик в чат и жду, мне так хочется с кем-нибудь разделить этот лязгающий звук гитар и неуемный — барабанов, пожаловаться на беспринципных девчонок с нахальными локтями и Юлю, затащившую меня в эпицентр катастрофы. Но приходит сообщение иного характера:

Солнце: Идеально же. Яр, у тебя шапка антижеланий с собой?

Я: Да, в кармане на всякий случай («И ведь нет, чтобы соврать! Говорю как есть»).

Кира: Так доставай! Сейчас! Будет эпично.

Я: Закончится концерт, и достану, времени полно.

Солнце: А вдруг там Юлино желание, типа «взять автограф у Исы». Проворонишь тогда момент.

Затея кажется мне странной. И Юля вряд ли бы могла подобное написать. Мы договаривались загадывать только то, что по определению осуществимо. А заполучить автограф ее неповторимого не так уж и просто, даже на самом концерте. Вернее, мне не просто. У Юли же особенный билет, с помощью которого она может сама попросить расписаться Исая на чем угодно. Вроде спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Однако эта мысль не дает мне покоя, особенно теперь, когда Солнце умоляет меня в личке, чтобы я вытянул следующее антижелание. С одной стороны, мне льстит, что моя дорогая пишет лично мне, возможно, мы перешли на новый уровень и я все ближе к Солнцу. С другой… «А не та же ли любовь у нас, что у Юли с Исой? Сумасшедшая фанатка и недостижимая звезда, на которую допускается только посмотреть издалека? О, будь Солнце певицей, я бы не пропустил ни один концерт… А вообще, чушь, Солнце ближе, чем кажется. Я прикасался к ее ладони и смотрел прямо в глаза. Бесспорно, я тоже фанатею, но наш финал еще может быть прекрасен».

Сам не ведая, что творю, лезу в сумку за трикотажной шапочкой. Перед собой держу экран телефона с включенной видеосъемкой. За качество записи волноваться не приходится: свет в помещении то и дело гаснет, кто-нибудь выбивает телефон из руки, и я ловлю его снова, про звук — говорить нечего. Преодолев половину концерта, Исай расходится на сцене. Он стягивает футболку и поливает рельефное тело водой из бутылки, растирает капли по торсу, взбивает мокрые волосы на голове. Зал кричит, присвистывая. Я достаю бумажку, заметно оборванную по краям, неровную и влажноватую от моих ладоней. Мну ее в кулаке, прежде чем раскрыть и показать на камеру. Зачем-то перед непосредственным действием кидаю взгляд на Юлю. Она даже если и видит меня, то все равно не понимает, что я делаю. Итак, читаю:

«Прыгнуть с тарзанки».

— Какого?..

Ступор. Опять эта реакция. Перед глазами все кружится, ритм сердца превращается в шум, давящий на виски. Меня кошмарит представление высоты и вероятность того, что придется ее покорять. «О господи!» — заключает мозг, поддаваясь нахлынувшим эмоциям. Что-то щиплет на лице, надеюсь, не слезы, хочется присесть, но только не здесь. «Не здесь, я обещал Юле остаться. Надо ее спросить об этом». На полусогнутых иду к Юле, и в этот раз плевать на нахальные локти и острые каблуки: ничто не может ранить сильнее страха высоты. Я вцепляюсь ей в предплечье и долго не отпускаю. Она состоит из запахов и каких-то неведомых мне феромонов, но что странно — аромат лис и прочих вонючих зверей растворяется, я вдыхаю ее волосы, и они мне кажутся свежим морским бризом, соленой волной, накрывающей по макушку.

— Яр? Ты в порядке? — кричит Юля в ухо, чтобы я услышал.

— Да. Да. Можно мне выйти на воздух? Ты как? Долго еще?

— Часа два. Иди, конечно. Если что, позвоню!

С каким боем Юля меня тащила на этот концерт и так легко отпускает, даже не верится. Я лавирую между разгоряченными телами. Что примечательно, выходить отсюда проще, нежели заходить. Наверное, это зависит от цели, к которой тянется человек. Так вот, мне не хотелось ломиться к сцене.

Прохожу через главный вход и останавливаюсь на порожке. Ночная свежесть перехватывает легкие и заходит, заходит насильно мне в рот и нос, я давлюсь воздухом. Сзади все орет и бумкает на минималках, зато передо мной — настоящая глушь из заснувшего парка и выключенного маленького фонтана. Поодаль стоят люди, разбившиеся на небольшие компании с сигаретами и приглушенным смехом. Моя мечта остаться на пороге разбивается в пух и прах. Не хочу людей, поэтому иду к парковке, надеясь без труда определить Юлину «Ладу Гранту». Не спорю, белый отечественный автопром довольно приметен на фоне иномарок, но без Юли ее «Гранта» автоматически становится безликой. Я нахожу ее с третьего раза, исследуя парковочные места. Забиваюсь на пассажирское сиденье спереди и стекаю вниз. Прячу доверенные мне ключи под соседнее сиденье. Я на низком старте, мечтающий побыстрее уехать, разве что не приковываю себя ремнем безопасности к креслу.

«Два часа, — размышляю, — целых два часа. Это с учетом концерта и встречи с Исой. Утомительно долго. Нет, концерты — это не мое. Будь Солнце певицей, я бы, наверное, не влюбился».

Видео с антижеланием только-только выгрузилось в чат. Сеть у «Крокуса» отчего-то плохо ловит, показывая всего две палочки и с переменным успехом то E, то 4G. Блокирую экран телефона сразу после отправки, чтобы не видеть комментарии друзей. «Кто же мог так поступить со мной? Желания Тимофея и Евы я уже исполнил. Кира? Вполне мог, он на такое способен — выявить один из моих страхов и насолить. Фил? Вряд ли. Не похоже на него, тем более что он говорил, его антижелание будет простым. Остаются Юля и Саша. Точно не Юля. Она знает, что мое сердце не выдержит высоты. Она бы не поступила так жестоко со мной».

Солнце: Ого! Наконец-то! Мое антижелание! Ну так что, Зяблик, ты готов ради меня совершить прыжок?

Да, я безвольное существо и все-таки лезу в чат, чтобы почитать сообщения. К горлу подкатывает ком. Больно понимать, что про тарзанку написала Солнце. Та, кого я люблю. Та, ради которой я затеял этот бред. И та, что снова разбивает мне сердце. Может быть, Саша подготавливает меня к отношениям?

— Но я же не подхожу… изначально не подхожу тебе. Что ты пытаешься сделать? Ты не сможешь меня изменить, — разговоры с собой в пустой машине — вероятный плюс для одиночки. — Я пытался тебя забыть, пытался игнорировать, но зачем ты так? Лучше бы просто отшила… Солнце, я люблю тебя. Но почему та, кого я люблю, делает мне больно? Или я идиот? Что-то не сходится.

В недоумении и извечных вопросах я провожу оставшиеся два часа или больше, уже не считаю. Новая задача, которая встает передо мной непреодолимой стеной и до трясущихся ног, настойчиво врезается в сознание, когда я пытаюсь не думать о тарзанке. В полудреме, во время бодрствования мне мерещится, что я падаю. Просто падаю, но не подскакиваю вверх, как это обычно бывает с пружинящей веревкой. Нет, я со всей силы шмякаюсь об землю, меня придавливает сверху, и я лежу до полной потери сил и сознания.

— Пора домой, — низким голосом говорит Юля, плюхаясь на водительское кресло, она вынимает из-под сиденья ключи. Сегодня подруга больше ничего не говорит, вперившись глазами в дорогу и чересчур резко дергая за рычаг.

Глава 10

Невероятно, но и на следующий день Юля молчит. Когда-то болтушка с выплескивающейся через край энергией превращается в серую тучку, мне мерещится, будто кожа ее лица сереет вместе с настроением. В погожий солнечный день Юля выглядит пасмурно, таращась в одну точку. Она не замечает меня на пассажирском сиденье, позже на автомате кормит животных и убирается в клетках. На все мои вопросы мотает головой и всячески избегает какого-либо контакта. Я обеспокоенно закидываю ее эсэмэсками, но на этот раз остаюсь более внимательным — Ковальски теперь у меня на особом счету. За его вчерашнюю выходку мне вынесли предупреждение, в случае подобного происшествия грозились уволить по статье. В общем, влетели мы с Ковальски знатно.

Весь рабочий день проходит в унылой рефлексии. Я мотаюсь из клетки в клетку, с лавочки на лавочку, прячусь от жары, но больше от себя. Меня догоняют мысли о том, что нужно прыгнуть с тарзанки. «Может, ну этот спор?!» — я определенно не готов к рисковому делу. Однако Солнце все еще перевешивает на чаше весов. Днем она присылает мне видео, где сидит на шезлонге в летнем белом сарафане и изумительной шляпке. Ее лицо занимает легкая улыбка. С розоватых губ слетает такое простое, но на редкость сладкое: «Привет, Ярослав».

— Яросла-ав, — растягиваю вслух, взлетая куда-то вверх к облакам.

Можно назвать меня извращенцем, но это видео я пересматриваю раз двадцать, если не больше, снова и снова убеждаясь, что Солнце идеальна. Когда она в кадре или в поле моего зрения, мир становится ярче: вроде небо приобретает более глубокий синий оттенок, трава зеленеет, а я, зачарованный, попадаю в вакуум и свечусь изнутри, как лампочка. И вот я снова готов творить невозможное. Идея о тарзанке уже не кажется дикой. Солнце в меня верит, и я расту, обретая новые умения, чтобы быть рядом с ней.

Пропитавшись от и до этим свежим убеждением, я вдохновленно соглашаюсь на вечернюю рыбалку со старой доброй компанией: мои родители плюс родители Юли, сама Юля и я. И, конечно же, Харитон Борисович. После работы мы выезжаем на двух машинах за город, отмеряем определенное количество километров или отсчитываем деревья и сворачиваем в посадки. Не понимаю, как папа умудряется не пропустить нужный поворот среди десятка одинаковых и ненужных. Я узнаю тропу только через долгие петляния по бездорожью, когда на горизонте виднеется пруд. Вода бликует на солнышке в лобовое стекло. Мы на скорости проходим резкий спуск и не менее резкий подъем, будто на американских горках, снова петляем и цепляем низкие кустарники зеркалами. Харитон Борисович то и дело высовывается в открытое окно, разглядывая достопримечательности в виде пролетающих мимо жуков и назойливых комаров. Он машет им языком, тем самым регулируя температуру тела, потом безрезультатно пытается поймать букашек, щелкая пастью.

Все это вызывает невероятный восторг, потому что происходит ровно так же, как в детстве (кроме Харри), словно где-то на подкорке открылся сундучок воспоминаний и транслирует их в настоящем времени. Не то чтобы я обожаю сидеть на берегу пруда на неудобном походном стуле — бывало, что и без него — и томительно ожидать, когда рыба соизволит попасться на крючок, нет. Мне нравятся семейные поездки. Хоть куда! Папа и мама выглядят в такие моменты очень счастливыми. Например, как сейчас. Папа вместе с дядей Васей, отцом Юли, увлеченно разбирают снасти, разговаривают на всевозможные темы, начиная с прошлогодних новостей. Вроде бы и живем почти на одной улице, но видятся старики редко, а уж потравить байки, которым сто лет в обед, — базовый минимум. Мамы воркуют вокруг пледа с закусками на тот случай, если мы проголодаемся раньше, чем сядем за удочки.

Харитон Борисович бывал лишь раз на рыбалке, поэтому выглядит восторженнее всех: скачет по высокой траве и грызет все, что ему понравится, проносится по тропинке и прыгает в цветы, валяется пузиком кверху. Однако, надо сказать, далеко от пледа с появляющимися на нем контейнерами не отходит, зная, где мама — там и еда.

Из общего привычного фона выбивается лишь Юля. Хоть она и старается плыть по течению — берет удочку и баночку с червями, обустраивает место для рыбалки, вытянув из пруда коряги, — ее отсутствующий вид дает о себе знать. Мне больно видеть ее такой. Все-таки мы дружим слишком долго, чтобы оставаться спокойными к неудачам друг друга. При родителях она, скорее всего, ни о чем не расскажет, но поддержать ее тем, что буду рядом, я могу. Потому подхожу к пледу, успевшему примять траву и опуститься на уровень ниже под весом продуктов, и выхватываю из пластмассовой посудины два бутерброда.

— Проголодался, Ярик? — кокетливо спрашивает мама Юли, показав белые зубы в улыбке с милыми ямочками, которые точь-в-точь как у Юли, вернее наоборот — у Юли как у теть Маши.

— Да, теть Маш, природа, свежий воздух, старые привычки, прям-таки располагает.

— Вот и ешь, а то худенький какой! Еще возьми, по два с Юлей съедите. Она в последнее время не едок, может, у тебя получится ее накормить.

— Это я и собираюсь сделать, — киваю женщине и иду к Юле, пробираясь сквозь колючие репейники и знатного размера лопухи.

Харитон прыгает за мной и бутербродами, рассчитывая получить хотя бы малую долю от вкусностей. Он кружится акулой вокруг меня, когда выхожу на берег пруда и усаживаюсь на еще один рыбацкий стул. Земля под ногами неровная, потому чуть покачиваюсь, когда пытаюсь пригнездиться. Мы сидим в неуютном молчании: я с бутербродами в двух руках, Юля — с удочкой. Корги не понимает тишины между нами, попеременно крутит головой то на подругу, то на меня. А я не знаю, с чего начать. С Юлей вроде бы всегда было легко говорить о чем угодно, но только не сейчас. Боюсь задеть или обидеть, спросить не о том. Она слишком долго страдала фанатской любовью по Исаю, выходит, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее.

— А я новое антижелание достал, — решил начать издалека, совсем издалека. — Прыгнуть с тарзанки, представляешь?

— Видела.

— Интересно, где можно это сделать… — пытаюсь продолжить тему и заставить отвечать подругу более развернуто.

— В Кировске прыгают с вышки и с моста.

— Понятно, — но пока плохо получается. — Надеюсь, у меня не остановится сердце. Это так страшно.

— Яр, что ты от меня хочешь? — Юля на полном серьезе поворачивает голову ко мне и долго смотрит. — Просто попроси подняться с тобой, не надо ходить вокруг да около. Будь ты уже увереннее! — огрызается.

— Юль, что случилось? Там, на концерте.

— Ничего.

— Не хочешь говорить?

— Не о чем говорить.

— Неправда! Ты же никакая. Мне казалось, после встречи с кумиром должно быть иначе.

— Казалось, Яр. Дай мне порыбачить! Иди решай свои проблемы сам! Оставь меня!

Юля срывается на крик, после заметно стискивает зубы, тогда как глаза на мокром месте. Да она еле держится, чтобы не зареветь. Надо бы подойти и обнять ее, добиться полного ответа, но я опускаю взгляд и отступаю. Меня стесняют обстоятельства: родители, которые будут глазеть и, не дай бог, плести всякие небылицы насчет наших странных обнимашек. Ненавижу неуместное сватовство. Поднимаюсь на ноги и кладу Юле прямо на джинсы бутерброды. Ситуация не лучшая, такое ощущение, будто мы внезапно выросли и оказались на разных полюсах. Я не понимаю, что творится у Юли в голове, она же отсекает мои любые попытки об этом узнать. Зато Харитон Борисович не изменяет своим природным инстинктам: он становится на задние лапки, а передними чуть ли не валит Юлю с неустойчивого стула, выпрашивая хотя бы крошечку от походного бутерброда. Именно в таких отношениях я их и оставляю, направляюсь к отцу, пристроившемуся на следующем выступе, подобии берега для ловли карасей.

По сути, Зябликовы — не рыболовы, нам больше нравится сам факт выезда. Отец стоит с удочкой, тянущейся над водой и уходящей поплавком почти на два метра вдаль, у мамы тоже есть снасти, но она все время отбегает по делам, потому не следит за клевом. Я же не нахожу ничего лучше, чем подменить ее. Обхватив удочку, делаю вид, что увлечен рыбалкой, даже посматриваю на поплавок, активно покачивающийся на водных кругах. Если прислушаться, то можно услышать нестройный хор лягушек и пролетающих мимо разноцветными вертолетами стрекоз. В земле заметно копошатся муравьишки и другие насекомые, всполошившиеся нашим появлением, некоторые отважно взбираются мне на шлепки, затем, не решившись на кардинальные действия, спускаются. И так несколько раз.

— У тебя клюет, — подмечает папа.

Еще через секунду поплавок ныряет под воду и я подсекаю. Автоматически, не уверен, что помню, как это правильно делается. Тяну удочку на себя — и вуаля! Маленькая рыбка дергается на крючке. Среднего размера карасик. Он оказывается еще меньше, когда прилетает на леске ко мне поближе и кружит вместе с ней, пока не направляю его себе в ладонь. Рыбина скользкая и прохладная, глаза испуганные, по крайней мере, мне так кажется. Этот карасик напоминает меня: я тоже попался на крючок и не представляю, что делать.

— Ярик первого карася поймал! — хвалится отец дяде Васе. Затем его привлекает внушительный всплеск с моей стороны. — Поймал и отпустил, — добавляет он. — Ты чего это?

— Да ну, малыш совсем.

— Рыбак из тебя… — подначивает папа.

— Думаю, дело в зоопарке. Ухаживает за зверюшками, теперь жалко рыбу ловить, — подсаживается к нам мама.

— Помню, мы ловили на закидушку. Тебе было лет шесть. И какой ты был радостный, когда вытащил сам двух карасей за раз! Подбегаешь к нам с мамой и орешь: «Папа! Я поймал двух! Огромных! Во-о-от таких!» — и показываешь, размером с леща. Смешной, под носом грязь, все шорты заляпанные.

— Андрюш, времена меняются. Наш Ярик теперь совсем взрослый. У него другие увлечения, — подмигивает мама. К слову, ее намеков я не понимаю. — Возьми Борисыча, пройдитесь. Может, полянку с дикой земляникой найдете.

— Хорошо.

В июле на открытых полях растет дикая земляника. И пока одни увлеченно рыбачат, другие собирают мелкую, но такую вкусную ягодку. Мама потом варит из нее варенье, замораживает на зиму с сахаром. В общем, мы используем дары природы по максимуму. Я не спеша продираюсь сквозь кусты к дороге, захватывая с собой на штаны зеленые колючки, так называемые «кошки». Кличу корги. Он, довольный и уже сытый, быстро подбегает, выныривая из травы. Я удивлен, что он слушается. Цепляю к ошейнику Харитона поводок, и мы идем прогулочным шагом. Четырехлапому разбойнику все интересно: он принюхивается к каждому новому растению на пути, прислушивается к звукам и пению неведомых птиц, сигает в бок, набрасываясь на ползущих гусениц. И все же один монотонный звук выбивается из природного многообразия, заставив меня обернуться. Через пять больших шагов от нас плетется Юля, точно нехотя волочит ноги в кедах по земле. «Глубокий вдох и выдох. Все нормально. Просто иди», — даю себе установку и отворачиваюсь. Мы идем так не одну минуту. У меня внутри зарождается тревожное чувство из-за навязчивой манеры преследования. Шаги подруги становятся все ближе, Харитон, видимо, тоже замечает это, поэтому постоянно останавливается и смотрит назад, вроде: «Все в порядке? На кого напасть?»

— Я думала, он другой, — низко, почти хрипло, говорит Юля.

Выжидаю. Не уверен, что ее высказывание нуждается в моих комментариях, разве что я могу только испортить момент.

— Не понимаю, сколько нужно выпить, чтобы превратиться из человека в пьяную свинью, — Юля почти догоняет меня, ее шаги и голос становятся ощутимее.

— Свиньи вполне приятные животные с развитым интеллектом. А ты знаешь, что они спокойно находят дорогу домой, различают цвета и могут выполнять разные команды? К тому же минипиги, например, еще и милые!

— Убедил.

Мы поравнялись, и снова тишина. Идиот. Своими занимательными фактами я сбил Юлю с пути раскаяния. Или как это назвать? Но она явно готова рассказать, что же случилось на концерте.

— Так он напился после концерта? — надеюсь, еще не поздно все исправить.

— Скорее во время. Встреча с фанатами длилась всего полчаса, он бы не успел нажраться.

— И чему ты удивляешься? Он же рок-звезда, обычно подобным концерты и заканчиваются, если не похлеще…

— Говорю же, я считала его другим, каким-то особенным, понимаешь? — всхлипывает Юля, пуская по щекам одинокие слезинки. — На всех интервью он рассказывал, как отчаянно придерживается здорового образа жизни, не позволяет себе погрешностей в питании, не пьет… Да, правильно, он и правда не пьет, он бессовестно бухает! Всю встречу еле ворочал языком, приставал к фанаткам, я даже не смогла к нему подойти! Не то что взять автограф, просто, Яр, подойти. Я не смогла! А под конец он вообще ушел с какой-то девчонкой, выхватил ее из толпы и ушел…

Прикрыв ладонями лицо, Юля начинает рыдать. По-настоящему. С продирающимися воплями и больными стонами, градом слез и слюней, опухшими глазами и мокрыми разводами на перепачканной коже щек. Я нервно сглатываю, оглядываясь по сторонам, и притягиваю ее к себе. Во мне возникает какое-то новое чувство, что я должен быть сильнее и обязательно защитить подругу. Юля упирается лицом мне в грудь, неприятно бодая лбом ключицу, я постукиваю ее рукой по спине в надежде, что вскоре она успокоится. Харитон в непонятках обступает нас, вроде бы никто никого не обижает, а атмосфера угнетающая.

Кому как не мне понимать, что, не ровен час, и со мной может произойти то же самое?! До истины нас с Солнцем разделяют всего пять антижеланий. Ладно, четыре, мое вполне желанное. А дальше — прыжок в неизвестность. Какова вероятность, что мне удастся вырваться из френдзоны? Я ведь просто друг. Всегда. Просто друг, который подставит ключицу под лоб, угостит бутербродом, спасет от падения на скейте и обязательно ответит на все сообщения, чтобы не чувствовать себя виноватым. Удобный друг.

— Юль, земляника, — показываю подбородком, продолжая обнимать. — Давай накидаемся ягодами до колик, а?

— Как в детстве? — шмыгает носом она, чуть отпрянув, трет воспаленные глаза.

— Как в детстве. Будем есть, пока не поплохеет, а потом я все-таки схожу за ведерком, мама просила набрать для варенья.

— Мне нравится, давай, — сквозь слезы улыбается Юля, затем поворачивается передом к раскрашенной в красно-зеленое полянке и предупреждает: — Земляника, берегись! Мы идем!

Юля правда как маленькая. С пахнущими рыбой руками и багровыми разводами от ягоды на губах. В спутанных волосах виднеются зеленые веточки растений, пока она беспардонно перекатывается от одного куста к другому по траве и находит землянику там, где совсем не видно на первый взгляд. Но что бесподобно — ее бодрый настрой, огонь в глазах, от которых хочется жить. Прямо-таки нырять в пестрое поле и добывать новые ягоды, наслаждаясь летом и его дикими забавами.

Кстати, Харитону Борисовичу земляника не понравилась, он жевал клевер и зеленые листочки, возомнив себя травоядным и подскакивая, как молодая коза. Но, что примечательно, резвился вместе с нами до последнего, пока на поле не вышли моя мама и тетя Маша. Они всыпали нам с Юлей по первое число за перепачканную в траву одежду, которую — видите ли — не отстираешь обычным порошком, а если отстираешь, следы все равно останутся. Плюс Харитон все-таки тоже выпачкался и ехал в машине домой исключительно у меня на коленках, чтобы не измазать папину машину. Отец назвал нас свиньями, но мы-то с корги знали, что свиньи куда лучше людей, и ничего ему не ответили на этот счет, мечтательно предаваясь воспоминаниям об увлекательном дне.

Глава 11

Мир покачивается. Вместе с ним качаюсь я, стоя на краю вышки и крепко вцепившись в перила. Футболка колышется из-за сильных порывов ветра. Трепать одежду и волосы на высоте в шестьдесят метров для ветра —привычное дело, только экстремалы меняются как перчатки, один за другим. И если бы я стоял здесь один, может быть, тогда бы чувствовал себя хоть и одиноко, но не стыдливо. Но со мной соизволили подняться на высоту все: специалисты, закрепившие на мне трос, кое-кто из них даже с камерой, инструктор данного мероприятия и друзья в составе пяти человек. Фил отчего-то не захотел присутствовать на моем прыжке в неизвестность.

Отчасти я вру и некая известность в этом глупом, идиотском поступке все-таки есть. Я знаю, что, прыгнув, полечу вниз, потом трос начнет пружинить и подтягивать меня вверх, раскачивая по воздуху, как большие качели. Но мне этого недостаточно! «Сколько по времени займет полет? Какова вероятность, что я не впечатаюсь немощным тельцем прямо в вышку? А страховка точно прикреплена к тросу? И почему я должен платить за свои же страдания?» Разумеется, ничего подобного я не спрашиваю. Вроде как со мной рядом эксперты, они полностью владеют информацией и компетенцией по проведению таких трюков, как-то неудобно сомневаться вслух.

И все же прыжок с тарзанки — та самая возможность, когда можно потянуть время. Я любуюсь Кировском, открывшимся на высоте с новой стороны. Меня прельщают многоэтажки и верхушки деревьев, до которых все еще далеко, если стоять. Асфальтированные дороги змеиным клубком собираются на перекрестках городка и постепенно распутываются, рассекая вправо и влево, самые широкие идут по прямой. Отсюда даже можно разглядеть мой любимый зоопарк! В какой-то из вселенных Ковальски обязательно наблюдает за мной и, как Ракета из «Стражей галактики»,[1] разрабатывает план спасения. Знаю, проворному еноту удалось бы захватить космический корабль и на пару с каким-нибудь мандрилом поймать меня в мгновение прыжка…

— И долго мы будем стоять? — возмущается Еж со смешно покачивающейся белой челкой. Верно сказать, Ева зафиксировала ее лаком, отчего локоны лежат единым пластом и выглядят как искусственные, склеенные друг с другом. Еж морщится от ветра и как будто прячется в собственный панцирь поглубже — в безразмерное черное худи.

— Он не прыгнет, — заявляет Тимофей, сделав шаг к краю и плюнув за него, посматривает, как слюна летит в свободном падении, я теряю ее из виду уже через секунду-другую. Она слишком маленькая для такого пространства, как и я. Именно сейчас осознаю свою никчемность и наполняюсь пустотой. «Если я не выживу, то…»

— Прыгнет! — опровергает Солнце. — Ярик — человек слова, он обещал! Поэтому прыгнет!

— Может, поспорим? Чего просто так мерзнуть? — предлагает Кира, убирая с лица назойливые волосы и давясь ими же, когда те попадают в рот. — Тьфу! Невозможно! Зяблик, прыгай! Мы тут окоченеем!

— Дайте привыкнуть к высоте, ему страшно, — буркает Юля.

Она тоже смотрит на меня, но точно сквозь. Юля так и не вернулась в прежнее состояние, которым радовала окружающих до концерта. Она не сияет, ее фигурка кажется еще более утонченной на фоне бедствия, с которым подруга столкнулась. Но она продолжает за меня беспокоиться. Это заметно. Юля знает, как тяжело мне дается любая высота. Да чего уж говорить! Я толком с качелей спрыгнуть не могу, когда раскачиваюсь чуть сильнее. Для меня скатиться на рампе — огромная удача, от небольшого склона коленки сводит, а тут — шестьдесят метров над землей! «Больные ублюдки», — ругательства так и прут.

— М-мне деррржаться за т-трос? — сам бог велел заикаться в панике. Еще немного, и я потеряю сознание.

— Лучше развернуться спиной к пропасти и прыгнуть. И да, держаться за трос, так легче, — успокаивает инструктор. Только вот кому легче?

На вышке есть площадка без перил, с которой удобнее прыгать, чтобы не перелазить через ограждение. Я вольно-невольно отодвигаюсь от нее дальше, вместо того чтобы оказаться стоящим на ней и готовым к падению. Я совсем не из тех, кто решителен в отношении риска и подвергания себя опасности. Но это все уже поняли. Кроме того, размышляю, на кого оставлю Харитона Борисовича, если не вернусь: «Родители-то уже взрослые, за ними не нужен глаз да глаз, а вот приятель-корги — тот еще засранец, ему необходима компания».

— Юль, прис-смотришь за Харри?

— Иди в зад! — получаю в ответ.

Для нее это просто. Подруга сиганула бы вниз без промедления. Как два пальца… Все мои антижелания для Юли практически инструкция к выполнению. Полагаю, многие вещи она сделала бы за один день, не рефлексируя об этом целыми неделями, как я.

— Саш, ему нужна мотивация, хоть какая-нибудь! — кривится Юля, поймав очередной локон в рот.

— Что ты предлагаешь? — напряженно поглядывает на нее Солнце.

— Слушай, нам всем тут нелегко, покажи хотя бы грудь, — хитро щурится Кира.

— Придурок! — шипит на него Саша. Я стискиваю ладони в кулаках, готовый в случае чего вступиться за мою прекрасную, но Кирилл просто глупо лыбится. За такое по морде, к сожалению, не бьют. Или бьют? Совсем не различаю границ. — Ну хорошо, будет мотивация, — внезапно говорит Солнце.

Она подходит ко мне, наверняка к абсолютно белому и перепуганному до чертиков. Ее нежное личико, словно фарфоровое, оказывается рядом с моим. Момент расплывается во времени, и я беспрестанно смотрю в бездну ее синих глаз, затягивающих меня, будто пучина. Невозможно оторвать взгляд, как и руки от перил. Солнце мило склоняет голову и осторожно, легко, касается губами моей щеки. Поцелуй ангела — след на моей коже. Он невидимый, но я его чувствую. И все же одна рука слетает с заборчика и прикладывается к щеке, туда, где секунду назад были ее губы.

— С-спасибо… — выдыхаю полу приоткрытым ртом.

— Давай, Зяблик, я жду, — трогает мою руку Солнце, подмигивает мне и отстраняется, сделав пару шагов назад.

Наверное, сейчас я смотрюсь идиотом больше обычного: воображение дорисовывает наш с Солнцем поцелуй, закрепив на моем лице дурацкую улыбку, ноги подступают к безумию, готовясь прыгнуть, а усиленный уровень самозащиты удерживает тело на месте, не позволяя закончить маневр. Я разрываюсь от неуверенности и вдохновения. Ненавижу себя и боюсь, обвиняю, ругаю. Все собрано здесь — во мне одном. Отчего-то внутри нет простейшего механизма, который ответит либо «да», либо «нет». Всегда есть веское «если» и «но». «А если попробовать? Но что-нибудь может пойти не так. Если отказаться? Но тогда Саша обидится. Это ее антижелание. Если я поступаю неправильно, когда подчиняюсь ее капризам? Но мы договорились, я ответственен за то, что согласился».

— О господи! Зяблик! Я с тобой прыгну! — раздраженно выкрикивает Юля, скрестив руки на груди.

Ее слова выдергивают меня из оцепенения и круговых мыслей, которыми я мариную себя уже несколько минут. Теперь все внимание приковано к моей чокнутой: инструктор уточняет детали и напоминает, что оплата произведена за одно лицо, то бишь меня; Солнце возмущается, ибо не было такого уговора; Тимофей и Кирилл все-таки заключают спор, а Еж стоит и молча глазеет на Юлю.

— Ты нормальная? — интересуется Саша.

— Нормальнее некуда! — отвечает Юля, одновременно погружаясь в обвязку из страховки. На самом деле сотрудники сего экстремального увлечения только рады: двойная прибыль за два мотающихся над высотой тельца.

— Вечно мешаешь, трешься рядом с ним!

— А что мне делать? Если ты не можешь собрать волю в кулак и прыгнуть вместе с ним?! Или ты только антижелания мастерица клепать?!

— Лицом к лицу, спиной к спине или на руки? — уточняет инструктор, не обращая внимания на разыгравшийся конфликт.

— Вы о чем? — интересуюсь, почувствовав себя чуточку увереннее, когда специалист прикасается к моей страховке и намеревается ее то ли снять, то ли поправить.

— Поза, в которой будете прыгать.

— Выбирай, — отмахивается Юля, оставляя право за мной.

— Как там? Лицом к спине? — уже забыл, какие были варианты.

— Спиной к спине, лицом к лицу…

— Вот, лицом-лицом!

Я не успеваю следить за словами. Толком не могу подумать о том, что моя подруга хочет прыгнуть вместе со мной. Все происходит на глазах у друзей: нас с Юлей привязывают друг к другу какими-то веревками и ремнями, притягивают еще крепче. У нас на двоих — один трос. Меня волнует предстоящее, теперь я ответственен не только за свою жизнь, но и за ее… И пока вокруг нас петляют специалисты с просьбами и наставлениями, я злобным шепотом ругаюсь на Юлю:

— Глупая, я не Человек-паук! Рухнем так рухнем!

— Пофиг!

— Тебе жить надоело?

— Яр, многие прыгали с тарзанки, в этом нет ничего такого! — ее шепот еще более агрессивный.

— Ну конечно! У тебя вообще есть тормоза? Где этот чертов тумблер, чтобы выключить?

— Ты один не прыгнешь. Яр, землянику ели вместе, на концерт ездили вместе, енота искали вместе. И прыгнем вместе, понял?! По-дружески. Я добьюсь, чтобы эта выскочка поцеловала тебя! Это уже дело принципа. И пусть только попробует не показать тебе грудь! Ты этого заслуживаешь, как никто другой!

«Что она только что сказала?! Она хочет, чтобы Солнце показала мне грудь?! Что?!» — таращусь на подругу, наверняка улавливающую мое настроение. Подходя к краю, вместо того чтобы сконцентрироваться, мы начинаем смеяться. То ли от разыгравшейся истерики перед прыжком, то ли просто из-за комичности ситуации. Мы стоим друг к другу достаточно близко, словно сиамские близнецы, страховка не дает сделать хотя бы шаг назад. Если Юля повалится вниз, то повалюсь и я. В этом смысл. Все произойдет быстро. Объектив камеры в руках сотрудника упирается в наши силуэты, пошатывающиеся на краю. Юля первая отдергивает ногу назад, на что я вскрикиваю и хватаю подругу, приподняв над металлическим мостом, то бишь смотровой площадкой вышки. В руках переношу мою чокнутую подальше от края, оказавшись пятками у самой пропасти. Из объятий подругу не выпускаю, переживая, что она снова резко дернется и мы полетим.

— Давай, отступай сам, — ее зеленые глаза слезятся на ветру, локоны каштанового каре долетают до моего лица и ласково очерчивают кожу, как будто стирая Сашин поцелуй с щеки.

— Но тогда мы упадем…

— Зяблик, это нам и нужно!

— И оборвать все, что у нас было? А как же звери в зоопарке? Ты о Ковальски хотя бы подумала?

— Бред! Извини, но я тебя сейчас толкну! — злится подруга.

Юля вцепляется мне в плечи, подпрыгивает и заваливается телом на мой корпус. Слышу, что кричу: тонко, надрывисто и протяжно. Пытаясь поймать Юлю, балансирую на грани, и мы все-таки срываемся. Сердце ухает вниз, уши закладывает, весь мир остается сверху. Намертво схватившись за всю Юлю вместо троса, который между нами, ору ей в ухо что есть силы. Мы стремительно несемся к земле. Я закрываю и открываю глаза, смотрю повсюду, надеясь найти подходящий ракурс, в котором было бы не так страшно. Но основной страх в том, что трос продолжает отпускать нас вниз, распрямляется длинным желтым удавом, приближая нас к концу.

Юля тоже кричит, но не как я, она орет от удовольствия и кайфа. В свободном падении она обхватывает мое тело, как мишка коала обнимает дерево — всеми лапами. Удерживается на мне даже в момент резкого импульса, когда трос пружинит и подтягивает нас от земли. Еще немного прыжков на «большом батуте» вверх-вниз, и мы начинаем раскачиваться из стороны в сторону. В моих глазах горизонт заваливается: облака под девяносто градусов, протекающая неподалеку река течет водопадом и птицы летят вкось. Я замираю, внутри схватывает от перепадов и размашистых качков. Зато Юля расслаблена. Она словно обмякает на мне, все еще довольно крепко прижимаясь, закрывает глаза. Ничего не говорит. Без слов ясно: ей был необходим этот прыжок. Меня же радует, что я все еще жив. Несмотря на высоту, несмотря на вываливание с вышки и экстремальное падение, я все еще существую. Жалким и убийственно шокированным мотаюсь на тросе, удерживая в руках дорогого человека.

— Спасибо тебе, я бы никогда не прыгнул, — шепчу Юле.

— Знаю. Но ты способен на большее, если поверишь в себя. Твои возможности безграничны! — она не потрудилась раскрыть глаза, ее лицо застывает в блаженстве, точно она нежится в постели и досматривает сон, тот самый, который до будильника.

— Тебе лучше? — пропускаю ее наставления мимо ушей.

— Гораздо! Думаю, я отпустила его. И больше ни капли не расстраиваюсь. А тебе? Тебе стало лучше?

— Вполне. Нужно только бельишко поменять…

— Зяблик! — уставившись на меня, хохочет подруга. — Ты неисправим!

Неисправим. Конечно. Не мы же сейчас болтаемся в воздухе, когда под ногами зеленое поле и покачивающийся город. Амплитуда маятника заметно сокращается, но от этого смотреть на окружающий мир нисколько не проще: высота дает о себе знать, я не перестаю ее бояться даже после прыжка. Заядлым роупджампером мне точно не стать.

Нас потихоньку спускают на землю. Друзья каким-то образом уже успели покинуть вышку и поджидают внизу. Почти у каждого по телефону в руке. Кира, Тимофей и Еж снимают на видео, как мы с Юлей, удерживая друг друга, ползем по паутинке, связывающей нас вместе. Солнце, как мне видится, с некоторым недовольством упирается взглядом в нашу обвязку. Я вспоминаю про поцелуй в щеку, и кожа в том месте начинает гореть. В голову закрадываются сомнения: «А засчитают ли мне этот прыжок? Я же не один прыгнул. Но все-таки прыгнул. Но не все ли равно? Про способы исполнения на листке не было ни слова».

Я более или менее успокаиваюсь, утихомириваю больно стучащее сердце только тогда, когда стопы прирастают к земле. Нас с Юлей разматывают и отстегивают. Подруга бодро рассказывает на камеру свои впечатления о прыжке, в то время как Солнце подходит ближе и говорит:

— Мой герой! — и обнимает, еще толком не оторванного страховкой от Юли. Сашины ладони проходятся по моей спине и прижимают. Теплые губы трогают мочку уха, отчего я невольно покрываюсь мурашками и недоумеваю. — Яр, ты великолепен, — соблазнительно шепчет и после заглядывает в мои испуганные глаза.

Не представляю, чем на это можно ответить. Зато чувствую, что мое тело уже вожделенно тоскует по ласковым объятиям Солнца и ее нежному голосу, вводящему мое сознание в абсолютный вид эйфории.

«Еще три антижелания. И мое не анти. Я преодолел экватор. Осталось совсем чуть-чуть», — подбадриваю в себе образовавшуюся надежду на сладкое послевкусие конца.

3. Прыгнуть с тарзанки.

[1] Американский художественный фильм 2014 года (режиссер Джеймс Ганн).

Глава 12

— Перепаркуй поближе! Слушай, я не собираюсь тащить через всю улицу реквизит! — припирается с Тимофеем Еж.

— Вот не надо. В прошлый раз всю машину улили керосином. Если сегодня будет так же, заставлю мыть, чес-слово!

— А где зажигалка? — рыщет по сумкам Солнце.

— Саш, не грузись, моя всегда со мной, — подбрасывает в руке искомый предмет Еж.

— Ну это твоя, я свою ищу!

У ребят типичный мандраж и суета перед выступлением. И вроде бы занимаются огненным делом далеко не первый год — я насчитал как минимум пять лет постоянных гастролей по Кировску и близлежащим окрестностям, — волнение по-прежнему остается их главным спутником. Тимофей скрепя сердце все-таки перепарковывает свой «Ситроен» к ресторану, мы с Филом переносим на площадку для выступления колонку размером с чемодан, металлические фигуры, обмотанные асбестом, огнетушитель и пиротехнические фонтаны на финал. Еж, убедившись, что ее просьба, даже больше требование, выполнена, выхватывает Кирилла из ничегонеделания в телефоне, чтобы прогнать еще раз их часть с даблами. Конечно, Кира не рад вынужденным телодвижениям, однако спорить с белобрысой фаерщицей в облегающем коротком черном платье, соглашусь, сложно. У Евы спортивная фигура, подтянутые ноги, аккуратная талия. Если с ней не заговаривать, вполне за милейшую девушку сойдет. Солнце тоже в черном. Ее наряд перекликается с платьем Евы, они же команда, но как будто бы ее образ гораздо пикантнее. И юбка короче, и вырез в области груди притягательнее, и сама Саша чувствует себя увереннее. Парни одеты в черные штаны и майки, главное, что не из воспламеняющегося материала — хлопка. Безопасность превыше всего.

И если Солнце, Еж, Кира, Фил и Тимофей — фаерщики, то что мы с Юлей забыли на площадке для выступления? В целом-то ничего, просто приехали поглазеть и помочь по мелочам. Бывает, что нужно записать номер на видео, принести или унести реквизит, отогнать зрителей подальше от огня, Юля еще иногда подменяет кого-нибудь из участников в случае заминки или болезни. Из плюсов в ее выступлениях — она не боится огня, в остальном же Юля совсем не знает элементов, хоть увлекается фаером примерно столько же, сколько и ребята. «Мне это не нужно, не люблю выступать» — аргумент Юли на все те разы, когда Тимофей или Солнце предлагают ей присоединиться к команде. А про меня и говорить нечего! Я не то что боюсь, скорее, не управлюсь: реакция замедленная, никакой адаптации к стрессу и непредвиденным поворотам и абсолютное отсутствие какой-либо пластики. Поэтому техническая негласная должность в команде фаерщиков меня более чем устраивает.

— Мы камеру со штативом забыли! Ну все, останемся без отчета, — вдруг вспоминает Тимофей, посматривая на площадку и разложенный по ней реквизит.

— Я на т-телефон поснимаю, — нахожусь сразу же, надеясь быть полезным.

— Без толку без штатива с дрожащими руками!

— Домой сгонять? — предлагает Юля.

— Спокойно, мы же на свадьбе, пойду гостей раскулачивать, — заявляет Еж, одернув платье сзади. Она расправляет плечи и наглой походкой виляет до входа в ресторан. Без предупреждения вваливается внутрь и исчезает за закрывающейся дверью.

— Да-а, с таким настроем она не только штатив нам найдет, но и свадебного фотографа у жениха и невесты отожмет. И шампанское с закусками, — усмехается Кирилл, обрадовавшись свободе и снова залипнув в телефон.

Мы какое-то время ждем Еву, разбредшись по площадке. Ресторан находится на отшибе города, рядом с частным сектором. Инфраструктура здесь красочная: по правую сторону уютные домики стоят в ряд с почти однополосной асфальтированной, словно после бомбежки, дорогой, а по левую — уже заросли и заброшенные гаражи. Немного дальше, если пройтись обратно по тому пути, по которому мы сюда приехали, можно наткнуться на старую заправку и мини-магазинчик. Зато ресторан роскошный, трехэтажный с дорогущей отделкой снаружи, особенно фасад, и величественной крышей изумрудного цвета. Если покопаться в архивах и найти, что в таком-то году здесь жил какой-нибудь купец или политический деятель, можно экскурсии организовывать и деньги собирать на благо района.

— Подожди, рано замачиваешь, — выходя с треногой для съемки, кричит Тимофею Ева.

— У нас выступление в восемь, — утверждает Тимофей.

— Они даже торт не выносили! Еще семейный очаг, забыл?! Сдвинется, на час точно.

— А где Фил? — оглядывается Саша, прислушавшись к подруге и отложив веера на потом. Как я понял за годы совместного скитания с фаерщиками: замачивать оборудование в керосине задолго до выступления нельзя, особенно на жаре. Керосин выветривается, и асбест хуже горит. С этим проблемы, потому что праздники чаще оказываются непредсказуемым предприятием, где последовательность выступлений и важных пунктов то и дело меняется. Сколько раз такое было, что приезжали на площадку, к примеру, в семь, а выступление начиналось к десяти часам.

Мы высматриваем Фила по округе, заодно и Юлю, они куда-то вместе запропастились. Огибаем ресторан и даже добегаем до заправки, предположив, что они могли пойти за водой или перекусом. Безрезультатно. И только по возвращении к площадке я застаю их у одного из домов на краю дороги в компании детей. Подхожу ближе и вижу, чем они занимаются. Девочка лет пяти с двумя хвостиками на затылке напряженно стирает зеленый мел об асфальт, образуя раскинувшуюся дугу. Фил дорисовывает конец желтого коромысла, а Юля — голубого. Нетрудно догадаться, что корпят они над радугой. Остальные ребятишки тоже не стоят без дела: мальчик увлеченно рисует солнце с облачками, две девочки — полянку с цветами, еще одно особа, чуть отдалившись, расчерчивает квадратики для классиков. Стоят нескончаемый гам из голосов и шуршание мела. Маленькие пальчики усердно работают, находя это дело чересчур ответственным. Юля также сосредоточенно переходит на фиолетовый, конечный цвет радуги, тогда как Фил и девочка понарошку дерутся за то, кто станет рисовать синюю полосу. В итоге побеждает дружба: они разламывают мел напополам и работают сообща.

— Смотрю, вы в воспитателей детского сада заделались, — оказывается, Кирилл проследовал за мной.

— А ты попробуй сам, знаешь, как круто?! — протягивает ему мел Юля.

— На меня такое не действует. Вон, Зяблику вручи, — нахмурившись, отмахивается Кирилл и стоит подбоченившись.

Юля кладет мел на асфальт, предоставив мне возможность выбирать: присоединиться к их занятию и окунуться в детство или же остаться незадействованным, но зато сохранить серьезное лицо перед Кирой. В это время, пока я думаю, ребята заканчивают радугу и приступают к рисованию по интересам. Фил все еще в компании той же девочки изображает разноцветный город, тогда как маленькая егоза проставляет в многоэтажных домиках окошки. Детишки разбредаются по всей дороге, дополняя образовавшийся мир деталями: кто-то рисует птиц на крышах и веточках деревьев; кто-кто «засаживает» клумбы цветами, а кто-то вспоминает о парковочных местах для папиных автомобилей и «строит» гаражи.

Мысль приходит ко мне в голову сама собой. Я подхожу к ведерку с оставшимися мелками и выбираю оранжевый. Не яркий, что-то между песочным и насыщенным желтым цветом, который Юля с полной уверенностью обычно именует как палевый. Присаживаюсь на корточки и начинаю с головы. Совсем не просто не уметь рисовать и все равно продолжать это делать под заинтересованными взглядами детских глаз.

— Это лев? — спрашивает мальчик с перепачканными в синий цвет руками.

— Нет, сейчас добавим ему ушки, — комментирую и изображаю лопоухие локаторы, смотрящие в разные стороны.

— Это бежевый слон! — посмеиваются девчонки, окружив мое творение.

— Теперь вот такой нос и сделаем на конце черную кнопку.

— Жираф?

— Разве у жирафов такой нос? — мне самому становится смешно.

— А кто его знает, у нас город волшебный. Здесь все возможно! Ну а все-таки кто это? — рассматривают существо дети.

Я больше не отвечаю, вырисовывая слегка бочкообразное тельце на коротеньких толстоватых лапках. Собакен получился у меня однобокий, смотрящий вправо, поэтому от плюшевого сердечка сзади выходит только одна половина. И маленький хвостик в придачу. Подвязав животное черным ошейником на шее, тем самым я проставляю «точку» в работе и с любопытством смотрю на детишек, что они скажут. Девочки продолжают перечислять невиданных зверей — от неизвестных типов динозавров до сухопутного крокодила. Мне не столько обидно, сколько смешно, ведь они точно угадали, но все равно издеваются над рисунком.

— Это корги. Его зовут Харитон Борисович, — наконец говорю я.

— А-а-а-а, поня-атно. Бедняжка, всего две лапы.

— Ну это вид сбоку.

— Он потерялся?

— Почему потерялся?

— Без поводка, — объясняет девочка, — давайте ему крылья приделаем? Пусть коргозавр будет охранять наш город!

— Да!

— Эй-эй, это же я нарисовал!

Толпа, вооружившаяся разноцветными мелками, буквально выталкивает меня с места. В небольших просветах среди мельтешащих ручек и пухлых детских щечек мне удается разглядеть белые крылышки у моего пса и фиолетовую шапку со звездой, как у феи, потом некто догадывается добавить животинке длинные клыки, торчащие из пасти. Уверен, это далеко не все, что ждет моего нарисованного товарища. Однако из образовавшегося круга меня вытягивает Юля.

— Оставь его. Нарисовал — молодец, это основа, остальное за ними. Пойдем.

Пока я увлеченно занимался ненастоящим корги, ребята уже вернулись на исходную позицию и окончательно разложили реквизит после замочки. Гости начинают подтягиваться, выходя из ресторана на порог. Но, как известно, мы ждем виновников торжества — жениха и невесту, еще ведущего, озвучивающего каждый шаг молодоженов. Солнце и Еж с торчиками[1] в руках готовятся к танцу, замерев в одинаковой позе, вот-вот намеревающиеся зажечь фитильки. Фил и Кира стоят чуть поодаль, чтобы не загромождать фон площадки, когда девочки будут показывать свою часть номера. Тимофей сидит в машине, чтобы по команде запустить музыку.

От нервов у меня дергаются все органы внутри. И вроде бы выступаю не я, но мне так же волнительно за ребят, как в итоге сложится их выступление. Вместе с Юлей мы встаем у телефона, закрепленного на штативе, и включаем видеозапись, когда ведущий заговаривает о фаер-группе. Едва в руках Солнца и Евы зажигается огонь, музыка тут же фоном расползается по пространству, заставляя многих замереть в предвкушении шоу.

Танцы с огнем — восхитительное таинство и умопомрачительное зрелище, особенно в исполнении утонченных и гибких девушек. Саша поначалу осторожно и плавно играет с подожженным реквизитом. Удерживая торчи в руках, она медленно и уверенно вырисовывает в воздухе волнообразные элементы, закручивая огонь в восьмерки и пронося его над головой. Еж подражает лидеру, встав сзади, дополняет ее движения. Девушки заставляют огонь плясать под ускоряющуюся музыку, делая полные обороты руками и перемещаясь по площадке. Я знаю этот танец, но каждый раз он, как в первый, поглощает меня и приковывает к себе. Этот звук всполохов вперемешку с нарастающей мелодией, запахи первородной стихии и керосина, заученные движения и непередаваемые эмоции на лицах выступающих. Все! Детали перерастают в целостное представление и находят отражение во взглядах смотрящих.

После грандиозного Солнечного затмения я не сразу переключаюсь на часть парней с поями. Тимофей и Фил не тратят время на кокетство, они показывают отработанные элементы и их разнообразие. Для фаерщиков эти трюки многое значат, зрители же видят мелькающие огненные цветы. Выйдя на скорость, парни превращают их в сплошные линии пламени, разлетающиеся в стороны. Симметричные выпады и постоянные переходы по площадке оживляют выступление, демонстрируя накачанные фигуры Тимофея и Фила с разных ракурсов. Но наивысший восторг приходится совершенно не на отточенные движения парней, а на пиротехнические фонтаны, прикрепленные к цепям и разлетающиеся серебряным салютом по пространству. Кирилл вырисовывает разрастающимися и потрескивающими залпами круги вперед-назад, чтобы усилить эффект шоу и собрать как можно больше аплодисментов. Ему вполне удается, но до поры до времени. Пока на площадке за его спиной не появляются огненные крылья. Взмахнув веерами пару раз и обозначив смену участника на имитированной сцене, Солнце обходит Киру и начинает свой соблазнительный танец. Богиня огня, не иначе, сегодня спустилась к нам на землю, чтобы продемонстрировать свое искусство.

Зачаровывающими взмахами рук и смелой поступью босыми ногами по сцене Саша подходит к зрителям на короткую дистанцию. Языки пламени оказываются у нас перед самым носом, прикованный к гостям взгляд моего огненного божества требует полного подчинения. Даже те, кто раньше стоял на пороге, перекидываясь фразами и не очень-то обращая внимания на выступление, теперь замолкают и впечатываются взглядом в фаерщицу. Музыка словно меркнет, и мы остаемся один на один — танцовщица с веерами и зрители, раскрывая друг другу общий негласный секрет. Солнце изгибается змеей, встает на колени, замирая в экстравагантных позах, затем снова поднимается на ноги и кружит, точно взывая к богам в причудливом танце.

Волшебство момента рассеивает Тимофей. Он подхватывает мою принцессу под талию и проносит над землей. Начинается их совместное выступление: стаф и веера. До конца выступления остается несколько минут. Про себя проговариваю: «Сейчас они сделают пару стоек, еще немного покрутят в синхроне, затем им на смену выйдут Еж и Кира с даблами, Фил включит пиротехнику побольше, ту, что закреплена на вращающихся металлических сооружениях. И в конце Тимофей предложит жениху и невесте поджечь фигуру — сердце в знак бесконечной светлой любви».

В общем-то так оно и происходит. К счастью, без каких-либо казусов и происшествий. Погода для выступления подходящая, керосин качественный, и ребята сконцентрированы на том, чтобы успешно завершить этот жаркий вечер. На весь номер приходится около пятнадцати минут, но проносится он перед глазами с завидной скоростью, как задержавшееся на секунду в мозгу мгновение. Друзья тренируются почти каждый вечер, часами отрабатывая элементы с реквизитом, ради пятнадцати минут славы, — удивительно и странно, но вдохновляет. Во мне после таких лучезарных вечеров загорается чувство, что все не зря. Может быть, жизнь специально ведет меня таким путем через огонь, чтобы я тоже знал, каково это — отдавать себя делу и получать немного счастья взамен. Крохотное, но свое собственное, чтобы напитаться им и зарядиться до следующего выступления.

— Ну что, по домам? — интересуется Тимофей, подняв остывший стаф с асфальта и погрузив его в специальный чехол, тогда как большая часть оборудования уже собрана и упакована в багажник «Ситроена».

— Есть у меня одна идея, — возражает Фил и как-то странно посматривает в мою сторону. — Яр, как ты смотришь на то, чтобы сегодня выполнить мое антижелание?

— Я шапку не брал! — страх во мне проталкивается вверх в поисках запасного выхода, лишь бы отступить, оставить на потом.

— Без разницы. Когда мы еще окажемся так близко к рестобарчику с караоке?

— Фил, ты нарушаешь уговор! — сердится Солнце.

— Плевать. Он рано или поздно вытащит из шапки мой листок. Сейчас или никогда: Яр, ты готов спеть загаданную мной песню? — Фил ее не слушает, не спускает с меня глаз, пока я мечусь между огненной девочкой и им же, моим не самым ужасным другом. Все же Филу можно доверять. Если он считает, что сейчас самое время, значит, так оно и есть. Я устал бегать от этих гребаных антижеланий. По его словам, мне предстоит спеть какую-то песню в караоке, то есть блеять в микрофон перед всеми, то есть опозориться. Пока что выглядит вполне реально по сравнению с пирсингом и тарзанкой.

— Ерунда, идем, — наигранно махаю рукой на его желание, включив пофигизм. Обычно так делает Юля. К слову, она в шоке от моего выбора, а может, приятно удивлена, но глаза у нее большие, она мне молча кивает в знак поддержки. Мол, и это переживем.

Не спорю, переживем, вот только петь я отродясь не умел. Занавес.

[1] Короткий металлический стержень с маленьким фитилем на конце, который крепится на ладони артиста.

Глава 13

Мы сидим за круглым столиком в камерном помещении, уютно затемненном, с тусклыми лампами и мини-сценой. Это второй этаж того самого ресторана, где всего полчаса назад для молодоженов выступали мои друзья. На удивление здесь не так шумно, как внизу. Отдаленно слышатся голоса и суета разъезжающихся по домам после торжества гостей. Но посторонние звуки стихают, едва на невысокий подиум поднимаются желающие спеть — двое мужчин в костюмах с развязанными на шее галстуками. Тут же, на плоском, но внушительных размеров экране, появляются белые строчки на черном, они скачут в такт дуэту поющих. Мужчины завывают Стаса Михайлова, затем — весьма ожидаемо — «Батарейку» «Жуков» и несколько композиций Григория Лепса. У них славно выходит, пусть даже местами они в строчках проглатывают слова или вместо текста из луженых глоток вылетают короткие смешки. Не мне судить, я вообще сомневаюсь, что сумею хотя бы открыть рот.

Друзья особо не смотрят на то, что творится на сцене. Кирилл шумно перелистывает странички меню, выбирая себе коктейль и закуску, Тимофей же, напротив, сетует на то, что сегодня за рулем и не сможет выпить. Он уже успел забежать в туалет и освежиться: от него веет прохладой, волосы на челке заметно мокрые, изредка капли стекают вниз и плюхаются на столешницу. Почему знаю? Несколько таких капель прилетает Солнцу на колени, и она тут же начинает по-детски верещать, играючи хлопать Тима по плечу, чтобы он убрался подальше.

— А тебе, дружок, я бы посоветовал опрокинуть стаканчик, — подперев подбородок кулаком и облокотившись на стол, расслабленно говорит мне Фил.

— З-зачем? — от него, пожалуй, такое не ожидаешь услышать: Фил сам никогда не пьет, а если и пьет, то точно не в компании. По крайней мере, я ни разу этого не видел.

— Боязнь сцены, и все такое. Тебе еще петь перед всем залом.

— Спас-сибо, что напомнил… — я не забывал об этом ни на секунду.

— Набухаем Зяблика? — включается в разговор Еж.

— Яр, а ты вообще когда-нибудь пил? — интересуется Солнце.

— Нет, — вроде бы дегустация алкоголя не входит в обязаловку, когда тебе за восемнадцать, но сейчас мне становится не по себе от того, что я такой неяглый в столь явном вопросе.

— О-о-о, Зябли-и-ик, — растягивается Кирилл, внезапно пристроив по-товарищески руку на моем плече, — тебя столько всего еще ждет впереди!

— Идея — дерьмо, — заключает Юля. Я чувствую, как она смотрит на меня, предостерегая. Слава богу, я еще не до конца разучился понимать ее без слов: «Не ведись, дурак», — говорят ее зеленые глаза во мраке.

— Ну почему же? Я не против.

Не знаю, что это. Но во мне как будто бы просыпается маленький демон, желающий пойти наперекор всему, что скажет Юля. Я больше не хочу играть роль ее несмышленого братца. В конце концов, она точно так же ошибается и постоянно косячит, при этом никто не ограничивает ее свободу. Меня же постоянно останавливают, не позволяя набить собственных шишек. Я резко посылаю ей взглядом: «Все равно буду!», на что она лишь пожимает плечами: «Ну-ну». Опять-таки не Юле подниматься на сцену и орать в микрофон. А с другой стороны, я сам виноват: мне не следовало идти на поводу у друзей с больной фантазией. В общем и целом вся ситуация меня злит. Даже Солнце, моя далекая и яркая звезда, раздражает. Скорее всего, это во мне говорит паника, которую тяжело потушить.

Вскоре пространство сужается до прозрачного бокала с такой же прозрачной жидкостью. Он поблескивает от мерцающего на стене экрана с бегущим текстом. Тем не менее не кажется таким уж ужасным. Смотрю, как Кирилл без промедления вливает в себя коктейль полностью, чуть откинувшись затылком и опустошив фужер. Он звякает донышком об стол и внимательно наблюдает за мной. Под его ухмылкой и немым ожиданием других сжимаю стеклянную ножку своего бокала и, задержав дыхание, делаю несколько больших глоткой. Жмурюсь от резко ударивших в нос пузырьков. Недурно, довольно мягко и сладко, как лимонад, только чуть терпковато на языке.

— Полегче, Зяблик, шампанское не пьют залпом, — хихикает Еж, вертя меж пальцев сигарету и наверняка желая выйти на воздух.

— И как тебе? — спрашивает Фил, беспокоясь.

— Ничего. Голова немного кружится, в целом сносно, — не хочу его расстраивать, но голова у меня больше, чем просто кружится. В мозгу мутнеет, тело тяжелое и бесконтрольное. Неужели я настолько слаб, что меня унесло с пары глотков шампанского?!

— Споешь? — интересуется Тимофей, посматривая на пустую сцену, готовый встать и обозначить желающего на очередь в караоке.

— Еще нет!

Главное — отсрочить момент. Любыми способами. Делаю три небольших глотка. Солнце и Еж посмеиваются над моим робким ответом, после чего Ева все-таки выходит из зала. Саша улыбчиво посматривает на меня и подмечает, что глаза у меня стали раскосыми, ее это умиляет. Не понимаю, как косой взгляд может умилять?! Фил то и дело переспрашивает, в порядке ли я. Кирилл советует прикончить этот никчемный бокал и приступить к следующему. Тимофей клеит Юлю, все еще на что-то надеется, а Юля, в свою очередь, грозно глядит в мою сторону. Ей это все не нравится. Где-то в мыслях, я уверен, она говорит нечто такое: «Прекратите спаивать ребенка!» Но я не ребенок. Пусть изображение слегка расплывчатое, окутанное легкой дымкой, слова друзей растягиваются, а меня самого словно прибивает к стулу, что невозможно встать. Я трачу на это слишком много времени, заваливаясь на стол, хватаюсь за него и силюсь выпрямиться. До подиума всего-ничего, от силы два метра будет. Внушаю себе, что не настолько уж пьян, чтобы не дойти. Просто передвигаю ногами по прямой. Экран на сцене — моя путеводная звезда, кружащая перед глазами десятками огней, точно летающие светлячки по темному, беззвездному небу.

— Давай, Зяблик! Порви этот зал! — верещит мне вслед Кирилл. Что-что, а когда дело касается моего позора, Кира оказывается в первых рядах среди тех, кто готов посодействовать данному факту.

— Что петь-то? — видимо, алкоголь развязывает мне язык, я перестаю заикаться, хотя сколько пьянчуг наблюдал — у них совершенно противоположная ситуация.

— Queen, I Want to Break Free, — отвечает Фил.

— Полегче, говоришь? А чего сразу не Scatman? — не замечаю, как вещаю уже в микрофон. Кто успел мне его подсунуть?! Мой голос проносится по всему залу, я его не узнаю, какой-то механический. Чужой. «Неужели это я так разговариваю?»

Диджей, сидящий за пультом, не дает мне хоть бы сколько-нибудь времени, чтобы привыкнуть к сцене и людям, собравшимся в ресторане, нет: он сразу же врубает инструменталку Queen! Искаженная музыка приглушенно проникает мне в уши, тогда как слушатели в зале покачиваются в такт нарастающим аккордам. Все эти незнакомцы кружатся вихрем перед глазами. Не могу знать точно — этот эффект от шампанского или от волнения? Когда поворачиваюсь лицом к экрану, лучше не становится. Четверостишие, которое, как я думаю, должно было появиться на черном прямоугольнике, расширяется до восьми строк, поэтому подвываю в микрофон по памяти. Для начала необязательно четко знать английский или обладать интуицией: повторяющееся I want to break free, считаю, впиталось в меня вместе с молоком матери, с рождения. Сотни тысяч раз слышал песню Фредди по телевизору и радио, на всевозможных фестивалях, в кафешках, забегая с Харри за кофе. Другое дело — голос, которым я категорически не попадаю в ноты. То пищу, то вою, то срываюсь на явные хрипы, не имея ни малейшего понятия, в какую тональность вывести это безобразие. Делаю передышку на таком родном God knows, заглотив в легкие весь воздух, имеющийся в зале, и комкаю конец первого куплета.

На втором меня накрывает сладостная нега. Я просто читаю с экрана то, что успеваю, не пытаясь изобразить из этого пение. Существуем только мы — я и буквы, сопровождающиеся долбящим мне прямо в мозг ритмом. Ноги не трясутся уже так активно, спокойно держусь, стоя на месте, пританцовывая плечами и выводя что-то вроде «ю-со-сэлф-сатид-нид-ю». Микрофон похрипывает в руках, отвечая недовольством. «Извини, брат, меня заставили. Еще бридж, третий куплет, и я уйду», — мысленно прошу у него прощения. Мы действительно вместе оказались в неловком положении: я плохо пою, а микрофон терпит надругательства и случайные касания губ. В какой-то момент мне кажется, что он бьет меня током, прямо в рот, желая отправить в нокаут, лишь бы только перестал.

It's strange but it's true, yeah

I can't get over the way you love me like you do

But I have to be sure

When I walk out that door, — слышу извне.

И весьма замечательно. Некто очень талантливый заглушает мои неумелые вопли. Стоило мне только повернуть голову, вижу рядом стоящую на сцене Еву. От нее пахнет сигаретами и невероятно сладкой жвачкой, похожей издалека на вкус бабл-гама. В приглушенном свете с отсветами от монитора, кольца и серьги Ежа поблескивают, переливаются. Однако ни черное платье, ни беспорядок на голове, ни даже хитроватый взгляд в мою сторону не перебивают потрясающего голоса, который Ева извергает прямо изо рта. Не зря говорю: «Извергает» — она, как вулкан, берет сложные ноты и вытягивает их туда, куда мне и не снилось; играет диапазоном, напоминая самого Фредди, как если бы он пел живьем. Я замолкаю, любуясь разрастающимся вокруг нее воздухом, точно световой аурой; Ева заволакивает меня в свой круг и подчиняет себе. Она, солируя, добивает бридж и отводит микрофон от себя, рвано дышит. Я немым взглядом спрашиваю, надеюсь, что спрашиваю: «Как ты это сделала?!»

— Держись, нам еще один куплет надо спеть. Хоть подвывай иногда, — шипит Еж, приблизившись ко мне и толкнув.

Облако из ароматов заставляет ответить коротким кивком и вежливо отвернуться за свежим глотком воздуха. Но меня, как глупую рыбешку, подсекает Солнце. Она застывает перед глазами немым кино: ее нежное личико, взмах смоляных ресниц и пухлые губы, которые манят к себе. Хватаю ртом кислород, как мне думается, не моргаю. Аж скулы сводит, как хочется ее поцеловать! «Просто прикоснуться, дотянуться до ее губ, чтобы почувствовать, что сгораю, как падающие звезды, в ее атмосфере. Разложиться на атомы под напором ее сладостного поцелуя. Исчезнуть, опуститься во мрак после, не зная, что она решила на мой счет…»

— Зяблик, давай, — колется острыми ногтями в руку Еж и шипит рядом, привлекая внимание.

Уж она-то явно не про поцелуй! Я вспоминаю, что стою на сцене с микрофоном, а за спиной — белые строчки на экране. Продолжительный проигрыш после бриджа подходит к концу, мне нужно собрать всего себя в целое и спеть эту чертову песню. В горле комкается воздух вперемешку с сухостью, хочется пить, как в пустыне. Но следом за Евой я несвязно коверкаю living without, living without you. Я выступаю у нее на подпевке неумелым вторым голосом, бэк-вокалистом, добавляя в композицию что-то от себя, совершенно не бьющееся с оригиналом. Но даже несмотря на это, Еж не теряется и вытягивает свою часть на ура. Она умело пританцовывает бедрами, сияя рядом с моей обездвиженностью. Раскрепощенно играет эмоциями, подстраиваясь под смысл песни, искренне кайфует от того, чем занимается. Я ощущаю себя лишним, но уйти вот так, оборвав аккорды и не дождавшись аплодисментов, было бы той еще бестактностью, поэтому жду, опустив микрофон.

Едва песня затухает, зал посылает Еве море хлопков, по звукам напоминающим жарящуюся яичницу на сковородке. Их аплодисменты отражаются во мне больным треском, еле сдерживаюсь, чтобы не заткнуть руками уши. Зато Еж счастливо блистает, направо и налево раздавая поклоны, ну ей не в первой — то же самое она делала после фаер-выступления. Талантливый человек, похоже, и правда талантлив во всем! Нехотя Ева спускается со сцены и протягивает руки. Она помогает мне вернуться на землю, однако в какой-то момент я заваливаюсь на нее, и ей приходится тащить меня до круглого столика, кажущегося сейчас островком спасения.

— Как ты поешь, Ева! Просто потрясающе! — самозабвенно заявляю, повиснув у нее на руках.

— Зяблик, какой же ты тяжелый! Помогите мне! — пыхтит Еж.

— Давай его сюда, — перекочевываю в руки к Филу, у которого хватка внушительнее. С его поддержкой дохожу до стола почти своими шагами. Друг надавливает мне на плечи, чтобы сел, и под его ощутимым напором я сдаюсь, больно плюхнувшись на стул.

— Где ты так научилась, я серьезно? Это лучшее, что я слышал!

— Яр, ты просто пьян. Забудь, — отнекивается Еж, она удобно устраивается на своем месте и потягивает коктейль.

— Нет, я серьезно! Вот это у тебя голосина! — не отстаю от нее.

— Он, оказывается, говорящий! — противно хихикает Кирилл. — И не заикается, и поет! Надо было только выпить!

— Яр, поехали домой, теть Наташа звонила, — проносится сквозь суету упрямый Юлин голос.

— Держи еще шампанского, приятель, ты заслужил, — прокатывает по столешнице бокал Тимофей.

— Ему хватит, — отрицательно качает головой Фил, отнимая бокал.

Я же не придумываю ничего лучше, чем перехватить его на удивление быстрой реакцией и поднести ко рту, наполовину разлив на футболку, наполовину залив жидкость в себя. «Я пить хотел!» — оправдываю свое решение. Друзья верещат и посмеиваются над моим поступком, а я совсем перестаю понимать, что происходит вокруг. То ли я делаю то, что нравится другим, то ли выхожу за рамки дозволенного, то ли превращаюсь в посмешище — и пора уходить. Гонг бьет по вискам с каждым разом больнее, мне хочется прилечь и закрыть глаза, чтобы пространство перестало вращаться.

Нечто теплое проносится рядом с моим лицом и выветривается, легонько коснувшись уже знакомыми и вкусно пахнущими локонами. Жесткая и упрямая рука сжимает мою ладонь. Не помню, как иду следом, я все еще надеюсь, что меня выводит из этого кошмара Солнце. Я поддаюсь ее бликам, подставляю лицо ночной свежести и вбираю ноздрями росу, разлившуюся по листве невероятной прохладой. Замедляюсь, не в силах надышаться свободой.

— Еж поет с детских лет, мечтала поступить в Гнесинку, но… не сложилось. Пристроилась в местный институт искусств и подрабатывает в кафе-баре, развлекая гостей заведения. У нее шикарный репертуар, широкий диапазон, но все же чаще она танцует на пилоне, — более-менее различаю слова Юли перед тем, как сесть в ее машину и вырубиться на некоторое время.

***

Забытье не спасает меня от шампанского, разбредшегося по всему телу — по конечностям и к затылку. Распластанный и сонный, валяюсь, припечатанный к сиденью, смотрю вперед. Мы едем по пустой дороге, пробивая фарами черную мглу. Фонари на дорожных столбах меркнут на нашем пути, предоставив луне полное раздолье. Под ее сиянием лицо Юли оказывается белым и несколько печальным, задумчиво смотрящим вдаль. Сегодня она ведет машину бережно, иногда повиливая в стороны, создавая тем самым эффект колыбели. Может быть, она устала и хочет поскорее добраться домой, а может, беспокоится — как бы я на скоростях не вынес содержимое желудка в салон ее излюбленного автомобиля.

— Ты грустная, — только и могу произнести вслух.

— Бесишь сегодня, — откровенно заявляет Юля, продолжая следить за дорогой. — Напоминаешь Исая, который надрался и клеится ко всем, к кому не лень.

— Выходит, правильно, что послала его. И жалеть не о чем.

— А вот в этом ты на удивление прав: такие придурки не стоят того, чтобы о них жалеть.

— Можешь поцеловать меня?

— Что, прости?! — взвизгивает Юля, нисколько не ожидая моего вопроса. Я сам обжегся о свою прямолинейность. «Гранта» тормозит у моего дома резко, словно врезавшись в забор или любую другую преграду на пути. Подруга испуганно таращится на меня, страшно выпятив зеленые глаза, будто я сумасшедший и сказал сейчас что-то невозможное, уходящее смыслом далеко за пределы разумного.

— Я не умею петь, но сегодня попробовал это сделать. Вышло ужасно, и было бы еще хуже, если бы Ева меня не поддержала. Я подумал, а что, если поцелуй с Солнцем тоже будет ужасным?! Ведь я не умею целоваться, ни разу не пробовал. Научи меня… или хотя бы скажи, насколько это отвратительно со мной.

— У меня не так много опыта, Яр, обратись к кому-нибудь другому, — все также с волнением лепечет Юля.

— Ты чего дрожишь? Замерзла?

Трогаю ее гусиную кожу на руках и растираю ладонью. И правда холодная! Начинаю тереть активнее, дышу горячим дыханием на это же место, чтобы согреть. Юля смеется: «Яр, перестань! Сотрешь!» А я продолжаю, бодая ее лбом в правое ухо, касаюсь кончиком носа ее щеки. Второй рукой прокатываюсь по жесткому материалу ее ремня безопасности вниз, там же опираюсь на сиденье, подложив пальцы под ее бедра. Здесь она как печка — теплом и тяжестью прибиваюсь к креслу. Оно выходит случайно или нет: Юля поворачивает голову и врезается в мой нос, я замираю от неожиданности, приоткрыв рот, и наши губы соприкасаются. Сначала мы едва ли шевелимся, пробуя мягкость на вкус. Юля первая начинает создавать притягательные импульсы, закрыв глаза. Я тоже закрываю глаза и отдаюсь ощущениям. Моя ладонь на кресле под ее ногой сжимается в кулак от перенапряжения, левая рука прирастает к ее предплечью, удерживаясь словно за спасительную тростинку, тогда как я сам поглощен поцелуем, его прекрасным воплощением. Мы дышим друг другом, вторгаясь на чужую территорию все глубже. Наши языки бесперебойно сражаются за право преобладания в каком-то безбожно закрученном танце. Я млею, по телу пробегает неистовое желание, когда ее стон врезается мне в голову. Еще труднее становится сдерживать себя, когда Юля трогает руками мое лицо, скатывается по шее к торсу и ласкает пальцами тот самый злосчастный проколотый сосок под футболкой. «Чертовски приятно!» Она тут же обрывает поцелуй и все ласки, едва я размыкаю левую руку и дотрагиваюсь до ее ключицы…

— Увлеклись, — говорит она.

— Ну и как оно? — боюсь отодвинуться и увидеть ее лицо, поэтому продолжаю находиться неподалеку.

— Что именно, Яр? Поцелуй — замечательно, осознание, что целовали тебя, а представляли другого человека, — отвратительно.

— Я не представлял…

— Тебе же хуже!

— Юль, что происходит? В чем я виноват?

— Выметайся из машины, Зяблик, пожалуйста. Я тебя очень прошу! Иди спать, есть, что угодно! Оставь меня, ладно?

Юля попросту выталкивает меня с сиденья наружу. Из теплого укрытия — в холодный рассвет и одиночество. Я не знаю, как себя вести: стоять на месте и провожать ее взглядом, пока «Гранта» откатывается поворотом назад, или убежать домой, чтобы подруга не передумала и не врезалась передком в мое покачивающееся, еле удерживающееся на ногах тело.

Она уезжает достаточно быстро, чтобы я не успел выбрать. В итоге провожаю ее, повернувшись задом, устремившийся дойти до входной двери как можно быстрее. Внутри меня невероятный коктейль из сложившихся несовместимых понятий: я поцеловал подругу и по-прежнему слышу ее стон, звучащий в ушах расплывающимся удовольствием и расползающийся тягостной негой по мышцам; я впервые напился и возвращаюсь домой под утро, когда через два часа начинается моя смена в зоопарке; я думал о поцелуе с Солнцем, но во время самого поцелуя с Юлей вовсе о ней и не вспомнил, чтобы даже хотя бы представить ее и поставить на место подруги. Я максимально потерян и не вывожу того, что натворил.

4. Спеть в караоке Queen — I Want to Break Free.