Лето со вкусом барбариски

Глава 1

Единственной вещью, которая мешала мне почувствовать себя счастливой, был автобус. Он пыхтел и фыркал, поднимая нас по серпантину. За тяжелыми синими шторами, убранными широкими лентами, проносились размытые туманом холмы, убегали вниз извилистые реки, а макушки кипарисов торчали вверх, словно острия копий. Голубое небо было настолько ярким, что заныли глаза. Но я могла думать лишь об одном — хоть бы не стошнило.

От духоты и выхлопных газов мутило ещё больше, а галдящих наперебой соседей попросту хотелось убить. Хотя бы ненадолго.

Когда я стала совсем зелёной и уже потеряла надежду на благополучное завершение поездки, кто-то потянул спинку моего кресла. Я подняла глаза: надо мной нависал смуглый парень в темных очках и белой кепке.

— Держи, — он протянул руку, на его большой ладони лежал леденец «Барбарис», — съешь, полегчает.

— Спасибо, — язык еле ворочался. У парня на груди я увидела бейджик с надписью: «Артек. Амир. Вожатый». Он с серьёзным видом наблюдал, как я разворачиваю конфету:

— Как тебя зовут?

— Аня.

— Амир. Потерпи, скоро приедем, — он опустил очки, глянул на меня карими глазами и, подмигнув, пошёл в хвост автобуса.

— Ммм... — протянула Вика, сидевшая справа. Вика была моей одноклассницей и подругой уже лет десять. Мы получили путевки в Артек от благотворительного фонда «Полюс Надежды» — аж на три смены — и были очень рады, что нам посчастливилось поехать вместе.

— Что?

— Ты ему понравилась.

— Ну да, конечно, — буркнула я в ответ, откинула голову и прикрыла глаза, ощущая освежающий вкус барбариски. Одолеваемая дремотой, я вспомнила, как он подмигнул мне: Амир, вожатый. Он был симпатичным, и от этого стало ещё больше не по себе: не накрашенная, в очках, волосы не первой свежести, затянуты в хвост, уставшая от десятичасового перелёта и зелёная от горной дороги... Не такое первое впечатление я хотела бы произвести.

Мы вышли из автобуса: пахло хвоей, морем и солнцем. Повсюду были сотни детей всех возрастов, одетые в форму: шорты и рубашки. Впереди строем шагал отряд, напевая речёвки и хлопая в такт; слева у фонтана сидела парочка, держась за руки; гуляли ребята, разбившись на кучки.

— Что за инкубатор? — прошептала Вика мне в ухо. — Они не заставят меня петь эти отстойные песни, словно зомби, и носить стрёмную форму.

Мы пошли к столику регистрации:

— Меня тоже.

Форму нам всё же пришлось носить, а песни... Мы сами их пели: задорно и с большой охотой.

В Речном — именно так назывался один из десяти лагерей Артека, в котором нам предстояло провести почти всё лето — было пять корпусов. Зелёный, жёлтый, синий, оранжевый, красный — все двухэтажные с наружными белыми лестницами. Они тянулись вверх по склону параллельно друг другу, скрываясь меж кустов и деревьев.

Как я ни надеялась, мы с Викой не попали в отряд к Амиру — ему достался творческий коллектив. Наш отряд жил в третьем корпусе, его — в первом, так что, в основном, мы виделись только в столовой.

Мы постепенно втягивались в жизнь лагеря. Дельфинарий, ботанический сад, музеи, для нас не жалели экскурсий. На третей неделе отдыха вожатые рассказали, что скоро наш отряд поедет на турбазу «Дубрава». Обещали благородный труд в виде чистки картошки и вечерние посиделки с гитарой у костра. Отряд Амира уже съездил туда пару дней назад, но после этой поездки мы ещё не виделись.

Я шла после обеда в свой корпус, когда увидела Амира. Он приветливо махнул рукой и побежал навстречу. Перескочил через перила:

— Вы завтра едете на Дубраву? — поправил белую кепку.

Я смогла только кивнуть. От него пахло свежей рубашкой и барбариской.

— Одевайся потеплее, там очень холодно, — серьезно сказал он и, проведя ладонью по моему плечу, поспешил обратно к отряду.

Амир оказался прав: на турбазе было дико холодно, особенно ночью. Я взяла самые тёплые вещи, и всё равно замёрзла. Не спала почти всю ночь, а когда проснулась, вышла погреться на солнце. Вспоминая прошедшие посиделки у костра, не могла не думать: насколько вечер стал бы веселей и незабываемей, если бы здесь был Амир.

Наш вожатый Женя, Вика и я сидели на крыше корпуса под небольшим навесом. Место называлось солярий. Здесь проводили занятия: лепки из пластилина, составления гербария и поделок из ракушек; репетировали конкурсы; загорали или просто собирались поболтать. Я облокотилась на нагретые солнцем перила и смотрела вдаль. Сегодня было слишком жарко, но в помещении казалось ещё хуже. Море мерцало и манило прохладой. Долгожданное дуновение ветерка заставило прикрыть глаза и вдохнуть летний воздух. Я знала: это будет незабываемое лето.

— А бывают романы между вожатыми и подопечными? — вдруг спросила Вика и испытующе посмотрела на Женю. — Нет, ты что, — воскликнул тот. — Если только увидят — кирдык, — немного помолчав, он продолжил. — Я до Речного в Алмазном работал. У меня был друг — Сашка. Как-то раз директриса зашла в комнату для девочек и увидела там Сашку и девчонку из его отряда. Они сидели на кроватях и просто болтали. Девушка была в купальнике. На следующий день Сашку уволили.

Я повернулась:

— Правда?

— Конечно, правда. — Женя не стал бы о таком шутить. Он кивнул. — Это категорически запрещено.

Солнце сразу показалось не таким ярким и тёплым, море не таким освежающим и манящим, а лето не таким весёлым и незабываем.

Раз в неделю проводили уборку: дежурный вожатый проверял состояние комнат и ставил оценки. В нашей комнате на двенадцать девочек мы с Викой были старшими — нам должно было исполниться шестнадцать — но даже нам не удавалось заставить соседок привести тумбочки и кровати в порядок. Я знала, что проверяющим будет Амир, именно его сегодня назначили на наш корпус, и от того, какой беспорядок он увидит, было стыдно. До тихого часа оставалась пара часов, Амир открыл дверь и окинул комнату изучающим взглядом. Мы с Викой взбивали подушки, но, заметив его, остановились.

Он оглядел комнату и нахмурился:

— Ну, что, девчонки, три.

Конечно, оценки ни на что не влияли, но получить три, всё же не очень приятно.

— Ну, поставь, хотя бы четыре, — взмолилась Вика, и добавила, покосившись на меня: — Ради Ани. Сказать, что у меня отвисла челюсть, это вообще ничего не сказать. Кажется, я стала краснее помидора и была готова провалиться сквозь землю.

Амир поправил кепку:

— А причём здесь Аня?

Я, наконец, обрела дар речи.

— Да! — сжала руки в кулаки. — Причем здесь Аня?

Вика поймала мой взгляд и отступила:

— Ну... да просто... — буркнула она, уставившись в пол.

Амир смотрел на нас, выражение его лица не менялось:

— Больше тройки не поставлю, — он закрыл дверь, оставив нас одних.

— Вика, я тебя убью! — бросила я и кинулась прочь из комнаты, вверх по лестнице на крышу. Там было пусто. Села на скамейку, упёрла локти в стол и обхватила голову руками. Вертелась только одна мысль: "Лишь бы никто не узнал".

Наступил день заезда. Время летело неумолимо быстро — началась третья смена. В речном так заведено: девочки живут на первом этаже, парни — на втором. Но в нашем отряде — так уж сложилось — были одни девчонки, поэтому старшие — конечно же, мы с Викой — жили на первом. От других отрядов нас отделяли только тонкие стены из гипсокартона. За две смены мы научились дружить с соседями или, по крайней мере, сохранять нейтралитет, но не в этот раз. Заехавшие ребята были из какого-то ансамбля. Они играли на музыкальных инструментах, в том числе на ударных.

День заезда всегда тяжелый и суматошный: тихий час был единственной возможностью отдохнуть. Только мы приготовились ко сну, как услышали настойчивый стук в стену. В это время из комнаты было запрещено выходить, даже если не хочешь спать — расстели постель, забирайся под одеяло и веди себя тихо. Я встала с кровати, подошла к окну — оно занимало почти всю стену — и попросила наших соседей прекратить. Моя просьба провалилась в пустоту. Попросила ещё раз... Пятнадцать минут мы терпели эту азбуку Морзе. Я снова выбралась из кровати, но на этот раз пошла к двери. Если меня увидят на этаже во время тихого часа — мне попадёт, но я знала, что сегодня на нашем корпусе дежурит Амир. Выйдя из комнаты, я направилась к лестнице на второй этаж, у которой стояли трое вожатых, Амир был среди них.

— Ты чего не спишь? — спросил он строго.

— Ударные мешают, — буркнула я в ответ и демонстративно заскакала вверх по лестнице. — В туалет, — сообщила на всякий случай.

— Ух я им... — процедил Амир сквозь зубы и решительным шагом направился к нашим соседям.

Когда вернулась в комнату, девочки уже спали в полной тишине. Я не знала, что Амир сказал этому ансамблю, явно, ничего хорошего. Зато знала, что он это сделал ради меня.

Каждые выходные в лагере проводили дискотеку. Она проходила на Костровой — так мы называли площадку со сценой и трибунами. Я не очень любила танцевать, а точнее просто не умела. И по очередному правилу Артека: на дискотеку должны были приходить все. Не хочешь танцевать — сиди на нижних трибунах. И я сидела. Просиживала на них все дискотеки. И всё это время где-то глубоко внутри томилось жгучее желание — потанцевать с Амиром.

Сегодня была последняя дискотека и последний шанс. На небе была полная красная луна. Никогда ничего подобного не видела. А вокруг горели мелкие звёзды, будто рассыпанный на темном ковре белый бисер.

Я стояла в кругу нашего отряда и переминалась с ноги на ногу, изображая танец и наблюдая за Амиром. Его окружала толпа воспитанниц. Все они были из одного танцевального коллектива — и мне уж точно было с ними не сравниться. Девочки всегда обступали его, требуя внимания, и Амир никогда и никого не обделял. Вот и сегодня он танцевал то с одной, то с другой, настолько ловко меняя партнёрш во время танца, будто занимался этим всю жизнь, а я продолжала стоять в стороне и смотреть. На нём была белая рубашка, прекрасно сочетавшаяся с его смуглой кожей. И меня снова посетила досадная мысль: «Ну, почему я не попала в его отряд?»

Глянула на часы — до конца дискотеки оставалось полчаса. Либо сейчас, либо никогда. Глубоко вздохнула и пошла к Амиру.

— Можно тебя пригласить? — голос дрожал, а колени тряслись.

Он посмотрел на меня, еле заметно улыбнулся и протянул руку. Сначала Амир пытался научить элементарным движениям, но ноги меня не слушались. После третьей попытки песня закончилась. Мне было ужасно стыдно, обида на саму себя переполняла. Ну, почему я такая неуклюжая? Почему не могу повторить элементарные движения? Я опустила взгляд, готовая разрыдаться, но почувствовала его руку на своей талии. Амир притянул меня к себе и взял мою ладонь в свою, другую руку я положила ему на плечо. Мы танцевали... Размеренно, неспеша. Ощутив запах его духов, я поняла: Амир был близко, как никогда. Сердце так бешено колотилось, что стало страшно: вдруг он услышит?

— Вы послезавтра уезжаете, — шепнул Амир мне на ухо.

— Даже не верится, — голос был хриплым от волнения и тоски.

— Тебе здесь понравилось?

— Да.

Хотела сказать что-то ещё, но не смогла найти слов. Песня подходила к концу, и я могла думать только об одном: это наш первый и последний танец.

Я сидела на солярии и писала. По традиции, уезжавший из лагеря мог написать вожатому письмо. В нём могло быть всё что угодно, но вожатый мог его прочесть только после отъезда подопечного. Я писала письмо Амиру.

Пока нас не привезли в аэропорт, сложно было поверить, что всё закончилось: лето, каникулы, Артек. Суматохи не было. Мы спокойно прошли регистрацию, сдали багаж и начали проходить пассажирский контроль. Амир, как и другие вожатые, стоял неподалёку. Все девушки плакали, кто-то из парней ещё сдерживал слёзы. Я подошла ближе к Амиру. На нём как всегда были темные очки. Хотела попросить их снять, хотела в последний раз взглянуть в его карие глаза, но не решилась. Испугалась, что увидев их — разревусь и уже не смогу остановиться. Я не хотела, что бы Амир запомнил меня такой: плачущей, с красными глазами и опухшим носом.

— Я написала тебе письмо, — протянула конверт. — Ты понимаешь.

Он кивнул.

— Мне пора, — хотела сказать совсем другое, но вокруг было столько людей...

— Хорошего полёта, — его голос дрогнул, и он обнял меня.

Крепко и нежно. И я разрыдалась. Меня прорвало, будто плотину. Ребята проходили мимо нас на контроль и посадку, а я продолжала плакать, уткнувшись Амиру в шею. Наконец, я нашла в себе силы успокоиться, чмокнула Амира в щёку и, вытерев глаза тыльной стороной ладони, поспешила прочь.

Самолёт поднимался в облачное небо, я неотрывно смотрела через иллюминатор на здание аэропорта, в надежде увидеть человека, который стал моей первой любовью, и вспоминала написанные ему строки: «Это лето стало для меня особенным. Лето со вкусом барбариски».