Лето: Redux - Книга вторая

Сине-зелёное на белом

Сначала я услышал дождь.

Ливень. Громкий шелест капель по деревянным стенам. Гул переполненных водостоков. Вода била в домик размеренным, сплошным потоком.

А я оставался там, где и был.

Так глубоко в тепле одеяла, что утру пришлось бы меня поискать. А я не собирался облегчать ему задачу.

И мне было легче.

Не совсем хорошо. Легче в узком смысле, которому я инстинктивно не доверял. Привычное уже давление за глазами ослабло. Скребущее чувство за висками исчезло. И не было ощущения, что мир расколется и выдаст мне альтернативный слой реальности, если повернуть голову.

Я лежал спокойно и прислушивался к дождю и своим мыслям с мутной уверенностью человека, который ещё недостаточно проснулся, чтобы как следует себе соврать:

Ночная гостья.

Прошлой ночью я заснул под её ладошками.

Прохладными маленькими ладошками. Сухими. Аккуратными без какой-либо доброты. Она не утешала меня. Она сделала нечто тихое, что было и лучше, и хуже: трогала моё лицо, как проверяют треснувшую посуду — сможет ли она удержать воду.

Что бы она ни сделала, я всё ещё ощущал последствия.

А потом, откуда-то издалека:

— Семён.

Имя протиснулось сквозь шум дождя, как через несколько слоёв ткани. Тихое. Размытое. Легко проигнорировать.

Что я и сделал.

Натянул одеяло повыше, завернулся посильнее и лёг на бок.

Через пару секунд:

— Семён. Просыпайся.

Всё ещё приглушённый. Далёкий.

Утро стучалось в дверь.

А вот и нет.

Натянул одеяло до самых ушей. Лицом уткнулся в тёплую вмятину на подушке. Матрас. Дождь. Темнота под веками. Тишина в голове в первый раз за чёрт его знает сколько часов.

Добровольно я не выйду.

Пауза.

А потом кончики пальцев на моей щеке.

Мой полусонный мозг тут же сложил картину.

Это она.

Я тихо промычал в знак протеста — больше выдох, чем звук — и вытащил руку из-под одеяла, не открывая глаз.

Нашёл запястье. Поймал.

Прижал её ладошку к щеке и задержал там.

Если она была всё ещё здесь и до сих пор творила своё ночное волшебство, то могла продолжить, не вынуждая меня просыпаться.

И на секунду это почти сработало.

А потом я осознал разницу.

Тёплая.

Ночные ладошки были прохладными и очень спокойными. А эта — тёплая. Почти горячая. И она дрожала. Дрожь очень слабая, такая случается в руке, когда просишь её не дрожать.

Я открыл глаза.

Серое утро. В домике пасмурно, в окне за занавеской бледное ничто. На столе стояла кружка с кипятильником внутри. Запах влажной древесины. Чая.

Дождь.

И Ольга.

Она сидела на краешке моей кровати. Её ладонь на моей щеке. В моей руке её запястье.

Застыла в моменте.

Распущенные волосы. Первое что бросилось мне в глаза.

Не заколотые. Не уложенные. Тёмные пряди разбросались по её плечам, свисали на грудь с одной стороны, немного запутавшиеся от беспокойного сна. Из-за них она выглядела незавершённой. Незакрытой. Её рубашка застёгнута, но помята у талии, словно Ольга слишком долго сидела сгорбившись. Брови подняты, ресницы чуть дрожали: она выглядела моложе — усталость заменила должностные инструкции. Тени под глазами. Губы слегка приоткрыты. Зелёные глаза широко раскрыты и смотрят прямо в мои.

А я смотрел на неё.

Сон всё ещё цеплялся за меня своими тупыми медленными щупальцами, и сквозь его слои я пока видел только одно: эта версия Ольги была просто несправедливо привлекательна.

Не когда она главная. Не в униформе. Не с чаем, приказами и не со своей раздражающей пунктуальностью.

А вот такая.

Неготовая. Нестрогая. Волосы растрёпаны. В лице ничего из того, что она обычно ставит между собой и миром. Немного удивлённая. Немного усталая. Близко настолько, что можно заметить лёгкую дрожь её губ.

Я, наконец, сумел перебороть оцепенение.

И отпустил.

Ольга резко встала. Матрас подпрыгнул, потеряв её вес. Сделала один быстрый шаг назад, и, когда выпрямилась, уже собирала себя обратно привычным алгоритмом: сначала поза, потом голос.

— Спишь, как убитый, — сказала она, — Тебя не добудишься.

Я приподнялся на локте, всё ещё медлительный со сна. Одеяло сползло на пояс.

Ольга уже не смотрела на меня. Её взгляд пробежал по столу, по кружке, по каплям дождя на стекле — всюду, кроме меня, который минуту назад прижимал её ладонь к своей щеке.

Чай в кружке уже закипал. Я видел, как поднимался пар: прозрачный, редкий, такой появляется, когда кипятильник уже почти сделал свою работу.

Дождь продолжал барабанить по крыше.

Моя кожа помнила точное место, где касалась её ладонь.

Ольга сложила руки на груди.

— Если честно, — сказала она, уже тише, почти сама себе, — Я думала, вообще не смогу тебя разбудить.

И вот тогда утро для меня наконец полностью наступило, холодное и настоящее.

Я сел на кровати и помедлил секунду, пока шестерёнки в голове находили друг друга.

Ольга стояла у стола рядом со своей кружкой, наполовину повернувшись ко мне спиной, в руке провод кипятильника. Словно нагревание воды было сейчас самым важным делом в лагере.

— Доброе утро, — сказал я.

Ольга взглянула на меня.

Волосы всё ещё распущены — и моё приветствие прозвучало неправильно. Слишком по-домашнему. Слишком тепло.

— Вставай, — ответила она, — Ты вчера обещал Виолетте проведать Славю.

Я потёр лицо рукой и встал. Пол был прохладный. В голове было чище, чем должно бы, после вчерашней ночи, что было подозрительно и почти наверняка не просто дружелюбный подарок от желтоглазого призрака. Но оценка этих перспектив была задачей для того меня, который уже надел штаны.

Ольга посмотрела на часы на своём запястье.

— Иди и попроси ей завтрак в столовой, — сказала она, — Пока туда не набились пионеры.

— Отлично. Я ещё не созрел для публичных выступлений.

Уголки её губ слегка дёрнулись и вернулись в прежнее положение.

Я подобрал свою одежду. Рубашка на стуле, куда я её вчера бросил. Белый хлопок, чистый, слегка помятый.

Ольга стояла и смотрела на меня.

Я посмотрел на рубашку, потом на вожатую, потом снова туда и обратно.

Никакого эффекта.

— Ольга Дмитриевна.

— Да?

— Ваш авторитет в лагере пострадает, если вы отвернётесь на полминуты?

— Нет.

— А звучит, как "да".

— Семён, я управляю целым пионерским лагерем. Ты — не первая рубашка в моей жизни.

— Не очень успокаивает.

— Меньше бы болтал — уже давно бы оделся.

Справедливо.

Я всё равно немного отвернулся и надел рубашку. Застегнул пуговицы. Затем натянул шорты и носки. У кровати вместо моих вчерашних шлёпок стояли кеды.

Ну конечно. Ольга уже всё предусмотрела.

Когда снова посмотрел на вожатую, она уже успела восстановить себя до опасного. Почти.

Сидела за столом в своей мятой рубашке, в руке кипятильник, который только что вынула из парящей кружки. Ещё одной.

Выглядела усталой. Тёплой. Ещё не полностью нацепившей роль.

— Чай, — сказала она.

— Это мне?

— На столе две кружки, Семён.

— Проверяю, щедрость это или обман зрения.

— Вижу, ты достаточно проснулся, чтобы раздражать. Это хорошо.

— Я обычно быстро восстанавливаюсь, да.

Ольга окинула меня скептическим взглядом.

Вторая кружка стояла у края стола, уже наполненная. Чёрный чай. Слишком крепкий. Чай, изготовленный человеком, считавшим сон слабостью, а танин — пищевой добавкой. Полупрозрачный пар поднимался над кружкой и растворялся в сером воздухе.

Я сел напротив Ольги.

Пару секунд мы не трогали кружки.

В дождь домик казался другим. Меньше, но не тесным. Стены делали любой звук ближе. Капли бежали по стеклу кривыми линиями. Мир за окном стёрся до бледных пятен воды и теней сосен. Ни один пионер не кричал снаружи, ни горна, ни шагов.

Только домик. Только Ольга напротив. Чай, дождь и утро, толкавшее людей к дурацкой нежности, когда следовало бы быть умнее.

Я взял кружку. Жар укусил меня за пальцы.

— Плохо спалось? — спросил я.

Ольга подняла свой чай.

— Проснулась рано утром.

— Выглядите, словно не смогли уговорить рассвет наступить попозже.

Уголок губ дёрнулся вопреки её усилиям.

— Очень поэтично.

— Учусь новому. Вчера я пытался заставить бюрократию пожалеть, что существует.

— Вчера ты пытался всех заставить пожалеть о многом.

— А где вы были?

Кружка замерла в её пальцах.

Никакого нажима в моём вопросе. Я не наклонился вперёд. Просто спросил.

Потому что она выглядела истощённой. Потому что она вернулась до рассвета, сделала чай и удерживала себя в подобии порядка чистой дисциплиной. Потому что где-то между вчерашней ночью и текущим моментом она что-то потеряла. Или нашла.

Ольга сделала глоток, потом ответила.

— С Виолой.

Почти наверняка ложь. Но — хорошая, полированая, скучная, завёрнутая в практичный взрослый тон.

— Срочно понадобилось готовить документы, — добавила она, — Списки, доклады. Некоторые люди просто не могут подождать до нормального рабочего времени.

— Документы, — сказал я.

— Да.

— С Виолой.

— Да.

— Ночью.

— Семён.

— Просто восхищаюсь лагерной администрацией.

— Ты даже не представляешь.

— Начинаю бояться, что представляю.

Ещё одна почти-улыбка. Поменьше в этот раз. Усталая.

И я не стал наседать.

Это удивило Ольгу. Я заметил это в том, как её глаза немного расширились.

Она уже приготовилась к тому, как я буду давить. Тыкать в слабые места. Делать то, чем обычно занимался.

А я вместо этого отпил чая.

Настолько горького, что он сошёл бы за наказание.

Ольга наблюдала за мной поверх края своей кружки. Прядь волос упала ей на лицо, и вожатая заправила её за ухо быстрым жестом.

Я первым отвёл глаза. Не ради приличия. Приличие забыли спросить.

— Хороший чай, — сказал я.

— Просто ужасный.

— Тогда я хвалю его за честность.

— Помогает проснуться.

— Ведро холодной воды тоже.

— Ты зря мне подсказываешь, Семён.

Напряжение между нами спадало постепенно. Простая шутка здесь. Совместное молчание там. Маленькое обоюдное решение не касаться того факта, что она сидела у меня на кровати и трогала мою щёку, пока будила. И ещё меньше — молчаливое согласие не упоминать, что я схватил её за запястье и удержал.

Ольга опустила кружку и потёрла переносицу.

Движение состарило её на три года и омолодило на десять.

— Сегодня, — сказала она, — Ты будешь вести себя прилично.

Я чуть не засмеялся.

А потом посмотрел на неё.

Она не отчитывала. Не то чтобы. Звучало резко, но только потому, что Ольга привыкла так говорить. Но внутри было что-то иное. Усталость. Беспокойство.

— Я всегда себя веду прилично, — сказал я мягче, чем собирался.

Она подняла глаза.

— Нет, Семён. Ты притворяешься, что хорошо себя ведёшь. В разной форме. Пока все вокруг пытаются догадаться, надо ли тебя остановить, последить за тобой или тащить к доктору.

— Звучит, как поведение с художественной ценностью.

— Звучит, как головная боль.

— Ваша боль?

— Моего лагеря.

Ответила слишком резко.

И снова посмотрела на свой чай.

Дождь снаружи усиливался. Бил по крыше волнами, проносился с ветром между соснами. Где-то вдалеке переполненный водосток выплёскивал воду на утоптанную землю.

Я повертел в руках свою кружку.

Правильным ответом было бы какое-нибудь мудрёное обещание с встроенным запасным выходом. Что-то, похожее на покорность, но слепленное из тумана. У меня таких было полно. В моей голове для таких был целый специальный ящичек с надписью: использовать, если зажат в углу красивой невыспавшейся начальницей.

— Я постараюсь.

Ольга опять посмотрела мне в глаза.

— Постараешься?

— Я не могу обещать святость до завтрака. Это неуважительно ко всем религиям сразу.

— Семён.

— Но я постараюсь, — сказал я, — Сегодня. Никаких драматичных исчезновений. Никакого геройства без крайней необходимости. Никакого испорченного утра для вожатой.

Она внимательно изучала меня.

Домик под дождём вдруг стал очень тихим.

А потом её плечи немного расслабились.

— Хорошо, — сказала она.

Слово, в которое её губы вложили больше тепла, чем оно могло унести. Ольга будто перестала на мгновение что-то удерживать обеими руками.

Я выпил ещё чая, чтобы избежать её прямого взгляда.

Ольга заметила мой воротник. А точнее, пустоту под ним. Её глаза сузились.

— А где галстук?

Я посмотрел вниз.

Белая рубашка. Пуговицы. Шорты. Нет галстука.

— Он духовно со мной, — сказал я.

— А физически отсутствует.

— Как и многие важные вещи в этом мире.

— Семён.

— Я не помню, куда его дел.

— Я заметила.

Она встала.

Вожатая снова вожатая. Ещё не полностью в своей броне, но достаточно. Стул отодвинут. Кружка поставлена. Босые ноги тихо шлёпали по полу, когда обходила стол.

Я похлопал по карманам. В левом — ничего. А в правом пальцы нащупали смятую ткань.

Ага.

Галстук вылез наружу, как улика из неглубокой могилы.

Он был не просто помят. Красная ткань скручена и сдавлена.

Ольга посмотрела на галстук. Потом на меня.

Я попытался изобразить на лице что-то невинное. К несчастью, доступное сырьё было низкого качества.

— Впечатляет, — сказала вожатая.

— Зато он теперь с характером.

— Его как будто прожевали и выплюнули.

— Весь в меня.

Ольга взяла галстук из моих рук.

Наши пальцы коснулись.

Я ждал.

Качелей. Улыбок. Рассвета. Чьей-то чужой памяти перед моими глазами. Того странного момента, когда касание Ольги переставало быть касанием и становилось ключом, сунутым в замок в моей голове, о котором я даже не знал.

Ничего не произошло.

Просто её пальцы поверх моих. Тёплые, сухие, настоящие.

По-глупому банальное касание и потому почти невыносимое.

Не казалось, что Ольга заметила, как я подобрался. Или заметила и снова решила меня пожалеть, что было ещё хуже.

Она держала мятый галстук двумя пальцами.

— Нет, — сказала она.

— Нет?

— Я из домика тебя в этом не выпущу.

— Сильные слова. Ради тряпки.

— Тряпка сдалась и не может исполнять свои обязанности.

— Я её понимаю.

— Ну ещё бы.

Она пошла к шкафу.

Поворот привёл в движение её волосы, разметавшиеся по спине. Ольга открыла дверцу и поискала внутри, отодвигая сложенные простыни и запасные рубашки. И нашла ещё один галстук.

Ну конечно же, она нашла.

Отглаженный. Чистый. Красный, как приказ.

Закрыла шкаф и вернулась ко мне.

— Вот, — сказала она, — Рабочий вариант.

— Не уверен, что переживёт встречу со мной.

— Ему придётся потерпеть.

Ольга стояла передо мной. Слишком близко.

Зелёные в сером свете, усталые по краям, её глаза смотрели в мои. Её волосы обрамляли лицо, вместо того, чтобы подчиняться ему. Шальная прядка пристала к её губам, и Ольга не глядя смахнула её тыльной стороной ладони.

И подняла галстук.

— Сиди спокойно.

— Я рождён с дисциплиной в крови.

— Ты рождён проверять мое терпение на прочность.

— Так совпало.

Её губы изогнулись.

Не в официальной улыбке. И не в опасной, которую вожатая использовала, чтобы приколотить беспорядки к стене.

Усталая, неохотная улыбка.

Личная по неосторожности.

Ольга наклонилась ко мне.

Красная ткань скользнула мне под воротник.

Ольга стояла надо мной, я сидел за столом. Ситуация должна была быть забавной. Вожатая поправляет пионеру галстук. Утренняя рутина. Маленькая коррекция перед завтраком.

Забавно не было.

Кончики её пальцев коснулись моей шеи.

Казалось, весь домик обратил внимание.

Дождь по крыше. Чай остывал в кружках. Мокрый серый квадрат окна на стене. Едва уловимый запах её мыла, чёрного чая и чего-то усталого и человеческого под этим. Волосы упали на её лицо, скрыв половину в тени. Она подошла ближе, чтобы лучше видеть, что делает, а мне приходилось смотреть куда-нибудь, где не было расстёгнутой верхней пуговицы её воротника, маленькой впадинки у основания её горла или того, как концентрация сделала её губы мягче.

Зрение человека, к несчастью, совершенно недоукомплектовано моралью.

Вместо этого я посмотрел на её руки.

Не помогло.

Её пальцы уверенно справлялись с галстуком, но не настолько чётко, как ей бы хотелось. Ольга перехлестнула один кончик с другим, протянула, поправила длину. Практичная. Точная. Почти жестокая.

Почти.

Её ладонь коснулась моего подбородка.

Я, как идиот, задержал дыхание.

Она заметила.

Естественно, заметила.

Ольга замечала расстёгнутые пуговицы за десять метров, подозрительную пыль за двадцать и моральное разложение сквозь стены. У моего дыхания не было и шанса.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я не двигаюсь.

— Ты громко думаешь.

— Это не лечится.

— Лечится порядком и ответственностью.

— Как и всё в мире Ольги Дмитриевны.

Её руки замедлялись. Воздух между нами становился теплее.

Мне следовало бы сказать что-то остроумное. Шутка, маленький укол, управляемая ранка, чтобы избежать открытой раны побольше.

Но Ольга стояла слишком близко, а её лицо было слишком обезоруженным, и впервые её касание не тащило меня в чью-то чужую поломанную память.

Всё просто было — здесь.

Просто она.

Просто утро.

Просто девушка, завязывавшая мой галстук в домике под дождём.

Мысль делала больно своей примитивностью.

Палец Ольги прошёлся по центру моей рубашки, разгладив складку до того, как сверху ляжет галстук.

И её рука замерла.

Поначалу я думал, что мне показалось. Остановка была слишком внезапной и слишком полной.

Её пальцы на моей груди, немного слева.

Над сердцем.

Ольга опустила взгляд.

Я сделал то же самое.

На белом хлопке, натянутом её ладонью, отпечаток двух пальцев. Сине-зелёная краска.

Маленький.

Чёткий.

Ольга не двигалась.

Галстук висел между нами, красный и незавершённый.

Она посмотрела на свою руку на моей груди.

Галстук ещё немного разошёлся.

Ольга выпрямилась.

— Ну конечно же, — сказала она.

Тихо. Почти неслышно.

— Ольга... — начал я.

Она подняла глаза.

— Даже не начинай.

Я встал. Стул скрипнул по полу.

— Послушай.

— Нет.

Она отвернулась к столу.

Чай всё ещё исходил паром. Кипятильник лежал в своей миске. Дождь проводил бледные полосы по окну. Всё в домике продолжало притворяться утром.

Голос Ольги сухой и ровный.

— Иди в столовую. Попроси выдать завтрак для Слави. Потом сразу в медпункт.

— Ольга Дмитриевна...

— Сразу в медпункт, — повторила она, — Никаких остановок, никаких разговоров. Никаких внезапных идей.

Вожатая взяла свою кружку и замерла снова.

Её взгляд упал на крышку стола.

Я проследил за ним.

Возле влажного кольца, где только что стояла кружка, был ещё один след сине-зелёной краски. На этот раз не чёткий отпечаток. Пятно. Два коротких штриха, тонкие и яркие на фоне тёмной древесины.

Ольга уставилась на пятно. Её губы сжались в линию.

И она поставила кружку поверх краски.

Керамика встретилась со столешницей с тихим, осторожным звуком.

У меня немного перехватило дыхание.

— Ольга...

Её рука всё ещё на кружке. Пальцы побелели. Ольга говорила, не поворачиваясь.

— Я не хочу слышать, чем Лена Тихонова занималась ночью в моём домике.

Полное имя прозвучало холодно.

— Всё не так.

— Не так?

— Она пришла мне кое-что показать.

— В моём домике.

— Да, но...

— На моём столе.

Я замолчал.

Дождь снова заполнил паузу.

Наконец, Ольга повернулась и посмотрела на меня.

Выражение её глаз нечитаемое.

— Меня не интересует, — сказала она, — то, как ты это назовёшь.

Я всё равно открыл рот. Естественно. Некоторые инстинкты — скорее структурные дефекты, чем механизмы выживания.

Ольга уже двигалась.

К шкафу у стены. Нижняя полка. Два сложенных дождевика.

Один жёлтый. Второй прозрачный, с лёгким зелёным оттенком в складках.

Вернулась и пихнула их мне в руки.

— Один тебе, — сказала она, — Другой для Слави.

Пластик хрустнул о мою рубашку.

Я взглянул вниз.

— Ольга...

Она открыла дверь.

В домик ворвался холодный воздух и запахи дождя.

— Иди.

Внутри больше не было ничего, что позволило бы мне остаться.

Я шагнул мимо неё, не касаясь, и вышел в дождь.

Дверь закрылась за моей спиной.

Не хлопнула. Просто закрылась.

---

Секунду я стоял на крыльце под свесом крыши и слушал, как дождь подчинял себе этот мир.

Лил, как из ведра, даже не каплями, а одним непрерывным потоком. Вода била в крышу, шипела сквозь листья, стекала с карнизов серебряными верёвками, лупила в утоптанную землю и в плитку дорожек. Домик Ольги размывался по краям. Дорожка за пределами крыльца превратилась в серо-коричневый ручей с воображением не по должности.

Я развернул один из дождевиков. Тот, что был прозрачный.

Пластик хлопал и прилипал к моей коже, пока я его натягивал. Холодный, жёсткий в складках, он пах пылью и резиной. Капюшон дёргал за волосы. Жёлтый дождевик я взял подмышку, слишком яркий для этого утра, абсурдный и чёткий среди всей этой серости.

Один тебе, другой для Слави.

Естественно, Ольга умудрилась выгнать меня и при этом снарядить.

Я шагнул с крыльца. Дождь тут же нашёл мой развязанный галстук.

Красная ткань выскользнула между полами дождевика, кривая и неровная, один конец ниже второго. Дождь покрыл её тёмными пятнами. Холод передался через галстук моей шее, потом ключице, потом ускользнул и тут же вернулся со следующим шагом.

Путь к столовой обычно был погружён в шум. Даже в такую рань лагерь уже должен был начать свою суету: открывающиеся двери, сонные претензии, чей-нибудь слишком громкий смех, шлёпание сандалей по доскам, голоса через площадь.

А сейчас — ничего.

Лагерь был вокруг меня, но ещё не начался.

Домики смотрели своими тусклыми слепыми окнами. Крылечки пустели. Мокрые полотенца дрожали на верёвке рядом с одним из домиков, тяжёлые и бесцветные, как флаги капитуляции перед стихией. Площадь распахнулась из дождя передо мной, бледная и скользкая, её скамейки сверкали чёрным. Флагштоки торчали всё так же ровно, но промокшие теперь флаги свисали с них без былой уверенности. Где-то по металлу щёлкала верёвка, снова и снова, слишком бессмысленный звук, чтобы иметь значение, и слишком одинокий, чтобы проигнорировать.

Весь лагерь казался скорее покинутым, чем поставленным на паузу.

Без людей выглядел, как сценическая площадка, брошенная мокнуть.

А я шёл по ней до того, как прибыли актёры. В прозрачном дождевике, с жёлтым подмышкой. Галстук, недовязанный разозлённой девушкой, холодил мою шею.

Дождь менял расстояния. Сосны склонялись над дорожкой и стряхивали воду со своих иголок каждый раз, когда ветер их тревожил. Лужи отражали небо, забывая отражать его глубину. В воздухе пахло мокрой корой, грязью, старой масляной краской и металлическим холодом.

Я продолжал идти.

Думать было просто. Слишком просто. В голове было достаточно материала, чтобы соорудить здание суда, часовню и маленький неврологический диспансер. Лицо Ольги. Сине-зелёный отпечаток. Кружка поверх пятна краски. Имя Лены голосом Ольги. Славя в медпункте. Отсутствие Виолы, которое никогда не было отсутствием, а скорее намёком на угрозу.

Разум, если выдать ему ворох острых предметов, тут же попытается жонглировать.

Я отказал ему в этом развлечении.

Сначала столовая. Еда. Медпункт. Славя.

Остальное может подождать за дверью, как и все, кто хочет кусочек меня. Там уже, видимо, выстроилась очередь. Пусть возьмут номерочек и наслаждаются дождичком.

Столовая показалась между серыми деревьями: широкие ступени, тёмные окна, навес брызгал водой по углам. Никакой толпы у входа. Никаких катастроф рыжего цвета. Никакого лязга подносов изнутри.

Только мягкое свечение стёкол и приглушённые звуки металла откуда-то изнутри.

Поднялся по мокрым ступеням. Стянул пластик с головы и вдохнул.

Из двери дышало теплом. Внутри пусто.

Женщина в белом колпаке взглянула на меня поверх прилавка.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ты рано.

— Или поздно. Смотря для чего.

— От Ольги?

— Так заметно?

— А кто ещё будет посылать пионеров в ливень задолго до завтрака.

Я перебрал несколько ответов. Решил не усложнять себе жизнь. Впервые.

— За едой для медпункта, — сказал я, — Для Слави. Виола вчера попросила.

Женщина немного изменилась в лице.

— Бедная девочка. Садись. Хотя нет, ты мне всё закапаешь. Стой, где стоишь.

Я ждал.

Половник звякнул по краю кастрюли. Нож с шуршанием прошёлся по буханке хлеба. Кофе полился в кружку. Что-то завернулось. Что-то ещё добавилось после секундной паузы, потому что, видимо, у кухарок была эмпатия, и они выражали её дополнительным маслом.

Она придвинула ко мне алюминиевый поднос.

На нём: миска, накрытая тарелкой, хлеб, завёрнутый в газету, кружка в углу, тарелка с тёртой морковью и парой сосисок, ложка, вилка. Над всем этим натянут кусок тонкого полиэтилена, подвёрнут под края подноса. Пластик тут же запотел, превратив еду в размытую массу.

— Вот, для медпункта, — сказала она, — Не наклонять. Иди.

Я надел капюшон обратно и аккуратно взял поднос. Теперь у меня был полный набор: жестянка с едой в руках, жёлтый дождевик подмышкой и мокрый галстук на горле. Поднос тут же сделал меня неуклюжим. Больше осторожности. Меньше импровизации. Было что-то неуловимо унизительное в таскании каши под дождём. Героизм заканчивается там, где начинается риск пролить и просыпать.

Вышел из столовой. Дождь любезно дожидался меня снаружи.

Прекрасно.

Путь к медпункту лежал вдоль стены столовой, потом через пару линий деревьев. Полиэтилен дрожал от каждой ударившей по нему капли. Тепло просачивалось через металл в мои пальцы. Кружка еле слышно шёлкала по краю подноса.

Сначала Славя.

Пришла в голову чёткая мысль.

Сначала еда. Сначала нога. Убедиться, что она в порядке. Сделать то, что обещал.

Потом вопросы о Лене.

Как следует.

Не вилять. Никаких мягких безобидных намёков, втиснутых в середину разговора, которые трусливо забудешь, когда её голубые глаза покажут сталь. Славя предупреждала меня. Она знала.

Я не злился на Славю.

Гнев был простой штукой. А мне, видимо, сегодня ничего простого не полагалось.

Славя добрая. Славе больно. Славя заслужила заботу и покой.

Не заслужила возможности отмалчиваться по каждому вопросу.

Очертания медпункта проступили сквозь дождь. Бледные стены и тёмные окна, крыльцо под маленькой крышей. Здание выглядело слишком чистым для этого утра, слишком спокойным, словно болезни и секреты договорились проспать.

Я поднялся по ступенькам крыльца и осмотрел себя.

С дождевика капало. Красный галстук промок, смялся и всё ещё не завязан. Завтрак качался в руках. Сине-зелёная краска виднелась сквозь прозрачный пластик. Вопросы выстраивались в очередь в горле.

Отличный посетитель. Очень презентабельный. Медпункт будет тобой гордиться.

Я взял поднос одной рукой, настолько осторожно, насколько позволяли законы физики. И постучал в дверь.

Неидеально, но получше

— Открыто! — донеслось изнутри.

Я пихнул дверь в медпункт локтем, потому что в руках был весь стратегический запас завтраков Советского Союза.

Дождевик влажно лип к плечам. Второй — подмышкой. Недовязанный галстук на горле, как приговор, который у Ольги не хватило терпения привести в исполнение.

Дождь за моей спиной утих немного, но не прекратился. Шептал через открытую дверь, серебряный и настойчивый, задувая через порог запахи мокрой земли.

Внутри же пахло йодом, антисептиком, чистыми простынями и исключительным талантом Виолы превращать любую заботу в слежку.

— Славя?

Она стояла у стола Виолы, одна рука на металлической столешнице, другая на спинке стула. Стояла на больной ноге, поднимаясь на цыпочки и опускаясь обратно с медленной своей осторожной концентрацией.

Её волосы отказывались подчиняться утру.

Всё те же две длинные косы, тяжёлые и пшеничного цвета, но распустившиеся от сна и влажности. Несколько бледных прядок убежали с затылка и вились вокруг её тонкой шеи. Рубашка застёгнута как полагалось, ведь даже после ночи в медпункте Славя скорее заизвиняется до смерти, чем позволит беспорядку показать себя людям, но воротник сидел немного неровно, а один из коротких рукавов подвернулся от упражнений.

И выглядела она сейчас не как заместитель ангела-хранителя лагеря, а скорее как живая девушка, которая плохо спала, встала засветло, назначила боль маленьким неудобством и начала исправлять всё с нерафинированным своим упрямством.

Славя повернулась к двери.

Улыбка появилась на её лице до того, как девушка успела её официально оформить.

Быстрая. Тёплая. Почти удивлённая.

— Ты пришёл.

— Я же обещал.

— Да, — сказала она.

Короткое маленькое слово. Влетело мне в уши с поразительной силой. Я словно вернул что-то, что Славя не готова была признать утерянным.

Её глаза обежали поднос, второй дождевик, воду, капавшую с моих рукавов, мой развязанный галстук. Улыбка тут же смягчилась в смесь беспокойства и дисциплины.

— Ты весь пол зальёшь.

— И тебе доброе утро.

— Доброе утро, — Славя посмотрела на поднос, — Поставь, пока не уронил.

— Этот завтрак сражался с погодой. Прояви уважение к павшим.

— Но он же победил, — уголки её губ немного дёрнулись.

— А это мы узнаем, когда снимем полиэтилен.

Маленький столик у окна без разговоров принял на себя вес подноса. Я снял с него запотевшую оболочку. К счастью, пища пережила поход без потерь.

Стащил с себя дождевик. Пластик до последнего цеплялся за голую кожу рук и волосы, потом с влажным вздохом резко отпустил. Кинул его на спинку стула. Второй, жёлтый, примостился рядом, нелепо яркий среди белых простыней и медицинского света.

Славя наблюдала.

— Ты даже для меня один захватил.

— Мне его выдали вместе с направлением в ссылку.

— Я никуда не собиралась.

— Все так говорят, а потом героически хромают через весь лагерь, потому что кто-то неправильно повесил полотенце.

— Я бы не стала хромать ради полотенца.

— А ради флажков?

Славя отвела взгляд.

— Может быть.

— Отлично. Иерархия лагерных катастроф понятна.

— Моей ноге уже лучше.

Её взгляд на секунду задержался на моём галстуке.

— Ольга Дмитриевна не успела?

— Скорее, передумала.

Она шагнула ко мне, осторожно, но ровно. Хромала, но совсем чуть-чуть. Лёгкое поджатие губ, тут же скрытое под выправкой.

Лучше. Гораздо лучше.

Но всё ещё хромала.

Она заметила, что я заметил.

— Почти не болит. Я могу стоять.

— Вижу.

— Тогда перестань смотреть на меня так, будто я сейчас свалюсь.

Она взглянула на поднос.

— Только одна порция?

— Как приказано. Пусть в личном деле будет хоть одна положительная характеристика.

— Ты завтракал?

— Нет.

Славя посмотрела на меня. Я взглянул на поднос.

— Завтрак через полтора часа, там поем, — сказал я.

— Ты злее, когда голодный.

— Неправда.

— Правда.

— Посидела ночь в медпункте и теперь диагностируешь направо и налево.

Славя издала тихий звук, который мог бы стать смешком, если бы она не ставила себе целью не радовать меня слишком сильно. И потянулась к подносу.

Я немного его отодвинул.

— Пациент у нас — ты.

— Я могу стоять.

— Под жалобные крики ноги.

Славя подняла на меня свои глаза, спокойные, голубые, немного беспощадные.

— Я не хочу есть здесь.

Я моргнул.

Не ожидал, что линия боевого соприкосновения переместится в эту сторону.

— Здесь?

Она окинула взглядом медпункт: кушетки, шкафчики, стол, склянки, сложенное бельё, закрытую внутреннюю дверь.

— Пахнет йодом.

— Это медпункт, он сам себе выбрал черты характера.

— Еда другая на вкус, если здесь.

Я посмотрел на завтрак. В медицинском освещении каша не вызывала аппетит.

— Пожалуй, соглашусь.

— А ещё тут вокруг полно Виолиных вещей.

— Естественно. Мы же в её владениях.

Славя улыбнулась уголком губ и слегка наклонилась ко мне.

— У неё в нижнем ящике целая коллекция туфель, — заговорщически прошептала она.

Я проследил за её взглядом.

За ширмой под полками с постельным бельём и стопками полотенец стояла пара чёрных женских туфель на каблуках такой высоты, что абсолютно не соответствовали ни первой помощи, ни пионерской этике, ни моральной стабильности.

— Медсестра приторговывает обувью по выходным? — удивился я.

— У неё есть ещё, — продолжала шептать Славя.

— Ещё туфли?

— Говорит, женщине нужно быть готовой к любой ситуации.

— Боюсь спросить, для каких медицинских ситуаций требуются высокие каблуки.

— Тогда не спрашивай, — Славя посмотрела на меня.

— Такой совет ещё ни разу на мне не сработал.

Славя улыбнулась и кивнула на дверь.

— Пойдём на крылечко. Там есть крыша. Можем там посидеть, дождь уже потише.

Я посмотрел на её ногу.

Девушка вздохнула до того, как я открыл рот.

— Там всего пара ступенек.

— Были её последние слова.

— Можешь понести поднос.

— И тебя?

— Себя я сама донесу.

Тихая гордость и лёгкое смущение в последней её фразе смешались так чисто и равномерно, что невозможно было спорить и не выглядеть идиотом. Я взял поднос.

Она пошла первой, не спеша. Одной рукой слегка коснулась дверного косяка, когда переступала порог. Я сунул подмышку один дождевик и шагнул следом. Поближе, чтобы в случае чего её поймать, и при этом не в упор, чтобы не обидеть девушку излишней заботой.

---

Крылечко было узкое, деревянное и теснилось под собственной маленькой крышей, укрывавшей деревянные ступеньки от большей части капель. Нижняя ступенька влажная, верхние — с парой мокрых пятен. Вода стекала со скатов крыши серебряными жгутами. За ними — лагерь, пустой и бледный.

Славя взяла у меня дождевик, расстелила на верхней ступени и села, осторожная со своей ногой. Я передал ей поднос, и она поставила его себе на колени.

Сел рядом.

Ступенька была слишком узкая, чтобы сидеть свободно, и наши плечи тут же прижались друг к другу.

Никто из нас не попытался отодвинуться.

Некоторое время ничего не происходило: поднос стоял на её бёдрах, дождь шуршал по дорожкам перед нами, её плечо у моего, и лёгкий запах мыла, сна и ландыша.

Славя протянула мне кружку с кофе.

— Пей.

— Это твой завтрак.

— Ты выглядишь хуже.

— Спасибо, я старался.

— Пей.

И я отхлебнул.

Кофе был горячим, горьким, некрепким, и почему-то именно таким, какой понравился моему телу до того, как гордость успела возразить. Тепло прокатилось по моему горлу и улеглось где-то под развязанным красным галстуком.

Славя наблюдала с удовлетворением.

Потом взяла кусок хлеба с маслом и подала мне.

— Нет.

— Ты ничего не ел.

— Я принёс завтрак тебе.

— А я им делюсь.

Я отказывался из чувства собственного достоинства.

— Ты понимаешь, что произойдёт со страной, если граждане начнут раздавать хлеб без разрешения?

— Значит, ешь пока никто не заметил.

Достоинство продержалось ещё пять секунд под её взглядом.

Я взял хлеб.

Васильковые глаза стали тихо довольными.

— Молодец.

— Возникло ощущение, что мной манипулируют.

— Так и есть.

Она съела немного каши, потом взяла вилку, зачерпнула тёртой моркови и повернулась ко мне.

Я уставился на вилку.

— Серьёзно?

— Нужно есть овощи.

— Я похож на кролика?

Вилка приближалась.

Я посмотрел на неё, потом на Славю.

— Тебе это нравится.

— Немного.

— Так и знал. Под золотыми косами скрывается тирания.

И она засмеялась, негромко, и звук утонул в дожде.

Я вздохнул и открыл рот.

Морковный салат был холодным, сладковатым и кислым от уксуса. Я жевал с суровым выражением лица человека, пытавшегося не покраснеть.

Глаза Слави потеплели.

— Ну вот. Не умер же.

— Это пока.

Я посмотрел на неё.

И вдруг подумал о записке, которую нашёл вчера. Виолиных карандашных пометках. Девушки, отсортированные по реакции. Не лучше. Удобнее.

Славя мягко смеялась, а дождь разбирал её смех на гласные, не позволяя упасть на землю.

А потом её смех затих.

Она опустила взгляд на мою грудь.

Мне не составило труда догадаться, что она там нашла.

Посмотрел туда же.

Чёртова краска. Опять. Сине-зелёный отпечаток пальцев Лены под моей левой ключицей. Я смотрел на него ещё пару секунд.

Потом сказал.

— Нам надо поговорить про Лену.

Славя опустила ложку обратно в миску.

— Я всё ждала, когда ты расскажешь, почему ты в её краске, — тихо сказала она, — Боялась спросить сама.

Я кивнул и отвёл взгляд.

— Видимо, любой в этом лагере может опознать человека по отпечаткам пальцев.

Я потёр краску большим пальцем. Ничего не изменилось. Присохло к ткани. Прекрасно. Замечательно. Физика сегодня не на моей стороне.

— Не надо, — сказала Славя.

— Почему?

— Ты размажешь.

— Не уверен, что этот символизм заслужил остаться.

— Это просто пятно на ткани.

— Уже нет, — я посмотрел на неё, — Но спасибо за попытку.

Что-то мелькнуло в её лице.

— Пожалуйста, расскажи, что случилось.

Она взяла кусок хлеба, сломала пополам и предложила мне половину с маслом.

Я уставился на хлеб.

— Это забота или попытка смягчить допрос калориями?

— Да.

— Ответ из лучших методичек лагеря.

— Ешь, Семён.

— Вооот, началось принуждение.

Её губы дрогнули, почти улыбка. Почти.

Я взял хлеб.

— Начинай с чего сможешь, — сказала она.

В этом была вся Славя. Ужасный совет. Отличный совет.

Я выдохнул и посмотрел в дождь.

— Она приходила вчера ночью ко мне в домик, — сказал я.

— Почему?

Простой вопрос. Худший тип вопросов.

— Я не знаю.

Славя не ответила. Перемешала кашу, медленно. Не то чтобы каше требовалось перемешивание.

— Что могло её спровоцировать? — спросила она.

Никакого давления в её голосе. Соврать из-за этого было сложнее.

Я посмотрел мимо неё на мокрые берёзы в глубине лагеря.

— Я провожал Мику домой с пляжа прямо перед этим. Лена видела.

Ложка замерла.

Ненадолго. На долю секунды, едва заметно, если бы я не следил внимательно.

Потом Славя набрала в неё немного каши и протянула мне с прежней осторожностью.

— С пляжа.

— Да.

— Мику.

— Ей было грустно. Я проводил.

— Просто проводил?

— Нет.

Славя кивнула, но взгляд отвела не сразу.

— Тогда не называй это так, — сказала она тише. — Не надо преуменьшать, если уже случилось.

Я наклонился и снял губами кашу с ложки.

Рисовая и сладкая.

Славя следила за тем, как я проглотил.

— У тебя была очень насыщенная ночь, — сказала она.

— Это самая вежливая версия "ты идиот", что я сегодня слышал.

— Нет, — сказала Славя, — Пока я просто пытаюсь понять.

Она накрутила тёртую морковь на вилку.

— А потом Лена пришла в домик Ольги Дмитриевны?

— Она хорошо подготовилась, — сказал я, — Знала, что Ольги нет. Принесла папку. Рисунки. Краску на пальцах. Пришла, будто принесла документы на суд, где приговор уже вынесли.

Вилка не двигалась.

— Что за рисунки? Что на них?

— Я, — сказал я, — Семён. Мы с Семёном. Выбирай наименее грамматически идиотский вариант.

Её пальцы крепче сжали вилку. Вторая рука потянулась к косе и передумала.

— Её воспоминания?

— Нет, — я смотрел, как капли дождя разбиваются о нижнюю ступеньку, — Хуже. Улики.

Славя ждала.

Меня бесило, что она могла просто ждать вот так. Не давить. Не помогать. Никак не приукрашивать происходящее. Открытая дверь в комнату, куда я не хотел заходить.

— Воспоминания ненадёжны, — сказал я, — Можно спихнуть их на дурной сон или травму головы. На всё вот это хрен знает что вокруг, что притворяется лагерем. А бумага не такая. Холсты не такие. Она показывала мне лица. Близость. Последствия. Картины с таким уровнем эмоций, что назвать фантазией было бы трусостью. А назвать мной — воровством.

Славя опустила вилку обратно на поднос.

— Так она их сохранила.

— Ты знала?

— Нет, — она немного покачала головой, — Этого не знала.

Эта поправка имела значение.

Я откинулся на перила крыльца и почувствовал мокрое дерево сквозь рубашку.

— А что ты знала?

Славя подняла кружку с кофе и подала мне.

— Сначала пей.

Я глотнул кофе. Он успел подостыть, но ещё кусался.

Славя забрала кружку и поставила на поднос. Обняла руками своё колено. Повреждённая нога отставлена чуть дальше, чтобы не сгибать слишком сильно. Даже сидя девушка умудрялась выглядеть так, будто следовала своду невидимых правил о том, как терпеливо сидеть.

— Я знала, что вы... они были вместе, — сказала она, — Ну, Лена и Семён.

— Они.

— Я не знаю, как правильно сказать.

— Добро пожаловать в клуб. Продолжай, пожалуйста.

— В прошлую смену, Лена была с ним. Очень часто. Вы много разговаривали наедине. Она выглядела... — Славя поискала правильное слово, и, видимо, ни одно подходящее не объявилось, — Не боялась хотеть чего-нибудь.

Что-то сжалось у меня в горле.

Лена у окна в библиотеке. Лена в нарушенной тишине домика Ольги. Лена, смотрящая на меня, словно не просто узнала, а имела право, за которое давно заплатила.

Пальцы моей левой руки сжались в кулак.

— И ты решила сказать мне "будь осторожнее с Леной".

Славя на секунду закрыла глаза.

— Да.

— Пользы от такого предупреждения...

— Я знаю.

— Разве? — спросил я, и злость, копившаяся с начала разговора про Лену, подобралась к поверхности, яркая и совсем не благородная, — Потому что "она думает, что ты парень, который её любил, потом бросил, потом сломал, а теперь вернулся без памяти" было бы очень хорошим вступительным словом. Может, длинновато, на красивую цитату не подойдёт. Но мне было бы с чем работать.

Её лицо бледное и неподвижное.

— Это не только моя тайна.

— Ага. Это ещё и мина, на которую я наступил.

— Да.

Это остановило меня эффективнее любого отрицания. Что раздражало. Очень нечестно с её стороны просто принимать на себя вину и тихо истекать кровью.

Я отвёл глаза первым.

— Не делай так, — пробормотал я.

— Как?

— Не надо сразу брать на себя всю ответственность. Нарушает мой ритм.

— А я и не беру, — её голос всё ещё тихий, но в нём появились жёсткие нотки, — Я говорю правду.

Дождь усилился на пару секунд, частое высокое шипение по крыше крыльца, потом снова затих.

Славя разломила ещё один кусок хлеба и положила половинки на поднос вместо того, чтобы предложить мне.

— Я уверяла себя, что защищаю Лену, — сказала она, — Что если скажу тебе больше, то я покажу её боль, которую не имею права показывать. Думала, что ты и так достаточно запутался. Всё это правда.

— И?

— И я боялась, — она придавила пальцем хлебный мякиш, — Боялась, что если скажу тебе, ей потом опять будет больно. А если не скажу ничего, ты зайдёшь вслепую в то же место. Так что я выбрала нечто посередине.

— Полумеры.

— Да.

У меня наготове уже была умная фраза. Стояла в моей голове со своим наточенным ножичком.

И я её отбросил.

— Но я могу это понять, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

Лёгкое удивление в её глазах. Так было даже хуже.

— Что случилось потом? — спросил я.

— С Леной?

— Да.

Славя опустила руку. Вилка тихо клацнула о поднос.

— Ей было очень плохо, — сказала девушка.

— Это не значит ничего. Люди говорят "очень плохо", когда не могут подобрать безопасную фразу.

Она не отвечала.

Я повернулся к ней. Нетерпение снова играло в крови.

— Славя. Мне нужны подробности. Не все. Не те, которые только её. Но достаточно, чтобы не вести себя, как дружелюбный идиот с ведром гвоздей в песочнице.

Славя долго смотрела на дождь. Потом положила вилку так осторожно, будто боялась звука.

— Я не могу рассказать всё.

— Славя.

— Знаю.

Она закрыла глаза на секунду.

— Я успела вовремя.

И замолчала.

Ни объяснений, ни деталей. Только это.

Крыльцо вдруг стало очень холодным.

Левое запястье Лены. Широкий ремешок часов. Слишком специфический теперь, когда я знал, что за ним прячется. Я видел его раньше и записал в "интересные факты", потому что, видимо, вся моя гениальность закончилась на шёпоте и красивых глазах. Что-то сжалось под моими рёбрами.

Славя успела вовремя.

А я опоздал ещё до того, как узнал о существовании часов.

— Пиздец.

Славя не стала ругать меня за сквернословие.

— Я не знал, — сказал я.

— Не знал.

— Должен был догадаться.

— Наверное.

Вот, пожалуйста. Укол. Маленький, острый. Чисто Славин в том, как притворялся просто фактами.

— Справедливо.

Славя посмотрела на мою грудь, потом на лицо.

— Что ты сделал?

Я сжал зубы.

Прекрасный вопрос.

Жестокий. Необходимый.

— Она меня коснулась, — сказал я, кивнув на отпечаток краски, — Здесь. Что-то произошло. Вспышка памяти, или пограничное состояние, или что там за слово у местного отдела онтологии и шизофрении сегодня в тренде.

— Что ты видел?

— Дождь. Реку. Зиму. Лена плачет. Я делаю ей больно. Он делает ей больно. Мы оба. Ни тот, ни другой, — я потёр лоб ладонью, — В этом лагере всё комплектуется дюжиной названий, и ни одно не подходит.

Славя слушала.

— А потом?

— Она меня поцеловала.

Дождь снова заполнял молчание.

Славя крепче сжала ложку.

— А ты?

— Я ответил.

Выражение её глаз почти не изменилось.

— Из жалости?

— Не только.

Славя опустила глаза. Пальцы на ложке побелели.

— Так даже хуже, — сказала она не сразу.

— Да.

Славя посмотрела на миску, потом на ложку, потом на меня.

— Ты хотел, чтобы она была права.

— Она не права.

— Может быть, — сказала она, — А может, тебе стало легче, когда она решила за тебя.

— Что решила?

— Кто ты. Что у неё уже есть все ответы.

Я не ответил.

Её пальцы придавили кончик косы.

— Проще, чем сидеть здесь с моими вопросами.

Я посмотрел на неё.

Первый ответ, пришедший в голову, был злым.

Второй был хуже.

Потому что Славя говорила не о том, что я хотел Лену. А о том, что я хотел определённости.

— Ладно. Хорошо, — выдохнул я.

Славя моргнула.

— Это было полезно, — я посмотрел на краску на своей рубашке, — И ты права.

Её плечо рядом с моим не расслабилось.

Я был признателен ей за это, вопреки здравому смыслу.

— Я ничего ей не обещал, — сказал я, — Не сказал, что помню. Не сказал, что я — это он. Вообще, я пытался сказать обратно. Посредственно пытался, видимо. Но если уж решили вести список моих грехов, давай писать грамотно. Я позволил своему телу ответить, пока разум порывался сопротивляться. Это я. Я не увиливаю. Но это не то же самое, что подойти к ней с цветами и планами на вечер.

— Нет, — согласилась Славя, — Не то же самое. Но ей от этого вряд ли легче.

Ложка снова поднялась в воздух. Я съел кашу. Славя подождала, пока я проглочу.

— Что решила Лена в итоге? — спросила она.

— Что теперь у неё есть доказательства.

— Доказательства чего?

— Что я помню. Что я чувствую. Что я — он. Что если подождёт, надавит или коснётся в правильном месте, то получит, что хочет.

Славя замерла.

— Она ушла спокойная?

— Да.

— Значит, теперь она будет держаться за свои доказательства, как за верёвку.

— А если я отрежу верёвку?

— Она упадёт.

— А если нет?

— Может связать вас обоих.

— Великолепно, — сказал я, — Два варианта, оба смертельные.

— Несмертельные.

— Это "не" слишком много на себе тащит.

— Сложные.

— У тебя талант Ольги превращать разговоры о конце света в бюрократически управляемые.

Крохотная улыбка тронула её губы и испарилась.

Затем Славя вдруг притихла.

— Мику. Потом Лена. А потом с утра ко мне с подносом.

Она тут же опустила глаза, словно сама испугалась сказанного. Рука дёрнулась к косе, остановилась на полпути, и опустилась.

Я замер.

В словах не было заготовленного обвинения. Не выстроены, как аргумент. Никакого морального вывода в конце. Из-за этого прозвучало опаснее: слова сбежали от Слави до того, как она успела их как следует оформить.

— Славя.

— Не надо, — она опустила взгляд на поднос, смущённая, и бездумно взяла в руки кружку, пальцы нервно гладили керамику, — Некрасиво вышло.

— Неправда. Вышло честно.

— Может быть, и то и другое.

— Местный лейтмотив.

Она выдохнула, ровно, почти раздражённо на себя.

— Я знаю, ты пришёл, потому что обещал.

— Да.

— И я рада, что ты пришёл.

— Я пришёл, потому что хотел тебя увидеть, — сказал я, — И мне стоило сказать про Лену до того, как тебе пришлось прочитать всё на моей рубашке.

Её пальцы на кружке остановились.

— Я знаю.

— Прости. Не то чтобы это что-то меняет. Но мне жаль.

Она посмотрела мне в глаза, и крохотный намёк на гнев не исчез из её взгляда. И хорошо, пусть остаётся. Но в целом в её васильках было меньше стали.

— Спасибо, — сказала Славя.

— За извинения?

— За то, что всё-таки сказал.

Я почти пошутил. Справился со своим импульсом. Моя выдержка заслуживала благодарственную. Или ещё кофе.

Вместо этого я сказал:

— Что мне делать?

Фраза, вокруг которой я бегал всё утро, как трус со словарём.

Славя поменялась в лице. Немного. Достаточно. Сделала глубокий вдох.

— Я думаю, — медленно сказала она, — Что может быть не надо тебе говорить с Леной.

Не то, чего я ожидал.

— Может быть?

Славя посмотрела на меня, и голубые глаза не были суровыми. В них беспокойство.

— Я не знаю, как всё сделать идеально, — ответила она, — Я просто боюсь сделать неправильно.

Дождь всё шуршал по нашей маленькой крыше, но уже мягче.

— А "неправильно" — это я?

Губы Слави двинулись, почти улыбка, но недолго.

— Нет, — сказала она. — Не ты.

— Мне сразу полегчало.

— А твоё чувство вины, — закончила она.

Слово упало между нами и уселось там без разрешения.

Славя посмотрела на мои руки, потом снова в глаза.

— Если ты пойдёшь к ней сейчас, она не услышит то, что ты хочешь сказать. Она увидит, что ты пришёл. Что ты волновался. Что захотел увидеть её после вчерашнего.

Я молчал.

Пальцы Слави нашли кончик косы и придержали на секунду. Не перебирали. Скорее ей потребовалось почувствовать что-то настоящее, пока она осторожно подбирала слова.

Крыльцо как будто стало меньше.

— Ты думаешь, я сделаю всё хуже.

— Я думаю, ты можешь очень сильно попытаться не сделать, — мягко ответила она, пальцы на секунду коснулись моего предплечья и тут же отступили, — И всё равно сделать.

Славя сняла поднос со своих коленей, повернулась и аккуратно поставила себе за спину, глубже на крыльце. Поморщилась из-за движения. Она хорошо это скрыла. Недостаточно хорошо.

Моё тело наклонилось в её сторону до того, как мозг одобрил.

— Болит. Не волнуйся, не отвалится, — тихо сказала она.

— Я стараюсь.

Славя потянулась к моему галстуку.

Я бездумно поймал её запястье.

Не жёстко, просто чтобы остановить руку.

Её кожа тёплая. Я чувствовал под пальцами её тонкие косточки — такие хрупкие, что на их фоне всё остальное в ней поражало ещё сильнее. Вся эта нежность каким-то образом сочеталась с человеком, способным давать правильные советы, когда утро вокруг летит ко всем чертям.

Славя посмотрела на мою руку на своём запястье.

Потом на меня.

— Можно?

— Извини. Рефлекс.

— Ты как будто собрался сбежать.

— От тебя?

— От того, что о тебе заботятся.

Я приготовился пошутить. Шутки получались неубедительными.

— Справедливо, — и, наконец, отпустил её руку.

Славя придвинулась ближе.

На ступеньке не было места, чтобы сделать всё изящно. Её плечо касалось моего. Она переместила вес, оберегая ногу, и одна из кос скользнула ей на грудь, тяжёлая и пшеничная, слегка потемневшая от влажности. Славя спихнула её за спину, даже не посмотрев, одним практичным движением, и кончик мягко пощекотал мне предплечье.

Она взяла галстук. Пригладила ткань пальцами. Утро будто бы наклонилось к нам поближе.

— Что с ним случилось? — спросила она.

— Не пережил Ольгу Дмитриевну.

— Значит, она видела, да?

Голос почти обыденный. Почти.

— Краску?

Славя кивнула, не поднимая глаз.

— Да, — ответил я.

Её пальцы замедлились.

— Разозлилась?

— Стала вдруг очень эффективной.

Губы Слави немного изогнулись. Она продолжала смотреть на галстук.

— Значит, разозлилась.

— На её диалекте — да.

Улыбка немного поблекла.

— Извини.

Я посмотрел на неё. Голубые глаза под чёлкой всё ещё следили за руками.

— За Ольгу?

— За утро. За то, что оно у тебя вот такое.

Удивительный ответ. Слишком широкий. Слишком добрый. Абсолютно славин.

— Ты не должна извиняться за погоду, других людей и мою неспособность ходить в чистых рубашках.

— Я знаю.

— Правда?

Её пальцы замерли у моей ключицы.

Она подняла глаза.

Совсем рядом. Голубые, чистые и усталые, с тихим спокойствием, которое не заставляло меня остаться, всего лишь превращало уход в идиотскую идею. Реснички всё ещё немного слипшиеся со сна. Одна сбежавшая из косы прядка прилипла к щеке и двигалась с каждым выдохом девушки.

— Я знаю, — повторила она, — Но я так хочу.

Было у меня несколько умных фраз на такой случай. Все померли прямо на языке. И скатертью дорога. Жизни их были бесполезны.

Славя вернулась к галстуку.

Перехлестнула концы, протянула один через другой, поправила длину. Пальцы уверенные, но не машинальные. Когда ткань за что-то зацепилась, Славя немного нахмурилась. Когда ткань расправилась, лицо девушки смягчилось, словно один маленький уголок вселенной согласился вести себя прилично.

— Сначала с ней поговорю я, — сказала она.

— С Ольгой?

— С Леной.

Я напрягся.

Она заметила. Конечно же, она заметила. Её взгляд метнулся к моим глазам и оставался там секунду, удостоверяясь, что я не утонул в каком-нибудь внутреннем споре с собой.

— Не потому что ты не можешь, — добавила она.

Это сняло немного веса с моих плеч.

— Что ты хочешь ей сказать?

— Не всё.

— А если спросит насчёт меня?

Славя подняла на меня глаза, тихие и пронзительно голубые.

— Скажу, что ты волнуешься.

— Нет, — ответил я.

Её пальцы замерли на моём галстуке.

Дождь продолжал щёлкать по крыше крылечка терпеливыми каплями. Лагерь под ним всё ещё не проснулся.

— Я даже не объяснила, что скажу.

— Я и так понял.

Мой воротник в её руке. Ступенька слишком узкая, утро слишком мокрое, плечо Слави прижато к моему.

— Я не буду её пугать, — сказала она.

— Меня не это беспокоит.

Она смотрела мне в глаза. Под этим взглядом любые попытки увильнуть казались дурными манерами.

Я опустил взгляд на её руки. И это тоже было небезопасно.

— Она узнает, что я к тебе подходил.

— Я не буду ей об этом говорить.

— Тебе и не нужно, она поймёт в любом случае.

Славя медленно выдохнула.

— Да, — сказала она, — Поймёт.

Славя отвела глаза на галстук и снова перекрестила концы, медленно. Красная ткань скользила между её пальцами, потемневшая по краям от дождя.

— Ей может потребоваться поговорить.

— Может, — я сглотнул, — Но не с кем-то, кто пропах моим чувством вины.

Моя прямолинейность сработала. Славя немного поменялась в лице.

На пару секунд только капли дождя нарушали тишину.

А потом Славя сделала вдох.

— Хорошо.

Я посмотрел на неё.

— Я не пойду к ней, — сказала она, — Но не потому что ты попросил.

— Спасибо.

— Но если она сама подойдёт...

— Тогда не отворачивайся от неё.

— Не буду.

— Замечательно.

— Я не буду ей врать.

— Я тебя и не прошу.

— И я не буду притворяться слепой, если она спросит.

Славя понаблюдала за моим лицом ещё секунду и вернулась к галстуку. Узел слегка ослаб, пока мы разговаривали. Она терпеливо распустила его совсем, словно даже провальные попытки заслуживали осторожности.

Меня раздражало то, насколько эффективно это меня успокаивало.

— А ты тогда что? — спросила она.

— Насчёт Лены?

— Насчёт себя для начала, — сказала она мягче, — Ты тоже здесь.

Я чуть не рассмеялся. Не потому что это было смешно, а потому что из-за точности фразы резко почувствовал себя не в своей тарелке.

— Я не знаю.

Танец пальцев на моём галстуке приостановился.

— Нет, — сказал я, — Не так. Я знаю с чего начать.

Славя ждала.

— Я не буду убегать.

Её ресницы приподнялись.

— От неё?

— От того, что случилось. От того, что сделал. От факта, что это всё не просто так, — я посмотрел на сине-зелёное пятно на груди, — Если я начну вилять и избегать её, она поймёт единственным доступным ей образом.

— Что ты уходишь.

— Что я уже ушёл.

Славя кивнула. Едва.

Узел затянулся чуть туже у меня на горле.

— А потом?

— Я не буду обещать.

Она подняла глаза.

Я встретил её взгляд.

— Не буду обещать, что помню. Что стану тем, кого она считает, что нашла.

Слова звучали грубо. И хорошо. Поэзия уже наделала достаточно делов.

Руки Слави не двигались.

— А если она спросит?

— Скажу, что я не знаю.

— Она может услышать в этом "нет".

— Может быть.

— А может услышать "да".

— Возможно.

— Может услышать "подожди".

Я закрыл глаза на секунду.

— Скорее всего.

Когда снова открыл, Славя смотрела на меня с чем-то во взгляде, что было хуже, чем было бы обвинение. Беспокойство. Немного уважения. Ровно столько, чтобы мне было неуютно.

— Значит, скажи ещё раз, — предложила она.

— И это твой план?

— Нет. Это то, с чего ты начнёшь.

Я медленно выдохнул.

— Не убегать. Не обещать.

Пальцы Слави продолжили своё дело. Галстук скользил в её руках, красный на загорелой коже.

— И не отвечай близостью из жалости, — тихо сказала Славя, и пальцы её на галстуке стали осторожнее.

Я застыл.

Славя резко отвела взгляд. Никакого румянца на её щеках, во всяком случае, заметного. Но голова наклонилась настолько, что одна выбившаяся прядка упала ей на лицо. Славя не заправила её обратно. Её руки продолжали дисциплинировано вязать галстук. Её тон выдал её тем, что был слишком осторожным.

Маленький, честный ножичек между нами.

Я заслужил его. Естественно.

— Славя.

— Ты спросил, что делать.

— Спросил.

— Вот я и говорю.

Узел прошёл под её пальцами.

— Ты добрый, когда напуган, — сказала она, — Или когда кто-то рядом напуган. Я думаю, иногда, ты сам не видишь разницы.

Фраза прошила меня насквозь.

Я смотрел на Славю, она не поднимала взгляд.

Влажный утренний свет подхватывал шальные прядки её кос и превращал их в белое золото. Косы лежали на плечах, тяжёлые и почти аккуратные, слегка распущенные после сна.

И, потому что у мира нет понимания абстрактных концептов, вроде милосердия, именно в этот момент Славя была исключительно красива.

Просто усталая девушка на крыльце, с больной ногой, осторожно отставленной подальше, завязывавшая мой дурацкий красный галстук, пока предупреждала меня о вреде использования нежности в качестве пластыря на ранах, закрывать которые я не имел никакого права.

Мне хотелось потрогать прядку на её щеке.

Я не стал.

Медаль мне за выдержку.

— Ты права, — сказал я.

Её пальцы дрогнули.

— Ты как будто удивился.

— Не удивился. Просто ненавижу, когда полезные советы ещё и неприятные.

Почти заработал улыбку.

Почти.

Славя затянула узел и поправила мне воротник. Одну сторону, потом вторую. Её пальцы коснулись моей шеи, чуть-чуть, но моё тело всё равно заметило.

Славя дважды прихлопнула завершённый узел и подняла голову.

Голубые глаза. Пронзительные до боли. Усталые до человечности.

— Ну вот, — сказала она, разглаживая узел большим пальцем, — Не идеально, но получше.

— Я или галстук?

Посмотрела мне прямо в глаза.

— Оба.

— Оптимистично.

— Практично.

Я потрогал узел.

Галстук теперь сидел на мне как следует. Ткань всё ещё помнила руки Слави.

— Спасибо, — сказал я.

— За галстук?

— И за галстук тоже.

Славя коротко посмотрела на меня, и что-то смягчилось в её лице.

— А за что ещё? — спросила она.

Я мог бы пошутить. Рефлекс возник во мне, жалкий маленький импульс, готовый бегать кругами, лишь бы отвлечь всех от дыры в полу.

Я дал ему раствориться.

— За то, что не дала мне простых ответов, — сказал я, — И что не закрылась от меня.

Она опустила глаза. Повернулась и достала кружку с подноса. Там почти ничего не осталось. Немного кофе, уже остывавшего.

И протянула мне.

— Вот.

— Я уже сожрал половину твоего завтрака.

— Я скормила тебе половину завтрака. Есть разница.

— Юридическая?

— У тебя руки замёрзли.

Я посмотрел на них.

Она была права. Мои пальцы побледнели и даже немного дрожали. Я не заметил этого. Конечно же. Кому надо замечать руки, когда личность, вина и романтическая катастрофа стоят в очереди на рассмотрение.

Я взял кружку обеими руками.

В керамике сохранилось немного тепла. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. И оно медленно проникало в мои пальцы, застенчиво, словно тепло в этом лагере научилось просить разрешения.

Славя наблюдала с молчаливым удовлетворением.

— Лучше?

— Просто нечестно, что такая простая ерунда сработала. Тут замешано колдовство.

Её васильковые глаза немного прищурились.

— Только попробуй назвать меня лесной феей.

— Я бы так никогда не поступил.

На этот раз она улыбнулась. Ненадолго. Достаточно по-настоящему, чтобы поменять цвет утра вокруг себя.

Я перевёл взгляд на кружку, чтобы случайно не начать доверять миру.

Тёплая кружка. Аккуратный галстук. Её плечо возле моего. Крыша крыльца над нами. Рядом со мной — девушка, которая могла взять катастрофу, отломить кусочек хлеба, завязать узел, указать на ближайшую опасность, и каким-то образом катастрофа оказывалась уже не такой бесформенной.

Удобно.

Слово всплыло в памяти само собой.

Я сжал кружку сильнее.

Не лучше. Удобнее.

Записка Виолы раскрылась в голове, как ящичек, выдвинутый из темноты. Карандашные пометки. Аббревиатуры.

Славя уменьшала хаос. Заставляла невозможные задачи рассчитаться на первый-второй и ждать, пока вызовут. Могла протянуть тёплую кружку и вынудить тело согласиться побыть в реальности на одну минуту дольше.

Удобно.

Тепло кружки вдруг казалось уликой.

— Семён?

Её голос достал меня из раздумий до того, как я успел заглубиться в интерпретации слишком сильно.

Я моргнул.

Славя отодвинула поднос ещё дальше по крыльцу, и повернулась ко мне настолько, насколько позволяла узкая ступенька.

И положила свои ладони поверх моих на кружке.

Не схватила. Укрыла.

Тёплая кожа коснулась моих холодных рук, её большие пальцы устроились на моих. Кружка в моих руках, мои руки — в её.

— Ты опять куда-то провалился, — сказала она.

— Я здесь.

— Не весь.

Такие фразы должны быть запрещены. Эта, например, прошила все защитные барьеры, что у меня были, даже не повышая голос.

Я посмотрел на наши руки.

— Извини.

— Не надо извиняться за то что задумался.

— Я злоупотребил этой привилегией.

— Это я заметила.

И опять я почти рассмеялся. Смех застрял где-то за рёбрами и остался сидеть там в смущении.

Её пальцы прошлись по моим.

— Тебе не нужно всё решать прямо сейчас, — сказала она.

Я чуть не отстранился.

Славя обратила внимание. Некоторые люди видели, что ты ушёл в себя. Славя замечала в какую конкретно часть ты ушёл.

— Это важно, — добавила она, пока я не успел превратить всё в спор, — О чём бы ты там ни думал, я не говорю, что это не важно. Но не всё должно быть первым в списке.

Кружка грела мои ладони с одной стороны. Руки Слави грели их с другой.

— А что должно быть первым?

— Иногда, — сказала она, — сначала достаточно согреть руки.

— Такой у тебя подход?

— Сегодня — да.

— Подозрительно зависит от погоды.

— Как и большинство полезных советов.

Она сказала это так просто, что в этот момент секундной слабости я захотел лечь и уснуть в этой простоте. Крыльцо. Кофе. Её руки. Её дыхание рядом с моим. Никаких нарисованных документов, никакой старой любви, вернувшейся уликами, никаких взрослых, сортировавших девушек по убыванию.

Просто её тепло.

И в этом была вся проблема.

Сидела так близко, что я видел усталую мягкость под её глазами, влажные ресницы, слипшиеся в маленькие чёрные точки, тонкие сбежавшие из кос пряди на её шее и щеках, ловившие бледные утренние лучи. Коса снова упала ей на грудь, толстая пшеничного цвета верёвка на фоне белой рубашки и красноты её галстука. И она не стала убирать её за спину. Ведь обе руки заняты. А может быть, в редкую удивительную секунду, мир решил позволить себе одну заблудившуюся косу.

— Ну, раз начинать надо с простых вещей, расскажи мне кое-что, — сказал я.

— Расскажу, если знаю.

— Кто я?

Её пальцы замерли.

Не от страха, даже не то чтобы от удивления.

— Ты — Семён Сычёв, — осторожно ответила она.

— Это имя.

— Твоё имя.

— Это то, как люди меня называют, — я смотрел на кружку, чтобы не смотреть в голубые глаза, — Что ты обо мне знаешь?

Славя молчала долго, тишина начала меня напрягать.

— Не очень много. Прости.

— В любом случае больше, чем я.

— Ты сын каких-то важных людей, — сказала она, — Я не знаю точно. Никто не говорит напрямую.

Её ладошки немного прижали мои.

— У тебя проблемы с памятью, — продолжала Славя, — Так мне сказали.

— А мы с тобой до этого общались, до этой смены? — спросил я.

— Нет.

Мгновенный ответ. И она тут же постаралась его смягчить, потому что она — Славя.

— Я видела тебя. В лагере. Издалека. Но мы не общались. Позавчера был первый раз, когда меня послали тебя встретить.

— Послали, — повторил я.

Её пальцы чуть сдвинулись по моей коже.

— Да.

— Что-то ещё?

— К тебе всегда относились, как к особенному, — сказала она.

— Кто?

— Ольга Дмитриевна. Виолетта. В основном.

— Как?

Славя немного опустила глаза, но не на кружку, а на галстук на моём горле.

— Очень осторожно, — сказала она, — Очень внимательно. Не всегда по-доброму. Но внимательно.

— Интересно.

— Это меня беспокоило.

— Ты же меня не знала.

— Не знала, — её голос тихий, — Но я знаю, как выглядит, когда взрослые назначают кого-то проблемным.

Фраза звучала глубже, чем мне бы хотелось.

— Ещё что-нибудь?

Она поколебалась.

— Видела тебя один раз с Ульяной.

Я посмотрел на неё.

— С Ульяной?

— Да.

— С мелким рыжим бедствием?

Маленькая морщинка появилась между Славиными бровями.

— Ей двенадцать.

— Знаю. Бедствия бывают в любом возрасте.

Славя посмотрела мне в глаза.

— Вы были на площади, — сказала девушка, — Она что-то быстро говорила. Вы смеялись. Или спорили. С Ульяной иногда непонятно.

Я смотрел на кружку в наших руках.

— Она не вела себя так, будто знает меня.

Тёплые пальцы Слави прошлись по моим костяшкам.

— Может, думала, это неважно.

— Для меня было бы важно.

— Да, — сказала Славя, — Понимаю.

Я посмотрел на неё.

— Какой я был? — спросил я.

Взгляд Слави смягчился.

— Я видела тебя всего несколько раз.

— Каждая секунда имеет значение.

— Знаю.

— Ну так?

Славя посмотрела на мои руки в своих.

— Веселее, проще, — сказала она.

Её слова укололи в какое-то странное место в моей голове. Не потому что громкие, потому что простые. И, скорее всего, правда.

— Шикарно, — сказал я, — Я ещё и порчусь со временем.

— Нет.

— Нет?

— Ты теперь как будто больше на себе тащишь.

Эта фраза никак мне не помогла. Чуть добрее. Сложнее отбросить из-за этого.

Я сглотнул.

— Скажи, где мы?

Славя не стала спрашивать, какая польза от этой информации.

Один из её опасных талантов. Могла легко определить, когда вопрос не был вопросом, а рукой, пытавшейся опереться на ближайшую стену.

— Лагерь Совёнок, — сказала она, — Тверская область, РСФСР.

— А дата?

— Шестнадцатое августа. Среда. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый.

Факты складывались стопочкой.

Имя. Возраст. Тени, вместо лиц родителей. Проблемы с памятью. Особое отношение. Лена, не названная, но всё ещё здесь — в краске на моей рубашке.

— Помогло? — спросила Славя.

— Нет.

Она приняла этот ответ, не дрогнув.

Я посмотрел на её ладошки на моих.

— Может, немного.

Её взгляд потеплел. Скромное удовлетворение человека, который передвинул кружку на пару сантиметров от края стола.

— Я ещё поспрашиваю, — сказал я.

— Так и сделай.

Я взглянул на неё.

— Но не сейчас, — сказала она.

Вот опять. Не отговаривала меня. Не предупреждала. Упорядочивала.

— Хорошо. С чего теперь начать?

Славя посмотрела на пятно у меня под ключицей и почти улыбнулась.

— С рубашки.

Я уставился на неё.

— С рубашки.

— Да.

— Я спрашиваю "кто я", а ты предлагаешь стирку.

— Профилактику.

Она отняла одну руку от моей и коснулась рубашки рядом с пятном, осторожно, чтобы не размазать.

— Если кто-то увидит, пока ты не смыл, будет ещё один разговор. Ольга. Лена, — её глаза снова нашли мои, — Тебе сейчас не нужно ещё одно обсуждение.

— Не, — сказал я, — Вообще не нужно.

— С мылом. Должно получиться.

— А если нет?

— Мы подумаем ещё.

Мы.

Короткое слово. Нерационально большой вес.

Я выдохнул.

— С мылом, — сказал я.

— С мылом.

Славя убрала руки и обернулась за подносом.

Подтянула поднос поближе и начала вставать. Очень осторожно. Её губы не скривились, но маленькая складочка боли появилась в уголке и исчезла до того, как привлекла внимание.

Я заметил.

Встал сам, аккуратно на влажных ступенях, и протянул руку.

Славя посмотрела на неё.

Потом на меня.

— Я могу встать.

— Я знаю.

Крохотная улыбка.

— Но?

— Но союз переживёт одну излишнюю предосторожность.

Славя схватила меня за руку.

Тепло. Крепко. Слегка удивлённая собственным решением.

Медленно поднялась, держа почти весь вес на здоровой ноге, поднос в её второй руке. Её пальцы сжали мои чуть сильнее в неловкий момент, когда колени уже почти выпрямились.

Когда встала, она не сразу отпустила.

Не сразу отпустил и я.

Секунду я смотрел на наши руки. На бледные отпечатки холода, исчезавшие с моих рук. На лёгкую грубость её ладони. На красный галстук, завязанный Славей, еле заметный внизу моего поля зрения. На сине-зелёное пятно, затаившееся под ним.

Потом посмотрел на ступени.

И замер.

Снаружи не было дождя.

Площадь за деревьями бледнела отражённым небом.

Я смотрел.

Славя проследила за моим взглядом.

— Когда он закончился? — спросил я.

— Недавно.

Конечно.

Дождь кончился.

А я даже не заметил.

Между дождём и завтраком

Славя забрала поднос до того, как я успел заспорить.

— Я сама отнесу, — сказала она, как будто так и надо. Как будто повреждённая нога и бессонная ночь были лишь незначительными неудобствами перед священным долгом возврата посуды, — Виола скоро вернётся, выпишет меня, и я отнесу.

И улыбнулась. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы отказываться стало неприлично.

Дверь медпункта закрылась за ней, забрав с собой тёплый комфорт её голоса, светлое покачивание её кос и мягкое упрямство, способное заставить порядок выглядеть почти милосердием.

Я постоял на ступеньках ещё секунду.

Мой дождевик лежал на верхней ступени, куда Славя его постелила перед своим-нашим завтраком. Я подобрал его, сложил, сунул подмышку и спустился с крыльца.

Лагерь после дождя выглядел оскорбительно невинным.

Небо утопало в лужах на плитке. Мокрые стволы сосен сверкали чёрным. Где-то хлопнула дверь. Где-то пионер помоложе засмеялся слишком громко, и его тут же оборвал пионер постарше.

Я уже почти пересёк площадь, когда увидел их.

Медсестра и физрук шли со стороны главных ворот.

Я остановился.

Виола двигалась с обычной своей ленивой точностью: белый халат распахнут, волосы нисколько не пострадали от влажности, каблуки цокали по мокрой плитке. Борис шёл рядом, как плохо замаскированный охранник тюрьмы: широкие плечи, тяжёлая поступь, руки за спиной. Они не шли вместе. Они оказались в одной точке пространства и перемещались в одном направлении.

Я шагнул в сторону. Мокрая берёза приняла меня под свою крону, как опытный заговорщик.

Расслышать слова я не мог.

Возле медпункта Борис остановился. Виола сделала ещё шаг, затем развернулась к нему со спокойной улыбкой. Он что-то коротко произнёс. Она ответила длинной, мягкой фразой. Физрук не сдвинулся с места. Медсестра поправила рукава, отточенное движение и бесполезное, как крышка на уже кипящей кастрюле.

Потом Виола вошла в медпункт.

Физрук остался снаружи на дорожке, смотря ей вслед.

Стоял там, широкий и синий в своём спортивном костюме, словно прислушиваясь к закрывшейся за медсестрой дверью. А потом повернул голову.

И посмотрел прямо на мою берёзу.

Ни удивления, ни раздражения в его взгляде.

Он поднёс руку к кепке в расслабленном воинском приветствии — не отсалютовал и не поздоровался.

И ушёл через площадь.

А я стоял за деревом пока он не исчез, что было тупо, раз физрук всё равно уже зафиксировал в какой-то неприятной части своего мозга моё присутствие. Заговорщик из берёзы вышел плохой.

Дождевик холодил мне руку. Узел галстука на горле казался туже.

Я заставил себя не оглядываться.

Когда добрался до домика Ольги, лагерь уже проснулся как следует и начал выпускать на дорожки пионеров.

Дверь была закрыта.

Я перехватил дождевик поудобнее, выудил из кармана ключ и послушал тихий щелчок куска металла в замке. Прозвучало слишком громко после площади. Слишком определённо. Двери либо открывались, либо нет. Люди, к несчастью, придумали более заковыристые способы запираться.

Вошёл, положил дождевик в шкаф. Ни Ольги, ни её кружки, ни пятна краски на столе. Ни резкого поворота головы вожатой. Ни голоса, готового приколотить меня к полу и назвать это дисциплиной. Домик был неприятно спокоен: влажный утренний свет заливал бледными пятнами стол и пол, смягчая всё, чего касался. Кроме того, что действительно важно.

На секунду представил, как Ольга обнаружит сложенный дождевик в шкафу и цокнет языком, решая, надо ли поправить и эту несуразицу.

Руки работали вперёд мыслей. Зубной порошок. Щётка. Мыло. Полотенце. Дурацкий арсенал утреннего очищения. Жестянка, деревяшка, квадрат жёсткой ткани и запах лаванды и мела. Предметы с чётким предназначением. Цивилизация. Инструментарий притворства, что вся проблема в человеческом теле.

На столе ничего.

На мне же краска сохранялась безупречно.

В маленьком зеркале шкафа пятно на моей рубашке выглядело даже ярче, чем снаружи. Ленин сине-зелёный впитался в ткань на груди, упрямый и интимный. Цвет воды, которая слишком много знала. А над ним — галстук на моём горле, всё ещё помнивший тепло рук Слави.

Две девушки, два следа. Один видимый. Другой завязанный, как договор.

Я потрогал галстук и тут же пожалел об этом. Домик никак не прокомментировал.

Вышел и закрыл осторожно за собой дверь. Замок щёлкнул.

Лагерь оживал на глазах: двери хлопали, вёдра лязгали со стороны столовой, сонные пионеры с полотенцами на плечах тянулись между домиками. Влажная трава блестела под берёзами.

Умывальники никак не изменились: всё та же линия раковин под открытым небом, ни стен, ни зеркал, только холодная вода, бьющая в жесть и толпа полусонных детей, плевавшихся зубным порошком в рассвет.

Я нашёл свободную раковину у самого края.

Открыл кран.

Холод обжёг пальцы, как личное оскорбление.

Я зашипел сквозь зубы, оттянул от груди участок рубашки с пятном и согнулся над раковиной. Сначала мыло. Не тереть, сказала Славя, со всей своей практичной уверенностью.

Ткань быстро холодела в пальцах. Дешёвое мыло скользило по краске, слегка пенясь. Несколько секунд ничего не менялось кроме того, что пятно чуть размылось по краям, словно разрастаясь из вредности.

А потом оно начало исчезать.

Медленно. Нехотя. Но исчезало.

Я смыл мыло, намылил ещё раз, разминая ткань двумя задубевшими пальцами, и смотрел за тем, как цвет превращается в едва заметную тень. Ткань шлёпнула меня по груди, возвращаясь на место, холодная и мокрая. Я посмотрел вниз на неё и почувствовал дурацкое облегчение.

Маленькое, обычное действие привело к маленьким, обычным последствиям.

— Руки.

Рядом со мной был физрук.

Не подошёл. Он просто начал присутствовать. Синий спортивный костюм. Свисток на груди. Низко надвинутая кепка. Широкие плечи расправлены. Выглядел не учителем, а сводом правил, научившимся ходить.

Я подержал руки под краном ещё секунду.

— Вам тоже доброе утро.

— Руки.

Я перекрыл воду и показал ему свои руки.

Он взял меня за правое запястье. Не жёстко, но крепко. Придавил большим пальцем сустав. Перевернул ладонью наверх, потом обратно. Осмотрел пальцы, ногти, мокрую кожу. Потом левую. Взгляд не врачебный. Врачебный бы притворялся, что ему не плевать на твои чувства.

— Тощие.

— Жестоко.

— Факт.

И он отпустил.

Его взгляд скользнул по мокрому пятну на моей рубашке. Чуть дольше, чем нужно. Он ничего не сказал. Я тоже.

Вокруг нас утро продолжало свои ритуалы. Кружка звякнула о кран. Кто-то поперхнулся водой. Кто-то засмеялся с полным ртом пены и получил совет заткнуться. Мир оставался неприятно функциональным.

— Глубокий вдох, — сказал физрук.

Я посмотрел на него.

— Я и так дышу.

— Вдох.

Я вдохнул.

— Ещё раз.

И я вдохнул ещё раз, глубже. Мокрая рубашка прилипала к груди.

Он осмотрел моё горло. Плечи. Лицо.

Не как тренер, следивший за осанкой. Как человек, проверяющий, не запнётся ли механизм под нагрузкой.

— Как дела в Москве?

Вопрос прозвучал так безэмоционально, что я его почти пропустил.

— Всё ещё большая.

— Подробности.

— Громкая. По большей части заасфальтирована. Перед завтраком сложно описывать в деталях.

Физрук не сдвинулся с места.

— Мать пишет?

— Почту ещё не проверял.

— Отец?

— А что с ним?

— Валерий Петрович. Как у него дела?

— Отлично, — ответил я.

Я ответил раньше, чем понял, что именно он спросил.

Физрук не улыбнулся.

— Отлично, — повторил он.

Мои руки похолодели, хоть я уже и не держал их под потоком воды.

Семён Семёнович Сычёв.

Отчество. Отца Семёна звали Семён, а не Валера. Я — идиот.

Во рту пересохло.

Физрук наблюдал за тем, как ко мне приходило осознание моего положения.

— Амнезия, — сказал он.

Вот, пожалуйста. Ярлык, приклеенный поверх сработавшей ловушки.

Я опустил взгляд на раковину.

— Удобное слово, — пробормотал я.

— Для некоторых.

Я поднёс воду к лицу до того, как выдал себя глупой гримасой.

Холод ударил в голову с достаточной силой, чтобы очистить мысли на полсекунды. Я потёр щёки, глаза, подбородок. Кожа, вода и противная уверенность, что я только что провалил детсадовский тест на логику, выписанный мне человеком в спортивном костюме.

— Медсестра тебя вчера смотрела? — спросил физрук.

Я смахнул капли с подбородка.

— Смотрела.

— Просто смотрела?

— Нет.

— А что ещё?

Я взял полотенце.

— Как обычно. Свет в глаза. Сердце. Дыхание.

— И?

— И осталась очень довольна.

Его взгляд оставался сухим.

— Голову? Сон?

— Проверяла.

Мальчик рядом со мной шумно умылся и отошёл. Другой тут же занял его место, скрючился над раковиной, зубная щётка уже во рту. Очередь выдохнула, сместилась, заполняя пустое место. Советское утро заполняло вакуум.

Я открыл жестянку с зубным порошком. Крышка посопротивлялась, потом резко открылась. Бледная пыль взвилась в воздух и осела на моих пальцах. Ну конечно. Даже зубная гигиена требовала стратегического планирования.

Я загнал немного порошка на щётку, побольше — на раковину вокруг, и начал чистить.

Вкус был немного мятный, но по большей части — молотый камень.

— Куда тебя Миронова поселила? — спросил физрук.

Я замер с щёткой в зубах. Миронова.

Он ждал.

Я сплюнул.

— Ольга? — догадался я.

— Она.

— В свой домик.

— Почему?

— Спросите её.

— Я спрашивал.

Вода била в жесть раковины между нами.

Я прополоскал рот. Посредственно.

— А я не спрашивал.

— А ты поинтересуйся.

Сухо. Моментально. Раздражающе уместно. Звучало, как задание.

Я сплюнул ещё раз. Минеральный вкус цеплялся за язык.

— Недавно, — сказал он, — На площади.

— Что?

— Подглядывал за нами.

Нами. Не "за ней". Не "за мной".

— Видел двух взрослых и проблемы с коммуникацией.

— Не выделывайся.

Я посмотрел на него.

В его голосе не было злости. Его не задела шутка — он её просто отбросил, как бесполезную информацию.

— Что сказала Стыковская?

— Когда?

— Не притворяйся тупым.

Ровно. Без вызова.

Я сунул щётку под кран и сфокусировался на промывании щетины, потому что альтернативой было бы делать выводы.

— Много чего сказала.

— Полезного?

— Нет.

— Инструкции давала?

— Не напрямую.

Я вспомнил слова Виолы о "стабильности" и "социализации".

— Значит, да.

Я невесело рассмеялся.

На мгновение лицо физрука застыло в каком-то новом выражении. Не пустое, а как будто прерванное. Мысль начала бежать по его лицу и вдруг застопорилась. Он опустил взгляд на раковину. Вода бежала в никуда.

И мгновение рассеялось.

— После ужина, — сказал он, — В спортзал.

Я вытер руки о полотенце.

— Нормативы сдавать?

— Посмотрим.

— На что?

— На тебя.

Утренний шум словно сделал полшага назад.

— У меня есть выбор?

— Нет.

Он развернулся, уже закончил разговор.

— Закрой кран, — гаркнул он кому-то двумя раковинами дальше, — Полотенце с земли подними. Марш.

И вот уже он снова был частью утреннего лагеря: синий спортивный костюм, свисток, дисциплина и священная война против проливающих воду детей и плохой осанки.

Я прополоскал рот в последний раз.

Мятный камень. Холодная вода. Влажная ткань на моей коже.

Пятно я смыл.

Когда покидал умывальники, лагерь уже полностью превратился в утро.

А после ужина у меня спортзал.

Не просьба. Но даже и не приказ в обычном смысле. Больше похоже на встречу, которую я не назначал, но, видимо, не мог пропустить.

Гипотеза раз: физрук не совсем физрук.

Спортивка, свисток, деревянные методы осмотра вполне в духе учителей физкультуры. Равно как и привычка говорить короткими, рублеными командами. Но физруки обычно не поддевают тебя именем твоего отца. Не спрашивают про Москву так, словно проверяли замок на двери. Не кружат разговором возле фамилии медсестры, как кружил Борис: осторожно, не проявляя открытого любопытства.

Значит, не совсем физрук.

Вопрос в том, кто он тогда на самом деле.

Домик Ольги ждал меня в пятне косого утреннего света, дверь закрыта, окна блестят отражёнными лучами. Я открыл его и шагнул внутрь.

Ольги всё ещё не было. Сложил полотенце и прочие умывальные принадлежности обратно на полку в шкафу.

Гипотеза два: физрук и Виола — не союзники. Не полностью, по крайней мере.

Эта мысль посетила меня уже только внутри домика. Может, потому что в Ольгиных владениях утро укладывалось в голову более аккуратно. Казалось, Борис понимал примерные очертания Виолиных занятий, но не доверял подробностям, которыми она его кормила. У умывальников он не слухи собирал, а задавал конкретные вопросы.

В дверь постучали.

Легко. Быстро. Почти вежливо.

Я повернулся, но до того, как я успел что-нибудь сказать, ручка дёрнулась вниз и дверь распахнулась.

На пороге стояла Ульяна в позе, будто дверь первая начала, когда оскорбила мелкую своей закрытостью.

На рыжике огромная красная футболка СССР, которую я видел в первый день. Свисала до коленей, и из-за футболки Ульяна казалась ещё меньше: вся из острых локтей, голых щиколоток и невозможной скорости. Волосы — медно-рыжие, веснушки рассыпались по носу и щекам яркими искрами.

— Где Алиска? — спросила она.

— Почему ты у меня спрашиваешь?

— Мне надо быстро.

— И поэтому решила поискать её в моём домике?

Ульяна проигнорировала меня, что значило, что она действительно спешила.

Её взгляд перепрыгнул на стол Ольги. Неслучайно. Недостаточно хулигански. Что-то беспокоило мелкую. Ульяна обычно носила на себе хаос, как личный парфюм. Сегодня хаос выглядел заёмным и каким-то нестабильным даже для хаоса.

— Не видел её со вчера, — сказал я, — Зачем она тебе?

— Низачем.

— Отлично. С этим разобрались.

Ульянка щёлкнула языком.

— Карты. Мне нужны карты.

Я посмотрел на неё. В синих глазах что-то помимо обычного триумфального ехидства.

— Карты.

— Да, карты. Игральные карты. У Ольги Дмитриевны была колода.

— Она тебя за ними послала?

Ульяна одарила меня взглядом полным неодобрения.

— Если бы она послала, я бы уже взяла.

— Зачем тебе карты?

— Затем, зачем и всем.

— Очень убедительно. Даже по твоим стандартам.

— Ты слишком старый, не поймёшь.

Это, по крайней мере, звучало похоже на неё.

До того, как я успел её остановить, мелкая метнулась мимо меня к Ольгиному столу. В этом движении была вся Ульяна: бесстыдный, эффективный маленький рыжий снаряд с веснушками. Она присела и дёрнула на себя нижний ящик.

— Ульяна, — сказал я.

— Тс-с-с.

— У меня к тебе есть один вопрос.

— Потом.

Мелкая быстро пробежалась по содержимому ящика и нахмурилась.

Не здесь.

Или не то, что она на самом деле искала.

Вытащила руку из нижнего ящика и потянула следующий. Древесина посопротивлялась немного и поддалась с сухим скрипом.

— Уля, это правда важно, — сказал я, направляясь к ней.

А она вдруг издала удивлённый "ой" биолога, обнаружившего новое насекомое.

— Ого! У неё тут бумажные кораблики!

Я в два шага сократил расстояние и схватил её за плечи.

— Ульяна.

И повернул к себе.

Один из красных хвостов пощекотал мне запястье. Веснушки вблизи горели ярче. Её глаза сверкнули в готовности укусить.

— Это важно, — повторил я, — Мы с тобой общались в прошлых сменах?

Что-то моментально изменилось в её лице.

Сначала ушла ухмылка. Не постепенно растворилась — исчезла. А потом всё остальное лицо словно расслабилось, лишилось выражения полностью. Ни раздражения. Ни насмешки. Ни искры.

Ничего.

Она перестала смотреть на меня.

Глаза оставались открыты, взгляд прямо перед собой, глаза ужасающе синие и ужасающе пустые.

На одну тупую секунду я подумал, что она меня дурачит.

А потом понял, что она вообще не реагирует.

— Ульяна?

Ничего.

Воздух в домике как будто поредел.

Ну, молодец. Задай неправильный вопрос. Задай напрямую. Поломай маленькую рыжую катастрофу прямо в домике Ольги перед завтраком. Отличная работа. Импровизация высшего класса.

— Эй.

Я сжал её плечи сильнее. Потом ещё сильнее.

— Ульяна, посмотри на меня.

Ничего.

Ни вздрагивания, ни обзывательств. Ни попыток вырваться.

Это меня пугало.

— Уля.

Я встряхнул её легонько. Достаточно, чтобы привлечь внимание любого, куда бы он там ни отлучился.

Она никак не отреагировала и продолжала смотреть сквозь меня.

Моё сердце пропустило удар.

— Ульяна!

Горн на завтрак заревел снаружи. Звук ворвался в домик через открытую дверь, как бронзовый нож сквозь ткань.

Ульяна моргнула.

И вернулась.

Жизнь залила её лицо всё сразу — глаза сфокусировались, губы поджались, маленькая вредная её личность влетела обратно на своё место так быстро, что я не успел отследить момент перемены.

Она опустила взгляд на мои руки на своих плечах.

Потом посмотрела мне в глаза.

— Ты дурак что ли?!

Я тут же отпустил.

— Ты застыла.

— Нет, не застыла!

— Ты точно застыла.

— Я думала!

— Ты меня напугала.

— Это потому, что ты дурак, — она пихнула меня и сделала шаг назад, лицо наливалось красным, — Зачем хватать меня, как маньяк какой-то?

— Потому что ты не отвечала!

— Теперь отвечаю! Ответ: ты идиот!

Горн проревел снова, ещё громче и дольше, зазывая весь лагерь в сторону завтрака.

Ульяна взглянула на дверь и снова на меня.

Секунду я думал, что она всё-таки скажет, зачем приходила на самом деле.

— Подвинься, — бросила она мне вместо этого, словно это я был препятствием в её великой стратегической операции, — И не трогай людей, когда они думают.

Она скорчила мне рожицу — слава богам, обычная Ульянина рожица — потом крутнулась и выбежала в дверь.

И всё, босоножки прошлёпали вдаль по дорожке, красная футболка сверкнула в последний раз на солнце, и лагерь проглотил её.

Я постоял пару секунд, смотря на открытые ящики стола и ощущая остаточное тепло её плеч на своих пальцах.

А потом посмотрел.

Сначала верхний ящик.

Помада. Пилочка для ногтей. Всякие косметические штуки. Личный женственный набор ерунды, который Ольга прятала от любопытных пионеров. А под ним, совершенно не в тему и тем не менее очевидно намеренно сохранённые, — пара бумажных корабликов.

Пожелтевших от времени. Аккуратно сложенных. Я подержал один в пальцах. Бумага была мягкой от старости. Положил обратно.

И закрыл ящик.

Под ним был открыт ещё один, нижний. В нём, помимо остального, лежал Ольгин ежедневник и именно то, ради чего Ульяна, казалось бы, приходила: колода карт.

Ну, ложь хотя бы основывалась на реальном предмете.

Я вытащил колоду.

Воровать у Ольги перед завтраком было, конечно, не самым лучшим первым шагом моей новой жизни. Но маленький рыжий террорист зачем-то вторглась сюда, и что-то явно было не так, неумело соврала, обыскала стол и сбежала, оставив только оскорбления.

Пригодится. Успокоить. Или подкупить.

Я сунул карты в карман, закрыл нижний ящик и осмотрел стол ещё раз на всякий случай, проверил, не осталось ли каких-нибудь очевидных улик.

И вышел наружу, закрыл за собой дверь.

Ключ тихо щёлкнул, повернувшись.

Секунду стоял на ступеньках и ничего не делал. Что было рискованным занятием, потому что ничегонеделание в этом лагере привлекало детей, женщин и метафизику. Как правило, по одному, но иногда и всех сразу.

Лагерь уже обсох, пока я был внутри.

Не полностью, следы дождя сохранялись в различных впадинах: лужами под скамейками, тёмными швами между камнями плитки, влажным блеском вдоль корней, где земля отказывалась выдавать воду атмосфере. Но солнце уже нашло дыры в облачном покрове и потянулось к поверхности бледными косыми полосами. Лёгкий пар от крыш. Листья сверкали серо-зелёным там, где их касался ветер.

Пионеры выдвигались к столовой.

Плыли между домиками парами и тройками, застёгивая рубашки, споря ни о чём. Мир казался банальным.

И на несколько мгновений, слившись с толпой, я почти поверил.

Стоило бы подумать о физруке. Или о медсестре.

О корабликах в Ольгином шкафчике, колоде карт в моём кармане, спортзале после ужина. О том, как мужик в спортивном костюме ткнул в меня пальцем и тут же нашёл расползавшийся шов.

А я думал об Ульяне.

О её пустых глазах.

Ульяна, видимо, не помнила предыдущие смены. Не помнила в деталях. А может, не помнила вообще. Задавать прямые вопросы — всё равно что тыкать палкой в мутную воду и удивляться, когда в глубине что-то задвигалось.

Никаких больше вопросов в лоб. Не с Ульяной, по крайней мере.

В следующий раз, если будет следующий раз, надо заходить издалека. И сбоку. Через игры. Через воровство. Через темы, которые она смогла бы превратить в шутку. Может, через Алису.

Я запретил себе волноваться.

Ещё одно нужное правило. Волноваться можно позволять себе лишь в малых дозах. Как и соль, и ножи, и рыжие неприятности. Слишком много — и это уже тщеславие, наряженное заботой. Ульяну не разгадать с помощью пристального взгляда внутрь собственного черепа. Физрука тоже.

Сначала поесть.

Потом думать.

Примитивный алгоритм. Возможно, лучшее изобретение человечества.

У столовой поток пионеров сгущался. Изнутри волнами доносился шум каждый раз, когда дверь открывалась: скрип стульев, лязг подносов, звон кружек и тарелок.

Обычно.

Даже немного уютно.

Я взошёл по ступенькам под навес столовой, позволив толпе нести меня своим течением.

И увидел её.

Она стояла возле двери, там, где люди проходили совсем рядом, но не касались. Конечно же, она нашла единственное место между человеческим потоком и личной неподвижностью. Человечество изобрело засады, и это была версия, построенная из тишины, книги и пары опущенных ресниц.

Лена прижимала книгу к груди. Рядом с ней предметы вечно меняли суть. Она сжала обложку, и я заметил остатки краски на кончиках её пальцев — сине-зелёный, прятавшийся в мелких линиях её кожи. Левое запястье скрывал широкий ремешок часов. Не украшение. Никогда и не было украшением.

Волосы, тёмные с фиолетовым отливом, всё так же собраны в два круглых толстых хвостика, из-за чего она казалась почти безобидной, пока не поднимала глаз.

А она подняла.

Прямо на меня.

Не искала.

Нашла.

Навес, шум столовой, мокрые ступени, поток пионеров вокруг нас — всё, казалось, ушло немного на задний план. Так вело себя пространство вокруг Лены. Сужалось. Мир вдруг терял интерес к собственной широте.

Её глаза были зелёные, как зелёной была глубокая речная вода: неяркие, непрозрачные, небезопасные. Тёмные поначалу, а потом открывались в глубину, если ты был достаточно глуп, чтобы смотреть в них слишком долго.

А я был.

Она не улыбнулась.

Прошлая ночь проносилась у меня перед глазами в кадрах, слишком быстрых, чтобы за них зацепиться.

Поцелуи. Многочисленные. Невозможные. Опасные. Её дыхание. Её ладони. Макушка её головы под моими губами. Чёрная смородина под более острой нотой краски. Её шёпот, съедавший любое расстояние до несуществующего.

Это ты.

Я тебя знаю.

Я подожду.

Я остановился до того, как решил остановиться.

Лена наблюдала за мной.

Очень тихо.

Пионер зацепил моё плечо своим, пробормотал извинения и исчез в столовой. Внутри кто-то попросил ещё хлеба. Солнце пронзило облака в новом месте, и мокрый поручень рядом с Леной тут же вспыхнул.

Она стояла под этим внезапным природным софитом, книга прижата к груди, пальцы в застывшей краске, мои глаза в её глазах.

Я пришёл позавтракать.

Скромная цель. Прекрасная в своей тупости.

Лена опустила на мгновение свой взгляд.

Без стеснения.

На мои губы.

И тут же снова посмотрела мне в глаза.

Утренний шум стал ещё тише.

— Доброе утро... — прошептала она.

Утонуть или сгореть

— Доброе утро... — прошептала Лена

— Доброе, — ответил я.

Голос ровный. Я засчитал себе тактическую победу.

Лена отодвинула книгу от своей груди на пару сантиметров. Не перестала прятаться за ней. Но хватило, чтобы показать, что прятаться ей больше не было необходимости.

— Ты пришёл.

— На завтрак.

— Да...

Безобидный ответ. У Лены талант придвигать безобидное слишком близко.

Девушка слегка кивнула в сторону двери. Кто-то уже дышал в мою спину, очередь сдвинулась, и я сдвинулся вместе с ней. Лена теперь стояла у моего плеча.

Мы перешагнули порог вместе.

Столовая тут же проглотила нас целиком. Утреннее солнце плоско светило через окна. Белые рубашки, красные галстуки, локти, кружки, подносы, голоса — всё двигалось с тесной животной грацией к раздаче.

Лена поначалу шла на полшага впереди, собранная, книга прижата к форменной рубашке. Тёмные волосы изредка блестели фиолетовым. Хвостики вздрагивали каждый раз, когда она поворачивала голову.

Очередь сместилась вновь, и Лена скользнула мне за спину.

Я не оглядывался. Оглянуться означало признать, что позади у меня было что-то, и в этом чём-то поселилась Лена. Я смотрел строго вперёд и прикидывал, долго ли продержатся мои новые правила. Не убегать. Не обещать. Не отвечать близостью из жалости. Правила звучали выполнимыми, пока воздух не начинал пахнуть чёрной смородиной.

— Ты спал?.. — шепнула Лена.

Шепнула мне в ухо. Не за моей спиной — прямо в ухо. Как шепчешь кому-нибудь, когда ждёшь, что тебе шепнут в ответ.

Я продолжал смотреть вперёд.

— Немного.

— Хорошо...

— Как посмотреть.

— Лучше, чем вообще не спать...

— С этим сложно поспорить.

— Ты обычно споришь...

Я повернул голову до того, как догадался себя остановить.

И за моим плечом меня ждали её глаза.

Изумрудные, глубокие, спокойные. Слишком спокойные. После прошлой ночи она должна была бы быть нервной, неуверенной или, наоборот, очень инициативной. А вместо этого она успокоилась. Девушка, смотревшая на меня из-под своих длинных ресниц, не задавалась вопросом, что случилось вчера между нами.

Она была абсолютно уверена.

Я отвернулся и снова посмотрел вперёд.

Очередь медленно тащилась вперёд. Два пионера перед нами заспорили с кухаркой насчёт дополнительных сосисок, женщина разобралась со спором угрозами не выдать никаких сосисок вообще.

Локоть Лены коснулся моего предплечья.

Слегка. В толпе было тесно, очередь была достаточно хаотична, пионеры давили со всех сторон. Ничто в жесте не требовало немедленной интерпретации.

— Прости, — прошептала она.

— Всё в порядке.

— Я знаю...

Я хотел отодвинуться и не мог себя заставить. Где-то в глубине разума — под слоем мыслей, под осторожностью, под всем, что я выстроил этим утром и назвал правилами — сидело противное удовольствие от того, что она была рядом.

Мы потянулись к подносам одновременно.

Я поднял руку. Лена успела раньше.

Взяла поднос, затем второй. Поставила один передо мной, положила на него ложку и вилку до того, как я решил, возражать или нет. Движения уверенные, руки бледные с краской у ногтей.

Столовые приборы лежали именно там, куда их положил бы я сам. Вдруг понял я.

Мелочь.

Дурацкая незначительная мелочь.

Привычная мелочь, стоит мне только захотеть.

— Я и сам справлюсь, — сказал я.

Она немного поправила вилку и тут же убрала руку до того, как я успел почувствовать себя совсем неловко.

Тоже что-то новое. Или старое. Может, это и было непросто переварить. Она не приставала. Не давила. Выделила мне достаточно свободного места в очерченных ею рамках, и вылезти за рамки становилось намного сложнее, чем было бы сопротивляться грубой силе.

— Лена.

— Да?

И мне оказалось нечего сказать. Основной мой функционал дал сбой.

Лена подняла на меня глаза и терпеливо ждала, книга уже подмышкой, узкая прослойка воздуха между нами, граница, которой ни я, ни она не доверяли.

— Ничего, — сказал я.

Лёгкая улыбка на её губах.

— Это неправда.

— Да, — признался я, — Неправда.

Что-то промелькнуло в её лице.

Нежность.

Очередь снова сдвинулась.

Тётка на раздаче выдала мне розетку с морковью. Затем рисовую кашу на молоке в неглубокой миске, бледную и густую, и пару сосисок. Хлеб с маслом лёг рядом. Кружка кофе появилась на подносе последней.

Тот же завтрак, что я носил Славе.

— Ещё один кофе, пожалуйста, — сказала Лена через моё плечо.

Тётка посмотрела на неё поверх своего прилавка.

— Ему?

Лена кивнула.

— У него уже есть, — сказала тётка.

— Ему нужен ещё один.

Тётка хмыкнула.

— В следующий раз дай ему поспать нормально.

— Он поспит, — вежливо ответила Лена.

Вторая кружка приземлилась на мой поднос.

Я посмотрел на дополнительный кофе.

Самый раздражающий факт был в том, что я бы и сам попросил. Если бы был один. Если бы голова не была переполнена девушками, физруками, привидениями и идиотской ситуацией с фамилией моего отца, я бы попросил ещё кофе.

А Лена об этом почему-то знала.

Взяла кружку и поставила на поднос, не рядом с первой, но там, где я мог бы достать левой рукой и не тянуться над мисками.

Мои пальцы сильнее сжали поднос.

Не признание, не поцелуй, даже не мольба.

Кофе.

Она сумела сделать кофе эффективнее прямого признания.

"Может, тебе стало легче, когда она решила за тебя."

Эхо голоса Слави с крыльца. Мягко и точно.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста...

Тихий шёпот.

Не сказала: "я знаю, что тебе нравится". Ей и не требовалось. Тишина сделала всю работу за неё, уютная и жестокая.

Столовая вокруг продолжала хохотать, вскрикивать и спорить. Никто не смотрел на нас. Никому не было дела. Тихая девушка стояла за спиной у парня и помогала ему с подносом. И всё. Лагерная действительность проглотила всю сцену, не прожевав.

Я хотел повернуться к Лене.

Не потому что забыл об опасности поддаться. Потому что очень хорошо помнил, как уютно там в глубине.

Лена предлагала не спор, не планы. Лена предлагала заботливо обставленную комнату. Место за столом. Версию меня, которая уже её любила, уже сделала ей больно, уже вернулась. И если бы я вошёл в эту комнату, сел за стол, всё вокруг перестало бы быть вопросом.

Я мог стать ответом.

И ненавидел себя за то, насколько сильно этого хотел.

Лена подняла свой поднос, плавно, не дожидаясь меня. Поднос в руках, поза скромная, лицо спокойное. Практически идеально.

Обошла меня и остановилась передо мной на секунду.

Посмотрела на рубашку.

Пятно почти исчезло. Почти. Лёгкая сине-зелёная тень осталась на рубашке, заметная только тем, кто знал, куда смотреть.

Лена знала.

— Отмылось... — прошептала она.

— По большей части.

— Хорошо...

Пауза.

А потом, мягче:

— Немного грустно... Но хорошо.

Мне не стоило улыбаться.

Я всё равно улыбнулся.

Её глаза потеплели, и секунду мы улыбались друг другу настолько по-простому, что ощущалось неприлично.

Лена сделала шаг назад и собралась уходить.

— Приятного аппетита.

— Лена.

Она остановилась.

Казалось, вся столовая аккуратно обходит пустоту, образовавшуюся вокруг её имени.

Надо было сказать что-то простое. Что-то честное. Что-то, что не будет ей наказанием за надежду, но и не накормит эту надежду ещё одним куском меня. Славя бы знала, как повернуть доброту таким боком. А у меня только сарказм, усталость и две кружки кофе от девушки, которая слишком много помнила.

— Я... — начал я.

И снова не осилил продолжить.

Лена ждала.

Ни дрожи, ни мольбы. Её пальцы чуть сильнее сжали поднос — единственная мелочь, что её выдавала.

И она спасла меня от моей немоты.

— Я знаю... — прошептала девушка.

Посмотрела вглубь столовой, где занимались столы, пересекались голоса, и царапали пол стулья. А потом снова мне в глаза.

— Увидимся позже...

Не просьба и не требование.

Просто разметила под себя место в моём дне.

Развернулась и ушла, образ тихой книжной девушки восстановлен, поднос ровно, тёмные волосы сверкают фиолетовым. Никто не посмотрел ей вслед. Никто не заметил, как я заваливаюсь в ловушку, потому что ловушки не было. Не загоняла меня в угол. Не просила. Не угрожала.

Постояла рядом со мной утром и дала почувствовать каково это — быть узнанным.

А я остался у прилавка с завтраком в руках, двумя кружками кофе на подносе и неприятным пониманием, что Лена не пыталась меня утопить.

Всего лишь показала мне, как приятно было бы утонуть.

----

Столовая плевать хотела на мой внутренний коллапс. Она гремела, звенела, жевала и глотала. Белые рубашки, красные галстуки, алюминиевые ложки, хлеб, масло, дешёвый кофе и густой бледный оптимизм рисовой каши. Утро в пионерском лагере: триумф цивилизации, если бы цивилизацию строили люди с ненавистью к хорошему вкусу, но с пиететом к размерам порций.

Я отошёл от прилавка и высматривал, куда присесть.

Вот и всё, что мне сейчас требовалось. Стул. Поверхность. Место, куда поставить поднос, и притвориться, что завтрак — не очередной способ лагеря залезть ко мне в голову.

Взгляд напоролся на Ульяну.

Красноволосая стихия сидела с ровесниками, одна пятка на стуле, хвосты торчат в стороны, как сигнальные флаги грядущего столкновения. Дирижировала пространство хлебом в одной руке, второй рукой тыкала в плечо мальчику напротив и смеялась так громко, что весь стол наклонялся в её сторону, как трава под сильным ветром.

Мальчик запротестовал, Ульяна ему что-то ответила. Окружающие взорвались хохотом. Кто-то попытался выкрасть обратно свою сосиску. Мелкая шлёпнула его по руке не глядя.

Живая. Громкая. Чудовищно деятельная.

Ни пустого выражения лица, ни отсутствующего взгляда. Ни следа девчонки, которая исчезла из собственной головы в моём домике.

Я понаблюдал за ней ещё пару секунд.

Она выглядела нормально.

Что, в её случае, вообще ничего не значило.

Я повернулся вместе с подносом и увидел Мику.

Она снова сидела одна.

Возле окна на этот раз, и утреннее солнце рисовало её слишком яркой и слишком тихой. Длинные аквамариновые хвосты свисали почти до пола. Держала ложку в руке, но не ела. Смотрела в свою миску с кашей и не двигалась, словно старалась изо всех сил не ждать ничего хорошего от этого завтрака.

Опять маленький кружок пустоты вокруг Мику. Никто не избегал её демонстративно. Не требовалось. Лагерь был хорош в своей трусости, когда мог замаскировать её под совпадение.

А у меня для Мику были новости.

Ольга разрешила спеть. Не легко, не сразу, не без поводка, спрятанного внутрь этого "разрешить", но всё же: Мику теперь могла спеть на концерте. Она вся засветится. Будет быстро говорить и ярко улыбаться и, скорее всего, вообще забудет, что вокруг столовая. На пять минут я мог бы побыть человеком, который принёс что-то, что не сгнило по пути.

Я повернулся и пошёл к ней.

Рука схватила меня за локоть.

Точная. Тёплая. Схватила так крепко, что поднос закачался, но ничего не пролилось.

Мне даже не нужно было смотреть, чья это рука.

— Сыч, — позвала Алиса.

И я всё равно посмотрел.

Она сидела за колонной, где я даже не подумал поискать. Архитектура пополнила список моих личных врагов. Перед рыжей её поднос: каша расклёвана, хлеб разорван, от сосисок остались ошмётки.

Алиса откинулась на стуле, короткие волосы ярко вспыхнули даже в тусклом свете столовой, янтарные глаза прищурены заранее в неодобрении. Пионерская форма на ней технически опрятная, как технически вежливой могла бы быть угроза: галстук кривой и помятый, верхняя пуговица расстёгнута, воротник распахнут.

Она кивнула на стул напротив.

— Садись.

— Тебе тоже доброе утро.

— Садись давай.

— Я уже выбрал, куда сяду.

— Я заметила. Какая жалость. Садись.

Я взглянул на Мику.

Алиса сжала мой локоть чуть сильнее.

— Не заставляй себя тащить. Я голодная.

— Ты всегда голодная.

— А с тобой всегда какие-то проблемы. Садись уже.

Бывают в жизни мужчины моменты, когда стоит пойти на принцип.

А бывают моменты, когда мужчина несёт кашу, морковный салат, сосиски и две кружки кофе, пока высоченная рыжая девка с манерами бандита держит его за локоть.

Я сел.

Алиса отпустила локоть только когда поднос звякнул о стол.

— Всегда прячешься за колоннами? — спросил я, — Или только на охоте?

— Когда охочусь на дебилов.

— Получается, сработало.

— Ещё бы.

Алиса смотрела мне прямо в глаза, не моргая.

— Видела тебя на раздаче.

— Там был весь лагерь, люди собрались за едой. Чёртов стадный инстинкт.

— Ленка, — она постучала пальцем по подносу.

— Что с ней?

— Стояла к тебе в упор.

— В очереди тесно.

— Тесно было всем, а на ушко шептали тебе.

— Она просто вежливая.

Алиса посмотрела на меня так, словно я пытался спрятать горящий сарай под салфеткой.

— Я знаю её, Сыч, — она откинулась на стуле, продолжала смотреть на меня, — Лучше, чем ты.

— Вы подруги?

— Были. В одной школе. В одном классе. Она тихая, но не безобидная.

— Я и не говорил, что безобидная.

— Ты об этом думаешь.

— Я думаю о том, как хорошо было бы поесть в тишине.

— Ты сидишь здесь, а голову оставил там в очереди. Я вижу по твоему лицу.

Попало в цель. Слишком точно. Точнее, чем должно было бы.

Алиса заметила. Ну конечно же.

Я потянулся к одной из кружек, потому что рукам надо было чем-то себя занять.

— Она ничего не сделала.

— А я и не говорила, что сделала, — Алиса пробежалась взглядом по моему лицу, — В этом-то и проблема. Чаще всего ей вообще не нужно ничего делать.

Она схватила вторую мою кружку кофе и сделала большой глоток.

— Отвратительно, — поставила кружку обратно, — Соберись. Нужно поговорить. Застрянешь в её красивых глазах завтра.

Я не смог удержаться и улыбнулся абсурдности фразы.

Алиса под столом придавила моё колено своим.

— Ульяна нашла тебя в итоге? — спросил я.

Взгляд Алисы тут же стал острее. Она наклонилась поближе.

— Вот почему.

— Что?

— Почему ты согласился сесть, а не пошёл к своей русалочке.

— Она японка.

— Сказала что сказала. У неё волосы до колен, и сидит всегда одна, как утонувшая песня.

— Довольно поэтично. Для злобной рыжей.

— Заткнись.

Обсуждать с ней Мику мне не хотелось.

Я ткнул ложкой в сторону рыжей.

— Ульяна.

Алиса посмотрела вглубь столовой поверх моего плеча.

Я повернул голову.

Ульяна сидела боком на стуле, одна нога подвёрнута под себя, локоть на спинке, красные хвосты-ракеты подпрыгивали. С важностью военного трибунала объясняла что-то мальчику вдвое выше себя.

Отсюда она смотрелась абсолютно нормально.

Алиса понаблюдала за ней ещё пару секунд.

И повернулась обратно ко мне.

— Подбегала ко мне, — сказала она, — Как раз перед тем, как ты вошёл.

— И?

— И ничего. Уселась с ногами на стул. Спросила, где ты. Спросила, помню ли я вчерашнюю штуку. Потом стала притворяться, что ничего не спрашивала.

— Штуку?

— Ага, — Алиса снова сделала глоток из моей кружки, — Не альбом. Штуку.

А вот это интересно.

Я опустил ложку на поднос.

Столовая вокруг нас продолжала свою утреннюю увлечённость кашей и расписаниями. Кружки звякали об столы. Поскрипывали стулья. Солнечный свет косо ложился на рубашки, галстуки, тарелки и надкушенный хлеб. Реальность имела совесть оставаться банальной, когда внутри уже всё подгнивало.

Алиса побарабанила пальцами по кружке.

Раз. Два. Три.

Частый короткий ритм, наполовину музыка, наполовину нетерпение. Её рука словно мечтала о струнах, а ей подсунули щербатую керамику.

— Если мелкий гоблин чего-то не называет, — сказала она, — Значит это "что-то" уже отрастило зубы.

Я наблюдал за её рукой вместо ответа.

Сильные пальцы. Короткие ногти. Маленькая царапина на одной из костяшек. Жар жил в Алисе, даже когда она сидела: в запястьях, в шее, в янтарных глазах, любой взгляд которых читался предупредительным выстрелом.

Алиса уставилась на меня.

— Что?

— Ты громко думаешь.

— А ты громко пялишься.

— Такой у меня талант.

— Такая у тебя болезнь.

Её рука медленно подбиралась к моему куску батона с маслом — уверенно, лениво, Алиса даже не смотрела, куда тянется.

Я передвинул свой поднос на пару сантиметров.

Алиса угодила пальцами в морковный салат.

Замерла.

Медленно опустила взгляд. На пальцы. На облепившую их оранжевую массу. Потом на меня.

— Сыч.

Я не сумел спрятать улыбку.

— Заблудилась среди посуды?

Она пнула меня под столом, ложки звякнули на подносах.

— Доволен?

— Более чем.

Алиса затрясла рукой, стряхивая морковные кусочки. Я взял кусок хлеба, к которому она изначально подбиралась, и протянул ей.

— Держи. Компенсация потерпевшим.

Она уставилась на хлеб.

— Я не просила.

— Ты никогда не просишь, — ответил я, — Просто хватаешь, что захочешь, потом злишься, если кто-то заметил.

Может, я немного переборщил.

Кончики её ушей густо покраснели.

Полсекунды она выглядела уже даже не столько готовой убить меня, а скорее пойманной за чем-то гораздо хуже воровства хлеба.

А потом вырвала эту несчастную пародию на бутерброд из моей руки.

— Рассказывай про Ульяну.

— Приходила в домик Ольги сегодня утром. Искала тебя. Потом рылась в ящиках.

Алиса замерла с хлебом в зубах.

Потом откусила и медленно опустила на поднос.

— Ты пустил её в домик?

— Дверь была открыта. Ульяна просто влетела внутрь.

— Сыч.

— Набрала скорость заранее. Я едва успел среагировать.

— Ты дал мелкой копаться в Ольгиных вещах.

— Она искала карты.

Раздражение в её глазах немного поменяло форму.

Не исчезло. Раздражение Алисы никогда не исчезало. Она снова начала стучать пальцами по кружке.

— Карты?

— Нашла в нижнем ящике. И не взяла.

Пальцы на кружке замерли.

Ульяна засмеялась где-то за моей спиной, высоко и звонко, и звук этот пустил трещину по и так уже негладкой поверхности утра.

Алиса наклонилась поближе.

Хватило, чтобы я уловил её запах под общим туманом столовой: ворованный кофе, сухой табак, горячая кожа и слабый намёк на жасмин, притворявшийся, что случайно влез в эту ситуацию.

— Она не взяла карты, — сказала рыжая.

— Нет.

— Мелкая любит карты. Ворует их постоянно. Из администрации. Со склада. У физрука однажды, и он до сих пор думает, что они куда-то за стол завалились, — Алиса скривила губы, — У неё наверное колод пять спрятано по лагерю.

— Пять?

— Как минимум. Одна в нашем домике. Одна где-то в спортзале. Одна в дупле берёзы на площади.

Алисина вилка скользнула к моей тарелке.

К моим сосискам.

Я выставил ложку на её пути, моего храброго алюминиевого защитника.

Вилка упёрлась в ложку.

Алиса посмотрела на скрещенную утварь. Потом на меня.

— Нет, — сказал я.

Рыжая прищурилась.

— Нет?

— Я вижу закономерность. Рыжие волосы. Воровство еды. Всё сходится.

Янтарные глаза загорелись предупреждением.

— Ходишь по тонкому льду.

— Занимаюсь наукой.

— Заткнись и ешь.

— Я пытаюсь. Местная популяция рыжих вторгается на мою территорию.

Её губы дрогнули.

Она убила улыбку до того, как та смогла дать показания.

Алиса зашла сбоку стремительным финтом. Я пырнул её вилку ложкой, попав меж зубьев. Глухо звякнул алюминий.

Пару дурацких секунд мы вели дуэль за второсортное как бы мясо.

Столовая ревела вокруг нас. Тарелки, голоса, запахи, стулья. А мы, два теоретически взрослых, фехтовали столовыми приборами над сосиской мертвенно-розового цвета.

Алиса наклонилась ближе.

— Ты серьёзно?

— Моя сосиска.

— Жить надоело?

— Нет, — сказал я, продолжая удерживать её вилку, — Пытаюсь понять сосиску ты хочешь укусить или меня.

Её щёки порозовели.

Немного. Но мне хватило.

Снова не мог удержаться и провоцировал её. Снова получал от этого удовольствие.

И она сжульничала.

Естественно, она сжульничала.

Её свободная рука метнулась к хлебу, моё внимание тут же инстинктивно скользнуло за ней. И вилка впилась в сосиску, пока моя ложка защищала не ту границу. Алиса подняла свой трофей с невыносимым удовлетворением на лице.

У меня всё ещё был шанс отобрать.

Я просто наблюдал.

Алиса вгрызлась в сосиску, янтарь тлел в картинно полузакрытых глазах.

Бывают моменты, когда можно хорошо сострить. А ещё бывают моменты, когда слова приходят слишком поздно, находят дом сгоревшим и тихо прячутся в кустах.

— Она наврала про карты, — сказал я, когда вспомнил, как дышать.

Алиса прожевала, проглотила и ткнула в мою сторону вилкой.

— Надо же. Умная мысль.

— А теперь притворяется, что ничего не было.

— Усиленно притворяется, — сказала Алиса, — Вот что меня беспокоит.

Я оглянулся на Ульяну.

— Она хочет, чтобы мы к ней пришли.

— И хочет, чтобы мы думали, что это наша идея.

— Элегантно.

— Не приукрашивай.

Её колено нашло моё под столом.

Предупреждение. Поправка. Лёгкое, но горячее касание, чтобы оттащить моё внимание от теории в реальный мир.

Я не убрал ногу.

Алиса начала этим заниматься ещё вчера: запястье, воротник, рубашка, толкнуть, потянуть, оставайся там, где я тебя достану. Было бы невежливо оставить даму без ответной любезности.

Так что я тоже надавил своим коленом.

Слегка.

Ровно настолько, чтобы можно было назвать случайностью, если бы мы оба решили побыть идиотами одновременно.

Алиса перестала жевать.

— Сыч.

— Что?

— Ты знаешь что.

— Учусь говорить на твоём языке.

Её уши снова покраснели.

Она пнула меня под столом.

Сильнее в этот раз.

Я улыбнулся в свою оставшуюся кружку кофе.

Алиса отвела взгляд первая. И её глаза прищурились. Я проследил за взглядом.

Через три стола от нас Ульяна спрыгнула со стула и завела какой-то новый спор, размахивая руками. Улыбалась во весь рот. Хохотала между фразами.

Я снова посмотрел на Алису. Она наблюдала за мелкой. Форма губ изменилась.

Немного. Почти ничего. Но я начинал замечать эти Алисины "почти ничего". Её правда обитала в половине секунды перед оскорблениями.

— Она взволнована, — сказала Алиса.

Я заглянул рыжей в глаза повнимательней.

— Тебе видно отсюда?

— Она слишком старается вести себя как обычно.

Прозвучало сильнее, чем должно было бы.

Может, из-за того, что она сказала это без лишней нежности. Может, потому что ее голос оставался будничным и резким, но пробивал насквозь весь цирк, который устроила Ульяна. А может, потому что Алиса смотрела на эту маленькую красноголовую комету и видела не проблему, не источник неприятностей, не шум, а испуганного ребёнка.

— Ты хорошо её понимаешь, — сказал я.

Алиса резко повернулась ко мне.

— Не начинай.

— Я мирно сижу и завтракаю.

Её глаза сузились.

— С довольной рожей. Собираешься сделать что-то тупое.

Я мог бы засмеяться.

Вместо этого вилкой выкрал обратно недоеденную сосиску с её тарелки.

Алиса уставилась на меня.

Я съел.

Она открыла рот. Закрыла.

Потом наклонилась ко мне, румяная и опасная.

— Ты что сделал?

— Доел сосиску?

— Я уже надкусила.

— Я знаю.

Секунду она просто смотрела на меня.

Её уши вспыхнули красным. Губы дёрнулись, на этот раз почти-улыбка продержалась чуть дольше.

— Ох и какого же пинка ты сейчас получишь под столом.

Мне захотелось, внезапно и очень сильно, чтобы она осталась такой.

Живой. Горячей. Раздражённой. Рядом со мной.

Не Ленино смородиновое молчание за плечом. Не комната, обставленная чьей-то памятью. Алиса не приглашала утонуть. Она воровала завтрак, угрожала побоями и делала воздух пригодным для дыхания, поджигая его по периметру.

Колода в кармане неприятно упиралась в бедро.

— Как насчёт колоды карт за альбом? — спросил я.

— Нет.

— Быстро ты отвергла идею.

— Дебильная идея. Она может достать себе карты сама, я же говорила. Подумает, что ты тупой или что-то скрываешь.

— Тогда сыграем на альбом?

Алиса фыркнула в чистейшем презрении.

— В карты?

— Примерно это я имел в виду, да.

— Она играет, как демон.

— Ей двенадцать.

— Шулерит, как старый алкаш на вокзале.

— Шикарная метафора.

— Считает карты, прячет карты, отвлекает, спорит о правилах, а потом оставит тебя без штанов.

— Без штанов?

— Даже вслух не произноси рядом с ней игру в карты. Потом не отделаешься.

Я откинулся, задумавшись.

Вилка Алисы снова поплыла к моей тарелке.

Последняя сосиска под угрозой.

Я придавил кончик её вилки ложкой.

Алиса попыталась выкрутиться. Я удержал. Она не сильно старалась. А я не сильно прижимал. Просто чтобы удержать её рядом, напротив меня. Металлом, едой и максимально идиотским поводом, изобретённым отчаявшейся нервной системой.

Формально я оборонял свой завтрак.

Внутренне я врал себе со всё возраставшим энтузиазмом.

Алиса крепче сжала вилку.

Её шея зарумянилась.

— Отпусти.

— Командуй своей вилке отступление.

— Сыч.

— Алиса.

Её имя прозвучало тише, чем я планировал.

Она резко подняла на меня взгляд.

Шум столовой на секунду истончился вокруг нас. Я чувствовал жар её колена на своём. Видел веснушки на её носу и щёках. Упрямую линию её губ. Красневшие уши. Маленькую закрытую дверь в её лице, а за ней нечто, что дышало так часто, что не могло быть просто гневом.

Алиса отдёрнула свою вилку.

— Дебил, — пробормотала она.

— Голодный дебил.

— Ты меня придавил.

— Твою вилку.

Она прищурилась на меня.

— Думаешь, самый умный?

— Понял, что рядом с рыжими тупить — опасно.

Алиса уставилась на меня.

Затем, вопреки себе, фыркнула.

Вот оно.

Прямое попадание.

Не нежность и не спокойствие. Нечто между нами: искра в месте, где удар пришёлся точно в цель, и ни один из оппонентов не мог притвориться, что драться не было весело.

Тут уже улыбнулся и я.

— Карты не для игры, — сказала рыжая, нахмурившись, словно мысль её бесила, — Они — наживка.

А это идея. Я прекратил улыбаться.

Алиса заметила.

— Что?

— А я знал. Знал, что ты мне нужна.

И произнести это оказалось очень легко.

И прозвучало искренне.

Мой рот, предатель, подобрал просто замечательную фразу. Подавать с морковью и кашей.

Алисины глаза раскрылись чуть шире. Теперь покраснели уже и щёки.

— Чтобы тебя держали за шкирку. Вот что тебе нужно.

— С этим-то ты мне точно поможешь.

— Ещё одно слово, и останешься без завтрака вообще.

Я подвинул в её сторону последний свой кусок батона с маслом.

В открытую на этот раз.

Алиса смотрела на него, словно я положил на стол белый флаг. Драться за еду было безопасно. Брать что-то, что тебе предложили добровольно, — рискованно.

И она всё равно взяла.

Злобно окинув меня взглядом.

Что идеально завершало сцену.

— Ладно, — сказал я, — Карты — это наживка. Не ценность. Не ставка. Реквизит.

— Реквизит для чего?

— Для её спектакля.

Брови Алисы подтянулись друг к другу.

— Задумайся. Она не хочет честного обмена. И она не хочет, чтобы мы её зажали в угол. Она хочет сама дёргать за ниточки. Ну и пусть.

— Дать Ульяне дёргать за ниточки, — скептическим тоном повторила Алиса.

— Мы предложим ей игру.

— Я же сказала, что с ней нельзя играть.

— Не в карты. Игру. Её игру.

Алиса поискала что-то в моём лице.

Потом медленно перевела взгляд на Ульяну.

Красноголовая заноза уже залезла на стул и председательствовала оттуда над каким-то спором, как миниатюрная жрица солнца и ворованных котлет.

— Её правила, — сказал я, — Её поле боя. Назовём её режиссёром, судьёй, палачом, кем угодно, лишь бы глаза у неё светились.

— Она заставит нас жрать кузнечиков на скорость.

— А вот тут вступаешь ты. Запретишь кузнечиков.

— Пошлёт воровать пирожки из столовой.

— Скажешь: никакой столовой.

— Прикажет тебе признаться в чём-нибудь тупом на площади перед всеми.

— Я переживу.

— А я нет.

Я рассмеялся.

Колено Алисы придавило моё под столом.

И осталось.

— Ставки? — спросила она.

— Не альбом.

— Ага. Слишком очевидно.

— Секреты.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Если она выиграет, — объяснял я, — Она получит колоду. И право хвастаться. Или какое-нибудь мелкое дурацкое поручение для нас. В рамках твоего списка вещей, за которые нас не ждёт расстрел от Ольги.

— Мой список длинный.

— Замечательно. А если мы выиграем, она расскажет нам секрет.

Алиса прищурилась.

— Который она сама выберет?

— Для начала. Чтобы расслабилась. А потом мы добавим самое главное.

— Что?

— Если мы как следует победим, по-настоящему, то выберем секрет сами.

Алиса откинулась и думала.

Солнце подсветило сбоку её лицо. Веснушки заискрились на щеке и носу. Мышцы челюсти напряглись и расслабились. Она уже выстраивала план в голове, проверяла слабые узлы на зубок: опасность, Ульяна, гордость, альбом, утренняя нервозность, вчерашний Старый лагерь, всё ещё нависавший за нашими спинами.

— Она поймёт, чего мы добиваемся, — сказала Алиса.

— Если поймёт и всё равно согласится, значит, сама хочет, чтобы мы спросили.

— Или хочет, чтобы мы думали, что она хочет.

— Хорошая из нас парочка. Вместе воспитываем махинаторшу.

Алиса придавила меня коленкой.

— Не делай из нас уютную парочку.

— И не думал. Мы — преступный синдикат.

Получил за это полу-улыбку от неё.

— Итак, правила, — начала она, наклонившись вперёд.

— Ну, поехали.

— Никакого Старого лагеря.

— Согласен.

— Ни крыш, ни реки. Ни медпункта, ни Ольги, ни Виолы. Не воровать у взрослых. Не пугать маленьких. Не есть ничего живого.

— Чудесно, что для этого нужно отдельное правило.

— С ней? Для всего нужно правило. И если в это дело втянет физрука, ты будешь виноват.

— Нормально.

С каждым новым правилом Алиса тыкала в мою сторону куском хлеба, как маленькой съедобной дубиной.

— А если она вдруг начнёт вести себя странно, по-настоящему странно, мы прекращаем.

Я кивнул.

Тыкающий хлеб подбирался опасно близко к моей кружке.

Я поймал сжимавшие его пальцы.

Вот, пожалуйста. Нашёл ещё повод. Дурацкий. Идеальный.

— Осторожно, — сказал я, — Одну кружку ты и так у меня увела.

Алиса посмотрела вниз на наши переплетённые пальцы.

Её рука напряглась в моей.

Для внешнего мира я предотвратил проливание кофе.

А внутри себя я хотел подержать её ладонь ещё секунду, а мой мозг по доброте своей использовал кофе, как камуфляж.

— Отпусти, — сказала она.

— Сейчас.

— Сыч.

Она смотрела мне в глаза.

Щёки густо покраснели.

И я отпустил её, пока касание не превратилось во что-то, что ни один из нас не был готов назвать по имени.

Это сложнее всего.

Не держать.

А отпустить вовремя.

Алиса посмотрела на свою руку, когда я отпустил. Разъярённая в том смысле, который имел мало общего с гневом.

— Ты бесишь.

— Мне говорили.

— Нет. Ты прямо выращиваешь в себе эту бесячесть.

— Ага. Как редкий цветок.

— Как плесень.

— Полезна в малых дозах.

Алиса замолчала на мгновение.

Задышала чуть чаще.

Опасность.

Не в призмах, не в неправильных углах, не в комнатах Старого лагеря, сверкавших кривым спектром. Абсурдная, хрупкая опасность меж двух людей, одновременно обнаруживших, что конфликт позволяет им держать спину прямо.

— Разделение труда, — сказал я, потому что говорить было проще, чем смотреть на неё. Слегка. — Я разберусь с общей стратегией. С тебя тактика.

— Тактика была бы с меня в любом случае.

— Если я надавлю слишком сильно, останови меня.

— С удовольствием.

— Но если ты начнёшь душить план, никаких больше сосисок.

— У тебя их и не осталось.

— Стратегический недостаток, да.

— Надо было лучше их защищать.

— Я отвлёкся.

— На свой дебилизм?

Я поднял на неё глаза.

Достаточно медленно, чтобы она поняла ответ до того, как я успел его произнести.

Румянец резко взобрался по её шее и замер на щеках.

Как все рыжие, Алиса краснела внезапно и густо. И красиво. И жестоко. Словно спичка вспыхнула под её кожей.

— Прекрати, — предупредила она.

— А я ничего и не делал.

— Ты собирался.

— Я практикую сдержанность.

— Нет у тебя никакой сдержанности. Только паузы между тупостями.

— Всё равно считается.

Алиса поискала глазами по моему подносу и нашла единственную выжившую пищу — остатки кофе на дне кружки. Схватила и агрессивно выпила залпом.

А я наблюдал за ней.

Не самое лучшее моё решение.

Алиса заметила. Конечно же, она заметила. Её взгляд заострился, но румянец остался на щеках. Она совсем рядом: один локоть на столе, плечи натянули рубашку на груди, медные волосы неаккуратно стянуты назад и шальные прядки вились на висках.

Опасная. Веснушчатая. Перегретая.

Ответ моему утру, на который я не знал вопроса.

— Что? — огрызнулась она.

— Ничего.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто в лотерею выиграл.

— Я только что потерял последний кофе.

Рыжая злобно посмотрела на меня.

— Тогда почему лицо такое довольное?

— Подумал, что это твой способ сказать "доброе утро".

Из неё вырвался удивлённый смешок.

Короткий. Грубый. Настоящий.

Она тут же убила его, ткнув в мою сторону ложкой.

— Заканчиваем есть. Потом идём к нашей мелкой катастрофе.

— Нашей мелкой катастрофе, — повторил я.

Алиса открыла рот, чтобы ответить.

И замерла.

Слова выбежали из неё слишком быстро.

Она услышала себя уже после того, как услышал я.

Я улыбнулся.

Видимо, слишком сильно.

Пожар в её глазах не предвещал ничего хорошего.

— Ты прекратишь строить эту свою рожу?

Я смотрел на её красные щёки, на злые губы, на крошки украденного хлеба на её подбородке.

— Пока мы здесь, — сказал я, — мне нужно рассказать тебе кое-что из вчерашнего.

— Вчерашнего чего?

— Пляж.

Я понизил голос. В столовой было достаточно шумно, чтобы скрыть что угодно, кроме, естественно, именно того, что остальные не должны услышать. Человеческое ухо эволюционировало ради слухов.

— Ходил вчера туда. Над водой что-то было, — продолжал я, — Не призмы. Нечто другое. А ещё на пляже была Мику, и когда она пела, эта херня реагировала.

Алиса не моргала.

— Там была Мику, — сказала она.

— Да.

— С тобой.

— Да.

— Возле стрёмной воды.

— Я так и сказал.

— Нет, — Алиса поставила кружку на стол. Очень аккуратно. Это хуже, чем если бы бросила, — Ты мне рассказываешь, что там была странная херня, ты увидел и остался.

— Я не ходил искать специально.

— Но остался.

— Не сразу понял, что это такое.

— Всё ты понял.

— Достаточно, чтобы осознать, что это важно.

Её губы скривились.

— Ты обещал.

Вот. Сказала.

Ни повышения голоса. Ни обвинений, припудренных юмором. Два слова, брошенные на стол между тарелками. Тяжелее всей керамики Советского Союза.

— Я был не один.

— Мику не считается.

Ну, понятно. Гнев поднимался у меня под рёбрами, быстрый и дурацкий.

— Я рассказываю тебе, потому что доверяю.

— Ты мне рассказываешь после.

— Я рассказываю сейчас.

— Мику тебе не поможет.

— Она просто была рядом.

— Она тебя оттуда не вытащит.

Мои пальцы сдавили край стола. Фанера на ощупь была скользкая и прохладная.

— Ты не слушаешь.

— Я прекрасно тебя слышу.

— Нет. Ты ревнуешь.

Алиса замерла.

— Заткнись, — её голос низкий, хриплый.

Столы вокруг нас вдруг затихли.

Алиса не двигалась.

Полсекунды ничто в её лице не казалось злым. Это пугало сильнее всего. Её лицо выглядело пустым, опустошённым даже, словно я дотянулся через броню и коснулся чего-то живого.

Ульяна оторвала взгляд от своей тарелки и приподнялась со стула.

На лице ухмылка. Яркая. Довольная.

Она открыла рот.

Алиса резко повернула к ней голову.

Один взгляд.

Ульяна села обратно.

Триумф образования. Педагогика угрозы сработала безупречно.

Алиса встала.

Стул скрипнул. Головы повернулись. Столовая, главный храм чужих печалей, тут же приготовилась к литургии.

Алиса обогнула стол и взяла меня за руку.

— Наружу.

— Алиса—

— Сейчас.

Её пальцы сомкнулись на моём запястье, горячие и жестокие.

Я встал не потому, что она потянула.

Я встал потому, что Ульяна смотрела. Потому что половина столовой уже сделала вид, что не смотрит, а значит смотрела особенно внимательно.

И потому что если бы я упёрся, это стало бы уже не ссорой.

Это стало бы представлением.

Алиса не отпустила моё запястье. Просто пошла первой, быстро, прямо, не оглядываясь.

У дверей стояла Мику с подносом в обеих руках.

Она увидела мою руку в Алисином захвате.

Она увидела то, что осталось в моём лице после того, как я выиграл неправильный спор.

Улыбка, которую она мне несла, исчезла до того, как достигла места назначения. Длинные хвосты висели без движения.

Алиса не снижала скорости.

Дверь распахнулась, утро встретило нас белым и плоским, и рыжая вытащила меня наружу.

Aqua Vitae Minor

Утро ударило по глазам плоским белым светом.

Алиса не снижала скорости. Её пальцы всё ещё на моём запястье, горячие сквозь пульс, крепкие настолько, что кости наверняка запомнят. Я шёл, потому что отказаться прямо на пороге означало превратить всю столовую в театр, а пионерия ещё не заслужила меня в главной роли.

Она тащила меня за угол, потом вдоль окон кухни, дышавших паром и луком, в узкий закуток за столовой, где стена бросала чёткую тень на штабеля ящиков и примятую траву.

И резко повернулась ко мне.

Я едва успел остановиться и избежать столкновения.

Алиса была вдруг слишком близко. Высокая, с прямой спиной, разъярённая. Короткие медно-рыжие волосы ярко сверкали на солнце, янтарные глаза на одном уровне с моими, веснушки горели на носу.

Отпустила мою руку и пихнула меня ладонью в грудь.

— Ты обещал.

— Я обещал не лезть в опасность намеренно.

— А ну прекрати.

Пихнула ещё раз. Несильно. Но и не безобидно.

Моя спина упёрлась в доски стены.

— Ты обещал, Сыч.

— Формально, я ничего не нарушил.

Она поменялась в лице.

— Формально?

Так тихо, что хуже, чем если бы прокричала.

Она схватила мою рубашку обеими руками. Ткань скрутилась в её кулаках, натянувшись на моей груди. Её костяшки побелели и вдавились мне в рёбра. Запахи кофе и табака ударили мне в лицо. Губы приоткрылись и закрылись вновь, поймав за зубами нечто гораздо хуже, чем просто ругательство.

Секунду она просто сверлила меня взглядом, потом сказала:

— Ты решил спрятаться за "формально"?

— Это важно.

— Ты без меня пошёл, дебил.

— Я не знал, что там будет опасно.

— В этом весь смысл, ты, сволочь.

Алиса тряхнула меня. Мои плечи снова ударились в стену. Звучало, как обвинение, но лицо на мгновение её выдало. Губы дрогнули, но сжала их так быстро, что я почти не заметил. Почти.

— Весь смысл.

— Хватит меня пихать.

— Хватит так разговаривать.

— Как?

— Как будто если правильно сложить слова, они отменят, что ты сделал.

Её правая рука отпустила рубашку только для того, чтобы стукнуть меня в бок.

— Ты пошёл. Без меня.

— Я пошёл не в Старый лагерь. Не убежал в лес. Я был на пляже.

— И нашёл там странную херню.

— Потом.

Она пнула меня по голени.

Несильно. Резко. Оскорбительно.

— Потом, перед, сбоку, сверху. Мне похрен.

— А мне нет.

— Конечно, тебе нет. Маленькое умненькое слово и ты получаешься прав.

— Да. Я это называю аргументом.

Её кулак сильнее сжал мою рубашку.

— Самодовольный ты кусок дерьма.

— А ты хочешь, чтобы я на каждый шаг спрашивал у тебя разрешения.

— Я хочу, чтобы ты не влез в какую-нибудь гадость.

— Неправда, — сказал я, — ты просто боишься выпустить меня из поля зрения.

Её пальцы потянули меня за рубашку.

— Потому что стоит тебе отойти, как ты подохнешь, дебил.

Слово "дебил" прозвучало грубее, чем остальная фраза. Поцарапало ей горло по пути наружу.

На полсекунды её гнев треснул.

Не исчез, с ней так не бывает. Просто раскрылся немного, и что-то живое и первобытное выглянуло наружу.

Пальцы всё ещё в моей рубашке, но один сместился по ткани, неуверенно, коснувшись места, где моё сердцебиение вдруг решило стать особенно громким.

— Ты должен быть там, где я смогу тебя достать, — тихо сказала она.

Вот она.

Правда. Плохо сформулированная. Кривая. Алисина.

Я должен был её услышать.

А вместо этого я слышал кулак на моей рубашке, стену за моими лопатками и слово "должен".

— Должен, — сказал я, — Опять.

Она прищурилась.

— Семён—

— Я не должен тебе отчитываться за каждую минуту, — оборвал я её.

— Ты должен мне не быть полным имбецилом.

— Я не твоя собственность.

Она замерла.

Всё в ней застыло, кроме дыхания.

Тишина казалась хуже любого её удара. Её веснушки будто исчезли под внезапной белизной лица. А потом цвет вернулся, быстрый, жестокий и красный, словно гнев выбил дверь изнутри.

Взгляд немного потух, губы сжались до того, как гнев до них добрался.

А потом пришёл и гнев.

Обе её ладони врезались мне в грудь.

В этот раз встреча со стеной выбила из меня дыхание.

— Повтори.

— Не буду.

— Давай. Повтори.

— Ты меня слышала.

Она ударила меня в плечо основанием ладони. Потом в грудь. Не для того, чтобы сделать больно. Хуже, в некотором смысле. Тупые тычки паники, которой некуда было деваться.

— Дебил. Лживый скользкий дебил.

— Я не врал.

— Ты обещал мне!

— Я обещал соблюдать правила. Не надеть ошейник.

Она выругалась и ударила меня снова. И ещё.

Била меня так, словно ненавидела. Била так, словно ей отчаянно нужно было убедиться, что я всё ещё здесь. Каждый удар сопровождался одним и тем же тяжёлым, свистящим выдохом через нос — сдержанным, яростным, почти надрывным, который тут же заглушался следующим ударом.

Что-то во мне надломилось.

На очередном тычке я перестал слышать слова.

Поймал её за руки.

Резко.

Её руки теперь между нами.

Пару секунд ни один из нас не двигался.

Её кожа горячая в моих ладонях. Короткие рукава, голые предплечья, твёрдые линии мышц под кожей каждый раз, когда она пыталась вывернуться и обнаруживала, что я ей не позволю.

Не делал ей больно. Просто крепко держал.

Она опустила взгляд на мои руки.

Потом посмотрела мне в глаза.

Мы стояли в упор. Её юбка щекотала моё голое колено. Моя рубашка смята между моей грудью и нашими руками. Её дыхание тяжёлое, сквозь зубы, прямо мне в лицо. Она почти моего роста, сильная настолько, что удерживать было сложно, злая такая, что пространство между нами казалось заминированным.

— Отпусти, — сказала она.

— Хватит меня бить.

— Тогда хватит говорить, как мудак.

Её руки в моих руках снова зазмеились. Я был сильнее. Она это чувствовала.

Я отпустил.

Тут же.

Почти.

На долю секунды позже.

Алиса медленно опустила руки, словно любое резкое движение сказало бы слишком многое. Красные отпечатки моих пальцев на её коже постепенно бледнели, а потом и вовсе начали исчезать. Моя рубашка пока ещё хранила форму её кулаков.

И никаких улик. С точки зрения вселенной, ничего не произошло.

— Понятно, — сказала она.

Ровным голосом.

Ровность эту я ненавидел куда больше, чем тычки и пихания.

— Алиса.

— Молчи.

Одно слово. Никакого жара в нём не осталось.

Она шагнула назад в солнце. Сложила руки на груди ненадолго, потом сунула в карманы юбки.

— Иди, куда ты там собирался, — сказала она, — Ты же никому ничего не должен, да?

Я промолчал.

Отличная работа, отделы языка и ротовой полости. Чуть опоздали, но ценю ваши усилия.

Она развернулась и пошла.

Остановилась на углу, не поворачиваясь полностью. Плечи разведены, спина прямая. Только профиль выдавал её: упрямая линия губ, поднятый подбородок и влажный блеск, за который она убила бы меня, если бы знала, что я заметил.

— Мудила.

И ушла, быстро, но не бегом, медные волосы ловили солнечные лучи и вспыхивали маленькими огоньками.

А я стоял, прислонившись к стене столовой. С измятой рубашкой, пустыми руками и спором, который всё ещё мог выиграть, если бы достаточно себя ненавидел для продолжения.

----

Стоял и слушал, как растворялись за углом звуки её шагов. Надо бы пойти за ней. Надо бы пойти и доесть. Что угодно, что сделал бы разумный человек с действующим инстинктом самосохранения. Вместо этого я оттолкнулся от стены, потёр запястье, где ещё пять минут назад были её пальцы, и не сдвинулся с места.

Кусты хихикнули.

Ну кто бы сомневался.

Кусты хихикнули снова.

Громче. Веселее. Очень рыжий смех, надо заметить.

— Ульяна.

Мелкая катастрофа выкатилась из зелёнки боком, сломала коленкой сухую ветку, подпрыгнула и начала стряхивать листья со своих толстых красных хвостов с достоинством генерала, вернувшегося с триумфом в родной город. Нотки красных яблок, лакрицы и ворованного из кухни сахара выкатились вместе с ней. К уголку верхней губы прилипла пара рисовых зёрен из каши.

— Ай-яй-яй, Сёмыч, — сказала она, ухмыляясь так широко, что я боялся за целостность её мордашки, — Взял и обидел свою гигантскую невесту.

Я был почти уверен, что фразу она заготовила заранее. Посмотрел на кусты. Посмотрел на неё. И на вселенную, которая тут же отказалась нести ответственность за это утро.

— Ты подслушивала.

— Я мимо проходила, — Ульянка убрала руки за спину и качалась на пятках, — Тихо так, через кусты. С небольшими остановками.

— Ясно.

— Ой, ничего тебе не ясно, — она прищурилась на мою рубашку, всё ещё смятую там, где кулаки Алисы начертили топографию нашей ссоры. Ухмылка поблекла, не ушла совсем, просто немного спряталась. И Ульяна тут же вернула её на законное место, — Вы оба идиоты. Ругаетесь постоянно из-за фигни.

— Мелкая, всё сложнее чем...

— Просто! — перебила она и ткнула меня пальцем в грудь, — Просто вы слишком большие. Сложные такие, важные, лишь бы не говорить нормально.

— Блестящий анализ.

— Ну не плачь. Она быстро отойдёт.

— Я не плачу.

— Или подкараулит тебя и задушит, — Ульяна рассматривала варианты с профессиональной серьёзностью, — По всякому может получиться.

— Обнадёживает.

— Ей нравится, когда ты живой, дурень, — вдруг сказала она, словно забыла прикрыть фразу шуткой. Потом резко просияла, вся из ухмылки и летней синевы глаз, — Кстати, я доела твою кашу.

— Мою что?

— И ваш хлеб. Сосиска уже была мёртвая, так что даже не считается.

— Уля.

— Что? Ты оставил их без присмотра, — она сделала шаг назад, уже готовясь убежать, — Значит, они тебе были не нужны.

Потом крутнулась и понеслась по примятой траве, красные хвосты подпрыгивали, как знамёна заката цивилизации.

На углу повернулась и крикнула:

— Не тупи, Сёмыч! Алиска всегда кусается, когда волнуется.

И скрылась за столовой.

А я всё так же стоял у стены, с помятой совестью и тактическими советами от ребёнка, только что стянувшего мой завтрак.

Что, с учётом остального утра, было даже нормально.

Лагерь продолжал вращаться вокруг солнца вместе с остальной планетой.

Из-за стены доносился стук тарелок о столы. Голоса. Пар вырывался из открытой форточки кухни с запахами лука, мокрого металла и варёного утра. Мир был отвратительно уверен в том, что ничего особенного не произошло.

А моя рубашка была уверена в обратном.

Ткань всё ещё скручена и измята там, где меня хватала Алиса. Грудь помнила её тычки. Ладони помнили жар её кожи.

Я сделал шаг в ту сторону, куда она ушла.

И остановился.

Я был прав.

Она вытащила меня из столовой, как мешок картошки. Пихала в стену, била, потому что не могла вложить свой страх в слова, а потом потребовала, чтобы я существовал только на расстоянии вытянутой руки. Страх не даёт ей право на полный контроль.

Здесь я сделал всё правильно.

Поздравляю себя. Впечатляющее достижение. Девушка ушла, кипя от злости и обиды, рубашка на мне выглядела как поле боя, на душе паршиво, но зато на дымящемся пепелище написано, что всё сделал правильно.

Потому что правота моя не помешала мне вести себя, как полный идиот.

Человек получше меня своей правотой обозначил бы границу. А я выковал нож.

Алиса сказала "должен" — я увидел слабое место. Точно знал, куда ударить. Не потому что это что-то решало. Не потому что помогло бы ей меня понять. Потому что это был выигрышный ход в споре. Маленькая, глупая, уродливая победа прямо в середине разговора, который уже перестал к тому времени быть разговором.

Она дралась кулаками.

А я дрался той частью своего мозга, что любила нащупывать стыки.

Потрясающее зрелище. Два ходячих бедствия в пионерской форме изобрели новый способ испортить завтрак.

Снова посмотрел на угол.

Извинения здесь бы не помогли. Если бы пошёл за ней, то продолжил бы спор с теми же аргументами, просто голосом помягче, а это даже хуже: можно было бы притвориться, что я веду себя прилично. Слишком много жара все ещё было в моей груди. Слишком много идеальных ответов ползало внутри в поисках дыр в её претензиях.

Голос Ульяны вспыхнул в голове, звонкий и хулиганский.

Алиска всегда кусается, когда волнуется.

Я выдохнул сквозь зубы.

Несправедливо, что мелкая заноза попала настолько близко к цели.

Алиса кусается. Ладно. Пусть пока покусает кого-нибудь другого. Главное, мне самому стоило бы перестать совать ей пальцы в рот и называть это храбростью.

Всплыла ещё одна картинка.

Мику у двери столовой.

Ещё одно моё обещание.

Негромкое. Не окровавленное. Не пристёгнутое к моим рёбрам рыжими волосами и яростью. Но от того не менее настоящее.

Мику просила прийти к ней сегодня. Снова и снова, в своей яркой запутанной манере, словно если спросить четыре раза, то надеяться будет не так опасно. Я ответил да. И действительно имел это в виду. А теперь у меня даже было чем её порадовать.

Ольга разрешила. Спеть вживую.

Путь к музыкальному кружку бежал вдоль столовой и под деревьями, где утро разбивалось на мелкие зелёные кусочки и осыпалось на дорожки. За моей спиной злая Алиса. Впереди — Мику, скорее всего притворяется, что не ждёт. Вокруг меня — лагерь, обычный и непростительно безразличный.

Я шёл.

И поначалу со мной в ногу шагал гнев. И Алиса. И тычки. И стена столовой. И слово "собственность". И маленькая пауза перед тем как я отпустил её руки.

А потом гнев начал уступать место. Приоткрытой двери. Тихой комнате. Аквамариновым волосам. И обещанию, которое я намеревался сдержать.

Я подошёл к крыльцу кружка.

Изнутри не доносилось ни звука.

Я вошёл, и в нос ударил запах лака, старого дерева, канифоли, бумаги и лёгкий намёк на сладость, означавший, что Мику бывала внутри достаточно часто, чтобы здание её запомнило.

Она сидела у окна.

Папка с нотами на её коленях. Карандаш крутился между пальцами, быстро, точно и нервно. Никаких пометок на нотах карандаш не оставлял.

Она выглядела крошечной в такой большой светлой комнате.

В течение примерно половины секунды.

А потом подняла голову, увидела меня, и комната исправила свою ошибку.

— Ой!

Карандаш выпал из её аккуратных пальчиков, отскочил от пола и закатился под стул.

Мику вся засияла до того, как успела себя остановить. Аквамариновые хвосты скользили по плечам, поблескивая на солнце бирюзой.

Она резко вскочила, почти наступила на собственные волосы, поймала хвост обеими руками, положила папку на стул и рассмеялась над собой, пока я решал, надо ли вмешаться. Румянец растёкся по лицу, быстрый, честный, розовый на щеках и кончиках ушей.

— Ты пришёл!

И её глаза широко раскрылись, словно сказала слишком много. И исправить это она решила, сказав ещё больше.

— В смысле, Сёмочка, ты сказал, что придёшь... так что! Я знала, что ты придёшь, но ещё ты говорил до того, и до того до того, а потом — бах! — утро, и в столовой Алиса за руку тебя, и потащила... И это было очень драматично! Ой. Не в смысле красиво драматично. Ну... Немного красиво, потому что она такая как шторм, только разумный... Но опасно драматично. Но ты пришёл!

— Я пришёл, — сказал я и подошёл ближе, чтобы не кричать из другого конца помещения.

Простая фраза. Звучала важнее, чем должна.

Мику прижала обе руки к груди, пальцы растопырены на красном галстуке, будто хотела удержать внутри слова от прыжков во все стороны.

— Хорошо, — сказала она. А потом, потому что спокойствие было преступлением против её тела, добавила, — Очень хорошо. Очень-очень хорошо... Я не ждала. Я сидела тут из художественных соображений. Этот стул очень... стульный.

— От тебя убежал карандаш.

— Он стесняется. Не привык к посетителям.

— Понимаю его. Страшные люди, эти посетители.

Её смех залил всю комнату сразу, смех облегчения, и облегчение это тут же скользнуло мне прямо в грудь с деликатностью стилета.

— А ещё! А ещё рояль опять расстроился.

Я посмотрел на рояль.

— И что его расстроило на этот раз?

— Они всегда так. Этот капризничает, когда что-то замышляет, — она понизила голос и заговорщически наклонилась чуть ближе, — Вчера он был мой враг... А сегодня такой вежливый-вежливый. Вежливым инструментам я не доверяю, вот.

Входную дверь закрыло потоком воздуха. Шум лагеря тут же истончился. Не пропал совсем. Снаружи кто-то кого-то окрикнул. Где-то вдалеке свисток приказывал в нерасторопное утро. Но стены теперь смягчали звуки до того, как впустить их внутрь.

Мику стояла рядом со своим стулом в одном из прямоугольников света.

Всё ещё улыбалась, но глаза уже были заняты чем-то своим. Быстрые, яркие, очень внимательные. Прошлись по моему лицу, по воротнику, по рубашке.

Рубашка, естественно, согласилась дать показания.

Я пытался выгладить её по пути сюда. Ткань приняла мои усилия с молчаливым презрением вещи, которая слишком много знала. Кулаки Алисы нарисовали карту поперёк моей груди.

Улыбка Мику засомневалась.

Совсем немного.

— Ага, — осторожно сказала она, — Утро было... острым?

— Можно и так назвать.

— Колючим?

— Теплее.

Она важно кивнула.

Я выдохнул через нос.

— Небольшое недопонимание.

Мику снова посмотрела на рубашку.

— Большое недопонимание, Сёмочка.

— Погладил одного дикобраза против шерсти.

В её глазах мелькнул огонек осознания.

— О.

И на лицо вернулась настоящая улыбка, мягче предыдущей.

— Моя дикобразная теория сработала, — сказала она.

— И прекрасно себя чувствует. Я уже делаю полевые заметки.

Я улыбнулся ей в ответ вопреки себе.

Почти.

Мику заметила "почти" и явно гордилась.

Музкружок уже начал делать свою работу. Или она начала. Суть не менялась, а значит и разницы никакой. Гнев ещё сидел во мне, но уже не давил на основание черепа. Стена столовой больше не упиралась в лопатки. Голос Алисы не стих, но больше не перекрикивал остальное.

А ведь Мику ещё даже не спела ни одной ноты.

Очень нечестно с её стороны.

Мику перекинула хвосты за спину.

— Я думаю, наверное, это просто такое утро сегодня. Всё острое. Ольга Дмитриевна приходила поговорить к нам в домик... Ну, не в домик. Возле домика. Снаружи. Это другое, мне кажется.

Я застыл.

— С Леной?

Мику кивнула.

— Они говорили снаружи. Или спорили. Или может... говорили, но как когда не хотят признаться, что ругаются, — она наморщила носик, — Я не слушала.

— Ага.

— Я правда не слушала. Просто проснулась, а оно из-за стены. Правда-правда.

— Что-нибудь услышала?

Мику неуверенно погладила один из хвостов.

— Немного. Ольга Дмитриевна была... негромкая. Но резкая. Как если дирижёр постучит слишком громко до того, как вступит оркестр. Лена была тише, — Мику отпустила хвост, — Что-то на счёт договора. Или "мы договорились." Я не знаю. Звучало как-то слишком серьёзно.

Мы договорились.

— Договор, — повторил я.

— Наверное, — она подняла руку, будто пыталась смягчить факты, — Я, может, услышала неправильно. Стены с утра плохо себя ведут со звуком.

Я кивнул, как будто мне всё было понятно. Не было.

Мику подошла поближе. Она, казалось, собиралась сказать что-то ещё, навести маленький яркий мостик над тенями, что случайно впустила в комнату, но её глаза снова зацепились за мою рубашку.

Коснулась рубашки кончиками двух изящных пальцев и разгладила складку возле ключицы. Касание не было интимным ни в одном из словарных определений. Просто ткань, складочка, практичный жест.

Моё тело, бесполезный мой предатель, тут же запомнило конкретную температуру подушечек её пальцев.

Разгладила складку ещё раз.

Она не разглаживалась.

Попробовала снова, аккуратнее.

Рубашка осталась верна своему новому состоянию.

Пальцы Мику замерли.

Она посмотрела на них и вдруг осознала, чем занималась.

— Ой.

И сразу зарумянилась, честно и быстро, розовый поднялся по щёкам. Её рука осталась на моей рубашке.

— Прости. Я тут начала. И не спросила... Это невежливо. Я могу перестать.

И не перестала.

Я посмотрел на её ладонь.

Быстрые музыкальные пальцы. Тёплые через рубашку. Пытались стереть — с удивительной деликатностью — метку, оставленную гневом, который до конца не понимали.

— Всё нормально, — сказал я.

— Нормально в смысле хватит или нормально в смысле продолжай?

— Продолжай.

Мику выдохнула почти беззвучно.

— Хорошо-хорошо.

И она продолжила, теперь серьёзнее, словно складка стала проблемой международного масштаба. Её брови сошлись. Один аквамариновый хвост перетёк вперёд через плечо и щекотал мне руку. Сладкая цитрусовая нотка её волос подобралась ближе, пронизанная теперь ванилью, мятой и тёплой кожей.

— Какая упрямая, — прошептала Мику.

— Рубашка?

— Да. Или утро... Или и то, и другое.

— Оба.

— Я так и думала.

Её пальцы снова прошлись там, где Алиса скрутила ткань. Моя кожа помнила рыжий захват, жаркий и крепкий. А теперь чувствовала и этот: лёгкий, осторожный, не пытавшийся занять пространство, только вернуть ему правильную форму.

Мику пригладила рубашку в последний раз.

Ткань осталась смятой.

Мику вздохнула.

— Ну вот... И ничегошеньки не исправила.

— Это неправда.

Девушка подняла на меня глаза.

Тишина между нами поменялась.

Я стоял в большой яркой комнате, где пыль медленно плыла сквозь солнечный свет, где ждали своей минуты инструменты, где ладошка Мику лежала на моей рубашке в невозможной попытке сделать что-то доброе.

К такому было бы очень легко привыкнуть.

А значит, опасно.

Очевидно.

Мику, видимо, осознала, что мгновение становится слишком прозрачным. Убрала руку и тут же притворилась, что просто хотела поправить один из хвостов.

— Ну, — сказала она, слишком звонко, — Ты смог снова найти музкружок. Это прекрасно... Много храбрых путешественников пало на этом пути! Их проглотили спортивные секции или поработила стенгазета.

— Я шёл на запах коварного рояля.

— Он ждал твоего прихода.

— Мне начинать беспокоиться?

— Только если будешь бренчать клавишами невпопад.

Улыбка снова вернулась на её лицо. Не первая удивлённая вспышка. Эта была теплее, увереннее, более довольная собой.

А я ощутил, как остатки стены столовой дружно сделали шаг назад.

Посмотрел на Мику. На огромные окна, на солнечный свет, блестевший на её волосах, на музкружок, слишком большой для одной девочки и при этом слишком маленький для всего, что было у неё внутри.

— Я рад, что пришёл, — сказал я.

Мику замерла.

Совсем ненадолго.

Её улыбка уменьшилась, но стала гораздо теплее, вдруг слишком смущённая и почти секретная.

— А я тоже рада, — сказала она, — Очень рада. Но я не ждала.

— Не ждала?

— Нет, — она подняла папку со стула и обняла её, — Я тут занималась... нотами.

— Ага.

— И ноты мне очень благодарны, вот.

— Я так и понял.

— Хорошие ноты, вежливые.

И я рассмеялся.

Коротко. Резко. Грубо.

Но по-настоящему.

Она услышала и её лицо засияло, словно я только что взял правильную ноту.

— Мику, — сказал я.

Всё её внимание обратилось на меня.

Улыбка осталась на лице, но девушку выдавало всё остальное. Поджала губы. Пальцы сильнее сжали папку. Одна пятка оторвалась от пола и так и замерла.

— Да? — сказала она.

Невинно.

Я смотрел на неё ещё секунду, потому что в сердце я был мелочным человеком, если мог контролировать хронометраж.

Её глаза широко раскрылись.

Мне следовало бы аккуратно подвести её к новости. Наверное, где-то был метод донесения хороших новостей девушкам, всё утро притворявшихся, что никаких новостей не ждут. Маленький колокольчик, повязать на шею информации и только потом выпускать в комнату к кому-то, кто готов взорваться песней.

Я, естественно, ничего не заготовил.

— Я поговорил с Ольгой.

Музыкальный кружок перестал быть музыкальным кружком.

Не визуально. Окна остались окнами. Пыль плыла через полосы света. Где-то снаружи лагерь всё ещё издавал свои утренние звуки. Но внутри всё сжалось до лица Мику.

Её губы приоткрылись.

— Сёмочка...

И тишина.

Вдруг. Никакой поправки не последовало. Ни метафоры. Ни маленькой ленточки паники, повязанной на шутку. Просто Мику: тихая, папка в обеих руках и румянец, медленно насыщавшийся под кожей.

— И? — прошептала она.

Вопрос, который она сдерживала обеими руками с тех пор, как я вошёл.

Я дал паузе пожить ещё немного.

Мику прищурилась.

— Ой, ты невыносимый, — сказала она, тут же вся серьёзная и несерьёзная вообще, — Пришёл. Поулыбался. Поговорил про рояль и карандаш. Про карандаш, Сёмочка!.. А я тут жду, как чайник с прижатой крышкой, а внутри уже всё пшш-пшш-пшш, а ты меня про карандаш спрашиваешь.

— Ты очень хорошо скрывала свои пшш-пшш.

— А внутри умирала с надрывом.

Я улыбнулся.

Она ткнула пальцем в мою сторону.

— Не улыбайся так... Ты как лиса! Лиса, которая съела все ягоды и притворяется, что полянка была уже пустая.

— Я не хотел испортить сюрприз.

— Из-за тебя я сидела, как кустик с дрожащими листьями.

— Очень симпатичный кустик.

Она разрумянилась ещё сильнее, я почти видел, как движется розовый от щёк к шее.

— Это вообще не помогло, — сказала она.

— И не должно было.

— Плохая. Плохая лиса.

— Ольга разрешила.

Мику замерла.

Папка скользнула на пару сантиметров вниз в её руках.

— Что?

— Она разрешила.

— Нет, — на автомате сказала Мику, потому что, видимо, радость требовалось рассмотреть со всех сторон, прежде чем пускать в кровеносную систему, — Нет-нет-нет, подожди... Разрешила что? Можно много чего разрешить... В смысле, Ольга Дмитриевна может разрешить и это "пока разрешила", а ещё бывает "может быть", и потом есть ещё "да, если небо будет чистое" или "да, но если мир ведёт себя, как пудель". А мир никогда так себя не ведёт...

— Разрешила тебе спеть на концерте.

Её пальцы разжались, папка выпала, шлёпнулась на пол.

— Вживую?

— Да.

— На концерте?

— Да.

— Сегодня?

— После обеда.

Румянец стал ещё гуще, розовый побежал от щёк к носу. Глаза огромные, яркие и вдруг влажные настолько, что я пожалел обо всех шутках, что когда-либо сказал, что было очень неудобно, потому что я без них не функционирую.

— Одну песню? — спросила она.

— Одну точно.

Она смотрела мне в глаза.

Я дал себе улыбнуться.

— Может, две.

Звук, который она издала, не был криком.

Попытался стать криком, вспомнил, что он в музыкальном кружке, передумал, стал смехом, поднялся выше и, наконец, вырвался из неё одной невозможной нотой радости.

И Мику прыгнула мне на шею.

Не существует способа пережить с достоинством столкновение с сорока килограммами аквамаринового счастья.

Я инстинктивно поймал её за талию. Она была легче, чем я себе представлял, вся из тепла, движения и летающих волос, узкая в талии под белой рубашкой, настолько изящная, что мои руки тут же осознали себя и свою предрасположенность к дурацким выходкам. Её руки обернули мою шею. Оба хвоста расплескались по моим плечам прохладным шёлком.

— Сёмочка!

Рассмеялась мне прямо в шею.

Не рядом с шеей. В неё.

Звук попадал на кожу до того, как становился звуком. Она дышала часто и горячо, прерываясь на короткие беспомощные вспышки смеха. Цитрусы и тёплая кожа переплелись с ванилью и заполнили почти всё моё обоняние. Поверх всего этого просочился запах музкружка: лак, сухая древесина, старые бумаги и канифоль. Она пахла так, как пахло бы лето, если бы забралось в закрытую на каникулы школу и поселилось там до сентября.

— Ты поговорил, — говорила она, всё ещё мне в шею, — Ты правда поговорил! Сказал, что поговоришь, и поговорил, и она разрешила... И я могу спеть, сегодня могу спеть, вживую, сегодня, после обеда!.. И, может, две песни, ты понимаешь, что значит может две песни? В смысле, ну конечно, ты понимаешь, ты же сам сказал, но может не понимаешь? Потому что две — это одна с подружкой, а одна и так уже—

— Две — это одна с подружкой, — повторил я, — Высшая математика.

Она снова рассмеялась, громче, и обняла меня так крепко, что её босоножки отбили лёгкую дробь по моим ногам.

Я чуть перехватил её, пока мы оба не сыграли спектакль про паркет и синяки. В моих руках она почти ничего не весила. Бросилась на меня с таким доверием и лёгкостью, что утро, которое недавно буквально рвало меня на части своими зубами, вдруг потеряло ко мне последний интерес.

Я сделал Мику вот настолько счастливой.

Пришла ко мне чёткая мысль.

Я пронёс обещанное сквозь утро и отдал ей в руки.

И теперь результат дышал мне прямо в шею.

— Спасибо, — прошептала Мику.

Прошептала чётко в ямочку за моей челюстью, где у кожи не было никакой защиты от благодарностей. Её пальцы сжали крепче рубашку у меня на спине, потом расслабились, потом сжали снова, словно проверяя, не пропал ли я после оглашения новостей. Её щека коснулась моей шеи. Я почувствовал жар её румянца через касание.

Разумный человек опустил бы её уже и позволил наслаждаться радостью самостоятельно.

Меня в разумности заподозрить было сложно.

Так что я решил подержать её ещё секунду.

Ну, может, две.

Её волосы текли по моим предплечьям, невероятно мягкие, яркие аквамариновые занавески полные солнечного света. Вблизи она казалась ещё меньше, но концентрированной: узкие плечи, хрупкие рёбра, длинная уязвимая линия её шеи, полускрытая растрёпанными уже хвостами. Она дрожала от радости, слишком большой для её тела.

И вдруг отстранилась.

Не отпустила. Просто отодвинулась посмотреть в лицо, продолжая висеть на мне знаменем невозможного цвета.

Её глаза блестели.

— Ты не сказал сразу, когда вошёл, — обвинила она.

Я моргнул.

— Ты решила это обсудить?

— Да, — кивнула она с серьёзным видом. С очень румяным, очень счастливым серьёзным видом, — Я была храбрая. Я была тихая. Я была почти как нормальная девочка. Не бегала кругами. Не била рояль. Не спросила тебя сразу, хотя вопрос прыгал у меня в голове, как жабка.

— Жабка.

— Очень-очень нервная жабка.

— Я боялся её спугнуть.

— Ты спугнул весь пруд!

— Хотел посмотреть, что случится раньше: спросишь ты или взорвёшься.

Она открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Ты ужасный!

— Ну, такое мне уже говорили.

— Не плохо-ужасный, — она прищурилась на меня, но улыбка всё испортила, — Ужасный, как кот. Ну, который спихнул кружку со стола просто чтобы посмотреть, как упадёт.

— Я — дурная идея, но в нужное время.

— Ты — лиса-кот-дурная-идея.

— А ты — жабка-чайник.

— Это из-за тебя я жабка-чайник.

Она опустила голову мне на плечо и снова беспомощно рассмеялась.

Я вдруг начал чётко ощущать свои руки. Одна у неё на спине. Вторая на талии. То, как естественно она в этих руках помещалась. То, как мягко давили на меня её колени, когда она сдвигалась, чтобы удержать равновесие. То, как сдавило мой галстук между нами, смятый её грудью — маленькая официальная ленточка, проигравшая битву жизни.

Она заметила, что я заметил.

Может, не саму мысль. Мику не владела телепатией, надеюсь, несмотря на все попытки лагеря уничтожить сам смысл слова "невозможно". Но она заметила изменившееся дыхание, позу, и то, как мои руки запоминали её вес.

Её улыбка смягчилась.

На мгновение она была не девочкой, взрывавшейся от счастья.

А была просто Мику, чьи глаза были слишком близко. Мир уменьшился ровно до веса девушки в моих руках.

Небольшого веса. Физически. В этом была вся проблема. Она казалась почти нереальной, пока не посмотрела мне в глаза в упор. Вдруг всё вокруг из бирюзы и золотых искр, и перехваченного дыхания между смехом и удивлением. Жестоко и непривычно настоящее. Опасность Мику была не в том, что она делала мир ярче. А в том, что на секунду мне показалось, что я эту яркость заслужил.

Потом она зарумянилась вся снова и заворочалась.

— Мне нужно вниз, — сказала она.

Я осторожно опустил её.

Босоножки коснулись пола. Руки остались на моих плечах.

Она, видимо, это поняла и убрала, палец за пальцем, будто моя рубашка вдруг стала липкой от эмоций.

— Прости, — тут же сказала она, — Я прыгнула. Очень прыгнула. В Японии... в смысле, не всегда прыгают, мы не встречаем людей, ну, атакой с воздуха, это было бы неудобно на вокзалах и... наверное, опасно для бабушек, вот. Но обниматься нормально. Иногда. С друзьями. А я была радостная, а ты тут стоял, ну, моё тело такое, как... ну...

— Как жабка. С отличной координацией.

— Слишком отличной, — она накрыла ладошками свои горящие щёки, — Я её отругаю.

— Не надо. Мне понравилась жабка.

Мику посмотрела на меня сквозь пальцы.

Это сделало что-то с моим восприятием реальности.

— Ой, — сказала она.

Маленький, короткий звук.

Такой, который не скрывался.

Она опустила руки и отвела взгляд так быстро, что один из хвостов мягко пощекотал мне руку.

— Хорошо, — сказала она голосом, который старался быть серьёзным, — Хорошо-хорошо. Я думаю, жабкам нравится такое одобрение. Не то чтобы я знаю много жабок лично.

— Конкретно эта — заслужила.

— Молчи-молчи. Ты только хуже всё делаешь.

— Разве?

— Да.

И она всё равно улыбнулась.

Сделала шаг назад, всё ещё сияющая, всё ещё румяная, всё ещё неспособная заставить тело не двигаться. Качнулась на пятках. Аквамариновые хвосты скользили туда-сюда через плечи, как вода, вспомнившая про гравитацию. Взгляд метнулся к роялю, к пюпитру, потом снова ко мне.

— О, — сказала она.

Какой-то новый свет появился в её лице.

Опасный.

— Что? — спросил я.

— Надо тебе показать.

— Песню?

— Песню, — она наклонилась и подняла папку, которую выронила, когда занималась прыжками в высоту на гонцов с добрыми вестями, обняла её и тут же передумала и помахала ей в воздухе, — И танец! Не весь... Не прямо весь-весь, потому что весь-весь это для концерта, и если я всё покажу сейчас, то концерт скажет, что я его предала. А я такое не переживу, вот. У меня слабость к обвинениям в предательстве... И к концертам. А может ещё и к тебе, но это вообще отдельный лес, и мы пока туда совсем не пойдём...

Я промолчал.

Редкий удачный тактический манёвр отдела по "не похерить ситуацию".

Мику ойкнула, поняла, что сказала, и поспешила продолжить.

— Я подготовилась! Вот! Немного... Ну, может, много. Я не знала, согласится она или нет, так что я себе сказала, что не буду готовиться. Буду только думать ногами... А ноги у меня врут. Маленькие вруны в босоножках.

— Талантливые хоть вруны?

— Очень. Никакой совести.

Она крутнулась, одновременно сделав полшага назад, и крутнулась обратно, пока движение случайно не переросло в танец.

— Ты сейчас присядешь, — заявила она.

— Ты видишь будущее?

— Да. Присядешь вот там, — Мику указала на стул со всем авторитетом режиссёра театра, — Оттуда хороший вид. И ты пообещаешь не делать своё вежливое лицо.

— Не знал, что у меня есть вежливое лицо.

— Ну, которое люди делают, когда добрые и ничего не понимают. Как если кто-то ест суп с мухой и такой "интересно". Скучно.

— Понял. Никакого супового лица.

— Хорошо, — она снова прижала папку к груди, внезапно смущённая в солнечном свете, — Потому что я хочу, чтобы сначала посмотрел ты.

Прозвучало мягко.

Без приукрашиваний.

Музыкальный кружок услышал.

Пыль всё плыла золотыми опилками в лучах утреннего солнца. Старый рояль ждал, чёрный и терпеливый. Где-то в стенах древесина хранила запах канифоли, лака и каждой песни, которую Мику не было позволено допеть.

Я смотрел на неё, маленькую и сиявшую, почти вибрировавшую от счастья. Её щёки всё ещё красные от новостей, которые я принёс.

Рубашка на груди всё так же смята. Просто теперь я не чувствовал, где именно.

— Я хочу посмотреть, — сказал я.

Мику подарила мне ещё одну улыбку.

И в ней доверие и мягкое спокойствие.

— Тогда садись, Сёмочка, — сказала она, уже поворачиваясь к роялю, — Я покажу тебе начало.

И я сел.

Aqua Vitae Major

Я сидел спиной к окнам.

Через них утро проникло в музыкальный кружок, проигнорировало меня, щедрое и безразличное, и направилось прямиком к Мику. Со своего стула я прекрасно и чётко видел всё. Для неё же, вероятно, я был чёрным силуэтом в контровом свете на фоне огромной белой яркости внешнего мира.

— Я хочу, чтобы сначала увидел ты, — сказала она.

Негромко и без привычной своей высокоскоростной лавины слогов. Коротко. Напрямую.

— Песню-танец? — спросил я.

Она коротко кивнула, и тут же начала быстро объяснять, словно тишина уже порядком засиделась.

— Да! Песню-танец. Версия для человеческих глаз. Я пыталась одна, но стены бесполезны. Стоят ровно, но без души. И ушей. Уши — важно для аудитории.

— Постараюсь быть выразительнее архитектуры.

— Будь, пожалуйста. Но не слишком... если слишком, я, может, рассмеюсь и всё испорчу, вот.

Она нагнулась и вытащила из-под рояля кассетный магнитофон.

Устройство серое, поцарапанное, громоздкое и нетронутое красотой. Поставила его на полированное дерево, рояль проглотил оскорбление с достоинством старого аристократа.

Мику смахнула оба хвоста через одно плечо, чтобы они не зацепились за магнитофон. Движение обнажило на короткое время её шею, бледную и тёплую над красным галстуком.

Тонкие пальцы открыли дверцу, достали кассету. Мику осмотрела плёнку и вставила кассету обратно с тихим щелчком. Пальцы музыканта. Каждое крохотное движение, казалось, подчинялось ритму даже до того, как началась музыка.

Мику огляделась и наморщила носик.

— Секунду. Нет, две. Или три. Не смотри пока. Или смотри, но неофициально.

— Неофициальный просмотр. Мой талант.

— Слушать ты будешь не это, — она указала на кассетник, — Он будет плоский... Фу. Ну, немного. В смысле, шипеть будет. Может, дурацкое что-то сделает в середине. Не обращай внимания.

Она взглянула на меня. Из-за ярких окон за моей спиной девушке приходилось немного щуриться, когда пыталась рассмотреть моё лицо.

— Смотри на меня. Не на магнитофон. Слушай меня. Не плёнку.

Последние слова прозвучали тише остальных.

Мику обежала взглядом кружок и нахмурилась с неожиданной практичной серьёзностью. Схватила пюпитр за его чёрную шею и оттащила в сторону. Юбка ритмично гладила её колени на каждом повороте. Один аквамариновый хвост скользнул вперёд, яркий, как неглубокое море, и она поймала его запястьем, не останавливаясь. Убрала лишний стул, утянув его из центра комнаты. Дерево скрипнуло по полу. Мику вздрогнула и извинилась в пустоту.

Вернулась к магнитофону и поставила палец на кнопку.

Пока не нажимала.

— Если будет звучать уныло, — сказала она, — Просто подожди меня.

Я посмотрел на неё.

— Я уже жду.

Она промолчала.

Опустила глаза. И нажала на кнопку.

Щёлк.

Вырвалось тихое шипение.

И зазвучала яркая и весёлая фонограмма, сжатая в спектре частот старыми динамиками, бойкий электронный ритм.

Мику вышла в центр комнаты.

Плечи расправлены. Подбородок поднят. Одно колено расслаблено. Руки свободно висели по сторонам, пальцы немного согнуты. Утренний свет за моей спиной хлынул на неё, и на мгновение показалось, что солнце не освещает ее, а создаёт: белая рубашка, красный галстук, аквамариновые волосы и глаза, которые сквозь слепящие лучи неотрывно смотрели на меня.

Она сделала вдох.

Болтушка с невозможными метафорами не исчезла.

Сосредоточилась.

Как стая птиц, внезапно ставшая единым телом. Как вода, вспомнившая, что существуют берега.

Вся яркость, вся нервозность, вся её бьющая через край жизнь собралась внутри, сфокусировалась, нашла свой вектор.

И вот она передо мной.

Мику.

Не просто готовая петь, а причина, по которой сейчас родится песня.

Мику начала двигаться, и я понял, что кассета врала.

Ещё секунду назад музыка казалась зажатой, плоской и запертой внутри серого ящика магнитофона — жизнерадостный мотив, который пластик и время лишили всякого объёма. А потом поднялась изящная рука, запястье повернулось, пальцы раскрылись в утро, и звук вдруг нашёл в себе глубину.

Её нога коснулась пола.

И я перестал думать о магнитофонах.

Простой шаг, перенос веса, колено чуть расслабилось, прежде чем всё тело двинулось следом. Ещё не пела. Только аккомпанемент, быстрый и чистый на фоне шипения динамика, и Мику, которая своим телом чертила сквозь него самую первую линию.

Поначалу она вращалась медленно.

Аквамариновые хвосты запаздывали за её движениями, неспешные, плывущие сквозь лучи света.

Юбка колыхалась вокруг бёдер, простая лагерная ткань вдруг невесомая в повороте. Красный галстук приподнялся над рубашкой и упал обратно, крохотное пламя в белом свете. Она развела руки в стороны, плавно, без лишней театральности, по крайней мере пока.

И она шагнула внутрь зоны, которую сама же и начертила, вращаясь.

Чёрный бок рояля поймал её бледное отражение. Стойки у стены превратились в размытые чёрные полосы. Пылинки парили сквозь лучи солнца, уже неслучайно, пока ещё непокорно, но настолько в ритме, что мои глаза начинали сами себе не доверять.

Ладошки взлетели, безошибочно следуя ритму.

Я перестал смотреть на танец и начал смотреть на неё.

Мику замедлилась.

Один шаг назад. Коснулась ладонью груди — маленький личный жест от неё музыке. Поднялась на носочке одной ноги, задержалась на мгновение, подняв подбородок.

Замерла.

Подняла глаза и посмотрела прямо на меня, без труда поймав мой взгляд через сверкающие утренние лучи, и в лице её не было ни улыбки ни приглашения, лишь проверка, что человек, которого она попросила быть здесь, всё ещё с ней.

Я был с ней.

Это было долгое утро, я устал, а она танцевала и не просила от меня ничего, кроме как сидеть на стуле.

Мои пальцы перестали впиваться в колени.

Позвоночник коснулся спинки.

Я вдруг осознал, что расслабился.

Не слегка.

Совсем.

Мику сделала вдох, чтобы начать петь.

Её губы приоткрылись, мягкие и живые, верхняя изогнута аккуратной дугой, нижняя полнее, теплее, неприлично настоящая на фоне бледно-розового лица. Румянец не исчез, а жил теперь под её кожей, маленькая внутренняя лампочка горела под переносицей и в верхней части щёк.

Затем в меня забрался её голос.

♫ Всё главное, что так хочу сказать я ♫

♫ Всё то, что я несу в своих объятьях ♫

Я почувствовал раньше, чем услышал.

Пара нот — и тепло, глубоко в груди, словно её голос обошёл уши и нашёл себе местечко внутри меня. Подняла руку — прохлада по предплечьям, будто окно открылось под кожей. Вкусы собрались под языком: цитрус и морская соль.

В кружке не было моря. Были деревянные стены, старые занавески и летняя пыль.

Тело не соглашалось со мной.

Её музыка и до этого ощущалась сильнее обычной. Но теперь она была у меня в крови.

Морская соль.

Ещё нота — и мята на выдохе в моём носу. Тепло Мику внутри каждого звука. Не в воздухе, а она сама стала ощутимой на всех направлениях сразу.

Она не прекращала танцевать.

Строки поплыли между нами, и её тело ответило таким лёгким шагом, что он казался украденным у водной глади. Её правая рука поднялась в мою сторону. Пальцы раскрылись в воздухе с музыкальной точностью, слишком длинные для её роста, изящные в суставах, запястья полупрозрачные в местах, где их пронзало утро.

Её руки поднялись в чём-то похожем на объятия, в чём-то, что шло перед объятиями.

Жест тут же изогнулся внутрь, к её груди, к месту, где дыхание и песня собирались вместе, и тут же распахнулся снова, до того, как стал слишком простым.

Шея вытянулась на высокой ноте. Длинная, тонкая, цвета тёплой слоновой кости на свету с маленькой чёрной родинкой, сверкнувшей, и спрятавшейся под волной её волос.

На второй строке её руки снова поднялись — теперь уже шире, но всё ещё сдержанно. Плечи оставались расслабленными. Чёткие контуры ключиц то проступали, то исчезали на вдохе, одна чуть выше другой.

Мне стоило бы слушать.

И я слушал.

К несчастью, я ещё и смотрел.

Её ноги скрестились, босоножки шептали по полу. Высокая, узкая линия её талии повернулась первой, чёткая, будто нарисованная одним уверенным росчерком, и бёдра плавно последовали. Неподвижная Мику казалась невесомой, но в движении становилась осязаемой: тепло кожи, дыхание, равновесие.

Волосы Мику двигались с опозданием.

Её тело уже завершило поворот, точный и яркий, и только потом аквамариновые хвосты последовали за ней, взметнувшись на солнце, словно оставив за собой след из воды.

Плёнка поскрипывала.

И уже не имела значения.

Голос Мику менял расстояния.

Пространство между нами сокращалось, пока не стало казаться не столько воздухом, сколько течением. Мир за окнами, стенами и дверью отошёл вдаль. Забытый город всё ещё сидел где-то внутри меня со своей чёрной рекой и пробиравшим до костей холодом. Всё ещё существовала Ольга с её правилами. И руки Алисы жили в памяти моей мятой рубашки, горячие и разъярённые.

Всё это оставалось правдой.

Правду, судя по всему, можно было отодвинуть.

Мику сделала поворот, и комната стала ярче по краям моего поля зрения.

Какая-то усталая вменяемая часть меня настаивала, что ничего не изменилось. Занавески остались занавесками. На полу сухо. Солнечные блики на её волосах были всего лишь бликами солнца.

Ладно.

Тогда почему они брызгали синезелёными осколками с каждым её движением?

Почему в воздухе оставался след от каждого её поворота?

Почему моя кожа чувствовала ритм до того, как с ним успевали разобраться уши?

Волосы быстрой рекой света бежали за каждым новым шагом. Не такая вода, как у Лены, не тихая глубина внизу. Вода Мику спешила вперёд. Блестела на солнце. Била в грудь, не позволяя страху обрести голос. Не просила меня утонуть.

Несла с собой.

Мику снова повернулась ко мне лицом, глаза блестели в свете, лившемся из-за моей спины.

Уже слишком яркие. Огромные, миндалевидные, бирюзовые под чёрными ресницами. С моего стула мне не должно было быть видно ничего, кроме одного цвета. Но разум изобрёл себе золото где-то в глубине бирюзы, потому что одного цвета было уже недостаточно. Может, это была просто игра света. А может, песня учила мои глаза смотреть.

Тёплые пепельные брови сошлись на долю секунды. Концентрация. И морщинка разгладилась, губы разошлись на вдохе, и танец унёс Мику в сторону.

Как же она была красива.

Слово тут же рассыпалось под весом смысла, что я хотел в него вложить.

Мику была красива, как красив залив после долгой дороги сквозь пыль и жару.

Босоножка снова коснулась пола, и за первой волной пошла вторая.

♫ Те точки, что сольются в сотни линий ♫

♫ Рисуют эхом песню в небе синем ♫

Пяточка, носочек, выдох, рука, поворот.

Линии шли следом.

Диагональ через комнату. Чёткий поворот. Рука взмывает вверх, увлекая за собой тело. Тело разворачивается, за ним послушно следуют волосы. Всё происходило слоями: сперва шаг, затем взмах юбки, следом красный галстук, аквамариновый шлейф волос и, наконец, солнце, тщетно пытающееся догнать.

Пыль в лучах света стала тысячей парящих точек, и когда Мику вращалась между ними, они словно находили своё место в общей гармонии.

Песня взлетела на второй строке, и потолок, казалось, отдалялся.

Небо в её словах не было небом улицы. Развернулось прямо над головой Мику, в блеклых досках потолка, в оконном свете, в сине-зелёной дуге, которую оставили после поворота её волосы. Я видел эхо. Звук превратился в цвет. Он коснулся тыльной стороны моей ладони.

У её голоса теперь был цвет.

У её движений — вкус.

Мику снова пересекла центр комнаты.

Движения у неё стали шире. В этом крылась жестокая суть её грации. Ей вообще не нужно было напрягаться. Чуть вскинула кисть, слегка повернулась в талии, плавно раскрыла ладонь у груди — и всё пространство вокруг тут же прогнулось под неё.

В лакированной поверхности рояля она отражалась обрывками: белый рукав, красный галстук, аквамариновый всполох, голое колено, опускающаяся на пол изящная ножка. На крышке инструмента продолжал шипеть магнитофон — нелепый и необходимый, плоский маленький аппарат, отчаянно пытавшийся смириться с тем, что настоящая песня выбрала для себя живое воплощение.

Я чувствовал, как следило за ней моё дыхание.

Не за фонограммой.

За ней.

В её грации не было ничего лишнего. Прядь волос прилипла к щеке, пока следующий поворот не смахнул её. Едва заметный блеск у виска. И дыхание, которое ей приходилось тратить на то, чтобы радость казалась невесомой.

Настоящая.

Живая.

Поток забрал ещё одну часть меня.

Мои руки на коленях окончательно расслабились. Плечи опустились.

Голос Мику звонко взметнулся вверх, её ладонь раскрылась в мою сторону, не требование и не приказ, просто предложение, оформленное так красиво, что любой отказ выглядел душным и старым.

Пол всё ещё под ногами.

Стул подо мной.

И тем не менее, какая-то глубокая, покорная часть меня начала искать берег, и нашла его куда более далёким, чем ожидала.

Ножка коснулась пола.

Пятка, носок, выдох, плечо и одна рука, летящая сквозь лучи солнца.

И завершила жест.

На самом деле, нет.

Жест продолжился после того, как остановилась рука. Прошёл через частички пыли в воздухе и научил каждую парящую искру направлению. Прошёл через старые доски, через бледные занавески, через тонкие оштукатуренные стенки музыкального кружка прямо в утро наружу.

А в утре кружилась Мику.

И мир беспомощно пытался кружиться вместе с ней.

♫ Те мысли, что кричу тебе опять я ♫

♫ Те ноты, что подарят тебе счастье ♫

Слова укладывались на мою кожу до того, как я понимал их смысл.

Её мысли не звучали мыслями.

Они казались белой водой на покатых камнях. Весенней рекой, ярко мывшей свои берега. Криком, полным света. Её голос был уже не просто прекрасен. Это слово для лиц, волос, солнца на запястье и линии девичьей шеи, когда та забыла, что на неё смотрят.

Мику шагнула налево, и левая сторона комнаты стала морем. Повернула голову, и волосы потекли двумя огромными аквамариновыми реками, светящимися, невозможными. Они залили окна. Они омыли стулья. Они заполнили углы, где пыль и тени жили свои честные скучные жизни, пока Мику не стёрла их цветом.

Я видел стены.

Я знал, что видел стены.

Они были там же, где были десять минут назад.

Моё зрение в них больше не верило.

Волосы Мику были везде.

Не пряди. Течение.

Длинные яркие реки, что начинались на её затылке и заканчивались где-то за пределами клуба, за пределами лагеря, за пределами самой идеи, что пространство может быть конечно.

Лагерь, правила, рыжие. Гнев, тревога, расписание. Всё давление того чувства, что меня измеряли и мной управляли, стало лишь точкой.

Точкой на далёком берегу.

Течение не отрицало остальную реальность.

Просто несло меня дальше.

Мику подняла глаза.

Свет отразился в них.

Глаза слишком большие.

Открылись и заняли всё моё поле зрения, размером с окна, больше, чем окна, бирюзовые с золотым штормом где-то в глубине, словно небо коснулось моря и добровольно осталось навсегда.

Я не мог отвести взгляд.

И совершенно не в театральном смысле.

Никакого благородного сопротивления, ни трагического поражения.

Просто факт.

Её глаза держали в себе всю комнату.

А под ними двигалось её тело с такой грацией, что смотреть было больно.

Больно, потому что каждая её часть знала, что делать, до того, как музыка подсказывала. Больно, потому что её ладони не резали воздух, а уговаривали его. Потому что её кисти поворачивались в ритме с такой чёткой неизбежностью, что превращали любое другое движение в мире в незаконченное.

Потому что одна невысокая девушка в белой рубашке и босоножках стала единственным существом во вселенной, которому позволено быть безупречным.

Я пытался продолжить мысль.

Мысли были слишком громоздкими.

Добрались до первого поворота и рассыпались.

Морская соль вернулась вместо них.

Цитрусы на языке.

Мята на вдохе.

И снова у её голоса был цвет, а у цветов температура, а у температуры касания. Высокая нота пощекотала мне ладонь. Поворот узких плеч согрел мне шею. Вспышка волос холодила мне затылок, как брызги волн. Когда Мику улыбнулась между строками, не широко и не мило, но с диким маленьким триумфом девушки, выдавшей мне больше, чем кто-либо заслуживал, я ощутил это в груди движением прилива.

Ноты обещали счастье.

Что было хуже всего.

Не комфорт.

Не безопасность.

Счастье.

Яркое, бесстыдное, безразмерное счастье, текущее таким живым потоком через её голос, что становилось невыносимым. Не спорило. Не предлагало остаться, потому что ты устал. Не уговаривало остаться из-за того, что мир трескался по швам. Не говорило тебе "останься, потому что тело твоё — заёмное, и каждую минуту об этом напоминает".

Говорило: будь здесь.

Здесь свет.

Здесь музыка.

Здесь девушка, которая может даже воздух заставить вспомнить радость.

Здесь волна такой красоты, что берег кажется выдумкой труса.

А я верил.

Верил собственной кожей.

Потом своими ушами.

Потом древней животной частью себя, которую мало волновало, кем я на самом деле являюсь.

Мику кружилась.

На мгновение она не просто сверкала в лучах света.

А была причиной, по которой свет вообще заглядывал в окно.

Её волосы заполняли помещение от пола до потолка. Аквамариновые реки пересекались, расходились веером, штормом, океаном до горизонта. Её тело растворилось в собственном движении и вернулось обратно, ярче, меньше, снова на секунду девушка, щёки в розовом румянце, дышащая через приоткрытые губы, живая, живая, слишком живая, невыносимо живая.

♫ И линии замкнутся в круге светлом ♫

♫ Subete tsunagete iku ♫

Её руки прочертили в воздухе круг.

Вот, что меня добило окончательно.

До этого всё шло фрагментами.

Стул. Пол. Колени. Ладони. Дыхание. Назначенное имя. Топорный факт, что я сидел внутри чьей-то чужой жизни. Старый рефлекс отойти в сторону от красоты, понаблюдать, придумать название и прорезать себе дверь шуткой до того, как красота станет сильнее меня.

Мику очертила круг.

Фрагменты подчинились.

Правая рука поднялась, ладонь открыта, пальцы длинные и бледные на солнце. Левая рука за ней следом, ниже, мягче, привнесла ритм внутрь. Мику шагнула сквозь очерченную форму, и форма осталась. Невидимая. Ни для кого, сохранившего рассудок. Но я видел: яркое кольцо из дыхания, пыли, света, голоса и аквамариновых запозданий волос.

Линии замкнулись. И комната замкнулась вместе с ними.

Не как ловушка. Как финальный аккорд мелодии.

От света к волосам.

От волос к голосу.

От голоса к морю, которого здесь не было.

От моря к давлению за моими рёбрами.

От рёбер к кругу.

От круга к невозможной бирюзе её глаз.

От её глаз к последней защищённой части меня.

Эта часть увидела Мику.

И забыла зачем защищаться.

Японская строка прошла сквозь меня без перевода. Перевод бы её только упростил. Прошла, как связь. Как нити на воде. Реки, впадающие в море. Точки, сходящиеся в линии. Линии, смыкавшиеся в круг. Круг, становящийся обещанием, слишком сияющим, чтобы поверить, слишком красивым, чтобы отказаться.

И внутри обещания стояла Мику.

Не пионерка из лагеря. Не тревожная болтушка с излишком поправок и солнца в голосе. Не иностранка с невозможными волосами.

Даже не певица.

Больше.

Хуже.

Мику, как комната, которая не могла её удержать.

Мику и её волосы, как первый сон моря о самом себе.

Мику и её глаза, большие настолько, что окна казались игрушечными.

Мику и её грация, такая безупречная, что казалась наказанием миру за наличие углов.

Мику, удивительная за пределами любой метафоры.

Она сделала шаг в мою сторону.

Один шаг.

Всего один.

Он пересёк всё.

Течение резко усилилось.

Стул подо мной стал абсурдным. Руки на коленях — абсурдными. Сама мысль, что я вообще когда-то принадлежал себе размякла и потеряла форму под водой.

Ни слова не осталось в моей голове.

Ни шутки. Ни предупреждения. Ни даже её имени.

Её имя было слишком простым, чтобы описать происходящее.

Губы Мику приоткрылись в последнем вдохе перед финалом.

На один застывший миг она казалась испуганной полученным результатом.

А потом радость снова заполнила её глаза.

Не невинная радость.

Острее.

Гордая. Личная.

Девушка, которая искала в комнате своего зрителя, и нашла его, растёкшимся по стулу именно до такой степени, на которую она и рассчитывала.

Где-то вдалеке, на берегу, страх поднял голову.

Увидел её. И залёг обратно.

♫ doko ni datte ♫

Последняя нота вышла на сцену.

Мир с нежностью качнулся к Мику. Солнце текло из окон полосами света. Хвосты взметнулись, простёрлись, снова заполнили комнату, больше не волосы и даже не вода, а сходящийся на себя сине-зелёный горизонт. Её глаза в окнах, в свете, в соли на моих губах. Её тело — центр, движение и то, чему движение поклонялось.

Не было стен.

Никогда не было.

Просто утро притворялось. Помещение притворялось. Жизнь притворялась.

Нота ширилась в моей груди. Я уже не знал, где заканчивалось дыхание и начиналась музыка. Не знал, было ли тепло на моём лице солнцем, стыдом, желанием или последней человеческой частью меня, сгоравшей дотла под невозможным взглядом девушки, слишком красивой, чтобы поместиться в реальность.

Я растворился.

Не в темноте и не во сне.

В ней.

В бирюзовом свете. В скорости. В белом крае волны, разбивавшемся на брызги под солнцем. Ни фальшивого имени. Ни заёмной роли. Ни умника-незнакомца, усевшегося в тело мальчика и бросавшегося шутками в попытках доказать, что он что-то контролирует.

Ни комнаты. Ни берега.

Только Мику.

Последний слог затих.

И я должен был вернуться.

Не вернулся.

Фонограммка всё ещё играла, плоская, почти забытая, а Мику танцевала в остатках света без слов.

Движения мягче. Повороты медленнее. Волосы, казалось, всё ещё гладили потолок, стены и моё лицо широкими волнами. Я видел, как дыхание проходило через всё её тело. Человеческое дыхание. Дыхание девушки.

Я думал, это меня спасёт.

Но только сделало хуже.

Румянец по её щёкам, быстрое движение груди на каждом вдохе, прядь волос, приставшая к её лицу, лёгкая яркая усталость в глазах, небольшая дрожь в пальцах. Всё это вошло в тот же поток. Всё это стало частью невыносимого общего.

Доказательство того, что идеальное, выверенное до каждого жеста создание посреди комнаты — всё та же девушка, которая извинялась перед полом за стул.

Не богиня вместо неё.

Не девушка вместо чуда.

Девушка и чудо.

Тёплая кожа и морское солнце.

Она крутнулась в последний раз.

Её глаза нашли мои.

Течение истончилось.

Всё, что было океаном, стало одной линией между нами.

Между Мику и мной.

Даже это было многовато слов.

Мику.

И мной, если что-то от меня осталось.

Она закончила танец, повернувшись ко мне.

Одна ладонь у сердца. Вторая открыта возле бедра, немного повёрнута вверх, словно держала остаток песни и не могла решить, отдать и оставить себе.

Плёнка шипела.

Музыкальный кружок возвращался по частям, пристыжённый собственными скромными размерами.

Окно. Стена. Занавески. Стул.

Пыль. Солнце. Мои руки. Мои колени.

Дыхание. Тело.

Чужое имя, выползавшее обратно из мокрого песка, потому что миру всё ещё требовалось как-то меня называть.

А посередине — Мику, румяная и сияющая, кончики хвостов дрожали, глаза горели.

Я попытался подумать.

Мысли приходили водой.

Попытался говорить.

Слова добрались до горла, увидели её и замолчали.

А во рту всё ещё привкус морской соли.

Губы Мику приоткрылись.

Торжество в её лице было мимолетным и неприкрытым, пока его не сменило беспокойство.

Не сценический триумф.

А личный.

Жадный.

Немного испуганный.

Выражение лица девушки, которая хотела, чтобы её увидели, и выпустила море.

Я сидел на стуле, лишённый всех хитрых защитных механизмов, что принёс с собой.

Не держала меня. Не приказывала. Не просила что-то отдать.

Просто спела.

Рояль снова рояль: чёрный, глянцевый, с пыльным кассетником на крышке. Стулья снова стулья. Один стоял чуть криво, как поставила его Мику, готовясь к танцу. На полу сухо. Занавески серо-белые. Утро лежало на паркете полосами света.

Никакого моря.

Никакой невозможной синевы.

Никаких расстояний там, куда расстояния не помещались.

Пыль, лак, свет солнца, шипение плёнки, и Мику в центре комнаты, румяная и дышащая. Одна рука всё ещё прижата к груди.

А во рту всё ещё привкус морской соли.

Мику опустила руку. Взглянула на меня разок, и ей хватило. Глаза с хитрым огоньком и ужасно довольные, словно уже прочитала весь мой отзыв до того, как я успел составить хотя бы одно предложение.

И она подскочила ко мне поближе.

Два быстрых шажка. Ещё один чуть шире — перешагнула кабель — заминка встроилась в общий темп до того, как стала неловкой. Аквамариновые хвосты качались вперёд-назад, снова просто волосы.

Остановилась передо мной, лицо сияло.

Маленькая торжествующая сирена.

— Ты не делал супное лицо! — объявила она.

Я моргнул.

Похоже было, что способность говорить выжила в какой-то степени.

— Не делал?

— Не-а, — она наклонилась, изучая меня с наигранной серьёзностью, — Никакого супного лица. Может, немного удивлённое лицо. Ну, как если рыба увидела луну.

— Значит, я справился?

— Да, — её улыбка стала шире, — Я видела.

Я посмотрел на неё.

Радостное лицо, подсвеченное солнцем.

Переносица всё ещё горела румянцем, скулы тоже. Не только от смущения, но и от усилий и удовольствия. Прядь из хвоста прилипла к щеке. Мику дышала через приоткрытые губы. Глаза, такие яркие и так близко, почти на одном уровне со мной, хоть я и сидел.

Она ждала.

Не аплодисментов. Оценки.

Слово само появилось на языке.

— Потрясающе.

Мику резко вдохнула и замерла. Глаза широко раскрылись.

И улыбка тут же вернулась такая яркая, что больно было смотреть.

— Танец? — спросила она.

— Да.

— И мой голос?

— Да.

— И мой героический маленький магнитофончик?

— Нет.

Она обиженно фыркнула.

— Было потрясающе, — повторил я, голос звучал ровнее, потому что говорить это было просто. Правду говорить просто, пока последствия не приходят всё испортить, — Танец. Голос. То, как ты двигалась. Всё это.

Плечи Мику напряглись, словно она попыталась удержать похвалу своими ключицами.

Аквамарин растёкся по её плечам.

Она опустила взгляд, улыбаясь так широко, что скрыть это не получалось.

— Хорошо, — сказала она, — Хорошо-хорошо. В смысле, я так и надеялась, что будет хорошо. Это же не потому что я тут стою, а ты прилип к стулу?

— Стул вообще ни при чём.

— Точно-точно?

— Точно, — я вдохнул, снова почувствовав море на языке, — Ты потрясающая. Песня потрясающая.

Её улыбка дрожала.

— Нет, ну... — она тряхнула головой, — В смысле, да, но...

Не смогла закончить.

Комната ждала.

Я тоже.

А потом понял, о чём она спрашивала, и сколько храбрости ей требовалось, чтобы спросить.

— Я слышал тебя, — сказал я.

Мику застыла.

А я продолжал, чтобы не поддаться импульсу смягчить всё во что-то безопасное и ложное.

— Не просто песню. Не просто танец, — я снова посмотрел на неё, мой голос стал тише, — Тебя.

Пару секунд она не могла найти ответ.

Ни потока слов. Ни поправок. Ни шуток.

Только её лицо, тихо светившееся изнутри.

Румянец на тёплой слоновой кости.

Её пальцы подхватили кончик одного из хвостов и прижали. Она выглядела напуганной своим счастьем, словно ожидала похвалу, а получила доказательства.

— Правда?

— Да.

— Меня-меня? Не песню-меня?

— Тебя-тебя, — ответил я, — Ту часть, что смотрела прямо на меня.

Она выдохнула смешок, тихий и неровный.

— А я так и хотела, — призналась она.

— Я заметил.

— Раньше не замечал, — она нахмурилась в размышлениях, — Ну, может, что-то замечал. Ты слишком много замечаешь, это неудобно... Но сейчас... Сейчас я хотела, чтобы ты услышал. Сквозь шум, сквозь плохую запись, сквозь всё. Меня.

— У тебя получилось.

Её глаза сияли.

Бирюзовые яркие звёздочки.

Потом она перевела взгляд с моего лица на всего остального меня, всё ещё сидящего на стуле без движения.

— Ой, — сказала она, — А ты сидишь.

— А ты тоже много замечаешь.

— Я помогу.

И протянула мне руку.

Ладошкой вверх, пальцы розовые и всё ещё немного дрожат после представления.

И я взял её за руку.

Её ладонь казалась совсем крошечной в моей руке. Куда меньше, чем должна была быть после всего того, что только что пронеслось сквозь Мику. Тёплая, чуть влажная от усилий, с тонкими и сильными пальцами — той неброской, скрытой силой, какая бывает только у музыкантов.

Я встал.

Сам. Своими ногами. Не опираясь на неё.

Потому что мог.

Потому что хотел знать, что могу.

Мику не тянула. Просто стояла рядом.

Когда я полностью выпрямился, она вдруг оказалась совсем рядом, на полторы головы ниже, смотрела на меня снизу вверх, один хвост на груди ярким аквамариновым потоком. Её рука в моей.

Она не отпустила.

Я тоже не стал.

Были у человечества процедуры специально для таких ситуаций. Из социально одобренных я знал как минимум три. Ни одна не работала.

Девушка из тёплого цитруса.

Запах нашёл меня уже без всяких метафор: цитрусы, мята, лёгкая нота жевательной резинки. Песня закончилась, комната пришла в норму, а тело моё, как обычно, помнило себя в течении.

Погладила пальцем мои костяшки.

Маленькая проверка.

Всё ещё здесь.

Тонкие косточки её ладошки в моей руке.

Я посмотрел на неё сверху вниз, и неуютное чувство вползло через дверь, которую оставил открытой прежний восторг.

Слишком.

Это было слишком.

Не плохо, не противно, даже не неправильно в любом из простых смыслов.

Слишком мощно.

Девушка, поющая в музкружке, не должна вдруг задвигать остальной мир за кулисы. Танец не должен оставлять во рту соль. Репетиция не должна была заставить меня забыть собственное имя, да пусть даже и заёмное.

И если это то, что она могла сделать с одним человеком, до которого хотела достучаться...

Может, взрослые руководствовались не только бюрократией.

Может, запрет живой музыки имел под собой причину.

Мику заметила изменение в моём лице.

Естественно.

Её улыбка засомневалась.

— Что?

— Ничего особенного, — быстро ответил я.

— Так говорят, когда на самом деле что-то плохое.

— Не плохое.

— Тогда что?

Я аккуратно подбирал каждое слово.

— На концерте после обеда, — сказал я, — С остальными не будет так же?

Её рука в моей напряглась.

— Как же?

— Я не знаю "как" конкретно, — я старался говорить тихо, — Я не жалуюсь, Мику, пойми меня правильно, я не жалуюсь.

Она кивнула, теперь серьёзная.

Яркие, тревожные глаза.

— Было потрясающе, — сказал я, — Было... слишком хорошо для музкружка. Слишком живо. Но если ты так сделаешь со всем лагерем, некоторые могут быть не готовы.

Она отвела взгляд.

Не виновато. Скорее, как будто я раскрыл секрет.

— Я бы так не сделала со всем лагерем.

— Ты можешь выбирать?

— Ну... не в смысле, что как выключатель... — она изобразила свободной рукой нажатие кнопки, потом наморщила носик, — Плохой пример. Не как механизм. Но да, кое-что. Я могу петь широко. Как океан. Или близко. Как речка.

— Близко.

— Одному кому-то, — она посмотрела вверх на меня и тут же снова отвела глаза, — Если я хочу, чтобы он услышал.

— И ты хотела, чтобы я услышал.

— Да.

— Насколько?

— Чуть-чуть, — ответила она и нашла мои глаза.

Я поднял бровь.

Мику вздрогнула.

— Ну... у меня не очень хорошо получается чуть-чуть, если это музыка.

— Это я уже понял.

— Я хотела, чтобы песня тебя унесла, — мягко сказала она.

Подсказка.

Не море, конечно. Не невозможный синий. Не всё то, что я не мог ей рассказать, потому что понятия не имел, что было связано с ней, а что было следствием плачевного состояния моего разума.

Унесла.

— И унесла, — сказал я.

Её пальцы снова сжали мои.

— Слишком далеко?

— Ну, я вернулся.

— Это не ответ.

— Не могу сказать, что понял, что произошло.

Секунду она смотрела на меня так, словно это тоже означало, что я её слышал.

Потом кивнула.

Волосы качнулись вперёд и пощекотали мои руки.

Мягкий, небольшой прилив.

— Когда людей много, песня идёт широко, — сказала она, — Во все стороны... Ну, тоньше, но не слабее. Нет-нет, тоньше неправильное слово... Не такая... острая, вот. Как свет на воде.

Она замолчала и скорчила милую рожицу.

— Прости. Опять вода.

— Два раза можно.

— Это второй?

— Я считал.

— Тогда я больше не буду, — улыбнулась уголком рта, — Широкая. Так лучше. Широкая песня, вот. Всем по маленькому кусочку. Никому... — она посмотрела на меня, потом на наши руки, — Никому всё сразу.

— То есть, лагерь выживет?

— Лагерь выживет, да.

— Ты уверена?

— У меня были концерты и побольше.

Фраза выскользнула из неё, казалось, ненароком, слишком быстро.

Потом Мику услышала себя.

Лёгкая паника в бирюзе её глаз.

— Побольше, — повторил я.

— Ну, немножко побольше.

— Побольше в каком смысле?

— Сёмочка.

— Насколько побольше, Мику?

Она попыталась сделать строгое лицо.

Это плохо работало, когда ты на полторы головы ниже, раскрасневшаяся, держишь меня за руку, а один аквамариновый хвост лежит на груди, как виноватый флаг.

Маленькая серьёзная принцесса.

— Нормально побольше.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Для кого?

— Для людей на концерте.

— И сколько людей на нормальном побольше концерте?

Она тихо сказала что-то по-японски.

— Мику.

— Ну, тысяч восемь. Это немного, если зал хорошо подготовили.

Я уставился на неё.

Восемь тысяч. Немного.

А она тут же принялась заполнять тишину словами.

— Но не здесь. Здесь по-другому. Здесь лагерь... И здесь деревья, и домики, и колонки, которым пора на пенсию, но они храбрые. Здесь я никакая не... — она остановила себя в поисках нужного слова, потом отбросила всё, что нашла, — Здесь я просто Мику.

Мог бы ответить сразу. Не усложнять.

Да.

Просто Мику.

И отдал бы ей это маленькое имя. И пусть бы стояла в пыльном советском музыкальном кружке, а не под софитами с камерами, менеджерами, толпами и чёрт его знает чем, просто не улыбающийся фарфоровый ангел, просто не лицо с обложек.

Просто Мику.

А я смотрел на неё сверху вниз. И не мог не усложнить.

Потому что софиты были ни при чём. Потому что соль на языке и мята в горле.

Бирюзовые глаза под пепельными бровями. На расстоянии трёх ладоней от моих.

Волосы цвета моря.

Тёплый розовый румянец.

Живые губы.

Её пальцы, сжимавшие мои так, словно её тело приняло решение, забыв спросить нас обоих.

— Ты — Мику, — сказал я, — Не “просто”. К тебе это слово не подходит.

Она вся поменялась в лице.

Внезапная, неприкрытая радость.

Такая, которую никому не показываешь, если только тебе не пообещали не злоупотреблять.

А я ничего не обещал.

В этом вся проблема.

Холод пробежал по моей спине, поздно и без приглашения.

А она ведь услышит в этом будущее.

Не простой комплимент. Не только. Не от меня. Не после песни, не после руки в руке, не после пляжа, не после того, как я смотрел на неё сверху вниз так, будто комната снова перестала существовать.

Услышит ведь.

Услышит разрешение надеяться.

Может, она уже начала влюбляться в тебя идиота.

И может, уже завтра будет снова одна в своём кружке напротив пустого стула.

Я не мог ей ничего гарантировать.

Не дальше обеда. Не дальше концерта.

Не дальше момента, когда это тело, этот лагерь, все местные скрытые механизмы решат всё за нас обоих.

Мику смотрела вниз, улыбаясь так сильно, что скрыть это было невозможно.

— Концерт, — быстро сказала она, потому что такую чистую радость надо было куда-то спрятать, — Ты придёшь?

— Да.

Она подняла на меня взгляд.

— Точно да?

— Да. Я приду на концерт.

— Даже если Алиса утащит?

Я помедлил.

Мику заметила.

— Плохой вопрос?

— Сложный вопрос.

Её улыбка уменьшилась, но не исчезла.

— Я не прошу тебя пообещать мне весь мир, — тихо сказала она, — Только концерт.

Попадание в глубину моих мыслей делало всё только хуже.

— Я приду, — сказал я.

Она расцвела от этих слов, как от маленького драгоценного подарка.

А меня пугало то, как удобно надежда лежала в её руках.

— Хорошо, — прошептала она.

И тут же начала расписывать моё место в мире, словно мир был сценой, и Мику наконец-то разрешили как следует всё расставить.

— Сядь так, чтобы я тебя видела. Не в первом ряду, нет... Первый ряд — это слишком. Если сядешь в первый ряд, я на тебя посмотрю и забуду вступление... Может, второй ряд. Немного слева. Нет-нет, с правой стороны лучше видно после припева.

— Ты прямо всё продумала.

— Я певица. Мы страдаем и требуем стулья в нужном месте.

— Хорошо. Какой стул требует певица?

— Второй ряд. Немного слева. Не слишком слева. Потому что если слишком слева, будет похоже, что ты хочешь убежать.

— Второй ряд. Немного слева. Не убегать.

Она снова улыбнулась.

Её палец мягко погладил мою ладонь.

Так и не отпустила.

И я тоже.

На несколько глупых, опасных секунд больше ничего внутри музкружка не существовало.

---

Всё главное, что так хочу сказать я

Всё то, что я несу в своих объятьях

Те точки, что сольются в сотни линий

Рисуют эхом песню в небе синем

Те мысли, что кричу тебе опять я

Те ноты, что подарят тебе счастье

И линии замкнутся в круге светлом

Subete tsunagete iku

doko ni datte

Сохранение связности

Палец Мику мягко погладил мою ладонь.

А через пару глупых, опасных секунд музыкальный кружок снова стал частью лагеря.

В дверях стояла Ольга Дмитриевна — с планшетом подмышкой и идеально повязанным красным галстуком поверх рубашки.

Её взгляд коснулся наших рук.

Никакого удивления. Просто отметила для себя.

Потом посмотрела на Мику.

И на меня.

Ну ещё бы.

Реальность не терпела хороших концовок. Ей больше нравилось со свидетелями, расписаниями и женщинами с планшетами.

Последняя нота уже давно отыграла. Официально.

Но всё ещё жила под моей кожей: звонким пульсом под рёбрами, в ритме моего дыхания. Шаги Ольги щёлкнули немного не в лад, словно песня отказывалась её впускать.

Ольга снова посмотрела на наши сцепленные руки. Пару мгновений я был уверен, что если она их сожмёт, то вся комната отреагирует.

Лишь на пару мгновений.

Она отпустила мою руку первая.

Ладонь заметила отсутствие Мику до того, как это сделал мозг.

Что-то новое.

Нехорошо.

Солнечные лучи из окон освещали половину лица Ольги, из-за чего она казалась строже, чем хотела. Лагерь за её спиной самоуверенно продолжал своё существование.

— Хатсуне, — сказала она, — Вижу, новости уже до тебя добрались.

Мику вспорхнула.

Пролетела в несколько шагов всю комнату, хвосты мчались за ней, и вдруг оказалась прямо перед Ольгой Дмитриевной. Слишком близко для получения инструкций от вожатой. Близко настолько, что Ольга прикрылась от неё своим планшетом, как щитом.

— Добрались! — звонко пропела Мику, невыносимо широко улыбаясь Ольге, — И спасибо. В смысле, правда-правда спасибо. Не простое такое вежливое спасибо. Большое спасибо... Такое, что нужны две руки сразу. Хотя у меня две, и мне даже не хватает.

Ольга смотрела на неё сверху вниз.

Высокая, строгая, выглаженная авторитетом, в руках — планшет, как последний символ порядка перед наступающим хаосом. Мику почти у неё под подбородком, щёки светятся изнутри, руки прижаты к груди, словно можно сдержать всю радость, стоит только как следует надавить.

И Ольге было некуда бежать.

Сделать шаг назад нельзя, это было бы отступление. Отчитать Мику за излишнюю благодарность нельзя. Это было бы безумием даже по местным стандартам. Улыбнуться в ответ нельзя, потому что неподалёку стоял я, всё ещё слишком в сознании, чтобы запечатлеть любые преступления против дисциплины.

Её пальцы побарабанили по планшету.

И ещё раз.

И в третий раз.

Мне стало её почти жалко. К счастью, это прошло.

— Лагерь в опасности, Ольга Дмитриевна, — сказал я, — Вас благодарят без разрешения.

Шутка пришла на ум слишком легко. Что беспокоило меня больше, чем должно бы. Минуту назад я был готов раствориться в голосе Мику; а сейчас я тратил этот заёмный свет, чтобы подколоть вожатую. Эффективно. Отвратительно. Очень в моём стиле, видимо.

Ольга не повернула головы в мою сторону.

— Семён.

— Я на всякий случай. Внештатная ситуация ведь.

Улыбка Мику стала ещё шире, что сделало всю ситуацию хуже для всех присутствующих, у кого была должность, гордость или повышенное давление в крови.

Ольга силой собрала себя обратно.

— Ты закрываешь концерт, — сказала она, — Одна песня. Если первая не проглотит всё оставшееся время, можешь спеть ещё одну.

Мику сделала глубокий вдох.

— Я прямо в финале-финале?

— В финале-финале, — подтвердила Ольга с выражением лица женщины, жалевшей о существовании речи как таковой.

— Я могу финал-финал. В смысле, я уже делала финал-финал, но этот финал-финал другой, потому что он поменьше... Так что, получается, даже побольше, в опасном смысле! Потому что тогда меньше людей, и видно все лица, и каждое лицо прямо громкое.

Ольга застыла.

Наверное, не на такой ответ она рассчитывала.

Именно такой ответ она, однако, заслужила за то, что подпустила Мику к удвоенным существительным.

— Надеюсь, ты репетировала.

— Конечно!

— Не только в воображении?

— Сначала в воображении, да. Там отличная акустика. А ещё снаружи воображения. С руками. И роялем. И голосом! Вступление, концовку. Знаю, где дышать, где не дышать, где не паниковать. В основном.

— В основном?

— Я оставила немного паники для сцены. Так песня сразу живая, вот.

Я наблюдал за лицом вожатой, едва сдерживая улыбку.

— Понимаю, Ольга Дмитриевна, почему вы так беспокоились. Риск слишком высок.

Ольга резко перевела взгляд на меня.

— Какой риск?

— Мику может спровоцировать улыбку у Железной Вожатой. Необратимые репутационные потери.

Ольга закатила глаза.

— Смотрю, ты сегодня прямо в ударе.

— Я недавно подвергся влиянию искусства. Побочные эффекты.

— Попробуй помолчать.

— Может закончиться летально.

— Рискни.

Мику смотрела на нас обоих, как будто мы отыгрывали какой-то местный обычай. А может, так и было. Лагерь Совёнок: место, где взрослые прячут доброту под приказами.

Ольга открепила от планшета листок и протянула Мику.

— Иди в кладовку. Проверь всё по списку. Микрофоны, стойки, кабели, всё. Не "может быть". Не "был здесь вчера". Не "этот кабель не очень, но добрый". Всё. Как следует.

Мику взяла листок обеими руками.

— Я проверю даже подозрительные кабели.

— Особенно такие.

Мику ахнула.

— Вы понимаете!

Секунду Ольга выглядела загнанной в угол этим обвинением.

А потом снова нашла в себе сталь.

— Двадцать минут.

— Конечно-конечно. Двадцать минут.

Мику развернулась к внутренней двери рядом с дверью в костюмерную, потом остановилась и оглянулась на вожатую.

— Спасибо, — сказала она ещё раз, в этот раз мягче.

Ни метафор. Ни потока.

Одно слово.

Что-то пробежало по лицу Ольги, небольшое и почти болезненное.

Мику исчезла в кладовке, и дверь за ней со щелчком закрылась.

Музкружок снова стал собой — просто комнатой с роялем.

Ритм остался. Так было даже хуже. Остался после её ухода, осел в паркете, в чёрном корпусе рояля, в идиотских покорных механизмах моего пульса.

Ольга ждала секундой больше необходимого, прежде чем повернуться ко мне.

— Ты. В медпункт.

— Я тоже в списке?

— Ты — отдельная проблема.

— Звучит, как похвала.

— Виола хочет тебя осмотреть.

— Опять? Зачем? Она соскучилась?

— Не умничай. Сам знаешь, какой ты, — её голос тише на последних словах.

Я улыбнулся.

А потом улыбка за что-то зацепилась.

Потому что нет. На самом деле нет.

Я не знал.

У всех как будто была какая-то версия. У Ольги. У Виолы. У лагерных документов. Имя Семён Сычёв сидело на мне косо, как рубашка, выданная по ошибке.

У меня было его тело.

И никакой определённости.

— А какой я, Ольга Дмитриевна?

Ольга замерла.

Почти незаметно. Ольга для такого была слишком хороша. Просто пальцы сильнее сжали планшет, а взгляд прошёлся над моим плечом, прежде чем вернуться к лицу.

Я смотрел ей в глаза.

— Какой я? — спросил я снова, — Потому что я не помню.

В комнате стало тихо настолько, что я слышал, как Мику двигает что-то за дверью в кладовку. Стойку или ящик. Честный предмет, который был самим собой.

Ольга ответила ровным голосом.

Слишком ровным.

— Вот медсестру и спросишь.

— Личность по назначению врача. Неплохо.

— Марш в медпункт. После обеда поможешь отнести оборудование к эстраде.

— Замечательно. Если Виола меня со мной не познакомит, попрошу об этом усилитель.

Дверь в кладовку открылась.

— Сёмочка! Подожди. Пока ты совсем не ушёл.

Мику вылетела наружу со сложенной запиской, которую несла, прижав обеими ладошками. Остановилась передо мной, вдруг смущённая собственной храбростью.

— Вот! Для уверенности, — сказала она, — Но не для планшета Ольги Дмитриевны.

Я взял записку.

Пальцы Мику коснулись моих, быстрые и тёплые.

Немного отвернулся, прежде чем разворачивать, ровно настолько, чтобы закрыть плечом обзор Ольге.

Внутри:

1. Концерт. После обеда. Второй ряд.

2. Не застрять с рыжими.

Улыбающаяся рожица рядом с первой строкой. Маленькая хмурая охраняла вторую. Сердечки теснились по всему периметру записки.

Мику изо всех сил старалась не смотреть мне в лицо.

И с треском провалила задачу.

Её глаза яркие, чистые, бирюзовые с золотыми искрами вокруг зрачков. Улыбка тёплая тем беспомощным теплом, что бывает у людей, которые отдали уже слишком много, но всё притворяются, что это всего лишь шутка.

Мне стоило бы просто убрать записку в карман.

А вместо этого я хотел и дальше смотреть на неё, пока Мику не перестанет строить из себя храбрую, и я не смогу бесстыдно улыбнуться в ответ.

Всё это было гораздо хуже просто сердечек по краям обещания.

— Всё понял, — сказал я, — Медпункт. Оборудование. Второй ряд. Избегать рыжих осложнений.

Мику просияла.

Ольга нет.

— Шагом марш, — сказала она.

И я пошагал.

Записка устроилась в одном кармане с картами, парадоксально лёгкая, потому что уйти теперь было тяжелее. За моей спиной остался кружок музыки, со своими запахами паркета, канифоли и девушки, которая почти унесла меня из лагеря в горизонт цвета морской волны.

Песня всё ещё сидела где-то в груди, уже не мелодией, но давлением — ярким звонким течением, которому продолжало вторить моё дыхание. Дорожка к медпункту выглядела как обычно: деревья, мелкая пыль, скамейки, флажки. Незамысловатая фурнитура реальности. Однако же, часть меня не переставала ждать, что мир вот-вот снова распахнётся голосом Мику.

Это было первой проблемой.

Мику — не просто Мику. Не после всего случившегося. Не просто девушка с невозможными волосами и улыбкой, от которой не было средств защиты. То, что случилось в музкружке, можно, конечно, частично свалить на мои общие проблемы с головой и восприятием, да. Удобная голова. Виноватая-виноватая. Шикарный козёл отпущения.

Но только частично.

На пять минут я перестал следить за ситуацией. Я был одержим Мику. Не в поэтичном смысле. Буквально. Буквально до унизительного. Настолько, что это пугало.

И самое плохое даже не в том, что она меня утянула куда-то далеко.

Хуже остального было то, что я почти не сопротивлялся. Не хотел сопротивляться.

Мой шаг ускорился.

Надо вести себя с ней осторожней. А она уже вела себя совсем неосторожно со мной. Возможно. Вероятно. Настолько вероятно, что притворяться, что я ничего не заметил, было бы позицией труса. Записка в кармане означала слишком многое и практически ничего не значила: второй ряд, рыжие, сердечки по краям, и хмурая мордочка, защищавшая меня от моих же провалов.

Какой я молодец. Сохранил нейтралитет, да.

Вот, пожалуйста. Маленький неприятный фактик выполз погреться на солнышке.

Мне нравилось её тепло. Нравились её глаза. Нравилось, как её счастье снижало враждебность мира вокруг. Мне настолько нравился её талант, что это казалось не столько восхищением, сколько гравитацией. Рядом с ней все мои решения смягчались. Свобода воли становилась комментариями на полях.

Если не возьмёшь себя в руки, снова сделаешь что-нибудь непоправимое.

Ещё одно обещание, которое давать у меня не было никакого права. Ещё одно будущее, которое я мог не успеть даже предать как следует.

Рациональный вывод: быть осторожнее. Не заходить к ней в море только потому, что волны движутся в приятном ритме.

У тела, моего самого верного соратника, конечно же нашёлся контраргумент.

Как же она была красива.

Не просто милая. Не очаровательная. Длинная бледная шея с маленькой родинкой сбоку, аквамариновый вес её хвостов, чёрные ресницы вокруг бирюзовых глаз, румянец на её переносице и щеках, будто песня засветилась под кожей. Несправедливо красива, как красив океан, пока не поймёшь, что берег слишком далеко.

А её голос — нет, не голос. Голос слишком тихое слово. Её дар. Её прилив. Её абсурдный, сияющий прилив.

Я хотел развернуться и пойти обратно.

Хотел сидеть там на стуле и слушать, как она поёт, пока лагерь, Виола, Ольга, Семён и каждый поломанный кусок меня не останутся на далёком берегу.

Что значило, что мне абсолютно точно необходимо было добраться до медпункта до того, как я сделаю что-нибудь по-книжному романтичное и стратегически фатальное.

---

Дверь взвизгнула, когда я её открыл.

Запомнила меня. Прелестно. Даже у мебели теперь есть своё мнение.

Медпункт встретил меня советской чистотой в своей наиболее враждебной форме: бело-зелёная плитка на стенах, шкафчики, полные каких-то бутылочек, две узкие кушетки с тонкими матрасами и люминесцентные лампы, придававшие всему внутри вид виноватый и досконально изученный. Пахло антисептиком, старыми бумагами, металлом и медицинскими травами.

И запах тут же изменился.

Пудра. Горький дым. Нечто взрослое и дорогое под слоем спирта.

Виола не сразу подняла на меня глаза.

Намеренно.

Сидела за своим столом, папка уже открыта под локтем. Писала что-то резкой, уверенной рукой. Белый халат как всегда распахнут поверх синеватой блузки, чьи верхние пуговицы расстёгнуты в манере, из-за которой слово "доктор" звучало лишь юридической формальностью. Чёрные волосы стянуты в дисциплинированный хвост. Строгие очки. Один глаз — холодный синий, другой сверкал красным и превращал любую вежливость в нелепость.

— Семён, закрой дверь, — сказала она.

Не поздоровалась.

Я закрыл дверь.

— Вызывали, Виола? Заинтригован. Мне сделать виноватый вид сразу или подождать начала осмотра?

— Не торопись, — ответила медсестра, — Выглядит естественней, когда уже соврал пару раз.

— Хороший совет.

— Я старалась.

Она закончила писать, накрыла ручку колпачком и, наконец, посмотрела на меня.

Синий глаз оценивал. Красный, казалось, смеялся над результатами оценки.

— Подойди ближе.

— Ольга спихнула мой экзистенциальный кризис на вас, — сказал я, — Подумал, начну с этого, пока кто-нибудь не приложил ко мне холодного металла.

— Оптимистично, — она поднялась со стула. Каблуки щёлкнули по плитке: предупредительный выстрел, — Присядь.

— Вы слышали, что я сказал насчёт вопросов?

— Слышала. А ты слышал насчёт присесть?

Есть люди, которые отдают приказы, как молотком. Виола отдавала их кончиками пальцев.

Я сел на ближайшую кушетку, потому что отказываться было бы по-детски, и, что хуже, неоригинально.

Матрас жалобно скрипнул.

Виола пересекла комнату неспешно, и стук каблуков сделал за неё половину дела. Остановилась слишком близко. Не так близко, чтобы ощущалось угрозой. Это было бы топорно. Но достаточно, чтобы воздух начал вплетать медсестру в моё дыхание.

— Рубашку, Семён, — сказала она.

— Так сразу? Ни цветов? Ни ужина?

— Верхние пуговицы. Не льсти себе. Меня интересует твоё сердце, не трагическая история твоей жизни.

— Это прямо то, что я хотел обсудить.

— Своё сердце?

— Мою трагическую биографию.

— Тогда делай, что говорю. У твоей биографии пока есть пульс, Семён. Сначала послушаем его.

Пока.

Бросила она походя, с ленивой точностью женщины, воткнувшей иглу ровно в то место, куда целилась.

Я ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки.

Виола следила за моими руками так, словно у моего раздражения тоже был пульс, который нуждался в измерении.

— Хороший мальчик.

— Унижения входят в стандартный пакет услуг?

— Только в тяжёлых случаях.

Она взяла с подноса стетоскоп. Кружок металла коснулся моей груди, холод заставил меня резко вдохнуть.

— Дыши.

— Я и так.

— Дыши глубже.

Я подчинился. Конечно же. Тело моё, нетерпеливый коллаборант, решило, что сейчас отличный момент, чтобы услышать её парфюм, почувствовать её запястье у моей ключицы и тепло пальцев на стетоскопе.

Понимание, что Виола делала это намеренно, никак не облегчало моё положение.

— Учащённый, — сказала она.

— Вы стоите слишком близко.

— О, я знаю, почему он учащённый, Семён. Я не спрашиваю. Я делаю заметки.

— Медицина звучит хуже, если о ней говорите вы.

— Потому что ты слушаешь не тем местом, — она переместила стетоскоп ниже, — Ещё раз.

Я задышал глубже.

— М-хм. Открой рот.

— Нет.

Виола наклонила голову и посмотрела мне в глаза.

Я открыл рот.

— Вот и прекрасно, — сказала она.

Деревянная лопаточка прижала мой язык. Второй рукой медсестра взяла меня за подбородок, пальцы уже прохладные и точные. Касание было не вежливым, но выверенным.

— Скажи "А".

— А, — сказал я, сделав героический вклад в науку.

— Горло чистое. Челюсть излишне напряжена.

— Потому что вы сунули палку мне в рот.

— А ты попытался с ней поспорить, — она уронила лопаточку на поднос, — Впечатляет.

Отпустила мой подбородок и взяла маленький фонарик.

— Так. А теперь смотри на меня. Не на стены, не на дверь. На меня.

— Вы всегда так нежны с пациентами?

— Только с ценными.

Луч прошёл через один зрачок, затем второй.

— Не обнадёживает.

— И не должно, — она наклонилась ближе. Фонарик исчез, её лицо осталось. Слишком близко. Синий, красный, очки, дыхание слегка пахло табаком и горькими травами, — Лишь хотела быть точной.

Сделала шаг назад до того, как я успел сгладить ситуацию шуткой или побегом.

Папка ждала на столе.

Я посмотрел туда.

Она заметила мой взгляд. Естественно, она заметила мой взгляд. Виола бы заметила муху, собравшуюся подышать в неправильном месте.

— Всё смотришь на мою папочку.

— Она очень соблазнительная.

— Не настраивайся, Семён. Она больше обещает, чем делает.

Повернулась к столу, взяла папку. Вместо того, чтобы отдать мне в руки, положила мне на колени.

Я не удивился.

— Держи, — сказала она, — Версия тебя, но с хорошим поведением.

— Что не так с моим поведением?

— Ты споришь, дышишь и периодически делаешь, что говорят. В основном, случайно. С бумагой куда проще.

— Мне стоит начать ревновать?

— Тебе стоит меньше думать о глупостях.

Открыла папку.

Дешёвая бумага, желтоватая по краям, отпечатанные поля для заполнения, печать, в углу приклеена маленькая фотография. На ней — лицо Семёна. Моё лицо, технически. Это предложение всё ещё звучало тупо.

Сычёв С. С. дата рождения 9 апр. 1969.

— Заявление, на имя Стыковской В. Ц. — это я, — читала Виола. Её палец постучал бледным точным ногтем по заголовку, — Второе августа, восемьдесят девятого. Прошу принять меня под наблюдение в санаторий-профилакторий Совёнок.

— Я сам попросил?

— Если верить твоей подписи.

Её палец провёл вниз по заявлению.

Там — подпись. И расшифровка.

С. Сычёв.

Подпись тихо разлеглась в уголке, как будто тишиной нельзя было оскорбить.

Мои пальцы сжали край папки.

Рука Виолы скользнула к моему запястью до того, как я успел скрыть реакцию. Два пальца нашли мой пульс.

— Ммм, а это тебя разволновало, — шепнула она.

— Моя подпись? На бумаге, которую я не помню, как подписывал? — я посмотрел на её пальцы на своём запястье, — Ни в коем случае. Очень успокаивает.

— Злость лучше, чем ничего.

— Для кого?

— Для тебя, на данный момент.

Я пялился на подпись, пока буквы не стали казаться почти знакомыми, но от того не менее бесполезными.

— Это значит, что кто-то подписал, — сказал я.

— Да.

— Не объясняет, почему я не помню.

— Нет.

— Не объясняет, почему все вокруг ведут себя, как будто так и надо.

— Нет.

— Чего вы не договариваете?

Палец Виолы слегка придавил кожу над артерией.

— Наконец-то, — сказала она, — Дельный вопрос.

— И?

— Твоему пульсу он даже слишком понравился.

Тон второй страницы был куда формальней. Запрос от Семёна Игоревича Сычёва. Отца. Согласие на наблюдение, восстановительные и медицинские процедуры, рекомендованные лечащим врачом. Ответственность, сформулированная осторожным советским языком, который понимал риск, но предпочитал не смотреть ему в лицо за ужином.

Имя мамы чуть ниже на бумаге: А▒▒▒а Вла▒▒мир▒вна.

Середина имени растеклась маленьким прямоугольником чёрной краски.

Я указал на пятно пальцем.

— Ваш печатная машинка, или чем вы тут калечите бумагу, жуёт матерей.

— И иногда отчества, — Виола даже не посмотрела, — Старый принтер. Не любит эмоции в документах.

— Какой интересный дефект.

— Как и многие дефекты, если перестать оскорблять их удивлением.

Я ещё раз посмотрел на бумагу. Остальное на ней было скучным. Слишком скучным. Даты. Подписи. Запрос. Согласие. Контактная информация. Формальности. Документ, созданный, чтобы пережить своей заурядностью любой внимательный взгляд.

— Удобно.

— Полезно, — сказала Виола, — На случай, если пациент особо въедливый.

Она перевернула страницу.

Медицинская карта.

Сычёв Семён Семёнович. Анализы крови. Рост. Вес. Прошлые болезни: простуда, бронхит, перелом ноги в детстве. Аллергии: топо▒▒ный пух. Корявая печать. Один из анализов крови тоже размыт.

Ничего полезного.

В этом и смысл.

Было бы там хоть одно странное слово, одно неправильное имя, один документ с чем-то, кроме базовой информации, я бы смог зацепиться. А вместо этого получил вычищенный официальный слой с парой мелких царапин на нём.

Виола не выдала мне никаких улик.

Выдала стену и предложила полюбоваться свежей краской.

— Опять проблемы с принтером? — спросил я.

— М-хм.

— Странный у него выбор жертв.

— Как и у тебя, — она снова взяла меня за запястье, два пальца снова на пульсе, — Проигнорировал три документа и влюбился в пятно чернил.

— Знаете, некоторые врачи спрашивают, болит ли голова.

— А некоторые мальчики отвечают на простые вопросы. Какое разочарование для нас обоих.

Мой пульс предательски бился о кончики её пальцев.

— Ну так, — сказала она, — Головная боль?

— Не особо.

— Звон в ушах?

— Нет.

— Сон?

— Недостаточный. Вините лагерь, реальность и всех её обитателей.

— Я обычно так и делаю, — она сделала какую-то пометку в блокноте на столе, потом снова посмотрела на меня поверх очков, — Твоя память вернётся.

— Вы прямо уверены в этом.

— Так и есть.

— Из-за осмотра?

— Потому что мы на стадии, когда мальчики перестают спрашивать про своё имя, и начинают интересоваться деталями.

В медпункте стало до неуютного тихо.

— На стадии, — повторил я.

Виола улыбнулась.

— Есть стадии восстановления. Не надо на меня обиженно смотреть. Даже твой маленький бунт это симптом.

— А следующая стадия?

— Зависит от того, будет твоя личная жизнь терапевтической или токсичной.

— А если я не верю в эти документы?

— Тогда ты просто творчески усложнишь всё для себя, а мне потом придётся разбираться с последствиями, — она постучала ручкой по блокноту, — Расслабься. Наслаждайся лагерем. Съешь что-нибудь вкусное, потаскай что-нибудь тяжёлое, поиграй в футбол, дай симпатичным девочкам отвлечь себя. В разумных пределах. Обычная пионерская ерунда благотворно влияет на повреждённый разум.

— Вы мне прописываете идиотизм.

— Я прописываю тебе не превратить собственное восстановление в детективный роман.

— А симпатичные девочки — тоже медицинская процедура?

— У нарушений памяти никаких манер, они не ограничатся головой, Семён. Они расползаются в сон, аппетит, желание, агрессию, ревность, контроль импульса. Если девочка тебя успокаивает, мне нужно знать. Если делает тебя тупее, то тем более.

— Очень приятно, что я свожусь к пульсу и отупению.

— Что принёс мне, с тем и работаю.

— Я хочу знать, что со мной случилось.

— А я хочу знать, не испортит ли случившееся с тобой мой день.

— Ну, хотя бы у одного из нас амбиции скромные.

Она строго посмотрела на меня поверх очков.

— Семён.

Опять это имя.

Не имя, а крючок.

Я откинулся назад, папка сдвинулась на коленях.

— Можно подумать, имя приклеится, если часто повторять.

— Имена так и работают.

— Для всех, кроме меня.

— Поэтому ты и сидишь у меня на кушетке.

— А я-то думал, это всё моя харизма.

— Твоя харизма тоже в списке осложнений, — она коснулась блокнота ручкой, — Замешательство. Сопротивление процедурам. Повышенное желание спорить. Все мои любимые симптомы.

— Вижу, вам это всё в удовольствие.

— Профессиональное.

Забрала папку с моих колен и отложила на стол. Жест такой же аккуратный, как и со стетоскопом — решила, что я уже получил нужную дозу документации.

Потом шагнула ближе и потянулась к моему воротнику.

Я инстинктивно поймал её за руку.

Виола опустила взгляд опустился на мою руку на своём предплечье.

На секунду в комнате похолодало.

И не потому что она испугалась. Нет. Самая идея подобного была оскорбительна для нас обоих.

Потому что я поменял геометрию сцены.

Виола улыбнулась.

— Ну вот, — прошептала она, — Это ты решил меня подержать или Семён Сычёв шестьдесят девятого года рождения?

Я отпустил.

А она продолжала, будто ничего не произошло, пальцы поправили воротник, подвязали галстук. Трогать мою шею не было необходимости. Она всё равно коснулась: касание едва заметное, но слишком намеренное, чтобы быть невинным.

— С чего вообще решил спросить про себя? — спросила она.

— Ольга сказала, спросить у медсестры.

— Ммм, Ольга много чего говорит. В основном то, что способна пережить.

Пальцы остановились у ключицы.

Виола подобрала что-то с моей рубашки.

Длинное. Аквамариновое.

Волос Мику протянулся между её пальцами яркой нитью, вытянутой с места преступления.

— Ага, — сказала она, — Вижу наша иностранная проблема нашла себе аудиторию.

— Её зовут Мику.

Она молчала, медленно поворачивая волос, наблюдая за игрой света.

Я не чувствовал в ней злости. Так, наверное, было даже хуже. Интерес. Развлечение. Лёгкое клиническое удовольствие от полезной информации.

— Надо же, а я ведь просто забыла что-то запретить.

— Обидно, наверное.

— Однако, ты уже умудрился скрасить её печали, — Виола подняла на меня глаза, — Даже вынудил Ольгу разрешить выступление. Очень амбициозно.

— Я никого не вынуждал.

— Разве? Бедный мальчик. Манипулирует взрослыми, не замечая этого.

— Я попросил.

— О, так даже интереснее. Иногда попросить — лучший вариант, когда согласие уже наготове. Ты просто потрогал там, где оно пряталось.

Я подумал о вчерашнем вечере с Ольгой.

О её ответе, её гневе, пальцах, стиснувших моё плечо, о перемене в её лице, когда спор перестал быть про Мику, а стал про то, может ли Ольга себе доверять. О "выше".

Виола выглядела довольной.

— Вот мы и до неё добрались, — мягко сказала медсестра.

— До кого?

— До вожатой.

— Мы говорили про Мику.

— Говорили. Но занервничал ты, когда вспомнили об Ольге.

— Ничего такого не сказал.

— Дал своему рту отдохнуть, да, — промурлыкала она, — К несчастью, у твоего лица всё ещё никакого уважения к иерархии.

Я хотел разозлиться. Я злился. Но любое раздражение сейчас было бесполезным: Виола просто складывала его в папочку, как очередной лабораторный образец.

Она отошла в угол, к мусорному ведру, и бросила туда аквамариновый волос.

Цвет исчез среди мятой бумаги и одноразовых перчаток, слишком яркий для такой грязной маленькой могилы.

— А после обеда, — сказала медсестра, — мы посмотрим, куда нас заведёт твоя уверенность в Хатсуне Мику.

Фраза прошла чётко между рёбрами.

Виола подержала её там пару секунд и сменила угол атаки.

— Расскажи про Белозёрову.

— Про кого?

— Славяна Белозёрова. С которой ты вчера вечером играл в доктора. Я её выписала, кстати. Ходить может.

Ну хоть одна хорошая новость.

— Рассказать что?

— Что интересного заметил.

— Блондинка, всем помогает, возможно, единственный человек на весь лагерь, кто знает, где всё лежит.

— Ммм. Функциональное описание. Скучно.

— Она вчера носила стремянку? Почти разбила себе колено? Пытается содержать вселенную в порядке с помощью расписаний и морального давления?

— Она уютная, — сказала Виола.

Не поправила меня. Установила начало координат.

Я посмотрел на медсестру.

— Надёжная, — продолжала Виола, — Ответственная. Останется рядом, даже когда ты не в духе. Важно в твоём состоянии.

— Опять моё состояние.

— Да. Неудобный факт, о котором любят напоминать врачи.

— Вы мне прописали Славю?

— Прописывают таблетки, — улыбка вернулась на её лицо, медленно и с удовольствием, — Людей я рекомендую. В правильных дозах.

— Звучит отвратительно.

— Реалистично.

И она даже не была неправа. Что означало, что Виола только что взяла один из немногих чистых кусочков лагеря и приклеила поверх этикетку с дозировкой.

— Всё равно отвратительно.

— Как и многие реалистичные вещи, — она вытянула из ящика манжету тонометра, — Дай руку.

Обернула манжету вокруг моей руки. Пальцы коснулись меня под локтем, медленно, моя кожа осознала касание. Накачала манжету грушей. Руку постепенно сдавило.

— Знаешь, что в твоём состоянии вредно? — спросила она.

— Дайте угадаю. Критическое мышление?

— Избыток, — Виола наблюдала за стрелкой манометра, — Избыток подозрений, например. Или рыжих волос. Или избыток взрослых женщин, у которых и без тебя полно забот.

Ага.

Я улыбнулся, потому что не улыбнуться означало выдать себя.

— Взрослых женщин?

— М-хм.

— Во множественном числе?

— Ха. Не надо себе льстить. Одна — уже слишком много.

Манжета со вздохом отпустила мою руку.

— Ольга Дмитриевна не слишком строга к тебе, не так ли? — спросила Виола.

— Ольга Дмитриевна настолько строгая, насколько любой, кто верит, что вселенную можно исправить инструкциями.

— Замечательно.

— Вы бы предпочли "слишком строга"?

— Я предпочитаю предсказуемость.

— Звучит как фраза, которой прикрываются, чтобы сделать что-то чудовищное.

— А ещё звучит как медицина, — Виола сняла с меня манжету и снова придержала внутреннюю сторону моей руки на секунду дольше нужного, — На Ольге большая ответственность. Не стоит отвлекать её по несущественным поводам.

— А я — несущественный повод?

— Хуже, ты — повод, который легко спутать с ответственностью.

Её голос не стал твёрже. Наоборот, смягчился.

— Ольга на своём месте. Расписания ей подходят. Планшет в её руках — почти седативное. Для всех.

— Кроме неё.

Виола выглядела довольной. Не радостной. Довольной, как будто подтвердившей гипотезу.

— Вот. Ты заметил.

— Я много чего замечаю.

— Поэтому ты и опасен.

— Для Ольги?

— Для себя в первую очередь. И для всех остальных со временем.

Она протянула руки и застегнула верхние пуговицы, те, что просила меня расстегнуть.

Завязала галстук потуже и пригладила концы.

Интимность в обратном порядке.

Хуже, чем если бы раздевала. Почти.

— Некоторые вещи, Семён, — сказала она, — Лучше не расстёгивать, даже если тебе очень интересно, что там внутри.

— Советы всё ещё врачебные?

— Почти все мои советы — врачебные. Если не хватает смелости в определениях.

— Вы меня от неё отвадить пытаетесь.

— Я спросила, не слишком ли она строгая.

— Одно и то же на вашем языке.

Она улыбнулась.

— Прекрасно. Мыслительный процесс в норме.

Я наклонился вперёд, сломав аккуратную линию, которую она между нами рисовала.

— Кто я?

В этот раз напрямую.

Ни шутки. Ни укола. Ни умной маленькой лесенки наводящих вопросов.

Виола не отвела взгляд. Но и не ответила сразу. Вместо этого взяла папку, закрыла и постучала уголком себе по ладони.

— Ты — Семён Семёнович Сычёв, — ответила она, — Ты здесь под наблюдением доктора из-за нарушений памяти и связанной с этим общей нестабильности. Твои родители просили уделить особое внимание. Ты лично подписался под согласием. Ты физически стабилен, в здравом уме, эмоционально перегружен и, на данный момент, слишком заинтересован тыкать пальцами во все швы подряд.

— Это формальный ответ.

— Это тот, который с подписями.

— Это одно и то же.

— Нет, — её улыбка поблекла, — Подписи дольше живут.

Люминесцентные лампы гудели над головами.

В шкафчике за её спиной ровными рядами стояли разные склянки. Этикетками наружу, маленькие покорные солдатики прозрачности. Спирт. Йод. Бинты. Растворы. Всё поименовано. Всё записано. Всё притворялось, что имена и содержимое — одно и то же.

— А если я вам не поверю?

— И не должен, — она положила папку на стол, — Доверие было бы полезно. Но необязательно.

— Самая честная фраза, что вы сказали за день.

— Я была честна от начала до конца. Тебе просто не нравится содержание.

— Удобное содержание.

— Да. Мне такие больше нравятся.

— Что если я продолжу разбираться сам?

— Ты обязательно продолжишь, — она отодвинулась к столу и записала ещё пару строк в блокнот, — Так всегда и происходит.

Всегда.

Слово налилось значением до того, как Виола успела его приукрасить.

Я наблюдал за её руками.

Она не приостановилась. Не поправила себя.

— У вас как будто уже есть опыт.

— Я вижу закономерности.

— Во мне?

— В мальчиках, которые считают, что боль уйдёт, если они придумают название каждому гвоздю внутри себя.

— Это не ответ.

— Это ответ, которым ты пока не умеешь пользоваться.

Закрыла блокнот.

Папка прочитана, рубашка застёгнута, данные собраны, пациент доведён до кондиции. Я уже приготовился встать. Но у Виолы был запланирован ещё один ход. Конечно же. Люди, вроде Виолы, никогда не давали просто уйти, если под кожу можно вогнать ещё пару иголок.

Она снова подошла к кушетке и встала надо мной.

— Слушай внимательно, Семён.

— Ну наконец-то.

— Нет, — она немного нагнулась, лицо подплыло ближе, голос тише, — Я не про ту внимательность, из-за которой ты себе кажешься умнее. А про ту, которая позволит избежать неприятных последствий.

Фраза заставила меня заткнуться.

К несчастью.

— Поменьше думай следующие несколько часов, — сказала она, — Ешь. Помоги со сценой. Пусть Славя найдёт тебе полезное занятие, если захочет. Послушай концерт.

— То есть, теперь рекомендация доктора — перестань быть собой.

— Рекомендация доктора — перестань изображать себя на полную мощность, — её пальцы коснулись моего воротника, разгладив несуществующую складку, — Твоя память вернётся. Голова придёт в порядок. Но только если перестанешь таранить головой каждую закрытую дверь.

— Очень специфический список процедур и запретов.

— Ты у меня очень специфический пациент.

Она отошла.

Я встал, потому что комната казалась слишком маленькой и слишком переполненной ею. Записка Мику уколола бедро. На столе лежала папка безопасной бумаги. Славя, рекомендованная, как дозированный источник тепла. Ольга, упакованная в долг и ответственность. Мику, запланированная после обеда.

Виола почти ничего мне дала.

Я уносил из медпункта слишком многое.

Обернулся у двери.

Тактическая ошибка, но уже традиционная. Человечество любит хорошую рифму.

— Вы же понимаете, что я вам не доверяю?

Виола уже сидела, закинув ногу на ногу под распахнутым халатом. Взяла ручку.

— Доверие не входит в цели лечения.

— А что тогда входит?

Она подняла на меня глаза.

— Сохранение связности.

Гладкое словосочетание.

Медицинское. Почти лабораторное.

Почему-то непристойное.

Я взялся за ручку двери.

— Памяти?

Улыбка вернулась на её лицо.

— Тебя.

А потом, словно вдруг вспомнила мелкую деталь.

— И, Семён?

Я остановился на пороге.

— Постарайся получить удовольствие.

— От медицинских осмотров?

— От лагеря, — ответила она, — От солнца, еды, сцены, девочек, дурацких пионерских ритуалов. Ты упрямо делаешь страдания своим основным хобби, и я восхищаюсь твоей решимостью. Но не трать на это зря хорошую погоду.

Я вышел, не дав ей шанса дополнить ответ.

Лагерь снаружи снова неприлично заурядный. Сосновая смола, горячая пыль, голоса с площади, чей-то смех из-за деревьев, словно документооборот пять минут назад не пытался очертить рамочкой мою душу.

Что-то всё-таки я от Виолы получил.

И кое-что из этого можно было проверить.

Не все двери закрыты одинаково хорошо. Мне даже биться головой не придётся, Виолетта.

Первая приятная мысль в моей голове с тех пор, как зашёл в медпункт.

Которая, естественно, делала всё ещё сложнее.

Сон на взлётной полосе

Низкая нота.

Даже не то чтобы звук. Звук шёл бы по воздуху. А этот прополз в костях лагеря, через нагретые солнцем доски крыльца медпункта, сквозь мои подошвы прямо в точку под рёбрами, где всё ещё жила песня Мику.

Я сделал ещё два шага и остановился на дорожке.

Лагерь передо мной продолжал изображать уверенность. Голоса с площади. Запах сосновой смолы. Чей-то смех из-за деревьев.

А потом я оглянулся.

Над крышей медпункта, где два ската кровли сходились под углом, воздух складывался сам в себя.

Призма висела там и не висела одновременно, чёткая рана на теле неба, вся из углов и неверной глубины. Никто не реагировал. Пионерка прошла мимо меня с ворохом простыней в руках и даже не замедлилась. Два мальчика спорили чуть дальше по дорожке, и смотрели во все стороны, но не наверх. Их внимание соскальзывало с полупрозрачной формы, как капли дождя с листьев берёзы.

А меня призма тянула.

Забытый город вдруг начал раскрываться у меня в затылке: чёрная река, скованные льдом фонари, мост тянулся к горизонту и не верил в горизонт.

Я зацепился за остатки голоса Мику внутри себя.

Негромкого. Яркая ниточка под рёбрами всё ещё теплилась с музкружка. Ритм нашёл моё дыхание до того, как туда добрался холод. Призма выбрала не лучший момент, чтобы потянуть.

С усилием отвернулся.

Один шаг.

Второй.

Когда дошагал до площади, басовая нота исчезла.

Уселся на ближайшую скамейку и впустил обычный, заурядный мир в своё личное пространство. Лучи солнца на плитке. Лагерные флаги вокруг массивной статуи лениво шевелились на ветру. Детские голоса откуда-то со стороны столовой. Реальность. Свежевымытая. Притворявшаяся, что никогда и не скалилась мне в лицо.

Взглянул на часы. Три часа до обеда.

Виоле я не доверял.

Простой вывод. Медсестра, очевидно, в чём-то лгала, а в чём-то не договаривала.

Проблема, однако, была куда серьёзнее.

Я не был уверен, в чём именно она лгала.

У Семёна Сычёва были родители. Прошлое. Тело, которое я с сомнительным успехом на себя примерил. Целая жизнь, которая где-то прошла до того, как здесь очутился я, и, теоретически, где-то продолжится после меня.

Следовательно.

Нужно проверить всё, что можно проверить.

Старый лагерь. Ульяна. Альбом.

И Алиса.

Потому что Алиса была права. Без неё в Старом лагере я сдохну. И не кинематографично, не с красивыми последними словами. Посмотрю не в тот угол, подумаю не о том и стану ещё одной жертвой прожорливой геометрии.

А ещё лезть к Ульяне напрямую без Алисы было бесполезно. Ульяна превратит любой поиск правды в игру, стащит фишки и объявит себя царевной горы до того, как я успею понять правила.

Значит, сначала рыжие.

Я встал и пошёл через площадь.

Прошёл мимо доски объявлений, солнце грело мне шею и затылок. Потом дорожка сузилась, скользнула между деревьями и открыла взгляду рядки домиков. Лагерь сменил тон: меньше общественных ритуалов, больше обжитого бардака. Полотенца на верёвках. Сандали на ступеньках. Жестяная кружка на подоконнике. Маленькие доказательства, что люди существуют, даже когда никто не смотрит.

Домик Алисы и Ульяны был третьим по счёту. Окно распахнуто, в нём всё тот же пиратский флаг.

Я постучал.

Никто не ответил.

Я подождал, потому что, видимо, решил побыть вежливым в самый неподходящий момент.

Тишина.

Наклонился к окну и заглянул внутрь. В домике царил ожидаемый рыжий беспорядок: разбросанные вещи, незаправленные кровати, следы войны с применением носков и подушек.

Алисы не было.

А ещё я не заметил гитары.

Стало понятно, где искать.

Я свернул с дорожки в сторону деревьев и полянки с бревном.

Тамошняя пустота была ещё хуже.

Место, казалось, помнило звук. Трава примята в знакомых местах. Старое, сухое бревно замерло в ожидании: ему будто пообещали пламя, а выдали неуклюжую тишину.

Ни гитары, ни дыма. Ни острого янтарного взгляда, обвиняющего меня в идиотизме и одновременно готового меня от идиотизма спасать.

Я всё ещё злился на неё.

Неудобный факт.

А ещё мне надо было извиниться.

Неудобно вдвойне.

Где ещё?

Спортплощадка. Бегать, соревноваться и нарушать правила — всё казалось частью её родного языка.

Нашёл там пыль, крики, стук мяча по твёрдой земле и пару мальчиков, готовых убить друг друга за футбольный мяч.

Алисы не было.

На обратном пути пришли мысли о Лене.

Лена знала прошлое. Слишком хорошо. Значит, ещё одна дверь. Может, даже куда более полезная. Но просто так не расскажет. За правду Лена обязательно заберёт кусочек меня. Или протянет кусочек себя. Неизвестно, что хуже.

Говорить с ней опасно.

Опасней, чем с Алисой. Опасней, чем с пятью Алисами сразу.

Только напуганный мозг мог догадаться измерять что-либо в алисах. Догадался и тут же пожалел об этом.

Но сначала — рыжая.

Я вернулся к их логову.

На крылечке сидела Ульянка.

Локти на коленках, подбородок в ладошках, а на лице — самодовольная неспешность мелкого хищника, наблюдавшего со шкафа, как мышь обыскивает комнату в надежде на еду.

Красные хвосты торчали сигнальными флажками. Она посмотрела на меня и ухмыльнулась.

— Что, не нашёл?

— Я ничего не искал.

— Ага, — она показала мне язык, — Просто так нарезал пару кругов вокруг нашего домика.

— Я решил размяться.

— Ты решил затупить, — она упруго вскочила на ноги, — Пойдём, отведу тебя к ней.

— К кому?

Ухмылка ширилась.

— К той, кого ты совсем-совсем не искал.

---

Ульяна не ходила.

Ульяна лупила ногами дорожку в ожидании, что мир будет вращаться под её босоножками в нужную сторону.

Срезала за домиками, прошла через рощицу, настолько уверенно нашла прореху в заборе, как будто лично изобрела сам концепт незаконных проникновений. Первой скользнула в щель. Потом развернулась и состроила снисходительную мордочку, когда мне для пролезания потребовались обе руки.

— Ну быстрее.

— Не мешай наслаждаться изяществом побега.

— Ты тормозишь!

— Сохраняю силы.

— Ходишь, как старый дед с газеткой.

— А ведь у меня даже газетки нет. Оцени мой талант.

Красная футболка СССР мелькала между деревьями, слишком яркая для теней, нижний край шлёпал рыжика по коленям, когда она перескакивала корни и проскальзывала под ветками. Медные хвосты подпрыгивали толстыми колбасками. Каждый третий шаг она оборачивалась посмотреть с осуждением на старческие ковыляния за своей спиной.

Лагерь постепенно исчезал из восприятия.

Сначала истончились голоса. Потом тропинки потеряли власть над лесом. А потом деревья и вовсе сомкнулись вокруг, осталась только смола, нагретая кора и шипы ежевичных кустов впереди. Воздух тоже поменялся. Меньше пыли, варёной капусты и порядка. Больше реки, спрятавшейся где-то за пределами видимости, мокрой прохлады под слоем летней жары.

— А это я нашла, — заявила Ульянка.

— Весь лес?

— Местечко, — она перескочила через корень, — Отличное местечко. Сначала было моё. Потом я показала Алисе, потому что она ходила вся унылая и бесячая.

— Предотвратила гуманитарную катастрофу.

— Вот именно! Без меня до сих пор бы курила за умывальниками, как тетеря.

Естественно, у двенадцатилетки было своё весомое мнение насчёт престижности курения в разных локациях. Человечество идёт верной дорогой в светлое будущее.

Она перепрыгнула поваленную сосну. Я перелез за ней, с куда меньшей грацией.

— Ты сам бы никогда не нашёл, — сказала рыжик.

— Я подозреваю, что в этом весь смысл.

— Весь смысл в тортике.

— В каком тортике?

— На вашей свадьбе, — ответила с невинным лицом, каким-то образом демонстрируя при этом широчайшую ухмылку, — Самый большой кусок — мне. С кремовыми цветочками. Если вы оба будете дальше так тупить, я заслужила награду.

— Я не собираюсь на ней жениться.

— Да, да, — она закатила глаза, — А я — тихая, послушная девочка.

Я чуть не рассмеялся. Против своей воли.

В ежевике, оказалось, был протоптан туннель. Мелкая остановилась так резко, что я чуть не наступил на неё. Залезла чуть вглубь и сорвала пару ягод, тут же сунула в рот. Шипы цеплялись за её футболку и голые ноги, она игнорировала их, слишком никчёмных врагов, недостойных времени, которое можно потратить на ежевику.

Потом вытянула руку в мою сторону, в ней — помятая пачка сигарет. Уже заляпанная ягодным соком.

— Вот, держи.

Я уставился на неё.

— Что это?

— Отдашь ей, когда помиритесь.

— Не факт, что помиримся.

— Значит, отдашь, когда не помиритесь, — она пихнула сигареты мне в ладонь, — Отсюда прямо, через ежевику. Потом по маленькой тропинке, пролезешь под упавшей сосной. Когда увидишь крестик на дереве, значит, пляжик внизу. Спускайся вниз. Там твоя ненаглядная.

— Ненаглядная эта мне голову может откусить. Вероятность ненулевая.

На лице Ульяны отразилась жалость ко всей линии моих предков до седьмого колена.

— Иди уже, Сёмыч.

И побежала обратно, красная футболка засверкала среди зелени, оставив меня с царапинами, контрабандой и учащённым сердцебиением.

Сунул сигареты в карман и полез через ежевику. Десяток дополнительных царапин спустя выбрался наружу с другой стороны. Дальнейший путь едва ли мог назваться путём: отвесный берег реки, примятая местами трава, поломанные ветки кустов. Я шёл и строил планы.

Начну спокойно.

Признаю, что она была права.

Не говорить "ревнуешь".

Не говорить "ты мне нужна", как идиот.

Спросить про старый лагерь. Отдать сигареты.

Надёжный план.

Примитивный. Кривой. Всё по-взрослому.

Обречён с рождения.

И тут я услышал гитару.

Обрывками поначалу. Река и сосны ломали её на куски и бросали вверх по склону: сухой перкуссионный слэп по струнам, приглушённые аккорды, паузы, слишком чёткие для случайных. Потом ещё аккорд, звонкий и резкий, как металлом по мокрым камням. Расстояние делало звук тише, но не смягчало. Музыка Алисы всё так же хватала прямо за нервы голыми руками.

Дерево с отметкой нашлось сразу после поваленной сосны: корявый крестик мелом на коре. Всё как обещала маленькая сваха. Склон под деревом был чуть менее крутым, спускался к пятну бледного песка и тёмной быстрой воды.

Я сделал осторожный шаг.

Склон со мной не согласился.

Мягкая земля ушла из-под пятки. Мир наклонился, и я заскользил вниз, размахивая обеими руками, ветки цеплялись за рубашку.

Подошвы воткнулись в песок. Я потерял равновесие.

Приземлился прямо на задницу на границе секретного царства Алисы.

Секунду сидел там, куда усадила меня гравитация: пальцы вцепились в землю, сандали зачерпнули песка, листья налипли на рубашку. Со склона продолжала сыпаться земля, словно аплодируя моей грации.

Пляжик был ещё меньше, чем я себе представлял.

Полоска песка и бледной гальки, зажатая между излучиной реки и крутыми склонами берега. Спрятан так хорошо, что казалось, лес смыкался над ним. Сосны толпились на склонах, рыжие их стволы будто наклонялись с грубым любопытством зевак. Речка, узкая и быстрая, врезалась в берег изгибом, тёмно-зелёная с чёрными камнями в своём теле. Вода била камень за камнем холодными белыми вспышками.

В центре чернело старое кострище, обложенное по кругу кирпичами, потемневшими, но лежавшими ровно. Длинное бревно рядом с кострищем, потёртое посередине. Под тяжёлой кроной старой ивы, наклонившейся с одного из обрывов, собрались тени, образовав подобие отдельной комнаты.

А на берегу спиной ко мне продолжала играть Алиса.

Она слышала, как я упал. Конечно же, она слышала. Я не столько упал, сколько публично развёлся с вертикальностью.

Но не обернулась.

Сидела на полотенце, расстеленном на песке, лицом к реке, одна нога согнута в колене, вторая вытянута к воде. Чёрная футболка. Короткие шорты. Босые ноги. Пальцы одной немного вкопались в песок, словно пляжик попытался убежать, а Алиса его силой удерживала.

Волосы распущены.

Не уложены по-боевому и не стянуты назад заколками. Просто короткая, непослушная медно-рыжая копна, густая и неровная, блестевшая кончиками на солнце. Пара прядок пристала к задней части шеи. С места, где я роскошно заседал, я видел её напряжённые плечи, чёткие движения рук и часть гитары, которую Алиса прижимала к себе, как опасного, но покорившегося грубой силе зверя.

Звук сухой, ударный, упрямый.

Непохожий на невозможную яркость Мику. Не прилив, не свет на воде, не волна, поднимавшая с собой мир, пока он не забудет собственный вес.

Гитара Алисы работала по-другому.

Её гитара возвращала массу окружению. Песку. Камням. Воде. Крови в моих венах. Телу, которое можно было хватать, пихать, спасать, оскорблять, держать секундой дольше необходимого, а потом отпускать слишком поздно.

Меня бесило то, насколько мне это нравилось.

Это как будто бы было важно. А ещё — нечестно.

Я спустился сюда и у меня был план. Примитивный, да, но человечество справлялось и с планами похуже. Начни спокойно. Скажи, что она права. Не разговаривай, как человек с мирным договором в одном кармане и идиотизмом в другом.

А потом увидел её здесь, босую на песке, продолжавшую играть, несмотря на моё феерическое появление. И всё. Заготовленный сценарий рассыпался под давлением импульсов.

Я помнил её голос за столовой. Грубый настолько, что царапал кожу, не касаясь.

Я помнил её руки. Удары. Тычки. Помнил, как гнев рвался из неё наружу.

Я помнил все гадости, что она наговорила.

Я помнил, что она была права.

И последнее было хуже всего. Пережить свои ошибки — это я могу. Признаться в ошибках перед Алисой — это уже с привкусом металла на языке. Это уже въедалось в кожу.

Гитара сдвинулась. Правая рука рыжей ударила по струнам сильнее обычного. Аккорд получился кривой и рваный, а потом ритм снова вернулся, но уже грубее.

Ага. Так она заметила.

Чудесно.

Я встал, отряхнул песок с ладоней, не сумел восстановить хоть немного достоинства и пошёл к ней.

Злился на неё. Наслаждался гитарой. Не мог выдавить из себя ни звука.

Сел слева от неё на песок. Недалеко, чтобы обозначить присутствие, неблизко, чтобы не ощущалось вторжением.

Не на полотенце.

Она продолжала играть ещё пару тактов.

Левая рука злобно и чётко скользила по грифу. Сильные пальцы, мозоли на кончиках. Мелкие отпечатки струн на коже. Веснушки сверкали на запястье каждый раз, когда она зажимала новый аккорд. Мелодия не затихла из-за моего прихода. Скорее наоборот, сжалась плотнее.

А потом Алиса остановилась.

Не сразу. Такого я не заслужил. Закончила фразу, заглушила последние вибрации основанием ладони, лишь затем слегка повернулась ко мне.

Её лицо в профиль всё из жара и острых углов: веснушчатая щека, упрямый подбородок, кривая ухмылка, ресницы над янтарно-оранжевым прищуром. Солнце отразилось на мгновение в зрачке, и тот вспыхнул, как уголёк в золе.

— Какого хрена тебе надо?

Я посмотрел на реку. Так было безопасней. Слегка.

— Мимо проходил.

— Ну так иди, куда шёл.

План, и так уже мёртвый, начинал попахивать.

— Тебе надо, ты и иди.

Её губы сжались.

Секунду я представлял себе, как она сейчас разобьёт об меня гитару. Прекрасный был бы финал для сцены.

Вместо этого она низко прорычала, отвернулась к реке, и её пальцы снова легли на струны.

— Дебил.

— Сильное вступление. Очень мелоди—

Аккорд оборвал меня на полуслове, щёлкнул, как брошенный в окно камень.

Я остался, где сидел.

Алиса играла, наполовину повернувшись ко мне спиной, плечи разведены, пальцы ног зарылись глубже в песок, кончики волос горели медью. Она злилась. Я злился. Речка рвала себя об камни, словно хотела сбежать от нас обоих.

Никто не сбежал.

Что для нас двоих было почти что дипломатией.

А Алиса продолжала играть.

Мелодия не становилась громче. Громкость сказала бы о слишком многом. Вместо этого ритм стал грубее: рыжая высушила его настолько, что каждый удар по струнам звучал вердиктом. Гитара уже не пела в её руках, а выживала. Дерево, струны и упрямство, сведены в единое целое и вынуждены признавать то, что мы оба не имели совести высказать вслух.

Голые пальцы ноги рыли песок.

Первый знак.

А второй был в усилившемся напряжении её правого плеча. Почти незаметном. Но мне хватало. Её тело говорило на собственном языке, а я, к несчастью, язык этот понимал всё лучше.

Левая рука со злой точностью двигалась по грифу. Узкий пластырь на одном из пальцев, посеревший по краям от струн и пыли, уже наполовину принял форму её руки. Рабочая травма. Не жалоба, не мольба о внимании. Ещё одно место, куда мир хотел её уколоть и снова был проигнорирован.

Смотреть на неё становилось опасно, и я отвернулся.

Пляжик меня не пожалел.

Намёки на Ульяну повсюду. Даже не то чтобы следы, потому следы — это у цивилизаций, верующих в прямые линии. А тут были набеги. Или налёты. Маленькие пятки и носочки в песке, зигзаги, внезапные круги, глубокий отпечаток там, где она, очевидно, подпрыгнула без причины, просто чтоб поспорить с гравитацией. Под густой склонённой кроной ивы кто-то начертил большой крест в песке палкой. Выглядел он важно, как выглядят важно вещи, созданные детьми и пиратами. То есть, выглядел абсолютно по-дурацки и немного угрожающе.

Неподалёку прорыт узкий канал до неглубокой ямки. Там в мутной воде — палочки от эскимо, на каждой кривоватая цифра, нарисованная фломастером. Флот. Естественно.

Алиса сыграла аккорд с такой силой, что один из эскимо-корабликов задрожал в своей мутной бухте.

Кострище темнело у бревна, обрамлённое старыми кирпичами. Пепел забился в их щели. Сажа въелась в глину и осталась там. Весь пляж пах горячим песком, речной сыростью, старым костром и призрачным табачным дымом.

Нота прозвучала невпопад. Алиса выругалась себе под нос.

Замерла на полсекунды, челюсти сжались. Ненавидела, что ошиблась. Ненавидела меня за то, что слышал, как ошиблась. Разумно, на самом деле. Я и сам периодически ненавидел своё присутствие.

Её рука снова ударила по струнам.

Ещё сильнее.

Со звонким металлическим визгом струна лопнула.

Звук мгновенно прорезал реку, сосны, каждый слой идиотского молчания между нами. Что-то острое хлестнуло по моему предплечью. Я инстинктивно вздрогнул.

Красная полоса прочертила мою кожу.

Неглубоко. Совсем неопасно. Просто сделало ситуацию ещё более дурацкой. Моей, видимо, родной стихией.

Алиса в этот раз повернулась ко мне полностью.

Взгляд нашёл царапину до того, как нашёл моё лицо.

— Ты — самый невезучий дебил в мире.

— Стоило того. Хорошо играла. Последний аккорд особенно в тему.

— Сиди ровно.

— Я сижу.

— Сиди молча.

Она бережно отложила гитару — куда аккуратней, чем обращалась со мной — и схватила моё запястье. Пальцы горячие, крепкие, с мозолями на подушечках, грубые от струн. Касание ощущалось острее, чем боль от царапины. Никакой нежности. Лучше нежности. Алиса не умела её проявлять. На первом месте у неё практичность. Схватить. Надавить. Выживание через укусы.

Рыжая осмотрела царапину с таким хмурым взглядом, что сам по себе, наверное, считался за лечение.

— Ничего страшного, — сказал я.

— Заткнись и не мешай.

Она зубами содрала пластырь со своей левой руки и придавила его к порезу на моём предплечье. Сплюнула что-то в песок рядом с нами. Клей уже не держал, и Алиса угрозами и грубой силой пальцев заставляла пластырь сидеть на месте.

Защипало, и я дёрнулся.

Её вторая рука крепче сжала моё запястье.

— Просила не двигаться.

— Твоя забота — как средневековые пытки.

— Хочешь, могу сделать хуже.

— Нет, спасибо.

— Я так и думала.

Она надавила сильнее.

Мир сужался.

Моя рука в её ладонях: одна на запястье, другая прижимала пластырь к моей коже. Река бежала по камням. Тень ивы танцевала медленными пятнами на песке. Где-то за моей спиной дурацкий флот Ульяны медленно стучался в стены своего канала. Всё это вместе имело меньше значения, чем пальцы Алисы на моём пульсе.

А потом она подняла на меня глаза.

И всё стало совсем плохо.

На таком расстоянии черты её лица уже были не просто резкими, а до неприличия привлекательными. Веснушки покрывали всё: переносицу её немного вздёрнутого носа, щёки, кожу под глазами, выраженные скулы. Губы плотно сжаты, один уголок чуть выше другого — пытался стать усмешкой и не мог. Верхняя губа чуть темнее от гнева или жары, или и того, и другого. Медные прядки вились на висках и по щекам, вылавливая солнце и вспыхивая, как искры короткого замыкания. Её лицо не мягкое. Живое. Средней ширины, упрямое, слегка загорелое, собранное из скул, подбородка, жары и несогласия.

И глаза.

Янтарно-оранжевые, не жёлтые, не милые в любом из вежливых смыслов. Тёплое стекло. Угольки в догорающем костре. Обычно — прищуренные, осуждающие, готовые сначала ударить или предъявить претензии позже. А сейчас — раскрылись ровно настолько, чтобы погубить нас обоих. Я не мог прочесть в них ничего определённого. Гнев, конечно же. Страх тоже, неловко прикрытый. Боль, потому что я сказал именно то, что она боялась услышать, и сказал это слишком искренне. И что-то ещё, у чего не было безопасного названия.

Всё ещё держала мою руку.

Нет. Она вцепилась в меня, как в точку опоры. Запястье. Пульс. Старый режим вернулся до того, как мы согласились на его возврат: её забота, притворявшаяся удержанием, мой рот, полный умных ремарок и, вдруг, бесполезный. Мы оба застыли, балансируя на грани одного неверного вдоха.

Я был на неё зол.

Она была привлекательна именно тогда, когда любой показался бы жестоким.

Я нарушил молчание первым.

— Ты была права.

Алиса не двигалась.

Моя рука всё ещё в её руках. Река продолжала жевать камни. Рядом на полотенце — гитара, порванная струна свернулась, как тонкий металлический нерв.

Девушка посмотрела на меня янтарным жаром своих глаз.

— Насчёт чего?

Безопасней было бы ответить "насчёт всего".

Но полезным было ответить конкретно.

— Насчёт опасности, — сказал я, — Без тебя я не узнаю ничего. Я сдохну.

Давление на моё запястье усилилось и снова ослабло. Её губы остались сжатыми.

— Повтори.

— Алиса.

— Сыч, повтори.

Ну конечно. Пусть дебил повторяет полезную правду, пока она не прозвучит не тактикой, а хрустом сломанных костей. Справедливо. Варварски, но справедливо.

— Ты была права, — повторил я, — Мне нужна ты рядом.

Она опустила глаза на пластырь и снова подняла.

— Потому что я полезная.

— Нет.

Алиса замерла на мгновение. Янтарный взгляд почти физически ощущался на коже.

— Не приукрашивай.

— И не собирался.

— Собирался. Ты всегда так делаешь. Лепишь слова на всё подряд, пока не станет выглядеть поумнее и посимпатичнее.

— Какая жалость. Я ведь гордился этим навыком.

— Прекрати.

Прозвучало тихо. Большой палец придавил моё запястье прямо над пульсом, и я, наконец, заткнулся. Эволюция произвела несколько защитных механизмов от споров с рыжими девушками, в чьих руках твои артерии. Редкий случай: я зауважал науку.

Сделал вдох.

— Ты нужна мне, потому что видишь то, что может меня убить. Ещё до того, как я пойму, куда смотреть.

Выражение её лица изменилось.

Совсем немного. Чуть расслабились мышцы вокруг глаз. Чуть больше крови под веснушками на щеках. Сначала покраснели уши, потом жар поднялся вверх по шее, полностью саботировав все её попытки выглядеть выкованной из чистого гнева.

Хват на моём запястье чуть сменился — давление равномернее, злость ушла из пальцев.

— Ты нихрена не знаешь.

— Не знаю, — ответил я, — Но начинаю понимать, чего тебе это стоит.

Она коротко и неприятно рассмеялась.

— Осторожней. Скатываешься в поэзию. Я тебя в реку брошу.

— Я серьёзно.

Мышца дёрнулась на её шее.

— Это всё?

— Нет. Ещё у тебя просто ужасные манеры.

— Что, хочешь, чтобы я вела себя приличней?

— После "ты самодовольный кусок дерьма"? Не надо. Испортишь всё очарование.

На мгновение уголки её губ дёрнулись.

Почти. Она тут же стёрла с лица все улики.

— Ты запомнил, надо же, — она отвела взгляд, — Всё равно думаю, что ты дебил.

Она смотрела мимо меня на воду, но руку не отпустила. Пальцы всё ещё там, горячие и упрямые, словно моя рука была единственной вещью на пляже, что её оскорбила и, следовательно, требовала к себе особого внимания.

— Я тебе не подопытный кролик, — сказала она.

— Я знаю.

— И не карта.

— Я знаю.

— И не какой-нибудь поломанный компас, чтобы носить с собой, когда испугался леса.

— Ну, кто теперь скатывается в поэзию?

Её взгляд резко нашёл мои глаза.

— Семён.

Имя звучало серьёзней, чем Сыч. Пусть даже и заёмное. Меньше брони. Меньше расстояния. Крайне некстати.

Я стёр улыбку со своего лица.

— Ты не кролик, — сказал я, — Не карта. И не компас. И не чокнутая.

Вернул ей её фразу вчерашнего дня.

Её пальцы сильно придавили пластырь.

Я не отдёрнул руку.

Царапина жглась. Хорошо. Некоторым правдам не хватало физического проявления.

Алиса сверлила меня взглядом, словно ненавидела каждое слово за его существование.

— Не делай из меня трагедию, — прошипела она.

— Я очень стараюсь. С тобой непросто.

— Дебил.

— Ты видишь стекло в углах. И была с этим наедине. До вчера.

На последних словах её губы дрогнули. Не в сторону улыбки в этот раз. И тут же сжались снова.

Румянец стал насыщенным под веснушками, ярче на щеках, темнее под загорелой кожей её шеи. О, она всё ещё злилась. Гнев был настоящий. Как и боль под гневом. Как и страх, спрятанный в прищуре, словно нож в рукаве. А под всем этим нечто слишком живое, опасное для нас обоих, потому что защититься от него было куда сложнее.

Она хотела это услышать.

И ненавидела себя за желание.

Я видел и то, и другое, и в кой-то веки мой невероятный интеллект сообразил не объявлять о находке на весь лес.

— Ты не понимаешь, — сказала она.

— Не всё.

— И не поймёшь.

— Хочешь, чтоб я угробился в Старом лагере, чтобы понял?

Её губы сжались.

— Всё равно ведь сделаешь какую-нибудь тупую херню.

— Почти наверняка.

Получил в ответ небольшой прищур от неё. Прищурчик. Не столько угроза, сколько замечание. У нас в лагере это называют прогрессом, потому что планка уже вырыла себе канаву и лежит там.

— Однако, — сказал я, — Следующая тупая херня будет по-другому.

Её руки замерли.

Река заполняла паузу.

— Я ошибался, — продолжил я, — Ты была права. Надо было сказать тебе до того, как я пошёл на тот пляж. Не после. Не тогда, когда всё уже закончилось.

— Да неужели.

— Да.

— Ты вёл себя, как полный дебил.

— Да.

— Самодовольный.

— А к этому уже начинаю привыкать.

Её пальцы дёрнулись вокруг моего запястья. Ещё одна почти-улыбка померла на её лице, не успев добраться до глаз.

Я почувствовал, что пора.

Лёгкая половина пройдена. Время страдать.

— Но, — сказал я.

Её взгляд тут же похолодел.

— Началось.

— Да, началось.

Она молчала.

— Мне нужно пространство для манёвра, — сказал я, — Нужно думать. Решать. Ошибаться в своей исключительно замысловатой манере.

— Замысловатой.

— Во мне ещё много дурацких решений.

— Не радует.

— Я знаю, — я смотрел ей прямо в глаза, — То, что сказал за столовой, было правильно само по себе. Но неправильно в том, зачем я это сказал. Я не твоя собственность.

Алиса не моргая смотрела мне в глаза.

Сжала мою руку.

Потом, очень медленно, отпустила совсем.

Утрата её давления ощущалась холоднее, чем должна была. Моё запястье ещё секунду хранило форму её пальцев, словно тело решило запомнить то, что мозгу не было позволено назвать.

Убрала руки и сложила себе на колено.

— Да пожалуйста, — сказала она, — Ты свободен.

Подразумевалось, как укол.

И укололо.

Кое-что из этого я заслужил. Не всё. Мало кто заслуживал всю Алису.

— Не твоя собственность, — повторил я, тише, — Но тогда я сказал это, чтобы сделать тебе больно. Чтобы выиграть спор.

Мышца дрогнула в её щеке под веснушками.

— И?

— Ты не заслужила. И спор того не стоил.

Отвела взгляд первой.

Праздновать победу с моей стороны было бы самоубийством.

Где-то наверху по склону треснула ветка. Одна из сосен интересовалась, всё ли у нас нормально.

Я заставил сосну подождать несколько секунд. Потом протянул Алисе руку.

Рыжая уставилась на неё.

— А это что?

— Рука. У тебя тоже такая есть.

— Сыч.

— Тактическое перемирие.

Её брови сошлись.

— Да ты издеваешься.

— Рыжая, не порть момент. Он у меня почти получился.

— Какой ещё момент?

— Сам предлагаю. Ты сама решаешь пожать или нет. Никто никого не тащит.

Она смотрела на меня ещё секунду, пытаясь найти подвох. У меня ничего заготовлено не было, что ощущалось неестественно.

И пожала мне руку.

Крепко.

Ну ещё бы.

Её ладонь горячая, сильная, грубая от игры на гитаре. Сдавила больно. Я не подал виду. Смотрел ей прямо в глаза.

Что-то поменялось в её лице. Не стало мягче. Стало искренней.

— Ладно, — сказала она, — Говоришь заранее. Я смотрю, чтобы ты не сдох. И не умничай.

— Последний пункт спорный.

— Соглашайся или отдавай пластырь и вали истекать кровью в другом месте.

Я посмотрел на наши руки, на кривой пластырь, на красную линию под ним. Вслушался в шум реки.

— Договорились, — сказал я.

Она сдавила мне руку ещё раз.

И отпустила.

Я посмотрел на песок между мной и Алисой, на следы Ульяны на берегу.

Точно. Пора отдать посылку от мелкой.

Формально, мы не помирились.

Формально, мы всего лишь договорились, что я не лезу в дыры в реальности, не сообщив заранее о намерениях, и что Алиса не сунет меня в ящик ради моей же безопасности.

Сойдёт.

— Да, кстати, тебе тут Ульянка передала, — сказал я.

Я вытащил пачку сигарет из кармана и протянул ей.

Алиса выхватила пачку из моей руки, перевернула, осмотрела внимательно и осторожно открыла, будто ожидала, что оттуда выпрыгнет змея, бомба или Ульяна.

Внутри две сигареты. Всего.

Алиса посмотрела внимательней.

И выругалась.

Я наклонился поближе, пока инстинкт самосохранения отвернулся.

Вдоль одной сигареты было написано ЖЕНИХ корявыми заглавными буквами. На второй — НЕВЕСТА. Чернила немного расплылись на белой бумаге, из-за чего оба титула выглядели, словно пережили небольшой потоп или очень глупую церемонию.

Я рассмеялся.

Сухо и грубо.

Бывают ловушки, расставленные слишком грамотно, чтобы не оценить. Даже если это ловушка на тебя.

Алиса повернула голову ко мне.

— Ни слова.

— Я восхищаюсь мастерством.

— Сыч.

— Молчу.

Она снова посмотрела в пачку. Уши опять покраснели.

— Напомни мне утопить её после ужина.

— Думаешь, исправит её корявый почерк?

— Я сказала, ни слова.

Она вытащила сигарету с надписью НЕВЕСТА, осмотрела её с неприкрытым отвращением, и положила обратно в пачку.

— Я не буду курить невесту.

— Как насчёт жениха?

— Сам его кури.

— С удовольствием.

Я взял жениха и покрутил между пальцами. Жест привычный, как и в прошлый раз.

— Огоньку? — попросил я.

Алиса прожигала меня взглядом ещё секунду, потом полезла в карман своих шорт и достала коробок.

Зажгла спичку.

Маленькое пламя затанцевало между нами.

Алиса прикрыла его одной рукой от речного ветра и наклонилась ближе ко мне. Я нагнулся к ней. На мгновение существовали только спичка, её пальцы, густые рыжие волосы на её щеке и запах серы, расцветавший поверх холодной сырости реки и горячего песка.

Я осторожно затянулся.

Дым обдирал и обжигал горло. Ничего нового. Чуть лучше. Лёгкие Семёна постепенно смирялись с идеей курения.

Я постарался держать выражение лица под контролем.

По большей части.

Алиса затушила спичку и смотрела на оставшуюся сигарету.

Невеста терпеливо ждала своей участи.

Алиса ещё раз обматерила Ульяну, теперь в деталях.

Потом взяла сигарету.

Я поднял одну бровь.

— Передумала?

— Заткнись.

Алиса злобно сунула сигарету в губы, зажгла новую спичку и подкурила. Первая затяжка далась ей куда проще, чем мне. Естественно.

Дым вытекал из её губ.

— Мелкое чудище, — пробормотала она с сигаретой во рту, — Просила её захватить сигареты, если потащит тебя сюда, а она—

И оборвала себя.

Речка милосердно заполняла паузу своим шумом.

Я смотрел на воду.

Очень внимательно.

С серьёзностью человека, отказавшегося наступать на оголённый провод, который перед ним уронили.

— У неё трудный возраст, — сказал я, — Тянет на творчество.

Алиса бросила на меня резкий взгляд.

Она знала, что я слышал.

Я знал, что она знала.

Редкий случай: я решил оставить провода в покое.

Откинулся назад, опёрся на локоть. А потом решил, что чёрт с ним, с достоинством, и лёг на песок. Редкие тёплые камешки слегка кололи спину через рубашку. Небо надо мной полускрыто листьями ивы. Дым плыл над моим лицом, и ветер с реки рвал его на пряди.

Сигарета ЖЕНИХ тлела у меня между пальцев, как крохотная капитуляция.

Алиса сидела надо мной, колени согнуты, одна нога всё так же полузакопана в песок, вторая прижата ближе и на полотенце. Сигарета в её руках уже докурена до буквы Т.

Я смотрел на рыжую снизу вверх. Она казалась вытесанной из камня. Не мягкой. Не отполированной. Чем-то острее, грубее. Чёрная футболка, короткие шорты, длинные загорелые ноги. Распущенные медные волосы обрамляли лицо, густые и непослушные, кончики неровных прядей тускло сверкали на солнце каждый раз, когда их находил ветер. Пара прядок прилипла к вискам и щеке. Дым поднимался по веснушкам, истончался и растворялся в небе.

Она затянулась.

Губы сомкнулись на сигарете, и почему-то именно в этот момент мир решил сконцентрироваться на мелких деталях. Чёткая верхняя губа. Нижняя полнее и чуть темнее. Один уголок рта застыл в вечном начале то ли ухмылки, то ли предупреждения. Дым выскользнул из её губ секундой позже, и эта картина обернулась вокруг того, что осталось от моих планов вести себя рационально.

Какая ирония. Человечество пережило потопы, голод и массовые войны только ради того, чтобы потерять меня здесь из-за рыжухи, курившей на ворованном пляже.

Алиса посмотрела вниз на меня.

Попался.

Естественно.

Янтарный прищур усилился, потом немного расслабился. Веснушки на переносице и щеках потемнели под внезапным румянцем. Резко отвернулась к реке.

— На что опять пялишься?

— На облака.

— Облака наверху.

— Я не привередлив к направлениям.

— Семён.

Не Сыч.

Семён.

Имя упало на песок между нами и осталось лежать.

Она тоже поняла. Я видел это в короткой тишине после произнесённого. В том, как её пальцы крепче сдавили сигарету, в красном кончике её уха. Она собиралась сказать и отрезать. А получилось почти нормально. Хуже — осторожно.

И потому что мой мозг играл в мотылька на фонарной фабрике, именно в этот момент мне в голову пришла Виола.

Её спокойный официальный голос. Имя. Родители. Записи. Вся жизнь в одной папке, словно бумага и правда всегда означали одно и то же.

Я сделал ещё одну затяжку и пожалел об этом.

Дым опять драл горло. Лёгкие Семёна протестовали. А моя гордость предпочитала не замечать.

Надо было промолчать. Мы только-только осилили сотворить нечто хрупкое, неприятное и почти даже хорошее. Пожали руки. Покурили. Помолчали, и тишина не попыталась нас убить. Будь я поумнее, я бы выдохнул.

К сожалению, я недавно пообещал одной рыжей, что буду предупреждать о грозящих мне опасностях.

А опасности бывали разные.

Бывали с зубами. Бывали с углами. А бывали в виде медсестёр с разными глазами и ответами на любой вкус.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — сказал я.

Алиса взглянула на меня сверху вниз. Медный хаос волос на фоне синего неба.

— Если опять насчёт невест, утоплю тебя вместе с мелкой.

— Нет. Хуже.

— Хорошие новости от тебя вообще бывают?

— Знаю. У меня талант.

Она ждала.

Река грызла свои камни. Кораблики-палочки толкались в дурацкой гавани Ульяны. Дым наплыл на Алису и каким-то образом сделал её лицо чуть мягче на секунду, словно попытался стереть её и не смог.

Я посмотрел в небо.

— Я не помню ничего до автобуса.

Алиса не ответила.

И я продолжил.

— Ни детства. Ни родителей. Ни школы. Ни где я жил. Ничего. Я проснулся в этом теле, в лагере, и все уже знали, как меня зовут.

Её руки перестали двигаться.

— Медсестра документы показывала, — сказал я, — Целая папка. Мои подписи. Родители. Целое кладбище аккуратных фактов. Сказала, что это я.

Я сглотнул.

Тишина.

— Но я держал эти бумаги, — сказал я, — И не узнавал ни строчки.

Река вдруг стала громче.

Или я стал.

— Не уверен, что я Семён. Может, я просто в его теле. Не знаю, был ли Семён до меня. Может, исчез. Может, я его заменил. Может, я просто невероятно красочно сошёл с ума, — я хохотнул, сухо, — А Виола что-то знает. Не знаю что, но знает. Каждое второе слово от неё воняло скрытым смыслом.

Алиса застыла.

Всего на одну секунду.

Сигарета замерла по пути к её губам. Ни затяжки. Ни стряхивания пепла. Ни выдоха сквозь дым. Её плечи напряглись, и на этот короткий промежуток времени она смотрела сквозь меня.

Потом всё-таки сунула сигарету в губы.

Я понятия не имел, что с этим делать, так что сделал то, что делал всегда в таких случаях.

Продолжил ухудшать ситуацию.

— Я вообще не думаю, что я Семён.

Алиса выдохнула облако дыма.

— Мне плевать.

Слова легли не туда.

Негромко, без драматизма. Просто нащупали уязвимое место между бумагами Виолы и всем сегодняшним утром. Трещину в броне, уже расшатанной хватаниями, оскорблениями, "самодовольным куском дерьма" и другими милыми фразочками от девушки, сидевшей сейчас рядом и смотревшей на меня сверху вниз.

Я открыл рот. Что-то остроумное обязано было быть наготове — всегда было. Нашлось только молчание, чуть длиннее, чем хотелось бы.

Приподнялся и сел.

Песок сыпался с рубашки на спине. Гнев поднимался из груди в голову.

— Чёрт, женщина, — мой голос холоднее, чем должен быть, — Я-то надеялся, что уже получил от тебя всю утреннюю дозу унижений.

Попытался встать.

Алиса оказалась быстрее.

Бросила сигарету и поймала меня обеими руками.

Одна сомкнулась на моём запястье. Вторая — мёртвой хваткой на предплечье, прямо над корявым пластырем. Без вежливости и осторожности. Отчаянно настолько, что забыла притворяться.

— Нет. Нет, стой.

Я посмотрел на её руки.

— Узнаю твой стиль.

— Прекрати.

Её голос сломался на последнем слоге. Немного. Достаточно.

Я остановился.

Она держала меня двумя руками. Горячие пальцы на моей коже сжали мою руку там, где рядом всё ещё горела царапина под заёмным пластырем. Алиса смотрела на мою руку, потом заставила себя поднять глаза и посмотреть в мои и, казалось, заплатила за это движение кровью.

— Я не это хотела сказать.

— Алиса—

— Заткнись. И так сложно.

Это сказало мне больше, чем захват.

Я закрыл рот.

Она вдохнула сквозь зубы. Моя сигарета бесполезно дымилась между пальцев схваченной руки. Алиса сжала и расслабила губы, они пытались принять привычную свою форму и не могли.

— Мне плевать на раньше.

— Это я прекрасно понял.

— Да замолчи уже.

Её руки сильнее сжали мою.

— Раньше. Мне плевать на раньше, — она сглотнула, злая на паузу, злая на слова, злая на себя за потребность в них, — На сейчас не плевать.

Река некоторое время милосердно заглушала наше молчание после.

Не мягкие слова. Не добрые. Слова, вытащенные из себя обеими руками и зубами.

Я перестал пытаться встать.

Алиса заметила. Не отпустила.

Конечно же. Не отпустила.

Смотрела теперь мне прямо в глаза, и это было почему-то хуже стиснувших мою руку пальцев. Янтарные глаза открыты шире обычного, немного, но хватило, чтобы сорвать с её лица привычную агрессию и показать нечто веснушчатое, горячее, неистовое и молодое внутри. Не слабость. Никогда не слабость. Алису.

— Мне плевать, Семён ты или нет, — сказала она.

Жар поднялся по её груди на шею и оттуда на щёки. Веснушки темнели поверх румяной кожи.

Её пальцы снова прижали моё предплечье, но давление изменилось. Меньше прекрати. Больше останься.

— Ты здесь.

Я поборол импульс сказать что-нибудь умное.

Несколько вариантов крутились в голове, все изящные, бесполезные и готовые всё испортить. Я позволил им умереть. Убийство из милосердия.

— Ты пришёл, — сказала она, тихо, — Ты... в крови из-за моей струны. Куришь своего идиотского жениха. Смотришь на меня, как—

И замолчала.

Резко.

Поздно.

Румянец под веснушками загустел: краснело уже всё, от кончиков ушей до основания шеи. Она, казалось, ненавидела собственное лицо за предательство.

— Как что? — не удержался и спросил, ничего меня не учит, уже заслужил несколько стихийных бедствий на свою голову.

— Как дебил.

— Банально.

— Не заставляй меня найти слова покрепче.

— Я бы так не поступил.

— Поступил бы.

Её руки всё ещё на мне. Обе. Держали, не тащили. Держали меня на месте, потому что она не знала, как попросить меня остаться, чтобы не звучало угрозой.

Я сел обратно.

Медленно.

Она вторила моему движению своими руками, пока я не оказался снова на песке, её колено коснулось моего бедра.

Мы смотрели друг на друга.

Два идиота у быстрой реки, оба слишком гордые, чтобы сдвинуться с места, и слишком застрявшие в моменте, чтобы отвести взгляд.

Моя сигарета догорела до буквы Е. Её сигарета тлела, забытая, в песке у бухты имени Ульяны.

Ладони Алисы сдвинулись.

Одна под запястье, другая слегка нажала на плечо.

Не давила.

Направляла.

Я дал ей опустить себя. Спина снова встретилась с тёплым песком.

Алиса ещё пару мгновений нависала надо мной.

Её лицо было так близко, что я видел веснушки под нижними ресницами. Янтарные глаза, не мигая, смотрели в мои.

А потом она отвела взгляд. Сместилась, села справа от меня, а потом легла рядом.

Наши плечи коснулись.

Сначала чуть-чуть. А потом прижались полностью, когда у Алисы не вышло отодвинуться.

Она лежала на спине, смотрела вверх сквозь листья ивы, одна рука на животе, вторая — между нами, почти касаясь моей. Чёрная футболка проглатывала солнечные лучи. Волосы разметались медным хаосом вокруг головы на светлом песке, несколько коротких прядок зацепились за щеку и шею. Запах сигарет смешался с горячей кожей, сыростью реки и чем-то острым и Алисиным под всем остальным.

Я молчал.

Скурил последнюю букву своего жениха.

Дым горчил и обжигал — огонёк уже слишком близко к фильтру. Процарапал мне горло, лёгкие Семёна всё ещё негодовали по этому поводу. Я их принципиально игнорировал. Или назло им. Сложно было сказать. Большая часть моих принципов была назло кому-нибудь.

Затушил окурок в песке.

Алиса тоже не разговаривала.

Тишина не казалась пустой. У неё был собственный вес. Жар плеча. Дыхание. Очертания её тела рядом с моим. И тот странный факт, что она придвинулась ближе именно для того, чтобы не смотреть на меня. Что было очень в её духе: отступление через наступление.

Наконец, она заговорила.

— Ну.

Голос тише обычного. Я слегка повернул голову. Алиса смотрела в небо.

— Как мне тебя теперь называть?

Пауза.

Её губы искривились.

— неСемён?

— Семён пока нормально, — ответил я, — Пока не придумаю что-нибудь получше.

Она издала тихий горловой звук.

Не то чтобы одобрение, но и не насмешка.

— Это тупо.

Её плечо оставалось рядом.

Рыжая дышала спокойнее. Или, может быть, я просто привык к её ритму. Ужасное развитие событий.

Я смотрел, как дрожало небо между ивовыми листьями.

— Мне надо кое в чём признаться.

Алиса застыла.

— Опять?

— Ну вот так.

— Говори уже.

— Я опять влез в опасность, не предупредив тебя.

Она повернула голову.

Медленно.

Янтарные глаза прищурились в сантиметрах от моих.

— Ты меня добить решил?

— По-другому было никак.

— Сыч.

Я посмотрел на небо, потому что иногда отвага, вопреки пропаганде, означает отказ от зрительного контакта.

— Опять на пляже. Я пришёл, а она там.

— И ты полез?

— Хуже. Сел рядом.

— Совсем дебил?

— В процессе выяснения.

— Что за опасность-то?

— Не смертельная. Пока. Лежит на песке. Обзывается.

Я перевёл на неё взгляд.

Пару секунд она как будто ждала продолжения.

Потом дошло.

Прищурилась на меня. Брови сошлись. Щёки снова расцвели, но в этот раз румянец проявился по-другому: не вспышка гнева на ушах, а как будто что-то тёплое пробежало под веснушками, так быстро, что Алиса не успела убить до того, как я заметил.

— Как же ты меня бесишь.

— Я не специально.

Она фыркнула.

— Иногда специально, — поправился я.

Алиса перевернулась на бок и приподнялась надо мной на локте.

Снова надо мной, но теперь так близко, что закрывала часть неба, так близко, что одна из рыжих прядок двигалась от моего дыхания. Плечо бросало поперёк моей груди узкую тень. Лицо над моим, всё из веснушек, углов и жара: широко расставленные янтарные глаза, полные подозрений; немного вздёрнутый нос; высокие скулы; слишком выразительный рот.

— Как бы заставить тебя заткнуться хоть на минуту? — спросила она.

Я открыл рот.

Не сумел его использовать и закрыл обратно.

Посмотрел на неё вместо этого.

На пятиконечную веснушку прямо возле уголка рта. На блеск губ от жары и дыма, не милых, не изящных, но живых, напряжённых, будто все ругательства, что она ещё не успела сказать, собрались и ждали за зубами.

Смотрел на её губы.

Ужасная ошибка.

Ошибка конкретная, сознательная, очень чёткая и в подробностях.

Она заметила.

Всегда замечала.

У неё перехватило дыхание. Крохотная пауза. Рука у моего плеча глубже вошла в песок. Теперь уже её взгляд опустился на мои губы, и лицо поменялось так быстро и так очевидно, что я замер: агрессия ослабла, гнев отошёл в сторону, и на одно невозможное мгновение она наклонилась ближе.

Немного.

Достаточно.

Пряди медных волос висели между нами. Губы Алисы приоткрылись. Она выглядела готовой шагнуть с крыши и сердившейся на воздух за нежелание подхватить.

А потом остановила себя.

Резко.

Выругалась себе под нос и свалилась обратно на песок. На спину.

И уставилась в небо. Плечи напряжены.

— Нет, — процедила она.

— Я ничего не сказал.

— Ты собирался.

Тишина после такого была непустой.

Алиса лежала рядом, наши плечи снова касались, но каждый квадратный сантиметр этого касания стал намеренным и, следовательно, невыносимым. Я знал несколько замечательных способов испортить момент и только один узенький шанс не облажаться.

— Есть у меня одна идея.

— Даже не думай.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на неё.

Она не ответила мне тем же.

Её челюсть напряжена. Щёки красные. Медные пряди прилипли к веснушкам возле губ, и Алиса отказывалась их убирать. Очень храбро. Очень глупо.

— Сыграй мне, — сказал я.

Она не отвечала.

Лежала рядом со мной неподвижно, будто просьба села к ней на грудь, и Алиса решала: раздавить её, бросить в реку или притвориться, что ничего не слышала.

Потом тихо прорычала и ответила:

— Нет.

— Ценю твою лаконичность.

— У меня осталось пять струн, гений.

— На пять штук больше, чем смог бы осилить я.

— Ты бы и одну не осилил.

— Вот именно. Меня легко впечатлить.

Она немного повернула голову, чтобы посмотреть на меня. Тень ивы пробежала по веснушкам, рассыпалась на скуле и ускользнула. Губы рыжей всё ещё напряжены после неслучившегося почти.

Я приподнял руки над песком.

— Ты хотела, чтобы я заткнулся, — сказал я, — Вот тебе рабочий способ.

Она прожгла меня взглядом.

Потом гитару.

Потом снова меня, будто инструмент и я что-то замышляли против неё лично.

— Ни слова, — сказала она.

Я кивнул.

— Не ржать.

Я кивнул ещё раз.

— Рожу не корчить.

— Которую из? У меня много. Тут надо уточнить.

— Дебильную.

— Точнее не стало.

— Сыч.

Я постарался сделать нейтральное лицо.

— Так ещё хуже, — сказала она.

Я сдался.

Алиса резко села. Потянулась за гитарой и перетащила её к себе на колени. Скрестила ноги, снова сидела надо мной, чёрная футболка свободно висела на талии, колени в пятнышках песка. Порванная струна скрутилась в сторону металлическим шрамом, сверкающая и бесполезная.

Алиса посмотрела на неё и скривилась.

На мгновение мне показалось, что она передумает.

Вместо этого левая рука легла на гриф.

Большой палец правой провёл по оставшимся струнам.

Прозвучало узко, неполноценно. Слегка грубо из-за недостающей струны.

Алиса нахмурилась.

Попробовала ещё раз.

Слегка. А потом сильнее. А потом не то чтобы сильнее, скорее сбоку, в поисках способа обойти отсутствующую ноту. Пальцы сменили хват. Не сработало. Она отбросила его и попробовала другой. Почти получилось. Запястье повернулось, тонкое и решительное. Основание ладони заглушило то, что прозвучало бы слишком тонко. Большой палец нашёл ноту пониже. Другие пальцы заполнили пустоту, не пытаясь заменить недостающее, а отказываясь признавать пустое слабостью.

Третья попытка уже звучала музыкой.

Несовершенной.

Лучше всякого совершенства.

В музыке была дыра, рваный край на месте шестой струны, и Алиса не пыталась это скрыть. Она встроила дыру в ритм.

Я на секунду забыл, как дышать.

Её руки двигались с той же яростью, что и раньше, но ярость слегка переоделась. Больше не направлена на меня. А может, направлена, просто вела себя поприличней ради мелодии. Пальцы прижимали, скользили, взлетали и возвращались. Веснушчатые сухожилия на запястье перекатывались под нагретой солнцем кожей. Светлая полоска на пальце, где раньше был пластырь, бледнела на загорелой руке, потому что этот хренов рваный прямоугольник Алиса налепила на меня.

Я взглянул на своё предплечье.

Кривой пластырь держался.

Ещё бы он не держался, Алиса запугала его до смерти.

Когда снова посмотрел на неё, она уже перестала следить за струнами.

Смотрела куда-то поверх реки.

Мелодия окрепла и плыла в воздухе.

А пляжик менялся под ней.

Река не затихла. Эта река была слишком упрямой: вся из чёрных камней, белых вспышек и холодных мыслей. Но отодвинулась. Сосны разошлись. Ива притихла. Боевой флот Ульяны перестал быть забавной ерундой и стал частью маленького секретного механизма вселенной: палки, грязь и цифры, как война против течения. Жар скопился у меня под рубашкой. Тело вспомнило склон, падение, царапину, ладони в веснушках. А потом забыло, как жаловаться.

Я попросил её сыграть, чтобы не попросить чего-нибудь похуже.

Шикарный план.

Как обычно, не пережил столкновения с Алисой.

А потом она ещё и запела.

Без предупреждения. Не стала проверять, готов ли я. Не спросила разрешения у раненой гитары, меня или божков местной реки. Тех, которые должны были следить за принятием судьбоносных решений на ворованных пляжах.

Её голос поначалу низкий.

Ниже, чем я ожидал. Чистый. Не мягкий. Никогда. С той же текстурой, что и её обычная речь, тем же жаром, но без колючей проволоки вокруг каждого слова. Лёгкая хрипотца проступала по краям строк — живая, тёмная, как жирный дым — а потом взлетала выше так легко, что шероховатость эта казалась сознательным выбором.

Я думал, высокую ноту ей будет взять сложно.

И не угадал.

Её горло раскрылось, подбородок едва заметно приподнялся, и звук просто взмыл вверх. Без надрыва. Прочертила яркую линию в летнем воздухе грязным ножом. В самой высокой точке что-то задрожало — но не слабость и не неуверенность. Может, вибрато. Или металл над огнем, не желавший плавиться.

Я уже видел Алису в гневе.

Видел её в битве с невозможным. Видел, как она забивала страх в угрозы и гитарные струны, и у мира не оставалось выбора, кроме как отступить. Видел её босой на песке, веснушчатой, резкой, невыносимой, удерживавшей пляж на месте пальцами ног.

Но такую я ещё не видел.

Её жестокость никуда не делась. Осталась в низких нотах, в пятиструнной хромоте гитары, в тихой тёмной табачной хрипотце. Песня не пыталась сгладить Алису. Песня подсвечивала в ней красоту.

Алиса, с которой сползала броня, пластина за пластиной, да. Но всё та же — замерла на пороге, готова искусать любого, кто отсутствие брони заметит. Всё то же пламя. Всё то же упрямое "нет". Всё та же безжалостная прямота. Только сейчас всё это легло в мелодию, и мелодия не собиралась извиняться за свои пять струн.

В песне были улицы.

Я их не знал. Но чувствовал: плавящийся на солнце асфальт, грязная обувь, весна в ободранных коленках, рассветы под стук колёс локомотива. Два человека идут отдельно и при этом как-то связаны дорогами, которые никто не выбирал. Что-то глупое и молодое. И обречённое повторять себя, пока повторение не превратится в преданность. Что-то, что ненавидело полмира из принципа, и любило вторую половину безумно, громко и без разрешения.

Должно было звучать глупо.

Было глупо.

Как и порванные струны. Как и расписанные от руки свадебные сигареты. Как и девушка, что грозилась меня утопить, лечила мне руку собственным использованным пластырем, сказала, что ей плевать на моё имя, а потом села надо мной и спела так, будто всё потрёпанное утро теперь принадлежало ей по праву завоевателя.

Метафоры подбегали, запрыгивали в правое полушарие и не успевали меня защитить.

Алиса уже была не просто рыжая.

Она была цвета, какой оставался в небе, когда что-то горело на горизонте. Медью на краю остывавшего лезвия. Спичкой в ладонях, сложенных лодочкой. Жаром под веснушками. Знаменем, за которым не поднимется разумный человек, зато каждый обречённый идиот увидит его за версту на том краю чистого поля и обязательно пойдёт навстречу.

Это я. Обречённый идиот.

Отчёт отдела онтологии. Наконец-то.

Её голос снова взлетел, и гитара за ним следом, пять струн строили маленький упрямый храм из песка, жара и шума реки. Где рваная струна должна была оставить дыру, Алиса оставляла атмосферу. Где аккорд хотел расплыться шире, Алиса сжимала его, двигала ближе, опасней. Песня не цвела. Песня горела.

Мой рот стал бесполезным.

Мысли толпились ошеломлёнными группками. Ни остроумного замечания. Ни запасного выхода.

Алиса пела, и мир становился неприлично конкретным.

Линия её шеи, когда поднимала голову. Тень под подбородком. Солнце, заблудившееся в неровных медных кончиках волос. Веснушки на коленке. Под коленкой. Чёрная дека гитары на фоне чёрной футболки. Пятно светлой кожи на пальце, где был пластырь. Суровая, прекрасная концентрация в её лице, словно она не пела песню, а схватила, заборола, заставила существовать, вынудила говорить правду.

Я не заметил, когда перестал задаваться вопросом, Семён я, неСемён или сильно заплутавшее привидение с функцией курения и поломанным механизмом принятия решений.

Пару минут я был просто дебилом на песке, для которого играла Алиса.

И мне хватало.

Отзвучал последний аккорд.

Алиса дала ему раствориться.

Рука осталась над струнами, парила рядом, не касаясь.

Сначала вернулась река.

Потом жара.

Потом пляж.

А потом и я, к сожалению.

Алиса опустила руку.

Ничего не говорила.

Я тоже молчал.

Посмотрел на неё.

Собирался выглядеть нормально. Вежливый слушатель. Благодарный выживший. Человек с работающими голосовыми связками и остатками защиты.

А вместо этого, судя по всему, у меня был вид человека, в которого аккуратно въехал товарный поезд.

Алиса повернула голову.

Увидела моё лицо.

Уголки её губ поднялись.

Улыбка. Маленькая. Теплее обычной усмешки. Бесконечно опасней.

— Я же просила, — сказала она, — не корчить дебильную рожу.

Летучий Голландец

Сначала вверх по склону. Земля обваливалась под сандалями, трава рвалась в пальцах. Я влез первым и протянул руку Алисе, которая несла гитару за спиной и полотенце подмышкой. Рыжая посмотрела на мою ладонь с неприкрытым подозрением, словно у меня в руке был контракт, ловушка, или — хуже того — эмоция. А потом схватилась за неё. Пальцы тёплые, поцарапанные струнами. Сильнее, чем казались. Деликатнее, чем ей бы хотелось. Я подтянул её наверх, а она позволила мне это сделать.

А потом была поваленная сосна, туннель в ежевике, и берёзы, постепенно сменявшие сосны. Шипы дёргали нас за рубашки. В воздухе пахло смолой. Песня шла со мной вторым пульсом, который забыл остановиться. Пару раз, когда я не был уверен, куда идти, чувствовал ладонь между лопаток: сначала осторожную, проверявшую мою реакцию. Не отстранялся. К моменту, когда между деревьев стали мелькать домики, касание стало увереннее — всё такое же мимолётное, исключительно по делу, в её стиле. Не пихала меня туда, куда хотела. Спрашивала, можно ли меня туда увести.

---

Рыжий домик имел полное право быть там, где был, и всё равно выглядел незаконно.

Окно распахнуто, в нём реял чёрный пиратский флаг с черепом и костями, криво нарисованными ворованной белой краской.

Алиса взошла на крыльцо.

Свободная в плечах чёрная футболка местами прилипла к спине и бокам от жары. Медно-рыжие волосы вернулись с реки ещё растрёпанней, чем были: торчащие пряди сверкали на солнце, неровная чёлка падала на глаза, веснушки горели на носу и щеках. На спине — гитара.

Посмотрела на дверь. Потом на флаг. Потом на меня.

То, что случилось на пляже, всё ещё было натянуто между нами в небольшом пятне света перед её домиком. Неназванное. Необъявленное. Следовательно, по всем законам человеческой трусости, пока терпимое.

— Пойдём. Наша мелкая заноза уже наверняка заждалась, — сказал я.

Алиса прищурилась.

— Наша?

Одно слово. Два слога.

Я со всей серьёзностью обдумал этот вопрос.

— Думаешь, можно вернуть по гарантии?

Алиса фыркнула. Не протест. Но и не согласие.

Потянула дверь на себя и вошла.

Домик тут же проглотил нас своей жарой, пылью и рыжими повадками. Свет падал из окна жёсткими полосами, перечёркивая доски пола и две узкие кровати. Маленький столик у заднего окна всем своим видом хвастался, что пережил карты, крошки, обрезки струн, стружку карандашей и как минимум три несработавших свода законов. Один стул задвинут. Другой вытащен в самый центр комнаты.

На нём — Ульяна.

Всё, как полагается.

Сидела верхом на стуле, подбородок на спинке, красные хвосты ракетами торчали в разные стороны. Наблюдала за нами с терпеливым неодобрением ловушки, уставшей ждать, пока животные заметят сыр. Синие глаза горели. Веснушки придавали ухмылке совсем уж хулиганский вид.

Алиса обошла её, сняла гитару со спины и положила на свою кровать. Аккуратно. Полотенце полетело рядом, уже без церемоний. Потом она повернулась к Ульяне.

Ухмылка мелкой стала шире.

— Ну так что?

Алиса подобралась.

— Что? — спросила она.

— Вы подрались?

— Нет.

— Скучно.

— Ещё успеем, не грусти, — сказал я.

Ульяна повернулась ко мне, её взгляд зацепился за пластырь.

— О-о-о, Алиска тебя подлечила!

— А сначала пыталась убить меня струной, — сказал я.

— И почему не подрались? Ты расплакался?

— Я не поддался на провокации.

— Значит, расплакался, — махнула рукой мелкая.

Алиса хмыкнула.

Ульяна стучала по стулу кончиками пальцев.

Я осмотрел домик. Столик поцарапан. Кровати по обе стороны от заднего окна. Шкаф в углу. Пахло тёплыми сосновыми досками, пылью, сахаром, лёгкой нотой яблок в карамели с Ульяниной стороны, а под всем этим — едва заметно — металлом струн, застарелым дымом и жасмином из угла Алисы.

Обычный домик, если так можно назвать укреплённый форт под началом двух рыжих.

А жасмин мне был знаком. Во влажных медных волосах, нагретой солнцем коже, в её касаниях, когда она притворялась, что всё исключительно ради дела. Вдыхать жасмин, здесь, в воздухе у её кровати, показалось неприличным, словно комната повторяла слова, которых не могла знать.

— Мы пришли поиграть.

Эффект был моментальный. Стук по спинке стула оборвался.

— Со мной?

— Да.

— С чего вдруг?

Она пыталась натянуть на себя скучающий вид. Ей было двенадцать и скучать она совершенно не умела. Её глаза были на три шага впереди собственного лица.

— Если мы выиграем, — сказал я, — Расскажешь нам секрет.

Я едва не сказал «про альбом» и вовремя прикусил язык.

Ульяна отлипла от спинки стула и отклонилась назад.

— Какой секрет?

— Твой самый секретный.

— Это тупо, самый секретный нельзя. Я сама выберу, какой.

— Нам нужен самый-самый.

— Ту-у-у-упо.

— Хорошо. Сама выберешь. Сложно спорить с вашим величеством.

Мелкая задрала подбородок.

— Хоть это ты понял.

Алиса сложила руки на груди.

— Ты её разбалуешь.

— Налаживаю дипломатический контакт.

— Только хуже всё делаешь.

Ульяна ткнула пальцем в мою сторону.

— А если проиграете?

Я достал колоду из кармана и показал ей.

Колода карт. Наживка. И если Алиса была права, мелкая сама должна была потребовать настоящую ставку.

Улянка сползла со стула. Босые ноги зашлёпали по полу. Не спеша подошла ближе, что казалось опасней, чем если бы бежала. Держала взгляд на колоде, но следила за нами обоими: за моей рукой, лицом Алисы, расстоянием между нами.

— Мало.

Алиса вмешалась в разговор:

— Не жадничай.

Ульянка её игнорировала и смотрела на меня.

— Если проиграете, будете должны мне желание.

— Нет, — сказала Алиса.

Ульяна не отводила от меня своих синих глаз.

— Одно желание.

— Нет, — повторила Алиса.

Ульянка надула губки.

— Ты даже не знаешь, чего я попрошу.

— Поэтому и нет.

Я убрал карты.

— Одно желание, — сказал я.

Алиса смотрела на меня так, словно пыталась понять, не задела ли порвавшаяся струна мне мозг.

— Но, — продолжал я, — Если выиграем мы, то сами выберем секрет.

Ульянка моргнула. Ухмылка осталась. Глаза замерли на мгновение.

— Самый секретный нельзя.

— Если желание любое, то и секрет любой.

Алиса бросила на меня быстрый взгляд. Поняла. Мы только что протащили главное условие.

Мелкая прищурилась.

— Сёмыч, ты сегодня хитрый такой.

— С кем поведёшься…

Ульянка бросила взгляд на Алису.

Алиса закатила глаза.

— Что? Не смотри на меня. Я бы запросила больше, — сказала она.

Ульяна была явно довольна её ответом. Покачалась на пятках.

— Одно желание.

— Один секрет, — ответил я.

— Мы выбираем, — сказала Алиса.

Мелкая обдумывала условия с серьёзностью военного трибунала.

— Ладно.

Вернулась к стулу, но садиться не стала. Схватила обеими руками спинку и принялась шатать его, выстукивая неровный ритм. Алиса тем временем начала нарезать границы для игры.

Ни Старого лагеря, ни крыш. Ни огня. Если хоть где-то в правилах появится слово «Ольга», то игра окончена.

Ульяна принципиально спорила с каждым пунктом, что означало, что она вынужденно сдавала позиции и намеревалась заставить Алису страдать за это.

— Это было-то всего один раз! — протестовала мелкая.

Алиса даже не моргнула.

— Это было в понедельник.

Их голоса летали туда-обратно по комнате, а я позволил себе осмотреться.

На столе кто-то попытался вырезать УЛЬЯНА, затем кто-то дописал ДУРА. Война правок с того момента только набрала обороты.

На тумбочке возле кровати Алисы металлическим червём свернулись запасные струны. Рядом — потёртый пузырёк лака для ногтей. На стороне Ульяны из-под кровати выглядывала коробка с корявой надписью СОКРОВИЩА на боку, верх открыт, и я видел обёртки от конфет, пуговицу, две бутылочные крышки, пару метров шёлковой ленты и прочий золотой запас любого уважающего себя пиратского государства.

На дверном косяке — несколько отметок роста карандашом. Две из них совсем рядом и свежие: та, что повыше, существовала исключительно потому, что кто-то стоял на цыпочках, чтобы объявить победу над биологией.

Маленькая рыжая к тому времени уже предложила три возможных игры, каждая была отвергнута рыжей побольше.

— Все самые интересные не хочешь! — обиженно надула губки Ульяна.

— Потому что я тебя знаю, — сказала Алиса.

— Потому что ты старая.

— Мне девятнадцать.

Ульяна открыла рот. Наверняка, чтобы рассказать, как давно Алисе уже пора на пенсию.

И замолчала. Стул снова встал на все четыре ножки.

Впервые, с тех пор, как мы вошли, Ульяна не устраивала для нас шоу. Её взгляд обогнул Алису, меня, дверь и устремился в какое-то место на её личной карте, которую она пока не собиралась показывать.

И торжественно прошептала:

— Летучий Голландец.

Алиса нахмурилась.

— Что?

Ульяна моргнула, ухмылка снова на месте.

— Летучий Голландец.

Я ждал.

Она выглядела очень довольной собой.

— И что это значит? — спросил я.

Мелкая одним текучим движением забралась на стул и встала во весь рост — внезапно высокая и ещё более несносная.

— Увидите.

— Уля, — встряла Алиса.

Имя прозвучало не предупреждением, а просьбой.

Секунду Ульяна смотрела на подругу без кривляний. Ярко горели синие глаза, руки сжимали спинку стула.

А потом всё испортила.

— Ага! Что? Испугалась?

Алиса фыркнула.

Ульяна спрыгнула со стула, что-то вытянула из коробки с сокровищами, подбежала к двери и рывком распахнула. Солнце хлынуло в проём и улеглось на полу и моих сандалях. На одеяле сверкнула гитара Алисы.

— Пойдём!

— Куда? — спросила Алиса.

Ульяна оглянулась от двери. Красные хвосты, грязные коленки. Глаза сияли в предвкушении.

— Увидите, — повторила она.

И выбежала до того, как мы успели возразить.

На мгновение в домике стало тихо.

Потом Алиса взглянула на меня.

— Наша мелкая заноза? — пробормотала она.

И вышла за Ульяной.

---

Когда мы ступили на дорожку, красные хвосты уже мелькали между домиками. Она срезала по тропинке за складом и исчезла в глубине посадки на границе лагеря.

Алиса шла быстро, но не спешила. Песок всё ещё лип к её босоножкам. Медно-рыжие волосы распущены непослушной гривой, яркие на солнце. Пластырь тянул кожу каждый раз, когда я двигал рукой.

Между деревьев блеснула река, показались камыши. И Ульяна. Ждала нас у старого рыбачьего причала.

Причалом это можно было назвать лишь из вежливости. Посеревшие доски уходили в камыши от берега на несколько шагов, погнутые влажностью и временем, под ними шлёпала тёмная река.

— Там, — сказала Ульянка, указав на остров посреди реки.

Алиса прищурилась:

— Деревья.

— За деревьями.

— Ещё деревья.

— Ты смотришь неправильно!

Ульяна достала откуда-то из-под полы своей огромной красной футболки половину бинокля. Линза поцарапана, корпус обмотан чёрной изолентой. Нормальные дети таскали в карманах конфеты. Рыжик таскала разведку. И конфеты.

Алиса взяла, подстроила фокус и замолчала.

Передала мне.

Я видел листья, воду, отражённые кусочки солнца, рощицу. Потом заметил на острове нечто, не вписавшееся в остальной пейзаж: серый с пятнами ржавчины корпус между деревьями, почти проглоченный зеленью. Гнутый металл. Одно тёмное скруглённое отверстие. Второе. Выглядело, как борт старой баржи, брошенной гнить на острове.

Корабль. Конечно. Особенно, если ты маленькая и уже себе намечтала.

— Летучий Голландец, — торжественно сказала Ульяна.

Голос церемониальный. Негромкий. Хуже — серьёзный.

— Как ты его нашла? — спросил я.

— Один из старших рассказал. В прошлую смену, — мелкая забрала у меня свой монобинокль, — Видно только отсюда. От всех других мест он пря-че-тся.

— Это называется «угол зрения», — сказала Алиса.

— Это проклятие, — зловеще поправила Ульяна.

Я ещё раз посмотрел на остров: тихий, зелёный и солнечный, усиленно притворялся безвредным.

Ульянка повернулась к нам.

— Играем в пиратов! Кто довезёт пиратскую королеву на остров и обратно, тот выиграл. Живую. Сухую. С уважением…

— Нет, — быстро сказала Алиса.

— …Нарушите хоть одно условие — проиграли, — закончила Ульяна.

— А если выиграем? — спросил я.

— Спросите свой дурацкий секрет, — буркнула Ульяна, — Но только один!

Я понаблюдал за рекой, прикинул расстояние, оценил спокойное течение.

Значит, вот её игра. Не карты. Не честный обмен. Её поле боя. Везём королеву туда и обратно, получаем свой дурацкий секрет. Если нет — будем исполнять желание красноволосого демона.

— Не самый плохой вариант.

Заслужил неодобрительный взгляд от Алисы.

— Река. Лодка. И это мелкое бедствие.

— Значит, сделаем всё быстро и пусть не бегает по лодке.

Алиса пару секунд изучала моё лицо.

— А если я скажу обратно?

— Значит, обратно.

Она сжала губы. Её плечи немного расслабились.

— Ну, ладно. Лодку где взять?

Ульяна подпрыгнула на носочках.

— Там, где лодки!

— Мы ещё и лодку должны украсть?

— Если потом вернуть, то не считается.

Я попытался не восхищаться юридическими тонкостями. Не смог.

— А сторож? — спросила Алиса.

— Дед сериалы смотрит. Всегда перед обедом.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался я.

— Я следила, — ответила Ульяна, — Он — настоящий дед. Не то, что ты.

Естественно, она следила. Всё это не сиюминутная прихоть. Преступление по расписанию.

— Когда заберёте мой фрегат, плывите сюда, возьмёте меня на борт.

— Фрегат. Ну ещё бы, — сказал я.

— Играем в пиратов. Королеве нужен фрегат!

И убежала.

Алиса провожала её взглядом, пока деревья не проглотили последние всполохи красного.

— На кой-хрен ты на всё соглашаешься? — пробормотала она, повернулась и пошла вдоль берега, — Идём к дебаркадеру.

---

Мы подошли к пирсу через полоску берёзовой тени, запах реки усилился: нагретый ил, водоросли, мокрая древесина. Я ещё не видел дебаркадер, но уже слышал женщину, поющую внутри.

♫ Cambio dolor por libertad ♫

♫ Cambio heridas por un sueño. Que me ayude a continuar ♫

Дед смотрел свои сериалы на полной громкости и с открытыми окнами. Аккорды весёлой песенки из хрипящего дешёвого динамика плыли над водой. Потом песня затихла, и её место занял русский перевод.

— Милагрос, где ты была? — потребовал мужской голос.

— Это не твоё дело! — звонко ответил женский.

Дед заполнил паузу одобрительным кряхтением из глубин постройки.

Алиса посмотрела на меня. Я указал на камыши рядом с пирсом, и мы, не разговаривая, двинулись вперёд.

Широкая деревянная платформа пирса вела к дебаркадеру: приземистому металлическому домику, покачивавшемуся на понтонах. Пирс подходил к левому борту дебаркадера; его явно пристроили позже, на отдельных деревянных сваях, в полуметре над водой. Лодки тихо стучали по правой стороне пирса, привязанные близко к домику и практически под его окнами. Вся конструкция скрипела десятком разных голосов: доски под солнцем, верёвки о дерево, металл понтонов друг о друга.

Мы присели за стопкой потрескавшихся оранжевых буйков на берегу и наблюдали.

Сторож не выходил. Данные разведслужбы пиратского государства пока подтверждались.

Над нашими головами тянулся провод с берега к дебаркадеру. Я проследил за ним глазами. Кабель крепился к столбу рядом с домиком, заходил в грязный распределительный щиток высоко над понтонной палубой, потом разделялся: один конец уходил в логово деда, второй прыгал между лампами на пирсе.

Дверца на петлях. Никакого замка.

Алиса смотрела в другую сторону.

— Весёл нет.

В лодках было пусто. Не хватало не только вёсел. Гнёзда на бортах зияли чернотой.

— Уключин тоже нет, — добавил я.

— Должны быть внутри.

Она пробежала глазами весь путь: пирс, дверь, лодки, вода.

— Отключим ему свет, — сказал я, — Он выйдет.

Алиса нашла взглядом столб с щитком.

— Коробка слишком высоко. Пойдём вместе. Подсадишь меня и скажешь, что выключать, — она кивнула на свет в окнах, — Я ищу уключины, ты берёшь вёсла. Я подержу дверь. Дальше?

— Всё в лодку, ложимся в неё сами и ждём, пока он зайдёт обратно.

Она снова осмотрела окна. Один уголок губ поднялся. Отражённый рекой свет подсветил её прищуренные глаза золотом. Она всем телом подалась вперёд, готовая к действию. Ей нравилось, как чётко всё складывалось. Мои идеи находили её руки, не успевая остыть.

Мы начали.

Доски пирса протестовали под моими подошвами. Алиса шла за мной след в след, грубый край чёрной футболки иногда касался моей руки. Телевизор продолжал надрываться за металлической стеной. Девушка обвинила кого-то во лжи. А этот кто-то поклялся ей в вечной любви.

Дед посмеивался, кашлял и звенел какой-то посудой.

Мы добрались до слепой зоны дебаркадера. Понтоны покачивались на воде. Немного: небольшой толчок в подошвы, пауза, потом медленный возврат. Щиток висел над нами на столбе, его нижний край на ладонь выше пальцев поднятой руки Алисы.

Она посмотрела на него, потом на меня.

Я присел рядом со столбом, сцепил пальцы.

Алиса положила руки мне на плечи. Ладони упёрлись в меня без тени сомнения, тёплые и крепкие через рубашку. Потом пыльная босоножка опустилась в люльку моих рук.

— Готова? — шепнул я.

Рыжая кивнула.

Я выпрямился.

Разом ощутил руками её вес: сбалансированный, абсолютно настоящий. Она поднялась в полный рост, колено разогнулось у моей груди, руки крепче сжали мои плечи, а я подстроился, чтобы она перестала дрожать и стала частью моего равновесия.

Понтон мягко перекатился через волну.

Алиса качнулась вместе с ним. Чёрная футболка пощекотала мне лоб, потом нос. Тёплый хлопок, твёрдый живот под ним. Я инстинктивно отодвинул голову и чуть не наклонил девушку от себя.

Её пальцы сжались на плече.

— Прекрати, — прошептала она.

— Я случайно.

Следующая волна снова прижала меня лицом к Алисе. В этот раз отодвигаться было некуда. Тонкая ткань, нагретая солнцем и кожей. Я чувствовал как дыхание проходит через её тело до того, как слышал. Живот напрягся под моей щекой. Алиса надо мной застыла.

На мгновение, казалось, никто из нас не помнил про электричество.

Потом она прочистила горло.

— Выше.

Я приподнял её ещё чуть-чуть. Скрипнула металлическая дверца.

— Четыре выключателя, — шепнула она, — Без надписей.

— Вверх или вниз?

— Вверх.

— Все четыре вниз.

Понтон снова качнулся. Живот познакомился с моим лицом в третий раз. Мы оба уже не пытались бороться с этим. Её ладонь скользнула с моего плеча на затылок в попытке удержать равновесие. Щека из-за этого ещё сильнее прижалась к животу. Жар поднялся ко мне под воротник. Я старался держать взгляд на щитке.

Алиса коротко зыркнула вниз.

Чёлка упала на янтарный глаз. Второй раскрылся настолько широко, что растерял свою обычную угрозу. Румянец растёкся с переносицы на щёки.

Выключатели щёлкали под её пальцем. Раз. Два. Три. Четыре.

Телевизор сдох в середине предложения.

Свет в окнах погас. Где-то внутри с усталым механическим вздохом умолк вентилятор или холодильник.

Дед выругался так заковыристо и громко, что мы оба резко вспомнили про гравитацию.

Я опустил Алису. Она мягко шагнула с моих рук на палубу, одна рука всё ещё на моём плече, и полсекунды мы просто стояли, почти касаясь друг друга грудью, пока дебаркадер тихо качался под нами.

Прогремела распахнутая железная дверь.

Алиса утащила меня за угол.

Сторож выбрался наружу со стремянкой подмышкой, бормоча ругательства в адрес советских автоматических выключателей. Он был широк в талии, волосат под клетчатой рубашкой и двигался с мрачным, неспешным упорством. Поставил стремянку на палубу, обдумал маршрут, поднял её снова и начал своё путешествие к распределительному щитку.

Алиса дождалась, пока он сделает три шага, и по-кошачьи мягко пошла вокруг домика с противоположной от сторожа стороны. Я поспешил за ней.

Комната деда была не столько комнатой, сколько его личным речным логовом, зажатым железными стенами. Удочки охапками лежали у стен. Сети свисали с крючков зелёными и коричневыми складками, всё ещё источая запах водорослей. Зелёный прорезиненный плащ в углу, жёсткий от речной сырости. Буйки, катушки лески, ржавые инструменты, багор. Связки вяленой рыбы над верстаком просолили воздух настолько, что он был старым на вкус.

А поверх всего этого — дешёвый табак, горячее железо и старый пот.

Открытая бутылка пива возле телевизора. А со стены на нас сверху вниз смотрела глянцевая девушка, густые тёмные волосы обрамляли лицо, а снизу напечатано — Наталья Орейро.

Алиса нашла уключины: тяжёлые железные вилки в неглубоком ящике под верстаком. Схватила по одной в каждую руку и пошла к двери.

Вёсла были рядом со входом. Я взял два. В руках они оказались тяжелее, чем выглядели у стены. Лак стёрся до дерева в местах, где их хватали поколения рук. Алиса держала дверь открытой, прижимаясь к ней спиной.

С улицы донёсся скрип дверцы щитка.

Дед добрался до выключателей.

Почти.

Алиса кивнула наружу: сейчас.

Я вынес вёсла на всю длину, повернулся, проследив, чтобы концы не врезались в дверной косяк. Пошёл по пирсу к самой дальней от сторожа и двери лодке. Алиса аккуратно прикрыла дверь, не позволив захлопнуться, и пошла за мной.

Самой дальней оказалась когда-то синяя деревянная лодка с краской, стёртой по краям до дерева. Она покачивалась у пирса. Алиса спустилась в лодку первой и сразу сунула уключины в гнёзда. Я — следом за ней.

— Ложись, — прошептала она.

Мы легли на дно лодки, плечом к плечу, колени немного согнуты. Лодка изнутри пахла старой краской, речной водой, тёплой древесиной и рыбьей чешуёй, втёртой в швы. Я обнимал вёсла, лежавшие на мне, одно поперёк рёбер, второе неудобно придавило мой локоть к борту.

Голая рука Алисы прижималась к моей от плеча до локтя. Медные волосы неровно рассыпались по синим доскам, так близко, что сквозь запахи реки я чувствовал жасмин. Она повернула голову ко мне. В тени под пирсом её глаза горели ярче.

И дело было не только в речных бликах. Один из уголков её губ упрямо полз вверх; она всё ещё часто дышала, и при каждом скрипе доски пирса щурилась, пытаясь не засмеяться. Ей понравилось. Чёткий план, сработавший, как по нотам. Как мы понимали друг друга без лишних слов. Воровство лодки у деда из-под носа. Я видел это, потому что ровно то же самое чистое безрассудное удовольствие текло и по моим венам.

Где-то над нами и сбоку скрипнула стремянка.

Донёсся сухой щелчок выключателя.

Ещё один. Потом ещё два сразу.

За железной стеной проснулся телевизор. На мгновение лишь статика и электронный гул. А потом вернулись и голоса.

— Не лги мне, Милагрос.

— Я не лгу!

— Ты всегда так говоришь.

Дед был всё ещё снаружи.

Лодка наклонилась на волнах, и плечо Алисы сильнее прижалось к моему.

— Ты знал, что ждать придётся долго.

— Учёл такую вероятность.

Она прищурилась.

— И не сказал?

— Не опасно. Просто скучно.

Она молча смотрела на меня ещё пару секунд.

— Это я сама решу, — прошептала она, но без прежнего холода.

На таком расстоянии я чётко видел каждую веснушку на её носу, тёмные крапины в янтарной радужке, лёгкий румянец всё ещё на щеках. Лодка приподняла нас обоих и снова опустила. Я покрепче обнял вёсла и дал лодке себя немного убаюкать.

Дед, судя по звукам, спустился на одну ступеньку вниз.

Длинная пауза.

Ещё одна ступенька.

— Как думаешь, — шепнул я, — Он понимает, что идёт медленно? Или внутри себя он двигается с нормальной скоростью?

Алиса слегка пихнула меня локтем в бок.

— Заткнись.

Понтоны скрипнули. Один раз, и всё.

— Похоже, он остановился покурить.

Пауза ещё длиннее.

А потом до нас донёсся дым: тяжёлый, горький, стелившийся над водой.

— Да, — прошептала Алиса.

Лодка стукнулась о пирс со звуком не громче стука пальцем по дереву. Мы оба вздрогнули. Дед над нами прокашлялся, сплюнул в реку и продолжил свой континентальный дрейф.

Железная дверь открылась с протяжным стоном.

Сторож прошаркал внутрь, героиня с возлюбленным продолжали спорить.

Дверь закрылась.

Мы не двигались.

Алиса лежала рядом со мной в узкой синей лодке, плечо прижато к моему, и слушала, как дед бормотал что-то телевизору, а Милагрос отвечала ему из хрипящего динамика.

Подняла на меня глаза. Лодка качнулась, и придавила нас друг к другу ещё сильнее.

— Сейчас, — прошептала Алиса.

Отвязала лодку от скобы в деревянной свае, бросила верёвку на дно. Я оттолкнул нас от пирса одной рукой и вставил вёсла в уключины. Алиса села на корму, одна рука на верхнем крае борта, я сел посередине, лицом к ней и дебаркадеру.

И начал грести.

Получилось с первого раза.

И со второго.

Вёсла без плеска заходили в воду, поворачивались и толкали лодку от пирса. Спина и плечи вспомнили всю последовательность действий до того, как вспомнил я.

Алиса заметила.

— Явно для тебя не первый раз.

— Не первый раз для моих рук.

— Ты вспомнил это?

— Нет.

— То есть, с сигаретами то же самое.

— Да.

Она наблюдала за моими руками.

— Шнурки сможешь завязать?

— Мои пальцы могут. Просто не рассказывают, кто их научил.

— Читать умеешь?

— Да. Задавай следующий.

Её глаза нашли мои.

— Левее давай. В камыши нас ведёшь.

Я поправил курс.

Мы скользили вдоль берега, лодка мягко шла по воде, пирс уменьшался за спиной Алисы.

— А что тогда ты не помнишь?

Не любопытство. Инвентаризация.

— Всё то, что про меня.

Алиса неподвижно сидела на корме.

— Я знаю, как всё вокруг работает, — сказал я, — Знаю слова. Цифры. Вёсла. Знаю, что такое кухня. Не знаю, была ли у меня моя. Я знаю, что такое мама. Не могу сказать, смеялась ли моя когда-нибудь.

Вёсла снова тронули воду. Вода разошлась от них двумя тёмными веерами.

Алиса перевела взгляд на берег.

— Слишком забираешь вправо. Ты так нас развернёшь.

Я подстроился.

— Хочешь погрести?

— Нет, сам согласился с мелкой, сам и греби.

Пара взмахов вёслами прошла в тишине.

— И как ты с этим живёшь? — спросила Алиса.

Вопрос тише предыдущих. Не сумел замаскироваться под техосмотр.

— Импровизирую.

— Это не ответ.

— Какой есть.

Она нахмурилась на реку.

— Самое хреновое не то, что я забыл, — сказал я, — А то, что я не знаю, есть ли там что-то стоящее, чтобы вспомнить. Может, там где-то позади целая жизнь. А может, пустая комната, а внутри — эхо, которое мне кажется жизнью.

— Прекрати.

Её пальцы сдавили край лодки.

— Комната-шмомната. Хватит пытаться в ней жить.

Камыши у берега становились гуще, рыбацкий причал был неподалёку.

Алиса посмотрела на него поверх моего плеча.

Выражение её лица не изменилось.

Только закрыла глаза и прижала большим и указательным переносицу.

Я перестал грести.

— Что?

Янтарные глаза смотрели на меня сквозь пальцы.

— Обернись.

Я обернулся и едва не потерял весло. Лодка раздвинула носом последние камыши.

Передо мной возник рыбацкий причал.

А с ним и её величество.

Ульяна стояла на деревянном ящике на краю кривых досок причала, ноги широко расставлены, руки сложены на груди. Свет падал сквозь кроны берёз длинными белыми столбами, подсвечивая пыль, насекомых и яркие пряди красных хвостов. Пиратский флаг, раньше реявший в окне её логова, теперь висел на её плечах чёрным плащом, корявый белый череп растянулся на всю спину. Чёрная полоса ткани, явно отрезанная от флага, повязана на левый глаз.

Она величественно смотрела вдаль над рекой.

Бриз шевелил чёрный плащ.

Ящик недостойно скрипнул под её босоножкой.

Мы подплыли ближе.

Ульяна хранила молчание.

Я опустил вёсла.

— Нам нужно как-то доложить о прибытии, ваше пиратейшество?

Свободный от повязки синий глаз прищурился.

— Вам дозволяется приблизиться.

Пальцы Алисы вернулись к переносице.

Я подгрёб к пирсу. Рядом с ним было слишком мелко, камыши царапали корпус лодки, и я остановился на расстоянии чуть меньше метра от досок.

Ульяна задрала подбородок.

— Перед вами Зена — королева пиратов, гроза семи морей, покорительница Летучего Голландца и истинный капитан фрегата «Чёрный Пингвин»!

Я посмотрел на облупленную синюю краску лодки.

— А это Чёрный Пингвин?

— Теперь да.

— Замечательно. Почему пингвин?

— Потому что они чёрные и злые.

— Ты хоть раз видела пингвина?

— Нет, — она, казалось, обиделась на вопрос, — Это значит, они хорошо умеют прятаться.

Алиса медленно выдохнула.

Ульяна ткнула пальцем в её сторону.

— Первый помощник Большая Сюзан. Поднять на борт свою королеву!

— Меня зовут Алиса.

— В море — морские законы.

— Мы на реке.

— Большая. Сюзан.

Пирс развалился с одного края, серые доски торчали из камышей. Никакой возможности подвести лодку ближе и не сесть на мель.

Алиса осторожно поднялась, одной ногой упёрлась в дно лодки, другой встала на колено, ухватила рукой скамью. Я воткнул весло в ил реки, чтобы удержать лодку на месте.

— Сядь на край, — скомандовала Алиса Ульяне.

— Королевы не садятся перед заходом на борт.

— Сядь или промокнешь.

Ульяна подобрала края флага правой рукой и шагнула на край ящика.

Глаза Алисы широко раскрылись.

— Даже не—

— Лови!

Ульяна прыгнула.

Лодка сильно закачалась. Алиса поймала мелкую под мышки и прижала к себе, вращаясь вместе с её весом вместо того чтобы бороться с ним. Я воткнул весло глубже в мутную воду и сумел удержать Чёрный Пингвин и его царский груз от переворота прямиком в реку.

Секунду обе рыжие качались в обнимку: Ульяна, завёрнутая в чёрную ткань и триумф, и Алиса, державшая её, ноги широко расставлены, медные волосы закрывали лицо.

А потом Алиса поставила мелкую на кормовую скамейку.

— Ты, маленькая—

— Королева успешно поднялась на борт, — заявила Ульяна.

— Могла бы предупредить.

— Я сказала «лови».

— Это не предупреждение, а приказ.

Королеву Зену не интересовали лингвистические нюансы. Откуда-то из-под плаща достала зелёную пилотку и протянула Алисе в обеих руках.

— Униформа первого помощника.

Алиса уставилась на пилотку.

— Ты спёрла её у физрука.

— Конфисковано на нужды флота.

Алиса выглядела готовой наглядно объяснить, что думает о нуждах флота. Но вместо этого выхватила у мелкой пилотку и натянула себе на голову.

Униформа сидела немного криво на копне рыжих волос.

Ульяна осмотрела результат.

— Большая Сюзан.

— Ещё раз так меня назовёшь, я проверю, умеет ли твой плащ плавать.

Королева повернулась ко мне.

— А ты — боцман Тормоз.

— Я хочу тоже быть Большой Сюзан.

— Снимай галстук.

Посмотрел на Алису.

Она сложила руки на груди. Ворованная пилотка придавала её неодобрению какой-то официальный вид.

— Не смотри на меня, — сказала она, — Сам согласился на пиратство.

Я развязал галстук.

— Надевай на голову, — приказала Ульянка.

— Так точно, капитан.

Я попытался повязать галстук на голову. Узел соскочил почти сразу. Один из концов повис на ухе, второй упал на бровь.

Ульяна наблюдала.

— Ты как будто воевал с занавесками.

Она перебралась с кормы на середину, держась за плечо Алисы. Алиса поймала край плаща, чтобы он не окунулся в реку.

Ульяна дотянулась до галстука.

— Не дёргайся, боцман.

Маленькие пальчики распустили галстук, разгладили с суровой концентрацией, потом снова обернули вокруг моей головы. Завязала узел за правым ухом, кривовато, но крепко.

— Во-о-от!

— Мозгу бы пригодилось кровоснабжение.

— Ты всё равно им не пользуешься.

Губы Алисы дрогнули.

Ульяна вернулась на корму и осталась стоять.

Алиса ухватила её за плечо и усадила рядом с собой.

— Капитаны сидят.

— Королевы—

— Королевы, если хотят остаться сухими, сидят.

Ульяна задумалась насчёт бунта, потом уселась поудобнее, собрала чёрный плащ на коленках. Алиса держала руку на спине у мелкой.

Я поднял вёсла.

Ульяна вскинула одну руку над рекой.

— Чёрный Пингвин, — объявила она, — Поднять паруса!

Лодка выбралась из камышей.

Солнце сияло над рекой: королева пиратов Зена на корме в рваном чёрном плаще, рядом с ней — первый помощник Большая Сюзан в физруковской пилотке, а боцман Тормоз грёб спиной вперёд в по-королевски криво повязанной бандане из красного галстука.

Над рекой, ненадолго, стало тихо.

Вёсла входили в воду с мягким двойным шлепком и выныривали, сверкая. Лагерь за спинами девочек прятался за деревья: бледные крыши, тонкие дорожки, стальной блеск дебаркадера, уже мало отличимый от блеска волн.

Обе рыжие тихо болтали на корме.

Ульяна настаивала, что пиратским королевам разрешалось стоять во время дальнего плавания. Алиса её проинформировала, что пиратским королевам, которые стояли в маленьких лодках, разрешалось утонуть. Ульяна поправила повязку на глаз, подобрала чёрный плащ и осталась сидеть, всем видом выражая протест.

Пилотка физрука на Алисе сидела всё так же криво, слишком маленькая, чтобы приручить дикую рыжую гриву. Одна рука девушки лежала на скамье за спиной Ульяны, готовая схватить её в любой момент. Каждый раз, когда бриз вытаскивал полы флага-плаща из-под мелкой, Алиса подтыкала их обратно, не прерывая спора.

Я грёб и смотрел на них.

Солнце в медных волосах. Чёрная ткань поверх красной футболки. Длинные ноги Алисы, уверенно упёртые в дно лодки. Босоножки Ульяны, едва достававшие до пола. Отблески реки бегали по их лицам и лодке. Косо повязанная бандана, тянувшая мне кожу за ухом.

Было подозрительно уютно.

Ворованная лодка, ворованная пилотка, покалеченный флаг и остров с поджидавшим нас проклятым кораблём.

Спустя некоторое время Ульяна всё же вспомнила, что хорошая монархия не бывает без угнетения подданных.

— Боцман Тормоз.

— Да, ваше пиратейшество.

— Почему так медленно?

— На вашем фрегате ни парусов, ни двигателей, мэм.

Алиса смотрела на реку за бортом.

— Перевожу: у него просто силёнок мало.

Никакого изящества в подколе. Даже не попыталась завуалировать, бросила в лодку и смотрела на меня, глаза прищурены, едва сдерживала усмешку.

Ульянка просияла.

— Мой боцман — слабак?

— Я сохраняю силы на случай абордажа.

— Весь устал, пока нёс два весла, — добавила Алиса.

И ждала.

Не ответа Ульяны. Моего.

— Хочу быстрее! — потребовала королева.

Я чуть сильнее налёг на вёсла.

Алиса улыбнулась.

— Пусть он отвечает тебе, как положено.

Ульяна смотрела на меня синим глазом. Слегка поправила повязку.

— Ты должен отвечать «так точно, моя королева» после каждого приказа.

— Так точно, моя королева.

— И отдавай честь.

— У меня руки заняты.

— Тогда кивай.

Я поклонился над вёслами.

Правое вошло слишком глубоко и обдало лодку веером брызг.

Алиса фыркнула.

— Моряк из тебя…

Она выглядела довольной. Наклонилась к Ульяне и прошептала что-то мелкой в ухо.

Королева серьёзно кивала.

— Боцман Тормоз должен докладывать о каждой своей ошибке.

— Так корабельный журнал закончится через пятнадцать минут.

— Первая ошибка, — сказала Алиса.

— Так точно, моя королева.

— Ещё одна, — добавила она.

— Что в этот раз?

— Пререкаешься.

Я продолжал грести.

Алиса смотрела с вызовом. Подкалывала топорно, часто просто повторяла за Ульяной, но выдавала колкости всё быстрее. Каждый раз, когда я отвечал не дрогнув, пыталась не улыбаться.

— Боцман, — сказала Ульяна, — Первый помощник говорит, что у тебя тупое лицо.

— Первому помощнику нужна королевская помощь, чтобы об этом сообщить?

Алиса дёрнула пилотку чуть ниже на лоб, будто это могло что-то скрыть.

— Нет.

— Да! — радостно воскликнула Ульянка.

— Предательница.

— Я королева, королевы не бывают предательницами.

Алиса снова наклонилась к Ульяне.

Ульяна выслушала, потом подняла руку.

— Боцман Тормоз. Пиратскую песню. Запе-вай.

— Какую? Есть список, одобренный короной?

— Придумай какую-нибудь.

— Я гребу.

— Ты можешь делать две вещи за раз.

Алиса тут же подхватила.

— Он базарит и бесит одновременно. Уже две делает.

Простой тычок. Блеск в её глазах. Я подождал секунду.

— Ммм, первый помощник осознал мой основной талант.

Улыбка пробежала по лицу Алисы до того, как она успела её остановить.

Ульяна шлёпнула себя по коленке.

— Пой!

Я изобразил несколько скорбных строк о том, как благородную команду погубили вышестоящий офицер, скромный паёк и капитан подозрительного роста. Ульяна постоянно вмешивалась, вносила поправки в сюжет. Алиса подбрасывала улики прокурору каждый раз, когда в песне упоминались навыки гребли, храбрость или боцманское дело.

К концу песни обе были страшно довольны собой.

Я опустил вёсла и подумал, с чем бы пойти в контратаку.

Пляжик подарил мне много острых клинков. Её песня. Ладонь между моих лопаток. То, как она наклонилась надо мной и остановила себя.

Я их отложил.

— Ваше высочество, — сказал я, — Мореходный устав нарушен.

Довольная мордочка Ульяны стала ещё и немного подозрительной.

— Это как?

— Первый помощник до сих пор не доложил о способностях команды.

Улыбка ушла с лица Алисы.

Ульяна повернулась к ней.

— Старпом должен подтвердить, что нанял боцмана, достойного возить королеву, — продолжал я.

Мелкая вся засветилась.

— Большая Сюзан, — скомандовала она, — Сказать три хорошие вещи про боцмана Тормоза.

— Нет.

— Бунт на корабле!

— Я сейчас покажу тебе бунт.

— Три хорошие вещи! Приказ королевы!

Алиса подняла на меня глаза.

— Может грести.

— Раз, — считала Ульяна.

— Замечает всякое.

— Два.

Алиса перевела взгляд на остров за моей спиной.

Ульянка ждала.

— Ну? — подгоняла она.

Пальцы Алисы сильнее сжали борт лодки.

— Не боится.

Прозвучало тише первых двух хороших вещей.

Алиса снова смотрела на меня. Румянец добрался от переносицы к щекам, веснушки темнели на розовом. Взгляд обещал последствия всем участникам, включая саму концепцию пиратства.

— Благодарю, первый помощник, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Греби давай.

Я подчинился.

Ульяна повалилась на Алису, хохоча. Алиса усадила её ровно, подтолкнув ладонью в лоб, и тут же поймала полу плаща, не дав ему окунуться в реку.

Через пару минут Алиса снова наклонилась к Ульяне. Та выслушала и махнула рукой в мою сторону.

— Боцман Тормоз. Прекратить улыбаться первому помощнику.

— Ваше высочество, прикажите первому помощнику не улыбаться в ответ.

— Я не улыбалась, — сказала Алиса.

Ульяна повернулась, чтобы проверить.

— У-лы-ба-лась.

Взгляд Алисы перешёл на меня.

— Даже не начинай.

— Я уже закончил. Ты улыбалась.

— Сыч.

— Гребу.

Я налёг на вёсла, не переставая улыбаться.

Дно показалось в прозрачной воде. Остров был уже рядом.

Я обернулся. В роще можно было рассмотреть отдельные стволы. Заросли малины теснились с правого края. Где-то за листьями, незаметный с этой точки, нас ждал Летучий Голландец.

Ульяна увидела берег и вскочила.

— Земля! — объявила королева пиратов.

— Сядь.

Алиса ухватила её за край футболки и вернула на скамейку.

— Остров сокровищ!

— Сиди ровно.

Ульяна вскинула руку в сторону берега, чёрный плащ взметнулся за её спиной.

— Вперёд, Чёрный Пингвин!

Я грёб, пока вёсла не упёрлись в песок на дне.

Королева Зена достала свою импровизированную подзорную трубу и рассматривала побережье.

— Отдать якоря! Все на берег!

— До берега ещё метров десять, — сказала Алиса.

Вода впереди была прозрачная. Достаточно близко, чтобы дойти. Слишком мелко, чтобы грести.

Ульяна спрятала монобинокль и посмотрела за борт.

Потом на берег.

Потом на меня.

— Королева пиратов не хочет мочить ножки.

Я вытянул вёсла из уключин и положил их в лодку.

— Естественно.

Снял сандали, взял их за ремешки пальцами и перелез через борт. Вода сомкнулась вокруг коленей, тёплая на поверхности, холодная на глубине.

Ульяна за моей спиной расправила флаг.

— Опустись.

Я присел.

Мелкая залезла мне на спину с такой уверенностью, с которой садятся на свою боевую лошадь. Тонкие ручки уцепились за мою шею, ноги придавили мне бока. Я подхватил её под коленками и выпрямился.

— Вперёд, мой боцман! Вперёд!

— Королева не могла бы притворяться, что уважает подданных?

— Нет.

Алиса хмыкнула где-то позади нас.

Она сняла босоножки, шагнула в реку, поймала швартовый канат и потянула.

Фрегат шел за ней по мелководью. Волны разбрасывали солнечные зайчики по её голым ногам, рыжие волосы упали на лицо, когда она особенно сильно потянула за верёвку. Ульяна руководила нами обоими с моей спины, указывая в сторону, в которую мы и так двигались.

На берегу я снова присел.

Ульяна спешилась, не сказав спасибо, и сразу зашагала вглубь острова.

Алиса подтащила лодку достаточно высоко, чтобы ту не унесло течением. Мы надели обувь и пошли за мелкой.

Река исчезла за деревьями практически моментально.

Звуки реки обрубились, будто кто-то закрыл дверь. Ни плеска, ни птиц — только наши шаги и тонкий писк комаров.

В роще воздух стал зелёным и неподвижным. Заросли малины теснились на крошечных полянах. Сначала земля мягко пружинила под подошвами, потом начала чмокать. Ульяна шла впереди, продираясь через ветки, чёрный флаг цеплялся и высвобождался с тихим шёпотом.

По пути попался первый деревянный ящик.

Он обвалился внутрь, доски чёрные от гнили. Ещё штуки три стояли чуть дальше, сложенные кривой стопкой в крапиве.

Ульяна шла медленнее. Даже хвосты перестали подпрыгивать в такт шагам.

Металл проглядывал между стволами.

Поначалу я и правда принял его за борт старой баржи: длинная полоса из болота, покрытая зелёными и бурыми пятнами.

А потом полоса сузилась.

Хвостовая балка торчала из камышей под углом, который сразу перечёркивал любые мысли о кораблях. На конце покачивался рулевой винт. Гнутая лопасть главного винта лежала рядом, обнимая дерево. Ещё одна торчала из грязи.

Из камышей выступал бок с круглыми иллюминаторами. Распахнутый люк чернел примерно в метре над трясиной.

Машина лежала на боку, большая часть фюзеляжа утонула в камышах, воде и времени.

Алиса остановилась рядом со мной.

Ульяна молчала.

Летучий Голландец никогда и не был кораблём.

Ты смотришь не туда

На острове не было тихо. Иначе было бы слишком честно. Мелкие звуки остались: шелест воды в камышах, челночный бег мух в воздухе. Ветка щёлкала по металлу, а потом вдруг остановилась, словно одумавшись. Всё, что громче, остров проглотил. Речь. Двигатели. Столкновение. Причину.

В крапиве вокруг вертолёта кривыми стопками гнили ящики. Маркировка на некоторых сохранилась, но ни буквы, ни цифры я не узнавал. Вежливый способ сказать: иди поразглядывай что-нибудь другое, идиот.

Я нехотя подчинился инструкции.

Посмотрел на Ульяну.

Она неподвижно стояла перед затонувшей машиной.

Чёрный пиратский флаг свисал с плеч, вдруг слишком тяжёлый для просто плаща. Красные хвосты торчали флагами на поле забытой битвы. Тоненькие поцарапанные коленки, грязные босоножки, веснушки и упрямый подбородок. Живая красная искра на фоне ржави, болотно-зелёной гнили и мёртвой серой воды.

На пару секунд перестала быть королевой Зеной.

И стала просто ребёнком перед тонной металла.

Секунду стояла неподвижно.

Подняла руки и сняла повязку.

Алиса замерла рядом со мной.

Ульяна смотрела обоими глазами. Июльски-синими и яркими. На вертолёт, который отказывался ей отвечать.

Ни шуток, ни приказов, ни пиратских законов. Лицо посерьёзнело, а потом и вовсе потеряло выражение, будто что-то всплыло изнутри неё на поверхность и забыло, что значит быть Ульяной.

Алиса отреагировала раньше меня.

Ульяна не успела сделать ни шагу. Только немного подалась вперёд в сторону вертолёта.

Рука Алисы сомкнулась на плече девочки.

— Я и не собиралась, — огрызнулась Ульяна.

— И хорошо, — ответила Алиса.

Ульяна смотрела ещё пару секунд.

Потом нацепила повязку обратно на глаз и затянула её потуже.

— Фу-у-у-у.

Протяжно. С отвращением.

Указала на вертолёт.

— Бе-е-е. Какой дурацкий Голландец. Вообще.

Вдох дался мне с трудом.

— Вообще не корабль, — сказала она, — Надувательство.

— Не поспоришь, — сказал я.

— Вот и не спорь.

Сложила руки под флагом, подбородок снова высоко. Королева вернулась. Кто-то починил трон палками, ирисками и отрицанием.

Я, естественно, не сумел себя сдержать:

— А кто, ты говорила, показал тебе этого Голландца?

Ульяна нахмурилась. Подняла руку из-под плаща, потёрла лоб основанием ладони, грубо и раздражённо.

— М-м-м... не помню.

Прищурилась на меня.

— Твоего роста... только веселее.

— Обидно.

— И хорошо. Отстань от меня.

Резко развернулась, флаг прошёлся полукругом по влажной траве.

— Отойду по королевским делам, — объявила она.

Я не сразу понял.

Алиса держала Ульяну за плечо ещё секунду, потом отпустила.

— Недалеко.

— Знаю-знаю.

Ульяна величаво потопала к кустам, раздражённая и старавшаяся не оглядываться на вертолёт.

За пиратским флагом сомкнулись листья, и на полянке сразу стало тише.

Затонувшая машина ждала.

Алиса посмотрела на меня.

В янтарных глазах не осталось и следа речного веселья.

— Мне это не нравится.

Мне тоже.

К несчастью, отсутствие симпатии никогда не мешало мне проверить пару дурацких идей. А эволюция ведь так старалась.

Взгляд Алисы продолжал бегать по одному и тому же треугольнику: мои руки, люк, кусты.

Чёрный флаг растворился в листьях минуту назад. Может, две.

— Вроде, нам ничего не угрожает, — сказал я.

Алиса посмотрела на притопленную груду металла, потом на меня.

— И это, по-твоему, безопасно?

— По сравнению со Старым лагерем.

Она подошла ближе, недовольная ответом.

— Пообещай.

— Говоришь обратно — мы обратно.

— Сразу.

— Сразу.

— Никакой твоей хитрой херни.

— Никакой моей хитрой херни.

И только тогда разрешила мне присесть к ящикам.

Этот остров не просто прятал вертолёт. Он медленно переводил его на болотный язык. Металл проигрывал споры с мхом. Окна темнели от стоячей воды. Покатый бок склонялся в камыши, хвостовая балка вонзилась в молодую поросль, а гнутые лопасти рассыпались по поляне, как остатки мыслей, непереваренных рощей.

Ящикам повезло ещё меньше. Древесина пучилась чёрной гнилой мякотью. У синего пластика дела были чуть лучше. Ещё бы. Даже конец света уважал бы пластик. Я подошёл к единственному синему ящику в стопке. На деревянных половина маркировки представляла собой кривые крючки, неясные двойные штрихи и безумные опечатки. А на этом ящике какой-то смысл всё ещё сохранялся.

ПՐѺЕКТ: УРⱯН

ОпечⱯҭⱯно: 27 мⱯрта 19BO

ѺҭѮƎҭƨҭВƎ҉нный: ƧҭѵкꙮвƨкⱯя В.Ҁ.

И месиво почти-букв следом. Предложение, притворявшееся русским языком.

Алиса наклонилась через моё плечо. Её волосы щекотали мне щёку. Сигареты, кофе, жасмин, река, жар.

— Ты понимаешь, что написано?

— Едва ли. Достаточно, чтобы эта писанина мне не нравилась.

Она не пыталась меня остановить. Я это оценил. Губы сжались, янтарные глаза прищурились, но продолжили смотреть. Не с моим голодным любопытством. Для неё ответы не самоцель. Ей важно было знать, где растут шипы.

Бумага в пластиковом ящике сумела сохранить форму. А текст - нет. Строки полнились мусором кириллической формы: сдвоенные буквы, обкусанные гласные, крючковатые затёртости вместо окончаний. Моя голова попыталась натянуть грамматику на всё это и тут же пожалела о собственном оптимизме.

Поверх бумаги лежало небольшое устройство. Я взял его в руки.

Мозг попытался назвать это рацией и забыть. У устройства были рукояти, решётка динамика, что-то вроде амперметра, пара переключателей, ряд индикаторных лампочек под треснувшим стеклом. Ничего необычного. Компоненты как компоненты. Проблема была в их расположении. Переключатели вросли один в другой. Одна из рукоятей торчала из динамика. На амперметре три стрелки, все в разные стороны, цифры шкалы забыли, как быть цифрами. Провод тянулся из-под стекла с лампочками и входил во вторую рукоять, казавшуюся литой. Как будто конструктор устройства знал каждый компонент, но не их назначение.

Алиса присела рядом со мной, близко, её колено коснулось моего.

— А это что такое?

— Понятия не имею. Если скажу "рация", все рации планеты на меня обидятся.

Она изучала устройство. Отвращение не убило в ней интерес. Сфокусировало.

— Кто-то притащил это сюда специально.

Что-то зашевелилось у меня в затылке. Холодное.

Алиса заметила дрожь в моих пальцах.

— Брось. Сейчас же.

Я выпустил недорацию из рук. Чудеса случаются. Обычно, прямо перед катастрофой.

Захлопнул ящик и выпрямился.

И посмотрел на вертолёт.

Уже вычислял угол подхода, доступ внутрь, гниль, расстояние. Дурацкий маленький каталог человека, выживание и любопытство которого срослись в нелепую конструкцию и породили ещё более нелепый талант. Люк. Ящики. Надписи. Уровень воды. Сломанный несущий винт.

Возможно, документы. Возможно, информация. Возможно, я.

Алиса же сначала посмотрела на кусты, в которые сбежала Ульяна.

Потом на меня. Потом на зияющий люк в боку вертолёта.

Потом снова на кусты.

Алиса не глупее меня. Алиса смотрела на ту часть задачи, в которой ещё был пульс.

Люк приглашал меня внутрь своей открытостью.

Чёрный разрез на теле машины, созданной стремиться в небо.

— Я хочу заглянуть внутрь.

Алиса встала передо мной.

— Нет.

— Снаружи. Одной ногой останусь там, где ты меня достанешь.

Она прищурилась.

— Если мне что-то не понравится, я тащу тебя назад.

— Логично.

— Как собаку из-под грузовика.

— Романтично.

Фыркнула.

— Прекрати.

Вертолёт при посадке или падении сломал сосну, ствол которой теперь удобно вёл почти к самому люку. Пара метров ствола — и чёрная прорезь в погибшей машине к моим услугам. Шикарно. Очередной мост над гнилой тёмной водой ведёт меня в очередную мертвечину.

Я всё равно взобрался. Одна нога на сосне, вторая на пороге вертолёта. Всё, как обещал рыжей.

Запах поменялся ещё по пути. Уже не только болото: мокрый металл, старое машинное масло. Стылая грязь, долго сидевшая в закрытом пространстве. Нечто резиновое и кислое из кабины, вроде старой проводки или размокшей обивки сидений. Или памяти, оставленной без присмотра.

Одной рукой держался за фюзеляж. Металл отдавал влажной, мёртвой прохладой в ладонь. Внутренности вертолёта проглядывали местами сквозь мох и ил, клёпанные, гнутые, гладкие. Созданные для воздуха, вынужденные подчиняться грязи. Я поставил ногу поудобнее, рукой зацепился за край вырванной панели.

Внизу Алиса стояла одной ногой на стволе, другой на земле.

— Ты говорил снаружи, — напомнила мне она.

— Я наполовину снаружи.

— Ты наполовину дебил.

— Прогресс. Ещё пара дней и буду на четверть.

Она не посмеялась. Её рука парила у пояса моих шорт.

Корпус погнут вокруг люка. Не от падения. Не только от падения. Похоже на удары молотком. Но не возле ручки и не рядом с петлями. Кто-то помнил, что инструмент открывает двери, но забыл, что такое двери.

Вертолёт внутри превратился в аквариум для уснувших механизмов.

Чёрная вода заполняла большую часть внутреннего пространства. Сидения торчали из воды под углом, их обивка распухшая и рваная. Ремни свисали с потолка в темноту, как утонувшие черви. Ящик плавал возле перегородки кабины пилотов, тихо ударяясь о стенку. Панели на потолке распахнуты, провода вились вниз грязными гирляндами. Пол больше не пол, а склон из ила, воды, ржавчины и вещей, у которых когда-то были названия.

— Ты застрял там?

— Дай ещё минуту.

Где-то в глубине капала вода. Без ритма. Но и не случайно. Поломанный музыкант пытался вспомнить свой репертуар.

С внутренней стороны на стенках тоже были отметки.

Изнутри.

Вмятины. Царапины. Длинный чёткий шрам в металле, где какой-то инструмент вгрызся в металл и сдался.

Метлалл под ладонью похолодел ещё сильнее.

Потом я увидел что-то светло-зелёное на фоне чистого участка пилотской перегородки. В месте, куда не смогли достать ни дожди, ни болото.

Шлем.

Затенённый визор и округлая форма. Чистый даже. Чистый — неправильное слово, просто первое, что пришло в голову. Не чистый, как отмытый. Чистый, как лишний. Как голова, которую болото не захотело сожрать.

Я наклонился к нему.

— Сыч, — сказала Алиса.

Негромко. Что было хуже.

— Я сейчас, почти достал.

— Я не спрашивала.

Мои пальцы зацепили край шлема.

Вертолёт просел.

С тихим звуком. Влажная, усталая жалоба нескольких тонн металла. Фюзеляж наклонился на пару сантиметров от меня, и эта пара сантиметров внезапно оказалась задачей по теологии.

Алиса разделила меня и ситуацию.

Не вытащила. Разделила.

Схватилась за мой пояс на спине и за самого меня под поясом, ткань и кожа испытали на себе равное неуважение. Дёрнула так сильно, что шлем вылетел вместе со мной. Я поскользнулся, сосна качнулась. Ржавчина, листья, чёрная вода, рыжие волосы, вспышка светлого неба между веток.

Врезался в её плечо, потом ей в грудь. Она поймала на себя мой вес, издавая нечто между рыком и проклятиями. Её руки сомкнулись вокруг меня в попытке прийти в равновесие.

Шатаясь в сторону от болота, вместе пытались остаться на ногах.

Ухватил её за талию, потому что альтернативой было упасть, уронить шлем или изобрести полёт. Её высокое тело напряглось, всё из твёрдых мышц и жара сквозь ткань. Её руки вцепились в мою рубашку и предплечье. Две великолепных идиотских секунды мы в унисон воевали с гравитацией.

Её пятка проскользила по грязи.

Моё колено ударилось об угол ящика.

Она заваливалась налево.

Я, в противовес, слишком сильно отклонился вправо.

Её пальцы вонзились мне в грудь.

Моя ладонь крепче сжала её талию.

Мы остановились одновременно, тела зафиксированы друг за друга, дыхание заперто между нами, шлем неловко зажат животами.

Падать перестали.

Но ни один из нас не отпустил другого.

Рациональные причины исчезли. А контакт остался.

Высокая настолько, что мне даже не требовалось наклонять голову, чтобы быть слишком близко. Её лицо было прямо тут: янтарные глаза светились гневом, тёмные веснушки на носу и щёках, дикие рыжие пряди вокруг лица под дурацкой пилоткой. Я чувствовал тяжёлый ритм её дыхания. Жар её живота и рёбер под моей ладонью. Слабую нотку жасмина через болото и ржавчину, упрямую, как огонёк только что зажжённой спички в плохую погоду.

Её пальцы вцепились в мою рубашку.

Моя рука лежала на её талии.

Под моей ладонью Алиса вся из концентрированной силы.

Не нежность, ждущая своего часа под поверхностью. Жизнь не была настолько щедрой, а Алиса не была такой удобной. Мышцы, жар, влажный хлопок, резкий изгиб талии в мощь бёдер. Тело, созданное, в первую очередь, чтобы бегать, во вторую — бить, а уже потом доставать дебилов из болотных вертолётов, не поинтересовавшись, заслужили ли они.

Её дыхание опаляло мою щёку.

Веснушки потемнели под румянцем, маленькие искорки на переносице и под глазами. Влажная медная прядка пристала к шрамику возле брови. Уголок губ кривился, яростный, живой.

На волосок от утопления в вертолёте — слабый повод, чтобы разглядывать Алису.

Естественно, этим поводом я воспользовался.

Она заметила. Конечно же, заметила. Алиса замечала всё, потом злилась на вселенную за то, что та сделала всё заметным.

Я не двигался.

Возможно, лучший мой поступок за день. Что не очень лестно характеризовало день, и ещё хуже — меня.

Моя ладонь оставалась там же, куда приземлилась, не сжимала крепче. Не скользила ниже или выше. Не заявляла прав на исследование тела, которое только что спасло моё. Выбор должен был быть за ней, потому что иначе весь наш договор — всего лишь клетка чуть поинтереснее и с симпатичным освещением.

Алиса опустила взгляд на мою руку.

Потом снова посмотрела мне в глаза.

Секунду она не делала ничего. Потом её пальцы сильнее сжали мою рубашку.

Граница, открытая изнутри. Немного, но хватало, чтобы стоять на пороге и притворяться, что нас интересует равновесие.

— Живой? — спросила она.

— К сожалению.

— Шутки у тебя дебильные.

— Я же знаю, какие тебе больше нравятся.

Уголки её губ дёрнулись вверх.

Я не убирал руку. Она мне позволяла.

У конфликтов и опасностей, видимо, был свой отдельный этикет. В нормальном мире требовалась дистанция, объяснения, пара шагов назад перед тем, как признавать произошедшее. А здесь у нас было что? Болотолёт, девочка с чёрным флагом, заблудившаяся в кустах, и Алиса, державшая меня так, словно отпустить было самой тупой идеей из доступных.

Кто я такой, чтобы спорить с местными обычаями?

Тут я вспомнил, что держал в другой руке.

Вытащил шлем наружу из пространства между мной и Алисой. Зелёный и, казалось, неповреждённый, внешняя гладкая оболочка потускнела от времени в спёртом воздухе. Визор потёртый, но целый. Подбой внутри высох, но ещё мягкий. Кабель свисал с одной стороны мёртвым нервом.

С застёжками было что-то не так.

Я осторожно повернул его, и странности стали заметнее.

Ремни не были расстёгнуты.

Вырваны.

Концы висели языками лохматых ниток. Металлические крепления выгнуты. Кто-то тянул, пока материалы не сдались.

Алиса тоже увидела.

Почти-улыбка исчезла с её лица.

Рука скользнула с рубашки ко мне на плечо. Не убрала, переместила выше, будто ей потребовалось крепче держаться за что-нибудь живое.

— Хотел снять, — сказал я, — Но не знал как.

Алиса сжала губы.

— После призм такое бывало с людьми, — сказала она, — Они хотели выйти. И не знали, что такое выйти.

— Ты видела?

— Мальчик как-то пытался попить из перевёрнутой кружки. Просто стучал об неё зубами. А другой расплакался, потому что не мог найти выход из пустой комнаты с одной дверью.

Она посмотрела мимо меня в сторону вертолёта.

Пальцы немного сместились на моём плече. Лёгкое нажатие. Не погладила. Проверила.

— Это проходит.

— Если только ты не в вертолёте, видимо.

Я опустил шлем. Он снова оказался между нами. Ни один из нас не отодвинулся. Так было бы слишком просто.

— Может, они напоролись на призму в воздухе, — сказал я.

Алиса посмотрела на сломанный ротор, потом наверх, сквозь ветви, прикидывая с какого куска неба упала машина.

— Или несли что-то с собой.

Мы были достаточно близко, чтобы разговаривать тихо. Близко настолько, что её дыхание коснулось уголка моего рта, когда она повернулась ко мне снова. Близко настолько, что в малейшем движении её пальцев читался особый язык.

— До вчерашнего дня, — сказал я, — Ты была с этим наедине.

Пальцы сильнее сжали моё плечо.

— Прекрати.

— Я не преувеличиваю.

— Ты всегда преувеличиваешь.

— Нет. Я вижу закономерности. К несчастью, закономерности никак не хотят вести себя прилично.

— К несчастью, ты никак не можешь заткнуться.

— Тоже верно.

Её рука сползла с плеча и остановилась над локтем. Алиса могла бы отодвинуться параллельно этому движению. Но не стала. Хват сменился с "ловлю" на "останься".

— А теперь нас двое, — сказал я.

— Говоришь, как будто это что-то хорошее.

— Констатирую факт. Занудство — тоже мой талант.

— Это не факт.

— Тогда поправь меня.

Она посмотрела на меня пристально:

— Я понятия не имею, что мы с тобой вообще такое.

Прозвучало слишком тихо для девушки, любившей разбрасываться оскорблениями, как зажжёнными спичками в осеннем поле.

Я держал её за талию. Её тепло вливалось мне в ладонь, упрямое и живое, и у меня вдруг хватило мозгов не превращать всё в шутку. Человечество потихоньку хромало в будущее. Невероятный прогресс.

— Я тоже.

Самый честный ответ, что был в наличии, и, следовательно, подозрительный.

— Только не надо нам название придумывать.

— Просто говорю, что у нас есть что-то общее.

— Сказала же, никаких твоих красивых слов.

— Я, считай, просто пальцем показал.

— Ты пальцем тычешь, как хреновый доктор скальпелем.

— Мне больше нравится "любитель подмечать".

— А мне больше нравится, когда ты молчишь.

— А вот это неправда.

Её глаза прищурились.

Попал близко к цели. Слишком.

Её пальцы снова придавили мою руку, и в этот раз в нажатии не угроза. Не только угроза.

— Бесишь, — сказала она.

— Продолжаю занудствовать.

— Я спихну тебя обратно в болото.

Но её голос стал тише. Мы говорили в небольшое пространство между нашими лицами, словно вертолёт мог подслушать и нам назло сделать ещё какую-нибудь гадость.

— Почему мы? — спросила она.

Без гнева. Хуже.

— Я не знаю.

— У тебя всегда миллион догадок.

— У меня догадки для случаев, когда мир ведёт себя тупо. А здесь всё уровнем выше.

— А ты попробуй.

Я взглянул на шлем, на ящики, на расчленённую кириллицу вместо маркировки.

— Нечто разрешает нам смотреть.

— Я разрешений не спрашивала.

— Ладно. Нечто не смогло нам запретить.

— Так-то лучше.

Её рука соскользнула вниз по моей на пару сантиметров. Мой большой палец погладил в ответ её талию до того, как я решил это сделать. Футболка натянулась на рёбрах. Алиса бросила быстрый взгляд. В этот раз не вниз, но сквозь меня.

— Думаешь, мы одинаковые? — спросила она.

— Нет.

Казалось, это её успокоило.

— И хорошо.

— Я думаю, мы... — пару секунд я подбирал слово, — Рифмуемся?

— Да ёпт. Что сказала насчёт красивых слов?

Алиса не моргая смотрела мне в глаза. Угольки в золе.

— Это самое некрасивое из тех, что подходили.

— Я не хочу с тобой рифмоваться.

— Понимаю тебя. Ритм у меня слишком заковыристый.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

Она изменилась в лице. Гнев не ушёл, пересобрал себя во что-то ещё опаснее.

Рядом дышало болото. Вырванные застёжки шлема свисали из моей руки. Алиса совсем рядом, не поддалась, не смягчилась, но рядом. Это не перемирие. Перемирие ей бы наскучило, а меня, наверное, вообще убило бы. Больше похоже на лезвие в ладонях: опасное, конкретное, между двумя идиотами, которые точно знали, какой край был заточен, и всё равно лезли потрогать.

— А может, в этом и вся проблема, — сказал я, — Мы постоянно смотрим куда не надо.

— Так отвернись.

— Я пытался. Иногда очень сложно отвести взгляд.

Румянец разлился под веснушками, густой и горячий, в тон медным прядям на её щеках. Почти. Глаза раскрылись шире, янтарь блестел в лучах солнца.

Не отвела взгляд.

Секунду просто стояла: близко, дыхание участилось, держалась за меня и смотрела так, словно болото, вертолёт, шлем — всё провалилось куда-то в недра мира, оставив лишь сантиметры между нами.

А потом шипы вернулись.

Губы напряглись.

— А эта твоя русалочка, — сказала она.

Нож. Потому что с ножами проще, чем с эмоциями.

— С ней ты тоже рифмуешся, да? Видела, как побежал к ней после завтрака.

Её пальцы на моей руке расслабились.

Немного. Хватило, чтобы ощутить, как расстояние пытается вернуться и забрать своё.

Потом снова сжались.

— Нам надо будет о ней поговорить, — сказал я.

— Мы говорим.

— Нет. Потом. Подробно. Её изолируют.

Глаза Алисы сузились.

— Кто?

— Виола. Ольга. Может, лагерь по привычке. Я пока не знаю.

— Как удобно.

— Нет.

А вот это её как-то задело.

Она сжала губы.

Ветка хрустнула в кустах.

И тишина.

Алиса резко повернула голову.

— Её нет слишком долго.

Я посмотрел в сторону кустов.

Нигде не мелькали ни чёрный флаг, ни красные хвосты.

Алиса отошла от меня.

Недалеко. Достаточно, чтобы превратить жар между нами обратно в воздух. Её рука покинула моё плечо, засомневалась на секунду в воздухе, словно какая-то часть Алисы вдруг запротестовала. Моя рука отклеилась от её талии. Тоже с протестами. Болото, вертолёт и базовые правила приличия могут праздновать свою победу. Пока.

— Ульяна, — позвала Алиса.

Ответа не было.

Кусты молчали, зелёные и виноватые.

Алиса поменялась в лице. Гнев остался, но из него испарилось всё остальное, что было под кожей минуту назад. Шагнула к деревьям.

— Уля!

Всё ещё ничего.

Моя рука сильнее сжала шлем.

— Может, она нашла что-то?

Алиса бросила на меня быстрый взгляд.

— Ты не помогаешь.

Справедливо. Бывали моменты, когда оптимизм стоило вывести за сарай и пристрелить для общей безопасности.

Алиса приложила ладонь ребром ко рту.

— Ульяна!

Ветки хрустнули.

Небольшой чёрный шторм с красными всполохами вывалился из кустов.

Ульяна ворвалась на поляну живая, победоносная и полностью покрытая малиновыми уликами. Рот в красном. По щекам размазан сок. Обе руки выглядели так, будто она лично задушила десерт. Чёрный флаг тащился за ней, уголок зацепился за корень, повязка криво сидела на одном глазу.

— Ну что-о-о? — потребовала она, — Вот я!

Алиса уставилась на неё.

Я уставился на неё.

Остров, внезапно, оказался абсолютно логичным. Он спрятал рухнувший вертолёт, поломанные устройства, покорёженные тексты и одно невероятно успешное ягодное преступление.

— Тебя слишком долго не было, — обвинила Алиса.

— Я была занята.

— Ты сказала — по королевским делам.

— Они и были королевские.

Взгляд Алисы упал на Ульянины ладошки.

— Ты наврала.

— Я не врала. Стратегически не сказала.

— И пошла есть малину.

— Стратегическую малину.

— Без спроса.

Ульяна вздёрнула подбородок. Из-за малиновых усов вид получился не такой впечатляющий, как она хотела, но зато мелкая вложила в жест всю королевскую ярость.

— Я — королева пиратов! Я не обязана докладывать всяким долговязым Сюзан с дурными манерами.

Алиса шумно втянула воздух носом.

— Во-первых, — сказала она, очень спокойно, что означало: в радиусе десяти километров следует эвакуировать всё живое, — Никогда, никогда не убегай в таких местах.

— Я была вот там!

— Во-вторых, не ешь незнакомые ягоды без спроса.

— Это была малина.

— Ты не знаешь.

Ульяна помахала красной рукой.

— Я знаю малину.

— В-третьих, не заставляй нас волноваться, что ты утонула в болоте.

— Я вас оставила одних! — Ульяна вдруг обиженно вскинула руки, — Наедине! Не могли целоваться подольше что ли, и дать мне время? Не-е-е-т, десять минут и начали орать на весь остров. Плохая команда! Никакой дисциплины!

Алиса замерла.

Медленно, очень медленно повернулась ко мне.

Я принял мудрое тактическое решение притвориться деревом.

— Десять минут? — спросил я.

— Ну, может, пятнадцать, — ответила Ульянка, — Я ещё искала правильный куст.

— Стратегический?

— Именно. Видела? Боцман понимает свою королеву.

— Боцман начинает подозревать, что план королевы с самого начала был обожраться до состояния банки с вареньем.

Ульяна попыталась вытереть рот тыльной стороной ладони. Лучше не стало, только расширило место преступления на дополнительные площади.

Алиса поймала её за руку, до того, как пострадал флаг.

На секунду можно было притвориться, что я не стоял рядом с утонувшим летательным аппаратом, с разорванными ремнями шлема в руках и болотом, медленно пожиравшим место старой катастрофы. Вот такой был у Ульяны талант. Агрессивный. Она не отменяла ужас. Она оскорблениями и игрой заставляла его подвинуться.

А потом тот синий глаз, что был снаружи, заметил шлем.

— О-о-о!

Нет.

Я знал этот звук. Каждый взрослый знал звук, который приходит за полсекунды до вреда здоровью, личности и устоям общества.

— Ульяна, — строго сказала Алиса.

Поздно.

Ульяна метнулась вперёд, быстрая, как снаряд из пращи, и выхватила шлем у меня из рук.

— Сокровища! — объявила мелкая.

— Уля, осторожно, — сказал я.

— Моё.

— Не твоё.

— Трофеи экспедиции.

Алиса потянулась к шлему.

Ульяна оскорбительно легко поднырнула под руку. Чёрный флаг щёлкнул за её спиной. И мелкая с размаху напялила слишком большой для неё шлем на голову.

Он её проглотил.

Зелёная полусфера надвинулась глубоко на лоб, спихнув повязку с глаза и согнув один из красных хвостов под нелепым углом. Кабель болтался у её плеча. Разорванные застёжки бесполезно висели у подбородка.

Мелкая широчайше ухмылялась из-под визора.

Развела в стороны малиновые руки.

— Зена, адмирал космического флота!

Поляна задержала дыхание.

В моих руках шлем выглядел неуютно: слишком целый, слишком выживший, слишком тихо забытый, стоило панике сбежать из него. А на голове Ульяны шлем стал невыносимым совершенно по другой причине. Провал инструкций, превращённый в корону. Утраченный смысл, ставший детской игрушкой. И всё это в одном предмете.

Вселенную, видимо, воспитывал пьяный клоун и комитет инженеров.

Лицо Алисы окаменело.

— Снимай.

— Но я теперь адмирал!

— Сни. Май.

Что-то в её голосе сумело пробиться сквозь шлем и вредность маленького командующего.

Девочка засомневалась.

А потом всё же сняла шлем обеими липкими руками. Волосы лохмато выпрыгнули наружу, повязка сползла на щёку. Снова выглядела очень маленькой, малиноворотой, раздражающей и живой.

Алиса забрала шлем.

Повертела в руках, проверяя края, вырванные крепления, болтающийся кабель, места, где металл выгнулся наружу. Палец замер у разорванной застёжки.

Ульяна подпрыгивала рядом на носочках.

— Ну?

— Грязный.

— А я тоже грязная.

— Я заметила.

— Значит, подходит!

Алиса снова заглянула внутрь шлема.

— Могут быть острые края.

Ульяна открыла рот.

Алиса подняла палец.

— Можешь оставить себе, но не надевать, пока я всё не проверю.

Ульяна замерла.

— Правда?

— Не заставляй меня жалеть о своём тупом решении.

Мелкая выхватила шлем, прижала к груди и, конечно же, размазала малиновый сок по зелёной поверхности.

Алиса прикрыла глаза.

Боль человека, наблюдавшего, как будущее превращается в стирку.

Ульянка посмотрела на шлем, задумавшись так глубоко, что хвосты подрагивали.

— Звёздная корона! — объявила она.

Алиса уставилась на неё.

— Ну уж нет.

— Звёздная корона адмирала Зены.

— Возвращаемся обратно.

— Но остров—

— Сейчас же.

— Сокровище—

— Всё твоё, когда я его помою и удостоверюсь, что оно тебе нос не отрежет.

Ульяна обняла шлем ещё крепче.

— Обещаешь?

Выражение лица Алисы менялось с одного на другое. Раздражение, остаточный страх, нечто старше и нежнее, что она тут же забила палкой, чтобы никто не заметил.

— Обещаю, что не выброшу, если ты прекратишь спорить.

— Мало.

— Больше не будет.

Ульяна взвесила восстание на одной чаше весов и шлем на другой. Запасы малины исчерпаны, адмиралитет основан, Сюзан враждебна, но пока ещё полезная. Главнокомандующий послабее пал бы жертвой своих желаний. Адмирал Зена адаптировалась.

— Ладно. Временное отступление.

— Ну наконец-то, — сказала Алиса.

— Вре-мен-но-е.

— Марш.

Ульяна сняла повязку со щеки, сунула в шлем, а шлем — подмышку.

И пошла.

Громко. С претензиями. Со всем достоинством, которое смогла изобразить.

Вертолёт остался позади. Болото медленно заглатывало его в свою зелёную тишину.

Поляна пропадала из виду кадр за кадром: лопасти, чёрная дыра люка, утопленные иллюминаторы, гнилые ящики и место, где стояла Ульяна, открыв оба глаза. Остров забрал всё обратно. Не стёр. Укрыл за листьями.

---

Лодка ждала нас носом в песке на мелководье.

Ульяна остановилась у самой воды.

— Адмирал не хочет мочить ножки, Сюзан.

Зелёный шлем зажат подмышкой. Чёрный флаг свисал с плеч. Малиновое пятно на щеке, как боевой раскрас, наложенный кондитером с манией величия.

— В волосы липкими руками не лезь, — сказала Алиса.

Глаза Ульяны засветились ярче.

— Правда можно?

— Залезай, пока не передумала.

Алиса присела. Ульяна тут же взобралась ей на спину, флаг расплескался по обеим рыжим, одна липкая рука схватила Алису за шею, вторая продолжала охранять шлем. Алиса подхватила мелкую под коленки и без усилий выпрямилась.

Такая высокая, что Ульяна не столько висела на спине, сколько скакала верхом в битву.

— Вперёд, Большая Сюзан!

— Ещё раз так назовёшь, я тебя сброшу.

Я снял сандали и вошёл за девочками в реку. Вода сомкнулась вокруг коленей Алисы, яркая и неглубокая, вся из солнца и коричневого песка, в контрасте с недавней мёртвой зеленью болота. Рыжая шла ровно, подбородок высоко, медные волосы выбивались из-под криво сидящей пилотки, а Ульяна пыталась изображать римского императора и не потерять шлем. Трудный возраст для главнокомандующего.

У лодки Алиса опустила мелкую на кормовую скамейку с осторожностью сапёра, разгружавшего болтливый, но пока неразорвавшийся боеприпас.

Ульяна уселась и положила шлем рядом.

— Внимание, экипаж! Фрегат Чёрный Пингвин теперь звездолёт Чёрный Пингвин.

— Это лодка с вёслами, — сказала Алиса, залезая следом.

— Мы теперь в космосе, Сюзан.

— Будешь болтать, запущу тебя в реку.

Я толкал лодку, пока река не согласилась взять на себя её вес. Потом залез обратно и присел на скамейку посередине лодки, взял со дна вёсла и сунул в уключины.

Ульянка снова потянулась к шлему.

Алиса поймала её за локоть.

— Руку.

— Что?

— Руку.

— Бунт на звездолёте!

Алиса окунула маленькие липкие пальчики в реку и потёрла их своими руками.

— Адмиралов нельзя мыть, — пожаловалась Ульяна.

Я прочистил горло.

— Предпусковая подготовка, адмирал. Космическая гигиена.

Ульянка повернулась ко мне.

— Ты это только что придумал.

— Чрезвычайная поправка в устав.

— Ты с ней заодно!

Лодка скользила по волнам, медленная и облупленно-синяя. Вода пошлёпывала в борт. Вёсла скрипели в уключинах.

Алиса вымыла вторую адмиральскую ручку, потом набрала воды в горсть и вытерла пятно с Ульяниной щеки. Без нежности. Сильные пальцы придержали малиновый подбородок на полсекунды, маленькая рыжая выдержала умывание с достоинством монарха, пережившего покушение.

— А мне нравилась моя боевая раскраска, — сказала Ульяна.

— Твоя боевая раскраска привлекала мух.

Ульяна прикинула влияние мух на честь адмиральского мундира и решила не отвечать.

Подтащила шлем себе на колени и наклонила его визором к солнцу.

Затемнённое стекло отражало её лицо криво: один синий глаз больше другого, веснушки растянуты, красные хвосты изогнулись острыми углами. В отражении она была выше. Немного. Достаточно, чтобы какая-то примитивная часть моего мозга заметила и отошла подальше.

Ульяна прищурилась сама на себя.

— Я выгляжу старше.

Голос тихий. Алиса резко повернула голову к визору.

— Даже в шлеме видно, что ты вся в малине.

— Старше и в малине! — Ульяна снова ухмылялась.

На некоторое время рыжие замолчали.

Странное дело.

Река ширилась, сине-зелёная и золотая в полуденном солнце. Остров за спинами девочек уменьшался сантиметр за сантиметром и всё равно умудрялся выглядеть невинно. Ульяна держала шлем на коленях обеими руками, поворачивая его к свету. Наклонилась поближе, синие глаза сузились, со всей серьёзностью изучая сокровище. Красные пряди дикими искрами обрамляли лицо. В визоре отражалась вода, небо и крохотная неистовая концентрация ребёнка, упрямо превращавшего в пиратский клад то, что недавно было частью забытых ужасов.

Мелкая слишком сильно отклонилась.

Алиса поймала её раньше, чем лодка успела качнуться по-настоящему.

Рука легла поперёк живота адмирала малиновых звёзд. Крепко, уверенно. Без паники. Без нежности. Ульяна продолжала изучать шлем, не отвлекаясь. Алиса скрипнула зубами, недовольная необходимостью спасать маленьких дурочек. Но руку оставила.

Я продолжал грести.

И, в кой-то веки, делал это молча.

Вёсла входили в воду, толкали лодку и поднимались блестящими. Лодка отвечала тихим скрипом. Влажные доски под ногами. Солнце на двух рыжих, споривших о чём-то на корме. Маленькая рыжая вся из искр, поцарапанных коленей и грандиозных фантазий. Высокая рыжая вся из грубой силы, кривой пилотки и огня в глазах.

Рука Алисы на плечах Ульяны.

Янтарные глаза из-под медной чёлки нашли мои.

Потом её взгляд опустился к вёслам, и уголок упрямых губ на некоторое время пополз вверх, пока гордость не заставила его вернуться.

Я грёб.

На одну преступно обычную минуту картина перед моими глазами казалась чем-то, что могло случиться и завтра. И послезавтра.

Я таким мыслям не доверял из принципа.

Что никак не помогало.

Ульяна шлёпнула рукой по шлему.

— Нет, Звёздная корона останется под защитой адмирала.

— Звёздная корона идёт мыться, когда вернёмся, — сказала Алиса.

— Звёзды нельзя мыть!

Алиса окунула пальцы в воду и стряхнула пару капель Ульяне на нос.

Ульяна взвизгнула.

— Нападение на командующего!

— Предупредительный выстрел.

— Боцман!

Я приподнял вёсла.

— Боцман гребёт и временно недоступен.

— Трус!

Алиса отклонилась и осматривала результаты своих трудов. Мордочка адмирала теперь была гораздо чище, хоть и не полностью. Лёгкая краснота осталась вокруг губ, словно звание неразрывно связано с малиной.

Река несла нас к нужному берегу. Солнце разбивалось о воду на осколки. Вёсла скрипели. Напротив меня две рыжие переругивались вполголоса: одна охраняла, вторая сопротивлялась, обе живые настолько, что оскорбляли саму концепцию тишины.

Рыбацкий причал приближался: мокрые доски, пара подозрительных чаек и привычная суета за деревьями.

Ульяна крепче сжала шлем.

---

Причал встретил адмирала Зену со всеми почестями, что она заслуживала: влажные доски приветственно скрипнули, чайки возмутились вразнобой, а Алиса поддержала девочку за локоть, чтобы та не провалилась между лодкой и советской портовой инфраструктурой.

Камера, если бы реальность удосужилась нанять оператора, дала бы долгий кадр именно Алисиной руки на остром веснушчатом локте Ульяны. Не кадр шлема или лодки. А пальцев Алисы, предотвративших переход от великолепия к черепно-мозговой травме.

В этот раз я сумел подгрести почти к самому причалу.

— Вылезай аккуратней, — сказала Алиса.

— Адмиралы должны выглядеть круто.

— Адмиралы в липких босоножках вылезают так, как я скажу.

Ульяна шмыгнула носом, но дала себя выгрузить. В основном потому, что была занята охраной шлема.

Я придерживал лодку на месте, воткнув весло в дно реки.

— Что насчёт секрета, адмирал?

Ульяна замерла, одна босоножка уже на досках.

Потом повернулась ко мне и посмотрела взглядом военачальника, разочарованного тупостью гражданских.

— Сначала верните звездолёт и не запалитесь.

— Не помню, чтобы мы об этом договаривались.

— И? Оставишь звездолёт в камышах? — Ульяна скорчила снисходительную мордочку, — Ну и тормоз же ты, боцман.

Алиса пробормотала что-то себе под нос и вылезла на причал следом за Ульяной. Поправила плащ на её плечах. Ещё раз осмотрела шлем.

— Иди. Прямиком в домик. Не надевай, пока я не отмою всё как следует.

— Ты как мамка.

— Была бы я твоя мамка, я бы уже давно тебя утопила.

— Большая Сюзан грубит командующему.

— Большая Сюзан будет ещё грубее, если командующий снова потеряется в кустах.

Ульяна крепче обняла шлем, прикинула шансы успешного бунта, и, видимо, решила, что отложенная победа будет даже слаще.

И побежала по причалу в лагерь, чёрный флаг подпрыгивал на спине, зелёный шлем подмышкой, красные хвосты торчали маленькими факелами. В конце причала повернулась и отсалютовала нам не той рукой, потому что правая была занята переносом звёздной добычи.

Алиса смотрела ей вслед, пока красная вспышка не исчезла за деревьями.

Потом её плечи немного расслабились.

Позволила себе дышать чуть свободнее, раз уж самая громкое бедствие региона теперь, по крайней мере, двигалось в нужном направлении.

— Если она наденет эту хрень на голову, не помыв, я её убью, — сказала Алиса.

— Храбрая. Угрожаешь целому адмиралу.

— Адмирал втихаря сожрала половину острова.

Алиса шагнула назад в лодку. Лодка качнулась, рыжая ухватилась за борт рукой, раздражённая на физику за предсказуемость.

Я оттолкнулся от причала.

Лодка ощущалась по-другому. Тише. Слишком пустой с тех пор, как её покинул хаос Ульяны. Река шлёпала в борт. Вёсла скрипели в уключинах. Алиса сидела на корме, одна нога согнута в колене, влажная голень блестела на солнце, пилотка всё ещё на голове. Причал за её спиной уплывал вдаль.

— У тебя болезнь.

— И не одна, скорее всего.

— Болезнь носа. Видишь какую-нибудь хрень и сразу суёшь туда свой нос.

— Иногда сначала трогаю руками.

Уши Алисы покраснели.

— Дебил.

Губы дрогнули.

Она тут же сжала их крепче. Жестокое убийство эмоций. Я всё равно успел заметить.

Опустил вёсла и дал лодке несколько секунд просто дрейфовать по течению.

Река неспешно несла нас обратно во владения деда и его Милагрос. Алиса почесала запястье, посмотрела на него и заметила следы малиновых пальчиков. Нахмурилась, сосредоточено вытерла об край скамьи, словно уничтожала улики на месте преступления.

Улыбнулась себе под нос.

Совсем чуть-чуть.

Я отвернулся и посмотрел на реку.

Героически.

— Что? — подозрительно спросила Алиса.

— Ничего.

— Опять сделал дебильное лицо.

— Героическое лицо. Человека, который не видел, как ты улыбаешься.

— Заткнись.

Отвела взгляд. Резко.

Уголок губ снова попытался.

В этот раз он продержался целую секунду.

Вода сверкала на вёслах. Мокрая древесина под моими подошвами, солнце на щеке Алисы, запах воды, старых досок и перегретой кожи. Вся дурацкая экспедиция пыталась улечься в памяти: звездолёт, адмирал, Большая Сюзан, проклятый некорабль, её рука на локте Ульяны, её рука на моей рубашке.

Алиса откинулась немного на локтях, повернула лицо к солнцу. Не расслабилась. Алиса не расслаблялась, она временно переставала объявлять войну окружающему миру. Но что-то смягчилось в её лице. Губы перестали притворяться полоской, нижняя снова полнее верхней, веснушки на переносице выглядели темнее от жары и блеска реки.

Попался. Она заметила.

Опять. Естественно.

— Ни слова.

Я окунул вёсла.

— Я гребу.

— Вот и греби.

Дебаркадер всё испортил одним фактом своего существования там, где и должен был.

Алиса посмотрела мне за спину.

— Ну, и что теперь? — внезапно шёпотом сказала она.

Я обернулся.

Пирс на своём месте. Тень от пирса тоже. А ещё там был дед. Сидел снаружи с удочкой, потому что реальность решила, что счастливой концовки приключению не полагалось.

Сидел на самом краю своего плавучего кинотеатра, в полоборота к нам, сосредоточенно следил за поплавком. Не спал. Вернуться тем же маршрутом и не испортить деду рыбалку не представлялось возможным: чтобы запарковать лодку, требовалось обогнуть дебаркадер со стороны сторожа.

Я перестал грести, оценил течение, столбики, расстояние, зазор между водой и настилом пирса.

Низковато. Никакой изящности. Должно сработать. В лучших традициях человечества.

Алиса наблюдала за моим лицом.

— Сейчас будет самый дебильный в мире план, да?

— Мы не будем плыть мимо деда.

— Шикарно, я угадала. Мы перелетим его?

— Под пирсом.

Она резко посмотрела мне прямо в глаза.

— Что?

Голос чуть тише обычного.

— Ложимся на дно. Лодка заплывает под пирс. Толкаем себя вдоль досок руками. Выплываем ровно там, где нужно оставить лодку, — объяснил я.

Она посмотрела на чёрную щель под пирсом.

На долю секунды что-то поменялось в её лице. Сильнее сдавила борт лодки, костяшки побелели.

Бросила взгляд на деда.

Тот переложил удочку из одной руки в другую.

Время, нудная зараза, кашлянуло в кулак.

— Ладно, — сказала Алиса.

Не ладно.

Но времени не оставалось. Дед в любой момент мог повернуться и обнаружить двух угонщиков.

Я аккуратно повернул лодку, подстраиваясь под течение. Дебаркадер постепенно увеличивался в размерах: влажные столбики, зелёная слизь у ватерлинии, доски тёмные снизу, гвозди и поперечные балки чёрными низкими квадратами. Запах изменился до того, как мы заплыли внутрь. Прогретая солнцем река сменилась затхлой водой, старым деревом, рыбой, гнилью и кислым дыханием места, куда воздух заходил разве что случайно.

— Ложись, — сказал я.

Алиса сняла пилотку, сунула за пояс шорт и легла в лодку, неуклюже, слишком высокая, чтобы поместиться. Колени подогнулись, плечо врезалось в борт. Я лёг рядом, распластался, одну руку поднял над головой, второй упёрся в лодку изнутри. Лодка качнулась. Тень пирса накрыла наши лица.

И мы скользнули внутрь.

Мир уменьшился до бортов лодки и досок.

Брюхо пирса над нами висело так близко, что можно было пересчитать гвозди. Тонкие полоски света проникали в щели между досками. Вода тихо шлёпала по корпусу лодки. Где-то снаружи леска деда щёлкнула по дереву.

Первый метр мы толкали оба.

Ладонь к доске, толчок. Ладонь к балке. Толчок. Лодка процарапала один из столбиков, тихо. Рука Алисы взметнулась, нащупала точку опоры, пихнула так сильно, что вся лодка задрожала. Хорошо. Сильная. Злая. Живая.

А потом пирс вдруг стал ниже.

Или стал ощущаться ниже.

Пространство над нами съёжилось совсем. Балка прошла в сантиметрах над лицом Алисы. Девушка промахнулась мимо следующей доски. Нашла. Соскользнула. Её дыхание перехватило, почти неслышимо.

Я услышал.

Потому что, видимо, я приобрёл опасный навык слышать её тишину. Ещё один признак упадка цивилизации.

— Не останавливайся, — сказала она.

С голосом было что-то не так.

— Я и не собирался.

— Я сказала, не останавливайся.

— Я слышал.

Она попыталась толкнуть ещё раз.

Локоть зацепился за край лодки. Алиса вдруг вся окаменела.

Потом повернулась и вжалась в меня.

Одним резким, яростным движением согнулась боком и вдавила лицо мне в грудь, прямо под ключицей, словно могла заставить пирс исчезнуть отказом на него смотреть. Её руки вцепились мне в рубашку. Пальцы скрутили влажную ткань, потянув так сильно, что ущипнули кожу.

Я не стал звать её по имени.

Не спросил, в чём дело.

И даже не стал класть ладонь ей на голову.

И это оказалось сложнее всего.

Какая-то тупая, животная часть меня хотела укрыть, обнять, прижать. Доказать присутствие давлением. Как мило. Примитивно. И, вероятно, привело бы к смерти от рук девушки, прятавшейся в моей рубашке от низких построек.

Отбросил сентиментальность. Решил побыть полезным.

Впервые в истории.

Сместил плечи на дне лодки, чтобы дать Алисе чуть больше места. Поднял руки по сторонам от неё, нашёл очередную доску. Толчок. Течение слабое, но всё же было. Хорошо. Используй течение. Не думай о весе на своей груди. Не думай об её дыхании, заблудившемся в рубашке. Не думай о том, как она пару раз задрожала, часто и мелко, как провод от порыва ветра.

Толчок.

Небо из гнилых досок продвинулось ещё на ладонь.

— Дебил, — прошептала девушка в мою рубашку.

— Три минуты.

И затихла.

Я нащупал следующую доску.

Толчок.

Оцарапал деревом ладонь. Заноза вонзилась в большой палец. Я не обращал внимания. Шаги послышались над нашими головами. Тяжёлые. Медленные. Дед? Может быть. Доски простонали надо мной. Алиса задержала дыхание.

Я продолжал толкать.

Одна доска. Вторая. Балка. Просвет. Балка. Вода сносила лодку в бок, я учитывал это при толчках. Лодка повиновалась сантиметр за сантиметром.

Алису снова тряхнуло.

Слабее на этот раз.

Злее.

Её лоб сильнее вжался в меня.

— Долго ещё?

— Две минуты.

Ни шуток, ни эпитетов. Просто цифры.

Она издала тихий звук, наверное, выругалась.

Я толкал.

Под пирсом была своя атмосфера. Сверху тёмные сырые доски. Снизу запах реки. Её волосы под моим подбородком, медные пряди пахли табаком и едва заметным жасмином, невозможным и упрямым. Её напряжённое тело вдоль моего. Не искала утешения. Держалась и ненавидела сам факт, что держаться помогало.

Хорошо.

Злись.

Держись.

Толчок.

Мои плечи горели. Ладони скользили по водорослям. Лодка упёрлась в столбик и остановилась.

Секунду я фантазировал, как приду на пирс с ржавой пилой и заставлю его страдать.

Очень полезно.

Потом приложил ладонь к столбику и оттолкнулся в сторону, медленно, осторожно. Лодка развернулась на десяток градусов. Достаточно. Течение подхватило нос и потянуло нас дальше.

Губы Алисы двигались по моей рубашке.

— Если мы застрянем, я тебя убью.

— Одна минута.

Она сделала вдох.

Выдох.

Я чувствовал каждую молекулу воздуха через рубашку.

Дед закашлялся где-то за досками.

Пальцы Алисы снова сжались. Ткань на моей груди, кажется, претерпела необратимую деформацию. Трагедия для советской лёгкой промышленности.

Бледный прямоугольник показался впереди: отражённый свет на воде за последней балкой.

Как и предполагалось.

Всё верно рассчитал.

Отвратительно. Если выживем, я буду совершенно невыносим.

Толчок.

Последний участок хуже всего, потому что последний. Мозг, самый надёжный инструмент человечества, тут же начал паниковать от радости. Доски казались ниже. Воздух дышался тяжелее. Алиса дёрнулась поднять голову, увидела доски и снова зарылась лицом в мою рубашку.

— Не надо, — тихо сказал я.

Не приказ. Просьба, скорее.

Она послушалась.

Толчок.

Лодка шла вперёд.

Просвет ширился.

Пирс выпустил нас без предупреждения и целиком.

Сверху распахнулось небо.

Мы дрейфовали в тени дебаркадера, ровно между теми столбиками, где лодка была пришвартована до угона. Вода вокруг всё ещё тёмная, но зато над головами теперь было много места. Чудесного, тупого, обычного места. Такого, которое люди не ценят, пока оно не перестанет существовать.

Я поймал рукой боковой столбик и остановил нас.

Пару секунд мы лежали без движения.

Алиса всё ещё вжималась в меня, руки вцепились в рубашку, дыхание неровное и горячее через ткань. Бриз шевелил ей волосы. Отблески света гуляли по щеке.

Она не поднимала голову.

А я не заставлял.

Где-то за дебаркадером удочка деда стукнула по пирсу.

Я ещё раз удивился, что мы выплыли именно там, куда я целился.

Хоть раз план сработал.

Подозрительно. Ещё ни один план не сработал в моём присутствии, не спрятав нож в каком-нибудь рукаве.

Алиса не двигалась.

Опасность миновала.

И это было проблемой.

Если бы она сразу отпустила, мы оба могли бы списать всё на экстренную ситуацию и похоронить в одной могиле со здравым смыслом.

А она не отпустила.

Её пальцы всё ещё в моей рубашке.

Мои пальцы держались подальше от её волос, её спины, её страха. Я держал столбик. Держал лодку. Держать их было невыносимо.

И позволил ей держать себя.

Под пирсом всё было практично. Лодка медленно скользила сквозь тишину. Страх давал отличный повод. Страх вообще щедр на таковые. Разрешал телам поступать правильно по неправильным причинам.

А теперь вокруг светло.

А теперь вокруг воздух.

А она всё ещё здесь.

Щека сдвинулась по моей ключице. Рыжая прядь пощекотала мне подбородок. Ещё одна прилипла к моей шее. Река дышала прохладой, но Алиса была тёплая, настоящая и точно не часть никакой эвакуационной процедуры. Её бедро прижалось к моему. Грудь давила плотнее на меня с каждым вдохом.

Моя рука всё ещё упиралась в борт лодки.

Вот это благородство.

Вот это выдержка.

Бесполезная победа над собственными руками.

Алиса снова выдохнула, медленно, и что-то в её теле расслабилось. Несильно. Всё ещё Алиса. Даже расслабление, видимо, должно сначала пройти проверку. Но напряжённая линия плеч стала плавнее. Пальцы пока не отпускали рубашку, но перестали пытаться её с меня содрать.

Пару секунд она продолжала лежать сверху.

Я молчал.

А потом она осознала.

Я почувствовал это осознание раньше, чем увидел: внезапно замерла, перестала дышать на середине вдоха, руки снова сжались, словно моя рубашка предала её тем, что оказалась моей.

Подняла голову.

Лицо так близко, что я видел крохотные капельки влаги на её ресницах. Янтарные глаза широко раскрыты.

А потом гордость вернулась с ломиком в руках.

— Ты дебил! — зашипела она.

Ну, поехали.

Привычный мир возвращался, одна веснушка за другой.

— Я тоже рад тебя видеть.

Её пальцы запутались в моей рубашке. Обе руки. Алиса посмотрела, заметила, и, судя по всему, решила, что отпустить означает выдать правде ещё больше веса.

Так что она сжала сильнее.

— Ты меня не предупредил.

— Я предупредил.

— За пять секунд.

— Больше у нас и не было.

— Под твой сраный пирс еле прошла лодка.

— Это не мой пирс.

— Заткнись.

Негромко. Шептала.

Всё ещё частично лежала на мне, волосы обрамляли лицо, наши колени неловко переплелись в узкой лодке. Злая настолько, что могла прожечь дыры в корпусе вопреки физике. Голос немного дрожал на кончиках фраз, и она ненавидела это даже больше, чем ненавидела меня. Это о чём-то говорило. Ведь я очень старался.

— Мы договорились, — шипела она, — Никакой хитрой херни.

— Договорились.

— Это херня была, а не договорились.

— Это была экстренная тупость. Другая категория.

— Ты должен был сказать мне.

Я дал тишине секунду.

Потом ещё одну.

Мужчина должен очень тщательно подумать, прежде чем наступать на противопехотную мину, которую хорошо видит. Особенно, если мина рыжая и уже схватила его за рубашку.

— Ты тоже должна была сказать мне.

Она застыла.

Полностью.

Лодка качнулась под нами. Я всё ещё держался рукой за столбик, а второй за лодку. Практически грудью на пышущую яростью амбразуру.

Снаружи река шлёпала по пирсу. Где-то за дебаркадером дед переступил с ноги на ногу. Скрипнула доска.

Алиса выжигала взглядом отверстие у меня между глаз.

А я продолжал, потому что сгорел сарай, гори и хата.

— Когда я сказал "под пирсом", ты знала, что могут быть осложнения.

Она открыла рот.

Закрыла.

Гнев никуда не делся. Сидел у неё под кожей, острый и горячий. Но теперь внутри него было что-то ещё. Удивление, стыд, боязнь насмешки.

Я старался говорить тише.

— Если что-то может пойти не так, мне нужно знать. Это как со мной и вертолётами.

— В сраный вертолёт ты полез сам! — прошипела рыжая, сверкая глазами.

Она была перегрета. Перегружена событиями утра. И защищалась всем, что попадалось под руку, включая меня.

Я видел это и всё равно продолжал. Потому что и сам был в том же состоянии.

— Предупредил заранее. И ты прекрасно сработала.

— А потом лапал меня под этим предлогом.

— А в этом мы, видимо, тоже рифмуемся.

Фраза нащупала место, в которое я не целился.

Её пальцы немного расслабились.

Сжались снова, ещё сильнее.

Румянец поднялся с шеи на щёки так быстро, что она не успела его задушить.

Смотрела прямо на меня, не моргая.

И села в лодке одним резким движением.

— Заткнись уже!

В этот раз вслух. И громко.

Реплика щёлкнула по доскам пирса.

Не шёпот. Не шипение. Полноценные, яростные, живые слова.

На мгновение мир замер.

Она была надо мной, дышала тяжело, всё ещё тянула мою рубашку обеими руками, словно чтобы отпустить требовалось отдельное решение, а она до него ещё не добралась. Глаза раскрылись слишком широко, все из янтаря и жара, гнев в них застрял где-то под удивлением, не успев кристаллизоваться. Веснушки потемнели на румяных щёках. Губы всё ещё хранили форму слов, брошенных в меня.

Я лежал в лодке в тени дебаркадера и кислых запахах сырого дерева, она сидела сверху, голова её оказалась на солнце. И солнце подожгло растрёпанные медные волосы. Кончики диких прядей сверкали золотом. Диких от пирса, от спора, от меня.

В это мгновение Алиса выглядела настолько же опасной, насколько ощущалась.

И столь же красивой.

Стратегически мне следовало отвернуться.

На практике же я лежал на спине, а Алиса сидела верхом и держала меня за рубашку, притворяясь, что не держит.

Дед, к сожалению, ещё не оглох от своих сериалов.

Скрипнул стул.

Воздух наполнился древними, священными заклинаниями советских сторожей.

— Э! Это кто там шарится, етить вашу мать?!

Лицо Алисы поменялось так моментально, что в этом была своя особая красота. Страх, смущение, гнев — всё это исчезло, уступив место чистой функциональности.

— Уходим.

Она уже двигалась.

Только что наваливалась на меня на дне лодки. А через секунду уже стояла, балансировала на кормовой скамье, одной рукой схватила столбик, другую протянула назад.

Мне.

Я схватил её ладонь.

Этот момент произвёл на меня больше впечатления, чем ругательства сторожа. Что само по себе удивительно: дед продолжал изрыгать восьмиэтажные конструкции, не прерываясь на дыхание.

— Вылезай, — рявкнула Алиса.

Я вылез.

Получилось далеко не элегантно. Ударился коленом о скамью. Лодка накренилась. Отбил пальцы ноги об край пирса. Столб оставил новую царапину на ладони. Алиса тащила меня вперёд, как грузовой локомотив, не дожидаясь, пока моя гордость соизволит поравняться. А гордость, как обычно, вообще на этот поезд опоздала.

Мы вскарабкались на пирс, побежали по нему, потом вниз по ступенькам на берег. Дед за нашей спиной выкрикивал что-то про воров, идиотов, лодки, матерей, собак и, вероятно, падение нравов молодёжи. Вокабуляр его был обширен. Отдадим должное.

Алиса не отпускала.

Тащила меня за руку, не за запястье, и бежала.

Лагерь сверкал мимо нас фрагментами: камыши, помятая трава, дорожка у складов. Её ноги поглощали расстояние. Мои вели переговоры с выживанием. Мы срезали за первыми домиками, мимо прачечной и стопки дров, затем между двумя зданиями, чья тень пахла пылью, тёплыми досками и крапивой.

Лишь только когда ругань стихла за нашими спинами, она остановилась

Мы оказались за домиками, в узкой полоске тени, где никто не мог нас видеть с основных дорожек. Алиса отпустила мою руку и наклонилась вперёд, ладони на коленях, тяжело дышала. Медные волосы растрёпаны диким огнём. Прядка прилипла к уголку рта. Лицо красное от бега, глаза горят, рот открыт, неистовая и живая.

Я прислонился к стене и пытался вспомнить, как работают лёгкие.

Некоторое время мы просто пытались отдышаться.

Потом я посмотрел на неё.

Она на меня.

Осознание обрушилось разом.

Пирс. Лодка. Её "заткнись уже", громкое настолько, что призвало советского Посейдона. Дед, взорвавшийся вместе с удочками. Священный звездолёт, брошенный на территории противника. Наш блистательный побег через камыши и крапиву. Криминальный дуэт, чья общая способность к планированию была делегирована малиновому адмиралу.

Губы Алисы дрогнули.

Я не сдержался первым.

Смешок вырвался из меня, короткий и глупый.

Алиса ткнула меня пальцем в грудь.

Прямо в расхристанную рубашку, которую сама и покалечила.

— Не вздумай.

Я засмеялся громче.

— Не вздумай ржать.

Наконец, и её пробрало.

Поначалу слегка. Грубый выдох, почти кашель. Потом ещё один. Потом она накрыла рот рукой, не справилась, согнулась ниже, плечи затряслись. Это не был милый хохот. Гораздо лучше. Этот вырос из страха, облегчения, стыда, скорости, речной воды, тесной темноты под пирсом, моей руки и факта, что у нас почему-то получилось, а мы всё равно вели себя, как два идиота.

Она вытерла глаз ладонью.

— Дебил, — сказала она, но звучало беззубо.

— Первый помощник Большая Сюзан, — торжественно сказал я, — Поздравляю вас с успешной парковкой звездолёта.

— Я тебя ненавижу.

— Как боцмана?

— Полностью.

Она всё ещё смеялась.

Как и я.

Окно над нами распахнулось.

Мы оба посмотрели наверх.

Ульяна высунулась наружу, красные волосы взлохмачены, глаза синющие. Лицо светилось злорадством командира, получившего доклад об успехах на поле боя.

— Что? — спросила она, — Спалились?

Алиса выпрямилась.

Я посмотрел на мелкую.

Потом на большую.

Потом снова на мелкую.

— Звездолёт отказался парковаться молча, — сказал я.

Ульяна ухмылялась.

— Я так и знала.

---

Логово рыжих встретило нас, как встречало все свои несчастья: открытым окном, мятой занавеской и мордочкой Ульяны, уже в предвкушении над подоконником.

Алиса первой подошла к двери и дёрнула ручку.

— Мы выиграли.

Внутри домик уже был готов к нашему приходу: две узкие кровати, один шкаф, один шлем на полотенце, притворявшийся, что ему всё равно. Летний свет расчертил пол чёткими жёлтыми полосами от стола до шкафа, уже решив, где кому стоять и где кому падать.

Ульяна слезла с подоконника и заняла позицию рядом с шлемом, лежавшим на её кровати, как ворованная зелёная луна с малиновыми отпечатками. Чёрный флаг на спинке стула. Домик пах сосновыми досками, речной водой и ягодными преступлениями.

— Вы не выиграли, — сказала Ульяна.

— Вернули лодку, — ответила Алиса.

— Дед вас заметил.

Алиса потёрла переносицу кончиками пальцев.

Ульяна упрямо скрестила руки на груди.

— Как боцман и человек с ушами, — сказал я, закрывая за собой дверь, — Могу подтвердить, что звездолёт был запаркован до того, как дед начал орать.

Ульяна крутнулась на пятке в мою сторону.

— Ты должен быть тормозом.

— Гребля укрепляет разум.

Алиса бросила на меня взгляд.

Короткий. Быстрый. Одобрение, завёрнутое в раздражение.

— Довольна? — сказала она, — Мы выиграли.

Ульяна посмотрела на неё, потом на меня, потом на шлем, словно Звёздная Корона должна была встать на её сторону. Корона, к несчастью, хранила молчание.

— Ладно. Частичная победа.

— Полная, — сказала Алиса.

— Полная, но с компенсацией.

— Какой компенсацией? — спросил я.

— Моральный ущерб командованию.

— Ты уже объелась малиной.

— Это было давно.

Алиса шагнула в её сторону.

Ульяна приняла тактическое решение сменить тему.

— Карты, — сказала мелкая, — Давай колоду.

Я вытащил колоду из кармана. Ульяна выхватила карты, достала из коробки, развернула веером, понюхала, как фальшивомонетчик купюры, потом спрятала под подушкой.

— Компенсация принята.

— Замечательно, — сказала Алиса, — Секрет.

Ульянка просияла.

— Какой?

Я смотрел на неё.

Домик, казалось, наклонился поближе.

Занавеска закачалась в окне и замерла. Лагерь снаружи продолжал существовать: голоса, дорожки, расписания.

— Покажи нам альбом.

Ульяна моргнула.

— Какой альбом?

Алиса смотрела на неё суровым взглядом.

— Уля.

— Что?

— Прекрати.

— Я ничего не делала. Какой альбом?

— Альбом из старого лагеря, — сказала Алиса, — Ты его сюда притащила.

Ульяна смотрела на Алису.

Ни самодовольсва. Ни игривости. Ни торга.

Отсутствующим взглядом на долю секунды.

А потом раздражённо.

— Я притащила?

Я решил вмешаться.

— Алиса, не думаю, что она врёт.

Алиса открыла рот. Закрыла.

Теперь тоже видела.

Мелкая потёрла лоб основанием ладони, так сильно, что взлохматила чёлку. Тот же жест, что и на острове. Та же злость на собственную голову.

— А, — пробормотала Ульяна, — Эта штука.

Мы с Алисой замерли.

— Ты вспомнила?

— Я помню, что была штука, — она нахмурилась, — Хватит на меня так смотреть.

Алиса сказала изменившимся голосом:

— Уля, где она?

— Не знаю.

— Ты спрятала и не помнишь куда?

— Значит, хорошо спрятала.

— Уля.

— Я не знаю! — сорвалась Ульяна, нотки испуга в её голосе, — Где-то. Штука эта. Была у меня. Наверное. Я не помню.

Шлем на Ульянкиной кровати блеснул отражённым светом из окна. Нелепое сокровище рядом с девочкой, которая забыла, где спрятала сокровище настоящее.

Я слегка присел рядом с ней, чтобы глаза были на одном уровне.

— Значит, не там, где ты помнишь.

Ульяна обиженно посмотрела на меня.

— Я не понимаю.

— Мы задаём не те вопросы.

Алиса посмотрела на меня.

Я старался говорить спокойно.

— Где бы ты спрятала штуку, если бы не хотела, чтобы Алиса нашла?

Ульяна снова нахмурилась. Потом зажмурилась.

— Если бы не хотела, чтобы Алиска нашла?

— Да.

Алиса молчала.

Её лицо напряжено.

Ульяна открыла глаза и медленно пошла по комнате, словно смотрела на карту, которую можно прочитать только притворяясь собой.

Посмотрели под её кроватью. Ничего, кроме носка, ленты для волос, двух камешков и чего-то, завёрнутого в бумагу, тут же конфискованного Алисой. Ульяна запротестовала, но наткнулась на угрожающий взгляд и сдалась.

За маленьким столиком: пыль и пуговица, альбома нет.

Следующим на очереди был шкаф.

Сложенные рубашки на верхней полке. На средней клубок ленточек, заколок, дешёвых бус, ободок. Ульяна залезла на стул, проверяя, и бормотала себе под нос:

— Если бы я не хотела, чтобы она нашла... Не здесь. Нет, слишком просто. И не под моим... Тут Алиска проверяет, когда пропадает сахар...

— Потому что ты воруешь сахар, — вставила Алиса.

— Это была не я, говорила же!

Она остановилась.

Медленно посмотрела вниз.

На нижний выдвижной ящик.

Алиса вдруг застыла.

Я заметил ещё раньше, чем понял. Её плечи напряглись. Рука, державшая дверцу шкафа, сдавила дерево. Глаза раскрылись шире.

— Нет, — сказала она.

Ульяна взглянула на неё.

— Ты туда никогда не смотришь.

— Уля.

— Значит, я права.

— Прекрати.

Но Ульяна уже опустилась на коленки и вытянула ящик.

Он застрял, потом поддался с низким скрипом.

Ульяна копалась внутри обеими руками, абсолютно практичная, абсолютно не осознававшая обстановку целых три критичных секунды.

Вытащила красное платье.

— Подержи.

Сунула мне в руки, а я даже не понял что.

Ткань мягче, чем я ожидал.

Первая странность.

Не лагерная одежда. Настоящее платье, красное. Аккуратно сложенное когда-то, криво сложенное много раз потом.

Я инстинктивно развернул его.

Длинный грубый разрыв протянулся от бедра до нижнего края. Словно платье за что-то зацепилось, и тот, кто его носил, потянул слишком сильно. На подоле были и другие разрывы, поменьше, маленькие зазубренные ранки на краю.

У меня в горле пересохло.

Не просто платье.

Алиса резко шагнула ко мне.

— Отдай.

Я отдал.

Она вырвала платье у меня из рук, словно я сопротивлялся.

Смяла красную ткань, сложила криво, поспешно, пытаясь скрыть разрыв и только привлекая больше внимания. Её лицо покраснело, веснушки чёрные на щёках, глаза горели яростью, но такой, которую тело выбирает, когда альтернатива гораздо хуже.

— Это тебя не касается, дебил.

Я отвернулся.

Ни шутки. Ни умной интерпретации.

Только деревянный пол, протертый возле двери. Царапины на досках. Чёрная нитка, выпавшая из Ульяниного флага. Безопасные, глупые вещи, на которые может смотреть человек, случайно подержавший в руках закрытую комнату.

Ульяна, милосердно не прекращала поиски.

— Вот!

Раздался изнутри ящика её голос.

Алиса стояла неподвижно, прижимая к себе платье.

Ульяна вытащила наружу толстый, потёртый альбом. Обложка тёмная, поцарапанная. Выглядел абсолютно обычно.

Она держала его в обеих руках.

Неуверенно.

Будто нашла его и только тогда вспомнила, что у находки есть последствия.

— Нашла, — сказала мелкая.

Никто не ответил.

Алиса, с платьем, прижатым к груди.

Ульяна, на коленках перед открытым ящиком с альбомом в руках.

Шлем, на кровати, зелёный и абсурдный, уже разжалованный из сокровища в свидетели.

На секунду в домике было две тайные вещи, и никто не знал, которая из них была хуже.

Из-за платья домик стал слишком личным.

Из-за альбома — слишком старым.

Алиса спрятала платье.

Не убрала. Закопала.

Запихала красную ткань обратно в нижний ящик, движения слишком резкие, задвинула ящик и держала его там рукой на пару секунд дольше необходимого. Плечи всё так же напряжены. Лицо говорило: никто ничего не видел. Домик усвоил приказ без возражений.

Я тоже усвоил.

Ульяна встала возле шкафа с альбомом в руках.

— Ну? — сказала она.

Слишком громко.

Алиса двинулась первой. Села на свою кровать, напряжена. Я сел рядом, оставив ровно столько места между нами, сколько хватало, чтобы доказать, что я не идиот. И недостаточно, чтобы хоть кого-то в этом убедить. Её колено прижалось к моему. Она заметила. Не убрала.

Прогресс. Или усталость.

Ульяна встала перед нами, как инструктор с трофейной вражеской картой.

— Не тыкать пальцами, — предупредила она.

Алиса смотрела на неё.

Не на альбом.

На Ульяну.

Девочка открыла обложку.

Первые страницы были до скучности обычными. Бумага сухо волокнисто шелестела в Ульяниных пальцах, громче, чем должна бы. Старая лагерная жизнь. Выбеленные солнцем лица. Лопоухие мальчики. Девочки в пионерских галстуках, щурящиеся в яркое лето. Кривоватая волейбольная сетка. Шеренга детей с бумажными флажками. Чей-то большой палец на объективе. Прошлое, притворявшееся, что всегда было безобидным, просто потому что научилось выцветать.

Ульяна начала комментировать.

Дурацки. Великолепно.

— А у этой лицо, как у лягушки. Видите? Лягушка.

Показала пальцем.

— А этот воровал варенье, наверное. Вон какие губищи.

Страница перевернулась.

— Нет, нет, подожди. Вот он, носатый же. Смотрите, какой нос! Как картошка.

Алиса тихо хмыкнула.

Ульяна тут же вся засветилась.

— Видели? Хороший альбом.

Перевернула ещё одну страницу и нахмурилась.

— Я думала, тут будет девочка с тремя косами.

— С тремя? — спросил я.

— Или с четырьмя. Не помню.

Посмеялась над какой-то фотографией, которую вроде как забыла, потом с полной уверенностью объяснила происходящее на ней, явно изобретая сюжет на ходу. Некоторые фотографии она видела раньше и помнила. Немного помнила другие. Иногда объявляла следующую страницу и ошибалась. Иногда узнавала часть фотографий на странице и удивлялась другим, что было хуже, чем когда забывала. Её разум помнил ритм альбома, но не мелодию.

Знала, что на следующей странице будет смешное, и засмеялась заранее.

Алиса наблюдала за ней внимательней, чем за фотографиями.

Каждый раз, когда Ульяна запиналась, колено Алисы прижималось сильнее к моему. Каждый раз, когда Ульяна приходила в себя с идиотским комментарием, колено расслаблялось. Несильно. Ощутимо.

Сложенный лист бумаги выскользнул, когда Ульяна слишком резко перевернула страницу.

Упал между моими сандалями.

Я поднял.

Алиса тут же наклонилась ко мне, прижалась плечом к плечу. Бумага старая, сухая, сложенная в четверть, текст напечатан неровно, часть букв поразила та же болезнь, что и маркировку ящиков на острове. Сверху заголовок.

ПѦМЯТКА

ГРѦДАЦNЯ СИМПТОМОВ

ПОТЕРИ НА8ЫКОВ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦNИ

Под ним плотные строки текста, чем ниже строка, тем больше символов повреждено.

Я быстро читал.

Данную послƎдовательность удалось реконструировать благодaря сохранившимся внƎшним копиям и сопоставлению с ѻтчётами об инциденте.

ПƎрвⱯя стадия: Семантическая дрожь.

Слова, названия и направления ѻщѹщⱯюҭƨя странно.

Дыхание Алисы коснулось бумаги.

Вторая стадия: Отвращение.

Субъект прѻявляƎт нежелание заканчивать предложения, фразы или мысли.

Мыƨль ƨѻхрⱯняƎт фѻрмѹ, нѻ ѻткⱯзывⱯƎтƨя быть

ЗⱯкⱯнчивⱯть — значит ѹтѻчнять.

Ѹтѻчнять — значит приближⱯтьƨя к

У меня закололо в пальцах.

ТрƎтья ƨтⱯдія: Замещение.

Неверные термины самозаполняют прѻбƎлы в рƎчи и мыƨлях. ДрѹгѻƎ мѻжƎт ƨѻхрⱯнять фѻрмѹ пƎрвѻгѻ. ƨѹбъƎкт имеет в виду одно, а гѻвѻрит—

— Вы смотрите не туда!

Голос Ульяны полоснул по комнате.

Громкий, но не как обычно. Не капризно-властный. Не раздражённый на аудиторию за то, что не оценили очередной нос.

Испуганный.

Мы с Алисой синхронно подняли головы.

Ульяна держала альбом обеими руками. Пальчики слишком сильно сдавили края. Один из них согнул уголок обложки.

На странице была фотография.

Всё остальное в комнате ушло из фокуса.

Две девочки, может, четырнадцати или пятнадцати лет, запечатлённые под летним солнцем. Смеются, обнимают друг друга за плечи. В свободных руках вместе держат торт, корявый и торжественный, кремовые розочки почти белые на старой фотографии. За их спинами: пыль, сосны, красный транспарант, размытый в движении, белые треугольники пионерских рубашек в отдалении.

Под фотографией аккуратными синими чернилами написано:

Оля и Зоя. Зарница, лето 1978.

Надпись слишком спокойная. Отвратительно спокойная. Кто-то придумывал называние для катастрофы, пока она была всего лишь летом.

Мои глаза сначала нашли Олю.

У Оли было лицо круглее, щёки моложе, каштановые волосы ещё не загнаны в строгий пучок. Но губы без сомнения её: та же маленькая дуга в уголке, словно она уже улыбнулась и пыталась скрыть. Тот же почти-игривый наклон головы, который я видел с утра, до того, как вожатая вспомнила, что она — вожатая. Ольга Дмитриевна, до того, как отчество выросло вокруг неё панцирем. Ольга, до осанки, до планшета, до того, как должность научила её силой воли держать лагерь в порядке.

На десять лет моложе.

Смеющаяся.

А потом я посмотрел на Зою.

И в комнате стало нечем дышать.

Зоя была Ульяной.

Не просто похожа. Не родственное сходство. Не копия рыжей девочки, которую случайно напечатал мир.

Ульяна.

Вздёрнутый подбородок. Острые маленькие плечики. Хулиганский огонь в глазах. Ухмылка уже на полпути к проблемам, будто придумала шутку, украла торт и приготовила три ложных алиби перед тем, как щёлкнул затвор.

Только старше.

На год, может, два.

Выше девочки, стоявшей перед нами в домике. Черты лица прошли немного вперёд по времени. Те же веснушки в тех же местах, то же пламя в глазах, та же невыносимая готовность немедленно сорваться в бег.

На фотографии лицом Ульяны смеялась Зоя.

В домике не улыбалась Ульяна.

Алиса перестала смотреть в альбом гораздо раньше меня.

Её рука уже тянулась вперёд. Остановилась в сантиметре от плеча девочки. Не касалась. Пока нет. Словно касание могло подтвердить что-то, к чему никто не был готов.

Ульяна посмотрела на фотографию.

Альбом дрогнул в её руках.

— Она старше, — сказала она.

Очень тихим голосом.

Памятка лежала на полу, куда я её уронил, забытая.

Семантическая дрожь. Отвращение. Замещение.

Слова сухие, официальные. Бумага, пытавшаяся рассортировать хищную гадость по параграфам.

Фотографии параграфы были не нужны.

Оля и Зоя. Зарница, лето 1978.

Ульяне было двенадцать.

А Зое — нет.

Потом

Ей было двенадцать.

А Зое — нет.

На секунду мне показалось то, чего быть не могло. Не Зоя, похожая на Ульяну. Не какая-то потерянная сестра или злая шутка генетики. Сама Ульяна, повзрослевшая на год или два, стоявшая рядом с Олей в лете, в котором не могла быть. Я загнал эту мысль поглубже. Одно и то же лицо не означает одного и того же человека. Не сейчас. Пока нет.

Домик замер.

Альбом всё ещё в руках Ульяны. Пальцы, сжимавшие края, немного побледнели. Старый картон под ними погнулся. На странице две девочки продолжали смеяться в лето, которое уже давно умерло, потому что у фотографий ни стыда ни совести вовремя заткнуться.

Ульяна стояла перед нами в своих босоножках, до самых колен утопая в огромной красной футболке. Без чёрного флага, повязки, без всей своей пиратской ерунды, которой она обычно заставляла мир принять нужную форму, она выглядела меньше.

Неприкрытой.

Алиса сидела рядом со мной в чёрной футболке и шортах, медные волосы хаотично рассыпались вокруг лица, вся из веснушек, сжатых зубов и янтарных глаз, больше не смотревших на фото.

Смотревших на Ульяну.

Её рука поплыла вперёд. Медленно. Не к альбому.

К девочке.

И остановилась.

В сантиметре от плеча Ульяны.

Словно касание превратит надпись в правду.

Оля и Зоя. Зарница, лето 1978.

Я снова взглянул на фото, видимо потому что одного ножа под рёбрами мне было мало.

Оля всё там же.

Лицо круглее. Щёки моложе. Волосы заплетены в короткие косички. Смеющиеся губы, те самые.

Оля.

Ольга до того, как отчество отрастило зубы.

Я ждал.

Что Ульяна покажет пальцем.

Что Алиса огрызнётся: это Ольга.

Что одна из них заметит вторую половину фотографии.

Ничего.

Ульяна смотрела на Зою.

Алиса — на Ульяну.

Вторая девочка могла с тем же успехом быть деревом. Мир задрапировал её занавеской и самодовольно посмотрел на меня, мол, давай, отдёрни.

А я мог бы.

Это Ольга Дмитриевна.

Три слова. Не самых сложных даже. Человек полезный рассказал бы. Честный человек бы рассказал. И глупый, потому что реакцию Алисы предсказать невозможно, а Ульяна бы точно пошла к Ольге. И у меня была бы прекрасная возможность наблюдать, как катастрофа в виде девочки бежит по лагерю с мёртвым прошлым в обеих ручках.

Я закрыл рот. Имя осталось внутри. Информация может подождать.

Ульяна сглотнула. Глаза влажные.

— Она старше, — повторила девочка, ещё тише.

Алиса пришла в движение.

Без лишней нежности. Поднялась ровно настолько, чтобы взять альбом из рук Ульяны, чётко и выверенно, словно забирала ножницы у отвлёкшегося ребёнка. Ульяна не сопротивлялась. Так было даже хуже, чем если бы сопротивлялась.

Алиса закрыла альбом.

Тихий звук.

Слишком тихим для того, что он закрыл.

— Потом, — сказала она.

Холод пробежал по моей спине.

«Потом» в этом лагере давно перестало быть невинным.

Алиса повернулась и сунула альбом глубоко в ящик прикроватной тумбочки. Ящик заскрипел, закрываясь. Алиса придержала его ещё несколько секунд, словно удерживая мир на месте, пока не подчинится.

Ульяна посмотрела на тумбочку.

Потом сместилась чуть ближе.

Крохотный шаг. Ещё один. Скользнула к Алисе сбоку и ухватила её за талию одной рукой, резко и неуклюже, будто решила задержать Алису для допроса, а потом выдала себя лицом, прижатым к чёрной ткани.

Алиса застыла.

Весь домик затаил дыхание и пытался понять, что за новый вид катастрофы только что родился.

Рука Алисы парила над Ульяниной головой.

Потом опустилась.

Не погладила. Держала.

Пальцы зарылись в рыжие волосы, ладонь легла тяжело, немного грубо. Ульяна всхлипнула ей в футболку и тут же притворилась, что молчала.

— Я не плачу, — пробормотала она.

— Никто не думает, что ты плачешь, — сказала Алиса.

Голос тихий.

Сухой.

До опасного ровный.

Ульяна отклонила голову назад. Глаза синие, влажные и яркие посмотрели на Алису снизу вверх.

Алиса посмотрела на неё в ответ.

На мгновение существовали только они. Красное на чёрном. Ярость ребёнка напротив ярости взрослого. Маленький страх, прижатый к страху побольше, обе слишком гордые, чтобы сказать вслух.

А потом обе посмотрели на меня.

Две пары глаз из-под рыжих чёлок.

Синие — влажные, подозрительные, упрямые.

Янтарные — сухие, готовые убивать, задававшие вопрос, на который я не знал ответа.

Они выглядели ответом на фотографию. Две рыжие вместо Оли с Зоей: без летнего торта, без смеющихся рук на плечах, — только тесный домик, закрытая тумбочка и Ульяна, вжатая в Алисин бок, будто арестовала её за талию и забыла отпустить. Всё ещё на голову ниже даже сидящей Алисы. Ульяна тянулась вверх, задрала подбородок, тонула в своей красной футболке — и всё равно недотягивала до старшей. Алиса неподвижна, вся в чёрном, рыжая чёлка закрывала половину лица, ладонь на голове Ульяны. Маленькое рыжее бедствие вцепилось в большое. Большое, насколько могло себе позволить, вцепилось в ответ.

Я, естественно, натянул самое обыденное лицо из тех, что оставались.

Скорее всего, выглядел как человек, пытавшийся улыбаться на приёме челюстного хирурга.

— Та-а-ак, — сказал я, — у меня есть претензии.

Ульяна моргнула.

Глаза Алисы прищурились.

Хорошо. Лучше я, чем фотография.

— Какая претензия? — спросила Ульяна.

— Это и был твой великий секрет?

Она напряглась и крепче сжала Алису.

— Что?

— Альбом с фотографиями. И всё?

Ульяна отклеилась от Алисиной футболки.

— Это не просто альбом.

— В нём сто древних фотографий. Мы испортили деду просмотр, украли лодку, я чуть не утонул в ржавом вертолёте, у Большой Сюзан вся шея в липких отпечатках, моя рубашка в руинах, а твой величайший секрет — альбом с сотней древних фотографий.

Её глаза сверкнули.

— Она похожа на меня!

Ну вот.

Не забыла. Не пропустила. Не поддалась на мои уловки.

Молодец, Ульянка.

И проблема снова стояла посреди комнаты и показывала на себя пальцем.

Я вытянул из запасов самое идиотское своё оружие.

— Пф-ф-ф-ф.

Ульяна моргнула.

Алиса следила за моим лицом.

— Что это ещё за «пффф»? — спросила Ульяна.

— Это значит «пффф». Так звучит разочарование.

— Она похожа на меня!

— И?

— И?!

— Сотни фотографий. Если бы там были взрослые в твоём альбоме, один был бы похож на меня. Может, одет получше. Три были бы похожи на твою длинную рыжую подругу.

Алиса сверлила меня взглядом.

Секунду хотела убить меня.

Потом поняла.

Неполностью. И не по-доброму. Но достаточно.

Её губы скривились.

— Да, Уля, — сказала она, — Твой секрет был так себе.

Ульяна повернулась к ней, как монарх к предателю.

— Ты должна быть на моей стороне!

Я наигранно вздохнул и посмотрел на свою покалеченную рубашку.

— Ну что ж. Я грёб всё утро низачем.

Алиса бросила быстрый взгляд на ткань на моей груди.

Складки, оставленные её пальцами, расходились во все стороны, как улики.

— Получается так, — сказала она, — Послушались тебя, заноза мелкая.

Ульяна изменилась в лице.

Ещё не успокоилась.

Но обиделась в нужном направлении.

— Ничего не низачем!

Нагнулась к своей кровати и схватила зелёный пилотский шлем обеими руками.

Шлем был слишком большим на фоне её красной футболки, слишком взрослым. Она подняла его так, будто он лично поклялся ей в верности.

— Мы нашли сокровище.

Прижала к груди чьё-то мёртвое прошлое и назначила сокровищем. Может, потому что металл был добрее памяти. Металл оставался там, куда ты его положил.

Алиса посмотрела на неё.

— Никакого сокровища, пока не помоешь его.

Ульяна насупилась.

Я подхватил реплику Алисы.

— Королева-адмирал должна знать разницу между сокровищем и дрянью из болота.

— Это не дрянь.

— Иди и докажи.

Маленький подбородок гордо взлетел.

— А и докажу.

— Замечательно.

— Я прямо сейчас пойду и помою.

— Шикарно. Трепещите, враги адмирала Зены.

Остановилась у двери. Не ради нас. Взгляд скользнул к Алисиной тумбочке, быстрый и конкретный, словно ставила себе метку на карте. Потом обняла шлем ещё крепче, крутнулась на пятках и вылетела через дверь.

Домик выдохнул.

Ну, попытался.

Мы с Алисой так и сидели на кровати в окружении невысказанного. Тумбочка с альбомом. Нижний ящик с красным платьем. Памятка на полу. Моя рубашка, всё ещё измятая её пальцами. Её чёрная футболка, медные волосы и янтарные глаза, всё сжато вокруг страха, о который она скорее зубы сломает, чем выскажет что-нибудь вслух.

Я наклонился и поднял памятку.

Бумага сухая и лёгкая в моих пальцах. Слишком лёгкая для предмета, холодившего мне руку.

Сложил ещё раз и сунул в карман.

Алиса промолчала.

Это считалось за разрешение.

Я встал с кровати и пошёл наружу за Ульяной.

Солнце слепило глаза, отражаясь от моей рубашки. Дорожка перед домиком вилась вдаль между деревьев, нагретая утром и совершенно обычная. Что было грубо с её стороны. Где-то вокруг люди продолжали проживать этот день, в котором был обед, дела, слухи и ни одного мёртвого вертолёта. Лагерь оставался предан своему маскараду. Очевидно. Отвратительно. Эффективно.

На пороге обернулся через плечо.

Не знаю, чего я ожидал. Может, Алису у кровати, застывшую возле альбома, тумбочки и чёрт его знает какой новой ответственности на её плечах. Может, сжатых кулаков и сердитого взгляда. Может, что она отвернулась, чтобы я не видел в её лице чего-то, что она не готова была показывать.

Она была прямо за моей спиной.

Слишком близко.

Близко настолько, что я видел, как веснушки темнеют на её переносице, кончики рыжих прядей, прилипших к уголку её сжатых в линию губ. Сухой янтарный взгляд.

Не спокойный.

Сухой. Так бывает, когда гордость добирается до раны первой.

Положила обе ладони мне на спину.

Плоско.

Аккуратно.

Что-то во мне распахнулось сломанными створками.

Не пихала. Если бы пихала, было бы проще. Алиса пихала людей, когда у мира были правила. Пихала двери, плечи, меня, саму реальность, если та стояла на пути слишком долго.

А тут всё было не так.

Одна ладонь у меня между лопаток. Вторая чуть ниже, слева от позвоночника. Тёплые через ткань. Открытые, не хватали. Намеренные, может, даже осторожные, словно боялась, что если схватить, то рубашка вспомнит её и порвётся.

Ткань спереди шла складками.

Руки Алисы на моей спине пытались не создать новых.

И дрожали.

Мелко.

Едва заметно.

Мне хватало.

Я не повернулся к ней.

Если бы повернулся, она бы убрала руки. Если бы сказал что-то не то, укусила бы. Если бы сказал то, наверное, укусила бы даже сильнее.

Так что я повернулся обратно к улице и дал себя вытолкать.

Вот только она не толкала.

Направляла.

Перешагнул порог.

Её ладони двигались вместе со мной, и за этот шаг я понял, что она не пыталась помешать мне остаться.

Она пыталась не остаться сама.

Одну рыжую пришлось уловками возвращать в реальный мир.

Вторая его никогда и не покидала.

Просто осталась стоять, где любой нормальный человек уже сел бы на пол.

Ульяна сошла с крыльца и обернулась.

Ладони Алисы ушли с моей спины.

— Мой как следует, — сказала Алиса.

Голос звучал почти нормально.

Ульяна не ответила. Пошлёпала босоножками дальше по дорожке. Быстро, неровным шагом. Бежала из домика, не признаваясь, что убегала.

Звуки её шагов всё тише, чем дальше она от нас и ближе к умывальникам.

Я пару секунд не двигался. Алиса стояла за порогом, прямо у меня за спиной. Я чувствовал её, как чувствуют жар, не касаясь пламени. Из домика дышало нагретым деревом, старой тканью, табаком и тонкой нотой жасмина, не сумевшей спрятаться под остальным.

А потом она произнесла, очень тихо:

— Ну ладно. Твоё враньё сработало на пять минут. Дальше что?

Я пока не поворачивался.

— Я думаю.

— Замечательно. Думай быстрее.

Доски пола скрипнули за моей спиной.

— Мой план — ничего не делать, пока я не пойму, что происходит.

Пауза.

А потом до меня донёсся её смешок, совершенно невесёлый.

— И это твой план. Стоять здесь с умной рожей.

— С унылой рожей. Умные закончились.

— Прекрати.

Слово ударило меня в затылок.

Тогда я развернулся.

Алиса в дверном проёме, домик за спиной. Медные волосы рвано подчёркивали общую злость в лице. Веснушки всё темнели на щеках и на носу. Чёрная футболка, голые руки по швам, кулаки сжаты наполовину, потому что она ещё не придумала, что ударить.

В глазах не просто гнев.

Так было бы проще.

Взгляд потерянный.

Не беспомощный. У Алисы такого не бывало. Алиса избивала бы беспомощность, пока та не подберёт себе имя получше. Но вот она — стояла без цели, без направления, без понимания, что и в какую сторону тащить ради безопасности. Спасатель услышал крик о помощи из водоёма, в котором никто не тонул.

— Ты свою трусость назвал планом, — сказала она.

— Нет.

— Это просто оправдания.

— Нет.

— Твой план — нихрена не делать.

— Да. Я так и сказал, — огрызнулся я, — Потому что любая поверхностная херня, которую мы можем сделать прямо сейчас, обернётся чудесной новой болью для неё. Шикарный выбор.

Она сжала зубы. Мышцы играли на её челюсти.

Великолепно. Прекрасно. Я сделал всё хуже. Чёртово утро может выдать себе очередную медаль.

Порог резал пространство между нами. Солнце с моей стороны. Спёртая жара домика с её.

Алиса посмотрела мимо меня в сторону, куда ушла Ульяна. Потом обернулась внутрь домика. На тумбочку. Поменяла позу, тело подалось вперёд. Немного.

В сторону тумбочки.

В сторону взрослых.

В сторону любой двери, которую можно было бы выбить прямо сейчас, лишь бы не сидеть без дела.

Мне нельзя оставлять её в таком состоянии.

Шагнул чуть ближе к порогу и поднял руки.

Медленно.

Ладони открыты.

Не стал хватать. Не стал удерживать. Аккуратно положил руки ей на плечи.

Через порог. Ответил на единственном языке, которому она доверяла: вес, кожа, присутствие.

Царапина на ладони горела от давления.

Алиса замерла.

Её плечи под моими ладонями горячие и твёрдые, каждая мышца напряглась под кожей и тканью. Алиса опустила взгляд на мои руки. Сделала резкий непроизвольный вдох. Потом снова посмотрела мне в глаза.

— Что ты делаешь?

— Отвечаю тебе больше, чем словами.

Её брови сошлись.

Но я почувствовал, как она поняла меня ещё до того, как расслышала фразу.

— Я не знаю, что сейчас безопасно, — сказал я.

Она сглотнула.

— И что? Ничего не делать?

— Моё враньё не такое уж враньё.

Её глаза сверкнули.

Мои руки оставались, где были.

— Я не знаю, что я видел на фото. Ульяну? Сестру? Похожего человека? Очередной трюк этого сучьего лагеря?

Я почувствовал раздражение в своём голосе, постарался придавить лишние эмоции, как мог. И продолжил.

— Какой вопрос сейчас откроет неправильную дверь — тоже не знаю. Кого спросить, кто не соврёт. Я не знаю, помогла бы ей сейчас вообще правда, или это было бы окно этажом повыше, чтобы в него выйти.

И врал ей. Нагло. Безвыходно.

Кое-что я знал.

Имя.

Ольга Дмитриевна.

Не просто ответ. Гораздо хуже: человек. Человек где-то в лагере, совсем рядом, можно было найти до обеда. Рядом настолько, что Алиса могла бы руку протянуть и схватить, стоило бы мне выпустить имя погулять наружу. Молодая Оля улыбалась рядом с Зоей на фото. Взрослая Ольга носила рубашку вожатой, ключи и планшет. И смотрела на нас каждое утро, словно земля под ногами не ела детей на завтрак десятилетие назад.

Если Ульяна — это Зоя, Ольга знала.

Если Ульяна — не Зоя, Ольга знала и это.

Именно поэтому я не мог назвать её имя.

Алиса открыла рот.

Ни звука не просочилось наружу.

Это пугало меня больше криков.

Снаружи, вдалеке звякнул металл о камень. Шлем, наверное, познакомился с умывальником. Ульяна где-то там. Моет свою мёртвую корону, как и собиралась. Хорошая маленькая пиратка, образцовая маленькая адмиральша. Пусть трёт. Ей сейчас нужно занять руки.`

Взгляд Алисы скользнул на дверной косяк.

Сначала я подумал, что она отвернулась от меня.

А потом увидел то, на что она смотрела.

Пометки карандашом. Царапины в старой краске. Годы, почти все написанные одной и той же маленькой рукой, некоторые криво, некоторые затёрты пальцами, погодой или скукой. 1986. 1987. 1988. 1989. Некоторые годы повторялись дважды. Лето за летом, зима за зимой, пометки роста.

Годы были. Роста — почти нет.

Одна пометка чуть выше остальных, самая свежая.

Алиса коснулась её пальцем.

— Она тогда поднялась на носочки, — сказала Алиса.

Изменившимся голосом.

Гнев куда-то ушёл. Нечто из глубин выползло ближе к поверхности и ненавидело свет.

— Это я тогда её измеряла. Мелкая заставила перемерить. Сказала, я всё делаю неправильно, потому что завидую её невероятному росту.

Уголок её губ двинулся.

Не улыбка.

— Я ей ответила, что невероятный рост начнётся, когда она сможет достать верхнюю полку без стула.

Её рука опустилась.

— Она почти не растёт, — сказала Алиса.

Я молчал.

— Говорит про прошлые смены, как… — Алиса замолчала, снова посмотрела на лагерь за моей спиной, — Как будто, пересказывает чей-то пересказ. Путает имена. Дни. Целое лето может забыть. Иногда вспомнит какую-нибудь тупую тропинку в лесу, но не помнит, куда она ведёт. Иногда ещё раз расскажет историю, но во второй раз уже не про себя. Или про себя, но всех остальных уже нет.

Она скрестила руки на груди и обняла себя за плечи. Поверх моих ладоней.

Придавила мои руки к себе сильнее.

Дверной проём вокруг неё, как рама картины. Домик словно цеплялся за Алису: тумбочка за левым плечом, кровать Ульяны за правым, чёрная футболка смята с одного бока там, где недавно судорожно держались маленькие пальчики. Медная прядь прилипла к уголку её рта, а она даже не заметила. Меня это пугало хуже любых слёз. Алиса замечала всё, если в ней были силы как следует разозлиться.

Сильные пальцы. Слишком сильные. Вдавила мои ладони себе в плечи так, что заболели запястья. И хорошо. И пусть. Не они сейчас главный персонаж.

— Я думала, она просто такая.

Прозвучало тише, чем должно бы.

Алиса смотрела сквозь меня.

— Она ворует истории, — сказала она, — Я думала.

— Как и всё остальное.

— Да. Карты, конфеты, спички, слова, — её пальцы сдвинулись поверх моих, — Услышит что-то от детей, переврёт, нацепит на себя, как медаль. Я думала, она просто плохо сочиняет.

— Наверняка, иногда так и было.

Алиса нашла мои глаза своими.

Я держал её за плечи.

— Поэтому ты и верила.

Её губы немного задрожали, злые сами на себя.

— А иногда она не врала.

— Может, пыталась вспомнить.

Её пальцы сжались снова.

— Я должна была заметить. А я смеялась над ней.

Вот оно. Не обвинение. Не приказ. Не угроза.

Признание, протащенное сквозь зубы, потому что смягчать было смертельно опасно.

Я сделал глубокий вдох.

Солнце жгло мне затылок. Где-то там за домиками Ульяна тёрла шлем, словно чистым металлом можно было задобрить мёртвое время.

— Ты не могла знать, — сказал я.

Алиса резко посмотрела мне в глаза.

— Даже не начинай. Я с ней живу.

— Да

— Я знаю её лучше, чем ты.

— Да.

Мой ответ притормозил её на полсекунды.

Я не стал приукрашивать. Она правда лучше знала Ульяну. Проблема была в том, что знать человека — не то же самое, что видеть все гадости, что жрут его изнутри.

— Она постоянно врёт, — сказал я, — Устраивает свои представления. Превращает страх в приказы, секреты, тупые звания, воровство и какую-нибудь очередную монархию, которую она основала перед обедом. Ты не заметила знаки в шторме из хаоса. Шторм был слишком хорош.

Алиса опустила взгляд.

Погладила большими пальцами внешние стороны моих ладоней.

— Что тогда?

— Сейчас?

Она подняла на меня глаза.

— Будь, как раньше, — сказал я.

Прикусила губу.

— Как раньше.

— Да.

— Ты решил поумничать?

— Отважно сражаюсь с порывами, да.

— Скажи лучше что-нибудь полезное.

— Ты нужна ей, — сказал я, — Не как следователь. Не как таран. Не как кто-то, кто бегает по лагерю, хватает всех за горло и требует ответов, пока она сидит одна и думает, стоит ли бояться фотографий.

Алиса впилась ногтями мне в руки. Небольно.

Порог рассёк мир надвое: спёртый жар домика за её спиной, белый полдень — за моей. Мои руки — единственная связь. Не хватало ни закрыть рану, ни притвориться, что закрываешь. Хватало только на то, чтобы не дать Алисе разорвать саму себя на куски с неправильной стороны разлома.

— Ей нужна обычная ты. Настолько, насколько сможешь. Подруга рядом с умывальниками. Кто скажет, что она пятно пропустила на визоре. Кто называет её Улей, как будто мир и не раскрывал свою пасть.

Алиса посмотрела в сторону умывальников.

Их не было видно из домика, только белеющую дорожку в яркой прямоугольной жестокости полудня.

— Она поймёт, — сказала Алиса.

— Да.

— Она всегда знает, когда я вру.

— Так не ври. Будь рядом.

Она убрала руки с моих ладоней, выпрямила и положила мне на плечи.

Контакт изменился. Я заметил.

Понизил голос.

— Алиса. Это утро — просто пиздец. Мы оба перегружены. И я не хочу, чтобы мы бегали кругами только потому, что ужасы надо срочно прикрыть простынкой.

Алиса ненатурально фыркнула носом.

— Я не боюсь.

— Нет. Очевидно. В этом сезоне просто модно трястись.

Прищурилась.

А вот и искорка. Недостаточно, чтобы сжечь домик. Достаточно, чтобы знать, что внутри Алисы всё ещё есть Алиса.

— Ну ты и дебил.

— Заслуженный. Советского Союза.

На секунду мы почти приняли форму себя.

С улицы снова раздался лязг металла о камень, в этот раз потише.

Алиса прикрыла глаза.

На пару мгновений.

Когда открыла снова, влажный блеск исчез.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Не прошу сидеть без дела. Отвлеки её.

— Она не тупая.

— Не тупая. Всё равно отвлеки. Иди помой с ней шлем. Поругайтесь, корона это или хлам. Назови дурой, скажи, что она всё делает неправильно. Пусть спорит насчёт сегодня, не думает о прошлом.

Алиса поджала губы.

— А ты?

— А я пойду думать.

— И всё?

— Всё, что могу до обеда.

Поизучала моё лицо. Проверяла, выдержит ли постройка, если к ней прислониться.

Потом кивнула.

Слегка. Резко.

— Я не буду бегать кругами, — сказала она.

Я не убрал руки.

— Алиса. Обещай.

Её взгляд превратился в орудие убийства.

Замечательно. Куда лучше пустоты.

— Я не буду делать ничего, если не понимаю, куда лезу, — сказала она, — Не буду её мучать вопросами. Не полезу к Ольге или Виоле.

Сделала паузу.

Потом, тише:

— Но ты чтоб принёс мне идей. Планов. Хоть что-то. Я не собираюсь просто сунуть всё в тумбочку.

— Знаю.

— Нет. Ты запомни.

— Запомню.

Она смотрела на меня ещё одну долгую секунду.

Кончики её пальцев быстро провели от моих плеч до ладоней. Грубый контакт. Куда дольше необходимого, слишком короткий, чтобы назвать. Обещание с ногтями.

Я снял руки с её плеч.

Воздух между нами вдруг казался пустым.

Я сошёл с крыльца. Алиса пересекла порог, закрыв за собой дверь. Домик хранил свою тумбочку, свои отметки на косяке. Посредственный музей вещей, которых никто не догадался вовремя испугаться.

Мы шли рядом до развилки. Алиса высокая и напряжённая, рыжие волосы вспыхивали на кончиках. Ей налево. Мне прямо.

Я разглядывал её.

Она поймала меня за разглядыванием.

— До обеда, — сказала она.

— Ага.

— Найди меня.

— Найду.

— И если ты решишь где-нибудь потеряться—

— Я пришлю открытку.

— Прекрати.

Её пальцы нашли мою ладонь.

Не схватили.

Коснулись.

Два пальца в центр моей ладони, однократное нажатие. Сильное, чтобы я почувствовал. И исчезло.

Она повернула налево и пошла.

К воде, металлу, Ульяне и задаче придать невозможному обычный вид ещё на час.

Я пошёл вперёд.

К домику Ольги.

---

Путь туда был слишком яркий.

После тесного логова рыжих лагерь лупил меня по лицу полуднем. Бледная пыль, чёткие тени сосен, насыщенно-синее небо над крышами. Кто-то смеялся на площади. Будто мир и не пытался запихать двенадцатилетнюю девочку в имя семьдесят восьмого года. Две маленькие пионерки пробежали мимо, их галстуки горели красным. Откуда-то со стороны спортивной площадки донёсся стук мяча по дереву, и голос Бориса за ним, гавкавший нечто между инструкцией и угрозами.

Оля и Зоя. Зарница. 1978.

На случай, если Ольга в домике, мне нужно заранее подготовить правильный вопрос.

Иначе моя импровизация убьёт всех причастных.

Не через Ульяну. Как только Ольга услышит «Ульяна» и 1978 в одном предложении, она начнёт действовать. Снова переполошит девочку. Спровоцирует детонацию Алисы. И лагерь сможет насладиться гражданской войной между рыжими сепаратистами и коалицией взрослых женщин. Ни в коем случае. Никаких упоминаний Ульяны.

Зои тоже. Естественно.

Это имя вообще даже не имя. Это клинок. Не доставать, если пришёл за вопросами, а не за кровью на половицах.

Что остаётся? Фотография. Половина фотографии, если быть точным.

Я вышел на площадь.

Флаги лениво покачивались на жаре. Отряд пионеров тащил скамейки в сторону эстрады, уже готовились к концерту. Простые задачи. Полезные решения. Взять, поднять, пожаловаться, притвориться, что командуешь, притвориться, что подчиняешься. Обычная человеческая ерунда — и реальность перестаёт разваливаться на составные.

Я поймал себя на том, что завидовал им.

План собирался в голове. Неприятный и аккуратный.

«Ольга Дмитриевна, мне тут фотография попалась. Написано: Оля Миронова, Зарница 1978. Девочка очень похожа на вас.»

И заткнуться.

Заткнуться было очень важно. Хоть и непросто. Создай тишину, и люди побегут заполнять. Особенно люди, чья жизнь зависела от запрета тишине задавать вопросы.

Спросит где, скажу на острове. Попросит показать, скажу, что оставил, где нашёл.

Спросит, что я делал на острове, а у меня и для этого есть ответ.

Собирал малину.

Настолько тупо, что легко поверить. Настолько близко к правде, что учуять запах лжи будет непросто.

Если Ольга будет отрицать, то это уже мне о чём-то скажет.

Если будет резко отрицать, скажет даже больше.

Если признает, что это она, я спрошу, как прошла Зарница. Чем занимались. Каково это — быть пионеркой в Старом лагере.

Простые, осторожные вопросы. Вежливые. Полузнакомые вопросы от полузнакомого мальчика, никакого подозрительного интереса к детству вожатой.

После отбоя, когда снимет с себя должность, станет возможно надавить сильнее. Грязно. Но возможно.

Мне не нравилось об этом думать.

Что не делало мысль менее полезной.

Домик стоял, где стоял с утра, что успокаивало меня и оскорбляло одновременно. То же крыльцо, те же ступеньки, та же дверь. Обычный домик вожатой. Обычная маленькая коробочка в обычном лагере, где одна из взрослых возможно когда-то была девочкой на одной фотографии с кем-то, кто не мог быть Ульяной.

Я взялся за ручку.

Металл грел мои пальцы.

Открыл дверь.

В домике пусто.

Пару секунд я стоял в дверях и разочаровывался.

Не потому что я хотел, чтобы тут была Ольга. «Хотел» слишком простое слово для того, что я принёс с собой из домика рыжих. Я приготовил замечательный, точный, социально приемлемый ножичек, а теперь его некуда было воткнуть. Очень грубо с её стороны, ну правда. Люди с тайнами должны хотя бы иногда быть там, где нужно.

Домик впитал полдень в свои доски.

Жара накрывала кровати, столик, лампу, складки одежды, которой коснулась Ольга и положила обратно. Воздух пах тёплой древесиной, пылью, чёрным чаем и обязательной ноткой вишнёвой помады. Запах Ольги, но без Ольги. Даже у её отсутствия была хорошая осанка.

Закрыл за собой дверь.

Две кровати. Её территория справа, а слева кровать, назначенная мне каким-то комитетом идиотов, решившим, что заселение ходячего онтологического недоразумения вместе с вожатой пойдёт обоим на пользу. Кружка на краю стола, чистая, но со следами использования. Стопка бумаг, ровная до издевательства. Висящие безмолвно занавески.

Ничто не двигалось.

Замечательно.

Я прошёл к своей кровати и сел.

Матрас, конечно же, запротестовал. Я его, конечно же, проигнорировал.

Что-то укололо меня через карман.

Я залез в карман и вытащил две бумажки.

Записка Мику. Концерт, второй ряд, не застрять с рыжими. Пока что мне удавалось следовать аквамариновому плану. Едва. Сунул обратно в карман.

Вторая — памятка из альбома.

Подержал пару секунд в руке. Пальцы щипало из-за заноз, поставленных под пирсом.

Бумага выглядела безобидно. Грубо с её стороны тоже. Опасные вещи должны иметь совесть и светиться, шипеть, ползать или хотя бы смердеть тупостью больших организаций. А у этой всего-то пара старых складок, грязноватые края и тишина, просившая меня положить бумагу куда-нибудь подальше, не пытаясь понять.

Часть я уже видел. Не помешает прочитать ещё раз. Наверное.

ПѦМЯТКА

ГРѦДАЦNЯ СИМПТОМОВ

ПОТЕРИ НА8ЫКОВ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦNИ

Данную послƎдовательность удалось реконструировать благодаря сохранившимся внƎшним копиям и сопоставлению с ѻтчётами об инциденте.

ПƎрвⱯя стадия: Семантическая дрожь.

Слова, названия и направления ѻщѹщⱯюҭƨя странно.

Вторая ƨҭⱯдия: Избегание.

Субъект прѻявляƎт нежелание заканчивать предложения, фразы или мысли.

Мыƨль ƨѻхрⱯняƎт фѻрмѹ, нѻ ѻткⱯзывⱯƎтƨя быть

ЗⱯкⱯнчивⱯть — значит ѹтѻчнять.

Ѹтѻчнять — значит приближⱯтьƨя к

ТрƎтья ƨҭⱯдия: Замещение.

НƎвƎрныƎ тƎрмины ƨⱯмѻзⱯпѻлняют прѻбƎлы в рƎчи и мыƨлях.

ƨѹбъƎкт имƎƎт в видѹ ѻднѻ, Ɐ гѻвѻрит — прѻтѻкѻл.

ИмƎƎт в видѹ выхѻд, Ɐ нⱯзывⱯƎт Ǝгѻ вхѻдѻм.

ИмƎƎт в видѹ ƨƎбя, Ɐ нⱯзывⱯƎт ѻтвƎтƨтвƎннѻгѻ.

ƨҭⱯдия 4: Кѻмпѹλьƨивный ѺҭкⱯӡ

ƨѹбъƎкт ѺҭкⱯӡывⱯƎҭƨѧ пытⱯҭьƨѧ пѻηѧҭь, зⱯдѻкѹмƎηҭирѻвⱯҭь или прѻдѻλжⱯҭь прѻцƎƨƨ.

ПѻпыткⱯ пѻηѧҭь рƎгиƨҭрирѹƎҭƨѧ кⱯк ⊘шибкⱯ.

ПѻпыткⱯ зⱯпиƨⱯҭь ∴ прƎкрⱯщⱯƎҭ зⱯпиƨь.

ПѻпыткⱯ прѻдѻλжить ѻҭмƎηѧƎҭƨѧ дѻ прѻдѻλжƎηиѧ.

ПрѻцƎƨƨ дѻλжƎη быть ѺƨҭⱯηѻвλƎη, пѻҭѻмѹ чҭѻ прѻцƎƨƨ ⟂

ƨҭⱯдия 5: ПѻƨҭрⱯциѻηⱯλизⱯция

Ǝҭѻ быλⱯ ηƎ ѺшибкⱯ, Ɐ ѹҭѻчηƎηиƎ.

Ǝҭѻ быλ ηƎ ƨпѹƨк, Ɐ прѻхѻд / прѻхѻдηⱯя / прѻшƎдшⱯя.

Ǝҭѻ быλⱯ ηƎ пѻҭƎрѧ, Ɐ ƨηижƎηиƎ ∅ зηⱯчимѻƨҭи.

ƨѹбъƎкт фѻрмѹλирѹƎҭ λѻжηыƎ, ηѻ пƨихѻλѻгичƎƨки кѻмфѻρҭηыƎ ѺбъяƨηƎηия, дѻкⱯӡывⱯющиƎ, чҭѻ ηичƎгѻ ƨѹщƎƨҭвƎηηѻгѻ ηƎ ƨλѹчилѻƨь.

Ǝҭѻ ηƎ кѻηҭⱯкт ƨ ƨηижƎηиƎм. Ǝҭѻ ƨηижƎηиƎ кѻηтⱯкҭⱯ.

Ǝҭѻ ηичƎгѻ ηƎ зηⱯчиҭ, пѻҭѻмѹ чҭѻ зηⱯчиҭь быλѻ ηƎчƎм.

Пѻд зƎмλƎй вѻӡмѻжηѻ рⱯӡвиҭиƎ ƨλƎдѹющих ƨҭⱯдий:

Мои глаза прекратили читать.

Не потому что я так хотел. «Хотел» снова забыли спросить. Символы ниже перестали иметь вообще хоть какой-нибудь смысл.

Я моргнул.

Домик остался на месте. Кровать подо мной. Стены вокруг. Стол. Лампа. Кружка Ольги. Занавески. Памятка на моих коленях.

Всё такая же настоящая.

Раздражающая, но настоящая.

Голова слегка болела тупой болью.

Ладно. Выводы.

Для начала, не просто память.

Просто память по сравнению с этим была бы роскошью.

Херня из Старого лагеря, все эти призмы и чёрт знает что ещё, не просто жрали факты. Не просто подходили к человеку, вынимали из него «девочка», «имя», «коридор» и оставляли остальное в аккуратно подписанных маленьких ящичках. Нет. Так было бы слишком по-доброму, и, следовательно, не в стиле непонятного сборища метафизических крыс, которое здесь всем заправляло.

Они жрали до ящичков.

То место, в котором вещь становилась словом.

То место, в котором «выход» означал выход, «вниз» означало вниз, где «Я» оставалось человеком, а не становилось пробелом в ответе на зачем-как-где.

Шлем в руках Ульяны.

Последний пункт инструкций мёртвого пилота, указом пирата повышенный в звании до звёздной короны.

Может, не просто фантазии ребёнка.

Может, фантазии — это просто язык, который всё ещё работал.

Я сложил записку, криво.

Складка не совпала с прежней. Это почему-то бесило меня больше, чем должно бы. Ещё одна провальная реставрация. Запишите в протокол.

Сунул бумагу себе в тумбочку и откинулся спиной к стенке.

Ощутил лопатками тёплые доски.

Закрыл глаза.

Темнота за веками была немного поспокойнее.

Утро приходило ко мне фрагментами.

Сначала Мику. Мозг, видимо, решил начать с чего-то наименее отравленного. Движение аквамариновых волос. Её голос, брызгавший частыми каплями, а потом вдруг абсолютно точный в песне. Абсурдная, искренняя радость в её лице, когда я сказал, что Ольга разрешила концерт. Её счастье, звуком, морем и волнами заполнявшее комнату.

Светлое пятнышко.

Небезопасное. Я это понимал. Добро в этом лагере поставлялось пристёгнутым к нитям, ведущим куда-то вниз. Но — яркое. И всё равно настоящее. Хоть что-то, ещё не сложенное в испорченную памятку. Или фотографию.

Потом Алиса на пляжике.

Песок. Жара. Рыжие волосы распущены и взлохмачены по периметру её лица. Янтарные глаза, горящие её специфической агрессивной заботой. Пять струн и раненая гитара, певшая музыкой, потому что целостность — это для людей с планами. Плечо в веснушках у моего и голос тише её обычных оскорблений. А позже её рука на голове Ульяны, тяжёлая и неуклюжая.

Что-то сжалось в моей груди.

Ульяна.

Королева пиратов Зена, гроза рек и островов, капитан Чёрного пингвина, законодательная власть над ворованными лодками и всеми околомалиновыми преступлениями. Ульяна с повязкой на глазу, вздёрнутым подбородком, отдававшая приказы с уверенностью двенадцатилетнего монарха и матёрого преступника. Ульяна, назначившая Алису Большой Сюзан, а меня боцманом Тормозом.

Девочка знала толк в изысканных унижениях.

Я улыбнулся.

Криво. Но по-настоящему.

Хорошо.

Мелкая заслужила.

Не какая-то Зоя. Не девочка на фотографии.

А Ульяна — дурацкая королева, которая превратила утонувший вертолёт в морскую экспедицию. Весёлую. Пока мир не вспомнил, как быть отвратительным.

Моя улыбка погасла.

Да что же такое эта Зоя?

Вопрос сидел рядом со мной, как будто его тоже подселили к вожатой.

Сестра?

Более-менее приличная версия. Потерянная сестра, старший родственник.

Как-то не сходилось. Зоя не выглядела сестрой Ульяны. Выглядела Ульяной через пару лет.

Ребёнок из прошлого? Из будущего?

Я возненавидел эту мысль сразу. Звучало, как гипотеза воспалённого мозга в пионерской рубашке после чтения проклятых заметок. Привезли на Икарусе, выпустили в лагерь. Да. Конечно же ты об этом подумал.

Ульяну переместили назад? Зою вперёд? Из 1978 в сегодня, срезав пару лет?

Нет.

Может быть.

Бля.

Памятка лежала в тумбочке и не помогала мне никак. Что? Старый лагерь. Не только стирает. Заменяет? Вход на выход, спуск на проход. Память на отсутствие смысла? Разрешает человеку двигаться, когда причины двигаться уже сгнили. Действие пережило значение.

Что если он не только жрёт?

Мысль медленно зашла в голову, и из-за этого была хуже.

Что если не только выгрызает дыры в людях?

Что если заполняет?

Блядь. Мысль даже хуже, чем всё остальное.

Я открыл глаза.

Домик не изменился. Отсутствие Ольги продолжало держать всю комнату под контролем. Полдень всё так же давил жарой и яркостью на занавески, настаивая на том, что всё произошедшее случилось в самый обычный день.

И тут прозвучал горн.

Обед.

Естественно.

---

Я посидел ещё секунд десять, навалившись на стену. В качестве небольшого протеста против расписаний. Где-то под землёй язык терял способность себя называть. А на поверхности меня ждал суп.

Голод, примитивный механизм, напомнил о себе слюноотделением.

Я оттолкнулся от кровати и встал. Заметил своё отражение в зеркале.

Домик решил посмеяться надо мной напоследок.

Узкая полоска стекла на открытой дверце шкафа. Пыльная по краям, честная посередине. А в ней — молодой пионер, пялился на меня моим выражением глаз поверх чужого лица.

Рубашка в ужасном состоянии.

Складки поперёк груди во все стороны, некоторые от пота, часть от возлежаний на дне лодки, большинство от рыжих пальцев. Воротник развалился на сторону.

И галстук. Всё ещё на моей голове. Последний выживший приказ королевы Зены своему экипажу.

Ольга меня в таком виде в столовую не пустит. Оля.

Ольга Дмитриевна.

Или пустит, но только убив меня предварительно каким-нибудь конструктивным способом.

Я стянул галстук с головы.

Волосы посопротивлялись. Я их проигнорировал. Зеркало транслировало мне весь понесённый урон без лишних симпатий. Попытался разгладить рубашку руками. Складки двигались, но не исчезали. Удивительная верность принципам со стороны лагерного хлопка.

Сойдёт, решил я.

Теперь — галстук. Я приподнял воротник и попытался завязать красную дрянь самостоятельно.

Ольга справилась бы двумя пальцами и коротким строгим взглядом. Я видел, как она это делала. Очевидно, просмотр не превращался волшебным образом в навык. Ещё одно сокрушительное поражение оптимизма.

С первой попытки родился ком красноты.

Со второй — ком красноты чуть длиннее.

С третьей ком мутировал в нечто, отдалённо похожее на узел.

Я всё равно его затянул.

Криво. Несимметрично.

Слегка придушил себя.

Зато сам.

Это почему-то имело значение.

Снова посмотрел на себя. Молодая физиономия в зеркале выглядела усталой, обгорелой по краям, старше вокруг глаз. Узел уселся у меня на горле маленьким красным обвинением.

И я вышел из домика.

Внешний мир впитал меня без предупреждения.

Жара, сосновая смола, белёсые блики полудня на дорожках и крышах. Лагерь прекрасно восстановился после апокалипсиса, который не заметил. Пионеры уже текли в сторону столовой тонкими струйками: белые рубашки, красные галстуки, голые коленки. Тёмные головы, светлые головы, шлёпанье сандалей.

Дорожка под моими подошвами сложена из неоднородной каменной плитки, сосновые иголки втоптаны в её пыльные швы. Каждая плитка напиталась солнцем и делилась им с моими пятками, весь лагерь будто бы выдыхал тепло в мою сторону.

Столовая объявила о себе ещё до того, как я увидел вход. Голоса слились в один животный звук. Кто-то смеялся слишком громко. Из кухни доносились запахи свежего хлеба, варёных овощей и компота.

Строение, наконец, показалось между берёзами вместе со своим широким навесом.

И под навесом стояла она.

Ольга Дмитриевна, рядом со входом, направляла поток, не повышая голоса.

Ну конечно же.

Где ещё стоять порядку, как не у врат между голодом и компотом?

Белая рубашка. Красный галстук. Аккуратная юбка. Спина настолько прямая, что могла посрамить несущие колонны столовой. Волосы цвета тёмного мёда заколоты, не туго, но со вкусом. Вишнёвая помада, чёткая линия губ, тёплый загар лица, подчёркнутый тенью навеса. Взгляд гулял от пионера к пионеру, малахитовый и точный.

Вожатая.

Девушка.

Девочка с фотографии.

Заготовленная фраза застряла у меня за зубами.

Я тут наткнулся на фотку. С подписью: Оля Миронова 78.

Не здесь.

Не возле столовой. Не тогда, когда весь лагерь тёк через её руки. Не с пионерами у её локтей, супом за её спиной и ролью, застёгнутой на все пуговицы туже, чем мой унылый узел.

Я шагнул под навес.

Взгляд Ольги нашёл меня ещё до того, как я поставил ногу на ступеньку.

Прогулялся по моей рубашке, притормозил на кривом галстуке, вернулся к моему лицу и немного поменялся. Не раздражение. Пока. Нечто почти снисходительное.

Уголок её губ двинулся.

— Хоть раз бы пожалел рубашку перед приёмом пищи.

Голос сухой, чёткий, почти непринуждённый.

Почти.

Я не успел ответить, а она уже шагнула ближе и потянулась к моему воротнику.

Пальцы нашли узел.

Практичное касание. Публичное. Вожатая, поправлявшая облик пионера перед тем, как запустить его в приличное место.

Узел затянулся туже.

— Ты завязал сам, — сказала она.

— С гордостью.

— Коряво.

— Я бы сказал, независимо.

— Я так и думала.

Она улыбнулась.

Немного.

Миру хватило.

И мир ошибся.

На мгновение улыбка была не только улыбкой Ольги Дмитриевны. Проскользнула под формой, под осанкой, под взрослыми губами цвета красной вишни. Её улыбка коснулась меня до того, как улыбку успела поймать роль. Девочка с круглыми щеками. Короткими косичками. С тортом в руках, летом за спиной и смеющейся Зоей рядом.

Оля.

Имя звенело у меня в зубах.

Оля Миронова.

Я открыл рот.

Пальцы Ольги замерли на моём галстуке.

Пространство под навесом сжалось.

Пионеры продолжали обтекать нас, но тихо и невозможно далеко. Столовая ревела за дверьми. Хлеб, варёная капуста, компот, летняя жара, её пальцы у моей шеи.

Я с усилием закрыл рот обратно.

Не сейчас.

Улыбка Ольги исчезла.

Поняла, что в комнате стало небезопасно, и решила шагнуть в тень.

Ольга подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

Зелень в них стала ярче. Потом что-то пробежало внутри, быстрое и беззащитное.

Тревога.

Не официальная, не тревога вожатой и не дисциплина. Не «что ты опять натворил, Семён». Нечто меньше и старше. Зверёк услышал, как треснула ветка в лесу, который он годами старался не помнить.

Её руки всё ещё на моём воротнике.

Она смотрела мне в лицо, словно пытаясь прочесть фразу, которую я проглотил.

Я не выдал себя.

Впечатляющая стратегия, эта тишина. Заставляет всех страдать равномерно.

Губы Ольги приоткрылись.

Не издала ни звука.

Я видел, каких усилий ей давалось не спросить. Не здесь. Не на глазах у детей. Не у входа в столовую, где порядок бежал мимо неё и зависел от неё в том, чтобы оставаться порядком.

Она отпустила галстук.

Всё ещё кривой.

Нехорошо.

Ольга Дмитриевна бы исправила. Полностью. Как следует. Никаких компромиссов с беспорядком. Никакой жалости к красной тряпке, подрывавшей устои под воротником.

А она отпустила.

Руки упали по бокам.

Кивнула на дверь.

Крохотный жест.

Разрешаю. Вольно. Потом.

Все три сразу, потому что даже жесты в этом лагере лучились слоями лишних смыслов.

Я прошёл мимо неё.

На секунду показалось, что она меня остановит. Рука на плече или локте. Как бы моё как бы имя. Семён, постой. Или хуже, какое-нибудь другое имя, о котором не знала, что не должна называть.

Ничего.

За моей спиной Ольга повернулась к следующему пионеру.

Порядок восстановлен.

Я шагнул внутрь, рубашка покорёжена, галстук всё ещё кривой, а Оля Миронова осталась снаружи в тени навеса, облачившись в Ольгу Дмитриевну, как в униформу, которая чуть не расползлась рядом с воротником.

---

Столовая занималась тем же, чем и всегда: заставляла личные неурядицы встать в очередь.

Взял поднос, поскольку все вокруг ходили с подносами. Получил салат из редиски с зеленью, борщ с белым островом сметаны, жареную печень, хлеб и компот. Печень разлеглась на перине из гречки с мрачным самодовольством пищи, которую ещё ни один ребёнок не попросил добровольно.

Очередь унесла меня вперёд.

Я ей позволил.

Поиск свободного места занял больше времени, чем получение порции. Большая часть столов уже перегружена локтями, ложками, галстуками и временными перемириями, заключавшимися между детьми, слишком занятыми поглощением пищи.

И тут я увидел цвет.

Сначала красный с оранжевым: обе рыжих, в должном пионерском облачении. Белые рубашки и красные галстуки, яркие в ослепительном свете столовой. Алиса переоделась. И переодела Ульяну. Естественно. Мир может и клацал зубами под их пятками, но Алиса всё равно нашла время запихать мелкую в чистое перед обедом. Гнев как гигиена. Алиса как есть.

Потом медные головы разошлись в стороны.

С ними сидела Мику, аквамариновые хвосты текли по спинке стула к полу, яркие настолько, что деревянный стол, белые рубашки, красные галстуки, борщ и гранёные стаканы выглядели ландшафтом, попавшим не в свою стихию. Аквамариновая речка в рыжем лесу. Ульяна горела на одном берегу. Алиса тлела на другом, а Мику журчала между ними, звонкая и невозможная, абсолютно не замечавшая, как удерживает берега одним своим восторжённым существованием.

Пустой стул нашёлся рядом с Алисой.

Почти пустой.

Зелёный шлем на нём, завёрнутый в полотенце, как захваченная в плен луна перед допросом.

Мику рядом с Ульяной. Напротив — Алиса и шлем. Алиса заметила меня первой.

Янтарные глаза перешли с моего лица на поднос, потом на шлем. Ничего не сказала.

Отлично. Всегда восхищался соглашениями, написанными злобными людьми на тишине.

Аккуратно поднял шлем, полотенце и остальное. Тяжелее, чем следовало быть предметам в столовой. Поставил на следующий стул.

Алиса молчала.

Я сел рядом с ней.

Ульяна даже не замедлилась.

— …представляешь, Микуська? А Чёрная Борода думал, что это его фрегат, — рассказывала мелкая, наклонившись над редиской, словно делилась государственными тайнами.

Мику схватила свой стакан обеими руками и всем корпусом повернулась к Ульяне. На певице та же униформа, что и на рыжих, но из-за аквамариновых волос галстук выглядел не столько дисциплиной, сколько украшением.

— Улечка, Улечка. Подожди, борода была прямо чёрная-чёрная? Или он назвался Чёрной Бородой, потому что он, ну, злой? Или может он был обычный, но это даже хуже, потому что тогда не сразу понятно.

— Он притворялся дедом, — со знанием дела объяснила Ульяна.

Мику ахнула.

— Это страшно-сильно хуже!

— Вот именно! Хитрый старый пират. Следил за моим фрегатом из своего железного замка одним глазом, а вторым смотрел заморское колдовство. Моя команда испугалась, потому что они были глупыми и ленивыми, и королеве пришлось воровать фрегат самой.

Алиса потёрла переносицу пальцами.

Форма её губ намекала, что несколько преступлений только что были отложены из уважения к обеду.

Я взял ложку.

Алиса наклонилась ко мне, не поворачиваясь.

— Доволен? — шепнула она.

— Чем? Гречкой с печенью? Нет.

— Этим всем, — её взгляд скользнул к Ульяне, потом к Мику, — Двух зайцев. Русалочку твою не изолируют. Мелкая отвлеклась.

Мику рассмеялась над чем-то, что ей шепнула Ульянка, и быстро хлопнула в ладошки, словно история могла сбежать если не поапплодировать.

— Импровизация. Восхищён, — сказал я себе под нос.

— Не привыкай.

— Ты как будто недовольна, что твой план сработал.

— Я не планировала.

— Послушала интуицию, потом одобрила получившуюся реальность. Восхищён дважды.

Пихнула меня под столом коленом.

Слегка.

Легендарные похождения королевы Зены продолжались, не дожидаясь нас. Потому что историю пишет тот, чья мордочка ехиднее. Чёрная Борода проклял королеву со стен своего замка. Королева меж тем «секретно командовала» со стратегически значимого ящика. Фрегат с боем пересёк шторм на реке, который был, если слушать Ульяну, большой, очень злой и лично ненавидел её. Боцман был совсем дурак, и грёб задом к острову сокровищ, тогда королева сама села на вёсла и показала, как надо. Первый помощник боялся злых джунглей, но королева не поддавалась упадническим настроениям и отважно шла вперёд.

Мику слушала так, словно каждое слово заслуживало музыкального сопровождения, забывала про свой борщ, внезапно вспоминала про него и в спешке наворачивала ложку, прежде чем снова наклониться к Ульянке. Называла её Улечкой, а Алису — Алисочкой, и каким-то образом не провоцировала этим реакцию обеих. Ульяна, которая обычно командовала взрослыми, как оловянными солдатиками, ни разу даже не попыталась командовать Мику. Вместо этого общалась с ней очень тепло. Микуська, слушай. Ой, Микуля, сейчас тебе понравится. Микуня, подожди, пока не смейся, сейчас будет ещё хуже.

Фантазии мелкой не стирали факт наличия фотографии. Ничего настолько полезного не происходило в моём присутствии никогда. Но затащили в центр кадра стол, три подноса, сметану, растворявшуюся в красном супе, яркую реакцию Мику и размеренный ритм приёма пищи. И тумбочка с альбомом внутри отошли подальше. Ульяна расслаблялась по чуть-чуть. Её плечи опускались. Ела гречку, запивала компотом между выдумками. Яростный огонь в синих глазах больше не выглядел спичкой, поднесённой к вороху бумаги, и казался, на пару минут, обычным её баловством. Мику радовалась, что нужна кому-то. Алиса, готовая перекусить ложку в начала беседы, понемногу откидывалась на спинку стула. Короткое перемирие, артиллерия всё ещё пристреляна, но всё же. Даже я чувствовал: что-то разжималось под моими рёбрами, наблюдая, как аквамариновая речка несёт красные искры вниз по течению, умудряясь не затушить.

— А потом! — заявила Ульянка, — Микуля, потом из джунглей появились пять болотных волков!

Алиса подняла голову.

— Пять?

Ульяна прищурила один глаз.

— Как минимум.

— А чё так мало? — сказала Алиса, — Говори двенадцать.

Ульяна замерла и тут же вся засветилась.

— Да! Двенадцать болотных волков!

Мику накрыла рот обеими ладошками, её глаза широко раскрылись.

— Двенадцать?

— Двенадцать, — подтвердила Ульяна, довольная, — А первый помощник убежал в ужасе и объелся малиной без разрешения.

Ложка Алисы застыла над борщом.

Я улыбнулся в компот. Вопреки себе.

— А первый помощник, — спросила Алиса, — не обещал ли утопить королеву?

— Первый помощник был предательницей, — ответила Ульянка, — Но королева его простила.

— Может зря, старпомы часто злопамятные, — сказал я.

Алиса не поворачивала головы.

— Молчал бы, любитель боцманов.

Мику посмотрела на меня и моргнула.

— Сёмочка, ты знаешь много боцманов?

— Одного знаю, — ответил я, — Грустная профессия.

Ульяна угрюмо кивнула.

— Очень грустная. В основном потому что они тормоза.

Губы Алисы дёрнулись.

Тень легла поперёк стола.

— Семён?

Я поднял глаза.

Славя стояла у торца стола со стопкой подносов в руках. Пионерская форма идеальна, конечно же. Рубашка чистая и белая, галстук чёткий, юбка как положено, косы тяжёлые и пшеничные на её плечах. Вес тела слегка смещён на одну ногу. Маленькая хромота, почти спрятанная под её обычным выглаженным ритмом. Почти. Глаза прошлись по столу.

Аквамариновые волосы Мику.

Слишком яркое лицо Ульяны.

Горячий взгляд Алисы из-под медной чёлки.

Мой корявый галстук и шлем на соседнем стуле.

Ничего не спросила.

Вселенная иногда позволяла чудесам случаться и называла их манерами.

— Семён, пожалуйста, помоги с подготовкой к концерту после обеда, — сказала она. Голосом тихим, практичным и таким, которому невозможно отказать и не почувствовать себя человеком, из-за которого хромые девочки таскают скамейки, — Зайди в помещение кружков. Тебе скажут, что надо сделать.

Я кивнул.

— Я зайду.

— Спасибо.

Ульяна резко подняла голову.

— Концерт?

Прозвучало неправильно.

Не из-за того, как она это сказала.

Из-за маленькой паузы перед тем, как пришло осознание.

— О! — Ульяна нахмурилась, потом рассмеялась над собой, — Точно. У нас же концерт. Я забыла.

Алиса замерла. Её колено прижалось к моему.

Я тоже замер.

Мы не смотрели друг на друга.

Взгляд Слави коснулся Алисы, меня, потом Ульяны. Маленькая складочка появилась между бровями. Всё равно не спросила. Улыбнулась, немного и солнечно, заученная улыбка человека, выходящего за дверь ровно за секунду до того, как его втянут в дела слишком серьёзные для обеда.

— Буду ждать, — сказала она и ушла.

Хромала чуть более заметно, когда развернулась.

Мику засияла до боли в глазах.

— Да! Концерт, Улечка. И я тоже пою… В самом конце. Ну, может, почти в самом, смотря как Ольга Дмитриевна всё устроит. Но она разрешила!.. С оговорками, да, и Сёмочка помог немножко, не с пением, в смысле, может и с пением мог бы, я не знаю… Но помог с разрешением, и это считается, вот.

Ульяна уставилась на неё.

— Ты будешь петь?

Мику закивала, хвосты задрожали.

— Правда-правда.

— На сцене, да?

— Да.

— И все будет смотреть?

Улыбка Мику дрогнула, потом вернулась ярче прежнего.

— Такая страшная суть у концертов. Да.

Ульянка резко повернулась к Алисе.

— Пойдём на концерт.

Алиса откинулась на стуле.

— Посмотрим.

— Нет, пойдём.

— Сказала, посмотрим.

— Алиска!

Стол затих по краям, хотя столовая не замолкала.

Алиса посмотрела на Ульяну.

Ульяна смотрела на неё в ответ, подбородок поднят, синие глаза упрямые и молящие в одном и том же невозможном детском выражении.

Мику переводила взгляд с одной на другую, беспокоилась, но надеялась.

— Алисочка, — мягко сказала она, — Тебе не нужно сидеть близко, если слишком шумно. Но я была бы такая радостная, если бы вы пришли. Вы обе, вот.

Алиса, казалось, испытывала физический дискомфорт от уменьшительно-ласкательных, просьбы, доброты и, возможно, самого наличия концерта.

Подняла кусок хлеба.

— Если никто не помрёт до этого, — сказала она, — мы придём.

Ульяна ухмыльнулась.

Мику всё ещё смотрела на Алису с надеждой.

— Это значит «да», — объяснил я.

Мику выдохнула, словно кто-то только что настроил мир в правильном ключе.

Алиса одарила меня взглядом.

— Ешь.

И я ел.

Борщ подостыл. Сметана растворилась розовыми венами. Жареная печень нисколько не улучшилась со временем, что говорило о её надёжности. Я доел, что смог, выпил компот, и дал шуму столовой окутать себя.

Ульяна уже объясняла Мику, почему присутствие королевы на концерте автоматически превращает его в событие планетарного масштаба.

Мику слушала с сияющей серьёзностью.

Алиса одним глазом следила за Ульяной, а рукой подтащила через меня шлем себе на колени.

На минуту стол даже показался жизнью.

Не самой безопасной. Даже не особо-то хорошо организованной. Ворованный шлем на юбке в сантиметрах от борща. Ребёнок, фантазировавший до самоуспокоения. Девушка с аквамариновыми волосами, улыбавшаяся так ярко, что вся изоляция забыла собственное имя. Алиса рядом со мной, янтарноглазая и опасная, притворявшаяся, что не расслабилась. А где-то снаружи Ольга носила Олю под рубашкой. А где-то в моей тумбочке ждала меня памятка с испорченными буквами.

А поверх всего этого продолжался обед.

Я встал, поднос в руках.

Алиса подняла на меня взгляд.

— Я в кружки, — сказал я.

— Я поняла.

— Увидимся на концерте.

— Ты уж постарайся.

Не угроза.

Ладно.

Не только угроза.

Ульяна помахала мне ложкой, не отвлекаясь от Мику.

— Боцман, вольно!

Мику рассмеялась.

— Удачи, Сёмочка! Не забудь про меня.

— Спасибо, не забуду и постараюсь не посрамить флот.

— Поздно, — сказала Алиса.

Я унёс свой поднос.

Ульянин голос за моей спиной снова взвился под потолок, звонкий и живой, уже переписывал мир в нечто с меньшим количеством зубов.

За дверьми столовой меня ждал в жёстком свете полудня лагерь.

Скамейки сами себя не потаскают.

Йод, мёд и термос

Послеобеденный лагерь не разочаровал.

Снова притворялся нормальным.

Столовая выдохнула последние тёплые запахи гречки и компота. Пионеры расходились в разные стороны в белых рубашках и красных галстуках. Изнутри скрипели стулья. Кто-то засмеялся с полным ртом, и его тут же осадил незнакомый взрослый голос.

Солнце висело над крышами высоко, жёсткое и щедрое.

Я шёл медленно.

Рыжие, вроде бы, подуспокоились. Пока.

Это утро было просто переполнено событиями.

Камыши. Вода. Вёсла. Гнилая абсурдность полузатонувшего в болоте вертолёта. Ульянин малиновый рот. Моя рука в руке Алисы, и мы бежим от дебаркадерного деда. Рыжий домик. Альбом.

И это даже не половина того, что случилось до обеда. По всем правилам день уже следовало погладить по голове, обернуть влажным полотенцем и отправить в санаторий.

А вместо этого в лагере концерт.

Я шёл по залитым солнцем дорожкам в сторону здания кружков. Пыль поднималась золотыми призраками от утоптанной земли. Берёзы и сосны бросали ломаные тени поперёк дорожки. Где-то за домиками стрекотали кузнечики, беззаботные насекомые, которых никто ни разу в жизни не просил читать расплывающуюся кириллицу.

Почти три секунды я потратил на то, чтобы им завидовать.

Дверь в кружок радиоэлектроники была открыта. Не успел я зайти за порог, как в дверях появились два парня. У одного свёрнутый кабель на плече. Второй держал в зубах отвёртку и атлас схем в обеих руках, почему-то обожжённый по краям.

Прямо за дверью стоял усилитель.

Приземистая неудобная деревянная коробка, уголки обиты сталью, в боках вырезаны отверстия для переноски. Не то чтобы огромный. Даже не особо тяжёлый, если смотреть на него с оптимизмом и невнимательно. Но широкий, со смещённым центром тяжести и такой формы, которая ненавидела локти.

— Ты Семён? — спросил парень с кабелем, уже отворачиваясь к какому-то другому ящику.

Я согласился с наименованием.

— Отлично. Отнеси к сцене. Славя знает, куда поставить. Остальное мы сами донесём.

Второй парень вынул отвёртку изо рта на пару секунд:

— Осторожнее с переключателями.

И оба растворились в здании. Внутри что-то защёлкало, загудело и тут же получило порцию брани.

Эффективно.

Ничто так не восстанавливает веру в человечество, как громоздкий ящик, всучённый тебе подростками до того, как ты успеешь возразить.

Я поднял усилитель.

Он оказался не настолько тяжёлым, чтобы я мог пафосно страдать во время переноски, что грустно, потому что я уже приготовился. Настоящей проблемой оказался размер. Мои руки обхватили усилок под неудобным углом, деревянный бок врезался мне в грудь. Левая дырка для руки царапала пальцы. Ничего личного, сказал мне ящик по этому поводу.

Я перехватился и зашагал к эстраде.

Дорожка стала пошире. Голоса уже собирались где-то там, привлечённые грядущим концертом. Пионеры помоложе стекались к скамьям, хотя представление ещё даже близко не начиналось. Они двигались маленькими групками, попинывая траву, споря о том, где лучше сесть, тыча пальцами в сторону сцены.

Сама сцена обосновалась на дальнем конце большой поляны. И в дневном свете казалась абсолютно невинной.

Большая деревянная ракушка, угловатая и бледная снаружи, темнее внутри. Крыша и обшивка отливали на солнце неровными полосами коричневого, серого и старой жёлтой краски. Скамейки перед ней местами пустые, местами уже зачем-то переполнены пионерами. Доски скамеек светились жарой, готовые наказать любого, кто осмелится присесть. Деревья за спиной сплотились зелёной стеной, листья двигались на ветру, который добирался до поляны лишь в виде сухой дрожи в траве.

В центре сцены ждала одинокая микрофонная стойка.

Тонкая. Упрямая. С привкусом абсурдной церемонии.

Ракушка внутри выглядела прохладней, почти чёрно-синяя на контрасте с яркой поляной. Пара портальных колонок расположилась по сторонам, массив из колонок поменьше крепился к потолку, направлен на скамейки. Прицельно. Кабели валялись кольцами, чёрные змеи, притворявшиеся полезными. Всё место пахло нагретым деревом, пылью, сухой травой и старой краской, с лёгкой ноткой смоляного дыхания леса.

Просто лагерная сцена.

Платформа для песен, речей, неуклюжих танцев, натужных аплодисментов и медленного публичного уничтожения зоны комфорта. Человечество когда-то с этой целью строило церкви. Здесь хватило скамеек и микрофона.

Я перехватил усилитель повыше и почувствовал, как его недовольный угол воткнулся мне в рёбра.

У ближайшей скамейки стоял мальчик со стопкой каких-то бумаг в руках и усиленно пытался выглядеть очень занятым, чтобы ему не поручили что-нибудь ещё. Отличная стратегия. Я ему, конечно, всё испортил.

— Куда это тащить?

Он посмотрел на усилитель, потом на меня, потом на край сцены.

— Ты Семён?

Лагерь прямо влюбился в этот вопрос.

— Так уж вышло.

— Славя сказала, тебе надо туда.

Он указал в сторону тропинки сбоку от сцены. Открытая дверь в её конце, спрятавшаяся за углом строения.

— Вот туда, — сказал он, — В подсобку.

Я поблагодарил его и благословил на дальнейшую охрану документации.

Обогнул сцену и попал в её тень.

Воздух тут же поменялся. Стал прохладнее. Гуще. Болтовня поляны притихла за деревянной стеной, превратилась в фрагменты голосов. Усилитель стал шире на узкой тропинке, а дверь впереди казалась не столько входом, сколько ртом, прорезавшимся в тёмном брюхе сцены.

Не впервой. Я шагнул внутрь.

Поставил усилитель на пол подсобки и постоял над ним, согнувшись, ещё секунду. Обе руки на ящике, капли пота на лбу.

Помещение под сценой тесное и тёплое. Пыль медленно парила в свете из открытой двери. Сложенный занавес прислонился к стенке, как спящее вельветовое животное. Доски скрипели где-то над головой, голоса спорили о кабелях, словно судьба планеты зависела от правильного выбора штекера. Что, если исходить из моих знаний о планетах, могло быть правдой.

А потом я увидел Лену.

Она стояла у стопки каких-то крашеных декораций, настолько тихая, что на мгновение казалась не ждущей девушкой, а чем-то, что комната пыталась спрятать.

Рубашка расстёгнута на горле.

Одна пуговица. Достаточно, чтобы воротник разошёлся и показал мне бледную впадинку между ключицами, плавную линию шеи, голубоватую вену под кожей настолько белой, что будто мягко светилась изнутри. Красный галстук приспущен, завязан особым узлом, более плоским и гармоничным, чем полагалось по уставу, словно даже лагерная униформа превращалась в картину, стоило ей коснуться Лены.

Она подняла на меня глаза.

Тёмно-зелёные, влажные по краям, слишком большие для тесной подсобки. Ресницы дрогнули. Губы приоткрыты, мягкие и полные, нижняя губа блестела, словно девушка прикусила её ещё до того, как я вошёл, и пыталась не прикусить ещё раз.

Румянец уже зарождался под кожей. Начал не с щёк, но ниже, у шеи, и полз через хрупкие ключицы. Полз медленно, беспомощно, словно её тело обратило на меня внимание ещё до того, как Лена решила, что будет с этим фактом делать.

— Привет… — прошептала она.

Слово едва сумело долететь до меня. Ему и не требовалось. Меня словно придвинуло ближе, хотя я даже не выпустил из рук усилитель.

Я разогнулся и повернулся к ней полностью, спиной к усилителю.

— Привет, — ответил я, — Вот, принёс заветную коробку. Если начнёт гудеть, не верь ему, он врёт.

Короткий выдох вылетел из её губ. Почти смех. Почти.

Она посмотрела на моё горло.

Галстук всё ещё висел криво, теперь ещё и раздавленный усилителем. Красный, смятый, дурацкий. Лена смотрела на него так, будто он старательно оскорблял её чувство прекрасного.

— Криво, — сказала она.

— У него сегодня был трудный день.

— Криво…

Подошла ближе.

Не спеша. Что усложняло ситуацию. Медленно прошла через подсобку, каждый шажок оставлял мне время на отступление. Я стоял на месте. Мои руки на усилителе за спиной, держались за дерево, потому что занятия безопасней я для них не изобрёл.

Лена остановилась почти под моим подбородком, так близко, что тепло её тела добралось до меня раньше, чем пальцы.

Пахла фиалками, бумагой, чистой кожей и чем-то тёмным от корней волос, чёрной смородиной, спрятавшейся под светлые нотки. Запах прошёл сквозь меня невыносимо приятно. Даже хуже, чем память — нечто в моём теле распознало ситуацию до того, как мозг согласился, что вообще существовала какая-то ситуация.

Макушка прямо под моим подбородком.

Я не наклонялся к ней.

Я помнил, что случалось с ней, если наклониться.

Её пальцы коснулись узла.

Чистые. Бледные. Старательно вымытые. Ни следа краски под ногтями, ни серых пятен, ни фиолетовой пыли от картин. Она слегка вращала кистью, распуская узел, и я видел широкий тёмный ремешок, скрывавший левое запястье.

Пальцы скользнули под красную ткань.

Секунду я ждал реку.

Камыши. Дождь. Холодную воду, наполнявшую мои лёгкие. Зелёную темноту, растекавшуюся под рёбрами, место, где её боль однажды нашла меня до того, как я разобрался, что болит.

Но река не пришла. Холод не пришёл.

Пришло тепло.

Пальцы сквозь ткань. Расстёгнутый воротник. Бледная впадинка между ключиц, уже наполнявшаяся розовым.

Лена. Так близко, что мы дышали вместе. Такая красивая, что мысли казались жидкими и недоделанными.

Развязала кривой узел и потянула за кончики. Глаза опущены, но её дыхание изменилось. Неглубокое. Грело меня через рубашку. Бледные линии ключиц поднимались и опадали с каждым вздохом, я как будто смотрел на них сквозь воду.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Славя требует жертв.

— Славя может.

Её губы изогнулись, но улыбка не доросла до безобидной. Осталась мягкой и опасной.

— Она добрая… — прошептала Лена.

Я наблюдал за тем, как её пальцы сложили один кончик галстука поверх другого.

— Славя?

— Очень добрая, — тыльная сторона её пальцев провела по основанию моего горла, — Иногда так даже хуже.

Прозвучало холоднее, чем я ожидал.

— Хуже, чем что?

Она не ответила.

Подвинулась ещё ближе.

Её бёдра коснулись меня, слегка, через тонкую ткань её юбки и моих шорт. Не случайность, но и не то чтобы требование. Давление. Факт. Её тело прижалось к моему с той же тихой уверенностью, с какой пальцы сновали у моего горла. Край усилителя впился мне в ладони, потому что я сжал его до боли.

Лена заметила.

Естественно. Её глаза поднялись на полсекунды, зелёные и тёмные, и почти даже напуганные увиденным, потом снова опустились к галстуку.

Она хотела меня поцеловать.

Я знал это с точностью, которая не имела ничего общего с мыслями. Всё дело в наклоне её лица, в том, как дрожала её нижняя губа, как замерли пальцы, когда добрались до складок моего воротника. В жаре её бёдер, прижатых к моим, и в румянце, растекавшемся по её шее, превращая бледную кожу в до боли живую.

Но не поцеловала.

Разгладила ткань сверху вниз по груди кончиками двух пальцев.

Я чуть не перестал держаться за усилитель.

Почти.

— Она волнуется за нас, — сказала Лена.

Нас.

Комната утонула ещё на пару сантиметров.

— Нас? — спросил я.

Её ладонь легла на моё солнечное сплетение, на расстоянии толщины рубашки от кожи. Я чувствовал кончик каждого пальца, как если бы она дотронулась до костей.

— Она знает… — голос Лены снова очень тихий, — Ты ведь ей не рассказывал?

Не вопрос. Обвинение, подсунутое мне под воротник вместе с галстуком.

— Нет, — соврал я.

Большой палец прошёлся по складкам на моей груди.

— Алиса, — прошептала девушка, — Алиса такая, да…

Я понял не сразу.

Мятая рубашка. Руки Алисы, её хват, её гнев, её близость острая настолько, что оставляла улики. Лена увидела. Лена прочитала. Знала, которая из девушек может так пытать ткань и плевать, что заметят.

Лена подняла одну руку между нами, ладошкой ко мне, показала чистые подушечки пальцев.

— Не беспокойся, — сказала она, — Я помыла.

Фраза звучала невинно. И невинность была непристойной, потому что знала, где болит.

Снова коснулась моей груди.

Кончики пальцев рисовали линию там, куда ляжет галстук, вниз от моего горла к центру груди, потом обратно, так медленно, что моё тело начало вторить движению изнутри. Мои руки больше не руки. А часть проблемы. Они хотели её талию, плавный изгиб под рёбрами, тяжёлое тепло её бёдер, уже прижатых ко мне. Хотели ответить на её языке.

Я заставил их остаться на усилителе.

— Славя думает, я тороплюсь… — прошептала Лена.

— Куда?

Она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

— С тобой.

Простые слова. Без прикрас. Без стыда. Её лицо покраснело, но она продолжала смотреть мне в глаза, словно румянец был на ком-то другом. Ком-то слабом. Ком-то, кого она могла проигнорировать.

— Вы говорили обо мне?

— О нас…

Снова это слово.

Нас.

Где-то над головой проволокли стул. Поляна отозвалась смехом, далёким, как радио из-за стены. Подсобка не обращала внимания.

Лена протащила правый конец галстука через сгиб левого, потом замерла с незаконченным узлом в руках. Ладони парили у моей шеи. Бёдра всё ещё вжаты в мои. Я чувствовал её очертания через тихое давление, мягкий вес и решимость её тела. Её сводящее с ума терпение.

Она не бросалась на меня. Она гораздо хуже. Она ждала там, где и так знала, что я её чувствую.

— А ты тихий… — прошептала она.

— Случается, когда кто-нибудь вяжет узлы у меня на горле.

Её губы расслабились.

— Просто из-за узла?

Надо было сказать что-нибудь умное. Я уже несколько дней только и делал, что прятался за умными словами. Как трус с библиотечной карточкой.

Ничего.

Взгляд Лены упал на мои губы.

Воздух между нами поменялся. Её руки поднялись от галстука к воротнику, потом к подбородку. Касание едва случилось, кончики пальцев на моей челюсти, большой палец там, где пульс наверняка раздавал все мои секреты.

Она потянулась ближе.

В этот раз точно.

Её лицо поднималось к моему. Чёрная зелень её глаз заполняла моё поле зрения, влажная и бездонная. Её губы приоткрылись. Блестели в отражённом свете из двери. Дыхание коснулось уголка моего рта, тёплое, прерывистое, сладкое от чего-то, что она пила перед приходом сюда.

Я наклонился к ней.

Совсем немного.

Её ресницы опустились.

И она остановила себя.

Остановила так близко, что не целовать её требовало физических усилий, напряжения в шее, плечах и руках. На одну безмолвную секунду её бёдра сильнее вжались в мои, ей приходилось сдерживаться, и не все части тела повиновались.

— Ты теперь боишься меня? — спросила она.

Вопрос забрался мне под кожу.

Я не мог сказать да. Не мог ответить нет. Оба варианта ложь и оба искреннее правды.

— Я не знаю, — сказал я.

Её глаза раскрылись шире.

Что-то пробежало в их глубине. Боль, жажда и крохотное ужасное удовлетворение, всё сплетено в одно.

— Хорошо… — прошептала она.

Потом опустила взгляд и закончила с узлом.

Её пальцы изменились. Желание не ушло из них, но добавилась дисциплина. Разгладила ткань, сложила, протащила один кончик под другим, привела в форму чётче, мягче, живее, чем мог себе позволить лагерный узел. Не регламент. Композиция. Красная линия, подогнанная к моему горлу, плечам и линиям лица.

Её галстук завязан по-особенному. И мой теперь был его отражением.

Она пригладила обе стороны воротника. Кончики пальцев скользнули по моей шее. Смахнула пылинку с моей щеки, реальную или воображаемую. Ладошка прошла близко к моим губам.

Я не дышал.

Лена отошла всего на полшага.

Зелёные глаза медленно прошлись по мне. Без стеснения. Глаза художницы. Глаза девушки, которая касалась, строила композицию и хотела и всё ещё хочет.

— Красивый… — прошептала она.

Слово повисло между узлом и моими губами.

Я не стал уточнять, что она имела в виду.

Самосохранение. Или трусость. Рассмотрю потом на собрании внутренних голосов.

Лена нагнулась и достала маленький термос из-за сложенного занавеса. Металлический, белый в синий цветочек, поцарапанный, с завинчивающейся крышкой. Поставила на усилитель, осторожно, словно добавляя ещё один объект в натюрморт из меня.

— Что это? — спросил я.

Её рука на крышке.

— Как ты любишь.

И никаких объяснений. Она в них не нуждалась.

Поколебалась и коснулась меня снова, плоской ладонью, положила на грудь.

В этот раз её река попыталась влезть мне в голову, холодная и тяжёлая.

Я не двигался. Плечи напряглись.

Лена обратила внимание. Её пальцы остались где были, тёплые сквозь рубашку, почти в том же месте, где холод бился о стенку реального мира.

— Что такое?..

Слишком тесная комната для такого вопроса. Слишком тёплая. Слишком переполненная её губами, ключицами и бёдрами. Ничто настолько холодное, как эта река, не имело права существовать здесь.

— Иногда я вижу реку, — сказал я.

Её рука не двигалась.

— И тебя.

Лена смотрела на меня расширенными зрачками.

— Ты плачешь.

В моменте она казалась моложе. Не слабее. Просто настолько поражённая, словно слова коснулись чего-то в её груди до того, как она успела закрыться.

И её глаза загорелись.

— Ты вспоминаешь, — шептала она.

Усилитель впился мне в ладони.

— Что там случилось?

Тишина казалась непустой. Полной ледяной воды.

— Ты… Вёл себя не как ты.

— А как?

— Я не могу показать…

— Почему?

Она погладила готовый красный узел, очень медленно. Подняла на меня глаза.

— Ты сказал никогда это не рисовать.

Послышались шаги.

В дверях возникла Славя, подсвеченная солнцем со спины.

Остановилась, едва перешагнув порог, высокая и тёплая от полудня, тяжёлые пшеничные косы лежали на плечах, светло-синие глаза переходили с усилителя на термос, с рук Лены на мой свежезавязанный галстук. Рукой прижимала к бедру картонную коробку, полную чего-то полезного и концертного.

Лена повернулась к ней.

— Славя, — мягко сказала она.

Славя не изменилась в лице, только замерла.

— Парни из клуба электроники придут с минуты на минуту, — сказала она.

Практично. Вежливо. Доска поверх глубокой воды.

Лена снова посмотрела на меня.

Поднялась на носочки и поцеловала меня в уголок губ.

В уголок. Короткое, влажное, точное касание. Тёплое настолько, что моё тело ответило. Такое короткое, что мозг не успел отреагировать.

Мои руки отклеились от усилителя.

Слишком поздно.

Она уже отошла.

Возле двери Лена взглянула на Славю. Без улыбки. Лишь тихая, светящаяся уверенность, словно пометила что-то невидимой краской и оставила высыхать.

Проскользнула мимо неё и исчезла.

Термос остался.

Узел сидел на горле. Красиво, неправильно и её.

Узел, не горло.

Наверное.

Славя посмотрела ей вслед пару мгновений. Потом взглянула на меня. Её глаза медленно перешли с двери, куда ушла Лена, на усилитель, потом на узел на моём горле.

Стояла в дверях с коробкой у бедра. Солнце скопилось у неё за плечами и высвечивало сбежавшие прядки у висков. Тяжёлые косы спереди на рубашке, покорные и тугие. Пионерская форма сидела на ней как и должна. Ну ещё бы. Мир может растрескаться реками, фотографиями и затонувшими вертолётами, а Славяна Белозёрова всё равно сделает из рубашки пример для всей советской пионерии.

Коробка пошуршала в её руках. Что-то щёлкнуло внутри: скрепки, провода, чёрт его знает. Щелчки полезных мелочей. Славин лейтмотив.

Секунду она молчала.

Как и я.

Подсобка помнила Лену. Фиалки, тёплую кожу, густой аромат чёрной смородины от корней волос. Белый в цветочек термос стоял себе завершением натюрморта: усилитель, пыль, красный узел, идиот.

Славя шагнула ближе.

Ставила ногу осторожно.

Тут же постаралась спрятать хромоту. Небольшое смещение веса тела, прямая спина, уже знакомое мне тихое мошенничество девушки, решившей, что расписание приоритетней боли.

Вчера она полезла на стремянку одна, потому что я не пришёл.

Вчера она упала.

Вчера я нашёл её притворявшейся, что колено — лишь маленькое недоразумение, и отнёс в медпункт, пока она изо всех сил старалась рационализировать факт переноски во что-то приличное.

Есть во вселенной формы жизни настолько упрямые, что ничему не учатся.

— Усилитель пусть пока побудет здесь, — сказала она. Спокойная. Практичная, — Мальчики подключат его, когда закончат с кабелями.

— Замечательно, — сказал я, — Он уже успел поругаться с моими рёбрами.

Её взгляд снова скользнул по моему галстуку.

— Она хорошо разбирается, — сказала Славя.

Прозвучало до безобидного тихо.

— В галстуках? — спросил я.

— В том, куда их вязать.

Ни повышенного голоса. Ни обвинений. Нож, выложенный на стол.

Я чуть не потрогал галстук. Остановил себя. Потрогать означало признать, что я прекрасно понял, что она имела в виду, а я предпочёл сохранить немного собственного достоинства.

Славя поставила коробку на ящик возле сложенных кулис. Рука задержалась на коробке на пару секунд. Обычно её руки бросались починять первую попавшуюся ерунду, стоило чувствам подкрасться слишком близко. Рукав. Косу. Кольцо для ключей. Путь. Жизнь, если такая стояла рядом в запущенном состоянии.

А сейчас она ничего не чинила.

Что значило, что ей очень хотелось.

— Тут есть стремянка. Возле двери, — сказала она, — Надо развесить флаги.

— Опять?

— Два столба осталось, помнишь?

— А-а-а, — сказал я, — Знаменитые вчерашние столбы. Могли бы уже обвязаться флажками сами.

— Ждут, что ты поможешь, — почти улыбка на её губах, но не совсем, — Ты же не бросишь их одних?

Справедливо.

Несправедливо, что справедливо.

— Я пришёл сразу, как смог.

— Я знаю.

Должно было смягчить приговор.

И не смягчило.

Потому что она знала. Но Славя — это Славя, и она скорее обвинит себя в неумении пользоваться стремянкой, чем меня — в отсутствии.

Я вспомнил про термос.

Славя проследила за моим взглядом.

— Заберём, когда принесём стремянку обратно, — сказала она.

— Оставим улики на месте преступления?

— Оставим твои руки свободными.

Я вытащил стремянку из-за стопки декораций. Деревянная, узкая, старая, с облупившейся по краям краской и философской устойчивостью пьяной цапли. Ступени сглажены годами пионерских сандалей и взрослого оптимизма.

Славя потянулась взять.

Я отодвинул.

Она посмотрела на меня.

— Я могу понести один край.

— А ещё ты можешь хромать. У всех свои таланты.

— Семён.

— Я несу лестницу, — сказал я, — Ты несёшь Славю.

Она немного прищурилась. Не злость. Предупреждение.

Я поднял стремянку вертикально, пока Славя не начала спорить с травмами на языке долга. Лесенка была неудобная, но нетяжёлая. Верхняя ступенька задела низкий потолок.

— Осторожно, — сказала Славя.

И пошла наружу. Я чуть наклонил стремянку и вышел следом.

Солнце ударило по глазам. Пока я был внутри, поляна перед сценой заполнилась пионерами. Они бродили между скамьями тонкими шумными ручейками. Кто-то тащил по сцене стул, скрипя ножками по дереву. Сама ракушка сбоку выглядела уже не такой церемониальной, а скорее большим усталым животным, притворявшимся, что внутри всё в порядке.

Бесфлажковые столбы моих грехов находились на дальней от нас стороне поляны. Мы добрались до них, распихивая стремянкой подтягивающихся на концерт пионеров.

Моток верёвки с флажками был там же, где его вчера уронила Славя. Я приставил лесенку к предпоследнему столбу, постарался воткнуть деревянные ножки в землю и проверил стабильность.

Славя наблюдала.

— Пойдёт, — сказал я.

— Я вчера тоже так думала.

— Если что, в этот раз ты меня понесёшь.

Она картинно закатила глаза. Подняла флажки с земли, готовая передать мне.

Я полез наверх.

Первая ступенька завредничала.

— Отличное начало, — сказал я.

— Не шути, когда на стремянке.

— Обещать не могу. Шутить с высоты — моя давняя мечта.

— Семён.

— Всё-всё. Молчу.

Поднялся ещё на три ступеньки и добрался до железного крючка на столбе. С высоты я видел всю ширь поляны. Скамьи, бледные доски сцены, тонкая чёрная линия микрофонной стойки, а за ней — тёмные внутренности ракушки. Дверь в подсобку зияла сбоку, как секрет, который забыли спрятать.

Где-то внутри ждал меня термос Лены.

Галстук на горле как будто затянулся туже.

Славя подо мной держала одной рукой верёвку с флажками, другой — стремянку.

Не просто придерживала. Стабилизировала несчастную лестницу так, словно срослась с ней в единое целое и приготовилась не дышать на всякий случай.

— Давай флажки, — сказал я.

Она протянула мне верёвку.

Движение на секунду натянуло её рубашку на рёбрах и талии: белая ткань, яркая на солнце, красный галстук ровно там, где и должен быть. Тяжёлые косы качнулись вперёд. Лёгкий аромат ландыша, нагретого кожей, мыла и чего-то суше, запечённого в лучах солнца, почти дымного.

Не парфюм. Славя никогда не пахла, как украшение.

Пахла, словно убедила лето вымыть руки.

Взял верёвку.

Наши пальцы не коснулись.

Славя избегала этого намеренно.

Я начал навязывать верёвку на крюк. Одной рукой это делать было непросто, а второй я держался за столб. Флаги дрожали между нами, ждали следующего столба.

Работа отвлекла меня. Протянуть верёвку вокруг столба, нацепить на крюк, расправить флажки. Славя внизу, одна рука на стремянке, вторая выдавала мне сантиметры верёвки, когда я просил. Общественный шум лагеря заполнял пробелы между словами.

Должно было успокаивать.

И успокаивало.

А потом Славя сказала:

— Лена приходила поговорить.

Моя рука замерла на верёвке.

Посмотрел на Славю подо мной, её лицо поднято к солнцу. Ей приходилось щуриться, и из-за этого она выглядела моложе. Девушка, у которой слишком много обязанностей и привычка путать это с несгибаемостью.

— Я так понял, произошёл небольшой дипломатический инцидент.

— Большой.

Флаги тихо шелестели на ветру.

Я довязал узел, чтобы занять себя на пару мгновений.

— Насколько плохо?

Славя отвела взгляд в сторону двери в подсобку.

— Она поняла, что я знаю больше, чем должна.

— Так и думал.

— И разозлилась.

— А вот это новое. Пришлось переводить с шёпота?

Славя поджала губы.

— Не смейся над ней.

Я смотрел на неё сверху вниз.

Эта фраза что-то тронула во мне.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься. Когда тебе неуютно.

— Чего я только не делаю, когда неуютно. Список пришлось бы зацензурить.

— Я знаю.

Я подтянул верёвку. Флаги поднялись над нами, яркие и неровные, и поймали ветер, словно под ними никогда ничего сложного и не происходило.

— Вот, пожалуйста.

Славя посмотрела наверх.

— Натяни чуть сильнее.

Я тянул, пока верёвка не вгрызлась мне в ладонь.

— Нормально?

— Нормально.

Спустился.

Она держала стремянку, пока обе мои ноги не оказались на земле. Только потом отпустила.

Последний столб был в десяти метрах.

Я поднял лесенку. Славя потянулась с другой стороны.

Я увернулся от её пальцев вместе со стремянкой.

— Я могу помочь, — сказала Славя.

— Я знаю.

— Так дай мне.

— Я справлюсь.

Она прищурилась, но не стала спорить. Подняла оставшийся моток верёвки с флажками.

Пару шагов мы молчали. Пионеры спорили перед сценой. Свежеповешенные флаги шептались за нашими спинами. Славя разматывала верёвку по мере приближения к столбу.

Нарушила молчание первой.

— Что она сделала перед уходом, это из-за меня.

Я шагал дальше. Меня осенило.

— Так это был ответ тебе.

— Да.

— Через меня.

Её пальцы крепче сжали верёвку.

— Да.

Я смотрел вперёд.

Последний фонарный столб, голый и невинный.

— Я понял только сейчас, — сказал я.

— Она так и хотела.

Я взглянул на неё.

Она шагала осторожно, смотрела вперёд. Солнце проникало сквозь кроны берёз и касалось её щеки и прядок на виске.

— Я понимаю, что она хотела сказать, — сказала Славя, — Понимаю, зачем. И всё равно было больно смотреть.

Голос тихий.

— Я как будто ненавижу ту секунду.

Не останавливаясь, ровным голосом, тем же, что использовала для верёвок и флагов. Полдень выслушал без церемоний. Солнце светило. Кузнечики трещали в траве. Где-то за моей спиной микрофон ожил, постучал, прокашлялся в поляну и умер снова под разрозненные насмешки со скамеек.

— Могу понять, — сказал я. У автопилота был собственный голос, у моего, видимо, дружелюбный, — Умеет она пафосно закрыть сцену.

Славя не ответила. Моток флагов качнулся в её руке с сухим бумажным шелестом.

Мы шли.

Последний столб торчал у дальнего конца поляны, за скамейками, где скошенная трава сдалась и начинались заросли. Лес за ним зелёной стеной, и стена эта колыхалась листочек за листочком.

Я забросил стремянку на плечо. Славя шла слева, на шаг позади. Пара пионеров тащили скамью в какое-то место получше, со скрипом и дебатами. Какая-то девочка репетировала реверанс в теньке, заметила мой взгляд, превратила всё в приседания.

Обычный полдень. Отличное лето.

А что-то уже произошло.

Ни я, ни Славя этого ещё не поняли. Милосердная задержка между моментом, когда что-то изменилось, и моментом осознания — ты идёшь по воздуху над пропастью, шагнув за край, и воздух держит, великолепно держит, пока кто-нибудь не посмотрит вниз.

Мой мозг посмотрел.

Занят был весь день, мозг этот. В нём были камыши, и вёсла, и болотный вертолёт; и альбом, и фотография, и имя, которое я не произносил даже в голове. Мозг функционировал с задержкой, как гром после молнии. И вот, наконец-то, он сумел переварить её фразу — подхватил на ходу, перевернул, посмотрел. Как переворачивал всё — машинально.

И выронил весь остальной день на землю.

Я остановился. На середине шага, так резко, что стремянка качнулась на плече, и её передний край начертил медленный, дрожащий вопросительный знак на фоне неба.

Не-на-ви-жу. Ненавижу.

Только что было просто больно смотреть.

Больно смотреть мне было понятно. Больно смотреть — это добрая девочка страдает за хрупкую подругу. Лексикон помощницы вожатой, тревожащейся за других, потому что в этом её задача и роль. И всё было про Лену.

Ненавижу секунду уже было не про Лену.

Расшифровка прибыла спешно и в беспорядке, как всегда, когда реагенты нестабильные, а лаборатория полыхает.

От первого лица. Заряженный глагол. Славя не использует заряженные глаголы. Славя берёт этот заряд, упаковывает уголок к уголку, как упаковывала вообще всё, пока оно не становилось похоже на «будь осторожен» или «вот, попей». Я уже раз двадцать видел эту технику за три дня.

Ничто в последней фразе не упаковано.

И сам вектор. Она тебя поцеловала, и я ненавижу ту секунду. Не «она спешит, и это меня беспокоит» или «она хрупкая, а ты неизвестно кто». Фраза изгибалась вокруг конкретной точки. И эта точка — я. Ненавидела, потому что губы, в которые целовали, были моими.

Что означало…

Что означало.

Я стоял посреди залитой солнцем дорожки со стремянкой на плече, держа в руках оголённый провод под током, пытаясь вспомнить, куда делась изоляция. Потому что это не признание. Признания намеренны, с ними можно поспорить. А это — небрежность. Сказала, не подумав — а Славя никогда не говорит не подумав, её предложения всегда причёсаны и накормлены — что значит, эта фраза вообще не из мыслей.

Фраза сидела где-то ближе, чем мысли. Так близко к Славиной двери, что вышла самостоятельно.

И Славя услышала, как она вышла.

Вот и второй слой, и второй слой был хуже. Фраза теперь существовала. У фразы теперь была форма. А Славя — Славя: наверняка уже осматривает эту форму, поворачивает к свету, разбирает со своей обычной беспощадной компетенцией: что конкретно это было и как давно живёт с ней.

И третий слой, самый опасный: я тоже слышал, и она знала, что я слышал.

Иногда фразы можно тихо похоронить взаимной благотворительностью — субъекты признают слова случайным шумом, и жизнь продолжается. Не сейчас. Не эту фразу. Не тогда, когда я уже остановился в траве с пониманием, написанным на лице.

Джин. Бутылка. Пробка уже где-то в клевере, и её там никто не найдёт, потому что некому искать.

Славя к тому времени уже обошла меня и вдруг обнаружила, что идёт одна.

Повернулась с понятным вопросом — практичным, вежливым, что такое, лестница зацепилась, споткнулся — я видел, как вопрос уже наполовину выбрался из её губ и умер по дороге. Потому что она тоже осознала. Её собственная фраза сделала круг по поляне и вернулась к ней в голову эхом от стены берёз.

Пришла так, как тень от облаков идёт по полю. Беззвучно. Без спешки. Неоспоримо.

Берёзы над Славей резали свет на кусочки. Солнце и тень ложились на девушку пятнами и полосками — квадрат золота на одной косе, а вторая висит в тени, очертания листьев дрожали на щеке, на шее, на белом её рубашки. С каждым дуновением ветра узор дышал на ней вторым, менее дисциплинированным пульсом. Пыль висела золотыми искрами в воздухе за её спиной. Прядь волос, почти белая в прямом свете, сбежала из косы и щекотала скулу, и Славя её не поправила.

Её губы приоткрылись. Глаза огромные — васильковый синий потемнел ближе к центру — смотрели на меня с выражением из частей, никогда раньше не собиравшихся вместе: удивление, страх и смущение настолько новое, что ещё не поняло, чего конкретно смущаться.

Посмотрела на меня, как смотрят на лёд, который только что заговорил прямо под ногами.

— Славя, я…

И ничего полезного.

Не было у меня ничего заготовлено. И неважно. Даже имя было уже слишком — я видел, как она дрогнула, как от касания.

Пришла в себя одним чётким движением. Спина, потом плечи, потом лицо: всё исправлено, всё выпрямлено. Знамя, взметнувшееся на флагштоке. Восстановление было таким быстрым и таким абсолютным, что я почти упустил сам процесс.

— На этом столбе крюк выше, — сказала она, голос ровный, — И смотри, чтобы верёвка не перекрутилась. Осторожней на первой ступеньке.

Её пальцы поднялись, нашли кончик косы, прижали на секунду и положили обратно. Как откладывают вещь, в которой решили не нуждаться при свидетелях. Прошла мимо меня к столбу, скрывая хромоту так хорошо, что любой, кто не носил её в медпункт прошлым вечером, ничего не заметил бы.

Я постоял ещё секунду, разглядывая её губы и ненавидя себя за это. Потом пошёл, потому что у неё было для меня задание, а работа оставалась единственным безопасным местом для нас обоих.

Лесенка прислонилась к последнему столбу. Я опять постарался воткнуть ножки в землю. Славя придерживала.

Я полез. Ступени давили чётко в семейство заноз, переселившееся в ладонь из-под пирса, и жжение это я почти уважал. Боль понятна. У боли есть направление, причина, какая-нибудь доска, которую можно обвинить. Всё остальное, что только что прошло сквозь меня, таких достоинств не имело.

— Верёвку.

Она подала верёвку.

— Придержи, пожалуйста.

И она придержала.

У предыдущего столба она руководила всей операцией — туже, осторожнее, не шути — вся её заботливая тирания. А сейчас инструкции высохли. Она стояла подо мной, стремянка в обеих руках, и думала о чём-то всем телом, и разница между Славей, которая держит стремянку, и Славей, которая за неё держится, — это то, что никогда не сможешь ни доказать, ни проглядеть.

Если я смотрел вниз, она всегда смотрела куда-то ещё. На верёвку. На траву. На скамьи, лес, флаги — куда угодно, лишь бы не на меня. Если мы встречались глазами, уводила взгляд. Плавно, всегда и нелегко. Усилие я видел, как видят усилие в идеальном почерке.

Плечи мои помнили утренние вёсла. Верёвка врезалась в ладонь. Солнце прислонилось к шее. Тело продолжало слать маленькие точные отчётики, и я был благодарен за каждый, потому что между отчётиками нужно было думать, а мысли кусались.

Новая реальность пугала, как пугают тихие вещи. Не как затонувший вертолёт, у него хотя бы хватило совести выглядеть странно. А здесь — тихо. Славя была точкой опоры. Той, кто держит лестницу. Единственной девушкой на весь лагерь, чья доброта не просила ничего взамен — ориентир, к которому гребёшь именно потому, что он не двигается. А если она ещё и девушка, которая могла ненавидеть сцену с целующей меня Леной — значит, у ориентира билось сердце.

Вот такой вот страх. Рациональный, умело выстроенный, и я верил каждому его слову.

А под ним, в подвале, куда я не собирался спускаться, нечто тёплое зажгло свою маленькую лампу, тихо сидело и радовалось.

Проверять я не пойду. Я знаю, что там живёт. Нельзя кормить его вниманием. Внимание — его основной рацион.

— Достаточно натянул? — спросил я, верёвка завязана и флаги хлопали над нами.

— Достаточно, — сказала она в точку в воздухе возле моего левого колена.

Голос её не выдал.

А вот тело…

Напряжённые плечи. Как она тихо прикусила губу. Тот факт, что она не могла поднять глаза дольше, чем на секунду, потому что могла случайно встретить мои. И тогда нам обоим пришлось бы признать, что мир изменился посреди дурацкого развешивания бумажных флажков.

Я спустился.

Она держала лестницу, пока мои сандали не оказались в траве, как и в прошлый раз. И не отпустила.

Мы оказались близко друг к другу, лестница между нами, как швейцар, уснувший на посту. Она забыла отпустить. А я решил, что напомнить ей было бы ошибкой исторических размеров.

Она подняла глаза. Я чувствовал запах нагретого солнцем хлопка и ландыш. Видел серо-голубой краешек её радужки и тёмные нити от зрачка, которые появлялись только когда она была слишком напряжена.

И сразу опустила обратно.

Обычная, опасная дистанция, на которой ты перестаёшь видеть человека целиком и замечаешь детали, которые вообще не твоё дело. Тепло, накопленное в её рубашке солнцем. Лёгкая тень под узлом галстука. Бледные прядки на висках. То, что одна из кос продавила небольшую складку в ткани на груди.

Пчёлы занимались своими делами в клевере у столба. Над головой флаги проверяли свою верёвку на прочность. С поляны доносился прибой пионерских голосов, а под ним — первые усиленные басы парней из кружка электроники, разбиравшихся с оборудованием.

Скажи ей, повторил я себе. Ты для этого слез. В том числе.

— Мне нужно будет поговорить с Леной, — сказал я.

— Сейчас?

— Потом. После концерта.

— О чём?

— Она знает о моём прошлом. О том, когда я ещё не был… — я беспомощно обвёл себя свободной рукой, — Этим всем.

И о том, что случилось на реке. О том, что запрещено рисовать.

Лицо Слави не изменилось.

Большой палец провёл по стремянке, тщетно пригладив шелушащуюся краску.

— Ты как будто разрешения спрашиваешь.

— Может, так и есть.

— Ты не должен.

— Я знаю.

Пауза была с узорами. В ней пчёлы, сухая трава и тихая перкуссия флажков.

Славя смотрела мне в грудь, что было почему-то одновременно хуже взгляда в глаза и проще.

— Я уже не знаю, как правильно, — наконец, сказала она. Тихо. Каждое слово аккуратно выложено, обдумано, — С Леной. Я пыталась, а теперь не знаю.

Слова делали два дела разом, и мы оба следили за их работой и молчали об этом. Словно это всё про Лену. Словно берёзы ничего не заметили сегодня, кроме парня, остановившегося передохнуть от развешивания флажков.

Спасибо, что попыталась, подумал я.

— Спасибо, что попыталась, — сказал я вслух.

Звучало не так жестоко, как было на самом деле. Она знала. И я знал.

Отпустила стремянку. Ей пришлось — чтобы смотать остатки верёвки — и я подумал, что верёвка была именно тем поводом, которого она ждала.

Обратный поход по поляне был коротким и тихим самой тесной пустотой, что была у меня за день. Лесенка весила столько же, сколько и полчаса назад, а несла на себе больше.

Славя шла рядом и разговаривала о работе, что на её родном языке означало тишину: какие-то доски на сцене отошли, она их заметила утром, несколько, их надо прибить обратно до концерта или чей-нибудь грандиозный дебют превратится в расквашенный нос. Её голос был ровным всю дорогу.

Подсобка приняла нас обратно в свою полутень. Пыль висела в свете из двери, сложенный занавес дремал у стены, на полтона вельветовей окружающих теней. Помещение всё ещё помнило Лену — термос ждал на полу, где раньше стоял усилитель.

Белый. В синий цветочек. Потёртый. Терпеливый.

Некоторые вещи умели ждать, как собаки — все из дрожащей доброжелательности. А термос ждал, как ждёт глубина. У него ещё целый день впереди. Он знает, где я живу.

Я сунул стремянку обратно за стопку декораций и забрал термос. Электронные парни уже утащили свою волшебную коробку и положили беднягу на пол. Что бы там ни было внутри, оно заслуживало большего, чем быть потерянным в подсобке.

— Молоток и гвозди в коробке, которую я принесла, — сказала Славя от дверей, день стоял за её спиной, она — по большей части силуэт с косами, — На ящике возле двери.

— Так точно.

Я сунул гвозди в карман и взял молоток. Посмотрел на термос. Термос посмотрел в ответ.

Славя проследила за моим взглядом. Шагнула ко мне и взяла термос из моей руки. Держала подальше от себя, как держат письмо, адресованное не тебе.

— Я понесу его, — сказала она голосом, из которого вынули всё, кроме готовности помочь.

Подошла, и запах тесной комнаты снова поменялся. Не далёкий уже и не абстрактный. Душная подсобка выманила наружу аромат густого тёмного мёда на разогретой солнцем коже.

И одну совершенно идиотскую секунду я представлял, как прижмусь лицом к её шее, просто чтобы понять, какая из нот принадлежала ей, а какая — лету.

Шагнула назад до того, как мысль успела сформироваться до конца. Что было, наверное, к лучшему.

Мы обогнули сцену — ближайшие ступеньки были сзади — и поднялись в ракушку. День внутри сменил тон. Тень переваривала нас пару мгновений, а потом приняла. Стоять в ракушке было как стоять внутри деревянного уха: шаги отражались от стен сухим барабанным стуком, а доски с бесстыдным усилением выносили их наружу к скамейкам, к громкому интересу младших рядов у сцены.

Славя назначала будущих жертв, термос прижат к бедру. Одна доска, вторая, потом третья. Каждая из них поднимала плечо над братьями. Такой дефект, который никогда не видишь, но всегда находишь сандалями на худшей из скоростей.

Я опустился на колени и приступил к прибиванию.

Лупить дерево молотком, как оказалось, имело целебный эффект. Гвоздь остаётся там, куда ты его забил. Доска укладывается и лежит. Причина гарантирует следствие. Просто чудо за последние три дня. Ракушка хватала каждый удар и выкатывала его на скамейки скромным громом, младшие ряды хором одобряли меня.

Славя немного расслабилась.

Потому что я не смотрел на неё.

Потому что парень на коленях с молотком в руках, несмотря на все его дефекты, хотя бы смотрел в правильную сторону.

Я пометил для себя поменьше её осматривать. Пометка продержалась столько же, сколько обычно держались мои пометки.

— А что с Алисой и Ульяной? — спросила она.

Я ударил по гвоздю ещё разок.

Обыденно. Намеренно-обыденно.

— А можно поточнее? Рыжие генерируют происшествия, как деревья — тень.

— Они на обеде были… активными, — сказала она, — Даже по их меркам. Ульяна такая громкая, когда напугана. Чем громче, тем хуже. А Алиса так напряглась, что поскрипывала.

Молоток остановился.

Бывали дни, когда я терпеть не мог компетентных людей.

Она видела. Конечно, видела. Славя читает лагерь, как моряки читают небо — не потому что такой талант, а потому что отвечать на шторм придётся ей.

Следующая доска отомстила мне за небрежный удар: новая заноза впилась в левый указательный палец, плотно и уверенно. Профессионал. В ту же руку, что и пирс. Лагерная древесина, видимо, предпочитала левое и имела далеко идущие планы. Я уважал её за постоянство и ненавидел за всё остальное.

— Ульяна что-то видела в Старом лагере, — сказал я, глядя на гвоздь, — Испугалась. Сильно. Алиса успокаивает её Алисиными методами — оскорблениями и радикальным надзором.

Каждое слово правда. Всё вместе — красивая открытка правды. Вид настоящий, масштаб — нет, адрес оторван. Я бы собрал для Слави версию почище — сглаженную, непромокаемую, такую, чтобы закрывала вопросы, а не ставила на паузу. Я такие версии раздавал все три дня без запинки.

А со Славей шестерёнки заело. Мой рот начал зачитывать первую строку чистой версии и отказался от роли.

— Там сложнее, — сказал я доскам, — Не моя тайна. Не могу рассказать. Пока.

Молоток добавил своё слово.

Славя затихла на две доски.

— Ей двенадцать, — сказала она наконец моей спине, — Что бы это ни было, не оставляй её одну с этим теперь.

— Она не одна. Алиса держит её обеими руками.

— Хорошо, — сказала Славя.

Доски закончились на одну раньше, чем мои подозрения. Я всё равно забил ещё один гвоздь, рядом с его братиком на краю последней доски, маленький памятный значок единственному проекту за день, который прошёл строго по плану.

— Этой доске и так хватало, — сказала Славя.

Я обернулся.

— А мне — нет.

И она даже улыбнулась.

Крохотная. Короткая. Разрушительная улыбка.

— Хватит, — сказала Славя, когда я осмотрелся в поисках чего-нибудь прибить, — Это сцена, а не крепость.

Мы пошли к задним ступенькам. За сценой у полудня был отдельный климат: воздух прохладнее, трава до щиколоток, лес настолько близко, что долетали его лесные звуки. Ступени узкие и крутые, поручень с одной стороны, отполирован годами рук и всё же — зная лагерную древесину — вооружён.

Я спустился первым. На последней ступеньке развернулся и предложил ей левую, единственную, которую мог: в правой молоток. Потому что помнил. Хромоту, которую она носила с собой весь день внутри идеальной осанки. Колено, которое официально было лишь небольшим недопониманием между ней и стремянкой.

Она остановилась.

Посмотрела на мою руку.

На моё лицо.

Снова на руку.

Я наблюдал за короткой, полноценной войной в ней. Две секунды, три фронта. Опереться на руку означало коснуться меня, а она весь полдень провела, стараясь — умело и не бесплатно — чтобы этого не случилось.

— Я в порядке, — сказала она и выбрала ступеньки.

Уже на второй больная нога подвернулась — колено, вчерашнее колено, то, которое с обеда изображало полную боеготовность — и её рука метнулась к поручню, и вдруг оказалась занятой, потому что рука со стороны поручня держала Ленин термос.

Рефлексов Слави хватило, чтобы спасти термос.

И не осталось, чтобы спасти Славю.

Она упала на меня.

Несильно — полторы ступеньки высоты, даже и назвать так нельзя. Несильно, если считать с точки зрения физики. Полностью по любым другим меркам. Её вес прибыл ко мне весь сразу, тёплый, внезапный и вообще не по сценарию. И моя левая рука подхватила её, не спросив остального меня — предплечье на спине, ладонь на талии, её грудь на моей.

Мир вдруг стал очень конкретным.

Её глаза на расстоянии ладони от моих, и на такой дистанции уже были не цветом, а местом. Поле бледных васильков. Тонкое серо-стальное колечко держало радужку на месте, как стеклянный ободок. А ближе к зрачку — тонкие тёмные нити, чёрно-фиолетовые, как водоросли на дне залитого солнцем озера.

Чтобы знать о существовании этих ниточек, надо быть ближе, чем я имел право быть.

И теперь знал. Такое знание не уходит.

Сбежавшие прядки выбелены солнцем почти полностью, тоньше остальных, бесстыдные дезертиры из кос. Сами косы качнулись вперёд и легли мне на грудь — обе сразу, тяжёлые, как влажные канаты, тёплые, как полдень, не столько лежали на мне, сколько объявляли поверхность своей.

Её свободная рука нашла моё плечо и набрала себе горсть моей рубашки, и держалась с такой силой, которая не планировала и не интересовалась ничьим мнением.

Узел её галстука сместился. Воротник отошёл от шеи и открыл глазу грубую верёвочку на её шее. Я вдруг ощутил, разом и с преступной чёткостью, её грудь, тепло давившую на меня через ткань, весь рост её тела вдоль моего, линию её талии в моей ладони, весь подлинный груз её доверия, случившегося помимо её воли.

Дыхание коснулось моих губ.

И на одну жуткую секунду я вдруг понял, до чего же крошечное расстояние разделяет действие и бездействие.

Её рука сильнее сжала моё плечо.

Моя сделала то же с её талией.

Она уже совсем не пахла ландышем. Ландыш, как выяснилось, был для широкого вещания. На публичной частоте. На таком расстоянии Славя была мёдом — тёмным, медленным мёдом.

А под мёдом — тонкая, как спичка, зажжённая в соседней комнате — нотка берёзового дёгтя.

Я попытался слегка перехватить её, чтобы убрать вес с больной ноги.

Занозы впились глубже.

Я скривился.

Она тут же отреагировала.

Именно то, в чём она нуждалась.

Дверь из ситуации, а за дверью — лучший из возможных выходов: человек, о котором надо позаботиться. Славя вылетела через эту дверь, не оглядываясь.

Секунда — и она отпрянула от меня и выпрямилась — и это на больной ноге, и чёрт с ней вообще с этой больной ногой — руки уже сновали в воздухе вокруг меня, ладони раскрыты, как у медсестёр, ищущих повреждения.

— Что случилось? — и голос вообще не ровный, что для неё всё равно что кричать, — Я тебя сильно ударила? Наступила на ногу?

— Нет. Хуже. Лагерные деревяшки пытаются меня убить. Смерть от тысячи заноз.

Я показал ей ладонь.

В тени сцены смотрелось подходяще по драматизму: покрасневшие подушечки, россыпь чёрных точек в ладони — подарок пирса — и новый поселенец в указательном пальце, заглубился под кожу и сидел довольный.

Славе хватило одного взгляда, и весь день нашёл себе занятие.

Облегчение в её лице было почти неприличным. Вот, наконец-то, проблема именно той формы, для которой Славя существовала: видимая, материальная, извлекаемая. Забрала у меня молоток и положила на ступени. Направила меня глубже в тень ладонью между лопаток.

Касание вдруг снова стало возможным, нашло себе медицинское оправдание.

Отвела к ящикам возле задней стены сцены и усадила меня на один из них, обеими руками надавив на плечи. Давление, которое сначала как бы спрашивало и тут же настаивало.

Села слева от меня. Рядом. Почти коленом к колену. Поставила термос в траву у своих ног. Расправила юбку поверх поцарапанного колена и повернулась ко мне.

Спина прямая, лицо собранное.

— Покажи, — сказала она.

Коса скользнула ей на грудь. Прядь светлых волос прилипла к шее. Грудь поднялась, осторожно, словно Славя командовала дыханию вернуться в ритм, а дыхание подчинялось только потому, что любило её.

— Славя, — сказал я.

— Да?

Было где-то двенадцать способов испортить всё прямо сейчас.

— Руку дай, пожалуйста, — сказала она, не дождавшись ответа, — Больную.

Её голос добрался до меня: тихий, уверенный, тёплый по-Славиному, когда тепло приходит, нарядившись инструкцией, потому что на её языке это одно и то же.

Она протянула обе руки. Загорелые, сильные, грубые у кончиков пальцев. Короткие розовые ногти без следа лака. Руки, что держали лестницы, подносы и утро некоторых. Открытыми ладошками передо мной. Просили. Не брали. Её ладошки никогда не берут.

Я отдал ей руку.

Взяла обеими своими и положила на колени, ладонью вверх.

Её юбка нагрелась на солнце. Ткань повторяла очертания бедра, крепкого и живого. Её левая рука сомкнулась на моём запястье. Слегка. Достаточно, чтобы придержать, достаточно, чтобы сказать: будет меньше болеть, если дашь мне выбирать угол.

Косы перекатились через плечи и улеглись поверх моей руки, тяжёлые, хранившие в себе полдень, как два откормленных золотых каната.

Ландыш снова пропал, мёд и тёплый хлопок заполняли моё обоняние.

— Ты прямо коллекцию собирал, — сказала она.

— Пытаюсь использовать местные ресурсы по максимуму.

— Пытаешься перетрогать все деревяшки в округе.

Она полезла в карман юбки и вытащила плоскую металлическую коробочку размером с брусок мыла. Краска по краям стёрлась до голого металла. Крышечка открылась с негромким щелчком.

Иголки, завёрнутые в вощёную бумагу. Нитки, намотанные на кусок картонки. Пара пуговиц. Булавка. Кусочек мела.

— Я уже даже не удивляюсь. Что ещё у тебя в карманах? — спросил я, — Набор для полевой медицины? Переносной ткацкий станок? Запасные кровельные балки?

— Это наборчик для шитья.

— Ещё бы. А где ткацкий станок?

— В подсобке, — ответила Славя без тени иронии.

Спичечный коробок появился из того же кармана. Славя выбрала иглу, зажгла спичку — шипение, сера, огонёк успокоился до жёлтого листочка — медленно протянула иглу через пламя, одной стороной, потом второй. Вспышка осветила её лицо на секунду, сделав глаза темнее, а золотые шальные прядки у виска почти белыми. Металл потемнел, потом сверкнул.

Запах дыма поднимался от спички, завивался в сторону и смешивался с пылью, старой краской, тёплыми досками и медово-тёмной близостью её кожи.

Прижала мою ладонь к своим бёдрам левой рукой, тёплой, крепкой, грубой на кончиках пальцев, и поднесла иглу.

Ладонь моя попыталась убежать.

Недалеко. Пару миллиметров чисто эволюционной трусости. Славя без усилий удержала её на месте и подняла на меня глаза из-под пшеничной чёлки.

— Семён, ты ругался с Алисой и выжил, — сказала она, — Я вас слышала. А теперь боишься маленькой иголочки.

— Иголочки я не боюсь. Боюсь девушки, которая её держит. У неё все козыри.

— Просто не дёргайся минутку, хорошо?

— Хорошо, — сказал я, — Но если зарежешь меня, я буду невыносимым.

— Ты уже.

Я посмотрел на неё.

Она посмотрела в ответ, на полсекунды абсолютно серьёзная.

А потом крошечная улыбка добралась до её глаз.

Какая жестокая девушка.

— Тебе всё это в радость, — сказал я.

— Не в радость.

— Ага.

— Всё. Не дёргайся.

Высказано чётко в центр моей ладони в ту же секунду, когда игла скользнула мне под кожу. Высокоточный удар на двух фронтах сразу. Я решил заткнуться и подарить ей этот раунд.

Славя чинила меня.

Не рисовалась, не морщилась от моего имени. Игла входила под тупым углом, приподнималась, выводила занозу наружу тем же путём, а большой палец уже там, чтобы выдавить окончательно. И вся хирургия завершена до того, как моё тело решило, паниковать или нет.

Одна заноза. Другая. Третья.

Славя раскладывала их на крышечке своей коробочки — урожай тёмных палочек ровным рядком, как трофеи тихой войны.

— Ты опять напрягся, — сказала она, не поднимая глаз.

— У меня была тяжёлая неделя.

— Ты здесь три дня.

— А ощущается, как три недели.

Перешла к следующей чёрной точке.

— Как у тебя сложно с доверием, — игла зависла на секунду, — Даже в этом. Даже в таких маленьких вещах.

— Я сложный мужчина с богатым внутренним миром.

— М-м, — произнесла она, что на её языке могло означать что угодно, от согласия до «я слышала отмазки получше от десятилетних».

Осталась только одна, самая глубокая заноза.

Славя перехватила мою руку поудобнее, сложила все мои пальцы, кроме указательного. Его уложила себе на ладонь, повернула к свету.

— Сейчас будет больно, — сказала она, голос ровный, — Зашла под углом.

— Поехали.

Игла зашла глубже, чем раньше. Боль расцвела белой вспышкой у меня где-то за переносицей, каждая мышца от запястья до челюсти заявила желание высказаться. Я не двигался. Выдал Славе эту неподвижность, как подарок, который не завернуть: вот. Вот я, не дёргаюсь. Делай с этим, что хочешь.

Её глаза скользнули к моим. Быстрая проверка. И снова вниз. Игла успокоила, уговорила, надавила. Что-то поддалось. Славя сдавила кончик пальца, и заноза выскользнула полностью.

— Во-о-от, — мягко протянула Славя, — И всё.

— Уверена? Проверь ещё раз, если хочешь. Руке некуда бежать.

Она не ответила. Смотрела на мой палец.

— Ты не дёрнулся.

— Был занят планированием похорон.

— Ты дёргался от маленьких, — Славя не спрашивала, — А та, от которой больнее всего, вот её выдержал.

— Просто проводка барахлит.

— М-м.

Уголок её губ продолжал улыбаться, потом передумал. Вместо этого она полезла в свою коробочку, приподняла картонку с нитками. Под ней, где у нормальных людей были бы запасные пуговицы, лежала вата и стеклянный пузырёк йода, размером с большой палец.

— Что я говорил? У тебя там полевой госпиталь.

— Это тоже вроде швейного наборчика, — сказала Славя, — Только для людей.

Намочила йодом ватку и принялась за ранки, точка за точкой. Йод щипал, небольшими, резкими укусами, по одному за каждый грех. И его острый запах вписал себя в композицию из мёда и тёплых досок сцены, пока тень от ракушки не начала пахнуть медициной и летом, в таком порядке.

Тот же йод, которым пах медпункт. На её пальцах он значил противоположное.

Коричневые созвездия расцветали на моей ладони под чётким руководством Слави. Крепко держала мои пальцы, а я не сопротивлялся.

Она всё ещё платила за ту фразу — взглядами, избегавшими меня, голосом, ровнее собственной отглаженной юбки. За мной должок, иначе совесть, вечный мой враг, будет лезть в каждую секунду тишины.

— Ты единственная, кому бы я это позволил.

— Вытащить занозы?

— Намеренно сделать мне больно.

Ватка замерла над предпоследней ранкой.

— Я не делала тебе больно, — сказала она, — Я—

— Я знаю, что ты делала.

— Так и говори.

— Пытаюсь.

Она придавила следующую точку. Возможно, сильнее, чем требовалось по медицинским показателям.

— С Алисой я всегда держу в голове ближайший выход, — сказал я, — Даже во время спора. Особенно во время спора.

— Звучит разумно.

— С Ольгой я пересчитываю слова, перед тем как выдать ей.

— Тоже разумно.

— Даже с… — я не закончил предложение. Никто из нас не посмотрел на термос. Пауза посмотрела за нас.

Ватка ждала над моей ладонью. Новых коричневых звёзд не появлялось.

— А со мной? — сказала Славя моей руке.

— С тобой я кладу руку под иглу.

Она вся замерла.

Не пауза человека, подбиравшего слова. Пауза, как задержанное дыхание: рука повисла в воздухе, косы неподвижны, вся её неутомимая машинерия застыла между одним движением и другим. Если Славя замирает, надо обращать внимание. Я выучил это где-то в районе второго дня и ещё ни разу не был опровергнут.

— Это называется доверие, — сказала она наконец.

— Наверное. Нечастое для меня слово. Процент его выживаемости рядом со мной низкий.

Снова намочила ватку, хоть уже и нечего было мазать, и прижала к последней точке, и держала там дольше, чем нужно было йоду, как держат вещь, чтобы её не сдуло ветром.

— Тогда приходи ко мне, — сказала она, — Если что-то не так. Вечером, утром. Неважно. Не к… — она тоже не закончила предложение, теперь мы квиты, — Ко мне.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила Славя. Подумала, и сказала ещё раз, тише, в основном себе, — Хорошо.

Закрыла пузырёк и сказала:

— Не ковыряй их.

Ровный голос опять. Слишком ровный. Чем ровнее звучала Славя, тем ближе я стоял к чему-то настоящему.

Посмотрела на мою ладонь. Провела пальцем посередине, медленно. А потом всё вернулось обратно в жестянку, иголка, вата, пузырёк, и крышечка закрылась с тем же тихим щелчком, и весь полевой госпиталь спрятался у неё в кармане.

Сандали простучали за стеной сцены, и мальчик с бумагами выглянул из-за угла — дыхание сбито, в обнимку со своей стопкой.

— Славя! Они начинают! Ольга Дмитриевна сказала, что ты объявляешь!

— Одну минуту, — ответила Славя.

Мальчик испарился. Фраза осталась между нами там, куда девушка её положила. Фраза, одетая в оба своих смысла.

Славя встала, разгладила юбку. Откинула косы за спину.

Славя, версия для публики, собирается за три простых шага.

— Посиди немного, — сказала она, — Потом приходи смотреть.

— Вас понял. Ещё инструкции?

— Не ковыряй.

— Уже говорила.

— А тебе уже надо напоминать.

Почти улыбка. Лицензия на разрушение моего самообладания, выданная одному уголку губ. А потом её взгляд коснулся термоса в траве — полсекунды, не больше — и она сказала, тем же голосом, что использовала для верёвок и флагов:

— И попей чего-нибудь. Полдника из-за концерта не будет.

И пошла. Спина прямая, хромота спрятана. И полдень забрал её себе обратно.

Через минуту колонки захрипели и понесли её голос — звонкий, ровный, на публичных частотах и ни миллиграмма дёгтя в нём. Она рассказывала лагерю про концерт, и аплодисменты катились по поляне.

Я посидел минуту. Как приказано.

Потом поднял термос из травы. Белый, в синий цветочек, терпеливый, как смерть. Моя ладонь сомкнулась на нём своими коричневыми точками.

Два следа в одной руке. Один оставлен для меня и умел ждать. А на второй я согласился. Ради второго присел. И не дёргался.

Доверие, значит.

Криво, но правда. Что бы она там ни упаковала в вату, иголку и свои два «хорошо», это было больше, чем доверие — и мне даже в подвал не надо спускаться, чтобы проверить. Маленькая лампа справлялась и без меня.

Второй ряд, немного слева (Aqua Astrorum)

Голос Слави звучал над поляной на публичной частоте — чистый, звонкий и ни грамма дёгтя, — обещая лагерю, что младшие отряды подготовили что-то особенное. За ним — аплодисменты, добрые и покорные.

Я обошёл деревянную ракушку, вышел к фасаду, и концерт вывалил на меня всё, что у него было: ряды скамеек, сотня красных галстуков, солнце в зените и хор, построившийся на сцене тевтонской свиньёй.

Прибыл я весь в метках. Узел Лены на горле, красивый, неправильный и её. Йод Слави коричневыми созвездиями на левой ладони. Рубашка в складках от Алисиных пальцев. Три девушки расписались на мне за сегодня, тканью, медициной и складками.

В дезинфицированной руке — термос. Белый в синий цветочек. Поцарапанный. А Славя велела попить чего-нибудь.

Я нацелился на второй ряд. Немного слева.

Как обещал одной аквамариновой девушке. И чуду.

Место было занято.

Пара мелких сидела как раз по нужным координатам, располагая на двоих одним газетным кульком семечек и самодовольной уверенностью пришедших заранее.

Я наклонился к ним с самой тёплой улыбкой из своих запасов.

— Товарищи пионеры. Насколько сильно вам нравится именно эта скамейка?

Они посмотрели на меня, как гарнизон осаждённого замка смотрит на штурмовую лестницу. Тот, что слева, лопоухий и беспощадный, с хирургической точностью сплюнул шелуху на землю в сантиметре от моего сандаля.

— Мы раньше пришли.

Справедливо. Что раздражало.

— Безусловно. Но я готов вам предложить—

Атмосфера поменялась.

Мне даже поворачиваться не нужно было. Лица пионеров были достаточно красноречивы. Они посмотрели мимо меня, и что бы там ни стояло, оно выжало из них всё самодовольство. Осаждённый замок был сдан за три секунды без единого слова, пионер поменьше даже зачем-то отдал честь.

Алиса перешагнула скамью и села туда, где только что был гарнизон.

— Где моё спасибо? — сказала она.

— Я бы справился.

— Ты торговался. С детьми. За скамейку.

— Выстраивал доверительные отношения.

— Ты проигрывал десятилеткам.

— У них была выгодная позиция и превосходство в артиллерии, — я сел рядом с ней, — Я их отвлёк. Ты нанесла решающий удар. Преступный синдикат, как по нотам.

Она фыркнула. Короткий, невольный фырк вырвался из неё, не успела поймать. И посмотрела на сцену. Рыжие волосы подхватывали лучи солнца и переливались от языков пламени к медной проволоке. Убраны назад двумя заколками. Боевая конфигурация, понятно. Собиралась на концерт так же, как и в любое другое место: готовилась к худшему.

Хор вступил.

Они зашли на песню со всех сторон сразу, и песня под давлением их численного преимущества сдалась ещё на первом куплете. Где-то во втором ряду стоял мальчик, который уже на целую строку обошёл остальных и продолжал наращивать преимущество. Древняя акустика шипела и хрипела, привнося в хор ритм-секцию, которую никто не заказывал.

— Сильное начало, — сказала Алиса.

— Я слышал и похуже.

— Где? Ты помнишь три дня.

— Дай минуту. Придумаю что-нибудь.

Её взгляд упал на термос у меня под ногами. Обежала глазами: белый, цветочки, девочковый в том смысле, в котором ни одна моя вещь не должна быть. Алиса слегка поджала губы.

Взяла без спроса.

Ну конечно, она взяла без спроса — руки Алисы обращались с миром, как с набором временно утерянных вещей, которые наконец-то возвращались к законному владельцу.

Открутила крышку. Налила в неё немного бледно-коричневой жидкости и выпила.

Её лицо перепробовало несколько сложных выражений и остановилось на отвращении.

— Что... — она посмотрела на меня над крышкой, янтарные глаза прищурились, — Тебе Ленка что ли это налила?..

Я не ответил. С Алисой молчание часто было правильным выбором.

— Это не кофе. Это какой-то хренов сироп из рафинада, — закрутила крышку обратно и пихнула термос мне в грудь, — На, Сыч, пей сам свой десерт.

Я попробовал сам. Кофе с молоком, сладкий настолько, что мурлыкал.

"Как ты любишь."

Сказала она в тени подсобки. И мне понравился кофе. И это было нехорошо. Не сахар — точность. Где-то по лагерю ходила тихая девушка, которая точно знала, какой кофе я люблю, а я ей никогда не говорил.

— Как там мелкая? — спросил я. По большей части, чтобы сменить тему в собственной голове.

— Нормально. Вроде бы, — Алиса продолжала смотреть на сцену, — Пошла отнести шлем в домик.

— Она придёт?

— Найдёт нас. Всегда находит.

Славя на сцене объявила следующий номер.

Мальчик лет десяти промаршировал к микрофону, напрягся весь, как ледокол перед встречей с Баренцевым морем, и начал зачитывать стихотворение о Родине, с партийным пылом и упрямо игнорируя букву Р. Родина в итоге звучала чем-то мягким и пушистым. Микрофон добросовестно акцентировал каждую проглоченную букву, каждый влажный шлёп губами, каждое заикание. Половина скамеек сдерживала смех. Пацану было плевать. Пацан был шикарен.

— Когда-нибудь он будет самым главным в лагере, — сказал я.

— Он когда-нибудь генсеком станет, — ответила Алиса, — Те тоже не догадаются его прервать.

Рыжая шутила. Хороший знак.

Ольга стояла у правого края сцены, откуда было видно как выступающих, так и лагерь. Без суеты. Запускала каждый номер кивком, завершала ещё одним, а потом хлопала так же, как делала всё остальное — точно, два раза, задавая ритм, который потом подхватывала вся поляна. Вишнёвая помада, безупречная осанка, малахитовый взгляд проходил по скамейкам, как луч маяка, имевшего своё мнение о каждом корабле. Лагерь под этим взглядом рефлекторно распрямлял спины, даже не замечая почему.

Я дождался, пока стихотворение доберётся до своего пушистого крещендо и спрятал голос в аплодисментах.

— Когда Мику запоёт, — наклонившись, шепнул я Алисе, — Будет не просто песня.

— Ну конечно же, — рыжая скривилась.

— У нас правило. Если что-то может пойти не так, говорим заранее. Вот, говорю.

Это привлекло её внимание. Правилу меньше дня, а оно уже натворило дел, так что ни я, ни она больше не могли его игнорировать. Повернулась ко мне полностью, волосы стянуты назад, чёлка неровная, глаза занялись своим янтарным чтением моего лица.

— Рассказывай.

— Вчерашним вечером на пляже, она пела в реку, и река отвечала. Сегодня утром в музкружке спела в двух метрах от меня, и меня пробрало до костей. Я как будто видел море.

Алиса прикрыла глаза, потёрла переносицу. Пауза с шипами.

— А может ты просто тупанул, потому что тебе спела красивая девочка? — сказала она, скептически скривив губы, — Это называется влюбился, Сыч. Жар, впечатлительность, дебильные мысли.

— Тоже может быть.

— Очень может быть.

— Сегодня мне и правда спела красивая девочка, и я сразу тупанул. Ещё и на гитаре сыграла, — я дал фразе повисеть, пока пацан раскланивался, — Поэтому и вижу разницу.

Её уши вспыхнули красным, глаза раскрылись шире.

Тут же прищурилась обратно.

— Там лес был, — сказала Алиса, — Не море.

— Не море, — ответил я, — О чём я и говорю.

Губы сжались в линию. Товарищ пушистая Родина продолжал кланяться на сцене под аплодисменты, которые полностью заслужил, а я видел, как что-то двигалось в янтарных глазах, что не было ни скептицизмом, ни ревностью.

Некоторые притормаживали перед красотой. Алиса готовилась к ней, как к лобовому столкновению.

— Она правда настолько хороша? — тихо спросила она голосом человека, платившего за информацию собственной кровью.

— Даже лучше.

Мышца дрогнула в её щеке.

Длинная пауза.

— Ладно, — сказала она, — Это опасно?

— Не думаю. Скорее, странно. Просто знай.

Алиса кивнула.

Голос Слави раздался снова: следующий номер, младшие отряды, танец. Я поймал себя за почёсыванием йодовых созвездий. Не ковыряй. Где-то на сцене, я уверен, икнула Славя.

Следующий номер был хуже.

Впечатляло.

Рядок детишек от семи до девяти лет вразвалку вышел на сцену, на них бумажные клювы и жёлтые косынки.

Алиса замерла.

— Ну, нет.

Заиграла музыка.

— О, да, — сказал я.

Танец маленьких утят пошёл в атаку на лагерь.

Младшие отряды захлопали локтями в чём-то, напоминавшем унисон так же, как бунт напоминал парад. Один утёнок во втором ряду упрямо вращался по часовой, когда вся остальная стая вертелась против. Он придерживался своего курса с такой железной уверенностью, что к концу первого припева я мечтал о том, чтобы стая признала свою ошибку.

Алиса накрыла лицо ладонью.

Я наклонился к ней поближе.

— Вот так, товарищ Алиса, выглядит высокая культура, — пафосно шептал я в рыжее ухо и улыбался.

— Ой, заткнись, — отвечала она, ещё глубже зарывшись в ладонь, — Это преступление.

— Против ритма? Да, пожалуй.

— Против уток.

Уголок её губ повоевал сам с собой и проиграл. Она отвернулась, но улыбка уже случилась. Маленькая и вредная улыбочка, такую Алиса сама себе бы засчитала поражением.

И в этот момент нам в спины прилетело ядро из пушки.

Руки обвили шеи, одна мою, вторая — Алисину, и голова всунулась в пространство между нами. Карамель, лакрица, яблоки: весь букет Ульяны прибыл за полсекунды до того, как её подбородок вонзился мне в ключицу.

— Что я пропустила? Кто-нибудь облажался? — спросила она. Красный хвост щекотал мне шею.

— Хор пропустила, — ответила Алиса.

— Он был ужасный?

— Ваше Величество, — сказал я, — Это была бойня под аккомпанемент хрипящих колонок.

— Ну ещё бы, — сказала Ульяна и кивнула на сцену, — А почему они утки?

— Ольга ненавидит птиц, — криво усмехнулась Алиса.

— Ха! — подбородок зарылся глубже от радости, — А вон та утка ничего. Которая не в ту сторону. Мне он нравится. Настоящий солдат.

— Он единственный, кто прав, — сказал я, — Это остальные двадцать не в ту сторону.

Ульяна подпрыгнула на наших спинах, довольная.

— Во-о-от! Не зря пришла. Вы по одному скучные, а когда со мной, то сразу полезные.

— Слезай, — сказала Алиса.

— Нет.

— Уля.

Алиса потянулась, не глядя, отлепила руку Ульяны от своей шеи и указала на скамейку.

— Слезь. Сядь.

Ульяна перетекла через скамью и приземлилась сбоку от меня, попутно пихнув меня несколько раз локтями. И — пожалуйста: я оказался между ними, пламя слева, коробка петард справа, и впервые за день геометрия моей жизни выглядела почти логично.

Обладатель здоровой психики бы сбежал.

А я уже напринимал за день посредственных решений, коней на переправе не меняют.

Я смотрел за тем, как Алиса смотрит за мелкой. Продолжалось где-то две секунды: взгляд сапёра, на всякий случай проверявшего знакомую дорогу. Ульяна барабанила пальцами по краю скамьи, громко комментировала утят, вслух выторговывала у вселенной торт на ужин, раз уж полдник украли у народа. Была во всех проявлениях Ульяной. И что-то расслабилось на сантиметр в Алисиных плечах.

Утята добрались до финала. Солдат-диссидент завершил полуоборот за спинами стаи в одиночестве и триумфально воздел руки не в тот горизонт.

Нас троих пробрало одновременно.

Не добрый смех, но и не жестокий — смех людей на посредственном концерте, он древнее и честнее любой вежливости. Ульяна свистнула в два пальца. Алиса смеялась так, как никогда не позволяла себе смеяться: проглатывала половину смешков, плечи тряслись, материла меня за то, что делал всё хуже своими комментариями. Я всё равно комментировал. Утёнок поклонился. У утёнка, в отличие от нас, никаких сомнений не было вообще.

Три невежливых зрителя на тёплой скамейке, смотревших, как хореография берёт верх над детьми. Ни альбомов. Ни неправильных лиц на старых фотографиях. Ни рек под кожей.

Славя объявила ещё одного исполнителя.

На этот раз мальчика с "одой Ленину", берёзам и, почему-то, личной гигиене. Может, я не расслышал. Микрофон так точно не справился.

Ульяна наклонилась вперёд, локти на коленях.

— Он говорит, как будто носок жуёт.

Алиса фыркнула.

Где-то в середине берёзовой оды в глубине сцены мелькнул цвет. Аквамарин — раз и исчез за стойкой усилителей. Полоска моря, где моря не должно быть. Я последил за стойкой некоторое время. Цвет не вернулся.

Очередной хор вышел на сцену и проворонил собственное вступление. Девочка забыла строку и получила подсказку из первого ряда таким громким шёпотом, что услышали три ряда. Колонки шипели, хрипели и глотали окончания фраз.

Задние ряды начали пустеть.

Без лишнего шума. Никакого массового бегства. Одно небольшое решение за другим. Пара мальчиков ускользнула к домикам. Две девочки пошептались, потом встали и отряхнули юбки. Чьего-то младшего брата утащила чья-то старшая сестра. С точки зрения лагеря концертная программа заканчивалась — мелкие станцевали, ужин не за горами — и масса зрителей истончалась, как песок в верхней чаше часов: постепенно. Неизбежно.

Лагерю забыли сказать, что программу расширили ещё одной песней.

Или намеренно умолчали.

Славя объявила следующую группу.

А я увидел Мику за аппаратурой.

Всего лишь цвет поначалу.

Вспышка между тёмным боком ракушки и электронными ящиками. Два длинных хвоста качнулись в тени, слишком яркие даже без освещения. Аквамарин. Мику, наполовину спрятавшаяся за усилителями, держала хвост в обеих руках, как держатся люди за поручень.

Смотрела не на выступающих.

Смотрела на скамьи.

На пустые места.

На уходящих людей.

Маленькое яркое личико вдруг очень осторожное. Улыбка опоздала, словно услышала случайно, что должна быть на лице. Мику поискала взглядом. Нашла меня.

Тепло на мгновение пробилось к поверхности. Мику подняла руку и помахала.

Слишком резко. Слишком высоко. Крохотный испуганный флажок сбоку сцены, которая ещё не принадлежала Мику.

Ульяна увидела её и помахала обеими руками.

Я поднял свою.

Улыбка Мику попыталась стать шире. Взгляд снова перешёл с меня на пустевшие скамьи.

Понятно.

Не страх сцены. Нечто меньше и хуже.

Страх, что никто не захотел послушать.

Комментарии Алисы вдруг прервались на полуслове. Проследила мой взгляд до аквамарина за ящиками.

Я встал.

Ульяна подняла на меня глаза.

— Ты куда?

— Нужно сделать кое-что идиотское, пока кто-то не сделал ещё хуже.

Мику стояла в тени за оборудованием, всё ещё улыбаясь скамейкам, словно могла удержать всех на месте одной своей милотой.

Это бы не сработало.

Так что, естественно, я пошёл наврать ради высокой цели.

Вдоль скамьи к проходу, пока сцена кашляла очередными строфами.

Тень и кабели в глубине ракушки. Концерт снаружи разливался цветом и аплодисментами, а сюда внутрь долетал через доски — гул, шипение, волна смеха, сжатая по краям частот. Я перешагнул косичку проводов, выбрал сторону подальше от маяка имени Ольги и пошёл вдоль тёмного бока сцены к усилителям, стоявшим маленькой, плохо спроектированной крепостью.

Между ящиками стояла Мику.

Ещё не заметила меня. Стояла, наполовину скрытая от меня чёрной колонкой, руки зарылись в аквамариновый хвост, скручивали, разглаживали, скручивали снова. Выглядывала в щель между парой ящиков, как будто наблюдала в окошко за погодой, пришедшей испортить её единственный хороший день.

Губы двигались.

Она считала.

Пустые места.

— Привет, — сказал я.

Мику увидела меня и сразу попыталась быть в порядке.

Так я и понял, что всё плохо.

Улыбка появилась на её лице, яркая и отрепетированная, а потом в улыбку попыталась втиснуться вся остальная Мику и ей не хватило одного душераздирающего миллиметра.

— Ой! — она развернулась, хвост сверкнул дугой, — Сёмочка! Ты пришёл. В смысле, ты уже там был... Я тебя видела, конечно, я тебя видела, второй ряд, слева, очень правильно, очень молодец, очень скамеечно. И! И Улечка махала двумя руками. Но тогда был далеко-ты, а теперь близко-ты, и так лучше, вот... Только ты не должен быть на сцене. Или я не должна... нет-нет, я... я в программе... наверное.

— Мику, ты в программе, — сказал я, — Я уточнял у важных людей.

— У каких важных—

— У всех.

— А у меня всё хорошо, — тут же сказала она, — Очень хорошо. Абсолютно хорошо. Передпесенное хорошо. Как чай без воды... А, нет, неправильно, сухой чай нехорошо, сухой чай ждёт, а ждущий чай это уныло... А я не унылый чай, у меня всё хорошо.

— Ты волосы сейчас задушишь.

Она опустила взгляд на свои руки.

— О, — и отпустила хвост.

А через три секунды пальцы нашли его снова.

Улыбка снова попыталась закрепиться на лице и почти смогла.

Вблизи Мику была слишком яркой для той тени, в которой стояла — аквамарин в месте, слепленном из пыли и кабелей, бирюзовые глаза и маленькая ямочка у основания горла, нервно дрожавшая с каждым неглубоким вдохом. Цитрусы и нечто сладкое под ними, совершенно не к месту на фоне запахов разогретой электроники и бесконечно лучше их.

Потом её глаза вернулись к щели между ящиками, и улыбка поблекла.

— Они уходят, — сказала она, — Не в плохом смысле, ну!.. У людей ноги. Ноги случаются.

Снова выглянула наружу, несмотря на то, что явно пыталась себя остановить.

— В Японии всегда такие... ну, стены. Стены людей. Не увидишь, как стена уходит на концерте. Стены, они не... — снова половинка вдоха, поправила себя — На больших... Ну, я по телевизору видела, да.

Я не стал заострять внимание.

— Мику, посмотри на меня.

Она так и сделала. На полсекунды.

А потом снова на скамейки.

— Я знаю, это глупо-глупо. На концертах всегда все ходят. Встают, садятся, уходят, приходят. Иногда кто-нибудь уйдёт со стадиона, потому что у неё поезд там, ну, или муж злой и глупый, как варёная капуста. Я знаю. Знаю. Я профессиональная знательница, — поток слов ускорялся, — Но там свет на настоящих концертах, и спины не видно. Видно черноту и палочки светятся, и камеры и люди говорят, куда улыбаться. А здесь вижу, прямо чётко-чётко... Слишком чётко. Там дырки.

— Скамейки.

— Нет-нет-нет, пустые скамейки — это дырки, просто притворяются скамейкой.

Это было дурацкое сравнение.

А ещё — очень точное.

Я попытался подобрать что-нибудь умное в ответ.

Невероятно, но вселенная отказалась предоставить мне подходящую шутку.

Мику прижала ладошки к губам, потом опустила, потом поправила свой галстук и тут же испортила все поправки, потянув за него снова.

— А может... может, Ольга Дмитриевна права, — сказала она, слова вырывались короткими очередями, — Может, одна песня уже слишком сложно и много. Это как спрятать тортик, если тортик маленький, чтобы никто не расстроился. Только тортик за колонкой, слышит, как все уходят, и у тортика ножки, и с ними даже хуже...

— Мику.

— Что? Ну что? Хорошая метафора. Грустный тортик. Очень понятно.

— Мику—

— А я ещё... я могу сказать, что горло болит. Несильно. Немножко, вежливая травма горла. Очень культурная... Но тогда Виола придёт с медицинскими глазами. У неё глаза, из-за них я как будто тумбочка, в которой, может, внутренние органы... — она сглотнула, пальцы снова сжали волосы, — Это... ну... это первый раз у меня, когда уходят перед моей песней.

Вот оно.

Без прикрас. Без лишней драмы. Одна короткая фраза, и шум снаружи будто отступил на шаг.

Мику попыталась посмеяться.

Смех получился странным, и она превратила его в улыбку. Ещё хуже.

— Мику, послушай ме—

— ...а может даже и лучше, что меньше людей, потому что меньше людей это уютнее... — голос становился выше, тоньше, музыка испарялась из него с каждым новым словом, что уже по-настоящему меня беспокоило, — ...а теперь и тут тоже дырка, только в форме меня за сценой, и все знали, что так и будет, и поэтому...

Её голос не срывался. Так было бы проще. Оставался звонким по краям, полный маленьких искорок, которым некуда было деться.

А мои слова до неё не добирались. Даже в дверь не могли постучать.

Так что я доверился методам древнее устной речи.

Шагнул ближе.

Мику вдохнула, чтобы продолжить.

Я не дал словам растечься ещё шире.

Обнял её.

Она замерла. Целиком, вся сразу — пальцы, хвосты, истончавшийся голос — как замирает струна, когда кладёшь на неё ладонь. Секунду я ощущал, как бьётся её сердце в темпе, который не одобрил бы ни один метроном: маленькая яркая машинка, работавшая на износ. Её дыхание коснулось моей ключицы через ткань. Влажное. Неровное.

Волосы потекли по моим рукам, прохладные на поверхности, тёплые внутри от её ладошек. В моих руках Мику была меньше, чем тот объём звуков, что обычно издавала. Плечи напряжены, вся из резких выдохов и сдерживаемых движений. Я чувствовал всхлипы в её груди до того, как слышал их.

Потом она стала тяжелее в моих руках.

Без театральщины. Не как у обморочной героини дрянного романа. Аккуратное падение внутрь, лоб на моей груди, пальцы схватили мою рубашку на спине, потому что нечто в Мику наконец-то решило перестать бегать кругами.

Я держал её.

И поначалу этим всё и ограничивалось.

Ни речей. Ни планов по спасению. Ни идиотских советов от моего отдела по похерить ситуацию.

Я поднял руку и аккуратно положил ей на затылок.

Волосы гладкие, как тёплый шёлк. Я провёл ладонью от макушки до основания одного из хвостов, медленно, чтобы дыхание девушки заметило. Потом ещё раз. Движение такое простое, что до неприличного эффективное. Цивилизация, во всей её гордой красе, всё ещё уязвима к ладони на макушке.

Мику издала тихий звук мне в рубашку.

— Я не унылый чай, — пробормотала она.

— Не чай.

Погладил ещё.

— Ты и не грустный тортик тоже.

— Хорошая же метафора.

— Просто ужасная.

— Зато понятная.

— Ужасно понятная.

Её пальцы сжались и расслабились.

Я чувствовал, как дрожь отпускала её понемногу. Не исчезла. Ничто не исчезло. Спустилась ниже, чтобы Мику могла на ней стоять, а не подчиняться ей.

И вот только тогда я начал врать.

— Послушай, — сказал я над её головой, тихо, чётко между двумя хвостами, — Они уходят не из-за тебя.

Некоторые уходили из-за неё. Не потому что знали это, а потому что лагерь без слов обучен изгибаться вокруг этой девушки. А я был единственным человеком по обе стороны стойки с усилителями, кто понимал, насколько это не её вина. Фраза моя из-за этого становилась грязнее и добрее одновременно. Я всё равно сказал. Мягко и ровно.

Она не поднимала голову.

— Мы пришли ради тебя. Я и обе рыжие. Во втором ряду, немного слева, и никуда не уйдём.

А вот это чистая правда. Выговорить было подозрительно легко.

— Большинство даже не знает, что будет ещё песня. Это нигде не написано. Никто не объявлял. Все думают, что утята и были великой кульминацией. Естественно, все решили, что лучше утят уже ничего не будет.

Крохотный тихий звук проник в рубашку. Возможно, смешок. Я решил засчитать себе небольшую победу.

— Мне понравился утёнок, который вертелся не туда, — слова щекотали мне ключицу.

— Всем понравился. У него большое будущее.

— Он был очень храбрый.

— И угрозой всему номеру.

— И хорошо.

Я погладил её волосы ещё раз, медленнее.

Она, наконец, отстранилась немного, чтобы посмотреть на меня.

Её лицо слишком близко и слишком открытое. На переносице горел совсем не сценический румянец. Глаза влажные, но не заплаканные. Она выглядела моложе, когда напугана, не в годах, но в масках: без выправки, без ритма.

— Как только начнёшь петь, никто больше не уйдёт. Ни один. Некоторые, кто ушли — услышат и вернутся. И притворятся, что никуда не уходили, а мы разрешим им притворяться, потому что мы добрые.

Одно было правдой. Второго я знать не мог. Третье было ложью, которую я не имел права говорить, и всё равно сказал, тем же голосом, что и остальное. В этом и трюк — говоришь правду и врёшь с одинаковой температурой.

Где-то на сцене хор старших отрядов с боем прорывался через нечто про синее, синее море. Море проигрывало.

Мику вдохнула. Выдохнула. Её спина окрепла — музыкант выпрямился, позвонок за позвонком.

Подняла подбородок и посмотрела мне в глаза как следует. Румянец всё ещё в её лице, небольшой тёплый свет под переносицей, но взгляд уже острый.

— Правда-правда? — спросила она, — Ты же не говоришь это просто чтобы я перестала трястись?

— Говорю, как человек, который собирается лично сесть во втором ряду и проверить.

— Ты обещаешь?

Какой ужасный вопрос.

Я уже наобещал слишком много в этом лагере. Некоторые обещания щипали. У некоторых были волосы цвета меди. Или тихие пальцы и сладкий кофе. Обещания начали скапливаться вокруг меня красочным валом, и, конечно же, вот ещё одна девушка, протягивает мне небо, как будто я знаю, что с ним делать.

Талантливый я идиот. Настоящий профессионал.

— Обещаю, что останусь, — осторожно сказал я.

Её губы задрожали.

— Это всего один человек.

Я обнял её покрепче.

Не чтобы удержать. Чтобы ответить.

— Вот, что произойдёт, — сказал я, — Ты выйдешь туда. Славя тебя объявит. Некоторые будут в этот момент уходить, потому что люди дурачьё, а у скамеек так себе музыкальный вкус. Ты запоёшь. Все, кто услышит, остановятся. Все, кто уже ушёл, услышат с дорожек и задумаются, что они упускают. И когда песня закончится, ты посмотришь на меня и увидишь самую невыносимую "я-же-тебе-говорил" рожу во всём Советском Союзе.

Её пальцы немного расслабились.

Она почти улыбнулась.

Замечательно.

— Хорошо, — сказала она. И сразу, потому что спокойствие было преступлением против её тела, продолжила, — Хорошо-хорошо. Ладно. Я пою песню. Скамейки заполняются, и все извиняются за ноги. Такой план. Хороший план. Почти весь твой, но я с микрофоном, так что историки запишут, что план мой.

— Историки могут.

— Ты же будешь смотреть? — вдруг выбралось из-под болтовни, быстрое и неприкрытое, настоящий вопрос, прятавшийся под остальными всё это время, — Не на сцену. На меня?

— Не думаю, что у меня есть выбор, — ответил я.

Её волосы мелко дрогнули под моей ладонью.

Мику стояла в тени, в кольце моих рук, и смотрела на меня так, словно я только что выдал ей нечто слишком хрупкое, чтобы держать обеими руками.

Моргнула. Ресницы чёрные на фоне всей её невозможной бирюзы. Её лицо вблизи меньше. Теплее. Немного несимметричное от страха. Переносица порозовела. Щёки тоже светились мягким румянцем.

— Хочу, чтобы они услышали, — прошептала она.

— Я знаю.

Её плечи поднялись. Опустились.

На сцене кто-то не попал в ноту. Кто-то закашлялся. Несколько зрителей засмеялись. Мир продолжал быть корявым и обычным в паре метров от нас.

Мику осторожно вдохнула.

Потом ещё раз.

Профессиональная её сторона возвращалась маленькими кусочками: спина, подбородок, руки. Недостаточно, чтобы спрятать напуганную девочку. Хватало, чтобы поставить её обратно на ноги.

Я отпустил её.

Судя по звукам, текущий номер подходил к концу. У нас было меньше времени, чем мне бы хотелось. Возможно, единственное, что мешало мне превратить всё в ещё большую катастрофу.

— Тебе надо возвращаться, — сказала она.

— И тебе.

А вот и улыбка, не быстрая защитная, а настоящая, такая, которой потребовалась секунда на сборку, потому что она держала на себе всё остальное лицо. Мику кивнула мне, крутнулась на пятке, вспомнила о чём-то, крутнулась обратно.

— Второй ряд, — сказала она, указывая на меня обеими руками, — Немного слева.

И побежала куда-то вглубь сцены, легконогая, хвосты за ней с опозданием в полтора мгновения. Уже немного не та девушка, что пересчитывала скамейки.

А я пошёл обратно из ракушки на свет и в жару, мимо скамеек первого ряда и сел между своими рыжими.

— Ну? — Ульянка посмотрела на меня снизу вверх, — Сделал своё идиотское, что хотел?

— Сделал своё идиотское.

Алиса пробежала взглядом по моему лицу, потом по рубашке.

Наклонилась ближе, так чтобы только я услышал.

— Ты весь в её волосах.

Слишком сообразительная. Микроскоп с веснушками.

— Побочные эффекты моральной поддержки.

— Что ты ей сказал? — подняла на меня глаза.

— Что стоит ей запеть, все вернутся.

— Ха. И она поверила?

— Да.

Смотрела мне в глаза ещё пару секунд.

Я не отводил взгляд.

Цокнула языком и повернулась к сцене. Где-то через секунду после цоканья ложь перестала быть моей и стала нашей.

Ульяна навалилась на меня сбоку, глаза широко распахнуты.

— Она плакала?

— Нет.

— Испугалась?

— Немножко.

Мелкая нахмурилась, обиделась за Мику, сложила руки на груди.

— Значит лучше бы им хлопать погромче.

— Согласна, — сказала Алиса, глядя на сцену.

На сцене хор старших отрядов тянул последний припев своего синего, синего моря, как бурлаки — баржу последние метры до пристани.

Один припев. Один поклон. Вот и всё, что стояло между Мику и дырками в виде скамеек.

А я сидел между огнём и петардами с засахаренным кофе Лены у моих ног и ждал, когда моё враньё обернётся правдой.

Потекли аплодисменты.

Жидкие. Дежурные. Усталые.

Аплодисменты — это дверь. Чтобы вежливо через неё уйти.

Задние ряды поредели ещё сильнее, не все сразу, но по одному маленькому предательству за раз: мальчик натянул кепку на глаза и выскользнул боком, две девочки зашептались, пряча рты за ладошками.

Славя на сцене шагнула к микрофону.

Косы тяжело лежали на груди, бледное золото на фоне белой рубашки. Лицо идеальной пионерской конферансье, а глаза скользили по скамейкам и прекрасно понимали, что происходило. Задержались на мгновение на нашей троице.

Вдохнула.

— А сейчас, — сказала она, голос чистый и звонкий, — нам споёт пионерка из первого отряда. Мику Хатсуне!

Реплика почти утонула.

И не в шуме.

В движении.

Скрипнула скамья. Кто-то засмеялся над чем-то посторонним. Два мальчика в конце поляны продолжали идти, один из них повернул голову на звук иностранного имени. Вожатая у их скамеек бросила взгляд на Ольгу, не получила никакого приказа и осталась, где была. Половина лагеря не слышала Славю. Вторая половина услышала только, что программа ещё не завершена, и не знала, что делать с этой информацией.

И во всю эту ситуацию вышла Мику.

На одну ужасную секунду сцена была больше неё.

Первое, что бросалось в глаза. Ракушка могла без усилий сожрать хор из тридцати, а сейчас в ней стояла одна невысокая девушка в белой рубашке и красном галстуке, с аквамариновыми хвостами до колен, шла по доскам к микрофону, будто кто-то нарисовал яркую нотку на пустой странице.

Такое казалось невозможным. В Мику было достаточно цвета, чтобы посрамить всю красноту Советского Союза. Хвосты качались за её спиной, яркие на фоне тёмной деревянной пасти ракушки. Улыбка на лице.

Настоящая улыбка меня бы поломала прямо там.

Эта была отрепетирована.

Не фальшивая. В Мику не было жестокости для фальшивой яркости. Но выверенная. Улыбка задавала общий тон, пока вся остальная Мику подтягивалась. Посмотрела на скамейки, на некоторых пионеров, что всё ещё уходили, и на мгновение я снова увидел девочку за колонками: грустный тортик на ножках, певица, считавшая дырки, наряженные скамейками.

А потом нашла меня.

Во втором ряду. Немного слева.

С термосом Лены в ногах и сине-зелёными волосами, прилипшими куда-то к моей рубашке, как напоминание о недавней лжи.

Я приподнял два пальца до уровня груди.

Её улыбка потеплела.

Не хватило бы всему лагерю. Хватало мне, чтобы понять, что она приняла протянутую руку и шагнула вперёд.

У микрофонной стойки на маленьком стульчике стоял кассетник.

Тот самый поцарапанный серый зверёк из музкружка, подключенный теперь к акустике сцены кабелем, казавшимся слишком тонким для взваленной на него ответственности.

Мику присела.

Серьёзно кивнула магнитофону, заранее поблагодарив инструмент.

Хвосты скользнули вперёд через плечо знакомым течением. Моё горло вспомнило музкружок.

Публика продолжала утекать через края поляны.

Мику подняла глаза в последний раз.

Не на скамейки.

На меня.

И нажала кнопку.

Щёлк.

Колонки зашипели.

Поляна приготовилась страдать.

И не пришлось.

Шипение истончилось, выровнялось и встало в строй. Электронный бит зазвучал чище, чем всё, что эти колонки исторгали из себя последние полтора часа. Теперь у звука был объём. Пространство. Лёгкое сияние там, где раньше была только усталость металла и потуги людей, и мысль, которая возникла у меня в голове, была: даже акустика не посмела.

Алиса слегка наклонила голову.

Она тоже услышала.

Пацан из кружка электроники стоял на краю сцены и смотрел на колонку так, будто впервые её видел.

Мику шагнула ближе к микрофону.

И кассета начала казаться просто необязательным фоном.

Сначала расправились плечи.

Спина выпрямилась.

Приподнялся подбородок, не горделиво, но ровно настолько, чтобы дыхание могло двигаться свободно. Вес сместился на пятку правой ноги. Руки висели свободно по сторонам, пальцы как будто трогали струны, которых никто не видел.

И снова болтушка с излишком метафор не исчезла.

Сконцентрировала себя.

По-другому и не назвать. Вся яркость, вся паника, все маленькие поправочки и искры и окольные пути, собрались в одну единственную линию внутри её тела. Девочка, которая могла споткнуться о три разные оговорки за пять минут, внезапно настолько точна, что вся сцена казалась неуклюжей свалкой предметов вокруг неё.

Сделала первый шаг.

Маленький. Едва ли движение. Носочек, пятка, поворот. Красный галстук приподнялся. Хвосты скользили за ней сквозь воздух, как ленты в течении ручья. Руки взлетели, не для красоты, не в просьбе обратить внимание, а потому что музыка открылась ей, и тело знало, как туда зайти.

Уходящие не остановились.

Пока.

Мальчик у края поляны сделал ещё пару шагов к дорожке.