Лето: Redux - Книга первая

Пролог: Аврора'79

Огонёк слева горел красным.

Это ничего не значило. Ничего не значило уже годы.

Я осмотрела остальные лампочки.

Самая правая, «поверхность», всё ещё зелёная. Как и должна быть. Дети всё ещё на поверхности, люди в здании, громкоговорители работали, кухня кипятила воду и варила капусту и чай по расписанию. Если бы самая правая поменяла цвет, я бы даже не успела об этом узнать.

Проблемы были в середине. «Ближние штреки» светилась жёлтым. Лампы слева от неё вообще не могли определиться: раздражённо пульсировали жёлтым и красным.

Плохо.

Но пока поправимо.

Пятый день мы продолжали называть это поправимым.

Зоя не вернулась из нижнего контура пять дней назад. Три раза я посылала за ней людей. Каждый следующий отряд приносил назад меньше ответов, чем уносил с собой. Ни один не вернулся с Зоей.

Бледная глина забила катушку страховочного троса, Резеда дважды пыталась её вычистить. Ковалёв спал урывками настолько короткими, что даже сном не назвать.

А на поверхности капуста варилась по расписанию.

Я стояла в аппаратной и сортировала мысли по порядку.

Арка в середине помещения вся из железных рёбер, скруток проводов, небрежной изоленты и накопленного высокомерия людей, веривших, что если интерпретацию обмотать достаточным количеством проводов, мир однажды согласится стать измеримым. Большой трансформатор рядом с аркой гудел сквозь бетон. Жар от него поднимался усталыми волнами. Пыль запеклась во швах его обшивки. Пахло сталью, старой бумагой и сухой медицинской вонью, пронизывавшей любой проект, которому долго не давали умереть.

«Индикатор когерентности», как его громоздко назвал Ковалёв, был до смешного прост. Поэтому я ему доверяла. Ни теорий, ни элегантности. Датчики движения в шахтах и примитивный алгоритм, считывавший, способны ли ещё датчики измерить хоть что-то. Как только сигнал превращался в шум, мы переставали притворяться, что хоть что-то понимаем.

Ковалёв стоял с подвёрнутыми рукавами возле вспомогательной консоли, планшет подмышкой. Воротник ослаблен, но не осанка. Хорошо.

— Что с ближними штреками? — спросила я. — Сама видишь, до сих пор жёлтые, — ответил он. — До сих пор?

Он бросил взгляд на индикатор, не поворачивая головы.

— Уже два часа. Звягинцев пошёл проверить датчик.

Его тон ровный. Дыхание нормальное. Продолжал выполнять задачу.

— Он в шахтах? Зачем? — Индикатор заморгал. Звягинцев уверен, что датчики барахлят. С ним Резеда, — ответил Ковалёв и снова посмотрел на лампочки. — Резеда? — Сказала, что если он пойдёт один, ей всё равно придётся идти за ним через пятнадцать минут.

Ничего необычного. Похоже на них обоих.

Я взглянула в сторону приоткрытой двери в комнату связи. Двухъярусная кровать внутри аккуратно заправлена. Мы верили когда-то, что можем там поспать между запусками. Работа, отдых, и опять работа. Словно близость к шахтам можно было утопить в рутине. Словно машину и человеческое тело можно научить жить через стенку и не узнать друг о друге слишком много.

— Ковалёв.

Он поднял глаза.

— Если «ближние штреки» покраснеют, дальше бункера никого не пускать, — сказала я.

Ковалёв молчал секунду.

— Даже если Звягинцев с Резедой позовут? — Да.

Он смотрел мне в глаза на пару мгновений дольше, чем положено подчинённому.

— Понял.

Я оставила его следить за лампочками и развернулась в предбанник.

Голый бетон. Две обычные двери, деревянные. Туннель наружу и гермодверь. Комната, существовавшая исключительно с целью отделить одну категорию потерь от другой. Гермозатвор слева вёл в шахты. Обычные двери открывались в аппаратную и в комнату отдыха-и-связи, со столом, инструментами, стационарным радио и рядом шкафов с документацией. Всё ради неубедительной попытки намекнуть, что рядом с нашей машинерией было возможно какое-то планирование.

Я вышла в туннель. Двести метров узкого наклонного прохода в бетоне, тусклые лампы в проволочных клетках, и воздух, менявшийся слоями. Сначала жар бункера. Потом влажная минеральная прохлада. А возле ещё одного гермозатвора, когда туннель достаточно поднялся — затхлый запах цивилизации, затекавший сверху: полироль, бумага, древесина и человекочасы, спёкшиеся в привычку.

В верхней точке туннеля я поднялась по лестнице и толкнула наверх люк, ведущий в кабинет директора.

Кабинет встретил меня весь разом. Стол. Окно. Занавески, плавно дрожавшие в тёплом воздухе. Интерком на столе. Шкафы с документами у стены. Три тревожные кнопки под столешницей, где рука найдёт их без лишнего шума.

Поляна за окном простиралась широко и пусто в вечерних лучах. Трава, несколько утоптанных тропинок. За ней — деревья. Всё выглядело обычным летним лагерем. Как и должно.

Я закрыла люк и перекатила стул на его крышку, села и вызвала Смирнову.

Смирнова вошла практически сразу.

Первая странность.

Вторая была в том, что она вошла точно так же, как вошла бы три года назад, до назначения на проект: спина прямая, плечи ровно, папка сжата в руках, лицо ничего не выражает, волосы уложены, никакого напряжения в теле. Странность не приходит в панике. Странность приходит чётко по протоколу.

— Виолетта, запрашивали доклад по поверхности? — спросила она. — Запрашивала.

Она села на стул, на который я указала, и открыла папку у себя на коленях.

— Дети остаются в рамках приемлемых параметров детей, — сказала она, — Всё стабильно, потому что движение детей продолжает поддерживать наличие периметра.

Я следила за её глазами, не губами.

Ни смущения. Ни замешательства. Никакого осознания, что фразы потеряли смысл.

Она перевернула страницу с той же компетентной аккуратностью, с которой делала всё в любой обычный вечер.

— Верховцев доложил, что эмоциональная атмосфера остаётся управляемой. Независимые отклонения особенно удобны, страх уже упростил доступные варианты. Это облегчает движение к выходу, пока выход остаётся доступным.

Не усталость.

И не банальное непонимание.

Я открыла рот, чтобы спросить, как долго дети провели вне своих комнат, и потеряла начало предложения до того, как продумала его конец.

Мысль утекла раньше, чем я успела её додумать. Придётся думать в обход.

Виолетта. Горизонт-О. Чрезвычайные обстоятельства. Раз-два.

Смирнова продолжала докладывать, уверенно, следя пальцем по странице, текст на которой не казался текстом.

— Левченко подтверждает целостность связи в том смысле, в котором связь продолжается, даже когда содержимое не выдерживает практики.

Понятно.

Не-предупреждение. Не-локально. Не-оговорка. Не-синий.

Красный.

Моя рука легла поверх кармана халата, не спросив меня. Нащупала фотографию. Сложенную. Нагретую по краям моим телом. Я прижала её через ткань и дала уголкам бумажного квадратика вернуть меня на правильные рельсы.

Потом. Работа. Виолетта. Раз-два. Экстренные меры.

— С кем ещё ты говорила? — спросила я. — Со всеми, кем нужно, — ответила она. — Имена.

Она немного нахмурилась. Попытка вдуматься.

— Нужные имена, — осторожно сказала Смирнова, будто объясняя мне меня же.

Хватит.

Не-спокойствие. Не-обычно. Не-потом.

Я сунула руку под стол и нашла первую кнопку двумя пальцами. Ни яркой крышечки. Ни драмы. Только жёсткие очертания будущих последствий.

И нажала.

Полсекунды в кабинете ничего не менялось. А потом здание выполнило приказ. Красные аварийные лампы ожили в углах. Снаружи на поляне завыла сирена, хриплым механическим криком, слишком громким для лагеря. А лагерь уже доказывал обратное.

Код «Аврора».

Немедленная эвакуация.

Смирнова вздрогнула через пару секунд после того, как рёв сирены заполнил комнату.

— На выход, — сказала я, паузы между словами, — Найди. Меркурьева. Сначала. Дети. Все, кто ещё может. Осознать инструкции. Ведут остальных.

Она встала.

Мгновение смотрела вниз на папку в своих руках так, будто не ожидала её там увидеть.

— Мне взять это с собой? — Нет. На выход.

Приказ оказался достаточно коротким, чтобы Смирнова его усвоила. Положила папку на стул и вышла.

Одной фотографией не справлюсь.

Моя рука скользнула во внутренний карман халата.

Там её дожидалась ампула для чрезвычайных ситуаций: шесть миллилитров препарата номер семь дробь два, мутного на дне — раствор всё ещё не получалось стабилизировать. Препарат смог удержать крыс от распада задачи. Три из шести ещё помнили путь через лабиринт. Одна запомнила настолько хорошо, что бегала в лабиринте, даже когда мы убрали стены.

Испытания на людях были назначены на октябрь.

Октябрь только что стал оптимистичной управленческой выдумкой.

Опасно. Альтернатива хуже.

Я встряхнула препарат, отломила шейку ампулы, набрала жидкость в шприц и проткнула иглой себе вену.

Холод пополз по руке во все стороны. Потом металлический привкус на корне языка, сухость дёсен. Тело казалось чем-то чужим, но абсолютно покорным. Страх потерял хватку. Края стола, интерком и мои пальцы стали неестественно чёткими.

Виолетта. Горизонт-О. Раз-два.

Я подняла трубку интеркома.

— Ковалёв.

Статика. Потом его голос.

— Здесь.

Голос всё ещё ровный. Всё ещё дееспособный. Хорошо.

— Статус. — «Ближние штреки» всё ещё жёлтые. Показания датчиков ниже — ухудшаются. Звягинцев и Резеда ещё не вернулись. — Вызови их обратно. — Я вызвал. — Ещё раз.

Выдох.

— Сделаю.

Я положила трубку и подошла к окну.

Поляна уже перестала быть поляной. Меркурьев на траве, двигался быстро, но без спешки, поворачивал тела локтями и плечом, превращая замешательство в направление. Левченко бежал к нему от радиоточки. Верховцев собрал вокруг себя трёх детей и говорил с ними, присев, на их высоте. Не как начальник, но как человек, пытающийся отговорить зверят от рывка в неверную сторону.

Я выбрала на интеркоме линию к одной из раций.

— Меркурьев.

Он ответил тут же, его дыхание сбивалось.

— На связи. — Сколько амбулаторных? — Семь детей ходят. Двух надо нести. Смирнова… полезна. Для простых вещей. Два взрослых с симптомами, но могут двигаться.

Его голос оставался ровным, но я знала его достаточно давно, чтобы слышать слои внутри: злость, потому что злость практичнее страха.

— Никого в люки не посылать, — сказала я.

Короткое молчание.

— Аврора, значит, — сказал Меркурьев, не вопрос, — А что с бункером?

Нет обвинения в голосе. Спрашивал цену.

— Разберись с поверхностью.

Он сплюнул в траву, стараясь скрыть это от детей, и молчал секунду.

— Понял.

Первый Ми-8 показался низко над деревьями, громкий настолько, что оконные стёкла задрожали. Трава пригибалась под ветром от винта. Двое детей закричали, потому что машина наконец сделала происходящее достаточно очевидным, чтобы в него поверить.

Интерком снова ожил.

В этот раз не Ковалёв.

Мужской голос. Высокий из-за интерференции, дистанции и разложения.

— Красивые, — сказал Звягинцев, — Здесь огоньки. Очень красивые.

Где-то рядом с ним загремел металл. Рукой о поручень, возможно. Или головой о что-то похуже.

Затем я услышала Резеду: она тяжело дышала, всё ещё пытаясь цепляться за реальность.

— Олег, не смотри на… не смотри на стену. Смотри на трос. Нет. Здесь. Вот.

Он засмеялся.

Не его обычный смех. Пустой посередине.

Потом что-то вроде гудения вторглось в сигнал и растворилось в статике.

Раз-два. Не-потом. Не-вниз.

Я вызвала бункер снова.

— Ковалёв.

Он ответил моментально, но не слишком. Хорошо. Осталась какая-то последовательность.

— Здесь. — Вытаскивай их. — Я пытаюсь, трос не идёт.

На фоне я слышала сухой гул аппаратной и, под ним, мягкий нестабильный шум из глубины. Ковалёв всё ещё в бункере. Тренированный. Всё ещё там, где должен быть. Всё ещё старался сохранить структуру с помощью названий.

— Слушай внимательно, — сказала я, — Если они доберутся до бункера, ты запечатываешь нижнюю дверь и тащишь их наверх.

Пауза.

— Да. — Повтори. — Если они доберутся, я запечатываю, и идём наверх.

Отлично. Всё ещё понимает. Всё ещё он.

Я прервала связь и стояла у окна, одна рука на раме.

Первый Ми-8 сел и начал погрузку. Весь из шума, веса и безразличия. Выглядел не столько спасением, сколько извлечением: тяжёлый зелёный корпус, круглые мутные окна. Шасси утонули в траве. Двигатели сотрясали воздух в рёбрах и зубах, а боковая дверь зияла ещё до того, как машина полностью уселась.

Девочка споткнулась на траве, и Верховцев поймал её за локти до того, как та упала. Смирнова показалась в поле зрения, вела ещё одного ребёнка за руку с видимой концентрацией, словно вспомнила порядок действий, но не причину. Левченко снова у радиоточки, одно плечо поднято в напряжении. Меркурьев взглянул в сторону моего окна, потому что люди любят смотреть в сторону места, где принимаются последние решения, даже когда не стоило бы.

Интерком щёлкнул.

— Ковалёв, — сказала я. — Владимир Ковалёв, — формально ответил он, — Бункер в целости. Верхние системы нормально. Нижние—

Он замолчал.

Я закрыла глаза на секунду.

— Как там у тебя? — Лампочки индикатора… красивые, — сказал он, сам удивлённый словом, — Слишком много. Ровным рядком. Есть в их линии музыка. Мы ведь не планировали музыку, Виола?

Не фантазия, не сон. Сбой сенсорного восприятия. Начало когнитивного отказа. Роль сохранялась.

— Ковалёв. К двери наружу. — Это я могу. — Сейчас.

Длинная пауза. Шаги, может быть. Металл под ногами.

А потом, вежливо:

— Хочу кушать.

Не по-детски. Первичная реакция тела. Сознание подстраивается за ним.

Я посмотрела на кнопки под столом.

Два накрытых переключателя вдруг приобрели слишком большое значение. Запечатать нижние уровни. Полная изоляция.

Мой палец поднял первую крышечку.

Не-спасать. Не-один. Не-потом.

Ниже уровня бункера Звягинцев уже потерян. Резеда не оставит его, осознанно или инстинктивно. Послать кого-нибудь за ними — не спасение, а приговор.

Я нажала кнопку и подала сигнал на запечатывание нижней двери.

Аврора, чистая только на бумаге.

Даже через пол, бетон, сталь и двести метров туннеля я ощущала, как сдвинулась нижняя гермодверь. Сначала гул мотора, затем тяжёлое натяжение, и, наконец, глубокий, глухой удар загоняемых на место штифтов.

Я невольно задержала дыхание. Всё, что ниже этой линии, только что стало неприемлемым риском.

Второй Ми-8 виднелся сквозь деревья. Первый взлетал.

— Ковалёв, — сказала я в интерком.

Он ответил через три секунды. Дольше, чем раньше.

— Здесь. — Статус. — В бункере, — выдох, — Лампочки всё ещё хороши. — Ты можешь добраться до внешней двери? — Виола, я… — он потерял остаток фразы. Зашёл с другой стороны, — Виола, ужина не будет, да?

Я прижала два пальца к переносице и выдавила тягучую пустоту из собственных мыслей, пока она не расширилась.

— Я знаю, Вова, — сказала я.

Это как будто его успокоило. Ненавижу это.

— Никого вниз не посылай, — ответил Ковалёв с внезапной чёткостью, с жестокой чёткостью, — Мне никто не нужен.

Последнее, что он сказал.

Виолетта. Горизонт-О. Раз-два. Поверхность важнее.

Не-открыть. Не-окно.

Сейчас или никогда вообще.

Я ждала ещё десять секунд. На двадцать секунд больше, чем позволял протокол. И нажала вторую кнопку.

Внешний гермозатвор между бункером и поверхностью закрылся медленнее и тяжелее предыдущего. Звук донёсся до меня отчётливей. Близкий. Размеренный. Абсолютный.

Вышла на поляну. Снаружи мысли вели себя немного приличнее. Второй Ми-8 уже взлетал, а третий заходил на посадку. Чуть дальше над деревьями виднелся четвёртый вертолёт, не такой, как остальные.

Ка-50 висел над лесом на своих соосных винтах, небольшой и неестественно неподвижный. Чёрный фюзеляж, узкий, как нож, и вдвое холоднее. Короткие крылья несли на себе боезапас с простой, уродливой симметрией: одно крыло — вскрывать постройки, второе — потому что когда-то комбинация страха и электричества дала результат. В косом вечернем свете фонарь кабины блеснул и тут же почернел, оставив на фоне неба гладкий инсектоидный силуэт.

Ко мне подошёл Меркурьев.

— На поверхности всё чисто через минуту, — сказал он. Пыль на одной щеке. Трава на одном колене, — Никаких симптомов у пилотов. — Отлично.

Он ненадолго посмотрел на меня.

— А внизу? — Запечатано.

Его губы сжались.

— Долго ждала?

Не обвинение. Горечь, искавшая приемлемую цифру.

— Слишком долго, — ответила я.

Меркурьев коротко кивнул. Вот и всё погребение, что мы могли себе позволить.

Пальцы ухватили меня за рукав.

Я взглянула вниз.

Миронова Оля смотрела на меня, одна косичка растрепалась, лицо побелело, как белеют дети, когда понимают, что взрослые в беде, но ещё не знают, можно ли об этом говорить.

— А где Зоя? — спросила она.

Зоя.

Неделю назад, когда я при ней упомянула, что девочки всё равно разъедутся после смены, Оля поправила меня.

Мы — домой, сказала она.

И она была права. Я знала, что её мать уже начала готовить документы.

Можно врать целый день и называть это необходимостью.

Чтобы грамотно солгать ребёнку, нужен инструмент поменьше и погрязнее.

— Зоя придёт попозже, — сказала я.

Оля смотрела на меня ещё секунду. Достаточно, чтобы всё понять. Недостаточно, чтобы не подчиниться уверенному тону. Я с усилием выдержала взгляд.

Верховцев взял её за руку и повёл к вертолёту.

Я забралась за ними в последний Ми-8 и села возле открытой двери. Потоки от винта наполняли кабину горячим воздухом, запахом срезанной травы и топлива. Поляна уходила вниз в жестоких судорогах, когда мы взлетали.

Пилот повернулся назад, чтобы перекричать двигатели. Молодой. Усталый. Изо всех сил старавшийся не задавать вопросов.

— Доктор. Борт запрашивает подтверждение удара. Работаем фугасами или импульсом, по вашему приказу.

Конечно, запрашивает.

Обязательное уничтожение. Последняя очистка. Убрать постройки. Сжечь аппаратуру. Мы написали этот протокол именно потому, что такие места становятся хуже, если оставить их структурно целыми.

Я сунула руку в карман и достала фотографию.

Посмотрела на неё, потому что хотела посмотреть.

Вот и вся правда. Не обязанность. Не необходимость. Хотела.

На ней его лицо. Лицо моего мужа. И тёплый взгляд, который научил меня держать фотографию ближе к себе: словно дистанция была раной, которую я всё ещё могла залечить.

Я смотрела, пока шум в моей голове не уменьшился до одной прямой линии.

Я найду тебя.

Опустила фотографию и посмотрела через открытую дверь на лагерь подо мной.

С высоты он был неприлично порядочным. Крыши под деревьями. Дорожки через траву. Здание администрации. Широкая поляна, на которой детей только что распихали по вертолётам. А подо всем этим — запечатанный туннель, бункер, шахты, Ковалёв, Зоя и двери, закрытые моими руками. Место было мертво в единственном имевшем значение смысле, и всё же абсолютно нетронутым для невооружённых глаз.

Пилот ждал.

Ка-50 тоже. Висел впереди и внизу, всё такой же неподвижный.

Фугасное — для зданий. Импульсное — потому что однажды против другой чрезвычайности импульс сделал что-то полезное, и напуганные мужчины прописали надежду, как инструкцию к действию.

Я сложила фотографию и вернула в карман.

— Отменить удар. Ни фугасов. Ни импульсов.

Пилот повернулся ещё сильнее и уставился на меня.

— Доктор? — Приказ отменён. Ни фугасов, ни импульсов. Повтори. — Отменить удар, — сказал он, — Ни фугасов, ни импульсов. — Верно.

Он повернулся обратно вперёд и передал мой ответ. Меркурьев смотрел на меня, не мигая, из глубины вертолёта.

Я перевела взгляд наружу. Секунду Ка-50 не двигался, словно не мог осознать отказ. Потом наклонился, набрал скорость и исчез в темнеющем воздухе за деревьями.

Наш Ми-8 поднимался выше. Крыши уменьшались, дорожки истончались. Под нами оставался лагерь.

Не уничтожен. Не спасён. Не забыт.

The Fool

Чёрная вязкая жижа. Невесомая. Бесконечная. Терпеливая настолько, как бывают терпеливыми только плохие вещи.

А потом, вдруг, ей наступает конец.

Нехотя. Истончаясь. По кусочкам. Сначала приходит вибрация, низкая и механическая, ощутимая через металл и ткань и кости. Затем запах. Жирный дизель. Горячая резина. Пыль, въевшаяся в обивку. А потом сам факт тела вокруг меня. Руки. Ладони. Зубы. Дыхание.

Моторика.

Я пробую пошевелить пальцами ног. Успешно. Можешь пошевелить ими — сможешь и всем остальным.

Сжимаю кулаки, разжимаю — работает. Тело слушается, имеет ощутимую массу.

Наконец, открываю глаза.

Мир вокруг бежевый, красный и немного пожелтевший от времени.

Я знаю эту палитру.

Нет, не "знаю". Знание было бы слишком щедрым словом для того, что я чувствую. Слово приходит ещё до памяти, всплывая из темноты, как пузырик в грязной воде.

Икарус.

Бежевые панели. Красные занавески. Стальные поручни, отполированные до зеркальности чужими руками, чужими годами.

Где-то впереди тихо урчит двигатель, не легковой, большой, многоцилиндровый.

Я сижу смирно и проверяю, что там ещё осталось в моей голове.

Русский язык, судя по всему.

Сарказм, к сожалению.

Биография?

Нет.

Не потерялась в обычном человеческом смысле. Не закрыта, не затуманена и не "на кончике языка". Её просто нет. Должна бы быть полка с подписанными коробками. Полки нет. Коробок нет. Только очертания в темноте.

Имя?

Ничего.

Нет даже боли от почти-вспомнил. Лишь явное отсутствие.

Интересно. Хреново, но интересно.

Я верчу рукой перед глазами. Молодая. Ни колец, ни шрамов, которые бы я узнал. Кончики пальцев тёплые, ногти короткие.

Звук двигателя пропадает, щёлкает остывающий металл.

Тишина.

Я прикладываю руку к стеклу и выглядываю.

Снаружи сосны. Участок асфальта. Возле автобуса, наполовину скрытая бликами на стекле, стоит фигура, слишком неподвижная для лета.

Девушка.

Босые ноги. Красное платье. Рваный подол.

Поза неестественная и слишком обычная одновременно.

Жёлтые глаза поднимаются к окну.

Она смотрит на меня с лёгким удивлением, словно не ожидала, что я проснусь.

Боль расцветает где-то в глубине головы, и я зажмуриваюсь, борясь с приступом. Дышу сквозь сжатые зубы.

Меня тут же обволакивает холодом.

Не воздухом. И не погодой. Пространством.

Камень под подошвами. Мост. Мокрый, тёмный, скользкий в плёнке замерзающего тумана. Подо мной — река, широкая и свинцового цвета, несёт куски ломаного льда своим медленным течением. Впереди, на сером горизонте, город поднимает свои плечи из мороза и низких облаков. Гранитные фасады. Железные рёбра. На моём языке вкус ржавчины и стылого спирта.

Я ничего не знаю о городе.

Кроме того, что я туда не хочу.

И мост схлопывается, как сжатый кулак, и я снова в автобусе. Сижу, сгорбившись. Лёгкие пытаются понять, какой сейчас век.

Сглатываю, и чувствую дизель в горле вместо мороза.

Так-то лучше.

Когда открываю глаза, девушки уже нет.

— Ах вот как, — бормочу я автобусу, — Ладно.

Осматриваю себя.

Футболка, натуральный хлопок. Брюки. Всё выглаженное, чистое. Ни логотипов, ни индивидуальности. Кто-то нарядил меня фоновым персонажем. Тем, кто не должен привлекать внимания.

Этот автобус - как саркофаг, притворяющийся общественным транспортом. Чем дольше я в нём, тем сильнее ощущение, что здесь и останусь.

Встаю.

Хватаю ближайшее кресло, пока пол не перестаёт ускользать из-под подошв.

Считаю подголовники, пока иду к передней двери, потому что счёт примитивен, а примитивные вещи пока выигрывают у философии. Поручни гладкие, отполированные сотнями ладоней.

Один. Два. Три. Четыре.

Останавливаюсь у двери.

Три ступеньки вниз. Ты это сможешь.

Вторая вспышка догоняет меня на первой же ступеньке.

Дверь автобуса открывается в чёрную воду. Поручень холодный и скользкий в моей ладони. Ступень под подошвой слишком узкая, слишком мокрая, ведёт вниз на мост, обледенелый и огромный. Город в этот раз ближе. Но не чёткий. Фасады склоняются ко мне в тумане, словно прислушиваясь.

Желудок сводит.

Солнечный свет снова ударяет в меня, и я промахиваюсь мимо последней ступеньки.

***

Зацепил дверной проём плечом и чуть не упал на колени на гравий.

Сосновая смола, разогретый асфальт, дорожная пыль. Агрессивный запах лета. Мир должен был вернуться полностью, но не стал.

Передо мной был пионерский лагерь.

А по краям меня ждал Город.

Если я смотрел прямо перед собой, то видел ворота, деревья, солнце такое яркое, что воздух казался осязаемым. Если же отводил взгляд хоть чуть-чуть, то через лето пробивался холодный гранит. Серые фасады за соснами. Ворота вытягивались во что-то старое и жестокое. Из-под сухих запахов дня река дышала холодом в мои рёбра.

Резко выпрямился и тут же пожалел об этом.

Гравий под ногами угрожал превратиться в мокрый камень. Тень лезла из-под автобуса в неправильную сторону.

И тут я обратил внимание на неё.

Девушка стояла у ворот с метлой в руке. Белая рубашка. Юбка чуть выше колена. Две толстые пшеничного цвета косы свисали по её плечам до самых бёдер. Загорелая. Уверенная. Пальцы сжали метлу чуть сильнее, когда она встретила мой взгляд.

Я смотрел на неё, потому что она не пропадала. Ворота за её спиной двоились, края реальности дрожали. Деревья проваливались в темноту, стоило мне отвести взгляд. Сквозь жару, пыль и сосновую смолу река всё ещё дышала своим неправильным холодом. Но девушка оставалась, где была: метла в руке, солнце в волосах, уверенная поза. Словно в одной конкретной точке реальность вспоминала свою цельность.

Город не исчез.

Просто отошёл на задний план, предоставив мне передышку.

— Семён!

Её голос — чистый и звонкий.

Имя влетело мне в уши и не нашло, за что зацепиться.

Никакого узнавания. И никакого протеста при этом. Просто пустота в месте, где должна быть ответная реакция.

Я не ответил.

Девушка нахмурилась. Не с подозрением, но с беспокойством, и подошла ко мне.

— Семён?

Ещё на шаг ближе.

Каменные фасады по краям моего зрения истончились. Не исчезли. Всего лишь истончились. Свинцовая река всё ещё где-то слева от меня, ждёт хотя бы одного глупого движения глаз. Но центр держался.

Я продолжал смотреть на девушку, потому что альтернативой было погружение в серость.

Она подошла ещё ближе.

Светло-синие глаза. Чистые, абсурдно спокойные. Как озеро, что выглядит спокойным, пока ты не окажешься слишком глубоко.

Город сделал шаг назад.

— Выглядишь бледным, — сказала она, — Всё хорошо?

Обычные слова.

Я открыл рот и обнаружил, что ответа у меня не было. «Всё в порядке» — слишком очевидная ложь. «Нет» — слишком широко, чтобы быть полезным. «Так вышло, что я одновременно в пионерлагере и в злобном городе поверх замёрзшей реки» — скорее всего, навредит разговору.

Девушка была уже настолько близко, что я мог разглядеть золотые реснички, когда она прищурилась на меня. Так близко, что запахи нагретого солнцем хлопка и чего-то цветочного вытеснили холодный воздух, всё ещё трепавший стенки моего горла.

Город отошёл ещё дальше.

Не потому, что она была какая-то волшебная. Потому что была реальной. Настоящей. Тепло. Дыхание. Ткань. Этот мир, видимо, предпочитал детали.

Она слегка наклонила голову.

Косы мягко качнулись, на секунду поймали свет, заблестев по всей длине.

— Семён, — снова позвала она, теперь тише, — Ты меня слышишь?

Да.

Даже слишком хорошо.

На краю поля зрения меня ждал гранит. Там, где не должно быть никакого гранита. Но её голос всё ещё в центре кадра, и кадр повиновался.

— Слышу, — сумел произнести я.

Вот. Человеческая речь. Цивилизованность возвращалась маленькими унизительными кусочками.

Её плечи немного расслабились.

— Ты выглядишь, будто сейчас в обморок упадёшь. — Замечательное первое впечатление, — ответил я.

Отлично. Голос всё ещё работал. Сухой, саркастичный, с минимальной примесью нытья.

Уголки её губ едва заметно дрогнули и вернулись обратно. Слишком быстро, чтобы считаться улыбкой.

Она зажала метлу подмышкой и подошла совсем в упор.

— Стой ровно.

Её ладонь легла мне на лоб.

Вот так просто.

Тёплая рука, прохладное запястье, практичная проверка на жар от девушки, которая, очевидно, привыкла проверять так детей, идиотов или и тех, и других.

Мир изогнулся.

И встал на место.

Город не исчез. Отошёл почти полностью, как прилив, оттянутый личной луной. Река уменьшилась до холодного давления на дальних границах восприятия. Каменные фасады отцепились от деревьев. Ворота снова были воротами. Гравий — гравием. Лето снова вбежало в моё сознание резким, ярким рывком.

— Ты горишь, — прошептала она, — Тебя укачало по дороге?

Дорога.

Полезное слово. Настоящее. Никакой памяти с ним в комплекте, но, по крайней мере, оно принадлежало к одной категории с "тело", "автобус", "лоб", "рука".

— Может быть, — сказал я.

Ответ достаточно размытый, чтобы выстоять при первом контакте с реальностью.

Она не стала давить. Хорошая девушка. Разумная форма жизни.

— Меня Ольга Дмитриевна отправила тебя встретить, — сказала девушка, — Автобус уже полчаса как приехал, а тебя всё нет. Идти можешь?

Ещё одно имя. Ещё одна пустота. Ничто во мне не проснулось поприветствовать.

И вот в чём было дело. "Семён" не ощущалось странным, скорее, пустым. Но никакого другого варианта не возникло в моей голове.

Лишь пустая полка в темноте.

И эта девушка.

И замёрзший город, всё ещё наблюдавший за мной из углов, готовый заполнить любой момент, стоит мне расфокусироваться.

Я понял, внезапно и с полной телесной чёткостью, что это уже не вопрос искренности. Искренность должна основываться на фактах. На истории. На имени, которому бы я доверял достаточно, чтобы произнести.

А у меня ничего этого не было.

В наличии была одна-единственная роль, высказанная человеческим голосом, способным держать ледяную реку подальше.

Я мог бы посопротивляться, но зачем? В защиту пустого места? Чтобы отказаться от единственной подпорки под реальность просто из принципа?

Это было бы невероятно благородно в самом тупом смысле из возможных.

— Да, — сказал я, — Идти могу. — Хорошо.

Она снова взяла в руку метлу и кивнула в сторону ворот.

— Пойдём, Семён.

Выслушал это имя во второй раз.

Всё ещё пустое.

Всё ещё лучше, чем ничего.

Оглянулся через плечо на автобус. Красный. Воздух дрожал от жара над крышей. В одном из тёмных окон блеснули две точки отражённого света.

Я инстинктивно отвернулся, отказавшись выяснять, были ли точки глазами.

Девушка ждала. Метла в одной руке, другая висела свободно, словно готовилась поймать меня, если мир вдруг снова поведёт себя немилосердно.

— Ладно, — сказал я.

Ладно, пока я не найду что-нибудь получше пустоты.

Ладно, пока ледяная река не научится вести себя прилично.

Девушка зашагала к воротам, уверенная, что я автоматически последую.

На полпути немного обернулась.

— Меня Славя зовут. — Семён, — ответил я.

Не сдавался. Просто выбирал меньшее из зол.

Прошёл за ней через ворота.

***

Пыль под подошвами. Сосны над головой. Жара повсюду.

По левую руку стояло низкое здание с надписью "КРУЖКИ", выведенной на двери бледной синей краской. Одно окно открыто. Тёплый воздух донёс до меня запахи сухих досок, бумаги, клея и лёгкий металлический привкус перегретых проводов.

Чуть дальше за ним — прачечная.

Пар убегал к солнцу. Мыло. Влажное бельё. Тихое звяканье жестяных тазов.

И вдруг, без видимой причины, замёрзший город начал отступать.

Гранит отошёл с границы поля зрения. Река отпустила мои рёбра. К моменту, когда мы прошли прачечную, странный холод ушёл совсем, остался только лагерь: голоса в деревьях, смола, гравий и слоистый запах лета, пережившего поколения детей.

Просто лагерь. Тёплый. Обычный.

У меня, наконец, появилось время подумать.

Итак, гипотеза номер один: я и на самом деле Семён.

Амнезия. Травма. Какое-нибудь скучное неврологическое происшествие. Память ушла, человек остался.

Будь я Семён, это бы многое объяснило.

Славя точно вела себя так, будто это объясняло достаточно. Не смотрела на меня, как на загадку. Просто бледный парень в плохом состоянии, которого нужно провести через лагерь, пока он не наворотил дел.

— Ты как? Ещё держишься? — спросила она. — Держусь вертикально. Считается? — Не особо. — Жестоко.

Она тихо посмеялась, и меня бесило то, что этот звук сделал мир вокруг меня чуточку уютнее.

Я посмотрел на неё.

Солнечный свет в косах. Белая рубашка, красный галстук, загорелые ноги под полой юбки. Уверенный, лёгкий шаг. А когда оглядывалась, её глаза сверкали голубым, спокойные и чистые настолько, чтобы спокойствие это ощущалось ловушкой.

Ветер сменился и принёс мне запах тёплого хлопка. Кожи. И лёгкую цветочную ноту.

Очень полезные данные. Естественно.

Будь я на самом деле Семёном, подумал я, я был бы поломан несколько по-другому.

Слишком многое до сих пор работало. Язык. Моторика. Рефлексы. Даже образ мышления. Вся машинерия в порядке. Исчезла только личная компонента.

Исчезла слишком аккуратно.

И это отсутствие всё ещё могло бы сойти за амнезию, если бы оставалось действительно пустым.

Но не оставалось же.

Там, где должна была бы быть история моей жизни, у меня был мост. Мёрзлая река. Город, который я не знал и уже ненавидел.

Амнезия объясняла дыру. Но не содержимое.

Гипотеза номер один униженно потащилась в конец очереди.

— Ты отстаёшь, — сказала Славя. — Боюсь, что споткнусь, и потеряю всё уважение в твоих глазах. — Ну, для этого надо упасть очень красочно. — То есть, шанс у меня всё же есть.

Она снова засмеялась. Коротко. Тепло. По-настоящему.

Дорожка привела нас к площади.

Скамейки под деревьями. Бледная неровная плитка. В центре, на пьедестале суровый бетонный мужчина в строгом костюме, одна рука поднята к лицу.

На табличке надпись: ГЕНДА. В дар лагерю Совёнок от администрации города Тверь, 1983.

Я замедлился, чтобы перечитать. 1983. Совёнок.

— Генда, — произнёс я.

Славя повернула голову.

— Что? — Пытаюсь понять, имя это или ругательство.

Она улыбнулась вопреки себе.

Улыбка меняла её. Развеяла официальную выдержку и показала девушку внутри.

А потом я увидел ещё одну девушку.

Возле массивной статуи. Тёмные волосы, забраны в два хвостика-луковички. Альбом для эскизов, прижатый к груди. Такая неподвижная, что казалась частью скульптурной группы.

Она подняла глаза.

На первый взгляд — до чёрного карие. А потом луч света отразился в них зелёным. Её пальцы крепче сжали альбом. На некоторых — фиолетовая краска.

Что-то смягчилось во мне без разрешения.

Улыбка расплылась на моем лице импульсивно. Рефлекторный ответ на то, какой хрупкой она выглядела, словно держалась на одном дыхании.

Казалось, я помнил будущее до того, как оно случится: сейчас она смутится и улыбнётся в ответ.

Румянец тут же залил её щёки. Глаза дрожали. И её губы действительно тронула улыбка, осторожная, как проба воды перед нырянием.

Славя рядом со мной напряглась, я видел, как сжались её губы.

А брюнетка тут же попыталась спрятать улыбку обратно. Секрет, который пока была не готова раскрывать.

Мимо пролетел огненно-красный вихрь.

Девочка лет двенадцати неслась из-за деревьев, красная футболка хлопала на ветру. Волосы сияли медью на солнце, разделенные на два толстых хвоста. Веснушки сверкнули на её носу и щеках, когда она, проскользив, остановилась прямо напротив тихой девушки у постамента.

Остановилась, и с невозможным удовольствием сунула той под нос сжатый кулак. Глаза под рыжей чёлкой лукаво сощурились.

Брюнетка моргнула.

Рыжая разжала кулак.

Кузнечик выпрыгнул.

Брюнетка отдёрнулась с негромким писком. Побледнела, потом сразу покраснела, вцепилась в свой альбом и убежала через площадь, не произнеся ни слова.

Рыжая хохотала, упиваясь своим мелким хулиганством.

— Ульяна, — сказала Славя.

Удивительно, сколько неодобрения можно упаковать в одно спокойное слово.

Ульяна затихла и повернулась к нам на пятках.

— Ну что? — Опять? — Всего лишь кузнечик. — Ты напугала её до слёз.

Ульяна скорчила рожицу. Футболка на ней была огромной, ярко-красной и с крупными буквами СССР спереди, свисала ей почти до колен, из-за чего девочка казалась ещё меньше, чем была. Низенькая и светившаяся хулиганством, она выглядела созданной как раз для таких выходок: засад, дурных идей и полного отсутствия сожалений.

— Ой, она переживёт, — махнула рукой Ульяна. — Разговор вообще не об этом.

Фраза немного притормозила рыжую.

И она заметила меня.

Её глаза изумительно синие, как июльское небо. Такие видишь за секунду до неприятностей.

И она подмигнула.

Маленький, тайный взмах веком, такой быстрый, что почти невидимый в солнечном свете.

Я подмигнул в ответ до того, как успел обдумать своё поведение.

Её ухмылка тут же стала шире.

Славя не заметила нашей коммуникации. Или сделала вид.

— Тебе нужно извиниться, — сказала она. — За кузнечика что ли? — простонала Ульяна. — За то, что напугала Лену. — Она сама себя всегда пугает. — Ульяна.

Славя стояла рядом со мной — одна рука на метле, вторая на поясе — и смотрела на мелкую так, как смотрят старшие сёстры, когда последний грамм терпения только что закончился.

Ульяна cкривилась, фыркнула, громко топнула в гранитную плитку.

А потом крикнула в сторону дорожки, по которой убежала Лена:

— Извини!

Пауза.

— Он же был маленький!

Славя на секунду прикрыла глаза.

Мелкая бросила на меня быстрый, любопытный взгляд и тут же ткнула пальцем в мою сторону.

— Ему было смешно. — Ему не было, — ответила Славя. — Я выбираю хранить молчание, — сказал я. — Трус, — сказала Ульяна, довольная.

А потом снова посмотрела на Славю, прищуренным, театральным взглядом, и вынесла свой вердикт и ей тоже.

— Зануда косатая.

И унеслась красной вспышкой в сторону прачечной, хвосты развевались. Только что здесь, а через секунду уже за деревьями.

Славя вздохнула, покачала головой, и повернулась ко мне:

— Ну вот... — Не ты бросалась кузнечиками. — Не я, — сказала она, смотря на дорожку, по которой ушла Лена, — Но я могла бы остановить её.

Я посмотрел на неё.

— Ты берёшь на себя ответственность за все местные катастрофы или только за маленькие и рыжие?

Заслужил маленькую улыбку.

— Только за неисправимые.

Славя посмотрела на метлу в своей руке.

— Посиди тут минутку, хорошо? — она повернулась, косы слегка взлетели и описали полукруг, — Я быстро, метлу отнесу.

Я сел на ближайшую скамейку.

Дерево под ладонями тёплое, гладкое, напитавшееся солнцем. Площадь передо мной дышала тихими, обыденными звуками: где-то скрипнула дверь, голоса в отдалении, ветер в соснах, звон стекла из глубин лагеря. Пыль парила в лучах света.

Было уютно.

Хуже — действительно уютно.

Так что, факты, поехали.

Меня знают под именем Семён. Я в пионерском лагере. Вокруг люди в пионерской форме. Слишком взрослые для пионеров. Не считая демона с кузнечиком.

Меня ждали.

Я опоздал.

Красный вихрь вновь пронёсся через площадь. Видимо, Ульяна наметила новую жертву.

Гипотеза номер два: всё это сон.

Отлично. Проверим.

Я закрыл глаза.

Не чтобы отдохнуть. Чтобы не помогать.

Сны требуют внимания, чтобы не рассыпаться. Сначала приятное. Скамья. Голоса. Безобидные механизмы лагеря. Сны хороши в символизме, но очень ленивы в деревообработке. Детали во сне размываются, стоит только перестать за ними следить.

Я ждал.

Красный свет через мои закрытые веки. Жара на моём лице. Ветер шевелил волосы. Где-то неподалёку — шаги по гравию, сначала осторожные, потом всё быстрее. Где-то подальше кто-то засмеялся, потом закашлялся, потом снова рассмеялся. Скрипнула ветка.

Площадь осталась там же, где и была. Самодовольно продолжала существовать.

Ни промашки, ни сбоя, ни жалости.

Мир не рассыпался.

Либо это был не сон, либо моё подсознание достигло таких уровней детализации, которых я от него совершенно не ожидал.

Я посидел так ещё немного, частично из упрямства, частично потому что мне было тепло и приятно.

— Отошла на пять минут, а он уже уснул, — её голос рядом и с небольшим смешком.

Я открыл глаза.

Славя стояла возле скамейки, одна рука на спинке, вторая медленно гладила косу на груди. Метла исчезла. Солнце пробилось сквозь сосны над головами и легло вдоль косы, выбившиеся прядки сверкнули бледным золотом. Девушка смотрела на меня сверху вниз своим спокойным, уверенным взглядом.

— Я не спал, — соврал я.

Крохотная пауза.

— Ну конечно. — Не спал.

Уголок её губ двинулся.

— А что тогда ты делал? — Проводил эксперимент. — С закрытыми глазами? — Теорема: существует ли Славя, когда я не смотрю.

А вот это уже подарило мне настоящую улыбку. Короткую, но тёплую.

Она мягко взяла меня за руку.

Не схватила, не потащила. Скорее опасалась, что я ускользну, если отпустить. Её пальцы, тёплые и гладкие, сжали мои и слегка потянули.

— Пойдем, — сказала она, — Тут недалеко осталось.

Это повлияло на мир вокруг меня немедленно и совершенно несправедливо.

Всё стало проще.

Вот дорожка. По сторонам — деревья. В моей руке рука, и светловолосая девушка идёт на шаг впереди, как будто тропинка была нарисована у неё в голове, а деревья выросли уже потом, вокруг. И этого было достаточно, на мгновение, чтобы не дать дню расплыться.

Мы свернули с площади.

Дорожка петляла между соснами, бледная пыль лежала на плитке из неровного камня. Где-то справа хлопнуло окно, потом хлопнуло ещё раз, более настойчиво. Издалека доносились едва слышные звуки радио, деревья отфильтровали из них мелодию, оставив только ритм.

Славя держала меня за руку.

Некрепко. Ровно настолько, чтобы я не потерялся.

Удобно.

— Часто так делаешь? — спросил я. — Что делаю? — Сопровождаешь повреждённые посылки от ворот.

Она посмотрела на меня через плечо.

— Только те, которые могут свалиться. — О, я всё-таки произвёл впечатление. — Произвёл. — Хорошее?

Славя слегка улыбнулась.

— Ну, я же вернулась забрать тебя со скамейки.

Я посмотрел на свою провожатую. Одна коса закинута на спину, яркая на фоне рубашки. Солнце продолжало подсвечивать отдельные прядки бледным золотом. Из-за красного галстука кожа её шеи казалась ещё теплее. Лёгкая тень загара на шее, тонкая пыль под коленкой. Маленькое доказательство, что она действительно занималась чем-то полезным, пока я не прибыл рушить её планы.

— Вовсе не надо так разглядывать мой затылок, — не поворачиваясь, рассмеялась Славя. Звук прошёл сквозь меня с унизительной лёгкостью.

И легонько пожала мою руку, которую всё ещё держала.

Она меня дразнила, вдруг понял я. Поразительно.

— Я не специально. — Ну конечно, — я слышал улыбку в её словах. — А ты всегда такая? — Какая? — Собранная. Или должность обязывает? — Нет у меня никакой должности. — Разве? — Нет, — небольшая пауза, — Я просто помогаю.

Я думал об этом ещё шаг или два, потом вернулся к насущному.

Гипотеза номер три: симуляция, кома, предсмертные картинки.

В этой гипотезе было какое-то честное уродство, достойное уважения. В моей голове мост. Река. Город, который приходил без разрешения и оставлял после себя иней. Отличная мелодраматичная чушь, как раз подходит для какого-нибудь загнанного в угол умирающего мозга.

Стрекоза пролетела перед нами, синяя поначалу, а потом невидимая вовсе.

Славя обогнула лужу разлитой кем-то воды и потянула меня немного в сторону, чтобы я сделал то же самое.

Если я заперт внутри фальшивого мира, достаточно проработанного, чтобы сойти за настоящий, то ни одна деталь в нём не может помочь мне распознать фальшивость. Ни деревья. Ни лагерь. Ни девушка, что держит меня за руку. Доказать симуляцию изнутри симуляции невозможно.

Гипотеза, объяснявшая всё и не способная предсказать ничего, была лишь претенциозной декорацией.

И я её отбросил.

Некоторое время мы шли в тишине. Гравий хрустел под подошвами в стыках между плитками.

— Выглядишь уставшим, — сказала Славя. — А пытался выглядеть загадочным. — Не получается. — Ну ещё бы. — Ты бледный, — сказала она, — И дёргаешь бровью каждый раз, когда начинаешь сильно думать. Не очень загадочно. — Очень точное наблюдение для того, кто видит меня впервые.

Она тихо рассмеялась.

— Ты не сильно старался скрывать свою бледность. — А ты всех так детально рассматриваешь? — Когда нужно. — И как часто нужно?

Славя пожала плечами.

— Довольно часто.

Впереди между деревьями показался домик. Не крупнее остальных, но особенный. Треугольной формы. Обрамлён густыми кустами цветущей сирени.

Славя замедлилась.

И отпустила мою руку.

Я моментально ощутил пустоту в своей ладони.

— Вот мы и пришли, — сказала девушка.

***

Я вошёл вслед за Славей. Домик выглядел просто оскорбительно обычным. Две кровати. Стол. Шкаф. Два старых стула. Полотенце, повешенное сушиться. Щербатая кружка на столе возле открытого ежедневника.

Воздух прохладнее, чем снаружи, но не сильно. Запахи бумаги, древесины, старой ткани, чёрного чая. А под всем этим нечто мягче и темнее, едва заметное, но настолько уютное, что в домике ощущалась девушка ещё до того, как я на неё посмотрел.

А потом я посмотрел.

Она сидела за столом, одна рука на ежедневнике, не давая странице перевернуться. Её волосы цвета тёмного мёда, длинные, чуть небрежные, стекали по одному плечу непослушными волнами. Кожа с ровным тёплым загаром, будто солнце не касалось случайно, а привыкло возвращаться к ней каждый день.

На её губах сдержанная улыбка.

Она была красива, да.

Но не её красота заставила меня замереть.

Голову кольнуло болью. Перед глазами вспыхнуло несколько неуловимых образов. Всмотреться я не успел, но впечатление осталось.

Я знал её.

Откуда-то я её, безусловно, знал, вот только не мог вспомнить откуда. Не размытое "мы где-то виделись", не дежавю. Твёрдая, физическая определённость.

Я знал её.

Она посмотрела на меня ровно, без игры, но взгляд задержался на долю секунды дольше, чем положено случайному человеку.

Искра в глубине холодных малахитовых глаз.

А потом её взгляд изменился. Что бы там ни было, оно ушло в глубину так быстро, что я почти усомнился, что вообще что-то видел. Вместо него в её глаза пришло нечто собранное, практичное, выверенное.

— А вот и ты, — сказала она.

Не "привет". Не "заходи".

А вот и ты.

Будто я заполнил какую-то пустоту в форме меня же.

— Автобус приехал около часа назад. И где ты был? Спал?

Слишком конкретно.

Не "как поездка?", и не "всё хорошо?". Спал. Как будто она ожидала некую неправильность, просто ещё не решила, какую именно.

— Нет, — сказал я, — Славя предотвращала социальную нестабильность.

Я старался говорить немного несерьёзно. Несерьёзность полезна. Даёт время.

Ольга кинула быстрый вопросительный взгляд на Славю.

— Ульянка опять хулиганила, — без заминки ответила та, — Пришлось разбираться по пути.

Аккуратно. Гладко. Заготовлено.

Ольга чуть смягчилась, перевела взгляд обратно на меня.

— Семён, я твоя вожатая, Ольга Дмитриевна. Распишись о прибытии здесь.

Вожатая пальцем показала на лежащий на столе ежедневник.

Я подошёл.

Доски тихо жаловались под моими подошвами. Вблизи стол оказался истёрт рутиной: сглаженные края, бледные круги от стаканов, неглубокая впадина в углу, где кто-то слишком часто беспокоил древесину ногтем.

Взглянул вниз.

А вот и оно.

Сычёв Семён Семёнович. Дата рождения: 9 апр. 1969. Прибыл: 14 авг. 1989.

Вся жизнь, ужатая в одну строку.

Фамилия. Имя. Отчество.

Возраст.

И снова мой разум не отреагировал никак. Ни контекста. Ни детства. Ничего.

Имя не казалось моим. Но и чужим не казалось тоже.

Я смотрел на него секундой дольше, чем следовало.

Когда поднял глаза, Ольга наблюдала за моим лицом. Не за ежедневником, не за ручкой. За моим лицом.

Я взял ручку.

Тёплый пластик. Немного липкий возле колпачка, где чей-то большой палец теребил ручку снова и снова. Моя рука выглядела молодой. Слишком молодой для голоса в моей голове. И слишком молодой для комнат, где задают специфические вопросы тихими тонами.

Допустим, я бы отказался, что тогда?

Спросил бы, кто такой Семён, и что конкретно бы это мне дало?

Если бы сказал правду, что за правда бы это была?

Секунду смотрел на ФИО, словно нужная форма подписи вдруг всплывёт в голове, если подождать достаточно долго. Безрезультатно. Ну, хорошо. Ручка коснулась бумаги, готовая изобрести что-нибудь на ходу. Линии корявые и неуверенные. Мои только в том смысле, что я их выбрал.

Ожидал, что Ольга проверит подпись, когда закончил.

Она не стала.

Продолжала смотреть на меня ещё секунду. Что-то в её лице расслабилось. Немного.

И исчезло.

— Вот и хорошо, — сказала она.

Тихо.

Слишком тихо для бюрократии.

Взглянул на Славю.

Она стояла там же, где была, выглядя всё той же собранной девочкой, которая притащила полумёртвого новичка к вожатой. Если и было в её лице что-то ещё, она прекрасно это прятала.

Я посмотрел ещё раз на ежедневник.

На влажные линии подписи.

На аккуратные буквы над ней.

Не было у меня ни имени получше, ни прошлого, и никакого желания выдавать девушкам моё замешательство, пока обе притворялись, что это всего лишь рутина. Ольга знала больше, чем говорила. Славя всё ещё у двери, тихая и наблюдавшая.

Замечательно.

— Семён Семёнович Сычёв прибыл, — заявил я вожатой.

Голос прозвучал уверенно. Настолько уверенно, что на секунду я почти поверил себе сам.

Почти.

Оставалась мелочь: выяснить, кто такой этот Сычёв. До того, как кто-нибудь спросит меня напрямую.

Ключи от лета

Ручка постукивала.

Не быстро, не раздражённо. Тихий, размеренный стук по столешнице, как часы, которым я не нравился.

— ...завтрак, потом построение. Приём пищи по расписанию. В столовую без формы не заходить. Никаких "приключений". Не шляться по лагерю после...

Ольга Дмитриевна заколола волосы, расправила плечи и начала запихивать в меня лагерные правила. Декламировала уже пару минут и не собиралась останавливаться. Я спрятался от её голоса за шумом в голове, как прячутся от дождя за стеклом.

Славя возле двери. Изучала вагонку, словно рисунок древесины вдруг оказался очень интересным. Почти по-киношному подсвеченная солнцем, излучала теплую уверенность и спокойствие.

А вот на вожатую не смотреть было сложно.

Высокая, даже сидя, осанка такая, что спинка стула казалась бесполезным изобретением. Нетронутая кружка чёрного чая дышала паром у её локтя: маленький уютный факт, не сходившийся с голосом, холодным и ровным, способным сортировать гравий по алфавиту.

Я встретил её каких-то минут пятнадцать назад и понял три вещи. Её красота казалась не столько везением, сколько результатом дисциплины. Она была моложе собственного голоса. И она очень бы хотела, чтобы я из домика испарился.

Последнее интересовало меня больше всего, потому что Ольга это скрывала очень хорошо, но не идеально.

—...отбой в одиннадцать. За пределы лагеря не ходить. В одиночку не купаться. В лес не соваться. Построение не пропускать. И не вздумай...

Со словами было всё в порядке. Со скоростью выдачи слов — нет. Она декламировала, словно бежала со склона: быстро, потому что остановиться значит сделать ещё хуже. Девушка с такой осанкой, с таким голосом, с безупречными вишнёвыми губами никогда никуда в жизни не спешила. Но спешила в данный момент. Я отложил эти наблюдения на потом.

Попытался послушать. Искренне. Где-то после "одному не купаться" смысл перестал меня достигать.

И дело было не в правилах.

А в ней. Её голос оттаскивал моё внимание от нот к инструменту: низкий, ровный, тёмный по краям. Голос девушки, привыкшей быть услышанной с первого раза. Голос, гладивший что-то у меня в затылке.

В домике пахло тёплым деревом, бумагой и вишней. Её помадой, решил я, и решение это мой мозг вынес с непристойным энтузиазмом. Учитывая обстоятельства.

А подо всем остальным, тихо, как дуновение из трещины в стене:

Я знал её.

—...не затевать, не присоединяться и не поддерживать ничего, что может закончиться визитом в медпункт, — говорила Ольга, — Кроме того... — Оля.

А вот этого я не планировал.

Хотел просто остановить поток — череп мой был уже переполнен, а день и так уже был слишком длинный, даже по меркам дней, начинавшихся в Икарусе.

Имя выбежало перед всеми планами, что у меня были. Легко. По протоптанной дорожке, о которой я не знал. Мелочь, которую случайно нащупали пальцы в кармане пиджака, никогда мною не ношеного.

— Оля. Пожалей меня, пожалуйста. Хватит запихивать в меня весь устав лагеря за один присест. Я большой мальчик, на ходу разберусь.

Ручка перестала постукивать, а я уже и забыл, что она постукивала.

Славя у двери бросила на меня быстрый взгляд и вернулась к просмотру стены.

Ольга замерла. Как колокол в мгновение между ударом и звуком. И никакого звука не раздалось, потому что она не позволила этому случиться. Я видел, как она не позволила. Это стоило ей целой секунды, и на эту секунду что-то поднялось из глубин малахитовых глаз и взглянуло на меня.

А потом вожатая вернулась, и вернулась вожатая в ярости.

— Что? Как ты меня назвал?

Тихо. Ровным голосом. Значительно хуже, чем если бы кричала.

Она медленно встала во весь рост. Оказалась лишь немного ниже меня.

Я сглотнул.

— Я— — Ольга. Дмитриевна. — Она выговорила это по слогам, словно раскладывая ножи в ряд на столе, — Я старшая вожатая лагеря. Ты будешь обращаться ко мне по имени и отчеству. Не разговаривай со мной таким тоном. И не перебивай правила, под которыми только что сам подписался. — Ольга Дмитриевна, — мягко сказала Славя от двери, — Он долго добирался. Запутался, вы же сами говорили. — Я прекрасно помню что говорила, Славя.

Резко. Окончательно. Но я уловил и отложил себе: существует версия меня, о которой эти две договорились, и в версии есть слово "запутался". Интересно.

— При всём уважении, — сказал я, — Что не так с моим тоном? Тебе сколько, двадцать три, может, лет двадцать пять, не надо—

Я покачал головой и краем глаза увидел его.

Парень в зеркале на шкафу справа от меня замер на середине жеста.

Моего жеста.

Я заткнулся.

И повернулся, медленно, как поворачиваются на внезапный звук посреди ночи.

Он повернулся вместе со мной.

На одну идиотскую, безжалостную секунду мозг попытался притвориться, что это был кто-то другой, кто-то за моей спиной, чей-то розыгрыш. Чья-то лагерная шутка.

Я моргнул.

Отражение моргнуло в ответ.

Около двадцати лет, может, моложе. Резкие скулы. Плечи чуть шире, чем я ожидал от себя. Кожа чуть чище, чем я заслуживал. Темные волосы. Ни морщин, ни шрамов. Какую бы жизнь ни вело это лицо, жизнь эта была недолгой и нежной.

Я его не знал.

Я шагнул ближе. Половица скрипнула под весом, который наверняка тоже мне не принадлежал. Домик за моей спиной задержал дыхание, я не обращал внимания.

Лицо незнакомца.

И худшая часть:

Выражение в глазах было моё.

А сами глаза нет.

Я даже цвет своих глаз не помнил.

Итак.

Вот, значит, что они видели. Все они. Девушка у двери, девушка у стола. Не взрослого незнакомца с головной болью и списком вопросов.

Парня. Двадцати лет, если день был щедр на правильное освещение.

Вот кто подписал журнал. Вот кто только что назвал вожатую Олей. Пионер, невежливый со своей взрослой начальницей.

Всё перевернулось и собралось заново. Правила. Слово "запутался".

Всё, кроме имени. Имя ей всё равно подходило.

— Охуеть, — выдохнул я. Тихо. С чувством. Некоторые заклинания работают только если говорить прямо.

Со стороны двери донёсся тихий задушенный звук, тут же героически превративший себя в кашель.

— Не выражайся, — сказала Ольга без эмоций.

Я вдохнул. Потом ещё.

Как будто кислород способен отменять последние пару минут.

Развернулся.

И потерял ход мыслей во второй раз за минуту, что считалось бы рекордом, если бы мне было с чем сравнивать.

Она наблюдала за мной.

Без злорадства. Вот что сбило меня с толка. Стояла у стола, скрестив руки на груди, а свет из окна чертил мягкие линии по её каштановым волосам, подсветив несколько прядок, уже сбежавших из суровой укладки.

Выглядела как девушка, победившая в споре, который предпочла бы проиграть.

Ровный овал лица, малахит в глазах смягчился на время, пока Ольга верила, что никто не заметит. Тонкая жилка на горле вела свой собственный быстрый отсчёт. Палец её правой руки тёр ладонь левой. На пару мгновений моя проблема оказалась не в зеркале, не в дате и не в имени.

Мозг был перегружен, и мой рот, оружие массового дискомфорта, почувствовал свой звездный час:

— Насчёт имени, — сказал я, — Прошу прощения. Я когда-то знал Олю. Соседку. С детства. Она коз разводила. Вы на неё не похожи. И на коз тоже. Я не знаю, зачем всё это сказал.

Молодец, изобрёл себе детство.

В кончиках пальцев похолодело.

Собрал остатки достоинства в кулак. Хватило на короткое предложение:

— Больше не повторится, Ольга Дмитриевна.

Тишина.

От двери доносились звуки пионерки, пытавшейся всем телом не засмеяться. Её рука нашла одну из кос и прижала кончик.

Ольга окинула меня долгим взглядом.

— Отлично, — ответила она, словно вердикт вынесла, и села.

Даже не потрудилась проверить, слышал ли я правила.

Домик снова начал дышать.

— Спать будешь здесь, — ручка указала на вторую кровать, — В этом домике. На свободной кровати. Я за тебя отвечаю, пока ты...

Пауза, осторожный вдох.

— ...запутался. Получи форму и постельное бельё. Переоденься, чтобы к ужину выглядел прилично. Вопросы? — Где-то полсотни. — Оставь себе.

Я уже открыл рот, но язык отказался подчиняться.

Славя отклеилась от дверного косяка и посмотрела на меня терпеливыми своими васильковыми глазами:

— Пойдем, — её тихий голос, — у меня есть ключи.

И я пошёл наружу, в тёплое лето и запах сирени. В моих планах было подыгрывать, и планы пока держались лучше, чем я сам.

Голос Ольги догнал меня в дверях:

— Семён.

Имя — пальто с чужого плеча. Я всё равно повернулся, потому что Семён бы повернулся.

Долю секунды она выглядела... иной. Почти смущенной. Как если бы хотела сказать нечто другое и ненавидела себя за это.

Наваждение исчезло. Передо мной вновь Ольга Дмитриевна.

Взгляд вожатой скользнул к Славе, задержался, не фокусируясь, и вернулся ко мне.

— Еще раз назовешь меня Олей, — сказала она, абсолютно спокойно, — Пожалеешь, что у тебя есть язык.

Я подарил ей улыбку человека, признававшего поражение и намеренного отыграться позже.

— Понял, Ольга Дмитриевна.

Дверь закрылась.

***

Славя повела меня за формой и бельем. В руках тяжелая связка ключей, классическая, настоящий металл. Связка должна была позвякивать, но молчала.

Даже её ключи умели вести себя хорошо.

— У тебя все нормально? — мягко спросила девушка.

Я посмотрел на свои руки. Форму пальцев. Вены. Кожу.

— Знать бы ещё, что такое нормально.

Славя не настаивала. Просто пошла чуть ближе. Достаточно, чтобы поймать меня, если земля вдруг разверзнется под ногами.

Шла ровными, неспешными шагами, связка крепко зажата в руке, косы лениво качались по спине. Было в ней какое-то мягкое притяжение, но не кокетливое — неизбежное. Как вежливая гравитация.

Я подстроился под её шаг. И понял: тело требовало двигаться быстрее, чем приказывал мозг. Шире шаги. Проще баланс. Меньше усилий. Выданный мне автомобиль шел в комплекте с улучшенной подвеской.

Тропинка узко вилась между домиками, мягкая земля, утрамбованная целым летом сандалей. Домики стояли рядком, храня свои маленькие секреты, каждый с лесенкой, окошком.

Дал плечам опуститься.

Не моим.

Я сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Разжал.

Небо не раскололось. Мир не исчез.

Хорошо.

Можно позволить себе ещё минуту в здравом уме.

Поищем положительные стороны.

Дышалось определённо легче — раз. В груди было больше места. Ноги готовы были сорваться галопом просто ради самого бега.

Славя резко ударила себя по коленке. Пятно от раздавленного комара на её ладони. Девушка нахмурилась на пятно, как на личное оскорбление.

Видимо, даже идеальных пионерок бесят комары.

Славя украдкой последила за моей реакцией. Я притворился, что ничего не заметил.

А часть меня, что никак не могла остановиться, тихо заполняла табличку про девушку, шедшую впереди.

Она была у ворот. Не просто нашла меня там, её послали меня встречать.

У неё были ключи. Не один ключ. Все ключи.

О чём бы там они ни договорились с вожатой на мой счёт, соглашение существовало ещё до меня.

Из чего следовал аккуратный крохотный вывод: моя сопровождающая является довольно эффективным способом лагеря за мной наблюдать.

Я перевернул вывод, повертел в метафорических руках. Поискал инструкций к использованию и не нашёл. Любая проверка требовала либо времени, которого у меня не было, либо вопросов, которые я не мог задавать, не вызывая подозрений.

Ну я и сделал то, что делают с выводами, которые некуда приткнуть: сунул на полку. Рядом с зеркалом.

Потому что был в табличке ещё один пункт, насчёт меня самого.

Я очнулся час с лишним назад в теле, о котором мне забыли рассказать, и функционировал на нечестном слове и адреналине, а мозг в таком состоянии — инструмент посредственный. Девушек знает и не помнит, лица в зеркалах видит и не знает. Если я планирую быть умным — а я планировал быть очень умным, но попозже — тогда жечь последнее топливо на нефальсифицируемую девушку было роскошью.

Отдых — не капитуляция. Отдых — подготовка.

А лагерь, к моему неудобству, был красив.

И я впустил его, намеренно, как первый глоток напитка, которым заранее готов наслаждаться. Сосновая смола и перегретая пыль. Радио где-то за домиками играло никому конкретному. Дорожка под тонкими подошвами, косой свет сквозь деревья широкими золотыми полосами. И сотня детей в двух сотнях метров отсюда с их летом на полной громкости.

А впереди качались косы, тяжёлые и невозможно аккуратные, и мир отказался меркнуть.

Сработало. К моему раздражению.

Она обернулась, васильковый взгляд мелькнул между пшеничной челкой и белоснежным рукавом:

— А ты улыбаешься.

Я моргнул:

— Разве? — Немножко, — подтвердила она, и нотка веселья в голосе ощущалась чуть теплее, чем должна, — Лучше, чем пять минут назад. — Пять минут назад в меня запихивали правильные обращения к вожатым, — сказал я, — Принудительно. — Это нормально. Ольга Дмитриевна строгая. — Она моему языку угрожала. Ужас, а не вожатая.

Славины губы смягчились до крошечной улыбки, почти домашней.

— Это не ужас. Это Ольга Дмитриевна.

Мы обогнули очередное скопление домиков. Славя шла впереди в той же манере, в которой делала всё остальное: словно для спокойного плавания сквозь мир достаточно лишь вежливости и набора знаний.

Загорелая кожа. Получить такую можно только проводя десяток часов на улице ежедневно. Длинные ноги. Сильное, хорошо сложенное тело, явно привыкшее таскать вещи, а не красиво позировать рядом. Лёгкий ветерок поменял направление и принёс запах сена и сухой травы.

Бывают люди симпатичные, потому что стараются.

Славя была привлекательна так, как бывает привлекательным лето. Без усилий, нечестно и не поспоришь.

Я раздражённо осознал, что опять любуюсь. И перевёл взгляд на ставшую внезапно интересной тропинку.

Славя не обернулась, но тон был слегка приподнят:

— Ты опять. — Что? — Думаешь слишком сильно. — Просто лицо такое, — сказал я, — Это врождённое.

Она выпустила лёгкий смешок. А мне нужно было сменить тему:

— Тропинка. Ключи. — я указал на связку, — Ты — лесная фея. Выводишь заблудившихся идиотов обратно к цивилизации. — Это просто ключи, — уголок губ чуть двинулся вверх над плечом. — Ага. А ты — просто солнышко.

Славя сбилась с шага. Немножко. Едва заметно. Пальцами машинально перебрала косу, затягивая себя обратно в ровный ритм. Кончики её ушей чуть порозовели.

— Я не солнышко, — быстро запротестовала она. — Ты права, — согласился я, — Солнышко не вытащит на плечах целый лагерь.

На этот раз улыбка пробежала настоящая, живая. Быстрая, сдержанная, но настоящая.

— Ты слишком много болтаешь, — сказала Славя. — Да, Ольга Дмитриевна что-то такое говорила, — ответил я.

Славя задумалась, подбирая слова.

— Ты говоришь, просто чтобы посмотреть, что будет, — наконец сказала она.

Немного нахмурилась и ускорила шаг.

Звучало как комплимент и предупреждение одновременно.

Справедливо. Видимо, не настолько тонок я был, как мне бы хотелось.

***

Мы добрались до небольшого деревянного строения, полузатонувшего в окружающих кустах и берёзах. Низкое, утилитарное, тихое. Окна безжизненно пялились куда-то в сторону площади.

Видавшая виды краска. Дверь с массивным навесным замком и ручкой, знавшей тысячи нетерпеливых рук.

Славя приподняла связку с ключами и без колебаний выбрала нужный.

Ну конечно. У неё всегда всё на своём месте.

Замок звонко щёлкнул, дужка отделилась. Маленькое металлическое "разрешаю".

Склад пах тканью, деревом и разогретой летней пылью. Чистый, практичный запах. Место для вещей, а не чувств. Внутри — полки, крючки, стопки пионерской формы, аккуратно сложенной по убыванию размера, постельное бельё, стопка матрасов у стены. В углу мотки верёвки, уложенные кольцо к кольцу. Над ними на крюках висела стремянка.

Славя шагнула вперёд и слегка повернулась ко мне.

— Ну, хорошо, — сказала она, снова серьёзная, — Сначала форма.

Она не спрашивала мой размер. Не прищурилась, угадывая и ошибаясь, как нормальные люди.

Посмотрела один раз, голова слегка наклонена, глаза пробежались от плеч к поясу и к ногам с уверенной точностью.

— Пятьдесят второй, — вердикт вынесен, затем слегка поправила себя, — Нет, пятьдесят два рубашка, пятьдесят штаны. — И метлой мести мастер, и в ателье человек не последний, — сказал я.

Славя закатила глаза и пожала плечами, она уже тянулась к сложенной рубашке:

— У меня семь братьев, привыкла, — сказала девушка, не отвлекаясь. — Семь? — Они хорошие. — Не их личные качества меня удивили. — Держи.

Она протянула мне чистую пионерскую рубашку, красный галстук, шорты и пару сандалей, выглядевших как обещание мозолей. Затем постельное бельё: подушка, две наволочки, две простыни и пододеяльник.

— Это всё? — спросил я.

Славя осмотрела меня еще раз.

— Да. Пока хватит.

Я покачал всю кучу на руках и с удовлетворением заметил: новое тело справлялось с весом без усилий. Никакого протеста плеч, натяжения спины. Ощущалось приятно.

Стать сильнее без дополнительных затрат.

Лёгкость, с которой я привыкал к этому, меня определённо раздражала.

Славя кивнула в сторону дальней стены склада:

— Переодевайся.

Я посмотрел на неё:

— Я перед тобой переодеваться не буду.

Славя моргнула. Щёки тронул румянец, но выражение лица не изменилось.

— Конечно, не передо мной, — быстро ответила она, потом заметила что-то в моих глазах, — Ты специально это сказал. — Возможно. — Я снаружи подожду.

Мгновение она ещё колебалась. Потом коротко улыбнулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

На складе воцарилась тишина. Я постоял пару секунд, разглядывая рубашку в моих руках. Белый хлопок. Алый галстук. Сандалии. Шорты.

Костюм. Форма. Роль.

Я выдохнул и разделся быстрыми, эффективными движениями, отказываясь заострять внимание на своём теле. Фактов о нём мне хватало. Я уже смотрел в зеркало.

Я натянул рубашку. И испытал странное облегчение: она подошла идеально. Волшебная помощница вожатой гардероб подобрала с хирургической точностью.

Надел шорты, разгладил ткань, застегнул рубашку, влез в сандалии и потянулся за галстуком. И замер.

Завязывать такое — определенный вид искусства. Я вперился в него взглядом, надеясь угрозами заставить выдать мне положенный навык.

Галстук ответил мне своим красным, тупым молчанием.

Со смиренным вздохом я открыл дверь и шагнул наружу.

Славя прислонилась к стене, взгляд устремлён вдаль с преувеличенным спокойствием, будто она ждала меня ровно две секунды, а не всё это время.

Взгляд автоматически пробежался по мне. И остановился.

— Ты выглядишь... — начала она. Пальцы машинально нашли косу. Она улыбнулась, словно это помогало думать. — Только не говори "как настоящий пионер", — предупредил я.

Славя расплылась в улыбке.

— Я хотела сказать "опрятно", — сказала она, — Но да, выглядишь, как пионер. Хитрый пионер. — Жалко. Я-то хотел выглядеть безобидно. — С твоим лицом не получится, — ответила Славя.

Ещё и пошутить может. Хорошая шутка. Мне понравилось. Что было проблемой, но для какого-нибудь будущего меня.

— Ладно, — я протянул ей галстук, — Помоги.

Славя быстро окинула взглядом ближайшие дорожки и шагнула ко мне:

— Конечно.

Девушка забрала галстук. Её пальцы коснулись воротника рубашки, расправляя его, затем моей шеи, лёгкие и осторожные.

Славя была близко.

Настолько близко, что я ощущал её тепло через рубашку. Настолько близко, что весь мир схлопнулся до узкой прослойки пространства между нами. Которая тут же наполнилась ароматом ландыша, а потом, чуть в глубине, лёгкой нотой берёзового дегтя или кожи после костра.

Она плавно обернула галстук вокруг моей шеи.

— Ты правда не умеешь? — спросила девушка тихим голосом. — Я только сегодня проснулся, — ответил я, — Пожалуйста, снизь свои ожидания.

Славя выдохнула, почти рассмеялась.

— Ты невозможен, — прошептала она. — Возможен, — поправил я, — Просто специфичен. — Ты вообще когда-нибудь нормально отвечаешь? — Только если ненормальный ответ скучнее.

Её пальцы сновали вокруг моей шеи с отработанной точностью. Потянула концы, перекрестила, сложила вместе, снова потянула.

Каждое движение мягкое, но уверенное. И интимность их была не в самом действии, а в естественности его исполнения. В том как спокойно она вела себя в ситуации, когда между нами два слоя рубашек и пара пальцев воздуха.

Её лицо было в десятке сантиметров от моего, я мог разглядеть тонкие волоски на её макушке, мягкую линию ресниц, сосредоточенность в васильковых глазах.

— Стой ровно, — сказала она спокойно. Тихий голос. Ресницы неожиданно тёмные на фоне яркости глаз. — Я стою ровно. — Менее... деревянно, — поправилась девушка, дёрнув уголками губ, будто зная, как нелепо это звучит.

Я заставил плечи опуститься. Дыхание чуть выровнялось. Мир на секунду стал проще: есть галстук, есть узел, есть руки, которые знали, что делают.

Славя затянула узел и пригладила его двумя лёгкими шлепками. Тап-тап. Как двоеточие.

— Готово, — сказала она.

Её пальцы задержались на секунду дольше положенного.

И девушка отступила на шаг. Воздух ворвался в пространство, вспомнив, что существует, оставив мне лишь призрачный цветочный шлейф.

Она посмотрела на мой галстук, потом мне в глаза.

Затем, очень тихо, почти случайно:

— Тебе идёт.

Слова вырвались едва слышно и слишком быстро, как будто она пожалела о них ещё до того, как они прозвучали. Её пальцы машинально тронули косу.

Я удержал её взгляд, небесные глаза блестели. В них было что-то такое, из-за чего я чуть не позволил её комплименту просуществовать дольше нескольких секунд.

Но пару ударов сердца спустя Славя выпрямилась, и улыбка на лице уполовинилась до дежурной.

— Вот опять. — Что? — спросила она. — Режим "как надо". — Не понимаю, о чём ты, — запротестовала Славя, быстрее чем следовало. — Я пока тоже, — и смягчил голос, чтобы не дразнить, — Спасибо. Правда.

Её глаза скользнули по моим плечам, она потянулась и сняла с моей рубашки какую-то настоящую или вымышленную пылинку. Что-то расслабилось в осанке девушки.

Отцепила один ключ от связки. Потом достала из кармана три сложенных бумажных квадратика. Два сунула назад в карман.

Ключ, тяжёлый, классический. С маленькой биркой. Квадратик оказался картой, на ней схема лагеря выведена чёткими ровными линиями. Не каракули ребёнка. Строго соблюдённый масштаб, аккуратные символы, подписи как по стандарту.

— Твой с Ольгой домик, — сказала девушка, постукивая ключом по карте, — А здесь мы, — коснулась бумаги в другом месте, — Разберёшься? — А всё-таки ты — лесная фея, — ответил я, — Карта отлично дополняет образ.

Она качнула головой, но улыбка всё равно прорезалась, быстрая, как солнечный блик на воде: появилась и тут же сделала вид, что её не было.

— С картой просто удобнее. — Фея бы так и сказала, — заговорщически шепнул я. — Можно подумать, ты знаешь много фей, — ответила девушка с улыбкой.

Я протянул руку. Славя вложила ключ мне в ладонь и на миг коснулась пальцами кожи, как случайно. Ключ оказался тяжёлым и тёплым, слишком настоящим для сказочного предмета. Тёплым, как будто он уже жил у меня в кармане.

— Ты уверена, что мне можно доверить такое? — спросил я. — Это ключ, — мягко и медленно проговорила Славя, — Не оружие. — Смотря у кого в руках.

Славины глаза сверкнули, невозможно голубые в косых лучах вечернего солнца, через первый слой васильковости снова проглядывала сталь.

— Ты справишься, — сказала она и быстро добавила, — Иди по тропинке между домиками, никуда не сворачивай, не срезай через лесок. И не потеряйся. — Говоришь, как будто знакома с моими привычками.

Щёки Слави немного потеплели, её пальцы бездумно нащупали одну из кос и потревожили пару прядок.

— Я знаю тебя уже двадцать минут, Семён, — ответила она, — Очень познавательные двадцать минут.

Никак не мог привыкнуть, что это моё имя.

Повисла неловкая пауза. Я снова поймал себя на разглядывании девушки и с усилием отвёл взгляд.

Её глаза скользнули на секунду по узлу моего галстука, сидящего идеально по центру под шеей, затем назад к моему лицу. Славя выглядела по-тихому довольной этим узлом. Или мной.

— Не развязывай его, — сказала она. — Кого? Галстук? — Да. — Принято. Славя завязала, Славя и развяжет.

Улыбка вместо ответа, быстрая и настоящая, и тут же выровнялась обратно по уставу.

Я кивнул. Узел слегка переместился под горлом. Каждый вдох приносил призрак Слави в память: солнце на ткани и ландыш. Очень лёгкий. Я мог без усилий притвориться, что не заметил.

Я положил ключ в карман.

Славя зашла на склад и вынесла мне забытое постельное бельё. Сгрузила мне в руки. Мою старую одежду сложила и оставила у себя.

— А это в стирку, — сказала она, голос мягкий, но строгий, — Иди, скоро ужин. — Точно.

Я начал разворачиваться.

И неожиданно для себя остановился. Достаточно надолго, чтобы почувствовать, что выдумать причину остаться подольше было бы очень легко. Для любого из нас.

И ничего.

Она аккуратно помахала мне и развернулась, косы взлетели, ключи в её ладони неподвижны и покорны.

И я тоже пошёл.

Тропинка вновь струилась между домиками, и спокойствие лагеря впитывалось в меня с раздражающей эффективностью. Тёплый воздух, мягкие тени, безобидный шум вдалеке. Где-то кто-то хохочет, где-то хлопает дверь, вот снова тишина. Гудение насекомых в качестве саундтрека.

Почти умиротворённо.

Я шёл медленнее, чем хотел. Не потому что заблудился, а потому что мозгу нужно было время на переваривание последних нескольких минут. Маленькими чёткими кусочками: руки Слави на моём воротнике; то, как она не дрогнула, находясь в опасной близости; как шагнула назад, словно ничего не случилось, оставив мне лишь воздух со своим запахом.

Я попробовал не думать о девушке. Получалось плохо. Мы всегда плохо умеем не думать о том, что делает мир цельным.

Спокойное лицо. Пара васильковых глаз. Неотведённый взгляд.

Лагерь предлагал нечто, что не имел никакого права предлагать: безопасность. Тихий уголок лета, где от тебя не требуют ответов каждую секунду. Теперь даже усилий не требовалось, чтобы впустить его в себя.

Я ему не доверял.

И всё равно позволил себе насладиться.

Я подходил к домику Ольги. Бельё качалось на моих руках. Ключ нагрелся от моего бедра.

Я взошёл по лесенке.

Дверь выглядела абсолютно обычно. Деревянная. Чуть выцветшая на солнце. Ключ скользнул в замочную скважину. Провернулся с тихим щелчком: мир на короткий срок решил мне посодействовать.

Я открыл дверь.

В домике было тихо.

Ни Ольги. Ни постукивания шариковой ручкой.

Только мягкий запах дерева и летней жары, застрявшей в маленькой комнате.

Тишина внутри была материальна. Отсутствие Ольги ощущалось, как вырезанная часть комнаты. Как будто кто-то вынул из воздуха главный источник давления, и воздух теперь не знал, как себя вести.

Я вошёл и закрыл за собой дверь.

Постоял секунду, балансируя бельё на руках, неуверенный, что делать дальше.

Простейшим следующим шагом было заправить кровать, и я приступил к делу, пока мысли не начали возражать.

Опустил бельё. Расправил простыню. Встряхнул. Ткань щёлкнула в воздухе и легла ровно.

Было что-то успокаивающее в простоте этой рутины. Кровать была кроватью. Уголок ткани и упорядоченности. Место, в котором мир упрощался до единственной задачи.

Натянул простыню, подбил под матрас. Заправил подушку, положил сверху.

Выглядело даже уютно.

Я присел на край кровати.

Матрас прогнулся подо мной, пружинистый и новый. И тогда, наконец, за закрытой дверью и без лишних глаз, я выдал всё своё внимание основной проблеме.

Посмотрел на руки.

Длинные пальцы. Гладкая кожа. Без мозолей, где я ожидал их найти. Вены ближе к коже, чем было мне привычно.

Я покрутил кисти в запястьях, расправил плечи. Движения давались легко. Суставы не стонали. Лёгкие не сопели. Позвоночник не помнил старых обид.

Меня бесило это ощущение. И то, что оно означало.

Это тело — не костюм, не ростовая кукла. Костюм можно снять. Можно сжечь, закопать и посмеяться потом.

Это была кожа. Вес. Сердце, которое билось без моей команды.

Я выдохнул. Медленно. Будто торговался со своими лёгкими.

— Ладно, — я сказал в пустой домик, — Номер четыре, твой выход.

Нумерация дурацкая, но она меня спасала: когда у тебя в голове есть «номер четыре» и «номер пять», значит, до этого были «номер один, два, три», а значит, ты не с нуля в пустоте. Значит, ты уже хотя бы пытался объяснить себе происходящее, и эти попытки где-то лежат, как бумаги в папке.

Я пробежался взглядом по домику: стол, два стула, пляжные шлёпки Ольги рядом с ножкой её кровати.

Мозгу нравились ярлыки. Если я смогу назвать ящик, то смогу притворяться, что его содержимое под контролем.

Гипотеза номер четыре: меня похитила секта сумасшедших актёров.

Лучший вариант абсурда: абсурд человеческий. Ради денег, внимания, из-за одержимости люди могли подделать многое. Можно подделать форму. Документы. Акценты. Целое лето полное правильного реквизита.

Но такое не подделаешь.

Я поднял руку к глазам и вгляделся в неё, выбивая признание. До боли вдавил большой палец в ладонь и наблюдал, как бледнела, а потом наливалась цветом кожа.

Реальная. Живая.

Лагерь был до меня, лагерь останется после. Меня просто воткнули в подходящий слот.

Гипотеза сдалась, даже не попытавшись. Достойное поведение: быстро, без драм.

Кивнул ей: «спасибо, что пришла». Поехали дальше.

Гипотеза номер пять: путешествие во времени.

Эта хотя бы стильная. Советский пионерлагерь, сосенки, девушки старой школы, горны, распорядок, идеологическая чистота воздуха. Кинематографично.

Но перемещение во времени — это прыжок. Прямая линия. До и после.

Было б это так, стал бы мир вокруг принимать меня как должное, пока я сам принимаю себя за невозможное?

Перемещение во времени редко сопровождается выдачей нового лица и требованиями подыгрывать. Не снабжает ключом от домика, будто ты всегда и должен был тут жить. Не заставляет людей вокруг небрежно бросать "а вот и ты". Без заминок, без заиканий, без нервного отыгрыша.

Должно ощущаться, как прыжок.

А ощущалось подменой.

Цифры не сходились. Факты не бились.

Гипотеза номер пять прохромала пару шагов и померла прямо здесь, на половицах.

Я слегка откинулся назад, руки упёрлись в матрас, поднял глаза к потолку, и дал высказаться домику.

Он еле слышно пах мылом, тёплым деревом и упрямой вишнёвой помадой. И тонкой ниткой через всё пробивался шёпот, цеплявшийся за мой галстук: ландыш, потёртый между пальцами.

Рука поднялась к галстуку и остановилась на полпути.

Славя.

Мысль пришла с неожиданной мягкостью. И тут же заострилась.

Ольга.

Я знал её.

Не "выглядит знакомо". Не "на кого-то похожа".

Я знал тяжесть её взгляда, когда вошёл в домик. Слишком долгий. Слишком осторожный. Будто она что-то видела в моих глазах и не хотела видеть.

Как поменялась атмосфера, стоило ей сказать, что я сплю здесь.

Как реагировало на неё моё тело — с лёгкой, предательской уверенностью, в которой я не хотел разбираться.

Я сглотнул и снова посмотрел перед собой, локти на коленях. Вдруг половицы ответят мне, если я буду сверлить их взглядом достаточно долго.

Снаружи, где-то в глубине лагеря, зазвучал горн. Чистый, яркий, властный звук прорезал тишину лета.

Ужин.

Звук безжалостно выдернул домик обратно в настоящее.

Мысли треснули посередине предложения и раскатились по углам.

Я зажмурился и открыл глаза, как будто просыпаясь. Мир не перезагрузился.

Ну, ещё бы.

Лагерю плевать на гипотезы. Лагерь живёт по графику.

Я встал, по привычке пригладил рубашку.

Горн прозвучал еще раз. Нетерпеливо.

Я сделал еще один вдох, поймал в нём последний шёпот Слави и вышел наружу.

Чем бы я там ни был, в лагере сейчас ужин.

Ужину мои объяснения до лампочки. Ему, видимо, даже моего согласия не требовалось.

Ну, значит, ужин.

Танец с рыжими

Я вышел из домика в последние лучи закатного солнца, и лагерь тут же сделал вид, что я просто очередной пионер, подчиняющийся горну.

В воздух все еще упрямо держалось послевкусие теплого дерева, пережжёного чая и чего-то, что я отказывался называть. Смешно.

Где-то в глубинах лагеря снова заревел горн. Звук, которому плевать на твои мысли.

"Ужин", — говорил он.

Я закрыл домик на ключ и поплелся к столовой в потоке остальных тел, дрейфующих в ту же сторону. Река белых рубашек и обгорелых шей. Дорожка — плитка из камня разной формы, сосновые иголки утрамбованы в пыльные швы. Березы — тонкие наблюдатели. Свет просачивался между стволами длинными ленивыми прямоугольниками.

Слева от меня медпункт, чистый и тихий, светлые стены играют в невинность. Такое строение всегда ждёт: вот-вот ты поскользнешься и станешь его проблемой.

Когда я шел мимо, глаза сами дернулись к окну. Тонкие занавески висели полузакрытыми, кто-то не мог решить, хочет он уединения или вида из окна.

За ними — силуэт.

Высокий, неподвижный. Темный в бледном квадрате, застыл, будто ждал меня.

Тень сдвинулась, занавеска шелохнулась, и я почти остановился. Почти посмотрел в ответ, чисто проверить, кто дрогнет первым.

И пошел дальше. Прямой взгляд означал бы принятие правил игры. Кто бы там ни наслаждался своим театром теней — без моего участия, пожалуйста.

Показался вход в столовую под большим навесом. Шум. Гул. Незамысловатое обещание — здесь кормят. Пар вырывался из открытых окон. Дети толпились на ступеньках, смеющиеся, толкающиеся, кричащие. Запах добрался до меня раньше остального: свежий хлеб, что-то вареное, компот такой сладкий, что можно забыться на минуту.

Я поставил ногу на первую ступеньку.

Рыжая молния подрезала меня и впечаталась прямо в плечо, как тараном.

Я пошатнулся, зубы щелкнули.

— Слышь, Сыч, смотри, куда прёшь, дебил.

Голос яркий, неистовый. Уверенность того, кого ни разу толком не ставили на место.

Я повернулся.

Высокая. Не моего роста, но достаточного. Ниже на полголовы. Вызов, замаскированный под девушку. Длинные ноги широко расставлены, как у мальчиков, считавших удар за приветствие. Плечи разведены. Подбородок высоко. Поза кого-то, кто относился к пространству, как пламя к кислороду.

И она была огненно рыжая.

Не золотисто-каштановая, не красно-коричневая. Рыжая, как зажжёная спичка, как ржавь на металле, как знак «Осторожно». Волосы коротко и резко острижены, затянуты назад в два хвостика, торчащих молниями, не знакомыми с гравитацией. Чёлка выглядела намеренно неровной, как будто стриглась сама и готова была ответить любому комментатору.

Девушка осмотрела меня одним быстрым беспощадным взглядом.

Янтарно-оранжевые глаза. Смола, в которой застыло что-то ценное.

И, что хуже всего, мои губы пытались без разрешения растянуться в довольной улыбке.

Довольной не ею. А столкновением. Трением. Самим фактом, что этот лагерь всё ещё способен на живое.

— "Сыч," — я покатал слово в голове. Ну да, "моя" фамилия ведь Сычёв. Сходится. — Значит, так меня называют?

Рыжая фыркнула.

— Что, не нравится?

— Пока не знаю, — я пожал плечами, подчеркнуто спокойно, — Довольно... нежно.

— Нежно? — она хохотнула, коротко и резко, — Ты охренел. Двигайся.

— С удовольствием, — сказал я и отошел на полшага, оставляя свободным проход до двери, как джентльмен, предлагающий леди проследовать в самую гламурную столовую мира.

Она победила. Я отдаю победу намеренно.

Рыжая фыркнула.

Так и думал.

— Считаешь, ты самый умный.

— Я знаю, что я самый умный, — ответил я, подпустив в голос пару грамм самодовольства.

Её рот скривился:

— Ты многовато базаришь.

— А ты в людей врезаешься.

— Не я врезаюсь в людей, — отрезала она, — Они стоят у меня на пути.

Подошла так близко, что воздух поредел.

Её пионерская рубашка родилась формой, а выросла провокацией. Завязанная узлом под грудью, она открывала плоский, твердый живот и четкие линии ключиц с густой россыпью веснушек на них. Девушка явно решила, что правила для тех, кто не умеет драться. Верхние пуговицы небрежно расстегнуты. Галстук вообще не на шее. Вместо этого повязан на запястье, туго и аккуратно, яркий на фоне загорелой кожи.

От неё исходил жар: солнце и адреналин.

За нами собиралась толпа, перешептываясь, притворяясь, что не смотрит, в то же время наблюдая за бесплатным представлением.

Публику она даже не заметила. Только близость конфликта имела значение.

Мне же нравилось и то, и другое.

Я наклонился к девушке.

— Что с тобой не так, рыжая? Злая? Голодная? Просто нравится доставать людей?

Её взгляд воткнулся в меня. Плотоядная ухмылка на лице. Сделала шаг еще ближе.

— Мне нравится смотреть, как ты трясешься.

Перенесла вес на переднюю ногу, подбородок вниз.

И пихнула меня в грудь плечом.

Не удар. Просто толчок. Тест. Горящая бумажка, брошенная в сухую комнату.

Тело отреагировало до того, как мозг успел сообразить. Молодые мышцы сократились. Уродливый, чистый инстинкт — пихнуть в ответ.

Я дал инстинкту набрать сил.

Затем проглотил его.

Качнулся назад и вернулся в точно ту позу, в которой был. Так и задумано. Контролируемо. Выверено.

Её глаза блеснули. Удовлетворение.

— Мило, — притворно удивилась она, — Ты не свалился.

— Я хочу пережить ужин, — ответил я, — Такой план на сегодня.

— План? У тебя есть мозг? — она усмехнулась, — Заткнуться не запланировал?

— Но тогда ты будешь обо мне скучать.

Взгляд янтарных глаз заострился. Уголок рта поджался, словно хотел превратиться в ухмылку, и она злилась на этот импульс.

— Сыч, — сказала она, тише, медленнее, — ты всегда такой дебил?

— Только когда меня развлекают, — ответил я, — А ты всегда людей дебилами называешь, или сегодня день особенный?

— Особенный сегодня ты, — бросила она, и я ощутил слабое, но опасное веселье в её словах. Искра игры под слоем враждебности, — Ходишь, как будто дорогу купил.

— Хожу, как голодный. — сказал я, — Ты, кстати, поела бы. Может, настроение поднимется.

Улыбка мелькнула, плотоядная, быстрая и зубастая:

— Ты за моё настроение не волнуйся.

— То есть, злобная девка — твоё обычное состояние, — тут же подхватил я, — Печально.

Она напряглась, её глаза сверкали прямо в мои. Веснушки исчезли под тенью челки. Губы сжались в тонкую линию. Краешек зуба мелькнул в уголке.

Толпа притихла. Полсотни глаз застыли в молчаливом предвкушении.

— Повтори, — протянула девушка мягко, и мягкость эта была хуже крика. Пристальный взгляд.

Я мог бы надавить. Прижать её сильнее. По-настоящему. Но я наслаждался напряжением, как оно есть сейчас: высокое, яркое, чистое.

— Я сказал, что ты невыносима.

Ее челюсти сжались, но глаза... угольки не стали холодными. Они горели. Живые.

— Невыносима... — эхом повторила она, — Ишь какое слово, где нахватался?

— Книги читаю, — сказал я.

— "Читаю", — передразнила девушка, — Говоришь, как дебил в галстуке.

Я взглянул на мой галстук со вздохом.

— Не моя идея была.

— Ничто в тебе не выглядит твоей идеей, — сказала она. Резко, прямо в цель.

— Поэтично. Так ты умеешь не только обзываться?

Щеки рыжей чуть тронуло румянцем, глаза на мгновение расширились. И тут же угрожающе прищурились обратно. Она снова наклонилась в мою сторону.

Достаточно близко, чтобы разглядеть каждую веснушку на ее носу, тонкий шрамик на одной из костяшек, и как ее грудь вздымалась и опадала, будто она держала себя на поводке.

Достаточно близко, чтобы я уловил ее запах: не цветы, не мыло. Что-то темное. Горячий асфальт после яркого солнца. Привкус дыма. Такой запах получается, если стоять слишком близко к огню и наслаждаться этим.

Она жаждала драки.

Хуже всего — я эту рыжую прекрасно понимал.

— А ну, уйди с дороги, — повторила она.

Здесь мне следовало бы закончить наш танец. Пожать плечами, отойти. Достойный финал.

Но она стояла слишком близко. Глаза горели в упор. Её пламя было у меня под кожей. Адреналин и гормоны. Всё это шло прямо по моим венам, разгоняя инстинкты этого молодого тела. Сдержанность вдруг стала похожа на трусость.

Я это ненавидел.

Я мог разрядить всё гладко. Вместо этого, я подошёл ближе:

— Знаешь, — сказал я почти в упор, добавляя в голос мягкости и раздражения, — Если так хотела моего внимания, есть менее жёсткие способы.

Её глаза сверкнули. Среди собравшихся кто-то охнул "Алиса..." и тут же оборвал себя на полуслове. Толпа с шорканием подошв синхронно подалась на полшага назад.

Пот и лето — её вторая кожа. Теплая, как металл, оставленный на солнце: приятный на ощупь, если трогать не слишком долго.

Она прорычала и переместила вес тела на правую ногу, а я уловил движение её руки.

Полоска ткани намотана на два пальца, грубо и импровизированно, не чистый белый, как в медпункте. Под ней мозоли.

Струны.

Мысль сошла с рельс.

Струны.

— Гитара, — сказал я до того, как смог себя остановить.

Она замерла. Плечо отведено назад в замахе.

— Не твоё дело, — отрезала девушка, громче необходимого.

— Моё, — сказал я и улыбнулся одними глазами, — Будешь лезть в драки, не сможешь играть.

На секунду её лицо отражало что-то, что не было гневом. Что-то личное.

Она сомкнула замотанные пальцы в кулак, затем аккуратно расслабила их. Словно это больно, а она не хотела, чтобы я знал, что это больно. Очень нежное движение для девушки, притворявшейся набором ножей. Напряжение в позе чуть уменьшилось. Подбородок поднялся.

— Ты пялишься, — обвинила она.

— Я наблюдаю.

Обнажила зубы в чём-то напоминающем улыбку:

— Ну ты и дебил.

— Ты повторяешь это, как заклинание, — сказал я, — Какой эффект должен быть?

— Отгоняет идиотов.

Я почмокал губами, сделал вид, что пробую слово на вкус.

— Знаешь, а мне, наоборот, начинает нравиться.

И случилось.

Девушка выпрямилась. Из неё вырвался смешок, громкий, быстрый и яркий, звук нормальной девушки, которую пихнули к поверхности на секунду. И мгновенно исчез, проглоченный хмурым взглядом.

— Заткнись, — сказала она, но уже без былой резкости.

Я наклонился к ней на полкорпуса.

Без угрозы, просто достаточно близко, чтобы дать ей решить для себя:

— Ты первая начала.

— Ничего я не начинала.

— "Дебил" вместо "привет", — я напомнил, — Это твоё начало.

— Это предупреждение.

— Насчёт чего?

— Чтобы больше не лез со своим дебилизмом.

— На сегодня и правда хватит, — согласился я, мягко, почти ласково, — А то привыкнешь.

Два янтарных уголька нашли мой взгляд. Чуть расширенные. Горячие. Яркие. Неморгающие.

Ненадолго, но мне хватило, чтобы понять.

Ей нравилось, что я остался.

Мне нравилось, что она хотела, чтобы я убежал.

Мы могли продолжать часами. Мы разжигали огонь из ничего и грелись. Могли превратить весь ужин в зрелище, маленькую войну под большим навесом, и потом разойтись, притворяясь, что нам не понравилось.

---

Мысль все еще гуляла в черепной коробке, когда что-то скользнуло между нами, как рассветный луч, рассекая тени.

— Алиса. Семён.

Негромкий голос Слави. И не должен быть. Через эту мягкую гравитацию все вокруг казалось ребячеством.

Она стояла рядом на ступенях. Аккуратные светлые косы. Чистые глаза. Её форма в полном порядке, в контрасте с помятым мной и шедевром абстракционизма на плечах рыжей.

Алисы.

И контраст был резким: алая жара и острые углы внезапно оказались напротив светлого мёда и тихой дисциплины.

Серо-голубые глаза двигались с меня на Алису и обратно, оценивая позицию, накал, глазеющую толпу и тот факт, что настоящей драки так и не случилось.

Пока.

— Ужин, — сказала Славя просто, — Пойдём.

Алиса драматически закатила глаза.

— Мы идём.

— Сейчас. — Славя не поддавалась.

Секунда тишины.

Я видел, что Алиса пыталась найти способ отказаться и не выглядеть упертым бараном.

— Блин, — пробормотала она, в голосе нотки... разочарования.

Разочарования, что игре конец.

Взаимно.

Короткий янтарный взгляд пообещал мне проблем в будущем, и она пошла плечом вперед, разрезая толпу, как ножом.

Проходя мимо меня, она наклонилась так, чтобы слышал только я, и сказала, тихо и быстро:

— Ты у меня еще попляшешь, Сыч.

Мои губы расплылись в улыбке до того, как я смог запретить им.

— Ловлю тебя на слове.

Алиса издала звук, что-то между смешком и кашлем, рывком открыла дверь столовой и исчезла внутри.

Славин взгляд обратился на меня. Не осуждающий. Не разочарованный. Осознавший.

Я поднял руки:

— Я не виноват.

Пшеничная бровь поднялась на миллиметр.

— Ну, не я начал, — выдохнул я.

Её губы дрогнули, почти улыбка:

— Пойдём.

Столовая обволокла нас жарой и шумом.

Я схватил поднос и позволил очереди увлечь меня вперёд.

А потом увидел её.

У входа, слегка направляя поток, как улыбчивый блокпост, стояла наша вожатая. Ольга Дмитриевна. Не кричала. Не угрожала. Ей не требовалось. Просто смотрела на любого входящего, как на потенциального источника вечерних неприятностей.

И такой источник, конечно, нашелся.

Алиса попробовала проскочить мимо вожатой, факел волос, широкие плечи, походка хищника. Она словно выходила на ринг, а не в столовую.

Ольга поймала её одной рукой.

Не схватила, не выдернула. Просто притормозила, легким прикосновением двух пальцев к предплечью. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить девушку, которая могла бить стены ради развлечения.

— Дворцовская, — сказала Ольга мягко, — Стоп.

Алиса застыла. Челюсть сжата.

— Что с формой? — продолжила вожатая, — Рубашка. Галстук. Исправляй.

Глаза рыжей сверкнули янтарем:

— Я есть пришла, а не маршировать.

В моменте казалось, вся столовая задержала дыхание.

Ноздри Алисы расширились. Кулаки сжаты.

Она выдохнула через зубы, и с наигранным отвращением человека, вынужденного исполнять подлый закон, развязала узел. Заправила рубашку в юбку, застегнула пуговицы выше, чем было бы удобно. Галстук постигла та же участь.

Ольга посмотрела с удовлетворением. Только потом убрала руку и пропустила Алису, будто дикую кошку, с полным пониманием: оцарапает, стоит только отвернуться.

----

Большинство столов было занято локтями и тарелками. Я заметил свободное место рядом с маленькой красноволосой кометой с двумя хвостами и ярко-синими глазами.

Ульяна.

Хвосты-ракеты торчали как наэлектризованные. Веснушки покрывали нос и щеки. Глаза цвета июльского неба слали мне образы бескрайних полей и мысли о том, что проблемы были изобретены от скуки.

Пустой стул рядом с ней ощущался, как вызов, брошенный самой вселенной.

Я присел.

Ульяна моментально повернулась ко мне, как к новой игрушке, невозможно довольная:

— О-о-о. Сёмыч. Выжил.

— К сожалению, — я сел, поставил поднос, — Случаи участились.

— Говорят, ты и Алиса... — она заговорщически наклонилась ко мне.

— Я уже жалею, что сюда сел. — предупредил я.

— Тили-тили-тесто! — растягивая гласные, пропела мелкая.

Я уставился на неё.

— Жених и невеста! — заявила она так громко, что соседние столы услышали, потом добавила, с бесстрашной жестокостью ребёнка, — Можете поцеловать невесту!

— Протестую, ваша честь, — я поднял ложку, как судейский молоток.

— Протест отклонён, — без заминки ответила девочка.

— На каком основании?

— Так веселее! — Ульяна стукнула ложкой по столу.

— Закон так не работает.

— Здесь — работает, — пожала плечами мелкая.

Я вздохнул, долгий выстраданный вздох мужчины, проигрывающему спор кому-то с двумя красными хвостами.

— Хорошо. Если я жених, где моё кольцо?

Ульяна белозубо улыбнулась:

— Кольцо? Ты бы выбрал что-нибудь тупое. Гайку, например.

— Гайка — это практично, — ответил я, — А еще символично. Удерживает вместе. А если рыжеет, то может всё испортить без предупреждения.

Ульяна прыснула, подавившись чаем. Откашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони, и ткнула в мою сторону ложкой, как обвинением:

— Ты странный какой-то.

— Спасибо, — сказал я, — Я очень стараюсь.

Сплетенная из иголок и энергии, но воздушней Алисы. Мелкая, быстрая. Надоедливая до той степени, которая заставляет тебя улыбаться против воли.

Ульяна похихикала, затем сразу наклонилась ко мне опять, неспособная удержать секрет дольше, чем дыхание:

— Алиска тебе наваляет, понимаешь, да?

Я серьезно кивнул:

— Вот так я и пойму, что ей небезразличен.

Ульяна взорвалась хохотом, ярким и беззаботным. Затем шлепнула ладонью по столу, довольная собой:

— Во-о-от. Ты шаришь.

Мелкая сунула ложку пюре себе в рот, нетерпеливо пережевывая: снаружи еще есть нехоженые места, где запрещено ходить.

Где-то в паре столов от нас скрипнул стул.

Я почувствовал это еще до того, как увидел.

Алиса, теперь запертая в форму образцового пионера, сидела за столом через несколько рядов. Рубашка застегнута. Галстук на шее. Голова опущена, ложка двигается, плечи напряжены, будто пюре сейчас пойдет на нее в контратаку.

Она подняла глаза.

Чистая, неистовая ярость.

Оранжево-янтарные, прищуренные. Огонь в стеклянном шаре.

Ульянины глаза были баловством июльского неба. Алисины — жар и угроза.

В ответ на реакцию большой рыжей, рыжая маленькая вдруг радостно хлопнула в ладоши:

— Видишь? Ух, как она бесится.

— Она всегда бесится, — прошептал я, — Это её обычное состояние.

— Как печка-духовка. Которую забыли выключить, — Ульянка торжественно кивнула, — Всегда горячая.

— Это... на удивление точно.

Из дальнего угла столовой Ольга взглянула на нас, ощущая возмущение в эфире. Глаза скользнули по Алисе, затем по мне и по Ульяне. Выражение лица вожатой немного поменялось. Небольшое напряжение вокруг глаз. Ольгина версия "даже не начинайте".

Ульяна, не замечая или не желая замечать, придвинулась ближе и понизила голос:

— Сёмыч, а знаешь, что по-настоящему круто?

— Поджог? — я попытался угадать.

Рыжик пнула меня в голень под столом. Несильно. Как предупреждение.

— Старый лагерь, — она зашептала, её лицо изменилось. Не страх — восхищение. Как ребенок с запретной книгой под одеялом. — Это... Это как особое место. Как будто ждёт.

— Ждёт чего?

— Нас. Приключений.

— Нас, — я повторил, — В смысле меня, тебя и еще кого-то?

— Меня и тебя. Может быть, Алису. Если она тебя не убьёт раньше.

Я отправил в рот еще пару ложек и запил компотом.

Ульяна придвинулась еще ближе.

— Все говорят "Не ходи". Значит там что-то есть. Секрет. Настоящий, — она шептала, и её синие глаза сверкали, — Убежим завтра. Пролезем туда. Посмотрим.

— Секрет?

— Настоящий секрет, — повторила она, — Как... сокровище. Или монстр. Или дверь.

— Дверь, — задумался я, — Странное уточнение.

— У секретов есть двери, — настаивала она.

Я хотел пошутить. Но оборвал себя. Мелкая звучала слишком серьёзно.

Славя в очередной раз подкралась неслышно. Присела на соседний стул с тихой уверенностью и с тёплой улыбкой.

— Добрый вечер, — сказала она.

Ульяна улыбнулась но притихла. Видимо, Славя не входила в круг доверенных лиц.

Заполнил паузу, грозившую стать неловкой.

— Вечер добрый, — сказал я, — Твой заместитель тут обвиняет меня в женитьбе.

Ульянка подскочила:

— Алиска с ним! Тили-тили-тесто!

Славя глянула на Ульяну, улыбка стала шире:

— Правда?

— Правда, — важно сказал я, — С этого дня я женат на горячей печке.

Ульянка захохотала. Славя улыбалась. Я заметил, что Ольга продолжала наблюдать из своего угла. Считала, сколько искр было возле стога сена.

Славя, будто вспомнив что-то важное, повернулась к Ульяне:

— О чём шептались?

— Ни о чём, — быстро ответила мелкая.

— А звучало, будто о Старом лагере, — сказала блондинка.

— А что если так? — улыбка Ульяны испарилась.

Славя сломала кусочек хлеба пополам:

— Уля, эти легенды — ерунда.

— И ничего не ерунда, — ощетинилась Ульяна, — Ты скучная.

— А ты впечатлительная.

— А вот и нет, — Ульяна ахнула, обижаясь.

Ульянкино лицо покраснело, оттенок сливался с цветом волос.

Я смотрел за ними, ложка застыла на полпути. Два полюса совершенно разных сил. Я понял, что улыбаюсь. И мне почему-то было хорошо.

— Дайте угадаю. Вы постоянно спорите обо всём.

Ульяна резко повернулась ко мне:

— Она думает, что всегда права.

— Я не думаю, я делаю выводы, — Славя выглядела слегка удивленной.

— Видишь? Она слишком взрослая. Как бабушка, — Ульяна ткнула пальцем в её сторону.

— А ты ведешь себя, как бродячий котёнок.

— Я не котёнок.

— Ты, определённо, котёнок, — сказал я, потому что люблю принимать дурацкие решения, — Такой, который спихнет вазу со стола, и смотрит на тебя, будто это ты виноват.

— Замолчи, — Ульянин взгляд метнулся ко мне.

А потом к моему подносу.

Я заметил это слишком поздно. Движение. Направление взгляда синих глаз.

— Стой, — сказал я, уже признавая поражение.

Ульяна двигалась, как талантливый вор. Схватила пирожок с яблоком с моего подноса и встала одним текучим движением, уже наполовину повернувшись к выходу.

— Добыча! — пропела она.

— Это не добыча, — я сказал, поднимаясь со стула, — Это грабёж.

Рыжик ухмылялась через плечо, лукаво и ярко.

— Поймай меня, жених!

Она метнулась к двери, петляя между столами с грацией маленького, неостановимого тайфуна.

Славины глаза слегка расширились:

— Ульяна!

Ульяна даже не замедлилась.

Алиса смотрела на нас из-за своего стола.

Яростные глаза прищурены. Но уголок губ выдал её, будто она старалась не рассмеяться от наглости происходящего.

Из угла Ольга также наблюдала, лицо потемнело, затем посветлело. Вожатая, пытавшаяся быть строгой, пока лагерь вокруг упорно продолжал быть живым.

Ульяна вылетела через дверь в остывающий вечер, мой пирожок взметнулся, как знамя, в её руке.

Я выругался про себя и побежал за ней. Судя по всему, ловить маленькие бедствия пока они не стали большими было моим призванием.

---

Когда я вырвался из столовой, мелкая была уже на середние площади, красная стрела в свете вечернего солнца. Два хвоста прыгали на бегу. Она могла бы исчезнуть за деревьями в любой момент, если бы хотела.

Но не стала.

Вместо этого она обогнула угол склада по слишком широкой дуге, достаточно, чтобы я видел её силуэт. Затем опять газ в пол, смех эхом между строениями.

Я пробежал склад. Здание сидело низко и тихо, с запахом старого дерева и пыли. Окна безжизненно пялились на меня.

Ульяна свернула направо.

Я свернул направо.

Легкие тут же подали официальную жалобу.

Тело было молодым, но нетренированным. В нем был оптимизм юности и отсутствие дисциплины. Каждое ускорение отдавалось в груди новым видом боли. Дыхание было неглубоким, слишком частым, ритм тупой паники.

Ульяна оглянулась, удостоверилась, что я ещё за ней. И замедлилась. Недостаточно, чтобы поддаться. Достаточно, чтобы поиздеваться.

— Давай, Сёмыч, — подразнила она, — Бегаешь, как старый дед.

— Старых нужно уважать! — просипел я. Раз уж решил страдать, то пусть страдания хотя бы раздражают окружающих.

Она рассмеялась и припустила вперёд.

Мы срезали через волейбольную площадку, сеть уныло висела в пустом вечере. Песок бледный и мягкий, с метками подошв.

Следы Ульяны едва проступали на земле. Она была легче, чем должна быть, при её-то скорости. Маленькое, намеренное бедствие.

Я вылетел на открытое пространство.

Пляж возник вокруг меня: пустой, широкий, дальний берег реки растворялся в медном свете. Небо с золотым и бледно-голубым отливом, солнце тонет в волнах.

Ульяны нигде не было.

Я резко остановился, согнулся пополам. Мои руки на коленях, тело вело сложные переговоры с гравитацией. Воздух рвал мне горло, грудь горела.

Ладно.

Тело может бегать.

Просто не любит этого.

Я попытался выпрямиться. Провал. Попытался еще раз, и наконец-то встал прямо, с упорством человека, который чуть не помер за пирожок с яблоком.

Безлюдный пляж. Ни купающихся, ни детей. Ни голосов, исключая тихий шёпот волн о песок.

Сердце вырывалось из груди. Картинка пульсировала по краям, будто мир пытался сломать границы поля зрения.

И сломал.

Я заметил воду.

Прямо вдоль берега она не просто отражала закат. Она светилась. Чистым, электрическим синим, слишком насыщенным для настоящего. Сияние обнимало мокрый песок, как разлитая краска, и утекало вдаль мягким градиентом, затухая в нескольких метрах от берега. Дальше обычная река, медная и безразличная.

Мой мозг поискал мирное название феномену. Водоросли? Фосфор? Химикаты? Что-нибудь, что избавило бы меня от необходимости признавать, что я загнал себя до галлюцинаций, пытаясь вернуть пирожок с яблоком.

Я шагнул ближе к свечению, как любой другой идиот из фильма ужасов.

Что-то парило над поверхностью воды.

Шар. Пузырь. Не мыльный пузырь. Не пена. Сфера, примерно полтора метра в диаметре, из какой-то зеркальной жидкости, поверхность рябила, но не капала. Словно ртуть решила немного поиграть в архитектуру.

Внутри отражался не пляж, не небо и не я.

Я видел контуры внутри, размытые на краях. Я словно смотрел сквозь мороз. Намёк на мост. Черные пролёты. Широкая и слишком мёртвая река.

Мои лёгкие забыли дышать.

Я смотрел и смотрел, надеясь, что моё зрение начнёт вести себя хорошо. Сфере было наплевать. Она висела себе, недвижимо, и игнорировала моё неверие.

И тут она лопнула.

Громкий, влажный хлопок ударил больше по моим рёбрам, чем по ушам. Словно кто-то сломал толстый кусок пластика прямо над моим ухом.

И вечер обратился во что-то, чем не должен был быть.

Меня пронзил порыв холода, так резко, будто кто-то открыл дверь прямо в рёбра. Тёплый запах реки пропал. Вместо него: металл, снег, дешевый алкоголь.

Пляж растворился.

Мост возник передо мной. Черный и влажный, протянувшийся над рекой километровой ширины, пропадал одним концом в густом тумане. Река под ним, как огромная черная вена. Метель давила прямо в лицо, бросала иглы льда мне в глаза.

Где-то неподалёку, дешевая наливайка под облезлой вывеской. Вкус отвратительной водки во рту, как память, которую я не заказывал. Горький, обжигающий, стыдный. Такой не греет, такой заставляет забыть мороз на минуту.

Я сильно зажмурился, словно мог принудить мир к порядку.

Даже попытался, в один идиотский момент, мысленно заставить калейдоскоп образов притормозить.

Не вышло.

Естественно.

Я открыл глаза. Я опять был на пляже.

Теплый воздух. Медные тона на всём вокруг. Другая, более счастливая, река тихонько дышит.

Руки тряслись.

Я постоял, проглатывая послевкусие несуществующей водки, слушая свое дыхание. И попытался притвориться, что только что не был где-то в абсолютно другом месте.

Кусты неподалёку хихикнули.

Потом ещё раз.

Кусты... смеялись надо мной. Замечательно.

Ну конечно.

Я стоял тут, трясся, старался слепить из последних тридцати секунд что-нибудь, что будет иметь хоть толику смысла. Светящийся берег. Пузырь. Хлопок.

Было громко. Должно было быть громко. Звук такой силы заставил бы даже профессиональную угрозу по имени Ульянка вздрогнуть, или хотя бы прокомментировать, или, как минимум, использовать это против меня.

А вместо этого: хихикающие кусты.

Я оглянулся на воду. Медный закат. Обычная рябь. Ни синего. Ни парящего ртутного шара с моим личным кошмаром внутри.

Что ж. Ладно.

Адреналин. Жара. Скакнувшее давление. Бег в незнакомом теле и мозг, пытающийся объяснить само моё существование. Глаза забились в истерике, а память решила им подыграть.

Уродливое объяснение, но все ещё менее безумное, чем альтернативы.

Я медленно повернулся, совсем не в спешке и не под влиянием двенадцатилетнего суперзлодея.

— Ну что же, — сказал я громко, обращаясь к безлюдному пляжу, — Она убежала навсегда!

Кусты хихикнули громче.

Я пошел к другим кустам. Намеренно. Наклонился и вперил в них взгляд, как детектив из дешевого сериала.

— Ульяна, — объявил я, — если ты здесь, то знай: я разочарован твоими тактическими решениями.

Секундная тишина.

Затем кусты справа от меня взорвались хохотом.

— Ну, где же она, — наиграно вздохнул я, — может, выкопала туннель в песке? Хитрый ход, вредная девчонка.

Хохот сменился откровенным смехом.

— Хорошо, — заявил я, — Ты меня победила. Я признаю поражение. Горе мне и позор. Забирай моё имение, мои титулы и мою жену.

Кусты зашевелились.

Затем из них выкатилась Ульянка, ухмыляясь так широко, что казалось, улыбка не помещается в загорелую мордочку. Пирожок все еще в руке.

— Сёмыч, в цирке раньше выступал? — насмешливо спросила она.

— Сказала маленькая воришка.

— Добытчик, — мгновенно поправила она.

— Бандит, — поспорил я.

Ульяна посмотрела мимо меня, на деревья, в сторону лагеря. Затем обратно на меня, глаза голубые с розовым в последних лучах вечера. Внезапно, очень серьезные для её лица.

— Мне нужно туда, — сказала она. Смотрит на меня, на реку, на пирожок в ладошке. Я чувствовал: ей мучительно стыдно просить.

— Куда? — спросил я и уже знал ответ.

— Старый лагерь, — она прошептала, — Я не знаю зачем.

— Интересная мотивация.

— Это важно, — обиженно нахмурилась Ульяна.

— Всё важно, когда тебе десять.

— Двенадцать! — оборвала меня девочка, затем опять мягким шепотом, — Это важно, как... как когда очень хочешь что-то вспомнить, и уже почти, но не получается.

Она постучала себя по лбу, злая на собственную голову.

Я наблюдал за ней, и недавний осколок холода с пляжа полз под кожей снова. Не сами образы. Ощущение чего-то нездешнего, что пытается выбраться наружу.

— Почему я? — я задал важный вопрос, девочка знала меня хорошо если несколько часов.

Ульяна изучающе наклонила голову.

— Потому что ты новенький, — сказала она просто, — Не... испорченный.

— Испорченый? — повторил я, — Чем? Загаром?

Ульяна проигнорировала мой вопрос:

— И потому что я видела тебя с Алиской.

— Когда она мне пыталась череп проломить? — я поднял бровь.

Ульяна продолжала меня игнорировать:

— Ты не убежал, — сказала она буднично, — Не расплакался. Не испугался.

Мелкая была удивительно серьёзна, резкий контраст с её обычным поведением.

— А вот это было испытание, — она показала пирожок.

Я уставился на выпечку.

— Пирожок.

— Угу, — улыбнулась Ульяна.

Я должен был рассмеяться и отказаться. Должен был сказать ей найти кого-нибудь более безответственного. Или, наоборот, более безумного. Но она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела, и в её синих глазах была моя единственная слабость.

Надежда.

Чистая, глупая надежда.

— Пожалуйста, — мягко сказала она, — Завтра. В тихий час. Никто не узнает.

Это было нелепо.

Определенно, плохая идея.

А ещё какая-то дурацкая часть моей груди ощущала это, как единственную честную вещь, о которой меня просили за весь день.

Я медленно выдохнул:

— Завтра. Тихий час.

Ульяна повторяет мой выдох, но громче. Будто задерживала дыхание минуту. Её лицо светилось так ярко, больно было смотреть.

— Правда?

— Правда, — подтвердил я, — Но если меня в лесу сожрут медведи, мой призрак будет пугать тебя по ночам.

— Я напугаю тебя первая, — ответила она без промедления, затем вытянула руку с пирожком и ткнула в мою сторону. Как примирительный дар.

Я взял пирожок автоматически.

Посмотрел на него. Треть пирожка отсутствовала. Присутствовали следы укусов.

Поднял глаза.

Ульяна смотрела на меня с неподдельной невинностью, её щёчки лишь немного довольны собой.

— Ты... — начал я.

— Ты слишком долго искал, — важно заявила она, — Я проголодалась.

— Ты сидела в кустах секунд тридцать.

— Казалось дольше, — рыжик пожала плечами.

Я посмотрел на обкусанный пирожок.

Потом на её веснушки, на бесстыжую улыбку, на ровный загар её кожи.

Вздохнул, как человек, подписавший контракт с демоном, не умеющим завязывать шнурки.

— Иди, — сказал я, — Пока я не передумал.

Ульянкина улыбка стала шире:

— До завтра!

Потом она развернулась и побежала, легконогая, словно гравитация была чем-то необязательным. Красные хвосты-ракеты сверкнули разок в закате и она исчезла в лагере.

А я стоял с откушенным пирожком в руке.

Потом пошагал к песку и тяжело уселся, позволяя боли в груди успокоиться до чего-то терпимого. Напротив меня лежала река, ловя длинные сверкающие ленты заката. Воздух пах чистотой. Теплом. Настоящим.

На минуту стало достаточно тихо, чтобы я услышал себя.

И первой же мыслью, с удивительной, глупой честностью, была:

Это было невероятно весело.

Я провожал садящееся солнце взглядом, пока мысль не впиталась в долговременную память.

Пирожок остывал в моей руке.

А где-то за деревьями лагерь притворялся просто лагерем.

Тихая девушка

Мы сидели на песке, два соучастника, переживших маленькую войну.

Я и пирожок.

Река была спокойна в своём ленивом, уверенном понимании, что она переживёт всех присутствующих. Солнце уже клонилось к горизонту, превращая поверхность воды в расплавленное золото. Даже лагерь за деревьями звучал приглушенно.

Я повертел пирожок в руках, изучая следы укуса.

— Ну, — сказал я в закат, — по крайней мере, у вора были принципы.

Пирожок местами всё ещё был теплым, как будто впитал в себя немного Ульяниной энергетики. Яблоко с корицей, подходящий тандем для этой маленькой катастрофы. Я откусил кусочек и тут же пожалел об этом: настолько было вкусно.

Смех Ульяны все ещё ощущался поблизости, словно запутавшийся в ветвях. Было весело. Неприлично весело. В таком веселье не признаются, если пытаются быть ‘выше’. Я не был выше. Совсем. Я сидел на песке с недоеденным пирожком и улыбался, как идиот.

Я прожевал, проглотил и посмотрел на реку.

— Расклеился ты что-то, — сказал я себе.

Река не возражала. Реки редко возражают, просто самодовольно существуют.

Когда от пирожка остались лишь крошки, а мои легкие перестали казаться подушечкой для иголок, я поднялся. Песок прилип к моим ладоням.

— Так, — прошептал я, — Обратно в цивилизацию.

Я сверился с картой и наметил себе маршрут до домика вожатой. Пошёл по тропинке.

Мир сужался от далекого горизонта до коридоров из берез и фонарных столбов. Чем дольше я шёл, тем больше звуков лагеря возвращалось: далекие голоса, хлопанье дверей, шлепание подошв по плитке.

Я задумался о моём видении на пляже. Город, мост, метель, всплывшие из ниоткуда.

Холодный город ощущался не так, как всё остальное вокруг меня.

Лагерь был ярким, осязаемым, полным людей, рутины и слов. Но он не резонировал со мной. Как будто меня втиснули в чью-то чужую жизнь и сказали улыбаться на камеру. Даже звучание моего имени вызывало неприязнь. Тело двигалось, когда я просил, но ощущалось чужим в моменты тишины.

А вот город. Мост, ветер, горькие остатки дешевой водки, дома, нависающие с угрюмым терпением.

Это не казалось выдуманным. Казалось чем-то, что случилось со мной. Чем-то, где я стоял, дышал и ненавидел холод.

Город врывался мне в голову со всем весом, текстурой и жестокостью, присущими правде, и на несколько секунд остальной мир казался выстроен вокруг незнакомца.

Площадь лежала передо мной, фонари — маленькие островки света. Доска с объявлениями и расписанием возле меня. Грамоты, стенгазета, правила пожарной безопасности и прочая лагерная печатная ерунда.

И график.

Я подошёл ближе и пробежался взглядом по привычке, как проверял бы выходы из комнаты, которой не доверял.

Линейка... Завтрак... Кружки... Обед...

Тут я наткнулся на "тихий час".

Бесстыжая ухмылка Ульяны всплыла в памяти. Её голос, на секунду удивительно серьёзный. Завтра. Сказала так, словно ждала.

Я понятия не имел, что за Старый лагерь и где он.

Ульяна хотела, чтобы я туда пошёл.

Я пялился в слова пока они не перестали быть чернилами и не превратились в решение.

Так вот когда.

Я отклонился назад, выдохнул.

Завтра, в тихий час, я выясню, чего же она так сильно хочет.

Что, возможно, было ошибкой.

Которую, к моему раздражению, я собирался совершить.

----

Я развернулся от доски и зашагал в сторону домика вожатой.

Площадь была по-советски аккуратной: геометричность, притворяющаяся комфортом. Дорожки, как линии на миллиметровке. В центре статуя Генды, вечно героическая. Ночью она выглядела не как герой, а как каменный человек, забывший, зачем он вообще тут стоит.

Я прошёл уже половину площади, когда заметил скамейку под фонарём.

В конусе света сидела девушка. Книга в её руках, как ширма от внешнего мира.

Среднего роста, она была почти незаметна на фоне подсвеченной скамьи. Только бледный овал лица и ладошки на обложке.

Тихая девушка.

Лена. Предоставил информацию мой мозг.

Я шагал дальше. День был и без того переполнен событиями.

Проходя мимо неё, я ощутил взгляд на моих рёбрах, брошенный над книгой. Быстрый. Точный. Как камешек, отскочивший от воды. Взгляд тут же спрятался обратно в страницах.

Я сделал ещё один шаг.

Книга опустилась на палец. Еще один взгляд, в этот раз дольше. Книга вернулась на место, скрывая её лицо. Будто бумагой можно отменить то, что сделали глаза.

Я замедлил шаг.

Свет фонаря рисовал её волосы почти черными, но, когда она наклоняла голову, они приобретали фиолетовый оттенок. Секретный цвет, проявлявшийся только если освещение решило предать её. Два хвостика-луковички дрожали, когда она двигалась. Казалось, даже хвостики нервничают.

Выдохнул и подошёл к ней. Как всегда, попался на удочку тайны и интриги.

Её осанка была сдержанной и осторожной. Лена сидела на краю скамейки, будто готовясь в любой момент сбежать. Но её колени направлены к свету, к площади. Ко мне.

— Привет, — сказал я, остановившись немного за пределами светового пятна, — Я... Семён. Новенький.

Я никак не мог привыкнуть к своему имени.

Её щеки пухлые и залиты розовым. Не вежливым румянцем, а настоящим жаром, подбиравшимся к ушам. Она на секунду прикусила губу и тут же отпустила, как будто поймала себя на этом.

Губы не созданные для шёпота, но именно шёпотом она и разговаривала.

Книга дернулась на пару сантиметров вверх. Лена не сразу подняла взгляд. Пальцы сжали обложку. На пальцах еле заметные следы краски. Затем глаза поднялись, и это было, как открыть окно, сидя в вакууме.

Тёмные глаза, блестящее в свете фонаря. В такие сложно перестать смотреть.

Мне не стоило к ней подходить.

— П... Привет, — выдохнула она.

Голос звучал очень тонко и тихо, задавленный смущением. Её губы снова приоткрылись. Она сглотнула и попробовала ещё раз, сильнее:

— Лена, — прошептала девушка, как будто произносить имя вслух было опасно.

— Лена, — повторил я. И видел, как её зрачки слегка расширились. Её дыхание было слишком частым для тихой скамейки.

Я кивнул на книгу: это было проще, чем пялиться на девушку.

— Что читаешь?

Лена не отвечала. Её взгляд скользнул по моим губам, невольно, затем дернулся выше. Румянец на щеках стал насыщеннее. Одна из её луковичек задрожала, когда Лена резко двинула головой, словно пыталась подавить реакцию, но не вышло.

— Ни... Ничего, — справилась она, её ноготь проткнул край страницы.

— Смело, — сказал я, — Авангардно. Уважаю авторов, не боящихся публиковать пустые страницы.

Уголок её губ дёрнулся. Не то что бы улыбка, скорее — призрак улыбки.

Она не подняла взгляд. Но и не отвела.

Её глаза на первый взгляд были тёмными, наполненные сумерками, но стоило ей немного наклонить голову, свет выхватывал что-то внутри, зелёную вспышку, глубокую и мерцающую, цвета речной воды в опасном месте.

— Ты... Знаешь, ты... — начала она и вдруг замолчала.

Её голос был шёпотом, неподходящим для открытого пространства площади. Такой голос хорошо чувствовал бы себя в небольшой комнате, закрытой изнутри.

Я ждал. Она сглотнула. Её губы приоткрылись.

Шептать такими полными губами было просто нечестно.

— Тебе нравится... читать? — спросила она.

Самый безопасный вопрос во вселенной. Вопрос из ваты и страха.

— Обожаю, — сказал я, — Одержим чтением. Читаю знаки, мысли, лекции, людей, между строк. Иногда даже книги.

Её ресницы дрогнули. Лена немного выдохнула, на секунду мне показалось, что она действительно засмеётся.

Хвостики легко задрожали, её спина выпрямилась в напряжении.

Я ещё больше её разволновал, не наоборот.

Пауза тянулась и тянулась до тех пор, пока не перестала быть просто паузой, а превратилась в выбор, который ни один из нас делать не хотел.

Она всё равно заговорила, едва слышно.

— Ты когда-нибудь... — начала Лена и замолчала, словно фраза отдавалась болью в зубах, — Ты когда-нибудь узнавал человека... ещё до того, как увидишь?

Розовый язычок еле заметно облизнул верхнюю губу. Осторожный вдох, размеренный, словно она боялась издавать звуки.

— Не по лицу, — добавила она тихо, — По... чему-то небольшому.

Я посмотрел на её лицо. Кожа мягко мерцала теплым под фонарём. Губы были слишком розовыми, свет словно пил с них. Влажные глаза, а в глубине этой влаги блестели изумруды, упрямые и яркие.

Моё тело реагировало без разрешения. Глупо. Моментально. Решения принимались до того, как я успевал подумать.

Я заставил себя стоять ровно. Держать дистанцию, которую мой пульс пытался стереть.

— Думаю, могут, — сказал я, — Люди оставляют следы в твоём восприятии.

У Лены перехватило дыхание. Её взгляд опустился к моим губам и оставался там на мгновение дольше приличного.

Она резко отвела взгляд, словно обожглась.

— А если... что если..., — прошептала она, — следы есть, но... неправильные?

Пауза. И еле заметная смена позы.

— Я слышала тебя, — голос истончился ещё, почти неслышимый, — Там. На тропинке.

Её пальцы тряслись. Она не смотрела на них, словно не хотела видеть. Спрятала, слегка повернув книгу.

— Что если всё так же — продолжала она, — но не так же... как такое может быть?

Я продолжал смотреть ей в глаза. Не храбрость. Необходимость. Она явно становилась смелее, когда на неё смотрели по-настоящему, не из вежливости. Фонарь помогал разговору притворяться досужей болтовнёй.

Я постарался ответить как можно аккуратней.

— Это значит, что твой разум сравнивает две версии одного человека, — сказал я, — Так случается, например, когда давно не виделись.

Лена слегка прикусила губу.

— Тогда... — выдохнула она, — если встретишь кого-то такого... нужно их поправить?

Я не приблизился. Не наклонился к ней. Тело хотело и того и другого.

— Поправлять людей может быть жестоким, — сказал я, — Иногда правильным будет оставить их как есть.

Секунда.

Другая.

Я выровнял голос, потому что боялся, что сломаю что-то в ней, если вдруг надавлю.

— Почему ты спрашиваешь?

Лена дышала слишком часто для человека, просто сидящего на скамейке. Щёки потеплели, тот же жар, что и раньше, подбирался к её ушам.

Кончик языка снова пробежал по губе.

Она посмотрела мне в глаза.

Зелёный в глубине сверкал, и я видел что-то за ним: не скромность, не мягкость.

Она тут же снова спрятала взгляд в книге, как клинок в ножнах.

— Я... Я не... — начала она и остановилась. Сильнее прижала книгу к груди, — Я просто...

Лена не закончила фразу.

Тишина между нами не была пустой. Она была переполнена всем, что Лена не могла сказать.

И я чувствовал это. Не слова, но напряжение в воздухе. Как зайти в комнату, где кто-то недавно плакал, а сейчас притворялся, что всё в порядке.

Во рту пересохло. Я словно был во сне, в котором законы природы работали не так, как я привык.

И в этом сне мне вручили часовой механизм с приказом — почини.

— Мне нужно идти, — сказал я, — Правила, отбой и всё такое. Должен быть хорошим мальчиком, иначе Ольга изобретёт для меня наказание.

Я сделал полшага назад.

Лена вдруг дёрнулась, как будто собиралась встать.

Не плавно. Не намеренно. Как будто что-то внутри дёргало её за ниточки.

Книга прижата к её груди, словно твёрдый переплёт помогал собраться.

И она застыла.

Я это видел, момент, когда она спохватилась. Сведённые плечи. Задержанное дыхание. Пальцы, сжатые до такой степени, что обложка еле слышно заскрипела.

Её взгляд метнулся к моему лицу, потом за меня, потом вниз, потом обратно к моим глазам в быстрой, панической арифметике, словно мир вдруг изменился, и она пыталась с нуля вычислить где выход.

Фонарь рисовал её кожу почти фантастической. Её румянец был чужд этой ночи, светился мягким сиянием бумаги, поднесённой слишком близко к огню.

Она сглотнула.

Неглубокое дыхание. Слишком частое. Серия маленьких, осторожных глотков воздуха. Так дышат люди, когда пытаются не дать окружающим понять, что не могут дышать.

Глаза всё такие же влажные и изумрудные, застыли на мне на пару секунд. Не "рассматривая". Измеряя. Проверяя. Умоляя без разрешения.

И её взгляд соскользнул с меня, словно не смотреть было безопаснее.

Хвостики-луковички по сторонам её головы дрожали вместе с ней, выдавая Лену, даже когда она пыталась удержать спокойным своё лицо.

На мгновение я подумал, что она собирается метнуться ко мне. Или рухнуть на землю. Или что-то между этими вариантами.

Она снова судорожно вдохнула. Воздух застрял в груди, голос сорвался и превратился в звук, который еще не был рыданием, но уже перестал быть чем-то иным.

Левая рука резко дёрнулась под книгой. Та, что с широким ремешком часов.

Я ненавидел себя за то, как быстро я осознал, что происходит, и как абсолютно не понимал, что с этим делать.

Люди любят говорить в таких случаях "скажи что-нибудь", будто слова — это универсальный растворитель. Слова, иногда, это бензин.

— Лена, — начал я, и даже имя ощущалось ходьбой по тонкому льду. Все очевидные вопросы были неправильными.

"Все хорошо?" — слишком топорно.

"Что случилось?" — ещё хуже.

"Хочешь, я останусь?" — ловушка, устроенная лично на меня.

Её дыхание снова ускорилось. Паузы между вдохами перестали быть тишиной, начали быть паникой.

Книга поднялась чуть выше. Плечи вздымались с каждым вдохом и отказывались падать, застывшие в позе постоянного напряжения.

Лена издала еле слышный звук, почти слово. Её губы приоткрылись.

Она попыталась заговорить, но её голос просто... сдался. Будто связь оборвалась.

Фонарь выхватил мокрые глаза, изумруд заострился, стал почти жестоким. Словно её страх решил для себя, что единственный способ выжить — превратиться в гнев.

— Спокойной ночи, — выдавила она, шёпот такой тихий, едва существующий.

Я колебался, потому что ну конечно я колебался. У меня талант торчать в дверях, когда кто-то пытается их закрыть.

Её взгляд снова поднялся, светящийся, яростный и напуганный, всё вместе. В глазах что-то, что не было ни смущением, ни мягкостью.

Хищник, зажатый в угол в собственной груди.

На секунду показалось, что сейчас она скажет что-то действительно важное. Что-то, что она держала под языком, как клинок.

Нижняя губа задрожала. Она сильно прикусила её до белизны, словно слова рождались из боли.

— Иди, — сказала она.

Начала шепотом, но голос сломался, и вторая часть получилась грубее, громче.

— Иди уже.

Я видел одинокую слезу, прокатившуюся у неё по щеке.

Я ответил маленьким, бесполезным кивком. Люди так кивают, когда стараются вести себя нормально, пока их голова совершает сотый круг вокруг своей оси в поисках правильного ответа, которого нет.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Лена не ответила. Она просто сжала книгу ещё сильнее, смотря в какую-то точку над моим плечом, отказываясь смотреть мне в глаза.

Я отступил на шаг, потом на ещё один.

Она не пошла за мной.

----

До домика Ольги оставалось всего-ничего, но мне требовалась передышка.

Скамейки, попадавшиеся по пути, были слишком на виду. Я пошёл дальше, пока не заметил одну в глубине лагеря, далеко от дорожек, спрятавшуюся в темноте. Как раз для тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

Идеально.

Дерево встретило меня тихим усталым скрипом, звук чего-то, что слышало слишком много признаний и ни одного "спасибо" в свой адрес.

Я наклонился вперёд, локти на моих коленях, и попробовал вернуть контроль над дыханием. Не потому что я много бегал.

Потому что я подобрался слишком близко к чему-то.

Три мысли витали на грани моего сознания. Я давил их, едва они формировались, как бычок под подошвой.

Первая: Лена не задала вопросов, которые хотела задать. Она вилась вокруг них, избегала их, пыталась сделать безобидными. Она сдерживалась, и это не была зрелая сдержанность. Это был страх с хорошими манерами.

Вторая: она почти пошла за мной.

Да, движение было едва заметным, даже сложно назвать решением, больше похоже было, что её тело пошло раньше, чем мозг успел сообразить.

Третья: самая худшая. Примитивный факт, который навязывало мне моё заёмное тело.

Она была красива, даже когда внутри неё всё рушилось

Не "симпатичная" в том смысле, что приятная глазу картинка. Красивая в том примитивном, животном смысле, что игнорирует мозг и идёт сразу в кровь. Влажные ресницы. Румянец на щеках. Полуоткрытые в шёпоте губы. Блеск зелёных глаз, когда прогоняла меня.

Моё молодое тело снова и снова вызывало перед глазами эти образы.

Меня это нервировало. И даже не само влечение. А то, насколько оно было автоматическим. То, как мои гормоны плели заговор против меня и саботировали мои даже самые простые планы.

Я попытался заставить свою физиологию подчиниться. Словно силой мысли можно было вынудить гормоны сдать позиции.

Ничего не вышло, конечно же. Вселенная всё так же мелочна. Моё тело всё такое же молодое и алчное.

Я тяжело выдохнул, пытаясь выдуть всю сцену из черепа. В горле стоял ком.

Скамейка подо мной мягко поскрипывала.

Пара секунд прошла, может, минута. И я услышал шаги.

Негромкие, неспешные. Ровный ритм, целеустремлённый, но не агрессивный. Шаги кого-то, кто знал куда он идёт.

Я выпрямился.

Славя.

Разумеется.

Она несла в руке метлу, как посох. Словно она была святая ордена порядка, ниспосланная в лагерь, чтобы сохранить тот от хаоса и крошек. Лунный свет касался её волос и превращал их в шёлк, а кожа светилась тёплым даже среди ночи, словно солнце оставило частичку себя специально для Слави.

Я удивлённо смотрел на неё.

— Как ты... — пробормотал я себе под нос.

Славя увидела меня и остановилась, улыбаясь.

— Семён, вот ты где, — сказала она.

Не шёпот. И не должен был быть.

Я откинулся и наигранно расстроился:

— Блин... Ладно, теперь твоя очередь прятаться.

Она подошла ближе, метла качалась в её руке, и вместе с ней появился знакомый аромат ландыша. Солнечный свет, решивший стать человеком.

— В другой раз, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — Я просто... не видела тебя на дорожках.

— И приняла это близко к сердцу.

Она рассмеялась, настоящим смехом, тёплым и удивлённым, словно не ожидала, что я отшучусь.

— Я их подметала, — сказала она и подняла метлу, как доказательство.

— Конечно. Ни одна пылинка не избежит наказания!

Славя с улыбкой покачала головой. Села на дальний краешек скамейки.

Несколько секунд мы просто сидели в полутьме.

Вблизи, при свете луны, Славя выглядела несправедливо хорошенькой. Мягкий изгиб её щеки, тихая сила её осанки, бледно светящиеся очертания кос.

— Что делаешь? — спросила она.

— Серьёзный разговор с моими печалями.

Славя наклонила голову:

— Оставить тебя с ними наедине?

— Ни в коем случае, — немедленно сказал я, — Они — ужасные собеседники.

Её улыбка потеплела, и что-то в моей груди разжалось.

Такая была у Слави суперспособность.

Она посмотрела на площадь и обратно:

— Тебе нужно поспать. Завтра придётся бегать по лагерю с обходным листом.

— С чем?

— Обходной лист, — повторила она терпеливо, — Сходишь в клубы, медпункт, библиотеку... подписи соберёшь. Это скучно, но нужно сделать.

Луна смягчала черты её лица, но выделяла её красоту по-другому, будто всё в ней было слеплено из солнца и упорства. Её кожа выглядела тёплой даже в прохладу.

— Ну и, — сказала она, — Если проснёшься пораньше, мы могли бы сходить на пробежку.

— На пробежку? — я уставился на неё.

— Да, — ответила Славя, — Помогает прочистить голову.

— Мою голову прочищать не надо, — сказал я, — Её надо заворачивать в одеяло и оставлять в покое.

— Тебе будет на пользу, — мягко настаивала она.

— Я уже набегался на всю жизнь, — протестовал я, — Ульяна превратила мой вечер в марафон. Я до сих пор не отошёл.

Смех Слави в этот раз был тише, словно она старалась не разбудить весь лагерь:

— Она бывает... энергичной.

— "Энергичной". Ты хотела сказать, маленькой занозой?

— Ты ей нравишься. — сказала Славя с уверенностью.

— Ей нравится идея спихнуть меня в реку.

Улыбка Слави задержалась на лице, и мне показалось, что наконец-то ночь даёт мне передышку.

А потом Славя замолчала.

Не "уютно промолчала". Замолчала. Я почти чуял: она подбирает слова, как следующий шаг на минном поле.

Её пальцы скользили по ручке метлы. Туда-обратно. Туда-обратно. Вторая рука держала кончик косы.

Я наблюдал за ней краешком глаза.

Она выглядела совсем по-другому, когда сомневалась. Уже не безупречный эталон, скорее, человек, занятый сложным делом. Луна светилась в её косах, очерчивала скулы, делала её глаза глубже. Если днём Славя была "мёд и солнце", то этой ночью добавился ещё один слой, что-то темнее и серьёзнее.

— Ты слишком громко думаешь, — сказал я, стараясь, чтобы звучало мягко.

Славя быстро посмотрела на меня и тут же спрятала глаза:

— Ничего подобного.

— Это ложь, — сказал я, — А ты не умеешь врать.

Она прикусила губу и тут же отпустила.

— Семён, я... встретила Лену, — сказала она тихо.

Мою грудь сдавило.

— Когда? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Пальцы Слави сильнее сжали метлу:

— Только что, она шла к себе в домик.

Лавка скрипнула, словно оценила вес сказанного.

Я постарался не выдать эмоции:

— И?

Славя колебалась.

— Я не хочу вмешиваться, — сказала она, — Это не моё дело.

Я ждал.

— Ну... — она понизила голос, — Лена... В прошлую смену она... Она и один мальчик...

— И это закончилось плохо, — сказал я.

Славя кивнула. Её взгляд опущен.

— Было... некрасиво, — сказала она, — Просто... Она потом... долго не могла выйти из дома.

Мой рот попытался изобразить шутку и не смог. Славя была слишком серьёзной.

Она выдохнула:

— Я не имею в виду, что ты сделал что-то плохое. И это не твоя ответственность. Просто...

Она замерла, закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них была тихая мольба:

— Пожалуйста, — сказала она, очень мягко, — Будь с ней осторожен.

Я медленно кивнул.

Странно, но предупреждение не добавило веса кому в моём горле. Даже наоборот, дышать стало легче.

Не потому что теперь всё станет лучше. Потому что теперь я хоть что-то понимал.

Лена не была лабиринтом с ловушками, созданным специально для меня. Она не была романтически "загадочная", какими притворялись некоторые девушки.

А я на площади... я блуждал в темноте без компаса, рискуя с каждым шагом сделать всё хуже.

Моя Ариадна с косами только что протянула мне ниточку.

Проблемы это не решало.

Но я хотя бы перестал беспомощно тонуть.

— Спасибо, — сказал я, и звучало тише, чем я планировал, — Что рассказала. И... за то, что нашла меня.

Славя ощутимо расслабилась.

Она и правда тащила на плечах весь лагерь. Подметая сор, который никто не видел. Выбирая меньшие из зол. Вытаскивая идиотов из их затруднений, не принижая и не осуждая.

Ну да, лесная фея ведь. В груди немного потеплело.

Славя встала, метла в руке:

— Мне нужно закончить, — сказала она, — А тебе нужно возвращаться в домик.

— Так и сделаю, — ответил я, — Обходной лист сам себя завтра не подпишет.

Славя улыбнулась, в этот раз совсем чуть-чуть. Её просьба висела между нами в воздухе. Не отравляя его, но отрезвляя.

Она поколебалась немного, как будто хотела сказать что-то ещё, но передумала:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Славя.

Она уходила, не оглядываясь, метла мягко постукивала по плитке, как метроном. И вскоре растворилась в одном из темных промежутков между лампами, проглоченная ночью так же обыденно, как и появилась.

Я сидел ещё некоторое время, когда шаги Слави стихли, и слушал тишину.

----

Я шёл в сторону домика Ольги по дорожке, позволяя фонарям вести меня, как самолёт при посадке. Лагерь был спокойнее, но спокойствие это казалось напускным. Как тональный крем на синяках.

И тут между деревьями блеснуло

Эстрада.

Яркий прямоугольник света, слишком цветастый, чтобы принадлежать этой ночи. Крытая платформа с прожекторами, бледное мерцание утекало в темноту вокруг, превращая стволы соседних деревьев в черные силуэты.

Призрак легкой ненавязчивой мелодии достигал моих ушей с далекой сцены.

На сцене двигалась одинокая фигура.

Танцующая в жёстком освещении сценических ламп.

Она не прыгала, не дергалась и не дрожала. Каждое движение естественно и плавно перетекало в следующее.

Ни зрителей, никого другого на сцене. Девушка танцевала в полном, звонком одиночестве.

Её руки взлетели, словно раздвигая воздух. Плечи качались мягко, будто суставов не существовало. Каждый поворот превращался в следующий, казалось он был запланирован за недели, и не столько музыка задавала ход танца, сколько девушка дышала ей.

Пара аквамариновых хвостов сверкала вместе с её движениями, абсурдно длинные, достигающие её коленей, плыли за ней сверкающими дугами, как ленты в бегущей воде. Хвосты чуть запаздывали за каждым её шагом по инерции и тут же спохватывались, словно будущее отказывалось соблюдать законы гравитации.

Я поискал название зрелищу. Отсылку. Пример. Аккуратное маленькое описание, чтобы достать из мысленного ящичка и приколоть к происходящему.

Мозгу нечего было предложить.

Ноги замедлили шаг без моего разрешения. Затем и вовсе остановились.

Лагерь пару минут назад ощущался клеткой. Правила, дорожки, фонари, горн, готовящийся запретить мне иметь собственные интересы. Слеза Лены где-то у меня под рёбрами, горячая и глупая, и Славино предупреждение вишенкой на этом бетонном торте.

А теперь вот это чудо.

Чудо, не требовавшее от меня ничего.

Аквамариновая фигура шагнула вперёд, и её вес сместился так гладко, казалось, законы физики подчинялись ей. Её ладони очертили дугу в воздухе, запястья расслаблены, пальцы мягкие, и движение продолжалось ещё долго после того, как "должно" было закончиться. Постепенно затихая, как мягко сказанная реплика.

Я наблюдал за ней из тени деревьев, и мои плечи расслаблялись мускул за мускулом.

Она повернулась, медленно, и длинные волосы цвета неглубокого моря раскинулись позади неё широким, грациозным веером.

Безумная мысль посетила меня, что это место может делать вообще всё, что захочет. Может притворяться лагерем, летом, памятью. Может поставить всё, что захочет, на сцену и назвать это нормальным.

Мысль должна была стать комом в горле.

Вместо этого я ещё больше расслабился.

Потому что танец был лёгким, нежным. Потому что каждое её движение говорило: я здесь; я делаю вот это; этого достаточно.

Она снова подняла руки, ладони открыты, и мягкое движение сделало свет прожекторов менее жестким. Она качнулась в повороте, волосы за ней замедленным шёлком, а я дышал в унисон с её ритмом, не замечая этого. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как будто хореография прошла через деревья и держала меня за лёгкие.

Темень лагеря держалась в стороне. Запах холодной реки не имел значения. Шёпот Лены не звучал в голове. Просьба Слави не тяготила.

Сейчас здесь был только свет, музыка и девушка, двигавшаяся так, словно верила, что мир подождёт.

Она сделала шаг назад, затем вперёд, и повернулась так мягко, будто сцена была из стекла. Напряжённые икры в столбе света. Гордая, но не вызывающая осанка. Даже длинные хвосты, касавшиеся её ног, двигались, подчиняясь тому же негласному правилу: ни острых углов, ни резкости — одна лишь плавная грация.

Я не знал, кто она.

Но, наблюдая за ней, я ощущал, как что-то в моей голове наконец-то переставало давить во все стороны.

Может, это и было настоящим отдыхом: ни ответов, ни объяснений, просто короткое перемирие. Момент, где ничто не требовало решений. Момент, где мир был странным, но, хоть раз, не жестоким.

Её ладони взметнулись в последний раз и разошлись, как опадающие лепестки.

И прозвучал горн.

Долгий латунный вой прорезал ночную тишину и пробрал лагерь до самых костей. Это не было предложением. Это не было просьбой. Это был приказ.

Отбой.

Девушка замерла с опозданием на полсекунды — словно кто-то приглушил её громкость. Затем она медленно опустила руки, её аквамариновые волосы всё ещё сияли в свете прожекторов, длинные хвосты замерли у самых коленей, будто последние следы ускользающего сна.

Лагерь погрузился в тишину.

Взрослые

Дорожка к домику Ольги — тонкая лентой фонарей, понатыканных между деревьями.

Один латунный рёв, и лагерь подчинился. Двери позакрывались. Звуки шагов и далёкой болтовни истончились. Свет в окошках потускнел. Казалось, даже насекомые перешли на шёпот.

День проигрывался в голове фрагментами: тихая медовая доброта Слави, трепетная пылкость Лены, обжигающая резкость Алисы, безрассудное приглашение Ульяны и, наконец, мягкая хореография аквамариновых хвостов, превратившая ночь в почти милосердную.

Целый букет потенциальных катастроф, поданный с улыбкой.

И внезапные ледяные вспышки забытого города в голове, конечно же.

Домик Ольги вырос передо мной прямо из кустов сирени. Я поднялся по ступенькам, потянулся к дверной ручке...

... и замер.

Голоса. Внутри.

Ольгин, чёткий и тихий.

И ещё один, ниже. Старше. Женщина с таким спокойствием в голосе, которое обретаешь, когда видел все мыслимые бедствия и решил ими наслаждаться.

Я остановился.

Конечно, я остановился.

Из всех моих вредных привычек любопытство — самая надёжная.

Я наклонился к двери ровно настолько, чтобы слова из обрывков шума превратились в обрывки смысла.

— ... так, — сказала незнакомка, — Как наш?.. ...живой?

Ольга то ли хмыкнула, то ли кашлянула.

— Нормально, — сказала она, — Раздражает... ....нормально...

Пауза. Голос незнакомки смягчился до чего-то похожего на одобрение.

— ... ли он, — спросила она, — пробовать... местную кухню?

— Вилка..., — вздохнула Ольга.

Вилка?

Я почти положил ухо на дверь, чтобы лучше слышать.

— Ой, да брось, — голос незнакомки потеплел до состояния, которое точно не было невинностью, — Я как профессионал интересуюсь. Социально активен? Любопытен? Отзывчив?

Ольга ответила. Медленно. Подбирая слова:

— Знакомился с девочками. Разговаривал. Никаких... странностей.

— И... к кому тяготеет наш пионер?

Ольга ответила совсем тихо, я едва мог разобрать хоть какие-то слова.

— ...Славя. Если ... хоть грамм...

Незнакомка хмыкнула.

— Ммм. Порядок, — сказала она, наслаждаясь звучанием слова, — Чистые руки. Чистая совесть. Такая девочка даже может заставить мужчину забыть, что он истекает кровью.

— Не говори так, — предупредила Ольга.

Пауза. Затем Ольга продолжила, с обречённостью человека, который провёл день, держа всё в своих руках, а теперь вынужден провести еще и ночь в оправданиях перед тем, кто этого вовсе не заслуживал.

— Он... ведёт себя хорошо, — сказала она, — Делает, что скажут. В основном.

— А ты? — мягко спросила незнакомка, — Ведёшь себя хорошо?

— Вилка, даже не начинай, — ответила Ольга устало, в голосе нотки раздражения.

— Я ничего ещё не начинала, — промурлыкала незнакомка. Стало проще различать слова: она, видимо, подошла ближе к двери, — Просто проверяю, уделяется ли нашему маленькому гостю... особое внимание.

Слово само по себе было достаточно невинным. Но то, как она его произнесла...

Ольга что-то ответила, слишком тихо, чтобы расслышать, но голос был резким.

Щелчок дверной ручки.

Я резко выпрямился и отскочил, сделав вид, что любуюсь чудесами советского домикостроения.

Дверь открылась.

И наружу вышла хозяйка глубокого низкого голоса.

![[48848484ud.png]]

Высокая настолько, что дверка в домик казалась пародией. Длинноногая, с фигурой, которую будто кто-то специально вылепил, чтобы люди забывали смотреть куда-то кроме.

Белый медицинский халат нараспашку, под ним рубашка — верхние пуговицы расстёгнуты — и брюки на бёдрах, которые отлично смотрелись бы и под софитами, что уж говорить о маленькой лампочке над дверьми.

И туфли на высоком каблуке, потому что ну в чём же ещё ходить по ночному лагерю.

Иссиня-чёрные волосы стянуты в аккуратный хвост, и это почему-то добавляло провокационности, а не наоборот. Очки. Строгая оправа. Яркие глаза.

Один синий. Другой красный.

Не "просто свет так падал" красный.

Красный.

Она смотрела на меня так, словно ожидала найти под дверью.

Что, если судить по хронологии событий, было вполне вероятно.

— Ничего себе, — сказала она, её голос скользил по моей коже, как шёлк, — Не наш ли это сонный новичок?

Я не сдвинулся с места. Не шагнул назад. Не сделал шаг вперёд. Я застыл, как статуя, притворявшаяся человеком.

— Добрый вечер, — сказал я.

Её взгляд прошёлся по моему лицу, спустился, лениво и отточено, на мои губы, потом шею, уши, и остановился на глазах.

— Добрый вечер, — повторила она, пробуя слова на вкус, — Подслушивал?

— Нет, — соврал я.

Её улыбка чуть расширилась.

— Как жаль, — ответила она, — Внимательные мужчины более... многообещающие.

Я позволил моему лицу сделать "морду кирпичом", самым вежливым кирпичом, что я умел.

Моё тело, к сожалению, имело собственное мнение о высоких женщинах на каблуках с разноцветными глазами. Я с усилием проигнорировал это, как обычно игнорировал большую часть неудобных фактов.

Незнакомка наклонила голову, рассматривая меня.

— Выглядишь усталым, — отметила она, — И любопытным.

— День выдался насыщенным.

— О, я не сомневаюсь, — она понизила голос, вельвет поверх стали, — Дни всегда такие в начале. Всё такое новое. Каждое касание... эксперимент.

Я выпустил наружу вежливую ухмылку. Такую я использую, когда кто-то хочет затянуть меня в игру, на которую я не соглашался.

— Я к экспериментам не очень.

— Все так говорят, — рассмеялась она, её смех мягкий и беззаботный.

Она спустилась по лесенке. Каблуки щелкнули по плитке дорожки.

Вблизи гетерохромия ощущалась сильнее, потому что это было уже не про цвет. Про внимание. Один глаз — зимнее небо. Второй - предупреждающий сигнал.

Её парфюм был еле слышен, что-то медицинское и очень дорогое одновременно. Как стерильный коридор, в котором однажды кто-то кого-то целовал, прижав к стене.

Она наклонила голову.

— Хм, так ты не подслушивал, — её почему-то забавлял этот факт.

— Нет. Не подслушивал.

Незнакомка хмыкнула. Её красный глаз поймал свет от лампочки над дверью и засверкал.

— Ну тогда, — сказала она, — Добрых снов. Скоро познакомимся поближе.

— Поближе?

Её улыбка стала шире.

— Да, дорогой пионер. Сейчас нужно делать вид, что я тебя ещё не знаю.

Она немного наклонилась ко мне, достаточно близко, чтобы тело заметило это раньше мозга.

— А когда сон придёт, — мягко добавила она, — Постарайся не бороться с ним. От борьбы последствия куда... грязнее.

Она выпрямилась, повернулась и начала уходить в темноту с привычной уверенностью человека, считавшего ночь своим союзником.

Через несколько шагов обернулась через плечо:

— Да и, — сказала незнакомка, — Зови меня Виола.

И исчезла между деревьями, оставив мне удаляющееся цокание каблуков и ощущение, что с меня только что сняли мерку.

Пару ударов сердца я смотрел ей в след.

Потом я открыл Ольгину дверь и вошёл.

----

Знакомство с Виолой оставило тянущее чувство где-то в груди.

Я попытался на скорую руку провести какой-то анализ. Тщетно.

Положим в коробку и задвинем пока на дальнюю полку.

Домик Ольги пах привычным уже тёплым деревом и правилами.

— Добрый вечер, — сказал я, входя.

— Добрый вечер, — кивнула она отрывисто.

Она окинула взглядом дверь, будто ещё видела силуэт Виолы через доски.

— Что, столкнулся в дверях с Виолеттой?

— Вот, значит, какое у неё полное имя, — ответил я.

Ольга поджала губы:

— Она наша медсестра. Предпочитает, когда её зовут Виолой.

— Я заметил, у неё много разных предпочтений.

Ольга посмотрела на меня предупреждающе:

— Вот мало мне Виолы, ты ещё...

Я поднял руки в жесте капитуляции:

— Пионер просто делится мыслями со своей вожатой.

Ольга проигнорировала меня с механической легкостью человека, который жизнь прожил среди саркастичных подростков.

— Как прошёл твой день? — спросила она.

Я подумал о том, чтобы выдать ей полную версию. Ту, которая уродливая. С невозможными логическими дырами, покорёженной памятью и подозрением, что мир вокруг был цветастым костюмчиком с кривыми швами.

Вместо этого выдал то, что поместилась бы в журнал вожатой:

— Насыщенно, — сказал я, — Познакомился с половиной лагеря. Гнался за маленьким красноволосым торнадо. Случайно поймал экзистенциальный кризис, проходя мимо сцены.

— Поймал что? — Ольга уставилась на меня.

— Долгая история, — я махнул рукой, — Вкратце: у местных слишком много энергии и недостаточно контроля.

— Кто бы говорил, — прищурилась вожатая.

Ольга вздохнула и полезла в ящик стола с уверенной серьезностью человека, решившего вытащить из-за пазухи пистолет.

И достала наручные часы.

Потёртый кожаный ремешок. Классическая тяжесть. Такие часы не просто показывают время, они его задают.

— Держи, пригодятся, — сказала она, протягивая мне часы, — Сможешь соблюдать график. Построение. Приёмы пищи. Занятия. И никакого безделья.

Она подошла ближе.

Я потянулся за часами.

Наши пальцы коснулись.

Самые кончики. Всего на мгновение.

И мир поплыл.

Это не было цельным воспоминанием. Не совсем. Это была внезапная, жестокая уверенность. Как если бы в лицо швырнули фотографию.

Ольга. Не Ольга-вожатая. Не строгие глаза и усталая терпеливость.

Ольга-Ольга.

Близко. Смеётся, ярко, открыто. Её зелёные глаза сияют радостью настолько искренне, почти больно смотреть. Как если бы я сказал что-то тупое и гениальное. И она решила, на одно мгновение, что этот мир стоит того, чтобы смеяться.

И она смотрела на меня.

Видение тут же истлело, как горящая фотопленка.

Я моргнул.

Домик снова возник вокруг меня.

Часы холодили мне ладонь.

Ольга уставилась на меня с видимым беспокойством.

— Всё в порядке? — спросила она, легкие нотки волнения в голосе.

Пауза затянулась.

В приглушённом свете домика, Ольга была восхитительна.

Волосы больше не уложены идеально. Пара прядок растрепалась, смягчая строгий образ, который она носила, как броню. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, и воротник замят. Лампа подсветила участок кожи под воротником.

Я смотрел в малахитовые глаза и знал её. Откуда же я её знал.

Я наблюдал, как поднималась и опадала её грудь, немного быстрее, чем следовало. Как её пальцы сжимали край стола. Лёгкий румянец поднимался от её шеи, предательский, как сплетни. Губы смягчились в уголках, словно Ольга забыла держать их в строгости.

Я потянул время ещё секунду, потому что вот такой я мерзавец, и потому что это было... сосредоточенное наблюдение. Как когда пытаешься понять что-то и не сломать при этом.

Вишнёвая помада и чёрный крепкий чай переполняли воздух вокруг меня.

И тут Ольга осознала ситуацию.

Она прищурилась, заклятие спадало.

Румянец добрался до её щёк.

— Иди умываться, — бросила она.

Слова прозвучали слишком резко, слишком поспешно, как хлопок дверью.

— Перед сном, — добавила она, тут же, как если бы нуждалась в обосновании командного тона.

— Так точно, — я сжал часы в руке.

— Не надо, — предупредила она меня.

— Не надо что? — невинно спросил я.

— Не надо на меня так смотреть.

Я не сдвинулся с места. Не ухмыльнулся. Постарался изобразить невинность на лице.

— Как? — спросил я тихо.

Глаза Ольги сверкнули. Зелёные, тёмные, яростные.

— Так, будто... — она осеклась. Её лицо окаменело, на секунды мне показалось, что сейчас Ольга позволит себе сказать нечто неосторожное.

Вместо этого она схватила с полки зубную щетку, полотенце и какую-то коробочку и пихнула мне в руки.

— Вот, — сказала Ольга, — иди.

Она резко указала пальцем на дверь.

Я вышел.

------

Лампы вдоль дорожки рисовали бледные лужи света на плитке, а между ними было царство тени, насекомых и всего остального, что предпочитало передвигаться, пока люди притворялись спящими.

Я шёл к умывальникам с собственным набором "иди и будь хорошим мальчиком": полотенце, мыло, зубная щетка и Ольгина маленькая коробочка.

Я открыл её под фонарём.

Зубной порошок.

Ну ещё бы.

Почему-то я думал, что в жестяную коробку налита зубная паста. Абсурдно. Такие неоправданные ожидания — ещё один признак моей чуждости этому месту.

Я уставился на порошок, затем на зубную щётку и обратно на порошок. Попытался мысленными угрозами заставить его устыдиться и превратиться в нормальную пасту.

Безуспешно.

Пришлось поступать так, как поступил бы любой мужчина, столкнувшийся с инопланетными ритуалами: высыпал немного на щётку, проследил, как половина улетучивается с ночным воздухом и решил, что оставшегося достаточно.

"Умывальник".

Умывальник представлял собой опоясанные кафелем раковины под открытым небом. Ни стен. Ни зеркал. Гигиена, как метафора публичной казни.

Я повернул кран.

Холодная вода ударила в жестяной бок раковины.

Я почистил зубы. Порошок на вкус был немного мятный и много минеральный. Как лизнуть чистый камень. Но работу свою сделал. Технически.

Я прополоскал рот, выплюнул, и побрызгал себе в лицо водой, пока холод не вбил клин между моими мыслями и чем-то, что выстукивало под рёбрами.

В кармане было что-то твёрдое.

Часы.

Даже не помню, когда сунул их в карман.

Потертый кожаный ремешок, тяжелый циферблат, белые цифры на чёрном поле. Как-то слишком серьёзно для пионерлагеря.

Я приложил часы к руке, застегнул, ремешок как влитой сидел на запястье. Казалось, даже дырочку на ремешке сверлили специально для меня.

Тиканье сразу стало заметнее, тихое, но неутомимое.

График. Построения. Приёмы пищи. Иллюзия, что если следовать правилам, правила тебя защитят.

Я вытер руки о полотенце и постоял немного, пялясь в темноту.

Домик мягко вплыл в мои мысли против моей воли: свет одинокой настолькой лампы, запах чая. Секунда застывшего времени, в котором Ольга перестала быть вожатой и стала... кем-то совершенно другим.

Я закрыл кран и двинулся обратно.

Лагерь был тихим, но таковым не ощущался. Тихий, как комната, в которой кто-то слушает.

В домике было темно, когда я проскользнул внутрь. В воздухе всё ещё витало дневное тепло. С легкой нотой всё той вишни.

Ольга уже спала.

И спящая, она выглядела неправильно в самом лучшем смысле.

Её волосы растрепались, тёмные и мягкие на фоне подушки. Её лицо, без дневного напряжения в нём, выглядело моложе. Добрее. Строгие губы расслаблены. Плечи утонули в матрасе, словно она наконец-то позволила себе подумать о чём-то ещё.

Ни власти в позе, ни контроля. Ни готовности гаркнуть очередное распоряжение.

Просто уставшая девушка.

Я осторожно крался в свой угол, потому что разбудить вожатую было бы хреновой идеей в любой из вселенных.

Кровать ждала меня на другой стороне домика. Не моя, но назначенная мне, как и всё остальное здесь. Я сел, расслабился. Пружины охнули. Часы тикали в темноте.

Мой мозг, довольный неподвижностью, сразу приготовился к своему любимому занятию.

Я посмотрел на потолок, слушая тиканье.

— Гипотезы, — прошептал я в темноту.

Гипотеза номер шесть: я — киборг. Синтетический мозг. Искусственное сознание, загруженное в искусственное тело, как программа.

Шикарная гипотеза. Аккуратная. Элегантная.

А ещё тупая, по одной простой причине.

Зачем тратить ценное синтетическое хранилище на бесполезный хлам?

Зачем записывать чужой смех, запах, непригодный к анализу, всю картину с вмёрзшим в реку городом, льдом, дерущим лёгкие? Зачем хранить мелочный бардак из эмоций, неуклюжий шум памяти, всю остальную кучу запутанной и непоследовательной человеческой ерунды? Как это поможет функционировать?

Если бы я создавал синтетический мозг, всё это летело бы в мусорное ведро.

Однако, всё это торчало у меня в голове.

Забытый город сидел в затылке невыдуманной тяжестью. Слишком настоящий. Слишком мой.

И тело... моё тело шло комплектом со всеми старыми, добрыми косяками эволюции.

Гипотеза номер шесть. Красивая.

И мёртвая.

Ольга заворочалась во сне.

Мягкий звук донёсся с её кровати, полувздох, полустон. Бессознательный, как судорога в мышцах. Ольга перевернулась, и одеяло скользнуло с кровати вниз.

Лунный свет проник через занавески и нашёл ноги вожатой, словно сидел в засаде всё это время.

Одеяло сползло ровно настолько, чтобы открыть взгляду ножки от середины бедра: вытянутые, стройные контуры, подсвеченные серебром. Загорелые. Не ровный бережный загар из рекламы, но настоящий, подаренный Ольге жизнью на открытом воздухе.

Под кожей отчётливо проступали мышцы: очертания икр и коленей. Упругость тела, привыкшего к труду. Тела, которое выносило её через бесконечные дни криков, маршей и бега, через управление лагерем, полным хаоса, — и всё равно позволяло ей твердо стоять к исходу ночи.

Я смотрел.

Не потому что хотел. Потому что я — человек, а люди — идиоты, а тело мне досталось с полным набором обязательных функций, типа "подмечай привлекательное, даже в самые неподходящие моменты".

На несколько секунд всё было просто. Лишь свет, фигура и тихая, обескураживающая красота Ольги. Спящей и беззащитной.

Потом я заставил себя прекратить.

С усилием. С раздражением. Не на неё. На себя.

Забытый город в моей голове, слишком настоящий, слишком личный, слишком тяжёлый, чтобы игнорировать...

... и эти ноги тоже были настоящими. Не выдуманными. Не символическими. Упругими, физическими, существующими. Напоминание, что я — здесь, в этом домике, в этом теле, под этой крышей, которая пахла деревом и правилами.

Я отвел глаза, чувствуя, как дорого мне дается это усилие.

Медленно выдохнул.

Ольга. Ноги. Город. Лёд. Гипотеза номер семь: я — это сознание в чьём-то чужом теле.

Я зажат меж двумя якорями из разной жизни.

Примем как рабочую гипотезу.

Пока.

Тикание стихало и вытеснялось сном. Очертания внутренностей домика плыли. Лунный свет — мутное пятно на полу.

На самой грани, где реальность перетекает в сновидение, я ощутил, как некая тяжесть мягко легла мне на грудь.

Почти невесомая. Едва ощутимое давление, как кот... вот только это был не кот.

Силуэт, маленький и, несомненно, принадлежащий человеку.

Ноги поджаты, тело в равновесии — поза слишком осознанная, чтобы быть звериной. Женская фигура, примостившаяся с такой уверенностью, будто это её законное место

Пряди на её голове двигались в темноте.

И глаза.

Две светящиеся точки, спокойные и наблюдающие, как если бы она ждала, когда я перестану притворяться, что ночь пуста.

У меня не было сил пошевелиться. Не было даже сил побеспокоиться.

Я просто смотрел в эти глаза ещё одну исчезающую секунду...

...а затем тиканье, домик, лунный свет, силуэт девочки и мои собственные мысли ускользнули все разом, и я уснул.

Забытый город

Я просыпаюсь внутри сна.

Не как обычно, когда ты выплываешь медленно, завёрнутый в одеяло и вчерашние мысли. В этот раз по-другому: жёсткий вылет в ничто, настолько чёрное, что осязаемое. Словно вельвет на глазах.

Что-то давит на грудь.

Не тяжёлое. Хуже. Лёгкое, будто забытое гравитацией. Поначалу я не вижу её. Я не вижу ничего.

Потом загораются две точки.

Глаза.

Кошачьи, широкие и неморгающие, не отражающие свет, потому что нет никакого света. Они не столько светятся, сколько существуют громче остального.

Я пытаюсь пошевелиться.

Ничего.

Ни кисти. Ни ступни. Моё тело — закрытая дверь, а я потерял ключ. Пробую ещё раз, как самоуверенный фокусник: двигайся, палец! Сделай хоть одно маленькое дурацкое движение.

Палец остаётся верен кому-то другому.

Единственное, что не стоит на месте, это время.

Часы на моём запястье тикают громко, словно угрожающе. Это даже и не часы больше. Это метроном палача, задающий ритм тому, что случится после. Тик. Тик. Тик. Звук не заполняет темноту, а прибивает её намертво.

Она сидит, почти невесомая, а я ощущаю легкое смещение воздуха, где её колени парят над моими рёбрами. Шёпот тепла по моей холодной коже. Её очертания не видны, но я их чувствую: изгиб бёдер, наклон плеч, мягкая, пугающая неподвижность живого существа, неумеющего дышать.

На ней платье. Я знаю это, как узнаёт человек о ноже у своего горла. Рваная ткань. Красное. Такой красный не подходит к темноте. Такой красный выглядит, как открытая рана. Под платьем ничего. Голые ноги.

Дыхание её беззвучно.

Может, она не дышит.

Может, она просто притворяется чем-то, что можно назвать.

Её взгляд удерживает меня на месте. Не метафорически. Буквально. Словно у её глаз есть вес, а у всего остального — нет.

Она склоняет голову.

Движение короткое, любопытное, и запускает волну мурашек по моему телу. Она придвигается ближе с осторожным терпением зверя, подходящего к чему-то подозрительному.

Она наклоняется ближе.

Я не вижу её лица, только глаза и призрак рта, который немного не там, где должен быть. Воздух вокруг меня меняется. Холоднее. Тоньше. Я улавливаю малейшее колыхание воздуха — едва ощутимое возмущение пространства, в котором она плывёт.

Она нюхает меня.

Не как люди — без той подсознательной вежливости, которую мы все условились считать нормой. Это досмотр. Оценка. Будто я — контрабандный товар, а она решает, стою ли я хлопот.

Её палец касается моего горла.

Одно касание. Лёгкое, как капелька дождя.

И мир вываливается на меня.

---

Я стою в снегу.

Настоящем снегу. Этот снег кусается. Этот снег научился жестокости у ветра и камня. Он наполняет воздух тонкими иголками, обдирает мои щёки, застревает в уголках глаз.

Я на мосту через тёмную реку.

Вода — тяжелое, свинцовое нечто, течёт подо мной медленно и угрюмо. Мост тянется вперёд, его дальний конец растворяется в тумане, как будто стёрт на полуслове. Гранит под моими ногами. Стальные поручни обжигающе холодны.

Город вокруг — скелет из геометрии и горя. Темные фасады, узкие окна. Названия улиц не нужны, чтобы понять где ты. Город заявляет о себе тяжестью своей тишины.

Забытый город.

Запах болот и упрямства. Стоны людей, легших фундаментом в жидкую грязь, чтобы кто-то потом назвал результат "красотой". С эхом восстаний и революций, и беспощадной, медленной арифметики голода.

Город, впитавший всё это, как гранит впитывает дождь: не меняясь в лице.

Надо мной небо цвета реки. Подо мной река цвета неба. Весь мир вокруг — замкнутый круг серого.

В руке пионерский галстук.

Звонкий, нелепый треугольник красного, как флажок, украденный из чужой эпохи. Торчит из моего кулака, твёрдый от холода, абсурдный, как клоунский нос на похоронах.

Я смотрю на него, и абсурд создаёт нормальность. Словно вселенная рассказывает шутку, а я единственный понимаю где смеяться.

Часы на запястье продолжают тикать.

Тик. Тик. Тик.

Ритм говорит: ты здесь, хочешь ты или нет.

Туман пожирает мост с одной стороны. Далёкие лампы как призраки. Где-то за этой серостью продолжается город. Бесконечный камень. Бесконечная река.

Делаю шаг вперёд.

И воздух взрывается.

Белая арка молнией вспыхивает поперёк моста. Ни грома, ни звука. Только внезапная хирургическая белизна, что разрывает швы этого мира.

На мгновение, я вижу лето в этой арке.

Кусочек лагеря: берёзы, тёплый свет фонарей, шелест ткани, краешек деревянной скамейки. Запах бьёт в нос через разрыв: смола, пыль, дешёвое мыло, нагретые солнцем доски. Отблески августа в обрамлении белого огня.

На краю этого разрыва беззаботно сидит девочка-кошка.

Голые пятки свисают, словно она сидит на подоконнике в тёплой комнате, рассматривая погоду снаружи. Рваное красное платье треплется на ветру. Колени подтянуты, единственная неподвижная вещь во всей сцене — её взгляд.

Она смотрит на меня, как смотрит кот на стакан на краю стола.

Не со злостью. Не с нетерпением.

Просто... с любопытством: какой звук получится, если он упадёт.

Я поднимаю руку. Пионерский галстук в ней дрожит, как знамя дурака на поле боя, где всем плевать на флаги. Я пытаюсь сделать что-то героическое, драматичное, достойное упоминания.

Я делаю ещё один шаг в сторону разрыва.

И ударяюсь о невидимую стену. Зубы клацают друг о друга. Боль ударом тока проходит через всё тело. Виски сжимает холодным обручем.

Секунду я стою, упираясь рукой в осязаемое ничто.

Часы теряют ритм.

Тик. Тик-тик. Тик.

Девочка-кошка не двигается. Даже не моргает. Её взгляд терпелив.

За ней лето дрожит сквозь разрыв, как отражение на беспокойной воде.

За мной ждёт ледяной город, каменный и бесконечный.

Белый шов сужается, как закрытый глаз.

Лето исчезает.

Мост снова тянется в туман.

На моей шее горит след кончика её пальца.

Aqua Gelida

— Семён.

Голос прорезал смоляную жижу.

Негромкий. И крепкая рука на моём плече. Настоящая и без сомнения "здесь". И хват чёрного вельвета на моих рёбрах немного ослаб.

— Семён, — повторил голос, ближе.

Я протащил немного воздуха в свои лёгкие, словно только вчера научился дышать. Веки сопротивлялись мне, липкие от ночного кошмара. Горло помнило касание невозможного кончика пальца. Кожа помнила невидимую стену и терпеливую девочку-кошку в красном платье.

Домик, наконец, настоял на своём присутствии.

Свет, пропущенный через тонкие занавески домика. Нежёсткий. Утренний свет, бледный и практичный. Честный. Запах дерева, нагретого солнцем. Пыли. Мыла. И под всем этим нечто, чего не могло быть во сне: чёрный чай, лёгкий запах вишнёвой помады и намёк на гвоздику.

У реальности всё-таки был свой почерк.

Открыл глаза и увидел её.

Ольгу.

Так близко, что я мог различить мельчайшие детали до того, как разум мог найти слова: небольшие морщинки на её локте, слегка спутанные волосы. Юбка. Галстук. Зелёные глаза, не просто зелёные, но того глубокого минерального оттенка, больше подходившего полированному камню или старому стеклу. Малахит. Контроль, замаскированный под цвет.

Взгляд Ольги скользнул по моему лицу, затем ниже и обратно.

Её губы поджались, почти улыбка.

— Ты живой, — сказала она. Звучало теплее, чем имело на то право.

Я попытался ответить, но вместо этого получил ком образов из сна. Снег, коловший лицо. Гранит. Свинцовая река. Тиканье, как приговор по слогам.

Домик поплыл по краям.

Я отказал Городу в удовольствии видеть мой страх.

Не отважным стоическим усилием. Нет.

С помощью дешёвой уловки.

Я вцепился разумом в Ольгу, как утопающий без спроса цепляется за край чужой лодки.

За её глаза. За её голос. За простой факт, что она была здесь, что у неё была юбка и расписание, и чашка чёрного чая, и обычная человеческая нелюбовь вставать с утра.

Мой сон это всё ненавидел.

Я моргнул. Ещё раз. Вельветовая чернота неохотно сдавала позиции.

Ольга посмотрела на меня так, будто ждала, рассыплюсь ли я или пошучу.

Ни то, ни другое.

Где-то между третьим морганием и четвёртым, я осознал, что улыбаюсь ей.

Это не был флирт. Не победная улыбка. Глупое, невольное выражение лица, говорившее: спасибо, что ты настоящая.

Брови Ольги разошлись на миллиметр, её плечи чуть расслабились.

— Вставай, — сказала она. Не гаркнула. Не скомандовала. И эта простая инструкция наполнила домик ощущением безопасности.

Я поднялся на локтях. Матрас скрипнул.

Ощутил знакомый вес на запястье. Тикающий палач был на месте. Вполне физический, в своей привычной форме наручных часов.

Он больше не кричал свои междометья. Но мой череп продолжал их слышать.

Тик. Тик. Тик.

Мой мост попытался сунуться в поле зрения. Шов из белого света. Серое небо.

Я закрылся от него и заставил себя посмотреть на Ольгу.

Домик приобрёл чёткость.

— Не могли бы вы... — я кивнул на комнату, голос охрипший, я прочистил горло, — Не могли бы вы отвернуться? Чтобы я оделся.

Ольга моргнула, будто я попросил её выехать из страны.

Затем она фыркнула и отвернулась с наигранной жестикуляцией.

— Я уже видела, как мужчины одеваются, — сказала она твёрдым голосом, — Ничего интересного. — Очень жаль, — прошептал я, — Я так надеялся вас однажды удивить.

Она издала то ли задавленный смешок, то ли кашель.

Я сел, спустил ноги, и натянул форму со сноровкой, которую мой мозг не заслуживал. Пуговицы. Ткань. Красный треугольник абсурда терпеливо ждал меня.

Галстук.

Ну конечно.

Я откашлялся.

— Ольга Дмитриевна, — сказал я, выговорить имя-отчество оказалось проще, чем вчера. — Что? — Я не... — я поднял галстук, как улику на суде, — Я это не умею.

Ольга повернула голову. И вот оно, опять: уголки её губ чуть разошлись. Не насмешка. Узнавание. Что-то недостойно личное, словно моя бестолковость — это галочка в характеристике.

— Конечно, не умеешь, — прошептала она, и это было до неприличия похоже на: «типичный ты».

Она подошла и взяла галстук из моих рук:

— Стой ровно.

Её пальцы двигались быстро, со знанием дела. Обвязать, сложить, потянуть. Узел появился, словно всегда и был там. Пальцы сместились к моей шее.

Касание.

Шею обожгло.

Не из-за Ольги.

Из-за другого кончика пальца на моей коже в черноте. Невозможно лёгкого. Кошачьи глаза. Невидимая стена.

Моё тело отдёрнулось до того, как разум смог смягчить реакцию до чего-то приличного.

Ольга замерла.

Воздух в домике потяжелел.

Её пальцы висели возле моего воротника, всё ещё сжимая галстук, но больше не касаясь. Она подняла на меня глаза, и что-то проскользнуло в её взгляде.

Не вожатая.

Не взрослая с папочкой и шариковой ручкой.

Человек.

Боль. Обида. Вспышкой, такой острой, что можно было порезаться.

И её маска, пытавшаяся занять своё место.

Я сглотнул — иначе мог бы ляпнуть какую-нибудь несусветную нежность и испортить утро нам обоим.

Взгляд Ольги метнулся к моей шее, в место, которого она касалась ранее, и опять к моим глазам. Её губы приоткрылись, словно она собиралась задать вопрос.

И не стала.

Она потянула последний раз и закончила с узлом, затянув его сильнее необходимого.

Небольшая коррекция.

Способ восстановить границы.

— Пожалуйста, — сказала она. Строго. Профессионально. Слишком ровно.

Я поискал причины в её лице.

Я её как-то оскорбил, когда отпрянул? Она подумала, что мне противно? Ей показалось, что я опасен?

Ни одна из них не подходила взгляду её малахитовых глаз.

Эта боль родилась не сегодня утром.

Взгляд не был взглядом начальника, недовольного подчинённым.

Это было... что-то личное.

Что-то вроде: ты задел рану, которая еще не успела затянуться.

И я понятия не имел, о чём это.

Забытый город, почуяв слабость, попытался снова взобраться в мой череп, жадный и тяжёлый. Гранит. Снег. Свинцовая река. Вкус дешёвой водки и отчаяния.

Домик расплылся по краям на полсекунды.

Я не стал сопротивляться в лоб.

Я просто посмотрел на Ольгу.

Как смотрят на линию на дороге, когда машина начинает идти в занос.

Её лицо проступило сквозь лёд в деталях. Немного размазанная в уголке помада. Тени под её глазами. Тонкие ключицы из-под расстёгнутого воротника. Дисциплина, державшая её по стойке смирно, когда она должна бы быть в кровати.

Город, съёжившись, отступил.

Ольга наблюдала за моими кривляниями со смесью любопытства и беспокойства.

Я подобрал свои умывальные принадлежности. Щётка. Зубной порошок. Полотенце.

Я чуть замешкался у двери.

Утро вбило в меня веру, что, если отвернуться, мир может снова перейти на другие рельсы.

— Спасибо, — сказал я, — За галстук.

Ольга вернулась за стол. Села в позу "пора вернуться к обязанностям". Кружка чая возле её ладони. Чёрный чай. Она медленно закинула ногу на ногу.

Движение было плавным. Непринужденным. И в этом вся проблема.

Колено. Голень. Очертания её икр поймали утренний свет. Ничего неприличного. Просто маленькая деталь, которую взрослая девушка выдаёт без усилий, а мужчина замечает вопреки здравому смыслу.

Мой взгляд метнулся туда до того, как сознание успело его перехватить.

Ольга тут же посмотрела мне в глаза.

Подняла бровь.

А затем, словно спасая себя от излишней строгости, она подпустила немного издёвки в свой голос:

— Это у тебя уже превращается в привычку, — непринуждённо сказала она. Не жестоко. Не мило. Нож, повязанный шёлковой лентой.

Я остолбенел.

Мой разум, всегда готовый к контратаке, просто... не работал. На один прекрасный, унизительный момент у меня не было ничего для ответа. Ни умной реплики. Ни щита из сарказма. Только жар, ползущий вверх по моей шее.

Мне четырнадцать, и меня поймали за кражей сигарет.

Губы Ольги изогнулись.

Она выпустила короткий смешок, мягкий и неосознанный, как будто сама удивилась.

Тепло в её лице блеснуло вновь и тут же попыталось спрятаться.

Я выдавил звук, то ли извинение, то ли кашель, то ли моя душа, покидающая тело в поисках лучшего места жительства.

Ольга следила за мной с невыносимым, вкрадчивым хладнокровием.

А я сбежал.

Снаружи утренний воздух ударил в лицо, как в кнопку перезагрузки. Сосна, пыль, солнечный свет. Лагерь уже начал притворяться просто лагерем. Птицы самодовольно занимались своими птичьими делами;

Я уходил, сжимая щётку, как оружие.

За моей спиной, в домике сидела Ольга с её чаем, и её скрещенными ногами, и её опасной, выверенной теплотой.

Лагерь уже пришёл в движение, притворяясь, что даже и не спал.

Шаги стучали по дорожкам. Где-то хлопнула дверь, ругнулся голос, затем смех сгладил всё поверх. Пионеры текли мимо меня парами и тройками, полотенца на плечах, эмалированные кружки звенят, лица всё ещё мягкие с утра.

Моя рука сама поднялась к горлу.

Узел был слишком аккуратный. Слишком тугой. Ольгина работа. Маленькое будничное чудо. Ощущалось скорее, как клеймо собственности, чем помощь. Я дернул ткань, потянул немного и тут же пожалел об этом. Воротник поцарапал кожу на шее, и тело погрузилось в воспоминания до того, как разум смог возразить.

Через двадцать секунд мои пальцы снова трогали галстук.

Не для проверки узла, говорил я себе. Для проверки мира. Если галстук завязан, может, и реальность не расползётся по швам.

Дорожка к умывальникам лежала между домиков и деревьев: берёзы с белой корой, трава, уже тронутая солнцем, пыль, поднимавшаяся ленивыми слоями от земли, утоптанной тысячами утренних пяток. Всё в порядке. Всё рассчитано, чтобы убаюкать тебя в уверенность, что вчера не случилось.

Мысли мои меня не баюкали.

Они скакали. Подпрыгивали. Скользили боком, едва я пытался ухватиться за них.

Ольга. Так близко, что её парфюм был осязаем. Голые ноги в утреннем свете, умышленно и случайно одновременно. Её голос теплел и рывком становился снова строгим.

Переиграл в памяти момент, когда я отшатнулся. Её взгляд: никакого гнева. Лишь боль, быстрая и сугубо личная. Такая боль, которая не входит в список её обязанностей.

А ещё понимание, что возвращалось, раздражающее, как галстук на моём горле.

Я знаю её.

Знаю. Как коридор, который можно пройти с завязанными глазами. Как имя, которое твои губы вспоминают раньше твоего мозга.

Флешбеки, они такие. Ничего не объясняют. Оставляют лишь отпечатки пальцев.

Рука опять поднялась. Потянуть. Дёрнуть. Отпустить.

Глупо было думать, что её реакция чисто профессиональная. Авторитет служил ей бронёй, да, но сегодняшняя трещинка была не в металле.

Трещинка была в человеке под ним.

У неё ко мне был какой-то личный интерес.

Не интерес начальника, решающего задачу. Не интерес вожатой, заполняющей отчёт.

Личный. Опять это слово, теперь тяжелее. Опасней.

Потому что "личное" — это крючок, на который можно ловить.

Мальчик пронёсся мимо меня, босиком, балансируя полотенце на голове, как корону. Девочка запнулась, огибая лужу, косички взметнулись. Кто крикнул "быстрей!", и это звучало, как самая нормальная вещь во вселенной.

Я потрогал узел опять.

Двадцать секунд. Опять.

Умывальники показались в поле зрения в конце дорожки.

Я остановился на границе, рука у горла, и позволить звукам воды и голосов накрыть меня.

Нормально, настаивал лагерь.

Нормально.

А мои пальцы, верные мои слуги или тайные враги, продолжали теребить узел. Проверяли, мог ли он сообщить, где грань между нормальным и невозможным на самом деле.

Толпа уже оккупировала линию умывальников. Пионеры стояли плечом к плечу в разных степенях полусонности, рты полные зубного порошка. Чья-то кружка звякнула об кран. Какой-то мальчик зашипел проклятия, когда холодная вода ударила ему в запястья.

Я нашёл незанятый кран и замер.

Напротив меня, у соседнего умывальника стояла девочка, словно нарисованная особенной палитрой.

Аквамарин.

Специфический, чистый оттенок, который можно увидеть либо в сценическом освещении, либо в глубокой воде. Два абсурдно длинных хвоста, завязанных высоко и спадавших почти до колен, делали игнорирование её силуэта невозможным. В утренних лучах казалось, что она мягко светится.

Мой мозг без разрешения предоставил мне кусок памяти о вчерашней ночи.

Эстрада. Прямоугольник света в ночи. Как она двигалась, и мир покорно вращал себя вокруг её грации. Как длинные хвосты запаздывали за каждым шагом, потом догоняли физику через секунду.

Это воспоминание пришло вместе с теплом и смущением.

Мои пальцы парят у моего горла. Снова.

Я не стал трогать узел.

Я наблюдал за ней.

Она стояла лицом ко мне. И тихо, беззаботно занималась своей утренней гигиеной. Окунула ладошки в раковину, поднесла воду к лицу, и у меня зародилась нелепая мысль, что даже её умывание было хореографией. Эффектной, чёткой. Как маленький ритуал, такой же плавный, что и её танец.

Она сморгнула воду со своих ресниц и выдохнула, звук почти потерялся среди окружающего плеска.

Почти.

Я открыл кран. Вода ударила мне в ладони и попыталась убедить меня в неправильности моего жизненного пути.

Ледяная, прямо из черт знает какого советского подземного мира, снабжавшего массы честными страданиями.

Отлично.

Я прижал ладони с водой к лицу, и ледяной шок выбил липкие остатки сна из моего черепа.

На секунду не существовало ничего, кроме чувств: обожжённая кожа, капающая вода, грубое полотенце в моих пальцах, запах мыла и мокрого железа.

Когда я тёр лицо, часы на запястье оказались слишком близко к моему уху, и мозг решил всё испортить.

Тик.

Капли по соседней раковине продолжили ритм.

Тик. Тик. Тик.

Мой желудок сжался, как ремень, затянутый одной дыркой сильнее нужного. Умывальники расплылись по краям зрения. Не визуально, сначала, но концептуально, как будто пространство собиралось стать чем-то ещё, если я позволю.

Сон стучался обратно.

Ощущение на моём горле пришло первым, тактильная память большой чёткости: кончик пальца в темноте, лёгкий, как поглаживание. Интимный в худшем смысле. Не рука Ольги. Другая.

Та, которая превращает белые швы в закрытые глаза.

Я сглотнул. Не помогло.

Плеснул в лицо воды, сильно.

Выпрямился, вода стекает с подбородка, и увидел отражение аквамариновой девушки в раковине, черты искажены рябью. Пятно цвета и грации.

И пришла мысль, внезапная и авантюрная:

Что если с ней тоже сработает?

Ольга вытащила меня из кошмара, как рукой за ошейник. Её голос, её присутствие, её упрямое тепло-сквозь-контроль пригвоздило домик к реальности.

Но Ольги здесь не было.

Здесь были умывальники. Лагерь. Утро. И напротив меня был ходячий образец невозможной красоты, который прошлой ночью, просто двигаясь, заставил мир выглядеть менее жестоким.

И я попробовал.

Не самый пафосный эксперимент. Никаких лабораторных халатов. Маленький, противный тест самого себя.

Я призвал Город.

Три секунды, как придавить больной зуб, проверяя, оголён ли еще нерв.

Снег. Гранит. Мост над свинцовой рекой. Ощущение мокрого песка, набитого под рёбра. Бледная, безразличная геометрия зданий, игнорирующих твоё существование.

Умывальники остались, где были, но Город затекал в них, как чернила в бумагу. Воздух казался тоньше. Свет холоднее. Даже смех вокруг будто проходил сквозь стену.

Мои плечи напряглись, челюсти сжались.

Город не был картинкой, он давил на меня.

Я с усилием перевёл глаза на аквамарин.

Она начала мыть волосы. Холодной водой.

У меня не было сил удивляться.

Она наклонилась вперёд, и хвосты скользнули над плечами одним гладким движением. Окунула их в раковину, хвосты моментально потемнели, как прибрежное море, которое вдруг обрело глубину. Вода бежала чистым потоком вниз по прядям, блестела на свету, разбивалась на капли. Хвосты слипались вместе, потом расходились, когда она расправляла их пальцами.

Грация, даже здесь. Не напускная. Настоящая.

Её тонкая шея. Её узкие плечики. Когда она выпрямилась, влажные волосы прилипли ненадолго к её коже, потом отстали, оставив блестящую мокрую линию на её ключицах.

Мой мозг воспроизводил привычное ему действие, когда ощущал угрозу: притворялся закадровым голосом.

Красивая. Успокаивающая. Нормальная.

Моё тело, тем временем, продиралось через Город, плыло через его чёрный клей.

Я смотрел на её ладошки. Маленькие. Юркие. Целеустремлённые. Она выжимала воду из хвостов лёгким сворачиванием — не выкручивая, без яростного нажима. Наклонила слегка голову, слушая что-то, что никто другой не слышал.

Город давил.

Я сильнее сосредоточился на деталях.

Её ресницы мокрые, слиплись по краям. Легкий румянец на её щеках от холодной воды. Запах мыла между нами, а под ним что-то ярче, что-то, что не должно быть среди советских умывальников: намёк на цитрус и нечто сладкое и детское, вроде жвачки или лимонада. От этого на душе стало до обидного легко.

Тиктиктик.

Ритм ускорился. Город начал отступать.

Не так, как с Ольгой.

С Ольгой всё было моментально: фокус, дыхание, её присутствие, и кошмар отстал, будто уважал лагерную иерархию.

С аквамариновой девочкой было медленнее. Город не исчез. Он отцеплял коготь за когтем. Каждый вздох — как тянуть гвоздь из дерева.

Болезненно. Липко.

Но он уходил.

Мост растворился на краю зрения. Свинцовая река расслабила хватку на моих рёбрах. Холодная геометрия зданий смягчилась до чего-то менее угнетающего.

Я не остановил город.

Я его, разве что, отвлёк.

В любом случае, умывальники перестали превращаться в серый морг.

Маленькая победа.

Я понял, запоздало, что пялюсь.

Аквамариновая девочка подняла глаза и встретила мой взгляд.

Выражение её лица тут же изменилось. Она застыла на удар сердца, вода всё ещё текла с её волос.

Её щёки вспыхнули. Резко, слишком искренне, чтобы быть игрой.

— Ой! — сказала она, но одного слова ей было физически мало, и всё остальное выплеснулось наружу стремительным, ярким потоком, — Доброе утро! В смысле, доброе-утро-доброе-утро, не как вчерашнее доброе утро, ведь вчера был, ну, вечер, конечно же, но это, это ещё вроде утро для меня, потому что я всегда чувствую, что просыпаюсь, по ночам, понимаешь? Вроде, у меня это второе дыхание, и потом я хочу танцевать и петь, и потом вдруг поздно, я такая, о нет, все уже спят, и я одна тут танцую, как глупая медуза...

Она моргнула, смутившись, и сразу улыбнулась обратно, словно неловкость не заслуживала траты калорий.

— Я Мику, — добавила она, — Мику. Не... Ну. Просто Мику.

Я открыл рот.

Она продолжала.

— И я очень-очень рада, что мы наконец-то встретились, потому что обычно новые люди когда приходят, они на меня смотрят, как на... много слишком, знаешь? А я стараюсь, чтобы немного, но потом я радуюсь и говорю, а потом я ещё говорю, а потом вдруг я им рассказываю, как я хотела настроить гитару вилкой, потому что не могла найти ключ, а они потом просто...

Она засмеялась, коротко и звонко, и сразу попыталась приглушить громкость до "подобающего лагерю" уровня. Не сумела. И её это не заботило.

— Я тебя вчера видела, — сказала она, и её румянец угрожал вернуться, — Недалеко от сцены. Ну, я не видела-видела тебя, потому что было темно, но я чувствовала, что там кто-то есть, и я думала, может это деревья, потому что деревья иногда, вроде, осуждают вдруг, но тогда там был ты, и я подумала, о!..

— Привет, — я умудрился протиснуть слово между её запятыми, — Семён.

Глаза Мику, бирюзовые в тон волосам, расширились.

— Семён! — повторила она, — Такое крутое имя! Как у супергероя. Или собаки. Не в плохом смысле! Собаки замечательные. Верные. Неважно! Это, ну, слушай, приходи в музыкальный кружок! Потому что там очень-очень мило, и у нас есть инструменты, и, ну, парочка из них... не идеальные, потому что советские реалии и всё такое, но я их чиню, знаешь? Вроде как, что хочешь можно починить, если любишь, и если ударишь в правильное место тоже.

Она заговорщически наклонилась ко мне, запах жвачки и лимонада усилился. Понизила голос, словно собиралась выдавать национальные тайны:

— И я могла бы спеть для тебя. Если хочешь. Или могли бы посидеть. Сидеть тоже хорошо. Понимаешь, о чем я? Я понимаю.

Мой мозг метался в поисках правильного ответа. Да. Нет. Может быть. Ты кто? Сирена? Пожалуйста, перестань быть настолько бескомпромиссно живой.

Наружу выбралась половина улыбки и только та правда, которую мог себе позволить:

— Звучит... интересно.

Это не было да. Это не было нет. Это было вежливое рукопожатие с будущим.

Мику это не волновало. Она всё равно просияла, неопределённость была для неё чем-то нормальным, и все могли быть немного странными.

— Ура, — мягко сказала она, и тут же направила себя в чуть более официальное русло, — В смысле, замечательно. Отлично. Я буду там. Конечно же. Всегда. Потому что это мой кружок.

Она стряхнула воду с ладошек, как птичка, и потянулась за полотенцем. Несколько капель сорвалось и разлетелось в воздухе между нами. Она попала мне на запястье, холодная.

Тик. Тик.

Вода продолжала капать из моего крана, но уже без угрозы. Город держался подальше, угрюмый. Моё горло все ещё помнило слишком многое, но память прекратила меня душить.

Я смыл мыло с рук, вытер их и собрал свои вещи.

Мику продолжала болтать. О времени, когда кружок открывался, о том, сколько струн не хватало на какой-то гитаре, и как она заменила их то ли на проволоку из старого радио, то ли на прядь своих волос, и как это было небезопасно, наверное, но сработало, и иногда небезопасное и живое это синонимы.

Я кивал, где мог, улыбался, где требуется.

Потом шагнул от умывальников, и лагерь обдал меня своей упорной нормальностью: зелёный, тёплый, шумный.

Я пошёл обратно к домику, с полотенцем подмышкой и тугим узлом на моём горле.

Но без настырного желания его теребить.

Прогресс.

Маленький зазор между импульсом и действием, куда человек может воткнуть выбор.

На время я доверил аквамариновому образу края моего сознания, не давая им расползтись.

Город ждал, где-то вдалеке, терпеливый, как зима.

Обратный путь до домика был оскорбительно тихим.

Свет падал бледными лентами на плитку дорожки. Листья берёз едва шевелились. Где-то в глубине лагеря кто-то смеялся над чем-то, что имело ровно столько значения, сколько и должно.

За несколько шагов до домика Ольги на краю дорожки возникла Лена.

Она не стояла у меня на пути. Немного сбоку, наполовину в тени, наполовину на солнце, книга прижата к её груди. Тёмные волосы снова отливали фиолетовым, когда она двигала головой.

Лена подняла взгляд.Я попался на крючок её глаз. Сначала тёмные, потом зелёный загорелся внутри, глубокий и влажный, цвет опасной реки.

Она прикусила губу.

Губы Лены тронул лёгкий румянец, с той бессознательной искренностью, которую её тело, казалось, совершенно не умело скрывать.

— Доброе утро, — прошептала она.

Слишком мягко для открытого воздуха. Голос скорее подошёл бы маленькой комнате с дверью, закрытой изнутри.

— Доброе, — ответил я, и постарался сохранить тон ровным, не игривым, не жестким.

Её пальцы сжали переплёт.

— Я... Я увидела тебя, — быстро сказала Лена, — Только что... Отсюда.

Бесполезное уточнение. Якорь, за который она могла ухватиться, чтобы не пришлось говорить что-то ещё.

Я кивнул, потому что так и следовало поступать, когда кто-то строит мост из бумаги.

— Ты рано встаёшь.

Щёки Лена потеплели почти мгновенно, румянец быстро поднимался от шеи. Она ответила мне маленьким кивком.

Её взгляд скользнул к моему воротнику, затем обратно к моим глазам.

— Да, я не могла... — она оборвала себя, губы приоткрылись, словно следующая фраза должна быть настоящей, затем закрылись снова.

Книга поднялась на пару сантиметров, опустилась обратно.

— Ты спал? — спросила она.

Я мог бы соврать. Мог бы ответить комплиментом. Мог бы родить что-то остроумное про советские матрасы и горькую судьбу.

— Немного, — сказал я, — Мне хватает.

Ресницы Лены дрогнули. На секунду выглядело облегчением, малейший выдох, который она пыталась скрыть. Её губы смягчились. Пара прядок волос прилипла к щеке, даже мир не мог сопротивляться желанию прикоснуться к ней.

Потом полные губы снова приоткрылись.

— Ты... — начала она.

Слово повисло в воздухе, нагруженное всем тем, что Лена не смела к нему добавить.

Она вздрогнула от собственной смелости.

Девушка быстро посмотрела на книгу, обложка стала вдруг чрезвычайно интересна. Это движение случайно сделало её ближе ко мне, один маленький шажок навстречу. Я мог разобрать слабый пульс под тонкой кожей её шеи. Мягкую тень под её нижней губой.

И потому что вселенная любит дурацкие шутки, мой разум предоставил мне ещё одну непрошеную деталь: как двигалось её тело, как она меняла позу, еле заметное покачивание юбкой и бёдрами под ней. Тихая поза человека, изо всех сил старавшегося остаться незаметным, но проигрывывашего уже самим фактом своего существования.

— Прости... — прошептала Лена. — За что? — спросил я, мягко, потому что догадывался за что, и мои догадки не были радостными.

Лена опять прикусила губу. Сильнее прижала книгу к груди, словно могла ужать чувства и уместить их под своими рёбрами.

— Ничего... — сказала она. Что означало обратное.

Лена сделала шаг назад, потом ещё один, отступая осторожной, пугливой походкой, в которой сквозила не столько застенчивость, сколько натянутый самоконтроль.

— Хорошего дня... — поспешно прошептала она. — Тебе тоже, — сказал я.

Её взгляд дёрнулся к моим глазам в последний раз, яркий и паникующий, как будто она пыталась запомнить моё лицо на будущее. Глубокие зелёные глаза, блестящие недосказанностью. Её щёки всё ещё румяные. Её губы немного дрожали, едва-едва, маленькое предательство.

Потом она развернулась и поспешила от меня. Не бегом, но с явным намерением сбежать. Юбка слегка качалась с каждым шагом, книга прижата к груди, как единственный способ сохранить целостность.

Я наблюдал, как она исчезла между деревьями.

Я вошёл в домик, и дышалось внутри как-то неправильно.

Ольги не было.

Всё то же дерево. Всё те же две кровати по углам. Застарелые кольца от кружек на поверхности стола. Всё тот же упрямый запах чёрного чая и её помады. Но без Ольги не было просто "тихо". Чего-то не хватало.

Я сказал себе, сразу и с убеждённостью, что я не скучал. И не ждал.

Рука потянулась к моей шее. Я потер место под воротником, пытаясь стереть память. Кожа помнила прикосновение всё ещё слишком хорошо, и это было неприемлемо. С усилием я опустил руку и сжал её в кулак, сильно, чтобы просто доказать, что могу.

Ладно.

Получен новый навык: я могу выпихнуть Забытый Город обратно туда, откуда он там приходит.

Не полностью. Не элегантно. Но могу. Я это проверил. Три секунды зимы и гранита, а потом зелень, солнце и люди, и Город убегает, как собака, поджав хвост.

С Ольгой получалось лучше.

Ещё одна мысль, думать которую не доставляло удовольствия. С Ольгой всё было моментально, лагерь возвращался обратно по щелчку пальцев, словно по её приказу. С Мику тоже работало, но медленнее. Как тянуть себя из болота, хватаясь за камыши.

Мику.

Аквамариновые волосы, затемнённые водой. Грация даже среди умывальников. И этот невозможный, беспощадный поток слов, терапевтическая очередь из пулемёта, которая не оставляла в моём мозге места для ледяной депрессии. Я вспоминал это, и тепло разливалось где-то под рёбрами.

Вдруг осознал, что улыбаюсь, как идиот.

Я ладонью стёр улыбку с лица. Улика уничтожена.

Лена скользнула ко мне в мысли.

Безопасные вопросы. Осторожная дистанция. Некий настоящий вопрос витал за её губами, а она проглатывала его обратно. Мои глаза опускались на её бёдра без разрешения. Казалось, её тело — тайна, которую ей стыдно было хранить.

И её глаза.

Глубокий, влажный зелёный. Не яркий. Не весёлый. Зелёный, как нечто живое под поверхностью воды.

Я поразмышлял немного о возможной связи её страха с тем, как меня к ней тянуло. Не было ли это частями одной ловушки.

Мне не нравилось, куда вели меня эти мысли.

Я пристально посмотрел на пол и стал считать трещины в дощечках, одну за другой, потому что числа не соблазняют тебя исподволь, и не кровоточат непонятным страхом.

Раз. Два. Три.

Я поднял глаза. На столе лежал ключ.

Мой ключ.

В открытую, как издевательство.

Под ним лежала сложенная записка. Белый прямоугольник на темных досках стола, чтобы я точно не проглядел.

Я поднял её.

Рукописная. Четкий, решительный почерк, с ноткой нетерпеливости в штрихах.

"Будешь пялиться на всякое, скоро голову забудешь. Не теряй ключ. Я его искать не собираюсь"

Я чуть не улыбнулся опять.

Улыбка была с успехом раздавлена до того, как успела полностью сформироваться, и я выдохнул что-то между кряхтением и смехом.

— Идиот, — проворчал я себе беззлобно. За то, что забыл ключ. За то, что позволил ей подловить себя. За то, что выдал ей на серебряной тарелочке повод поиздеваться.

И за ту часть меня, которой это нравилось.

Снаружи взревел горн.

Построение.

Я сунул ключ в карман.

Встал и пошёл навстречу тому, что бы там лагерь не ждал от меня.

Планы на день

Как и ожидалось, ничего интересного в построении не было: шеренга пионеров, сонные лица. Ольга делала свои ольгинские заявления, все остальные притворялись, что они тут ради порядка, а не завтрака.

В столовую мы шли голодным потоком. Я попытался разок встряхнуть памятью: вдруг что-то полезное да вывалится. Ничего. Плевать. Будь у меня прошлое, я бы сейчас предпочел не высовываться. Оставаться ничем не примечательным, не затевать конфликты, которые нельзя закончить разговором или ложкой.

Но прошлого у меня не было.

Пока.

Столовая встретила нас привычным паром и звоном металла об металл. Бренькали подносы, скрипели стулья, звенели о стаканы ложки. Пахло гречкой, хлебом и средством для мытья посуды.

Я обвёл взглядом помещение в поисках свободного места.

Мику яркой вспышкой полубежала куда-то к дальней стене, умудряясь сохранять равновесие как себя, так и нагруженного подноса. Лена сидела чуть особняком, взгляд опущен, медленно и излишне тщательно размешивала чай. Алиса с хищнической неподвижностью захватила угол, рыжие волосы поблескивали на свету, когда она ворочала головой. Славя плыла через столовую, поправляя стулья, спихивая заспанные локти со столов.

Я взял поднос, принял скромное подношение лагеря: гречка, хлеб, котлета в форме вечной тоски, стакан красного компота. И принял первое здравое решение за утро.

Я сел со Славей.

Она посмотрела на меня, будто именно такого выбора от меня и ждала. Пальцы прошлись по толстой косе, когда она заговорила.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

Сложенный квадратик бумаги скользнул по столу из её руки. Запястье сверкнуло теплой, слегка загорелой кожей.

— Ольга попросила тебе передать, — сказала Славя, голос достаточно тихий, чтобы услышал только я.

Я развернул бумажку. Линии, прямоугольники, места для подписей. Бюрократия.

— Обходной лист, — пробормотал я.

Славя кивнула, небесно-голубые глаза смотрят на меня:

— Нужно собрать подписи. Спортплощадка, библиотека, медпункт, музкружок.

Я уже приготовился отправить в рот первую ложку гречи, когда на плечо опустилась рука.

Лёгкая. Знакомая. И по-хозяйски.

Ульяна скользнула на стул рядом со мной, не напротив. Близко, буквально вторглась в моё личное пространство. Красная копна, как вчера, стянута в два хвоста. Игривые глаза цвета индиго, гораздо темнее и насыщеннее, чем у Слави, не столько смотрели на меня, сколько оценивали.

Девочка наклонилась ко мне, и я учуял сладкие ноты в воздухе, карамель или спелое яблоко. Запах, для которого "проблемы" и "угощение" — синонимы.

— Помнишь?

— Помню, что ты маленькая заноза, — ответил я.

— Ты обещал, — поправила она меня, ухмылка расплывалась по лицу.

— Ульяна, пусть он поест, — Славя чуть выпрямилась.

Ульяна проигнорировала её и понизила голос, синие глаза блестели:

— Тихий час.

— Позже, — сказал я, делая вид, что мне скучно.

— Сегодня, — настаивала Ульянка, — Тихий час.

— Не сейчас, — повторил я.

— Ах ты...

Ульяна посмотрела куда-то вниз.

На мою котлету.

— О, — деловито прошептала она, — перекус на дорожку.

— Неееет, — протянул я.

Она всё равно потянулась.

Я не стал шлёпать её по ладошке. Я пригвоздил котлету к тарелке своей вилкой.

Аллюминий лязгнул о керамику.

Ульяна застыла, обида и непонимание в её глазах:

— Так нельзя.

— Можно, — ответил я.

Славя медленно выдохнула, закрыла глаза, открыла, пальцы погладили косу:

— Ульяна, перестань.

Ульянка отодвинулась, словно я воткнул вилку в неё вместо котлеты. Встала, громко скрипнув стулом. Она дулась так, будто её только что предала сама концепция дружбы.

— Ладно, — объявила она, — Оставь себе свою котлету.

Она наклонилась, чтобы мог слышать только я. Сладкий яблочный аромат снова заиграл в моей голове. Её голос резкий и настоящий под всей театральщиной.

— Тихий час, — прошептала Ульяна, — Не потеряйся.

— Не стану, — сказал я.

И она ушла, помахивая хвостами.

Славя смотрела ей в след с поджатыми губами, не то что бы злилась, скорее волновалась. И не знала, что с собой поделать.

Потом повернулась ко мне. Её васильковые глаза посмотрели в мои на секунду дольше необходимого.

— Всё вам не сидится, — тихо сказала девушка.

— Я сижу, — ответил я, стараясь держать тон мягким.

— Семён.

Я сглотнул.

— Куда вы собрались? — сказала Славя, тихо, только для меня.

Я молчал. Молчание зачастую наименее тупой вариант ответа.

Её пальцы сжали ложку, металл немного погнулся под давлением, и тут же спружинил обратно.

— Не ходи, — сказала она.

Я посмотрел ей в глаза:

— Почему?

Славя колебалась. Маленькая трещинка в её полированной уверенности. Глаза стрельнули в поднос, потом опять в мои, словно она надеялась, что гречка поможет ей объяснить.

— Потому что... это запрещено, — сказала она, прозвучало как что-то, что она повторяла много раз.

— Это не причина, — мягко сказал я.

В её глазах мелькнуло раздражение. Славя тут же погасила эмоцию.

— Взрослые говорят, там опасно.

— Взрослые, — повторил я, — Какие?

— Ольга Дмитриевна, — призналась Славя, — И... другие тоже. Люди, которые были здесь раньше, — она опять ухватилась за косу, — Говорили, туда нельзя ходить.

Славя бросила быстрый взгляд на Ольгу и опять сдавила ложку.

Вот оно. Ни мифа, ни откровения. Простая правда.

— На самом деле, ты не знаешь, почему, — осторожно сказал я .

Славя поджала губы, посмотрела на меня, сомневаясь. Лёгкий румянец подбирался к её щекам.

Потом будто что-то щёлкнуло внутри неё, губы малость расслабились.

— Нет.

Как короткая исповедь.

И она вернулась в свою привычную форму: тёплая, ответственная, упрямо-заботливая. Она вскинула подбородок, коса скользнула по плечу — словно молчаливое, окончательно принятое решение

— Вот что я знаю, — сказала она, — Такие правила существуют, потому что кто-то попал в беду. Или почти попал.

Я немного откинулся на стуле, положил руки на стол:

— Ты расскажешь Ольге?

— Я не хочу, — Славя бросила резкий взгляд на меня.

Звучало тяжелее предупреждения. Звучало, как доверие. Тихое, упрямое доверие.

Не уверен, что понял, чем его заслужил.

— Я не прошу тебя лгать, — сказал я.

— Я прошу тебя не наделать глупостей, — ответила Славя.

— Что есть "глупость"?

— Семён, — прищурилась она.

Я кивнул, медленно:

— Хорошо. Даю слово. Я не буду делать глупости.

— И будешь осторожен, — добавила она.

— И буду осторожен.

— И ты не потащишь Ульяну куда-нибудь, где она может пораниться, — сказала Славя, голос даже серьёзнее, чем обычно.

Я выдержал её взгляд.

— Не потащу.

Славя поискала что-то в моём лице. Затем кивнула, нехотя:

— Тебе нужно поесть.

Я покончил с котлетой, пока она была ещё тёплая. Еда была одной из немногих вещей здесь, не требовавших интерпретации. Мой взгляд снова блуждал по столовой.

Вот Мику взмахнула аквамариновыми волосами, свет переливался в них, как в атласных лентах, и засмеялась. Вот Лена подняла на мгновение свои зелёные глаза и тут же опустила, её пальцы сжимали стакан, словно ей нужна была точка опоры. Вот Алиса в своём углу осматривала помещение, не двигаясь, янтарный взгляд острый, как нож. И Славя напротив меня, загорелая, с шикарными косами, и небесно-голубыми глазами, которые пытались лучиться мягкостью, но неизменно давали осечку, когда под угрозой была безопасность.

Когда закончил, я сунул обходной лист в карман. Славя встала и взяла свой поднос.

— Начни со спортплощадки, — сказала она, — Это ближе всего.

— Хорошо.

— И не потеряйся, — добавила она, почти эхом вторя Ульяне, но без угрозы. Только с беспокойством. Её пальцы в последний раз пробежались по косе.

Я кивнул, сходил вернул мой поднос, и вышел наружу на свежий воздух.

Солнце стояло высоко. На дорожках было людно.

В моём кармане лежал обходной лист.

А где-то вдалеке дня тихий час ждал, затаив дыхание.

----

Я вышел на площадь. Генда ждал меня в центре, каменный и самодовольный. Я изобразил ему как умел пионерский салют.

— Доброе утро, товарищ. Всё ещё охраняешь площадь от импровизаций?

Статуя отказалась отвечать. Как банально.

Я выплыл из потока пионеров на пару шагов вбок и достал обходной лист из кармана. Бумага размякла от ходьбы и тепла моего бедра, края больше не резались.

Четыре остановки.

Спортплощадка. Ответственный: Смирнов Б. А.

Музыкальный кружок. Ответственный: Хатсуне М. Мику? Если это её фамилия, то аквамариновая девочка становилась всё интереснее.

Библиотека. Ответственный: Тихонова Е. Фамилия мне ни о чём не говорила.

Медпункт. Ответственный: Стыковская В. Ц. "В". Виолетта.

Я уставился в листок, затем на площадь, и опять в рядок квадратиков для подписей. Словно бумага могла отрастить пару дополнительных строк от смущения.

Четыре.

В лагере была эстрада, столовая, домики, сараи, здание администрации, что бы там ни творилось за этим взрослыми дверьми, и достаточно дорожек, чтобы заблудиться. И здание кружков. И жизнь. В лагере были секреты. А этот кусок бумаги сводил всю территорию к четырём подписям.

— Эффективно, — пробормотал я, — Или лениво. Или и то, и другое.

Я сделал, что делал всегда, когда получал приказ: старался перемешать всё, пока не станет выглядеть моей идеей.

Сначала спортплощадка. Реальность побеждает в первом раунде. Я видел волейбольное поле прямо с площади, если хорошо прищуривался.

Дальше вопрос: куда воткнуть медпункт?

Последним было бы логично. Если ты — любитель оставлять самую страшную комнату напоследок. Медпункт не был страшен медициной. Он был страшен Виолой.

И если выйти на её орбиту в самом конце, то "мне надо идти" перестанет быть выходом, и начнёт казаться шуткой. Мне нужно было преимущество.

Значит: не последним.

Вторым, следовательно, пойдёт библиотека. Тихое место. Запах бумаги. Пыль. Полки не осуждают тебя. Место, чтобы подумать. Место, чтобы подышать.

Потом медпункт. Третьим. Близко к концу, чтобы видеть финишную прямую, достаточно далеко, чтобы была возможность сбежать.

И последним — музкружок.

Не потому что только он остался. Потому что тогда в конце оказывалась Мику, как яркая монетка на дне колодца. Я знал, что она может сделать танцем. Значит, мне нужен запас времени на случай, если в голове что-то перевернётся от её песен.

Спорт. Библиотека. Медпункт. Музыка.

Я сложил листок, медленно.

Выдохнул, посмотрел еще раз на Генду, выдал ему ещё один салют, в этот раз искренней.

И повернулся к дорожке на спортплощадку, уже чувствуя себя неуютно.

Следуй спискам. Строй планы. И притворяйся, что всё еще сам выбираешь дорогу.

След на щеке

Волейбольная площадка не представляла собой ничего особенного: провисшая сетка, засохшая на солнце грязь. Я прошёл мимо неё к спортзалу, и чем ближе подходил, тем сильнее менялся воздух вокруг. Меньше сосновой смолы, больше резины. Старый пот, запёкшийся в доски. И что-то резкое под ним, как старый лак, который так никогда до конца и не высох.

Я толкнул дверь в спортзал, и она скрипуче возразила. Внутри всё пространство было занято эхом и геометрией: лакированный пол с затертой баскетбольной разметкой, шведские стенки ровным рядом, канаты, как оптимистичные петли висельников.

Мужчина, стоявший у каморки с инвентарём, неспешно повернулся ко мне.

Видавшая виды спортивная форма, свисток на шее, и лицо из прямых линий и терпения, которое приходит со знанием, что большинство людей можно просто переждать. Он посмотрел на меня, потом на дверь за моей спиной, и обратно на меня.

Взгляд не физрука, а охранника тюрьмы.

— Потерялся, дрищ? — спросил он. — Нашёлся, к сожалению, — ответил я, — Почему это я дрищ? — Ты себя в зеркало видел? — угрюмо спросил физрук.

Он подошёл ближе, и я уловил запах табака, дешёвого мыла и лёгкий привкус металлического чего-то, вроде одеколона после бритья. Или дисциплины.

— Бумагу, — сказал он, протягивая руку.

Я отдал физруку обходной лист. Он пробежался по нему глазами.

— Смирнов, — сказал он, постучав пальцем по одному из квадратиков для подписи, — Борис Александрович. — Звучит серьёзно. — Так и есть, — он осмотрел меня, медленно, — Ты всегда такой... тощий и длинный? — Только после завтрака, — сказал я, — До завтрака я ещё и унылый.

В ответ на мои попытки пошутить каменная физиономия физрука выдала что-то между кривой ухмылкой и неодобрением.

— Руки, — сказал он. — Мои руки? — Покажи, — Борис Александрович смотрел мне в глаза, не на плечи, не на руки.

Я приподнял руки ладонями вверх, как будто нехотя сдавался в плен.

— Где мозоли? — спросил физрук. — Обещаю заполучить к концу смены.

Смирнов поморщился и указал на мои ноги.

— Ты хромаешь. — Я философствую, — сказал я, — Почти то же самое. — Шутишь ты тоже как дрищ. — А я и не шутил.

Физрук кивнул, видимо, решив в будущем игнорировать половину моих реплик. Его взгляд пробежался по канатам, баскетбольному кольцу и снова по двери.

— Медпункт, — сказал он, — Она тебя уже осмотрела? — Я оставил медпункт на десерт. — Мхм, — физрук пристально всмотрелся в меня, будто запоминая выражение лица, повертел свисток двумя пальцами, — Десерты она любит.

Я моргнул. Звучало, как угроза.

— Имя, — сказал он. — Семён.

Он ждал.

Я больше ничего говорить не собирался.

— Семён, значит, — физрук продолжил допрос, — Откуда ты? — Из автобуса.

Удивительно, но никто до физрука не задавал мне этого вопроса.

Я не был готов и шёл исключительно на импровизации.

— А до автобуса? — Для занятий гимнастикой адрес прописки нужен?

Физрук махнул рукой.

Он наклонился ко мне, совсем немного, будто собирался поделиться секретом и передумал:

— С медсестрой говорил? — спросил он снова. — Вчера случайно столкнулись, — ответил я, — И всё. — А с музыкальной девчонкой?

Я сохранял нейтральное выражение лица.

— Ещё нет, — соврал я, — Мне поспешить?

Смирнов снова смотрел на меня, не мигая.

— Просто ерундой не страдай, — сказал он. — Я пытаюсь.

Физрук щёлкнул обходной лист одним пальцем.

— Четыре пункта, ха, — пробормотал он, — Удобно.

Немного пожевал губами и продолжил:

— Как на счёт тренировок, дрищ? — Я хочу спать и забыть, что существую. — Ты тощий, — обвинил физрук, для него, видимо, это было смертным грехом, — Отжимания. — Нет, спасибо. — Подтягивания. — У меня грыжа и две изжоги. — Бег на длинные дистанции. — Я уже побегал здесь раз, — я кивнул куда-то наружу, — Чуть не помер. Очень героически. — Ну, понятно.

Физрук перевернул обходку, несколько секунд внимательно изучал её, достал откуда-то ручку и расписался уверенным и быстрым движением. Затем отдал бумажку мне.

— Иди, — сказал он, — И поменьше клоунады.

Я развернулся и пошёл к двери.

Тропинка к библиотеке вилась через тонкую полоску сосен: не лес, но и не парк. Иголки заглушали мои шаги. Жара в воздухе чуть спала, а сам он стал тише, как он всегда делал, когда шум лагеря напарывался на зелёную стену и решал пойти в обход.

Библиотека снаружи выглядела абсолютно невинно. Здание, которое ничего не обещало и крепко держало свои необещания.

Я толкнул дверь. Потом догадался потянуть.

Зашёл внутрь, и запах вокруг моментально поменялся: старая бумага, нагретая солнцем пыль, клей, который давным давно решил завязать со своими обязанностями. Ряды книг, переплёт к переплёту. Большая часть литературы была из той, которую ты не то что бы читаешь, скорее выживаешь, пытаясь продраться сквозь страницы. Собрания сочинений, протоколы съездов, толстые тома, созданные для цитирования, а не любви.

Тяжёлый стол рядом со входом. Такой заставляет чувствовать на себе пристальный взгляд даже если место за ним пустует.

За этим не пустовало.

Девушка в пионерской форме прилипла к столешнице верхней половиной тела. Щека на локте. Карандаш всё ещё в руке. Рот немного приоткрыт.

И она храпела.

Не "чуть-чуть посапывала". Это был промышленный храп. Чёткий, уверенный рык, которым можно было запитать небольшой двигатель.

Я остановился напротив стола и ждал, пока моя совесть произведёт на свет план. Не дождался. Я от неё вообще редко чего-то дожидался.

— Прошу прощения, — попробовал я тихим голосом.

Храп обиделся и взял ноту повыше.

— Товарищ библиотекарь, — попробовал я ещё раз, громче.

Ничего.

Я чуть наклонился к ней. На столе почтовые марки, потертый планшет и кружка с кольцом засохшего чая внутри. Её волосы разметались вокруг, подсказывая мне, что она сражалась со сном примерно час и проиграла в последние пять секунд.

— Деееевушка, — потянул я, — У меня задание.

Она вдохнула, выдохнула и продолжила пилить брёвна своими лёгкими.

Я огляделся. Тишина везде, кроме библиотекарши. Я мог встряхнуть её. Либо смириться, но избежать вины, ругани и, возможно, кровавой схватки.

— Ладно, — прошептал я ей в ухо, — Спи своим богатырским сном.

Храп преследовал меня, пока я шёл к выходу. Кем бы ни была наша библиотекарша, она достигла такого уровня сна, за который стоило давать медаль.

Тут что-то шлёпнуло в глубине библиотеки. Потом лёгкий перестук, быстро затихший.

Я пошёл на звук, обнаружил там дверь, скучную и старую, и открыл её.

Воздух кардинально поменялся во второй раз за пятнадцать минут. Я как будто перешёл границу другого мира.

Чернила. Мокрая бумага. Меловой, минеральный привкус гуаши.

Комната была сильно меньше основной библиотеки, и точно меньше, чем должна бы быть, переполненная работой. Полуготовая стенгазета пришпилена к стене, статьи размечены карандашом, колонки аккуратным почерком ждали своей очереди стать правдой. Ножницы. Клей. Банка чёрной туши с тоненькой кожицей, появляющейся на поверхности. Кисти, разложенные, как хирургические инструменты. Черновики повсюду, некоторые с негодованием скомканы, другие расправлены и прижаты по углам, чтобы не свернулись.

У окна стоял мольберт.

А перед мольбертом — Лена.

Солнце подсвечивало её совершенно нечестным образом по отношению ко всему остальному. Она склонилась вперёд, занеся кисть; спина изогнулась напряженной, элегантной дугой — так замирают, боясь спугнуть мгновение даже собственным дыханием

Лена услышала меня с небольшим опозданием.

Кисть застыла в воздухе. Плечи взметнулись. Большие изумрудные глаза дёрнулись ко мне, глубокие и полные жизни, тёмные в центре, светлее к краям.

— Я... — начала она и остановилась. Закусила губу. Её взгляд скользнул мимо моих глаз, к моим губам, и дернулся обратно, она будто обожглась.

— Прости, — быстро сказал я, инстинктивно смягчая тон, — Я что-то слышал. Я не хотел... — Ни... — её голос тихий, как скрип карандаша, — Ничего.

Я поднял обходку, как белый флаг:

— Мне подписи надо собрать. Чтобы лагерь согласился, что я существую.

Она посмотрела на бумажку и отвернулась. Выпрямилась, и её юбка туго обтянула бёдра, мгновением позже ткань вернулась в обычное состояние. Мой мозг, предатель, успел сделать снимок. Тело отреагировало раньше, чем я успел его приструнить.

Тяга, которой я не давал разрешения.

— Почему... здесь? — прошептала она. — Видимо, ты — важная, — сказал я, — И потому что не могу взять автограф у спящего за столом дракона.

Я заработал тень улыбки на её лице.

Лена потянулась за листком:

— Женя... не дракон. Она просто... устаёт иногда.

Провела пальцами по моей ладони. Тёплые. Мягкие. Слишком настоящие.

Девушка нашла нужную строчку. Взяла ручку. Её левое запястье мелькнуло, когда она двигалась. Часы с широким ремешком.

Лена быстро расписалась и отдала бумажку обратно.

Тихонова Е.

Я смотрел на подпись на мгновение дольше необходимого.

— Тихонова, — сказал я, пробуя фамилию на вкус.

Румянец тронул её щёки.

— Это... просто фамилия, — сказала Лена.

— Спасибо. За подпись.

Она кивнула, всё ещё не глядя мне в глаза. На секунду показалось, что она сейчас сбежит за мольберт.

Вместо этого она взглянула на свой холст, потом опять на меня, и что-то в ней расслабилось.

— Тебе... нравится? — спросила она, почти защищаясь, как если бы ожидала насмешек.

Я посмотрел на мольберт, и в груди сжалось.

Картина была не просто "хороша для лагеря". Она была хороша. Такие навыки заставляют тебя на секунду потерять дар речи, потому что слова были бы вандализмом.

Это был вид лагеря, но не такой же, как на улице. Деревья выше. Тени держали моё дыхание дольше. Свет был, как память — выборочный и жестокий. Речка на заднем плане была не просто водой — лентой металла, ловящей солнце.

— Я... — начал я, и мой голос не потянулся сразу за шуткой, что немного пугало, — Лена. Это очень красиво.

Её глаза расширились в поиске насмешки в моём выражении лица. Губы слегка приоткрылись, розовые и влажные.

Она вдохнула, слишком быстро, слишком неглубоко, и я ощутил, как сильно фокусируюсь на её губах.

Хотелось приблизиться. Заставить исчезнуть эти сантиметры между нами и перестать думать.

Я сдержался.

— Я не издеваюсь. Не шучу, — быстро добавил я, — Я серьёзно.

Напряжение между её лопатками немного спало, хвостики-луковички дрожали, когда она повернула голову вниз и от меня, скрывая свою реакцию.

— Я просто... рисую, — шептала Лена. — Конечно, — ответил я, — А я просто дышу.

Сработало. Она посмотрела на меня, в пол, и опять на меня, как будто проверяя, не исчез ли я.

Лена шагнула к стопке законченных работ, прислонённых к стене.

— Вот ещё, — мягко сказала она, поднимая холст за угол.

Я встал с ней рядом. Слишком близко. Недостаточно близко.

На первой картине была река.

Настоящая. Вода имела вес, поверхность разбита острыми, живыми бликами света. Лодки не милый маленький реквизит. Они выглядели усталыми, потёртыми, тяжёлыми. Вёсла под таким углом в уключинах одной из них, что я почувствовал зуд в руках, как если бы только что грёб ими. Высокое бледное небо, цвета разбавленного молока. Вся сцена казалась мгновением, прежде чем кто-то сказал что-то, о чём пожалел.

— Здесь... тихо, — пробормотал я.

Голос Лены прозвучал прямо из-за моего плеча, её дыхание грело кожу под моим ухом.

— Это до... до людей. — До того, как они всё испортили? — спросил я. — ...до того, как приехали, — поправила она, поджав губы, казалось, в тайне соглашаясь со мной.

Я посмотрел на Лену.

Свет окна играл на её ключицах, острых и изящных. Шея тонкая, кожа тёпло-розоватая, с румянцем у горла. Её грудь взметалась и опускалась слишком быстро для человека, притворявшегося, что просто смотрит картины.

Ещё картина: лес.

Должен был быть зелёным. И был, но недружелюбно тёмным. Лена наложила оттенки слоями: мох, сосна, глубокие тени. Деревья клонились внутрь. Тропинка не желала, чтобы по ней ходили. А ещё там было пятно света, неправильное. Как проход, который на самом деле пасть.

— Почему... — сглотнул я, — Почему эта как будто опасная? — Она не опасная, — сказала Лена быстро.

Её рука сильнее сжала холст, луковички дрожали.

Ещё одна: необработанное поле стелилось до горизонта, несколько чахлых кустов торчали здесь и там. Между зрителем и горизонтом — ряд опор высоковольтной ЛЭП, железные башни в молчаливом марше от края до края. Чёрные на фоне заката.

Между двумя опорами, в висящих проводах Лена изобразила свет так, будто он проходил через невидимые грани, разделяясь и преломляясь прямо в воздухе, отбрасывая невозможные блики.

Из-за этого вся сцена смотрелась ещё больше, чем должна быть.

— Интересное решение со светом. — Это... на выходе из лагеря. Наверное, из-за проводов, — прошептала Лена через моё плечо, — Мне кажется... хорошо получилось. — Мне тоже, — ответил я.

Я поднял картину поменьше: портрет Слави. Светлые косы, прямая спина, руки, несущие что-то полезное. Лена нарисовала Славю с мягким свечением вокруг, как святую, но без пафоса. Словно доброта излучала свет.

— Она тебе нравится, — сказал я.

Лена вздрогнула. Её взгляд упал в пол.

— Она... хорошая, — прошептала девушка.

— Она хороша в том, чтобы быть хорошей, — поправил я.

Губы Лены разомкнулись, словно она собиралась поспорить, но не стала.

— Вот, смотри, — сказала она, показывая мне набросок интерьера столовой: свет падал в окна, пятна людей вокруг, а в углу силуэт, нарисованный несколькими резкими штрихами, которым всё равно удавалось передать угрозу, — Алиса. — Ты изобразила её в виде знака "Опасность". — Она такая, — щёки Лены снова потеплели.

Мы смотрели картины дальше: лагерь, речка, сцена, портреты, быстрые зарисовки домиков и дорожек. Лена колебалась поначалу, но когда убедилась, что я смотрю не из вежливости, её голос окреп и звучал чище.

На столе лежала ещё одна стопка бумаги в пятнах краски. Я машинально потянулся, желание продолжать просмотр творчества Лены сильнее вежливости.

Она быстро шлёпнула меня по руке и будто сама испугалась этого проявления смелости.

Луковички дрогнули, румянец заливал щёки девушки.

— Это... на потом, — прошептала она, и поспешно сунула мне в руки ещё один холст.

Мику.

Не просто девочка, не просто волосы, но движение, запечатлённое в моменте. Аквамариновые хвосты стремительным размытым пятном. Рука, застывшая в воздухе. Фон будто вибрировал. Лена рисовала звук без необходимости рисовать ноты. Воздух вокруг Мику напряжён, сама картина будто звучала.

— Она громкая, — сказал я, и не смог не улыбнуться, — Даже на холсте.

Лена посмотрела мне в глаза и обратно на картину:

— Она не умеет быть тихой. — И хорошо, — кивнул я, — Тихая девочка в лагере уже есть.

Сработало. Маленький смешок угрожал покинуть лёгкие Лены. Он выбежал неполностью, но её губы смягчились, а напряжение в плечах спало до уровня "почти нормально".

А стоило ей расслабиться, она тут же неосознанно придвинулась ближе. Я чувствовал её аромат под запахом краски от холстов: влажный воздух после дождя, фиалки и ирис.

Я повернул голову, Лена была в паре вздохов от моих глаз.

К запаху добавилась тёмная нотка: чёрная смородина, сладость с тенью внутри.

Гладкая кожа, легкий блеск полных розовых губ. Ресницы дрожали, когда она моргала слишком быстро. Глаза — глубокий, влажный зелёный — перестали притворяться, что не знали, чего хотят. Её взгляд продолжал скользить к моим губам, словно они были маяком, а Лена устала плавать.

Её дыхание участилось, поза плавно изменилась: изогнулась спина, грудь поднялась, бёдра прижались к моим.

Я чувствовал её через ткань. Мягкое тепло человека, что заставляет мозг замолчать и даёт голос телу.

Комната пахла тушью, краской и Леной. Воздух вдруг стал слишком плотным, чтобы дышать.

Она была так близко, что если бы я наклонился совсем чуть-чуть, наши губы коснулись бы друг друга.

И хуже всего то, как легко мне было бы такое оправдать.

Чистое, яркое, глупое желание. Жар растекался в моей груди, мысли путались и запинались.

Губы Лены слегка приоткрылись — казалось, в мыслях она уже целует меня и не знает, как теперь остановиться. Её дыхание обжигало моё лицо.

На одну яркую, опасную секунду это казалось неизбежным. Как неизбежен закат солнца в конце насыщенного дня.

Мягкие пальцы на моей щеке.

Моя рука скользнула к Лене и провела по её талии.

В тот момент, когда пальцы совершили касание, комната исчезла.

Моментально. Не как когда засыпаешь.

Как если бы мне в лицо хлопнули дверью, и я очнулся с другой стороны.

Дождь. Сильный дождь. Мир сжался до серого, воды и звуков капель о речной берег. Грязь под ногами. Мокрый камыш загибался к земле, подрагивая. Река, раздутая и злая, тащила на себе свет, как лезвие ножа.

Со мной была Лена.

Не та Лена, что мгновение назад. Не та же самая. Те же глаза, да, эти глубокие зелёные озёра сложно было с чем-то спутать. Волосы были другими. Длинными. Тяжёлыми. Тёмные пряди облепляли её лицо и шею, мокли на её плечах вниз до лопаток. Дождь решил забрать её себе.

Она плакала.

Не "мило плакала". Не "одна слеза по щеке" плакала. Она рыдала, дыхание прерывалось, дрожь подчинила себе уголки рта; она отчаянно пыталась держаться ровно. Лена смотрела прямо на меня, прямо сквозь дождь, словно знала, что я был единственным, кто мог его остановить.

А я знал, что сделал что-то очень плохое.

Чувство вины ударило в меня так сильно, что ощущалось физически. Лёгкие наполнились свинцом. Я даже не знал, что сделал. Даже не видел никаких подсказок вокруг, не мог найти проступок, только уверенность в нём. Тяжелое, абсолютное знание: ты сделал ей больно. Посмотри на неё. Это твоих рук дело.

Её губы двигались под дождём. Она что-то говорила. Шторм мешал мне слушать, но я всё равно понимал.

"Почему?"

Не Ледяной Город. Не холодный, чужой, далёкий ужас того места. Сейчас было по-другому. Это было личное. Интимное. Человеческое. Мокрое. Тот же почерк эмоций, что и со вспышками Ольги, то же чувство близости, что существовало когда-то давно.

Глаза Лены расширились под дождём.

А видение схлопнулось.

И я опять был в маленькой задней комнате библиотеки, задыхаясь от запаха краски, пытаясь удержать сердце в груди.

Моя рука всё ещё на её талии.

Кончики пальцев Лены — на моей щеке.

Инстинктивно моя голова дёрнулась назад. Рука отпрянула от Лены, словно обожглась.

Я выдохнул — хрипло и неровно. Комната поплыла. На полсекунды все цвета стали слишком насыщенными, края слишком чёткими.

Лена замерла в сантиметрах от моего лица.

Полсекунды она просто смотрела на меня широкими глазами, губы все ещё раскрыты. Застыла в уязвимой позе, когда всё тело говорило "да", хотя вслух не было сказано ни слова.

И в тот же миг её лицо исказилось.

Она не видела дождь. Не видела реку. Не ощущала чувства вины, что сидело камнем у меня в груди.

Она видела только, как я отшатнулся.

Отказался.

Её щёки налились красным, затем побледнели. Подбородок задрожал, и последующая злость была резкой и немедленной, щит встал между нами.

Лена охнула, голос сломался на единственном слоге. Быстро шагнула к мольберту, кисть снова в её руке.

— Нет, — начал я поспешно, пытаясь найти слова, которые не выдадут хаоса внутри, — Лена, я не...

Луковички мелко тряслись, Лена почти спряталась за мольберт.

— Иди... — прошептала она.

Негромко. Хуже — окончательно.

— Я не хотел... — попробовал я ещё раз. — Я сказала, уходи, — её глаза влажно блестели, но взгляд был твёрдым, яростным сколь на себя, столь и на меня, — Пожалуйста.

Пожалуйста. Вежливость ранила ещё сильнее.

Я поднял ладони к ней. Всемирный жест "я не трону то, что ты защищаешь":

— Я не-, — повторял я, и фразы рассыпались до того, как успевали сформироваться. Любое оправдание звучало ложью даже для меня, — Прости, я-.

Лена не сдвинулась с места. Плечи ссутулены внутрь.

Я отступил к двери, спотыкаясь на ровном месте. Обходка хрустела в кармане, когда я шагал, подпись на ней вдруг казалась украденной.

Задержался на пороге, потому что жизнь меня ничему не учит:

— Я не... не отвергал тебя, — сказал я тихо.

Её глаза сверкнули, и на секунду мне показалось, что она поверит.

Затем её лицо потемнело:

— Просто... уходи.

Так я и сделал. Все альтернативы лишь добавили бы боли.

Вышел в основное помещение библиотеки, спящая девушка всё ещё там, щека на локте.

Я прошёл мимо неё без слов, не доверяя собственному голосу.

Снаружи солнце казалось ложью. Лагерь держал свой радостный, обыденный ритм. Где-то мяч хлопнул. Где-то кто-то засмеялся. Мир продолжал свою нормальность.

Я шагнул на дорожку, схватил себя за голову и попытался удержать руками череп от взрыва.

Река. Дождь. Длинные волосы. Лена, смотрящая прямо на меня, словно я ей жизнью обязан. Вина такой тяжести, что дышать было трудно.

И это чувство. Тот же эмоциональный почерк. Тот же вид вспышки, что и Ольгин. Тёплый, личный, отравленный интимностью. Не Забытый город.

Я посмотрел на руку, ожидая увидеть там капли дождя.

Их не было.

Чувство вины присутствовало.

Я шёл к медпункту абсолютно потерянный. Ком в горле, тяжесть в груди, разбежавшиеся по окрестным берёзам мысли.

Ладно. Факты. Анализ. Как ответственный взрослый. Или как умный подросток, притворяющийся взрослым.

Факт: я что-то видел. Вспышка, такая острая, что можно было порезаться. Дождь. Речка. Лицо Лены передо мной, мокрое и в полном отчаянии. А за моими рёбрами тяжесть вины опускается с беспощадностью гравитации.

Гипотеза номер один: галлюцинация.

И прожила она ровно столько, сколько я вспоминал, как галлюцинации выглядят на самом деле. Плывут. Размываются. Ускользают. Молят тебя засомневаться в происходящем.

Эта не плыла и не размывалась.

У неё была текстура. Холодный дождь в воздухе. Расстояние вытянутой руки между телами. Такую реальность нервная система распознаёт до того, как разум успеет подать голос. Если это была галлюцинация, то ей была вся моя жизнь, и я бы хотел оформить возврат.

Гипотеза номер один развалилась.

Гипотеза номер два: это не моя память. Это память Лены. Телеканал, на который случайно настроилась моя голова.

Удобная гипотеза, в некотором смысле. Потому что "телеканал" означает "я не виноват". Что я всего лишь приёмник, не передатчик.

Вот только смотрел я не из её глаз.

Я был там. Чувствовал на себе жутко интимный взгляд. Вина не пришла, как эмпатия. Вина пришла, как осознание. Чувств Лены же я вообще не ощущал.

Я видел её. От первого лица.

Гипотеза номер два схлопнулась.

Я попытался сформулировать третью, но непереваренные факты отказались стоять в очереди. Они вломились в мозг всей толпой, потрясая вопросительными знаками.

Факт: Лена тянулась ко мне. Не как смущённая застенчивая девочка. Это было почти механически: что-то внутри неё рвануло вперед, а телу приходилось догонять. Ей нужно было, чтобы я был рядом. На расстоянии касания.

Факт: Славя предупреждала меня.

Это было не обыденное предупреждение пионерского ангела "будь вежлив с тихой девочкой". Не досужие сплетни. Даже не чтение моралей.

Она нашла меня ночью на удалённой скамейке, пахла своими ландышами и тёплым солнцем, держала свою метлу, словно могла замести судьбы людей в аккуратные кучки, если бы постаралась. Колебалась. Понижала голос. Выбрала тот момент, когда точно никто не подслушает. И только тогда сказала. Осторожно. Лично.

"Пожалуйста... будь с ней осторожен."

Слишком адресно, чтобы быть случайным. Слишком прямолинейно, что быть только о Лене. Это был укол, нацеленный на меня... или на имя, которое все вокруг продолжают пихать в мои уши: "Семён".

И тут вставал вопрос, который я избегал с самого утра. Потому что такие вопросы переворачивают всё твоё представление о вселенной, стоит их хотя бы задать.

Существует ли "Семён" без меня?

Не как имя. Не как ярлычок на моей груди. Как человек. Разум, который существовал до и/или продолжит существовать после меня. Во время меня? Житель того же черепа.

Потому что это кое-что бы объяснило, особенно некоторые самые уродливые вещи: эмоции без паспорта, приговоры без суда. Уверенность в вине, без памяти о проступке.

И, конечно, неизбежно, мой разум затянул в мысли Ольгу. Потому что любит паттерны больше, чем покой.

С Ольгой вспышки были отравленно-сладкими. С ощущением "я её знаю", даже когда я не знал вообще ничего. Оно сидело в моих венах, как застарелая наркозависимость.

И ничего такого с Леной.

Ни "я её знаю". Ни тепла.

Только дождь, речка, и давящая уверенность, что я сделал ей больно.

Романтикой и не пахло. Скорее, последствиями катаклизма.

Мой шаг ускорился, замедлился и снова нащупал стабильный ритм. Я чувствовал, как мысли множатся, каждая ветвилась ещё в три, как какое-то демоническое дерево. Так всегда с мозгами. Дай им одну тайну, и они строят кафедральный собор вокруг неё, а потом интересуются, почему внутри нечем дышать.

Я прижал пальцы к вискам, сильно. Не помогало. Конечно же, не помогало. Человеческое тело - элегантный механизм, ровно до тех пор, пока ты не попросишь его вести себя хорошо.

Я попробовал другую тактику. Из разряда театральных. Ту самую, к которой я прибегал, когда другие варианты исчерпаны.

"Хватит думать", молча скомандовал я себе, как король, издающий указ в городе, уже охваченном пожаром. "Остановись. Запомни всё и отложи. Потом. У тебя встреча с медсестрой, и лучше быть вменяемым."

На секунду, разум действительно послушался. Не потому что я хорошо владел собой. Потому что устал. Потому что даже у его высокомерия были пределы.

Я медленно выдохнул, и, наконец, отнял пальцы от висков.

На пути вниз пальцы левой руки зацепили мою щёку и прошли по чему-то липкому.

Я посмотрел: бледный отпечаток краски на пальцах.

Краски Лены.

Маленькое, дурацкое доказательство. Доказательство не видения, и не вины, и не чего-то метафизического.

Доказательство того, что она ко мне потянулась. Сократила дистанцию.

А я дрогнул.

Мысль стояла прямо перед глазами, чёткая и откровенная.

Она тянулась ко мне, а я отшатнулся, как мудак.

Я стоял, не двигаясь, несколько секунд, уставившись на пятнышко. Потом вытер пальцы об шорты со злостью, которую как раз хранишь для себя, когда настоящая проблема вне досягаемости.

Медпункт был передо мной. Бледный и на вид совсем не страшный, словно действительно существовал для помощи людям.

Я сглотнул и ухватился за ручку двери.

Aqua Rapida

Дверь в медпункт громко запротестовала, стоило мне потянуть за ручку. Тонкий визг, будто дверь помнила каждый стыдливый шаг, пересёкший порог.

Внутри всё было брутально-советским: белые с зелёным стены, люминесцентные лампы, блестящая плитка отражала свет, как холодное зеркало. Две узких кушетки с тонкими матрасами. Стеклянный шкаф забит бутылочками и склянками.

Пахло антисептиком и устаревшими процедурами.

А затем запах поменялся, немного, словно кто-то капнул дорогого парфюма в известь.

Виола подняла взгляд от своего рабочего места.

Длинные ноги начинались в распахнутом больничном халате, а заканчивались чёрными глянцевыми туфлями на высоком каблуке. Халат был распахнут явно неслучайно, обрамлял рубашку, четкие линии и намеренные изгибы. И расстёгнутый ворот рубашки, и строгие брюки с низкой талией — всё вместе было заявлением: я так одеваюсь, потому что могу.

Пара строгих очков на глазах, которые нельзя было вежливо проигнорировать.

Один — чистый, холодный синий. Другой — красный.

Каблуки щёлкнули по плитке, когда она поднялась. Уверенный звук человека, который хотел, чтобы о его приближении слышали заранее.

— Семён, — промурлыкала она, — Подойди.

— Я здесь за подписью, — сказал я, поднимая обходной лист на уровень глаз, — Не за тем... что вы тут мне приготовили.

Улыбка медсестры стала ещё шире.

— Все так говорят.

Она медленно обошла стол. Халат колыхался в такт шагам, а хвост на затылке лежал волосок к волоску — аккуратно, дисциплинированно. Волосы придерживались приличий куда строже, чем их хозяйка.

— Сядь, — сказала она, похлопав по кровати слева двумя пальцами.

— Я сяду, — ответил я, потому что мой рот твёрдо решил помереть героем, — Из уважения к гравитации.

— Люблю мужчин, которые что-нибудь уважают, — сказала Виола. Звучало бы провокационно, даже если бы она говорила о сортировке мусора.

Я сел. Матрас скрипнул. Виола взяла обходку из моей руки, даже не посмотрев.

Вместо этого она смотрела на меня.

Медсестра склонилась надо мной и смахнула воображаемую пылинку с моего плеча. Её костяшки прошлись по ткани рубашки и по коже под ней. Взяла с подноса ручку-фонарик.

— Смотри на меня, — сказала она, наклоняясь ближе.

— Виолетта, ещё ближе, и вы на меня упадёте, — меня не бесило, что она провоцировала. Меня бесило, что глупое тело пыталось на эти провокации поддаваться.

— Виола, — поправила она, — А теперь на свет.

Она медленно двигала фонарик из стороны в сторону. Я следил за ним глазами: моё тело решило, что подчиниться будет безопаснее. Виола наблюдала за моими зрачками, как учёный за индикаторами. Синий глаз холодно читал меня. Красный наслаждался чтением.

— Замечательно, — прошептала она, — Значит тобой всё же можно управлять.

— Я просто выбрал пойти навстречу.

— Конечно, ты выбрал, — мягко ответила Виола, а улыбка под очками пояснила, что она не верит в "выбор".

Она отложила фонарик и подняла стетоскоп. Металл блеснул в лучах света из окна.

— Подними рубашку, пионер.

— У меня ничего не болит, — быстро сказал я.

— Стесняешься. Так даже лучше, — ответила она, быстрым движением развязала узел галстука, и сунула стетоскоп мне под воротник.

Холодный металл на коже. Тёплые пальцы у моего горла.

Она коснулась меня кончиками ногтей — мимолётно, будто случайно, но в этой случайности сквозила долгая тренировка.

— Дыши, — шепнула она.

Я вдохнул и выдохнул.

— Жалобы на зрение? Слух? Гормоны? — спросила Виола.

— Никаких. Здоров, как молодой бычок.

Она слушала моё сердце, но взгляд гулял по моему лицу.

— Быстрее, когда ты врёшь, — сказала она весело, — Молодой бычок.

— Тогда там, наверное, соло на барабанах, — огрызнулся я.

— Ммм, — красный глаз довольно сверкнул, — Так и есть.

Она сдвинула стетоскоп ниже, расстегнув пуговицу на моей рубашке. Технически - всё ещё в рамках процедуры. По-человечески - всё ещё неприлично.

— Ещё раз. Дыши глубоко, ровно.

Я снова глубоко задышал.

— Как голова, пионер? — мягко спросила она, — Спишь хорошо?

— Как бревно, — соврал я.

— Брёвна не потеют, — с улыбкой сказала Виола.

Медсестра убрала стетоскоп. Кончики её пальцев легли на мои виски. Лёгкое давление. Точное нажатие. Прикосновение было почти нежным. Она смотрела мне в глаза.

— Слишком много в твоём взгляде, — промырлыкала Виола.

— Я размышляю, — ответил я сквозь зубы.

— Ммм... Размышления — это просто паника в вечернем платье.

Она убрала руки и спросила:

— Ну как, пионер, вливаешься в коллектив?

— Какой странный вопрос для медицинского осмотра.

— У нас странный лагерь, — пожала плечами Виола.

Слегка облокотилась на стол, халат распахнулся чуть сильнее, верхние пуговицы на рубашке расстёгнуты. Очки строгие. Улыбка мягкая. Глаза всё ещё разноцветные.

— К тому же, — продолжала она, — общение — это здоровье. Одиночество заставляет мальчиков делать глупости.

— Какие глупости?

— Ты называешь их "размышления".

Она подошла ближе и поправила мне воротник двумя пальцами, завязала обратно галстук, расправила ткань, ногти коснулись моей шеи.

Виола понаблюдала, как я неловко ёрзаю, словно этого и добивалась. Отвернулась к своему компьютеру с ЭЛТ-монитором и некоторое время что-то печатала. На секунду флирт развеялся и под ним показалось нечто холоднее:

— Показатели пэ-эс-эр в пределах референсных значений... Реакция адекватна... Коэффициент эн-эр-эс — восемьдесят четыре... — шептала медсестра себе под нос, нажимая клавиши.

Потом повернулась обратно, и кошка снова мурлыкала в своём больничном халате.

— Открой рот, скажи "А", — сказала она, подняв медицинский шпатель.

Я подчинился. Она осмотрела моё горло. Лёгкое, безболезненное давление. Её пальцы держали мой подбородок.

— Ты такой напряжённый, — шепнула медсестра.

— Я на медицинском осмотре.

— Ммм. И ты так стараешься быть умным, — её хвост двинулся, когда она наклонила голову, — Но даже умные мальчики румянятся.

— Я не румянюсь.

— Ты краснеешь, — довольно сказала она.

Виола повернула мою голову за подбородок и некоторое время изучала щёку.

— Не самый плохой вариант... — казалось, медсестра удовлетворена осмотром.

Она отстранилась и вдруг резко наклонилась обратно, её губы рядом с моим ухом.

— Семён!

Я инстинктивно отшатнулся.

— Отлично, — прошептала она, — Всё ещё здесь, со мной.

— А где мне ещё быть? — раздражённо спросил я, застигнутый врасплох выходкой медсестры.

Она несколько секунд смотрела на меня внимательно, вбила в свой ЭЛТ ящик ещё каких-то данных. Затем игриво улыбнулась.

Её взгляд остался взглядом доктора. Голубой исследовал. Красный наслаждался.

— Расслабься, — шепнула Виола, — Просто проверяю достаточно ли ты... стабилен.

— Достаточно стабилен для чего?

Её улыбка стала ярче. Медсестра склонилась надо мной. Стерильно-дорогой парфюм заполнял всю комнату.

— Пионер, — сказала она, — Ты уже выбрал девочку?

— Что?... — я опешил, медсестра держала абсолютный рекорд по лишению меня дара речи, если не считать сверхъестественного, — Какое это имеет отношение к медосмотру?

— Ольге нужно, чтобы пионеры социализировались, — пояснила Виола, — Были счастливыми, спокойными. Я помогаю.

— Столько вариантов, — я силой натянул на себя хотя бы подобие самообладания, — Как тут вообще выбрать?

Виола продолжала улыбаться.

— О, ты выберешь, — мурлыкнула она, — Уже выбрал. Просто ещё не знаешь этого.

— Звучит зловеще.

— Звучит романтично, — поправила Виола.

Она потянулась за ручкой и подписала мне обходной лист аккуратной, витиеватой подписью. Скрип ручки по бумаге вдруг стал самым приятным звуком в комнате.

Виола слегка прижала листок к моей груди. Я чувствовал кончики её пальцев через ткань, тёплые и намеренные. Жест без всякого медицинского смысла, зато с целым словарём смыслов эмоциональных.

— Беги, Семён, — прошептала она, — Старайся много не размышлять.

Я сунул обходку в карман и пошёл к двери.

— А вы, Виолетта, — обернулся перед выходом я, потому что не мог удержаться от драматичного последнего слова, — Постарайтесь всем этим сильно не увлекаться.

Я обвёл медпункт, себя и саму Виолу жестом.

Её улыбка стала совсем кошачьей, чистой и довольной. Каблуки щёлкнули.

— Виола, — поправила она и добавила, — И обещать тебе этого не могу.

Я вышел из медпункта с подписью в кармане и специфическим чувством, что меня сейчас не просто осмотрели.

Меня переиграли на моём же поле.

--------

Дорога от медпункта к музыкальному кружку должна была быть короткой.

По прямой через лагерь, солнце на плечах, хрустящий гравий под заёмными тапками, пара сосновых иголок, прилипших к швам моих шорт.

Вместо этого дорога растянулась.

Не в пространстве. В моей голове.

Виола сделала то, что врачи делали лучше всего: потыкала туда, где болело, улыбнулась будто бы с профессиональным любопытством, и отпустила обратно в мир с ещё большим количеством вопросов. Она не была просто лагерной медсестрой. Это даже не было для меня откровением. Это было подтверждением вчерашних подозрений.

Беспокоило другое. Стабилен. Выбор. Вроде бы банальные слова, которые она использовала.

И ещё эта фраза, полу-угроза, полу-беспокойство, насчёт "девочки". Мозг тут же попытался заняться своим обычным делом: смоделировать, воткнуть переменные, предсказать последствия. Словно если думать достаточно интенсивно, можно было обвести реальность вокруг пальца и заставить вести себя хорошо.

У меня не было на это ни времени, ни сил. Не было запаса нервов для ещё одного съезда невидимого комитета в моей голове.

Так что я сделал единственную достойную вещь, оставшуюся у человека, раздавленного вселенной.

Я попытался приказать разуму притормозить.

"Прекратить", — сказал я своей голове, — "Понизить давление. Все системы в режим ожидания. Уменьшить уровень экзистенциального ужаса до пятидесяти процентов"

Ничего не произошло. Вселенная не впечатлилась моим управленческим талантом.

Я выдохнул. Резче, чем хотел. И заставил свои ноги шагать. Мимо площади с Гендой, героическим куском камня, притворявшимся понимающим. Мимо аккуратно стриженной травы, придававшей всему вокруг открыточный вид. Мимо домиков, торчавших из берёз по обе стороны дорожки.

Музкружок проявился сквозь деревья.

Низкое здание под широкой крышей, выкрашенное в светло жёлтый. Веранда занимала половину крытой площади, тенистая и пустая. Другая половина почти целиком была окном, высоким и прозрачным, занавески едва справлялись со своей задачей. Дорожка бледного камня вела прямо к ступенькам на веранду, солнце играло на её неровных квадратах плитки.

Скамейка под окном. Как раз созданная для задумчивых пионеров и их одобренных партией мыслей.

Я присел.

Тёплая древесина. Секунду я просто слушал своё дыхание, словно внешнюю силу, которую мог оценить.

Вдох.

Выдох.

Давление не отступило, но перестало множиться. Уже что-то.

Я откинул голову и посмотрел на подбрюшье свеса крыши. Балки окрашены мягким, усталым цветом, а в углу паук сплёл себе сеть, веря в постоянство.

Я видел очертания новых фактов в своей голове, острые и незавершённые, и я знал, что стоит ухватить такой, он меня порежет. Я начну строить теории, поднимаясь по лестницам, которые ведут в никуда.

Нет. Нет. Не здесь. Не перед тем, как зайти в комнату, где из всех людей именно Мику.

Нельзя при этом выглядеть, как поломанный взрослый в теле подростка с краской на лице и слишком многим во взгляде.

И не раньше, чем признаю факт, что мой мозг сунул её и в категорию "лекарство", и в категорию "опасно симпатичная" одновременно.

Я рефлекторно коснулся щеки.

Пятно было всё ещё там. Легкая шершавость на коже, подсохший пигмент. Отпечатки пальцев Лены в цвете.

Глупый, маленький след.

Разум тут же предательски подсунул мне образ её ладошек. Измазанных краской. Неуверенных. Смелых за полсекунды до того, как страх снова всё перекрыл. Почти поцелуй. Вспышка чего-то дождливого и серого, что не имело никакого отношения к библиотеке.

Я захлопнул эту дверь.

Что мне сейчас действительно нужно, так это что-то простое. Что-то чистое.

Звук.

Мику.

Думать о ней было легко, сами мысли будто отпугивали шум в голове, заполняя собой освободившееся пространство.

Прошлой ночью я смотрел, как аквамариновая фигура двигалась в жёстком свете прожекторов, словно физика была чем-то необязательным. Бёдра находили бит, как компас находит север, ноги сверкали уверенными арками, что смотрелось естественным лишь потому, что это было у неё в крови. Лагерь на несколько минут перестал быть клеткой. Ни ответов. Ни обязанностей. Только девушка, танцующая так, что мир ждал. Так, что её талия была осью, вокруг которой вращалась остальная реальность.

Этим утром она поймала меня у умывальников и затопила меня короткими, неудержимыми очередями слов, пока мой мозг не оставил попытки унывать. А потом она улыбнулась своими слишком яркими бирюзовыми глазами, и я слышал, как мой пульс инстинктивно сделал нечто дурацкое.

Мику — это хаос, да. Но честный хаос. Такой, что не притворяется планом.

Мои попытки сгладить выражение лица прервало движение тени за стеклом.

В окне появилось лицо. Блеск глаз цвета морской волны, полных восторга, и трепет ресниц в лучах света. Даже сквозь стекло она была... яркой. Цвет, которого лагерь не заслуживал.

Занавеска отъехала, и я увидел девушку полностью, в обрамлении солнечных лучей она выглядела как живая картина.

Потом она исчезла. Окно опустело, а я услышал быстрый перестук шагов внутри.

Дверь распахнулась.

— Сё-ё-ёмушка!

Новая вариация этого имени прозвучала протяжно, словно мелодия — ярко и бесстыдно; и почему-то казалось, что улыбка девушки разливается прямо по моим венам.

Мику вырвалась на веранду, словно кто-то выстрелил аквамарином из пушки. Хвосты взметнулись за её спиной, абсурдно длинные, ловя свет тонкими мерцающими линиями по всей длине, словно кто-то вплёл в них лентами летнее море.

Остановилась за полшага до меня, глаза прикованы к моему лицу, как если бы она пыталась прочитать его.

И в первые полсекунды она прочла слишком многое.

Улыбка Мику дрогнула, слегка. На лице мелькнуло беспокойство.

И она тут же похоронила сомнения энтузиазмом.

— Ты пришёл! Ты правда пришёл, ты здесь, ну, я имею в виду, конечно, ты же здесь, потому что я смотрю на тебя, и я же тебя не придумала? Я не придумываю людей, это было бы... странно было бы, вот.

Её голос звучал так, будто в каждом слове сидела маленькая нотка. Речь для неё была просто пением, которому временно запретили мелодию. Когда Мику наклонилась поближе, меня овеяло волной её запахов: что-то цитрусовое и внезапный намёк на жевательную резинку, из-за которого она будто даже выглядела моложе, чем есть.

— Я... — открыл рот я.

— Заходи! Внутри лучше! Там прохладнее, и там меньше... ну, меньше будем заметны для всяких гуляющих. Не потому, что быть заметным плохо. Нет-нет-нет!.. Иногда хорошо. Иногда это как... одобрение. Но иногда это как рыбка в аквариуме.

Её взгляд прошёлся по моей щеке, вернулся к моим глазам и снова к щеке, будто она физически не могла не замечать. Видимо, у неё та же самая привычка, что заставляла меня глупо каталогизировать все нюансы Мику: яркую дугу её губ, когда улыбалась, маленькую впадинку на её горле, когда нервничала, ключицы, подсвеченные таким образом, словно нарисованы аккуратной рукой.

Её улыбка снова дрогнула.

— А это что?

Мику не просто смотрела на пятно на моей щеке. Она сфокусировалась. Прищурилась.

— Это... краска, — сказала она, и её голос впервые звучал без музыкального оттенка, — Как... краска Лены.

— Ты их отличаешь? — я удивлённо моргнул.

Мику быстро кивнула и засомневалась, словно сказала лишнего:

— У неё эти краски везде. На пальцах, рукавах, на столе. Она думает, что всё стёрла, но они всегда там, как... секрет. Этот цвет... — указала она, аккуратный палец парил возле моей щеки, не касаясь, — Это её.

Мику издала звук, наполовину сочувствие, наполовину понимание.

— Аа, — она посмотрела мне в глаза, потом за мою спину, потом опять на меня, — Мы... живём в одном домике. Она... тихая. Как тень. А я... я.

На мгновение я просто смотрел на неё, пытаясь представить это в голове: Мику, вся из скорости и децибелл, и Лена, вся из тишины и внутреннего притяжения, спят в двух метрах друг от друга, как два несовместимых сезона рядом в одном календаре.

— Ты и Лена, — сказал я, — Соседки по домику.

— Ага, — сказала Мику, — Это не... не плохо. Просто... мы не сильно похожи.

Мгновение, и Мику снова затопила неловкость избытком энергии.

Она схватила меня за руку, тёплые пальцы без колебаний обернулись вокруг запястья.

Несильно. Но очень целеустремлённо.

Я поддался, потому что сопротивление было бесполезно, и, на самом деле, утомительно.

И потому что быть утянутым красивой девочкой, которая пахнет цитрусами и жвачкой — моя слабость.

— Подожди, — сумел сказать я, — Ты меня тащишь, как пленника.

— Я тебя спасаю, — моментально поправила она, как что-то очевидное, — Я тебя спасаю от снаружи. Там... там громко. Не громко как я, громко как... ожидания. Здесь громко, как музыка.

Она оглянулась на меня, глаза блестят чем-то слишком искренним, чтобы быть шуткой.

И потащила меня через веранду, через порог, в своё царство.

Внутри музкружка всё было ровно так, как и представлялось снаружи: комната, созданная удерживать звуки. Комната, не способная удержать её.

Солнечный свет вливался через большое окно чистыми прямоугольными блоками, укладывая свою яркую геометрию на паркет. Частички пыли летали в этих лучах, словно были частью интерьера. Длинные занавески чуть смягчали грани света.

Возле одной из стен стоял рояль, крышка поднята, чёрный и глянцевый, как спящий зверь. Рядок гитар, прислонённых к стене, деки потёрты, грифы внимательно наклонили головы. В углу барабанная установка из неоднородных элементов, словно собрана из разных десятилетий. Микрофонные стойки, кабели, потрёпанный усилитель.

И в центре, окружённая золотыми пылинками, стояла Мику.

Она отпустила мою руку, но только чтобы обвести всё широким жестом, хвосты скользнули через плечи медленными, блестящими дугами, обрамляя её лицо, как сценический занавес.

— Вот-вот-вот, это главная комната, конечно, потому что... инструменты. А потом ещё есть костюмерная, которая поменьше, и она вроде как... пахнет тканью и историей и немного нафталином, но несильно, не волнуйся, я её проветривала... я хочу сказать, я пыталась... — Мику ускорялась, — О! Этот рояль это моя гордость и радость и ещё мой враг, потому что иногда он такой немного сбивает настройку, и мне надо с ним спорить, не на самом деле спорить, хотя иногда я и на самом деле спорю... Это странно? Ты говоришь с вещами? Некоторые говорят. Лучше, чем говорить с собой, хотя с собой тоже нормально, если не отвечать—

— Мику, — сказал я.

Она вдруг замолчала настолько резко, словно кто-то понизил ей громкость на полуслове.

— Да?

Я сделал вдох для успокоения.

— Я рад, что я здесь.

Простая правда, которую я мог себе позволить.

Выражение её лица потеплело мгновенно. Румянец появился, словно сидел в засаде и ждал удобного момента, расцвёл на её щеках, смягчая острую яркость её лица в нечто почти смущённое. Она уже не походила на софит, а больше была похожа на девушку.

Очень симпатичную девушку, раздражённо признал я.

Мику снова заулыбалась, ярко и с облегчением, и поток болтовни возобновился.

— Я тоже рада! Я так рада. Я волновалась, что ты забыл, в смысле, ты не обещал, ты сказал "звучит интересно", что как... вежливое "наверное", но ты ещё улыбался, вроде как, и твои глаза делали как когда... Ой, я не знаю, когда они смотрят, как будто ты по-настоящему здесь, даже если не говоришь, и я подумала может ты бы пришёл, потому что иногда люди приходят... когда им нужно место.

Сцепила руки перед собой и покачивалась с пятки на носок; её хвосты мерно качались, как ленивые маятники, а бедра почти неосознанно двигались в такт музыке, которую слышала только она.

— Ну! Экскурсия! Ты уже ощутил атмосферу. Инструменты везде. Некоторый хаос. Я называю это "творческая экология"... Точно! Как коралловый риф! Только вместо рыбы здесь порванные струны, и нотные тетради, и мои мечты.

— Это... очень откровенно.

— Ничего не поделать, — сказала она с улыбкой, — Мой рот, ну, напрямую связан с... такой штукой в голове, ну, которая не боится последствий.

Мои плечи немного расслабились.

Мику придвинулась ближе, потом, видимо, вспомнила, что это может быть невежливо, и остановилась. В итоге она колебалась на неловком расстоянии, как когда хочешь быть рядом с кем-то, но и не хочешь его отпугнуть.

Так близко, что я видел золотые искорки в её бирюзовых глазах, когда на них падал свет. Так близко, что ванильно-мускусная нота под её ярким цитрусом вела мои мысли в глупом направлении.

— Ну, — сказала Мику, глаза горят, — А как ты? Как... дела?

Я посмотрел на неё. На её маленькую, тонкую фигуру, которая как-то удерживала столько энергии. На то, как подсвечены солнцем её волосы, что делало весь её образ слегка сказочным.

И на факт, что она старалась, неуклюже, по-своему, поинтересоваться моим состоянием, не превращая всё в драму.

Значит, искренность. Наименее опасный вариант.

— Я... перенасыщен. Слишком много всего.

Мику кивнула, будто это всё объясняло.

— Да! Да, так бывает. Люди притворяются, что нет, но бывает. Как когда твой мозг — это комната, и кто-то включает всё больше лампочек, и потом ты не можешь видеть, потому что как бы слишком ярко... Я такое сравнение использую, вот... Слишком много света. Только у нас здесь тоже много света, но это... хороший свет. В общем... мы можем тебя починить. Музыка... она помогает.

Она разгладила воздух аккуратным жестом маленьких ладошек, пальцы длинные и выразительные, словно даже руки просились на сцену.

— Не знаю, насколько это научный метод, — сказал я.

— Мне пофиг, — тут же сказала она, и ухмыльнулась, и ухмылка была вся зубастая и солнечная и полная этой "я живая и не сожалею об этом" энергии, — Я знаю, что это правда.

Мику повернулась к гитарам, как священник к алтарю.

— Хочешь присесть? Или хочешь ходить?.. Ой! Или хочешь — драматично ложись на пол. Некоторые так делают.

— Не могу драматично лечь, — ответил я, — Нужен повод. Есть у тебя какая-нибудь драма в запасе?

Её смех прозвенел, быстрый и светлый, и она убрала убежавшую прядь за ухо в жесте настолько типично женственном, что я немного потерял ход мыслей.

Я опустился на стул возле рояля. Мику уселась напротив меня, затем резко вскочила, не в силах сидеть спокойно, её ноги мягко пружинили, тонкие и резвые, созданные для танца, а не для вежливых посиделок.

— Я буду много говорить, — предупредила она.

— Я примерно этого и ожидал.

— А ты можешь сказать мне перестать.

— Я могу, — согласился я.

— Скажешь?

— Думаю, нет.

— Хорошо! — просияла Мику, — Значит, ты тоже честный.

Она подошла ближе к роялю, пальцы плыли над клавишами, не касаясь.

— Я не должна быть здесь, — выпалила она внезапно.

Я моргнул.

— В музкружке?

— В лагере, — пояснила она, потом махнула рукой, — В смысле, я здесь, очевидно. Так что я должна быть здесь, в плане — физически. Но, вроде как... бю-ро-кра-ти-чес-ки? Нет. Это ошибка. Длинная цепочка ошибочек. Моя мама японка, а папа русский инженер. И я из-за этого иногда "дипломатический инцидент"... А потом! А потом кто-то решил, что будет хорошо для меня поехать в лагерь... Ну, потому что культурный обмен и свежий воздух и молодость и всё такое. Но они послали меня сюда. В это... место.

Она показала жестом вокруг себя.

Мику все ещё улыбалась, но тише, будто натянуто поверх чего-то некомфортного.

— Но вот ты здесь, — добавила она, улыбка вернулась, — Так что, хватит грустить. Я ведь тебе кое-что обещала.

Мозг попытался напомнить мне об улыбке Виолы, её словах о "девочке". О неявном подтексте, что даже этот простой визит может быть частью чего-то большего и пока непонятного.

Я заставил его замолчать.

— Я действительно пришёл за обещанным, — сказал я, — Мне говорили, будет пение.

— Пение будет, — объявила Мику, торжественно, и тут же всё испортила широкой улыбкой, — Чего бы тебе хотелось? Гитара? Клавишные? Я могу и то и другое. Я ещё могу... ну... перкуссию... Ой, это скорее не про спокойствие, а про бунт или там революцию.

— Гитара, — выбрал я, потому что хотелось больше личного, меньше формального. Чтобы не казалось, что мир наблюдает.

Мику буквально прыгнула к стойке с инструментами и с почтением вытащила акустическую гитару. Ремень скользнул через плечо, она подтянула его коротким, отработанным движением. Села на табурет. Гитара выглядела слишком большой на фоне хрупкой фигуры, но лежала на бедре, будто всегда там и была. Мику неосознанно поменяла позу: плечи расслаблены, спина ровная, поясница неподвижна. Словно инструмент подарил ей точку опоры.

С гитарой в руках она мгновенно перестала быть рассыпанной на десяток впечатлений и собралась в один точный силуэт.

Настраивала на слух, голова наклонена, глаза полузакрыты. Помещение задержало дыхание вместе с ней. Даже частички пыли, казалось, замедлили свой полёт.

Когда посчитала звучание сносным, она повернулась ко мне.

— Ладно, — прошептала она, словно боялась спугнуть момент.

И начала играть.

Первые аккорды мягкие, чистые. Не показушные. Просто... настоящие. Такой звук, который не требует внимания, а приглашает его.

Она вступила на третьем такте — голос лился чисто и ясно, без тени резкости. Дело было не в громкости, с которой она обычно говорила. Это было нечто совсем иное: тонкая звуковая нить, натянутая и гладкая, будто лента, рассекающая воздух

Мику пела сначала на русском, потом перешла на японский в припеве, слоги текли, как быстрая вода. Слов я не понимал, но и не должен был. Эмоция держалась не на переводе, а на том, как она несла её голосом.

И что-то внутри меня, что-то за моими рёбрами, разжалось.

Лагерь не пропал, вопросы не испарились.

Но давление ослабевало. Ощущение, будто тебя удерживают невидимыми руками, уходило, один палец за другим.

Я даже не заметил, что задержал дыхание, пока лёгкие не начали протестовать.

Голос Мику заполнял комнату и делал её безопаснее, не потому что давал ответы, а потому что не задавал вопросов.

Аквамариновые хвосты скользнули вперёд через её плечи, когда она вошла в ритм: коснулись груди, проплыли вдоль изгиба ключиц и замерли у талии мягким грузом. Свет играл в волосах, превращая их в потоки морской лазури. Её пальцы двигались с уверенностью, которая противоречила хаосу её разговора. Мику сейчас была другой: быстрой, взрослой, беспощадно точной. Здесь её хаос не исчезал. Здесь он наконец знал, во что собраться.

Высокая нота далась ей без труда — она просто раскрылась, без малейших усилий, словно всегда жила в её связках. А по моим предплечьям пробежали мурашки — тело реагировало так, будто мне грозила опасность.

Я наблюдал за ней, и моё лицо разглаживалось. Мои мысли переставали колоть друг друга.

Песня мягко завершилась, затухая, словно вздох.

На секунду вокруг были только солнце и тишина.

Потом Мику выдохнула, словно всё это время была под водой, и прорезала тишину нервным смешком.

— Хорошо! Ладно, это была... это была она. Одна из моих. Не как... известная-известная. Я хочу сказать, я пела её на тиви один раз, но её вырезали, потому что продюсер сказал "слишком искренняя" или что-то такое, и это тупость, потому что искренность в ней самое важное, но что поделать, продюсеры странные.

Я позволил себе закрыть глаза на секунду.

— А ведь помогло, — сказал я, и мой голос звучал ниже, чем минуту назад.

— Хорошо, — мягко ответила Мику.

Я открыл глаза и обнаружил Мику, смотрящей прямо в них так, как будто она пыталась быть не слишком очевидно довольной, губы немного приоткрыты, словно она до сих пор наполовину в песне.

Мой мозг уцепился за пару фраз, мимоходом брошенных Мику посреди пулемётной очереди слов.

— Мику. Продюсер? Известная? — я вдруг ощутил себя человеком, нашедшим ещё одну дверь в только что арендованной квартире, — Ты поп-звезда или вроде того?

— Я... немного знаменитая у себя дома. Ну, в Японии. Вроде как, чуть-чуть, — ответила девушка, и тут же поспешно добавила, — Но это неважно, правда-правда, тут я абсолютно обычная, ну, как все.

Обычная, повторил я про себя. Даже с учётом всех странностей лагеря, Мику была полной противоположностью этому слову.

Но голова и так переполнена непереваренными данными. В очередь. Сначала важное.

— Ты ооочень хороша, — сказал я, потому что сейчас имела значение правда, и надо было расплатиться сполна.

Её щеки моментально вспыхнули:

— Сёмушка, хватит. Нет. Стой. В смысле, продолжай, конечно, потому что это приятно, но ещё... хватит, иначе я взорвусь.

— Взорвёшься?

— Эмоционально, — сказала Мику, рука дрожала на её груди, — Как конфетти хлопушка. Бум! Большой бардак.

Я открыл рот, чтобы возразить.

Хлопнула дверь.

Порыв воздуха с улицы вкатился внутрь и принёс собой траву, тепло и ни с чем несравнимую ауру человека, который не спрашивал разрешений.

Алиса вошла, как к себе домой.

Высокая, волосы цвета огня, заскучавшего быть озорным и решившего побыть опасным. Осанка её казалась небрежной, но это была небрежность бойца: не расслаблена, а готова. В ней не было плавности Мику. Зато были острые углы и готовность пустить их в ход.

Янтарный взгляд метнулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то похожее на веселье — мимолётное и яркое, густого оранжевого цвета, точно в капле смолы застыла живая искра.

— Ого, — сказала она ровным голосом, — Вы только посмотрите кто выполз из логова медсестры.

Мику подскочила, словно её напугали:

— Алиса! Привет! Ты... ты здесь!

Алиса проигнорировала её и подошла сразу к гитарам. Её походка — противоположность грации, и почему-то всё равно читалась как привлекательная: длинные тренированные ноги, напряжённые плечи, плоский живот, видимый, благодаря её выкрутасам с рубашкой. Веснушки рассыпались искрами по её телу, маленькие яркие несовершенства, делавшие её ещё более настоящей.

Она снова посмотрела на меня.

— Что у тебя на лице?

Я вздохнул.

— Долгая история. Скажем так: искусство и паршивая расстановка приоритетов.

— Кто бы сомневался, — ответила Алиса и посмотрела на Мику, — Мне нужны струны.

Мику моргнула.

— Струны? Для твоей гитары?

— Нет, — сказала Алиса, — Я их коллекционирую. Да, для моей гитары.

Руки Мику затрепетали:

— Ладно! Ладно, да. У меня есть струны. Я думаю. В смысле, у меня всегда есть, потому что иначе конец света. Но ты вроде говорила, что тебе хватит в прошлый раз.

— Я говорила, — согласилась Алиса, — Потом я поиграла.

Мику поспешила к маленькому шкафу в углу, разговаривая по пути:

— Хорошо, хорошо, звучит логично, струны... расходный материал, а ещё иногда рвутся из-за влажности, и потому что советская металлургия... Ой! И ещё потому что ты играешь так, как будто душишь инструмент-

— Нормально я играю, — отрезала Алиса.

— Ты играешь, как будто злая на всё вокруг, — поправила Мику, всё ещё копаясь в ящике.

Алиса вновь смотрела на меня:

— А ты что? Вступаешь в её маленькую секту?

— Это не то что бы секта, — сказал я, — Скорее часовня.

Мику появилась, держа упаковку струн, словно сокровище:

— Это не секта! Это кружок. Кружки, они... кружки. А секты... они секты... Очень разные. О! В сектах носят робы!

— Мы могли бы достать робы, — предложил я.

— Ни в коем случае! — ахнула Мику.

Алиса фыркнула:

— Сыч бы выглядел ещё больше как дебил.

— Спасибо, — ответил я, — Но я бы предпочёл "загадочно".

Алиса шагнула к Мику, и контраст между ними стал почти комичным.

Мику была маленькая, яркая, текучая. Сирена, сотканная из солнечного света, сахара и звука. Талия такая узкая, что гитарный ремень казался корсетом, бёдра едва заметные, но проявлявшиеся каждый раз, стоило ей сместить центр тяжести, ноги быстрые и аккуратные, созданные для ритма.

Алиса была высокая, прямолинейная, вся из жара, силы и угрозы. Амазонка, вытесанная из асфальта и грубого смеха. Бёдра такие, что могли выбить дверь, веснушки горят, как угольки на загорелой коже. Даже в её неподвижности читалось напряжение — она будто ждала конфликта и заранее к нему готовилась.

Два вида красоты, если под красотой подразумевать "то, что притягивает взгляд, хочешь ты или нет".

Мику выглядела, как музыка: лёгкая, быстрая, гибкая.

Алиса выглядела, как удар: прямые линии, сила, ярость.

И тот факт, что они обе были вот прямо здесь, вызвал в моём мозге идиотское короткое замыкание: эта комната — специальная ловушка, созданная человеком, который ненавидит моё самообладание.

Мику протянула струны.

— Вот, — сказала она мягко, — Не... не рви их прямо сразу.

— Не обещаю, — сказала Алиса, выхватив упаковку.

Она посмотрела на гитару Мику, потом на меня:

— Она тебя убаюкивает песней?

— Она меня оживляет песней, — сказал я раньше, чем подумал.

Мику замерла.

Выражение лица Алисы изменилось, немного и неуловимо. Она переложила пакетик со струнами из руки в руку. Потом обратно. Отвела взгляд.

И закатила глаза, как если бы моя честность её оскорбляла.

— Отвратительно, — сказала она, но в голосе не было яда, — Не захлебнись в этом всём.

Она направилась к двери, затормозила, оглянулась на Мику.

— А ещё у тебя есть?

Мику моргнула.

— Ещё струны?

— Нет, — сказала Алиса, — Песни.

Лицо Мику смягчилось.

— Да, — тихо сказала она, — Всегда.

Алиса смотрела ей в глаза пару ударов сердца, потом хмыкнула.

— Хорошо.

Потом взглянула на меня в последний раз, янтарные глаза пришпилили меня к стулу, как иголкой.

— Когда заболтает тебя до смерти, я плакать не буду, — и вышла.

Дверь закрылась за ней. В помещение вернулся покой.

Мику стояла в центре помещения, сжимая гитару, как щит, наблюдая за дверью.

Она выдохнула.

— Она... она вот такая, — сказала Мику, как будто извиняясь за плохую погоду. Её голос снова смягчился, и нежность в нём делала девушку ещё красивее, словно мягкость добавляла ещё один слой, который она не часто показывала людям.

— Я заметил.

— Она не грубая, — быстро добавила Мику, — Ну, то есть, она грубая, но не в... не в злом смысле. Она как... как дикобраз. Дикобразы не злые. Они просто... колючие.

— Алиса Колючая. Да, похоже на правду.

Улыбка мелькнула под бирюзовыми глазами.

— Она приходит иногда. Нечасто. Обычно за струнами. Или, ну.... когда она на что-то разозлилась и хочет как бы... снять это с себя. Игрой на гитаре, вот.

Сказала она, словно видела это поведение достаточно раз, что уже не удивлялась.

— А... другие люди? — осторожно спросил я.

Мику отвела взгляд.

Она посмелась. Поспешно.

— Другие люди... заняты. А ещё меня... много.

Я откинулся на стуле, чувствуя, как дерево врезается мне в позвоночник, и смотрел, как её руки суетливо бегают по гитарной деке. Кончики пальцев водят по изгибам, словно ей нужно было касание и за что-нибудь держаться.

Девушка, которая не могла прекратить болтать, внезапно выглядела незнающей, что сказать.

Я мог бы заполнить тишину за неё. Мог бы подкинуть ей простую фразу, шутку, способ отвлечься.

Вместо этого я сделал нечто рискованное и мне несвойственное.

Я позволил тишине существовать.

Сначала дыхание Мику участилось, словно тишина была угрозой. Её губы приоткрылись в готовности залить тишину словами.

И она остановила себя.

Сглотнула. Её горло сжалось, потом расслабилось, и вздох прозвучал слишком интимно для такого тихого звука.

И во время этой маленькой паузы лицо Мику немного разгладилось.

— Я здесь, — сказал я тихо, никакого пафоса, просто факт.

Мику подняла на меня глаза. Яркая бирюза, но теперь там было ещё что-то хрупкое, что-то человеческое. Вблизи они смотрелись уже не столько как "сцена", а скорее как "океан в стекле". И моя грудь опять наполнилась глупым теплом.

— Почему? — спросила она, её голос тише, чем я его когда-либо слышал.

Что я мог ей ответить? "Потому что нужна подпись" или "потому что обещала спеть". А, вот ещё лучше: "потому что я — ужасный человек, и использую тебя, как антидепрессант".

Вместо этого я сказал правду, которая объединяла в себе все три варианта плюс ещё что-то важное.

— Потому что когда ты издаёшь звуки, — сказал я, — Моя голова перестаёт меня убивать.

Мику уставилась на меня на секунду.

И рассмеялась. Это не был её обычный яркий взрыв хохота. Звучало мягко, с облегчением. И поднимало уголки её губ так, что это выглядело... опасно. Потому что искренне.

— Это... это очень интересный комплимент.

— Это ещё и крик о помощи, — сказал я.

— Хорошо. Здесь я могу помочь, — кивнула Мику с серьёзным видом.

Она поколебалась, пальцы сильнее сжали гриф.

— А ещё, — добавила она, тише, — Я... Мне нравится, когда ты здесь.

Я ощутил, как в груди что-то сдвинулось. Неуютно, каким бывает тепло, когда ты к нему не готов.

Мику сидела передо мной, омытая солнечным светом, такая яркая, почти нереальная, и она почти признавалась в чём-то простом и грустном, без лишней драмы.

Я видел одиноких людей раньше.

Я чувствовал, что сам был таким.

— Я вступлю, — сказал я.

Мику замерла, словно ослышалась.

— Что?

— Я могу вступить в твой кружок, — повторил я, медленней, словно тянул руку к зверьку, которого боялся напугать, — Впиши моё имя в свой священный список. Буду приходить.

Лицо Мику просияло так внезапно, что её улыбка ударила в меня, как волна. Её глаза расширились.

— Правда? Правда-правда? В смысле... не просто "звучит интересно" правда, ну, как настоящее "я вступлю" правда?

— Да, — сказал я, самым ровным голосом, что был у меня со времён библиотеки.

Мику издала наполовину визг, наполовину смех и хлопнула себя ладошками по лицу. Не помогло. Она продолжала вибрировать от радости, её хвосты качались, задевая бёдра.

— Хорошо, — выдохнула она, — Хорошо. Тогда ты получишь... ты получишь полный набор.

— Звучит зловеще.

— Не зловеще! — сказала Мику возмущённо, — Это... это награда. Ещё одна песня. И танец! Точно-точно! Ну... когда придёшь в следующий раз... О! А ещё я подпишу твою... твою бумажку. Потому что я знаю, что ты сюда пришёл из-за своего обходного листа, и все такие "о, нужно быть серьёзной", а я серьёзная, у меня есть печати... ну, не печати, но есть ручка.

Я достал из кармана сложенный обходной лист, дурацкий маленький документ, притворявшийся, что это место следует правилам, а не судьбе. Подпись медсестры уже стояла в нём - чёткая, острая, слишком уверенная в себе.

Мику взяла бумажку торжественно, словно это было очень важно.

Десяток секунд искала среди инструментов ручку, потом прижала обходку к стене, и вывела своё имя изящным росчерком.

Потом, потому что была неспособна остановиться на "достаточно", она добавила рядом забавную закорючку, похожую на счастливую нотку.

— Вот, — сказала она, протягивая бумажку обратно, — Теперь ты, ну... О! Официально благословлён!.. часовней музыкального кружка. Да.

Я принял обходку, осторожно, словно мог сломать.

— Я приду ещё, — сказал я, а затем, потому что слова дёшевы, я уточнил, — В следующий раз не за подписями.

Глаза Мику снова расширились, но в этот раз она не завизжала. Просто улыбнулась, тихонько, спокойно, и эта улыбка делала её образ менее сценическим и более человечным. Человек, которого можно ранить, если быть неосторожным.

— Хорошо, — мягко сказала она, — Я буду здесь. Я всегда здесь.

Я встал. Тело немного не слушалось, видимо, отвыкло быть расслабленным.

У двери я остановился и оглянулся.

Мику стояла неподвижно в лучах солнца, гитара прижата к бедру, волосы светятся, как неглубокое море, хвосты покачиваются, почти касаясь коленей. Маленькая аквамариновая фигура в слишком большой комнате, полной инструментов, упрямо старающаяся быть достаточным количеством музыки, чтобы пустоте рядом с ней не осталось места.

Она подняла руку и быстро помахала. Её пальцы дрожали.

Я помахал в ответ и вышел.

Улица ударила в меня жарой. Трава пахла сладко. Где-то на расстоянии лагерь продолжал свою организованную ерунду.

Я присел на скамейку на секунду, позволяя спокойствию впитаться в мои кости.

Слова Виолы всё ещё сидели в моей голове.

Стабильность. Девочка. Выбор.

Но теперь они звучали... посильными. Словно просто данные в списке, а не хищный оскал.

Я потрогал щёку. Краска всё ещё там, лёгкая грубость пигмента. Отметка Лены. Напоминание, что мягкость тоже может быть острой.

Я послюнявил палец и стал стирать краску со щеки. На секунду возникла мысль, что Мику даже слишком эффективна в своей роли антидепрессанта.

Загнал неудобные мысли поглубже. Закончил с краской. Сунул обходку в карман и пошёл прочь от музыкального кружка. Тяжесть в груди притупилась до приемлемой.

Небезопасно.

Непонятно.

Но больше не развалина.

Я засчитал себе маленькую победу.

Перерыв на честность

Солнце проникало сквозь сосны почти правильными прямоугольниками. Гравий хрустел под подошвами моих ног.

Шаги позади меня. Чёткие. Уверенные.

— Семён.

Я развернулся.

В шаге от дорожки стояла Ольга Дмитриевна, руки сложены на груди, поза безупречна. Длинные каштановые волосы на плечах. Загорелая кожа, зелёные глаза и общий вид "я здесь главная".

— Ты опоздал, — сказала она.

— Опоздал куда? — спросил я, — На внезапную встречу с вожатой?

Её губы немного смягчились. Она тут же исправила это недоразумение и протянула руку:

— Обходной лист.

Я вытащил сложенный листок из кармана.

Её пальцы сомкнулись на бумаге в тот же момент, когда мои отпустили. Мимолётное касание. И всё равно тело отреагировало, как идиот: жар пополз по шее. Я попытался силой мысли заставить это прекратиться. Никаких успехов.

Ольга притворилась, что не заметила. Чёрный чай вперемешку с вишнёвой помадой — еле слышный запах разливался в воздухе. Она быстро пробежалась по подписям, большой палец разглаживал сгибы, словно приводил мой день в порядок.

— Мику, — читала она. Уголок её губ дёрнулся. Взгляд Ольги блеснул поверх моего плеча на музкружок и обратно, — Интересно.

— Собрал все автографы, товарищ вожатая, — сказал я, — Разрешите шагом марш на полдник.

— Перестань, — отрезала она, слишком быстро, я даже не успел закончить предложение. Потом мгновенно восстановила самообладание, — Виола подписала.

Взгляд Ольги задержался на бумаге. Подпись Виолы разметалась в своём квадратике, чёткая и уверенная. Вожатая провела пальцем по чернилам, словно не верила своим глазам.

— Она... что-нибудь тебе дала? — спросила Ольга.

Обыденные слова, произнесённые специфическим тоном.

Её голос звучал ниже, тише, как говорят люди, когда пытаются не признаваться, что их слова имеют значение.

— Какие-нибудь особые процедуры? — добавила она быстро, — Медикаменты? Таблетки?

Как будто спрашивала о простуде.

Я мог бы сказать, что понятия не имею, что здесь считается нормальным. Мог бы сказать, что осмотр Виолы сам по себе ощущался, как инвазивная процедура. Мог бы вспомнить все странные, не вяжущиеся между собой вопросы, что задавала медсестра.

Вместо этого я сделал то, что делал всегда, когда меня загонял в угол чужой страх.

Улыбнулся, как жулик, и двинулся к самому ближнему аварийному выходу.

— Нет, — сказал я, — Здоров, как бык.

Ольга уставилась на меня.

Не на мой обходной лист. Не на подпись. На моё лицо, словно проверяла, на месте ли до сих пор мои глаза, нос и рот.

Затем, выдохнула, на миг забыв об осторожности.

Никакого надрыва. Все было куда хуже. Так выдыхаешь, только когда понимаешь, что всё это время не дышал, потому что не смел.

— Я уж думала… — прошептала она и оборвала себя.

Тёплые и по-глупому человеческие, мягче её обычной суровости, мягче её папок с документами, мягче, чем роль, в которой она пряталась, как в броне.

Я видел, как Ольга тут же пожалела об этом. Выпрямилась. Резко прочистила горло. Взгляд отвердел.

— Молодец, — сказала она, — Резко и дежурно, словно именно это всегда и имела в виду.

Я не удержался.

— Осторожно, — сказал я, — Иначе люди подумают, что вы и правда обо мне беспокоитесь.

Ольга подняла глаза. Что-то скользнуло в её лице, что-то между раздражением и облегчением. Будто она ненавидела то, что шутка сработала, но нуждалась в ней.

Она шагнула ближе.

— После полдника, — сказала она, — Ты пойдёшь красить ворота. Главный вход. В синий. Никакой самодеятельности.

— Обязательно, — ответил я с уверенностью лжеца, уважавшего протокол.

Она подняла бровь:

— Ты уже планируешь сбежать.

— Я планирую выжить.

Ольга протянула руку и поправила мой воротник двумя быстрыми пальцами. Технически — ничего особенного. На практике... Моё дыхание сбилось. Она заметила, и в глубине её зрачков затеплилось торжество — маленькое и ехидное.

— Только попробуй, — мягко сказала она, — Если убежишь, я тебя найду.

— Я польщён, — справился с волнением я, — А ещё в ужасе.

Ольга сделала шаг назад, маска восстановлена, дистанция налажена, бумажка в её папке, как трофейный флаг.

— Иди, — приказала Ольга.

Я начал идти и услышал мягкое продолжение, почти случайное.

— Не пропадай.

Открыл рот, чтобы пошутить, чтобы разрядить напряжение.

Ольга уже уходила куда-то, куда уходят тёплые вожатые. Ровные шаги, истина засунута под правила, как контрабанда.

Её последние слова следовали за мной нитью, держать которую я не соглашался.

"Не пропадай".

Не то что бы приказ. Откровение, наряженное в форменные пуговицы.

Когда её малахитовый взгляд смягчился на секунду, я увидел человека под всеми слоями вожатой.

Мой мозг попытался засунуть это в ячейку "дразнится", в "дисциплина", в "лагерная ерунда".

Засовываться оно отказалось. Сидело под моими рёбрами, тяжёлое и тёплое, как рука на горле, которая не сжималась.

Где-то за домиками распорядок продолжал клацать своими зубами.

Полдник. Ворота. Краска. Работа.

Я сказал себе, что поступлю рационально: подчинюсь ровно настолько, чтобы не провоцировать систему на реакцию.

Лагерю было плевать на мои фокусы. Его интересовало только моё внимание.

И внимание привлекла Славя.

Я заметил её раньше, чем осознал это — моё тело в последнее время так развлекалось.

Славя стояла у полосы берёз на краю площади, в полутени, в полусвете, словно солнце решило сегодня быть вежливым и не перегреть красавицу. Белая рубашка. Юбка. Яркий красный галстук на шее — единственное озорное пятно на девушке, которая во всём остальном выглядела слепленной из "как правильно". Две толстые пшеничные косы лежали на плечах, достаточно тяжёлые, чтобы иметь собственное гравитационное поле.

В руках связка ключей, которая могла бы стать якорем для маленькой лодки.

Славя повернулась ко мне, кончики кос погладили её талию, свет отразился в глазах.

Светло-синие, большие и чистые, такой цвет подошёл бы тихому озеру.

Её взгляд перешёл на меня и остался.

— Семён, — сказала она, и моё заёмное имя в её исполнении звучало абсолютно нормально. Это раздражало, — Вот ты где.

— Я осваиваю новый навык, — сказал я, — Существовать и избегать работы.

Её губы смягчились в небольшую улыбку. Настоящую, не из лагерного устава.

— Ну, это вряд ли получится, — она приподняла ключи, как аргумент, способный завершить любой спор, — Можешь помочь мне кое с чем?

Мой мозг попытался быть осторожным. Моё тело попыталось согласиться до того, как она закончила предложение.

— Какое преступление будем совершать? — спросил я, — Мне нужно заранее приготовить выражение лица.

— Никакое, — она поколебалась и добавила, — Я надеюсь.

Эта маленькая пауза, тень сомнения мелькнувшая за её выправкой и знанием дела, заставила часть меня прислушаться. Не ту часть, которая про флирт. Ту, которая про любопытство. Часть, которая любила тыкать пальцами во швы.

— О чём речь? — спросил я вежливо.

— О стремянке, — она кивнула в сторону одной из дорожек, — Завтра родительский день. После обеда нужно будет развесить флажки. Хочу подготовить инструменты заранее.

Ну ещё бы.

— Стремянка на складе, — продолжала Славя, — Хотела попросить тебя помочь донести.

Я посмотрел на неё, потом вниз на свои руки, как будто мог вычислить, достаточно ли они мои, чтобы справиться с переноской чего-нибудь.

— Ты по адресу, — сказал я, — Я как раз выгляжу человеком, который любит носить стремянки.

Славя осмотрела меня. Быстро, со знанием дела.

— Ты высокий, — просто сказала она, — Так удобнее.

И мы пошли к складу.

Путь лежал через тонкую полоску деревьев. На её рубашке играл узор пятен света и тени. Каждый раз, когда Славя шагала из тени на свет, пшеничность в её волосах ненадолго вспыхивала золотом, потом гасла обратно. Словно мир не мог определиться, которая из её версий настоящая.

Ветер сменился, и я уловил её запах до того, как смог себя остановить: знакомый ландыш, нагретый солнцем.

Мой мозг бесил меня своей привычкой вести каталог всех этих нюансов.

Славя оглянулась на меня:

— Ты выглядишь лучше.

— Мне вчера сказали, что я выгляжу полумёртвым, — сказал я, — Выглядеть лучше — несложно.

— Ты выглядел потерянным, — поправила она обыденным тоном, — Сегодня... не такой потерянный.

— Это потому что меня сопровождает сознательный гражданин, — ответил я, — И я питаюсь его аурой.

Славя подарила мне ещё одну маленькую улыбку. Коса провела по ключице, когда девушка повернула голову.

Несколько шагов мы шли в уютной тишине, потом она заговорила снова, осторожно:

— Ты... не всегда откровенен.

— Чего? — я чуть не споткнулся.

— Я не имею в виду... в плохом смысле, — она смотрела на дорожку, словно с деревьями было проще разговаривать, чем со мной, — В маленьких вещах. Мягкая ложь. Как когда говоришь, что ты не спал. Или что всё хорошо.

— Ммм, следишь за моими грешками.

— Я... наблюдала, — призналась Славя, и быстро добавила, — Потому что Ольга Дмитриевна попросила приглядеть за тобой. Ты приехал... странным.

Это маленькое слово. "Странным". Высказано, словно завёрнутым в вату, чтобы никого не поранить.

Я выдохнул: наполовину смешок, наполовину капитуляция.

— Для меня честь быть твоим спецзаданием.

Пальцы Слави поднялись к одной из кос, легонько придавили. Не потянула, не теребила, просто придержала на секунду, словно выравнивая себя.

— Я не то что бы слежу за людьми, — сказала она, — Но я... замечаю всякое.

— Это утомляет, наверное.

— Утомляет, — сказала она так тихо, что это могла бы быть мысль, а не речь. И тут её тон поменялся, стал ярче, словно спохватилась, — Мы пришли.

Склад торчал на удалении от дорожек, как секрет, которым никто не гордился. Не глядя выбрав нужный из связки, Славя отомкнула ключом тяжёлый навесной замок.

Воздух внутри прохладный и пахнет старым деревом, пылью и прошлогодним летом. Слабая, но острая нотка краски.

Я шагнул внутрь, глаза привыкали к полутьме:

— Ну, и где наша замечательная стремяночка?

Славя посмотрела вокруг. Славя осмотрелась ещё раз, медленнее.

Её плечи не опустились. Она не стала обречённо выдыхать. Просто замерла.

— Должна быть здесь, — сказала она.

Взгляд Слави прошёлся по полкам, по крючкам, по пустому месту, где абсолютно точно могла бы быть стремянка.

— Может, её взял электрик? — думала она вслух, — Он недавно чинил фонари.

— Значит, мы на свидании со стремянкой, но без стремянки.

Уголки её губ дрогнули.

— Это не свидание.

— Точно, — пафосно сказал я, — Это рабочее совещание в пустом складе. Очень неромантично. Очень профессионально.

Славя посмотрела на меня взглядом, в котором осуждение смешалось с весельем. Потом обратила внимание на стопку матрасов у дальней стены, завёрнутых в ткань. Сваленных, как мягкая крепость.

— Давай немного подождём, — сказала она, — Он должен вернуть стремянку обратно.

— Ожидание, — сказал я, — Моё любимое занятие на рабочих совещаниях.

Сначала села Славя, осторожно, автоматически расправив юбку; не потому что кто-то смотрел, а потому что так привыкла. Как дышать. Как делать мир аккуратней.

Я сел рядом, оставив промежуток в десяток сантиметров между нами для приличия.

Промежуток просуществовал три секунды.

Славя поёрзала, то ли чтобы отодвинуться, то ли потому что неудобно уселась изначально. И её плечо потёрлось об моё. Лёгкое касание. Едва заметное. Однако, моё тело отреагировало так, словно только и ждало разрешения.

Запах тут же поменялся, стал гораздо ближе. Цветочная нота осталась, но из-под неё пришло нечто теплое, густое. Мёд, но не сахарный, настоящий. И лёгкий намёк на смолу: как берёзовый дёготь на расстоянии — не дымный, просто тёмное тепло, которое не подходило девушке, выглядевшей, как солнышко.

Я уставился на стену, ставшую внезапно интересной.

Славя сложила ладошки на своих коленях, потом развела. Подняла одну косу и дала ей упасть обратно; словно не знала что делать с пальцами, когда не держала ключи или метлу.

— Так глупо, — прошептала она.

— Так по-лагерному, — поправил я, — Глупо плюс бюрократия.

Она издала тихий смешок. Я каждый раз удивлялся, как по-человечески это звучало. Неидеально. Неотрепетировано. Просто... человек.

Мы слушали тишину.

Снаружи плыли голоса. Далёкий мяч получил в бок далёкой ногой. Птица спорила с другой птицей. Склад держал остальной мир на расстоянии вытянутой руки и на мгновение казался единственным местом, где я мог слышать собственные мысли, и те не превращались в сигнал тревоги.

— Ты всегда шутишь, когда нервничаешь, — Славя взглянула на меня.

— Не всегда, — сказал я, — Иногда я ещё и безответственно флиртую.

Её щёки чуть порозовели, румянец поднимался, как рассвет, пытавшийся быть незаметным.

Она отвернулась и спросила, очень мягко:

— Давай кое-что сделаем?

— С этих слов начинались все катастрофы в моей жизни, — сказал я, — Продолжай.

Стопка матрасов опять прогнулась. Наши плечи почти соприкасались, так близко, что если бы один из нас сдвинулся, мы бы столкнулись коленями. Я вдруг ясно осознал, каким маленьким был склад: насколько личным казалось всё, что здесь происходит, какими близкими были полоски света на её волосах, на её скулах, на её шее прямо под подбородком.

Я посмотрел на её руки. Аккуратные, практичные. Чистые ногти. Пальцы, которые открывали замки, носили коробки и подтирали слёзы. Не для красоты.

Славя заметила мой взгляд.

Она не убрала руки. Просто смотрела на меня, не отводя глаз, словно разрешала мне себя видеть.

Такое поведение творило странные, жестокие вещи с моим самоконтролем.

— Давай просто… — сказала Славя серьёзно, — Один вопрос. Один прямой ответ... Никаких шуток.

У меня возник порыв запротестовать, сказать что-нибудь умное, вывернуться из ситуации.

Я подавил его и кивнул.

— Ладно. Один прямой ответ.

Плечи Слави немного расслабились, казалось, она испытала… облегчение.

Она смотрела на меня одну долгую секунду, выбирая клинок. Затем спросила, тихо, напрямую:

— Чего ты боишься?

Это не звучало, как допрос. Звучало, как беспокойство, которое устало ходить вокруг да около.

Во рту пересохло.

Я инстинктивно открыл рот, старые рефлексы развернулись пружиной.

— Что означает "прямой ответ"? — начал я. Ещё бы я не начал.

Выражение лица Слави не изменилось, но во взгляде на долю секунды мелькнуло напряжение — будто знала: дашь ему вывернуться — потом будешь себя ненавидеть.

Я закрыл рот обратно.

Прошла одна идиотская секунда. Затем другая. Склад пах старыми досками, нагретой пылью и чем-то неуловимо сладким от её волос.

Я сглотнул, выторговал себе пару миллиметров времени.

— Я могу ответить прямо, — сказал я. Звучало раздражающе обычно, — Но я не уверен, что ответ тебе понравится.

— Я не просила приятный ответ, — сказала Славя, — Я просила искренний.

В этом-то и была проблема. Правда для меня была не столько набором фактов, сколько оружием, которое прячешь до момента, когда никаким другим способом не победить.

— Я боюсь... мыть посуду, — сказал я и возненавидел себя сказу, как слова покинули мой рот, — Боюсь Ольгу. И ещё боюсь Министерство Образования Советского Союза.

Славя не закатила глаза. Не улыбнулась.

Она просто смотрела на меня со всем своим упорным, пронзительным вниманием.

Я выдохнул через нос.

— Прости, — сказал я.

Извинения меня удивили. Звучало по-настоящему. Я ощутил себя неловко.

Ресницы Слави опустились и поднялись обратно. И всё. Разрешение продолжать.

Я попробовал ещё раз. И фразы получались криво. Я будто разговаривал на языке, который выучил по книгам.

— Я боюсь напортачить.

Это звучало безобидным утверждением. По-домашнему. Как разлитая краска. Как грязные следы от обуви. Что-то, что Славя могла исправить с помощью ведра и вздоха.

Но я не это имел в виду.

Я тряхнул головой в раздражении, будто мог физически утрясти правду в композицию получше.

— Нет. Это не то. Или скорее... это вежливый вариант, — я пошевелил пальцами, осознал, что шевелю, и заставил руки замереть, — Я боюсь того, что случится после "напортачить". Когда не получится убрать последствия.

Славя молчала. Не пыталась облегчить мне задачу.

Молчание затянулось, и в нём я слышал лагерь, далёкий и живой. Где-то хлопали двери. Где-то засмеялись и замолчали. Где-то время маршировало к полднику, к некрашеным воротам, к маленьким обязанностям, из-за которых день выглядел днём, а не ловушкой.

Я не знал, могу ли я обо всём этом говорить. Не знал, какие слова слетят с языка, если я буду говорить слишком прямо. Так что я остался на безопасном расстоянии от края обрыва, и всё равно чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Я тут… занимался кое-чем, — выдавил я, и от размытости этой формулировки захотелось ударить себя, — С тех пор, как попал сюда. Наблюдал за людьми. Как близко подходят. Чего ждут. Что невольно выдают о себе.

— Звучит похоже на тебя, — мягко согласилась Славя.

Должно было быть нейтральной фразой, но прорезало меня ножом, потому что подразумевалось, что Славя уже определила для себя, что есть какой-то "я". Которого она может узнать. Словно я не просто незнакомец, встреченный по пути.

— Хотел бы я, чтобы звучало, как суперспособность, — сказал я, — Но по сути это всего лишь... паранойя с серьёзным лицом.

Губы Слави дёрнулись. Не улыбка. Просто трещинка в дисциплине.

Трещинка сделала меня храбрее на полсекунды. Или, может, отчаянней.

— Я боюсь... — начал я и заглох. Правда была в том, что это не был один страх. Это была целая экосистема.

Я посмотрел на свои раскрытые ладони на коленях, потому что так было проще, чем смотреть на неё, и выхватил из экосистемы что-то более-менее чёткое.

— Я боюсь сделать людям больно, — сказал я.

Правда. Простая. Чистая.

Вот только она не была чистой, пока сидела у меня в горле. У неё был привкус железа.

Славя не вмешивалась. Просто слушала.

Я заставил себя продолжить.

— Не потому что я какой-то святой, который не переносит саму идею страданий, — сказал я, резче, чем хотел, — Это была бы сказка поприятней. Но я не боюсь абстрактной боли.

Славя едва заметно затаила дыхание.

— Я боюсь конкретной боли. Такой, которую причиняешь случайно, потому что был неосторожен, либо самонадеян, либо упорно верил, что ты здесь самый умный.

Голос стал тише, не спросив разрешения.

— Такой, когда ты даже защититься не можешь, потому что тот, кому ты сделал больно — прав. И ты знаешь, что он прав. И пофиг, что ты имел в виду.

Славя сжала ладошки на мгновение, потом расслабила. Маленький знак. Словно понимала больше, чем я бы хотел, чтобы она понимала.

— Я боюсь, что люди начнут полагаться на меня, — сказал я, и получилось так грубо, что я взвёлся, — Не потому что они мне не нравятся. Не потому что люблю быть один.

Я медленно выдохнул.

— Потому что я не могу доверить себе такой груз.

Тишина.

И в тишине пришли непрошеные образы: руки тянутся, лица ждут, глаза горят с надеждой, которую я не заслужил. Очертания речного берега, который я не знал. Дождь, который пах отчаянием. Взгляд девочки на мне, как приговор. Отвратительный, знакомый груз вины без названия.

— Вот, прямой, искренний ответ, — сказал я, злой на себя, — Достаточно уродливо?

Славя молчала некоторое время. Её глаза не отрывались от моих.

Наконец кивнула, медленно.

— Да, — сказала она, — Это было искренне.

Я ожидал, что Славя спрячется за порядочность. Что оформит всё полезным моральным уроком. Что скажет "тебе нужно поговорить с Ольгой" или "тебе нужно отдохнуть".

Не угадал.

Её взгляд потеплел. Она слегка коснулась моего предплечья, чуть ниже локтя. Двумя пальцами. Мягкие. Уверенные.

Не жалость.

Скорее нечто, дающее почву под ногами.

— Мне не кажется, что ты способен причинить боль намеренно, — мягко сказала она, — Это важно.

Её глаза горели, бледный синий отражал свет из окна, как шёлк под водой. Ресницы делали её взгляд мягче, чем он был на самом деле. В глазах также была сталь, но не сталь осуждения. Это была... забота, что отказывалась остаться в стороне.

— Вот он какой... твой вопрос, — сказал я, потому что хотел ухватиться за что-нибудь.

Славя кивнула, почти официально, словно только что завершила важную процедуру, и теперь снова можно дышать.

Склад показался ещё меньше. Матрасы прогнулись под нами, тёплый холст и пыль и тонкие полоски света на её руке. Коса лежала на плече, как канат, чтобы ухватиться во время шторма, и у меня возникла идиотская мысль так и сделать.

Вместо этого я тихо сказал:

— Моя очередь.

— Нет, — её глаза немного расширились.

Её реакция инстинктивная. Моментальная. Потом она спохватилась, словно нарушила собственное правило быстрым отказом.

— Так не договаривались, — поправилась она, голос мягче, — Договор был... один вопрос к тебе. Один искренний ответ от тебя.

— Я знаю, — сказал я, — Но это нечестно.

Губы Слави сжались в линию. Её пальцы тронули косу и погладили разок, слишком аккуратно. Слишком выверенно. Рефлекс.

— Оно и не должно быть честно, — сказала она, и звучало вежливо, но вторым слоем шло волнение, — Иногда достаточно чтобы ты ответил.

— Это честно, — повторил я, — Ты установила правила. Один прямой ответ.

Её взгляд метнулся ко мне, затем от меня, словно смотреть в глаза было вдруг слишком.

Славя вдохнула. Задержала дыхание. Медленно выдохнула через нос.

На секунду она выглядела почти злой, даже не на меня, а на угол, в котором я её зажал с помощью её же чувства порядка.

— Ты не должен... — начала Славя.

И осеклась.

Сложила руки на коленках. Развела руки порознь. Сцепила опять, крепче. Села очень ровно, словно прямая спина сама по себе не давала ей окончательно расклеиться.

— Ты правда этого хочешь, — прошептала она.

— Я хочу, чтобы было честно.

Славя смотрела на доски пола. Секунду. Другую.

Наконец она кивнула, тихо и нехотя, словно подписывала документ, который ей не нравился, но от которого нельзя отказаться по закону.

— Ладно, — сказала она, — Один вопрос.

Моё горло опять пересохло. Я мог бы выбрать что-то безопасное. Что-то поменьше. Что-то, что не залезет к ней под рёбра.

Но честность для моего мозга означала симметрию.

Я выбрал тот же вопрос.

— Чего ты боишься?

Она резко посмотрела мне в глаза.

И впервые с нашей встречи она выглядела так, будто у неё не было ничего наготове.

Пальцы снова потянулись к косе, застыли на полпути, паря в воздухе, словно забыли сценарий. Она медленно опустила руку.

— Я... — начала Славя, и мир замер.

Она уронила взгляд. Не от смущения. Защитная реакция. Она словно готовилась принять удар.

— Я боюсь на это отвечать, — наконец сказала она.

Ответ был таким тихим, что звучал почти как признание самой себе.

— Мне достаточно и этого, — мягко сказал я, — Ты не обязана продолжать.

Славя не смотрела на меня.

— Нет, — тихо сказала она, — Ты был прав. Так будет честно.

Девушка вдохнула. Её плечи пошли вверх со вздохом и упали обратно, а я смотрел, как она собирается с силами, так же, как она собирала бы рассыпавшиеся бумаги, как собирала бы людей, как собирала бы хаос и пыталась сложить его в "как правильно".

— Когда кто-то задаёт мне такой вопрос, — говорила она медленно, — Моя первая мысль:.. что я должна сказать? Мне проще отвечать про других. Про себя… я теряюсь.

Девушка поделилась со мной еле заметной, почти неловкой маленькой улыбкой, которая не отражалась в её глазах.

— Потому что, если я отвечу вслух, я больше не смогу... закрыть это и отложить.

Её глаза скользнули ко мне и отвернулись. Свет выхватил светло-синий в них, и на секунду она выглядела невероятно молодой.

Она не ответила сразу.

Не потому что подбирала слова.

Пока я ждал, она нашла рядом с матрасами моток верёвки и принялась укладывать его кольцо к кольцу, наводя порядок так бережно, будто склад сам её попросил о помощи, а Славя не смогла отказаться.

— Я боюсь... перестать, — наконец сказала она, всё ещё смотря вниз, всё ещё укладывая, — Боюсь, что если я замру, то... мысли меня догонят.

Верёвка мягко скрипела, пока Славя её затягивала.

— Звучит знакомо, — сказал я, и меня бесило, как быстро я это сказал. Словно нашёл свой развешиватель ярлыков и решил, что Славе как раз подойдёт.

— Это не... — она осеклась, попробовала ещё раз, — Это даже не мысли, иногда. Это... тишина.

Тишина. Точно. Та же самая тишина, что для меня была зубастой. Та же тишина, что могла превращаться в ледяные улицы и безликие дома; город, существовавший только с одной целью: напоминать мне, что мне не место в собственной голове.

Славя отложила верёвку, тут же взяла пыльную дощечку и вытерла её ладонью.

— Когда тихо, — продолжала она, — Я слышу то, что слышать не хочу.

— Например что? — спросил я, опять слишком быстро. Слишком заинтересованно. Детектив во мне просыпался и облизывал губы.

— Я не знаю, — сказала она, — Это не слова. Больше похоже на... Как будто, если остановиться, мир становится слишком большим.

Я почти видел это: Славя стоит на месте, и пол пропадает, стены убегают, воздух становится холодным и полным смыслов. Весёлые краски лагеря отшелушиваются, открывая что-то внутри.

Вот оно, невысказанное напрямую, но очертания были ясны. Пробелы сказали больше, чем любая фраза.

Я чувствовал, как ответ усаживался на своё место в моём разуме с отвратительной вежливостью.

Её глаза всё ещё смотрели в пол, как будто Славя не смогла бы выдержать реакцию моего лица на её правду.

— И я чувствую себя виноватой за этот страх, потому что всегда есть кто-то, кому ещё хуже.

Я не сказал "неправда" или "не всё так плохо" или ещё какую-нибудь глупую ложь.

Вместо этого я потянулся к её руке. Медленно. Осторожно. Словно я спрашивал разрешения на бессловесном языке.

Мои пальцы накрыли её ладонь на матрасе, тепло на тепле, и я почувствовал, как она напряглась на мгновение.

Потом, медленно, она развернула свою ладошку и позволила своим пальцам скользнуть в мои.

Рука Слави в моей руке.

Тёплая. Крепкая. Немного мозолистая. Настоящая.

В груди сжалось так, как мне совсем не понравилось.

Мы сидели, сцепившись руками, в маленьком складе, полном пыли и матрасов, и это была самая нормальная ситуация в мире.

Славя посмотрела на наши руки, потом на моё лицо. Её щёки слегка тронуло розовым, и то, как она старалась удержать своё выражение лица нейтральным, только делало её более человеком.

— Ты давно не шутил, — сказала она.

— Не шутил, — признался я, — Я... стараюсь.

Её взгляд стал мягче.

А затем, потому что Славя была Славей, она попыталась превратить всё во что-то практичное.

— Это неправильно, — прошептала она.

Я поднял брови:

— Держаться за руки? В пионерском лагере? В СССР? Просто возмутительно.

Уголки её губ дрогнули. Славя боролась с улыбкой и проиграла на миллиметр.

— Я имею в виду, — сказала она, голос тише, — Я не должна... Обычно я... Скоро горн на полдник...

Она потеряла мысль.

У меня возникло острое желание заполнить тишину своим обаянием. Я не стал. Я просто сидел, где сидел, ладонь в её ладони, и позволил тишине быть честной.

Через несколько мгновений я спросил, осторожно:

— Хочешь, чтобы я отпустил?

Пальцы Слави сжались вокруг моих.

— Нет, — быстро сказала она.

Потом покраснела, спохватилась, чуть выпрямилась в свою обычную позу.

— То есть, — попробовала ещё раз, спокойнее, — Пока нет.

Моё сердце сделало глупость.

Я смотрел не её лицо, на четкую линию подбородка, на то, какие мягкие были губы, когда она их не контролировала; на то, как её чёлка обрамляла глаза, словно Славю нарисовал кто-то в неё влюблённый.

Я подумал, и мысль была нечестно чёткой:

Если лагерь хотел, чтобы я остался в нём навсегда, ему не нужны были заборы. Нужно просто поставить Славю под солнечные лучи, и чтобы она смотрела на меня вот так.

Мои ноги выстучали нестройный ритм.

— Я хочу попросить тебя кое о чём, — сказал я.

Славя немного прищурилась:

— Ещё один вопрос?

— Просьба, — поправил я, — Ты можешь отказаться.

Она понаблюдала за мной, рука в моей руке, крепкая.

— Давай, — сказала Славя.

Я колебался, потому что просьба казалась ребячеством и слишком интимной и опасной одновременно.

И всё равно сказал.

— Если бы я попросил у тебя минуту каждого вечера, — мягко просил я, — Ты бы согласилась?

Славя моргнула:

— Одну минуту?

— Всего одну, — сказал я, — Никаких расписаний. Никаких обязанностей. Никаких "так правильно". Просто... ты, какая есть.

У неё перехватило дыхание.

Её взгляд метнулся от меня, потом обратно к моим глазам, и я видел внутреннюю борьбу в её лице: желание против правильности, хочу против надо.

— Я... — начала она.

Её пальцы сжали мои, словно она сгруппировалась.

Потом кивнула.

— Да, — сказала она, почти беззвучно.

В моей груди разжалось.

Славя поспешила добавить, словно нуждалась в правиле, чтобы чувствовать себя в безопасности:

— Я всё равно у доски объявлений каждый вечер, — сказала она, и тут же, чуть тише, — Но ты не врёшь в эту минуту.

— Это очень жестокое условие, — улыбнулся я, и в этот раз немного и искренне.

— И хорошо, — прошептала она в ответ, и на секунду её улыбка не притворялась ничем другим.

Воздух между нами дрожал от нового смысла. Не признание. Не обещание. Что-то проще и опасней: близость.

Я чуть подвинулся на матрасе, и наши плечи прижались друг к другу. Касание послало тихую искру по моему позвоночнику.

Славя не отодвинулась.

Вместо этого приподняла наши сложенные ладони и рассматривала их, словно доказывая себе их существование.

Её большой палец потёр мои костяшки.

Такое небольшое касание. Ощущалось как клятва.

— Ты тёплый, — мягко сказала она.

Я моргнул:

— Ну... Так работает человеческое тело. Обычно.

Её губы изогнулись, настоящая улыбка:

— Ты понял, что я имею в виду.

Мы сидели молча некоторое время. Не потому что нечего было сказать. Потому что склад делал любые слова слишком громкими.

Славя вдохнула, медленно. Выдохнула, ещё медленнее. Я обнаружил, что невольно подстроился под её дыхание. Как будто дал кому-то другому порулить. Беспечная роскошь.

Я захотел сказать что-то красивое. Что-то, подходящее моменту. Что-то, что его не испортит.

Открыл рот, и вселенная, ревнивый наблюдатель, выбрала именно эту секунду, чтобы хихикнуть.

Не ветер.

Не листья.

Хихиканье пришло снаружи склада.

Славя напряглась так сильно, что её рука почти выскользнула из моей.

Хихиканье раздалось снова, громче, довольное собой.

Я даже не смотрел на дверь и сказал в воздух, ровно и отречённо:

— Ульяна.

Дверь скрипнула, и внутрь проскользнула Ульянка, как маленький красноголовый шпион, который успешно завершил свою миссию. Веснушки, ухмылка, глаза, сияющие удовольствием от просмотра чего-то, на что нельзя смотреть.

— Оооо, — громко прошептала она, словно шёпот добавлял вежливости, — Так вот, что значит "ждать стремянку".

Славя моментально и густо покраснела.

— Это не... — начала она.

Ульяна подняла руку в жесте "стоп".

— Не отпирайся. На лицах всё написано.

Я медленно выдохнул.

Славя выдернула пальцы из моих, словно касание теперь было уликой. Она встала, выпрямилась, плечи разведены, помощница вожатой снова у руля.

— Ульяна, — сказала Славя, голос идеально ровный, — Ты почему подслушивала?

— Я не подслушивала, — сказала рыжик, — Проверяла, не померли ли вы от скуки.

Её ухмылка всё ширилась:

— Кстати, — добавила она, — Стремянка уже на площади.

Тишина.

Славя моргнула. Словно получила пощёчину от логики.

— Что? — сказала она, и её голос, несмотря на все старания, был чуть громче обычного.

Ульянка самодовольно кивнула:

— Ага. Я электрику сказала нести на площадь. Минут десять назад.

Славя открыла рот и закрыла обратно.

Я наблюдал тот самый момент, когда её мозг не мог примирить между собой "я ответственная" и "я ждала воображаемую стремянку на матрасе и держалась за ручки".

Внутренний конфликт был... нагляден.

Ульяна вошла глубже внутрь склада, руки за спиной, поза имитирует Славину так точно, что была явной пародией.

Я ненадолго закрыл глаза, пытаясь мысленно телепортироваться из этой ситуации.

— Мы разговаривали, — сказал я.

— На матрасах внутри сарая, ага, — констатировала Ульяна.

Руки Слави по швам и сжаты в кулаки. Она с силой разжала их, словно физически подавляя порыв удавить ребёнка.

— Ульяна, — сказала она, каждый слог чёткий и контролируемый, — Иди. Сейчас же.

— Ладно, — надула губки рыжик.

Она прошаркала к двери с преувеличенным разочарованием, остановилась на пороге, обернулась, и указала на меня, как прокурор.

— Если обидишь её, я всё Ольге расскажу.

Ульяна показала язык и испарилась в лето, хихикнув напоследок.

Склад снова опустился в тишину, но тишина теперь была другая. Потрёпанная. Уязвимая. Немного неловкая.

Славя повернулась ко мне.

— Прости, — сказала она, — За стремянку.

Звучало искренне. Звучало устало. Звучало так, будто она только что проиграла битву самому концепту детства.

Я слегка пожал плечами.

— Это было неизбежно. Она — неизбежна.

Славя поджала губы, потом расслабила.

Её глаза нашли мои, и на один удар сердца помощница вожатой рассеялась и показала девушку внутри.

— Одна минута, — мягко сказала она, почти упрямо, словно возвращая себе то, что было захвачено дразнившейся Ульяной.

— Одна минута, — кивнул я.

Славя поколебалась, потом протянула руку, пальцы висели в воздухе секунду, словно она не была уверена, можно ли ей.

И она снова взяла меня за руку, ненадолго. На этот раз без переплетения пальцев. Просто мягкое пожатие, быстрое и тёплое. Соглашение. Говорило больше, чем мог сказать её голос.

Щёки Слави всё ещё розовые.

— Иди, Семён, скоро полдник, — и это имя на её губах звучало уже не как ярлык, а как что-то настоящее, — Мне нужно... прибраться тут.

— Увидимся на полднике, — сказал я. "Прибраться" - кодовое слово для "хочу побыть одна".

Я смахнул пыль со своих шорт и шагнул в шум лагеря.

Приближался полдник. Стремянка была уже на площади. Лагерь притворялся простым.

А посреди этого всего я каким-то образом выторговал себе одну минуту честности с самой "так правильно" девочкой во всём мире.

Моя ладонь ещё помнила её пальчики.

Я сунул руку в карман, как контрабанду, и ушёл, пока вселенная не хихикнула вновь.

Мост в кладовке

Лужёное нутро горна снова взвыло над лагерем. На этот раз насчёт полдника.

Путь от склада к столовой был коротким, залитым солнцем и агрессивно обычным.

В этом-то и проблема.

У лагеря был талант притворяться, что ничего никогда не происходит. Девочка держит тебя за руку в пыльном воздухе, дарит тебе одну минуту чего-то, что кажется правдой, и уже в следующую секунду мир ждёт, что ты будешь пить кефир и жевать пирожки, будто ты не чужеродное сознание в чьей-то подростковой голове.

Я всё ещё держал руку в кармане, пытаясь протащить тепло вместе со мной в столовую. Это было глупо. Но меня не останавливало.

Полдник. Кефир, выпечка и хрупкая иллюзия, что время — лишь расписание на доске.

Столовая встретила меня запахами: хлеб, сахар, что-то варёное. И сразу за этим звук: бренчание подносов, скрип стульев, голоса, отражённые от кафеля стен.

Очередь была... странной.

Не супер-странной. Не "все орут и тычут пальцами" странной. Просто странной, как странной была бы тень, упавшая не в ту сторону.

Обычно очередь жалась к стене, прямая и покорная. Сегодня она загибалась змейкой внутрь через середину помещения.

Я смотрел на всё это секундой дольше, чем надо было.

И сделал то, что сделал бы любой рациональный человек по поводу любой ерунды: решил, что это не моя проблема.

Встал в очередь, и она поглотила меня.

Уже на выдаче усталая повариха шлёпнула мне на поднос два пирожка, даже не посмотрев на меня. К ним добавился стакан кефира, бледный и холодный.

Мне было не до разговоров или сплетен, сейчас я жаждал только калорий и личного пространства.

Так что я сел за первый же пустой стол в середине, подальше от стен, подальше от очевидных мест кристаллизации социальности. Сел. Стул скрипнул подо мной, осуждая факт моего существования.

Первый укус был ровно тем, на что я рассчитывал: мягкое тесто, липкое повидло. Кефир холодный и кислый. Я ел так, как будто пытался доказать, что мир ещё жил по законам физики.

И пока я ел, я наблюдал за очередью.

Она не просто изгибалась. В изгибе была странная точность: тела обтекали объект, который не могли назвать. Люди шагали в сторону в одной и той же точке, каждый раз, из-за чего линия очереди, обычно прямая, загибалась, не доходя до стены.

И никакого обсуждения. Ни одного комментария. Никто даже не взглянул на то, чего он невольно избегал.

Я проследил взглядом за изгибом и нашёл источник.

Дверь, в дальнем углу столовой. Не главные двери, не двери на кухню. Узкая дверь в подсобку, едва заметная в тени. Закрыта неполностью, тонкая щель в пару сантиметров между ней и стеной.

И в этой щели, в полоске пространства, где света быть не должно, что-то сверкнуло.

Неярко. Не луч фонарика. Мелкая цветная рябь, вроде бензина на поверхности воды. Неверный красный. Слишком много оттенков голубого. Тонкий медицинский зелёный.

Цвета не были насыщенными. Скорее специфическими.

Мою кожу потянуло, как перед падением.

Я сделал ещё один укус, медленно, пытаясь насытиться нормальностью.

Дверь всё ещё в углу. Цвета продолжали дышать.

Я видел, как девочка в очереди шагнула ближе к двери, чем остальные. Она моргнула, поёжилась и продолжила говорить с подругой, не придав случившемуся никакого значения.

Её взгляд ни разу не коснулся двери.

Я покончил со вторым пирожком. Вытер повидло с пальцев салфеткой. Допил кефир двумя большими глотками.

Очередь всё ещё загибалась не доходя до угла.

Я отставил поднос и встал.

Никто не посмотрел на меня. Никому не было дела. В этом прелесть толп: можно делать разные нехорошие вещи и оставаться незаметным. Главное — делать всё спокойно.

Я шёл к углу.

Я не спешил и не крался. Я шёл, словно у меня была веская причина там быть, словно дверь — это всего лишь дверь, а я — просто парень, который захотел заглянуть в подсобку... зачем-нибудь. Обычные лагерные дела. Абсолютно неинтересные.

Когда я приблизился, воздух поменялся.

Не температура. Не запах. Нечто едва заметное.

Болтовня столовой не прекратилась. Но уходила из моего внимания, уши вдруг стали выбирать.

В рёбрах ощущалась низкая вибрация, на грани слышимости и слишком тактильная, чтобы игнорировать. Басовая нота без музыки. Давление, которое не было болью, но очень хотело стать.

Дверь ждала.

Я схватился за ручку. Холодная. Как металл зимой. Как поручни моста.

Потянул.

Дверь подчинилась без какого-либо сопротивления. Будто ждала кого-нибудь, кто вспомнит, что двери можно открывать.

За ней была кладовка. С запахом мучной пыли и старых досок. Криво составленные ящики. Швабра грустно прислонилась к стене. Мешки чего-то мягкого и непонятного сгорбились в углу. Небольшое окно у самого потолка впускало в кладовку жидкую полоску пыльного света, который даже не доставал до пола.

А в центре всего этого, занимая слишком много места, висело нечто.

Два метра в поперечнике, может больше. Нагромождение стекла, которое не вело себя, как стекло. Оно выглядело прозрачным, пока ты не фокусировался, потом превращалось в плотное и влажное, словно кто-то налил прозрачного лака в форму, а лак решил размножаться. Его грани множились и двигались, фракталы рождались и замыкались на себя прямо перед моими глазами. Его края, где должны были быть прямыми, не были. Невозможные углы спокойно случались.

На периферии моего зрения оно было более сложным. А там, куда я смотрел прямо, упрощалось, как будто притворялось понятным для меня.

— Хитришь, стекляшка, — прошептал я, потому что, видимо, теперь я разговариваю с кошмарами.

Стекляшка ответила светом.

Не светом из окна. Светом изнутри себя. С неправильным спектром, мир создал лишние цвета и забыл мне рассказать. Грани светились радужным сиянием, тонкие линии красно-сине-зелёного, от которых глаза слезились.

И там, в глубине этих граней, за вечно смещающимися плоскостями, что-то шевелилось.

Не отражение кладовки.

Мост.

Чёрные пролёты над рекой такой широкой, что она выглядела веной вырезанной в земле. Свинцовая вода катит волны под мостом с тяжёлым равнодушием. Гранит под ногами. Стальные поручни обжигают холодом. Снег летит боком, жаля кожу.

Небо как река. Весь мир стиснут двумя оттенками серого.

Забытый город.

Воздух в кладовке изменился. Стал грубее.

Стал чужим. Словно кто-то открыл дверь в мои рёбра.

Шум столовой исчез на одно мгновение. Маленькая врезка тишины. Затем вернулся, всё тот же.

Часы на запястье затикали громче. А может, это моя память подсунула музыкальное сопровождение.

Тик. Тик. Тик.

Мои ноги двинулись.

Решение было не моё. Я вперёд не хотел. Однако... я стал шагать к этой адской призме, как лунатик, услышавший своё имя.

Здравая часть меня пыталась протестовать.

"Остановиться", — скомандовал я.

Тело не слушалось. И это не было его виной. Тело создано, чтобы подчиняться импульсам и гравитации. Призма была чем-то вроде гравитации.

Я схватил дверной косяк левой рукой, царапая пальцами дерево. Прикосновение не сделало меня устойчивым. Только холод более реальным.

Я сделал ещё один шаг.

Кладовка померкла по краям, в глазах сходилась виньетка. Призма стала больше, поглощая моё поле зрения. Грани заострились. Город внутри них переставал быть "внутри" и становился "вокруг".

Другой ветер, сухой и жестокий, приносит мне первый укус холода. Чувствую запах металла. Снега. Чего-то постыдного и спиртосодержащего, как память, которую я не заказывал.

Горло сжимается.

На одну глупую, непокорную секунду, я попытался мысленно приказать миру прекратить.

Не метафорически. Буквально. Потому что у меня аллергия на капитуляцию.

Мир меня игнорировал.

Поверхность призмы пошла рябью, и Город устремился навстречу.

Я уже не смотрел на мост.

Я стою на нём.

Снег летит мне в лицо. Река подо мной тяжёлая и бесконечная. Руки голые, и холод крадётся в мои суставы.

А где-то внутри моего сжатого кулака что-то красное.

Пионерский галстук.

Яркий на сером фоне, мелко дрожит на ветру.

Тик. Тик. Тик.

Звук уже не с моего запястья. Он в моей голове. Секундомер, отмеряющий сколько я смогу простоять в этом месте, прежде чем перестану быть собой.

Я поворачиваю голову, медленно, потому что в Городе даже поворот это усилие.

Туман. Далёкие лампы, как утонувшие звёзды. Безымянные тяжёлые дома. Окна, как чёрные рты.

Мой желудок сжимается. Тело пытается сделать шаг по мосту, в сторону тумана, в сторону бесконечности.

Что-то останавливает меня.

Не стена в этот раз. Не незримая геометрия.

Рука.

Крепкие пальцы на моём плече, внезапные, и твёрдые, и настоящие. Город такие ненавидит.

Мост содрогается. Туман разрывает в клочья. Серый мир трескается, как ледяное стекло.

И меня рывком вытягивает обратно.

Кладовка резко возникла вокруг меня. Мучная пыль. Ящики. Швабра. Полоска света у потолка. Шум столовой влетел ко мне в уши на полной громкости, всё тот же, словно ничего не произошло.

Рука на плече продолжала своё движение, а я не мог ей сопротивляться.

Меня дёрнуло на шаг назад и развернуло, дыхание застряло у меня в груди.

И я обнаружил перед собой Алису.

Она стояла в упор. Высокая, её глаза почти на уровне моих, ноги широко расставлены. Пионерская рубашка в обычном для Алисы состоянии: завязана узлом под грудью.

Веснушки рассыпались по лицу, как искры, которые отказывались гаснуть.

Её глаза, янтарно-оранжевые, смотрели на меня.

Она была в бешенстве.

Не громко-злая. Не кричащая. Столовая даже не дёрнулась. Вся её ярость была сконцентрирована на мне.

Она сжала моё плечо сильнее, словно чтобы убедиться, что я в сознании.

А потом она зашипела — вполголоса, почти интимно, но с режущей сталью в словах.

— Ты куда лезешь, дебил?

Знакомые слова. Её любимое заклинание.

Она не смотрела мне за спину. Не смотрела в кладовку. Не туда, где только что была стеклянная призма. Алиса фокусировалась исключительно на мне, будто я был единственной настоящей проблемой этой вселенной.

— Тебе жить надоело, Сыч? — грубо добавила она, глаза блестели первобытной яростью.

Она буквально вонзила пальцы мне в плечо.

Мне не нравилось когда меня хватали.

Особенно, когда выхватывали из кошмаров, чтобы затем наорать.

Мой рот отреагировал до того, как осторожность успела вмешаться.

— Я всё хотел кого-нибудь спросить, куда мне можно лезть, — сказал я, слишком спокойно, контролируя злость, — Ты подошла как раз вовремя.

Глаза Алисы сузились.

— Не умничай. Ты пёрся туда, как сонный алкаш.

Она встряхнула меня, мои зубы клацнули.

— Вот так, — шипела она, и пародировала моё движение, — Тупое лицо, глаза пустые. Я уже устала вытаскивать идиотов из углов.

"Из углов".

Сказала так, как если бы "углы" были известной ей угрозой.

Я сглотнул, сжал зубы.

Если бы я сказал ей, что видел, она бы испугалась или начала задавать вопросы. На которые у меня нет ответов. А ещё я ей не доверял. Пока.

Так что я сделал то, что делал всегда, когда кто-то наседал на меня с уверенностью.

Я подлил масла в огонь.

— Надо же. Вытаскивать идиотов из углов, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — Интересная работа у тебя. Платят пирожками или по голове гладят?

— Заткнись.

Алиса отпустила моё плечо, но, видимо, только потому, что решила, что смогу стоять сам. Её пальцы сжались и разжались несколько раз, беспокойные, словно хотели схватить меня ещё раз для уверенности.

— Думаешь, ты смешной, — сказала она, глаза в глаза, — Ты думаешь, всё это игра.

— Я думаю, что тебе нравится хватать людей в кладовках, — огрызнулся я, — Каждому своё.

— Хочешь сдохнуть — иди куда-нибудь подальше. Не рядом со мной.

Вот оно. Не беспокойство. Не забота.

Ответственность, которую она не просила.

Рефлекс, который она ненавидела.

Я держал её взгляд, потому что это был единственный способ с ней говорить. Что-то мягче будет просто проигнорировано.

— Почему? Боишься, люди подумают на тебя?

Глаза Алисы сверкнули.

— Люди не думают. Дебил.

Она ответила слишком быстро.

Рыжая секунду посмотрела мимо меня на столовую, по привычке сканируя толпу. Никто не посмотрел в ответ. Ни один взгляд не скользнул в угол. Мир вежливо игнорировал, что мы стояли на грани чего-то неправильного.

Алиса понизила голос ещё сильнее:

— Не. Ходи. Туда, — сказала она, каждое слово, как пинок, — Ты понял?

Я разозлился.

Потому что она вела себя так, будто имеет право мне указывать. Потому что она была права.

— О, ты теперь приказы отдаёшь, — сказал я, — Что дальше? В вожатые запишешься?

Её глаза смотрели в мои. Янтарные и неморгающие.

На мгновение она выглядела готовой ударить меня. Не от злости. Из принципа.

Не ударила.

Вместо этого она выплюнула слова, как что-то противное:

— Держись подальше от углов, Сыч.

Она отступила, повернувшись к выходу с таким нетерпением, что заставляло пространство подчиняться ей. Запястье сверкнуло на ходу. Галстук завязан там узлом, она как будто приковала себя к собственной непокорности. Плечи разведены, снова готова к идиотизму мира.

Остановилась на пороге кладовки для последнего янтарного взгляда через плечо:

— И убери это тупое лицо. Как будто призрака увидел.

И исчезла, проглоченная телами и шумом.

Я стоял в дверях кладовки, тяжело дыша носом. Злость жужжала под моей кожей, как застрявшее насекомое.

Басовая нота в рёбрах исчезла.

Я развернулся в кладовку.

Стекляшки не было.

Я моргнул, медленно.

Ничего не изменилось.

Снаружи столовая продолжала чавкать, смеяться и жить, как будто ничего не произошло.

Потому что для них так и было.

А для меня произошло дважды. Пузырь на реке. Призма в кладовке. Всё тот же Город давил меня, как рука на горле. Тот же холод, тот же вкус металла и дешёвого алкоголя. Та же невозможная определённость, что у мира есть второй слой, который меня ненавидит.

А теперь ещё и Алиса.

Алиса, которая дёрнула меня назад в нужный момент. Алиса, которая говорила про "углы", словно у неё было понимание процесса.

Алиса, которая считала, что я ничего не видел, и всё равно обвинила в том, что я лезу, куда не следует.

Алиса, которая теперь была либо самым полезным союзником в лагере, либо частью его самой главной лжи.

Я мог бы отступить. Мог бы есть свои пирожки, красить свои ворота, притворяться, что города не протекают сквозь цветную геометрию.

Мог бы.

Мой гнев не позволил мне. Моё любопытство не позволило. Мой характер не позволил.

Алиса что-то знала.

Отлично.

Я вышел из каморки в столовую. Осмотрел толпу в поисках вспышки рыжих волос, широкой стойки, галстука на запястье.

Она уже ушла.

Ну конечно, она ушла.

Я пошёл в сторону выхода, взгляд острый, разум уже подбирал список мест, куда девушка вроде Алисы могла сбежать, когда не желала благодарностей.

Не потому что я собирался её благодарить.

Потому что мне нужны были ответы.

А если она не захочет мне отвечать, я сделаю то, что делал всегда, когда мир выдавал мне закрытую дверь.

Я буду ковырять швы, пока один из них не поддастся.

-----

Столовая выплюнула меня, как тёплый зверь, решивший, что я больше не интересен.

Я шагнул на крыльцо под навесом, сморгнул яркость внешнего мира и тут же заметил проблему.

Ольга стояла ко мне спиной в нескольких метрах от входа. Папочка подмышкой, безупречная осанка, волосы падали дисциплинированными волнами.

Если увидит меня, вспомнит про ворота.

Вспомнит про краску.

И я проведу свой день превращая почтенный оттенок синего в трагедию.

Моё тело, извечный предатель, уже поворачивалось в её сторону, видимо, было натренировано объявлять о своём присутствии властным девушкам с красивыми ногами. Я остановил его на середине шага и сделал то единственное, что оставалось сделать благородному человеку при встрече с последствиями.

Я спрятался.

Рядом был угол столовой, где кирпичная стена встречалась с охапкой кустов, посаженных с добрыми намерениями и затем брошенных на произвол судьбы. Я проскользнул за них и присел, прижимаясь к нагретым солнцем кирпичам.

Секундой позже атмосфера поменялась.

Легкий сдвиг тона, как когда хищник заходит в одну комнату с тобой, даже если хищник носит белый халат и притворяется дружелюбным доктором.

Каблуки цокали по плитке.

Раз-два. Раз-два.

Виола появилась в поле моего зрения, солнце отражалось от её очков, чёткая линия хвоста на белом её халата, который никогда полностью не застегивался. Потому что никогда не подразумевался чем-то практичным. Она шла неспеша, уверенная, что мир подождёт её в любом случае.

Медсестра остановилась возле Ольги.

— Ольга Дмитриевна, — сказала Виола, голос мягкий и яркий, как будто гладила невидимого кота, — Выглядите человеком, пытающимся удержаться от преступления.

Улыбка Ольги узкая, выражение лица, которое можно было бы квалифицировать, как миролюбивое.

— Виола, есть минутка?

— Для тебя? — красный глаз медсестры улыбался, — Есть несколько. Возможно даже целый скандал.

Ольга не поддалась. Вместо этого подозвала Виолу ближе, а затем отвела в сторонку, мягко взяв за локоть.

"В сторонку" оказалось прямо рядом с моими кустами.

— Я здесь не чтобы спорить, — сказала Ольга, — Я на счёт Семёна... он в порядке?

Взгляд Виолы метнулся, не прямо к моему укрытию, но вдоль всего здания, словно по привычке собирала сведения о территории. Потом она вернула Ольге своё внимание полностью.

— Медицински? — спросила она, — Он в полном порядке. Тёплый. Дышит. Раздражает. Все признаки крепкого здоровья.

Пальцы Ольги сильнее сжали папку. Бумага хрустнула.

— Я не это имела в виду, — сказала она.

Виола наклонилась ближе.

— Я ничего ему не давала, — сказала она, — Если не считать моего самого лучшего осмотра. Некоторые бы заплатили за такое.

Глаза Ольги сузились. На секунду малахит сверкнул на солнце, острый, как битое стекло.

— Вилка, — тихо сказала она, дружелюбно по форме, предупреждение по всему остальному, — Перестань юлить.

Лицо Виолы смягчилось.

— Ладно, — согласилась она, — Он стабилен.

Плечи Ольги чуть расслабились.

— И объясни мне ещё кое-что, — сказала она, переключая передачи, как водитель на льду, — Почему у него в обходке есть Мику?

Мику.

Виола медленно моргнула, будто решая, быть ли честной или просто развлекаться.

— Мику, — повторила она, — Ах, да.

Ольга поспешила надавить до того, как Виола превратит всё в театр.

— У нас... рекомендации, — сказала вожатая, и я почти услышал "инструкции", словно она боролась со словом, — На счёт неё. На счёт того, кто с ней общается.

Ольга прочистила горло.

— Ты понимаешь, о чём я, — закончила она, — И тем не менее, Семён каким-то образом оказался в музыкальном кружке, и она подписала ему бумагу.

Синий глаз Виолы вдруг стал стерильным. Красный продолжал забавляться.

— Ох, — сказала Виола, в этот раз звучало почти... честно, — А это моя вина.

Ольга уставилась на неё.

— Я забыла его добавить, — сказала Виола, будто признавалась в утере ложки, — В свой списочек. В протокол. Или как ты его называешь. Ну, ты знаешь, как оно бывает.

Губы Ольги приоткрылись и закрылись обратно.

Она выглядела так, будто готова была сказать "Нет, я не знаю, как оно бывает, я не забываю простые процедуры". Но не стала.

— Ты забыла, — повторила она медленно.

Виола кивнула, без малейшего стыда.

— Забыла, — сказала она, — Занята была. Бумаги. Числа. Лагерь твой. Мои головные боли.

Ольга прищурилась, стремясь пронзить взглядом этот спектакль и добраться до сути.

— А что именно ты забыла? — спросила она, — Что там в этом... "протоколе" должно быть?

Улыбка Виолы расширилась, и я почти слышал мурчание в ней.

— Я честно не помню, — ответила она, — причину. Правило существует, написано, но вот "почему"... — она постучала пальцем по голове, — Иногда туман съедает объяснения, и всё что мне остаётся, это намёки.

Лицо Ольги напряглось от досады, которую она тщетно пыталась выдать за раздражение.

— Так у тебя есть процедура, — сказала она, — Но ты не помнишь зачем.

Виола развела руками, ладони открыты, как если бы декларировала философскую дилемму.

— Добро пожаловать в мою жизнь, — сказала медсестра, — Если тебе станет легче, я думаю, это было что-то скучное. Для её защиты. Для защиты остальных. Во избежание... чрезмерной стимуляции.

Виола позволила тишине затянуться.

Потом вздохнула и посмотрела на несуществующие часы на своём запястье.

— Ну, — сказала она, разгладив полы халата пальцами, — Минутка официально закончилась.

Ольга сначала не отреагировала. Стояла всё так же прямо, папка прижата к боку, как щит. Только мышцы вдоль челюсти дрогнули, маленькое предательство. Она пришла сюда с аккуратным списком вопросов, а уходила с ответами, которые не ложились в рядочек.

Виола сделала полшага назад.

— Работа? — спросила Ольга, голос под контролем.

Улыбка медсестры вернулась, мягкая и закрытая.

— Всегда, — сказала она, — И пока ты не решила выдавить из меня ещё признаний, послушай дружеский врачебный совет: не думай слишком сильно. Узнаешь что-нибудь, только будешь зря беспокоиться. А потом неизбежно попытаешься вмешаться, потом расстроишься.

Ольга вдохнула через нос, медленно. Гнев грозил провраться. Она не позволила.

Виола выпрямилась.

— Ольга Дмитриевна, — сказала она, тон сменился на чёткий, профессиональный, который где угодно сошёл бы за безобидный, — С вашим мальчиком всё в порядке.

Ольга не дрогнула, но что-то мелькнуло в её лице.

— А вам, — добавила Виола буднично, — Следует поесть. Вы вибрируете.

Она развернулась, каблуки выщёлкивали аккуратный ритм по дорожке.

И исчезла среди дорожек и солнечного света, оставив Ольгу одну у столовой с её папкой и тишиной.

Ольга смотрела на двери в столовую, словно они были границей чего-то сложнее полдника.

И пошла внутрь, снова вся под контролем. Ольга Дмитриевна, восстановленная до заводских настроек.

Я сидел в кустах еще несколько мгновений, потому что осторожность — это всего лишь паранойя с хорошими манерами.

И только когда Ольга исчезла, разрешил себе выдохнуть.

Воздух драл мне горло. Я и не заметил, как сильно я задерживал дыхание. Плечо всё ещё помнило пальцы Алисы, как синяк, который я ещё не заслужил. Рёбра всё ещё помнили низкий бас кладовки и едва заметное давление геометрии, которая хотела видеть меня покорным.

Алиса... Алиса выдернула меня оттуда, словно для неё это не в первый раз.

Понятно.

Я вышел из-за кустов, стараясь выглядеть обычным пионером, который не подслушивал чужие разговоры. Колени легонько хрустнули.

И пошёл.

Если Алиса не захочет говорить, у меня есть методы выковыривания правды.

Не угрозами и не силой.

Упорством.

Вопросами.

Особым моим талантом, который заставляет людей пожалеть, что звучали уверенно в моём присутствии.

Я шёл по дорожке и целился в лагерь, будто он задолжал мне ответов.

И он задолжал.

Струны и жасмин

Дневное солнце не давало теней, способных хранить секреты.

Оно просто торчало в своём зените, тяжёлое и непосредственное, придавив собой лагерь.

Белые рубашки. Пыльные дорожки. Запах тёплой сосны и свежей травы. Все вокруг двигались в едином отработанном ритме, словно горн зацепил их невидимыми нитями за лопатки и таскал, куда ему вздумается.

И хуже всего было то, что это работало.

Инцидент в кладовке всё ещё отказывался вылезать из-под моей кожи: тонкая, наэлектризованная плёнка, которую не выскрести. Даже если очень хочется.

Я проигрывал в голове момент, когда мир рассыпался. Негромко, без спецэффектов, но с молчаливой уверенностью чего-то, что было всегда, и устало притворяться.

Стекло, которое не было стеклом.

Углы без права на существование.

И всё же, я шагал как обычный пионер. Это и есть маскировка: иди как все. Слейся с окружением. Улыбайся, если кто-то посмотрит. Притворись, что ты только что не тянулся за грань реальности в комнатке со швабрами и запахом муки.

Я всё ещё ощущал её пальцы на своём плече.

Не призрачное касание. Не память. Настоящий хват. Крепкий. Раздражающе умелый.

"Когда она разозлилась, то хочет снять это игрой на гитаре".

Фраза всплыла у меня в голове сама по себе.

Спасибо, Мику.

Адреналин продолжал нарезать круги по моим венам, а молодая физиология, в которую меня засунули, имела своё мнение насчёт высоких рыжих.

А Алиса... Алиса была не просто высокой. Она была настолько высокой, что это меняло саму геометрию разговора. Я не смотрел на неё снизу вверх или сверху вниз. Она была всегда передо мной. А дальше либо стой на своём, либо тебя отодвинут.

План был простой.

Что означало, что он может посыпаться как минимум четырьмя интересными способами.

Найти её. Подловить, когда будет играть. Использовать музыку, как единственный безопасный вход в её мысли. Задавать наводящие вопросы, пока правда не окажется зажатой в углу. Если попытается сбежать — держать разговором.

Фокус был не в вытягивании информации.

Весь фокус был в том, чтобы сделать это деликатно — не давая ей повода почувствовать себя голой под прицелом.

Потому что, если я прав, а скорее всего так и было, это единственное, чего она боялась.

Не в смысле боялась до дрожи, не в мягком смысле. А в зверином, зубастом смысле.

Такой страх не убегает. Он атакует первым.

Кто-то задел моё плечо своим, смеясь, и полсекунды я ждал, что звук отрежет, приглушит, как приглушило возле призмы. Но лагерь оставался покорно обычным. Птицы. Ветер. Кто-то кого-то позвал. Жизнь шла своим чередом, и не думая балансировать на лезвии ножа.

Я держался в русле нормальности с помощью последнего настоящего образа, что помнил.

Её янтарные глаза, близко настолько, что я мог сосчитать каждую золотистую крапинку.

Её голос, понизившийся до полу-интимного шипения.

"Не. Ходи. Туда."

А ещё: "Держись подальше от углов, Сыч."

Эта кличка засела камешком в ботинке. Бесячая. По-странному личная. Словно Алиса определила меня в категорию.

Категории я не любил. Они были как клетки.

С другой стороны, я жил в одной из них, с тех пор как проснулся в автобусе.

Я повернулся в сторону группы домиков. В кармане у меня была карта, но пометок, кто где живёт в ней не было.

Мне нужен справочник.

И в лагере такой как раз имелся, и даже с вежливым интерфейсом.

Славя.

Она была на пути к прачечной, в руках что-то сложенное.

Славя заметила меня и по-Славиному потеплела, не меняя позы. Приветливое выражение лица над позвоночником из ответственности.

— Семён, — сказала она, — Как ты... себя чувствуешь?

Она не спросила, что произошло. Не сказала "выглядишь бледным". Не стала копать.

Но её глаза говорили об обратном.

Её взгляд проводил инвентаризацию меня. Не осуждая. Проверяя, все ли составные части на месте.

Я попытался изобразить максимум непринужденности, на который был способен. В моём случае: сарказм с улыбкой.

— Великолепно, — сказал я, — Только что у меня вышел жаркий спор со шваброй в кладовке. Она была очень убедительна.

Что-то мелькнуло в её лице. Не смятение. Не веселье. Что-то другое. Выражение лица, как когда услышал что-то безумное, и пытаешься понять шутка это или крик о помощи.

— Понятно, — осторожно сказала она, — Я... могу чем-то помочь?

Да. Мне нужны объяснения насчёт невозможной геометрии, и почему очереди загибаются в неправильные буквы.

— Мне нужна Алиса, — сказал я вместо этого.

Руки Слави застыли в сложенной ткани. Её ресницы слегка опустились. Она анализировала услышанное.

— Зачем? — спросила она.

Простой вопрос.

Непростой подтекст.

Я решил выдать правду. Версию, которая меня не убьёт.

— Потому что она спасла меня от моей же тупости, даже бОльшей, чем обычно, — сказал я, — И сейчас где-то сидит наедине со своим "я злая и у меня всё нормально". Я хочу с ней поговорить.

Славя посмотрела мне в глаза. Наивной она не была. И не была глупой. И напускное отрицание, главная фишка лагеря, также было ей несвойственно.

Через секунду она кивнула.

— Она живёт... в домике по пути к лодочной станции, — сказала Славя, — Второй от площади. Алиса с Ульяной повесили у себя в окне пиратский флаг, не пропустишь.

— Рыжие живут в одном домике? — удивился я, — Кому пришло в голову селить вместе сразу две катастрофы?

Славя проигнорировала вопросы. Её губы сжались.

— Семён, — сказала она тоном, каким говорят, когда хотят быть вежливыми, но у их вежливости острые углы, — Не... дави на неё. Она... сложная.

— Сложная, — согласился я, — Но особенная.

Славя моргнула. Словно не ожидала от меня именно такого эпитета.

Она тихо выдохнула.

— Просто... будь осторожен, — сказала она.

Это было не наставление. Это было “пожалуйста, не сломай ничего”.

Я ответил небольшим кивком. Как будто я был способен на осторожность.

И развернулся до того, как она успела задать следующий вопрос. До того, как её глаза вытащат из меня наружу что-нибудь нежелательное.

Я нашёл на карте нужный домик и пошёл в его сторону. Солнце сверкало между деревьями, превращая пыль в блёстки.

Логово рыжих было заперто. Пиратский флаг реял в открытом окне, никакого движения внутри.

Я поднял руку, чтобы постучать.

А потом услышал.

Негромко.

Камерно.

Гитарный перебор, тянущийся в воздухе металлической нитью.

Не похоже на музыку Мику. Мику играла так, будто создавала вокруг себя уютную комнату и приглашала остальных внутрь. Её ноты смягчали грани всего вокруг. Её звук уговаривал мир поверить в собственную доброту.

Музыка Алисы была не такой.

Алиса играла, словно держала мир за горло.

Её ритм не убаюкивал. Это была хватка. Жёсткость. Контроль.

Я позволил уже занесённой руке упасть и пошёл на звук.

Он увёл меня от домиков к деревьям, где звуки лагеря истончились до фонового шума, и лес взял своё. Тропинка становилась менее и менее утоптанной. Тень резала жару на тонкие кусочки. Сосновые иголки смягчали мои шаги.

Музыку было слышно всё лучше.

Перкуссионный бой. Слэп по струнам, приглушённый, почти сухой. И пауза — не заминка, не колебание, а осознанный выбор.

Потом ещё один аккорд, звонкий, как ножом по камню.

Я замедлился, когда деревья расступились в небольшую полянку. Пятно солнечного света. Лежащее бревно. Высокая трава с упрямой зеленью лета.

И Алиса.

Она сидела на бревне, босые ноги широко расставлены. Гитара прижата к груди, как продолжение её нервной системы.

Алиса немного наклонялась вперёд, плечи расслаблены.

Её рубашка всё ещё завязана узлом под грудью, открывая плоский живот. Открытый верх обрамлял ключицы и небольшое углубление в основании горла. Очертания длинной шеи почти невозможные, изящная дуга, которая придавала даже её гневу элегантность.

Веснушки покрывали кожу на плечах и груди, словно кто-то брызнул на неё краской с кисти, а Алиса решила не стирать назло миру.

Огненно-рыжие волосы стянуты назад в острые хвостики, и солнце подсвечивало каждую медную прядку.

Она играла с концентрацией, граничащей с агрессией. Правая рука то атаковала струны, то смягчалась, то снова вгрызалась в них. Левая уверенно скользила по грифу, пальцы ложились чисто и точно.

Было что-то близкое к жестокости в том, как хороша была Алиса.

Я стоял на краю поляны и наблюдал, не выдавая себя. Целую минуту, может, две. Достаточно долго, чтобы почувствовать эффект её игры, ложащийся на мои нервы, как сеть.

Не покой.

Сдерживание.

Остаточная статика от инцидента в кладовке, зудящее чувство расходящихся швов мира немного приглушились. Тени в лесу стали больше похожи на тени, а не на ползучую геометрию.

Её музыка не успокаивала меня, как с Мику.

С Мику это было рукой на твоей спине, направляющей подальше от паники.

С Алисой — сжатые пальцы, впившиеся панике в сердце.

Это сработало.

Не идеально.

Но достаточно.

И сам факт, что оно вообще сработало, заставил что-то сжаться в моей груди.

Потому что это означало, что дело не просто в личности.

Это не случайность. Это работающий механизм.

Алиса закончила мелодию и дала последнему аккорду дрожать в тишине, пока он не растворился в лесу. Ни сбитого дыхания, ни рисовки. Она просто... выжидала когда мир влезет в рамки, которые ему нарисовала.

И она начала сначала, тише.

Я сделал шаг вперёд.

Ветка хрустнула под моей ногой.

Алиса не вздрогнула и не обернулась.

Но её игра тут же изменилась. Ритм сместился, ноты стали резче. Музыка не смолкла, но в ней проступила угроза.

Я остановился чуть вне дистанции прямого удара.

У Алисы были свои круги. Её дистанции ощущались. Как невидимые кольца вокруг. Переступишь без спроса и получишь.

Она играла ещё три секунды. Затем, прямо посреди аккорда, она оборвала звук ладонью, заглушив струны отработанным шлепком.

И только потом подняла взгляд.

Янтарно-оранжевый, яркий в тени, на мне, как прицел.

— Припёрся, дебил любопытный, — бросила она негромко.

— Я бы предпочёл "благодарная аудитория", — сказал я.

Её глаза быстро обежали меня. Оценка угрозы. Так же, как смотрела на меня в кладовке, только теперь фоном был лес вместо мучной пыли.

— Чё тебе надо, Сыч? — спросила Алиса.

Я наклонил голову, рассматривая её.

— Играешь так, будто хочешь задушить гитару.

На секунду её глаза сузились.

Алиса скривилась.

— Всё лучше, чем душить идиотов.

— Сильное заявление, — сказал я, — Ты удивишься, как сложно убить идиота. Мы удивительно выносливы.

Алиса фыркнула, звук резкий и невольный. Смех, который умер сразу же, как только родился.

— Помолчи, — сказала она, — Ты портишь атмосферу.

— А это почти комплимент.

— Это диагноз, — парировала она.

Я сделал ещё один шаг вперёд, медленный. Не нависая над ней, но достаточно близко, чтобы поменять динамику.

Достаточно, чтобы напомнить Алисе, что я не уйду, просто потому что она мне сказала.

Её поза почти не изменилась, но пальцы на грифе гитары сжались.

Она приготовилась.

Всегда в готовности.

— Давно ты тут сидишь? — спросил я непринуждённо. Будто всё в порядке. Будто я не брёл на эту музыку, как на единственный проблеск света в темноте.

— Достаточно.

— Слишком расплывчато, — бросил я. — Потрясающая готовность к диалогу. Ты всегда так любезна с гостями?

Алиса подняла подбородок.

— А ты всегда так бесишь?

Я уже открыл рот, чтобы автоматически съязвить в ответ что-то своё стандартное, вроде "для рыжих я стараюсь" или "только для тебя, дорогая", но удержался.

Вместо этого, я посмотрел на гитару у неё на коленях.

— А ты хороша, — указал я на инструмент, — Когда не бесишься.

Сказал сухо. Как констатировал факт.

Её лицо напряглось.

— Я знаю, — бросила Алиса, в ответе чувствовалась попытка закрыться.

Я слегка улыбнулся.

— Честно, — добавил я, — Твоя правая рука работает за двоих. Ты держишь ритм, как метроном, но позволяешь мелодии дышать. И ты глушишь, будто наказываешь струны за лишний звук.

Её глаза блеснули.

Это не было благодарностью.

Это было замешательство.

— Прекрати, — сказала Алиса.

— Что? — спросил я, — Тебе не нравится, когда хвалят?

— Мне не нравишься ты, — отрезала она.

— Но ты всё ещё здесь.

Как все рыжие, Алиса краснела резко и густо, при малейшем поводе. Такой румянец делал любую ложь бессмысленной.

Она немного сдвинула гитару, пальцы сместились. Рефлекс. Опора в знакомых изгибах.

Момент рисковал перерасти во что-то тёплое и опасное, но я здесь не только для того, чтобы флиртовать с пороховой бочкой.

Я немного наклонился вперёд и понизил голос.

— Алиса, ты меня вытащила, — сказал я.

Её взгляд застыл.

— Даже не начинай, — сказала Алиса.

— Почему? — спросил я, вежливо, но настойчиво, — Потому что боишься говорить об этом?

Рыжая обнажила зубы в чём-то, что не было полноценной улыбкой.

— Хочешь поговорить? — сказала она, — Ладно. Ты дебил. Почти помер в кладовке. Всё.

— Это была не кладовка, — сказал я.

Её взгляд заострился.

— Кладовка, — повторила Алиса, — Воняла мукой и тупостью.

Я выпустил короткий выдох. Почти смешок.

— Ты знаешь о чём я, — настаивал я, — Та хрень... Стекло.

Она дёрнулась от этого слова.

Не физически. Лицо не изменилось.

Но взгляд ушёл с моего лица на точку где-то над плечом, словно память о призме все ещё висела там.

Она заставила себя снова смотреть мне в глаза.

— Я не знаю, о чём ты, — сказала Алиса.

Это была ложь. Привычная ей ложь.

Я решил сначала зайти обходным путём, как и планировал.

— Ты сказала держаться подальше от углов.

Её губы сжались.

— Отлично, — сказала рыжая, — Ты запомнил.

— Почему углы? — давил я, — Почему не... двери? Окна? Лица?

— Потому что в углах идиоты помирают.

— Это не ответ.

— Дя тебя есть только такой, — парировала она.

Я сделал ещё один шаг навстречу, осторожно, оставляя ей пространство для манёвра. Она не отшатнулась. Не сжалась. Просто смотрела мне в глаза, подбородок высоко, словно бросала мне вызов.

— Знаешь, что самое странное? — спросил я, сохраняя голос спокойным, — Даже не сама эта фигня. Самое странное, что никто не посмотрел. Ни разу. Даже случайно. Мы были там, ты держала меня за плечо, будто вытащила из горящего дома, а лагерь... продолжал жевать.

Её глаза горели.

— Ты стрёмный, — сказала Алиса.

— Мне говорили, — ответил я, — Слушай. Я не пытаюсь втянуть тебя в неприятности.

— Пытаешься, — тут же сказала она.

— Нет, — сказал я, — Я пытаюсь понять, что со мной случилось. А ты... ты очевидно понимала ещё до того, как оно случилось.

Алиса грубо рассмеялась.

— Я понимала, что ты сделаешь какую-то тупость.

— Это я знаю, — сказал я, — Но ты не просто предсказала тупость. Ты предсказала где она произойдёт.

Она наклонилась вперёд, гитара сдвинулась на её бедре, словно Алиса готовилась встать.

— Прекрати, — сказала она.

Я не прекратил.

Вместо этого смягчил свой тон.

— Это было быстро, — сказал я, — В кладовке. Ты не сомневалась. Не задумалась, "а не сошла ли я с ума". Ты просто... схватила меня. Будто точно знала, что делать.

Пальцы Алисы пробежали по грифу туда и обратно.

— Заткнись, — пробормотала она.

— Я хвалю тебя не из вежливости, — сказал я , — Я хвалю тебя, потому что это важно. Потому что если у тебя есть понимание, то оно мне нужно. Если есть способ... справиться с этим, я должен знать.

Она резко встала.

Движение было таким внезапным, что гитарный ремень соскочил и врезался ей в плечо.

Алиса встала в полный рост, и геометрия дистанций изменилась. Она больше не была девушкой на бревне. Она заполняла собой пространство. Мне не нужно было склонять голову, чтобы поддерживать зрительный контакт.

Почти на одном уровне.

Её глаза прямо здесь.

Никаких слепых зон.

Алиса переместила гитару за спину, в походное положение. Её ноги, длинные и сильные, держали баланс без усилий, как у человека, привыкшего к физическим конфликтам. Завязанная узлом рубашка обтянула грудь, сделав ключицы ещё более заметными. Солнце подсвечивало упругую кожу живота.

Веснушки осыпали плечи и грудь, как разбежавшиеся искры.

А кожа уже теплела знакомым румянцем.

Причиной был гнев. И что-то ещё, возможно.

— Хватит спрашивать, — сказала Алиса, — Не тебе...

— Почему? — оборвал я и заставил вопрос прозвучать без сарказма. Чистым тоном, — Потому что боишься?

Её взгляд похолодел.

— Потому что я не тупая, — сказала она, — А ты хочешь заставить меня сказать что-то вслух. И что потом? Потом всё по-настоящему. Потом ты будешь смотреть на меня, как на... как на какую-то калеку.

— Я уже смотрю на тебя, — сказал я, — И ты не калека.

Алиса стиснула челюсти.

Я видел, как рыжая выбирала между ударом в лицо и побегом.

Она выбрала побег.

Метнулась, чтобы обойти меня, двигаясь быстро, пытаясь проскользнуть до того, как потонет в нашей ситуации.

Я дал ей сделать полшага.

Потом начал движение сам.

Я не стал хватать её. Я встал на пути, блокируя её плечом.

Она не остановилась.

Впечаталась в меня, как таран.

Её голова врезалась мне в грудь, недостаточно сильно, чтобы навредить, достаточно, чтобы проверить.

Боднула весом всего тела.

Она не пустила в ход руки, не пыталась меня отпихнуть.

Просто пыталась пройти, словно меня не существовало.

Я не сдвинулся.

Удар отозвался дрожью в рёбрах, а по позвоночнику пробежала глупая, острая искра.

Часть меня хотела рассмеяться.

Часть меня хотела схватить её и...

Нет.

Соберись.

Алиса подняла голову, глаза пылали.

— Что, — цедила она сквозь зубы, — ты творишь?

— Стою на своём, — ответил я.

— Двигайся, — приказала она.

— Нет.

Она попыталась обойти меня снова, быстро, как боксёр, срезающий угол.

Я повторил её движение, продолжая блокировать путь.

Её дыхание сбилось. Жар поднимался по шее.

Румянец распространился по её груди волнами, высветляя веснушки, словно кто-то зажигал их изнутри.

Её это бесило. Я видел это в том, как сжались её губы.

— Дебил, — зашипела она.

— Согласен, — сказал я, — Теперь ответь на вопрос.

— Я тебе не... — начала она.

Она метнулась в другую сторону.

Я протянул руку и схватил гитарный ремень.

Не рванул, не дёрнул.

Просто... держал.

Ремень натянулся между нами.

Кожа ремня скрипнула, тёплая от её тела.

Глаза Алисы расширились.

И она потянула.

Сильно.

Ремень ускользал из пальцев, и я инстинктивно сжал его сильнее.

Её рывок не дал ей высвободиться.

Её рывок подтащил рыжую ближе.

Она рванула ещё раз, и ремень дёрнулся. Моя рука скользнула, и вдруг наши пальцы встретились на ремне.

Кожа к коже.

Алиса застыла.

Я чувствовал её жар.

Вблизи она пахла кофе, тёплым и тёмным, въевшимся в ткань, и табаком, сухим и упрямым.

А потом, совсем не к месту, я уловил ещё одну нотку.

Жасмин.

Алиса задышала быстро, неглубоко и горячо в то небольшое пространство между нами.

Поляна затихла по краям, даже лес подслушивал.

Её глаза прямо напротив моих.

Янтарно-оранжевые с крапинками, в ярости.

Ещё в них была горечь, если смотреть достаточно долго. Глубокая, древняя печаль, которую она пыталась утопить в шуме и клыках.

Алиса покраснела уже вся, не только щёки. Лоб, шея, ключицы, грудь. С таким румянцем невозможно притворяться, что внутри ничего не происходит.

Её губы слегка приоткрыты.

Судя по всему, мои тоже, потому что лёгкие забыли в каком ритме дышать.

Алиса была высокая настолько, что избежать её взгляда было невозможно. Только пугающая близость глаза в глаза.

— Отпусти, — прошептала она.

Просьба, за которую она на себя тут же разозлилась.

Я не отпустил. Лишь чуть ослабил хватку, чтобы показать, что это всё не ради контроля.

Это всё ради правды.

— Ты дрожишь, — тихо сказал я.

— Неправда, — автоматически огрызнулась она.

— Ты не запнулась ни на бит, когда услышала меня, — сказал я, — Ты сменила ритм. Поджала паузы. Ты услышала угрозу и подстроилась, не задумываясь.

Её глаза сузились, дыхание сбилось.

— Я играю, — сказала она, — Ничего особенного.

— Ты контролируешь хаос, — сказал я, — Не просто выживаешь, подчиняешь его.

Её щёки разгорелись ещё сильнее.

— Перестань говорить, — сказала Алиса, голос чуть хриплый, — Перестань... смотреть.

— Я не могу, — честно сказал я.

И подтащил её ещё ближе.

Теперь расстояния между нами почти не было. Ремень зажат в наших руках, её плечо почти касается моей груди.

Её глаза так близко, что я могу рассмотреть маленькие несовершенства в зрачках, янтарь уже не был сплошным цветом, а лежал слоями, как мёд под стеклом.

Стекло.

Слово пульсировало в моей голове.

Я вдруг вспомнил зачем пришёл к ней.

Понизил голос. Я сделал этот миг камерным и тихим, как её приглушённые аккорды.

— Алиса, — сказал я, и это не было угрозой. Звучало, как спасательный круг, брошенный на глубину, — Ты их видишь?

Она задержала дыхание.

Глаза слегка расширились и сузились обратно в гневе, словно сам вопрос был оскорбителен.

— О чём, — её голос еле слышен, — ты говоришь?

Я не дал ей уйти от ответа.

Не в этот раз.

— Ты прекрасно знаешь о чём, — сказал я, — Углы. Стёкла... Призмы.

Алиса вздрогнула от этих слов.

Вот оно. Наконец-то. Настоящая реакция.

— Не говори так, — прошипела она.

— Почему? — спросил я, — Потому что я не прав? Или потому что всё это правда, и ты ненавидишь реальность за это?

Её пальцы стиснули ремень так сильно, что костяшки побелели.

Губы дрожали.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она.

— Я не против, — сказал я, — Ненавидь. Только ответь на вопрос.

Она попыталась отвести взгляд.

Не могла.

Наш рост не оставлял нам путей к отступлению.

Её дыхание снова ускорилось, горячее и рваное. Ремень дрожал между нашими руками.

— Ты это видела, — тихо сказал я, — В кладовке. Ты не смотрела туда, но знала, где оно. Ты знала, что оно делает. Ты знала, что я собираюсь сделать. И ты схватила меня так, будто делала так раньше.

В её глазах блестели не слёзы, но что-то настолько близкое к тому, что бесило её до предела.

— Нет, — сказала она, слишком быстро.

— Да, — сказал я.

Она тряхнула головой, резко.

— Я не чокнутая.

— Я так не говорил.

— Ты скажешь, — взорвалась она, — Ты скажешь, когда тебе будет скучно. Или когда захочешь побыть смешным. Расскажешь кому-нибудь. Пошутишь. Надо мной посмеёшься.

На последнем слове её голос сорвался — самую малость, — и это ударило по мне куда сильнее, чем её недавнее бодание головой.

Я медленно выдохнул и чуть расслабил свою хватку на ремне, чтобы показать, что я не запер её здесь.

— Алиса, — сказал я, — Я никому не скажу.

— Твои обещания ничего не значат, — горько сказала она.

— Значат, — заверил я, — Потому что я помню, что я видел.

На секунду она забыла, что злая. Забыла закрываться.

Просто уставилась на меня, замерев.

— Что, — прошептала она.

Я не улыбнулся. Не перевёл всё в шутку. Не мог себе позволить.

— Я видел, — сказал я, — Видел эту хрень. Я помню, как звук... изменился. Я видел мост. Я помню, как ты вытащила меня.

По её телу прошла дрожь, и вдох вышел неровным, рваным.

Румянец оставался на коже, но теперь выглядел не столько смущением, сколько лихорадкой.

Когда она заговорила, голос был надтреснутым и чужим.

— Ты... — начала она, и остановилась, сглотнув.

А затем она попыталась рывком загнать себя обратно в привычную броню.

— Дебил, — сказала она, но прозвучало беззубо.

Я смотрел ей в глаза.

И спросил ещё раз, тихо, напрямую.

— Ты их видишь?

Алиса закрыла глаза на секунду.

Когда открыла, в них что-то поменялось.

— Да, — сказала она.

Одно слово.

Простое.

Яростное.

Правда. На вкус как кровь.

В моей груди разжалось, словно развязался узел.

И тут же сжалось вновь, потому что теперь у мира были новые правила.

Алиса дёрнула ремень, но не чтобы вырваться, а чтобы подчеркнуть свою злость.

— Да, — повторила она, — Я их вижу. Доволен?

— Нет, — честно сказал я, — Ни капельки.

— Хорошо, — её губы изогнулись, — И не будь.

Она наконец потянула ремень так сильно, что мне пришлось выбирать между отпустить и сражаться до конца.

Я отпустил.

Не потому что она победила.

Потому что я получил, что хотел, и не собирался устраивать драку, чтобы просто кому-то что-то доказать.

Стоило ремню скользнуть свободно, как Алиса тут же быстро сделала шаг назад, возвращая себе дистанцию, как кислород. Её рука автоматически схватила гитару, пальцы сжали дерево и струны: якорь, возвращавший ей почву под ногами.

Румянец не покидал её. Шея и верхняя часть груди всё ещё сияли красным, ярко и неопровержимо.

— Никому не говори, — сказала она, голос снова грубый, — Ни... своей косатой святоше. Ни своей музыкальной кукле. Никому.

— Хорошо, — сказал я.

Рыжая смотрела на меня так, будто не верила в "хорошо".

— Ну и, как ты их называешь? — спросил я, тон ровный, без давления. Предлагая ей немного контроля над ситуацией, — Если не "призмы". Я так назвал.

Её губы сжались.

— "Стекло", — ответила она, — Иногда. Или... "эта херня".

— Поэтично.

— Заткнись, — сказала Алиса автоматически, привычно. Как шлёпнуть муху, с которой привык жить.

Я понаблюдал за ней пару секунд, обратив внимание на то, как она держалась, когда не пыталась убить весь мир.

Очертания длинной шеи.

Веснушки, яркие на разрумянившейся коже.

Узел рубашки и полоса кожи живота, который вздымался и опадал вместе с её дыханием.

То, как её глаза впились в мои, упрямо отказываясь уходить, даже когда она сделала шаг назад.

Я ей восхищался, и это бесило.

— Получается, — лёгким голосом сказал я, — ты видишь стеклянных монстров в углах, и решила никому не рассказывать.

Её глаза сверкнули.

— Ты думаешь, я не пыталась? — огрызнулась Алиса, — Думаешь, я этого хотела?

— Нет, — понимающе ответил я, — Думаю, это просто случилось с тобой. Как и всё остальное.

Её челюсти сжались. Пальцы сдавили гриф.

И сделала что-то, чего я не ожидал.

Отвела взгляд.

На несколько секунд.

Не вниз, в сторону, к деревьям, к краям лагеря, где лес густел, а воздух становился темнее.

Потом посмотрела на меня снова, в глазах принятое решение.

— Ты идёшь в Старый лагерь, — сказала она.

Не вопрос. Утверждение, высказанное с отвращением.

Я моргнул.

— Я иду? — спросил я.

— Да, — ответила Алиса, — Потому что ты дебил. А дебилов ничего не учит. Они просто... находят новый способ быть дебилами.

— Справедливо, — сказал я, — Как ты узнала?

Алиса раздражённо выдохнула через нос.

— Потому что она идёт, — ответила рыжая, не называя имени, но я понял, кого она имела в виду.

Ульяна.

Гравитация мелкой кометы тянула на себя сюжет даже в её отсутствие.

— Потому что в Старом лагере... — губы Алисы скривились, — Там больше этой херни. Чаще встречается.

Она посмотрела на меня острым взглядом.

— И если она пойдёт одна, то попадёт в беду.

Я осторожно наблюдал за Алисой.

— Значит, переживаешь за Ульяну?

— Не драматизируй, — огрызнулась она.

— И в мыслях не было, — сказал я, — Просто называю вещи своими именами.

Алиса опять покраснела, цвет поднимался по шее, как предательство.

— Заткнись, — сказала она тихо.

Она смотрела поверх моего плеча, провела глазами по какой-то невидимой линии за деревьями. Пальцы сдавили гитарный ремень так, что кожа скрипела, челюсти сжаты, дыхание частое.

Потом перевела взгляд на меня, вдохнула, выпрямилась и выпалила фразу так, словно вколотила её в воздух.

— Я пойду с тобой.

— Со мной, — повторил я.

— С вами обоими, — поправилась Алиса, — Когда вы пойдёте, я с вами.

— Потому что беспокоишься.

— Потому что не хочу потом разбираться с вашим бардаком, — моментально огрызнулась она, — И ты будешь слушаться.

Я улыбнулся немного. Поднял руки в наигранном признании поражения.

— Хорошо, — сказал я, — Буду слушаться.

Я не мог сдержаться, смех вырвался из меня против моей воли.

Не громкий.

Не жестокий.

Что-то разжалось внутри меня с этим звуком.

Алиса вспыхнула.

— Что? — потребовала она.

— Ты невыносима, — сказал я, и имел в виду похвалу, даже если слова и звучали, как раздражение, — Сначала говоришь, что ненавидишь меня, потом предлагаешь позаботиться обо мне в каких-то зловещих руинах.

Её лицо стало пунцовым.

— Заткнись, — зашипела она, но слова уже не кусались. Рефлекс, щит, поднятый слишком поздно.

Я сделал шаг назад, давая ей ещё немного пространства для дыхания. Не отступая. Просто... не наваливаясь.

Потому что теперь правда была на виду. И в беспощадном дневном свете она выглядела куда острее, чем когда пряталась в тенях.

Алиса могла видеть их.

Алиса видела их.

И Алиса была наедине со всем этим.

До этого момента.

Алиса вытащила гитару из-за спины, пальцы устроились на струнах.

— Ты закончил?

— Даже не начинал, — сказал я, — Но теперь могу заткнуться, если тебе ещё нужно.

Она удивлённо моргнула.

Потом её взгляд снова отвердел, словно разозлилась на себя за удивление.

— Стой тихо, — сказала она.

Так я и сделал.

Она ударила по струнам, проверяя звук, и аккорд эхом разнёсся по поляне. Воздух вокруг него словно натянулся — так же, как и раньше.

Не уют.

Контроль.

Её плечи немного расслабились, и она заиграла снова.

В этот раз мягче. Всё ещё остро, но с ниткой чего-то ещё, вплетённого в мелодию.

Я стоял на самом краю её орбиты и слушал, наблюдая за игрой бликов солнца на её веснушчатой коже, за тем, как румянец постепенно отступал от её горла, за тем, как её глаза оставались начеку, даже когда музыка успокоила дыхание.

И, впервые со времён кладовки, со времён моста и холодного приглашения Города, я почувствовал что-то похожее на твёрдую почву под ногами.

Не потому что мир стал безопаснее.

Потому что я не был единственным, кто видел его трещины.

Где-то вдалеке лагерный горн вскоре заорёт свой график в кости людей.

Обед. Работа. Улыбки. Порядок.

Но здесь, в бесстыдно ярком дневном свете, с высокой рыжей девушкой, играющей войну на своих струнах, маска лагеря сползла немного, но достаточно, чтобы я увидел блеск шестерней внутри.

И теперь у меня был союзник, который даст по рёбрам, если я буду слишком любопытным возле подозрительных углов.

Из всего, что лагерь мог предложить, это было похоже на заботу больше всего.

Aqua Profunda

Что бы там ни происходило на поляне с бревном и рыжей музыкой, горн попытался это разорвать. И наверняка считал, что делает одолжение.

Алиса даже бровью не повела. Ещё бы. Она спокойно доиграла свой последний аккорд. Звук впитался в гущу деревьев, и секунду на полянке было тихо.

А потом лагерная реальность щёлкнула пальцами.

Обед. Работа. Улыбки. Порядок.

Алиса закинула гитару за спину жестом, казавшимся небрежным, если не следить за руками. Она не взглянула на меня, когда заговорила, и от этого её слова почему-то звучали только интимней.

— Смотри, чтобы тебя чулан какой-нибудь не сожрал, — сказала она.

— Замётано, — ответил я, — Выберу себе хобби побезопасней.

Её губы дёрнулись. Почти улыбка.

— Иди ешь, — сказала Алиса. Звучало, как приказ и забота одновременно.

Я кивнул: выстраданный опыт говорил мне, что спорить с Алисой — всё равно, что спорить с погодой.

Уходя, я всё ещё чувствовал призрачное давление её пальцев на своём плече.

---

Стоило столовой возникнуть в поле зрения, воздух тут же поменялся. Свежий хлеб и нечто варёное.

Внутри была жара. И шум, который обернул мой череп и раздавил лишние мысли. Подносы клацали. Стулья скрипели. Голоса сливались в одно большое бурление в животе неведомого зверя.

Ольга стояла возле входа, направляя потоки белых рубашек и красных галстуков почти без слов. Взгляд туда, пауза сюда, малейшая смена позы и целая группа пионеров корректировала свою траекторию.

Зелёные глаза заметили меня в ту же секунду, что я вошёл внутрь. В лице скользнуло недовольство и угроза.

Я одарил вожатую своим самым невинным взглядом. Наши глаза встретились и не расходились на мгновение дольше необходимого.

И она пропустила меня.

Вроде бы небольшая победа, но вместо этого казалось, что мне будто разрешили последнюю трапезу перед казнью.

Я схватил поднос, слился со стадом, и, наконец, получил подношения нынешнего дня: два куска хлеба, миску нарезки для окрошки со стаканом кваса, горку пельменей с несколькими ложками сметаны, сладкий чай.

И развернулся в поисках места куда приземлиться.

У стены столовой была пустота.

Не буквально. Нет. В этот раз метафорически.

Мику сидела одна.

Не в драматическом одиночестве. И не во "все показывают пальцами и смеются" одиночестве. Хуже. Она сидела одна, словно все вдруг решили, по-тихому, что не будут рядом. Кольцо пустых стульев вокруг её стола. Мику, как хрупкий музейный экспонат.

Она уставилась на свой стакан с квасом, словно тот её оскорбил.

Я чувствовал, как что-то твёрдое и уродливое переворачивается за моими рёбрами.

Потому что я слышал, как Ольга спрашивала, зачем в обходном листе была Мику.

Потому что я слышал ответ Виолы, что она забыла добавить меня в какой-то список.

"Чрезмерная стимуляция."

Ну да.

Можно подумать, Мику — это какая-то особо громкая песня, способная повредить аппаратуру.

Я простоял так лишнюю секунду с подносом в руках, глядя на кольцо пустоты вокруг девочки, как на место преступления.

Мику подняла голову и увидела меня.

В тот же момент её лицо поменялось. Грусть не исчезла, но её сунули куда-то за кулисы.

— Семёёён! — позвала она, слишком громко, нарочито бодро и сбивая дыхание, — Прив... Привет! Ты пришёл! В смысле, конечно ты пришёл... обед же для всех, а ты тоже человек, а не призрак какой-то, а я не... я не знаю... Ой!

Мой мозг даже не успел вмешаться в принятие решений. Мику ойкнула, когда я подошёл и сел напротив.

Скрип стула, как заявление.

Мику спрятала руки под стол на секунду, потом достала обратно, и я обратил внимание на пальцы. Пальцы музыканта. Беспокойные, точные, всегда в миге от выстукивания ритма по краю столешницы. Словно она не могла полностью выключить музыку, даже здесь, под давлением всех пустых стульев.

Где-то за моей спиной затихла болтовня.

Улыбка Мику ширилась, будто пыталась заполнить потревоженный мной воздух.

— Садись, садись, — быстро сказала она, словно если успеть разрешить, то мир будет казаться более логичным, — Ты всегда можешь присесть... Я имею в виду, ты можешь сесть куда хочешь, но можешь сесть сюда... Конечно. В смысле, было бы странно, если бы ты не мог.

— Спасибо, — сказал я, ставя поднос на стол, — Я уже боялся, что есть какой-то тайный закон. Статья 12: не садись с аквамариновой девочкой, она провоцирует вспышки на солнце.

Мику захихикала. Тут же попыталась приглушить смех. Не сумела.

— Я не провоцирую солнце, — заговорщически зашептала она, — Я провоцирую... музыку. И, может, хаос. Но хороший хаос.

— Хорошую музыку хаоса, — сказал я, и пригубил чай с сахаром.

Судя по вкусу, это был скорее сахар с чаем.

Мику снова окинула взглядом всю ситуацию с окрошкой и нахмурилась.

— А ещё это, — сказала девушка, указав пальцем на стакан кваса, — Это... издевательство какое-то. И к нему дали салат.

— Это — традиция, — поправил я.

— Традиции — это просто... древние издевательства. Ну… в хорошем смысле! — тут же заспорила она, потом посмотрела на меня с искрой надежды в глазах, — Хорошо. Помоги мне. Пожалуйста. Я попросила вон ту девочку, и она такая "конечно, сейчас", а потом... исчезла. Как по волшебству! Как будто она ниндзя... Только русский ниндзя.

Она вдруг засмеялась, но тут же оборвала себя.

— Я... делаю что-то неправильно? — тихо спросила Мику.

Вот оно. Честный вопрос под конфетти.

Я заставил себя говорить спокойным и лёгким тоном, потому что если впустить в голос гнев, я рискую обнаружить свои зубы на чьём-то горле.

— Ты неправильно обедаешь, — сказал я, — Что простительно. Остальное... не твоя вина.

Мику моргнула.

— Не… моя? Правда?

— Не твоя, — повторил я, — А сейчас — суп. Тебе выдали два отдельных компонента, потому что русские любят, когда ты работаешь за свою еду.

Глаза Мику расширились.

— Так это су-у-уп?

— Да, окрошка, — сказал я, — Наливаешь квас в миску. Размешиваешь. Ешь.

Она уставилась на меня, наклонилась поближе, голос тихий, будто торговалась на чёрном рынке.

— Но квас это же... напиток!

— Верно.

— И... надо лить напиток в салат?

— Тоже верно.

Мозг Мику ненадолго занялся отрицанием реальности, придав девушке очень милое выражение лица.

Потом она выдохнула и улыбнулась, довольная и напуганная одновременно.

— Ой, это так по-русски, что хочется записать. “Квас в салат”, пам-папа-пам, — Мику изобразила барабанную дробь.

— Спасибо, — сказал я, — Мой народ страдал веками, чтобы достичь такого уровня кулинарии.

Я протянул руку через стол, взял её стакан с квасом и медленно вылил ей в миску. Нарезка потемнела от кваса. Мику наклонилась и понюхала.

— Пахнет как... хлеб и что-то живое, — прошептала она.

— Брожение, — отозвался я. — Национальный вид спорта.

Мику снова захихикала, и я заметил, что напряжение в её плечах исчезало миллиметр за миллиметром.

Я пододвинул миску к ней и указал пальцем на ложку.

— Ну, — сказал я, — Попробуй.

— А можно я... буду кривляться? — спросила она.

— Сколько угодно, — ответил я, — Это часть ритуала.

Мику осторожно зачерпнула, поглядывая то на меня, то на миску, словно та могла её укусить.

Отправила ложку в рот.

На один удар сердца её лицо окаменело.

Потом её брови взлетели.

— Оно... сладкое, — сказала она, ошеломлённо, — Но ещё кислое! И огурец прямо такой огурец. И зелень... очень зелень. И оно холодное, как... о! Хияси-тюка.. А ещё! Пузырится, как... суп-лимонад!

Я почувствовал, как мои губы пытаются сложиться в улыбку.

— Это самое точное описание окрошки, что я когда-либо слышал.

— Суп-лимонад, — повторила Мику, пробуя слова на вкус, словно собиралась вложить их в песню, — Хорошо, я думаю... Я смогу принять суп-лимонад.

Она съела ещё одну ложку, теперь быстрее. Подтверждая для себя реальность блюда.

— А неплохо, — заявила она, потом испугалась и поправилась, — В смысле, хорошо! Просто... удивляет. Как если бы кто-то налил тебе... чай, а внутри — рыба.

— Не подсказывай кухаркам, — сказал я.

Мику хихикнула, и на мгновение она была той самой Мику снова: движение, яркость, ритм её рук, даже когда в них не было гитары.

Её хвосты закачались, когда она кивнула.

— Хорошо. Ладно! Это я могу. Могу пережить советское первое блюдо. Следующая остановка... пельмени!

И она повернулась к пельменям, как рыцарь, готовящийся сразить изворотливого дракона.

Я наблюдал, как она готовилась к битве.

Лагерю нравилось притворяться, что Мику было "слишком много". Что её энергия была какой-то проблемой, требующей решения.

Отсюда, с моего стула, всё выглядело наоборот.

Лагерь был слишком маленьким для неё.

Мику тыкала в пельмень вилкой.

Пельмень ускользал.

Мику гонялась за ним с растущей решимостью, делая всё менее аккуратные выпады.

Пельмень катался по тарелке с самодовольным изяществом варёного теста.

Губы Мику сжались, кончик языка показался в уголке. Маленькая, незаслуженно милая улика. Концентрация и точность музыканта, приложенные к самой дурацкой задаче из возможных.

Я почувствовал какую-то дурацкую, нелогичную нежность в своей груди.

Слева от меня парочка пионерок взглянула в нашу сторону. Одна из них рефлекторно улыбнулась Мику, потом заметила что-то над моим плечом и отвернулась.

Мне даже не нужно было оборачиваться.

Ольга.

Она ощущалась в окружающем воздухе даже без прямого физического присутствия.

Мику, к счастью, была слишком увлечена дуэлью с пельменем, чтобы заметить.

Она издала негромкий раздражённый вздох и тут же попыталась обратить всё в шутку.

— Они очень... скользучие, — объявила Мику, как прогноз погоды, — В Японии гёдза... ведёт себя приличней.

— Наши пельмени буйные, — сказал я.

Мику засмеялась, потом снова оглядела столовую. Улыбка потухла немного, когда девушка увидела пустые стулья.

Она попыталась перекрыть ощущение болтливостью.

— Я, ну... садилась с девочками, — сказала она, слова цеплялись друг за друга, — Сказала "можно мне присесть" и они такие "да", а потом... они сели в другом месте. Как будто сказали да ртом, но не... ногами.

Мику пожала плечами, наигранно безразлично.

— Я не злюсь, — быстро добавила она, — Я просто не понимаю. Ну... может я громкая. Я могу быть негромкой. Я могу быть тихой. Могу как... Лена.

Она произнесла имя мягко. Практически с почтением.

И поморщилась, как будто сказала что-то плохое.

Я осторожно положил ложку.

— Мику, — сказал я, и подождал, пока она на меня не посмотрит, — Не надо так.

— Не надо как? — спросила она, моргнув.

— Не надо пытаться стать кем-то другим, просто потому что люди ведут себя... странно.

Улыбка вернулась на её лицо автоматически.

— Люди вообще странные. Всегда-всегда. Просто это… ну… особенно странно.

— Правда, — сказал я, — Сейчас это очень специфическое "странно".

Глаза Мику чуть расширились.

— Ты думаешь?

Я думал о голосе Виолы, шёлковом и беззаботном: "я забыла его добавить."

Я думал о сдержанном раздражении Ольги: "у нас есть... рекомендации".

Я подумал о том, что объяснения оказались съедены, оставив только поведение. Как скелет, продолжавший идти.

Я посмотрел на Мику. На её яркие бирюзовые глаза. На её пальцы, теребившие корку хлеба, как игрушку.

— Я думаю, — осторожно сказал я, — Что это не просто так.

У Мику перехватило дыхание. Не ахнула. Просто короткая пауза.

А потом, потому что Мику была Мику, она попыталась посыпать всё блёстками.

— Может, я проклята, — быстро сказала она, — В смысле, какой-то... ну, лагерный дух меня увидел и... "о нет, японский девочка, много музыка", и всем сказал такой, "не говорить с девочка, она призывать караоке демон".

Я уставился на неё с азартом.

— Ты можешь призвать караоке демона?

Мику просияла.

— Если бы могла, я бы ему таку-у-ую работу придумала.

— Какую? — спросил я.

— Наказывать тех... кто гадость всякую слушает, вместо музыки. Вот, — важно ответила Мику, потом не сдержалась и хохотнула.

Я тоже рассмеялся. Потому что хотел. Потому что она так старалась.

И потому что смеяться было проще, чем встать, подойти к Ольге и спросить, что за херню они устроили вокруг девочки, которая пахнет цитрусом и заслуживает лучшего.

Смех Мику стих до мягкой улыбки.

Она снова посмотрела в свою тарелку, полная решимости победить в пельменной войне.

Попыталась проткнуть противника ещё раз.

Он снова избежал покушения.

Мику застонала в маленьком признании поражения.

Я смотрел на её ладошки. Быстрые, точные, привыкшие к струнам и клавишам.

— Здесь нужен особый приём древних русов, — сказал я.

Мику резко подняла голову.

— Особый приём! Секретная техника, да?

— Ложка плюс вилка, — сказал я, подняв обе для демонстрации, — Ты ловишь вилкой, а подпираешь ложкой. Иначе пельмень обязательно предаст, украдёт бульон и твою веру в себя.

Её глаза блестели от предвкушения.

— Это как... боевые искусства!

— Ага, — сказал я, — Пельмени-до.

Мику попробовала сама. Вилка сверху, ложка снизу. Лицо в режиме "концентрация".

Она успешно подняла пельмень.

Её ротик открылся в триумфе.

Пельмень соскользнул с вилки в последнюю секунду и приземлился обратно в тарелку с мягким оскорбительным шлепком.

Мику застыла.

— Сёмочка, сработало... — прошептала она.

— Почти, — сказал я.

Она попробовала ещё раз. В этот раз пельмень, соскользнув, оставил сметану на её пальцах.

Мику посмотрела на руку, на меня, опять на руку, cмущение цвело на её лице.

— Прости, — быстро сказала она, — Я как... неловкий ребёнок. Не в милом смысле. В бесячем смысле.

— Мику, — сказал я, — Прекрати.

Она заморгала.

— Ты не ребёнок, — сказал я, — Просто пельмени...

— Буйные, — закончила Мику автоматически, немного улыбаясь.

— Точно.

Она упрямо попробовала ещё раз. И снова безуспешно.

Её плечи опустились.

И я снова почувствовал порыв защитить — резкий, обжигающий. Из-за такой херни обычно и творишь всякие глупости у всех на виду.

— Ладно, — сказал я, протягивая руку, — Давай вилку.

Мику замерла, потом посмотрела на меня с осторожным, застенчивым любопытством.

— Ты... поможешь?

— Я спасу тебя от пельменьих издевательств, — сказал я, — Это мой гражданский долг.

— Хорошо, — заявила она, — Помоги мне победить пельмень. Но в Японии, вообще-то... ну... неважно, звучит глупо.

Она указала на пельмень, слегка смущённая.

— Просто… когда один человек кормит другого, это… в смысле… слишком “как будто мы знакомы давно”, вот.

Я поднял бровь.

— Вас понял. У нас здесь это чисто бюрократическая процедура.

Мику снова засмеялась, и, смеясь, сразу стала выглядеть чуть менее одинокой. Словно собственный голос заполнял пространство вокруг неё.

Я аккуратно проткнул пельмень вилкой, поддерживая его ложкой снизу. Подул на него скорее по привычке, чем по необходимости, и жест мне показался неожиданно интимным.

Затем я протянул руку, предлагая ей пельмень прямо с вилки.

Мику мгновение смотрела на него. Её губы приоткрылись. Её глаза стрельнули в мои и вернулись к пельменю.

Когда она наклонилась ко мне, пространство между нами загустело, воздух словно не мог решить, как себя вести. Горячее дыхание, сладкий чай, снова яркая нота цитруса, а под ним мягкое ванильно-мятное тепло, что ненадолго задвинуло всю столовую на второй план.

И, потому что Мику — Мику, она издала маленький, тихий звук.

— А...

Это было нелепо.

Тем не менее, в моей груди что-то сжалось.

Её губы коснулись пельменя с осторожной точностью, удивительно элегантно. Словно она не переставала танцевать, даже когда ела. Глаза расширились, стоило ей ощутить контраст тёплого мяса и холодной сметаны.

Она подняла на меня глаза, и на секунду шум столовой стал просто фоном, как плохо настроенное радио. Аквамарин не был цветом. Это была глубина, чистая и опасная, в которую слишком легко шагнуть, если устал держать себя в руках.

Я моргнул первым, как трус, который ещё хочет жить.

Мику ощутимо расслабилась.

— Это... очень вкусно, — сказала она, мягкоголосая и слишком честная, — А ты... очень добрый.

Я сделал большой глоток чая и заставил себя пожать плечами.

— Никому не рассказывай, — сказал я, — Испортишь мне репутацию.

— Я всем-всем расскажу, — тут же заявила она, глаза блестели, — О! Я напишу песню: "Сёмочка добрый, он, конечно, врун, но добрый".

— Я не врун, — рефлекторно сказал я.

Мику прищурилась с хулиганской уверенностью.

— Ты врун. Но... в обаятельном смысле, вот.

Шикарно.

Я врун уже второй раз за день.

Я скормил ей ещё один пельмень, просто чтобы отвлечь руки от желания задушить этот лагерь и мысль, что врун я, получается, посредственный.

Пока она наклонялась ко мне опять — в этот раз ближе, меньше смущения — кольцо пустых стульев вокруг нас вдруг показалось мне более враждебным. Не потому что все пялились. Потому что никому не было дела.

Игнорирование — тихая жестокость.

Мику прожевала и проглотила, потом снова осмотрелась вокруг. Её улыбка задрожала в уголках, всего на мгновение, как натянутая ленточка.

И она сделала то, что делала всегда, когда ощущала холодок. Нажала на газ.

— Так! — энергично сказала она, — Давай поговорим! В смысле... нормально.

— Моё понимание слова "нормально" сейчас под вопросом.

— Это очень-очень нормально, — заверила она, — Ну... нормально для меня.

Она отправила в рот ложку окрошки, кивнула сама себе, благодаря за смелость, и снова посмотрела на меня со своим ярким любопытством, под которым чувствовался второй слой.

— Ну, — начала она, — Сенечка, чего бы тебе хотелось больше всего? Ну, как если бы был джинн... или золотая рыбка... и одно желание. Но чтобы настоящее, не какое-нибудь "чтобы люди не страдали"... не скучное.

Я замер на мгновение.

Чей-то взгляд скользнул по нам, потом напоролся на взгляд Ольги из угла, и спрятался.

Ольга не двигалась. Ей не требовалось. Она просто существовала.

Мику не заметила этого. Или заметила и решила не реагировать.

Она смотрела на меня, словно ответ имел значение, а она притворялась, что нет.

— Чего бы мне больше всего хотелось, — повторил я.

— Да! — быстро сказала Мику, — Тебе. Прямо сейчас. Что-то, что можно подержать в руках.

Я мог бы отшутиться.

Мог бы сказать "ещё пельменей". Мог бы сказать "медаль за пережитое утро".

Но её глаза смотрели в мои и не отпускали, яркие и неморгающие, словно ответ был действительно важен.

Аквамарин, в упор, не был просто цветом. В нём была чёткость, что заставляла забыть всё вокруг.

И на секунду я почти забыл. Почти потерял и столовую, и шум, и Ольгино наблюдение, и факт, что всё это было временно, рискованно и просто опасно.

Я вытащил себя из пучины до того, как окружение окончательно растворилось.

— Инструкцию, — ответил я.

Мику моргнула.

— ...Инструкцию?

— Да, — сказал я, стараясь держать голос ровным, — Короткую. Одну страницу.

Губы Мику приоткрылись, сжались, приоткрылись снова.

— Это, ну..., — начала она и осеклась, подбирая слова, — Типичный ответ мальчика! Мальчики, они всегда-всегда хотят инструкций. Кнопок. Пультов. О! Чтобы как космический корабль!

— Я не говорил о кнопках, — сказал я, — Просто страницу.

— Но инструкцию к чему? — потребовала Мику, понизив голос, — К себе? К лагерю? К взрослым? К... окрошке?

— Хоть к чему-нибудь, — сказал я, и прозвучало сухо. Я попытался смягчить слова, пожав плечами, — К чему обычно узнаёшь подход, когда уже поздно. Глупо, знаю.

Мику смотрела на меня непривычно серьёзным взглядом, блеск в глазах приглушён на секунду.

— Это не... глупо, — тихо сказала она, — Это... пугает.

Я поднял брови.

— В хорошем смысле, — поспешила она, потому что не могла по-другому, — Не пугает в смысле "ты пугаешь". Пугает, как... как будто... ты уже натыкался на невидимые правила.

Фраза повисла в воздухе. Такую уже не подхватить, если вылетела.

Моё тело хотело придвинуться ближе. Голоса приказала ему вести себя прилично.

Я держал чай обеими руками, словно сахар в стакане мог помочь мне не расклеиться.

— Гипотеза номер один, — мягко сказал я, потому что разговаривать строительными лесами проще, чем человеческим языком, — Я просто хреново понимаю, чего ждут от меня люди.

Мику моргнула снова, медленно.

И поспешила перекрыть момент движением, едой, шумом.

— Ладно! — объявила она, — Тогда вот тебе моя маленькая инструкция. Очень маленькая. Вроде... первое правило: чай на пятьдесят процентов сахар. Второе правило: пельмени убегают, если отвернуться. Третье... если придешь в кружок, только приятные сюрпризы.

Последнюю часть Мику произнесла слишком быстро и сразу смягчила улыбкой, будто это была шутка.

Она сделала ещё одну попытку справиться с пельменями, снова потерпела поражение, и скорчила рожицу, словно её лично оскорбила сама физика.

Я наклонился вперёд, не спрашивая, сунул ложку под беглеца, воткнул в него вилку и поднял её к лицу Мику.

— Открой ротик — летит самолётик, — сказал я невольно, и тут же пожалел об этом.

Щёки Мику порозовели так быстро, что я удивился. И она всё равно наклонилась ко мне, отведя глаза в последний момент, и быстро схватила пельмень ртом.

Она прожевала, проглотила, и тут же заполнила эфир снова, чтобы не вариться в чувствах.

— Ты сказал, — прошептала она, — что придёшь в кружок не из-за бумажки.

— Сказал.

— А ты придёшь? — спросила девушка, — Правда-правда?

Вот оно, снова. Настоящий вопрос под всей болтовнёй.

Имел ли я право что-то обещать.

Я всё равно улыбнулся. Аккуратно.

— Я приду, — сказал я, — Завтра. И послезавтра, если тебе не будет со мной скучно.

Мику вернула мне улыбку, маленькую и честную.

— Мне не бывает скучно, — сказала она, и попыталась смягчить фразу, — Ты странный, но… в хорошем смысле. Вроде.

— И замечательно, — ответил я, — Путь Ольга добавит это в мою характеристику.

Мику мягко рассмеялась, наклонилась ближе, голос снова тихий.

— Ещё один вопросик, ма-а-аленький, — сказала она.

— Ты ненасытная, — ответил я, — Давай.

Её глаза танцевали по моему лицу.

— Почему ты смотришь на меня так... как будто запоминаешь мелкие детали?

Я замер на мгновение.

Потому что она не была неправа.

Потому что именно это мой мозг и делал с каждым в этом месте. Выписывал детали, как улики. Запахи. Текстуры. Маленькие жесты. Всё, что могло помочь мне зацепиться за реальность на случай, если Забытый город решит утащить меня.

С Мику было хуже всего. С Мику описания всегда были тёплыми.

Я глотнул чая, чтобы выиграть пару сантиметров времени.

— Ты яркая, — наконец сказал я, — Сложно не смотреть.

Щёки Мику снова порозовели.

— Это... опасно. В смысле, опасный ответ.

— У меня таких полно, — сказал я.

Она улыбнулась и опустила взгляд, смущённая, вопреки себе.

Шум столовой возносился и падал волнами. Где-то звякнула ложка. Где-то кто-то засмеялся слишком громко.

И сквозь всё это, я чувствовал внимание Ольги, как полосу, начерченную на моей спине.

Пусть смотрит.

Пусть анализирует.

Я скормил Мику ещё один пельмень. Действие ощущалось теперь актом неповиновения. Маленькое, глупое, нежное восстание.

Девушка наклонилась ко мне и стянула еду с вилки зубами, щёки теплели.

А потом удивила меня, подняв свою ложку окрошки и протянув ко мне.

— Твоя очередь, — сказала она, глаза горят, — В Японии... если ты кормишь, тебя тоже кормят. Баланс. Вот.

Я уставился на ложку.

На тёмный, холодный суп.

На взгляд Мику, наполовину дразнящийся, наполовину с вызовом.

— Ты... пытаешься сдружиться через квас, — понял я.

— Да, Сёмочка, — бесстыдно сказала она, — Вот такой у меня план!

Я наигранно вздохнул, потому что так было проще, чем признаваться в скачках пульса.

Наклонился вперёд и проглотил окрошку.

Мику наблюдала за моим лицом, как учёный.

— Ну? Ну? — потребовала она.

— Всё ещё суп-лимонад.

Она мягко хлопнула в ладоши, довольная.

— Видишь! Понравилось! Тебе понравилось... Теперь ты — официально русский.

— И ни о чём не жалею, — сказал я серьёзно.

Мику посмеялась и, внезапно, замолчала.

Не её обычное "подышать, и ещё очередь слов".

По-настоящему замолчала. Как будто её выдернули из розетки.

Секундой раньше её голос был рекой, светлая болтовня и маленькие запинки, поток, заполнявший каждую неловкую трещинку до того, как та обернётся болью. А теперь она была неподвижна, ложка зависла над миской, глаза следят за чем-то за моим плечом.

Я ощутил ещё до того, как обернулся.

Не просто из-за реакции Мику. Воздух за моей спиной вдруг стал тяжелее.

Я слегка повернул голову, медленно.

Ольга и Славя.

Осанка Ольги идеальная, плечи разведены, лицо чистое и собранное: официальная нейтральность, которую носила, как форму. Зелёные глаза, уверенные и расчётливые, казалось, считали секунды с тех пор, как я сел за стол.

Славя за её плечом, аккуратные косы, лицо доброе и вежливое, как бывает у медсестёр, прежде чем те заставят выпить что-то гадкое. Её взгляд прошёлся по Мику и остановился на мне.

Протокольное поведение. Всё, как должно быть.

Мику осторожно отложила ложку.

— Ольга Дмитриевна, — сказала она, голос яркий, но тоньше обычного, — Добрый день! Я... ем. Справилась с окрошкой, вроде бы...

Ольга не улыбнулась. Но и не нахмурилась.

— Мику, — ровно сказала она, — Тебе нужно вернуться в музкружок.

Мику моргнула.

— Сейчас?

— Да, — тон Ольги оставался ровным и не терпящим возражений, — Нужно открыть дверь. Электрик скоро придёт чинить проводку.

Пальцы Мику сжали кусочек хлеба. Она посмотрела на свой поднос. Пельмени почти доедены, окрошка на дне. Открыла рот, чтобы поспорить.

И взглянула на Славю.

Славя слегка кивнула ей, извиняясь, но уверенно. Вроде: да, придётся.

Улыбка Мику вернулась, слишком резкая.

— Хорошо! Да, конечно. Я пойду. Я уже... доела, почти. Могу поесть и потом. Или... или могу есть на ходу. Нет-нет, это опасно. Я не буду есть на ходу.

Она резко вскочила, стул громко заскрипел по полу.

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Немного. Большинство продолжало обедать.

Мику смотрела на меня. На мгновение было что-то болезненно-искреннее, вопрос, который она не задала, потому что Ольга стояла рядом, а в этом лагере существовал запрет на незаконный оборот вопросов.

Мику с усилием вернула яркость своему лицу.

— Спасибо, — быстро сказала она, так мягко, что Ольга бы не распознала ничего, кроме вежливости, — За... помощь. Мы же увидимся, да?

— Электрик тебя не съест, — ответил я, — Я уверен.

Мику засмеялась, потом понизила голос ещё сильнее, и следующие слова прозвучали секретом, подсунутым под дверь.

— И... не влипни в неприятности, — прошептала она.

Я не удержался и улыбнулся.

— Я? Никогда.

Аквамариновые глаза блестели, как будто она хотела улыбнуться мне как следует, по-настоящему, без натяжек. Она кивнула, повернулась и проскользнула мимо Ольги и Слави одним грациозным, текучим движением, которое подошло бы сцене, а не столовой с невидимыми заборами.

Хвосты развевались за ней, яркие флаги, отступавшие с поля боя.

С уходом Мику в столовой повисла пустота.

Не просто пустота. Её пустота. Словно воздух помнил. Лёгкая нить ванили, теплее, чем раньше, и яркая цитрусовая грань растворялись в шуме столовой, как мелодия затихает с нажатием последней клавиши.

Ольга проследила взглядом за ней, потом повернулась ко мне.

Взгляд Слави оставался мягким. Но не Ольгин.

— Сиди, — сказала она.

Это не было просьбой.

Ольга обошла стол и без колебаний села на стул, с которого только встала Мику, напротив меня.

Славя постояла секунду, словно проверяя, нужна ли ещё. Потом встала сбоку, в пространстве будущего разговора. Роль доброго полицейского ей не очень подходила, потому что Славя не вела себя, как полицейский.

Ольга сложила руки на столе, спина прямая, голос достаточно тихий для беседы с глазу на глаз, недостаточно для беседы личной.

— Ты уклоняешься от своих обязанностей, — сказала она.

Я медленно откусил хлеб, просто чтобы занять чем-то рот. Корка хрустнула, сухая и безразличная.

— Каких обязанностей? — спросил я, потому что если не сопротивляться, то Ольга решит, что существует только одно мнение — её.

— Покраска ворот, — ответила она, — Ты должен был сделать это после полдника. А ты испарился.

— Все так делают — сказал я, — Человек на 80% состоит из воды.

Губы Слави дрогнули. Она тут же отвернулась. Незаконный оборот улыбок.

Глаза Ольги чуть сузились. Малахит, полированный и холодный.

— Семён.

Её "Семён" всегда звучало немного не так. Как будто разговаривала с папкой "личное дело", а не с человеком.

— Я тут обедаю, — сказал я, — Ну, вы знаете. Необходимо для выживания.

Ольга смотрела мне в глаза.

— Обед заканчивается, начинаются обязанности.

— Конечно, — сказал я, — А эмпатия к подопечным пионеркам идёт сразу за ними, да?

Слова вылетели до того, как я успел сгладить им углы. Грубо. Слишком грубо.

Славя бросила на меня взгляд, в его доброте предупреждение. "Не здесь. Не так."

Ольга не изменилась в лице.

— Не разговаривай со мной таким тоном, — тихо сказала она.

Граница. Напоминание о иерархии.

Я выдохнул через нос.

— Каким тоном?

— Таким, которым говоришь, когда считаешь себя умным, — ответила Ольга, — Ты достаточно времени провёл с Мику. Не подхвати её привычек.

Я ощущал жар, поднимавшийся за моими рёбрами.

Счёт того, чем я мог бы ответить, шёл за сотни. Ни что из этого не помогло бы Мику. Всё поставило бы Ольге цель "заставь Семёна пожалеть, что дышит".

Я с усилием сжал гнев до приемлемых размеров.

— Она сидела одна, — сказал я, — Немного странно, не находите?

Ольга выдержала мой взгляд. Долгую секунду. Потом ответила самым раздражающим приёмом в мире: проигнорировала суть.

— У Мику есть обязанности, — сказала Ольга, — Музкружок нужно открыть, когда придёт электрик.

— Я не об этом спросил, — сказал я, всё ещё тихо. Всё ещё сдерживаясь. Едва.

Мягко вмешался голос Слави. Её пальцы мягко мяли косу.

— Семён... так... просто будет лучше.

Я посмотрел на неё.

Лучше для кого?

Славя встретила мои глаза, не дрогнув. Её взгляд спокойный, искренний. Она просила меня не сделать хуже. Не потому, что любила правила, но потому, что видела, что случается, когда ломаешь стены лбом.

Я ненавидел то, что она, скорее всего, была права.

Ольга стукнула ногтем по столу. Негромко.

— А теперь, — сказала она, — тихий час. Ты сделаешь всё по расписанию. Ты будешь в своём домике. Отдыхать.

Я чуть не рассмеялся.

— Вы собираетесь запереть меня в моей кровати?

— Я лично проверю, — сказала Ольга, и тихая определённость её тона не допускала возражений, — Никаких оправданий.

Славя кивнула.

— Это важно, Семён. Всем нужен отдых.

— Всем, — повторил я, а мои глаза, невольно, скользнули к дверям столовой, через которые вышла Мику.

Славя проследила за моим взглядом. Её лицо на мгновение помрачнело.

И выровнялось обратно в добрые намерения.

— А после тихого часа, — продолжала Ольга, словно читая следующую строчку плана, решение по которому уже принято, — ты поможешь Славе повесить флаги на столбы.

Я посмотрел на неё.

— Почему я?

— Потому что высокий, — сказала Ольга. — И потому что в прошлый раз пионер упал, когда пытался справиться в одиночку. Славя будет на стремянке. Ты придержишь.

Славя шагнула ближе, казалось, для того, чтобы смягчить приказ до просьбы.

— Это несложно. Правда. — тепло сказала она. — Просто... Проследишь, чтобы стремянка не скользила. Я буду благодарна.

Её тоном фраза звучала так, будто помочь ей — самое естественное дело в мире.

Что было, положа руку на сердце, нечестно. Славя могла попросить затащить рояль в гору, и ты бы чувствовал себя виноватым за то, что согласился недостаточно быстро.

Я откинулся назад, понаблюдал за потолком пару секунд, прося советскую лепнину о терпении.

— Ладно, — сказал я, — Тихий час. Потом стремяночные обязанности. Что-то ещё? Может, построить второй лагерь рядом, пока я здесь?

Ольга остро посмотрела на меня.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую, — сказал я, — Просто натура творческая.

Славя немного улыбнулась:

— Спасибо, Семён.

Я встал, потому что если бы я остался сидеть, то либо сболтнул бы лишнего, либо изводил бы себя, пока мозг не начал бы выдумывать одну трагедию за другой.

Ольга смотрела, как я поднимаюсь.

— Куда ты собрался?

— Тихий час, — ответил я, — Отдыхать. Как примерный пионер.

Улыбка Слави стала шире, в ней промелькнуло облегчение.

— Прямо в домик, — сказала Ольга, — Не сворачивая.

— Я уже понял, — ответил я.

— Я проверю, — малахитовые глаза смотрели прямо на меня.

Я изобразил пионерский салют, наполовину насмешка, наполовину согласие.

— Так точно, товарищ вожатая.

Славя чуть скривилась от "товарищ".

Я подобрал свой поднос, сбросил остатки куда полагалось и зашагал к двери.

Пересекая столовую, я чувствовал взгляды на своей спине. Не только Ольгин. Несколько пионеров наблюдало за мной, как наблюдают за жертвой наказания, радуясь, что не они.

Свет снаружи лежал по-другому. Чище. Свежее. Сладкий сосновый воздух смыл с меня жару столовой.

Я сделал первый шаг к домикам.

Мой взгляд невольно плыл в направлении музкружка, как стрелка компаса.

Где-то там была Мику. Одна со своими инструментами, глубокими глазами, ярким голосом и каким-то там невидимым забором, выстроенным лагерем вокруг неё.

Я сжал зубы и направил ноги в сторону своего с Ольгой домика,

Тихий час, сказала Ольга. Она проверит.

Ну конечно, она проверит.

Мир любил порядок. Любил контроль. Любил расписания.

И, видимо, любил говорить девочкам вроде Мику идти и быть одинокими где-то в другом помещении, чтобы выглядело ответственностью, а не изгнанием.

Я зашагал быстрее, потому что иначе развернулся бы.

А если бы развернулся, то начал бы войну, в которой мне запрещено побеждать.

Тихий час

Тихий час забавен не отдыхом и не тишиной. Забавна его претензия: лагерь думает, что может приказывать мозгу. Лечь по команде. Свернуться полотенцем. И перестать замечать трещины.

Я шёл к домику с руками в карманах, потому что иначе начал бы рисовать диаграммы в воздухе. Линии. Пересечения. Углы. Такую невидимую геометрию, которую замечаешь, только когда она уже затягивает.

Открыл дверь и шагнул внутрь.

В домике было чуть темнее, чем снаружи, занавески фильтровали свет солнца до мягкого и домашнего. Пыль парила в яркой полосе у окна.

Я закрыл дверь с большей осторожностью, чем хотел. Не потому что крался. Потому что тишина казалась слишком хрупкой, а я не хотел быть тем, кто её потревожит.

Сел на краешек своей кровати.

Матрас прогнулся с лёгким вздохом, успокоенный тем, что я, наконец, покорно сделал, что просили. Секунду я смотрел на свои колени и ждал, пока голова не переключится в режим "отдых".

Не переключилась.

Бегала кругами, как пойманный зверь.

Я всё равно заставил себя сидеть неподвижно. Неподвижность полезна. Неподвижность — способность слышать то, чего слышать не должен.

И тут же услышал.

Скрип.

Долгий, ленивый. Скрип, не принадлежащий этому домику.

Шезлонг снаружи.

Я замер, чуть наклонился вперёд, словно поза могла усилить слух.

Ещё один скрип, мягче, как если бы кто-то ворочался, устраиваясь поудобнее.

В горле сжалось что-то между раздражением и смирением. Ну конечно, кто-то был снаружи домика. Конечно, кто-то был снаружи домика в тихий час. И конечно, этот кто-то решил, что если уж я буду "отдыхать", то делать мне это лучше под наблюдением.

Я встал, подошёл к окошку у двери и отодвинул занавеску двумя пальцами.

Не распахнул и не уставился театрально наружу, как мультяшный шпион.

Аккуратное, глупое выглядывание: подтвердить то, что и так знаешь. Просто чтобы оправдать свою злость.

Широкая соломенная шляпа в центре кадра, как солнце, припаркованное на траве.

Под ней — шезлонг.

А на шезлонге бесстыже вытянуты кем-то голые босые ноги.

Лица не было видно. Шляпа полностью скрывала его, край низко опущен. Но и ног было достаточно.

Я узнал их с унизительной уверенностью человека, чей разум хранил ненужные детали в идеальном разрешении.

Длинные. Ровные линии. Расслабленные лодыжки. Носки направлены чуть вниз: не напряжены и не поджаты. Непостановочно, не для фото в журнал.

Хуже: абсолютно естественно.

Ольга.

Мне не были нужны её малахитовые глаза, чтобы знать. Не нужен её голос.

Я знал ноги.

Кожа бледно-золотого оттенка в лучах солнца, смягчённая тенью там, где шляпа рассекала мир надвое. Это даже не было "соблазнительно" в том примитивном смысле, который мне легче было бы отбросить. Взгляд пробежался по линии колен до того, как мозг успел выразить протест: элегантность, притворявшаяся случайной.

Я смотрел секундой дольше необходимого, затем резко отвёл глаза, словно ожёгся о стекло.

— Просто замечательно, — пробормотал я.

И, потому что сам себе враг, я посмотрел ещё раз.

Ноги всё там же. Шляпа там же. Шезлонг не скрипнул ещё раз.

Сцена была идеальна в своей простоте: охранник, заметный, но анонимный, блокирует выход, как вежливая стена. Не стоит настороже, не нависает, угрожающе, над дверью. Расслабляется. Превратив надзор в отдых.

Это было настолько в стиле Ольги, что я почти рассмеялся.

Почти.

Вместо этого, я стоял там с занавеской в пальцах и смотрел на её лодыжки, как идиот.

Есть такой особенный вид злости, который чувствуешь, когда ловишь себя любующимся чем-то, чем не должен. Не злость на объект внимания. Злость на собственную нервную систему. На факт, что глаза делают, что хотят, даже когда мозг пишет претензии.

Я дал занавеске вернуться на место и отошёл от окошка.

Ладно.

Итак.

Выхода нет.

Не потому что она меня поймает. Ольге борьба ни к чему. Сила Ольги в её способности превращать всё в "ты сам выбрал", убедившись заранее, что выбор только один.

Выйду через дверь, шезлонг скрипнет. Шляпа приподнимется. Малахитовые глаза появятся из-под полей, как приговор.

А потом она произнесёт моё имя.

Негромко. Беззлобно. Спокойно.

Я сел обратно на кровать и уставился в паркет.

Пару мгновений покатал в голове идею, что она легла так намеренно. Что она специально устроилась так, чтобы я видел только шляпу и ноги. Просто чтобы спровоцировать внутреннюю войну между "я злой" и "я пялюсь, куда не следует".

Уродливая мысль.

И от того реалистичная.

Я выдохнул через нос и вдавил ладони себе в бёдра, удерживая себя, словно пытаясь не дать телу самому по себе выйти через дверь.

Тихий час.

Ограничение.

Изоляция.

И всё это просто потому, что я был... неудобным?

Задал вопрос, который не следовало. Смотрел, куда не надо. Сидел, где не стоило.

А теперь снаружи сидит Ольга, босая и расслабленная, чтобы удостовериться, что я там, где нужно.

Ши-кар-но.

Просто шикарно.

Я откинулся и посмотрел в потолок.

И первой всплывшей мыслью была вообще не Ольга.

Старый лагерь.

Потому что в нём-то и была настоящая проблема, не так ли?

Не в моей уязвлённой гордости. Не в моих глазах-предателях. Не в тихой, раздражающей возможности, что Ольга наслаждалась этой своей ситуацией сильнее, чем могла бы признаться.

Я обещал.

Тихий час. Ульяна.

Казалось чем-то несложным, когда давал слово. Обещание, данное в момент, когда лагерь выглядел сказкой, а не механизмом. Обещание, которое звучало безобидным приключением, беззубой шуткой. Чем-то, что можно сделать и вернуться немного поцарапанным, немного довольным собой, а потом вспомнить и посмеяться.

А теперь Ольга сидела в шезлонге за дверью, а обещание — в моей груди камнем.

Я посмотрел на свои руки.

Какое это имело значение?

По идее, никакого.

Обещание двенадцатилетке. Маленькому самоуверенному тирану с излишками энергии и моральной гибкостью урагана. Она, скорее всего, уже забыла. Придумала себе новый план к обеду. Скорее всего, украла бы что-нибудь у меня и объявила платой за эмоциональный ущерб.

Тем не менее, сама мысль об отказе от похода переворачивала что-то во мне.

Не обязательно чувство вины. Нечто хуже.

Ощущение, что протянул кому-то нить в темноте, а потом отбросил, потому что было неудобно держать.

Меня бесило, что обещание имело значение.

Меня бесило ещё больше, что оно имело значение конкретно для меня.

Я потёр лицо, жёстко, пытаясь стереть с себя эту мягкотелость.

— Великолепно, — прошептал я в потолок, — У меня появляются принципы.

Снаружи шезлонг снова слегка скрипнул, как будто посмеиваясь надо мной.

Я сел, локти на коленях, и заставил мысли принять единственную форму, которая хоть иногда помогала:

Факты.

Не чувства. Не поэзия. Не то, что там мои глаза делали у окна.

Во-первых, Алиса что-то знает. Что означало, что мне следует её расспросить.

Осторожно. Точно. Аккуратно, чтобы не откусила мне голову.

Во-вторых, у призмы должны быть пределы.

У всего есть. Даже у кошмаров есть свои правила. Даже у ловушек есть края. Даже самые худшие части реальности имеют границы, за которые не могут выйти. Потому что если бы могли, то мир уже представлял бы собой кратер.

Чёртова стекляшка тянула меня к себе, да.

Но у неё не вышло.

Её прервали. Алиса ли, увеличение ли дистанции, разворот ли. Что-то выдернуло меня обратно в этот мир, где я сижу на матрасе и слушаю скрипение шезлонга.

И это не было удачным совпадением. Я уже делал так раньше, даже если не признавался себе. Если Город продолжал цепляться, единственным, что работало, было — утопить его в чём-то брутально, постыдно человеческом: тепло кожи, голос близкий до царапин, лицо, слишком красивое для галлюцинации. Тяжёлый, физический якорь, чтобы заставить мозг вспомнить, где находится "здесь".

Притяжение не было безусловным.

Значит, были границы.

Я должен проверить их при следующей встрече.

Не бросаясь в них сломя голову в добровольном самопожертвовании, но подойдя к ним, как к задаче с переменными;

Дистанция. Угол. Поле зрения. Движение. Время.

Простые тесты. Понятные результаты.

Без героизма.

Без драмы.

В-третьих, Мику...

Было что-то неправильное в Мику. Не лично в ней, не в девочке со слишком яркими волосами и голосом, не готовым сжаться. В ситуации.

Факт был в том, что её, судя по всему, изолировали, будто по какому-то протоколу. Будто это было обычным, скучным действием для лагеря. Ну, как тихий час.

Это не случайность.

А если не случайность, то Ольга знала, почему.

Что означало, я должен буду надавить на неё.

Не при всех. Не в столовой, где у неё зрители и своя роль. Не тогда, когда она может перевернуть любой вопрос в "обязанности" или "расписание" или "не драматизируй".

После отбоя.

Когда день достаточно затих для трещин в маске.

Следующая мысль уже почти зародилась, та, которая шла об руку с опасностью. Которая включала в себя образ улыбающейся Ольги и эмоциональный паралич...

...когда что-то щёлкнуло об окно над столом.

Тихое.

Быстрое.

Я моргнул, потому что мозг уже попытался записать этот звук в "случайность".

Щёлкнуло ещё раз.

Камешек. Галька.

Ударился о стекло и упал вниз.

Полсекунды я сидел тихо, вслушиваясь.

Ни шагов внутри домика. Ни голосов за дверью. Ни внезапного авторитарного стука.

Ещё один камешек ударил в стекло.

Более уверенный в этот раз.

Невежливый.

Я встал и прошёл к окну над столом.

Медленно открыл.

Лицо поднялось над подоконником, как шкодливое приведение из-под половиц.

Ульяна.

Она ухмылялась. Конечно же, она ухмылялась. Ухмылка Ульяны, по сути, была её стандартным выражением лица: броня, оружие и приглашение одновременно.

Рыжик прижала палец к губам и театрально шикнула, гораздо громче необходимого.

Я уставился на неё.

Она смотрела в ответ, синие глаза цвета полуденного неба, безмятежные, восторжённые, как если бы решила самую сложную загадку мира.

Ульянка указала подбородком на кусты за домиком, молчаливый приказ: Выходи.

Сказала одними губами: "Сейчас".

Я наклонился в окно и прошептал в ответ:

— Она снаружи.

Улыбка Ульянки ширилась, острая, как нож. Всё так же, одними губами: "Я знаю".

И она изобразила пальцами две идущие ноги. Её пальцы крались на цыпочках. Ткнула в мою сторону.

Ты. На цыпочках.

Я беззвучно выдохнул. Видимо, мой тихий час подошёл к концу.

Закинул ногу на стол, затем на подоконник, стараясь не поцарапать раму. Остановился, наполовину внутри, наполовину снаружи.

Ульяна протянула руку и схватила меня за рукав, словно тянула с дивана упиравшегося кота.

Быть вытащенным из окна маленькой девочкой — это такое унижение, которое само по себе не проходит. Моё тело было достаточно молодым, чтобы подчиниться, но моё достоинство не пережило подоконник. Ноги запутались. Рубашка зацепилась. И я рухнул в траву со всей элегантностью мешка картошки.

Ульяна даже не посмотрела на меня. Она уже пришла в движение, утягивая меня в тень кустов за домиком.

— Ниже, — прошипела она, брови насуплены в суровой концентрации.

— Я высокий, — шептал я в ответ, — Это дискриминация.

— Твоя проблема, — перешла на громкий шёпот рыжик, — Присядь.

Я присел. Колени запротестовали.

Мы крались вдоль задних стенок домиков, используя кусты, как укрытие. Шаги Ульяны практически беззвучные. Мои же раздавались, словно я тащил целый чемодан столовых приборов.

Где-то вне поля зрения скрипнул шезлонг.

Ульяна моментально замерла, кулак поднят вверх, как у миниатюрного спецназовца. Я замер тоже, тело в режиме автопилота уже даже не советовалось со мной.

Ольгино лежбище скрипнуло ещё раз.

И тишина.

— Видал? — прошептала она, — Я — сама незаметность.

— Хочу, чтобы ты знала, — ответил я в тон, — что если мы погибнем, то под звуки садовой мебели.

Она щёлкнула меня по лбу двумя пальцами, лёгкий и быстрый жест, каким-то образом ласковый и издевательский одновременно.

— Пошли, — прошелестела она.

Лагерь постепенно исчезал вокруг, а деревья переставали быть декоративными. Забор появился перед нами, когда со всех сторон уже был почти лес. Официальные дорожки сюда не вели.

Путь Ульяны вёл в места, которые взрослым не нравилось называть.

Щель в заборе не была чем-то особенным. Не красочная дыра и не подкоп, как при побегах из тюрьмы. Это преступление было практичным: две расшатанные доски, чуть отогнутая проволока. Тёмный шов между порядком и лесом.

— Твоя работа? — спросил я.

— Конечно, — ответила рыжик, — Чья же ещё?

Ульяна присела и потянула.

Доски сдвинулись с тихим кряхтением.

Оглянулась на меня, как будто изобрела двери.

И потому что в меня при сборке забыли установить здравый смысл, я протянул руку в сторону досок и прищурился на них, как будто мог заставить их раздвинуться с помощью одного лишь собственного высокомерия.

Ничего не произошло.

Реальность оставалась отвратительно верна законам физики.

Ульяна довольно наблюдала.

— Ты только что пытался двигать доски силой мысли?

— Нет, — соврал я.

— Да, пытался, — сказала она, в полном восторге, — Ты такой странный!

— Иди уже, — пробормотал я.

Ульяна протиснулась первая, быстрая, как кошка.

За ней я, менее кошка, более — неловкий переросток, пытающийся родиться обратно. Забор взымал свою плату: дёрнул рубашку, поцарапал плечо. Царапина ощущалась штампом в паспорт от лагеря.

Воздух с той стороны был другим.

Не густым, не кинематографически дрожащим.

Просто перестал пахнуть лагерем.

Никакой варёной овсянки. Никакого мыла. Ни краски, нагретой солнцем. Честный запах леса: сосновая смола, влажная земля и лёгкая гнилая сладость грибов, делающих свои дела под всем этим.

Ульяна выпрямилась, сделала глубокий вдох, попала в своё законное царство.

И показала пальцем.

Алиса ждала, облокотившись на сосну. Свет играл в волосах медными искрами.

Она посмотрела на Ульянку, потом на меня.

— Чё так долго?

Ухмылка Ульяны еле помещалась в лицо.

— О-о-о, — мягко пропела она, — Он уговорил свою невесту!

Янтарные глаза Алисы сверкнули. На меня она даже не взглянула. Смотрела прямо на Ульяну, ровно и безэмоционально, словно это было шоу, которое она видела множество раз.

— Я сама пришла.

Ульяна театрально подняла палец вверх.

— Отрицание. Классика.

Алиса шагнула к ней.

Я поднял руки, потому что это перерастало в рыжую драку в лесу.

— Мы можем сыграть свадьбу попозже. Желательно, никогда.

Ульяна, улыбаясь, хлопнула пару раз в ладошки, беря на себя управление экспедицией.

— Итак. Команда в сборе. Выдвигаемся.

Алиса оттолкнулась от дерева и подошла ближе, взгляд на моём плече.

— Ты прополз под забором, как дебил, — сказала она.

— Я пролез через щель. Под руководством десятилетнего генерала, — парировал я.

— Мне не десять! — Ульяна обиженно вспыхнула.

Алиса на неё даже не взглянула.

— У тебя кровь?

— Нет, — ответил я.

Её глаза опустились на мой рукав, где уже расползалось тёмное пятно.

— Да.

— Мелкое недоразумение с досками, — сказал я.

Алиса подошла ближе, слишком близко, и подцепила мой рукав. Отодвинула ткань и осмотрела царапину, решая, стоит ли та насмешки надо мной.

Её пальцы тёплые. Слегка мозолистые.

— Ползаешь через всякую херню, — тихо сказала она. Почти интимно. Почти по-доброму, если хорошенько прищуриться.

— Не за что, — пробормотал я, — Всё ради тебя.

— Прекрати, — Алиса сверкнула глазами.

Ульяна подпрыгивала на носочках вокруг нас, довольная напряжением, как конфетой.

— Если подерётесь, я буду смотреть!

— Мы не дерёмся, — сказала Алиса.

— Я не дерусь, — сказал я одновременно с ней.

Ульяна сощурилась:

— Вы оба заливаете.

Повернулась и зашагала в лес, как в свои владения. Алиса сразу за ней, без спешки. Будто для неё было привычным следовать за Ульяниным хаосом, не давая тому превратиться в похороны.

Я шёл рядом с Алисой, наши плечи почти касались.

Тропинка только называлась тропинкой: слегка утоптанные иголки, сломанные ветки.

Ульяна знала дорогу и вела нас, не сомневаясь.

Она напевала что-то себе под нос, превращая лес в свою сцену. Каждые пару шагов, соскакивала с пути, чтобы что-нибудь потыкать: папоротник, жука, палку, которая показалась ей интересной.

Солнечный свет рвано проникал через ветви, тёплые квадраты и прохладные полосы. Заставлял меня чувствовать свою кожу, пот, и как дыхание звучало громче, не прячась в шуме лагеря.

Было почти... приятно.

Ульяна резко свернула к грибной полянке, будто нашла сокровища.

Алиса не спешила к ней. Этого не требовалось. Голос достал Ульяну, как рука — ошейник.

— Уля.

Ульянка замерла на полушаге и медленно повернула голову, как хулиган, пойманный уставшим милиционером.

— Что?

Алиса кивнула на грибы.

— Не трогай.

— Это просто лесная булочка, — запротестовала Ульянка, синие глаза невинно-широкие, — Посмотри какая миленькая.

— Ядовитые.

Ульяна уставилась на грибы.

— Ядовитые, как... смертельно?

— Ядовитые, как "будешь всю ночь обниматься с ведром".

Ульяна отскочила с внезапным, искренним отвращением.

— Фууу. Ладно.

Она вприпрыжку вернулась на подобие тропинки и продолжила мурлыкать себе под нос.

Алиса чуть расслабилась.

— Ты прямо нянька, — шепнул я.

— Заткнись, — сказала она, но звучало совсем не так остро, как должно было бы.

Я улыбнулся, вопреки себе.

Мы продолжали идти.

Я дождался момента, когда Ульяна была достаточно далеко, чтобы могла притвориться, что не подслушивает.

— Насчёт стекла, — сказал я.

Алиса напряглась всем телом, словно я надавил ей на мозоль. Не ответила. Продолжала смотреть вперёд, следя за Ульяной, следя за лесом.

— Нет, — наконец сказала она.

— Это не ответ, — шепнул я.

— Ответ, — отрезала Алиса, — Означает "нет".

— Я спрашиваю не из любопытства, — сказал я, — Я спрашиваю, потому что не хочу очнуться лицом в грязи. И это в лучшем случае.

Алиса скривилась.

— Ну так смотри, куда лезешь.

— Шикарно, — тихо сказал я, — Как не залезть во что-то, чего не видишь.

Ульяна резко остановилась и нагнулась рассмотреть что-то в иголках.

Голос Алисы хлестнул по веткам.

— Ульяна.

Ульянка помахала, не оборачиваясь.

— Я здесь.

Алиса сделала два шага вперёд и остановилась, заставляя себя успокоиться. Её кулаки сжались и разжались.

Не её гнев привлёк моё внимание, а сдержанность.

Алиса не любила, когда видели, что ей не всё равно. Не любила показывать, что в чём-то нуждается. Даже её страх был с клыками и на поводке.

Ульяна выскочила откуда-то сбоку и подбежала к нам, в руках шишка.

— Алиска, подарочек, — объявила она и протянула Алисе.

— Что мне с этим делать? — Алиса смотрела на шишку, уголок губ выдавал её.

— Прими, как символ моей любви, — пафосно сказала Ульянка, потому что ну что ещё она могла сказать.

Алиса взяла шишку с преувеличенной осторожностью, как генерал, получавший медаль от сумасшедшего.

— Принято. Теперь иди.

Ульянка просияла и зашагала вперёд.

Алиса пихнула шишку мне в руки, наклонилась ближе на ходу, голос тихий.

— Хочешь правила?

— Да.

— Ладно, — сказала она, будто ненавидя себя за выдачу любой информации, — Может появиться где угодно. Не каждый день. И не по расписанию.

— Углы, — сказал я.

Глаза Алисы сузились.

— Да. Углы. Узкие места. Там, куда ты не смотришь напрямую. За сараями. Между столбами, внутри всяких идиотских щелей.

Мозг проиграл мне запись кладовки без разрешения: неправильный свет, неверные углы и узел в желудке.

— А люди... — прошептал я.

— Не видят, — сказала Алиса, — Чувствуют. Некоторых тошнит. Кто-то паникует. Кто-то отключается.

— И забывают?

Алиса потрогала свой подбородок.

— Пять минут. Может, десять. Иногда меньше.

Ульяна, в десяти метрах перед нами, радостно крикнула.

— Вы опять шепчете секретики, да?

— Нет, — тут же ответила Алиса.

— Да, — одновременно сказал я.

Локоть Алисы врезался мне в рёбра. Не больно, не слишком. Больше заявление, чем удар.

Ульяна хихикнула и метнулась к лоскуту травы с ягодами, рука заранее вытянута.

— Уля, нет, — сказала Алиса.

Рука Ульяны зависла в воздухе. Она обернулась, обиженная.

— Они выглядят хорошими!

— Выглядят, — сказала Алиса, — Не трогай.

Ульяна театрально вздохнула.

— Ладно. Буду голодать.

И пошла вперёд, надув губки, но оставалась на пути.

Алиса проследила за ней, потом снова посмотрела на меня.

— И не спрашивай, почему я помню.

— Я собирался, — сказал я.

— Не спрашивай.

— Теперь точно спрошу.

Алиса шагнула ближе и навалилась на меня плечом. Неслучайно.

Я не отошёл. Надавил в ответ. Плечо к плечу, жар к жару, лес, казалось, превращался в ринг, и мы это знали.

Ульяна развернулась и прищурилась.

— Вы прижимаетесь, — описала она свои наблюдения, — Как магнитики.

Алиса не сводила с меня глаз. Выражение лица нечитаемое. Кончики ушей засветились розовым, что зажигало во мне желание совершить какое-нибудь преступление.

— Сержант, — сказала Алиса Ульяне, — Вперёд, марш! Раз-два.

Ухмылка Ульяны ширилась.

— Ура! Меня повысили!

Рыжик по-идиотски отдала честь и замаршировала дальше.

Лес немного расступился, и наш путь перерезал узкий ручей, мелкий и прозрачный. Камни появлялись и исчезали в воде, как кости под кожей. Солнце сверкало на поверхности.

Ульяна без колебаний ступила на камень.

— Мост!

— Это ручей, — сказал я.

— Мост, — настаивала она, перепрыгнув и балансируя на следующем камне, — Не упади, дедуля.

Алиса перешла за Ульяной, осторожно, заранее проверяя каждый камень. Одна рука парила в воздухе возле Ульяниной спины, не касаясь, готовая поймать мелкую, если мир решит побыть жестоким.

Ульянка, конечно же, заметила. Она всегда замечала. Повернула голову, глаза яркие.

— Ооо, — проворковала рыжик, — Ты меня защищаешь.

Алиса замерла и посмотрела на неё.

— Иди ровно.

Ульяна спрыгнула с последнего камня и приземлилась на берегу, как маленькая победоносная пружинка.

— Видишь? Неопасно.

Алиса сошла на берег за ней, обувь слегка погружалась во влажную землю. Протянула руку и щёлкнула Ульяну по уху.

Ульяна ойкнула, а потом рассмеялась.

Побежала вперёд, снова напевая, довольная собственным хаосом.

Я подождал момента, когда она отвлеклась на очередную упавшую ветку.

Наклонился поближе к Алисе, голос достаточно тихий, чтобы остаться между нами и деревьями.

— Почему ты помнишь? — спросил я.

Крылья её носа задёргались.

— Я сказала тебе не спрашивать.

— Не всегда всё в жизни так, как хочется, — сказал я, — Ульяна не поела ягод.

Губы Алисы скривились, один угол поднимался вопреки её усилиям.

— Что-то помню, — наконец сказала она, — Детали размываются. Воспоминания уходят. Но я помню достаточно, чтобы знать, что по-настоящему.

— Почему именно ты? — надавил я.

Алиса пожала плечами, резко.

— Спроси лагерь.

— Алиса, вопрос не...

Алиса подошла ближе, и в этот раз схватила меня за рубашку на груди. Не дёргала и не тянула. Меня волнами обдало запахом: горячая кожа и лёгкий намёк на пот, горький кофе.

— Хватит делать из меня научный эксперимент, — тихо сказала она.

Я посмотрел ей в глаза.

— Хватит вести себя так, будто только тебе одной можно бояться.

Янтарные глаза вспыхнули.

На секунду лес пропал, осталась только она, её жар, и моя упёртость, и тонкая нить насилия, за которую мы оба выбирали не тянуть. Веснушки осыпали её плечи и ключицы неровными созвездиями.

Голос Ульяны послышался издали, громкий и беспечный:

— Я НАШЛА МЁРТВОГО ЖУКА!

Алиса резко отпустила меня, взгляд снова направлен вперёд. Момент рассеялся.

— Не трогай, — гаркнула она.

Ульяна уже была рядом, жук в руке.

— Он хрустящий.

Алиса издала звук, то ли смех, то ли отчаяние.

Я медленно выдохнул, с усилием успокаивая свой пульс.

Ульяна перекатывалась с носка на пятку, прищурившись на нас, как прокурор.

— Вы странные. Шепчетесь постоянно. Смотрите друг на друга, как будто собираетесь укусить.

— Она и правда собирается, — сказал я.

Алиса пихнула меня плечом. Несильно.

— Идите уже, оба.

Тропинка уже не походила на тропинку совсем, и мы продвигались, судя по всему, исключительно благодаря мышечной памяти Ульяны. Набор поворотов, казавшихся случайными. Она вела нас без колебаний и сомнений, петляя между стволами, вокруг поваленных деревьев, через полянки влажных иголок.

Лес всё ещё был светлым. Тёплым. Притворялся местом, где происходили нормальные вещи.

А потом подсунул мне геометрию.

Отблеск между деревьями. Далеко впереди, подвешенный между двумя соснами, стоявшими слишком близко. Не блик солнца, не паутина местного паука. Слишком чистый, слишком точный, словно кто-то забыл огромный драгоценный камень посреди леса.

Я не остановился. Даже не позволил своей голове повернуться.

— Призма, — вполголоса сказал я.

Поза Алисы моментально изменилась, как по щелчку пальцев. Её глаза поискали аномалию, нашли дальнюю... и тут же метнулись куда-то ближе.

— Ещё одна, — чётко сказала она.

Эта была меньше, совсем рядом, сидела на развилке ветвей, словно выросла там. Прозрачная, многогранная, пульсирующая не яркостью, но сложностью. Когда я смотрел краем глаза, выглядела месивом разбитого стекла. Когда я вглядывался напрямую, упрощалась, разглаживая себя в примитивную форму.

Мир не стал тише.

Хуже.

На полсекунды, звук перестал заходить в мою голову. Птицы чирикали. Листья шелестели. Но звук соскальзывал с моего мозга, аудиодорожка шла с задержкой.

Алиса уже двигалась. Быстро.

В этот раз не стала хватать меня.

Схватила Ульяну.

Секундой ранее Ульяна спешила вперёд, рассуждая вслух о собственной крутости. Секундой позже Алиса перехватила её поперёк груди рукой и притянула к себе.

Ульяна взвизгнула, принципиально оскорблённая.

— Эээ! Я не- Я не собиралась-

— Уля, тихо, — отрезала Алиса, и прозвучало грубо.

Ульяна замерла. Не из-за приказа. Потому что слышала что-то в голосе Алисы, что не знала, как назвать.

И, неизбежно, попыталась посмотреть.

Её голова повернулась к развилке в ветвях. Глаза прищурились в поисках причины, по которой Алиса так себя вела.

И её лицо... опустело.

Не театрально, и не обморочно. Было похоже на человека, который забыл слово в середине предложения, только вместо слова здесь были концепты. Брови нахмурились. Она моргнула и ещё раз, быстрее. Открыла рот.

— Что... почему вы... — начала она, и фраза развалилась.

Её взгляд дёрнулся обратно к руке Алисы вокруг неё, потом ко мне, потом снова к месту, где висела призма.

— О чём я говорила? — спросила Ульяна, внезапно раздражённая.

Алиса не ответила. Она чуть сильнее сжала Ульяну, не чтобы не выпустить. Чтобы удержать здесь, физически.

Ульяна попробовала ещё раз.

Наклонилась вперёд и с усилием всмотрелась в развилку веток.

Её глаза потеряли фокус. Она резко вдохнула, сразу выдохнула, будто забыла, зачем вдыхала.

— Я не могу... оно... это как... — она сильно тряхнула головой, — Почему я не думаю?

Её ладошка поднялась с намерением указать, с желанием заявить, с целью назвать то, что ей непозволялось.

Повисла.

И упала.

Ульяна нахмурилась на свои собственные пальцы.

— Это тупо!

Алиса наконец заговорила, но не ради объяснений.

— Смотри на мою руку, — сказала она, тихо и твёрдо.

— Что?

— На руку смотри, — повторила Алиса, блокируя поле зрения Ульяны ладонью, как щитом, — Считай.

— Что считать?

— Веснушки, — сказала Алиса, — Что хочешь. Просто считай.

Ульяна раздражённо моргнула, но подчинилась, потому что не знала, что ещё делать. Зафиксировала взгляд на чём-то простом. Физическом. Неоспоримом.

— Одна... две... три... — бормотала она, голос становился крепче.

Замешательство не исчезло, но перестало отращивать новые зубы.

Мой желудок сжался.

Дело даже не в том, что Ульяна не могла видеть.

Она могла почти видеть. Почти. И это было гораздо хуже. Мир давал ей потрогать краешек идеи, и отдёргивал обратно, оставляя лишь послевкусие: туман в голове, раздражение, острую злость на то, что тебя оставило в дураках что-то, что нельзя ударить.

Я наблюдал за призмой, не давая глазам оставаться на одном месте. Осторожный, непродолжительный взгляд и обратно. На текстуру коры. Листок, с проеденной дырочкой. Шов моего кармана.

Давление баса прошлось по рёбрам.

Я встретил боковым зрением глаза Алисы.

— Не лезь.

— Я не лезу, — сказал я, — Я проверяю.

— Ты тычешь в неё пальцами, — зашипела она, — Хочешь, чтобы укусила, лишь бы проверить, есть ли там зубы.

— Информация — это важно, — отрезал я, и тут же возненавидел свою грубость. Мы продолжали идти. Продолжали тащить Ульяну с собой. Продолжали притворяться, что наш спор не был ещё и сигнальной ракетой, запущенной в лес.

— А ещё важно выжить, — Алиса сжала зубы.

— Я пытаюсь сделать и то, и другое.

Ульяна взглянула наверх, на нас, сбитая с толку.

— Почему вы ругаетесь?

Алиса чуть сменила захват. Не отпустила Ульяну, но ослабила достаточно для того, чтобы не ощущалось, как паника.

— Мы не ругаемся, — сказала она на автомате.

— У нас небольшие разногласия, — также автоматически сказал я, потому что врать — это легко, а честность — мой любимый способ всё испортить.

Глаза Ульяны сузились.

— Вы оба врёте. Один специально, другая — потому что всегда врёт.

Взглядом Алисы можно было рубить деревья.

— Иди.

Ульяна шла. Но продолжала пытаться бросать взгляды поверх руки Алисы на развилку в ветках, как мотылёк, пытающийся вспомнить, почему огонь — это плохо.

И каждый раз случалось всё то же: её фокус соскальзывал, слова запутывались, лицо напрягалось в замешательстве.

Я делал то, для чего, видимо, был рождён: проверял границы возможного, как подросток с оголённым проводом.

— Сначала скажи мне, — сказала Алиса.

Так я и сделал.

— Я собираюсь посмотреть, — пробормотал я.

Алиса тут же схватила меня за рукав, жар пальцев через ткань. Не тащила меня назад. Пока нет. Просто застолбила точку опоры, поводок.

— Если тебя будет затягивать, — сказала она сквозь зубы, — Я даже спрашивать не буду.

— Принято.

Я повернул лицо к призме на ровно одну секунду.

Грани упростились, вежливая маска поверх более сложного голода.

Две секунды.

Дополнительный спектр стал ярче по краям, тонкая нить невозможного цвета, чуждого солнцу.

Три секунды.

Мои ноги приняли микроскопическое решение, что больше не мои. Наклон. Намёк в моих лодыжках, дополнительный новый центр гравитации.

Пальцы Алисы сильнее сжали мой рукав.

Я разорвал зрительный контакт резко и жёстко, уведя взгляд на что-нибудь брутально настоящее: ковёр из влажных иголок, шаги маленьких ножек Ульяны, жар Алисы возле меня.

Тяга ослабла. Не ушла. Подавлена.

— Три секунды, — сказал я, дыхание резкое, — На этой дистанции.

Глаза Алисы вспыхнули.

— Прекращай.

— Ещё одна переменная, — настоял я, раздражение нарастало, потому что страх всегда заставлял меня превращать мир в таблицы, — Угол зрения. Поле зрения.

— Ты не учёный, — сказала она, — Ты — пацан, который думает, что его спасёт горстка цифр и словарь.

— А ты — девка, которая думает, что если орать на реальность, то она послушается, — ответил я.

Мы оба были неправы.

Мы оба это знали.

Ульяна издала полузадушенный звук и замерла на полсекунды, будто споткнувшись об ментальный камень.

— О чём... вы вообще? — потребовала она и запнулась, — Почему я... подождите, на что я злюсь?

Ульяна потёрла лоб основанием ладони, маленькая и в ярости. Жест был очень детским, если не обращать внимание, что ладошка немного тряслась.

Тон голоса Алисы поменялся. Не смягчился. Стал более чётким, но так, чтобы успокоить Ульяну.

— Не думай об этом, — сказала она, — Просто иди.

— Это самый тупой совет, что я слышала, — взвилась Ульяна.

— Просто делай, как говорю, — ответила Алиса.

Ульяна открыла рот, чтобы поспорить. А её глаза снова прыгнули к вилке из веток.

И реплика вывалилась из её головы, как мелочь из дырявого кармана.

Она моргнула и нахмурилась, беспомощная и раздражённая.

— Что я хотела сказать? ...Алиска?

Призма наконец осталась позади, мы шли дальше. Но в лесу ещё были места, где спрятаться.

Слабый блеск возле места встречи двух сучков.

Ещё один, не больше лесного ореха, парил над омелой.

Чуть побольше — впереди, висел в кривом квадрате из двух берёз и упавшей сосны.

Каждый раз Алиса замечала их первая. Каждый раз пихала нас в нужную сторону без лишнего шума, ведя Ульяну, как пастушья собака — овечку, раз за разом пытавшуюся боднуть забор.

— Я это ненавижу, — сказала в какой-то момент Ульянка, пока снова тёрла свой лоб, — Мой мозг... чешется.

Алиса продолжала смотреть вперёд.

— И хорошо. Пусть чешется. Означает, что ты с нами.

Ульяна попыталась переварить услышанное, но явно не сумела.

— Хватит говорить, как книга, — сказала она, потому что так проще, чем признаться, что боялась.

Мы продолжали идти.

Лес начал редеть.

Не резко и драматично. Постепенно перестал притворяться просто деревьями.

Земля под ногами менялась от мягких иголок к участкам утоптанной земли, еле заметные следы былых пеших прогулок. Ветер принёс другие запахи: меньше смол, больше размокшей бумаги, плесени и чего-то металлического под ними, сухого и холодного.

Ульяна невольно замедлилась.

Её обычный клоунский образ треснул. Всего на пару секунд. Серьёзное, сосредоточенное маленькое затишье.

Потом она встряхнулась, как делают дети, когда их страх под угрозой обнаружения.

— Ладно, — объявила она чрезмерно весело, — Никому не плакать. Если кто расплачется, я всем расскажу, что он описался.

Рука Алисы оставалась на плече Ульяны. Уверенный, крепкий вес.

Я продолжал идти, глаза осторожно сканировали пространство, стараясь не задерживаться ни на одном шве мира слишком надолго.

Последняя призма блеснула на краю истончавшегося леса, полускрытая в зелени. Давление её басовой ноты коснулось моих рёбер кончиком пальца.

А затем лес расступился.

И перед нами был Старый лагерь.

Двухэтажный советский прямоугольник выцветшего бежевого и серого, слишком неповреждённый, чтобы быть приятным глазу. Тёмные окна слепо уставились в пустоту вокруг. Низкое крыльцо со ступенями, которым следовало рассыпаться годы назад.

С нашей позиции видна была дверь.

Незакрытая.

Нараспашку, как приглашение. Как издевательство.

Ульяна остановилась.

Она смотрела на здание, потом на свои руки, потом снова на здание, словно всё её тело хотело вспомнить что-то, что мозг отказывался удержать.

Её губы приоткрылись.

Она пыталась что-то сказать.

Что бы это ни было, оно исчезло, не успев покинуть горла.

Ульяна сглотнула, насупилась, и заявила, громко и упрямо:

— Пахнет домашними заданиями.

Пальцы Алисы сжались на её плече. Несильно. Достаточно, чтобы сказать: оставайся со мной.

Я уставился на дверь и ощутил мурашки на коже, старый инстинкт, говоривший: здесь сказка перестаёт быть сказкой и начинает взымать проценты по долгам.

Рядом со мной Алиса громко и ровно вдохнула.

— Здесь, — тихо сказала она. Не мне.

Себе.

Ульяне.

Чему-то, что научило это место сидеть тихо и выглядеть невинно.

— Держитесь ближе, — сказал я девочкам.

Ульяна фыркнула, изображая храбрость.

— Я всегда близко. Это ты — тормоз.

Мы стояли на краю леса.

И, на этот раз, вокруг не было призм.

Ни мерцания в ветвях. Ни неправильных спектров, прилипших к граням. Ни баса в моих рёбрах.

Только... нормальная неправильность. Обычная. Которая прилагается к заброшенным зданиям и дурацким решениям.

Я выдохнул. Медленно.

— Это была хреновая идея.

Алиса не отводила взгляд от распахнутой двери.

— Да.

— В смысле, по-настоящему тупая, — добавил я, потому что мозгу нужно было заполнить графу "урок усвоен", — Рискованная. Ненужная.

Алиса поджала губы.

— Опасная, — тихо сказала она.

Ульяна повернула голову.

— Что? — потребовала она, — Нет! Заткнитесь. Сейчас нельзя так говорить.

Алиса посмотрела вниз на неё.

— Мы можем говорить, когда захотим.

— Вы говорите сейчас! — настаивала Ульяна, ткнув пальцем в сторону здания, — Когда мы уже здесь.

— Обычно тогда и приходит понимание, — сказал я.

Ульяна затопала ножками, руки на бёдрах.

— И что теперь, разворачиваемся? А потом я буду лежать в кровати всю ночь, думать, что там внутри, а вы двое... будете шептаться друг с другом и притворяться, что так и надо? Я так не могу. Так не будет.

Алиса застыла.

Ульяна почувствовала, что нащупала мягкое место.

— Ну, — молила она, — Просто в дверях постоим. Десять секунд! Можете держать мою руку. Оба можете держать. Я буду посередине. Как принцесса.

— Нет, — машинально ответила Алиса.

Глаза Ульяны расширились.

— Пожалуйста.

— Нет, — повторила Алиса, но в голосе уже было меньше уверенности.

Ульяна посмотрела на меня.

— Сёмыч, скажи ей, ты у нас умный.

— Я у вас безответственный, — сказал я, — Другой опыт работы.

— Ну так делай свою работу! — огрызнулась она, — Будь полезным безответственным.

Алиса слегка выдохнула, будто проглотила ругательство. Её взгляд снова прошёлся по зданию, быстрый и профессиональный. По деревьям. По крыльцу. По открытой двери. По окнам.

Ничто не блестело. Ни одной призмы в поле зрения.

Просто тихое, заброшенное место.

— Ладно, — наконец сказала Алиса, её слова на вкус, как ржавчина, — Посмотрим по-быстрому. Туда и обратно. Никакого героизма.

Лицо Ульяны просияло.

— Ура!

— Не ура, — немедленно поправила Алиса, — Иди. Медленно. Между нами.

Ульяна закивала так усердно, её хвосты подпрыгивали.

Она начала шагать вперёд, уже готовя победную речь.

Алиса поймала её за воротник и удержала, как непослушного кота.

— Между. Нами.

Ульяна пыхтела, но подчинялась. Встроилась в пустое место между мной и Алисой с преувеличенной важностью.

И мы пошли, все трое, к крыльцу.

На полпути туда я наклонился к Алисе, близко, чтобы Ульяна не могла услышать, не подняв головы и не сбив шага.

— Почему ты сдалась? — шепнул я.

Алиса не смотрела на меня, держала взглядом дверь.

— Потому что если не пойдём сейчас, — сказала она, едва шевеля губами, — Она потом придёт одна. И некому будет её схватить.

Мысль ощущалась тяжёлой. Не гипотетическая. Неизбежная.

Алиса добавила, ещё тише.

— И вокруг вроде нет призм. Я не видела. Так что сделаем всё по-быстрому, будем осторожны, и уйдём.

Я посмотрел на открытую дверь. Темнота внутри выглядела обыденной.

— По-быстрому, — согласился я.

Ульяна изогнула шею в попытке послушать, не сумела, и решила заполнить тишину уверенностью.

— О чём шепчетесь? О том, какая я храбрая?

Алиса сжала её плечо чуть сильнее.

— О том, какая ты будешь тихая.

Ульяна обиженно замолчала и сделала первый шаг на крыльцо.

Старое дерево не скрипнуло.

Так было даже хуже.

И мы, трое в ряд, как дурацкая идея с ножками, подошли к открытой двери вместе.

Старый лагерь

Ни замка. Ни щеколды. Ни предупреждающих надписей.

Ульяна добралась до двери первая, вырвавшись из хватки Алисы, как красная вспышка, выпущенная из пращи. Её хвосты подпрыгивали на каждом шаге, яркий контраст с мёртвыми линиями этого места. Она остановилась в дверях, руки на поясе, грудь колесом: символически объявила себя правителем здания и окрестностей.

— Говорила же, — с триумфом заявила она, — Ничего страшного.

Алиса подошла справа от меня, наши плечи почти касались. Двигалась, словно ждала атаки со стороны здания.

Даже на открытом пространстве, даже под безобидным взглядом солнца, она была наготове. Собранная, атлетичная, с телом спринтера. Высокая, почти моего роста, что превращало любой наш разговор в соревнование взглядов.

Веснушки усыпали нос и щёки: маленькие искорки, не подходившие девушке, чья самая распространённая эмоция — невербальная угроза. Глаза янтарно-карие: с правильного ракурса могли показаться тёплыми, если жил достаточно спокойно и заслужил такую иллюзию.

Прямо сейчас выглядели стеклом с надписью «не прислоняться».

Ульяна ткнула пальцем в открытую дверь.

— Ну, начнём с коридора.

Как будто была здесь вчера.

Алиса поджала губы. Посмотрела на здание, на Ульяну, на меня, взвешивая, который из дебилов облажается первым.

— Ладно, — сказала она, словно доверяя ребёнку управлять танком, — Сначала коридор. Пара минут. Если убежишь, я вытащу тебя за твои дурацкие волосы.

Ульяна просияла.

— Я не убегу! Я — главная.

Мы вошли тесной группой, потому что рука Алисы парила над плечом Ульяны, и потому что за последний день я выучил, что «всего минутка» означает потерю кучи времени и полный рот металла.

Внутри воздух был другой.

Запах леса не исчез, просто залез под что-то гораздо старше: бумага, плесень, даже не пытавшаяся высохнуть, лёгкий металлический привкус, словно от забытого ящика медицинских инструментов. Пыль на всех поверхностях плоским, непотревоженным слоем.

Солнце резало коридор через окна на бледные полосы, и в них висела пыль.

Первое, что я заметил, было моими шагами, слишком громкими по сравнению с лесом. Порог обрубил все звуки снаружи.

Папка с документами на скамье у стены, ручка поверх неё. Пальто свисает с крючка, рукава смятые, словно кто-то скинул его с себя впопыхах. Одинокий ботинок под скамейкой, покинутый его парой, как будто кто-то решил, что одной ноги достаточно до конца жизни.

Без следов вандализма. Ничего не сломано. Не разграблено.

Покинуто.

— Видите? — шепнула Ульянка, вдруг тихая, — Мы внутри.

Доска на стене напротив входа. Сверху буквы, блеклые, но всё ещё читались.

ДОСКА ПОЧЁТА.

Под надписью сетка фотографий. Лица. Имена.

Ульяна тут же прыгнула к доске проводить инспекцию, руки за спиной.

— О-о-о-о. — Не трогай, — машинально сказала Алиса, и, потому что Ульяна уже наклонялась поближе, добавила, — Уля.

Одно слово. Эффект, как от целой лекции. Ульяна замерла, перевела руки снова за спину, словно поймана на воровстве.

Я шагнул ближе.

Фотографии имели мало чего общего с фотографиями.

Не порванные или перечёркнутые. Не выцветшие от старости.

Черты лиц размягчились до бледных пятен. Глаза — размытые штрихи. Имена под фотографиями растворились, оставшиеся буквы не выглядели знакомыми.

— Интересно, — тихо сказал я, — Что-то… новое.

Алиса наклонилась через моё плечо. Лёгкая нота кофе защекотала мне нос. И что-то упрямое и цветочное под ней. Веснушки повсюду, неуместные в пыльном свете. Её глаза бегали по доске с той же хищной точностью, что и по лесу.

— Что это? — спросила она. — Я надеялся, ты расскажешь. — Не начинай.

Почти все фотографии были нечитаемы, кроме одной.

На нас смотрела женщина взглядом, от которого у меня зачесалась кожа. Тёмные волосы распущены. Один глаз темнее другого на чёрно-белом фото.

Медсестра. С выражением лица человека, решившего управлять миром через формулы, включая людей.

Подпись под фото: Стыковская В.Ц.

Взгляд Алисы похолодел.

— Так она лжёт дольше, чем мне лет. — Возможно, — сказал я, — А ещё возможно, она бессмертна и пьёт детские слёзы.

Ульяна прыснула.

Рядом с фото Виолы бледный прямоугольник с размытым силуэтом. Не полностью, читались мужские плечи и короткая стрижка.

Подпись внизу: Стыковс▒▒▒

Остаток букв расплылся в грязное ничто.

— Та же фамилия, — шепнул я Алисе.

Она взглянула на меня.

— Муж. — Не хотел говорить вслух, как в дешёвом фильме. Но — да.

Ульяна нагнулась поближе и прищурилась.

— Это… тупо, — тихо сказала она, — Почему они все… бе-е. — Не трогай, — повторила Алиса, голос поменялся: ниже, ровнее.

Я заставил себя перестать смотреть Виоле в глаза. Потому что чем дольше смотрел, тем больше зубастых историй сочинял мне мозг.

Мы пошли вглубь по коридору тесной тройкой.

Ульяна тыкала пальцем в сторону разных дверей, мимо которых проходила, и комментировала.

— Склад. Наверное, полно сокровищ. Чулан. Скучно. Ещё чулан. Взрослые любят чуланы. Ооо, плакаты!

Она указала на выцветшие образцы советской пропаганды, висящие на стене: улыбчивые пионеры в отглаженной форме махали в светлое будущее. Под ними написанное от руки расписание аккуратными колонками: уборка, приём пищи, обход. Последняя запись обрывалась на середине слова.

Кто-то начал писать имя ответственного за уборку после отбоя. А потом ничего.

Не зачёркнуто. Не исправлено. Просто карандаш решил, что хватит.

Рука Алисы у плеча Ульяны. Не касаясь. Наготове.

А потом я увидел следы.

В пыли, едва заметные поначалу, чёткие потом. Маленькие подошвы. Один и тот же рисунок. Следы бежали по коридору ровной линией там же, где Ульяна шагала сейчас.

Но эти не были свежими. Свежие следы впивались в пыль ярко и контрастно, открывая взгляду тёмное дерево пола. Эти же покрыты новым слоем пыли, смягчены временем. Старые достаточно, чтобы выглядеть частью общей текстуры здания.

Слишком старые.

Путь, проложенный старыми следами, совпадал с текущим маршрутом Ульяны с раздражающей точностью. Те же маленькие паузы. Те же отклонения на повороте. Та же ширина шага.

В одном месте цепочка следов прижалась к стене без видимой причины. Ульяна повторила манёвр, не переставая болтать.

Алиса тоже заметила. Я знал, потому что её взгляд опустился на полсекунды, а спина слегка напряглась. Она не посмотрела на меня. Только наклонила голову чуть ближе, чтобы Ульяна не слышала.

— Ты видишь это, — сказала она. Не вопрос, скорее предупреждение. — Ага, — выдохнул я. — Ей не говори. — Не собирался.

Губы Алисы сжались.

Я взглянул на обувь Ульяны. Тот же размер. Новые следы с тем же рисунком, что и старые.

Желудок слегка и неприятно сжался.

— Есть мысли? — шепнул я, наклонившись к Алисе.

Она не ответила. Не знала, что ответить. Просто пошла ближе к Ульяне, словно пытаясь своим телом скрыть то, что уже отпечатано в пыли.

Ульяна остановилась в торце коридора рядом с большими двойными дверями.

— А теперь! — объявила она, — Большая комната!

Алиса выдохнула через нос.

— Актовый зал, — сказала она.

Ульяна была в восторге.

— Да! Большая комната, где скучные длинные разговоры. Пойдём. — Не надо… — начала Алиса. — Мы по-быстрому, — перебил её я, и тут же пожалел о том, что встал на сторону красноголового хаоса. Алиса вперила в меня яростный взгляд, словно я нарушил договор.

Правда в том, что актовый зал — большое открытое пространство. Если что-то пойдёт не так, мы это заметим раньше, чем в узком коридоре.

Алиса смотрела на меня долгую секунду. Потом бросила:

— Ладно. Одна минута.

Ульяна торжествующе вскинула кулак.

— Большая комната!

Мы зашли в актовый зал. Как и старые следы маленьких ножек.

Он поглощал звуки.

Комната была настолько большой, что казалась преувеличением для лагеря. Ряды деревянных сидений напротив сцены с тяжёлым занавесом, наполовину закрытым. Фортепьяно слева, крышка закрыта, лак потускнел от пыли. Нотные листы разбросаны вокруг, словно кто-то их уронил и не нашёл причин подобрать.

Через всю дальнюю стену краснел, слегка провисая, транспарант с жирными белыми буквами.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПИОНЕРЫ!

Здание будто приветствовало посетителей, которых не должно существовать.

Ульяна с разбегу вскочила на сцену, отсалютовала нам оттуда, подбородок высоко.

— Товарищи! — заявила она, пародируя официальный тон, — Приветствую вас на нашем концерте. — Прекрати, — сказала Алиса, но сталь в голосе поблекла: транспарант угнетал и её тоже.

Я осмотрел актовый зал.

Ни движения. Ни блеска. Никакого «стекла» в углах. Только пустота, пыль и сцена, лежавшая годами в ожидании аплодисментов.

В углу валялся реквизит: картонные звёзды, раскрашенный под солнечное поле фон. Стопка масок из папье-маше, их физиономии навечно в широких улыбках. Кто-то начал красить одну из масок в красный широкими мазками, потом остановился, не доведя дело до конца.

Микрофонная стойка в центре сцены. Самого микрофона нет, что делало стойку похожей на большой знак вопроса.

Алиса шла рядом, глаза прочёсывали окружение, спина прямая, как палка. Ульяна уже медленно кружилась в центре, руки вытянуты в стороны, наслаждалась эхом собственного присутствия.

— Время, — сказала Алиса.

Ульяна простонала.

— Ты рыжая и скучная. Фу.

Она выбежала из зала в коридор и схватилась за ручку двери напротив. И открыла её с размахом.

— Следующая остановка! — объявила она, — Кабинет директора.

Голова Алисы повернулась с такой скоростью, что её волосы вспыхнули медью.

— Уля! — гаркнула она, потом добавила сквозь зубы, — Только недолго. — Я — самая быстрая, — ответила Ульяна.

Я прошёл мимо неё в кабинет директора.

Комната была гораздо меньше актового зала. Конечно. Лампа с зелёным абажуром на тяжёлом столе из массива дерева. Отрывной календарь на стене, текущий лист — 1979 год и ничего не говорившая мне дата. Вешалка в углу с висящей на ней ветровкой.

Документы повсюду.

Разбросаны по полу, ворохом на столе. Кружка с кольцом высохшего чая у дна. Полуистлевшая сигарета в пепельнице, хрупкий позвоночник пепла непостижимым образом всё ещё сохранял форму.

Ульяна сразу ракетой метнулась к столу.

— Ага! — воскликнула она победно, и вытянула верхний ящик.

Алиса резко шагнула к ней.

— Ульяна—

Но Ульяна уже успела вытащить печать, потрясая ей, как кубком победителя чемпионата.

Ручка из красноватого дерева. Чёрная резина подошвы. В ней вырезано одно слово, большое и агрессивное.

ОДОБРЕНО

Глаза Ульяны — чистая злодейская радость. Она расставила ножки, как маленький бюрократ, и шлёпнула печатью в случайный лист бумаги.

ШЛЁП.

Красный прямоугольник расцвёл на странице, как свежая рана.

Чернила на печати всё ещё были жидкими.

Я чувствовал ускользающую неправильность происходящего. Толщина слоя пыли не соответствовала свежести печати.

— Ульяна, лучше положи на место… — Я — товарищ Директор! — провозгласила она, — Я одобряю всё!

Алиса ущипнула себя за переносицу, словно пыталась задавить мигрень в зародыше.

— Только этого не хватало.

Ульяна крутнулась вокруг своей оси, печать в руке, и, прежде чем мы успели её остановить, понеслась в мою сторону.

— Одобрено!

Печать встретилась с моей рубашкой на груди с уютным глухим шлепком. Лёгкий запах старых чернил. Я посмотрел вниз.

Кривоватый красный прямоугольник объявлял мою грудь официально приемлемой.

— Ненавижу тебя, — сказал я ей. — Ты меня любишь, — ухмыльнулась Ульянка.

Взгляд Алисы угрожал растворить краску со стен кабинета.

— Уля, отдай сейчас же.

Ульяна спрятала печать за спину.

— Нет. — Ульяна. — Нет.

Алиса сделала шаг вперёд, но комната — маленькая, а Ульяна — быстрая. Метнулась в бок и припечатала рукав Алисы на плече.

ШЛЁП.

Алиса застыла. На её рукаве красная метка «ОДОБРЕНО», как проклятье.

На секунду мне показалось, что она сейчас и правда задушит ребёнка.

Потом посмотрела на красный отпечаток на своей рубашке, голос очень тихий, почти вкрадчивый.

— Я закопаю тебя в лесу.

Ульянкина ухмылка стала шире.

— Всё обещаешь и обещаешь.

Мне стоило бы рассмеяться. Так почти и случилось. Но на глаза попался шкаф для документов.

Высокий металлический шкаф, ящики помечены карточками в латунных рамках.

«ЖУРАВЛИК» «ВХОДЯЩЕЕ» «ИСХОДЯЩЕЕ»

Алиса проследила за моим взглядом и её поза поменялась. Её плечо немного сдвинулось, блокируя мне доступ к шкафу.

— Нет, — сказала она. — Я ещё ничего не сделал. — Ты собираешься.

Ульяне наскучило шлёпать печатью по бумаге, и она зашлёпала по всему, что под руку попадалось. Обложка книги. Календарь. Угол стола.

— Одобрено, — шепнула она сама себе, довольная.

Я шагнул в бок, притворившись, что изучаю стол, и тут же потянулся к ящику шкафа.

Рука Алисы взлетела и схватила меня за запястье.

Без нежности. Без жестокости. Крепко, словно хватала меня за разгрузку, не давая свалиться с утёса.

— Сначала предупреждай меня, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

Я ощутил, как раздражение во мне вспыхивает горячо и быстро.

— Ладно, — сказал я, — Предупреждаю: я собираюсь открыть шкаф с документами. Это не учебная тревога, всем занять позиции согласно уставу.

Алиса скрипнула зубами.

— Прекрати.

Я смотрел в её янтарные глаза ещё пару секунд, потом высвободил своё запястье. Намеренно медленно, не через силу, а через отказ подчиниться.

— Держи себя в руках, — сказал я чётко, — Мы в кабинете. Не на поле боя.

Её глаза сверкнули.

— Заткнись.

Я выдвинул ящик с надписью «ВХОДЯЩЕЕ».

Внутри папки. Сотни. Некоторые в порядке, некоторые смяты. Названия напечатаны на них, потом переписаны от руки. Даты. Имена.

За моей спиной Ульяна продолжала ставить печати всё вокруг со счастливой, бездумной агрессией.

ШЛЁП.

— Одобрено.

ШЛЁП.

Плечо Алисы всё ещё направлено мне в грудь осязаемым предупреждением. Она больше не блокировала доступ к ящику, раз я его уже открыл, но была достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло и напряжение в её позе. Готова схватить меня в любой момент.

— Быстро, — её голос низкий.

Я кивнул и пробежал пальцами по корешкам папок, аккуратно, чтобы не потревожить бумаги больше необходимого. Названия были скучной бюрократической ерундой. Отчёты о рутине. Инвентаризация. Списки персонала. Текст внутри расплылся до нечитаемого, как подписи к фотографиям у входа.

Только одна привлекла моё внимание.

«РЕЖИМ ПОВЕРХНОСТИ»

Я достал папку.

Алиса переместилась ко мне за спину и наклонилась через плечо, её волосы щекотали мне ухо.

На самом верху:

«ТОЛЬКО ДΛѦ СЛУЖЕБНОГО ΠѺΛЬӡОВАНИЯ.» «ΡƎЖИΜ ΠѺВƎΡХности — Внутренняя служебная записка.»

Затем дата.

Или нечто, что притворялось датой.

Форма была знакомой, ритм цифр и точек…, но сами символы были неправильными в мелких, тошнотворных деталях. «9» которая не была полноценной девяткой. «1» наклонялась, как иностранная буква. Точка, но только маленький квадрат. Мои глаза следили за строкой идеально. Цифры не были цифрами.

Алиса тихо, раздражённо выдохнула через нос.

— Что за херня здесь напечатана? — Хорошо, — ответил я, — Что не я один это вижу.

Значит, я не галлюцинировал: я держал труп смысла в своих руках.

Под заголовком, там, где должен был быть текст, его не было. Не чистые листы. Белиберда из букв в случайном порядке, неизвестных символов и размытостей. Редкие фразы выжили, как последние зубы в сломанной челюсти.

«…λюδое предложение упростить расписание, отменить меропρıѧҭıѧ, сократить заселение или видимую инфраструктуру счиҭⱥҭь вредоносηым…»

Глаза Алисы сузились.

— Заселение. Расписание. — Видимая инфраструктура, — эхом отозвался я, тихо. Читалось, как прикрытие с ядом внутри.

Ещё белиберда.

Затем нумерованный абзац, который заставил желудок сжаться.

«6. В случае возобновления активности с нижних уровней:»

Нижних уровней.

Я ощутил, как Алиса напряглась рядом.

Под этой строкой список:

не позволять группам собиратьсяне допускать сравнения наблюденийзанять детей деломперенаправлять движениене посылать никого внизне ждать разрешения на ограничение перемещенийУльяна шлёпнула что-то за нашей спиной опять, напевая.

Взгляд Алисы перешёл на мелкую, потом на меня. Та же эмоция в движениях, которую я видел в её лице: прекращай, мне это не нравится.

Я прочитал следующую строку, тихо, так, что Ульяна услышала бы только «скучное взрослое».

— «Семь. Опасность — не паника. Опасность — когда персонал спокойно продолжает.»

Губы Алисы сжались в тонкую линию.

Затем:

— «Восемь. В случае, когда территорию проще пройти, чем описать, немедленно запечатать нижние уровни». — Опять нижние уровни, — прошептала Алиса, пробуя слова, словно на наличие яда.

На полях заметки карандашом поверх белиберды. С обратным наклоном, маленькие, аккуратные и на скорую руку. Человеческие.

детей держи на поверхности не давай сравнивать записи не пиши здесь настоящее название

Последнее запустило мурашки по моей коже.

В конце, также карандашом, с нажимом, что оставил углубления в бумаге.

если все ведут себя спокойно, проверь выходы

За нами Ульяна крутилась на директорском стуле, словно уже готовилась к должности. Печать в руках, как приз.

— Что нашли? — проворковала она, — Потайное сокровище? Для меня? — Скучные взрослые документы, — быстро сказал я.

Ульяна надула губки.

Алисы потянулась к бумагам.

Резко.

Вырвала папку у меня из рук.

— Э, — рефлекторно запротестовал я.

Алиса пробежалась по страницам сама, глаза бегали из стороны в сторону. Губы двигались.

Напряжение в её лице.

— Что такое? — тихо спросил я. — Это всё херня какая-то. — Мы нашли что-то важное.

Алиса ответила, голос тихий и опасный.

— Хватит.

Она протянула мне папку обратно. Я положил её в ящик. Не потому что послушался её. Потому что мои пальцы начали потеть, а мне почему-то очень не хотелось оставлять следов на чём бы то ни было в этой комнате.

Закрыл ящик. Всё остальное там — описи, инвентаризация и болото, вместо текста.

— Ладно, — сказал я, — Я сделал, как ты хотела. Рада? — Нет, — тут же огрызнулась она, потом поняла, что ответила слишком честно, и добавила, — Дебил.

Ульяна, скучавшая от того, что её игнорировали, прошла вглубь кабинета со своей печатью, как кот с ворованной сосиской. Она копалась где-то там, мурлыкая свою песенку. Голос еле слышен в пыльной комнате.

Алиса продолжала смотреть мне в глаза. Янтарь. Яркий. Неумолимый.

— Тебе хочется всё «потестировать», — сказала она, брезгливо поморщившись на последнем слове. — Я хочу понять, что происходит. — Нет, — сказала Алиса, — Ты хочешь тыкать палкой осиное гнездо.

Я не стал отрицать. Если я и вру, то только себе во вред.

— Да. — Будешь продолжать — сдохнешь, — её ноздри расширились. — Не сдохну. — Ты уже раз почти сдох. — Но не сдох же, — сказал я, и тут же понял, как по-детски это звучало.

Губы Алисы скривились. Не в улыбку, но во что-то опасно близкое к тому. Словно ей нравился спор. Словно в него можно было сунуть весь свой страх и притворяться, что это сила.

Она наклонилась ближе.

— В этом твоя проблема, — прошипела она, — Ты думаешь, «почти» не считается.

Моё сердце вдруг пару раз стукнуло сильнее обычного.

— А ты думаешь, если меня контролировать, то проблема решится. — Решится, — без колебаний сказала она. — Люди так не работают. — Ты так работаешь.

Воздух между нами загустел. Пыль висела в полосах солнечного света, как застывшее время. Где-то за моей спиной Ульяна ударилась макушкой о крышку стола, звук был неприлично громким.

Я наклонился немного вперёд. Не касаясь, но достаточно, чтобы читалась угроза.

— Я — не твоя собственность, — негромко произнёс я.

Алиса также наклонилась вперёд, рефлекторно повторив за мной. Наши лица были теперь очень близко друг к другу. Я мог разглядывать её веснушки в деталях. Мог видеть маленький шрамик на краю её брови. Мог чувствовать её жар, гнев нагревал её кожу.

— Больно надо, — сказала она, понизив голос, — Мне надо, чтобы ты перестал вести себя по-идиотски. — Это одно и то же, — шепнул я.

Она резко выдохнула, дыхание коснулось моего рта.

— Тебе это нравится.

Я моргнул.

— Что? — Опасность, — ответила она, — Риск. «Что, если». Тебе нравится с чем-нибудь спорить.

Я сглотнул.

Она всё ещё очень близко. Я мог бы сделать шаг назад.

Я не сделал.

— А тебе, — сказал я негромко, — Тебе нравится указывать людям, что делать. — Только дебилам. — Потому что тебе не плевать, — надавил я, и наблюдал точный момент, когда её собранность дала трещину.

Маленькую. Блеск в глазах. Доля секунды, во время которой гнев был чем-то иным.

Она тут же выстроила стену заново, злая на себя за предательское мгновение.

— Мне не плевать на последствия, которые потом за тобой убирать. — Конечно, — сказал я, — Именно поэтому ты полкилометра держала меня за рукав.

Рука Алисы взметнулась, палец упёрся в мою грудь прямо над Ульяниным «ОДОБРЕНО».

— Не смей, — прошептала она, — Не говори так, как будто— — Что? Как будто ты волнуешься за нас? — шептал я в ответ, провоцировал её, и ненавидел себя за то, как приятно это ощущалось.

Её палец надавил сильнее, словно она хотела запихать этот спор под мои рёбра.

— Волнуюсь, — зашипела рыжая, — Доволен? Это хотел услышать? Хорошо. Я волнуюсь. Потому что ты не знаешь, как оно выглядит со стороны, когда тебя тащит в эту стеклянную хрень. Твои глаза были пустыми, лицо тупым, а тело шло куда хочет. И это я потом должна—

На последнем слове её голос сорвался, словно попытался прозвучать мягче, но она задушила порыв заранее.

Комната вдруг казалась слишком маленькой для того количества правды, что Алиса выпустила наружу.

И тут я понял, что чего-то не хватало.

Не конкретной вещи. Звука.

Ульяна.

Шлёпанье печатью прекратилось. Мурлыканье песенки прекратилось. Маленькое постоянное присутствие хаоса… исчезло.

Я повернул голову.

Стол на месте.

Я открыл ящик. Подушечка с чернилами внутри. На ней печать, в своём углублении.

Стул. Ветровка. Пыль.

Ульяны не было.

По спине пробежал холодок. Я закрыл ящик.

Глаза Алисы открылись шире, затем прищурились в гневе.

— Ты, — зашипела она на меня, — Ты отвлёкся. — Я не… — Ты отвлёкся, — отрезала она, — Ты задавал свои тупые вопросы и забыл, что она существует.

Это было больно, потому что частично правда.

— Я не забыл, — сказал я, — Просто думал, что она— — Не думай, — перебила Алиса. В голосе острый страх, — Где она?

Я прислушался.

Ни хихиканья. Ни шёпота. Ни топота ножек.

Только молчание здания.

Алиса повернулась к двери, уже в движении.

— Ульяна, — позвала она, тихо и грубо. Не крик паники. Приказ.

Нет ответа.

Алиса быстро окинула взглядом кабинет, словно могла обыскать его силой мысли, и выбежала через дверь в коридор, кеды гремели по пыльным доскам.

Я за ней.

— Ульяна! — голос Алисы эхом раздавался в коридоре, и в имени слоями были угроза и облегчение и ужас, всё вместе, — Где ты, мать твою?

Её шаги ускорились к актовому залу, её голос продолжал звать.

— Ты мелкая— Ты чёртова— Клянусь богом, я тебя—

Последнее предложение оборвалось в середине слога.

Не так, как если бы она решила замолчать.

Как если бы её кто-то выключил.

Кровь заледенела в моих венах.

Я влетел в актовый зал бегом, задев плечом дверной косяк, и зал развернулся передо мной ровно таким же, каким был минуты назад.

Почти.

В центре была—

Призма.

Не маленькая в углу. И не лёгкое свечение, которое возможно проигнорировать.

Она висела посреди помещения, как опухоль всего здания.

Многогранное месиво полупрозрачной геометрии, выше человеческого роста, шире автомобиля, края расщепляли свет на тонкие цветные ножи. Не выглядела, как стекло. Выглядела так, будто пространство решило свернуться в невозможную форму и забыло спросить у физики разрешения.

Кафедральный собор из неправильных углов.

Атмосфера вокруг ощущалась неправильно прямо с порога, словно звук в комнате приглушили невидимым вельветом. В ушах звенело не от звука, а от его отсутствия.

И прямо перед ней, на пыльный пол, Алиса упала на колени.

Наклонилась вперёд, лицо в сантиметрах от ближайшей грани.

Края призмы бросали тонкие радуги на её веснушчатую кожу, превращая Алису в витражную святую перед алтарём чего-то голодного.

Призма пульсировала вниманием, и я чувствовал, как тянет в рёбрах.

Мой мозг, чёртов исполнительный идиот, попытался осознать, что я вижу, своим любимым способом.

Попытался посмотреть внимательнее.

Через один удар сердца призма ответила на любопытство интересом.

Границы актового зала меркнут. Воздух под моими рёбрами истончается. Низкая нота давит мне в солнечное сплетение, не столько звук, сколько давление.

А в глубине призмы, за всей мутирующей ортогональностью, меня ждёт особое место.

Мост. Чёрные пролёты. Свинец, вода, ветер с зубами. Снег, выучивший жестокость из истории.

Забытый город — не просто память. Это территория с массой и мотивацией. Ему не нужно моё разрешение на существование.

— Алиса, — прозвучало хрипло и тихо.

Лицо Алисы, подсвеченное неправильными цветами, отражалось в десятках движущихся граней.

— Алиса! — позвал я снова. Мой голос слишком слабый для пыльного актового зала. Всё эхо вдруг куда-то пропало.

Она не реагировала.

В тишине я слышал свои часы.

Тик. Тик. Тик.

Отмеряли сколько у меня осталось времени, пока комната не решит забрать ещё одного.

Я сделал шаг вперёд.

Поверхность призмы зарябила, мелко, словно заметила меня.

Словно с удовольствием.

Транспарант над ней, всё еще старался быть радостным. Свисал, как нож, завёрнутый в безвкусную шутку.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПИОНЕРЫ!

Алиса не моргала.

Не двигалась.

Не дышала.

Актовый зал держал нас в своей неправильной, отложенной тишине.

Ожидая, кто сломается первым.

— АЛИСА!

Никакого результата.

***

Я делаю то, что уже было моей основной стратегией выживания: перестаю спорить с невозможным и хватаюсь за нечто брутально настоящее.

За неё.

Смещаю взгляд вниз и вбок, избегая центра призмы, как избегаешь смотреть на разбитый автомобиль на обочине, когда сам за рулём. И заставляю себя сосредоточить внимание на теле Алисы, как на точке опоры.

Её волосы — медный хаос, больше не стянуты назад, хвостики распустились, прядки прилипли к её лбу там, где высох пот. Её плечи напряжены под тонкой тканью рубашки, завязанной узлом под грудью в вечном парадоксе между «не трогай меня» и «попробуй».

Её ладони на бёдрах, пальцы растопырены, ногти впились в юбку. Костяшки побелели. Лёгкий тремор в левой руке, почти неразличимый.

Её дыхание неглубокое, но всё же есть.

Хорошо. Она всё ещё здесь.

Я шагаю ближе, быстрее, пока призма не натянула свой невидимый поводок. Давление баса на рёбра усиливается. Помещение словно увеличивается в размерах. Расстояние до сцены растягивается, как жвачка.

Город стробоскопом сверкает на границе моего зрения, голодный и терпеливый.

— Ладно, — бормочу я, — Ладно, сука. Ты хочешь драмы? Жри.

Я делаю театральную, идиотскую попытку заставить город исчезнуть, потому что часть меня всё ещё верит, что с достаточным самомнением можно застыдить даже вселенную.

— Пошёл вон, — говорю я ему, как командую собаке.

К моему удивлению, это работает. Совсем немного. И я нахожу в себе силы продолжать.

Приседаю за спиной Алисы, осторожно пытаясь не быть на одной линии с ядром призмы. Воздух вокруг холодный. Не низкой температуры, а холодный, как мост. Как металл. Как посредственные решения и дешёвый алкоголь.

Часы тикают в моём черепе.

Тик. Тик. Тик.

Я обхватываю её торс со спины. Никакой нежности или романтики. Захват для спасения.

Одно предплечье на живот, второе под рёбрами. Я чувствую её жар через ткань и голую кожу, живое, невыносимое тепло, которое Город не может повторить.

Долю секунды она не реагирует.

Затем её тело дёргается, как у марионетки, которую потянули за ниточки.

Резкий вдох. Звук застревает у неё в горле. Плечи судорожно пытаются повернуться обратно к призме.

— Нет, — говорю ей прямо в ухо, — Не надо. Не сейчас.

Её голова двигается, словно она подчиняется голосу, который слышит только она.

Хватаю её ещё крепче.

Рубашка Алисы чуть смещается у меня под рукой, и мои пальцы врезаются в голую кожу сильнее. Настоящую кожу. Вспотевшую. Человеческую.

Жар. Текстура. Жизнь.

Я хватаюсь за ощущение, как за спасательный трос.

— Пойдём, — говорю я ей и осознаю, что она не может, и поправляю себя, — Я тебя вытаскиваю. Не сопротивляйся.

Я тащу её спиной вперёд.

Её ноги шуршат по пыльному паркету. Звук тихий, ужасный. Тащить её тяжело и неловко, словно пытаешься вытянуть кого-то из глубины, пока вода уговаривает остаться.

Басовая нота звучит громче, словно оскорблённая.

Актовый зал плывёт.

На мгновение паркет под нами превращается в мокрый камень. Пролёт моста скользкий от снега и старых обид. Вкус металла заполняет мои зубы.

Я жёстко цепляюсь за единственную вещь, которую могу контролировать: фокус моего внимания.

Запах Алисы бьёт в меня, когда я подтягиваю её ближе.

Кофе. Табак. Что-то цветочное, что подходит к веснушкам, и совсем не подходит злой рыжей, готовой убивать миры.

Жасмин.

А под ним прямолинейная честность тёплой кожи.

— Оставайся со мной, — произношу я, и мой голос пугает меня своей искренностью и многослойностью фразы.

Я тащу её из актового зала наполовину шагая, наполовину хромая, задним ходом через двойные двери. Держу свой взгляд на её плече, её волосах, линии её подбородка. Всё что угодно, кроме сердца призмы.

Призма всё равно пытается.

Свет играет на скулах Алисы, разбитый на острые маленькие радуги. Очертания её лица становятся калейдоскопом неправильных цветов. И в этом спектре я снова вижу Город.

Мазок серого неба. Фонарь, тонущий в тумане. Намёк на воду, тяжёлую, как свинец.

Тик. Тик. Тик.

Я до боли сжимаю зубы и продолжаю двигаться.

Двери уже рядом. Коридор за ними — полоса бледного бежевого и отслаивающейся краски, подсвеченная жидким, пыльным светом из окон.

Свобода. В том жалком смысле, в котором «не быть в одной комнате с огромной призмой» считается свободой.

Я вытягиваю Алису за порог, и басовая нота в рёбрах тут же ослабевает раза в два. Словно кто-то слегка разжал кулак.

Её тело провисает, но не расслабляется полностью. Что-то внутри всё ещё пытается повернуть её голову к актовому залу.

Я перехватываюсь, шагаю в сторону, и мягко, но устойчиво усаживаю её у стены коридора. Её лопатки ложатся на холодную штукатурку.

Сажусь сам прямо перед ней, блокируя своим телом любые возможные взгляды в зал.

Через мгновение осознаю, насколько мы близко друг к другу.

Слишком близко для «напарники». Слишком близко для «жаркий спор». Её дыхание на моей шее, мои руки всё ещё вокруг её рёбер. Настолько близко, что если бы мир был нормален, ситуация бы читалась совсем по-другому.

Но мир ненормален.

Глаза Алисы открыты, но не смотрят на меня.

Они смотрят сквозь меня.

Её зрачки расширены. Влага собирается у нижних век, словно тело пытается смыть что-то лишнее.

— Алиса, — снова говорю я, теперь тише, и звучит неприлично в этом мёртвом коридоре, — Ты меня слышишь?

Она сглатывает. Горло двигается. Губы открываются.

— Не вздумай… — начинает она, слова ломаются, — Ты даже не… ты… ты… ты…

Фраза умирает.

Не потому что Алиса замолкает. Потому что слова валятся из рук.

Она пробует ещё раз, и её зубы скрипят от раздражения, ярости и страха, всего вместе.

— Алиса, — я поднимаю руки от её торса и беру её лицо.

Крепко.

Её щёки в моих ладонях, большие пальцы под скулами. Её кожа горячая. Пушок на висках влажный от пота. На подбородке пятно пыли.

Алиса смотрит на меня секунду, потом отводит взгляд, словно напоролась на лёд.

Есть только один известный мне способ помочь.

— Нет, — я нагибаюсь ближе, её взгляду больше некуда бежать, — Смотри на меня. Просто смотри на меня.

Её ресницы дрожат.

Глаза Алисы, наконец, находят мои и остаются.

И это не плавный перевод взгляда: она с усилием заставляет себя смотреть, мышцы шеи и лица напряжены.

— Хорошо, — говорю я, голос хриплый, — Вот так. Будь. Здесь.

Она дышит судорожно, вдох-выдох. Сильно зажмуривается, словно пытается сморгнуть плёнку с глаз.

Слёзы катятся. Сами по себе. Как будто экстренные меры её тела.

Ярость в её глазах. Ярость на собственные слёзы.

Всегда ярость. На всё, что выглядит слабостью.

Её руки поднимаются и мёртвой хваткой смыкаются на моих запястьях.

Не мягкое прикосновение. Захват. Словно хочет быть уверена, что я не исчезну. Словно держит меня, чтобы я держал её и не дал пойти ко дну.

Её пальцы врезаются мне в кожу, и давление простреливает туман в моей голове.

Настоящая. Настоящая. Настоящая.

Я чувствую, как Город скребётся у меня в затылке, как неплотно закрытая дверь. Перила моста под моей ладонью. Ветер. Серость.

Но передо мной Алиса, и она тёплая, и её тепло — упрямый факт.

— Дыши, — говорю я ей, — Вдох. Выдох. Не думай. Просто дыши.

Она пытается усмехнуться. Не получается. Вместо этого её губы трясутся.

Смотрит прямо в меня. Взгляд не мягкий. И не благодарный.

Взгляд голодный. Она словно вытягивает себя через мои глаза.

На мгновение выражение её лица меняется, а взгляд теряет фокус.

Коридор вокруг нас плывёт. Другое место накладывается поверх, тщательно протащенное через ужас, оставив себе только кости. Бледные стены Старого лагеря сменяет казённый зелёный, а потом обои, испещрённые тёмными пятнами, отклеиваются длинными свёрнутыми языками. Люминесцентные лампы гудят над головой. Застарелые потёки ползут по потолку, как острова гнили. Воздух становится кислым и полным запаха тушёной капусты, хлорки, мокрой шерсти и стылого дыхания слишком многих детей в слишком малой комнате. Двери открыто зияют злобными рядами двухъярусных кроватей.

Я ловлю скорее осколки, чем сцены: щербатая жестяная кружка; нетронутая серая каша; кусочек дешёвого пластика, сжатый в двух маленьких ладошках, как украденное сокровище; взгляды на нём темнеют голодным вниманием животных, которым всегда недостаточно. Коридор переполнен, хоть и пуст, злоба, голод, правила толпятся в нём. И уверенность, что никто не придёт, если позвать.

Гнилой слой дёргается в сторону, и я снова в Старом лагере с горящим лицом Алисы в моих ладонях.

Спину Алисы сводит судорогой.

Её пальцы до боли сжимают мои запястья.

— Останься со мной, — повторяю я, и звучит, как признание.

Алиса тяжело сглатывает.

Её глаза блестят не только от слёз, но и от напряжения.

— Я… — пробует она ещё раз. Поломанные звуки вместо слов;

И тут она срывается, в ярости. Голос наконец прорезает тишину.

— Ты… дебил, — выплёвывает она, и это слово — самое внятное, что ей удалось сказать за последние полминуты, — Ты… полез… тащил меня… ты…

Она не может закончить фразу, но смысл всё равно уже здесь: Ты меня отвлёк. Ты за мной полез. Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват.

Интимно, в особом, жутком смысле.

Я мог бы поспорить. Мог бы умничать. Мог бы исполнять свой привычный танец.

Вместо этого иду по другой скользкой дорожке.

Я выбираю правду.

— Я увидел тебя лицом в призме, — говорю я очень тихо, — И не думал. Просто делал.

Её дыхание становится чуть ровнее.

Коридор прекращает гнуться по углам.

Давление баса из актового зала остаётся, но теперь далёкое, как раскат грома, который почти не слышишь, но помнишь костями.

Мои часы наконец тикают с нормальной для них громкостью.

Руки Алисы двигаются.

Кисти скользят по моим запястьям к предплечьям, потом выше, пока не ложатся на мои на её щеках.

Она накрывает мои ладони своими, словно пытаясь их там удержать.

Проводит по моим костяшкам.

Потом её пальцы случайно натыкаются на ремешок моих часов и замирают.

Жест по-глупому личный.

Коснуться чьего-то времени.

Её глаза слегка сужаются, и в течение пары секунд я думаю, что она сейчас отпихнёт меня. Просто чтобы показать, что может.

Она остаётся.

Её глаза смотрят прямо в мои, и ярость в них трескается, чуть-чуть, но достаточно, чтобы я заметил что-то под ней.

Страх. Первобытный. Давний.

Страх из мест, в которых никто не приходит, когда ты зовёшь.

— Смотри на меня, — говорю я снова, и это уже не столько инструкция, сколько мольба, — Только на меня.

Алиса резко вдыхает.

Её глаза быстро моргают, и свежая слезинка скользит по её щеке, рисуя тонкую мокрую линию.

Я машинально стираю слезу большим пальцем.

От этого простого жеста её будто прошивает разрядом.

Она деревенеет, потом расслабляется и напрягается снова, её тело не может решить.

— Ты… — начинает она и замолкает, потому что слова всё ещё ненадёжны.

Так что она поступает по-другому.

Наклоняется вперёд.

Не полностью. Не сдаётся.

На миллиметр.

Но этот миллиметр и есть разница между расстоянием и касанием.

Её лоб прижимается к моему.

Я чувствую жар её дыхания на своих губах.

На мгновение время начинает вести себя странно.

Не замедляется, как в кино. Становится чётким. Каждое чувство обретает контрастные грани.

Стена за ней холодная. Её кожа — горячая. Мои руки тверды. Её — дрожат. Пыль парит в воздухе, как медленный снег. Где-то в актовом зале призма, терпеливая и самодовольная.

Забытый город тянется к краю моего сознания, но неспособен пройти сквозь стену по имени Алиса.

Её взгляд бежит по моему лицу и снова останавливается на моих глазах.

Она делает неглубокий вдох.

Её пальцы скользят с моих кистей обратно к запястьям, потом дальше, пока её ладони не ложатся плоско на мои предплечья.

Её прикосновения не мягкие.

Ищущие. Подтверждающие.

Ладонь на моём предплечье. Сжатие. Касание пальца внутренней стороны моего запястья, там где бьётся пульс.

Я чувствую, как она неосознанно его считает.

И обнаруживаю, что я тоже считаю пульс. Её. Потому что вижу, как горло двигается с каждым вздохом.

Два травмированных идиота используют биологию в качестве стоп-крана.

Облегчение приходит, как тепло, возвращающееся в замёрзшие пальцы.

Ещё не безопасность.

Но уже чувство, что непосредственная катастрофа отложена.

Плечи Алисы немного расслабляются. Её взгляд уверенней.

И, поскольку люди катастрофически не умеют справляться с облегчением, наши тела тут же пытаются совершить что-нибудь непоправимое.

Руки Алисы движутся вверх по моим и она хватает меня за плечи.

Жёстко.

Не романтично. Не аккуратно.

«Останься», замаскированное под атаку.

Мои ладони всё ещё на её щеках, большие пальцы у уголков губ. Я чувствую дрожь в её подбородке.

Мы слишком близко. Уже невозможно притворяться, что это просто «для дела».

Мне следовало бы отступить. Пошутить. Сказать что-то умное, вроде «поздравляю, мы не сдохли». И всё бы закончилось.

Вместо этого я веду себя, как идиот. Как дебил.

Я наклоняюсь к ней.

Резко. И неосторожно.

Как человек, хватающийся за поручень во время шторма.

Алиса тянется ко мне в ответ.

Поцелуй совсем не мягкий.

Грубый и отчаянный, и абсолютно непродуманный, такой, который случается, когда двое пытаются доказать, что находятся в одном мире.

Её губы ударяют в мои, как брошенный вызов.

Вкус соли её слёз и чего-то слегка горького: кофейный выдох, который никогда её не покидал. Её губы обжигают. В давлении на мои столько жестокости, сколько в выживании.

Она издаёт низкий горловой звук, наполовину злость, наполовину облегчение, и её ногти впиваются мне в плечи, словно она хочет схватить меня за кости.

Мои руки скользят с её щёк на затылок, в её волосы, хватая крепко, но аккуратно, удерживая её на месте.

Её волосы грубее, чем кажутся, высушены солнцем, смешаны с потом и пылью. Настоящие. Не Город. Не коридор. Не призма.

Её тело идёт навстречу, и я чувствую её жар через тонкую ткань между нами. Стена за ней холодная, она горячая, а я — что-то среднее, как дурак.

Поцелуй становится глубже — без капли утончённости.

Поцелуй — весь трение, и дыхание, и дёрганая логика «если я тебя чувствую, то не тону».

Алиса больно кусает мою нижнюю губу.

Никаких игр. Никакой нежности.

Предупреждение.

Метка.

Мой пульс скачет.

Забытый город пытается вспыхнуть на периферии разума, оскорблённый моим невниманием.

Я отпихиваю его обратно грубой силой ощущений: её зубы, её дыхание, её руки, скользящие по моему подбородку, палец царапает уголок моих губ, словно вытирая что-то лишнее.

Мы прекращаем так же внезапно, как и начали.

Не потому что решаем прекратить.

Потому что наши лёгкие нас заставляют.

Лоб Алисы прижимается к моему ещё секунду, оба тяжело дышим, оглушённые тем, что только что сделали в коридоре мёртвого здания, пока пожирающее реальность стекло ждёт в соседней комнате.

Она открывает глаза.

Я тоже.

Мы смотрим друг на друга, словно слышим одну и ту же шутку в первый раз.

«Какого хрена произошло», говорит моё лицо. «Какого хрена произошло», отвечает её, но более злобно.

Её руки всё ещё на мне. Мои — всё ещё на ней.

Никто из нас не отодвигается, потому что отодвинуться означало бы признать произошедшее.

Губы Алисы расходятся, словно чтобы что-то сказать.

И она замирает.

Не так, как возле призмы. Никакой одержимости.

Как из-за «о нет, нас заметили».

Сначала чувствую знакомый запах, режущий воздух с грубой уверенностью.

Красное яблоко. Липкая сладость, вроде конфет, украденных из чужого кармана.

Мгновением позже через одну из дверей, где мы не были, мелкая тень проникает с тихой наглостью в коридор.

Ульяна. Стоит, руки в боки, смотрит на нас с триумфальным отвращением, какое получается только у детей.

Она осматривает сцену перед собой: Алиса сидит, прижата к стене, я сверху, мои руки на её шее и затылке, мы оба дышим так, словно только что пробежали марафон сквозь собственные травмы.

Её глаза сужаются в прищур прокурора.

И она произносит, ровно и с удовлетворением, словно подтверждая гипотезу, которую обдумывала с завтрака.

— Так и знала, что вас нельзя оставлять вдвоём.

Сначала скажи мне

Алиса всё ещё сидела у стены на полу.

Моё колено между её ног. Мои руки всё ещё на её щеке и затылке. Её пальцы до боли сжимали мои плечи.

Одну долгую, прозрачную секунду ни один из нас не двигался.

Ульяна стояла в паре шагов от нас, руки на бёдрах, силуэт торжествующего ребёнка, который вошёл в нужный момент и собирался использовать этот момент на полную.

Волосы Алисы растрёпаны, заколок больше нет. Короткие медные пряди свисали вокруг её подбородка, приклеились к вискам потом и пылью. Она выглядела, будто дралась со стеной и проиграла по очкам. Я — не лучше: рубашка мятая, пыльные пятна на груди и локтях. Её плечи и скулы в таких же серых штрихах.

Я почувствовал, как её пальцы сжались сильнее.

Потом расслабились.

Словно она осознала, что всё ещё держится за меня, и ненавидела сам факт.

Её взгляд метнулся к моим глазам и замер.

— Прекрати, — сказала Алиса.

Её любимое слово. Могло означать что угодно. Прекрати говорить. Прекрати смотреть. Прекрати придавать значение.

— Я ничего не делаю, — соврал я.

— Делаешь, — зашипела она, — Ты... сидишь тут.

Ульяна издала короткий довольный звук.

— Маг-ни-ти-ки, — объявила она, — Фу.

Голова Алисы резко повернулась к ней, гнев с готовностью заменил всё остальное.

— Ты где была?

— Гуляла, — ответила Ульяна, обиженная на необходимость отвечать на глупые вопросы.

— Где?

— По зданию, — сказала Ульяна, — Это же здание. По ним гуляют.

— Ты убежала, — отрезала Алиса.

Голос ровный. Но под ним что-то не в порядке.

Ульяна театрально закатила глаза.

— Я не убегала. Я искала сокровища.

Моё внимание привлёк уголок картона, выглядывавший из-за её спины.

Фотоальбом, заткнутый за пояс юбки, как украденный кинжал. Толстый, обложка потрескалась, углы замяты, корешок расползался. Весь в пыли.

Ульяна заметила, что я заметил.

Её рука тут же накрыла альбом, защитный рефлекс, совсем не вязавшийся с её обычным бахвальством

Алиса переместила вес, готовясь встать, и я увидел запинку в её движении. Несильную. Маленькое предательство мышц под коленом. Баланс пока не готов подчиняться гордости.

Я подал руку.

Она уставилась на неё, как на оскорбление.

— Я могу встать, — огрызнулась Алиса.

— Отлично, — сказал я, — Вставай.

Она попыталась.

Почти получилось.

Резко, некрасиво поскользнулась, будто лодыжка забыла, что пол — твёрдый. Моя вторая рука инстинктивно потянулась к её талии, чтобы поддержать.

Алиса оттолкнула руку до того, как я успел коснуться.

— Можешь помочь, — зашипела она, — Но не лапать.

— Различия чисто философские, — пробормотал я.

И сделал то, что она разрешала: дал ей вытащить саму себя, ухватившись за мою руку, как за верёвку. Никакой ладони на её спине. Только пальцы и упрямство.

Алиса встала одним быстрым движением и тут же выпрямилась, будто лодыжки никогда и не противились. Подбородок высоко. Взгляд вперёд.

Её рука оставалась в моей ещё пару ударов сердца.

А потом она выдернула её, словно само прикосновение было уликой.

Я поднялся, медленно и осторожно, и встал между ней и дверью в актовый зал.

Ульяна заворожённо наблюдала за всем этим.

— Чего вы тут делали?

— Ничего, — я и Алиса ответили одновременно.

Ульяна, услышав это, заулыбалась, как лиса в курятнике.

— А выглядите, будто катались по полу в обнимку.

— Бывает, — сказал я, — Мы уходим.

Ульяна нахмурилась.

— Что? Уже?

— Да, — отрезала Алиса, — Бери, что нашла, и пошли.

Ульяна моргнула.

Не испуганно. Не с опаской. Просто обиделась на внезапную смену графика.

Для неё, вдруг понял я, здание оставалось именно тем, чем выглядело: забавная заброшка, полная старого хлама и интересных секретов. Ни баса под рёбрами. Ни коридоров, гнущихся по углам. Ни бешеного стекла в соседней комнате. Ни гнилого ужаса, проступавшего через паркет.

Ничего здесь не произошло.

По крайней мере, ничего, что она могла бы запомнить.

Ульяна сунула большие пальцы за пояс юбки и поправила альбом.

— Вы оба странные какие-то, — заявила она.

— Верно, — сказал я, — Иди.

Ульяна снова нахмурилась. Подождала пару секунд. Никто не предложил ей объяснения получше. Так что она пожала плечами, показав, что недовольна и собирается повредничать по этому поводу позже.

— Ладно. Я всё равно нашла, что хотела.

У меня закралось подозрение.

Алиса тоже заметила.

— Что ты нашла?

— Ничего.

— Ты сказала-.

— Ничего, — повторила Ульяна и повернулась чуть боком, скрывая от нас альбом.

— Покажи.

— Нет.

— Уля.

— Моё, — повторила Ульяна с приторной сладостью в голосе, — Я искала и нашла, пока вы тут обнимались.

Алиса полностью замерла в своей опасной манере, в которой весь жар уходит с лица и собирается в глазах.

Я встал между рыжими катастрофами.

— На выход, — сказал я, — Все вместе. Поубиваем друг друга когда-нибудь потом.

Никому не понравился мой тон, именно поэтому и сработало.

Мы пошли.

Коридор не стал лучше за время спора. Пыль всё ещё плыла в бледных полосах оконного света. Доска почёта всё ещё смотрела на нас со стены своими размягчёнными лицами и мёртвыми именами. Входная дверь распахнута. Где-то в глубине здания, между стенами, затхлым воздухом и памятью, актовый зал всё ещё укутывал своими размерами месиво неправильного света.

Я не оглядывался.

---

Солнечный свет тёк через открытую дверь, как обещание спокойствия.

Ульяна выпрыгнула наружу первая, вся из энергии и триумфа, словно это был успешный набег на соседнее племя.

За ней — я, шагнул на крыльцо, и то скрипнуло под пяткой.

Тёплые доски под ногами. Запах сосновой смолы, старых листьев и честной гнили грибов. Нормально. По-глупому нормально.

Последней — Алиса.

Она ещё не до конца пришла в себя, я видел это в её микро-движениях: как пальцы сжимались и разжимались, как упрямо стискивала зубы, как старалась идти между Ульяной и зданием.

Алиса ступила на порог и на полсекунды остановилась, чуть расслабила плечи, словно оставляла нечто позади.

И шагнула наружу.

Я взял Ульяну за руку.

Не милым жестом. Практичным: нельзя позволять маленькому хаосу носиться вокруг мест, которые жрут людей.

Ульяна посмотрела вниз на наши руки и тут же скривилась.

— Это зачем?

— Я сегодня сентиментальный, — сухо сказал я.

Она дёрнула разок, для поверки. Я не отпустил.

Алиса шла сразу за мной, и я почувствовал, как её пальцы схватились за мою рубашку на спине.

Не за руку, не за локоть. За ткань между моими лопатками.

Маленькое и чёткое удержание. Инстинктивно секретное.

Каждый раз, когда я ускорялся, я ощущал натяжение.

Оставайся там, где я могу тебя достать, говорили пальцы. Не отходи далеко.

Ульяна не заметила.

Или заметила, но решила припрятать улику на будущее, как маленький ехидный прокурор.

Я краем глаза посмотрел на Алису.

Она выглядела готовой убивать. Бледной под пылью, но злой. Хорошо. Гнев был гораздо более здоровой реакцией, чем то, что недавно было в глубине её глаз.

— Ты убежала, — сказала она Ульяне.

Ульяна взглянула на неё и моргнула.

— Минутки на три.

— Ты убежала.

— Я ходила на второй этаж.

— Ты...

— Алиса, — тихо сказал я.

Это не помогло.

— Ты сказала кабинет директора — последний, — продолжала Алиса, каждым словом можно было резать провода, — А потом исчезла. В этом здании. Ни слова не сказав. Вообще головой не думала.

Ульяна обиженно нахмурилась.

— Почему ты говоришь так, как будто я чуть не померла?

Потому что мы со своей стороны стены так и подумали. Пронеслось у меня в голове.

Но мы об этом говорить не будем.

Алиса отпустила мою рубашку и сжала моё запястье на секунду, продолжая идти, потом пальцы снова держали ткань между лопатками.

Временная стабилизация.

Её голос оставался ровным, в её случае это означало "очень опасным".

— Потому что если я говорю тебе "не убегать", ты слушаешься.

Мы шли быстрым шагом через открытое пространство между зданием и лесом. Я — впереди. Видимо, меня повысили против моей воли. Ульяна слева, ладошка в моей руке, беспокойная и возмущённая.

Алиса сразу за моей спиной.

Мы не говорили про актовый зал. Про то, что случилось на пыльном полу. Про то, как мир сузился до лица перед тобой, пока неправильный свет пытался вползти между нами.

За моей спиной Старый лагерь оставался тихим и неподвижным, окна тёмными, крыльцо прогнувшимся. Словно и не было там никогда ничего страннее пыли и бюрократии.

Алиса тянула мою рубашку каждый раз, когда шаг замедлялся.

— Быстрее, — прошептала она.

— Ценю твоё умение вдохновлять, — шепнул я в ответ.

— Заткнись.

И я заткнулся.

---

Лес впитывал нас постепенно.

Я держал Ульяну за руку.

Алиса держала меня за рубашку.

Уже не слишком крепко. Не те пальцы, сведённыe отчаянной судорогой, которые я ощущал, выйдя из здания. Просто касание, чтобы корректировать дистанцию.

Путь под ногами всё тот же, что привёл нас сюда ранее. Сосновые иголки, корни, тёплая земля, лысая в местах, где по ней ходило когда-то много летних ног. Позднее солнце ложилось длинными янтарными лучами между стволов. Где-то высоко над нами ветви тёрли друг друга с ленивым шёпотом древесины, размышлявшей о погоде.

И никаких призм.

И никакого давления баса в рёбрах тоже. Ни яркой невозможной геометрии в развилках деревьев. Ни спектральных граней в воздухе. Как будто Старый лагерь подмёл лес и вывалил всю груду разбитого стекла в одной комнате.

Я не стал озвучивать свои мысли.

Алиса всё равно их услышала в том, как двигалась моя голова. В коротких взглядах по сторонам, которые я раздавал свету между деревьями. Она занималась своей версией того же. Я чувствовал это в ритме её шагов, в мелких изменениях натяжения ткани на моей спине, когда ветки сосен складывались вдруг в квадрат или когда какая-нибудь ветка получала солнца больше остальных.

Ульяна тем временем обижалась на саму идею ходьбы в тишине.

— Вы оба ведёте себя тупо, — заявила она.

— Величайшее открытие века, — сказал я.

— Нет, серьёзно! — она вывернулась вперёд нас насколько ей позволяла рука в моей руке, — Что не так?

— Со мной? Длинный список.

— С вами обоими.

— Список чуть поменьше.

— Вот это! — она шлёпнула по моей руке второй ладонью, — А ещё лица. Как на похоронах.

Она сморщила носик, глядя на меня, а затем — ещё раз — глядя на свою руку в моей ладони.

— Можешь уже отпустить.

— Ещё нет.

— Я знаю дорогу.

Алиса высказалась из-за моей спины, голос тихий и ровный.

— Продолжай идти.

Услышав, Ульяна фыркнула носом и пошла дальше. Её свободная рука потянулась к альбому за спиной и переместила его на живот, погладив, словно проверяя, не потерялось ли сокровище.

Я заметил.

Алиса тоже, судя по усилившейся хватке на моей рубашке.

— Что внутри? — спросил я.

— Моё.

— А недавно лежало в чьём-то кабинете.

— Больше не лежит, — Ульяна вздёрнула подбородок, — Кто нашёл, того и тапки. Древний закон.

— Покажи.

— Нет.

Я слышал дыхание Алисы за моей спиной. До сих пор слегка неровное.

— Уля, — сказала она.

Ульяна оглянулась через плечо, прочитала что-то в Алисином лице.

И скорчила нам рожицу.

— Жадины, — сказала она, — Могли бы себе тоже что-нибудь найти.

Я слышал, как засопела за моей спиной Алиса. Означало, что она пришла в себя достаточно, чтобы как следует разозлиться.

И поспешил ответить Ульяне сам.

— Мы были только в коридоре и в гостях у директора.

— Сам виноват, Сёмыч.

— У меня случается.

— А ещё, — добавила она, как самодовольный прокурор, демонстрировавший главную улику, — Вы оба были немного заняты.

— Иди молча, — сказала Алиса, её пальцы сжали мою рубашку чуть сильнее.

Ульяна ухмыльнулась шире.

Мы продолжали идти.

И в этом была вся прелесть. Не в лесе, не в солнечном свете, не в отсутствии разбитого стекла, висящего на деревьях. Вся прелесть была в том, что мы трое были в узнаваемой форме. Ульяна ехидничала. Алиса угрожала. Я пытался удержать обеих от уголовного дела за поножовщину.

Тропинка нырнула между корнями и спустилась к ручью.

Я услышал его ещё до того, как увидел: журчащая вода поверх камней, звонкая и невозмутимая. Потом деревья расступились и вот уже он, местами узкий, как лента, местами шире, свет ломался об его поверхность на белые искры.

Ульянка обрадовалась и потащила меня вперёд.

— О! — выдохнула она, словно мы были не в лесу, а в пустыне, — Мой мост!

— Всё ещё ручей, — сказал я.

— И то, и другое.

Камни выглядывали из воды, неровные, тёмные, где маленькие волны перекатывались поверх. Меня вдруг накрыло дурацким видением: Алисы поскальзывается и тащит всех нас троих вниз по течению элегантной кучей, и альбом сверху.

Ульяну ничто подобное не волновало.

Она воспользовалась моей заминкой и выдернула ладошку, потом прыгнула на первый камень. Потом на следующий. На третий, руки разведены, хвосты подпрыгивали, довольная собой в том же шумном виде, в котором была довольная собой весь день.

— Видишь? — оглянулась она, — Мост!

— Если упадёшь, — сказал я, шагая за ней, — У меня есть право не удивляться.

— Ты меня спасёшь. Ты такой поря-а-а-адочный

— Это вообще не про меня.

— Про тебя, когда ты бесячий.

Это, к моему неудовольствию, было похоже на правду.

Ульянка допрыгала до другого берега и развернулась на пятках.

Алиса отпустила мою рубашку.

Я тут же ощутил отсутствие.

Удивительно. Секундой раньше кусок ткани натягивался между лопатками, секундой позже — ничего. А моё тело заметило раньше разума. Записало себе. Запротестовало. Меня это поведение раздражало больше, чем должно бы.

Она неспешно спускалась по берегу. Первый камень. Потом второй. Её ботинок чуть проскользил по влажному мху.

Рука вцепилась мне в предплечье.

Крепко.

Без нежностей. Без колебаний. Без романтики. Просто быстрый, точный захват пальцами: её тело использовало ближайшую точку опоры и ненавидело, что вообще пришлось за меня хвататься. И всё.

Вроде как и всё.

Я не произнёс ни слова.

Алиса тоже.

Ручей бежал под нами с непрекращающимся чистым голосом воды, жизнерадостным и безразличным. Алиса сделала следующий шаг, выровнялась, и ещё одно лишнее мгновение держалась за меня. Лишь на долю секунды. Почти незаметно, если быть снисходительным. Более чем достаточно, если нет.

Потому что прикосновение отозвалось во мне слишком резко. Крепкое давление горячих пальцев на моей голой коже. Близость её тела к моему, не в мыслях, а вживую, прямо сейчас.

Нагретая солнцем. Державшаяся на гневе и гордости, и на том, что она устала сильнее, чем хотела мне показать.

Моё сердце предательски пропустило удар.

Меня это всё раздражало.

Раздражала внезапность. Раздражала чёткость. И раздражало, что там, в том здании, в коридоре, на полу, пока её пальцы были на моих плечах, а мои — на её затылке, что в этот момент моё тело, кажется, проголосовало, не оповестив меня.

И сделало выводы, которые у меня не было никакого желания рассматривать.

Ульянка всё видела.

Ну конечно же, она видела.

Её лицо просияло, как костёр, в который неосторожно вывалили бумагу.

— Ого.

Алиса на неё даже не посмотрела.

— Только попробуй.

— Я и слова не сказала.

— Ты собиралась.

Я выбрался на берег за ними.

Ульяна скрестила руки на груди, довольная.

— Ты за него держалась, — проинформировала она лес вокруг.

— Камни скользкие, — сухо ответила Алиса.

— Держалась.

— Хочешь, за горло тебя подержу? — Алиса повернулась к ней, медленно, устало и опасно.

— Не догонишь, — хохотнула Ульянка, — Я храбро перешла реку смерти!

— Там по щиколотку, — сказал я.

— А ты — скучный дед.

И она зашагала вперёд, прежде чем я смог придумать остроумный ответ. Через три шага ощутил, как пальцы Алисы вернулись на мою рубашку.

Теперь более лёгкие.

Два пальца, может. Едва заметно.

Потом опять исчезли.

Потом снова на рубашке, когда путь сузился между двумя деревьями.

Можно притвориться, что прикосновения и не было.

Лес по мере продвижения становился всё реже. Воздух двигался свободнее. Запах сменился с влажной тени и иголок до тёплой коры, утоптанной травы и смолы, запекавшейся на жаре. Ульяна болтала альбомом в воздухе на ходу, держа его за угол, пока Алиса не сказала прекратить. После чего мелкая прижала его к груди с преувеличенной невинностью в лице.

Я решил попробовать ещё раз.

— Что в нём?

— Не для тебя.

— Покажи.

— Нет.

— Одну страничку.

— Нет.

Я кивнул на альбом.

— Ты взяла его в Старом лагере.

Ульяна переместила альбом к своему боку, подальше от меня.

— И что?

— Уля, — сказала Алиса.

Ульяна посмотрела на нас и нахмурилась.

— Да какая вам разница?

Такая, что мы только вышли из здания, которое ощущалось чем-то вроде звона в ушах, только вместо звука — память. И такая, что всё, что оттуда вынесено, имело значение просто по факту.

Но вместо этого я сказал.

— Потому что ты что-то скрываешь.

Она фыркнула.

— Ой, кто бы говорил.

Алиса шумно выдохнула, что можно было бы счесть согласием.

Мгновением позже свет вокруг нас стал ярче.

Забор.

Побитые временем доски и ржавая проволока.

Не думаю, что когда-либо испытывал такое облегчение при виде облупленной коричневой краски.

----

Я свалился у забора, словно мои кости наконец-то набрали достаточно голосов за остановку. Прислонился к нему спиной, доски нагреты солнцем, грубые и твёрдые через мою рубашку. Настоящая древесина. Настоящие занозы. Настоящий день. После Старого лагеря ощущения были практически неприличными.

Алиса опустилась рядом со мной секунду спустя, собранная и осторожная. Грязь прочертила её голые коленки и одну из скул. Заколок нет, её волосы распущены, грубые и растрёпанные вокруг лица: медь, приглушённая пылью, снова вспыхивала огнём, стоило свету коснуться.

А паре шагов от нас Ульяна уже пригнулась возле дыры в заборе, фотоальбом подмышкой. Потом оглянулась и увидела, что мы отстали.

— Что, вы двое уже сдаётесь?

— Отдыхаем, — сказал я, — Попробуй как-нибудь.

Ульянка с прищуром посмотрела на нас. Потом ухмыльнулась с резким, недружелюбным пониманием.

— Ага. Снова за своё.

— Нет, — сказала Алиса.

Звучало тихо и устало, но всё равно зубасто.

Ульянка выпрямилась.

— Точно за своё.

— Мы просто сидим у забора.

— Вы и там тоже сидели, — сказала рыжик, — Очень просто сидели.

Алиса на секунду закрыла глаза.

— Уля.

— Хочу сказать, — продолжала Ульянка, довольная собой, — Вы там жались друг к другу, как...

— Нет, — сказала Алиса.

— Как магнитики!

— Мы не обнимались, — повторила Алиса.

— Экстренный антипризменный стабилизационный манёвр, — сказал я. Даже врать не пришлось.

Алиса поморщилась. Ульянка уставилась на меня, затем фыркнула.

— Это самое тупое, что ты когда-нибудь говорил.

— Даже не в десятке.

Она покрепче обняла фотоальбом.

— Хотите секрет?

— Смотря какой, — сказал я, — Он улучшит мою жизнь?

— Нет. Но это про альбом.

Мы с Алисой тут же обратили внимание.

Алиса прищурилась.

— Что ты нашла?

Улыбка Ульяны стала шире.

— Наклонитесь ко мне, я шепну на ушко.

— Нет, — тут же ответила Алиса.

— Да, — сказала Ульяна.

Бывают моменты, когда из-за усталости ужасные идеи кажутся приемлемыми. Это был как раз один из них. Алиса посмотрела на меня. Я на неё. Мы наклонились к Ульяне как раз настолько, чтобы она победно сунула голову между нами, вся в веснушках, светясь хулиганством.

Она положила одну руку на плечо Алисе, другую — мне, как жрица хаоса, готовая благословить свою паству.

И поцеловала Алису в щёку.

Быстрый, громкий чмок.

Алиса отдёрнулась, как от пощёчины.

— Какого хре-

До того, как я успел запротестовать или рассмеяться, или сказать что-то умное, Ульяна повернулась и поцеловала мою щёку тоже. Быстро. Тепло. Абсолютно без спроса. Абсолютно по-Ульяниному.

Она тут же отпрыгнула на безопасное расстояние, ухмыляясь так сильно, что казалось лицо сейчас лопнет.

— А это, — объявила рыжик, — За то, что вы два идиота.

На секунду мир вокруг замер.

Алиса подняла руку к щеке, смотря на Ульяну, и не могла выговорить ни слова. Я был не лучше. Мне проще было совладать с невозможной геометрией, чем с таким.

Ульяна сломала тишину первая, звонко и беспощадно рассмеявшись.

— Видели бы вы свои лица!

— То, что ты сегодня выжила, — тихо сказала Алиса, — Это только потому что я устала.

— Врууууша, — пропела Ульянка, уже отходя к дыре в заборе, — Никаких больше обнимашек в коридорах, пока меня нет.

Скользнула сквозь забор и убежала, продолжая хохотать.

Тишина снова устроилась вокруг. Горячее дерево. Ржавчина. Сосновая смола. На моей щеке всё ещё горел призрак недавней засады.

— Если засмеёшься, — сказала Алиса, продолжая смотреть в сторону дыры в заборе, — Я тебя убью.

— Я не смеюсь.

Это было правдой примерно секунду.

Усталый, беспомощный смех всё равно вырвался наружу.

Алиса скривилась в наигранном отвращении. Затем, ненадолго, уголок её губ дёрнулся вверх.

— Подловила нас, — сказал я.

— Мелкая заноза.

— Заноза с нежностями.

— Заноза, которой надерут уши, — сказала Алиса, откидывая голову к забору.

Я повторил за ней. По небу плыли редкие облака.

— Два идиота, — пробормотала Алиса.

— Получается так.

Она хмыкнула и полезла в карман юбки, достала мятую пачку сигарет и вытряхнула две.

Жест был настолько обыденным, что резал глаза. Словно после проклятого здания, поломанного света, полувыпадения из мира и несанкционированного поцелуя в мёртвом коридоре единственным логичным шагом был табак.

Она протянула мне сигарету.

Я взял.

В полном молчании. Она выудила из того же кармана коробок спичек, чиркнула раз, другой, зажгла с третьего. Подкурила свою. Протянула ладони лодочкой, спичка в центре, в мою сторону.

Мои пальцы держали сигарету правильным хватом.

Два пальца. Правильный угол и позиция. Легко. Привычно.

А потом я затянулся.

И тело тут же запротестовало.

Дым ударил в горло и лёгкие. Я закашлялся так сильно, что пришлось отвернуться, вкус горький и химический.

Алиса смотрела на меня сквозь первый выдох собственного дыма.

— Ха, — сказала она.

— Что?

— Твои руки знают как.

— Полезно.

— А остальной ты — нет.

— Чуть менее полезно.

Она стряхнула пепел в траву.

— Ты держишь сигарету, будто всю жизнь курил.

— Видимо, курил, — сказал я, потом кашлянул ещё раз, тише, противнее, — Но не с этим оборудованием.

Заслужил косой взгляд от неё. Настоящий, а не её рутинное сканирование.

— Хм, — сказала она.

И всё. И хорошо. Эту тему лучше не развивать.

Я попробовал ещё раз, в этот раз осторожнее. Небольшая затяжка. Меньше кашля. Всё ещё так себе в груди. Всё ещё раздражающе естественно в руке.

Мы сидели и курили у забора в лучах солнца, и минуту никто из нас не произнёс ни звука.

Это дало мне немного времени посмотреть на неё.

Не так, как в коридоре. Адреналин больше не кусал за каждый угол. Этот взгляд был хуже по-своему. Медленнее. Чётче.

Лес забрал у её лица вечную готовность к драке. Редкое зрелище. Обычно черты Алисы складывались во что-то защитное: прищуренные глаза, поджатые губы, вздёрнутый подбородок. Сейчас она просто усталая. Короткие волосы, свободные от заколок, висели в беспорядке вокруг её челюсти, шальные прядки сверкали золотом, когда солнце проникало сквозь забор. Пыль смягчала веснушки на носу и плечах. Глаза выглядели темнее из-за усталости. Не приглушённые, просто без былой агрессивной энергии. Полоска грязи сбоку на шее, под ней пульс. Рот чуть расслаблен, губы больше не готовы к конфликту.

Первая расслабленная версия Алисы, что я видел за день.

А может, и дольше.

Она поймала меня за наблюдением.

Конечно же.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять пялишься.

— Смотреть — бесплатно.

— Нет, — сказала она, — У тебя это всегда с осложнениями.

Она в очередной раз затянулась и посмотрела на меня, прищурившись.

— Что это вообще за херня такая?

— Какая?

— Эта, — она обвела сигаретой где-то в районе моего лица, моих глаз, моей повторяющейся неспособности вести себя, как воспитанное существо, — Твоя привычка смотреть на людей, как будто замок вскрываешь. И это твоё "смотри только на меня".

А, вот в чём дело.

Не в поцелуе. Даже близко не про это. Эту яму мы оба обходили с профессиональной ловкостью.

Я смотрел, как дым струился от сигареты в моих пальцах.

— Если какая-то гадость начинает тебя затягивать, — сказал я, — зацепись за что-нибудь, что сложно игнорировать. Голос. Лицо. Дыхание. Детали. Что-то близкое, что-то, что не даст тебе вывалиться полностью.

— И это твой гениальный способ?

— Один из.

— Звучит тупо.

— Это сработало.

Алиса отвернулась, словно признавала мою правоту, но не хотела подавать вид.

Я затянулся и посмотрел на неё ещё раз, ниже в этот раз, потому что она сместилась, вытянула одну ногу. Потом вторую. Расслабилась ещё чуть-чуть. Линии её длинных ног от бедра и до щиколотки. Сильных, не декоративных, созданных для движения и дурных решений. Её юбка чуть задралась с одной стороны у сгиба колена, а, когда она отклонялась назад и затягивалась, я видел плоские мышцы живота под завязанной рубашкой, небольшую вогнутость талии. Веснушки, разбросанные по коже, хранили жару этого дня.

Она заметила, где гуляли мои глаза. Опять.

Повернула голову, в этот раз медленно.

Я не успел отвести взгляд.

— Да ёпт, — сказала она, — Ты прекратишь когда-нибудь?

— Когда-нибудь.

— Врёшь.

— Под общей анестезией.

Она подавила смешок, и тут же как будто разозлилась на себя за него.

Тишина после этого стала проще. Не чище. Проще.

Она докурила до половины за две уверенных затяжки и сидела с сигаретой между пальцев, глядя на лагерь за забором.

— Больше с ней никогда и никуда, — сказала она.

— Согласен.

— Вообще никогда.

— Даже на обед?

— Пусть ягоды собирает.

— Сурово.

— Переживёт.

В её словах всё равно слышалась забота.

Я сбил пепел на землю.

— Нам с тобой, — сказал я, — Нужно будет поговорить про здание.

Она резко повернулась ко мне, и я поправился, пока она не послала меня на хрен из принципа.

— Про кабинет. Доску почёта. Актовый зал. Альбом. Вот это всё.

Не про то, о чём ты подумала.

Мне не требовалось это произносить. Она прекрасно услышала всё, что я не договорил.

— Не сегодня, — сказала она.

— Справедливо.

— Я серьёзно.

— Я заметил.

Она затушила сигарету об землю, медленно и с ненужным усилием.

— Я вся в пыли, — сказала она, — Воняю старыми досками и вообще всякой гнилью. Я пошла в баню.

— Логично.

Алиса оттолкнулась от забора и поднялась. Она неплохо скрывала, как бережёт одну ногу, но недостаточно, если знать, куда смотреть. Встала надо мной в лучах золотого света, волосы растрёпаны, плечи в пыли, рубашка прилипла местами, где высох пот. И на одну противную секунду у меня промелькнула иррациональная, очень навязчивая мысль, что я хотел бы посмотреть, что с этим сделает горячая вода. С пылью на веснушчатых плечах. С длинными ногами, влажными и сверкающими под светом банных ламп. С линией её талии под паром.

Алиса прочитала мысль в моём лице даже до того, как я успел её закончить.

— Прекрати.

— Я ничего не говорил.

— Тебе и не нужно, — она ткнула в мою сторону сигаретным бычком, — И даже не думай шляться вокруг бани.

— Жаль, — картинно расстроился я, — Я думал, мне ОДОБРЕНО.

Её глаза невольно скользнули вниз к пыльному красному отпечатку на моей рубашке.

И я наконец-то заслужил что-то настощее. Не слишком много. Но уголок её губ на мгновение поднялся.

— Дебил, — сказала Алиса.

Тихо.

Такая усталая, что прозвучало почти с теплотой.

Она повернулась к дыре в заборе, остановилась там, одна рука на доске, и оглянулась через плечо.

— Соберёшься творить тупую херню, сначала скажи мне.

Вот оно.

Не "спасибо". Не "будь осторожен". Ничего конкретного, что можно было бы процитировать при свете дня и пережить последствия.

"Сначала скажи мне".

— Ты тоже.

Алиса слегка кивнула, скользнула через дыру и ушла в лагерь.

Доска подёргалась ещё немного, потом повисла неподвижно. И вокруг остались только самые обычные звуки. Вёдра. Голоса. Чей-то слишком громкий смех. Вечер понемногу приближался.

Я остался сидеть и докурил сигарету.

Рука прекрасно знала, что делать. Тело протестовало против каждой затяжки. Привычка без места жительства. Призрак в заёмной машинерии.

Я докурил до фильтра и подумал, без какого-либо значимого порядка, о Старом лагере, альбоме у Ульяны подмышкой, как Алиса держалась за мою рубашку на пути обратно, как схватила мою руку у ручья, об её усталом лице на фоне забора. И о том, какой ужасно, абсурдно, физически настоящей она стала для меня всего за пару часов.

Затем я затушил бычок об землю и посидел ещё немного, потому что встать означало вернуться в день. А день и так уже содрал с меня слишком много шкуры.

Солнышко в руках

Когда я добрался до умывальников, день уже расклеивался на составляющие.

Во-первых, пыль. Пыль в моих волосах, в швах рубашки, в складках на моих локтях. Пыль на шее, где пот подсох тонкой линией. Старый лагерь не отпустил меня просто так. Он вернулся слоями, запахом, лёгкой сухостью трухлявого дерева, что сидела в носу и отказывалась становиться просто воспоминанием.

Умывальники стояли под открытым небом всё теми же рядами щербатой плитки и металла. Ни стен. Ни зеркал. Негде спрятаться. Только раковины под вечерним светом, а вокруг раскинулся лагерь своими голосами, шагами и обыденной суетой места, которое и не собиралось останавливаться из-за того, что я провёл день с дырой в реальности.

Пара пионеров как раз уходила, когда я подошёл, на их плечах полотенца, между ними спор о чём-то громком и глупом. Один из них взглянул на меня, на состояние моей рубашки, и решил не спрашивать. Порядочный человек. Да наградит его партия за нежелание тыкать в неразорвавшиеся боеприпасы.

Когда они ушли, умывальники раскинулись передо мной все сразу.

На секунду ряд раковин показался слишком упорядоченным.

Не просто ровным — повторяющимся. Будто кто-то скопировал один и повторил по всему пространству через точные до микрона промежутки. Мои глаза переходили с одного на другой с уродливой уверенностью, что если продолжать смотреть, один из них окажется не таким, как остальные.

Сильно зажмурился.

Это был просто ряд умывальников под вечерним небом. Металл. Вода. Краска.

Повернул кран.

Вода ударила в металл раковины с громким, жестяным звоном. Ледяная. Я уставился на поток и попытался силой своего презрения заставить воду потеплеть.

Вода меня проигнорировала.

Сунул руки под струю.

Холод прокусил сразу до костей. Я зашипел, согнулся, плеснул в лицо, плеснул ещё раз, а потом и в третий раз, сильнее, словно мог выбить из себя Старый лагерь. Вода текла по моим щекам, по губам, за шиворот. Пыль отставала. Что-то тёмное соскользнуло с виска в раковину и исчезло в сливе.

Я потёр шею. Уши. Подбородок. Линию, где чей-то чужой день всё ещё хватался за меня.

Мои пальцы прошлись по моему рту, и, потому что тело — злопамятный архивист, на одну яркую глупую секунду я вспомнил её губы.

Не сам поцелуй. Только невозможный, опасный факт его. Тепло. Дыхание. Миг немого шока, ровно перед тем, как пришло осознание и всё испортило.

Я замер.

Вода продолжала течь.

Моя рука скользнула выше, в мои волосы, и сверкнуло ещё одно воспоминание, злое и интимное, и быстрое, как рыба в тёмной воде. Моя рука на её затылке в мёртвом коридоре. Пыль в её волосах. Её пульс под кожей. Пугающая лёгкость, с которой исчез остальной мир.

Я наклонился над плиткой ниже.

Вот именно поэтому я и не даю себе мыслить полными абзацами.

Не потому что это ничего не значило. Потому что значило слишком многое, а мой череп сейчас по прочности сравним с мокрой картонной коробкой. Могу либо стоять под открытым небом и смывать пыль с лица, либо начать разбираться в Алисе и провести следующие пару часов, разглядывая слив в раковине.

И я выбрал трусость. Ну, или расстановку приоритетов. Как посмотреть.

Прополоскал рот. Выплюнул. Потёр рубашку мокрой рукой и сделал только хуже, распределив всё более равномерно. Грязь всё ещё втёрта в ткань, красный штамп всё ещё на груди, размытый по краям потом и водой, но читаемый.

ОДОБРЕНО.

Я посмотрел на него.

— Ну ещё бы, — пробормотал я.

Нет зеркал означало нет визуального подтверждения моим усилиям, только осязание. Я протащил влажные пальцы через волосы, пытаясь пригладить неизвестную мне катастрофу, которую старый лагерь, забор и обратная дорога со мной сотворили. Вытер шею тыльной стороной ладони. Попытался привести себя в нечто, похожее на порядок хотя бы с дальней дистанции.

Абсурдность происходящего почти рассмешила меня.

Вот я, в тысяча девятьсот восемьдесят хрен-знает-каком году под открытым небом, прихорашиваю заёмные черты лица мокрыми руками после дня, полного аномалий, паники, недопоцелуев, поцелуев, сигаретного дыма, заноз и одного крайне несвоевременного озарения, что некая рыжая дылда стала слишком настоящей для меня. Со скоростью и жестокостью товарного поезда.

Нормальный человек пошёл бы спать.

К несчастью, лагерь и я давно не могли прийти к согласию, считаюсь ли я нормальным.

Перекрыл воду. Металл издал последний несчастный звон.

Голоса раздавались откуда-то со стороны дорожек. Взрыв смеха с площади. Листья шептали над головой. У вечера было такое золотое, утончённое сияние, которое появлялось перед тем, как он сдавался синеве.

Свет, который прощал многое издалека и абсолютно ничего вблизи.

Как мог вытер лицо уголком рубашки и выпрямился.

И заметил флажки.

Поначалу — просто потому что они двигались.

Треугольник красного и выцветшего жёлтого трепыхался на верёвке, натянутой между столбами вдоль дорожки, отражая свет грустными маленькими вспышками.

Я проследил глазами за флажками до следующего столба. Потом до следующего. Праздничный путь, проложенный через лагерь, безобидный на поверхности. Такая радостная ерунда, которую взрослые развешивают перед особыми случаями, чтобы притвориться, что это место создано для песен и овсянки, а не для давления и лжи.

Флажки.

Столбы.

После тихого часа.

Стремянка.

Мой желудок похолодел в том месте, куда холодная вода ну никак не могла добраться.

Секунду мысли приходили не все вместе. Приходили связанными кусочками, каждый со щелчком вкладывался в предыдущий.

Ольга за столом, выдаёт инструкции.

Потому что ты высокий.

Потому что в прошлый раз пионер упал.

Славя будет на стремянке. Ты придержишь.

Это несложно. Просто проследи, чтобы не скользила.

Спасибо, Семён.

И я сказал да.

И пошёл по своим делам. Потом за Алисой. Потом в Старый лагерь. Потом через всё остальное, что было после Старого лагеря, разинувшего пасть и попытавшегося сожрать нас по частям.

А пока всё это происходило, где-то в настоящем лагере, в обычном мире столбов и верёвок и полезных ладошек, была стремянка.

Я таращился на флаги ещё пару мгновений, словно один из них мог смилостивиться и объяснить, что всё это просто декорация, что время замедлилось для удобства сюжета, что Славя благоразумно нашла кого-нибудь ещё, и что вселенная решила не спрашивать с меня за отсутствие.

Не судьба.

Верёвки с флажками занимались своим верёвочным делом: вели куда-то.

— Замечательно, — тихо сказал я.

Чувство вины уродливо в самом практичном смысле. Оно не задаёт философских вопросов. Оно выкладывает последовательность и указывает на недостающую деталь. В форме меня.

Я должен был быть там.

Потому что там была стремянка.

Потому что кто-то раньше уже падал.

Потому что я об этом знал.

Потому что я всё равно не пришёл.

Флажки болтались на ветру. Яркие, тупые и обвиняющие.

Я оттолкнулся от раковины и пошёл.

Быстро, но не бегом. Бег — для экстренных ситуаций, которые обнаружил случайно. А конкретно эту я выстроил лично.

Дорожка от умывальников бежала между домиками и деревьями. Берёзы сверкали белым через косой вечерний свет. Пыль поднималась под моими подошвами маленькими взрывами.

Лагерь выглядел отвратительно обычно. Девочки бежали куда-то с хохотом. Пионер тащил ведро обеими руками. Где-то вдали звуки радио, тихие и искажённые, слишком весёлые, чтобы им доверять.

Верёвки с флажками появлялись передо мной одна за другой, привязанные к столбам, рисуя мне очевидный путь сквозь вечер.

Я шёл по этому пути, словно проложенному моей собственной безответственностью.

Шёл всё быстрее.

Дорожка бежала к краям лагеря и становилась всё тише. Меньше гулявших пионеров. Меньше голосов. Больше ветра в листьях и хлопков флагов на ветру над головой. Фонари стояли аккуратной длинной линией, декорации между ними придавали дорожке церемониальный вид, что только усиливало ужас.

Я ловил себя на невольных взглядах на границы света и тени.

На основания фонарей. На маленькие пересечения верёвки, столба и затухавшего света. Старый лагерь выдал мне новые привычки. Каждый чёткий угол теперь выглядел намёком. Каждое пересечение выпрашивало моего внимания. Мой взгляд двигался вперёд меня короткими противными перебежками, высматривая признаки того, что перспектива собирается стать недружелюбной.

И ничего не находил.

Но расслабиться мне это не помогало. Хоть и должно.

К одному из столбов верёвка была привязана криво. Я заметил и ненавидел себя за то, что заметил. Потому что именно такое Славя бы не пропустила и исправила, если бы её руки не тряслись.

Дорожка повернула, и я увидел сцену.

Эстрада была там, где лагерь уже себя забывал. Достаточно далеко от площади, чтобы шум стих. Так далеко от основных дорожек, что вечер зарождался здесь раньше обычного. Перед ней — скамейки, пустые и терпеливые, ждали песен и речей или что там ещё ожидалось от покрашенной древесины и покорных детей на завтра. Никого вокруг.

Кроме неё.

Она стояла возле последней тройки столбов, как часть общей композиции. Белая рубашка в темнеющем золоте вечерних лучей. Красный галстук, слишком яркий на фоне близкого заката. Две тяжёлых пшеничных косы поверх груди и плеч. Одна рука на соседнем фонаре.

Стремянка лежала рядом в пыли.

Оставшийся моток верёвки с флажками почти касался её босоножек.

Стремянка лежала странно.

Не просто упала и осталась там, где её удержала гравитация. Стремянку явно попытались подтащить после падения. Метр, не дальше. Достаточно, чтобы я понял, что случилось.

Девушка упала, собралась с силами и попыталась поставить чёртову лестницу обратно.

На секунду я ощутил облегчение.

Она стояла ровно. Никакой крови. Ни криков. Ни толпы вокруг. Не катастрофа.

А потом понял, что то, как она стояла, было ещё хуже.

Кто-то другой бы запаниковал. Но это — Славя. Самообладание, изящно накрывшее боль.

Ариадна больше не на моей стороне. Нить флажков не вывела меня наружу. Она привела меня прямо в центр лабиринта, где моя собственная вина ждала меня — рука на фонаре — и вежливо улыбалась.

Она заметила меня до того, как я подошёл.

Конечно же.

Подняла взгляд, нашла меня, и на мгновение вечер отразился в её глазах. Совершенно неподходящих глазах для такой ситуации. Слишком чистых. Слишком светлых. Слишком открытых. Два окошка василькового цвета, всегда выглядевшие готовыми простить больше, чем следовало. Но теперь там в глубине — сталь, где-то под теплом. И усталость. И что-то ещё, что Славя спрятала так быстро, что менее заинтересованный человек обязательно пропустил бы.

Её улыбка показалась секундой позже.

Маленькая. Сдержанная. Жестоко красивая, учитывая ситуацию.

— А вот и ты, — сказала Славя.

Мой рот, верный союзник каждого моего дурацкого инстинкта, приступил к работе до того, как моя совесть успела нажать на тормоза.

— Я как раз шёл к тебе, — сказал я.

Ложь померла, не успев родиться.

Пальцы Слави сильнее сжали столб. Она стояла слишком смирно. Слишком выверено. Одно колено выпрямлено. Вес перенесён почти полностью на одну ногу, вторая слегка отставлена, осторожно, словно земля под ней не заслуживала доверия.

Славя немного наклонила голову.

— Я так и подумала, — сказала она.

Никаких обвинений. С ними было бы проще.

Я остановился в паре шагов от неё. Рубашка всё ещё в пыли, красный штамп ОДОБРЕНО всё ещё сиял на груди, и у меня возникло противное ощущение, будто я прибыл на пепелище собственного раздолбайства с квитанцией в руках.

— Славя... — начал я.

Она спасла меня от изобретения очередного провального оправдания.

— Ничего страшного, — сказала она, — Я почти закончила.

Спокойным голосом. Слишком спокойным. Такое напускное спокойствие у кого-нибудь другого сошло бы за самообладание. Со Славей это был тревожный звоночек.

Славя на самом деле никогда не стояла без движения. Всегда маленькие поправки, небольшие практичные движения, пальцы к косе, пальцы на связке ключей, юбку пригладить, плечо повернуть. Тихая профилактика мира вокруг. Стоять неподвижно для неё означало усилие. Стоять неподвижно для неё означало боль.

Я посмотрел вниз на верёвку, на стремянку, обратно на её руку на фонаре, на аккуратную линию её запястья.

— Ты упала.

Её улыбка уменьшилась. Чуть-чуть.

— Лестница соскользнула. — Значит, упала.

Я подошёл ближе.

Воздух вокруг неё пах нагретым хлопком и той лёгкой цветочной нотой, что я уже приписал к её имени. Ландыш, еле слышный.

Заставил себя сфокусироваться на материальных вещах.

Её голос. Пыль на её ладони. Степень давления её пальцев на фонарь. Дыхание. Ткань. Кожа. Вещи, которые оставались там, где лежали. Вещи, не разлагавшиеся на цветные слои, если смотреть слишком долго.

Часть меня продолжала наблюдать за краями поля зрения, где вечерний свет скользил по металлу и полированной древесине. Я с усилием это игнорировал. Славе было больно. Остальная реальность пусть подождёт своей очереди.

Её ресницы опустились на мгновение, потом поднялись снова.

— Ничего особенного, правда, — сказала она, — Просто я неуклюжая. — Ты попыталась поставить стремянку обратно.

Её взгляд дёрнулся, неосознанно, к упавшей лесенке.

— Я не хотела, чтобы она тут валялась. — Ну конечно. — Осталось всего два столба.

Я выдохнул через нос и посмотрел мимо неё на флажки, уже развешенные там, откуда я пришёл. Почти вся работа сделана. Яркие маленькие треугольники качались от ветра. Красный, жёлтый, синий, зелёный, выцветшие осколки праздника слегка натягивали верёвки.

Я снова посмотрел на Славю.

Её косы скользнули через плечи, когда она наклонилась вперёд. Одна осталась на руке у фонаря, свисала толстой золотой петлёй. Свободная рука у её бедра, пальцы намеренно расслаблены, как у людей, которые концентрируют всю свою силу в другом месте. Лёгкий налёт пыли на её ладони и сбоку на юбке. Губы мягкие и розовые, немного сжаты с избыточной осторожностью.

Всё это вместе вызывало у меня желание обматерить саму структуру вселенной.

— Я отведу тебя в медпункт.

Её брови сошлись в немедленном протесте.

— В этом нет нужды. — Есть. — Нет. Мне просто нужно немного посидеть. — Давно ты тут уже стоишь?

Она колебалась.

Это мне уже о чём-то говорило.

— Какое-то время, — ответила она. — Славя.

Улыбка появилась вновь. Отважная. Раздражающая.

— Не надо на меня так смотреть. — Как? — Как будто я умерла у тебя на глазах. — Попытаюсь изобразить что-нибудь менее оптимистичное.

Славя тут же попыталась всё исправить своей сознательностью.

— Если я посижу минутку, — сказала она, — Я смогу идти нормально... наверное. Не нужно отвлекать Виолетту Церновну мелкими недоразумениями. — Мелкими недоразумениями, — повторил я, — Можно и так назвать падение с лестницы, потому что идиот, назначенный её придерживать, где-то заблудился.

Она подняла глаза к моим, теперь прямо.

В них мягкая злость, такая еле заметная, что большинство людей сочли бы её добротой.

— Я уверена, у тебя были важные дела.

Негромко. И не грубо. И даже — технически — правда. Что делало всё ещё хуже.

Я смотрел на неё.

Ветер качал флажки над нами. Где-то вдали взрыв смеха прокатился от площади и добрался до нас уже лишённый смысла.

— Я сказал, что приду. — Да. — И не пришёл. — Да. — Мне жаль.

Выражение её лица изменилось. Расслабилось. Ещё не прощение. Честность. Крошечная крупица честности, достаточно обнаженная, чтобы проступить наружу.

— Я знаю, — тихо сказала она.

А потом, потому что Славя была Славей до мозга костей, она попыталась спасти меня от моих же извинений.

— Мне стоило попросить кого-то ещё, — сказала она, — Или подождать. Это не только твоя вина. — Ты пытаешься поделить вину, как торт на празднике.

Лёгкий выдох сбежал от неё, мог быть началом смешка, если бы за ним не последовала вспышка боли на её лице. Пробежала так быстро, что я бы не заметил, если бы не искал активно именно такие трещинки.

Искать их становилось проще. Её глаза всё ещё яркие, но зрачки слишком расширены. Маленькая складочка пролегла между бровями. Она держалась за столб уже не просто для поддержки, но как человек, чьё тело сократило весь мир до пары ключевых объектов.

— Отпусти фонарь, — сказал я. — Зачем? — Потому что я хочу посмотреть, сможешь ли ты стоять, не притворяясь подпоркой. — Я не притворяюсь. — Славя.

Она выглядела обиженной, но по-славиному аккуратно.

— Я могу стоять. — Ты можешь убедительно изображать декоративный элемент инфраструктуры. — Почти смешно. — Я не в лучшей форме. — Я заметила.

Ещё один укол. Очень прицельный.

А за ним, все ещё, её лицо. Вечер сгладил обычную яркость её цветов, превратил кожу в медово-золотую, сделал глаза удивительно прозрачными в сумерках. Коса гладила талию каждый раз, когда ветер менялся.

Мне очень сильно хотелось быть лучшей версией себя, чем я был последние пару часов.

— Славя, — сказал я.

Она подняла подбородок, как врач, потворствующий сложному пациенту.

— Я слушаю. — Вот что, — я подходил ближе, пока не стал чётко видеть мелкий тремор в её губах, — Одна минута.

Слова заставили её моргнуть.

— Что? — Одна минута, — повторил я, — Ты помнишь. Каждый вечер. Никакого вранья.

Лёгкий румянец тронул её щёки. Не из-за смущения. Не только. Она вспомнила.

— Прямо сейчас? — Да. Сейчас.

Её пальцы сдавили столб.

— Семён... — Никаких "ничего особенного". Никаких "я справлюсь". Никаких "так правильно", — мой голос звучал тише, чем я ожидал. Не мягче. Просто без лишней театральности, — Никаких правильных ответов. Только твои.

Ветер подул между нами. Её ресницы дрогнули.

Впервые с тех пор, как я прибыл, она выглядела моложе собственного самообладания. Но не по-детски. Просто по-человечески. Девятнадцать лет в летней пионерской форме, с пылью на ладошке и болью, которую она пыталась задисциплинировать.

— Болит, — сказала она.

Слова были на грани слышимости.

Я ждал.

Её взгляд убежал на что-то возле моего воротника. Красный штамп. Мятая рубашка. Что угодно, кроме моих глаз.

— Сильно болит, — призналась она, — Стоять сложнее, чем я думала. А когда я попыталась идти... — она замолчала, сглотнула, и закончила с неприятной точностью, — Икру опять свело.

Я выдохнул.

С облегчением, услышав правду. Что было по-своему неприлично.

— Ты не можешь идти? — спросил я. — Может, смогу, — автоматически сказала она, потом прикрыла глаза на мгновение и поправилась, — Сомневаюсь. — Вот. Хорошо. Замечательно. Медпункт.

Славя попыталась в последний раз.

— Всего два столба осталось.

Я посмотрел на остатки верёвки с флагами.

Потом опять на неё.

— Советский Союз переживёт один вечер без цветных треугольников.

Вопреки всему, это возымело эффект. Маленький изгиб уголка её губ.

Она взглянула на красное пятно на моей груди.

— А кто тебя одобрил? — Красноголовый демон хаоса, — ответил я, — Маленький, громкий и вооружённый канцелярией.

Маленькая улыбка. Крошечная.

— Цени это. — Штамп? — Одобрение. Ульяна мало кого одобряет.

Я взглянул на неё.

— Ты правда собиралась просто терпеть в темноте? — Дело не только в этом, — сказала она, — Не хочу создавать лишних проблем. — И не надо. Я насоздаю за нас обоих. — Очень благородно. — Благородство ни при чём. Это долг, который я затянул.

Что-то снова поменялось в её лице. Сквозь мягкость пробилась боль другого типа.

— Не надо... просто из чувства вины, — тихо сказала она. — Надо, — ответил я, — И я буду.

Славя посмотрела на меня острым взглядом.

Не потому что я ей противоречил. Потом что сказал прямо.

Я выдержал её взгляд.

— Сейчас не ты просишь о помощи, — сказал я, — А я, наконец, занимаюсь тем, что должен был сделать изначально.

Она поджала губы и отвела глаза.

Секунду я думал, что она заспорит из принципа. Знакомый режим. В котором она забиралась в свои обязанности и закрывала дверь изнутри. Я видел, как она туда тянулась.

Славя посмотрела на стремянку. На верёвку. На последние два столба без флажков.

И оставила дверь открытой.

— Хорошо, — сказала она.

Я встал сбоку от неё.

— Положи руку мне на плечи.

Она подчинилась, потому что согласилась, а соглашение для неё было чем-то чуть ли не священным. Её ладошка поднялась к моему плечу. Лёгкая поначалу. Потом крепкая, когда движение выдавило шипение через её зубы, которое она не смогла полностью скрыть.

Моя рука нашла её талию.

Даже через рубашку я ощущал её тепло. Крепкие очертания её тела под всей этой аккуратной правильностью. Её талия узкая под моей ладонью, поразительно живая, а её запах потеплел на таком расстоянии. Ландыш и лёгкая чистая соль на коже. Коса пощекотала мне запястье, как кусок нагретой солнцем верёвки.

— Готова? — спросил я. — Мне почему-то не нравится это слово, — прошептала она. — Мне тоже.

Она попыталась сдвинуться с места.

Результат был немедленным, честным и уродливым.

Как только она перенесла вес на больную ногу, всё тело напряглось. Не театрально. Без криков. Хуже. В полной тишине. Её пальцы впились мне в плечо. Её дыхание исчезло. Маска самообладания треснула посередине на одну яркую секунду, и я увидел, какую боль на самом деле она терпела.

— Хватит, — сказал я. — Все нормально, — выговорила Славя. — Очевидно, что нет. — Я сейчас-

Её нога подкосилась.

Не резко. Но достаточно.

Я мягко поймал её, одной рукой сжал сильнее за талию, другой за предплечье, пока она не успела вернуться в правильную позу чистым упрямством. Её тело навалилось на меня, тёплое и напряжённое. Одна из кос скользнула по моей груди. Щека прошла так близко к моей, что я ощутил дыхание на шее.

Мы замерли.

Она подняла голову и посмотрела на меня, между нашими глазами десяток сантиметров.

Её огромные голубые глаза потемнели от стыда и боли, но всё ещё были её глазами. Чистыми. Открытыми. Пугающе пронзительными, стоило ей потерять силу строго держать себя в руках.

— Какой позор, — прошептала она. — И не говори, — согласился я, — Позоримся тут вместе. Ужасно.

Небольшой смешок вылетел до того, как она успела его остановить. И, потому что судьба ещё не наигралась, даже это заставило Славю вздрогнуть.

Я прижал её крепче.

— Никаких больше экспериментов с ходьбой.

Её брови тут же сошлись.

— Семён, не глупи. — Поздно. — Попробуем ещё раз, только медленно. — Только что попробовали. Результат печальный.

Она потрясла головой, уже понимая что к чему, но всё равно сопротивляясь.

— Нет. — Славя. — Нет.

Я посмотрел на неё сверху вниз. На косы поперёк моей рубашки. На её ладошку, всё ещё сжимавшую моё плечо. На румянец смущения под вечерним золотом её кожи. На упрямую линию губ. На элегантный, невозможный факт существования Слави, со всем порядком и теплом и силой, пытавшейся стоять ровно через боль, которой она не собиралась придавать ни грамма моральной значимости.

И я снова взглянул ей в глаза.

— Ты опять за своё. — Что? — Превращаешься в набор инструкций вместо человека.

Короткое молчание между нами.

Флаги шептались над головой.

Её лицо дрогнуло. Досада. Осознание. Боль. Что-то мягкое. Всё это проносилось под прозрачной поверхностью её глаз, как рыба в горном ручье.

— Так нечестно. — Я знаю.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом ещё. Злость так и не пришла. Славе было слишком больно. Она была слишком усталая, слишком честная после украденной мной минуты.

— Я тяжёлая. — Славя. Ты точно не мешок цемента. — Не очень лестная характеристика. — И не должна быть. Я заверяю тебя в своей грузоподъёмности.

Её губы снова дрогнули.

В этот раз месть, которую она выбрала, была вежливой и идеальной.

— Постарайся меня не уронить, — сказала она, — Одного раза было достаточно.

Удар пришёлся точно по адресу.

Я кивнул.

— Понял.

И наклонился. Одна рука скользнула под её спину. Другая под колени.

На один удар сердца она замерла в чистом удивлении, дыхание перехватило, руки на полпути между отказаться и поддаться. Её запах окружил меня сразу полностью, стоило мне её подобрать: к прошлым нотам добавился сладкий мёд и немного берёзового дёгтя. Её тяжесть осела в моих руках не как ноша, а как факт. Человечная, осязаемая, неоспоримая.

Её пальцы схватили моё плечо.

— Семён-

И я поднял её.

Мир схлопнулся до простых элементов с немедленным, подозрительным милосердием.

Вес в моих руках. Её дыхание возле моего воротника. Осторожное напряжение её тела. Ни углов. Ни повторяющихся элементов. Никаких судорожных поисков яркой, предательской геометрии.

Славя слегка вздохнула, когда я взял её на руки.

Не протест и не удивление. Скорее, тело признало факт до того, как гордость успела сформировать мнение.

И она обняла меня с осязаемым нежеланием и безупречными манерами.

Одна рука мне на плечо. Другая слегка ухватила рубашку на груди, осторожная даже сейчас, будто извиняясь перед тканью. Коса скользнула по моему предплечью тёплым, плотным весом живых волос.

Её лицо было близко настолько, что мир сузился вокруг него: светло-синие глаза, слишком чистые на закате. Ресницы ловят последние лучи. Мягкие губы всё ещё загнаны в спокойствие, казалось бы, уже пустившее трещины от боли.

— Прямо, — тихо сказала она.

Я пошёл по дорожке.

Первые шаги были в тишине. Пыль под подошвами. Мягкое смещение её веса каждый раз, когда я немного поправлял хват. То, как аккуратно она лежала в моих руках, не вяло и расслаблено — никогда — но собрано, словно могла уменьшить свой вес чисто силой характера.

Это не работало. Славя не была тяжёлой, но была настоящей. Целый человек с конкретным весом и конкретным дыханием, и мелким невольным напряжением каждый раз, когда дорожка оказывалась слишком неровной.

И это имело больше значения, чем должно.

Не потому что она была красивая. Это не новость. Лагерь разве что листовки не раздавал на эту тему. Её глаза, её косы, её руки, до невозможности правильная геометрия её лица. Ничто из этого не было для меня новинкой.

Что было новостью, так это как быстро всё внутри меня перестало греметь, стоило мне получить возможность сделать что-то конкретное для неё.

— Налево, — мягко произнесла Славя.

Я повернул.

Наш тихий путь лежал за основными магистралями лагеря, за домиками и деревьями. Ну конечно же, она знала безлюдный маршрут. Ну конечно же, она продолжала наводить порядок, даже будучи травмированной, лишь бы никому не пришлось за неё краснеть. Министерство управления в лице одной девочки, раненой в полях, но продолжавшей регулировать дорожное движение.

Я посмотрел вниз на неё.

Её глаза открыты, яркие даже в полусвете. Красивые глаза. Нечестные глаза. Они не просто смотрят на тебя. Из-за них любая попытка улизнуть кажется ребячеством.

— Тебе больнее, когда я двигаюсь? — Немного. — На твоём языке это может означать как лёгкую щекотку, так и потребность в полевой хирургии.

Уголки её губ смягчились.

— Наверное.

Её щека подплыла ближе к моему плечу, когда дорожка вильнула. Тёплое дыхание коснулось моей шеи. Моя рука под её коленками автоматически сдвигалась каждый раз, когда её нога напрягалась от новой волны боли в икре. Мой разум, следуя своим дурацким стандартам, тщательно записывал каждую деталь.

Но это всё не было ядром ситуации.

Ядро было уродливей и полезней.

Мне было проще нести девушку, чем сидеть перед ней и говорить правду.

Мысль сформировалась с такой чёткостью, которой я обычно не доверял из принципа.

Мне не очень нравилось, что из неё следовало.

Мне слишком нравилось нести Славю.

Не потому что она была такая мягкая в моих руках, хоть она и была. И не из-за её красоты, хотя это было безусловно в плюс. Потому что в такие моменты не было необходимости строить из себя умную последовательность реакций. Ей что-то нужно. Я могу это сделать. Мир — достаточно упрощённый, чтобы выжить.

Боль промелькнула в её лице. Быстрая, бледная и острая настолько, что я ощутил сжавшуюся на моём плече ладонь раньше, чем увидел всё глазами.

Я тут же замедлился.

— Что? — Ничего.

Я ждал.

Она выдохнула носом, уже недовольная тем, что реальность требует от неё честности дважды за вечер.

— Нога напоминает о себе. — Очень мило с её стороны. — Шутка так себе. — Я несу тебя в гору. Мои стандарты понижены.

Она издала тихий звук. Почти смешок. Недостаточно, чтобы считалось смехом, но достаточно, чтобы расслабились губы. Она на короткое мгновение выглядела менее собранной и более живой. Что со Славей было опасно. Красота бросалась в глаза, когда Славя себя контролировала. Но когда контроль забывался на секунду, красота переставала быть просто аккуратной и становилась чем-то теплее и гораздо хуже.

— Впереди скамейка, — прошептала она. — Я справлюсь. — Да, — сказала она, — Я заметила. Прекрати это доказывать.

Впереди действительно была скамейка, наполовину скрытая деревьями. Я отнёс Славю туда и осторожно опустил. Только её вес ушёл из моих рук, как мне тут же стало его не хватать, и этот личный позор я собирался пережить молча.

Поначалу она сидела прямо, уперев ладони в скамейку по сторонам от своей юбки. Красивые руки. Тонкие пальцы. Всё ещё слегка пыльные ладони. Косы скользнули через плечи и лежали на рубашке, как отдыхающие золотые верёвки.

Я стоял и притворялся, что изучаю дорожку, пока плечи вспоминали, что имеют собственное мнение.

— Ты устал, — сказала Славя. — Я медитирую. — Ты запыхался. — Дыхательные практики.

Она подняла на меня глаза.

— Со мной тебе не нужно притворяться.

Я почти рассмеялся.

Вся проблема была не в том, что мне с ней нужно притворяться. Проблема была в том, что мне всё больше не нужно.

Я сел рядом со Славей, оставив осторожный промежуток между нами, который был совершенно бесполезен. Скамейка всё ещё хранила тепло дня.

Через пару секунд она сказала:

— Ты нечестно использовал минуту.

Я повернулся к ней.

Славя не смотрела на меня. Она смотрела вдоль дорожки, в золотой и синий вечера.

— Ты обещала. — Я имела в виду — возле доски с расписанием. — К точным координатам я не очень привередлив. — Вот эта логика мне в тебе и не нравится. — Конкретно во мне? — В общем. Но в тебе тоже.

Это была, пожалуй, самая вежливая месть, что Славя могла себе позволить. И подала она это блюдо красиво.

Я дал тишине просуществовать какое-то время. Где-то вдалеке лагерь издавал свои звуки без нас. Голос. Дверь. Столовая утварь, видимо. Жизнь шла своим обычным оскорбительным чередом.

— В этот раз, — сказал я, сгибаясь в её сторону, — Никаких остановок. Несу тебя до самого конца.

Намёк на протест промелькнул в её глазах, затем истончился и исчез. Слишком устала, чтобы набросать аргументы в защиту самообеспечения.

Когда я сунул руку за её спину, а вторую под колени, она издала тот же самый маленький невольный звук, что и раньше. Но тише. Более отречённо. Её руки автоматически сомкнулись у меня на шее.

— Прямо, — шептала она, — Затем направо.

Медпункт встретил нас тёмными окнами, аккуратный и закрытый.

Закрыто. Ничего особенного. И точка. Но я поймал себя на рассматривании чёрных провалов на предмет неправильных отражений. Какая-то часть меня всё ещё ждала, что окна растекутся неправильными цветами, фальшивой глубиной.

Или растекусь я.

Ничего не произошло.

Окна отражали закат и размытых приближающихся нас. Должно было успокоить меня. Но в основном заставило чувствовать себя дураком.

— Ключ у меня в правом кармане, — сказала Славя. — Ну конечно же, у тебя есть ключ.

Я слегка переместил её, чтобы высвободить одну руку. Её пальцы провели по моим на секунду, холодные на моих костяшках, направляя.

— Вот здесь.

Ключ встретился с замком. Щёлк.

Я толкнул дверь плечом.

— Выключатель, — тихо сказала Славя, — На стене слева.

Свет включился, сухой и электрический. Бледный, ровный, беспощадный.

Я занёс её внутрь.

Пахло бинтами, йодом и металлом.

— Кушетка, — сказала Славя. — Вижу её.

Я пересёк комнату и опустил Славю на кушетку.

Она вдохнула сквозь зубы, чуть-чуть и резко, а потом застыла в своей чёртовой стандартной дисциплине, будто боль становилась терпимей, если её аккуратно сложить.

Секунду я просто стоял с полусогнутыми руками, помнившими её вес.

Свет в медпункте беспощаден. Там, на дорожках, вечер был добр к ней. Золото разглаживало напряжение в лице, смягчало болезненную бледность, делало всё теплее, чем на самом деле. Здесь же боль некуда было спрятать. Кончик одной косы растрепался. Пыль прилипла к краю юбки. Рука лежала на кушетке, ладонью вверх, маленькая, беспомощная на вид. Вид, которому вся остальная Славя отказывала.

И поскольку мир — место пошлое, именно это меня и зацепило.

Не падение, не вина. Даже не то, что я пришёл слишком поздно.

Её ладошка.

Тихая, открытая ладошка под белым светом, словно правда случайно выпала из неё и не успела догадаться, что стоило бы прикрыться.

Славя повернулась ко мне. Её глаза теперь чище, ведь ей больше не приходилось заставлять себя стоять прямо. Усталые. Полные боли. Взгляд оставался твёрдым.

— Закрой дверь, — тихо сказала она.

Я оглянулся на вход, пустое крыльцо за ним в том же бледном электрическом свете.

И отрезал нас от внешнего мира.

Тепло и неправильно

Я опустил Славю на кушетку.

Возможно, даже слишком осторожно.

Её руки покинули мои плечи по одной. Она тут же села и расправила юбку ладонями, возвращая ткани порядок, и только потом позволила себе вспомнить про боль. Это было настолько по-славиному, что я почти рассмеялся. И почти выругался.

— Её здесь нет, — сказал я.

Славя взглянула на стол, внутреннюю дверь, белые шкафы, словно Виола иногда конденсировалась из антисептика в воздухе, если посмотреть под правильным углом.

— Она иногда пропадает, — сказала Славя. Голос ровный. Слишком ровный, — Но обычно возвращается к ужину.

Горн ещё не прозвучал.

Было ещё время попритворяться, что всё это ничего не значит.

Я посмотрел на её ногу.

Травма не была сколько-нибудь значимой в киношном смысле. Ни вывихнутого колена, ни крови. Никакого яркого повреждения, на которое можно было бы пафосно наброситься и победить. Проблемы были примитивней.

Тёмное пятно уже расцветало на голени, которой она, наверное, ударилась о лестницу в падении. Не уродливое пока, но приближалось к тому. Что более важно, икра сжалась под кожей. Не просто напряжена. Сведена. Мышцы выступали четкими линиями, и каждое маленькое движение вспыхивало болью в лице Слави.

Понятно.

Синяк. И судорога, достаточно жестокая, чтобы повторяться.

И вместе с этим пришла уродливая, чёткая уверенность, что делать.

Не из памяти. Откуда-то из-под неё. Из того же места, которое продолжало выдавать мне полезные навыки без полагавшейся биографии.

Вытянуть. Облегчить спазм. Массировать мышцы, пока не перестанут казаться железными. Разобраться с синяком. Держать ногу приподнятой.

Меня бесило, как быстро оно всё выстроилось в голове.

— Нет, — сказала Славя.

Я поднял на неё глаза.

Ну естественно, она что-то прочитала в моём лице.

— Пройдёт, — сказала она, — Виола скоро вернётся. — А до того? — Я подожду.

Слишком быстро.

Рефлекторный ответ. Она тоже это поняла, потому что тут же тихо добавила:

— Это всего лишь судорога.

Всего лишь.

— Ага, — сказал я, — Через полчаса лагерю пригодился бы заместитель командующего по полотенцам, фонарям, спискам и бутербродам.

Она посмотрела мне в глаза.

Чистый голубой взгляд. Усталый. Раздражающе ясный сквозь боль.

— Это манипуляция, — сказала Славя. — Эффективная. — Так даже хуже. — Где у неё тут бинты?

Пауза.

Маленькая. Чуть больше задержанного вздоха. Но я всё равно видел конфликт в её лице: отказ, долг, гордость, желание избежать суеты, а под всем этим тихое и опасное.

Облегчение, что не придётся справляться с этим в одиночку.

Её пальцы коснулись косы и отпустили.

— Левый шкафчик, — сказала она, — Нижняя полка.

Я отошёл к шкафчику.

Пузырьки. Пробирки. Свёрнутые повязки. Помятая металлическая коробочка, старая настолько, что помнит революцию. Эластичный бинт. Ножницы.

Я принёс всё необходимое обратно и положил на каталку возле кушетки. Когда я наклонился возле неё и потянулся к застёжке сандалии, Славя застыла.

— Скажи, если я сделаю хуже, — сказал я. — Знаю.

Застёжка разошлась под моими пальцами. Я аккуратно стянул босоножку и отставил. Потом носок, скатал его медленно через пятку, пока в руке не оказалась голая ступня.

Тёплая.

Тёплая кожа в комнате, пахнущей спиртом и ватой и бледными люминесцентными лампами. Ощутимое, живое тепло, здесь и сейчас, достаточное, чтобы весь остальной медпункт вокруг показался постановочным. Её ножка узкая, колено тонкое, икра изящная даже сейчас, хоть мышцы и свернулись в твёрдый несдающийся узел под медовым золотом её кожи.

Я попробовал посмотреть вместо этого на плакат на стене.

Ш Б

М Н К

Помогло примерно на одну секунду.

А потом перестало помогать вообще.

Потому что мысль, которая кружила с дороги сюда, вернулась чётче и злее, как только нога у меня в руках появилась, а поводы игнорировать исчезли.

Мне уж слишком это нравилось.

Не нога, не синяк, темнеющий у неё под кожей. И не тот факт, что она упала, потому что я шлялся где-то.

Чёткость.

Узость мира.

Славя напротив, её пятка в моей ладони, напряжённая линия икры ожидала моих рук. И шум в голове растворялся. Не было нужды быть умным. Не нужно было оправдываться. Никакой нужды выживать под гнётом собственных мыслей. Одна задача, одно тело, правильное нажатие и её доверие, балансировавшее на грани любого движения.

Делаешь что-то полезное, сказал я себе.

Точка.

Одна рука легла под пятку, другая — на переднюю часть стопы.

— Я вытяну твою ногу немного, — сказал я, — Медленно.

Славя кивнула.

Я потянул носок её ноги к себе.

Её дыхание перехватило.

Резко. Тихо. И тут же подавила. Её плечи не подпрыгнули. Её лицо едва изменилось. Только пальцы руки вжались в простыню, сморщив ткань.

— Прости, — сказал я. — Всё в порядке. — Неправда.

Она бросила на меня взгляд.

Очень славин взгляд. Мягкий на поверхности. Строгий внутри. Протест одновременно против моего тона и факта, что я, скорее всего, был прав.

Я взял её под голень, не давил, а лишь тянул ровно настолько, чтобы удлинить забитую мышцу. Узел в её икре проступал под кожей, как сплетенная проволока.

— Оп, — тихо сказал я, — Нашел засранца. — Какая изящная манера общения с пациентом. — Я ещё подстраиваюсь под аудиторию. — Твоя аудитория страдает. — Когда меня это останавливало.

Её губы угрожали сложиться улыбкой, но передумали.

Я начал разминать мышцы большим пальцем.

Сначала нежно.

Лёгкое нажатие. Маленький кружок. Отпустить. Повторить.

Славя вдохнула через нос.

— Слишком сильно? — спросил я. — Нет.

Ложь тоном, если не словами.

Я ещё немного облегчил нажатие и сменил угол, следуя по линиям мышц вместо лобовой атаки на узел. Её пятка ровно лежала в моей ладони. Пальцы ноги всё ещё загнуты на себя. Нажать большим пальцем, потом подушечками остальных, затем основанием ладони в аккуратном проходе вниз и обратно.

Её икра сжалась в моей руке так сильно, что почти подпрыгнула.

Осталась сжатой. И затряслась.

— Тихо, — прошептал я, — Не сопротивляйся.

Славя издала звук.

Тихий. Рваный. Не то что бы боль. Не только боль. Звук человека, проигрывающего спор с собственным телом.

— Я не сопротивляюсь. — Ты пытаешься силой воли победить мышечный спазм.

Пауза.

А потом, с невероятной неохотой:

— Ну, может, немножко. — Так я и думал.

Я продолжал массировать, теперь увереннее, мышцы под моими пальцами размягчались настолько по чуть-чуть, что менее заинтересованный бы не заметил.

Сначала ушло жёсткое, дёрганое напряжение.

Затем кожа стала не такой натянутой.

Жгут под пальцем перестал быть похож на стальной трос и снова стал ощущаться как живая плоть.

Пальцы Слави перестали сжимать простыню. Её дыхание тоже поменялось. Задышала глубже.

Я заметил.

Конечно же, я заметил.

Моя награда за хорошее поведение — чувствовать, как она постепенно расслабляется под моими ладонями, сдавая позицию за позицией.

И это нисколько не улучшило ситуацию в моей голове.

Я передвинул руки выше и начал разминать последний упрямый узел обоими большими пальцами, медленно, уверенно, терпеливо.

Её дыхание снова перехватило.

Но, когда вернулось, в этот раз не стало резким. Напротив, будто расплавилось.

Она выпустила тихий и невольный вздох. Её колено обмякло, плечи опустились. Её ресницы опущены. Голова откинулась и осталась там секундой дольше необходимого, пока она не опомнилась.

— Ну вот, — сказал я тихо, — Худшее позади.

Ресницы поднялись.

Голубые глаза изменились. Всё ещё чистые, всё ещё пронзительные, но больше не острые от боли. Что-то мягкое вернулось в её взгляд. Комната вокруг нас вдруг стала меньше, и она это заметила.

— Выглядишь очень довольным собой, — сказала она. Голос тише обычного, чуть глубже из горла. — Я — простой человек. Радуюсь любым мелочам. — Это была не мелочь. — Нет? — Нет, — поколебалась она, — Более... умело, чем обычно. — Жестоко.

Это почти пробило её защиту.

Почти.

Я медленно прошёлся ещё раз по её икре, послабее, выгоняя всё, что осталось от напряжения. В этот раз никакой судороги. Никаких кабелей под пальцами. Я чувствовал, как мышцы поддавались, вспоминая чем они должны заниматься помимо пыток.

Мои руки остановились.

— Лучше?

Славя молчала секунду.

— Да.

Прозвучало слишком тихо для простой вежливости.

Я поднял на неё глаза.

Её губы разжались. Маленькая морщинка между бровей исчезла. Одна коса скользнула через плечо. Лёгкий румянец на её щеках, совсем не связанный с летом. Руки сложены на коленях.

— Ещё раз, — сказал я, — Нужно проверить, сведёт ли ещё раз. — Обнадёживает. — Гулять так гулять.

Потянул её ногу на себя, более аккуратно в этот раз.

Икра напряглась.

Но не свело.

Я тут же ощутил разницу. Она тоже.

Её щёки наливались цветом. Её глаза закрылись.

Лишь на мгновение.

Это было почти невыносимо интимно.

Без драмы. Без пошлой эротики. Простой, выбивающий почву из-под ног вид: она расслабляется в моих руках, потому что я, наконец-то, сделал что-то как надо.

Её глаза открылись, и она тут же собралась.

Не как раньше. Не боль, упакованная в осанку.

Опасней.

Собралась, потому что осознавала.

Теперь мазь.

Тот же белый шкафчик возле стены. Мазь. Нижний ящик. Услужливо подсказал мне мой разумный слой.

— Секунду.

Пересёк кабинет. Люминесцентные лампы отбирали объём у всего, чего касались: щербатая масляная краска, железные ручки, стекло, ярлыки на ящиках. Вечер смешивался в моей голове калейдоскопом мыслей. И я вытянул не тот ящик.

Конечно же, не тот.

Бинты. Вата. Потрёпанный чехол с градусником. Ампулы в картонной коробке. А поверх всего этого лежал отрывок бумаги, покрытый карандашными буквами.

Мне стоило закрыть ящик.

Вместо этого я взглянул.

Надпись от руки, спешная и плотная.

"Вскч - легкий флрт"

"Ныт - близкий контакт, вернется" "слишком хрупко для стресса" (зачёркнуто) "нет. рано."

"Яп - поверхн" "нет глубины"

"Пшн - лучшая реакц пока" "спокойный, важно" "структура"

"Апель - конфл динамика, скучно" "м. сработать"

"Пшн > Апль/Ныт > Вскч > Яп" "не "лучше" - удобнее"

"не решил, желан / жалость / нежн"

На мгновение слова оставались тем, чем были: карандашными пометками, аббревиатурами, чьей-то частной грязью на дешёвой бумаге.

А потом одна или две сместились на полградуса и показали зубы.

Пшн.

Пшеница.

Структура.

Удобнее.

Не лучше, удобнее.

Я не позволил мысли сформироваться. Может, потому что Славя была за моей спиной, так близко, что я её чувствовал, не касаясь. А может, потому что признайся я себе, что на самом деле измерялось на этом клочке бумаги, комната бы перестала быть медпунктом и превратилась в нечто совсем другое.

Бумажка тихо хрустнула между пальцами.

Вернул её туда, где взял. Слишком осторожно. Словно аккуратность могла отменять прочитанное.

И открыл правильный ящик.

А вот и он, тюбик с мазью для синяков, лежавший за валиком бинтов. Я взял его, закрыл шкафчик и постоял секунду, держась за ручку.

Когда повернулся, Славя наблюдала за мной.

Внимательная в своём опасном смысле.

Так что я сделал то, что лучше всего делают образованные, трусы и те, кто живёт в заёмных телах.

Отложил эту тему. Запихал подальше.

Шагнул к Славе с мазью в руке и чем-то не до конца понятным под рёбрами, ждущим лучшего момента, чтобы стать очевидным.

— Ну, остался синяк.

Я держал голос ровным.

Слишком ровным.

Смотрел на синяк, чтобы не смотреть на неё, как если бы синяки были проще людей, а значит лучшими собеседниками. Надавил на тюбик, и бледная лента мази собралась на моих пальцах. Я сфокусировался на этом. Сколько выдавить. Куда мазать.

Что угодно, лишь бы не разбираться, что именно я только что прочитал.

Она следила за моей рукой.

Коснулся темного пятна на внешней стороне её голени пальцами с мазью. В отличие от спазма, эта боль была тупой, поверхностной и цветущей. Славя дёрнулась, но не так резко, как раньше.

— Прости. — А вот этот — чисто твоя вина, — сказала она. — Ну, по крайней мере, с этим всё ясно.

Я медленно мазал синяк, пытаясь не давить. Кожа тёплая и гладкая, её мелкая текстура ощущалась пальцами.

Я пытался сохранить нейтральное выражение лица.

Славя наблюдала за моими руками.

— Ты и правда знаешь, что делать, — сказала она.

Я не посмотрел на неё, увлечённый голенью и мазями.

— Достаточно, чтобы не убить подающую надежды будущую опору партии. — Я серьёзно.

А вот теперь я поднял глаза.

Она смотрела прямо на меня, так же внимательно, как и раньше, но теперь ещё и с теплом внутри. Не то что бы доверие, доверие было бы чище. Здесь что-то смешанное. Благодарность, да. Любопытство. Остатки мягкости, которые она ещё не успела затянуть обратно под броню. Эмоциональный эквивалент комнаты, державшей тепло после того, как огонь затушили.

Славя повернула голову к свету, и на секунду она просто существовала в его лучах, румяная и дышащая глубоко, одна коса на груди, морщинка между бровями полностью исчезла.

Закончил с мазью и достал эластичный бинт. Обмотал вокруг её икры, перекрестив напротив синяка, разглаживая каждый виток. Одна рука поддерживала ногу под коленом, другая работала с бинтом медленными, уверенными движениями.

— Ты опять громко думаешь, — прошептала она. — Несправедливое обвинение. Я свои мысли сейчас даже сам не слышу.

Я завязал бинт вокруг голени и позволил своей руке полежать сверху одним мгновением дольше нужного.

Плохая была идея.

Её кожа тёплая через повязку. Мышцы больше не сражались со мной. На одну тупую секунду промелькнуло противное, внутреннее удовлетворение. Опять. Мои руки вытянули из неё нечто жестокое, оставив взамен вот такую: раскрасневшуюся, тихую, всё осознающую.

Взял подушку с соседней кушетки и сунул ей под щиколотку.

— Ты всё ещё должен мне минуту, — сказала Славя.

Не резко и без осуждения. Всё ещё тепло. Так было даже хуже.

Я облокотился на каталку.

— Умеешь выбрать время. — Как и ты, — парировала она, — Мы договорились. — Договорились.

Славя смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляд. Всё ещё расслабленная и потому выглядящая моложе и открытей обычного. Не слабой. Просто меньше брони. Что, наверное, и было причиной, по которой ей сейчас нужна была правда, до того, как броня вернётся на место.

— Где ты этому научился? — спросила она.

Простой вопрос. Любой здравый человек ответил бы с лёгкостью.

А я, конечно, начал с идиотизма.

— Длинный и шикарный опыт несчастных случаев. — Семён. — И вечерние курсы.

Её пальцы пригладили простыню. Бесполезное, маленькое наведение порядка. Как она поступала всегда, когда мир отказывался стоять ровно по приказу.

— Пожалуйста, прекрати.

И я прекратил.

В голосе не было стали. И никакой боли, заострённой в праведность. Она просила изнутри того тепла, которое только что произошло. И это давило любую мою шутку ещё на этапе рождения.

Я опустил взгляд на свои руки. Они всё ещё пахли мазью и её кожей.

— Я соврал, — сказал я, — Вот. Довольна? — Нет, Семён, — сказала она, также тихо, — Недовольна.

Я поднял глаза.

Славя смотрела на меня всё с тем же мягким вниманием, но теперь под ним было напряжение. Не злость. Усилие. Словно это всё ей давалось небесплатно, и она старалась тратить с умом.

— Я знаю об амнезии, — сказала она.

Секунду я смотрел на неё.

Раздражение нарастало во мне, резкое и чистое.

— Ты знаешь. — Да. — Кто ещё знает?

Часть румянца покинула её щёки. Немного. Достаточно.

— Наверное, никто... Мне Ольга Дмитриевна сказала.

Я почувствовал, как распаляюсь. Новая злость легла поверх уже тлевшей памяти о карандашах и списках.

— Шикарно, — сказал я, — Было бы очень полезно знать час назад. Или вчера. Чтобы мне не приходилось скакать, как цирковой имбецил, лишь бы меня не укатили в дурку за неправильный ответ.

Вышло грубее, чем мне бы хотелось. Люди, к несчастью, звучат наиболее живо, когда стоило бы заткнуться.

Славя не дрогнула, что было только хуже.

— Я знаю, — сказала она, — Прости.

Это заставило меня притормозить.

— Мне стоило сказать тебе раньше, — прошептала она, — Ты прав.

Славя опустила глаза на секунду, потом снова посмотрела на меня. Всё ещё румяная. Всё ещё дышит глубже обычного. Всё ещё вся в последствиях от моих рук на своей ноге, и всё равно выбирающая извиняться.

— Я не хотела на тебя давить, — сказала тихо, — Я думала... если ты захочешь, ты расскажешь. А если нет, то у меня нет права тащить это из тебя. — Но ты всё равно дала мне притворяться идиотом.

Маленькая, виноватая улыбка на её губах.

— Ты бы вёл себя так в любом случае. — Вредина. — Немного, — призналась она мягко.

Я выдохнул.

— Ладно, — сказал я, — Ведь я и правда соврал. — Да. — А ты скрывала, что ты знаешь.

Она коснулась моего запястья. Сначала просто костяшки пальцев, лёгкие и аккуратные. А потом обхватила всей рукой, словно пересекла уже достаточно линий за сегодня, чтобы притворяться, что вот эта невозможна.

— Да, — сказала она, — Извини.

Самая раздражающая черта Слави. Она могла просто сказать это, и тебе некуда больше было деть свой гнев.

— Не делай так больше, — пробормотал я. — Так не ври мне, — сказала она, и слова больше не кололись. Просто тепло.

Я накрыл её ладошку своей до того, как подумал об этом.

— По рукам.

Что-то расслабилось в её плечах.

Снаружи, горн позвал на ужин.

Латунная нота разрезала комнату, абсурдная, официальная и почти милосердная.

— Тебе надо идти, — сказала Славя, — Иначе Виола вернётся и увидит, что ты её заменял. — И у меня неплохо получалось. — Не гордись этим слишком сильно, — маленькая улыбка, мягкие губы, светло-синие глаза. — Поздно.

Я встал. Её рука выскользнула из моей.

Оглянулся от двери.

Славя уже сидела ровно. Одна коса на плече, нога приподнята, цвет всё ещё в щеках.

— Не перестраивай весь лагерь, пока меня нет.

Славя улыбнулась.

— Я постараюсь. — Не постараешься. — Нет, — тихо признала она, — Наверное, нет.

Я вышел, не дав себе шанса всё испортить.

Снаружи вечерело. Дорожки в полутени, с половиной памяти о солнце. Голоса доносились от столовой. Где-то кто-то засмеялся над чем-то, что того не заслуживало. Лагерь оставался лагерем.

Постоял секунду с дверной ручкой в руке.

Моя ладонь помнила её ладонь.

А где-то за этой памятью, тише и противнее, кусочек бумаги с карандашными заметками жил под моими рёбрами царапиной, которую я пока не соглашался назвать болью.

Её пальцы на запястье

Моя рука всё ещё помнила её ладонь.

Лагерь тёк к столовой с упрямой покорностью голода: белые рубашки, красные галстуки, тела двигались рекой. Я ступил на дорожку и попытался выглядеть частью потока, а не тем, кто выполз из мест, неодобренных партией.

Площадь лежала передо мной: советская геометрия и вечерний свет. Статуя Генды громоздилась на своём пьедестале, тяжёлая и терпеливая, наблюдавшая за нами, как судья, который не утруждал себя протоколами. Фонари уже просыпались маленькими островками жёлтого.

Я уже почти прошёл площадь, когда передо мной шагнула Ольга.

Осмотрела меня.

Взгляд задержался на шортах, на пыли на воротнике, на мятой рубашке, которой досталось сильнее, чем заслуживала любая ткань. И опустился мне на грудь, где всё ещё читалась красная надпись.

ОДОБРЕНО.

Ольга слегка изменилась в лице.

— Ты где был? — Как посмотреть, — сказал я, удерживая мой тон мягким, — Нужен короткий ответ или тот, который я переживу? — Был тихий час. — Да. — А тебя не было в домике. — Не было.

Она шагнула ближе. Я ощутил её запах: чёрный чай, тёплое дерево и эта нотка вишнёвой помады, что делала дисциплину вожатой опасно домашней.

— Стой ровно, — сказала она.

Я встал ровно.

Её пальцы прошлись по моему воротнику, быстрые и опытные, выправляя. Будто аккуратность тканей восстанавливала мораль. Касание сугубо практическое. Должно быть. И было. Почти.

Затем её рука остановилась на моей груди.

— Да ладно... — выдохнула она, и достала платочек, орудие цивилизации.

Попыталась стереть печать.

Раз. Другой. Чуть сильнее.

Красные чернила стояли на своём, упёртые, как дурные намерения.

Ольга выдохнула носом: звук женщины, обнаружившей, что вселенная решила побороться за свою мелочность.

— Чем тебя пропечатали, — тихо сказала она, — корабельной эмалью? — Я думаю, долговечность тут намеренная, — сказал я, — Для боевого духа.

Её глаза скользнули по моим. Трещинка, очень короткая, в её маске: не улыбка и даже не мягкость, но что-то приятное и усталое, чему не место на площади у всех на виду.

И она тут же восстановила лицо.

— Ты, — начала она, возвращаясь к тону воплощённого лагерного расписания, — Сбежал из домика в тихий час, весь измазался, а теперь идёшь в этом виде в столовую. — Я вешал флажки, — соврал я, — Со Славей.

Это что-то поменяло.

Незаметно ни для кого другого, пожалуй. Но её взгляд переместился, заострился, потом потеплел. Маленькая, контролируемая утечка.

— Видела, — сказала Ольга, — Молодцы.

Потом она сделала шаг назад, дистанцией снижая невольную мягкость последнего слова.

— Слушай внимательно, — сказала она, — Ты не пойдёшь в столовую пока не переоденешься. Иди в домик. Надень чистое. Приведи себя в порядок. Потом можешь поесть. — Хорошо, Ольга Дмитриевна. — Не надо говорить так, будто делаешь мне одолжение, — добавила она, и голос стих на последних словах, — Иди.

Я развернулся к домикам, штамп ярко красный на моей груди, воротник выправлен, лёгкая, неуютная память об Ольгиных руках оставалась со мной ещё долю секунды после.

Домик был спокоен и неподвижен, когда я до него добрался, удерживал в своём дереве последнюю жару дня. Я открыл замок, вошёл внутрь и оставил лагерь позади на секунду.

Тишина. Наконец-то.

Не полная тишина, конечно. Но достаточно. Четыре стены. Две кровати. Моё дыхание.

Свежий комплект формы лежал сложенным на кровати.

Ольга, без сомнения. Или Славя. Возможно, обе, действуя с разных сторон механизмов порядка. Одна бы назвала заботой. Другая — базовой гигиеной лагеря и смотрела на меня, пока забота не стала бы подразумеваться.

Я осмотрел рубашку на себе, пыль пятнами, на воротник, выправленный умелыми тёплыми пальцами Ольги. И снял её.

Чистая рубашка была прохладной, когда надел. Ткань уселась на мои плечи со странной аккуратностью, словно форма помнила, каким должен быть настоящий пионер, и разочаровалась, обнаружив меня. Шорты. Ремень. Маленькие ритуалы приведения в порядок. Или влезания в маску обеими ногами вперёд.

Я прошёл к шкафу, открыл дверцу и взглянул в зеркало.

Семён посмотрел на меня в ответ.

Или, скорее, он не посмотрел. Я посмотрел. В этом и была проблема. Лицо в отражении всё ещё отдавало нереальностью чего-то взятого взаймы достаточно давно, чтобы казаться краденым, и слишком недавно, чтобы быть заслуженным. Оно не было моим. Было моим по факту использования, по праву захвата, по воле рока, как душа, пущенная на постой. Но не моё изначально.

И всё же, это было неплохое лицо.

Раздражающе приятное.

Чистое, открытое, молодое до такой степени, что заставляло меня вздрагивать иногда, когда видел отражение в окнах или полированном металле. Лицо, которому люди доверяли слишком легко, а потом ещё и жалели, что не доверились раньше. Пыль и усталость чуть приглушали его ранее. Помытое, оно снова стало нечестно приятным.

Я пропустил волосы сквозь пальцы, пригладил одну сторону, разлохматил, пригладил снова. Стало лучше. Я наклонился поближе. Результат был почти достоин уважения. Почти.

— Чудеса, — пробормотал я.

Зеркало, как и ожидалось, не похвалило меня в ответ.

Взгляд опустился на галстук, лежавший на кровати мёртвой красной змеёй.

Я уставился на него.

Он уставился в ответ, полный тихой жестокости.

Подобрал. Перевернул. И признал очевидное.

Я всё ещё понятия не имел, как это завязывать.

Посмотрел на зеркало в последний раз, счёл результат приемлемым и вышел наружу.

Остановился на крылечке, галстук в моей руке.

И увидел Алису.

Она не ждала, очевидно. Это означало бы намерение, а для Алисы намерение было, как оголённый нерв. Она просто занимала место возле моего домика с агрессивной нейтральностью, подпирая стену, словно родилась там.

Её форма была в идеальном порядке.

Абсурдно, но этот факт поразил меня, как пощёчина.

Белая рубашка ровная и должным образом заправлена, галстук туго завязан под горлом. Юбка отглажена. Осанка ровная. Медный пожар волос снова стянут назад заколками в два острых хвостика.

Пара коротких прядок всё же выбилась на висках, потому что даже у строгости был предел. Они слегка завились в вечернем влажном воздухе, и эта маленькая революция придавала остальной аккуратности ещё более намеренный вид.

Она не сразу посмотрела на меня.

Её взгляд на дорожке, глаза сканировали пространство так же, как и всегда: быстро, хищно, словно лагерь мог вдруг показать зубы между берёзами. Только когда я спустился с крыльца, её внимание обратилось на меня, а потом, с хирургической точностью, на галстук в моей руке.

Её губы сжались.

— Ну нет, — сказала она. — Что "нет"? — Ты до сих пор не научился. — У меня много талантов, — ответил я, — Просто не этот конкретно.

Она прищурилась тем самым особенным взглядом — означало, что насилие она уже выбрала, и теперь лишь прикидывает наиболее поучительный его вариант.

— Ты... ты невероятный дебил, — сказала она, и звучала громко, ненаиграно, уверенно, — Как ты вообще выжил? — А вот талант выживать без галстука как раз есть.

Алиса оттолкнулась от стены и подошла ко мне.

Вблизи аккуратность пионерской формы не делала Алису добрее. Она делала её чётче. Как клинок в чистых ножнах. Белая ткань акцентировала, какой тёплой была рыжая под рубашкой, какой живой. Галстук привлекал взгляд к шее, и мои глаза, конечно, предательски подчинились. Веснушки на носу и щеках, как разлетевшиеся искры. Янтарные глаза яркие в косых лучах солнца. Такие глаза выглядят тёплыми только издалека и если сочли тебя недостойным усилий.

Остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Иди сюда, — сказала она. — Нет, — автоматически ответил я, потому что мой рот не очень умный.

Она уставилась на меня, её глаза вблизи, как аварийные огни.

Протянула руку, не спрашивая.

Я не сразу отдал ей галстук. Потому что полсекунды размышлял: не попробовать ли ещё раз из вредности, гордыни, из-за того же упрямого импульса, что заставлял мужчин затевать драки с морем.

Галстук лежал в моих пальцах всё той же бюрократической змеёй.

Пальцы Алисы дёрнулись в нетерпении.

И я отдал ей галстук.

— Стой ровно.

Опять эта фраза. От Ольги с авторитетом. От Слави с мягкостью. Теперь от Алисы: команда миру притвориться простым и дать исправить себя силой.

— Я стою. — Ты трясёшься, — сказала она себе под нос. — Это от нервов. — Это от дебилизма.

Она подошла достаточно близко, чтобы её жар нашёл меня через чистый хлопок рубашки.

Потом её руки потянулись к моему воротнику.

Она дёрнула уголки, расправила, нахмурилась на результат. Кончики пальцев коснулись ямки в основании моего горла, не задерживаясь. Рабочие руки: сильные, быстрые и не деликатные.

Дёрнула уголки ещё раз, для симметрии, и потянула их вниз резким коротким рывком, который вынудил меня сделать полшага вперёд, хотела она этого или нет.

Я уловил её запах.

Мыло, конечно. Чистая ткань, нагретая её телом. Под всем этим: кофе, сухой табак. И кожа. Горячая кожа, впитавшая солнце, настоящая.

Близость, которая заставила остальной лагерь выпасть на секунду, не романтически и не мягко, просто... физически. Мой мозг слегка затих. Внимание сузилось.

Её ресницы темнее, чем я помнил. Маленький шрам на краю одной из бровей, который я замечал только однажды, не в самый лучший момент. Губы — линия концентрированного раздражения, и раздражение не делало её менее привлекательной. Оно делало Алису ярче, словно гнев был источником света под её кожей.

Она обернула галстук вокруг моей шеи.

— Не шевелись, — сказала она.

Я приподнял подбородок. Она натянула ткань, перекрестила, затянула, распустила, затянула снова. Эффективная. Компетентная. Раздражённая моим существованием и непослушным узлом галстука.

А потом она перезавязала галстук заново.

Без видимой практической цели.

— Хватит дышать на меня, — сказала она. — Я дышу рядом с тобой, — ответил я, — Воздух общий.

Она издала тихий раздражённый звук. Приподняла узел, расправила. Разгладила галстук вниз по моей груди двумя пальцами. Её ладонь скользнула ненадолго по моему солнечному сплетению, будто удостоверившись, что рубашка лежала ровно, и рука оставалась там на мгновение дольше, чем требовалось движению.

Через ткань я чувствовал тепло её ладони.

Мой рот рефлекторно открылся, чтобы всё испортить.

Алиса взглянула на моё лицо, прочитала там что что-то собирается из меня вылететь, и затянула узел немного туже.

Я выдохнул через нос.

Её взгляд заострился.

— Ну, — сказала она тихо, опасно. — Ничего, — сказал я, что было ложью, но полезной.

Алиса сжала зубы.

— Ты опять. — Что опять? — Ну... усмехаешься. — Меня одевают, — сказал я, — Сложно грустить. — Старайся лучше.

Её рука опустилась, но не до конца. Парила секунду возле моей ключицы, словно не знала, куда деваться после того, как закончила.

Алиса зажмурилась, сильно, будто стирая что-то.

— Готово, — сказала она, — Теперь ты выглядишь... менее хреново. — Менее? — Не привередничай.

Она сделала шаг назад. Обычная её осанка вернулась: подбородок высоко, плечи расправлены, гнев наготове. Прищурилась.

— Ты не полезешь снова, — сказала она.

Мне потребовалась секунда, чтобы ответить. Потому что мысли разбежались в трёх направлениях сразу, от неприличных до преступных.

Полезешь снова. Старый лагерь. Кабинет. Папка с надписью "ПРОЕКТ". Записи, которые хотели быть прочитанными, но не могли.

— Сейчас — нет, — сказал я, — Но мне ещё не всё понятно. — Звучит, как "да, но потом".

Она повернулась и зашагала по дорожке в сторону столовой, не посмотрев, пошёл ли я за ней.

Я пошёл.

Вечерний воздух стал прохладней, дневная жара утекала в лес. Свет струился низко и медово между деревьями. От столовой шёл стойкий запах ужина: варёная картошка, хлеб, укроп, какое-то мясо.

Алиса шла своими широкими, хищными шагами, уверенная и нетерпеливая. Ей бы стоило идти впереди. Как она обычно и поступала.

Но она шла рядом.

Достаточно близко, чтобы наши плечи касались, когда дорожка сужалась. Достаточно близко, чтобы тепло её руки вторгалось в моё внимание, как настойчивый вопрос.

Я пытался притвориться, что это ничего не значит.

— Давай свои факты, — сказала она, поморщившись на последнем слове, — Возле забора ты сказал, что у тебя есть мысль. — Есть несколько. — Это меня и пугает.

Мы прошли метров десять, прежде, чем я заговорил.

— Старый лагерь — настоящий. — Говоришь так, будто мы не были там недавно. — Я имею в виду, не выдумка. Не слухи. Не Ульянины... ульянистости.

Алиса поджала губы.

— И что? — Ладно. Здание настоящее. Кабинет настоящий. Бумаги настоящие. Это значит- — Это значит, он существует, — перебила она, — Хватит философствовать.

Я открыл рот, чтобы запротестовать, и вдруг понял, что она попала в слабое место. Мой мозг действительно пытался придать всему подряд смысл. Без разбора, лихорадочно.

Поменял вектор атаки, потому что именно так и поступал, если кто-то подбирался к правде слишком близко.

— Ладно, — сказал я, — Смысл вторичен. Важны намерения. Не "что", а "зачем".

Алиса бросила на меня быстрый взгляд.

— Продолжай. — Это был фасад, лицо, — сказал я, — Не просто заброшенные комнаты. Не просто "дом с привидениями". Кто-то хотел, чтобы это выглядело лагерем. А внутри оказался... механизм с вежливой улыбкой. — Ты опять, — сказала она. — Что? — Лекции читаешь.

Я выдохнул носом.

— Хорошо, — сказал я, — Проще. Кабинет директора — не кабинет директора. Это — пункт управления тем, что там было вместо лагеря. И они бросили всё, не успев прибраться. — И? — сказала Алиса, — Что нам с этого, философ? Кроме ночных кошмаров.

Перед нами оказалась развилка. Налево к столовой. Направо к площади.

Я начал поворачивать налево. Пальцы Алисы оказались на моём предплечье и довернули меня ещё сильнее. Два пальца и немного давления.

Она не смотрела ни на свою руку, ни на мою.

А мой мозг посмотрел.

И записал себе в ту же колонку, что и остальные касания за сегодня: её ладонь на моей руке у ручья, пальцы на моём запястье в коридоре, плечо к моему плечу ранее на дорожке.

Я продолжал говорить, потому что если бы остановился, то мог начать думать о значении всех этих неосознанных удержаний.

— Нам нужно получить больше информации. И понятно где. — И где? — спросила она, — Всё гнилое здание хочешь перелопатить? — Не сегодня. — Никогда, — поправила она. — Ну это как посмотреть. — Как же ты бесишь, — сказала Алиса, и вопреки словам издала короткий смешок, настоящий, сбежавший до того, как она успела нахмуриться.

Затем снова вернулась к делу.

— Говори, — приказала она, — Где.

Я посмотрел вперёд. Пара детей пробежала мимо с полотенцами, как плащами. Лагерь демонстрировал свою нормальность просто чтобы позлить меня.

— Тот же шкафчик, — сказал я, — Документы. У них там должна была быть бюрократия. Бюрократии нужно снабжение. Рабочий процесс. Люди, которые приходят вовремя. — И сейчас ты скажешь, — проворчала Алиса, — Что это всё КГБ, лазеры и секретные туннели под столовой. — Никаких лазеров. — Ты точно думаешь о лазерах. — Я думаю "нечто ведёт себя, как организация". Очень похожая, на то, что вокруг нас сейчас, — я постарался притормозить в интерпретациях, потому что она была права, и меня это бесило, — Что значит... есть связь с этим лагерем, нашим. Старый не ощущался руинами. Он ощущался сброшенной шкурой.

Губы Алисы сжались, челюсть играла. Она меня услышала.

— И из-за этого ты хочешь опять туда залезть. — Из-за этого я хочу залезть туда с подготовкой, — поправил я, — Я хочу пойти туда с картой, фонарём, планом, может, верёвкой, может-

Её ладонь легла в центр моей груди, лёгкий толчок, который остановил меня на полушаге.

Несильно. И без жестокости.

Достаточно крепко, чтобы я перезагрузил свой мыслительный процесс.

Секунду я просто смотрел на её руку.

Она сверлила меня взглядом, словно подначивая меня прокомментировать.

— Ты. Опять. — сказала она. — Что? — Хочешь налажать так же, просто красочнее.

Я ощутил позыв заспорить. Показать ей ход моих мыслей. Доказать, что я не безрассудный.

Но проблема была не в том, что она обвиняла меня в тупости.

Она обвиняла меня в том, что я веду себя как я.

— Ладно, — сказал я, мягче, чем собирался, — Какой твой план?

Алиса прищурилась, подозревая в моей мягкости подвох.

— Я хочу, чтобы ты перестал пытаться расспросить всякую опасную херню, — сказала она, — Мы вошли. Мы вышли. Пока... достаточно. — Какая ты щедрая. — Какая я живая, — отрезала она. Потом, тише, — И какой ты живой.

Вот она. Настоящая фраза, спрятанная в оскорблениях.

Я проглотил что-то, что было не совсем эмоцией и не совсем страхом.

— Хорошо, — сказал я, — Значит, мы не лезем обратно.

Она не расслабилась. Алиса не расслаблялась. Алиса брала под контроль и называла это спокойствием.

— Пока нет, — немного сдалась она, — Пока не узнаем, почему мы не померли в первый раз.

Я улыбнулся, вопреки себе.

— Только посмотри на себя, — сказал я, — Наука. — Заткнись, — ответила Алиса, но уголки её губ дрогнули.

Мы шли дальше.

Столовая увеличивалась за деревьями. Запах послышался до того, как я увидел её: варёный картофель, масло, чай такой крепкий, что мог отслаивать краску.

— Тогда что, — спросил я, — Если не шкафчик?

Алиса смотрела вперёд, сканировала людей и дорожки. Автоматически, как всегда: её глаза намечали пути отхода.

— Ты мне скажи, — ответила рыжая, — Ты у нас любитель поумничать.

Я проглотил наживку.

— Шкафчик, — сказал я, — Мог быть приманкой. — Приманкой, — эхом отозвалась она, и я слышал небольшой подъём в её голосе. Интерес. Не страх. — Сама подумай, — сказал я, — Самая чистая комната. Самая логичная. Первое же место, куда пойдёшь, если нужны улики. Этот кабинет... как будто создан, чтобы его нашли. — Ты заигрываешь с паранойей, — сказала Алиса. — Я заигрываю с чем угодно, у чего чёткая структура.

Алиса бросила на меня острый взгляд.

— Скажи это Ольге, — сказала она, — Тут же замуж за тебя выйдет. — Звучит, как угроза.

Алиса фыркнула, потом замерла на мгновение, словно услышала что-то, что могла слышать только она.

Её рука скользнула к моему локтю и подтянула меня немного ближе к себе, когда мимо пронеслась группка пионеров. Она не тащила меня от них. Она тащила меня от подозрительного угла между зданиями, где дорожка расширилась, и свет выглядел ненормально.

Крохотный жест. Легко пропустить.

Но я заметил.

Потому что это не про пионеров или углы.

Это было про Алисину нужду держать меня ближе. Там, где она может предсказать мои движения.

Ничего не сказал. Пусть.

Сегодня я зашёл в невозможное место и расслабился. Подверг её риску, потому что был слишком любопытным. А потом вытащил грубым, варварским, тактильным методом.

И её тело выучило: держи его поблизости. Приземляй. Не дай ему сбежать в темноту одному.

Я немного ненавидел себя за это.

Она немного больше мне нравилась.

— Ну, — сказал я, возвращая голосу привычную форму клинка, — Если шкафчик — приманка, то кто-то установил её намеренно. — Кто? — Кто-то, кто ожидал любопытных гостей.

Алиса прикусила губу.

— И ты думаешь, это Виола, — сказала она, словно проверяя, как далеко я готов зайти. — Я думаю, — осторожно сказал я, — Что либо это кто-то вроде Виолы, либо само место ведёт себя, как ловушка.

Губы Алисы скривились.

— Не надо оживлять здание, — сказала она, — Ты так начнёшь со стенами разговаривать. — Я уже пробовал. Они просто неразговорчивые.

Алиса покосилась на меня. Потом отвернулась, будто не хотела, чтобы я заметил маленькую искру веселья.

— Ладно, — сказала она, — Допустим, приманка. Как нам не вляпаться? — Не идти туда. Пока, — сказал я, — И искать что-то поближе.

Она молчала пару секунд.

Я ощущал, как заострялось её внимание.

— И что, например? — сказала она. И в этот раз без сарказма, искренний вопрос. — Есть здесь два человека, наверняка связанные со Старым лагерем. Во-первых, Виола. Но копать в эту сторону опасно, и, что хуже, непонятно как. — А второй?

Ответ вылетел сам собой, потому что сидел во мне сжатой пружиной уже некоторое время.

— Ульяна.

Алиса не остановилась, но её голова немного повернулась ко мне.

— Объясни. — Она знала путь, — сказал я, — Не примерно, не "я слышала". Она знала путь так, что могла бы идти с закрытыми глазами. Знала, какие доски скрипнут. Когда воздух поменяется. Следы в пыли. Она знала, как исчезнуть и появиться снова в самый неудобный для нас момент. — Последнее — это просто потому что она мелкий демон, — пробормотала Алиса. — Пожалуй, — сказал я, — Но всё остальное... она знала. А ещё альбом, держала его, как... — Как что? — Алиса прищурилась.

Я перебрал несколько метафор и отбросил.

— Как что-то важное, — сказал я, — Как будто это не просто бумага.

Её лицо напряглось. Такое выражение означало, что она соглашается, когда не хочет соглашаться.

— Она тебе не подопытный, — тут же сказала Алиса, быстро, словно уже готовилась это сказать, — Прекрати.

Я моргнул.

Не ожидал, что первой её претензией будет именно это.

— Я не собираюсь класть её на стол и измерять. — Собираешься, — сказала она, — Не намеренно. Ты влезешь со своими шутками, измотаешь, потом будешь давить вопросами. Расстроишь её. В лучшем случае. — Ты её защищаешь, — спросил я, — Или тебе план не нравится?

Алиса смотрела мне в глаза.

Это было её слабое место.

Я надавил на него намеренно.

Алиса сверлила меня взглядом, словно выбирала оружие.

— И то, и другое, — наконец сказала она, — Рад?

Вообще, да. Рад. Это самый честный ответ, который она могла дать и не задохнуться при этом.

— Очень, — сказал я, — Что тогда ты предлагаешь?

Алиса не сразу ответила. Мы были близко к столовой, толпа густела. Голоса, шаги, звяканье подносов. Свет из окон резкий, люминесцентный, словно отказывался договориться с закатом.

Она наклонилась чуть ближе.

— На ужине мы её не трогаем, — сказала она, — Никаких вопросов. — Согласен. — И ты не относишься к ней, как к мешку с уликами. — Согласен. — А если она начнёт провоцировать, — добавила Алиса, — Сильно не ведись.

Я поднял бровь.

— Кто из нас двоих тут обычно ведётся на провокации? — спросил я.

Она воткнула палец мне в рёбра на ходу, быстро и остро.

Прикосновение, замаскированное насилием. Привычка, прикрытая предупреждением.

— Оба.

Я ничего не мог с собой поделать. Я улыбнулся.

Чёрт побери, как же мне нравилось, что она не сдаёт назад. Что она не идёт просто в отказ. Что она бросает своё "нет", как копьё, и ждёт, что я отобью.

— Ну так, — сказал я, — Мы не трогаем её за ужином. Какой тогда аккуратный подход?

Алиса окинула взглядом вход в столовую.

— Мы достанем альбом, — сказала она, — Но не угрозами. — Выменяем на что-нибудь, — на автомате сказал я.

Рыжая посмотрела на меня. Быстрое одобрение, почти незаметное.

— Выменяем, — подтвердила она, — Или чтобы выглядело её идеей. — Опасно, — сказал я, — Она устроит целое представление. — Дадим ей выступить, — сказала Алиса, — Если в итоге получим, что хотим.

Я склонил голову.

— А ты учишься. — Прекрати, — предупредила она, но звучало не то что бы злобно.

Мы перешагнули порог.

Столовая проглотила нас, как любая большая комната: сначала шум, потом свет, потом запах.

Очередь двигалась медленными, скучающими шагами.

Алиса близко, прямо за моей спиной, бездумно скользнула рукой к моему запястью и потянула меня на полшага в сторону, отодвинув с пути пионера, бежавшего мимо с четырьмя полными стаканами в руках.

Её пальцы оставались ещё секунду после того, как пионер уже убежал.

Потом отпустили.

На моей коже остался призрак её тепла.

Мы встали в очередь.

Женщина за прилавком выглядела рождённой в столовой и готовой в ней же умереть, лицо из того же крепкого материала, что и кастрюли.

— Следующий.

Поза Алисы поменялась внутри столовой. Она не съёжилась, но напряглась. Слишком много глаз. Слишком много углов.

Её голос тише.

— Проговори план, — приказала рыжая.

Я наклонился к ней, достаточно близко, чтобы касаться плечами. Касание теоретически случайное. На практике — намеренное.

— План, — зашептал я, — Мы едим. Даём Ульяне болтать. Не спрашиваем про альбом. Потом ждём подходящий момент. — И? — спросила она. — И мы представим всё, как её игру, — сказал я, — Не будем прижимать к стене. Мы пригласим её поиграть.

Я наблюдал, как поварёшка роняет тефтели в тарелку с энтузиазмом лопаты в грязи.

— Дадим ей, что она любит, — сказала Алиса, — Внимание, хулиганство, пусть побудет главной.

Мой поднос скользнул вперёд. Я взял его, металл тёплый и влажный под пальцами.

Тефтели. Пюре. Чай.

Святая троица советского существования.

Алиса получила свой поднос сразу после, двигаясь с упрямой уверенностью, что пространство подчиняется ей.

Мы отошли к столу с чаем. Стаканы линиями, словно на маленький расстрел.

Когда я тянулся к одному из них, ощутил тепло посередине спины. Просто плоское касание ладонью, ведущее меня в обход ещё одного пионера, направлявшее меня через толпу.

Не флирт. Навигация.

И то, что она продолжала это делать, не сознаваясь себе, возможно, даже не замечая, заставило что-то сжаться у меня в груди, для чего у меня не было названия.

Почти все столы были заняты. Шум накатывал волнами, прорезаемый вспышками смеха и болтовни и изредка выкрикнутым именем. Я инстинктивно пробежался глазами в поисках вспышки красных волос.

Нашёл.

Ульяна сидела за столом в самом центре. Откинулась на стуле, руки на затылке, локти торчат в стороны, лицо сияет самодовольной улыбкой, означавшей, что она видела что-то, что не должна бы, и ей не терпится испортить этим чей-нибудь вечер.

Напротив неё два пустых стула.

Ну конечно же.

Маленький режиссёр уже спланировала следующую сцену.

Алиса тоже заметила. Я почувствовал это в том, как напряглось её плечо возле моего.

Мы пошли к столу.

Ухмылка Ульянки ширилась, как ловушка, готовая закрыться.

Она пока ничего не сказала.

Просто наблюдала, как мы приближались, с удовлетворением человека, которому осталось потянуть за ниточку, и вся комната взорвётся.

Алиса поставила поднос на стол с чётким щелчком. Я поставил свой рядом.

До того, как я сел, Алиса повернула голову ко мне так, чтобы аварийные огни видел только я.

Не гнев. И не угроза.

Её голос тихий, почти проглоченный шумом столовой.

— Обещай мне, — сказала она.

Я моргнул, притворившись дураком, потому что это мой любимый вид спорта.

— Что обещать? — Что ты никуда не пойдёшь, — произнесла она отрывисто и резко, словно пытаясь вырезать из этих слов всякую уязвимость, — Без меня.

Теплее, чем ей бы хотелось. Я слышал это сквозь сталь.

Её пальцы бездумно отыскали моё запястье. Снова.

Я мог бы пошутить. Тупо. Безопасно.

Но я уже и так перешёл сегодня её границы. Я уже заслужил всё давление её пальцев, все требования её губ.

Так что я кивнул.

— Хорошо, — сказал я, — Я никуда не пойду без тебя.

Её взгляд держался за мой ещё долю секунды, ждала, когда обещание как следует уляжется на чём-то настоящем.

Потом села, резко, словно усевшись можно стереть из памяти то, о чём только что попросила.

Я сел рядом.

Напротив нас ухмылка Ульяны стала оскалом хищника.

А столовая продолжала грохотать вокруг нас в своём беззаботном незнании.

Не лучше, удобнее

Ульяна зубасто лыбилась.

Она не стала заводить разговор. Пока. Она давала ему настояться. Давала тишине сделать работу за неё: ловушке нет нужды объявлять о себе во всеуслышанье. Столовая гремела вокруг нас, металл об металл и сотни разговоров сталкивались друг с другом, но за нашим столом шум был потише. Сам воздух ждал, с чего же она начнёт.

Глаза мелкой скользнули вниз, явно намеренно, на два свободных стула напротив неё.

Затем обратно на меня. И на Алису.

Ульяна подняла одну руку, ладонью вверх, как метрдотель в ресторане, который не мог себе позволить метрдотеля.

— Забронировано, — звонко сказала она.

Алиса чуть выпрямилась, что в её случае означало: готова укусить.

Я сел, потому что питал слабость к очевидным ловушкам, и потому что мои ноги уже настроились. Стул скрипнул, громко подчеркнув мою готовность.

Ульянка довольно просияла, веснушки прыгали по её щекам.

— О-о-о-о. Сидят вместе. Опять. — Какое удивительное событие, — сказал я, — Два стула. Два человека. Сидят. — Два человека, — отозвалась Ульяна, глаза прищурены в наигранном подозрении, — Протестую! Это не два человека, это... парочка!

Алиса не смотрела на неё, она смотрела на свою тарелку, пристально и с раздражением.

— Ешь, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Под столом её коленка нашла мою.

Не пихнула, не атаковала. Просто коснулась. Тихая ниточка, протянутая между нами там, где никто не увидит.

Ульяна наклонилась вперёд, локти на столе, подбородок в ладошках, словно приготовилась к просмотру хорошего фильма.

Тень легла поперёк нашего стола.

Ольга.

Её присутствие не приглушило шум столовой. Это было невозможно. Но вокруг образовался небольшой круг порядка, словно звуки не решались коснуться вожатой. Её взгляд прошёлся по столу с выверенной скоростью, подсчитывая, оценивая.

И остановился на мне. Потом на Алисе.

— Кто-нибудь из вас видел Славю? — спросила она.

Ульяна вдруг засияла, как маленький ангелочек. Чистый. Невинный. Который бы никогда не стал расставлять стулья в конфигурацию будущего места преступления.

Колено Алисы прижалось к моему чуть крепче. Её плечи рядом с моими напряглись.

Я не колебался, потому что уже провёл целый день в колебаниях, и это завело нас всех в кабинет, полный лжи.

— В медпункте, — сказал я.

Брови Ольги слегка поднялись.

— В медпункте? — Ей... понадобилась помощь, — сказал я ровно. Ни шуток, ни колкостей.

Взгляд Ольги перешёл быстрой иголкой на мою грудь, будто помня штамп, красневший там ранее. Потом к моим рукам.

Её губы сжались так, как сжимались, когда она откладывала мысли на потом.

— После ужина, — сказала она бодро, превращая момент в задачу, — Отнеси ей еду. На кухне выдадут. Понял? — Конечно, Ольга Дмитриевна. — Отлично, — она остановилась на мгновение, смотря на меня так, словно хотела сказать что-то ещё, но отказала себе в такой роскоши. И ушла между столами, столовая снова проглотила её авторитет.

Стоило Ольге уйти, как атмосфера за столом поменялась.

Не внешне. Столовая всё так же звенела алюминиевыми ложками, ножки стульев скрипели по полу: плотный летний шум слишком многих людей в слишком маленьком пространстве. Кто-то засмеялся у окон. Кто-то уронил вилку. Запах тефтелей, пюре и перегруженной работой кухни сидел поверх остального тёплым влажным одеялом.

Но за нашим столом что-то перевернулось обратной стороной.

Алиса тут же повернулась ко мне.

— Откуда знаешь, что она в медпункте?

В её голосе ничего необычного. Как ничего необычного в ноже, спокойно лежащем на столе.

Под столом её колено прижалось к моему немного сильнее.

Я отхлебнул чая, потому что погибать лучше с достоинством.

— Поразила внезапная догадка.

Алиса прищурилась.

— Сыч.

Напротив нас подбородок Ульяны лежал на её ладошках, она вся светилась жадным наслаждением, как ребёнок, который узнал, где лежат феерверки.

— Да-а-а, — сладко промурлыкала она, — Сёмыч, скажи нам. Ты так много знаешь. — Да я и не знаю ничего, — сказал я, — Только это. — А почему такое лицо? — не отставала Ульяна. — Какое? — Ви-но-ва-то-е. — Никакое у меня не виноватое лицо. — А то мы не видим, — сказала Алиса.

Ульяна с готовностью закивала, подхватывая за Алисой так быстро, что даже было бы подозрительно, не будь она Ульяной.

— Вот-вот! А откуда бы ты это узнал? Тебя же с ней не было?

Давление на моё колено ещё немного усилилось.

Я поставил стакан на стол.

— Может, я мимо проходил и кого-то увидел. — Кого? — тут же спросила Ульянка. — Кого-то, кто шёл в медпункт.

Ульяна улыбнулась шире. Губы Алисы дрогнули, не в улыбке, больше похоже на неосознанную реакцию на звук поезда, сошедшего с рельс ровно по графику.

— Итак, — сказала она, положив одну руку на стол, — Ты шёл мимо медпункта, увидел кого-то, и сделал вывод, что там Славя. — Таковы мои показания по этому делу.

Алиса прожигала во мне дыру своим взглядом, ярким, как горящие угли. Её колено стало горячее и давило всё сильнее.

— Ну ты и дебил, — сказала она. — Нечестно, — сказал я, — Я один воюю против вас двоих без поддержки. — И без мозга, — услужливо подсказала Ульяна.

Она уже не могла дольше сдерживаться.

Хлопнула ладонями по столу, наклонилась вперёд над своей тарелкой, и объявила сценическим шёпотом, даже громче её обычного голоса:

— Он принёс её туда на руках!

Я на секунду закрыл глаза.

Есть поражения, которые стоит признавать. Тактические, стратегические, моральные. Здесь — все три сразу.

Открыл глаза. Ульяна светилась, до алого рыжая, синеглазая и хулиганистая.

— Я. Всё. Видела, — сказала она, наслаждаясь каждым словом, как украденным вареньем, — Он её нёс в медпункт. Как герой из отстойного фильма!

Колено Алисы перестало двигаться вообще.

И это было хуже давления.

Она не смотрела на меня. Что тоже было хуже.

Ульяна, почуяв кровь в воде, откинулась на стуле, как крошечная королева, только что проследившая за эффектной казнью.

— Я даже думала, где музыка? — продолжала она, — Голуби? Служанки и доспехи?

Алиса взглянула на меня.

Ненадолго. Без особого осуждения. Просто покосилась, янтарь сверкнул остро и ярко, и уклониться было невозможно. Словно уже проиграла три версии всей сцены в голове и сочла каждую раздражающей.

— Ага, — сказала она, — Очень героический поступок. — Очень практический. — Очень рыцарский! — влезла Ульянка. — Ни одного рыцаря не было. — Был один! Нёс.

Алиса фыркнула, вопреки себе.

Отлично. Это помогло. Немного.

Я развёл руками.

— Ну что я должен был сделать? Бросить её там? — Нет, — сказала Алиса.

Ответила слишком быстро. Через секунду, видимо, осознала, и раздражённо щёлкнула языком.

— Нет, — повторила она, холоднее, — Ты должен был не врать об этом, как дебил.

Ульяна ткнула в мою сторону куском хлеба.

— Значит, он теперь носит девочек. — Я всего один раз нёс всего одну. Раненую. — Это сегодня, — ехидно уточнила Ульянка. — И это только о ком мы знаем, — добавила Алиса, её голос сухой, опасный и немного спешил, — Может он этим с самого утра развлекался.

Я посмотрел на неё.

— И ты с ней заодно? — Почему нет? Весело же.

Ульяна просияла даже ярче.

— Ага! А может уже есть список? Сначала Славю, потом Лену, потом меня. — Я не занимаюсь доставкой. — Нет, конечно, — сказала Алиса, — У тебя особые услуги. Ручная переноска. — Хочешь записаться? — огрызнулся я.

Она слегка сунула мне в бок локтем, не отводя глаз от Ульяны.

Ульяна заметила движение, но решила сохранить на будущее. Профессионал.

— А может, будет носить Ольгу с утра на построение? — Физрука, — тут же сказала Алиса, — Пусть потаскает физрука. Вот тогда я поверю, что это бескорыстно. — Я не понесу физрука, — сказал я, — У меня на мой позвоночник большие планы. Может, мне сразу в цирк устроиться и сэкономить время?

Они обе песочили меня ещё минут пять, прерываясь на пюре и тефтели.

Рыжик смеялась так громко, что ей пришлось схватиться за край стола. Потом вытерла воображаемые слёзы с глаз и, словно доставая козырь, который сохраняла именно для этого момента, повернулась к Алисе.

— А ты, Алиска?

Алиса нахмурилась.

— Что я?

Ухмылка Ульянки занимала половину лица.

— Хотела бы, чтобы он носил тебя?

Вопрос прозвучал, как ложка, упавшая в тихой комнате. Маленький звук. Огромный эффект.

Колено Алисы под столом прижалось к моему так резко, что я чуть не вздрогнул. На мгновение у меня промелькнул безумный позыв рассмеяться, в основном потому что паника и комедия — сёстры. Я подавил его. С трудом.

— Не хочу, — ответила Алиса.

Слишком быстро.

— Правда? — невинно спросила Ульянка. — Да. — А на красивом закате? — Нет. — А в проливной ливень? — Я умею ходить сама, — Алиса сложила руки на груди.

Ульяна наклонила голову.

— Вообще? Или только когда Сёмыч смотрит?

Уши Алисы покраснели. Несильно. Я откинулся на стуле, потому что если уж собрался тонуть, то хотел сделать это со вкусом.

— На самом деле, — сказал я, — Тут есть некоторые сложности с размерами.

Обе повернулись ко мне. Я важно продолжал.

— Если собираешься нести Алису, нужно планирование. Измерения. Инженерная комиссия. Может, спецтранспорт или тележка.

Алиса сверлила меня огненным взглядом.

Ульяна ахнула от новой порции удовольствия.

— Да! Точно! Она же дли-и-инная такая! Нужен кран! Белый конь. Два! Два белых коня. И гигантское свадебное платье, как в старых фильмах, с рюшечками. — Я тебя задушу рюшечками, — сказала Алиса. — Тогда все будут плакать, пока Сёмыч понесёт тебя из столовой.

Алиса крутила вилку в руках, словно размышляя, можно ли использовать её, как оружие.

— У тебя три секунды. — Просто представь, — мечтательно продолжала Ульяна, — Сёмыч хромает под весом гигантской рыжей невесты. — Дай ей четыре секунды, — сказал я, — Мне интересно, чем закончится.

Алиса снова пихнула меня локтем. Я улыбнулся себе в чай.

— Ты что-то слишком довольный. — Неправда, — сказал я, — Я довольный ровно настолько, насколько нужно.

Ульяна уже вибрировала от своего триумфа, довольная каждым нашим неловким вздрагиванием, каждым раздражённым взглядом, каждым резким отрицанием. Я был уверен, что она подстроила всё с терпением диверсанта: два свободных стула напротив, милое личико, фальшивая невинность, постепенное закручивание гаек.

А раз все мы, в сущности, глупые животные, мы зашли прямо в центр западни.

Она подождала пока мы перекинемся ещё парой фраз, ещё пару вспышек хаоса. А потом произвела контрольный выстрел с почти церемониальной точностью.

— Можете даже не спорить, — легко сказала Ульяна, — Вы уже держитесь за ручки под столом. Только коленками.

Всё замерло.

Не столовая. Столовая продолжала бренчать и парить и проглатывать вечер целиком. Но наш стол замер.

Мой позвоночник окаменел.

Алиса застыла в таком напряжении, что тепло у моей ноги вдруг стало абсурдно, смертельно очевидно.

Одну пустую секунду никто из нас не двигался, потому что двинуться означало подтвердить, а отсутствие движения уже всё подтвердило. И не было никакого изящного способа увернуться, стоило маленькому демону объявить на полную громкость то, что мы оба усердно игнорировали со Старого лагеря.

Ульяна употребила эту секунду по назначению.

Её руки мелькнули.

Левая: булочка Алисы.

Правая: моя тефтеля.

Обе исчезли.

Ульяна всё рассчитала заранее.

Ну конечно же, рассчитала.

Ко времени, когда планета начала вращаться вновь, рыжик уже слетела со стула, стояла в двух шагах от стола и сжимала украденную еду.

— Вор! — гавкнула Алиса, наполовину вскочив со своего стула. — Трофеи, — поправила Ульяна вокруг булочки. — Моя тефтеля, — сказал я, больше для проформы, чем от горя.

Алиса рванулась к Ульяне, быстрая и яростная, одна рука вытянута, другая готова шлёпать, хватать или убивать, по ситуации. Ульяна танцевала между и вокруг стульев, хохоча, отрывая кусочки булки эффективными хищными укусами.

— Отдай! — Не-а! — Ты! Маленький крысёныш! — Ты! Огромная злобная рыжуха!

Алиса почти поймала мелкую за запястье. Ульяна красной вспышкой нырнула под Алисины руки, крутнулась и прыгнула за соседний стул. Алиса тут же метнулась следом, отбросив уже даже притворное достоинство. Три великолепных секунды они уже не были охотником и дичью, но двумя опытными зверями, скользящими вокруг друг друга на полной скорости, идеально ощущая ритм партнёра.

— Сыч! — рявкнула Алиса, — А ты чего сидишь?!

Я открыл рот.

И закрыл обратно.

Потому что внезапно оформилась мысль, которая кружилась в голове уже некоторое время.

Скорость. Лёгкость. Бесстрашие. То, как Ульяна украла булочку Алисы с полной уверенностью, что Алиса погонится, будет угрожать, может, поймает, а может — нет, но никогда не прогонит. То, как Алиса, разъярённая и раскрасневшаяся и виртуозно ругавшаяся себе под нос, всё равно бездумно подстроилась, когда Ульяна чуть не споткнулась о ножку стула, всё равно прикрыла край стола рукой, чтобы мелкая не ударилась бедром в суматохе. То, что всё это происходило уже сотню раз до этого в разной форме, резко и шумно и глупо, и насквозь пропитано жизнью.

Не хрупкой. Не вежливой. Настоящей.

Ульяна всё-таки потеряла половину булочки в схватке с Алисой, но сохранила вторую половину, что выглядело компромиссом, доступным только на войне или в дружбе.

Рыжик ухмылялась вокруг ворованного хлеба, красные волосы растрёпаны, синие глаза победно горят, крохотная бандитская атаманша.

Алиса стояла над ней, тяжело дыша, сжимая отвоёванный кусок, разъярённая королева амазонок.

Я наблюдал за ними и молчал. Было нечего добавить.

Маленький демон получила всё, что и собиралась получить с самого начала.

Они сели обратно за стол, как ни в чём ни бывало. Колено Алисы вернулось к моему, давление едва заметное. Жар, напротив, ощущался сильнее.

Мы ели, пока не остыло. Еда давала мне повод не сказать случайно чего-нибудь, что нарушит баланс.

Ульяна продолжала болтать обо всём подряд. Алиса продолжала отвечать ей дежурно звучавшими угрозами. Вокруг нас столовая продолжала свои дела, но я заметил взгляды. Короткие. Любопытные. Лагерные механизмы заметили, что Алиса Дворцовская сидит к кому-то слишком близко.

Мы закончили, и я встал.

Под столом колено Алисы прижалось в последний раз: точка.

Я поднял поднос и пошёл к раздаче. Ульяна крикнула мне в след.

— Не забудь еду для дамы, рыцарь!

Я не повернулся. Не стал подливать ещё масла в этот красноголовый костёр. Поднял руку в воздух, как солдат, получивший приказ и собравшийся понимать его по-своему.

Кухарка за прилавком посмотрела на меня.

— Что? — Еда для медпункта, — сказал я, — Для Слави. Ольга Дмитриевна сказала.

Она положила порцию тефтелей в тарелку, шлёпнула сверху половник пюре, бросила рядом пару кусочков хлеба. И, через мгновение, подумав, добавила сладкий пирожок.

Я поставил всё на поднос, добавил чай и отвернулся к выходу.

Вход в столовую ощущался границей между мирами. Внутри: шум, глаза, хохот, довольная жестокость Ульянки. Снаружи: вечерний воздух и тишина между зданиями.

Я вышел.

Небо принимало цвет позднего лета, слишком мягкий, чтобы быть настоящим: медовый и затухающий. Воздух охлаждался, пах сосновыми иголками и пылью, и далёкой сладостью кухни, приставшей к моей одежде.

Я прошёл десяток метров и услышал её за своей спиной.

Даже не шаги. Присутствие.

— Дебил, — тихо сказала Алиса.

Я не поворачивался. Дал слову раствориться в воздухе. Пусть будет так, как всегда с ней: рука, хватающая за воротник, вместо правды словами.

— Я несу пищу, — сказал я, — Это добродетель. — Дебил, — повторила она, — Не поэтому.

Я развернулся.

Алиса стояла на границе светового пятна от столовой, наполовину в тени, её волосы ловили последний оранжевый неба, веснушки зажигались на скулах. Её лицо напряжено, но не в обычную агрессивную гримасу. Сейчас там было настоящее раздражение. Такое приходило из страха, который она отказывалась называть.

Её взгляд скользнул вниз на поднос, потом опять нашёл мои глаза.

— Ты думаешь, — сказала она, голос тихий и низкий, — Что если кто-то добрый, он не опасен?

Я держал её взгляд.

— Я так не думаю. — Думаешь, — тут же ответила она, — Это в твоих действиях.

Я хотел поспорить. Ощущал, как очертания будущего спора поднимаются внутри меня. Умные слова, дерзкие фразы, логика.

Но в её тоне не было приглашения к дебатам. В нём было режущее воздух предупреждение.

— Славя... хорошая, — сказала Алиса, и я видел, что слова были ей противны на вкус, потому что слишком близки к похвале, — Она не врёт, как некоторые. Я понимаю.

Я ждал.

Алиса вдохнула, потом ещё раз, словно пыталась выпрямить мысли в линию.

— Хорошие люди, — сказала она, — Всё ещё в... этом всём, — Алиса обвела ладонью вокруг себя.

Эти слова производили больше впечатления, чем её оскорбления могли бы. Потому что были чистыми, правдивыми и вообще не про Славю.

Я покачал подносом немного, потому что хотел чем-то занять руки.

— Думаешь, это ловушка?

Алиса сжала челюсти.

— Думаю, тебя поймать — раз плюнуть. — Как мило с твоей стороны. — Хватит.

Я замолчал.

Алиса шагнула ближе, достаточно, чтобы я снова ощутил её жар, даже в холодном воздухе, будто день всё ещё жил под её кожей. Она не заигрывала. Предохранитель, который встал на место.

— Ты ещё не понял, куда попал, — сказала она, — Шляешься тут, словно вокруг лето, правила и тупые шуточки. — Вокруг так и есть. — И да, и нет, — ответила Алиса, — В этом суть.

Я думал о спокойных руках Слави и её уверенном взгляде. О том, как она упорядочивала хаос этого лагеря, называя вещи своими именами.

— Я несу ей еду, не потому что влюбился, — сказал я, потому что обвинение витало в воздухе, пусть и невысказанное, — Я несу еду, потому что у неё травма, и потому что Ольга мне сказала.

Алиса смотрела мне в глаза ещё пару секунд. Потом понизила голос сильнее.

— Я и не говорила, что ты влюбился, — сказала она.

Она отвела взгляд на полсекунды. Потом опять посмотрела на меня.

— Но это же ты, — добавила она, — Ты видишь кого-то нормального, расслабляешься. И раздаёшь им куски себя просто так.

Под столом её голосом была коленка. Сейчас, Алиса говорила сама.

В моём горле что-то сжалось, раздражающе и без моего разрешения.

Я кивнул. Без пафоса. Просто по-настоящему.

— Ладно, — сказал я, — Я буду осторожен.

Алиса смотрела мне в глаза, словно не доверяла обещаниям, которые не могла физически проконтролировать.

Потом подняла руку и схватила меня за плечо.

Не мягко и не романтически.

Касание, которое говорило: оставайся рядом.

— Если почувствуешь что-то неправильное, — сказала она, — Уходи. Не стой там и не думай. Не умничай.

Я выдохнул.

— А если почувствую правильное?

Глаза Алисы сузились.

— Тем более.

Её рука оставалась на моём плече ещё секунду, потом она отпустила, словно спохватившись.

Я кивнул ещё раз.

Повернулся в сторону медпункта и пошёл, поднос в моих руках, предупреждение Алисы тяжелее еды.

Небо было медовым с красными пятнами. Сосны впитывали последний свет и всё равно оставались бесчувственно тёмными. Низко висевшая над пересечениями дорожек пыль светилась в косых лучах, будто лагерь решил по-тихому закурить.

Я инстинктивно замедлился, когда сворачивал на площадь.

Лена.

Она сидела на скамейке ближе к центру площади, где последние оранжевые лучи проникали через кроны берёз и превращали всё вокруг в открытку, которая привыкла лгать ради хорошей жизни. Открытая книга на её коленях, Лена придерживала её с аккуратным сосредоточением человека, привыкшего использовать страницы, чтобы не дать рукам трястись.

Её фигура хрупкая, но упрямая. Колени сжаты вместе, ноги напряжены. Книга под углом ко мне так, что я не мог прочитать название, но видел, как её пальцы касались бумаги: нежно и аккуратно, будто текст может пострадать, если с ним неверно обращаться.

Она подняла взгляд. Глаза зелёные в последних медовых лучах солнца.

Без спешки.

Словно ждала звука моих шагов, чтобы подтвердить что-то, что и так знала.

Её глаза сначала нашли поднос. Потом моё лицо.

В закатном свете её тёмные волосы при каждом движении отливали фиолетовым.

Лена не помахала. Не улыбнулась. Не позвала меня по имени.

Просто смотрела.

В её взгляде знакомый мне оттенок Лены: тишина, которая не была мягкой. Тишина, которая резала. Как если бы она видела не мои шаги, а решение под ними.

"К ней. Не ко мне. Не к кому-то ещё"

Я чувствовал, как мои ноги захотели остановиться. Мозг предлагал десяток вариантов: подойти, поговорить, поздороваться, притвориться, что не заметил, развернуться и бежать, пока мир снова не станет немного понятным.

Но в руках у меня была не только еда.

Я не пошёл к Лене.

Продолжил идти в прежнем направлении: каждый инстинкт говорил мне, что если остановлюсь, то скажу или что-то честное или что-то ужасное. И я не был уверен, который из этих вариантов хуже.

Изумрудные глаза продолжали следить за мной.

А я притворялся, что не чувствую этого.

Мой новый талант: притворяться.

Доски крыльца медпункта скрипнули, когда я поднялся. Дверная ручка прохладная. Всё тот же тонкий, жалобный визг как и в прошлый раз.

Запах встретил меня первым: антисептик, металл и что-то горькое под этим, травяное. Две узкие кушетки. Шкафы со стеклянными дверцами, внутри склянки и бутылки, как солдатики. Письменный стол с документами в аккуратных стопках на нём.

На одной из кушеток — Славя.

Она не спала. Полулежала спиной на подушке, пшеничного цвета косы немного распустились, ровно настолько, чтобы выглядеть уютно. Одеяло поверх ног, повреждённая всё ещё лежит на подложенной мной подушке.

Она увидела меня, и выражение её лица неуловимо поменялось. Я бы не заметил, если бы не ждал чего-то подобного.

Васильковые глаза загорелись ярче.

Никакой особой драмы, не как у жены, ждавшей мужа с войны.

Как у девушки, которая лежала одна в медпункте с больной ногой и убеждала себя, что всё нормально, а тут вдруг врать себе перестало быть необходимостью.

— О, — мягко произнесла она, звук словно проскочил мимо бережно закрытой ею двери.

Потом она выровняла лицо во что-то более правильное. Более официальное.

— Семён, — сказала она, как ярлык, который она могла держать между нами, — Ты... тебе необязательно было.

Я обратил её внимание на поднос, приподняв его слегка.

— Ольга сказала принести.

Это было правдой.

А ещё ответом труса, потому что позволяло избежать настоящей причины.

Я пришёл, потому что хотел. Потому что вспомнил, что ты одна под этим стерильным светом. Потому что оставить тебя здесь голодной было всё равно что наказанием.

Губы Слави изобразили что-то опасно похожее на улыбку.

— Ты несёшь его так осторожно, будто это бомба, — сказала она. — Не спеши с выводами, — ответил я, — Если споткнусь, он обязательно взорвётся.

Я подошёл к кушетке и поставил поднос на стоявший рядом столик на колёсиках. Метал звякнул о метал слишком громко в тихой комнате.

Славя взглянула на ужин. Потом быстро подняла глаза обратно на меня, словно не хотела быть пойманной на рассматривании любого из нас.

— Тебе даже пирожок выдали, — сказала он и постаралась, чтобы звучало обычным наблюдением. — Моё тайное хобби: вызывать доверие у кухарок, — ответил я.

Славя издала тихий смешок, почти неслышный, и этот звук согрел воздух лучше, чем могли бы светильники на потолке.

Я подтянул стул поближе и сел.

— Как нога? — спросил я. — Лучше, — автоматически ответила Славя.

Потом, через мгновение поправила себя, как поправляла всегда, когда правда имела значение.

— Ещё болит, — призналась она, — Но... я справлюсь.

Её голос ровный, но пальцы на короткое время сжали край одеяла, выдавая приложенное усилие.

Я немного наклонился вперёд, не в её личное пространство, просто поближе. Достаточно близко, чтобы быть рядом, недостаточно — чтобы ощущалось вторжением.

— Тебе не стоит притворяться, что не терпишь, — сказал я.

Славя уронила взгляд.

— Я не притворяюсь. — Притворяешься, — сказал я, аккуратно и в лоб одновременно, — Ты просто делаешь это вежливо. — Я не люблю доставлять проблемы.

Я смотрел на неё.

Она смотрела мне в глаза в ответ, спокойная, как святая, как если бы боль была просто ещё одной обязанностью.

— Тебе стоит поесть, — сказал я, потому что если не закрыть эту тему, то я мог сказать что-то, о чём мог пожалеть.

Славя снова взглянула на поднос. Она сомневалась, и сомнение само по себе было признанием: она хотела, чтобы я остался, но не хотела во мне нуждаться.

Я подобрал ложку и протянул ей, не пихая ей прямо в руку.

Секунду она смотрела на ложку, будто жест был более интимным, чем имел на то право.

Потом взяла её, пальцы слегка коснулись моих при передаче.

Касание быстрое и короткое. Почти никакого.

Но её ладонь тёплая, и тепло прошло через меня тихим током. Меня бесила эта реакция тела.

Славя придвинула к себе поднос, стараясь не потревожить ногу. Съела кусочек тефтели, потом ещё один. Движение заставило её поморщиться, немного, словно даже жевать было слишком.

— Спасибо, — сказала она, всё еще смотря на поднос, а не на меня. — За что? — спросил я, потому что хотел, чтобы она сказала.

Славя помолчала. Маленький вдох, будто размышляла, какое количество правды безопасно.

— Ты запомнил, — мягко сказала она, — И... вернулся.

Слова весили, как день, звучавший в них. Её недавнее разочарование, её осторожное прощение, как она старалась притвориться, что ни в чём не нуждалась, пока её тело говорило об обратном.

Я чувствовал, как что-то сжимается в моей груди.

— Я же сказал, что приду, — пробормотал я.

Славя подняла свои огромные васильковые глаза.

— Ты не кажешься любителем выполнять обещания, — сказала она, и в голосе намёк на то, что она дразнится. Маленький и по-настоящему ценный. — Обещания суть коварное изобретение, — сказал я, — Постоянно рушат мои планы. — Какие планы? — спросила она, и вопрос был вежливым, но в нём подспудно было любопытство. Не назойливое. Личное.

Я открыл рот и понял, что любая правда сделает всё хуже.

Выжить. Понять, кто я такой. Найти края клетки.

Так что я выдал нечто поменьше.

— Просто планировал провести тихий вечер, — сказал я. — В лагере, — улыбнулась Славя. — Я был молод и глуп.

Славя рассмеялась, тихо, но по-настоящему. Её плечи немного расслабились. Она теперь меньше выглядела иконой и больше девушкой с синяком на лодыжке и упрямым чувством ответственности.

Она съела ещё одну ложку пюре. Потом потянулась за пирожком и замерла.

— Хочешь кусочек? — спросила она, вежливая до саморазрушения. — Я здесь не ради углеводов.

Она взглянула на моё лицо, быстро, в поисках чего-то, и отвела взгляд.

— Я хотела сказать, — начала она и замолчала.

Её глаза пробежались по кушетке, подносу, стулу, на котором я сидел.

— Тебе стоит сесть поудобнее, — вместо этого сказала она, меняя тему, как делала всегда, когда её чувства подбирались слишком близко к поверхности, — Выглядишь, будто готов убежать.

Я не сразу ответил, потому что фраза звучала слишком правдиво.

Я был готов убежать с момента, как проснулся в чужом теле.

Поёрзал на стуле, заставляя это чужое тело расслабиться. Представление для одного зрителя.

— Лучше? — Хуже, — сухо сказал я, — Теперь я будто готов остаться.

Пальцы Слави сжали ложку чуть сильнее. И девушка тут же воспользовалась своим любимым выходом из таких ситуаций.

— Тебе не стоит оставаться надолго, — сказала она осторожно, — Уже поздно. А у тебя... у тебя был тяжёлый день.

Она так сказала "тяжёлый", словно точно знала, но без подробностей. Словно могла прочитать во мне усталость через мой барьер шуток и сарказма.

Пауза повисла между нами. Не неловкая. Густая.

Я уже собирался ответить, как атмосфера вдруг поменялась.

Не красочно и не сверхъестественно.

Как меняется температура в комнате, когда кто-то обличённый властью заходит внутрь, а твоё тело замечает до того, как мозг разберётся, стоит ли реагировать.

Щёлкали каблуки.

Неспешно, в выверенном ритме. Уставшие, но точные.

Дверь открылась.

Виола вошла внутрь, как к себе домой. Так, собственно, и было.

На первый взгляд, она выглядела безупречно: волосы собраны ровно, очки в порядке, рубашка отглажена под распахнутым халатом. Спина прямая, плечи разведены.

И только потом я заметил маленькую деталь, которая делала медсестру человеком в самом жутковатом смысле.

Пола халата в серо-коричневой пыли, словно она зацепила где-то нестерильную, совсем не медицинскую стену. Словно Виола была где-то, где сухо, старо и странно, а вернулась, не позволив себе и минуты на отдых.

Туфли глянцевые и сверкающие. Руки чисты.

Только пола халата.

Неосторожный отпечаток другого мира.

Виола прошлась глазами по кабинету одним плавным движением.

Поднос. Пюре. Тефтели. Пирожок. Я на стуле. Славя на кушетке, нога приподнята в молчаливом признании.

Губы медсестры искривились в улыбке, даже не притворявшейся невинной.

— Вот как, — промурлыкала она, голос низкий настолько, что мог заставить лампы на потолке чувствовать себя неприлично, — Вы только посмотрите. Семён. Принёс ужин в постель. Мне ревновать или восхититься?

Щёки Слави слегка порозовели. Не румяным красным, просто кровь вспомнила, что может течь.

— Виолетта Церновна, — сказала Славя, аккуратно и уважительно, — Его Ольга попросила принести.

Виола тихо хмыкнула себе под нос, будто объяснение её только позабавило.

— О, я не сомневаюсь, — сказала она, — Приказы бывают очень убедительны. Особенно когда заранее хочешь подчиниться.

Мой позвоночник налился холодом.

Виола подошла ближе с той тихой уверенностью, которая всегда делала комнату меньше. Она остановилась возле славиной кушетки, слегка наклонилась, достаточно близко, чтобы я уловил её запах: антисептик, покрытый чем-то дорогим и горьким, а под ним еле заметные следы сигаретного дыма.

Красный глаз сверкнул, поймав лучи света от ламп. Синий остался холодным.

— Ну, посмотрим, — сказала она, и тон стал врачебным, но не потерял свой внутренний вельвет, — Покажи ногу, Славяна.

Славя слегка сдвинула одеяло. Руки двигались с обычной для неё сноровкой, но губы сжались по краям, выдавая боль.

Пальцы Виолы не дрожали. Она откинула край одеяла и взяла пятку Слави одной рукой, аккуратно и крепко одновременно.

Славя резко вдохнула сквозь зубы. Виола подняла глаза на девушку.

— Спокойно, — шепнула она, и звучало как утешение и приказ в одном слове, — Я не сделаю тебе больно. Не сегодня.

И посмотрела на перевязку.

Я следил за её руками, потому что не мог заставить себя следить за её лицом. Смотреть ей в лицо всегда казалось попыткой жертвы понять настроение хищника.

Виола слегка провела пальцем вдоль повязки, проверяя натяжение. Её ногти аккуратные, бледные.

— М-гм, — кивнула она. Удовлетворённый звук, — Неплохо.

Славя моргнула.

— Неплохо?

Виола ответила не сразу. Она перехватила её ногу, приподняла стопу, проверила мышцы икры с профессиональной скоростью, почти нежно.

— Кровоподтёк, — сказала медсестра, словно обращаясь к синяку, — Мышечная судорога. Всё, как и должно быть.

Славя нахмурилась.

— Должно?

Улыбка Виолы увеличилась на миллиметр.

— Да, — сказала она, со странной теплотой в своей уверенности, — Должно.

Посмотрела на меня, прямо, словно вспомнила о моём существовании и решала, развлечение я или переменная.

— Он всё сделал правильно, — сказала Виола Славе, продолжая смотреть на меня, — Перебинтовал. Подушку подложил. Никакого дурацкого героизма.

Её взгляд коротко пробежался по моим рукам.

— Надо же, даже завязал на совесть. — Было несложно, — ответил я.

Виола издала тихий звук, похожий на смешок.

— Важное не бывает сложным, — сказала она, — Оно просто... бесповоротно.

Она выпрямилась, уложив ногу Слави обратно на подушку с аккуратной точностью. И натянула сверху одеяло.

Подошла к столу, раскрыла блокнот и быстро что-то записала, карандаш возник в её руке как по волшебству. Затем, не поворачиваясь, обратилась ко мне.

— Семён.

Я ненавидел то, как моё тело реагировало на её голос. Небольшое выпрямление спины. Готовность. Нервная система решала, что медсестра важна, до того, как мозг успевал сформулировать контраргументы.

— Да? — сказал я.

Виола сверкнула очками, когда слегка наклонила голову.

— Придёшь с утра, — сказала она, — С раннего.

Глаза Слави расширились.

— С утра?

Виола наконец повернулась полностью, облокотившись бедром о стол. Даже её передышка — намеренная поза.

— За ней нужно приглядеть, — объяснила она спокойно, — А тебе нужно её увидеть. — Это... необязательно, — начала Славя и остановилась, потому что даже она не могла спорить с доктором, лёжа на кушетке в медпункте.

Взгляд Виолы снова перешёл на меня, и что-то в нём заострилось.

— Меня здесь не будет, — добавила она, — Так что тебе придётся её проверить. Расскажешь потом, что видел. — Почему вас здесь не будет? — спросил я до того, как успел себя остановить.

На лице Виолы промелькнула улыбка. Настоящая эмоция, на доли секунды.

И пропала под профессионализмом, как монетка в руке фокусника.

— Работа, — сказала она, — Взрослые дела. Не выгляди таким несчастным, Семён. Я не могла бы ждать тебя каждое утро с завтраком в постель.

Славя опять порозовела и быстро отвернулась, смущённая.

Я не отвернулся. Не мог.

Виола наблюдала за моей реакцией, словно за чем-то важным. Словно следила за моим пульсом, не касаясь запястья.

Она снова шагнула ближе, обратно в окрестности кушетки, обратно в центр кабинета, где всё казалось личным, даже если было процедурным.

Её голос понизился немного, как раз достаточно, чтобы создать иллюзию близости.

— Ты сегодня молодец, — сказала она мне.

Фраза должна была бы быть обычной похвалой.

Но не была. Не от неё.

Я ощутил, как грудь сдавило тем же уродливым ощущением, что было у меня на площади под взглядом Лены.

Виола переместила взгляд на Славю. Потом обратно на меня.

И усталое выражение её глаз сменилось на что-то почти... довольное.

Потом она наклонилась ближе к Славе, её голос стал нежнее.

— Ешь, — сказала она Славе, и приказ был почти интимным, — Потом спать. Без героизма. Не вставать просто, чтобы показать, что можешь. Если попытаешься до утра ходить, я лично привяжу тебя к кушетке.

Славя посмотрела на неё широко открытыми глазами.

Виола сладко улыбнулась.

— Метафорически, — добавила она, — Если только не вынудишь меня импровизировать.

Губы Слави дёрнулись, застыв между смехом и смущением.

Виола выпрямилась. Её внимание обратилось ко мне.

— А ты, — сказала она, — Не стой у неё над душой. Непривлекательно, когда ты делаешь это из чувства вины.

Я уставился на неё.

— А привлекательно, когда что? — спросил я, потому что не смог заткнуться.

Улыбка Виолы стала шире, медленно и лениво.

— Желание, — сказала она так, словно это было очевидно, — Ты поймёшь разницу. Рано или поздно.

И она двинулась в сторону двери в соседнее помещение, каблуки снова щёлкали.

На половине пути остановилась и обернулась через плечо.

— Утро, — напомнила она мне, — Не разочаруй меня.

Фраза могла бы быть врачебным советом. Могла быть заигрыванием. Могла быть угрозой.

У Виолы это были все три варианта сразу.

Она исчезла в соседней комнате, дверь прикрылась за ней с тихим щелчком, звучавшим, как замок.

Тишина снова наступила в медпункте, тяжелее, чем раньше.

Славя выпустила короткий выдох, словно сдерживалась из вежливости.

— Она... необычная, — тихо сказала девушка. — Я бы выразился по-другому, — сказал я.

Славя опустила взгляд на поднос, потом подняла обратно на меня. Лампы гудели над нами. Из-за закрытой двери доносился приглушённый звон стекла, будто Виола и не исчезала со сцены, просто прошла глубже закулисы.

— Она хороший доктор, — тихо сказала Славя, — Даже когда говорит странные вещи. — Это-то меня и беспокоит.

Лёгкая улыбка появилась на её губах, неуверенная, можно ли ей остаться. И всё равно осталась на пару секунд.

Я наблюдал, как пальцы Слави разгладили край одеяла. Опять процедура. Порядок, как укрытие. Только в этот раз жесты казались мягче, словно часть неё устала прятаться.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я. — Тебе тоже.

Славя подняла на меня глаза. Тепло вернулось в них до того, как она успела его прогнать.

Какое-то время мы оба молчали. Я не мог перестать думать о пыли на халате Виолы, и о её довольном голосе, когда она посмотрела на забинтованную ногу Слави, а потом на меня. Удобно. Структура. Пока что, лучшая реакция. Слова из записки не прекращали существовать, как бы я ни хотел.

Но Славя передо мной.

Не запись в списке. Не строка в графике.

Девочка под злым медицинским светом, усталая и храбрая, и пытавшаяся изо всех сил не причинять неудобств своей болью кому-то ещё. Коса снова скользнула через плечо. Щёки всё ещё немного розовые. Смотрела на меня, как смотрят на дверь, которую боятся открыть слишком рано.

— Ты придёшь завтра? — спросила она.

Такой простой вопрос, что колол глубже, чем любая умная фраза.

Я откинулся назад, чтобы дышать чуть свободнее.

— А ты хочешь, чтобы я пришёл?

Она не ответила моментально. Её пальцы нашли косу, прижали, отпустили. Горло двинулось в небольшом глотке. Она могла отступить в ответственность даже сейчас. Могла сказать, что Виола попросила, что так надо, что это неважно.

— Да.

И всё.

Ни речей. Ни красивостей. Только правда, аккуратно повисшая между нами, как что-то хрупкое.

Мою грудь сдавило почти до боли.

— Тогда приду.

Славя кивнула, как будто соглашаясь с условиями, неписанными никем из нас до этого момента.

Я встал. Стул тихо скрипнул по полу. Славя наблюдала за мной, и уже невозможно было ошибиться в том, что было в её взгляде. Не зависимость и не долг. Нечто теплее, а значит, опаснее.

Я остановился у двери.

— Ешь пирожок, — сказал я, — Доктор Семён прописал.

Тихий смех донёсся мне в след.

Снаружи вечерний воздух казался холоднее, чем должен. Я закрыл за собой дверь и стоял секунду на крыльце, слушая, как лагерь дышит в темноте.

Дверь за мной закрылась, но комната всё ещё не отпускала.

Голос Виолы всё ещё звучал в голове.

"Да" Слави звучало дольше.

Я инстинктивно не доверял первому.

Со вторым было сложнее.

Второе казалось правдой.

Aqua Lucida

Лагерь снаружи продолжал притворяться лагерем.

Всё ещё тёплый воздух, слегка охлаждённый наступившим вечером. Берёзы постепенно темнели. Пыль на дорожках, бледная в последних лучах. Голоса с площади.

Я стоял на крыльце и смотрел в никуда некоторое время.

Карман казался тяжелее, чем бумажка в нём должна бы. Я коснулся кармана. Сложенная записка всё ещё там.

Хорошо.

Не хорошо, на самом деле. Реально. Это сейчас было роскошью — подтверждение того, что уродливое — реально.

Я пошёл в сторону своего с Ольгой домика.

Это даже не было моим решением в полной мере. Скорее признанием самому себе. Мне требовались стены. Дверь. Закрыться на время. Думать посреди лагеря было, как истекать кровью на публике.

Дорожка от медпункта к домику бежала между деревьями и кустами, через уже знакомую геометрию Совёнка. Скамейки. Фонари. Белые поребрики. Клумбы, пытавшиеся изобразить невинность с помощью композиции. Лагерь был особенно убедителен вечером. Мягкий свет делал ложь проще.

После Старого лагеря проще уже не было.

Стоило один раз увидеть гниль под обоями, обои начинали казаться оскорблением. Вот и всё.

Я шёл и старался, очень усиленно, думать о важных вещах.

Не о девушках.

О системе. Структуре. О механизмах под половицами.

Амнезия моя, например.

У него плохо с памятью. Он в растерянности. Присмотри за ним.

Безвредные слова. Безопасные. Одно это уже делало их подозрительными.

Ольга знала.

Не всё, скорее всего. Я ещё не настолько отупел, чтобы предполагать у каждого полный набор знаний. Но она знала слишком много, чтобы не быть замешанной. Знала достаточно, чтобы всё устроить. Достаточно, чтобы объяснять меня другим, не объясняя по сути. Чтобы под видом "помощи" вешать на Славю задачи, которые на деле были чистой воды функционалом.

А ещё Виола.

Виола даже не старалась скрываться. Она смотрела на меня, как смотрят на дорогой инструмент. С любопытством, почти с симпатией, и никогда — нейтрально. С ней всегда было ощущение, что она одновременно в комнате и наполовину снаружи, наблюдает за тем, что внутри.

Ольга поддерживала видимость уюта.

А Виола вела учёт.

Мысль устроилась в голове с раздражающей лёгкостью.

Моя амнезия и то, как они за мной следили, взаимосвязаны. Не совпадение. Амнезия или, скорее, ложь о таковой, была частью процесса наблюдения. А наблюдение было частью чего-то, чем был этот лагерь на самом деле, когда ему забывали наложить грим.

Я почти улыбнулся. Скривился вместо этого.

Шикарно. Значит, я — не просто запутавшийся новичок в чужих шортах. Я был субъектом. Процедурой. Инцидентом. Как же люди любят превращать друг друга в существительные, когда напуганы.

Дорожка вильнула, и между деревьев показались домики.

Вторая мысль всплыла, и в этой было меньше лингвистики. Больше пыли. Больше неверного света. Больше трухлявой древесины и стекла, не считавшего нужным вести себя стеклянно.

Старый лагерь не был чем-то отдельным.

Вот тезис, которого я уже не мог избегать и оставаться честным с собой.

Не какая-то пристройка к основным ужасам. Не древнее место преступления, вежливо ожидавшее экскурсоводов. Старый был частью этого лагеря, как подвал — часть особняка. Скрыт от глаз, пока не провалишься сквозь перекрытия. Но всё ещё несущая конструкция.

Та же вонь "проекта" в старых нюансах и в новых. Тот же организационный скелет под другой шкурой. То же чувство: что бы ни происходило здесь — не закончилось, а скорее зарылось поглубже и научилось терпению.

И Ульяна.

Я неосознанно замедлил шаг.

Ульяну можно было называть по-разному. До сегодняшнего дня.

Раздражающий ребёнок. Странный ребёнок. Быстрый ребёнок. Удивительно наблюдательный ребёнок. Маленький демон хаоса с доступом к локациям, куда никто больше не мог попасть, и нездоровой тягой к неприятностям.

Все эти определения были неполны, недостаточны или уже бесполезны.

Ульяна была невозможна.

Слово бесило меня на уровне инстинкта. Звучало слишком театрально. Слово для слабых людей на случай, если реальность переставала влезать в их удобные рамки. Но вот, пожалуйста. Я видел достаточно, чтобы не суметь обойтись без театральщины. Она бегала по Старому лагерю, как будто шла на зов. Зов слишком древний, чтобы звучать на слышимых частотах. Место тянулось к ней. Или она к месту. Неважно, кто к кому. В любом случае, здесь была связь.

Старый лагерь. Призмы. Ульяна.

Не три разных инцидента. Одна застарелая рана.

Я взобрался по ступенькам крыльца и открыл ключом дверь в домик Ольги.

Воздух внутри теплее и спокойнее. В нём нотки древесины, нагретой солнцем. Ткани. Намёк на чай. И ещё что-то от Ольги, лёгкое и абсолютно необязательное. Её вишнёвая помада.

Я закрыл дверь за собой и постоял немного, разглядывая комнату. Потянул за галстук, пока он не поддался и не дал мне дышать по-человечески.

Лучше.

Не хорошо. Но лучше.

И я начал ходить туда-сюда.

От стола к двери. Поворот. От двери к кровати. Поворот. И по новой.

Думай, сказал я себе.

Раз: амнезия и наблюдение. Два: старый лагерь и Ульяна и неправильность мира вокруг.

Просто. Прозрачно. Удобно.

Я успел пройти где-то три полных круга по домику до того, как Алиса вошла прямо в центр обеих мыслей и развалила их.

И не в каком-то грациозном литературном смысле. Не в виде идеи. Воспоминанием. Физическим, непосредственным, раздражающе чётким.

Её талия в моих руках.

А потом и вся остальная она, слишком близко и слишком настоящая: сухой жар её кожи через тонкую рубашку, когда я схватил её со спины и потащил прочь от этой херни, капли пота на её висках, пыль на её коже, не сумевшая приглушить искры веснушек. Растрёпанные волосы в моих пальцах, грубые от пыли и солнца. Её щёки в моих ладонях, обжигающие до боли. Соль её слёз. Горький привкус её дыхания. Её губы, как вызов, брошенный под дулом пистолета. Не романтика. Даже не близко. Просто Алиса, горящая в упор, и моё тупое тело, запоминающее каждую долю секунды до того, как я успел запретить.

И потом воспоминание похуже.

Уже не губы. Рука.

Её пальцы на моём запястье, крепкие настолько, что уже не были флиртом, а становились нуждой. Не мягкие. Честные в самом худшем смысле.

Не ходи без меня.

Тихие слова. И поэтому застрявшие у меня в подкорке.

Я остановился у стола и упёрся в него руками.

— Нет, — сказал я домику.

Прекрасный аргумент. Лаконичный. Надо бы записать.

Я оттолкнулся от стола и снова начал нарезать круги.

Это всё Старый лагерь. Очевидно. Адреналин. Страх. Призма эта. Неправильная геометрия. Человеческие тела после пережитой опасности постоянно ведут себя тупо. Нервные системы родину продадут за выживание. Её нужно было вытащить. Я вытащил. Вот и всё. Химия. Паника. Неудачный момент. Жара. Не нужно драматизировать.

Ага.

Тогда почему мои руки всё ещё помнят её с такой точностью?

Не жар и не панику. Форму. Как полоска голой кожи на животе напряглась под моими скрещенными руками, а поясница на долю секунды подалась навстречу, прежде чем напрячься. Плавный изгиб её бедра под моей ладонью. Мягкие ямочки за её ушами. Тонкая колонна её шеи. Мои руки помнили каждый маленький кусочек в деталях. Талия. Живот. Спина. Подбородок. Шея. Затылок. Помнили не просто ощущения. Помнили её.

Биология многое объясняла.

Но не всё.

Я выругался себе под нос и резко развернулся возле кровати.

Тупо. Ладно. Алиса существует. Её тело существует. Моя память решила сохранить каждую позорную мелочь. Не повезло, но я переживу.

Вот только стоило мне выпихнуть из мыслей Алису, как туда тут же прибыла Славя.

В этот раз не пламя.

Тепло.

В этом была проблема со Славей. Она просто появлялась, и внезапно все твои защитные механизмы оказывались заменены желанием сесть рядом с ней и совершать ошибки в суждениях.

Её ножка в моих руках. Ну чёрт побери.

Её вес. Нетяжёлая. Икра напряжена под моими пальцами и понемногу расслабляется под давлением. Мягкое тепло её загорелой кожи под лампами медпункта. Очертания её доверия, когда боль сорвала с неё остатки гордости и оставила только действительно важное. Её коса на плече. Лёгкий румянец, поднимавшийся к её щекам. И её голос, произнёсший "да".

Просто "да".

Не приукрашенное. Не спрятанное под обязанностями. Не исправленное позднее. Что делало вообще всё только хуже.

Я остановился у окна. Снаружи донёсся окрик, а потом смех. Лагерь продолжал свой вечер вокруг меня с упрямой сноровкой машины, которая занималась этим уже тысячи раз.

А внутри — я, пытался решить, что меня больше угнетало: жар Алисы или мягкость Слави.

Ответ на этот вопрос — да.

Я попытался найти логичное объяснение для Слави. Как будто с Алисой сработало, ага.

Усталость. Очевидно. У любого есть предел сил, после которого он реагирует на доброту, как голодающая собака на свет в кухне. Славя спокойная, тёплая, порядочная и физически близко. Моё тело искало приют. Ничего более благородного. Может, даже менее.

А если карандашная записка Виолы означала то, что я думал, она означала, то всё это, возможно, было замечено, поощрялось и тихо ценилось за полезность делу. Ну конечно же, истощённый душевнобольной приплыл к единственной девочке в лагере, которая могла удержать реальность в равновесии на пять минут. С медицинской точки зрения —можно только поапплодировать.

Мысль должна была помочь.

Вместо этого разозлила меня до смеха.

Потому что слишком простая. Слишком аккуратная.

Объясняла, почему со Славей было спокойно. Не объясняла никак, почему мою грудь сдавило, когда она попросила меня прийти завтра. Или почему помогать ей было, всё равно что уменьшить мир до одной прямой, приемлемой линии, и усиленно желать остаться на этой линии.

В этом была её опасность. Не в том, что она была добрая.

В том, что она превращала доброту в место, в котором хочется остаться.

Я вспомнил записку Виолы. Девушки, сведённые к полезности. Не фальшивые. Полезные. Одна успокаивает. Другая разжигает. Одна это, вторая то. Человеческая нежность интерпретированная в качестве переменной в чьём-то уравнении.

Вот, что давило на меня больше остального.

Не подозрения в том, что чувства были ненастоящие.

Я подозревал, что они могли быть настоящими, но всё равно совпадать с чьими-то интересами.

Я облокотился на шкаф и закрыл глаза.

Ладно.

Рабочие факты. Поехали.

Алиса и Славя были для меня настоящими в смысле, который я больше не мог отрицать.

Это не значит, что я вдруг стал доверять своим чувствам. Я точно не доверял. Доверие предполагало ясность, а ясности как раз и не хватало. Что я чувствовал, так это болото из нужды, симпатии, облегчения, жажды тепла, жажды действия, страха потерять и то и другое, и чего-то серьёзнее, что начало расти под остальным, пока я ходил по лагерю и умничал.

Но болото не означало автоматически ложь.

Система, если и существовала, вполне могла использовать то, что уже было настоящим.

В этом заключался ужас.

Не подделка, эксплуатация.

— Всё, — громко сказал я, — Хватит.

Домик не ответил.

Я усилием воли привёл мысли в порядок.

Раз: за мной наблюдают. Не кое-как. Не чтобы узнать поближе. Структурно.

Два: сверхъестественная сторона этого места реальна, поддаётся анализу и привязана к Старому лагерю и Ульяне.

Три: мои чувства подвержены обстоятельствам, но не созданы ими. Что очень плохо.

И если я внутри механизма, то хочу хотя бы слышать шестерни до того, как меня зажуёт.

Очень мужественный, впечатляющий вывод. Тут же испорченный простым фактом, что вместо плана у меня "продолжай подмечать всякое и при этом постарайся не утонуть в девочках".

Всё же. Лучше, чем ничего.

Снаружи вечерело. Голоса поменяли тон. Скоро зажгутся фонари.

Внутри воздух загустел. Слишком тёплый. Кровати слишком аккуратно заправлены. Занавески слишком мягкие по краям. Даже запах теперь раздражал, потому что должен быть уютным по замыслу. А мне уже достаточно было замыслов за день.

Думать больше не помогало.

Вот в чём правда.

Не закончил. Не решил. Просто перегружен.

Я полностью развязал галстук и сунул в карман. Потом пошёл к двери и открыл её.

Вечер ждал меня весь и сразу.

Прохладный ветер в лицо. Индиго между деревьями. Первые фонари слабо засветились. А потом собрались с силами и засветились полностью, все.

Я шагнул наружу и захлопнул дверь за собой.

Никакого плана.

Я стоял у Ольги на крыльце дольше, чем собирался.

Ключ тёплый в моей руке. Воротник расстёгнут. Хорошо, что вышел. Внутренности домика уже начинали давить на меня. Слишком много воздуха выдышал. Слишком много мыслей.

Амнезия, наблюдение, Ольга, Виола, Старый лагерь, Ульяна, призмы.

Алиса.

Славя.

День лежал под моими рёбрами неаккуратно сложенным ножиком.

И я пошёл.

Без какого-либо места назначения. А если точнее, моё тело выбрало направление, а я дал себе поверить, что меня спросили. Дорожки Совёнка скользили подо мной знакомыми белыми гранями и неровной плиткой. Домики темнели между деревьями. Вечер делал лагерь убедительнее. Мягче свет — мягче ложь.

Я срезал через берёзы, через последний ряд домиков и увидел синий между деревьями.

Остановился.

Не могло быть небом. Слишком низко.

Вода.

В желудке потяжелело до того, как разум успел закончить мысль. Пляж медленно входил в поле зрения, река тянулась под вечерним небом полоской гнутого металла. Вдали выглядела почти нормальной, просто темнела, цепляя изредка последние золотые блики заката длинными рваными мазками.

А возле берега река светилась.

Мелководье горело чистым, электрическим синим. Не лунный свет. Не отражение. Ничто из того, что можно было бы назвать и не прозвучать, как посетитель дома с мягкими стенами.

А над рекой низко парили сферы.

Несколько.

Во рту пересохло.

Они висели немногим выше поверхности, ртутные и неправильные, каждая размером с пляжный надувной мяч, каждая с кожей, которая не могла определиться с собственным материалом. Жидкость. Металл. Мокрое стекло.

В прошлый раз, когда я такую увидел, мне выдали реку, мост, влажный треск воздуха, и половина города пыталась вползти в мою нервную систему через первый попавшийся вход.

Видимо, сегодня меня порадовали целым набором.

А потом я увидел ещё одно свечение.

Не синее.

Мягче. Меньше. Подвижное.

Секунду я думал, что река поменяла цвет на одном из участков. Потом очертания оформились в моих глазах и приняли форму девочки, бродившей босиком возле самой воды.

Мику.

Её волосы светились.

Не так, как мелководье. У неё это был аквамарин, переходивший в бирюзовый и почти прозрачно жёлтый на кончиках, словно хвосты были созданы из тропического стекла и приучены двигаться, как шёлк. Свет бегал по ним, когда она поворачивалась. Блестел по-разному на отдельных прядях. Придавал её шее и плечам вид слишком изящный, чтобы находиться в одном мире с рекой.

Эта версия Мику шла, сложив руки поперёк груди, подбородок опущен, босые ноги чертили неглубокие линии в мокром песке. Каждые пару шагов она слегка пинала берег, не осознавая того. Её плечи не опущены, не совсем. Просто меньше. Компактней.

Ей было грустно.

Даже на такой дистанции было заметно.

Один из пузырей поплыл в её сторону.

Синева воды насыщалась под ним. Мику не заметила. Я вышел из-под деревьев и быстро пошёл к ней по песку.

Слишком далеко, чтобы добраться до неё вовремя. Слишком близко, чтобы просто наблюдать. Всё включено, как обычно.

Пузырь уже проскользил до расстояния в пару шагов от неё и вдруг тоже засветился. Мелководье вспыхнуло ярче. Её волосы сразу ответили, аквамарин засиял, словно кто-то зажёг внутри лучину.

И сфера лопнула.

Мерзкий, влажный звук. Жирный хлопок ударил меня в грудь сильнее, чем по ушам.

Холод сунул лезвие мне под рёбра.

Не до гарды. Пузырь лопнул слишком далеко. Недостаточно, чтобы накрыть меня полностью. Небольшое давление, намёк на сталь, вкус на корне языка, такой горький и стылый, что тело распознало водку до того, как мозг нашёл слово. Где-то в глубине за глазами полоса пыталась нарисовать себя чёрным по чёрному.

Мост.

Я сжал зубы и продолжил идти.

Мику вздрогнула.

И всё. Её плечи подпрыгнули. Голова повернулась туда, где был пузырь. Она нахмурилась в быстром, честном смятении, выражение лица потянуло уголок губ вниз на мгновение.

И смятение ушло.

Не потому, что она всё поняла. Потому, что она не смогла удержать это в голове достаточно времени, чтобы понять. Её внимание соскользнуло. Река снова была лишь рекой, или близко к тому для нервной системы нормального человека. И, видимо, никаких ледяных городов под её рёбрами.

По крайней мере, срочно вытаскивать её не потребуется.

Мику подняла взгляд и увидела меня.

Миг, и что-то истинное пробежало по её лицу. Сначала удивление. Потому очень спешная улыбка. На долю секунды позже, чем нужно, чтобы считаться естественной.

— Сёмочка, — сказала она, — Ты очень тихо ходишь. Это подозрительно. Или грациозно. Или... подозрительно грациозно, вот, не знаю, что хуже. — И тебе добрый вечер. — Уже вечер, — сказала она, — Ты наблюдательный. Горжусь тобой!

Она пыталась пошутить. Грусть проглядывала сквозь попытки, видимая, как картинка под тонкой бумагой.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть её в деталях. Она оставила босоножки чуть дальше на пляже аккуратной маленькой парой. Песок лип к её стопам. Волосы плыли за ней, подчиняясь собственной замедленной физике, невозможные бирюзовые хвосты создавали вокруг пятно света.

Сияние волос не было однородным. Местами ярче, местами тусклее по всей длине хвостов, аквамариновый у корней, ближе к чистой бирюзе в середине, а концы светились настолько бледно, что были почти белыми с оттенком тёплого жёлтого внутри, словно кончики поймали где-то рассвет и не отпускали.

Синева реки подсвечивала её снизу. Собственный невозможный цвет подчёркивал линию её шеи, изгибы узеньких плеч, мягкие контуры щёк.

Мику стояла в неправильном свете и выглядела удивительно настоящей в нём.

Улыбка пыталась попасть на её лицо и проигрывала.

— Гуляешь допоздна, — сказал я. — Ты тоже, — парировала она тут же, слишком быстро, будто готовилась скрывать грусть даже до того, как увидела, кто подошёл, — Я пришла сюда первая, значит, я тут главная, наверное. По пляжному кодексу, вот.

Она обхватила себя руками чуть сильнее и тут же чуть расслабила, словно заметила жест и злилась на его прозрачность.

Я посмотрел мимо неё на воду.

У берега до сих пор светилось. Дальше — оставшиеся сферы плыли низко над рекой, ртутные и терпеливые.

— Мику, — сказал я, держа тон ровным, — Ты ничего странного не заметила?

Она моргнула.

— Странное в смысле? Потому что если в смысле, ну, этот лагерь, то да. Точно. Постоянно. Если в смысле... "Семён выглядит будто дрался со стульями", тоже да. — Не во мне. Вокруг.

Она повернулась и посмотрела, куда я смотрел. На реку. На синее свечение под водой. На ближайшую сферу.

Я следил за её лицом.

Ничего определённого. Ни узнавания, ни страха. Только короткое появление морщинки между бровями: вид человека, пытавшегося вспомнить, зачем вообще поворачивал голову. Прямо, как у Ульяны. Реакция даже слабее.

— Река? — спросила она через секунду, — Она, ну... — она слегка повела ртом, — Капризная? Нет-нет, звучит фальшиво. Красивая, может? Ночная вода всегда немного врёт. Ну, отражает много, объясняет мало.

Нет. Ничего. Мику смотрела и всё равно реагировала поэзией вместо тревоги.

Снова взглянул на неё.

Плохая была идея.

Один из хвостов скользнул через плечо ей на грудь. Висел в темноте, как полоска светящегося шёлка с бело-золотым кончиком. Совершенно не думая, я потянулся и взял конец хвоста пальцами.

Волосы были прохладными. Потом тёплыми выше, в местах, где касались её прежде. Легче, чем выглядели. Градиент переливался, когда я двигал пряди: от аквамарина до бирюзы и обратно. Свет тёк сквозь мои пальцы.

На одну тупую, долгую секунду мне захотелось забыть о реке, пузырях, всех лагерных механизмах и их уродливости. И я почти забыл. Был только хвост в моей руке и тихое его чудо.

Мику застыла.

Её дыхание перехватило. Негромко.

— Сёмочка, — сказала она, и на её щёки уже наползал румянец, — А что это ты делаешь?

Вопрос дошёл до меня с задержкой.

Я поднял взгляд с волос в моей руке на её лицо. Её глаза скользнули к хвосту и обратно ко мне, никаких признаков, что она видела то же, что и я. Только замешательство. Смущение. Быстрая яркая вспышка паники девушки, пытавшейся определить, было это интимно, случайно, безумно или все три в неудачных пропорциях.

Мику дёрнула головой, и хвост выскользнул из моих пальцев.

— Извини, — сказал я, чувствуя себя идиотом. — Нет, я просто... — она потрогала тот же хвост сама, пальцы пробежались по нему с абсурдной невинностью, — В нём что-то было? Песок? Листочек? Воображаемое насекомое? — Ничего такого. — Звучит очень-очень подозрительно так, будто там точно что-то было. — Не было.

Она прищурилась на меня, всё ещё румяная, всё ещё очевидно пытавшаяся решить, смеяться ей, прятаться или раствориться в пляже. А потом она совершила ошибку и подняла взгляд и увидела что-то, что всё ещё было в моём лице.

Её румянец усилился.

— Ой, — тихо сказала она.

Этот один слог сказал мне всё, что нужно.

Мику не знала. Ни про свечение, ни про цвета, ни про факт, что её волосы соревновались в освещении с побережьем. Если бы знала, она бы уже сказала пару десятков вещей об этом, половина из них противоречивая, все — искренние. Вместо этого она просто смутилась, что я её потрогал.

Движение за её плечом снова привлекло моё внимание к воде.

Ещё одна сфера плыла в нашу сторону.

Ближе, чем мне бы хотелось.

Я чувствовал ещё до того, как закончил мысль. Всё то же сжатие под рёбрами. Та же холодная готовность по краям поля зрения, город услышал своё имя и стал клониться в мою сторону.

Чудесно.

Быстро.

— Подойди, — сказал я.

Мику слегка нахмурилась.

— Сёмочка, я и так здесь. — Посиди со мной, пожалуйста.

Мику перевела взгляд с меня на тёмный песок и обратно, медленнее.

— Это вообще ничего не объясняет. — Нет, — сказал я, — Не объясняет.

Пауза.

— Ты меня немножко пугаешь. — Да, прости.

И она подошла.

Я чуть подвинулся дальше от реки и сел. Песок был всё ещё тёплым на поверхности, прохладней внутри, когда моя рука вдавилась в него. Мику опустилась рядом со мной, без лишней осторожности, не оставив никакой вежливой дистанции. Села так близко, что наши плечи тут же коснулись.

Прикосновение моментально укрепило что-то внутри меня.

Её рука тёплая. Лёгкий сладко-цитрусовый запах её волос обволакивал меня, когда бриз менял направление. Один светящийся хвост на её спине, другой спереди, на груди, заливал аквамарином и бирюзой белую ткань.

Мику слегка наклонила голову.

— Ты снова свои напряжённые тихие мысли думаешь, — прошептала она. — Потому что я собираюсь повести себя странно. — Опять?

Я посмотрел на реку. Ещё две сферы, может, три, парили в темноте.

— Я буду пялиться, — сказал я.

Мику моргнула.

— На реку? — На тебя.

Она не сразу ответила. Её улыбка уменьшилась, но не исчезла полностью. Посмотрела на меня внимательно, потом очень внимательно, будто только тогда позволив себе признать, что со мной что-то не совсем так.

Прошла секунда.

Мику немного наклонила голову.

— ...Хорошо, — сказала она, — Но только если ты пообещаешь не выглядеть ещё унылей. Потому что я не думаю, что выдержу.

Она тихо хохотнула, коротко и беспомощно, чистое смущение впервые прорезалось через её грусть.

— Но, вообще, это... Это ужасное заявление. — Какое есть. — А что не так с нормальным враньём? Ну, люди обычно говорят что-то получше... Сначала. Вроде, "заранее извини" или "ты сегодня отлично выглядишь" или "я сошёл с ума, но аккуратно". — Ты и правда отлично выглядишь.

Она немножко, задушенно ойкнула и тут же отвела взгляд к реке.

— Это вообще не лучше. — Нет, — сказал я, — Наверное, нет.

Все оставшиеся пузыри лопнули разом.

Мокрый, тяжелый хлопок прокатился по воздуху, и что-то холодное навалилось по краям моего зрения.

Чёрный мокрый металл под моими ладонями, мост возвышается над рекой, слишком широкой и слишком тяжёлой, чтобы состоять из воды. Снег или пепел в воздухе. Гранит. Тиканье, слабое, но уже ведущее учёт.

Река передо мной и река оттуда пытались стать одним.

Нет.

Я сделал то, что мои полевые заметки на собственных костях учили меня делать.

Я посмотрел на Мику.

На изгиб её щеки в этом невозможном свете. На тёмные линии её ресниц. На аквамарин, горящий в её хвостах. На тёплый жёлтый на кончиках. На маленькую впадину у основания её горла. На то, как её плечо надавило на моё без колебаний, тёплое, узкое и абсолютно точно здесь.

Одна светящаяся прядка зацепилась за шов рубашки. Её нижняя губа чуть полнее верхней и немного опускалась, когда она дышала. Румянец всё ещё цеплялся за её щёки. Свет волос очерчивал тонкие косточки её запястий.

Тепло. Дыхание. Плечо. Волосы. Здесь.

Очертания моста побледнели. Затем ушёл ветер. Вкус оставался секундой дольше, потом истончился.

Когда я моргнул, пляж всё ещё был пляжем, река — рекой, а Мику всё ещё была рядом со мной, мягко светясь в темноте.

Мику уставилась на меня.

— Семён, — тихо сказала она, моё заёмное имя впервые звучало от неё в стандартной форме, — Что это было? — Ммм... — заикался я, вкус дряной водки всё ещё на задней стенке моего горла, — Минутная... слабость.

Она продолжала всматриваться в меня.

— Это... не просто минутная слабость. — Ага, — контроль над телом возвращался, сделав хотя бы односложные ответы чёткими. — Ага, — эхом повторила она и неосознанно придвинулась ближе, плотнее прижимаясь своим плечом к моему, — Ты как будто был не здесь. — Я был... недалеко. — Это ложь, — тихо сказала она, — Вежливая. Но ложь.

Я выдохнул носом.

— Ну, я снова здесь.

Мику смотрела на меня ещё секунду, не скрывая беспокойства.

— Хорошо, — шепнула она, — Но я заметила.

Я медленно вдохнул. Пузырей больше не было.

Вода и волосы Мику всё ещё светились, но уже далеко не так ярко. Река у берега оставила себе остатки синевы под тёмной поверхностью. В хвостах свечение стало нежнее и равномернее, мягкий аквамарин по всей длине.

— Из-за чего ты грустила? — спросил я, желая сменить тему.

Она тут же скорчила рожицу. Совсем чуть-чуть и достаточно быстро, чтобы всё отрицать при случае.

— Я не грустила. — Грустила. — Нет, я... — она вздохнула, — Я гуляла. Это другое.

Я ждал.

Мику продержалась, может, три секунды.

— Завтра концерт, — сказала она, ковыряя песок кончиком пальца, — Не прямо концерт-концерт, я знаю, лагерный концерт... И это странный вид концерта, но всё же... Концерт — это концерт, а я хотела спеть, а Ольга Дмитриевна такая "никакой живой музыки", только записанные вещи, ну, потому что так порядок и правильно и... удобнее. — Она запретила живую музыку?

Мику кивнула, расстроенная и пытавшаяся изо всех сил держать себя в руках.

— Ага. Только записи. Милые всякие маленькие фонограмки, чтобы начинались когда надо начинаться, и стоп, когда надо стоп... И записи очень удобные, да, но немножко... — она поморщилась, — Нет, это звучит капризно. Я знаю, звучит.

— Немного мёртвые.

Её глаза тут же нашли мой взгляд.

— Да, — тихо сказала она, — Немножко мёртвые. Спасибо. Не хотела говорить сама. — Ты настолько хотела спеть?

Она повернула голову ко мне так быстро, что один из хвостов пощекотал мне руку.

— Да.

Никакой болтовни, простое "да".

И тут же всё остальное догнало, потому что тишина никогда не была местом, где Мику бы осталась, если могла этого избежать.

— Я очень-очень хотела... Очень глупо хотела, наверное. Я знаю, это просто лагерь, в смысле, мир не рухнет, если я не спою, а потом ещё будут другие песни и другие сцены... и никто не делает трагедию... ну, кроме меня, может, но... — она сглотнула, — Я хотела завтра. Именно очень завтра. У меня в голове кое-что крутилось весь день... и я хотела чтобы оно снаружи, а не просто застряло, ну... где всё делается одиноким, если сидит долго. — Я поговорю с Ольгой.

Слова вырвались наружу до того, как я успел их обдумать.

Мику застыла.

— Поговоришь? — Да.

Выражение её лица полностью поменялось. Не всё сразу, но достаточно быстро, чтобы изменения были заметны. Обида ушла первой, потом осторожность. И вместо них ворвалась надежда, яркая и беспомощная.

— О! — выдохнула она, и потому что она была Мику, слишком много чувств превратились в слишком много слов почти моментально, — Тебе не нужно побеждать её, в смысле, конечно, Ольга Дмитриевна в бою, наверное, невозможная, а ещё может это незаконно... но даже просто то, что ты... — Мику остановилась, сжала губки, не сумела сдержать улыбку и опустила взгляд, — Это очень нечестно с твоей стороны. — Почему? — Потому что я теперь радостная, — сказала она. — Ты можешь отозвать своё одобрение, если я облажаюсь. — Нет-нет, я уже настроилась, — она полностью повернулась ко мне, глаза снова горели, впервые с тех пор, как я ступил на пляж, — Это теперь твоя проблема тоже. Мне жаль. Хотя... нет, мне вообще не жаль.

Мику опустила глаза, будто что-то личное выскользнуло в эфир. Её пальцы потеребили пионерский галстук.

На секунду мне показалось, что она сейчас перекроет всё потоком слов.

Но нет.

С лёгкой непосредственностью, своей наиболее опасной чертой, Мику наклонилась и положила голову мне на плечо.

Волосы стекали тёплым и холодным по моей рубашке. Лёгкое остаточное свечение в них рисовало морские волны по хлопку. Вес её головы лёг чуть ниже моей ключицы. Я ощущал там крохотное давление её дыхания. И это принудительно сделало весь пляж чуть добрее.

Некоторое время я молчал.

Сидел с ней на своём плече и смотрел на реку, давая телу продолжать расслабляться. Последнее золото вечера почти покинуло даже дальние края воды, оставив сталь, индиго и бледное синее сияние у нашего берега. Мику продолжала говорить, тихим потоком, наполовину мне, наполовину в закат.

— Я опять много болтаю, да? Так я понимаю, что мне, ну, лучше... Когда я очень грустненькая, я сразу вся странная и тихая, в смысле, звучит элегантно, но нет... это ужасно. А потом проходит, и вдруг у меня опять слишком много мыслей, и... все они сразу хотят наружу, вот. — Сходится. Да. — Сходится-сходится, — шептала она, слегка довольная, что я её правильно понимал, — Мне так больше нравится, чем когда тихая. Тихая я... это подозрительно. Как будто меня выключили. Или спрятали, да... Я драматизирую. Но это так.

Она немного поёрзала, устраиваясь поудобнее на моём плече.

— Тебе тоже лучше, — сказала Мику через пару секунд, — Раньше ты дышал так, словно тебя душили прямо за горло... А теперь просто неудобно напряжённый, вот. Мне так тоже больше нравится.

Я улыбнулся вопреки себе.

А она продолжала, потому что конечно же она продолжала. О песне, которую хотела спеть. О том, как ритм сидел у неё в голове весь день и отказывался уходить. О том, какие из лагерных громкоговорителей звучали, будто сделаны из суповой кастрюли. О преступном пренебрежении роялями в советских организациях. Чем больше она расслаблялась, тем больше высвобождалось слов, толкавшихся между собой в ярком неровном ритме, который подходил ей больше, чем могла любая неподвижность.

И пока она говорила, я смотрел.

На её профиль, близкий достаточно, чтобы коснуться. На бледный румянец, так и не покинувший её щёки. На два длинных хвоста, свисавших с её плеч на меня, аквамарин с тёплыми белыми кончиками. На тёмную реку перед нами. На последний рваный цвет неба. На невозможный факт, что вечер, начавшийся с ртутных опасностей, свёл себя к одной, удивительной точке тепла на моей ключице.

Мику подняла голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

— Сёмочка? — М? — Можно я попрошу что-то очень маленькое и безобидное? — Звучит уже опасно. — Не опасно, — она помолчала, — Ну, может немного. Эмоционально опасно. Но в мягком смысле, — её губы тронула улыбка, — Можно я чуть-чуть спою? Очень тихо. Крошечная песня. Почти неслышимая, небольшая.

Я посмотрел на реку, потом на светящийся край одного из хвостов на моей рубашке, потом ей в глаза.

— Да.

И согласиться было проще, чем дышать.

Хрупкая надежда в её глазах сменилась улыбкой такой чистоты, что отозвалась болью в моей груди, совершенно не связанной с пузырями, мостами или городами. Мику выпрямилась, повернулась немного к реке, подобрала под себя одну ногу на песке и сделала глубокий вдох, который тут же перевернул весь пляж.

Не в каком-то банальном сказочном смысле. Не мгновенно. Не весь сразу.

Но я почувствовал сдвиг.

Беспокойная её яркость сконцентрировалась внутри. Она расправила плечи. Подняла немного подбородок. Поток её обычной речи, все эти яркие мелкие поправки и повороты и импульсы поверх друг друга, собрался во что-то чище. Во что-то точнее. Мику не становилась кем-то другим, когда пела. Она становилась более собой, чем любой разговор мог позволить.

Тёмная вода перед нами, казалось, наклонилась поближе.

Лёгкое свечение в аквамариновых хвостах стало ярче. Снова бирюза по центру, истончавшаяся до почти белого на кончиках, словно что-то горело внутри. Последнее бледное золото вечера, растворившееся в хвостах. Синий возле берега ответил, глубокий и ждавший: река задерживала дыхание и, наконец, нашла повод.

Мику запела.

♬ Yukkuri ochiru sunadokei ♬ ♬ Yuraida yoru no hoshitachi mo ♬ ♬ Kizukenaku natte ita no wa ♬

Я не знал японский. Но значение всё равно добралось до меня. Первая строка неспешно и нежно осела в неподвижном воздухе. Вторая пошла с лёгким колебанием, будто вся ночь ослабла по краям. К третьей строке под всем этим уже жила тихая боль, что-то, уходившее так плавно, что можно было заметить, лишь когда оно почти исчезло.

На пляже стало чуть ярче.

Синий на мелководье разошёлся полупрозрачными венами, мягкий свет под поверхностью реки длинными дрожащими лентами. Её волосы ответили в то же мгновение, аквамарин у корней стал насыщенней, бирюза подхватила лучами вокруг. Каждый раз, когда мелодия задерживалась на одной ноте, свет, казалось, задерживался вместе с ней.

Я с удивлением заметил, что дышал с Мику в одном ритме.

♬ Kitto ♬ ♬ Namida ga yamanai yuugure mo ♬ ♬ Ugokesou ni nai asaake mo ♬ ♬ Tonari ni dare mo nai kara ♬

Не понимал слов. Но понимал боль, темневшую в уголках её тона. Словно Мику взяла в руки что-то маленькое и хрупкое и решила не давить.

Её голос не становился громче. Он становился чище.

Я смотрел на неё и чувствовал, как какой-то твёрдый ком под моими рёбрами начинал с неохотой, но рассасываться. Не из-за моих уговоров или усилий, а потому что у пляжа теперь был новый центр, и мой разум выбрал вращаться вокруг него.

Мику перешла на русский, и песня больше не обволакивала, а резала.

♬ Ээй ♬ ♬ Каких оттенков у неба были цвета? ♬ ♬ Какими звуками звёзды пели тогда? ♬

И теперь я понимал каждое слово.

Её голос поднимался, и пляж, казалось, ширился вместе с ним. Небо над рекой раскрылось во что-то более огромное и одинокое, чем у вечера было на то право.

Мику подхватила последний слог и взяла ноту выше.

♬ Аа-Аа-аАа ♬

Хвосты Мику мерцали ярче. Когда бриз усиливался, оттенки в волосах проходили сквозь друг друга, как шёлк под водой.

♬ Так много миров не знают тебя ♬

Миров. Конечно.

Я чувствовал собственный пульс у себя в горле.

Мику рядом со мной на мгновение опустила глаза, словно смущённая искренностью собственной песни. Так близко, что я видел нежные движения её горла каждый раз, когда менялась нота. Так близко, что сладкий цитрус и что-то похожее на ваниль продолжали подмешиваться в прохладный запах реки.

Следующие строки звучали ниже, интимнее, и кололи глубже из-за этого.

♬ Летит ли эхом твой голос в их городах? ♬ ♬ Скажи мне, стало ли завтра серым в мечтах? ♬

Строки летели дальше над рекой, чем должны бы, будучи такими тихими. Вода приняла их и вернула обратно тонкими сверкающими полосами, мелкой дрожью света под поверхностью. Не эхом, а скорее признанием, что у реки есть уши.

А потом последняя русская строка.

♬ Тихо в воду утро падало, хотела быть я сильней ♬

Я перестал дышать на секунду.

Не "я сильная". Не "буду". Хотела.

Волосы Мику вспыхнули одновременно с рекой. Весь градиент ожил: и аквамарин, и бирюза, и бледное золото кончиков, как остатки утонувшего заката. Она была так красива в этот момент, что само слово "красива" стало бесполезным. Потому что предполагало украшения, простоту, нечто декоративное. Здесь же не было ничего настолько посредственного. Мику сидела с горем в голосе, невозможным светом в волосах и заставляла весь пляж подстраиваться под себя. А всё, что я мог делать, это наблюдать и дать напряжению уходить из меня медленными долями.

Мои плечи опустились. Я вдруг заметил это с глупой благодарностью.

Челюсти разжались.

Даже мои руки в песке по сторонам от меня прекратили закапываться.

♬ Kimi no seiga yo ♬

Снова японский. Она пела с полузакрытыми глазами.

Мелодия словно сложилась внутрь на себя, словно до этого всё было о небе, и реке, и мире, и расстоянии, а теперь вдруг остался один голос, направленный в одну точку в темноте.

Мику открыла глаза.

♬ Kagayaite! ♬

И река у берега вспыхнула. И хвосты в тот же момент, всем градиентом.

♬ Kagayaite! ♬

И снова вспышка.

Такой же яркости, не сильнее, не слабее. Ритм. Второй ток сквозь воду, второй ток через волосы.

♬ Kagayaite! ♬

Река ответила ещё раз, и волосы Мику с ней. Все пряди поднимались и светились вместе.

♬ Kagayaite! ♬

Вода и хвосты вспыхнули в последний раз.

Пляж вдруг стал тихим так мягко, что тишина казалась частью песни.

Свет под водой задержался ещё на пару секунд, не уходил сразу, растворялся постепенно в реке, пока мелководье не стало просто тёмным. Волосы Мику держали свечение дольше. А потом цвета смягчились один за другим, потускнели и ускользнули в совершенно обычную ночь.

Мику сделала один маленький вдох, потом ещё один, возвращаясь в реальный мир постепенно.

Я молчал.

Она двинулась первой.

Без слов. Просто небольшой поворот, и её голова снова у меня на плече. Хвосты скользнули по моей груди, больше не светящиеся, просто мягкие и прохладные.

Я позволил тишине остаться.

Река была уже почти чёрной. Последний синий исчез в глубине. За нами, лагерь продолжал существовать со всем своим светом, расписаниями и маленькими неправдами. Отсюда он ощущался бесконечно далёким.

Мику тихо сидела рядом, и я чувствовал её дыхание на своей груди.

Впервые за день, не было необходимости подбирать слова.

И этого мне было достаточно.

От автора: Мику поёт "Lustrous / Luna feat. Hatsune Miku" в которой я "перевёл" кусок припева

Качели

Её голова лежала на моём плече достаточно долго, чтобы тишина перестала казаться пустой и начала казаться уютной.

Река потемнела, побережье больше не пульсировало синим. Остался только тихий, размеренный шёпот волн по песку, терпеливый и коварный.

Мику не шевелилась.

Я тоже.

Её голова — лёгкое тёплое давление на мою ключицу. Один из длинных хвостов стекал по моей груди шёлком. Её волосы больше не светились, но моё тело не успело усвоить перемену. Всё ещё относилось к Мику, как к самому яркому, что было на этом пляже. Запах её всё ещё витал в воздухе между нами, сахарный цитрус и кожа, нагретая не до конца покинувшим её днём.

Я не хотел её отпускать.

Вот и всё.

Не философия, не системный анализ. Не какая-то благородная мысль о хрупкости момента.

Значительную часть этого дня меня тащило в сторону неправильной воды, неправильной геометрии и неверных выводов. А потом она выпустила свой голос в темноту и заставила мир на несколько минут принять форму человеческого тела, прижавшегося ко мне. И теперь мысль, что она сейчас встанет и уйдёт, казалась не столько концом разговора, сколько изгнанием из тихой гавани в шторм.

Мику тихонько вдохнула. Ещё раз. И, наконец, подняла голову.

Потеря этой, едва ощутимой тяжести отозвалась во мне сразу и абсурдно.

Она посмотрела на реку, словно проверяя, вела ли та себя хорошо, послушав песню. Последние лучи заката цеплялись за горизонт, золото с рыжими пятнами, тонувшее в розовом и сливовом, касалось её профиля с такой нежностью, что я ревновал её к небу.

— Вот, — тихо сказала Мику, — Это, наверное, немножко многовато честности для одного вечера.

Я посмотрел на неё.

У меня была пара гладких ответов. Бесполезных. Я их отбросил.

— Очень красивая песня.

Она тут же опустила взгляд. Пальцы нашли один из хвостов и медленно его разгладили, раз, другой. Маленький нервный жест, пытавшийся не превратиться в признание.

— Это просто песня. — Нет.

Мику подняла на меня свои аквамариновые глаза.

— Не просто песня, — сказал я.

Её щёки потеплели. На секунду она просто застыла, и эта неподвижность была острее болтовни. Когда болтала, Мику была безопасна или притворялась таковой. Застывшая Мику просто сидела рядом, смотря мне в глаза, забыв спрятать большую часть себя.

— Так нечестно, — прошептала она, — Теперь я не знаю... смогу ли вести себя как обычно. — Ты можешь попытаться. — Могу, — согласилась Мику, — Не знаю, может, получится.

Я почти рассмеялся.

Она заметила, и уголок её губ смягчился.

И Мику встала.

Пляж тут же поменялся. Потерял форму. Или потерял видимость формы.

Она стряхнула песок с юбки быстрыми короткими шлепками и пошла за босоножками.

— Мне нужно возвращаться, — сказала она, — Пока никто не заметил, что, ну, меня нет.

Я поднялся за ней.

— Давай, я тебя провожу.

Мику надела босоножки и подняла на меня глаза, и было в них что-то, чего я не заметил раньше. Надежда, да. Но осторожная. Надежда, привыкшая ходить, сложив руки на груди.

— Тебе необязательно, — сказала она. — Я знаю.

Её губы изогнулись. Не публичная яркая улыбка. Поменьше, личная.

— ...хорошо, — сказала Мику.

Путь обратно был оскорбительно коротким.

Мику проинформировала меня со всей серьёзностью, что сосновые иголки были ужасным изобретением природы, потому что выглядели мягкими и лгали об этом. Поразмышляла насчёт того, нравилось ли берёзам быть берёзами, или у них просто нет выбора. Рассказала, что завтрашний чай в музыкальном кружке скорее всего будет отвратительным, потому что хороший закончился, а новый кто-то заменил листьями из мест с гнилыми мыслями. Уточнила моё мнение по вопросу, волнует ли звёзды, что их называют неправильно, и ответила сама себе в трёх разных вариантах, пока я формулировал один.

Она болтала короткими яркими очередями, обрывала себя, поправлялась, смеялась над своими словами, трогала воздух ладошками, словно у мыслей была масса и форма, и они без этого бы рассыпались.

Я иногда отвечал.

Но в основном слушал шум её жизни.

И было достаточно. Более чем. Периодически она поднимала взгляд на меня в середине предложения, просто проверить, что я всё ещё здесь, и продолжала.

Лагерь постепенно выстраивался вокруг нас вежливыми советскими фрагментами. Стволы лип, покрашенные известью. Дорожки из неровного камня. Низкие заборчики вокруг клумб. Скамейка под фонарём. Тёмные прямоугольники окон. Всё на месте.

Мику смотрела вперёд несколько шагов, потом на меня уголком глаза.

— Ты правда-правда поговоришь с ней?

В её словах — доверие, тонкое и осторожное.

— Да.

Мику кивнула.

— Хорошо.

Домик появился между берёз несправедливо рано.

Такова была моя первая мысль. Не самая разумная. Не та, в которой я бы сознался вслух. Просто немедленный телесный протест человека, вынужденного перестать притворяться, что вечер может тянуться бесконечно.

Свет горел на крылечке, тусклый и жёлтый, вырезая мягкий квадрат из темноты. Внутри этого квадрата на верхней ступеньке сидела Лена. Выглядела, как ожидание, принявшее форму девушки, спустя слишком много времени. Она не рисовала. Не читала. Не пряталась за книгой или скетчем, как делала обычно, когда хотела отгородиться от мира.

Мику оборвала себя на полуслове.

Лена подняла на неё глаза, потом на меня.

Никакого удивления в её взгляде.

— Привет, — сказала Мику, — Ты ещё не ложилась?

Лена встала.

Осторожно, но в самом конце — слишком быстро, словно тело решило выдать, насколько долго она сидела сжатая, как пружина. Она стряхнула что-то с юбки и застыла. В свете лампочки я видел лёгкий румянец на её щёках.

— Я ждала, — прошептала она.

Ночь почти проглотила её слова.

Мику слегка кивнула.

— Меня?

Пауза.

Взгляд Лены прошёлся по тому, как близко стояла Мику к моему плечу.

— Да, — сказала она. — Я была на пляже, — сказала Мику чуть ярче, чем раньше, пытаясь сделать всю сцену попроще, — Я не следила за временем. — Я знаю...

Голос Лены ровный. Что только делало всё хуже.

Свет с крыльца покрывал её лицо лёгким золотым оттенком, выхватывая в темноте мягкие пряди волос, касаясь широкого ремешка её часов на запястье. Лена смотрела на Мику так, словно пыталась быть вежливой, но капля за каплей терпела неудачу.

Мику ощутила это. Конечно же, она ощутила.

Её ладонь слегка коснулась моей, едва-едва, невольно искала точку опоры и тут же пожалела об этом. Она тут же отвела руку.

Лена заметила и это тоже.

Атмосфера поменялась.

— Завтра, — мягко сказала Мику, повернувшись ко мне, — Кружок? — Я приду. — Ты уж постарайся.

Слова были лёгкими. Взгляд — нет. Мгновение она всматривалась в моё лицо с осторожной надеждой.

И поднялась по ступенькам.

Лена сдвинулась с её пути, но не сразу. С небольшой задержкой, достаточной, чтобы вежливость была заметной.

Мику обошла её и открыла дверь. Изнутри дохнуло тёплым воздухом.

— Спокойной ночи, — сказала она нам обоим. — Спокойной ночи, — быстро ответила ей Лена.

Мику задержалась на пороге и обернулась на меня в последний раз.

— Не потеряйся до завтра.

Её голос тихий. Без искры в нём. Только правда.

— Не потеряюсь.

Мику кивнула, видимо, такого ответа ей хватило, и скользнула внутрь. Дверь закрылась с негромким, аккуратным щелчком.

Секунду Лена стояла, где была, лицом к двери, одна рука на косяке, словно пыталась услышать что-то с той стороны.

Потом посмотрела на меня.

— Спокойной ночи, Семён, — прошептала она.

Произнесла моё имя слишком осторожно.

Нелепо, но я ждал продолжения. Ждал "ты опоздал", или "не уходи пока", или чего-то безрассудного настолько, чтобы быть правдой. Её губы приоткрылись. Она промолчала.

Желание в её глазах. Как и страх.

Я кивнул и развернулся.

Казалось бы — сбежал. Но нет.

Вместо этого я чувствовал себя так, будто оставлял позади нечто, что едва сумело не рассыпаться у меня на глазах.

Она ни о чём не просила. Вот что сидело у меня под рёбрами. Ни обвинений. Ни мольбы. Никакой большой драмы, чтобы я мог со спокойной совестью начать её презирать. Просто моё заёмное имя, произнесённое так осторожно. И чувство, что если бы она сказала что-то ещё, я оказался бы у неё в долгу, который не знал, как вынести.

Дверь домика была закрыта не до конца.

Полоска жёлтого света падала поперёк дорожки.

Взялся за ручку, песня Мику всё ещё у меня в груди, боль Лены в горле.

Я не сомневался. Если бы я засомневался, я бы начал думать. А если бы начал думать, то нашёл бы способ отговорить себя от спора, который нёс на своей спине, как нож, зажатый в кулаке.

Потянул дверь на себя.

Ольга стояла у стола.

Не сидела. Естественно, она не сидела. Сесть означало смягчить сцену, а мягкость никогда не была чем-то, что она бы проявила первым, если выбор был.

Полотенце, мочалка, чистая рубашка, мыльница на столе.

Ольга была босиком. Одна босоножка стояла у кровати. Другая лежала под столом на боку.

Я закрыл за собой дверь.

Домик тут же тесно окружил нас.

Тёплое дерево удерживало жар дня. Пыль. Мыло. Лёгкий электрический запах лампы. И под всем этим — она. Чай, бумаги, тёплая кожа, и тонкая сладкая нотка её помады.

Не сказать, что Ольга выглядела как-то особенно по-другому. Однако, вид её казался слишком выверенным для случайного. Высокая, она меняла атмосферу любой комнаты, просто находясь в ней. Длинные босые ноги под юбкой, ровный сильный загар на них, тёплый в свете гудящей лампы. Длинные волосы заколоты, но распущены у шеи, пара прядок у неё на горле. Зелёные глаза тут же нашли меня, холодные сначала, и не холодные вообще, стоило им меня рассмотреть.

Я резко осознал, как я выгляжу. Песок прилип куда-нибудь. Рубашка мятая. Лицо живое после пляжа, после домика Мику и Лены, после слишком многого. Тело, которое уже расслаблено мягкостью одной девушки и осмотрено горем другой, теперь имело наглость реагировать на Ольгу, словно я ещё не исчерпал запас тяги к неприятностям.

— Ты опоздал, — сказала вожатая.

Она не злилась. Так было даже хуже. На гнев можно ответить. А это был сдержанный тон женщины, уже разложившей своё неудовольствие по аккуратным внутренним папочкам и собиравшейся использовать только необходимые.

— Был занят. — Неужели.

Секунду никто из нас не двигался. Снаружи лагерь официально засыпал. Тонкие стены задерживали дыхание и сны, и обиды. Ветка берёзы мягко царапала крышу домика. Где-то вдалеке щёлкнуло закрытое окно.