Лето, лагерь, полтергейст

Пролог

Жёлтый автобус, обклеенный предупреждающими о детях знаками, словно те могли выскочить и наброситься на другие машины, подкатил к арочным воротам с многообещающим названием «Светлячок». Игорь Васильевич перестал сверлить директора с новым сторожем Богданом подозрительным взглядом, придал лицу простодушный вид и приветственно улыбнулся, морально готовясь встречать новую смену. Тревожащие его детали он обдумает позже.

Артём незаметно выдохнул, избавившись от пристального взгляда художественного руководителя, и покосился на хмурого Богдана, задумавшись, точно ли у них нет внешних сходств. Брат на его паранойю только недовольно цыкнул.

Водитель заглушил двигатель. Открыл двери, выпустив из заточения хлынувших на волю бешеным потоком детей, и перекрестился. Вопли диких макак, гремевших чемоданами и набитыми рюкзаками, разрушив умиротворяющую тишину, а топот вызывал по земле лёгкие вибрации, отчего близлежащие деревни могли начать опасаться землетрясения.

Машка выскочила из автобуса первая и, хлебнув из бутылки воды, с радостным воплем кинулась играть с мальчиками в догонялки. Следом неспеша выползла Люба, пытаясь удержать все сумки, не потерять очки и при этом не упасть на ступеньках. И с задачей она успешно справилась, в отличие от Ани, которая одновременно спускалась и фотографировала окружающую обстановку, поэтому оступилась и чуть не поцеловала носом землю. «Вомбат кривоногий», — незамедлительно всплыло в голове любимое Сонино выражение, заставив её щёки против воли вспыхнуть стыдливый румянцем.

Аньку поймал молодой человек из персонала лагеря, приехавший с ними. А потом вежливо подал руку девушке, сопровождавшей их в автобусе, но они даже не посмотрели друг на друга, разойдясь в разные стороны.

Слава, мысленно проклиная отца и его методы воспитания, направился прямиком к директору, чтобы вручить все необходимые документы, и при этом пытался стереть с лица выражение великого мученика.

Оля, настроившись отыгрывать роль самой счастливой, радостной и активной, решительно зацокала каблуками навстречу художественному руководителю, мысленно костеря и каблуки, и преподавательницу с её увлечениями, и Стаса.

— Анька, смотри, вон усадьба, — подлетела к подругам Машка, неприлично указав пальцем в сторону видневшейся на территории тёмной крыши. — Идём через забор перемахнём, пока никто не видит!

Маша воодушевлённо заскакала вокруг, как собачка, надеясь подбить задумавшуюся Аню на авантюру, но её прервал смущённый голос Любы:

— Боюсь, даже с вашей помощью забор я не перелезу.

Она виновато опустила глаза, сделав вид, что стесняется собственной полноты, и нервно поправила очки, надеясь, что Анька не почувствует ложь. Дело было не столько в её физической несостоятельности, сколько в искреннем нежелании остаться одной в незнакомом месте среди незнакомых людей. Манипуляция бессовестная и неприкрытая, но отчаянная. Аня не то поверила, не то подыграла.

— Сейчас будет перекличка, и наше отсутствие сразу обнаружат, — благоразумно заметила она. — Не будем спешить. У нас есть целая смена, чтобы добраться до усадьбы. А пока встаньте на фоне ворот, я фото сделаю.

Маша, ничуть не огорчившись, обняла расслабившуюся Любу за шею и, прижавшись щекой к её щеке, показала «класс».

— А теперь вспомнили меня в костюме домовёнка, — проворковала Аня, направив на них объектив фотокамеры.

Маша с Любой незамедлительно улыбнулись, воскресив в памяти недавний школьный спектакль, где подруга, представившись домовым, вынесла на сцену необходимый реквизит. Актёры, игравшие Онегина, которому она передала пистолет, и Ленского, чуть не задохнувшегося от смеха, знатно опешили.

— Мы рады приветствовать вас в нашем детском оздоровительном лагере «Светлячок», — радостно пробасил Игорь Васильевич, привлекая всеобщее внимание. — Прошу всех пройти к корпусам для заселения по комнатам и распределения на отряды.

Мурзик, наблюдавший за всем безобразием из укрытия в виде художественного руководителя, фыркнул, гордо поднял хвост и потрусил в сторону усадьбы, чтобы поделиться с другом новостями. Шестое чувство подсказывало ему, что смена будет весёлой.

Таков наш рок, что вилами в бок

Две недели назад.

В кабинете стоял полумрак. Солнечные лучи остервенело бились о плотное полотно рулонных штор, но внутрь проникнуть не могли. Шкафы, ломившиеся от многочисленных папок и бумаг, громоздились вдоль стены и грозились в любой момент обрушиться всем своим весом на бедного кузнечика, которым ощущал себя Слава.

— Я никуда не поеду! — твёрдо отчеканил он, пытаясь подражать отцу, но чувствовал, что всё равно звучит как капризный ребёнок.

И Лев Семёнович, неохотно оторвавшийся от бумаг, тоже это понимал. Он поднял голову и смерил сына фирменным пронизывающим взглядом сквозь фотохромные линзы очков. Лицо его, казалось, оставалось безэмоционально, но что-то словно неуловимо менялось в чертах. Лёгкая полуулыбка, вечно липшая к нему, стекала, как стекает грязь по лобовому стеклу машины. Серые глаза на расслабленном лице становились чужеродными, а оттого пугающими. Он смотрел так, как смотрят на лягушку, которую собираются препарировать, и дрожь прошибала даже самых толстокожих. Лев Семёнович не зря закончил медицинский, пусть врачом и не стал, удачно уйдя в бизнес. Славе пришлось взять над собой усилие, чтобы с достоинством выдержать взгляд отца. Пружина внутри него напряглась, и капли пота выступили на висках, но ни одна мышца на лице не дрогнула. Ровно до момента, когда Лев Семёнович показательно отложил ручку и принял свою излюбленную позу: руки на столе сцеплены в замок, опора на локти, корпус вперёд по направлению к собеседнику.

— Поедешь, — голос звучал спокойно, но Славе показалось, что он получил хорошую затрещину, хотя отец никогда его не бил. — Если не хочешь остаться без денег и машины.

— Ты ограничил мне доступ к счёту? — не сдержался он и вцепился в край стола, но, наткнувшись на вопросительно вздёрнутую бровь отца, устыдился своей вспыльчивости и отступил.

Лев Семёнович был флегматиком: спокойным, сдержанным и невозмутимым. Что порой раздражало до зубовного скрежета. Решения он принимал медленно, но вдумчиво. Поэтому, наверное, и смог добиться всего того, что имел. Маленький Слава души не чаял в отце и пытался заполучить его похвалу. Любил сидеть на коленях, когда тот работал в кабинете, и старательно выводить на листочке каракули, представляя себя на его месте. Он не понимал, зачем писать бумаги, но дедушка говорил, что это очень важно и серьезно. Слава дедушке верил.

Годы шли, интерес к работе отца угасал, а желание добиться его одобрения — нет. Но ни усердная учёба, ни старания в медицинском, ни работа над собой не приблизили его к цели. Лев Семёнович оставался сдержанным. Даже в проявлении чувств. А внутренний холерик, доставшийся Славе от мамы, только отдалял его. Слава любил маму, но ненавидел темперамент, который передался ему по наследству. Дедушка по-доброму смеялся над ним и с мягкой полуулыбкой, никогда не сходившей с лица, утверждал, что они гордятся им. Все. И даже отец. Слава дедушке не верил. И до сих пор не мог себе это простить.

— Не ограничивал, — пояснил Лев Семёнович, дождавшись, когда сын возьмёт себя в руки и будет готов его слушатть. — Просто установил лимиты. Ключи от машины тоже пока будут у меня.

— Ты не можешь так поступить, — процедил Слава, сжав кулаки.

К чёрту деньги, он сможет найти работу, но машина. Она была подарком дедушки и единственным, что радовало его в последнее время. Гонки по пустынным ночным трассам — время, когда он вновь чувствовал, что жил, а не бессмысленно существовал. Отец не мог лишить его последней радости.

— Могу и поступаю, — наставительно ответил Лев Семёнович, кивнув головой, словно соглашался сам с собой. — Тебе скоро третий десяток, а ты сидишь у нас на шее. Не совестно? Пора и честь знать. Я тебя люблю, поэтому выгонять из дома и бросать на произвол судьбы не буду.

— Но именно это и делаешь!

Слава замолчал под пронизывающим взглядом, не справившись с моральным давлением. Власть была в руках отца. И он был вынужден принимать её.

— Отнюдь. Я позволяю тебе адаптироваться. Начнёшь путь к независимой жизни постепенно. Смена в лагере — то, что нужно, чтобы размяться.

— Ты просто издеваешься! — закричал Слава, потеряв остатки контроля. — Какой лагерь? Если я тебе надоел, то просто скажи. Я уйду.

— И куда же?

— Тебя это волновать не должно. Главное, что ты не должен распоряжаться моей жизнью и отправлять к чёрту на кулички, в какой-то лагерь. Я уже работал по профессии, мне не понравилось.

— А что же тебе нравится?

— Ничего. В этом-то и дело. И манипулировать мной не надо! Я никуда не поеду.

Лев Семёнович выдержал паузу, но продолжения не последовало. Слава выпустил пар и теперь стоял распалённый, как подросток, переживающий кризис. Но Лев Семёнович знал, что сын уже не подросток, а вот кризис имел место быть. Причём затянувшийся.

— Сдуй пыль со своего диплома и докажи, что вообще на что-то способен. Иначе я не вижу причин для гордости, которую испытывал твой дедушка.

Слава дёрнулся, как от удара, и посмотрел так, что пришла очередь Льва Семёновича сдерживать внутреннюю дрожь. Сын напомнил ему жену, которая однажды отвесила хорошую пощёчину сразу после того, как одарила таким взглядом. Слава его, конечно, не ударит, но ощущение неприятное. Он отдавал себе отчёт в том, что поступил жестоко. Возможно, даже слишком. Но у него не оставалось выбора. Последняя попытка растормошить сына. Если она провалится, то Лев Семёнович никогда себе не простит.

Гляделки были недолгими, но напряжёнными. Никто не хотел уступать. Слава отступил первым. Не сдался, а принял правила игры. Лев Семёнович понял это по холодной решительности, отразившейся не только в его глазах, а во всей позе. Взгляд на мгновение помутился, и он увидел напротив самого себя. Пришлось моргнуть, чтобы согнать видение. Перед ним снова стоял сын, похожий на него и внешне, и чем-то внутренне. Но Слава никогда не будет им.

Льву Семёновичу понадобилось время, чтобы понять это и принять.

Слава в последний раз бросил на него взгляд, развернулся на пятках и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, и одновременно с ним Лев Семёнович отпустил себя, устало откинувшись на спинку кресла.

— Где я совершил ошибку? — негромко спросил он у фотографии собственного отца, но тот не ответил, всё так же мягко улыбаясь со стены.

***

Неделю назад.

Дверь громко хлопнула, выпустив Олю из аудитории. Она, поправив светлые кудри, неспешно двинулась по коридору, цокая каблучками и приветствуя преподавателей лёгкой улыбкой, которая пропала с лица, стоило ей свернуть за угол. Оля остановилась в закутке у туалета и раздражённо топнула ногой. Постояла, с силой сжимая лямку сумочки, и снова топнула. Цокот каблука эхом отдался от стен, и она сдержалась, чтобы не крикнуть от распирающей её злости. Словно в насмешку зазвонил телефон, и Оля скривилась, как от кислого лимона, увидев звонившего. Как не вовремя. Она ещё не успокоилась и не придумала, как сообщить новость. Но проигнорировать звонок Оля не могла. Станислав будет дуться и ворчать.

— Стас, наша поездка откладывается, — заявила она, не дав молодому человеку поздороваться.

Их летний отдых срывался уже не в первый раз, причём из-за неё. Стас сильно злился и расстраивался, поэтому Оля клятвенно обещала, что в этом году не променяет его на учёбу. Но всё повторялось, и она представляла реакцию Стаса.

— Что на этот раз? — недовольство в его голосе взбесило её ещё больше.

— Грымза согласилась закрыть мне экзамен, только если я поеду на летнюю практику вожатой в лагерь, — процедила Оля. — Она сама активистка и студентов науськивает.

— И ты согласилась?

— А что мне оставалось? Это был последний экзамен. Я не хочу со стипендии слететь.

— А обо мне ты подумала?

Оля задохнулась от возмущения, не сразу найдясь с ответом. Это был любимый аргумент Стаса, который всегда срабатывал, но в этот раз память услужливо напомнила, чем ей обходятся отношения. Ради него она начала вставать раньше на несколько часов, чтобы успеть сделать укладку, потому что Стасу нравились её кудри. Уволилась из кофейни, чтобы проводить с ним больше времени. Оставила прогулки с подругами, посвятив себя готовке блюд, которые сама не любила. Отдала кота, потому что Стасу не нравилась шерсть по всей квартире, хотя Оля тщательно всё убирала. Но самое главное: бросила студенческий театр, по которому очень скучала. Это были мелочи, но именно из них складывалась её жизнь. Временами Оля задумывалась, а почему вообще терпит эти лишения, но Стас приносил ей цветы, приглашал ужинать в рестораны и так красиво говорил о своих чувствах, что её филологическое сердце трепетало. К тому же ей управляло отчаянное желание доказать матери, что она ошибается на её счёт, поэтому Оля всеми возможными способами демонстрировала, как хорошо складывается её жизнь.

— Прости, но я правда не могла иначе, — уже значительно спокойнее выдохнула она. — Ты знаешь, как для меня важна учёба.

— Да, конечно, — пренебрежение в его голосе вновь разожгло в ней злость. — Иначе твоя мамаша так и будет считать тебя никчёмной. Я помню. Скажи, Оль, а ты любишь меня?

— Да, — твёрдо ответила она.

— А мне кажется, что я всего лишь инструмент для достижения твоей цели. Докажи, что это не так. Выбирай: или я, или лагерь.

Он отключился, а Оля так и осталась стоять с телефоном у уха, серьёзно задумавшись. В своих чувствах она не сомневалась, а вот Стас в его заставил усомниться. И сильно. Любовь — это всегда жертва. И Оля принесла свою. А Стас? Чем жертвовал он?

Оля с детства терпеть не могла, когда ей манипулировали, и всегда делала назло. Упрямства, доставшегося от матери, ей было не занимать. И Стасу за годы, что они были вместе, следовало это понять.

***

Два дня назад.

Природа в начале лета буйствовала. Дождь лил плотной, почти беспросветной стеной. Окружающее пространство было не видно даже на расстоянии вытянутой руки. Ветер клонил к земле деревья и отрывал всё, что было плохо прикручено, приклеено, привязано. Территория детского оздоровительного лагеря почти полностью утонула в сером полотне. Только старая усадьба, как в плохом фильме ужасов, выделялась чёрным пятном, и массивная деревянная арка с выцветшими, но всё ещё величественными буквами, складывавшимися в необычное для такого стиля «Светлячок», высилась на въезде.

Деревянные половицы под ногами протяжно стонали, предупреждая о своей древности и готовности обвалиться в любое мгновение. Остатки изъеденной мышами мебели скрипели, клацали от сквозняка полуотвалившимися дверцами и шуршали грызунами. Окна свистели пронизывающим ветром, цеплявшимся за клыки давно побитых стёкол. Дрожащие лучи фонарей блуждали по интерьерным развалинам прошлого, печально осматривая то, что некогда было уютной гостиной.

Артём неприязненно, но внимательно осмотрел дыру в полу второго этажа, где ранее под половицами, по словам Богдана, находился тайник, и осторожно направил луч вниз. Тот пробежался по куче обломков.

— Послал же Бог брата, — вздохнул он. — Тоже мне святоша нашёлся, — проворчал Богдан. — Награбленное искать помогает. — Красть я тебя не заставлял. А деньги лишними не бывают. Сам знаешь. Нельзя было предупредить, где ты тайник устроил? Или боялся, что я всё себе заберу? — В таком случае я бы не стал говорить тебе теперь, — отозвался Богдан, и Артём понял, что у него нет причин ему не доверять.

Братьями они были не то чтобы дружными, но и не враждовали. Разница в восемь лет не могла не повлиять на их взаимоотношения. С родителями им тоже не сильно повезло. Родного отца Артём не видел даже на фотографиях, с отчимом отношения у него не сложились, а мать после рождения второго ребёнка практически забыла про него. Но очередной развод, и Богдан тоже стал для неё обузой. Она не теряла надежды устроить личную жизнь, а дети мешали, поэтому на каникулы их ссылали к бабке в деревню или в лагерь. Артём сбежал, как только ему стукнуло восемнадцать, отучился, сумел стать директором детского оздоровительного лагеря «Светлячок» и неплохо жил, не интересуясь жизнью своего семейства, поэтому о судимости брата узнал случайно. Даже пару раз навещал его. И не сильно удивился, когда тот, освободившись, заглянул в гости. Артём был не против приютить его на время, но Богдану это было не нужно. Его интересовала часть награбленного, которую он успел спрятать в усадьбе на территории лагеря. Артём на своём посту не бедствовал, но отказываться от доли, предложенной братом за помощь, не собирался.

Проблема возникла там, где они не ждали. Старая усадьба рушилась буквально на глазах. Пол большей части второго этажа просто обвалился, поэтому вероятность, что искомые ими драгоценности затерялись где-то под грудами обломков, была слишком велика.

— Тихо! — внезапно приказал Артём. — Гаси фонарь!

— Ты чего?

— Ходит кто-то.

— Да кто здесь может быть? Это дождь или ветер железку какую качает. Здание на соплях держится. Вот-вот рухнет.

Артём выглянул в окно.

— Игорёк мог свет увидеть, — с явным раздражением процедил он, осматривая двор.

— Это ещё кто? Сторож?

— Художественный руководитель. Игорь Васильевич.

— Тебе не всё равно? Ты ж главный.

— Главный, — признал Артём, никого не увидев, и немного успокоился. — Но финансирование нам постоянно выбивает именно Игорёк. Он просто повёрнут на всей этой мишуре: конкурсах, выставках, соревнованиях, — презрительно выплюнул он. — По его инициативе наш лагерь всегда где-нибудь участвует. Даже перед губернатором отметился, и нам построили волейбольную площадку. Народу сразу стало больше.

— На кой-чёрт его попрёт в эту развалюху? Ещё среди ночи и в такую погоду, — хохотнул Богдан, показав золотой зуб, и вновь зажёг фонарь.

— Дети очень любопытны, — недовольно протянул Артём, тоже включив фонарь. — Им тут будто мёдом намазано. Каждую смену лезут во все щели, как тараканы. А Игорёк периодически ловит недоумков. Даже легенду про Белую Даму сочинил.

— У нас в лагере похожая страшилка была, — ухмыльнулся Богдан. — Помнишь? Женщина в белом, которая в окна по ночам стучит и нарушителей ловит.

— Помню, — коротко отозвался Артём, позволив себе усмешку. — Но Игорёк додельный шибко. Ему на глаза лишний раз лучше не попадаться.

— Боишься, что он узнает о том, сколько на самом деле выделяется денег на лагерь, — хмыкнул Богдан. — И поймет, куда уходит их небольшая часть.

Ответить Артём не успел. Из соседней комнаты раздался стук. Они переглянулись и, не сговариваясь, погасили фонари. Стараясь не шуметь мусором под ногами, двинулись на звук, но помещение было пусто. Стук донёсся из противоположной комнаты. Будто кто-то бил костяшками по стеклу.

— Либо ветки дерева, либо мелочь опять шныряет, — раздражённо прошептал Артём. — Может, тайник давно дети нашли и прикарманили.

— Не каркай, — рыкнул Богдан. — Не додумались бы они.

— Тогда где? — возмутился Артём, и одновременно с ним из коридора послышались быстрые шаги, будто кто-то бегал.

— Молокососы, — проворчал Богдан, тем не менее почувствовав пробравшую тело дрожь.

— Идём отсюда, — просипел Артём. — Вернёмся, когда точно будем знать, что здесь никого.

Богдану показалось, что брат боролся с дрожью в голосе и слишком уж торопился, но заострять на этом внимание не стал. Ему и самому было неуютно. Шаги зазвучали совсем близко, и они поспешили покинуть особняк. Им и правда стоило подготовиться тщательнее. Свидетели были ни к чему. И шаги, и стуки точно принадлежали подросткам. По крайней мере, Богдан себя в этом убеждал.

***

Несколько часов назад.

В автобусе было душно. Забитый до отказа детьми, он наполнился мерным гулом, сравнимым с жужжаньем в пчелином улье, и сопровождающая оставила свои попытки создать тишину. Опытный водитель громче включил радио, игнорируя все другие фоновые шумы.

Люба, сидевшая у прохода, мирно читала книжку, удачно прикрывая Аньку, боровшуюся с Машей. Почти половину пути они вели себя удивительно спокойно, а потом у Маши разрядился телефон, и больше ничего не удерживало её на месте.

Их троица удобно устроилась в хвосте автобуса, где смогла оккупировать сразу четыре места. Люба привычно изъявила желание сесть с Анькой, которую она любезно пустила к окну, зная, что подруга всю дорогу будет щёлкать фотоаппаратом и не будет мешать ей. А чересчур активную Машу они отправили на сиденья позади вместе с рюкзаками. Только Аня вновь не рассталась со своей сумкой через плечо, устроив её на коленях.

Люба уже успела поверить в то, что впервые сможет насладиться дорогой, когда телефон Маши издал предсмертный сигнал и испустил электронный дух. У Ани всегда имелся при себе портативный аккумулятор, но просто попросить Маша считала слишком скучным занятием, поэтому дёрнула Аню за одну из косичек. Потом за другую. Но Анька, дружившая с Машей с детского сада, проявляла чудеса терпения, пока не получила бутылкой по макушке. Анька вспыхивала, как сухое сено от искорки: мгновенно. И так же быстро успокаивалась. Но Маше нравилось выводить Аню из себя, а та пока не научилась с этим бороться.

Люба долго терпела копошение у себя под боком, услужливо держала дорогой Аньке фотоаппарат, пока она пыталась стукнуть Машу своим блокнотом и при этом не свернуть шею, игнорировала звучавшие над ухом препирательства, но вырванная из рук книга, которой Аня в итоге огрела Машу, стала последней каплей её безграничного терпения.

— Если вы сейчас же не угомонитесь, — пригрозила Люба, и подруги мгновенно притихли, вернув ей книгу и чинно усевшись на свои места, словно ничего и не было.

Любаня была полноватой, а оттого медлительной и беспокойной. Она переживала из-за всего: контрольных, заморозков, жары, чрезмерных осадков, плохих примет, неожиданностей в планах на день. Казалось удивительным, что девочка вроде неё дружила с такими непоседами. Но именно Люба была их здравым смыслом и тормозом перед обрывом. Она умела как настоять на своём в нужный момент, так и поддержать подруг, если только они не собирались лезть в неприятности. Впрочем, Любаня покорно следовала за ними и в огонь, и в воду, и в другой конец города воровать зелёную антоновку, потому что Анька и Маша всегда звали её с собой, невзирая на неспешность и неповоротливость. Сама она долгое время казалась себе скучной: занудой в очках, которая дружит только с книжкой. А подруги считали её интересной и начитанной собеседницей, с которой можно поговорить по душам и попросить совет.

— Анька! — Маша не высидела спокойно и двух минут, потянув руку к косичке подруги, но Любаня легко шлёпнула её по ладони, предотвращая пакость. — Анька, сознавайся, чего ты так вцепилась в этот лагерь? Ты ж их терпеть не можешь.

Аня её проигнорировала, увлечённо смотря в окно, но Люба, которую тоже интересовал этот вопрос, закрыла книгу, обратив внимание на подругу. Общительная и дружелюбная Аня была душа любой компании. Она с лёгкостью заводила новые знакомства и вливалась в компании так, словно всегда была их частью. Аня горела идеями и искала яркие впечатления, буквально выжимая их из каждого дня, как воду из тряпки. Иногда Любе казалось, что такие, как Аня, организовывают революции, потому что подруга была главной заводилой. Загоревшись сама, она вдохновляла на действия других. Иначе не объяснить, как раз за разом они с Машей шли за ней по лезвию ножа.

Но как ни парадоксально, детские лагеря Аня на дух не переносила. В отличие от Маши, которая каждое лето практически жила в спортивных лагерях. Аня после первой и единственной смены категорически отказалась от такого времяпрепровождения, все три месяца предпочитая отсиживаться в собственной комнате.

Люба считала, что у Ани просто садилась батарейка. Общаясь с другими, она растрачивала все свои моральные ресурсы, и ей требовалось время на одиночество, чтобы набраться сил. Раньше Люба завидовала Ане, желая также гореть. Хотя бы немного. Но, видя последствия таких вспышек экстраверсии, тихо радовалась стабильности. Это Анька жила так, словно на Землю в любой момент мог упасть метеорит, поэтому надо успеть испытать как можно больше эмоций. Люба же эфемерный метеорит в свои планы пока не включала, предполагая, что при его появлении на горизонте сможет освободить в графике минут пятнадцать на всеобщий апокалипсис. Маша о метеорите не думала вовсе. На неё чего только не падало: мяч футбольный, волейбольный, теннисный, мяч для регби, воланчик, баскетбольное кольцо, шведская стенка. В общем, метеориты Машу сами боялись, поэтому к Земле старались не приближаться. Вдруг она за ракетку возьмётся и отфутболит их в другую солнечную систему.

— Анька, не томи! — не успокаивалась Маша.

— Правда, Ань, что тебя так привлекло в этом «Светлячке»? — поддержала Люба.

— Привлекло — это мягко сказано! — воскликнула Маша, неаккуратно хлебнув воды из бутылки, которую везде носила с собой, перекинув через плечо прикрепленный к ней специальный ремешок. — Она вцепилась в этот конкурс, как моя собака в кусок мяса. Не оторвать. Даже пожертвовала пятёркой по физике в четверти. В «Светлячке» должен обитать как минимум упырь.

— Не водятся они там, — пробурчала Анька, явно недовольная тем, что была затронута причина их поездки, и подцепила ногтем край цветного пластыря, которыми были обклеены пальцы левой руки, пострадавшие во время готовки завтрака.

Путёвки на троих в лагерь «Светлячок» являлись наградой творческого конкурса, в котором Аня приняла участие сразу в нескольких номинациях. Она так отчаянно желала победить, что забросила в конце года учёбу. Люба с Машей не понаслышке знали об Анькином неуёмном энтузиазме и умении добиваться поставленных целей, но проявленное подругой рвение обеспокоило даже их.

Аня интересовалась мистикой и мифологией, и фотоаппарат с собой всегда носила для того, чтобы сделать хорошие снимки какого-нибудь нечто, что могло ей повстречаться. Они посетили не одно заброшенное здание и даже проникли в педагогический институт, чтобы поохотиться на призрака, который жил там согласно легенде. Пусть и не преуспели. Они с Машей не сильно верили в мистику, но Анькины увлечения поддерживали, считая это своеобразной игрой. Ничего заведомого опасного она не предлагала, духов не вызывала, а по заброшенным зданиям Маша и сама была не прочь полазать.

Внезапный интерес Ани к детскому лагерю Маша списала именно на нечисть. И, как выяснилось, не ошиблась.

Анька ответила не сразу. Скривилась, но обернулась к ним, бросив на Машу, сунувшую нос меж сидений, быстрый взгляд.

— На территории лагеря находится усадьба. Первые упоминания о ней относятся к восемнадцатому веку.

Маша показательно закатила глаза и уныло привалилась виском к спинке сиденья, предполагая очередной долгий доклад. Их она терпеть не могла, зато Анька была горазда рассказывать про то, что её интересовало, часами и в подробностях.

— Усадьба вроде как родовое гнездо дворян Аксаковых.

— Не родственников Сергея Тимофеевича? — удивилась Люба, а Маша только фыркнула, не став интересоваться, о ком они говорят, во избежание очередной исторической справки.

— Неизвестно, — пожала плечами Аня. — Усадьбу неоднократно продавали. Одно время в ней была школа, а потом вокруг построили детский оздоровительный лагерь. Она находится в аварийном состоянии, поэтому её огородили от любопытных детей.

— Только не говори, что тобой двигал интерес к историческому зданию, — фыркнула Маша. — Я, во-первых, тебе не поверю, во-вторых, не вынесу тонну занудных фактов сразу от двоих.

Люба бросила на неё укоризненный взгляд. Не так уж и часто она делилась своими широкими познаниями в различных сферах культуры. Маша привычно утрировала. Наверное.

— Я наткнулась на ролик про легенду о Белой Даме, — понизив голос, заговорщицки сообщила Анька, — призраке, который живёт в заброшенной усадьбе. Двое ребят снимали, как предметы там двигались сами по себе, гремели и доносились шаги, но комнаты были пусты. Легенда, очевидно, пустышка, призванная пощекотать детям нервишки на ночь. Такая есть в каждом лагере.

Маша с Любой переглянулись и уставились на Аньку, молча показывая, что всё ещё не понимают, почему ей понадобилось в этот лагерь. Аня замешкалась, с заметным сомнением посмотрев на них в ответ.

— Анька, не темни! — прищурившись, протянула Маша.

— То, что они засняли, выглядело слишком реально для мистификации, — скомкано выдала Аня. — А в комментариях много людей, отдыхавших в «Светлячке», подтвердили феномен. Я хочу лично сходить в усадьбу, чтобы найти этому разумное объяснение. По возможности.

Последние слова Маша с Любой проигнорировали.

— Чего сразу не сказала? — нахмурилась Маша. — Мы тут испереживались. Где это видано, чтобы наша Анька ради какого-то лагеря добровольно дала иголкой в палец ткнуть. Уму непостижимо.

Любаня спрятала улыбку за книжкой. Аня врачей боялась больше, чем огня. Маша утверждала, что это началось ещё в детском саду и до сих пор не закончилось. Если речь заходила про медицинские манипуляции, Анька превращалась в ниндзя. Люба помнила, как во время планового медосмотра они вытаскивали подругу из тумбы с книгами. Поэтому Маша была удивлена, когда узнала, что Анька ради лагеря без скандала сдала анализы и сходила за медицинской справкой.

— Я боялась, что, узнав настоящую причину, вы не согласитесь со мной поехать, — призналась Аня, потупив взгляд, и Маша тут же дёрнула её за косичку.

— Шутишь? Мы с Любой за любой кипиш! Любаня, подтверди.

— Подтверждаю, — улыбнулась Люба, поправив очки, которые не подходили ей по размеру и постоянно сползали. — Мы с Машей всегда с радостью поддержим твои затеи, поэтому нет нужды беспокоиться и скрывать от нас правду. Достаточно просто спросить, если совсем уж сомневаешься в разумности своей идеи.

— Любаня, ну что ты сделала! Опять Аньку сломала. Вон загорелась, как новогодняя ёлка, — Маша показательно прикрыла лицо рукой, будто закрывалась от солнечных лучей.

Глаза у Ани и вправду заблестели, готовые в любой момент пустить слёзы радости. Губы сами растянулись в счастливой улыбке, пленявшей своей искренностью. И вся Анька расцвела на глазах. Эмоции хлынули из неё, как вода из переполненного кувшина, и Аня порывисто обняла Любу, сбив с неё очки, и дёрнула за ворот олимпийки Машу, вынудив подняться на ноги, чтобы тоже заключить в объятия.

— Девчонки, вы самые лучшие!

— Ты говоришь слишком очевидные вещи, — недовольно пропыхтела Маша. — Пусти, задушишь. Чтоб я тебе ещё хоть раз что-то хорошее сказала. Не дождёшься.

Люба не услышала, что ответила Аня. Она надела очки, чувствуя внутри лёгкое волнение, напоминавшее щекотку. Будто майский жук скреб лапками в спичечном коробке. Чувство это было таким привычным, но каждый раз задевавшим какую-то из струн её души. Аня заражала своей искренностью и не требовала отвечать на её эмоциональность. Она разрешала просто заряжаться ей. Создавала вокруг себя атмосферу, в которой каждому было приятно находиться.

Люба, прикрыв глаза, позволила себе в полной мере насладиться моментом, который отложится в воспоминании очередным ярким пятном, из которого сознание будет литрами доить чувство ностальгии. Но это будет потом. А сейчас ей было очень хорошо: тепло, светло и счастливо. И даже вопли подружек над ухом не могли ей помешать.

Поползень втихомолочку нашел себе Богомолочку

Художник, писавший закат, разлил краски, и они растеклись по небесному полотну неровными смазанными полосами, местами смешавшимися в неразборчивые яркие пятна. Солнечный диск купался в этих пёстрых волнах, временами теряясь меж редких пёрышек облаков, оброненных, видимо, жар-птицей.

Оля, скрывая раздражение, пыталась добраться до столовой, но вынужденно останавливалась, чтобы перекинуться парой фраз то с вожатыми, то с художественным руководителем, воодушевлённо вещавшим о новом конкурсе, который нужно провести. Игорь Васильевич нравился Оле своей заинтересованностью и умением воодушевлять других, но в данный момент она с улыбкой кивала на его взволнованный трёп и молилась, чтобы он скорее от неё отстал. Иначе Оля за себя не отвечала. Ноги болели от долгой ходьбы на каблуках, которые она терпеть не могла и носила только потому, что этого хотел Стас. И даже тот факт, что в лагере его с ней не было, не позволял расслабиться.

Оля не помнила, кто спас её от общества Игоря Васильевича, переняв эстафету благодарного слушателя, но она мысленно кланялась этому человеку в ноги. Оказавшись в столовой, Оля первым делом нашла взглядом свой отряд. Её «Непоседы», выделявшиеся жёлтыми галстуками, в полном составе привычно незаметно громили столовую, пока вожатая, которую она просила за ними присмотреть, миловалась с диджеем. Оля не стала ей ничего говорить, проглотив злобный огонь, рвавшийся наружу. Лично продефилировав меж столов, где виднелись жёлтые пятна, она отобрала у мальчиков карты, вернула на место Васю, торговавшего киселём, и Витю, затесавшегося меж вожатыми, нашла пропавшую котлету, разрешила спор относительно полезных свойств желеподобного киселя, медленно перераставший в драку, и убедилась, что Маша не прикармливает под столом Мурзика. Отметила поникшую Аню, пытавшую вилкой свою запеканку, которую уже бессовестно подъедала Маша, но сил, чтобы подойти и убедиться, что всё в порядке, не нашла. Ноги не просто ныли, они рыдали от усталости, обещая уронить её посреди столовой. И Оля была вынуждена поддаться капризам своего тела и срочно найти, где можно сесть.

В результате тщательного осмотра помещения столовой и дальнейшего анализа свободные места были обнаружены за вожатским столом, где ей грозили прожужжать уши сплетнями, и столом медицинского персонала. В самом дальнем углу, прямиком за раскидистым фикусом, притаился столик, оккупированный одним лишь угрюмым молодым человеком. Белый халат выдавал в нём врача. Выглядел он хмуро и неприветливо, даже агрессивно. Воздух дрожал от окружавшего его недовольства и казался слишком плотным, чтобы можно было подойти ближе. Медперсонал, кучковавшийся неподалеку, отшельника то ли не замечал, то ли специально игнорировал, а вожатые заинтересованно косились, шептались, но приближаться не решались. И Оля посчитала это сигналом к действию.

Откинув с лица мешавшие кудри, под недоверчивые взгляды коллег она бесцеремонно вторглась в чужое убежище. Местный обитатель посягательство на свою территорию принял враждебно. Обжёг взглядом, который согнал бы любого, но Оля только взглянула на него, как на букашку, и молча принялась за ужин, бесцеремонно всучив ненужный более поднос пробегавшему мимо одному из своих «Непосед». Подумав, сделала то же с подносом своего невольного соседа. Он, если и удивился, то виду не подал, показательно отвернувшись. Оля этому была только рада, почувствовав, как расслабилась внутри пружина, натянувшаяся после звонка Стасу. Он игнорировал её всю неделю, что она находилась в лагере, и Оля испытывала по этому поводу смешанные чувства: удовлетворение, что смогла его задеть, и грусть, потому что Стасу могло быть просто все равно на неё.

Оказавшись в поле чужого недовольства, Оля внезапно почувствовала себя значительно лучше. Ей нравилось думать, что не одна она переживает сложные времена. А угрюмый врач, который не только не приставал с разговорами, но и отпугивал тех, кто мог это сделать, казался лучшей компанией. В лагере Оле так не хватало тишины и спокойствия. Чтобы её не дёргали хотя бы пятнадцать минут и дали побыть наедине с собой.

И дело было даже не в детях, так и норовивших избавиться от её общества и вдоволь повеселиться. Прохода ей не давали другие вожатые, трещавшие без умолку день и ночь, будто до этого речь была им недоступна, а теперь, познав вкус запретного плода, они не могли остановиться.

Оля сама не поняла, как оказалась в самом центре сарафанного радио. С ней делились новостями, которые никогда не заканчивались, несмотря на изолированность от общества. Сплетни рождались буквально из воздуха и разносились по лагерю, как бактерии, с лёгкостью заражавшие изголодавшийся по социуму персонал. Все они варились в этом котле, и спастись от разъедавшей сознание скуки могли только сообща. Но проявить простое человеческое понимание и участие никто не стремился, потому что обстановка всех устраивала, несмотря на постоянное нытье, ставшее ещё одним своеобразным развлечением условных взрослых, оказавшихся запертыми в клетке со спиногрызами, за удовлетворение потребностей которых им платили зарплату. Особенное отвращение Оля питала к «графику выгула диджея», как она мысленно обозвала то, что придумали коллеги.

Обделенные мужским вниманием вожатые набросились на единственного молодого парня, напоминавшего Оле пуделя. Такой же кудрявый и послушный: потянешь за провод объемных наушников, пойдет следом. Студентки-вожатые девушками были цивилизованными, поэтому драться за диджея не стали, а просто составили список, кто и в какой день с ним гуляет. График дежурств вожатыми настойчиво игнорировался. Оля думала, что лично прикопает кудрявое недоразумение где-нибудь за корпусом, если соседка по комнате ещё хоть раз упомянет его.

Она коротко посмотрела на врача рядом. Симпатичный брюнет, заметив на себе взгляд, недобро сверкнул глазами в ответ, но Оля не смутилась. Он охранял своё личное пространство, и она его понимала, поэтому всем своим видом показала, что не будет мешать ему наслаждаться спокойствием. Её собственное обещали вот-вот нарушить: Маша с Аней, не найдя её взглядом, радостно нырнули под стол, собираясь тихо улизнуть, чтобы найти неприятности. Оля снисходительно и устало следила за ними, думая о гудящих ногах и том, что ей приятно общество угрюмого молчуна. Он не обронил ни слова, а уже казался ей самым адекватным в радиусе километра.

И было что-то притягательное в этом молчании. Оля вдруг подумала, что тишина со Стасом её всегда напрягала, поэтому она болтала без умолку, не хуже своих коллег вожатых. А Стас только угукал, не отрываясь от телефона. До этого момента она считала, что всё так и должно быть. Но в обществе незнакомого врача шум не только внешний, но и в её голове словно не проходил сквозь плотную оболочку, которой тот окружил пространство вокруг себя. Раздражение, преследовавшее её с первых минут прибывания в лагере, утихло, позволив вздохнуть полной грудью. И жизнь в одно мгновение перестала казаться такой серой и унылой.

Оля не сдержала искреннего смешка, сорвавшегося с её уст впервые за долгое время, когда она увидела, что раздосадованные Маша с Аней вынужденно вернулись за стол, наткнувшись на преграду в лице Игоря Васильевича. Она не заметила, как пристально в этот момент впился в неё взглядом врача.

Слава сам не заметил, как зацепился за улыбку вожатой, что так нагло урвала кусок его маленького клочка умиротворения среди всеобщего хаоса. Он пробыл в лагере всего неделю, но глаз уже дёргался. Оба глаза. И причиной этому были даже не дети, регулярно сбивавшие колени и падавшие с качелей. Обработать ссадины и отправить получать новые — дело пяти минут. Избавиться от надоедливого общества других врачей, женщин за сорок, отчаянно пытавшихся завладеть его вниманием, задачей было невыполнимой. Слава волосы на себе рвал от безысходности и думал, что быть хуже уже не может, пока его не придавило стопкой отчётов. Бюрократическая машина, оказавшаяся дорожным катком, безжалостно проезжала по нему каждый день, поэтому под вечер тянуло только покурить в одиночестве, побиться головой о стену и лечь спать. Сон и еда — единственное, что нравилось Славе в лагере. В эти моменты его никто не дёргал.

Слава мысленно проклинал отца с его затеями и боролся с желанием пожаловаться маме. Он был уверен, что она сможет уговорить папу вернуть сына обратно. И от немедленного сеанса связи Славу удерживали только чувство собственного достоинства и отсутствие сети, которую телефоны ловили только с пенька в дальней части территории, с верхушки берёзы, откуда упал не один заядлый геймер, и из кабинета директора.

Слава честно пытался найти логику в действиях отца, но пока упорно делал лишь один вывод: он просто издевался. Дело ведь было даже не в профессии. Ему просто не хотелось работать. Вообще ничего не хотелось. Последний год, после смерти дедушки, Славе даже общение с друзьями и знакомыми стало в тягость. Он прочно засел в своей комнате, как рак-отшельник в раковину, выползая только для того, чтобы погонять вдоль пустынных ночных дорог. Дедушка любил скорость и вопреки запретам отца часто рассказывал о том, как увлекался стритрейсингом. С его лёгкой подачи Слава тоже пристрастился к гонкам по ночным дорогам. Только в одиночку. Сначала они катались вместе с дедом, а после…

Слава моргнул, встретив прямой взгляд вожатой. Он невольно смутился, поняв, что откровенно пялился на неё, случайно провалившись в мысли, но вида не подал. Отвернулся, притворившись, что кисель завладел его вниманием. Учитывая непрезентабельный вид напитка, напоминавший безжалостно сваренную поварихой внеземную форму жизни, никто бы не удивился, если бы тот внезапно заговорил или молча выполз из стакана и отправился по своим делам. Но желеобразная и склизкая консистенция, на удивление, на вкус киселя никак не влияла, поэтому за лишний стакан шли ожесточённые бои не только за столами детей, но и вожатых. Слава сам был готов за него душу продать.

Сделав глоток, он скосил глаза на свою белокурую соседку, которая вновь не обращала на него внимания, наблюдая за своими «Непоседами». Слава напрягся ещё в тот момент, когда она нашла взглядом его укромное место, а стоило ей сесть, он с трудом удержался, чтобы тут же не сбежать. Чересчур много глаз было нацелено на них. Они фиксировали каждый их вздох, поэтому любое неловкое действие могло привести к апокалипсису. Не то чтобы Славу беспокоили пересуды коллег и сплетни вожатых… Но подставлять девушку ему показалось крайне подло. Он мысленно приготовился к диалогу и решил, через какое время лучше всего уйти, но белокурая красавица не обронила ни слова и, казалось, тоже наслаждалась покоем. Видимо, она слишком долго искала тихое местечко, потому что его откровенное недружелюбие её не спугнуло. А вскоре Славе и вовсе стало комфортнее в обществе незнакомки. Жёлтый галстук отряда «Непосед» больше не жёг ему глаза, а горевшее пожаром недовольство успокоилось.

Он внимательнее присмотрелся к ней: как сидела, ела, смотрела, поправляла волосы. Дедушка учил его, что не обязательно разговаривать с людьми, чтобы познакомиться. Одежда, мимика, жесты выкладывали всю информацию на блюдечке с голубой каёмочкой. Главное — смотреть и делать верные выводы. Первым навыком Слава неплохо овладел, а вот второй давался ему с трудом. Если он правильно интерпретировал увиденное, то незнакомая вожатая, так же как и сам Слава, была не сильно довольна своим положением, но в отличие от него скрывала настоящие чувства. А ещё любила детей. Она следила за своими временными подопечными даже во время еды, возможно, сама того не замечая. И во взгляде её не было раздражения. Только снисхождение, умиление, укор. Много разных эмоций, сменявшихся в зависимости от того, на кого падал её взгляд.

Славе вдруг почудилось что-то по-своему приятное в том, как они сидели. Словно их одинокие, никем не понятые души, наконец, нашли друг друга. Эта мысль, такая романтичная и несвойственная ему, внезапно рассмешила. Откуда в его голове взялся подобный розовый бред. Видимо, мамины сериалы, служившие в их доме своеобразным фоновым шумом, без которого сразу становилось неуютно и плохо думалось, всё-таки оставили свой незаметный след. Мысленно насмехаясь над собой, Слава не заметил, как вожатая рядом вновь завладела его вниманием. Он не мог заставить себя оторвать взгляд. Следил пристально, как орёл за добычей. Пышные золотые кудри, разметавшиеся по плечам, очевидно, мешали ей, как и туфли на каблуке, незаметно сброшенные под столом. Слава невольно начал размышлять, почему она продолжает их носить, придумав не одну причину, когда в их тихий уголок вторгся огромный и страшный жук-усач, нарушивший умиротворение противным скрежетом своих лапок.

— Ольга! Вячеслав! Какая приятная встреча! — радостно пробасил Игорь Васильевич, стукнув своим подносом о стол и громко отодвинув стул. — А вы чего тут затаились? Надеюсь, я не прервал романтический ужин?

Слава чудом сдержался, чтобы не огрызнуться, и даже постарался сделать лицо попроще, как делал отец. Атмосфера была окончательно и бесповоротно испорчена, как улучшившееся настроение его и вожатой. Слава отметил, что белокурая красавица приклеила на лицо улыбку, пугавшую своей неестественностью, и натянула туфли. Увидев их двоих, любой бы сразу понял, что ему не рады, но Игорь Васильевич временами слишком увлекался, чтобы замечать такие мелочи.

— Что вы, Игорь Васильевич, мы всегда рады Вас видеть, — радушно прощебетала Оля, и Слава мысленно поаплодировал её актёрским способностям: саркастичные нотки почти не звучали в интонации.

Художественный руководитель напоминал Оле Коровьева из романа «Мастер и Маргарита»: высокий, худощавый, в старомодном клетчатом костюме, который тем не менее был ему к лицу. А ещё весьма бесцеремонный. Не хватало усов и треснутого пенсне.

— Оленька, от вашей улыбки мой день становится светлей, — отпустил вежливый комплимент Игорь Васильевич, и Слава чуть не рыкнул ему в лицо: «Не только ваш».

— Вячеслав, как устроились вы? А то до меня дошёл слух, — он покосился в сторону стола врачей и понизил голос, — что вас благодушно освободили от проведения оздоровительных процедур, но спихнули большую часть документации и оказание первой помощи. Ещё не устали от детишек?

— Нет, нисколько, — сдержанно отозвался Слава, а душа, срывая голос, кричала: «УСТАЛ. ДАЖЕ УЖЕ ЛЁГ И СДОХ!» — Конечно, ни дня не обходится без ссадин и ушибов, но это моя работа.

Слава заставил уголок губ дёрнуться на мгновение в сторону, чтобы ложь не выглядела так откровенно. Игорю Васильевичу, как он успел понять, было всё равно на его ответы. Художественный руководитель лишь соблюдал правила диалога и просто ждал своей очереди заговорить, а вот Ольга бросила на него недвусмысленный взгляд, по которому Слава сразу понял, что от неё скрыть эмоции не вышло. Но он почти не соврал. В его обязанности и вправду входило оказание первой медицинской помощи, поэтому всех травмированных и предположительно больных сразу направляли к нему. И он честно выполнял свою работу: осматривал, обрабатывал, перевязывал, даже в скорой сопроводил, когда одна из девочек сломала ногу. Это его работа. Слава исполнял её со всей присущей ему ответственностью, пусть и не испытывал от этого удовольствия. Он никогда не верил в то, что работа может нравиться. В его понимании любая работа существовала для того, чтобы приносить доход. Благодаря отцу-бизнесмену в деньгах Слава никогда не нуждался, поэтому и работать смысла не видел. Как и вообще делать что-либо.

— Замечательно! — с улыбкой отозвался Игорь Васильевич, сделал глоток из стакана, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия, и эмоционально продолжил тараторить. — Рад, что вам у нас нравится. Спасибо обоим за труды. Благодаря таким пчёлкам, как вы, наш оздоровительный лагерь и процветает. Вскоре ожидается ряд мероприятий, о которых Оленьке я уже начал рассказывать, но нас грубо прервали…

Слава с Олей переглянулись, поймав в глазах друг друга отчаянье. Их внутренние демоны в это время пожали руки и подписали дружеский договор. Игорь Васильевич продолжал говорить, умудряясь при этом с наслаждением поглощать свой ужин. Просто встать и уйти им обоим не позволяло воспитание, поэтому они были вынуждены сидеть с обманчиво заинтересованным видом и обмениваться взглядами. Столовая, как назло, даже не начинала пустеть, а «Непоседы» внезапно стали эталоном послушания и цивилизованно ели, не предоставляя Оле поводов улизнуть. А Игорь Васильевич словно и не замечал их скорбных лиц.

— Представляете, усадьбу нашу снести грозятся, потому что в аварийном состоянии, — он сокрушённо покачал головой, как старичок, хотя ему даже сорока не стукнуло. — Историческое здание! — возмутился он. — Я говорю: «Дайте денег, не будет в аварийном», а они мне кукиш показывают. Метафорично, конечно. Вот не знаю, как Артёму Степановичу сообщить. Расстроится ведь. Так ему усадьба наша нравится.

Слава успел забыть, кто такой Артём Степанович, но когда директор лагеря прошёл мимо и Игорь Васильевич вцепился в него своими клешнями, мысленно прочел ему хвалебную оду.

— Пс-с… Бежим, — прошептала Оля, толкнув его локтем, а Славе дважды повторять не надо.

Воспользовавшись тем, что Игорь Васильевич переключился на новую жертву, они незаметно выскочили из шумного улья столовой в тишину свежего вечера. Оля не заметила, как цеплялась за руку Славы, чтобы случайно не упасть на каблуках, и лишь краем сознания подумала о «Непоседах», оставшихся без присмотра.

— Оленька, Вячеслав, — Игорь Васильевич обернулся и изобразил растерянность, когда не увидел никого за столом. — Молодёжь, — снисходительно хмыкнул он и, внезапно растеряв всю свою беспечность, выпустил на волю хитрую усмешку, которую поспешил спрятать в стакане с киселем.

Нельзя было выходить из образа. Мало ли чьи любопытные глаза зафиксируют нетипичную для него мимику и сделают выводы. И хорошо, если верные. А если нафантазируют? Он сам ещё был не до конца уверен в своей затее, поэтому следовало быть ещё осторожнее. В любом случае крючок, заброшенный им, уже был проглочен рыбкой. От него требовалось только насобирать где-нибудь смелости и окунуться в омут с головой. На дне, если он правильно всё рассчитал, его должны ждать сокровища. Игорь Васильевич скосил глаза на директора, ужинавшего неподалёку, и мысленно потребовал у того ответа. Артём Степанович даже голову не поднял, но художественный руководитель с удовлетворением отметил, что он был достаточно взволнован принесённой им вестью об усадьбе.

Мальчишки за соседним столом достаточно шумно зашептались, и Игорь Васильевич оставил Артёма Степановича в покое, не сумев остаться в стороне от детских забав. Прислушавшись, ничего нового он не узнал, зато в очередной раз потешил собственное самолюбие. Выдуманная им легенда о Белой Даме не просто стала жить без лишней подпитки с его стороны, но с каждым годом обрастала всё новыми подробностями, заставляя трепетать детские наивные сердечки. За время его работы в «Светлячке» ни одна смена не обошлась без встречи с Белой Дамой, существование которой дети сами неосознанно поддерживали. Каждый раз обязательно находилась компания весельчаков, что использовала самые разные предметы для создания «призрака», который показывался в ночи самым пугливым девчонкам. Игорь Васильевич первое время беспокоился о психологическом состоянии детей, но позже решил, что лучше они будут пугать друг друга, чем сломают себе шею, когда полезут в усадьбу. А он сам всегда следил за шутниками и после прилюдно раскрывал тайну Белой Дамы, чем успокаивал детей и как бы невзначай преподносил им урок о том, что всему существует рациональное объяснение.

Игорь Васильевич, удачно подслушав заговор ребят, подавил тяжёлый вздох, поняв, что этой ночью будет вынужден заступить в караул. Но шутка ребят может сыграть ему на руку. Эта неожиданная и поразительная своей очевидностью мысль вызвала у него хищный оскал, который он вновь поспешил скрыть.

«Но нужно ли мне это всё?» — единственная предательская мысль затормозила Игоря Васильевича и вызвала волну гнева, скрыть которую ему уже не удалось, поэтому Артём Степанович, невзначай посмотревший в его сторону, напрягся.

А Оля со Славой бежали вдоль корпуса, словно за ними гналась стая собак, и впервые за это время чувствовали себя живыми. Пока шумные «Светлячки» ужинали в столовой, территория приятно безмолвствовала. Лёгкий ветерок игриво шуршал листьями и путался в Олиных кудрях, а птицы умиротворяюще щебетали, не позволяя атмосфере в эти редкие минуты отсутствия детского гомона скатиться до кладбищенской тишины. Они остановились, лишь выйдя к крыльцу одного из корпусов, откуда хорошо просматривался вход в столовую, которая при этом располагалась на достаточно большом расстоянии, чтобы назойливый гул оттуда не смог их побеспокоить.

Слава, окинув Олю оценивающим взглядом, бесцеремонно усадил её прямо на ступеньку и под удивленным взглядом стянул с неё туфли. Так же молча подхватил на руки и, стараясь кряхтеть потише, отнёс к ближайшей лавке. Обескураженная Оля даже не возразила, инстинктивно обняв его за шею для устойчивости.

— Есть другая обувь? — бесстрастно спросил он и потряс у неё перед носом туфлями.

— Кроссовки, — автоматически отозвалась Оля, всё ещё слишком шокированная происходящим, чтобы возражать.

— Где?

— В комнате у кровати.

— Какая комната?

— Первая в левом коридоре.

Слава молча ушёл в корпус, оставив растерянную Олю на лавке. В голове гулял ветер, а сердце беспричинно отбивало чечётку. К чести Славы, вернулся он быстро. Всё такой же мрачный, но уже не раздражённый, каким был в столовой, поэтому Оля решила, что это его статичное состояние. Школьники, с которыми она сталкивалась волей профессии, обозвали бы его дед инсайдом.

Помимо её белых кроссовок Слава прихватил расчёску с резинкой и ветровку с эмблемой лагеря, которые по прибытии выдали всем вожатым вместе с цветными галстуками для отрядов. Кофта упала на плечи, кроссовки без лишних вопросов обули ей на ноги, завязав кривые бантики на толстых шнурках, искренне обалдевших от таких выкрутасов, для которых они не были предназначены. Оля прикусила кончик языка, чтобы не рассмеяться с милой, но неуклюжей заботы.

— Разрешишь? — всё с тем же каменным лицом спросил Слава, продемонстрировав расчёску с тонкой чёрной резинкой, которой она связывала ватманы.

Оля молча кивнула, позволив ему делать с волосами всё, что он пожелает. Хоть в узел завязывает. Она забавлялась, но внутри словно образовалось желе, мелко дрожавшее от каждого касания чужих рук. Слава был показательно вежлив, почти не притрагиваясь к ней, в отличие от Стаса, который полез целоваться на первой же встрече. Но стоило Славе хоть кончиками пальцев задеть шею, как её прошибало электрическим разрядом и чуть не подбрасывало на месте. Она испытывала подобное впервые, поэтому постаралась абстрагироваться от странных ощущений. Со Стасом Оля ничего такого не чувствовала. Мысль о нём неприятно царапнула, поэтому она даже тряхнула головой, испугав Славу, резко отдёрнувшего руки.

Расчёсывал он бережно, едва дотрагиваясь, и это Оля не видела, что у него подрагивали руки. Он слишком аккуратничал, боясь сделать больно, тогда как сама она не жалела волос. Распущенные они часто путались, и Оля выдирала их чуть ли не клоками. Но такое галантное поведение в отношении её скромной персоны не могло не льстить.

Пока Слава со всей присущей ему скрупулёзностью распутывал золотистые пряди, пугаясь каждого оставшегося на расчёске волоска, Оля ощущала себя кошкой, которой гладили спинку. Она безвольной лужицей растеклась по лавке, наслаждаясь долгожданным спокойствием. Никакие мысли более не вились в голове назойливыми червяками. Слава нашёл своё занятие медитативным и, обретя гармонию внутри, даже позволил губам лёгкую полуулыбку. Мурзик, местный кот, довольно облизываясь, уместился рядом на лавке.

Время словно остановилось, замерло, позволяя им насладиться жизнью. Они просто дышали пропахшим цветами прохладным воздухом, слушали птичьи напевы и, словно слившись душами, наконец не чувствовали себя одинокими и непонятыми.

— Как попугаи-неразлучники, — с улыбкой заметила Оля и поморщилась, когда Слава слишком резко стянул волосы резинкой.

— Жаль, что в клетке, — согласился Слава, неловко присев на свободный край, и протянул ей расчёску.

Оля грустно улыбнулась ему, радуясь, что её не только поняли, но и поддержали. Она осторожно ощупала волосы, обнаружив хлипкий хвостик. Слава, очевидно, побоялся сделать больше двух оборотов резинки, поэтому та в скором времени обещала упасть, но Олю снова накрыл приступ детского умиления. Ни один дорогой подарок Стаса не вызывал у неё таких бурных эмоций. Слава ответил ей короткой улыбкой, неуклюже вручив расчёску. Они зацепились взглядами, их разделял только мурчавший, как трактор, Мурзик, но никто из них даже не подумал сократить расстояние. Им было хорошо в той атмосфере, которую они создали сами и окружили небольшое пространство лавочки. Одиночки, заточенные судьбой-злодейкой в раздражающе суетливых стенах детского лагеря, нашли общий язык, недоступный никому вокруг: молчание.

Дикий вопль. Они одновременно обернулись, слыша, как разочарованно завыли внутренние демоны. Из окна столовой вылетел стул, а следом выскочили Аня с Машей, помогая спуститься Любе, испуганно зажмурившей глаза, несмотря на жалкие полметра до земли. Звуки изнутри напоминали стадо мартышек, дёргавших за усы тигра, бессмысленно прыгавшего под деревьями и безуспешно пытавшегося ухватить хоть одну макаку за хвост.

— Оля! — сиреной завопила из окна вожатая в синем галстуке.

— Мне пора, — с нескрываемой досадой заметила она.

Со стороны медицинского блока донёсся ещё один крик, спугнувший птиц.

— Вячеслав, ёкарный бабай! Кто за тобой кабинет убирать будет! Глиста ты в скафандре!

— Мне тоже, — быстро выпалил он, подскочив с выпученными глазами. — Помолчим ещё как-нибудь? То есть поговорим?

— Обязательно, — не сдержала смешка Оля и, поддавшись игривому настроению, послала ему воздушный поцелуй, побежав к месту очередной битвы, устроенной её «Непоседами», чувствуя лёгкость не только в ногах, но и душе.

Стоило им разойтись, из кустов, как леший, снимая репей с клетчатого пиджака, выполз Игорь Васильевич и сел на опустевшую лавку. Мурзик бесцеремонно забрался к нему на колени, подставив ушастую морду под широкую ладонь. На лице у художественного руководителя играла непривычная для него удовлетворённая ухмылка, а глаза хитро щурились. Но новый сторож Богдан, направлявшийся в усадьбу, увидел только беспечного Игорька, сюскавшегося с котом.

Не всё то правда, что много говорят

Столовая напоминала улей. Жужжащий и наполненный до отказа пчёлами, которые там даже не помещались и валились изо всех щелей. Пока вожатая задерживалась по никому неизвестной, но всем рассказанной причине, «непоседы» пользовались временной свободой. За соседним столиком успело открыться казино, Вася пытался продать кисель за сгущёнку, Витя прибился к вожатым и безуспешно с ними флиртовал, Алёна с Викой расследовали дело о пропавшей котлете, которую утащил Мурзик, и кто-то громко спорил о том, может ли кисель быть внеземной формой жизни.

Маша вертелась вокруг своей оси, умудряясь воровать у мальчишек запеканку, одновременно помогать в поисках котлеты, о пропаже которой уже было возбуждено уголовное дело, и незаметно заливать в свою бутылку кисель, под шумок стащенный у зевак. Любаня по привычке мягко её журила, не отрываясь от книги, но мыслями находилась далеко за гранью мирских вещей. Она периодически бросала встревоженные взгляды на непривычно мрачную Аню, равнодушно ковырявшую свою запеканку, уже изрядно подъеденную с одной стороны Машей. Последние солнечные лучи лениво гуляли по поверхности стола, ползали по косам Ани и исследовали её камеру, занимавшую пустое место.

Вообще столы были рассчитаны на шесть человек, но усилиями Маши все, кто к ним не садились, автоматически самоустранялись, не дождавшись конца приёма пищи. Любаня не понимала, что нашло на подругу, которая упрямо изображала обезьяну, но Аня показательно игнорировала её поведение, поэтому и Люба настаивать не стала. Она просто не знала, что несколько девчонок, хлебнув где-то храбрости, имели наглость посмеяться над ней, за что и поплатились. Маша с Аней были готовы вести за Любу войны, о чём не преминули сообщить всем невеждам. А с Машей никто не спорил.

— Аня, ты хорошо себя чувствуешь? — легко и как бы невзначай, но участливо поинтересовалась Люба, помня о взрывном характере своих подруг.

— Лучше всех! — воскликнула Аня, попытавшись, чтобы энтузиазм был не только в голосе, и чуть не сбила рукой стакан с киселём, выдав себя с головой.

По снисходительной улыбке Любы она поняла, что актриса из неё никудышная. Аня поджала губы и устремила пристальный взгляд в спину Маши, которая успела оставить мальчишек в дураках. Но, почувствовав молчаливый призыв, она резво повернулась, заставив Любаню ловить полетевшую со стола посуду. Аня надеялась избежать разговора по душам и оставить свои глупые волнения при себе, чтобы не портить отдых подругам, поэтому поставила на то, что Маша сменит тему, позволив ей ловко уйти от ответственности. Но Маша не была бы собой, не пусти планы Ани коту под хвост.

— Любаня, оставь Аньку в покое, — с толикой язвительности заявила она, смотря при этом на Аню, удивлённо вскинувшую брови. — Если ей нравится наматывать сопли на кулак, то кто мы такие, чтобы препятствовать. Хотела бы она найти Белую Даму, нас бы тут не было.

Любаня смерила Машу удивленным взглядом и перевела его на Аню, немо спрашивая: «Это правда?» Аня её игнорировала, пользуясь тем, что была занята игрой в гляделки с Машей. Она не ожидала, что та не только догадается об истинной природе её переживаний, но и не постыдится озвучить. Это Люба уважала чувства других и осторожничала, а Маша шла напролом, как ледокол в Арктике. Хотя она предпочитала сравнивать её с айсбергом, а себя с Титаником. И Аня не стеснялась использовать это в своих целях, забывая, что подобная бесцеремонность и ей самой не редко обходилась боком.

— Не понимаю, что тебя не устраивает? — прозвучало грубее, чем Аня планировала, но оказавшись в роли жертвы, ей оставалось только защищаться.

— Лично меня — твоя кислая рожа!

— Маша, не надо грубить, — мгновенно осадила Люба, чувствуя приближение очередной ссоры.

— Так не смотри на меня!

— Аня, прекрати.

— Каким образом? Мы же всегда вместе, — закатила глаза Маша.

— Мне уйти, чтобы не нарушать эстетичности окружающей тебя обстановки? — парировала Аня.

— Иди, если уверена, что не убьёшься без нас, — Маша поняла, что перегнула палку, увидев растерянность на лице подруги, и поспешила отвернуться, сложив руки на груди.

Сказать, что Анька была неуклюжей, — промолчать. Её звали «ходячей катастрофой». Правда, за глаза, потому что зубоскалы знали: Маша продемонстрирует навыки визажиста и разукрасит их так, что мама родная не узнает. Аня имела личное кладбище разбитых кружек, поэтому на все праздники они обязательно дарили ей новую. Люба красиво говорила: «Это знак того, что мы любим тебя такой, какая ты есть. Поэтому бей кружки сколько хочешь и не бойся, что тебе не из чего будет выпить чаю. Мы об этом позаботимся». Машка, не любившая излишнюю лирику, только корчила рожицы и шутила: «Лучше разбить кружку, чем черепушку». И Аня неизменно загоралась искренним восторгом, обнимала их, чуть ли не пуская слёз радости, но Маша с Любой наизусть выучили её маски и видели недоверие, таившееся в глубине глаз. Машка, знавшая о причине этого чувства, на Аньку не обижалась. Люба, поражённая несвойственной подруге тактичностью, молча повторяла за ней, боясь сунуть нос в бездну чужого прошлого, которое обе подруги тщетно пытались засыпать песком.

Аня делала вид, что не стесняется своей неуклюжести, и на людях это блестяще ей удавалось. И только им было известно, как сильно она расстраивалась, когда очередная кружка разлеталась о пол тысячами осколков. На совести Ани были не одно сорванное жалюзи; за ней позорным хвостом тянулись побитые в коридорах цветы; не давала забыть о себе дважды упавшая доска, чуть не придавившая ногу учительнице; призраки гипсовых голов, убитых ей в художественной школе, временами являлись в кошмарах.

Аня думала, что была проклята. Иначе она не могла объяснить, как во время уборки могла по кирпичикам разнести квартиру. Стоило Ане подвинуть стул, как у него отваливалась ножка. Папа устал её прикручивать. Когда она пылесосила, то обязательно задевала или вентилятор, или мамину цветочницу, а после, как только что-то из этого оканчивало свой век на полу, последний вздох издавал пылесос. Шкафчики в её комнате ломались как по часам, и она боялась лишний раз достать из тумбы учебник. О готовке и говорить было страшно. Даже отрезать хлеб, не оттяпав при этом полпальца, для Ани было подвигом.

Она была твердо убеждена в том, что ломает всё, к чему прикоснётся, поэтому слова Маши оказались солью, которую она пусть и ненамеренно, но безжалостно высыпала ей на рану.

— Немедленно прекратили, — вкрадчиво приказала Любаня, стукнув стаканом о стол.

Очки её предательски съехали по переносице, вынудив раздражённо их поправить и выдать свою нервозность. Напряжение повисло над их столом. Отгородило непроницаемым куполом, заглушив остальные звуки. Аня заметно боролась с гневом, прикрыв глаза и сжав до побеления костяшек вилку, грозясь погнуть хлипкий метал, пока Маша делала вид, что её не мучают угрызения совести.

— Такими темпами мы с вами ничего не добьёмся, поэтому предлагаю сейчас каждому вежливо, — Люба выделила слово интонацией, одарив хмыкнувшую Машу многозначительным взглядом, — озвучить свои недовольства.

— Устроили тут стол переговоров, — пробурчала Маша, но повернулась, первая взяв слово. — Мне не нравится Анькино поведение. Она притащила нас смотреть на Белую Даму, а в итоге занимается самокопанием вместо того, чтобы действовать.

— Я просто расстроена из-за того, что мы не можем подобраться к усадьбе.

— Тогда почему мы до сих пор ничего не предприняли? — возмущённо воскликнула Маша, вскочив со стула так резко, что тот опрокинулся. — Стоя на месте, марафон не пробежишь!

Она терпеть не могла бездействие. Ненавидела, когда Анька сдавалась раньше времени. Это было её личной трагедией, а Аня, горевшая до последнего, стала для неё примером, на который надо равняться. Надеждой на то, что Маша сможет побороть свой страх, поверить в себя, научиться не сдаваться на старте. Наконец победит. Если Аня сейчас отступит, она проиграет окончательно и бесповоротно.

Соседние столики с любопытством заозирались, и притихли вожатые, навострив уши. Секундное затишье пробежалось по столовой в ожидании скандала, который можно будет раздуть до вселенских масштабов и кормить им скуку ближайшую неделю. Люба чувствовала направленные на них, как дула пистолетов, взгляды, и мышцы каменели от такого пристального внимания.

Публика была её главным страхом. Даже в собственных одноклассниках она видела стаю голодных зверей, пристально следивших за каждым её словом, жестом и выжидающе облизывавшихся. Одна оговорка, одна ошибка — и они набросятся. Разорвут на клочки. Высмеют её всю, без остатка: внешность, привычки, интересы. Жестокие, беспощадные, беспринципные. Людям нужно только хлеба и зрелищ. Чувства других большинство не интересует. Стаей нужно уметь управлять, удерживать их внимание или хотя бы не позволять скалить зубы в свою сторону. А для этого нельзя бояться, что у Любы совершенно не получалось.

Она помнила день, когда наставление бабушки: шумная мышь — мёртвая мышь стало её жизненным принципом. Маленькая Люба имела гипертрофированное чувство справедливости. Маленькая Люба не умела думать о последствиях. Маленькая Люба была слишком смелой, чтобы встать на защиту котёнка, которого мучили мальчишки. Маленькая Люба с разбитыми коленями и израненной тысячами оскорблений и злорадным смехом душой запомнила, что чем ты заметнее, тем выше вероятность, что хищник тебя обнаружит и съест.

Если, конечно, ты сам не хищник.

— Сядь, — бросила Аня, как собаке команду, и молча подняла стул, на который Маша послушно села. — Федоренко, рот закрой, а то муха залетит. Алёна, Вика, приятного аппетита, — она плотоядно улыбнулась девочкам за соседним столом, и те тут же отвернулись, зашипев гадюками, но более не решались бросать на них взгляды.

Люба с немым восторгом наблюдала за подругой, сверкая глазами из-под съехавших на кончик носа очков. Ей уже не хотелось забиться в тёмный угол, чтобы сбежать от стаи волков.

— Люба, успокойся и расправь плечи. У тебя замечательная осанка, не порти её, — не теряя заметно смягчившейся улыбки, попросила Аня, и Люба последовала указанию, даже не заметив, что от страха опять сжалась, пытаясь казаться меньше.

На какое-то время за их столом установилась тишина. Аня как ни в чем не бывало продолжила ужинать; Маша, насупившись, пила кисель; Люба пыталась вернуть душевное равновесие.

Она всегда была мышью: маленькой, серенькой, неприметной и пугливой. Ей бы прятаться в своей норке и не взаимодействовать с внешним миром. Страшный, населённый хищниками, он нёс в себе кучу опасностей для грызуна вроде неё. Не то, что Аня. Она перевела взгляд на подругу, и та вопросительно подняла брови, всегда замечая малейшие изменения в её поведении. Но Люба только отрицательно качнула головой. Аня в её глазах была волчицей. Умной, доброй и сильной. Такие, как она, никогда не прячутся и не трясутся от страха, а возглавляют стаи. И всегда показывают, кто главный.

К Ане Люба питала почти животную преданность, которая выросла из благодарности за то, что она в принципе дружила с такой невзрачной мышью, как она. Правда, узнав об этом, Анька пришла в искреннее недоумение, граничившее с гневом, и обязательно бы накричала на неё, не вмешайся Маша. Больше эту тему Люба не поднимали, но она ощущала её кирпичом между ними и боялась, что однажды он превратится в непреодолимую стену.

В столовую пришла их вожатая Оля и, наведя порядок среди «Непосед», затерялась в толпе. Аня проследила за ней взглядом и, убедившись, что они больше не привлекают внимания, начала:

— У меня ни к кому нет претензий. Машка права, я занимаюсь самобичеванием, потому что, признаюсь честно, мне совестно. Я почти обманом привезла вас с собой, и портить вам отдых своими бреднями кажется мне несправедливым.

Маша стыдливо опустила глаза, а Люба набрала в лёгкие воздух, чтобы возразить, но Ане стоило только посмотреть ей в глаза, чтобы она промолчала.

— Вы лучшие друзья, о каких только можно мечтать, — продолжила Аня, переводя взгляд с одной на другую. — И это накладывает определенную ответственность, которую, я думаю, вы обе осознаёте. Вы считаете, что должны поддерживать мои идеи, но это не так. Я знаю, что Маша мистику не признаёт, а ты, Люба, вообще боишься. С моей стороны эгоистично таскать вас за собой, поэтому извините. Больше я так делать не буду. И вид сделаю попроще, потому что и здесь Маша права: ни к чему портить вам настроение.

Аня искренне улыбнулась им, а Люба поняла, что у неё чешутся руки стукнуть подругу книгой. Бестолочь. Маша, сжавшая кулаки, видимо, была с ней солидарна и по привычке колебаться не стала. Схватила её книгу и огрела разом растерявшуюся Аньку.

— Дурёха! — рыкнула ей прямо в лицо. — Эгоистка.

— Маша, без рукоприкладства! — испуганно вскрикнула Люба, попытавшись вырвать книгу, но столовая снова устремила на них свои пожирающие взгляды, и она стушевалась.

— Думаешь, самая умная? Кто давал тебе право решать за нас, что нам нравится, а что нет? Ты не пуп земли, Анька, чтобы мы за тобой против своей воли ходили.

— О чём ты? — взмолилась Аня, ухватившись за книгу в её руках. — Что теперь не так? Люба, объясни мне.

Они одновременно посмотрели на неё, но Люба не отреагировала. Взгляды были повсюду. Противно облепляли её с ног до головы, рассматривали, казалось, даже родинки на лице. Ей чудилось, что все вокруг шепчутся, злорадно хихикают, обсуждают их. Сплетни ядовитыми змеями уже ползают по столам и передают бредни. Они с девочками слишком громкие. Они втроём привлекают ненужное внимание. Шумные мыши — мёртвые мыши.

— Чё вылупились?! — сквозь шум в ушах пробился недовольный голос Маши. — Не в цирке!

— Всё в порядке, — вновь заулыбалась Аня, бесцеремонно заткнув Машу булочкой, чтобы не мешала переговорам, и обратилась к самым любопытным. — Простите за шум. Машка никак не дождётся вечерней игры. Уже разминаться начала. Кстати, вы слышали, — она наклонилась ближе к соседним столикам и заговорщицки понизила голос, — что Витя из «Ленивцев», который с Катей встречается, вчера с Леной на дискотеке танцевал.

В повисшей тишине чьё-то громкое «ах!» показалось громовым раскатом. Упомянутая Катя поперхнулась киселём, а Витя, показав ухмыльнувшейся Ане кулак и получив в отместку сразу два кулака от Маши, бросился бежать. Столовая зажужжала с удвоенной силой, заставив дребезжать стёкла, и мгновенно потеряла к ним интерес.

— Всё, Любань, расслабься. Больше нам никто не помешает, — успокоила её Аня.

— Вот этого я и боюсь, — сконфуженно обронила она.

— Чего? — не поняла Маша.

— Привлекать внимание или слухов? — уточнила Аня.

— И того, и другого. Тебе хватило одной фразы, чтобы устроить переполох. А ведь это неправда, — Люба плохо контролировала эмоции, поэтому ноты отчаянья прорезались в голосе.

— Ты сочинила на ходу. Пустила слух. И все приняли его на веру, даже не попытавшись проверить.

— Даже если ты будешь тихоней, слухов тебе не избежать, — со знанием хмыкнула Маша. — Твоя бабушка параноик, и тебя такой же вырастила. А Анька ещё и поддерживает твою социофобию.

— Захлопнись! — рявкнула Аня, заткнув её ещё одной булочкой. — Люба, не слушай.

— Ты тоже считаешь, что я всё преувеличиваю? — грустно улыбнулась она, поправив очки.

— Нет. — Покачала головой Аня. — Ты просто загоняешься из-за мелочей. Тебе надо быть смелее, потому что нельзя всю жизнь трястись, как заяц, и прятаться от людей только потому, что ты боишься… А чего, кстати, ты боишься? Почему теряешься, когда на тебя обращают внимание?

— Шумная мышь — мёртвая мышь, — пожала плечами Люба. — Чтобы выступать против хищников, надо самому быть хищником. Вроде тебя.

Машка рассмеялась с такого сравнения, а Аня попыталась подавить кривую усмешку. Знала бы Люба, какой она на самом деле хищник…

— И вообще, мы не меня обсуждали, — оскорбилась Люба. — Маша пыталась сказать, что мы поддерживаем твои увлечения, потому что хотим этого. И тебе не стоит решать за нас, что для нас хорошо.

— Я уже поняла, — кивнула Аня, с благодарностью улыбнувшись ей. — Больше так делать не буду. А теперь вернёмся к мышам и хищникам.

— Нет! — отрезала Люба и посмотрела на них так серьёзно, что спорить не стала даже Маша.

На их маленькой территории повисла напряжённая тишина. Столовая продолжала кипеть и бурлить, но никто из них, словно и не слышал шума вокруг. Аня принялась просматривать сделанные на фотоаппарат снимки, Маша повернулась к столу мальчиков, чтобы погреть уши, а Люба ковыряла вилкой крошки на тарелке, безуспешно пытаясь создать вид бурной деятельности.

Она сама не знала, почему так резко отреагировала. Возможно, потому что в душе знала: подруги правы. Но побороть социофобию было выше её сил. Люба пыталась: отвечала доклады, принимала участие в школьном спектакле, рассказывала стих на конкурсе чтецов. И всякий раз терпела поражение. У доски она скорее блеяла, чем отвечала, несмотря на знание материала. На сцене рядом всегда была Аня, готовая спасать выступление, когда она от страха тушевалась или плакала. На конкурсах среди зрителей обязательно присутствовала Маша, которая затыкала всех, кто не слушал ее жалких попыток не запинаться от волнения на каждом слове.

Во взаимодействии с людьми Люба была беспомощна настолько же, насколько Аня неуклюжа. Упасть на ровном месте для подруги делом было пустяковым. Если бы они с Машей постоянно её не страховали, Анька едва ли отделывалась простыми ушибами. Так же и для Любы впасть в панику на публике или в большой компании не составляло большого труда. Если бы не подруги, страховавшие её, на улицу без особой необходимости она бы не выходила.

— Так, хватит! — внезапно объявила Аня, и Люба с Машей вопросительно посмотрели на неё. — Ошибки обозначены, к сведению приняты, потом подумаем, как будем их исправлять. А сейчас не вижу причин для ссор и предлагаю вернуться к Белой Даме, раз вас это тоже интересует.

Люба признательно ей улыбнулась и одними губами произнесла: «Спасибо» за то, что не стала развивать тему. Аня молча кивнула, но по её выражению лица она поняла, что к этому разговору они ещё вернутся. Анька была настойчивой и упрямой, как баран, поэтому оставлять всё так, как есть, когда они, наконец, заговорили о проблеме, не собиралась. И сейчас всего лишь благородно дала подруге время для подготовки аргументов.

— Кто-то упомянул Белую Даму? — внезапно наклонился к ним с хитрой улыбкой лопоухий Коля, словно только и ждал, когда кто-нибудь спросит.

— Если что-то знаешь, то говори. Если нет — вали отсюда, — огрызнулась Машка, и не отними Люба у неё свою книгу, она бы использовала её в качестве дубинки.

— Бешеная, — не остался в долгу Коля, но, увидев заинтересованность в Анькиных глазах, продолжил. — Вожатые рассказывают: когда на месте нашего лагеря был лес и только одна усадьба стояла у озера… Жила там девушка, зависавшая с каким-то фриком. Анька не сдержала смешка, вызвав недовольное шипение рассказчика и Машки, не заметившей стилистических несоответствий.

— Но была у девушки злая мачеха, — Колька установил с Любой зрительный контакт, верно определив, кого легче напугать, — которая завидовала ей и, узнав об отъезде её возлюбленного, прямо перед свадьбой, сказала падчерице, что он её кинул. Убитая горем девушка побежала к озеру и бросилась в воду.

Коля выдержал драматичную паузу и, обведя напуганную Любу, заинтересованную Машу со скучающей Аней взглядом, понизил голос.

— С тех пор белая фигура бродит по территории нашего лагеря и плачет. Так что, когда ночью пойдёте в туалет, будьте осторожны. Вдруг Белая Дама снова вышла на прогулку, чтобы… — Колька замолчал, глянув на девочек за соседним столом, обернувшихся к ним, и вскрикнул:

— Найти новую жертву!

Люба с Машей одновременно дёрнулись от неожиданности, и если первая побледнела от испуга, вторая одобрительно стукнула Колю по плечу:

— Круто! Давай вечером «Ленивцев» напугаем.

— Не, они уже знают, — отмахнулся Колька. — Лучше «Солнышек». Они мелкие ещё.

— Таким только маленьких и пугать, — фыркнула Аня. — На большее фантазии не хватило?

— А мне кажется: очень правдоподобно, — неуверенно заметила Люба, жалобно посмотрев на Аню, которая только покачала головой на её наивность. — Ночью в туалет больше ходить не будем.

— Мы тоже легенду про Белую Даму знаем, — подала голос Алёна, манерно поправив увесистые тёмные пряди, и они с Викой, напоминавшей худощавого эльфа с большими глазами, бесцеремонно пересели на свободные места между Машей и Аней.

Рядом с Колькой остановился запыхавшийся Витька, а с другой стороны поставила стул Катя, поправив растрепавшийся хвостик. Стол мальчиков как-то сам собой оказался почти вплотную с их, а среди жёлтых галстуков «Непосед» замелькали красные и оранжевые других отрядов. Вожатые, если и заметили внезапное оживление, виду не подали, поэтому с каждой минутой на их клочке столовой становилось всё теснее. Машка попыталась под шумок вывести подружек из столовой. Им с Аней даже удалось пробраться под столом к выходу. Но на пути внезапно возникла преграда в лице Игоря Васильевича, преодолеть которую они были не в силах. Пришлось вернуться на свои места и слушать лагерные байки, чему Маша оказалась несказанно рада. В отличие от Ани, которую магнитом тянуло к старой усадьбе.

А за столом слово как раз взяла Алёна. Она обвела всех таинственным взглядом, чтобы дождаться относительной тишины, и, убедившись, что смогла завладеть вниманием публики, негромко начала:

— Жила когда-то в усадьбе дворянская семья. И дочь их, красавица, ждала с войны жениха. Но зимы и лета сменялись, а её любимого всё не было. Каждый день она ходила вдоль дороги в своём любимом белом платье, дожидаясь его, — Алёна сделала грустные глаза, и девчонки наперебой принялись жалеть бедную девушку, а Люба, казалось, собралась прослезиться.

— Говорят, она так и умерла от тоски, — выпучив свои оленьи глаза, продолжила Вика, а Аня постаралась скрыть заинтересованность. — И дух её по сей день бродит по усадьбе и окрестностям, дожидаясь суженого.

— Белая Дама выходит по ночам, — напустила жути Алёна, подавшись вперёд и заставив всех склониться ближе к ней, образовав неровный круг. — Она мелькает на площадках, плывёт по дорожкам, словно туман, и бродит между корпусами, где есть живые. На ней всё также белое платье. Злая насмешка судьбы.

Анька вздрогнула от неожиданности, когда Люба схватила её за руку и подвинулась ближе. Она подавила тяжёлый вздох и обняла подругу за плечи. Ей давно стоило разогнать всех, чтобы не пугали Любу понапрасну, но та сама тянулась к подобного рода историям.

— Белая Дама уже не ждёт, а ищет того, кого потеряла. И знаете, что самое жуткое? — Вика загадочно улыбнулась. — Белая Дама заглядывает в окна наших корпусов. Прилипает бледным лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть, кто внутри, и надеется увидеть своего любимого.

— Иногда она даже может стучать. Вот так, — в установившейся тишине Алёна осторожно постучала кулаком по столу. — Как будто костяной рукой.

— И ни в коем случае не открывайте окно, если услышите этот стук! — неожиданно гаркнула вожатая «Ленивцев», подкравшись сзади, чем вызвала громкий вопль девчонок. — Не отвечайте ей! Не двигайтесь, не издавайте звуков. Просто закройте глаза и молитесь, чтобы Белая Дама скорее ушла.

Толпа заволновалась, загудела, во всеобщей суете не заметив заговорщицких переглядок мальчишек. Любаня сняла очки, чтобы потереть уставшие от напряжения глаза, но Аня знала, что она пыталась скрыть выступившие на глаза слёзы. Заставить бы Машку вытащить их из этого балагана, да подружка уже затеяла спор с Колькой, и её теперь за уши не оттащишь. Пришлось смириться с положением и попытаться выжать из ситуации максимум.

— А каким веком датируются легенды? И видел ли кто-то Белую Даму лично?

Все снова разом замолчали и уставились на Аню.

— Что? — удивилась она. — Никого не интересовала достоверность информации? Насколько мне удалось узнать, странности в усадьбе наблюдались и пять, и десять лет назад, а Белую Даму впервые упомянули года два или три назад. Если она существовала всегда, то почему…

— Я видел! — шумно утерев рукой нос, торопливо перебил её Дима, словно не хотел, чтобы Аня разрушила легенду, и даже насмешливые взгляды не остановили его. — В первую ночь, как мы приехали, пошёл я ночью отлить.

Катя хихикнула, и Дима, отчего-то смутившись, по коробу помёл, по сусекам поскрёб и нашёл в своём лексиконе синоним повежливее:

— Отлучился я по нужде и только в коридор вышел, а там в окно черепушка смотрит. Глаза огнём горят!

— И в туалет больше не надо, — хохотнула Машка, отбив Кольке пять.

— Смеётся тот, кто смеётся последним, — оскорбился Дима. — Посмотрю, как будете верещать, когда она к вам заглянет!

Люба шумно втянула носом воздух, видимо, представив жуткое лицо, которое обязательно должно прийти в их комнату, и нервно икнула.

— Люба, кому ты веришь? — возмутилась Аня. — Он всё выдумал, чтобы нас напугать.

— А вот и нет! — заспорил Дима, даже подскочив от возмущения на ноги.

Но они его проигнорировали, бросившись закрывать Маше рот, чтобы она не ответила ему в рифму, чей это ответ.

Коля друга поддержал, а Маша, которой не дали выговориться, на слова тратиться больше не стала, сразу перейдя к действиям. Книга Любы оказалась вещью многофункциональной. И колотила, как дубинка, всех и каждого, и щитом закрывала от чужих ударов в драке, завязавшейся как-то слишком неожиданно. Дима в качестве аргумента бросил в Машу куском запеканки, но та увернулась, и снаряд угодил прямо в лицо Кати. Та широко распахнула глаза, неспеша стёрла с лица творог, словно не веря в произошедшее, и в долгу не осталась: зачерпнула ложкой сметану, запульнув в Димку. Вожатая «Ленивцев» даже пискнуть не успела, как её смело волной подростков, бросившихся друг на друга. Они напоминали стадо сцепившихся макак: прыгали, дёргали друг друга, издавали нечленораздельные вопли и первобытные возгласы, словно о существовании речи никогда не слышали.

— Машка, валим отсюда!

Аня, держа Любу, чтобы её случайно не смели и не покалечили, вытащила подругу из всеобщего балагана за ворот олимпийки.

— Надо в усадьбу сходить до начала вечерней игры. Сейчас отличный момент, чтобы улизнуть.

Маша довольно улыбнулась. Она, как гончая, только и ждала команды, чтобы броситься за добычей. Энергия в ней кипела, и утренних зарядок с дискотеками ей уже не хватало, чтобы в полной мере использовать свой потенциал. Схватив со стола свою бутылку, Маша приглашающе распахнула окно, но внезапно остановила подружек.

— Погоди. Ань, сфоткай на память!

Маша безошибочно выдернула из толпы Колю и, закинув ему руку на плечо, показала в объектив «класс». Под испуганные бормотания Любы сверкнула вспышка фотоаппарата. Последним, что увидели подоспевшие вожатые, были вылетевший из окна стул и Маша с Аней, которые проворно вылезли следом, подтянув за собой Любаню, очевидно, не жаловавшую таких активностей.

Кто веру имет, что волк овцу пасет?

Вечерняя свежесть приятно осела на землю, охладив дневной пыл. Солнечный диск почти опустился за горизонт, но шум на территории даже не собирался стихать. Дети напоминали больше диких зверят, чем разумных особей. Они рассыпали по площадкам и корпусам в бессмысленном порядке, издавая нечеловеческие возгласы, не то радости, не то разочарования. Довольные своей находчивостью и изобретательностью вожатые оккупировали лавки и снисходительно наблюдали за развернувшимся противостоянием. Игорь Васильевич, возвращавшийся в кабинет, благосклонно кивнул им, по достоинству оценив задумку. Хаос проще организовать, чем сделать из него порядок. Кому, как не будущим педагогам, понимать эту простую истину.

— Игорь Васильевич, а вас удача ждёт, — заметила вдруг Оля.

— С чего вы взяли? — удивился он.

— Примета такая, — улыбнулась она и, сняв с его пиджака репей, протянула ему.

— Но вам нужно проявить осторожность и осмотрительность, — добавила вожатая «Ленивцев», сорвав ещё один репей. — Репей на одежде всегда к переменам.

— Да какие приметы? — возмутилась вожатая «Крокодилов», всплеснув руками. — Игорь Васильевич, где вы ходили? Вы же весь в сорняках.

Вожатые, хихикая, любезно помогли ему очистить пиджак, даже не обратив внимания на его откровенную растерянность. Простая вежливость и неравнодушие, но Игорь Васильевич в этот момент почувствовал внезапный душевный подъем. Сомнения, терзавшие его стаей бешеных собак, разом отпали. Он знал, что инициатива наказуема, и использовал это в качестве оправдания страха ответственности. Но там, где разум натыкается на непреодолимую стену, самые важные решения принимает сердце, которое не боится толкать на безрассудные поступки. Художественный руководитель был нужен «Светлячку». Не всегда как руководитель мероприятий, но как человек, любивший своё дело и заражавший этим других. Игорь Васильевич нужен вожатым, нужен детям, нужен персоналу, потому что они были нужны ему. Никто кроме него не позаботится о них. Директор даже не пытался делать вид, что заинтересован в жизни лагеря, свалив на художественного руководителя всю организационную работу. А сам только получал благодарности.

Больше никаких колебаний. Он сделает всё этой же ночью.

— Игорь Васильевич, вы в порядке?

Художественный руководитель поднял глаза на Олю. Она не отпрянула, увидев его взгляд, но вдоль позвоночника словно пробежала сколопендра, заставив поёжиться. Всего мгновение, но она поняла, что Игорь Васильевич не тот, кем кажется. Оля не то увидела это в его взгляде: неожиданно серьёзном и расчётливом, не то почувствовала тонкой женской душой, содрогнувшейся от такого порыва решительности, нехарактерной этому человеку.

Игорь Васильевич спохватился, выбросил репей, который непозволительно долго сверлил взглядом, и взял эмоции под контроль. Беспечно улыбнулся вожатым и, отшутившись, поспешил скрыться. Ему показалось, что Оля странно смотрела на него, но даже задумываться над этим не стал. Ему нужно было спешить. У него уже имелись весьма конкретные планы на грядущую ночь, и теперь требовалось всё хорошенько обдумать, чтобы везде успеть. Проказа мальчишек, которую он собирался пресечь, могла пойти ему на пользу, и он не собирался упускать шанс.

Игорь Васильевич с трудом сохранял лицо. Беззаботная улыбка так и пыталась принять свой истинный плотоядный облик: стать шире и обнажить верхние зубы. Но он удерживал и её, и уголки глаз в привычном положении, отыгрывая любимую роль дурачка. Только так ему удавалось дурачить всех вокруг.

***

Люба неспеша шла вдоль площадки со спортивным инвентарём и оборачивалась так резко, что грозилась свернуть шею. Маша носилась, как электровеник, и крики её слышались то в одной части лагеря, то в совершенно противоположной, и она просто не успевала за ней следить. Люба думала, что в будущем будет гиперопекающей мамой, из тех, которые не дают ребенку лишний раз вздохнуть и контролируют каждый шаг. Сердце её падало в пятки всякий раз, как Маша вскрикивала: не важно, радостно или разочарованно.

Люба в этот момент искренне пугалась и готовилась бежать подруге на выручку, несмотря на то, что бег не был её сильной стороной.

— Нашла! — вновь завопила Маша и, размахивая жёлтым флажком, бросилась к ним.

Люба слишком рано выдохнула. На пути к ним Машка запнулась о бордюр и чуть не упала, отчего Любаня почти лишилась сознания. Но подруга не зря с детства занималась спортом: проблем с рефлексами у неё не было. Она легко удержала равновесие, как точно не смогла бы Аня, и добралась до цели.

— Не стойте столбами! — прикрикнула на них Маша, тряхнув Любу за плечи так, что её голова непроизвольно мотнулась назад-вперёд, как у собачки на приборной панели. — Ищите флажки! Или вы хотите, чтобы «Ленивцы» победили? Я к вожатым, а вы, раз бегать не умеете, включайте свои мозги.

Грубо сдёрнув непривычно задумчивую Аньку с пенька, на котором та организовала себе наблюдательный пост за усадьбой, Маша вновь убежала, издав боевой клич, оповещавший их соратников-аборигенов «Непосед» об очередной удачной охоте. Люба даже не успела ничего сказать, обратив беспомощный взгляд на недовольную Аньку.

— Ань, ты ведь знаешь, где спрятаны флажки?

— Конечно, — фыркнула она, поправив косички и щёлкнув издалека на фотоаппарат радостную Машку. — Я их ещё до начала игры обнаружила.

— Не хочешь помочь? — лукаво улыбнулась Люба, на что Аня только закатила глаза.

— Зачем портить игру? Смотри, как всё продумано: и дети заняты, и вожатые отдыхают.

Люба была вынуждена согласиться. Вожатые довольно неплохо продумали досуг. Суть вечерней игры была проста, как кусок хозяйственного мыла. Каждому из отрядов требовалось до начала второго ужина отыскать на территории лагеря по десять флажков соответствующего цвета. Отряд, справившийся с задачей быстрее всех, становился победителем и получал приз. Какой именно, никто не уточнил, но это было и не нужно. Дух соперничества уже был порождён и в дополнительной мотивации не нуждался.

Жульничество тоже никто не отменял, пусть Люба с Машей это и не поддерживали. Аня, заинтересованная усадьбой больше, чем игрой, тем не менее успела перепрятать достаточное количество неприятельских флажков, чтобы расчистить Маше дорогу к победе. И её не беспокоило знание о том, что победители в принципе не планировались. Из заявленных десяти флажков было спрятано только девять, а оставшиеся вожатые хранили у себя, чтобы к началу второго ужина объявить ничью во избежание лишних распрей и после спокойно спать ночью, потому что уморённые дети точно не принесут неприятностей.

— Пусть Маша развлекается, — улыбнулась Аня. — Это не спортивный лагерь, ей не хватает движения. Так хоть какая-то активность. А мне бы сейчас в усадьбу пробраться, пока никто не видит.

Анька вновь запрыгнула на пенёк и обвела зиявшее пустыми окнами-глазницами здание задумчивым взглядом. В одном из них ей почудилось движение, и она даже навела туда объектив камеры, сделав снимок. Но тот ничего не показал, поэтому Аня только недовольно цыкнула на своё не самое отличное зрение. Глухой забор скалился своими металлическими зубьями, сразу предупреждая о том, что лезть через него бессмысленно и опасно.

— Как же они туда забираются? — не унималась она. — Любань, прикрой меня. Я пойду поближе гляну.

И снова Люба не успела отреагировать. Не став дожидаться ответа, Анька скрылась среди кустов, оставив её одну. Она нервно поправила очки и мысленно топнула ногой от негодования. Люба продолжала корить себя за трусливость и мягкотелость, но в душе понимала, что спорить с подругами бесполезно. Каким бы настойчивым ты ни был, они всё равно сделают так, как считают нужным. Только Маша ещё и скрываться не будет, прямо демонстрируя свою позицию.

Люба подавила тяжёлый вздох и осмотрелась. Вокруг было безлюдно, а все голоса доносились преимущественно со стороны корпусов, находившихся в противоположной части. Посетовав на то, что не захватила с собой книгу, Люба присела на пенёк и вслушалась в крики горлицы. Проводя каждое лето в деревне, она наизусть запомнила их своеобразные песни. Чужие голоса отошли на второй план, а к горлице присоединилось бойкое чириканье воробьев и чьи-то звонкие напевы. Она прикрыла от удовольствия глаза и вдруг представила, что пришла на симфонический оркестр, искренне наслаждаясь моментом спокойствия и умиротворения. Люба часто ощущала себя частью природы. Она словно сливалась с ней в одно единое, целое и масштабное. Становилась элементом большого и чистого мира, в котором не было насмешек, сплетен и чужих взглядов, обжигавших душу.

Вдруг слух её выцепил из многоголосой трели нескладный, неуклюжий писк. Люба открыла глаза и осмотрелась. Обстановка не изменилась, но писк продолжал ненавязчиво раздражать барабанные перепонки. Прислушавшись, она осторожно направилась к кустам сирени, которые давно отцвели и теперь стояли плотной зелёной стеной вдоль забора, удачно скрывая непрезентабельную территорию усадьбы. По мере её приближения писк становился громче, подтверждая, что Люба движется в верном направлении. Замерев напротив кустов, она приняла безуспешную попытку рассмотреть что-то в листве, но в итоге просто опустилась на колени и пробралась под ветками. Обзор там оказался намного лучше, и Любе не составило труда обнаружить птичье гнездо. Сама она, к счастью, птицей осталась незамечена.

Четверо птенцов. Четверо чёрных комочков, казавшихся одной пушистой массой, если бы не жёлтые клювики, отчаянно пищали и вытягивали шейки. Несуразные и угловатые, они выглядели хрупкими и беззащитными. Любаня затаила дыхание, когда птичка с оранжевым хвостиком спикировала на край гнезда и бесцеремонно сунула в один из открывшихся клювиков червячка. Птенцы запищали ещё громче, требуя еды, и почему-то напомнили Любе их отряд в столовой.

Она потеряла счёт времени. Просто сидела и наблюдала за птицами, но привычного внутреннего умиротворения не ощущала. И в голове, и на душе у неё ворочались червяки сомнения. Длинные и противные, они извивались на поверхности, по своей червячьей сущности пытаясь зарыться глубже. Нарыть ходов, испещрить норами, взрыхлить почву, которой это не только не требовалось, но и несло особый вред. Любу не отпускала тема, поднятая за ужином. Она не могла отрицать зачатки социофобии и то, что они мешали ей жить. Выступления на публику, новые знакомства, элементарное общение с малознакомым человеком — одни только мысли об этих ситуациях вызвали у неё внутреннюю дрожь. И Маша с Аней не всегда будут рядом, чтобы выручить её, а снова стать изгоем, которым Люба была до знакомства с ними, она не хотела.

Но что ей делать? Сама Люба проблему осознала и даже вроде попыталась принять. А как её решить? Возможно ли справиться самостоятельно или ей необходим специалист? Эта мысль Любе особенно не понравилась. Она сразу почувствовала себя не такой, как все. Бракованной. В любом случае, как сказать об этом родным? Кто воспримет её всерьёз? Мама могла, но бабушка обязательно узнает и начнёт возмущаться: утверждать, что Люба всё придумала, а психотерапевты — шарлатаны, которые наживаются на глупцах. И её послушают. А Люба окажется дурочкой с переулочка, которую бабушка ещё долго будет высмеивать.

Нет. Говорить об этом дома нельзя. Нужно справляться собственными силами. Ведь есть же книги, которые смогут предложить ей советы или техники, чтобы перестать так остро реагировать на внимание толпы. Превратят ли книги мышонка в хищника? Звучало неправдоподобно. Хищниками вроде Ани рождаются или хотя бы воспитываются с рождения. Ей никогда не стать похожей на неё. А так хотелось иметь острые зубы, чтобы пугать, а не пугаться. «А Анька ещё и поддерживает твою социофобию», — некстати вспомнились слова Машки за ужином, и она неожиданно разозлилась на Аньку, которая всего лишь спасала её от толпы. За этими мыслями Любаня не почувствовала острого укола зависти, не услышала подобравшейся к ней Машки.

— Бу!

Люба крупно вздрогнула, всколыхнув кусты. Ветки опасно закачались, и гнездо вместе с ними, заставив её испуганно замереть самой и вцепиться в плечо Машке, чтобы та тоже не двигалась. Птенцы запищали, но остались невредимы.

— Миленькие, — довольно констатировала Маша, взглянув на них. — А я гадаю, чего ты сюда полезла. Вдруг, пока меня не было, Аньку грохнула и прикопала?

— Маша, мне больше нравится, когда из твоего рта не льются помои, — недовольно проворчала Люба, но охотно ухватилась за протянутую руку помощи.

Длинная коса, словно в насмешку, зацепилась за одну из веток и при попытке покинуть кусты настойчиво дёрнула Любаню обратно. Машка же с привычной ей настойчивостью дорожного катка тянула подругу в свою сторону, не обращая внимания на препятствие. Ветка не устояла перед такой мощью и сдалась первой, сложившись пополам, и они обе повалились в траву. Резинка для волос осталась где-то в кустах, а длинные локоны почти сразу покинули некрепкую вязь косы, рассыпавшись по плечам.

— Какая ты грубая! — фыркнула Маша на последнее заявление подруги, ничуть не обидевшись, и помогла Любане подняться. — Я запрещу тебе общаться с Аней. Она на тебя плохо влияет. Кстати, куда её опять понесло? Ещё шею свернёт, пока нас нет.

— Скорее уж мы без неё, — легко улыбнулась Люба, тщетно пытаясь найти взглядом утерянную резинку.

— Наконец-то вы это поняли, — сбоку раздался довольный голос Аньки, и она вскоре поравнялась с ними, запнувшись по дороге всего два раза. — Во-первых, я нашла лаз прямо в заборе. Во-вторых, держи. Десятый! — Она протянула Машке жёлтый флажок. — Принеси нашему отряду победу.

Маша чуть не задохнулась от счастья. Неверяще вытаращилась на подругу. Потянула руки и резко их отдёрнула. Вытерла ладони о штаны и осторожно, словно что-то хрупкое или взрывоопасное, переняла у Аньки флажок. Любе показалось, что Маша готова расплакаться. Она с радостным воплем налетела на Аню, заключив в объятия и приподняв над землёй. Подскочила было к Любе, но обняла значительно деликатнее. Широкая улыбка не сходила с её лица.

— Анька!

— Знаю, — хмыкнула она. — Я лучшая и невероятная. Беги уже!

Машу дважды просить не надо. Они только моргнули, а её уже и след простыл. Лишь радостные вопли неандертальцев долетели до их ушей.

Люба обратила на Аню вопросительный взгляд. — Я всего лишь помогаю Маше достичь поставленной цели, — пожала она в ответ плечами, невзначай принявшись просматривать сделанные фото, чтобы не встречаться с Любаней взглядом.

— Но это нечестно.

— Что именно?

— Мы же знаем, что вожатые спрятали только девять флажков. Чтобы победила дружба. Откуда ты взяла десятый? — Возмутилась Люба, нервно поправив очки.

Аня в ответ впилась в неё пронизывающим взглядом, который был своеобразной защитной реакцией. Обычно после такого большинство противников тушевалось и не спешило развивать конфликт, потому что Аня умела демонстрировать уверенность. Она буквально давила чувством собственного превосходства. И не будь Люба лично с ней знакома, никогда бы не посмела ей перечить. Но с Аней они дружили давно. Все её повадки были изучены вдоль и поперёк, поэтому Любаня знала: она чувствовала себя уязвимо. С её стороны было несправедливо нападать на подругу со спины (она была последней, от кого Аня ждала протеста), но Люба решила, что пришло время для первого шага на пути борьбы со страхом.

— Я молчала, когда ты жульничала: перепрятывала флажки других отрядов, — собрав смелость буквально по крупицам, продолжила она, старательно не отводя взгляда. — Но украсть флажок у вожатых? Ты думаешь, что это мелочь, но именно из них складывается наша жизнь!

Аня в первые мгновения искренне растерялась. Выражение её лица стало рассеянным и таким по-детски беспомощным, что Люба тут же почувствовала укол совести. Она намеренно выбила Аню из колеи. Она хотела этого и сделала. Но удовлетворения почему-то не почувствовала. Продолжи Анька удивлённо таращиться на неё, Люба дала бы заднюю и навсегда забросила даже мысль о том, чтобы вести себя столь вызывающе. Но Аня, заметив изменения в поведении подруги, не позволила ей спрятаться обратно в безопасную нору и дала шанс, чтобы проявить себя. А для того, чтобы грызун показал свои хоть и маленькие, но острые зубки, надо было активно нападать. Провоцировать на драку.

— Во-первых, вся игра — сплошное жульничество, поэтому я всего лишь играю по правилам самих вожатых, — отчеканила Аня, распрямив плечи и вздёрнув подбородок, чтобы казаться выше. — Во-вторых, я ничего не крала. Просто взяла ещё один флажок из общей коробки в инвентарной, когда узнала о том, что придумали вожатые.

Люба под её напором заметно сжалась и даже невольно отступила назад. Аня никогда не позволяла себе разговаривать с ней и Машей в такой манере. С ними она всегда была честна, признавала собственные промахи и не искала отговорок бесчестным планам, не раз использованным ей. Маша с Любой знали, что Аня ничего не делает просто так или для веселья, поэтому её позицию принимали. Пусть никто из них не считал, что пробираться после уроков в учительскую и исправлять диктанты — поступок честного человека, они не противились. Потому что Аня делала это не для себя. Никогда и ничего.

— Но ради чего, Ань? — несмотря ни на что, продолжила Люба. — Сдалась тебе эта игра.

— А тебе, Люб? Я всего лишь хотела, чтобы Маше не было здесь скучно. Стимулировать её, дать мотивацию.

— Почему ты думаешь, что знаешь, как будет лучше для других? — неожиданно вспылила Люба, удивив и себя, и Аню. — Мы сами решим, что нам нужно, а что нет.

— Я так не думаю! — Вспыхнула Анька. — Я просто хочу порадовать Машу, потому что могу. И если для этого придётся идти по головам, то я готова. Я пойду на всё ради вас.

— Маше будет неприятно, если она узнает, что победила нечестным путём, — уже не так смело заметила Люба.

— Так не говори ей. О задумке вожатых знаем только мы с тобой, потому что я оказалась в нужном месте в нужное время и подслушала их разговор.

— Что у тебя за часы и навигатор? — неожиданно съязвила Люба, вновь выбив у Аньки почву из-под ног. — Не слишком ли часто ты оказываешься в нужное время в нужном месте?

— Люб, ты чего? — снова опешила Аня, в этот раз уже не сумев быстро взять себя в руки.

Люба превзошла все её ожидания, поэтому она всерьёз почувствовала душевный укол. Это звучало по-настоящему обидно. Особенно из уст обычно миролюбивой и пугливой Любани, которая несколько лет подряд ела с ними пиццу с грибами, боясь сказать, что не любит их. Когда Аня решила помочь ей побороть робость, то не ожидала, что получит нож в спину.

— Ничего, — выплюнула Люба, сняв и протерев и так чистые очки. — Просто много на себя берёшь. Сама два шага пройти не можешь, чтобы не споткнуться, и думаешь, мы беспомощные? Без твоей поддержки и подачек ничего не можем? Хватит строить из себя невесть кого и опекать нас!

Люба испуганно захлопнула рот, поняв, что сказала то, о чём никогда не думала. Злость, совершенно ей не свойственная, вдруг расцвела, распустила ярко-алые лепестки. Глаза у Аньки округлились до размера двух блюдец. Она впервые не находила слов, рыбой таращась на подругу. Будь на месте Любы кто-нибудь другой, Анька пропустила бы сказанное мимо ушей или уколола в ответ побольнее. Но всерьёз нагрубить Любе у нее не поворачивался язык. Они так и стояли, молча смотря друг на друга, а Любаня почувствовала, как кирпич между ней и Аней стал плотной стеной.

В повисшей тишине отчётливо слышались радостные крики со стороны корпусов, птичье пение и жужжание осы. Насекомое, как в замедленной съёмке, обогнуло их по кругу, и обе они настороженно проследили за ней взглядом. Казалось, что стоит осе скрыться, и напряжённая атмосфера между ними лопнет, словно воздушный шарик. Аня морально подготовилась к новым ударам Любани, которые точно подтвердят, что она «тварь, каких ещё поискать». Она давно знала это, поэтому глупо было обижаться на правду.

Но насекомое не спешило улетать, кружа над ними, как орёл над добычей. Первой накала не выдержала Люба, испуганно отшатнувшись в сторону и запнувшись о какую-то кочку.

«Не подходи близко, твоя неуклюжесть заразна», — ругалась Соня, отряхивая шорты, которые запылились после того, как Аня толкнула её, заприметив летевшего на них шершня. Алина, помогавшая Соне, бросала на Аньку злобные взгляды, и она, сгорая от стыда, отступила на несколько шагов назад.

Люба неосторожно села в траву, и в это же мгновение прямо из-под земли в воздух взмыл чуть ли не весь осиный рой. Аня замешкалась, ослепленная воспоминанием. К счастью, натренированные Машкой рефлексы её не подвели. Считанные секунды, которые она потратила на то, чтобы безрассудно и бесстрашно ринуться к Любе сквозь осиное облако и одним рывком поднять её на ноги, спасли их от укусов. Аня успела оттащить подругу на достаточное расстояние от улья, который земляные осы устроили в мышиной норе, видимо, где-то рядом с кустами сирени.

Но Аня рано выдохнула. Любаня внезапно истерично взвизгнула прямо ей на ухо, заставив испуганно вздрогнуть, и сорвалась с места так прытко, что Анька засомневалась в собственном здравомыслии. Люба даже быстро ходить не могла, а дистанция в шестьдесят метров была её гранью, после которой она начинала элементарно задыхаться. Неужели осы смогли так сильно её напугать? К счастью, соображала Анька быстро, поэтому почти сразу бросилась следом, молясь о том, чтобы хотя бы раз в жизни не споткнуться.

— Волосы! Она у меня в волосах! — вопила Люба, даже не думая останавливаться.

Видимо, страх полностью затмил её рассудок, и о себе дала знать реакция «бей или беги». Будучи пугливым грызуном, Люба никогда не дралась, а сразу обращалась в бегство.

— Люба! Стой! Замри! — отчаянно кричала Анька, краем сознания поражаясь неожиданным спортивным навыкам Любани.

— Что случилось? — рядом словно из воздуха материализовалась Машка, быстро подстроившись под её темп, и даже дыхание у нее не сбилось.

— У Любы оса в волосах. Надо остановить её, — тяжело дыша, выдавила Аня, но Маше было достаточно и этого.

Бросив короткое «угу», она убежала вперёд и сразу же догнала Любу, схватив её за руку. Они замерли на небольшом склоне, спускавшемся к ограде футбольного поля. Любаня, уронившая очки, чуть не плакала, слыша, как жужжит прямо у неё над ухом оса, способная укусить в любую секунду. Рядом, до боли впившись ей в плечо, остолбенела Маша, не зная, что делать: звать вожатых или пытаться выпутать насекомое самостоятельно.

— Спокойно! — скомандовала добравшаяся до них Анька, и у Маши мгновенно отлегло от сердца.

Ане она доверяла не просто как себе, а даже больше, чем себе. В их трио Аня казалась ей самой взрослой, несмотря на то, что объем знаний у Любы был обширней. Анька не терялась, когда всё шло не по плану, которых та никогда не строила. Большую часть времени она была морально готова ко всему, поэтому действовала быстрее и решительнее, чем они с Любаней. — Анька, не копайся! Укусит же! — рявкнула от нервов Маша, чувствуя собственную дрожь. — Аня… — на грани истерики пискнула Любаня, жалобно всмотревшись ей в глаза.

Но Аня их словно не замечала. Всё ещё тяжело дыша, она полностью сосредоточилась на проблеме. Взгляд её посерьёзнел и помрачнел от волнения. Игнорируя бивший по барабанным перепонкам пульс и подрагивающие не то от страха, не то от напряжения руки, она решительно отвела в стороны густые пряди, открыв обзор на насекомое.

— Даже не дышите, — негромко протянула Аня и, сглотнув, принялась выпутывать осу из западни.

Время будто остановилось. Люба зажмурилась, Машка затаила дыхание, уверенная, что кого-нибудь обязательно укусят. Анька постаралась отбросить все мысли и страхи. Сама она до дрожи боялась всего, что летало, ползало, прыгало и жужжало. Соня любила бросать ей за шиворот майских жуков, а потом смеяться, наблюдая за тем, как лучшая подруга от души верещит и бешено скачет по дороге, как умалишённая, собирая удивлённые взгляды прохожих. Аня, почувствовав болезненный укол воспоминания, сцепила зубы и заставила себя сосредоточиться на задаче. Она не могла позволить, чтобы Любу ужалили.

К счастью, гадалкой Машка была плохой, и жало осталось при осе. Спустя долгие мгновения нервного ожидания насекомое вырвалось на свободу и, сделав круг почёта, улетело, позволив всем облегчённо выдохнуть.

— Ты в тайне от нас бегом занимаешься? — нервно хихикнула Маша, хлопнув осевшую на землю Любу по плечу, и нахлобучила ей на нос упавшие очки.

— Это называется выброс адреналина. Как у тебя на контрольной по математике, — тяжело дыша, отбила колкость Люба и, поправив окуляры, подняла глаза на Аню, чтобы поблагодарить и извиниться за грубость, как прямо у неё на глазах, словно в замедленной съёмке, подруга начала заваливаться назад.

Один неловкий шаг. Камень. Склон. Люба, инстинктивно подавшаяся вперёд, видела, что Маше, которая среагировала быстрее неё, не хватило каких-то жалких сантиметров, чтобы удержать Аню за руку. Та даже не успела вскрикнуть, скатившись вниз к ограде. Секунды показались им вечностью. Они остолбенели на долгое мгновение, оцепенев от ужаса. Сердца пропустили несколько ударов, и замерли два дыхания.

Люба закричала первая, и если бы Маша не удержала её на месте, она бы скатилась следом.

— Анька, жива?

Болезненный скулёж и последующий громкий всхлип были красноречивее любых слов. Любу словно окатили ледяной водой.

— Позови вожатых, — подавив слезы, приказала она Маше, которая уже собралась спуститься к Ане, и когда та заколебалась, неожиданно твёрдо добавила:

— Быстро.

Сработало. Маша утвердительно кивнула и убежала за помощью, а Люба осталась на месте, прекрасно понимая, что ничем помочь не может и будет только мешать. Аня внизу, к счастью, несмело села и, баюкая руку, принялась осматривать фотоаппарат, чудом не пострадавший при падении. Издалека она казалась совсем крошечной и хрупкой, беззащитной. У Любы защемило сердце, и чувство вины вгрызлось в душу бешеной собакой.

Она совсем забыла, что настоящая Аня, скрытая за маской беззаботности и уверенности, была маленькой девочкой с заниженной самооценкой, которая очень боялась вновь быть переданной и остаться в одиночестве.

И Люба, кажется, воплотила этот страх в жизнь.

В радости сыщут, а в горести забудут

Страшно. Маша бежала так быстро, как никогда на соревнованиях. Мелькали на периферии кусты, лавки, площадки, но она этого даже не замечала. Перед глазами стояла одна единственная картина, заставлявшая её ускоряться: Анька, сиротливо лежащая у подножия невысокого, но достаточно крутого склона. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что ей казалось, будто она задыхается. Вожатые. Нужно позвать вожатую. Как можно скорее. Оля была совсем недалеко. Она сидела на лавке у корпуса в пяти минутах от футбольной площадки, куда забрели они с подружками. Почему же дорога казалась ей такой длинной?

Страшно. Дыхание перехватило, и Маша задохнулась, замерев на месте. Пульс скакал, как бешеный, а перед глазами запрыгали цветные мушки. Бежать. Надо спешить. Ноги приросли к асфальту. Не двинуться. Помогите!

Страшно. Она вдруг снова осознала себя на злосчастной беговой дорожке.

Солнце жгло спину, бежал пот, почти насквозь пропитав футболку. Воздух загустел, пропитанный запахом нагретого резинового покрытия, свежескошенной травы и чужого, острого адреналина. Она глубоко вдохнула, пытаясь отогнать липкий страх, но легкие налились свинцом, не вмещая кислород. Её взгляд скользнул по дорожке. Короткая дистанция. Спринт. Сто метров вдруг показались бесконечными, усыпанными невидимыми препятствиями. Толпа гудела, но она слышала только стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Участники были на низком старте. Маша кожей чувствовала висевшее напряжение и давление, исходившее от стоявших рядом соперниц. В затылок, словно дуло пистолета, был направлен взгляд тренера. «Забудь про „не могу“». Единственное, что ты не можешь — это останавливаться», — сказала она ей перед стартом. Маша сцепила челюсти до зубовного скрежета. До боли. У неё не было права на ошибку. Она не устала. Она просто слабая. Ей нужно доказать обратное.

Страшно. Это чувство преследовало её всю неделю до соревнований. Ноги казались неподъёмными, чугунными. Сигнал. Звук оглушительный и пронизывающий, пробился сквозь шум в ушах, заставил толпу смолкнуть. Тела вокруг неё сорвались с места, словно гепарды, гнавшиеся за добычей. Будь они на дороге, из-под кроссовок ударили бы столбы пыли. Маша, казалось, задержалась всего на долю секунды дольше, чем нужно, и этот крошечный миг, когда мир замедлился, а потом снова ускорился с ужасающей силой, стал решающим. Она рванула вперед…

Страшно. В её движениях чувствовалась скованность, борьба не только с дистанцией, но и с собственным телом, которое вдруг перестало быть ее союзником. Лёгкие горели огнём, дрожали колени. Ей чудились крики тренера, которая сорвала голос. Финиш был прямо перед ней, но она уже не видела его — только размытые силуэты, мелькающие перед глазами. Бессилие сдавило грудь. Отчаяние вязкое и тягучее заполнило её до отказа, выбив непрошеные слёзы. Она пересекла линию скорее по инерции и буквально упала, ударившись коленями.

Больно. Мелькали вспышки фотоаппаратов, ликовала толпа, кричали болельщики и ворчали тренера. Маша не слышала ничего этого, словно оказавшись в вакууме. В горле встал колючий, как кактус, ком. Он царапал стенки: хотелось кричать, чтобы вытолкнуть его, избавиться от противного чувства, которое засело глубоко в груди. Позорные слёзы брызнули из глаз, и у неё не оказалось сил, чтобы их утереть. А тренер химерой нависла над ней, схватила за шкирку, как котёнка, и грубо вздёрнула на ноги. Она была в бешенстве. В той его стадии, когда бежать бессмысленно, потому что все равно догонит и растерзает, как бешеная собака. Но не это вызвало у Маши новую волну слёз, а разочарование, настолько ярко отразившееся в глазах учителя.

— Я даже не буду спрашивать, что это было, — холодно заявила она, впившись ей пальцами в подбородок, заставив смотреть прямо на неё. — Это уже не первый раз. Ты проиграла. И в этом виновата только ты и никто больше.

— Тренер, но я старалась…

— Молчать!

Маша невольно зажмурилась от резкого окрика.

— Думаешь, я злюсь, потому что ты не пришла первой? Нет! Я злюсь, потому что ты сдалась в самом начале. Ты позволила страху управлять тобой, и пока ты не избавишься от него, я не вижу смысла в наших занятиях.

Больно. Маше показалось, что её ударили по голове каким-то тупым и тяжёлым предметом. Страх украл у нее эту гонку еще до того, как был дан стартовый выстрел. Вкус поражения был горьким и едким. Но его нельзя было сравнить с той бездной, выжравшей её изнутри, когда она увидела разочарованный взгляд тренера. Маша помнила, что слёзы тогда высохли почти мгновенно, а в душе основательно засело опустошение. Оно въехало без предупреждения, заселилось и не платило за коммуналку.

Безразлично. Состояние, в котором Маша пребывала последующие несколько месяцев. Она не помнила ничего из того времени, делая всё на автомате. Ела, спала, ходила в школу, общалась с подругами, которые серьёзно отнеслись к её состоянию. Любаня пыталась с ней говорить, заставить проработать страх. Маша краем сознания отмечала, как быстро поглощались ей книги по психологии, но душа её словно отмерла, проявляя к заботе Любы лишь равнодушие. Пробежки, волейбол, футбол и бассейн были на долгие месяцы заброшены, а любимый спортивный костюм впервые за годы послушно сменился школьной формой. Физрук чуть не проглотил свисток. Завуч, долго воевавшая с ней по этой причине, ненавязчиво затащила к себе в кабинет и за чашечкой чая попыталась выяснить, всё ли у неё в порядке. Любимая бутылка с водой, без которой она уже долго не могла обходиться, внезапно забылась дома, и напуганная классная руководительница позвонила родителям.

— Машка, научи меня играть в волейбол.

Эту фразу, беззаботно слетевшую с губ Аньки, она не забудет никогда.

Шёл седьмой урок, которого у них не было, но, Маша не спешила домой, по старой привычке дожидаясь начала вечерней тренировки, идти на которую она всё равно не собиралась. На спортивной площадке за школой шла физкультура у старших классов, и брань парней хорошо было слышно в пустом и безмолвном коридоре, где её нашла Аня. Потерявшись где-то в себе, Маша тогда резко вернулась в реальность, с неверием — первой искренней эмоцией, вновь тронувшей её, уставившись на подругу.

— Зачем? — изумилась она, тупо моргнув, и даже отложила телефон, на котором играла в какую-то бестолковую «бегалку», жестоко убивая время.

— Пойду либеро в нашу команду, — заявила Аня, и Маша на мгновение поверила ей, успев ужаснуться.

Аня даже при ходьбе путалась в своих ногах, а на физкультуре нормативы выполняла под чутким контролем учителя, который успел поседеть за то время, что она у него училась. Любой бег означал стёсанные колени. Прыжки в длину — отбитый копчик. Вышибалы и футбол — разбитый нос.

— Расслабься. Я шучу, — усмехнулась Анька на её кривое выражение лица и плюхнулась рядом на подоконник, неосторожно отклонившись в сторону открытого окна, отчего у Маши волосы на мгновение встали дыбом. — Мы с физруком договорились, что я продемонстрирую ему все виды подач, а он поставит мне пятёрку и отстанет. Поможешь?

Аня смотрела на неё так, словно знала, что она ей не откажет, и Маша была близка к тому, чтобы накричать на неё за самонадеянность. Но внезапно споткнулась. Луч вечернего солнца зацепился за две глупые косички и отразился в глазах, буквально блеснувших детской наивностью. Аня вдруг предстала перед ней непосредственной малюткой, у которой она собиралась отобрать конфету. И Маша подавилась собственными грубостями. Она знала, что внешность обманчива. Знала, что Анька волк в овечьей шкуре. Знала, что всё это неспроста, потому что Аня не делает ничего просто так. Но тем не менее позволила себе попасться на крючок. Она сама схватилась за него и подёргала, чтобы подсекли, потому что…

— Я хочу утереть ему нос! — воодушевлённо заявила Аня, хлопнув её по плечу, как часто делала сама Маша. — И даже страх поражения не сможет меня удержать!

Потому что Анька была искренна в своём желании. Она горела идеей и шла к цели, несмотря на то, что никто в неё не верил. Ни физрук, ни родители, даже Маша не верила, что у подруги получится покорить мяч. А Анька смеялась им в лицо, уверенная в силах своих и в её, раз просила помощи. И Маша тогда заразилась настроем, зажглась, как спичка от пламени, которым была подруга.

«И меня тоже больше не удержит», — твердила она себе всё время, что тренировала Аньку. И сама не заметила, как вновь начала жить. Вернулись и спортивный костюм, и бутылка с водой, и пробежки, на которые Маша брала с собой Аньку, привычно лившую слёзы из-за сбитых коленей, но не прекращавшую тренировок. И Маша с каждым разом заводилась всё больше и больше. А уж когда Анька впервые сделала нижнюю подачу, она сорвала голос: так громко кричала от радости. Физрук с завучем, в чьём кабинете они разбили окно этой самой подачей, перекрестились и облегчённо выдохнули. Аня смотрела на нее сияющими глазами, а Маша ощущала себя волшебницей. Это чувство приятно щекотало её самолюбие, и она даже не знала, кем больше гордится: Анькой или самой собой.

Намеренно или нет, но Аня научила Машу никогда не сдаваться и верить. В первую очередь в себя. Это было труднее, чем казалось, если смотреть на Аньку, но пока подруга верила в неё, она не имела права отступать.

Не страшно. Маша, крепче сцепив зубы, рванула вперед, не позволяя себе думать. Бежать вперёд и только вперёд. Только от неё сейчас зависело, как скоро к Ане придёт помощь. И она не подведёт её.

— Оля-я-я! — издалека завидев вожатую, завопила Машка, затормозив прямо о лавку, на которой та сидела. — Там Анька упала!

Оля, чьё отчество их отряд не запомнил и поэтому звал просто по имени, на мгновение потеряла контроль над собственными эмоциями, и Машка стала невольной свидетельницей метаморфозы, случившейся с ней. Животный страх, охвативший её поначалу и внезапно согнавший привычную обаятельную улыбку, мгновенно сменился решительностью. Она стала старше буквально на глазах. Их весёлая и добродушная вожатая-студентка вдруг превратилась в бывалую преподавательницу, вроде тех, которые буквально отдали школе полжизни, пережили не одну реформу образования и за годы работы повидали такого, что не покажет ни один фантастический фильм.

Маше показалось, что черты лица Оли заострились и отчётливее стали скулы. Вся она напряглась, как хищник перед прыжком, и взгляд её отражал твёрдую решительность. Остальные вожатые рядом тоже насторожились, невольно поддавшись её настроению.

— Где она?

— Возле футбольного поля. Там Люба осталась.

Оля сорвалась с места неожиданно прытко для человека, который обычно носит каблуки выше пяти сантиметров. Машке потребовалось приложить усилие, чтобы нагнать её. Вожатая, к удивлению, была в кроссовках, а пышные кудри крепко держала резинка. Добравшись до места, Оля без колебаний спустилась по склону прямо к Ане и, быстро осмотрев её, помогла подняться.

Вокруг уже вороньей стаей собралась добрая половина лагеря, последовавшая за своими вожатыми и шумевшая так, что закладывало уши. Люба вовсе была близка к потере сознания, но страх за подругу был сильнее, поэтому она, укрываясь у Машки за спиной, терпеливо оставалась на месте.

— Разойдитесь! — почти прорычала Оля, вытащив заплаканную Аньку, неожиданно спрятавшуюся у неё за спиной.

Все толкались и пихались, желая оказаться как можно ближе к событию, выходившему за рамки обыденной жизни «Светлячка», которую его обитатели по-своему любили. Но никогда не были против разнообразия.

— А ну, расступились! — Непривычно серьёзный голос Игоря Васильевича заставил толпу схлынуть в разные стороны, освободив ему широкий проход. — Бегом в столовую, там уже все накрыли. Не на что тут смотреть!

Вожатые немедленно встрепенулись, засуетились, похватали подопечных своих и чужих, не смотря на цвета галстуков, и поспешили оказаться как можно дальше от разъярённого художественного руководителя. Машка, воспользовавшись шумихой, незаметно утащила Любу в заросли кустарников, ловко укрыв их от чужих глаз, при этом предоставив удобную наблюдательную позицию.

— Цела? — значительно тише и с ощутимым беспокойством поинтересовался Игорь Васильевич, попытавшись рассмотреть Аню, которая крепче прижалась к вожатой, не желая демонстрировать свою слабость. — Голова не кружится? Не тошнит?

— Пара ссадин и что-то с рукой, — коротко доложила Оля. — Отведу к врачам.

Игорь Васильевич выглядел взъерошенным: волосы растрепались, пропал клетчатый пиджак, который то ли остался в кабинете, откуда сломя голову выскочил на шум художественный руководитель, то ли был потерян во время внепланового забега. Штанины его брюк задрались, явив миру два разноцветных носка, на которые Оля случайно уронила взгляд да так и не смогла поднять обратно. Игорь Васильевич, конечно, был чересчур воодушевленным для взрослого, но рассеянности она за ним не замечала. Художественный руководитель, заметив её взгляд, поспешно одёрнул брюки и что-то неразборчиво пробормотал в оправдание, только усугубив ситуацию. От увиденного Олю некстати разобрал смех, и она надеялась, что это всего лишь напомнили о себе натянутые нервы, а не кукушка помахала на прощание, улетев в отпуск. Ей вдруг нестерпимо захотелось поделиться с кем-нибудь новоявленным фактом, и чтобы её неожиданную находку оценили по достоинству, а не разнесли по всему лагерю, как бестолковую сплетню.

— Сообщи мне потом, — попросил Игорь Васильевич, вырвав её из размышлений, и посмотрел так жалобно, словно Оля могла ему отказать.

Она вдруг совершенно по-иному взглянула на Игоря Васильевича. Он показался ей чужим, неизвестным и одновременно с тем таким родным, словно приходился ей дядюшкой, горячо любимым, но жившим глубоко в Сибири и приезжавшим раз в несколько лет. Художественный руководитель, похоже, переживал за Аню, как за свою дочь. Оля не знала, были ли у него дети, но почему-то не сомневалась в том, что за них Игорь Васильевич волновался бы точно также. Примчался по одному только зову интуиции, роняя на ходу штаны, распугал бы всех, чтобы не мешались, а потом слонялся неприкаянным призраком, варясь в собственном беспокойстве.

Оля молча кивнула, обещая доложить её временному командиру о выполненном задании, и уже сделала шаг, потянув Аньку за здоровое запястье, но та внезапно застыла, как выкопанная. Упёрлась ногами, и Оля от неожиданности чуть не клюнула носом землю. Под удивлёнными взглядами взрослых Аня сняла висевший на шее фотоаппарат и, как ребёнка прижав его к груди, беспомощно осмотрелась, тщетно пытаясь найти кого-то на опустевшем склоне. Люба машинально подалась к ней, желая привычно принять на хранение фотоаппарат и успокоить подругу, но сама себя одёрнула, заставив не двигаться. Совесть грызла её за резкие слова, не позволяя показаться Аньке на глаза, а зачатки зависти, внезапно пустившие корни, утверждали, что она и вовсе поступила правильно. Маша также не шелохнулась, и только пальцы, крепче сжавшиеся на её плече, дали Любе понять, что она тоже себя сдержала.

Аня, не обнаружившая подруг, стала выглядеть ещё растеряннее. Стояла, как маленькая, бестолково вращая головой, словно не верила, что Маша с Любаней могли так просто её бросить. Горькая обида заглушила физическую боль, принеся невыносимую душевную, выбившую из неё новый поток слёз, который она автоматически стёрла ладонью, чтобы никто не видел. И даже паника, охватившая её от одного только слова «врачи», отошла на второй план. Игорь Васильевич с Олей переглянулись и, казалось, поняли абсолютно всё.

— Отнести к тебе в комнату? — верно истолковав её затруднение, миролюбиво предложил художественный руководитель, кивком головы указав на фотоаппарат.

— Да. Пожалуйста, — согласилась Аня, даже не повернув головы в его сторону, и добровольно вложила ему в руки своё «сокровище», до этого доверявшееся только Любе.

И если бы Люба ещё стояла там, в кустах, и наблюдала за непреднамеренным убийством, то непременно бы бросилась к Ане, плюнув на все сомнения. Но её уже не было на прежнем месте. Она, упрямо ведомая Машкой, кралась вдоль забора, где должен был быть лаз, и не видела, как потухли Анькины глаза.

Мир перевернулся. Вещи и цели, дорогие сердцу, потеряли свою ценность. Губы непроизвольно скривились в горькой улыбке. «Ты — тварь, каких ещё поискать. Тебе опасно контактировать с людьми: ты ломаешь всё, чего коснутся твои кривые руки. Даже твои тупые подружки скоро поймут это и бросят тебя», — Сонькино проклятье, брошенное ей в спину в последнюю их встречу, всплыло в сознании так внезапно, что на мгновение оглушило, словно удар по голове.

Некогда лучшая подруга оказалась права. Ей послышался хруст, и Аня в надежде обернулась на кусты сирени. Но увидела лишь птичку с оранжевым хвостиком, спикировавшую в листья. Горихвостка. Внутри у неё что-то надломилось. Именно этот звук привлёк её внимание. Мозг желал обмануться, но сердце ему не позволило. Аня с трудом сглотнула вязкую слюну и отпустила обиду на Машу с Любой. В произошедшем можно было винить себя и только себя.

От добра добра не ищут

Любе казалось, что забор бесконечен, и бредут они уже несколько часов. В действительности же не прошло и получаса, а они и двадцати метров. Выгляни она из густых зарослей, то увидела бы Олю с Аней, направившихся в сторону медблока. Но всего лишь раз оскалив зубы, быть мышью Люба не перестала, поэтому послушно брела за Машей и старалась лишний раз не дышать, чтобы «хищники» их не обнаружили.

Любу никак не отпускала ссора с Анькой. Она всё копалась в себе, пытаясь понять, что заставило её быть столь грубой по отношению к подруге. Неужели факт кражи несчастного флажка вызвал в ней такую злость. Глупости. Люба, скрипя сердце, признала, что использовала это как повод.

— Нашла! — негромко воскликнула Машка, прервав ход её мыслей.

«Даже у неприступного забора Анька смогла отыскать слабое место», — мысленно восхитилась Люба. Место, обнаруженное подругой было идеальным лазом. Кто-то словно специально раздвинул металлические прутья, устроив проход на территорию усадьбы. Расстояние было таким большим, что не только пышная Люба, но и взрослый человек мог беспрепятственно пройти. Учитывая тщательность, с которой от детей охранялась усадьба, Люба поначалу удивилась, как эта дыра в безопасности лагеря до сих пор была не замечена. Хотя, учитывая, что сторож бдил около забора денно и нощно, только дыра и была в безопасности. Но ветки сирени, царапавшие ей лицо, отбросили все вопросы. Зимой и летом лаз укрывала густая растительность и снег, а весной и осенью, когда кусты стояли нагие и прозрачные, с той стороны усадьбы, где оказались они, никто не ходил.

«Как в кроличью нору», — внезапно подумала Люба, и её пробрала внутренняя дрожь. «Какой сегодня день странный! А вчера всё шло как обычно!» — вспомнилась цитата из книги, как нельзя точно подойдя к ситуации. Её фантазия не на шутку разыгралась, и она с ужасом осознала, что больше ей не с кем поделиться своими выдумками. Аньки, которая с энтузиазмом поддерживала любую фантазию, рядом не оказалось.

А Люба в красках представила, как они с Машей нырнут меж прутьев и провалятся в неизвестный, чужеродный им мир. В какую-то одну из Вселенных, если верить в то, что их много. И ход обратно, какой-нибудь портал, по классике жанра должен будет располагаться в совершенно противоположной стороне, куда нужно будет добраться за короткий срок, потому что тот открывается или закрывается только при определенных условиях. Главное, чтобы об этом им сообщила не гусеница.

Люба живо представила себе и загадочный мир по ту сторону забора, и его обитателей, и даже то, как они сидят у костра, вынужденные заночевать в лесу. Походы она не сильно любила, а Анька, дитя цивилизации, дикую природу вообще ненавидела и старалась держаться от её буйства как можно дальше, но Любе нравилось представлять их трио на месте героев любимых книг. Вымышленные истории были красочны, романтичны и создавали иллюзию счастья, потому что по злому умыслу автора марионетки, созданные им, были чутки к природе и жадны до приключений. О них же сказать такое можно было с трудом. Маша на душевное пение птиц и умопомрачительные закаты реагировала, как булыжник на дне озера. Хотя булыжник и тот проявил бы больше участия. Аня была менее чёрствой, но и не более восприимчивой. Окружающую её красоту замечала и временами даже находила с ней связь, только случалось это настолько редко, что Люба могла пересчитать по пальцам. Девчонок она за это не винила, искренне радуясь только тому, что они могли часами сидеть с ней в парке и молча ждать, пока подруга насладится тёплым весенним вечером.

Люба вышла из того возраста, когда верят, что сказка станет реальностью. Точнее, что реальность превратится в сказку, а она сможет стать в ней принцессой и жить с принцем долго и счастливо. Литературные герои всегда казались ей понятными, их действия, если не очевидными, то логичными. И Люба неосознанно проецировала это на настоящих людей, надеясь найти с ними общий язык. Но смогла только запугать себя, потому что окружающие даже близко не походили на самых отвратительных антагонистов прочитанных ей книг. Они были непредсказуемы, а оттого намного хуже. Их мотивы, желания либо имели мелочный характер, либо отсутствовали вовсе.

Люба благополучно пережила столкновение мечты с действительностью, и пусть прятаться от реальности в книгах не перестала, но стала делать это гораздо реже. Постепенно научилась понимать реальных людей так же, как выдуманных, и неплохо в этом преуспела. Правда, страх людей от этого никуда не делся. Но оставались такие, как Анька. С одной стороны, открытая книга, читай — не хочу, с другой — справочник по выживанию под обложкой сборника анекдотов. Совесть вновь укорила за резкость, а новое, неизвестное ей чувство заткнуло её.

— Маш, почему ты не пошла с Аней? Знаешь же, как она боится врачей. Ей сейчас больше всего нужна поддержка.

Люба только в этот момент сообразила, что подруга молча утащила её с места происшествия, вместо того чтобы последовать за Анькой и приободрить её. В отличие от неё самой, Маша с Анькой не ругалась, поэтому причин для побега Люба не видела.

— И зачем мы здесь?

Маша вылупилась на неё так, словно Люба снова прочитала матерный стишок.

— Ты правда хочешь, чтобы Анька лезла в эту усадьбу? Посмотри, она же на глазах в песок превращается, — Маша указала пальцем на здание, и словно в подтверждение её слов от крыши отвалился кусок, с грохотом разбившись о ступени. — А теперь прибавь к этому Анькину «аккуратность» и скажи, какова вероятность, что она там не убьётся?

— Мы же будем с ней, — несмело заметила Люба.

— И тоже себе что-нибудь сломаем, когда будем вытаскивать её из неприятностей. А так мы с тобой туда заберёмся, быстренько всё осмотрим и доложим Ане, что нет никакой Белой Дамы. Она успокоится, и будем отдыхать.

— А то, что мальчики говорили? И вожатая?

— Люб, ну ты как маленькая! — с нотками снисхождения усмехнулась Машка. — Это всё выдумка! Аня же сама сказала, что впервые о Белой Даме заговорили всего несколько лет назад. Не бывает таких молодых призраков. А легенды слишком расплывчатые: ни имён, ни веков.

Маша, не став дожидаться ответа, нырнула меж прутьев, и Люба, неожиданно испугавшись за неё, шагнула следом. Но ничего из нафантазированного ей не случилось. Они не провалились в кроличью нору, не оказались посреди пустоши или непроходимого леса. Всё то же оранжевое солнце по-прежнему неспешно катилось за горизонт, и пели свои трели птицы. Но оказавшись по другую сторону забора, Люба вдруг отчётливо поняла, что невидимая граница всё же была по неосторожности ими пересечена.

Территория усадьбы по ощущениям являлась отдельным миром. Возможно, не изнанкой действительности и не другой Вселенной, но тем не менее средой, отличной от той, что находилась за оградой. Любу накрыл внезапный приступ тоски, и она была уверена, что он принадлежал не ей. Этим чувством пропиталось всё окружающее пространство усадьбы. Она представлялась ей старым раненным зверем, в чьё логово они бессовестно забрались, потревожив покой хозяина.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — пробормотала Люба, но более никаких действий не предприняла, истратив всю решительность в ссоре с Анькой.

Маша, казалось, даже не услышала её, шустро направившись к полуразвалившемуся крыльцу. Любе пришлось пойти следом, оглядываясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха. Усадьба, как избушка на курьих ножках, стояла к лесу передом, а к «Светлячку» задом, поэтому они могли не опасаться, что их кто-нибудь заметит. А Анька удачно отвлекла на себя внимание Оли, которая их отсутствие в ближайшее время точно не обнаружит.

Но как бы Люба не боялась, старинная усадьба произвела на неё неизгладимое впечатление. Пока Маша напевала себе под нос какой-то прилипчивый мотив и осматривала главный вход на случай обрушения, она замерла перед величественным гигантом, задрав голову. Волна эмоций прокатилась по ней, словно дорожный каток, и как только не расплющила до состояния невменяемого блинчика.

От открывшейся картины у Любы буквально перехватило дух, и она, вцепившись пальцами одной руки в очки, другой инстинктивно потянулась к Анькиному плечу, которое всегда было в непосредственной от неё близости, чтобы вцепиться в него и не упасть от переполняющих чувств... Но рука нащупала лишь пустоту, отчего Люба действительно чуть не упала, на мгновение подумав, что это была её личная «кроличья нора».

В архитектурном облике усадьбы удивительным образом переплелись каноничные элементы классического стиля. Её симметричность казалась поистине жуткой благодаря почти противоестественной зеркальности. Она словно насмехалась над неокрепшей и пугливой психикой Любы, намекая на искажение реальности. Два ризалита, напоминавшие два крыла, отходили от фасада, создавая ощущение, что усадьба пытается обнять или, наоборот, поглотить смотрящего.

Люба невольно поёжилась. Присутствие портика, поддерживаемого строгими и нерушимыми на первый взгляд колоннами, выглядело как портал в иное измерение, куда по ошибке был открыт ход. Каждая из четырёх колонн, казалось, хранила в себе воспоминания веков, а балюстрада отчего-то вызвала у неё ассоциацию с оградой кладбища, отделявшую мир живых от мира иного.

— Всё в порядке, идём, — закончив осматривать вход, окликнула её Маша, вновь заставив вздрогнуть, и первая проворно юркнула внутрь.

Люба сняла очки и нервно протёрла и так чистые стёкла. Открытая терраса манила своей простотой, но два округлых лестничных входа, напоминавшие ей две пасти, вызывали не самые приятные ощущения. Она несмело шагнула за ней. Поднимаясь по изъеденным временем ступеням, Люба чувствовала, как каждый шаг отдавался эхом где-то в глубине самого здания, словно оно дышало, наблюдало и ждало новых жертв...

— Люб, — позвала Маша, когда они принялись обследовать первый этаж, — ты спросила, почему я не пошла с Аней.

Люба, обводившая взглядом полуразрушенную комнату, в которой помимо облупившейся нежно-розовой краски на стенах оставалась под разбитым окном покрашенная тысячью и одним слоем батарея да треногий стул в углу, посмотрела на Машу, поправила съехавшие очки и утвердительно кивнула, не догадываясь, к чему та клонила.

— У меня к тебе тот же вопрос. Почему ты не пошла с ней? Я утешать не умею. Тебе об этом известно. Когда все разошлись, я рассчитывала, что ты уйдёшь с Анькой, и у меня появится возможность осуществить свой коварный план. Но ты почему-то осталась.

Маша, никогда не отличавшаяся чуткостью, временами проявляла противную до зубовного скрежета проницательность. А отсутствие тактичности давало ей возможность без лишних моральных терзаний давить на жертву, по ниточке вытягивая из той правду. И её обострённому чувству справедливости было всё равно, кем являлась жертва: родственником, врагом или же лучшей подругой. Перед Машиным законом все были равны.

Люба мысленно разрыдалась от отчаянья. Она не хотела обсуждать эту тему, тем более с Машей. Та была как дворовая собака, вцепившаяся клыками в найденную на помойке кость.

— Я просто растерялась, — залепетала она в оправдание, опустив глаза в пол и забыв о том, что не умеет врать. Всеми отмазками обычно занималась Аня. — Там столько народу собралось, что я...

— Не ври. — Отрезала Маша, хлебнув киселя из болтавшейся на ремешке бутылки. — Там оставались только Игорь Васильевич и Оля. Ты уже даже собралась пойти, но в последний момент осталась на месте. Что случилось?

Люба прокляла Машину непроизвольную наблюдательность, выдрессированную на соревнованиях. Аня давно заметила у Маши интересную привычку следить за соперниками и анализировать их движения, приёмы, настроение. Привычка эта была неосознанной и распространялась не только на спортивную, но и повседневную жизнь. Анька, как главный генератор гениальных и не очень идей, использовала этот навык в собственных целях. Люба же такой находчивостью и наглостью похвастаться не могла, поэтому угодила в ловушку сама.

— Я обвинила Аньку в жульничестве и сказала, чтобы она перестала нас опекать, пока сама спотыкается на каждом шагу, — неожиданно для самой себя честно призналась Люба, чувствуя, что не сможет долго держать это в себе.

Повисла тишина, и было слышно, как стонет и крошится повсюду усадьба. Стыдясь поднять на подругу глаза, Люба сняла очки, принявшись натирать чистые линзы, и осторожно двинулась дальше по коридору. Паркет под ногами кряхтел, как старик, но ощущался на удивление крепким. Не оглядываясь на Машу, которой, очевидно, требовалось время, чтобы обработать услышанную информацию и растормошить свой лексикон, потому что пока на ум ей приходили только междометия и маты.

Люба знала, что Маша не спустит ей подобного с рук, поэтому морально уже подготовилась к казни и дала время подготовиться Маше. Та имела полное право отчитать её. Люба даже в какой-то степени хотела этого. Совесть не давала покоя, а проснувшаяся гордость рвала и метала. Это внутреннее противостояние осточертело настолько, что хотелось просто взвыть, чтобы утихомирить душевный бунт. Она надеялась, что гнев Маши сможет вернуть ей душевное равновесие.

Пытаясь отвлечься от назойливого копошения эмоций, Люба приоткрыла массивные двери, разразившиеся таким воплем, что она чуть было не отступила, испугавшись их буйства. Но переступив порог, Люба тут же забыла про опасения. Её встретило огромное пространство, которое некогда являлось парадным залом. Воображение живо нарисовало, как в сверкавшем роскошью зале шуршали пышными платьями и звенели дорогими украшениями девушки, кокетливо пряча за веерами улыбки всякий раз, как статные кавалеры приглашали их на танец. Звучала музыка, стучали каблуки, не смолкали разговоры. Но теперь о былом величии напоминал лишь потертый паркет, жалобно скрипевший от каждого шага, словно жалуясь на забвение.

Огромный камин, изрытый сажей, словно зияющая рана, хранил пепел потухших очагов, где когда-то горели весёлые огни. На нём – осколки фарфоровых статуэток, которые кто-то словно специально возвращал на место, тщетно пытаясь придать домашнего уюта умиравшему особняку.

— Зачем ты так сказала? — грубо выдернул её из мира грёз голос Маши. Люба инстинктивно обернулась к ней, но не сразу осознала себя в пространстве и восприняла вопрос.

— Люба, как ты могла такое сказать? — Маша вцепилась ей в плечи и встряхнула, чуть не сбив с неё очки.

— А мне что, запрещено разговаривать? — вдруг огрызнулась Люба, выкрутившись из хватки, и тут же испуганно зажала рот рукой. — Прости. Не знаю, что на меня нашло.

Маша, опешив, тупо вытаращилась на неё, но быстро пришла в себя. И в отличие от Ани, её задеть было практически невозможно.

— Без понятия, что с тобой, но я вроде нормально спросила. Рычать было необязательно.

— Маш, прости, — взмолилась Люба, и у неё в голосе зазвенели слёзы. — Анька подслушала, что вожатые собираются спрятать всего девять флажков, поэтому она вытащила из инвентарной ещё один, чтобы ты могла победить. Она хотела тебя порадовать, а я набросилась на неё, сама не знаю почему.

Люба сорвала с носа очки, принявшись судорожно тереть краем футболки линзы, пока по щекам кривыми дорожками скатились первые слёзы.

— Я просто чувствовала себя неловко. Аня всегда такая уверенная, непоколебимая, знает, что и как делать.

— И нам надо учиться у нее, а не завидовать! — рявкнула Маша, и стены отбили её голос, пустив гулкое эхо по пустым и безжизненным коридорам. — Это называется зависть, Любань. — Процедила она.

— Прости.

— Не у меня прощения просить надо! — гаркнула Маша и нервно заметалась из стороны в сторону, размахиваясь руками и бросая слова, как пулемётную очередь. — Вы такие эгоистки. Что ты, что Анька! Копаетесь в себе, в своих недостатках, а потом сами себя жалеете. И плевать вы хотели, что вокруг тоже люди! Я, в конце концов! Книжки читаете, музеи любите, духовно развиваетесь, умничаете по поводу и без, а подумать о том, что у каждого вокруг примерно такой же набор изъянов, не можете. Решила, что ты одна такая: бедная, несчастная, и выплеснула злость на Аньку, потому что глыбе вроде неё ничего не сделается?

— А чего она всегда вся из себя такая... — обиженно всхлипнула Люба и рывком вернула на нос очки, выпустив, наконец, на волю копившуюся годами боль. — Вечно улыбчивая, солнечная, наивная, а как посмотрит в глаза, так волк волком. Я подумала, что она только делает вид, что заботится о нас, а сама просто перетягивает на себя одеяло. Мне стало обидно. Ты ведь сама сказала, что она поддерживает мою социофобию. Значит, ей выгодно, чтобы мы были зависимы от неё. Держит нас, как собак на поводке!

Она замолчала, впившись в Машу взглядом. Внутри всё непривычно ворочалось, как черви в земле, и неприятно жгло, будто угли на коже. Люба чувствовала облегчение от того, что выговорилась, но её не отпускало ощущение неправильности. Когда в сотый раз перечитываешь сочинение и не находишь в нём ни единой ошибки. Гордишься своей грамотностью, но, сдавая тетрадь, не можешь отделаться от сомнений, сюрреалистичности происходящего. Чувствуешь, что ошибся, только где? А после проверки узнаешь: не все правила пунктуации знаешь.

Вот и сейчас Люба явственно ощущала, что где-то просчиталась. Понять бы ещё где именно.

— Дурёха, — протянула Маша, подтверждая её опасения. — Какая же ты, Любань, дурёха.

Пришло время Любы удивляться. Она ожидала услышать: «Дура», «Корова тупоголовая», «Курица безмозглая», что было как раз в характере Маши, которая в порыве злости могла обложить трёхэтажным даже Аньку. Но зачастую Маша крыла матом за Аньку. Люба считала вполне разумным, что и ей достанется сполна. А тут снисходительное, почти ласковое «дурёха» и кривая улыбка, с какой мама смотрит на ребёнка, сморозившего по незнанию глупость.

— Люб, только не обижайся. Ты, конечно, умная, но закидоны Анькины неправильно поняла.

— О чём ты?

— О Соньке.

Дружбу помни, а зло забывай!

Детский сад.

Слух молодой воспитательницы, мирно пилившей ноготочки, ласкала тишина. Шёл тихий час. Все дети мирно сопели в своих кроватях. Или почти все.

— Пс-с… Анька. Проснись. Мне скучно.

Темноволосая девчушка, прищурив свои чёрные глазища, настойчиво ткнула пальцем одеяло на соседней кровати. То заворочалось, втянуло в себя за лапу свисавшую игрушку и ответило громким сопением. Анька не проснулась.

— Сонь, отстань от неё. А то я воспитательнице расскажу, — пригрозила проснувшаяся Маша, для верности легонько пнув по бортику её кровати.

Она бы и саму Соньку с удовольствием стукнула, чтобы наверняка, но не хотелось снова слушать долгие нотации мамы о примерном поведении и извиняться перед Аней, которая обижается из-за этой дуры. Именно так Маша мысленно называла её лучшую подругу Соню. Она знала, что это плохое слово, за которое не только в угол можно попасть, а ещё на неделю лишиться мультиков. Поэтому вслух Маша его никогда не произносила. Только при бабушке. А использовать его в голове ей тем более никто не мешал.

— Отвянь, спортсменка, — выплюнула Соня так, словно это было грязным ругательством, и тут же потеряла к ней интерес. — Аня! Поиграй со мной! Или ты мне не подруга?

Сонька привычно не унималась и своего добилась. Аня неохотно открыла глаза и приподнялась на кровати. Машка только скрипнула зубами и отвернулась, с головой укрывшись одеялом, чтобы не видеть и не слышать этого безобразия. Сонька проворачивала этот фокус почти каждый день, а получала Анька. Этот раз не стал исключением.

— Аня, ты опять не спишь и других деток будишь? — возникла в дверях воспитательница, пустив в голос строгости.

Машка еле удержала себя, чтобы не вскочить и не выложить всю правду. Но они это уже проходили. Ей не требовалось следить за развитием событий, потому что она наизусть выучила придуманный Соней спектакль. Аня сейчас виновато съёжится, бросит на Соньку вопросительный взгляд и, увидев жалобные блестящие глазища, покорно возьмёт вину на себя, потому что иначе «ты мне не подруга».

— Простите, — донёсся до Машки сквозь толщу одеяла робкий голосок Аньки, и она мысленно произнесла: «Дура», не разбирая, кому именно адресует столь нелестную характеристику.

Соня откровенно раздражала Машу, но Аня была искренне привязана к ней, поэтому она честно искала причину в самой себе. А однажды увидела по телевизору передачу про змей. Маша тогда даже перестала гонять по квартире мяч и замерла перед экраном, как заворожённая, закрыв обзор бабуле, лежавшей на диване. Но та и слова не сказала, мысленно вознеся благодарность Богу за минутную передышку. Любимая, но чересчур уж подвижная внученька, которую глупые врачи называли гиперактивной, чем доводили её мамку до паники, впервые остановилась по собственному желанию и не спешила вновь убежать. Она неожиданно села на ковёр прямо там, где стояла, и, обняв мяч, увлечённо уставилась в экран. Бабушка, наблюдавшая за ней, вознесла очередную молитву, подумав о том, что внучка даже мультики смотрела, кружа по комнате на самокате.

Машка о бабушкиных переживаниях даже не догадывалась. Она в тот момент вообще не могла думать ни о чём, кроме изворотливых гадюк разных цветов и размеров, которые ползали в экране телевизора. Маша слушала ведущего вполуха и не запомнила о ползучих гадах почти ничего полезного, думая лишь о том, что Соня очень на них похожа. Она была такой же изворотливой и, очевидно, к своим шести успела познать искусство ухода от ответственности. Машку одновременно и злила, и восхищала её способность выкручиваться из самых щекотливых ситуаций, оставляя других в клубке собственной лжи. Казалось, она, как змея, сбрасывала кожу, чтобы оставаться незамеченной, когда это было ей выгодно. Но при этом подставляла других.

Хитрость была вторым именем Соньки. Она искусно манипулировала людьми, не чураясь играть на их слабостях. И Машка ненавидела Соню за то, что она буквально вынуждала Аньку брать ответственность за поступки, которые она никогда не совершала. Бедная наивная Аня даже не допускала мысли, что лучшая подруга нагло её использует. И Машку не слушала, когда она пыталась донести до неё эту простую истину.

— Ба, почему Аня на Соню не обижается, когда она её «медведем кособоким» обзывает, а на меня обижается?

— Дурёха твоя Анька. Вот почему, — прокряхтела старуха, подтянув повыше плед. — Мелкая ещё: не понимает, что её за нос водят. Но девка она неглупая, доверчивая токмо да добродушная. Пройдёт со временем. Кто один раз обожжется, больше пальцы в огонь совать не будет. Если, конечно, не сгорит.

— Как это? — испугалась Маша, в силу возраста и характера не распознав тонкой метафоры.

— Как спичка! Есть такие люди: воспламенятся, костёр разожгут, чтоб другие согрелись, а сами сгорят. А есть люди-огонь. Такие не горят. Сжигают. Или согревают.

Маша молчала. Но не потому, что познала мудрость веков и осознавала тщетность бытия. Она просто не поняла утончённой материи метафоры, которой её, как обухом, огрела бабушка. Та и сама не могла похвастаться тонкой душевной организацией и любовью к лирике, но муж её, Машкин дедушка, натурой был поэтичной. Он не говорил — пел. И речь его была, что журчание ручья, дно которого было усыпано драгоценными камнями. Некоторые из этих камней, метафоричных, бабушке в наследство остались. Глубоко в памяти залегли и теперь неумело передавались следующему поколению.

— Ба, если человек горит, так надо по земле кататься, чтобы огонь потушить. А Сонька хоть и дура, но со спичками не играет. Думаешь, она Аньку поджечь может?

— Да бог с тобой! — махнула она рукой. — Вырастешь — поймёшь.

— Я не помню, что мы на завтрак ели, а ты думаешь, я через кучу лет вспомню, о чём мы говорили? — возмутилась Машка и показательно отвернулась, демонстрируя обиду.

Но бабушка на её спектакль внимания не обратила и продолжила поучать, пользуясь моментом необычайного спокойствия внучки:

— А ты, Машка, охаивать не смей. Ни Аньку свою, ни ещё кого. Держись подле неё и на глупость ейную не серчай, она тебе ещё добром за добро отплатит.

— Ба, ну чего ты мне сказку «По щучьему велению» рассказываешь, — фыркнула Машка, подбросив мяч.

— Сказка — ложь, да в ней намёк. Помяни моё слово!

— Ну ба!

— А ну цыц! Не спорь со старшими.

Машка только пожала плечами и, схватив мяч, умчалась на улицу. Но бабушкин совет к сведению приняла, даже не предполагая, насколько права она окажется. Маша поняла это годами позже. Также как и замечания о людях-огнях, о которых она не забыла ни на следующий день, ни на следующий год.

***

Начальная школа.

В классе было непозволительно шумно для урока, но преподавательница, заполнявшая журнал, пока ученики чуть ли не дрались за стопку тетрадей с контрольной, замечаний не делала. Маша, которая раздавала эти самые тетради, свою вытащила одну из первых и, поколотив мальчишек, пытавшихся вырвать у неё стопку, наконец взглянула на отметку. Радостный визг, вызванный пузатой пятёркой, сдержать ей удалось с трудом. Училась она средне, поэтому каждое «отлично» для неё равнялось победе на областных соревнованиях. Хотя на областных Маша занимала первые места намного чаще, чем получала пятёрки на контрольных.

— Анька, спасительница моя! С меня десять шоколадок!

Она навалилась на сидевшую впереди подругу, обхватив руками за шею, и прижалась щекой к щеке с такой силой, что грозилась оставить на коже синяк. Счастье переполняло её, било фонтаном, обдавая брызгами окружающих, и ей было жизненно необходимо поделиться позитивом с кем-нибудь ещё, иначе бы Маша попросту взорвалась. За эту пятёрку родители обещали ей велосипед, а оценкой она была обязана именно Аньке, которая не только пожертвовала сном и нервной системой, чтобы вложить в твердолобую голову Маши алгоритмы решения задач, но и подсказала на самой контрольной.

— Ань, ты там от пятёрки дар речи потеряла? От моей или своей? — пошутила Машка, когда подруга в её объятиях даже не пошевелилась.

— Отвянь, спортсменка, — рыкнула на неё Соня, сидевшая рядом с Аней, и Маше стоило немалых усилий, чтобы не пнуть её стул.

В любом случае, она быстро забыла о бесячей дуре, когда набралась наглости и чуть ли не с ногами забралась на свою парту, чтобы разглядеть тетрадь Ани. Оттуда на неё, распустив лебединые крылья, взирала до противного изящная и ослепительно-яркая двойка. На фоне идеально чистой работы: без единой помарки и пометки об ошибке, она выглядела оскорбительно. Как плевок в лицо. Нет, душу.

Аня упорно вчитывалась в каждую задачу, неуверенная, что решила их верно. Потом дёрнула к себе тетрадь Сони, случайно порвав уголок, но не обратив внимания на возмущения и «криворукого вомбата». Впрочем, она и раньше покорно принимала самые грубые высказывания Сони относительно её неуклюжести, таким образом выражая своё согласие. У Машки руки чесались вцепиться дуре в горло и сжать посильнее, чтобы захрипела, испугалась и больше не раскрывала своего поганого рта.

— Ничего не понимаю, — сломавшимся голосом пробормотала Аня и, кое-как совладав с ним, подняла руку. — Извините. У нас с Соней одинаковые работы. Почему у неё пять, а у меня два?

— Списывать не будешь, тоже пятёрку получишь, — флегматично пожала плечами преподавательница, даже не оторвавшись от журнала, но Машка успела заметить брошенный на них нечитаемый взгляд.

Учись тогда с ними Люба, она бы сразу поняла, что учительница всё знала и специально довела Аню, чтобы та сама избавилась от паразита в лице Сони. Но она перевелась к ним только в основной школе. А Маша, несмотря на наблюдательность, выводы делать не умела.

— Сонь, это ведь ты у меня списала, — чуть не плача заметила Аня. — Признайся.

— Анька, мне так жаль, — жалобно хлопнула своими чёрными глазищами Соня, и Машка по голосу поняла, что ей не жаль, — но ты же знаешь: за двойку родители запрут меня на всё лето дома с репетиторами. А тебе твои ничего не сделают. Ты же и так отличница. Перепишешь и всё.

Маша, слышавшая это, тихо скрежетала зубами у них за спинами и думала, что непременно расскажет преподавательнице правду. И пусть Анька обижается, несмотря на то, что она старается для её же блага. Бабушка говорила: «Благими намерениями вымощена дорога в ад», но Маша не понимала, чем может навредить восстановление справедливости.

— Сонь, а ничего, что у меня тоже есть гордость?

Маша отвлеклась от составления коварного плана и удивлённо воззрилась на Аню, словно видела ту впервые. Она знала о её навыках словесных перепалок и споров, но Анька ещё никогда не применяла их на Соне. Машка вся подобралась, предвкушая, как подруга исполнит её самые сокровенные фантазии и, наконец, размажет дуру по асфальту, как какого-нибудь противного насекомого, которых Аня панически боялась.

— Я думала, ты моя лучшая подруга, — холодно обронила Соня, не скрывая манипуляции.

— Да, а ты моя, — послушно согласилась Анька, но тихий гнев никуда не испарился. — И мне кажется, что лучшие друзья должны поддерживать друг друга, а не подкладывать свиней. Как ты думаешь?

Соня попыталась обжечь её предостерегающим взглядом, но обожглась сама, потому что Аня не сводила с неё глаз. Маша у них за спинами тихо восторгалась, упиваясь наслаждением.

— Полностью с тобой согласна, — процедила Соня. — Поэтому не понимаю сути претензии. Ты, как настоящая подруга, помогла мне в трудную минуту, а теперь заставляешь отдать обратно? Разве это по-дружески?

— Не отдать, а оказать помощь в ответ. — Стояла на своём Аня. — Это называется дружеская поддержка.

— Анька, не раздувай из мухи слона, — фыркнула Соня. — Мне тебя одной в этой посудной лавке по горло хватает. Или ты думаешь, что кто-то кроме меня будет водиться с криворуким вомбатом? Да рядом с тобой даже стоять опасно: сама упадешь и других за собой потянешь. Ты моя лучшая подруга, поэтому я покорно терплю у себя под боком ходячую катастрофу. Кто-нибудь другой не станет.

Анька молчала, опустив глаза и сжав кулаки.

— Заткнись, дура тупая! — не выдержала Маша, подскочив на месте, и со всей силы пнула ножки чужого стула.

Тот опасно покачнулся вместе с партой. Вскрикнула Соня, которую Анька успела дёрнуть на себя, защитив от обвала. Они вдвоём упали в проход и не попали под стол Маши, упавший прямо на их места.

— Анька! Кобыла ты на коньках! Я же сказала, что с тобой даже сидеть рядом опасно.

— Прости. Прости. Я не специально, — испуганно лепетала Аня, казалось, даже не понявшая, что произошло, и не замечавшая боли в разбитой и кровоточащей губе.

Машка, перепугавшаяся не меньше, буквально оцепенела. Стояла, как столб, пока класс вокруг суетился, охал и ахал, громко причитала учительница и звонила не то медсестре, не то в скорую. «Благими намерениями устлана дорога в ад», — напомнил в голове голос бабушки. И, может, всё это было лишь случайностью и неосторожностью самой Маши, но она восприняла это как знак и больше в отношения Сони и Ани не вмешивалась, тихо копя злость.

— Это Соня списала у Ани контрольную, а я за это толкнула её и случайно уронила парту, — выпалила Машка, замерев после уроков перед столом преподавательницы, боясь, что иначе смелость оставит её раньше. — Извините. Не ставьте Аньке двойку, пожалуйста.

— Даже и не думала, — грустно усмехнулась учительница. — Это ведь не в первый раз. Я надеялась, что Соня сама сознается, но… — Она развела руками.

Маша согласно кивнула и поняла вдруг, кто такие люди-спички.

***

Лето перед пятым классом.

На детской площадке было немноголюдно. Основной контингент составляли подростки, и лишь несколько малышей копались в песочнице под чутким надзором дремавшей неподалёку старушки. Машка прыгала на скакалке вокруг лавки, на которой сидели с книжкой Аня и Люба, месяц назад переехавшая в их район и нашедшая новых знакомых в их лице.

— Это что, водяной? — восторженно воскликнула Анька, аж подскочив на месте, и подалась ближе, чуть не клюнув носом книгу у Любы на коленях.

Машка от такой бурной реакции даже запуталась в ногах и отбросила скакалку, тоже с любопытством сунув свой нос в раскрытые страницы. Вчитываться она не стала, потому что это было выше её достоинства и терпения, а только посмотрела на иллюстрацию, вызвавшую у Ани столько радости. Кривой старик с выпученными глазами, будто у него запор, и нездорово-болотной кожей лез из воды, цепляясь за кувшинки непропорционально длинными культяпками, и Маша подумала, что он непременно должен кряхтеть: «Спину защемило. Дайте мазь». Чему Анька так обрадовалась?

— На трудовика похож, — глубокомысленно заметила она.

— Не знала, что у вас в школе нечисть преподаёт, — хихикнула Люба.

— Не у «вас», а у нас, — поправила Аня, улыбнувшись им, и словно вся засветилась, как солнце, отчего Маше на мгновение захотелось зажмуриться, словно её ослепило.

Люба тоже заулыбалась и даже засмущалась, принявшись нервно протирать линзы очков, чтобы не смотреть ни на кого из них. Когда из-за переезда ей пришлось перевестись в другую школу, она боялась вновь стать изгоем, и бессонница от переживаний начала мучить ещё до начала учебного года. А тут Аня так легко и непринужденно признала её частью компании, что она элементарно растерялась.

— Ань, ты книгу к себе положи. Не стесняйся, — взяла себя в руки Люба и собралась положить «Мифы древних славян» Ане на колени, чтобы той было лучше, но новая знакомая неожиданно отпрянула от неё, как от прокаженной.

Люба ожидаемо испугалась, шарахнувшись в противоположную сторону, и чуть не потеряла очки, чисто инстинктивно придержав их за дужки. Книга упала на асфальт между ними.

— Анька, дурёха, — фыркнула Маша, стукнув её кулаком в плечо. — Чего припадками людей пугаешь!

— Прости, прости, пожалуйста, — отмерла Аня и поспешно подняла книгу, маниакально отряхнув её, и бережно вернула хозяйке. — Извини. Мне опасно давать в руки вещи — испорчу. И вообще лучше слишком близко со мной не сиди и не стой.

— Почему? — удивилась Люба, прижимая к груди книгу и продолжая настороженно ютиться на краю лавки, словно в любой момент собиралась дать дёру.

— А вдруг тебя за компанию метеоритом пришибёт, который на Аньку летел, — презрительно фыркнула Маша, вернувшись к скакалке.

Аня только смущённо улыбнулась, бросив на подругу недовольный взгляд, который та привычно проигнорировала.

— Эй, Ань, нам для вышибал людей не хватает. Иди сюда, — позвала Соня, которая обзавелась новой компанией и всё реже и реже проводила время с Аней.

— Сонь, ты же знаешь, я плохо играю…

— Ты мне подруга или нет?

Аня покорно кивнула и, бросив на Любу извиняющийся взгляд, присоединилась к компании Сони, игравшей неподалёку.

— Это было не слишком грубо? — нахмурилась Любаня.

Маша только поморщилась и махнула рукой, мол «не обращай внимания». И какое-то время на площадке царили покой и умиротворение. Похрапывала старушка, следившая за малышами, построившими в песочнице мегаполис; Маша демонстрировала Любе все известные ей виды прыжков на скакалке, зашибив в процессе не одну бабочку; компания подростков веселилась за игрой в вышибалы.

Аня, которую всегда выбивали первой, в этот раз держалась непозволительно долго, по мнению Алины. Она с первого класса хотела дружить с Соней. Та была крутой: рано начала краситься, умела одеваться и всегда была в центре внимания. Алина мечтала стать её лучшей подругой, сесть за одну парту, обсуждать мультсериал, который, Алина знала, Соня тоже очень любила. Но на пути у неё всё время вставала преграда в лице Аньки. Поначалу девчушка с дурацкими косичками показалась ей мушкой: только дунь и тут же исчезнет. Но Соня сама не отпускала её от себя далеко. Алина дико из-за этого бесилась, не понимая, что можно было найти в неуклюжей дурочке, фанатевшей от мистики. Зато она поняла, как отвадить от неё Соню.

— Эй, попадёшь в меня?

Алина, убедившись, что Анька, опять стоявшая между ней и Соней, была близко, специально раздразнила одного из вышибал, показав язык. Метко запущенный мяч летел точно в её сторону, и Алина, мысленно потирая руки, резко дёрнулась в сторону, посильнее пихнув надоедливую девчушку бедром.

— Ой! — наигранно вскрикнула она.

От такого удара не устояла бы даже бегемот, а Аню так и вовсе смело. И упасть в одиночку было просто невозможно. Алина всё рассчитала. Став жертвой земного притяжения, Аня не могла не познакомить с асфальтом Соню, находившуюся в непосредственной близости от неё.

Обе они с криком повалились на землю, забарахтавшись, как выбросившиеся из воды окуни.

— Сонечка, ты цела?! — Алина незамедлительно бросилась к ней, отпихнув мушку в лице Ани.

— Анька! Вомбат кривоногий! — разразилась гневной бранью Соня на всю площадку, разбудив старушку. — Смотри, куда падаешь, катастрофа ходячая! Тебе вообще опасно находиться рядом с людьми!

Аня, игнорируя боль в отбитом копчике, сидела на асфальте, нервно растирая ссадину на ладони, словно та была пятном краски, и не поднимала глаз. В горле застрял липкий ком и противно защипало за глазными яблоками, но она не отвлекалась от своей руки. Ей было стыдно и больно. Хотелось убежать и больше никогда не видеть никого из этих лиц. Она боялась, что при попытке побега привычно запнется на втором шаге и разобьёт себе лицо всем на потеху.

— Аня, где ударилась? Очень больно?

Анька вздрогнула, когда чья-то рука мягко потянула на себя её разбитую ладонь, и, подняв блестевшие глаза, неожиданно наткнулась на обеспокоенное и испуганное лицо Любы. А у себя за спиной она не столько увидела, сколько почувствовала присутствие Маши.

— Да что ей будет, — дёрнула подбородком Алина, помогая Соне подняться. — Скорее земля расколется.

— Но это ты её толкнула, — осторожно заметила Люба, тут же об этом пожалев.

— Толстухам слова не давали! — рявкнула Сонька, отряхивая шорты. — В книжку свою смотри, курица слепая. А то ты дальше неё не видишь.

— Рот закрой!

Люба, успевшая втянуть голову в плечи, как черепашка, и сжаться, словно изюм, чтобы казаться меньше, удивлённо обернулась. Ей не показалось. Заступницей оказалась Аня, которую грозная Маша, напоминавшая добермана на охоте, поддерживала под локоть.

— Что, прости? — переспросила Соня, вскинув брови.

— Ты глухая или тупая? Фонтан заткни! Дура, — выплюнула Машка, испытав от этого настоящее блаженство.

— Не смей разговаривать с Любой подобным образом, — пояснила Аня.

— Анька, ты чего? — опешила Соня. — Ты за кого заступаешься? Ты не забыла, кто твоя лучшая подруга? Маша бросила на Аню обеспокоенный взгляд и подумала, что если та сейчас промолчит, она даст ей подзатыльник.

— Друзья так не поступают, — покачала головой Анька, и Маша подумала, что испытывает за нее гордость.

— Ты — тварь, каких ещё поискать, — вспылила Соня. — Тебе опасно контактировать с людьми: ты ломаешь всё, чего коснутся твои кривые руки. Даже твои тупые подружки скоро поймут это и бросят тебя.

Аня заглянула ей в глаза, словно давая последний шанс. Ждала, что она заберёт свои слова. Но Соня этого не поняла, продолжив браниться. Люба стояла парализованная от шока, а Маша боролась с желанием влепить Соне смачную пощёчину. И только Аня криво улыбалась. Глаза её пропитались печалью, как бумажная салфетка водой, которая того и гляди потечёт с неё.

Но Аня плакать не собиралась.

Она, что-то для себя осознав, ухватила за руку Любу, крепче вцепилась Маше в плечо, боясь не устоять на ногах не то от ушиба, не то от душевного удара, и молча направилась прочь с площадки. Машка в моменте запротестовала, словно решила воплотить свою угрозу в жизнь, но Анька, сцепив зубы, удержала её.

Малыши в песочнице стукнули друг друга лопатками и залились слезами. Рухнули их песочные куличики.

Аня под крики Сони увела своих новых подруг, думая о том, что выражение «старый друг лучше новых двух» — брехня. Держаться за прошлое только из-за привычки — величайшая глупость, которую она совершила.

Одному не страшно, а двум веселей

— А дальше ты знаешь, — закончила Маша. — Сонька этой же осенью перевелась в другую школу, а через год и вовсе переехала. Больше они с Аней не виделись.

— Я думала, тот случай был единичным, — поправила очки Люба.

— Нет. И весь рассказ был к тому, что Аня не пытается нами манипулировать или ещё что-то, что ты себе напридумывала, — фыркнула Машка. — Она просто боится остаться одна. Думает, что мы перестанем с ней общаться только потому, что она всё громит. Беспокоится о нас. Пытается быть угодливой. Отсюда и все безумные идеи вроде флажков.

— Как стыдно-то, — Люба прижала ладони к заалевшим щекам. — А я ей такого наговорила. Мне нужно срочно извиниться перед ней. Машка махнула рукой и двинулась к выходу из парадного зала.

— Не парься. Анька либо проглотит, либо отойдёт. Она на близких не обижается. Говорит, что у нее на такие глупости времени нет.

— А мы ей близкие? — догнала подругу Люба.

— Вроде умная, а такие глупости спрашиваешь, — фыркнула Машка, заглянув в следующую комнату.

В некогда, по утверждению Любы, гостиной царил хаос, порожденный временем и, возможно, кем-то еще. Мягкая мебель была жестоко убита веками. Безжалостно вспоротая временем обивка истлела и обнажила гнилые пружины. Люба тут же представила, как много лет назад грациозные барышни сидели в этих креслах и за неспешной беседой пили чай. В камине потрескивал огонь, а неподалёку на ковре играли дети. Ей почему-то виделись двое мальчишек, которые вели себя тихо только потому, что готовили очередную пакость, а дамы были слишком заняты обсуждением какой-нибудь сплетни, чтобы обратить внимание на своих драгоценных чад.

— А рояль-то пустой, как системные блоки у нас в школе, — весело заметила Машка, сунув любопытный нос в музыкальный инструмент, стоявший в противоположном углу.

Рояль, покрытый толстым слоем пыли, казалось, вот-вот издаст последний погребальный аккорд. А крышка, приоткрытая Машкой, напомнила ей пасть зверя, куда та залезла чуть ли не целиком. Люба вновь почувствовала себя неуютно и поспешила отвернуться. Соблазн оттащить Машу подальше от голодного рояля был слишком велик, но не говорить же подруге, что она боится, как бы её не проглотил древний музыкальный инструмент. На одной из стен висели рамки с фотографиями, и, убедив себя в том, что они не могут за ней следить, Люба шагнула ближе. Стёкла фоторамок потрескались, а чёрно-белые изображения так истёрлись, что лиц запечатлённых на них людей было уже не разобрать. Но это не помешало Любе опознать на фото выпускников. Она вспомнила, как Аня говорила, что одно время в усадьбе была школа. Эти фото, казалось, остались единственным воспоминанием особняка о той эпохе.

— Маш, а почему ты никогда не вступалась за Аню? — решилась спросить Люба, потому что фотографии учеников вновь напомнили ей о школе.

— Бабушка говорила не оказывать ей медвежью услугу, — пожала плечами Маша. — Я сначала не въехала, но после случая с партой поняла, что Аня должна разобраться сама. Это был её жизненный урок. Не мой.

— Не жестоко ли? А если бы она не справилась? Маша не ответила, и Люба поняла, что её тоже мучил этот вопрос.

— Она не могла, — сказала Маша, когда Люба уже не ждала ответа. — Аня не спичка, а огонь. Такие не сгорают.

И вновь замолчала, смутившись. А потом и вовсе с головой нырнула в нутро рояля, чтобы не видеть изумлённого взгляда подруги.

Люба, до глубины души поражённая такими метафоричными высказываниями, несвойственными Машке, не стала более донимать её расспросами. В эмоциональном порыве коснулась пальцами пыльного края рамки и по ощущениям провалилась в пруд, где вместо воды плескалось уныние. Она ушла в него с головой, и противное липкое чувство попыталось заполнить её, заливаясь в рот, нос и уши, отчего Люба на мгновение потеряла ориентацию в пространстве и начала опасаться, что задохнётся. Печаль душила её, разъедала изнутри, как кислота. Она пыталась кричать, но из горла не доносилось даже жалкого писка. В моменте Любе показалось, что это не её эмоции, но обдумать эту мысль она не успела. Что-то громко ухнуло, заставив их с Машкой одновременно вздрогнуть и обернуться на двери.

— Надеюсь, это не какая-то из несущих стен, — непозволительно позитивно заметила Машка, высунувшись из рояля.

Если бы Люба не тратила все силы на то, чтобы бороться с неожиданной тревогой, душившей её в этом старинном месте, она бы давно заставила подругу вылезти оттуда. Не столько из опасений, что та будет съедена, а из соображений безопасности. Доски явно были старше их вместе взятых, и Любе очень не хотелось, чтобы они предательски провалились у Маши под ногами, и она пострадала. Им с такими фокусами и Аньки хватало по самое не хочу.

К счастью, Машке и самой надоело исследовать желудок музыкального инструмента, что было вполне ожидаемо, учитывая её неугомонный нрав, не утихавший даже с годами. Она, не дав Любе в полной мере похандрить на пару с особняком, буквально выволокла подругу в коридор, на буксире потащив дальше по коридору.

Потолки, украшенные некогда пышной лепниной, представлялись скорбящими лицами, и Люба, смотря на них, терялась: сочувствовать или презрительно морщить нос. Белизна их давно сменилась серо-бурой грязной пылью, а узоры — клубки застывших цветов, сплетения листьев и нимфы с искаженными, словно от боли, чертами — оплывали, стекали вниз, как стекает тающий на солнце шоколад. Сладкий, но противный и уже несъедобный. Треснувший где-то участок потолка висел куском плоти, оторванной самым опасным хищником — временем. Он угрожал обрушиться прямо на них, похоронить под кирпичами и бетонным крошевом, сделать гостей своими гостями навечно, чтобы не так больно было от одиночества. Фантазия Любы нарисовала это так красочно, что она невольно втянула голову в плечи, словно это могло их спасти, и крепче вцепилась Машке в плечо. В поле её уверенности не так сильно тошнило от страха. Анька бы и вовсе разогнала мрак в ближайших метрах десяти вокруг.

— Неуютно здесь, — поёжилась, как от холода, Люба. — Но тихо. Одна разруха и уныние. Можно возвращаться.

Она потянула подругу в обратную сторону.

— Ну нет, — упёрлась Маша. — Мы ещё не всё здесь осмотрели. Если уж взялись за дело, так надо делать его… — она задумалась, вспоминая, — добросовестно! Во! А то Анька нам не поверит.

Люба была вынуждена согласиться. Но она вдруг поняла, что мурашки, устроившие пляски вдоль позвоночника, были вызваны ощущением чужого присутствия. Они были здесь не одни, и Люба надеялась, что гостями помимо них были птицы или мыши. Она согласилась бы даже на крыс. Все мысли о неведомых людям монстрах Люба давила на этапе их зарождения, по опыту знавшая, что главный её враг — воображение.

Комнаты на первом этаже закончились, на удивление, быстро. Ими был обнаружен кабинет, пропитанный затхлым, густым воздухом, словно в потерявшем дверцу шкафу у стены лежала гора нестиранных носков. Причём лежала со времён первых хозяев. Века так с восемнадцатого, если верить Ане. Огромный письменный стол из тёмного дерева с упоением жрал толстый слой пыли, облепив его целиком, как плесень. Люба с ужасом отметила следы от внушительных когтей, избороздившие столешницу, а Маша при виде их пришла в восторг и с разных ракурсов запечатлела на телефон, сетуя на отсутствие Аньки с фотоаппаратом. В углу влачило своё существование кожаное кресло, от которого осталось одно название. Люба с трудом угадала в нём предмет интерьера. Оно больше походило на безумный арт-объект какого-нибудь известного творца, которым все восхищаются, но никто не понимает, что он такое.

— Маш, раз уж мы начали предаваться ностальгии, то ты меня первое время очень злила. Извини.

Люба потянулась было к очкам, но отдёрнула руку, решив, что пора перестать прятаться. Хотя бы от людей, которых она считает близкими.

— Я знаю, — фыркнула Маша и уселась прямо на пыльную столешницу.

— Что? Откуда?

— Это было очевидно. Ты на Аньку так смотрела, будто собиралась ей поклоняться. Неудивительно, что тебя задевало, когда я над ней подшучивала.

— Да оно, собственно, так и было, — призналась Люба, всё же начав натирать краем футболки линзы очков. — До вас у меня друзей не было. В детском саду я близко ни с кем не общалась, в начальной школе была тихоней, которую обходили стороной, а во дворе и вовсе — грушей для битья. Вы были первыми, кто захотел со мной дружить.

— И сейчас ты решила найти подвох? — хмыкнула Маша. — Типа: «Чего вдруг Аня такая дружелюбная? Что ей от меня нужно?»

И Люба вдруг осознала, что именно так и было. Раньше она смиренно сносила все пинки, уверенная, что таково её испытание, предначертанное судьбой. А Аньку считала защитником, ниспосланным в помощь высшими силами. Но после неосторожно брошенной Машей фразы Люба переосмыслила ситуацию и в полной мере осознала свою беззащитность. Она разозлилась на Аню, потому что решила, будто та использует их, как марионеток. Ситуация с флажком показалась ей манипуляцией в чистом виде. И не важно, что Аня делала это из чистых побуждений. Люба, недовольная собственной беспомощностью, выместила злость на первом, кто оказался рядом. Видимо, слишком долго обида сидела в ней, раз хлынула таким потоком, с которым не смогла совладать даже стойкая Аня.

Люба сложила, наконец, картину произошедшего и в панике обхватила ладонями щёки, чувствуя, как те пылают от жгучего стыда. «Не дурёха. Дура! Зря Машка не стукнула меня, может, быстрее мозги на место встали», — думала она.

— Не вини себя, — непривычно утешающе заметила Машка, словно прочитала её мысли. Она все также сидела на столе, но вид у неё был необычно отрешённый и задумчивый. — Анька сложный человек.

— Не всем же быть кольчатыми червями, — вздохнула Люба и пристроилась рядом, предчувствуя непростой разговор.

— Анька столько масок носит, что подозрения во лжи были лишь вопросом времени. Ты чувствуешь подвох, но не можешь понять где. А недоверие растёт внутри. Люба слушала, не прерывая. И вообще боялась сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть момент. Машка так редко говорила серьёзно, что Люба стремилась отпечатать в памяти каждый такой раз. Подруга временами была удивительно проницательна и видела то, что не дано было заметить Любе.

— Она нас обманывает?

— Скорее уж себя, — грустно хмыкнула Машка. — Ты сама сказала: улыбчивая и наивная, а по глазам волк. Угадай, что из этого маска?

— Наивность? — предположила Люба, чувствуя подвох, и нервно поправила очки.

— И то, и другое. Она себя слепила из того, что было, — неохотно пояснила Машка на её вопросительный взгляд и наконец посмотрела Любе в глаза. — Ты не знала Аньку до Сони, поэтому не заметила изменений. С ней такая случилась, как её, ну…

— Метаморфоза, — подсказала Люба.

— Да! Эта фигня. Она после ссоры сама не своя была. Ходила, как живой мертвец из её книжек, и ничего её не интересовало. Даже на меня не реагировала, — Машка скривилась, казалось, обиженная этим до глубины души. — А потом всё прекратилось буквально в один момент.

— Она перестала позволять собой манипулировать после инцидента с Соней? — хмурясь, уточнила Люба, никак не соображая, к чему вела Маша.

— Нет. Она приклеила себе улыбку, притащила камеру с книгой по мифологии и стала дружелюбной активисткой.

Машка процедила это сквозь зубы и, ударив кулаком по столу, вскочила на ноги, чтобы с грацией кошки и ловкостью куницы мерить шагами крошечное пространство бывшего кабинета, где сама Люба с трудом поворачивалась, а Анька бы и вовсе уничтожила остатки мебели, только перешагнув порог.

— Я не знаю, что скрывается за этой улыбкой!

— Почему ты думаешь, что там что-то есть? — удивилась Люба, которой улыбка Ани всегда казалась искренней.

— Потому что я видела её настоящую улыбку, — неожиданно окрысилась Машка. — И потому, что даже тебе, восхваляющей Аньку, показалось, что она просто нас использует. Я хочу, чтобы рядом с нами она не чувствовала необходимости притворяться, — она резко свернула разговор, покинув кабинет.

В бывшую столовую, сохранившуюся почему-то лучше всех, Люба заходить категорически отказалась, уверенная, что там больше всего грызунов. Маша попыталась образумить её. Все мыши и крысы должны быть в кухне. Но подруга оставалась непреклонна, поэтому она была вынуждена оставить осаду крепости.

Библиотека не произвела на них никакого впечатления. Она оказалась совершенно пустой, за исключением убитых рядов шкафов, груды мусора почти у самого входа и обрушенного потолка, в котором зияла огромных размеров дыра, а в ней виднелись очертания комнаты второго этажа. Люба долго обеспокоенно всматривалась туда, уверенная, что заметила движение, но Маша только отмахнулась, с намёком ткнув в дужку её очков.

Зато второй этаж, куда обе поднимались на чистом энтузиазме и удаче, произвёл на них наибольшее впечатление. Из комнат там были в основном спальни, но и хлама они хранили значительно больше. Небольшая свалка из сломанных предметов быта, которые, по мнению Машки, могли натаскать только бомжи, оккупировала всё пространство верхнего этажа. Битая посуда, изъеденные молью ковры, пустые цветочные горшки, не очень целая мебель, громоздившаяся в каждой комнате. Будто кто-то перенес всё с нижнего этажа, тщетно пытаясь вернуть былой уют.

Они почти дошли до конца коридора: им оставалась последняя комната, когда что-то случилось. Люба не столько поняла это, сколько почувствовала. Она и так находилась в жутком напряжении, от которого деревенели конечности, и только сердце ускоряло свой ритм, гулко отдававшийся в ушах, а в тот момент ощутила, что близка к потере сознания. И страшно было то, что Маша тоже это почувствовала. Толстокожая Машка, которая в своей осознанной жизни плакала всего два раза: после просмотра «Хатико» и отказа тренера заниматься с ней, замерла каменным изваянием, боясь пошевелиться.

Усадьба безмолвствовала: ничего не скрипело, не грохотало, не рушилось. Но это и пугало больше всего. Вокруг всё словно вымерло или всего лишь замерло в ожидании бури. Любу буквально парализовало от страха, а в голове в бешенстве билась только одна мысль: «Бежать!» Бежать. Немедленно. Без оглядки. Могильный холод уже лизал кожу, отчего в горле застрял истошный крик, не имевший возможности выйти наружу.

Но Машу таким было не пронять. Она оказалась хуже Аньки, когда шагнула вперёд, навстречу страху, бесцеремонно порвав толстую оболочку опасности, окутавшую их. Люба, испугавшаяся за неё, успела схватиться за край олимпийки, но остановить не смогла, а лишь шагнула следом. Её било крупной дрожью, и плохо слушались ноги, передвигавшиеся на автомате. Воздух в последней комнате, на пороге которой они замерли, был плотным от напряжения, грозясь буквально заискриться, и странно вибрировал, удивив даже Машу. Люба вовсе лишилась дара речи и чуть не воспользовалась запасным матным арсеналом.

Тишина, повисшая ранее, оказалась обманчивой. Люба отчётливо слышала, как она наполнилась низким, пульсирующим гулом, пробиравшим до самых костей. В центре комнаты начала сгущаться ожившая тьма. Она сплеталась щупальцами, клубилась, принимая нечеткие, изменчивые формы. Люба тут же вспомнила все услышанные легенды о Белой Даме и была уверена, что сейчас она возникнет перед ними: высокая, мертвенно-бледная, костлявая, в своём отвратительно белом старомодном платье. Ей бы закричать и броситься наутёк, пока они не встретились с призраком взглядами, да только язык онемел, и ноги приросли к полу.

А тьма меж тем росла, поглощая свет. Шевелилась, словно живая, пульсировала и едва заметно дрожала. Периферийным зрением Люба случайно зацепилась за силуэт на шкафу. Бесформенный, тёмный клубок, но волосы у нее встали дыбом, а грудь сдавило спазмом, будто на неё положили тяжёлый камень.

— Ты тоже это видишь? Или у меня галлюцинации? — перекрикивая гул, поинтересовалась Маша, явно пытаясь скрыть дрожь в голосе, и Люба осознала, что шумит не снаружи, а у них в ушах.

— Маша, бежим отсюда! — выдавила она из себя, но было уже поздно. Кастрюлька, запущенная неведомой силой, со свистом пролетела между ними, чуть не зацепив щёку Любы, и это помогло, наконец, сбросить оцепенение. Она заверещала первая, срываясь на хрип, и бросилась бежать, не разбирая дороги. Машка, попытавшаяся было её задержать, с криком ужаса рванула следом.

Они чувствовали подрагивание воздуха. Окружающее пространство противно вибрировало, словно через стены из прошлого продиралась древняя сила. Предметы начали двигаться. Сломанные стулья, столовые приборы, кастрюли, сковороды, осколки посуды — всё это вихрем поднялось в воздух и смерчем понеслось за ними, и, как мышей, загнало в ловушку. Буря неминуемо надвигалась, а они застряли в бывшей детской, где вместо пола распахнула свою пасть бездонная дыра. Маша, инстинктивно закрыв собой Любу, пятилась от мусорного урагана, вращавшегося с такой силой, что он был сродни настоящему природному катаклизму. Маленькому, но не менее опасному и разрушительному.

Она не знала, чем он был вызван, и как скептик сомневалась в собственном здравомыслии. От этого положение её было хуже, чем у Любы. Мозг отказывался верить в происходящее. Маша хотела закричать, броситься в самый эпицентр, чтобы доказать невозможность того, что сейчас видели её глаза. Это было иллюзией, обманом зрения, чьей-то глупой шуткой. Чем угодно, только не реальностью. Она скорее поверит в собственное сумасшествие, но точно не в призрака.

— Этого не может быть, — процедила Маша, на мгновение зажмурившись, в надежде, что проснётся, но над ухом громко вскрикнула Люба, у которой за спиной усадьба распахнула свой зев.

— Этого не может быть, — как заклинание повторила она, обернувшись назад, и с ужасом посмотрела на гору мусора в библиотеке первого этажа.

Если они упадут, в лучшем случае сломают позвоночники. В худшем… Люба, тоже понимавшая это, даже не плакала. Стояла, парализованная страхом, и смотрела на приближавшуюся к ним погибель, не имея сил отвести взгляд. Маша почувствовала вскипевшую внутри злость, какая навещала всякий раз, как её покидала надежда. Когда до финиша ещё оставалось расстояние, а она уже выдохлась до такой степени, что колени дрожали от напряжения и в голове набатом звучал голос тренера, Маша добиралась на силе воли. Она шла, ползла к финишу, питаясь одной только злостью на тренера, саму себя и свою слабость. И всегда пересекала черту.

— «Ни отчаянья, ни стыда, ни теперь, ни потом, ни тогда», — дрожащим голосом забормотала над ухом Люба, и Маша одновременно обрадовалась, что подруга не лишилась рассудка, и разозлилась от отчаяния, которыми ей показалось пропитались строчки.

«Загнанный в угол кот превращается в тигра», — прозвучал у неё в голове насмешливый голос Аньки, чьё дурацкое увлечение она в этот момент проклинала. Но Аня умела засесть в голове, чтобы напоминать о себе и заставлять действовать. Одно её присутствие, даже безмолвное, помогало справиться с отчаянием. Помогло и сейчас.

— Этого. Не. Может. Быть. — Отчеканила Маша, словно вбивала гвозди, и, подхватив в порыве эмоций обломок доски, ринулась на… Нечто.

Люба закричала, когда Машку, нанёсшую удар, невидимой волной отбросило обратно. Она упала к её ногам, поэтому не загремела в пропасть, но сама Люба стояла на самом её краю. Одно неверное движение, и придётся собирать их по косточкам. Страх в этот момент достиг апогея, и она думала о том, что всё это похоже на самозащиту. Смерч, как охранник в магазине, — защитная реакция усадьбы на незваных гостей, вредителей. Если бы кто-то залез к Любе в дом, она бы тоже стала защищаться, вызвав полицию. Или особняк просто пытался сожрать их, чтобы утолить голод одиночества, терзавший его несколько веков.

В любом случае, всё это было уже не важно. Маша в порвавшейся олимпийке вновь закрыла её собой, показывая, что они, может, и побеждены, но не сломлены. Люба не сдержала горькой усмешки и сняла очки. Ноги её были уже у самого края. Им некуда отступать. Она думала, что в такие моменты жизнь проносится перед глазами, но душу и мысли её терзало лишь сожаление о том, что не успела извиниться перед Аней. Какой же глупый конец. Ни в одном своём плане на жизнь Люба не могла предугадать такого.

Всё закончилось быстро.

В одно мгновение.

Они не успели даже моргнуть.

Смерч прекратился, словно никогда и не существовал. Только мусор был разбросан по комнате, как свидетельство того, что им не привиделось. Из комнаты, где всё началось, донеслось истошное мяуканье, спугнувшее оцепенение. Машка отмерла первая. Не издавая ни звука, сторонясь обломков, она схватила Любу за руку и побежала, не оборачиваясь на подругу. Просто волокла её за собой и едва ли обратила внимание, даже если бы Люба споткнулась и упала. Маша просто продолжила бы тащить её по полу. Но Люба падать не собиралась, удивляя в этот день физическими навыками. Увидь её физрук, проглотил бы свисток.

Они выскочили в вечернюю свежесть и были так рады этому незначительному факту, что не помнили, как покидали территорию усадьбы. Осознали себя только, когда смогли вздохнуть полной грудью, находясь за забором, на склоне у футбольного поля, где на проклятом месте был воткнут нож между ними и Аней. Люба упала в траву, восстанавливая сбившееся дыхание, и была готова расплакаться от одного вида чистого темневшего неба, на которое модница ночь нанесла серебристый блеск — россыпь звёзд. Ноги гудели от усталости, а сердце ещё колотилось от пережитого ужаса, но от охватившего облегчения она чувствовала себя невесомо и счастливо. Зато Маша, казалось, была не в себе. Основы её мировоззрения пережили кровожадное нападение. Привычный и понятный ей мир вдруг повернулся другой стороной, вывернулся наизнанку, сразу став чужим и пугающим. Люба никогда не утверждала существование паранормального, но и не отрицала. Ей было легче принять изъяны действительности, чем Маше, когда-то узнавшей, что все фото НЛО — подделка, и навсегда уверившейся в отсутствии необъяснимого.

— Этого не могло быть, — бормотала она, сидя в траве и сверля взглядом пространство перед собой. — Что это вообще было? — вспылила она, ударив кулаками по земле, и пружинисто вскочила на ноги, заметавшись из стороны в сторону.

— Но это было, — мягко заметила Люба, стараясь не вызвать ещё большего гнева. — Белая Дама или то, что хотела обнаружить Аня, когда везла нас сюда.

Маша замерла. Сорвала с плеч олимпийку, подаренную ей на день рождения Анькой, и какое-то время сверлила взглядом голубую ткань, а потом просунула руку в образовавшуюся после столкновения с нечто дыру и сжала кулак. Злость в ней распустилась алыми маками, и Люба не столько увидела, сколько почувствовала гневную вспышку.

— Она ничего об этом не узнает, — отчеканила Маша, резко обернувшись и грозно нависнув над ней. Глаза у неё шало горели и подёргивался глаз. — Мы ничего ей не скажем и в усадьбу не пустим. Даже если ради этого придётся запереть её в кладовке до конца смены. Ты меня поняла?

Люба, старавшаяся даже дышать потише, только согласно кивнула, подумав о том, что это будет верным решением. Какая-то её часть отчаянно протестовала, утверждая, что Аня не заслужила лжи. Пусть и во благо. Но здравый смысл, напомнивший о том, что они чуть не погибли, был громче. А с ним Люба дружила и не спорила.

Решив на этом, они подкараулили «Непосед» у столовой и легко слились с толпой, радуясь тому, что успели прямо к концу ужина. Оля, считавшая своих подопечных, казалось, даже не заметила их отсутствия. Зацепилась за порванную олимпийку, окинула Машу внимательным взглядом, уверяясь в отсутствии травм, и даже ничего не сказала. На дискотеку никто из них, ожидаемо, не пошёл, предпочтя пораньше принять душ и отсидеться в комнате, чтобы прийти в себя. Анька к их возвращению уже спала, уткнувшись носом в стену. Или только делала вид.

Люба не стала её будить.

Приходи вчера

Домовой качался на полуотвалившейся дверце навесного шкафчика, противно скрипя на всю усадьбу, и наблюдал, как недовольно хмурился жалкий человечишка, рывшийся в мусоре. Мурзик, старательно вылизывавший свое сокровище, громко мяукнул, заставив жертву эволюции инстинктивно дёрнуться и раздражённо на него шикнуть. Мурзик и ухом не повёл, показательно продолжив наводить марафет. Домовой довольно оскалился.

— Мурзик, подь сюды! — гаркнул он, заставив зазвенеть остатки посуды в серванте, а Богдана заозираться. — Брось сей постыдный акт гигиены! Дело есть!

— Мр-р-р! — лениво отозвался Мурзик, даже не повернув головы. — Что надо, старый? Не видишь, занят?

— И так блестишь, аки самовар! — отмахнулся Домовой. — Подь сюды, говорю!

Мурзик неохотно оторвался от своего занятия и снисходительно посмотрел на Домового. Сам не моется и ходит, как чучело, народ честной пугает, и ему не даёт. А деревенские кошечки хорошенькие. Перед ними в грязь лицом падать нельзя. Но Мурзик котом был добродетельным и считал, что сирым и убогим надо помогать. Это он может гулять где хочет, а Домовой по собственной воле усадьбу не покинет. Сидит бедняга в развалюхе совсем один, по батареям ложками стучит, дверьми от скуки хлопает и мелких пугает, когда они к нему со своими светящимися ящиками лезут. Если бы не Мурзик, он бы с голоду окочурился, а так даже почти не одичал. Кот грациозно прыгнул с подоконника, громыхнув по полу лапами, словно весил несколько тонн, и с удовольствием отметил, как дёрнулся Богдан, решивший, что упал шкаф.

— Чего хочешь? — промурчал Мурзик, пристроившись рядом с Домовым на навесном шкафчике, откуда с грохотом выпала битая тарелка.

Богдан недовольно сплюнул, продолжив разбирать обломки.

— Вишь человека?

— Ну?

— Пугать надо!

— На кой-чёрт? Он наших мышей не ловит, — незаинтересованно фыркнул Мурзик, потянувшись.

— Так ведь положено! Мы же дом с призраками! — всплеснул руками Домовой, зацепив очередной горшок, со свистом полетевший вниз. Они с Мурзиком проводили посуду взглядом и одновременно уставились на вздрогнувшего Богдана. — Сам же мне рассказывал: сидят вожатые тут у огня вечернего и сказы страшные ведают! О призраках! О Даме Белой! В моем доме! Аз вот здесь стою, слушаю и мыслю: «Какие вам призраки? Вы мне тут таковой бедлам учинили, что мертвецы в домовинах (гробах) перевернутся, узрев сей бардак!»

— Скучно тебе? — с жалостью спросил Мурзик, и отхватил по ушам.

— Тать он, — со знанием заявил Домовой, сунув коту под нос указательный палец. — Аз его сокровища затулил. Ищет теперича.

— Чем докажешь? — нагло поинтересовался Мурзик, и взвизгнул, когда его бесцеремонно дёрнули за усы.

— Не положа, не ищут. Нашел шапку на полочке, — решительно заявил Домовой коту, обиженно потиравшему лапой морду. — Надо его… бу! Сделать!

— Бу? — насмешливо мяукнул Мурзик и недовольно выдернул хвост из-под чужого лаптя. — Смотри, чтобы тебя самого не напугали.

Домовой обиженно надулся, отвернулся, сложив руки, и в усадьбе зазвенели стёкла.

— На обиженных воду возят, — ничуть не смутился Мурзик, лизнув лапу. — Нечего на правду злиться. Засиделся ты. Другие времена настали. Никто в тебя уже не верит, никто тебя не боится. А меня не станет, кормить некому будет, и совсем исчезнешь от голода.

Домовой даже не повернулся, но сгустившуюся атмосферу почувствовал даже Богдан, подозрительно осмотревший потолок и стены на предмет обрушения. Его интуиция била тревогу, но корысть и жадность были сильнее. Мурзик только снисходительно фыркнул на откровенный драматизм и извиняюще боднул Домового в спину. Притерся к грязному и изодранному рукаву некогда белой рубашки, подлатать которую в доме было нечем. И вообще состояние усадьбы ярко отражалось на внешности Домового, и сколько Мурзик не слизывал грязь с его лица, её пятна вновь упорно появлялись на щеках.

— Не подлизывайся! — рыкнул Домовой, но кота по голове всё же погладил. — Издай грозный рык, аки дикий зверь.

— Рык?! — удивился Мурзик. — Ещё что удумал! Я кот, а не лев. Могу мяукнуть жалобно, чтобы кефиром поделились. М-я-я?

— Какое м-я-я?! — нахмурился Домовой. — Грозно! Р-р-р-р! Понял? Мурзик бестолково хлопнул глазами.

— Тьфу на тебя, шкура ленивая, — махнул рукой Домовой. — Слушай план! Аз начну… скрипеть! Вот тут, под полом!

— Мышь ловить? — обрадовался Мурзик.

— Не мышь! — дёрнул его за ухо Домовой, чтобы не отвлекался. — Скрип, чтобы напугать! А ты… Вишь чугунок на шкафу? Прыгни и столкни его!

Мурзик недоверчиво посмотрел на него, но спорить с юродивым не стал: послушно устроился за чугунком, только хвост торчал. Из-под пола раздался скрип, только Богдан, ожидаемо, даже не обратил на него внимания. Оглянулся лишь, когда внизу что-то громыхнуло, но, убедившись, что обветшалые половицы рушиться не собираются, продолжил копаться в мусоре. Зато забеспокоился Мурзик.

— Ты живой там? — мяукнул он.

— Да! Головой ударился, — выполз Домовой, отряхивая и так грязную одежду.

— Туфта! Не испугался двуногий, — фыркнул Мурзик и грациозно столкнул чугунок, пролетевший в паре сантиметров от головы Богдана, который разразился гневной тирадой, проклиная кота.

— Не получилось! — махнул рукой Домовой, забравшись обратно на дверцу и продолжив наблюдать за человеком. — Там балка мешается! Ладно! Мы сейчас… яблоками кидаться будем! — Он радостно хлопнул в ладоши, и висевшая на соплях картина слетела со стены.

Мурзик прикрыл лапами морду, явно испытывая испанский стыд. А Домовой, окрылённый идеей, полез на подоконник и, роняя из рукавов ржавые ложки, потянулся к яблоне, бессовестно просунувшей ветку в окно. Грушёвка была ещё зелёная и твёрдая, но обещала налиться соком и цветом уже через пару недель. Домового это не шибко волновало. Яблоки его интересовали в качестве снарядов, не более. Надёргав в подол столько, что ткань затрещала по швам, Домовой, наконец, успокоился и полез обратно к коту. Старый навесной шкафчик к дополнительной нагрузке оказался не готов и опасно накренился, грозясь занять более устойчивое положение уже на полу, поэтому обоим пришлось срочно перебираться на ветхую, но ещё крепкую жардиньерку. Площадь её была мала даже для пузатой вазы, чудом хранившей свою целостность чуть ли не целый век, и не предполагала места для жирного зада кота и толстенного от яблок Домового. Ваза разлетелась ярко. Взорвалась фейерверком осколков, в которых красиво отражались последние вечерние лучи.

— Чёрт! — Выругался Богдан.

— Сам такой! — Огрызнулся Домовой, бросив в него яблоко.

Богдан, потирая затылок, удивлённо вытаращился на ветку яблони, мёртвым ужом свисавшую из окна, и снова сплюнул. Он был слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как законы физики: без посторонней помощи яблоко с ветки до него долететь не могло. Но Домовой не отчаивался. Пока Мурзик гонял яблоко по полу, словно мышь, он продолжал незаинтересованно, скорее по привычке, бросать заготовленные снаряды в ржавый таз, уже не дожидаясь реакции человека. Яблоки звонко бились о дно, и противный, ритмичный металлический звон разносился по всей усадьбе, словно монотонное тиканье часов, которое может довести до ручки особо нервного человека, заставив взяться за топор и разнести ходики в труху. Домовой знал, что никто его не тронет, поэтому спокойно продолжал выводить Богдана из себя, чтобы не повадно было награбленное в его доме прятать.

— А ещё громче можешь? Чтобы не только Игорёк, но и весь лагерь услышал, — недовольно заметил Артём, замерший на пороге.

Мурзик с Домовым переглянулись и вновь заняли наблюдательную позицию на шкафчике.

— Это не я, — буркнул Богдан, — а убогая усадьба, которая на глазах разваливается. И дрянной кот.

В сторону Богдана полетело ещё одно яблоко.

— Это тебе за убогую! — показал кулак Домовой и, прыгнув вслед за Мурзиком на полку, сбросил оттуда увесистую книгу, плашмя упавшую на пол и издавшую звук, в полупустых помещениях сравнимый с раскатом грома.

— А это за дрянного, — поддакнул Мурзик и с визгом перескочил на платяной шкаф, забившись в угол, когда в него швырнули какой-то тряпкой.

— Брысь! Чёрт блохастый! — скривился Артём, отряхнув руки. — Игорёк прикормил, а мы мучайся.

— Не пойму, почему ты до сих пор его не уволил?

— Потому что пользы от него больше, чем вреда. Я, по-твоему, дурак, чтобы собственноручно лишать себя выгодного источника прибыли. А вообще, торопиться надо, — нахмурился Артём, шагнув ближе и пнув носком лакированного ботинка какой-то хлам.

— Есть проблемы? — вскинул бровь Богдан, по интонации поняв, что дело пахнет жареным.

— Игорёк весточку принёс, что усадьбу сносить собираются, потому что на реставрацию денег нет, а оставлять здание в аварийном состоянии на территории лагеря опасно.

— Ты ж говорил, что это историческое здание! — возмутился Богдан. — Его нельзя трогать!

— Оказалось, что можно, — процедил Артём, довольный не больше него.

— И когда сносить собираются? — Богдан поумерил пыл и в попытке занять руки принялся разбирать остатки завала, в которых, впрочем, искомого не обнаружилось.

— В конце смены.

— Это же через пару недель! — вспылил Богдан, пнув со злости одно из яблок.

Возразить Артём не успел. Только открыл рот, чтобы заставить брата взять себя в руки, как с улицы донёсся гул. Крики детей слились в один пронизывающий, оглушающий шум, от которого закладывало уши. И было не понятно: весело им или кто-то достал дробовик. Артём бросился к окну, всматриваясь в толпу. Издалека дети казались ещё меньше, напоминая муравьёв, скопившихся вокруг кусочка сахара. Они толкались, пихались, бесцеремонно лезли друг на друга, чтобы оказаться ближе к центру, где произошло что-то интересное: вышедшее за рамки лагерных будней.

— Что там? — незаинтересованно буркнул Богдан, вывалив хлам из какой-то ветхой шкатулки, но напрягся, когда брат выругался.

— Чёрт! Уходим! Мелочь расшумелась, и Игорёк из своей берлоги вылез. Ещё сюда притащится.

Богдан раздражённо закатил глаза, но послушно последовал за Артёмом в сторону выхода. Не копайся он в мусоре утро напролёт, обязательно бы остался, и никакой Игорёк не смог бы ему помешать. Только усадьба ему уже порядком надоела. Атмосфера разрухи настолько приелась, что начинало подташнивать, а паранойя Артёма только усугубляла ситуацию: ему казалось, что на него всё время смотрят. И пусть времени у них было немного, Богдан считал, что заслужил пару часов отдыха.

— Ты в порядке? — Мурзик обернулся на подозрительно притихшего Домового, когда шаги пришлецов стихли.

Тот ответил не сразу. Молчал некоторое время, смотря в одну точку. Усадьба тоже будто замерла во времени. Стихла. Смолкло мышиное шуршание под полом, прекратила болезненные стоны мебель, даже птицы, казалось, прервали свое щебетание. Или это у Мурзика заложило уши?

Тихий и беззаботный вечер в усадьбе в одно мгновение стал тяжёлым и мрачным. За оградой продолжала кипеть жизнь: шумели дети, сплетничали вожатые, трудились на кухне повара. Территория усадьбы же словно вымерла. Полумрак загустел, как сливки. Потемнел и обрушился на старое здание, готовое сложиться под его тяжестью карточным домиком.

— Они хотят ломать мою хату! — взревел Домовой, и Мурзик почувствовал, как шерсть у него на загривке встала дыбом. — Не позволю!

Прогремел гром. Остановившееся время не просто возобновило свой ход, а понеслось верхом, до изнеможения загоняя коня в попытке нагнать мгновения ступора. Пыль взметнулась с поверхностей, закружилась безумным вихрем. Взмыли в воздух вещи, ударяясь и разбиваясь о стены, на которых змеями расползлись новые трещины. Это был крик. Безмолвный, но отчаянный. Копившаяся веками боль выбила дверь смирения, вылетев наружу хаосом.

Мурзик забился в угол, свернувшись в маленький дрожащий комок, которым его годы назад подобрал Игорь Васильевич. Жалкий и беспомощный. Он кот. Не ему бояться Домового. Но Мурзик боялся. Не потому, что его могло пришибить увесистым куском какого-нибудь хлама. Мурзик кожей чувствовал злость и одиночество, исходившие от Домового. Плотные и, казалось, осязаемые, они ползали по комнатам, крушили стены, били то, что некогда было посудой, бессовестно лапали его пушистое тело и дёргали за хвост. Мурзик и рад бы успокоить Домового, но животный инстинкт сковал его, не позволяя двигаться.

— Ты тоже это видишь? Или у меня галлюцинации?

— Маша, бежим отсюда!

Мурзик обернулся. В дверях, как вкопанные, замерли две девочки. Он их знал. Обычно они ходили втроём, но сейчас Мурзик был несказанно рад отсутствию дополнительной проблемы. Та, которая в очках, бледнела на глазах, с ужасом наблюдая за творившимся в комнате хаосом. Девчонка в олимпийке была смелее. Огни интереса в её глазах мешались с опасением, что Мурзик считал хорошим знаком.

— Битая кастрюлька со свистом пролетела мимо них, обдав щёку Любы лёгким ветерком, и она, на мгновение задержав дыхание, громко закричала, бросившись бежать. Опешившая Маша хотела её остановить, но буйство неведомой силы словно напало на них, и вихрь вещей неожиданно последовал за ними, играя в кошки-мышки. Мурзик видел, что их загнали в угол: комнату, где вместо пола зияла зубастая пасть, падение в которую могло в лучшем случае обеспечить сломанный позвоночник, в худшем… Они были вынуждены затормозить на входе, пока бешеный торнадо из пыли, обломков и домашней утвари неминуемо настигал их, собираясь толкнуть в бездну. Мурзик как-то слишком ярко для своего кошачьего воображения представил поломанные, словно фарфоровые куклы, тушки, которые поутру обнаружат в обломках на первом этаже, и верх взял уже совершенно другой инстинкт.

Не думая больше ни секунды, он прыгнул на Домового, роняя их обоих на пол, и, проигнорировав боль в лапах, заорал тому прямо в лицо:

— Немедленно успокойся!

Подействовало. Звеня и гремя, крошечный смерч рассыпался на составные части: забрякали о пол остатки посуды, загрохотали обломки и осела кучками потревоженная вековая пыль. В установившейся тишине Мурзик громко мяукнул, спугнув остатки оцепенения, и девочки, даже не находя сил кричать, выскочили на улицу.

— Они хотят разрушить мой дом! — взвыл Домовой, схватившись за голову, и Мурзик утешающе потёрся о его плечо. — О, горе-горе! Как же я теперь буду? Усадьба, словно в подтверждение его слов, заскрипела, зашумела, разделяя горечь и боль.

— Здесь же вся моя жизнь! — вцепился Мурзику в пушистые бока Домовой. — Душа моя в этой усадьбе. Столько веков… Смотрел, как они рождались и умирали, уезжали, приезжали другие. И так век за веком, чтобы в благодарность меня… всего лишили! Прав ты, Мурзик. Никому я не нужен.

Домовой внезапно отстранился, оставшись сидеть на полу и сверлить пустым взглядом пространство перед собой. От гнева он сразу перешёл к стадии депрессии, и Мурзик почему-то думал, что до принятия они не дойдут. Домового ему было искренне жаль.

— Мне нужен, — заявил кот и, пристроившись рядом, лизнул его грязную щёку. — Я тебя не брошу. И вообще, я не серьёзно говорил. Ну, что ты исчезнешь. Ляпнул, не подумав.

— И вновь был прав, — безэмоционально отозвался Домовой.

«Это мы ещё посмотрим», — подумал Мурзик и, напоследок боднув его в плечо, убежал.

Он не умел читать, но картинки различал. И одна конкретная иллюстрация в книжке девчонки с косичками из крайней комнаты, чья подружка кормила его молоком, могла ему помочь. Оставалось самое сложное: заставить её понять.

Страху много, а плакаться не на что

Солнечный диск всё ещё полз за горизонт, когда Оля вела Аню в сторону медицинского корпуса. Саму её то и дело охватывала дрожь, поэтому с каждым шагом приходилось сильнее стискивать челюсть, чтобы сохранять видимость спокойствия. Удавалось с трудом. Сердце не переставало нервно колотиться от пережитого ужаса, и периодически подкашивались ноги. Оля мысленно порадовалась, что не надела туфли после того, как Слава её переобул, иначе она давно бы упала.

Оля не впервые выезжала в лагерь вожатой, но имеющегося опыта было недостаточно, чтобы спокойно реагировать на подобного рода происшествия. Она вообще сомневалась, что к такому можно привыкнуть. Научиться не паниковать — да. Не ловить остановку сердца всякий раз, как ребёнок оступится — нет. Такой выдержкой Оля не обладала, поэтому чуть не лишилась чувств, когда Маша сказала, что Аня упала. Вид она при этом имела взъерошенный и несколько безумный, отчего Оля почти сразу уверилась, что одна из её подопечных как минимум убилась. Она последний раз так быстро бегала, когда гналась за автобусом, потому что опаздывала на экзамен. Автобус Оля обогнала, жаль только, что это был не её.

Она неосознанно покрепче сжала ладонь Ани, напоминая себе, что девочка жива и относительно цела. Ручка у неё была маленькой даже в сравнении с её собственной и холодной. Почти ледяной. К вечеру, конечно, похолодало, но не настолько, чтобы превратиться в ледышку.

Оля обернулась на Аню и снова испытала приступ тревоги. Она встрепенулась в груди, как птица на ветке, решившая, что в кустах мелькнул хвост кошки. Его на самом деле не было, но осторожная птица на всякий случай переместилась на ветку выше. Оля тоже решила перестраховаться. Аня выглядела пугающе бледной, почти прозрачной и мелко дрожала, только зубами не стучала, чтобы казалось, будто они идут по снежной пустыне.

— Анют, замёрзла? — как можно ласковее спросила Оля, мысленно костеря себя за слабость голоса.

Аня не ответила, казалось, просто не услышав её. Мысленно она явно была где-то далеко и двигалась только потому, что её буквально на буксире тащили за собой. Оля забеспокоилась ещё сильнее, подумав, не ударилась ли Аня головой. Не хватало ещё сотрясения. Она заставила себя отогнать навязчивые мысли и, сняв ветровку, накинула на плечи девочки. Аня отмерла.

— Ольга, — она споткнулась на отчестве, которое отказывалось всплывать в памяти, словно его никогда не называли, и спросила иначе:

— Оля, а куда мы идём?

Вожатая её заминки не заметила.

— Как куда? — с лёгким смешком спросила она. — К врачу, конечно. Ты упала. Травмировалась. Тебя должны осмотреть.

Ане показалось, что её окатили ледяной водой, и инстинкты сработали быстрее мозга. Она наскочила на Олю со спины, обхватила руками за талию и, уткнувшись лицом ей в спину, громко заревела. Действие это могло показаться несколько театральным, но играть на публику Аня умела, поэтому собственное отчаянье, которое она вкладывала в каждый свой жест, не позволяло сомневаться в её искренности. Казалось, Аня из тех детей, что закатывают «концерты» в магазинах, не получив требуемую игрушку, но к ней это не относилось.

Анечка всегда была девочкой простой, даже наивной. Энергичной и дружелюбной, но точно не жадной и не капризной. Имея две конфеты для себя и Сони, свою она без лишних колебаний отдавала Машке, лишь бы та улыбалась. Если маленькая Аня не получала желаемого в магазине, что случалось крайне редко, она принимала это как данное. Взрослая Аня и вовсе не любила ходить по магазинам. Её считали примерным ребёнком, образцом хорошего поведения. Родители получали хвалебные отзывы на дочь и в детском саду, и в школе, и в художке, чему, конечно, безмерно радовались. Но в мире нет ничего идеального. У всего есть недостаток, изъян.

Образцовая девочка Аня превращалась в настоящее исчадие ада, стоило ей на глаза попасться хоть одному белому медицинскому халату.

Маша была права, когда говорила, что страх появился ещё в детском саду. Ни она, ни воспитатели при всём желании не смогли бы забыть Анькиных эмоциональных всплесков, когда в группу заглядывала медсестра. И если бы Аня боялась одна… Но она обладала удивительной способностью заражать своим энтузиазмом окружающих. А Анюта, будучи девочкой ответственной, если бралась за какое дело, то с воодушевлением и полной отдачей. Ревела она так, что через пару минут к ней присоединялись не только товарищи по группе, но и взрослые, которые буквально головой бились от бессилия успокоить детей и проклинали медсестру, неосторожно показавшуюся на глаза.

— Аня, ты чего? Что случилось? — запаниковала Оля, и Аня, продолжая заливать её одежду слезами, даже посочувствовала вожатой.

Оля ведь не знала, что истерика была лишь вынужденным спектаклем. И если она не купится на него сейчас, то вскоре станет свидетелем истерики настоящей. И её контролировать Аня уже не сможет, поэтому за последствия отвечать придётся Оле.

— Они меня бросили! — вскричала она, жалобно заглянув снизу в глаза вожатой, развернувшейся в тисках её рук. — Маша с Любой ушли, и в этом виновата только я.

Под растерянным взглядом Оли, Аня разревелась сильнее и спрятала лицо в складках её футболки в районе живота. Слёзы — один из способов манипуляции, который Аня освоила в совершенстве.

Ещё в детстве она научилась определять, когда и как надо плакать. Тихо и жалобно ронять слёзы, робко утирая их платочком, чтобы разжалобить чувствительное материнское сердце. Навзрыд, чтобы привлечь побольше внимания и напугать медперсонал, потому лучшая защита — нападение. И пятилетняя Аня, вспоминая волка из передачи про животных, нападала самоотверженно и яростно. Каждую свою истерику она устраивала с расчетом на то, что та войдёт в историю не только местного медпункта, но детской поликлиники, и будет передаваться из уст в уста медсестрами с врачами, чтобы они боялись её больше, чем Аня их. Этот факт придавал ей моральных сил пережить плановые прививки и внеплановые посещения травматолога, которые с её «ловкостью» случались чаще необходимого.

И сейчас она следила за тем, чтобы крокодильи слёзы не высыхали и казались как можно искреннее. Врала Аня плохо, но драматизировала виртуозно. «Верю!» — буквально кричали глаза всех, кто хоть раз становился зрителем её маленьких выступлений. Ложь — это ведь намеренное искажение правды, а Аня всерьёз была расстроена тем, что обидела подруг. Правда, чувство это не предполагало столь бурной реакции. Оно выжирало её изнутри безмолвно, и она не собиралась об этом кричать. Но ситуация требовала эмоций, поэтому пришлось изменить собственным принципам и воспользоваться тем, что было при себе. Из двух зол Аня выбрала наименьшее. Признаться в собственной ошибке, которой она ожидала, казалось проще, чем в фобии, с каждым годом все сильнее затягивавшей удавку на её гордости. Она ведь ещё была у неё?

— Они ушли, потому что пришло время ужина, — заметила Оля. — Останься они, Игорь Васильевич ругался бы. И разве ты можешь быть виновата в том, что упала?

— Да! — неожиданно пылко даже для самой себя выпалила Аня. — Я всегда всё только порчу!

— С чего ты взяла? — искренне удивилась Оля.

Аня, проглотив очередную порцию слез, замялась. Она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией. Задушевный разговор не входил в её планы, но вожатая выглядела так неравнодушно, что Аню охватило непреодолимое желание рассказать ей всё. Она сейчас была как никогда уязвима. Одно лишнее слово и гордость рухнет песочным замком. Но ей всего лишь нужно было потянуть время…

— Соня… — выдавила Аня и выдержала паузу, баюкая неприятно нывшую руку. — Я считала её лучшей подругой. Она всегда нуждалась в моей помощи, терпела меня, даже несмотря на то, что я постоянно её роняла.

— Как это? — удивилась Оля и, бросив короткий взгляд на её кровоточащие колени, невзначай потянула дальше по дорожке.

Следовало как можно скорее обработать ссадины, но пока Аня не хотела ускоряться, заставлять её силой было как минимум непедагогично, как максимум не в принципах Оли. Портить отношения с подопечными — величайшая глупость. Пока они находились под её ответственностью, то она была для них и мамой, и папой, и другом, и надзирателем. Оступишься хоть раз: перегнёшь палку или не доглядишь, и детки сожрут тебя, не оставив даже косточки. А Аня, давясь слезами и кутаясь в ветровку, рукава которой едва не тащились по земле, рассказала свою душещипательную историю дружбы, начиная с детского сада.

— Ты же не считаешь себя виноватой в ссоре с Соней? — уточнила Оля, когда они оказались напротив нужного корпуса, и Аня встала на месте.

— Что? Нет! Конечно, нет, — уверила Аня. — Она была не очень хорошим другом. Но я думаю, вдруг Соня была права? Нет, она права. Я неуклюжая. Во всех смыслах. Из меня вышла не только отвратительная подруга, но и человек такой себе, — она закрыла лицо руками.

— Откуда такие выводы? — изумилась Оля и, присев на корточки, чтобы компенсировать разницу в росте, заставила её отнять ладони от лица и заглянула в глаза.

Она слушала Аню вполуха, слишком поглощённая переживаниями о её здоровье, но сейчас вдруг поняла, что возможные травмы не могут быть страшнее душевных ран. Её похоронило под лавиной воспоминаний, тяжесть и внезапность которой оказалась столь сильна, что Оля сама чуть не пустила слезу.

В обычно светлом и тёплом зале с любимыми противно желтоватыми обоями и двумя коврами на стенах, оставшимися от бабушки, было зябко и неуютно. Впрочем, как и всегда, когда маму переклинивало после встречи с подругой. За окном бесновалась зима, и Оля, кутаясь в плед, пыталась сосредоточиться на истошном вое вьюги, чтобы не слышать причитаний матери. Оля безмерно любила её, но в такие моменты «помутнений», как она называла периоды маминых стенаний по поводу несовершенства собственной дочери, с тяжестью на сердце считала врагом номер один. Она бросила взгляд на часы над входом и мысленно прокляла их, будто они были виноваты в том, что время тянулось со скоростью улитки, отдаляя час возвращения с работы папы. Рыцаря в серебряных доспехах, который закрывал дочурку щитом и бесстрашно направлял копьё на дракона, которым временно становилась мама.

— Господи, за что мне такое наказание? — голос Нины Ивановны пробился сквозь заунывные напевы непогоды, казалось, спугнув снежную бурю, как собаку у помойки. — Кого я вырастила?

— Человека, — пробурчала Оля так, чтобы мама не услышала, и поковыряла ногтем пластырь на переносице.

День не задался с самого утра. Вечером предыдущего дня подружка и заодно соседка по парте слегла с температурой, одним этим действием подпортив успеваемость по химии всему классу, включая её саму.

Оля хоть и была круглой отличницей, мозгом не блистала. Её верными спутниками выступали ответственность, обаяние и смекалка. Учителя Олю любили. А как можно было не любить: она принимала участие во всех школьных мероприятиях, не прогуливала уроки, писала олимпиады, не раз проходя на муниципальный этап. Правда, только по русскому и литературе, но в их сельской школе и это было предметом для гордости. С алгеброй, геометрией и физикой Оля, скрипя зубами и уча наизусть формулы, справлялась. Пожилая преподавательница биологии в Оле, зубрившей наизусть целые параграфы, души не чаяла и без лишних раздумий рисовала пятёрки. А все гуманитарные предметы Оля просто обожала, поэтому проблем ни с ними, ни с учителями, которые их вели, не имела.

Камнем преткновения стала химия. Умничка Оля, потерявшись в таблице Менделеева где-то между кальцием и мышьяком, поняла, что стремительно летит в бездну прямо с верхушки лестницы, по которой она так долго и упорно взбиралась. Ступени, тысячи ступеней, пройденных ею, проносились перед глазами, пока она неслась со скоростью света вниз, на дно. Обаянию преподавательница-скряга отчаянно не поддавалась, а благодаря окулярам в очках, с помощью которых мальчики выжгли на парте неприличное слово, списать у неё было практически невозможно. Оля была в бешенстве от отчаяния. Химию ей не удавалось не только понять, но и выучить, как она поступала со всеми предметами, где её заточенный под анализ литературных произведений и запоминание правил орфографии мозг выдавал ошибку.

Отчаявшись самостоятельно сделать домашнюю работу, Оля решила списать у кого-нибудь на перемене и села почитать перед сном. Очнулась она после звонка будильника с прочитанной книгой в руках и слипавшимися глазами. Опоздав на физкультуру, Оля получила мячом в лицо, пропустив по этой причине второй урок и перемену перед химией, на которой была внеплановая контрольная работа. Собрав рекордное для неё число неудов в количестве двух, она заснула на географии, сорвав своим храпом урок, а вишенкой на торте стала «драка» с Вовкой, которому она поставила фингал за порванную книгу.Родителей вызывали в школу.

— Где? Оля, скажи мне, где я ошиблась? — театрально взмолилась Нина Ивановна, замерев в проёме с полотенцем на плече и поварешкой в руке. — Где я недоглядела? Почему ты у меня такая?

— Какая? — машинально огрызнулась Оля, крепче закутавшись в плед.

— Взбалмошная! — отрезала мама. — Настенька вот, дочка Маринки…

— Лекарство от рака открыла? — недовольно брякнула Оля, меньше всего сейчас желая слышать про «Настеньку».

— Написала региональную олимпиаду по химии, — смерив дочь уничижающим взглядом, закончила Нина Ивановна. — Учится целыми днями и с молодым человеком встречается. Из Бауманки. А ты что? Взрослая девушка, а всё дерешься, как мальчишка. Оля прикусила кончик языка. Гадкий металлический вкус осел во рту, принеся запретное удовольствие.

— Сам виноват. Нечего было у меня книгу отбирать. Я предупреждала, что за Достоевского и двор…

— Какой Достоевский? — вскричала Нина Ивановна, схватившись за голову. — Оля, одумайся! Пора к поступлению готовиться. Медицинский ждёт. А у тебя по химии — дохлая тройка! Настенька трудится в поте лица, думает о своем будущем, не пора ли и тебе оставить книжки и задуматься. С таким отношением ты ничего не добьёшься!

Оля вновь до боли прикусила язык, чтобы не сорваться. Она стремилась быть хорошей: подругой, ученицей, дочерью. Но постоянно терпела крах.

Настенька — дочь маминой подруги. Идеал, образец, эталон поведения. Она с самого детства обижала и унижала Олю, даже не осознавая этого. У неё всегда были собраны игрушки, чистая тарелка в обед, чтобы не приготовили. Настя рано научилась читать, считать, писать. В три она говорила на английском, в семь ознакомилась с трудами Платона и Аристотеля, в десять давала концерты фортепиано и устраивала художественные выставки, в пятнадцать исполнила мечту Нины Ивановны и решила стать врачом. Маленькая Оля была уверена, что мама Настю любит больше, поэтому к первому классу научилась и читать, и писать, и считать до десяти на пальцах. Семь лет ходила в музыкальную школу, пока не сдали нервы. У её папы. Одной грандиозной истерики Оли хватило, чтобы он вышел против мамы и сказал своё твёрдое слово. Человеком он был мягким, как пуховая перина, но внутри него скрывался железный стержень.

Оля чувствовала, что вся её жизнь представляла сплошную гонку. Чтобы она ни делала, Настенька всё равно оказывалась на ступень выше и получала хвалебные оды Нины Ивановны. И Оля решила остановиться. Она стучалась не просто в закрытую дверь, а долбилась головой в глухую кирпичную стену. Глупое и бессмысленное ведь занятие.

— А я не пойду в медицинский, — сказала вдруг Оля и посмотрела матери в глаза.

Это были самые громкие секунды тишины. Соседям следовало постучать гаечным ключом по батареям, чтобы утихомирить их. Оля чувствовала, как колотилось от страха сердце, но на душе у неё, наверное, никогда ещё не было так легко. Губы предательски пытались растянуться в довольной улыбке кота, наевшегося краденой сметаны.

— Как? — Нина Ивановна схватилась за сердце и осела в кресло.

Это был нож в спину. Самое настоящее предательство. Покушение на святое — семейную традицию. Родители Оли были врачами. Бабушка с дедушкой тоже. А ещё прабабка и муж её двоюродной сестры. Про остальных предков она не выясняла, но почему-то была уверена, что те также носили белые халаты. Оле мама тоже прочила будущее в больнице. И до этого момента она не думала спорить, в глубине души ещё надеясь сыскать материнское признание.

Оля вдруг подумала, что живёт так, как хочет мама, а не она сама. Она никогда не желала быть первой, её не интересовали отличные отметки, и медицинский ей даром был не нужен. Пахать ради него Оля тем более не хотела. Нина Ивановна хвалила Настеньку, сокрушалась на своё чадо, и Оля, как хорошая дочь, делала всё, чтобы не расстраивать маму. Но разве хорошая мать не желает своему ребёнку счастья?

— Я не хочу быть врачом, — повторила Оля, пробуя протест на вкус.

Он ей понравился. Она впервые чувствовала, что поступает правильно. Разум её протестовал, но сердце кричало, чтобы не останавливалась.

— И кем же ты хочешь быть?

Оля не думала об этом. Но молчание означало бы безоговорочную капитуляцию. Она больше не могла позволить себе слабость. Иначе так и останется безвольной марионеткой в умелых руках кукловода. В голове, словно озарение, возник образ преподавательницы по литературе, поддержавшей её в борьбе за Достоевского, и Оля выпалила:

— Учителем! Я буду учителем!

Нина Ивановна побледнела не то от злости, не то от близости инфаркта.

— С ума сошла? — выдавила она. — Мячом сильно ударило? Учителем ты ничего не добьёшься!

Оля вскочила с места и бросилась в прихожую. Бежать. Не важно куда. Лишь бы не видеть маму, которой достаточно будет пустить пару слезинок, чтобы она дала на попятную. Почувствовав вкус свободы лишь раз, Оля уже не сможет послушно сидеть на поводке.

— А мне ничего не нужно! — кричала она в ответ, впопыхах обматывая вокруг шеи шарф и путаясь в рукавах пуховика. — Я буду счастливой!

— Ты ничего не добьёшься! — догнал её на лестничной клетке исступлённый голос матери, но Оля оборвала его, хлопнув дверью.

В тот день в снежном буране пропала без вести хорошая девочка Оля. Вместо неё вернулась бунтарка. Нет, она не ударилась во все тяжкие. Закончила школу с золотой медалью, сдала экзамены, поступила в педагогический. Но Оля больше не пыталась соответствовать ожиданиям матери. Нина Ивановна злилась, попрекала её, давила морально, предрекала темное, беспросветное будущее и клялась, что на её помощь дочь может не рассчитывать. Оля, помня зачем-то, что сила действия равна силе противодействия, в упрямстве маме не уступала. Каждое действие, как удар в спину, назло матери.

Оля чувствовала, что поступила правильно. Это была её жизнь. Её выбор. И она была вольна быть такой, какой хотела, пока её поведение не противоречило закону и социальным нормам. Но привитое с детства правило: мама всегда права, прочно сидело в голове вместе с заевшим, как пластинка, «Ничего не добьёшься!»

Оля больше не смотрела маме в глаза. Не могла. Если бы не поддержка отца, она бы сдалась. Но пока он верил в неё, Оля продолжала идти. «Я всего добьюсь и докажу ей, как она ошибалась», — каждое утро убеждала Оля своё отражение, позабыв о том, что собиралась просто быть счастливой.

«Ничего не добьёшься!»

Оля была уверена, что оборвала все ниточки. Тогда почему ей казалось, что её продолжают дёргать то за руку, то за ногу, заставляя действовать против воли.

«Я буду счастливой!»

— Ты хороший человек! Слышишь? — Оля схватила Аню за плечи, не позволяя разорвать зрительный контакт. — И подруга ты тоже замечательная. Конечно, ты совершаешь ошибки. Мы все их совершаем. Это личный опыт, который нельзя извлечь из чужих ошибок. Но они не делают тебя плохим человеком. Запомни! Пока ты любишь и заботишься о любимом, пусть неуклюже и неумело, плохой никогда не станешь.

— Но ведь я фальшивка, — опустила глаза Аня. — Сплошной обман. Я всегда на позитиве, улыбаюсь и активно общаюсь с окружающими, чтобы никто даже не заподозрил о том, что мне может быть не весело. Не понял, что у меня есть слабости или недостатки. Я обманываю.

— Но разве это не естественно? — нахмурилась Оля, чем привлекла внимание Ани. — Менять манеру поведения в зависимости от собеседника, чтобы не обидеть. Адаптироваться к ситуации. Все лгут в разных обстоятельствах. Почему умение находить с людьми общий язык считается неправильным? Что есть «настоящее» лицо?

— Но ведь это остаётся обманом, — запротестовала Аня. — Оттого, что я меняю манеру поведения в зависимости от круга общения, я не перестаю быть неуклюжей, наивной, трусливой, эгоистичной и ещё целый список длинной в мою жизнь. Я продолжаю лгать друзьям.

— Ты не доверяешь им?

— Доверяю, — покачала головой Аня. — Просто боюсь, что я настоящая им не понравлюсь.

— А какая ты настоящая? Я услышала только набор недостатков, — заметила Оля. — А достоинства? Все люди в той или иной ситуации бывают трусливы и эгоистичны. Это не порок.

Аня подняла на неё изумлённый взгляд, словно Оля открыла ей тайну мироздания.

— Ты ведь думаешь о чувствах Любы и Маши?

— Да, — проблеяла Аня.

— Значит, уже и не законченная эгоистка, — заключила Оля. — Ты вступилась за Любу, точно зная, что больше не сможешь общаться с подругой детства?

— Да, — уже увереннее ответила Аня.

— Значит, уже не трусливая, — припечатала Оля. — И последнее: зачем ты улыбаешься?

— Чтобы окружающие были рады.

— Тогда в чём твоя проблема? — улыбнулась Оля. — Не загоняйся. Весь мир может считать тебя плохой, ты сама можешь так думать, но всегда найдутся люди, которые будут считать тебя лучшей.

Аня молчала. Смотрела пристально ей в глаза, словно искала в их глубине сокровища, и молчала. По выражению её лица нельзя было сказать, что она чувствовала или думала, но Оля кожей ощущала, как изменилась атмосфера вокруг девочки. На мгновение ей показалось, что воздух стал плотнее и едва вибрировал, как после дождя в жаркий день. Она выпрямилась, посмотрела на Аню целиком и проглотила чуть не сорвавшийся с губ вскрик.

Оля моргнула, прогоняя морок, и облегчённо выдохнула. На месте Анюты с невинными косичками ей почудилось собственное отражение несколькими годами младше. В ней было столько же решимости напополам с энтузиазмом, что они просто витали вокруг, не помещаясь внутри. Окружающих бросало в дрожь от давления, исходившего от неё. Оля по-своему любила ту версию себя, но Ане становиться такой не желала. Где теперь была та Оля, верившая, что может свернуть горы?

Она перегорела. Думала, что всё ещё ярко горит, а на самом деле уже просто тлела.

— Оля, — позвала Аня. — Думаешь, я хорошая подруга?

— Наверное, — легкомысленно пожала плечами вожатая. — Что вообще значит «хороший»? Надёжный или удобный? Решать тебе.

Аня кивнула и порывисто обняла её. Оля, не сдержав ласковой улыбки, осторожно обняла в ответ, и сердцем, и разумом чувствуя, что поступает правильно. Научиться бы ей ещё прислушиваться к собственным советам.

— Может, не пойдём к врачу? — заговорщицки прошептала Аня, всё ещё не теряя надежды избежать встречи с человеком в белом халате.

— Это ещё почему?

— Ну… — протянула Аня, ища достойную отговорку, — не доверяю я им.

Оля нахмурилась, чувствуя подвох, но не находя его. Она уже собралась объяснить, что медперсонал лагеря — профессионалы своего дела и переживать не стоит. Тем более из-за содранных коленей. Но тут, как назло, на лавке сидела одна из врачей, запомнившаяся Оле только потому, что она проводила озокеритотерапию, над названием которой они постоянно хохотали с другими вожатыми. Морщинистая, как черепаха, и вечно недовольная, она разговаривала по телефону, восседая на скамейке неподалёку от входа. Её чёрные, тщательно прорисованные брови удивительным образом изгибались, мешая верно истолковать эмоцию: не то злится, не то забавляется. Тёмные волосы у неё мелко вились и пушились, словно одуванчик, напоминая объемные парики клоунов в цирке. Только вот шутить она совсем не умела.

— Чё хотела-то! — рявкнула она в трубку так, что даже они услышали. — Ну, говори, ёкарный бабай. У меня работы непочатый край. Эти дети, процедуры всякие, бумажки. Голова кругом! Ещё глисту в скафандре прислали. Но парень толковый. Ты лучше скажи, чё хотела-то? Что? Ихний дом?

Оля как филолог испытала культурный шок и еле удержалась от того, чтобы закрыть Ане уши. Лучше бы она матюкнулась. Дети знают, что ругаться матом плохо. А вот о том, что быть безграмотными ещё хуже, им едва ли кто-нибудь скажет. За нецензурную брань штрафуют, а за «ихние» и «ехай» образованные и безрассудные люди, которые осмеливаются делать замечания, могут не досчитаться зубов.

Аня обратила на Олю наполненные мольбой глаза и протестующе вцепилась ей в руку.

— Думаю, она сейчас занята, — нашлась Оля, тоже не горевшая желанием обращаться к этой женщине. — Но я знаю, кто может нам помочь!

Мысль у неё в голове загорелась, словно лампочка, и, не видя паники в глазах Ани, Оля решительно потянула её в сторону главного входа. Она смутно представляла месторасположение кабинета Славы, но почему-то не сомневалась, что найдёт его с первого раза. В ней взыграло непривычное воодушевление, от которого чаще билось сердце, покалывало кончики пальцев и тянуло глупо улыбаться.

— Какие удивительные в своей глупой искренности девушки, — промурчал Мурзик, следя за ними с подоконника. — Такие и Домовому помочь смогут.

Хуже, как боишься: лиха не минешь, а только надрожишься

День клонился к ночи, а голова Славы к поверхности стола, которая с каждой минутой становилась всё привлекательнее для его уставшего организма. По ощущениям, он за день написал столько, сколько не писал за всю свою жизнь Пушкин. Перед глазами у него уже рябило от букв печатных и прописных. И сознание, словно издеваясь, воспроизводило образ Оли. С их первой и единственной встречи прошло несколько часов, а мысли вновь и вновь возвращали его в тот момент, когда они сидели на лавке. Было в этом что-то необычно приятное для такого простого, казалось бы, занятия.

Слава отложил ручку и полностью отдался гравитации. Щёку неприятно сплющило о твёрдую поверхность, когда он всё-таки прилёг на стол. Взгляд зацепился за кушетку, которая, казалось, взывала к нему, молила: «Иди ко мне. Я так одинока. Приляг». Слава резко выпрямился так, что перед глазами зарябило. Видимо, он всё же переработал.

— Мяу! — рявкнул у него за окном Мурзик, и Слава дёрнулся, чуть не упав со стула, покатившего на своих маленьких колёсиках в вечность.

— Мурзик, чтоб у тебя хвост облез, — проворчал он, но окно открыл. — Чего тебе, морде усатой, неймётся?

— Мяу, — ответил Мурзик и требовательно ткнулся мокрым носом ему в руку. «Это не мне, а моим любимым и близким на месте не сидится», — читалось в глазах кота.

— Моей вот родне тоже, — вздохнул Слава, принявшись наглаживать ушастую макушку, и бросил короткий взгляд на мобильник. — Отец телефон оборвал. Я бы его отключил, но маму волновать не хочу. А ему отвечать.

— Мяу, — поддержал кот. «Васильич мой задумал что-то. Боюсь, как бы ему за кражу сметаны хвост не прижали. А Домовой вообще помирать собрался. Вот что мне с ними делать?»

— Знаю, что глупо, — взъерошил себе волосы Слава, не поняв тяжёлой кошачьей жизни. — Но не могу я с ним говорить. Не хочу! Я не обижаюсь, просто ещё злюсь. Мне остыть надо. Он ведь не со зла. Я знаю. Волнуется. Помочь хочет, — он посмотрел коту в глаза и невесело усмехнулся. — А я просто никак не могу свыкнуться с мыслью, что дедушки больше нет.

— Мяу, — жалобно протянул Мурзик и притёрся мордой к его плечу. «Мне жаль», — говорили его глаза.

Их прервал стук в дверь. Или, скорее, грохот. Кто-то долбил в лучшем случае ногой, в худшем пытался проломить дверь прикладом. Слава закрыл створку и инстинктивно крикнул: «Войдите», а Мурзик сбежал, уже зная, кому так сильно требовался его любимый собеседник. После Игоря Васильевича, конечно.

— Слава! — вломилась в кабинет Оля. — Выручай. Анька упала.

И она слишком радостно для всей ситуации вытолкнула вперёд девчушку с косичками. Оля светилась, явно обрадованная встречей с ним, и он не сдержал ответной улыбки. Внутри у него всё вдруг перевернулось, взорвалось, разлетевшись в разные стороны глупым конфетти, да так и осталось лежать убогими цветными кучками, которые никак не получалось собрать воедино. Они с ней замерли на долгие мгновения, зацепившись взглядами, и пытались понять не то самих себя, не то друг друга. Оба не преуспели.

Аня в этот момент не могла оторвать глаз от Славы. Тревога, бурлившая в ней, как вода в кастрюле, достигла температуры кипения, стоило попасть в поле зрения её главному триггеру, белому халату, и она выплеснулась обжигающей паникой.

— Оля, у меня что-то голова кружится, — едва слышно выдавила она, чувствуя усиливавшуюся дурноту.

Вожатая вроде что-то сказала, но Аня не разобрала ни слова, потому что в ушах у неё, по ощущениям, бушевало море. Она слышала только шум, какой бывает, если приложить ухо к ракушке. У неё такая лежала дома на комоде. Люба привезла им с Машкой сувениры с каникул. Холодный пот противно облепил тело. Обзор сузился до двух небольших точек, и Аня видела только отвратительно белый халат. И он резко метнулся в её сторону. Ей бы закричать, но голос пропал, словно его украла морская ведьма. Она инстинктивно попыталась отшатнуться, но тело не послушалось, похороненное под волной слабости. Сердце громко бухнуло о рёбра, пробившись сквозь гул в ушах, и размытая картинка перед глазами резко потемнела.

— Мать моя, Достоевский! — выругалась Оля, успев подхватить подопечную до того, как её затылок встретился с плиткой. — Аня! Ты меня слышишь? У неё обморок. Слава! — рявкнула она, и врач, прикидывавшийся истуканом, отмер.

Подскочил к ней с выпученными глазами и попытался уложить Аню на пол для проведения сердечно-легочной реанимации, а когда Оля послала его за нашатырем, запутался в ногах и чуть не расшибся сам.

— Ты пьяный, что ли? — возмутилась вожатая, положив Аню на кушетку и похлопав её по щекам. — Нашатырь неси!

— Ищу я! — огрызнулся Слава, потроша аптечку подрагивавшими руками.

Оля, едва помня себя от стресса, проверила пульс. В сознании у неё рявкнула преподавательница, проводившая практику по оказанию первой помощи, и она вспомнила, что сначала надо оценить собственную безопасность. Оля мысленно влепила себе подзатыльник, а руки уже автоматически заняли позиции для проверки дыхания. Ладонь легла на лоб, два пальца подцепили подбородок, запрокинув голову. Она наклонилась к лицу Ани так, чтобы видеть грудную клетку, как учили на практике, и мысленно начала считать до десяти. Девочка дышала. Естественное, казалось бы, действие, но Оля второй раз за день чуть сама не лишилась чувств от облегчения. Она снова похлопала Аню по щекам и, не добившись реакции, бросилась открывать окна, несмотря на то, что в кабинете было достаточно свежо благодаря работавшему кондиционеру.

Слава знал, что вожатыми работали студентки педагогического университета, которых как будущих педагогов учили оказывать первую помощь. И Оля, несмотря на волнение, показывала на практике всё, чему её учили. Она не терялась, не паниковала и была сосредоточена больше, чем он.

На пол посыпались упаковки бинтов, жгуты, коробки с активированным углем, тюбики с мазями, но нужный бутылёк никак не желал находиться. Слава чувствовал, как у него самого начинается паника. Её только не хватало. Полтора года без практики оставили свой отпечаток. Растерялся в экстренной ситуации, как первокурсник. Ему срочно требовалось собраться. Врач он или кто?

«Врач, не уверенный в своих силах, не сможет добиться успеха», — прозвучал в сознании голос дедушки, любившего цитировать великих, имена которых Слава никогда не запоминал.

Проблема была как раз в том, что он никогда не стремился к успеху. Тем более во врачебном деле. Просто дед с отцом были врачами, и он, преуспевавший по этой причине в естественных науках, без лишних колебаний, но и энтузиазма, пошёл в медицинский. Честно отучился, умудряясь совмещать хорошую учёбу со всякими развлечениями вроде клубов, выходных на природе, велотуризма и стритрейсинга. В гонках по ночным дорогам его неизменно сопровождал дедушка, которой и подарил внуку BMW вопреки возмущениям мамы. Радовались машине они вместе.

Слава был убежден, что работа является лишь способом заработка и не может приносить удовольствия. И несмотря на то, что дедушка его, казалось, искренне наслаждался, возясь с больными детьми, мнения своего он не изменил. И при всей своей вспыльчивости Слава перенял от отца усидчивость, поэтому рутина в поликлинике его не раздражала, а даже успокаивала. После ординатуры он отработал год и поработал бы ещё, если бы не иссякшая мотивация к любым занятиям. Кроме сна и гонок. Жизнь тогда потеряла смысл.

Зажёгся экран телефона. Слава зацепился периферийным зрением за селфи с дедушкой, стоявшим на обоях, и взбесился на собственную ничтожность.

Слава успел подрастерять навык общения с детьми, но пока он нёс ответственность за их здоровье, у него не было права на ошибки.

— Я сейчас позову ту безграмотную тётку с озокеритотерапии, — разозлилась Оля, не сумев вспомнить в смятении больше ничего с лекций по первой помощи. И Слава окончательно взял себя в руки.

— Ноги выше уровня головы, — бросил он, наконец найдя искомое. — Кофту свою сними, сверни и под ноги ей положи.

Оля спешно принялась выполнять указания. Слава преобразился на глазах. Словно сбросил лягушачью кожу и превратился в настоящего врача: собранного и уверенного профессионала. Когда он запаниковал, Оля испытала ужасное огорчение. Она знала Славу один вечер, за который они сказали друг другу слов меньше, чем говорит среднестатистический трёхлетний ребёнок, но он произвёл на неё впечатление человека серьёзного и решительного.

Поэтому его поведение разочаровало её, а Оле тяжело давалось принятие собственных ошибок. И у неё даже не было возможности свалить всю вину на Славу, потому что он не был виноват в иллюзии, которую она создала. Оля была рада узнать, что не ошиблась на его счёт.

— Мочки ушей ей разотри, — приказал Слава, пока сам возился с нашатырным спиртом, пытаясь капнуть немного на ватку и не разлить ядрёную жидкость.

Пока Оля следовала его инструкциям, он поводил ватным облачком у Ани перед носом. Действие быстро возымело эффект: она медленно начала приходить в себя.

— Что с ней случилось? — облегчённо выдохнув, спросил Слава, принявшись растирать девочке руки.

— Скатилась по склону у футбольной площадки, — сосредоточенно отозвалась вожатая. — А если это сотрясение? — всполошилась Оля. — Она не говорила, что ударялась головой, но вдруг… Может, в скорую?

Слава не успел ответить.

— Нет! — простенала Аня, уверенная, что умрёт, если на неё нападёт толпа людей в одежде с красным крестиком.

Бригады скорой для неё представлялись стаями бешеных собак. Они не носили отвратительных белых халатов, но красные плюсы, вышитые на их униформе, вводили в ужас не меньше. В школе учили, что плюс на минус даёт минус, поэтому при встрече врачей скорой мысленно принималась умножать их на минусы. Но они, к её огорчению, не спешили распадаться на атомы.

— Обычно сознание теряют сразу после падения, — проигнорировал её Слава, нахмурившись, словно мысленно сверялся с текстом учебника, и бросил вопросительный взгляд на Олю.

— Когда я прибежала, она была в сознании, — отозвалась вожатая, скосив взгляд на Аню. — Ни головокружения, ни тошноты.

— Лучше перестраховаться и вызвать скорую. Пусть на КТ отвезут, — он встал, чтобы взять телефон, но вновь был прерван.

— Не надо! — истерично взвизгнула Аня, сев одним рывком, чем вызвала у Оли приступ острой паники. — Я в порядке! Я ничем не ударялась!

— Полегче, — среагировал Слава, инстинктивно подавшись в её сторону, чтобы подстраховать, но Аня шарахнулась от него, как дикий котёнок.

— Не подходите!

Она отшатнулась к стене, вжавшись в угол между ней и ширмой, скрипнувшей от напора, но устоявшей на месте. Слава рефлекторно отскочил назад, напоролся на стол, больно ударившись бедром об угол и даже не поморщившись, неосознанно схватился за сердце. Они испуганно таращились друг на друга долгую минуту, а у Оли в голове билась мысль: «Сейчас подерутся». Она перевела опасливый взгляд на Славу, вновь переживавшего метаморфозу. Первичный испуг сменялся гневом, застилал глаза белой пеленой ярости. Оля почувствовала топот мурашек, пробежавших вдоль её позвоночника, а в груди наперекор инстинкту самосохранения приятно заныло. Слава будил в ней чувства, о которых она даже не подозревала, и её детское любопытство медленно открывало глаза, тянуло носом сладкий аромат, подобно кошке, почуявшей жареную рыбу. Оно урчало внутри и тянулось к Славе.

Оля тряхнула головой, прогоняя морок. Вернула контроль над эмоциями и выражением лица. Напряжение в комнате грозилось заискриться сломанной розеткой, а она ничего не знала об электрике, поэтому безрассудно ткнула вилкой прямо в эту розетку:

— Ты сегодня в скорую позвонишь или нет?

— Нет! — надрывно вскрикнула Аня и сильнее прижалась к стене, почти слившись с ней из-за неестественно пугающей бледности.

— Тут не скорую, а психбригаду вызывать нужно, — недружелюбно заметил Слава, скорчив оскорбленную гримасу.

— Заткнись! — процедила Оля. — Ты врач вообще?

— Да. По образованию.

— Но, видимо, не по призванию.

— Отпустите меня! — истошно закричала Аня и громко разревелась, закрыв лицо руками, словно это могло помочь ей исчезнуть из ненавистного кабинета.

Она чувствовала себя лимоном, из которого безжалостно выжимали сок. Последняя дощечка здравомыслия, удерживавшая бурный поток паники, сломалась под напором, и её накрыло истерикой. Перед глазами не переставая маячил белый халат, раздражая психику, а вновь и вновь произносимое «скорая» — как ножом в сердце. Её бросало то в жар, то в холод. Голова шла кругом, и недавний ужин, казалось, рвался наружу вверх по пищеводу. Аня чувствовала, что элементарно задыхалась в этой отвратительной белой комнате, пропахшей стерильностью, хлоркой и медикаментами. Её собственная клетка, из которой не вырваться. Из горла рвался отчаянный крик о помощи. Она бы звала маму или папу, но даже они не помогут ей. Никто не поможет ей, кроме себя самой.

Аня помнила день, когда возненавидела «белые халаты». Помнила в мельчайших подробностях.

Душно. Коридор напоминал улей. Люди, забившие его до отказа, копошились, бубнили, причитали, создавая неразборчивый гул. Под фикусом у окна мальчики играли в машинки. Неподалёку дрались за место в очереди две мамаши. Перестав ругаться друг с другом, они объединили усилия и наехали на молодого паренька, казалось, пытаясь задушить его своими внушительными грудями, которыми вскармливали чад. Слева от них сухонький старичок читал газету, периодически бросая взгляды то на дверь процедурного кабинета, то на пухлощёкого внука, вязавшего морской узел на своих шнурках. Справа какая-то бабушка самозабвенно вещала хнычущей внучке:

— Ну-ну, не плачь, не позорь старуху. Смотри, никто не ревёт, одна ты у меня, — она тяжело вздохнула и любовно погладила девочку по голове. — Медсестры не любят плакс! Вот она как разозлится, как возьмёт, как воткнёт иглу…

— И что? — шмыгнула носом внучка, испуганно вытаращившись на неё.Аня с мальчиком тоже заинтересовались, навострив уши.

— Попа болеть будет. Сидеть не сможешь, — пригрозила она. — Так что прекращай лить крокодильи слёзы. Прекращай, кому сказала! И в кабинете реветь не смей!

Девочка, вопреки наказам бабушки, захлебнулась собственными слезами. Уткнулась лицом в ладони, пряча лицо, и буквально взвыла, обратив на себя внимание не только присутствующих детей, но и родителей. Из кабинета, как по заказу, раздался душераздирающий крик, будто свинью заживо резали, и Аня теснее прижалась к маме, вцепившись пальчиками в её одежду.

— Это все страшилки в вашем арсенале или будет что-то ещё? — недовольно поинтересовалась Елена, обняв Аню.

— А что я не так сказала? — искренне удивилась старушка.

Елена скривилась, как лимон проглотила, и пробормотала что-то настолько нечленораздельное, но, очевидно, неприличное, что Аня даже не стала пытаться разобрать. Она спрятала заложенный нос в теплом шарфе, который отказалась снимать, несмотря на комфортную температуру в помещении. Горло саднило, словно его обрабатывали наждачкой, а дополнительный элемент одежды хоть немного сглаживал отвратительные ощущения. Может, не физически, но морально уж точно.

Из кабинета вывалился длинноногий мужчинка. Одной рукой он пытался удержать ревевшего белугой и извивавшегося ужом сынишку, второй неуклюже салютовал шляпой-федорой, а третьей у него не наблюдалось, поэтому дверь он закрывал ногой, не сильно преуспев. Сын его, светловолосый мальчишка в джинсовых шортиках, не прекращал подавать сигналы SOS, перепугав всех детей в очереди. Аня смотрела на него широко распахнутыми глазами, даже не представляя, какие пытки совершались над беднягой за деревянной дверью, куда уже волочила свою внучку бабуля, вновь причитая что-то успокаивающе ужасающее. Девочка отчаянно сопротивлялась: вопила и упиралась ногами в пол, вынуждая тащить себя, как вол плуг.

— Мама, мне страшно, — Аня дёрнула её за рукав. — Давай уйдём.

— Котёнок, ты чего? Не слушай никого. Ничего страшного нет.

Вопреки её словам из пыточной снова раздались мученические стенания, а после бабушка вынесла на руках невменяемую зарёванную внучку, почему-то благодаря кого-то в кабинете. Пока Аня неотрывно наблюдала за этой картиной, внутренне содрогаясь от ужаса, Елена успела встать и теперь настойчиво тянула её за собой.

— Я боюсь, — замотала головой Аня, как собачка на приборной панели.

— Я буду рядом.

Елена привычным движением заправила за ухо выбившуюся из укладки прядь, намереваясь отвлечь внимание дочери, и, присев перед ней, приглашающе раскрыла руки. Улыбка у неё была мягкой и такой родной, что Ане пришлось прикусить изнутри щёку, чтобы не поддаться на чары. Она не попадется на эту удочку. Уж кто, а Аня свою маму знала. Та всегда получала желаемое, даже если речь шла о действиях и реакциях людей. Но дочь, пусть и маленькая, видела её насквозь. Кровь от крови. Собственное отражение не обманешь.

— Я не пойду, — отчеканила Аня и сжала губы в тонкую линию, как делала мама, чтобы казаться грозной.

— Не используй мои приёмы против меня, — по-доброму усмехнулась Елена, подавив вспышку в душе. — Анют, скажи: ты взрослая?

— Да! — незамедлительно отозвалась Аня, не заметив подвоха.

Елена задушила совесть и дала пинок материнскому инстинкту, требовавшему защищать своего детёныша. Это была грязная игра. Она знала слабое место своей дочери и нагло этим пользовалась. Обычно Елена не обременяла себя лишними моральными терзаниями, идя к намеченной цели. Если требовалось пройти по головам, она без лишних колебаний наступала грязной подошвой на чужие макушки. И жизнь, и люди никогда не были к ней благосклонны, поэтому Елена научилась выживать. В школе она без раздумий колотила всех, кто смел дразнить её громоздким «безотцовщина», в колледже совмещала работу с учёбой, едва сводя концы с концами, а потом лучшая подруга увела парня. И это был первый раз, когда судьба улыбнулась ей, потому что иначе она бы никогда не встретила Игоря, с которым почувствовала себя полноценной. Будто она всё время была пазлом с недостающей деталью. И стоило той встать на место, Елена обрела душевное спокойствие. Вторым подарком судьбы стала Аня.

Дочка была её уменьшенной копией. Даже «волчий» взгляд из-под бровей выходил в точности, как у неё самой. Характером, конечно, Аня пошла в отца: покладистая, ответственная, рассудительная. Зато решимости, бараньему упрямству и риску она научилась у неё. Елена не знала: радоваться ей или начинать пить успокоительные.

— Взрослые иногда делают то, что они не хотят, — заметила она.

— Зачем?

— Их вынуждают обстоятельства, — пожала плечами Елена. — У тебя, например, воспаление лёгких. И нам надо делать… — она замялась, подбирая слово помягче, чем «укол», — инъекции, чтобы скорее поправиться.

— Всё равно не хочу! — протестовала Аня, отказываясь подчиняться логике. — Это больно!

— И вовсе нет, — ласково увещевала Елена, незаметно обвивая дочь руками.

Она не то чтобы врала. Скорее приукрашивала действительность. Для неё самой какой-то укол не выглядел катастрофой вселенского масштаба. Приятного мало, но точно не смертельно. Только Елена забыла, что взрослые и дети живут в разных мирах: то, что пустяк для неё, для дочери целое испытание.

Впоследствии она много раз прокручивала в голове тот день, анализировала свои действия и думала, можно ли было сыграть по-другому сценарию. Но мысленно двигая фигуры, меняя слова и действия, Елена всегда приходила к одному и тому же концу: Аня начинала панически бояться врачей. Она даже обращалась к психологу, которая долго объясняла, что виной случившемуся была не Елена, а целый ряд факторов. Повлиять на все просто невозможно. Ей пришлось принять тот факт, что прошлое не изменить, и месить его, как грязь в луже, занятие бесполезное. Нужно оставить и двигаться дальше. Действовать в настоящем и надеяться на будущее.

Но тот день они с дочерью все равно будут вспоминать с содроганием.

— Нет! — запротестовала Аня и тут же оказалась в крепкой хватке матери. — Пусти! — запищала она, изворачиваясь змеёй, но Елена только крепче сомкнула руки.

— Котёнок, пожалуйста, — выдохнула она. — Потерпи всего минутку. А я тебе потом конфетку дам.

— Это точно не больно? — поддалась Аня.

— Если только совсем чуть-чуть, — призналась Елена, войдя в кабинет. — Но я буду рядом. Обещаю.

Знала бы она, чем всё это обернется в будущем, бежала бы вместе с дочерью без оглядки подальше и от поликлиники, и от медсестёр. Сводила бы в частную клинику или попросила кого-нибудь из знакомых с медицинским образованием. В общем, сделала бы всё возможное, чтобы Ане не пришлось переживать маленький кошмар, внезапно вылившийся в настоящую хроническую фобию. Но Елена тогда даже представить не могла, что её гибкая характером дочь может сломаться.

Аня не слушала разговора мамы с женщиной в белом халате, занятая осмотром помещения, тщетно пытаясь убедиться в собственной безопасности. У мамы на руках она чувствовала себя защищённой, но холод кабинета, пропахшего чем-то резко смердящим, кусал за оголённые участки кожи. На стене красовались плакаты, из которых Аня вычленяла пару известных ей букв. В противоположном конце громоздились шкафы со стеклянными дверцами и стояла ширма. Она крепче обняла маму, почувствовав новый приступ тревоги.

Сердце, по ощущениям, упало в пятки и продолжало испуганно биться уже там. В животе неприятно сжималось и вибрировало, может, щекотало, но ей это определённо не нравилось.

— Проходите, — безэмоционально бросила обитательница холодной комнаты, и Аня обратила на неё внимание.

Худощавая, как глиста, и костлявая, как рыбий скелет. Острые скулы могли придавать её лицу величественности, но волосы были так сильно стянуты в пучок, что она походила на богомола. Аня однажды нашла такого на площадке и не расплакалась от страха только потому, что кошка схватила его раньше, чем он успел напасть. Котов Аня любила. Насекомых — нет. Говорила медсестра сухо и с хрипотцой, вызвав у неё острое отвращение.

— Мне страшно, — прошептала Аня, когда мама проследовала с ней за ширму и усадила на одинокую кушетку.

— Не переживай, Котёнок, — улыбнулась она, присев напротив на корточки. — Сейчас быстренько со всем закончим и пойдём смотреть мультики.

— И конфету, — напомнила Аня.

— И конфету моей девочке, — поддержала Елена, чмокнув её в нос, — в награду за смелость.

— Можете поторопиться! — неожиданно проскрежетала медсестра, нависнув над ними с огромным шприцем в руке. — Вы у меня не одни.

Аня невольно зацепилась взглядом за остриё и вспомнила, как упала в куст шиповника. Шипы были совсем маленькими, но очень колючими. Было больно. Она исцарапала руки и посадила занозы, которые мама с папой вытаскивали весь вечер. Здесь игла была одна, но большая. Аня почувствовала, как к глазам невольно подступили слёзы.

— Извините, — съязвила Елена, не чувствуя и капли раскаяния, — мы немного волнуемся. Нельзя ли повежливее?

— У меня нет времени!

Елена пружинисто вскочила на ноги, закрыв собой дочь. Она слегка опустила голову и нахмурилась. Когда Лена была меньше, то мама всегда смеялась, стоило ей показать свою угрожающую маску. Но прошли года, и никто больше не смеялся, видя её в гневе.

— Если вы не нуждаетесь в наших услугах, то попрошу закрыть дверь с другой стороны, — медсестра поставила ей шах и мат, и не важно, что Елена играла в шашки.

Она бы применила самый сильный из известных ей ходов и ударила доской, но богомол в белом халате была права. Они находились на её территории. Они пришли за помощью. Устраивать скандал, когда дочь себя плохо чувствовала, Елена посчитала нецелесообразным, поэтому молча отступила, напоследок резанув взглядом по чужому лицу, словно высеченному из камня скульптором-неумехой.

— Мамочка, — дрогнувшим голосом позвала Аня, и она тут же обратила на неё всё своё внимание.

Кушетка была холодной и противно пахла антисептиком. От напряжения, висевшего в воздухе и пропитавшего её насквозь, разболелась голова. Тело охватила нервная дрожь, и как Аня ни пыталась, успокоить её не получалось. Ей хотелось как можно скорее покинуть неприятное место, поэтому она послушно ждала конца процедуры, чтобы быстрее получить вознаграждение.

Когда холодная вата облизала широкий участок кожи, Аня лишь немного напряглась. Мама стояла рядом, мягко гладя по голове, пока она сжимала её вторую ладонь. Страх немного отступил, и Аня почти позволила себе расслабиться, поздно поняв, что совершает ошибку.

Она вскрикнула так, что у старушки, сидевшей в коридоре, чуть не случился удар. Игла, по ощущениям походившая на осиновый кол, вошла резко и беспощадно, прорвавшись сквозь тонкий слой кожи. Вспышка боли была яркой, ослепляющей, буквально выбившей из неё дух и слёзы. Аня в смятении попыталась сбежать, но стоило ей только двинуться, как руки пригвоздили к кушетке.

— Мама! — завопила она, захлебнувшись слезами.

— Потерпи немного, котёнок, — бессмысленно утешила Елена, удерживая её на месте, и позорно отвела взгляд.

Она не могла смотреть, не могла слышать терзаний дочери. Но что ещё ей оставалось?

— Мама, мамочка, хватит! Пожалуйста!

— А ну тихо! — рыкнула медсестра. — Если сейчас же не успокоишься, маму за дверь выгоню.

Аня извернулась, чтобы посмотреть на лицо мучительницы, но рассмотрела только подол белого халата и горько взвыла. Словно волчица, скорбящая по своей стае, которую перебил охотник. Не от физической боли. Жжение под кожей Аня уже не чувствовала, убитая страхом и обидой. За что с ней так? Она ведь была послушной девочкой. Мама пыталась ее успокоить, умоляла потерпеть немного, кажется, даже прикрикнула на медсестру. Но Аня не слышала ничего. Для неё существовала только боль. И мама, позволявшая причинять её. Она была слишком мала, чтобы понять и принять реальность.

— Всё, закончили, — выплюнула медсестра. — Хватит реветь. Голова раскалывается.

Аня её не слышала. Истерика буквально душила, сжав ледяные руки на шее. В глазах двоилось, а в ушах противно звенело. Она не осознавала себя в пространстве. Сердце колотилось в груди, ходившей ходуном от прерывистых вдохов, не наполнявших лёгкие.

Перед внутренним взором продолжал стоять белый халат. Он преследовал её наяву и в кошмарах. Люди, носившие его, были разными: милыми, нетерпеливыми, добрыми, уставшими, но халат обезличивал их для Ани. Она видела его, и боль с обидой тут же окунали её с головой в тот день. Всё вокруг переставало существовать. Весь мир сужался до одного элемента одежды, перед которым Аня была бессильна. Никакие кикиморы, бабайки и домовые не вызывали у неё такого ужаса. Она никогда их не видела, а белые халаты следовали за ней по пятам.

Аня знала, что им нельзя доверять. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Это было главным правилом выживания. Они приносили только боль: физическую и душевную.

— Эй, ты чего? — изумился Слава, вновь превратившись в истукана.

— На «эй» зовут лошадей, — вызверилась на него Оля, тоже не знавшая, как подступиться к Ане. А Слава не только не помогал, но ещё и раздражал. — Анют, что такое?

— Не подходите!

— Да в чём дело? — вспылил Слава и отлип от стола, решительно двинувшись к кушетке. — Я должен тебя осмотреть и вызвать скорую, и я это сделаю!

Аня, заметив его приближение, стянула кроссовок и замахнулась, как на муху, и он поспешил отскочить подальше. Не то чтобы Слава боялся обуви, но, получив однажды от матери сапогом, больше сталкиваться с ботинками не желал.

— А ну цыц! Не буянь! — прикрикнул он, и действие даже возымело эффект.

Аня замерла с занесенной вверх рукой и перестала всхлипывать. Но продлилось это ровно мгновение, прежде чем она залилась слезами с удвоенной силой.

— Ещё раз крикнешь, я тебе язык вырву, — прорычал Оля, схватив его за футболку на груди, и буквально выволокла за дверь.

— Ты что творишь? — взбесился Слава, попытавшись вызволить свою одежду из цепкой хватки.

Лицо его превратилось в жуткую гримасу. Выпученные глаза впились в неё, словно ножи. Губы изуродовал животный оскал, словно он собирался вцепиться зубами ей в горло. Меж нахмуренных бровей образовалась складка, и Оле нестерпимо захотелось надавить на неё пальцем. Что она и сделала, выключив режим мгновенного убийства. Слава опешил, растеряв запал, и Оля воспользовалась этим, продолжив воспитательный процесс.

— Это что ты творишь! — припечатала она, ткнув его пальцем в грудь. — Тебя где с детьми обращаться учили? Или ты диплом в подворотне купил? Она и так напугана, а ты ещё и голос повышаешь. Соображалка работает или нет? Если думаешь, что Аня маленькая и с ней можно не церемониться, то спешу тебя разочаровать: не выйдет! Я лично прослежу, чтобы ты был любезен, обходителен и вежлив.

— Может, не будешь учить меня, как работать? — взвился он. — Я тебе не ребёнок, чтобы со мной так разговаривать.

— А может, будешь нормально выполнять свою работу, чтобы мне не приходилось тебя учить!

Слава сложил руки на груди и отвернулся. Он терпеть не мог, когда его отчитывал кто-то кроме родителей, и всегда остро реагировал на замечания: злился, вступал в споры. Пару раз даже доходило до драк.

— Потише, Ане, очевидно, нелегко. Не надо так резко, — смягчилась Оля, решив, что переборщила, и положила ему руку на плечо.

Слава почувствовал, как стихает внутри него буря. Поднимавшаяся лава резко сменила курс и двинулась в обратном направлении, решив не уничтожать Помпею.

Оля, беззастенчиво ткнувшая его носом в совершенную ошибку, как безмозглого котенка в молоко, погасила привычный пожар. Было в ней что-то, мешавшее рявкнуть в ответ. Она не собиралась ему уступать, но и обидеть тоже не стремилась. То, что он принял за попытку покушения на профессионализм и гордость, оказалось всего лишь заботой о других. Он ведь уже понял, что Оля любит детей. Ему и вправду следовало быть сдержаннее, а не показывать характер маленькой девочке, которая едва ли могла успокоиться по щелчку пальцев.

Слава замер, словно Оля огрела его по голове чем-то тяжёлым, очевидно, неоспоримым фактом. Вся ярость и негодование вместе с паникой, которую они неосознанно прикрывали, исчезли с его лица также быстро, как и появились. Оля даже незаметно ущипнула себя, чтобы убедиться в реальности. Мимика у Славы оказалась очень живой, когда он потерял маску угрюмости. Оле казалось, что она может читать его мысли только по одним движениям бровей.

— Что ты сказала? — безэмоционально переспросил он и вопреки голосу порывисто схватил её за плечи. Хорошо хоть трясти не начал.

— Что тебе нужно быть сдержаннее, — процедила Оля, пытаясь поумерить собственный пыл. — Аня боится, а ты только больше её пугаешь.

Славу вновь перекосило. Брови зажили своей жизнью и поползли куда-то вверх, стремясь в стратосферу, глаза округлились до размеров блюдец, и Оля отчётливо прочитала по выражению, как Слава мысленно обозвал себя дураком. Или это были её собственные мысли? Губы его растянулись в зубастой улыбке Чеширского кота, словно у него парализовало лицевые мышцы. Оля напряглась и приготовилась бить прямой в челюсть, потому что Слава выглядел не то маньяком, не то самым счастливым человеком на планете, что, впрочем, было равнозначно. Поэтому она искренне испугалась, когда воображение нарисовало красочную картину того, как она в этот момент обхватывает его лицо ладонями и прижимается губами к губам.

— Эврика! — вскричал Слава, спугнув навязчивый образ в голове напротив, чем неосознанно спас себя от тяжелых увечий. — Оля, ты гений! Обожаю тебя! — В радостном порыве он прижал её к своей груди, обдав горячим дыханием макушку.

— Рада стараться, — съязвила она, когда Слава через мгновение выпустил её, чем вызвал внезапное расстройство. — И буду признательна, если ты поделишься со мной своим озарением.

Оля попыталась взять под контроль собственное лицо, потому что непонятное ей недовольство лезло наружу, словно требовало немедленно его удовлетворить. К счастью, Слава в этот момент был слишком воодушевлен собственной догадкой и не замечал её метаний. А она внутренне злилась и представляла, как с силой колотит кулаками боксёрскую грушу. Славу тоже хотелось ударить. Разбить ему нос до крови, чтобы больше не смел огорчать, а потом прижать к себе, поцеловать и никому не отдавать. Оля ощутимо ударила себя ладонями по щекам, оставив красные следы. Всё её существо требовало крови Славы, требовало забрать его себе, как котёнка, и душить любовью, даже если он будет сопротивляться.

Она хотела себе этого непонятного эмоционального мужчину. Он умудрялся быть одновременно и самым здравомыслящим из всех, и полным психом. В нём удивительным образом совмещались робкий романтик и страстный мачо, от одних яростных движений которого у неё учащалось сердцебиение и текли слюни, как у собаки, увидевшей мяч.

Неужели сумасшествие «Светлячка» было заразно?

— Синдром белого халата, — со знанием заявил Слава, гордо уперев руки в бока.

— Чего?

— Она панически боится врачей. Сейчас увидишь.

— Помнишь, что я сказала про крик, — посчитала нужным напомнить Оля, и он, улыбнувшись ей, утвердительно кивнул, толкнув дверь.

Оля поверила ему.

Не смигни, так и не страшно

Аня устроилась на кушетке, прижав колени к груди и спрятав лицо. Слёзы бесконтрольно текли по щекам, и она ненавидела себя в этот момент. Глупый страх, делавший её абсолютно беззащитной, оголявший душу. Он был сильнее неё. Стоило на глаза попасть белому халату, и паника бросалась на неё стаей бешеных псов, отбиться от которой было просто невозможно. Она пробовала различные техники дыхания, убеждала себя в глупости, ругала за трусость, но тщетно. Как Аня не настраивалась, не храбрилась, а белый халат возвращал её в тот день, наполненный болью и обидой.

Вожатая, ее спасительница, дала небольшую передышку, когда убрала из кабинета основной источник страха. Пока врач не маячил перед ней флагом перемирия, Аня смогла ненадолго выдохнуть. Обстановка кабинета давила на неё, но без своего хозяина вселяла меньший ужас.

Аня шумно шмыгнула носом и осторожно выглянула из своего укрытия. Разгоряченные щёки обдало потоком воздуха из распахнутого окна. На подоконнике растёкся пушистой лужицей Мурзик, играясь с утащенной ручкой. Она осмотрела грязные разодранные колени и поморщилась не то от неприятной картины, не то ощущений. Утёрла нос. Руку не отпускала тупая боль, заставляя слёзы вновь подступить к глазам от жалости к себе. На локте обнаружился загрязнившийся пластырь, оставшийся после столкновения с туалетным столиком в комнате, и Аня зло содрала его, попытавшись вернуть контроль над эмоциями. В отсутствии врача её самочувствие значительно улучшилось: голова не кружилась, не тошнило и не преследовало ощущение безысходности, которого она боялась больше всего.

Оно заставляло её чувствовать, будто выхода нет, только боль, отчаяние и сумасшествие маячит за спиной. Глупо и отвратительно, но это её реальность. По коже пробежали мурашки, и Аня сосредоточила внимание на Мурзике. Кот беззаботно потянулся, ловя последний солнечный луч, лениво зевнул, заглянул ей в глаза удивительно осмысленным для кота взглядом и спрыгнул на землю, приглашающе махнув напоследок хвостом. Аня резко пришла в себя. Она была рисковой: не чуралась использовать самые безрассудные идеи, не раз ходила по острию ножа и ещё не раз пройдёт. Плановые прививки в школе были для неё своеобразным испытанием, полосой препятствий, квестом, смыслом которого было избежать встречи с людьми в белом. И Аня никогда не проигрывала. Не собиралась и сейчас.

Мозг работал на полную, безумство зашкаливало, решения принимались молниеносно, без права на сомнения. Это Люба планировала заранее каждый шаг и долго обдумывала свои действия. Ане же судьба никогда не давала времени на раздумья. Она бросала её вниз со скал, топила в бурных реках, водила по краю жерла вулкана. Либо действовать немедленно, либо…

Аня не знала, как давно ушли врач с вожатой, но понимала, что они могут вернуться в любой момент. Возможно, даже не одни, а в сопровождении бригады скорой. Вариант, что её оставили в покое, она даже не рассматривала. Бежать. Не важно куда. Не важно, как долго прятаться. Сейчас её целью было не дать себя на растерзание. Слёзы мгновенно высохли, отголоски паники ещё бились в сознании, но Аня задвинула их подальше, сосредоточившись на задаче.

Прислушаться к звукам. Убедиться в отсутствии опасности. Медленно встать и не упасть от слабости: физической и эмоциональной. Как можно скорее и осторожнее дойти до окна и… За спиной громыхнула дверь.

— Как грубо, — заметил Слава, замерев на пороге и сложив руки на груди, — уходить не попрощавшись.

— Слава, — укоризненно прошипела Оля и метнулась было в сторону Ани, но цепкие пальцы неприятно впились в плечо и вернули на место.

— Не вмешивайся, — бросил он, пронзив её взглядом.

Сердце пропустило удар. Пальцы, ухватившиеся за край подоконника, сжали его до боли, грозясь сломать пластик. А потом всё стало бессмысленно. В одно мгновение из нее словно пылесосом высосало саму жизнь. Энергия, бежавшая по венам вместе с кровью, расщепилась на атомы. Испарилась в небытие. Руки опустились в прямом и переносном смыслах. Было паршиво. Так паршиво, хоть волком вой от безысходности. Ярость бессилия билась в груди, пульсировала.

Она бы смела в эмоциональном порыве все вещи со стола, чтобы они разлетелись по ненавистному кабинету. Громыхнул бы по плитке тяжёлый дырокол, оставив уродливую трещину, настоящую рану, какая зияла в её собственной душе; стучали бы карандаши из баночки, ломая грифельные носики; взметнулись бы в воздух стаей белых голубей бумаги. Аню загнали в угол, прижали, и она жаждала кровавой бойни. Всё её существо требовало разгрузки. Выпустить нервное напряжение, спустить бешеных псов с коротких поводков, чтобы бросились на защиту, загрызли угрозу. Мысленно она уже опрокинула компьютерное кресло, перевернула стол и с диким пугающим криком вышибала с ноги дверь, а в реальности медленно оседала на пол.

В лопатки больно упёрлась рёбрами батарея, но она не обратила на это внимания. Успокоившаяся было истерика накатила с новой силой, как морской прилив, и Аня накрыла голову руками, стараясь стать меньше.

— Ну тише-тише, — раздался над ухом неожиданно мягкий, обволакивающий голос, и чьи-то руки ненавязчиво приобняли за плечи.

Аня знала, что это был Слава, но посмотреть на него не решилась, здраво предположив, что белый халат только усилит панику. Пока она его не видела, то могла принять так необходимую ей поддержку, поэтому, не открывая глаз, поспешно нырнула в предложенные объятия.

— Не нужно так убиваться из-за мелочей. Все вы, девочки, такие, — забавно фыркнул он, крепче обхватив её руками, позволив спрятать лицо у себя на груди.

— Какие? — выдавила сквозь слёзы Аня, и голос затерялся в складках чужой одежды.

— Филигранно раздуваете из мушки слона, — хмыкнул Слава, пока она удобнее устраивалась рядом. — Накрутите себя до предела, а нам, мальчикам, потом разгребать.

— Смотри, мальчик, чтобы мой кулак не раздул твой милый носик до небывалых размеров, — не сдержалась Оля, поздно прикусив язык.

Эта сторона её личности рядом со Славой буквально рвалась наружу. Оля была уверена, что давно приструнила ту, похоронив сразу после знакомства со Стасом. Но сейчас она напоминала о себе. Не позволяла Оле забыть, что та не прилежная, дрессированная собачка, а настоящая пустынная колючка, которую руками лишний раз трогать не надо. Стасу она себя такой никогда не показывала, здраво опасаясь его спугнуть, но перед Славой такие сомнения её не терзали. Наоборот, ему Оля сразу хотела продемонстрировать, какой у неё скверный характер, чтобы не забывался.

— Может, вернёмся на кушетку? — предложил он, проигнорировав выпад вожатой. — Ты сядешь и будешь просто дышать. Я тебя не трону. Даже не подойду. Причин для паники нет. Я в отличие от тебя уже не молод, поэтому моя поясница спасибо не скажет.

В нём удивительно смешались мягкость и твердость, не дававшие права на неповиновение. Аня шумно втянула носом воздух. В грудной клетке всё дрожало и вибрировало от волнения, как желе, а потом ухало вниз, прокатываясь вдоль желудка прямиком в пятки. Зарождавшаяся паника оказалась заперта в клетке и бессмысленно билась внутри, не выходя наружу.

Аня кивнула, не смея возразить. Повинуясь крепким рукам, она послушно поднялась и вернулась на прежнее место, приложив немалые усилия, чтобы не отшатнуться, когда открыла глаза. Врач, как и обещал, стоял у стола, в нескольких метрах от неё, и не предпринимал попыток приблизиться. Только выглядел не то угрюмо, не то задумчиво, но Аня все равно немного успокоилась.

— Лицо попроще сделай, — бросила ему Оля и присела рядом с Аней.

— Не могу, я с таким родился, — огрызнулся Слава.

— Как ты себя чувствуешь? —

Аня приподняла уголки губ в ответ.

— Я в порядке.

Слава не сдержал смешка, и обе они впились в него взглядами. Одна недовольно, вторая насторожено. Слава сделал вид, что поперхнулся и откашлялся. Посмотрел на Олю и, вздохнув, попытался выглядеть дружелюбнее.

— Мы не с того начали знакомство. — Неловко начал он. — Извини. Я виноват. Моё поведение было непрофессионально. Попробуем сначала.

С этими словами он показательно снял халат, свернул его и собрался было бросить на кресло, но в последний момент остановил себя. Оля с Аней недоуменно следили за ним, пытаясь понять, кто из них сошел с ума: он или они.

— Хочешь выбросить его?

Аня изумлённо распахнула глаза. Волнение внутри усилилось, и слегка закружилась голова, но истерика не спешила распахивать с ноги дверь в сознание. Её главный страх, представлявшийся внушительным, как медведь в лесу, был сейчас не больше кошки. Смятый в клубок, он выглядел безобидным и даже несчастным. Всего лишь кусок ткани, а проблем от него от него у Ани было воз и маленькая тележка.

— Что? — хрипло переспросила она, когда молчание затянулось.

— Предлагаю тебе выбросить его вместе со своим страхом и дать мне выполнить свою работу, — спокойно пояснил Слава. — Я ведь правильно понял, что халат — главный триггер?

— Это что? — не поняла Оля.

— Провоцирующий фактор. При контакте с определённым объектом вызывает сильный страх или панику.

— Когда и как ты успел это понять? — недоверчиво покачала головой Оля.

— Сомневаюсь, что я сразу перестану бояться, — грустно заметила Аня. — Это ведь лишь вершина айсберга. Разве страх не находится глубже?

— Безусловно, — согласился Слава. — Я ничего такого и не ожидаю. Но может, если ты убедишься в том, что можешь управлять ситуацией, почувствуешь себя лучше? Я, конечно, не психолог, но почему бы не попробовать?

Аня неуверенно посмотрела на него и протянула к комку дрожащую руку.

— Смелее, — подбодрил Слава. — Он не кусается.

— А вам не жалко? Разве он вам не нужен? — засомневалась она и с опаской заглянула ему в глаза.

Аня не верила в то, что это происходило на самом деле. Ей всё просто снилось. Непонятно только, в кошмаре или нет? Никто не просил её успокоиться, не осуждал, не сюсюкался, словно это могло помочь, не уговаривал и не давил. Врач будто принял её страх к сведению, и ничего его не смущало. Словно всё так, как и должно быть.

— Он, во-первых, не единственный в моем гардеробе. Во-вторых, у меня в приоритетах твой комфорт, а не свой внешний вид.

Аня, пристально следившая за его мимикой, готовая немедленно отреагировать на малейшее движение мускула, медленно кивнула, обозначив, что поняла, и сжала ткань, зажмурившись. По руке словно прошёлся электрический импульс. За мгновение её бросило в жар, а потом окатило ледяной водой. События (того дня), словно фотоплёнка, замелькали перед внутренним взором, привычно будя страх, с готовностью отозвавшийся в душе. Больно. Обидно. Одиноко.

Слава щёлкнул пальцами.

Аня распахнула глаза. Кабинет был похож, но медсестры-богомола не наблюдалось. По спине её ласково гладила Оля, выглядя достаточно грозно, чтобы защитить её от нападения врача. Она явно не собиралась оставлять её с ним один на один.

— Помочь? — поинтересовалась вожатая, и Аня кивнула.

Прижимая больную руку ближе к телу, здоровой она вцепилась в халат, который легко поддержала Оля, и вместе они дошли до мусорного ведра. Слава не двигался. Лицо его не выражало эмоций, но в глазах виднелись смешинки. Аня вопросительно взглянула на него и, дождавшись покровительственного кивка, разжала пальцы. Свёрток плюхнулся в мусорное ведро, а Оля завязала пакет, поставив своеобразную точку.

Аня буквально почувствовала, как с плеч у неё упал камень. Огромный булыжник, дававший её к земле, свалился в пропасть и разлетелся на тысячи кусочков, более не обременяя жизнь. И пусть тревога никуда не делась, она больше не чувствовала той безысходности и отчаяния, какие душили её, когда она только переступила порог кабинета. Аня чувствовала, что может, наконец, дышать полной грудью.

— Теперь можно и познакомиться. Вячеслав Львович, но можно просто Слава, — представился он и, сделав осторожный шаг, протянул ей руку для приветствия.

Аня не отшатнулась.

— Аня, — выдавила она в ответ, явно обескураженная, поэтому пожала ладонь, оказавшуюся без перчатки на удивление гладкой и тёплой.

Без халата он совершенно не выглядел угрожающим или пугающим. Светло-болотный костюм, состоящий из футболки и штанов, ни ассоциаций, ни отвращения не вызывал. Перед ней стоял вполне безобидный парень.

— Отлично, теперь можно считать, что мы друзья.

— Я бы не торопила события, — вздохнула Аня.

— Я не совсем поняла, — вклинилась Оля, когда они вернулись на кушетку, а Слава зарылся в аптечку, как крыса в мусорное ведро, — ты боишься врачей, а медицинские халаты вызывают панику?

Аня только утвердительно кивнула, не желая вдаваться в подробности, и вожатая послушно отступила.

— Так, приступим, — заявил Слава, и у неё по спине пробежался табун мурашек. — Просто маленький опрос, — поспешно заверил врач, видимо, заметив испуг.

— Не бойся, я тресну его, если будет вести себя как дурак, — подбодрила Оля и смерила Славу предупреждающим взглядом, а тот показал ей язык.

Аня начала думать, что всё-таки ударилась головой при падении и теперь медленно сходит с ума. Она была уверена, что все взрослые серьёзные и скучные. Они несут на своих плечах тяжёлый груз ответственности, подобно Гераклу, поэтому не могут позволить себе даже мимолётной улыбки, чтобы случайно всё не уронить и не оказаться похороненными под обломками жизненных трудностей. Аня опасалась их. Люди, способные выдерживать такие нагрузки, очевидно, могли очень многое. Но Оля со Славой напоминали ей мартышек. Они дурачились, периодически принимались колотить друг друга то словами, то взглядами, а иной раз разговаривали одними взглядами, жутко напрягая этим Аню.

— Я перечисляю, а ты говоришь: «Да» или «Нет», — объяснил Слава, и она понятливо кивнула, невольно подобравшись. — Просто вопросы, не стоит волноваться, — неожиданно мягко заметил он, коротко улыбнувшись. — Потеря сознания сразу после падения, головная боль, головокружение, тошнота?

— Я не ударялась головой. А всё остальное было, когда сюда пришли, — негромко отозвалась Аня, потупив взгляд.

После всего случившегося ей вдруг стало жутко неуютно и совестно. Она устроила такой концерт совершенно зря. Никто даже не пытался воткнуть в неё иглу или сделать ещё что-то неприятное или болезненное. Аня чувствовала, как заалели от стыда щёки.

— Сотрясение? — ужаснулась Оля и резко прижала её к себе, умудрившись не зацепить травмированную руку.

— Будет, если не перестанешь её так трясти, — усмехнулся Слава. — Симптомы характерны для панической атаки, которая имела место быть, поэтому я очень сомневаюсь в сотрясении.

— Значит, не будете скорую вызывать? — недоверчиво спросила Аня.

— Если позволишь себя осмотреть, то не буду.

Аня теснее прижалась к Оле, чувствуя себя рядом с ней в безопасности, и волком посмотрела на Славу. Внутри снова всё закрутило и завибрировало от волнения. Никаких осмотров ей не хотелось. Даже безобидный стетоскоп вызывал у неё тревогу, она просто не вынесет ещё одного приступа паники.

— Если он будет озвучивать свои действия, тебе будет лучше? — негромко осведомилась Оля, положив руки ей на плечи.

Движения её были нежными, но уверенными. Вожатая успокаивала одним своим присутствием. Аня чувствовала в Оле силу, способность справиться со всем, что только может произойти. Метеорит будет падать, так она пнёт его, как футбольный мяч, и отправит в другую галактику. Оля отличалась от привычных Ане взрослых, но при этом была, наверное, самой сознательной из них.

— Можно попробовать, — негромко ответила она. — Ты только не отпускай, — поспешно добавила, схватив вожатую за руку.

— Не отпущу.

— На котят похожи, — не сдержал смешка Слава и тут же получил носком кроссовка под колено, болезненно поморщившись.

Она улыбнулась, довольная шалостью.

Слава закатил глаза. Уже больше года не был так эмоционален и активен, как в последний час. Апатия, ставшая его верным спутником, внезапно оказалась задавлена вспышками ярости и внутренним трепетом. Тёплым и непонятным, как кошка. Вроде и приятно от присутствия, а вроде и бессмысленно, погладить ведь всё равно нельзя.

— Мне нужно осмотреть голову на наличие гематом, — предупредил Слава, заставив себя отвлечься от Оли. — Разрешишь?

— Вы у меня спрашиваете? — изумилась Аня.

— Могу у Оли, но боюсь, она опять меня ударит.

Аня совершенно перестала понимать происходящее. Обычно люди в белом у неё разрешения не спрашивали. Выполняли свою работу, не особо интересуясь её мнением. Как нужно действовать в такой ситуации, она не знала, что одновременно и радовало, и пугало.

— А если я не разрешу, не будете? — недоверчиво спросила она.

— Нет, конечно. Но вызову скорую. Смотри, сразу два варианта на выбор. Тебе какой больше нравится?

— Я бы на твоём месте не паясничала, — как бы невзначай заметила Оля, погладив заволновавшуюся Аню по плечу. — Если тебе, конечно, дорог твой язык.

— А я бы на твоём месте не разбрасывался угрозами, — парировал Слава, ухмыльнувшись. — Если, конечно, не хочешь оказаться за дверью.

Они расплылись в хищных оскалах и сцепились взглядами не на жизнь, а на смерть, казалось, позабыв о мире вокруг. И только тонкий писк Ани вернул их в реальность:

— Я всё разрешу. Только не выгоняйте Олю.

Она шмыгнула носом, и вожатая поспешила успокаивающе сжать ее плечи, напоминая о своем присутствии.

— Если я не захочу уходить, никто меня выгнать не сможет. Не беспокойся.

Она бросила на врача осуждающий взгляд. Слава бы закатил глаза, но вдруг понял, что всё так и есть. Попытайся он прикрикнуть или приказать, Оля просто отзеркалит его. Она виртуозно играла роль хорошей девочки, но бунтарка внутри неё не забывала напоминать о себе.

Под чутким и пристальным взглядом Оли Слава осторожно коснулся пальцами головы Ани. Она, вопреки его ожиданиям, даже не дёрнулась, но ощутимо напряглась. Впрочем, действовал он аккуратно. Теплые пальцы легко огладили виски, скользнули на затылок так, что она почти не ощущала прикосновений, коснулись лба, подняв чёлку, покрутили голову в разные стороны и отпустили, словно растворились в пространстве.

Аня нерешительно приоткрыла глаза. Волнение связывало внутренности в тугой узел, но паника давно отступила, явно не собираясь возвращаться. Ничего страшного не случилось.

— Ну что? — осведомилась Оля, пытливо воззрившись на Славу.

— Ничего серьезного. Как я и думал. Шишек нет, ран нет, гематом тоже.

— Я же сказала, что не ударялась головой, — в сотый, казалось, раз повторила Аня, уже чувствуя раздражение.

— Я обязан проверить, — нахмурился Слава, и она испуганно прижалась к Оле, когда он снова приблизился. — Я просто фонариком посвечу.

— Поклянитесь?

— Тебе так или на крови? — фыркнул Слава, за что тут же получил мыском ботинка по голени от Оли. — Клянусь! — поспешил заверить он.

Вячеслав Львович ещё какое-то время суетился. Что-то спрашивал, уточнял, обменивался колкостями с Олей, и Аня поняла, что перестала волноваться. Она словно попала в другую реальность. Вокруг происходил полный сюр, который возглавлял факт отсутствия страха перед врачом. Её практически насильно затащили в медицинскую комнату, она устроила истерику, до этого момента всё шло по привычному сценарию. Сейчас Аня должна мучиться от производимых над нею пыток, только вот Слава совершенно не походил на палача, которым показался ей вначале. Он, конечно, проваливался временами в угрюмость, но в остальном агрессии по отношению к ней не проявлял. И вообще было забавно наблюдать за их с Олей перепалкой, которой они, похоже, оба наслаждались, словно никогда в жизни не говорили и сейчас наверстывали упущенное.

— Нет у неё сотрясения, угомонись, — припечатал Слава. — А если я вызову скорую, то она снова ударится в панику.

— А рука? Вдруг перелом, — настаивала вожатая.

— Аня, пошевели рукой, — попросил Слава, и она послушно выполнила указания.

Рука причиняла некоторый дискомфорт и немного покраснела, но в целом двигалась без проблем.

— Я даже отсюда вижу отсутствие деформации, — парировал Слава и на всякий случай ощупал конечность, что тоже не принесло сильной боли. — Ушиб. Ничего серьезного. У меня каждый день такие. Вы за ними не следите, а я расхлёбываю.

— Чего ты там вякнул? — взвилась Оля.

Пока они вновь ругались, Слава наложил ей давящую повязку, приложил охлаждающий пакет и вручил таблетку обезболивающего, умудряясь и Оле отвечать, и с ней разговаривать, ни разу не перепутав интонации. С вожатой он использовал такое количество сарказма и иронии, что они должны были превратиться в концентрированный яд, а с ней был мил и ласков, ни разу не повысив голос. У Ани голова кругом шла.

Она малодушно позволила себе расслабиться, когда беда пришла откуда не ждали. Дверь с грохотом распахнулась, кажется, оставив трещину в стене, и в кабинет ввалилась растрёпанная Алёна.

— Оля, там мальчики… Дверь… Унитазу кранты! — Задыхаясь, выпалила она, выжидающе вытаращившись на вожатую, у которой глаза буквально полезли на лоб.

Аня думала, что Оля так же, как и она, едва ли что-то поняла, но ситуация явно была из ряда вон выходящей и требовала ее немедленного вмешательства. Оля тоже это понимала, поэтому замялась и вопросительно посмотрела на неё.

Аня почему-то знала, что попроси она Олю остаться, та без колебаний выполнит просьбу. И этого знания ей было достаточно, чтобы чувствовать себя лучше. Аня не могла отнимать вожатую у отряда. Это было несправедливо. На ближайшие несколько недель Оля стала для них и мамой, и папой, и другом, требовавшимся не только ей, но и остальным. Она и так сделала для неё за этот час так много, что Аня не знала, как отблагодарить.

— Иди, — кивнула Аня.

— Уверена? Я могу…

— Не можешь. Я в безопасности, теперь тебе нужно позаботиться о других.

Оля ещё долгое мгновение смотрела ей в глаза, ища в них хоть каплю, песчинку неуверенности, и, не найдя, тяжело вздохнула, прикрыв на секунду глаза. Порывисто обняла её, когда Аня сама потянула к ней руки, и убежала, бросив Славе напоследок:

— Только попробуй её обидеть, и я сделаю тебе бледный вид и тонкие ноги. Хорошая работа!

— Бешеная, — покачал головой Слава, звуча при этом восхищённо, и вернул внимание к Ане. —

Что ж, закончим и разбежимся? Я, признаться честно, так устал. — Он коротко улыбнулся. — Нам только коленки обработать осталось.

Аня подумала, что зря он уточнил, потому что после этих слов её тут же бросило в жар. Жизнь была бы намного проще, если бы она боялась только медицинских халатов. Но её пугало всё, что было связано с медициной, включая элементарнейшую обработку. Пока Слава собирал всё необходимое, Аня инстинктивно переместилась в безопасный угол, жалея, что отпустила Олю. Её поддержка была бы как никогда кстати.

Аня впилась взглядом в его прямую спину. Слава вновь казался ей страшным и кровожадным, стоило представить, как он разозлится, не увидев её на прежнем месте. Будет хмуриться, недовольно ворчать и бормотать что-то вроде: «Это не больно. Не будь такой трусихой». Глаза предательски заслезились, и Аня не сдержала громкого всхлипа.

— Что случилось? — взволновался Слава, бросив на неё удивленный взгляд. — Я же ничего не делаю.

Аня только покачала головой, а потом и вовсе вжалась в стену, когда Слава неосторожно попытался подойти к ней.

— Понял, не двигаюсь, — он остался на месте, примирительно подняв руки. — Скажешь мне, почему расстроилась?

— Вы будете ругаться.

— Как я могу, — усмехнулся Слава, — мы же друзья. Давай, выкладывай. Обещаю не ругаться.

Аня нахмурилась. Она не верила. В халате или без, но Вячеслав Львович был врачом. Аня им не доверяла.

— Анют, солнышко…

— Только не сюсюкайтесь, как с маленькой, — запротестовала она и поспешно зажала рот рукой.

Слава усмехнулся, очевидно, не разозлившись.

— Я не виноват, что ты себя так ведёшь. Послушай, Ань, ты же понимаешь, что не уйдёшь, пока мы не закончим. Знаю, что тебе тяжело, но всё займёт пару минут. Разве я тебя сегодня обижал?

— Это больно, — на грани слышимости отозвалась она, низко опустив голову, совершенно забыв о том, что совсем недавно говорила Любе.

— Я подойду?

Она кивнула. Зашуршала в тишине помещения одежда. Терпкий шлейф одеколона защекотал нос. Приятный. Тёплая ладонь ненавязчиво легла на плечо, давая возможность в любую секунду сбросить её. Слава тщательно следил за выражением лица, своими действиями и даже дыханием. Внешне он выглядел спокойным, собранным, уверенным, но внутри у него бегал одинокий таракан и причитал: «Что делать? Как поступить? А если она снова начнёт паниковать? Только бы не заплакала, иначе я тоже начну плакать. Какой позор! Что бы сделал дедушка? Дорогой папа, я вернусь и припомню тебе это!»

Лев Семёнович в своем кабинете икнул.

Узнай Аня о том, что главный её страх сам её боялся, непременно бы рассмеялась. Но она не знала. И была слишком занята своими переживаниями, чтобы анализировать его поведение.

— Ань, ну честно говорю, не больно, — ласково заметил Слава, вспоминая, как нужно общаться с детьми.

Аня отрицательно замотала головой, не соглашаясь.

— Спорим, что не больно? — неожиданно даже для самого себя предложил Слава.

— На что? — поколебавшись, заинтересовалась она.

— Да хоть на стакан киселя.

— Два.

— Идёт.

Они пожали руки, и Аня, почувствовав непривычный для нее прилив храбрости, выползла из спасительного угла. Бесстрашно свесила ноги с кушетки и, хлюпнув носом, сжала в руках подол футболки.

— Если вы меня обманете, то я пожалуюсь Оле, — посчитала разумным напомнить она, удивившись собственной наглости.

— Приму к сведению, — серьезно кивнул Слава, не прекращая судорожно рыться в медикаментах.

Ане не понравилось, как он засуетился, но она сочла нужным никак на это не реагировать. А Слава метался, как таракан по кухне, что-то судорожно отыскивая. Даже будто паниковать начал. Хлопали шкафчики, гремели ящики. Потом прозвучал его облегченный вздох, и врач появился перед ней с бутылочкой антисептика. Аня невольно скривилась и вроде даже вновь собралась заплакать от жалости к себе, но Слава поспешил остановить процесс на этапе его зарождения.

— Мы поспорили, помнишь? Готовься отдать мне свой кисель, — он подмигнул ей и, окинув оценивающим взглядом свои светлые брюки, демонстративно придвинул к кушетке стул. Не кресло, оставшееся у стола, а табуретку, маячившую у двери.

Аня показательно надулась, сложив руки на груди, и отвернулась. Точнее, сделала вид. Слава видел, как она напряглась, как искоса следила за каждым его действием, как зажмурилась и впилась до красноты пальцами в собственные предплечья, когда он коснулся смоченным в антисептике ватным тампоном раны. Видел, как она в изумлении распахнула глаза, и чудом сдержал усмешку.

— А почему не шипит? — помявшись, спросила Аня.

— Он же не кошка. Ну что, больно?

— Неприятно, — не задумываясь отозвалась Аня, но недовольную моську все равно сделала.

Она не могла не отметить, что работал Слава аккуратно. Вроде и едва касался кожи, не принося сильной боли, а ссадины уже не выглядели такими жуткими. Ни грязи, ни запёкшейся крови, ни зелёных пятен от травы.

— Странная у вас перекись, Вячеслав Львович, — не сдержалась Аня, привыкшая к тому, что антисептик невыносимо щипал.

— Да, хлоргексидин называется, — хмыкнул он и, критично осмотрев плод своих трудов, забинтовал оба колена. — Чтобы грязь не попала! — пояснил Слава. — Утром придёшь, ещё раз обработаем. Сама не явишься, отправлю по твою душу Олю.

— А с вас кисель. Два стакана.

— Это ещё почему? — изумился он. — Не больно ведь было.

Но Аня его не услышала. Рывком подалась вперёд, обхватив его за талию. Прижалась в объятии всего на мгновение, которое он едва успел осмыслить, и сразу же очутилась на выходе. Она позволила себе улыбку и помахала ему на прощание рукой, бросив короткое: «До свидания». Слава только покачал головой. Столько нервов впустую. Ему впору пить валерьянку. Он принялся убирать устроенный бардак, раздумывая о том, чтобы все же попросить Олю проконтролировать Аню, не желая упускать возможности лишний раз увидеться с вожатой, когда у него вновь зазвонил телефон.

На экране высветился контакт отца. Слава не понял, что изменилось за этот неполный час, но он вдруг поднял трубку, чувствуя, что готов к разговору.

***

А Аня в этот момент уже переступала порог комнаты. Скрипнула, открываясь, дверь, и в лицо ей ударил ветряной поток. Она, уверенная, что окно было закрыто, помедлила, морально готовясь к разговору с подругами, и решительно шагнула внутрь. Комната была пуста. Только вечерний ветер колыхал сквозь приоткрытое окно жалюзи, и сидел на её тумбе Мурзик.

— Ты как сюда попал, негодник? — удивилась Аня, но не успела она приблизиться, как кот недружелюбно вздыбил шерсть и одним прыжком переместился на подоконник.

Её книга славянских мифов с грохотом упала страницами на пол. Мурзик не двигался, словно чего-то ждал. Аня не разочаровала его: подошла, не сводя с него настороженного взгляда, подняла книгу и посмотрела на разворот. «Домовой», — кричали буквы на странице. Мурзик громко мяукнул. Аня вздрогнула, вспомнив о нем, и почувствовала, как её пробила нервная дрожь.

— Глупости, — тряхнула она головой и захлопнула книгу. — У животных одна сигнальная система. Они не могут осуществлять логическое мышление. Ты не можешь пытаться мне что-то сказать, — припечатала Аня, обвинительно указав на Мурзика пальцем.

Кот спорить не стал. Только по-человечески тяжело вздохнул, задержал на ней взгляд и выпрыгнул на улицу в приоткрытое на проветривание окно, оставив Аню самостоятельно выбирать: верить голосу разума или интуиции.

Что о том тужить, чего нельзя воротить?

Душно. Спёртый тяжёлый воздух законсервированной на ночь комнатки ватой забивался в лёгкие, затрудняя дыхание, и жалкая щёлочка режима проветривания окна не улучшала ситуацию.

Слава раздражённо сел на кровати, смирившись с тем, что не заснёт. Он нервно взъерошил волосы, словно таким образом мог угомонить ворочавшиеся в голове мысли, и подошёл к окну. Фонари исправно освещали немаленькую территорию лагеря, в сторожке горел свет, а в корпусе напротив, в одной из комнат, очевидно, продолжалась дискотека. Слава фыркнул и распахнул оконную створку. Свежий воздух ударил в лицо, принося некоторое облегчение. Звонок отца неожиданно выбил его из колеи.

Тот интересовался его делами, самочувствием, извинился за столь резкую меру, заставив Славу предательски подумать о том, что отец просто получил нагоняй от мамы. Но он звучал вполне искренне, поэтому ему пришлось отбросить сомнения. Настоящим потрясением для него стало предложение вернуться. Точнее, собственная реакция на это. Слава предполагал такое развитие событий. Лев Семёнович человеком был несгибаемым, ровно до того момента, как появлялась его жена, мама Славы. Единственная, кто бессовестно вила из него веревки и гнула, как прут, во всех направлениях. Ей он сопротивляться не мог, поэтому напомни она ему о том, что у сына должен быть выбор, и Лев Семёнович молодым сайгаком понесется исполнять.

Слава ждал этого момента, но оказался вдруг совершенно не готов. Он отказался. Сказал, что ему нравится в лагере, и он отработает смену до конца. Уточнять, что нравилась ему конкретно Оля, а не весь лагерь, Слава не стал. Злость на отца прошла, и ее место занял целый ворох других абсолютно незнакомых и непонятных эмоций. Апатия, по ощущениям, никуда не делась, словно успела въесться в его существо, раствориться, как сахар в чае, но какое-то новое щекочущее и будоражащее чувство поселилось в груди. Оно заставляло руки дрожать, а губы расплываться в дурацкой улыбке, будто он был незрелым школьником. Оля завладела его вниманием, пробудила интерес не только к себе, к жизни в принципе. Мир уже не казался таким серым и бессмысленным, когда её белые кудри мелькали в поле зрения, а колкости ласкали слух. Но боль утраты мешала ему в полной мере насладиться упоительным чувством влюбленности. Оно жило на задворках сознания и постоянно напоминало о том, насколько нестабильно его состояние. Откуда-то предательски шептал голос совести, пугавший тем, что Слава увлечется и перестанет помнить. Глупо. Но он и вправду боялся забыть дедушку. С каждым днём он понимал, что всё сложнее воспроизводить в памяти его голос и черты лица. Образ неуловимо становился расплывчатым, неразличимым. Только общий эмоциональный фон оставался прежним, и Слава возлагал на него большие надежды, поэтому ему нельзя было терять голову. Терять себя. Себя прошлого.

Он шумно втянул носом свежий ночной воздух, приятно осевший в лёгких. На подоконник, громыхнув лапами, запрыгнул Мурзик. Кот звучно мяукнул, ткнулся мокрым носом ему в подбородок и выскочил обратно, выжидающе усевшись на дорожке. Славе понадобились доли секунды на размышления, прежде чем он схватил свой халат и, накинув его на плечи, выскочил на улицу.

Дышать сразу стало легче, и ослаб противный узел в груди. Вообще слоняться ночью по территории лагеря без уважительной причины было нельзя. Но строго за этим никто не следил, поэтому Слава решил, что не пойман — не вор. Да и некому его ловить. Сторожу все равно, если только он не попытается покинуть территорию, а вожатые следили за детьми. До него им дела не было. Он собирался посидеть немного на лавке в компании Мурзика, пока не придет сон, но та оказалась неожиданно занята. И не только котом.

Рассмотрев издалека тёмный силуэт, Слава резко развернулся, намереваясь уйти. Вопреки своим желаниям, он собирался держаться подальше от Оли, чтобы всё не испортить. Слава не хотел её обижать. Но глухой всхлип, ударивший по ушам в ночной тишине, заставил его остановиться. Проклиная свою холерическую эмоциональность, он твердым шагом направился к лавке, игнорируя заворочавшиеся в груди злость и беспокойство.

***

Во всю властвовала ночь, когда Оля обнаружила себя на лавке возле корпусов в одной пижаме: футболке и шортах, прижимающей к уху телефон.

— Нам надо расстаться.

Оля ничего не почувствовала.

— Да, я тоже так думаю, — согласилась она, с удивлением обнаружив, как легко удалось это сказать.

— Рад, что мы поняли друг друга, — усмехнулся Стас, и Оля услышала на фоне женский смех, совершенно её не обидевший. — Квартиру я оплатил до конца лета, поэтому можешь не спешить, пока будешь искать новое жильё. Вещи свои я забрал и более тебя беспокоить не буду.

— Спасибо, не стоило, — безэмоционально заметила Оля. — Я вернусь к родителям.

Нет. Только не это. Что она творит.

— Оленька, не надо считать меня бездушной тварью только потому, что мы не сошлись характерами, — в голосе Стаса звякнула сталь. — Ты, очевидно, не та, кто нужен мне, а я тебе. Но мы были вместе. У нас были чувства. Я уважаю тебя, твои проблемы и заморочки, но решать их не хочу.

— А я не хочу подстраиваться под тебя, несмотря на то, что ты мне нравился.

Стас понимающе хмыкнул.

— Нам давно следовало поговорить. Спасибо за проведенное вместе время, Оль.

— Спасибо за смелость и честность. Прощай, Стас.

Она отключила вызов и ещё некоторое время бездумно смотрела на слабо горевший экран, прежде чем удалить сначала номер, а потом и чат с перепиской. Никаких эмоций не было, так же как и ожидаемого облегчения. Оля ждала этого разговора, и вот он случился, а она даже не знала, как реагировать.

Ни истерики тебе, ни даже банальной грусти, хоть бы что-нибудь ёкнуло внутри. Ну не могли же эти отношения быть настолько отвратительными, что даже потерять их было не жалко. Рядом приземлился Мурзик, ударив по лавке лапами так, словно был по меньшей мере слоном, и Оля поспешно затащила его к себе на колени. Пушистый недовольно заурчал, что она проигнорировала, теснее прижав его к себе. Её нос упёрся в мягкую макушку, опалив горячим дыханием, и пара слезинок намочила ему шерсть.

Больно. Всё-таки больно. Чувство это было притаившимся хищником, который всего лишь ждал удачного момента для нападения. Оно наскочило на неё, когда Оля уже успела обрадоваться тому, как легко всё разрешилось. Грудь сдавило, выбив из неё весь воздух. Она захлебнулась слезами, уткнувшись в пушистую холку, глуша рвавшийся из горла отчаянный крик. Оля поняла, что не любила. И пусть давно знала это, принятие выбило её из колеи. Она привязалась, привыкла к нему. Стас был нужен ей, чтобы играть счастливую жизнь, и это было эгоистично с её стороны. Тошно от самой себя. Отпустить оказалось нелегко. Ей понадобится время, чтобы свыкнуться с новой реальностью. Принять факт, что мама права. Оля ничего не добьётся.

Мурзик расслабился в её руках, по-человечески тяжело вздохнув. Люди были такими беспомощными. Хуже котят. Это он довольствовался одиночеством, а им так нельзя. Человек один не может. Мурзик считал себя котом-альтруистом, поэтому деловито подставил свой пушистый бок, неохотно соглашаясь недолго побыть утешающей жилеткой. Если не он, то кто тогда поможет бедолагам.

— Не обязательно болеть, чтобы увидеться со мной, — насмешливо заметил голос, и на плечи ей опустился пропахший терпким одеколоном и стерильностью халат.

Оля вскинула голову, уставившись на Славу покрасневшим взглядом, и он поспешил объясниться, решив, что она сейчас пропишет ему прямой в челюсть:

— Чего выперлась в одной футболке? Не май месяц.

— Июнь, — шмыгнула носом Оля, вновь уткнувшись в спину протестующе мяукнувшего Мурзика.

— А на термометре пятнадцать градусов. Как там Аня?

Слава сам не заметил, как с языка слетел вопрос, как до этого старательно не замечал, что мысли иногда возвращались к девочке. Не то чтобы он сильно беспокоился о ней, учитывая не угрожающие жизни травмы, её эмоциональное состояние всё же заботило его.

Профессиональная часть Славы была менее категорична и более внимательна к людям, в отличие от настоящей, которая временами проявляла задатки мизантропии.

— Спит, — пожала плечами Оля, шумно шмыгнув носом. — Я заглянула к ним, когда выходила.

Слава кивнул и сразу же спросил, надеясь, что она ответит автоматически, не успев так резко переключиться на другую тему:

— В честь чего потоп?

Но Оля не ответила, уловив манёвр, а Слава не стал настаивать. Упал рядом, откинувшись на спинку, и устремил взгляд в смоляное небо, усыпанное сахарной пудрой. И не было мыслей, и не было эмоций, только спокойствие. Оно мёдом растекалось в груди, заполняя собой образовавшуюся там чёрную дыру. И он, наконец, чувствовал себя полноценным и свободным.

— Я такая дура, Слав.

Слава неаккуратно повернул к ней голову и скосил на мгновение глаза. Задумался всего на мгновение, прежде чем усмехнуться:

— Весьма самокритично.

Оля ощутимо ткнула его локтем в бок и тоже запрокинула голову, плотнее кутаясь в халат.

— Знаешь, а я тоже дурак. Теперь нас здесь двое.

Мурзик у Оли на коленях мяукнул, и она поправила:

— Видимо, трое.

Они одновременно склонили головы набок, встретившись взглядами в тусклом свете фонаря, и глупо рассмеялись. А звёзды смотрели на них, едва различая крошечные фигурки из глубин галактики, и думали, что не всё у этих двоих ещё потеряно, раз смогли они встретиться в необъятной вселенной.

— Как думаешь, — неуверенно начала Оля после долгого молчания, запнувшись в самом начале, — если я озвучу проблему, мне станет легче?

— Да, если верить психологам, — пожал плечами Слава. — Но даже если не станет, я, как минимум, смогу попробовать помочь в её решении.

Оля насмешливо фыркнула.

— Какой ты благородный. Не нужен дракону вроде меня рыцарь на белом коне: я сожру и его, и коня, — Оля не сдержала грустной улыбки, не передававшей и доли той боли, которую она испытывала.

— Кто тебе сказал, что я рыцарь? Такой же дракон с проблемами, как и ты.

— Тогда я могу помочь тебе?

Слава сел ровнее, сцепив руки в замок. Что он творит? Расслабился всего на минуту и ушёл от намеченного плана в сторону Африки. Ему следовало держаться от Оли подальше, а не сближаться. Злость на самого себя вспыхнула внутри, и побелела кожа под крепко сжавшимися пальцами. Изящная ладонь, опустившаяся на его плечо, заставила непроизвольно вздрогнуть и резко обернуться на придвинувшуюся к нему почти вплотную девушку. Светлые пряди больше не вились причудливыми змеями, а обрамляли круглое личико, не отвлекая на себя внимание. Она смотрела серьёзно, участливо, и Слава почувствовал, как увлажнились уголки глаз. Дедушка смотрел также.

— Я рассталась с парнем, с которым встречалась, чтобы создать видимость счастливой жизни. Теперь мне придётся вернуться к маме и признать, что она права.

— В чём? — хрипло выдавил Слава, не совладав с голосом.

Он едва удерживал нить разговора, борясь с желанием сбежать. Невыносимо. Его так давно не разрывало на части от эмоций, что теперь это казалось почти физически болезненным. Но Слава чувствовал, что всё правильно.

— Что я ничего не добьюсь, — пояснила Оля и, окинув его странным взглядом, нерешительно положила голову ему на плечо.

Слава затаил дыхание и силой заставил себя расслабиться. Вожатая всем своим видом демонстрировала, что готова остановиться в любой момент. Но он не хотел, чтобы она останавливалась. Слава честно себе в этом признался, оставалось только принять факт, что было намного сложнее.

— А чего ты должна добиться? — спросил он, вдохнув полной грудью и с удивлением обнаружив, что это незамысловатое действие принесло ему настоящее удовольствие.

— Не знаю, — честно ответила Оля. — Дочь маминой подруги, Настенька, пошла в медицинский, вышла замуж, и всё у нее есть и будет.

Слава скосил глаза, тщетно пытаясь разглядеть недовольную гримасу, которую скорчила вожатая, судя по её интонации.

— Я медицинский закончил, — просто отозвался он. — И девушка у меня была, и друзья, и семья, поэтому я не пытался ничего добиться.

— Совсем ничего? — не поверила Оля, заглянув ему в глаза снизу вверх.

— Ну... — он сделал вид, что задумался, — я хотел, чтобы отец мной гордился. Но потом это как-то забылось, отошло на второй план. К тому же все и так утверждают, что он мной гордится, поэтому я честно не знаю, чего хочу.

— Услышать это от него? — предположила Оля, и он, помедлив, кивнул, потому что это звучало логично и хоть немного совпадало с внутренними ощущениями.

— Мой дедушка говорил, что надо жить и наслаждаться жизнью. Не зависеть от мнений. А мы с тобой сами загнали себя в рамки чужих ожиданий.

Оля улыбнулась.

— Я сказала ей, что буду счастливой.

— Но продолжаешь делать всё, чтобы утереть ей нос, — сделал вывод Слава и, поддавшись эмоциональному порыву, приобнял её рукой за плечи. — Вот и вся проблема.

— Да, пустяк, — съязвила Оля. — Поможешь решить?

И Слава снова сник.

— В чём дело? — искренне взволновалась она. — Тебя так сильно задели мои тараканы? — Нет. — Он попытался убрать руку, но вожатая её удержала. — Меня задевают мои собственные тараканы.

Оля вновь запрокинула голову, упёршись затылком ему в грудь, и выжидающе посмотрела в глаза. Не держи она, он бы давно ушёл, заперся в комнате и приложил все усилия, чтобы не пересекаться с ней до конца смены. Или же вовсе позвонил отцу и сказал, что передумал, поэтому пусть присылает за ним машину. Но Оля держала его. Он чувствовал тепло и гладкость её ладони, ощущал приятную тяжесть на своем плече и вдыхал дурманящий запах шампуня.

— Я не хочу увлекаться. Боюсь, что забуду дедушку. Знаю, это до смешного глупо, но я не могу отделаться от этой мысли. Она заела в голове, как пластинка.

Слава прикрыл глаза, вновь облокотившись на спинку. Ну вот, он озвучил это. Оля молчала, поэтому ему пришлось вспоминать таблицу умножения, чтобы не позволять мозгу генерировать её возможные реакции, которые точно были бы одна хуже другой. Он ждал, что она согласится и сменит тему, посмеется, молча уйдёт. А потом Оля неожиданно легла на лавку, без лишнего стеснения устроив голову у него на коленях, и осторожно спросила:

— Ты был близок с дедушкой? Что с ним случилось?

Слава посмотрел ей в глаза, но Оля не смутилась, словно каждый день разговаривала по душам с незнакомыми парнями. Или почти незнакомыми. Он ни с кем не обсуждал подробности своей личной жизни, но Оля доверилась ему, поэтому Слава считал, что должен отплатить тем же. В конце концов, может, психологи правы, и ему впрямь станет легче, если выговориться.

— Дедушка, он, ну... — неловко начал он, путаясь в словах, как первоклассник на линейке, читающий стишок. — Я понимал, что люди не вечны. Осознавал, что рано или поздно это случится. Но оказался совершенно не готов.

Ранняя весна была хмурой и грязной. Солнце иногда снисходило до них и ненадолго озаряло своим светом затяжную серость. Впрочем, Слава никогда не зависел от погоды. Закончилась ординатура, началась работа, девушка требовала внимания двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю и выедала ему мозг чайной ложкой, если не получала желаемого, друзья звали на вечеринки и обижались, если он вырубался прямо во время тусовки. Свежими летними ночами они с дедушкой, словно подростки-хулиганы, сбегали колесить по ночным дорогам. Дедушка любил скорость, и Слава невольно перенял эту любовь. Его тихая и размеренная жизнь с яркими всплесками неожиданных и захватывающих приключений текла бурным ручьём, который в один момент резко перекрыл камень.

Дедушка был слаб сердцем, а потом внезапно сдал иммунитет. Он долго болел. Лев Семёнович заботился сам, нанимал врачей, Слава помогал, как мог. И в какой-то момент дедушке стало лучше. Полегчало как по щелчку пальцев, в один миг. И дышать сразу стало легче. Слава, окрылённый тихой радостью, продолжал ночевать в его комнате прямо в кресле, отказываясь отлучаться даже на несколько часов. Он держал дедушку за сухую морщинистую руку, наслаждаясь её теплом. Смотрел ему в глаза, болтая ни о чём и обо всём сразу. Невольно откладывал в памяти изгиб любимой улыбки, один вид которой делал его самым счастливым человеком во вселенной.

Слава не мог простить себе, что послушался тогда дедушку и уехал с мамой на юбилей к её сестре.

— Поезжай, внучок, — улыбнулся он. — Отдохни. Развейся. Нечего молодому парнишке сиделкой быть. Живи и наслаждайся жизнью, — наставил дедушка и строго свёл брови, чтобы Слава даже не подумал возразить.

Слава и не подумал. Гениальный план его состоял в том, чтобы погулять денёк для отвода глаз, а следующим же утром вернуться. И он с достоинством пережил семейный праздник: попробовал всевозможные блюда, которыми его щедро напичкали родственницы, неплохо провёл время за приставкой с двоюродным братом, весело гонял вечером с детьми на велосипедах и, напившись до боли в животе чая с тортом, уснул, мысленно уже находясь по дороге домой.

Мама, изображавшая радость ничуть не хуже него, бесшумно зашла в выделенную ему спальню и заботливо укрыла одеялом. На лице её не было привычной улыбки, а в глазах плескалось беспокойство. Она и сама не могла объяснить его, но тревога колола сердце. Алёна чувствовала приближение опасности, как животные предчувствуют стихийные бедствия. Подземные толчки их жизни были едва ощутимы, вроде незначительных вибраций, оставшихся незамеченными мужем и сыном. Но она уже знала, что скоро их семейство встряхнёт. Поэтому выбирала позицию поустойчивее.

Алёна не отрывала взгляда от лица сына. Даже во сне выражение его было напряжённым, словно он решал задачу. Брови упорно стремились к переносице, и между ними появилась складка, которую она осторожно разгладила большим пальцем. В порыве материнской нежности наклонилась и запечатлела на лбу поцелуй.

Алёна души не чаяла в своих мальчиках. Сначала сердце её покорил Лёва, и она сама не заметила, как из дикой кошки, которая гуляла сама по себе, превратилась в домашнюю. Ласковую и жадную до внимания. Лёва никогда не обделял её им. Подружки завидовали и говорили, что она с ним только из-за денег, но на момент их знакомства Лев был молодым доктором, не стремившимся ввысь по карьерной лестнице. Тихий и неприметный, он проявил удивительную настойчивость, и неприступная Алёна растаяла, как мороженое в жаркий день. Она была очарована им.

Ни один ужин в дорогом ресторане, куда иногда водили её ухажёры, не был сравним с вечерней посиделкой на крыше больницы. Вместо стола — ящик, вместо стульев — куски пенопласта, лапша быстрого приготовления, компот из столовой, ароматизированная свеча, плед на плечах и луна над головой. Этим простым набором и мягкой улыбкой Лев Семёнович покорил её сердце.

Мама кричала, что Алёна дура, и вырывала у неё из рук одежду, которую она швыряла в чемодан.

— Да, дура, — покорно соглашалась Алёна, морально готовая к любым жизненным ударам.

Лёва ни в чём ей не клялся, ничего не обещал, даже не кричал о том, что сходит с ума от любви, а лишь шептал на ухо: «Люблю». И она привычно вспыхнула, как огонь. Он не колебался, не сомневался и пусть был неспешен, что Алёну всегда раздражало, но с ним она была готова ждать.

Лёва казался невоодушевлённым, но упорным. Он медленно шёл к намеченной цели, и Алёна чувствовала в нём силу. Лев был из тех безобидных на первый взгляд людей, которые неожиданно смыкали свои стальные челюсти на «куске мяса» и уже не разжимали. Рассмотрев в нём эту черту, Алёна уже сама не смогла его отпустить. Она с привычной для себя яростью обвила его по рукам и ногам, как коала, и рычала на каждого, кто смел оскалить клыки на её собственность. Алёна же для Льва была самой жизнью: яркой, решительной и взрывной. Любила она тоже пылко, воодушевлённо и самозабвенно, отдаваясь чувству целиком.

Они мотались по съёмным квартирам и питались едой быстрого приготовления ни один год, несмотря на то, что отец Льва никогда не отказывал ему в помощи. Но он стремился к самостоятельности и независимости, а Алёна активно поддерживала все его желания и начинания. И была вознаграждена. Из невзрачного докторишки её муж вырос в состоятельного человека. Бизнес, развивавшийся со скоростью улитки, окупил вложенные в него силы и потраченное время. Алёна даже не сразу осознала, что теперь у неё был не только свой муж, чувства к которому не только не угасли, а разгорались только сильнее, но и свой двухэтажный дом, своя машина и много чего ещё.

Потом родился Слава. Алёна не думала, что они могут быть счастливее, но стоило посмотреть в горевшие глаза мужа, и она понимала, что могут. Весь её мир сосредоточился на семье. Алёна нырнула в семейную жизнь с головой и не захотела выныривать. Она отрастила жабры и осталась там: в тепле и любви. Может, за годы Алёна и поумерила характер, стала спокойнее, если кто-то или что-то покушалось на её сына и мужа, она подобно кобре бросалась в бой.

Алёна понимала, что есть в мире вещи, ни от кого не зависящие. Она понимала это и морально готовилась. Она должна быть сильной ради мужа и сына. Алёна не в силах ничего изменить, но она может быть рядом, чтобы удержать своих любимых, которые могли не устоять, не готовые к жизнетрясению.

Оно случилось следующим утром.

Слава, вскочивший чуть ли не с первыми петухами, наспех совершил утренний ритуал: ответил на сообщения девушки, посмотрел видео с котиками, выпил кружку чая с куском вчерашнего пирога. Набитый родственниками дом ещё безмолвствовал, и только сонная Алёна, кутаясь в халат, вышла проводить его. Слава покорно позволил поцеловать себя и даже клюнул в щёку в ответ. Загремел ключами от машины, пока пытался обуться, не развязывая шнурков.

У неё зазвонил телефон.

Это последнее, что чётко запомнил Слава из последующих нескольких дней.

Он не слышал, что сказал на другом конце отец, но у мамы всегда была выразительная мимика, и ей даже не пришлось ничего объяснять. Слава так и замер в одном кроссовке. Он ничего не думал и не чувствовал долгую минуту, показавшуюся вечностью. А потом посмотрел маме в глаза, и его накрыло волной. Слёзы хлынули бурной рекой, в горле застрял колючий ком, перекрыв дыхание и вызвав противные хрипы. Если бы не твёрдое плечо мамы, в которое упёрся его лоб, он бы упал не просто на пол, а сразу в бездну. Через час на втором плече Алёны скорбел Лев. А она стояла твёрдая, как скала, и мягкая, как подушка, готовая впитывать любые слёзы и эмоции.

Слава чувствовал, что почва ушла у него из-под ног. Казалось, что он завис где-то в пространстве: пустом и безжизненном. Не стало дедушки, и Слава потерял часть себя. Мир будто разом потерял краски и вкусы. И казалось, никто его не понимал. Он порвал с девушкой, кинул друзей в чёрный список, уволился, чувствуя, что может ненароком сорваться на детей. С родителями не разругался только потому, что они оказались умнее и не лезли на рожон, давая ему время прийти в себя.

Но всему был предел. Прошло больше года, и у Алёны сдали нервы. За какой-то час она выплакала слёз больше, чем за всю свою жизнь, и, сидя в объятиях мужа, тщетно пыталась справиться с душившей паникой. Её Слава, раньше разрывавшийся между учёбой и посиделками с друзьями, превратился чуть ли не в затворника. Оборвал со всеми связи, не покидал не то что дома, из комнаты почти не вылезал. Выбирался временами в тренажёрный зал и только. Компьютерные игры менял с сериалами. У Алёны сердце разрывалось от бессилия. Она предлагала и в отпуск съездить, и к психологу обратиться, а после идеи переехать в деревню Слава вовсе сбежал в гараж до самого ужина.

Лев Семёнович терпеливо выслушал её, успокоил, пообещав принять меры, и не стал сообщать о том, что сын ещё гоняет по ночным дорогам. О своих «варварских» методах воспитания распространяться он тоже не решился. Жена у него вспыльчивая, ещё пропишет хук справа.

А на следующий же день подыскал местечко поспокойнее, но чтобы не заскучать, и отправил Славу развеяться. Если по окончании смены в «Светлячке» никаких изменений не случится, он свяжется со знакомым психологом и попросит Алёну поговорить с сыном. Пустить всё на самотёк Лев Семёнович не мог. Он не хотел потерять сына.

— Соболезную, — глухо отозвалась Оля, успев пожалеть о том, что спросила.

Она совершенно не знала, что говорить в таких случаях. И хотел ли Слава, чтобы она вообще что-нибудь говорила. Он просто сидел, застыв каменным изваянием, совершенно не помогая. Оля осторожно поднялась с его колен и, устроившись на краю лавки, накрыла сухую ладонь своей. В голове у неё не было ни единой мысли, только одинокий таракан, испуганно вопивший на всё сознание. Тело её двигалось самостоятельно, словно по инерции. Взгляды встретились, и она сделала всё, чтобы Слава не разорвал зрительный контакт.

— Ты никогда не забудешь, — припечатала Оля. — Даже если образ в памяти начнёт стираться, сердце будет помнить всегда. Ему уже нанесена рана, которая никогда не заживёт. Она будет болеть и кровоточить до конца твоих дней, поэтому нужно просто жить этой болью. Болью воспоминаний.

— Филологи умеют говорить красиво, — отозвался Слава, гипнотизируя её в ответ. — Но это всего лишь слова.

— Не обесценивай силу слова, — парировала Оля. — Пока я говорю, ты слушаешь, а не тонешь в своей утрате. Надо идти дальше, Слав.

Оля говорила до отвратительного банальные вещи, которые он знал и без неё. Да и едва ли можно было сказать что-то другое. Но Слава осознавал, что слушает её, слышит и верит. Каждому слову, сказанному Олей.

— Тогда, может, пойдём вместе? — не отрывая взгляда, хрипло спросил Слава, накрыв её вторую руку своей.

Никто из них не понял, куда вдруг испарилось пространство между ними. Остались лишь жалкие сантиметры и утробно урчащий Мурзик, свернувшийся пушистым калачом. Но оба они не двигались: замерли, слушая собственные колотящиеся сердца и ощущая на лицах жар дыхания человека напротив. И вновь никто не решался сократить расстояние.

Слава не понимал себя, своих чувств, но впервые за прошедший год подумал, что хочет и может сдвинуться с мёртвой точки. Апатия, державшая его за горло, ослабила хватку, потому что он этого захотел. «Живи и наслаждайся жизнью», — так сказал дедушка, и Слава давно должен был подчиниться. Разве бы хотел он, чтобы внук так долго горевал? В голове панически металась лишь одна мысль: «Что я творю!», и он просто игнорировал её, как никогда уверенный в том, что поступает правильно.

Оля думала, что начинать отношения сразу через пару минут после окончания прошлых — странно. Также как читать Славе нотации, когда он доверил ей свои переживания. Но в глазах напротив ей мерещились звёзды, и она, вопреки здравому смыслу, знала, что всё делает правильно.

Оба не уследили, кто первый подался вперед, но их разделяли миллиметры, когда Слава закрыл глаза, мысленно уже ощущая сладостный вкус помады, который осядет на его губах.

— Ты слышал?

Он распахнул глаза, поняв, что к губам его прижали пальцы, и мысленно проклял того, кто им помешал. На задворках сознания мелькнула предательская мысль, чтобы лизнуть душистую от крема кожу, но с Оли станется вытереть руку об него, поэтому Слава сдержался. Мурзик рядом завозился и внезапно вскочил на ноги, бросившись в сторону корпуса, и оба они невольно насторожились, проследив за ним взглядами.

Сначала, как бы Слава не напрягал слух, вокруг царила безмолвная тишина: ни шелест листьев, ни крики птиц, ни звуки из открытых окон комнат не заполняли пространство. И в этом мертвенном спокойствии он смог, наконец, различить непонятную возню со стороны административного корпуса, где располагалась его комната. В этот час оно должно безмолвствовать.

Весь первый этаж был отдан в пользование персоналу, который не покидал территории в течение всей смены, тогда как весь второй занимали немногочисленные кабинеты управляющих: директора, художественного руководителя, администрации и нескольких руководителей отдельных секторов, не находившихся в лагере на постоянной основе.

— Не твои шалят? — шёпотом поинтересовался Слава, заранее зная ответ.

— Главные двери закрыты, — покачала она головой, вглядываясь в темноту и неосознанно сжимая его ладонь. — Они могли выйти только через запасную, которой воспользовалась я. Но тогда мы их не пропустили.

Неясный грохот вновь прокатился в ночной тишине, и Оля неосознанно наклонилась вперёд, прислушиваясь.

— Пойдём проверим, — предложил Слава, видя её нетерпение вперемешку с нерешительностью.

Он поднялся первый, протянув руку, в которую она без лишних раздумий вложила свою, подарив ему улыбку, и Слава завис на мгновение, прогружаясь, словно старый компьютер. Все прошлые сомнения разом стали такими глупыми и беспочвенными. «Живи и наслаждайся жизнью», — сказал ему тогда дедушка, и Слава на мгновение вспомнил, что больше никогда не услышит его голос, не увидит его мягкую улыбку, не прокатится с ним в одной машине. Но воспоминание не принесло привычной режущей боли где-то в глубине души, только сожаление. Чувство это было тяжёлым, густым и тягучим, словно патока, и мучительная пустота разъедала кислотой внутренности.

— Ты в порядке?

Слава, провалившийся в себя, споткнулся об её обеспокоенный взгляд и случайно утонул в тёплой, успокаивающей бездне глаз, внезапно оказавшихся так близко к его собственным. Ладошка заботливо легла на щёку, и он прижал её крепче, ткнувшись носом в запястье, подобно слепому щенку.

— Скорбеть — это нормально, — прошептала Оля, словно доверяла ему свой самый сокровенный секрет. — Ты можешь горевать столько, сколько понадобится. Я подожду, обещаю. Но и ты пообещай мне, что не дашь скорби себя убить.

У Славы поперёк горла встал колючий ком, и предательски защипало глаза, поэтому он просто кивнул, уверенный, что Оля поймёт. Едва ощутимое касание губ на его щеке стало тому подтверждением. Или это было всего лишь воображение. И прежде чем между ними успел случиться ещё один откровенный разговор, Оля сцапала его за руку и настойчиво потащила в сторону второго корпуса, со стороны которого донёсся очередной шум. Слава, успевший взять себя в руки, подумал, что дети, если, конечно, это были они, вели себя чересчур шумно. Он уже становился свидетелем разного рода розыгрышей и шуток, поэтому знал, что мелкие могли быть совершенно бесшумными и незаметными, когда это было им необходимо. А вести себя неосторожно в это время было, по его мнению, невыгодно.

Избегая свет фонарей, они, словно преступники, прошмыгнули к пожарному выходу в правом крыле. Дверь, как и ожидалось, оказалась не заперта и чуть приоткрыта. Слава, жестами приказав Оле держаться за ним, потянул дверь на себя, молясь, чтобы она не скрипнула. Коридор встретил их кромешной темнотой. Все сотрудники, проживавшие в этой части здания, очевидно, давно спали, поэтому необходимости в освещении не было. Оля нетерпеливо нырнула ей под руку, и он, убедившись в отсутствии угрозы, решительно шагнул вперёд.

Тьма поглотила их, окутала со всех сторон. Слава не заметил, как задержал дыхание, будто погружался в воду. Вожатая ухватилась за его локоть, заставив вздрогнуть, а потом негромко рассмеялась:

— Не бойся, в тыкву превращаться не буду.

— А в мышь?

— Только после того, как ты станешь слоном, — отбила она, включив фонарик на телефоне.

Он зажмурился, когда свет прорвал плотную стену мрака, слабо осветив им путь. Оля криво усмехнулась ему и на этот раз сама пошла вперёд, помедлив у лестницы. Первый этаж сохранял гробовое молчание, зато со второго послышались отчётливые шаги. Они переглянулись. Слава перенял инициативу на себя и возглавил шествие, замерев у входа, чтобы осмотреть коридор.

— Кто-то в левом крыле, — прошептал он, кивнув в указанную сторону.

— Там кабинет Артёма Степановича, — нахмурилась Оля.

— Это кто?

— Директор лагеря! Он тебя на работу принимал, он часто ужинает в столовой, он речи на мероприятиях говорит! Как можно было его не запомнить?

— Просто ты занимаешь все мои мысли, — усмехнулся Слава, получив полный недовольства взгляд и болезненный тычок в рёбра.

— Ну, теперь хоть что-то будет в твоей черепной коробке. А то она всё пустовала.

— Это у тебя харизма или психическое расстройство?

Оля показала ему язык, но огрызаться не стала, вспомнив, зачем они здесь. Им стоило скорее проверить отсутствие детей, которые могли нанести непоправимый ущерб не только имуществу лагеря, но и психики её и Игоря Васильевича. Она уже успела во всех красках представить, как будет краснеть, если подопечные разрисуют документы неприличными картинками или подправят имидж портретам, висевшим по всему коридору.

Славе, к счастью, тоже хватило ума это понять, поэтому они продолжили свою игру в шпионов, не особо опасаясь чужаков на территории. А в призраков и прочую нечисть они не верили. Оля работала с детьми, поэтому нечисти стоило самой её остерегаться. Слава и вовсе казался скептиком, который при встрече с призраком будет доказывать ему невозможность существования, и, очевидно, преуспеет в этом.

— Гаси свет, — скомандовала Оля, когда на горизонте показался кабинет директора. — Там кто-то есть.

— Может, сторожа?

— Не успеем, — поморщилась она. — Да и я по шляпе отхвачу. Пойдем сами шугнём.

Слава пожал плечами, не выказывая претензий. И оба они почему-то не сомневались в том, что охотятся на расшалившихся детей. Других предположений относительно ночных нарушителей ни у кого не имелось. Даже мысль о том, что Артём Степанович решил вернуться за документами, не пришла в их светлые головы, одна из которых и вовсе была уже забита, потому что часы показывали второй час ночи, а директор, оставшийся в лагере, едва ли стал бы входить через заднюю дверь, когда комната его располагалась на этаж ниже.

Поэтому Оля, особо не церемонясь, открыла дверь нараспашку, не задумавшись, почему та не закрыта на ключ, и щёлкнула выключателем. Люстры вспыхнули ослепляющим электрическим светом, буквально вытолкнув Славу в спасительную темноту коридора, чтобы переждать резь в глазах. Вожатая же, напустив на себя строгий вид и уперев руки в бока, проигнорировала плясавшие перед глазами мушки и осмотрела помещение.

— Не поняла! А где?

— Мяу! — послушно отозвался сидевший на столе Мурзик.

— Мда... В сыщики нас не возьмут, — протянул Слава, тоже посмотрев на пустое пространство, когда глаза немного привыкли к освещению. — Сначала за сквозняком гонялись, потом за котом.

— Какой сквозняк? На улице ни один листик не качается.

Слава пожал плечами, показывая, что не берётся объяснять причуды природы. Но Оля, давно работавшая с детьми, была настроена менее оптимистично. Профессиональный взгляд сразу же выцепил из скудной обстановки кабинета шкаф, который мог вместить как минимум трёх человек, стол, под которым могли укрыться двое, и ещё столько же, возможно, скрывали длинные, до пола, жалюзи. В общем, кабинет в данный момент мог спокойно быть штабом малолетних партизан и скрывать в общей сложности семерых подопечных.

И она уже собралась проверить свою догадку, удивленно вскинув брови, когда Мурзик внезапно выгнулся дугой и зашипел на неё, как окрестности оглушил вопль ужаса.

Слава рефлекторно обернулся, словно источник звука находился где-то в поле их зрения, а потом озвучил до смешного очевидный факт:

— Из твоего корпуса кричат. Причём откуда-то с левого крыла, потому что оно ближе всего к администрации.

Оля молча выслушала его, обрабатывая информацию, а потом сердце у неё совершило невероятный кульбит, и она пулей бросилась прочь. Слава, выключивший свет и прикрывший дверь, кинулся следом, заметно отставая. Метаморфоза, случившаяся с вожатой, немало его удивила. Она всего за секунды превратилась в разъярённую тигрицу, на чьё потомство покусился питон. Взгляд её стал шальным, безумным, и всё вокруг словно потеряло значение, потому что подопечным её, очевидно, требовалась помощь. И Слава не мог не восхититься. Оля умудрялась быть одновременно и самой обычной, и самой необыкновенной девушкой, какую он только встречал.

«Живи и наслаждайся жизнью». Что ж, Слава уже начал чувствовать её вкус.

***

Игорь Васильевич медленно вздохнул. Ему ещё не доводилось так надолго задерживать дыхание. Он ещё какое-то время оставался в укрытии, но внезапные свидетели определенно ушли. Художественный руководитель неловко выполз из-под стола, где чудом успел укрыться, когда неожиданно нагрянули Слава с Олей. Бумаги, вытащенные из ящика директорского стола, жгли руки, но ему пришлось грубо заткнуть совесть, когда он вчитался в документы. Злость кипела в нём так сильно, что Игорю Васильевичу с трудом удалось сдержаться и не выдать себя. Он знал, что не все выделяемые средства уходят на развитие лагеря, но чтобы настолько не все, даже не предполагал. И если раньше Игорь Васильевич колебался: вмешаться или нет, то теперь сомнения оставили его.

— Мяу!

— Умница, Мурзик, — он потрепал кота по ушастой голове. — Сообщник мой.

Когда Игорь Васильевич, наконец, отыскал бумаги и уже собирался уходить, в кабинет ворвался его питомец. Он по-кошачьи ворчал, ходил кругами, недовольно размахивая хвостом, и поджимал уши, всем своим видом демонстрируя беспокойство. Игорю Васильевичу долго думать не пришлось. Шестому чувству Мурзика он абсолютно доверял: кот уже не раз предупреждал его об опасности. Поэтому он успел нырнуть под стол до того, как стал бы обнаружен незваными гостями.

— Мяу, — повторил Мурзик и сам притёрся к его руке. "Что бы ты без меня делал?"

— Что бы я без тебя делал? — усмехнулся Игорь Васильевич и поднял кота на руки.

— Мя! — поддакнул Мурзик. "И я про тоже. Васильич, ты один меня понимаешь".

Уходя, он поправил бумаги на столе, придвинул кресло так, как оно стояло изначально, убедился, что не оставил следов, и бесшумно выскользнул в коридор, закрыв дверь на ключ. Мурзик забрался к нему на плечи, устроившись поудобнее, и только хвост его подпрыгивал при каждом шаге. Вместе они вернули ключи в канцелярию, припрятали документы и выбрались на улицу через всё ещё открытую запасную дверь, что немало удивило Игоря Васильевича. Вечером она была заперта изнутри на засов. Комната его, как и всего персонала, находилась на первом этаже, поэтому он просто дождался, когда все уснут, и поднялся наверх. Слава, очевидно, вышел через главный вход. Тогда кто и зачем воспользовался запасным выходом?

— Мяу! — вывел его из раздумий Мурзик. "Не тормози, они скоро будут здесь".

Игорь Васильевич кивнул, словно правда мог понимать его, и побежал к детскому спальному корпусу, укрывшись в тени у дальней стены. План его пусть с опозданием и некоторыми погрешностями, но сработал. Он хотел отвлечь внимание и отвлёк, теперь дело оставалось за малым: предотвратить последствия его гениальности. Игорь Васильевич мысленно извинился перед теми, чей крик ужаса недавно пронёсся по округе. Ему честно было жаль, но иногда для достижения благих целей приходилось идти на жертвы.

— Ну, иди ко мне, Белая Дама, — усмехнулся он, и Мурзик, притершись боком к его щеке, согласно мяукнул.

Она, как кошка, все на ноги падает

Люба долго не могла уснуть. Сопела на кровати у окна Анька, непроизвольно морщась от света фонаря, бившего в глаза, с которых сползла маска для сна. Обычно Люба перед сном закрывала жалюзи, потому что боялась проснуться, посмотреть в окно и встретиться со взглядом из темноты. Этот страх преследовал её даже дома, и она всегда задёргивала на ночь шторы, несмотря на то, что жила на четвертом этаже. Но сегодня Люба пребывала в смятении после посещения усадьбы и совершенно забыла о своём ритуале. Анька, знавшая об этой её привычке, обязательно бы закрыла жалюзи, но за время пребывания она трижды чуть не сорвала их, поэтому в какой-то момент перестала к ним приближаться.

И вообще комната их благодаря Ане успела за неделю пережить многие изменения, не случавшиеся с ней уже долгое время. В первый день они устроили внеплановую перестановку и силами мальчиков из соседней комнаты вынужденно передвинули туалетный столик к двери. Возле шкафа, удобно встроенного в стену, где он всегда обитал, Анька постоянно за него цеплялась и грозилась убить не только его, но и заодно убиться самой. После третьего синяка, содранного локтя и тихого часа, потраченного на то, чтобы выловить Аню и обработать несчастную ссадину, Маша психанула и за пачку чипсов, изъятую у Аньки, запрягла Кольку с Витькой. На место туалетного столика поставили кровать Любы, которую Аня препятствием не считала. На второй день им ремонтировали ручку двери, внезапно оставшуюся в руках Аньки, вернувшейся с завтрака. Та же участь постигла и дверцу шкафа. Под замену также отправились лампочка, лопнувшая после того, как Аня нажала на выключатель, и её кровать, практически рухнувшая под ней на третий день. Люба грешила на Машку, которая ранее использовала ту в качестве батута, но Аню, ночевавшую на матрасе посреди комнаты, это не сильно утешило.

В общем, невольными стараниями Аньки их временное место проживания получило внеплановый ремонт и сразу, казалось, стало уютнее. Люба уж точно почувствовала себя как дома, и даже лучше.

Машка, взволнованная, казалось, больше неё, громко всхрапнула. Аня инстинктивно попыталась забиться под подушку и ударилась головой о стену, даже не проснувшись. Люба не сдержала умилительной улыбки и перестала думать о том, что она осталась одна этой бессонной ночью.

Люба вздохнула и уставилась в тёмный потолок.

«Она — огонь. Такие не сгорают». Из головы никак не выходили Машкины слова, перемежаясь с воспоминаниями об усадьбе. Перед мысленным взором вновь и вновь возникал мистический мусорный вихрь, слух против воли напрягался, и ей казалось, что она вновь слышит глухой треск досок под ногами. Сердце ускоряло свой ритм, разгоняя по сосудам кровь, и Любу бросало в жар. Но сбросить одеяло или хотя бы высвободить из его плена руку было страшно. Она завернулась в ткань, словно гусеница в кокон, как делала, когда была маленькой, чтобы не утащил бабайка. Люба давно выросла и не верила в него, а привычка осталась. Хотя как давно? Бояться эфемерных монстров она перестала после первой ночёвки с Анькой в пятом классе.

Прошло уже несколько лет, а казалось, словно это было только вчера.

Люба стыдилась себя: своей полноты, плохого зрения, трусливости. Над ней смеялись, и она не говорила ничего против. Сначала потому, что боялась, потом потому, что соглашалась. Но с недавнего времени для Любы стала невыносима мысль о том, что над ней может посмеяться Аня.

Она стыдилась рассказывать ей о своих страхах, мыслях и даже боялась просто ляпнуть какую-нибудь глупость перед ней, поэтому большую часть времени молчала. Люба почему-то была уверена, что если оплошает, и Анька посмеётся над ней, то она просто исчезнет. Не умрёт, а испарится прямо на месте. И даже лужицы не останется от глупой Любы.

Анька стала для неё чуть ли не солнцем над головой. Она возвела её на личный пьедестал, как подобранная с улицы собака своего хозяина, и была готова кланяться ей в ноги. Впервые это чувство возникло в тот момент, когда Аня заступилась за неё на площадке. Она буквально поругалась с лучшей подругой из-за неё, Любы. Ей это невероятно льстило и одновременно тревожило. Люба была уверена, что Аня, добрая душа, поплатилась дружбой, и так сильно переживала по этому поводу, что не могла нормально спать.

Маша, с которой она поделилась своей проблемой, смеялась так сильно, что Люба начала опасаться, как бы она не надорвала живот. И пусть Машка ничего ей тогда не объяснила, зато успокоила: убедила, что в ссоре Ани и Сони её вины совершенно нет. Да и сама Анька никогда тот случай не вспоминала, поэтому Люба успокоилась окончательно.

На той ночёвке, организованной Аней, Люба чувствовала себя как никогда скованно и напряжённо. Аня с Машей веселились и умудрялись не забывать про неё, постоянно расспрашивали, заботились о том, чтобы ей всё нравилось. И она, не привыкшая к такому вниманию, не знала, что думать и делать, а оттого всё больше замыкалась. Но самое страшное случилось, когда пришло время ложиться спать, и весёлая Машка, успевшая вынести Ане весь мозг, без задней мысли погасила свет.

Люба, которая в тот момент была занята злостью на Машу, которая постоянно задевала Аньку, даже не сразу обратила на это внимания. Машка первое время очень раздражала её, потому что постоянно, как она думала, обижала Аню. Люба даже неумело и нерешительно пыталась заступаться за своего кумира, но Анька всегда её останавливала, утверждая, что «всё нормально». Прошло несколько лет, прежде чем подобное стало «нормальным» и для Любы. А в то время она волком смотрела на неугомонную Машу, которая дёргала Аню за косички, говорила обидные, как ей казалось, вещи, и думала, чем Анька заслужила такое.

Как выяснилось в усадьбе, было чем.

Но дело заключалось не столько в ситуации с Соней, сколько в том, что Аня принимала их такими, какие они есть. Она ценила не только их достоинства, но и недостатки тоже. Люба даже заметила, что Аня научилась использовать их, что, собственно, её и задело. Зато Маша радовалась тому, что могла быть полезна. А Аньку подтрунивала только потому, что та стала носить слишком много масок. Она специально злила её, потому что рассерженные люди плохо контролируют себя и выдают самые чистые реакции.

А Машке они были нужны, как воздух.

Погруженная в свои мысли Люба не сразу обратила внимание на погашенный свет. А когда вынырнула из уютного нутра собственного сознания, непроизвольно вскрикнула, испугавшись бросившейся на неё темноты. Нога попала в пододеяльник, и, запутавшись, она упала с дивана, который разложили специально для них троих. Свет снова включился. Взъерошенная, как птенец в гнезде, Машка жмурилась у выключателя, пытаясь выяснить причину внезапной тревоги. Анька, помятая, но менее дезориентированная, ударилась мизинцем о диван, споткнулась о подушку, чуть не разбив нос, но помогла ей подняться и сесть обратно на постель.

— Сон страшный? Хочешь чай с шиповником?

Люба могла только качать головой, потому что горло сдавило спазмом.

— Бабайка, — выдавила она, вцепившись Ане в руку, поздно сообразив, что не собиралась рассказывать.

Она ожидала, что та сейчас рассмеётся, а Машка вслед за ней. Чужой смех уже звучал в ушах, но Аня только непонимающе моргала.

— Ты его видела? — наконец спросила она, и Любе даже показалось, что глаза у неё загорелись.

— Нет, — паника остановилась на начальной стадии и больше не двинулась, слишком ошеломленная чужой реакцией. — Бабушка в детстве говорила, что если я не буду спать, то меня утащит к себе бабайка. Он под кроватью обитает, — смущённо добавила Люба и опустила глаза в пол.

Машка прыснула было, но наткнулась на пристальный взгляд Ани и сделала вид, что подавилась слюной. А потом и вовсе залезла под диван. Под удивлённым взглядом Любы она вытащила оттуда кошку, погрызенный карандаш, фантик, личный дневник Ани, который она тут же принялась судорожно прятать в комнате, пока Машка без зазрения совести рассматривала вытащенный на свет блокнот с рисунками, тут же отправленный красной, как помидор, хозяйкой в мусорное ведро.

— Больше ничего, — доложила Маша и упала лицом в подушки.

— Не было никакого бабайки, — твёрдо заявила Аня, посмотрев Любе в глаза. — Каждый сам себе монстр. Нет никаких бабаек вокруг нас, они только внутри.

— А как же такие вот «добрые» бабушки, которые запугивают собственных внучек? — подняла на них голову Машка, невинно хлопнув глазами, за что тут же получила от Аньки подушкой.

— Не говори глупостей. Лучше принеси ночник. Он в верхнем ящике комода. Комод в коридоре.

— Игла в яйце. Яйцо в утке. Утка в зайце, — фыркнула Машка. — Сама сходи.

— Трусиха, — в тон ей отозвалась Анька.

Машка разразилась недовольной тирадой. Ворчала: «Чья бы корова мычала, а твоя б молчала. Что ни медосмотр, то спектакль одного актёра, что ни прививка, то кратковременный инфаркт». Припомнила пару постыдных случаев с врачами аж со времён детского сада, отчего Люба испугалась, как бы Анька не врезала не в меру болтливой подруге. Она бы лично врезала. Нет. Заперлась бы в комнате и не выходила на улицу ближайший месяц, чтобы о ней забыли, после таких постыдных, как она думала, подробностей.

Но Аня на провокацию никак не отреагировала. Разгромив, судя по звукам, прихожую, она вернулась с ночником в виде котика, уронив его по дороге, когда запнулась о ковёр. Люба навсегда запомнила его: белого и смешного. Воткнула в розетку. Как её только током не ударило.

— Но даже если бабайка и нападёт, можешь рассчитывать на нас с Машей.

— Мы набьём ему морду, свернём в трубочку и засунем обратно под кровать, — пообещала Машка, ударив кулаком по своей раскрытой ладони.

Люба, сраженная тогда до глубины души, подумала, что это метафора. Но как же она ошибалась, позабыв о том, что Маша не умеет говорить завуалированно.

Шумно. В классе очень шумно. И многолюдно. Большая перемена в самом разгаре, поэтому кабинет пропах колбасой, ароматным чаем из термосов и... солёными огурцами? Люба поморщилась и открыла окно, опасаясь, что её может стошнить от амбре, пропитавшего, казалось, даже стены кабинета. Сама она уже успела перекусить парой яблок и выпить воды. Яська зря распускала слухи о её неуёмном голоде.

Люба ела три раза в день и не перекусывала, а проблемы с весом были генетической предрасположенностью. У неё в семье не было стройных и высоких, начиная с прабабки. И это Люба не узнавала о пра-прабабке. Она думала, что обязательно займётся своей фигурой, но пока за ней пристально следила бабушка, которой, по мнению Машки, с такими волевыми качествами целым морским флотом управлять надо, возникали трудности даже с тем, чтобы просто выйти с утра на пробежку.

Люба, подвинув стул ближе к окну, чтобы не так сильно свербило в носу от запаха ненавистных ей чипсов, попыталась сосредоточиться на книге. Продолжение её любимого фэнтези, о котором она никогда не слышала, оказалось у Ани на полке, и та без лишних разговоров вручила ей бесценный фолиант, разгромив при этом половину гостиной. Люба была в таком восторге, что чуть не вывихнула Аньке плечо, когда бросилась её обнимать. Она второй день не могла оторваться от истории и читала даже на уроках, пока учителя не замечали и не забирали книгу до перемены. Поглощённая сюжетом, Люба совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг, поэтому Яське пришлось дёрнуть её за длинную косу, чтобы Люба отвлеклась.

— Булка, а какого цвета линия на доске? — не скрывая усмешки, протянула Яся, указав в сторону маркерной доски.

Яська любила придумывать одноклассникам клички. И обычное «Булка» из её уст звучало наихудшим оскорблением. Настоящим надругательством. Любе порой хотелось схватить её руками за горло и сжать.

— Зелёная, — буркнула она, оторвав взгляд от чужой тонкой шеи, и вернулась к книге.

Но дружный ржач одноклассников вновь заставил её отвлечься.

— Булка, да ты дальтоник, — всплеснула руками Яся и загоготала. — Линия синяя. Ребят, подтвердите.

И все, как один, принялись утверждать ей, что линия, нарисованная маркером, синяя. Люба не заметила, как её вытолкали к доске, чтобы ткнуть носом в синюю полоску. И она бы согласилась с ними, чтобы отстали, но язык будто парализовало. Одноклассники окружили плотным кольцом, казалось, перекрыв воздух, и смеялись. Тыкали пальцами и противно гоготали. Взгляды. Они были направлены на Любу. Лапали её, облепляли со всех сторон и жгли. Больно. До слёз.

Не важно: скажет она синяя или зелёная. Они всё равно выставят её дурой. Сделают клоуном, чтобы просто посмеяться, потому что Люба не сможет им ответить.

— Э, а нам шутку рассказать? — выросла вдруг перед Любой Машка.

Круг одноклассников стал заметно шире, а она смогла вздохнуть. Только сердце продолжало бешено колотиться в груди.

— Да пожалуйста, — усмехнулась Яся, но жуткая гримаса с головой выдала её недовольство. — Булка у нас дальтоник. Синий от зелёного отличить не может.

— За Булку и в нос можно получить, — автоматически ответила Маша и одновременно с Анькой, вовремя вернувшейся из столовой, посмотрела на доску.

Повисло недолгое молчание. Яся с нетерпением ждала реакции Аньки, которая бесила её. Начиная с глупых косичек и заканчивая вниманием, которое ей уделял Максим. Он даже пересел от неё к Машке, чья парта стояла за Анькиной, чтобы иметь возможность дёргать ту за дурацкие «крысиные хвосты». И если бы Аня подарила ему хоть одну кокетливую улыбку, Яся втоптала бы её в землю незамедлительно. В эту же минуту. Но Анька то ли не понимала намёков, то ли была равнодушна к Максиму. И у Яськи никак не появлялось возможности отвадить его.

Но идея, пришедшая ей на ум после рассказа историка про эксперимент с белыми пирамидками, казалась беспроигрышной, чтобы раз и до конца школы сделать Аньку шутом. Яся знала, что хорошая девочка Аня превращалась в настоящего монстра, когда кто-то посягал на её близких. Нет, она не бросалась на людей, как дикий зверь, иначе бы не училась в обычной школе. Она не кричала и не мстила. Аня просто ставила на место. Легко и непринуждённо до зубовного скрежета. И всегда делала это по-разному. Невозможно было предугадать, что Анька выкинет.

Сейчас Ясе казалось, что она поставила её в безвыходное положение. Скажет, что зелёная, все ответят синяя и будут смеяться. Скажет про синюю, все покрутят пальцем у виска. И даже её бешеная собака Машка не спасёт.

Яся с замиранием сердца ждала следующего Анькиного хода, но уже мысленно считала себя победительницей и наслаждалась собственным триумфом. Эта партия будет за ней. Шах и мат. Воображение рисовало, как Максим, вдоволь насмеявшись, вернётся к ней за парту...

— Она красная, — невозмутимо заявила Аня и выжидающе уставилась на Ясю, верно определив зачинщика.

Аня в шахматы играть не умела. Знала только, что самый сильный ход — удар доской. Класс, к ужасу Яси, растерялся и не засмеялся.

— Я не знала, что сумасшествие заразно, — нашлась Яська, намекнув на то, что Аня с Любой соседки по парте, и театрально всплеснула руками.

Она бросила короткий взгляд на Анжелу, снимавшую всё на телефон из-за широкой спины Лёшки, и та как бы невзначай обронила:

— Смотря ещё, кто у кого заразился.

В этот раз класс поддерживающе заржал. Люба ссутулилась и сдёрнула очки, принявшись натирать чистые линзы, чтобы ни на кого не смотреть.

— Смеяться будете на контрольной, когда я никому не дам списать, — в тон реплике отозвалась Аня, и всеобщее веселье сразу утихло.

Отличница и активистка Аня тащила на себе не только их класс, но ещё и параллель, потому что ответы на все тесты и контрольные плавно утекали за пределы их маленькой общности. Яся зря надеялась, что сделав из неё посмешище, Максим вернётся. Он был не настолько дураком, чтобы покидать место, где ему подсказывали на уроках.

— Тоже мне напугала ежа голой жопой! — не сдавалась Яська, сложив руки на груди в неосознанном защитном жесте, что не осталось без внимания Ани. — Ещё психички и дальтоники мне угрожать будут.

— Дальтоник здесь только ты, Ясь, — отбила Аня, не пуская с лица короткую улыбку, призванную быть дружелюбной, а на деле являющуюся маской акульего оскала. — Не можешь красный от синего отличить.

Яся вытаращилась на неё, раздув ноздри, как разъярённый бык. Аня пожалела, что школьная форма не позволяла ей носить красные вещи, которые она очень любила. Было бы символично. Бык и красная «тряпка». Яся хотела выставить Любу дурой: посадить в её затравленной душе сомнения и надавить со стороны, всем на потеху. А она бы уже утянула за собой на дно Аню.

Но только поставила в неловкое положение саму себя, вовремя не включив мозг. Где-то на моменте зарождения идеи. Хотя можно ли было её винить? Яська, видимо, случайно потеряла где-то свой мозг. Иначе бы она вспомнила о том, что Анька больше не глупая девочка с косичками у Соньки под боком. Аня изменилась. Аня выпустила личного монстра на коротком поводке, чтобы он защищал настоящую: наивную и скромную Анюту.

— Она вообще зелёная! Это была просто шутка, которую ты испортила! — дала заднюю Яся и внутренне похолодела, напоровшись на её взгляд.

Так кошка смотрит на мышь, которую отпустила, чтобы поиграть, а потом сожрать. Так тигр смотрит на кролика. Яся чувствовала себя жертвой. Она поняла, что Аня не даст ей так просто уйти. Маленькая и мстительная.

— Линия красная, — протянула Анька, зыркнув на неловко толпившихся одноклассников, а потом на Машку, которая всё это время увлечённо рисовала на доске то, что недавно учительница заставила оттирать её с собственной парты.

— Линия красная. — живо поддержала её Маша. — Такая же, как кровь, когда я разобью ваши рожи, — она ударила кулаком по раскрытой ладони.

Мальчики, не раз получавшие за драку с Машкой, быстро слиняли, не желая снова оправдываться перед директором. Зато девчонки были не прочь повыдирать волосы и Маше, и Ане. Они так и остались стоять рядом с Ясей, превосходя их числом. Люба, испугавшись, попыталась оттащить подруг и замять спор, готовая согласиться со всем, что скажет Яся. Но у Ани с Машей были другие планы.

Они всерьёз настроились драться. Маша шало улыбалась, оценивая противников, и показательно разминала руки. Аня, не теряя короткой улыбки, от которой так и веяло превосходством и уверенностью, стянула с учительского стола метровую деревянную линейку. Она делала это так лениво и медленно, что одновременно и руки чесались врезать ей, и душила тревога. А потом вдруг шагнула прямо в стаю бешеных собак, скаливших клыки, и те от неожиданности не бросились на неё, а расступились.

Аня неспешно подошла к своей парте. Вытащила из пенала маркер. Вернулась к доске. Приложила линейку. И провела поверх зелёной линии красным цветом.

— Я же сказала, что она красная, — с раздражающе беззаботно улыбнулась Аня, обернувшись к ним, но улыбка привычно не коснулась её глаз, направленных прямо на Ясю.

Она, скорчив лицо, отвернулась, невольно признав поражение.

Прозвенел звонок. Серьёзно настроенные одноклассницы облегчённо выдохнули и, ворча, расползлись по своим местам. Они тоже сели за парты, и Машка ободряюще стукнула Любу кулаком в плечо. Но она даже не заметила этого, потому что смотрела на Аню, которая была готова рисковать ради неё, Любы. Конечно, не только она. Маша тоже никогда их не бросала. Но Люба тогда ещё плохо понимала её, поэтому почти всё обожание доставалось именно Ане.

«Каждый сам себе монстр», — вспомнила Люба, подумав о том, что поняла.

Но знала бы она, что Аня ненавидела своего внутреннего монстра, а следовательно, и себя.

Машка забормотала что-то во сне, а чуткая к посторонним звукам Аня, казалось, не просыпаясь, раздражённо рыкнула на неё и забралась с головой под подушку. Люба не сдержала грустной улыбки, понимая, что сильно обидела подругу, так много сделавшую для неё. Совесть недовольно заскреблась, и она твёрдо решила, что утром же извинится. Успокоив себя этой мыслью, Люба закрыла глаза, но провалиться в мягкие объятия Морфея ей было не суждено...

Оглядывается, что волк на свой хвост

Что-то, казалось, зашуршало в шкафу, и Люба бросила на него робкий, опасливый взгляд. Ей померещилось, что створка приоткрылась и теперь шкаф пристально глазеет на неё своей пустой чернотой.

Она замерла, боясь даже громко вздохнуть. Конечности противно леденели, но Люба не могла заставить себя пошевелиться, чтобы не спровоцировать нечто, жившее в шкафу. Здравый смысл твердил о глупости её суждений. Она жила в этой комнате уже неделю, каждый день которой убирала в шкаф вещи свои и Маши, любившей оставлять их где попало, и воображаемый обитатель ещё ни разу не дал о себе знать. Это могла быть разве что мышь, но фантазия услужливо рисовала кого-то огромного, бесформенного, мохнатого, как бурый медведь, и обязательно с когтистыми лапами, которыми он утащит её в свой тёмный шкаф.

До смешного глупо.

Люба непременно посмеётся над собой утром, когда солнце разгонит ночной мрак. А пока она была парализована страхом, и единственное, что приходило ей в голову, — разбудить Аню. Она в равной степени была скептиком и той, кто верил в необъяснимое. В отношении этого Анька была даже бесцеремоннее Маши. Люба часто видела в ней героиню типичного хоррора, которая, услышав в ночи странные звуки из подвала, попрёт туда, как дорожный каток, а не сбежит, как нормальный человек.

Дверца шкафа, казалось, вновь скрипнула. Любе почудилось, что она открылась ещё больше, отчего сердце, замерев на мгновение, ускорило свой ритм.

В тишине отчётливо раздался не то стук, не то скрежет, правда, теперь со стороны окна. Люба непроизвольно затаила дыхание и почти до боли напрягла слух. Никаких звуков не последовало, и она почти позволила себе расслабиться, как тот повторился. Теперь Люба не сомневалась: в окно стучали. Ей бы проигнорировать это, но по стеклу словно когтями заскребли. Противно и монотонно. Как будто царапали зубчиками вилки или чем угодно тонким и твёрдым. Например, костлявыми руками…

Люба подавилась очередным вдохом, задержав дыхание. Она в панике зажмурилась и ущипнула себя, всё ещё надеясь на кошмар. Иначе почему ни Маша, ни чутко спавшая Аня до сих пор не проснулись?

Дрожь пробрала тело, мгновенно закаменевшее, застывшее, как гипс. Люба лежала, боясь не то что пошевелиться, но даже слишком шумно вздохнуть. Руки, вцепившиеся в край одеяла до треска ткани, противно леденели, будто парализованные. «Ни в коем случае не открывайте окно, если услышите этот стук», — набатом било в голове предупреждение вожатой. А воображение рисовало за окном полупрозрачную фигуру в белом платье.

У Любы внутри всё переворачивалось от одной только мысли, что нечто стояло за их окном. О том, чтобы подняться, посмотреть на призрак, имея возможность неосторожно столкнуться с ним взглядом, а тем более самостоятельно открыть окно, когда всю её цепями сковал первородный ужас, речи идти даже не могло. Она зажмурилась и постаралась затаиться, свято веря в то, что нечисть, повинуясь легенде, вскоре уйдёт, не обнаружив искомого. Но та внезапно перешла к более активным действиям: буквально ломилась внутрь.

Люба испуганно распахнула глаза, уставившись в тёмный потолок. Такого в легенде не было. По одной из версий Белая Дама просто смотрела, по другой могла ещё постучать, но то, что она отчаянно захочет пробраться внутрь, никто не предупреждал. Ритмичный стук сменился настоящей долбежкой в окно и сопровождался не то рыком, не то воем. Существо отчаянно царапало стекло, скрежетало. Билось в него. И с каждым мгновением ей казалось, что звук становится всё громче, пока она не вспомнила, что окно уже было открыто на проветривание.

Нервы сдали слишком неожиданно, и Люба не сдержалась: подскочила на месте, обернувшись на звук.

Оно смотрело на неё. Мертвенно-выбеленное лицо, даже близко не походившее на человеческое, пялилось пустыми глазницами, жутко распахнув такой же пустой рот. Костяные ладони прижимались к стеклу, а пальцы бессовестно пролезли в небольшую щель окна. Облачённая в белые лохмотья, подозрительно похожие на старые простыни, фигура пошатывалась из стороны в сторону, как пьяница, и неестественно покачивались в такт белые косы.

Люба долгие секунды смотрела на призрак, оцепенев от страха. Крик застрял в горле. Она беззвучно открыла рот, чувствуя, что не может даже пискнуть, словно пыталась кричать во сне. Но Люба точно знала, что не спала. И в это мгновение уверенность в том, что это конец, все же настигла её, и она заметила, как прорезался голос. Люба истошно заверещала, перебудив не только соседок по комнате, но и неожиданно спугнув призрак. Крик её разнёсся по теории, достигнув даже ушей Оли и Славы, находившихся в кабинете директора.

Подскочившая и дезориентированная Маша, наткнувшись взглядом на нечто за окном, не сдержала короткого вскрика и так сильно шарахнулась в противоположную сторону, что перевалилась к Любе через изножье, которым соприкасались их кровати. Аня, запутавшись спросонья в одеяле, с грохотом повалилась на пол.

— Она пришла за нами! Она пришла! — Люба вцепилась оцепеневшей Маше в плечи, истошно вопя ей в ухо.

— Нет. Это не может быть. — как мантру повторяла Маша, не отрывая взгляда от фигуры за окном. — Её не существует.

Люба подавилась подступившими слезами и громко разрыдалась. Маша не обратила на это внимания. Она не боялась нечто так, как Люба. Её обуревали совершенно другие чувства. Стойкое ощущение сумасшествия маячило на краю сознания, и оно пугало намного сильнее, чем призрак. Маша не могла поверить, не хотела. Это было невозможно. Желудок противно скрутило, выбив непрошеные слёзы. Привычный и знакомый ей мир, которому она так бездумно открыла душу, плюнул в неё. Простая и понятная реальность оказалась той ещё предательницей и прихлопнула её, как букашку, безжалостно размазав внутренности по асфальту. И это было по-настоящему больно.

— Пошла вон, тварь!

Они одновременно уставились на Аню, чей громкий окрик прервал их истерики. Подушка, первая попавшаяся ей в руки, полетела по направлению окна, ударившись о стекло. Под ней обнаружился крест, на который нечисть никак не отреагировала, когда Аня выставила его перед собой, поэтому она схватила с полки книгу. Та достигла цели, задев призрак по пальцам, просунутым в окно, и отбила ему костяную руку, упавшую на подоконник. Люба издала задушенный писк и попыталась лишиться чувств, пока Маша окончательно убеждалась в том, что поехала крышей, и гордилась меткостью подруги. Не зря она с ней занималась.

Следом в Белую Даму полетели тапки её и Машины, расческа, пенал с ручками и пластиковый стаканчик. Кульминационным снарядом стал светильник, к счастью, не успевший отправиться в свободный полет: призрак отступил. Не став забирать оторванную конечность, он выплыл за границу освещаемого участка, и все они увидели оставшиеся на стекле кровавые разводы, вызвавшие ступор даже у Ани, невольно отступившей назад и опустившей светильник.

Но не надолго.

В следующую минуту она уже обнаружила себя на подоконнике, открывающей окно. Пульс оглушающе стучал в ушах, бурлил в крови адреналин, требуя продолжить погоню. Аня сама не поняла, когда успела схватить с тумбы фотоаппарат и обуть кроссовки, и пусть тревога щекотала нервы, ей нравилось это чувство. Все её страхи жили в голове, начиная от боязни остаться одной до ятрофобии. Сейчас же угроза была реальной, а не надуманной её же бедовой головой, и она знала, что может с этим бороться. Идти против себя у Ани плохо получалось, но выступать против всеобщего кошмара было так в её духе, что она не задумывалась. В этот момент, когда страх плескался в ней морем в шторм, Аня наслаждалась им, потому что источник не сидел в её сознании, как червь в яблоке, а существовал вовне. И, опьянённая этим чувством, предвосхищая погоню, она уже распахнула окно, собираясь последовать за призраком, о встрече с которым так мечтала. Но была остановлена непривычно дрожащим голосом Маши:

— Аня, помоги!

Люба сидела на полу, вцепившись бледной, как смерть, Машке в подол ночнушки, и бесконтрольно хватала ртом воздух. Казалось, элементарно задыхалась, словно кислород не поступал в лёгкие. Тело била крупная дрожь, которую Аня различала даже на расстоянии.

Она посмотрела на открытое окно, на близкую к истерике Машку, которая сама не успела прийти в себя, но уже должна была как—то помочь Любе, только не знала, как именно.

От этой картины у Ани по спине пробежал холод, и эйфория разом спала. В копилку её страхов добавился ещё один, когда взгляд Любы, метавшийся по комнате, остановился на ней. И было в нём столько боли и живого отчаяния, что у Ани просто не осталось выбора. Она метнулась к подругам и, борясь с собственным ужасом, заставила голос быть твердым:

— Маша, ты как? Двигаться можешь?

— Н-нормально, — выдавила она, неожиданно до боли впившись Ане в предплечье ледяными пальцами, сомкнувшимися, как наручники. — Что с ней? Это Белая Дама прокляла её? Она пришла за нами?

— Немедленно успокойся! — рявкнула она, коротко встряхнув подругу за плечи. — Что за бред ты несёшь, Машка? Нет никакой Белой Дамы. У Любы паника, и мы должны помочь ей.

— Но что тогда было? — Маша кивнула в сторону окна.

— Точно не призрак, — отрезала Аня. — Они руки не теряют. А теперь бегом за Олей, пусть врача позовет. И воды захвати. Давай—давай, Машуль, помоги Любе, сама она не справится, — добавила мягче, видя, что подруга не пошевелилась.

То ли приказной тон, то ли нежное обращение, но взгляд Маши стал осмысленным. С трудом разжав хватку на её запястье, она, пошатываясь, поднялась на ноги и, дав себе немного времени для восстановления координации, вылетела в коридор, где уже толпился разбуженный шумом народ. Убежденность Ани в том, что за ними явился не призрак, немного привела Машу в чувство, поэтому она больше не ощущала себя так, словно узнала, что живёт в симуляции. Вернулась уверенность в собственном здравомыслии и возможности контролировать ситуацию. И пусть мозг всё ещё отказывался находить рациональное объяснение увиденного в усадьбе, Маша больше не испытывала острой безнадёжности, с чувством которой ложилась спать.

Если Аня сказала, что Белой Дамы нет, значит, так оно и есть. Пусть даже это будет ложь во благо. Она согласна была жить в иллюзии, созданной подругой, лишь бы никогда больше не сталкиваться с тем миром, понять который была не в силах.

***

Приступ удушья напал так внезапно, что Люба не успела это осознать: попыталась сделать вдох и не смогла. Испуганно распахнулись глаза. Руки резким, рваным движением вцепились в горло, пальцы оставляли на коже красные следы. Она дёрнулась и, обернувшись, уставилась Ане в глаза, немоля о помощи. Рот открывался в безмолвном крике, но звука не было. Люба часто глотала воздух, как выброшенная на берег рыба. А в голове билось только, что это конец. Она задохнётся. Здесь и сейчас.

— Ты не задыхаешься, — как можно спокойнее заявила Аня, отцепив руки Любы от горла, тогда как ее собственные мелко подрагивали. — Тебе просто кажется. Не было никакой Белой Дамы. Это всего лишь чья—то злая шутка. Не знаю, с чего вдруг вы с Машкой поверили в паранормальщину. Это моя фишка, — она криво улыбнулась.

— П—прости, — делая судорожные вдохи, выдавила Люба, но Аня не дала ей договорить:

— Не сейчас. Тебе нужно успокоиться, а потом мы обязательно поговорим.

— Обещаешь?

— Я когда—нибудь обманывала тебя?

— Даже если, я едва ли когда—либо узнаю об этом, — выдавила кривую усмешку Люба, но Аня отметила только, что паники в её глазах поуменьшилось. — Ты слишком хороша.

— И это тебя напугало, — автоматически фыркнула она, прикусив язык, чтобы не продолжить. — Не сейчас, — качнула Аня головой, заглядывая Любе в глаза. — Сейчас мы с тобой будем дышать. Вроде такое простое действие, а мы даже с ним не справляемся.

Люба, хрипло хмыкнув, послушно упёрлась лбом в твердое плечо, когда Аня потянула её на себя. Одна рука оказалась прижата к груди, неспешно вздымавшейся при каждом вздохе, в отличие от её собственной, а вторая мертвой хваткой сжала футболку на спине.

— Дыши вместе со мной, — шепнула Аня, крепче обняв, и мир Любы перевернулся.

Слёзы опалили щёки. Не запрети подруга ей говорить, она бы принялась извиняться, потому что вина давила изнутри. Слишком много стало её в душе: терпеть не было сил. Но Аня была категорична, и Люба знала, что спорить бесполезно, поэтому молчала, пытаясь подстроиться под ритм чужого дыхания.

Она снова чувствовала себя в безопасности. Аня не подведёт, не бросит на растерзание не только призракам, но и обществу, и собственным мыслям. Потому что они были подругами. Аня так считала, а для неё это понятие никогда не было пустым звуком. Обжёгшись раз, теперь она была осторожна, поэтому едва ли подпустила бы их к себе так близко, не доверяй им. И снова Люба ощущала тепло и спокойствие, которое всегда окутывало её рядом с Аней. Как у неё только совести хватило, чтобы заподозрить подругу в том, что она ими манипулирует? Ведь это они с Машей нуждались в ней, как в воздухе.

— Прости. Прости меня, Аня, — проскулила Люба, содрогаясь от беззвучных рыданий.

— Я не обижаюсь, — шептала в ответ Аня, запрокинув голову, чтобы сдержать собственные слёзы.

— Что случилось!

Слава ввалился в комнату, запнувшись о порог. Следом проскользнула Оля, налетев на него, и неаккуратно набросила ему на плечи халат. Шествие замкнула взбудораженная Машка с глазами по пять копеек и пластиковым стаканчиком с водой. В коридоре, по ощущениям, упал пчелиный улей, и рой насекомых безостановочно жужжал, создавая противный фоновый шум. Аня почувствовала, как сжалась Люба и притиснулась к ней так сильно, словно хотела слиться воедино, чтобы не бояться толпы.

— Дверь! — процедила она сквозь зубы, и Маша сразу же захлопнула её.

Слава, оценив обстановку, успокоился, видимо, обнаружив отсутствие опасности, и, наученный опытом с Аней, медленно приблизился к сидевшим на полу. Аня поморщилась при виде халата, но паниковать не собиралась. Она умела держать себя в руках, когда того требовала ситуация. Сейчас ситуация буквально приказывала.

— Над нами кто-то глупо подшутил: нацепил маску и ломился в окно, — негромко объяснила Аня, стараясь смотреть Славе в глаза, а не цепляться за белый халат. — Люба сильно испугалась.

— Какие нервные дети пошли, — невесело хмыкнул врач и бросил быстрый взгляд на испачканное стекло. — Надеюсь, никто не истекает кровью?

— Нет, — качнула головой Аня. — Пока что.

— Мы подумали, что это Белая Дама, — проблеяла Маша, и у Ани дрогнуло сердце, потому что не должна её бойкая подруга так звучать.

— Я эту Белую Даму найду и за уши притащу извиняться, — прорычала Оля, за рукав притянув Машу к себе, и приобняла её за плечи. — Машуль, успокойся, призраков не существует и бояться их не надо. Бояться надо меня в гневе.

— Ты же понимаешь, что должна успокоить её, а не запугать ещё больше? — как бы невзначай заметил Слава, пока считал пульс Любы, уже усадив её на кровать.

— А если существуют? — робко заметила она и снова неосознанно потянулась к горлу, почувствовав, как-то сдавило при воспоминаниях о ночном госте.

Слава тут же остановил её, принявшись бормотать что-то утешающее, добавляя в голос нотки строгости, из опасений, что в ином случае останется не услышан. Оля начала убеждать в чем-то внезапно взволновавшуюся Машу, которую била крупная дрожь, и заставляла пить воду. Вдвоем они не обратили внимание на странное поведение обеих девочек, убежденные в том, что они просто сильно испугались, но Аня видела, что всё не так просто. Любу ещё можно было довести до истерики подобной «шуткой», однако на Машу подобное едва ли могло оказать такое сильное влияние. Скепсис её не позволил бы поверить в паранормальщину, а взрывной характер вызвал злость на шутников. Никак не подавляющий другие эмоции страх. Было что-то такое, чего Аня не знала, какой-то кусочек паззла, отсутствие которого не позволяло увидеть картину целиком.

Она вопросительно заглянула Маше в глаза, не уверенная, что подруга поймёт. Но Маша поняла и, к её удивлению, отвела взгляд, упрямо поджав губы. Аня обратилась к Любе, последовавшей её примеру, и в голову закрались подозрения.

Сердце неприятно кольнуло при мысли об обмане, но больше всего её взволновало предположение о том, что Белая Дама вполне может оказаться призраком. Настоящим. Это будоражило сознание, повышало адреналин в крови и совсем немного вызывало тревогу.

Прежде чем Аня успела что-то спросить или уточнить, Люба уже всё поняла по глазам и, бросив на Машу виноватый взгляд, прошептала:

— Иди.

И Аня, благодарно кивнув, побежала, игнорируя крики Славы и Оли. Одним прыжком перемахнула подоконник, поморщившись от прострелившей колени и руку боли. До рассвета было ещё несколько часов, но небо уже медленно светлело, превратившись из безгранично-черного в глубокий синий. Фонари исправно освещали дорожки, и Аня подумала, что будь призрак настоящим, они бы мигали или погасли вовсе. Да и настоящую Белую Даму она теперь едва ли поймает, а вот шутников ещё догонит. Сосредоточившись на этой цели, Аня ускорилась, надеясь, что не привычно не споткнется и не разобьёт себе нос. Она могла быть быстрой и ловкой, когда это требовалось.

Идей относительно того, куда убежали подозреваемые, у нее не было. Они в равной степени могли как вернуться в корпус, так и укрыться где-то поблизости, чтобы дождаться, когда стихнет шумиха. К счастью, комната их была последней в левом крыле, дальше шел глухой забор за территорию. А значит, путь у беглецов был только один: обогнуть корпус, чтобы добраться до запасного выхода левого крыла, потому что двери главного входа будут закрыты, как минимум, до начала утренней зарядки. Бежать по их следу Аня не стала, нырнув в темное пространство между оградой и задней частью здания. Ей движили инстинкты, поэтому она поздно подумала о ненавистных насекомых в некошеной траве и крапиве, мгновенно острекавшей беззащитные ноги в одних шортах. Но возвращаться Аня была не намерена. Упрямства ей не занимать. Она была не рядовым бараном, она возглавляла стадо, поэтому жалкий сорняк остановить её не мог.

Исцарапав руки в малине, чьи заросли неожиданно обнаружились за корпусом, измазав бинты в грязи и траве, нацепляв на одежду и волосы репейников и упав, по меньшей мере, трижды, Аня увидела освещённую фонарем площадку. Она прижалась к ледяной стене, лопатками ощущая её сырость от росы, и выглянула из-за угла. Убедившись, что успела раньше шутников, выбралась полностью, испуганно подскочив, когда со спины обхватили крепкие мужские руки, зажав рот.

— Аня, это я, — прошептал на ухо Игорь Васильевич. — Не кричи, а то спугнёшь добычу.

— Мя! — хрипло поддержал Мурзик, и она позволила себе расслабиться.

— Что вы здесь делаете? — удивилась Аня, стоило пропасть чужой хватке.

— Видимо, то же, что и ты. Вашу комнату напугали?

— Да, — нахмурившись, отозвалась Аня, пытаясь уцепить мысль. — Колька с Димой, — догадалась она.

Игорь Васильевич молча кивнул, приложив палец к губам, и неожиданно дёрнул её за угол, подальше от света фонарей. Мурзик бесшумно последовал за ними, притаившись в ногах. Аня хотела было возмутиться, но, заслышав приближающиеся шаги, вцепилась в камеру. И пусть теперь она знала, кто был призраком, отказываться от эпичных кадров не собиралась. Маше с Любой будет интересно увидеть «Белую Даму». Негромкие знакомые голоса не заставили себя долго ждать.

— Колян, ты можешь быстрее! Засекут же!

— Слез бы и сам бежал! Жрать меньше надо, я тебе не робот.

— Просто кто-то слишком хилый.

— Я тебя сейчас сброшу.

Пародия на полтергейста, тихо переругиваясь, доковыляла, наконец, до двери, и Аня, дождавшись молчаливого разрешения художественного руководителя, выскочила из засады, щёлкнув фотоаппаратом.

— Попались! — рявкнула она, ослепив их вспышкой, и конструкция из двух человек с криком свалилась, затрепыхавшись в простыне. — Вы хоть понимаете, что из-за вашей дурацкой выходки Любе плохо стало! Я бы посмотрела, если бы вас так!

Аня сама не заметила, как сильно разозлилась, увидев своих товарищей по отряду. Перед глазами у неё стояли, как видение, бледные лица подруг, а в ушах непрерывно звучал отвратительно слабый голос Маши, обычно кричащий на неё так громко, что впору беспокоиться о сохранности барабанных перепонок. Всего лишь глупая шутка, но сколько ужаса пришлось им пережить. Аня почувствовала, как неприятно защипало за глазными яблоками.

— Дураки!

Она бросилась на них, сорвав дурацкую маску с лица Димки, и со всей силы огрела его ей по голове. Коля попытался прикрыться рукой скелета, которую они позаимствовали у макета из кабинета биологии, но Аня грубо вырвала её и использовала в качестве биты. И это было так в стиле Маши, что она разошлась окончательно, перестав различать обстановку вокруг. Слёзы затуманили взор, а нервозность, незаметно копившаяся внутри всё время, нашла такой своеобразный выход, о котором, Аня была уверена, точно пожалеет.

— Анька, прости! — отбрехался Дима.

— Мы не подумали, — поддержал Коля, перевернувшись через голову, чтобы уйти от карающей руки скелета.

— Было бы чем думать! Вы хоть знаете, до чего их довели?! — кричала она, зажмурившись, в надежде остановить поток слёз, поэтому не заметила возникшую перед ней фигуру Игоря Васильевича, который успел получить пластиковой рукой прежде, чем сумел отобрать её.

Он аккуратно, но твердо обхватил Аню за плечи, отводя в сторону:

— Анюта, успокойся, пожалуйста. Я понимаю, ты расстроена, но решать проблему рукоприкладством не лучшая идея. Вдруг ты их нечаянно покалечишь?

— И пусть, — вяло огрызнулась Аня, отчаянно растирая влагу на глазах. — Будут знать, что каждое действие предполагает ответственность.

— Верно, — ответил он, шлёпнув её по руке, чтобы перестала растирать лицо, и протянул платок. — И напоминать не обязательно кулаками. В данной ситуации можно обойтись словами. Я позабочусь об этом.

— Вы ведь знали, что они сделают это. Почему не помешали?

Аня промокнула глаза и уставилась на него покрасневшим взглядом, пробравшим Игоря Васильевича до костей. Он знал, что виноват. Знал, что сделал выбор в пользу собственной выгоды, а не детей. И не важно, что выгода его так или иначе была связана с благополучием лагеря. Игорь Васильевич подвёл воспитанников.

— Боюсь, если я расскажу, ты меня сейчас не поймёшь.

— А когда вырасту?

— Возможно.

— Обещаю успеть до конца смены, — серьёзно заявила Аня, и Игорь Васильевич даже сумел удержаться, чтобы по-доброму не усмехнуться.

— Я позову тебя, — в той же манере ответил он. — Но сразу говорю, что правда тебе не понравится.

— Стыдно сказать, а грех утаить, — подала плечами Аня. — Это Люба словарь Даля читала, — пояснила на удивленный взгляд художественного руководителя.

— Договорились. Нам в любом случае надо будет обсудить нарушение правил, которые к тебе тоже относятся. Сама же сказала про ответственность.

Аня насупилась, шмыгнула носом, но послушно кивнула. Игорь Васильевич не сдержал улыбки. Рядом уже слышались разгневанный голос Оли, возмущенные других вожатых и размеренный Славы, тщетно пытавшийся заткнуть не в меру шумную толпу.

Игорь Васильевич положил Ане руку на плечо, ненавязчиво потянув за собой, и уже строго обратился к мальчикам:

— У меня к вам серьезный разговор, молодые люди.

Колька с Димой мгновенно подобрались, стыдливо опустив глаза в землю. Художественный руководитель хоть и выглядел большую часть времени как фанатичный дурачок, все в лагере знали, что шутки с ним плохи. Отправиться в кабинет директора в «Светлячке» было не страшно. Страшно — оказаться один на один за закрытой дверью с Игорем Васильевичем.

Нет друга, так ищи: а нашел, так береги

Утро было ранним, а Маша — невыспавшейся, что, впрочем, не помешало ей встать за час до всеобщего подъема. Комната их располагалась на северной стороне, поэтому лучи восходящего солнца ещё не добрались до окна. И вообще едва ли доберутся, учитывая густую растительность за корпусом и плотную стену посадки, начинавшуюся за забором. Машу этот факт ничуть не огорчал.

Весь корпус после оживленной ночи ещё мирно спал, и уставшие морально и физически вожатые, которые даже не вернулись в комнаты, оккупировав зону отдыха, видимо, не особо жаждали проводить зарядку. Оля, зажатая между спинкой дивана и Славой, сопела тому куда-то в шею, ёжась от утренней свежести, пробивавшейся в приоткрытые окна, и сильнее куталась в его халат. Сам Слава обвил её руками на манер коалы и уткнулся носом в макушку, игнорируя храпевшего рядом в кресле-мешке диджея. Диван напротив заняли вожатые «Крокодилов» и «Ленивцев», удобно устроившись валетом и даже разжившись пледом.

Маша успешно прокралась мимо них в душевые и обратно, наскоро оделась, стараясь не потревожить сон подруг, и, захватив наушники, выбралась через окно в свежее утро. Ничего не напоминало о ночном происшествии. Даже красной краски не осталось на их стекле. Люба отказывалась возвращаться в кровать, пока Оля не сходила за тряпкой и моющим средством. Солнце только показалось из-за макушек деревьев, выпустив первые теплые лучи на прогулку. Они путались в зелёной листве, заглядывали в окна, слепили Маше в глаза, когда она неспешно бежала по дорожкам. «Светлячок» блаженно безмолвствовал, только птицы галдели так, словно приближался конец света.

Холодный утренний воздух обжигал легкие, а ритмичный стук кроссовок по асфальту должен был успокаивать. Это был её ежедневный ритуал, якорь нормальности, медитация. Но сегодня привычный приём не работал. Вместо того, чтобы очистить голову, избавиться от назойливых мыслей и просто насладиться пробежкой, она размышляла. И так усердно, как не думала ни на одной контрольной. Мозг кипел и плавился от непривычного наплыва информации и тщетных попыток проанализировать её.

— Не помешаю?

Наушник грубо выдернули из уха, вернув её в реальность, а впереди, на несколько шагов, бежала спиной вперёд Аня. Губы её изогнулись в усмешке, потому что она знала, что её не прогонят.

— Смотри с асфальтом не поцелуйся, — фыркнула Маша, ускорившись.

Аня, усмехнувшись, подстроилась под её темп, делая вид, что не замечает, как подруга следит за ней периферийным зрением. Некоторое время они продолжали молча бежать, потому что стоило Ане хотя бы подумать о том, чтобы заговорить, Маша набирала скорость. Она одновременно хотела и не хотела заводить этот разговор, поэтому собиралась дождаться момента, когда Анька выдохнется, и вернуться в корпус, где им не дадут остаться наедине, как минимум, до начала дискотеки. Но Аня умела удивлять. На четвертом круге по теории дыхание у неё почти не сбилось, и запнулась она не больше пары раз, что Маша считала не то чудом, не то злой насмешкой судьбы. Они добрались до площадки между корпусами, когда Аня нагнала её:

— Выкладывай, — потребовала она.

— Что?

— Это я хочу узнать, что заставило тебя поверить в паранормальщину.

— Что за бред? — не очень искренне соврала Маша, вновь попытавшись уйти от ответа. — Ни во что я не верю.

Аня не дала ей сдвинуться с места. Грубо схватила за плечи, развернув к себе, и уставилась глаза в глаза.

— Что вы видели в усадьбе? Говори!

Она слегка встряхнула её, и Маша, едва не прописав по привычке хук справа, вывернулась из хватки.

— Призрак! — рявкнула на неё, вцепившись пальцами в собственные волосы. — Мы видели Белую Даму! Или ещё какую необъяснимую наукой хрень! Довольна?!

— Маш, — осторожно позвала Аня, протянув к ней руку, но она грубо её отбила.

Спусковой крючок уже был спущен, и раздался выстрел. Намеренно или нет, но Аня спровоцировала её. Нервное напряжение, копившееся последние дни, выплеснулось, как кипяток из чайника.

— Это всё ты! — Палец упёрся Ане в грудь. — Это твой дурацкий интерес ко всякой чертовщине, твои игры, словно мы просто куклы! А может, Люба всё-таки права. Ты просто используешь нас в своих целях!

— Я бы на твоём месте подумала, прежде чем говорить, — невозмутимо перебила её Аня, больно схватив за руку и толкнув к ближайшей лавке. — Я понимаю, ты злишься, но это не даёт тебе права срываться на мне.

Маша грозно зыркнула на неё, но, наткнувшись на холодный, непроницаемый взгляд, отвернулась. По спине против воли пробежали мурашки, потому что выглядела подруга угрожающе. Она привыкла видеть её такой со стороны, но испытать подобное на себе оказалось не самым приятным опытом. Особенно учитывая тот факт, что любая попытка прямого и дерзкого контроля вызывала у Маши гнев, контролировать который она не умела и не любила.

— Заслужила, — добила Аня, расправив плечи и вздёрнув подбородок. — И нечего дуться. Ты сама сказала, что никто не давал мне права решать за вас. Пойти в усадьбу было вашим решением. Не так ли?

Маша скорчила недовольное лицо, шумно засопев, и Аня восприняла это как молчаливое согласие.

— Я, конечно, польщена вашей заботой о моих интересах, но в таком случае с твоей стороны нецелесообразно обвинять меня в чем-либо. Не находишь? Я хорошая подруга, а не удобная. Не стоит забывать об этом.

— Говоришь так, будто в любой момент можешь это прекратить, словно наша дружба для тебя ничего не значит, — проворчала Маша, сложив руки на груди, и только потом поняла, что сказала, почувствовав острый укол страха.

— По правде, любой из вас это может, — вздохнула Аня, упав рядом. — Но никто не сделает этого как раз потому, что мы ценим дружбу, друг друга и время, проведенное вместе. Глупо отказываться от этого. Я уж точно не стану.

Маша бросила на нее короткий взгляд, поймав на губах привычную улыбку. Узел, завязавшийся в груди, ослаб. Аня всем своим видом показывала, что ругаться и отказываться от них не собиралась. Она сказала, что ценит их, и Маша вдруг поняла, что хотела услышать это. Хотела знать, что не останется один на один с тем, чего не понимает. Она сколько угодно могла делать вид, что Аня втянула их в это, но от правды не уйдешь. Маша обхватила себя руками и уставилась в одну точку, пока не почувствовала, как к плечу прижалось плечо.

— Расскажи еще раз, — тихо попросила Аня. — Может, ты что-то не так увидела?

Маша вздрогнула.

— Там нельзя было увидеть не так!. Там была живая темнота. Ты вообще можешь представить живое ничто? Вещи летали сами по себе. Настоящий смерч из барахла, который нас чуть не угробил!

— Может…

— Скажешь, что это сквозняк, и я тебя ударю.

Аня подняла руки в обезоруживающем жесте. Она знала Машу как человека сугубо логичного, даже циничного. Видеть её в таком близком к истеричному состоянии было непривычно. Аня не знала, что сказать, как утешить. Сама она теперь не сомневалась в наличии аномального элемента, но подруге, нервно теребившей провод наушников, от этого было явно не легче.

Аня обняла Машу. Обхватила за плечи и притянула к себе, уложив светлую голову на плечо. Руки сами принялись утешающе поглаживать её по руке, а подбородок упёрся в макушку, что едва ли было приятно.

— Я верю тебе, Маш. Верю. Теперь ты поверь себе. Знаешь, мир полон вещей, которые мы не понимаем. Наука не может объяснить всё.

— Но это же бред! — взвыла Маша, закрыв руками глаза.

Мир вокруг был все тем же — восходящее солнце, роса на траве, горихвостки на дорожке. Но он был обманчив. За этой знакомой, ясной на первый взгляд картинкой скрывалась другая реальность — странная, иррациональная, пугающая.

— Я всю жизнь верила в факты, в логику, в причинно-следственные связи. А теперь что? Я должна поверить в духов, привидения или… что там еще бывает? Серьезно, Ань?

— Не обязательно верить в духов, — мягко сказала Аня. — Просто прими, что есть вещи, которые пока находятся за гранью нашего понимания.

Маша выпрямилась, сжав кулаки. Принять? Как? Это все равно что просить принять факт, что вода может гореть. Это противоречило самой ее сути. Она посмотрела на свою дрожащую руку, которой сжимала обломок, когда бросилась сражаться с «мусорным смерчем». Она снова медленно опустилась Ане на плечо, уже без прежней ярости, больше машинально. Взгляд её упал на паутину, растянутую между ветками куста. Капли росы переливались в лучах солнца. Любе точно понравилось бы. Она подумала, что для мухи, попавшей в эту паутину, сам паук, вероятно, казался бы таким же ужасным и необъяснимым паранормальным явлением, разрушающим ее привычный мир.

Может быть, она и есть та муха, только что осознавшая, что во вселенной есть пауки.

Мысль была неприятной, унизительной. Но она имела право на существование. Это не было принятием. Это было первым робким шагом на пути к большему.

— Маш, — тихо позвала Аня. — Я здесь. С тобой.

— Точно? Не с теми, в той грани бытия?

Аня весело фыркнула, дёрнув ее за короткую прядь.

— Я не хочу это понимать, Ань, — честно призналась Маша. — Я хочу, чтобы этого не было.

— Но оно есть, — просто сказала Аня, как отрезала. — Игнорирование не заставит это исчезнуть. Отрицание только загонит страх глубже, и он будет разъедать тебя изнутри. Ты не можешь убежать от собственного опыта, как ни старайся.

— Ты жестокая.

— Ты только поняла?

Маша хихикнула, спрятав смешок в складках её одежды.

— Аномальное — оно не всегда злое, Маш. Оно просто другое. Странное. Иногда опасное, да. Но иногда... просто одинокое. Или просто существующее по своим собственным правилам. Ты можешь потратить всю жизнь, отрицая этот кусок реальности. А можешь... сделать в своем логичном мире небольшую полочку. Полочку для «пока необъяснимого». И просто знать, что она есть. Не сражаться с ней. Просто принять, что она есть.

— Полочка для аномального? — она снова тихо рассмеялась. — Аня, ты как скажешь...

— Мы не должны поклоняться тому, что там, за гранью. Но мы можем перестать этого бояться, иначе они полезут сюда.

— Этого только не хватало. Пусть у себя сидят. Нам таких, как ты, хватает сполна.

— Спасибо за честность, — закатила глаза Аня.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась Маша, чувствуя, что все снова вернулось на круги своя.

Мир не изменился, но стал сложнее. А ей, скептику до мозга костей, предстояла самая сложная работа — не отрицать, а попытаться принять. И первый шаг, самый трудный, был сделан. Шаг в неизвестность, которая больше не была для нее просто пустым местом, а стала территорией, полной пугающих вещей. Но пока Аня рядом, это не казалось таким страшным.

— Аня? Маша?

Они одновременно обернулись, уставившись на спешившую к ним Любу с Мурзиком на руках. Кот удобно устроился, прикрыв глаза, и лишь лениво приоткрыл один, когда Люба поравнялась с подругами.

— Я вас потеряла.

— Мы бегали, — отмахнулась Машка. — А ты чего встала? Я думала тебя даже на зарядку не будить, после ночи-то.

— Я услышала, как Аня уходила, вот и встала, — бросив подругу насмешливый взгляд, пояснила она.

Аня стыдливо покраснела. Она хоть и старалась собираться тихо, явно не преуспела. Не услышать упавшую расчёску ещё было возможно, но не проснуться от того, как чье-то тело вывалилось из окна и громко выругалось, едва ли. Люба, выпустив Мурзика, пристроилась с другой стороны от Ани. Неловко помялась некоторое время и вдохнула:

— Прости. Я не должна была вымещать на тебе злость, — она посмотрела на Аню, а потом сорвала с носа очки, принявшись нервно натирать линзы краем футболки. — Я просто... Просто завидую тебе. Твоей уверенности, непоколебимости. Я подумала, что ты используешь нас, а потом Машка про Соню рассказала. В общем... Прости.

Люба вернула очки и вновь встретилась с ней взглядом, теперь не отводя.

— Теперь я знаю, что ты так стараешься ради нас, потому что боишься остаться одна. И твоя постоянная маска весёлости, она ведь тоже для того, чтобы не открываться людям, не привязываться к ним. Не хочешь снова быть преданной.

— Но ты не обязана, Ань, — поддержала Маша. — Мы не бросим тебя, какие недостатки у тебя ни были. Никто не идеален.

— Ты важна нам просто так, — улыбнулась Люба. — Не потому, что вступаешься за нас, не потому, что разгребаешь проблемы, не потому, что поддерживаешь наши интересы. Ты не обязана всё это делать для того, чтобы дружить с нами.

— Мы любим тебя просто по факту существования, — хмыкнула Машка, стукнув её кулаком в плечо, и неловко обняла.

— Ты можешь быть с нами самой собой, потому что иначе у нас получается одностороннее доверие, что не очень, — согласилась Люба, прижавшись к ней с другой стороны.

Мурзик поддерживающе мяукнул, нагло перебравшись к ним на колени. Аня, извернувшись, обхватила их обеими руками за плечи, обнимая. Молчала некоторое время, явно наслаждаясь моментом, а потом рассмеялась. Сначала беззвучно, подрагивая всем телом, а потом разразилась звонким смехом, прижав к себе кота.

— Кажись, крыша поехала, — шепнула Машка, удивленно воззрившись на подругу.

— Что вы себе нафантазировали? — сквозь смех выдавила Аня. — И ладно Люба, у неё воображение вперёд неё бежит, но ты, Маш? Тебя-то в эти дебри каким ветром занесло? Да, вы правы в том, что я боюсь потерять друзей, и поэтому бережно отношусь к нашему с вами взаимодействию. Но всё остальное какой-то сюр, вытащенный из книжки. Мне просто нравится радовать вас, а маски...

Она, утерев выступившую в уголках глаз влагу, ненадолго замолчала, подбирая слова:

— Маски, чтобы не показывать себя настоящую: маленькую и слабую, которую могут переехать трактором. Но, говоря откровенно, вы видели меня любой, поэтому считайте, что от вас я никогда и не скрывалась. Но мне, наверное, и вправду стоит больше доверять вам. А то я как насадка.

Аня солнечно улыбнулась им, и Люба с Машей отзеркалили её, чувствуя, как сразу светлее стало на душе. Анька была огнём. Она горела и согревала. На неё можно было положиться, ей можно было довериться, но и сама Аня дала понять, что будет больше доверять им.

— Вы же в курсе, что просто могли попросить открыть дверь. Не обязательно сбегать через окно?

Вскрикнув, они подскочили с лавки, вытаращившись на Игоря Васильевича, выбравшегося из кустов. Выглядел он непривычно. Облегающая футболка не скрывала кубики пресса, за которые зацепился взгляд Ани. Маша впилась взглядом в кроссовки, стоившие довольно прилично в спортивном магазине. Любе же не давал покоя вопрос, почему он вылез из зарослей и как долго там пробыл.

— Не знала, что бегаете по утрам, — протянула Машка. — Раньше я вас не видела.

— Твоё счастье, — хмыкнула Анька. — Иначе бы твои пробежки давно прекратились, потому что нельзя без присмотра покидать корпус с десяти вечера до восьми утра.

— Вот вы какого обо мне мнения, Анна, — усмехнулся он. — С моей стороны было бы очень невежливо запрещать физическое, поэтому я с удовольствием составлю вам компанию завтра утром.

— Спасибо, но мы с Любой воздержимся, — открестилась Анька. — Сон дороже. А вот Маша не против.

— А? — она отвлеклась от рассматривания кроссовок и посмотрела на Игоря Васильевича. — Если это позволит мне законно выходить на утренние пробежки, то я только «за». И ещё двое из «Крокодилов».

— Зови всех желающих, — поддержал художественный руководитель. — А теперь поторопитесь обратно, пока Ольга не заметила вашего отсутствия. Боюсь, она не выспалась прошлой ночью и несколько не в духе.

Они втроём переглянулись и одновременно шумно сглотнули.

— К тому же сегодня «Битва Отрядов. Легенда о творчестве», — как бы невзначай обронил Игорь Васильевич. — Разве вам не нужно репетировать номер?

Девочки вновь переглянулись. Так быстро Люба не бежала даже от чудовища в усадьбе. А Маша и вовсе думала, что призрак усадьбы — жалкая букашка в сравнении с Олей.

— Ань, пообещай, что мы не пойдём в усадьбу, — попросила она, когда они, вернувшись в комнату, начали наскоро заправлять кровати и убирать устроенный Аней бардак.

Люба промычала что-то в знак согласия.

— Будет зависеть от того, сколько информации об увиденном вы мне предоставите, — пошутила она, но подруги одновременно бросили свои дела и посмотрели на неё, уверенные, что Аня в любом случае пойдёт в усадьбу.

— Ань, мы чуть не погибли, — попыталась воззвать к ней Маша. — Неведомая ерунда напала на нас и попыталась толкнуть со второго этажа. Понимаешь?

Аня замолчала, присев на кровать. Она понимала. Очень хорошо понимала. Её тошнило от одной мысли о том, что она могла в одночасье потерять обеих подруг. И пусть решение пойти в усадьбу принадлежало им, Аня не могла отрицать собственной вины. Ведь они пошли туда только из-за неё. Случись что, Аня бы себе никогда не простила. И пусть теперь её буквально тянуло в эту усадьбу, она понимала, что девчонок за собой не потащит. Никуда больше. Она не могла рисковать их жизнями. Своей тоже, но за себя Аня боялась меньше, чем за подруг.

— Аня, это уже не шутки! Мистика мистикой, но подвергать жизнь опасности мы не позволим.

— Оле расскажем, — пригрозила Маша. — Или сразу Игорю Васильевичу.

— Ладно-ладно, — не очень убедительно отступила Аня, автоматически взяв книгу, где на странице с домовым теперь была закладка. Она всё равно решила, что сходит туда в последний день, когда девочки успокоятся. — Расскажите хоть поподробнее. Я поняла про странные ощущения, летающую в вихре мебель и посуду, но, может, ещё что-нибудь? Какие-нибудь детали?

— Знаешь, нам не до разглядывания было. Мы выжить пытались, — окрысилась Маша, с сожалением показательно просунув руку в дыру олимпийки, демонстрируя Ане весь масштаб катастрофы.

— Это не мог быть призрак, — покачала она головой. — Ни Белой Дамы, ни кого-либо ещё. Я прошерстила интернет. Никаких трагедий или кровавых дел с усадьбой не связано.

Маша потрясла рваной кофтой у неё перед носом.

— Я подарю тебе новую, успокойся.

— А мне старая нравилась!

— Не будь такой вредной!

Люба хлопнула в ладоши, остановив их перепалку:

— Мне кажется, я видела кого-то на шкафу. Будто чей-то силуэт: бесформенный, тёмный клубок. Возможно, лохматый.

— Как вам удалось уйти?

Аня спросила это с показательно безразлично, выдав себя с головой. Маша сбавила обороты, видя, что она по-настоящему взволнована и сожалеет. Вообще Машка ожидала, что Анька будет рвать и метать, когда узнает, куда они вляпались, но та только поджимала губы. Она была подавлена, явно прокручивая в голове возможные варианты будущего, в котором они всё-таки упали. Маша неаккуратно упала на кровать рядом с ней и закинула руку на плечо.

— Смерч прекратился сам, когда мы уже прощались с жизнью.

— Знаешь, — задумчиво протянула Люба, явно серьезно отнеслась к её просьбе, — мне показалось, что нечто просто пыталось защитить усадьбу. Мы были там незваными гостями, поэтому нас всего лишь пугали. Убивать не собирались, поэтому и смерч прекратился сам.

— А потом мяукнул кот. И мы убежали. Вот и всё.

— Кот? — подорвалась Аня. — Ты уверена? — Она обернулась к Любе, дожидаясь её мнения.

— Мяуканье точно было, — подтвердила Любаня, переглянувшись с Машей. — Но мало ли котов в округе бродит. Может, тем силуэтом и был кот, забравшийся в дом.

Аня кивнула и, вскочив с места, вернулась к уборке. Попытка скрыть смятение определенно провалилась, но Маша с Любой наседать не стали, решив, что она всё ещё переживает беспокойство из-за них. Это было так лишь отчасти.

Аня думала. В голове у неё складывался паззл. Причём такой фантастический, что узнай о нем Машка, задохнулась бы от смеха. Бесформенный комок, возможно, с шерстью. Защита усадьбы. Кот. Всё это по отдельности не имело никакого смысла, но в совокупности. Люба была не права, говоря, что в округе много котов. На территории лагеря жил только один. Мурзик. И именно он пробрался к ним в комнату, чтобы уронить книгу. Теперь Аня не сомневалась в том, что ушастый хотел ей что-то сказать. И пусть это противоречило здравому смыслу, ей было не привыкать. Раз могла быть нечисть, значит, и кот мог быть разумным. Хотя бы немного.

Но теперь ребром вставал вопрос. Что делать? Возвращаться в усадьбу смысла не было, потому что её просто выпроводят так же, как девочек. Спрашивать у Мурзика напрямую казалось дикостью, а если кто узнает, так вообще за сумасшедшую посчитают. А сделать что-то нужно было непременно.

***

Сумерки уже опустились на землю, но на площадке с небольшой открытой сценой было светло и шумно. Горели фонари, мигали гирлянды и микшер, за которым содрогался, как муха в предсмертных судорогах, кудрявый диджей. Впервые вожатые позабыли о нем, полностью сосредоточившись на организации: помочь с костюмами, проследить за установкой декораций, не допустить поломку реквизита и преждевременных споров. Оля со своими «Непоседами» уже всё отрепетировала и теперь панически металась по всей площадке со сценарием, тщетно пытаясь отыскать Игоря Васильевича. Несостыковок было столько, что впору переносить мероприятие, если он немедленно не подойдёт и всё не урегулирует. Пользуясь тем, что на мероприятии вызвалась присутствовать медсестра, он самоустранился и заперся от суеты в кабинете. Слава предпочитал малодушно отсидеться где-нибудь, чтобы не попасть под горячую руку Оленьки.

— Любаня, не бойся, мы рядом, — ворковала Аня, помогая ей облачиться в костюм. Ну, если так можно было назвать подобие школьной формы, которую они отыскали в инвентарной. — Фразы говоришь громко, смотришь в зал, но не на людей. Найди точку у них над головами и туда, всё туда.

— А если... — проблеяла Люба.

— Если бы да кабы, во рту выросли грибы, — перебила Машка. — Если растеряешься, просто оставайся на месте. Анька всё скажет.

— За кулисами стоит Оля со сценарием, — добавила Аня, вручив ей реквизит в виде огромной книги из картона. — Она всё разрулит, чтобы не случилось.

Люба активно закивала в знак согласия и попыталась сделать вид, что совершенно не волнуется, но подскочила на месте, когда сзади громко мяукнул Мурзик.

— Где худрука потерял, ушастый, — хохотнула Маша, напрягшись, когда Аня пристально уставилась на кота, словно всерьез ожидала его ответа.

— Н—наверное, опять по кустам лазает, — предположила Люба, пытаясь отвлечься. — Он нормальные дорожки не приемлет.

— Чудной, — пожала плечами Маша, схватив Мурзика.

— Скрытный, — обронила Аня, не став комментировать.

Игорь Васильевич виртуозно играл дурачка. Комар носа не подточит. Даже наблюдательная и проницательная Маша не додумалась. Ни для кого не секрет, что художественный руководитель человек эксцентричный и непредсказуемый, поэтому его нелюбовь ходить по обустроенным дорожкам считают забавной причудой, не замечая, что таким образом он буквально выбил себе право незаметно перемещаться по лагерю. Выползи Игорь Васильевич внезапно из-за корпуса или из кустов, никто не подумает, а где он всё это время был и что делал. Конечно, подозревать его в чём-либо Аня не собиралась, но как интересный факт для себя отметила.

— Мя!

Машка не удержала Мурзика в руках, когда он решил, что лимит нежности на сегодня исчерпан и пора бы и честь знать. Возможно, Аня себе всё нафантазировала, но ей показалось, что кот звал её, когда не скрылся в неизвестном направлении, а уселся возле штор, не сводя с неё пристального взгляда.

— Тоже нашелся мне граф, — надулась Маша, вызвав смех Любы. — Мы же музыку диджею забыли перекинуть, — не обращая на них внимания, заметила Аня и, не дожидаясь реакции,

нырнула за кулисы вслед за Мурзиком.

— Анька, ты же ещё вчера относила, — попыталась остановить её Любаня, но осталась не услышана.

Маша, переглянувшись с ней, кинулась следом и застряла в плотной толпе выступающих, заполонивших всё небольшое пространство за сценой. Топнув ногой, ей пришлось медленно пробираться меж участников, толкаться с мальчишками, пытаться не грубить девочкам, которые так и стремились задержать ее. Но как бы Маша не спешила, Аня уже была у корпусов. Заприметив на крыльце Игоря Васильевича и Артёма Степановича, она свернула с дорожки, следуя за Мурзиком, и затаилась за углом. Говоривших было не видно, зато слышно. Кот устроился подле неё, навострив уши.

— Когда сносить собираются? — раздался голос директора.

— В конце смены, — просто отозвался художественный руководитель.

— Жалко, — раздосадованно заметил Артем Степанович, и Аня невольно высунулась из-за угла, чтобы посмотреть на его выражение лица, потому что звучал он не слишком искренне. — Нельзя что-нибудь предпринять? Это вообще законно? Культурное наследие как-никак.

— Артем Степанович, вы думаете, я не пробовал? Куда ни пойду, отвечают, что аварийным постройкам не место на территории детской организации. А на реставрацию денег нет.

Директор пробормотал в ответ что-то неразборчивое и ушёл, оставив художественного руководителя на крыльце в одиночку. Аня тоже поспешила скрыться, снова проследовав за котом, в то время как Игорь Васильевич набрал чей-то номер:

— Здорово, Иваныч. Как сам? У меня тоже ничего, — хмыкнул он. — Дело у меня к тебе есть. Директор мой часть средств на лагерь к себе в карман складывает, а сейчас вообще с братцем своим награбленное в усадьбе ищет. Да, той самой. Иваныч, брать надо. Я тут приврал, что её сносить собираются, поэтому они ближайшую неделю оттуда не вылезут. На горячем возьмёте.

Аня этого уже не слышала. Отбежав подальше, чтобы даже случайно ни с кем не столкнуться, она остановилась, чтобы перевести дыхание.

— И что ты предлагаешь мне со всем этим делать? — возмутилась Аня, посмотрев на Мурзика.

Кот только дёрнул ухом, напрочь отказываясь демонстрировать какие-либо проблески осознанности, и Аня снова засомневалась в своих догадках. Но поразмышлять ей не дала Машка, чей крик неприятно ударил по ушам. Решив подумать обо всем чуть позже, она вернулась за кулисы, выслушав недовольства подруг. В приоритетах у них было выступление. Короткая постановка о школе, которая точно должна была покорить сердца зрителей и принести «Непоседам» безоговорочную победу. Надежда ещё была на песенное выступление Алёны и Вики, но в этой номинации им не уступали «Крокодилы», поэтому их трио прикрывало тыл.

За кулисами было тесно и душно. Мошкара и мотыльки сбились в стаи и таранили установленные для дополнительного освещения прожектора. Под отголоски речей ведущих негромко переговаривались участники: хихикали, молились, ругались и репетировали, создавая фоновый шум. Машка отжималась, как делала всегда, чтобы отвлечься и сосредоточиться до выхода. Аня сидела возле ящиков от аппаратуры и в сотый раз перечитывала в книге главу о домовом, выделяя цитаты и надеясь найти соответствия. Она не была уверена в том, что выходка Мурзика имела отношение к случившемуся в усадьбе, но пока её не отрицала.

Параллельно мысли её занимало предстоящее выступление. Больше всего Аня испытывала беспокойство за Любу, которую мелко потряхивало от одного вида на толпу. И пусть за всё выступление у неё было всего две фразы, тогда как они с Машей будут вынуждены беспрерывно скакать по сцене и вывозить харизмой, ей требовалась поддержка. Осмотревшись, она отыскала ее взглядом, положила книгу разворотом вниз, чтобы позже вернуться к чтению, и подошла к подруге, опустив руку на плечо:

— Ничего не бойся.

Люба, бессовестно подглядывавшая из-за кулис, испуганно подскочила на месте, уставившись на неё со смесью паники и благодарности. Казалось, Аня повторила эту фразу раз тысячу за этот вечер, и та уже должна была автоматически оказывать на Любу успокаивающий эффект.

— Они всего лишь люди, — напомнила Аня. — И каждый имеет право на ошибку. Волноваться можно, а бояться нет. Иначе я заставлю бояться их.

— Никто не будет смеяться, — поддержала, поднявшись, Маша и показательно ударила кулаком по раскрытой ладони, и все они знали, что она была предельно серьезна.

— Я постараюсь, — со всей решительностью, на какую только была готова в этот момент, отозвалась Люба, невольно выпрямившись по струнке, и даже не стала нервно теребить очки.

Она была как никогда искренна и настроена на то, чтобы сдержать обещание. Прятаться вечно не получится. Аня с Машей не будут прикрывать ей спину всю жизнь. Пора было выбираться из уютной раковины и начинать действовать.

— Отличный настрой! — улыбнулась ей Аня и шагнула назад, намереваясь уйти с прохода, чтобы пропустить на сцену трубача, и в следующую секунду услышала несколько нестройных вскриков.

Окружающий мир выполнил сальто, померкнув всего на мгновение, когда она инстинктивно зажмурила глаза. Нижняя часть лица потеряла чувствительность, противно звенело в ушах и пронзило болью старые травмы. Вокруг все суетились, что-то говорили, спорили, кого-то звали, а она, как во сне, провела рукой под носом, чтобы избавиться от странного чувства покалывания, и увидела кровавую полосу.

— Оля! Где Оля? Позовите вожатую, — просила Люба.

Звуки вернулись слишком резко, заставив поморщиться, но привели в чувство. Аня осмотрелась, обнаружив себя на земле в ворохе пустых коробок и намотавшимися на ноге проводами, в которых она запуталась, прежде чем полететь вниз со сцены.

— У тебя кровь, — слишком спокойно констатировала Маша, которая единственная не растерялась, и прижала ей к носу платок. — Зовут тебя как?

— Анна.

— Где ты сейчас?

— В «Светлячке». Конкурс сегодня, — автоматически отозвалась она. — Машка, я не ударилась головой. Я лицом вниз упала. Как не вовремя! Да что со мной не так?!

— Успокойся, это случайность.

— А выступление? — Аня попыталась закрыть лицо руками, что вышло посредственно. — Мы так долго готовились, чтобы сейчас просто не выйти? Я не хочу проигрывать! Ты должна меня понимать.

— Аня, я понимаю, — поджала губы Маша, — но ты не выйдешь на сцену в таком виде. Оля упадет в обморок. Надо хотя бы кровь остановить. А вдруг вообще перелом?

Аня не нашлась, что ответить, только недовольно поморщилась, переживая охватившее её сожаление. Она не хотела уходить, даже не попробовав. Не в её принципах. Но Маша оставалась непреклонна, поэтому спорить с ней не было никакого смысла.

— Надо к Славе, — констатировала Аня.

Люба, что-то до этого причитавшая, резко умолкла, одновременно с Машей пораженно вытаращившись на неё.

— А мне кажется, что всё-таки сотрясение, — пробормотала Машка.

— Может, тогда медсестру позовём? — осторожно предложила Люба. — Она здесь.

— Нет! К Славе!

Девочки переглянулись, но спорить не стали. Не важно, к какому врачу, лишь бы без истерики. Они до сих пор не понимали, как правильно действовать в такой ситуации. Маша помогла ей подняться, распутав провода, и нырнула под руку, перенося часть веса на себя.

— Мы вернёмся к началу, — заверила она Любу, старавшуюся не показывать охватившую её панику.

— А если нет, — прогнусавила Аня, — импровизируй. Мы в тебя верим.

— Я не подведу!

Люба не испытывала и доли той уверенности, какую отыгрывала перед подругами, но Аня хотела участвовать, хотела победить, и она не могла её подвести. Не после всего, что та для неё сделала.

Огонь не вода – охватит, не выплывешь

Слава спал. Единственным источником света служила настольная лампа, плевавшая рассеянный жёлтый свет на стол, поэтому в кабинете стоял приятный полумрак. Удобно устроившись на холодной кушетке, подложив под голову сложенный халат, он пытался доспать то время, которого ему не хватило ночью. Медицинский работник на мероприятии дежурил, поэтому беспокоиться Славе было совершенно не о чем. После богатой на события ночи он морально чувствовал себя значительно лучше. Пребывание в «Светлячке» перестало казаться ему таким тягостным и невыносимым. Больше не возникало желания лечь на кровать и не подниматься с нее. Если бы Слава выспался, то непременно посмотрел конкурс самодеятельности, но глаза буквально слипались. Не хотелось прервать чье-нибудь выступление своим храпом.

— Вячеслав Львович!

Дверь с размаху впечаталась в стену, наверное, оставив на ней трещину. Он подорвался, как ужаленный, сонно уставившись на внезапных посетителей. Но рассмотрев перепачканную в крови Аню, резко взбодрился. Вскочил, поспешно натягивая халат, и тут же бросил это занятие, затолкав тот в ящик стола, когда Аня отшатнулась, укрывшись за спиной подруги. А Машка смотрела на него с таким выражением лица, что Слава начал опасаться за сохранность собственного лица.

— Всё, убрал, — заверил он и кивком головы пригласил зайти, пока зажигал общий свет. — Чего вламываешься, знаешь же, что боишься. Хоть бы предупредила.

— Я забыла.

— Что?

— Забыла, что боюсь, — словно дурачку, пояснила Аня, неловко устроившись на кушетке.

Маша замерла рядом, по-прежнему храня молчание, но напоминала готовящегося к прыжку хищника.

— Сядь и не мозоль глаза, — бросил он ей, указав на стул у двери. — Пока я убивать никого не собираюсь, но не смогу ничего обещать, если будешь меня раздражать.

— Когда Аня сама изъявила желание пойти к вам, я думала, что вы как минимум ангел во плоти, — съязвила Маша, заняв предложенное место.

— Я он и есть, — пожал плечами Слава, улыбнувшись ей, и Машка немного оттаяла. — И что случилось? Репетировали акробатический номер?

— Только Аня.

Он закатил глаза и вернул внимание к пострадавшей, осторожно забрав у неё платок. Аня зажмурилась, когда руки в перчатках обхватили за подбородок, повертев голову в разные стороны, осматривая. Щёлкнул фонарик, света которого она предпочитала не видеть. Аня впилась противно запотевшими ладонями в свои бежевые брюки, стараясь думать только о том, как бы скорее вернуться к Любе. Одна она не справится. Оставалось надеяться только на помощь Оли, если ей кто-нибудь всё-таки сообщил о случившемся.

— Радуйтесь, нос не сломан, — констатировал он, и Аня распахнула глаза, посмотрев на него. — Ушиб, к счастью, не сильный. Кровь сейчас остановим и вперёд на сцену.

— А можно побыстрее? — поинтересовалась Машка. — У нас там Любаня одна осталась. Она сейчас там со страху в обморок грохнется, кто её откачивать будет?

— Медсестра, — отрубил Слава. — Никто не уйдет отсюда без моего разрешения. А разрешу я только тогда, когда буду уверен, что травма не представляет опасности.

— Но нам правда надо скорее, — пролепетала Аня, невольно сжавшись от его грозного тона.

Слава тяжело вздохнул и заставил себя смягчиться, вспомнив, что они всего лишь дети, которые едва ли научились верно расставлять приоритеты:

— Я постараюсь.

Аня благодарно ему кивнула, успокоившись, ровно до того момента, как в руках у него оказался ватный тампон и перекись. Она не успела закрыть глаза, поэтому страх захлестнул её мгновенно. Накатил морским прибоем, накрыл с головой, перекрыв воздух. Маша среагировала быстро, очутившись рядом, и ненавязчиво, но крепко, обняла, очевидно, отрезая пути побега.

— Насколько страшно по шкале от одного до десяти? — нахмурившись, осведомился Слава, отложив всё.

— Семь.

— Если я пообещаю, что это не больно?

— Два стакана киселя, — выдавила она нервную улыбку.

— Ну и расценки у вас, — насмешливо заметила Маша. — А мне тогда ватрушку.

— Ни стыда ни совести, — цыкнул Слава, параллельно смачивая вату перекисью. — А теперь не дёргайся и не пугайся, — предупредил он, прежде чем аккуратно ввести тугой тампон в носовой проход.

Аня недовольно замычала.

— Уже всё, не ворчи. Кровь почти свернулась. Минуток пять подождём, на всякий случай, и потом на все четыре стороны.

— Спасибо, — негромко отозвалась Аня, стыдливо опустив глаза. Опять она раздувала из мухи слона. А им нужно было спешить.

— Обращайся.

Он прилепил ей на переносицу пластырь с котёнком и потрепал по голове. Посмотрел на заинтересовавшуюся Машу, которая была близка к тому, чтобы ткнуть в него пальцем, и прилепил ей такой же, с кроликом. Она скосила глаза, потрогала и так широко улыбнулась, что Слава не сдержал ни собственной улыбки, ни руки, растрепавшей светлые волосы. Как мало, оказывается, нужно было детям для счастья. Ради таких моментов определенно стоило жить.

— На боксеров похожи, — не сдержался он, кротко рассмеявшись.

***

С того момента, как ушли Маша с Аней, прошло совсем немного времени, которое для Любы было вечностью. Выступления начинались и заканчивались, она едва успевала следить за этой вереницей. До их выхода оставалось всего два номера, поэтому Люба, замерев за шторой, мысленно просила подруг поторопиться. Она вполуха слушала бурные аплодисменты, которые предназначались не им, сердце отбивало тревожную дробь где-то в горле, заглушая звуки, но Люба всё равно различила, как ведущий объявил об отмене одного из номеров. Едва не лишившись чувств, она нашла глазами диджея, который впервые стянул объемные наушники и теперь с хмурым видом колдовал над компьютером. Танцевальный номер «Ленивцев» перенесли в конец по техническим причинам, а на сцену пригласили Алёну с Викой. Теперь они выступали следующими.

Катастрофа.

Она неосторожно опустилась на пол, чувствуя слабость в ногах. Мысли хаотичные, обрывистые кружились в голове, не оформляясь во что-то удобоваримое.

Она не могла. Пусть сама подписала себе смертный приговор. Все смотрят. Они все смотрят. В ушах начал нарастать легкий, но навязчивый звон. «Ничего страшного, — попыталась успокоить себя Люба. — Они успеют. Маша ведь обещала».

— Любаня, готовьтесь. Вы следующие, — как гром ударил её голос Оли, показавшейся за кулисами. — Где подружек потеряла?

Мир для Любы замер. Звук пропал полностью, сменившись оглушительной тишиной, в которой пульсировала только одна мысль: «Одной. Мне придется выйти одной».

— Оля! — она бросилась к вожатой, вцепившись в неё, как собака в кость. — Спаси меня! Анька упала, и Маша повела её к Станиславу Львовичу. Они не успеют прийти.

— Почему мне не сказали?

— Не нашли тебя. Что мне делать?

— Отменим, — решительно заявила Оля.

— Нельзя! — ещё больше запаниковала Люба, чувствуя, как влага скопилась в уголках глаз. — Я не могу подвести Аню. Оля, пожалуйста, придумай что-нибудь!

— Придется импровизировать, детка! — вздохнула Оля, обняв её за плечи. — Я потяну речь ведущего, а ты придумай, что будешь говорить. Прочти стихотворение, расскажи анекдот. Что хочешь, только с таким видом, будто так задумано.

— Как это?

— Выходишь уверенно, спина ровная, смотришь в зал, голос не дрожит, — проинструктировала Оля. — Не думай о том, что можешь ошибиться. Думай о том, что это весело.

— Но это не весело, — запротестовала Люба. — Они смотрят, следят за каждым моим действием, чтобы потом воспользоваться.

— Одна половина из них смотрит в телефоны, а вторая болтает, — хмыкнула Оля. — Поверь, им по большей степени всё равно. Если люди захотят, они найдут, за что высмеять, как бы ты ни старался этого избежать. Нельзя же трястись из-за этого всю жизнь.

В её словах было здравое зерно. Люба не могла не согласиться. Она и сама так думала. Но одно дело — думать, и совсем другое — делать.

— Я попробую, — решилась Люба, выпрямившись.

— Уверена, что справишься? — засомневалась Оля, оставив руки у нее на плечах. — Всё ещё можно отменить.

Заманчиво.

— Нет. Я хочу выйти и выступить. Девочки рассчитывают на меня.

Оля окинула ее оценивающим взглядом и осторожно обняла, молча выражая поддержку и давая свое одобрение.

— Я верю в тебя. Повеселись. И рассчитывай на меня. Если поймёшь, что не справляешься, просто скажи: «Спасибо за внимание», а дальше оставь всё мне.

— Спасибо, Оль, — не сдержавшись, шмыгнула носом Люба.

Оля подарила ей улыбку, погладила по плечу и убежала объявлять их номер, дав ей время на подготовку.

Паника, которую Люба знала, была лишь слабой тенью того, что обрушилось на нее сейчас. Раньше был страх забыть слова или движения, но был хоть какой-то каркас, план. Теперь не было ничего. Только зияющая пустота и пустая сцена, на которую ей предстояло выйти в одиночестве.

Импровизировать. Легко сказать! Это слово звенело в ее голове, как погребальный колокол. Что она может рассказать? Она не умеет шутить! Ее голос на публике превращался в тонкий, дрожащий писк. Руки немели, а ноги становились деревянными. Мозг отказывался работать и не мог выжать из себя даже самой маленькой идеи. В попытках отыскать что-нибудь полезное вокруг, Люба зацепилась взглядом за оставленную Аней книгу. Она бросилась к ней в надежде найти подсказку. Крошечный намек. Хоть что-нибудь.

«Домовой» — только и успела прочитать Люба, когда объявили их выход.

Она и подумать не могла, что несколько минут бестолково пялилась на страницы в попытке понять, почему Аня вдруг заинтересовалась этой темой. Захлопнув книгу, Люба сделала несколько вдохов и, себя не помня, медленно выползла на сцену. Все наставления Оли и Ани в это же мгновение покинули её память.

Паника достигла своего пика, когда она столкнулась взглядами с комиссией, сидевшей в первом ряду. И они смотрели на неё. Медсестра, несколько вожатых, Игорь Васильевич. Нет, художественный руководитель не смотрел. Он, отвернувшись, разговаривал с кем-то по телефону, выглядя ужасно серьезно. Она ещё не видела его таким. Впрочем, почему это волновало её именно в этот момент.

Дыхание перехватило. Люба стояла, как столб, не в силах издать ни звука. Сердце колотилось так, что ей казалось, его слышно в последнем ряду. Во рту было сухо, как в пустыне, язык прилип к нёбу. Она бросила взгляд на Олю, ободряюще улыбнувшейся ей, и Люба тоже попыталась улыбнуться. Получилась лишь жалкая гримаса. Зал затих в ожидании. В этой тишине ей почудилось шипение: «Что она делает? Почему молчит?»

«Стих… стихотворение…» — лихорадочно рылась она в памяти. В голове, как назло, всплывала только считалочка из детского сада. Это было бы унизительно. Люба ведь столько читала, сколько не читал ни один из ребят, сидевших в зале. Так почему на ум не приходит ничего здравого. По ощущениям прошла вечность, наполненная её позором. На самом деле — секунд десять. В зале послышался сдержанный смешок. Чей-то кашель. Эти звуки обожгли ее, как раскаленное железо.

И тут, в самый центр этого паралича и ужаса, из глубины памяти раздался голос Ани: «Ничего не бойся. Улыбнулась, спину выпрямила».

«И почесала, Любань», — добавила у неё в голове Машка.

Люба закрыла глаза на секунду, забыв о зале, и сделала несколько неровных вдохов. Она поднесла дрожащую руку к микрофону и что-то неуверенно пробормотала, заставив диджея прибавить звук. Поймала взгляд Игоря Васильевича, отложившего телефон и теперь с улыбкой смотревшего на неё. Голос стал крепче:

— Вы когда-нибудь задумывались, куда пропадает второй носок? — вспоминала Люба на ходу их разговор с Машкой про домового, который завела когда-то Анька. — Или кто шуршит ночью на кухне? Говорят, это не мыши и даже не кошка. Говорят, это он — невидимый смотритель наших очагов. «Домовой», — объявила она. — Стихотворение Эдуарда Асадова.

Услышь её Мурзик, он бы понял, что надежда есть. Смог бы тогда отговорить Домового. Но Мурзика впервые не было рядом с Игорем Васильевичем. Мурзик был в усадьбе, где судорожно рылись в хламе Артем с Богданом, не чувствуя опасности, пропитавшей здание. Поблёкший, словно иссохший, как изюм, Домовой пристально следил за ними, бормоча что-то нечленораздельное, пока из старой печи бежали тараканы. Трубы печь давно лишилась, а потому шансов на благоприятный для здания исход не было. Ещё немного, и блеснут в печи первые искры.

Мурзик жалобно мяукнул, привлекая внимание Домового, но тщетно. Тот даже ухом не повёл. И кот не выдержал. Спрыгнул на пол, громыхнув лапами, и бросился за помощью. Он должен был сделать хоть что-нибудь. Ему никак нельзя было потерять друга.

— А город строился, обновлялся: Все печи — долой и старье — долой! И вот наконец у трубы остался Последний в городе домовой.

Люба читала выученный когда-то и зачем-то стих. Она ни на кого не смотрела, ни о чем не думала. Слова сами срывались с губ, и ощущение это было таким приятным.

— Средь старых ящиков и картонок, — подхватила внезапно Аня, вскочившая на сцену прямо из зала. — Кудлатый, с бородкою на плече, Сидел он, кроха, на кирпиче И плакал тихонечко, как котенок.

Люба бросила на неё взгляд, в котором мешались удивление, восхищение, нотки обиды, а Аня просто подмигнула ей, предлагая продолжить. Коля с Игорем тем временем вытащили на сцену пустые коробки, и Маша, успевшая разжиться где-то кудрявым париком и длинной бородой, видимо, от костюма Деда Мороза, сопровождала повествование пантомимой.

— Затем, бородою взмахнув, как шарфом, Взлетел и исчез, растворясь за шкафом, И всё! И теперь у меня живет!

Люба с чувством зачитала последние строки, Аня схватила её за руку, чтобы вместе поклониться, а Машка, за неумением летать или тем более растворяться, подала сигнал мальчишкам, которые явно пытались услужить им после своей выходки, и те сначала подсадили её на стол, где она показательно раскланялась одновременно с подружками, и после уволокли его вместе с ней за кулисы. Раздались аплодисменты, строгие судьи с каменными физиономиями что-то отметили в своих бланках, плакала от счастья Оля и свистел в знак одобрения Слава, затесавшийся на скамейке меж «Непосед».

Стоило им избавиться от всеобщего внимания, втроём они устало сели, кто куда. Машка развалилась на столе, Аня улеглась прямо на полу сцены, свесив голову с края, Любаня культурно устроилась на стуле. Некоторое время царила тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием, а потом девочки переглянулись и рассмеялись, переваривая напряжение. Только в этот момент Люба почувствовала и поняла, как это — получать удовольствие от публичных выступлений. Особенно, если рядом твои люди.

— Артистов на сцену зовут, — заметила Машка, закрыв бутылку с водой, из которой пила воду. — Идём.

Люба кивнула, поднявшись. Аня последовала их примеру, но снова свалилась со сцены, в этот раз даже не набив лишних синяков. Стукнув кулаком по земле, злясь на свою неуклюжесть, она уже поднималась, когда из тени выскочил Мурзик. Взъерошенный, хвост трубой, глаза шальные, как у человека, а зрачки почти затопили радужку. Аня сама себя не поняла, когда сразу же бросилась вслед за ним. Напрямик, через кусты и заросли травы, сажая новые царапины поверх старых, они выбежали прямо к усадьбе. Уже издалека было видно, что здание горит. Аня даже притормозила перед забором, с ужасом наблюдая, как едкий дым валит из окон второго этажа. Калитка, обычно закрытая на тяжёлый навесной замок, оказалась не просто открыта. Кто-то сорвал замок, бросив тот искорёженный валяться неподалёку.

Она уже хотела бежать звать взрослых, но Мурзик на ее глазах кинулся в здание, и Аня, почувствовав первородный ужас, когтистыми лапами сжавший её сердце, молниеносно схватила его до того, как он успел пересечь хотя бы забор. Аня знала, что не полезла бы за ним в горящее здание, опасаясь надышаться дымом, поэтому тихо порадовалась удаче.

Кот забился в её хватке, затрепыхался. Он царапался, отбивался задними лапами, несильно прикусил за руку, требуя, чтобы его отпустили. Аня стойко проигнорировала все его попытки. Завернула в подол футболки и поспешила отойти подальше, когда на плечо ей легла рука.

— Нифига себе! — изумилась Машка. — Давно горит?

— Анна! — истерично взвизгнула Люба, пытаясь отдышаться. — Ты совсем спятила?! Я расскажу твоим родителям! Это уже не смешно.

— Да я за Мурзиком! — возмутилась она. — Я не собиралась внутрь заходить. Не надо считать меня настолько сумасшедшей. Пошли на помощь звать, пока тут всё не сгорело.

Шумиха поднялась довольно быстро. Неподалеку внезапно оказался Игорь Васильевич, который даже лишился ненадолго дара речи, увидев их рядом с горящим зданием. Но, наскоро выяснив подробности, успокоился, не преминув в качестве профилактики напомнить о технике безопасности, и начал звонить в экстренные службы.

Пожарные приехали оперативно. Огонь даже не успел перебраться на первый этаж, который, в отличие от второго, был выстроен из кирпича, а не дерева. Потушили довольно быстро. Следом приехали скорая, за ней неожиданно подъехала полиция. Девочки успели отойти на достаточное расстояние от ограды, вместе с толпой воспитанников оккупировав площадку. Вожатые выгнали бы всех в корпус, но они знали, что в таком случае дети просто начнут сбегать, чтобы поглазеть. Пришлось им расположиться на безопасном расстоянии и молча позволить наблюдать за работой пожарных. Не будь Игорь Васильевич занят с полицией, куда под конвоем усадили директора и сторожа, как только их, перепачканных в саже, выпустили из скорой. Кому-то показалось, что мужчина в форме сказал: «Вам предъявлены обвинения в коррупции», но утверждать никто не стал.

— Интересно, кого мы видели в усадьбе? — негромко поинтересовалась Маша, наблюдая, как заливали из шлангов усадьбу. — Этих двоих? Они устроили пожар?

— Мне кажется, это был домовой, — Анька смотрела, как под вой сирен и крики пожарных огонь дожирал целый этаж величественной некогда усадьбы, и лицо её сделалось непривычно печальным. — Люди уехали, не позвав его с собой, и осталась у него только эта усадьба да Мурзик.

Она встряхнула кота, лежавшего у неё на руках и не подававшего признаков жизни. Если бы пушистый бок его не вздымался при дыхании, можно было бы решить, что тот давно мертв. Маша с Любой обменялись скептическими взглядами. От Ани они слышали и не такое, но в этот раз она была слишком серьёзна. Их подруга всегда кипела идеями, словно переживала личную трагедию.

— Он поэтому был таким злым? — в той же манере поинтересовалась Любаня, вызвав у Маши возмущение. — Обиделся на людей?

— Не думаю, — нахмурилась Аня. — Дети часто забирались в усадьбу, но он никого не трогал. А потом её собрались снести, и ему пришлось встать на защиту своего дома.

Аня внезапно замолчала, задумчиво уставившись на догоравшую свой век усадьбу.

— Девчонки! Целые!

К ним подлетела Оля. Отчества её они так и не вспомнили. А может, Оля его никогда и не называла. Маша не знала, почему вдруг обеспокоилась этим вопросом. Вожатая сгребла их с Любой в охапку, с силой прижав к себе, словно хотела убедиться, что они реальны, а не галлюцинация.

— Куда вас понесло? — следом за ней появился Слава, сжимавший от злости кулаки, и практически зарычал на них. — Это было опасно! Вы могли пострадать! Чем вообще думали ваши дурные головы?

Любаня вздрогнула от крика, Маша сложила на груди руки и скорчила недовольное лицо, только Анька не отреагировала, кажется, вовсе не слыша их.

— Слава! — Прикрикнула на него Оля, и он заставил себя замолчать, сцепив зубы, но вскоре его внутренний врач взял верх. — Поумерь пыл, они не лезли в горящее здание. Просто первые увидели дым и пошли посмотреть.

Слава скорчил недовольное лицо, но был вынужден согласиться. Никаких действий, угрожающих жизням, они и вправду не совершили. Наоборот, сообщили о пожаре, к усадьбе вроде как не приближались. Иначе Игорь Васильевич давно бы их за уши оттаскал. Их с Олей. За то, что не уследили.

— Никто не ранен? — на всякий случай уточнил он, окинув их оценивающим взглядом и уложив Ане руки на плечи.

Они отрицательно покачали головами, а она внезапно вскрикнула:

— Его надо позвать!

И прежде чем кто-либо успел среагировать, опустила кота и побежала по направлению к усадьбе. Машка кинулась следом, за ней с грозным рыком Слава. Поторопился он с выводами. Люба сделала было шаг, но Оля удержала её на месте, а вот Мурзик вдруг ожил и нагнал всех троих.

Аня, нырнув в лаз меж прутьев, взбежала по лестнице парадного входа и, не став заходить внутрь, пусть огонь уже был потушен, громко позвала: «Хозяин мой, пойдём со мной».

Эпилог

Солнце ещё не спешило садиться за горизонт, пачкая небо в насыщенный оранжевый, и озорные лучи его играли в догонялки, наслаждаясь своими последними мгновениями уходящего дня. Мурзик как раз пытался поймать один, прыгая возле окна, пока Игорь Васильевич обустраивался в новом кабинете. Он был не только художественным руководителем и мамочкой всея «Светлячка», но ещё и заместителем директора, поэтому, пока шло разбирательство по делу Артёма Степановича, Игорь Васильевич стал исполняющим обязанности. Но все и так знали, что вскоре он официально станет директором, потому что доказательств вины предыдущего было предостаточно.

В дверь робко постучали, и Мурзик отвлекся от игры, чтобы занять удобное место для наблюдения. В кабинет после разрешения несмело заглянули Коля с Димой и после молчаливого приглашения заняли два стула напротив директорского стола.

Он смотрел на них. Они на него. Кукушка из старинных часов на стене уже напомнила о том, что не улетела, в отличие от кукухи Коли, и вернулась в свой домик. Полчаса. Ровно полчаса они молча просидели в кабинете Игоря Васильевича, играя с ним в гляделки.

— Призрак, значит, — заговорил Игорь Васильевич, и голос его был тихим, почти ласковым, отчего мальчикам стало еще страшнее. Коля почувствовал, как предательски вспотели ладони. — Напугать девчонок. Оригинально и смешно, да?

Дима с Колей поступили взгляды.

— Молодые люди, скажите мне, знаете ли вы, что такое ответственность?

— Готовность принимать последствия своих поступков? — неуверенно предположил Дима.

— И вы были готовы, когда напяливали на себя простынь, маску, крали руку у скелета, пачкали стекло гуашью?

— Это был розыгрыш, — подал голос Коля.

— Розыгрыш, когда весело обеим сторонам. А Маше с Любой весело не было точно.

— А Ане?

— Если только ей, — не стал спорить Игорь Васильевич. — Но за подруг она испугалась. Вы понимаете, почему я недоволен вашим поступком?

Они одновременно кивнули.

— Ответственность — это готовность учиться на своих ошибках и не искать оправданий, — поднял на него глаза Коля.

— Мы правда не хотели ничего плохого. Просто не подумали. Мы всё поняли и больше так не будем.

— Простите.

Игорь Васильевич вздохнул, коротко взглянул на Мурзика, словно спрашивал, прощать или нет.

— А ещё ответственность — чувство, берущее на себя готовность решать какие-либо проблемы, независимо от того, кто их инициатор. И за вас ответственность несу я. Подумайте об этом. И перед девочками извинитесь. Свободны.

Обрадовавшись, что их не наказали и даже не съели, Коля с Димой поспешно попрощались и выскочили из кабинета, едва сдерживая радость. Новоявленный директор устало растёр лицо ладонями. Он искренне любил свою работу, но чувствовал, что ему нужна помощь, потому что разгребать это в одиночку становилось выше его сил. Ухватившись за эту мысль, Игорь Васильевич раскрыл записную книжку и принялся делать пометки, пока не забыл:

Найти жертву и назначить заместителем директора по воспитательной части

Найти нового художественного руководителя

Попытаться выпросить дополнительный стакан киселя

Искупать Мурзика

Кот читать не умел, но шестое чувство подсказало ему бежать, что он поспешил выполнить. Юркнул за дверь, пока хозяин не смотрел, и был таков.

***

До соседнего корпуса он добрался вовремя. Анька как раз ставила в холле блюдце и наливала туда кефир.

— Ты что делаешь? — поинтересовалась Маша.

— Домового кормлю. Он же теперь здесь живёт.

— Чем ты его?

— Кефиром. В столовой попросила. Я всё равно его не люблю.

— А у меня ватрушка осталась, — поддержала Любаня, положив рядом своё подношение.

— Вы в курсе, что нам это есть надо? — возмутилась Маша и, дождавшись, когда девочки уйдут, положила рядом конфетку.

— А ты исчезать хотел, — пожурил Мурзик Домового, сидевшего на перилах.

Выглядел тот совсем по-другому. Чистый, рубашка белая, лапти новенькие где-то раздобыл. Счастливый. Улыбка от уха до уха не сходила с лица.

— Спасибо, друг, — только и сказал он, прижав Мурзика к своему боку, и потрепал по ушастой голове.

Поутру все угощения пропали. Остались только пустое блюдечко и фантик, который выкинула уборщица, когда мыла полы. И до конца смены и девочки, и другие ребята, выслушавшие на свечке душераздирающую историю Аньки про бедного домового, исправно подкармливали его. Вожатые посмеивались над ними, но не препятствовали, прикрепив табличку: «Домовому на ужин», породив ещё одну лагерную традицию.

***

— Я остаюсь на вторую смену, — огорошила Оля поздно вечером, когда они со Славой сидели на их лавке под одним пледом и смотрели на телефоне фильм, сюжет которого никто из них не запомнил.

Слава показательно ужаснулся и даже попытался сделать грустные глаза, чтобы отговорить её, но Оля бросила на него короткий взгляд, и он отступил.

— Ты можешь ехать. Встретимся в городе, как только я вернусь. А можешь, — Оля запнулась и продолжила значительно тише и неуверенно, — остаться со мной.

— Если я тебе ещё не надоел, — прошептал Слава, прижавшись, наконец, к долгожданным губам.

— Мяу! — подал голос Мурзик, лежавший у них на коленях.

Только он, звёзды и луна были им свидетелями.