Лето Кремнёва

Глава 1

Солнце вставало над станицей Яровой неспешно, растворяя предрассветный туман в золотистой дымке. Сначала его лучи коснулись глади реки, заставив ее медленные воды тронуться легкой рябью и заискриться, как расплавленное серебро. Потом свет перекинулся на крыши беленых хат, выстроившихся вдоль широких, расходящихся в стороны улиц, на резные коньки и утопающие в цвету вишни, что стояли у каждого двора, роняя белый лепесток под легким ветерком. А выше, за станицей, до самого горизонта простирались поля — яровая пшеница шелестела молодым, изумрудным ковром, а кое-где темнели борозды только что вспаханной земли.

По пыльной дороге, что вела от речной переправы к станице, шел человек.

Он шагал твердо и ровно, будто не замечая ни тяжести сапог, ни крутизны подъема. Широкие плечи его были расправлены, спина — прямая, несмотря на усталость, что читалась в чуть замедленных движениях. Это был Матвей Кремнёв.

Ему был сорок один год, но жизнь и труд положили на его лицо отпечаток большей зрелости. Волосы, густые и темные, уже щедро тронула седина, особенно у висков, что придавало его загорелому лицу суровую солидность. Он был в простой холщовой рубахе, навыпуск, и штанах из плотной ткани, заправленных в сапоги. В руке он нес не котомку, а увесистый берестяной туес, туго набитый, судя по всему, какими-то припасами.

Он не смотрел по сторонам с праздным любопытством приезжего. Его взгляд, ясный и внимательный, скользил по знакомым видам с тихой, хозяйской основательностью. Он отмечал про себя, где подправили плетень, а где крыша покосилась. Видел, что вишни уже практически отцвели и завязь наливается. Чувствовал, как пахнет свежим хлебом из крайней пекарни и дымком из труб. Это был его мир. Его земля.

Навстречу ему, спускаясь к реке, двигалось небольшое, но упитанное стадо. Коровы, еще не разленившиеся от зноя, бодро переставляли ноги, позванивая колокольчиками. Они обходили Матвея, словно зная его. Он остановился, пропуская их, и его рука сама потянулась погладить теплый бок одной из буренок. — Небось, на водопой торопитесь, красавицы? — тихо проговорил он, и в углах его строгих губ дрогнула чуть заметная, добрая улыбка.

В этот момент из-за поворота выскочил запыхавшийся пацаненок лет десяти, с вихрами, торчащими в разные стороны. — Дядя Матвей! — выдохнул мальчишка, останавливаясь и смотря на него с безграничным облегчением. — Вы вернулись! А у нас… у нас беда!

Матвей повернулся к нему. Ни тени суеты или тревоги не появилось на его лице, лишь глубокая, сосредоточенная внимательность. Он положил свою большую, жилистую руку на плечо мальчишки, и от этого спокойного прикосновения тот сразу немного успокоился. — Какая беда, Ванька? — спросил Матвей тихо, но так, что каждое слово прозвучало четко и весомо. — Говори по порядку. Кто?

Мальчик, глотая воздух, начал тараторить что-то о председателе райпо, о том, что лодку с зерном задержали, а его отца, боцмана Федора, хотят под суд отдать…

Слушал Матвей, глядя куда-то поверх головы мальца, на свою станицу, на реку. И виделось ему в этом не внезапная напасть, а всего лишь очередная житейская заноза, которую нужно с умом и терпением извлечь. Была в нем та самая нежность и уверенность хозяина, что знает: всякая работа по силам.

Маленький Ванька, подгоняемый важностью своей миссии, почти бежал рядом с Матвеем, без умолку тараторя: — …а он, этот председатель райпо, Семён Потапович, как заорёт: «Я вас, речных разбойников, под корень! На лесоповал!» А папаша мой, Федор, ему в ответ…

Матвей слушал, кивая с невозмутимым видом, но внутренний его уже начинало подмывать от комичности картины.

Дорога их лежала мимо старой церкви — неброской, деревянной, но поразительно ухоженной. Забор был выкрашен свежей голубой краской, палисадник за ним подметен, а на крыше сидели два рабочих, аккуратно снимающие старую, прогнившую дранку.

Матвей приостановился, наблюдая за работой. Он знал, что настоятель, отец Алексей, в эти утренние часы обычно занят в храме, и не хотел мешать. Но тут из-за угла церкви появились две женщины с вёдрами и тряпками. Это были Арина — почтенная, степенная вдова, и молодая, румяная Дарья. Увидев председателя, они оживились.

— Матвей Тимофеевич, здравствуйте! — почти в один голос поздоровались они.

— Здравствуйте, хозяюшки, — кивнул Матвей, и его суровое лицо смягчилось. — Работы вам, я смотрю, прибавилось.

— Да уж, батюшка Алексей старую кровлю перестилать задумал, — отозвалась Арина, ставя ведро. —Мы вот полы моем.

— Чтобы у нас всё было чисто да прибрано, — добавила Дарья, с гордостью оглядывая церковь. — Хоть и маленькая, а душа радуется, когда порядок.

Матвей одобрительно кивнул. Он ценил в людях это стремление к порядку и ладу. Церковь под присмотром — это была такая же часть общего станичного благополучия, как и исправная работа колхозной мельницы.

— Это правильно, — сказал он просто. — Забота всегда видна.

В этот момент из двери церкви вышел сам отец Алексей. Это был человек высокого роста, даже выше крепкого Матвея, но сложен он был иначе. В его фигуре не было матвеевской кряжистой мощи; это была строгая, почти аскетичная стать — широкие плечи, но без лишней плоти, крепкие жилистые руки, привыкшие не только к кресту, но и к физическому труду. Лицо — продолговатое, с резкими, но благородными чертами, большим умным лбом и пронзительными, светло-синими глазами, которые на фоне темных, почти черных волос и такой же густой бороды казались особенно ясными и проницательными. В его облике читалась не сила земледельца, а внутренняя собранность и интеллектуальная мощь.

Увидев Матвея, он улыбнулся.

— Матвей Тимофеевич! А я уж думал, ты к нам с проверкой пожаловал. Заходи, чайку попьём.

— Дело есть, Алексеич, — ответил Матвей, делая шаг навстречу и подчеркивая этим обращением близкую дружбу с ним — Да вот, Ванька, Федоров сын, встретил по дороге. Говорит, грабеж у нас на реке.

На лице у женщин появилось испуганное любопытство. Отец Алексей засмеялся.

— Слышу, народ уже встревожился, — обратился он к Ваньке, но смотрел на Матвея. — Ишь, Ванька, как разгорячился.

Матвей посмотрел на мальчика, и углы его губ тронула чуть заметная улыбка. — Алексеич. Твои лазутчики уже что-то доложили?

— Да какой там доклад, — отец Алексей махнул рукой. — У меня тут вся станица как на ладони. Особенно когда Семён Потапович орет. Так что не бойся, Ванька, твоего отца никто на лесоповал не отправит.

— Да как же не отправят! — всплеснул руками мальчик. — Доски уплыли! Говорят, папаша их украсть хотел!

Отец Алексей перевел взгляд на Матвея, и в его глазах мелькнула усмешка. — Расскажу тебе, Ванька, что случилось. — Да так, грабёж особый. Вчера Федор на своей лодке вязку старых, но ещё крепких досок вниз по реке сплавлял. А наш председатель райпо, Семён Потапович, мимо проходил. Увидел доски — и давай кричать, что это колхозный лес сплавляют, вредительство, мол. Прыгнул в лодку, схватил топор, чтобы, значит, «улику» изъять… да не рассчитал.

Отец Алексей сделал паузу, глядя на слушателей.

— Лодка-то у Федора маленькая, верткая. От такого прытка она качнулась, Семён Потапович рухнул в воду, а топором по борту стукнул. Теперь в лодке дыра с ладонь, доски уплыли, а председатель райпо требует с Федора возмещения ущерба за испорченный костюм и «попытку утопления».

Матвей тихо рассмеялся. — Ну, что, Ванька, беда? — спросил он, положив руку на плечо мальчику. Тот смущенно улыбнулся: — Да вроде и не беда… Смешно.

— Иди, Матвей Тимофеевич, спасай Федора — улыбнулся в свою темную бороду отец Алексей. — Грех, конечно, смеяться… но уж больно картина благостная вышла.

Матвей кивнул на прощание и твёрдым шагом направился дальше. Женщины взялись за вёдра, перешёптываясь и посмеиваясь над незадачливым председателем. Церковь стояла тихая и чистая, а в воздухе пахло свежей стружкой и миром.

Кабинет председателя райпо Семёна Потаповича был тесным и душным, пропахшим махоркой и дешёвым одеколоном. Сам Семён Потапович, мужчина с одутловатым лицом, сидел за столом и с преувеличенным страданием писал - «…а посему, учитывая злостный характер деяния, требую предания суду…»

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Матвей Кремнёв. Он снял картуз и спокойно вошел внутрь. — Здравствуй, Семён. Кого это ты под суд собрался?

Семён Потапович вздрогнул, откинулся на спинку стула. — А, Кремнёв… Здравствуй. Да вот, борюсь с вредителями. Твоего боцмана, Федора, на чистую воду вывел! Колхозное добро уворовать пытался!

Матвей молча подошел к столу, взял стул и присел напротив, положив картуз на колени. Его движения были медленными и весомыми. — Какое добро, Семён? — спокойно спросил он. — А доски эти! На лодке! Я самолично! — председатель райпо начал горячиться. — Эти доски, — перебил его Матвей ровным тоном, — были спилены со старого ветляка, что у реки полгода валялся. Я сам Федору поручил привезти их для настила в коровник. Чтобы государственное стадо в грязи не стояло. Это не вредительство, а хозяйственная необходимость.

Семён Потапович на мгновение смутился, но тут же нашелся: — Ну, допустим! Но он же меня чуть не утопил! Лодку проломил! Смотри! — он указал на свой мокрый, испачканный илом пиджак, висевший на спинке стула. — Костюм испорчен! И я, можно сказать, на службе пострадал!

Матвей внимательно посмотрел на пиджак, потом на Семёна Потаповича. В его глазах не было ни насмешки, ни гнева. — Ты, Семён, в реку сам прыгнул. С топором. Федор тебя не звал. А теперь давай думать.

Матвей привстал, уперся руками в стол и посмотрел на Семёна Потаповича прямо, его голос оставался тихим, но обрёл стальную твёрдость. — Ты хочешь судиться с колхозником, который вёз материалы для общественного хозяйства. С человеком, который коровник чинить хотел. Я как председатель колхоза вынужден буду дать ему характеристику. Как работника, который государственное стадо от падежа спасал. И всем стану рассказывать, как председатель райпо с топором на добросовестного человека кидался. Интересно, чью сторону народ примет? И какое мнение в райкоме сложится?

Семён Потапович побледнел. Он ясно представил себе и насмешки односельчан, и грозные лица партийных товарищей. Его уверенность мгновенно испарилась.

— Дело ясное, — продолжал Матвей, снова садясь. — Судиться — себе дороже. Федор лодку заклепает, он мастер на это. А костюм… сам виноват. И … забудем. Один грех.

Семён Потапович тяжело вздохнул, потер лоб. — Ладно… Чёрт с ним, с костюмом. Чтобы лодку, как новая была! — Будет лодка, — твердо сказал Матвей, поднимаясь.

Семён Потапович лишь махнул рукой, глядя в бумаги.

Матвей кивнул, надел картуз и вышел из кабинета.

Глава 2

Рейсовый автобус из Краснодара, пыльный и прожжённый солнцем, с грохотом остановился на краю станичной площади. Первой вышла девушка, с одним небольшим чемоданом в руке. Огляделась, щурясь от яркого света. Она была красива, но ее красота была особенной, броской, почти былинной. Густые волосы цвета спелой пшеницы, заплетенные в тяжелую косу. Высокий, чистый лоб. Большие, широко расставленные глаза ярко-зеленого, почти изумрудного цвета.

И смотрела она на раскинутую перед ней станицу — не как на пасторальную картину, а как на живой, шумный организм: запах пыли, крики ребятишек, гул трактора где-то вдали. На место, где она найдет настоящие, подлинное дело и чувства.

Она стояла несколько минут, не решаясь сойти с места. Цель её поездки была столь же авантюрной, сколь и смутной: найти человека, который даже не знал о её существовании.

В это время из-за угла ближайшей улицы вышла молодая женщина. Увидев Анну — городскую, явно чужую, — она замедлила шаг. — Вы кого-то ищете? — спросила она доброжелательно.

Анна обернулась, поймав её взгляд. Перед ней была ровесница, с открытым, румяным лицом и любопытными глазами. — Да… я ищу председателя колхоза. Матвея Тимофеевича Кремнёва.

Девушка широко улыбнулась. — Так это ж к нам! Матвей Тимофеевич либо в конторе, — она махнула рукой в сторону одноэтажного здания с табличкой через дорогу, — либо по полям. А вы к нему по какому делу?

Этот простой вопрос застал Анну врасплох. — По… хозяйственному, — смущенно вымолвила она. — Я из Краснодара. ПО распределению к вам.

— А, понятно! — лицо девушки просияло. — Я Дарья. Я тут в церкви уборку помогаю делать, мимо как раз пойду. Провожу вас, коли хотите.

— Я бы не хотела мешать… — начала было Анна. — Да что вы, какая помеха! — отмахнулась Дарья. — У нас народ свой, приезжий сразу видно. Все равно все будут спрашивать, кто да откуда. Пойдёмте, я вас сразу к председателю и сведу.

Она легко взвалила коромысло на плечо и тронулась в путь. Анна, подхватив чемодан, пошла рядом, чувствуя невероятное облегчение от того, что нашлась хоть какая-то точка опоры в этом незнакомом мире.

— Вы из Краснодара… — размышляла вслух Дарья. — Значит, образованная. А у нас тут свою школу недавно открыли, учительница одна на все классы. Тяжело ей.

— Я к ней на помощь приехала, в школу, — быстро откликнулась Анна. — Я институт закончила.

— Вот здорово-то! — искренне обрадовалась Дарья. — Матвей Тимофеевич только за это будет рад. Он у нас до всякой науки охотник, лишь бы дело было.

Они как раз выходили на широкую улицу, ведущую к конторе. И в этот момент Дарья указала вперед: — Вон он, кстати, у конторы как раз стоит. С бригадиром разговаривает. Повезло вам, не пришлось искать.

Анна остановилась как вкопанная. Сердце её заколотилось.

— Даша, а вы… вы не могли бы меня представить? — попросила она, и в её голосе прозвучала неуверенность, так ей несвойственная.

— Конечно! — Дарья лукаво подмигнула. — Не бойтесь, он хоть и грозный с виду, а добрый. Пойдёмте.

Жара стояла над станицей необычная для этого времени, и даже река, казалось, текла ленивее обычного. Матвей Кремнёв, сняв картуз, вытирал со лба пот рукавом рубахи, разговаривая с бригадиром Степаном возле колхозной конторы. Они обсуждали будущий урожай, и Матвей, увлеченный беседой, не сразу заметил подошедших к ним двоих.

Это были Дарья, и рядом с ней — молодая женщина в простом, но явно городского покроя платье. Её появление было настолько неожиданным для этого места, что даже привыкшие ко всему мужики, ждавщие своего бригадира, на мгновение замолчали, искоса поглядывая на незнакомку.

— Матвей Тимофеевич, — звонко окликнула его Дарья, слегка подталкивая спутницу вперед. — Это к вам барышня из Краснодара. Анна Сергеевна.

Матвей обернулся. Его взгляд, привыкший с первого же мига оценивать людей — будь то новый работник или начальник из района, — скользнул по ней и… задержался. Он не видел таких женщин. Дело было не в красоте, а в чём-то ином. В её позе, в прямом, открытом взгляде чувствовалась особая стать — не горделивая, а природная. Он не увидел, а скорее почувствовал, узнал родственную силу духа. Она смотрела на него прямо, её изумрудные глаза были широко раскрыты, и в них горел живой, неподдельный интерес, смешанный с лёгким смущением.

И это смущение, эта неуверенность на мгновение сняли с Матвея груз лет и ответственности, вернув ему ощущение, знакомое лишь в юности — внезапной и тревожной встречи со значительным человеком. Ему стало не по себе от этого внимания, но не потому, что оно было неприятным, а потому, что слишком уж прямым и честным.

— Здравствуйте, — сказала она, и голос у нее был хоть и звонкий, но очень уверенный для ее лет.

Матвей, немного опешив от такой прямоты, медленно кивнул. — Здравствуйте. Кремнёв Матвей Тимофеевич – зачем-то представился председатель.

— Анна Сергеевна в Краснодаре институт заканчивала, — с гордостью, словно представляя свою подругу, пояснила Дарья. — Про наше хозяйство слышала, решила своими глазами посмотреть!

— На хорошее всегда посмотреть приятно, — просто сказал Матвей, посмотрев на Дарью, всё ещё чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд. Ему стало немного не по себе от этого внимания. Он был привычен к уважению, к страху, даже к злости во взглядах, но не к такому — открытому, почти восторженному любопытству.

— Я не только посмотреть, — вдруг сказала Анна, и на её скулах выступил легкий румянец. — С детьми в школе заниматься.

Матвей снова кивнул.

Их разговор прервал подошедший тракторист с неотложным вопросом. Матвей, извинившись кивком, развернулся к нему, снова погрузившись в привычные заботы. Но продолжал чувствовать на своей спине этот жгучий, зелёный взгляд.

Анна, отойдя с Дарьей, не сводила глаз с его могучей фигуры. — Так вот он какой… — тихо проговорила она, больше для себя. — А какой? — с лукавой улыбкой спросила Дарья. — Настоящий, — ответила Анна, и в её голосе звучала неподдельная убежденность. — Совсем настоящий.

Она не сказала ни слова о том, что видела его две недели назад в Краснодаре, в кабинете у своего отца. Как этот немолодой, седеющий мужчина спокойно и твердо отстаивал перед важным начальством право своих колхозников на дополнительный фураж. Как её поразила его внутренняя сила, не имеющая ничего общего властью. И как она тогда, к изумлению для самой себя, поняла, что должна увидеть его снова. Не в казенном кабинете, а там, в его станице.

Глава 2

Дарья, довольная, что выполнила роль провожатой, подхватила свои вёдра и, весело кивнув на прощание, побежала по своим делам.

— Ну, что ж, — первым нарушил тишину Матвей, подбирая слова. — С жильём тут сложно. Но я думаю, Арина вас примет. Вдова, живёт одна, комната у неё чистая.

— Спасибо, — тихо сказала Анна.

Они пошли по пыльной улице. Матвей шёл чуть впереди, чувствуя на себе её взгляд.

— Позвольте спросить, Анна Сергеевна, — начал он, не оборачиваясь, — что именно привело вас в нашу станицу? В Краснодаре дел для образованного человека, я полагаю, хватает.

Вопрос прозвучал с оттенком деловой прямоты. Анна на мгновение замедлила шаг.

— Мне наскучили теории, Матвей Тимофеевич. А о вашем хозяйстве… — она сделала небольшую паузу, — я слышала, что здесь всё устроено честно.

Матвей усмехнулся. — Честно — громко сказано. Трудолюбиво — это вернее. А честность… она дорого стоит. Иногда слишком.

— Вы не верите, что я могу быть полезной? — в её голосе послышалась лёгкая обида.

Тут он впервые обернулся, чтобы взглянуть на неё прямо. Его глаза были спокойны ивнимательны.

— Верю, что хотите. Но желания мало. Наша работа — она не для порыва. Она на года. Медленно, тяжело, без блеска.

— Может быть, я как раз ищу чего-то настоящего, что остаётся на года.

Они стояли друг напротив друга посреди улицы — он, видавший виды хозяин земли, и она, юная горожанка с горящим взором. Напряжение между ними было осязаемым, но в нём не было вражды. Скорее, это было столкновение двух правд.

Матвей первым опустил взгляд, мягко качнув головой. — Ладно. Проверим. Вот дом Арины.

Он указал на аккуратный домик с палисадником. Казалось, разговор исчерпан. Но прежде чем подойти к калитке, он добавил, уже без прежней сухости:

— Только предупреждаю: если возьметесь — обратной дороги не будет. Я не люблю, когда бросают начатое. Ни в деле, ни в людях.

— Я тоже, — твёрдо ответила Анна.

Глава 2

На следующее утро Анна, приведя свои немногочисленные вещи в порядок в комнатке, собралась в школу. Хозяйка, Арина, подробно объяснила ей дорогу. Выйдя на улицу, Анна уже знала, что идти нужно прямо, мимо церкви, и там, за поворотом будет школьное здание.

Подходя к храму, она замедлила шаг. Анна была человеком верующим, и вид церкви, строгой и ухоженной, вызвал в её душе знакомое чувство света и покоя. Во дворе храма, стоял священник и о чем-то переговаривался с двумя рабочими.

Сердце Анны радостно екнуло. Не раздумывая, она подошла к нему, почтительно склонив голову.

— Батюшка, благословите, — тихо сказала она.

Священник, отец Алексей, внимательно и добро взглянул на неё.

— Бог благословит, дочка. Вы в наших краях не местная, сразу видно. Не та ли вы новая учительница, о которой говорили?

— Так точно, батюшка. Анна Сергеевна. Меня по распределению направили, — ответила она, чувствуя, как волнение перед первым днём смешивается с радостью от этой встречи.

— Очень рад, — его лицо озарилось тёплой улыбкой. — Очень рад, что к нашим детям Бог посылает такого человека.

— Я буду стараться, — ответила Анна— В институте нам твердили, что учитель должен не только знания давать, но и душу воспитывать. Я всегда считала, что духовность человека не исчерпывается одной лишь религиозностью. Она и в слове, и в знании, и в простой человеческой порядочности.

Она приготовилась к возражению, но отец Алексей не стал спорить. Наоборот, его лицо озарилось тёплым, одобрительным светом.

— Вы совершенно правы, — тихо сказал он. — Вера — это не только стены храма, а то, как человек живёт за его пределами. И доброе слово, сказанное ребёнку, и честно прожитая жизнь — это тоже проповедь. Может, самая главная. Я рад, что вы так думаете, — продолжил отец Алексей. — Наш мир нуждается в самой разной доброте. И в вашей тоже. Учительница наша, Марфа Савельевна, женщина замечательная, но работы у нее очень много. Ваша помощь будет для неё благодатью.

— Спасибо вам, — искренне сказала Анна. — За понимание.

— Вам спасибо, — ответил он. — За напоминание о простых и важных вещах. Идите с Богом. И с добрыми мыслями.

Он кивнул ей и пошёл своей дорогой. Анна же ещё какое-то время стояла, глядя ему вслед. Встреча с этим необычным священником подарила ей чувство уверенности и покоя. Она поняла, что в этой станице, вопреки всем ожиданиям, нашла не только предмет своего интереса, но и, возможно, мудрого друга.

Прошел месяц с того утра, когда Анна впервые зашла в станичную церковь и познакомилась с отцом Алексеем. За это время они успели стать добрыми друзьями. Она часто приходила на службы, а после могла остаться, чтобы помочь ему или просто поговорить о жизни.

В один из таких спокойных дней, убирая вместе с ним в маленькой библиотеке при храме, Анна перебирала стопку пожелтевших бумаг. — Знаете, батюшка, — начала она задумчиво, — я сейчас вот думаю... Мне скоро на две недели в Краснодар, по делам институтским. А вы как-то спросили, почему я в сентябре, после защиты, не приехала сразу. Так вот... Мне тогда обязательно нужно было приехать.

Она умолкла, подбирая слова, чтобы объяснить то чувство, что гнало её сюда, в незнакомую станицу. Но отец Алексей, казалось, уже всё понял. Он смотрел на неё с открытой улыбкой, готовый выслушать.

И в этот момент тень в дверном проеме заслонила свет. На пороге библиотеки стоял Матвей. Он был в рабочей одежде, лицо его показалось усталым, но взгляд, переведенный с отца Алексея на Анну, был живым и заинтересованным.

— Не помешал? — спросил он своим глуховатым голосом. — Нисколечко, Матвей Тимофеевич, — отец Алексей легко махнул рукой. — Мы тут с Анной Сергеевной о высоких материях беседуем. Да вот, она собирается ненадолго в город.

Матвей вошел в комнату, и его присутствие сразу наполнило небольшое пространство. Он остановился напротив Анны, и под его внимательным взглядом она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Незаконченная фраза о том, почему она «обязательно» хотела приехать, повисла в воздухе.

Матвей кивнул, его взгляд скользнул по Анне, задержавшись на мгновение дольше необходимого. — В город... — повторил он, не задавая лишних вопросов. — Надолго?

Вопрос прозвучал ровно, деловито, как если бы он спрашивал о сроке ремонта моста или поставке комбикормов.

Эта равнодушная практичность кольнула Анну. Она почувствовала, как внутри всё сжимается. — Две недели, — ответила она, и её собственный голос показался ей неестественно тихим. — Не больше.

— Ясно, — Матвей снова коротко кивнул, переведя взгляд на отца Алексея, будто исчерпав тему. — Так вот, Алексеич, насчёт бревен для крыши...

Отец Алексей наблюдал за диалогом учительницы и председателя с возрастающим интересом. Он видел, как потух взгляд Анны, как она машинально поправила и без того идеальную складку на платье. И видел полнейшую, почти деревянную нечувствительность Матвея, который был поглощён вопросом брёвен, словно только что не прозвучало нечто для него важное.

«Слепой ты человек, Матвей Тимофеевич, — с легкой грустью подумал батюшка. — Смотришь в оба, а самого главного не видишь».

— Брёвна, говоришь? — переспросил он, нарочито медля. — Да, дело не терпит отлагательств. Но и спешить некуда. Две недели — не год, подождём. А с другой стороны- не такой маленький срок.

Он произнёс это с лёгким ударением, глядя прямо на Матвея, пытаясь хоть как-то до него достучаться. Но председатель лишь удивлённо бровью повёл, не понимая намёка.

Анна, не в силах больше выносить эту пытку, тихо прошептала: «Мне пора», — и, кивнув на прощание, почти выбежала из библиотеки.

Когда её шаги затихли, отец Алексей вздохнул и покачал головой. — Брёвна, Матвей... Иной раз и в человеке, даже в самом прочном как дерево может что-то надломиться от одного неверного слова.

Матвей посмотрел на него с искренним непониманием. — О чём это ты? Какие слова? Крыть надо, пока дожди не пошли.

После ухода Матвея отец Алексей еще некоторое время стоял у окна в библиотеке. В душе у него было неспокойно. Он видел, как два этих сильных и таких одинаковых человека, слепы друг к другу, и чувствовал свое бессилие напрямую помочь им. Молитва сама собой тихо шевельнулась на устах.

Его размышления прервал знакомый, звонкий голос, прозвучавший с порога церковного двора:

— Отец Алексей! Я тут!

Он обернулся, и его лицо невольно озарилось широкой, отеческой улыбкой. Из-за угла церкви, легко перепрыгивая через лужи, оставшиеся после недавнего дождя, бежала к нему Полина. Ей было девятнадцать, но в ее стремительных движениях, в сияющих глазах еще жила резвость подростка. Длинные русые волосы, заплетенные в толстую косу, бились по ее плечам. В руках она несла корзинку, прикрытую чистым полотенцем.

— Полинушка, здравствуй, — встретил он ее, выходя на крыльцо. — Ты что это как ураган?

Девушка подбежала к нему, легко взлетела по ступенькам и, слегка запыхавшись, протянула корзинку. — Я пирожков с капустой напекла, самых ваших любимых!

— Поблагодари, — с теплотой сказал отец Алексей, принимая гостинец. Он смотрел на нее с той нежностью, которую испытывает взрослый к милому, заботливому ребенку. — А ты-то как? Не устала?

— Я? Нисколечко! — Полина сияла, глядя на него. Она ловила каждый его взгляд, каждое слово, и сердце ее билось часто-часто. Эта тихая, восторженная влюбленность жила в ней с тех пор, как пять лет назад он, тогда еще новый молодой священник, нашел ее плачущей в саду из-за ссоры с подругой и сумел утешить. Для нее он был не просто батюшкой — он был воплощением добра, силы и мудрым советчиком.

— Хочешь, я вам помогу? — предложила она, заглядывая ему в глаза. — Полы могу вымыть, или в огороде что прополоть? Я сегодня свободна.

— Спасибо, дочка, помощь нужна. Но сегодня, кажется, самый тяжелый труд — это разобраться в человеческих сердцах, — он вздохнул, и взгляд его снова на мгновение ушел в сторону, где скрылась Анна.

Полина уловила эту тень озабоченности на его лице. Ее собственный восторг немного поутих, уступив место желанию помочь. — Что-то случилось? — спросила она тише.

— Да так... Жизненная путаница у двух хороших людей. Матвей Кремнев и учительница, Анна Сергеевна. Полина нахмурила свой аккуратный носик. Она слышала пересуды о городской красавице. — А что, он ей нравится? — Похоже, что так. А он, как пень стоеросовый, ничего не видит, — с легкой досадой признался отец Алексей.

— А она ему? — быстро спросила Полина, чувствуя, как в ее душе шевельнулось странное чувство — не ревность, а скорее сопереживание к знакомому с детства суровому председателю.

— А вот это, Полинушка, самый главный вопрос, — сказал батюшка задумчиво. — Думаю, еще и сам он этого не знает. Но сердце... оно всегда подскажет.

Он вдруг перевел взгляд на нее, и, видя ее сосредоточенное, взрослое лицо, улыбнулся. Чтобы развеять грусть, он положил свою большую, сильную руку ей на голову, ласково потрепал. — Ну что ты насупилась, как мышь на крупу? Не твоя это печаль. Иди-ка лучше, помоги Арине в огороде, у нее спина болит. А я твоими пирожками подкреплюсь, спасибо еще раз.

С этими словами он наклонился и, как делал это много раз, когда она была совсем девочкой, нежно поцеловал ее в лоб. Для него это был знак отеческой любви и благословения.

Для Полины же этот поцелуй всегда был и пыткой, и наградой. От его прикосновения по всему ее телу разливалось тепло, щеки заливал румянец, и она на мгновение замирала, стараясь продлить эти секунды. Она знала, что он видит в ней ребенка. Но в ее душе жила надежда, что когда-нибудь он посмотрит на нее иначе.

— Хорошо, — прошептала она, опустив глаза, чтобы скрыть их блеск. — Я... я тогда пошла.

Она развернулась и побежала прочь, легкая и стройная, унося в своем сердце смесь радости от встречи.

Отец Алексей смотрел ей вслед с доброй, спокойной улыбкой. «Чистая душа, — подумал он. — Словно родник». И, повернувшись, пошел в дом, унося корзинку с пирожками и тревоги о чужих сердцах.

Глава 3

Полина бежала к Анисье. Щеки ее горели, а в ушах все еще звенел ласковый голос Алексея и ощущалось прикосновение его губ ко лбу. Она свернула на тихую улочку, где в тени старой яблони на завалинке сидела Анисья, соседка ее бабушки, и чистила картошку в большое ведро. Анисья была женщиной лет шестидесяти, с умными, ясными глазами и репутацией самой проницательной советчицы в станице.

Увидав встревоженное лицо Полины, она отложила нож и прищурилась. — А ты, птаха, на крыльях летишь или от кого бежишь? Лицо-то алое. Опять у батюшки была?

Полина, запыхавшись, опустилась на скамью рядом. Ей нужно было выговориться, а Анисья была тем человеком, который все понимал без лишних слов. — У него, — выдохнула она. — Пирожки носила.

— И что наш-то слепец? Опять в лобик поцеловал и за дитятю посчитал?

Полина горько кивнула, глядя куда-то в сторону. — Он даже не смотрит на меня как на девушку. Говорит «дочка». И сегодня... сегодня он был чем-то расстроен. Говорил про Матвея Тимофеевича и про Анну. Говорит, она в него влюблена, а он, как пень, ничего не видит.

Анисья фыркнула, бросив очищенную картофелину в ведро с громким всплеском. — Да уж, парочка! Два сапога пара, кряжистые да слепые! Один в своем колхозе живет, другой — в своих книгах да молитвах. А то, что под самым носом растет и цветет, — не замечают.

— А что растет? — тихо спросила Полина.

— А ты посмотри вокруг, — Анисья обвела рукой свой ухоженный огород. — Вот огурцы — им и полив нужен, и солнце, и подвязка. А вот сорная трава — сама растет, куда ни кинь. Так и с чувством. Настоящее, верное — оно как огородный росток, за ним уход нужен, внимание. А они его с сорняком не отличат.

Она посмотрела прямо на Полину. — Ты, милая, уже пять лет как тот верный росток под боком у батюшки. И в дождь, и в зной — ты тут. И пирожки, и уборка, и улыбка твоя... А он привык, как к солнцу в небе. Думает, так и должно быть.

— А что же делать? — прошептала Полина, и в голосе ее прозвучала вся ее юная, безысходная тоска.

— А ты перестань быть солнцем в небе, стань дождиком в засуху, — хитро прищурилась Анисья. — Исчезни на время. Пусть почувствует, чего лишился. Не таскай ему пирожки через день. Сходи лучше с подругами на речку. Пусть он твой смех со стороны услышит, а не только у себя в келье. Он мужчина, хоть и в рясе. А мужчинам нужно иногда показывать, что соловей-то может улететь.

Полина слушала, широко раскрыв глаза. Мысль о том, чтобы добровольно отдалиться от Алексея, казалась ей кощунственной. Но в словах старухи была жестокая правда.

— А Матвей-то Тимофеевич... — перевела она тему, пытаясь осмыслить все услышанное. — Он же умный. Почему он не видит?

— Потому что боится, — просто ответила Анисья. — Ему проще десять гектаров целины поднять, чем свое сердце на ладонь взять да признаться, что оно еще живое. Он себе образ выстроил — несокрушимый хозяин, скала. А любовь — она неровности делает, скалу точит. Вот он и слепнет на оба глаза.

Она снова бросила картофелину в ведро. — Так-то, птаха. Твой батюшка в чужих чувствах, как в книге, читает, а в своих — неграмотный. Прямо как его друг. И пока гром не грянет, они оба креститься не станут. А гром-то, он иногда очень тихий бывает. Вроде звона в собственных ушах от наступившей тишины.

Полина сидела, обняв колени, и думала. Может, Анисья права? Может, стоит ненадолго отступить, чтобы он, наконец, увидел, как пусто становится без нее.

Полина сидела, обняв колени, и думала о словах Анисьи. Мысль о том, чтобы сознательно отдалиться от Алексея, была мучительной и пугающей. Что, если он не заметит? Что, если ему и правда будет все равно?

— Боюсь, — призналась она вслух, глядя на свои руки. — А вдруг он... обрадуется? Вдруг я ему и правда только как дитя неугомонное, и мое отсутствие будет только в радость?

Анисья покачала головой, и в ее глазах мелькнула грустная усмешка. — Не бывает этого, детка. Человек ко всему привыкает. К хорошему — быстрее всего. Он привык к твоей заботе, как к дыханию. Не замечает, пока дышит. Но попробуй перестать — сразу поймет, что без воздуха-то тяжело. Сердце не обманешь. Оно всегда ноет по привычному теплу.

Она отложила нож и повернулась к Полине, глядя на нее прямо и серьезно. — Ты думаешь, я о мужиках каких-нибудь небылицы рассказываю? Своего покойного Ивана я точно так же с поводка спустила, когда он зазнаваться начал. Неделю к подруге ушла, хлеб ему не пекла, рубахи не чинила. На третий день он под моим окнами, как пес заблудший, кружил. Понял, что не хозяйка ему нужна, а жена. А то, гляди, так бы до старости и приказывал.

Полина слушала, и в ее глазах загоралась слабая искорка надежды. — А на сколько... уходить? — Не уходить, а отдалиться, — поправила ее Анисья. — Недели хватит. Чтоб пирожков твоих недосчитался, да по вечерам, когда ты обычно приходила, чтобы тишина ему осточертела.

— А что, если... — Полина сглотнула, — если за эту неделю он... не вспомнит?

— Тогда, птаха, — Анисья вздохнула, и голос ее стал мягким, — тогда и правда стоит голову поднять и посмотреть по сторонам. Мир велик. А ты — цветок, тебе солнышко положено, а не тень от чужого забора.

Она снова взялась за картошку, давая Полине время обдумать. Полина медленно поднялась с скамьи. В душе у нее был хаос — страх, надежда и робкая решимость. — Ладно, — прошептала она. — Попробую. Не буду приходить. Не буду.

— И с подругами на речку сходи, — напутствовала ее Анисья, уже снова углубившись в картошку. — Песни пой. Смейся. Чтобы он, если выйдет на крыльцо, твой смех слышал. И задумался, почему этот смех не для него.

Полина кивнула и пошла прочь, но уже не бежала, а шла медленно, обдумывая все сказанное.

А Анисья, оставшись одна, покачала головой и бросила в ведро очередную картофелину. — Господи, прости старуху за науку, — пробормотала она. — Но иначе эти дубы-исполины так и будут слепыми. И свои жизни загубят, и чужие.

Матвей вышел от отца Алексея с непривычной тяжестью на душе. Слова батюшки висели в воздухе непонятным и тревожным намеком. «Иной раз и в человеке, даже в самом прочном как дерево, может что-то надломиться от одного неверного слова». Какие слова? О чем он?

Он шел по улице, не замечая ни знакомых приветствий, ни работы, кипевшей вокруг. Внутри него бушевала тихая буря, и центром ее была она — Анна Сергеевна.

«Нравлюсь? — вдруг отчеканил в своем сознании Матвей, намеренно применив это простое слово. — Да с чего бы? Городская, ученая, глаза, как два изумруда... А я кто? Мужик. Хозяин. Седой и в пыли. Ей что, заняться нечем?»

Он пытался пристроить ее к чему-то понятному, к своим прежним меркам. Может, она от скуки? Но ее прямой взгляд, который он часто ловил на себе, опровергал это. В том взгляде не было скуки. Был вызов. Было... ожидание.

«А сегодня... сегодня она смотрела иначе. Как раненый зверёк. Отчего? Спросил же: «Надолго?» Простой вопрос. А она... «Две недели. Не больше». И голос дрогнул. И ушла, не оглянувшись».

Мысль зацепилась за эту дрожь в голосе, и Матвей почувствовал, как у него самого сжалось внутри. Он вспомнил, как она сказала отцу Алексею: «Мне тогда обязательно нужно было приехать». Обязательно. Сильное слово.

«Неужели... из-за меня? — Эта мысль показалась ему такой невероятной, почти кощунственной, что он мысленно отшатнулся от нее. — Да быть того не может! Заблуждение. Сейчас уедет в город, оглянется, поймет... и не вернется».

От этой последней мысли стало холодно и пусто, будто из дома вынесли печку. Он остановился у своего крыльца, не помня, как дошел. Рука сама потянулась к щеке, потерла жесткую щетину. Он чувствовал себя неуклюжим, грязным, пропахшим потом и табаком. Таким, каким, наверное, видели его ее глаза.

И тут его осенило. Мысль была простая, ясная и единственно верная. Порядок. Нужно навести порядок.

Его дом, всегда содержавшийся в чистоте, сегодня показался ему затхлым. Он скинул сапоги на крыльце, зашел внутрь и окинул взглядом главную комнату. Всё было на своих местах, пол выметен, посуда вымыта. Но ему чудилась пыль. И пахло одиночеством.

«Вот именно. Пахнет одиноко», — с неожиданной для себя ясностью определил он суть проблемы.

Внутренний диалог сменился действием. Это его успокаивало. Мысль о том, что нравится ли он Анне, была слишком сложной, необъятной, как небо. А вот вымыть пол до скрипа, выбить половики, постирать простыни — это было понятно, осязаемо и давало немедленный, видимый результат.

Он затопил печь, поставил греть воду. Пока она закипала, снял с себя потную рубаху, чувствуя, как вместе с ней сбрасывает часть сегодняшнего напряжения. Потом взял ведро, песок, щелок и принялся за пол. Он водил тяжелой, намотанной на деревяшку тряпкой по широким половицам, вкладывая в это монотонное движение всю свою энергию. Вода темнела, смывая грязь, а вместе с ней, казалось, смывались и сомнения.

«Две недели, — стучало в такт движению. — Не- боль-шо-й срок. Не- боль-шо-й срок».

Он вынес и выбил все коврики. Перестирал все немудреное свое белье и простыни и развесил их во дворе на веревке — белые прямоугольники, колышимые легким ветром, как знамена новой, чистой жизни.

Он вымыл с мылом не только пол, но и стол, и лавки, и даже косяки дверей. Физический труд, знакомый запах чистоты и мыла постепенно возвращали ему душевное равновесие. Хата наполнялась свежим, влажным воздухом, и тот старый, одинокий запах отступал.

Закончив, Матвей сел на завалинке у своего чистого, пахнущего солнцем и ветром дома. Усталость была приятной, телесной, а не той, что гложет изнутри. И в этой наступившей тишине, среди сияющей чистоты, к нему наконец пришло простое и ясное понимание.

Ему было неважно, правильно он понимает ее чувства или нет. Важно было то, что он чувствовал. Ту пустоту при мысли, что она может не вернуться.

Он больше не спрашивал себя, нравится ли он ей. Он смотрел на белые простыни на веревке, и думал о том, что через две недели он встретит ее. А там... а там будет видно.

И это решение, твердое и простое, наконец принесло ему покой.

Первый день без Анны тянулся бесконечно. Матвей поднялся затемно, как всегда, и начал свою работу. Он проверил ферму, поговорил с бригадиром, съездил на дальние поля — и всё это механически, краем сознания отмечая, что солнце поднялось уже высоко, а ведь только недавно пил чай. Время словно сгустилось, стало вязким, как патока.

К полудню он поймал себя на том, что в который раз смотрит на дорогу, ведущую к станице от автобусной остановки. Ту самую, по которой она уехала вчера. Он видел, как пылит редкий транспорт, как бредут с базара бабы, как ребятня гоняет собаку. Её не было. И не должно было быть. Но глаза всё равно искали.

«Дурень старый», — обругал он себя мысленно и заставил пойти на мельницу.

Мельница гудела, стучала, пахло мукой и зерном. Матвей привычно проверил закрома, поругался с мельником из-за просыпанного зерна, прикинул остатки. Цифры сходились, работа спорилась.

На второй день он отправился в правление колхоза и утопил себя в бумагах. Сводки, отчёты, планы - всё, что обычно откладывал «на потом», теперь летело в дело. Он перебирал накладные, писал заявки. К вечеру голова гудела, глаза слипались, но стоило лечь в кровать, как мысли снова сворачивали на одно и то же.

«Надолго?» — «Две недели. Не больше». И голос её дрогнул. Он вспомнил это так ясно, будто она снова стояла перед ним. Зелёные глаза, тень обиды, когда он спросил про город. И как ушла, не оглянувшись. Что он сделал не так? Что сказал?

На третий день, не выдержав, он пошёл к отцу Алексею.

Батюшка встретил его во дворе, возился с ульями. Пчелы гудели, вились вокруг, но отца Алексея, кажется, не жалили — отмахивался спокойно, будто от мух.

— А, Матвей Тимофеевич, — приветствовал он, снимая сетку с лица. — С чем пожаловал? По делу или душу отвести?

Матвей присел на скамью, снял картуз, покрутил в руках.

— Не знаю, Алексей. Сам не пойму.

Отец Алексей сел рядом и выжидающе замолчал.

— Сказал ты тогда, про надломленное, — начал Матвей, глядя под ноги. — Я всё думал… что за слова такие. А теперь… — он запнулся, подбирая слова. — Уехала она. Анна. На две недели. И… пусто как-то. Не по себе.

— Пусто? — переспросил отец Алексей, и в голосе его послышалась едва заметная усмешка.

— Пусто, — твёрдо подтвердил Матвей. — Дом вымыл, бельё перестирал, половики выбил. Чистота — страх. А на душе…

Батюшка хмыкнул, потёр бороду.

— Так что ж делать? — Матвей поднял на него глаза. В них была та самая растерянность, которую отец Алексей видел у людей редко — только когда те теряли что-то очень важное.

— А ты сам-то как думаешь? — вопросом на вопрос ответил батюшка.

Матвей молчал долго, потом выдохнул:

— Думаю, что сглупил я тогда.

— Вот оно, — отец Алексей кивнул. — Первый шаг — признать. Второй — решить, что дальше.

— А что дальше? Ждать? — Матвей усмехнулся горько. — Я ждать умею. Всю жизнь ждал, когда урожай созреет, когда стройку закончат, когда план выполнят. А тут… ждать не могу. Словами не объяснить.

— Тогда не жди, — просто сказал батюшка.

— Как не ждать? — не понял Матвей.

— А ты спроси себя: если бы она была здесь, сейчас, что бы ты сказал? Не про город, не про дела. Просто… что бы сказал?

Матвей задумался. Представил её зелёные глаза, прямую спину, лёгкую улыбку. И вдруг понял, что сказать ему нечего. То есть не то чтобы нечего — слов много, но все какие-то не те. «Я без тебя места не нахожу»? «Прости, что был дураком»? Всё правильно, всё честно. Но как это сказать? Он таких слов в жизни не говорил.

— Не умею я, Алексей, — признался он тихо. — Слова эти… они не мои. Я привык делом.

— А ты делом и скажи, — отец Алексей снова усмехнулся в бороду. — Только дело должно быть… её касающееся. Не колхозное. Её. Понял?

Матвей кивнул, хотя до конца не понял. Но в груди потеплело от одной мысли, что он может что-то сделать. Не ждать, а делать.

Вечером он вернулся домой, сел за стол, достал чистый лист бумаги. Долго смотрел на него, потом макнул перо в чернильницу и вывел: «Анна».

Дальше — ни строчки. Перо застыло. Что писать? О погоде? О колхозных делахГлупость. Она не за этим приехала. Он и сам не знал, зачем она приехала.

Он смял лист, бросил в угол. Потом достал новый. И снова уставился в пустоту.

Так прошёл четвёртый день. И пятый. Матвей работал как вол, нагружал себя так, чтобы к вечеру валиться с ног и не думать. Но мысли всё равно прорывались — по ночам, в короткие минуты затишья. Он видел её лицо, слышал её голос. И от этого становилось ещё тоскливее.

На шестой день, проходя мимо школы, он увидел Марфу Савельевну. Старая учительница тащила тяжёлую кипу тетрадей. Матвей остановился, помог донести до крыльца.

— Спасибо, Матвей Тимофеевич, — пропыхтела она. — Ох, тяжело одной. Хорошо, что Анна Сергеевна скоро вернётся. Она дельная, помогает мне много.

— Помогает? — переспросил Матвей.

— А то! — Марфа Савельевна оживилась. — Она не только уроки ведёт, она и программу новую предлагает, и с отстающими занимается. Ребятишки её любят. А уж как она вашу станицу расхваливала! Говорит, душа здесь особенная. Люди настоящие.

Матвей слушал, и внутри разливалось тепло. Значит, не ошиблась она. Значит, не просто так приехала. И не сбежала после его дурацкого вопроса.

В тот же день он зашёл к Арине, у которой квартировала Анна. Вдова встретила его приветливо, усадила за стол, налила чаю.

— Вы за чем, Матвей Тимофеевич? Анюта вещи оставила, я всё как есть берегу.

— Я не за вещами, — Матвей отхлебнул обжигающий чай. — Скажи, Арина… она говорила что-нибудь? Ну, про меня?

Арина поглядела на него с хитрым прищуром.

— Говорила, не говорила… А вам зачем?

Матвей вздохнул.

— Затем, что сам не пойму. Может, она на меня обиделась? Я спросил про город, а она… ушла.

Арина помолчала, потом сказала серьёзно:

— Обиделась, Матвей Тимофеевич. Я-то вижу. Она девушка гордая, хоть и добрая. Ждала она от вас чего-то. А вы про город… Эх, мужики, мужики.

— А чего ждала? — вырвалось у Матвея.

— А вы сами не догадываетесь? — Арина покачала головой. — Ладно, скажу. Она про вас много рассказывала. Как в Краснодаре впервые увидела, как вы там перед начальством правду отстаивали. Глаза у неё горели, когда вспоминала. И сюда она не просто так приехала. По распределению, говорит. А я думаю — по сердцу.

Матвей сидел, оглушённый. Значит, не показалось. Значит, и правда — из-за него. Из-за того случая в Краснодаре. Он вспомнил тот день: казённый кабинет, важного чиновника, который хотел урезать фураж, и себя, стоящего на своём. И её,которая смотрела на него во все глаза. Тогда он не придал значения. А она запомнила. И приехала.

Всю ночь он не спал. Ворочался, вставал, пил воду, снова ложился. А под утро решение пришло само. Не ждать. Делать.

На четвёртый день, вернувшись с работы, Матвей зашёл в сарай. Там, в углу лежали доски — сухие, из хорошего дерева. Он привёз их ещё прошлой осенью, думал пустить на ремонт, да всё руки не доходили. А теперь дошли.

Он перебирал доски, гладил шершавую поверхность, прикидывал на глаз. И вдруг увидел — не доски, а стол. Простой, крепкий, на толстых ножках. Такой, за которым можно сидеть долго, не думая о времени. И стул к нему — с высокой спинкой, чтобы удобно было, чтобы спина не уставала, когда тетради проверяешь.

Мысль пришла внезапно и заполнила всего целиком.

В тот же вечер он достал инструмент. Пила, рубанок, стамеска, наждак — всё разложил, проверил, наточил. И начал.

Матвей пилил доски, строгал, подгонял. Стружка вилась кудряшками, пахло смолой и деревом. Работа спорилась, руки делали своё дело сами, а мысли текли плавно и спокойно. Он думал о ней. О том, как она войдёт в комнату и увидит стол. О том, что скажет.

Он работал дотемна, зажёг лампу, продолжал при её свете. Усталость была приятной, мышцы ныли, но на душе становилось легче.

Кто-то из станичных зашёл в сарай, удивился: — Матвей Тимофеевич, ты чего это? Мебель, что ли, ладишь? — Лажу, — коротко ответил Матвей, не поднимая головы. — Для дому? — Для дому, — согласился Матвей. Мужик постоял, посмотрел на его работу, покачал головой с уважением и ушёл. А Матвей продолжал.

Через несколько дней стол был готов. Матвей обошёл его вокруг, провёл рукой по гладкой столешнице, проверил, не шатается ли. Стол стоял как влитой — крепкий, надёжный, на совесть. Он взял наждак и принялся шкурить, доводя поверхность до идеальной гладкости. Чтобы ни занозы, ни шероховатости. Чтобы рука скользила, как по маслу.

Стул вышел на славу. Высокая спинка, чуть откинутая назад, широкое сиденье, удобные подлокотники. Матвей примерился, сел — хорошо, удобно. Можно сидеть часами, и спина не устанет.

Он поставил стул к столу, отошёл, посмотрел со стороны.

Одиннадцатого дня он принёс их в маленькую комнатушку, что была при школе — там, где Анна иногда оставалась после уроков, проверяла тетради. Комнатка была пустая, неуютная, с одним старым табуретом и шатким столиком. Матвей убрал старую рухлядь, вымел пол, протёр подоконник. Потом поставил новый стол у окна — чтобы свет падал как раз на столешницу. Рядом поставил стул. Отошёл, поправил. Ещё раз отошёл. Хорошо.

Тринадцатого дня Матвей не находил себе места. Дел, как всегда, было много, но мысли возвращались на одно. Встречавшиеся люди улыбались, глядя на него, но в глаза не говорили. Только Анисья, встретив его у колодца, усмехнулась в кулак и буркнула:

— Ждёшь, сокол? Завтра уж. Потерпи.

Матвей только бросил взгляд и ушёл к реке.

Там, на берегу, он просидел дотемна. Смотрел на воду, на небо, на звёзды, что зажигались одна за другой. И думал. О том, как быстро летит время. О том, как мало он себе позволял чувствовать. О том, что боялся признаться даже себе. И о том, что завтра она приедет. И он встретит её. И не хватит у него смелости сказать ей хоть слово. Просто подойдёт и посмотрит.

Четырнадцатый день наступил ясный, солнечный. Матвей с утра надел чистую рубаху, пригладил волосы, подумал — и снял картуз. Так, с непокрытой головой, и пошёл на автобусную остановку.

Автобус из Краснодара опаздывал. Матвей стоял, смотрел на дорогу, и сердце его колотилось, как у мальчишки. Подходили люди, заговаривали, он отвечал односложно, не сводя глаз с горизонта.

И вот вдалеке показался знакомый пыльный силуэт. Автобус подкатил, заскрипел тормозами, дверь открылась. Из него выходили люди: бабы с сумками, мужик с мешком, паренёк.

А потом показалась она.

Анна вышла, придерживая чемодан, и сразу посмотрела в сторону станицы. И увидела его. На мгновение она замерла, в глазах мелькнуло удивление, потом радость, потом снова неуверенность.

Матвей шагнул вперёд. Подошёл, остановился в двух шагах. Молчал, смотрел в её зелёные глаза.

Анна смотрела на него, улыбнулась и тихо сказала:

— Я вернулась, Матвей Тимофеевич.

Он шагнул, взял из её руки чемодан, свободной рукой осторожно коснулся её щеки.

— Я ждал, — сказал он, и голос его дрогнул. — Каждый день.

Глава 3

Прошло четыре дня как Полина перестала приходить. Четыре дня, которых отец Алексей сначала вовсе не заметил.

В первый день он просто съел принесенные пирожки, запивая их молоком, и думал о Матвее с Анной. «Хорошая девушка, серьезная, — размышлял он. — И Матвей... эх, Матвей. Дал бы ему Господь прозрения».

На второй день, выглянув в окно и увидев, что у крыльца пусто, он мельком удивился: «Полина, видно, занята. Дела у молодых». И углубился в требник.

На третий день, когда он собрался полоть грядки и вспомнил, что обычно Полина уже сидит на корточках возле огурцов, ловко выдергивая сорняки и щебеча о новостях, в душе его шевельнулось что-то странное. Какая-то неловкость. Он вышел на крыльцо, постоял, вглядываясь в даль улицы, и сам себе удивился: «Чего это я?»

А на четвертый день к нему пришло беспокойство. Настоящее, липкое, неприятное беспокойство. Он поймал себя на том, что ловит ухом каждый звук за окном, каждый скрип калитки. Несколько раз подходил к окну, делая вид, что смотрит на небо — не собирается ли дождь. Но на небе было ясно, а он все смотрел.

Вечером, когда он сидел за столом и пил чай в одиночестве, тишина в доме показалась ему какой-то особенной, звонкой. Обычно в это время Полина, если забегала помочь, гремела посудой, рассказывала что-то про станичные новости, смеялась.

«Господи, что со мной? — подумал он, отставляя кружку. — Привычка, что ли? К ребенку привык, как к родному, вот и тоскую».

Он попытался убедить себя, что это просто забота, просто тревога — не случилось ли чего с девушкой. Но сердце ныло не по-отечески.

Утром пятого дня он не выдержал. Надел подрясник, вышел за калитку и, стараясь придать лицу выражение обычной озабоченности, направился к дому, где жила Полина с бабушкой.

Но проходя мимо речки, он остановился как вкопанный.

Оттуда, с воды, доносился смех. Звонкий, заливистый, счастливый. Ее смех.

Он повернул голову и увидел. Полина стояла по колено в воде, подоткнув юбку, и брызгалась водой в подруг. Солнце слепило глаза, играло в каплях воды, разлетавшихся вокруг нее, золотило распущенные волосы, которые она сегодня не заплела в косу, и они тяжелой волной падали на плечи и спину. Она запрокинула голову, смеясь чему-то, и в этом смехе, в этой легкой, гибкой фигуре, в сверкающих на солнце брызгах было столько жизни, столько молодой, цветущей красоты, что у отца Алексея перехватило дыхание.

Он стоял и смотрел, забыв, куда шел и зачем. Он видел ее тысячи раз. Но такой не видел никогда. Перед ним была не девочка, прибегающая с пирожками, не ребенок, которому он целовал лоб. Перед ним была девушка. Красивая, сильная, живая. И сердце его вдруг сделало такой удар, что стало больно.

— Батюшка! — окликнула его одна из подруг, заметившая его на берегу.

Полина вздрогнула и резко обернулась. Увидела его. На мгновение радость вспыхнула в ее глазах, но тут же сменилась смущением, и она, словно защищаясь, отвернулась, делая вид, что поправляет волосы.

Отец Алексей молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на линию ее шеи, открывшуюся, когда она откинула волосы, на часть мокрого подола, облепившего стройные ноги, и чувствовал, как внутри него рушатся какие-то стены, которые он строил годами. Стены между «отец Алексей» и просто Алексей.

— Я проходил мимо, — наконец выдавил он хриплым и чужим голосом. - Здравствуйте, девчата.

— Здравствуйте, батюшка! — хором ответили подруги, переглядываясь с любопытством.

Полина молчала. Она так и стояла к нему спиной, и только по тому, как дрогнули ее плечи, он понял, что она слышит каждое его слово.

— Полина... — позвал он, и имя это прозвучало в его устах как-то иначе, не так, как всегда. Не «Полинушка», не «дочка», а просто Полина. И в этом простом имени теперь слышалось что-то сокровенное, почти запретное.

Она медленно повернулась, подняла на него глаза.

— Я... зайти хотел. Узнать, все ли в порядке, — сказал он, чувствуя, как горят его щеки, как некстати и глупо звучат его слова. — Ты давно не заходила.

Подружки прыснули в кулачки, переглядываясь еще откровеннее. Полина густо покраснела, бросила на них сердитый взгляд и вышла на берег. Подошла к нему, остановилась в двух шагах. С мокрых волос ее падали капли, пахло рекой, мятой и еще чем-то неуловимо-чистым, что было только ее запахом.

— Я занята была, — сказала она, не глядя ему в глаза. — С подругами вот... на речку ходим. Лето ведь.

— Лето, — эхом повторил он. И, словно очнувшись, добавил торопливо: — Ты заходи. Бабушка твоя здорова?

— Здорова, спасибо.

— Ну слава Богу.

Они стояли друг напротив друга, и между ними, в солнечном воздухе, висело что-то невысказанное, тяжелое и сладкое одновременно. Подруги притихли, замерли в воде, как цапли, сгорая от любопытства.

— Я пойду, — наконец выдохнула Полина.

— Иди, — быстро сказал он. — Иди, конечно.

Она развернулась и пошла к подругам, не оглядываясь. А он стоял и смотрел, как она уходит, как ступает босыми ногами по траве, как солнце гладит ее по голове золотыми лучами.

И только когда девушки снова завизжали от брызг воды, он очнулся, повернулся и пошел прочь, но не к дому Полины, куда направлялся изначально, а обратно, к себе. Зачем он туда шел? Узнать, все ли в порядке? Все было в порядке. Более чем. Она была жива, здорова, счастлива. И смеялась. И была прекрасна.

Дома он опустился на лавку и закрыл лицо руками. В голове было пусто и звонко, только стучала кровь в висках. Он вспомнил, как всего несколько дней назад, разговаривая с ней о Матвее и Анне, он произнес: «Сердце... оно всегда подскажет».

И вот оно подсказало. Так громко, так неожиданно, так оглушительно, что стало страшно.

«Господи, — подумал он. — Что же это?»

Отец Алексей не спал почти всю ночь. Ворочался, слушал, как скрипит половица под ветром, как где-то за стеной возится мышь, как бьется о стекло заблудившаяся ночная бабочка. А перед глазами все стояла она — с мокрыми волосами, с каплями на плечах, с этим новым, незнакомым, взрослым взглядом, которым она посмотрела на него тогда на берегу.

К утрени он встал разбитый, пил холодную воду, пытался молиться — но слова разлетались, как сухие листья, не находящие покоя. Он поймал себя на том, что снова и снова подходит к окну. Смотрит на калитку. Прислушивается.

«Господи, что же это со мной? — думал он с тоской. — Дай мне силы. Дай разумение. Или отведи… отведи это наваждение».

Но наваждение не уходило. Оно сидело в груди теплым, тяжелым камнем и ныло.

Он вышел на крыльцо, сел на лавку, подставил лицо утреннему солнцу. В станице было тихо — только петухи перекликались да где-то далеко брехала собака. Он закрыл глаза и вдруг отчетливо, до боли ясно понял: он ждет. Он ждет, что она придет. И если она не придет сегодня — день будет пустым, выморочным, ненужным.

— Батюшка…

Он вздрогнул так, что едва не ударился головой о косяк.

Она стояла у калитки. Не заходила во двор, просто стояла, держась рукой за деревянный столбик, и смотрела на него. На ней было светлое ситцевое платье в мелкий цветочек, волосы снова заплетены в косу, перекинутую через плечо. В руках — пустая корзинка, прикрытая чистым полотенцем.

— Полина… — выдохнул он и встал, сам не заметив, как шагнул вперед. — Ты пришла.

— Я пирожков принесла, — сказала она тихо, не двигаясь с места. — С вишней.

Он смотрел на нее и не видел корзинки. Он видел только ее лицо - чуть бледнее обычного, с темными кругами под глазами, словно она тоже не спала эту ночь. Но глаза ее были сухи и смотрели на него прямо и открыто, с тем самым выражением, которое он вчера увидел на речке и не смог понять. Теперь он понимал. Это было долгое, терпеливое ожидание, которое вот-вот должно было кончиться.

— Заходи, — сказал он хрипло и отступил, пропуская ее.

Она вошла, прошла по дорожке, поднялась на крыльцо. Остановилась рядом с ним — так близко, что он слышал ее дыхание и чувствовал знакомый запах, от которого вдруг закружилась голова. Мята, хлеб, утренняя свежесть и еще что-то… что-то, от чего хотелось закрыть глаза и дышать, только дышать.

— Я… я вчера… — начал он и запнулся.

— Я видела, — тихо сказала она, не опуская глаз. — Вы стояли на берегу.

— Ты обернулась?

— Нет. Я чувствовала.

Они замолчали. Тишина повисла между ними густая, звенящая, как струна, которую вот-вот тронут — и запоет.

— Полина… — Он шагнул к ней, и она не отвела взгляда. В глазах ее не было слез — только свет. Тот самый, который он вчера увидел со стороны и испугался. Теперь этот свет был обращен на него, целиком, без остатка. — Ты на меня не сердишься?

— За что? — спросила она.

— За то, что я только сейчас…

Она молчала. Корзинка в ее руках дрогнула.

— Пять лет, — тихо сказала она. — Пять лет, отец Алексей. Каждый день. Каждый ваш взгляд, каждое слово… А вы меня по головке гладили. Как котенка.

— Прости, — сказал он, и это слово вырвалось из самой глубины, сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать. — Прости меня, Полина. Слепой я был. Глухой.

Она смотрела на него все так же прямо, и в этом взгляде не было ни упрека, ни боли — только ожидание. Только вопрос. Только надежда, которую она несла в себе все эти пять лет и которую сейчас, в это самое мгновение, готова была либо похоронить навсегда, либо увидеть воплощенной.

Он шагнул к ней, взял за плечи — осторожно, боясь спугнуть, боясь, что она отшатнется, убежит, исчезнет, как исчезала на эти пять дней. Но она не ушла. Она стояла под его руками неподвижно, и только коса ее дрогнула, перекинутая через плечо, когда она чуть запрокинула голову, глядя на него снизу вверх.

— Полинушка… — позвал он тихо, и голос его осел на полуслове. — Я думал, ты дитя. Я думал, это отеческая любовь. А вчера… вчера я увидел тебя на речке и понял: нет. Не отеческая. Совсем не отеческая.

Она слушала молча, не отводя глаз. Только щеки ее чуть порозовели, то ли от его слов, то ли от утреннего солнца, то ли оттого, что руки его все еще лежали на ее плечах, и она чувствовала их тяжесть и тепло.

— Я старый для тебя, — сказал он глухо. — Я священник. Я… Господи, что я говорю? Я не имею права…

— А сердце? — спросила она тихо, но твердо. — Сердце имеет право, отец Алексей? Вы же сами вчера говорили про сердце.

Он замер. Она повторила его слова. Те самые, которые он сказал ей, еще не зная, что говорит о себе.

И в этот момент что-то рухнуло окончательно. Все доводы, все запреты, все стены — рассыпались в пыль.

— Иди ко мне, — выдохнул он и сам шагнул, обнимая ее — крепко, отчаянно, как обнимают самое дорогое, что только есть в жизни.

Она прильнула к нему, уткнулась лицом ему в грудь, и он чувствовал, как бьется ее сердце — часто, сильно, в унисон с его собственным. Руки его гладили ее по спине, по плечам, по волосам - жадно, нежно, боясь поверить в то, что это происходит наяву.

— Полина… — шептал он в ее волосы, вдыхая запах мяты и утреннего хлеба. — Полинушка моя… Девочка моя… Родная…

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Я вас пять лет ждала, — сказала она просто. — Еще немного — и разлюбила бы, наверное. Анисья сказала: если не вспомнит — значит, не судьба. А вы вспомнили.

— Вспомнил, — повторил он, касаясь ладонью ее щеки, проводя пальцами по брови, по виску, зарываясь в волосы у виска. — Вспомнил, Полина. Увидел тебя в воде и… ослеп. Ослеп от тебя. И прозрел.

Она чуть улыбнулась ,той самой улыбкой, которую он так любил все эти годы, сам не понимая, почему она согревает ему сердце.

Он медленно наклонился к ней. Замедляя каждое движение, давая ей время отстраниться, если она захочет.

Она не отстранилась.

Тогда он коснулся ее губ своими. Сначала легко, почти невесомо, пробуя, спрашивая разрешения. Губы ее были теплыми и мягкими, чуть приоткрывшимися, и он почувствовал их ответ — робкий, неумелый, но такой искренний, что у него перехватило дыхание.

Он обхватил ладонями ее лицо — бережно, словно держал в руках самое хрупкое сокровище — и углубил поцелуй. Медленно, осторожно, боясь напугать, боясь спугнуть это чудо, которое вдруг стало явью. Она привстала на цыпочки, подаваясь к нему всем телом.

Он целовал ее так, словно пытался выпить всю ту боль, которую причинил ей своим неведением, все те годы, когда видел в ней только ребенка, всю ту нежность, которую копил сам не зная для кого. Она отвечала ему — неуклюже, по-девичьи восторженно, но с таким доверием, что у него сжималось сердце.

— Полина… — выдохнул он, отрываясь от ее губ на мгновение, чтобы заглянуть в глаза. — Полина моя…

Она смотрела на него сияющими глазами, и в них было только счастье. Чистое, полное, наконец-то обретенное счастье.

— Я знала, — прошептала она, касаясь пальцами его щеки, проводя по небритой утренней щетине. — Я всегда знала, что так будет. Только не знала когда.

— Прости, что заставил ждать, — сказал он, прижимаясь губами к ее виску, к закрытому веку, к уголку губ. — Прости, дурак старый…

— Не старый, — перебила она, прикладывая палец к его губам. — Ни капельки не старый. Мой.

И он поцеловал ее снова — долго, бережно, не в силах остановиться, не в силах поверить, что это не сон.

А солнце поднималось над станицей, золотило крыши, играло в лужицах после ночной росы. Где-то запел петух, где-то заскрипела калитка, начинался новый день.

День, в котором все стало по-другому.