Лето, когда всё закончилось!

Глава 1 – Потерянный Рай

Внизу город дышал синими огнями. Мириады фонарей, окутанных ночной влагой, мерцали, словно усыпанное самоцветами покрывало. На небе — ни единой звезды, лишь бездонная чернота, отчего земные огни казались еще ярче и теплее. Я стоял на смотровой площадке. Пронизывающий ветер холодил кожу.

Тишина стала звенящей.

Я обернулся — и увидел ее.

Она стояла в шаге. Ее облик был знаком до боли в груди, до спазма в горле. Но черты лица растворялись в переливающемся свете, словно я смотрел сквозь струящуюся воду. Прекрасная. Недосягаемая.

Мысль о ней заполнила все. Вытеснила город, небо, холод ветра. В центре моего мира осталась только Она. Я жаждал впиться взглядом, запечатлеть каждую линию, каждую тень, но образ ускользал, таял на глазах.

По ее щеке скатилась слеза. Чистая, как алмаз. Блеснула в призрачном свете.

Сердце рванулось вперед. Рука потянулась сквозь прохладный воздух: стереть эту слезу, прикоснуться к теплой коже, вдохнуть знакомый запах, обнять и никогда не отпускать. Удержать этот миг.

* * *

Темнота. Запах пыли и затхлости. Гулкая пустота в груди, словно вырвали самое ценное. Я лежал в своей комнате, где время остановилось два года назад. Простыни сползли на пол. Тело ныло, будто его сбросили с высоты той смотровой площадки.

«Прошу... не уходи... Вернись...» — мысль-стон, беспомощная и знакомая.

«Хватит мучить... или нет... мучай... только не уходи...»

Сел на край кровати. Пружины вздохнули жалобно. Взгляд автоматически нашел трещину в линолеуме. В том сне... там был не я. А как будто кто-то другой…

Пальцы наткнулись на холодный корпус смартфона. Потрескавшийся экран вспыхнул слепящим бело-синим: 14:30. Пять часов. Пять часов сна.

Телефон завибрировал, как оса в кулаке. «Максим». Поднес трубку к уху. Голос был чужим – прокуренным, сонным.

— Алло?

— Владос!? — радостный вопль чуть не пробил барабанную перепонку. — Жив-здоров? Давно не виделись!

— Ага... Целые сутки.

— Чем день убиваешь?

— Лежу. Пытаюсь не дышать, чтобы ты не заметил. Пока плохо получается.

— Брось! Приезжай! Идея есть огонь!

— Какая?

— Лагерь – заброшка! «Дубрава»! Помнишь, я тебе про него рассказывал?

— Макс, нет. Сегодня без меня. Лень шевелиться.

— Ой, да ладно тебе! — он стал настойчивее. — Заскочим на полчасика! Развеешься! Глядишь, и настроение поднимется!

Молчание. В трубке шипело. В висках глухо стучало. Последний день свободы перед школой. Перед... всем. И эта зияющая дыра в груди после сна...

«Может, он прав? Может, хоть что-то заглушит эту боль? Хотя бы на время. Хуже уже некуда». — подумал я, глядя на пыль, танцующую в луче солнца.

— Ладно, — капитулировал. — Уговорил.

— Супер! Даже долго уговаривать не пришлось. На рекорд идешь! Через полчаса жду!

— Жди, — бросил трубку.

Еще минуту сидел, глядя в ту же трещину. Казалось, в ее глубине мелькнуло отражение Ее. Встряхнулся. Бред. Поднялся. Колени подкосились на миг. Побрел в ванную. Оперся о холодный кафель раковины, прижал лоб к зеркалу. В запотевшем, мутном стекле – знакомые карие глаза. Усталые. Пустые. И над ними – три рваных шрама. Физическое напоминание о том, что разбито навсегда. А рядом Ее призрак. Две недели. Каждую ночь. Плач. Ощущение бездонной потери при пробуждении. Любая попытка понять, кто она, почему плачет – и руки начинают дрожать, сердце сжимает ледяной кулак.

«Ненавижу эту пустоту... Когда знаешь, что потерял что-то главное... но не помнишь что...»

«Или боишься вспомнить?»

Широко открыл кран, шум воды заглушил мысли. Облил лицо ледяными струями. Не помогло. В зеркале – щетина, колючая и небрежная. Волосы как после урагана.

Бритва заскрежетала по щетине. Механически. Движения – резкие, будто сдирал с себя старую кожу. Умылся и волосы кое-как пригладил водой. Взглянул на шрам. Тональный крем матери пылился на полке. Рука потянулась... и опустилась.

«Кого я обманываю? И так сойдет».

Из кухни потянуло пряным ароматом черного чая. И чем-то... печеным. Сладковатым.

Мама сидела за столом у окна. Подперла голову рукой, смотрела в серую пелену неба за стеклом. Перед ней – две аккуратные кучки: яркие фантики и нетронутые шоколадные конфеты. Сцена тихой грусти, нарушаемая только тиканьем часов.

Я отодвинул стул, плетью хлестнувшее по тишине. Присел. Голос звучал чужим, натянуто-бодрым.

— Доброе утро, Мамуль.

Она вздрогнула, обернулась. Улыбка – теплая, но с усталой тенью в уголках глаз.

— Добрый день, Мась, — поправила она мягко. —Уже второй час.

— Точняк, — кивнул я. — Конфетами объедаемся с утра пораньше?

— Эй, я не объедаюсь! — нахмурилась она, мило складывая губы бантиком. — Просто... душа просит сладкого.

— Сладкое с утра – вредно.

— Владик, уже день, — напомнила она, но без упрека. — Чай? Кофе? Или... — ее глаза блеснули знакомой игривостью, — ...потанцуем?

Старая шутка. Отозвалась тупой болью где-то под ребрами. Танцевал когда-то... На льду.

— Кофе – хорошо, — попытался парировать. — Но выбор падает на покушать. Танцы... — махнул рукой, — прости, миледи, не в форме сегодня.

Усмешка сорвалась с губ. Мама тихо захихикала. На миг ее лицо помолодело.

— Ну уж и быть. А я вчера котлет нажарила. Будешь?

— Конечно, Мам.

— В холодильнике. На верхней полке.

Я достал тарелку с аккуратными, чуть подрумяненными котлетами. Засунул в микроволновку. Сорок секунд механического гула – и писк. Тарелка – на стол.

— Ну что ж... приятного аппетита.

Первая котлета исчезла почти мгновенно. Голод напоминал о себе. Вторую я растягивал, пытаясь впитать вкус – домашний, теплый, настоящий. Контраст с внутренней пустотой.

— Вкусно? — спросила мама, откусывая конфету. — А то, мне кажется, чуть подгорели...

— Божественно, — честно сказал я. — Спасибо.

— Ой, засмущал! — она махнула рукой, но щеки порозовели.

— Ладно, Мамуль, я пошел, — поднялся я, отодвигая пустую тарелку. Колено стрельнуло – забытая боль вернулась.

— Куда? — насторожилась она.

— К Максиме с Ромой. У них какая-то авантюра.

— О! — лицо мамы осветилось. — Опять к Максимке! Передай им привет!

— Ага.

— Стой! — она юрко вскочила. — Подожди секунду!

Зашуршали пакеты. Она порылась в своем "пакете с пакетами", достала три штуки и начала быстро укладывать что-то:

— Так, курник передашь... Яблочки с дачи... И апельсины. Рома их любит.

— Мам, у них еда есть! — попытался возразить я, зная, что бесполезно.

— Мася, это гостинцы! — она строго ткнула пальцем в воздух. — Витамины! И скажи... чтоб завтра пришли нарядными. Первое сентября же. Пирог испеку. Сфотографирую вас на память. С цветами!

«Боже... опять?! Хотя... Рома в бабочке…»— мелькнула дикая картинка.

— Ладно, — сдался я. — Передам. Я пошел... одеваться.

В комнате – хаос. Рюкзак. Туда полетело: зарядка, паспорт, мамины «гостинцы», сто рублей... и бита. Деревянная, тяжелая. Последнее, что осталось от отца.

«Нахрена она?», — Рука сама потянулась к ней. — «Может... пригодится? Или... нет?»

Сунул в рюкзак.

Натянул черные джинсы, старую кофту, прожженную пеплом в нескольких местах.

У входной двери, натягивая кеды, мельком глянул на маму. Она стояла на кухне, протирая стол, ее профиль – знакомый, родной, уязвимый. И вдруг – удар под дых. Острая, щемящая тоска. Будто прощаюсь. В сознании всплыл образ: зимний вечер... Она сидит рядом, тихо напевает старую песню... Тепло ее рук... Ее облик... такой же родной, как этот.

Не думая, рванул к ней. Обнял. Крепко. Прижался лицом к ее волосам. Пахло чаем и домашним теплом.

— Я люблю тебя, Мам, — прошептал, голос предательски дрогнул.

Она замерла, потом обняла в ответ, крепко.

— И я тебя, Владик... — ее голос был теплым, но затем зазвучал с привычной легкой укоризной. — Блин, ну что ты на кухню заперся в грязных кедах?

Я фыркнул, отпуская ее.

— Прости! Сегодня буду... не поздно!

Вышел на лестничную площадку. Дверь захлопнулась. Фальшивая улыбка сползла с лица.

«Вроде бы всё хорошо... но…»

Мерзотная улица встретила полной глоткой. Забитая под завязку урна воняла гнилью. Асфальт, серый и липкий от недавнего дождя, был усеян бычками, будто оспинами. Рядом – скелет дерева, на ветке которого болталась грязная тряпка, как жалкий флаг капитуляции.

Заткнул уши наушниками. Включил первое попавшееся в фонотеке Ромы – какой-то хриплый вой под грязные аккорды. Закурил. Глубоко. Горький дым наполнил легкие.

«Таблетка-пустышка».

Эффекта ноль, но ритуал успокаивал. Обычно. Сейчас – нет. Мозг отчаянно цеплялся за хаос музыки, пытаясь заглушить ураган мыслей: сон, мама, эта проклятая пустота... Смятение только росло. Что-то внутри вопило сиреной тревоги.

«И зачем? Ради чего? Жизнь – танец? Да, у каждого свой ритм. А у меня... ритм сломан. Отобрали все. Слух. Движения».

Остановился. Истерическая усмешка расползлась по лицу. Сжал зубами почти дотлевший бычок. Горечь пепла на языке.

«Два года... С тех пор... и лед…» — мысль оборвалась.

Толчок в плечо.

Резкий, грубый. Мужик. Лет тридцать пять. Пропитый вид. Худой. Грязная помятая олимпийка, кепка-восьмиклинка съехала набекрень. Весь его вид источал агрессию и дешевый перегар. Он развернулся, губы уже складывались в привычную матерную брань...

Но в наушниках композиция сменилась на что-то тяжелое, грохочущее. Щелчок в голове. Я затянулся последним дымком из бычка и выпустил ему аккуратным колечком прямо в лицо.

— Да пошел ты!

Его реакция была мгновенной. Звериной.

— Ах ты ж, сучонок!

Удар. Увесистый, точный. Прямо в переносицу. Я качнулся, но устоял. Теплый поток хлынул из ноздрей, заливая губы. Металлический привкус во рту.

«Вот уебак…»

Ответил. Молниеносный удар в челюсть. Он отшатнулся, глаза полезли на лоб от неожиданности. Не дал опомниться. Удар. Еще удар. Кулак врезался в скулу. Костяшки горели огнем. Кожа слезла. Я вложил всю накопленную ярость, всю боль, всю пустоту в следующий удар – самый сильный.

Хруст.

В запястье. И противный, мокрый треск где-то в его лице. Он рухнул на колени. Два зуба выпали на асфальт.

— НЕ ОЖИДАЛ, МУДИЛА!? — рев вырвался из горла, как из трубы, заглушая музыку. Нечеловеческий рык – от нестерпимой смеси гнева, ненависти и всепоглощающей ярости, что рвалась наружу. Эти чувства, как огненная воронка, выжигали во мне все человеческое. С каждым ударом я превращался... во что-то темное...

Слепота. Только тепло крови на костяшках. Только хрип в его горле. Двумя руками вцепился в его всклокоченные волосы, пригнул голову. Начал бить коленом. Снова и снова. В эту пьяную, сопливую морду. Он был идеальным громоотводом. Хотел выплеснуть ВСЕ: смятение, боль, ненависть, непонимание. Все это переплавилось в чистую, первобытную жестокость. Старая травма огненной иглой впилась в тело, но вместе с диким гитарным воем в ушах создавало странную, пьянящую эйфорию.

«Хочу, чтобы ты, сука, прочувствовал ВСЮ мою боль! Думаешь, одному тебе, уебану плоха?»

Чья-то рука легла на плечо. Легко, но неотступно. Резко обернулся. Бабка. Мелкая, сморщенная. Музыка стихла – или я ее выключил? Слышен ее тонкий, испуганный голосок:

— Ну что ж делается-то средь бела дня? Отпусти ты его! Убьешь!

В ее глазах – чистый ужас. Я для нее был монстром, терзающим жертву. Она трясла меня за плечо, что-то бормотала, но я уже не слышал. Только волна острого отвращения к себе накрыла с головой.

«Но я... Я ведь…», — жалкая попытка оправдаться провалилась. Разжал руки. Мужик рухнул на асфальт, схватился за окровавленный рот, замычал, как раненый зверь. Огляделся. Улица. Бабка. Кровь на асфальте, на моих руках, на кофте... Что я наделал?

— Жить будет... — пробормотал я, пятясь. Робко. И попытался уйти.

Хромал. Каждый шаг отдавался адской болью в колене, будто в сустав забили ржавый гвоздь. Кровь. Она была везде: липла к рукам, засохшей коркой на лице, алыми пятнами на черной кофте. Трясущимися пальцами пытался стереть ее со щеки, но лишь размазывая.

«Зачем?», — мысль глупая и беспомощная. — «Мог пройти мимо... Мог стерпеть...»

Ярость вспыхнула снова. Кулак резанул воздух впустую. Злоба, черная и вязкая, как мазут, осела на душе. Не ушла. Не выплеснулась до конца.

Ноги сами привели к знакомому подъезду. Вдавил кнопку домофона. Гудки казались бесконечными.

— Кто?

— Я! — голос сорвался. Силы держаться не было.

Щелчок замка. Я ввалился в подъезд. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной с гулким эхом, отрезая от улицы.

Подъем по лестнице был пыткой. Опирался на перила, оставляя кровавые отпечатки на пыльной краске. Что-то холодное и тяжелое, как гиря, перекатывалось от виска к виску. Кружилась голова. Последний пролет. Звонок.

— Вы кто такие? Я вас не звал! — донесся из-за двери звонкий, нарочито-дурашливый голос Максима.

— Макс, бл... открывай! — простонал я, прислоняясь лбом к холодному дереву двери.

Дверь распахнулась. На пороге – Максим. Блондинистый, веснушчатый, с глазами цвета молодой травы и улыбкой, яркой, как июльское солнце. Она мгновенно сползла с его лица, сменившись шоком.

— Опа, приехали... — выдохнул он, окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом – от разбитого носа до грязных кед. — И что же с тобой случилось, Сусанин ты наш?

— С бабкой в трамвае место не поделил.

— Шутишь, да? Значит, мозги не отбили. Иди умойся, а я сейчас перекись принесу, — Он ловко подхватил меня под руку, почти втащил в квартиру. Его хватка была крепкой, уверенной.

Ванная. Теплая вода из крана – блаженство. Я судорожно тер руки, лицо, шею, смывая запекшуюся коричневую корку. Вода в раковине становилась розовой, потом мутно-красной. Грязь, кровь, чужое и свое – все уплывало в слив. Осталось одно – заглушить эту дрожь внутри, этот ледяной ком страха и самоотвращения. Но он сидел глубоко, в самой грудной клетке, пульсируя черным вихрем. Я снова мог лишь подавить. Заткнуть. Убежать. Прозрачно-алая вода с грязной пеной ушла в трубу, будто смывая не только следы драки, но и последние остатки утра.

Зайдя в зал, я едва разглядел Рому в полутьме – он спал, свернувшись калачиком на узкой кровати, лицо зарыто в подушку. Тишину резал хриплый голос из динамиков старого магнитофона: что-то бунтарское, гитарное. Цой? Кино? Я плюхнулся на единственный свободный угол дивана рядом, стараясь не задеть гору футболок на спинке.

Внезапно дверь на кухню с треском распахнулась, и в комнату ворвался Максим.

— Давай-ка, руки сначала обработаем! — выпалил он, уже хватая мою руку ваткой, пропитанной перекисью. Адское жжение заставило меня дёрнуться. — Подуть? — съязвил он, сверкая зубами.

— Спасибо, не надо, Мамуль! — я попытался ответить игриво, но голос сорвался на хрип.

— И с кем же у тебя состоялся поединок?

Я отвел взгляд.

— Да, с каким-то борзым мужиком…

— Вот, сейчас скажи, ты же виноват?

— С херали баня то сгорела? — огрызнулся я. —Нет, конечно!

— А если честно? — он настаивал, и в его тоне зазвенело что-то раздражающее.

— Он сам виноват, что барагозить начал!

— Ну, ладно, поверю на слова, — Максим вздохнул, накладывая последний пластырь. Он посмотрел мне прямо в глаза. Зеленые, обычно такие озорные, сейчас были серьезны. — Владос, ёмаё! Тебя ж так, когда-нибудь грохнут! Или ты... сам кого-нибудь… — Он не договорил, но смысл повис в воздухе, тяжелый и неудобный. "Покалечишь – Сядешь".

— Понял, понял…

— Так-с, готово! Носопырку, сюда давай. — Максим быстрым движением наклеил пластырь с пахучей мазью на мой нос. — Как новенький! — Он расплылся в улыбке, и схватив аптечку, юркнул обратно на кухню.

Я сидел, сжимая и разжимая обработанную руку. Жжение в костяшках напоминало о том мужике. О его лице. Запах перекиси и мази перебивал вонь табака и крови, но внутри все равно было грязно.

— Вы чего разорались, валенки?

Я обернулся. Рома уже сидел на диване, закутавшись в черное пальто по самые уши, как в саван. Лишь темные глаза да прядь черных волос выбивались из-под поднятого воротника. Лицо было бледным, осунувшимся после сна, но в уголках потрескавшихся губ уже блуждала знакомая ухмылка.

— О, спящая красавица пробудилась! — Я подошел, протягивая руку. — Здорово.

— Здоровей видали, — ответил он. Его рука вынырнула из рукава пальто и сцепилась с моей в крепком, холодном рукопожатии. Пальцы были шершавыми, с остатками засохших капель краски или грунтовки. Он не отпускал сразу, приглядываясь к моему разбитому носу, пластырю, к царапинам на костяшках. — Смотрю, дела у тебя не очень. Опять вляпался?

— Да так... — Я отдернул руку, пряча растерзанную кожу в карман. — С мужиком одним. Не поделили... эээ... мировоззрение.

— Мировоззрение? Похоже, он свое вбил тебе.

— Кстати, вам тут гостинцы передали, — вспомнил я. Открыл рюкзак и достал оттуда пакет с курником, яблоками и апельсинами.

— Апельсины? — В его обычно невозмутимых глазах мелькнуло что-то теплое, почти удивление.

— Ага. Мама специально для тебя купила.

— Передай ей спасибо... — Он быстро отвел взгляд, но я поймал легкое смущение, которое он тут же прикрыл привычной маской. Он резко крикнул в сторону кухни. — МАКС!

Из кухни тут же донеслось.

— А-А-А!

— Тут теть Света еду нам передала, положи в холодильник!

— Ага! Ещё чего!? Сам встань и положи!

Рома нахмурился, его ухмылка сменилась раздражением.

— Слышь, гаденыш, я сегодня из-за тебя два раза пол мыл!

— ТЫ САМ ВИНОВАТ, ЧТО МОЮ БАНКУ ОПРОКИНУЛ!

— ТЫ ОХРЕНЕЛ!? Я ЕЁ ОКОЛО КРОВАТИ ПОСТАВИЛ!? — зарычал Рома, приподнимаясь с дивана.

— НО СБИЛ-ТО ЕЁ ТЫ!

В дверном проеме показалась золотистая макушка Максима. Рома, пылая от гнева, пригрозил.

— Сейчас ты подойдешь – я тебе башку отвинчу!

— Ты сначала догони, рухлять! — дразнил Максим.

— Пизда тебе, ушастый... — прохрипел Рома. С натужным хрипом он поднял с пола свой стоптанный тапок и швырнул его в Максима со всей силы.

Хоть летел снаряд довольно точно, но все равно не смог попасть в цель. Тапок грохнулся о дверной косяк.

— Хах! Косой! — засмеялся Максим, прячась обратно на кухне.

— У меня второй есть!

Я попытался вмешаться.

— Парни, давайте я отнесу?

— Сиди! — резко оборвал меня Рома. Он схватил меня за руку и усадил обратно на кресло. — Свои разборки сами уладим.

Из кухни донесся голос Максима, уже смягченный.

— Ладно-ладно! Отнесу!

Наконец продукты доставлены куда надо, только один кусочек курника теперь в руках Максима, который вернулся в зал, облизывая пальцы.

— Ну, что, готовы к приключениям, бойцы? — спросил он, сияя.

Мы с Ромой ответили хором, как по команде.

— Нет!

— Ой, да ладно вам! Я же знаю, что готовы! — он отмахнулся рукой от нашего отказа.

— А что там вообще за лагерь? — спросил я.

— Ну, мне про него дедушка рассказывал. Лагерь – «Дубрава». Он 27 лет как заброшен, — начал объяснять Максим.

— Хм, что-то я такого места в нашем городе не припомню, — заметил я.

— И я о том же. Вчера вспомнил, залез в интернет, так и захотелось туда съездить. Ведь мы никогда ещё по заброшенным лагерям не лазили, — продолжил Максим.

— Твоя правда. В принципе, я не против. Ром, а ты как?

— Плевать. Только скажи, где он находится, и как мы туда доберемся? — Рома пожал плечами.

— Он от нас где-то в пятидесяти километрах, но туда едет только один автобус... — Максим замялся. — Блин, забыл номер.

Он зашел в комнату, присел за компьютерный стол, заваленный бумагами, дисками и пустыми банками. Монитор мерцал тусклым светом. Он принялся прочесывать поисковик, яростно стуча по клавишам. Через несколько секунд он воскликнул.

— М! Тытырефто фефятый, во! — сказал златовласый с летящими из рта крошками курника, которое он успел схватить.

— Ты сначала прожуй, а потом уж говори! — Рома сверкнул раздраженным взглядом.

Максим сглотнул и отчетливо произнес.

— Четыреста десятый!

— Ну, хотя бы ходить много не придется, — Рома кивнул.

— Хочу тебя расстроить – придется. Там от остановки до лагеря топать и топать.

— Бл... Ладно, Владос, пошли покурим что-ль? — Рома тяжело вздохнул.

— Пошли, но я, так понимаю, сиг у тебя нету?

— Е-е-естественно, — протянул он и похлопал меня ладонью по макушке. — На тебя вся надежда, донор никотиновый.

— Ладно, — согласился я. — Только тащи меня до балкона. Колено ноет.

Рома нехотя приподнялся с кровати, положил мою руку себе на плечи, и мы неторопливо зашли на балкон.

Закурили сразу, ничего не ожидая. Ржавые перила впились в ладони. Холодный металл, шершавый под пальцами. Я затянулся глубоко, до хрипа. Дым – горький, едкий – смешался с выхлопной вонью снизу. Где-то далеко скрежетал трамвай.

— Как нога? — Его голос прозвучал глухо, почти в такт шипению табака. Он стоял рядом, неподвижно, как изваяние. Дым струился из ноздрей тонкими серыми змейками, растворяясь в сыром воздухе.

— Более-менее. Сейчас расхожусь – нормально все будет.

Над нами повисло молчание. Только на фоне пейзаж прерывали лишь струящиеся из труб клубы дыма да редкие крики пьяниц из дворов.

Он докурил первым. Сделал это по-своему – не просто затушил. Прикрыл глаза, слегка откинул голову назад, втянув щеки. Последняя затяжка – долгая, медленная, будто высасывал из сигареты самую суть. Потом резко выдохнул остатки дыма в промозглый воздух и бросил бычок в переполненную пепельницу на подоконнике. Точным движением. Его потрескавшиеся губы плотно сжались. Рома стоял почти недвижимо. Лишь изредка пальцы в потрепанных бинтах машинально поправляли повязку на запястье, на шее. Черные волосы, цвета угля, колыхнул внезапный порыв ветра. В такт им качнулась и сережка – маленький, стилизованный перевернутый крест. Холодный блеск металла.

— Ром, — голос сорвался неожиданно даже для меня. — А ты считаешь это место домом? — Я кивнул на захламленную комнату за спиной, на город за перилами.

Он медленно повернул голову. Его черные, заспанные глаза встретились с моими. Бездонные. Как колодцы в мертвой деревне.

— С чего такие вопросы?

— Ну просто... — Я замялся.

Он долго смотрел на меня. Молча. Потом уголок его губ дрогнул – не улыбка, скорее тень чего-то усталого.

— Дом там, где тебя ждут, — Рома произнес это тихо, почти шепотом, но слова прозвучали с ледяной четкостью. — Значит, мой дом... пока что здесь. Где вы.

Он отвернулся, снова уставившись в серую даль. Бинт на его шее съехал, открыв край старого, белесого шрама. Я отвел взгляд.

— Что ж, — его голос снова обрел привычную сухую нотку, — тебя понесло в стезю "глубокомысленных вопросов".

— Сегодня как-то слишком тоскливо на душе... — признание вырвалось само. — Будто все бессмысленно. Этот поход... в целом вся эта движуха.

— Ну, тогда... — он наконец повернулся ко мне полностью, облокотившись на перила спиной. — А ты считаешь это домом?

Вопрос ударил неожиданно. Всплыли картинки: кухня, запах чая, мамины руки, теплые... и тут же – пустота после травмы, бита в рюкзаке, этот вечный шрам на лбу, который хочется спрятать.

— Не знаю... Наверное... да. Хотя иногда... как в клетке.

Рома молча кивнул. Как будто получил ожидаемый ответ. Его взгляд скользнул мимо меня, в квартиру, где Максим что-то яростно стучал по клавиатуре.

— Слушай, у Максона тут печенье завалялось на кухне, — в его голосе вдруг прозвучала едва уловимая хищная нотка. — Давай сожрем? Пока он в компе копошиться?

— Ха! Погнали!

Я бросил окурок в пепельницу. Рома уже толкал дверь балкона, его тень скользнула обратно в полумрак квартиры, к кухне, к спрятанному печенью. К маленькой, сиюминутной победе над абсурдом этого дня.

Юрким марш-броском, миновав взор Максима, мы подобрались к двери в кухню. Она скрипнула предательски громко. Рома замер на пороге, прислушиваясь. Из зала доносилось яростное клацанье клавиатуры и бормотание Максима что-то про "лохов" и "лаг".

Он скользнул внутрь, как тень. Я - за ним, стараясь не задевать разбросанные по полу пустые пачки от чипсов. Рома беззвучно открыл верхний шкафчик. Там, за банкой с гречкой, красовалась синяя пачка - "Юбилейное", помятое, но целое.

— Бинго, — Он вытащил пачку, разорвал ее по шву с каким-то почти ритуальным треском. Печенье посыпалось на стол. Он схватил три штуки, сунул две мне. — Жри. Быстро. Пока гном не очухался.

Печенье было черствым, сладковато-пыльным на вкус. Я сглотнул кусок, едва разжевывая. Рома набивал рот, его скулы двигались, как у голодного зверя.

— Я, конечно, не очень люблю печенье, но хочется ему отомстить. — Рома с набитым ртом изъявил.

— А чем он тебе насолил? — я откусил еще кусок.

— Он моф мефиафор потефал. — он с трудом выговорил сквозь массу крошек.

— Ты сначала прожуй, а потом уж говори! — я фыркнул, передразнивая его же интонацию

— Мне - можно. Я старше.

— Такая себе отмазка. И как вы только можете с друг другом под одной крышей уживаться? Без ножевых?

— Сам не знаю. Но не жалуюсь. — он пожал плечами, подбирая рассыпанные крошки пальцем и отправляя их в рот. — У нас работает правило «Око за око». За…

Он не договорил.

Из зала раздался душераздирающий, нечеловеческий вопль. Не крик - вой. Полный ярости и бессилия.

— Я НЕНАВИЖУ ЭТУ ТУПУЮ КОНСЕРВНУЮ БАНКУ! А-А-А-АРГХ!

Послышался глухой удар кулаком по столу. Потом - резкий скрежет. Как будто что-то тяжелое сдвинули.

Глаза Ромы сузились до щелочек.

— Стой, полоумный!

Он рванул из кухни. Я - следом, чуть не поскользнувшись на пролитом чае.

Максим стоял перед своим древним системником, красный как помидор, с перекошенным от бешенства лицом, замахивался на него стулом.

Рома среагировал первым. Резкий выпад – и он уже на Максиме, валит его на пол, намертво вжимая локоть в шею сзади.

— Совсем сбрендил? Он же денег стоит!

— Агх, отпусти! — хрипел Максим снизу, барахтаясь. — Я его купил! Я его породил, я его и убью!

— Не позволю! — Рома вдавил его сильнее в линолеум. — У меня там мое порн… Важные файлы!

— Ну, дай хоть разок вмазать ему!

От этой сюрреалистичной картины меня пробрал дикий смех. Я рухнул на пол, корчась, слезы потекли по щекам. Они катались по полу,

— Один–ноль, в твою пользу... Фуф, — наконец выдохнул Максим, прекратив сопротивление.

— Ещё одна победа в копилочку, — Рома ослабил хватку, откатываясь, тяжело дыша.

— Не обольщайся. Агх... Я отстаю всего лишь на два очка.

— А сколько... фух... там уже? — Рома поднялся, поправляя бинты.

— Двести сорок девять у меня, и двести пятидесят один у тебя.

— Ха-ха-ха, ч-чего у тебя случилось-то, Максимка, а? — я все еще давился смехом, держась за бок.

— Да опять эта дрянная... глючит, и у меня загрузка прервалась! В самом интересном месте! — он злобно ткнул пальцем в безмятежно гудящий системник. — Хорош ржать, иди собирайся. Я потом эту фигню скачаю. Или не скачаю...

Через десять минут рюкзаки были набиты под завязку. Максим сунул в свой старый армейский вещмешок пачки "Доширака", банки энергетика и...

— Ты чего, кастрюлю-то суешь? — я ткнул пальцем в торчащий жестяной блеск.

— А в чем мы лапшу заваривать будем? — он сиял, как будто не пытался пять минут назад устроить техноапокалипсис.

— Надеюсь, это не моя кастрюля? — Рома завязывал шнурок на потертом армейском берце. — Та, что я вчера купил?

— Эм... она, хе-хе.

— Посеишь – я тебя урою. — он поднял взгляд. Черные глаза уперлись в Максима.

В этот момент из кармана Максима рванула знакомая, надрывная мелодия . Он дернулся, как на токе, и судорожно выхватил телефон. Экран светился именем "Ликусик". Максим метнул взгляд на нас – виноватый, почти панический, – и швырнул вещмешок Роме.

— Подержи! — И уже в трубку, с натужной бодростью. — Да, Милая! Чего звонишь?

Рома поймал вещмешок, фыркнул и едва слышно поправил ударение. — Зво-нишь.

Из динамика послышался встревоженный, чуть сдавленный голос. — Зайка, а мы сегодня гулять пойдем? Ты где? Я звоню, звоню – ты не берешь!

— Пх, зайка, — я не удержался.

— Умолкните, вы оба! — шикнул Максим в нашу сторону, прижимая трубку. — С Владом и Ромой, мы тут... кое-куда собрались. Так, что скорее всего сегодня увидеться не получится.

— Жалко, — голос Лики на другом конце стал тише, но тревога в нем не исчезла. — А вы куда собрались-то? Опять что-то опасное?

— Да... — Максим замялся, нервно почесывая затылок. — Тут неподалеку лагерь заброшенный нашли... Просто посмотреть хотим.

Ему не дали договорить. Из трубки хлынул поток – не крик, а сдавленный, почти истеричный шепот, переходящий в визг.

— Лагерь?! Заброшенный?! Максим Владимирович! Ты совсем?! Там же всё развалится! Крыши, полы! Ты же мне клялся после прошлого раза! После той вышки сотовой! Клялся, что больше не полезешь! Или опять Рома с Владом тебя подбили?!

Максим демонстративно отодвинул телефон от уха, делая нам страдальческое лицо. Выждал паузу, пока поток "негодований" чуть стих, и прильнул к трубке с сахарной слащавостью.

— Ликусик, дома буду часов в семь-восемь. Честно-пречестно.

— Я когда-нибудь тебя придушу, — прозвучало в ответ, но в голосе уже сквозила усталая покорность.

— Да-да, конечно. Всё, целую, обнимаю, — Максим торопливо чмокнул в трубку.

— Какой же ты уволень, — вздохнула Лика.

— Знаю-знаю, люблю тебя, пока!

Пауза. Потом тихо.

— И я тебя.

Максим скинул вызов и сунул раскаленный от разговора телефон в карман, избегая наших взглядов.

— Она же тебя потом реально съест. Или я. За кастрюлю. — Рома сунул ему обратно вещмешок.

— Ничего, перебесится и успокоится, — отмахнулся Максим, но в его голосе не было прежней уверенности. — Погнали, что ли?

Через минуту мы уже стояли в подъезда. Хмурое небо окончательно опрокинулось дождем.

— Просто прекрасно, — процедил я, глядя на струи, разбивающиеся об асфальт.

— Может, он скоро пройдет... — без особой веры пробормотал Максим, подпрыгивая на месте.

— Не думаю, — сухо констатировал Рома, застегивая верхнюю пуговицу.

Мы двинулись вдоль знакомых, но сегодня особенно унылых улиц. Дождь барабанил по нашим головам, превращая мир в серое месиво. В быстром темпе, дойдя до остановки, скрылись под козырьком от непогоды.

— Ну что, бойцы светлого будущего? — Максим попытался вколоть бодрости, шлепая по лужам. — Куда метим? Владос? Ром, к тебе вопросов нет – куда захочешь, туда и поступишь. А я... — он замялся, — ну, наверное, в IT. Хотя...

Я уставился в потолок из низких туч. Что я мог ответить? Что мысли о будущем тонут в той же серости, что и этот город? Что единственное, к чему я готов – это проваляться весь день в постели? Вместо ответа я пожал плечами, подражая Роме.

— Сдам, наверное, самые легкие... и-и-и... — протянул я в пустоту. — А ты там вроде на IT собрался? — я кивнул на Максима, переключая стрелки.

— Ну, я рассчитываю... — начал блондин, но я его перебил.

— Спорт бросил – так и IT, наверное, забросишь, хах? — но вопрос остался висеть в воздухе острым лезвием. Только через секунду, я понял какую дурость сморозил.

Максим потупил взгляд на мокрый асфальт. Рома недовольно покосился на меня – сигнал: "хватит". Дальнейшее ожидание автобуса прошло в гнетущем молчании. Мы погрязли в унынии и тоске. Никто из нас не мог проронить ни слова, и думал каждый свою думу.

Прошло примерно минут пятнадцать, и я уже хотел отменять затею, но придумал шутеечку. Надо было чем-то заполнить паузу.

— Максимка, — позвал я, доставая из кармана мятую пачку «Парламента». — Хочешь "автобусную магию" покажу? Старая как мир.

— Валяй, — без энтузиазма кивнул Максим.

Я закурил. Сигарета протлела наполовину, едкий дым смешивался с запахом мокрого асфальта и моей разбитой физиономии.

«Наконец-то…» — пронеслось в голове, но не о сигарете. О том, что хоть что-то в этом мире подчинялось знакомым, пусть и дурацким, правилам.

И тогда – как по заказу – вдалеке, за пеленой дождя, показались тусклые фары. Старый ЛиАЗ, крехтя и плюясь черным дымом, как умирающий зверь, выполз из-за поворота.

— Ого, — хмыкнул Максим, — Сработало!

Автобус подкатил к остановке со скрипом тормозов. Он был похож на реликт: обшарпанные бока, выгоревшая краска, облупившаяся кое-где до ржавого тела. На стеклах – паутина трещин и похабные надписи, выведенные чем-то острым. Двери с пневматическим шипением раскрылись, выпуская волну спертого, влажного воздуха, пропитанного дешевым табаком и немытой одеждой.

— Наш автобус отправляется в ад, — без тени улыбки констатировал Рома, первым шагая внутрь.

— Это ты к чему? — спросил я, протискиваясь за ним в тесный, полутемный салон.

— Да так, просто... — Рома оглядел потрепанные сиденья. — Предчувствие плохое.

«Предчувствие этого парня никогда не обманывало. Теперь из-за него мне тоже стало неуютно. Хотя, чего переживать? Что может пойти не так?»

Мы уселись на свободные сиденья ближе к задней двери. Поговорить не получалось – салон был битком набит сонными, мокрыми людьми. Максим корчил рожицы плачущему ребенку напротив, Рома одолжил мой потрескавшийся смартфон, уткнувшись в наушники, а я усталым взглядом бурил переплетающийся за окном пейзаж. Хмурые панельные коробки сменялись редкими дачными участками, а потом и вовсе уступили место мокрому, темному лесу. Город, утопающий в холодном ливне, остался позади. Автобус с трудом продирался сквозь стену дождя; капли разбивались об стекло, соскальзывали жирными ручейками, искажая вид.

Сиденья постепенно опустели. В салоне остались только мы да пара бабушек с авоськами у передней двери. Откуда-то из кабины водителя потянуло новой волной холода и едкого махорочного дыма.

— Парни, — послышался хриплый, пропитый голос, — Ничего если окно открыл, подымил тут?

— Да нет, — отозвался Максим. — Все равно только мы остались.

— А что вы в такой глуши забыли-то? — Водитель обернулся на секунду. Лицо – морщинистое, усталое, с мутными глазами. — Не туристический же сезон.

«Вот прицепился-то», — подумал я раздраженно.

— Да... — Максим переглянулся с нами. — Тут неподалеку лагерь заброшенный нашли. Хотим глянуть.

— А-а-а... — Водитель протяжно кивнул, поворачивая руль. — Дубрава что ль? Знаю. Помню, в детстве туда ездил, а потом его... из-за какого-то инцидента прикрыли. Говорят, там страшные дела творились. — он кашлянул, сплюнул в подставленную жестянку. — Хотя, насколько я знаю, туда мало кто лазает. Деревенские мужики за три версты обходят. Место... нехорошее.

— А вы не знаете, что там произошло? — спросил Максим, оживляясь.

— Хоть убей – не помню деталей. — Водитель махнул рукой. — Вроде, я как раз хотел в ту смену поехать, да не сложилось. Жаль... — Он замолчал, его взгляд стал отсутствующим. — Да, были времена! А теперь? Сидишь, баранку крутишь. Раньше маршрут короче был, а теперь – с утра до ночи... Новостройки эти вокруг города. Вон, даже знакомые места не узнать – все застроили, леса повырубали... — Он кивнул в окно.

— Сложно вам, наверное, — машинально бросил Максим.

— Скажешь тоже... — Водитель горько усмехнулся. — В эту жизнь надо... влюбиться. По-другому не выживешь. — он притих, потом продолжил, и голос его стал жестче, как наждак. — Честно? Хочется разъебать вокруг всё нахуй... У кого-то все получается, а у кого-то... нет. И если не сдох, не смотался – то спился или прогнулся. Вот так и живем.

Его слова ударили с неожиданной силой. Грубые, отчаянные, они как будто резюмировали всю мою тоску и злость.

— Согласен... — прошептал я себе под нос, невольно сжимая кулаки.

Воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только шумом мотора и мерным побрякиванием чехла с гитарой у ног Ромы. Я прислонился к холодному, дребезжащему стеклу и закрыл глаза. Усталость накрыла с головой – моральная и физическая. Нос ныл при каждом вдохе, дышать было тяжело. Костяшки горели. Казалось, только начало дня, а я уже выжат досуха.

«Как же мне хреново…»

Через час гнетущей тряски автобус резко затормозил, заскрипев пневматикой. Водитель усталым, осипшим голосом объявил.

— Ну все. Конечная. Вылезайте, орлы.

Конечная остановка – ржавый знак на покосившемся столбе да грязная лужа размером с озеро. Мы вывалились наружу, едва удерживаясь на ногах от ухабистой дороги и духоты салона.

— М-м-м, какой балдеж, — Максим выставил ладонь, по которой без остановки барабанили тяжелые капли.

— Заболеть перед первым сентября – не самая хорошая затея, — пробурчал Рома.

— Побежали скорее! — Я рванул было вперед по разбитой грейдером дороге, надеясь ускорить этот промозглый финал. Колено ответило резкой болью, заставив меня спотыкнуться.

— А смысл? — Рома равнодушно глянул на хмурое небо. — Все равно промокнем до нитки. Зонт никто не взял, да?

— Ага, — подтвердил Максим, сгорбившись под дождем.

— Ага, — передразнил я его, вытирая мокрое лицо.

— Знаешь японскую мудрость? — он поднял палец, изображая философа под дождем. — "Если дождь начинается неожиданно..."

— Ну, не начинай, а! — я замахал руками.

— Да ты дослушай! — Максим снова поднял палец. — "Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты тоже промокнешь, но зато не будешь суетиться". Учись спокойно принимать неизбежное!

— Хм, умно. Бусидо? — Рома хмыкнул.

Мы двинулись вдоль разбитой дороги, превращающейся в месиво грязи и щебня. Разговаривали на отвлеченные темы – все, что приходило в промокшие головы. Голоса глушил шум дождя и хлюпанье под ногами. За весь наш путь мы успели вспомнить, как...

...зарабатывали деньги игрой Ромы на гитаре...

Мы стояли в подземном переходе: Рома бил по струнам старенькой акустики, я с Максимом орали что-то про "горький дым" и "бычок подниму". Звук гулко отражался от кафельных стен. Перед нами валялся растоптанный чехол от гитары – туда изредка падали монетки от редких прохожих. Мы пели отчаянно, хрипло, не попадая в ноты, но нам было чертовски весело. Пока не подошел старик с лицом, как помятый кошелек, и не ткнул в Рому костлявым пальцем: "Вы записывались?" Мы переглянулись. "Чего?" — спросил я. "Глухой что ли? Это моя точка! Убирайтесь!" Рома попробовал урезонить: "Старина, пару песен доиграем..." Но старик вернулся с тремя здоровыми ребятами не местной наружности. "Бежать!" — скомандовал Рома. Мы схватили чехол с жалкими грошами и рванули вон, петляя по грязным дворам, пока не оторвались.

...как пытались научиться кататься на скейтборде...

Максим, сияя, как новогодняя елка, тащил дохлый скейт, найденный на помойке. "Смотрите, почти целый!" Рома вручил мне какой-то потрепанный диск "Призрачный гонщик 2" на хранение, который ему даром отдали в ларьке. Максим первым освоил доску, потом Рома. А я... Я поехал с горки прямо на трассу. "Парни! А КАК ТОРМОЗИТЬ-ТО!?" — орал я, набирая скорость. "Спрыгивай, придурок!" — донеслось снизу. Спрыгнул. Больно шлепнулся пятой точкой. Хруст – диск подо мной разлетелся на осколки. А скейт... попал под колеса КАМАЗа. Рома лишь пожал плечами: "Бог дал – Бог взял". Максим вздохнул: "Кранты и диску, и скейту". Я больше не подходил к этой хрени.

Мы смеялись тогда, громко и бестолково. Весь городской смрад остался позади, напоминая о себе только разбитым асфальтом. Пахло мокрой хвоей и дождем – чистый, резкий запах, вымывавший из ноздрей городскую копоть. Было только трое нас и этот дурацкий, разносившийся по лесу смех. Даже Рома, который обычно смотрел на мир как на сплошную опечатку, хохотал до слез, запрокинув голову.

Мы шли, и смех, вспыхнувший ненадолго, так же быстро угас, заглушенный шумом дождя и гулом леса, который сгущался по бокам дороги все плотнее.

Настало время свернуть с шоссе. Грейдер кончился, упираясь в едва заметную тропинку, уводящую в сырую, темную чащу. Наш путь продолжился в глубь леса.

— Красиво... — Максим устремил завороженный взгляд к кронам мокрых деревьев, пытаясь поймать каплю ртом.

— Согласен, — коротко бросил Рома.

— Как говорит моя мама: "Красота – в мелочах", — процитировал я, глядя, как дождь размывает контуры листьев.

— Ну, я бы не сказал, что этот лес – мелочь. Хотя слова этой святой женщины неоспоримые. — Рома хмыкнул.

Мы углубились в зеленый полумрак. Дождь здесь стучал по листьям глуше, а воздух пах сыростью, прелой листвой. Тропинка вилась меж вековых стволов, уводя глубже в зеленое царство. И здесь, под сенью раскидистых крон, дождь преобразился. Природа здесь дышала полной грудью.

И тогда тропа вывела нас на небольшую, залитую серебристым светом сквозь разрыв в тучах полянку. И посреди нее, как черный гвоздь, вбитый в самое сердце зелени, возвышался он.

Черный дуб.

Он был не просто мертвым деревом. Он был памятником собственной гибели. Огромный, могучий остов, выжженный до угольного цвета, от корней до самых верхних, обломанных сучьев. Ни единого листа, ни клочка коры – лишь голые, скрюченные ветви, устремленные в свинцовое небо, как костлявые пальцы, взывающие к небесам о возмездии или цепляющиеся за ускользающую жизнь. Тишина. Даже дождь здесь стучал по нему иначе – глухо, словно по броне, а не по живому дереву. Воздух вокруг него казался плотнее, холоднее, выхолощенным. Он стоял, непоколебимый и чужеродный, как инопланетный монолит, застрявший в этом мире живого леса.

Я замер, как вкопанный.

— Чего застыл? — голос Максима впереди прозвучал неестественно громко, нарушая гробовую тишину поляны. — Пошли уже!

— А?.. — я с трудом отвел взгляд от дуба. — Как думаешь... что с ним случилось?

— С кем? — он посмотрел туда, куда смотрел я. — Ого... Откуд ж мне знать? Может, молния в него шиндорахнула... Хотя-я-я... — Максим замялся, вглядываясь в угольную фактуру ствола. — Не похоже... Будто сожгли изнутри.

Рома молча подошел к нам. Его черные глаза, еще секунду назад отражавшие лесной покой, теперь были прикованы к дубу.

— Ладно Влад постоянно голову хренью забивает, — Рома наконец нарушил тишину, его голос был низким и ровным, но резал воздух, как нож, — но ты-то, Максимка, куда полез?

— Ну, мне тож интересно стало! — Максим обернулся к нему, разводя руками.

— Да тебе, блин, всё интересно! — Рома показательно ударил рукой по лбу. — Даже, как рыбы спят.

— А как рыбы спят? — автоматически спросил Максим, отвлекаясь на секунду.

— О, боже... — он резко развернулся и ткнул пальцем в сторону, куда уходила тропинка. — Идем дальше!

Мы двинулись, обходя дуб широкой дугой. Я шел последним, не в силах оторвать взгляд от этого угольного монстра. Казалось, даже редкие капли дождя, падающие на него, застывали мгновенно, не в силах смыть вековую скверну.

Утоптанной земля под ногами резко сменилась гравием, когда мы вышли из чащи на расчищенную полосу перед главным входом. И вот они – ворота лагеря «Дубрава», или то, что от них осталось.

Массивные кованые створки, некогда внушительные, теперь напоминали скелет гигантской, давно умершей птицы. Ржавчина проела металл до основания, оставив причудливые, острые рваные дыры в узорчатых решетках. Правая створка покосилась, ее нижний край глубоко ушел в землю, затянутый ковром колючей крапивы. Левая, сорванная с могучих, покрытых черным мхом петель, валялась метрах в десяти, наполовину погребенная под буреломом. Над аркой, где когда-то гордо висела табличка, торчали лишь кривые, облезлые крюки. "Дубрава" исчезла бесследно.

— Ого! — ахнул Максим, запрокидывая голову. —Вот это махина! Представляю, какими они были! Должно быть красиво...

Тишина висела гробовая, тяжелая, давящая. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом прелых листьев, сырой земли и чем-то едким, металлическим – как запах старой крови на железе. Казалось даже дождь стих. По спине пробежал холодок.

И статуи. Они стояли по обе стороны от ворот, на невысоких постаментах, почти скрытые буйной порослью. Слева – девочка-пионерка. Застывшая в вечном салюте, она была с ног до головы изъедена трещинами, словно фарфоровая кукла, брошенная на мороз. Ее лицо, когда-то улыбающееся, теперь было сетью паутинных расколов, сколов. Справа – мальчик. Вернее, то, что от него осталось: нижняя половина туловища в пионерских шортах и галстуке, прочно стоящая на постаменте. Верхняя часть была отбита, ошметки гипса – торс, обломок руки – валялись у подножия, медленно погребаемые грязной, пожухлой травой. Их объединяло одно: абсолютная, мёртвая неподвижность и следы насильственного разрушения.

— А ведь когда-то здесь были дети... — пробормотал я, подходя ближе к покосившейся створке.

— Жуть какая... — Максим потрогал пальцем холодную, шершавую ржавчину на ближайшей прутине. Веселость в его голосе поугасла. — Как в самом дешевом фильме ужасов. Прямо ждешь, что они сейчас скрипнут и захлопнутся за нами... или эти... — он кивнул на статуи, — оживут.

— Не надо каркать, — резко сказал я.

Я поднял голову, окидывая взглядом открывшуюся панораму за воротами. Аллея, прямая как стрела, но превратившаяся в зеленый туннель из лопухов и бурьяна, уходила вглубь. По ее сторонам стояли домики-скелеты с пустыми глазницами окон. Оттуда веяло холодом и абсолютной тишиной.

— Э-это... как Припять… — прошептал Максим, протискиваясь рядом. Его лицо было бледным. — Только... без счетчика Гейгера? Надеюсь…

— Без счетчика – не факт, — Рома кивнул на странные, темные разводы на стене ближайшего домика. Они не походили на обычную плесень. Слишком... структурные? — Но тут мы явно не полезем, но во-о-н там. — Он указал рукой вдоль ограды.

Метрах в пятнадцати от ворот кирпичная стена была разрушена. Часть ее обрушилась внутрь, образовав груду битого кирпича и щебня, сквозь которую зиял узкий, темный провал. Обломки были густо оплетены цепкими побегами ежевики с острыми шипами. Этот хаотичный проем выглядел единственным разумным входом.

Холодный ливень хлестал по спине пока мы пролезли через узкий пролом в стене, шипы ежевики цеплялись за одежду, словно невидимые пальцы, пытающиеся удержать. Воздух внутри был холоднее, гуще, пропитанный запахом сырости, пыли и все той же едкой, металлической ноткой. Покосившиеся крыши, зияющие оконные проемы – черные дыры в серой пелене дождя. Каждый шаг отзывался болью в колене и чавкающим звуком кед, выворачиваемых из липкой грязи. Запах сырости и гнили стал еще гуще, смешиваясь с едким металлическим привкусом на языке. Гнетущая тишина лагеря была заглушена шумом ливня, но ощущение застывшей паники никуда не делось: осколки стекла на тропе, опрокинутое ведро с ржавым ободком, детский ботинок, торчащий из грязи у крыльца дома №18.

И силуэт.

Но отчетливый. В черном прямоугольнике окна второго домика слева – на миг застыла тень. Высокая, неестественно худая, с резкими, угловатыми очертаниями. Не двигалась. Просто стояла и смотрела сквозь дождь, сквозь поток воды, разделявший нас. Я замер, ледяная струя скатилась за воротник. Максима, шедшего рядом, я резко дернул за рукав:

— Макс! Вон там! В окне! Видишь?! — мой шепот был слышен даже сквозь шум ливня.

Исчез. Я моргнул, стирая воду с ресниц. Окно было пустым. Только струи дождя стекали по темному подоконнику внутри.

— Игра света и воды, — резко бросил Рома, не оборачиваясь. Он шел впереди, его промокшее пальто сливалось с серым маревом. — Или крыса на подоконнике. Идем быстрее, пока не простыли!

Но я видел… Видел как его плечи напряглись под тканью. Он тоже видел... Аллея поворачивала.

Домик №32 возник из завесы дождя внезапно. Он стоял чуть в стороне, под сенью огромной, раскидистой липы, чьи листья лишь частично гасили удар капель о крышу. Состояние его было чуть лучше соседей: стены целее, крыша лишь слегка просела, дверь – темная, покрытая трещинами и плесенью – висела на петлях, приоткрытая.

— Опа, вот и наша пятизвездочная вилла! — крикнул Максим, пытаясь перекрыть шум дождя. И махнул рукой в сторону дома.

Мы в темпе подошли к нему, и Рома, не колеблясь, толкнул дверь плечом. Внутри пахло затхлостью, гниющим деревом, старой краской и промокшей штукатуркой. Он шагнул внутрь, и гулко стукнулся головой о низкую створку.

— Ах-ха-ха! Каланча неуклюжая! — залился смехом Максим.

— Заткнись, гномья рожа! — проворчал Рома, потирая макушку.

Мы ввалились за ним внутрь, принося с собой потоки воды, грязь и холод. Пространство встретило нас полумраком и гнетущей сыростью. Два грязных окна едва пропускали серый свет. Две узкие железные кровати с провалившимися сетками. Покосившийся шкаф. Стол. И на столе… Три эмалированные кружки. Стояли ровно, будто расставлены минуту назад, хотя покрыты толстым слоем пыли и паутины. Рядом – смятый комок темно-красной ткани. Пионерский галстук.

— Вечеринка на троих? Как будто ждали… — я попытался пошутить, но голос сорвался. По спине пробежали мурашки. Кто ждал?

— Что чайку жахнем? — подхватил Максим, энергично стряхивая воду с волос, как собака.

В углу, наполовину увязший в прогнившем, мокром от протечек полу Бюст Ленина. Гипсовый. Знакомые черты, покрытые грязью и паутиной. Один глаз – темная впадина. Он смотрел в пустоту уцелевшим стеклянным глазом, в котором тускло отражался свет из окна.

Я обошел его и плюхнулся на край ближайшей кровати. Пружины застонали. Холодная сырость матраца тут же просочилась сквозь джинсы. Голова потянулась к серому комку тряпья на сетке – подобию подушки.

— Вроде бы ничего не делал, а как выжатый лимон. — пробормотал я. Усталость и холод сводили мышцы. Колено горело.

Рома захлопнул дверь. Глухой удар дерева о косяк прокатился по комнате, заглушив на секунду шум дождя снаружи. И сразу же – громкий хлопок! – прямо над мной. Я вздрогнул, вскочил. Максим ахнул, отпрянув. Рома резко поднял голову. Старая деревянная полка, висевшая криво над столом, лопнула пополам.

— Эффектно! — выдавил Максим, прижимая руку к груди. — Такие спецэффект, так еще и бесплатно!

Мой взгляд скользнул по пыльно-грязевому месиву на полу под остатками полки. И зацепился. В стороне, у ножки стола, лежал маленький, темный комок. Плюшевый медвежонок. Коричневый, с одним болтающимся ухом и заплаткой на брюшке. Я поднял его, стряхивая мокрую грязь. Перевернул. На спине, вышитое неровными, когда-то цветными, а теперь грязно-серыми нитками: "Фыр-Фыр".

— Опа, сосед! — я встряхнул игрушку, пытаясь придать голосу бодрость, но получилось плохо. Медвежонок был холодным и мокрым насквозь. — Ну, привет, медвед. Теперь будешь с нами тут сидеть. Тоже промок?

Рома бросил на медведя, а затем на меня, долгий, тяжелый взгляд.

— Мозги окончательно поплыли? — спросил он, но без обычной колкости. В его голосе была брезгливость. — Брось его. Или сожги. Такие вещи тут... Лучше руками не трогать.

Рома сел на кровать напротив, спиной к стене, положив руки на колени. Его черные глаза, казалось, видели сквозь стены, сквозь шум дождя, в самую густую, враждебную сердцевину этого места.

Максим резко достал свои пожитки – пачки дешевой лапши и энергетики.

— И как ты собрался это заваривать? Костёр разведёшь здесь? — Рома сморщил нос.

— Ну... тут же сыро всё! Может, нормально… — Максим заерзал.

— Увы, но нет. Я не позволю. — Рома лишь мрачно покачал головой.

— Ну, и зачем я тогда кастрюлю с собой брал… Ну ладно и так съедим!

Максим юрко передал каждому из нас по упаковке, Рома вежливо покачал головой в отказе. Я разломил брикет, крошки посыпались на мокрые колени. Вкус – картон с химической приправой. Жевал механически, глядя в запотевшее окно.

— Максон, хорош на энергетики налегать, — Рома наблюдал, как Максим допивает вторую банку. — Давай домой лучше заберём? Уже темнеет.

— Не-а, слишком вкусно, — упрямо буркнул Максим.

— Бляха-муха... — Рома молниеносно вскочил и схватил Максима за шиворот. — Дай сюда, а то тебе опять плохо станет! Три штуки! С ума сошел?

— Нет! Не надо! — запищал Максим, пытаясь вырваться. — Да там уже почти ничего нет!

— Три... — Рома отпустил его, посчитав пустые банки. — Куда тебе столько, сахарный диабет ходячий? – Он сел обратно. – Боже мой...

— Слушай, — я глянул на гитару Ромы в чехле. — А может, ты что-нибудь сыграешь? Раз уж мы тут застряли…

— О, немного не в тему, но вспомнил вот. — Рома достал гитару из чехла.

Его пальцы коснулись струн – и комната наполнилась звуком. Мелодия лилась, чистая и печальная, переплетаясь со стуком дождя по крыше. Казалось, она просачивается сквозь стены, заполняя собой весь этот промокший, затхлый лагерь. Рома сидел, отрешенный, глаза прикрыты. Его руки двигались сами по себе – легко, точно, вытаскивая из инструмента что-то... нездешнее.

Я слушал, и мороз пробегал по коже. Не от холода сырости. От этого. От контраста. Вот он – этот мрачный, загадочный тип в мокрой водолазке – и вдруг такая... красота. Неуместная. Как цветок, пробившийся сквозь асфальт на помойке.

«Слишком хорошо, чтобы длиться долго»,— мелькнуло в голове.

Рома играл, будто запертый в своем мире, а дождь за окном бил все сильнее, словно пытаясь заглушить его.

Он закусил губу, сыграв последние аккорды, но пальцы не остановились. Мелодия сменилась на что-то более спокойное, фоном.

— Влад, давай покурим что-ль? — предложил Рома, не открывая глаз.

— Давай, — я пересел к нему на кровать.

Мы закурили под аккомпанемент гитары. Дождь за окном усилился.

— А у тебя гитара не промокла? — спросил я.

— Чехол водонепроницаемый, — ответил он, стряхивая пепел. — Так что нормально.

— Хорошо здесь, — неожиданно сказал Максим, глядя в потолок. — Свободно. Будто весь мир остался там...

— Свобода... — Рома не прервал игру, но его пальцы чуть замедлили ход. — Странное слово. Все о нем говорят, книги пишут... А кто по-настоящему ее чувствовал? Даже в самом глухом лесу ты знаешь – тебе придется вернуться. Нужна ли она человеку? Или свобода воли – вот что важно? Возможность выбирать... в рамках.

— Как по мне, нужна, — возразил Максим. — Никто не хочет быть в цепях.

— Но свобода – это безнаказанность, — Рома выпустил дым колечком. — Сущность человека. Каждый думал хоть раз: ограбить, ударить, убить... Сними оковы – и это станет явью. — Он затушил сигарету.

Они спорили, но музыка не умолкала, споря с дождем. Я не следил за словами. Смотрел на клубы дыма, пляшущие в лучах слабых просветах за окном, на капли, стекающие по стеклу.

— М-да, что скучновато… Хочешь, про электродинамику расскажу? — Максим зевнул.

— Какая еще электродинамика? — Рома открыл глаза.

— Ну... смотри... — начал Максим.

И тут Рома сорвался.

— Какая, нахуй, электродинамика, ты понимаешь, что ты меня уже доебал, блядь?! Я уже просто не понимаю, как тебя воспринимать, то ли тебя ща убить здесь нахуй, или закопать, блядь, или не знаю, что с тобою сделать?! Ты можешь просто заткнуться, блядь?! Или нет? Ты понимаешь, что ты меня достал, я уже, блядь, с ума схожу от тебя, блядь. Не от лагеря, блядь! Не от того, что здесь сижу, блядь, а от тебя!

— Ну ладно вам, будьте ж вы людьми...

— Кто мы-то?! К кому ты обращаешься, блядь?! Я один с тобой разговариваю, нахуй! Кто людьми-то, бля? Я уже не человек, бля, я зверь, нахуй!

— Ну ч... что вы орете-то все? — пробормотал Максим.

— Кто вы-то, еб твою мать, блядь?! Кто «вы», нахуй? Орете. Я один здесь, блядь!

Мы втроем переглянулись и нас разорвало от гогота.

— Когда пародия лучше оригинала, — выдохнул я, вытирая слезы.

— Золотые слова, — кряхтя, поднялся с пола Максим.

Мы отсмеялись. Рома хотел что-то сказать, но вдруг замер. Весь его вид напрягся, как у зверя, учуявшего опасность. Он вскочил, молниеносно сунул гитару в чехол и накинул пальто.

— Влад, доставай биту! — его голос был резким, как удар ножом.

— Зачем? — я вскочил, сердце бешено заколотилось.

— Живо! Съебываем! — он уже рванул к двери.

Я выхватил биту из рюкзака даже не успев спросить. Рванув дверь, мы вывалились под ливень. И я увидел их.

Четыре тени. Мокрые, стремительные, несущиеся по мокрой траве прямо на нас. Немецкие овчарки. Но что-то было не так. Взгляд – не злой, а... пустой. Безумный. Слюна стекала с оскаленных пастей, смешиваясь с дождем. Они молчали. Ни лая, ни рыка. Только топот тяжелых лап по грязи и свист воздуха в легких.

Адреналин ударил в виски, заглушая боль в колене на секунду. Рванул за Ромой к дыре в стене. Ноги скользили по размокшей земле. Каждый шаг – пытка для колена, но страх гнал вперед. Позади – тяжелое дыхание собак, шлепание лап по лужам. Холодный дождь хлестал по лицу, заливал глаза. Я едва видел, куда бегу, ориентируясь только на спину Ромы, мелькающую между деревьями.

Максим кричал что-то позади, но слова утонули в шуме ливня. Я оглянулся – одна собака почти настигла его! Он замахнулся кастрюлей, вытащенной из рюкзака – БАМ! – попал! Та взвыла, но не остановилась, лишь заковыляла, продолжая преследовать.

Мы бежали, спотыкаясь о корни, хватаясь за мокрые стволы. Лес вокруг превратился в зеленый, мокрый ад. Дыхание рвалось из груди. Колено горело огнем, грозя подкоситься. Дальше, только дальше! Мы вынеслись на какую-то поляну, полностью выбившись из сил. Я упал на колени в мокрую траву, задыхаясь. Максим, бледный как смерть, прислонился к дереву. Рома стоял, напряженный как струна, оглядываясь. Собак не было слышно. Только дождь. Бесконечный, холодный дождь.

— Фух... Вроде оторвались… — Максим вытер лицо, но оно тут же покрылось новой пленкой воды.

Рома резко обернулся, его черные глаза расширились от шока.

— Максим, какого черта?! Мы же должны были выбежать на шоссе!

Я поднял голову, следуя его взгляду. И обомлел.

Перед нами, словно вырастая из самой земли и дождя, стоял Он. Тот самый черный дуб. Но не в другой стороне – прямо здесь. Его ствол, черный как уголь и мокрый от дождя, вздымался в серое небо. Ветви – не голые, а покрытые какой-то черной, склизкой листвой – тянулись к нам, как обугленные когти.

Вдруг раздался смех. Но не детский. Хриплый, скрежещущий, как ржавая пила по металлу. Он шел отовсюду и ниоткуда. Я рванулся в сторону, натыкаясь на Максима. Из дождя и тумана между деревьев проступили силуэты. Нечеткие. Человеческие... но нет.

Они приближались. Медленно. Неуклюже. Пионерская форма – рваная, в грязи, в темных, растекающихся пятнах. Лица... Боже, лица! Пустые глазницы. Отсутствующие челюсти. Вываливающиеся кишки, болтающиеся, как мокрые тряпки. Один без руки, другой – с оторванной половиной лица. И этот жуткий, нечеловеческий смех. Он резал по нервам, сводил с ума.

— Ебануться... — выдохнул я.

Животный ужас сковал меня. Комок подступил к горлу, перекрывая дыхание. Сердце колотилось, как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди. Мы сбились в кучу, спинами друг к другу. Рома выхватил биту у меня из оцепеневших рук. Его пальцы сжали рукоять до хруста.

— ЧТО... ЭТО?! — выдохнул Максим, его голос сорвался на визг.

Ответом был лишь тот кошмарный хохот. Он нарастал, сливаясь со шумом дождя в один оглушительный гул. Твари подходили ближе. Я чувствовал запах тления, смешанный с сыростью.

Но тут прозвучал голос, прям в моем черепе. Не звук. Мысль. Обрывок. Склеенный из обломков фраз, полный древней, нечеловеческой ярости и... странного торжества.

– Дыши!

Он ударил по сознанию, как молот. Адреналин хлынул в жилы ледяным огнем.

— БЕЖИМ! — заревел я, вкладывая в крик весь свой ужас и ярость.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Я выхватил биту обратно у Ромы и рванул вперед, не думая, куда. Только отсюда. Вложив всю силу отчаяния в удар, я вмазал по черепу ближайшего "пионера". Хруст кости. Теплая брызга крови на лицо. Парни ринулись за мной. Мы мчались сквозь чащу, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни норовили споткнуть. Дождь слепил. Колено горело адской болью, но я бежал, гонимый чистым страхом.

Вдруг впереди – яркий луч света! Сквозь пелену дождя и веток. Как прожектор. Я рванул на него, последним усилием выбиваясь из чащи...

...и мир перевернулся.

Не упал. Провалился. Словно шагнул в пустоту. В ушах – оглушительный тихий звон. Всё тело пронзила ледяная сталь. Холод не снаружи – изнутри. Выворачивающий. Кости, кажется, трещали. Воздух вырвало из легких. Глаза залило белым светом, потом – резкая темнота.

Я упал плашмя на что-то твердое и теплое. Асфальт? Задыхался. Казалось, грудная клетка сейчас лопнет. В ушах все еще звенело, но сквозь звон пробивался... тишина. И тепло. Жаркое, припекающее тепло на щеке.

Я открыл глаза. С трудом. Солнце. Ослепительно яркое, жаркое солнце било прямо в лицо. Над головой – чистое, бездонно синее небо. Ни единой тучи. Ни капли дождя.

— Какого...? — я вскочил, едва не подкосившись.

Огляделся, дико вращая головой. Поляна. Та же? Но трава зеленая, сочная, не помятая.

Рома, уже стоявший на ногах, дрожащей рукой указал вперед.

— Смотрите...

В метрах пятнадцати стояли ворота лагеря. Но они были... новыми. Крепкими. Покрашенными. Над ними – яркая, кричаще-красная табличка: «ДУБРАВА». И флаги. И зеленая трава. И где-то вдалеке – звук пионерского горна.

Но не наш. Не заброшенный. Живой. И ужасающе незнакомый.

Тень черного дуба за спиной казалась холоднее солнца.

Глава 2 - Я Любил Ритм Небес

Тьма.

Не просто отсутствие света — плоть тьмы. Она въелась в то, что когда-то было костями. Вползла в пустые глазницы. Забила рот пеплом веков.

Сколько?

Время здесь – ложь. Год? Десятки лет? Сотни лет? Я слышал, как сгнивали корни дуба над моей темницей. Чувствовал, как земля пьёт дожди новых эпох. Люди забывали страх перед именем моим.

Царь Теней. Пожиратель Зорь.

А теперь – собака на цепи.

Ржавые звенья вросли в рёбра. Каждое движение – осколки стекла под кожей. Я пытался рвать оковы когтями, пока не сточил их в кровь. Пробовал выжечь тьму яростью, но пламя гасло в глотке, оставляя вкус мертвечины.

Такое Бессмертие – насмешка.

Оно сохранило сознание в тлене. Я чувствую, как дуб пьёт мою силу. Как корни впиваются в череп, высасывая воспоминания:

— Холод стали в руке.

— Крик ребёнка.

— Запах грозы над полем битвы, где я сломал хребет Чернобогу...

Память течёт, как песок сквозь пальцы. Скоро останется только голод.

Хлоп.

Что-то упало за стеной темницы. Мышь? Птенец?

Неважно.

Я собрал остатки воли — и вытянул щупальце тени. На миг коснулся теплого комочка жизни...

И тогда ощутил их.

Три души у дуба. Две — яркие, но обычные. А третья...

Живая вода.

Она пылала в мальчишке с разбитыми кулаками. Её токи бились под шрамом на его лбу.

Адреналин.

Я впился в его ауру. Узнал вкус: боль, ярость, разбитые мечты. Идеальный сосуд.

Последний шанс.

Я собрал последнее, что во мне осталось:

— Осколки магии.

— Ненависть к Дмитрию.

— Крохи воли, не съеденные дубом.

И выдохнул.

Тьма сгустилась вокруг души мальчишки. Моя сущность рванулась к нему по невидимой нити — и начала растворяться. Кости трещали. Сознание гасило, как свечу на ветру.

Жаль... не увижу, как тот скот умрёт.

Но пусть тогдашний я... получит этот подарок.

* * *

Я лежал плашмя на чем-то горячем и твердом.

«Асфальт? Черт, да это же дорога перед воротами лагеря! Но как? Секунду назад под сапогами хлюпала лесная грязь, а в уши бил ледяной дождь и вопли тех... вещей. А теперь…»

Жара. Пекло, будто гигантский утюг приложили к щеке. Солнце долбило по глазам, выжигая остатки картинки: оскаленные рты, пустые глазницы, гнилую плоть пионерской формы. Я кашлянул – в легких застрял колотый лед, а в горле першило от раскаленного воздуха. Противоречие рвало мозг на части.

– Х-холодно... – рядом захрипел Максим. Он съежился в комок, его зубы выбивали дробь, несмотря на палящий зной. Моя промокшая кофта липла к спине ледяной тряпкой. Я дернул воротник – капли воды скатились за шиворот, заставив вздрогнуть.

Рома поднялся первым, движением автомата. Его черное пальто висело мокрым полотном. Он молча потер ладони о бедра – пальцы подрагивали. Не от страха. От дикого перепада, от разрыва реальности. Он посмотрел вверх. Ни единой тучи. Чистое, голубое небо.

— Сухо, — констатировал он. Голос был ровным, но я поймал напряжение в скуле, в слишком резком движении головы. — Везде. Кроме нас.

Я встал, колено стрельнуло острой болью.

— А где... — я обвел взглядом кирпичную стену. Дыры нет. — …дыра? Она была, блядь! Мы через нее лезли!

Рома подошел к стене, провел ладонью по кладке. Шершаво, тепло.

— Листва – густая, зеленая. На дворе был конец лета, а сейчас… Начало?

Максим прислонился к раскаленным кирпичам, съежившись от контраста тепла камня и ледяной сырости под майкой.

— М-может, мы глючим? Или это параллельный мир? Или...

Он не договорил. Спустился на корточки, яростно ковыряя сухую землю. Глаза метались по стене, небу, нашим мокрым следам на асфальте – грязным кляксам на идеально сухом сером полотне. Губы зашевелились, выстреливая обрывки.

— ...поле... точка сингулярности... хроноклазма... Минковский... нет, Малдасена? Энергия... Где диссипация?! Нарушение... Второе начало? Энтропия! Локальная инверсия... Матрица? Нет, бред... Дуб! Точка перехода! Но тогда почему мы... Я... я не...

Рома двинулся. Не шаг – срыв с места. Он схватил Максима за плечи, жестко встряхнул, как тряпичную куклу. Пальцы впились в мокрую ткань.

— Макс! — Его голос рубанул тишину, как выстрел. Никакого сочувствия. Только холодная сталь команды. – Дыши.

Максим аж подпрыгнул. Его бегающие резко сфокусировались на лице Ромы. Он судорожно глотнул воздух, потом еще раз, глубже. Дрожь ушла.

— С-сорри... Просто… Этому же есть объяснение. — прошептал он.

— Стена – лишний риск, — отрезал Рома, отпуская Максима. – Идем через ворота. Они даже не закрыты.

Ворота распахнулись с жалобным стоном.

Мы замерли на пороге. Три мокрых, грязных привидения, вывалившихся из кошмара. Наши грязные кеды стояли на идеально чистом асфальте внутренней дорожки.

Рома шагнул первым через разбитый порог.

— Пошли. Быстро. Пока нас тут не заметили... — Он не договорил. Его взгляд скользнул к булыжнику у дорожки. Взгляд не музыканта, а зэка, мгновенно оценивающего вес и баланс камня.

Мы двинулись по аллее. Ледяная сырость под одеждой боролась с душной жарой. Память о клыках и сладковато-тошнотворном запахе разложения – с дурацким пионерским горном, заигравшим где-то вдалеке. Каждый шаг отдавался болью в колене. Этот проклятый лагерь благоухал краской, травой и смертельной ложью. Мы шли прямо в его глотку, оставив за спиной распахнутые ворота – зияющий вход обратно в ад, из которого только что выбрались.

И тогда он появился.

Не из-за угла, не из двери. Он вырос из самой тени раскидистой липы у края дорожки, словно материализовался из знойного марева. Высокий. Голова и плечи возвышались над кучкой ребятишек лет восьми, что копошились у его ног, что-то азартно показывая на земле. Смуглая кожа казалась еще темнее на фоне светлой рубашки вожатого. Длинные черные волосы, туго стянутые на затылке в небрежный пучок, открывали резкие, словно вырубленные топором, черты лица. Борода – густая, чуть вьющаяся – придавала ему вид то ли странствующего монаха, то ли разбойника с большой дороги.

Он стоял, слегка наклонившись к детям, одна мощная ладонь покоилась на худеньком плечике девочки. И в этот миг лицо его было… почти добрым. Уголки губ чуть тронула усталая улыбка, глубоко посаженные глаза странного, дымчато-фиалкового оттенка смягчились, наблюдая за детской возней. Казалось, вот он – эталонный вожатый, терпеливый и заботливый.

«Что с его глазами?»

Но это длилось мгновение.

Его голова резко взметнулась вверх. Как у хищника, учуявшего кровь. Взгляд – темный, невероятно тяжелый, звериный в своей внезапной концентрации – впился в нас. Те самые фиалковые глаза потеряли всю дымчатость, став пронзительными, ледяно-фиолетовыми точками. Он прошелся по мокрым, грязным штанам Максима, по моему залитому грязью и бледному от напряжения лицу, по Роме, чья спина мгновенно стала еще прямее, а рука непроизвольно сжалась в кулак у бедра.

В этом взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Была мгновенная, леденящая оценка угрозы. Он видел не просто заблудившихся парней. Он видел грязь, нездешнюю, лесную, болотную. Видел следы паники, еще не сошедшие с наших лиц. Видел что-то еще, что заставило его скулы резко выступить под кожей.

Затем произошло самое страшное. Его взгляд, этот тяжелый, сканирующий луч, проломился сквозь нас. Буквально. Он устремился дальше, в чащу леса за нашими спинами... Фиалковые зрачки, казалось, излучали собственный холодный свет, бороздя невидимые глазу слои воздуха. Казалось, он нюхал пространство, выискивая не запах, а вкус – вкус той чужеродной мощи, того леденящего хаоса, что едва не разорвал нас в клочья. На его смуглом лбу на миг обозначилась резкая складка – не гнев, нет. Узнавание. Как будто он почуял старую, давно знакомую, ненавистную вонь.

Дети под ногами что-то защебетали, дергая его за штанину. И – щелк. Как будто невидимый переключатель сработал внутри него.

Тяжесть спала. Звериный блеск погас, растворился, будто его и не было. Углы губ снова потянулись вверх... Глаза, еще секунду назад буравившие пространство ледяным фиалковым блеском, смягчились, снова став просто необычно дымчато-фиолетовыми, внимательными, даже дружелюбно-любопытными.

— Ребятки, — голос его прозвучал неожиданно бархатисто и спокойно, совсем не сочетаясь с той грозной фигурой, что стояла перед нами секунду назад. Он мягко освободил свое запястье из цепких детских рук, сделав ободряющий жест. — Побежали к Ольге Петровне, покажите ей свои камушки. Я тут с новенькими разберусь.

Дети, послушные, как цыплята, шумной гурьбой рванули дальше по аллее. Он же сделал шаг навстречу нам. Всего один. Но этого хватило...

— Ну-ка, ну-ка, — заговорил он, и его взгляд, теплый и оценивающий, снова пробежал по нам. Он остановился на моем лице, на шраме, будто почувствовав его жар — Вы к нам... заплутали, что ли? Аж из лесу, судя по... экипировке. — Он кивнул на наши грязные, мокрые одежды и следы на идеальном асфальте. — Я Сергей Сергеевич. Вожатый. А вас как звать-то, соколы?

Он протянул вперед большую, сильную руку.

Рука Сергея Сергеевича висела в воздухе – открытая, но неподвижная, как капкан. Я чувствовал, как Рома слева от меня микродвижением запястья развернул булыжник в ладони, прижимая острую грань к бедру. Его пальцы не дрожали.

— Рома, — выдохнул он первым. Голос был ровным, почти ленивым, но в нем не было и тени расслабленности. Как стальная струна, натянутая до предела.

Сергей Сергеевич медленно перевел фиалковый взгляд на него. Улыбка не дрогнула, но в глубине глаз что-то щелкнуло – оценка, запоминание.

— Роман, значит, — Он кивнул, словно ставя галочку в невидимом списке. Взгляд скользнул ко мне, к шраму, но будто бы жгучему под его взглядом. — А ты?

— В-Влад, — выдавил я. Ком в горле мешал дышать.

— Максим, — буркнул блондин, съежившись под этим всевидящим оком.

— Влад, Максим, Роман, — Сергей Сергеевич повторил имена, будто пробуя их на вкус. — Ну что ж, заплутали – так заплутали. Пойдемте, обустроимся. Тут не место разговорам, — Он махнул рукой вглубь лагеря. Жест был небрежным, но не оставляющим выбора. — Шагом марш, соколы. Не отставайте.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь, будто был уверен, что мы последуем. И мы пошли. Как на аркане. Рома незаметно швырнул камень в кусты роз у дорожки. Пустой жест. Против этого человека камни были детскими игрушками.

Аллея вывела на главную площадь. Контраст бил по глазам, как фотовспышка. После тишины леса и напряженного молчания – оглушительный визг. Детский смех, топот десятков ног, крики в догонялки. Из черных репродукторов на столбах лилась бодрящая, до зуда в зубах, пионерская маршевая музыка. На идеально подстриженном газоне красовалась гипсовая статуя Ленина – целая, невредимая, с указующей перстом в светлое будущее. Дети в красных галстуках носились между клумб, играли в "классики", рисовали мелом на асфальте.

И все они, как по команде, замирали на миг, когда мы проходили мимо. Десятки пар детских глаз – любопытных, настороженных, насмешливых – впивались в нас. В нашу грязь, в наши мокрые, не по сезону темные одежды, в наши бледные, потрепанные лица. Мы были чужими. Грязным пятном на этой картинке советского счастья. Сергей Сергеевич шел впереди, не обращая внимания на остановившееся веселье. Он лишь чуть ускорил шаг, ведя нас по краю площади, мимо статуи, к дальней аллее, ведущей... в глубь территории, к одиноко стоявшему на отшибе домику под номером "32".

Тот самый дом. Но не рухлядь из нашего кошмара. Новенький. Стены из светлого дерева пахли смолой и лаком. Крыша – ровная, крытая темным шифером. Окна – целые, сверкающие. Сергей Сергеевич подошел к двери, достал из кармана штанов связку ключей. Металл звякнул. Он открыл дверь.

— Внутри, — бросил он, отступая и пропуская нас жестом.

Мы вошли. Запах свежести. Новые кровати с жесткими матрацами. Чистый, пустой шкаф. Стол у окна. И на полке над столом – бюст Ленина. Не увязший по грудь в прогнившем полу, а гордо возвышающийся, гипсовый, с безупречно гладкими чертами.

Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком засова. Звук был громче выстрела в тишине комнаты.

Мы обернулись. Сергей Сергеевич стоял спиной к двери. Его огромная фигура заполнила проем. Искусственная улыбка исчезла без следа. Лицо было каменным. Фиалковые глаза горели холодным, нечеловеческим огнем. Всего пара секунд – и доброжелательный вожатый испарился. Остался хищник в клетке с добычей. Он сглотнул, его мощная челюсть сжалась. Когда он заговорил, голос был низким, хриплым, и каждое слово падало, как молот по наковальне:

– Вы кто, блядь, такие!?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и звенящий. Не было сомнений – он спрашивал не о наших именах. Он спрашивал о лесе. О воротах. О том абсурде, что обожгла его фиалковые зрачки. О следах хаоса, которые мы принесли в его идеальный, проклятый лагерь. И ответа, который его устроил бы, у нас не было.

Слова еще бились о стены, когда мы рванули как один.

Рома – первым. Беззвучно, как тень. Его правая рука, все это время висевшая плетью, взметнулась снизу вверх. Цель – висок. Максим ринулся следом, сжатые кулаки – в корпус. Я бросился вбок, к полке, к гипсовому Ленину на полке. Почти одновременно.

Глаза Сергея не дрогнули. Он вздохнул. Коротко, скучающе.

Его руки вспорхнули. Не для удара. Ладони рассекли воздух быстрее, чем я успел моргнуть. Казалось, он коснулся пространства перед собой.

Рома: Кулак был в сантиметре от виска Сергея, когда невидимый бич ударил его по запястью. Не звука. Только холодная молния, взрыв ледяных игл под кожей. Рука отсохла. Второй удар – в солнечное сплетение. Рома захрипел, будто ему перекрыли воздух. Сковало. Рухнул как мешок.

Максим: Его кулак не долетел. Невидимая рука шлепнула его по груди. Не больно. Как удар током низкого напряжения. Жгучий холод пронзил грудную клетку. Мышцы сковало. Он захлебнулся на вдохе, свернулся пополам и затих, задыхаясь.

Я: Мои пальцы впились в холодный гипс бюста. Тянул его к себе, чтобы швырнуть... Когда кто-то хлыстом нанес удар выше шеи, у основания черепа. Взрыв белого шума. Абсолютная тишина. Мышцы отключились. Пол ударил в спину и затылок. Я лежал. Не мог пошевелить веком. Видел только потолок и фигуру Сергея, стоящую над нами.

Тишина. Только хриплое дыхание Максим, да легкий стук каблука Сергея по полу. Он подошел ближе, его тень накрыла меня. Туфля зависла над лицом, и быстрым движением вниз обрубила мне свет.

Через какое-то время мысли всплыли и, как утопленники. Тупая волна боли накрыла с головой. Я открыл глаза. Мир плыл, расплываясь мазками. Запахи сплелись: терпкий лак, кислятина пота, и вдруг – легкий, сладкий шлейф жасмина. Неожиданный. Руки вывернуты за спину, запястья стянуты грубой веревкой, впивающейся в кожу. Каждое движение – жгучий протест связок. Слева, прислонившись к ножке кровати, сидел Рома. Голова запрокинута, глаза прикрыты, но по напряженной линии скул, по едва заметной дрожи в сжатых кулаках за спиной – он был здесь. Справа, на боку, лежал Максим. С сопящим дыханием, но уже очнувшийся. Видно что небольшая стычка, нанесло меньше вреда, чем нам с Ромой, хотя по виду ему прилетело куда сильнее. Его зеленые глаза, широко открытые, уверенно сверлили тех, кто стоял на против.

Они. Трое. Образовывали немую сцену в центре комнаты. Контрастные. Совершенные. Устрашающие.

На стуле у стола: Светловолосый мужчина. Он был иной. Если Сергей Сергеевич – грубая мужская сила, высеченная из гранита, то этот – изящная гравюра, где мужское начало сплелось с утонченной женственностью. Тускло-белокурые волны каре мягко обрамляли лицо, касаясь мочек ушей. Лицо... Ровное. Совершенных пропорций. Скулы, линия подбородка, изгиб бровей – такие, от которых любая девушка могла бы сойти с ума. Но это совершенство было пустой рамой. Его ярко-голубые глаза, цвета холодного моря, смотрели сквозь потрепанную книжку в мягкой обложке, которую он лениво держал в одной руке. На корешке мелькнуло: “Методичка. Лутошкин.”. Он сидел верхом на простом деревянном стуле, задом наперед. Грудь и подбородок оперлись на спинку, а вторая рука свисала через нее,пальцы бессильно касались перекладины. Весь его облик кричал о умиротворение. Умиротворение мертвого озера. Он не смотрел на нас. Он источал тишину.

В углу у двери: Сергей Сергеевич. Прислонился к косяку, как грозовая туча, прибитая к скале. Смуглый, резкий, мощный. Его скрещенные на груди руки казались каменными изваяниями. Он был абсолютным антиподом тому парню.

В другом углу у окна: Женщина. Лет так двадцати пяти. Одета в стандартную форму вожатого: светлая блуза, аккуратная юбка до колен. Но форма сидела на ней иначе. Подчеркивала пышные формы, изящный стан, атлетичные плечи, силуэт, где женская мягкость линий сочеталась с подспудной мощью тренированного тела. Темно-бордовые кудри. Она стояла, слегка прислонившись к раме, и медленно, почти нежно, накручивала этот локон на указательный палец. Желтые глаза, большие и яркие, как у дикой кошки, скользили по нам с отстраненным любопытством. Пухлые губы были слегка приоткрыты. От нее исходил тот самый нежный аромат жасмина. Она казалась самой человечной.

Тишина. Глубокая. Звенящая. Давление их присутствия сжимало комнату. Даже цикады за окном будто притихли.

И вот он, светловолосый на стуле, медленно закрыл свою потрепанную книжку. Беззвучный хлопок страниц прозвучал громче выстрела. Он повернул голову.

— Дмитрий Александрович, — представился. — Сергей Сергеевич, — кивнул он в сторону исполина у двери. — Лия Федоровна. – Женщина у окна с огненными кудрями чуть улыбнулась, ее желтые кошачьи глаза сверкнули.

Дмитрий положил методичку на колени. Сложил руки. Поза все еще расслабленная, но какая-то... собранная.

— Видите ли, — начал он, и в его тоне появились те самые нотки, от которых меня передернуло – как будто он цитировал из книжки, которую только что проглотил.

— Когда детишки приезжают сюда... они — песчаная россыпь. Совершенно. Каждый сам по себе, — Он сделал маленькую паузу, будто давая нам осознать глубину этой "бесполезности". — Из такого материала... ну, вы понимаете, ничего не построишь. Ни команды, ни... коллектива.

Он слегка наклонился вперед. Его ледяные глаза будто искали в нас понимания. Как будто мы его коллеги-педагоги, а не связанные пленники.

— Но! Стоит их познакомить, дать почувствовать... эээ... тепло товарищества? — Он чуть поморщился на это клише, но продолжил. — И они... превращаются! Становятся... мягкой глиной. — развел руками, изображая чудо. — Податливой. Готовой принять форму. Вот из такой глины уже можно...

— Ты совсем охуел? Этот мудила нас отпинал, а теперь ты нам эту бойду лечишь!? Что вы с нами сделали?! ОТПУСТИ НАС!

Мой крик, дикий, полный животного страха и ненависти, разорвал его напыщенную тишину. Я трясся всем телом, но весь этот цирк шапито меня вокруг уже разъедает изнутри.

Щелчок.

Резкий, как выстрел маленького пистолета. Звук пришел от Дмитрия.

Я не сразу понял, что это. Он просто щелкнул пальцами. Большим и средним. Негромко.

Что-то сверкнуло в воздухе. Маленький, тусклый кружок металла. Монета? Она промчалась мимо моего лица со свистом, едва не задев висок, и БАМ! – врезалась в металлическую спинку кровати Ромы с таким звоном, что у меня зубы задрожали. Искры брызнули на долю секунды.

Монета не упала. Она, как привязанная резинкой, рикошетом рванула обратно, с той же скоростью. Прямо в раскрытую ладонь Дмитрия. Он поймал ее так же небрежно, как бросил, даже не глядя. И тут же начал перекидывать ее между пальцами левой руки. Медленно. Методично. Большой-указательный. Указательный-средний. Средний-безымянный. Металл тускло поблескивал в солнечном луче.

Максим резко поднял голову. Увидел монету в руке Дмитрия. Его лицо застыло в удивлении и не поддельном интересе.

— Импульс... скорость... масса... НЕВОЗМОЖНО! Человек не способен на такое… — шепот сорвался с его губ.

Ком в горле. Весь мой крик, вся ярость застряли. По спине пробежал ледяной пот. Это был не фокус. Это было... нарушение. Нарушение всего, что я знал. Свист монеты у виска оглушил сильнее моего собственного крика. Мышцы свело от холода страха.

Дмитрий Александрович не смотрел ни на кого. Он смотрел на монету, прыгающую между его длинных, изящных пальцев. Его лицо потеряло последние следы наигранного интереса или холодного недоумения. Оно стало... усталым. Как у хирурга, которому предстоит неприятная, но необходимая операция.

— Я вот тоже, — начал он тихо. — Не думал, что мне когда-нибудь пригодится... вся эта ерунда. Песок, глина, форма… Детские игры. Но в связи с моим... заданием... — он сделал микро-паузу, и монета замерла на миг между безымянным пальцем и мизинцем, — приходится изучать.

Он поднял глаза. Впервые посмотрел на нас прямо.

— На самом деле, возиться с вами – та еще морока. Головная боль. Трата времени и ресурсов. Значительно... проще… — монета щелкнула, перескочив на новую траекторию, — было бы вас просто убить. Тихим вечерком. И закопать. Где-нибудь в лесу. Подальше от этого…

Он замолчал. Тусклая монета продолжала свое гипнотическое движение в его руке. Щелчок... щелчок... щелчок... Каждый звук – как отсчет последних секунд. Они не блефовали. Они просто констатировали самый удобный для себя вариант.

— Один… — он кивнул на Максима, — девятьсот девяносто третьего года рождения. — Взгляд скользнул ко мне. — Другой… девятьсот девяносто четвертого. А третий... девятьсот девяносто второго. – Он наконец посмотрел на Рому. – С какого… времени... вы тогда к нам прибыли?

Эти цифры звучали как приговор.

Голос Ромы прозвучал хрипло, но удивительно ровно.

— Две тысячи десятый.

Монета снова прыгнула у Дмитрия в пальцах, но это был резкий, нервный щелчок. Его ледяные глаза расширились. На долю секунды. Чистая, неподдельная растерянность. Потом взгляд стал острым, пристальным.

Он медленно кивнул, как будто сложный пазл наконец встал на место.

— Ого...Как сильно вас... закинуло.

— Вы нас обыскали? — резко выпалил Максим.

Его глаза метнулись к моим потертым джинсам, к рюкзаку, которого теперь не было.

Документы...

Взгляд Дмитрия мгновенно вернул ледяную ясность. Он чуть усмехнулся, уголок губ дрогнул в подобии улыбки.

— Все верно, а ты... догадливый. — Он сделал микро-паузу, словно зачитывал с невидимого списка. — Миронов Максим Владимирович…

— Савельев Владислав Юрьевич… — его взгляд направился меня, я почувствовал, как сжимается желудок. — И…

Он намеренно затянул паузу, глядя на Рому, как бы проверяя реакцию.

— Винокуров Роман Александрович.

Рома не дрогнул. Но я увидел, как напряглись мышцы его челюсти. Его имя прозвучало как приговор.

— Как же удобно, — продолжил Дмитрий, и в его ровном голосе прозвучала едва уловимая язвительная нотка, — что при вас были ваши документы. Избавляет от лишних вопросов. Пока.

Рома не стал ждать следующего вопроса. Спросил сам. Голос низкий, твердый, но подспудно напряженный.

— А какой сейчас год?

Монета замерла на ладони. Дмитрий сжал ее в кулаке.

— Тысяча девятьсот восемьдесят третий, но… — Он резко встал со стула. Весь его вид излучал теперь беспрекословный авторитет. — Пока вопросы задаю я.

Он сделал шаг вперед, его тень накрыла Рому.

— Рассказывайте. Как попали сюда. И что… с вами случилось. Кратко. Суть.

Рома поднял голову. Его темные глаза встретились с ледяными голубыми Дмитрия. Ни страха, ни вызова.

— Лагерь "Дубрава" заброшен в наше время. Мы прошли его по-изучать, конкретной цели не было. Просто подростки пошли изучать заброшку. Дальше нас обнаружили, скорее всего охрана, и спустила собак. Мы побежали в лес… Дальше… Туман. Живые то ли трупы, то ли еще что и какой-то черный дуб. Мы смогли вырваться и побежать дальше, выбежали из леса и оказались около ворот… на этот раз новых. Мы из тридцать первого августа две тысячи десятого года.

Тишина. Глубокая. Даже Лия перестала крутить локон. Сергей стоял как изваяние, но глаза прищурились, будто ловя знакомую деталь.

Щелчок... щелчок... щелчок... Звук заполнил тишину, отмеряя секунды размышлений. Дмитрий заговорил. Негромко. Голос был ровным, но в нем появилась тонкая нить чего-то... почти восхищенного.

— Явно… Он использовал… — Дмитрий сделал паузу, подбирая слова, избегая имени, которое знали все кроме нас в комнате, — ...свою сильнейшую Клятву. Чтобы переместить... вас троих. Интересно.

Рома не опустил взгляд. Связанные руки сжались на коленях, но голос остался ровным, твердым, как сталь под ржавчиной. В нем звучала не просьба, а требование равного обмена.

— Мы выдали вам все, что знаем, — Он четко отчеканил каждое слово. — Можно ли получить хоть что-то в ответ? Кто вы? Или... что вы? Что за "Клятва"? И кто… — голос Ромы дрогнул на миг, выдавая напряжение, — нас переместил?

Дмитрий Александрович замер. Монета застыла между пальцев. Его бровь медленно поползла вверх. Потом он... карикатурно задумался. Подпер голову рукой, изобразив театральную задумчивость. Губы сложились в преувеличенную гримасу размышления.

— Вас... и правда жаль, — начал он наконец, сбросив маску задумчивости. Голос его был сухим, с легкой, язвительной ноткой. — Нужна же в этом мире хоть какая-то... видимость справедливости. Ладно. Мы – Егери.

Максим прошептал мне на ухо.

— Егерь по-немецки охотник!

— Спасибо, Википедия! — натужно ответил ему я.

Дмитрий услышал. Или угадал. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Охотники. Верно. Мы люди. Обычные. Но... обладающие Колдовством. — Слово "Колдовство" он произнес без пафоса, как молоток или отвертка. — Считайте нас как хотите: шаманами, колдунами, ведьмами и ведьмаками... — он махнул рукой, — Смысл один. Наша задача – истреблять.

Пауза. В комнате стало холоднее.

— Нечисть. Призраков. Духов. Всю ту мерзость, что выползает из щелей реальности. — Он посмотрел на нас, оценивая нашу реакцию. —Мы... милиция. Только невидимая. Для таких, как вы. Для мира, который предпочитает не знать.

Он прошелся взглядом по нашим лицам, ловя шок, недоверие, страх.

— Клятва… — продолжил он, — это способность, дарованная тем кто обладает колдовством. Про того, кто вас сюда швырнул… — Дмитрий покачал головой. — Говорить... не положено. Знайте лишь: он очень стар. И очень... зол. Древняя нечисть. Один из Первых. Он терроризирует этот мир... дольше, чем существуют ваши города. А зачем он это сделал?

Дмитрий развел руками. Впервые на его лице появилось искреннее, усталое недоумение.

— Мы и сами не знаем. Может, шалость. Может, часть плана. Может… — его взгляд скользнул по моему шраму, — …вы ему чем-то приглянулись.

Он оглядел нас и скорчил такое лицо будто правда за нас беспокоится.

— Ну, что? Котелок варит?

«Матерь Божья… Какой же пиздец»

Тишина после вопроса Дмитрия висела густая, как сироп. "Котелок варит?" Звучало так цинично, так... бытово, после всего, что мы услышали. Колдовство. Охотники. Древняя нечисть. 1983-й год. Мозг отчаянно пытался сцепить эти обрывки в хоть сколько-нибудь осмысленную картину, но получалась лишь каша из ледяного ужаса и полного бессилия. Максим рядом замер, его широко открытые глаза бегали от одного Егеря к другому, словно ища хоть намек на шутку. Рома сидел неподвижно, но тоже не мог поверить в услышанное.

Дмитрий Александрович вздохнул, разочарованно, как учитель, видящий, что ученики не поняли элементарного. Он лениво поднялся, отряхнул невидимую пыль с рукава своей безупречной рубашки.

— Ладно. Держать вас тут связанными... смысла особого нет. Вы же не дураки. Пока. Милая морока, конечно, но... вы же все-таки дети. Пусть вы чуть-чуть отдохнете. Ваши вещи, надлежат изъятию. Рюкзак, портфель... все, что при вас было. На предмет опасностей и... для изучения. — Его голос стал суше. — О вашей дальнейшей участи... будет сообщено. В свое время. Пока – живите. Отдыхайте. Наслаждайтесь... советским детством.

Он бросил последний оценивающий взгляд и вышел, не закрыв дверь.

В проеме застыл Сергей Сергеевич. Он помолчал, давя этой тишиной. Потом губы, скрытые бородой, шевельнулись.

— Соколы... — слово прозвучало как плевок. — Попробуете выкинуть фигню какую... хоть спичку, хоть бумажку... Череп раздавлю. Лично. Каждому. Я понятно объясняю? Будете вести себя... нормально. Как положено пионерам.

Он произнес это с таким ледяным презрением к слову "нормально", что по спине пробежали мурашки. Он развернулся и тяжело зашагал вслед за Дмитрием.

Осталась Лия. Она легко оттолкнулась от косяка и подошла к шкафу. Открыла его. Внутри висело несколько полных комплектов пионерской формы: чистые, почти новенькие белые рубашки, аккуратно сложенные темно-синие шорты для Максима и меня, юбка для... ну, не пригодится. И две рубашки с длинными рукавами – явно не по сезону для жары. Рядом лежали ярко-красные галстуки.

Она молча достала комплект с короткими рукавами для Максима – белая рубашка, синие шорты. Не стала вручать. Просто положила их на край кровати, где сидел Максим. Потом взяла комплект для меня – так же положила на мою кровать: рубашка, шорты. Наконец, она взяла рубашку с длинным рукавом и пару шорт, положила их на кровать Ромы.

— Переоденьтесь. Мокрое долго не поносишь. Простынете. Эта – твоя, – она посмотрела на Рому и кивнула на рубашку с длинным рукавом. Чтоб не мозолить глаза шрамами. А бинты свом сними, воняют. Дай коже подышать.

Рома не шевельнулся, но я увидел, как напряглись его скулы. Они знают. Обыскали насквозь, пока мы были без сознания. Знают про шрамы. Знают все.

— А теперь живо, — Лия хлопнула в ладоши, ее голос внезапно стал звонким, как у вожатой на линейке, но желтые глаза остались холодными и наблюдательными. — Время-то бежит! Десять часов. Завтрак в столовой давно закончился. Я поговорила с теть Аней, она вам что-то оставила. Но если опоздаете – есть не будете до самого обеда. — Она направилась к двери, огненные кудри колыхнулись. На пороге остановилась, обернулась. — Ваш домик – тридцать второй. Столовая – вон то здание, с красным флагом. Не заблудитесь. И... Без глупостей. Сергей Сергеевич не шутил. Ни с кем. Ни слова лишнего. Поняли, соколики?

Она бросила последний взгляд, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я посмотрел на чистую белую рубашку и синие шорты рядом. На свои все еще связанные за спиной руками веревками. И тут же Рома, Максим и я – почти хором, срывающимися от адреналина и бессильной злости голосами, выпалили в захлопнутую дверь.

— А НАС РАЗВЯЗАТЬ ТО ЗАБЫЛИ?!

Переглянувшись с ребятами, мы так же хором глубоко вздохнули. С горем пополам, помогая друг друг и пытаясь стянуть узлы об угол стола – руки были освобожден.

– Ну что, пионэры? – фыркнул Максим, растирая красные полосы на запястьях. Он пытался шутить, но голос срывался. – Лагерь мечты! Бесплатная экскурсия в прошлое, встреча с колдунами-недотрогами... – он кивнул в сторону двери, откуда ушли Егери, – и вот те на, бесплатный комплект советского белья! – Он ткнул пальцем в белую рубашку. – Главное, чтоб эти ваши "Охотники" у нас еще и трусы не забрали.

Я хрипло засмеялся, сдирая с себя промокшую, вонючую кофту. – Зато галстук красненький дадут! – добавил я, чувствуя, как адреналин ищет выход в этом дурацком зубоскальстве. – Представляешь, Ром? На линейке: "Пионер, будь готов!" А мы: "Всегда готов... к тому, что нам череп раздавят!" – Я бросил кофту в угол. – Главное, палку колбасы не забудь спросить у теть Ани, Макс. А то вдруг это ключ к возвращению? Оформил – и хоп, домой!

Рома уже скинул свое промокшее пальто. Под ним была темная, мокрая насквозь майка. Он стоял спиной к нам, разглядывая рубашку с длинным рукавом. Его плечи напряглись. Он не смеялся.

– Колбаса... – буркнул он без оборота. – В 83-м она еще наверное не из бумаги состоит. Может, и правда ключ. – Он потянул за ворот мокрой майки.

Мы с Максимом занялись своими шортами. Максим, как всегда, несмотря ни на что, цеплялся за знакомые вещи. – О, представляешь, Владос? Раз всякие колдуны существуют, а может такое быть что один из них «Ночной Дозор» написал?

– Ну, а зачем ему своих палить-то?

– Да без понятия, вдруг слить информацию в отместку хотел, хотя логичнее что просто какой-то человек про них узнал, ну, такой же как мы, вот и написал. Вообще интересно как в наше время с интернетом они ещё не спалились? – Он застрял одной ногой в шортах, подпрыгивая. – Блин, а как они без интернета-то живут? Как мемы смотрят? Или... – он вдруг осенило, – может, мы тут сами первый мем придумаем? Типа... пионер с раздавленным черепом? Ой, Ром, прости!

Рома резко дернул мокрую майку через голову. И замер.

Воздух вырвался у меня из легких со свистом.

«Его спина. Боже, его спина».

Это не просто шрамы. Это был... пейзаж ада, выжженный на живой плоти. Паутина старых, белесых рубцов, глубоких и неровных, как трещины на высохшей земле. И поверх этого кошмара – татуировка. Во всю спину, от лопаток до поясницы.

Смерть. Женская фигура, стилизованная, готическая. Изломанная и бесконечно печальная. Лицо скрыто капюшном, из-под которого струились волосы-тени. В одной костлявой руке – коса. А за спиной Смерти – не крылья летучей мыши, а огромные, могучие, но обугленные крылья ангела. Перья черные, как пепел, с рваными краями. Тяжелые, сломанные, но распростертые в последнем порыве. Контраст с рубцами под ней был леденящим.

Я не мог оторвать глаз. Ком в горле мешал дышать. Шутки про мемы и колбасу умерли на корню. – Ром… Что за татуировка?..

Рома не обернулся. Он стоял неподвижно, мускулы играли под шрамами и чернилами. Он взял чистую рубашку. Держал ее, не надевая. Пальцы сжали ткань до побеления костяшек.

Тишина сгустилась, давящая. Даже цикады за окном смолкли.

– Памятник, – наконец произнес он. Голос был плоским, как надгробная плита. Он повернулся. Его черные глаза, обычно глубокие, сейчас были пустыми. Смотрели в никуда. — О друге.

Больше – ни слова. Он методично надел рубашку. Длинные рукава скрыли шрамы на руках. Ткань легла на спину, похоронив Смерть и ее сожженные крылья. Пуговицы застегнулись до горла. Механически.

Веселье было мертво. Максим молча доковылял со шортами, лицо пепельное. Я сглотнул, глядя на белую ткань, скрывшую кошмар.

«"В память о друге". Какой друг? Почему я дружу с ним уже год, но о его прошлом ничего так и не знаю. По лицу Максима понятно, что он видел татуировку, и тоже мне ничего не говорил. А хотя он тоже мало что знаете. С каждым таким «приколом», Рома становится для все более чужим и опасным. Что он еще скрывает?!»

Дверь домика №32 захлопнулась. Воздух – чистый, горячий, пропитанный хвоей и пыльной сладостью нагретой смолы – ударил в лицо. Солнце легло теплым грузом на плечи сквозь тонкую белую рубашку. Я вдохнул полной грудью. Чистота после мокрой склизкости – бальзам. Под ногами скрипели родные, потрепанные кеды. Странное сочетание: пионерский верх, свой низ.

– Фух... – Максим потянулся, – Чистым быть – хорошо! Хотя... – он оглядел себя, потрогал воротник рубашки, – ...а мы-то кто в этом спектакле? Пионэры? Выглядим как... как переодетые шпионы на утреннике.

Мы двинулись по пустынной аллее к столовой. Лагерь дышал послеобеденной сонной тишиной. Только цикады трещали, да из-за дальних корпусов доносился смутный гул занятий.

– Пионэры? – я фыркнул, поправляя неудобный воротник. – Нам по семнадцать, Максон. Пионерский возраст кончился лет пять назад. Мы бы сейчас комсомольцами были, по идее.

Рома шел чуть впереди, его руки в карманах серых брюк. – Лагерь совмещенный, видимо, – произнес он сухо, но в голосе слышался легкий сарказм. – Малыши – пионэры. Мы – комсомольский актив. Или так им удобнее нас контролировать в одинаковом. Белое стадо.

Максим подхватил. – Ага, актив! Активно пытаемся сбежать из 1983 года! Кстати, о сбегании... Варианты? Кроме как выйти раз на раз зловещий дуб или броситься на амбразуру Сергея Сергеича?

– Через дуб – сомнительно, – я покачал головой, наслаждаясь теплом солнца на лице. – Через Сергея – самоубийство. Остается искать лаз. Или союзников. Они же сказали – магия существует. Может, не мы первые свалились в эту временную яму? Может, тут есть такие же... "гости"?

Рома замедлил шаг, задумчиво глядя на темную полосу леса за оградой.

– Возможно. Но искать их – риск. Егери не дремлют. И какой вообще смысл в наших телодвижениях будет, мы с вами машину времени не придумаем. Так что пока – тихо. Осматриваемся. И... – он ткнул пальцем вперед, где виднелась столовая, – ...заправляемся. Пахнет чем-то ванильным. И хлебом. Я голоден как волк.

Запахи усиливались: сладкая ваниль, парное молоко, свежая выпечка. У входа в столовую – ни души. Видимо, все на кружках.

Внутри царила прохлада и тишина. Пустые столы, солнечные зайчики на скатертях. За раздаточным окном копошилась женщина лет сорока пяти – тетя Аня. Крепкая, в белом халате и белом же колпаке, сдвинутом набекрень. Она что-то энергично вытирала.

– О, а вот и прогульщики! – громко объявила она, увидев нас. – Всех уже и кормила, и мыла за ними, а вы как баричи – извольте подать! Садись давай, да поживее!

Мы плюхнулись за ближайший стол. Теть Аня схватила большую кастрюлю.

– Манка осталась! – огласила она, с грохотом ставя кастрюлю на стол перед нами. Пахло ванилью и теплым молоком. – Не кипяток, но съедобно. Кому сколько? Этому худющему – двойную порцию! – Половником ткнула в сторону Ромы. – Чтоб хоть щеки округлились!

– Мне, пожалуйста, побольше, теть Ань! – Максим сиял. – С кусочком масла сверху? А то оно там, кажись, не весь растопилось...

– Ага, щас тебе еще и икру красную подам! – фыркнула она, но накладывала кашу щедро, ложка густо шлепала по тарелкам. – На, упыри голодные. Хлеб бери, не стесняйся, вон корзина. Компот в баках. И тарелки – чтоб чистыми были! А то вон какие тощие, ветром сдует. Особенно этот, – она снова кивнула на Рому, сунув ему самую полную тарелку. – Жри, богатырь ненастоящий!

– Спасибо, тетя Аня, – Рома кивнул, и в углу его губ дрогнуло подобие улыбки. Он взял ломоть хлеба размером с кирпич.

Тетя Аня вернулась к своим кастрюлям. Мы погрузились в ритуал еды. Каша – теплая, нежная, сладковатая. Хлеб – с хрустящей корочкой. Компот – прохладный, кисло-сладкий. Простота и сытость творили чудеса. Напряжение отступало, уступая место усталому спокойствию и сосредоточенности на еде. Даже мысли о Егерях и дубе казались немного призрачными в этой мирной прохладе.

– М-м-м... – Максим с наслаждением причмокивал. – А ведь вкусно! Вот бы Лике рецепт... Ой. – Он помрачнел. – Лика... она ж не знает, где я. Никто не знает.

– Зато тетя Аня знает и кормит, — я попытался отогнать мрак. – Ешь, пока не остыло. Представляешь, как Романыч сейчас счастлив? Двойная порция!

Рома, методично размешивавший кашу, поднял на меня темный, спокойный взгляд.

– Счастье – понятие относительное. Но каша – объективно хороша. – Он макнул хлеб в кашу и откусил.

Мы ели в тишине, нарушаемой только звоном ложек и далеким гулом лагеря. Солнечный свет лился из окон. Казалось, этот момент может длиться вечно: тепло, сытость, двое друзей рядом...

– Привет, новенькие!

Голос прозвучал звонко, неожиданно и прямо над нами. Мы вздрогнули, как один. Напротив, уперев руки в стол и лучезарно улыбаясь, стояла девчонка. Наша ровесница. Каштановые волосы были собраны в высокий, живой хвостик, который так и норовил выбиться из резинки. Карие глаза смотрели с открытым любопытством и добродушной наглостью. На ней – идеально повязанный красный галстук и белая рубашка, выглядевшая на ней гораздо естественнее, чем на нас.

– Я Наташа! – объявила она, как фанфары. – Помощница старшей вожатой по кружковой работе! Вы, я так понимаю, наши загадочные новички из тридцать второго? О которых все шепчутся? – Она игриво подмигнула.

Мы переглянулись. Максим замер с ложкой на полпути ко рту. Рома медленно положил свой хлеб. Я сглотнул комок каши.

– Э-э... да, – выдавил я. – Мы... новенькие.

– Отлично! – Наташа хлопнула в ладоши. – Значит, надо вас определить по кружкам! Без дела слоняться – скукота! – Она вытащила из кармана юбочки потрепанный блокнотик, карандаш и... три сложенных листочка – бегунка. – Ладно, распределяемся! – Она уставилась на Рому. – Ты... у тебя вид творческий! Задумчивый! Музыкальный кружок! У нас Полина ведет – она сама на фортепиано играет, как боженька! И гитара есть... ну, почти целая! – Она что-то энергично записала в блокнот, а затем протянула Роме один бегунок. – Вот твой маршрутный лист!

Потом взгляд перешел на Максима, который сидел, разинув рот.

– Ты... ого, какой шустрый и крепкий! Энергии – хоть отбавляй! Спортивный кружок! – Наташа гордо ткнула себя пальцем в грудь. – Я веду! Волейбол, футбол, турнички – все будет! – Она протянула Максиму второй бегунок. – Завтра после завтрака, на площадке! Не опаздывай!

Наконец, ее взгляд упал на меня. Я почувствовал себя под микроскопом.

– А ты... – Наташа прищурилась, изучая. – Ты... тихий? Вдумчивый? У нас есть кружок юных радистов! Очень интересно! Паяльники, схемы, радио, колонки... и Сашка, наш радиолюбитель, одинокий волк, ему помощник нужен! Ты идеально подходишь! – Она торжествующе поставила галочку в блокноте. – Вот и распределились! Музыка, спорт, радио! Полный комплект!

Рома поднял бровь, глядя на Наташу с плохо скрываемым удивлением. Максим наконец закрыл рот.

– А можно... в авиамодельный? – робко спросил он.

– Авиамодельный? – Наташа задумалась на секунду. – Он же... в ремонте. Мастерская. Но! – Она снова вспыхнула энтузиазмом. – Если Василий Кузьмич разрешит после футбола – почему нет? Главное – начать! – Она сложила блокнот. – Музыкальный – сегодня после тихого часа, в клубе! Спортивный – после завтрака завтра, на площадке! Радио – сегодня же, часа через два, в кабинете за медпунктом! Не опаздывайте! – Она лучезарно улыбнулась. – Рада была познакомиться! Удачи!

И, вихрем развернувшись, Наташа скрылась за дверью столовой так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф энергии и легкое ощущение столбняка за нашим столом.

Мы молча смотрели на пустой проем, потом друг на друга.

– И че это было? – с выпученными глазами спросил я.

Рома ошеломленно пожал плечами. – Дух коллективизма, наверное, я без понятия…

Мы понесли тарелки к раздаче. Тетя Аня буркнула что-то вроде "Молодцы, хоть не свиньи", но кивком показала, куда ставить. Выходя из прохлады столовой обратно в жаркий, хвойный воздух, мы чувствовал себя немного потерянными с бегунками на в руках.

– И что, мы правда пойдем отмечаться? – Я перевел взгляд с листка на парней.

– Ну… – Протянул Макс как будто пытаясь посчитать все за и против. – Это отличная возможность исследовать весь лагерь, ну и убить время. Все таки надо знать врага в лицо! – Он встал в карикатурную позу какого из полководца.

– Мое предложение разделиться. – Сухо отрезал Рома. – Практичного смысла ходить одной гурьбой нет. Расписание у нас тоже нет, так что разойдемся сейчас и как по всем пройдемся, встречаемся в нашем домике.

Максим сразу дал добро на его слова. – Понято, кэп! Тогда я первым пойду в радио-кружок, Рома – в музыкальный, Влад – художественный.

– Ну, тогда и порешили. – Рома поставил точку в нашем плане, и развернулся.

Они оба сошли с крыльца. Глядя, как Максим скрывается за углом, а Рома неторопливо движется к клубу, его фигура в белой рубашке четко выделялась на фоне яркой зелени, меня прошибла одна очень обидная мысль.

– А меня вы, идиоты, спросить не забыли! – Рявкнул им вдогонку я, но этих слов ребята уже не слышали.

Я остался стоять на крыльце столовой, мну в руках дурацкий "бегунок".

– "Художественный кружок. Корпус номер 4." Ну, и как я его, блядь, найду? – Тихо от обиды буркнул себе под нос.

Оглядываясь вокруг и ища на домиках жестяные таблички с номерами, я выдвинулся вперед. Колено. Оно ныло. Тупо, назойливо, как фоновый шум после той драки и бешеной пробежки по лесу. Каждый шаг отзывался тупым ударом где-то глубоко в суставе. То что я смог забыть, пока мы были вместе, но оставшись один на один – мое тело и мысли дали о себе знать.

Корпус №4 оказался невзрачной одноэтажкой из силикатного кирпича. Дверь была приоткрыта. Пахло краской, скипидаром и… пылью. Заглянул. Полутемно. Шторы полуприкрыты. Столы, заваленные банками, кистями, мольберты по углам. И посреди этого творческого хаоса – фигура, согнувшаяся над столом, голова покоилась на скрещенных руках. Спал.

«Ну хоть кто-то здесь понимает толк в отдыхе».

Ступив внутрь, пол скрипнул под кедой. Я только собрался кашлянуть или что-то вроде, как…

Спящая фигура взорвалась движением. Не просто поднялась – вскинулась. Как пружина. Розовая вспышка волос мелькнула в полумраке. И прежде чем я успел моргнуть, он был рядом. Сильная рука ударила в стену позади меня, и он всем весом придавил меня к стене. Спина с глухим стуком ударилась о прохладную стену.

Передо мной стоял парень. Роста Роминого, не меньше. Зеленые глаза, неестественно яркие даже в полутьме, сверлили меня. А волосы были цвета фуксии, ядовито-розовые, длинные доходящие до скул, торчащие во все стороны, как у взъерошенного попугая. Совершенно немыслимое зрелище для этого серого совка.

– Не видел тебя здесь, – голос был низким, спокойным. Он все еще прижимал меня к стене, не сильно. – Ты новенький? В кружок записаться? Или просто любопытный?

«Ты совсем ебанутый?»

Мысль промелькнула в моей голове, но сказал я. – Ага. Пришел рисовать мамины портреты. Или кактусы. Еще не решил. А ты тут обычно гостей к стене клеишь? Это часть творческого процесса?

Зеленые глаза чуть сузились. Уголок рта дрогнул в усмешка. Потом давление ладони ослабло, и он отступил на шаг, подняв руки в умиротворяющем жесте.

– Расслабься, просто подшутить хотел, – сказал он, и в голосе появились нотки какой-то небрежной легкости, контрастирующей с его предыдущей резкостью. – Заскучал тут. Илья. Заведую этим пи… бардаком. А тебя?

– Влад, – буркнул я, отряхиваясь, хотя отряхивать было нечего, кроме собственного достоинства. Колено горело. Я старался не хромать, отходя от стены. – Так ты… главный по мазне? – кивнул я на мольберты.

– В каком-то смысле, ага – Илья усмехнулся.

Я не мог оторвать взгляд от его головы. Это было гипнотизирующе нелепо. В этом мире белых рубашек, красных галстуков и серых стен его розовые волосы выглядели как вызов всему мирозданию. Более дикий контраст, чем даже мы с нашими временными аномалиями.

– Эм… – я ткнул пальцем в сторону его макушки, не в силах сдержаться. – Это… фирменный стиль?

Илья засмеялся. Звук был неожиданно теплым и открытым, совсем не таким, как его пробуждение.

– Родители, – пожал он плечами, будто говорил о чем-то обыденном. – Инженеры. Нас на четыре года в Штаты занесло, командировка. Там, понимаешь… всякие там панки, моды, окрашивание. Ну, я и поддался искушению перед отъездом. Захотелось что-то… эдакое. В память. Вот и щеголяю теперь. Местные, конечно, офигевают тихо, но пока ничего не говорили. Ну, кроме школы конечно. – Он посмотрел на меня с внезапным любопытством. – А тебе нравится?

– Выглядишь… Забавно. Слушай, я тут на самом деле по делу.

– Какому?

– Можешь мне в листке чиркануть? – Я передал свой помятый листок, ему в руки.

Он ловко выхватил из-за уха карандаш и с размаху, с каким-то артистичным шиком, начертал на моем листке что-то нечитаемое. Будто не подпись ставил, а автограф давал на память. – Готово! Держи! Теперь ты официально приобщился к высокому искусству на пять секунд. Рекорд!

– Спасибо, Ван Гог, удачи с мазней. – буркнул я, суя листок в карман рубашки, я развернулся к выходу.

– Удачи, ты заходи если что! – крикнул он мне вслед, но я уже толкал дверь.

Свежий воздух ударил в лицо.

«Ну вот и формальности соблюдены. Теперь бы найти укромный уголок, выкурить сигаретку… Только где пачка…»

Мысль ударила, как током. Влажные, вонючие, брошенные в углу нашего домика №32. А в кармане… Пачка! Почти полная! Я же сунул ее утром, и она все это время лежала там. Надежда, теплая и никотиновая, зашевелилась где-то под ребрами.

«К домику. Быстро.»

"Быстро" – понятие относительное, когда колено ноет, как вывихнутое, а путь лежит через пол-лагеря. Я ковылял, стараясь не привлекать внимания, жмурясь от яркого солнца. Каждая неровность дорожки отзывалась тупым эхом в суставе.

Дверь домика была не заперта. Я ввалился внутрь, с облегчением притворил ее за собой. Прохлада и знакомый запах свежего дерева, смешанный с легкой пылью. И… да! Мои джинсы! Они валялись там же, куда я швырнул их утром, – в углу у моей кровати, смятые, грязные, все еще отдающие сыростью леса и болота.

«Сигареты, сигареты…»

Я рухнул на колени рядом с ними, схватил джинсы и начал лихорадочно шарить по карманам. Правый – пуст. Левый – пуст. Сердце упало. Неужели выпали? Или эти Егеря забрали? Я перевернул джинсы, тряхнул ими.

Шлеп. Красно-белый прямоугольник. Пачка. Целая!

– ДА-А-А-А БЛЯ-Я-Я! ДА! СУКА! ДА! – рев вырвался сам, громовой волной. Схватил пачку, прижал к груди. – Храни вас господь, добрые вы люди! Спасибо, что не забрали святое! Можете хоть раз сто мне голову расквасить – я всё стерплю!

Дрожащими пальцами отщелкнул крышку. Рай. Аккуратные цилиндрики. И – о чудо, все на месте! – зажигалка и пачка жвачки "Orbit", почти полная. Комплект счастья. Сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой…

И тут – сквозь стены – тонкий, надрывный детский плач. Прямо под окнами.

– Да иди ты… – мысль была готова, но плач врезался в мозг. Не каприз, а настоящая потерянность. Как… как в том кошмарном сне?

«Черт».

Выплюнул сигарету обратно в пачку, с невероятной силой воли защелкнул, сунул в карман шорт. Колено заныло, когда поднялся.

«Какой же я идиот».

Вышел. На аллее, под крыльцом дальнего От меня домика, на корточках сидела девчонка. Лет одиннадцать. Ярко-рыжие волосы – медь на солнце – в небрежном пучке сбоку. Лицо в коленях, худенькие плечи тряслись.

– Эй, – буркнул я, подходя. Старался не хромать. – Чего ревешь? Кто обидел?

Она подняла заплаканное, веснушчатое лицо. Огромные зеленые глаза полны слез.

– Ф-Фыр-Фыр… п-пропал! – всхлипнула она. – В-везде искала! Его н-нету!

– Фыр-Фыр? – переспросил я, присаживаясь рядом. – Кто это? Хомяк? Кот?

– Ф-Фыр-Фыр – это Фыр-Фыр! – выпалила она, смотря на меня как на идиота. – У него одно ушко плохо пришито… и животик мягкий! Я его люблю! Он всегда со мной! А сейчас… – Слезы хлынули снова. – Он один! Ему страшно!

«Боже, ну и тарабарщина».

Я вздохнул. Эта рыжая катастрофа явно не успокоится. В кармане шорт лежало спасение – жвачка "Orbit". Я достал пачку, выковырял одну розовую подушечку.

– На, – сунул ей в руку. – Жуй. Давай сначала и по порядку. Тебя как зовут?

Девочка с недоумением посмотрела на жвачку, потом на меня. Сунула в рот. Жвачка, видимо, сработала – всхлипы стали реже.

– Меня А-Агатой зовут. А Фыр-фыр… Он… К-коричневый, – прошептала она, жуя. – Одно ушко… висит. Животик… мягкий. И… и он теплый!

«Теплый? Ну да, на солнце нагрелся,»

– подумал я цинично. Но девочка смотрела с такой надеждой…

– Ладно, ревунья, – встал, отряхиваясь, колено скривилось. – Где последний раз его видела? На площадке? У столовой?

– Я… я везде! – Агата махнула рукой неопределенно. – И на площадке… и у столовой… и к дубу ходила цветы рвать… Потом домой пошла – а его нет!

«Великолепно. Ищи там – не знаю где…»

Я сдержал вздох. – Пойдем по твоему маршруту. Глаза пошире. И жуй.

Мы пошли. Вернее, я ковылял, а Агата семенила рядом, беспокойно оглядываясь под каждую лавочку, за каждый куст. Она то забегала вперед, заглядывая в клумбы, то отставала, проверяя заборные щели. Я шел, чувствуя, как раздражение борется с абсурдностью ситуации. Колено ныло.

– Фыр-Фыр! Отзовись! – периодически звала Агата, но ответом была только трескотня цикад.

Мы миновали площадку – пусто, прошли мимо столовой – пусто, свернули на дальнюю аллею, ведущую к забору. Там рос огромный старый дуб – не черный кошмар из леса, а просто большой, живой, раскидистый. Агата подбежала к нему, заглянула в густую траву у корней.

– Здесь я цветы собирала… – пробормотала она разочарованно. – Его тут нет…

Я прислонился к шершавой коре, давая колену передышку. Смотрел вверх, сквозь переплетение ветвей и сочной зелени на безжалостно синее небо.

«Ну и где ты, засранец? На облаке улетел?»

– Ой! – вдруг вскрикнула Агата. Не испуганно, а… удивленно. Она запрокинула голову, щурясь от солнца, и тыкала пальцем куда-то вверх. – Смотри! Вон! На ветке! Это… это он? Кажется… ушко!

Я подошел, прикрыл глаза ладонью от солнца. И да. На толстой ветке, метрах в трех от земли, среди листвы тускло коричневело что-то. И торчал знакомый по описанию лоскут – болтающееся ухо.

– Сиди тут, – буркнул я, уже находя зацепки на стволе. Колено взвыло при первом же подтягивании, но адреналин и злость на этого медведя гнали вверх. Забрался на нижнюю ветку, потом дотянулся до той, где сидел беглец.

Снял его. Теплый от солнца, мягкий, чуть пыльный. Одно ухо болталось на паре ниток. Я машинально повернул его спиной к себе, чтобы не уронить, спускаясь…

И мир рухнул.

На спине. Неровными, детскими стежками. Вышито: "Фыр-Фыр".

Тот самый… Из домика. Из заброшенного лагеря. Из будущего. …а сейчас он здесь. Теплый. В руках. Его потеряла эта девочка. В этом времени.

Холодный ужас, как ледяная игла, вонзился в грудь. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли картинки: разбросанные книги на разбитых лавочках, гнилые лоскуты пионерской формы у дорожки, мертвая тишина заброшенного лагеря. Как будто все… испарились в один момент.

«Они все погибли».

Мысль ударила с леденящей ясностью.

«Не ушли. Не разъехались. Погибли. Здесь. И все вещи… они остались лежать так, как будто жизнь оборвалась на вздохе».

Рука задрожала. Я чуть не выронил медведя. По спине пробежали мурашки. Ком встал в горле. Этот теплый, нелепый плюш в моей руке стал вдруг страшным артефактом из мира мертвых.

– Нашел! Дай! Дай его! – Агата прыгала внизу, протягивая руки.

Я сполз с дерева, движения скованные, механические. Отдал ей медведя. Она прижала его к щеке, зажмурившись.

– Фыр-Фыр! Я так испугалась! Больше не теряйся! – Она повернулась ко мне, сияя. – Спасибо! Ты волшебник! Прости совсем забыла, а как тебя зовут?

«Волшебник. Да, именно. Волшебник, который знает, как вы умрете». – Мысль была горькой, как полынь.

– Влад…– растеряно промямлил я.

– Он… он всегда так, – добавила Агата небрежно, уже отбегая и поправляя медвежье ухо. – То в шкаф залезет, то на дерево. Вечно куда-то пропадает! Пока! Спасибо!

Она рванула по аллее, рыжий хвостик прыгал, а Фыр-Фыр болтался у нее в руке. Одно ухо – почти оторвано.

Я остался стоять у дуба. Воздух вдруг стал тягучим, как смола. Легкие не расправлялись, сдавленные невидимыми тисками. Солнце, еще секунду назад слепившее, померкло. Не физически – оно все так же жгло кожу, но свет его стал плоским, выцветшим, как на дешевой открытке.

Рука полезла в карман шорт, нащупала жесткий уголок пачки. Вытащил. Пальцы не слушались – скользили, дрожали. Выковыривая одну сигарету, чуть не сломал. Зажигалк. Щелк. Щелк. Щелк. Поднес огонь к кончику сигареты. Бумага обуглилась, табак затлел. Злость, внезапная и слепая, ударила в виски. Швырнул проклятую железяку в траву так, что она отскочила от корня дуба с тупым стуком.

Затяжка. Глубокая, отчаянная. Едкий, горький дым ворвался в легкие, знакомый и чуждый одновременно. Еще затяжка. Сильнее. Голова закружилась не от никотина – от обрушившегося мира. Земля под ногами качнулась, поплыла. Успел прислониться спиной к шершавой коре дуба, чтобы не рухнуть. Колено – знакомый тупой гвоздь боли, вбитый в сустав.

Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неровно, как пойманная птица. Каждый удар отдавался в висках, в ушах – глухим, тяжелым гулом.

«Не могу дышать. Воздуха нет».

Рот открыт, хватает ртом липкую, тяжелую пустоту. Грудная клетка – тесная клетка, ребра вот-вот треснут. Тошнота. Резкая, подкатывающая волной от самого желудка. Горькая слюна заполнила рот. Сглотнул – комок встал в горле, не продраться.

«Сейчас вырвет».

Сигарета – уже на фильтре, даже не заметил, как сгорела. Автоматически затянулся снова – глубоко, до хрипа. Горячий пепел, как раскаленная игла, обжег губы и язык. Фильтр зашипел, запах паленой пластмассы ударил в нос. Выплюнул окурок, зашипел сам от боли. Затоптал тлеющий бычок в пыль подошвой кеда. Руки тряслись так, что пальцы выписывали в воздухе дикие пассы. Не унять. Никак не унять.

Усталость. Нечеловеческая. Свинцовые гири приковали к земле каждую кость, каждую мышцу. Веки налились тяжестью. Не выдержу. Слишком. Все слишком. Я не могу. Не могу больше. В голове – вспышка: кухня. Запах жареных котлет и черного чая. Мамины руки, теплые.

«Мамуль…»

Мысленный шепот сорвался в рыдание. Ком в горле взорвался. Горячие, соленые слезы хлынули ручьями, жгли щеки. Не сдержал. Не смог. Сдавленный стон вырвался наружу, потом другой – громче, отчаяннее. И еще. Рыдания душили, рвали горло, сотрясали все тело.

«Не хочу! Не хочу тут! Домой! К маме!»

Он сполз по стволу дуба, как подкошенный, не в силах удержаться на ногах. Больное колено подогнулось, пронзив новой волной боли, но он уже не чувствовал ее отдельно. Все слилось в один сплошной кошмар. Упал на землю, на бок, поджав ноги. Обхватил голову руками, вцепился пальцами в волосы, дергая их, пытаясь заглушить внутренний вой. Слезы текли по лицу, смешиваясь со слизью, слюной, впитываясь в ткань рубашки у рта. Меня колотило – мелкая, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке. Мир распадался на куски, и он тонул в обломках.

Шорох.

Резкий, отчетливый. Не ветер. Не птица. Прямо здесь. В густых, темных кустах у самого забора, в двух шагах от него. Ветки качнулись.

Мгновение – и оно хлынуло. Не форма, не тень – ледяная, черная дымка. Прямо в меня. Абсолютный, космический холод, вливающийся в каждую пору, в каждую клетку. Горло сжалось – крик застрял, превратившись в хриплый бульк. Глаза – первыми. Лопнули капилляры. Зрение помутнело, окрасилось в багровое. Кости заскрипели, будто их сжимали тисками. Сухожилия натянулись, как струны, готовые лопнуть. Под кожей вздулись вены, синие, толстые, как черви, извивающиеся по рукам, шее, вздувающиеся на висках, пульсирующие бешеным, чужим ритмом. Ладони свело судорогой. Ногти – они загрубели в мгновение, пожелтели, потемнели и полезли вон, острые, грязно-серые крючья, рвущие ткань шорт по бедрам. Челюсти свело – зубы заострились, впиваясь в губы, наполняя рот теплой, медной кровью. Вкус железа и… чужого восторга. Оно рычало во мне, скрежетало моими зубами, выворачивало мои суставы.

Рывок.

Мышцы взвились, как плети. Не бег – бросок зверя. Земля ушла из-под ног. Аллея, деревья, домики – все слилось в багрово-зеленую полосу. Цель – ближайшее движение, тепло, жизнь. Я несся, не чувствуя земли, только свист ветра в ушах и дикий вой чужого в моей груди.

Удар.

Пришел ниоткуда. Слева. Из пустоты. Это был удар ноги, по силе равный поезду, вбитого мне под ребра. Воздух вышибло. Весь мир сжался в белую вспышку боли. Позвоночник треснул? Ребра? Не знаю. Знаю – полетел. Грубо рухнул на спину, взметнув пыль. Звон в ушах. Сквозь кровавую пелену глаз – силуэт. Четкий, темный, стоящий в клубах пыли, которую я поднял. Он даже не дрогнул.

Голос. Ледяной. Знакомый.

– Ну и ну. Такого я не ожидал.

Дмитрий.

Ярость и страх чужого взорвалась внутри, заглушив боль. Оно зарычало моим горлом – низко, зверино. Тело взметнулось с земли нечеловеческим усилием, игнорируя перебитые ребра, рваные связки. Мгновенный выпад, все те же когти вперед, нацеленные в горло, в глаза этого спокойного ублюдка.

Дмитрий не шелохнулся. Только пальцы его правой руки мелькнули – не вяло, как с монетой, а резко, как лезвие. Прочертил линию в воздухе перед собой. Просто линию. Губы его двигались складывая какие-то слова чуть тихим шепотом, лишь одно он сказал четко:

– Барьер.

Меня отшвырнуло назад, как тряпку. Врезался в ту же стену пыли. Электрический взрыв в каждой клетке. Тысячи игл под кожей. Волосы встали дыбом. Перед глазами плясали синие искры там, где была пустота. Стена. Еле зримая. Смертельная.

Он здесь. Тени не было. Дмитрий просто оказался рядом, в полушаге. Его лицо – маска холодного любопытства. Ни страха, ни злости. Пальцы – изящные, холодные – коснулись моего лица. Легко, как художник касается холста.

Его шепот был тише шелеста листвы, но резал сознание чужого как нож. Слова лились быстро, странно, на грани слышимого.

– Осаждение.

Падение. Прекращение силы. Когти впились в землю, но тело, мое тело, стало ватным, тяжелым, чужим вдвойне. Свинцовые гири приковали к земле. Я рухнул на колени. Голова гудела. Багровая пелена на глазах чуть отступила. На миг – короткий, жуткий миг – я был здесь. Чужая ярость отхлынула, оставив леденящий ужас и вселенскую слабость. Но и контроль. Жалкий, дрожащий контроль.

Камень. Валялся тут же, у корня дерева. Шершавый, холодный, реальный. Единственное оружие против кошмара внутри. Чужая воля уже снова лезла в мозг, как черви. Медный привкус крови, хриплый рык, рвущийся из моего горла.

«Мое тело».

Мысль пронзила ад. Ясная. Отчаянная. Рука дернулась – не плавно, а судорожно, как у куклы, – схватила камень. Тяжелый. Острый край. Крик сорвался, хриплый, раздирающий, полный моей боли, моего ужаса, моей воли:

– ЭТО МОЕ ТЕЛО!!!

И со всей силы, со всей ненависти к тьме внутри, к боли, к этому проклятому лагерю, я врезал камнем себе в висок. Неяркая вспышка боли. Белый шум в ушах. Мир качнулся. Но это была моя боль. Мой удар. Камень выпал из ослабевшей руки.

Сквозь нарастающий звон и мутнеющее зрение я увидел Дмитрия. Он стоял все так же близко. Его лицо было слегка искажено… брезгливостью?

– Спасибо, конечно, за помощь, – его голос звучал так, будто он комментировал плохую погоду. – Но ты не сильно помог. – Он вновь прикоснулся ко мне, а его шепот был быстрым, окончательным:

– Изгнание!

Тепло. приятное. Липкое, густое, как кипящий сироп, хлынуло по жилам из точки, куда он ткнул пальцем мне в грудь. Оно выжигало остатки ледяной тьмы, вымывая чужое из каждой клетки. Но вместе с ним – и последние силы. Сознание поплыло. Тело стало невесомым, пустым. Отключка. Я рухнул лицом в пыль аллеи.

Жар. Раскаленная кузница внутри. Цикады. Миллиарды. Их стрекот — не снаружи. Он во мне. В крови, в костях, в каждом вздутом сосуде. Мой новый безумный пульс. Зуд. Под черепом. Щекочет, ползет вниз по позвоночнику. Шея. Горит огнем. Кожа натянута, трещит. Я рву ворот, яростно чешу. Ногти рвут плоть. Кровь? Слизь? Неважно. Зуд сильнее. Живой. Бугорки. На шее. На руках. Твердые. Пульсируют в такт цикадам. Кожа над ними белеет, истончается. Видно — темное, извивающееся нечто. Оно рвется наружу.

Нет!

Впиваюсь ногтями! Боль! Теплая слизь брызгает. Кожа лопается. Они лезут. Из дыр на шее. Из бугорков на руках. Черви. Бледные, жирные, как опарыши. Слепые щупальца без конца. Тянутся из моей плоти, как корни. Липкие, холодные. Ползут по коже. К горлу. К лицу.

Зеркало. Треснувшее, в черной раме. Висит на стене. Отражение. Мое лицо — маска ужаса. Шея — рваная, сочащаяся. Усыпана извивающимися червями. Обвивают горло. Один касается рта. Холодная слизь.

Отражение шевелит губами. Голос — не мой. Скрипучий, чуждый, сквозь визг цикад:

"Твой... дом..."

Визг. Мой. Последний. Рвет горло. Тонет в хлюпанье червей и вечном стрекоте…

Я вынырнул, как утопленник из пучины сна. Воздух обжег легкие ледяной сыростью. Тело рвало на части. Каждый мускул – раскаленная проволока. Дрожь неостановимая, выбивающая зубами дробь. Жар. Печь под кожей. И холод. Глубинный, костный. Ледяные иглы под ребрами.

Сознание плыло, как дым.

«Где я?»

Потолок. Знакомые балки домика №32. Запах… лекарств? Пота? И… жасмин. Слабый, но отчетливый.

Поворот головы – пытка. Шея скрипела. И там… зуд. Тупая память сна. О червях. О разрывах кожи. Я судорожно потянулся к горлу – пальцы наткнулись на целую кожу. Рядом два силуэта.

Дмитрий Александрович сидел на стуле у изголовья. Небрежно откинувшись. В длинных пальцах его правой руки – монета. Та самая. Она мерно перекатывалась: большой-указательный-средний… большой-указательный-средний… Его ледяные глаза были прикованы не к монете. Ко мне. Без интереса. Как ученый к подопытной крысе. Взгляд – скальпель.

Лия стояла ближе, наклонившись над мной. В руках – белая тряпица, капающая ледяной водой. Я почувствовал ее холодную каплю на груди. Она сняла старую, теплую повязку с моего лба. Ее желтые кошачьи глаза скользнули по моему лицу – оценивающе, быстро, но с каким-то сочувствием. Ее пальцы, неожиданно сильные, нежно придержали мою голову за темя, когда она прикладывала новую, обжигающе-холодную тряпицу ко лбу. Контраст с внутренним жаром привел к мучительный спазм.

Что-то холодное и твердое подкатило к горлу. Не тошнота даже, а спазм, как будто кто-то сжал желудок в кулаке. Я сгребся, слюна хлынула рекой, и меня вывернуло.

Потом из рта на пол попадало что-то твердое, белое. Один камешек. Потом второй. Горло рванул новый спазм, и третий, покрупнее, шлепнулся рядом, облепленный кровянистой слизью.

«Что за хрень?!»

Мысль пронеслась сквозь туман в голове. Я вытер рот тыльной стороной трясущейся руки, чувствуя, как пальцы липнут от слюны и чего-то еще.

– Пломбы, Савельев, – бросил Дмитрий отрывисто. – Зубы восстанавливаются, а организм вышвыривает лишнее. Аки заноза.

– Что… – я попытался вдохнуть, но горло сжало. Голос сорвался в хрип. – Что со мной? Кто… на меня напал… что он сделал?!

Дмитрий вздохнул так, будто я спросил, почему трава зеленая.

– Стрига слабая и голодная тварь. – Он тыкнул пальцем куда-то в пространство перед моим лицом. – Ты был раздавлен. Дыра в ауре как ворота распахнутые для нее. Вот она и нырнула. Хотела обжиться. Сделать себя сильнее, стать «Одержимым». – Он резко сжал кулак. – Я прервал сие веселье. Изгнал из твоего тело. Но… – Его палец вдруг ткнул мне прямо в грудь, чуть левее сердца. Больно. – Она успела открыть врата твои. Вот тебя и лихорадит. Тело пляшет от колдовства, которую в тебе свободу получило. Теперь течет сквозь тебя как вода сквозь решето. Ищет, куда бы пролиться. Тело… меняется. Подстраивается. Привыкает к новому… органу. – Он произнес последнее слово с отвратительной усмешкой.

Я уставился на него. Слова долетали обрывками. Врата. Орган. Колдовство. В груди, прямо под тем местом, куда он тыкал, что-то холодное и мерзкое шевельнулось. Как червь под кожей.

– Ни… ничего не понимаю… – выдавил я. Голос был чужим, слабым. – Что значит… "привыкает"? К чему? Что со мной?!

Дмитрий фыркнул. Его лицо исказилось в гримасе презрительного раздражения.

– Савельев, не пытайся складывать слова в предложения. Плохо получается. Ты теперь один из нас! Не по должности. По сути. То же дерьмо когда-то случилось со всеми, кто здесь стоит. – Кивок в сторону Лии. – Пропасть. Дыра в защите. И – щелк. Врата открыты. Добро пожаловать в ад, новобранец. А привыкаешь ты к тому, что как будто по венам течет что-то эдакое. И тело привыкнет, а пока пусть болеет. Перестраивается. Ну как кость после перелома. Только больнее. На порядок.

– Ебаный в рот… – вырвалось у меня хрипло.

Щелбан. Несильный, но звонкий. Прямо по лбу. Я аж моргнул от неожиданности.

– Материться – низко, Савельев, – Дмитрий потряс пальцем перед моим носом, но в его голосе вдруг прорвалось что-то новое. Не усталость. Интерес. Почти азарт. – А мои догадки, между прочим, подтвердились. Именно ТЫ нужен нашей цели. Почему?

Он присел на край кровати, его ледяные глаза сверлили меня с новой, незнакомой интенсивностью.

– Потому что ты, Влад Савельев, – он сделал паузу для драматизма, – предок одного весьма занятного субъекта. И в твоих жилах... течет «Живая Вода». Лови еще один термин в догонку. Это Клятва твоего тела. Не души – тела! Ты обладаешь бессмертием. В определенном смысле.

Я уставился на него. Слова пролетали мимо ушей, как шум поезда. Бессмертие? Предок? Живая вода? Чушь какая-то. Полная...

Дмитрий вздохнул, увидев мое полное непонимание.

– Смотри. – Быстрым, как змеиный удар, движением он провел краем монеты по моему предплечью. Острая боль. Появилась тонкая, неглубокая, но четкая красная линия. Кровь выступила каплями.

«Сука, как он это сделал монетой?»

Я смотрел на порез, чувствуя жгучую полоску боли. И... наблюдал. Капли крови не растекались. Края пореза, будто живые, начали стягиваться. Не быстро, как в фильмах, но явно, невооруженным глазом. Минута. Красная линия побледнела, превратилась в розовую полоску, а потом и вовсе... исчезла.

«Что...?»

Я потрогал место пореза пальцем. Гладко. Ни боли, ни крови. Только память о движении монеты.

– Вот так, – Дмитрий убрал монету в карман брюк. – Твой организм сам излечился. Без нашей помощи. Пару часов полежал, пока тебя трясло – трансформация почти закончилась. Врата открылись, тело приняло... новый статус-кво. – Он встал, снова став отстраненным. – Но сильно не обольщайся, Савельев. Никаких привилегий, статусов или нечеловеческой силы в добавок. Тебя просто... чертовски сложно убить окончательно. Как таракана. Мучительно – да. Убить – сложно. Вот и вся привилегия.

Он кивнул Лии. Та молча подошла. В ее руках – маленький темный флакон. Стекло холодное, матовое, без надписей. Она откупорила пробку. Запах ударил в нос раньше жидкости – терпкая горечь полыни смешалась с удушающей, режущей кислинкой, от которой сразу свело челюсти и задрожали скулы.

«Боже, это же яд…»

Лия ничего не сказала. Ее желтые глаза смотрели на меня без привычной хищной оценки. Было в них что-то... другое. Тяжелое. Почти жалость. Она поднесла флакон к моим губам. Рука ее была удивительно нежной, когда она слегка приподняла мою голову.

– Пей, Савельев, – голос Дмитрия прозвучал сбоку, сухо, как скрип ветра по камню. – Горько. Кисло. Невыносимо. Но лечебный отвар, быстрее на ноги поднимешься. А дальше Лия своей энергией твою разгонит. Станет... полегче. На порядок.

Убеждать не пришлось. Лия уже наклоняла флакон. Первая капля коснулась языка – адский пожар горечи, смешанный с кислотой, будто прожигающей слизистую. Я зажмурился, подавился, слезы хлынули ручьем. Но ее рука на затылке держала твердо и... бережно. Она не торопила, но и не давала оторваться. Я глотал, давясь, чувствуя, как эта гадость прожигает пищевод, добираясь до желудка.

Когда последняя капля соскользнула в горло, она убрала флакон. Но ее руки не отпустили меня. Наоборот. Теплые ладони легли мне на щеки, закрывая скулы, большие пальцы мягко легли на виски. Кожа под ее пальцами вдруг... зажглась. Не больно. Как будто из ее ладоней хлынула густая, теплая волна. Она вливалась в кожу, проникала глубже, в мышцы, в кости, добиралась до того ледяного, шевелящегося ужаса в груди – и давила его. Тепло накрывало, как тяжелое, целебное одеяло. Дрожь стала стихать. Внутренний холод отступал, тая под этим натиском. Горечь во рту померкла. Ее энергия – сильная, чужая, но не враждебная – прокатывалась сквозь меня, как очищающая волна, вымывая остатки судорог, выжигая лихорадочный жар. Я чувствовал, как она борется с хаосом внутри меня, усмиряет его, заставляет течь по каким-то новым, незнакомым путям.

Сознание поплыло. Веки налились свинцом. Тепло от рук Лии стало последним, что я ощущал – всепоглощающим, нежным и неумолимым. Мир сузился до темноты за закрытыми веками и этого тепла на щеках.

И провалился в сон.

Не зрители, не арена – ощущения. Визг коньков острее ножа. Музыка – мой собственный пульс, гонящий кровь, диктующий каждую мышцу. Я парил над белой пустотой льда, слепой ко всему, кроме ритма и полета. Аплодисменты – далекий гул за толстым стеклом ватной тишины. Мой мир сузился до дуги разгона, до толчка, до музыки, бьющей в висках.

Остался тулуп. Четыре оборота. Моя грань между триумфом и падением.

Толчок, взлет… и время сплющилось. Замедлилось до ледяной капли. Я видел все с невыносимой ясностью: блики на идеальном льду. И… ее. Маму. У самого борта. Руки вцепились в барьер, лицо – маска молитвенного напряжения. Глаза – огромные, полные веры… и страха.

«Смотри! Смотри на меня!» – пронеслось где-то на краю сознания, пока тело крутилось в воздухе.

Приземление.

Что-то пошло не так. Не та нога. Не тот угол. Вес понесло вбок. Правая нога инстинктивно дернулась вверх, спасая баланс. И острие конька – ледяная бритва прошлась по внешней стороне левого колена. Не царапнуло. Вонзилось. Белая молния боли пронзила мозг. Хриплый стон. Мир кувыркнулся. Я рухнул на лед всей тяжестью, прямо на проколотое колено. Хруст. Огненный взрыв под кожей затмил все.Крики. Уже не восторг – ужас. Гул трибун стал резким, режущим. Где-то бежали люди в красных куртках. Но звуки тонули в нарастающем гуле в ушах. Смысл распался. Лед под щекой жгло холодом. Теплая, липкая волна растекалась от колена – алая по белому. Кровь. Слишком много.

Холодно. До костей. И боль. Вселенская боль, сжимающая горло. Я искал глазами единственную опору. Ее.

Она стояла там же. У барьера. Руки все так же впились в пластик. Но лицо… Лицо было пепельным. Глаза – стеклянными от ужаса. Она не кричала. Не рвалась на лед. Она застыла. Как статуя. Смотрела на меня, истекающего кровью у ее ног, и… ничего. Ни шага. Ни жеста. Только этот окаменевший, беспомощный ужас. Темнота нахлынула не извне. Она поднялась изнутри, холодная и густая, как кровь на льду. Холод пробирал до костей, смешиваясь с ледяной пустотой в груди. Я провалился в нее, унося хруст кости, запах железа и ледяное клеймо ее застывших глаз.

Пробуждение пришло волной... не боли, а тишины. Тишины внутри. Я открыл глаза. Ни дрожи, ни огня под кожей, ни знакомого тупого гнета в колене. Просто... пустота. И непривычная легкость. Как будто тело всплыло после долгого погружения на дно.

Я лежал на спине. Одеяло. И... трусы. Больше ничего. Вчерашние пионерские шорты исчезли.

«Они оказывается меня успели раздеть, а я даже не заметил».

Я приподнялся на локтях. Ни хруста, ни сопротивления. Мышцы сработали плавно, без усилия. Я посмотрел вниз. Колено – то самое, вечно напоминавшее о падении – было целым. Идеально гладким. Ни шрама, ни припухлости. Только кожа чуть бледнее.

«Не может быть...»

Я встал. Не поднялся – всплыл с кровати. Тело отозвалось мгновенно, послушно, наполненное странной, тихой силой. Как будто внутри зажгли чистый, мощный двигатель. Энергия булькала под кожей – не адреналиновый всплеск, а ровный, глубокий поток. Даже воздух в комнате казался насыщенным, полным деталей: пылинки в полосе лунного света из окна, кисловатый запах пота от сброшенной одежды, ритмичное сопение Максима.

Рома спал на своей кровати, отвернувшись к стене, черные волосы растрепаны по подушке. Максим копошился во сне на матрасе в углу, укрытый одеялом с головой, как коконом. Тишина.

«То есть у них даже кровати не хватило на нас. Ну значит так и порешили. Я с Ромой в комфортно на кровати около окна. Макс на полу на матрасе… Макс, честно, потом поменяемся. Будем по очереди спать».

Моя одежда – кофта и джинсы – лежали аккуратно сложенными на стуле у кровати. Чистые, сухие. Рядом на столе – граненый стакан с водой и две серые, невзрачные таблетки. Под ним – клочок бумаги с резким, колючим почерком:

Савельев. Не ешь ничего, до завтра. Таблетки ребятам не давай – помрут. Сам выпей. Д.

Без лишних слов. Приказ. Я проглотил таблетки, запив водой. Горьковатый привкус тут же растворился в той странной, ясной энергии, что наполняла меня.

Шкаф. Скрипнула старая дверца. На внутренней стороне – маленькое, потрескавшееся зеркальце. Я поймал свое отражение. Бледное лицо, но без следов вчерашнего кошмара. Глаза... казалось, светились изнутри спокойной силой. И шрам. Три рваные линии на лбу. Единственное, что не зажило. Но теперь он был... багровым. Не просто старым рубцом, а воспаленным, темно-красным, почти лиловым, будто под кожей пульсировал раскаленный уголек. Я тронул его пальцем – шершаво, знакомо.

«Может побочка какая».

Переоделся в свои, родные, высохшие вещи. Каждое движение – плавное, беззвучное, наполненное этой новой, странной уверенностью. Я прислушался к дыханию друзей. Глубокое, ровное. Они спали.

«Форма...»

Отыскав в шкафу свою форму, начал рыться. В кармане шорт – твердый прямоугольник. Пачка сигарет. Почти полная. Я вытащил ее, ощутил знакомый шершавый картон под пальцами. Я сунул пачку в карман.

Я тихо отворил дверь. В лицо ударила ночная свежесть – влажная, чистая, пахнущая мокрой хвоей и землей после дождя. Я вышел на крыльцо, закрыв дверь за собой. Тьма лагеря была не пугающей, а... глубокой, звездной, дышащей. Я вдохнул полной грудью. Воздух обжигал легкие чистотой. Рука сама потянулась к карману, нащупала шершавую пачку. Но пока... не достала. Просто стоял. Слушал сверчков. Чувствовал, как багровый шрам на лду пульсирует в такт этой новой, необъяснимой силе внутри.

Я шагнул с крыльца, и ноги понеслись сами. Мысли путались: багровый шрам на лбу, пульсирующий в такт чему-то новому под кожей... и вдруг – воспоминание. Тепло рук Лии на щеках. Ее близость, когда поила той гадостью. И... как что-то её мягкая, пышная и теплая грудь коснулось моего оголенного тела, когда она наклонялась.

«Бля… Вот только бы на секунду подольше…»

Я сглотнул, почувствовав, как лицо заливает жар. Прикрыл рот ладонью.

«Нашел о чем думать, она тебе быстрее голову бы снесла, узнав что ты о сиськах её думал!»

Стыд сменился шоком. Я опустил руку и увидел. По-настоящему. Каждая травинка, каждая капля росы – кристально четко. Лунный свет не просто серебрил – он дробился на тысячи искр. Я всегда видел нормально, но сейчас понял – раньше смотрел сквозь пленку.

«Колено...»

Мысль ударила. Я схватился за левую ногу. Ни боли. Ни скованности. Сжал мышцу выше колена – упруго, сильно. Никакой памяти о падении.

И меня понесло. Бег. Музыка зазвучала внутри. Я оттолкнулся, прыгнул с поворотом – не идеально, но чисто. Приземлился легко. Крутанулся – почти пируэт. Не думал. Чувствовал. Свобода! Та, что отнял лед два года назад.

Хриплый смех вырвался. Я рванул с места. Полетел. Ноги несли по земле с бешеной скоростью, обходя корни, кочки – тело само знало, как. Лесная тень – я влетел в нее, не сбавляя. Сила! Упругая, литая, в каждой мышце.

Выскочил на лунную полянку – и с разбегу прыгнул вверх, высоко, как раньше. Рухнул на спину в мокрую траву.

– А-а-ах! – стон восторга. Я лежал, раскинув руки, задыхаясь от эйфории. Смех тряс меня – глухой, счастливый. Бил кулаками по земле.

«Зажило!»

Я поднял ногу к луне. Левую. Колено. Идеальное. Сильное. Мое. Слезы текли по вискам, но это были слезы безумной радости. Лунный свет лился серебром, но я не видел его. Не видел ничего, кроме неба.

Городское всегда было грязно-рыжим от фонарей, тусклым одеялом, натянутым над крышами. А здесь... Здесь оно жило. Глубокий, бархатный черный купол, усыпанный мириадами алмазных искр. И поперек – широкий, сияющий шлейф Млечного Пути. Туманная, светящаяся река из звезд, каких я никогда не видел. Я стоял, задрав голову, забыв дышать. Вселенная обрушилась на меня немым, ослепительным величием. Колено, сила, шрам – все померкло перед этой бесконечностью.

Свет.

Резкий, белый луч фонаря ударил по глазам, вырвав из космического транса. Я зажмурился, вздрогнув.

– Ты чего тут по ночам шляешься? – голос был звонким, чуть насмешливым, но без злобы.

Я опустил голову, моргая от пятен в глазах. Луч фонаря опустился, скользнул по траве, и наконец осветил ее.

Она стояла в шаге, чуть в стороне от лунной дорожки. Длинные, иссиня-черные волосы, будто шелковая мантия, рассыпались по плечам и спине. Легкий ветерок играл прядью у ее щеки, где горел нежный румянец. Она была одета аккуратно: белая рубашка, темная юбка, чуть блестевшие в свете фонаря чулки и красный пионерский галстук. Но больше всего – глаза. Огромные, янтарные, теплого медового оттенка, но сейчас, в ночи, казавшиеся почти темными. В них, как в глубоких лесных озерах, отражался лунный свет, зажигая внутри крошечные, холодные искорки. Они смотрели прямо на меня, с открытым, чуть озорным любопытством.

Природа не просто не обделила – она щедро отсыпала. Плавные линии талии, пышная грудь под белой рубашкой, соблазнительный изгиб бедер в темной юбке – все складывалось в картину такой... естественной, дышащей красоты, что было не по-пацановски стыдно пялиться, но оторвать взгляд – невозможно.

Я замер. Мыслей не было. Только ощущение: не упустить ни секунды. Запечатлеть этот силуэт на фоне звезд, этот румянец, эти светящиеся янтарные глаза. Время сплющилось в точку.

Тишину разорвало движение ее губ. Нежные, с легким естественным блеском, они тронулись, складываясь в улыбку, прежде чем прозвучали слова.

– Я – Катерина Викторовна, вожатая третьего отряда. А вам, молодой человек, давно пора быть в домике. Отбой был час назад. Я полагаю, правила лагеря вам известны? – Озорной огонек в янтарных глазах погас, сменившись строгостью. Плечи расправились, подбородок чуть приподнялся. Голос, только что звонкий и насмешливый, стал ровным, властным, прорезая ночную тишину как нож: – Я полагаю, вы понимаете, что ночные прогулки вне отведенных мест строго запрещены?

Меня будто окатили ледяной водой. От звезд – к галстуку и интонации учительницы на педсовете. Жар ударил в щеки.

– Э-э... Да, Катерина Викторовна, – пробормотал я, отводя взгляд от ее внезапно непроницаемого лица. – Я... просто вышел подышать. Сейчас пойду. В тридцать второй.

– Точно, тридцать второй. – Она кивнула, не смягчаясь. – Марш. И чтобы я вас больше ночью не видела. Спокойной ночи.

Я кивнул, не глядя ей в глаза, и быстро зашагал по направлению к корпусам, чувствуя ее взгляд на спине. Сердце все еще колотилось – теперь больше от выволочки, чем от звезд или ее красоты. Дойдя до ближайшего раскидистого дуба у тропинки, я резко свернул за его толстый ствол, прижался спиной к шершавой коре и затаил дыхание, поджидая, когда строгие шаги Катерины Викторовны удалятся в ночь. Выдохнул.

«Вожатая 3 отряда, значит…»

Янтарные глаза, что так быстро сменили озорство на лед. И этот голос... Она сводила с ума контрастом. Сильная. Опасная.

Спрятавшись тут, я чувствовал себя дураком. Мне нужен был простор. Я шагнул не к корпусам, а глубже в лес. Ноги несли легко, новая сила бурлила под кожей. Бежал, пока не уперся взглядом в кирпичную стену – высокую, под два метра.

Разбежался. Оттолкнулся мощно – и полетел вверх. Я видел гребень стены, грубые, неровные кирпичи. Казалось, перемахну легко! Но... Расчет подвел. Новая сила толкнула вверх с избытком, но контроль был еще не тот. Вместо плавного переноса тела, правая нога зацепилась носком ботинка за самый верхний, торчащий кирпич

Сгруппировался инстинктивно. Удар о землю приняли спина и плечи. Откатился. И... рассмеялся. Глупо, но от души.

«Идиот! Сила Егеря – и спотыкаешься о кирпич!»

Смех стих. Потянуло на привычное. Достал сигарету, прикурил. Глубокая затяжка – и резкий, сухой кашель вырвал тело дугой.

«Бля... Легкие-то вылечились. Теперь как у младенца – кашляют от первой же затяжки».

Удовольствия – ноль. Только горечь во рту. Но рука сама потянулась сделать еще тяжку.

«Все равно не брошу».

Закашлялся снова, прячась за деревом в темноте. Кашель все еще дергал горло, когда мир замер…

Не просто тишина. Ничего. Исчез стрекот цикад. Застыл шелест листьев на ветру, который только что трепал волосы. Даже луна в небе превратилась в статичную, холодную гравюру. Воздух стал густым, как смола, давящим на грудь. И запах... Желчное зловоние тления, в тысячу раз сильнее того, что было в заброшенном лагере, ударило в ноздри, пробираясь до самого мозга, вызывая рвотный спазм. Это был запах не просто смерти – запах вечного разложения.

Передо мной, там, где секунду назад была пустота, возникло Нечто. Не появилось – проявилось, как изображение на фотопленке. Сначала – сгусток тьмы, тяжелой и невероятно древней. Затем очертания: высокий, неестественно худой силуэт в черном балахоне, казалось, сотканном не из ткани, а из самой пустоты между звездами. По нему мерцали золотые россыпи – узоры или вышивка. Из широких рукавов свисали костлявые кисти, усыпанные золотыми перстнями с камнями кроваво-красного, ядовито-зеленого, мертвенно-синего цветов. Камни пульсировали тусклым светом. Голова. Череп. Не просто мертвая кость, а нечто сакрально-ужасное. Над висками и лбом – острые костяные отростки, сплетенные в подобие природной короны, венчающей владыку нежити. Одна глазница была расколота, будто раскрошена ударом меча. И в этой трещине, в черной бездне, горели два ярко-алых зрачка, как раскаленные угли в пепле. Они смотрели сквозь меня, видя не тело, а саму душу, ее страх и ничтожество.

Я не мог пошевелиться. Не от страха – от закона. Закон этого замершего мгновения был Его волей. Легкие отказались втянуть смрадный воздух. Сердце замерло в груди, словно ледяной ком. Только сознание, безумное от ужаса, металась внутри оцепеневшего тела.

Голос раздался не в ушах, а внутри черепа, как гул земли перед падением гор.

– Очи... – слова падали, как каменные плиты на могилу, – ...страха полны. Звериного. Жалкого.

Язык стал ватным, свинцовым. Сил хватило лишь на хриплый выдох.

– Ч-что... ты... т-такое?

Костлявая кисть с перстнями плавно двинулась. Два острых, как иглы, пальца холоднее вечной мерзлоты коснулись моего подбородка. Прикосновение парализовало. Он легко, без усилий, приподнял мое лицо, заставляя смотреть прямо в двойные адские зрачки в треснутой глазнице.

– Звался... по-разному… Царь Теней. Пожиратель Зорь. А тебе, дитя мига... – в каменном голосе прозвучала бездна презрения, – ...достанет имени Кощей. Имя сие... плебейское. Зубы скрипит.

Его пальцы впились чуть сильнее, леденя душу.

– Лик... не лишен пригожества... – прозвучало, словно оценка глины для сосуда. – Станет моей скорлупой. Досада... – впервые – тень чего-то, отдаленно похожего на эмоцию. – Первым в тебя вполз... сброд. Не Я. – Алые зрачки, как раскаленные клейма, впечатались в сознание. – Ведаешь ли, кто вас, червей, швырнул сюда, в чертоги мои?

Я попытался отрицательно качнуть головой, но она не слушалась. Только губы прошептали:

– Н-нет...

– Так внемли, – гром его мысли потряс основы разума. – То был Я. Десницей своею. Беги. Рой нору. Жмись к своим... сторожам. – каменное беззвучие, полное презрения, сменило слова. – Суета. Я тебя обрящу. Всегда обретаю… Узрел ли... тех троих? Ледяного червя... плотоядную тварь… и дрянную кошку?

Во рту пересохло. Ни звука. Дыхание исчезло. Сердце, если оно еще билось, выстукивало агонию где-то в бездне. Пропасть между нами была не просто в силе – она была экзистенциальной. Он был вечностью, я – пылинкой, которую он мог стереть мыслью. Ощущение собственной ничтожности было абсолютным, парализующим.

– Позовут... подмогу, – продолжил Кощей с ледяной неотвратимостью скалы. – И катится колесо... по старой колее. Как встарь. Но ныне... – Пауза. – ...есть ты. Плоть... не ведающая тлена. Живая Вода в жилах твоих... – Его пальцы вдруг отпустили мой подбородок, оставив клеймо вечного холода. – ...ключом станет к победе моей. Жаждешь вспять? В миг свой ничтожный? – Он отступил на шаг, его балахон колыхнулся в несуществующем ветре замершего мира. – Возрасти в Силу. Хотя...

Внезапно он разразился смехом. Не истерическим – кощунственным. Звук был как треск ломающихся костей и шипение раскаленного металла, впивающийся прямо в мозг.

– ...одолеть Меня? – сквозь каменный грохот прозвучало сокрушительное откровение, как приговор самой Вечности. – Не по плечу тебе, дитя праха. Да с Плотью Бессмертной. Так что... живи. Доколе дозволено. Тешься пылью мгновений твоих. – Алые клеймы в глазнице погасли, оставив лишь угольки вечного холода. – Узримся... на Исходе Лета.

Он не растворился. Мир резко дернулся, ожил. С оглушительным грохотом в уши ворвался стрекот цикад, зашелестели листья, подул ветер. Запах тления исчез, сменившись ароматом хвои и земли. А передо мной... было пусто. Как будто Его никогда и не было. Только ледяное пятно-клеймо на подбородке и абсолютный, всепоглощающий ужас в душе напоминали о встрече…

Рывок.

Не бег – панический швырок сквозь чащу. Кирпичная стена? Прыжок с разгона – легко, слишком легко. Приземлился в кусты, лес был преодолен за секунды, под гул ветра в ушах. Дальше аллея, домики. Тоже прошли мимо. Тело слушалось. Душа выла.

«Кощей. Кощей. Кощей».

Тень под фонарем дернулась. Молнией. Дмитрий. Его пальцы впились в плечи, стальные, ледяные. Глаза – не отстраненные, а острые, знающие. Он чувствовал скверну в воздухе.

– Савельев! – Голос – стеклорез по нервам. – Где ты был?!

Горло сжало. Язык одеревенел. Только одно имя вырвалось, пропитанное ледяным адом встречи, хриплое до беззвучия:

– К… Кощей…

Имя повисло в мертвой тишине. Лунный свет стал трупным. Дмитрий замер. Его хват стал крепче. В ледяных глазах – впервые – чистая, первобытная ярость. Он понял. Понял, кого я назвал…

Глава 3 – Падший Ангел

Опять больница. Слишком белые стены, слишком резкий запах антисептика. Мама рядом. Доктор, голос как скрип двери: «...передняя крестообразная связка... разрыв... операция... спорт закончен... навсегда...»

«Навсегда».

Слово словно гиря на груди. Мама плачет. А я... пустота. Как будто внутри вырвали сердце и оставили дыру. Эта фальшивость происходящего, я чувствовал ее кожей. Весь этот театр жалости, где я – главный герой я.

Потом дом. Ад реабилитации. Каждый шаг как нож в колено. Гипс, костыли, боль. Вечность, чтобы научиться ходить. Хромая.

Первая попытка выйти в мир. Не к врачу. К ним. К тем, кого я когда-то называл друзьями. Может, хоть пожалеют? Или поддержат?

Подъезд нашего дома. Они тусуются, курят, гогочут. Мои костыли скрипнули по плитке. Обернулись. Взгляды... не злые. Холодные. Как на пустое место.

— Опа, ковыляет! — Гришка, их главарь, фыркнул, выпуская дым колечком. — Чего, Савельев, выперся? Ностальгируешь по льду? А мы тут как раз вспоминали, как тебя вспоминали, позорище, ах-ха.

Я остановился. Нога горела. Стыд стал еще сильнее.

— Заткнись, — выдавил я. Голос сел.

— Ого, ожил! — Егор, его тень, захихикал. – Думаешь, ты еще что-то значишь? Ты – ноль. Конченый. Как твой Максимка-задрот, кстати? — Он плюнул на асфальт перед моими костылями. — Два нуля.

Что-то внутри оборвалось. Ярость. Белая, горячая. Костыли грохнулись. Я рванулся вперед, забыв про колено, про боль, про все. Кулак влетел Гришке в челюсть. Хруст! Он ахнул, отлетел к стене. Егор завизжал, кинулся и схватил мой локоть, сразу же получил им в горло.

Но их было семеро. Удар сзади сапогом в висок. Мир погас. Удар спины об асфальт. Сапоги. Топот. Боль. Где-то далеко ржали: "Держи его!", "Давай, калека!".

Тьма.

Дальше очнулся уже дома в кровати. Тело болело везде. Теперь еще и рука в гипсе до локтя. Дышать больно.

Стук в дверь. Твердый. Знакомый.

— Влад. Это я.

Макс.

Год? Больше? Мы не виделись с тех пор, как я слинял. Думал, он меня ненавидит.

Он вошел. Не улыбался, но и не злой. Спокойный. Как всегда после тренировки.

— Теть Света впустила, — сказал он просто, присел на краешек стула. Размял шею. — Нога как?

Я не мог поднять глаз. Ком в горле.

— Живая, — прохрипел. — Чего приперся? Посмотреть на развалину?

Макс фыркнул. — Развалина? Да ты ж еще огого. — Он посмотрел на меня прямо. Глаза ясные. — Слышал, тебя Гришкина компашка отдубасила. Семеро на одного... да еще и с костылями.

Я промолчал. Стыд жег щеки.

— Ну и? — выдавил я.

Макс пожал плечами, ухмыльнулся.

— Ну и я сходил. Поговорил. С каждым. Там же, где они тебя лупили. Оказалось, по-одному они еще те ссыкуны. Особенно Гришка. Запищал, когда остался один на один. Теперь у него... — Макс сделал жест рукой, будто ломал палку, — колено похлеще твоего. Егору теперь дышать больно и фонарь под глазом. Остальным тоже всыпало по первое число. Одному чуть ухо не оторвало. Думаю, запомнят надолго.

Я вздохнул. — Они же на тебя заяву накатают?

Он встал, потянулся. — Не парься. Они больше не пристанут, ни к тебе, ни ко мне, — Он засунул руку в карман джинс, вытащил что-то черное, скомканное. Швырнул мне на одеяло рядом с гипсом. — На.

Балаклава. Дешевая, черная. На виске – темное, бурое пятно. Кровь.

— Они не поняли, кто пришел, — сказал Макс просто. В голосе ни злорадства, ни гордости. Констатация. — В темноте, когда морду крошат, не до опознания. Думали, какой-то псих. — Он тронул мое плечо – легко, по-дружески. — Так что спи. Призрак за ними присмотрит. Пока ты не встанешь. А ты встанешь. Я знаю.

Он развернулся и вышел. Щелкнула дверь.

Я лежал. Смотрел на черную балаклаву. На запекшуюся кровь. Чувствовал тупую боль в колене, и тепло там, где он тронул плечо. Как в детстве, когда я падал с велосипеда, а он говорил: "Ничо, встанешь".

* * *

Подушка. Тяжелая, пахнущая пылью и потом. Врезалась в лицо, как кирпич.

— Рота, подъём! — Голос Максима, хриплый, на грани одышки.

Я вскинулся, срывая с лица проклятую подушку. Обрывки вчерашнего кошмара полезли в голову: ледяные пальцы, треснутый череп, алые зрачки.

Перед кроватью стоял Максим. Весь мокрый. Голый торс блестел, будто его только что окатили из ведра. Золотые волосы пшеницы, слипшиеся на лбу и висках. Зеленые глаза – яркие, но с тенью усталости. Веснушки – россыпь мелкого золота – на носу, плечах, даже на скулах. Капли воды стекали по рельефу пресса, впитываясь в пояс мокрых спортивных шорт. Дышал тяжело, грудная клетка ходила ходуном.

— Чего спишь? — Макс вытер лоб тыльной стороной ладони. — Уже скоро завтрак! Вставай, давай! Я на зарядку сходил, потом пробежался, на турниках поупражнялся, душ принял. Тебе бы тоже не помешало, — он кивнул на мои сальные волосы. — Выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили.

Мозг тупо щелкал. Колено… Колено не болит. Вообще. Тело легкое, налитое тихой силой, но голова – ватная, тяжелая. Как после долгого пересыпа. Я сполз с кровати.

— А… ты чего прессом сверкаешь? — Выпалил я, еще не проснувшись толком. Слова выскочили сами, тупые и колючие. — Подцепить кого хочешь?

Его зеленые глаза расширились на миг – не злость, скорее шок. Потом сжались. Я почувствовал, как жар ударил в щеки.

«Идиот. Полный идиот».

— П-прости, Макс… — Выдавил я, глядя куда-то мимо его плеча. — Все нормально. Я… верю, что мы вернемся, и ты снова увидишь Лику.

Максим не ответил сразу. Отвернулся к окну, где утреннее солнце било в стекло. Его плечи напряглись. Знакомая нервная привычка – указательный палец застучал по скуле, быстро-быстро. Тук-тук-тук. Как метроном стресса.

— Да, ничего… — Голос сорвался, стал глухим. — Все нормально. Я верю. — Он встряхнулся, будто стряхивая тяжесть. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Кстати… что с тобой вчера было? Вечером тебя трясло, как в лихорадке. Нас выгнали тогда, но в кратце объяснили что к чему. А потом ночью тебя Дмитрий притащил в отключке. — Он сделал паузу, его голос стал тише, с оттенком тревоги и чего-то еще – брезгливости? Страха? — И… Влад, ты теперь один из них? Как они?

Вчера. Лес. Звон монеты Дмитрия. Кощей. Ледяной ужас. Потом… провал. Темнота.

— Встретил кого-то… в лесу, — пробормотал я, отводя взгляд. Голос звучал чужим, хриплым. — Страшного. А потом… ничего не помню. Как вернулся, кто принес… Темнота. — Я ткнул пальцем в висок. — Вырубило. Нафиг. — А Рома? — спросил я резко, меняя тему, цепляясь за что-то понятное. Ведь ответить на последний вопрос Максима я не смог. — Где он?

Максим нахмурился. — Встал хмурый, как туча. Вместо зарядки – курил у крыльца, как паровоз. — Макс махнул рукой в сторону двери. — Потом взял гитару и ушел. Говорил, в музыкалку. Хотя видок у него был… такой-се.

— Мне, наверное, нужно умыться хотя бы, — дыхнув себе в ладонь, я учуял неприятный запашок. — И зубы бы почистить.

Максим лишь хмыкнул, но тень в его глазах не исчезла. Он махнул рукой.

— Ладно. Я к отряду. — Он направился к двери, прихватив с собой рубашку и галстук. — Кстати, нас в первый отряд определили. Дмитрий сказал, чтобы ты к нему зашел, что-то сказать хочет. И таблетки выпей, что он оставил. Он кстати в третьем доме. — Он кивнул на стакан и серые пилюли на столе. — Давай не проспи.

Дверь захлопнулась за ним.

Тишина. Гулкая. Только стрекот цикад за окном, далекий гул пионерской линейки. Я стоял посреди комнаты, чувствуя странное несоответствие: тело – легкое, сильное, готовое к прыжку. А душа – измочаленная тряпка, пропитанная запахом тления и леденящим шепотом имени: "Кощей".

Я подошел к столу, проглотил две серые таблетки, запив водой из стакана. Горьковатый привкус тут же растворился. Потом скинул вчерашние мятые джинсы и кофту. Из шкафа достал чистый комплект пионерской формы. Оделся быстро, автоматически. Я взглянул на скомканный мешок из грубой ткани с мыльно-рыльными принадлежностями, который валялся на тумбочке. Я сунул его под мышку.

Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать остатки тяжести из головы, и вышел в утреннее солнце. Утренний воздух пахнул хвоей и нагретой смолой. Я стоял на крыльце домика №32, втягивая его полной грудью. Тело отзывалось непривычной легкостью.

Домик наш стоял особняком, спиной к лесу. Передо мной вилась узкая тропинка, ведущая в сторону основного лагеря. Я тронулся в путь. Тропинка быстро вывела к ряду из четырех аккуратных домиков, выстроившихся вдоль малой аллеи. Здесь уже пахло жизнью – доносились смех и звонкие голоса.

Свернув на аллею, я увидел их. Перед одним из домиков выстроились в неровные шеренги ребята лет десяти-двенадцати. Они копошились, толкались, зевали. Над этим живым муравейником возвышался вожатый. Высокий, сухощавый, с длинными темно-рыжими волосами. Он стоял спокойно, руки за спиной, наблюдая за суетой с терпеливой полуулыбкой. Лишь изредка он что-то тихо говорил, и самые непослушные тут же старались встать ровнее.

Я прошел мимо, стараясь не привлекать внимания. Аллея вывела к длинному строению из темного кирпича – умывальникам. Ряд кранов над желобом. Тишина. Ни души. Все уже успели умыться и разбежались. Только капли воды, падающие с кранов, нарушали утреннюю тишину. Плеск звучал гулко в пустоте.

Я подошел к ближнему крану, поставил мешок с на мокрый кирпич. Пустота была почти блаженством после шума в голове и лагерной суеты. Я открыл кран, и холодная вода хлынула в жестяную миску.

Умылся, с наслаждением чувствуя, как струи смывают остатки липкого сна и нервной дрожи. Лицо в маленьком, запотевшем зеркальце над желобом выглядело бледным, но глаза горели слишком ярко.

Потом пришла очередь зубов. Я выудил из мешка жесткую щетку с потершейся щетиной и… коробочку. Картонная, невзрачная, с простой надписью: «Зубной порошок». Я открыл крышку. Внутри – мелкий белый порошок, похожий на муку или мел. Пахло мятой, но как-то… химически.

— Блин, — Я тупо уставился на коробку. — И что с этим делать? На щетку сыпать? Или в рот? Или разводить?

Я попробовал насыпать немного порошка на щетину. Получилось криво, половина просыпалась мимо.

— Ты совсем что ли тупой? — Резкий, насмешливый голос прозвучал прямо за моей спиной.

Я обернулся, чуть не подавившись порошком. За спиной стояла девчонка. Лет на шестнадцать, не больше. Чуть ниже меня. Темные волосы, почти иссиня-черные, аккуратно подстриженные каре, которые чуть не доходили до скул. Лицо миловидное, но с острым, колючим взглядом блёкло-голубых глаз. На ней была стандартная пионерская форма, но галстук повязан как-то особенно безупречно. Она смотрела на меня с откровенным презрением, скрестив руки на груди.

— Эм, не подскажешь, как этим пользоваться? — выдавил я,

Она фыркнула. Коротко, презрительно.

— С какого дуба рухнул, чудик? — Ее голос звенел, как лед. — Для тебя почистить зубы это высшая математика?

Что-то во мне ёкнуло. Усталость, напряжение, этот идиотский порошок во рту – все смешалось в ком раздражения.

— Слушай, а не грубовато-ли так общаться с незнакомым человеком? — Я стиснув зубы прошепел.

Она подняла бровь, уголок губ дрогнул в едва уловимой усмешке.

— А где ты грубость увидел? Если ты такой тугой, в чем моя вина? — Она сделала шаг ближе, ее блёкло-голубые глаза сверлили меня. — Ну и скажи же мне, чем ты в детстве, тогда чистил, отщепенец?

— Зубной пастой, идиотка! — сорвалось у меня. Обида и досада перевесили осторожность.

— Да её тогда и в магазинах толком не было... — Она протянула слова, разглядывая меня, как редкий экспонат. — Кретин.

— Придурочная.

— Полоумный.

— Отсталая.

Внезапно она рассмеялась. Звонко, искренне, закрыв глаза. Даже слезинка блеснула на реснице.

— Ладно, ничья. — Она отмахнулась, вытирая ладонью уголок глаза. — Так сказать, один один. — Развернулась, чтобы уйти. — Чисти давай. А то завтрак скоро.

— Эй! — окликнул я ее, чувствуя себя последним дураком, но отступать было поздно. — Как все таки этим порошком орудовать!?

Она обернулась, уже более спокойная.

— Щетку намочи. Потом макай ее прямо в порошок. Вот так. — Она показала пальцем, тыча в воздух. — Потом чисть. Все просто. — Махнула рукой и скрылась за углом умывальников быстрыми, легкими шагами.

Я посмотрел на щетку, потом на коробку с порошком.

Ударил себя ладонью по лбу.

«Тупой. Совсем тупой».

С чувством глубочайшего позора и раздражения на себя, на эту дурацкую порошковую муку и на всю эту совковую действительность, я обмакнул мокрую щетку в белесую пыль.

«Отличное начало дня. Уже успел облажаться перед местной пигалицей».

Только собрался сунуть эту дрянь в рот, скрипя зубами от предвкушения песка на эмали, как сбоку:

— Да не чисти ты зубы этой фигней, — голос знакомый, но без обычной ехидцы. Обернулся. Илья. Стоит, с мокрой темно-малиновой шевелюрой за лизанной назад. На плечах потрепанное полотенце, в руке тюбик. — После нее зубы скрепят, как после мела. На, возьми. Импортная.

Он протянул тюбик. «Жемчуг». Настоящая зубная паста. Я уставился на нее, как на артефакт из будущего. А потом на него. Вода стекала по его скулам.

— А ты что, никогда в лагерях что ль не был? — Илья усмехнулся, но без злобы, скорее с удивлением. — Тут всегда порошок выдают. Экономия.

Я выплюнул комок порошка, который уже успел набрать. Горьковато-мятная гадость размазалась по губам.

— Был, — хрипло ответил я, хватая тюбик с благодарностью, граничащей со злостью. Злостью на себя, на ситуацию. — Только… немного в другом. — «В другом времени. Где есть нормальная паста и нет чертовых порошков».

Принялся выдавливать привычную белую полоску на щетину. Родной, цивилизованный запах мяты ударил в нос, почти ностальгически.

— А ты чего тут с мокрой шевелюрой стоишь? — спросил я, водя щеткой по зубам, наслаждаясь отсутствием скрежета. — Да и не с отрядом.

Илья пожал плечами, брызгая водой.

— Да я голову вчера забыл помыть. Вон, быстро сбегал до начала кружков, пока малышня на зарядке. — Он провел рукой по мокрым розовым прядям. — А и кстати, мне по лагерю передвигаться свободно можно. Я ж помощник вожатых, так еще и кружковод. Могу с отрядом, могу без. Привилегии, так сказать. — В его голосе звучала легкая бравада, но без зазнайства.

Я прополоскал рот, сплевывая пену в желоб. Холодная вода освежила.

— А тебе что, платят за это? — спросил я скорее из вежливости, вытирая рот тыльной стороной руки, все еще чувствуя жар на щеках от недавнего унижения.

Илья рассмеялся, звук эхом отразился от кирпичных стен.

— Эво-как, чего придумал! — воскликнул он. — Мне за то, что я эту работу выполняю, халявные путевки на все лето. Так еще и письмо благодарности в школу под конец смены впаяют. Родители довольны. — Он подмигнул. — А вот ты, я смотрю, жесткий нарушитель закона. Без отряда, без вожатого… и вчера весь день отсутствовал.

Я нахмурился. "Нарушитель". Слово как игла.

— Чего? — буркнул я, стараясь закончить с зубами побыстрее.

— Так тебе ж вчера плохо было, — продолжил Илья, наблюдая, как я мою щетку. — И кружки пропустил, и мероприятия прогулял. А теперь вот, сейчас, без отряда, так еще и успел с Полиной закуситься у умывальников.

«Полина. Значит, ее зовут Полина».

— Да вчера реально весь день живот крутило, — соврал я, сунув щетку обратно в кулек. Голос звучал плоско. — Сегодня уже как рукой сняло. Мне вожатые разрешили умыться сходить отдельно, потому что я… проспал.

«Проспал после того, как меня кажись вырубили после встречи с той Кощеем. После того, как меня трясло в лихорадке, а Лия…» — Мысль обожгла неожиданным стыдом и чем-то еще, теплым и запретным.

Я резко отвернулся, набирая воду в ладони, чтобы смыть с лица остатки пены и пыли. — И кстати, эта… Полина. Она всегда такая… колючая?

— Ага, — Илья кивнул, прислонившись к мокрой стене. — Ну, она так-то девчонка неплохая. Умная. Так еще и на фортепиано играет. Просто характер… ну, знаешь. С ней можно общаться, если не лезть на рожон. Она как дикобраз – выпустит иголки, если испугается или разозлится. — Он усмехнулся. — Ты ее, видимо, здорово напугал своим видом вчерашним. Или разозлил.

«Напугал. Разозлил».

Я плеснул водой в лицо, пытаясь смыть и этот разговор. Холод приятно обжег кожу. Потом схватил бутылек «Ивушка», который Илья поставил рядом на кирпич.

— Извини, у тебя есть чем голову помыть? — спросил я, уже откручивая крышку. Запах резкий, химический, но лучше, чем ничего.

— Конечно, держи, — Илья махнул рукой. — Лей, не стесняйся.

Я наклонился, выливая густую, прозрачно-зеленоватую жидкость на макушку. Запах сирени и чего-то травяного ударил в нос. Начал втирать, чувствуя, как пена нарастает. И тут… жжение. Резкое, неожиданное. Пена стекала по лбу, щипала глаза!

— Ай! Блядь! — вырвалось само собой. Я зажмурился, слезы хлынули ручьем. — Он что, глаза щиплет?! — заорал я, пытаясь смыть эту дрянь, тыча лицом под струю воды. Мир превратился в мутное, жгучее месиво.

Илья рассмеялся, его смех звенел в моей слепой агонии. — Конечно щиплет! Это же шампунь, а не слеза русалки! Ах-ха!

Я выругался еще раз, сквозь стиснутые зубы, отчаянно промывая глаза. Холодная вода наконец принесла облегчение, смывая жгучую пену. Открыл глаза. Мир плыл, расплываясь водяными кругами, но боль стихала. Я выпрямился, откинув мокрые, волосы со лба, чувствуя себя абсолютным идиотом. Опять. Дважды за пять минут.

— Слушай, — прохрипел я, выжимая воду из волос руками. Вода стекала за воротник рубашки, ледяными струйками по спине. — А у тебя можно еще и полотенце стрельнуть?

Илья снял с плеч свое влажное полотенце и швырнул его мне.

— На, держи. Но потом к своим вожатым сходи, — предупредил он, собирая свои мыльницы и расчески в пластиковый тазик. — Они тебе полотенце выдать должны были. И комплект белья. — Его взгляд скользнул по моему лицу и остановился на лбу. Брови приподнялись. — Воу. А у тебя что с шрамом? Вчера такого вроде не было. Или не заметил?

Я инстинктивно прикрыл лоб мокрым полотенцем, растирая волосы. Шрам под тканью пульсировал, отзываясь напоминание. Живая Вода. Холодный ужас кольнул в груди.

— А это… — я заставил себя хрипло рассмеяться, звук вышел фальшивым. — Да вчера, головой в дверной косяк врезался. Отлежался, а вот так синяк странно проявился. Ха-ха. — Врал. Врал ужасно. Я чувствовал, как жар разливается по щекам под пристальным, чуть сумасшедшим взглядом Ильи. Его зеленые глаза, казалось, видели сквозь ложь.

Илья прищурился, изучающе.

— Эво-как… — протянул он медленно. — Ну, у тебя наверное как раз сотрясение было, если все так плохо вчера. — Он покачал головой, но не стал допытываться. Взял свой тазик. — Ну ладно, мне пора к кружку готовиться. Малышей скоро приведут, а я мольберты не все расставил. До встречи, Влад. Не потеряйся.

— Ага. Спасибо за пасту и… все, — пробормотал я, все еще держа полотенце у лица, будто оно могло скрыть пылающий шрам и ложь.

Илья кивнул и скрылся за углом умывальников, оставив меня одного в прохладной, влажной тишине. Звук его шагов затих. Я медленно опустил полотенце. В маленьком, запотевшем зеркальце над желобом мое отражение было бледным, глаза – красными от шампуня и скрытого напряжения. Шрам на лбу горел темно-багровым пятном, как клеймо. "Один из нас". "Ключ". "Бессмертный". Слова Дмитрия и леденящий шепот Кощея смешались в голове.

Я собрал свой жалкий кулек с порошком, жесткой щеткой. Полотенце Ильи, мокрое и пахнущее дешевой "Ивушкой", перекинул через плечо. Надо было идти к Дмитрию. В домик №3. На разговор, от которого сжималось все внутри. "О твоем новом статусе". О "Живой Воде". О том, что я теперь "одно из них". Не человек. Не пионер. Нечто иное.

Вышел из прохладного полумрака умывальников в утренний лагерный зной. Солнце ударило по глазам. Я двинулся не к своему домику, а вглубь лагеря, туда, где за административным корпусом, в тени разлапистых кленов, стоял треугольный домик. Солнце палило, цикады выбивали свою бесконечную, нервирующую дробь. Воздух густел от жары и хвойной смолы. Я сворачивал, минуя два ряда аккуратных пионерских корпусов, их нарядная фальшь теперь резала глаз.

«Белое стадо». — Мысль Ромы эхом отозвалась в голове.

Вот и он. Треугольный сруб, темный от времени, будто вросший в землю. Перед крыльцом буйно цвел куст сирени. Их тяжелый, сладковато-душный аромат висел в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой древесины. Тревога сжала горло. Шагнул на скрипучие доски крыльца.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее.

Тьма. Прохлада. И… он.

Дмитрий Александрович стоял на пороге внутренней комнаты, спиной к слабому свету из окна. Его фигура была лишь силуэтом в полумраке. Я замер, инстинктивно напрягшись. Он не шевелился, не говорил. Тишина давила, густая, как сироп. Только мое сердце колотилось где-то в горле.

И тогда он произнес. Голос был тихим, ровным, лишенным всякой интонации, но каждое слово падало, как камень в колодец:

— Явись, Солнцеворот.

Его правая рука сжалась в кулак у самого сердца. Не для удара. Словно схватилась за невидимую рукоять. И мир взорвался.

Не звуком. Светом.

Золотое свечение, ослепительное и живое, вырвалось из-под его ладони. Оно не просто залило комнату – оно конструировало. Стремительные, невероятно сложные потоки света сплетались, уплотнялись, вытягиваясь из самой его груди, как из ножен. Мгновение – и в его руке уже был меч.

Палаш.

Длинный, прямой, из чистого, пульсирующего золотого света. Не холодного металла, а сгустка яростной, сконцентрированной энергии. От него исходил жар, как от открытой печи, и легкий гул, заполнявший кости. Искры сыпались с острия, шипя, как капли на раскаленную плиту.

Я не успел вдохнуть. Не успел подумать. Острие невероятно быстрое, плавное движение – уже уперлось мне точно в яремную впадину. Жгучий холодок смерти пронзил кожу, глубже, до самого позвоночника. Не больно. Страшно. Абсолютно.

Кулек с пожитками выскользнул из онемевших пальцев, грохнувшись о пол. Полотенце сползло с плеча. Я застыл, не дыша. Глаза прилипли к лезвию, к его пульсирующему золоту. К Дмитрию. Его лицо в полутьме было каменным. Холодные голубые глаза смотрели на меня поверх клинка без гнева, без злобы.

— Знакомься, сударь, — его голос был бархатистым, почти вежливым, но каждое слово резало острее его клинка. — Это физическая оболочка моей Клятвы. То есть… души. — Он чуть качнул запястьем. Лезвие, не отрываясь от кожи, проследовало за движением, оставляя тонкую, горячую полоску. — «Солнцеворот». Изящно, не правда ли? И смертельно эффективно. Особенно против… незваных гостей.

Я почувствовал, как багровый шрам на лбу вспыхнул ответным жаром, будто отозвался на близость магии. Ком в горле мешал дышать. Страх парализовал. Но глубже страха – жгучее унижение. Стоять так, пригвожденным к месту сияющим острием, с оброненным тряпьем у ног. Как щенок.

— Я… – хрип вырвался сам. — Я пришел… как вы велели…

Дмитрий не отвечал сразу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему мокрому затылку. Казалось, он читал не только слова, но и страх, и унижение, и эту новую, странную энергию, бурлящую под кожей.

— Собирай свои манатки, — наконец произнес он, и голос его был сухим, как осенний лист под ногой. Золотой клинок растворился так же мгновенно, как и появился, втянувшись обратно в его ладонь беззвучным сгустком света. Осталось лишь призрачное тепло на том месте, где он касался кожи. — И садись за стол. Готовься к нашей... лекции по «На самом деле устроен мир». Полагаю, ты еще не успел поесть?

Он развернулся и прошел вглубь комнаты. Я, все еще дрожа от пережитого, нагнулся, подбирая свои вещи.

Комната была небольшой, прохладной, пахла старой древесиной и чаем. Две одинаковые железные кровати с серыми одеялами стояли по бокам. На одной из них, ближней к шкафу, спал Сергей Сергеевич. Исполин лежал на спине, одна мощная рука закинута за голову, другая – на груди. Дышал ровно, глубоко, но даже во сне его смуглое, резкое лицо казалось высеченным из гранита. Напряжение в скулах, в линии челюсти выдавало готовность к мгновенному пробуждению.

Стол стоял прямо под единственным окном, затянутым тюлевой занавеской. На нем – жестяной чайник, пара граненых стаканов в подстаканниках, и несколько книг в потрепанных переплетах. Броские названия не разглядеть. На полу, между кроватями и столом, лежал небольшой, но яркий коврик в зеленую и белую полоску. Выглядел нелепо уютным на фоне этой спартанской обстановки и спящего воина.

Я плюхнулся на стул у стола, спиной к спящему Сергею, стараясь не скрипеть. Положил свой жалкий кулек на колени. Дмитрий стоял у окна, спиной ко мне, разглядывая что-то за занавеской. Его профиль в полутьме был четким, почти женственным.

— А я… — я начал, голос все еще дрожал, — Теперь тоже так могу? Или это сила вашей Клятвы? — Я кивнул в сторону его руки, где секунду назад был смертоносный золотой Палаш.

«Хочу. Так же хочу».

Дмитрий слегка повернул голову. И... хихикнул. Звук был резким, сухим, скрипучим, как несмазанные дверные петли. Совсем не подходил к его внешности. Как у старого коня.

— Не в коем разе! — отчеканил он, поворачиваясь ко мне полностью. В его ледяных глазах светился холодный азарт. — Я и про первое, и про второе. То, что я тебе показал – священное орудие. Физическая оболочка именно моей Клятвы. Ее имя – «Солнцеворот». Она часть меня. Как рука или глаз.

— А почему я не могу? — вырвалось у меня, почти с вызовом.

— Потому что у твоей Клятвы нет имени, Савельев, — Дмитрий подошел к столу, оперся руками о спинку стула напротив. — А имя дает Архиепископ. — Он увидел мой немой вопрос и резко махнул рукой. — Сразу отрежу вопрос, который уродился в твоей пустой голове. Нет. Я не знаю и не могу объяснить, кто он такой. И что он такое. Даже в наших самых древних учениях... информация об Архиепископе отсутствует. Если это вообще люди.

— А почему он может быть не человек? — я ухватился за соломинку. Любая информация, даже страшная, была лучше полной тьмы.

Дмитрий вздохнул, театрально устало.

— Твой поток сознания опережает мой лекционный материал, сударь. — Он присел на стул, напротив меня. — Потому что, даже когда я стал Егерем... он был таким же. Древним. А его тело... — Дмитрий сделал паузу, его пальцы бесшумно постучали по дереву стола, — будто не подвластно времени. Ни пылинки. Ни морщинки.

— А вам... что, много лет? — я не удержался, окидывая его взглядом. Безупречная светлая рубашка, ясные глаза, гладкая кожа. — Вам по виду лет двадцать пять, максимум.

Дмитрий снова издал тот ужасный, скрипучий смех. Как будто ржавые шестеренки скрежетали у него в груди.

— Я самый старший из всей нашей команды. Сергей, — он кивнул на спящего исполина, — был поражен во времена красной революции. Семнадцатый год. Лия – во времена великой отечественной. Сорок третий. — Он замолчал, его взгляд стал отстраненным, уходящим куда-то вглубь десятилетий. — Мой же путь... начался раньше. Значительно. — Он тонко увел вопрос, как фокусник карту. — Как себя чувствуешь, друг мой чужеземный?

Я на мгновение задумался. Страх перед Дмитрием и «Солнцеворотом» еще висел в мышцах. Но под ним... Да. Было что-то новое.

— Да я... на самом деле отлично, — признался я, удивляясь сам себе. Как будто внутри работал мощный, почти бесшумный двигатель. — Никогда так хорошо себя не чувствовал. Но вот только... ощущение такое, будто я проспал часов двенадцать, а голова все равно ватная.

Дмитрий кивнул, как учитель, которому ответили правильно.

— Привыкай к новым реалиям, Савельев. Теперь тебе, чтобы восстановить силы, нужно спать от силы три-четыре часа. Твое тело... перестраивается. Работает эффективнее. — Он вдруг подался вперед через стол, его движение было быстрым, как змеиный бросок. Прежде чем я успел среагировать, его средний палец щелкнул меня по самому центру лба.

БАЦ!

Это был не просто щелбан. Это был удар электрошокером, впившийся прямо в мозг. Белая вспышка боли! Я вскрикнул, откинувшись на спинку стула, схватившись за лоб. По лицу разлился жар, по телу пробежали мурашки, будто меня окунули в ледяную воду и сразу вытащили.

— Твою ж мать! — вырвалось хриплым воплем. — Вы чего сделали-то?! За что?!

Дмитрий откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией с холодным любопытством.

— Я, так скажем, слегка... настроил твой организм. Посмотри на свои ногти.

Я опустил взгляд, все еще потирая пылающий лоб. И обомлел. Ногти на моих пальцах, которые я аккуратно подрезал буквально позавчера, почти под корень... были длинными. Очень. Как будто прошло две недели. Четко очерченные, крепкие, чуть прозрачные на кончиках.

— Что... — я не мог оторвать от них глаз.

— У тебя сейчас ускоренный метаболизм, — невозмутимо пояснил Дмитрий. — И все системы работают на полную катушку. Рост, регенерация... пищеварение. Поэтому я тебя и кормил таблетками. — Он кивнул на стол. — Они жутко калорийные. Специальный концентрат для наших нужд. Чтобы ты у меня в уборной постоянно не сидел, извиняюсь за прямоту. — Он усмехнулся своим конским смехом. — Мы, опытные, неделями учимся контролировать эти процессы. Я тебе просто помог ускорить все это. Ну, поболит голова, ну, колдовать не сможешь дня три – все равно ты пока не умеешь. Мелкие неудобства.

— Дмитрий Александрович, — я попытался вложить в голос всю возможную убедительность, сквозь остаточную боль и шок от ногтей, — может, вы с начала объяснять будете, а потом делать?! А?!

Он поднял бровь, изображая удивление.

— Нет уж, извольте, сударь, — голос его стал жестче, как сталь. — Преподаватель здесь я. И я решаю порядок лекций и практических занятий. С этого момента, — он отчеканил каждое слово, — я буду тебя тренировать. Каждый день. Два раза. Утром и в сон час. Без прогулов.

— Зачем это? — спросил я, чувствуя, как тревога сжимает горло.

— Опять все объяснять… — Дмитрий вздохнул с преувеличенной усталостью, но в его глазах горел холодный огонь. — То, что ты стал Егерем – случайность. Но приятная. Очень. Потому что в прошлом, – он кивнул куда-то в пространство, словно указывая на поток времени, – по вашим же рассказам, мы проиграли. Да, остановили Кощея. Но итог... такой себе исход. Смерти. Много смертей. Наши смерти. — Его взгляд на мгновение стал пустым, уходящим в какую-то свою бездну. — Черный дуб, который вы видели... это заговор «Клеть». Знание, доступное только мне. И тот факт, что он был использован... означает, что я отдал жизнь, чтобы запечатать ту тварь. — Он посмотрел на меня прямо. — Но теперь... теперь у меня есть ТЫ. Новая фигура на этой проклятой шахматной доске. Которая может помочь нам... изменить грядущее будущее.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не метафорически. Буквально. Вес ответственности, страха, непонимания обрушился на меня.

— Я... — голос сорвался. — А я... точно смогу? Я же... я не умею!

— Нас послали сюда, — Дмитрий проигнорировал мою панику, его голос стал ровным, деловым, — чтобы уничтожить древнейшую Нечисть самого высшего ранга. Ту, что спала полтора века и снова подала голос. Лагерь «Дубрава»... отличная точка. Она находится прямо посредине ее территории.

— А что ему нужно? — спросил я, цепляясь за более понятный вопрос.

— До селе не известны его мотивы, — Дмитрий пожал плечами, но в его глазах не было неуверенности. Была ясность солдата, знающего только цель. — Но в конце лета тридцатого августа, на небе воцарится Кровавая луна. Событие, что усиливает всю нечисть в разы. И скорее всего... он дожидается именно ее. Потому что сколько мы ни прочесывали местность – его самого, следа нет. Только аура, простирающаяся на многие километры. И эпицентр ее... — он ткнул пальцем в пол, — …здесь.

Я покачал головой, пытаясь втиснуть в сознание этот бред. Магия. Нечисть. Кровавые луны. Планы по изменению будущего.

— Честно... — прошептал я, — это все до сих пор выглядит как бредни сумасшедшего из желтого дома.

Дмитрий снова усмехнулся, но на этот раз беззвучно. Уголки его губ дрогнули.

— Ну, как сказать. Люд раньше считал слова о том, что земля круглая, россказнями Дьявола. А потом Гагарин это наблюдал воочию. Колдовство – та же наука, Савельев. Со своими законами. Своими правилами. Своей ценой. — Он вдруг потянулся к стопке книг на столе, вытащил из-под них самую потрепанную, в темно-коричневом коленкоровом переплете без названия. Швырнул ее мне через стол. — Кстати, о них. Держи.

Я поймал книгу. Она была тяжелой, пахла пылью и плесенью.

— Что это? — спросил я, проводя пальцем по шершавой обложке.

— Справочник, — коротко сказал Дмитрий. — Основы. Классификация нечисти – от мелких стриг до древних, вроде нашего «друга». Духи. Призраки. Их слабости. Простейшие заговоры защиты и обнаружения. Основы управления аурой. — Он встал. — Прочитай это сегодня. Всё, что успеешь. А завтра... — его взгляд стал острым, как тот самый Палаш, — В четыре часа утра. Буду ждать тебя на футбольном поле. Не опаздывай. Теперь ступай на завтрак. А то помрешь – желудок загнется на одних таблетках.

Я машинально встал, засунул тяжелую книгу в свой мешочек. Подобрал полотенце. В голове гудело от информации и недавнего удара. На пороге остановился, обернувшись.

— А не странно для других? — спросил я. — Что я слоняюсь без дела, хотя должен быть с отрядом? Вожатые, пионеры... вопросы будут.

Дмитрий, уже стоявший у окна спиной ко мне, махнул рукой, не оборачиваясь.

— А... Так. Замдиректора по воспитательной работе... заставил назначить вас троих помощниками вожатых. Формально. Чтобы к вам вопросов меньше было. Ходи, не ходи – твое дело, но козырная карта при проверках.

— Заставили? — удивился я.

— Да, — его плечи слегка вздрогнули, будто от скрытого смеха. — Потом расскажу, как это делать с помощью... своей ауры. Иди уже.

Я кивнул, хотя он этого не видел, и вышел на крыльцо, захлопнув за собой дверь. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Вес книги в кульке чувствовался, как гиря. Я сделал шаг вниз, к аллее...

И сквозь деревянную дверь, чуть приоткрытую щелью, донесся шепот. Тонкий, едва уловимый, лишенный всякой иронии или холодности. Наполненный чем-то... усталым и странно... человеческим:

— ...Как же хорошо, что я вас не убил сразу...

Я замер. Обернулся. Дверь была неподвижна.

— Что вы сказали? — громко спросил я, прислушиваясь.

Из-за двери донеслось резко, уже привычно ледяное:

— Иди, говорю!

Я автоматически свернул на тропинку к нашему домику. Три ряда аккуратных, пахнущих свежей краской и смолой корпусов промелькнули как смазанный фон. Ноги несли сами, по накатанной колее утреннего маршрута. Я даже не заметил, как вытащил книгу. Коленкоровая обложка шершавила под пальцами, страницы пахли пылью столетий и чем-то еще – холодным, как могильный камень. Я раскрыл ее наугад, и взгляд утонул в причудливых завитках незнакомых символов.

Заговор...

Слово, вынесенное кем-то как приговор, теперь обретало плоть. Вернее, формулу. Оказалось, это не просто бормотание под нос, а сложная конструкция. Как математическое уравнение или химическая реакция. Только вместо цифр и элементов – эти странные, угловатые знаки, складывающиеся в ритмичные строки. Комментарии на полях, написанные убористым почерком кого-то давно умершего, поясняли: «Язык Древних. Основа всего. На нем говорят Духи, им клянутся Души».

Я машинально толкнул дверь домика №32. Знакомый запах свежего дерева и пыли. Бросил книгу и мешок с умывальными принадлежностями на свою кровать. Взгляд сам потянулся к соседней кровати. Роминой.

Она была не заправлена, как будто хозяин не желая долго здесь находиться, спеша покинул комнату. На полу, под изголовьем, лежал чехол от гитары. Пустой. Плоский, как выпотрошенная рыба.

«Чистоплюй не заправил кровать? Странно…»

В горле запершило. Я резко отвернулся, схватил книгу и вышел, хлопнув дверью. Обратная дорога к столовой – тот же маршрут: три ряда домов, главная площадь с гипсовым Лениным, главная аллея, выложенная плиткой. Но я снова не видел пути. Страницы плыли перед глазами. Символы, схемы аур, слабые места разных типов нежити... Голова гудела от информации, как улей.

Нечисть. Призраки. Духи.

Три лика потустороннего. Три слоя реальности, наложенные на нашу, как калька.

Нечисть. Усопшие, не нашедшие покоя. Те, кого выгнали из могил обида, злоба или проклятие. Они цеплялись за эхо жизни, обретая астральную оболочку – уродливую пародию на плоть. Стриги, упыри, блуждающие мертвецы... Они помнили. И ненавидели. Их сила – в ярости утраты, в энергии распада.

Призраки и Духи. Рожденные не смертью, а жизнью. Вернее, ее отражением в мыслях и чувствах людей. Призраки – сгустки страха, отчаяния, ненависти. Эхо боли, застрявшее между мирами. Они тянулись к живому, как к источнику пищи, высасывая тепло, радость, надежду. Духи... Здесь почерк становился почти благоговейным. Редкие, хрупкие. Порождения светлой надежды, чистой любви, безудержного творческого порыва. Сила их – в созидании, в успокоении, в напоминании о чем-то вечном и добром.

И все они, оказывается, заканчивали одинаково. Истощенные, изгнанные, уничтоженные – они не исчезали в никуда. Они... распадались. Превращались в бесформенные клочья энергетической дымки. Тусклые сгустки, плавающие в воздухе, как пыль в луче света. Невидимые. Для обычного взгляда.

«...ворожец, развивший Шестое Чувство, способен узреть сии остатки. Они – фон Мира, его силы осадок...»

Я остановился как вкопанный. Прямо перед широкими ступенями столовой. Шум пионеров, гул голосов, запах запеканки – все это отступило куда-то далеко. В ушах звенела тишина после прочитанного. Книга тяжело повисла в моей руке.

Шестое Чувство. Внутреннее Око.

Слова кружились в голове. Я только что ощутил, как мир стал острее. Как после удара Дмитрия по лбу. Это оно? Яркий свет резал глаза, но я не зажмурился. Вместо этого попытался... расслабиться. Не смотреть, а почувствовать. Сдвинуть фокус куда-то внутрь, за глаза, туда, где пульсировал багровый шрам. Представить, как зрачки расширяются не на свет, а на... на саму ткань пространства.

Сперва ничего. Только солнечные зайчики на вымытых ступенях. Потом... краем зрения. Словно легчайшая рябь на воде. Воздух передо мной зашевелился. Не ветром. Чем-то другим.

Я напрягся, сконцентрировался. Покажись.

И мир... дрогнул. Не физически. Просто между реальными предметами – ступенями, клумбой, проходящим вожатым – проступило что-то еще. Как полупрозрачный туман, подернутый мерцанием. Сгустки. Разных размеров. Одни – крошечные, как пушинки, серые и невзрачные, медленно дрейфующие в потоках воздуха. Другие – крупнее, с темными, почти черными ядрами, излучавшие едва уловимый холодок даже на расстоянии. Они вибрировали, пульсировали едва слышным, не земным гулом, больше ощущением, чем звуком.

Они были везде. Плотнее в тени, реже на солнце, но везде. Как пыль. Как фоновая радиация невидимого мира.

— Охуе…, — прошептал я, голос сорвался. Сердце колотилось где-то в горле. — Что... реально получилось?!

Восторг исследователя, наткнувшегося на невероятное открытие, смешался с леденящим ужасом. Этот мир был наполнен ими. Этими остатками. И я теперь видел это.

— Эй, мальчик, не загораживай проход! Чего уставился? — Резкий толчок в в ногу вырвал меня из транса. Как будто кто-то выключил проектор. Мерцающие сгустки, холодок в воздухе – все исчезло. Мир снова стал плоским, обыденным, залитым утренним солнцем и наполненным гомоном пионеров. Передо мной топтался пацан лет десяти, недовольно хмурясь.

— Со старшими научись разговаривать, — буркнул я автоматически, отшатнувшись. Голова слегка кружилась, в глазах плавали остаточные пятна света. Книга тяжело повисла в руке.

Я резко захлопнул потрепанный коленкоровый переплет, как будто пытаясь запереть только что увиденное обратно. Запах пыли и древнего пергамента ударил в нос.

Плевать. Жрать хотелось дико. Я сунул книгу под мышку и, протискиваясь мимо недовольного пацана, направился к широким ступеням столовой.

Внутри царил привычный утренний хаос. Гул голосов, звон ложек о тарелки, топот ног по линолеуму. Я влился в очередь к раздаче. Тетя Аня, рулила процессом с невозмутимостью полевого командира. Ее колпак слегка съехал набок, лицо было раскрасневшимся от пара кастрюль.

— Следующий! — рявкнула она, увидев меня. — А, это ты, худющий! Ну-ка, давай поднос сюда!

Я протянул поднос. Тетя Аня не стала класть одну-две скромные порции. Вместо этого ее ловкие руки схватили шесть аккуратных, румяных квадратиков творожной запеканки и уложили их горкой на мою тарелку. Потом ее рука потянулась к большой жестяной банке со сгущенкой. И вылила на мою гору запеканок щедрую, густую, молочно-белую реку. Потом – еще и поскребла ложкой. Запеканки почти утонули в сладком море.

— Во-о-от так, — удовлетворенно хмыкнула тетя Аня, ставя на поднос еще ломоть хлеба. — Жри, болезный. Надо тебя откармливать, а то ветром сдует. Дмитрий Александрович приходил, сказывал, у тебя там… — она понизила голос, сделав значительное лицо, — …болячка с желудком. Надо порции побольше да послаще. Вот я и дала! Чтобы силы были. Так что ешь, не стесняйся!

Я уставился на плавающую в сгущенке гору запеканок, потом на тетю Аню.

«Шесть штук? Болячка с желудком? Дмитрий, блин, гений убеждения. Надо у него этому трюку тоже научиться».

— Спасибо, тетя Аня, — выдавил я, стараясь скрыть смешок. — Вы лучшая.

— Ага, знаю, — буркнула она, уже поворачиваясь к следующему в очереди. — Иди, иди, не задерживай народ!

Я пробрался к дальнему столу у окна, где было относительно тихо. Поставил поднос со своей сладкой горой и рухнул на стул. Голова все еще слегка гудела от попытки осмыслить книгу и вспышку "Шестого чувства", но запах теплой запеканки и сгущенки перебивал все. Я взял ложку и погрузился в сладкое безумие. Первый кусок – рай. Творог, хрустящая корочка, все это в сладком молочном сиропе. Энергия буквально вливалась в каждую клетку.

«Не,ну, а я че, а я ни че. Как сказали – так и сделаю», — подумал я, заглатывая вторую ложку.

— Во дает! — Рядом плюхнулся Максим, его глаза полезли на лоб при виде моей тарелки. — Это что?! Шесть запеканок?! В сгущенке?! Ты тетю Аню ограбил? Или это она решила тебя заживо похоронить под творогом?!

Я, набив рот, только мотнул головой в сторону раздачи и пробормотал сквозь запеканку:

— Дементор… Мммфф… Он ей наговорил, что у меня… — я сглотнул, — …типа болячка с желудком. Надо усиленное питание. Вот и усиляют. Шесть штук – это теперь моя норма, видимо.

Максим фыркнул, отодвигая свою скромную порцию из двух запеканок.

— Дементор? — Он захихикал. — Ах-ах-ха! Вот это кличка! Прям в точку! Он внатуре душу может высосать. А порция-то, — он ткнул ложкой в мою гору, — правда, зачем такая большая?

Я снова засунул в рот ложку с творогом и сгущенкой. — Он сказал, что у меня теперь организм пашет на все сто. Пищеварение типо… Ну и что-то еще, я не запомнил — я показал на свои уже заметно отросшие ногти. — Так что, похоже, буду жрать как не в себя.

Максим прищурился, его научный мозг явно зашевелился.

— Ускоренный метаболизм… — протянул он задумчиво. — Это ж значит, все процессы максимуме. Пищеварение, рост волос и ногтей. Клеточное обновление… — Он посмотрел на меня с внезапным интересом. — Ты, получается, реально сверхчеловек? Физиология другая. Сильнее, быстрее, выносливее? И… — он понизил голос, — …магия?

Я хотел ответить, но нас прервал тоненький голосок:

— Мальчики, а можно я подсяду? Тут свободно?

Мы обернулись. Агата стояла рядом, держа свой поднос с одной аккуратной запеканкой. Ее веснушчатое лицо смотрело на нас с надеждой, а в руке она крепко сжимала Фыр-Фыра. Ее глаза округлились при виде моей горы еды.

— Конечно-о! — Максим тут же заулыбался во всю ширь, подвинувшись. — Проходи, садись! Какая ты прелесть! Как имя-то твое, солнышко?

— Агата… — скромно ответила она, устраиваясь на стуле и ставя медведя рядом с тарелкой. Она не сводила глаз с моих шести запеканок, залитых сгущенкой. — Владик... тебе целых шесть штучек?! Ого!

— Ага, — кивнул я, доедая очередную ложку.

— Меня Максимом зовут, если что, — попытался заявить о себе он, сияя. — А ты в какой клуб записалась, прелесть?

Агата смущенно покраснела, оторвав взгляд от моей тарелки.

— В музыкальный… — прошептала она.

Максим тут же прошипел мне под столом, нарочито громко шепча:

— Ты ведешь себя как засранец, а разговаривать ей нравится только с тобой! А со мной – как будто я маньяк какой!

— Ой, да не гунди, — отмахнулся я, но невольно улыбнулся. Агата действительно смотрела в основном на меня, будто ища защиты от Максимовой гипер-дружелюбности. В голову пришла мысль. — Слушай, Агата, — начал я, пробиваясь к четвертой запеканке. — А ты Рому не видела сегодня? Такого… высокого, черные волосы, хмурый?

Агата задумалась, осторожно отрезая кусочек своей запеканки.

— Рома… — протянула она. — А-а-а, такой серьезный! С черными волосами! Да, видела! Он с самого утра в музыкальный клуб пришел. Сидел там в углу, гитару держал. И вроде… — она нахмурила лобик, — …никуда не выходил. Все там. Полина даже сказала, чтобы он не мрачнил так.

Максим встрепенулся.

— С утра? Значит, он там? Отлично! После кружков тогда к нему заскочим! — Он ободряюще подмигнул мне.

Агата, тем временем, закончила свою запеканку и сияюще посмотрела на меня.

— А ты на чем-нибудь играешь, Владик?

— Я? — я чуть не поперхнулся. — Э-э-э… Нет, я ни на чем не играю, да и в кружке другом. В радио. С аппаратурой возиться буду, наверное. А ты?

Ее лицо озарила гордая улыбка.

— Я на губной гармонии играю! — объявила она так, будто сообщала о владении магией. — Я и здесь лучшая, и в школе! Мне Полина так сказала.

— Круто, конечно… — без интереса процедил я.

Мы собрали грязную посуду, сдали ее на мойку под бдительным оком тети Ани и вышли под прохладный на вес. Агата помахала нам ручкой и побежала в сторону музыкального клуба, крепко прижимая Фыр-Фыра. Максим потянулся.

— Ну что, радио-гений? Время кружков. Пора на вахту? А я на поле, к Наташке. Потом встретимся у музыкалки, проверим Романыча?

— Ага, — кивнул я, глядя, как Максим скрывается за углом. Мысль о Роме, сидящем с утра в музыкальном клубе, не давала покоя. "Сидел там в углу, гитару держал... Никуда не выходил..." Что-то в этом было тревожное. Слишком… не по-ромовски.

«Так, а где радиокружок то?»

От безысходности подошел к большому стенду рядом с входом в столовую. Под стеклом, слегка выгоревшая на солнце, красовалась карта «Дубравы». Я прислонился, заслоняя ладонью блик, и стал водить пальцем по кривым линиям аллей и квадратикам корпусов.

«Столовая... вот она. Медпункт... тут, рядом», – Палец пополз дальше. – «Ага! Вот он, значок антенны. Радиоцентр! Согласно карте, идти надо было за столовую, мимо одноэтажного здания медпункта, потом мимо библиотеки, затем миновать открытую эстраду с деревянными скамейками, и дальше – вглубь территории, почти к самому лесу, к небольшому отдельно стоящему строению»

— Ну что ж... — вздохнул я, отрываясь от карты. — Прогулка так прогулка. Главное – отметиться и свалить.

Двинулся в обход столовой. Здесь пахло уже не едой, а влажной землей от мусорных баков. Я ускорил шаг. Медпункт проплыл мимо – аккуратный домик с красным крестом на дверях. Дальше – библиотека. Окна были открыты настежь, доносился запах старых книг и тихое бормотание – наверное, кто-то из вожатых или библиотекарь готовился к приему детей. Эстрада встретила пустотой: деревянный настил, скамейки, покрашенные в ядовито-зеленый цвет, и тишина, нарушаемая только стрекотом цикад где-то в траве. Путь явно был не из популярных утром.

И вот, когда я уже почти миновал эстраду, тропинка сделала плавный изгиб вокруг большой клумбы с дикими цветами. Я шел, думая о том, как быстрее отделаться от этого кружка, и чуть не налетел на нее.

Катерина Викторовна.

Она шла навстречу, легкой, уверенной походкой, ее черные волосы были собраны в строгий узел. На фоне утреннего солнца, в белой рубашке и темной юбке, она выглядела... деловито и собранно. Янтарные глаза были устремлены куда-то вдаль, в сторону эстрады, губы слегка поджаты в сосредоточенной мысли. Я остановился, ощутив легкое внутреннее напряжение.

«Опять она...»

Она заметила меня и тоже остановилась. Ее взгляд скользнул по моему лицу, узнавая.

— Э-э… — начал я, но тут мой взгляд упал на клумбу рядом на невысокие кустики с мелкими синими цветочками-колокольчиками. Жест был спонтанный, почти машинальный. Я сорвал один, самый аккуратный, с двумя бутончиками на тонком стебельке.

— Доброе утро, Катерина Викторовна, — сказал я, стараясь звучать ровнее. Я протянул ей колокольчик. — Меня Влад зовут. Я... вчера вечером, на ночной прогулке. Короче, извините, если правила нарушил. Я просто вышел подышать.

Она смотрела то на меня, то на хрупкий синий цветочек в моих пальцах. На ее лице мелькнуло легкое удивление, уголки губ чуть дрогнули. Потом она медленно приняла колокольчик.

— Ну, спасибо, Владислав, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, но без вчерашней ледяной строгости. Она поднесла цветок к лицу, как бы рассматривая его. — Утро и правда доброе. И... принимаю извинения. Но правила лагеря – не пустой звук. Отбой для всех. В том числе и для помощников вожатых. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее янтарных глубинах на миг вспыхнул знакомый огонек. — Сегодня, надеюсь, будешь благоразумнее, я полагаю?

Я кивнул. — Постараюсь.

— Хорошо, — она кивнула в ответ. — А теперь не задерживайся. У тебя кружок. Радиоцентр, верно? — Она махнула рукой дальше по тропинке, туда, где за деревьями уже виднелась крыша небольшого строения. — Иди. Не опаздывай.

— Спасибо, Катерина Викторовна, — сказал я, чувствуя облегчение. Я кивнул еще раз и зашагал по тропинке к радиоцентру, оставляя ее стоять с синим колокольчиком в руке.

«Ну, хоть не разнесла... И цветок взяла. Ладно, теперь бы этого Сашу найти». — подумал я, сосредотачиваясь на предстоящей "работе".

Тропинка за эстрадой вела вглубь небольшой рощицы. Воздух здесь был прохладнее, пахло хвоей и влажной землей. Среди деревьев виднелось небольшое, аккуратное строение из темного кирпича – Радиоцентр. Одно большое окно, затянутое пылью, сквозь которую с трудом угадывались силуэты аппаратуры, на крыше торчала нехитрая антенна. Но не это привлекло мое внимание первым. Запах. Знакомый, едкий, горьковатый. Табак. Не просто табак – дешевый, крепкий, без фильтра. Как будто кто-то курил папиросы из дедовского запаса. Он висел в воздухе плотной дымной завесой, смешиваясь с запахом нагретой на солнце древесины.

Источник был очевиден. Из-за угла Радиоцентра клубился сизый дымок. Я свернул за угол.

Парень. Примерно моего роста, может, чуть ниже. Голова под ноль. На носу – квадратные очки в толстой оправе, которые делали его блекло-серые глаза огромными и чуть растерянными. Он как раз швырнул окурок под ноги, притоптал его подошвой и засыпал щебенкой с явно наработанным навыком. Развернулся резко и ткнулся мне прямо в грудь.

— Тьфу ты! — вырвалось у него, и он отпрыгнул, как ошпаренный, судорожно поправляя съехавшие очки. — Чего пугаешь, окоянный?!

— Извини, — я поднял руки в умиротворяющем жесте, едва сдерживая смех. — Не хотел. Просто шел по запаху. Сигаретный детектив, понимаешь?

Он прищурился, оглядывая меня с ног до головы, будто проверял на вшивость. Потом лицо его расплылось в неожиданно дружелюбной ухмылке.

— На этот раз, ладно, прощаю. А с кем, собственно, честь имею? — спросил он, сдувая пыль с очков.

— Владислав Савельев, — представился я, стараясь звучать солидно. — Для друзей – просто Влад.

Он кивнул, засунул руки в карманы потертых шорт.

— Александр Филиппов. Для друзей – Сашка. Приятно познакомиться, Влад. — Он подмигнул, и в этом подмигивании было что-то такое бесшабашное и сразу располагающее. — А я смотрю, вы тоже ценитель табачных изделий местного разлива? — Он ловко выудил из кармана шорт помятую пачку. Ярко-красная. «Прима». Без фильтра. Легендарная совковая дрянь.

— Ценитель, — подтвердил я, чувствуя, как углы губ сами собой ползут вверх. — Особенно после нервного утра.

— Тогда не откажетесь угоститься? — Он протянул пачку.

— Отчего же? — Я с той же ухмылкой до ушей принял угощение. — С радостью. Только спички или...?

— О, все при себе! — Сашка лихо щелкнул серой по коробку, поднес огонек.

Я раскурил. Первая затяжка ударила в легкие, как штык. Горький, грубый дым, безжалостно скребущий горло. Грудную клетку сдавило. Я едва сдержал кашель, чувствуя, как глаза слезятся.

«Вот это "Прима"... Настоящий экстрим. Как будто пепельницу куришь.»

— Ну, как? — Сашка наблюдал за моей реакцией с явным интересом, сам затягиваясь своей "Примой" так, будто это воздух альпийских лугов.

— Бодрит, — хрипло выдавил я, стараясь не подавиться дымом.

Он рассмеялся. — Зато дешево и сердито. И мозги прочищает на раз. Ну что, пошли внутрь зайдем? Покажу тебе царство эфира и проводов. — Он кивнул на дверь Радиоцентра.

— Пошли, — согласился я, наслаждаясь странным головокружением от никотинового удара. Сашка повернулся, потянулся к ручке двери...

Скрип.

Дверь только начала открываться, как из щели, словно черная молния, вырвалось что-то небольшое, юркое и очень пушистое. Оно пронеслось между моих ног так быстро, что я едва успел отпрыгнуть.

— Вот блин! — Сашка вздрогнул и чуть не выронил сигарету. – МарьИвановна! Ты куда?!

Я обернулся. Метрах в трех, на солнечном пятне, замерла кошка. Не просто черная – угольная, от кончика носа до кончика хвоста. Большие, круглые глаза смотрели на нас с царственным презрением. Она выгнула спину дугой, потянулась, демонстрируя когтистые лапы, и неспешно, с невероятным достоинством, пошла прочь, виляя хвостом, как знаменем.

— Это... твоя? — спросил я, впечатленный внезапным появлением и исчезновением этого миниатюрного пантеры.

— Чья? Моя? — Сашка фыркнул, затягиваясь. — Она тут местная. Сама по себе. Появилась пару лет назад, как чертик из табакерки. Ходит где хочет, спит где хочет. Особенно любит Радиоцентр – видимо, трансформаторы наши греются хорошо. — Он усмехнулся. — А зовут ее МарьИвановна. Так все и зовут.

— МарьИвановна? — Я невольно рассмеялся. — Серьезно?

— Ага, — Сашка пожимал плечами, глядя вслед удаляющейся кошке. — Кто-то из вожатых обозвал, когда она ему всю колбасу сожрала, что на праздник привез. Имя прилипло. Она, вроде, не против. А может, ей просто плевать. — Он махнул рукой. — Ладно, не обращай внимания. Она как бульдозер – приходит и уходит, когда хочет. Заходи, покажу, где волшебство звука рождается.

Он распахнул дверь шире, пропуская меня внутрь. Я бросил последний взгляд на исчезающую в тени деревьев черную точку.

«Местная нечисть, что ли? В этом лагере даже кошки были со своими тайнами».

Сашка вполз первым, щелкнул выключателем. Под потолком замигала, а потом зажглась тусклая люминесцентная лампа, отбрасывая холодный свет на царство звука.

У левой стены ютился потрепанный диванчик с просевшими пружинами, рядом – тумбочка, заваленная папками с надписью "Реп.Фонд". Но доминировала правая сторона. Там, под большим окном, сквозь которое едва просматривались зеленые крыши лагеря сквозь слой вековой пыли, стоял настоящий монстр – пульт управления. Панель, утыканная десятками кнопок, рычажков, крутилок и мигающих лампочек всех цветов радуги. Рядом, как памятник эпохе, возвышался увесистый микрофон на гибкой ножке, обтянутый потертой черной сеткой. Казалось, что к нему надо подходить с докладом.

Сашка, будто возвращаясь в родную стихию, подошел к пульту, смахнул ладонью невидимую пылинку с панели и устроился на единственном вращающемся стуле с протертым до дыр сиденьем.

— Ну, вот она, кузница эфирного слова, — он обвел рукой пространство, но жест явно указывал на пульт. — Отсюда я веду все лагерные вещания. Утренние побудки, новости, объявления о потерянных носках и найденных в столовой ложках. Дискотеки по вечерам – тут я царь и бог, пускаю музыку. Концерты тоже моих рук дело, свожу звук. — Он хлопнул ладонью по корпусу пульта с нежностью. — Верная машина. Старая, но надежная.

Я осмотрелся. Кроме пульта, дивана и тумбочки, вдоль дальней стены тянулись стеллажи, забитые коробками с кабелями, старыми динамиками и стопками виниловых пластинок в бумажных конвертах. Скучновато. Технично.

— Ну, на самом деле выглядит то оно реально скучно, — не удержался я, присаживаясь на край дивана. — Сколько кружок идет? Час-полтора? И что, все это время сидеть, в ползунки с кнопками тыкаться?

Сашка резко обернулся на стуле. Его обычно дружелюбно-рассеянное лицо вдруг стало серьезным, даже торжественным. Он встал. Квадратные очки съехали на кончик носа, но взгляд из-за них был невероятно сосредоточен.

— Слушай, Влад, — его голос потерял всю привычную хрипловатую расслабленность, стал низким и значительным. — Хоть я тебя и знаю две минуты от силы. Но ты первый... первый за долгие годы, кто сам записался ко мне в кружок. Сам. — Он сделал шаг ко мне. — Так что готов ли ты, Владислав Савельев, принять всю ношу и честь РадиоЦентра "Дубрава"? Готов ли ты стать Хранителем Эфира?

Атмосфера накалилась до предела. Даже пыль в луче света от окна замерла. Я невольно встал с дивана, подчиняясь этой внезапной театральности. Что-то щелкнуло внутри – азарт, смешанный с абсурдом.

— Готов! — выпалил я, поднимая правую руку вверх, как пионерскую клятву, а левую машинально прикладывая к груди.

Сашка кивнул, его лицо оставалось каменным.

— Готов ли ты таскать тяжеленную аппаратуру на линейки и дискотеки, под дождем и палящим солнцем, без нытья?

— Готов!

— Готов ли ты вставать ни свет ни заря, чтобы проверить связь и подготовить эфир к утреннему объявлению?

— Готов! — Моя рука в воздухе дрожала уже не от волнения, а от сдерживаемого смеха. Это было эпично.

— Тогда, — Сашка выдохнул, и каменная маска спала, сменившись широкой, победной ухмылкой, — брат мой по эфиру, ты ПРИНЯТ! Добро пожаловать в Радио Братство! — Он резко провел рукой по обратной стороне аппаратуры, не дав опомниться, смазал мне большим пальцем черную полосу прямо поперек лба. — Теперь ты свой!

Я фыркнул, вытирая лоб тыльной стороной руки, но только размазал черноту.

Снова сияя своим обычным бесшабашным видом, он подмигнул. — А теперь, брат Влад, приготовься узреть истинную прелесть Радио кружка! То, ради чего здесь стоит задерживаться дольше пяти минут!

Он подошел к стеллажу у дальней стены, отодвинул коробку с надписью "Кабель ВВГ 2х1.5", и за ней оказалась неприметная, пыльная дверца небольшого встроенного шкафчика. Сашка достал ключ на веревочке из-под рубахи, открыл заветную дверцу с торжественным видом фокусника, открывающего сундук с сокровищами.

И сокровища были... специфические.

На полке лежало: три бутылки водки "Столичная", два блока сигарет, эротический журнал, глянцевый, с западными красотками на обложке. Стопка аудиокассет. На этикетках кривым почерком: "Машина Времени - Ресторан", "Кино - 45", "Led Zeppelin IV", "Дискотека 83".

— Ну нихуя ж себе! — вырвалось у меня, глаза округлились. Я шагнул ближе, не веря. — Да это место... Рай земной! — Я ткнул пальцем в журнал. — Откуда?! И как?! А ты не боишься, что вожатые спалят?

Сашка махнул рукой, как смахивая назойливую муху, и достал одну из кассет.

— Да тьфу, едрить-мадрить, — фыркнул он, вставляя кассету в здоровенный двухкассетный магнитофон "Электроника", стоявший на нижней полке стеллажа. — Они сюда заходить то бояться! Тут же аппаратура! Сложная! — Он щелкнул тумблером на магнитофоне. Загудели моторчики, замигали лампочки. — А ты что-то про искать говоришь? — Он нажал "Play". Из встроенных динамиков магнитофона полилась знакомая, мощная гитарная рифф-секция "Black Dog". Сашка притопывал в такт. — Вот это, понимаешь, музыка. Не то что их "Взвейтесь кострами".

Я слушал хриплый голос Роберта Планта, смешанный с шипением кассеты, и смотрел на это подпольное царство. Контраст был оглушительным. Пионерский галстук давил на шею, а в ушах гремел чистый, запретный рок-н-ролл.

— Слушай, а для пацана вроде тебя, — кивнул я на Сашку, — не сложновато работенка-то? Вещать, аппаратуру таскать, дискотеки крутить... да еще и... это все, — я мотнул головой в сторону шкафчика, — хранить?

Сашка приглушил звук, но оставил музыку фоном. Его лицо стало серьезнее.

— Сложновато, — признал он. — Особенно когда один. Но я сам... я технику люблю. С детства ковырялся. А последний механик по обслуживанию звуковой техники тут, слинял года четыре назад. А я... — он развел руками, — я в этот лагерь самого детства с Илюхой ездим. Лет с семи. Здесь, считай, вырос. Знаю каждую жилку. Вот мне и доверили. Сказали: "Сашка, разбираешься – вот ключи, крутись как хочешь, только чтобы радио работало и на дискотеках музыка играла". — Он ухмыльнулся. — А я кручусь. И у меня тут за это время... — он гордо обвел рукой стеллажи с пластинками и кассетами, — …такая фонотека накопилась! Всего! От классики до самого что ни на есть андеграунда. Вот, — он вытащил кассету "Кино", — Цой, слышал? "Восьмиклассница"? Бомба!

Я смотрел на этого парня в квадратных очках, который в сердце пионерлагеря устроил себе островок свободы под звуки Led Zeppelin и с заначкой "Столичной". И почувствовал странное уважение. Он был тут своим. Настоящим. Не пришельцем из будущего, не заложником магии, а просто Сашкой из Радиоцентра.

«Ну что ж», — подумал я, глядя на черную полосу на своей руке, — «теперь и я в теме».

И пока Цой на кассете начинал петь про "спокойную ночь", а запах мазута смешивался с пылью и музыкой, это место вдруг не показалось таким уж скучным. Сашка размотался. По-настоящему. Мы вышли покурить еще раз, или два, или три – я сбился со счета, заходили обратно, и он лил поток сознания: про лагерные проделки, здешних девушек, и прочее местное безумие.

Мы были ровесниками, но из параллельных вселенных. Половину его баек я не шибко понимал – реалии совка для меня были как рассказы про дикарей. Зато другие валили с ног. Особенно истории про него и Илью. Оказалось, они не просто знакомые – друзья детства, с одного подъезда, не разлей вода. Саша даже разоткровенничался про их расставание, когда родителей Ильи на четыре года в Штаты занесло. Я, признаться, почувствовал что-то вроде скупой мужской жалости. Рассказывал он так, что хоть плачь.

Внешность обманчива. За маской ботаника в толстых очках скрывался натуральный, отбитый на всю голову псих. Это стало ясно, когда мой взгляд зацепился за старый рубец, рассекавший его левую бровь.

— Эй, Саш, а шрам-то откуда? — ткнул я пальцем в направлении брови.

Он фыркнул дымом, глаза за очками блеснули азартом сумасшедшего экспериментатора.

— А-а-а, это? — он провел пальцем по шраму. — Детская забава, блин, тупая. Захотелось с Илюхой бомбу смастерить. Накидали карбиду в стеклянную бутылку, залили водичкой, пробку забили... и остались смотреть что будет.

Он сделал театральную паузу, смакуя момент.

— Бдыщь!!! — Сашка резко развел руки, изображая взрыв. — Бутылку вдребезги! Один осколок – бах! — он ткнул себя в бровь, — мне вот сюда. Второй – чик! — ткнул в бедро, — Илюхе в ногу. Кровища хоть ведрами черпай.

Я замер, сигарета забыта. – Серьезно? И что, скорую?

Сашка фыркнул, как будто я предложил сдать пустые бутылки в церкви.

— Какая скорая, чудик? Родители ж у нас строгие! Решили сами зашить. Притащили иголки с нитками, спирт из аптечки... — Он закатил глаза, явно вспоминая тот ад. — Илья начал себя штопать... да как заорет! Я чуть в обморок не грохнулся. Поняли, что идиоты редкостные. Пришлось ползти домой, сдаваться. Нагоняев потом получили... — он задумчиво затянулся, — ...но шрамы как напоминание о великой научной неудаче.

Мы посмотрели друг на друга. И вдруг как прорвало. Захохотали так, что у меня слезы потекли, а Сашка поперхнулся. Смех был нервный, немного истеричный, как разряд после всей этой чертовщины. Но вдруг его как будто что-то дернуло. Он вскинул голову, его глаза за толстыми стеклами очков метнулись к большим круглым часам над пультом.

— Блин, опять! — выругался он, спрыгивая со стула так резко, что тот заскрипел протестом. — Заболтались! Кончились кружки, а я забыл! Сейчас, брат, секунду!

Он метнулся к пульту, и лихо дернул рычажок. Горн прозвучал, оповещая весь лагерь об окончании утренних занятий. Эхо еще висело в воздухе, когда Сашка щелкнул тумблером, вырубив звук, и обернулся ко мне, вытирая лоб тыльной стороной руки.

— Ну вот и сказочке конец, — я поднял с дивана. — Спасибо за... э-э-э... введение в мир эфира, Саш. Было эпично. Надеюсь, еще пересечемся как-нибудь.

Я уже развернулся к двери, как Сашка фыркнул:

— Пересечемся? Да мы ж, чудик, в одном отряде с тобой! Первый отряд! Наконец-то хоть всем отрядом на мероприятии вечерним соберемся. А там и до дискотеки рукой подать. Так что не нюни, брат Влад, расстаемся ненадолго!

Я лишь кивнул. — А, точно. Ну, тогда лады. — Рука сама потянулась к ручке двери.

И тут мой взгляд упал на тумбочку с "Реп.Фондом". Дверца, которого была приоткрыта. И в щели отчетливо поблескивал знакомый стеклянный глаз. Фыр-Фыр. Тот самый.

Сердце екнуло. Как? Почему он тут? Агата же в музыкалке...

— Саш, — спросил я, стараясь звучать небрежно, уже стоя в дверном проеме, спиной к тумбочке. — Тут Агата не забегала? Мелкая, с плюшевым медведем?

Сашка, запиравший главный рубильник, обернулся, нахмурившись.

— Агата? Нет, не видел. Утро тихое было – только ты, я да МарьИвановна.

— Понял тебя, — бросил я через плечо, уже отворачиваясь. В одно движение, пока Сашка смотрел на щелкающий рубильник, я шагнул назад, рывком открыл дверцу тумбочки, схватил теплого плюшевого Фыр-Фыра за лапу и сунул его в карман. — Ладно, я пошел! — крикнул я, уже выскальзывая на солнце и захлопывая дверь радиоцентра за собой.

Горячий воздух ударил в лицо. В одном кармане тяжело лежал коленкоровый "Справочник", а в другом – необъяснимо теплый медведь.

«Какие же удобные шорты, мамой клянусь»

И тут же всплыло в памяти: "...потом встретимся у музыкалки, проверим Романыча". Макс ждет. А Рома... Рома там сидел с утра.

Я зашагал быстрее, к главной площади, где уже слышались голоса пионеров, строившихся на линейку. Надо было найти Агату. Отдать медведя. И понять, что чертовщина творится с Ромой.

Пройдя по главной аллее почти до ворот, свернул на тропинку, выложенную светлыми, почти белыми плитками, ведущую к музыкальному клубу. Миновав здание общих кружков и душевые. И как только дошел до конца, меня встретил деревянный дом. Он стоял особняком, излучая странное для лагеря обаяние старины. Широкая, чуть поскрипывающая терраса. Большие, витражные окна. Мимо меня, гудя и толкаясь, потоком шли ребята, покидавшие кружок – обратно к главной площади, на ненавистную линейку. Где-то позади слышался знакомый голос Сашки, уже вещавший что-то в микрофон.

На террасе, прислонившись лбом к стеклу окна, стояла Агата. Она что-то внимательно разглядывала внутри, возможно, забытый плакат с нотами. Руки ее были пусты. Фыр-Фыр отсутствовал.

— Агата! — окликнул я, поднимаясь по ступенькам террасы.

Она обернулась. И лицо ее просто расцвело. Веснушки сместились от широкой улыбки, глаза блеснули.

— Владик! Ты пришёл! Я думала, ты в радио…

— Пришёл, — я ухмыльнулся ее восторгу, не делая из этого события. Левой рукой, лежавшей в кармане шорт, я нащупал теплый плюш. — Нашёл твоего бойца. Заблудился где-то.

— Фыр-Фырчик! — её визг был полон искреннего облегчения и радости. Она схватила медведя, прижала к щеке. — Ты где пропадал? Спасибо, Владик, спасибо! — Она подпрыгивала, сжимая свою драгоценность.

Тень легла на нас. Полина вышла на террасу, придерживая дверь. Ее блекло-голубые глаза скользнули с Агаты на меня, став холоднее. Но сегодняшняя утренняя колючесть сменилась скорее строгостью и неодобрением.

— Агата, — сказала она ровно, но твердо. — Иди скорее к вожатым. Медведя больше не теряй.

Агата немного сникла, но послушно кивнула. — Хорошо, Полин. — Однако не уходила.

Полина перевела взгляд на меня. В ее глазах не было утреннего презрения, но читалось четкое: "Ты здесь лишний".

— Нашёл, значит, — произнесла она без особой теплоты. — Где же он, интересно, так ловко затерялся?

— В радиоцентре, — ответил я, стараясь держать тон нейтральным. — В тумбочке с какими-то бумагами. Сашка его не видел, Агата не заходила. Загадка.

Полина слегка приподняла бровь, явно не веря до конца, но и не обвиняя прямо.

— Очень… странно. Ну, спасибо, что вернул. — Она положила руку на плечо Агаты, мягко, но направляюще. — Пойдем, Агата. И помни, — ее голос стал тише, но намеренно так, чтобы я услышал, — он, может, и нашел медведя, но это не делает его лучшей компанией. Он грубый и от него воняет. Еще и странный какой-то. Лучше держись подальше.

Агата нахмурилась, сжав Фыр-Фыра, и бросила на меня взгляд, полный смущения и вопроса. Я лишь пожал плечами – что поделаешь, репутация хулигана закрепилась. Но градус конфликта был явно ниже, чем в моем предыдущем варианте. Полина просто защищала свою подопечную от сомнительного, по ее мнению, элемента.

Я уже открыл рот, чтобы сказать Агате что-то вроде "Береги медведя", как...

— ВЛАД! Тут ты! Господи!

Из-за угла дома, с задней стороны, вылетел Максим. Он был не просто взволнован – он был в панике. Лицо белое, глаза дикие, пшеничные волосы всклокочены, как после драки. Рубашка расстегнута на груди, галстук болтался как удавка. Он даже не заметил Полину и Агату. Он вцепился мне в руку выше локтя, сжимая так, что кости затрещали, и потащил прочь с террасы, в сторону тропинки, ведущей к нашим домикам.

— Макс! Что? Отпусти! — я попытался вырваться, спотыкаясь.

— Рома! — Максим выдохнул, и в его голосе звенела настоящая истерика. Он оглянулся, его взгляд скользнул по Полине, которая смотрела на него с внезапным испугом, и по Агате, прижавшей медведя к лицу. — Его нет! Влад, его НЕТ!

— Как нет? — Я перестал сопротивляться его хватке, леденея внутри. — Ты же говорил, он в кружке!

— Я думал! — Макс почти закричал, снова дергая меня за собой. — Я зашел за ним, а его… НЕТ! Гитара валяется на полу! Чехол пустой! Полина! — он крикнул через плечо, не останавливаясь, — она сказала, он вышел почти сразу после того, как пришел! С утра! Я… я весь лагерь оббегал! Весь! Умывальники, столовая, спортплощадка, наш домик, лес по краю обшарил… Его нигде нет! Понял?! Нигде! Он исчез!

Максим замер на миг, его паническое дыхание вдруг резко оборвалось. В зеленых глазах, еще секунду назад безумных, мелькнул холодный, почти расчетливый огонек. Он сжал мою руку еще сильнее, не отпуская, и тряхнул меня.

Его голос стал резким, командирским. – Так. Ты теперь необычный, да? – он ткнул пальцем мне в грудь, – ВКЛЮЧАЙ ВСЁ ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ. СЕЙЧАС ЖЕ. ИЩИ ЕГО! Чувствуй, нюхай, видь сквозь стены! Пока я за Дмитрием и Сергеем мчу! Они должны знать. Понял?!

Он не ждал ответа. Резко разжал пальцы, оттолкнул меня, как будто передавая эстафету, и рванул прочь, в сторону административного корпуса, где обычно маячили вожатые. Его фигура быстро растворилась среди деревьев и строящихся отрядов.

Я остался стоять посреди тропинки, у музыкального дома. В ушах гудело от его крика и собственного учащенного сердца. Вокруг кипела лагерная жизнь – пионеры шли на обед, вожатые орали, где-то играл горн, – но все это превратилось в бессмысленный фон.

«А КАК Я ЭТО ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ?!»

Мысль пронзила мозг, острая и беспомощная. «"Шестое чувство"? Видеть ауры? Я утром еле-еле разглядел какую-то энергетическую пыль! А тут – найти человека! Живого, с его... душой?»

И тут память дернулась. Тяжелый справочник в кармане шорт. Дмитрий сказал: "Основы управления аурой".

Я судорожно засунул руку в карман, вытаскивая потрепанную книгу. Пальцы дрожали, липкие от пота. Я лихорадочно листал толстые, шершавые страницы, заваленные непонятными символами и убористыми комментариями. Глаза цеплялись за знакомые слова: "Внутреннее Око", "Концентрация"...

И вот оно. Абзац, обведенный чьей-то давнишней ручкой:

"Восприятие Ауры Живого требует смещения фокуса Внутреннего Ока не на общий фон Мира, а на его активные источники – Души. Концентрация должна быть направлена не вовне, а ВОВНУТРЬ искомого образа. Представь нить, связующую твое сознание с его сутью. Игнорируй плоть, ищи свечение Духа. Чем ярче эмоция, тем яснее маяк..."

Представить нить. Концентрироваться вовнутрь. Искать свечение. Игнорировать плоть.

Я зажмурился. Глубокий вдох. Выдох. Попытался отогнать панику, страх за Рому, злость на Полину, весь этот лагерный гул. Представил Рому. Не его каменное лицо утром, не его пустой взгляд. А его суть.

Сосредоточился на этом образе. Представил тонкую, серебристую нить, тянущуюся из моей груди... туда, куда ушел Рома.

И снова попытался сдвинуть зрение. Не глазами смотреть, а тем, что за ними. Туда, где пульсировал шрам на лбу.

Сперва – темнота за веками. Потом легкая рябь. Мир начал мерцать, как плохо настроенный телевизор. Появились сгустки серые, тусклые, как утром. Фоновый шум душ. Но теперь я знал – это не то.

«Вовнутрь. Искать свечение. Игнорировать плоть».

Я усилил концентрацию на образе Ромы. На той воображаемой нити. Просил, требовал, верил, что смогу его найти.

И вдруг... рябь успокоилась. Тусклые сгустки фона словно отодвинулись, потеряли значение. А вместо них... проступили огоньки. Много огоньков. Они были повсюду: в зданиях, среди деревьев, на площади. Большинство – неяркие, теплые, как маленькие фонарики. Ауры детей, вожатых, обычных людей. Они мерцали ровно, спокойно.

Я сканировал их взглядом Внутреннего Ока, отбрасывая, ища другой свет. Более яркий. Более... знакомый.

И я увидел.

Далеко. Очень далеко. Где-то за спортивными площадками, за последними домиками отрядов, почти у самой границы с темным, начинающимся лесом. Не на тропинке. В стороне. Среди высоких кустов сирени и дикого шиповника.

Там горел огонь.

Не теплый и ровный, как у других. А яростный. Багрово-черный. Как раскаленный уголь, облитый маслом. Он пульсировал, вспыхивал темными сполохами, излучая волны такой плотной тоски, гнева и отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Это была аура не просто человека. Это была аура души, раздираемой изнутри. Души, стоящей на краю.

Ромы.

Я рванул. Не бежал – летел, срывая ветки с кустов, не чувствуя колючек шиповника, впившихся в голые ноги. Багрово-черный маяк ауры бился перед внутренним взором, притягивая и пугая одновременно. Три сотни метров сквозь подлесок пролетел за мгновения, тело работало на пределе, но в голове был только этот пульсирующий сгусток боли и отчаяния. Пролетел забор будто его и не было на моем пути.

Я влетел в овраг под ясным дневным небом, и земля под ногами едва не ушла из-под меня. Сердце дико застучало в ушах – будто кричало: "Стой! Не смотри!" Но взгляд уже не остановить. Там, у корня старого дуба, сидел Рома. Солнце рассыпало по листве золотые пятна, отражаясь в его гитаре, но мелодия звучала горько, словно отголоски давно минувшей надежды. В бутылке с надписью «Пшеничная» уже не осталось ни капли, а из его левой кисти, где зияла рана от запястья до локтя, медленно катились алые капли. Каждым движением пальцев он словно вбивал в струны свой собственный приговор.

Ветер обвивал нас лёгким холодком, принося шёпот трав и шелест листвы. Но в глазах Ромы горело не умиротворение, а нечто иное – он словно смотрел в пустоту оврага и видел там кого-то, кто был важнее всех живых и мёртвых. Я видел, как его зрачки расширяются, будто в тенях перед ним появлялся призрак, понятный лишь ему одному.

Я замер. Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке ребер. Ледяная волна тошноты подступила к горлу. Слово вырвалось, как стон раненого зверя:

— Зачем? Блядь, ЗАЧЕМ?!

Он не ответил. Только уголок рта дернулся. Не улыбка. Оскал усталости, дошедшей до предела. Пальцы нашли знакомую позицию. И голос. Хриплый, как ржавчина, но страшный своей обреченностью:

— Обнимай… меня, вместо слов...

Его голос дрожал, но звучал полновесно: каждый аккорд стал криком души, рвущим тишину леса. Казалось, сама природа затаила дыхание. Я шагнул к нему, но внезапно он поднял руку с грифом и тихо, но твёрдо сказал:

— Не подходи…

В его словах было столько боли и решимости, что я не решился нарушить это молчаливое прощание. Его глаза снова устремились туда, где в моих глазах не было ничего, а он видел чей-то призрачный силуэт. Я понимал: он не просто ранен – он отчаялся жить дальше.

Но я не мог стоять в стороне. Сердце вспыхнуло дикой решимостью, и я бросился к нему. Каждое движение было пронизано страхом и горячей верой: я не позволю ему уйти. Я опустился рядом, осторожно обнял его за плечо, и в ладони почувствовал звон костей под кожей – этот сбитый ритм чужого сердца.

Гитара скользнула из его рук. Он расслабил плечи и, едва слышно, произнёс:

— Прости…

Слово повисло в воздухе – хриплое, липкое, как кровь на сухой траве. Я рванулся к нему, новая сила в мышцах взвила пружиной. Еще шаг – и руки схватят, прижмут, зажмут рану...

Но что-то огромное, невидимое, сбило меня с ног. Воздух вышибло. Я рухнул на спину, ударившись затыком о корень. В глазах поплыли черные пятна, смешавшись с солнечными бликами. Сквозь звон в ушах – дикий, животный стон. Не мой. Его.

Я встал на колени, отплевываясь от земли. Глаза фокусировались медленно.

Рома стоял.

Но это был уже не Он. Его тело выгибалось дугой, кости хрустели под кожей, как сухие ветки. Лицо исказилось в немом крике — вены на лбу и шее вздулись, стали сине-черными, толстыми, как канаты, пульсируя в такт какому-то бешеному, чужому ритму. Рана на левой руке... Она стягивалась. Не заживала – сжималась, будто под кожей копошились невидимые черви, спеша зашить портал в ад. Ногти почернели, вытянулись в грязно-серые крючья. И глаза... Белки лопнули, залитые бордовой жижей. Зрачки сузились до кровавых точек, горевших адским огнем. Он дышал с хриплым присвистом, как пробитый мех.

«Я что... так же выглядел?!»

Мысль ударила, как нож в солнечное сплетение. Вспомнился ледяной смрад, шевеление под кожей, чужой восторг в собственной груди. Это было оно. Одержимость. Стрига. Или что-то хуже.

Конвульсии прекратились. Тело Ромы резко выпрямилось, неестественно четко. Голова повернулась ко мне. Искаженное болью лицо вдруг расползлось в ухмылку. Его фирменная ухмылка – кривая, но только теперь в ней не было ни дерзости, ни жизни. Только пустота и голод.

— Ром? — мой голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом.

Он не ответил. Мышцы ног сжались пружиной. Он рванул. Сорвался с места. Мгновение, и эти серые крючья уже рвали воздух перед моим лицом. Движения были нечеловечески быстрыми, резкими, как удары кнута. Я отпрыгнул назад, почувствовав, как острый ветер от когтей поцарапал щеку. Второй замах – я кувыркнулся в сторону. Третий – едва увернулся, когти чиркнули по рукаву, оставив рваные полосы на ткани. Адреналин гнал кровь, новая сила помогала двигаться, но он был быстрее. Он был предсказуем только в своей ярости.

Отступал. Уворачивался. Пока спиной не ударился о шершавый ствол старого дуба. Западня. Передышка длилась долю секунды. Его рука взметнулась, горизонтальный удар когтями. Я инстинктивно пригнулся. Крючья с визгом прошлись по коре над моей головой, высекая щепки. Но вторая рука была уже в движении снизу вверх. Цель – живот.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Я вскинул правую руку, закрывая лицо и грудь.

Его когти вошли в плоть моей предплечья. Не как нож – как раскаленные спицы в масло. Почти без сопротивления. Глубоко. До хруста. Острая, чистая, обжигающая боль пронзила мозг белым светом. Я увидел, как его пальцы сжимаются внутри моей руки, рвут мышцы, цепляются за кость. Видел, как его бордовый глаз загорался диким торжеством. Видел, как он уже заносит другую руку, чтобы вонзить когти прямо в сердце.

Ярость. Слепая, нечеловеческая. Она взорвалась в груди, сожгла страх. Моя левая не раненая рука – молнией вцепилась в его запястье, в то, что впилось в мою правую руку. Не чтобы оттащить. Чтобы приковать. И со всей силы, со всей ненависти к этой твари, к этому миру, к этой боли, я рванул его на себя и с размаху ударил лбом.

Лоб. Мой. Багровый шрам встретился с его переносицей.

Хруст. Глухой, влажный. Как ломается мокрая ветка.

Рома – оно – отшатнулось. Его когти выскользнули из моей руки с отвратительным хлюпающим звуком. Он схватился за лицо, из сломанного носа хлынула черная, густая кровь. Зарычал нечеловечески, хрипло, с болью и яростью.

Я отполз, прижимаясь спиной к дереву. Правая рука висела плетью, кровь хлестала из трех глубоких дыр, заливая рукав, капая на землю. Боль пылала огнем. Я судорожно зажал пальцами левой руки место выше раны, пытаясь пережать бьющую артерию. Кровь сочилась сквозь пальцы, теплая и неумолимая. Глаза не отрывались от него. От бывшего Ромы. Который уже выпрямлялся, бордовый глаз пылал ненавистью, а когти снова заносились для удара.

И в этот миг между нами вписалась она.

Лия. Просто материализовалась из солнечного марева. Стояла спиной ко мне, кудри цвета темного вина чуть колыхнулись. Совершенно беззащитная поза. Когти Ромы вонзились ей прямо в грудь.

Не звук разрыва плоти. Резкий, сухой лязг, будто топор ударил по наковальне. Из точки удара брызнули ярко-зеленые искры, ослепительные в солнечном свете. Лия даже не пошатнулась. Рома зарычал, отдергивая руку, будто обжегся. Его когти дымились.

Он взвизгнул – звук нечеловеческий, полный ярости и замешательства – и обрушил на нее град ударов. Руки мелькали серыми молниями. Когти били по голове, шее, плечам, спине.

Каждый удар – сноп зеленых искр. Лия стояла недвижимо, как скала посреди урагана. Ее желтые кошачьи глаза были спокойны, лишь слегка прищурены от ярких вспышек. Он бил уже в грудь, в живот – все тот же лязг, те же фонтаны холодного зеленого огня. Лия в свою очередь резко вскинула руку. Губы зашевелились – неразборчивый, стремительный шепот, как шум ветра в сухих листьях. Звуки вибрировали в воздухе, заставляя его дрожать. И наконец – одно четкое слово, вырезанное из тишины:

— Изгнание!

Зеленый свет брызнул из ее ладони, ударил в грудь Ромы. Он отшатнулся, завыл – но не от боли. С ненавистью. Бордовый глаз пылал яростью. Вздувшиеся вены пульсировали еще сильнее. Заклинание лишь разозлило тварь внутри.

— Ой, мамочки, — произнесла Лия с легкой, почти небрежной досадой, будто вспомнила, что забыла выключить чайник. — Совсем забыла, что таких косатиков сначала ослаблять надо.

— Явись Изнемог! — её голос прозвучал не громко, но с металлической вибрацией, от которой задрожали листья на дубе.

Она вскинула правую руку. В воздухе перед ее ладонью вспыхнул и начал стремительно формироваться лук. Из чистого, пульсирующего изумрудного света. Тетива натянулась с легким движением Лим, сотканная из сгустков энергии. На ней возникла стрела – длинная, тонкая, ядовито-зеленая, с ледяным сиянием на острие.

Она выстрелила. Не с дистанции. Практически в упор. С расстояния в полметра.

Звук был не выстрела. Взрыв. Ударной волной меня отшвырнуло обратно к дубу, заложило уши. Зеленая стрела вошла в грудь Ромы, как раскаленный гвоздь в масло. Пронзила насквозь. Застыла там, торча из спины, пульсируя холодным изумрудным светом. Его тело оторвало от земли и швырнуло назад, как тряпичную куклу. Он пролетел метров десять, снес куст, ударился спиной о сосну и рухнул в траву, обездвиженный. Дымок повалил от его одежды в месте удара.

Лия шла к нему. Спокойно. Медленно. Шаг за шагом. Ее зеленый лук растворился. Вместе с ним исчезла и стрела. На лице не было ни гнева, ни напряжения. Только сосредоточенность мастера, выполняющего работу. Она подошла к распластанному телу Ромы. Он лежал без сознания, но тело все еще дёргалось в мелких судорогах, а изо рта пузырилась черная слизь. Лия опустилась на колени рядом, ласково положила руку ему на лоб. Ее пальцы засветились тем же нежным, изумрудным светом.

— Ну и начудил же ты, косатик, — ее голос был тихим. — Пора домой. — Шепот. Снова тот стремительный, неразборчивый, шелестящий, как крылья ночной птицы. Поток нарастал, сгущался вокруг них, и в конце последнее, чистое слово.

— Изгнание.

Свет от ее руки вспыхнул ярче, окутав голову Ромы. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Изо рта у него вырвался клуб черного, густого дыма с запахом горелой плоти и озона. Дым заклубился на мгновение, издал шипящий звук, похожий на яростный шепот, и растворился в воздухе.

Судороги прекратились. Вздувшиеся вены спали. Когти... сжались, потемнели еще сильнее и просто осыпались с пальцев, как сухие стручки, оставив под собой обычные, грязные ногти. Бордовый пожар в глазах погас, когда он открыл их. Они были просто... темными. Человеческими. Пустыми от усталости, но человеческими. Он тихо застонал.

У меня свело желудок. Спазм прошел от горла до самого низа. Я едва успел отползти от дерева, как все, что было внутри – остатки запиканки, вода, желчь – хлынуло наружу с мучительной силой. Я уткнулся лицом в траву, трясясь, давясь, чувствуя, как соленые слезы смешиваются с кислой рвотой. Тело выворачивало не только от вида и запаха – от дикого сброса адреналина, от боли в руке, от ужаса перед тем, что было в Роме, и от облегчения, что теперь его... нет.

Когда спазм отпустил, я лежал на боку, слабо дыша, прижимая окровавленную руку к груди. Лия аккуратно поднимала бесчувственного Рому, легко взяв его на руки, как ребенка. Она посмотрела на меня через плечо, ее желтые глаза были усталыми, но спокойными.

— Извини, тушканчик. Не вовремя, – её лицо было сосредоточенным. — Сейчас мне нужно заняться им. Так что дуй скорее за мной.

Лия рванула с места. Как будто просто исчезла. Одно мгновение – она с Ромой на руках была уже была в тридцати метрах. Я рванул следом, новая сила толкала мышцы, ветер свистел в ушах. Но расстояние не сокращалось. Лия уже стены, перемахнув двухметровую кладку, как пёрышко. Прыжок через преграду и мне дался легко, но она уже была далеко. Мелькала меж деревьев как призрак, нечеловечески быстро. Я гнал изо всех сил, но расстояние лишь росло.

«Между нами пропасть», — пронеслось в голове.

Она скользнула к домику №32 и исчезла за дверью, не замедляясь. Я добежал до порога, тяжело дыша. Рука ныла, кровь сочилась сквозь пальцы, капая на пыльную дорожку. Дверь распахнулась под моим ударом плеча. Внутри царил хаос действий. Лия, двигаясь с пугающей быстротой, уже стаскивала с бесчувственного Ромы пропитанную кровью водолазку. Его тело, мертвенно-бледное и безвольное, лежало на кровати.

— Тушканчик, помоги! Одежду долой! — ее голос был как натянутая струна, резкий и не терпящий промедления. Она не смотрела на меня, все внимание было на Роме.

Я бросился к нему, одной здоровой рукой стаскивая тяжелые, мокрые джинсы с его ног.

— Стоп! А на кой ляд мы его раздеваем?! — выкрикнул я, с трудом справляясь с мокрой тканью и собственной ноющей раной.

— Давай быстрее! Сейчас начнется! — рявкнула она, и в ее тоне не было места сомнениям.

— Да что начнется?!

Ответом стало тело Ромы. Оно вздрогнуло, как от удара тока. Потом сильнее. Мышцы вдруг напряглись до каменной твердости под кожей, сухожилия выступили рельефными тяжами. Начались конвульсии. Не мелкая дрожь, а мощные, рваные рывки, заставлявшие его тело выгибаться дугой на кровати. Позвоночник хрустнул под нагрузкой. И это... это было невыносимо смотреть. Я помнил. Помнил, как Рома принимал удары, как терпел боль от старых ран, как его били – он никогда, никогда не издавал звука. Ни стона, ни взвизга. Лишь стиснутые зубы и пустой взгляд куда-то внутрь себя. А сейчас... глухое, хриплое, животное мычание вырывалось из его стиснутых челюстей. Звук был страшнее крика. Его лицо, обычно каменное, было искажено гримасой абсолютной, запредельной муки, хотя сознания в глазах не было – только белая поволока страдания. Видеть его таким, слышать этот звук... Это ломало все представления о нем.

— Не тормози, тушканчик! Хватай за ноги! Держи! — приказ Лии врезался в сознание, как гвоздь.

Я впился руками в его дергающиеся щиколотки, костяшки пальцев побелели от усилия. Лия, словно скала, прижала его плечи к матрацу.

— Его тело адаптируется, меняется! — ее голос перекрыл хруст костей и хриплое мычание. — Как у тебя было! Зуд в костях, помнишь?! Мы и тебя так держали, чтоб ты себя не разорвал в клочья!

— Понял! — стиснул я зубы, изо всех сил стараясь удержать бешено дергающиеся ноги. Конвульсии нарастали, становились неистовыми. И вдруг – под тонкой кожей в области левой ключицы и правого бедра что-то выпирало. Не мягкая ткань. Не кость. Что-то твердое, угловатое, с неестественными прямыми линиями. Металл.

— Мамочки… — прошептала Лия, и в ее обычно спокойных желтых глазах мелькнуло что-то вроде изумления. — Да у него протезы! Вот это сюрприз...

— Да сделайте же что-нибудь! Лечите его! — заорал я, чувствуя, как моя собственная рана на руке пульсирует, но боль притупилась, кровь почти не сочилась.

— Тот трюк с тобой сейчас не прокатит, Тушканчик! — ее голос был резок. — Его тело должно само справиться! Стабилизировать нечего! Но… — ее взгляд, острый как бритва, метнулся к моей руке. — Как рука?!

Я глянул. Рана на предплечье... края розовели, стягивались. Глубина уменьшалась на глазах. Затягивалось. Быстро, не по-человечески.

— Кровь остановилась... Заживает! Само затягивается!

— Быстро! Пальцами рану раскрой! Дай ему твоей крови напиться! СЕЙЧАС ЖЕ!

— Что?! Зачем?! — я остолбенел, не в силах сразу осознать приказ.

— ТУШКА-АНЧИК! — ее крик был как удар хлыстом по нервам. — Не хочешь, чтобы он окочурился здесь и сейчас от болевого шока?! ДАВАЙ!

Я впился пальцами в края своей едва затянувшейся раны. Больно! Я с силой разодрал ее снова. Теплая, алая кровь хлынула ручьем. Поднес руку к стиснутым, скрипящим зубам Ромы.

— Да ну, челюсть ему разожми! Сильнее! Не бойся!

Я вцепился пальцами в его челюсти, с отчаянной силой раздвигая их, преодолевая спазм. Сунул окровавленное предплечье ему в рот. Рома впился зубами в мою плоть! Я застонал от новой, острой боли. Кровь хлынула ему в горло. Он захлебнулся, закашлялся, но не отпускал, глотая алыми, прерывистыми глотками.

— Все, хватит! Отлично! — Лия действовала молниеносно. Комок сорванной водолазки был сунут между его зубов и моей руки, как грубый кляп. — Отлично. Теперь стяни с него трусы!

— ЧТО?! — я отпрянул, выдергивая руку. Зубы Ромы оставили глубокие, рваные раны на только что заживавшем предплечье.

— Стягивай, кому сказала! — приказ висел в воздухе, не терпя возражений. Она ткнула пальцем в выпирающий под кожей бедра металлический контур. — Этому шарниру надо выйти! Они ему сейчас помешают! Быстро!

Со стыдом, отвращением и полным непониманием, я стащил с Ромы трусы. Лия не смутилась ни на миг. Ее внимание было приковано только к проблемным зонам.

Тело Ромы затряслось с новой, неистовой силой. Под кожей на ключице и бедре кожа натянулась, побелела, стала пергаментной... и лопнула. Без обильного кровотечения. Из разрывов медленно, будто их выталкивала сама сокращающаяся плоть, вышли гладкие, стальные конструкции – часть ключицы и сложный шарнир тазобедренного сустава. Они упали на простыни с глухим, металлическим стуком. И откуда-то из-под ребер, словно инородное тело, извергнутое мышцами, выскользнула деформированная, темная пуля.

— Тише-тише, мой хороший, почти закончили, — бормотала Лия, одной рукой удерживая его плечо, другой готовясь к следующему действию. Конвульсии стали слабее, перешли в дрожь. Она ловко выдернула окровавленный кляп из его рта и, с силой перевернула его на бок, будто точно знала, что будет дальше.

Рому вырвало. Сильно, мучительно. Но на пол вылилась только желчь, вода и непереваренная каша. Ни единой капли моей алой крови, которую он только что жадно глотал. Она исчезла. Растворилась. Будто ее и не было.

На простыню упало несколько белых коронок и вставных зубов.

— Все-все, косатик, молодец. Почти закончили, — Лия с той же хладнокровной эффективностью засунула пальцы ему в рот, нащупала шатающиеся зубы и вытащила их одним уверенным движением. Она бросила их в тазик с водой, стоявший на полу. — Дыши глубже. Процесс пошел. Теперь переживет.

Лия исчезла бесшумно. Домик погрузился в тяжелую тишину, нарушаемую лишь хрипловатым дыханием Ромы. Я сидел в оцепенении, разглядывая затягивающиеся следы зубов на руке и засохшую кровь. На простыне рядом тускло поблескивали стальные протезы и пуля.

Она вернулась так же быстро: в руках походная фляга из темной кожи, простой жестяной чайник и жестяная коробка. Без лишних движений поставила все на стол у окна. Отвинтила крышку фляги – запах горьких трав ударил в нос.

Подошла к кровати. Аккуратно приподняла голову Ромы, подложив ладонь под затылок. Поднесла флягу с отваром к его бескровным губам. Он не открывал глаз, но рефлекторно сделал несколько глотков. Она терпеливо поила его, пока кружка не опустела.

Затем села на край кровати. Теплые ладони легли ему на щеки. Пальцы засветились знакомым нежным изумрудным сиянием. Свет пульсировал, окутывая его, заставляя мышцы расслабляться, а дыхание – выравниваться и углубляться. Легкий румянец тронул щеки Ромы. Когда свечение погасло, она убрала руки.

Лия тяжело вздохнула, усталость легла тенью на ее лицо. Встала. Ее желтые глаза встретились с моими. Легкой походкой она подошла к столу, вытащила из жестяной коробки кубики сахара и в спичечном коробке лежал чай.

– Тушканчик, пойдем чай пить?

Я сел за стол. Лия засыпала чай из спичечного коробка в два граненых стакана, залила кипятком. Пахнуло терпкой свежестью, перебивая запах крови и лекарств.

— Лия Федоровна, — начал я тихо, глядя на спящего Рому. — Теперь он... такой же, как я?

— Ага, — она не поднимала глаз, помешивая заварку. — Все то же самое. Врата открыты. Жалко мальчишку. На нем пулевые, а еще и татушка эта... — она кивнула в сторону его спины, скрытой простыней. — А что с ним стряслось-то?

— Я не знаю... — признался я.

— А я думала, вы друзья.

— Друзья! — огрызнулся я.

— Да не кипятись, тушканчик. — Она пододвинула один стакан мне. — Просто странно, что ты не знаешь. Сахару?

Я мотнул головой. — А почему вы тогда... клятву свою использовали? Как её там… Изнемог? Я помню, с Дмитрием Александровичем боролся – он только заговоры применял.

— Ну, честно? — Лия хмыкнула, дуя на горячий чай. — Я не люблю ими особо пользоваться. Ладно, может, у меня и плохо получается. Но! Моя клятва довольно сильна, а в купе с её воплощением... — она сделала жест, будто натягивает тетиву, — ...получается отличная комбинация. А вот это вот «Осаждение»... Фу.

— Это вы про заговор говорите? Чем он вам не нравится?

— Он мерзкий и противный, — сморщилась она, — хоть и лучший атакующий заговор. Представь: нужно направить свою энергию в кого-то другого и начать там её ураганом закручивать. Это как в драке за волосы схватиться. Противно.

— Ну, на войне все средства хороши, — пожал я плечами.

Лия молниеносно ткнула пальцем мне в лоб, потом дернула за прядь волос. Больно!

— Ай-ай! Понял-понял! — взвизгнул я.

— То-то же! — Она отпустила, довольно хмыкнув. — А Дмитрий клятву почти не использует, только в крайних случаях. Но он и так гений. Все заговоры изучил, даже свои создал.

— А это... что, так сложно? — спросил я, осторожно потягивая горячий чай.

— Тушканчик, — она посмотрела на меня с легким снисхождением. — Вот ты можешь прямо сейчас написать мне новую математическую формулу?

— Нет.

— Вот и я – нет. А он смог!

Мой взгляд упал на ее руку, лежавшую на столе. На безымянном пальце – простое золотое обручальное кольцо.

— Вы... что, замужем? — вырвалось у меня.

Лия подняла руку, кольцо блеснуло на свету.

— Ну да. На Дмитрие. Я и жената.

— Да он же старый! — не сдержался я.

— Ну-у-у... — она протянула, игриво подмигнув. — Может, оно и так. Зато он меня любит. Наверное.

— А почему «наверное»?

— Да иди пойди разбери, чего у него там в голове, — махнула она рукой. — Он же у меня тот еще выдумщик. — Она сделала большой глоток. — А ты, Тушканчик, силой уже орудовать научился?

— Чутка. Научился ауры видеть... и этих духов, которые вокруг всегда летают. Мелкие, еле заметные...

Шлеп! Подзатыльник был резким и неожиданным.

— Никогда больше на них не фокусируйся! Понял?! — ее голос стал ледяным, желтые глаза вспыхнули. — Если поймут, что ты их видишь – прицепятся и колдовство из твоего тела высасывать начнут! Ни в жизнь не оторвешь! — Она помолчала, глядя на меня в упор, потом смягчилась. — Кстати, а ты... вон того видишь?

Она кивнула в угол, где стоял старый шкаф. По моей спине пробежали мурашки. Я напряг зрение, вглядываясь в полумрак.

— Нет... А что там?

— Кажется, тушканчик, к твоему дружку фантом привязался, — сказала она спокойно, доливая себе кипяток. — Подвид нечисти. Безобидный. Не бойся.

Я сконцентрировался. В углу, у самого шкафа, воздух чуть колыхнулся. Как легкая, почти прозрачная дымка. Ни формы, ни очертаний.

— А вы... видите, кто там? — спросил я шепотом.

— Да нет, — покачала головой Лия. — Только смутные очертания. Да иди ты. Все с ним будет хо-ро-шо. Не волнуйся, Штирлиц! — Она махнула рукой в сторону угла. Дымка шевельнулась и растворилась, как пар.

— А вы как с ним разговариваете?! — удивился я. — И почему Штирлиц?... И вообще, почему вы всех как-то странно называете?

— Привычка, — она пожала плечами, вставая и отряхивая юбку. — Когда медиком полевым была, имя бойца не знаешь. Вот так и выкручивалась... А с ним разговаривала, потому что он явно переживал за него. — Она кивнула на Рому.

— А почему он переживал? — не унимался я.

Лия допила чай, поставила стакан со стуком.

— Ой, тушканчик, со своими расспросами – как маленький ребенок, ей-богу. Утомил. На этом моя работа закончена. Ты посиди с ним и позови, когда в сознание придет. — Она направилась к двери. — А я пока что пойду. Сон-час уже кончился, другая работа не ждет.

— Хорошо, — кивнул я.

Она уже стояла на пороге, держась за косяк.

— И с другом-то общайся, — бросила она напоследок, глядя прямо на меня. И вышла, тихо прикрыв дверь.

Тишина в домике нарушалась только слишком ровным дыханием Ромы. Я вытащил из кармана шорт шершавый Справочник. Листал страницы почти машинально, пока не наткнулся на простой заговор: «Светочь». Я попробовал сделать все как написано – прошептал слова, резко раскрыл ладонь. Ничего не произошло. В воздухе не возникло даже искры. Я сунул книгу обратно в карман.

Дверь открылась без стука. Сергей Сергеевич вошел, заполнив проем. В его руке тарелка с огромной порциями, а в другой три таблетки. Он молча поставил тарелку передо мной на стол, а таблетки на тумбочку возле кровати Ромы, развернулся и вышел. Дверь тихо щелкнула.

«Хотя бы привет сказал бы что ли».

Я быстро умял все что было принесли: гору картофельного пюре и 4 котлеты. Снаружи, с главной площади, донесся нарастающий гул детских голосов, а потом врубилась бодрящая, дурацкая музыка: "Взвейтесь кострами, синие ночи!". Началась линейка или эстафета.

Пересел на пол облокотившись на спинной на кровать Ромы, и принялся ждать. Что ли бы делать, просто не хотелось. Даже думать было излишнем. Я рассматривал пылинки, плавающих в лучах солнца, и слушал звуки бурлящей жизни за окном. В тот момент мне больше было и не нужно.

За окном начало темнеть. Синие сумерки густели. Я услышал, как Рома повернулся на кровати, скрипнули пружины. Он не поднял головы.

— Сколько… Времени? — голос хриплый, спросонья.

— Восемь вечера, — ответил я, не шевелясь.

— Вот это меня нормально уебашило... — он тихо засмеялся, звук был сухим, безрадостным. — Теперь получается, я тоже неведомая зверушка?

— Ага… — я повернул голову, глядя на его профиль в полутьме. — Где нож взял?

— На кухне свинтил.

— А водку?

— У сексопильной врачихи в медпункте. Кстати, хорошая была…

— Понятно.

Понятно. Это слово будто сорвало какую-то пружину внутри. Я вскочил с пола, впился пальцами в одеяло, которым он был накрыт, и навис над ним.

— ДА НА САМОМ ДЕЛЕ НИХУЯ НЕ ПОНЯТНО! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик. — Рома, какой же ты все таки, блять, мудень! Что это было?! Нахер себя кромсать надо было?! Раз так плохо – мог бы хоть кому-нибудь из нас подойти! Мы же друзья, блять!

Рома ничего не ответил. Только медленно повернул голову, уставившись в черное квадратное небо за окном. Где-то вдали, на площади, Сашка врубил дискотеку — глухой, мерзкий бас просачивался сквозь стены, бился о барабанные перепонки.

— Если ты думал, что взяться рукой за одеяло будет пафосно, — сказал он ровно, все так же глядя в ночь, — то нет…

Дверь домика с треском распахнулась, ударившись о стену так, что посыпалась штукатурка. Ворвался Максим. Не вошел – ворвался. Лицо – меловое полотно, перекошенное гримасой, в которой смешались ярость, страх и что-то дикое, нечеловеческое. Он не видел меня. Его взгляд, остекленевший, как у затравленного зверя, впился в Рому на кровати. В два прыжка он преодолел комнату. Кулак взметнулся и обрушился на лицо Ромы. Раз. Глухой, мясной звук. Два. Скула поддалась с хрустом. Рома лишь ахнул, коротко, как от неожиданности, голова дернулась на подушке, оставив алый отпечаток на белой наволочке.

Максим замер над ним, рука еще сжата в кулак, дрожащая. Губы подрагивали, пытаясь что-то выговорить, выкрикнуть. Из горла вырвалось лишь хриплое бульканье, потом – сдавленный, животный вой. И его прорвало. Слезы хлынули ручьями, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку. Он рыдал, как маленький, как тот мальчишка, которого когда-то били во дворе. Громко, надрывно, судорожно всхлипывая. Слезы капали на одеяло, на грудь Ромы, расплываясь темными пятнами. Потом он резко вскинул голову, вытирая лицо рукой, оставляя грязные полосы. Глаза, красные и дикие, вновь метнулись к Роме.

— Пошел ты! — выдохнул он, голос сорванный до хрипа, едва различимый сквозь рыдания. — Пошел к черту! Я... весь лагерь обежал! Ноги стер... кричал... думал... — Он снова задохнулся, сжал кулаки так, что побелели костяшки, но ударить не смог. Только трясся всем телом, как в лихорадке. — ...думал, ты… ты… — Он не мог договорить. Слова застряли в горле комком. Он чуть не потерял его. Навсегда. Эта мысль, видимо, ударила сильнее кулаков. Его снова затрясло от новых, еще более горьких рыданий.

Я почувствовал как меня воротит от этого. От всей этой поганой кутерьмы. Подошел к Максиму, поставил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не оттолкнул. Его тело под ладонью дрожало мелкой дрожью. Я смотрел на Рому. На его распухшую скулу, на пустой взгляд, устремленный куда-то в пространство над нами.

— Ром, — сказал я, и мой голос прозвучал устало, но твердо. — Ну, что за бред? Расскажи. Хоть что-нибудь. Я устал, честно. Устал от того, что не понимаю, что у тебя в башке. Мы же... — Я на секунду запнулся, слово давило горло. — ...друзья?

Рома медленно перевел взгляд с потолка на меня. Потом на рыдающего Максима. В его темных глазах была каменная усталость и та же пустота, что и в овраге. Он потрогал скулу, сморщился. Губы его дрогнули, пытаясь сложиться в привычную усмешку, но получился лишь жалкий оскал.

— Парни... — голос его был тихим, хриплым, как скрип несмазанной двери. — Я... правда не знаю, что вам сказать. Это... — Он махнул рукой. — ...как будто тебя постоянно давят. День за днем. А сегодня... будто последняя капля упала.

Он отвел взгляд, снова уставившись в черный квадрат окна. Словно там, в этой тьме, было что-то важнее нас, важнее его собственной разбитой физиономии и чуть не оборвавшейся жизни. Слово "друзья", повисшее в воздухе после моего вопроса, так и не нашло отклика.

Рома с тихим стоном от боли, он приподнялся на локте. Сел на кровати, спиной к нам. Его силуэт черным резал бледный свет из окна. Он не смотрел на нас. Его взгляд был прикован к ночному небу за стеклом, к тем редким звездам, что пробивались сквозь городскую засветку, которой здесь, в лагере, почти не было.

И он начал говорить. Голос был ровным, монотонным, как чтение протокола. Не рассказ. Констатация фактов. Как будто говорил не о себе, а о каком-то другом парне, которого когда-то знал.

– Ну, тут наверное надо начать сначала…

* * *

Начало было там, где всегда пахнет дезинфекцией и отчаянием. Детдом. Мир серых стен, обшарпанных коридоров и таких же обшарпанных судеб. По малолетке мы вытворяли что хотели – воровство, драки. Закон джунглей, где выживает громче всех орущий или самый жестокий. Меня никто не выбирал. Никогда. Приходят эти "семьи" с глазами, полными жалости или расчетливого интереса. Смотрят на мое лицо, на мой взгляд, который уже тогда был колючим, и сразу переключаются на других. На улыбчивых, на послушных. Я был фоном. Ненужным грузом.

Пока мне не стукнуло десять. Вызвали к воротам. За ними стоял черный лимузин, Линкольн Таун Кар, блестящий, как гробик в лучах солнца. И рядом – мужчина. Серый пиджак, волосы черные, гладко залитые бриолином назад. И глаза. Мои глаза. Он улыбался, но улыбка не доходила до этих самых глаз. Представился. Отцом. Сказал, что все эти годы искал, не знал, где я. Сказка для дурочек. Я ему сразу сказал – не верю. Он рассмеялся. Не обиделся. Просто уточнил: "Но я правда твой отец". Оказалось, он – главарь. Группировка "Черта". Имя на улицах шептали со страхом. А он старел. Захотелось преемника. Державу передать. Подняли бумаги – и вот он я. Наследник помойного царства. Про мать? Ни слова. За все время – ни единого слова.

Он усадил меня в этот лимузин и повез по Петербургу. Пока не въехали в район, где даже асфальт казался пропитанным кровью и отчаянием. Разбитый дом. Вонь затхлости и нищеты. Дверь одной из квартир открыл парень. Андрей. Лет двадцать пять. Белокурый ежик волос, спортивное телосложение, но глубокие, синие круги под глазами, будто не спал годами. И очки. Отец – нет, Валера – кивнул в мою сторону: "Твой". Передал сдачу. С этого дня Андрей стал моим… кем? Надзирателем? Учителем? Старшим братом? Он пытался быть последним. Был тихим, замкнутым, с людьми. Но пытался. Впихивал в меня этикет, учил грамотно читать и писать, даже гитару показал пару аккордов. И самое страшное – за его спокойствием, за этой вечной усталостью, жил зверь. Холодный, расчетливый, с навыками, которые не укладывались в голове. Нечеловеческими. Но это потом…

Первое дело. Мне одиннадцать. До этого были мелкие передачки. К ребенку меньше вопросов. Цель – хозяин ломбардов. Жирный, потный. И, как выяснилось, любитель малолеток. Я был идеальной приманкой. Подошел. Улыбнулся. Меня научили улыбаться. Завел разговор. Он клюнул. "Подвезешь, дядя?" Сел на заднее сиденье его старой иномарки. Пахло дешевым одеколоном и чем-то сладковато-тошным. Пока он заводил мотор, достал из рукава складной нож. Клик. Лезвие блеснуло. Нужна яремная вена. Знание, подаренное Андреем. Удар. Точный. Как в масло. Кровь хлынула теплым, быстрым ручьем по его жирной шее. Он ахнул, захрипел. Еще удар – для верности. Он забился, захлебываясь, пытаясь зажать раны пальцами, но кровь сочилась сквозь них. Через секунду – стеклянный взгляд. Через минуту – тишина. Что я почувствовал? Безнаказанность. Меня не гризли муки совести, мне не было тошно. Я и так видел слишком много мерзости. Было одно – меня похвалят. И похвалили. Устроили праздник. Валера закатил стол в дорогом ресторане. Пригласил Андрея и пару верных псов. Шампанское. Тост за "новую кровь в деле".

А дальше – как по накатанной колее в ад. Наркотики. Убийства. Крышевание магазинов, ларьков, проституток. Перестрелки. Не как в кино – с перебежками и криками "Ура!". Подошел сзади – бах в затылок. И все. Масштабные разборки – редкость. Время для кровавых бань ушло, говорили старики. Только я этого не понимал. Мне нравилась власть. Нравился страх в глазах.

Последняя точка. Мне семнадцать. Трое. Приближенные Валеры. Решили забрать общак и подорвать его машину. С ним внутри. Я убил их всех. Не из верности "отцу". Просто дали повод. Идиоты. Место – заброшенный мясокомбинат. Запах тления и ржавчины. Оружие мы оставили в машине, но это было ошибкой, которая сделала их казнь мучительной. На столе валялся старый тесак, ржавый, с зазубренным лезвием. Я взял его. Двое сдались почти сразу. Пару ударов – и они сложились, как мешки. Третий… третий брыкался. Пытался ползти. Тесак плохо резал. Приходилось рубить. Снова и снова. Хруст. Чавканье. Он долго хрипел, пока не обмяк. Кусок мяса в луже крови.

Утро. Проснулся с тяжелой головой и странным ощущением в груди. Пустота. И вдруг – музыка. Из зала. Знакомая до боли песня. "Рок-острова – Ничего не говори". Андрей всегда врубал ее перед серьезной работой. "Макрухой". Но сегодня дел не было. Шел в зал-кухню, ноги ватные. Андрей стоял у плиты. Мирно жарил яичницу. Запах масла и белка. Он ровел рукой по ежику волос.

— Ну, что как самочувствие? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да в норме все… — пробормотал я.

Тишина. Только припев песни резал воздух: "Ничего не говори. Это жжёт огонь внутри…"

— Андрюх…

— Что такое? — он повернулся.

— А ты чего эту песнь врубил?

Его лицо изменилось. Стало каменным. Мгновенно. Его рука метнулась не к лопатке, а к верхнему шкафчику над плитой. Краем глаза я увидел черный металл. Пистолет. Адреналин ударил в виски. Я рванул руку в карман пальто, висевшего тут же. Мой Макаров с глушителем. Выдернул. Три выстрела. Тупые, глухие хлопки.

Но он был быстрее. Гораздо быстрее. Как будто успевал между выстрелов. Его ТТ уже был в руке, а сам он – за барной стойкой, отделявшей кухню. Пули впились в шкафчики, разнеся банки. Я понял что шансов нет. Снес диван, упал за него. Две пули прошили обивку, будто бумагу. Одна – мимо. Вторая – в бок. Огненная боль. Хруст ребра. Повезло, органы не задело. Но боль сковала, выла внутри.

— Андрюх! — заорал я, сжимая бок. — Давай по-честному! Ты же любишь Пушкина? Дуэль! Как он!

Тишина. Потом его голос, странно спокойный:

— Из-за большой любви к тебе!

Почти вся обойма его ТТ ушла в потолок. Звон гильз по бетону. Один патрон остался. Я сделал то же самое с Макаровым. Пули вонзились в штукатурку.

— Три… — начал отсчет его голос. — Два…

Ужас.

— Один!

Оба выскочили из укрытия. Мы стояли лицом к лицу, метров пять между нами. Его ТТ смотрел мне в грудь. Мой Макаров – ему. Я выдохнул. Нажал на спуск.

Выстрел.

Моя пуля попала ему точно в горло. Осечка у него. Небольшое аккуратное отверстие спереди. Фонтан крови и клочья плоти сзади. Он рухнул навзничь, как подкошенный.

— БЛЯДЬ! — я забыл про боль, бросился к нему. Упал на колени. Прижал руки к страшной ране на шее. Кровь хлестала сквозь пальцы, горячая, липкая. — Андрей! Держись! Сука, не сдыхай, Андрюх, пожалуйста! Какого черта ты наделал!?

Слезы текли сами, смешиваясь с его кровью на моих руках.

Он хрипел. Пузырился кровью. Глаза широко открытые, полные ужаса и… чего-то еще. Смотрел на меня. Его рука дернулась, слабо ткнула в карман своих брюк.

— В… кармане… — захлебнулся он. — Теле… фон… Первый… номер…

Я судорожно полез в его карман. Вытащил старую кнопочную "Нокию". Входящие. Первый номер. Нажал вызов.

Трубку сняли сразу. Знакомый басовитый, грубый голос:

— Андрюшка, привет! Ну как делюга?

— Валера? — мой голос сорвался.

Пауза. Потом – ледяное.

— Ромка? Сколько раз тебе говорил – батя. Хотя… теперь уже не надо. Я так понимаю, Андрюша окочурился? — Спокойно. Как о погоде. — Ну не беда. Так и от него так хотелось избавиться.

Мир перевернулся.

— Сынулька, не сердчай, — продолжал этот голос, — но ты мне уже не нужен. Знаешь, времена поменялись. Теперь я хочу стать добропорядочным. Депутатом, например. А вот с таким багажом… — он имел в виду меня, — …в порядочное общество не ворвешься. За собой надо чистить. Плохо, что тебя плохому научили, но чего уж слезы лить… Плохой из меня папка.

Я орал. Что-то бессвязное.

— Я тебя заебашу! Выблядок!

— Тихо! — рявкнул он в трубку. — Не залупайся! Даю тебе шесть часов. И больше тебе в этом городе делать нечего. А если что-то вякнуть кому захочешь – выпотрошим и в бетон закопаем. С днем рождения, пиздюк!

Гудки.

Я посмотрел на Андрея. Его глаза остекленели. Дыхания не было. Сердце не билось. Я начал истерично давить ему на грудь, пытаясь запустить сердце.

— СУКА! Почему я отвлекся?! ПОЧЕМУ?!

Меня рвало от осознания: я упустил последние секунды, когда он был еще жив. Когда он смотрел на меня. Я бросил его тело. Отполз. Меня вывернуло. Слезы не останавливались. Поднялся жар. Я горел. Бред. Боль в груди смешалась с адской болью внутри.

Дальше все как на автомате. Гитарный чехол. Тайник в квартире Андрея. Наш общий тайник. Деньги. Билет на ближайший поезд. Куда угодно. В пустом купе, которое я снял целиком, я зашивал себе бок грязной иглой и ниткой из аптечки. Пуля осталась где-то под ребрами. Дорога была как в тумане. Пустота. Полная, всепоглощающая.

И только потом, уже почти на месте, я заметил записку, которая появилась в тайнике и впопыхах схвачена мной. Она лежала на столике купе. Я развернул скомканный листок. На одной стороне – кривой рисунок: Смерть с косой. На другой – корявая, но четкая надпись: «Живи дальше! По нормальному!».

Когда приехал, снял первую попавшуюся квартиру. За щедрую плату хозяин не задавал вопросов. Потом нашел тату-салон. Набил на спине тот самый рисунок. Смерть с косой. На память. А дальше… А дальше вы и сами знаете.

* * *

Он умолк. Его фигура на кровати, освещенная бледным лунным светом, казалась изваянием из черного камня. Только легкая дрожь в плечах выдавала, что внутри этого камня – бурлящая лава. Максим рядом сжал мою руку на его плече так, что кости затрещали. В домике снова воцарилась тишина. Густая, как смола.

— Я… — Голос Максима сорвался, хриплый, неуверенный. Он откашлялся, сглотнул ком в горле. — Не могу сейчас сказать что-то умное, Ром. И… не знаю, как реагировать. Да я дурак! — Он вдруг стукнул себя кулаком в грудь. — Но я… — он повернулся к Роме, спиной ко мне, его голос стал громче, натужным, но твердым. — Я назвал тебя другом! Назвал! Сколько раз ты меня выручал? А? А когда согласился жить со мной… — голос Макса дрогнул, но он продолжил, будто продираясь сквозь колючую проволоку. — … когда я сбежал из дома. Ты меня пустил. Просто пустил. И не лез с дурацкими словами. Просто был.

Он сделал шаг к кровати. Его руки сжались в кулаки.

— Мне… Мне мерзко от того, что ты рассказал. Правда, мерзко. — Он выдохнул резко. — Но ты… ты – мой друг! Ты им был! И я… я не отвернусь. Не-ет! — Он почти выкрикнул последнее слово. — Даже если все от тебя будут шарахаться! Я – нет! Понял? Я НЕТ!

И тут по моим щекам покатились слезы. Теплые, соленые. Они текли сами. Я не смахивал их.

— Я… я просто в ахуе, — прохрипел я, голос срываясь на хрип от накативших слез. — Полный, абсолютный ахуй. От всего… что ты сказал. От этой… жести. — Я сглотнул, пытаясь выдавить слова сквозь ком в горле. — Но ты… ты ведь и меня принял. Таким уебищем, каким я был. Ты разговаривал со мной. До поздней ночи. Сидел на крыльце, слушал мои тупые истории. Ты пытался… вдолбить мне в башку какие-то правильные мысли. Как, сука… — голос сорвался в шепот, — …как после всего ЭТОГО… — я махнул рукой в сторону, будто показывая на весь кошмар его рассказа, — …я МОГУ от тебя отвернуться?

Мы уставились на Рому. Он все еще сидел спиной, силуэт неподвижен на фоне звездного неба за окном.

И он… наконец… повернулся.

Медленно. Словно каждое движение давалось невероятным усилием. Его лицо было во тьме, но лунный свет скользнул по мокрой полосе на его щеке. Одна-единственная слеза. Блеснувшая и исчезнувшая в тени скулы.

Максим не выдержал. С рыдающим всхлипом, он рухнул вперед на колени перед кроватью и обхватил Рому руками. Обнял его так, как будто пытался защитить от всего мира. Его плечи затряслись. Я шагнул вперед. Обхватил их обоих.

И тогда Рома разрыдался.

Сначала тихий, сдавленный стон. Потом – хриплый, надрывный вдох. И наконец – глубокие, утробные рыдания, вырывавшиеся из него, будто рвали плоть изнутри. Его тело затряслось в наших объятиях. Он наклонил голову, уткнувшись лбом в плечо Максима, и его спина содрогалась под моей рукой. Боль, годами лежавшая камнем, прорвала плотину.

— С-спасибо… — выдавил он сквозь рыдания, голос разбитый, неузнаваемый. — Спасибо…

Рыдания постепенно стихли. Мы разомкнули объятия, отстранились друг от друга, словно немного смущенные этой вспышкой откровенности. Рома первым нарушил молчание, грубо вытирая остатки слез тыльной стороной руки. Его голос был хриплым, но в нем снова появилась знакомая, чуть кривая усмешка.

— Мужики, ну и гейство сейчас происходило, — процедил он, избегая прямых взглядов.

Я фыркнул, не сдержав смешка, который прозвучал как глоток свежего воздуха после удушья.

— Да хватит что ль! — ткнул я пальцем в сторону Ромы. — Всю атмосферу попортил!

Максим, все еще вытирая мокрое лицо рукавом, посмотрел на Рому. В его глазах светилось облегчение, но и вопрос, который не давал покоя.

— Ром, ты конечно извини, — начал он осторожно. — Но почему ты все таки… ну, резать пошел? Это ж… — он поискал слова, — …как будто на тебя не похоже. Даже после всего услышанного.

Рома отвел взгляд в сторону окна. Его лицо снова стало непроницаемым, но в голосе прозвучала усталая горечь.

— Каждый божий день я мучаюсь от кошмаров. Каждую ночь. И даже вижу его… — Он замолчал на секунду, губы плотно сжались, потом продолжил тише.

— Он говорит со мной. Все время. Но я ему никогда не отвечаю. Сука! — Он резко сжал кулак. — Ведь как он и завещал, пытаюсь жить нормально. По-нормальному! Но вот сегодня утром… как будто наковальней ударило. Всё это резко начало давить. Так, как никогда раньше. Странно.

— Резко? — насторожился я.

Рома кивнул, все еще глядя в темноту:

— Да, именно резко. Как щелчок. Потом… все как в тумане. Помню только лес, нож… и желание, чтобы все это кончилось. Навсегда.

Максим нахмурился, переваривая услышанное.

— А того… кого ты видишь… Это… Андрей?

— Да… — Рома коротко кивнул, не поворачивая головы.

У меня будто пазл в голове сложился. Лиины слова про фантома, ее спокойное объяснение – все встало на свои места.

— Ром, — сказал я твердо, привлекая его внимание. — Если что, могу обрадовать – ты не псих. Тот, кого ты видишь… это фантом. Ну, как Лия объяснила, это подвид нечисти. Значит, он… Андрей… не упокоился.

Рома медленно повернулся ко мне. На его лице мелькнуло что-то странное – не облегчение, а скорее горькое изумление. Потом он рассмеялся. Коротко, сухо, без радости.

— Значит, ты хочешь сказать, — его голос звучал с ледяной иронией, — что он был реален? Все это время? И я… я просто так его игнорировал? Не слушал? Не отвечал?

Он замолчал. Лицо его вдруг резко побелело, даже в полутьме это было заметно. Глаза закатились, потеряв фокус. Он покачнулся, пытаясь опереться рукой о край кровати, но рука дрогнула и соскользнула.

— Так-так! Тихо-тихо! — вскрикнул я, подхватывая Рому под руку, аккуратно укладывая на подушку. — Макс! Сбегай, быстро! К Дмитрию или Лии… Я не знаю кто ближе! Они же просили сказать, когда он проснется! Беги!

Максим, не задавая лишних вопросов, одним прыжком сорвался с места и юркнул в распахнутую дверь, исчезнув в ночи. И через всего пару минут пришли Лия и Дмитрий. Они попросили меня удалиться и зайти чуть-чуть попозже. И меня быстро выставили за дверь захлопнув её за мной. Тут же подбежал Максим.

— Елки! — сказал он глотая жадно воздух — Капец, они быстрые. Фух.

— И не говори. — подтвердил я, спускаясь с лестницы. — Теперь пока что в домик нельзя.

— Почему? Чего секретного?

— Да я сам не понял.

Максим помолчал, окинув взглядом спящий лагерь. Потом хитро прищурился, ткнув меня локтем:

— Слушай, Владосик… — он потер ладони. — А ты хавать хочешь? Честно?

Ответом было громкое урчание у меня в животе. Голод впился когтями.

— Да! — выпалил я. — Но столовка закрыта. Сто пудов все на замках.

— Хе-хе, — осклабился Максим. — А мы пролезем. Сонник прошел полчаса назад, там точно что-то осталось?

Мы растворились в тенях. Крались вдоль стен, замирая у каждого шороха. Задний фасад столовой, кухонный блок. И там – приоткрытое окно! Всего на пару сантиметров, для проветривания. Старая рама без шпингалета.

— Во! Туда нам надо! — шепнул Максим, указывая.

Я оценил высоту. Новые силы бурлили под кожей. Без раздумий отступил на шаг, разбежался и легко, как кошка, запрыгнул, ухватившись за подоконник. Одним движением подтянулся и перекатился внутрь, мягко приземлившись на кухонный линолеум.

Снизу донесся шепот:

— Выпендриваешься? — Максим высунул голову в проем, ухмыляясь.

— Разумеется! — шикнул я в ответ, убирая руки от лица. — Залазь!

Максим подтянулся с легким кряхтением и вполз в кухню.

Внутри было светло. Огромные окна кухни и столовой заливали пространство холодным, серебристым светом почти полной луны. Тени лежали четкими силуэтами, а лунные дорожки скользили по кафельному полу, выхватывая блеск нержавеющей плиты, ряды кастрюль на стеллажах, столы и стулья в основном зале.

— Ничего себе, — прошептал Максим, оглядываясь. — Как в фильме про привидений... Только пахнет вкусно.

Мы замерли, прислушиваясь. Тишина. Только тиканье часов и далекий гул холодильника. Света было достаточно, чтобы искать без фонарей.

— Погнали искать! — скомандовал Максим шепотом.

Мы зашарили по кухне. Лунные блики помогали. И вот удача! Возле гудящего холодильника – большая картонная коробка. Максим приподнял крышку.

— Джекпот! — прошипел он.

В коробке аккуратными рядами стояли пакеты с кефиром! Холодные, влажные от конденсата. Рядом, на столешнице, под лунным светом, как на сцене, лежали два огромных бумажных пакета, туго набитых булками! Пшеничными, румяными, размером с кулак.

— Ого! Целое состояние! — не удержался я.

— Ха! Наш клад! — Максим уже набивал карманы шорт и полы рубашки холодными пакетами кефира. — Хватай булки! Быстро!

Я схватил пакеты. Они были тяжелыми, аромат свежего хлеба щекотал ноздри. Максим, раздувшийся от кефира, походил на сумчатого.

— А че уходить? — вдруг сказал он, оглядывая залитую светом столовую за дверью кухни. — Тут же столы есть! И никто не помешает. Рискнем?

Идея была дерзкой. Но голод и адреналин перевесили. Мы проскользнули в столовую. Лунный свет лился через высокие окна, превращая ряды столов и скамеек в театр теней. Мы выбрали стол у дальнего окна, в глубокой тени, но с хорошим обзором на вход.

— Королевский прием! — провозгласил Максим шепотом, расставляя на столе пакеты с кефиром.

Я вывалил булки из пакетов. Они громко зашуршали по пластиковой скатерти, звук показался оглушительным в тишине. Мы замерли. Ничего. Только луна смотрела в окно.

Мы уселись. Максим ловко прокусил уголок пакета с кефиром и начал жадно пить. Я отломил большой кусок булки – она была еще мягкой внутри, с хрустящей корочкой – и впился в него зубами. Вкус был невероятным. Простота хлеба, кислинка холодного кефира... Это был пир.

— То, что доктор прописал, — прохрипел Максим, отрываясь от пакета и хватая булку. — Аж жить легче стало. Как думаешь, Ромке тоже кефирчика оставить?

— Не, нельзя, — с набитым ртом пробормотал я, чувствуя, как голодная дрожь в желудке наконец утихает, сменяясь приятной тяжестью. — Ему до завтра есть нельзя.

— А давай тогда наперегонки – кто больше выпьет? — с улыбкой до ушей предложил он.

– А давай!

Итог: Максим выпил пять пакетов и сдался, мной было уничтожено одиннадцать. Это было безоговорочной победой.

Максим скрестил руки на груди, фальшиво фыркнул и отвернулся к лунному окну:

— Иди ты, дурь нечеловеческая! Вот если б мы сейчас в кску зашли, на дасте встретились в лонге на АВП – ты б сосал, ракообразный!

Я рассмеялся, чуть не поперхнувшись булкой. Крошки посыпались на лунный пластик стола.

— Да хватит что ль! — выдохнул я, смахивая крошки. — Я бы против тебя за дрота в жизни не вышел. — Отпил кефира, холодная струя ударила в разгоряченное горло. Помолчал, глядя на его профиль, серебрившийся в лунном свете. В столовой стало тихо-тихо, только наши голоса и шуршание пакетов нарушали мертвый покой. — Слушай, Макс…

Он обернулся, насторожившись, отбрасывая тень на скатерть.

— Что?

— Тупой вопрос, но… как нам реагировать на всё, что Рома выложил? — Я сжал пустой пакет от кефира, шуршание громко разнеслось под высоким потолком. — Я… не знаю, что чувствовать. Злость? Жалость? Пустоту?

Максим отломил кусок булки, долго жевал, глядя не на меня, а куда-то в лунную дорожку на полу.

— А ты зачем у меня-то спрашиваешь? — Голос звучал устало, но без привычной ехидцы. Он разгладил мятый пакет на столе. — Сам должен ответить. Я… — Он замолчал, втянул щеки. — Я на самом деле понимаю, почему он молчал. Мы бы не поняли. Никогда. Пока сами не оказались вот… тут. — Он стукнул костяшкой пальца по пластиковой скатерти. Звук был гулким. — Но сегодня… это был отличный шанс.

Я кивнул, глядя на крошки перед собой. Они блестели в лунном свете, как песок на берегу чужой планеты.

— Ага. Как будто его прошлое… — я искал слово, — …сглаживается. На фоне всего этого.

— В точку! — Максим швырнул в меня смятой бумажкой от кефира. Она мягко шлепнулась о мою рубашку. — Но знаешь, что меня… чуть успокаивает? Не сильно, но всё же. — Он откинулся на спинку скамьи, запрокинув голову. Лунный свет скользнул по его горлу, по напряженной линии челюсти. — Эти события — его кошмары, наша тоска по дому… их еще не было. Мы в прошлом, Влад. В том времени, где нас с тобой… — он ткнул пальцем в мою грудь, потом в свою, — …еще даже не родили. У меня сейчас нет прошлого. Вообще. — Голос дрогнул, став тише шепота. — Понимаешь? Мы… чистый лист. И у нас нет вчера. Только завтра.

Я замер. Мысль ударила с неожиданной силой, заставив сердце екнуто. Чистый лист… Без госпиталя, без костылей, без взгляда врача, сказавшего «навсегда».

— И правда… — прошептал я. — Если мы тут исчезнем… никто даже не заметит. Ни следа. Как будто нас и не было…

— Вот именно! — Максим щелкнул пальцами. Тень улыбнулась в полутьме. — Так что это… чертов шанс, Влад. Начало с чистого листа. — Он замолчал, вдруг сгорбившись. Его пальцы сжали пустой пакет так, что он хрустнул. Голос стал глухим. — Но я… я чертовски хочу обратно. Знаешь?

Тишина повисла густая, сладкая от запаха хлеба и кислинки кефира. Лунный свет, падающий в высокое окно, казался холодным и бесконечно далеким. Я не стал спрашивать. Знал.

— Скучаешь по ней? — тихо выдохнул я, глядя на его сжатые кулаки на столе.

Он не ответил сразу. Просто поднял голову. Лунная дорожка легла прямо на его лицо. И я увидел – по светлой коже, прямо через веснушки, катится слеза. Одна. Она упали на пластиковую скатерть, оставили темные круглые пятна.

— Каждый минуту, — прошептал он так тихо, что слова слились с тиканьем кухонных часов где-то вдалеке. — Каждую секунду. Как будто… легкое вырвали. И дышать больно. Вот так. — Он показал на свою грудь сжатым кулаком.

Молчание снова сомкнулось вокруг нас, плотное, как ночь за окнами столовой. Даже крошки на столе казались частью какого-то застывшего лунного пейзажа – далекими, холодными планетами на пластиковой скатерти-пустыне. Воздух был густым от невысказанного, от тяжести Роминых слов, смешанной с кисловатым запахом кефира и пылью. Лунный свет, заливший пустые ряды столов и скамеек, превращал знакомое пространство в чужое, замершее царство теней. Мы сидели в самом центре этого безмолвия – два островка тепла и недавнего смеха в огромном, холодном море серебристого света и прошлого, которое не было нашим, но теперь навсегда стало частью нас. Будущее, то самое "чистое завтра", висело где-то там, за окнами, в непроглядной тьме леса, под холодным взглядом неполной, но уже зловещей луны.