Лето, когда пропала вода

Глава 1. Первое утро без воды

Лина проснулась от жары и сразу же сделала две вещи: пнула простыню в сторону и сообщила потолку, что дача — это худшее изобретение человечества.

Потолок был старый, краска облупилась как скорлупа и ответить не смог.

Снаружи уже вовсю орали птицы. Лина посмотрела на телефон — восемь утра — и решила, что птицы тоже входят в топ худших изобретений. Рядом с дачей.

За окном было то самое июльское утро, которое взрослые почему-то называют «прелестью»: туман над травой, сосны в розовом свете, тишина такая плотная, что слышно как где-то капает вода.

Вода.

Лина встала.

+++

Умывалка на улице — это была одна из фирменных дедовских странностей, которые Лина раньше не замечала, потому что дед всегда тут был и всё как-то само работало. Умывалка представляла собой железный бак на деревянной ноге, кран снизу, зеркало на гвоздике, полочка с мылом. Вокруг росли ноготки. Дед их сажал каждый год.

В этом году посадила бабушка, хотя сама жила в городе. Приехала на три дня в мае, посадила ноготки и уехала. Лина про это знала из маминого пересказа и думала, что это, наверное, грустно — сажать цветы на даче где больше не живёшь. Но сейчас ноготки цвели очень оранжево и очень уверенно, и было непохоже, что им грустно.

Лина открутила кран.

Вода потекла. Тонкой струйкой — скорее даже не струйкой, а намёком на струйку. Лина подождала. Намёк не превратился в струйку.

— Ладно, — сказала Лина.

Она умылась тем что было, вытерлась, взяла камеру — привычка, камера всегда идёт с ней — и пошла к общей колонке.

+++

Рыбка стояла у крыльца прислонённая к стене. Доска была старая, с царапиной через всю деку — ещё с прошлого лета, когда Лина неудачно вписалась в поребрик на Садовой. Дека треснула, но не насквозь, и Лина заклеила трещину синей изолентой потому что другой не было, и теперь изолента уже немного отклеилась с одного края и это её совершенно не беспокоило.

До колонки было метров двести по центральной улице, асфальт старый но ровный — ехать хорошо. Лина встала на доску, оттолкнулась и покатила.

Утром кооператив пах соснами и чьей-то жаркой — кто-то уже затопил мангал, хотя было только восемь. Настоящие дачники. Лина уважала этот уровень самоотдачи.

У ларька — тётя Рая, продавщица, пила чай и читала что-то в телефоне. Ларёк открывался в девять, но тётя Рая всегда приходила раньше. Зачем — непонятно. Наверное, просто привыкла.

— Воды нет? — спросила Лина не останавливаясь.

— А у тебя что, нет? — удивилась тётя Рая.

— Есть, но как из крана после стоматолога.

Тётя Рая засмеялась:

— Уже четвёртый про воду спрашивает. Иди к колонке, там народ собрался.

+++

Народ у колонки — это было три человека и Николай Степанович. Трое были соседи, Лина их помнила по прошлым летам — Петрович с двадцать третьего участка, который всегда ходил в шортах с якорями вне зависимости от погоды, женщина из красного домика, имени которой Лина не знала, и дед Матвей, которому было, кажется, лет сто и который всегда знал всё.

Николай Степанович стоял чуть отдельно с видом человека, которого незаслуженно обвиняют. Хотя его пока ещё никто ни в чём не обвинял — просто спрашивали.

— Жара, — говорил Петрович. — В жару давление падает, трубы старые.

— В прошлом году такой жары не было, а вода тоже иногда пропадала, — сказала женщина из красного домика.

— В позапрошлом тоже, — сказал дед Матвей. — И в позапозапрошлом.

— Ну вот, — обрадовался Николай Степанович. — Бывает. Пройдёт.

— А если не пройдёт? — сказала женщина из красного домика.

— Пройдёт, — повторил Николай Степанович уже менее уверенно.

Лина подошла к колонке и нажала на рычаг. Из колонки вышел короткий звук — что-то среднее между всхлипом и извинением — и появилось немного воды. Грамм двести, может триста. Потом всё.

— М-да, — сказала Лина.

— Девочка, ты с какого участка? — спросил Петрович.

— Восемнадцатый. Витаевы.

— А, Витаевы. Алексей Иваныч твой дед?

— Был.

Петрович кивнул и больше ничего не спросил. Лина оценила.

+++

Вот тут-то она и увидела шланг.

Возвращалась обратно — не по центральной, а срезала через боковую, там асфальт хуже но зато тень — и доехала до того места где боковая улица упиралась в забор из профлиста. Участок Дроздова. Новый, дом уже стоит, въезд заасфальтирован — лучше чем у всей улицы вместе взятой, ровный серый прямоугольник.

Из-под забора тянулся шланг.

Не тонкий поливочный, а толстый, серый, промышленного вида. Он уходил под забор и терялся. Лина проехала мимо, потом вернулась и проехала ещё раз медленнее.

Шланг был свежий. Без следов грязи. Лежал ровно, как будто его именно так и положили, а не просто бросили.

Лина остановилась. Вытащила камеру.

Снимать чужой шланг у чужого забора в восемь утра — это, наверное, странно. Лина об этом не думала. Она снимала всегда когда что-то казалось не так: снимала трещины в асфальте, снимала ржавые замки на заброшенных домах, снимала облака в лужах. Не для чего-то — просто фиксировать. Мир постоянно показывает что-то важное, а ты моргаешь и не видишь.

Она сделала три кадра: общий, средний, крупный.

На крупном было видно что шланг именно уходит под забор. Не лежит рядом — уходит. Специально.

— Интересно, — сказала Лина в пространство.

Пространство промолчало, как и положено.

+++

Колонку у Натиного участка Лина заметила случайно — свернула не туда, стала разворачиваться и увидела девочку, которая стояла у маленькой колонки во дворе и смотрела в блокнот. Девочка была примерно её роста, с тугой косой, и вид у неё был такой сосредоточенный, как будто в блокноте было решение всех мировых проблем и надо только правильно прочитать.

У забора стоял самокат — аккуратно, не просто брошен а именно поставлен.

— Привет, — сказала Лина.

Девочка подняла голову. Посмотрела. Не удивилась.

— Привет.

— У тебя вода есть?

— Три литра в баке. Ещё есть чайник. И две бутылки в холодильнике.

— Я про колонку.

— Я знаю. — Девочка снова посмотрела в блокнот. — Нет.

Лина слезла с доски и опёрлась о забор:

— Ты считаешь запасы воды?

— Я считаю у скольких участков нет давления. — Девочка показала блокнот. Там был список — номера участков, короткие пометки. — Ты с восемнадцатого?

— Откуда знаешь?

— Тётя Рая сказала что девочка с рыбкой поехала к колонке. Рыбка — это твоя доска?

— Ну да.

— Восемнадцатый есть в списке. — Девочка поставила галочку. — Я Ната. Соколова. Двадцать первый участок.

— Лина. Витаева. — Лина посмотрела на список. Там было много галочек. — Ты давно это составляешь?

— С утра. — Ната закрыла блокнот. — Все участки южнее поперечной улицы без давления. Северные — нормально. Это не жара и не старые трубы.

— А что тогда?

— Не знаю ещё. — Ната посмотрела на неё. — У тебя есть что-то что ты видела?

Лина вспомнила шланг. Вынула камеру, нашла кадры, протянула.

Ната взяла камеру. Смотрела долго — секунд двадцать, что для трёх фотографий много.

Вернула.

— Интересно, — сказала она.

Это было то самое слово. Лина почти засмеялась.

+++

Они стояли у забора, Лина с доской под мышкой — потому что дальше была тропинка, грунт, не поедешь — и смотрели на список в блокноте. На улице уже потеплело. Было почти девять, скоро откроется ларёк и тётя Рая начнёт продавать мороженое, а пока над соснами висело высокое июльское небо и пахло смолой и кем-то жареными блинами — серьёзно, блины в восемь пятьдесят утра, кооператив был полон загадок.

— Там ещё девочка есть, Кристина, — сказала Ната. — С двадцать четвёртого. Её дед механик, она всё про трубы знает.

— Ты её спрашивала?

— Нет ещё.

— Давай спросим.

Ната посмотрела на неё с тем выражением, которое Лина пока не умела читать. Потом убрала блокнот в рюкзак:

— Давай.

Лина поставила доску на асфальт и покатила обратно к центральной улице. Ната рядом — на самокате, ровно, без лишних движений.

Июль только начинался. Воды не было. И это, если честно, становилось похоже на что-то интересное.

+++

Следующая глава: «Схема»

Глава 2. Схема

Наташа вставала в семь, потому что в это время бабушка уже сидела на веранде с чаем и было слышно как она листает что-то, и это был очень конкретный звук, который означал: можно вставать и идти туда и получить свою кружку. Валентина Ивановна всегда заваривала на двоих. Даже когда Наты не было, потом призналась, что привыкла.

Веранда была застеклённая, с тюлем на окнах и геранью на подоконнике. Герань была красная и очень высокого мнения о себе. Под потолком крутился маленький вентилятор — старый и лопасти чуть кривые, гудел как самолёт на взлёте но воздух гонял. На столе стоял чайник, две кружки и вазочка с вареньем из крыжовника, которое бабушка варила каждый год в промышленных количествах и которое Ната ела ложками прямо из вазочки потому что оно было кислое и холодное и это в жару правильно.

— Не спится? — сказала бабушка.

— Семь часов, — сказала Ната.

— Это и есть «не спится».

Ната взяла кружку и блокнот и устроилась напротив. За стеклом веранды было видно огород, смородина, сосны за забором. Небо было белым от жары — и это в семь утра.

++++

Бабушка что-то листала — старую тетрадь, Ната это уже заметила, но пока не спрашивала. Валентина Ивановна не любила когда её торопили. Она сама доходила.

— Слышала, вода пропала у южных? — сказала бабушка.

— У нас тоже давление упало.

— У нас сейчас скважина, нам не страшно. А вот Люся с тридцать первого вчера звонила — говорит, чайник нечем набрать.

— Люся — это кто?

— Ты её помнишь, маленькая такая, в шляпке. Приходила с огурцами.

Ната не помнила Люсю. Зато запомнила слово «тридцать первый» — это был участок ещё южнее поперечной улицы. Открыла блокнот и сделала отметку.

Бабушка посмотрела на неё поверх чашки:

— Уже работаешь.

— Думаю.

— Думать — это хорошо. — Бабушка сделала глоток. — Мы вот в семьдесят восьмом тоже думали. Долго думали — как воду провести. А потом Степан Аркадьич сказал: хватит думать, копаем.

Ната подняла голову:

— Расскажи.

++++

Бабушка рассказывала долго.

Это вообще было её свойство: начать про воду, через пять минут оказаться на теме соседа Федотова который всегда приходил с лопатой но копал хуже всех, через десять — на теме как в семьдесят девятом засуха была хуже нынешней, через пятнадцать — вернуться к воде но уже с другой стороны.

Ната слушала. Она умела слушать бабушку — надо было не торопить и не перебивать, и тогда сквозь Федотова и засуху и историю про то как дед однажды паял трубу и попал себе по пальцу и сказал слово которое Ната не будет повторять — сквозь всё это проступало то что нужно.

Водовод копали три выходных подряд в августе семьдесят восьмого. Копали мужчины, женщины носили еду и помогали где мелко. Дед паял трубы. Степан Аркадьич считал и командовал. Водовод шёл с севера — там за северной границей кооператива был родник, настоящий, его знали давно.

— Про родник говорили что он живой, — сказала бабушка. — Ну, по-старому. Что у воды есть хозяин. Глупости конечно, но приятные глупости.

— Хозяин?

— Ну, дух такой, водяной. Следил чтобы вода была чистая и чтобы к роднику относились с уважением. — Бабушка усмехнулась. — Степан Аркадьич в это не верил. Говорил: инженерная задача, и всё. А вот дед твой — тот прежде чем первую трубу класть, постоял у родника минуту молча. Я спросила зачем. Говорит: «Надо».

Ната записала: родник. север. 1978.

Потом подумала и записала ещё: дед стоял молча.

Она сама не знала зачем. Но это казалось важным.

++++

— Баб, а записи есть какие-нибудь? Где трубы шли, что прокладывали?

Бабушка помолчала. Потом встала — не торопливо, со вздохом, придерживая поясницу — и ушла в дом. Ната слышала как там открывается ящик, потом другой, потом что-то двигается.

Ната съела ещё ложку варенья. Вентилятор гудел.

Бабушка вернулась с тетрадью.

Толстая, в клетчатой обложке, на которой простым карандашом было написано: Солнечный-2. Хозяйственное. 1979. Края обложки потёрлись. Внутри всё было написано аккуратным мелким почерком — не бабушкиным, мужским. Дедовым.

Ната взяла тетрадь обеими руками.

На третьей странице была схема. Нарисованная от руки, линейкой, с подписями. Водовод — сплошная линия с севера на юг. Ответвления к участкам — пунктир. Точки обслуживания — крестики с цифрами.

Ната смотрела на схему наверное минуты три. Молча.

— Нравится? — спросила бабушка.

— Можно я перерисую?

— Рисуй. Только аккуратно, тетрадь не испорти.

Ната уже открывала свой блокнот.

++++

Она перерисовывала точно — каждую линию, каждую подпись, каждый крестик. Компас лежал рядом: сверялась со сторонами света. Бабушка сидела напротив и молчала — понимала что мешать не надо.

Когда схема была готова, Ната подняла голову:

— Баб. А как сейчас за водоводом следят?

Бабушка вздохнула — долго, с чувством:

— Никак, Натуш. Раньше Степан Аркадьич следил, потом Борис Ефимыч, потом Коля Степанович стал председателем и решил что само работает — ну и работало. А теперь вот.

— Понятно, — сказала Ната.

Она посмотрела на свою схему. Потом на дедову. Потом снова на свою.

Что-то в голове начало складываться — ещё не до конца, ещё один кусок пазла лишний или наоборот не хватает — но направление появилось.

— Спасибо, — сказала она бабушке. — Я пойду.

— Позавтракай сначала.

— Я поела варенье.

— Это не завтрак, это хулиганство, — сказала Валентина Ивановна, но без особого осуждения.

++++

Лина ждала у калитки.

Ната этого не ожидала — то есть они вчера ничего не договаривались, просто разошлись — но Лина сидела на заборе, болтала ногами и смотрела в камеру, листала что-то. Рыбка лежала на асфальте рядом.

— Привет, — сказала Лина не поднимая головы. — Я тут подумала.

— С утра?

— Я проснулась и сразу подумала. Бывает. — Лина наконец посмотрела на неё. — У меня вопрос. Если Дроздов что-то делает с трубой — он делает это не снаружи. Снаружи было бы видно. Значит под землёй. Значит он знал где труба идёт. Откуда он мог знать?

Ната остановилась.

Хороший вопрос. Она об этом не думала.

— Не знаю, — сказала она честно. — Или документы нашёл. Или случайно наткнулся при строительстве.

— Или кто-то ему сказал.

Они посмотрели друг на друга.

— Идём, — сказала Ната. — Мне нужно тебе кое-что показать.

++++

Они устроились на скамейке у общей колонки — на солнечной стороне, потому что в тени от сосны было сыро — и Ната раскрыла блокнот на схеме.

Лина смотрела. Долго — для Лины долго, секунд пятнадцать.

— Это водовод?

— Да. Перерисовала с дедовой тетради. Тысяча девятьсот семьдесят девять год.

— Он идёт с севера.

— Да.

— И вот эта линия — это через… — Лина провела пальцем, не касаясь бумаги. — Погоди. Это через южную часть?

— Да.

— Через участки где нет воды.

— Да.

Лина посмотрела на неё:

— А где участок Дроздова?

Ната взяла карандаш. Отсчитала по схеме. Поставила точку.

Точка оказалась прямо на линии водовода.

Лина долго смотрела на точку. Потом сказала:

— Ну всё понятно.

— Не всё, — сказала Ната. — Понятно где. Непонятно как именно и непонятно как доказать.

— Ну почти всё понятно.

— Это другое.

++++

— Что у вас? — сказал кто-то рядом.

Они обе подняли головы.

Девочка была на велосипеде — старом, зелёном, с потёртым седлом и сумкой под рамой. Стояла и смотрела на схему без особого стеснения и с интересом. Чуть старше их, или просто так казалось — что-то в том как она стояла, спокойно и устойчиво, как будто всегда знала куда поставить ноги.

— Кристина, — сказала она. — Двадцать четвёртый участок. Мироновы.

— Наташа. Соколова.

— Лина. — Лина помолчала. — Ты давно тут?

— Всё лето. — Кристина кивнула на схему. — Это водовод?

— Да, — сказала Ната.

— Дедова тетрадь?

Ната посмотрела на неё внимательнее:

— Ты знала про тетрадь?

— Дед говорил что у Соколовых схема есть. Он хотел попросить посмотреть, да всё откладывал.

Кристина слезла с велосипеда, прислонила к скамейке и села рядом. Посмотрела на схему — молча, серьёзно, как смотрят на что-то с чем собираются работать.

— Покажи где у тебя северная сторона, — сказала она Нате.

Ната показала.

Кристина взяла карандаш — спросила взглядом, Ната кивнула — и провела пальцем по линии водовода:

— Вот здесь труба выходит на поверхность. Здесь и здесь. Я знаю потому что дед мне показывал ещё три года назад. — Она подняла голову. — А вот здесь — это чей участок?

— Дроздов, — сказала Лина.

Кристина помолчала секунду:

— Мм.

— Что — мм? — сказала Лина.

— Прошлой ночью, — сказала Кристина медленно, как будто проверяла слова прежде чем говорить. — Я слышала звук. Часа в четыре. Насос. Со стороны его участка.

Лина открыла рот. Закрыла. Потом сказала:

— Ты записала?

— Конечно записала.

Она вытащила из кармана блокнот. Обложка — тёмно-синяя, и на ней крупными буквами одно слово: ФАКТЫ.

— 03:58 — насос включился. 04:41 — выключился. — Кристина убрала блокнот. — Сорок три минуты.

Стало тихо. Только вентилятор у кого-то в окне гудел — и колонка капала, медленно, одна капля в секунду.

Ната смотрела на схему.

Дроздов. Участок прямо на трубе. Шланг из-под забора. Насос в четыре утра. Слабый напор у всех южнее.

Она взяла карандаш и в углу схемы написала четыре строчки.

Лина читала вместе с ней.

— Это доказательство? — сказала Лина.

— Пока нет, — сказала Кристина. — Это направление.

— Разница?

— Большая.

Лина смотрела то на схему то на Кристину то на Нату.

— Ладно, — сказала она наконец. — Объясните.

Ната и Кристина переглянулись — первый раз, коротко.

— Нам нужно посмотреть на трубу, — сказала Кристина. — Физически. Там где она выходит на поверхность. Если он действительно врезался — там будут следы.

— Это на его участке?

— Нет. На границе. Технически — общая земля.

— Тогда идём, — сказала Лина и встала.

— Сейчас? — сказала Ната.

— А когда?

Ната посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Жара уже настоящая, небо белое, тени короткие.

— Хорошо, — сказала она. — Но сначала я возьму компас.

— Зачем компас? — сказала Лина.

— Чтобы знать где север.

— Мы знаем где север.

— Я знаю точно где север, — сказала Ната.

Лина посмотрела на неё. Потом на Кристину. Кристина чуть пожала плечом: не спорь.

— Ладно, — сказала Лина. — Иди за компасом.

++++

Ната шла к участку — быстро, насколько позволяла жара — и думала про родник.

Хозяин воды. Бабушкина история. Дед стоял молча перед тем как класть первую трубу.

Глупости, конечно. Ната в такое не верила.

Но то что кто-то пришёл и взял эту воду себе — тихо, ночью, пока все спали — и теперь у Люси с тридцать первого нечем набрать чайник — это тоже казалось каким-то нарушением. Не законов. Чего-то другого.

Она взяла компас с полки — дедов, латунный, стрелка чуть подрагивала — и вышла обратно.

Лина уже стояла с рыбкой под мышкой: грунт, не поедешь.

Кристина держала велосипед за руль и ждала.

— Готовы? — сказала Ната.

— Давно, — сказала Лина.

Они пошли. Лина с доской под мышкой, Кристина ведя велик рядом, Ната с компасом в руке.

Жара стояла стеной. Смола на соснах пузырилась и пахла сильно — как будто лес тоже плавился.

Где-то сзади капала колонка.

Одна капля в секунду.

Глава 3. Хомуты

Кристина не боялась темноты.

Это вообще было не про страх. Но в темноте по-другому слышно: шумы которые днём теряются в общем гуле — ночью становились отдельными. Вот сосна скрипит. Вот лягушка у реки. Вот дед переворачивается на другой бок — кровать у него старая и пружинная, её было слышно через стену.

Кристина лежала и слушала.

Дед захрапел — значит сильно уснул. Значит всё хорошо. Она всегда проверяла: пока дед дышит ровно, мир в порядке.

Часы на кожаном ремешке лежали рядом на табуретке. Светились — дед когда-то нанёс на стрелки фосфорную краску, она немного стёрлась, но цифры всё ещё видно. Половина четвёртого.

Кристина закрыла глаза.

И тут услышала.

++++

Звук был тихий, ровный и механический. Не громкий — скорее настойчивый. Такой звук который, если начать замечать, перестаёт быть фоном и становится единственным.

Насос.

Кристина знала как звучит насос — у них самих была старая скважина, и дед иногда включал насос чтобы накачать воды в бак. Звук был похожий. Только чужой. Со стороны южной части улицы.

Она взяла часы: 03:58.

Записала в блокнот — в темноте, на ощупь, вышло криво, но разборчиво.

Потом легла обратно и стала ждать.

++++

Ждать было нормально.

Это вообще было её, наверное, главное умение — то, которое дед называл «механическим терпением». Говорил: любая машина сломается если её торопить. Человек — тоже машина, только сложнее. Надо дать процессу идти.

Кристина научилась ждать рядом с ним в гараже: ждать пока деталь остынет, ждать пока масло стечёт, ждать пока клей схватится. Не скучать — именно ждать: быть внимательной и никуда не торопиться.

Насос работал.

За окном было то особенное летнее не-совсем-темно: небо серо-синее, силуэт забора виден, над соснами что-то светлое — то ли луна за облаками, то ли просто июль.

В 04:41 насос выключился.

Кристина записала. Сорок три минуты.

Потом, подумав, написала ещё: ритмичный, без перебоев. Не бытовой — промышленный или полупромышленный. Спросить деда про мощность.

Убрала блокнот. Закрыла глаза.

Через семь минут спала.

++++

Утром дед сидел на крыльце и чинил что-то — кусок шланга, хомут, плоскогубцы на колене.

Кристина вышла с кружкой чая и села рядом.

— Дед.

— М.

— Насос полупромышленный — сколько воды он может перекачать за сорок минут?

Дед перестал крутить хомут. Посмотрел на неё:

— Зачем тебе?

— Интересно.

Дед хмыкнул — он никогда не говорил зачем тебе это знать или не твоего ума дело. Просто иногда смотрел, когда вопрос был неожиданный.

— Зависит от модели. Хороший садовый — литров шестьсот в час. Полупромышленный — полторы тысячи, две. За сорок минут — тысяча, тысяча двести примерно.

— Это много?

— Ванна — двести литров. Считай сама.

Кристина посчитала. Пять-шесть ванн. За одну ночь.

— Понятно, — сказала она.

— Ты что-то слышала ночью?

— Слышала.

Дед снова посмотрел. Потом вернулся к хомуту:

— Со стороны южных?

— Да.

— Мм, — сказал дед. И больше ничего не сказал.

Кристина допила чай. Взяла блокнот, вписала новые цифры.

Ок. 1000–1200 л. за ночь. Каждую ночь.

Подчеркнула дважды.

++++

Они встретились у колонки в половину одиннадцатого — все трое, как будто договорились, хотя не договаривались.

Ната пришла со схемой и компасом, Лина с рыбкой под мышкой (грунт начинался уже за поворотом), Кристина привела велосипед — в сумке под рамой плоскогубцы и щуп, на всякий случай.

— Идём смотреть трубу, — сказала Лина. Не вопрос — утверждение.

— Идём, — согласилась Кристина.

Ната уже смотрела в компас.

++++

Место было неприметное.

Если не знать — пройдёшь мимо и не заметишь: трава вдоль забора, какой-то куст, земля немного просевшая. Но Ната знала по схеме, Кристина знала потому что дед показывал. Труба выходила из земли на полметра — старая стальная, позеленевшая, потом уходила обратно.

Кристина присела на корточки.

Посмотрела.

— Вот, — сказала она.

— Что? — Лина наклонилась рядом. — Я ничего не вижу.

— Хомуты. — Кристина показала. — Вот эти — старые. Видишь? Ржавые, зелень на них. Им лет двадцать минимум. А вот эти —

Она замолчала.

Лина тоже замолчала.

Рядом со старыми ржавыми хомутами блестели два новых. Нержавейка. Гайки затянуты аккуратно. Никакой ржавчины, никакой зелени. Как будто их поставили недавно — очень недавно.

— Потрогай, — сказала Кристина.

Лина потрогала. Потом вытащила камеру и начала снимать — общий, средний, крупный, ещё крупный, с рукой для масштаба.

Кристина тем временем аккуратно достала щуп и начала прощупывать землю рядом с трубой.

— Что ищешь? — спросила Ната.

— Если он врезался — там должна быть вторая труба. Отвод. Уходит в его сторону.

— А она под землёй?

— Да. Но земля рыхлая где копали. — Кристина медленно вела щуп. — Вот здесь трамбованная. Здесь… — Щуп чуть провалился. — Здесь мягче.

Она прощупала ещё, методично, двигаясь в сторону забора Дроздова.

— Есть, — сказала она тихо. — Труба. Уходит туда. — Кивнула на забор. — Пластик, не сталь — щуп по-другому идёт.

Стало тихо.

Лина опустила камеру. Ната смотрела на компас — машинально, просто держала в руке.

— Значит точно, — сказала Лина.

— Да, — сказала Кристина.

— Он взял трубу. Врезался. Поставил насос. Качает каждую ночь пока все спят.

— Да.

— И поэтому у всех южных нет давления.

— Да.

Лина выпрямилась. Посмотрела на забор Дроздова — высокий, из профлиста, ровный. За ним ничего не видно, только крыша дома и антенна.

— Ну всё, — сказала она. — Идём к председателю.

— Подожди, — сказала Кристина.

— Чего ждать? У нас есть фото, есть схема, есть —

— Фото хомутов, — перебила Кристина спокойно. — Новые хомуты у старой трубы. Это всё.

— И труба под землёй!

— Которую я нашла щупом. — Кристина встала, отряхнула колени. — Никто кроме меня это не видел. Это не доказательство, Лина. Это моё слово.

Лина открыла рот. Закрыла.

Ната молчала — записывала.

— Тогда что делать, — сказала Лина. Не вопрос — скорее выдох.

— Думать, — сказала Кристина.

Она взяла велосипед. Посмотрела на забор ещё раз, потом на трубу, потом на блокнот Наты.

— У нас есть направление. Это важно. Теперь нам нужно что-то что нельзя объяснить по-другому. Один факт — и такой чтобы был виден не только нам.

— Например? — сказала Лина.

— Например документ. Или свидетель. Или —

— Сам насос, — сказала Ната, не поднимая головы от блокнота.

Они обе посмотрели на неё.

— Если насос работает каждую ночь в одно время, — сказала Ната, — то это паттерн. Паттерн можно зафиксировать. Несколько ночей подряд, несколько записей. Тогда это уже не «я слышала один раз». Это система.

— Ты предлагаешь не спать? — сказала Лина.

— Я предлагаю спать до трёх пятидесяти, — сказала Ната.

++++

Кристина в эту ночь поставила будильник на три сорок пять.

Он зазвенел тихо — она специально выставила минимум, чтобы не разбудить деда. Взяла часы, блокнот, ручку. Легла обратно поверх одеяла и стала ждать.

В окне всё то же июльское не-совсем-темно.

Дед спал. Сосна скрипела. Лягушка молчала — значит где-то прошла кошка.

В 04:02 насос включился.

Кристина записала. Откинулась на подушку. Стала считать про себя — не торопясь, просто чтобы было чем заняться.

В 04:49 насос выключился.

Сорок семь минут. Чуть дольше чем вчера.

Она записала и это: сорок семь минут. Чуть дольше. Почему? Бак не был полный? Или давление в трубе было выше?

Дед говорил: машина рассказывает о себе если уметь слушать.

Кристина слушала.

++++

Утром они снова сошлись у колонки.

Лина выглядела так, как будто тоже не очень спала — но по другой причине: у неё был вид человека которому в голову приходят идеи в самый неподходящий момент.

— Я думала, — сказала Лина.

— Вижу, — сказала Кристина.

— Накладная. Если он покупал трубы и фитинги — где-то есть накладная. Магазин, доставка, что угодно. Дата покупки, состав заказа. Это документ.

— Это его документ, — сказала Ната. — Как мы его получим?

— Пока не знаю. Но он должен где-то быть.

Кристина показала блокнот: две записи, два дня, два времени.

— Паттерн подтверждается, — сказала она.

Ната смотрела на цифры. Потом на схему. Потом снова на цифры.

— Если это каждую ночь, — сказала она медленно, — то за месяц — это…

Она посчитала в уме.

— Тридцать шесть тысяч литров, — сказала Кристина. — Примерно. Я уже считала.

Молчание.

Колонка капала. Одна капля в секунду — то же самое что вчера, и позавчера, и, наверное, завтра.

— Надо идти к председателю, — сказала Лина.

— С чем? — сказала Кристина.

— С тем что есть.

— Лина.

— Я понимаю что это мало. Но если мы будем ждать пока соберём всё — он успеет оформить это как законный ремонт или ещё что-нибудь придумает.

Кристина посмотрела на неё. Потом на Нату.

Ната молчала — что обычно означало что она думает и мнение ещё не готово.

— Один раз, — сказала Кристина. — Идём один раз, показываем что есть. Смотрим на реакцию. Это тоже информация — как именно он откажет.

— А он откажет? — сказала Лина.

— Скорее всего, — сказала Кристина честно.

Лина помолчала. Потом кивнула:

— Ладно. Хотя бы будем знать.

Ната закрыла блокнот:

— Идём после обеда. Николай Степанович днём обычно дома.

— Откуда знаешь? — сказала Лина.

— Бабушка знает расписание всех, — сказала Ната без всякого выражения.

Лина засмеялась — первый раз за утро, по-настоящему.

Кристина тоже — чуть, уголком рта.

Жара стояла стеной. Смола пахла. Колонка капала.

У них было два дня записей, одна схема, несколько фотографий и тридцать шесть тысяч литров украденной воды.

Этого было мало.

Но это было начало.

Глава 4. Председатель

Поход к председателю решили обставить серьёзно.

Ната сказала: подготовиться, прийти в нормальное время, говорить по порядку. Кристина открыла блокнот ФАКТЫ и написала план на полстраницы. Лина прочитала план, кивнула и спросила можно ли она возьмёт камеру.

— Камера в плане на третьем пункте, — сказала Ната.

— Отлично, — сказала Лина. — Значит я уже готова.

Они готовились двадцать минут. Это был абсолютный рекорд для Лины, которая в обычной жизни считала что «подготовиться» означает надеть другие шорты.

++++

В два часа дня они стояли у калитки.

Дом у Николая Степановича был именно таким, каким и должен быть дом председателя кооператива — будто его строили по инструкции. Забор крашеный, белый. Клумба с петуньями, три ряда, всё по линейке. Табличка: «Осторожно, собака». Собаки не было — судя по тому что табличка облезла до полной нечитаемости, не было никогда и не планировалось.

Ната потянулась к звонку.

Звонок сказал: «Дзрынь».

Не «дзынь», не «тррр» — именно «дзрынь», с этим странным «р» посередине, как будто механизм внутри сам себе удивился.

За забором зашаркали тапки.

++++

Николай Степанович открыл калитку в майке с надписью «СОЧИ 2014». Лицо у него было лицо человека которого оторвали от обеда — конкретно от борща, это читалось по запаху.

— А, — сказал он. — Девочки.

Одно это «а» вмещало в себя целую речь: вижу вас, понимаю что пришли неспроста, уже немного устал хотя вы только что пришли, борщ стынет.

— Добрый день, Николай Степанович, — сказала Ната.

— Добрый. Случилось что?

— Мы хотели поговорить про воду, — сказала Кристина. — Если вы не заняты.

Председатель посмотрел на них, потом на клумбу с петуньями, потом куда-то на забор — там не было ничего, но он смотрел туда со значением.

— Ну заходите, — сказал он.

++++

Веранда пахла борщом и горячей газетой — той особенной смесью, которая бывает только на дачных верандах в июле. Стол, три стула, стакан чая. На четвёртом стуле лежала стопка газет — «Садовод» сверху, что-то районное снизу. Очки на краю стола Николай Степанович убрал быстро, пока думал что незаметно.

Он сел. Девочки остались стоять.

— Ну, — сказал он.

По плану первой говорила Ната. Она и начала:

— Мы проанализировали ситуацию с водой. Давление упало только у участков южнее поперечной улицы — северные в норме. Значит проблема локальная. — Она раскрыла блокнот на схеме. — Вот водовод. Тысяча девятьсот семьдесят девятый год, дедова схема, сверена с компасом.

Председатель наклонился посмотреть.

— Откуда схема?

— Валентина Ивановна Соколова. Хранит с приёмки.

— Надо же, — сказал он — тихо, скорее себе.

— Участок Дроздова стоит прямо на трубе, — продолжила Ната. — И вот здесь, — палец на карту, — мы нашли новые хомуты. Нержавейка, поставлены этим летом.

— Хомуты?

Кристина шагнула вперёд:

— Рядом со старыми — которым лет двадцать. Кто-то вскрывал трубу.

Лина уже держала камеру экраном к председателю.

Он взял. Надел очки — те самые, которые только что убрал. Смотрел на фото долго: сначала общий план, потом средний, потом крупный с рукой для масштаба.

Герань на подоконнике стояла неподвижно. Вентилятор где-то в доме гудел.

— Хомуты, — сказал председатель наконец. — Новые.

— И насос, — сказала Лина. — Кристина слышала ночью. Два раза, в четыре утра. Записала.

Кристина протянула блокнот.

Николай Степанович прочитал. Поднял голову, посмотрел на Кристину — долго, как будто заново увидел:

— Ты ночью не спала и записывала время чужого насоса.

— Два раза, — уточнила Кристина.

— Зачем.

— Паттерн нужно подтвердить больше чем одним наблюдением.

Председатель открыл рот. Закрыл. Снова посмотрел на записи.

Потом на петунии за окном.

Потом вернул блокнот.

++++

— Значит так, — сказал он и поставил стакан с видом человека который принял решение ещё до того как его спросили. — Молодцы что следите. Правда. Но давайте честно: хомуты — это просто хомуты. Кто-то чинил трубу, имел право. Насос у него есть, я сам видел документы на скважину. Шланг — у всех шланги, лето же. — Он развёл руками. — По отдельности это ничего. Это просто дача.

— Вместе это система, — сказала Ната.

— Вместе это предположение. — Он посмотрел на неё, и было видно что говорит без злости — что почти хуже. — Идти к человеку и сказать «мы думаем что вы что-то сделали» — это серьёзно. Серьёзнее чем вам кажется. Нужны доказательства. Есть?

Молчание.

Лина смотрела в угол веранды — там стоял старый термос и мешок с удобрениями. Кристина держала блокнот двумя руками.

— Пока нет, — сказала Кристина.

— Вот. Я сам поговорю с Дроздовым. Аккуратно, по-соседски. Разберёмся.

— Когда? — спросила Лина.

— Что — когда?

— Ну, когда конкретно поговорите. Сегодня? Завтра?

Председатель посмотрел на неё с выражением человека который насчитал в вопросе больше смысла чем планировал.

— На этой неделе.

— На этой — это понедельник? Среда? Пятница?

— Лина, — сказала Кристина тихо.

— Я просто спрашиваю.

— Девочка, — сказал Николай Степанович, — я председатель двенадцать лет. Справлюсь без расписания. Идите домой. Борщ стынет.

Он встал. Разговор был окончен — это было понятно по тому как он взял со стола очки и положил их в карман. Убрал, а не снял. Убрал — значит больше не понадобятся.

++++

Калитка закрылась за ними. Дзрынь — теперь уже с той стороны.

Лина встала на рыбку и покатила. Ната пошла рядом, самокат везла за руль — не ехала. Кристина вела велосипед молча.

Так они прошли метров сто.

Первой заговорила Ната:

— Он не будет разговаривать с Дроздовым.

— Нет, — согласилась Кристина.

— «На этой неделе» — это вежливый способ сказать никогда.

— Я знаю.

Лина слезла с доски. Понесла под мышкой — хотя асфальт был нормальный.

— Самое противное знаете что? — сказала она.

Ната и Кристина молчали — ждали.

— Что он прав насчёт доказательств. Каждое по отдельности — ничего. Хомуты бывают у всех. Насос — скважина. Шланг — лето. — Она помолчала. — Нам нужно что-то одно. Такое чтобы нельзя было объяснить по-другому.

— Накладная, — сказала Ната.

— Свидетель, — сказала Кристина.

— Или что-то третье, — сказала Лина. — Пока не знаю что.

Ната посмотрела на неё — Лина думала вслух, это случалось редко.

++++

У ларька тётя Рая выставила мороженое — холодильник с прозрачной крышкой, брикеты запотевшие. Они остановились. Никто ничего не предлагал, просто все трое встали у холодильника одновременно.

Кристина достала деньги:

— Я возьму.

— Зачем, — сказала Лина.

— Нас выгнали из-за борща. Это основание.

Тётя Рая выдала три эскимо, пересчитала сдачу и с прищуром посмотрела на всех троих:

— Были у Степаныча?

— Были.

— И что он сказал?

— Борщ стынет, — сказала Кристина.

Тётя Рая фыркнула:

— Ясно всё. Когда он не знает что делать — борщ вспоминает, или огород. Рефлекс у него такой выработался. Двадцать лет знаю — ни разу не подводил.

Лина посмотрела на тётю Раю с новым интересом:

— А когда он точно что-то сделает — что говорит?

— Когда точно сделает — молчит и идёт делать, — сказала тётя Рая и вернулась к телефону.

++++

Лавка у стенда объявлений стояла в тени — и это в два часа дня было важнее любых других аргументов. Они сели. Эскимо таяло быстро: шоколад трескался, падал кусками на коленки и на землю, и они ели без всякой аккуратности, потому что жара и потому что какая разница.

На стенде висело новое объявление — свежее, сегодняшнее. Пока они сидели на председательской веранде, он успел повесить.

УВАЖАЕМЫЕ САДОВОДЫ. В СВЯЗИ С ТЕХНИЧЕСКИМИ ПРИЧИНАМИ ВОДОСНАБЖЕНИЕ ПЕРЕВОДИТСЯ В РЕЖИМ: УТРО 7:00–9:00, ВЕЧЕР 18:00–20:00. ПРИНОСИМ СВОИ ИЗВИНЕНИЯ. ПРАВЛЕНИЕ.

Лина прочитала. Откусила кусок эскимо. Потом ткнула в объявление палочкой:

— «Приносим».

— Что? — сказала Кристина.

— «Приносим свои извинения». Правление. — Лина обвела слово в воздухе. — Правление — это он один. Николай Степанович сам себе правление, сам себе множественное число.

Пауза.

Кристина посмотрела на объявление. Потом на Лину. Потом снова на объявление:

— Это… да. Это действительно странно звучит.

— Он привык говорить от имени всех даже когда всех не спрашивал, — сказала Ната. — Это не странность — это привычка власти.

— Это ты сейчас умно сказала, — сообщила Лина.

— Я иногда умно говорю.

— Я запомню.

Мимо прошла женщина с тачкой и лейкой. Остановилась у стенда, прочитала, выдала в адрес режима воды что-то короткое и точное — и укатила. Потом Петрович в шортах с якорями — покачал головой, ушёл. Потом дед Матвей — прочитал, долго стоял, сказал в сторону:

— В семьдесят восьмом такого не было.

Развернулся и пошёл.

Ната смотрела ему вслед:

— В семьдесят восьмом они сами строили водовод. Руками. За три выходных.

— Знаю.

— Я просто…

— Ната. — Лина отложила палочку от эскимо. — Я поняла. Нам обидно, им обидно, все понимают — и никто ничего. Кроме нас. Я всё это понимаю. Продолжаем.

Ната закрыла рот. Потом открыла:

— Хорошо.

Кристина уже писала в блокнот ФАКТЫ — одну строчку, придавив страницу так что ручка почти продавила бумагу:

Председатель знает. Действовать не будет. Нам нужен один железный факт.

++++

Солнце к этому времени сползло за сосны — тень от стенда вытянулась и накрыла лавку целиком. Стало чуть легче дышать. Лина смотрела на объявление, на тень, на асфальт — и у неё в голове начало складываться что-то. Пока не слова, просто ощущение что кусочки рядом, надо только подвинуть один.

Соня живёт на боковой улице. Ближайший к Дроздову участок.

Соня сидит дома и шьёт — Лина видела как та утром раскладывала ткань на большом столе у окна. Большой стол у окна. Окно на улицу.

— Соня, — сказала Лина.

— Что? — Кристина подняла голову от блокнота.

— Её участок вплотную к Дроздову. Она дома с утра до вечера. Окно на улицу — рабочий стол у окна, я видела. — Лина помолчала. — Если он принимал доставку труб, если там что-то копали, если машина подъезжала — она видела. Может даже не знает что видела.

Кристина опустила ручку.

Ната медленно закрыла блокнот.

Это была другая пауза — не растерянность, а то что бывает когда идея встала на место со щелчком.

— Это хорошо, — сказала Кристина.

— Я знаю, — сказала Лина без всякой скромности.

— Завтра?

— Завтра в десять. Она к тому времени заканчивает раскладку, начинает шить — значит можно отвлечь.

— Ты очень много знаешь про шитьё, — сказала Ната.

— Мама шьёт.

— А.

Одно это «а» вмещало понимание, любопытство и ещё что-то — то что не нужно было проговаривать вслух.

++++

Они встали. Лина бросила палочку от эскимо в урну с первого раза — пять метров, навесом, и попала. Мысленно засчитала себе очко.

На центральной улице асфальт был тёплый — не горячий уже, вечерний. Рыбка шла мягко. Сзади Ната на самокате, Кристина с великом — педали крутить не стала, просто катилась с горки.

Вокруг поливали огороды, кто-то жарил мясо, ребёнок орал на соседнем участке — не от горя, просто три года и мир огромный.

У колонки капала вода.

Лина смотрела на неё на ходу — тоненькая струйка, режим, утро и вечер. Чья-то вода, не ихняя. Вернее, ихняя — но кто-то забрал.

Завтра в десять они пойдут к Соне.

Там будет ответ — или не будет. Но это лучше чем ждать пока Николай Степанович вспомнит про водовод между борщом и огородом.

Рыбка прошла над люком — бах, маленький, привычный — и покатила дальше.

Глава 5. Соня

Соня открыла дверь раньше чем Лина успела постучать.

Это было неожиданно — Лина уже занесла руку и чуть не стукнула Соню по плечу. Обе замерли.

— Привет, — сказала Соня. — Видела вас от окна. Заходите.

Она посторонилась.

Домик у Сони был маленький, но внутри всё было организовано с хирургической точностью. Вдоль одной стены — стол, на нём ткань разложена по линиям которые видны только тому кто знает. Ножницы большие, маленькие, мел, линейка, ещё что-то металлическое. Вдоль другой стены — стеллаж с катушками ниток, и они стояли по цвету: от белого до чёрного через все оттенки серого и бежевого.

Лина смотрела на катушки. У неё дома не было ни одной вещи которая стояла бы там где должна. Даже камера обычно валялась где придётся.

— Нравится? — сказала Соня.

— Я думаю мама бы расплакалась от счастья, — сказала Лина.

— Мама шьёт?

— Пытается. У неё всегда нитки кончаются в самый неподходящий момент и в самом неподходящем цвете.

— У меня кот на половине вещей спит, — сказала Соня. — Это рабочее место, тут порядок нужен. Дома у меня тоже хаос.

Кристина смотрела на стеллаж — изучала крепления полок, как они держатся. Ната стояла у окна и молчала.

У окна был хороший вид на улицу. Очень хороший.

++++

Соня поставила чайник — не спросила хотят ли, сразу поставила — и села за стол. Ткань не убрала, сдвинула в сторону и положила руки на столешницу.

— Вы про воду, — сказала она.

— Да, — сказала Кристина.

— Я так и думала. Все сейчас про воду. — Соня подержала чашку в руках. — У меня скважина, мне пока нормально. Но я вижу что у соседей плохо.

— Вы давно здесь? — спросила Ната.

— Третье лето снимаю. Мне нравится — тихо, работается хорошо. — Она кивнула на стол. — Летом все хотят что-то сшить к отпуску и при этом все хотят к середине июня. Так что я здесь и живу и шью.

— А вы видите из окна что происходит на улице? — спросила Лина.

Соня посмотрела на неё с лёгкой улыбкой:

— Вижу. Стол у окна — мне свет нужен. Улица идёт сама собой.

— И что на ней происходит?

— Много чего. Конкретнее спрашивайте.

++++

Лина взяла чашку. Чай был с чем-то травяным — название она не знала, но пахло хорошо, чуть горьковато.

— Нас интересует участок Дроздова, — сказала она. — Вы к нему ближе всех.

— Дроздов. Игорь Валентинович. — Соня произнесла это без особого выражения.

— Вы его знаете?

— Здороваемся. Он вежливый. — Небольшая пауза. — Слишком вежливый.

— Мы заметили, — сказала Лина.

Соня посмотрела на неё — иначе, внимательнее.

— Что именно вас интересует?

Кристина открыла блокнот ФАКТЫ и положила на стол. Не объясняла — дала прочитать.

Соня читала медленно. Дочитала. Подняла голову.

— Это серьёзно, — сказала она.

— Да.

— Вы сами это всё нашли.

— Да.

Соня смотрела на блокнот ещё несколько секунд. Потом встала, подошла к окну — тому самому, рабочему, которое смотрело на улицу и на забор Дроздова под углом.

— Что вам нужно? — сказала она в окно.

++++

— Были ли у него доставки в начале лета, — сказала Ната. — Трубы, фитинги. Строительное.

— Была, — сказала Соня сразу.

Все трое замерли.

Соня обернулась:

— Начало июня. Машина приехала утром, я как раз раскладывала ткань. Грузовик небольшой, с тентом. Они выгружали трубы — серые, пластиковые, длинные. Несколько упаковок фитингов. Лопата в кузове.

— Вы точно помните что трубы? — спросила Кристина.

— Я шью платья, а не водопровод, — сказала Соня. — Но трубы я видела. Они длинные и круглые, перепутать сложно.

Лина достала камеру, нашла фото хомутов:

— Вот такого цвета?

Соня посмотрела:

— Похоже. Но я издалека видела.

— А накладную вы не подписывали случайно? — спросила Ната.

Соня помолчала. Что-то в её лице изменилось — не удивление. Скорее узнавание.

— Подписывала, — сказала она.

++++

Тишина стала плотнее.

Катушки стояли на полках. Чайник остывал. За окном июль висел белой пеленой.

— Расскажите, — сказала Кристина.

Соня вернулась к столу, села.

— Игорь Валентинович пришёл с утра. Сказал что ждёт доставку, сам не может — уезжал куда-то. Попросил расписаться за получение. — Она посмотрела в чашку. — Я согласилась. Это нормальная вещь в кооперативе, соседи иногда просят.

— И вы расписались.

— Расписалась. Накладную потом он забрал — мою копию, которая мне должна была остаться. Сказал что нужна для гарантии. Я не спорила.

— Он забрал вашу копию, — повторила Ната медленно.

— Да. Я тогда не подумала. Накладная на стройматериалы — что тут такого.

Кристина закрыла блокнот. Открыла. Написала что-то. Закрыла снова.

Лина смотрела в окно. Забор Дроздова был виден отсюда хорошо — ровный, серый, без щелей.

— Дата помните? — спросила она.

— Восьмое июня. — Соня сказала это твёрдо. — Я помню потому что это день рождения сестры. Я забыла позвонить — отвлеклась на доставку и пропустила.

— А что в накладной было? Читали перед тем как подписать?

— Читала. Трубы ПВД, фитинги угловые и тройниковые, хомуты нержавейка. Ещё что-то, не помню точно.

— Тройниковые, — сказала Кристина тихо.

— Что? — Лина повернулась к ней.

— Тройниковый фитинг. Для разветвления трубы. Одна в две. — Кристина говорила ровно. — Это то что нужно для врезки в чужой водовод.

Стало совсем тихо.

Соня смотрела на трёх девочек у своего стола.

— Я не знала, — сказала она.

— Мы понимаем, — сказала Кристина.

++++

Они сидели ещё минут двадцать.

Соня рассказывала всё что видела из окна за лето — по кусочкам, вещи которые казались незначительными и теперь складывались. Мужчины копали у северного забора дроздовского участка — она решила что дренаж, у всех новых участков делают. Потом засыпали. Потом ещё один приезд — небольшая машина, двое мужчин зашли, пробыли часа три, ушли.

Ната записывала. Не торопила — писала за Соней, с датами там где та помнила и пометкой «предположительно» где не помнила.

Лина фотографировала вид из окна. Рабочий стол, угол обзора: отсюда всё видно.

Кристина пила чай и думала. Это было видно по тому как она держала чашку — неподвижно, двумя руками.

— Вы можете написать? — спросила Ната. — То что видели. Текстом, с подписью.

Соня посмотрела на неё:

— Зачем?

— Для собрания кооператива. Если дойдёт.

— Дойдёт?

— Зависит от нас, — сказала Лина.

Соня помолчала. Встала, взяла листок из принтерной пачки и ручку.

— Диктуй.

Ната открыла блокнот на чистой странице.

++++

Они вышли в половине двенадцатого.

Солнце прошло зенит и начинало давить сверху — та часть июльского дня когда асфальт размягчается и тени исчезают потому что прятаться некуда.

Лина поставила рыбку на асфальт — боковая улица, ехать можно — и остановилась.

— Подождите.

Ната встала. Кристина остановила велосипед.

— Тройниковый фитинг, — сказала Лина.

— Да, — сказала Кристина.

— Его можно объяснить по-другому?

— Технически — сложно. Тройник для разветвления. В частном доме тройники идут на внутреннюю разводку — горячая-холодная вода, такое. Но он заказывал наружные трубы. Для наружной системы тройник — это врезка.

— То есть накладная это доказательство.

— Накладная которой у нас нет, — сказала Ната.

— Но есть Соня. Она подписывала и помнит содержание.

— Это её слова.

— Её слова плюс письменное свидетельство.

— Одно свидетельство.

Лина смотрела на рыбку под ногами. Потом на серый забор Дроздова — виден отсюда, конец боковой улицы, профлист без щелей.

— Ната, — сказала она.

— Что.

— Сколько нужно чтобы это стало настоящим доказательством.

— Зависит от того кто решает.

— Председатель решает.

— Председатель говорит про борщ.

— Тогда нам нужен кто-то другой. Или ситуация когда он не может отказать.

Кристина слушала. Потом:

— Общее собрание.

Лина и Ната повернулись.

— Устав кооператива, — сказала Кристина. — Если собрать подписи — десять процентов членов — председатель обязан созвать внеочередное собрание. Дед рассказывал.

— Ты знаешь устав кооператива, — сказала Лина.

— Дед рассказывал, — повторила Кристина.

— Сколько это — десять процентов?

— В «Солнечном-2» сто двенадцать участков. Нужно одиннадцать подписей.

Лина посчитала. Потом ещё раз — мало вышло.

— Одиннадцать.

— Одиннадцать.

— Это несложно.

— Зависит кого просить, — сказала Ната.

++++

Они покатили к центральной улице. Жара стояла плотно, смола на соснах дошла до того состояния когда пахнет особенно сильно — почти сладко, тяжело, как леденец который пролежал на солнце.

У ларька тётя Рая сидела с закрытыми глазами и телефоном на колене. Открыла глаза когда они прошли.

— Воды нет, — сообщила она в пространство. — Режим. Следующая подача вечером.

— Знаем, — сказала Лина.

— Степаныч говорит к пятнице наладится.

— Само не наладится, — сказала Лина и остановилась. — Тётя Рая, вы давно здесь?

— Семнадцать лет ларёк держу.

— Вы член кооператива?

— Арендую у кооператива. Не член. — Она прищурилась. — А что?

— Спрашиваю.

— Просто так не спрашивают в вашем возрасте, — сказала тётя Рая. — Что задумали.

— Мы ничего не задумали, — сказала Ната. — Собираем информацию.

— Одно и то же.

Лина фыркнула. Тётя Рая, кажется, это одобрила.

++++

Стенд объявлений стоял в тени — узкая бесполезная полоска от высокого щита. Они остановились у него.

Объявление Николая Степановича про режим воды смотрело на них казённым шрифтом.

— Петрович, — сказала Кристина.

— Что? — Лина повернулась.

— Начнём с Петровича. Двадцать третий участок, шорты с якорями. Он уже возмущался у колонки. Значит готов.

— Дед Матвей?

— Дед Матвей сто лет всем возмущается. Но подписывать официальное — не знаю. Надо поговорить.

— Люся с тридцать первого, — сказала Ната. — Бабушка говорила — у неё нечем чайник набрать. Она точно подпишет.

— Женщина из красного домика, — сказала Лина.

— Ты знаешь как её зовут?

— Нет.

— Тогда сначала узнаем.

— Ната.

— Что.

— Нельзя приходить за подписью и не знать как человека зовут.

Лина подумала. Ната была права — это было очевидно и именно поэтому чуть раздражало.

— Хорошо. Сначала узнаем.

Кристина открыла блокнот на чистой странице. Написала сверху: «ПОДПИСИ. НУЖНО: 11». Под этим: Петрович — 23, Люся — 31. Оставила место.

— Сегодня?

— После обеда. — Кристина посмотрела на солнце. — Сейчас жара пик, все закрылись. Часа в четыре пойдём.

— У нас два часа.

— У меня два часа дела, — сказала Кристина. — У деда сегодня мотокультиватор, я обещала помочь.

— Ты умеешь чинить мотокультиватор?

— Умею держать детали пока дед чинит. Это тоже нужно.

Лина посмотрела на неё. Потом на Нату.

— Тогда в четыре. У колонки.

— В четыре.

Кристина взяла велосипед за руль, развернулась и поехала — центральная улица, ровно, без лишних движений. Сумка под рамой качалась.

++++

Лина и Ната остались у стенда.

Июль лежал на кооперативе тяжёлым одеялом. Сосны, смола, где-то жарили что-то и пахло правильно. Хотелось в тень и воды — воды было по расписанию.

— Как думаешь, — сказала Лина, — он знал что мы придём к Соне?

Ната подумала:

— Вряд ли. Откуда ему знать про доставку.

— Он видел меня у контейнера. Знает что мы ищем.

— Видел. Но это не значит что знает про Соню.

— А если знает?

Ната смотрела на объявление. Долго.

— Тогда он с ней уже говорил. До нас.

— Она бы сказала.

— Сказала бы?

Лина задумалась. Соня казалась честной — Лина умела чувствовать такое, не объяснить а именно чувствовать. Но «казалась» и «точно» это разные вещи.

— Думаю — сказала бы. Она не из тех кто молчит когда что-то знает.

— Почему думаешь.

— Потому что она сразу про накладную сказала. Ей было неприятно что её использовали. Видно было.

Ната кивнула — медленно, будто проверяла аргумент на прочность и он выдержал.

— Хорошо. Тогда свидетель есть. Один, настоящий.

++++

Лина встала на рыбку. Оттолкнулась — асфальт нагретый, доска шла чуть медленнее чем обычно, летний асфальт мягче.

— Ната.

— Что.

— Ты когда первый раз услышала про водовод — от бабушки — ты уже тогда думала что там что-то не так?

Ната шла рядом с самокатом:

— Думала что давление падает локально. Причина должна быть одна. Про Дроздова не думала — данных не было.

— А когда увидела фото шланга?

— Появилось направление.

— И ты сразу схему построила.

— Схема уже была. Я поставила на неё точку.

Лина ехала медленно, под Натин шаг.

— Слушай. А тебе не скучно? Ну, одной. Всё лето с бабушкой. До нас.

Ната помолчала. Лина подумала что вопрос был лишний — она иногда спрашивала раньше чем подумает.

— Мне не скучно. Привыкла сама. — Пауза. — Но с вами интереснее.

Это прозвучало ровно. Без подтекста, без интонации — факт. Такой же как «давление упало у южных» или «тройник для разветвления».

Лина оттолкнулась сильнее.

— Согласна.

++++

В четыре они встретились у колонки.

Кристина пришла с масляным пятном на запястье — мотокультиватор дался тяжело — и с новой записью в блокноте: дед вспомнил ещё двоих соседей которые жаловались. Адреса, имена, номера участков.

— Дед сам вписал?

— Продиктовал. Борис Ефимыч с шестого и Галина Петровна с сорок второго.

— Уже четыре. Плюс Петрович. Пять.

— Шесть, — сказала Ната. — Я пока вас ждала поговорила с Люсей. Она согласна подписать что угодно если вода вернётся.

— «Что угодно» нам не нужно, — сказала Кристина. — Нам нужно конкретное заявление.

— На конкретное тоже согласна.

— Шесть. Нужно ещё пять.

Они стояли у колонки которая не текла — режим, вечерняя подача ещё не началась. Кооператив жил: кто-то поливал из вёдер, кто-то ехал на велосипеде, кто-то кричал через забор про огурцы.

Обычный июль. Если не знать.

— Идём к Петровичу, — сказала Кристина.

++++

Они шли от участка к участку до вечера.

Петрович открыл в шортах с якорями — Лина не была уверена что это те же или у него их несколько — и посмотрел на них с тем выражением которое бывает когда к тебе пришли и ты ещё не знаешь хорошо это или нет.

— Вы Витаевых? — сказал он Лине.

— Да.

— И Соколовых?

— Я, — Ната.

— А ты?

— Миронова. Сергея Аркадьевича внучка.

— Серёги? — Петрович потеплел сразу. — Серёга как?

— Нормально. Вчера мотокультиватор починили.

— Слава богу. — Он посмотрел на всех троих. — Ну, чего пришли.

— Нужна ваша подпись, — сказала Лина. — Под заявлением о созыве внеочередного собрания.

— Зачем.

— Потому что председатель сам не созовёт. А мы знаем кто забрал воду и как доказать.

Долгая пауза.

Где-то в глубине участка у Петровича что-то капало — своя система, скважина.

— Знаете, значит.

— Знаем.

— И доказать можете.

— Можем.

Петрович посмотрел на Кристину:

— Серёга в курсе?

— Частично.

— «Частично». — Хмыкнул. — Ладно. Давайте.

Он расписался крупно, не читая.

++++

Дед Матвей подписал сразу — Ната попросила прочитать, он сказал «знаю что там» и расписался старым почерком где каждая буква отдельно.

Галина Петровна с сорок второго читала долго, переспрашивала, попросила объяснить что такое водовод и почему это их проблема. Ната объяснила — терпеливо, с начала.

Борис Ефимыч с шестого принял их у ворот, выслушал, сказал «молодцы девки» и расписался не глядя.

Женщину из красного домика звали Марина Семёновна. Она читала заявление внимательно, несколько раз возвращалась к одному месту, потом:

— Вы уверены что Дроздов?

— Уверены, — Кристина.

— Есть доказательства.

— Есть.

— Хорошо. — Марина Семёновна расписалась. — Я всё лето без нормального давления. Огурцы из-за этого мелкие.

— Огурцы важно, — сказала Лина.

— Очень, — серьёзно сказала Марина Семёновна.

++++

В семь вечера они сидели у колонки. Вечерняя подача началась, колонка текла — это было приятно слышать после целого дня тишины.

Лина умылась из колонки прямо. Вода холодная, руки чистые.

Кристина открыла блокнот на странице «ПОДПИСИ. НУЖНО: 11».

Под ней одиннадцать фамилий. Плюс двенадцатая — Соня как свидетель.

— Одиннадцать, — Лина.

— Одиннадцать, — подтвердила Кристина.

— Ровно сколько нужно.

— Ровно.

— Хватит?

— По уставу достаточно. Больше — лучше, но поздно уже ходить.

Ната смотрела на список. Потом на схему в блокноте. Потом на колонку которая текла.

— Завтра утром несём Николаю Степановичу.

— Он будет счастлив, — Лина.

— Он будет обязан, — Ната.

— Это лучше.

Колонка текла. Воды было немного — режим, расписание — но она текла.

Лина поставила рыбку вертикально, подбородком на верхний край. Смотрела как вода уходит в землю у основания.

— А если он всё равно откажет. Придумает причину. Скажет что подписи неправильно или ещё что.

Молчание.

— Будем думать дальше, — Кристина.

— Ясно.

Лина взяла рыбку подмышку.

— Завтра в девять.

— В девять борщ ещё не стынет, — Ната.

— Именно.

++++

Лина шла домой по центральной улице — асфальт тёплый от дня, рыбка под мышкой — и думала про то что Ната сказала у стенда. «С вами интереснее». Без лишнего. Ровно.

Лина привыкла к людям которые говорят много. Мама говорит много. Подруги говорят много. Она сама говорит много.

Ната говорила ровно столько сколько нужно. Каждое слово на своём месте — как катушки с нитками у Сони.

Лина поняла что это умение. Может, более сложное чем её собственное.

Она миновала участок Дроздова — серый забор, профлист. Въезд заасфальтирован лучше всей улицы.

Где-то там насос ждал четырёх утра.

Завтра в девять они идут к председателю.

Лина встала на рыбку. Асфальт хороший, можно ехать.

Поехала.

Глава 6. Подписи

POV: Кристина

++++

Кристина проснулась раньше будильника.

Это случалось редко — обычно она спала ровно столько сколько нужно, организм работал как часы, дед говорил «швейцарская точность». Но сегодня она открыла глаза в половине седьмого и поняла что больше не уснёт.

За окном было то июльское утро которое ещё не жаркое но уже обещает. Воздух прозрачный. Сосны неподвижные. Дед храпел за стеной — ровно, спокойно, значит всё хорошо.

Кристина лежала и смотрела в потолок.

Одиннадцать подписей. Заявление. Устав кооператива статья двенадцать пункт три: председатель обязан созвать внеочередное собрание в течение десяти дней. Обязан — не может, не должен. Обязан.

Она повторила это про себя ещё раз.

Потом встала.

++++

Дед сидел на крыльце с кружкой чая когда Кристина вышла. Он всегда вставал рано — привычка, наверное, ещё с завода, где смена начиналась в шесть. Теперь завод давно закрыт, смен нет, но дед всё равно вставал в шесть и сидел на крыльце потому что это его время.

— Не спится? — сказал он не оборачиваясь.

— Проснулась, — сказала Кристина.

— Это разные вещи.

— Знаю.

Дед хмыкнул. Протянул вторую кружку — он всегда заваривал две, на случай если Кристина выйдет.

Она села рядом. Пила чай и смотрела на огород: помидоры подвязаны, огурцы политы, всё на своих местах. У деда всё всегда на своих местах. Он говорил что порядок это не про аккуратность — это про то чтобы не тратить время на поиск когда надо действовать.

— Сегодня к Степанычу пойдёшь? — сказал дед.

Кристина посмотрела на него:

— Откуда знаешь?

— Я старый, не глупый. Вчера подписи собирали — пол-кооператива звонило. «Твоя внучка ходит с какими-то бумагами». — Он отпил чай. — Я говорил: девка толковая, сама разберётся.

— И что они говорили?

— Что молодец. Кто-то что дурь. Но большинство что молодец.

Кристина помолчала:

— А ты что думаешь?

Дед посмотрел на огород. Долго.

— Думаю что Степаныч хороший человек но плохой председатель. Хороший человек не хочет никого обидеть. Плохой председатель не хочет ничего решать. — Он повернулся к ней. — А ты молодец. Только смотри — если он откажет, не бери в голову. Взрослые иногда не слушают детей не потому что дети не правы. А потому что слушать страшно.

— Почему страшно?

— Потому что тогда надо действовать. А действовать — это ответственность. — Дед допил чай. — Иди. Девять часов — самое время. Он уже позавтракал но ещё не ушёл в огород.

Кристина встала.

— Дед.

— М.

— Спасибо.

— За что.

— За то что не спрашиваешь зачем.

Дед усмехнулся:

— Я знаю зачем. Вода нужна всем. Иди.

++++

Они встретились у стенда объявлений в девять ровно.

Лина приехала на рыбке — волосы растрепались, видно что ехала быстро. Ната пришла с самокатом и компасом на шее — зачем компас непонятно, но он висел и это было очень по-Натиному.

Кристина держала блокнот ФАКТЫ в руке.

— Готовы? — сказала Лина.

— Готовы, — сказала Кристина.

— Ната?

— Готова.

— Тогда идём. — Лина поставила рыбку под мышку. — Только давайте договоримся: если он начнёт про борщ — я встаю и ухожу. Не могу это дважды слышать.

— Не уходи, — сказала Кристина.

— Почему?

— Потому что нас трое. Трое — это сила. Одна ушла — мы уже двое. Двое — это просто две девочки.

Лина посмотрела на неё. Потом кивнула:

— Хорошо. Но если про огород начнёт — я хотя бы закачу глаза.

— Закатывай, — разрешила Кристина.

++++

Дом председателя выглядел ровно так же как три дня назад: забор белый, клумба ровная, табличка про несуществующую собаку. Калитка чуть приоткрыта — Николай Степанович был во дворе, это было видно по звукам.

Кристина толкнула калитку.

Председатель поливал петунии из лейки. Повернулся на звук. Увидел их троих — и лицо у него сделалось таким как будто он увидел не трёх девочек с блокнотом а налоговую проверку.

— А, — сказал он. — Вы.

— Мы, — сказала Кристина. — Добрый день, Николай Степанович.

— День добрый. — Он поставил лейку. — Опять про воду?

— Про воду. Но теперь по-другому.

Он посмотрел на блокнот в её руках. Потом на лица всех троих. Потом куда-то в сторону — на петунии, на забор.

— Заходите, — сказал он без энтузиазма.

++++

На веранде всё было так же: стол, стулья, стакан чая, газеты на четвёртом стуле. Запах борща — вчерашнего или сегодняшнего, Кристина не понимала в борщах настолько глубоко.

Они вошли. Встали — стоять было правильнее, Кристина это чувствовала.

Николай Степанович сел. Посмотрел на них снизу вверх — и сразу стало понятно что это ошибка, стоять было правильно, он это тоже понял но было поздно вставать обратно.

— Ну, — сказал он. — Что у вас.

Кристина открыла блокнот. Развернула к нему.

— Заявление о созыве внеочередного общего собрания членов садоводческого кооператива «Солнечный-2». Одиннадцать подписей — десять процентов по уставу. Статья двенадцать пункт три: председатель обязан созвать собрание в течение десяти дней.

Она говорила ровно, без интонаций — так же как дед читал инструкции к инструментам. Факты. Только факты.

Николай Степанович взял блокнот.

Читал долго.

Кристина считала про себя: двадцать секунд, тридцать. Лина рядом переминалась с ноги на ногу — ей всегда было сложно стоять неподвижно. Ната стояла как вкопанная.

— Одиннадцать подписей, — сказал председатель наконец.

— Одиннадцать.

— Петрович, Матвей Фёдорыч, Галина Петровна… — Он читал фамилии вслух. — Софья Андреевна Громова.

— Соня, — сказала Лина. — Она свидетель.

— Свидетель чего?

— Доставки труб на участок Дроздова восьмого июня. Она подписывала накладную. — Лина говорила быстро, но чётко. — Трубы ПВД, фитинги тройниковые, хомуты нержавейка. Всё для врезки в водовод.

Тишина.

Председатель положил блокнот на стол. Снял очки — опять эта история с очками, снял хотя они не мешали. Потёр переносицу.

— Девочки, — сказал он.

И вот это «девочки» было сказано так, что Кристина сразу поняла: сейчас будет отказ. Не потому что он злой. Потому что так удобнее.

— Я понимаю что вы хотите помочь, — продолжил он. — Я вижу что вы молодцы. Собрали подписи, нашли свидетеля, всё по-взрослому. Но вот в чём дело.

Он встал. Подошёл к окну — отвернулся, и это тоже было понятно: отвернулся чтобы не смотреть в глаза.

— Дроздов — это новый человек. Он приехал, построил дом, вложил деньги. У него скважина, документы на скважину есть. Если я сейчас созову собрание и мы начнём его обвинять — на основании чего? Показания Софьи Андреевны что она подписала накладную? — Он повернулся. — Она не техник. Она не знает для чего тройниковый фитинг. Адвокат Дроздова это в два счёта разберёт.

— У него есть адвокат? — спросила Ната.

— У любого человека может появиться адвокат когда его обвиняют, — сказал Николай Степанович.

— Мы его не обвиняем, — сказала Кристина. — Мы просто хотим проверить.

— Проверить — это уже обвинение.

Пауза.

Лина сжала кулаки — Кристина это видела боковым зрением.

— Николай Степанович, — сказала Кристина медленно. — У нас одиннадцать подписей. По уставу вы обязаны созвать собрание.

— Устав, — повторил председатель. — Да, устав. — Он взял блокнот, полистал. — Вот только одна проблема. Заявление должно содержать конкретную повестку. — Он ткнул пальцем. — Тут написано: «рассмотреть вопрос водоснабжения». Это не конкретная повестка. Это общая формулировка.

Кристина почувствовала как что-то внутри сжалось.

— Конкретная повестка это что? — спросила она.

— Конкретная — это например «утвердить план ремонта водовода» или «заслушать отчёт о состоянии водопроводных сетей». — Он положил блокнот обратно. — А «рассмотреть вопрос» — это ни о чём.

— Вы придираетесь к формулировке, — сказала Лина.

— Я следую уставу, — сказал председатель.

— Вы прячетесь за устав!

— Лина, — тихо сказала Кристина.

Но Лина уже не слушала:

— Вы знаете что Дроздов забрал воду. Вы знаете что люди страдают. Вы видите одиннадцать подписей — одиннадцать человек которые хотят разобраться. И вы говорите про формулировку!

Николай Степанович покраснел:

— Я говорю про устав потому что устав это закон кооператива. Если я его нарушу — я не председатель. Я самоуправец.

— А если вы его не нарушите — вы трус, — сказала Лина.

Тишина была такая что слышно как муха билась в стекло веранды.

Кристина закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Лина, выйди, — сказала она.

— Что?

— Выйди. Пожалуйста.

Лина посмотрела на неё — непонимающе, потом с обидой.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Лина развернулась и вышла. Дверь хлопнула.

++++

Кристина повернулась к председателю.

Он стоял красный, руки сжаты — не злой, а растерянный. Кристина видела: он не привык когда ему говорят в лоб. Может быть, за двенадцать лет председательства ему вообще никто не говорил в лоб.

— Николай Степанович, — сказала она. — Извините за Лину. Она не хотела.

— Хотела, — сказал он. — Ещё как хотела.

— Хорошо, хотела. Но она неправа что так сказала. — Кристина помолчала. — Но она права что вы знаете.

— Я не знаю.

— Знаете. Вы видели хомуты на фото. Вы слышали про насос. Вы прочитали свидетельство Сони. — Кристина сделала шаг вперёд. — Вы знаете. Вы боитесь действовать — это другое.

Председатель смотрел на неё.

— Умная, — сказал он. — Ты умная девочка. Как дед твой.

— Спасибо.

— Это не комплимент, — сказал он. — Умные девочки думают что если они правы — этого достаточно. Но мир не работает так.

— Как он работает?

— Сложно. — Николай Степанович сел обратно. — Я созову собрание. Мы поднимем вопрос. Дроздов придёт с документами. Скажет что у него скважина, что трубы для внутренней разводки, что Соня ошиблась в названии фитингов. Скажет что девочки фантазируют. И соседи ему поверят.

— Почему?

— Потому что он взрослый, а вы дети. Потому что у него дом и деньги, а у вас блокнот. Потому что люди верят в то во что удобнее верить. — Он посмотрел в окно. — А если не поверят — начнётся война. Сосед на соседа. Кооператив расколется. Одни за Дроздова, другие против. Я двенадцать лет тут мир держу, понимаешь? Двенадцать лет.

— Это не мир, — сказала Кристина тихо. — Это тишина. Это разные вещи.

Николай Степанович повернулся к ней.

— Что ты сказала?

— Мир — это когда всё справедливо. Тишина — это когда все молчат. — Кристина взяла блокнот со стола. — Вы держите тишину. Но вода кончилась. Тишина не работает больше.

Она развернулась и пошла к выходу.

— Куда ты? — сказал председатель.

— Переписывать заявление. С конкретной повесткой. — Кристина остановилась у двери. — Принесём завтра.

Она вышла.

++++

Лина сидела на крыльце, обняв рыбку. Ната стояла рядом.

Кристина вышла и закрыла за собой дверь — аккуратно, без хлопка.

Они молчали.

Потом Лина встала:

— Извини. Я сорвалась.

— Ты назвала председателя трусом, — сказала Кристина.

— Я знаю.

— В лицо.

— Я знаю!

— Это было глупо.

— Я ЗНАЮ. — Лина помолчала. — Но он же трус.

— Он не трус, — сказала Кристина. — Он уставший. Это хуже.

Ната смотрела на них обеих:

— Что сказал?

— Что заявление без конкретной повестки. Надо переписать.

— И он созовёт собрание?

— Не сказал. — Кристина открыла блокнот, нашла чистую страницу. — Но мы принесём нормальное заявление. А дальше у него не будет выбора.

— У него всегда есть выбор, — сказала Лина. — Борщ стынет — и всё.

— Тогда мы пойдём дальше.

— Куда — дальше?

Кристина посмотрела на неё:

— Не знаю пока. Но мы же до сюда дошли. Дойдём и дальше.

++++

Они шли по центральной улице обратно к стенду — медленно, без спешки. Жара уже начала подниматься, становилось душно, асфальт под ногами мягкий.

— Мир и тишина, — сказала Ната вдруг. — Это хорошо сказано.

— Спасибо, — сказала Кристина.

— Откуда ты это взяла?

— Дед говорил. Про завод. Что там всегда была тишина когда директор боялся принимать решения. А мир был когда директор решал даже если это больно.

Лина слушала. Потом:

— Слушай, Кристина.

— Что.

— А тебе не страшно?

— Чего?

— Ну. Идти против взрослых. Против председателя. Против Дроздова который с адвокатом придёт.

Кристина подумала.

Страшно ли ей?

Да. Немного. Не так чтобы руки тряслись или в животе холодело — но где-то на краю сознания было понимание что они делают что-то большее чем три девочки могут потянуть.

Но дед всегда говорил: страх это информация. Он говорит что опасно. Но не говорит что неправильно.

— Страшно, — сказала Кристина. — Но это нормально.

— Мне тоже страшно, — сказала Ната.

Они обе посмотрели на неё — это было неожиданно. Ната не говорила про эмоции. Вообще.

— Правда? — сказала Лина.

— Правда. Я думала вчера. Если мы ошибаемся — мы подставили одиннадцать человек которые подписали заявление. Они поверили нам. А мы всего лишь три девочки с блокнотом.

— Мы не ошибаемся, — сказала Кристина.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что хомуты настоящие. Труба настоящая. Свидетельство Сони настоящее. — Кристина открыла блокнот ФАКТЫ. — Вот. Всё здесь. Это не ошибка. Это факты.

Ната посмотрела на блокнот. Потом кивнула — медленно, убеждённо.

— Хорошо, — сказала она.

++++

У стенда их ждал Петрович.

Он стоял в шортах с якорями — определённо те же что три дня назад, Кристина теперь запомнила рисунок — и читал объявление про режим воды. Увидел их, кивнул:

— Ну что, ходили?

— Ходили, — сказала Кристина.

— И?

— Сказал что повестка неконкретная. Переписываем.

Петрович хмыкнул:

— Ясно. Значит тянет. — Он посмотрел на всех троих. — Слушайте, девчонки. Я тут подумал. Вам нужен взрослый который на собрании выступит. Если доберётесь до собрания.

— Вы? — сказала Лина.

— Я не оратор. Я сантехник на пенсии. — Он почесал затылок. — Но Борис Ефимыч — тот говорить умеет. Он в правлении был, лет десять назад. Его слушают.

— Вы с ним поговорите? — спросила Кристина.

— Поговорю. Только вы своё дело доделайте — заявление нормальное напишите. А там видно будет.

Он развернулся и пошёл. Шорты с якорями удалялись по боковой улице.

— Он хороший, — сказала Лина.

— Да, — сказала Кристина.

— И Борис Ефимыч хороший.

— Да.

— И дед твой хороший.

— Да.

— И Соня.

— Лина, — сказала Кристина. — К чему ты.

— К тому что хороших людей много. — Лина обняла рыбку. — Больше чем я думала.

++++

Они сидели у стенда и переписывали заявление.

Ната диктовала — она нашла в интернете примеры правильных формулировок и теперь зачитывала их, Кристина записывала, Лина проверяла нет ли ошибок.

ЗАЯВЛЕНИЕ о созыве внеочередного общего собрания членов СНТ «Солнечный-2»

ПОВЕСТКА: 1. Проверка состояния общего водовода, проложенного в 1978 году. 2. Рассмотрение жалоб членов СНТ на падение давления воды в южной части кооператива. 3. Выявление возможных несанкционированных врезок в общий водовод. 4. Принятие решения о проведении технической экспертизы.

Ниже одиннадцать подписей. Дата. Всё по уставу.

— Вот теперь конкретно, — сказала Ната.

— Очень, — сказала Кристина.

— Завтра несём?

— Завтра.

Лина смотрела на заявление. Потом на Кристину. Потом на Нату.

— Слушайте, — сказала она. — А давайте мороженое.

— Зачем?

— Потому что мы молодцы. И потому что мороженое.

Кристина посмотрела на часы. Одиннадцать утра. Мороженое в одиннадцать утра это странно.

— Давайте, — сказала она.

++++

Они сидели у ларька и ели эскимо. Тётя Рая смотрела на них с интересом:

— Слышала что вы Степаныча в трусы записали.

— Я записала, — сказала Лина. — Остальные не при чём.

— Молодец, — сказала тётя Рая. — Он иногда это заслуживает.

— Правда?

— Правда. Хороший мужик, но боится ответственности. Это его беда.

Кристина слизывала шоколад с эскимо. Думала про то что тётя Рая сказала то же самое что дед. «Хороший человек, плохой председатель». Все это видели. Все знали. Никто не говорил.

До них.

— Тётя Рая, — сказала она. — А вы пойдёте на собрание если оно будет?

— Я не член кооператива.

— Ну и что. Приходите послушать.

Тётя Рая задумалась:

— Приду. Интересно же.

++++

Кристина шла домой по грунтовой дороге — велик вела за руль, педали не крутила, шла — и думала про сегодняшнее утро.

Про то как Лина сорвалась. Про то как председатель спрятался за устав. Про то что она сказала про мир и тишину — и это было правдой, дедовой правдой, которую она просто передала дальше.

Про то что завтра они снова пойдут к председателю.

И он снова может отказать.

И тогда что?

Кристина не знала.

Но она знала другое: они дошли до сюда. Собрали доказательства. Нашли свидетеля. Собрали одиннадцать подписей. Написали заявление по уставу.

Они сделали всё правильно.

А дальше — как получится.

Дед говорил: делай что должен, и пусть будет что будет.

Кристина довела велосипед до участка. Прислонила к забору. Зашла во двор.

Дед копал картошку — рано ещё, но он всегда копал несколько кустов раньше, проверить как уродилась.

— Ну как? — сказал он не оборачиваясь.

— Отказал, — сказала Кристина. — Повестка неконкретная.

— Ясно. — Дед выкопал куст, отряхнул. — Переписываешь?

— Уже переписали. Завтра несём.

— Молодец.

— Дед.

— М.

— А если он снова откажет?

Дед выпрямился. Посмотрел на неё.

— Тогда будешь думать дальше. У тебя голова есть. Используй.

Он вернулся к картошке.

Кристина стояла и смотрела как он копает — методично, аккуратно, без спешки. Лопата входит в землю, переворачивает, картошка вываливается на траву. Простое действие. Понятное.

Ей хотелось чтобы с водоводом было так же просто: копнул — нашёл — исправил.

Но с людьми не так.

С людьми всегда сложнее.

Глава 7. Отказ

POV: Лина

++++

Лина проснулась в шесть утра и прежде чем встать лежала и слушала кооператив.

Он уже не спал. Это было слышно: где-то скрипела калитка, дальше тарахтел мотор — кто-то заводил машину — и птицы орали так, будто им платили за каждую ноту. Сосны за окном стояли неподвижно. Ветра не было вообще, июль застыл как смола.

Лина смотрела в потолок и думала про заявление.

Оно лежало в рюкзаке. Переписанное, правильное, с конкретной повесткой из четырёх пунктов. Одиннадцать подписей под ним — аккуратных, кривых, торопливых, старческих. Устав на их стороне.

Николай Степанович обязан созвать собрание.

Слово «обязан» было хорошим словом. Твёрдым. Не «должен», не «может» — именно обязан, как гвоздь вбитый в стену. Лина повертела его в голове так и сяк, проверила на прочность.

Держит.

Она встала.

++++

Мама позвонила когда Лина сидела на крыльце с бутербродом. Хлеб немного засох — хранить было не в чём, лежал под полотенцем — и бутерброд похрустывал не так как надо, но Лина ела и смотрела как по центральной улице едет велосипед — кто-то из соседей, ранний — и в общем жизнь продолжалась.

— Привет, солнце, — сказала мама. — Как там?

— Нормально.

— Жарко?

— Очень.

— Вода есть?

И вот тут Лина замолчала на секунду дольше чем надо. Потому что вода была — по расписанию, утром и вечером, тонкая струйка из колонки — и сказать «есть» было не совсем ложью, но и не совсем правдой. А объяснять правду значило объяснять всё: водовод 1978 года, Дроздова, насос в четыре утра, одиннадцать подписей, председателя с борщом.

Мама бы послушала. Мама бы сказала «боже, какие вы молодцы». И потом добавила бы: «Я сегодня же приезжаю».

— Есть, — сказала Лина. — Всё хорошо.

— Ты не скучаешь?

— Нет. Тут девочки есть — Ната и Кристина. Мы вместе.

— О! — В голосе мамы появилась та интонация которую Лина знала наизусть — стопроцентный сигнал о том что сейчас начнётся допрос с пристрастием, обёрнутый в невинные вопросы. — Подружки?

— Ну типа.

— «Типа» это да или нет?

— Мам.

— Ладно-ладно. — Мама засмеялась. — Рада слышать. Мне бежать. Позвони если что.

— Позвоню.

Гудки.

Лина убрала телефон и доела бутерброд. Думала про слово «подружки». Ната с её блокнотом и компасом на шее. Кристина с великом и с этим её «ФАКТЫ» на обложке.

Они были… что? Лина не знала точного слова. Команда? Слишком официально. Подружки? Слишком просто для того что между ними было. Что-то третье, для чего слово, может быть, ещё не придумали.

Она взяла рыбку и поехала к стенду.

++++

Ната и Кристина ждали.

Кристина держала блокнот ФАКТЫ — не в руке, прижимала к груди, как что-то ценное или как щит, Лина не поняла что именно. Ната стояла рядом и смотрела куда-то в сторону — туда где центральная улица уходила к въезду и где уже было видно что ларёк тёти Раи открыт и значит мир продолжает работать.

— Готова? — спросила Кристина.

— Готова. — Лина слезла с рыбки, взяла под мышку. — Заявление у тебя?

— У меня. — Кристина перехватила блокнот. — Я думала ночью. Если он снова найдёт причину отказать — идём к Борису Ефимычу. Петрович сказал что тот выступит на собрании. Может и подпишет вместо нас.

— Логично, — сказала Ната.

— Тогда идём, — сказала Лина. И, немного помолчав: — И на этот раз я молчу. Обещаю.

Ната посмотрела на неё — внимательно, без осуждения. Лина поняла что Ната помнит про вчерашнее «трус». Помнит и не будет поднимать. Это было одним из Натиных умений — держать что-то в голове и не давить этим.

— Вчера ты была права, — сказала Ната. — Он испугался.

— Говорить это вслух было глупо, — сказала Лина.

— Было. Но я понимаю почему сказала.

Они пошли. Рыбка под мышкой у Лины, самокат у Наты, велик у Кристины. Боковая улица, грунт, июльское утро — горячее уже, хотя девяти ещё не было.

++++

Дом председателя был таким же как всегда.

Забор белый, клумба ровная, табличка с собакой которой не было — всё на месте. Дача как выставочный образец: всё правильно, всё по линеечке, ничего лишнего.

Калитка была чуть приоткрыта.

Кристина остановилась у неё и посмотрела во двор.

Николай Степанович поливал петунии из лейки — стоял спиной, медленно переставляя ноги вдоль клумбы. Майка «СОЧИ 2014» была той же что позавчера — Лина теперь думала что это его любимая майка, и поливальная, и разговорная, и, наверное, в ней удобно отказывать детям.

— Николай Степанович, — сказала Кристина.

Он обернулся.

Увидел их.

Лицо у него сделалось таким — Лина потом долго пыталась подобрать слово — как у человека которому принесли счёт в ресторане, хотя он ещё не доел. Не злость. Не радость. Усталость перед неприятным разговором который всё равно надо провести.

— А, — сказал он. — Вы.

— Мы переписали заявление, — сказала Кристина и шагнула в калитку. — Конкретная повестка, всё как вы просили.

Председатель поставил лейку на землю. Вытер руки о шорты. Протянул руку за блокнотом — и Кристина отдала его, и Лина смотрела как Николай Степанович открывает страницу с заявлением.

Он читал стоя — не пригласил на веранду, не предложил сесть, это само по себе говорило что-то. Лина стояла у калитки и смотрела на его лицо: вот он читает первый пункт, второй, третий. Вот переходит к подписям и пробегает по ним взглядом. Вот возвращается к тексту.

Тишина была такая что было слышно как вода из лейки медленно уходит в землю возле петуний.

— Хорошо, — сказал председатель наконец.

Это «хорошо» должно было быть хорошим знаком. Но что-то в том как он это сказал — не поднимая глаз от блокнота, с той же интонацией которой говорят «к сожалению» — подсказало Лине что никакое это не хорошо.

— Повестка конкретная, — продолжил он. — Подписи есть. Формально всё правильно.

Формально.

Вот оно.

Лина почувствовала как у неё внутри что-то сжалось — не в животе, а где-то выше, в груди, как будто кто-то взял и медленно сдавил.

— Есть процедурный момент, — сказал Николай Степанович.

Он вернул блокнот. Кристина взяла его — двумя руками, аккуратно, как будто это было что-то хрупкое.

— Заявление должно подаваться членом кооператива лично. — Председатель смотрел на них спокойно, и в этом спокойствии было что-то от человека который приготовил ответ заранее, ещё до того как они пришли. — Вы не члены. Вы внучки членов.

Слова упали в тишину как камни в воду.

Ната не двигалась. Кристина держала блокнот. Лина смотрела на председателя и чувствовала как сжатое в груди становится твёрже и горячее.

— Это придирка, — сказала она тихо.

— Это устав.

— Вчера вы не говорили про это.

— Вчера я не проверял внимательно. — Он пожал плечами — не вызывающе, а как человек который только констатирует факт. — Сегодня проверил.

— Значит вы специально искали причину.

— Я следую уставу.

— Нет. — Лина шагнула вперёд. Рыбка под мышкой мешала, она переложила её в другую руку. — Вы вчера нашли одну причину отказать, мы её убрали, и сегодня вы нашли другую. Устав — это не причина. Это отговорка. Вы прячетесь.

— Лина, — негромко сказала Кристина.

Но Лина уже не слышала её.

— Вы всё знаете. Вы видели хомуты, вы слышали про насос, вы читали свидетельство Сони. Вы всё знаете и притворяетесь что не знаете потому что вам удобнее притворяться. Потому что если признать — надо действовать. А вы не хотите. Вы хотите чтобы всё само рассосалось и можно было сидеть и поливать петунии!

Лицо у председателя покраснело — не постепенно, а сразу, как будто кто-то нажал кнопку. Петунии за его спиной стояли невозмутимо, три ряда, всё по линейке.

— Молодая леди, — сказал он, и в голосе было что-то холодное, чего не было раньше. — Я понимаю что вы расстроены. Но разговаривать со старшими в таком тоне…

— В каком тоне? — Лина почувствовала как голос у неё становится тверже. — В честном? Вы двенадцать лет председатель. Двенадцать лет! Люди без воды, а вы поливаете клумбу и ищете формальные причины ничего не делать. Это не председатель. Это обычный трус.

Тишина после этого слова была особенной.

Николай Степанович стоял и смотрел на неё. На его лице было что-то что Лина не умела назвать — не злость, нет, что-то другое, похожее на то как люди выглядят когда им говорят правду которую они знают сами, и именно поэтому им больно её слышать от других.

— Всё, — сказал он наконец. Голос стал ровным, как асфальт. — Разговор окончен. Идите домой.

— Мы…

— Домой.

Он повернулся, поднял лейку и пошёл к дому, не хлопая дверью, он закрыл её за собой — аккуратно, с тихим щелчком, и этот тихий щелчок был хуже любого хлопка, потому что в нём было полное безразличие к тому что они только что сказали.

++++

Они шли по боковой улице и молчали.

Грунт под ногами был сухим и пыльным, летняя пыль поднималась за велосипедом Кристины тонким хвостом. Солнце уже давило, было почти десять утра — самое начало того часа когда жара из приятно-тёплой превращается в серьёзную.

Лина несла рыбку и смотрела на эту пыль.

Внутри всё ещё гудело — не злость уже, скорее что-то похожее на то что бывает после злости: пустота с горячими краями. Она сказала всё что хотела сказать. Это не помогло. Оно никогда не помогает, и Лина это знала, и всё равно не могла не говорить — это было как чихнуть, невозможно остановить.

— Борис Ефимыч, — сказала Кристина.

— Что? — Лина подняла голову.

— Петрович сказал что Борис Ефимыч выступит на собрании. Значит он готов помочь. Может попросим его подать заявление — он член кооператива, у Николая Степановича не будет отговорки.

— Хорошая идея, — сказала Ната.

— Тогда идём к нему.

— Прямо сейчас?

— Пока настрой есть, — сказала Лина. И, секунду помолчав: — И пока я не сказала что-нибудь ещё кому-нибудь.

Кристина посмотрела на неё. Лина ждала чего-то — укора, «я же говорила» — но Кристина только кивнула и развернула велосипед.

++++

Борис Ефимыч жил на шестом участке.

Забор у него был деревянным, старым, крашеным много раз — слои краски наросли так что забор стал почти скульптурой самого себя. Сам он сидел на крыльце и строгал что-то из дерева — нож в одной руке, дощечка в другой, стружка у ног. Седой, крепкий, загорелый так, что руки казались сделанными из той же породы что дощечка.

Увидел их через забор, кивнул:

— О, девчата. Петрович звонил — говорил что зайдёте.

— Хотели попросить, — сказала Кристина. — Председатель отказал. Сказал что мы не члены кооператива.

— Ясно. — Борис Ефимыч отложил нож и дощечку на колено, стружку с шорт не стал убирать. — Значит нужен взрослый который подпишет.

— Да.

— А потом на собрании скажет что к чему.

— Тоже да.

Борис Ефимыч смотрел на них — по очереди, внимательно, как смотрят когда оценивают не что человек говорит, а что он из себя представляет. Лина выдержала взгляд — она умела не отводить глаза.

— Давайте заявление, — сказал он.

Кристина протянула блокнот. Борис Ефимыч взял, начал читать — быстро, по-деловому, без той медлительности которую Николай Степанович использовал как способ тянуть время.

Прочитал. Кивнул:

— Грамотно. Конкретно. — Снова посмотрел на них. — Хорошо написали. — Пауза. — Но вот в чём дело, девчата.

Лина почувствовала как в груди снова что-то сжалось — уже знакомо, уже понятно что сейчас будет. Это «но вот в чём дело» она уже слышала — у председателя оно звучало по-другому, официально, а здесь по-простому, и от этого было почти хуже.

— Если я подам это заявление — я беру на себя ответственность, — сказал Борис Ефимыч. — Понимаете что это значит?

— Понимаем, — сказала Кристина.

— Не уверен. — Он встал с крыльца — неторопливо, с достоинством человека которому незачем торопиться — и подошёл к забору изнутри. — Вы говорите что Дроздов врезался в водовод. У вас что есть?

Кристина начала перечислять — хомуты, труба под землёй, свидетельство Сони, записи о насосе. Говорила чётко, без лишнего, факт за фактом. Лина слушала и понимала насколько это звучит убедительно — потому что это правда, потому что они сами это нашли, потому что это не фантазия.

Борис Ефимыч слушал. Не перебивал. Когда Кристина закончила, он помолчал немного — не театральная пауза, а настоящая, когда человек думает — и сказал:

— Хорошая работа. Серьёзно.

— Спасибо, — сказала Кристина.

— Но это улики, — сказал он. — Понимаете разницу между уликой и доказательством?

Лина посмотрела на хомуты на фото в камере — они были реальными, блестящими, новыми среди ржавого старого железа. Эта фотография была реальностью которую она видела своими глазами, до которой Кристина дотрагивалась пальцами. Как это может быть не доказательством?

— Улика говорит «скорее всего», — продолжил Борис Ефимыч, не дожидаясь ответа. — Доказательство говорит «точно». Новые хомуты — это «скорее всего кто-то вскрывал трубу». Свидетель который подписал накладную — это «скорее всего были трубы». Звук насоса ночью — это «скорее всего что-то работает». — Он посмотрел на Лину. — А доказательство — это когда ты открываешь землю и видишь врезку. Своими глазами. Или когда у тебя есть документ с подписью где написано «я, Дроздов И. В., врезался в общий водовод». Вот это доказательство.

— Мы не можем копать на его участке, — сказала Ната.

— Знаю.

— И документа у нас нет.

— Знаю.

Тишина. Стружка у ног Бориса Ефимыча лежала светлыми завитками на сухой земле. Где-то за забором у него журчала вода — своя, скважинная, спокойная.

— И что нам делать? — спросила Лина.

— Найти настоящее доказательство. — Он сказал это без жестокости, как факт. — Тогда приходите — я подпишу. Пойду на собрание и скажу всё что надо. Слово моё в кооперативе весит — я тут с семьдесят шестого года. — Он взял нож и дощечку обратно. — Но подставляться под человека с деньгами и, скорее всего, с юристом — без железных аргументов я не буду. Не потому что трус. Потому что смысла нет.

Последнюю фразу он сказал спокойно и без извинения. Просто так. И именно это спокойствие — отсутствие желания оправдаться — говорило что он не трус, и он знает как работает мир. Лина это поняла. И от понимания стало хуже.

++++

Они вышли с участка и остановились у дороги.

Солнце стояло уже высоко. Тень от забора Бориса Ефимыча была короткой и бесполезной. Пахло разогретой смолой — сосны вокруг кооператива к этому часу всегда давали этот густой сладковатый запах, и Лина в первые дни думала что это хорошо, а сейчас запах просто был — ни хорошо ни плохо, просто июль.

— Железное доказательство, — сказала Лина.

— Да, — сказала Ната.

Больше ничего не сказала. Просто «да» — и это означало что она тоже понимает где они находятся.

— Варианты, — сказала Кристина. Не вопрос — запрос на мозговой штурм. Она открыла блокнот ФАКТЫ, перелистнула на чистую страницу. — Думаем вслух. Любые идеи.

— Документы, — сказала Ната. — Найти фирму которая делала работу. У них должен быть договор с Дроздовым. Адрес объекта, описание работ.

— Как найти фирму?

— Соня видела машину. Но говорит что названия на борту не было.

— Мужчины которые копали, — сказала Лина. — Соня видела двоих. Может ещё кто-то видел? Может кто-то из соседей запомнил машину?

— Можно поспрашивать, — сказала Ната и записала.

— Ещё, — сказала Кристина.

— Копать, — сказала Лина. — Не на его участке — там где труба выходит на поверхность, на общей земле. Там можно.

— Мы уже копали щупом, — сказала Кристина. — Я нашла трубу. Но это только я знаю. Нам нужно чтобы это видел взрослый. Принести Бориса Ефимыча — пусть сам пощупает.

— Это идея, — сказала Ната.

Кристина записывала. Лина смотрела на список — три пункта, каждый со своим «но», каждый требующий чего-то ещё. Она чувствовала как внутри нарастает знакомое нетерпение — то самое, которое всегда приводило её вперёд быстрее чем надо.

— Или, — сказала она.

— Или что, — сказала Ната.

— Пойти к Дроздову напрямую.

Ната и Кристина посмотрели на неё.

— Сказать что мы знаем. Что если признается и отключит насос — мы не идём в полицию.

— У нас нет доказательств для полиции, — сказала Кристина ровно.

— Он этого не знает.

— Лина. Если ты придёшь к нему с блефом — он поймёт что у нас ничего нет. И тогда точно уберёт всё. Хомуты, трубу, следы.

— А если не поймёт?

— Поймёт. Он умный человек. Взрослый. С деньгами и опытом. — Кристина убрала ручку в блокнот. — Мы для него — три девочки которые придумали теорию заговора на даче. Он не испугается. Он посмеётся.

Это было сказано без злости, просто как констатация. Но от этой констатации было хуже чем от злости.

— Значит мы ничего не можем, — сказала Лина.

— Можем. Но сегодня — нет.

— Я не умею ждать.

— Я знаю, — сказала Кристина. — Но иногда надо.

Лина посмотрела на блокнот в руках Кристины. На три пункта на чистой странице. На «ФАКТЫ» на обложке.

— Хорошо, — сказала она. — Подождём. Разойдёмся, подумаем отдельно. Вечером у колонки.

— Договорились, — сказала Кристина.

Они разошлись. Кристина поехала на велике в сторону своего участка. Ната пошла пешком с самокатом. Лина встала на рыбку — асфальт здесь был нормальный — и поехала.

++++

Но она не поехала домой.

Она этого не планировала — просто ноги сами привели её к боковой улице, рыбка сама повернула, и через минуту Лина стояла у забора из профлиста. Дроздов. Двадцать пятый участок. Въезд заасфальтированный, лучше всей улицы.

Она не знала зачем приехала.

Ну нет, знала. Она всегда знала — просто не всегда говорила себе об этом честно. Она приехала потому что не умела уходить с пустыми руками. Потому что внутри сидело это упрямое горячее «ну не может же быть что совсем ничего» — и оно не давало покоя.

Лина медленно обошла забор по периметру.

Дошла до места где труба выходила из земли на полметра. Остановилась. Хомуты блестели на солнце — нержавейка не тускнеет, не ржавеет, стоит как новая вне зависимости от погоды. Лина достала телефон, сфотографировала под другим углом — солнце сейчас стояло иначе чем в прошлый раз, может получится лучше.

— Ты что делаешь?

Лина обернулась.

У приоткрытой калитки стоял мальчик.

Её примерно возраста, может чуть старше — было в нём что-то от той перевалочной точки между двенадцатью и четырнадцатью, когда ещё не понятно в какую сторону вырастет. Тёмные волосы, футболка с логотипом какой-то игры, старые кеды. Смотрел настороженно, как смотрят когда видят незнакомого человека на своей территории и ещё не решили угроза это или нет.

— Фотографирую, — сказала Лина.

— Вижу что фотографируешь. Зачем?

— Трубу.

— Зачем трубу.

Лина убрала телефон в карман. Мальчик смотрел на неё — не агрессивно, просто изучающе. Лина смотрела на него в ответ.

— Ты Дроздов? — спросила она.

— Миша. — Пауза. — Ты кто?

— Лина. Восемнадцатый участок.

— А, — сказал он. — Я тебя видел. На этой штуке. — Он кивнул на рыбку.

— На доске, — уточнила Лина.

— Ну да.

Они помолчали. Это было то особенное молчание между людьми которые ещё не решили что они друг другу — не враги и не друзья, просто два незнакомых человека в одном месте.

Потом Лина сделала то чего делать не надо было.

— Твой отец что-то делал с водоводом? — спросила она.

Миша нахмурился:

— С чем?

— С общей трубой. Той которая воду даёт всему кооперативу. — Лина говорила ровно, спокойно — не обвинения, вопрос. — Мы думаем что кто-то врезался в неё. Вот здесь. — Она кивнула на хомуты.

Миша смотрел на трубу. Потом на Лину. Что-то в его лице изменилось — не закрылось ещё, но насторожилось сильнее.

— Не знаю про трубу, — сказал он. — Папа что-то строил в июне. Я в городе был, сдавал экзамены. Приехал когда уже всё.

— А насос у вас есть?

— Есть. Скважина.

— Он ночью работает?

— Ночью я сплю. — Миша скрестил руки. — Слушай, ты к чему ведёшь?

Лина могла остановиться. Это был момент — она это чувствовала, как чувствуют начало наклонной плоскости под ногами. Надо было сказать «просто интересно» и уйти.

Но она не могла.

Миша смотрел на неё честно. Не хитро, не настороженно по-взрослому — по-подростковому: что происходит, я хочу знать. И в этой честности было что-то что не позволяло Лине уйти.

— У вас тройниковый фитинг в накладной был, — сказала она. — Соня с соседнего участка подписывала накладную — ты знаешь Соню? — она помнит что там было. Тройник — это для разветвления трубы. Чтобы взять воду из общего водовода и пустить к себе. И у всех кто живёт южнее — вода пропала. Давление упало до нуля почти.

Миша слушал. Его лицо прошло через несколько выражений быстро — непонимание, потом что-то похожее на соображение, потом что-то что Лина не успела поймать.

— Ты говоришь что папа взял воду у соседей, — сказал он медленно.

— Я говорю что мы так думаем и у нас есть улики.

— Улики, — повторил он.

— Да.

— Это серьёзно?

— Очень.

Миша смотрел на хомуты. На трубу. На то место где новое железо встречалось со старым ржавым. Стоял неподвижно и смотрел долго — не потому что не понимал, а, кажется, потому что понимал и хотел чтобы оказалось что он неправильно понял.

Потом поднял голову.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Хочу чтобы это остановилось, — сказала Лина. — Чтобы людям вернули воду.

— И ты думаешь что я могу…

— Ты мог бы поговорить с отцом.

Миша молчал. Долго — не театрально, а по-настоящему: дышал и думал, и Лина видела как внутри него что-то происходит, какой-то разговор с самим собой который она не слышит.

Потом что-то в нём изменилось.

Не сильно. Едва заметно — как будто что-то внутри захлопнулось и стало тихо.

— Это мой отец, — сказал он. Голос стал другим — не злым, не грубым. Просто закрытым. — Я не знаю что он делал и делал ли. Но это мой отец. Я не буду против него.

— Я не прошу против него…

— Уходи, — сказал Миша.

Не грубо. Но окончательно.

Лина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на него — на это закрытое лицо которое секунду назад было открытым — и поняла что ничего не изменится. Не потому что он плохой. Потому что это его отец. И какой бы ни был отец — это его отец.

Она взяла рыбку и пошла.

++++

Домой она приехала когда начинало темнеть.

Села на крыльцо. Положила рыбку рядом. Смотрела как кооператив уходит в вечер — как один за другим в окнах зажигается свет, желтоватый, дачный, домашний. Как небо над соснами из белого становится синим.

Внутри было тихо. Не успокоенно — тихо как бывает когда всё что могло гореть уже сгорело.

Она достала телефон. Написала Кристине:

«Извини. Я всё испортила.»

Отправила и стала ждать.

Ответ пришёл быстро. Кристина:

«Что ты сделала»

Лина написала всё. Как обошла забор. Как встретила Мишу. Как рассказала ему про врезку и тройниковый фитинг. Как он велел уйти.

Написала и отправила, и пока отправляла понимала как это выглядит со стороны: они договорились подождать, подумать, встретиться вечером — и она пошла и сделала ровно то от чего её предостерегала Кристина.

Ответ от Наты пришёл через несколько минут:

«Теперь он знает что мы знаем. Успеет убрать следы»

Потом Кристина:

«Лина. Почему»

Всего одно слово. Не «почему ты это сделала» — просто «почему», и в этой незаконченности было что-то хуже любого обвинения.

Лина смотрела на экран. Попробовала набрать объяснение — удалила. Набрала снова — удалила снова. Что объяснять? Что она не умеет ждать? Они и так знали. Что ей казалось что она сможет? Казалось — не значит правда.

Она написала только:

«Я не умею стоять и ничего не делать»

Кристина:

«Мы договорились. Мы думали вместе. А ты решила сама»

Ната:

«Ты думала что одна справишься лучше чем втроём?»

И вот от этого — от этого спокойного точного вопроса — Лину как будто чем-то ударили изнутри. Не больно физически. Просто точно.

Она смотрела на вопрос на экране.

Думала ли она так?

Да. Наверное — да. Не потому что считала Нату и Кристину хуже. А потому что когда внутри что-то горело — она не думала ни о ком. Просто действовала. Просто шла вперёд.

И это было её самое настоящее «я» — и одновременно её самая большая проблема.

Она написала:

«Не думала. Просто не смогла не пойти»

Ответа не было долго. Потом Кристина:

«Завтра поговорим. Мне нужно подумать»

И всё.

Лина заблокировала телефон. Положила рядом на ступеньку.

Сосны стояли чёрными силуэтами на синем небе. Где-то в темноте кричала птица — резкая, незнакомая, совсем не соловей. Колонка в конце улицы отстучала последние капли — режим закончился, до утра воды нет.

Лина подтянула колени к груди.

Она думала про Мишу. Про то как его лицо было открытым, а потом захлопнулось. «Это мой отец» — и в этом было что-то что Лина понимала. Не логически. Просто понимала как понимают что-то без слов.

Она думала про то что написала Ната. «Ты думала что одна справишься» — нет. Нет, она не думала. Она вообще не думала. Она чувствовала что надо действовать, что каждая минута промедления это минута когда Дроздов может что-то убрать, спрятать, засыпать — и эта горящая срочность занимала всё место внутри, и не оставалась места для «подождать», «посоветоваться», «вместе».

Вот оно.

Не в том что она пошла к Дроздову.

В том что она забыла про Нату и Кристину.

В том что они были командой — и она об этом забыла в самый важный момент.

Она взяла телефон. Набрала Кристине:

«Я не потому что думала что справлюсь одна. Я потому что перестала думать. Это хуже»

Отправила. Ответа не было. Наверное, Кристина уже спала — или просто не хотела отвечать сегодня.

Лина встала, взяла рыбку и занесла в дом.

Легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок с трещинами — те самые трещины что она видела в первое утро когда сообщала им что дача это худшее изобретение человечества.

Тогда она не знала ни Нату, ни Кристину. Не знала про водовод. Не знала что это лето будет таким.

Теперь она знала всё это — и ещё кое-что, чего не знала тогда.

Что она умеет портить вещи когда думает что только помогает.

За окном была июльская ночь. Тихая, душная, пахнущая смолой и сухой землёй. Где-то в темноте кооператива — она знала это точно, знала по времени, по часам в голове — насос у Дроздова ждал четырёх утра.

И теперь Дроздов знал что за ним следят.

Лина закрыла глаза.

Сон не шёл долго.