Лети, перышко!

Качели под навесом

Разный бывает дождь.

Ясный и светлый грибной, сквозь который видно солнышко, несет радость и тепло.

Ливень стеной, что приходит с весенней грозой, — смывает все скопившееся зло и щедро поит землю жизненной силой.

Или хлещут со стального неба косые струи, словно вызывая на бой...

Но тот, который собирался сейчас над старым городским парком — мелкий, холодный, моросящий, — такой дождь не обещал ни боя, ни радости. В нем не было никакой силы, одно лишь бездеятельное уныние.

По парку брела молодая девушка, и уныния ей явно хватало своего. Девушка зябко прятала руки в широченный рыжий шарф, неаккуратно повязанный поверх теплого зеленого плаща. Из-под шарфа виднелась небрежно заплетенная медно-русая коса с выбившимися прядями. В ушах висели сережки — тоже рыжие, в форме маленьких физалисов. Девушку звали Алёной, и рыжий был ее любимым цветом. Но сейчас эти мелочи ее не радовали.

Алёна брела по аккуратной парковой дорожке, опустив голову и не удостаивая даже взглядом чуть тронутые ранней позолотой березки и лиственницы. Ей было всё равно, куда идти: парк большой, не на один час хватит.

Старый парк, раскинувшийся на острове в дельте реки, и в самом деле был очень велик, и к тому же на удивление безлюден. Обычно там гуляли, держась за руки, влюбленные; бодрые подтянутые старички деловито стучали своими палками; дамы в шляпках любовались цветами или садились на изящные скамейки отдохнуть и почитать романы; дети кормили синиц и белок...

Сейчас же вокруг не было видно ни души, только ветер играл листьями, да птицы перекликались в ивняке. И то верно, конечно, на такую погоду лучше смотреть из окна, сидя дома. Алёнка и сама бы рада была дома посидеть. Только вот дома — настоящего, своего дома — у нее уже три года как не было. А теперь вот, с окончанием института, не будет и комнаты в общежитии. Домом она Аленке, конечно, не стала, но хоть какое-то жалкое подобие... Ну, по крайней мере, часть знакомой и понятной жизни. Терять и её тоже было как-то совсем страшно. Можно и не терять — если пойти работать к ПалНикитичу в лабораторию. Тоска смертная, конечно, но что делать, если это единственная лаборатория в институте, где есть вакантные места?

Пословицу про синицу в руке и журавля в небе Алена успела возненавидеть до зубовного скрежета, но никакого выхода придумать не могла. И чем больше пыталась сбежать от тяжелых мыслей, тем сильнее они придавливали её разум, и даже любимый старый парк не мог от них защитить.

Прямо на макушку упала первая дождевая капля. Затем еще и еще. Алёна, сердясь на саму себя, чуть ускорила шаг. Перед ней лежала самая отдаленная и дикая часть парка, здесь, кажется, не было даже какого-нибудь павильона или беседки, только пара скамеек под кроной старого раскидистого дуба. Ну и пусть. Не такой уж это дождь. Зато можно подойти к самому берегу и глянуть на реку...

— Эй! Привет!

Алёна стерла со щеки морось и оглянулась. Чуть поодаль от тропинки, среди старых кустов сирени, стояла широкие качели с навесом. Такие раньше были по всему парку, но потом их заменили на обычные скамейки. Эти, наверно, остались последние: может, про них просто забыли?

На качелях сидела, подобрав ноги, очень красивая русоволосая девушка, по самую шею закутанная в разноцветный вязаный плед. Прямо через плед она придерживала большую кружку с ароматным какао.

— Хочешь — садись ко мне, — приветливо улыбнулась незнакомка. — Тут много места, а навесов больше нигде нет.

Золотистый березовый лист, изящно кружась, упал Алене под ноги. Она шагнула к качелям и ей на секунду почудилось, что этот шаг что-то бесповоротно изменит.

Алёна улыбнулась в ответ и тоже забралась с ногами на скамейку. Ей вдруг стало тепло и почти уютно. Наверно, оттого, что под навес не проникала холодная морось, а из кружки с горячим какао доносился волшебный аромат. Да еще этот разноцветный, такой по-домашнему теплый плед... Алена украдкой взглянула на свою неожиданную соседку. И было на что посмотреть! Русая коса толстенная, и заплетена хитро: не на три пряди волосы поделены, а множество мелких прядок сложным колоском сплетается. В ушах серьги-лунницы, украшенные замысловатым орнаментом. На голове тонкий золотистый ободок в виде веточки с листиками.

И лицом хороша была незнакомка. Глаза — зеленые, огромные, брови — вразлет, губы пухлые, как на старинных портретах русских красавиц... Тут девушка поймала Алёнкин взгляд и снова улыбнулась. И такая хорошая это была улыбка, что Аленке снова словно теплее стало. И подумалось: лицо это примечательно не только той красотой, что от цвета глаз и пухлости губ. А есть что-то удивительное в мягкой улыбке, в самом выражении глаз, отчего становится спокойнее на душе.

Аленка, конечно, смутилась: невежливо вот так разглядывать незнакомого человека. Но незнакомка вовсе не сердилась. Она и сама смотрела с любопытством.

— Забавные у тебя сережки. Красивые, и забавные.

Алёнка непроизвольно коснулась пальцем своих сережек-подвесок.

— Ага. Точь-в-точь плод физалиса, только махонький. Даже прожилки сделаны!

Девушка удивленно склонила голову на бок.

— А что такое физалис?

— А ты не видала никогда? — Аленка тоже удивилась. — Растения такие, у них цветы простые, белые, а плодики очень нарядные, рыжие, вот такого размера, — Алена раздвинула большой и указательный пальцы, показывая, — а внутри ягодка, тоже рыжая.

— Съедобная?

— Не, эти садовые горькие, ядовитые даже. Их для красоты сажают. Осенью можно срезать букет, и всю зиму дома будут рыжие фонарики... Мы раньше тоже сажали.

Алёнка запнулась и помрачнела. Сажали, да. Когда было, где сажать. А теперь вот ни дома, ни фонариков. Сережки на ярмарке увидела в прошлом году и купила — на память о тех, живых.

— Красиво, — задумчиво отозвалась незнакомка. — А теперь чего ж, не сажаете?

— А теперь... Теперь не сажаем. Там... там ничего уже не посадить.

Алёна прикусила губу и отвернулась. Зябко поёжилась.

— Хочешь какао? Горячее. Там еще зефирки были, только растаяли уже.

Девушка, не вынимая рук из-под пледа, протянула стакан. Алёна, не раздумывая, схватила его и сделала большой глоток. Какао в самом деле было горячим и вкусным. Незнакомка смотрела ласково, сочувственно. И Аленка, слово за слово, рассказала ей все: про домик в деревеньке, где они жили всей семьей, про лес, про огород... и про страшный пожар, уничтоживший не дом, не деревню — истребивший всю жизнь на десятки километров вокруг. Никто до сих пор точно не знает, откуда взялся этот ядовитый пожар. Ходили слухи, будто кто-то вез что-то проселочной дорогой на секретный лесной полигон. Или что грузовой поезд, перевозивший какие-то яды, сошел с рельсов. Или будто бы какой-то черный маг устроил в заброшенном деревенском доме тайную алхимическую лабораторию. Аленка сама ничего не видела, она в тот день была в городе. Из жителей, к счастью, никто не погиб. Говорят, огонь наступал не очень быстро, но неотвратимо. А люди отступали. Убегали, уезжали, затем появились вертолеты, спасатели... Когда огонь погасили, на многие километры вокруг осталась только отравленная выжженная земля. Очень быстро вокруг возвели высоченный забор, и вот уже два года приближаться к «аварийной зоне» запрещено. Люди из окрестных деревень разъехались кто куда: к родственникам в другие села и города, кому-то где-то общежития выделяли...

— И у меня все разъехались...

— Но забор ведь снимут? И можно будет снова отстроить деревни?

— Да, только... Отчего все это случилось, никто толком не говорит, но одно сказали точно: забор снимут, когда земля перестанет быть ядовитой. Её, конечно, будут по-всякому исследовать, но главное условие — чтобы на ней снова что-то росло. А сейчас там ничего не растет. Совсем. И вот это я уже сама видела, сквозь щелку я заглядывала в этот забор. Она такая же черная и даже на вид неживая. Пустая.Мне кажется, никто не верит, что там когда-нибудь снова будет можно жить.

Аленка последним большим глотком допила какао и нервно сжала в руке бумажный стаканчик.

Девушки печально помолчали. Потом Алена и про ПалНикитича с его лабораторией рассказала, и про то, как не умеет она между синицей и журавлем выбрать... И что делать — не знает...

— Хочешь совет? — вдруг спросила незнакомая красавица, до этого внимательно слушавшая Аленины размышления. — Бросай ты этого своего ПалНикитича, и поезжай в Брусвянку.

— Куда-куда? — оторопела Алена. — В какую еще Брусвянку? Зачем?

— А ты не слыхала? Странно, место вроде известное... Деревня там большая, добрая. И места, знаешь, особенные. Заповедные. Грибные, ягодные. Брусвянка — это брусника по-старому. Красивые места. И не просто красивые, а словно с характером. Туда люди, бывает, приезжают, когда совета спросить надо, а не у кого. Говорят, сама земля сердцу отвечает. Пожить там всегда место найдется. А не понравится, так и вернуться можно.

Алена улыбнулась. Видно, собеседница пошутила, устав от путанного тревожного монолога. Сейчас небось сама засмеется.

Нет. Не смеется, смотрит серьезно. Похоже, что и не шутит. Может, правда верит в такие штуки.

— Эээ... ну...

— Да не мычи, — усмехнулась девушка, прищурив свои дивные зеленые глаза. — Не хочешь, так и не надо, никто ж силком не тянет. Может, и у ПалНикитича твоего не так уж плохо. Стерпится-слюбится, а нет — так потом когда-нибудь уйдешь. Сама ж про синицу в руке говорила.

Вроде и хорошее говорит, но так уныло эти слова прозвучали, что Аленка отвернулась. Посмотрела вдаль, на реку...

— Дождь кончился!

Она даже вытянула из-под навеса руку: и правда, мороси больше не было, а небо заполнилось лазурными просветами. С березовой ветки снова упало несколько листочков и закружилось над водной гладью...

— О, замечательно. Ну, мне пора. А ты все-таки помни: синица в руке больно кусается.

Алена с трудом оторвала взгляд от созерцания листочков — почему-то очень хотелось рассмотреть, как они коснутся воды и поплывут — обернулась ответить, но отвечать было некому: чудная девушка исчезла, только разноцветный плед мелькнул за сиреневыми зарослями. Даже качели не скрипнули.

Как будто примерещилось все.

Или не примерещилось?

На дальней половине скамейки лежало длинное золотистое перо с ярким изумрудно-бирюзовым, вроде павлиньего, пятном на кончике. Наверно, было к пледу прицеплено и выпало.

Алена соскользнула с качелей, пристроила перышко в потайной карман плаща и решительно направилась к выходу из парка.

«Через неделю из общежития съезжать придется... Надо ехать к ПалНикитичу, писать заявление. А то ведь там долго ждать не станут... Пожалуй, сегодня еще успею. Как раз у него перерыв закончится.

«Брусвянка», надо ж такое выдумать...»

Ярунь Заповедная

Давным-давно, много веков назад, лежала на берегу синего моря славная и богатая земля — Ярунь Заповедная. К людям, заселившим ее, была та земля добра. Хороший хлеб родился на плодородных полях. В дивных яблоневых садах зрели сочные яблоки. Чистые реки пересекали ту землю от края до края. Краев у нее три, а за нимиплещется синее море. Но волны разбиваются о неприступные белые скалы, что укрывают Ярунь с моря — оттого и слыветона Заповедной. На восходе и на закате они пламенеют, отражая солнечные лучи. А на скалах выситсялес, охватываетЯрунь широким оберегающим кольцом.

Четвертая жесторона обращена к дальним землям. Там, сквозь неохотно расступившийся ельник,пролегла единственная сухопутная дорога, связывающая Ярунь с остальным миром. Хотя, сказать по правде, пользовались ей не слишком часто.

А в глубине, за неприступными скалами и густым лесом, под защитой Богов, стоял прекрасный город Яркона — самое сердце Яруни Заповедной.

Город потому и зовется городом, что должным образом огорожен. Вот и Яркона честь по чести обнесена высоким частоколом из добрых еловых бревен, берегущих от всякой скверны. Меж аккуратных двускатных изб ветвятся улицы, соединяясь в четыре главные дороги. Одна, «привратная», протянулась к Большим Воротам, переходя в тот единственный путь, что выводит из Яруни посуху. Вторая, самая широкая и утоптанная, ведет к Полевым Воротам, за которыми простирались общинные поля и пастбища. Третья, размеченная резными вешками, поднимается к Торговой площади, а от нее — к укрепленному княжескому терему. От терема через Княжеские ворота лежал единственный, великим трудом проложенный спуск к морю и к корабельной пристани.

Четвертая же дорога уводила от города в совершенно особое место, куда не пристало ломиться толпой по поводу и без оного. Там, на возвышении, окруженное земляным валом, стоит главное святилище Яровита, старшего Бога Яруни Заповедной. Крыша святилища опирается на четыре деревянные колонны, украшенные многочисленными резными орнаментами-оберегами. Они же покрывают стены, выкрашенные богатым красным цветом, и единственную дверь. В центре, на каменном постаменте, стоит искусно вырезанная статуя Яровита. Четыре лика у статуи — каждый к своей стороне света повернут. Ничто от божественного взора не укроется. В правой руке бога — меч с серебряной рукоятью, в левой — окованный металлом рог с медом. На стенах, среди рогов оленей и лосей, висят богато украшенные седло и уздечка.

Но священный белый конь, что принадлежит Яровитову святилищу, никогда не знал ни того, ни другого. Не носит он на себе никого, даже князя. Один лишь Старейший волхв может скакать на нем верхом. Он же и ухаживает всю жизнь и за чудесным конем, и за самим святилищем.

В святилище тоже никто посторонний не вхож. Только по особенным случаям, коли благословят волхвы, зайдет помолиться князь, редко — княгиня. Бывало, что и другой кто удостаивался такого благословения — за какое-нибудь важное деяние, благое для всей Яруни. Приближаться к святилищу, впрочем, не воспрещалось, но велико было почтение перед святыней: редко люди осмеливались беспокоить заповедное место. Только седой волхв-Хранитель каждое утро поднимался на особую башенку — помолиться на восходе солнца, когда светлые Боги даруют силу новому дню.

По ночам же даже волхвы не осмеливались подходить к святилищу. Они знали: иной раз в глухие темные ночи сам Яровит верхом на своем белом коне выходит на битву с темными силами. И потому не удивлялись, когда священный конь возвращался порой покрытым пеной и грязью.

Кроме Яровитова, священного, были в Ярконе и другие кони. Одни жили в конюшнях при княжеском тереме: то были верные боевые кони самого князя и его дружинников. Другие же, общинные, мирно пахали поля и возили поклажу. И те, и другие известны были выносливостью, отвагой, могучим здоровьем и статью, и верно служили людям. Ярконских жеребят в мирное время покупали, не торгуясь, и в Олонь, и в Вентское государство, возили через море на торговых ладьях. Жеребята вырастали в славных лошадей, но потомство давали обыкновенное…

Вот и теперь князь Радимир шел поклониться в Малое святилище, что возвышалось на главной городской площади. В отличие от заветного святилища Яровита, Малое было посвящено всем богам, почитаемым в Ярконе, и зайти в него мог любой человек. Князь же шел не просто помолиться: иногородние купцы, пришедшие морем, дорого заплатили за четверку дивных жеребят. Ярконские кони недаром славились тем, что не одолевал их мор. У купцов же на родине какая-то неведомая болезнь сгубила многих местных лошадей.

Часть золотых монет следовало принести в дар богам, прежде всего, конечно, Яровиту. А там уж распорядится седой Остромысл, вот уже два десятка лет как благословленный богами Старейший волхв…

Добрые были эти годы. Воистину правильное имя носил князь: радовался он заключенному наконец миру с Вентой, морские битвы с которой прежде унесли много жизней. Земля, слава богам, была плодородна, люди здоровы. Торговые ладьи все чаще подходили к пристани Ярконы. Одно лишь моление князя до сих пор не было услышано: брак его с любимой женой, княгиней Весéлицей, все еще оставался бездетным.

— Мир вам, боги святые! Мир тебе, Яровит-отец наш!

Радомир вошел в Малое святилище и низко поклонился резным изваяниям.

Змеевна

Бог Яровит приходился отцом и людям, и Богам Яруни. Огонь солнца и молний принадлежал ему. В военных походах Яровит оберегал воинов, в мирное же время — посылал богатство и изобилие, и праведно нажитое добро радовало его взор.

Поклонялись в Яруни и Матушке Пряхе. Матушка Пряха ведала людскими судьбами, сплетала их в пестрые нити. Женщины взывали к ней в родах. Землепашцы кланялись ей, приступая к работе, а по весне и по осени приносили дары. Чтили ее и охотники, потому как именно Матушка Пряха следила за плодовитостью зверей в лесах. Люди крепко помнили: ранить, тем паче убить детеныша или кормящую самку — значит сильную обиду нанести Пряхе.

Подземными недрами же ведал Змей Полоз. Владел он златом, серебром, самоцветными камнями без счета. Говорили, что Змей иногда являлся людям, жаждущим богатства и власти, а то и сами они умудрялись его разыскать, но эти встречи обычно не приносили счастья, даже если Полоз и дарил что-нибудь человеку. Была ли в этом виновна природа Змея или одна только человеческая алчность — как знать? Давным-давно Змей невзлюбил людское племя. Люди, в свою очередь, о Господине недр говорили с неприязнью и страхом, если упомянут — через плечо трижды сплюнут.

Но случилось однажды Змею повстречать девушку — и полюбить ее.

Было это так давно, что никто уже не помнил, в какой стране, в какой деревне жила эта девушка. Лишь имя ее сохранилось в преданиях: Зорица. Была она ласкова да приветлива, на лицо мила и хозяйка справная. В день, когда она родилась, посадили в саду рябинку. Девочка выросла, выросло и деревце. Зорица ласково называла молодую рябинку сестрицей, из ее первых ягод сплела себе оберег.

Однажды в ясный весенний день Зорица шла через лес, да залюбовалась полянкой душистых ландышей. Потянулась сорвать несколько высоких стебельков. А как выпрямилась — ахнула: перед ней Змей-Полоз возвышается, глазами янтарными сверкает, от чешуи на хвосте золотые искры разлетаются.

— Здравствуй, краса-девица! Узнала ли меня?

— И ты здравствуй, Полоз-Змей, подземных богатств господин, — отвечает Зорица с поклоном. Говорит вроде спокойно, а сама стоит ни жива ни мертва, ягоды на рябиновом обереге украдкой в пальцах вертит.

— Не бойся, красавица, не обижу тебя!

Голос у Змея густой, медовый — заслушаешься.

— Не впервой я тебя встречаю. Красу твою давно уже приметил, да не ее одну: и характер твой мне мил, и улыбка ясная, и руки проворные да ласковые. Словом, люба ты мне, девица славная. Житье у тебя, знаю, небогатое, работы много. А ко мне пойдешь — царицей жить будешь, в моих хоромах хозяйкой полноправной. В парчу златотканую оденешься, украшения самоцветные носить станешь! Так что — пойдешь за меня замуж?

Оробела Зорица, глаза потупила, да деваться некуда, надо отвечать.

— Не гневайся, Полоз-Змей, но не пойду за тебя.

— Отчего ж не пойдешь? — ласково спросил Полоз.

Девушка голову подняла, посмотрела прямо в янтарные глаза:

— Не могу я со змеем обручиться. За того замуж пойду, кто меня горячим человеческим сердцем любить будет. А уж с золотой тарелки есть или с глиняной — как то Боги рассудят, так и ладно.

Усмехнулся Полоз.

— Ладно, — говорит, — ступай, красавица, ищи себе человеческое счастье. Поглядим потом, какая в человеческом сердце любовь да сила живет.

Началось лето, закружились веселые молодые хороводы. Приглянулся Зорице славный паренек, и она ему полюбилась. Сговорились свадьбу играть.

Однажды в жаркий полдень стукнул кто-то в ворота. Зорица вышла, смотрит — стоит у ворот незнакомый молодец, сам статный да пригожий, одет богато, золотые кудри на плечи падают. Поздоровалась хозяйка. Юноша поклонился ей и просит:

— Не подашь ли ты мне, добрая красавица, воды напиться? Солнышко нынче жаркое, а дорога мне предстоит долгая…

Зорица сбегала к колодцу, подала гостю воды. Тот пьет, а сам на нее глядит, улыбается. И глаза у него янтарные… Вздрогнула Зорица.

— Что, девица, по нраву ли я тебе?

— Пригож ты да хорош, спору нет.

— Пойдешь за меня?

— Не пойду, Полоз-Змей, — тихо, но твердо ответила Зорица. — Лицо и стать у тебя человечьи, а глаза да сердце все равно змеевы. И любимый жених у меня уже есть, через год свадьба будет.

Снова усмехнулся Полоз, ничего говорить не стал. Пропал, точно не было его, только кружка позолоченная на заборе висит.

Лето к концу подошло, рябины уже покраснели. И тут беда пришла, откуда не ждали: проезжал в свои далекие владения богатый хакан со своим отрядом, да и развернул близ деревни походный шатер — дать отдых коням.

Шепот пробежал по деревне. Хлеб-каравай чужим людям вынесли, да девкам настрого велели из дома не выходить, покуда незваные гости своей дорогой не проедут.

И случилось так, что жених Зорицы шел мимо шатра, и коснулся рукой одного из коней.

Увидел это хакан — а был он мелочным, спесивым человеком, — озлился страшно. В ноги, кричит, пади, рабское отродье! Юноша голову вскинул, кровь к лицу прилила.

— По недомыслию, не по дурному умыслу я поступил. Коли виноват, так прости меня, государь чужедальний, или назначь, чем обиду возместить! Но рабом меня не зови!

Еще больше разгневался хакан, кликнул слуг…

Только к вечеру узнала о беде Зорица. Собралась в шатер бежать, жениха выручать. Отец ее пускать не хотел, да она уговорила:

— Сам рассуди, батюшка! Добром он милого моего не отдаст — так всей деревне кровь проливать придется. А я, может, хитрость какую придумаю. Или сжалится он над девкой-то.

Пришла, кланяется хакану в пояс, упрашивает слезно.

— Жалость мне неведома, а откупиться — что ж, попробуй!

— Чего ж тебе угодно, господин? Есть в приданом у меня полотенца вышитые, платки теплые, из доброго пуха вязаные, кружева тонкие… Лунница серебряная… Что хочешь, бери! (тут голос Зорицы дрогнул — самая великая ценность ее была та лунница, прабабкой дареная, да на что она ей без милого?)

Расхохотался хакан.

— К чему мне вся эта рухлядь? У меня одна уздечка на самом захудалом коне стоит дороже всех твоих сокровищ!

Снова упрашивает Зорица, лесные дары предлагает, варенье да мед из сладких яблок…

Наконец хакан поднялся с мягких подушек и сказал:

— Ну ладно. Так уж и быть. Даже в гневе я милостив. Слушай, девица, мое слово: за ночь, к рассвету, сотки мне покрывало в косую сажень шириной. Чтоб было оно золотое, как солнце, серебряное, как луна, нежное, как первый поцелуй красавицы. Я буду пировать до рассвета, а с первыми лучами солнца — изволь принесть выкуп. Да имей в виду, коли опоздаешь — можешь уже и вовсе не приходить. Довольна ли ты моей милостью?

И Зорица благодарила, благодарила…

Домой бедная девушка прибежала уже затемно. Заперлась в светелке-рукодельне, зажгла свечу, все свое шитье из сундуков вынула. Много тканей успела она наткать за минувшие зимы, да были они все простые, льняные да полотняные. Не из чего золотое покрывало шить, и даже ткать не из чего. Да и было бы — много ли за одну ночь наткать можно? Верно, придется всей деревне с воинами чужими, умелыми, страшными сразиться, кровь проливать…

Собралась уже было девушка обратно на улицу бежать, искать братьев-друзей жениха любимого.

Вдруг как вспыхнет в светелке — точно само солнце в дом заглянуло! Зорица аж зажмурилась. А как глаза открыла, видит — стоит перед ней статный златокудрый молодец с изумрудным ларцом в руках, и янтарными своими глазами в самое сердце заглядывает.

— Знаю я про твою беду, Зорица красная. На двор не думай даже ходить — слуги хакана тебя мигом сцапают, они уж лучше тебя знают, что ты задумала. Но не плачь, помогу тебе. Ну-ка, открой ларец!

Открывает — а там мотки нитей дивных, золотых да серебряных!

— Возьми их, да начинай ткать. И увидишь, что будет.

Зорица мотки взяла, на ткацкую раму приладила, и только потянула ниточку — а нити давай сами сплетаться, да так быстро, что ей самой вовек так не успеть. Потянула следующую — дальше ткань сплетается. Свеча до середины еще не истаяла, а уж ткань в косую сажень готова была.

— Теперь бери из ларца серебряную иголку, да обшей по краям золотым галуном, — молвит Полоз.

Зорица мигом обшила.

И вот лежит перед ней покрывало — осталось только взять да отнести в шатер.

Зорица с духом собралась, и прямо в янтарные глаза змеевы посмотрела.

— Спасибо тебе, Змей-Полоз, спас ты и меня, и жениха моего, и родную деревню. Скажи… чем за добро отплатить тебе?

Говорит, а сама думает в страхе: а ну как сейчас Змей в третий раз замуж позовет! Не посмеет она теперь отказать после такого подарка, отдарит свою жизнь за свободу любимого.

Но Змей покачал головой.

— Снова ты меня боишься, девица. Ничего мне от тебя не надобно, только счастлива будь, как мечтала.

Долго молчала пораженная Зорица. Наконец поклонилась низко-низко и сказала:

— Прости меня, Змей-Полоз! Прости неразумную!

— За что же?

— Сказала я давеча, будто змей ты, и сердце твое змеево. А теперь вижу — человечье оно…

С первым лучом солнца вошла Зорица в шатер.

Хакан лежал на подушках, пил вино из золотого кубка.

— Что ж, пришла ты? И покрывало принесла? — недобро усмехнулся он.

— Принесла, господин. Вот, сделай милость, прими.

Протянула сверточек. Хакан развернул — и обмер: сверкало в его руках покрывало невиданной красы, с одной стороны золотое, точно солнце, с другой серебряное, словно лунный свет, и нежное, как лебяжий пух.

«Неужто провела меня хитрая девка?» — подумал хакан. «Видать, у них тут богатства спрятаны дивные, а я-то думал, что деревня нищая! Ну ничего, сейчас разберемся».

А сам молвит ласково:

— Что ж, хорошо. Я слово свое держу. Отпустите его! — и рукой махнул. Пленника развязали, и юноша бросился к невесте.

— А ты, девица, скажи: откуда взяла это покрывало?

— Соткала, господин, как ты велел.

— А нитки где взяла для него? Неужто в избе своей?

Молчит Зорица, глаза опустила. Что тут ответишь?

Поднялся разгневанный хакан с подушек и собрался уже приказы лютые отдавать, и тут вошел в шатер Полоз — да не молодцем златокудрым, а Змеем золотым.

— Что шумишь? Мои это были нити! По нраву мне эта девица пришлась, золотые да серебряные нити от меня в награду получила. Аль ты недоволен чем?

Хакан Полоза хорошо знал: в его землях Золотого Змея почитали, богатство превозносили и золоту поклонялись. Не посмел он перечить, сам поклонился. На слуг руками замахал, шатер живо собрали и весь отряд умчался на своих конях, точно и не бывало их. Исчез и Змей.

Улыбнулась Зорица жениху, руки к нему протянула:

— Что ж ты молчишь, друг мой милый? Что ж не обнимешь невесту?

Но юноша, до того и вправду молчавший, вместо объятий оттолкнул бедную девушку. Ревность ударила ему в голову.

— Ты, видать, Полоза теперь невеста, коли золотые нитки от него по ночам получаешь! Не моя! Вот и ступай к нему!

И бросился бежать прочь.

Зорица так и осталась стоять, протянув руки в пустоту. Затем, осознав наконец услышанное, повернулась и пошла к дому. Обняла свою рябину, зашептала:

— Болит у меня сердце, сестра моя милая, сильно болит! Не хочу я его больше… Помоги, коли можешь!

Тут и жених ее вернулся, поняв, что он натворил. Вернулся — да поздно: у него на глазах раздался рябиновый стволик и принял в себя Зорицу. Миг — и все покрылось серой рябой корой…

Примчался и Полоз-Змей, обвил рябину золотыми кольцами.

— Прости меня, славная! Несчастье я тебе принес, хоть и не желал того! Не помог тебе, а погубил…

Ласково зашелестела в ответ рябина и уронила кисть алых ягод. Полоз схватил их и исчез.

В своей пещере он согрел дыханием эти ягоды, и по весне из пещеры вышла девушка невиданной красоты, с огненно-рыжими волосами, в алом парчовом сарафане с резными листочками. На лбу красовался золотой венец, а в ушах висели тяжелые серьги, украшенные рябиновыми ягодами. От Змея получила она мудрость и великую колдовскую силу. Людей же была научена опасаться и не доверять им. Сам Полоз и вовсе перестал людям показываться, хотя и помнят его до сих пор. А вот Змеевну — так ее в народе прозвали — порой встречали. И в виде красавицы чудесной, и в облике рябиновой змейки. Красных-то змей в наших лесах и так не сыскать, но эту всегда распознать можно по золотым пятнышкам за ушами, в которые серьги ее оборачиваются. В них-то, в серьгах золотых, сказывают, ее колдовская сила запрятана…

Разорвется сердце

Ярунь готовилась провожать еще одно лето. Светлый день понемногу уступал ночи; птицы собирались в стаи. Не за горами уже осенние празднества сбора урожая…

Старый волхв по обыкновению каждое утро исправно поднимался на свою башенку, кланялся восходящему солнцу. Да пошлют Боги теплую и мягкую осень, чтобы не замочило зерно, да не побьют ранние злые заморозки поспевающие яблоки!

Правду сказать, на этот раз Остромысл волновался не только за урожаи. Княгиня Веселица, чьи свободные, широкие одежды уже не могли скрыть скорое материнство, подарила Яруни долгожданную надежду. До сих пор боги отчего-то не посылали княжеской чете детей. Нашлись такие, кто посчитал это дурным знаком. Если — не слушайте, Земля, Небо и Море! — что-то случится теперь с роженицей или с младенцем… Великие Боги, что нас ждет впереди? Пошлите доброе знамение, сделайте так, чтобы будущая мать легко и в срок разрешилась от бремени и родила здоровое и крепкое дитя!

Боги отозвались седому волхву. И теперь он думал нелегкие думы, решая, как же быть с этим ответом. По всему выходило, что из стен святилища выносить его не следовало. Сам пожелал узнать, вот самому и терзаться недобрыми предчувствиями. Да и как знать — может, он, старый, неверно истолковал откровения Небес?

— Здравствуй, старче!

Ну вот, легка на помине. Княгиня Веселица, сжимая в руке маленький светильничек, осторожно и медленно приблизилась к святилищу, поклонилась. Тропа была каменистой и не слишком-то пологой. Веселица же эти недели ходила с трудом даже по гладкому дощатому полу княжеских хором. Старик нахмурился: вот же не сиделось в тереме спокойно…

— И ты здрава будь, милая. Почто одна так далеко идешь, да еще до зари? Чем тебе малое святилище не угодило? Тем, что от терема близехонько?

Вроде и сердится старый волхв, а сам уже под руки осторожно придерживает молодую женщину. Прикипел он к ней душой, ровно как к родной внучке. Да и трудно на нее сердиться: всегда ласковая, веселая, с задорной улыбкой. Вон и сейчас улыбается, хотя видно — тяжело ей.

— Благослови, старче, дозволь отсюда на восход взглянуть и в святилище помолиться. Неспокойно мне на сердце.

Солнечный краешек уже показался над морем. Старый волхв подвел Веселицу к резным перильцам у входа. Вдвоем они смотрели, как светлеет мир вокруг, как разливаются по морской глади золотисто-розоватые солнечные лучи, как поднимается яркий диск на небосводе… Лишь на восходе и на закате становится зримым истинный бег времени.

Затем княгиня помолилась в святилище, оставила свое подношение у ног статуи и вышла к поджидавшему ее волхву. Но старик был уже не один. Веселица ахнула: к ней шел, выгибая шею, прекрасный белоснежный конь!

— Ярогрив вышел поприветствовать тебя, княгиня, — Остромысл ласково погладил шелковистую гриву.

— Пусть это будет добрым знаком! Я тоже приветствую тебя, славный конь! — поклонилась Веселица.

— Узнала ли ты, что хотела? Вернулся ли покой в твое сердце?

Веселица чуть помолчала. Затем пристально взглянула в глаза старика.

— Скажи, старче… Ты ведь тоже спрашивал Богов о… о ребенке, которого недолго мне уже осталось носить под сердцем?

Волхв вздохнул. Но на прямой вопрос, заданный под только что взошедшим солнцем, нельзя не дать ответа.

— Да.

— Тогда скажи мне… что ответили тебе Боги? Я чувствую, что должна это знать.

Белоснежный конь заржал и ударил копытом. Княгиня смотрела своими ясными серыми глазами, и никогда еще старому Остромыслу не было так трудно отвечать. Но раз уж сам Яровитов конь вышел послушать их беседу и требует говорить правду — отвечать все-таки придется.

— Хорошо, княгиня. Я скажу тебе то, что сумел понять, а уж правильно или нет — покажет время. Слушай же! Ты родишь сына, и сын твой станет славным воином и великим вождем. Он заключит союз, который никто прежде не заключал, и сразится с многим злом, защищая Ярунь. Но суждено тебе родить еще и дочь. Великой силой будет она обладать. Но недолго доведется ей прожить: совсем юной она отдаст свою жизнь этой земле и сердце ее разорвется на многие куски. Видят Боги, я не хотел говорить тебе эти слова, и не ведаю, как помочь.

Голос старого волхва дрогнул. Княгиня поначалу слушала его речь с улыбкой, гордо подняв голову. Теперь же она силилась задушить отчаянный крик, стиснула зубы, прикрыла рукой тяжелый живот, словно защищая от жестокого пророчества. Сжала в ладони поясную подвеску-утицу, охранительницу женского семейного счастья.

Священный конь ласково ткнулся мордой в ее плечо.

* * *

— Началось! Началось, хвала Богам!

И тотчас княжеский терем стал напоминать муравейник, на который упала ветка. Живо послали за повитухой. Радимир приобнял княгиню и повел в баню, где заранее было все приготовлено к таинству родов. В бане уже суетилась Амелфа — сестра одного из княжеских дружинников, сызмальства верная подруга Веселицы, сама успевшая познать материнство: ее младшенькому, Белозору, как раз минуло одно лето.

Князь нежно поцеловал жену, осторожно развязал пояс на ее синей, как ясное небо, вышитой рубашке. Подоспела повитуха с мешочками трав. Князь пропустил женщин в баню, плотно закрыл дверь и сел на крыльцо, положив рядом свой добрый меч и ветку священного дуба — защиту от нечистых сил.

Через время, показавшееся истомившемуся в тревоге князю почти вечностью, а опытной повитухе — почти мгновением, раздался в бане пронзительный, полный жизни младенческий крик. Вскоре Амелфа отворила дверь, и князь в два шага опустился на колени у широкой лавки, на которой полулежала его жена, уже переодетая в чистую рубаху. Расплетенные волосы окутывали ее золотистой волной. По щекам катились вперемешку пот и слезы. Но Веселица улыбалась, переводя взгляд с мужа на сына, которого ловко пеленала повитуха. Амелфа поднесла княгине кружку с чистой водой, отерла лицо влажной тряпицей.

— Вот, сокол мой ясный, вот и сыночек наш, — выговорила Веселица. — Все хорошо. Вели же устроить пир… и людям скажи… пусть радуются… и волхвы… пусть скажут свое слово…

Сказать, конечно, надо. Остромысл давеча поклялся ей молчать о последней части своего предсказания. Но про сына он говорил только хорошее, чего же тут таить?

— Как ты, лада моя?

Князь отвел влажную золотистую прядку с виска жены. Тихонько звякнули подвески-лунницы. Скоро окрепнет молодая мать, пройдет положенное время, и дитя можно будет показать народу, не боясь скверны. А в тайном ларце лежат подарки, которые Радимир готовил для жены по случаю рождения первенца. Там и ткани богатые, и гребень дивный для золотистой косы…

— Все хорошо, милый мой. Я здесь пока останусь, отдохну, за мной Амелфушка присмотрит, что нужно поможет. Ты ступай.

Народ уже начинал собираться на площади — весть о том, что княгиня наконец вот-вот принесет дитя, успела облететь всю Яркону. Из Малого святилища навстречу князю вышли волхвы во главе с Остромыслом. Князь поднялся на помост, поклонился трижды — Солнцу ясному, волхвам и честному народу. На площади все стихло. Затем люди дружно прокричали здравницу: князя в народе любили.

— И вам поздорову, добрые жители! Радость великую принес нам этот день: государыня сына родила!

Остромысл шагнул вперед и зычно проговорил благословение.

Тем временем в бане повитуха и девушки-чернавки заплели роженице волосы, умыли, напоили настоем особых трав. Хотела повитуха растереть ей все тело да пропарить хорошенько, но Веселица отговорилась, мол, сейчас сперва отдохнет маленько и потом уж сама пропарится.

— Спасибо тебе, добрая женщина, да благословят тебя Боги! Теперь ступай, я хочу остаться одна.

Повитуха хотела было что-то сказать, но передумала. Утерла рукавом лоб и с поклоном вышла вместе со служанками.

— Амелфушка… Дверь запри, — тихо попросила княгиня. — И косу … обратно… расплести надобно…

— Ты что это? — ахнула Амелфа. — Неужто еще одно дитятко у тебя?! Сейчас, я мигом бабку верну! Не могла она еще далеко уйти…

Но княгиня цепко ухватила подругу за руку.

— Не надо… не зови никого, Амелфушка, сами управимся.

— Да как же сами, милая? А ну как я неверно что сделаю, тебе или младенцу наврежу?!

— Не зови! — Веселица хотела крикнуть, но получилось больше похоже на испуганный писк. Ее пальцы еще сильнее сжали руку подруги. — Не зови… не навредишь… Не зови!

— Ну хорошо, хорошо, голубушка, не буду, успокойся!

Перепуганная Амелфа засуетилась, принялась доливать в таз горячей воды, заваривать остатки бабкиных травок… Помогите, Боги милостивые, не оставь, Матушка Пряха!

Видно, Боги были добры к молодой матери, да и Амелфа оказалась сноровистее, чем сама о себе думала. Словом, вскоре княгиня взяла на руки второе дитя, живое и невредимое. Приложила обоих младенцев к груди.

Амелфа, измученная немногим меньше роженицы, опустилась на теплый пол, прислонилась к лавке.

— Ну вот и доченька…

— Доченька… — тихим, обреченным эхом отозвалась княгиня.

— Да ты ровно и не рада, милая? Расскажи мне наконец, отчего ты утаила, что второго ребеночка ждешь? Почему князю не сказала, отчего повитуху не велела возвратить?

— Утаила, верно. Но не по злому умыслу. Слушай же, тебе одной расскажу. Но прежде дай мне слово, что сохранишь мою тайну!

— Да как же ее сохранишь, коли ребенок-то — вот он? — всплеснула руками Амелфа. — И от кого таиться-то? От мужа любящего? Что плохого, что ты следом доченьку родила? Чем дитя виноватое? Верно, это редкость большая, двоих-то разом, ну так что с того?

— Как сохраню, это я тебе позже скажу. А ты все ж обещай!

— Ладно, милая. Обещаю и слово даю крепкое, что буду тайну твою хранить. Теперь рассказывай.

— Нынче утром ходила я к Яровитову святилищу. Повстречала там Остромысла. И поведал он, что суждено мне родить сына и дочь. Про сына только доброе было. А дочь, хоть и будет обладать силой великой, но погибнет страшно, жизнь свою этой земле отдаст, и разорвется ее сердце. Вот так мне было сказано, Амелфушка.

— Полно… да не мог ли ошибиться он? — прошептала Амелфа.

— Нет. Не припомню я, чтобы он ошибался. И проверять не хочу. Сердце мне подсказывает, что правду сказал волхв.

— Да кто ж тут мог бы зло умышлять против княжеской дочери?

— Того не знаю, Амелфушка. А только ежели Богам было угодно меня предупредить — вдруг можно той беде помешать? Хотя бы попытаться?

— Что ж ты надумала?

— Помнишь, как сказано было? «Жизнь этой земле отдаст» Стало быть, если на другой земле будет девочка расти, минует ее зло?

— На какой… на другой? Уж не на торговую ли ладью ты задумала отдать младенца?!

— На торговую ладью ребенка тайно не передашь, — улыбнулась княгиня. — И сколько той ладье идти до родной пристани… Нет, Амелфушка, не то.

— Куда ж тогда?

— Слыхала я от дружинников, будто в дальних лесах живет одно племя. Людей в нем мало, но добрые они. Дитя там не обидят. Надобно людей этих сыскать и девочку им передать.

— Сыскать? В дальних лесах? Да как же их там сыщешь? И кого искать-то пошлешь?

Веселица вздохнула. Оба младенца уже мирно дремали у нее на руках. Княгиня повернулась к подруге, торопливо зашептала:

— Не оставь меня, Амелфушка, милая! Кому ж мне довериться, кроме тебя? Молю тебя всем, что свято на земле, что хочешь сделаю! Не для себя прошу, для дочки, только что рождение узнавшей с твоей помощью! Возьми ее, да сразу после заката отправляйся, найди тех людей!

Амелфа вскочила с пола.

— С ума ты сошла, княгинюшка, вот что я тебе скажу. Да как можно! Мало того, что своего ребенка чужим людям отдать, да еще которые есть ли, нет ли их — неведомо! Так еще через леса дикие нести новорожденное дитя туда, незнамо куда! Да среди ночи! Да сколько ночей и дней займет такой путь? Нет уж, милая моя, не дело ты придумала, а погибель!

Но княгиня с улыбкой взяла подругу за руку, усадила рядом.

— Ты погоди. Послушай. Пешим ходом, оно конечно, далеко ты не уйдешь. О таком я бы и просить не стала. Не пешком ты отправишься, Амелфушка, и не одна!

* * * Солнце близилось к закату. Амелфа зашла в терем, передала князю, что роженица с сыночком в добром здравии и скоро вернется в свои покои. Проследила, чтоб на длинных столах, за которыми шел пир в честь государыни и наследника, стояло доброе вино, да вернулась потихонечку в баню. Завернула маленькую княжну в свойплащ, примотала живой кулечек к груди, чтоб сподручнее было носить…

Женщины, стараясь не шуметь, тихонько выбрались на улицу, в ночную прохладу.

— Только б теперь не вышел кто из терема… — прошептала княгиня.

— Не выйдет. Я им в вино настойку сон-травы подлила — до рассвета точно проспят.

Ночи в конце лета хоть и темные, но все ж недолгие: следовало спешить. Хотя как тут поспешишь, с двумя младенцами на руках? Да и молодая мать на ногах еле стояла. Но в ее серых глазах появился небывалый прежде стальной оттенок, и было ясно — не отступится.Амелфа дивилась и гадала: то ли обезумела княгиня от страха за дочь, то ли и вправду заглянула в завесу между мирами, давая рождение.

Наконец пришли. Небо стало совсем темным, и на нем сияли бесчисленные звезды. В тишине слышно было лишь стрекотание ночных кузнечиков да редкий шелест листьев в кронах. Даже море не вздыхало упрямыми волнами.

— А коли не выйдет он? Да осердится?

Амелфа боязливо оглянулась. Она и днем-то это место видела всего раз, да и то издали. То был день замирения с Вентой. Многие тогда смотрели, затаив дыхание, как седобородый волхв благословляет князя. Они стояли рядом, столь непохожие — старик в скромном одеянии из небеленого льна и молодой мужчина в богатом княжеском платье, —и возносили благодарственные молитвы Небу.

И вот теперь она пришла сюда ночью…

— Коли не выйдет, тогда повинюсь перед князем и оставлю наши судьбы на милость Богов, — отозвалась Веселица, и голос ее был спокойным. Княгиня шагнула вперед и поклонилась в темноту.

— Конь-конюшко, Ярогрив мой белый! Быстрее ветра ты скачешь, не зная усталости! Не боишься ты ни злых чар, ни людей недобрых! Прошу тебя, заклинаю именем Яровита-Отца нашего: помоги мне спасти мое дитя!

Амелфа тихонько вскрикнула и крепче прижала к себе драгоценный кулечек. Перед женщинами прямо из ночной темноты выступил, выгибая шею, прекраснейший конь, белоснежный даже во мраке.

— Ох… ох, что ж это… Иль мерещится мне?

Ярогрив нетерпеливо стукнул копытом.

— Пора, Амелфушка. Видишь, недаром ты верховой езде выучилась, хоть и гонял тебя твой отец от дружинных коней. Найди тех людей, пусть укроют девочку нашу!

— Ох… А коли грудь она у меня не возьмет сосать?

— Возьмет, возьмет! Управишься! — уговаривала княгиня.

— Ты… ты, может, имя хоть дашь ей? Или вещицу какую в наследство?

— Нет. И никто пусть не узнает, откуда она и кто такова. Коли нельзя ей возвращаться, так ни к чему и памятки оставлять, следы лишние следить. Ступайте с миром, и да помогут вам Боги святые!

Княгиня помогла Амелфе сесть верхом, поцеловала дочь. Вновь поклонилась коню.

— Теперь неси подругу мою, славный конь, неси в тот заповедный лес, где живут добрые люди, где сможет жизнь прожить дитя мое безвинное! И ворочайся поскорее…

Ярогрив качнул головой, словно кивнул. Ударил копытом — и помчался, только вскрикнула Амелфа и ухватилась одной рукой за серебристую гриву, другой же крепко прижимала к себе спящую девочку.

Княгиня покачала на руках сына, посмотрела в ночное небо.

— Стожары! Священное стадо Скотьего Бога, которое Он пасет… Полгода не видать вас было на небосводе. Скотий Бог, Хозяин Лесов, помоги, защити мою дочь! Я же именем звезд твоих нареку сына, что станет княжить через годы…

* * *

Поутру князь нашел жену в ее покоях, и на руках она держала сына. Княгиня уверяла, что чувствует себя хорошо. В горнице сновала Амелфа, и никто, глядя на нее, не догадался бы, что она вернулась лишь за час до рассвета. Зато князь был в немалом смущении: вместо того, чтобы достойно завершить пир и отправиться к жене, он — вместе с дружинниками! — перебрал вина, точно юнец на первой попойке, и до утра валялся в гриднице на лавке. Но Веселица смотрела ласково и приветливо, и не думая сердиться. На душе у княгини наконец было ясно и спокойно.

Ягода-малина

— Опоздала ты, Аленушка. Павел Никитич ушел уже. Вон, видишь, и ключи все сдал.

Вера Ивановна, пожилая, но бодрая вахтерша, ткнула пальцем в связку старых потертых ключей, висевшую на стене над столом. Там в несколько рядов торчали пронумерованные крючки, каждый для своей связки. До конца рабочего дня было еще далеко, и большая часть крючков пока пустовала. Однако связка № 28 — номер лаборатории ПалНикитича — висела на своем месте.

— Как ушел? — ахнула Алена. — Он так рано никогда не уходит…

— Ну как-как… ножками! — пожала плечами Вера Ивановна. — Да ты не переживай, завтра как обычно будет с утра. Или срочное чего? Если срочное, так может позвонить ему?

— Да не стоит, наверно, раз ушел уже… — вздохнула Алена.

— Так он недалеко ушел, — хитро шепнула Вера Ивановна. Не зря ее «глазами и ушами» всего НИИ прозвали. — К нему какой-то столичный коллега-приятель заехал, чего-то у них с расписанием сдвинулось. Ну и пошли они в «Бочку меда» чаи гонять. Ну или не чаи, кто их там знает… Так что если дело важное и срочное…

— Спасибо, Вера Ивановна! До завтра подождет, не страшно, — девушка беспечно махнула рукой. Развернулась, толкнула тяжелую деревянную дверь и вышла на улицу. Завтра так завтра.

Уже почти у самого общежития Алену догнал восхитительный запах свежего хлеба. На рынок за углом, видно, горячие булочки привезли… Зайти взять? Хлеба все равно нет, да и картошку бы для супа…

Старый рынок был, как обычно, полон народа. На его пестрых рядах с утра и до закрытия кипела многоголосая жизнь. Торгуются бабки, дети клянчат слоеных пирожков, продавцы зычно предлагают скидки… А запахи! Тут пахнет не только свежим хлебом: вон там подальше лотки с солеными огурчикам, квашеной капустой, свежими яблоками…

— Девочка, ягодок лесных возьми, попробуй!

Алена, пробираясь через рыночные ряды, случайно остановилась возле какой-то бабушки с ведрами и корзинами. Обычная такая бабулька-дачница: полненькая, улыбчивая, на голове платок в горошек, в кривоватые пальцы въелся черничный сок… Бабушка тут же принялась предлагать и показывать, протянула Алене махонькую берестяную кружечку. В ней лежало полгорстки разных ягод.

— Ты попробуй, выбери, какая по вкусу! Чернику вот могу корзинку целую дать, или стакан набрать, стаканами тоже продаю! Брусничка вот еще, целебная, зимой от простуды. Или с яблоками сварить можно. Еще смородина есть, подороже будет, правда. А то можно разных насыпать…

Бабушка доставала из-под прилавка большие бумажные стаканы, перечисляя, что можно делать с ягодами, а Алене вспомнились уверенные слова: «Бросай своего ПалНикитича и поезжай в Брусничное». Или в Черничное? Вот же ерунда какая. А если не совсем ерунда?

Она взяла, не торгуясь, стакан разноцветных лесных ягод и в задумчивости пошла к выходу, так и не вспомнив ни про хлеб, ни про картошку.

* * *

— Девушка! Ну вы проходите или нет?!

Алена помедлила, задумчиво глядя в пространство. Водитель неодобрительно покачал головой, сердито ткнул в кнопку. Автобус захлопнул двери и тяжело пополз прочь от остановки, выруливая на среднюю полосу.

Алена стояла все с тем же отсутствующим выражением на лице. Из динамиков ближайшего кофейно-газетного киоска на всю улицу играло знакомое:

Ягода-малина нас к себе манила.

Ягода-малина летом в гости звала.

Как сверкали эти искры на рассвете,

Ах, какою сладкой малина была!..

Динамик на пару секунд умолк перед следующей песней. Наваждение рассеялось.

«Да пропадите вы пропадом со своими ягодами, малинами, черниками и прочими крыжовниками!» — сердито подумала Алена. «Еще и автобус упустила. Следующего теперь черт знает сколько дожидаться. Тоже мне, впечатлительная какая… Все, я отказываюсь думать об этой ерунде!»

Отказываться можно было сколько угодно, но эффект оказался обратным. Известное дело: чем больше стараешься от какой-то мысли отгородиться, тем упрямее эта мысль лезет в голову. Так что и ожидание автобуса, и сама дорога у Алены заполнились противоречивыми мысленными диалогами.

«Глупость, конечно, несусветная. И думать тут не о чем. Сейчас приеду, с ПалНикитичем договорюсь, оформлюсь. Он так-то ничего, нормальный. Ну занудный немного. Что формалист и крючкотвор — так ему по должности положено. Мне с ним не детей же крестить. Комната, опять же. Потом что-то другое найдется, наверно».

Какое-то внутреннее чутье говорило: ничего другого там не найдется. Точнее, оно даже искаться не будет. Так и засосет в унылый круг, и не окажется потом ни сил, ни желания оттуда выползать. Будет какая-то работа, какая-то комната… Какая-то жизнь…

«Ну да, и теперь, чтобы заранее спастись от вселенской тоски, непременно надо искать не пойми что и шататься по медвежьим углам? Отличный план. Чудесный. Надежный, как швейцарские часы. Жизнь-то именно так и устраивают, ага».

Алена отвлеклась от препираний сама с собой, когда в автобус зашла веселая стайка молодежи с загорелыми, обветренными лицами. У одного под расстегнутой ветровкой красовалась футболка с надписью «Я люблю Байкал», у других на плече висела сувенирная сумка с трогательной фотографией нерпы или хотя бы значок на рюкзаке. Раздались дружные щелчки пластиковых застежек, и в углу выросла батарея скинутых походных рюкзаков.

— Ишь, путешественники! Это куда ж вы ездили?

По проходу протиснулась толстая добродушная кондукторша — взимать дань.

— Так на Байкал! — отозвалась одна девушка и с явным удовольствием продемонстрировала новенький кошелек для мелочи с байкальским принтом.

— Ничего себе, куда забрались! Ну и как вам там? Понравилось?

— Да! Очень! Вообще круто! — дружно загалдели в ответ.

— Там красота невозможная, и вода эта прозрачная, и горы, и вообще места такие! Особенные! Мне кажется, у меня даже в жизни теперь все изменится! — восторженно пояснила девушка с «байкальским» кошельком.

Алена мысленно сплюнула и сердито отвернулась к окну.

Подобрыш

Шли годы. Князь Радимир по-прежнему правил в Яруни Заповедной и радовался, глядя, как растет его сын. Княгиня Веселица и впрямь назвала мальчика Стожаром, к удивлению всего народа. Ничего худого, впрочем, с ним не случалось, рос он крепким, здоровым и ладным, и на имя вскорости перестали обращать внимание.

Белозор, младший сын Амелфы, стал юному княжичу ближайшим другом: вместе они учились скакать верхом на златогривых ярунских конях, вместе сызмальства осваивали при дружине воинскую науку и бывали при князе, встречал ли тот заморских купцов или гонцов, вершил ли вместе с волхвами обряды на празднествах, или отправлялся с ближниками в леса на охоту.

Веселица через три года после первых родов подарила мужу еще одно дитя — на этот раз дочь, Ясну. Княгиня не ходила больше к святилищу и не спрашивала ни о чем старого волхва. Остромысл тоже ничего ей не говорил, хотя и помрачнел, когда услышал, что родилась все-таки девочка. Мать, однако, выглядела умиротворенной и радостной, словно и не было никакого зловещего пророчества. Может, решила все-таки не верить? Или надеется перехитрить судьбу? А то вдруг и вовсе позабыла? Остромысл не стал задавать вопросов. С него было уже довольно и того, что долгожданный наследник ничем не печалил ни мать, ни отца.

Лишь Амелфа, оставшись как-то наедине с княгиней в женской горнице, осмелилась спросить, не повторял ли волхв предсказаний, или, быть может, сделал какие-то новые?

— Ни новых, ни старых не делал, Амелфушка, — отозвалась Веселица, отложив вышивку.— Да и слава Небесам, что не делал. Мы с тобой уж все узнали, что должны были.

— Значит, он думает, что это и есть та девочка, о которой шла речь?

— Что ж ему еще думать? Ведь не было ж сказано, что они родятся одновременно. А теперь уже будь что будет.

На том и сошлись.

* * *

Со смотровой башни раздался сигнал,и вскоре кпристани подошла большая купеческая ладья. — Здрав буди, государь, и дружина твоя славная! — поклонились торговцы.

— И вам, гости дорогие, добро буде, — отвечал князь. — Отведайте с нами доброго хлеба и утолите жажду!

Принесли широкий деревянный поднос с круглыми булочками и берестяной солонкой и бочонок с квасом. Первую булочку разломил сам князь, затем купцы по очереди приняли угощение — в знак дружеского отношения и мирных намерений. Известно: по тем временам морской торговец по сути своей был настолько же купцом, насколько и воином, и в равной мере владел и веслом, и мечом. Но Яркона могла не опасаться внезапного удара: Радимир приложил к тому все усилия.

НаТорговой площади ударили в било. Купцыне без труда взвалили на плечи мешки с товарами, выгруженные с ладьи, и дружной ватагой двинулись уже было на торг, как вдруг остроглазый княжеский сын — ему минуло уже полныхсемь лет — углядел возле пристани мальчика, одетого (правильнее сказать — наспех укутанного) в какие-то тряпки. Мальчик о чем-то тихо упрашивал последнего задержавшегося торговца, тот резко махнул рукой и что-то раздраженно ответил.

Стожар тихонько коснулся отцова локтя.

— Батюшка… гляди, что там за мальчик и почему он не выходит со всеми?

Радимир пригляделся и обратился к ватажнику, стоявшему ближе всех:

—Скажи, гость любезный, кто это у вас там возле ладьи? Сын ли кого-то из вас или меньшой брат? Не слишком ли мал еще для морских походов? И отчего не берете вы его сюда, разделить с нами хлеб и посмотреть на наш город?

—Государь, — отвечал с поклоном торговец, — это не родич никому из нас.Я даже не скажу тебе его имени, потому что не знаю его и сам. Мы подобрали его в воде тому час назад, сыскали для него сухую рубаху, но еще не успели толком расспросить и решить, что с ним делать дальше. Мы не знаем, можно ли дать ему причаститься одного хлеба с добрыми хозяевами, да и толку от него на торгу никакого.

—Он, верно, замерз и голоден… — тихонько шепнул Стожар. На дворе стоял конец июля, но в морской водице здесь и летом сводило судорогой ноги, стоило заплыть поглубже.

—Если позволишь, я бы желал взглянуть на него — произнес Радимир.

Ватажник повернулся к мальчику, присвистнул и приглашающе махнул рукой. Мальчик мигом подбежал, поклонился. Был он худой и темноволосый,лет десяти,с бледным лицом.Мальчикстарался не подать виду, но все же было заметно, что он еще не до конца согрелся.Князь сделал знак, и ему немедля принесли теплый шерстяной плащ. Радимир накинул его на плечи мальчишки и протянул ему половинку булочки из подноса.

— Спасибо, добрый государь — прошептал мальчик. У него был непривычный выговор, но в целом в этих землях язык был более-менее общим, и понимать друг друга не составляло труда.

—Пойдемте же к торгу! И пусть этот малый следует за мной, — распорядился Радимир.

Стожар — а подле него, по обыкновению, сын Амелфы Белозор, — ступали по правую руку от князя. В этот раз торговые диковины интересовали их значительно меньше обычного.

—Что ж, поведай, что с тобой приключилось? Откуда ты, и как звать тебя? — обратился князь к найденышу.

—Из лахтичей я, государь… мы живем там, восточнее, на мелкобережье.Звать меня Милонегом. Я взял лодку-плоскодонку, хотел наловить гольянов, но внезапно поднялась волна и унесла меня прочь. Моя старая лодка разломалась, я уцепился за обломок, и милосердным Богам было угодно вынести меня к ладье господ мореходов…

— Что ты умеешь делать?

— Ловить и готовить рыбу, плести снасти, лодку починить… еще дудочки вырезать, чтобы пели звонко… Я мало умею, государь, но я быстро учусь! — с жаром добавил мальчишка.

Стожар с Болозором слушали, открыв рты — сами они не умели ничего из перечисленного. Их учили обращаться с оружием, да ладить с конями, да грамоте понемногу обучали.

— Научишь? — не утерпел Стожар.

Мальчик только поклонился княжичу.

— Что, добрые гости, думаете вы с ним делать? Домой возвращать его или себе в услужение брать?

Радимир оставил всех троих пареньков и подошел к старшему из ватажников.

— По правде, государь, в услужение нам этот подобрыш даром не нужен. У нас справных мальцов своих хватает, да и не гольянами мы, чай, промышляем-то… А этот заморыш ни к оружию не способен, ни на веслах ему сил не хватит. В торге и товарах он, может, и научится смекать, так то и без него есть кому. А коли он тебе приглянулся — что ж, государь, забирай себе! У тебя людей много и дел для них хватает, небось сыщешь, куда его приставить, чтоб польза была. Возьми же его в довесок к товару, что тебе приглянется!

Князь улыбнулся в бороду и отсыпал купцу серебряных монет с лишком. То была плата за мешочек речного жемчуга, отрез серебристой парчи и мальчишку-«довесок».

— Накормите его да оденьте, — махнул рукой Радимир. — После решим, что с ним делать.

Тут князь заметил подле себя хмурого волхва.

— О чем ты задумался, старче? Знаю, он неведомо кто… Но сами Боги велели нам быть милосердными. Я пожалел мальчишку. Эти торговцы вряд ли распорядились бы им добрее, чем продать за бесценок первым встречным. К тому же он, кажется, и вправду смышленый.

— Ты правильно поступил, княже, — со вздохом кивнул старый Остромысл. — Надеюсь, что правильно.

Милонег остался при княжском тереме. Люди сперва косились, избегали его взгляда, но, впрочем, скоро приняли его и стали принимать в нем участие: мальчик был характером легок, ласков и приветлив. Он действительно оказался смышленым малым, быстро и легко перенимал все, что ему показывали, прилежно обучался грамоте. Юный Стожар тянулся к обществу веселого, покладистого мальчика, часто принимал его в свои игры и забавы.

— А ты в самом деле можешь сделать свирель и играть на ней?

— Могу. Сделать тебе?

— Да! И лодку умеешь? А хочешь, я попрошу отца, он возьмет тебя с нами на охоту в лес?

О, Милонег хотел. Очень хотел! Одна досада: на охоту ездили верхом на лошадях, а чужеземный найденыш совсем не умел с ними ладить.

Чуть осмелев, он спрашивал княжича о чудесных ярунских конях, и тот рассказывал — как можно подробнее — все, что уразумел сам или что случайно слышал от взрослых. Ходил найденыш и к конюхам, смотрел на их работу, задавал вопросы. Его, конечно, не гоняли — как же, сам княжич мальца привечает! Да и что худого? Один лишь Остромысл никого не подпускал ни к главному святилищу, ни к Ярогриву — да тот и сам не охотник был до гостей.

— Твоей вины тут нет. Он и меня не пускает, — говорил Стожар.Впрочем, Милонег и не казался расстроенным, низко кланяясь волхву при встречах. Лошадей он больше не боялся.

* * *

С тех пор минул десяток лет. В бороде князя уже появилась седина, но руки его по-прежнему легко поднимали и меч, и лук, и топор. И добрая смена была у этих рук: молодой княжич вырос воистину достойным преемником отцу. Широкоплечий и статный, справный воин и добрый хозяин своей земли, знающий ее нужды, беды и радости. Случалось ему уже и выходить в море, отбивать разбойные налеты, защищая столь важный для Яруни морской тракт. Случалось и судить споры тех, кто приходил в княжеский терем в поисках справедливости. Счастлив был Радимир, глядя на сына, счастлива была и Веселица.

Подросла и Ясна. Синеглазая, с золотистыми, как у матери, волосами, была она воистину как ясный день после безлунной ночи. Княгинячасто прижимала ее к себе, пряча горькие слезы. Гляделана одну — такую милую, домашнюю, огороженную от всех посильных бед — итотчас ейвспоминалась другая. Да что вспоминалась — и не забывалась она ни на миг, безымянная, унесенная в темную ночь от родного дома. Даже и плащ, в который ее завернули, принадлежал Амелфе, не Веселице: ни единого особогознака не стояло на нем. Где ныне тот плащ? Привезла она его обратно или остался он хранить тайну в неведомых лесах?

— Мама, ты грустная? — спрашивала иногда Ясна, пристально заглядывая матери в глаза.

— Нет, милая, что ты? То ветер сильный поднялся, в голове у меня зашумело. Пройдет сейчас.

Князь в дочери души не чаял и берег ее пуще всех сокровищ.

— А ведь скоро в возраст совсем войдет, невестой станет, — улыбнулась как-то Веселица, глядя, как девочка расчесывает пушистые косы деревянным гребнем.

Радимир мрачно вздохнул. Невестой! Такая нежная, доверчивая… Куда, за кого отдавать ее? С Вентским государством сейчас, конечно,добрый мир, можно было бы и укрепить его союзным браком. Но князю страшно было помыслить отдавать любимую дочь в такую даль, к чужим людям. Ему все казалось, будто девочка слишком хрупкая, слишком слабенькая. Он поначалу допытывался у Остромысла и тот однажды, не выдержав, воскликнул:

— Знай же, что дочери твоей еще до рождения было предначертано обладать великой силой!

Сказал и словно сам не рад был. Вышел из горницы, на подбежавшего с поклоном Милонега только грозно махнул своей палкой и скрылся за воротами.

Князь с тех пор и вовсе насторожился: во-первых, никакая великая сила в девочке проявляться покуда не спешила, а во-вторых — уж не выжил ли из ума старых волхв? Кому ж доверять тогда, коли так, у кого совета спросить?

Как ни странно, все чаще взор князя обращался к Милонегу. Никто бы не признал в нем нынче голодного и робкого заморыша-чужеземца, волей случая и милостьюНебес оказавшегося в ярконском тереме.Ныне это был миловидный юноша, ловкий иискусный во многих делах. Умел он строить и чинить большие корабли, охраняющие покой Яруни; умел смастерить из дерева хоть лавку, хоть сундук, хоть столбик-балясину с замысловатым резным узором. Доверили ему следить за порядком в амбарах и подклетях — и порядок там наступил образцовый, все былопосчитано и учтено до последнего зернышка, все припасы разумно распределены.

Но прежде всего ценил его князь за умение обращаться со словом —хоть письменным, хоть устным. Когда требовалось составить, к примеру,новый указ, да все учесть,да растолковать его так, чтобы всем было понятно, да проверить, нет ли каких-то важных случаев, которые следует особо оговорить — Милонег,держась с неизменной скромностью, всегда подавал дельный и разумный совет. Как он, безродный подобрыш, вообще оказался вхож на такие советы? Очень просто: поначалу ему пересказал один сомнительный случай Стожар, который по-прежнему отличал паренька своим вниманием. Стожарурешение княжеского совета не понравилось, но ничего лучше он придумать не мог. Больше того, князь и сам был не до конца доволен этим решением. Милонегу же удалось придумать иной выход, и он поделился своей идеей с княжичем. Тот, конечно, немедля передал отцу. Радимир одобрил, но строго спросил:

— Сам ли ты надумал это или с кем-то обсуждал вещи, не для всякого уха предназначенные?

— Не сам придумал, батюшка. Не гневайся, но я рассказалМилонегу о затруднении, он и подсказал, что можно сделать. Клятву мне дал священную, что ни с кем о том говорить не станет, — честно ответил Стожар.

— Милонег, говоришь?

Князь задумчиво поскреб бороду и велел позвать юношу. О чем они толковали наедине, Милонег никому потом не хвастался и не сказывал, но с тех пор нет-нет да и посылал за ним князь, принимая какие-то решения.

— Из мальчишки-то и вправду выйдет толк, — сказал как-то Радимир Веселице. — Может статься, и нашему сыну пригодятся его дружба и его умения.

— Слыхала я, что он так же дружен с ним, как и с Белозором, — отвечала княгиня.

— Белозор — добрая душа и верная рука, — кивнул князь. — Но нравауж больно горячего. Пусть будет при Стожаре человек, который, хоть и не мастак мечом махать, но вовремя сможет подать разумный совет. Может,тогда и мечом махать не придется…

Синица в руке

— ПалНикитич! Здравствуйте! Можно?

— А, добрый день, Алена. Проходите. Вы все-таки надумали оформиться в лабораторию? Отлично. Садитесь. Итак, давайте обсудим, что вас ждет. Я знаю, что во время учебы вы работали в несколько ином направлении, и те задачи, которым посвящена ваша дипломная работа, весьма отличаются от основных задач нашего проекта. Тем не менее, я склонен считать ваши навыки достаточными, чтобы начать совместную работу. Если вас интересует деятельность нашей лаборатории и вы действительно хотите принять в ней участие… Давайте я вам покажу расположение… В ваши обязанности также входит… Особенность нашего проекта заключается в том, что… Ну, если вас все устраивает, заполните вот это заявление и пройдите с паспортом в кабинет 215, в отдел кадров, к Наталье Васильевне.

— С паспортом? — моргнула Алена.

— Ну да, а как же без паспорта?

— О чччерт… — тихонько прошипела опять-не-оформленная-сотрудница-лаборатории.

— Что-что, простите?

— ПалНикитич, извините, пожалуйста, я паспорт, кажется, дома оставила, — повинилась Алена. Ну как, как можно быть такой растяпой, а? Ведь помнила же, что надо взять, положила даже куда-то на видное место!

— Паспорт дома? Как же, паспорт всегда с собой носить нужно! Ну что ж делать, езжайте тогда за паспортом… Или погодите-ка, сегодня четверг у нас, да? Наталье Васильевне в час надо будет уйти, она предупреждала. Давайте уж завтра, пораньше только приезжайте и документы все не забудьте, хорошо? Как раз последний день недели и месяца заодно… Оформитесь, в общежитие документы отнесете, и с понедельника приступите. Завтра тогда прямо в двести пятнадцатый идите! С паспортом!

Завтра. Завтра, наконец, в Аленкиной руке будет зажата синица. А послезавтражуравли будут лететь в небе. На юг. Как и положено в сентябре.И хватит уже вздыхать.

Ночью снилось всякое-разное.Большиекрасивые птицы летели над лесом и звалис собой, и почему-то Алене очень хотелось откликнуться на их зов. Уютный лесной домишко с заросшей мхом крышей. Из его окошка видно было озеро и лесную тропинку. Алена хотела рассмотреть получше, но тут почему-то появился ПалНикитич и заявил, что стеклавозмутительно грязные.И сам принялся протирать, да так усердно, что окошко сначала совсем замутилось, а потом треснуло и разлетелось на осколки. Исчезло озеро, тропинка и домик, Алена стояла в лаборатории, а вокруг с жалобным звяканьем разбивались какие-то пробирки и валялись раздавленные лесные ягоды…

* * *

Кабинет 215 жил своей обычной рабочей жизнью. В нем раздавался дробный перестук клавиш, иногда прерываемый яростным щелчками степлера; негромко переговаривались кадровики и бухгалтеры; шелестела бумага; время от времени позвякивала в чьей-то кружке чайная ложечка.

Алена нащупала в сумке паспорт, диплом и аккуратно заполненное накануне заявление. Глубоко вдохнула и потянула дверь.

— Наталья Васильевна, здравствуйте, можно?

Распечатанный договор. Копия. Щелчок степлера. Еще один. Печать. Печать. Вот тут, где галочка, подпись и дата. Сегодняшняя, да. Не пишет? Выбросьте ее, вон ведро, возьмите новую. Да где-то тут лежало полно ручек, куда все подевались? Лариса, где ручки у нас? Сейчас, у меня своя где-то была. У меня они по всем карманам и сумкам напиханы…

Алена, словно терьер, зарылась в бесчисленных отделениях сумочки. Ключи, помада, это не то, это тоже не то. А если в кармане плаща?

— Не ищите, вот, я нашла, — Наталья Васильевна протянула девушке новенькую ручку. — Или вы тоже нашли уже?

Но предмет, вынутый из кармана Алениного плаща, не годился для подписания договора. По крайней мере, в этом кабинете договоры давно уже не подписывали перьями.

Перо переливалось на ладони, красивое, золотистое, с бирюзово-изумрудным павлиньим пятном на конце. Как будто даже немножко теплое… Хотя ничего удивительного, если оно лежало во внутреннем кармане, правда же?

— Алена! Ау! Подпись поставьте возле галочки, пожалуйста!

— Э… я…

Алена затравленно огляделась по сторонам, снова посмотрела на перо… И внезапно выпалила:

— Наталья Васильевна, извините, я… в общем, передумала. Может быть, потом. Или нет. Мне нужно уехать!

Смахнула паспорт обратно в сумку и метнулась по коридорам на выход.

Сердце бешено колотилось.

А если она была права, та странная незнакомка в парке? А вдруг синицы в руке и вправду больно кусаются?

Гости

Старый Остромысл задумчиво оглаживал по холке священного коня. Брови волхва хмуро сошлись на переносице, глубокие морщины избороздили лоб. Вновь, как много лет назад, тревожные мысли терзали старика. Правда, в тот раз он в точности понимал, что сулит будущее, и сомневался лишь, говорить об этом или нет. Теперь же неясны были сами знаки, посылаемые Небесами. Наконец старик прибегнул к древнему гаданию: поставил перед добрым конем перекладину из священного дуба и выслал коня вперед, но Ярогрив дважды шагнул левой ногой — недобрый знак! — а на третий и вовсе сбил перекладину копытом. Остромысл все же поблагодарил коня и угостил сочным полосатым яблоком из княжеского сада.

— Ну ступай… Ступай теперь, посланник Отца нашего Яровита… Внемлю я твоим предостережениям…

Голос волхва был ровным, но морщинистые руки чуть заметно подрагивали.

Из смотровой башенки донесся давно не слыханный сигнал рожка: он означал, что к пристани направляются не добрые торговые гости, а чужая ладьяпод незнакомыми парусами.Остромысл поспешил вниз, насколько ему позволяли его восемь десятков лет.

Внизу, у пристани, уже стягивались вооруженные витязи из дружины. Никто пока не обнажал оружие, но сразу делалось ясно: Яркона — вовсе не беззуба, и случись что — она сумеет ответить. Опасности, впрочем, как будто не было и вовсе. Все гребцы оставались на своих местах, на берег вышли только четверо немолодых мужчин в черных одеяниях.

Остромысл прищурился, силясь разглядеть парус. Он был довольно простым: посередине белого полотнища шла широкая продольная полоса черного цвета. Позже, когда ладья пустится в обратный путь, станет видно, что изнанка паруса, наоборот, черная с белой полосой.

Дружина расступилась, пропуская князя. В этот раз рядом с ним не было Стожара: отец запретил ему выходить к неведомым гостям. Княжич, изнывая от нетерпения, пытался что-то рассмотреть со смотровой башенки. А вот Милонегу никто ничего не воспрещал, и он, по обыкновению, скромно держался позади княжеской свиты, тихий и неприметный.

Князь остановился перед старцами.

— Поздорову тебе, славный государь, на твоей земле, и да останется она обильной и богатой! — склонил голову один из них. По его выговору становилось ясно, что язык, на котором он говорил, был ему не родным, а прилежно изученным — в отличие от вентских или иных торговцев, говоривших каждый на свой лад, но на родственных наречиях.

— Благодарю тебя, добрый человек. Здравы будьте и вы, благородные странники! Поведайте, как вас звать-величать, и куда путь держите? Нарочно ли вы к нам, или воля духов морских занесла ваш корабль к ярунским берегам?

— Мы — мирные люди из Загорских земель, странствуем во исполнение святых обетов ради накопления мудрости нашего народа. О твоей стране идет слава, государь. Много в ней дивного, о том рассказывают и купцы, побывавшие у вас. Мы просим твоего дозволения взглянуть на чудеса твоей столицы, особливо же на златогривых коней, коими столь известен этот край. И еще позволь преподнести тебе наш скромный дар…

С этими словами старец протянул князю удивительной красоты охотничий рог, богато украшенный золотом, перламутром и самоцветными камнями, ярко вспыхивающими на солнце, точно искры. Золотыми кольцами к рогу крепилась кожаная перевязь с серебряными бляшками тонкой работы.

Князь поневоле залюбовался чудесным подарком. Милонег тоже смотрел на драгоценный рог, не отрывая глаз. Из далекой Загоры эти люди привезли его и отдают не в уплату за, скажем, дорогой меч, разрубающий волос на лету, или знаменитого коня, а просто так — за право войти в город, да и то — если позволит князь?

Князь, конечно, позволил. Да и с чего бы отказать в столь невинной просьбе седовласым странникам?

Дружина вновь расступилась, давая дорогу Радимиру и его гостям. Остромысл, постукивая палкой, уже торопился к Малому святилищу. Все это ему не нравилось.

— Загора, сколь я знаю, могущественна и богата, хоть и сокрыта так тщательно, что никто, говорят, не знает туда пути. Отрадно мне, что даже там прослышали о достоинствах наших коней… — говорил князь, ведя старцев по улицам Ярконы.

— Государь, не верь всему, что бают про нашу мирную обитель. Загора, верно, лежит за морем, горами и чащами, и нелегок путь до нее, но это и хранит нас, скромных собирателей человеческой и божественной мудрости… Малочисленен наш народ, а наше главное богатство — это познания, бережно хранимые и умножаемые.

Милонег, неслышной тенью ступавший рядом, покосился на драгоценный рог, который князь повесил через плечо. Он, конечно, ничего не сказал, но подумал очень многое. Да и в конце концов, «главное» — вовсе не означает «единственное»…

Процессия поклонилась Яровитову святилищу и вышедшему навстречу Остромыслу. Князь в глубине души не сомневался, что волхву, по большому счету, уже все было известно, но честь по чести представил гостей.

— Старче мудрейший, прибыли к нам странники из далекой Загоры, желают своими глазами увидать красоту Ярконы.

Загорцы поклонились и волхву, и святилищу.

— Что ж, да будет легок путь ваш и да благословят его Боги,— кивнул Остромысл. Говорил он любезно и вежливо, однако ж сдержанно, и смотрел на гостей так внимательно, словно глаза их отдельно от уст вели какой-то свой разговор. И разговор этот был старому волхву не по нраву.

Князь показал дивный яблоневый сад, Торговую площадь, нарядный терем.

Наконец Радимир с Милонегом и гости приблизились к княжеским конюшням.

— Вот кони, что слывут сокровищем Яруни, — указал князь. Он приказал вывести нескольких лошадей и пустить их шагом.

— И верно, сокровища! — восхищенно отозвались старцы. — Можно ли купить такого коня?

— По этому году на продажу уж не осталось. Следующей осенью, коли боги дадут, будем новых жеребят продавать…

Главный из загорских старцев подошел к дальнему стойлу. Там стояла прекрасная белая кобыла Весна с раздувшимися боками.

— Разве эта кобылица не жеребая нынче? — спросил он. — Продай мне ее, князь, мы отплатим дорого! Златом, серебром, каменьями, — что захочешь, получишь!

— Не сердись, почтенный, но белая кобылица священна, и продавать ее, тем паче жеребую, значит прогневать отца нашего Яровита и отвратить от себя добро и удачу. Жеребята для продажи народятся только следующей весной.

Собеседник Радимира шагнул ближе и негромко проговорил:

— Знай же, князь, что мы не просто странники. Мы — жрецы Загоры! Нам известны священные тайны, и наши Боги не слабее твоих. Отдай нам жеребую кобылицу, и мы откроем тебе многое, за что потомки будут благословлять тебя в веках, как поистине мудрого правителя, отличающего истинные ценности от ложных, хоть и старых! Я, Ильмар, старший жрец, обещаю тебе это!

Жрец пристально смотрел князю в глаза, и Радимир после признавался, что почувствовал, как колеблется его уверенность. Точно песнь победного рога, звучал голос этого странного человека, и князю вдруг захотелось согласиться с ним. Его губы складывались то в решительное «да», то в нерешительное «нет», когда суровый голос оборвал наваждение.

— Ты, пришелец, видно, не нуждаешься в благословении, которое мы почитаем за великий дар.

Жрецы разом обернулись. Радимир с чувством облегчения взглянул на Остромысла, стоявшего за их спиной. Каким чудом старик поспел именно теперь именно к этой конюшне?

Но со двора донеслось ржание, и чудо сразу объяснилось: это Ярогрив домчал его сюда… Видно, оба они почуяли неладное.

— Прости, князь, — совсем другим голосом проговорил Ильмар, слегка кивнув. — Верно, доброе вино, что ты поднес нам, излишне разгорячило мне голову. Я никому не хотел нанести обиды.

Жрецы один за другим потянулись на двор — и остолбенели. Белоснежный конь с гривой, от которой отражались солнечные лучи, был воистину прекрасен. Ильмар смотрел, как волхв неспешно погладил коня по холке. Никто другой, включая и князя, не смел к нему подойти. Наконец загорский жрец взял себя в руки.

— Благодарим тебя, княже, за добрый прием. Мы непременно вернемся, когда придет наше время. Прикажи твоему отроку, чтобы проводил нас до пристани, и оставайтесь же с миром.

Радимир кивнул Милонегу, и вскоре четыре фигуры в черных одеяниях, сопровождаемые пятой, высокой и стройной, скрылись за поворотом дороги.

— Ты явился поистине вовремя, добрый кудесник, — признал Радимир, поворачиваясь к волхву.

— Будь же теперь осторожен, княже. Я чую беду, хоть и не ведаю пока, откуда ее ждать.

— Да полно… Ушли они — и ладно.

— Они-то ушли, да вот зачем они приходили? Слыхал я про Загору от одного из торговцев, давно еще… Сказывали, будто та земля богата самоцветами и золотом, и охраняют ее не только люди, но и злые чары. И охраняют так, что даже и птицы стараются облетать эти места. Никто не знает туда дороги. Никто не ведает, кто на самом деле живет в этих землях.

— Ты думаешь, что они могут вернуться и напасть? Но зачем бы им? Не из-за коней же? Купить их проще, чем с Ярунью воевать…

— Не знаю, что ответить тебе, княже. Лишь вещая птица Гамаюн ведает ответы на все вопросы, но редко является она в наш мир. Не усмехайся так! Или ты не знаешь, что живет она в кроне великого Древа Жизни? Древо же стоит в священной скале, а в корнях его течет Живая вода!

— Да, я слыхал это от моей нянюшки, — улыбнулся князь. — Жаль только, не ведала она туда дороги…

— Не шути с древними преданиями, княже! Не положено до срока видеть сокрытое. — Остромысл сжал в руке висевший на шее амулет с вырезанным внутри цветком о восьми лепестках, заключенным в плетеный круг, а от круга расходились язычки пламени. — На Ярилину ночь лишь открывается эта дорога, да не всякому, а тому только, кто Яр-цвет найдет. И мало найти-то — надо еще правильно ему загадать…

— Не сердись, старче. Шутить не стану. А только все ж спасибо тебе, что Весну нашу охранил. Больно уж она им понравилась.

— Кто бы знал, что у них на уме… Но что-то недоброе, это так же верно, как то, что сын твой сейчас бесится с досады, — добавил Остромысл, усмехаясь. — Ты хорошо сделал, что не пустил его показаться им на глаза.

— А все же то, что наша белая кобылица жеребая — это добрый знак!

— Надеюсь, что так, княже. Надеюсь, что так. — без улыбки произнес волхв. — Белая кобылица священна. Но все же будь осторожен.

Несчастья

Спустя две седмицы конюх прибежал в княжеский терем, радостный и взволнованный: Весна ожеребилась! Да не простым жеребенком, а невиданным, нежно-розовым, красоты дивной!

Князь был в восторге, но Остромысл снова хмурился. Впрочем, хмуриться последнее время он и не переставал.

— Что на этот раз не так, старче? —cпросил князь, когда они остались наедине.

— Плохой это жеребенок. Я не умею объяснить, чем именно, но не должно ему быть такого цвета. Не к добру это, князь! Помни мои слова!

Радимиру, сказать по правде, стали надоедать участившиеся намеки старшего волхва на какие-то дурные знаки. Онуже не верил Остромыслу столь же безоговорочно, как прежде. И когда после трапезы в гриднице князь спросил Милонега, видал ли тот жеребенка и как он его находит, отрок рассыпался в восторженных похвалах — у того отлегло от сердца.

— Может быть, этот жеребенок станет потом жемчужиной твоих конюшен, государь! — воскликнул Милонег. — Как знать, не удастся ли вывести новую, особую породу?

Все тот же Милонег надоумил пекарей — и вскоре на прилавках появились розовые пряничные кони, крашеные соком ягод.Пряники расходились мигом, и сам князь со смехом купил целую корзинку — повеселить жену и доченьку.

Конюх видел, в какое плохо скрываемое раздражение пришел князь, когда Остромысл снова недвусмысленно высказал свое мнение о розовом жеребенке. И побоялся рассказать, что тот и вправду несколько странный. В конце концов, его ни о чем не спрашивали. И конюх решил молча наблюдать, а князяпокуда не тревожить — ну еслитолько уж что совсемособенное случится.

* * *

Месяц версень погналнад лесом, над морем утиные стаи, сосновый бор зацвел ковром мелких сиреневых цветков.

Князь надумал собираться на охоту.

— Не ездил бы ты, княже, — начал было Остромысл. — Припасы пополнить желаешь — так пошли кого-нибудь из отроков, пускай настреляют уток да гусей.

— Уток! Да много ли народа я накормлю теми утками! Зима подберется — надо, чтобы солонина была в достатке, чтобы дубовые бочки полны были! Я уж велел приготовить рогатины — на кабанов в самый раз будет.

— Послушай моего совета! Боги велят тебе постеречься. Твой розовый жеребенок хиреет!

— Что ж мне теперь — со двора не ходить? — рассердился Радимир. — Оставь, старче. Отродясь такого не было, чтоб князь на первую в году большую охоту не пошел!

— Что ж, отступаюсь. А это что? Неужто с собой возьмешь? — волхв указал на драгоценный охотничий рог, который висел на перевязи.

— Возьму. Проверю хоть, как поет.

— Да на что он тебе? Это ж не рог — игрушка с каменьями! Возьми тот, с которым ты отправился на первую свою охоту! В тот раз, помнится, ты добыл медведя.

Князь про себя подивился, как помнил такие мелочи старый волхв —уж сколько лет минуло с той охоты! Но и тут он ответил отказом. В конце концов, что дурного может сделать рог? Самое худшее — если голос его будет недостаточно громким. Но вряд ли его верные люди окажутся так далеко от него, чтобы это имело значение.А не понравится, как поет, так всегда можно будет убрать его подальше и взять другой.

Остромысл следил со своей башенки, как удаляется князь со свитой в сторону леса, и сердце его сжималось от тоски. Он расхаживал туда-сюда по утоптанной площадке, не в силах даже обратить к небесам связную молитву. Ему все чудился голос незнакомого рога в лесу. Наконецволхв спустился и, стуча своим посохом, направился к княжеским конюшням — проведать захиревшего жеребенка. Но стоило ему ступить во двор, как навстречу выбежал конюх — бледный, трясущийся. Он увидел волхва и кинулся тому в ноги.

— Отче! Владыко! Беда у нас!

— А ну-ка встань, да сказывай толком!

— Жеребенок… розовый… он… издыхает он, горе мне!

Остромысл, тяжело опираясь на палку, толкнул внутренние воротца и поспешно шагнул через порог…

Жеребенок и вправду издыхал. Он бился в припадке, страшно вращал глазами, вытягивал ноги и наконец упал на устланный соломой пол. Отчаянно заржала Весна, ткнулась жрецу мордой под локоть.

А всего спустя час из леса в страшном смятении вернулась княжеская дружина. Впереди медленно и осторожно шел пешим ходом Стожар. По его щекам текли слезы, из-под изорванной одежды сочилась кровь, но он словно не замечал ни того, ни другого. Его лошадь, как и свою, вел под уздцы Белозор. Стожар же вел в поводу коня князя, а сам князь не сидел — лежал на своем жеребце, страшно израненный, и его осторожно придерживали дружинники, шедшие рядом.

Веселица увидала из окна своей светелки свиту, пешим ходом возвращающуюся со злосчастной охоты, разглядела сына, шедшего впереди… Несчастная княгиня бросилась навстречу, и князь Радимиредва успел сказать ей свое последнее «прости».

— Себя… береги… и доченьку… лада моя… покидаю тебя… Ты… — короткий взгляд на замершего Стожара — ты заботься… теперь обо всех. И мальчика… не оставьте… Прощай, да свидимся с тобой в Чертогах… над кроной Древа… прав был… старик…

Голос Радимира угас до еле слышного шепота и вскоре замолк навеки.

Весь народ, от мала до велика, вышел проводить князя в последний путь. Многие несли к погребальному костру прощальные подарки: испеченный своей рукой хлебец или пряник, яблоко со своей яблоньки, отрез домашней пряжи. У иных народов считалось, что посмертные дары непременно должны быть многочисленными и богатыми, чтобы умерший ни в чем не знал недостатка по ту сторону Жизни. В Яруни же верили, что попавшие в Чертог над Древом Жизни ни в чем нуждаться не будут, а смысл приношений видели в том, чтобы помочь умершей душе преодолеть сам переход. И каждый дар становился нитью, за которую могла ухватиться душа, летящая через пропасть между мирами. И тем прочнее нить, чем больше вложено в нее собственной души дарителя. Вот потому приношения могли быть сколь угодно малыми и скромными, но непременно хоть на малую часть сделанными своими руками. А еще и не всякую душу допускают Боги до светлого Древа. И коли усомнятся Они, но увидят множество нитей, несущих тепло людских поминовений — оправдается душа. Потому поминальные дары были добровольными, и строго-настрого воспрещалось как-либо принуждать людей к таким дарениям.

Отгорел высокий поминальный костер, и в Яруни потекли дни черной скорби. Княгиня Веселица, потемневшая и похудевшая от горя, не умела спрятаться от своих терзаний ни в рукоделии, ни в беседах с Амелфой — да та и сама через слово поспешно утирала глаза широкими рукавами. Оставаться в горнице-светелке становилось все тяжелее. Веселица выходила во двор, понемногу ухаживала за садом. Порой она опиралась на сильную, крепкую руку выросшего сына и робко улыбалась ему, стараясь найти утешение в материнской любви и гордости. Как-то раз, проходя мимо конюшен, княгиня услышала ржание, показавшееся ей зовущим и почти плачущим. То ржала белая Весна, потерявшая своего жеребенка.

С того дня княгиня повадилась выводить кобылицу в поводу далеко за городские стены, на зеленый луг. Там, где могли подслушать лишь Небо и Море, раздавалась ее протяжная песня.

Ох ты горе лихое, незваное

Сердце мне растерзало, измучило,

Не видать ясна солнца за тучами,

Не прожить мне без друга желанного.

Ты ко мне подойди, белогривая,

Заплету тебе гриву шелковую,

А себе заплету косы вдовые

Да покрою платком несчастливые…

Ясна, потерянная и одинокая, льнула к Амелфе, разрывающейся между множеством забот, и к старшему брату, на плечи которого теперь лег княжеский долг. Плечи были широки, но и тяжесть немалая, да еще в осеннюю пору. Люди должны и урожай собрать, и к зиме подготовиться, и корабли на зимовку наладить… Без вождя, без его примера и помощи дело не сладится.

* * *

Стоял погожий осенний день. Ясна смотрела, как Амелфа ловко разливает по широким стеклянным сосудам яблочное варенье. Хотела помочь, но Амелфа горячее в руки не дала и от печи велела отойти: мол, княжеское ли это дело, печным жаром дышать. По правде сказать, добрая женщина опасалась вовсе не за попранное достоинство княжны: она боялась, что рассеянная, погруженная в свою печаль девочка не удержит горячую бутыль, только поранится и еще пуще расстроится.

— Вот незадача! Ну что ж такое — глянь-ка, чуток не хватило!

Амелфа заполнила вареньем почти все склянки, но последняя — к немалой досаде женщины — осталась почти на половину пустой.

— Нехорошо половину-то оставлять. Доварить разве? Милая, ты б сходила в сад да посмотрела б, не осталось ли еще яблок на той яблоне, что по правую руку крайняя растет? У ей как раз яблоки кислые, на варенье… Коли найдешь сколько-то, принеси, а ежели высоко висят — скажи работникам, пусть сорвут тебе!

Ясна вышла в сад и отправилась искать нужное дерево. Найти его оказалось несложно. Яблоки, в самом деле, на нем еще оставались, и некоторые висели не слишком высоко. Они заметно отличались цветом от плодов прочих яблонь, и даже в их аромате чувствовалась кислинка. Девочка приподнялась на цыпочки, потянулась… Увы! Роста не хватало. Совсем немного, всего пяди. Ясна подпрыгнула, но только скользнула по яблоку пальцами. Подпрыгнула еще раз — с тем же успехом. Наладилась прыгать третий: очень уж не хотелось идти и звать кого-то на помощь. Такой малости — яблоко сорвать с нижних веток! — и то сама не может…

— Позволь, госпожа, помогу тебе.

Смущенная Ясна обернулась. Высокий темноволосый юноша легко дотянулся, сорвал несколько яблок и с учтивым поклоном протянул их девочке.

— Милонег! — обрадованно улыбнулась Ясна. Она изредка встречала его и знала, что и отец, и брат отличали даровитого юношу. — Спасибо тебе.

— Госпожа, я всегда счастлив тебе услужить. Но ты бледна! Позволишь ли проводить тебя до крыльца? Наверно, у тебя закружилась голова от прыжков…

Ясна хотела было возразить, что чувствует себя неплохо, но не решилась. Как знать, может быть, ей и вправду не стоило прыгать? И потом, друг ее брата так искренне хотел о ней позаботиться…

Забота была приятна. Юная княжна не смогла бы внятно объяснить хотя бы самой себе, почему именно. Ведь она отнюдь не была заброшенной и покинутой. Но мать, обнимая ее, сама не очень твердо держалась на ногах и как будто отдалялась от этого мира. Амелфа постоянно была занята десятком дел разом. Любимый брат старался как мог ободрить сестру, но его мысли, как и руки Амелфы, всегда были заняты еще многими другими делами, и отнюдь не радостными. Милонег же, разговаривая с княжной, вел себя так, словно в этот миг ничего другого в мире не существовало.

Через несколько дней девочка вновь повстречала Милонега в яблоневом саду и осмелилась заговорить. Юноша держался учтиво, говорил весело и рассказывал интересно. Когда княжна обмолвилась, что ее гребень растрескался — тотчас попросил позволения поднести ей новый. И верно, через какое-то время он преподнес Ясне маленький яблоневый гребень, покрытый изящной резьбой.

— Возьми, госпожа, безделицу — золотую косу причесывать, радость приманивать!

Гребень девочке понравился несказанно.

— Благодарю тебя за подарок, советник!

Милонег и в самом деле стал уже полноправным советником молодого князя. «Батюшка тебя отличал, друг мой, и я твоим советам рад буду». И юноша старался. С той памятной охоты он вернулся бледный, помертвевший, себя винил, что государя не уберег. «Воины справные, охотники умелые — и те не поспели. С тебя какой спрос?» — махнул тогда рукой Белозор.

Милонег за эти годы, надо признать, полностью вник в управление городом, и теперь разбирался в делах Яруни не хуже родовитых княжеских ближников. Стожар уже не столько советы слушал, сколько поручал ему то одно важное дело, то другое решить самостоятельно, и знал, что дело будет сделано хорошо и в срок.

Остромысл делался все мрачнее. Юному князю он ничего не говорил — да и что сказать? Всë как будто бы делалось правильно. А что сердце болит, так это, верно, зима тяжелая грядет.

Зима и вправду оказалась тяжелой. Княгиня угасала, слабела. То в жар ее бросало, то в холод. Приходили знахари да волхвы, готовили отвары и зелья. Веселица их как будто бы пила, Ясна с Амелфой за этим строго следили, и жар вроде спадал, но силы не возвращались. Остромысл подымался в горницу, стучал своим посохом, бранился, уговаривал — все тщетно.

— Я мог бы помочь вернуть ей здоровье, но не в моей власти вернуть ей разум, — горько сказал он Стожару. Морщинистая рука легла на плечо молодого князя. — Не та это Веселица, что я знал прежде. Та жизнь любила, а эта вовсе жить не хочет.

Как холода ударили — княгиня из терема совсем перестала выходить. Сначала не хотела, а потом уж и не смогла. Так и истаяла, как свечка, не дождавшись новой весны. Но на губах улыбка застыла — видать, Древо Жизни сразу и приняло светлую душу в свой Чертог.

Стожар этот новый удар принял и пережил. Амелфа, конечно, горевала сильно, но за свои почти пять десятков лет научилась смиряться с потерями. «Она теперь с мужем любимым в радости обретается», — утешала она Ясну. «Довольно слез. Мы всегда будем помнить ее, милая, но должно жить дальше».

И Ясна старалась «жить дальше».

«Госпожа, ты нездорова», — замечал Милонег, встречая девочку — хотя, скорее, уже почти совсем девушку — в сенях терема. «Тебе следовало бы поберечь себя. Позволь, я принесу тебе целебную настойку из одолень-травы».

И приносил, и заваривал, и всячески окружал юную княжну заботой, впрочем, ни на волос не переступая черты, за которой сдержанная почтительность могла бы перерасти во что-то иное. Княжна без колебаний принимала из его рук все, что бы тот ни принес, хотя иногда ей казалось, что какие-то мелочи в ее самочувствии не стоят такого пристального внимания. Она пробовала говорить об этом советнику, но в ответ получала взгляд, полный искреннего сочувствия, словно говоривший «не обманывай себя».

По весне, когда вновь зашумели морские волны, высвобожденные из ледяного плена, а яблони стояли все в цвету, точно кружевные облака, — Ясна вышла на высокое крыльцо терема, одетая на новый лад. Поверх вышитой рубахи княжна теперь носила верхнее платье на широких лямках, с бисерным плетением и княжескими знаками. Волосы ее убраны были чуть иначе, чем прежде, и тонкая тесьма на лбу сменилась широкой повязкой с нарядной вышивкой. Ленты по краям повязки особым образом вплетались в золотистую косу. Амелфа умилялась и суетилась, растроганная превращением славной девочки в настоящую юную красавицу на выданье. Стожар улыбнулся и протянул сестре веточку цветущей яблони.

Шедшие к гриднице Белозор с Милонегом, увидев княжну, молча поклонились. А за обедом советник невзначай спросил у князя:

— Что ж, государь, неужто скоро думаешь сестру замуж отдавать?

— Новое платье — лишь знак, что сестра моя уже не ребенок, — отозвался Стожар.

— Оно-то так… а все же?

— Неволить не стану. Она только в возраст вошла, куда торопиться?

— Помнится, батюшка твой не желал дочку в Вентское государство сватать, и, если простишь мою смелость, скажу, что с тех пор госпожа не стала крепче здоровьем.…

— Разве была она больна при князе Радимире? — удивился Белозор.

— Больной она не сказывалась, а только отец и вправду расставаться с ней не желал. И я тоже торопиться не стану.

— Она кажется мне немного бледной, князь, — тихо проговорил Милонег.

— Что ты удумал! — возмутился Белозор. — Каркаешь, точно зловещая птица!

Князь взглянул на товарища, удивленный такой вспышкой.

— Не гневись, — ровным, спокойным голосом ответил Милонег. — Я всего лишь сказал, что княжна показалась мне бледной. Дадут Боги, и через несколько солнечных дней на ее щеки вернется привычный румянец…

Каким-то невероятным образом советник исхитрялся говорить так, словно его голос не доверял собственным словам.

От Стожара это, конечно, не укрылось.

Или журавль?

Собраться оказалось делом нехитрым. Не так уж много надо, если отправляешься не из дома — не домой.

Самое нужное уместилось в старый, сохранившийся еще с первого курса походный рюкзак не слишком вызывающих размеров: Алена, подобно сказочной героине, вынуждена была ограничиться только тем добром, которое могла унести на себе хоть сколько-то продолжительное время и желательно не надорвавшись. Остальное влезло в большой чемодан на колесиках и перекочевало — спасибо коменданту! — на хранение в подсобку. Алена не знала, что отвечать на вопросы о причинах столь поспешного отъезда, и отговаривалась «срочными делами».

— Сувениров хоть привези, что ли, как закончишь свои срочные дела! — крикнул вдогонку комендант, пристраивая на место ключи от бывшей Алениной комнаты.

— Обязательно привезу! — пообещала та уже с порога.

Знать бы еще, откуда их везти… Приняв наконец решение, Алена очень торопилась отправиться в это странное путешествие. И только теперь, выйдя на улицу с рюкзаком за плечами и с сумочкой, в которой не лежал ни один ключ ни от одной двери, она вдруг поняла, что не знает, куда, собственно, идти. На автобусный вокзал? Или на железнодорожный? И как там вообще называлось это место? Ягодное? Клюквенное? Черт, ну что-то простое же было, только недавно вспоминала.Малиновое? Малиновка? Клюквянка? Нет, не то… А, ладно. Сумасбродствовать — так сумасбродствовать!

Вокзал Алена выбрала железнодорожный: во-первых, он был ближе, во-вторых, поездкина поездах она любила, а наавтобусах— с трудом терпела.

На вокзале среди всяких сувенирных и продуктовых точек легко нашелся и отдел с картами итуристическими справочниками.Алена принялась перелистывать толстый путеводитель. Ну-ка, что тут у нас? Село Малиновое. Поселки Земляничное и Черничное. Станция Смородина. Ягодных сразу четыре в разных областях. И еще Ягодинская и Ягодино. О!Брусникино! Это, что ли? Или нет?

Алена вынула из сумочки свое золотистое перо — заложить страницу, но неловко перехватила книжицу и выронила и то, и другое. Путеводитель шмякнулся на прилавок переплетом вниз и раскрылся на предпоследней странице вместе с перышком. Алена осторожно подняла его, придерживая пальцем перо.

На развороте был напечатан фрагмент карты, отмечены ближайшие станции и некоторые населенные пункты. Лебяжье, Выдрово, Белогорск, Новолисино… Кончик пера мешал прочитать еще однослово, напечатанное шрифтом помельче. Девушка сдвинула его ногтем, пытаясь рассмотреть название крохотной точки.

Молодой парнишка скучалза кассой книжного отдела и украдкой разглядывал немногочисленных посетителей. К нему заходили нечасто, покупали еще реже, в основном открытки с видами города.Девушка с большим рюкзаком увлеченно листала туристический справочник. Продавец наблюдал, как она осторожно переворачивает страницы, не глядя копается в сумочке… Уронила книжку на прилавок… черт, только б не порвала…Разглядывает чего-то…

Девушка с рюкзаком вдруг подскочила как ужаленная и почти бегом кинулась к кассе, бережно прижимая к груди добычу. Парень удивленно покосился на нее: он еще не видел, чтобы покупатели так счастливо улыбались,приобретая туристические путеводители.

* * *

В поезде было уютно и как-то по-домашнемуспокойно. После изматывающих сомнений последних дней, судорожных попыток разобраться в огромной паутине станций и направлений, после суматошных метаний на вокзале между кассами ближнего и дальнего следованияАлена наконец почувствовала себя счастливой и умиротворенной. Она сидела на своей полке и с наслаждением откусывала по кусочку от теплого пирога с лимоном, запивая его горячим сладким чаем. Стакан с тяжелым серебряным подстаканникомприятно грел руку. Солнце потихоньку клонилось к горизонту, рассеивая теплые золотистые лучи среди розоватых берез. Алена смотрела в окно и думала от том, что теперь в ту бесконечную паутину дорог и путей вплелась и ее тоненькая ниточка.

Людей в вагоне было немного. Те, кто с детьми ездили на лето в деревни или на базы отдыха, уже повозвращались, а кто по делам — предпочитали скорые поезда, пролетающие сотни километров без остановок. Этот же поезднеспешно плыл сквозь последний летний вечер от одной станции к другой, даже маленькой — вроде той, что значилась конечным пунктом в Аленином билете.

Плавно наползла ночь. В вагонах выключили свет, стихли негромкие разговоры. Но Алена все еще сидела, рассматривая в окно ночное небо. Где-то в нем падали звезды, а по ту сторону Млечного пути переливалась маленьким ожерельем россыпьПлеяд.

* * *

Следующим утром Алена с колотящимся сердцем ступила на перрон. Так вот ты какая, таинственная Брусвянка…

Ничего таинственного — как, впрочем, и вообще необычного — вокруг не наблюдалось. Деревянное,чуть-чуть облупившеесяздание вокзала. Утоптанная пыльная дорога ведет куда-то вберезовую рощицу. Наверно, нужно идти по ней — других-то все равно не было. Куда-нибудьда выведет… В березах захлопали большие крылья, какая-то крупная рыжеватая птицазаметалась среди ветоки улетела. Алена вспомнила о своем золотистом перышке. Развеселившись, вынула его из сумочки, сунула в волосы и решительно зашагала подороге.

Дорога, однако, оказалась какой-то странной. Прошла сквозь рощицу и вывела в густой ельник по обе стороны, да еще начала петлять и раздваиваться. Алена выбрала левуюотвилку — та завела к болоту, да и превратилась в муравьиную тропку. Пришлось возвращаться. Пошла по правой— и та раздвоилась. Да что ж такое! Рюкзак уже оттягивал плечи, в животе урчало. Ельник смотрел на Алену изучающе.

— А она ничего, молодец.

— Тише ты. Сейчас как развернется да уедет обратно…

— Не уедет. А то может помочь ей?

— Ты-то поможешь, даааа!

— Да не шуршите вы! Напомогали уже, помогательницы. Пускай сама идет.

Алена поправила лямку рюкзака и уставилась на развилку дорог.

— Не смешно! — буркнула она в пространство.

— Вообще-то смешно.

— Ну тебе-то, ясное дело, лишь бы посмеяться. И повода не надо.

— Да затихнете вы или нет? А то досмеетесь, что она все-таки услышит! Вот я посмотрю, как вы тогда хохотать будете…

Верхушки елок закачались. С редких, случайных березок полетели листья. Еще по-летнему теплый, но по-осеннему сильный ветер налетел, взметнул Аленин шарф, выхватил перо из растрепавшихся волос и погнал вперед.

Алена не успела о чем-либо задуматься и просто побежала следом. Бежать с рюкзаком — так себе удовольствие, но скинуть его девушка не рискнула: во-первых, потом, чего доброго, не найдешь на этих дорогах, а во-вторых, на миг от пера взгляд отвернешь — и не заметишь вообще, куда улетело-то…

— Лети, перышко,

За ясным солнышком,

Покажи ей, не тая,

Где лежит ее судьба…

— А то оно без тебя не разберется, куда лететь…

По счастью, бежать пришлось не слишком далеко. Ветер начал стихать. Алена, задыхаясь, почти вывалилась на лесную поляну и увидела, как перышко плавно опустилось… ровнехонько на крышу стоявшего там старенького, заляпанного грязью УАЗика-«буханки». Девушка огляделась в поисках хозяина машины, никого не увидела и осторожно подошла вплотную. Встала на цыпочки, изо всех сил вытянула руку, пытаясь нашарить на крыше свое перо — какое там! Даже подпрыгнула — без толку. Видно, прямо в серединку упало. И ветер, как назло, стих окончательно. Вот неудобно получится, если сейчас выйдет водитель и спросит, чего она возле машины отирается. А что отвечать? Что перышко уронила? На крышу? Смешно, да. Ветку, что ли, поискать какую подлиннее…

Повернулась — и точно! Перед ней стоял молодоймужчина в серо-зеленой охотничьей куртке. Голова была повязана банданой — тоже зеленой.Он широко улыбался.

— Такая маленькая, а с таким рюкзаком, да еще прыгаешь. Неужели удобно?

— Не так чтобы очень, — буркнула раздосадованная Алена. Мало того, что ситуация сама по себе дурацкая, так еще и мужик незнакомый над ней подшучивает!

— Не допрыгнула, что ли? Ладно, подвинься-ка, я достану, что ты мне там на крышу посадить умудрилась…

Хозяин машины дернул боковую дверь, легко вскочил на открывшуюся подножку и заглянул на крышу. Алена, отошедшая ему за спину, не видела, как мигом исчезла улыбка, стоило ему увидеть перо.

— Это, что ль, твое сокровище? На вот, держи.

— Спасибо огромное! — Алена схватила «сокровище» и затолкала в сумочку. Мужчина тем временем внимательно оглядел лес по краю поляны и снова повернулся к Алене.

— Да не за что. А ты откуда вообще? И, главное, куда?

— Я… я в Брусвянку. Далеко она?

— Брусвянка-то? Брусвянка есть станция, а есть поселок. Тебе в поселок?

— Угу. На станции я уже была.

— Ясно. Ну давай подвезу, что ли. На «буханке»-то всяко быстрее будет, чем пешкодралом через лес, да еще с чемоданом твоим… Да сними ты его, я сам закину… Там справа скоба — рукой за нее держись покрепче, исмотри, головой не стукнись, когда поедем. Дорога ничего, но иногда того… потряхивает. Нашла? Отлично!

Мужчина с грохотом захлопнул за Аленой боковую дверь, обошел машину, залез в кабину. Передняя дверь хлопнула еще громче.

— За скобу держаться не забывай! — крикнул он Алене через плечо. «Буханка» фыркнула и бодро поехала через поляну, переваливаясь с боку на бок.

На старой ели покачнулась ветка, и вдалеке захлопали крылья.

* * *

— Надо было тебе не в Брусвянке выходить, а чуть подальше, в Новолисино. Там можно напрямки дойти. Путаница одна с этими названиями! Уж если называть деревню и станцию одним именем, так они рядом должны быть, верно?

— Угу…

— Вообще можно, конечно, и по карте посмотреть, но люди как станцию видят, так и все…

— На каких-то, может, и можно, а на моей вонтолько сама станция иотмечена. А поселок — нет.

— Даже так? Ну, беда с этой топографией… А ты в Брусвянку как — по делу или что?

— А я… сама не очень пока поняла. Долгая история.

— О, долгие истории это хорошо. У нас дорога тоже не ближняя, по таким ямам сильно не разгонишься…

Дорога и в самом деле была такая, что машину то и дело потряхивало, а временами и вовсе напоминала аттракцион «американские горки».

И Алена рассказала, стараясь не вдаваться в детали, что съездить в Брусвянку ей посоветовала незнакомая девушка в случайном разговоре. Места, мол, красивые, ягодные, и вообще стоит посмотреть. Вот и поехала.

— А ты легкая на подъем!Ягод у нас полно, это верно. Да и грибов тоже. И посмотреть есть на что. Видать, правду говорят: слухами земля полнится!Если ужк нам так издалека ездить стали, — улыбнулся мужчина. — В нашем медвежьем углу туристы — гости нечастые…

— Но бывают же?

— Ну… иногда случается.

Прозвучало это как будто слегкой усмешкой, но лица водителя Алене со своего места было не видать. Может, и послышалось.

— А почему бы не ездить, если место такое хорошее?

— Хорошее, да неудобное. Сложилось у нас здесь что-то вроде заповедника. От города далеко, поезда тут почти не останавливаются,а дорога — сама видишь, лесная, на абы какой машине не проехать. Это еще что, сейчас повернем, вообще вприпрыжку поедем. Ты там осторожно,головой не ударьсяи скобу не выпускай!

Алена за эту скобу и раньше придерживалась, а теперь вцепилась намертво. И вовремя: дорога сделалась совершенно не проезжей. «Буханка» подскакивала, точно норовистая лошадь. За сиденьями с грохотом перекатывались какие-то канистры.А впереди почти на всю ширину раскинулась водная гладь, по которой плавали рыжеватые хвоинки. Теоретически это должно было называться лужей, но по размерам больше напоминало небольшое озеро.

— Мы ж там не проедем! — пискнула Алена.

— Мы-то как раз проедем, — усмехнулся водитель. — А кто другой увязнет… Вон, направо глянь!

«Буханка» вошла в воду, подняв столб брызг, и ювелирно прошла левыми колесами по земле, а правыми — по лежавшему на дне бревну. Алена глянула в окошко: на обочине стояло засохшее дерево, к которому были прибиты десятки табличек с автомобильными номерами.

— Это… это те, кто…

— Ага. Кто торопится очень и умных советов не слушает. Говоришь им: сейчас нет дороги, не проедете, или потом приезжайте, или ждите, пока я вас перевезу — нет, им позарез самим хочется. Ну и застревают намертво. Связи тут почти нет, да и кому звонить? Выходят, пешочком ползут, встречают кого из местных… Ну в итоге я же их и вытаскиваю.

— И потом в поселок везете?

— Да какой там потомпоселок! — развеселился водитель. — Они там злые уже, как шатуны по весне, недовольные, по колено в грязи изваландались, ноги мокрые, и машина после такого плаванья хорошо если до города доедет… В общем, на этомих туризм обычно и заканчивается.

— Но кто-то же доезжает? Как та девушка из парка? — допытывалась Алена.

— Кто-то, конечно, доезжает, — пожал плечами водитель. — Кто слушает, что ему говорят, и ерунды творить не пытается. Да и мы уже почти доехали, кстати. Сейчас сама все увидишь.

Алена приникла к боковому стеклу. Неужели сейчас она наконец встретится с «особенными местами», и станет понятно — правильно ли она выбрала между синицей и журавлем?

Змеехвостка

Пролетели майские грозы, растрепали яблоневый цвет. Князь, помня намеки советника, все чаще присматривался к сестре и невольно подмечал то круги под глазами, то маленькую ладонь, украдкой прижатую ко лбу. Однажды Белозор столкнулся с княжной в сенях и едвауспел подхватить ее за плечи: девушка вдруг пошатнулась и чуть не упала.

— Что это ты, Ясна Радимировна, на ногах не держишься? Что с тобой?

— Ничего, ничего, видно, голова закружилась, — торопливо ответила княжна. — Сейчас на свежем воздухе пройдет. Спасибо тебе!

Белозор проводил девушку на крыльцо, усадил на маленькую резную скамеечку и, нахмурившись,зашагал прочь. До этого дня он решительно отрицал любые намеки на нездоровье княжны, но теперь призадумался — а ну как правда? Вечером сходил к матери, посоветоваться. Амелфа обещала смотреть за княжной внимательнее.

Вскоре весь терем провожал каждый шаг Ясны пристальными беспокойными взглядами. Хотела было княжна с девушками-подружками сходить в прилесок, посмотреть, не расцвела ли белая ветреница, — да брат не пустил. Нечего, мол, по лесу разгуливать в такое переменчивое время: то солнце припечет, то ветер проберет, то дождем зальет. Еще простынешь! Не иначе как советник лишнего наговорил…

Но и без долгих прогулок княжна стала болеть. Какой-то недуг подтачивал ее. Девушка пыталась все скрывать, но какое там! Один раз чихнешь — и сразу вокруг карусель поднимается. Княжна все чаще запиралась в горнице, все реже улыбалась.

— Нет ли на госпоже проклятия какого? — однажды потихоньку спросил Милонег у князя. — Изменилась она…

Стожар поспешил в святилище. Но искать Остромысла пришлось долго — совсем постаревший, замкнутый и нелюдимый, волхв теперь подолгу бродил где-то в лесах или спускался к морю какими-то одному ему ведомыми звериными тропами.

— Что, княже, неспокойно тебе нынче?

Юноша резко обернулся и увидел Остромысла, неслышно подошедшего сзади. Поклонился.

— Здравствуй, старче.

— Что ж, и тебе не хворать, молодой вождь. Я ждал, что ты придешь. Какой же вопрос терзает тебя? Какой ответ ты ищешь в этих лесах?

— Старче… Моя сестра… Как будто бы нездорова. И я хотел просить тебя о совете… Нет ли какого средства для нее?

Стожар помнил, как Остромысл приходил лечить его мать. Тогда он сразу сказал «нет». Что-то теперь решит? Ведь Ясна совсем юна и хочет жить…

Однако волхв ответил совсем не то, о чем его спросили.

— Доводилось ли тебе, княже, ловить змеехвосток?

Змеехвостками звали морских придонных тварей. Тело у них было маленькое, в форме звездочки, а от него росли тонкие ветвистые щупальцадо четырех пядей в длину, извивающиеся,точно настоящие змеи.

Стожар озадаченно покачал головой. Его ли дело ловить подобную дрянь, да и зачем бы? Но старик и не ждал ответа.

— Чуешь ли ты, — продолжал волхв, — как расползается зло по Яруни? Как щупальца его, словно у змеехвостки, тянутся, тянутся всюду — сперва оплели твой терем, потом доползут и до изб, огородов, опутают пашни и леса, и самую землю… Я давно вижу его ростки то тут, то там. Но по частям змеехвостку рубить бесполезно, новые отрастут. Все пять хвостов разом отсечь надобно от тела, тогда только она погибнет.

— Старче, прости. Темны для меня твои речи, в скудном своем разумении я не в силах их постичь. Смилуйся, скажи прямо — какое такое зло угрожает Яруни? И где искать те хвосты, которые следует отсечь?

— Княже, если б я знал, в чьих недобрых руках скрываются те хвосты, — клянусь отцом нашим Яровитом, клянусь последним колоском, что оставляют на поле в дар благим силам, — я бы уж давно сказал тебе! А сыскать хорошо бы не только хвосты, но и голову.

Стожар понуроопустил взгляд. Что же делать? Отца, решительного в своих мыслях и действиях, больше нет. Милонег? Если б он что-то знал, верно, тожеуже сказал бы. Ну ничего. Он, молодой князь, сын и наследник отважного Радимира,выслеживал в лесу хитрых зверей и вел дела с теми, с кем в спорах прежде доводилось вынимать мечи из ножен.Неужто неотыщет врага?

— Но это правильно, что ты пришел ко мне сегодня, — вдругпродолжилОстромысл с чуть заметной улыбкой. — Долгимиднями я просил Богов о подсказке, и сегоднямилосердные Боги послали мне ключ.

Стожар медленно поднял голову. В сердце снова разгоралась надежда.

— Не томи, старче, скажи скорее, что за ключ?

— «Скорее» не скажу. А ты поди сейчас домой, людей верных собери. Да не в гриднице, при всем народе, с ними говори, а каждому, кого выберешь, тихонько слово шепни. Вели им приходить на восходе к святилищу на холме, с оружием и на добрых конях. Сам тоже приготовь, что тебе надо, в поход. Долго ли, далеко ли идти — не скажу, не спрашивай. Не ведаю. Возьми свой добрый меч, да лук со стрелами… да что тебя учить, ты лучше меня знаешь. И вот что: вещи, какие, по твоему разумению, взять надо, сам своими руками уложи. Ни слуг, ни кого другого даже за старой ветошью не посылай, которой сапоги чистить… Да не болтай лишнего никому. Понял меня? Никому!

— А матушке как же? И сестре?

— Я завтра сам все скажу, кому следует, как вы уедете. Ну так понял ты меня?

— Понял… — прошептал ошеломленный князь. — А скажи еще, старче… сколько людей брать?

— Полдюжины мало будет, дюжины много… Девятерых возьми. И среди них Белозора — непременно. Верно ли я слыхал, что он тебе побратим?

Князь и вправду вершил когда-то обряд побратимства с младшим сыном Амелфы, сказав о том лишь отцу. Верно, Радимир посчитал нужным передать это волхву.

— Верно, старче.

— Вот и славно. Ступай же, и приходи завтра на рассвете.

Стожар исполнил, что было велено: отобрал девятерых самых близких витязей из дружины, приказал им быть на рассвете на священном холме, готовыми к походу. Сам сходил в баню, изгоняя скверну из тела. Приготовил заплечный мешок, сменную рубаху, начистил оружие, проверил стрелы в колчане. Осталось только доброго коня оседлать — и в путь.

— Государь!

На пороге клети стоял Милонег.

— Прости, государь, за дерзкое любопытство… Но ты ведешь себя как человек, который куда-то собирается. Позволь спросить — это правда так?

Стожар махнул рукой — проходи, не стой на пороге! — и плотно прикрыл дубовую дверь. Затем с неохотой ответил:

— Правда. Но больше ни о чем меня не спрашивай, и сам никому ничего не говори.

— Как скажешь, государь, — поклонился советник. — А только все ж спрошу: на кого город оставишь?

— Ты друг мне и советник —вот ты и проследи за порядком, покуда я буду в отъезде. Справишься?

Милонег еще раз поклонился и вышел из клети.

Стожар задумчиво посмотрел ему вслед и снова запер дверь.

* * *

На восходе князь с девятью своими дружинниками встали у стен святилища. Остромысл призвал к ним благословение Бога-Яровита, да милость Неба, Земли и Моря. Юному князю волхв повесил на шею серебряный триглав — священный знак о трех лепестках.

— Княже! Отправляешься ты теперь в дальнюю сторону. Не могу я разгадать, что именно ты должен добыть и принести сюда, но знаю: есть где-то средство, что спасет твою сестру и защитит всю Ярунь. Без него мы все слепы и не можем распознать сердца, из которого ползут ядовитые щупальца. А путь тебе укажет вот это.

И под пристальнейшим взглядом десяти пар глаз старик вынул из-за пазухи большое золотое перо. Удивительно ярко сияло оно, и на его кончике сверкало иссиня-изумрудное пятнышко.

— Вот, возьми, князь, и береги его. Для тебя я нашел его: ты молод, полон сил и сердце твое горячо. Идите сейчас к Большим воротам, что выведут на лесную дорогу из Яруни. Там, на этой дороге, пусти перо в воздух и ступай за ним следом, и спутники твои пусть не отстают от тебя.

Стожар с трепетом принял чудесный дар из рук старца.

— Благодарю тебя, добрый мой кудесник! Но что за дивная птица дала тебе это перо?

— Аль ты не догадался? — усмехнулся старик. — Ничего, время придет — узнаешь. Ступайте, сыны Яровита, и ворочайтесь с честью!

На лесной тропе

Стожар со спутниками выехал за ворота Ярконы, вынул золотистое перо и пустил его по ветру и прошептал, что сердце подсказало:

Лети, перышко,

За красным солнышком,

Да открой мне, не тая,

Где лежит судьба моя!

Ветер подхватил перо и понес, не роняя — все дальше, дальше…

Всадники мчались за ним и час, и другой, много верст уже оставили позади.

И вдруг раздвоилась дорога, и пера стало не видать.

— Возьми половину людей и скачи по левой дороге, — крикнул князь Белозору. — Я же со своей половиной поеду по правой. Кто первым отыщет перо — пусть трубит в рог!

Разделились. Скачет князь со своей четверкой дружинников, пока те не начали отставать.

— Дайте коням передохнуть и догоняйте! — приказал Стожар и продолжил путь один: боязно было упустить драгоценное перо. Еще сколько-то промчался — и выехал на полянку, на полянке — гранитный валун, поросший мхом, на том валуне сидит прекрасная девушка в богатом платье из красной и золотой парчи, на голове — золотой венчик, в ушах — серьги золотые, глаза — точно мед или янтарь, волосы — огненные, а в руках девушка держит его перышко.

Стожар спешился, подошел к девушке, поклонился.

— Здравствуй, девица-краса! Прости, не ведаю, как называть тебя. Не мое ли перышко гадальное у тебя в руках?

Девица с камня соскользнула, стоит, улыбается чуть насмешливо.

— Здравствуй, ярунский князь, — отвечает. — Перышко-то было твое, да ты его упустил, а я поймала. Теперь снова по ветру пускать придется, чтобы закончить гадание .

— Не отдашь ты мне его назад? — улыбается князь. — Я тебе в обмен подарю, чего пожелаешь: тканей ли драгоценных, ларцов резных — только скажи, что тебе любо!

Девица же только рассмеялась:

— А ты, вижу, не признал меня?

Князь смутился.

— Прости, славная, не прими за обиду, да только сдается мне, что прежде я тебя не встречал. Уж не позабыл бы!

— Ну хорошо. Тогда знай, что я здешних мест хозяйка и госпожа. Тканей парчовых и ларцов резных я сама подарить могу сколько хочешь.

Совсем неловко князю стало. И верно ведь: уж на что сестра его — в Яруни первая госпожа, а и у ней платье поскромнее, и вместо золотого венца — повязка вышитая. Ох, непростая девица!

— Чего же ты за перо мое хочешь, красавица? Оно не из злата, не из серебра, ценность в нем для других невеликая. А мне оно дорогу укажет к средству, что сестру мою вылечит…

— Ох, князь, сам ты не ведаешь, что в руках держишь, и что оно значит… Ну да ладно. Загадаю я тебе три загадки. Ответишь — и получишь перо,а то еще и награду дам.

И улыбнулась так, что у князя отчего-то сердце кольнуло.

— Что ж, изволь.

— Слушай же первую загадку: не князь, а в короне, не учен, а часы считает, два раза рождается, один раз умирает.

Недолго думал Стожар. Тоже улыбнулся.

— Этим утром, когда я за ворота с верными людьми выезжал и перышко по ветру пускал, он как раз за спиной у меня пел, восходящее солнышко приветствовал. Первый раз родился в яйце, второй раз — из яйца. Словом, ответ на твою загадку — петух.

— Верно! Тогда вот тебе вторая загадка: со всяким ходит, никому слова не молвит, поутру ростом в сажень, в ясный полдень — с пядень, к вечеру — через все полетянется.

Тут уж задумался было князь, да на его счастье день стоялясный, солнечный — и ответ нашелся быстро.

— Всякий имеет свою тень, и никто от нее слова не слыхал. В ясный полдень она невелика, а на закате растет, пока солнце не зайдет.

— Ладно же. Это все пока в шутку вопросы были, не всерьез. Теперь же главный вопрос задам — и смотри, отвечай сразу! Скажи, князь, что драгоценнее всего на свете?

Тут юноша и мгновения раздумывать не стал.

— Драгоценнее всего — верность и честь. Любое сокровище потерять можно и обратно найти, ане найдется— так и без него прожить. А честьежели разпотеряешь да верность нарушишь — обратно уже не вернешь.

Девушка на этих словах так внимательно на князя посмотрела, словно от них ее жизнь зависела.

— Верно, достойный ты человек, князь, — медленно проговорила она наконец. — Возьми свое перышко, далеко ему еще лететь.

— Спасибо, красавица! — тут Стожар лукаво улыбнулся. — Обещала ты мне еще награду…

— Какую ж ты награду желаешь? — усмехнулась девушка.

— Сделай милость, открой мне, как звать тебя?

— И только-то? Звать меня Ружаной-Златогоркой, а прозвища сказывать не стану. Ни к чему тебе. А узнаешь сам — что ж, видно, так тому и быть.

Имя-то у нее и вправду такое было, отец его дал.Но ни одному человеку его слыхать прежде не доводилось.

Князь поклонился.

— Теперь позволь, товарищей своих покличу, путь продолжать.

И начал в седельной сумке рыться, искать рог. Вынул — и удивился. Рог оказался батюшкин, тот самый, дареный, с перламутром и камнями самоцветными.

— Вот странно! Как будто я себе другой в сумку клал… Перепутал, что ли, чего поутру? Ну ладно, уж какой есть…

Но стоило князю поднести рог к губам — Ружана вдруг как кинется к нему!

— Стой! Не труби в него, князь!

Стожар удивленно посмотрел на девушку.

— Отчего же?

— Обещала я тебе награду — вот сейчас ты ее и получишь, да такую, что дороже и золота, и серебра. Жизнь твою тебе сохраню. Рог этот — злое творение недобрых рук, и голос его призывает одну лишь беду. Уж не знаю, как он к тебе попал — но прошу, разбей его!

Посмотрел князь на рог, затем на девушку, затем снова на рог… Дорогой подарок разбить, да не ему самому — покойному отцу подаренный?

— Послушайся меня! Я правду говорю тебе!

Глаза медово-янтарные искрами сверкают, насквозь глядят.

Князь пожал плечами — и как шарахнет рогом о замшелый валун!

И тут — удивительное дело! — самоцветы, что из рога посыпались, все почернели и грязной водой в землю ушли, золото с шипением растаяло, а на осколке, что у князя в руке остался, изнутри стали видны какие-то письмена на незнакомом языке. Уж на что юноша, привычный к оружию, лошадям и охоте, в колдовстве не разбирался ни на волосок — а и он почуял, как недоброй волей повеяло от этих знаков. Осколок задымился, треснул на кусочки и рассыпался в труху.

Стожар пристально взглянул на девушку.

— Ведунья ты? Или божество какое? Уж не дева ли-птица, что судьбами ведает, про которую мне в детстве нянюшка сказывала?

Ружана рассмеялась.

— Плохо ты слушал свою почтенную нянюшку, князь! Ну какая из меня птица? — и краешек подола приподняла, так что стали видны сафьяновые башмачки. — Видишь, ногами по земле хожу!

Однако надо было звать людей, и Белозор, чего доброго, далеко уже успел ускакать по левой дорожке — как теперь сыскать его?

Ружана зашла за валун, затем вышла — и протянула князю другой рог. Был он совсем простым, без единого украшения, глазу не за что зацепиться.

— За то, что послушал меня — вот, возьми. Он хоть и прост на вид, и неказист, но голоса его хватит, чтобы друзья услышали тебя, где бы ты ни был. Прощай же, князь, и доброй дороги!

— Постой! — крикнул Стожар. — Скажи, свидимся ли еще?

— Может, и свидимся, если позвать сумеешь, — лукаво улыбнулась девица, подошла к валуну — и тут за спиной князя раздался конский топот. Его четверо спутников наконец его догнали. Пока князь оборачивался — девица пропала, точно не было ее.

Стожар взял рог, затрубил — и отозвался рог Белозора откуда-то издалека, а вскоре и сам Белозор со своей четверкой подоспел.

— Что, князь, нашел перо?

— Нашел, — ответил Стожар, а сам про себя добавил: «Перо-то нашел, да покой сердечный, видно, навеки потерял!».

* * *

В полдень, когда красное солнце высоко стояло над Ярконой, Остромысл собрал людей на торговой площади.

— Князь и его ближние воины отправились сегодня утром в путь по велению Богов и с моим благословением. Советник Милонег будет решать ваши дела и принимать торговые ладьи, покуда не вернется государь, а вернется он скоро.

Встревоженная Ясна еле дождалась, пока сумела остаться с Амелфой наедине.

— Что ж теперь будет, тетушка? Куда Стожар отправился? Что с ним станется?

— Ничего, милая, все будет хорошо, — ласково и уверенно отозвалась та. — Да и Белозор с ним рядом… Не пропадут!

Белозор… Верно, любила его удача, все ему удавалось, а если и случалось в бою рану получить — через две седмицы был уже здоровее, чем прежде. Нрав у Белозора был задорный, веселый, бесстрашный. По малолетству они со Стожаром княжну, хоть она и девчонка, тоже приглашали в свои забавы, но оберегали даже в игре. А потом Ясна подросла — и переменился Белозор, словно и не знал ее прежде. Слова лишнего не скажет, в глаза не взглянет, да и вообще как будто десятой дорогой ее обходит. Много раз хотела она спросить — за что, мол, невзлюбил ты меня, сын любимой тетушки, друг милого брата, при княжеском тереме взращенный и вскормленный? Чем я тебя так обидела, чем провинилась, что как с чужой со мной держишься? Не спросила, конечно. Как такое спросишь, да еще у человека, который в глаза глядеть не хочет? Ни с братом, ни даже с Амелфой Ясна не осмеливалась заводить об этом разговор. Еще скажут, что примерещилось все. Или того хуже, меж собой перессорятся…

И вот оба они теперь невесть где ходят, неведомо что ищут… как тут не тревожиться? Разве только Богам молиться…

* * *

А к пристани Ярконы и в самом деле зачастили торговые ладьи, груженые шелком, пряностями, самоцветами, утварью из редкого заморского дерева. На пристани купцов встречал Милонег, честь по чести провожал к торгу.

Как-то раз подходит к нему торговый человек, несет большой ящик. Советник и говорит — мол, сейчас на торг пойдем, туда и отнесешь. Но гость пригляделся к юноше повнимательнее и отвечает:

— То не для торга, а лично в руки передать велено. Ты ли Милонег, советник княжеский?

— Я, — отвечает.

— Тогда твой этот ящик, держи.

— От кого хоть?

— Как звать — не ведаю, но сказал он, что в ящике и письмецо для тебя есть. Сам прочтешь, сам все узнаешь.

Пока народ толпился на торговой площади, советник заперся с ящиком в своем покойчике. Вскрыл — а там дюжина голубей, все как один черно-белые, и кожаный мешочек, доверху набитый всякой всячиной. Сыскалось в нем и письмо…

Лесная кудесница

И день, и два, и три дня летело золотистое перышко. Порой дорога была хорошей и ровной, порой — трудной и извилистой, а то и вовсе никакой дороги не было, и тогда приходилось идтинапрямик через густые леса и дикие болота. Иногда, чтобы дать передышку коням и людям, Стожар ловил его и прятал у себя на груди. Тогда кто-нибудь из воинов шел на поиски ближайшего ручья или озерца, остальные же очерчивали круг, разводили костер…

На седьмой день вывело перо на утоптанную тропинку. Вдруг неподалеку раздались крики, следом просвистела стрела, лязгнуло железо…

— Приготовиться к бою! — приказал князь спутникам, и сам схватил меч.

Перо летело над тропой, крики делались все ближе. Вот расступился ельник, и перед князем открылось маленькое поселение. Четыре длинных покосившихся хижины жались к стене леса, точно пытались спрятаться, в стене одной из них торчала стрела. Два десятка хорошо вооруженных всадников стояли кольцом, держа наготове копья и луки. Их лошади потоптали скудный огород, но всадников это ничуть не заботило. Немногочисленные жители поселения теснились перед одной из хижин, и на лицах большинства была написана обреченность. Князь мельком заметил: среди них были в основном женщины, несколько стариков и трое мальчишек лет тринадцати. Взрослых мужчин можно было пересчитать по пальцам одной руки. Они пытались прикрыть остальных, но длинные копья тянулись со всех сторон.

— Еще шутки шутить будете? Вторую стрелу не в бревно пущу, а прямо промеж глаз! — рявкнул один из всадников, отвечая, видно, поселянам.

— Нет здесь больше никого. Берите, что надобно, и ступайте с миром, — тихо и медленно проговорил старик, стоявший впереди всех, с вышитой тесьмой вокруг седой головы.

— Ах ты, лесной пень!

Всадник замахнулся было копьем, как вдруг ели за хижинами всколыхнулись, и вперед выбежала молодая русоволосая девушка, на ходу вскидывая луки прилаживая стрелу. Она тяжело дышала, точно бежала изо всех сил. Старик обернулся и в отчаянии закрыл лицо руками.

— Тронешь его — и не успеешь даже пожалеть, что родился на свет, — выкрикнула девушка. Голос ее звенел от ярости, как натянутая тетива.

Всадник расхохотался.

— Допустим. Только потом от всего этого сброда даже косточек не соберут, а ты — ты на это любоваться будешь, уж мои люди проследят, поверь мне. Ну так что, пойдет тебе такая цена или еще поторгуемся?

Старик шептал что-то — может, молился. Девушка смотрела на всадников, точно затравленная волчица.

Всадник уже готов был отдать какой-то приказ, как вдруг золотистое перо пролетело через головы людей и опустилось у ног девушки. Тотчас на тропе показались десять воинов на ярунских конях.

Головы нападавших разом повернулись. Старик с вышитой повязкой мигом подобрался к девушке и отчаянно что-то зашептал, кивая на лес, но та осталась стоять на месте, как была — с поднятым луком.

Стожар вышел вперед.

— Что вам нужно от этих людей? — властно спросил он у всадников.

По кругу пронесся тихий недоуменный шепоток: «ярунский князь». Было чему удивляться: люди из Яруни редко когда появлялись в других местах, предпочитая принимать гостей — если принимать вообще — у себя дома. А уж чтобы они разъезжали не по морю, а по лесам — и вовсе небывалый случай! И не кто-нибудь, а сам князь!

Однако главарь нападавших быстро принял решение. Князь там или не князь, а людей у него вдвое меньше, да и бросать лакомый кусок не хотелось: разбегутся, потом сыщи их всех опять да застань врасплох…

— Что нужно — это наше дело, тебя не касается. Надо мимо проехать, так проезжай, не держим. В наших землях наши законы.

— В ваших? — насмешливо переспросил князь. — Вот это — ваши земли? Может, и огород — ваш? Или вы из тех, что промышляют разбоем и называют своим украденное и отобранное в неравном бою?

Стожар был прав. Именно разбоем и промышляли эти всадники, сбившиеся в разношерстную, но очень умелую свору со всех концов света, в котором не нашлось бы ни одного очага, где ждали хоть кого-то из них — и очень не любившие, когда им об этом напоминали.

Всадники уже окончательно развернулись к ярунцам.

— Насчет неравного — это ты правильно заметил, — хищно ухмыльнулся главарь.

И бой действительно начался.

Старик с вышитой повязкой на лбу тотчас кинулся уводить и прятать людей. Он пытался уволочь и девушку с луком, но какое там! Она стояла намертво и прицеливалась в разбойников, хоть пока и не решалась спустить тетиву, боясь ранить ярунского воина. Ярунцы, впрочем, сражались решительно и умело, и в какой-то момент стало ясно, что разбойникам не особо поможет даже численное превосходство. Один из них, поняв это раньше остальных, выскользнул из сражения и попробовалподобраться к хижинам — тут и настигла его стрела.

Наконец силы разбойников стали иссякать: биться с молодыми, хорошо обученными воинами — совсем не то же самое, что нападать на плохо защищенные обозы или такие вот хижины. Кто-то остался неподвижно лежать на лесной земле, многие были серьезно ранены и не видели смысла сражаться дальше. Один за другим они бросали мечи, скидывали поясные кошели и ножны — и уползали прочь… Главарь, зажимая рану в левой руке, тоже отказался продолжать бой:

— Довольно! Я уступаю тебе. Делай тут, что пожелаешь, забери наших лошадей, только позволь мне уйти живым.

Стожар кивнул. Ему и его людям нелегко далось это сражение. Раны-то заживут, лишь бы все его воины были живы — а в этом князь пока не был до конца уверен.

Противник бросил на траву меч, пояс со всем, что на нем висело, высыпал колчан стрел. И осторожно, боком, двинулся к лесу.

Ярунцы перекликались, осматривали друг друга, сыпали бранью вперемешку с шутками. Старик с повязкой на лбу медленно двинулся им навстречу, и в его выцветших глазах стояли слезы.

Девушка осторожно опустила лук, но двигаться с места не спешила. Точно зверь, выходящий из логова, она осматривала все вокруг. И краешком взгляда увидела, как от леса отделилась фигура человека, только что скрывшегося в нем, как этот человек наклонился и резким движением выхватил из голенища сапога нож, замахнулся…

— Сзади!!! — закричала она, снова вскидывая лук. Стрела полетела — но полетел и нож. Князь, с замиранием сердца пересчитывающий товарищей и слушающий их дружескую перебранку, на крик обернуться не поспел.

* * *

Боги земли и леса,

Ясного поднебесья,

Боги ветров могучих,

Боги ручьев бегущих,

Боги молний и грома,

Боги родного дома,

Боги Жизни и Смерти,

Боги подземной тверди,

Услышьте меня, явитесь!

Силою поделитесь,

Влейте в добрые травы

Средство от злой отравы!

Явитесь, явитесь, явитесь на этот зов —

Уймите, уймите, уймите из раны кровь!

Белозор нервно расхаживал взад-вперед перед хижиной и прислушивался к голосу, нараспев творящему заклинания. Никогда еще ему не было так страшно, как теперь. Даже с зажмуренными глазами юноше мерещилось смертельно бледное лицо побратима и нож, вошедший в тело по самую рукоятку. Если бы он только мог, он бы отдал хоть всю свою кровь, чтоб перелить ее в жилы князя! Но целительство Белозору было неведомо даже в самой малой доле.

Оставалась лишь одна тоненькая ниточка надежды: та самая девушка, чья стрела пробила горло подлому убийце, слыла тут могучей ведуньей. Уж третий день она колдовала над едва живым Стожаром, никого не впуская и лишь выставляя на окошко ведерко, если требовалось принести воды из колодца.

— Боги любят ее, они услышат ее зов, — мягко сказал старик Ёрш, когда истекающего кровью князя внесли в убогий домишко, и девушка, ни говоря ни слова, просто заперлась с ним наедине. — Твой друг вернется к нам.

Они здесь все говорили на какой-то незнакомый лад, и многие слова приходилось переспрашивать, но в целом речь была понятной. Голоса у здешнего люда звучали напевно и ласково.

Маленькая община отнеслась к ярунцам не просто с почтением — с горячей благодарностью, которую, впрочем, старались выражать ненавязчиво. В первый же день гостям отвели целую хижину и выставили на длинный деревянный стол все лучшее, что только смогли отыскать. Раны, по счастью, у кого и были — оказались не слишком серьезными, и местные женщины живо промыли их чистой водой и перевязали.

К вечерус охоты вернулись мужчины племени, и на костре зажарили всю пойманную добычу.

— Спасибо вам, добрые люди! Все наше племя в долгу перед вами. Будьте нашими гостями, а то и вовсе оставайтесь, если пожелаете! — произнес Ерш, кладя первый кусок на тарелку Белозору.

— Мы поступили, как велел нам наш воинский долг, и только выполняли приказ нашего князя, — ответил Белозор. — Я рад, что мы сумели помочь вам. Видно, нелегка ваша жизнь в этом лесу?

— Лес наш хорош, — ответил старик, — лес добр и щедр к нам. Он дает нам пропитание, он греет нас и укрывает. Увы, не от всех можно укрыться… Когда мужчины уходят на охоту, остальным следует быть особенно внимательными, но порой случается и так, что нас застают врасплох…

— Прости, почтенный хозяин, — осторожно проговорил один из ярунцев, тщательно подбирая слова, — прости, но я не совсем понимаю, зачем же нападать на вас? Не сердись на мои слова, но я не вижу у вас ни золота, ни серебра, ни тонкого шитья, ни богатых одежд…

Старый Ерш не обиделся, наоборот — хитро прищурился.

— Это ты верно говоришь, друг мой. Нас мало, и мы живем, как живется, тем, чем Боги пошлют. На что нам тут золото и тонкое шитье? Нам требуется то, без чего жить тяжко, а сделать самим — не хватает рук или умений. Когда нужно, мы это покупаем — да, нам тоже известны тропы, ведущие к торговым путям, — но платим не золотыми монетами… Вот, гости желанные, взгляните — вот то, что наше племя скопило за долгие зимы упорным трудом…

Старик поднялся и поманил ярунцев в маленькую комнатку. Там он с гордостью открыл один из стоявших у стены деревянных коробов. Под крышкой оказались меха, роскошью значительно превосходившие все те, которые прежде доводилось видеть княжеским ратникам — а ведь в Яруни тоже добывали и соболей, и лис, и белок!

— Вот этими шкурками мы и платим на торгу, — проговорил Ерш. — Возьмите их себе, желанные гости, в дар от нашего племени!

— Спасибо тебе, добрый хозяин, — твердо ответил Белозор, — но подарок твой слишком щедр, да и не смею я без дозволения моего князя принимать дары.

— Что ж, я спрошу у твоего князя, чем мы можем отплатить вам за добро. А не скажешь ли, кстати, как получилось, что вы оказались в здешних местах? Ради забавы вы ехали, или по делу какому? Ведь не случайно вы вышли на нашу тропинку?

Белозор и рад был бы ответить, что именно понадобилось им в этом крохотном поселении, но этого он не знал и сам. Оставалось надеяться, что скоро поднимется с постели живой и здоровый князь — и сам ответит на все вопросы.

И вот Белозор третий день бродил вокруг той хижины, где ведунья творила свою волшбу.

Стукнула дверь, и в следующий миг юноша уже стоял у самого крыльца. Девушка, вышедшая из хижины, выглядела обессилевшей, но все-таки счастливо улыбалась.

— Он будет жить! — звонко сказала она. Ее голос услышали, из соседней избенки выбежали остальные ярунцы. Подошли и люди из племени, с надеждой глядя на ведунью. Белозор не мог вымолвить ни слова, только поднялся на крылечко и схватил ее за руки. Но девушка и без слов его поняла. Улыбнулась:

— Ступай, он будет рад тебя видеть.

* * *

Стожар поднялся с постели в тот же вечер. Он был еще слаб, но никаких сомнений в его скором выздоровлении не оставалось.

Князь нашел юную ведунью довольно быстро: она стояла в начале той самой тропы, на которой третьего дня появились ярунские воины, и смотрела, как подсвечивали лес косые лучи заходящего солнца.

— Тебе тоже нравится закат, князь? — спросила девушка, не оборачиваясь.

— Я больше привык любоваться восходом, — ответил Стожар. — В моей стране восход считается священным.

Девушка кивнула.

— Для нас священен и восход, и закат. Без конца не будет и начала.

Вечерние тени поглотили последний золотисто-розоватый луч, и ведунья взглянула князю в глаза. Взгляд у нее был прямой и бесстрашный, как у воина.

— Ты зачем-то искал меня?

— Я хотел наконец-то поблагодарить тебя — прости, что не в силах был сделать это раньше. Ты спасла мне жизнь.

Князь поклонился в пояс, коснувшись рукой груди.

Ведунья покачала головой.

— Ты пролил кровь за нас. Это я должна тебя благодарить. Да и не я тебя спасла, а Боги — они милосердно направили мою руку, когда я помешивала отвары и сшивала края твоей раны.

— И все равно — спасибо! Как звать тебя?

— Веледарой.

— Красивое имя. У нас я не слыхал таких. Оно и вправду подходит тебе: велик твой дар!

Стожар не знал, как подвести разговор к самому важному. Он уже понял, что должен был привезти в Ярунь. Точнее — кого.

— Белозор передал мне, мол, добрый хозяин давеча спрашивал, как так вышло, что мы приехали…

Веледара вздохнула. Она-то сразу поняла, к чему клонил юноша — да и в разговорах ярунских воинов услышала достаточно.

— Возьми свое перышко, князь, — девушка вынула золотистое перо из поясного кармашка и протянула Стожару.

— Если понравилось оно тебе — оставь на добрую память. Мне оно уже все сказало.

Ведунья покачала головой.

— Ни к чему оно мне. А добрая память по тебе у всех нас и без того на всю жизнь останется, даже если ты не единой нитки никому не подаришь.

— Отчего ж ты вздыхаешь так печально?

— Сперва скажи, что хотел. Только прямо скажи.

— Хорошо. Я хочу сказать… хочу попросить тебя о помощи для своей сестры и всей нашей Яруни. Грозит нам всем великое зло, и наш волхв дал мне это перо, чтобы я нашел того, кто в силах помочь. И вот я пришел, и нашел тебя, и прошу отправиться со мной. Я дам тебе все, чего ты захочешь и что я в силах буду дать тебе, но молю — не отказывай! Подожди, позволь досказать! Здесь, конечно, леса привольные, и дом твой родной… Но ведь трудна такая жизнь, и, верно, нелегко тебе приходится. От дождей, метели, вьюги такие шалаши — слабые защитники! Даже хлеб у вас не родится… Я же буду оберегать тебя, как вторую сестру, и твоим родным будет спокойнее знать, что ты не мерзнешь и не голодаешь!

Веледара глянула на князя серыми, как сталь, глазами, и ее взглядом можно было высекать искры.

— Ты прав: жизнь наша трудна. Да, холод проникает в щели наших убогих жилищ, и лишь от воли Богов зависит, будем мы ужинать или не будем. И я не знаю, как это изменить, хоть и говорят, будто Создатель и Покровитель всех тварей лесных ко мне милостив с рождения! Он милостив, это правда — он помогает мне узнать целебные травы, различать следы зверей, он отзывается на мои молитвы, он дарует мне удачу на охоте. И вот ты хочешь, чтобы я бросила свой дом и свою семью, лишив их даже такой скудной помощи — чтобы самой жить в теплых хоромах и есть хлеб? Этот хлеб будет мне горек, как полынь!

Девушка резко развернулась и стремительно ушла прочь.

— Подожди! Я не то хотел сказать! Ты одна можешь спасти Ясну! — крикнул князь ей вдогонку, но никто ему не ответил.

Ночью Стожар толковал с побратимом.

— Хочешь, может, я попробую с ней поговорить? — спросил Белозор.

— Нет… не нужно. Лучше вот что…

На следующий день те из ярунцев, кто не был серьезно ранен в битве — а таких, по правде сказать, было большинство — принялись помогать поселянам. Они кололи дрова, восстанавливали огород, ходили на охоту. Белозор внимательно осмотрел жилища и принялся обдумывать, как их можно было бы перестроить.

Веледара все видела, но отмалчивалась. Лишь на седьмой день, когда князь окончательно оправился от раны, она первая подошла к нему.

— Здравствуй, ведунья, — улыбнулся Стожар. — Не сердись на меня…

— Здравствуй и ты, князь. Как я могу на тебя сердиться? Это ты меня прости за резкие слова, за несправедливый упрек. Я думала… с того дня… Ты помнишь, как спросил мое имя и решил, что оно подходит мне? Я тогда не сказала… Дед Ерш дал мне имя в честь нашего рогатого Лесного Бога, Создателя и Покровителя всех тварей лесных — Велса. Веледара — дар Велса. А вчера я узнала и твое имя, князь. Да, не усмехайся, не звала я тебя по имени и раньше не спрашивала, а тут случайно услыхала. Тебе говорили, кто такие Стожары? Это звездные коровы, которых пасет в небесах Велс… И твои слова тогда, вечером… Расскажи мне, что за напасть грозит твоей сестре?

Стожар принялся пересказывать все, что случилось за минувший год.

— … И Остромысл дал мне это перо. Мы последовали за ним. Остальное ты видела, — наконец договорил князь.

Веледара внимательно выслушала.

— Знаешь ли ты, что это за перо? Нет? Ну так слушай: это — дар самой Птицы-Судьбы, так ее у нас кличут. Живет она в кроне дерева, а дерево то в скале, а где скала — про это наши сказания не ведают. Не каждый век она людям показывается. И если уж дала свое перо — то неспроста. Всякий, кто его коснется, одной ниточкой связан станет. Я не могу отказать тебе в твоей просьбе, князь. Я помню, что все мы обязаны тебе жизнью. Я поеду с тобой. Но только не могу я и бросить свой дом без защиты…

— Я тоже думал о твоих словах, мудрая кудесница. Быть может, я послан вам вашими Богами, так же как ты мне — моими? Мои воины, как ты видишь, могут не только махать мечом — и в охоте они помощники, и в разных других умениях. Они останутся хранить покой твоего дома и здешних людей, и построят дома крепче и теплее этих. Лошадей я тоже оставлю, кроме тех двух, на которых мы вернемся. И всегда можно будет послать гонцов туда и обратно — наши кони запоминают любую однажды пройденную дорогу. Оставлю я и триглав — священный символ, особо почитаемый в моей стране. Так твой край будет под защитой Яруни!

Стожар подозвал Белозора и остальных ярунцев. Просьба остаться здесь и оберегать людей, вернувших ему жизнь и теперь вынужденных расстаться со своей ведуньей, не звучала, как приказ — но ни один дружинник не ответил отказом.

Лишь Белозор опустил голову. Горько было подумать, что разлучается он с любимым другом, с родной матушкой, с землей своей — а пуще всего горько, что Ясну он теперь может больше вовек не увидеть. Даже если и суждено ему будет вернуться домой — она-то уж вовсе на выданье станет. А ну как сосватают в чужедальние края… Белозор давно уж старался на нее лишний раз не смотреть, сердце не бередить. Не пристало дружиннику — пусть даже и ближнику княжескому — на княжну-государыню заглядываться. Тем паче не пристало о том заговаривать с самим князем. Да и было бы о чем! Княжна его никак не отличала, улыбок нежных не дарила. С советником княжеским и то, кажется, приветливей держалась. Она, может, и вовсе не заметит, что побратим ее брата не вернулся…

— Не печалься! — Стожар не мог знать, о чем именно думал его друг. — Свидимся еще скоро, и заживем лучше прежнего! Доверяю тебе самое драгоценное — княжескую честь и имя. Будь же здесь моим справедливым мечом, моей крепкой рукой, моим зорким оком!

— Буду, друже! И людей сберегу, и зиму встретим не хуже вашего! А ты держи всегда при себе свой рог, что так славно поет и слышен издалека. Если что случится — мы тотчас придем тебе на выручку! А ты, сестрица славная, сбереги уж молодца нашего непутевого! — задорно ухмыльнулся Белозор Веледаре, уворачиваясь от князевой дружеской затрещины.

Недолго длились проводы и прощания. Веледара увязала маленький узелок, князю и вовсе собирать было нечего, кроме оружия, с которым пришел. Сизый лесной голубь спорхнул на плечо девушки. Ведунья покормила его в последний раз и осторожно передала Белозору.

— Храни моего голубя, друг мой! Если нужна буду — отправь его. Он меня везде отыщет и весточку твою передаст!

Добро пожаловать!

Густой ельник оборвался как-то внезапно. Лесная дорога влилась в широкую ровную улицу, вдоль которой стояли разномастные, но симпатичные дома. На многих окнах красовались любовно выпиленные наличники, от простеньких, украшенных несколькими завитками, до довольно сложных, покрытых причудливыми узорами. Дома почти все были деревянные, из толстого бруса, но попадались и каменные.

Мягкая лесная тишина сменилась жизнеутверждающим гамом повседненой поселковой жизни. Повсюду что-то происходило: звенел топор, хлопала ковробойка, мирно жужжала газонокосилка. За чьим-то забором протяжно мекнула коза. Какой-то старичок, весело насвистывая, собирал в ведерко крыжовник с колючего куста. Алена улыбнулась, вспомнив собственную деревню.

«Буханка» лихо сворачивала по переулкам и, коротко гуднув, притормозила у высокого нарядного здания — назвать его «домом» не поворачивался язык.

— Вот и приехали. Сейчас Яна Владимировна подойдет, она тебе все расскажет, покажет, чего куда.

Хозяин «буханки» спрыгнул на землю, открыл боковую дверь и вытащил Аленин рюкзак. — Ну ты как? Ничего? Сильно болтало?

— Да ничего вроде, — улыбнулась Алена, ступая на обочину и с наслаждением вдыхая свежий сентябрьский воздух. — И спасибо вам огромное, я просто не знаю, что бы делала без…

— Да ерунда, — махнул рукой водитель, оттаскивая Аленин рюкзак к крылечку. — И можно на «ты». Тебя как зовут?

— Алена.

— А я Леший тутошний.

Девушка проглотила уже почти произнесенное «очень приятно» и уставилась на собеседника. Тот расхохотался, глядя на выражение Алениного лица.

— Да Елисеем меня звать, — отсмеявшись, пояснил он наконец. — Но, видишь, не прижилось как-то на наших широтах. Лешим чаще кличут.

Алена тоже засмеялась.

— Ты проходи, проходи, — «Леший» кивнул на высокое крыльцо.

Девушка обернулась и восхищенно ахнула.

— Красиво, да?

— Не то слово… — тихо отозвалась Алена.

Перед ней стоял настоящий терем, как из сказки: бревенчатый, в два этажа, с шатровой крышей и башенками. Крышу покрывал осиновый лемех, выкрашенный в голубой и зеленый цвет. Над высоким крыльцом с узорчатыми перилами кровля, срубленная «в бочку», опиралась на четыре широких резных столба. На втором этаже нарядный балкон под навесом, с перилами из точеных балясин. Скаты кровли обрамляли дощечки-подзоры с кружевной резьбой. А окна! На росписи ставен и в узорах наличников красовались чудесные жар-птицы с ягодными веточками.

— Вот это да… — выдохнула Алена. — И что же здесь? Кто тут живет?!

Елисей хотел ответить, но не успел: открылась расписная дверь и на крыльцо вышла невысокая женщина, на первый взгляд явно немолодая. Коса, убранная аккуратным кренделем на затылке, была хоть и толстой, но совершенно седой. Вокруг глаз играли морщинки, и руки, лежащие на перилах, тоже уже утратили девичью гладкость. Но и старой или даже пожилой женщина отнюдь не выглядела. Фигура ее еще сохраняла изящество, поступь была легкой, ярко-синие глаза смотрели по-молодому весело.

— Сеня! Никак девушке байками голову морочишь? Или не успел еще? Поднимайтесь давайте, заходите, чего на улице стоять!

Женщина улыбнулась Алене и приглашающе махнула рукой. Елисей тоже ободряюще кивнул и пошел первым. Алена ответила несмелой улыбкой, поднялась на крыльцо вслед за ним. Елисей придержал ей дверь — ого, тяжелая! — и тыкнул пальцем куда-то вправо.

— Там крючки для одежды, можешь плащ повесить.

Сам он уже стянул охотничью куртку и бандану, пристроил на затейливый крючок.

— Ну что, идем?

Алена последовала за «Лешим» по светлому коридорчику в одну из боковых дверей и оказалась на крохотной, но уютной кухне, отделанной деревом. На подоконниках стояли ящички с цветущей геранью: тут была и красная, и белая, и розовая, и даже нежного кораллового оттенка. Между ящичков неспешно прохаживалась маленькая кошка на удивление несуразной окраски: сама в мелкую черно-рыжую пестринку, а мордочка — половина черная, половина рыжая, словно кто прямо посередине носа черту провел.

Возле окна стоял стол, застеленный белой скатертью с красным орнаментом. Хозяйка уже расставляла чашки — яркие, нарядные, разрисованные рябиновыми ягодами и листьями. — Садитесь куда понравится, милая, — улыбнулась женщина. — Сейчас чаю попьем с бутербродами. А то и позавтракать можно… вы ж, наверно, и не завтракали еще? Вот, держите…

С этими словами она поставила на стол две горячих мисочки с молочной рисовой кашей. Следом появилась плетеная хлебница, хрустальная масленка, блюдце с нарезанным тонкими ломтиками сыром. Хозяйка разлила по чашкам ароматный чай с таволгой. Сама села напротив, неторопливо помешала сахар в своей чашке.

— Ну, приятного аппетита! Добро пожаловать в Брусвянку. Вы Алена, да? А меня Яна Владимировна звать. С Елисеем нашим вы познакомились уже?

Алена кивнула и невольно взглянула на того, кто по правую руку от нее уписывал завтрак (не исключено, что уже второй за сегодняшнее утро, но на аппетите это никак не сказывалось). Девушка с удивлением заметила, что «Леший» — без банданы и потрепанной охотничьей куртки, с рассыпавшимися по плечам рыжевато-каштановыми волосами — на самом деле моложе, чем ей показалось вначале: ему вряд ли было больше двадцати пяти.

Подождав, пока гостья закончит есть, Яна Владимировна начала, наконец, расспрашивать — и, конечно, рассказывать сама.

— У нас тут… ну, не то чтобы совсем заповедник, но что-то вроде того. Брусвянка — поселок большой, но несколько обособленный. Нет, кто-то, конечно, и в город ездит, и к нам, бывает, приезжают,и магазины тут есть, но все равно место не проходное. А чуть дальше за поселком, километра три на север, начинается Лазоревскийзаказник. Там озера с дивной бирюзовой водой, редкие травы и цветы, птиц много разных гнездится летом…

— А сходить туда нельзя? — не удержалась Алена. Должно быть, именно про эти места и рассказывала ей в парке та девушка!

— Отчего ж нельзя? Сходить можно, — сказала Яна Владимировна. — Местные так просто ходят, приезжим надо пропуск оформить. Ягод собрать можно, грибов — я потом правила дам почитать, там по литрам и килограммам расписано, чего сколько разрешается. Нельзя растения рвать, охотиться, конечно, нельзя, рыбу ловить. Костры еще жечь запрещено. Что, интересно на заказник наш посмотреть?

— Очень!

— А вы к нам вообще как — надолго ли?

Алена пожала плечами и беспомощно взглянула на Елисея. Она, привыкшаяпланировать даже походы в крупные магазины, уже второй раз заутро не может ответить на этотвопрос!

— Это ничего, к нам обычно так и приезжают, без четких планов, — успокоила ее Яна Владимировна. — Месяца два, что ли, назад, — да, Сень? — приехал дедок один, собирался на три дня, а прожил почти три недели! На речку ходил, рыбачил, гулял по лесу, даже по дереву маленько стругать научился. Сказал, потом еще приедет. Так что — милости просим! Жить есть где, занятия тоже найдутся…

— А где, кстати, жить? — осторожно поинтересовалась Алена. Вся ее заначка, скопившаяся за несколько лет репетиторства со школьниками и работы в институтских лабораториях лежала сейчас на дне сумочки в длинном голубом конверте с нарисованной лисичкой. И по правде сказать, этот конверт был не очень-то толстым.

— Можно у кого-нибудь из наших местных, у кого народа в доме не очень много, комнату снять — я могу посоветовать, договориться. Можно прямо тут остановиться, — женщина махнула рукой вокруг, — это у нас вообще-то музейный комплекс, но и несколько гостевых комнат тоже есть.

Алена задумчиво кивнула. Снять комнату в поселке, конечно, выйдет подешевле, но как же захотелось пожить в этом дивном тереме! Может, устроить себе такие каникулы — пусть покороче, но совсем сказочные?

— А можно еще вот что сделать… — продолжила Яна Владимировна после маленькой паузы, как будто ей только что пришла в голову какая-то новая мысль. — Алена, а у вас какая специальность вообще? На кого учились?

Алена удивленно глянула на хозяйку.

— Молекулярный ботаник, — несколько растерянно ответила девушка и подавилась смешком. Забавно будет, если сейчас выяснится, что у них тут в глубине лубочных хором запрятана лаборатория с мощным микроскопом и центрифугами.

Но все оказалось проще.

— Ботаник — это замечательно, пусть даже и молекулярный! — обрадовалась Яна Владимировна. — Может, вы и в горшечных растениях разбираетесь? А то у меня одни вон герани хорошо живут, а остальное, чего мне понатащили, — чахнет, хоть плачь. А я даже и не знаю, чего с ними делать-то… Так вот я это все к чему. Это, — снова широкий взмах рукой, — наш местный музей. И он на самом деле больше, чем кажется. Тут и библиотека есть, и комнаты с разной утварью, и кладовая. Из области к нам, бывает, привозят разные древние находки, если случаются, мы их тоже на место пристраиваем — ну, понятно, сперва почистить, в каталог внести, разобраться. Школьники к нам на экскурсии приезжают, туристы заезжие приходят обязательно, да и наши, местные, с удовольствием заглядывают. А я тут вроде хранительницы. И вроде так не скажешь, чтобы работы было через край, а все-таки постоянно что-то нужно: то там, то сям, за порядком следить, за хозяйством, что-то починить, где-то рисунок подновить. В саду, опять же, порядок чтобы был, цветы эти еще, в горшках… А я теперь, видать, стара уже становлюсь, то забываю, то не вижу. Да и своих дел сейчас много стало. Так что руки проворные на подхвате мне бы тут очень пригодились. Вы, вижу, девушка энергичная, на подъем легкая, до жизни любопытная — может, задержитесь тут у нас? Я всему научу, покажу — а интересного и правда много! — комнату себе выберете из гостевых, какая понравится, кухня эта и все ее содержимое в вашем распоряжении (и кладовка с соленьями!), продукты нам Елисей возит… ну или в магазин захотите прогуляться — тоже на здоровье, на счет музея запишут. А надоест или не понравится — не беда, уехать отсюда завсегда можно.

— Да уж, отсюда-то уехать проще, чем сюда добраться, — с усмешкой ввернул Елисей, доливая себе чай в высокую кружку.

— Что скажете, Алена? Хотите попробовать совсем новой, непривычной жизнью пожить? Или вам обратно надо к сроку вернуться?

Кажется, весь терем замер и прислушался в ожидании ответа. Даже чайник на плите, даже яблони за окном.

«С ума сошла?» — сердито зашептал внутренний голос. — «Лабораторию, отличную лабораторию бросила, из общежития съехала, все планы пустила на ветер, притащилась за тридевять земель в глухую деревню — так теперь тут еще и оставаться?! Не вздумай даже. Быстренько скажи этой прекрасной женщине не от мира сего, что тебе только на денек, дуй на свои озера с ягодами — и чтоб завтра твоего духу в этой дыре не было!».

Алена почему-то подумала, что если сейчас потрогать перо, спрятанное в сумочке — оно окажется совсем горячим. И еще — интересно, бывают ли у журавлей золотистые перья?

Девушка покачала головой.

— Нет, Яна Владимировна, мне ни к какому сроку никуда не надо. Да, я хочу попробовать! Я согласна!

Яблони за окном одобрительно качнули ветвями.

* * *

— Тяжелого ничего делать не нужно. Если там что-то передвинуть или принести, так Елисей поможет. Елисей, между тем, уже укатил на своей «буханке» куда-то по делам. Завтрак был съеден, чай допит, и Яна Владимировна принялась понемногу рассказывать о житье-бытье. — Сам музей я чуть позже покажу. А сейчас вот по лесенке поднимитесь, комнату себе посмотрите, какая на душу ляжет.

От светлых, уютных бревенчатых комнат, напоминавших старинные горницы-светелки, Алена пришла в совершенный восторг. Наконец она выбрала одну, с крохотным балкончиком под «красным» окном с расписными ставнями.

— Пойду рюкзак принесу! — весело крикнула девушка, кубарем спускаясь по лестнице. Яна Владимировна неторопливо пошла следом.

Алена хорошо помнила, куда именно Елисей поставил ее рюкзак: слева, в углу между высоким крыльцом и стеной дома. Там рядом еще рос куст смородины.

Рюкзак и вправду стоял на месте, прислоненный к крыльцу. Но Аленин взгляд привлекла появившаяся рядом с кустом белая каменная статуя, изображавшая крылатого зверя — то ли пса, то ли волка. Девушка с удивлением разглядывала ее, позабыв, зачем вообще спустилась. Входная дверь негромко хлопнула: на крыльцо вышла хранительница музея.

— Яна Владимировна! А это что за волк? И откуда он тут взялся?

— Это не волк, а мифологический пес, в древних сказаниях таких называли симарглами. А взялся он из мастерской одного умельца, который его сам вытесал и подарил музею лет десять назад.

— Как десять лет? Его ж вроде не было, когда мы приехали? Елисей еще рюкзак сюда клал… — растерялась Алена. Каменная фигура была определенно не того размера, чтобы остаться незаметной. — Ну как это не было? Не обратили внимания, наверно, пока он в тени-то стоял, да и не приглядывались. Теперь солнышко сдвинулось, тень ушла — и вот он, красавец. А рюкзак где был, там и есть.

Ну да, наверное… Алена и вправду не приглядывалась, да и было на что смотреть и без статуи. Надо же, какая невнимательная.

Девушка еще раз окинула взглядом белого зверя, решительно подхватила рюкзак и понесла в дом.

Травница

Солнце высоко поднялось над Ярунью. Распахнулись ворота, и по городу полетела добрая весть: князь воротился! Высыпал народ. Глянули из окошка высокого терема и Амелфа с Ясной, да так и обмерли: всадников всего двое!

Подошел, стуча палкой, Остромысл.

— Не бойся его, — тихо шепнул ведунье Стожар. — Наш волхв год от года делается все ворчливей и нелюдимее, но он добр и мудр.

— Здравствуй, старче! — заговорил князь зычным голосом, чтобы каждый расслышал его слова. — Вот, видишь, исполнилось по твоему слову: привез я искусную травницу-ведунью, она поможет моей сестре! Звать ее Веледарой, и ее умения я успел оценить на собственных ранах, от которых теперь нет и следа.

Остромысл высоко поднял лохматые седые брови. Он знать не знал, что именно сулило судьбоносное перо, но чтоб отправиться за тридевять земель — и привезти девицу лесную? Чужой землей выкормленную, чужим богам молящуюся, по чужим обычаям одетую? Ох, Яровит-охранитель всевидящий, да не отвернется твой взор от нас, волю твою едва разумеющих… Травница, значит, великая! Ну-ну, поглядим…

— Побратима своего куда подевал? — сурово спросил волхв.

— Все мои славные воины, живые и здоровые, остались стеречь деревню в благодарность за помощь знахарки, с которой той деревне пришлось расстаться.

— Что ж, такова, значит, воля небес, — сухо проговорил волхв и скрылся в святилище. Ему хотелось хорошенько поразмыслить в одиночестве.

В тереме у самого порога уже поджидали Амелфа с Ясной. Они тоже слышали слова князя.

— Белозор жив-здоров, обещался при случае весточку посылать, — улыбнулся Стожар Амелфе. На лицо сестры он в этот миг не смотрел — и не видел, как в синих глазах тревога сменилась облегчением — точно жив! — а вслед за тем печалью: когда теперь доведется свидеться? И прежде не часто встречались, а уж теперь и вовсе позабудет ее в привольных лесных краях…

Стожар тем временем кивнул на спутницу:

— А это Веледара, травница и кудесница, приехавшая по моей просьбе. Тебе, сестрица милая, будет она подругой и заступницей от болезни, тебе, тетушка, доброй помощницей и собеседницей, а мне сестрой названной. Любите и жалуйте ее!

— Уже люблю, — ответила с улыбкой Ясна и протянула ведунье обе руки, — за то, что брата моего спасла — люблю всем сердцем!

Веледара улыбнулась и легонько сжала тонкие пальцы княжны.

Советник Милонег был весьма удивлен новостью, но, когда его представили «названной сестре», ничем не показал своих чувств. Он любезно поклонился ведунье и заверил в своей готовности услужить: ведь забота о здоровье княжны есть дело государственной важности. Не укрылось от советника и не слишком приветливое отношение к девушке Остромысла. Из этого Милонег заключил, что вряд ли стоит воспринимать ее всерьез.

* * *

Веледара вот уж три дня как была представлена всем целительницей юной княжны, но до сих пор еще понятия не имела, что делать. Следовало хорошенько присмотреться. И девушка внимательно присматривалась: к самой княжне, к Амелфе, к советнику, к витязям из гридницы…

Ясна была, на взгляд Веледары, очень славная, хотя робкая и немного боязливая. Что же касается нездоровья — княжна была как будто в полном порядке, но затем внезапно ее настигала головная боль, или озноб, или лихорадка… Как-то раз Веледара заметила, как княжна пьет какой-то отвар из чашки. На вопрос, что это и откуда, Ясна ответила, что сбор дал ей Милонег, он неплохо помогает. Правда, последнее время его действие значительно ослабло — может, она как-то неправильно заварила травы? Веледара внимательно рассмотрела сбор, понюхала так и сяк.

— Часто ли советник тебе помогает?

— О да, — улыбнулась Ясна. — Он, верно, перенес на меня и брата благодарность нашему батюшке, да будет светло ему в Чертоге, и готов услужить, чем может. Но он не знахарь, с проклятием ему не сладить…

Наутро Веледара отправилась искать Остромысла. Ее мало испугал угрюмый и неприветливый вид старика в день приезда. Волхв показался ей похожим на ее деда, который ее вырастил, — а того недаром звали Ершом…

Остромысл глянул удивленно:

— От тебя, видать, не скроешься даже в священной роще в глубине леса! Или скажешь, что случайно мимо шла? — проворчал он.

— Здравствуй, дедушко! — улыбнулась Веледара. — Прости, что потревожила. Но не поверю, кто-то смог бы сыскать тебя, если бы ты в самом деле пожелал спрятаться!

— Ишь, лисица хитрая! — буркнул волхв. В глубине души он почувствовал что-то вроде одобрения: никаких особых чар он не накладывал, но найти его здесь еще никому не удавалось. Даже младшим волхвам, не говоря уж о князе. — Чего пожаловала-то?

Веледара посмотрела старцу в глаза —так же прямо и открыто, как давеча смотрела на князя.

— Ты, дедушко, отправил князя за пером птицы-Судьбы. Князь должен был привезти средство, чтобы снять проклятие с княжны Ясны. Так вот: никакого проклятия на ней нет. Разве не так?

— А что есть? — с любопытством спросил старик.

— Этого я пока не нашла. Но кажется мне, что это злая рука человека коснулась ее, а не воля Богов.

Остромысл пожевал губами, вздохнул, прошелся туда-сюда.

— Два десятка лет назад я уже был немолод, — заговорил он наконец. — Я мог ошибиться. Или воля Богов могла измениться за эти годы?

— Я не понимаю, дедушко, — тихо сказала Веледара.

— Когда прежняя княгиня носила первенца, я молил Богов, чтобы они меня вразумили… Боги же сказали мне, что родится у княгини еще и дочь, и будет она сильной… но погибнет юной.

— От болезни?!

— Нет, — твердо сказал Остромысл. — Не от болезни. Но я не знаю, можно ли назвать Ясну обладающей великой силой, и уже начинаю думать — как знать, может, все-таки ошибся я в то утро?! Может, солгал, того не ведая, бедной Веселице? Как теперь узнаешь, какие последствия будут у моей ошибки?

— Не кори себя, дедушко. Ты делал, что велели тебе твои Боги. А я все же поищу, что мне подскажут мои.

— Я теперь вижу, что Боги у нас общие, милая, — покачал седой головой Остромысл. — Они тут, присматривают за нами, как могут. И где-то здесь, — старик обвел руками пространство вокруг, — где-то здесь растет Древо Жизни, и в его кроне живет птица-Судьба, как зовете ее вы. Мы даем ей другое имя, но так ли велика разница? А ты ищи. Ищи! И помни: вся наша Ярунь Заповедная может заболеть той же болезнью, что больна княжна.

Веледара поклонилась волхву и ушла. Остромысл же долго смотрел ей вслед, думая о том, что взгляд этой девушки казался ему удивительно знакомым.

* * *

Князь между тем и вправду покой потерял. Дареный охотничий рог с пояса не снимал, на перышко золотое поглядывал и улыбался каким-то своим мыслям. Не шла у него из головы насмешница с янтарными глазами.

Наконец как-то поутру князь собрался, взял ту самую лошадь, на которой за пером отправлялся, и выехал за ворота. Отыскал развилку, и валун замшелый отыскал. Только не было никого возле того валуна.

— Ружана-Златогорка, к тебе я пришел! Окажи милость, отзовись! Позволь еще раз с тобой поговорить, на красу девичью полюбоваться!

Мимо пронесся легкий ветерок, взметнул сухую хвою на тропинке. Колыхнулись еловые ветки — и вышла к князю та, кого он звал.

— Ну здравствуй, — кивнула девица. — Однако ж скоро ты вернулся! Нашел ли, чего искал?

— Как будто бы нашел.

— Зачем же нынче пожаловал?

— Да вот, гостинец привез, тебя позабавить. Сказывала ты, что всяких богатств у тебя в достатке, а такого все-таки нет: только наши ярунские лошади дают такой дивный волос из своих шелковых грив, только наши мастера умеют плести из них. И на торгу такое не купишь — не продаем!

И Стожар вынул из поясного кошеля ожерелье в три ряда, свитое из рыжего и белого конского волоса и унизанное жемчугом.

— Отчего ж не продаете? — насмешливо изогнула бровь Ружана. Брать подарок она не спешила.

— Оттого, что наши лошади, там паче белые — это наши обереги и защитники, и в их волосе немалая сила. Продать такую вещь за деньги — только Богов гневить. А вот подарить тому, кто сердцу мил — значит призвать к нему счастье и удачу. Прими же, сделай милость!

Насмешки на девичьем лице как не бывало. Щеки вспыхнули румянцем. Ружана пристально заглянула в синие глаза Стожара, стараясь выискать потаенный смысл его слов, тень недоброго замысла — но князь смотрел прямо и открыто. Он говорил ровно то, что думал, и скрывать ему было нечего.

Ружана поколебалась, но затем все же развернула ожерелье, приложила к шее. Лукаво посмотрела на юношу из-под длинных ресниц:

— Замкни же сам, коли на счастье даришь!

Кто-то скажет, что не к лицу воину краснеть и смущаться, а все же прилила кровь к щекам князя, когда он шагнул к девушке и осторожно, почти не дыша, защелкнул серебряный замочек ожерелья на нежной шее.

Стожар давно уж ехал обратно, а Ружана все стояла у камня, смотрела вслед уехавшему князю — и жестоко корила себя. На зов вышла! Подарок приняла! Да еще сама ж надеть позволила! Напрасно, что ли, остерегал ее батюшка-Змей, велел подальше держаться от подлой людской породы! Одинаковые они все… Жадные, ревнивые, спесивые, до власти охочие…Девушка потянулась было сорвать подаренное украшение, но рука дрогнула и замерла. Ярунский князь от души его дал, ничего от нее не хотел и не просил. «Это он просто не знал, кто ты есть такая!» — ответил бы ей отец, — «Не то мигом бы начал свою выгоду искать!» Или наоборот, вовсе прогнал бы с глаз, побрезговал бы змеей вместе с ее проклятыми дарами? И прежде-то, когда люди с Богами близко жили, добра от Змея не ждали. А теперь и подавно проклянут!

«Драгоценнее всего — верность и честь»…Ружана снова вспомнила, как смотрел на нее молодой князь: прямо, открыто. Нет, не может он быть таким уж дурным человеком! Девушка погладила ожерелье, тронула замочек, которого прежде касались пальцы Стожара — и тихо прошептала: «На счастье!».

* * *

«Ищи»! Легко сказать… Пока что Веледаре удалось найти лесную поляну, на которой зацветала плакун-трава. Определенно стоит вернуться сюда и собрать нежные сиреневые цветы всамую короткую и светлую летнюю ночь, когда травы в полную силу входят— здесь ее называли Ярилиной. Совсем скоро уже. А пока можно позвать княжну погулять, размяться. На поляне с плакун-травой никакой нечистой силе места нет — чем не место для прогулки?

Ясна приняла приглашение, не раздумывая, как и странные условия: сходить в баню, надеть после того чистую, прежде никогда не надеванную самолично княжной одежду («да хоть у Амелфы одолжи!») и не прикасаться с утра ни к единой вещи в своем домашнем покойчике. Но стоило девушкам выйти за порог — тут же и княжеский советник навстречу. Кланяется и спрашивает, куда, мол, госпожа идти изволит, далеко ли.

— В лес, на полянку, — мило улыбнулась Ясна.

Милонег аж поперхнулся.

— Госпожа, как можно! В такую даль! В такое солнце! И разве не болела давеча у тебя голова? Ты была бледная…

— Как будто нет… — неуверенно проговорила княжна.

— Не волнуйся, добрый советник, — сказала Веледара, спокойно глядя в черные глаза юноши. — Мы поедем верхом, я подобрала для госпожи кобылу, которая несет очень мягко. И мы поедем по тени. Все будет хорошо.

— Кудесница, ты, может, и впрямь великая травница, но не слишком ли ты самоуверенно распоряжаешься хрупким здоровьем госпожи? И с каких пор госпожа ездит верхом? — нахмурился Милонег.

Ясна удивленно посмотрела на него: прежде он не позволял себе такого тона в ее присутствии.

Веледара вздернула бровь.

— Позволь напомнить тебе, что девять лучших воинов Яруни остались хранить мой дом ради того, чтобы я приехала и занялась «хрупким здоровьем» госпожи. И ты увидишь, как скоро княжна забудет о хрупкости!

— Я буду счастлив видеть это, кудесница.

Милонег коротко поклонился и стремительно ушел со двора. Ясна опечаленно посмотрела на спутницу:

— Это не дело, что вы ссоритесь, оберегая меня…

— Мы не ссоримся, сестрица, — весело ответила Веледара. — Идем лучше, возьмем лошадей…

— А если не справлюсь я? Прав советник: наездница из меня, как из дырявой корзины ведро…

— Тогда я тебе помогу. Но ты справишься. Разве не говорил тебе Остромысл? Великой силой ты владеешь! Только, видно, не сумела пока ее в себе найти. Ну да это поправимо…

И так уверенно звучал голос Веледары, что робкая Ясна и вправду успокоилась…

К обеду девушек уже поджидал встревоженный Стожар. Первым делом он внимательно оглядел сестру, но не нашел в ней ни единой приметы дурного самочувствия. А уж ела она с таким аппетитом, какого давно за ней не наблюдали.

— Никак нажаловался на меня советник? — прищурилась Веледара.

— Нажаловался, — усмехнулся Стожар. — И намекал на всякое…

Прищур ведуньи стал презрительным.

— Я не стану даже спрашивать.

Стожар мягко коснулся ее плеча.

— Я в тебе не сомневаюсь, — улыбнулся он. — А еще я видел нашего Остромысла: он в тебе тоже не сомневается. Видимо, советник на всякий случай дует на воду… Знаешь, как говорят: обжегшись на молоке…

— Ты чем-то еще озабочен, князь. — заметила Веледара. — Что случилось?

— Ничего от тебя не скроешь. И вправду кудесница, — через силу улыбнулся Стожар.

— И все же?

— Да пока ничего. Письмо принесли, с голубем. Передают, будто в Вентском государстве что-то замышляют…

Стожар коротко пересказал девушке историю жестоких войн с Вентой, завершившуюся тому как два с половиной десятка лет крепким миром. То была заслуга покойного Радимира, да и без помощи волхва не обошлось… И вот теперь что же? Снова ждать нападений? Снова отряжать воинов? Последних слов князь не проговорил вслух, не желая тревожить девушек, но если успокоить доверчивую Ясну не составило труда, то скрыть опасения от пронизывающего насквозь взгляда кудесницы было не так-то просто.

* * *

Месяц разноцвет перевалил за половину. Ясные теплые дни сменялись светлыми, прозрачными ночами, наполненными стрекотанием кузнечиков и монотонным бормотанием птицы-полуночницы, бесшумно пролетающей над пастбищами.

В такой вот вечер, когда город уходил на покой, князь вывел верного коня и опять — не в первый раз уж! — помчался по лесной дороге к замшелому валуну.

— Снова ты здесь? Неужто медом намазано? — раздался насмешливый голос. Князь еще и рта раскрыть не успел, а Ружана уже стояла у валуна и смотрела, чуть прищурившись. — Или всю сокровищницу на меня решил извести? Так я больше подарков не приму!

— Мое главное сокровище ты забрала, не спрашивая, — ответил Стожар. — А теперь прочь гонишь?

— Если б я тебя гнала, князь, даже твой ярунский конь не сумел бы найти сюда дорогу… О каком же сокровище ты толкуешь?

Стожар подошел ближе, приложил руку к груди.

— О сердце своем, которое с первой же нашей встречи принадлежит тебе, — тихо ответил он. — Полюбил я тебя, Ружана-Златогорка. И теперь прошу: стань мне верной подругой и женой перед Богами и людьми!

Змеевна вздрогнула, вскинулась вся, точно обожгло ее.

— Женой! Тебе!

— Что ж тут такого?

— Сам ты не знаешь, кому это говоришь.

— Кем бы ты ни была, любовь ярунского князя никак не оскорбит тебя! Мое имя ничем не запятнано, моя рука так же тверда, как и мое слово!

Ружана покачала головой. Стоило бы, наверно, прямо сейчас сказать неразумному, кто такова… Но не сказала. Не повернулся язык, как представила, что в благородных синих глазах сейчас вспыхнет алчность — или отвращение…

— Нет, князь. Вины твоей тут ни в чем нет, а только разговор этот ты напрасно затеял.

Сказала, точно ледяной водой обдала — и исчезла в лесу.

Снова и снова возвращался Стожар к замшелому валуну в надежде повстречать свою милую. По-разному складывались эти встречи, если складывались вообще: Змеевна, рассердясь на саму себя за растущее вопреки рассудку чувство, три вечера кряду вовсе не выходила, как бы князь ни звал и ни упрашивал.

— Вижу, смеешься ты надо мной, чаровница, — покачал головой Стожар. — Не знаю, правда, за что бы.

Однако князю крепко запомнилось: пока он дорогу находит, Ружана не гонит его. И он приходил снова и снова, пока наконец вновь не повстречал ее у валуна…

С тех пор часто гуляли они вдвоем по тихим тропам, брели через цветущие поляны, выходили к маленьким лесным озерам, слушая песню птицы-полуночницы.

Не раз Стожар принимался горячо и нежно уговаривать девушку, сжимал ее маленькие ладони в своих пальцах, поминая всех богов, каких знал — Ружана лишь насмешливо улыбалась: «Ты ведь совсем не знаешь меня».

* * *

Высокий темноволосый юноша ехал верхом по лесной дороге, и взгляд его был беспокоен. За пазухой, в нагрудном кармане, лежала мастерски вырезанная свирель и заговоренная шелковая нить. Вот и развилка. Юноша уверенно выбрал правую тропку, и вскоре лошадь остановилась у большого замшелого валуна. Юноша огляделся, нашел неподалеку стройную молодую рябину и отломал у нее большую цветущую ветку.

Тотчас рядом поднялся золотистый вихрь, и из него вышла девушка ослепительной красоты, в парчовом наряде, с золотым венчиком и золотыми серьгами. Смотрела она недобро.

— Как посмел ты явиться сюда и ломать мою рябину? Как бы я не свила из твоих жил веревку — ее подвязать!

Юноша, однако, вместо объяснений выхватил резную флейту и заиграл, успев при этом смять пальцами несколько рябиновых цветков.

Разгневанная Змеевна хотела заговорить — но не смогла. Стояла-стояла, а затем улеглась на валун и уснула. Юноша проворно вынул припасенную шелковую нить и, продолжая наигрывать левой рукой, правой набросил узелок на золотую сережку девушки. Потянул… Сережка звякнула о камень, ловкие пальцы рванули нитку — и только луч заходящего солнца успел отразиться в золотом круге. Сережка исчезла в потайном кармане вместе с нитью. Юноша вскочил на лошадь и припустил обратно. Ярунские кони скачут быстрее ветра, но он все равно успел услышать отчаянный крик очнувшейся Змеевны и ее гневные проклятия.

С ярунского берега, из укромного местечка, полетел через море черно-белый голубь с маленьким свитком на лапке. Послание в свитке гласило: «Господин мой Ильмар, все, что велено было, я выполнил. Князев побратим далеко и вернется нескоро. Последнее осталось»

Брусвянка

Жизнь в Брусвянке захватила Алену с головой — наполненная до краев, словно кубок с медом на веселой свадьбе, но при этом размеренная и неторопливая. Не было в этой новой жизни ни скуки, ни тревожной суеты, а время текло ровно так, как ему полагается. Оно никуда не терялось и не исчезало, как иногда бывало в прошлой Аленкиной жизни — там часы, а то и целые дни порой куда-то девались, не принося ни смысла, ни радости, несмотря на расписания и будильники.

Теперь же расписание составлялось и менялось на ходу, а будильников не было вовсе. Алена без труда вставала рано утром, чуть ли не с восходом, и сразу в добром настроении. Ей было радостно просыпаться в своей бревенчатой комнате с льняными занавесками, сквозь которые пробивались солнечные лучи; видеть из окна яблони в саду и суетящихся вокруг них синиц.

После простого, но вкусного и сытного завтрака, на которые Яна Владимировна была знатная мастерица, и обычных утренних домашних дел — помыть посуду, подмести пол, вытрясти во дворе цветные половички — смотрительница музея посвящала Алену в детали своей работы. Девушка день за днем чему-то училась: то топить печь и готовить на ней, то обращаться с прялками — и ручной, и механической, с колесом. Как только прялки были освоены, Алена побежала по соседям и начесала шерсти с дворовых собак — те как раз линяли по осени. И на этой шерсти, сперва хорошенько постиранной и высушенной, она применила свои новые умения, старательно намотав несколько пухлых серых и рыжих клубков. Пеструю кошку — звали ее, оказывается, Василиса — работа на прялке завораживала, и вскоре она прониклась к Алене симпатией и повсюду ее сопровождала.

Яна Владимировна учила свои помощницу плести кружева, вышивать орнаменты, выпекать хлеб. По вечерам Алена заходила в библиотеку — смотрела старые карты, рисунки, читала легенды и описания старинного быта.

Терем был не очень большим, но скрывал в себе целый мир. Нижняя часть его — подклет — служила подвалом и кладовой. Помимо обычных припасов — круп, консервов, сушеного гороха и макарон — там были кадушки с домашними соленьями и большие плетеные корзины с яблоками.

Над подклетом размещаласьбольшая горница с печью, разгороженная на несколько частей. Вдоль стен стояли лавки и сундуки под нарядными покрывалами — в них хранились вышитые платья, меха, украшения, ленты и ткани. Возле печи был вбит фигурный кованый светец с лучиной.

Была еще небольшая светелка с красными окнами на три стороны, предназначенная для рукоделия — там-то Алена и осваивала прялку и веретено.

Хоть гости в тереме бывали редко, все комнаты содержались в постоянном порядке и опрятности и напоминали скорее жилой дом, чем музейнуюэкспозицию. Всякая вещь лежала на своем месте, готовая к работе.

* * *

ВБрусвянке, конечно, скоро прознали, что у хранительницы музея появилась помощница. Стали приходить местные, знакомиться, звать в гости. Алена охотно отвечала на приглашения: жизнь поселка ей очень нравилась.

Елисей в гости не приглашал, но сам в терем наведывался частенько: то дров наколет,то в сараегремиткакими-то инструментами. Он вообще оказался мастером на все руки, и каким мастером! Алена это случайно выяснила, когда в один отнюдь не прекрасный момент нечаянно отломила украшениесо ставни.

Она смотрела на резную птичку на ладони и чувствовала, что сейчас разрыдается, как школьница. Фигурка мало того, что оторвалась, еще и треснула поперек. Надо было идти к смотрительнице, признаваться, что сломала драгоценную старинную вещь, но ноги не шли. Тут как назло внизу хлопнула дверь, и донесся бодрый клич Елисея. «Да там она, наверху вроде, в большой горнице» — подсказала Яна Владимировна. На лестнице совсем рядом раздались тяжелые шаги, и Алена поспешно вытерла рукавом щеку.

—Эй, Алён! Ты чего там не отзываешься?

Дверь распахнулась. Взъерошенный Елисей удивленно уставился на девушку. Обычно она с ним всегда здоровалась и улыбалась, и как будто бы его приход не был для нее неприятностью. А тут вон стоит, молчит, отворачивается…

—Чего случилось-то?

Алена изо всех сил стиснула зубы. Стоит рот открыть — точно разрыдается, еще и при постороннем парне. Совсем посторонним он, правда, уже не был, но все-таки стыдно.

Озадаченный Елисей шагнул ближе.

— Ну чего молчишь? Ты руку поранила, что ли?

Прятать ладонь было бессмысленно. Все равно же сознаваться. Алена протянула отломанную птичку. — Я… ставню сломала… Думала закрыть, и потянула не за ручку, а мимо… ну и вот… оторвала…

Слезы все-таки хлынули. Девушка поспешно размазала их рукавом. Елисей недоверчиво посмотрел на нее, ожидая продолжения.

— Ну оторвала, дальше-то что? — в недоумении спросил он наконец.

— Как «что»? — кривила губы рыдающая Алена. — Это же… резьба… древняя! Музейная! Ей лет сколько! А я… и что теперь будет…

— И ты по этой птичке так убиваешься и на зов не отвечаешь? Ох ты, горюшко… Ну ладно, не рыдай, давай ее сюда, я на днях новую сделаю.

Алена не поверила своим ушам.

— К-к-как это — на днях новую? Ты сможешь такую сделать?!

—Ален, мне очень жаль тебя разочаровывать, — серьезным тоном проговорил Елисей, — но вот этой древней музейной резьбе лет семь, и сделал ее я. Если тебя это утешит, то первоначальная, того века, о котором вы на экскурсиях рассказываете, была точно такая же. Я ее сам видел. Так что прекращай оплакивания и спускайся чай пить, я мороженое из магазина привез.

Через несколько дней птички на ставнях были в полном порядке — и не отличишь, которая новая, которая старая.

Еще Елисей привозил иногда родниковую воду.Вода в Брусвянке,была, конечно, —и колодезная, и даже водопроводная, но родниковая из леса казалась особенной. Алена ее звала «живой водой», чем вызывала неизменный приступ веселья у Елисея и немного грустную — да нет, показалось, наверно! — улыбку Яны Владимировны.Иногда«Леший» брал Алену с собой, и она сама зачерпывала ковшичком ледяную прозрачную воду. По дороге он рассказывал что-нибудь интересное про лес и про людей, которые в этот лес приходят — всегда почему-товыходилосмешно.

Алена любила эти прогулки. Ей нравилось бродить, ни о чем не думая, по нарядномуи щедромуосеннемулесу, смотреть, как бегут облака над вершинами елей, отражаясь в бурых от торфа лесных канавках. Иногда лес наполнялся курлыканьем пролетающего журавлиного клина. Алена, запрокинув голову, наблюдала за его полетом и думала, что журавли в небе — это прекрасное зрелище.

Яр-цвет

К Ярилиной ночи Веледара подготовилась с вечера: припасла корзину для трав, а из узелка, что с собой из дому взяла, достала еще дедом Ершом подаренный оберег. Он как раз для такой ночи годился, чтобы тропки не водили да болотные духи не сманивали.

Девушка задумала отправиться на ту поляну, где они с княжной побывали, и набрать плакун-травы. В эту ночь все травы в полную силу входят,а плакун-трава силу имеет большую: душу лечит, заклятия снимает, от ядов исцеляет, от чужой недоброй воли защиту дает. Из этой-то травы, из цветков сиреневых, Веледара задумала сплести для княжны махонький веночек — на шнурке носить. И пока местная молодежь затевала веселые пляски у костров, девушка тихонько выскользнула за ворота и отправилась в лес.

«То ли не признает меня этот лес, то ли обереги дедушкины тут не действуют» — подумала Веледара, трижды находя знакомые места — и трижды теряя тропинку. Поклонилась ближайшей елочке:

— Духи лесные, не серчайте, не забавы ради я пришла. Позвольте выйти, куда я задумала, набрать плакун-травы, чтобы княжну защитить от недобрых сил!Если перышко золотое меня позвало — верно, уж на что-то я пригожусь!

Девушка точно знала: лесные духи ее услышали. Но ответили на свой лад: открылась тропка вовсе незнакомая, там и сям светлячками усеянная. Елочка веткой качнула, и какая-то птица — уж не полуночница ли? — тенью пронеслась вперед. «Птицы — это духи леса», — частенько говаривал дед Ерш. Что ж, если дух леса приглашает — надо идти. И Веледара доверилась этой новой тропке.

Идти пришлось долго. Тропка петляла, поднималась, опускалась, извивалась змеей, но Веледара упорно шла. Светлячков делалось то больше, то меньше, и вдруг засияло, будто от жаркого костра. Да кто ж тут придумает костер разводить, посреди леса в теплую летнюю ночь? Девушка подбежала почти бегом — и замерла. На маленьком пригорочке расцвел цветок, краше которого Веледара никогда не встречала: из короны алых лепестков поднималась золотая сердцевинка — и сияла!

— Яр-цвет! — ахнула девушка, опускаясь перед дивным цветком на колени. — Яр-цвет, ведающий все тайны и исполняющий желания…

Веледара умолкла, задумалась. О чем просить? Исцелить сестру князя? Но Остромысл ясно сказал: не одной лишь княжне грозит опасность. «Вся наша Ярунь Заповедная может заболеть той же болезнью»… Попросить, чтобы не случилось войны с Вентой? Но, во-первых, никакой войны еще и нет, все это может оказаться лишь неправильно истолкованными слухами. Во-вторых, к болезни Ясны Вента уж вряд ли имеет отношение? Жаль, нельзя отнести цветок Остромыслу: он-то уж точно знал бы, как с его помощью защитить Ярунь Заповедную… Ну конечно! Вот оно — защитить!

— Яр-цвет, — зашептала Веледара, чувствуя, как холодеют от волнения пальцы, — слушай меня! Исполни мое заветное желание: научи меня, как защитить Ярунь Заповедную от желающих ей зла, как спасти всех ее людей?

Проговорила — и сорвала дивный цветок.

Из золотой серединки вылетела искорка — и опустилась в десяти шагах от девушки. Веледара прошла эти шаги — и вторая искорка упала уже в двадцати шагах. Едва успела она нагнать вторую — полетела третья… Так, по искоркам, дошла ведунья до высокой белой скалы, стоявшей на краю леса, а за ней уже шумело внизу море.

Еще одна путеводная искорка вылетела и упала прямо на скалу, и там, где она упала, вдруг отворился проход. Веледара, крепко сжимая стебелек, шагнула и на мгновение зажмурилась, опасаясь оцарапаться о мелкие камушки, могущие скатиться в любой моментиз недр пещеры.

Но нога ступила в мягчайшую траву. Девушка открыла глаза, огляделась… Вокруг была уже не пещера, а прекрасный луг, полный цветущих трав, и на краю этого луга возвышалось огромное, невообразимо прекрасное Древо. В его корнях журчал источник, в пышной кроне перепархивали птицы… А навстречу Веледаре вышагивал огромный крылатый пес, белый, как снег.

— Чрево Мироздания! — прошептала ведунья. Она недолго еще успела пробыть в ярунской столице, но в Малом святилище уже побывала — и не преминула спросить волхвов, что изображали вышивки на полотенцах и резные изображения на деревянных столбах. У нее дома, впрочем, тоже рассказывали о Великом Древе…

Крылатый пес подошел совсем близко и посмотрел на девушку черными глазами, в которых отражалась Вечность. Кивнул ей, и величественно двинулся обратно — к шумящему Древу. Веледара последовала за ним. Когда она прежде слушала древние предания о тех, кому доводилось видеть частичку мира потустороннего мира, по коже у нее бегали мурашки. Ивот сейчас она сама перешагнула Границу и заглянула по ту сторону — но при том дышала полной грудью, спокойная и отчего-то счастливая, точно все так и должно было быть… А в воздухе пахло отчего-то яблоками…

Крона Древа раскинулась перед ней, и три большиептицы слетели ближе. Да полно, птицы ли? Они повернулись к Веледаре — и взглянулина нее совершенно человеческими глазами. И лицо, и шея были у нихдевичьи.

Веледара поклонилась, не смея заговорить первой.

— С возвращением на ярунскую землю, потерянное дитя! — молвила дева-птица с прекрасным золотым оперением. — Я — та, кого ты называешь Птицей-Судьбой. Гамаюн мое имя. А Симаргл, крылатый пес — верный страж этой Границы.

— Меня же кличут Алконостом, — сказала вторая и улыбнулась. Ее светлые волосы спадали волнами на белые крылья с широкими голубыми полосами. — Песня моя — песня радости!

Третья дева-птица казалась младшей сестрой самой Ночи: и косы, и перья ее были иссиня-черными, и черные глаза печально смотрели с бледного лица.

— Я — Сирин, — произнесла она, и от ее голоса у Веледары отчего-то тоскливо сжалось сердце. — В моей песне — звон разбитого кубка, отголосок позабытой клятвы, шелест последнего опавшего листа… Но не я виной тому, что бьются кубки и нарушаются клятвы! Я лишь пою о них, чтобы легче стало душе, исторгающей боль со слезами…

— Великую милость послали мне Боги, — прошептала Веледара, — если всех вас мне дозволено просить о помощи Яруни, которая, видно, стала теперь и моей.

— Не тебе они послали, дитя, а тебя саму… — вздохнула чуть печально Гамаюн. — И вот ты пришла, и загадала свое желание. Да, я слыхала его. Вот, возьми, — дева-птица бросила в руки Веледаре маленький алый мешочек, на котором был вышит золотыми нитками цветок о восьми лепестках, заключенный в плетеный круг. Увидь его Остромысл — он бы мигом узнал этот знак… К мешочку был пришит крепкий шнурок из белого конского волоса.

— Высыпь туда искры из сердцевины Яр-цвета, — продолжала Гамаюн, — и повесь мешочек на шею. Они обладают великой силой. Их видно в любой тьме, ни снег, ни вода им не страшны, и ни один ветер не задует их жар. Но помни — крепко помни! — сами по себе эти искры таковы на одну лишь ночь в году. Чтобы сохранить их свойства, ты должна всегда держать их у сердца, греть своим собственным пламенем. Когда случится нужда — смело доставай искру из мешочка и бросай во тьму. Через время взамен той родится от твоего сердца новая искра. Но бойся истратить все разом! Сгорит вместе с ними и твоя жизнь! И еще помни: твой зов здесь всегда услышат. Но не обольщайся, дитя, полагая, что мы всесильны по твою сторону Границы. Тебе придется бороться самой! Ступай же теперь с миром, и да сохранят тебя Боги!

Веледара крепко завязала шнурок на шее и обещала помнить все в точности.

В следующий миг девушка оказалась на той самой поляне, которую прежде искала. Розовела заря. Веледара нащупала на шее шнурок с вышитым мешочком и принялась собирать в корзину цветы плакун-травы.

* * *

Стожар, проследив, чтобы ярильные гулянья шли мирно и весело, отправился к заветному валуну.

Долго пришлось ему ожидать. Наконец вышла Ружана. Коса ее пушистая нынче была до самых плеч распущена, лишь по низу перехвачена золотистыми шнурками.

Девушка пристально вгляделась в глаза князя: знает или нет? Ох, отец, как же ты был прав! Нет, вроде не знает… Но кто поручится, что и он не поступил бы так же, если б мог? Ведь тот, другой — его друг!

Стожар не заметил, не понял этого взгляда.

— Верно ли сказала мне названная сестрица, что перышко это — от Птицы-Судьбы? — спросил князь, доставая из пояса то самое перо.

— Верно.

— А правда ли, что всякий, кто его коснется, одной ниточкой связан будет с его владельцем?

— И такое говорят, — неохотно кивнула Ружана.

— Значит, и твоя судьба со мной теперь связана? Разве не так? Разве не знала ты это еще тогда, еще прежде, чем сам я об этом подумал?

— Как такое наперед скажешь? — совсем тихо ответила девушка, пряча глаза. — Перо передо мной закружилось, когда тебя не видать еще было на дороге. Но судьба, милый мой, — это не одна черта, на гранитном камне выбитая. Много у судьбы ниточек, по-всякому перевиться могут.

— По-всякому, значит… Отчего же ты гуляешь со мной по ночам и смотришь порой ласково, а о честном союзе слышать не хочешь? Коли не мил я тебе — почему не прогонишь? А если мил — чего опасаешься? Разве я обидел тебя чем, или обманул?

— Опять ты за свое, князь! — рассердилась Ружана.

Ох, как захотелось ей теперь признаться во всем! И о беде своей рассказать, и о том, чем эта беда грозит… Нет, теперь уж поздно. Стожар небось и знать ее не захочет, когда услышит, что не ведунья его невеста, не царевна какая, не родня лесного духа — или что он там уже успел себе придумать? — а отродье Змея-Полоза! Чтобы он, князь, да на змее, твари подземной, женился! Нет. Ничем он ей не поможет, а то как бы еще хуже не вышло.

— Сейчас уж не буду настаивать, — хмуро вздохнул Стожар. — Не играют свадьбы, чтобы на следующее утро оставить жену и уехать… И все ж легче мне было бы отправиться в дальний и опасный путь, если бы услышал от тебя на прощание хоть ласковое слово.

— На прощание? Куда же ты собрался?

— В Вентское государство. Болтают, что тамошний государь замыслил вероломство и хочет исподтишка напасть на Ярунь в обход крепкого мира, который мы заключили. Дорогой ценой он нам достался… Ярунь, конечно, неприступна, и на землю ее не ступит вражеское войско. Но велика ли радость снова жить под прицелами стрел, забиться в нору, лишиться торговых путей? Да и не верю я, — Стожар ударил ладонью по бедру, — не верю, что это правда! Я помню вентского государя Радигоща. Он не из тех, кто нападает из-за спины! Отец за его меньшого сына сестру мою думал отдать! Нет, не верю. Поеду, сам поговорю с ним, в глаза посмотрю!

Ружана молчала — миг, другой… Взглянула на перо в руках князя. Змеево у нее было сердце или еще какое, а только заболело оно, точно нож кто воткнул. Да что ж это с ней? То все людские дела, ее не касаются… А что князь в западню собрался ехать, так, видно, судьба такая у него, смертного… Она же, лишенная своей силы, все равно сделать ничего не может.

— Не уезжай. Останься! Женой тебе буду, — выговорила Ружана, терзаемая всеми страхами разом.

— Остаться не останусь, милая. Мой долг не позволит мне этого, как не позволит совесть воспользоваться сейчас твоим согласием: вижу, не добром ты его даешь. Но разреши хоть надеяться, что ты все-таки любишь меня и не позабудешь в разлуке… И быть может, когда я вернусь — ты не откажешься повторить свои слова!

— Я повторю их, как покраснеют рябиновые грозди, — кивнула Ружана, овладев собой. —Если ты прежде сам слово свое назад не заберешь.

И приложила палец к губам Стожара, собиравшегося отчаянно возражать.

Показать дорогу

Осенний лес становился все краше. Среди величавого ельника то тут, то там вспыхивали рыже-багряные осинки и сочно-желтые, как дыни, березы. Они перешептывались на ветру, время от времени роняя на темно-зеленый мох нарядные листья.

Алена сидела на крыльце, кинув на ступеньку теплый вязаный плед, и с наслаждением обкусывала нарядное полосатое яблоко из огорода при тереме. Это было, по выражению Яны Владимировны, время «неспешного созерцания», когда полагалось закончить или отложить все дела, все беспокойные мысли и ощутить плавное течение жизни: слушать, как падают листья и перекликаются птицы, дышать полной грудью, различая запахи осенних трав и дымка, тянущегося из трубы, ощущать пальцами чуть нагретое последним солнцем деревянное крыльцо, смотреть на яркие краски рябины у забора…

Иногда, правда, Алене казалось, что она как-то уж чересчур глубоко прислушивается и присматривается. Ей начинало мерещиться чье-то неуловимое присутствие, словно еще немножко — и она сумеет различить какие-то голоса в яблоневых ветках. «Это с непривычки», — объясняла Яна Владимировна. — «Привыкнув к постоянному гаму внутри и снаружи, поначалу бывает трудно слушать тишину». Так-то оно, конечно, так. Тишину Алена давно уж не слушала ни вокруг, ни тем более внутри. И все-таки что-то иногда мелькало на задворках сознания, словно какая-то тень, которую не удавалось ни поймать, ни рассмотреть.

Взять вот хоть этот плед. Плед валялся на вязанке поленьев, убранных на крытое крыльцо от дождя. У него был вид вещи, кинутой второпях на первое попавшееся место, да и позабытой там. Разве что Василиса приходила на нем полежать. Алена стала брать этот плед для своих созерцательных посиделок, и каждый раз ей казалось, будто она его уже где-то видела. С одной стороны — ну мало ли одинаковых пледов может быть в разных домах? Даже если ей где-то попадался такой же — что в этом странного? И все-таки каждый раз при взгляде на него тревожно билась какая-то мысль, точно птица в клетке.

Ну да и ладно. Это все не ее, Аленино, дело. А стоит подумать о своих делах.

Сентябрь-то уже за середину перевалил. Хорошо бы сходить, посмотреть Лазоревку, полюбоваться на знаменитые бирюзовые озера, пока дожди не пошли и листья все не облетели. Грибы собрать, какие остались, да и брусника еще не отошла… Вот только одной в незнакомые места идти было боязно. Три километра — вроде не так чтобы далеко, а все же и не в соседнем дворе, да еще лесом. Заплутает, так ее саму искать потом придется. Попросить, что ли, нарисовать план? Вернется смотрительница, и надо будет ее спросить.

Яна Владимировна, порядочно поднатаскав Аленку по части музея, повадилась куда-то уходить. За порог вышла — и все, ищи-свищи ее… К соседке, что ль, сворачивала, которая как раз напротив живет?

Девушка доела яблоко вместе с огрызком и поднялась с крыльца. Ей вдруг захотелось сплести яркий осенний венок, как в детстве. Рябину трогать было не велено, но где-то тут растет, кажется, клен? Алена собрала охапку огненных листьев и принялась плести.

За этим занятием и застал ее Елисей, внезапно постучавший в калитку. Он тащил какой-то ящик.

— Ой… Привет!

— Привет.

— А Яны Владимировны нет, вышла опять куда-то…

— Ну, вышла так вышла…

Елисей сгрузил ящик у порога.

— Вот, консервов решил по дороге закинуть… А ты отдыхаешь? Мешаю тебе?

— Нет, конечно! — Алена мотнула головой так сильно, что русый хвост — не плести же изо дня в день косы! — задорно метнулся вправо-влево. — Садись. Или чаю сделать?

— Да сиди, я уж сколько-то проживу без чая, — усмехнулся гость. Уселся на ступеньку пониже, погладил подошедшую кошку, и та залезла к нему на колени.

Какое-то время сидели молча: Алена увлеченно плела, Елисей подавал ей листья, выбирая по размеру.

— Не жалеешь, что осталась? — вдруг спросил он.

— Что ты! Тут здорово, — улыбнулась Алена. — Мне очень нравится. Жалко только, на Лазоревские озера еще так и не посмотрела.

— Ну здрасьте! Так рвалась, так рвалась — и не сходила до сих пор? Что ж так? Смотрительница, что ль, не пустила?

— Да не в этом дело, — отозвалась девушка, смущенно теребя кленовые листья. Признаваться насмешливому Елисею, что она способна заплутать в трех соснах, было досадно. — Я поначалу… ну… слишком много всего было нового, времени мало было… а теперь я бы с радостью пошла, но… понимаешь, я одна боюсь идти, заблужусь еще… Вот если б кто-то проводил…

Ответ прозвучал, как плохо скрытый намек, и Алена вконец смутилась. Она же не специально! Но Елисей смеяться, к счастью, не стал.

— Ну, дорогу-то я тебе могу показать хоть сейчас, она на самом деле легкая, ты сразу запомнишь.

— Правда покажешь? — обрадовалась девушка.

— Ну конечно! Только время к вечеру уже, до мостков дойдем — и сразу назад. Потом, в другой раз, сама сходишь, погуляешь, сколько захочешь. Главное — посветлу иди, чтоб до заката уже вернуться. Угу?

— Угу. А что будет, если не успею? — ляпнула Алена. Не то чтобы она действительно собиралась проверять, просто стало интересно.

Елисей только глаза закатил.

— А еще говоришь, в деревне жила… Сейчас у нас что? Сентябрь! А в лесу у нас кто? Лоси! А в сентябре лоси что по ночам делают?

— Ревут, — буркнула Алена. — Поняла я. А когда это я говорила, что в деревне жила?

— Когда-то, значит, сказала. Не сам же я это придумал, раз откуда-то знаю?

— Вот я и спрашиваю, откуда ты это знаешь.

— Да ты в первый же день, как приехала, Яне Владимировне сказала. Так, мельком, к слову, видно, пришлось. Я и запомнил.

Алена попыталась припомнить, но подробности того дня слишком перемешались в голове. Наверно, так и было, иначе откуда бы?

— Так показывать тебе дорогу-то?

— Да! Конечно! — Алена мигом забыла и про лосей, и про деревню, и про свое удивление.

— Ну тогда заканчивай свой веночек и собирайся.

— Да я уже закончила!

Девушка с готовностью подскочила, кинула на поленья плед, смахнула оставшиеся листья в траву и взвесила на руке свое творение.

— Красивый получился, — одобрил Елисей. — Ну идем тогда что ли? Сапоги надень только, там трава сырая. Я пока ящик на место закину.

Алена мигом влезла в резиновые сапоги (которые ей в первый же день выдала Яна Владимировна из недр кладовки, удивительно точно попав в размер), повертела в руках венок, надела было на голову, передумала, сняла, огляделась, спрыгнула с крыльца…

Елисей вышел из дома и расхохотался в голос, глядя на статую крылатого пса с кленовым ожерельем на каменной шее.

* * *

— Не стоило бы к ней особо привязываться…

— Вот и не привязывайся. И ко мне заодно.

— Да вот уж с тобой мне связываться точно неохота.

— Да хватит уже! И отстаньте вы от девчонки-то… Она молодцом держится.

— Забавная она.

— Может, и выйдет чего…

— Тогда уж не «чего», а «куда»…

Гости и хозяева

Князь Стожар отплыл на третий день, на рассвете, взяв с собой треть оставшейся дружины. Амелфа настаивала, чтобы его сопровождала по меньшей мере половина воинов, но князь не хотел оставлять Ярунь без защиты. Мало ли — и вправду нападут?

— А Белозор как же… позвать его, может? А заместо его другого кого послать? — заикнулась было Амелфа.

Но князь и тут покачал головой.

— Пускай Белозор выполняет свой долг, а я — свой. Охранить меня найдется кому, да и я не красна девица, чтоб меня охранять. А сыну твоему я доверяю как самому себе — кого ж еще мне заместо его отправить? Он и сам там заместо меня!

Сестру Стожар всячески утешил и ободрил, а Веледару отозвал потихоньку, улучив момент, когда ни единой души рядом не было.

— Тяжкую ношу я на тебя взвалил, добрая кудесница. Обещал тебя как сестру хранить, а теперь и сестру, и тебя оставляю. Не по прихоти, по долгу своему перед всей Ярунью. Но частица силы ярунской и твою родную землю теперь хранит через мой княжеский знак-триглав. Береги же, сестрица названная, Ясну, и да будет тебе наш терем приветливым домом. А ежели случится со мной беда — отправь весточку Белозору. Дорогу к нему найдет любой из тех коней, которые там были — их я оставлю. Остромысл и витязи-советники уж решат, как дальше поступать. Ты только убереги сестру мою…

Веледара сердито сплюнула через плечо.

— Да чтоб тебе язык прикусить на таких словах, княже! Хуже нет, чем про беду думать, за порог дома шагая. Ступай, друг мой, смело, и не бойся за нас. Мы дождемся твоего возвращения и радостных вестей, которые ты привезешь!

Простились, отплыли.

Полетели быстрые летние дни, полные труда и забот.

Ясна носила шнурок с подвеской из плакун-травы, выходила с Веледарой на дальние прогулки, пила на ночь настой из чашки, которую приносила ей кудесница. Милонег пытался было вмешиваться и предостерегать княжну, как бы, мол, не перетрудила ее травница непосильными занятиями, а то и вовсе не самозванка ли? Где видано больную девицу по лесам таскать да мясом за обедом кормить? Грубая пища — она для воинов-дружинников, а не для нежной княжны. Княжна, не желая спорить, только вымученно улыбалась, но делала по-прежнему. Веледара же любые намеки пресекала мигом. К слову сказать, на прогулки она брала не только корзинку для трав да кулечек с пирожками: за плечом всегда висел лук и полон колчан стрел. И опытным дружинникам при одном только взгляде на то, как травница поправляет заплечный ремень, делалось понятно: с луком она управится не хуже, чем большинство их самих.

Все вещи в личном покойчике княжны Веледара решительно перебрала и тщательно расспросила, что откуда. Это вот в наследство от матушки осталось, да будет ей светло в Чертоге, это брат подарил, а вон то Амелфушка, тетушка любимая, своими руками пошила… Что было с торга привезено, травница в сторонку откладывала, что от близких людей — обратно отдавала.

Дошли до гребня.

— А это мне советник Милонег принес, когда мой поломался, — сказала Ясна.

— Советник принес, — медленно повторила Веледара.— С чего бы? Или ты его попросила?

— Не просила, нет… Между делом обмолвилась, что мой-то старый треснул.

— Давно ли это было? — Веледара смотрела на гребень все пристальнее и внимательнее, и как будто даже понюхала его.

— Да уж не помню точно… Я тогда платья взрослого еще не носила. Кажется, матушка жива еще была… Видишь, прежний-то гребешок у меня и одного годка не прослужил, а этот, с заботой сделанный — вот, как новенький…

Веледара глянула на княжну: та безмятежно улыбалась, и ни малейшего подозрения не промелькнуло на ее лице. С заботой, говорит, сделанный… И хорошо, и пусть улыбается. Может, и нет тут ничего такого.

— И правда. Позволь, я его у тебя его одолжу на несколько дней? Мне в моем ремесле полезно будет понять, какие добрые свойства можно вот так передать благородному дереву… А ты покуда мой возьми, он новехонький совсем.

Тут Веледара не слукавила: гребешок ей и вправду совсем недавно подарила Амелфа в знак дружбы и приязни. Доброй женщине показалось, будто румянец на щеках княжны стал появляться чаще и руки сделались теплее.

Княжна и тут ничего не заподозрила, охотно отдала вещицу подруге.

А через седмицу с удивлением заметила, что голова у нее с тех пор ни разу не болела. Амелфа глядела на девушку, которую любила, как дочь, и потихоньку касалась рукой оберегов — как бы не сглазить поспешным словом…

Милонег тоже заметил перемены. Ему неоткуда было знать, что дареный гребень давно уж в печи сгорел. Но с княжной он делался все смелее. Ясна поначалу дружески улыбалась ему, но однажды не удержалась:

— Мне кажется, ты изменился, советник…

Они были совсем одни в подполе. Княжна спустилась взять чашечку меда на пирог, а уж зачем Милонег пожаловал — кто его знает?

— Тебе показалось, прекрасная княжна! — ответил советник, жадно глядя на девушку. — Я точно такой, как и прежде, и смотрю на тебя с тем же обожанием. Только раньше мне удавалось его скрывать, теперь же я больше не в силах…

Ясна спешно убежала в горницу и очень растерялась, когда Амелфа спросила, где же мед, за которым та вызвалась сходить.

— Не сыскала я, тетушка, — выговорила она наконец.

Амелфа удивилась и пошла сама. Милонега в подполе уже не было.

* * *

Шел день за днем, седмица за седмицей, но от Стожара не было никаких вестей.

Поспела рябина, подпол наполнился свежими яблоками. Отпраздновали сбор урожая. Веледара с любопытством наблюдала за незнакомым ей обрядом: двери малого святилища распахнулись, и Остромысл с трудом водрузил на жертвенный стол огромный пирог. Затем встал позади и спросил:

— Видно ли меня, добрые люди?

— Видно! Видно! — закричали вокруг.

— Милостью Богов да случится в следующий год такой урожай, чтобы не видно было меня за пирогом!

Первый кусок по обычаю шел в подарок Яровиту. Второй же полагался князю, но в этот раз князя на празднике не было…

Версень сменился месяцем листопадом, торговые ладьи начали готовиться к зимовке. Мало кто отважился бы пересекать нынешнее штормовое море.

Тосковала на своем камне рябиновая змейка. Остромысл мерил нетерпеливыми шагами святилище, Ясна все чаще выбегала к пристани в тщетных попытках высмотреть знакомый парус.

Появившиеся на горизонте очертания корабля княжна заметила чуть не раньше дозорного в смотровой башне и бросилась звать Веледару с Амелфой. В страшном волнении они смотрели, как приближается большая ладья. Волнение сменилось тяжким вздохом, когда стало ясно: паруса на ней другие. И совсем не знакомые.

Зато Остромысл признал их сразу, как только сумел разглядеть белое полотнище с широкой черной полосой посередине. Признал — и сплюнул под ноги.

Милонег вышел встречать прибывших, точно долгожданных и дорогих гостей. Одет он был почти по-княжески, разве что знаков родовых не хватало в яркой парчовой вышивке. Не по чину нарядное и богатое платье особо бросалось в глаза после прежних, очень скромных одеяний советника.

— Давно ль он так празднично разряжаться стал ради случайной чужой ладьи? — прищурилась Веледара. Амелфа тоже глянула на советника, пожала плечами.

— Прежде никогда не видала, — ответила она вполголоса. — Даже не ведаю, откуда у него это все. Князь, что ли, за службу успел пожаловать?

Тем временем на пристань поднялись один за другим дюжина мужчин, одетых в длинные черные накидки поверх таких же черных рубах. Были среди них и такие, что по возрасту годились советнику в отцы, но больше было тех, кто годился бы ему в деды. Из ладьи поднялся еще один, последний человек, на вид старше и величественнее всех своих спутников. Он вышел вперед и приблизился к Милонегу. Поверх накидки на груди у этого человека висел знак: круг, разделенный на черную и белую половины.

— Приветствую тебя и твоих спутников, о Ильмар! — воскликнул Милонег и поклонился.

Человек, названный Ильмаром, кивнул в ответ:

— И я приветствую тебя, славный советник молодого князя! С нашей встречи ты окреп и возмужал, и я рад видеть, что твои заслуги не остались незамеченными.

Взгляд говорившего задержался на золотой гривне на шее советника, и трудно было понять, что именно он значил.

Ильмар же продолжил, обращаясь к народу, собравшемуся на пристани:

— Приветствую всех вас, добрые жители ярунской земли, от имени далекой Загоры! Мы прибыли сюда с моими братьями по службе и вере, чтобы поделиться с вами драгоценными тайнами и знаниями наших мудрецов, и постичь ваши учения. Позволите ли вы нам задержаться и просить вас о гостеприимстве? Мы долго и трудно пересекали море, и лишь наши обережные заклинания помогли добраться до берега. Теперь уж водные пути закрылись. Мы видели, как вдалеке разбилось одно несчастное судно…

— Мы всегда рады мудрым гостям, — ответил советник, прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово.

Но тут вперед вышла Ясна.

— Мы рады… И пусть Ярунь станет вам домом, пока вы гостите у нас… Но не скажешь ли, добрый путник, не довелось ли вам разобрать, под какими парусами шел тот несчастный корабль?

— Благодарю на добром слове, светлая госпожа, и да продлят Боги твои зимы и лета… По правде сказать… Не пойми меня неправильно, княжна, мы ведь могли и ошибиться, корабль был далеко… Но по правде сказать, мне показалось, будто парус был синим, и в золотом круге был изображен белый конь…

Княжна судорожно вздохнула и, верно, упала бы, не подхвати ее твердой рукой Веледара. Амелфа схватилась за сердце. По пристани прошел гул, раздавались какие-то выкрики…

— Мне только лишь показалось, госпожа! Я ведь уже стар, и глаза мои не те, что прежде!

Советник поднял руку, обращаясь к собиравшейся толпе:

— Я надеюсь, что наш гость ошибается. Не стоит прежде времени верить плохому. Мы будем ждать! Теперь, прошу вас, позвольте нашим гостям наконец отдохнуть в стенах Ярконы!

Народ постепенно расходился.

Милонег отправился с Ильмаром, за ними потянулись остальные прибывшие.

Веледара решительно увела Ясну в терем.

— Даже не пытайся ничего говорить, сестрица, — отрезала ведунья, стоило княжне только открыть рот. — Я не знаю, что там увидал наш гость, но не позволю оплакивать князя, услышав одно только неверное подозрение. Мое сердце чувствует, что он жив, а ведь это я заговаривала его кровь и сшивала раны! Мы будем ждать его. Слышишь? Я, Веледара-Синица, названная сестра Стожара, — я говорю тебе это!

Синица было первое, в первый день данное ей имя, которое она до сих пор никому в Яруни не открывала.

Ясна кивнула. Ей снова примерещилась надежда.

* * *

Первые редкие снежинки падали — и таяли на щеках Веледары.

— Скоро лед встанет? — тихо спросила она Ясну.

— Не скоро… еще сколько-то седмиц вода будет… — чуть слышно отозвалась княжна. Обе они думали об одном и том же, и обе твердо решили об этом не говорить.

Дни становились все темнее и безрадостнее. Но не только тучи и холод были тому виной. Князь все не возвращался, и Ясна уже почти не верила, что он когда-нибудь вернется. Страшно было княжне: без любимого брата оставалась она вовсе беззащитной, о чем неустанно напоминал ей Милонег, оставив уже всякую почтительность. Она не смела ступить из светелки: стоило ей сделать шаг за порог, и советник непременно перехватывал ее, куда бы она ни шла. Он все еще кланялся ей при встрече, но эти поклоны были словно насмешкой. И тотчас лился нежно-ядовитый голос: «Подумай сама, княжна: осталась ты совсем без опоры, а Яруни нужен правитель и наследник. Будешь моей женой — не пожалеешь. Послушай моего доброго совета! Князь, верно, уж не вернется, и я скорблю по нему, но наша жизнь продолжается, и ее нужно жить. И как ты думаешь ее прожить — старея и дряхлея в одиночестве, запершись в светелке с вышиванием? Так тебе не дадут, ты — княжеской крови. Как соберутся судить да рядить бояре, ближники, витязи да прочие советники — так и выдадут тебя — в Венту ли, во избежание немирья, точно откупную, или еще куда подальше… Или в родном доме остаться женой человека, которого с детства знаешь, который о тебе позаботиться сумеет? Подумай, княжна!».

Госпожой он ее уже не называл.

Но не только Ясна чувствовала принуждение чужой недоброй воли. Вся Ярунь ощутила на себе эту тяжесть, да так постепенно, что теперь уж было не понять, как же оно вышло. Начиналось вроде мирно: загорские люди сказались жрецами своих богов, а поскольку приехали не на одну седмицу — попросили разрешения поставить потихоньку свое мольбище, которое бы никому не мешало. А как уедут, если жители захотят — его потом и разобрать можно будет, или еще как использовать. Просили, разумеется, у советника. И он, разумеется, разрешил. А что советник чуть ли не единолично управляет теперь Ярунью — ну так князь его еще с весны вроде назначил… Дружинники ни на что не жаловались, кормили их сытно, никаких притеснений от советника они не видели — чего ж спорить?

Каким образом жреческое мольбище с черно-белым знаком на дверях выросло вдруг не в укромном месте, а прямехонько на Торговой площади — это сказать было сложно. Тех, кто проявил недовольство, жрецы быстро задобрили разными диковинами и подарками, и люди убедили себя, что никакого вреда от мольбища не будет. Веледаре, попробовавшей было прямо спросить у Милонега, не слишком ли много позволяется загорским гостям, советник и вовсе заткнул рот: ты, мол, сама пришлая, чужеверная, невесть из каких лесов приблудившаяся, и смеешь ругать желанных гостей да возражать самим князем назначенному человеку?

Один лишь Остромысл мог открыто высказывать свое недовольство, но его голос слушали все меньше и меньше.

Советник призывал народ на площади относиться к жрецам с почтением. Не должно обижать гостей лишь из-за того, что они чем-то отличаются!

Но этим дело не кончилось, а сказать по правде — только началось. Уже через седмицу, как поставили мольбище, жрецы принялись все настойчивее твердить о своих богах и своей вере. Когдаударили первые морозы, дошло уже до того, что загорские гости прямо говорили: грядет суровая, злая зима, и ваши боги слишком слабы, чтобы защитить вас. Придите же в наше мольбище, помолитесь богам Загоры! Они сильнее, и они помогут вам!

Заморозки и впрямь оказались сильнее обычных — и в сердцах кого-то из ярунцев зашевелился страх. Князя нет, всем заправляет советник, который при прежнем еще князе много хорошего делал — не зря же его отличали? И эти старцы, явно знающие какие-то тайны, вещают о своих богах… Что ж это — конец старых времен?

— Легковерные болваны! — негодовала Веледара, влетев в сени, точно ужаленная. Она только что побывала на площади, послушала тут и там разговоры, и теперь прямо кипела от возмущения. — Лучше бы срезали еловые лапы, да поплотнее укутали молодые яблони в своих огородах!

Стукнула дверь гридницы, и к девушке подошел один из дружинников.

— Ты бы это… потише, — неловко начал он, глядя на травницу со странной смесью угрозы и стыда. — Слыхала, небось, что советник наш воспретил оговаривать достопочтенных жрецов и тех, кто к ним приходит? А то недолго и вовсе… того… в темницу. Господин Милонег тебя и так не больно-то жалует.

— Давно ли Милонег стал тебе «господином», Некрас? — прищурилась Веледара. — Или с тех пор, как жалованья досыпал?

Некрас побагровел. Теперь во взгляде и в голосе осталась только угроза.

— Ты, девка, кудесница или не кудесница, а место свое знай! Не то гляди, как бы тебе первого встречного не пришлось господином звать! Да не жалобись потом, будто не предупреждали тебя!

И хлопнул тяжелой дверью, едва с петель не сорвал.

Веледара проводила его недобрым взглядом.

— Что тут у вас? — Амелфа вышла, тревожно оглядываясь.

— Да ничего. Знает кошка, чье мясо съела… — ответила девушка. — Пойдем, что ли, в дом…

Веледара решилась отправить записку Белозору. Вместе с Амелфой и Ясной они написали письмо (грамоте кудесница с помощью самой Ясны начала учиться сразу же по приезду, и выучилась на удивление скоро), скатали в свиточек и вплели веревочку в гриву буланого Луча. На рассвете — единственное время, когда черные жрецы Загоры не следили за улицами Ярконы — Веледара пустила коня за ворота.

— Лучик золотой! Помнишь ли ты добрые руки нашего князя? Помнишь ли, как он кормил и поил тебя на пути в лесное поселение по весне? Ради него — скачи туда нынче, отнеси Белозору письмецо!

Лучик умчался в темный лес, и оставалось лишь надеяться, что он сумеет выполнить поручение.

И снова потянулись тоскливые дни ожидания.

Вскоре стало ясно: пропажа коня не осталась незамеченной. Жрецы приказали всех ярунских лошадей, в том числе княжеских, привести к себе. Мол, только под их присмотром драгоценные животные смогут перенести эту зиму.

Веледара смотрела, как тот самый дружинник, что стращал ее темницей, хмуро отвязывает коня.

— Неужели вот прямо так и отдашь, Некрас?

Тот посмотрел на девушку — и готовая уже сорваться грубость замерла на языке.

— А кто их разберет, может, и вправду такая зима будет, что передохнут кони без их заклятий? Или сам я… если не отдам… — тихо закончил он.

Веледара грустно кивнула. Да, плохо дело.

На дворе стояла темень. Зима, конечно, темное время, но теперь темнота стала какой-то другой. Точно ядовитый туман застилал улицы, и не видно уже было разницы между днем и ночью. Стылая влага забиралась в щели домов, пронизывала насквозь любые одежды, вымораживала все мысли — и оставалась только глухая обреченность. Домашние очаги грели все хуже. Люди пытались разводить костры на улицах, но огонь не хотел разгораться. Лишь в одном месте очаг полыхал ясно и жарко: в мольбище загорских жрецов. Там можно было обогреться, отдохнуть… и не чувствовать страха и холода.

Жрецы охотно пускали людей. Они щедро угощали всех булочками с какими-то душистыми травами и размеренно рассказывали о своих богах. Они называли их Чернолик и Белолик. Первый ведал несчастьями людскими, а еще следил, чтобы никто из недостойных и непосвященных не проник через темную завесу к великим тайнам мироздания. Второй же владел этими тайнами, как и радостями человеческими.

Веледара ни за что в жизни не пошла бы в это мольбище и не стала бы пробовать булочек, посыпанных странными, нездешними травами. Она видела, как люди, погревшиеся у загорского очага, один за другим теряли собственную волю и обретали единственное качество, ценимое жрецами в других: покорность. Все чаще девушке приходило в голову дерзкое предположение, что жрецы на самом деле не верили вообще ни в каких богов, а лишь прикрывались их ничего не значащими именами, чтобы устанавливать свою власть — и… И что? Эти недобрые люди ничего не делали просто так. Они в самом деле обладали огромными знаниями, они ведали странной и жестокой магией, хорошо умели играть на человеческих слабостях.И отовсюду что-то собирали, что-то важное для себя. И копили свои тайны у себя в Загоре, и ревниво стерегли ее… Что же нужно им в Яруни Заповедной, что они приложили столько усилий? Неужели дело только в ярунских конях?

Как же холодно… Веледара вынула старый шерстяной плащ, в числе немногих вещей взятый из дому в узелке. Накинула его поверх дареных князем одежд и отправилась в общую горницу, снова упрашивать печной огонь смилостивиться…

Амелфа увидела ее и вздрогнула, но не от холода.

— Милая, а скажи мне, откуда у тебя этот плащ?

Веледара удивилась, но ответила:

— От матушки. Дед Ерш подарил ей на мое рождение. Хоть и лето еще стояло, а мерзла она, и молока у ней поначалу не было. Дед сказывал, будто приходила лосиха и кормила меня первые дни. Может, через ту лосиху и перешла на меня милость Создателя и Покровителя лесных тварей?

— Дед Ерш?

— Ну да. Он моейматери отцом приходился. Только не дожила она, погибла четыре зимы назад вместе с моимотцом, когда лихие люди напали на наше поселение. С тех пор я выучилась и луком владеть, и на охоту ходить…

Амелфа тихо кивнула и куда-то поспешила. Веледара с удивлением посмотрела ей вслед: да никак добрая женщина чем-то расстроена? Как будто заплакала…

Дед Ерш так и не признался любимой внучке, что младенец, которого родила его дочь, не увидел жизни. Он умер от какой-то неведомой хвори еще до заката, пока несчастная мать металась в бреду. И когда той ночью в лесу Ершу встретилась странная незнакомка на огромном белоснежном коне и принялась умолять его забрать новорожденное дитя — он не стал спорить.

Ясна дрожала, хотя почти вплотную прижалась к печи. Из синих глаз текли слезы: ей упорно мерещился погибший брат. Страшно, Боги, как страшно!

Сухое полено задымилось и погасло. Да что ж такое…

«Когда случится нужда — смело доставай искру из мешочка и бросай во тьму»…

Ну конечно! Веледара живо нащупала мешочек, вынула искорку и кинула ее в печь. И радостно вскрикнула: печь загудела, поленья вспыхнули ровным, ясным пламенем…

Вскоре все обитатели терема от княжны до маленькой чернавки сидели у горящих очагов — и улыбались. Веледара вышла на улицы, пошла по домам… Для тех, кому понадобится выйти в эту стылую ночь на улицу, поставила светильнички со своими искорками — и они давали ясный, ровный свет…

Некрас долго сидел у печи, смотрел, как горит полено, и вспоминал вкус горячей булочки, что дали ему жрецы. Теперь ему казалось, будто у той булочки был привкус тлена…

* * *

Милонег стоял посреди леса. В рукавице он сжимал большую золотую серьгу с рябиновой сердцевинкой. Советник прошептал какие-то слова, и в золотистом вихре перед ним возникла Ружана-Златогорка. О, какой ненавистью горели ее янтарные глаза! Но она ничего не могла ему сделать, пока ее золотая сережка находилась в его руках — и пока она не выполнит три его приказа… Можно было, правда, и отказаться — но тогда не видать ей больше сережек, а с ними и силы своей. Оставалось лишь надеяться, что второе и третье желания этого человека будут того же сорта, что и первое, и не принесут большой беды.

— Ну говори, зачем звал? — презрительно спросила она. — Неужто вышивка на кафтане разонравилась? Или зеркальце подарить тебе в серебряной оправе, чтоб на красу свою любовался?

Милонег покрылся малиновыми пятнами. Он пришел к этой девице, как полновластный хозяин, он мог повелевать этой змеей, но при этом в глубине души до смерти ее боялся. А она, которой следовало бы не злить его, а постараться задобрить, — смеялась над ним! Смеялась, точно он по-прежнему был все тем же подобрышем, никому не нужным заморышем, из княжеской милости оставленным при тереме… Так бы и бегал, высунув язык от стараний, если б мудрец из великой Загоры не присмотрел его, не приблизил… Тогда же, в первый день, когда князь отказался продать Весну. Тогда Милонег отправился провожать гостя, и гость говорил с ним, рассказывал, какая на самом деле у него, найденыша, может быть жизнь…

Милонег еще немного сомневался, но когда увидел, как неотвратима воля Ильмара — на той памятной охоте, когдаперевязьрога каким-то образом захлестнулагорло князя, как раз когда он вышел на зверя и готовился перехватить рогатину… Тогда он перестал сомневаться. В том числе и потому, что очень не хотел сам однажды получить подобный подарок…

И он выполнял все, как учили его жрецы. Сделал княжне гребень, который медленно изводил ее, и давал иногда травы, от которых ей становилось немного лучше. Привязывал ее к себе. Он еще давно подслушал, как старый волхв уверял князя Радимира, будто эта девочка обладает какой-то особой силой, и с тех пор эта мысль не давала ему покоя. «Так почему бы тебе не забрать ее себе?» — спросил тогда Ильмар. И правда, почему?

Эта проклятаялесная ведьма чуть было не испортила все дело, но теперь уже не важно. Загорские жрецы подчинят себе Ярунь, заберут дивных коней и отыщут что им там еще надо — Милонег не слишком понял, что именно. А ему достанется княжна, княжеский трон и несметные богатства, которые может открыть рябиновая змея — как ее подчинить, его тоже научили жрецы. Так чего же еетеперь бояться?

— Сделай мне такой аркан, чтобы поймать Ярогрива, белого коня волхва!

Священный белый конь единственный из всех избежал жреческой привязи. Остромысл заявил, что поймать его не может, где тот конь скачет — не ведает, а затем и сам запропал. Веледара догадывалась, что в священной дубраве наверняка есть какое-то тайное укрытие, но, конечно, никому об этом не сказала.

Ружана, услышав просьбу, рассмеялась до того обидно, что Милонег заскрипел зубами.

— Мальчик, ты пытаешься вести себя, как господин, но на самом деле ты слуга в большей мере, чем любая чернавка в вашем тереме, — отсмеявшись, проговорила Змеевна. — Это ведь не твое желание. Это приказ того, кто научил тебя, как украсть мою серьгу. Тебе не сдались священные кони, тебе нужно только золото и богатая одежда, и первое желание тебе позволили загадать самому. А дальше ты будешь выполнять приказы других. А что будет потом? Скажи, ты не думал, почему этот человек научил тебя, как приказать мне, но не сделал этого сам?

«Потому что он знает, что змеи мстительны, и не хочет пачкать рук» — ответил какой-то тихий внутренний голос, но Милонег заглушил его.

— Я дам тебе аркан, — усмехнулась Змеевна. — Но помни, что мало поймать— надо удержать того, кого ты поймал. Этого я уж никак не могу за тебя сделать. Не удержишь — пеняй на себя, потратишь понапрасну второе желание.

С этими словами девушка швырнула в лицо советнику серебристую веревку — и исчезла.

Тем же вечером аркан был передан Ильмару. Загорский жрец сумел и отыскать священного коня, и набросить на него петлю, успел даже потянуть — как вдруг неведомо откуда прилетела стрела и вонзилась прямо в натянутую веревку. Раздался треск, Ярогрив поднялся на дыбы, заржал и помчался прочь. Жреца опрокинуло на стылую землю и проволокло еще несколько саженей, прежде чем веревка окончательно порвалась в его руке.

А в священной дубраве Веледара разожгла костер своей искоркой, и старый Остромысл так и обмер, увидев знак на мешочке. Веледара же бросила в ясное пламя серебристую петлю, снятую с шеи коня.

* * *

Награда за горящие светильнички не заставила долго себя ждать. Той же ночью Веледару, возвращавшуюся в терем, схватили и заперли в темнице. А уж когда Ильмару попал в руки колчан с ее стрелами, в которых он тотчас признал родных сестер той, перебившей с таким трудом добытый аркан…

«Будь стойкой!» — успела крикнуть девушка княжне, отчаянно порывавшейся бежать за ней чуть не босиком.

Стойкой…

— Ну так как, пойдешь за меня? — поинтересовался Милонег, как только лязгнули замки на дверях темницы. Стоит сказать «да» — и эти замки легко отопрутся обратно… или нет?

«Будь стойкой!»

— Я пойду замуж лишь за того, кому меня сосватает мой брат либо волхв Остромысл, — твердо произнесла Ясна.

Привели волхва: к отчаянию девушки, упрямый старик на этот раз и не думал скрываться.

— Отдай за меня княжну, — ровным голосом произнес Милонег. — А не то не увидишь рассвета.

— Моя старая жизнь стоит теперь слишком мало, чтобы твои угрозы могли меня напугать. Старикам не должно бояться смерти. Лучше ответь, зачем бы тебе на ней жениться? — невозмутимо отозвался волхв.

— Ты, как мудрец, должен бы и сам понимать, что лучше объединить две силы в одном доме!

— Какая ж у нее сила? — с искренним любопытством спросил Остромысл.

— Ты морочишь мне голову, старик! — рассердился Милонег. — Или не про нее ты сказывал Радимиру, будто суждено ей обладать великой силой?

Старый волхв рассмеялся в лицо советнику.

— Ты просчитался, найденыш. Та, о которой это было сказано, сидит нынче в твоей темнице. Она — родная сестра князя Стожара, в один час с ним рожденная и тайно вывезенная Амелфой в первую же ночь, спрятанная ото всех и теперь вернувшаяся обратно! Ей открылся Яр-цвет, который не открылся бы никому чужому, а потом уж и сама Амелфа подтвердила мою догадку. Если ищешь силы великой, советник, — иди, женись на травнице Веледаре!

И старик, не переставая смеяться, просто-напросто вышел на улицу — никто не подумал задерживать его, настолько все были поражены. А когда Милонег опомнился — старого волхва уже нигде не было видно.

* * *

В окошко темницы бился сизый лесной голубь. Веледара мигом подскочила к окну. Птица не могла протиснуться сквозь решетку, но девушке удалось отвязать от лапки маленький свиток. Зажгла лучину, посветила…

То был ответ Белозора! И какой ответ!

«В добрый час ты решилась написать. На третью ночь, как этот голубь постучит в твое окно, князь подойдет к Яруни лесной дорогой».

На третью ночь!

Знает ли он, что его тут ждет? Ведь когда она писала письмо, еще не было этой непроглядной тьмы. А жрецы, неусыпно следящие за всеми дорогами? Надо встретить, предупредить… Но как? Ничего, два дня еще впереди, что-нибудь придумается…

Девушка потянулась было погладить лесного голубя, как вдруг бесшумно открылась дверь — и вошел Ильмар.

Веледара метнулась от окна, сминая записочку в ладони, но старый жрец только рассмеялся.

— Я пришел сказать тебе: не трудись. Ты — ничто против силы Загоры, как и твой князь. Лесного голубя я поймал третьего дня. А сегодня снова выпустил. Знай: в эту ночь Стожар попробует пройти по дороге, и мы будем ждать его. И еще знай: всю тьмунаших заклинаний мы направили туда. Ему не пройти. А тебе не выйти отсюда. Подумай в следующий раз, прежде чем посылать свои стрелы!

Сказал — и вышел, хлопнув кованой дверью.

Вот теперь Веледаре стало страшно. Неужели всему конец?

— Боги, Боги, если я сделала что-то доброе этой земле — помогите мне спасти князя! — взмолилась девушка.

— Сделала, — прошептал мужской голос за дверью, и она снова приоткрылась. На пороге стоял Некрас, сжимая в руках тяжелые ключи.

— Прости меня, травница. Сболтнул мой глупый язык, сам не ведая, что болтает! А я сейчас все слыхал, что он сказал. Коли князь наш к нам возвращается, а ты знаешь, как помочь — так помоги!

Веледара не заставила себя просить дважды.

Равноденствие

Еще один листок отрывного календаря отправился в печку.

Алена любила вешать на стены нарядные календари с разворотами по месяцам, и чтобы на пол-разворота — обязательно какая-нибудь красивая иллюстрация. Яна Владимировна же была твердо убеждена, что в доме обязательно должен висеть отрывной календарик: маленький, толстый, с жирно прописанным числом и названием месяца на половину крохотной странички. На второй половине была какая-нибудь символическая картинка. При этом каким-то чудом туда еще влезала уйма ценной информации мелким шрифтом: фаза луны, время восхода и заката, какая-нибудь народная примета. С обратной стороны странички можно было найти что угодно, от рецепта капустного пирога до тридцати способов завязать романтическое знакомство на автобусной остановке. Каждый день Яна Владимировна проглядывала очередную оторванную страничку: те, что, по ее мнению, могли бы когда-нибудь пригодиться, откладывались в маленькую шкатулку, бесполезные шли на растопку.

— Меня до вечера не будет, в Новолисино надо съездить, — сообщила хранительница музея сразу после завтрака. — Ты уж без меня сегодня, хорошо? Пообедать не забудь!

— Хорошо, — отозвалась Алена. — Мне не уходить никуда, да?

— А как хочешь. Захочется погулять, так погуляй, ворота только запри хорошенько. Званые гости к нам сегодня не собираются, а незваные, если уж так надо, посидят-подождут.

Вдруг Яна Владимировна ехидно улыбнулась:

— Или свидание у тебя с кем-то? Это дело хорошее!

Алена торопливо мотнула головой, да еще с таким выражением лица, что хранительница музея рассмеялась.

— Ладно, как знаешь.

Стукнула калитка. Алена перемыла посуду, прибралась на кухне, полила комнатные цветы в горшках — они вели себя хорошо и чахнуть уже не собирались. Перебрала последние помидоры из теплицы, разложила — какие в салат, какие в подпол, какие засолить. Поиграла с кошкой. Вроде бы никаких особых дел в доме больше не было. А что, если и вправду пойти погулять?

«Свидание», скажете тоже…

На свидания Алена, было дело, ходила — в прежней, «городской» жизни — и повторять этот опыт была решительно не готова. То еще удовольствие: нарядиться, согласно этикету, в какое-нибудь платье с каблуками, пойти — опять же, согласно этикету — в какое-нибудь кафе (не гулять же на каблуках-то?), пить там кофе с пирожным, изящно оттопырив мизинчик… Да ладно, бог с ним, с кофе, не в нем дело. Кофе Алена и без свиданий пила. Но почему-то из раза в раз вместо более тесного знакомства и живого разговора получалось что-то… ну, вроде бабочки под стеклом. Как будто изображаешь из себя кого-то другого, постоянно пытаешься посмотреть на себя со стороны, думаешь, куда положить локоть, чтобы не выглядело вульгарно или, наоборот, слишком зажато, и не помялось ли где-нибудь это чертово платье, и еще множество всяких «и»… А собеседник наверняка тоже терзается какими-то своими вопросами, весьма далекими от живого общения. Зато все сидят красивые, и локти под нужным углом.

Нет уж.

Единственным, с кем бы Алена сейчас с удовольствием куда-нибудь пошла, был Елисей. С ним было так легкоговорить обо всем на свете, так весело — подшучивать друг над другом,и так спокойно — просто молчать,уютно устроившись на полу у печки (и уже совершенно не важно, куда ставить локти).Как будто всю жизнь друг друга знали.

Но, судя по тому, что званых гостей сегодня не предвидится, Елисей тоже чем-то занят или уехал.

Девушка подошла к календарику и принялась разглядывать сегодняшнюю страничку. Над датой были нарисованы елочки. «День работников леса» — гласила надпись под елочками. А возле рисунков с фазами Луны значилось «День осеннего равноденствия».

Уже равноденствие.

И тут Алену осенило. Точно! В Лазоревский заказник же можно сходить! И времени полно, и день погожий, и дорогу она теперь знает — хорошо, что Елисей на той неделе показал. Вроде и вправду несложная.

Собраться было делом пяти минут: сапоги, плащ, корзинка для грибов, отдельно баночка для ягод, бутерброд с сыром. Перочинный ножик (Елисей подарил из своих запасов). Ключ от забора. Все, что ли? Алена улыбнулась какой-то мелькнувшей мысли, поднялась в свою комнатку и вынула из сумочки запрятанное на самое дно золотое перо. Она его до сих пор никому не показывала и очень радовалась, что Елисей — единственный из поселка, кто его видел — тоже про него не упоминал. Перо легло в карман плаща.

— Я ушла в Лазоревку, — напоследок оповестила девушка то ли пеструю кошку, то ли статую крылатой собаки и заперла ворота.

До Лазоревского заказника Алена дошла быстро, и часа не прошло. «Дальше там совсем просто», — объяснял Елисей, — «Как канавку перейдешь по мостками, так все время прямо, а потом первая дорожка вправо — вот она как раз и выведет к Круглому озеру, оно ближе всех, там минут пятнадцать всего. С него обычно все приезжие маршрут начинают. А захочешь до Лазоревского озера дойти или еще куда — так по указателям смотри, там вдоль троп понаставили. И у самых мостков большая схема нарисована».

Вот и канавка. Алена прошла по деревянным мосткам и ступила на заповедную тропку. Золотые и багряные листья весело разлетались под ногами.Все время прямо, а потом первая тропинка вправо…

То ли первую тропинку, отворачивающую вправо, Алена все-таки пропустила, то ли наоборот — слишком рано свернула, приняв за дорожку разросшуюся муравьиную тропку, то ли Елисей все-таки сказал тогда «налево», а не «направо» — но только никакого Круглого озера через пятнадцать минут не появилось. Алена шла полчаса — озера не было. Тропинка принялась петлять и сужаться, того и гляди вообще исчезнет. Прямо беда какая-то с этими тропинками! Зато неподалеку раздалось журчание, и вскоре девушка вышла к звонкому и довольно широкому ручью. Прозрачная вода стремительно неслась, играя мелкими обточенными камушками и случайными хвоинками.

— Ну, раз тропинку я умудрилась потерять, может, хоть ручей выведет? Ручьи же впадают в озера? Или выходят из озер? А, ладно, куда-нибудь же он точно выведет!

И девушка легкомысленно зашагала вдоль серебристого потока.

— Вот я не понимаю, она нарочно это делает или у нее случайно выходит? Ну как можно было опять все спутать?

— Да не ворчи ты. Ну спутала, с кем не бывает. Может, оно и к лучшему.

— Тише вы! Спутала или нет, но ведь идет же! Не пугается, не ноет, обратно не поворачивает!

— Да кто ж спорит…

Идти по зарослям становилось все труднее. Тропинка окончательно затерялась во мху и папоротниках. Два раза из-под ноги укатывались камушки, и Алена чуть не свалилась прямо в воду. По обе стороны ручья теснился густой еловый подрост, щедро сыплющий иголки за шиворот всякий раз, как девушка пролезала под веткой.

Очередная ель чуть выше человеческого роста перегородила путь. Она была особенно густой и пушистой. Лезть сквозь ее ветки совсем не хотелось. Алена подумала было перейти на другой берег ручья, но первым же шагом едва не набрала полный сапог. Из-за прозрачной воды дно казалось обманчиво неглубоким. Прыгать девушка тоже не решилась: ручей был достаточно широк. Ладно, никуда не денешься… Алена зажмурилась, опустила голову и нырнула в пышные ветки. Еловая лапа мягко скользнула по макушке, обдав хвойным дождем. Алена смахнула иголки со щек и открыла глаза.

Огромное озеро с водой удивительного бирюзового оттенка лежало в окружении высоких елей, точно жемчужина в раковине.

Над головой пролетела стая уток и с шумом опустилась на воду, подняв веер искрящихся брызг.

— Ух ты… Это, наверно, и есть Лазоревское!

Алена подошла к самой кромке воды, опустила руку. Жаль, не лето, уже не поплаваешь. Но все равно, хорошо-то как!

Девушка съела припасенный бутерброд, уселась прямо в шелковую траву и стала смотреть, как небо отражается в бирюзовой воде. Да, ради этого стоило идти!

Впрочем, засиживаться было особо некогда, надо еще понять, куда идти дальше. Обратно в дебри и елки лезть совершенно не хотелось. Алена обогнула озеро почти до середины и к своей огромной радости обнаружилатропинку. Указателей, правда, нигде не попадалось, но эта тропинка, по крайней мере, не напоминала муравьиную дорожку. Вот Елисей смеяться будет…

Тропинка вывела из ельника, пересекла живописную лесную полянку и потянулась прямехонько между сосновым бором по одну сторону и нарядным торфяным болотцем по другую. Вот он, ягодно-грибной заповедник! Летом тут, похоже, был знатный черничник, но сейчас на маленьких упругих кустиках ягод почти не осталось, да и те, что оставались, не годились даже в пирог. Разве только прямо сейчас съесть… Алена и ела. Вот с брусникой по той стороне, где росли сосенки, дело обстояло намного лучше, и ягодная баночка живо наполнялась алыми бусинами. Можно и на пирог, и варенье с яблоками наварить. А на болоте, наверно, клюквы полно… Но чтобы это проверить, нужно было отойти от тропинки. «Вот только не хватало теперь бросить едва найденную дорожку и заблудиться еще и в болоте!» — уговаривала сама себя Алена. «И так-то непонятно, когда еще тут выход будет и куда именно. А то сейчас как выйду в какое-нибудь Новолисино, или что там у них…»

Но на клюкву хотелось хоть одним глазком посмотреть. И потом, из нее такой морс на зиму получается! Можно ведь не ходить далеко. Несколько шажочков, и сразу назад.

Алена осторожно ступила на мягкое моховое покрывало. Болотный мох был похож на крохотные елочки, снизу рыжеватые, сверху — сочно-зеленые. А между ними тут и там виднелись крупные темно-бордовые ягоды на тонких стебельках. Вскоре и корзинка, и баночка для ягод заполнились доверху.

Снова пролетели утки. Алена подняла голову и заметила, что солнце уже заметно сдвинулось к западу. Надо спешить! Ну-ка, где там тропинка…

— Совсем рядом! Ну чуть-чуть же осталось! Неужели она сейчас просто уйдет, и все?

— Значит, такова судьба. Мы не можем вмешиваться.

— Да знаю, знаю… Но смотреть на это так печально…

— Ну так не смотри, кто тебя заставляет?

Где-то захлопала крыльями большая птица. Тетерев, наверно, или глухарь… Алена уже почти вернулась на тропинку, но пояс плаща зацепился за какой-то колючий куст. Девушка поставила корзинку на землю, принялась отцеплять одежку. Нагнулась обратно за корзинкой, и тут соседняя ветка куста дернула за карман. Золотистое перо выпало и отлетело в сторону.

— Ну нет, второй раз это уже точно лишнее!

Перо, впрочем, далеко не улетело, плавно покружилось в воздухе и воткнулось стержнем в кочку под одинокой молодой сосенкой.

Алена в три прыжка оказалась у кочки. Вынула перышко. И заметила в том месте, куда оно прежделегло, странную ягоду.

— Как будто морошка, но листья совсем не похожи. Да и какая в сентябре морошка? — удивилась Алена, приглядываясь к розетке из четырех широких кожистых листьев. Листья большей частью были светлые, почти желтые, только по краю шла темно-зеленая каемка. Сама ягода и впрямь напоминала морошку: насыщенного янтарного цвета, состоящая из многих маленьких долек, как малина или ежевика. Но — или это солнце так отсвечивает? — она казалась намного ярче, с золотистым отблеском. И запах от нее шел удивительный: точно целое ягодное лукошко, переложенное луговыми травами.

Алена сорвала золотистую ягоду. Она, как молекулярный ботаник — а заодно и человек, выросший в деревне, — прекрасно знала, что нельзя есть незнакомые ягоды, какими бы красивыми те ни были. Конечно, нельзя. Она только понюхает ее еще разок, и еще… Золотистое перо ярко сверкнуло в лучах солнца. Алена не удержалась и сунула дивную ягоду в рот.

Сморгнула — и все вокруг как-то изменилось, словно перед глазами уронили прозрачную кисею.

Белая скала

Веледара кралась, как лисица, вдоль городских стен, то замирая, то пускаясь бежать. Сердце колотилось как бешеное. Некрас обещал подсобить, отвлечь внимание жрецов на противоположный конец города, но удастся ли? Хитростью ему с ними не тягаться…

Со двора, где расположились жрецы, вдруг раздалось ржание и топот копыт.

— Ох, беда какая! — заголосил вдалеке Некрас, — Ох, господа любезные, никак лошадка отвязалась! Ничо, щас изловим!

Веледара со своего места не могла различить, как парень еле слышно чмокнул губами — это был знак, им лично придуманный для его Рыжка: бежать прямо вперед. И Рыжко побежал — ровнехонько к дальнему концу города, к пристани. Послышались раздраженные голоса жрецов, торопливая поступь людей, непривычных к спешке… Но поспешить придется, не то этот остолоп упустит всех драгоценных коней, и не сыскать потом будет… Словно подслушав мысли жреца, еще одна лошадь бросилась бежать, на сей раз забирая вправо. Некрас заголосил еще отчаяннее.

Веледара тихонько улыбнулась и опрометью бросилась к воротам. Они, конечно же, были заперты. Девичьим рукам не под силу было сдвинуть тяжелый брус. Но оно и ни к чему: ее дело выйти наружу, а для этого вовсе не обязательно открывать дверь, если можно через нее перелезть. Веледара, выросшая в лесу, вынула из поясного кармана моток веревки, накинула петлю на островерхое бревно и без труда подтянулась. Перелезла, зацепилась самым краешком подола, дернула… На сторожевой башенке раздались голоса. Веледара кубарем скатилась на ту сторону и припустила по темноте, на ходу запуская руку в нагрудный мешочек.

А всего в двух верстах два десятка усталых воинов продирались сквозь ледяную тьму и ругались сквозь зубы. Только что еще шли по хорошей дороге, в ночной мгле горели налобные светильники — и вдруг на тебе! Светильники разом погасли, добрые кони ни с того ни с сего встали на дыбы и принялись отчаянно упираться, а серая мгла сменилась густой непроглядной чернотой. Всадники спешились. Ледяной ветер пробирал до костей, несмотря на теплые меховые одежды.

— Вперед! — твердо скомандовал молодой мужчина, шедший первым. — Осталось всего ничего! Вперед, друзья мои!

Шаг. Еще шаг. Ветер вгрызался в тело и в мысли. Если бы не кони, точно помнящие дорогу, люди давно бы уже сбились с пути. Но и лошади спотыкались. Люди же то и дело оскальзывались, падали, поднимались. Но подниматься с каждым разом было все труднее…

И вдруг впереди вспыхнул огонек. Затем еще один, и еще, все ближе и ближе. Вскоре донесся топот ног и тяжелое дыхание: кто-то из последних сил бежал навстречу людям, освещая себе путь яркой маленькой искоркой.

Мужчины замерли, вглядываясь. Тоненькая фигурка вылетела из-за пушистой ели и со всего маха влетела в стоящего впереди человека.

— Князь! Стожар!!!

— Веледара! Кудесница моя славная!

— Глазам не верю! Синичка наша прилетела!

— Белозор?! Ты вернулся?!

Парни стиснули задыхающуюся после долгого бега Веледару в объятиях. Девушка стряхнула искорку в снег и обеими руками уцепилась за их крепкие плечи. Те из ратников, кто помнил кудесницу еще с похода за перышком, радостно выкрикивали приветствия. — Ну ладно, ладно тебе, — ласково проговорил наконец князь, осторожно утирая слезы с нежной девичьей щеки. — Потом еще наплачешься, если охота будет. Надо в город торопиться, избавлять его от захватчиков.

Ясные искорки согревали и освещали путь.

Князь все выспрашивал — про сестру, про Амелфу, про жрецов. Веледара наспех рассказывала.

— Вовремя ты вернулся, княже. Но скажи, как тебе удалось? Ясна с Амелфой все глаза уже проплакали по осени…

— Чудом мы вернулись — и не все, — грустно покачал головой князь. — Долгая история. Не успели мы тогда дойти до Венты, как попали в засаду. Налетели разбойные ладьи, завязался бой. Тяжко пришлось. Но я успел кликнуть на помощь, — Стожар нежно погладил рог, висящий на плече, — хоть и не думал, что там, в дальних чужих водах, кто-то откликнется. А только пришел на выручку сам вентский государь Радигощ, уж не знаю, как он услышал и подоспел — до Венты-то еще порядочно было плыть. Отбились как-то… Людей потеряли, меня самого ранили сильно, очень уж старались и вовсе убить. А других таких, как ты, кудесниц, не найдешь, — князь с улыбкой погладил девушку по голове, словно котенка. — Словом, потрепало нас в море-то, и шторма словно за моим кораблем гнались. До Венты кружным путем еле добрались, дух перевели. А там уж какое отплытие — такие бури поднялись, что сроду не видывали. Точно держало нас что-то! Радигощ вовсе предлагал до весны остаться зимовать. Но я решил:неспроста это все, что меня сперва из Яруни выманили, а затем обратно будточто-тоне пускает. Закрыт нам морской путь? Ладно же, пойдем сушей! Шли долго, дорогу наугад искали… Так всего не перескажешь, а только вышли мы к большому озеру. Снег кругом, людей ни души вокруг, холод собачий. Сколько идти еще — непонятно. И точно под руку кто толкает. Взял я снова рог — хуже-то уж точно не будет…

— А тут, веришь, мы с ребятами как выскочим из кустов! — со смехом вставил Белозор. — Как услышали знакомый рог, мигом на лошадей вскочили — а там князь наш близехонько, на озере замерзать надумал! А ты, сестрица, и не узнаешь родной дом теперь, такую мы там красоту понастроили!

Так, со смехом и разговорами, с ясными искрами Яр-цвета подошли к стенам Яруни. Веледара была так счастлива, что и беда уже казалась призрачной, точно легкое облачко: дунуть посильнее, и развеется. Но воины на сторожевой башне, вооруженные дальнобойными луками, вовсе не были призраками. Им хорошо было видать маленький отряд, ярко освещенный искрами.

— Стоять! — раздались голоса со стены. — Не то будем стрелять!

— Опустите луки, друзья! Я, Стожар, князь ярунский, вернулся со своим отрядом!

— С чего бы князю красться в ночи к городским стенам, точно набежчику? — раздался с башни густой, тягучий голос. — Уходи подобру, лживый человек!

— По какому праву ты смеешь кого-то прогонять? — звонко выкрикнула Веледара. — Вы знаете меня, добрые стражники! Князь сам пригласил меня, и я исцелила его сестру. Я говорю вам — это наш князь Стожар, а с ним Белозор и другие ваши товарищи!

Горожан за воротами все прибывало. Лиц приехавших им было не видать, но голос князя они узнали.

Тем временем Ильмар продолжал говорить, вкладывая в голос все свои чары:

— Посмотрите, люди, эта ведьма сбежала из-под стражи, куда я заключил ее за творимый ей вред, и выгораживает лживого самозванца! Я сам видел, как разбился княжеский корабль! Это не князь! Стрелы, пускайте стрелы!

Одинокая стрела и впрямь свистнула: Стожар легко отбил ее мечом.

— Опомнитесь! — крикнул он.

Стражники на башне переглянулись. Они не были так уж уверены, что этот человек — самозванец.

Повсюду раздавались выкрики:

— Это голос Стожара!

— Князь, там наш князь!

— Откройте ворота!!!

Если б по-прежнему ярунцы вынуждены были искать защиты от холода в мольбище жрецов, впускали в сердце их ядовитые голоса и брали их колдовской хлеб — кто знает, хватило бы теперь кому-то воли противостоять воле и убеждениям Ильмара? Но с того дня, как Веледара подарила людям свои искры, в мольбище приходили разве только сами жрецы. И сейчас вооруженные стражники, парни из дружины и простой люд разом отказались верить Ильмару и слушать его. Несколько пар крепких рук вынули брус из железных колец. Ворота распахнулись, и Стожар шагнул вперед. За ним остальные. Кое-кто в толпе узнал брата, друга, сына… И наконец над воротами взорвался дружный крик: «Князь вернулся!»

Веледара подошла к юнцу, стоявшему ближе всех, шепнула ему на ухо — и полетела на быстрых молодых ногах весть до самого княжеского терема. Ясна с Амелфой, не помня себя, бросились к воротам.

Вдруг толпа расступилась. Не слишком почтительно и скоро, но все же расступилась.

Навстречу князю шел Милонег.

— Что делает толпа у городских стен в такой час? — осведомился он, ни к кому конкретно не обращаясь, но держась высокомерно и гордо.

— Князь наш вернулся! — закричали в ответ из толпы.

— Князь? — задумчиво произнес советник. — Почтенный жрец Ильмар уверял меня, что наш князь, к несчастью, погиб в морских волнах, о чем я скорблю всем сердцем. Может ли так быть, что случилась ошибка?

— Так подойди и проверь, Милонег, если не постыдишься смотреть мне в глаза! — еле сдерживая гнев, процедил Стожар.

— Мудрое слово сказал ты, пришелец! — невозмутимо ответил советник. — Не сочти за обиду, но мы проверим, и если подтвердится твое имя, я первый поклонюсь тебе! Верно ли говорят, что лишь истинный сын ярунской земли, князь по праву и по рождению, может взойти на Белую скалу?

Белой именовалась самая высокая и отвесная из скал, окружающих Ярунь и делающих ее неприступной. По правде говоря, все эти скалы были белыми, но переназывать уже не стали.

— Верно, — кивнул князь. Толпа смолкла. Это был вызов, отказаться от которого было невозможно.

— Не потемну же?! Подождем хотя бы, пока солнце поднимется! — не выдержал Белозор. Скала выглядела совершенно непреодолимой. Лезть на нее даже при дневном свете казалось безумием, а уж в темноте!

— Солнце не поднимется, если обманщик и самозванец будет именоваться князем! — грозно ответил Ильмар. — Быть посему. Ступай, пришлый человек, докажи свое право! И пусть лесная колдунья не вмешивается в исполнение воли Богов!

Князь презрительно улыбнулся. Он крепко верил в силу родной земли и не сомневался в ее защите.

— Стожар!

Ясна с пронзительным криком бросилась ему на шею, заливаясь слезами.

— Осторожнее, княжна!.. — начал было Милонег, но Белозор, потеряв терпение, решительно шагнул к нему и сжал в ладони рукоять меча. Он даже ничего не сказал. Советник умолк, не закончив фразу.

— Здравствуй, милая, здравствуй. Вот видишь, я вернулся, все хорошо… Теперь погоди немного. Последнее дело осталось завершить.

Князь осторожно отстранил всхлипывающую сестру, оглянулся, одним взглядом подозвал побратима и передал ему княжну прямо в руки. Тихонько шепнул ему: «Побереги ее пока». Ободряюще кивнул Веледаре. Она не плакала, не цеплялась больше за руку. Серые глаза на миг тревожно расширились, но ведунья усилием воли подавила сомнения. И решительно кивнула в ответ князю: справишься!

Стожар — а за ним и взволнованная толпа — направился к Белой скале. Он шел ровным шагом, и на лице отражалось спокойствие.

У подножия князь коротко помолился. И совершенно не удивился, когда к нему невесть откуда вышел Остромысл и молча сжал плечо, благословляя.

Ильмар, почти невидимый в своих черных одеяниях — да и кому было смотреть на него сейчас, когда все взгляды силились разглядеть фигуру князя — напряженно следил за всем, что происходило. От его взгляда не укрылось, как притаился у подножия Милонег, дождавшись, покуда Стожар поднимется достаточно высоко. Ветер швырял в лицо князю ледяное крошево, тьма охватывала его, камни норовили выскользнуть из-под ног. Один неверный шаг, одно движение — и ничто не остановит падения. Князь упорно поднимался все выше. И когда он почти достиг уже вершины — Милонег вынул из нагрудного кармана украденную сережку.

Во тьме слабо мелькнул золотой вихрь. Ружана-Златогорка стояла перед советником — или теперь уже бывшим советником, понимающим, что терять ему больше нечего. Она поняла, какой приказ он отдаст, еще прежде, чем прозвучали жестокие слова:

— Столкни его!

Конечно, змее ничего не стоило незаметно взобраться на скалу.

Ружана улыбнулась так, что у Милонега по коже пробежали мурашки. С такой улыбкой можно занести нож, смазанный ядом — или облизнуть ядовитые зубы?

— Нет!

— Ты не можешь меня ослушаться, — хрипло возразил Милонег. — Делай, что я велю. Столкни его со скалы. Сейчас же!

—Нет! — медленно повторила девушка.

Милонег прищурился. Посмотрел на почти не различимую во тьме фигуру князя, на Ружану, снова на князя, и опять на девушку… Что это блестит у нее на шее? Жемчуг, снизанный на белый конский волос?

Юноша рассмеялся недобрым смехом.

— Вот оно что… Жаль, я раньше не понял… Думаешь, он примет тебя — такую? Он же первый столкнет тебя с этой самой скалы, спеша избавиться от змеиного наваждения! Только у тебя уже не будет твоей силы, станешь тварью ползучей, бессловесной… Навеки! Ну? Последний раз говорю: столкни его вниз!

Стожар уже поднялся на самую вершину и оттуда, со скалы, увидел за краем колдовской пелены далекий и робкий краешек зари. Отец наш Яровит, помоги нам!..

А у подножия, среди черной тьмы, Ружана смотрела вверх, на вершину, убеждаясь, что князь все же сумел подняться.

—Ну?!

—Нет.

Вынула из уха вторую серьгу, взвесила на ладони, размахнулась — и со всей силы швырнула в море. Над местом, куда она упала, взметнулся золотой вихрь — и исчез.

Милонег смотрел на Ружану, не веря глазам. Миг, другой, третий… И, осознав, что стоящая перед ним девушка теперь ничего не сможет ему сделать — замахнулся на нее ножом.

Ружана вскрикнула, увернулась. Он попытался ударить еще раз, она увернулась снова — но позади стояла скала, а Милонег был намного сильнее.

Князю, уже начавшему было спускаться, послышался крик девушки, имя которой он хранил в сердце, как талисман. Стожар помчался вниз, каким-то немыслимым чудом удерживаясь на ногах. Не иначе как милость Богов и всей Яруни крепко хранила его. И, вдругорядь замахнувшись, Милонег увидел перед собой не беззащитную девичью грудь под тонкой парчой, а стремительный стальной клинок. Впрочем, долго смотреть ему не пришлось: меч в тот же миг перерезал нить жизни темноволосого юноши, обратившего свои таланты на зло и черную неблагодарность.

Люди, следившие за каждым движением на скале, которое только удавалось разглядеть, выдохнули единым махом.

— Князь!!!

Ильмар, про которого все уже позабыли, увидел и восхождение Стожара, и спуск. Проследил взглядом, как сомкнулись волны над телом служившего ему юноши. А ведь хорошо придумано было… Что ж, осталось последнее средство. И губы жреца что-то зашептали, а пальцы задвигались, точно плетя невидимые нити.

Народ бросился было к князю, но остановился: Стожар не взглянул ни на кого, никак не ответил на звучавшие здравницы. Стоявшие ближе всех различили женские очертания возле фигуры князя и замерли, не смея вмешиваться.

Князь, ошеломленный, не отводил взгляда от девушки, точно не верил своим глазам. Он заметил золотую серьгу, которую сжимал в руке его бывший советник, принимая удар. Он заметил и золотой вихрь, мелькнувший внизу. «Если ты прежде сам слово свое назад не заберешь»… Теперь наконец князь понял, что это значило.

Ружана молчала, лишь смотрела на него своими янтарными глазами — и чувствовала, как из них катятся слезы. Настоящие, человеческие слезы. Если… если он сейчас ее проклянет…

Но князь не стал проклинать. Медленно, точно не веря сам себе, проговорил:

— Так вот какова ты, Змеевна, Полозова дочь… Наконец признал я тебя…

Ружана, не в силах больше переносить его взгляд, закрыла лицо руками. Развернулась, сделала шаг… и замерла, когда ее догнал голос князя.

— Верно, ошибалась моя старая нянюшка, рассказывая, будто сердце у тебя змеиное. Я вижу — оно человечье…

Стожар отнял ее ладони от лица и стер пальцем слезу. Он хотел еще что-то сказать, но в этот миг сама земля задрожала под ногами людей. Это Полоз-Змей, давно уж спящий в глубине земных недр, услышал плеск вод, в которые упали золотые сережки с рябиновой ягодкой. И, в ярости бросившись за ними в море, ударил хвостом по белым скалам, проклиная весь людской род и саму землю, на которой лишилась волшебного дара его любимая дочь.

Под ногами князя и Ружаны прошла трещина — и разделила их.

— Нет! Отец! Остановись, опомнись! — воскликнула девушка, но обезумевший от гнева Змей не услышал ее зова.

— Уходи! Беги назад! — крикнул Стожар, отталкивая Ружану туда, где стояли ярунцы. Сам он отшагнул к скале, прикидывая, перепрыгнуть ли трещину прямо сейчас, или выждать какое-то время. Или вовсе попробовать обойти?

Еще удар.

Люди испуганно закричали.

Веледара набрала полную горсть искр и разбросала их, освещая дорогу.

Жрец улыбнулся. Это очень удачно, что трещина пролегла именно так…

И когда Стожар уже примерился прыгнуть, из черного провала прямо на него вылетел вихрь, расшвыривая вокруг куски острого льда и выбивая воздух из груди.

Князь удержался на ногах, но невольно шагнул назад, к скале. Вихрей становилось все больше, и от них веяло смертельным холодом. Все гуще летели ледяные стрелы. Вихри теснили князя вверх по скале, словно были разумными существами. А значит… значит, был разум, который ими управлял.

Но Стожар не был колдуном. Единственным его оружием был меч — его князь и пустил в ход, отбиваясь от острого льда. В плечо вонзился осколок, по рубахе заструилась кровь. Сколько еще таких вихрей вылетит из расселины, прежде чем выпадет добрый клинок из ослабевшей руки?

Веледара, отобрав у кого-то лук, пробовала было стрелять в черные воронки, но ее стрелы не причиняли им никакого вреда.

Ильмар смотрел, как сражался князь, как суетились люди поодаль — и ждал. Искры, разбросанные лесной девчонкой, горели, и никакая колдовская тьма и ветер не могли их погасить. Как же он, старший жрец Загоры, не догадался сразу? Еще одна ошибка… Но ничего, теперь она будет исправлена. Когда девчонка увидит, как упадет, истекая кровью, ее брат, она вынуждена будет открыть проход. Проход, ради которого он приехал сюда еще два года назад. Проход к Чреву Мироздания, таящему в себе желаннейшее сокровище: источник живой воды… И это сокровище должно принадлежать ему, Ильмару!

Жрец обернулся на легкий шорох — и тяжелая трость старого Остромысла ударила его в грудь.

Вихри опали и стихли.

Веледара, а с нею Белозор, Ясна и Ружана, стояли у самого края разросшейся расселины и в отчаянии смотрели, как израненный Стожар делает попытки подняться — и не может…

— О Птица-Судьба, о Симаргл, стерегущий границы! Услышьте меня! Спасите его! Боги земные и небесные, отзовитесь на мою мольбу!

Разъяренный Змей все метался, разбивая прибрежные камни. Ярунь трясло до самого основания, от края и до края. Из домов выбегали испуганные люди, бросались искать своих близких, спешили на голоса. Проклятая тьма!

Стожар приподнялся и, чувствуя, как содрогаются скалы, как поднимается море, крикнул из последних сил:

— Белозор! Уводи людей по лесной дороге!

— Я не брошу тебя!

— Уводи людей! Немедленно, не то будет поздно! Это приказ! — и опустился на белые камни.

Белозор с искаженным болью лицом подхватил Ясну и повлек ее прочь.

Ильмар сбросил посох волхва и поднялся на ноги.

— Ты опоздал, прислужник коней! — прохрипел жрец, вытирая струйку крови с губы. — Ты опоздал… Твой князь дважды попался в мою ловушку и теперь все равно что мертв. Но и своей смертью, и своим спасением он сослужит мне хорошую службу!

Остромысл не стал отвечать. Он ударил посохом о скалу и воскликнул, повернувшись лицом к востоку:

— Отец наш Яровит, услышь мое слово! Много лет я верно служил тебе и старался честно выполнять свой долг. Не дай же твоей земле пропасть в черном колдовстве! Спаси младшего сына своего, пролившего собственную кровь, пытаясь защитить свой народ!

Веледара сквозь слезы смотрела на белую скалу за спиной Стожара. Мерещится ей, или там и вправду отворился проход? И хранители Древа Жизни вышли к ее брату?

Вот дева-птица Гамаюн взмахнула золотыми крыльями, а огромный белый Симаргл подставил свою холку под руку князя. Стожар со стоном открыл глаза — и слабо улыбнулся.

— Птица…Судьба… — чуть слышно шепнул он. — У меня… перо твое… Пощади… мой народ!

— Твой народ будет счастлив, — ответила дева-птица. — Поднимись же, князь! Поднимись и дай людям надежду! Пусть запомнят тебя стоящим на ногах, а не павшим в бою!

И полилась песня, прекраснее которой князь никогда не слыхал. То Птица-Радость и Птица-Печаль сели по обе стороны юноши. Стожар напряг все силы и поднялся, опираясь на холку Симаргла. Веледара ясно видела, как он на мгновение обернулся к ней, а затем вошел в проход. Девушке даже почудилось, будто она слышит журчание источника с живой водой, вытекающего из-под корней Древа…

И вдруг рядом с ней расхохотался Ильмар. Он выглядел слабым и изрядно потрепанным, но в глазах горел огонь.

— Спасибо тебе, о ты, истинная сестра своего неразумного брата! Своей любовью ты сама открыла мне путь!

Широкая трещина по-прежнему отделяла скалу, но жрец вцепился в знак, висевший у него на груди, и через силу создал еще один, последний черный вихрь. Из этого вихря не летели стрелы и не веяло холодом. Он, точно послушный конь, подхватил жреца и перенес его через расселину, прямо к открытому проходу.

Веледара отчаянно закричала.

Но страж Границ знал свое дело. Симаргл вынырнул обратно — и вцепился зубами прямо в горло Ильмара.

Остромысл подхватил замершую возле скалы девушку и усадил позади себя на сильную спину Ярогрива. Конь быстрее ветра помчался к лесной дороге.

А перед Белой скалой на место упавшего жреца вышли двенадцать остальных, и швырнули в крылатого пса ворох черных стрел. Симаргл отразил их взмахом крыльев и бросился в бой. Жрецы раскрыли ладони, и с них полетели новые стрелы, и еще, и еще — и не только в Стража границ, но во все живое.

Где-то высоко, над черной мглой, ударила молния. Внутренним зрением старый волхв увидел, как Бог-Воин простер над Ярунью свой щит, оберегая бегущих людей.

Земля содрогнулась до основания, и грозно зарокотавшее море плеснуло невиданной волной через скалы: Змей излил свою ярость и боль в последнем ударе. Гребень волны что-то швырнул к подножию Белой скалы. Это была резная свирель. Один из жрецов подхватил ее— и поспешно спрятал в складку плаща.

* * *

Белозор, крепко прижимающий к себе Ясну, едва успел выбраться к толпе напуганных людей.

— Сюда!!! — закричал княжеский побратим, оказавшийся теперь во главе дружины. — Все сюда! За мной! К воротам! Выходим на лесную тропу — это приказ князя!

Легко ли вывести целый город по темной холодной дороге, когда море захлестывает через скалы, а земля дрожит под ногами? Она не просто дрожала: исчезала и рушилась дорога, связывающая Ярунь с остальным миром. Заповедная земля на глазах превращалась в остров, и тьма поглощала его. Люди кричали, теряя друг друга, соскальзывая с камней, оступаясь в темноте…

Веледара сунула руку в мешочек — и поняла, что искр осталось не так уж много. Если бы подождать, сохранить оставшиеся, чтобы снова его наполнить… Но ждать было некогда. Еще немного — и никто уже не сможет выбраться.

Она обернулась к Белой скале и прошептала:

— Вы обещали помочь им! Не позабудьте же своего слова…

Затем девушка развязала шнурок и высыпала все оставшиеся искры на ладонь. Столб света взметнулся до самого неба. Старый волхв охнул и схватился за сердце: не уберег! Веледара шла вперед шаг за шагом, и за ней шли обретающие надежду и спокойствие люди. Там, у края разрушенной дороги, добрые ярунские кони единым махом переносили одного за другим на спасительную лесную тропу. Веледара опустилась на обломок камня.

Остромысл подошел к ней, сел рядом и сжал морщинистой рукой ее холодеющую ладонь.

— Все хорошо, дедушко! — слабо улыбнулась Веледара. — Правда, все хорошо! Жаль только… дома я уже не увижу… Но это ничего! Я сдержала слово… люди спасутся… прощай, дедушко!

— Здесь твой дом, моя хорошая, — проговорил Остромысл. Слезы скатывались в длинную седую бороду. — Стожару ты родная сестра…

Когда Весна перенесла последнего седока и вернулась за ней, лесная кудесница уже не сидела — лежала на камне, и сердце ее было разорвано на сотни пылающих искр.

Остромысл подхватил почти невесомое тело девушки, взвалил на спину Ярогрива — и поспешил обратно к Белой скале.

— Заберите ее к себе, вещие птицы! Напоите живой водой из источника! — воззвал старец, прикасаясь обеими руками к скале. — Она жизнь отдала, спасая ярунский народ!

Проход вновь отворился. Симаргл вышел к старику, заглянул ему в глаза: «Пройди и ты, добрый служитель, дай отдых своим старым ногам». Затем он подхватил тело девушки и осторожно внес его в проход.

Человек в длинном черном плаще с трудом приподнялся на камне, залитом кровью. Он умирал, но успел заметить, как полыхнуло золотом в скале. Еще кто-то удостоился права войти туда, где течет источник живой воды! А он, как и его братья, сейчас канет в черное небытие…

Дрожащая рука нашарила резную свирель, уцелевшую во время боя.

— Не доставайся же ты никому, проклятая земля! Вы думаете, утихнет Змеев гнев, и люди вернутся сюда, и снова вспашут пашни, и снова будут жить, осененные благодатью? Нет же! Пусть самое имя вашей земли позабудется, пусть замкнется навсегда проход в Чрево Мироздания, пусть там иссякнет источник и засохнет Древо, потому что никто больше не вспомнит о нем!

И человек поднес свирель к губам.

Густой туман вдруг начал сползаться с моря к скалам и подниматься все выше, постепенно окутывая землю, ставшую островом. Он коснулся вершины Белой скалы, и по ту сторону прохода к аромату спелых яблок примешался запах ядовитой горечи.

Симаргл вновь вынырнул из скалы, готовый сражаться. Он бросился к человеку, играющему на свирели, — и бессильно замер в нескольких шагах. Жрец по-прежнему лежал на камне, едва приподнявшись, и не делал никаких попыток перейти заповедную границу. А крылатый пес не мог напасть первым — такова была его природа!

Три девы-птицы, почуяв неладное, слетели на помощь Симарглу. Гамаюн попробовала выхватить резную свирель из рук жреца, но вдруг вскрикнула, ощутив, как утекает ее сила вместе с песней. Следом закричали в испуге Алконост и Сирин: с ними происходило то же самое.

Веледара, Стожар и Остромысл остались под кроной Древа Жизни. Девы-птицы успели напоить всех троих живой водой, и сердце юной ведуньи снова билось, а на теле князя исчезли раны. Однако все трое были неподвижны: их веки смежил тяжелый колдовской сон.

Человек, лежавший возле скалы, закончил играть, с ненавистью глянул на угасшее золотое сияние — и улыбнулся. Рука его разжалась, резная свирель выпала на камни и покатилась вниз.

Разом осиротевшие люди стояли на краю лесной дороги, не отводя взгляда от того места, где еще час назад стояла Ярунь. Теперь же дорога обрывалась в бескрайнее море, а чуть подальше клубился серый туман.

Там, в глубине этого тумана, израненный Симаргл прижимался широким лбом к Белой скале, и из его черных глаз текли слезы. Скала не отзывалась ему.

— Наша дорога теперь лежит не здесь. Наш долг и наша судьба — сопровождать этих людей, чьи предания хранят наши имена, и оберегать их по мере сил.

— Теперь уже — очень малых сил…

— Все же это лучше, чем ничего. И, может быть, их дом станет и нам домом…

Неморошка

— Ну и как она? Вкусная хоть?

Алена еле успела проглотить ягоду и чуть не подавилась, услышав совсем рядом веселый девичий голос. Обернулась — вокруг никого.

— Это что, ягода так мгновенно действует? — пробормотала Алена. — Только проглотила, а уже голоса слышу?

— Вообще-то да, действует она сразу, — весело отозвался все тот же голос. — А если голову чуток подымешь, то будешь не только слышать, но и видеть. Так ты скажи, вкусная или опять кислятина какая-то?

Девушка последовала совету — и чуть не завизжала. На сосновой ветке сидела… или стояла? Словом, первое, что Алена увидела — это огромные, в белом пуху, птичьи лапы, опирающиеся на ветку. Лапы принадлежали птице в роскошном бело-голубом оперении. И все бы ничего — мало ли, какие тут водятся птицы! — но гладкие и блестящие крылья плавно переходили в человеческие плечи, точёная белая шея была увита бирюзовым ожерельем, и всю эту удивительную фигуру венчала очаровательная женская голова с пышными светлымиволосами. Девушка-птица смотрела на ошарашенную Алену голубыми, как весеннее небо, глазами и, похоже, от души веселилась.

— В обморок падать не советую, мох хоть и мягкий, но сырой.

Алена невольно обернулась посмотреть на мох позади себя, словно и в самом деле прикидывала, падать туда или нет. Испуг прошел. Та, что сидела на сосне, была удивительной, загадочной, невероятной — но совершенно не страшной.

— А следовало бы, — буркнула Алена, снова покосившись наверх. — Интересно, я окончательно с ума сошла или это скоро пройдет и ты исчезнешь?

— Никуда она не исчезнет, уж во всяком случае скоро, — раздался еще один голос, на этот раз мужской и очень знакомый. — Теперь как начнет болтать — до весны не остановишь…

С сосны долетело хихиканье.

— Елисей? — прошептала Алена, усилием воли не поворачивая головы. Ей очень, очень хотелось взглянуть на говорившего, но вот это как раз делать было страшно. Кто знает, кого она там теперь увидит?

— Так и будешь ко мне спиной стоять? Или мне тоже на сосну залезть?

Никуда не денешься, пришлось обернуться.

Перед ней стоял молодой мужчина, высокий и широкоплечий. Его каштановые волосы с густой рыжинкой были заметно длиннее, чем прежде, и в одну прядь была вплетена ольховая веточка — Алена узнала ее по крохотным шишкам. Вместо привычной охотничьей куртки на плечи был накинут плащ, как будто из того самого мха сотканный. На запястье шнурок с подвесками и тремя махонькими,с полпальца в длину,перышками на нитках: одно голубое, другое черное, третье золотистое. Лицо… Алена не могла понять, изменилисьего черты или осталисьпрежними, но вот глаза точно были такими зеленющими, каких у людей не бывает.

— Ну что молчишь? Или все-таки раздумываешь насчет обморока? — Елисей вроде шутил, но смотрел настороженно. Как будто сам чего-то боялся.

— Раньше надо было падать, теперь уж как-нибудь обойдемся без обмороков. Мне, может, кто-нибудь объяснит, что за чертовщина тут происходит и почему я вижу какую-то… дикую небывальщину?

— Это ты еще домашнююнебывальщину не видела… — вполголоса фыркнула насмешница на сосне. — Ладно, ладно, молчу, хочешь — сам объясняй, — добавила она, когда Елисей показал ей кулак.

— А ты… ты сама что последнее помнишь из… ну… из обычного?

— Я шла к тропинке, — принялась рассказывать Алена. — Выронила перо, оно отлетело к кочке, я подобрала, а там… эта… морошка.

— Неморошка.

— Ну я понимаю, что не морошка, но похожая. И я ее почему-то съела.

— Третий раз спрашиваю — кислая была или нет? — снова встряла пернатая красавица.

— Нет! Не кислая! Очень даже вкусная!!! — заорала Алена, у которой от абсурдной ситуации уже начали сдавать нервы. — Только потом вот это все началось!!! — и она ткнула пальцем поочередно в верхушку сосны и в Елисея.

— Ладно, ладно, не кричи, — успокаивающе заговорил тот. — Оно не началось, оно так и было, это просто ты теперь… эээ… в курсе.

— Чего?!

— Ты съела неморошку.

— Да поняла я, что не морошку, а что-то ядовито-галлюциногенное!

— Да нет же! Нет там ничего ядовитого, наоборот. Неморошка — это она так называется. Ягода-неморошка, или не-морочь-ягода. Весной вырастает не-морочь-трава, на ней зацветает не-морочь-цветок, а потом созревает не-морочь-ягода… И если ее съесть, весь наведенный морок спадет и ты увидишь настоящее. Понимаешь?

Алена прислонилась к сосне. Ей вдруг стало очень холодно — наверно, от нервов. Елисей осторожно подошел ближе и остановился, смущенно отведя взгляд.

— Прости… Я не могу сделать так, чтобы ты снова видела мои глаза такого же цвета, как раньше, — виновато произнес он.

— Да какая мне разница, какого цвета у тебя глаза! — снова взвизгнула Алена.

— Правда?

В вопросе Елисея послышалась радость, и Алена поняла, что он имеет в виду.

— Правда, — уже нормальным голосом ответила девушка. — А ты… ты вообще кто?

— О, наконец-то вопросы начались! — весело заметило с сосны белокурое создание.

— Так я ж тебе сразу сказал — Леший, а ты не поверила, — усмехнулся Елисей.

— Ну да, конечно, так теперь намного понятнее… А ты? — Алена задрала голову.

— А я — Алконост! Дева-птица, приносящая радость. Слыхала?

Алконост… какое-то немного знакомое имя. Где-то Алена его видела, причем не так уж давно. В библиотеке терема, что ли?

— Ой! А это, случайно, не твое перо? — Алена протянула золотистое перышко с павлиньим глазком.

— Ты у меня хоть одно золотое перо вообще видишь? — насмешливо поинтересовалась Алконост. — Не мое это…

— Нет, это мое перо, но можешь оставить его себе — раздался еще один женский голос, мелодичный, нежный и не вполне незнакомый. Сосенка жалобно скрипнула: вторая дева-птица была никак не меньше первой. Золотые перья у нее и впрямь были, да и не только золотые: встречались и рыжие, и серые, и темно-синие. А лицо… это лицо Алена точно видела! И эти зеленые глаза, и эту косу, сложным колоском сплетенную, и золотистый ободок…

— Здравствуй, Алена! Я рада, что ты все-таки приехала. Знаю, непросто это было. Гамаюн я, вещая птица, ведающая судьбы.

— … и лезущая с непрошеными советами… — тихонько добавила Алконост.

«Хочешь совет? Бросай этого своего ПалНикитича и поезжай в Брусвянку!»… Да быть того не может! Неужели та девушка в парке — это…

— Я это, я, — улыбнулась Гамаюн. — Вижу, ты меня узнала.

— Так вот почему ты тогда в плед закуталась по уши! — воскликнула Алена. — Подожди, а как же я тогда тебя увидела?

— Я показываюсь, кому должна показаться, — ответила Гамаюн. — Я — вестница судьбы. Если судьба подает знак — ты его увидишь, а уж прислушаться или нет — это человек сам решает.

— А ягоду почему не сказали, где искать? — Алена поочередно посмотрела на Гамаюн и Елисея. — Вы-то уж точно про нее все знали!

— Потому что никто не может вмешиваться и принимать за тебя решения, — терпеливо пояснила вещая дева-птица. — Никто из нас не посмел бы тебе что-то рассказывать или как-то тебя подталкивать, или, наоборот, прятать и путать следы. Я могла лишь позвать тебя. Дальше ты сама вольна выбирать, и каждый твой шаг, каждый выбор куда-то ведет или откуда-то уводит.

— Но если бы перо не упало…

— Перо — это частичка твоей судьбы, Алена, я подарила его тебе. И если оно случайно где-то падает — это тоже знак, который никто не волен стереть, но только ты решаешь — идти туда или нет.

— Без него я бы вообще до Брусвянки не доехала… — Алена припомнила дорогу в деревню.

— Ну, потому я его тебе и дала. Наша деревня не так уж проста, и далеко не каждый сможет пройти. Это перо было тебе пропуском.

У Алены на языке вертелись еще сотни вопросов, но мысли начали путаться. Хотелось сесть прямо в мох и ни о чем не думать.

— Ты устала, — мягко проговорила Гамаюн. — Тебе стоит вернуться домой и отдохнуть. А потом мы тебе расскажем все, что спросишь, хорошо?

Алена только кивнула.

Девы-птицы разом поднялись в воздух и улетели.

Вернуться домой было бы неплохо, но сколько же туда еще идти…

— Не волнуйся, я выведу короткой дорогой, — Елисей протянул Алене руку, и девушка ухватилась за нее, не раздумывая. Тропинка словно шагнула навстречу, закружила в осеннем вихре…

Елисей сам открыл ворота и пропустил Алену во двор.

— Ни о чем не волнуйся и иди отдохни, хорошо? Тебе надо выспаться. Вечером будем праздновать Осенины и отвечать на вопросы, а пока — спи!

Алена не стала спорить. Она действительно больше всего сейчас хотела упасть в свою кровать и проспать хоть до вечера, хоть до ночи. Девушка поднялась на крыльцо и даже не заметила, что каменная статуя крылатого пса куда-то исчезла.

Избушка в лесу

Алена проснулась, когда солнце уже касалось макушек елей.

— Приснится же такое… — пробормотала она, приподнимаясь на локте и оглядывая комнату. Комната как комната, ничего не изменилось. Точно приснилось. Осталось понять, почему это она продрыхла до заката. Яна Владимировна вот-вот приедет… Или уже приехала? Да нет, вроде тихо совсем и как будто никто не входил…

Девушка потянулась и рывком поднялась с кровати. Провела по волосам рукой и отдернула ее, уколовшись обо что-то острое. Это что там, еловые иголки запутались? Чудесно. Еще и подушка, чего доброго, вся в смоле… Но иголки-то откуда?

Алена посмотрела на свои пальцы. Все фиолетовые от черники… Черника. Морошка. Неморошка… Неужели все-таки не приснилось?!

Наскоро вычесав хвою из волос, Алена спустилась вниз.

— Чтоб я еще раз днем легла спать… — проворчала она, толкнув дверь на кухню. Мысли путались, точно змеиный клубок по весне.

— А что? Плохо выспалась?

Алена вздрогнула и замерла с чайником в руках.

— Все-таки не приснилось, да? — обреченно спросила она, глядя в ярко-зеленые глаза Елисея, расположившегося в кресле в углу.

— Можно подумать, я тебе часто снился…

— Помнится, ты обещал вечером ответить на все вопросы?

— По-моему, это был не вопрос, а утверждение очевиднейшего факта. Но раз уж ты настаиваешь — нет, не-морочь-ягода тебе не приснилась, если ты спрашиваешь именно об этом.

Чайник с силой грохнул о плиту.

— Ладно, ладно. Не нервничай ты так, — усмехнулся Елисей. — И чайником можешь не греметь, ужинаем мы сегодня не здесь.

— Как это «не здесь»? А Яна Владимировна…

— В курсе. Но давай все по порядку, а? Иди надень кофту или чего ты там вечером надеваешь, и пойдем. Солнце уже садится.

Алена послушно сходила за кофтой.

— А… Гамаюн и Алконост? — через силу выговорила она потусторонние имена.

— В саду сидят, на яблонях. Им там больше нравится, чем в доме. Не переживай, стоит тебе выйти — и они проходу не дадут… Ну что? Идем?

Девушка кивнула, пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце.

В яблоневых ветвях тотчас произошло какое-то оживление, и две пернатые красавицы слетели к Алене.

— Ну, вечер добрый! — улыбнулась Гамаюн.

— Добрый! Мы… куда-то идем? Далеко? А Яна Владимировна…

Алконост хихикнула.

— Поторопились мы, видно, насчет вопросов-то…

— Давай так сделаем, — серьезно заговорила Гамаюн. — Мы, конечно, пообещали ответить на вопросы. Но, поскольку ты понятия не имеешь, о чем надо спрашивать, то давай я просто начну рассказывать, как все было. Итак, слушай же: давным давно, века назад, лежала на берегу синего моря славная и богатая земля — Ярунь Заповедная…

* * *

Девушка, увлеченная рассказом, даже дорогу не приметила, по которой ее вели. И если бы ее спросили, далеко ли они ушли от терема, Алена бы не сумела ответить. Солнце давно село, над лесом загорелись яркие звезды.

— Видишь вон там, в Тельце, семь приметных звездочек? Их в те времена и звали Стожарами… А теперь обернись.

Налюбовавшись на звезды, Алена повернулась, куда ей указывали — и увидела посреди лесной полянки маленькую, чуть покосившуюся деревянную избушку. Крыша ее поросла пушистым мхом, в единственном маленьком окошке плясал приветливый огонек.

У самого крылечка сидел огромный белоснежный — даже ночью видно! — крылатый пес. Пушистая шерсть не имела ничего общего с камнем. А на шее у него висел её, Алёниными руками свитый кленовый веночек.

Девушка изумленно разглядывала пса, не в силах выговорить ни слова.

«Ну чего уставилась? Симаргла на страже никогда не видала?» — раздался у нее в голове насмешливый голос.

Алена покачала головой.

«Ну вот, теперь видишь. А за подарочек спасибо! Да ты проходи, проходи в дом-то. Пропускаю тебя».

— А… он… вслух не говорит? — кое-как выговорила наконец девушка.

— Нет, Симарглы только в мыслях общаются. Но, поверь, тебе и этого вполне хватит, — отозвалась Гамаюн, легонько подталкивая Алену на низенькое крылечко.

Дверь распахнулась. На пороге стояла — или сидела? — еще одна дева-птица, с волосами черными, как вороново крыло. Впрочем, ее собственные крылья были столь же черны. Бездонные темные глаза смотрели печально, несмотря на приветливую улыбку.

— Здравствуй, Алена. Я — Сирин. Проходи, отдохни с дороги. Ты, верно, устала за этот нелегкий день?

— Она уже отдохнула, так что не вздыхай лишний раз, — фыркнул за спиной Елисей.

Алену усадили за большой стол, Елисей разлил всем чаю в большие глиняные кружки. На столе появились свежие пироги с брусникой — уж не той ли, что Алена утром набрала? Маленькая комната, выполнявшая, похоже, роль почти всех жилых помещений сразу, была заставлена множеством сундуков, ящиков, коробок; на стене между посудных шкафчиков висели связки трав и сеточки, полные каких-то луковок. И все же комната была чистой и уютной.

Алена нетерпеливо обернулась к Гамаюн:

— Что же дальше было? Когда Амелфа девочку увезла?

— Позволь, дальше я расскажу, — ответила Алконост. — Вернулась Амелфа без дитя, а княгиня спустя три года еще дочку родила…

Алена слушала, затаив дыхание. Она не очень понимала, какое отношение имеет вся эта древняя история к съеденной ягоде-неморошке и к ней самой, но птицы были рассказчицы, каких поискать. Алене уже казалось, будто она своими глазами видит, как хмурится седой старик, поглаживая белого коня, как поднимается по лесенке, держась за перила, юная синеглазая княжна, как молодой князь подбрасывает в воздух золотистое перышко…

— Твое? Он шел за твоим перышком?! — Алена повернулась к Гамаюн, слушавшей рассказ с легкой печальной улыбкой.

— Да, это было мое перо. Я хотела помочь, но и у меня нет полной власти над узором человеческих судеб…

Алена слушала дальше. Про рану Стожара, про Веледару, про то, как князь взошел на корабль…

— И скрылся его синий парус… — договорила Алконост и замолчала, погрузившись в воспоминания.

— Так что же? Неужели он не вернулся?! — воскликнула Алена, не дождавшись продолжения.

— О, он вернулся. Но совсем не так радостно было его возвращение, как он себе представлял, — вступила Сирин. И ее рассказ рисовал зловещие черные тени и ледяную тьму, опустившуюся на улицы города…

Ночь уже была на исходе, далеко на востоке чуть забрезжил рассвет, но Алена не замечала ничего вокруг. Она крепко сжимала в ладонях глиняную кружку, позабыв про давно остывший чай.

— Значит, все люди ушли с Яруни и спаслись? — прошептала девушка, дослушав рассказ про остров, исчезнувший в тумане. — Куда же они направились? И что сталось с Ясной?

Девы-птицы переглянулись, и наконец Гамаюн проговорила, чуть улыбнувшись:

— А это пусть уж она сама расскажет.

Алена так сильно вцепилась в свою кружку, что заныли пальцы. В окошко заглянул первый солнечный луч, и старая деревянная дверь со скрипом приоткрылась. Алена во все глаза уставилась на вошедшую женщину. Теплый шерстяной плащ свободно спадал с ее плеч. Ярко-синие глаза — такие знакомые, по-молодому веселые, но при том странным образом отражающие глубину веков… Да, женщина определенно была очень старой. И в то же время, глядя на нее сейчас, в свете первых солнечных лучей, Алене легко было увидеть ее совсем юной, с двумя золотыми косами, уложенными в корону, с доверчивой улыбкой на нежном лице…

Три девы-птицы вежливо склонили головы, Елисей привстал со стула. Женщина ласково кивнула.

— Добро пожаловать!

Смотрела она прямо на Алену. А голос глубокий, спокойный, точно полноводная река.

— Яна Владимировна? Нет же, не Яна… Ясна Радимировна?!

* * *

— Что сталось дальше, спрашиваешь? — Ясна Радимировна хлопотала у маленькой дровяной печки над свежей заваркой. — А что сталось… Как поняла я, что и сестра моя, недавно найденная, там лежать осталась — у меня у самой чуть сердце не разорвалось. Насилу меня Белозор увел. Идем, говорит, княжна, одна ты у людей нынче надежда — негоже долг перед ними забывать, не для того синичка наша сердцем своим пожертвовала. Садись, говорит, на Весну, и веди нас, а я уж все сделаю, что скажешь. Сам-то он тоже, считай, осиротел — оба мы без брата остались. И мы пошли — а куда деваться, не замерзать же на дороге? Кто-то догадался в плошки искорок набрать, что Веледара нам разбросала, ими поначалу грелись.

— Куда же вы пошли?

— А ты не догадалась разве? Куда ж нам идти было, как не в ту землю, что Яруни сестрой младшей сделалась и княжий триглав хранила? Вот туда, откуда Веледара себя родом считала, туда и пошли.

То племя нас как родных встретило — а было нас много больше, чем они когда-либо вообще людей видали. Белозор тогда правду сказал: ветхих хижин ни одной не осталось, стояли новые ладные избы, как у нас тогда строили. Мало их было, конечно, на маленький род рассчитано. Ну да ничего, в тесноте да не в обиде — а обиды никакой не было. Тот лесной род и Стожара, и Веледару помнил и почитал, и к Белозору с его товарищами благодарность сильную чувствовали за их помощь. Это ведь первая зима была в новых домах-то. Но надо сказать, учились они быстро, новое все легко перенимали. За весну-лето уж много домов хороших срубили, да ремесла разные пошли, да огороды развели не в пример прежним. Рук-то нынче тоже много стало. Да и кони наши прижились на новой земле. Мне ребята мастеровитые понаделали ткацких рам, сперва сама ткала да шила, и из наших женщин кто мог — помогал, а затем и те, лесные, выучились. И ладно же у нас получалось!

Словом, возродилась наша Ярунь краше и сильнее прежней. Нелегко это было, но радостно. Никогда бы я прежде не подумала, что смогу кого-то за собой вести — а вот поди ж ты! Чему-то, верно, научила меня Веледара, чем-то поделилась…

Той же осенью сыграли нашу свадьбу с Белозором. Добрый это был день, и жизнь добрую прожили, душа в душу. Князем он зваться не стал, но был у нас старшим, и люди сами считали его вождем.

Годы шли, состарилась и умерла Амелфа, а затем и другие все, с кем мы дружны были. Настал день, когда и Белозор, голубь мой ясный, ушел в Чертог. Одна я осталась. Деревня наша разрасталась, все дальше от леса выстраивались дома. Лишь моя избушка, в которой я первую весну встречала, осталась стоять в самом подлесочке. Ее потом как рукодельню держали, да недолго — окошко одно всего, и то маленькое. Построили новые, а про ту и позабыли. Мне уж ни много ни мало — сотня зим сравнялась. И то, думаю, зажилась совсем на свете. Пошла раз в лес, вот как теперь, под равноденствие, собирала ягоды, какие остались. Одна попалась — золотая вся, ароматная. Я такие прежде на болоте встречала летом. Ну, я не разобрала, что по осени не бывает их, да и съела. Пошла дальше, и такую усталость почувствовала — вот хоть на землю ложись. И как-то вышла к той избушке позабытой — не нарочно, просто тропка вывела. Зашла, да и прилегла на лавку. Да проспала, веришь, не час, не день — много, очень много лет минуло! В деревне уж все поменялось, про меня, конечно, и вовсе позабыли. А самое удивительное вот в чем: за то время так пути разошлись, что избушка осталась стоять прямехонько на перекрестке, где старая лесная дорога с Сумеречной встречаются. И кто пути не знает — не найдет ее, хоть сто раз мимо пройдет.

Словом, стала я меж людей жить, но избу свою не забросила. А у самой избы догадаешься, кого встретила?

Алена быстро взглянула на птицу-Гамаюн. Та улыбнулась.

— Да. С тех пор они трое меня навещают, а Симаргл стережет избу — она ж на границе находится. А я так и живу, за людьми приглядываю, да за перекрестком дорог… Сколько уже веков минуло! Вот так-то.

— А деревня как же? Та, первая?

— А что деревня?

— Что с ней сталось?

Елисей, до сих пор сидевший молча, издал невнятный смешок. Девы-птицы тоже заулыбались.

— Что ж с ней станется, коли ее княжий триглав охраняет?

Алена недоуменно сморгнула.

— Так она, выходит, где-то рядом?

Теперь развеселился, кажется, даже Симаргл на крыльце.

— Вот говорю же, забавная ты, — отсмеявшись, ответил Елисей. Глаза его озорно блестели. — Неужто не догадалась еще, почему нашу Брусвянку без подсказки даже на карте не найдешь?

* * *

Всю следующую неделю Алена проходила с красными пятнами на руках. Когда Елисей — вот приметливый! — удивленно спросил, не покусал ли ее кто, девушка жутко засмущалась.

— Да это она себя каждый день за руки щиплет, пытается понять, спит или нет! — ехидно сообщила Алконост, впорхнув в любезно распахнувшееся окно терема. — Видишь, не привыкла еще, дивится на нас…

Елисей, как обычно, расхохотался. Алена хотела было обидеться, но смех лешего был таким заразительным, что она и сама засмеялась.

— Идем, я тебе еще покажу, на что подивиться. Вечером, как стемнеет. Только щипаться не надо, хорошо?

Девушка, конечно, принялась выспрашивать — что, да куда, да далеко ли, но Елисей только хитро щурился.

— Вот как солнце сядет, встречай меня у мостка — и все увидишь.

Алена до самого заката изнывала от нетерпения и любопытства — хорошо, что смеркалось теперь довольно рано. На закате она уже стояла на мостике и нервно ощипывала маленькие пушистые стручки с длинного высохшего стебля. Погас последний луч, и тотчас негромко стукнула калитка.

— А волчехвостник тебе чем не угодил? — фыркнул Елисей, отбирая у нее стебель. — Не замерзла стоять? Нет? Ну пошли тогда…

И Алена пошла, не задумываясь ни на секунду. К не то чтобы так уж хорошо знакомому — всего-то месяц как имя его узнала! — человеку. Да и не человеку вовсе, если вспомнить. Но Алена не то чтобы не помнила — просто не думала об этом. Хотя прежде, кажется, такого с ней не случалось.

Они шли рядом по стремительно темнеющим переулкам, и Елисей вроде бы и вовсе не смотрел на нее. Но отчего-то девушка была уверена: оступись она сейчас в темноте, споткнись о камень или угоди в выбоину — крепкие руки подхватят быстрее, чем она сама поймет, что случилось. Потом, правда, непременно последует какой-нибудь ехидный вопрос, но на столь же ехидный ответ Елисей и сам не обидится.

Наконец пришли к дальним домам на самой окраине. Елисей встал перед одним из них, очень большим и неправильной формы.

— Что это? — тихо спросила Алена.

— Я подумал, что тебе, наверно, будет интересно взглянуть и на мой дом, — улыбнулся Елисей.

Еще бы не интересно! Сюда, небось, гости ходят не намного чаще, чем в ту избушку…

Внутри жилище Елисея было весьма живописным. Немалую часть его занимала мастерская, где лежали груды заготовок, инструменты, рисунки, орнаменты, недоделанные наличники и столбики и бог весть что еще.

Посередине стояла винтовая лестница, сложенная из цельных широких спилов какого-то огромного пня. К потолку был подвешен большой пестрый гамак. Стены украшали оленьи рога, перья соек, какие-то сложные плетеные узоры из разноцветных ниток. Алена подумала, что все это похоже на очень уютную берлогу.

— Иди сюда! — позвал Елисей с лестницы. Алена поднялась и попыталась заглянуть ему за плечи, но там, куда вела лестница, было темно.

— Закрой глаза!

— Чего?

— Закрой! — и парень сам прижал широкую ладонь к ее глазам. — Иди вперед. Осторожно. Вот сюда. Садись. Не бойся, там мягко. Ну вот, можно смотреть.

Алена сидела в ворохе одеял и подушек, кинутых на круглый каркас, так что получилось нечто вроде большого и мягкого гнезда. Под потолком и вдоль стен по натянутой сетке вились плети какого-то растения с маленькими резными листочками. А в этих плетях переливались и мерцали десятки светлячков. Алена восхищенно вздохнула.

— Ты их сам собирал? — тихо шепнула она, боясь спугнуть видение.

— Ага. Они у меня тут почти круглый год живут. И светятся.

— Здорово…

Елисей осторожно устроился рядом в ворохе подушек. Он тоже смотрел на светлячков, но Алена чувствовала его теплое плечо возле своего — и ей было уютно, как никогда прежде.

Что тебе снится, вещая птица?

Вопросов, конечно, оставалось много.

— Так вы, выходит, всё знаете, как и что было на самом деле на протяжении всех этих лет? Вы ведь могли бы написать… не знаю… учебник истории, или…

Алена, осененная невероятной догадкой, чуть не опрокинула коробочку, в которую Ясна Радимировна складывала высушенные грибы.

— А ты помнишь, к примеру, что именно ты ела на завтрак в этот день ровно десять лет назад? Или какая была погода в последний день весны в позапрошлом году? Вот для меня эти воспоминания выглядят примерно так же.

Алена разочарованно вздохнула и протянула Ясне следующую нитку сушеных грибов. Затем повернулась к лешему.

— А если бы я не съела эту ягоду — ты бы мне так ничего и на сказал?

Елисей поперхнулся куском пирога. Алена хлопнула его по спине и требовательно уставилась в ярко-зеленые глаза.

— Нет, конечно. Да и мы ж уже об этом говорили…

— Но почему? Разве не лучше, что я теперь вас всех знаю такими, какие вы есть?

— Ну, я, конечно, очень рад, что ты не начала меня бояться. Если честно, эта мысль меня весьма тревожила, — признался Елисей.

— Еще как начала. Только не тогда, а чуть раньше, когда ты за десять минут умял все пряники, — буркнула Алена.

— Половину этих пряников у меня стащила Алконост. («Враньё!» — тут же донеслось из-под пестрого шерстяного пледа.)

— Но нет, не сказал бы. И ты, кстати, в последний день успела. После Равноденствия ее сила иссякает.

— И вкус, видимо, тоже, — снова встряла Алконост. — Я ее как раз на второй день после Равноденствия попробовала. Так интересно было. А она хуже лимона!

— А если бы ты ее вовремя съела? — полюбопытствовала Алена.

— Нельзя.

— Тебе-то почему нельзя?

— Потому что если я съем, значит, не съест тот, кому она полагается. Какой-то человек, который мог бы нас увидеть, не увидит.

— А разве каждый год кто-то ест?

— Нет, конечно. Но мы не можем решать это сами.

Елисей сердито посмотрел на Алконост, снова нырнувшую под плед. Разговор ему не нравился.

— А если бы могли — вы бы хотели, чтобы кто-то еще вас увидел? Это вообще часто бывает?

— Не очень. Или точнее сказать, очень редко. Не говоря уж о том, что сюда вообще мало кто приходит.

Алена чувствовала, что где-то рядом скользит какой-то важный вопрос, который она хотела задать еще в первый же день — и забыла.

«Сюда мало кто приходит…»

«Перо — это частичка твоей судьбы, я подарила его тебе. И если оно случайно где-то падает — это тоже знак, который никто не волен стереть, но только ты решаешь — идти туда или нет…

— Без него я бы вообще до Брусвянки не доехала…

— Ну, потому я его тебе и дала. Наша деревня не так уж проста, и далеко не каждый сможет пройти. Это перо было тебе пропуском».

Ах да.

— А почему Гамаюн вообще решила подарить мне перо?

Алконост вылезла из-под пледа. Куда только подевалась ее смешливость и несерьезность!

Елисей с легким стоном закрыл лицо руками. Да в чем дело-то?

В открывшееся окно мягко влетела сама Гамаюн и уселась на спинку стула. Ясна Радимировна отложила нитку с сушеными грибами. Сирин спланировала на подоконник.

И все до единого смотрели на Алену с каким-то странным выражением.

— Потому что ты мне приснилась.

Ответ был настолько неожиданным, что Алена совсем растерялась.

— То есть как?!

— Мне приснилось, что ты сможешь нам помочь. И я пришла к тебе. Ведь вещим птицам снятся вещие сны! И насколько я вижу, в этом сне не было ошибки.

— Ничего не понимаю. Что вы на меня так смотрите? Какая вам от меня может быть помощь, если вы — волшебные создания, а я — это просто я? Или я сегодня случайно съела заморочь-пряник?

Елисей даже не улыбнулся. Да, плохо дело…

— Ты забыла, Алена, — мягко произнесла Гамаюн, — что мы потеряли свой дом. Он до сих пор лежит где-то к северу отсюда, скрытый в тумане, но мы — никто из нас — не можем найти к нему дорогу и снять заклятие, чтобы Ярунь вернулась под солнце и синее небо. Не можем открыть проход и вернуться туда, откуда мы родом — в Чрево мироздания. Но если не можем мы — это еще не значит, что не может никто.

Девушка обвела настороженным взглядом всех по очереди. Четыре пары глаз смотрели на нее с одинаковым выражением затаенной мольбы. И только зеленые глаза Елисея не выражали ничего из того, что Алена сумела бы понять.

— Кто же тогда, если не вы?

— Только простой смертный человек сумеет пройти Сумеречной тропой через все испытания и снять чары, и тогда Птица-Радость заплачет, а Птица-Печаль засмеется, — звонко выговорила Алконост.

— Дернуть бы тебя хорошенько за перья — глядишь, сама заплачешь, и идти никуда не придется, — фыркнул Елисей.

— Сам ведь знаешь, что не умею я плакать.

— Без связи с домом мы все слепы и глухи, — добавила Сирин печально, обращаясь к притихшей Алене. — Наша нынешняя память, наши умения — это сон младенца. Мы живем так уже не одну сотню лет и даже немного привыкли, насколько можно привыкнуть жить в темноте. Но и ясными летними ночами, и темными зимними вечерами нам снится наше Древо Жизни и журчание источника с живой водой. Нам снится аромат яблок, нам снятся наши прежние знания…

Алена ошеломленно молчала. А как же…

— Ясна Радимировна… а вы что скажете?

Ясна вздохнула.

— Я прожила долгую человеческую жизнь и во много раз более долгую — нечеловеческую. Я бы тоже хотела увидеть Ярунь и отдохнуть в тени Древа, и я знаю — там встретят меня все, кого я любила. Там ждутпробуждения от темных чар моибрат и сестра, и Белозор тоскует без меня в Чертоге. Да, милая, если бы ты решилась отправиться в этот путь — я бы благодарила тебя. Но знай, никто из нас не смеет просить тебя это сделать.

— Да неужели, — буркнул Елисей. Никто ему не ответил.

— А просто сказать мне это все сразу было, конечно, опять почему-нибудь нельзя? — фыркнула Алена, ни к кому конкретно не обращаясь.

— О, ты в самом деле небезнадежна! — улыбнулась Алконост. — Вот, ты как будто начинаешь что-то понимать в законах Мироздания!

* * *

Алена сидела у себя в светелке и мяла в руках пестрый плед. С тех пор, как Гамаюн позаимствовала его у Ясны и затем забыла на поленнице, он успел покочевать по всему терему. Наконец Алена забрала его к себе, когда поняла, почему он казался ей таким знакомым.

— Можно?

Елисей стукнул в дверь и, дождавшись ответа, вошел. Он выглядел непривычно тихим и смущенным.

— Я хочу с тобой поговорить.

Алена отложила плед и повернулась к Елисею, всем своим видом выражая готовность слушать. Он сел рядом.

— Ты… уже что-нибудь решила?

Тогда, после объяснений, все дружно принялись уверять Алену, что ей вовсе не нужно давать ответ прямо сейчас. Даже наоборот. Сначала пусть хорошенько все обдумает, и если не захочет, то и не надо, значит, это не ее судьба и никто не станет к ней от этого хуже относиться. Вот она и обдумывала.

— Я пойду, Елисей.

На самом деле обдумывать тут было, в общем-то, нечего. Что бы там ни говорила Гамаюн про выбор и решения. Алена словно чувствовала, как перед ней разматывается клубочек, и, размотав до середины, она ни за что не решилась бы теперь его бросить.

— Я так и думал… Не стану тебя отговаривать, обещаю. Просто поразмысли о том, что они сами тебе сказали: вдали от своего Древа они слепы. Что они там видят или думают, что видят, это может вообще ничего не значить. Понимаешь? И то, что ты приснилась какой-то птичке, пусть даже когда-то эта птичка была вещей, еще не повод бросаться очертя голову не пойми во что! Они нынче вещие сны-то от простых не отличают! Мало ли чего там кому привиделось?

— Я понимаю. И все-таки пойду. Ведь все, что они видели про меня до сих пор, сбывалось?

Елисей встал и принялся расхаживать по маленькой комнатке.

— Почему ты не хочешь, чтобы я попробовала? С тобой что-то случится, если Ярунь вернется? Ты тоже уйдешь туда? Или что?

— Ничего со мной не случится, — проворчал Елисей. — Я, знаешь ли, сам себе домик, как улитка. Где обосновался — там и живу.

— Тогда что?

Елисей повернулся к девушке и чуть насквозь не просверлил своими зелеными глазами.

— Алена, выйти на Сумеречную тропу — это не в парке погулять! Там всякое может произойти, понимаешь? Это опасно. Очень.

— Понимаю. Извини, это, наверно, глупо… но я хочу попробовать.

— Да я, в общем, не удивлен, — грустно улыбнулся леший. — Но знаешь что? Я пойду с тобой.

— Правда?!

— Правда. Не одну же тебя туда отпускать! Нет, это не потому, что я в тебе сомневаюсь, — быстро добавил он. — Просто не дело — соваться тебе в одиночку на Сумеречную тропу…

Елисей в глубине души твердо знал: даже если бы Алену сопровождала хоть целая армия, он все равно разделил бы с ней опасный путь. Но сказать ей об этом вслух не решился.

Алена тихо вздохнула.

— Да нет, я и сама сомневаюсь… Ты думаешь, это вообще возможно? Думаешь, у меня может получиться? Ну, снять проклятие.

— А если я скажу нет — ты поверишь и останешься тихо сидеть дома? — усмехнулся Елисей.

— Нет! Не останусь!

— Вот то-то и оно…

* * *

В избушке уютно потрескивала печь. На столе горела потертая керосиновая лампа, и язычок ее пламени отбрасывал танцующую тень.

— Я расскажу все, что знаю, но помни: знаю я немного, — медленно говорила Ясна. — Испытаний, как водится, три. Первое — озеро. Зовется оно Вед-Озеро.

— Что ж с ним нужно делать? — спросила Алена. — Переплыть?

— Нет. В него надо посмотреть.

— «Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи!» — съехидничала девушка.

Ясна даже не улыбнулась.

— Это озеро упрашивать не придется. Оно и так тебе всю правду покажет. Даже ту, которую ты и слышать не хочешь. Недаром оно — Вед-Озеро. Ведомо ему и впрямь многое. И помочь тебе будет некому: в нем только смертные люди и отражаются.

— Ладно. А второе и третье? — поинтересовался Елисей. Он немного успокоился: отражение в воде вряд ли уж сделает Алене что-то страшное!

— Второе — в путях-перепутьях не заплутать, а третье — замшелый валун поднять. А что там на самом деле и как это сделать — я не знаю, — честно сказала Ясна. — А не знаю потому, что дальше первого пока никто не ходил…

— А много было тех, кто пробовал? — насторожилась Алена.

— Да были… Приходили ко мне, случалось, богатыри могучие, просили о помощи, а потом спрашивали — чем отблагодарить? И я просила их помочь вернуть из забвения Ярунь… Мимо избы моей потом идти не хотели, десятой дорогой обойти пытались — неохота была мне в глаза смотреть. Зато слухов понараспускали про меня… А я ведь им помогала. Кому жену отыскать, кому с врагом совладать, а то бывало, что и то и другое разом… Верно, так сильно злились на меня за озеро-то, которое правду показывает, да за гордость уязвленную…

Елисей тихонько фыркнул.

— А ты их видел? — спросила Алена.

— Нет, куда мне… это ж давно было. А мне всего-то чуть больше полутора веков…

— Шутишь?!

— Чего ж смешного? Лешие — они как деревья, растут медленно. Лет через триста, глядишь, и постарше стану…

Алена помрачнела. Она для него, наверно, как тот светлячок, у которого всей жизни — год-другой. Прежде эта мысль не приходила ей в голову.

— Ладно. Идти — так идти…

Выходить на Сумеречную дорогу следовало на закате.

«Там хоть что? Лето, зима ли?» — выспрашивала Алена. «Там всегда осень, милая. Всегда безвременье…»

Солнце коснулось краешком вершин елей. Девы-птицы обняли Алену и Елисея мягкими крыльями. Симаргл прижался лбом к Алениной руке: «Удачи тебе, добрая девушка. Я буду ждать тебя и стеречь эту границу». И вот в избушке остались только те, кто отправлялись в путь — и та, что могла на этот путь вывести.

— Избушка-избушка, повернись к Яви задом, к Нави передом, открой дверь на Сумеречную тропу! — напевно произнесла Ясна Радимировна.

Старая изба как будто бы не сдвинулась с места — а все же произошло в ней какое-то движение. Миг, другой — и дверь отворилась сама по себе. За крыльцом лежала тропа, затерявшаяся между времен.

За сумеречной тропой

Вед-Озеро, большое и величественное, лежало перед Аленой — и не отражалоничего. Ни высоких деревьев вокруг, ни плывущих облаков, ни березового листка, гонимого ветерком. Поверхность была совершенно гладкой и ровной. «В нем самом словно ничего не происходит», — подумала Алена. В сущности, так и было: Вед-Озеро оживало, лишь когда с ним заговаривали. А чтобы с ним заговорить…

— Я иду, — твердым голосом сказала девушка Елисею.

— Удачи…

Алена подошла к самой кромке воды, глубоко вдохнула — и взглянула в появившееся наконец собственноеотражение.

В первую секунду как будто бы ничего не происходило. А затем отражение стало меняться. Оно по-прежнему показывало Алену — но не саму ее, которая подошла к воде, а странным образом перемешанные фрагменты ее жизни, мысли, поступки, старательно убранные в самые дальние уголки памяти, чтобы не мозолили глаза, потому как радости от этих воспоминаний не было никакой.

Вот здесь она когда-то спорила, вместо того, чтобы промолчать. А тут, наоборот, молчала в тряпочку, струсила ответить. Вот тогда вела себя совершенно по-идиотски, и все вокруг это понимали, кроме нее самой. А там дала волю накопившемуся раздражению, не удержала себя в руках. С тем не справилась, это не сделала — хотя собиралась же! И вот еще ошибка, и еще одна, и еще…

Хуже всего было то, чтозлопамятное озеро ничего не придумывало. Оно лишьпроходилосьпо всем закоулкам Алениной души и выворачивалоих наизнанку. И пусть ни один из этихпоступков не привел напрямую к каким-то непоправимым, фатальным последствиям — это отражение было словно череда зацепок на праздничном атласном платье, словно режущий слух фальшивый аккорд в симфонии. А ведь именно из этих аккордов складывается жизнь, характер, душа! Вот такая и сложилась… жалкая. Ну и зачем она вообще куда-то полезла? Кому она поможет? Сидела бы где-нибудь в тихом углу и не высовываласьлишний раз!

Глаза защипало. Обида, злостьи какой-то необъяснимый страх захлестнуливолной. Бежать, бежать отсюда подальше…

Хотя… Куда дальше-то? От себя все равно не убежишь. Да и зачем от себя бежать?

— И что ты мне хочешь сказать? — выкрикнула девушка, уставившись в отражение. — Ты отражаешь только смертных! Что, у кого-то из них нет недостатков? Или, может, кто-то из них никогда не ошибается?

Озеро недобро рассмеялось.

— О, это мне уже говорили. Мол, недостатки есть у всех. И что — разве это делает их чем-то краше?

— Нет. Не делает, — признала Алена.

Смотреть в собственные глаза и видеть разом все свои ошибки, все черты, о которых она либо вовсе не задумывалась, либо изо всех сил прятала от самой себя, было невыносимо.

— Но я все равно уже не могу ничего в этом исправить! Какой смысл меня теперь упрекать?

— А тебя разве кто-то упрекает, кроме тебя самой? — усмехнулось озеро. — Я всего лишь показываю, какая ты есть. Но ты можешь убежать, как собиралась, и забыть все, что сейчас увидела.

Предложение показалось заманчивым. В самом деле, что еще остается? Изменить свое отражение на что-то более красивое и правильное она не в силах. Не топиться же теперь в этом злосчастном озере? Одним провалом больше — какая уже разница?

— Нет уж! Не затем я сюда пришла, чтобы убегать, — Алена вдруг почувствовала, что обида куда-то подевалась, уступая место упрямой решимости. — Да и забывать — что толку?

— А в чем толк помнить и переживать о том, что не можешь исправить? — Казалось, озеру в самом деле был интересен ее ответ.

— В прошлом — не могу, — задумчиво отозвалась Алена. — Но если… Если не отрицать все, что в себе не нравится, а помнить об этом и научиться использовать… Понимать заранее, где будет трудно, где нужно быть внимательнее… Потому что если ты знаешь, в чем твоя слабость — ты не позволишь ей тобой завладеть… Будущее человека и его самого определяют не только его прежние поступки и совершенные глупости, но и то, сможет ли он сделать из них какие-то выводы, сумеет ли в другой раз поступить иначе! Разве не так? И я, между прочим, тоже по старым граблям уже не очень-то хожу!

По отражению в озере прошла легкая рябь, а когда поверхность снова стала зеркально гладкой, Алена увидела в ней свое обычное отражение — и смотреть на него было волне приятно.

— Твои спутники были правы, — усмехнулось Вед-Озеро. — Пожалуй, ты и впрямь небезнадежна… Ступай дальше, девочка. И вот возьми — она тебе сослужит службу…

На поверхности озера появилась перламутровая ракушка. Алена подхватила ее и сунула в карман.

— Спасибо! — крикнула она воде, которая снова ничего не отражала.

* * *

Елисей стиснул девушку в объятиях.

— Ты справилась!

Алена смущенно улыбнулась. Затем вынула из кармана ракушку.

— Смотри…

В ракушке оказались две маленькие жемчужинки — черная и белая.

— Это ключ, — убежденно сказал Елисей. — Это ключ ко второму испытанию!

— Но что они значат? «Да» и «Нет»? «Право» и «Лево»? Или что-то другое?

Елисей взял жемчужинки, внимательно осмотрел их, повертел так и сяк, покатал на ладони…

— Это север и юг, — убежденно сказал он Алене. — Точно.

Сумеречная тропа под золотистыми осенними облаками уводила все дальше и дальше, и наконец привела к странному каменному сооружению. В высокой серой стене был вход без двери.

— Похоже на лабиринт. У тебя нет веревочки?

— Нет, — отозвалась Алена, — но расходиться мы не будем.

— На Сумеречной тропе расходиться опасно, — согласился Елисей. — Обратно пути могут и не сойтись…

Алена мрачно глянула на него. Ей захотелось крепко схватить его за руку, но она сдержалась.

В высоких каменных стенах гуляло эхо. Стены высоко поднимались над головой, почти не пропуская солнечный свет. Да и солнца на Сумеречной дороге было не так чтобы много…

— Здесь можно плутать вечно, если заблудиться, — тихо шепнул Елисей. Эхо тут же подхватило: «Заблудиться… заблудиться…»

— Умеешь ты успокоить, — буркнула Алена, нащупывая в кармане ракушку.

Теплые пальцы осторожно коснулись ее руки и тотчас отпустили.

— Не бойся, — шепнул Елисей. — Мы выйдем отсюда!

— Конечно, выйдем. Нам еще камень поднимать…

«Выйдем… выйдем…» — отразилось от стен.

— Мне кажется, я слышу чьи-то еще голоса, — прошептала Алена, стараясь не потревожить эхо.

Некоторое время шли молча. И вдруг откуда-то раздался незнакомый голос:

«Направо! Направо!» — и ровно в эту секунду появилась развилка.

Алена вздрогнула и в самом деле метнулась было вправо. Сильная рука удержала ее на месте.

— Вынь одну жемчужину наугад!

Девушка сунула руку в карман и достала жемчужину — белую.

— Север. Но я не знаю, где тут север!

Елисей уверенно повлек ее на левую развилку.

— Зато я знаю.

Голоса становились громче. Они звали, спорили, манили куда-то, уговаривали…

— Кто здесь? — не выдержала Алена, испуганно озираясь.

«Здесь! Здесь! Здесь!» — на все лады ответили каменные стены.

— Это всего лишь тени, — покачал головой Елисей. — Отголоски всех тех, кто когда-либо шел по Сумеречной тропе.

Снова и снова раздваивались повороты, снова и снова Алена доставала наугад жемчужины-подсказки.

Гул эха стал почти невыносимым, и вдруг резко оборвался.

Каменный коридор опять раздвоился, и при взгляде на него чувствовалось, что эта развилка — последняя.

Алена вынула жемчужину. Белую.

Елисей повернул на север.

И тотчас впереди стал различим мягкий дневной свет Сумеречной тропы за высокой аркой без двери. Неужели выход?

Но стоило сделать шаг вперед, как прямо перед идущими выросла высокая черная тень.

Алена замерла. Елисей положил ей руку на плечо.

— Назад! — просвистела черная тень старческим голосом, — Ступайте назад! Здесь нет прохода.

Алена беспомощно посмотрела на спутника.

— Ты уверена, что вытащила именно белую жемчужину?

— Да.

— Точно?

— Точно! Ты мне не веришь?

Тень впереди жадно колыхнулась. От нее веяло холодом и тревожными сомнениями. «Не верь! Не верь! Она ошиблась, а погибать из-за этой ошибки придется и тебе…»

— Верю. Просто ты бываешь рассеянной.

Алена открыла было рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, но вспомнила Вед-Озеро. Кричать и ругаться — не выход, тем более посреди этого проклятущего лабиринта, где каждое слово остается навеки блуждать и отражаться от каменных стен.

— Елисей, я точно выбрала белую. Правда, — ровным голосом выговорила девушка. — И если только это не злая шутка Вед-Озера…

— Нет, вот это вряд ли. Ну, значит, тогда это просто тень. И ничего она нам не сделает.

И Елисей сделал еще шаг.

Черная тень взмахнула рукой. И вокруг выросло еще двенадцать теней поменьше.

— Я же сказал — здесь нет прохода! — расхохотался призрачный старик в центре круга. — Никто не смеет ступить на эту тропу!

— Это только тени… — повторил Елисей, но уже не так уверенно.

Круг черных фигур качнулся, подступая ближе. Алену накрыло волной нестерпимого холода, страха и отчаяния. Отсюда нет выхода. Она навсегда останется здесь, и будет вечно скитаться по лабиринту в холоде и одиночестве, как эти тени… В одиночестве?

Алена обернулась к Елисею: тот был бледнее обычного, но его нечеловечески яркие зеленые глаза пристально вглядывались в зловещих призраков.

— Идем, Алена, — проговорил он. — Вед-Озеро не лжет. Оно может исказить твои собственные черты, но не станет выдавать белое за черное. А если оно сказало правду — значит, выход там.

Черные фигуры колыхались все ближе. Алена дрожала от холода.

— Ты мне не доверяешь? — улыбнулся Елисей и протянул ей руку.

Алена вцепилась в нее, зажмурилась — и одновременно с Елисеем шагнула в черный призрачный круг.

Каменное пространство вокруг закричало, захохотало, завыло на сотни голосов, ледяной ветер хлестнул по щеке. Затем все стихло.

Алена открыла глаза: под ногами снова была лесная тропа, а вокруг стояли высокие ели, поросшие сизым лишайником. Елисей по-прежнему сжимал ее ладонь в своей.

— Оннни нннас вввыпппустттили… — пробормотала Алена. Губы от холода плохо слушались, зубы стучали.

Елисей снял свою теплую накидку и укутал ей трясущуюся как осиновый лист девушку.

А потом вдруг покачнулся и мягко упал прямо в мох у обочины тропы.

* * *

Так вот что такое настоящий страх!

Алена опустилась на колени возле неподвижно лежащего Елисея, звала его, тормошила, попыталась закутать в его же накидку — все тщетно. Он не открывал глаз, почти не дышал, и кожа его была не теплее сырого мха, от которого по Алениным штанам уже расползались вокруг колен мокрые пятна. Если бы сейчас ее снова окружили тринадцать темных теней — она бы только презрительно рассмеялась им в лицо. Она бы охотно прошла этот треклятый лабиринт еще хоть сто раз туда и обратно, не вздрогнув, лишь бы знать, что Елисей жив и здоров.

Так вот как на самом деле ощущается холод!

Алена попыталась растереть ладонь Елисея в своих. Увы, ее собственные руки все еще были ледяными. Девушка чувствовала, как уходят драгоценные минуты — и уносят надежду.

Так вот что такое на самом деле — отчаяние!

Но встреча с Вед-Озером не прошла даром. Нет уж. Отчаяние подождет, пока еще можно хоть что-нибудь сделать!

Тут Алене на глаза попался шнурок с тремя маленькими перышками, который Елисей носил на запястье. Голубое, черное, золотистое… Это же, наверно, вещие девы-птицы подарили ему! Вдруг помогут? Алена так и сяк вертелашнурок, звала птиц по именам, но ничего не происходило.

— Ну конечно! Это его перышки — и слышат они только его. А он не может сейчас позвать… Но у меня же есть мое собственное! И оно умеет быть теплым…

Алена мигом вынула из кармана свое большое золотистое перо — здесь, среди приглушенных тонов Сумеречной тропы, оно выглядело еще ярче, чем обычно. Перо и в самом деле стало почти горячим. Девушка торопливо прижала его к холодной ладони Елисея. Осталось только сомкнуть его пальцы вокруг стержня.

«Стой! Понимаешь ли ты, что собираешься сделать?» — раздался вдруг в голове Алены знакомый голос. «Поделиться теплом своей судьбы — это ведь не телогрейку одолжить! Это узы прочные, сильные, они крепко жизненные нити переплетают. Доверить такое переплетение другому — это все равно, что свою жизнь ему доверить!».

— Гамаюн! — выдохнула Алена. — Что с ним случилось? Как ему помочь?

«Эта дорога не для таких, как мы, милая. Только смертные могут пройти по ней от начала до конца. Почему, какты думаешь, большеникто из нас не осмелился отправиться с тобой? Елисей дышал парами Вед-Озера, которое не может его отражать. Он прошел через лабиринт сквозь проклятие теней, которое не должно было его пропустить.Он и так продержался дольше, чем любой другой из нас на его месте, потому что он гораздо ближе к человеку. Но все жеСумеречная тропа отравляет его».

— А он не знал? Почему ты не сказала ему?!

«Он знал, Алена. Он принял решение рискнуть. Это его выбор и его судьба. Знаешь, говорят, с судьбой не спорят, но на самом деле все не так: это судьба не может спорить с выбором человека. Пусть даже и не совсем человека…»

— И что же теперь делать?!

«Ты можешь оставить его здесь. Если у тебя все получится —а ведь тебе остался только камень! — и ты откроешь дорогу, мы заберем его, и с ним все будет хорошо».

— А ты уверена, что я открою? А если нет? А если я не успею? Он уже почти не дышит!

«Я уже говорила тебе», —в голосе Гамаюн, звучавшем в Алениных мыслях, звенела печаль, — «Я почти слепа и не могу быть уверена в чужих судьбах».

— Ну, а я не собираюсь его вот так бросать! Он из-за меня сюда пришел! И да, я уже доверяла ему свою жизнь! —выкрикнула Алена и решительно сжала обеими ладонями пальцы Елисея, смыкая их вокруг горячего золотистого пера.

«Это тоже —твой выбор, и я надеюсь, что он правильный».

Теперь Гамаюн как будто улыбалась.

Алена пристально вглядывалась в знакомое лицо, на которое постепенно возвращались краски. И вдруг испугалась пришедшей в голову мысли:

— Значит… теперь он вынужден будет… меня… со мной…

«Нет, конечно. Перо не привязывает насильно сердца, оно только связывает нити судьбы. А связаться они могут очень по-разному. Всю жизнь кого-то ждать, или ненавидеть, или бояться, или таить обиду — это ведь тоже бывает, когда ниточки связываются. Я потому и предупреждала: без большого доверия тут нельзя, сам измучишься и другого измучишь».

Голос Гамаюн делался все тише, а дыхание Елисея — все глубже и увереннее.

— А почему я вообще тебя слышу? — успела удивиться Алена.

«Потому что ты на Сумеречной тропе, и у тебя мое перо», — прошептала Гамаюн и умолкла.

А в следующую секунду Елисей приоткрыл глаза.

Алена, словно заправский фокусник, мгновенным и незаметным движением вынула остывшее перо из его руки и спрятала в кармане. Как будто и не было ничего.

— Ты меня напугал. Меня обмороком, помнится, дразнил, а теперь сам…

Девушка пыталась сохранить невозмутимое выражение, не выдать всю бурю кипевших в ней волнений и бесконечного счастья, но голос отчаянно дрожал.

— Да, что-то я сплоховал. Наша курочка-ряба предупреждала, что здешний климат мне не слишком полезен, — усмехнулся Елисей и внимательно прищурился. — Что ты сделала?

— Ничего! Наверно, ты просто сильно устал и замерз в лабиринте, —поспешно отозваласьАлена. Нити нитями, судьба судьбой, но ейпроще было откусить себе язык, чем поведать Елисею о каких-то неведомых связях, которые теперь между ними должны появиться.Не хватало еще, чтобы он сделал какие-нибудь… неправильные выводы. И вообще. Гамаюн сказала, нити связываются «по-разному». Ну вот пускай сами как-нибудь и свяжутся.

— Ален, я серьезно. Я же не совсем дурак. Что тебе пришлось…

— Ничего, говорю же. А раз не дурак, то вставай, нечего на сыром мху валяться.

Сама Алена уже поднялась и старательно отряхивала мокрые штаны, пряча счастливую улыбку от пристального и встревоженного взгляда ярко-зеленых глаз.

* * *

— Вот его — поднять?!

Огромный, поросший мхом валун лежал меж вековыми елями. Не нужно было долго присматриваться, чтобы стало ясно: поднимать его — все равно что гору сворачивать.

— Нам его даже не сдвинуть… — прошептала Алена. Елисей нахмурился.

— Его и не надо сдвигать.

Маленький золотой вихрь пронесся над травой. Из лесной чащи медленно вышла девушка с рыжими волосами. Ее когда-то нарядное парчовое платье казалось выцветшим и поблекшим, и в янтарных глазах больше не плясали искры.

— Ты и есть Ружана-Златогорка? — ахнула Алена.

— Да, — печально улыбнулась та. — Уж много веков я скитаюсь по Сумеречной тропе, и нет мне пути ни назад, ни вперед. Я слушала заклятия черных загорских жрецов в тот день, когда пала Ярунь, я преследовала их темные тени по Сумеречной тропе, я загнала их в каменный колодец, откуда нет выхода, и я вырвала у них знание о том, как снять злые чары. Но не было никого, кто мог бы мне помочь, потому что лишь смертный человек, прошедший этой тропой с самого начала, совладает с колдовской песней. Жрецы понадеялись, что память человеческая еще слабее, чем тело и дух, и вовеки не найдется того, кто бы захотел освободить Ярунь от забвения. Но ты пришла!

— Если его не нужно сдвигать, то что же с ним нужно сделать? — спросил Елисей.

— Просто коснитесь его — и вложите в это прикосновение всю силу своего желания. Чем больше тех, кто желает одного и того же — тем проще будет его поднять. Но помните: если хоть один из вас даже на миг усомнится, или вовсе отнимет руку — навеки застынет заклятие, никогда больше Ярунь не увидит солнца. Поэтому подумайте хорошенько…

Алена подошла к валуну и прижала к нему ладонь. «Пусть добрая Ясна вернется домой, пусть древняя сказка закончится счастливо — и продлится в вечности, пусть вещие птицы снова обретут свою силу!».

И свистящий голос из-под камня зашептал ей в ответ:

«Я сделаю это, но ты — ты-то кому потом будешь нужна? Ведь Елисей забудет тебя, как только опустеет резной терем. Древняя сказка закончится счастливо — а ты свою сказку потеряешь навеки и будешь всю жизнь тосковать по несбывшемуся».

Елисей коснулся мха на камне, погладил его.

«Отдай то, что хранишь. Отпусти их домой».

«Я отпущу. Но и ты потеряешь ту, что стала тебе дорога. Она получит свою награду, а ты уйдешь бродить в своих лесах, одинокий и покинутый всеми, и никто не будет знать, каков ты есть».

Сама Змеевна положила нежные пальцы на древний валун.

«Поднимись! Помоги разрушить заклятие, разлучившее нас всех!»

«А ты думаешь, что, разрушив заклятие, вернешь свою любовь? Он уже давно не любит тебя. Он позабыл тебя, коротая века под кроной шумящего Древа, он выпил живой воды, он счастлив. А ты — всего лишь поблекшее воспоминание, без силы, без огня в глазах! В тот раз он пожалел тебя. Но теперь уж не пожалеет».

Тщетно нашептывал морок. Ничья рука не дрогнула на валуне. И огромный камень поднялся в воздух! А под ним…

— Скорее бери! — крикнула Змеевна Алене.

Та нырнула под валун — и вынула почерневшую резную свирель.

* * *

Они стояли втроем на берегу безбрежного моря, там, где лесная дорога обрывалась прямо в набегающие волны.

Впереди плавали клочья тумана, скрывая все почти до самого горизонта. «Здесь ничего нет!» — шептал туман. «Здесь ничего нет и никогда не было… и не будет… что вы позабыли на этом древнем, заброшенном берегу? Ступайте прочь! Не то останетесь навеки тосковать среди холодных волн…»

Алена тряхнула головой, точно сбрасывая морок, подняла свирель к губам и заиграла. Она никогда прежде даже не держала свирель в руках, но нехитрый инструмент послушался ее — и запел нежную, зовущую мелодию.

Туман дрогнул. На дне у обрыва шевельнулись камни.

Алена играла, не умолкая. Туман точно выжидал: может, устанет? Собьется? Или вовсе отступится?

Не отступилась.

Земля содрогнулась. Алена не удержалась на ногах — она даже руками взмахнуть не осмелилась, боясь хоть на секунду выпустить свирель — и непременно упала бы, не подхвати ее Елисей.

Возле берега поднимались высокие волны и с шумом скатывались, и за каждой следующей волной все дальше и дальше открывалась широкая дорога.

Алена услышала, как позади взмахнули сильные крылья, и обернулась, не переставая играть. За ее спиной стояли все, кого она оставила у входа в избушку.

Птица Алконост во все глаза глядела на появляющуюся дорогу, и по ее щекам — невиданное диво! — катились слезы. Сирин же несмело улыбнулась, а затем рассмеялась от радости — впервые за многие и многие века. Рядом стояла юная Ясна с золотыми косами, опираясь рукой на холку Симаргла. За их спинами прямо на глазах таяла в воздухе Сумеречная тропа, пока наконец не пропала совсем.

А над морем дрожала, разрывалась в клочья мутная туманная пелена, и там, где она прежде клубилась, проступали очертания густого леса, покрывающего скалы.

Свирель вдруг сделалась невыносимо ледяной. Проклятие Загоры кололо и обжигало руки в последней попытке сохранить свою силу. Алене хотелось отшвырнуть свирель, как ядовитую змею — и все-таки она удержалась, только сильнее стиснула сведенные от холода пальцы. Дыхание сбивалось.

Как знать, достало бы ей одной сил выстоять до конца — но Алена не была одна.

Елисей крепко обнял ее за плечи, и его тепла хватило на двоих. Холод постепенно делался все менее обжигающим, и дышать стало легче. Песня звучала, неслась над волнами, пока не рассеялись последние лохмотья колдовского марева.

Древняя свирель треснула и рассыпалась прахом сквозь пальцы.

Земля, прежде звавшаяся Ярунью, вернулась из сонного небытия.

* * *

— Вы справились, друзья мои! — прошептала Гамаюн. От ее крыльев теперь исходило теплое золотистое сияние, и Алена окончательно согрелась. Елисей поспешно убрал руки с ее плеч и смущенно отступил в сторону. Оглянулся, рассмотрел лица Алконост и Сирин — и присвистнул от изумления:

— Во дела! Да, ради такого зрелища в самом деле стоило тащиться по Сумеречной тропе!

— Не только ради этого зрелища, друг мой! Будут и другие, —торжествующе улыбнулась Гамаюн, — Будьте же нашими гостями, и запомните навсегда то, что сейчас увидите!

Симаргл легко, точно перышки, подхватил на спину трех девушек и Елисея и взмахнул широченными крыльями. Алена прежде и не подозревала, до чего он огромный. Или там, по ту сторону Сумеречной тропы, он все-таки был меньше, а теперь смог принять свой настоящий размер?

Девы-птицы полетели следом.

Алена глянула вниз, пытаясь разглядеть среди деревьев дома, дороги, огороды… Но ничего не было. Только однажды ей привиделся резной терем, так похожий на тот, что стоял в Брусвянке, но девушка моргнула — и видение рассеялось.

Симаргл плавно опустился у самой высокой скалы и приник к ней широким лбом.

И в скале открылся проход, окутанный золотистым свечением.

Ясна пригляделась, вскрикнула и бросилась туда, протягивая руки. Алена прищурилась и различила светловолосого мужчину с мечом на поясе и молодую девушку с русой косой, вышедших навстречу юной княжне. Они крепко прижали Ясну к себе. Рядом стоял высокий седой старик в длинной льняной рубахе, опираясь на тяжелый посох. Где-то вдалеке раздалось конское ржание и топот копыт…

Мужчина выпустил из объятий сестру и подошел ближе к проходу. Он смотрел на Ружану — и протягивал ей руки. На лице девушки вспыхнул румянец, и в янтарных глазах ожили искорки. Ружана медленно шагнула ему навстречу. Мужчина что-то говорил ей, но Алене было не разобрать слов. Снова заржал конь. Ясна обернулась и помахала рукой Алене и Елисею.

Затем все они скрылись в золотом сиянии.

* * *

— Я могу дать вам обоим лишь по одному дару. Но каждый из них способен изменить жизнь. Подойди первой, милая.

Алена с Елисеем стояли на цветущем лугу. Прямо перед ними шумело раскидистой кроной Древо Жизни, а в его корнях весело звенел широкий серебристый ручей. Три прекрасные девы-птицы сидели на нижней ветви, и взгляд их проникал в самое сердце.

Алена шагнула ближе.

— Ты вернула нам дом — мы поможем вернуть тебе твой, — сказала Гамаюн. — Вот, возьми.

Алена взяла в руки маленький холщовый мешочек, крепко завязанный ниткой.

— Что это?

— Ты стоишь под кроной Древа Жизни, — улыбнулась дева-птица. — В мешочке — семена его плодов. По весне, как сойдет снег, поезжай к твоей мертвой земле. Высыпь на нее семена. И полей водой из семи источников: великой силой обладает такая вода! Много не нужно, довольно по несколько капель собрать — но непременно из разных мест. Хоть из колодца, хоть из лужицы. И нести ее нужно в руках, всякий раз по отдельности. В земле она сама уже смешается. Из чужих мест воду привозить нельзя, только местная поможет. На всё про всё — один ровно час. Поняла?

Алена кивнула. Семь источников… Девушка мысленно представила себе местность. Припомнила ручей неподалеку, озерцо, старый колодец, пруд с камышами… Ну там еще дождевой воды где-то собрать…

— Поняла! Спасибо тебе, спасибо!!!

— Прощай и не забывай нас, — сказала Сирин.

— Мы всегда с тобой, помни, — подхватила Алконост. — Разделишь с нами печаль — и станет она меньше. Разделишь радость — станет ее больше. Будь же счастлива!

Гамаюн нежно погладила девушку крылом и повернулась к Елисею.

— Подойди теперь ты, друг мой.

Алена отошла в сторону, освобождая место.

— Я рад за вас, — улыбнулся леший вещим птицам. — И счастлив, что смог помочь.

— Спасибо тебе, — ответила Гамаюн. — Мы благодарны тебе за твою дружбу и помощь, отважный лесной дух. Вот, возьми и ты подарок на память.

И Гамаюн протянула ему маленький хрустальный сосуд на серебряной цепочке.

— В нем — живая вода из того источника, что журчит в корнях Древа Жизни. Эта вода — всем водам мать, во всех землях разом течет, но только здесь на поверхность выходит. С запасом даю: так-то тебе одного глотка хватит.

— Так вроде я жив еще, хоть и не должен бы, — подозрительно прищурился Елисей. — Или для нее даешь? Увидела что-то? — испуганно оглянулся он на Алену, стоявшую поодаль. Девушка ласково перебирала белоснежную шерсть Симаргла.

— Не бойся. Для тебя даю, — успокаивающе ответила Гамаюн. — Если решишься, то помни: один глоток хлебнешь — себя разом и потеряешь, и обретешь. Ну а не захочешь — значит, так тому и быть. Подумай — и догадаешься… А теперь прощайте оба!

Миг — и золотое свечение окутало поляну, скрывая и Древо, и Симаргла, и трех пернатых дев.

Алена и Елисей стояли на одичалом берегу большого выступа, вдающегося в бескрайние воды Ладоги. По весне он зазеленеет, зацветет, а на его камнях станут гнездиться чайки. Может быть, начнут приезжать люди — за грибами, ягодами, ибудут гулять по этим тропинкам, не догадываясь, что скрывается в одной из этих скал. И как знать, не обронит ли когда-нибудь Гамаюн еще одно перо?

Лети, перышко!

Лети, перышко!

Брусвянка прощалась с Аленой редким ноябрьским снежком.

Рюкзак стоял наготове у самого порога. Девушка в последний раз обошла резной нарядный терем, погладила Василису, налила ей в миску молока.

— Я пригляжу за ней, — хрипло пообещал Елисей.

— А за теремом? — грустно улыбнулась бывшая ученица бывшей хранительницы.

— Конечно. Это же наш музей. Вся Брусвянка за ним присмотрит.

Елисей хотел было еще что-то сказать, но только вздохнул. Взял Аленин рюкзак, закинул в «буханку» и завел мотор. Все уже было сказано — сразу, как вернулись в поселок.

«Может, останешься хотя бы до весны?» — будто невзначай спросил он тогда. Но Алена почему-то смущенно отвела взгляд. «Да нет, поеду, пожалуй…»

И ушла в свою комнату.

Откуда было знать Елисею, что там, за дверью, она всю подушку насквозь проплакала, убеждая сама себя: остаться — только привязываться крепче, чтобы рвать потом больнее было. И так уж с мясом отрывается. А не рвать не выйдет. Он — вольный лесной дух, его глаза и через триста лет изумрудной зеленью будут сверкать. Пусть живет, бережет свою брусвяную сказку. На что ему она, Алена — светлячок-однолетка? Права была Гамаюн: нити и вправду по-разному переплестись могут. Всю жизнь кого-то помнить — это ведь тоже их узор.

* * *

Ярко-голубое небо отражалось в талой воде. Синицы звонко распевали свою немудрящую весеннюю песню. Алена пробралась к высокому металлическому забору, нашла угол с отогнутым, уже слегка заржавевшим листом. Осторожно, стараясь не порвать куртку, пролезла в щель. Снега уже почти совсем не осталось — разве только у самого забора лежал еще маленький грязно-белый островок. Дальше же расстилалась пустая, безжизненная земля без единой травинки.

Ровно в полдень Алена бережно вынула из-за пазухи драгоценный мешочек, развязала нитку. Вытряхнула его на ладонь, вытянула руку, разжала пальцы — и закружилась на месте, глядя, как разлетаются с ладони маленькие золотистые семена…

На тонком запястье поблескивал браслет наручных часов.

Теперь только плеснуть воды из семи источников.

Растаявший в ладони последний снег.

Веселый ручеек, стекающий вдоль давно не хоженой дороги.

Дождевые капли, скопившиеся в углублении камня.

Пруд, вокруг которого когда-то росли камыши.

Ржавая вода из низины, где прежде лежало щедрое на черноголовики и клюкву болото.

Озеро между поселками.

Алена спешила изо всех сил. Бежать нельзя — расплещется… Девушка сжимала горсть так плотно, что уже сводило пальцы. Вода, конечно, все равно просачивалась и стекала под рукав. Ничего, лишь бы хоть капельку донести…

Донесла. Выплеснула на землю. Остался последний источник. Алена посмотрела на часы и припустила бегом к старому деревенскому колодцу. Откинула полуразвалившиеся дверцы, наклонилась зачерпнуть — но воды не было. Видно, подсох… Девушка сняла с приступочки ведро, проверила, крепко ли привязано, примерилась — и бросила его в колодец, ожидая услышать плеск… но ведро повисло на веревке. Алена подтянула его обратно, поспешно раскрутила ворот до самого конца и бросила еще раз. Ведро жалобно проскрежетало по пересохшему дну.

Колодец был пуст.

Алена побежала обратно, к разбросанным семенам. Может быть, тут найдется еще хоть жалкая лужица?

Ничего. Ни капли воды.

До истечения часа оставалось пять минут.

Алена почувствовала, как дрожат руки. Есть, есть же еще где-то колодец! Не может не быть! Но пяти минут уже не хватит, чтобы отыскать его среди мертвых поселений. Неужели все зря? Слезы хлынули из глаз. Жаль, не сгодятся…

Три минуты.

Алена вынула из кармана золотистое перо. Надо же, до сих пор даже не помялось… Спасибо тебе, дева-птица, за щедрый подарок — ты хотела помочь, но, видно, и вправду даже ты не властна над узором человеческих судеб…

Ни на что не надеясь, ни о чем уже не думая, девушка подбросила перо на ладони.

— Лети, перышко, за красным солнышком… — прошептала Алена сквозь слезы.

Перо шевельнулось от ее дыхания, соскользнуло с руки,развернулось в воздухе и отлетело назад. Алена вытерла щеку и обернулась поднять его.

— Ну, знаешь ли! Это все-таки путеводный знак судьбы, а не инструмент гидрогеолога.

Молодой мужчина с рыжевато-каштановыми волосами до плечпротягивалАлене ее перышко — а во второй руке держал маленький хрустальный сосуд,наполовину наполненный водой.

Алена открыла рот — да так и осталась стоять. Подсохшие было слезы полились с новой силой.

Елисей вздохнул, сам взял ее ладони, сложил лодочкой и вылил в них всю воду из сосуда.

— Давай быстрее. Время на исходе.

Девушка вытянула руки и стремительным движением развела ладони в стороны. Капли живой воды разлетелись веером, сверкнув на солнце, и упали в землю.

Маленькая стрелка часов коснулась единицы.

Алена смотрела в серо-зеленые глаза человека, стоявшего перед ней, всхлипывая и улыбаясь одновременно, и пыталась вытереть слезы озябшими мокрыми руками.

Елисей крепко прижал ее к себе.

Вокруг просыпалась напоенная жизнью земля.