Летаргия. Уставший мир

Самый будничный и серый

Четвёртого октября 2021 года на пересечении Невского проспекта и набережной Фонтанки разносчик пиццы Тимофей Грибков упал с самоката в восьмой раз и сломал ключицу. Его ярко-жёлтый плащ порвался, а громоздкий рюкзак, набитый остывшей едой, плюхнулся в лужу.

В двух кварталах от него доставщица еды в зелёном плаще Алина Молокова дважды ошиблась адресом и когда, наконец, донесла сэндвич с тунцом озверевшей от голода многодетной матери, выяснила, что та заказывала цыплёнка с картошкой.

Неподалёку от них Михаил Боков, продавец из магазина сотовой связи, в седьмой раз приклеивая защитную плёнку на экран смартфона, грязно выругался перед клиенткой, после чего швырнул чужой телефон об пол и закричал, что увольняется. А хозяйка телефона – директор школы, тучная женщина с могучими руками и громовым голосом, неожиданно для себя расплакалась.

Двумя этажами выше Ирина Кёртис, инструктор по йоге для домохозяек, уснула под медитативную музыку в Шавасане, или, как ещё говорят, позе трупа. Проснулась она через десять минут, бережно укрытая спортивной курткой, в тот момент, когда вся группа на цыпочках покидала зал.

В подпольную фирму по производству биологически активной добавки к пище «СуперЭнергия» позвонило такое несметное количество пенсионеров, что оператор вынужден был отключить телефон. У сотрудницы фирмы Ольги Докучаевой так разболелась голова, что ей пришлось выйти в аптеку. Очнувшись от собственных мыслей, Ольга поняла, что едет куда-то на троллейбусе. Куда? Если аптека находится за углом…

Четвёртое октября было самым будничным и серым из всех будничных и серых дней. Обычный холодный понедельник. Город, на первый взгляд, жил своей обыкновенной жизнью. Пешеходы перебегали дорогу на красный, машины им гудели. Дрожащие на ветру зазывалы с табличками приглашали туристов на экскурсии по рекам и каналам Петербурга. Взрослые курили – дети вдыхали; голуби попрошайничали, коты лазали по помойкам.

В этот день в мире не случилось ни большой аварии, ни маленького праздника вроде изготовления в альпийской деревеньке гигантского бутерброда и его поедания. Такие дни легко забываются, никого не волнуют и не тревожат. И всё-таки нашлись те, кто почувствовал неладное. Сладкое пирожное показалось им кислым, небо поблёкшим, а в теле чувствовалась непривычная тяжесть… Обычный мир сдвинулся. Великий баланс нарушен. Но попробуй заметить это в мелочах!

Одним из таких людей был Тымнэвакат, житель Крайнего Севера. Утром он с большим трудом выгнал оленей из загона, впряг их в сани. Но животные так и не сдвинулись с места, несмотря на уговоры и угрозы.

Заметила неладное и хозяйка салона «Бэлла» – одного из лучших салонов красоты. Все семь клиентов, записавшихся на стрижку, маникюр и шугаринг, в тот день не пришли и даже не сообщили об отмене.

В Петербургском университете странный господин с закрученными усами, читавший лекцию по прикладной экологии, отметил парадоксальный факт: чайки, которых он увидел из окна, не взлетели, когда петропавловская пушка по традиции шарахнула в двенадцать!

Пока преподаватель глазел в окно и молчал, вызывая недоумение аудитории, Кира, опоздавшая студентка, попыталась незаметно для доцента пробраться на пустое место. Удивительно, но ей это удалось, несмотря на ярко-рыжие волосы, высокий рост и каблуки.

На вопросы подруг Кира ответила, что никак не могла разбудить отца – человека, который за тридцать лет ни разу не опоздал на завод. Глядя на помятые и сонные физиономии своих однокурсников и размышляя над событиями этого странного утра, Кира написала в соцсетях следующее сообщение: «Эй, народ, сегодня я опоздала на лекцию и вообще всё из рук валится! А как у вас?»

После этого она перевела смартфон в режим полёта, потому что лекция продолжалась, а Кира была той редкой студенткой, которой нравилось учиться. Только поздним вечером она вспомнила про сообщение и снова заглянула в соцсети. Колонку штормило от историй, рассказов и случаев, произошедших четвёртого октября.

Вот некоторые из них.

koroleva_margo: задремала в метро на плече незнакомого человека! Он понимающе посмотрел на меня и вышел на своей остановке.

brig-krik87: я открыл пакет замороженных овощей и вместо сковороды высыпал их в мусорку :))

Macrofag: ехал с одной работы на другую. И вроде бы всё хорошо, но задумался и приехал домой. В итоге пришлось делать круг и снова ехать на работу!

darinka_mandarinka: сегодня у нас в гостях был дядя, он угощал себя сам: взял чайник и налил кипяток в банку с растворимым кофе вместо кружки :(

biohimik2314: А у меня был прикол! Вышла из лаборатории и только в очереди на кассу супермаркета заметила, что стою в белом дырявом халате. Прикиньте?

enot_enotu4: короче, ждал электричку и зашёл погреться на станцию, задумался и тупо смотрел, как уезжает поезд, мой поезд — последний по расписанию!

Barmaleiha: долго прикладывала к лифту карточку от метро, пока не поняла, что нужно нажать на кнопку.

Kydriahka_Siy: …муж взял меня на шопинг поздно вечером, развеяться. Я о чём-то задумалась и вышла из раздевалки как есть, без одежды…

Dina_zavr: А я сёня почистила зубы детским кремом вместо пасты. Гадость такая!

Kyrakins78: облазил весь дом в поисках учебника. Нашёл его в холодильнике. Нужная страница была заложена вилкой.

Всё это читалось так весело и легко. Но, кажется, никто, кроме Киры, не заметил, что этих историй чересчур много для одного дня.

Были и ещё люди, вовремя почувствовавшие катастрофу. Одни — работая с пациентами, другие — наблюдая за собственными детьми, третьи — обслуживая посетителей городской кофейни.

Никто, однако, не обеспокоился так сильно, как случайная троица, видевшая один и тот же сон одновременно в трёх разных местах.

Астроному из Пулковской обсерватории, монаху из отдалённого северного монастыря и космонавту на орбите снилось в ту ночь Нечто.

Вернее, как говорят в народе, они видели «чужой сон», то есть каждый из них побывал в шкуре этого Нечто.

Оно было сонным и ленивым. Оно не хотело никуда лететь.

В черноте скучно. Огоньки подмигивали ему, крохотные, ледяные, – они зря разжигали аппетит.

Межзвёздный ветер проникал под оболочку, сбивал с пути.

Сквозь пространство просочилось слабое тепло. Свет звезды усилился. Пора просыпаться. Пора…

Оно проснулось.

Гигантское, бесформенное. По прозрачным складкам пробежала дрожь.

Радужная мозаика весело засверкала, ощущая покалывание лучей. Любопытная линза, слезясь, уставилась вдаль, пытаясь разглядеть крохотные планеты, намазанные по краям солнечным маслом.

Новая звезда! Так близко?

Оно раздулось, потом сжалось в комок; захлюпало песню, которую сочинило где-то у созвездия Душистого Эллипса.

Большой кусок слизи оторвался от складки мембраны – Нечто принялось играть с ним.

Наигравшись, Оно разогналось.

Скользить по лучам куда веселее, чем тащиться по рыхлой темноте.

С какой-то планеты донёсся странный запах. Живое. Там есть живое.

Значит, Нечто должно отправиться туда…

Проснулся монах в своей крохотной келье…

Проснулся астроном на мокрых от пота простынях…

Проснулся космонавт далеко-далеко от Земли…

Предчувствие

Жилин с трудом открыл воспалённые глаза. В голове выл ветер.

Сначала он подумал, что вернулась гравитация: конечности налились тяжестью, а сердце ухало так, словно доживало последние дни.

Капитан даже успел испугаться, что космическая станция каким-то образом сошла с орбиты, вошла в атмосферу и теперь несётся в смертельные объятия Земли.

Он заставил себя протянуть руку, и шторка на иллюминаторе сдвинулась вверх. Свет озарил крохотную каюту, в которой он спал, пристёгнутый ремнями безопасности.

Жилин увидел знакомый пейзаж: поверхность голубого шара, облепленного белой ватой облаков, огромный блик рассветного солнца, отражающегося в зеркале океана, край энергетического модуля с батареями, частично загораживающий прекрасный вид.

Всё на своих местах. Они с экипажем никуда не падают.

Никаких перегрузок – тем более странной казалась эта утренняя усталость. Ровно неделю назад он отметил с командой своё сорокалетие, и по этому поводу с Земли заранее доставили сублимированные тортики. Но хотя капитан и разменял пятый десяток, чувствовал он себя гораздо моложе и верить в то, что это возрастные изменения, не желал.

Накануне он специально ввёл ранний отбой, чтобы экипаж мог выспаться, а в рацион велел добавить больше продуктов с содержанием витаминов и полезных микроэлементов. Умеренные физические тренировки и так были обязательной частью жизни космонавтов на борту. И никто в экипаже не пропускал их, зная, как тяжело бывает вернуться домой после невесомости.

Уже неделю космонавты чувствовали необыкновенный упадок сил. Некоторые тщательно скрывали это, но капитан замечал и медлительность, и рассеянность, и зевки в руку, и круги под глазами.

Сначала Жилин решил, что члены экипажа просто-напросто нарушают распорядок дня. Кому не хочется лишний час пообщаться с семьёй или посмотреть новый блокбастер в личной каюте? В глубине космоса, когда от смертельного холода, вакуума и темноты тебя отделяют только стены корабля, тоска по дому особенно сильна, страх и одиночество чувствуют даже крепкие люди.

Однако версия о нарушении распорядка оказалась неверной. Скоро команда сама обратилась к нему с просьбой увеличить продолжительность сна: все были вымотаны донельзя. Он дал добро.

Капитан потёр ладонями лицо в тщетной попытке проснуться. Нужно отправить доклад на Землю. Как же не хочется…

Он попробовал себя развеселить. Вспомнил китаянку Джи Мэй, единственную женщину на борту. Каждый раз она умудрялась произнести его имя – Константин – на разный манер. «Косятинин», «Касатин», «Котятин». Ещё её смешит русская речь, особенно слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Джи – единственная, кого усталость, кажется, не коснулась. Смех у неё заразительный: брови взлетают вверх и на глазах выступают слёзы. Когда хохочет, она машет руками в невесомости, как колибри крылышками. На борту шутят, что благодаря Джи Мэй на станции всегда хорошо с притоком свежего воздуха.

Капитан вспомнил, как однажды главный механик забыл пристегнуться ремнями во время сна и проснулся в другом конце корабля, в лаборатории среди растений. Настроение немного улучшилось.

В последнее время юмор – нечастый гость на корабле. Люди работают неохотно, исследования не вызывают прежнего энтузиазма.

Жилин был лётчиком-испытателем. Он знал, что такое перегрузки и утомление. Но природа новой странной усталости была для него непонятна, так как не имела явных причин.

Режим и порядок – вот что позволит выжить даже в самых необычных обстоятельствах! Поэтому Жилин собрал волю в кулак, тряхнул головой и отстегнул ремень безопасности. Пора начинать новый день!

Стараясь не замечать шума в голове, капитан проплыл в соседний отсек. Там он с усердием начал работу на силовом тренажёре. Зашипели гидравлические поршни, ожили и засверкали металлические рычаги. На время телесная слабость отступила, кровь прилила к щекам, и он почувствовал, как каждая мышца его тела просыпается.

Сработал таймер. Капитан часто превышал рекомендуемое время тренировки, но не сегодня: организм и так вёл себя непредсказуемо.

Жилин тщательно растёр тело влажным полотенцем. Нанёс на голову специальный шампунь, который не нужно смывать. Привычным осторожным движением выдавил из пакета каплю воды, намочил зубную щётку, добавил пасты и принялся чистить зубы. Затем побрился, испытав даже некоторое удовольствие.

Напоследок капитан взглянул в зеркало. Там на мгновение возникло грубое лицо со смеющимися глазами. Густая щётка аккуратно подстриженных усов выглядела несколько старомодно. Но у Жилина с детства была маленькая мечта – иметь усы как у отца, – и расставаться с ними не хотелось.

Когда с гигиеническими процедурами было покончено, он ощутил, что усталость несколько отступила и напоминала о себе только пульсирующей точкой в области затылка. Капитан, приободрившись, отправился в кухонный отсек, где обычно завтракал экипаж. Из всей команды на месте была только Джи Мэй.

Джи парила в невесомости, доставала из стенной панели чемоданчики с обезвоженной пищей и колдовала над завтраком. Смотреть, как ловко это у неё получается, всегда было особенным удовольствием для капитана.

– Good morning! – Жилин оттолкнулся от дверной ручки, проплыл в небольшую кухню и добавил уже на смеси русского с английским: – Are you looking for творожок again?[1]

Джи Мэй повернулась, и капитан заметил, что взгляд у неё задумчивый, напряжённый. Но всего через секунду она стала прежней – улыбка озарила лунообразное лицо, возле глаз заиграли весёлые морщинки.

– Hi, сap! If you eat my tea tree mushrooms for breakfast, I might consider trying tvorozhok[2].

Для Джи Мэй сублимированный творог, который капитан ел на завтрак, заливая его водой, казался жуткой субстанцией белого цвета, и она наотрез отказалась питаться этим. А вот Жилин как-то пробовал её китайский гриб – ничего, есть можно. Только желательно не на завтрак.

Китаянка ловко работала маленьким перочинным ножом, нарезая гриб. Жилин хотел пошутить ещё как-нибудь, но из динамика вдруг донеслись короткие сигналы – Земля запрашивала связь. Капитан неохотно направился к себе в каюту, чтобы отправить отчёт. В животе заурчало.

В рубке он включил радиосвязь.

– Земля, приём. Сегодня 4 октября 2021 года. Говорит капитан корабля, Жилин.

– Доброе утро, капитан.

– Доброе утро.

– Сообщите, пожалуйста, улучшилось ли состояние экипажа?

– Состояние экипажа прежнее, – ответил Жилин, – есть слабость, общее недомогание.

– Как с… (Помехи.)

– Не понял. Повторите.

– Как сами, капитан?

– Сам? Головная боль. Сонливость. Всё никак не могу полностью восстановиться.

(Молчание.)

– Наш врач спрашивает: помимо временного утомления команды, есть ли ещё какие-нибудь конкретные медицинские показатели ухудшения здоровья, странные симптомы?

Жилин почувствовал лёгкое раздражение. Конечно, в его обязанности входила отправка регулярных сообщений обо всех происшествиях на борту, но он долго думал, стоит ли рассказывать о странной, непроходящей усталости у членов экипажа – стоит ли вообще обращать на неё внимание. Последние недели показали, что сто́ит. Но теперь капитан жалел, что сообщил об этом. Одна формулировка «временное утомление» говорит, что к его посланию не отнеслись серьёзно.

Он вздохнул и ответил:

– Других симптомов нет.

– Головокружение, длительная мигрень, потеря аппетита и массы тела, рвота, мышечная слабость, тремор конечностей, повышение температуры тела, пространственные иллюзии?

– Нет. Члены экипажа, в общем-то, здоровы. Сегодня будет проведён повторный осмотр.

– Синдром космической адаптации возможен? – прозвучал вопрос с Земли.

– Сомневаюсь. Слишком много времени прошло. Космонавты находятся здесь больше двух месяцев. Да и экипаж опытный…

Возникла долгая пауза, затем Жилину задали новый вопрос:

– Психическое состояние группы в норме?

– Кажется, да.

– Кажется, капитан?

– Снижены рабочая и исследовательская мотивации, мы чуть меньше общаемся. Прежде всего по причинам, которые я уже называл. Но психических отклонений не было и нет.

– Проверили возможность утечки реактивов? Вентиляционную систему?

– Дважды. Утечки не обнаружено. Вентиляция работает исправно.

Снова пауза. Когда ты далеко от Земли, паузы очень напрягают.

– Капитан, доктор сообщил, что причин для беспокойства нет. Однако эту проблему мы обсудим за круглым столом и постараемся найти решение. Продолжайте работу.

– Вас понял, – ответил Жилин, а сам подумал: «Будем продолжать, что же нам остаётся?»

Ему снова стало тоскливо, и он решил связаться с женой и дочкой. Для этого он не стал использовать специальный канал и воспользовался обычной программой для видеоконференций по сети. Тёмный экран включился, и возникло изображение. Первое что он увидел – знакомый узор на обоях. Дом, за тысячи километров от него, такой далёкий и родной. Тоска… Хоть падай метеоритом, пробивай озоновый слой и проходи сквозь атмосферу.

Лицо жены, подсвеченное синим экраном, выглядело сонным. Дочь ушла с няней на прогулку, и Жилин почувствовал укол совести, потому что девочка всегда с нетерпением ждала свидания с ним и вот сегодня они снова не пообщаются. Даже при всей романтике его профессии сложно объяснить ребёнку, почему папы так долго нет дома.

Они поговорили немного. Так было условлено – говорить о том, куда они поедут после его возвращения на Землю. Говорить о настоящем было тяжело.

Когда Жилин направился в сторону кухонного отсека, усталость вновь навалилась на него холодной влажной медузой.

На завтрак, к его удивлению, так никто больше и не явился. Джи Мэй всё ещё была тут – капитан видел её миниатюрную фигуру и затылок, подстриженный как у мальчишки. Девушка застыла и, не отрываясь, глядела в маленький иллюминатор – тёмный зловещий глазок Вселенной. В одной руке она держала перочинный нож, а другой придерживала накрытую крышкой миску, в которой лежал недорезанный гриб.

– Ji, is everything ok?[3] – спросил капитан.

Китаянка вздрогнула от неожиданности.

Неудачно дёрнула рукой и полоснула себя лезвием по пальцу.

– Ooh… Ji!

Миска перевернулась. Тонкие грибные ломтики поплыли в невесомости, а за ними поднялась едва заметная капелька крови, переливаясь, как рубиновая ртуть.

– Do you feel this, captain?[4] – она была бледна и серьёзна.

– Feel what?[5] – спросил Жилин.

Но Джи не ответила – будто не замечая, что порезалась, она снова уставилась в чёрный, мерцающий холодными звёздами кружок.

И тогда капитану всего на мгновение показалось, что оттуда, из пучин космоса, кто-то наблюдает за ними.

[1] Доброе утро. Опять ищете творожок? (Здесь и далее перевод автора.)

[2] Привет, капитан. Если вы позавтракаете моими острыми грибочками, возможно, я попробую творожок.

[3] Джи, всё в порядке?

[4] Вы чувствуете это, капитан?

[5] Что чувствую?

Кофейня «Письма»

С реки Фонтанки дул пронизывающий до костей северо-восточный ветер.

Однако переулок, в котором располагалась кофейня «Письма», был расположен так, что потоки холодного воздуха сюда не проникали. С набережной приятно было свернуть в этот уютный уголок. Но по-видимому, такое желание возникало только у хозяев кофейни и их немногочисленных друзей, потому что случайные люди заходили сюда редко. Возможно, спешили по своим делам или их внимание привлекали другие кофейни, которых в Петербурге так же много, как оспин у больного ветрянкой.

В начале недели посетителей было особенно мало. В пятницу можно было рассчитывать хоть на какие-то крохи, но до неё была ещё целая жизнь.

Роман Вешников стоял за стойкой бара и, как это часто бывало по утрам, размышлял о своей нелёгкой судьбе.

История его жизни могла бы стать отличной основой для сценария комедийного сериала.

Учёный, который много лет посвятил изучению расстройств сна, сомнолог, пытавшийся защитить диссертацию на тему «Влияние напитков, содержащих кофеин, на образы в сновидениях», стал бариста и готовит кофе для посетителей. Правда, очень хороший кофе.

Сам он не выпивал больше одной чашки в день. Во-первых, кофе дорого стоил, а дела у них с женой шли не самым лучшим образом. Во-вторых, у него и так со сном в последнее время беда: появилось обыкновение просыпаться посреди ночи и пялиться в тёмный потолок. Это была ещё одна пощёчина – специалист по сну не может сам заснуть. Ха-ха-ха!

К грустным мыслям примешивались и другие.

В огромном городе он так и не нашёл себе подходящую работу. Пометавшись по научным институтам и клиникам, Вешников вынужден был признать, что у него очень любопытная специальность, но должности, которые ему предлагались, были страшно скучны. Оборудование и лаборатории, в которых он мог бы проводить свои исследования, в Петербурге отсутствовали. А ему дорог был этот город, и он не хотел из него уезжать.

Вешников не мог заниматься тем, что по-настоящему любил. И ему так и не удалось смириться со своей невостребованностью.

Как не мог смириться и с тем, что в семейном бизнесе деньги на кофейню нашла его жена, а не он.

Ева терпела его капризы все эти годы. Метания от работы к работе, безденежье, приступы уныния. Кроме того, именно она отыскала это местечко, которое они арендовали, – бывшее помещение почты. Даже название пришло на ум ей первой – «Письма». День за днём она делала это место, пахнущее обёрточной бумагой и фанерой, более уютным, чтобы редкие посетители, приходящие сюда, почувствовали себя дома. Волшебством, присущим только женщинам, Ева понемногу превращала кофейню, похожую на тысячи других, в особенную, запоминающуюся.

На стенах уже висели картины неизвестных художников, на полках стояли потёртые книги, пережившие возраст своих авторов. Занавески, подушки, лампы, вазочки с цветами – каждый предмет хранил тепло её рук.

Незаметно работа в кофейне стала для них домом, а квартирка в спальном районе казалась пустой и годной только для сна.

Пустой… Почему у них нет детей, которые заполнили бы комнаты весёлым смехом? Роман Вешников вздохнул и посмотрел на улицу, где осенний ветер гнал вдоль фасада стайку жёлтых листьев и прозрачный, как привидение, целлофановый пакетик.

– Ну что ты снова вздыхаешь? – спросила Ева, чуть улыбаясь.

Она сидела в самом дальнем углу кофейни и вязала новый чехол на деревянный стул. Уже половина стульев в «Письмах» были одеты в эти тёплые цветные телогрейки.

Вешников, явно скучая, подошёл к календарю и сдвинул пластмассовую рамочку на 4 октября 2021 года.

В этот момент в тысячах километров над кофейней «Письма», на космической станции, китаянка Джи Мэй порезалась перочинным ножиком, готовя себе завтрак.

«Понедельник, – мысленно отметил Вешников. – Понедельник у нас – день безделья. Опять никто не придёт. – Он посмотрел, как Ева, низко опустив на нос очки, ловко перебирает спицами, плюхнулся на стул и ещё раз вздохнул: – Как она меня терпит?»

– Пупсик!

– М-м? – откликнулась Ева, не отрываясь от вязания.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Бывало и получше. Совсем нет сил.

– Я забыл тебя спросить, – начал он медленно, так, как говорят люди, привыкшие подолгу сидеть в тишине. – Что сказал врач?

– Врач… – повторила она рассеянно. – Ну а что он может сказать? Пока всё без изменений.

«Что без изменений?» – хотел спросить муж, потому что она должна была сходить к двум врачам: гинекологу и онкологу. Но не успел, потому что дверь скрипнула и колокольчик тренькнул, сообщив о приходе клиента.

В кофейню вошёл молодой человек небольшого роста с крупной головой и массивным лбом. На угрюмом лице росла густая борода и закрученные усы, наподобие тех, что были модными в начале двадцатого века. Он посмотрел на супругов тяжёлым взглядом, в котором мелькнула насмешка.

Хозяева кофейни называли его между собой Логарифмом. Так как он постоянно считал вслух, сидел скрючившись и, говоря откровенно, был не самым желанным гостем, потому что не любил платить.

– Подвешенный кофе остался?

– Доброе утро! – Вешников поднялся со стула, вежливо улыбнулся, но при встрече с грозным взглядом собеседника сник и опустил глаза. – Да, последний.

Он с сожалением перечеркнул единственную белую палочку на меловой доске, обозначавшую подвешенный кофе – какой-то редкий посетитель решил проявить щедрость и заплатил за две кружки: себе и незнакомцу. Дальше бариста начал неторопливо и осторожно готовить напиток.

Логарифм прошёлся вдоль полок с книгами. Взял одну, полистал. Ева бросила на него короткий взгляд поверх очков, подняла бровь и спросила:

– Желаете что-нибудь ещё?

– Смотря что вы готовы мне предложить.

– Завтрак. Пирог с брынзой, крендель с маком или круассан.

– Три… – пробормотал Логарифм. – Три продукта.

– Что вы говорите?

– Три или пять. Можно ли считать мак и брынзу как отдельный вид или правильнее будет классифицировать…

– Я вас не слы-ышу! – пропела хозяйка.

Он ничего не ответил, уселся за столик, уставился в книгу и принялся читать, шевеля губами. Ева взглянула на мужа – тот только недоумённо пожал плечами и понёс кофе посетителю.

Тут колокольчик снова тренькнул, и с улицы в кофейню вошла гигантская газета. Вешников моргнул и только через секунду понял, что перед ним не газета, а сутулый старик в пожелтевшем от времени плаще с росписью из печатных букв, бегущих по рукавам и полам.

Старик, похожий на древнего карабкающегося богомола, взбирался по ступеням медленно, опираясь на деревянную трость. Пригладил ладонью жидкие седые волосы.

Никанор Степанович Саблин заходил в кофейню раз в неделю, перед встречей с хором ветеранов. С самого первого дня знакомства он представился хозяевам кофейни бывшим военным лётчиком. И хотя этого гостя супруги знали и любили, он был совсем не тем клиентом, который помог бы им покрыть ежемесячную аренду помещения.

– Доброго! – бодро поздоровался старик, стуча тростью об пол, и Роман Вешников заметил треснувшую ручку, обмотанную изолентой. Бывший сомнолог вздохнул: вот кому нужно было отдать подвешенный кофе.

– Мне как обычно, сынок.

Вешников засуетился у стойки, начал радостно забивать рожок молотыми зёрнами. А Никанор Степанович извлёк из кармана потёртый бумажник и принялся отсчитывать мелочь.

– Как ваше здоровье? – спросила Ева. Она поднялась с места, подошла ближе и отодвинула стул, чтобы ветеран мог сесть.

– Представь, милая, каждый день я встаю как будто с похмелья, хотя ничего не пил накануне. Тело моё чувствует себя так, словно вчера я сотню раз входил на моём Иле в штопор. Но жаловаться нет смысла, когда половина твоих дружков уже в могиле. Лучше уж ковылять понемногу, чем кормить червей.

Логарифм хохотнул, почесал бороду.

– Старость – похмелье молодости. Забавно, забавно… – сказал он себе под нос, не отрывая глаз от книги. – Даже если разваливаешься на части, лучше существовать, чем исчезнуть…

Вешников нахмурился и окинул гостя недобрым взглядом. А Саблин, кажется, ничего не услышал.

Однажды Ева сказала мужу, что Никанор Степанович неплохо сохранился и довольно активен для своих лет. Вешников возразил, мол, такие люди особой закалки – чего уж тут удивительного? Вот и Логарифм как будто бы в чём-то подозревал этого замечательного человека.

Ева вернулась к вязанию, застучала спицами.

– Когда следующее выступление?

Старик отхлебнул горячий кофе, довольный, погладил себя по бритой щеке.

– В конце месяца. Собираемся грянуть «Смуглянку», дочка. Для подрастающего поколения.

– Снова выступаете в школе?

– Угу.

Логарифм цыкнул, ухмыльнулся.

Ева опустила спицы.

– Что вас так смешит?

– Скорее, кто. Современные школьники, – немедленно ответил бородач. – Завучи и учителя приведут их в актовый зал и заставят целый час слушать старые песни. Им нужно будет делать вид, что всё это очень интересно, а в голове одна мысль: «Побыстрей бы отсюда сбежать».

Ева поморщилась, а Никанор Степанович, кажется, впервые заметил, что в кофейне ещё кто-то есть.

– Эти песни помогли выиграть войну! – вмешался Вешников, опершись на стойку и недовольно сопя.

– Войну помогли выиграть технологии, – сухо заметил Логарифм.

Саблин неожиданно легко повернул к нему седую голову.

– Технологии создают люди, – хрипло сказал он, и в кофейне на мгновение возникла тишина. – А людям нужны песни. Мне были нужны песни, пока я воевал…

Логарифм неторопливо поднялся. Со стуком поставил на полку книгу. Сказал не оборачиваясь, но достаточно громко:

– Вы из другого теста. Люди стали другими. Они устали от развлечений, они пресыщены. Их давно пора чем-то встряхнуть.

– Вы судите по себе, молодой человек?

Логарифм криво улыбнулся, пригладил бороду и быстро пошёл к выходу.

Саблин буравил взглядом его спину, и только когда дверь захлопнулась и фигура с большой головой исчезла за окном, сказал:

– Да кто он такой. Чем занимается?

Вешников тяжело вздохнул:

– Если бы мы знали, Никанор Степанович.

– Если бы мы знали, – поправила Ева, – легче бы не стало.

Колокольчик снова звякнул, и в следующую минуту в кофейне разом сделалось тесно. Женщина с пышным бюстом и облаком кудрявых волос на голове вошла в двери, таща за собой весело галдящую малышню.

Двое мальчишек, одинаковых как две капли воды, шмыгнули вперёд к буфету, где за стеклом красовались пирожные. Девочка, по-видимому их сестрёнка, хотела погнаться за ними, но мать успела её удержать.

Видно было, что оделась посетительница кафе наспех. Детки застёгнуты на все пуговицы, а вот на себя ей, похоже, времени не хватило.

– Артур, не лапай пальцами стекло. Миша, что ты повис на нём, как пиявка? Один латте, пожалуйста, и побыстрее.

– Мама, эклер!

– Мы договаривались, Лизочка. Никаких сладостей. Мы и так опаздываем на кружок.

– Мам, ты купишь нам «картошку», ну пожа-а-алуйста! – заныли близнецы.

– Ах ты ж! Дайте эклер и две «картошки». И кофе, а то я сейчас лягу на пол прямо здесь.

Вешников за стойкой засуетился. Нечасто ему приходилось торопиться, поэтому он очень боялся опрокинуть пакет с молоком или рассыпать зёрна.

Осознав тот факт, что пирожные им купят, мальчишки переключили своё внимание на старика, неторопливо потягивающего напиток.

Заметив, что на него смотрят, Никанор Степанович заулыбался и пробасил:

– Как жизнь, орлы?

– Нормально, орёл, – рассеянно сказал Миша, а брат дёрнул его за рукав и шепнул на ухо: «Смотри, он одет в гигантскую газету».

Саблин подмигнул девочке, и она от удивления вынула палец изо рта.

Женщина нетерпеливо барабанила пальцами по стойке.

– Садитесь, я всё принесу, – сказал Вешников, словно оправдываясь.

Но она сама взяла у него из рук пирожные и кофе и пошла к столику. В это время Артур чуть не снёс торшер, так как Миша подставил ему подножку, а Лиза неожиданно вспомнила, что забыла у мамы в кармане свою любимую игрушку, и заревела в голос.

– Стоять! Разделиться я, что ли, должна надвое! – взревела женщина.

Она фантастическим усилием заставила себя донести кофе и пирожные до столика. И только тогда кто-то получил игрушку, а кто-то – по мягкому месту.

Затем мамочка с достоинством вернулась к стойке. Сколько с меня?

– Четыреста десять.

Она присвистнула, достала деньги и, чуть замешкавшись, вместе с ними положила на стойку стопку цветных флаеров.

– Вот. А это приглашение на выставку. Я… художница.

– О! – довольно улыбнулся бариста. – Мы с женой любим ходить на выставки неизвестных художников.

Ева кашлянула. Женщина у стойки удивлённо подняла брови. Вешников вдруг понял, что сказал, и уши у него стали цвета сырой форели.

Художница вернулась за столик. Артур и Миша весело заболтали ногами, наслаждаясь «картошкой». Лиза вздыхала над эклером.

Никанор Степанович всё улыбался, глядя на деток.

– Любите самолёты, орлы?

Артур ткнул брата локтем.

– Мне больше нравится японский мицубиси, – заявил вдруг Миша.

– А мне мессершмитт, – сказал Артур. – На нём отличные пулемёты, я тебя всё время гашу.

Брови у старика поползли вверх, и он не сразу смог ответить.

– Разбираетесь в истребителях? Похвально. А что же, про Ил-10 слышали?

– Слышали.

– Неужто думаете, что он хуже ваших японских да немецких! Так вот, я на нём летал…

– Подумаешь, мы тоже летали.

– Со взрослыми так не говорят, – вмешалась мать.

– То есть как, – моргнул Никанор Степанович, – как это «летали»?!

– Не слушайте вы их! – сказала женщина, вытирая салфеткой крем со щёк девочки. – Они наигрались в свои стрелялки на компьютере, вот и говорят, что летали.

На лицо Саблина вдруг упала тень, и он больше не сказал ни слова.

Роману Вешникову, наблюдавшему за ними из-за стойки, показалось, что на этом разговоре и кончится сегодняшний день. Ничего нового больше не произойдёт. Удалится шумное семейство. Постукивая тростью об пол, направится на встречу с хором ветеран. Кофейня вновь опустеет. Будет слышен только стук спиц, звук проезжающих машин за окном да шипение кофейного аппарата.

Но закончилась только обычная часть дня. А ровно в 10:32 началась необычная.

В кофейню зашёл человек с кожаным портфелем. Заказал эспрессо. Ничего примечательного в этом человеке не было, а за ним вошёл другой, в кепке и тёплых варежках. Попросил горячего крепкого чая. Не успели новые посетители допить свои напитки, как в помещение ввалилась толпа студентов. Один бледнее другого, под глазами круги, зевают, не прикрывая рта рукой. За ними – подруги с карманной собачкой, обе с мутными глазами. И ещё много-много других посетителей.

Впервые с момента существования «Писем» сидячие места были заняты, и более того – не хватало мест за стойкой. Ева давно отложила вязание и колдовала с кофемашиной, работая быстрее мужа.

И даже вдвоём они успевали едва-едва. У кассы выстроилась очередь до дверей.

Роман Вешников молча удивлялся, пытаясь, однако, выглядеть перед посетителями так, будто наплыв гостей для них обычное дело. Но «много людей» и кофейня «Письма» были до этого дня в сознании бывшего сомнолога понятиями несочетаемыми.

К десяти вечера наплыв гостей поубавился. В одиннадцать уже не было никого. Супруги, окончательно выбившись из сил, закрыли дверь на замок. Они даже не стали домывать чашки и оставили эту работу на утро.

За стенами кофейни их ожидал глубокий вечер. Переулок, освещённый янтарными фонарями, навевал сон. С Фонтанки донёсся запах сырой воды. Несмотря на утомление, Вешников пытался шутить и негромко насвистывал.

Ева что-то пробормотала.

– Что ты говоришь? – не понял муж.

– Я говорю, слишком тихо сегодня.

Он пожал плечами:

– По-моему, закономерно для такого сумасшедшего дня.

– Но незакономерно для нашего города, – сказала она, тревожно оглядевшись вокруг.

Они пошли той же дорогой, которой всегда ходили до метро. Обычно в конце переулка им встречалась большая толпа полупьяных, жаждущих попасть в ночной клуб, и супруги переходили на другую сторону улицы. Но сегодня, несмотря на то что двери в клуб были открыты и оттуда доносились звуки музыки, у входа не было никого, кроме рослого охранника.

Здоровяк показался Вешникову вполне дружелюбным, и он спросил у него:

– Что, сегодня совсем нет работы?

Вышибала широко зевнул и пробасил:

– Да, куда-то все запропастились. А вы не хотите зайти? У нас по понедельникам для дамочек свободный вход и бесплатный коктейль.

– Нет, спасибо. Мы натанцевались, – отшутился сомнолог.

Они медленно прошли мимо, оставляя гиганта одного в ночи, освещаемого неоновыми огнями, льющимися из входа.

– Спокойной ночи! – крикнул он.

– И тебе! – ответил Вешников, довольный тем, что так легко поговорил с незнакомцем. – Похоже, сегодня все клиенты перешли к нам, – тихо добавил он, глядя на жену.

Она выглядела потерянной, напряжённой.

– Эй, – позвал он её, – да что с тобой? Такой удачный день…

– Удачный? Что-то не так, – тихо сказала Ева. – С людьми что-то не так.

– С какими людьми?

– Со всеми, – она пространно махнула рукой в сторону домов с горящими окнами.

Как только они вышли из переулка, холодный ветер с Фонтанки безжалостно врезался в лица и принялся искать щели в одежде, ощупывать, как неумелый грабитель.

Они пошли по мосту Ломоносова, мимо каменных башен с толстыми висящими цепями, и пока привыкали к холодным порывам с реки, не могли говорить.

– И что же с ними не так? – повысил голос Вешников, перекрикивая шум ветра.

Ева долго смотрела себе под ноги, потом взглянула мужу в лицо, и он вздрогнул.

– Никогда не видела так много усталых людей.

Он опустил глаза:

– Да брось! Понедельник! Чего ты от них хочешь? Радуйся – о нашей кофейне наконец-то узнали. Не зря я столько мучился с рекламой!

– Реклама тут ни при чём, – резко ответила Ева. – Почему люди пьют кофе, как ты думаешь?

Услышав в её голосе раздражение, он нервным движением поправил на шее шарф.

– Потому что это ароматный и вкусный напиток.

– Не смеши меня, сомнолог! Они пьют его затем, чтобы проснуться. Чтобы взбодриться, прийти в себя, чтобы хотя бы на пятнадцать минут перестать чувствовать чудовищную усталость! Люди накачиваются кофеином, потому что доведены до бессилия. Ты видел последних посетителей? Это тени, а не лица.

Вешников замахал руками:

– Я не понимаю. Вчера не были усталыми, а сегодня резко устали? Что такого могло случиться за один день? Ну, допустим, несколько человек устали больше, чем на прошлой неделе, и решили попить кофе. Допустим, эта осень немного темнее и холоднее, чем прошлая. Но это не значит, что случилось Нечто.

– А отсутствие людей у клуба? Это клуб, в который люди хотят попасть даже в будни. Мы каждый день видим тут толпу.

– Ерунда. У любого заведения бывают провальные дни. Стечение обстоятельств. Один заболел, у другого не завелась машина, третий решил не идти сегодня в клуб, потому что интересный матч по телику. Это теория вероятности.

– Я не могу тебе объяснить, что чувствую…

Он поёжился:

– Вот именно. Не обижайся, но, по-моему, это всё твоя болезнь. Тебе нужно отдохнуть. Когда болеешь долго, кажется, что весь остальной мир тоже заболел.

Она вздохнула и осторожно взяла его под руку:

– Может быть. Может, я просто всё это выдумала. Прости.

Вешников удовлетворённо кивнул, но какая-то беспокойная мысль тонкой иголочкой заколола в голове.

Они долго ехали домой, а когда добрались до своей постели, сразу рухнули в неё.

Этой ночью бывший сомнолог мог бы дать мастер-класс по крепкому сну.

Незаметные перемены

Пятого октября 2021 года в мире продолжили происходить странные вещи.

Карлос Сантьяго из Бразилии, которому в меткости не было равных, потерпел первое в своей карьере фиаско.

Показывая очередной фокус с метанием ножей, он позволил себе на секунду отвлечься на посторонние мысли, и клинок рассёк его прекрасной ассистентке щёку.

Последняя приходилась ему младшей сестрой. Девушка с детства тренировалась в уклонении от ножей и могла бы вовремя среагировать, чуть повернув голову влево, если бы с утра не чувствовала себя такой разбитой.

На другом континенте, в пустыне Сахара, ловец ящериц Саид ибн Абдур едва не лишился руки, когда по небрежности схватился за скорпиона. Он всегда мог на ощупь отличить скорпиона от ящерицы, а в этот раз не успел.

В тысячах километров от него Ашок Ганджи из Бомбея, заклинатель змей, проснувшись среди ночи с гудящей головой, перепутал короб, в котором находилась королевская кобра, с ночным горшком. Эта ошибка стоила ему жизни.

Известный английский путешественник Томас Морган, оказавшийся в Венеции и снимавший селфи на носу гондолы, не заметил низкого моста. Он ударился головой, упал в воду и едва не захлебнулся. Гондольер Джузеппе Браво по кличке Командор, который должен был предупредить гостя об опасности, прикрыл глаза, почёсывая бок, и открыл их, только услышав крики прохожих.

В десяти шагах от этого места помощница знаменитого стеклодува Альберто Джованни по рассеянности опрокинула поднос с сотней фигурок ангелов самой тонкой работы. Сам Альберто проснулся от звона разбитого муранского стекла и понял, что всё ещё держит на огне почерневшую оплывшую заготовку.

В парижском ресторане «Максим» повара трижды пересолили блюдо, от которого трижды отказывался клиент; главный повар все три раза забывал, какие именно претензии ему предъявляли. Но уволили почему-то официанта.

На Монмартре один из художников четыре раза перерисовывал портрет туристки, и впервые в жизни у него не вышло сходства. Он отказался от денег, в отчаянии порвал холст и сломал раму.

В Курске молодая учительница Ольга Орлова, известная своей воспитанностью и сдержанностью, впервые накричала на детей в классе. Отчего одна из девочек рыдала целый час.

Секретарь, войдя в кабинет с чашкой кофе, нашла директора школы спящим прямо с телефоном в руках.

В Москве во время решающего матча «Зенита» и «Спартака» нападающий Фёдор Копьёв четырнадцать раз приближался к воротам противника и четырнадцать раз мазал. А судью обещали сожрать на ужин, так как он еле бегал по полю и не замечал штрафных.

Снимавший матч оператор нагнулся за банкой энергетического напитка и забыл придержать камеру, отчего она съехала в сторону и стала снимать крупным планом премьер-министра, присутствовавшего на первом матче по случаю открытия стадиона. Именно в этот момент премьер на пару минут провалился в сон. Кадр попал в прямой эфир, а затем в сеть, после чего интернет взорвался волной возмущений.

На земле каждую секунду кто-нибудь умирает, рождается, падает, роняет что-то из рук, засыпает на рабочем месте, путает номер рейса и не успевает за убегающим молоком.

Но если бы была возможность посчитать количество странных случаев, произошедших в этот день по причине рассеянности, неуклюжести, медлительности, – полученные цифры побили бы все рекорды.

Помимо событий, выходящих из ряда вон (не у всех дома живёт королевская кобра), случилось огромное количество происшествий, на первый взгляд незаметных, но имеющих ощутимые последствия.

Бухгалтер со стажем Элеонора Павловна Бахштейн поставила не то число в договоре с банком о выплате зарплаты сотрудникам ООО «СтройКрой». Она не знала, что в этот день были совершены миллионы похожих грубых финансовых ошибок, которые в дальнейшем приведут многие компании к банкротству, массовым увольнениям и судебным разбирательствам.

Опытный хирург из Севастополя Иван Туров, очень внимательный и организованный человек, оставил во время полостной операции в теле пациентки ножницы, и обнаружилось это только на повторном УЗИ. Кроме него, тысячи врачей и медсестёр совершили в этот день роковые ошибки, начиная неверно выписанными лекарствами и заканчивая не доставленными вовремя донорскими органами.

Наконец, ошибки совершали и люди, которые целый день сидели дома. Если бы существовала специальная комиссия, которая могла отслеживать такие просчёты – все электрические вилки, не выдернутые из розетки, и все краны, которые вовремя не закрыли люди, – количество пожаров и потопов можно было бы заметно сократить.

Одним из тревожных сигналов стали маленькие дети, которые в этот день особенно часто падали на площадках, капризничали, плакали по любому поводу, отказывались от сна и еды. На родителей, нянь и воспитательниц в этот день жалко было смотреть.

Но ведь дети частенько капризничают, и если они один день вели себя плохо, это ещё не значит, что с миром что-то не так!

Да и кто мог предположить, что глобальные перемены могут быть незаметными. Другое дело – цунами, взрыв на АЭС или вспышка чумы.

Может быть, не каждый день неприятности случаются с профессиональным метателем ножей. Но обидные промахи время от времени совершает каждый.

«Просто сегодня был неудачный день», – думал Карлос, наклеивая пластырь на щёку младшей сестре.

«Просто я сегодня сама не своя», – скажет помощница стеклодува, вытряхивая из совка осколки.

«Это всё магнитные бури», – начнут успокаивать коллеги учительницу из Курска.

Нападающий Копьёв пожалуется болельщикам на старую травму колена, а хирург Иван Туров вспомнит, что заканчивать операцию, вообще-то, должны были его молодые помощники – могли бы и заметить оставленные ножницы.

Специальной комиссии потребовалось бы около месяца, чтобы собрать статистику людских ошибок и заявить: с миром что-то не так.

Потому каждый думал, что с ним всего лишь случилась очередная неприятность. Кто-то свалил всё на судьбу, кто-то помолился Богу, кто-то занялся самоедством.

А тем временем планету всё больше окутывал невидимый туман усталости.

Бочка Либиха

Он привычным жестом пригладил усы и продолжил:

«Капля падает за каплей. Шлёп-шлёп… И что тут такого? В бочке ещё полным-полно места, пускай себе капает.

Но бочка Либиха не так проста. Эта модель отражает один из главных законов экологии: у всякого живого организма есть слабое звено, фактор, который более всего отклоняется от оптимального значения. Он-то и приводит к катастрофе.

Сделана бочка добротно: днище не течёт, стенки – досочка к досочке, без щелей и дырок. Только одна странность отличает её от обычной бочки. Деревянные клёпки разной высоты. От этого верхний борт неровный: одна досочка выше, другая ниже.

Сто́ит воде немного перевалить за нижний уровень и… бам! Прорыв плотины! Остальные клёпки, какими бы высокими они ни были, не смогут защитить бочку от потери воды. Нижняя досочка и есть роковой фактор».

– Ты его знаешь? – спросила Кира, заворожённо глядя на вещающую с кафедры голову с массивным лбом, застывшими глазами и усами, как у Николая II. – Эй, не спи!

Она толкнула подругу локтем. Та сладко зевнула, прикрыв пухлой ладошкой с новым маникюром огромный накрашенный рот.

– Что? Я такой сон видела…

– На высшей математике выспишься. Кто он? Эколог?

– Вроде того. Говорят, он почти всё время торчит в лаборатории. А теперь дай мне поспать.

– Подожди, он что, уже профессор?

– Откуда я знаю? Профессор или доцент. Какая разница, если человека интересуют какие-то бочки? Мне, честно сказать, по́боку. И не только мне.

Она обвела взглядом дремлющую аудиторию.

«…Что же находится в бочке? – гремел коротышка, тыча пальцем в рисунок на меловой доске. – Что есть жидкость, которая плещется там? Может быть, ваше душевное равновесие, или благополучие, или жизненные силы: ваши, ваших родителей, подружки по общежитию – энергия всего человечества, энергия всех организмов на земле».

– Эй, Кира! – подруга зевнула, не разлепляя глаз. – Он что, тебе понравился?

– Не говори ерунды. Просто… ну он какой-то…

– Несуразный? Не от мира сего? Гы-гы… Скажи, если бы ты была последней женщиной на Земле, а он последним мужчиной, вы бы…

Кира двинула подругу локтем, покраснела.

– Спи. Когда ты храпела, было лучше.

«А теперь мысленно напишите на каждой деревянной клёпке то, что поддерживает ваше нормальное существование: пища, вода, сон, движение. Или это будет собрание микроэлементов, без которых не может жить ваше тело. Какая из клёпок окажется самой малой? Что на ней написано? Что сведёт все усилия на нет? Может быть, стресс? Или недостаток фосфора? Или…»

– Усталость! – выкрикнула с места Кира и, когда на ней остановился проницательный тяжёлый взгляд со стороны кафедры, растерялась.

– Что вы сказали?

– Я сказала «усталость», – дрогнувшим голосом повторила девушка. Кто-то в аудитории глупо присвистнул. Кира набралась смелости и спросила: – Разве на бочке не может быть написано это слово?

Доцент нервно почесал бороду:

– Может, судя по состоянию сегодняшней аудитории… А для меня слабым звеном всегда было терпение!

С этими словами преподаватель сделал немыслимое: размахнувшись хорошенько, так что под узким пиджаком проступили мышцы, он швырнул кусок мела об стену. Белые осколки разлетелись в стороны, и Кира успела заметить, как один маленький кусочек чиркнул по плечу уходящего вон доцента.

В аудитории сонное молчание сменилось тихим рокотом пробуждения.

– Что это было? – спросил голос, похожий на замедленную запись на магнитофоне.

Кира поднялась, её прямоугольное веснушчатое лицо с тонкими губами и крупным носом вытянулось. Она окинула взглядом просыпающуюся толпу студентов и выбежала в коридор.

Доцент бодро шёл вдоль длинных высоких полок со старинными фолиантами, мимо выстроенных в ряд статуй великих учёных, и в его походке было что-то важное и одновременно забавное, почти как у Маленького Бродяги Чарли Чаплина.

«Зимние ботинки, – поняла она. – Высокие военные ботинки под брюками. Он тоже без сменки».

Она хотела позвать преподавателя, но забыла имя. Вернее, он даже не представился на первой лекции. Кира думала, как лучше к нему обратиться, но вспоминались лишь дурацкие прозвища, которые она от кого-то слышала: то ли Интеграл, то ли Логарифм.

– Эй, постойте! Извините, пожалуйста! Да подождите вы!

Учёный резко обернулся, и она удивилась, что вблизи он не такой уж старый. Просто бородка и закрученные усы добавляли ему лет десять. Доцент был на голову ниже её, и Кира привычно ссутулилась. Она всегда сводила плечи и опускала голову, когда встречала кого-нибудь ниже себя ростом. А случалось это почти всегда.

– Вы что-то ещё хотели?

– Что-то хотела? – оторопела девушка. – Простите, но вы только что ушли с лекции, швырнув об стену мел. Мне нужно знать, что такого я сказала? Почему вы так расстроились?

– Можно отвечать на ваши вопросы в любом порядке?

Кира даже кивнуть не смогла от удивления. Логарифм облизнулся, как сытый кот:

– Вопрос номер один: «Что-то хотела?» – был вашим вопросом к самой себе, а также саркастическим повторением моего вопроса. Вопрос номер два: «Что я такого сказала?». Вы не сказали ничего такого, о чём бы я сам не рассуждал в последнее время. Для морских кораллов опреснение воды может стать смертельным. Для выживания северных оленей важна глубина снежного покрова. Они просто выматываются, если долго ходят по глубокому снегу. А что может ограничить существование человека? Мы придумали опреснители, чтобы превращать морскую воду в пресную, и снегоуборочные машины, чтобы убирать тротуары. Мы даже научились очищать загрязнённый нами же воздух. Усталость, если хотите знать, может быть написана на одной из клёпок бочки. Но она вряд ли станет minimum-фактором, ограничивающим наше выживание. Есть другие, более значимые факторы.

– Какие именно?

– Болезнь, голод, война, бесплодие, человеческая глупость.

– А что, если именно усталость станет таким фактором? – заспорила Кира, не обращая внимания на студентов, которые шли по коридору и оборачивались на них. – Что, если этот фактор уже действует вовсю? Вы думаете, наш курс всегда был таким роем сонных мух? Я видела, как эти ребята умеют работать. В последнее время они словно транквилизаторов объелись. И с тем, как вы читаете лекцию, это не связано. У вас очень хорошо получается…

Она осеклась. Лицо Логарифма-Интеграла не дрогнуло.

– Это всё?

– Нет, не всё. Вы не ответили на третий вопрос. Может, я и дура, но до трёх считать умею.

В его глазах появилась насмешка.

– Нет, вы не ду-у-ра, – растянул он специально последнее слово. – На последний вопрос нет смысла отвечать, потому что он задан неверно. Я не расстроился, как вы выразились. Я просто поставил точку. Закончил своё выступление, ответил на ваш вопрос и поставил жирную белую точку. Мелом на стене.

– Лекция длится час пятьдесят, а не сорок минут, – обречённо вздохнула Кира. – Не думаю, что в деканате обрадуются вашему решению.

– У меня есть запасной вариант. Меня давно зовут на кафедру психологии.

– Так вы ещё и психолог?

– В каком-то смысле. Защитил парочку диссертаций.

– Парочку?

– Послушайте, мне дорого моё время. И я не привык тратить его впустую. Если вы и здесь желаете получить ответы, предлагаю продолжить разговор завтра, в моей лаборатории на кафедре прикладной экологии.

Она внимательно посмотрела ему в глаза, ища скрытый мотив. Он нахмурился и добавил, неловко кашлянув:

– Скажем так… Мне нравится ход ваших мыслей. Мало людей оппонирует мне с успехом. Если вы хотите проверить свою странную «гипотезу усталости», что ж, беритесь за дело, а не разглагольствуйте, стоя посреди главного коридора.

Девушка медленно, как загипнотизированная удавом жертва, кивнула.

Он, не прощаясь, зашагал по коридору.

– Простите, а над чем вы работаете?

Доцент неохотно развернулся.

– Если коротко: я абсолютно уверен, что наш привычный мир очень скоро ждёт катастрофа. Мне осталось найти самую короткую клёпку на бочке, прежде чем это случится.

– И что будет дальше?

– Дальше катастрофа всё равно произойдёт. Просто я, в отличие от других, буду подготовлен.

Художница

Майя проснулась в благословенной тишине.

Никто не звал её, не требовал соску, воду, любимую игрушку. Никто не просил посидеть рядом с кроваткой, потому что приснился плохой сон.

Она потянулась, разметав по подушке свои непослушные кудри, и в этот момент сердце ухнуло куда-то вниз.

«ПОЧЕМУ НИКТО МЕНЯ НЕ ЗОВЁТ?!» – Майя резко села и вперила взгляд в часы. Семь утра. Всё в порядке: дети спят.

Она рухнула обратно на подушку и поняла, что, как бы остро она сейчас ни нуждалась во сне, уснуть ей не удастся.

Майя попыталась посчитать, сколько раз за ночь сегодня вставала. Один раз Миша попросил попить, и два раза Артуру снился плохой сон. Лиза, кажется, только единожды теряла свою любимую куколку, с которой всегда спала. Итак, сегодня счёт 3:1 в пользу близнецов. А ведь Майя наивно думала, что, когда они подрастут, станет легче.

Начало дня, как всегда, принесло тучу мыслей и тревог. Она попыталась успокоиться, насладиться минутами тишины.

За окном было 14 октября 2021 года. Ровно десять дней прошло с момента, когда на планете начались необратимые изменения, которые большинство жителей Земли пока ещё объясняло своей рассеянностью и неорганизованностью.

Над городом плыл холодный рассвет. В окне ещё в лёгкой дымке висела луна. Видно было, что она покатая, белая, как бильярдный шар, а на боках вмятины, словно от удара кием.

Майе вспомнился сон, который она видела этой ночью.

«Через мрак и звёзды идёт седая бледная старуха и хлопает в ладоши. Бах! Между её ладонями лопаются звёзды, как электрические лампочки, и гаснут навсегда. Старуха идёт неторопливо, насупив брови и выставив крючковатый нос с бородавкой. Бах! Бах!

Майя смотрит на неё с Земли, машет руками, кричит, просит, чтобы старуха прошла мимо, повернула. Но звёзды продолжают взрываться между морщинистыми ладонями, они сыплются стеклярусом в чёрные дыры её карманов. А старуха, не изменяя курса, движется к Земле. Бах! Бах! Шаг, ещё один…

Иногда старуха берёт очередную звезду или планету и засовывает в рот – так, словно собирает чернику. Песок хрустит у неё на зубах.

У Майи подгибаются ноги. Сейчас придёт конец семье: дочке и близнецам, мужу, ей самой и всему живому. Хлопок – и синие киты лопнут наподобие виноградин, стаи птиц разлетятся на перья, океаны брызнут в стороны, небоскрёбы кубиками рухнут в пропасти, и тысячи голосов вскрикнут в последний раз.

Она уже видит, как гигантские ладони приближаются справа и слева, слышит сухой треск старческих суставов. Майя в отчаянии делает глубокий вдох и начинает расти, надуваться, как воздушный шар, её тело устремляется вверх. Она летит навстречу существу, готовому уничтожить её любимый мир, и взрывается кучей осколков, капель, пуль, собственных копий.

Последнее, что она видит, – удивлённое лицо старухи…»

Странный сон. Возможно, когда-нибудь она его нарисует.

Майя приоткрыла балконную дверь и по привычке посмотрела вниз. Петербург отсюда, с высоты элитной многоэтажки, выглядел крохотным, но видно было, что муравейник просыпается.

Первый очнувшийся после сна трудоголик уже вышел на тропу войны, взял в руку портфель и топал к станции метро. Мужичок в кепке задумчиво курил, пока прогревался мотор его старенькой «Лады». В мире электронных сигарет и входящих в моду электромобилей он выглядел человеком-динозавром, застрявшим в другой эпохе.

Дамочка в пижамных штанах, зевая, выгуливала понурого лабрадора. Неоновый ошейник поблёскивал голубыми и красными огнями и делал пса похожим на китайскую игрушку.

Одинокие, никогда не спящие такси, шурша шинами, ехали в сторону аэропорта. По проспекту тащился, позвякивая, пока ещё пустой трамвай. Эта новая модель должна была ездить бесшумно, но что-то в ней всё равно время от времени звякало.

Может быть, Майе показалось, но даже отсюда, с высоты, люди выглядели какими-то вялыми, потерянными. А трамвай ехал так, словно ему публично сделали выговор в депо.

«Может быть, что-то с атмосферным давлением?» – предположила она.

Зевнула, поёжилась и подумала, что всегда хотела жить ближе к земле. Во всех смыслах.

Когда-то они с родителями жили в крохотной хрущёвке на окраине города, и Майя считала за радость, если от сестёр ей доставалась какая-нибудь обновка из одежды. И хотя в те времена, ей так не казалось, сейчас она бы была счастлива иметь меньше вещей. Особенно в те минуты, когда бралась за уборку.

Её дети, по-видимому, будут воспринимать холл с хрустальной люстрой, большую ванную и отдельную комнату для игр как должное. Отец дал им всё, о чём можно было мечтать. Только его самого с ними почти не бывает…

Майя вздохнула и юркнула в ванную. Начала приводить себя в порядок – такая возможность выпадала ей нечасто. Она долго смотрела в зеркало, пока расчёсывала волосы: искала признаки старения в тонких морщинках у глаз и вдруг поняла, что уголки рта у неё смотрят вниз. Майя с усилием улыбнулась, стараясь отыскать в себе едва бьющие источники беспокойства.

Их оказалось много.

Во-первых, муж снова в командировке. Во-вторых, ей нужно успеть до вечера организовать собственную выставку картин, на которую уже приглашены гости. В-третьих, скоро проснутся дети и их снова – да, снова – нужно будет кормить и развлекать.

Она набрала в ладони воду и опустила в неё лицо. Одновременно с этим спокойное утро закончилось и тревожные мысли полились через край. Они смешивались, разделялись, снова смешивались, и Майе казалось, что она думает обо всех проблемах сразу.

«…Он в командировке. Ну и что такого? Он и так всё время в разъездах. Да, в этом и проблема. Я тут одна. С детьми. Одна – и с детьми. Странно звучит…

Ладно, я справлюсь. Выставка. Надо выбрать, что показывать. Нужно было сделать это раньше, в субботу. Но когда? Глеб опять уезжал куда-то по работе. Так. О прошлом думать нельзя. Только о настоящем. Иначе я свихнусь. Итак, что ещё нужно для выставки? Успели они распечатать буклеты или нет? И починили лампу в углу? Послать приглашение Хлемингу, он может написать в журнале «Чёрный квадрат». Опять я это делаю в последний момент. А картина, конечно, не высохла…»

Майя засунула в рот зубную щётку, повесила на шею полотенце и, босая, побежала вниз по лестнице. Привычно скользнула глазами по фотографиям на стене. Они с мужем рядом с палаткой на берегу озера в Карелии. Сбежали от всех, растворились на три дня в сосновых дебрях, напились хвойного воздуха, накупались голыми ночью в озере, наелись черники и, пропахшие дымом, вернулись в город. Это было так давно, что кажется неправдой. Неужели это больше никогда не повторится?

«О прошлом думать нельзя».

Она встала на носки. Достала с верхней полки потайной ключ от двери под лестницей, повозилась с замком и… вошла в свою мастерскую.

Майя до сих пор не верила, что у неё есть собственная мастерская. Это была небольшая комнатка с окошком. Недостижимая мечта, которая сбылась раньше времени. Лучший подарок мужа, уступившего свой кабинет, в котором он почти не бывал. То, что у большинства женщин стало бы гардеробной, у неё было местом творческого безумия.

Однако хаоса здесь не наблюдалось – краски аккуратно убраны, кисти, разложенные по размеру, сохнут на тряпице. Только лежащая на подоконнике палитра, похожая на морское дно, за которое борются мидии, звёзды и рапаны, хранила следы битвы за нужный цвет.

Ещё одним местом боя было полотно, над которым Майя работала уже больше года. Картина стояла на мольберте посреди комнаты, и в рубиново-жёлтых мазках, как в огне, когда на него долго смотришь, постепенно начинали проступать фигуры. Это были силуэты женщин, стремящихся прочь друг от друга. Их руки, ставшие ветвями, мешали им разъединиться.

Она обошла мастерскую по кругу, как делала каждый раз, когда заходила сюда.

Её знакомые художники многое готовы были отдать за то, чтобы иметь возможность свободно работать в специально отведённом для этого месте. А у Майи такая возможность была. Вернее, была лишь призрачная иллюзия возможности.

Она редко находилась здесь.

Злая ирония! Пока у Майи не было своей мастерской, она работала каждый день и могла выдать до сотни картин за год. В её голове всегда рождались новые композиции. Но стоило ей так легко получить собственный уголок, как вся жизнь ощетинилась на неё и стала за шиворот тянуть из мастерской. Больше не было времени, чтобы часами стоять у холста.

С каждым годом идей становилось всё меньше. Одновременно с новой квартирой на свет появились близнецы, и с прежней жизнью было почти покончено.

Как же это порадовало свекровь и мать, которые терпеть не могли друг друга, но в одном были единодушны: Майя занимается ерундой и ей давно пора завести детей.

А когда она родила троих, ей говорили, удивляясь: «Почему ты так мало пишешь? Ты же называешь себя художницей!»

Ей хотелось послать всех подальше: они только и делали, что говорили. За пять лет материнства бабушки всего пару раз предложили Майе посидеть с внуками. Всякий раз, когда она просила об этом, её просьбу или не слышали, или выполняли с секундомером в руке.

Она не хотела жаловаться, особенно самой себе. Муж сделал всё возможное, чтобы она могла воспитывать детей и заниматься делом, которое любит. Он дал ей не только мастерскую, но и нашёл знакомых, которые помогали устраивать выставки. Это была непростительная роскошь.

Несмотря на это, все попытки мужа вернуть её к прежним занятиям только увеличивали страдания. Ведь самое горькое – не иметь возможности пользоваться тем, что имеешь. Она действительно не успевала заниматься и живописью, и детьми. Наверное, она согласилась бы остаться без мастерской в обмен на то, чтобы муж чаще мог проводить время дома.

Майе часто приходила в голову мысль, что родиться художником в этом мире, если вдуматься, отвратительно. Большинство людей только делает вид, что живопись для них что-то значит. Они даже профессией это не считают. Художники никогда не смогут дать то, что дают пекари, врачи или инженеры. Для многих художники – это балласт человечества.

Но ведь ей дан зачем-то именно такой талант! Она ни бум-бум в музыке и математике, а рисовать у неё всегда получалось лучше всего. Значит, она кому-то нужна? Если за тысячи лет существования человечества художники не исчезли как вид – приспособились, выжили и научились оставлять себе подобных, – может быть, они что-то значат?

Но невозможность заниматься любимым делом – это далеко не всё, что волновало Майю. Выставки были её единственным способом заработать.

Удобства, которыми семья окружила себя, появились в период расцвета компании мужа, – тогда её прибыль достигла максимума. В то время у них ещё не было детей. Однажды Глеб Шатров пригласил молодую супругу на свидание в их будущую квартиру. Это был один из красивых жестов, которые он так любил, а ипотека, хотя её ещё нужно было выплатить, в то время казалась сущим пустяком.

В квартире уже был сделан ремонт, и Майя почти ничего не могла добавить к внутреннему убранству. Всё до мелочей предусмотрел дизайнер. Наверное, многих женщин это только порадовало бы, но у Майи, как художника, возникло чувство собственной бесполезности.

Конечно, её поразило в этой квартире всё, включая два яруса и лестницу, – но она ещё долго не могла почувствовать себя здесь хозяйкой. Она была достаточно умна, чтобы не сказать об этом мужу, ведь он так старался! Но, как оказалось, за деньги можно купить жилплощадь, но нельзя купить дом.

Когда на свет появились близнецы, выплачивать ипотеку стало сложнее. Майя и Глеб уже не путешествовали так часто, как раньше, и почти никуда не выходили по выходным. Пройдя через бессонные ночи и все тяготы материнства, Майя стала куда более практичным человеком. И если в гости на ужин приходили коллеги мужа – ей приходилось хорошенько продумать список продуктов, чтобы дотянуть до следующей зарплаты. Когда она говорила об этом Глебу, он словно не слышал её. Статус успешного специалиста в крупной компании «Дон Кихот Групп», занимавшейся строительством альтернативных источников энергии, слишком нравился ему. Он свято верил, что ветряки скоро появятся на территории всей России, и не желал замечать, что с момента покупки квартиры цены выросли, а его доходы уменьшились.

Единственное, что Майя умела делать хорошо, – это рисовать. Поэтому она планировала пополнять семейный бюджет своим ремеслом. Продажа картин приносила хоть нерегулярный, но ощутимый доход – в том случае, если находился безумный коллекционер, готовый купить хотя бы одно полотно за большие деньги. Но для того, чтобы покупатель нашёлся, следовало организовывать новые и новые выставки.

Майя на цыпочках подошла к холсту и сделала то, за что в художественном училище её страшно наказали бы, – потрогала кончиком пальца жирный мазок краски. На коже осталась красная точка. Конечно, за ночь краска не успела высохнуть, и теперь Майе придётся проявить чудеса изобретательности, чтобы довезти полотно до выставки. Ей пришлось дописывать картину в последний момент – и вот результат.

Майя долго глядела на своё творение, кусая губы и думая, что ещё необходимо добавить. Она уже коснулась лакированной кисточки, как вдруг сверху послышался тоненький голосок.

«Уже? Ох… Это Лиза. Она всегда встаёт первой».

Майя с трудом оторвала взгляд от холста. Повернулась к двери и поняла, что всё ещё держит во рту зубную щётку.

Добежав до ближайшей раковины, она прополоскала рот.

По мере того как Майя поднималась по лестнице, голосок всё больше превращался из жалобного призыва в плач. Она ничего не могла с собой поделать, но этот звук раздражал её, сводил с ума.

Вроде бы она давно должна была привыкнуть к детским слезам и крикам, но в них слышались голоса её матери и свекрови, голоса её сомнений – всего того, что она хотела и не успевала совершить. Первый крик утром означал конец её личной жизни и начало механической заботы о детях.

Когда Майя вошла в комнату, Лиза сидела в кроватке и смотрела на дверь взглядом, полным вселенской скорби. Стоило маме приблизиться, как лицо девочки в мгновение засияло. В каких бы мрачных чувствах Майя ни приходила утром к детям, одной такой улыбки было достаточно, чтобы все проблемы на время забылись. Неподдельная радость, которая сквозила в лице дочки, когда в начале дня рядом с её кроваткой появлялось самое дорогое существо, рушило стену любого уныния.

Обычно Майя начинала целовать маленькие ручки и лоб, а дочка долго обнимала её в ответ, рассказывая, что ей снилось. Затем они шли будить близнецов и вместе завтракали. Но сегодня был необычный день, это Майя ощутила уже в тот момент, когда, проснувшись, выглянула из окна. Лицо девочки, несколько секунд сиявшее, вдруг снова сделалось капризным, она плюхнулась обратно на подушку и закрылась одеялом.

Майя попыталась поиграть с девочкой, хватая её за ножки. Но Лиза только недовольно хныкала, глубже зарываясь в одеяло.

Будить близнецов Майя пошла одна – нужно было вести их в садик, а Лизу придётся тащить с собой – не оставишь же её дома. Она представила, как одевает троих детей, как они разбегаются кто куда, и от этого ей стало дурно.

Братья ещё спали. Артур лежал поверх одеяла, раскинув руки, и жалобно поднимал во сне брови. Миша свернулся в калачик и мирно сопел. Майя хотела тихонько выйти – они ещё не опаздывали, – но Лиза решила, что о ней забыли, и снова начала стонать и плакать. Артур, разбуженный её воплем, заметался по подушке. Майя провела ладонью по его лбу и поняла, что у мальчика жар.

Ей под сердце будто подвесили сетку с кирпичами. «Ну конечно! Именно в этот день ему нужно было заболеть!» Пришедшее следом чувство раскаяния в том, что она плохая мать и думает о своих делах, а не о ребёнке, Майя отогнала. Только самоедства ей и не хватало!

Никакая она не плохая мать. Она устраивала эту выставку полгода, неужели она не может хотя бы один день провести так, как хочет!

«Не могу, – с горечью подумала она. – Мать и свекровь правы. Я должна забыть о себе и заниматься только детьми».

Майя заметила, что нервно грызёт ноготь. Она быстро отняла палец ото рта (ещё одна вредная привычка, от которой её в подростковом возрасте отучала мать, но так и не отучила).

Крик Лизы достиг максимума. Майя рванула к её кроватке, спотыкаясь о разбросанные игрушки и припоминая, что вечером убиралась.

«Близнецы опять играли ночью с фонариком».

Она взяла дочь на руки и прижала к себе. Девочка выглядела неважно: из носа вода, глазки красные.

Майя вспомнила, что примерно последние две недели после того, как они забежали в кофейню и сходили на кружок лепки из глины, дети почти всё время капризничали и выглядели совершенно измученными. Да и сама она еле ноги волочила. Голова была заполнена туманом, уборку, которую она затеяла неделю назад, никак не получалось довести до конца, – Майя падала на кровать и засыпала.

На то, чтобы поднять всех детей и умыть, у неё ушло около сорока минут. Артур с видом сомнамбулы шёл за ними на кухню и через каждый шаг опирался стенку. Майя отправила его в кровать.

С двумя оставшимися справиться было немного легче, правда, она никак не могла решить: отправлять в садик Мишу одного или оставить его дома. Вчера она говорила с матерью по телефону, и та со скрипом согласилась посидеть с Лизой при условии, что девочку привезут к ней домой. Теперь же получалось, что Артур, лежащий с жаром, остаётся дома, Лиза, конечно, с ним, а Миша… Мать точно не согласится сидеть с троими. Она и так жаловалась, что единственный выходной между сменами ей придётся подстраивать под «причуды дочери» и отменять гостей. «Причудами» она, конечно, называла предстоящую выставку – пятилетний труд, тридцать холстов тонкой, ювелирной живописи.

Мать Майи работала на кассе возврата в крупном супермаркете, где к ней относились как к надёжной кофемолке, у которой устарела розетка, но если подобрать нужный переходник, то она будет молоть и молоть. Работа стала для неё привычкой, она давно могла выйти на пенсию, но терпеть не могла оставаться дома одна. Самое страшное оскорбление для неё было – если кто-нибудь из подруг подумает, что она бездельничает дни напролёт.

Майя могла бы попросить о помощи отца – внуки в деде души не чаяли, но он работал сварщиком на газопроводной трассе и надолго, на несколько месяцев, уезжал из города. Поэтому ей пришлось засунуть подальше свою гордость и просить о помощи мать.

Теперь же всё выходило совсем скверно. Артура придётся оставить дома, и Лизу, скорее всего, тоже. О том, чтобы отменить выставку, не могло быть и речи. Майя должна была провести её ради того, чтобы снова почувствовать себя человеком, а не роботом-нянькой, готовящей кашу, стирающей штанишки и кофточки, заляпанные этой кашей. В какой-то степени провести выставку нужно и ради детей, иначе ещё один день с ними превратит её в чудовище.

«Как я отведу Мишу в садик, если Артур едва ходит? Как отвезти Лизу к бабушке?»

Она судорожно пыталась найти решение, в исступлении взбивая вилкой в миске яйца с молоком.

В детстве отец загадывал ей загадку про козу, волка и капусту. Лодочник должен отвезти животных и урожай на другой берег, но в его маленькой лодке помещается только что-то одно или кто-то один. Если оставить козу с волком, то он съест её. Если возьмёшь волка – коза съест капусту. Как же долго Майя, будучи пятилетней девочкой, ломала голову над этой задачкой. Она сидела на нижней полке плацкартного вагона, кусала ногти и дёргала себя за кудряшки, но это не помогало. За окном пролетали телеграфные столбы и залитые солнцем крыши деревенских домиков, тянулись зеленеющие пашни и мелькали ёлки вперемешку с берёзами. Отец лежал на верхней полке, поглядывал на неё и тихонько посмеивался. И когда она нашла первую разгадку (всего-то нужно оставить волка с капустой, а козу забрать!) и замахала руками от радости, опрокинув стакан с чаем, мать вышла из себя, больно схватила её за волосы и велела всё убрать…

«Нужно всего лишь решить, кто сегодня сядет в лодку, а кто останется на берегу».

Она вылила густую белковую массу на горячую сковороду. Омлет какое-то время держался, а потом забулькал и зашипел. На столе вспыхнул смартфон, Майя лёгким прикосновением, ответила на видеозвонок, вставила в ухо наушник.

На экране появилось лицо мужа.

– Всем привет!

Дети радостно завизжали:

– Па-па!

– Вы уже проснулись?

– Да!

– А где Артур?

– Он заболел, пап! – сказал Миша.

Майя пожала плечами:

– Извини, я не успела тебе позвонить вчера. Сил не осталось…

Она вгляделась в лицо на экране. Под глазами супруга темнели круги, он был небрит, что обычно для него не характерно. Галстук на шее ослаблен и сдвинут в сторону, словно мешает ему.

– Ты, я вижу, тоже не в лучшей форме. Простудился?

Он крякнул:

– Нет. Страшно хочу спать. Ты ведь знаешь – я жаворонок. Но со школы не помню, чтобы мне так тяжело было вставать утром. Как будто ацетона надышался. Голова шальная…

Он выпил воды из пластикового стаканчика.

– Разве у тебя не совещание? – спросила Майя.

Он криво улыбнулся.

– Должно было начаться пятнадцать минут назад. Пришёл только Николай Львович…

Поворот камеры – и Майя увидела пустой стол для переговоров. В самом конце сидел, развалившись, заместитель директора Николай Львович, мужчина с пивным животиком и масляными глазками. Увидев, что его снимают, он перестал играть на смартфоне и вяло махнул рукой. Майя неловко запахнула халат и подняла руку в ответ. Она сто раз просила мужа не звонить с работы, с видеорежимом,т когда рядом коллеги, но он всё равно её не слушал.

– И где все?

– Понятия не имею. Пара человек звонили, что опаздывают. Но так, чтобы все и сразу, – это впервые. Видать, сегодня магнитные бури или вроде того…

– Глеб, – Майя заговорила тише, чтобы её слышал только муж. – Мне нужна твоя помощь, ты можешь сегодня приехать пораньше?

Он взял со стола шариковую руку и нервно защёлкал ею.

– А что такое, Майя?

– У меня сегодня выставка, ты помнишь? Артур слёг с температурой, Лиза, кажется, заболевает. Мне не справиться одной.

Глеб рассеянно покрутил головой, он избегал смотреть на экран.

– Ты же знаешь, для нас конец месяца всегда аврал. К тому же в финансовом отделе напортачили с документами…

– Я не прошу тебя приезжать прямо сейчас, просто отпросись с работы пораньше, хотя бы на час. Да они и так тебе должны отгулы за работу в выходные дни…

Она вовремя спохватилась и замолчала.

– Боюсь, это невозможно, малыш, – сказал он, наклоняясь к самой камере, так что его нос стал казаться невероятно большим. – После обеда придёт новый заказчик. Каждая минута на счету. Я ведь предлагал тебе найти няню. Не все они такие ужасные…

Майя только фыркнула. Она не хотела говорить об этом. У одной её знакомой няня курила в присутствии младенца. Какое-то время ей удавалось это скрывать, но она забыла, что детская одежда тоже впитывает запах табака.

– Нет. Тут нечего обсуждать.

Муж задумчиво потёр переносицу.

– Я мог бы попросить маму взять кого-нибудь одного…

На мгновение Майя подумала, что вариант с няней не так уж плох, но у неё не было времени искать достойную кандидатуру, поэтому она тяжело вздохнула и сказала:

– Хорошо, попробуй.

Экран погас.

Миша уплетал омлет, Лиза поморщилась и отодвинула от себя тарелку.

Майя чувствовала голод, но не могла заставить себя сесть за стол, пока в голове царил такой хаос. Она начала размышлять, как поведёт одного ребёнка в садик, второго к одной бабушке, а третьего к свекрови. План ей не нравился. Всё у неё внутри клокотало от негодования, и не было сил, чтобы сосредоточиться.

«Хоть разорвись на части! Майя, клонируй себя!»

Находиться наедине со своими мыслями стало невыносимо. Так ничего и не решив, она нажала на панель и включила последние новости.

По телевизору всё так же обсуждали случай, когда премьер-министр уснул во время первого международного матча, приуроченного к открытию нового стадиона. Майя закатила глаза, узнав, что этот случай вызвал бурные обсуждения в сети. Григорий Поленов, помимо того, что был премьер-министром, считался возможным кандидатом в президенты. В интернете одна группировка обвиняла будущего кандидата в лености и вялости, а другая оправдывала излишним трудолюбием, в результате чего, по их мнению, он и уснул.

– Человеку просто захотелось выспаться, – сказала, вздохнув, Майя, пытаясь скормить хотя бы кусочек омлета дочке.

– Что ты сказала, мама? – повернул голову Миша.

– Ничего, ешь.

После новости о министре потекли рекой истории о том, что ужасного успело произойти за последние сутки. Сообщали о нескольких пожарах в Московской области, все они случились по похожему сценарию: кто-нибудь в доме засыпал с сигаретой в руках и просыпался на горящей постели, если вообще просыпался. Конечно, от этого страдали невинные жильцы дома. Репортёр назидательно советовал зрителям не курить в постели.

Затем показали баржу, перегородившую четверть Невы, с вывороченной рубкой. Капитан по неизвестным причинам не учёл время разведения мостов и высоты судна и едва остался жив, приняв смертоносный поцелуй железного моста. Этот случай был из ряда вон, современная навигация давно уже не помнила таких глупых трагедий, потому посчитали, что экипаж был в стельку пьян, хотя доказать это так и не удалось.

Говорили про конфликты между Северной и Южной Кореей, про новые кислородные маски в Японии и утихающий ураган «Элиза» на юге Техаса.

Говорили про то, что в Воронеже водитель автобуса увёз пассажиров в противоположный конец города. А когда его спросили, почему он так поступил, мужчина лишь рассеянно развёл руками и сказал, что его недавно поставили на новый маршрут и он по привычке поехал по старой схеме. Удивительно, но пассажиры никак не отреагировали на выходку шофёра. Как объяснил кондуктор, народу было мало, день пасмурный и, кажется, все уснули.

В целом новости были самые обычные, и Майя слушала их только затем, чтобы оборвать поток надоедливых мыслей, ревущих в голове.

Но если бы Майя не отвлекалась ежеминутно на детей и если бы ей не приходилось постоянно лазить под стол за падающими кусочками омлета, она, наверное, заметила бы, что дикторы сегодня ошибаются на удивление часто, а слой грима на их измождённых лицах заметен даже издалека.

Оставив наконец попытки накормить Лизу омлетом, Майя, вглядевшись в сонное и несчастное лицо дочери, решила отправить её в постель.

Миша был самым бодрым, он пошёл играть в комнату, прыгал и кувыркался, играл с мячиком, а затем попросился в туалет.

Майя впервые за день по-настоящему испугалась, когда, придя за ним через пару минут, обнаружила мальчика спящим. При этом он продолжал сидеть на унитазе со спущенными штанишками.

«С моими детьми что-то не так», – после того как эта мысль возникла в её голове, Майя машинально села в гостиной и уставилась в одну точку.

Она ведь уже неделю назад почувствовала это «что-то не так», просто думала – полная фаза луны, вспышки на солнце или что-то там ещё…

«Подцепили ротавирус? Близнецы принесли очередной подарок из садика. Или рыба вчера за ужином была несвежей? Но Артур не ел рыбы…»

Майя заставила себя оторваться от созерцания узора на обоях, поднялась, прошла в детскую. Её встретило молчание и дружное сопение. Ещё ни разу она не видела, чтобы дети ложились в это время спать.

Наушник у неё в ухе слабо завибрировал. Майя коснулась его.

– Доброе утро! – раздался в ухе наигранно весёлый тонкий голос с латвийским акцентом. Куратором выставки была Инга Балодис, женщина с непростым характером – одинокая старая дева, которая считала себя высшим ценителем и судьёй современного искусства только на том основании, что среди её знакомых были многие известные художники. Майя давно хотела нарисовать её портрет. Тонкие костистые руки, меланхоличная ниточка губ, бледные, пустые глаза. По образованию она была искусствоведом и теоретически прекрасно разбиралась в живописи, но ни разу в жизни сама не держала кисть, имела скудное воображение, и когда дело доходило до вопроса, как использовать пространство выставочного зала, начинала спорить и предлагать немыслимо пошлые варианты. Когда Майя предложила написать от себя, а не от третьего лица небольшие рассказы о картинах на карточках и тем самым расположить к себе зрителей, куратор возмутилась и сказала Майе, что та слишком много о себе думает.

– Вы обещали привезти ещё одну картину, и я до сих пор не вижу её в нашем зале, – продолжила хозяйка студии. – Кажется, я уже говорила, как не люблю, когда всё делается в последний момент.

– Я привезу картину заранее, – ответила Майя, мыслями находясь где-то далеко и всё ещё обдумывая, что делать с детьми.

– Тогда поторопитесь, милая. На кону репутация не только ваша, но и нашей студии.

Длинный гудок.

«Напыщенная индюшка».

Майя хотела набрать номер телефона матери и обнаружила голосовое сообщение. Торопливый голос в записи говорил сдержанно, но в нём слышалось раздражение:

«Дочка, ты весь вечер не берёшь трубку! Я звонила тебе, чтобы сказать: меня попросили выйти на кассу возврата. Алиса заболела, и её некому заменить. С малышкой я посидеть не смогу, так что не приезжай».

Майя тяжело вздохнула и закрыла лицо руками. Всё сегодня против неё, против этой выставки. Может быть, послать всё к чёрту и остаться дома, как она уже делала не один раз? Расстаться с иллюзиями и продолжить своё жалкое рабское существование?

«Это не навсегда, Майя, очнись. Дети вырастут. Когда-нибудь они вырастут, – усмехнулась художница. – И тогда ты наконец сделаешь одну-единственную в жизни выставку».

А может быть, сдаваться не стоит и всё это никакие не предостережения, а всего лишь полоса препятствий, которую нужно преодолеть?

Майя подошла к окну, посмотрела, как ветер ощипывает одинокий пожелтевший тополь. Собралась с духом и набрала ещё один номер.

Бах! Старуха хлопает в ладоши, и привычный мир раскалывается на части. Бах! Звёздное крошево разлетается в чёрном холоде искрами. Зачем ей приснился этот сон?

Раздался гудок, и Майя услышала в трубке человека, которого меньше всего хотела бы слышать, – матери своего мужа.

– Алле, – ответил хрипловатый надменный голос.

Майя вздрогнула, представив её искусственные локоны и губы, накачанные гелем с гиалуроновой кислотой, на бледном стареющем лице.

– Доброе утро, это Майя. Как ваши…

– Глебчик мне уже звонил, я в курсе.

– Значит, вы сможете посидеть с ребятами?

Майя почему-то не осмелилась назвать их внуками.

– С ребятами?! – свекровь прокашлялась и продолжила. – Глеб говорил, что нужно посидеть только с Артуром. Миша пойдёт в садик, а Лиза уедет к твоей маме.

– Всё немного поменялось. Мама работает, и все трое чувствуют себя так себе. Я вызову врача, он посмотрит их.

В трубке возникло молчание, только слышно было, как скулит маленькая карманная собачка у неё на руках.

– Ну так что, – не выдержала Майя, – вы сможете?

Пауза затягивалась, казалась вечной.

– До вечера я свободна. Но в девять ты должна вернуться домой.

Майя молча кивнула и не смогла сдержать горькую улыбку.

Хорошо, что она звонила только с аудио.

Фельдшер

Только спустя неделю после того, как одна из клёпок «бочки Либиха» дала течь, некоторые люди начали замечать вокруг неладное.

Остап Назаров, студент Тамбовского областного медицинского колледжа, одним из первых обратил внимание на странные вещи, происходившие с пациентами. Но кто будет слушать двадцатилетнего практиканта из Мичуринска, который даже ещё не стал фельдшером…

Жизнь Остапа весь последний год напоминала жизнь груши в боксёрском зале. Это была не жизнь, а сплошное выживание.

Он не помнил, когда последний раз спал больше шести часов. Питался как придётся и где придётся и уже не замечал, что стал относиться к еде как к топливу, необходимому для дальнейшего движения. Задолго до того дня, как усталость пустила свои корни и настало четвёртое октября, молодой человек испытал на себе всю палитру её оттенков. От лёгкого головокружения и сонливости до полного обездвиживания и нежелания жить.

Как будущий врач, Остап понимал, что ничего хорошего из такого образа жизни не выйдет. Но самое плохое, что могло с ним случиться, это смерть, а смертей он видел достаточно. Можно сказать, он привык к смерти. Страх к ней как-то спрятался, притупился.

Первые полгода практики он проработал санитаром на машине скорой помощи. Если бы какой-нибудь журналист попросил Остапа рассказать об этой работе, он ответил бы очень просто: «Иногда люди умирают, иногда – нет. Чаще нет, чем да».

Но журналистам обычно нет дела до таких людей, как Остап, у них другие интересы.

Полдня экипаж скорой трясло по ухабам, когда они объезжали окрестности Мичуринска. В каком-нибудь отдалённом посёлке они спасали залитого кровью пьяницу, которому дружок-собутыльник всадил вилку в шею. Или успевали сделать укол от высокого давления древней старушке, которая через месяц-другой всё равно должна будет распрощаться с этим миром.

Попадались и дети с отёком Квинке, которых удавалось спасти в последнюю минуту, и фрезеровщик с завода, потерявший пару пальцев, и беременные женщины с открывшимся кровотечением.

Но чаще всего – это Остап отметил почти сразу, как начал практику, – люди сами становились причиной случавшихся с ними проблем.

Рабочий в цеху, впервые за десять лет стажа, почему-то решал, что он достаточно опытен, чтобы вовремя уклониться от крюка грузового крана, и с утра оставлял свою каску в раздевалке.

Юноша, только что сдавший на права, думал, что он уже вполне может водить так, как в игре Need for speed, и понимал, что это самообман, только в тот момент, когда столкновение с сонным водителем такси было неизбежно.

Суеверная болезненная женщина, побывавшая у местной знахарки, выпивала травяной настой, от которого ей должно было стать лучше, а становилось только хуже.

Конечно, люди страдали от инфекций, врождённых болезней и плохой экологии, но гораздо чаще они становились жертвами собственного невежества или беспечности.

И поэтому Остап, пока его молодые глаза ещё горели желанием изменить этот мир, по вечерам и в редкие выходные штудировал медицинские справочники и научные статьи в интернете, чтобы быть готовым ко всему.

Времени на это оставалось немного. Дома его ждала мать, которая поднималась с кровати, только чтобы дойти до туалета, кашляла по ночам и страдала от запущенного рака лёгких. При этом она продолжала курить и любила повторять Остапу, что когда её сынок станет врачом, вот тогда-то она и вылечится.

Три года назад Остап поступил в колледж именно с этой целью – найти какую-нибудь подходящую терапию и помочь ей. Он так серьёзно занялся этой проблемой, что мог бы утереть нос онкологу со стажем, хотя в медицинской среде студент колледжа считался жалким дилетантом. Получив диплом, он станет всего лишь фельдшером, а не доктором в полном смысле этого слова, как любили повторять ему старшие врачи.

Времени на то, чтобы стать настоящим профессионалом, не оставалось: мать угасала уже сейчас, да и у Остапа поубавилось пылу. Он скоро начал сомневаться в том, что у матери есть желание выздороветь, она, как тот рабочий со стройки без шлема или как ребёнок, не желающий идти к доктору, потому что «и так всё пройдёт».

Например, она была в силах подняться с кровати сама и приготовить себе еду. Но почему-то не делала этого.

Деньги, которые ей платили по инвалидности, и той жалкой стипендии, что получал Остап, едва хватало на оплату квартиры. Поэтому молодой человек был вынужден искать подработку.

Его практика давно закончилась, а он продолжал работать на скорой. Взяли его охотно – сотрудников, как всегда, не хватало.

Остап легко сходился с людьми, он любил пошутить, старался говорить правду, и его хорошо принимали.

Диспетчер скорой Тоня, называвшая всех санитаров лапочками и любившая барбариски, рассказала ему, что в терапевтическом отделении требуется помощник заведующего. А однокурсник Григорий Жбанов по кличке Градус, который учился на медицинском только потому, что имел в ДНК три поколения врачей и страшно страдал от этого, договорился, что Остап будет сменять его на дежурстве в психиатрической больнице за скромные откаты.

– А что скажет папа? – спросил Остап (отец Градуса был главврачом в «жёлтом доме»).

– Я обо всём договорился, мужик. Во-первых, ты же знаешь, у нас жёсткая нехватка врачей и санитаров. Во-вторых, как только батя узнал, что у тебя проблемы с мамой, он сразу согласился. У него ведь первая жена тоже умерла от рака.

Остап напрягся. И Градус неловко кашлянул.

– Прости, мужик. Я имел в виду: нелегко, когда приходишь домой после смены, а там ещё один больной. Ты словно живёшь в аду, мужик! Не знаю, как ты держишься. Я бы уже дуба дал… Чёрт, да ты вроде как пример для меня.

Градус похлопал приятеля по плечу. Остап махнул рукой:

– Ладно. Мы сегодня споём?

– А то. Собираемся в «Пароварке».

«Пароварка» была маленькой тропической оранжереей во дворе больничного корпуса. Там собирались те из санитаров, студентов и врачей, у кого не было семей и кому хотелось расслабиться после тяжёлой работы. Остап не курил, потому что слишком часто слышал, как кашляет мать, и почти не пил, потому что быстро пьянел. Но у него была одна слабость: раз в неделю он пел под гитару песни, а вернее, горланил их до тех пор, пока не начинал хрипеть. После этого он уходил домой спать с лёгкой и чистой головой – и хотя бы на несколько часов своей жизни забывал о болезни и смерти.

На одной из таких встреч он повстречал Лану – тонкую стройную второкурсницу, которая училась на медсестру. Он часто видел её в колледже и считал одной из тех девушек, что помешаны на учёбе. Лана давно смотрела на него. Она казалась робкой и ранимой. Поэтому Остап слегка опешил, когда в «Пароварке», в самый разгар веселья на его коленке под столом заплясала её рука, а затем начала поглаживать ногу.

Позже, когда они вышли вдвоём из душной оранжереи и прохладный воздух наполнил лёгкие, она сцепила руки за спиной и, медленно покачиваясь, произнесла:

– Мне нравится, как ты поёшь.

Остап устало пожал плечами:

– Может, это потому что мне нравится петь?

Она засмеялась немного нервно.

– Нет. Не поэтому, – сказала она чётко и взвешенно.

Молодой человек внутренне сжался, потому что теперь в её взгляде не было ничего робкого и даже появилось что-то хищное.

– Нет? – выдохнул он, пытаясь говорить хладнокровно. – Почему же?

Не должен он был спрашивать, потому что заранее знал, какой услышит ответ. Не любил он эти игры.

– Потому что мне нравится всё, что ты делаешь.

– Капельницу я ставлю хуже всех в группе, – сказал он без улыбки, глядя в тёмную глубину сквера с мягким ковром из опавших листьев и чёрными руками деревьев.

Она опять засмеялась, и снова он услышал эту нервную нотку в её голосе. Нотку, которой не найдёшь ни в одном произведении классической музыки, потому что издать её способна только одинокая девушка.

Лана хлопнула его по плечу:

– Не скромничай! Я слышала, ты сдал наркологию на отлично. Этой грымзе нелегко угодить!

Остап вздохнул:

– Она не грымза. Просто слишком давно преподаёт.

Он хотел вынуть руку из кармана куртки, но тут же почувствовал, как к коже прикоснулось что-то прохладное и мягкое.

– Прости, у меня руки замёрзли.

Она нашла в кармане его ладонь и бесцеремонно зарылась в неё, как птенец под крыло наседки.

Остап пристально посмотрел на девушку, и Лана на мгновение растерялась, глядя в его открытое и простое лицо.

– Тебе куда?

– На Пугачёва, это почти на самом берегу Каменки. Я живу с мамой и сестрой. Проводишь?

Он неловко кашлянул.

– Только до вокзала. Извини, меня дома ждут.

Они пошли. Под ногами, похожие на крылья летучих мышей, шелестели кленовые маслянистые листья.

– Это всё из-за твоей матери?

Остап нахмурился.

Она продолжила, и на этот раз в её голосе послышалось смущение:

– Я слышала, что она тяжело болеет. Могу я… хм, чем-то помочь? Может быть, нужно посидеть с ней или…

– Лана, – перебил он её ласково, – не нужно, спасибо. Она наотрез отказывается от сиделки.

– И при этом заставляет быть сиделкой тебя?

– Что?

– Извини, но это жестоко: в двадцать лет работать на износ и не иметь возможности даже…

– Даже что?

– Проводить девушку до дома.

Она хотела разозлить его или увидеть на его лице смятение, но он снова только пожал плечами:

– Ничего не поделаешь, я привык.

Они неловко замолчали. Пошёл мелкий дождик. В глазах поплыли огни фонарей. Кожу будто покалывали ледяные иголочки.

– Откуда это ты столько обо мне знаешь? – спросил он с улыбкой.

– Говорят, ты лучший на курсе. А я всегда выбираю лучших!

Он помрачнел и остановился, осторожно высвободил руку из кармана, отчего её рука бессильно упала. Нужно быть осторожнее с такими женщинами, как она, – не поймёшь, умная или дура, добрая или злая, говорит правду или лжёт. И самое главное – почему так привлекает?

– Лана, я никакой не лучший. Я живу в Мичуринске, в богом забытом месте, где полно возможностей для тех, кто занимается сельским хозяйством и плодово-ягодными культурами, но нет ни одного приличного медицинского вуза. Мне тесно здесь, как слону в тазу. В лучшем случае через три месяца я стану фельдшером и понятия не имею, что мне с этим делать и как жить. Каждый вечер я злюсь на мать и раздражаюсь по любому поводу, потому что меня тошнит от усталости. Зачем тебе такой человек?

– Но… – выговорила она, задыхаясь, – но я слышала про ту реанимацию, когда все сдались, а ты спас человека…

Остап усмехнулся. Они тогда с бригадой первой помощи приехали посреди ночи в офис к местному депутату. Странно было смотреть, как человек, наделённый большой властью, беспомощно лежит на полу и, словно большой сом, хлопает ртом. Он лежал посреди ковра в холле, выставив огромный живот, вращая красными глазами и давясь слюной. Вокруг бегала девица в шелковом халате, явно не его жена, и причитала.

Полчаса они откачивали его, и Остап действительно вспотел и вымотался, пока они возвращали несчастного к жизни. Молодой человек не сдался даже после того, как уже семь минут не билось сердце, и обозлённые санитары отказались «возиться с трупом». Но Остап просто не любил бросать начатое дело. И сердце вдруг ожило…

– Это мои обязанности, Лана. Вот и всё.

– Ну и ну… Скромник нашёлся.

Он снова нахмурился.

Она взяла его под руку, и они молча пошли по пустой улице дальше.

– Ты всё время такой разговорчивый?

– Стараюсь как могу, – буркнул Остап. – Не люблю трепать языком, что тут такого?

– Человек-загадка, – сказала она самой себе, отвернувшись. И облачко пара вырвалось из её губ.

«Кто бы говорил…» – подумал Остап, застёгивая молнию на куртке.

Первые заморозки уже чувствовались в воздухе.

– Ну, рассказывай… – продолжила Лана.

– Что рассказывать?

– О чём ты мечтаешь? Чего тебе хочется? Я не верю, что работа на скорой и уход за больной матерью – всё, чем ты живёшь. Так и свихнуться недолго. Наверняка у тебя есть какая-нибудь цель, идеал.

Остап ухмыльнулся. Никто не верит. Ему иногда казалось, именно потому, что у него не было цели, идеала и всех этих высоких мыслей, он пока ещё не свихнулся. Он просто день за днём делает своё дело. Вот и весь секрет.

– На работе у меня есть друзья, а с мамой тоже бывает весело.

Ну да, обхохочешься. Прошлой ночью, часа в четыре, пришлось делать уколы, которых она жутко боится, – так Остап посоветовал ей петь в голос, пока он вводит лекарство, и это сработало.

– Я спрашиваю про тебя, – сказала девушка с нажимом.

Остап задумался, и Лане, которая в этот момент взглянула в его лицо, на мгновение показалось, что сейчас он где-то далеко, за тысячи километров отсюда.

– Я бы хотел уехать из этого места, – сказал он наконец.

Она ехидно улыбнулась:

– Не ты первый, не ты последний. Только знаешь, я бывала в местах похуже. У вас хотя бы есть театр.

– Ну да, я могу пересказать тебе все спектакли. Мы ещё в школе пересмотрели весь репертуар.

Она подняла руки в знак протеста:

– Нет уж. Я здесь не так долго, как ты. Оставь мне немного утешения.

Он вздохнул:

– А ты не хочешь уехать отсюда?

– Я полжизни переезжаю с матерью и младшей сестрой. Хватит.

«Значит, у неё нет отца, – понял Остап. – Это многое объясняет».

Он давно уже заметил, что у девушек, которые росли без отца, есть какая-то нервность, надлом.

Ну что ж, он тоже с пяти лет не знал отца. Мать говорила, что тот был моряком, – уплыл, наверное…

– Долго ты собираешься работать на скорой? – прервала его размышления Лана.

– Вообще-то, как раз сегодня мне предложили новое место…

– Градус сказал мне, что по вечерам ты будешь работать в психушке вместо него. Это правда?

В её голосе прозвучала ирония.

Остап пожал плечами:

– Должен же кто-то там работать. К тому же психиатрия была моим любимым предметом.

Где-то неподалёку прогромыхал поезд. Из мглы выплыл железнодорожный вокзал.

Место, которое Остап помнил с детства. Беспокойное, пребывающее в вечном движении. Не выветривающийся запах табака. Пассажиры, выходящие из поезда в спортивных штанах, тапочках и куртках, накинутых на плечи, – покурить, купить беляш или дешёвую лапшу со вкусом курицы. Сорок минут остановки в городке, который они, наверное, считали неким перевалочным пунктом. Бронзовый бюст человеку с бородой и в шляпе – единственное, что они могли запомнить на этой станции, когда шли за соком в ближайший магазинчик. И вряд ли кто-нибудь из них всерьёз задумывался о том, что новые сорта фруктов и ягод для их сока вывел именно этот человек в шляпе – селекционер Иван Мичурин.

Поезда приходили сюда из городков поменьше Мичуринска, и Остап ещё мальчиком научился отличать тех, кто едет из таких городков, от тех, кто жил в северной или южной столице. Иногда он подолгу смотрел со старой водонапорной башни, как отбывает поезд в Москву или Петербург, и ему казалось, что в маленькой точке на путях, тающей на горизонте, собрались все его неясные надежды.

Хотя Остап с Ланой были далеко от вокзала, он даже отсюда чувствовал запах сигаретного дыма. Это разозлило его и напомнило о матери.

Пора домой, возможно, она так ни разу и не поднялась с кровати за весь день, чтобы поесть или сходить в туалет. В последнее время она хандрит.

Остап бросил последний взгляд на вокзал – его недавно отремонтировали, но вид всё равно был неважный из-за мелких магазинчиков, облепивших его со всех сторон. От этого нарядный фасад выглядел как новогодняя ёлка, на которую вместо игрушек навесили консервные банки и старые носки.

В сумерках ему показалось, что этот вокзал заколдован, уехать с него невозможно – поезда ходят по замкнутому кругу.

– Мне пора, – Остап неловко кашлянул, когда они подошли к перекрёстку.

Лана была начеку. Приблизилась к нему быстро и плавно, поцеловала прямо в губы.

Остап от неожиданности замер. Обычно девушки ждали его поцелуя. Да и вообще он ещё не решил, нравится она ему или нет. От её волос приятно пахло мёдом и цветами.

Лана обняла его за талию, вздохнула – и, когда он невольно ответил на её поцелуй, опустила голову и сделала шаг назад.

– До встречи, скромник.

Он ничего не ответил. Её прохладная рука скользнула по тыльной стороне его ладони.

Затем Лана посмотрела прямо ему в глаза и сказала строго:

– Пообещай мне, Остап…

Парень вздрогнул. Всё притворство будто разом слетело с неё.

– Что пообещать?

– Пообещай, что жизнь тебя не сломит, – прошептала она, волнуясь, – что ты не станешь серым скрюченным человечком, какими становятся трудоголики вроде тебя. Вроде моего отца, которого проклятая система раскатала в лепёшку. Пообещай мне, что не станешь рабом.

Она будто заглянула ему в самую душу. Он кивнул:

– Я постараюсь. Мне бы тоже этого не хотелось…

Лана открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но только неопределённо взмахнула рукой и пошла прочь через перекрёсток.

Дома его ждал сюрприз. Остап застал мать на их крохотной кухне: она не только поднялась на ноги, но и подогревала ужин.

– Я проснулась голодной, как людоед в последний день поста.

– Не думаю, что людоеды соблюдают пост, – заметил Остап.

Он, как был в куртке, сел на стул, с удовольствием откинулся на спинку и закрыл глаза.

– Сними верхнюю одежду, – сказала мать. – Что это ты такой довольный?

– Так, ничего.

Мать сегодня была разговорчивой и без остановки рассказывала обо всём, что видела в вечерних новостях. Только теперь, когда она поднялась на ноги, Остап увидел, как мать похудела за последние полгода. Сделав паузу, она подошла к окну, и её рука легла на пачку сигарет, лежавшую на подоконнике.

Невольно она бросила взгляд на сына.

– Мам, – нежно сказал Остап. – Может, пока не надо?

Он ещё помнил, как вчера ночью она заходилась очередным приступом кашля.

Мать пару секунд стояла в раздумье. Потом её пальцы начали ловко выуживать сигарету из пачки.

– От этого мне уже не станет хуже, а вот если я не закурю…

Остап вздохнул, опустил тяжёлую голову на ладони.

– Я не смогу тебе помочь, мам, если ты себе не поможешь.

– Когда у тебя выпускные экзамены? – сменила она тему, выпуская струйку дыма в приоткрытое окно.

– Должны быть через несколько месяцев, в конце декабря. Но, возможно, мне удастся сдать досрочно.

– Зачем тебе спешить?

«Для неё время дома тянется медленно», – подумал Остап.

– Я нашёл новую работу, мам. Но без диплома буду получать копейки.

Она задумчиво посмотрела в окно:

– В школе ты всегда обгонял программу, именно поэтому я просила перевести тебя из третьего сразу в пятый. В восьмом классе тебя сбили с толку эти ребята с Моховой улицы, из семей уголовников. Иначе ты уже учился бы в университете.

Остап подошёл и взял её за руку:

– Мам, я ещё поступлю в университет. Вот увидишь. Мы подкопим денег. Ты придёшь в себя, и рванём в Питер или Москву.

Она сминала губами сигарету, рассеянно глядя на жёлтый фонарь в короне осенних листьев.

– Я совсем тебе не помогаю, – произнесла она дрожащим голосом. – Что я за мать?

Он ласково обнял её, поцеловал в пробор, увидел в волосах несколько седых прядей.

– Тебе просто нужно выздороветь, мам. Нужно захотеть выздороветь. Например, «химия»…

Она всхлипнула носом, перебила сипло:

– У меня совсем нет сил. Даже на то, чтобы хотеть выздороветь, нужны силы. Но скоро я тебе не буду обузой, мой мальчик…

Остап разозлился:

– Перестань, мам!

Она обняла его. Её лицо медленно менялось, тревожные морщинки между бровями разгладились:

– Иди отдыхай. Завтра я приготовлю тебе сырники.

Он ещё раз поцеловал её и хотел уже идти, но она придержала его за руку и хитро взглянула в глаза:

– Передай своей девушке, что у неё приятные духи.

У Остапа покраснели уши.

– Она… У меня нет никакой девушки.

Мать сделала театральный жест и достала из пачки новую сигарету.

– Ну в таком случае я самый здоровый человек на земле.

Она хрипло рассмеялась, поглядывая на его смущённое лицо, затем её смех перешёл в тяжёлый грудной кашель.

Остапу разрешили сдать экзамены досрочно, не без помощи отца Градуса, который имел уйму знакомых в медицинском колледже и почему-то всего за пару разговоров проникся к молодому студенту доверием. Кто знает, может, он увидел в друге Гриши то, что так хотел видеть в собственном сыне, – задатки хорошего врача.

Для Остапа начался сложный период подготовки. Одновременно с этим он работал в двух больницах – готовиться к экзаменам приходилось либо ранним утром, либо поздней ночью. Он совсем не высыпался, но молодой организм пока ещё неплохо переносил лишение сна.

Время от времени, когда он шёл с одной работы на другую или наведывался в библиотеку, его отлавливала Лана. Иногда она приносила ему хорошие книги для подготовки, иногда бутерброды или пирожки. Последнему вечно голодный студент был особенно рад, и ему больше не казалось, что девушка действует слишком напористо, – он был вымотан и мысленно благодарил её за заботу.

В обычной больнице он проходил стажировку и помогал заведующему отделением неврологии: возился с кучей бумаг и ходил вместо него на регулярные осмотры пациентов. Эта должность досталась ему случайно из-за острой нехватки медперсонала.

В палаты чаще попадали тяжёлые больные, они подолгу лежали в койках. Остап был поражён, как мало им уделяется времени и как быстро развиваются осложнения у пациентов, которые почти не двигаются.

Медсестёр было мало, и работали они спустя рукава – подолгу не подходили к больным, даже когда те звали их. Остап часто видел, как они пьют чай в подсобке или сплетничают. Молодому человеку приходилось самому при обходах переворачивать больных, ставить им капельницы, менять утки и даже делать массаж, хотя по инструкции он не обязан был это делать. Через неделю он стал работать на автомате и даже не замечал, что пациенты начали обращаться к нему по имени.

Вечером он шёл дежурить в психиатрическую больницу. Изменённое сознание, душевные заболевания давно вызывали у Остапа исследовательский интерес. Он много читал об этом прежде и теперь мог наблюдать за пациентами с неврозами, шизофренией и биполярными расстройствами. Однако интерес этот несколько угас, когда он столкнулся с пациентами на практике. Психушка оказалась очень грустным местом, где бо́льшая часть персонала относилась к их странностям как к очередному неудобству, которое следует устранять любым способом: лекарствами, наказаниями, обездвиживанием.

Через пару недель Остап заметил, что пациенты, у которых есть занятия, ведут себя спокойнее других.

Два шизоида часто дрались по вечерам и заставляли остальных волноваться. В наказание их привязывали ремнями к кроватям.

Как-то Остап пришёл с гитарой. И полвечера они с пациентами пели. На следующий вечер повторилось то же, да ещё к концерту присоединилась пара санитарок. Отец Градуса сначала не одобрил подобные действия, но скоро смекнул, что так вечера на этаже проходят спокойнее, и решил поддержать идею Остапа. В общей палате появился пластилин, шашки, цветная бумага для оригами, небольшая библиотека. Даже здоровым людям становится плохо без занятия, что уж говорить о больных.

Однако новая работа довольно скоро превратилась в рутину. Остап вспоминал слова Ланы: «Пообещай, что ты не станешь серым скрюченным человечком, какими становятся трудоголики вроде тебя». Он всё время думал об этом и боялся, что уже стал таким «человечком». Некому было объяснить, что появление его – молодого студента, чуткого к людям и думающего несколько иначе, чем другие, – медленно улучшало жизнь пациентов, а некоторым даже незаметно спасало эту самую жизнь.

Наконец, наступило 4 октября 2021 года, день, когда Остап пришёл на досрочный экзамен к десяти часам утра в аудиторию № 5 Тамбовского медицинского колледжа.

В это утро в Петербурге кофейня «Письма» только-только открыла свои двери и хозяева знать не знали, что посетители сегодня, в обычный будний день, хлынут к ним потоком.

В тот же миг на другом конце планеты бразилец Карлос Сантьяго разминал запястья перед фокусом с метанием ножей, а его младшая сестра сидела у зеркала, зевая и расчёсывая волосы.

В тысячах километров от них московский футболист Фёдор Копьёв собирался сделать зарядку, но плюнул и вернулся в постель к своей подружке-фотомодели, которая спала мёртвым сном на широкой круглой кровати. Вечером на ответственном матче Копьёв поставит личный рекорд, промазав мимо ворот четырнадцать раз подряд.

Остап выдохнул и вошёл в аудиторию.

Его и ещё несколько студентов должна была ожидать комиссия из трёх преподавателей.

Однако их оказалось всего двое: третий, пожилой профессор, не явился по причине плохого самочувствия. Остальные выглядели так, словно накануне пробежали десятикилометровый марафон.

Высокий бледный инфекционист пил айран и потирал жилистыми пальцами виски.

Женщина в выцветшей блузке, с подёргивающейся щекой, лучший в городе нарколог, которую Лана несправедливо назвала грымзой, писала что-то в листах, веером разложенных по столу. Она то и дело отвлекалась от своего занятия и рассеянно смотрела на вошедших студентов. На её лбу блестели едва заметные капельки пота. Щёки горели нездоровым румянцем.

Молодой человек почти не волновался – на это у него уже не было сил. Его больше беспокоило, что он будет делать с новой работой и справится ли он со всем, что на него в последнее время навалилось.

Экзамен оказался формальным. Остап даже пожалел, что потратил столько сил и времени на подготовку. Порой создавалось впечатление, что комиссия его не слушает, – начни он говорить про розового слона с крыльями, они будут так же пялиться в бумажки, сопеть и качать головой.

Через пару дней он вышел из колледжа с дипломом, которого так долго ждал, и всерьёз задумался о том, что в его жизни, по сути, ничего не изменилось. Пока он так и не стал настоящим врачом. Менять утки, ставить капельницы, ухаживать за лежачими больными – неужели это всё, на что он способен?

«Тем не менее, – думал Остап, – экзамены сданы и самое сложное позади».

Он потянулся и радостно зашагал прочь от старенького здания колледжа.

Молодой человек не мог знать, что следующие несколько недель станут самыми сложными в его жизни.

Он шёл по городу, в котором с детства знал каждый закоулок. Он видел людей, по большей части знакомых ему, и не мог избавиться от странной мысли: что-то в них изменилось, что-то в них не так.

Это чувство становилось сильнее и набирало обороты, как снежный ком. Он думал одновременно о матери, о пациентах в больницах, о Лане и о людях, которых видел на улицах города. Что-то их связывало. Всех их и его самого. Что-то новое. Повисшее в воздухе тревожной невидимой паутинкой…

Его мозг судорожно пытался уловить нечто общее, какой-то неясный признак, симптом, который сопутствует началу многих болезней и который с недавнего времени объединял всех.

Мысли ворочались медленно. «Если бы я так не уставал, – думал Остап, – если бы так не загнал себя, то уже бы догадался. Нужно выспаться, отдохнуть».

«Отдохнуть… – снова подумал он и внезапно, как молния, в его сознание ворвалась догадка: – Усталые. Они все выглядят усталыми!»

В этой мысли вроде не было ничего необычного, но вместе с тем она ошеломила его. Почему? Ведь не все работают на двух работах, не все спят по пять-шесть часов!

Пока он не мог объяснить этого себе. Но он вдруг остро почувствовал усталость в других, быть может потому, что давно страдал от неё сам. И если его коллег она делала рассеянными, равнодушными и невосприимчивыми к чужой боли, то у него будто бы обнажились нервы.

Он остановился и закрыл глаза.

«Всё изменилось!» – ревела в его сознании чужая незнакомая мысль. «Что изменилось?!» – спрашивал он себя. «Всё. Весь привычный мир изменился. В одну секунду. Незаметно. Неуловимо. Пока незаметно. Пока неуловимо». – «Но почему? Почему?!»

Остапу захотелось всё бросить и сесть за книги, перерыть интернет в поисках ответа на вопрос: что творится в мире?

Но в его старом телефоне не было интернета. И ещё не скоро ему выпадет возможность сходить в библиотеку.

Он шёл, погружённый в тревожные мысли, и не замечал, что над городом в темнеющем небе раз-другой зажглись бледно-лиловые всполохи, прокатились волной по небосводу и погасли.

Бесчувственная

Нелли как раз подняла голову, когда по небу пробежала ещё одна волна то ли фиолетового, то ли пурпурного цвета. Девочка часто смотрела на небо, как будто там она могла увидеть космическую станцию, на которой работал её отец.

– Какой это цвет? – спросила Нелли у няни, указывая на небо. – Как он правильно называется?

За спиной слышалось тяжёлое дыхание и даже посвистывание.

– Где? – Жанна подняла голову, вытерла пот рукавом спортивной куртки.

– Ты опять всё пропустила…

– Невелика потеря. Не очень-то легко, знаешь ли, толкать тебя в гору. Ты ведь уже не маленькая. Двенадцать годков стукнуло.

Няня навалилась на ручки инвалидной коляски, и Нелли, не оборачиваясь, по скрипу колёс поняла, что они снова поднимаются.

– Ты сама согласилась, Жанна. Сказала, что тебе не помешает тренировка. Я просто предложила сегодня сменить маршрут и прогуляться до колеса обозрения.

– Не очень-то это смахивает на прогулочку, – ответила няня, задыхаясь.

Бывшая штангистка, она любила похвастаться, что прежде поднимала в рывке сто девятнадцать килограммов. При её весе это стало бы новым мировым рекордом – только вот никто не фиксирует рекорды во время обычных тренировок.

– Почему ты перестала поднимать штангу? – спросила девочка, ожидая очередную историю.

– Потому что у меня теперь есть ты, – недовольно пробурчала няня.

Нелли вздохнула и со скукой уставилась в небо.

– Такое бывает только раз в день.

– Что бывает?

– Странное свечение там, наверху. Очень похоже на северное сияние, только фиолетовое или пурпурное…

– Северное сияние зелёное, – пыхтя, сказала Жанна.

– Я знаю, что оно зелёное. Какая ты глупая! Я ведь сказала: «Похоже на северное сияние, только пурпурное…»

Няня засопела громче:

– Значит, это никакое не северное сияние! К тому же мы на юге, у моря. Не может здесь его быть!

Она напряжённо замолчала.

«Обиделась», – поняла девочка. Она даже затылком чувствовала, когда Жанна на неё обижалась. «Уж лучше бы у меня и этого чувства не было», – думала Нелли.

– Ладно, прости. Ты, конечно, не глупая. Просто вечно не так меня понимаешь…

Штангистка заворчала в ответ:

– Когда уже ты снова встанешь на ноги? Жду не дождусь…

– Ты знаешь, что это может быть нескоро… – сказала Нелли тихо. Она вдруг испугалась, что однажды скажет няне что-то обидное и та уйдёт насовсем.

Они ненадолго остановились под ивой. Хотя был уже октябрь, солнце ещё припекало.

Жанна села в тени прямо на землю.

– Уф! Похоже, я старею. Не помню, чтобы когда-нибудь от подъёма в гору у меня была такая отдышка.

– «Сорок лет – это когда тебе уже не нужно тренироваться, чтобы быть сильной», – сказала девочка нараспев.

– Чего?

– Ты это сама сказала недавно.

– Не говорила я такого.

– У меня записано, вот. Говорила ровно месяц назад, – Нелли показала няне заметку в смартфоне.

– Ох…

– Ты ещё молодая, Жанна, и очень сильная. Старше меня на каких-то двадцать восемь лет…

– Ну-ну, только в последнее время я просыпаюсь в таком состоянии, будто меня палками побили. Целый час пытаюсь подняться.

Нелли задумчиво посмотрела на небо.

– А давно тебе плохо, нянечка?

– Не называй меня так. Всю последнюю неделю.

– Вот и лиловое сияние появилось неделю назад… – сказала себе под нос девочка.

«Лиловое – вот нужное слово».

– Что ты там бормочешь?

– Ничего.

Девочка попыталась подняться.

– Не вздумай.

– Я только дойду до дерева.

– Ты же знаешь, что суставы могут ещё…

Нелли поднялась и, не совладав со своим телом, выпала из кресла. Жанна давно научила её падать набок в случае чего. Вот случай и настал.

Как обычно, Нелли ничего не почувствовала. Только поняла, что сидела, а теперь лежит.

– До чего же ты упрямая! – Няня, недовольно сопя, подняла девочку легко, как пушинку, и вернула в кресло.

Нелли рассмеялась. Её всегда смешило, как взрослые пугаются, когда она падает. Они-то, когда падают, ушибают коленку, чувствуют боль, а она не чувствует ничего. Ничего – вот что бывает с ней, когда люди думают, что она сильно ударилась.

– Зачем ты это сделала?

– Просто так. Мне надоело сидеть в коляске.

– Мозгов как у курицы! На земле острые камни, ты не могла выбрать место получше? Например, бросится головой в пропасть!

– В следующий раз так и сделаю! – обиделась Нелли.

Камни она ощутила кожей, едва-едва, самой её поверхностью, но боль – нет. Не было никакой боли, которой взрослые и дети придают так много значения.

– Ладно-ладно, не горячись… – сказала Жанна мягче.

Она велела ей показать руки. Тонкая ссадина на ладони, – там, где девочка содрала кожу, кровоточила. Нелли смотрела на это с абсолютным равнодушием.

Когда-то она читала, что если из человека вытечет слишком много крови – он умрёт.

Но Нелли, честно говоря, и смерти-то особо не боялась. Почти во всех фильмах и книгах герои умирали в страшных мучениях, а она с детства не знала телесных страданий.

Анальгезия. Врождённое заболевание, встречающееся реже, чем красный волк, которого люди почти полностью истребили в Южной Азии.

Иногда мать говорила, что она жестокая, что причиняет ей боль, и Нелли в ответ только пожимала плечами. Как можно знать, что причиняешь боль, если не чувствуешь боли?

Жанна достала из сумки бутылочку с перекисью водорода и залила ранку.

Девочка смотрела, как забавно пузырится кровь. Няня небрежно залепила ссадину пластырем.

– Идём. И зачем мы только тащимся к этому чёртовому колесу?!

Няня снова запыхтела за спиной, толкая кресло, а девочка подумала: действительно, зачем?

Просто ей нравилось смотреть, как веселятся на аттракционах другие дети. Как они смеются и кричат. Ей очень хотелось бы знать – почему им так хорошо?

Врачи запрещали Нелли кататься на аттракционах. Бывшие подружки говорили девочке, что на колесе обозрения дух захватывает, потому что с такой высотищи жуть как боишься сорваться. Девочка никогда не боялась упасть, как бы высоко ни забиралась, но она всегда любовалась видом, открывавшимся на морскую бухту Севастополя: скользящими парусниками и тяжёлыми паромами, белыми домиками, раскинутыми по холмам.

Нелли кое-что понимала в красоте. Необязательно чувствовать боль, чтобы наслаждаться морской далью, пролетающим серпом белой чайки или кораблём, растворяющимся в дымке на горизонте. Красота была и в запахах, которые источали южные деревья, тёплый песок и само море, волнующее и свежее.

Наверху у входа в парк они почти никого не встретили. Только сейчас Нелли задумалась – почему? В середине дня здесь, неподалёку от музея-панорамы, обычно бродили туристы. Даже в октябре их приезжало ещё довольно много. У аттракционов должна была шуметь детвора с родителями. Занятия в школе заканчиваются рано, и в субботний день детям здесь самое место.

Но на аллеях было пустынно и тихо. Лёгкий ветерок гонял отцветшие бурые лепестки по дорожкам. Печально поскрипывала старая вывеска парка аттракционов.

Няня толкнула кресло, и они медленно проехали мимо замершей карусели, с которой глядели, словно приглашая прокатиться, разноцветные лошадки с потёртыми спинами.

В той же тишине, нарушаемой только шуршанием колёс о песок, они проехали мимо площадки с застывшими электромашинками, обитыми резиной, на которых дети любили с визгом сталкиваться и на которых однажды каталась Нелли, пока доктора строго-настрого не запретили ей.

Честно сказать, аттракционы ей не очень-то нравились, ведь там, где другим детям было страшно, Нелли становилось скучно. Они, поди, волновались, что упадут и расшибутся, – а ей-то что?!

К тому же ей так успели наскучить своими замечаниями взрослые! Постоянно повторяли, чтобы она следила за своим состоянием и не смела бегать, прыгать и падать.

Ха! Как будто она всё время падает по своей воле! В последний раз она повредила связки на коленях – просто потому, что слишком быстро поднималась по ступеням. Няня говорила ей, чтобы не торопилась, но Нелли решила рискнуть. Лучше уж разбиться, чем ходить как улитка. Да и чем ты собственно рискуешь, когда не чувствуешь последствий травмы? Впрочем, теперь, когда она временно утратила привилегию передвигаться на своих двоих, до неё смутно стало доходить, о чём твердят взрослые.

Раньше, к примеру, Нелли ходила в школу наравне со всеми. Ей не нравилось, когда мама после каждого возвращения домой велела ей снимать одежду и проверяла, есть ли у неё синяки и царапины. Не нравилось, когда мама исподтишка осматривала её во время купания.

Причиной её ухода из школы стали два происшествия.

В первый раз на одной из переменок Нелли уклонилась от мокрой тряпки, которую швырнул в неё Федя Птушкин, вечный подстрекатель и ябеда. Девочка своротила перевёрнутый стул, стоящий на парте, и тряпка так и не попала в неё. Дело было после уроков, и, вернув стул на место, она как ни в чём не бывало пошла домой.

По дороге прохожие странно поглядывали на неё, а кондуктор в автобусе спросила, не нужна ли ей помощь? Конечно, нет. Ей не нужна помощь от незнакомой тётки!

Нелли вернулась домой, и мать ахнула. Она подвела девочку к зеркалу, и та увидела, что белый воротничок её блузки залит кровью, а подбородок сильно рассечён.

Что она почувствовала? Да ничего, кроме любопытства. Ей было интересно смотреть на красный перевёрнутый «глаз», появившийся на подбородке и льющий рубиновые слёзы. Она даже хотела потрогать его пальцами, но мать не дала и, ещё больше разволновавшись, отвезла дочь к доктору. Врач наложил швы, и теперь у Нелли был маленький шрам, который никогда не болел, но которым она чувствовала иначе, чем остальной кожей.

После этого девочка долго упрашивала маму, чтобы та разрешила ей ходить в школу. Нелли нравились уроки, и ещё у неё там были друзья. Через неделю уговоров мать сдалась и отправила дочку на занятия, взяв с неё слово, что она не будет «бегать, прыгать, падать и общаться с Федей Птушкиным».

Девочка сдержала все клятвы, но последняя стала для неё роковой. Через месяц Птушкин, обиженный на то, что на него не обращают внимания, решил исправить ситуацию весьма оригинальным способом. Весь урок математики он тыкал ей в спину ручкой, надеясь, что девочка повернётся. Нелли вроде бы и ощущала какое-то щекотание, но не придала этому большого значения. Мальчик не на шутку разозлился и удвоил усилия, пока его не остановил сосед.

Нелли вернулась домой с пятёркой за контрольную и в отличном настроении. Она даже не догадывалась, что это её последний день в школе. Через час мама со слезами на глазах снимет с неё испачканную, всю в тёмных пятнах блузку и увидит на спине не обещающее ничего хорошего многоточие, которое для девочки будет означать начало совсем другой жизни.

Девочка не сразу вспомнила, кто сидел за ней на уроке, а когда догадалась, решила ничего не говорить маме. Она не держала зла на Птушкина: даже если он хотел сделать ей плохо, что с того, раз она этого не почувствовала? И потом, зачем на этом свете ещё одна ябеда?

После ухода из школы жизнь Нелли круто переменилась. Её стали чаще осматривать дома и водить по врачам. К ней ходили заниматься учителя из школы. До Жанны у неё было две няни, которых девочка терпеть не могла. От одной вечно пахло чесноком, а другая сюсюкала с ней, как с маленькой. Жанна, при всей её неотёсанности, никогда не относилась к Нелли с деланой жалостью. И Нелли это нравилось, потому что чужая жалость вызывала в душе девочки странное чувство, которое она не могла описать… Может быть, это и называют болью?

Громкий вороний грай заставил её очнуться от мыслей. Девочка подняла голову и увидела в небе двух ворон, которые поссорились с большой белоголовой чайкой. Нелли приготовилась к представлению, но птицы неожиданно разлетелись в стороны и расселись на ветвях, словно у них закончились силы.

Знакомая навязчивая музыка зазвучала со стороны моря. Нелли заулыбалась – силомер сонно мигал огоньками, приглашая проверить свою мощь. Молот покоился в стороне и ждал часа, когда, рассекая воздух, его обрушат на резиновую платформу, отчего огоньки на шкале весёлой струйкой побегут вверх и покажут, кто ты: слабак или силач.

Жанна выбивала дух из этого автомата уже не раз, и девочка частенько возвращалась домой с новой мягкой игрушкой.

Сегодня не было шумящей толпы и не перед кем было показать, на что способна её няня. Но девочке всё равно захотелось посмотреть, как Жанна орудует молотом. Каждый раз, когда она ударяла по платформе, Нелли казалось, что лампочки полопаются.

– Эй, Жанна, покажи класс.

Няня расправила могучие плечи:

– Хм, не знаю, что-то я сегодня не в форме.

– Да брось. Моя коллекция давно не пополнялась. Смотри, какой там симпатичный енотик.

Жанна рассеянно повела взглядом:

– Ладно… А где дядя Гоша?

Они, не сговариваясь, повернулись к старой кассовой будке, стоящей неподалёку. Дверь была открыта, и оттуда торчали две скрещённые ноги. Слышно было, как негромко работает радио.

Жанна заливисто свистнула. Ноги дёрнулись, на пол упали газеты, и из будки неторопливо выплыл сутулый старичок в поношенной клетчатой рубахе.

Его смуглое лицо не выражало ничего, кроме скуки, но, по мере того как он приближался, в его глазах начал загораться озорной огонёк.

– А, это вы… Мадам Бух и её девочка! У меня не осталось игрушек, не теряйте времени.

– Неправда, – сказала Нелли, – обманывать плохо. Я видела вон того енота.

– Ах ты! – Он погрозил девочке пальцем. – Ладно, за то, что твой папа космонавт, я дам разочек стукнуть по этой бандуре. Какие новости из космоса, внучка?

– Папа говорит, что работать стало очень тяжело.

– Ха! Они там хотя бы земного притяжения не знают. Расскажи ему, каково влачить кости по суше семьдесят лет.

– Чего же вы не вернётесь на свой катерок? – спросила баском Жанна.

– Я его продал парню с Учкуевки. Вот так-то. Пускай молодые бороздят просторы, а с меня хватит. Мне бы дойти от будки до аттракциона – уже радость.

– Ну-ну, не прибедняйтесь.

– Ей-ей, не вру! Последнее время думаю, что эта зима у меня последняя. Вот так-то.

– Хватит-хватит, дядя Гоша. Лучше дайте мне молот.

Старичок на удивление живо поднял инструмент.

– Разорители…

Жанна примерилась, вдохнула воздуха во всю грудь и, хорошенько размахнувшись, так что Нелли увидела выступившие жилы у неё на шее, врезала по платформе. Лампочки по очереди начали загораться, но, едва достигнув середины, где было написано «Крепыш», погасли.

Воцарилось молчание.

Дядя Гоша задумчиво почесал в затылке.

– Может, поломка, – с сомнением в голосе произнёс он.

Нелли изумлённо уставилась на няню.

– Жанна… Что с тобой сегодня?

Штангистка раздражённо поставила молот, и тот, соскользнув со стойки, упал.

– Что-что?! Говорю же, вымоталась. Не бывает сплошных побед, ясненько?

Она хмуро толкнула кресло и покатила к выходу. Дядя Гоша привычным движением поднял с земли молот и закрепил его на стойке.

– А колесо?! – почти крикнула Нелли.

Она, между прочим, шла сюда из-за колеса обозрения. Это единственный аттракцион, на котором ей можно кататься.

Жанна нахмурилась.

– Что, думала, я забуду? – сощурилась девочка.

– Думала, забудешь, – недовольно ответила няня.

Она жутко боялась высоты, и Нелли нередко подсмеивалась над ней за это. Такая большая и сильная, а боится чуть оторваться от земли.

«В космонавты тебя бы не взяли, Жанна». – «Не очень-то и хотелось».

К сожалению, няня не могла оставить свою подопечную одну в кабине, таково было требование родителей девочки.

Они приблизились к колесу, и дядя Гоша открыл щиток, чтобы врубить мотор, приводящий в движение ось.

– Постойте-ка…

Он пошёл в будку и пропал. Нелли нетерпеливо застучала пальцами по подлокотникам. Слишком долго они сюда поднимались, целую вечность, а теперь ещё и ждать, когда заработает это колесо.

Наконец старик вернулся с длинным стальным ключом, стал что-то крутить.

– Может, в другой раз? – сказала Жанна. На лбу у неё выступили маленькие капельки пота. – Что-то сломалось?

– Да не… – многозначительно сказал дядя Гоша. Он взмок и, подумав, снял с себя клетчатую рубашку. Солнце медленно клонилось к горизонту.

Следующий момент Нелли почему-то запомнила очень ярко, гораздо лучше, чем пейзаж, который она потом увидела с вершины кабины.

Жилистый старик с телом, блестящим от пота в ореоле солнечных лучей, давит на длинный ключ, затем бессильно опускает руки. Опять давит, напрягаются под кожей мышцы – он словно поворачивает время вспять, чтобы снова помолодеть, – нажимает, кряхтит, поворачивает какой-то рычаг, и огромное колесо вдруг начинает движение.

Поскрипывая, кабинки движутся к земле, к небесам и снова к земле.

Жанна с девочкой забираются в одну из них. И для Нелли пройденный круг означает плюс пять минут к жизни, а для Жанны – минус пять. На самом верху девочка, как обычно, думает об отце. Вот, прямо сейчас, она стала немного ближе к нему. Жаль, нет такого колеса обозрения, верхние кабины которого проплывали бы через космос.

Вернулись они, когда уже стало темнеть. Мать надолго уехала в командировку, и поэтому няня расположилась в соседней комнате.

Нелли по самый нос укрылась одеялом, вспоминая, что произошло сегодня необычного. Она закрыла глаза и увидела морскую бухту, ободранную о камни ладонь, пустую аллею, по которой ветер гонял лепестки, Жанну, замахивающуюся молотом, фигуру старика в ореоле света, верхушки деревьев на склоне горы, вечерние фонари на улицах.

Она медленно провалилась в сон, не замечая, как за стеной храпит Жанна…

Ранним утром Нелли проснулась словно по щелчку. Первое, что она увидела в окне, – это лиловые отблески, странные всполохи, похожие на северное сияние, которое на мгновение появилось в небе.

Затем она почувствовала, что её колени горят, – их выкручивало, словно кто-то выжимал её мышцы, как полотенца. И было ещё что-то… Рука, на которую она упала вчера. В ладони будто кто-то дёргал за нитку, терзая её кожу.

Глаза у Нелли расширились, когда вдруг она поняла, что с ней. Слёзы начали литься из глаз от внезапной радости и ещё от другого непонятного чувства, которое не назовёшь слишком приятным. Оно было нестерпимым, ужасным. Но счастье от того, что с ней случилось, было сильнее.

«БОЛЬ! Я чувствую боль! Не может быть!»

Она хотела позвать няню, но вместо её имени из горла вырвалось неожиданное «А-а-у!».

Синдром хронической усталости

Кира остановилась посреди двора, пытаясь отыскать нужный корпус. Попасть на кафедру прикладной экологии оказалось не так-то просто. Корпус был затерян среди многочисленных лабиринтов стареньких зданий студенческого городка и выглядел самым ветхим.

Студентка подняла взгляд на уровень третьего этажа, туда, где должен был располагаться кабинет доцента, и увидела метровое деревце, поселившееся на кирпичном парапете. На ветках ещё дрожали последние жёлтые листочки.

Видимо, здание разрушается так давно, что на нём скоро вырастет рощица. Кира обречённо вздохнула – она уже не в первый раз видела, как большие учёные ютятся в полуразвалившихся лабораториях, стряхивая с бумаг и оборудования осыпающуюся с потолка штукатурку. Когда она думала о том, что и ей предстоит работать в таких условиях, очень хотелось сбежать из университета.

У входа в корпус Кире пришлось попятиться, потому что рабочие в грязной форме, ругаясь друг с другом на незнакомом языке, выносили какие-то пыльные коробки и складывали в кузов «газели».

Поднимаясь наверх по лестнице, она встретила ещё нескольких рабочих, тащивших древний шкаф. Девушке пришлось вжаться в угол и выдохнуть, чтобы её не снесли вместе со шкафом.

Дверь на кафедру была распахнута. По полу разбросаны пожелтевшие листы, изборождённые строчками текста и неизвестными графиками. Какая древность – почти все напечатаны на машинке. Небось, пылились на полках без дела, пока здание не пришло в негодность. На некоторых бумагах виднелись следы подошв рабочих.

Светлые прямоугольники на паркете, не закрашенные краской, свидетельствовали о том, что совсем недавно здесь стояла мебель. Судя по вмятинам на дереве – стояла долго.

Кира набралась духу и шагнула вперёд, как вдруг услышала знакомый голос:

– На вашем месте я бы не разгуливал здесь. В метре от вас, слева, дыра на второй этаж. Рабочие когда-то по ошибке перепилили балку…

Девушка рассеянно повертела головой в поисках источника звука.

– Я здесь, – в голосе послышалась насмешка. – Ку-ку!

Кира вдруг поняла, что в стене коридора, рядом с наличником ближайшей двери, зияет узкая щель. В отверстии что-то шевельнулось, и она увидела на секунду, как блеснули знакомые глаза и дёрнулись стрелки усов. Доцент сидел в глубине кабинета на стуле, то появляясь, то пропадая в сине-сизом облаке. При этом дверь оставалась закрытой. Он не поднялся, не отворил её.

– Я… Вы сказали, чтобы я зашла на кафедру. Это по поводу гипотезы… – Кира прокляла себя за дрогнувший голос. Она ожидала чего угодно, но только не такой странной встречи.

– Кто вы? – строго спросил голос из-за двери.

– Меня зовут Кира. Я студентка, помните, после вашей лекции… Ну, когда вы швырнули мелом об стену…

– Что вам угодно?

Девушка почувствовала, что начинает закипать. Этот человек прямо-таки обладает талантом выводить окружающих из себя!

– Что мне угодно? Мне показалось, вы предложили курировать мою выпускную работу…

– Я? Упаси боже. С чего вы взяли?

Кира попыталась отыскать его лицо в щели – не удалось.

– Вы сказали, – произнесла она громко, – «если вы хотите проверить свою странную „гипотезу усталости“, беритесь за дело». И ещё вы сами пригласили меня на кафедру прикладной экологии…

В ответ – молчание. Только тонкая струйка дыма поползла из щели.

– Вы меня слышите?

– Угу.

– Тогда почему не отвечаете?

– Я курю.

– Курите?

– Да. Всегда хотел с этаким важным видом покурить в своём кабинете. Вдруг больше не выпадет такой возможности? Я купил сегодня по этому случаю трубку вроде той, что раньше были у пиратов. Молодой убийца, который предложил мне табак, сказал, что лучшего в городе мне не найти. Он мне так расхваливал эти сушёные листочки из Зимбабве, что я чуть слезу не пустил. Естественно, я уговорил этого олуха отсыпать мне немного для дегустации. Сказал: если мне понравится, я куплю всё, что у него есть. Видели бы вы, как он просиял, а сам бледный как смерть от переизбытка в крови никотина…

Голос за дверью снова замолчал. Кира нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

– И?

– Естественно, я не собираюсь ничего у него покупать. Хотя через полгода я мог бы хорошенько разбогатеть на сбыте товара…

Кира не выдержала и толкнула дверь. Он даже не повернулся, когда она вошла. Кабинет больше напоминал охотничью хижину. На стенах висело несколько ножей, большая потрёпанная карта мира, голова лося, козерога и ещё какого-то зверя, которого время изменило до неузнаваемости. Из мебели остался письменный стол с крупным черепом неизвестного чудовищного зверя на нём и кресло.

– И зачем вы мне это рассказали?

– Зачем? Да просто так. Надоело говорить с этим… – он качнул головой в сторону черепа. – Ну и ещё потому, что табак, кофе и алкоголь в ближайший год станут дороже нефти.

– Правда? И почему?

Он повернулся, посмотрел на девушку рентгеновским взглядом, после чего обмяк в кресле, и Кире показалось, он не совсем понимает, что именно она здесь делает.

– Вы… Вы сами позвали меня сюда… – выдавила она из себя.

– Какая разница? – он хмыкнул. – Вы кого-нибудь ещё тут видите? Кафедры больше нет. Последний месяц я работаю здесь один. Все эти трусы сбежали в Петергоф по первому требованию ректора. Видите ли, ему не хватает помещений для коммерческого использования. Он решил сделать капитальный ремонт и посадить сюда этих канцелярских крыс. И не смотрите так – они и правда плодятся, как крысы. Их скоро станет больше, чем студентов и преподавателей.

– Мне очень жаль, – сказала Кира притворно сочувственным тоном, – но зданию в самом деле давно нужен ремонт.

Логарифм, или Ибрагим Беркутов (его имя она заранее нашла под фотографией на сайте университета и заодно успела ознакомиться с рядом довольно неординарных научных статей), вскочил и зашагал туда-сюда по кабинету, как волк, запертый в клетке.

– Человек прирастает к месту. Как лишайник к камню. Ну и чёрт с ним! Всё равно скоро весь мир изменится. Видите ли, мне здесь хорошо думалось… Посмотрите на это дерево…

Он выставил указательный палец, и только теперь Кира увидела нечто странное: сквозь потолок в углу прорастали корни. Некоторые с руку толщиной – они будто прогрызли себе дорогу в кирпичах. Девушка вспомнила деревце на парапете, которое видела, когда шла сюда.

– Мало кто знает, что самые обычные берёзы способны прорастать сквозь камни. Ростку нужна всего-то кучка пыли да дождевая вода. Они первые из деревьев, что появляются на месте пустоши. Вот что будет расти на развалинах человеческой цивилизации.

Логарифм выпустил облако дыма, закашлялся, вытряхнул содержимое трубки в раковину. Зажурчала вода.

– Я мог бы обрубить самые первые корни, проклюнувшиеся сквозь обои, но не стал этого делать – мне было интересно, приспособится она или нет? И, конечно, берёза приспособилась и даже умудряется расти. Мы убеждены, что у растений нет нервной системы. Могут ли они уставать? Конечно, нет…

Он подошёл к окну, взял из бумажной пачки на подоконнике горсть зерна и, просунув руку в форточку, высыпал их на карниз.

– А вот люди и животные… Офелия – моя ручная галка. Она всегда прилетала в одно и то же время, а теперь – нет. К её трапезе обычно присоединялись голуби. Но я сам видел, как они лениво сидят на ветвях или ходят внизу, подбирая упавшие зёрна. Дело в том, что удержаться на этом карнизе не так-то просто – требуются дополнительные усилия, а они чреваты потерей энергии. У них нет сил. Значит, с животными будет то же…

Кира шагнула вперёд, скрестила руки на груди.

– Да что значит «то же»?! – воскликнула она. – Скажите, наконец, прямо!

Он посмотрел ей прямо в глаза своим сверлящим взглядом.

– Вы ведь знаете лучше меня. Вы для этого и пришли сюда – получить ответ на вопрос: почему все вокруг в последнее время выглядят так, словно их опоили валерьянкой, а вы держитесь молодцом?

Девушка почувствовала, как щёки у неё вспыхнули.

– Откуда вы…

– Слепой я, что ли?! Вы были единственной на лекции, кто слушал. Вы думаете, это моя первая лекция? Студенты всегда ходили на меня толпами и сидели открыв рты. Когда я впервые увидел это сонное царство, мне не пришлось сомневаться в том, что я читаю интересно, – я сразу сообразил: с ними случилась какая-то дрянь…

– Все вокруг без конца жалуются на усталость, – быстро заговорила Кира, глотая слова, – я не понимаю, что происходит. А вы… вы тоже это чувствуете?

– Нет, – он провёл тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу, – нет, пока не чувствую.

– Объясните, что происходит!

– Нет, это вы объясните. Мне бы сначала хотелось послушать вас.

Кира молчала, недоумённо глядя на него.

– Ну! – взревел он. – Если студенты здесь ещё хоть на что-то годны, отвечайте, что, по-вашему, творится с миром?

Она приоткрыла рот, завертела головой.

– Я не знаю. Я думала, что мне это только кажется…

– Кажется? Как и остальные семь миллиардам? А как же наука, данные, статистика? Вам удалось что-нибудь выяснить?

Кира дрожащими руками полезла в сумку, вытащила планшет, стала в нём что-то искать.

– Я перерыла кучу статей, посвящённых синдрому хронической усталости, – заговорила она срывающимся от волнения голосом. – Но почему он вдруг начал проявляться у всех? Экологическая катастрофа? Никаких сообщений в сети. Конечно, нельзя исключать того, что от нас скрывают…

– Не то! – перебил он её. – Не важно, скрывают или нет. Важен фактор.

– Вирусная инфекция. Большинство заболеваний сопровождаются этим синдромом…

– Нет! Не гадайте с факторами! Сначала нужно удостовериться в том, что это не наши фантазии.

– Как?! – Кира нахмурилась. – Но ведь очевидно…

– Нет, не очевидно, – в его голосе послышался сарказм. – В двадцать первом веке усталость – обычное состояние людей. Капиталисты, коммунисты, демократы – неважно, кто стоит у власти, – у них простые задачи: приучить народ к рабскому труду, и при этом убедить людей в том, что они свободны. До того фантастического момента, когда наш труд заменят роботы, человечеству ещё нужно дожить, а пока в каждом большом городе для любого найдётся грязная дешёвая работка. Но это сейчас не наша забота – разбираться, кто стоит у власти и как несправедлив этот мир. Наша задача понять, что произошло за последний месяц такого, чего не происходило прежде. Как нам определить, кто из популяции просто устал после трудовой недели, а кто подвержен неизвестному угнетающему фактору?

Девушка потёрла виски:

– Проверить группу населения, которая почти не трудится.

– Например?

– Пенсионеры.

– Эти и так вечно усталые. Целый букет заболеваний. И возраст, знаете ли.

– Ладно, безработные?

– Ха! Ну допустим. Многие из них, правда, быстро устают от безделья.

– Инвалиды?

– Смотря какие…

Кира сама зашагала по комнате туда-сюда. Логарифм сел обратно в кресло. Девушка вдруг остановилась.

– Мы могли бы проверить детей. У них самый быстрый метаболизм, куча энергии, они лучше других восстанавливаются.

Беркутов вскинул бровь.

– Что?! – девушка неожиданно звонко рассмеялась. – Эта мысль не успела прийти вам в голову? Поверить не могу…

Доцент досадливо крякнул, опёрся на подлокотники и встал.

– Допустим, – процедил он. – Мысль интересная. Можете это проверить, а я предлагаю другой подход. В первую очередь обратить внимание на тех, кто находится в группе риска. Жители мегаполисов, люди, чья работа связана с большой ответственностью: медики, авиадиспетчеры, операторы на железной дороге. Если модель бочки Либиха верна, то они и есть нижняя клёпка и беда начнётся с них.

Один мой старый приятель работает в ВОЗ[1]. Раз в полгода он составляет большой статистический отчёт по списку смертей и несчастных случаев. Я написал ему и попросил подготовить статистику за последний месяц. Естественно, он должен будет особое внимание обратить на группу риска.

– Он сделает это для вас бесплатно?

– Да. Он поворчал, но в итоге согласился. Составляя списки смертей, становишься суеверным. Мне пришлось здо́рово напугать его надвигающимся концом света – и он поверил.

Кира серьёзно взглянула на собеседника:

– А мне вам верить?

Логарифм, задумавшись, подошёл к столу, погладил лежащий на нём череп по лобной кости.

– Я не пророк, чтобы вы мне верили или не верили. Но вот вам реальный пример. Это шерстистый носорог. Он вымер около десяти тысяч лет назад. Считается, что древние люди встречались с ним, повлияли на его судьбу. Конечно, шерстистый носорог мог просто не пережить перемен климата, но я читал про загонные охоты, в которых люди убивали гораздо больше животных, чем требовалось для пропитания, – в результате чего наступил страшнейший голод.

Я держу все эти чучела здесь не потому, что я охотник. До нас эта кафедра принадлежала зоологам. Один пожилой профессор оставил мне часть экспонатов. Он считал, наша любовь к природе не что иное, как выработанный после долгой голодовки эволюционный механизм защиты. Только хлебнув лиха, мы начали думать о последствиях. Занялись скотоводством и сельским хозяйством, стали восхищаться природой.

«Молодой человек, – говорил он мне. – Вы задумывались, почему стали экологом? Вы пытаетесь поддержать баланс в природе, изучаете связи между организмами, хотите спасти планету и человечество, а всё потому, что однажды наши предки чуть не вымерли, как потребители».

Старый профессор ошибался: мне не хочется спасать этих обезумевших людей, которые тоннами выбрасывают в море бутылки из супермаркета, а потом едят тунца с пластиком, – людей, которые не видят прямолинейной связи между своими поступками и их последствиями. Большинство моих коллег рассуждает схоже: говорят, что однажды катастрофа наступит, и причиной её станет сам человек. И только тогда он одумается. Сказать по правде, я не люблю людей. И моих коллег тоже. Большинство из них не лучше тех дикарей с копьями. Но порой я думаю: что, если шерстистых носорогов погубил не человек? Что, если это был какой-то другой, неантропогенный фактор?

В конце концов, то, что большинство людей – безответственные идиоты, не даёт стопроцентную вероятность, что они вымрут от собственных ошибок.

Человечество не раз страдало от своей глупости, но были и другие случаи, когда оно оказывалось на грани исчезновения по причинам, не зависящим от него. Вспышки чумы в средневековой Европе, эпидемии холеры в России в девятнадцатом веке, лихорадка западного Нила – это только то, что касается инфекций. Извержения вулканов, землетрясения, цунами, ураганы – всё это страшно, но слишком хорошо заметно. Причины бедствия понятны и ясны. Что, если наш вредный фактор невидим, неразличим? Не будь счётчика Гейгера, я бы всё списал на радиацию, но в разных точках города он показывает допустимую норму. Что ещё может быть невидимым и убивать? До шестнадцатого века человечество почти ничего не знало об электричестве. Что, если у нас ещё до сих пор нет прибора, способного улавливать какой-то новый вид энергии…

– Энергии? Силы, которая заставляет людей чувствовать себя разбитыми и опустошёнными без всякой на то причины?

Логарифм задумчиво покрутил длинный ус, звонко хлопнул в ладоши:

– Всё это только пространные размышления. Мы ничего не сможем сказать точно, пока не получим факты, – он загадочно взглянул на девушку. – Кроме фактов, нам потребуется кое-что ещё. Интуиция, воображение. То, что, как считал Эйнштейн, для учёного важнее знаний. К сожалению, моё воображение весьма скудно, иначе, узнав, что всем нам скоро грозит мор и глад, я бы бился в истерике. А вот ваше… кхм… чутьё может пригодиться.

Кира вопросительно подняла бровь:

– Что мне нужно делать?

– Ничего особенного. Просто не переставайте спорить со мной, у вас это прекрасно получается. Не знаю, как точно это работает, но даже самые скудные ваши идеи подталкивают меня к решению проблемы.

– Спасибо, – кисло ответила студентка.

Логарифм хотел сказать ещё что-то, но в кабинет неожиданно вошёл рабочий в запылённой спецовке, нахмуренный и смущённый.

– Ибрагим Петрович, хорощий, больше ждать нельзя. Бригадир щкуру спустит. Отдавай стол и стул, Ибрагим Петрович, хорощий.

– Забирай-забирай, – небрежно бросил Логарифм и добавил себе под нос, окинув взглядом комнату: – Меня здесь больше ничто не держит.

Он достал из верхнего ящика тяжёлый ноутбук, засунул его подмышку и забормотал:

– Самое важное тут. Диссертация… Хотя какое это теперь имеет значение?

Он вышел в коридор, обернулся:

– Череп отвезите в Петергоф. Мои коллеги должны знать, что их ждёт.

Рабочий озадаченно моргнул, затем принялся двигать оставшуюся мебель.

Кира нагнала Ибрагима Беркутова уже на выходе из кафедры.

– И что вы собираетесь делать дальше?

– Отдыхать. Отрываться. Делать всё, чтобы усталость меня не коснулась.

– И это ваш план? Ничего не делать?

– Почему же ничего? Не делать только того, от чего я смертельно устаю. Например, я не буду смотреть русский артхаус или разговаривать по скайпу со своим дядей из Норильска – он жуткий зануда.

– Ох, как с вами тяжело! Я имела в виду совсем другое. Разве вы не будете собирать статистику, искать этот пресловутый вредный фактор?

– Я же говорил вам, мой приятель из ВОЗ пришлёт мне всю требуемую статистику в ближайшие дни. Пока этого не случилось, я буду делать всё, чтобы не стать очередной медузой. Талантливо прожигать время своей жизни.

– Что же делать мне?

– Я бы мог предложить присоединиться. Но боюсь, вы неправильно меня поймёте.

Кира закатила глаза.

Логарифм пожал плечами:

– Ладно. Если хотите, можете пока проверить свою идею с детьми. Только не перенапрягайтесь – вдруг перестанете восстанавливаться. Да и мне нечем вам платить.

– Это неважно… Вы действительно думаете, что после определённого порога утомления люди уже не восстанавливаются?

– Ничего я не думаю. В этом новом измерении я такой же невежда, как и вы. Разве что… – он сощурил глаза. – Скажите, вы любите балет?

Кира растерянно пожала плечами:

– Да…

– А я терпеть не могу. Тем не менее одна моя знакомая танцовщица – настоящий вечный двигатель в действии. Она практически никогда не ошибается на выступлениях и всегда пышет энергией. Хочу взглянуть на неё – если устаёт она, значит, без всякой статистики ясно: дело плохо. Есть только одна проблема – я не очень хочу идти туда один…

Он неловко зашарил по воротнику пальцами в поисках пуговицы. И Кира, кажется, впервые увидела, как этот странный человек стесняется, словно он говорит о чём-то очень личном. «Балерина, значит», – подумала она и, сдержав улыбку, быстро проговорила:

– Конечно, я схожу с вами. Раз это так важно для вас…

– Не для меня. Для человечества.

– Ну-ну, вы ведь такой гуманист.

Логарифм нахмурился было, но затем незаметно улыбнулся в густые усы. Он поднял глаза к небу и увидел хмурое, серое полотно облаков. Он не мог знать, что за пару секунд до того, как посмотрел наверх, странные всполохи света уже растворились, погасли в вышине.

[1] Всемирная организация здравоохранения.

Ценители искусства

Зато Майя видела странное небесное свечение, когда вышла из дома и пошла к припаркованному на стоянке «мини-куперу». Она машинально определила цвет всполохов на небе как светло-лиловый – у неё был тюбик с краской такого же цвета, он так ей нравился, что она почти никогда не разбавляла этот тон.

Майя приняла увиденное за городское зарево, ей сейчас было не до того, чтобы задумываться о природе этого свечения. Она с великой осторожностью переносила в машину ещё не просохший до конца холст, ругая себя за то, что никогда и ничего не успевает сделать вовремя. Художница уже на час опаздывала в студию. Ей всё ещё не верилось, что она сумела выйти из дома. За спиной остались хнычущие дети, хмурая свекровь с лающей собачкой-насекомым, молодой педиатр, который не мог сказать ничего внятного по поводу того, что творится с Артуром, Лизой и Мишей. Доктор задавал многозначительные вопросы – в какое время дети ложатся спать, сколько кружков посещают и тому подобные. При этом он явно намекал на то, что Майя одна из тех помешанных на успехе мамочек, которые доводят своих чад до истощения, пытаясь превратить их в вундеркиндов.

Она дошла до машины, с большим усилием вспомнила, в каком кармане у неё лежат ключи с брелоком. Удерживая в одной руке тяжёлый холст, другой нащупала кнопку, которая отключала сигнализацию и отпирала замки.

Села за руль, завела мотор, выдохнула. Подремала немного под глухой рокот прогревающегося мотора.

Она редко садилась за руль. Этот двухдверный «мини-купер» был куплен в те времена, когда Глеб получал гораздо больше, чем они могли потратить. Появление детей сделало машину с двумя посадочными местами практически бесполезной.

Телефон завибрировал. Снова звонила Инга Балодис, хозяйка студии и куратор выставки. Майя не ответила. Ей не хотелось оправдываться, объяснять этой надменной женщине, у которой никогда не было собственных детей, как это сложно просто взять и выйти из дома вовремя, когда в твоей квартире действующие ясли-сад.

Майя знала, что ей придётся ехать по платной дороге. Через пять минут она уже мчалась по Западному скоростному диаметру на другой конец города, собирая брызги грязных капель на лобовое стекло. Она не жалела омывающей жидкости и разогналась до ста двадцати. За мелькающими «дворниками» показались стальные глади Финского залива. Манящий и загадочный, уходил вдаль высокий белый паром. Казалось, что его пассажиры – настоящие счастливчики: оставили на берегу все заботы и скользят по чугунным водам в сказочную страну. Майя тяжело вздохнула. «А ведь мне проще, чем многим другим!» – напомнила она себе.

Студия находилась на Васильевском острове, на одной из пешеходных улиц. Майя очень надеялась на случайных прохожих, которые могли заглянуть на выставку. Конечно, простые горожане редко покупали её картины, но Майя интуитивно чувствовала, что рисует именно для них. Публика, которую приглашала Инга Балодис, состояла в основном из разбогатевших мещан, очень часто людей с довольно-таки тёмным прошлым. Летом их объединяли яхт-клуб, охота и рыбалка, а зимой развлечений было куда меньше. Почему-то в такой среде считалось модным посещать студию Балодис. Нарядные, чопорные и скучные, они бродили среди картин неизвестных художников с бокалами шампанского, чесали языками и, судя по тем полотнам, которые в итоге приобретали, – ничего не смыслили в живописи.

Майя потеряла драгоценное время, пока нашла место для парковки. Затем потащила неудобный холст ко входу в студию, пытаясь устоять на ногах и борясь с сильными порывами ветра. Когда она добралась до дверей, до открытия выставки оставались считаные минуты.

Инга Балодис встретила её с постным и недовольным лицом. Она потирала длинные узловатые пальцы и нервничала в ожидании гостей. Наверное, она высказала бы Майе всё, что о ней думает, если бы не догадалась, в каком взбудораженном состоянии находится художница: волосы на её голове сбились в кудрявое бесформенное облако, глаза лихорадочно блестели, щёки горели румянцем, из-под расстёгнутого пальто торчал измятый ворот рубашки. Она сопела и дула на коварную прядку, завитушкой падающую на лицо.

Майя встретилась глазами с хозяйкой студии, и, по-видимому, на секунду в глазах матери троих детей блеснул такой вызов, что Инга решила не испытывать судьбу.

– Последнее полотно будет висеть в конце зала, напротив окна, – монотонно проговорила она.

Майя кивнула, окинула коротким взглядом хозяйку и вдруг поняла, что выглядит та просто ужасно. Ни толстый слой косметики, ни изысканные украшения не могли скрыть смертельной бледности. Вокруг век легли глубокие тени, а в желтоватых глазах сквозили отрешённость и пустота.

«В гроб краше кладут…» – пронеслось у Майи в голове, и она сама даже удивилась жестокости своих мыслей.

Она сдержалась, чтобы не спросить, хорошо ли себя чувствует Инга, – подобный вопрос мог оскорбить эту непростую особу.

Майя поплелась в конец зала. Повесила полотно на стену, выровняла, сделала пару шагов назад и оценила. Да, кажется, висит ровно.

Вдалеке тренькнул колокольчик. «Посетители. Неужели началось?»

Вот и случилось то, чего она так долго ждала: люди увидят её полотна – и…

Что «и»? Что должно произойти дальше? Майя не могла знать.

Этот день она представляла себе иначе. Без суеты.

Майя снова взглянула на свою картину, где были изображены две женщины, стремящиеся друг от друга прочь, но не способные разделиться, так как их руки сплелись, словно ветви. Она пробежала глазами по тонким изгибам тела, которые писала часами, и вдруг обмерла: на холсте, прямо по центру, выделялся размытый мазок в форме запятой. Майя почувствовала, как заныло под ложечкой и как кровь застучала в висках, – значит, она умудрилась размазать краску, пока несла сюда холст. «Ну и растяпа!»

В коридоре уже слышались чьи-то шаги.

Она судорожно начала соображать, что можно сделать. Если бы тут были краски, если бы у неё было немного времени… «Позор! Позор!»

Всё поплыло перед глазами. Чудовищным усилием Майя сдержала слёзы.

Полгода, целых полгода она писала эту картину – затем, чтобы всё испортить в последний момент!

Предательская горячая слеза скользнула по щеке, вырвавшись на волю. Майя стёрла её рукавом резким и гневным движением.

За её спиной кто-то стоял.

– Эта мне нравится больше всех, – сказал мягкий старческий голос.

Художница обернулась и увидела сутулого человека в странном плаще, раскрашенном под газету, такого старого, что казалось, сейчас с него посыплется пепел. Майя могла поспорить, что где-то его уже видела.

– Что ты, дочка? – спросил старик, поигрывая тростью с заклеенной скотчем ручкой.

Майя шмыгнула носом, вздохнула, отрицательно помотала головой и выдавила из себя улыбку:

– Всё хорошо.

– Понятное дело, хорошо! – сказал гость, оглядывая зал. – Собственная выставка. Э! Я-то думал, приду, а тут очередные каракули. Как бишь там… Абстракти… астрахти…

– Абстракционизм, – подсказала Майя.

– Во-во! Хорошо, что это… не это самое. Потому что я гляжу вот – красота, сердце радуется.

Майя улыбнулась, на этот раз без усилия.

– Спасибо вам. Как вы узнали о выставке?

– Как? Ты же в кофейне, дочка, раздавала эти листовки. – Он вынул из кармана смятый буклет. – Расскажешь мне, как ты выдумала все эти сюжеты? У нас в отряде был капитан, царство ему небесное, который рисовал всё, что видел вокруг. «Я так легче переношу военные страсти», – говорил. А ты как всё это выдумала, дочка? Расскажешь?

– С удовольствием.

Майя взяла старика под руку и повела вдоль ряда картин.

Спустя примерно час после прихода первого посетителя она стояла у прозрачных дверей выставочного зала и вглядывалась в сумрак улицы. Первый снег тонкими хлопьями кружился над пешеходной зоной, становился мёртво-голубым в потёмках и казался чёрным на фоне янтарных фонарей. Одинокие фигуры людей появлялись редко, скользили, как тени, мимо, не замечая светлых широких окон студии, ярких полотен, покоящихся на стенах в ожидании зрителей.

Обычно оживлённая улица затихла, опустела, словно всех напугал снег. Зато в баре, что напротив, людей было полно. Они входили туда, сутулясь, оглядываясь, будто что-то потеряли по дороге, и сидели за столиками, подперев головы, скучно жуя закуски, попивая вино и пиво, вяло переговариваясь.

Кроме пожилого ветерана, выставку посетило пять человек. Из них двое были случайными людьми с улицы, а трое – близкие знакомые хозяйки, которые имели вагон свободного времени и жили в двух шагах от студии. Инга Балодис, кутаясь в шаль, сидела в дизайнерском кресле, бледная, как привидение. На коленях у неё лежал список гостей из сотни персон, и она в который раз пустым ошалелым взглядом просматривала его. Все эти «ценители современного искусства» обещали сегодня быть. Хозяйка студии слишком хорошо знала своё дело, она позаботилась о том, чтобы выставку анонсировали на самых крупных сайтах. Её друзья-журналисты раструбили на весь мир, что это значимое событие нельзя пропустить. Статьи о выставке публиковались на первых полосах в «Метро», в «Культурной столице», в модных женских журналах. Информация о ней разошлась тысячами просмотров в социальных сетях. В общем, старый проверенный механизм должен был сработать, от пушки маркетинга ожидался великий салют. Но небо над Петербургом оставалось чистым.

Хозяйка позвонила каждому из списка. Большинство гостей не ответило, что было величайшей дерзостью, так как её, Ингу Балодис, обычно не игнорировали; другие сказались больными или усталыми.

«Усталыми?! – думала Майя, чувствуя нарастающее раздражение. – От чего, хотелось бы мне знать, они устали?»

Бо́льшая часть этих людей проводила жизнь в праздных шатаниях. Они могли позволить себе уехать отдыхать на любой курорт мира, когда пожелают.

Хозяйка студии неловко пробормотала:

– Признаться, с теми средствами, которые мы вложили в рекламу, сюда должна была явиться толпа зевак. Но нет даже журналистов. Впервые вижу такое…

Она закашлялась, умолкла.

Майя не повернулась на звук её голоса. Не хотелось видеть пустые глаза Инги, её неживое лицо. Майя не винила хозяйку. Бывшие однокурсники художницы тоже не пришли. Хотя отлично понимали, как нелегко организовать выставку у Балодис и как редко такие мероприятия случаются.

«Дело в другом, – думала она, глядя на танец снежных хлопьев. – Просто я неудачница. Девочка в розовых очках, какой всегда и считала меня мама. Вот и всё. Что я себе придумала? Что могу быть второй Фридой или Дали в юбке? Раскатала губу. Ты полгода пишешь одно полотно! В твоих картинах нет ничего оригинального…»

Дверь распахнулась, и поток холодного ветра ворвался внутрь. Лысый коротышка с противной жидкой бородкой вошёл в студию, припал к протянутой руке хозяйки; женщина не без усилия поднялась со своего места.

«Хлеминг», – Майя узнала в коротышке петербургского коллекционера живописи и мецената выставок.

– Где она? – бросил Хлеминг, как будто, кроме двух женщин, в студии находилась толпа народа.

Балодис кивнула в сторону художницы. Хлеминг окинул миниатюрную, но пышную и ладную фигурку Майи туманным взглядом. Взял её аккуратную, почти детскую руку с маникюром и поцеловал. Она сдержалась, чтобы не отшатнуться.

– Я имел в виду последнюю картину, – уточнил коллекционер нетерпеливо. – Всегда беру последнюю, – объяснил он то ли хозяйке, то ли Майе, то ли самому себе.

Балодис повела его через зал. Размеренно застучали высокие каблуки. Майя осталась у окна – никак не могла заставить себя пойти следом.

Цок-цок-цок. Шаги смолкли. Послышался нервный тенор Хлеминга, отвечающий ему монотонный голос Инги.

«Плевать на славу, плевать, выходит у меня что-то или нет, – решила Майя. – Пускай он купит хотя бы одну картину, и я смогу отдать часть денег за ипотеку».

Она сощурилась, окинула взглядом свои холсты.

«Хорошие картины, – вдруг пронеслось у неё в голове. – У меня действительно хорошие картины. Почему же никто не пришёл? Разве я виновата?»

Просто такой день… Она вспомнила утренний сонный город. Детей, которых невозможно было поднять. Может ли случиться так, что люди, не сговариваясь, поленились прийти на её выставку? Не нашли в себе сил сделать это?

В знаменитой пирамиде Маслоу биологические потребности находятся в самом основании, а духовные – на вершине. Стоит людям заболеть, проголодаться или не выспаться – и живопись будет интересовать их в самую последнюю очередь. Кто знает, почему они не пришли сегодня…

Майя прислушалась к голосам. Хлеминг говорил горячо, эмоционально.

«Тогда почему он пришёл?»

Обратно они вернулись вместе: Балодис, высокая, худая, держала под руку коротышку-коллекционера и кисло улыбалась.

– Майя, – обратилась она без обычного высокомерия в голосе. – Мастер доволен. Он хочет купить ваш шедевр.

Хлеминг приблизился, снова припал к руке Майи, и она будто ощутила на своей коже лягушку. Художница только теперь заметила, что зрачки у него странно расширены, а движения то замедленные, то слишком быстрые.

«Он под наркотиками. Вот оно что…»

– Виртуозно-виртуозно, – проворковал коллекционер, щёлкнув языком. – И элемент по центру вносит такую загадочность…

Майя вскинула бровь, посмотрела на него пристально, ища подвох. Но физиономия Хлеминга оставалась по-идиотски вдохновенной и серьёзной.

«Элемент по центру? Загадочность? Я просто размазала краску рукавом, пока тащила сюда холст», – она чуть не прыснула, глядя в его масляные глаза.

– Видите, Майя. Мы не зря столько ждали… – пропела Инга, улыбаясь одними губами.

Когда Майя вышла из студии и пошла к машине, на улице уже разыгралась настоящая метель.

С мягким шуршанием «мини-купер» вывернул на трассу. Фонари и яркие рекламные вывески плыли мимо, задыхались, тонули в снежной крупе. На панели замигал красный огонёк, и звуковой сигнал оповестил, что водитель не пристёгнут. Майя выругалась и накинула ремень.

Она вела машину автоматически, погружённая в свои мысли. Она уезжала в смешанных чувствах, не понимая, повезло ей сегодня или нет. Будь её воля, последняя картина досталась бы тому ветерану, который заглянул на выставку раньше Хлеминга. Но вряд ли хозяйке студии это могло бы понравиться.

Майя воспроизводила в голове образ двух женщин, стремящихся прочь друг от друга, ломала привычные линии, подбирала цвета. Картина ещё не окончена. Полотну чего-то не хватало. И дело не в дефекте. Нужно добавить на холст несколько мазков, которые способны превратить хорошую картину в шедевр.

Наушник в ухе завибрировал, вернул её к реальности. Прежде чем Майя успела взглянуть на встроенный в автомобиле монитор, ей вдруг ужасно захотелось к детям. Кто бы мог подумать! Она не видела их всего несколько часов. Они уже проснулись? Чем заняты? Стало ли легче Артуру?

Звонила свекровь, но Майя не спешила отвечать – впереди был сложный участок дороги: ей предстояло повернуть и перестроиться в самый крайний ряд. Она долго ждала, когда поток автомобилей на трассе поредеет, потом не выдержала, влезла в образовавшийся проём, нажала на газ. Кто-то замигал ей дальним светом, и мимо пронёсся, свирепо сигналя, чёрный блестящий БМВ. Майя включила поворотник, перестроилась в следующую полосу – до съезда на скоростной диаметр оставалось совсем немного, а ей нужно было пересечь ещё две полосы. Наушник настойчиво вибрировал, монитор на панели нервно мигал. Позади снова кто-то моргнул фарами, но на этот раз не специально, просто машина наехала на ледяную кочку.

– Сейчас-сейчас, – сказала художница раздосадованно, повернула руль, и в последнюю секунду из мёртвой зоны выплыл туристический автобус. Майя вздрогнула, но среагировала мгновенно, вернула машину назад, дождалась, пока он проедет. Нырнула в освободившееся за автобусом пространство, быстро перестроилась, как раз успевая к нужному повороту, и, довольная манёвром, начала снижать скорость.

– Уф! – она выдохнула, бросила взгляд на мерцающую панель, протянула руку, и тут…

Вспышка света. Майя вдруг очутилась на соседнем сиденье. С изумлением она увидела себя за рулём – протягивающей руку к уху, чтобы ответить на входящий вызов. Её фигура была словно сотканной из свинцового дыма. Она перевела взгляд на дорогу и в самый последний момент увидела, что из-под тени эстакады выезжает джип. Она увидела бы его раньше, но поворот, который вёл к пересечению дорог, был слишком резким, и джип, завершая дугу, появился слишком поздно.

Майя крикнула и вновь ощутила в своих руках руль. На секунду она уловила, что слышит собственный голос, но губы её были плотно сжаты. Она успела нажать на тормоз, инстинктивно подняла левую руку, согнутую в локте. Страшный удар обрушился сбоку, осыпал её волосы брызгами лопнувшего стекла, поднял в воздух. Растянулся ремень, а потом с силой сжался у неё на груди, горячим лезвием врезался в кожу. Яркий свет прорвался даже сквозь сомкнутые веки. Она чувствовала, что летит куда-то вниз и полёт этот не может быть бесконечным. «Значит, случилось что-то ужасное… – думала она. – А как же дети, кто будет смотреть за моими детьми?!»

Она подумала, что, может быть, не почувствует боли, ничего не почувствует? Но полёт оборвался глухим ударом височной кости о какой-то круглый твёрдый выступ. Рука хрустнула в плече и неестественно выгнулась. Боль, нарастая, как водоворот, забрала всё её внимание. Вспышка!

Майя стояла у кроватки Артура. Мальчик дремал, приоткрыв рот, держа в согнутой руке игрушечную машинку. Она боялась пошевелиться, боялась моргнуть. Отголосок боли в виске затухал, уменьшался. Майя прошептала имя сына. Он медленно раскрыл глаза, посмотрел на неё спокойно, вдумчиво. Хотел что-то спросить, но сон сморил его. Майя моргнула. Вспышка.

Возвращение. Она внутри исковерканного «мини-купера», хочет вдохнуть, выбраться из давящего ремня, на щеке прилипшая стеклянная крошка. Майя пытается приподнять голову – огни кружатся, пляшут перед глазами, картина с бегущими друг от друга женщинами оживает, загорается алым. Фигуры рвутся, высвобождают руки-ветви и, объятые пламенем, бегут прочь. Запах резинового коврика и свежего металла. Вкус крови во рту. Лиловое зарево над городом. И во всей этой сумятице непонятно откуда взявшееся чувство освобождения, эйфории.

Седая бледная старуха появляется из космического мрака. Хлопает в ладоши, и солнце гаснет. Майя выдыхает последние остатки воздуха и проваливается в ничто.

Особые пациенты

Остап ощущал возле себя тёплое живое тело. Каждый раз на выдохе Лана прижималась к его руке голым животом. Они лежали под колючим шерстяным одеялом в клетку и молчали. Остап знал, что сейчас Лана рассматривает его профиль, но встречаться с ней глазами не хотел. Её взгляд мог снова раздразнить его, подстегнуть к новым глупостям – пусть и приятным, но несвоевременным. Она ни в чём не знает меры, даже в ласках. Этим она и привлекала, и раздражала.

– Мне пора, – сказал он, осторожно высвобождая руку.

Она коротко и нервно рассмеялась, перевернулась на спину.

– Мама с сестрой ещё не скоро придут.

Придвинулась. Снова задышала в ухо, взяла его за подбородок, силой повернула к себе, прожгла взглядом, потянулась к губам.

Он с трудом оторвался от неё. Её молодое тело будто пело, тянулось к нему, Остап усилием воли поднялся, стал шарить под диваном в поисках джинсов.

«Не нужно было торопиться, – думал он рассеянно. – Чем дальше всё заходит, тем сильнее мы друг к другу привязываемся».

«И что же тут такого?» – возразил Остап сам себе.

«Что такого? Нет у тебя на это сейчас ни времени, ни сил».

«А что, когда-то будет? Может быть, она…»

«Ну что она, что? – перебил сознательный Остап беспечного. – Семьи ты сейчас не хочешь и не можешь ей дать, да и она, похоже, не хочет».

«При чём тут семья? Вам просто хорошо вдвоём. Легче по жизни. Иначе почему ты оказался здесь в свой единственный выходной, посреди бела дня?»

– Лана.

– Что?

– Как ты думаешь, зачем это всё? Ну зачем мы… э-э… встречаемся?

Он ожидал, что она рассердится или обидится в ответ, но девушка без тени смущения сказала:

– Какая разница? Без тебя мне было хуже, это я знаю точно. А ещё пару часов назад я умирала от усталости. Стоило встретиться с тобой, и я снова готова петь и плясать.

– Всё ясно. Ты меня используешь как аккумулятор, – сказал он с притворной серьёзностью.

Она нырнула ему под руку, поцеловала в бедро.

– В таком случае я тоже твой аккумулятор. Ты пришёл сюда такой хмурый, а сейчас эта морщинка у тебя между бровей разгладилась. Я даже видела пару раз, как ты улыбаешься.

Он машинально почесал переносицу, вздохнул, посмотрел в окно. Виднелись серые припорошённые первым снегом крыши домов, чёрные растрёпанные верхушки деревьев – и всё это в бледной дымке тумана. Обманчиво умиротворённая картина.

– Просто меня беспокоит один вопрос. Тебе не кажется, что люди в последнее время постоянно жалуются на усталость?

Лана потянулась, проговорила беспечно:

– Бо́льшая часть людей, с которыми ты общаешься, – пациенты. А они всегда жалуются. Другая часть – медицинские работники, которые работают в ночные смены.

– Я не об этом. Усталость стала нормой, везде: у больных, у медперсонала, у продавцов в магазинах, у пассажиров в автобусах. У всех.

Лана рассмеялась:

– А разве раньше было по-другому? По-моему, мой мальчик, так было всегда. Просто ты так зашивался, что перестал замечать, что творится вокруг.

Он нахмурился.

«Нет, как раз я-то и замечаю!»

– Ну вот! Опять эта складка между бровей.

Он поднялся; так и не найдя штанов, подошёл к окну, чуть приоткрыл занавеску.

– Допустим, – сказал Остап себе под нос. – Не будем обобщать. Как насчёт тебя? Сессия ещё не началась, а ты мне чуть ли не каждый день говоришь, что с ног валишься.

Девушка подпёрла голову рукой, расчесала пальцами волосы, и они заструились по плечам.

– Когда ты там стоишь вот так, мне сложно с тобой разговаривать о серьёзных вещах. Возвращайся…

Он не послушался, снова поискал глазами одежду – обнаружил джинсы и трусы за креслом. Начал неторопливо одеваться.

Лана вздохнула.

– Ты можешь ответить? – спросил Остап, сев напротив и натягивая носки. – Твоё самочувствие за последние пару недель изменилось?

– Возможно, – пробормотала она, сладко зевая, – но у меня всегда так перед менструацией.

Остап закатил глаза:

– А что твои сестра и мама?

– Мама и так вечно усталая. А вот Даша… – Лана на мгновение задумалась и даже села на кровати. – В жизни не видела её усталой. Она учится в десятом классе, домашнюю работу никогда не делает, в школе учится кое-как. Это самое беспечное создание на земле.

Девушка странно улыбнулась:

– Правда, в последнее время она дрыхнет, как суслик, и орёт на меня, чуть что не так. Сказать по правде, все какие-то раздражительные и нервные вокруг. Это я заметила.

Остап поднялся, просунул голову в свитер и пробубнил из-под вязаной ткани:

– Вот именно. И ключевое слово здесь «все».

– Что ты задумал? Опять променяешь наше время на библиотеку?

«Ну вот, началось, – подумал Остап. – Что ещё за наше время?»

Он поправил свитер, неловко кашлянул и пошёл к двери:

– Мне действительно нужно понять, что происходит. Проводишь?

Она закуталась в одеяло и босиком, на цыпочках, пошла за ним в коридор.

– Хочешь, пойдём со мной, – неуверенно предложил Остап.

– Нет. Я, пожалуй, ещё посплю часок. Неизвестно, когда ещё выдастся такая возможность.

Пока он надевал куртку, она, будто изучая, смотрела на него.

– Ты серьёзно думаешь, что в городе «эпидемия усталости»? Ося, несколько пациентов, пожаловавшихся на утомление, – это ещё ничего не значит.

– Не несколько, – ответил он, заматывая вокруг шеи шарф. – Ты невнимательно слушала. Все. Они все жалуются на усталость.

Лана неопределённо пожала плечами и, поднявшись на носках, поцеловала его.

– Может быть, всё-таки останешься?

Остап помотал головой и молча вышел.

На тротуарах лежал подтаявший снег. Остап долго шёл пешком до библиотеки – не было лишних денег на автобус. Его подержанный ноутбук ещё месяц назад погас и больше не включился.

Остап работал в читальном зале на громоздком, допотопном компьютере, который так ревел и стрекотал, будто помнил язык динозавров. Каждую картинку этот увалень загружал по две минуты, а запуск видео, похоже, вызывал у него несварение процессора.

В библиотеке пахло детством. Может, из-за книжной пыли или потрескавшейся мебели.

Здесь Остапу никогда не было одиноко. Он отдыхал. От больницы, от дома, от людей.

Остап занялся проблемой усталости не только потому, что за последние годы испытал все её виды на себе. Люди вокруг стали рассеяннее. Медперсонал чаще совершал грубые ошибки. Уже несколько раз за последние две недели больным вводили не те лекарства или не в той дозе. Оставлять пациентов с подключённой капельницей и забывать о них превратилось чуть ли не в норму. Работая одновременно в двух местах, Остап начал замечать, что санитары, медсёстры и врачи стали вялыми, апатичными и сонными, причём их состояние не менялось день ото дня. Казалось, кто-то переключил тумблер, поставил колесо настройки человеческой активности на минимум, и все люди теперь живут вполсилы.

С пациентами творилось то же. В стационаре они много спали и подолгу лежали в постелях. Очень редко больные в палатах переговаривались и общались, словно на это ни у кого не было сил.

У Остапа регулярное переутомление не только не притупило внимания, но и заставило острее ощущать бессилие в других людях. Когда он видел усталых, он словно оказывался на их месте и знал, что они сейчас должны ощущать туман в голове, слабость в конечностях, рассеянность мыслей и притупление чувств.

Однако не все чувства проявлялись скудно, одна эмоция в последнее время встречается всё чаще – гнев. Пациенты не только стали рассеяннее, они стали раздражительными, недовольными, часто грубили медсёстрам и врачам по малейшему поводу. Медперсонал тоже не проявлял чудеса терпения – пациентам отвечали грубостью на грубость, сердились на любое нарушение больничных правил, и в таких условиях было удивительно, как люди вообще выздоравливают?!

Когда-то давно Остап читал, что чувство гнева помогает выжить тяжёлым больным, помогает им бороться за свою жизнь. Также он выяснил, что раздражительность – первый признак хронического переутомления.

«И если исходить из этого, – думал он, – значит, то, что творится вокруг, очень тревожный сигнал».

Особенно его волновал тот факт, что усталость стала всеобщим явлением. Раньше такие жалобы были характерны для работников со скачущим сменным графиком, для пожилых людей, для женщин на последних сроках беременности или в период климакса, для пациентов с хроническими инфекциями, депрессивными психозами и больных раком. Но как объяснить подобное состояние у всех остальных? На усталость жаловались подростки, дети, девушки и молодые люди, безработные, свободные от обязательств, выспавшиеся и здоровые, – все те, у кого сил должно быть больше всех.

«А как же я сам?» – размышлял Остап и не мог сказать ничего конкретного. Он только знал, что уставал и до того, как в Мичуринске произошли странные перемены, и после этого. Если бы у него был шанс отдохнуть неделю-другую, понять своё состояние, ответ, наверное, нашёлся бы, но такой возможности жизнь ему пока не предоставила.

Тем временем проблема продолжала усугубляться и для Остапа превратилась в глубоко личную: некоторые люди, с которыми он близко общался или работал, стали совершенно невыносимыми. Они взрывались по малейшему поводу, постоянно жаловались на жизнь и были недовольны всем, что бы ни происходило вокруг. Слишком хорошо молодой человек ещё помнил время, когда таких людей были единицы.

Сейчас Остап изучал последние статьи, посвящённые феномену усталости. Таких статей оказалось очень мало, определение же самого этого явления выходило обширным, неоднозначным. Большая часть работ была посвящена мышечному утомлению, другие авторы рассматривали усталость как фактор, сопутствующий некоторым инфекционным болезням, диабету, стрессу, депрессивному состоянию и нарушениям функций щитовидной железы. Было несколько интересных работ, рассматривающих её как некий защитный механизм – тревожный сигнал, предшествующий началу нарушения обмена веществ в организме и свидетельствующий о снижении иммунитета.

Почему-то многие исследователи относили усталость к симптомам, которые сопутствуют заболеваниям, но никак не объясняли сам симптом.

Об эмоциональной и умственной перегрузке упоминалось вскользь или вообще не упоминалось, словно эта тема была за гранью научного познания.

Периодически старый компьютер с громоздким монитором «зависал» и отказывался открывать новые окна. Остап терпеливо ждал, задумчиво глядя в окно, где сыпал мелкий снег и, опустив головы, брели по улице редкие прохожие. Библиотека пустовала. В соседней комнате поскрипывала стулом библиотекарь. Обычно в это время она раскладывала на экране пасьянс.

Когда «механический динозавр» Остапа снова оживал, молодой человек начинал стучать по стёртым засаленным клавишам.

О синдроме хронической усталости впервые стали упоминать ещё в середине девятнадцатого века. Но только в 1988 году в США Центр по контролю заболеваний в Атланте выделил его как самостоятельное заболевание. Поводом для этого послужило внезапное увеличение числа больных с жалобами на постоянную тяжёлую усталость. Врачи отмечали ухудшение физического и психического состояния пациентов без видимых на то причин. Задолго до этого синдром был отмечен в ряде других стран и городов: в Исландии, Лондоне, Флориде. Под похожим названием его отмечали в России в период восстановления после Великой Отечественной войны. Чаще всего синдром не ограничивался ни географией, ни возрастом и встречался у совершенно разных социальных групп. Но даже при вспышках этого заболевания (которое и заболеванием-то многие врачи отказывались считать) частота его составляла от десяти до сорока случаев на стотысячное население.

Пускай в Мичуринске Остап наблюдал лишь небольшую группу людей, но он готов был поспорить, что практически все, с кем ему удалось поговорить, жаловались на усталость. Расстройство сна, необъяснимая мышечная слабость, головные боли, раздражительность и сниженная концентрация внимания, ухудшение памяти, потеря аппетита, длительное бессилие даже после отдыха и сна. У некоторых встречались ещё утолщение лимфатических узлов и повышение температуры. Конечно, эти симптомы могли сопровождать разные заболевания, и больные, приходя за помощью по другим поводам, жаловались на такое недомогание как бы между делом. Но Остап беседовал и со здоровыми людьми – в магазинах, в кафе, на остановках, и зачастую эти люди, найдя в молодом человеке внимательного слушателя, щедро изливали ему свои жалобы.

Получалось, что упоминают они похожие симптомы. Многие стыдились своего бессилия, особенно мужчины среднего возраста. Другие пытались не замечать навалившуюся усталость и побеждать её усилием воли, увеличением нагрузки, но от этого становилось только хуже. Третьи сразу же поддавались усталости и отлёживались в постели. К последним относилась и мать Остапа, которая снова перестала готовить и ухаживать за собой и целые дни проводила на диване перед телевизором или с газетой в руках.

Как ни спорили с ним коллеги, как ни убеждала его Лана, усталость отныне носила массовый характер.

«Люди словно перестали восстанавливаться», – напряжённо думал Остап, глядя, как стоящие на парковке автомобили медленно заносило снегом. Вот так же мягко и постепенно город окутывает сон разума – странная летаргия. Она прячет правду и делает тех, кто хочет её откопать, с каждой минутой слабее.

Сегодня Остап как никогда хотел вырваться из города, посмотреть, что происходит с остальным миром. Что, если синдром хронической усталости, названный некогда «неврастенией», стал уже эпидемией и поражает другие города и страны?

Он откинул от себя эту мысль, помотав головой. Как такое может быть? Ведь это не вирус, не бактерия. Не нужно фантазировать. По центральным каналам, наверное, уже давно сообщили бы об этом.

«Неужели? – тут же ворвалась в голову острая, как игла, мысль. – С чего бы им сообщать? Чтобы посеять панику? Да и кто обратит внимание на то, что люди, пусть даже и все, чувствуют обычное недомогание?»

Именно так говорили Остапу опытные врачи: обычное недомогание. Но он почему-то никак не мог смириться с этим определением.

Он взял чистый лист, выписал основные факторы, вызывающие хроническую усталость, и стал добавлять комментарии:

«1. Частые и длительные стрессы.

Что есть, то есть! Но многие ли проживают жизнь без них? Наверное, таких людей почти не осталось на земле. В нашем городе, например, нет войны, голода, перенаселения. Всё тихо и спокойно. Тем не менее люди ссорятся, волнуются за близких, переживают из-за пустяков. Придётся пока отмести этот вариант.

2. Монотонная напряжённая работа.

Ха! Назовите мне работу, которая не была бы напряжённой и монотонной. Я такой ещё не встречал! К тому же работа осталась той же самой, какой была до… хм… странных перемен.

3. Неподвижный образ жизни при избыточном питании».

Остап остановился, постучал по столу ручкой.

«На усталость жалуются даже те, кто ведёт подвижный образ жизни и правильно питается», – написал он, но на всякий случай поставил напротив этого комментария знак вопроса и несколько раз его обвёл.

«Помогают ли регулярные физические нагрузки бороться с СХУ[1] или усугубляют его? Проверить», – дописал Остап.

«4. Неблагоприятная экология, нарушение гигиенических условий проживания.

Конечно, мог быть выброс радиоактивных веществ в атмосферу или загрязнение воды и воздуха от одной из многочисленных фабрик, но эту информацию, скорее всего, скроют, и пока я не в состоянии её проверить. Тем не менее можно было бы использовать счётчик Гейгера и сделать анализ местной воды, так как фактор, видимо, продолжает действовать.

5. Отсутствие жизненных перспектив, личных интересов».

Он снова замер, раздумывая над последним пунктом, и поймал себя на том, что думает не о проблеме, а о себе. Неужели и это может приводить к хронической усталости?

Были ли у Остапа жизненные перспективы в этом городе? Вспоминал ли он хоть изредка о своих личных интересах? Он не мог ответить. Остап вспомнил, как Лана спросила его о цели в жизни, и единственное, что он тогда сумел сказать на это: «Я хочу уехать отсюда». Неужели это всё, чего он хочет? «Пообещай, что не станешь серым скрюченным человечком», – попросила она. Может быть, его собственная усталость происходит именно из этой проблемы: он проживает жизнь бесцельно? У него заныло под сердцем так, что пришлось растирать грудь ладонью.

«Сложно проверить», – подписал Остап единственный комментарий к последнему пункту и поднялся из-за стола.

Когда он вернулся домой, квартира выглядела так, как он оставил её с утра: грязная посуда наполняла раковину, одежда разбросана по полу.

Конечно же, мать снова весь день провела в постели! Но когда он вошёл в комнату, то не обнаружил её там.

Остап пошёл в ванную – дверь была заперта. Он позвал мать. Никто не ответил.

«Обиделась на меня, – подумал Остап, – ведь я провёл выходной с Ланой, а не с ней». Он позвал снова, подёргал ручку. Слышно было, как капает вода из крана. Беспокойство усилилось. Остап два раза стукнул кулаком, хотел уже выбить дверь плечом, как вдруг услышал тихий плеск.

– Это ты, сынок?

– Я. Ты что, опять задремала в ванной?

Она прокашлялась, ответила хрипло:

– М-да, вроде того…

– Мама…

– Всё в порядке. Я скоро выйду.

Остап вздохнул и понуро побрёл на кухню, по пути собирая разбросанные вещи и пытаясь привести квартиру в порядок. Больше всего его почему-то раздражали пачки от сигарет. Пока он готовил ужин и мыл посуду, наступил вечер. Остап думал о сегодняшнем разговоре с Ланой – что, если она права и все его навязчивые мысли о глобальной усталости всего лишь выдумка? Может быть, ему так проще: считать этот постылый город средоточием отчаяния, чёрной дырой, высасывающей из людей силы? Может быть, нужно просто наладить свой график, прийти в себя и немного отдохнуть – глядишь, солнце засветит ярче, пешеходы на улицах снова заулыбаются.

«А как же люди? – думал он. – Как же больные, жалующиеся на одни и те же симптомы? Просто совпадение?»

Так и не определившись, Остап лёг спать необыкновенно рано, надеясь, что новый день принесёт ему хоть какие-нибудь ответы.

И когда этот день наступил, он действительно получил ответы, но совсем не на те вопросы, которые сам себе задавал.

Рано утром он, как обычно, доехал до городской больницы и зашёл с чёрного входа в терапевтическое отделение, прошёл по длинному коридору и постучался в кабинет заведующего.

– Входите, – раздался угрюмый голос.

Тёмная грузная фигура Альберта Викторовича стояла у тусклого окна. Его тяжёлое мокрое пальто висело у входа на вешалке. На докторе был пожелтевший от времени халат, каких уже, наверное, не выпускают.

– Вы опоздали, молодой человек.

– Я думал, утренний осмотр в восемь, – попытался возразить Остап.

Доктор не повернулся, его голос зазвучал жёстче:

– Тридцать лет я прихожу на работу к семи. Врач должен быть подготовлен к предстоящему дню, а не врываться к пациентам в самый последний момент. У нынешней молодёжи, я вижу, никакого чувства пунктуальности. Да и перерабатывать вы не любите. Всё, что вас волнует, – деньги…

Остап открыл рот, затем нахмурился и только молча сжал зубы.

– Сегодня нужно будет задержаться до пяти. Пациентов прибавится.

– Вы же знаете, у меня ещё смена в психиатрической по вечерам. Я… я предупреждал, когда пришёл сюда.

– Предупреждали. Что толку от этих предупреждений, когда у нас не хватает персонала?

Альберт Викторович медленно приблизился к дубовому столу и сел, положив тяжёлые руки перед собой. В такой позе Остап чаще всего и видел своего начальника. Ещё никогда до знакомства с ним не встречал он такого мрачного, разбитого жизнью человека. Сотрудники боялись и избегали Альберта Викторовича, а пациенты мирились с тем, что другого врача у них не будет. Это был стареющий крупный мужчина – грозовая туча за письменным столом. Вся его сутулая тяжёлая фигура будто бы вросла в кресло, руки узловатыми корнями легли на столешницу и шевелились редко, только чтобы перекладывать с места на место бумаги, папки, снимки и делать записи в тетради. На осмотры он почти не выходил, с больными говорил бесцветным монотонным голосом, словно каждая их жалоба была для него чем-то несущественным. Остап чувствовал, что присутствие пациентов тяготит Альберта Викторовича, что невыносим ему и молодой помощник, и медсёстры, и любой другой человек, который находится с ним в одном помещении.

Остап думал: изменился ли Альберт Викторович, с тех пор как при странных обстоятельствах Мичуринск окутало невидимое облако усталости? И ему казалось, что нет, – его начальник был таким сварливым и утомлённым всегда.

Альберт Викторович был недоволен, когда ему приходилось что-либо объяснять. Он понимал, что сам не справится с тем объёмом работы, который ему выпадал ежедневно, и, наверное, только поэтому мирился с присутствием молодого помощника. Остап быстро смекнул, что начальнику лучше не задавать вопросов, но время от времени вынужден был обращаться к нему за советом.

Сложный характер Альберта Викторовича не сильно смущал Остапа – он успел оценить профессионализм пожилого врача. Тот огромный багаж практических знаний, который хранил в своей голове доктор, поражал. Довольно часто он точно диагностировал заболевания ещё до того, как получал на руки снимки и заключения. То, над чем Остапу приходилось ломать голову, он определял скучая, словно все болезни на планете были давно известны ему.

Несколько раз Альберт Викторович будто бы вспоминал, что его молодой помощник ещё учится, и показывал Остапу результаты анализов и снимки. Если Остап точно и быстро ставил диагноз, терапевт, ничего не отвечая, делал в тетради пометки и продолжал разговор с пациентом. Но если фельдшер затруднялся ответить, доктор гневно дёргал себя за ворот, словно спасаясь от удушья, и начинал почём зря ругать и современное образование, и медицинские институты, и самого Остапа.

Слова заведующего иногда задевали молодого человека за живое, но он старался гнать от себя обиду. «Я не хотел бы стать похожим на него, – думал Остап, глядя на сгорбленную фигуру за столом, – но, если у меня будут знания, которые есть у этого человека, я стану хорошим врачом. Поэтому остаётся просто учиться».

И Остап учился быстро, пропуская колкие замечания мимо ушей. Он знал, что только один существенный недостаток не даёт его начальнику стать первоклассным доктором – полное безразличие к пациентам. Все они давно слились для него в серую массу, в бесцветный поток симптомов и диагнозов. Как бы ни был богат опыт Альберта Викторовича, рано или поздно он должен был ошибиться, потому что почти не слушал больных и почти не осматривал их. И Остап верил, что однажды ему удастся обнаружить то, чего опытный доктор не заметил, и предотвратить трагедию, которая может случиться из-за врачебной ошибки.

Когда они вместе пошли на утренний осмотр, что бывало довольно редко, Остап набрался смелости и спросил:

– Вы заметили, Альберт Викторович, что почти все пациенты жалуются на усталость?

– Заметил. Если бы вы учились, а не играли на лекциях в телефон, то знали бы, что чувство усталости сопровождает многие инфекции.

– Как вы это объясните?

– Что тут объяснять? Организм тратит огромное количество энергии на поддержание усиленной работы иммунной системы. Естественно, больной ощущает слабость.

– А как же быть с теми, у кого нет инфекций?

Альберт Викторович остановился, впервые за разговор посмотрел на Остапа тяжёлым взглядом и сказал:

– Не забивайте голову этой психологической ерундой, молодой человек. Желаете знать моё мнение? Усталость – невнятное и обширное понятие, которое и симптомом-то не назовёшь. Её не измеришь и не взвесишь. Если вы хотите стать нормальным врачом, смотрите на физиологические характеристики. Анализ мочи и крови расскажет вам больше, чем жалобы пациентов. Тем более что жалуются они постоянно…

Он шагнул в палату, тем самым отсекая любые другие вопросы.

Медсестра у входа в палату передала карточку:

– Новый больной. Положили у окна.

Больным оказался парень, чуть старше Остапа. Осунувшийся, бледный, с русыми волосами, он по-детски пугливо сел на кровати, когда вошли врачи. В этот момент его лицо так не подходило к широким плечам и мускулистой шее.

– Рассказывайте, что случилось? – пробасил Альберт Викторович.

Парень потерялся, задвигал беззвучно губами, разглядывая мрачное лицо заведующего отделением.

– Мне… – начал он.

– Ну?!

Парень снова умолк.

– Вас пугают врачи? – спросил Остап.

Пациент кивнул, вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони.

– Да. П-простите. С детства страх. Удаляли абсцесс в горле, когда я м-мальчишкой был, и вот я с тех пор…

– Мы пока ничего удалять не будем. Поверьте. Но чем быстрее вы нам расскажете, что с вами, тем быстрее мы уйдём.

– Х-хорошо, – парень попытался улыбнуться, бросил нервный взгляд в сторону Альберта Викторовича, с шумом выдохнул. – В общем… уже несколько дней я как пришибленный, с утра не могу подняться с кровати, только встану – вся комната ходит ходуном. А ещё дышать тяжело и отдаёт в сердце. Может, сердечный приступ?

Доктор хмыкнул:

– Тогда бы вас уже не было в живых. Несколько дней приступ не длится.

– Что же тогда со мной?

– Вопросы задаю я, и диагнозы ставлю тоже я. Профессия?

– Я спортсмен. Биатлонист. У меня серебряная медаль…

– Ваши медали меня не интересуют. Отвечайте кратко и по делу, ясно?

– Ясно, – на бледном лице парня выступил румянец.

– Сейчас головокружение есть?

– Немного.

– Боль при вдохе усиливается?

– Кажется, да.

– Кажется?

Парень глубоко вдохнул, поморщился.

– Да, так сильней болит.

– Цирк… – процедил сквозь зубы Альберт Викторович, открывая карточку и копошась в ней.

– Что? – не понял больной.

– Рентген делали?

– Да, при поступлении.

Доктор вытащил из папки снимок грудной клетки, коротко взглянул.

– Что там? – не выдержал Остап.

– Цирк, – повторил заведующий и протянул снимок Остапу.

Даже студент-второкурсник без труда определил бы вид травмы, который показал рентген.

– Вы падали?

– Не помню.

– Не помните?

– Знаете, сколько раз случается падать на тренировках. Особенно когда идёшь по третьему кругу! Да, может быть, и падал.

– Перелом ребра, – сказал Остап, возвращая снимок доктору. – Но почему пациент попал к нам?

– Обычная путаница в приёмной. Цирк, как я уже сказал. Больной пожаловался на затруднение дыхания, вот они и струхнули. – Альберт Викторович зашелестел бумагами. – Они даже заключение не удосужились приложить к снимку, даже не взглянули на него. Всё вешают на нас.

– А что со мной? – нерешительно вставил биатлонист.

Альберт Викторович, глядя куда-то в стену, мимо собеседника, сказал:

– Вы здесь по ошибке, молодой человек. Любой школьник знает, что с подобными проблемами обращаются в травмпункт, а не в больницу. Я думал, спортсменов учат элементарной медицинской грамотности.

– Но… – парень приподнялся на локтях, – мне было по-настоящему худо…

– Вы упали, сломали ребро. Потом, наверное, измотались на тренировках. С такой травмой, как у вас, не остаются в стационаре. У нас не хватает коек. Вам выпишут направление к хирургу в поликлинику, после этого отправляйтесь домой.

С этими словами Альберт Викторович, сказавший и так уже больше обычного, пошёл к выходу.

Остап задержался и ещё раз взглянул на парня. Биатлонист выглядел скверно: под глазами темнели круги, глаза красные и воспалённые.

– Поднимите рубашку. Я осмотрю место ушиба.

На коже под левым соском виднелся едва заметный фиолетовый кровоподтёк.

– Неужели вы не видели синяка у себя на теле, Андрей? – Остап прочитал имя на карточке, сел рядом, придвинув стул.

Парень откинул голову на подушку, закрыл глаза. На шее задёргался кадык.

– Далось вам это ребро!

– Значит, вы действительно не помните, как упали?

Андрей крепко сжал зубы, затем сел на кровати и обхватил голову руками.

– Последнее время со мной творится что-то не то. Я начал терять вес, едва укладываюсь в зачётное время на дистанции. О рекордах и говорить не приходится. Да какие там рекорды – мне не заставить себя выйти на гонку!

– Что случилось?

– Я не знаю! Думаете, если бы я знал, то пришёл бы к вам?! Уж простите за прямоту, но я с детства ненавижу врачей и больницы.

– Зачем же вы пришли?

– Потому что я думал, мне здесь помогут! Я был лучшим в команде – теперь мои силы тают на глазах. Этот слабак Альвидас, который всегда плёлся последним, стал обгонять нас, как малых детей.

Спортсмен потёр ушибленный бок.

– Подрались? – догадался Остап.

Андрей кивнул.

– Альвидас тоже биатлонист, как и вы?

Парень цыкнул:

– Он ещё новичок. Перевёлся к нам недавно. Не мог он так быстро поднять свои результаты. Просто мы стали медленнее.

– Кто «мы»?

– Вся остальная команда. Будто кто-то спутал карты и дал самому слабому все козыри, а нас оставил с носом.

Остап поднялся, прошёлся туда-сюда по палате.

– Стало быть, в последнее время почти вся ваша команда стала показывать низкие результаты?

Парень сонно моргнул. В его лице на секунду мелькнуло недоумение:

– А вам-то что?

Остап остановился, прямо посмотрел на собеседника:

– Скажем так: не вы первый и не вы последний, кто жалуется мне на тяжёлую усталость.

– Во-во, – кивнул спортсмен, – именно что «тяжёлую».

– Разве раньше после соревнований или усиленных тренировок вы не ощущали подобного состояния?

– То-то и оно, – парень медленно, с трудом поднялся, – отходняк – дело привычное. Мне хватало трёх дней, чтобы даже после сложных побед вернуть форму, а сейчас я уже несколько недель не могу в себя прийти. Тренер сказал: пока не восстановишься, на трассу не пущу, – а мне только хуже…

– Значит, вы уже давно не тренировались?

Андрей затравленно оглянулся, словно боялся, что его подслушают или Альберт Викторович вернётся и кивнул.

– Ясно, – Остап скрестил руки на груди и снова заходил туда-сюда по палате. – У вас есть результаты анализов?

– Я сдавал мочу и кровь перед поступлением сюда.

– Давайте посмотрим.

Остап полез в карточку, долго, хмурясь, разглядывал таблицы общего анализа крови. Спортсмен встал за спиной, выглядывал из-за плеча, силился понять незнакомые столбцы цифр и надписей.

– Что? Всё плохо?

Остап неловко кашлянул в кулак:

– Нет. Всё в порядке. Скорость оседания эритроцитов чуть выше нормы. Но это не критично. Такое бывает от стрессов или переутомлений… – он осёкся. – К сожалению, с такими анализами мы не сможем вас оставить. У нас действительно довольно много тяжёлых пациентов, которые нуждаются в постельном режиме…

– Это я уже понял, – сказал Андрей, сгребая вещи с тумбочки. – Скажите только, что мне делать. Врачи не считают меня больным, а я чувствую себя так, словно по мне проехался асфальтоукладчик.

Остап взял собеседника за рукав, заглянул в глаза и заговорил быстро, взволнованно:

– Я думаю, у вас синдром хронической усталости. Большинство врачей скажут, что всё это глупости, что это даже не заболевание, но я много читал об этом и считаю, не всё так просто. Понимаете, пока есть рак, СПИД, диабет, пока есть тяжёлые больные, никто не станет обращать внимание на такую мелочь. Мы не всегда справляемся даже с тем, о чём имеем представление… Что я говорю…

Остап с шумом сглотнул.

– Нет, продолжайте, – сказал Андрей, с интересом вглядываясь в лицо собеседника, – глядишь, я перестану бояться врачей!

В палату вошла сестра:

– Ося, Альберт Викторович зовёт.

– Сейчас иду! Послушайте, – продолжил Остап шёпотом, наклоняясь к самому уху спортсмена, – про синдром хронической усталости известно крайне мало. Вы можете попробовать разные терапевтические процедуры, возможно, какие-то принесут вам облегчение. Наладьте режим дня, побольше спите, чаще пейте воду и принимайте витамины. Запишитесь на курс массажа, занимайтесь любимыми делами, которые приносят радость. Если есть возможность, отправьтесь к морю, в какой-нибудь санаторий. Что вы смеётесь? Поверьте, это сейчас важно для вас. И не бросайте тренировок, слышите? Просто не усердствуйте пока. Умеренная физическая нагрузка тоже может помочь…

Андрей неторопливо кивнул:

– Спасибо, доктор.

– Я… я ещё не доктор.

– Тем не менее вы единственный, кто посоветовал мне хоть что-то дельное…

Он протянул руку, и Остап пожал её. Спортсмен, не отпуская ладони Остапа, наклонился вперёд и прошептал:

– Значит, вы тоже чувствуете это, доктор?

– Я не… Что именно?

– Что со всеми нами творится какая-то дрянь.

По спине Остапа побежали мурашки. Он коротко кивнул пациенту и быстро вышел в коридор.

Как и предсказывал Альберт Викторович, отделение к середине дня было переполнено. Не хватало медперсонала, из приёмной время от времени доносились недовольные возгласы. Среди вновь поступивших больных было много пьяных, а некоторые из тех, кто был совершенно трезв, не многим отличались от выпивших.

Пациенты в палатах почти не разговаривали друг с другом, лежали молча, не читали, не смотрели в смартфоны – словно всё на свете перестало их занимать. Приёмная уже не единожды присылала пациентов по ошибке. Ошибались и сами больные – были те, кто переусердствовал с самолечением, принял не те лекарства, кто по рассеянности обварился кипятком или из-за лени не пришёл вовремя к хирургу с серьёзными осложнениями.

Всё это Остап уже видел когда-то, но не в таких масштабах. В пятом часу, когда он понял, что на вечернюю смену в психиатрическую больницу ему придётся опоздать, он набрал телефон своего приятеля Градуса:

– Гриш, слушай, я тут зашиваюсь, не смогу тебя подменить. Задержишься на пару часов?

– Пару часов! Слушай, братан, не мучь меня! Ты же знаешь, как мне тяжело сидится с психами! Я весь чесаться начинаю. А они ещё сегодня сами не свои!

– Гриш, пожалуйста, я просто так не прошу…

– Ты разбиваешь мне сердце, братан! Ну ладно, я подстрахую.

– Хорошо, спасибо.

Остапу удалось уйти только в шесть. Это значило, что он не успевал заехать домой, перекусить и проверить, как там мать.

Он позвонил ей, когда выходил из больницы. Она ответила почти сразу:

– Привет, сынок. У тебя снова аншлаг?

– Да, мам, извини.

– Ну, не переживай. Сегодня я вполне справляюсь сама.

– Чем это ты там гремишь? Решила обед приготовить?

– Да. Надоело лежать без дела.

– Это здорово, мам. Как ты себя чувствуешь?

– Не хуже и не лучше. Так, сносно. Но… Надеюсь ещё погулять на твоей свадьбе.

Остап чуть не выронил телефон.

– Мам, перестань, какая ещё свадьба?

В трубке послышался её хриплый смех. И он представил себе её лицо, так редко улыбающееся.

– Ты мне ничего не рассказываешь про свою девушку. Может, хотя бы к нам в гости её пригласишь?

– Ещё успею, – ответил Остап, смутившись.

– Остап.

– Что?

– Нехорошо заставлять такую красотку ждать.

– Она и не ждёт… Что? Откуда ты знаешь, что она красотка?

– Когда у тебя телефон звонил, я видела её фотографию.

– Ладно, слушай, давай не будем об этом.

– Не сердись. Познакомишь нас, когда захочешь. В последнее время мне совсем тоскливо одной…

Мать замолчала, и Остапу показалось, что она в тысяче километров от него, в безлюдной, выжженной солнцем пустыне. Он хотел как-то поддержать её, но не нашёл слов. А настроение у мамы вдруг переменилось – она мечтательно вздохнула:

– Может, ты и прав? Однажды наша семья станет больше, мы всё-таки решимся уехать отсюда, начнём новую жизнь. Как ты думаешь?

Остап вздохнул:

– Может быть. Мам?

Он посмотрел на экран – связь прервалась, телефон разрядился. Остап убрал его в карман и зашагал по улице в сторону психиатрической лечебницы. Он чувствовал, как после тяжёлого дня на него давит свинцовая, невидимая глазу, туча усталости.

Градус встретил его у входа. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, и когда Остап вошёл, чуть ли не силой начал снимать с того куртку.

– Что?

– Пойдём скорее. Ты не представляешь, что тут у нас творится! Для санитаров рай обетованный, а кому-то диссертация.

– Да говори ты по делу!

– Нечего говорить. Сейчас сам увидишь.

Приятели поднялись по лестнице в общую палату. Сначала Остап подумал, что все пациенты смотрят какое-то захватывающее представление – так неподвижно они сидели, но оказалось, что они уставились в потолок и застыли в странных позах, словно играли в игру «Море волнуется, раз…», да так и остались обездвиженными. Видимо, это продолжалось уже давно, потому что санитары почти не обращали на них внимания – занимались своими делами, пили в подсобке кофе.

– Так только на нашем этаже? – спросил Остап.

– Шиш! По всей больнице.

Градус подошёл к одному из больных, бородатому мужичку с залысиной, похожему на Диогена, и поднял его руку. Конечность не упала, но осталась висеть в воздухе.

– Каталепсия, – медленно проговорил Остап. – У всех? Но как такое возможно?

Градус пожал плечами:

– Есть и те, кто в норме.

– Лекарства проверили?

– Первым делом. Но мы так ничего и не нашли. Папа в ярости. Ждём проверки.

Остап выругался. Подошёл к Диогену и с трудом опустил его руку.

– Можешь показать мне тех, кого это не коснулось?

– Кого тебе показывать? Их всего двое.

Градус повёл его по больнице, рассказывая, как все переполошились, когда утром пациенты словно по щелчку превратились в восковые фигуры. Остап слушал вполуха: какое-то тревожное предчувствие терзало его изнутри.

Его волновали застывшие пациенты, волновал переполненный стационар, биатлонист в палате, который спросил: «Вы тоже чувствуете, что с нами творится какая-то дрянь?» – и ещё его беспокоил прерванный разговор с матерью. Почему-то именно этот обычный разговор сейчас тревожил больше всего.

– Эй! – позвал Градус, помахав перед его лицом рукой. – Ты вообще меня слушаешь? Пришли.

Он подвёл Остапа к окошку в двери, ведущей в небольшую палату.

– Загляни.

По комнате ходил, сложив руки за спиной, невысокий хмурый человек, что-то бормотал про себя. Затем сел на койку, потянулся, сладко зевнул, взял книгу и начал читать.

– Я его не знаю.

– Новенький. Привезли только вчера. Говорят, что он преступник, который косит под сумасброда. Заходить к нему разрешено только втроём, – Градус напутственно поднял палец.

– Что он такого сделал? – поинтересовался Остап.

– Задушил женщину водительским ремнём.

– Такое возможно?

Градус пожал плечами и повёл его в следующую палату. Остап заглянул в окошко.

За столом сидела сутулая женщина средних лет в больничной рубашке и рисовала что-то мелками на большом листе ватмана.

– Анфиса вела себя хорошо, и мы разрешили ей порисовать, – сказал Градус голосом, которым говорят с маленькими детьми. – Хочешь пообщаться?

Остап кивнул. Они отперли дверь и вошли в палату, женщина спокойно продолжала свою работу.

– Что рисуете? – поинтересовался Остап.

Она обернулась, кокетливо прикрыла рот рукой. Её тёмные немытые волосы обрамляли лицо, как два вороньих крыла.

– Ох, ко мне гости. А я не одета как подобает. Сейчас пошлю слугу за нарядом и шербетом! Эй, Антонио!

Градус едва слышно прыснул.

– Мы ненадолго, – серьёзным тоном сказал Остап. – Просто хотели взглянуть на вашу новую работу и узнать, как вы себя чувствуете.

– О, не беспокойтесь! Когда есть возможность начертать на этом снежном поле свои чувства, я совершенно счастлива! Но рисунок ещё не окончен, мне, право, неловко.

– Нам будет приятно последить за работой мастера.

– Вы мне льстите! – сказала Анфиса и вдруг с остервенением начала заштриховывать что-то на рисунке. Остап заметил на её запястье тонкие рубцы от давних порезов.

– С утра вы не обнаружили ничего необычного?

– Зачем ты её спрашиваешь? – шепнул Градус. – Она всё равно мелет чепуху.

Остап приложил палец к губам: «Тсс, не мешай!»

– Я проснулась абсолютно счастливой! Я поняла: скоро нас всех ждёт свобода! Мне можно будет пойти в магазин и купить столько бумаги и красок, сколько я захочу!

– Вы видели других пациентов?

– Да-да! Я так рада, что они уже готовятся к грядущим переменам!

Остап нахмурился:

– К каким именно переменам?

– Как же? Мир достанется слабым и угнетённым, а сильные падут к их ногам.

– О-о, – простонал Градус, – она наслушалась этого проповедника из четырнадцатой. Говорил я, чтобы их разводили в разные концы коридора.

Остап шагнул вперёд:

– Вы действительно думаете, что мир скоро станет другим?

Она посмотрела на гостей внимательно и снова принялась рисовать.

– Да-да, – сказала она нараспев. – У одних будет всё, у других ничего!

Женщина подняла ватман, и приятели разглядели пейзаж. В больничном окне ночное небо. Странное лиловое свечение среди звёзд, и в нём изогнутые силуэты деревьев. Набросок был выполнен технично, точно. «Профессиональная художница», – понял Остап.

– О, я узнал! – сказал Градус. – Это вид из столовой. И с этим фиолетовым сиянием у вас здорово получилось. Как это вы такое выдумываете?

Художница громко рассмеялась и сказала необычайно сухо и трезво:

– Выдумываю? Нет уж. Всегда рисовала и буду рисовать с натуры. И никакое это не сияние. Это Нечто.

– Нечто?

– Ага. Оно придёт и проглотит сильных. А слабых обнимет и приголубит.

Анфиса, как плохая актриса, обняла саму себя и принялась целовать воздух.

Градус не выдержал и снова прыснул.

«Ему точно нельзя идти в психиатрию», – подумал Остап. Он уже собрался уходить, как вдруг увидел, что художница перестала лицедействовать и во все глаза смотрит на него.

– Значит, ты тоже… – еле слышно прошептала она. – Тоже с нами в одной лодке?

И прежде чем приятели успели опомниться, женщина рванула вперёд и схватила Остапа за руки.

Лиловая пелена на мгновение застлала его глаза, потом из этой пелены, как фейерверки, засверкали жуткие образы. Чёрная мумия на сгоревшей кровати. Лиловый туман. Игрушечный поезд, падающий со скалы в реку. Снова туман. Мать тянет к нему руки. Живое сердце, трепещущее в груди. Кабинет Альберта Викторовича – вся мебель в глубокой тени. Градус, бегущий по снегу и просящий о пощаде. Лана в брызгах стекла. Опустевшие города. Трупы на площадях. Человек, который мучается жаждой, но не может дотянуться до воды. На коленях у него – умирающая девочка.

Остап вскрикнул. Очнулся. Руки сумасшедшей теперь гладили его по голове.

– Бедный-бедный! Потеряешь одну жизнь, спасёшь множество.

Остап отпрянул от неё, споткнулся о порог, чуть не упал. Градус выскочил следом, запер дверь.

– Слышал? Ха! Назвала тебя своим. Хочет, чтобы ты составил ей компанию. Ну что, Ося, примкнёшь? Я слышал, такое часто случается с теми, кто давно работает с психами.

– Заткнись, – тихо попросил Остап.

Голова у него всё ещё гудела. Он приблизился к запертой двери и посмотрел в окошко. Постояв немного, пациентка как ни в чём не бывало вернулась к рисованию.

– Что, взвинтила она тебя?

– Послушай, Гриша, – Остап подошёл к приятелю вплотную, – у меня очень нехорошее предчувствие. Можно от тебя позвонить?

Глупая ухмылка исчезла с лица Градуса, и он протянул мобильный:

– Конечно.

Остап позвонил на домашний, но услышал только короткие гудки.

– Мне нужно домой. Прости.

Остап отдал ему телефон и побежал к лестнице.

– Эй, – услышал он за спиной, – мне вообще-то тоже! И что ты обо всём этом думаешь?

– Не сейчас!

Маршрутное такси пришлось ждать целую вечность. На этот раз Остапу было не до экономии денег, он вскочил в первый подходящий микроавтобус и помчался к дому. Никогда ещё маленький городок не казался ему таким большим. Машина неторопливо катила по улицам, и каждый пассажир, мешкавший у выхода, вызывал у молодого человека приступ бессильной ярости.

«Постой, успокойся, – думал Остап. – Да что со мной? Сбежал с работы, не объяснился с Градусом! Что на меня нашло? Что это было там, в палате? Не знаю. Не знаю! Подожди, не горячись! Ну внушила мне эта пациентка свои параноидальные мысли. Как, зачем – неважно. Просто успокойся и приди в себя!»

Внезапно Остап, обычно спокойный и рассудительный, потерялся от приступа сильнейшего страха. Он пытался, но не мог противиться ему. Его будто бы несло к цели огромной несокрушимой волной.

«Нет-нет. Тут что-то другое. Я должен, должен немедленно попасть домой».

Он выскочил из маршрутки на соседней улице и через две минуты уже вбегал во двор. Пока здания плотной стеной загораживали его дом, Остап не видел ничего необычного, не слышал звуков. Но стоило пробежать сквозь арку, как всё переменилось.

Сначала он услышал голос огня. Только сильный пожар мог издавать такой гул, хруст и звон. Затем тёмный двор, в который он вбежал, озарил кроваво-красный свет. Ожили тени деревьев, запрыгали, заиграли в салки на стенах. Огненные отблески задрожали на оконных стёклах соседних домов. Остап увидел лица людей, глядящих на улицу, заворожённых смертельным театром. Он пересёк детскую площадку, увидел чёрные клубы дыма с искрами, тяжёлые, подсвеченные золотом огня. В них то и дело танцевали клочки ткани или бумаги.

Он ещё малодушно надеялся, что это горит чужая квартира. Но чем ближе молодой врач приближался к подъезду, тем меньше оставалось надежды. Вот уже видны его окна. Кажется, пожар чуть выше. Пускай он будет чуть выше! Остап начал считать этажи, споткнулся о ледяную кочку, чуть не упал, сбился.

Ноги несли его вперёд, дыхание срывалось. Пожарная машина неповоротливым зверем застыла, заехав передними колёсами на тротуар. Она слепила огнями, на её крыше кто-то шевелился, длинная выдвижная лестница терялась в высоте.

Люди толпились поблизости. Остап снова бросил взгляд на дом и на этот раз безошибочно узнал окна своей квартиры, которые глядели на него пылающими прямоугольниками.

«Да, это мой дом, – вяло подумал он, – так и есть». Его ноги стали деревянными. Он остановился, загипнотизированный пожаром. Огонь вдруг потускнел, облако дыма стало гуще и, казалось, сейчас заполнит всю улицу. Тушат! Тушат.

«Мама!» – сверкнула в голове мысль, и ноги снова понесли его вперёд.

Кто-то выкрикнул его имя, затем дёрнул за рукав на куртке. «Сейчас я повернусь, а мама в толпе. Конечно же, она успела выйти, когда начался пожар!»

Он обернулся и не сразу признал в кричащем ему силуэте Лану.

– Я звонила тебе, но ты не брал трубку!

– Что ты тут делаешь? – выдавил он из себя.

– Кто-то выложил прямой эфир про пожар, я открыла телефон и узнала твою улицу… – донёсся до него взволнованный голос, но он уже не слушал, высвободил руку и побежал вперёд.

– Мне туда.

Он, как сонный, прошёл сквозь толпу, перешагнул через ограничительную ленту, ступил на пустой тротуар, весь залитый водой.

– Стой! Куда?!

Кто-то схватил его за плечи. На этот раз хватка была крепкой, мужской.

Остап обернулся и узнал соседа. Это был жилистый худой мужчина с густыми усами, с обветренным смуглым лицом. Верхней одежды на нём не было, только старая клетчатая рубашка – на ногах стоптанные тапки. В зубах он держал смятую потухшую сигарету и, когда говорил, перебрасывал её от одного угла рта к другому. Остап, как заворожённый, глядел на эту сигарету.

– Нельзя туда, сынок, понял?!

Губы Остапа произнесли два неразборчивых слога. Он попытался высвободить руку.

Сосед сильнее потянул его назад:

– Не дури!

– Где она?

– Там. Небось, уснула, прикуривши. Слышь? Всё сгорело начисто…

Шум огня наверху утих, только густой дым валил из почерневших рам, по стенам бежала струями тёмная вода.

Остап больше не сопротивлялся, казалось – его сердце сейчас взорвётся и он умрёт.

– Чуть нас всех не спалила… – пробубнил сосед.

«Почему её?! – думал Остап. – У меня и так никого больше нет!»

Лана догнала его, схватила за руку, отвела в сторону.

– Поплачь, – повторяла она, – поплачь, поможет!

Но он не мог и не хотел плакать.

«Сигарета её всё-таки убила», – мелькнула мысль.

Лана прижималась к нему, говорила что-то, гладила лицо, но Остап окаменел.

В какой-то миг он напомнил себе пациентов, замерших в холле психиатрической больницы.

Молодой человек поднял глаза вверх – едкий столб дыма поднимался в небо, и над крышами домов на мгновение возникло лиловое сияние.

Тусклое, призрачное, оно исчезло так же внезапно, как появилось.

[1] Синдром хронической усталости.

Новое тело

– Почему так холодно? – спросила Нелли, стуча зубами.

– Ничего не холодно! – ворчливо ответила няня, но тем не менее встала и прикрыла окно. Затем вернулась в кресло, положила могучие руки на подлокотники и снова нахмурилась.

– Ну что ты, Жанна?! – воскликнула девочка. – Тут радоваться н-надо.

– Чему это мне радоваться? Бред какой-то… То ты ничего не чувствуешь – хоть пытай! То за одну ночь становишься принцессой на горошине. Чудо чудное!

Нелли с носом укуталась в плед, который принесла няня. Кожа зудела, всё тело покалывали крохотные иголочки. Почему она раньше не замечала, какой этот плед колючий и вредный?

– Не чеши, а то расчешешь до крови!

– Не расчешу. Я теперь всё понимаю.

Нелли обманывала. Она не понимала, что творится с её телом. Оно будто бы обновлялось. С ним происходили какие-то превращения. Волны новых ощущений вливались от всех рецепторов кожи, и девочке казалось, что она парит у самого потолка. Да, прежде она была гусеницей в мире бабочек, а ночью окуклилась и теперь тоже должна стать бабочкой. Она всё чувствует! Она нормальная!

Пару часов назад она вопила от той крутящей, ноющей, дёргающей силы, что поселилась у неё в колене. А ободранная ладонь вдруг стала такой… (Нелли не могла сначала подобрать нужного слова) чужой – ладонь стала чужой, хотелось избавиться от неё.

На её крики прибежала няня: волосы всклокочены, на щеке запёкшийся след слюны, глаза как лампочки. Сначала думала, что Нелли притворяется. Потом послушала её причитания и поверила.

– Вот что: нужно сходить к врачу.

– Ура! Идём-идём!

– Подожди. Ещё только пять утра.

Стали ждать рассвета. Девочка в десятый раз рассказывала, как проснулась и почувствовала «что-то» в колене. В пятидесятый раз спрашивала: «Жанна, это ведь боль? Да?»

Няня пожимала плечами, тёрла заспанные глаза: «Наверное…»

Она словно чего-то не договаривала.

За завтраком Жанна опустила ложку в тарелку с кашей, почесала в затылке.

– Это, как его… А раньше у тебя так было?

– Не было.

– А что, если снова… ну… ты перестанешь чувствовать боль? Так ты сразу говори.

– Канефна, – проговорила Нелли с набитым ртом.

Через час они сидели в приёмной. Молодой доктор Перлов-Щербинцев, с красивым пробором и смешными подстриженными усиками, вышел в коридор, пожаловался, что у него сегодня много «маленьких» пациентов, и попросил немного подождать. Он каждый раз повторял при встрече, что очень рад видеть Нелли: ведь она – его особенная пациентка, – а сегодня забыл. Девочка вся сияла, когда это слышала. Вот доктор, наверное, порадуется, когда узнает, что теперь она здорова.

Жанна, вредина, над Нелли подшучивала. Говорила, что доктор благодаря её редкому заболеванию успешно защитил кандидатскую, и поэтому так приветлив с ней.

Нелли впервые услышала об этом, когда ей было шесть лет. Кандидатская представилась ей уже немолодой дамой, которую врач почему-то должен был защищать.

На всякий случай маленькая Нелли поглядывала по сторонам – не появится ли в коридоре эта госпожа Кандидатская. Сейчас выйдет из кабинета в кокетливой шляпке и залопочет: «Ох, доктор, как хорошо, что вы меня защитили! Я вам так благодарна!»

Девочка рассказала о своих опасениях няне, и Жанна смеялась так, что начала икать. С тех пор, уже шесть лет, при каждом походе в детское отделение, няня останавливалась посреди коридора, дёргала Нелли за руку, и, указав на какую-нибудь даму, говорила: «Смотри, вот она! Кандидатская!»

Нелли вынырнула из мыслей, когда дверь распахнулась и из кабинета вышли какие-то карапузы с родителями. Следом появился доктор Перлов-Щербинцев. Улыбка сияла на его лице до тех пор, пока няня не нашептала ему что-то на ухо.

Это был самый странный осмотр из тех, на которых Нелли бывала. Обычно ей приходилось послушно поворачиваться, то поднимать, то опускать руки, а доктор стучал молоточком, покалывал тупой иголкой и задавал кучу весёлых вопросов. Например, падала она или нет, пыталась ли самостоятельно поднимать какие-нибудь тяжести…

Часто во время осмотров Нелли просто болтала с доктором. Его постукиваний и уколов она почти не замечала. Теперь же всякий раз, как только он легонько прикасался к ней, девочка громко вскрикивала, отчего Перлов-Щербинцев то и дело вздрагивал.

– Что? – спросила Жанна, заглядывая доктору через плечо. – Не притворяется? Неужто наша девочка и впрямь…

– И впрямь, – глухо повторил он и посмотрел на Нелли, как на последнего единорога, которому только что обломили рог. – Болевая чувствительность вернулась.

Девочка переводила взгляд с няни на доктора и обратно. А где громкое «Ура!», где фанфары и хлопушки?

Поймав её растерянный взгляд, Перлов-Щербинцев произнёс:

– Поздравляю. Теперь вы можете жить полноценной жизнью.

– Стоп-стоп-стоп, – скороговоркой заговорила Жанна. – Разве такое бывает?

– Да какая разница… – начала Нелли, но няня её перебила.

– Молчи. Видишь, старшие разговаривают. Так что́, доктор, разве такое бывает? Полжизни не чувствуешь боли, и вдруг – раз – всё в порядке.

Врач пожал плечами:

– Мы так мало знаем про анальгезию. Случаев один на миллиард.

– Вы же на эту тему кандидатскую защитили, – сказала Жанна, свирепо щурясь. – И потом, редкий случай у вас перед носом.

«Ну вот, опять эта Кандидатская!» – вздохнула Нелли.

Доктор нахмурился, погладил пальцами тонкие усики.

– Я удивлён не меньше, чем вы. Я знаком со всеми опубликованными материалами о таких больных, но ни в одном источнике не упоминается о случаях исцеления. Люди рождаются с такой особенностью, и их состояние не меняется со временем.

Он обратился к Нелли:

– Случилось что-нибудь особенное, прежде чем ты начала чувствовать боль?

Девочка зажмурилась, вспоминая.

– Да! – воскликнула она. – Я каталась на колесе обозрения!

– Ты и раньше каталась на колесе обозрения, – мрачно парировала няня.

Доктор вздохнул, и Нелли стало жаль его.

– Ещё я упала на камни и ободрала руку.

Он осмотрел её ладонь:

– И ты почувствовала что-нибудь в тот момент, когда упала?

– Ничего не почувствовала.

– Возможно, падение каким-то образом обострило чувствительность…

– Да бросьте! – перебила его Жанна. – Я с ней день и ночь. Девочка постоянно падает и что-нибудь расшибает. У неё талант! Ещё колено не зажило с прошлого раза.

Доктор на всякий случай прощупал колено. Нелли поморщилась и снова вскрикнула.

Чтобы успокоить девочку, он легонько коснулся её руки, от неожиданности Нелли отдёрнула руку.

– Возможно, болевой порог у неё сейчас ещё выше, чем у обычного человека. Мозг приспосабливается к новым условиям, настраивается.

– А колено?

– Колено уже в порядке. Пару дней поболит, и всё. Можно пробовать ходить.

Он бессильно опустил руки.

– Жду вас через неделю на повторный осмотр. Если состояние изменится – сразу ко мне.

Няня запыхтела, пошла к выходу. Девочка повернулась и, чтобы поднять доктору настроение, сказала:

– Классная музыка у вас играет.

– Музыка? – не понял доктор.

– Да. Это Pink Floyd. Мой папа давал мне слушать эту группу.

Перлов-Щербинцев сглотнул, повернул голову в сторону стола. Там в дальнем углу стоял его портфель, во внутреннем кармане которого лежали плейер и наушники. Он подошёл ближе, поднёс ухо к самому портфелю, но ничего не услышал. Достал наушник и вставил в ухо. Протяжный космический вой гитары, мерные удары барабанов. Точно, Pink Floyd. Забыл выключить по пути на работу.

– Как ты… – начал он и осёкся: в кабинете уже никого не было.

Доктор нахмурился, вышел в коридор, увидел крепкую фигуру Неллиной няни, исчезающую за поворотом.

– Нам заходить? – спросила мамаша с младенцем на руках.

Солнце заливало зимнюю улицу. Трескучий ледок ломался под подошвами, словно прозрачный леденец. Нелли что-то насвистывала, пока няня говорила по телефону. Она снова шла на своих двоих – какое наслаждение!

Девочка повернулась, проехалась каблуком по длинной полоске льда, оставив груду осколков.

– С кем ты там говоришь?

Няня поднесла палец к губам, отмахнулась.

– С кем, Жанна?! – не отставала Нелли.

– С твоей мамой, – буркнула няня и стала дальше слушать торопливый взволнованный голос в трубке.

– Я первая хотела рассказать! – девочка скрестила руки на груди, выпятила губу.

Тем временем Жанна закончила разговор. Нелли даже задохнулась от возмущения. Мало того что Жанна первой сообщила маме главную новость, так ещё и поговорить не дала!

– Не строй моську, – небрежно кинула няня, – мама сейчас в аэропорту. Она говорит, что отменили второй рейс. Она прождала почти десять часов и едет обратно в гостиницу.

– Значит, она не приедет сегодня?

– Нет, не приедет.

– И ты ей всё рассказала?!

– Ничего я не рассказала. Времени не было.

Теперь уже Нелли не знала, на что ей обижаться.

– А ещё меня называете бесчувственной! – пожаловалась девочка. – Никому нет дела до того, что у меня случилось.

Няня вздохнула, насупилась и пошла вперёд, толкая перед собой пустую инвалидную коляску.

Нелли остановилась:

– Жанна!

– Ну что ты кричишь?

– Почему ты не рада?

– Я рада. Очень рада.

– Что-то незаметно.

Няня неловко поправила шарф, словно он её душил.

– Я просто живу на свете подольше твоего и знаю, что ничего не даётся даром.

– Ты что, боишься?

– Конечно, боюсь. Вдруг всё возьмёт и вернётся. Однажды утром ты схватишься за горячую сковороду и снова ничего не почувствуешь. Не хочу я видеть твои слёзы.

Девочка остановилась, подумала. Потом пошла дальше, чуть прихрамывая, и, поравнявшись с Жанной, сказала:

– Даже если так – я хотя бы узнала, что такое боль. И мне понравилось!

Она вгляделась в хмурое лицо няни в надежде отыскать намёк на улыбку.

– Ты ещё чего-то боишься, Жанн?

– Угу.

– Чего?

– Если ты здорова – я больше тебе не нужна. Теперь ты всё сможешь делать сама, смекаешь?

Нелли вытаращила глаза. Она много раз представляла себе, как выздоровеет, снова пойдёт в школу, а потом в парк аттракционов (наконец-то она поймёт, почему так восторженно кричат дети, когда состав из вагонеток скользит с крутой горки). Но и в школе и в парке няня неизменно стояла где-то рядом, за спиной, как неотъемлемая часть мечтаний.

– Не вешай нос, – Жанна положила свою тяжёлую ручищу ей на плечо, – зато теперь ты здорова.

«Лучше быть здоровой и с тобой», – подумала девочка, но так и не сказала этого вслух. У них с няней были не приняты нежности. Глупо получается – они с Жанной так мучили друг друга, иногда прямо убить одна другую хотели, а теперь им не расстаться.

– Зачем тебе уходить? Мама скоро опять поедет в командировку и одну меня не оставит.

– Твоя мать сказала, что берёт бессрочный отпуск до возвращения отца из полёта.

Нелли шумно вздохнула. Нет ничего хуже, чем оставаться дома с мамой – они переругаются в пух и прах. У неё разболелось колено, и она села в кресло.

– Нет-нет-нет, – сказала Жанна. – Давай-ка на своих двоих.

– Но у меня нога болит.

– Ничего, доктор сказал, нужно разрабатывать.

– Жанна!

– Что?

– Не уходи.

– Не мучай меня.

– Я не мучаю.

– Сказать по правде, – начала няня неловко, – мне что-то совсем тяжко с тобой в последнее время.

Девочка нахмурилась. Потом какая-то мысль заставила её улыбнуться:

– Придумала! Я больше не буду тебя «доставать». Совсем, понимаешь? И буду делать всё, что ты говоришь.

– Дело не в этом, – промямлила Жанна. – Просто я выдохлась. Тоже хочу взять отпуск. Отоспаться пару недель. Проклятая бессонница.

Нелли внимательно вгляделась в лицо няни и только сейчас заметила, какие у неё тёмные круги под глазами.

– Почему ты не спишь?

– Сама не знаю. Раньше такое было после недели непрерывных тренировок. А сейчас знай себе убирайся, готовь да толкай кресло с твоей тушкой, а к вечеру – как мешком по голове дали – уснуть не могу.

– Жанна, ты что? Ты же силач!

– Да я сама себе не нравлюсь.

Они дошли до остановки. Постояли молча, вдыхая свежий морозный воздух. Было тихо и хорошо, только в небе два раза крикнула чайка. Дорога была пустой – ни одной машины. Наконец вдалеке показалась крохотная двигающаяся точка. Затем она превратилась в пятнышко, поблёскивающее стёклами.

– Это наш автобус, – сказала Нелли.

– С чего ты взяла?

– Просто наш, и всё.

Жанна хмыкнула. Сощурила глаза.

– Даже ты не увидишь отсюда номера!

– А мне и не нужно – и так знаю, что наш. – Девочка сладко зевнула. – Там ещё эта кондукторша, которая раньше была актрисой, ну помнишь? Она вчера на нас накричала, когда мы встали на проходе.

Няня ничего не ответила, только скривила губы в этакую ухмылку: «Хорош выдумывать!»

Автобус приблизился, и Жанна разглядела 121-й номер, который шёл до их дома. Впрочем, это совпадение ничуть её не удивило.

Двери с шипением открылись. Они вошли, и няня запыхтела, пытаясь протолкнуть коляску, зацепившуюся за поручень.

– Не задерживаемся на проходе, – зазвенело в её ушах знакомое сопрано. Жанна вздрогнула и оглянулась на сухонькую старушку-кондуктора. Это она любит рассказывать пассажирам, как раньше работала в театре.

Нелли видела, что брови у няни поползли вверх. Девочка села у окна и захихикала в кулак. Жанна приземлилась рядом и недовольно поёрзала в кресле:

– Думаешь, я не знаю, как ты догадалась? Просто автобус с этим кондуктором всегда идёт примерно в десять.

– Хорошо, – смиренно ответила Нелли, пытаясь сдержать улыбку.

– То-то! – сказала няня. – И не строй из себя послушную девочку. Я вижу тебя насквозь.

– Жанна!

– Что?

– Голос этой кондукторши слышно за несколько километров. Я слышала, как она спорит с водителем.

– Это невозможно, – ответила няня, подумав, и угрюмо уставилась в окно.

Нелли не стала спорить, она заболтала ногами, чувствуя, как мышцы наполняются теплом, а в колене покалывают крохотные иголочки.

Возможно, если бы Жанна не была в этот день такой рассеянной, она бы заметила, что перемены, происходящие с её подопечной, не ограничиваются появлением болевой чувствительности. Сама Нелли лишь смутно догадывалась, что превращения ещё продолжают происходить с ней, – с рождения лишённая возможности ощущать боль, она чувствовала, что с её глаз (а также с ушей, носа и кожи) будто спадает какая-то туманная пелена, не дававшая жить в полную силу.

Они вышли из автобуса и пошли к дому. Теперь Нелли слышала шелест перьев пролетающей в небе чайки, дыхание человека, спящего за стеной. Замечала оттенки, которых раньше не видела на знакомой улице: аптека напротив её окон, оказывается, была бледно-розовой, а прежде казалась просто серой, нянина сумка из кожи землистого цвета отливала кофейным золотом с янтарными бликами. А запах булочной Нелли теперь чувствовала за квартал.

В какой-то момент девочка ощутила себя всесильной: она с помощью звуков и запахов могла проникать в квартиры людей и узнавать их секреты, могла на расстоянии осязать предметы – их температуру и плотность. Затем все ощущения начали смешиваться: цвета стали иметь запах, звуки вибрировали. Весёлое солнце закружилось над головой, понеслось, как на карусели, между домами. Нелли почувствовала, что проваливается в бездонный колодец, летит вниз. Все чувства слились в единый шар – и этот шар был чистой нестерпимой болью. Девочка зажмурилась и сжалась, ожидая удара о землю. Жанна по привычке вовремя оказалась рядом – подхватила её, не дала упасть. Прежде чем провалиться в темноту, где не было ничего, даже боли, Нелли увидела лицо няни. Оно было взволнованным, бледным и от этого почему-то смешным.

Растения

Кира шла через пустынный парк, кутаясь в шарф под холодными порывами ветра.

Впереди уже наметился светящийся бледно-зелёным прозрачный купол.

«Ну почему в оранжерее?» – думала она, всё больше злясь на Логарифма, который за их недолгое знакомство успел надоесть ей своими причудами. Ведь если доценту нужно было встретиться, он выбирал самое странное место – кафедру, затерянную в лабиринтах студенческого городка, которую вот-вот снесут, какой-нибудь подвальный кабак или – вот вам, пожалуйста, – оранжерею.

Сегодня утром в телефонном разговоре он сообщил, что узнал что-то важное. О Кириных исследованиях ни слова не спросил, словно она вхолостую носилась всю последнюю неделю по детским садам, разведывая, как действует на самых резвых обитателей нашей планеты пресловутый икс-фактор.

А она, между прочим, времени зря не теряла! Начала с подруг, которые так или иначе были связаны с детьми: мамочки, воспитательницы, учительницы, няни. Таких знакомых у Киры было немного. В общежитии, конечно, всегда находились те, кто вместо подготовки к сессии занимался подготовкой к родам, но среди Кириных знакомых таких не было.

Зато у некоторых однокурсников обнаружились родственники или друзья, работающие в детских садах и школах. Кира обошла с десяток подобных учреждений в разных районах города и поняла: расследование можно не продолжать – везде схожая картина.

А картина была такова. Взрослые, работающие в школах и детских садах, рассказывали примерно одно и то же: они перестали узнавать своих маленьких подопечных, – потому что «солнышки» и «зайчики» превратились в непослушных, рыдающих по любому поводу монстров. Тогда Кира просила заполнить небольшую анкету и устно описать возможные причины перемен в детях. Причины назывались самые обычные: переход с осеннего периода на зимний, сезонные инфекции, недосып. Никто особенно не верил в масштабность и массовость усталости среди детей. Многие учителя и воспитатели с мученической улыбкой заявляли, что нужно немного подождать, и всё наладится. «Что же должно наладиться?» – спрашивала Кира и не получала вразумительного ответа. Все чувствовали «что-то не то» и замечали «неладное», но большинству взрослых проблема казалась временной и несущественной.

«Они привыкли относиться к усталости как к части своей работы, – думала Кира. – Привыкли, что дети болеют и недосыпают, этим их не удивишь. Пусть даже утомление усилится троекратно, оно проявляется у детей в виде очередных капризов. Ещё один тяжёлый день, думают педагоги и воспитатели и хотят такой день поскорее прожить. Но что, если облегчение не наступит?»

Через некоторое время Кира начала замечать, что большинству взрослых даже интервью давалось с трудом – они выглядели такими вымотанными, когда заполняли анкеты, и так морщили лбы, отвечая на вопросы, словно их заставляли выполнять сложные математические вычисления. Где уж тут задумываться о глобальной опасности, грозящей всему человечеству? Рядом с ними студентка, никогда не обладавшая сумасшедшей энергией, смотрелась как электровеник.

Воспитатели приводили и конкретные факты: посещаемость школ и детских садов заметно снизилась. Но большого значения этому никто не придал, списав всё на сезон гриппа и простуд.

Когда общая картина начала складываться, Кира отложила в сторону свои анкеты и решила пойти другим путём. Теперь она спрашивала исключительно о необычных случаях, произошедших с детьми за последние пару месяцев. Учителя и воспитатели отвечали на такие вопросы неохотно: то ли боялись проверок, то ли у них просто не было времени разговаривать с незнакомой студенткой, пусть даже вежливой и приветливой. Никого особенно не трогало и то, что Кира «пишет курсовую» – именно так ей пришлось объяснять своё любопытство. Ей везде встречались измождённые, бледные женские лица, потухшие глаза, в которых очень редко вспыхивал огонёк живого участия.

От частных нянь и от мамочек Кире удалось добиться большего. Они рассказывали конкретные случаи – как дети засыпали прямо посреди обеда или как обычно спокойный ребёнок вдруг превращался в истерика. Нередко отмечали, что дети почти перестали играть. А это, наверное, самое неестественное состояние для ребёнка.

Многие запланированные встречи так и не состоялись. Люди часто отменяли их в последний момент, не утруждая себя объяснением причин.

Например, Кира договорилась встретиться с художницей, матерью троих детей, у которой она ради удовольствия брала уроки рисования. Майя – наблюдательный человек и, наверное, могла бы рассказать немало интересного. Но сколько Кира ей ни звонила – та не брала трубку. Значит ли это, что и субботние занятия по рисованию отменятся? Что-то всё-таки творится с этим миром, если люди даже не находят сил отвечать на письма и звонки!

Только Логарифм никогда не отменял назначенные встречи. Пусть даже эти встречи проходили в самых невероятных местах. На рассказы девушки о том, как проходит расследование, он молча кивал, потом нёс какую-то философскую белиберду о конце света и отпускал её в полном неведении. Несмотря на кажущуюся беспечность, Кира чувствовала в нём напряжение сжатой пружины. Он будто ждал каких-то событий, которые докажут правоту его гипотезы. Ждал, когда ружьё выстрелит.

Киру немного задевало его молчание, но любопытство пересиливало. В конце концов, нужно было найти ответ на вопрос: почему меняется мир, и главное – почему они не устают так, как другие люди. С чего бы это им настолько повезло?

Под светлый стеклянный купол она вбегала, стуча зубами. Внутри пахло цветами, было пустынно и тихо, только равномерно тарахтел мотор и неизвестный насос всасывал в себя воздух. Пройдя вперёд, Кира поняла, что это не насос, а тучная кассирша, задремавшая на стуле возле входа в зелёный зал.

Кира какое-то время колебалась – будить кассиршу или нет. Казалось, женщина пьёт сон глубокими глотками и абсолютно счастлива от этого. Будить её сейчас было бы бо́льшим преступлением, чем пройти без билета.

Девушка тихонько прошла в дверь, постояла под согнутой веткой пальмы в нерешительности: дорожки впереди раздваивалась.

– Пс-с-с-т, я тут! – раздался голос откуда-то сверху.

Кира подняла глаза, но увидела только густо сплетённые ветви.

– Идите к гигантским папоротникам в горшках, – сказал невидимый Логарифм, – за ними будет винтовая лестница.

Девушка вздохнула, пошла наугад и, наверное, свернула не туда, потому что голос сверху зацыкал:

– Вы что, не знаете, как выглядят гигантские папоротники?

– Нет, не знаю, – выдавила из себя Кира, начиная злиться: мало того что она замёрзла, пока тащилась сюда от метро, так ещё должна знать какие-то там дурацкие папоротники.

– Они у вас за спиной.

Кира обернулась: сначала увидела винтовую лестницу, потом какие-то пальмы-карлики.

«И это папоротники?!»

Она ступила на лестницу, а голос тем временем продолжал, словно вёл экскурсию:

– Эти растения живут на земле уже четыреста миллионов лет. Как вы думаете, люди столько протянут?

Она не ответила, посчитав вопрос риторическим, да и подниматься по винтовой лестнице было не слишком удобно – закружилась голова.

– Думаю, не протянут, – закончил голос, видимо не дождавшись ответа. – Что вы там топчетесь?

– Я не топчусь. Мне нехорошо от высоты.

– Ну… Иногда бывает полезно побороть свои страхи.

«Я его убью», – решила про себя девушка, и эта мысль, как ни странно, помогла ей двигаться дальше.

Поднявшись, она увидела в кресле Логарифма. Он сидел, закинув ноги в своих излюбленных высоких ботинках на балконные перила. В правой руке доцент сжимал бутылочку пива, судя по форме, недешёвую. Рядом с креслом Кира заметила ещё пару таких пузатых бутылей.

– А-а! Вы тоже прошли без билета?

У Киры начали гореть уши:

– Я… Она…

– Всё ещё спит? Ну не переживайте так – пусть человек немного отдохнёт. Она как раз отрывала билет, когда великий Морфей забрал её в своё царство.

У доцента забавно дёрнулись закрученные старомодные усы. Кира кивнула в сторону бутылок.

– Хорошо проводите время.

– А, это? Собственно, я много лет не пил этой дряни, но учитывая тот факт, что скоро она совсем исчезнет, решил пропустить ещё немного через свои почки.

От физиологических подробностей Кира поморщилась:

– Моя мама говорит, что настоящие алкоголики всегда пьют в одиночку.

– Никто вас за язык не тянул, – сказал Логарифм и достал из своего бездонного портфеля новую бутылку, в другой руке сам собой появился перочинный ножик. Щёлк! Пробка отлетела в сторону. – Я не настаиваю, но скоро эта пенная жидкость станет забытой легендой.

Кира поколебалась. С однокурсниками она могла выпить пива, но с преподавателем…

«А, ну ладно!»

Она пригубила прохладного напитка, но особого удовольствия не ощутила.

– С чего это вы взяли, что алкоголь станет не нужен?

– О нет. Я не сказал, что он станет не нужен. Он будет востребован чаще, чем когда-либо. Понимаете, люди ошибочно думают, что стопка коньяка или бокал вина их расслабит, снимет стресс. Они не догадываются, что алкоголь незаметно усугубляет эффект усталости. Когда она достигнет апогея и расплющит человечество – напиться до чёртиков, чтобы забыть о ней, для большинства будет самым простым решением.

– Но разве спрос не рождает предложение?

– Только в том случае, если есть что предлагать. Когда на алкогольных заводах некому будет работать, этот великий бизнес потерпит крах. Правда, прежде производители смогут хорошо поживиться.

Кира присела на стоящий у стены стул. Вдохнула свежий запах зелени, струящийся из сада. То, что говорил Беркутов, казалось невозможным, нелепым. Но интуиция подсказывала: так и случится.

– Но это ведь будет ещё не скоро, правда?

– Быстрее, чем кажется.

Он согнулся и ловким движением раскрыл кожаный портфель, стоящий у ног. Достал какие-то бумаги, скреплённые скобкой. Отдал их Кире, указав на заполненные цифрами таблицы.

– Что это?

– Данные по продажам кофе и алкоголя за последний месяц.

– Откуда они у вас?

– У меня много знакомых.

«А так и не скажешь», – подумала Кира.

Между тем Логарифм продолжал:

– Естественно, что первой мыслью современного человека, почувствовавшего усталость, будет вопрос: какой бы выбрать допинг? Вместо того чтобы хорошо выспаться и сходить на массаж, многие предпочтут что-нибудь влить себе в глотку. Посмотрите вот на эту графу, а теперь на эту. Разница существенная, не правда ли? Потребление одного только кофе за последние пару месяцев выросло на шестьдесят процентов. Кофейные компании и так не бедствовали, а теперь у них просто праздник. Это всё равно что у торговцев цветами каждый день будет Восьмое марта. Но радоваться они будут недолго. Работники на кофейных плантациях слягут от усталости последними – им не привыкать к изнурительному труду, а вот перевозка зёрен станет большой проблемой. В ближайшее время нас ждёт мировой транспортный коллапс. И, как следствие, кое-что похуже дефицита кофе и алкоголя – глобальный голод.

Кира вздрогнула, нахмурилась:

– Вы преувеличиваете.

– Преувеличиваю? Нет.

Он опять залез в портфель, вытащил новые листы.

– Это те самые данные, которых я ждал. По дорожно-транспортным происшествиям. Картина примерно та же, что и с кофе, только увеличился доход её величества Костлявой.

– А это что за цифры?

– Мелкие аварии без человеческих жертв. Цифра грандиозная. Удивительно, что мы ещё бродим по этой Земле. Но бочка Либиха рано или поздно даст течь, и тогда…

– Что тогда?

– Не знаю. Может быть, авария на атомной станции или взорвётся нефтяная платформа. То, что прежде случалось раз в несколько лет, теперь будет случаться чаще. Причина? Рассеянность людей в результате чудовищной усталости. Кстати, у меня в портфеле статистика пожаров и возгораний за последний месяц. Можете поверить – цифра колоссальная. Ума не приложу, как справляются пожарные и каким образом эту информацию удаётся держать в тайне.

Кира сделала большой глоток из бутылки. Потом посмотрела на неё, отставила в сторону и вскочила.

– И что мы будем делать? Сидеть и пить пиво в оранжерее?

– Неправильный вопрос. Мы видим то, чего не видят остальные. Значит, мы уже что-то делаем.

– Да неужели?! – Кира вспыхнула. – Знаете, чем я занималась, пока вы работали с цифрами? Я говорила с людьми, опрашивала их. Думаете, они не замечают, что вокруг творится какая-то чертовщина? Они всё видят, но не знают, что им с этим делать. Дети сами не свои – их словно охватила эпидемия вялости и апатии. А взрослые – они просто не способны трезво мыслить, у них на это нет сил.

– Вы только что повторили мои слова. Только почему-то возражающим тоном.

Девушка вскинула бровь, ожидая пояснений.

– По какой-то причине часть людей на планете не устаёт, точнее говоря, на них пресловутый фактор не действует. Что делает, например, вас – человека самых заурядных способностей – гигантом мысли.

– Ну спасибо!

– Поблагодарите потом, слушайте дальше. Теперь мы можем точно сказать, что действующий фактор – сама усталость: именно она причина всех бед. Это был вопрос номер один. Вопрос номер два: где её источник? И на него нам предстоит ответить. Что касается нашего времяпрепровождения в оранжерее, скажу вам следующее: в расслабленном состоянии к человеку приходят самые гениальные мысли. Много ли оригинальных идей вы готовы выдать, когда пыхтите как паровоз? Поэтому лично я предпочитаю отдых.

– Так и скажите: вы просто боитесь, что с вами будет то же, что с остальными. Вы боитесь устать! Боитесь, что ваш мозг не сможет выдать ни одной хорошей идеи.

– Да что же это такое! Знал я, что не нужно брать в помощники особь женского пола! Фейерверк эмоций!

– Особь?! Кто я, по-вашему? Биологический вид?

– В какой-то мере и биологический вид тоже…

Кира метнула в сторону Логарифма гневный взгляд и, развернувшись, зашагала к лестнице.

«Только бы не навернуться, когда буду спускаться, а то уход не получится таким эффектным».

– Кира, – голос Беркутова вдруг сделался мягким. Да и обращение по имени произвело волшебный эффект. Девушка замерла в нерешительности. – Без вас я не справлюсь. Мне нужен ваш иррациональный женский ум. Останьтесь.

– Знаете что?

– Что?

– Вы понятия не имеете, как нужно разговаривать с женщинами.

– И страдаю от этого всю свою жизнь.

– Думаете вызвать у меня жалость?

– А, по-вашему, коротышка с бородой и закрученными усами не заслуживает жалости?

Они спустились в сад и пошли по тропинке.

Доцента немного пошатывало, когда он вёл Киру к зарослям бамбука.

– Зачем мы сюда идём?

– Я привёл вас в оранжерею не просто так. Я вообще ничего не делаю просто так. Ик!

Он прикрыл рот рукой.

– Простите… Любой школьник знает, что бамбук – самое быстрорастущее растение. А этот вид настоящий рекордсмен. Видите эту метку на стебле? Вторая такая же показывает, насколько выросло растение за последний месяц.

Кира сощурила глаза:

– Двенадцать сантиметров.

– Весьма странно, если учесть, что этот вид может прибавлять в росте пятьдесят сантиметров за сутки. Видите вот эти следы – бамбук подрезали, а теперь садовник не беспокоится на этот счёт.

Логарифм задумчиво прикоснулся к стеблям.

– Сначала я думал, что растения не знают усталости, так как предполагается, что у них нет нервной системы. Но оказывается, их жизненные процессы тоже замедлились. Это может означать только одно. Голод, о котором я вам говорил, – не просто пустые опасения. Если растения станут расти хотя бы вдвое медленнее – нашему сельскому хозяйству может прийти конец.

Кира нервно пригладила волосы рукой:

– Но почему никто не бьёт тревогу?!

– Вы уже сами упоминали причину: сейчас люди просто не находят сил, чтобы вникать в суть проблемы. Знаете, что придумал египетский фараон, чтобы племя евреев, живущее в его стране, не стало многочисленнее? Он решил уморить их трудом. Человеческая усталость – лучшее средство от бунтов и революций.

– Да, но иногда именно она становится причиной бунтов и революций, – сказала Кира.

Логарифм пожал плечами. Посмотрел на часы.

– Упс, кажется, мы опаздываем.

– Опаздываем? Куда?

– Вы забыли про своё обещание? Мы идём на балет. Только прошу вас, не смотрите так – это просто часть нашего расследования.

– Я смотрю так, потому что понятия не имела, что мы идём сегодня.

– Что ж, теперь имеете.

Кира закатила глаза. Чудесно! Придётся идти в свитере и джинсах!

Они прошли мимо кассирши, которая так и почивала на стуле с улыбкой на губах.

– Ну и влетит ей, если придёт кто-нибудь из начальства, – вздохнула Кира. – Может, разбудим?

– Ещё чего. Платить за билет?! – хмыкнул Логарифм и оглянулся. – Кстати, а где здесь сортир?

Они вышли на улицу и направились к метро, почти не разговаривая по дороге, так как в лицо дул холодный ветер с хлопьями снега. Несколько раз Беркутов с беспокойством поглядывал на часы. Но когда Кира ускорила шаг, он вдруг начал отставать, потом вообще остановился на одном из перекрёстков и, прислонившись к фонарному столбу, сказал:

– Постойте, не бегите так.

«Не нужно было пить столько пива», – хотела ответить Кира, но сдержалась.

– Посмотрите вон туда.

Логарифм показал пальцем на кафе с наглухо задвинутыми жалюзи. Несмотря на ранний вечер, заведение было закрыто.

– Знаете, что это за место?

Кира повертела головой.

– Это кафе известно в Петербурге тем, что там живут брошенные коты. Их прививают, моют и пускают гулять между столиками. Люди могут прийти сюда со своим питомцем или взять понравившегося котика домой. Хороший рекламный ход, правда? Знаете, почему заведение закрылось? Коты всё время спят. Я частенько проходил мимо, и весь последний месяц они беспробудно дрыхли.

– Мы вроде бы опаздывали.

– Да, сейчас…

Он перестал подпирать фонарь и повернулся: в какой-то момент Кира увидела его лицо – бледное, с капельками пота на лбу, и внезапно всё поняла:

– Вы… Вы тоже устаёте?

– Как и все люди, – кисло улыбнулся Логарифм. – А ещё моя гипотеза подтвердилась: алкоголь, даже в небольших дозах, усугубляет усталость.

– В небольших дозах? Вы выпили несколько бутылок!

– Это ерунда… Сейчас пройдёт.

– Вы прекрасно знаете, что не пройдёт. Усталость, которая без видимых причин возрастает день за днём, мучает и вас. Верно? Зачем вы скрыли, что тоже перестали восстанавливаться?

– Я не скрывал.

– Но я спрашивала вас на кафедре. Чувствуете ли вы её?

– А я ответил, что не чувствую. Потому что так же, как и тысячи других людей, привык к ней.

Он уставился своим сверлящим взглядом на Киру, и она отвела глаза.

– Можете считать, что мне повезло. Я не собираюсь поддаваться панике. Я собираюсь изучить фактор, действующий на меня, изнутри. А вот почему вы не устаёте, для меня остаётся загадкой.

Он легонько толкнул её плечом, тяжело зашагал вперёд, а Кира осталась стоять, как ещё один фонарный столб.

Несколько дней назад в переходе метро она встретила бездомного, который играл на варгане. Кира хотела пройти мимо, но его глаза загорелись, едва он заметил её. Кира положила в коробку пятидесятирублёвую бумажку и тут же была схвачена за руку.

– Ага! Значит, и ты тоже! – закричал бездомный, жадно вглядываясь в испуганное лицо девушки. – И чем тебя наградил Господь?

Кира выдернула руку и отшатнулась.

– Смотри! – гаркнул бездомный, и в следующее мгновение произошло нечто странное: он согнул руку в рваной перчатке, направил указательный палец с грязным ногтем в небо, сильно дунул – и из самого кончика вырвался жёлтый язычок пламени. Огонёк затрепетал и погас, а Кира, принявшая всё это за какой-то нелепый фокус, пошла прочь.

«Значит, и ты тоже!» – вертелся в её голове голос безумного бродяги. Что значит «тоже»? Что нищий знал такого, чего не знала она?

– Вы так и будете стоять посреди улицы? – раздался из темноты голос доцента. – Мы опаздываем на балет.

При чём здесь балет? Кира вздохнула и подчинилась беспощадному року, который уже нёс её вперёд, как паровоз без тормозов.

Конец кофе

Пока Ева обслуживала длинную очередь посетителей у стойки, Вешников стоял в подсобке и ругался по телефону с поставщиком:

– Что значит «кофе закончился»? Вы с ума сошли?!

– На складе пусто, – отвечал ему заунывный голос.

– Так закажите в других местах!

– Вы не понимаете: все склады пусты.

– Бред какой-то. Мы живём в многомиллионном городе. Вы хотите сказать, что во всём Петербурге закончился кофе?

– Вы что, новости не смотрите? По телику все уши прожужжали про кофейный коллапс.

– Что?!

Вешников не смотрел новости. Весь последний месяц от клиентов отбою не было. Люди пили кофе как воду. Просыпались на пять минут, а потом шли на работу с осоловевшим взглядом.

Дела кофейни шли в гору, им с Евой удалось не просто отбить текущую аренду, но и уничтожить её на несколько месяцев вперёд. С такими успехами они могли накопить на загородный дом. Однако сил на то, чтобы строить планы, почти не оставалось. Вешников каждый день валился спать как убитый и мог бы дать настоящий мастер-класс бывшего сомнолога по здоровому двенадцатичасовому сну. Ева ходила вокруг бледным худеньким привидением, и, казалось, что очередной сквозняк из часто открывающейся двери сдует её на улицу и понесёт прозрачным тюлем над Фонтанкой.

Толпа посетителей встретила новость о том, что кофе закончился с негодованием. Какая-то студентка приняла отсутствие горячего напитка как личную трагедию и расплакалась. Хмурый тип у стойки обозвал Вешникова брыластой сволочью и стал пинать ногой торшер, на который Ева терпеливо вязала чехол, – это уж точно перебор!

«Нервные люди», – в который раз за день думал бариста. И правда, работа перестала приносить удовольствие: посетители приходили в кофейню обозлённые, замученные, унылые. Спросишь, сколько сахара класть, а они готовы дать тебе по морде.

Хорошо, что жена закупила кофе с большим запасом. Видимо, к ним ходило полгорода, когда начался этот коллапс, и люди рассказывали друг другу о «Письмах». Ну теперь всё, славе конец.

– Эй, Ева!

– Что?

– Закроем лавочку на пару дней. На тебе лица нет.

– У меня ещё дома оставалась пара пакетов. Лежат в кладовке на чёрный день. Завтра привезём и поднимем цену до небес.

– Дело, конечно, твоё, но, по-моему, за нами никто не гонится.

Но переубедить Еву сложнее, чем заставить пьяного проснуться. На следующий день они привезли из дома два пакета кофе. До блеска убрались в кофейне и открыли двери.

Никто не заходил. Редкие прохожие, идущие мимо витрин, не обращали внимания на «Письма» и застывшего у стойки Вешникова. Давно забытая тишина вернулась в мир деревянных столов, блестящего кофейного аппарата и стульев в вязаных чехлах.

Посетители исчезли так же внезапно, как однажды появились.

– С миром что-то не так, – промычал бывший сомнолог.

– Рома, говори, пожалуйста, внятно.

Вешников вздохнул и полез в смартфон – посмотреть последние новости о поставках кофе.

Но ничего нового узнать он не успел.

Входная дверь скрипнула, тренькнул колокольчик у двери, и в кофейню всё-таки зашёл горе-посетитель. Одного взгляда хозяевам хватило, чтобы понять: этот клиент ничего не закажет.

И то верно: длинный худой человек носил монашеский подрясник, а поверх него – дутый пуховик с капюшоном. В руках незнакомца бряцали янтарные чётки.

– Я ищу одного человека, – сказал монах, или кем он там был. – Его фамилия Вешников. Он специалист по сну и нужен мне по одному срочному делу.

Бариста распрямился, поднял бровь:

– Бывший специалист. Теперь я занят другим делом.

– Варите кофе? – кивнул незнакомец. – Хорошо. Но нам нужен сомнолог.

– Нам? – не понял Вешников. – Монахам?

– Нет. Нам – значит человечеству.

Решение Логарифма

К началу представления они опоздали. На сцене, выстроившись полукругом, танцевали четыре балерины в восточных нарядах из «Бахчисарайского фонтана». Зрительный зал был заполнен наполовину, что удивительно, учитывая, что сезон начался недавно. Напрасно Кира шептала на ухо доценту, что по правилам этикета они должны сесть на ближайшее свободное место, – он упорно продвигался по ряду к местам, указанным в билетах; наступал на ноги зрителям и даже не извинялся.

Именно здесь, в полутёмном зале, пробираясь вдоль рядов кресел, Кира чувствовала, какая она дылда. Её голова глубоко ушла в плечи. Поблескивающие взгляды, недовольное сопение, острые колени – всё говорило о том, как раздражена публика. Как наэлектризован воздух. Словно люди пришли не в театр, а набились в вагон метро и ненавидят друг друга.

«Усталость, – подумала девушка. – Бледная восковая гостья с мёртвым дыханием. Она здесь. Она среди них».

Когда им удалось сесть, Логарифм откинулся в кресле и блаженно закрыл глаза. Она думала, это продлится минуту, но он так и сидел, не глядя на сцену.

– Вы что, спать собрались? – прошептала Кира. – Зачем тогда мы пришли?

– Тсс-с, – протянул доцент. – Слышите? Духовые опаздывают, арфистка фальшивит, наверное, партию перепутала. Ладно, её почти не слышно. Дирижёр клюёт носом, тюфяк, – сейчас рухнет в оркестровую яму. А вон тот с треугольником держится молодцом. Видимо, успевает выспаться между вступлениями.

Кира не слышала никакой фальши – ну, может, самую малость.

– Что скажете про танцовщиц? – обратился к ней Логарифм, открыв глаза.

– Крайняя справа немного отстаёт.

– Она не просто отстаёт. Через минуту она упадёт в обморок.

Кира всмотрелась в зеленоватое лицо девушки и поняла, что дело и вправду плохо. Но, к счастью для танцовщицы, номер подошёл к концу. Кира видела, как за кулисами она привалилась к стене и подруга поддержала её под руку.

Следующим номером выступали танцоры в обтягивающих белых трико и с бутафорскими саблями.

– Ненавижу балет, – признался Логарифм. – Скука смертная. Ничто так не утомляет, как мужские ягодицы в лосинах.

– Тогда что мы вообще здесь делаем? – развела руками Кира. Ей танцоры, напротив, понравились.

– Скоро узнаешь, – ответил доцент, бесцеремонно включая экран на смартфоне.

– Вы что, звонить собрались?

Логарифм невинно пожал плечами. Кира от стыда закрыла лицо ладонями.

– Алло. Да, это я. Когда твой выход? Какая мне разница? Я тут, в зале. Хочу посмотреть, как ты сорвёшь выступление…

С задних рядов на него зашикали.

– Храм искусства! – закатил глаза доцент. – Уже и позвонить нельзя!

К счастью, на этом разговор прервался.

– С кем вы говорили? С балериной, которая должна выйти на сцену?

– Да.

– И что вам от неё нужно?

– Хочу посмотреть, как она ошибётся.

– После такого ободряющего звонка я бы на её месте вообще не вышла на сцену.

– Ты её не знаешь. Теперь она из кожи вон полезет, чтобы исполнить танец идеально. И всё только потому, что я сижу в зале…

– Пф-ф! – Кира закатила глаза: да что он о себе возомнил? – Кажется, это вам не терпится увидеть её на сцене!

Логарифм кивнул:

– Точно. Потому что моя гипотеза подтвердится.

С этими словами он поднёс палец к губам, как будто это Кира нарушает общественный порядок своими разговорами. Девушка уже всерьёз подумала о том, чтобы уйти, как вдруг на сцене появилась высокая длинношеяя балерина в серебряной пышной пачке и засеменила на пуантах к центру. Ей аплодировали дольше и громче, чем остальным. Кира сразу поняла, что именно о ней говорил доцент. С первого раза могло показаться, что танцовщица выполняет те же движения, что и другие балерины, но секундные плавные задержки и внезапные ускорения её тела делали классические движения завораживающими. Кира не разбиралась в балете, но если бы её попросили описать этот танец, она сравнила бы женщину на сцене с бледной водомеркой, скользящей по глади водоёма. Водомеркой, которая умеет рассыпаться по полу снежинками и собираться в мощный вихрь, унося следом за собой зрителей. А когда она завертелась и прыгнула, зависнув в воздухе, Кира забыла и про театр, и про нависшую над человечеством угрозу, и даже о том, зачем она здесь.

Лицо женщины, выступавшей на сцене, заслуживало особенного внимания: какая-то внутренняя мощь скрывалась в блеске глаз, в неподвижной мимике и поднятом подбородке. Не хотелось бы Кире встретиться с ней в роли соперницы.

Девушка взглянула на Логарифма и поняла, что он тоже напряжённо следит за движениями танцовщицы. Глаза его сузились, ноздри расширились, пальцы вцепились в подлокотники.

– Есть! – произнёс он с торжеством.

Кира повернулась к сцене и на долю секунды уловила странное движение, которое совершила прима. Балерина приземлилась на носок, чуть покачнулась и несколько раз подпрыгнула на месте.

– Разве это не часть сценических движений? – встала Кира на защиту танцовщицы.

– Не-е-т, – довольно протянул Логарифм. – Я видел этот номер тысячу раз. Она мастерски превратила ошибку в часть выступления.

– Не знала, что вы такой поклонник балета!

– Никакой я не поклонник.

– Разве профессиональные танцоры никогда не ошибаются?

– Только не она, – он проводил взглядом убегающую со сцены фигурку. – Для неё это хуже смерти.

– И почему вы злорадствуете?

– Она считает, что никогда не ошибается. Так можно и в гордыню впасть! Хочу пойти и поговорить с ней. Идёмте…

С этими словами он встал, прямо посреди представления, и направился к выходу.

Кира, со щеками, как у матрёшки (хорошо, в зале было темно), пошла за ним.

Логарифм повёл её какими-то потайными ходами за кулисы. Остановившись перед очередным поворотом, пробубнил: «Так, по-моему, сюда» – и рванул на себя дверь. Кира увидела голые блестящие спины. У обогревателя в круг сидели давешние танцоры. Они угрюмо играли в карты и на скрип двери не обратили никакого внимания.

– Не сюда… – промямлил Логарифм, потянул на себя дверь соседней раздевалки.

Девушки в восточных нарядах отдыхали на скамьях. Из душевой слышался плеск воды. В раздевалке царило такое же гнетущее молчание. Одна из девушек, в обмотанном вокруг головы полотенце, оторвалась от созерцания ногтей и тупо уставилась на бородатого коротышку, возникшего в проёме. Рот у неё открылся, но крикнуть она не успела – Логарифм уже захлопнул дверь.

– Что происходит? – спросила Кира.

– Здесь всё переделали, – отвечал он. – Не могу найти её гримёрную.

– И вы будете заглядывать во все двери наугад?

– Здесь необыкновенно тихо, – ответил доцент, будто не слыша её вопроса. – Если бы зрители знали, каким отборным матом обычно сыплют на задворках сцены прекрасные баядерки, принцы и заколдованные лебеди…

Тут Кира заметила какое-то шевеление в щели приоткрытой двери в конце коридора. Белая фигура, будто сделанная из мрамора, перевернулась на полу и застыла. По одному только этому движению Кира узнала только что выступавшую приму.

– Она там.

Логарифм молча подошёл к двери и без стука вошёл внутрь. Кира остановилась у входа, ошарашенная такой выходкой. В ней боролись чувство такта и чувство любопытства. И последнее побеждало, подталкивая её к самой щели.

– Ты ошиблась, – с ходу заявил Логарифм балерине, и что-то скрипнуло, похоже, он без спроса уселся в кресло.

Кира подумала, что балерина сейчас вскочит, закричит и вышвырнет его вон.

Но она потянулась как кошка, обняла свои колени и небрежно ответила:

– Знаю. И что?

– На тебя не похоже, – просмаковал доцент.

Она промолчала. Но молчание вышло как затишье перед извержением вулкана.

– Не выспалась?

– Я не хочу об этом говорить.

– Может быть, немного перегнула палку на репетиции…

– Слушай! – её высокий голос разрезал душный воздух. – Зачем ты пришёл? Хочешь отыграться или это такой новый вид садизма?!

– Не то и не другое. Чисто научный интерес.

– Ах, ну да. Я забыла, что ты у нас фанат науки. То, что я теперь себе не доверяю и мне пора уходить из балета, тебя не волнует.

Она закрыла глаза, нервно начала распутывать пучок волос на голове.

– Всё равно ведь знала, что рано или поздно постарею…

Кира вся сжалась, ожидая от Логарифма новой колкости. Но он молча поднялся, подошёл к ней, нежным и в то же время властным движением коснулся её щеки, чуть прижал к себе. Она, к удивлению Киры, не отстранилась.

– Ты здесь ни при чём.

– Ну давай… Только жалости мне не хватало.

– Я никогда не жалел тебя. Ты знаешь. Но если посмотришь вокруг, то поймёшь, что я имею в виду. Мир болен. Землю трясёт от лихорадки. Человечество – раненый зверь. И если ты ещё не заметила, что творится с людьми вокруг тебя, значит, ты и впрямь глупая самовлюблённая прима…

– Я заметила, – глухо произнесла танцовщица. – У нас сменили половину основного состава. Думали, дело в мотивации. Однако новые танцоры выдохлись так же быстро. Я надеялась, меня это не коснётся…

– Я пришёл сообщить тебе не самую весёлую новость: ты станешь танцевать хуже и хуже, а потом, возможно, совсем престанешь, так как у тебя больше не будет сил. Но есть три положительных момента. Во-первых, силы закончатся и у твоих конкурентов. Во-вторых, люди перестанут посещать театры. И в-третьих, это временно.

Балерина нахмурилась:

– О чём ты говоришь?

– Представь себе мир, в котором люди перестали восстанавливаться. Усталость пришла к ним, как коллектор, и требует остатки сил, а они разводят руками и влезают в новые долги. Как долго мы просуществуем, если даже сон не сможет принести долгожданного отдыха? Держись, Алиса…

Прима медленно поднялась и оказалась почти на полголовы выше собеседника.

– Ибрагим…

– Что?

– Ты пришёл только за этим?

– Да.

– Почему?

– Мне всё ещё не наплевать, что с тобой будет.

Кира почувствовала, что теперь она точно лишняя. Она ступила назад и поняла, что совершила глупость: балерина увидела её и быстро, словно светом фонаря, пробежалась по её фигуре взглядом.

– Она с тобой?

Логарифм молча кивнул.

– Решил меня проучить? Хотя бы девочку пожалел.

– Алиса, не дури. Да, я привёл её, чтобы тебе отомстить. Ты в своём уме?

– Я никому не разрешаю заходить в мою гримёрную…

Доцент закатил глаза, подошёл к двери и закрыл её перед носом Киры. Голоса сделались глухими. Жалюзи на стеклянной двери съехало в сторону, и девушка увидела, как доцент размахивает руками, что-то объясняя балерине. Та сидела у зеркала и нервно пудрила лицо. Кира развернулась и пошла прочь – она всегда так делала, если ссорились родители.

В последний момент проклятое любопытство заставило её обернуться и заглянуть в комнату…

Прима поднялась и с перекошенным лицом кинулась на доцента. Логарифм стоял бесстрастно и чего-то ждал. В какой-то момент он протянул руку и легонько коснулся лба собеседницы. Та вдруг замерла. Черты лица её расслабились, она вернулась в кресло и села, скромно положив руки на коленях.

У Киры отвисла челюсть.

«Что это было?! – вопило её сознание. – Что он только что сделал?!»

А Логарифм как ни в чём не бывало покинул гримёрную и направился к девушке.

Кира испуганно попятилась назад.

– Что… Что вы с ней сделали?

– Всё с ней будет хорошо, – сказал он, раскрыв ладони и буравя её взглядом. – Только успокойся и ты, ладно?

Девушка сорвалась с места и бросилась бежать по длинным запутанным коридорам.

Каким-то чудом он оказался у выхода на улицу раньше неё. И вместо того, чтобы остановить, открыл перед ней дверь.

– Иди, если хочешь. Но может, сначала номерок от гардероба вернёшь? На улице холодно…

Она захлопала глазами, опёрлась на стену, чтобы отдышаться.

– Если задаёшь вопрос, – продолжил Логарифм, держась за сердце, – хотя бы дождись, пока на него ответят. Уф!

– Что это было там, в гримёрке? Гипноз? Внушение?

– Я не знаю. Понятно? Просто я подарил ей одно приятное воспоминание.

– Что это значит? Вы отключили её, как пылесос, как телевизор, как…

– Не нужно неудачных сравнений. Я могу всё объяснить в более спокойной обстановке?

Кира собралась с духом:

– Можете. Но только при свидетелях. Я хочу быть уверена, что за меня кто-то вступится, если что.

– Боишься? Ну хорошо. Вот там буфет, бармен и никакой очереди.

– Нет. Лучше выйдем на улицу.

Через пятнадцать минут они шли по набережной канала Грибоедова, поддерживая капюшоны и кутаясь от холодного ветра.

– Рассказывайте.

– Рассказывать нечего. Это обнаружилось недавно и, как я предполагаю, появилось в тот день, когда на людей нашло проклятие вечной усталости.

– Что обнаружилось?

– Что? То, что я, коротышка и зануда, получил полную власть над женским разумом. Я могу транслировать им свои мысли.

Кира остановилась, посмотрела на него и вдруг расхохоталась. Даже слёзы выступили на глазах. Логарифм терпеливо дождался, когда она закончит, и молча коснулся её руки.

«Пой», – услышала Кира отчётливый голос у себя в голове, и какая-то приятная истома разлилась у неё в животе и поднялась к горлу.

– Я на солнышке лежу! Я на солнышко гляжу… – девушка зажала рот и оборвала песню.

– Убедилась?

– Больше так никогда не делайте, – прошептала она, вытаращив глаза.

– Обещаю, – сказал Логарифм серьёзно и добавил: – Можешь уйти в любой момент. Я пойму.

Она задумалась:

– Вы ведь могли управлять мной в любой момент и не делали этого. Почему?

– Потому что я не тиран и не извращенец.

– А как же ваша старая знакомая…

– Моя бывшая жена, – признался Логарифм. – Возможно, если бы я всегда мог так ловко переключать её во время крика, наш брак сохранился бы на веки вечные. Хотя нет, и это не помогло бы, ведь она изменила мне. Упс-с!

Он саркастически прикрыл рот рукой.

Кира опустила замёрзшие руки в карман.

– Вы и над этим умудряетесь шутить. Да она святая женщина, если так долго терпела вас.

– Святая с эго, заполняющим всю гримёрную.

– Ну вы тоже не подарок. Ещё и прибедняетесь: вашей женой была прима Мариинского театра.

– Для семейной жизни это скорее минус, чем плюс.

– Как вы вообще познакомились?

– А что? Слишком разные? Однажды я выпивал на каком-то капустнике с друзьями- актёрами, она решила станцевать. Ей все аплодировали, кроме меня. Она это приметила и поинтересовалась – почему так? Я наплёл ей про какую-то гипотезу, в которой говорится, что до появления человеческой речи танец использовался как рассказ об удачной охоте – поэтому его можно считать пережитком. Она рассердилась и запала на меня. Потому что никто никогда не раздражал её так сильно, как я…

Кира подумала, что должна бы сейчас ощущать усталость – после всего, что произошло. День был длинный, насыщенный переживаниями и промозглый. Но она чувствовала себя прекрасно.

– Итак, ваша бывшая супруга ошиблась на сцене. Допустим, до этого она никогда не сбивалась с ритма. И что это значит? Весь мир погрузится в хаос?

– Да. Но не будет грохота грома, ураганов, цунами и вспышек молний. Не будет всепожирающей войны – на неё просто не останется сил. Будет цепь случайных ошибок, отнюдь не случайных, а закономерных. Начало большой катастрофы, запущенной утомлённым разумом.

Кира понимающе кивнула и уже не в первый раз за день спросила у этого странного человека:

– И что мы будем делать дальше?

– Искать ответы, что же ещё… У меня есть одно соображение: мы не единственные на этом свете, кто даром заполучил новые способности. Есть дар – значит, должно быть предназначение. На ком ещё и, главное, как отразился пресловутый фактор? Хотелось бы это выяснить.

На углях настоящего

Остап стоял посреди чёрной комнаты. С потолка свисал остов люстры, и в расплавленном металле ещё угадывался цветочный узор. Ветер дул с улицы через разбитые окна, свободно бродил по комнатам, затихал, уходя в прогрызенные огнём двери. Пахло гарью и сыростью. Под ногами царил хаос из мутной пепельной жижи. В ней плавали жалкие останки вещей: искорёженная пламенем металлическая посуда, комки пластмассы, осколки зеркала из гостиной, чудом сохранившийся гитарный гриф с обрывками полопавшихся струн.

Утреннее солнце равнодушно глазело в опалённые проёмы и совсем не грело. Сырость и холод пробирали до костей.

«Нет, это больше не моя квартира, – думал Остап. – Это вообще не квартира».

Две женщины из пожарной комиссии спорили о чём-то в соседней комнате. Они, в отличие от погорельца, пришли сюда в резиновых сапогах – опыт! Вспышка периодически освещала закопчённые стены – инспекторы фотографировали пожарище на дешёвый цифровой Philips с выдвигающимся объективом, оценивали остатки имущества. Оценивать было нечего. Это Остап понял ещё при входе в дом.

Что-то блеснуло в груде мусора. Молодой врач наклонился и вытащил из пепла почерневшую коробочку с крохотной фигуркой на дне, подушечкой пальца стёр сажу – золотой мальчик. Остап нахмурился, пытаясь припомнить, откуда у мамы среди украшений, которые она давно уже не носила, могла взяться эта статуэтка. И только повертев в руках находку, понял, что это амур с расплавившимися крыльями. Маленькую фигурку подарила матери бабушка в день рождения Остапа. Огонь причудливо расписался на поделке, превратив помощника Афродиты в пухлого беспомощного мальчишку.

Золотой мальчик. Так мать называла Остапа каждый раз, когда он делал что-нибудь такое, чего она от него не ожидала: убирался в комнате, готовил ужин или сдавал экзамен на отлично. Называла и гладила по голове, как маленького. Иногда это смущало Остапа, особенно если она делала так при людях, но, в общем, что скрывать, – он её любил.

Он зажал в кулаке бесполезное сокровище и тряхнул головой, чтобы отогнать преследующий его в последние дни образ: угольную мумию на матрасе с торчащими пружинами.

Остап не заметил лужи и с хлюпаньем ступил правой ногой в воду. В мутной жиже он разглядел крохотную открытку с опалёнными краями. На ней – Мария с Младенцем, репродукция с фрески Нестерова. Бело-голубые мягкие тона. Мать, с любовью глядящая на Сына.

Каким образом картонная открытка уцелела в пожаре и почему она хранилась у мамы, Остап не знал.

– Что они тебе сказали? – спросила Лана, когда они покинули пахнущую смертью и безнадёжностью квартиру.

Теперь девушка везде следовала за ним по пятам, не оставляя его одного. А Остап, как обычно, не мог определиться: нужна ли ему её опека?

– Сказали, что предоставят мне временное жильё и, если окажется, что поджога не было, дадут компенсацию.

– Конечно, дадут! Ты остался без всего. И квартира записана на тебя. Стоп, какой ещё поджог? О чём они?

Остап пожал плечами:

– Она не потушила сигарету и уснула с ней…

– Но это никакой не поджог! Это несчастный случай. Только прошу тебя, не раскисай, – попросила Лана. – С этими грымзами нужно воевать, иначе они весь бюджет заберут себе на строительство дачи.

– Количество пожаров за последний месяц увеличилось втрое, – будто бы сам себе сказал Остап. – Они говорят, что раньше такого не было. Бюджет почти исчерпан.

– И ты им веришь? Это их проблемы. Мы платим налоги не просто так.

– Думаю, они говорят правду.

Лана усмехнулась.

Молодой человек резко остановился:

– Это не случайность. Сколько раз тебе повторять! С людьми творится что-то не то, весь мир движется к катастрофе. Но я не могу тебе этого доказать, пока сижу тут!

Девушка побледнела, отшатнулась, и Остап сразу пожалел, что взорвался.

– Ничего, что ты кричишь. Это даже хорошо… Отец тоже кричал…

– Лана, просто поверь мне.

Она прижалась к его руке:

– Я верю. Скажи, чем тебе помочь?

Он помешкал с ответом, выдавил через силу:

– Я должен уехать. Хочу посмотреть, что творится с людьми в больших городах.

Девушка вздохнула, опустила голову низко к груди:

– Этого я и боялась…

– Едем со мной.

Лана подняла на него глаза, в них мелькнул страх, потом сомнение:

– С тобой? Но у меня учёба, экзамены…

– Это неважно. Скоро всё изменится. Образование упразднится. Профессии, статусы перестанут иметь значение. Значимы будут только умения и навыки.

– Ты в библиотеке про апокалипсис начитался?

– Что? Лана, пойми ты, люди не способны учиться в состоянии крайнего переутомления! Останутся самые элементарные потребности и самые лёгкие способы их удовлетворить. Ты заметила, что за последний час зевнула двадцать раз и несколько раз за день роняла из рук предметы? Чем это, по-твоему, можно объяснить?

– Ты считаешь, сколько раз я зевнула? Это мило. У меня ещё никогда не было такого внимательного мужчины.

– Это не смешно.

– Я не выспалась, вот и всё. Сейчас попью кофе… – она осеклась. Внимательно посмотрела на Остапа.

– Значит, в новостях… Так вот куда он делся…

– Об этом я и говорю. Неужели наконец дошло?

На перекрёстке они расстались. Лана отправилась на учёбу, а Остап пошёл по своему новому адресу. Это было неприветливое старое общежитие с ржавыми пожарными лестницами снаружи и замусоренным подъездом внутри. Молодой врач отдал сонному вахтёру документы и пошёл в указанную комнату. Она оказалась тесной и бледной, с маленькими узкими окнами, с древним шкафом. Постель, к его удивлению, была застелена чистым бельём. Он рухнул на кровать лицом вниз и проспал часов двенадцать кряду – так долго, как не спал уже давно.

Когда Остап проснулся, за окнами было ещё темно. Он полежал немного в кровати, наслаждаясь редкими минутами покоя.

«Нужно пойти посмотреть, как там мама, – привычно подумал он и вздрогнул: – Что это за комната? Почему я здесь один?»

«Временное жильё, – вспомнил Остап. – Мамы больше нет. И дома нет».

Эта мысль ненадолго обездвижила его, заставила стать частью комнаты, слиться с простынёй, умереть. Затем он вынырнул обратно в действительность, глубоко вздохнул и внезапно ощутил странный неземной покой.

«Я отдохнул. Это странно, но я прекрасно себя чувствую».

Он сел на кровати, потёр лицо и прислушался к своему телу, чтобы убедиться, что усталость длиной в месяц отступила. Сон освежил сознание, восстановил мышцы, стёр с лица гримасу боли.

«Не может быть. Неужели я всё это себе придумал? Придумал синдром хронической усталости, высасывающий из человечества душу? Болезнь-невидимку, крадущуюся по улицам родного городка? Неужели всё это бред воспалённого мозга? Иллюзия, возникшая в тяжёлый период нескончаемых сует, когда нужно было учиться, работать и ухаживать за больной матерью?»

Остап поднялся, поёжился от холода и пошёл искать душ. Единственная на этаже ванная комната в такую рань популярностью не пользовалась. Ободранный кафель, ржавый поддон для воды и протекающий смеситель – досадные мелочи, но Остап почти не обратил на них внимания, потому что с третьей минуты пошла горячая вода.

«Итак. Если всю эту историю с усталостью я себе придумал, значит, пойду от обратного. Буду жить так, словно нет никаких проблем».

Когда молодой человек вернулся в комнату, часы показывали половину шестого. Он полностью проснулся и чувствовал себя всё так же бодро.

Завтракать было нечем. Остап оделся и побрёл по пустынным улицам к зданию больницы. Город ещё спал, и все кафе были закрыты, да и не так ему хотелось есть. Может быть, кто-нибудь из медсестёр его накормит? Всегда ведь суют под нос бутерброды, фрукты, конфеты.

«Временное жильё, временная работа, – размышлял Остап. – Завтрак и обед, которые нужно съесть как можно быстрее. Чтобы снова бежать на временную работу».

Он с грустью подумал о Лане. Временные отношения. Неужели это пустое бездушное клише относится к ним? Как долго они будут вместе? Зачем он позвал её с собой в поездку? Срок годности начертан невидимыми буквами на самых крепких человеческих отношениях. Как на пачках молока. Вот совсем недавно с ним говорила мать. А теперь в некрологе указана дата её смерти. Срок истёк.

Остап тряхнул головой, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Если лучшее в этой жизни временно, то однажды закончится и худшее: страдания, боль, усталость. Хочешь, чтобы они покинули тебя, – начни что-то менять.

Он свернул к вокзалу и на последние деньги купил два билета. Теперь путей для отступления нет.

Остап решил уволиться из больницы на следующий день после пожара. Его в Мичуринске больше ничто не удерживало. Только Лана. Но она, возможно, уедет с ним. А если не уедет, то поймёт. Должна понять.

В больнице Остап обещал появиться, как только решит все дела с документами и похоронами. И теперь ему предстояло сделать самое неприятное: положить Альберту Викторовичу на стол заявление об уходе. Казалось бы, что легче: распрощаться с этим безразличным мрачным человеком, сидящим в тени своего кабинета. Забыть его надтреснутый, вечно недовольный голос, сгорбленную спину, обрюзгшее лицо. Но Остапа почему-то трясло от мысли, что ему ещё какое-то время придётся видеть заведующего, выслушивать его едкие замечания в адрес пациентов и медперсонала или просто стоять рядом с ним.

Порой во взглядах жителей городка Остап узнавал знакомый тяжёлый взор Альберта Викторовича, который говорил: я хотел приручить мир, а он обуздал меня; хотел приносить пользу людям, а сам стал закостенелой мозолью; я пытался летать, а ты даже не пробуй – упадёшь и ударишься ещё больнее, чем я.

В этом взгляде таилось самое страшное для Остапа – отсутствие всякой надежды. А она была ему сейчас ох как нужна.

Несмотря на ранний час, жизнь в больнице била ключом. По холлу приёмного отделения в броуновском движении сновал медперсонал. Больные, кто на своих двоих, кто на костылях или c палкой, собирались в очереди у окошек справочной. Получали заветные бумажки и шли, ползли, волокли ноги в общий зал, разделённый шторками.

– Ты нужен, соколик, – сказала Роза, старшая медсестра с бюстом Венеры из палеолита, и сунула ему в руки папку с анамнезом.

– Моя смена через два часа.

Остап попытался вернуть документы.

– Пришёл раньше – сам дурак, – заключила Роза и добавила, уходя: – Третья смотровая. Помоги, зашиваемся.

Он мог бы развернуться и уйти, но в голове прозвучало ободряющее «Это временно». Остап вздохнул, сдвинул занавеску и вошёл в смотровую.

Пожилая женщина лежала на спине и тихо стонала. Остап мельком заглянул в карту: букет заболеваний. От начальной формы диабета до атеросклероза.

– Рассказывайте: что случилось?

– На углу Октябрьской наледь песком не присыпали, сволочи. Поскользнулась у водостока. Теперь не могу на ногу встать.

– Гуляли посреди ночи?

– Бессонница донимает. Пошла до аптеки за валерьянкой…

– Приехали на скорой?

Она кивнула.

– Час пролежала, пока люди добрые не услышали.

Остап подошёл ближе:

– Повернитесь на левый бок, пожалуйста.

«Бессонница никак не связана с синдромом хронической усталости, – подумал он. – С другой стороны, сильное нервное перенапряжение…»

– Кем вы работаете?

– Никем. Я пенсионер.

«Ничего я себе не докажу, – подумал Остап. – Нет никакого СХУ в нашем городе. Просто много усталых от жизни людей».

Он обратил внимание на позу пациентки: одна стопа вывернулась вовнутрь, другая лежала ровно. Остап без труда диагностировал тип травмы, но на всякий случай рассмотрел багровый припухший след от ушиба у неё на бедре. Слегка коснулся пальцами выступающего бугорка под кожей и вдруг ощутил лёгкое покалывание, как от статического электричества. Затем у него закружилась голова и его замутило. Что это? Он никогда не боялся вида крови и ран. Потому и на врача пошёл. Просто не позавтракал?

Преодолевая слабость, он сказал:

– Скорее всего, перелом шейки бедра. Очень распространённая травма у женщин при падении, – он не добавил «у женщин вашего возраста». – Вам уже сделали снимки?

В ответ молчание. Остап склонился над пациенткой: веки плотно сомкнуты, рот приоткрыт, руки недвижно лежат на кушетке. Спит! Без задних ног! Как будто кто-то нажал на выключатель. Через секунду палату наполнил храп. Остап потряс пациентку за плечо, даже похлопал по щеке, но она не проснулась. Ну ладно, койка с колёсами. Он толкнул каталку и повёз в рентгеновский кабинет. В соседней смотровой бородатый бугай спал сном младенца. Над ним колдовал знакомый Остапа по скорой – Курыгин, худосочный нервный мужчина, который всегда немного покашливал.

– И у тебя спит? – удивился Остап.

Курыгин пожал плечами:

– Шесть утра. И я бы, кхе-кхе, не отказался вздремнуть.

Остап нахмурился. Вид у его старого коллеги был скверный: под глазами глубокие тёмные круги, кожа почти зелёная.

На пару с рентгенологом сделали снимки. Он, конечно, ругался, что пациентку не разбудили, и не хотел ворочать её тяжёлое тело, но Остап уже научился договариваться с этим врачом.

Через пять минут рентгенолог вышел и протянул снимки:

– Нет у неё перелома. Просто ушиб. У страха глаза велики.

Остап уставился на очертания головки бедренной кости, перевёл взгляд на большой вертел. Шейка цела. Нет даже трещины.

– Не может быть.

– Неужели? – усмехнулся рентгенолог.

– Смещённая кость выступала и чувствовалась при пальпации. И потом, характерное положение стопы…

– Характерное положение, говоришь? – врач изобразил голосом ложное удивление. – Я вижу, ты не новичок в таких вопросах. Но знаешь, что я думаю? Даже тебе не под силу проникать взглядом сквозь плотные слои живых тканей. Снимки не врут.

Остап молча шагнул к каталке, приподнял одеяло и увидел стопы пациентки: они лежали ровно – так, как и должны лежать у здорового человека. Он с усилием перевернул её на левый бок.

– Куда делся отёк?

– Ушёл вслед за воображаемым переломом…

– Это невозможно. Вы же видели синяк, когда делали снимок.

– Послушай! – рентгенолог шагнул к Остапу близко, и молодой человек почувствовал запах резины у него изо рта. – У меня конец смены, понимаешь? Я не помню, был там ушиб или нет. Но если ты так хочешь доказать, что не ошибся, иди и делай это в другом месте. И забери свою «больную». Её пора выписывать. Скоро ты немного повзрослеешь и поймёшь, что пациенты, особенно женщины за шестьдесят, сделают что угодно, чтобы получить чуток внимания от молодых врачей.

– Пошёл ты! – разозлился Остап и толкнул вперёд ни в чём не повинную каталку с пациенткой. Прогрохотал по коридору и, завернув за угол, остановился в нерешительности.

Ещё вчера Остап списал бы всё на утомление, рассеянность, но сегодня он был в полном порядке. Он выспался, ясно соображал и верил тому, что видит. Травма исчезла, опухоль рассосалась за какие-то десять минут. Остап не мог объяснить себе, в чём причина, но смутно, как приближающаяся во мгле машина с горящими фарами, к нему приблизилась разгадка. Странное исцеление заметил только он. Случайность ли это?

К нему навстречу вышла Роза. Её короткие кудри трепетали при ходьбе, мощные движения замедлились. Только теперь Остап заметил, что Роза, всегда напористая и боевая, бледна и еле передвигает ноги.

– Заскучал, соколик? Вези пациентку к четвёртой палате. Все койки заняты, так что она на очереди.

– Есть проблема. Пациентка неожиданно выздоровела…

– Ну это уж точно не проблема.

– Подожди, Роза. Я не договорил. Мне её никак не разбудить.

Медсестра остановилась, хлопнула глазами:

– Ядрёна вошь! Так я и знала! Думаешь, она первая? У нас половина отделения спит – как сурки – не добудиться.

Остап вздрогнул:

– Эпидемия?

– Да кто ж его знает! Пора трубить тревогу. Иди к Альберту Викторовичу и расскажи. А я займусь твоей.

Она заскрипела каталкой. Остап зашагал назад через приёмное отделение, кляня себя за медлительность, за неуверенность в себе. Ведь он был прав! Прав! Люди перестали восстанавливаться. Они засыпают от изнеможения и не просыпаются вовсе.

Народу в холле стало ещё больше. Остап протиснулся сквозь толпу. И тут кто-то цепко схватил его за руку. Остап будто провалился в дыру, в тёмный колодец, наполненный мазутом. Ноги чудом удержали его: стены холла, пол и потолок, спины людей – всё кружилось перед глазами.

– Дяденька. Вы не видели мою маму?

Остап опустил взгляд и увидел девочку лет семи с тёмными растрёпанными волосами и раскосыми глазами. Её нога была обмотана побуревшим бинтом. Он, пытаясь понять сказанное, тупо покачал головой:

– Как ты здесь оказалась? Детское отделение…

– Я пошла ночью в туалет, наткнулась на что-то. У нас ремонт. У нас всегда ремонт!

Только теперь Остап заметил, что глаза у девочки красные, заплаканные.

– Тебе больно?

– Было… Очень! А сейчас почему-то нет.

Она яро начала тереть ладошкой бинт.

– Не надо! – остановил её Остап.

– Чешется!

– Гуля! – из толпы вынырнула женщина, такая же смуглая, как и девочка. – Я жи сказала ждать меня у двэрей!

Девочка кинулась к матери. Остап потрогал свой лоб – влажный, холодный.

– Эта болныца ближе всего, – объяснила женщина, хотя Остап её ни о чём не спрашивал, и обратилась к Гуле: – Идём!

Девочка улыбнулась:

– Мне уже не больно, мам.

– Ну да, всэ так говорят, когда нужно идти к врачу.

Гуля снова зачесала ногу. Повязка сползла ещё ниже. Сам не зная, что делает, повинуясь только своему любопытству, Остап подошёл к девочке и приподнял край бинта. Поверхность кожи была чистой, целой, только кое-где остались пятнышки крови.

Мать девочки охнула:

– Кланусь, – сказала она, – у нэё там такая рана была! Я нэ могла кров остановить!

Остап опёрся плечом на колонну, его снова подташнивало.

– Не поверите, но я такое сегодня уже видел.

У девочки вдруг загорелись глаза, и она ткнула пальцем в сторону молодого врача:

– Это дядя мне помог. Он вылечил меня!

Мать Гули растерянно улыбнулась, взглянула на фельдшера со страхом. Он попятился назад:

– Нет-нет! Я просто проходил мимо…

Остап врезался в чью-то массивную спину.

– Куда прёшь?! – ответил пропитой голос.

В душном облаке толпы Остап задыхался. Ему удалось вырваться в коридор – там он задышал часто, как астматик, привалился к стене.

Что же всё-таки творится вокруг? Что с ним?

Его кто-то окликнул. Остап не сразу понял, что стоит у дверей кабинета главврача.

– Ты один? – раздался голос из глубины комнаты.

Молодой человек заглянул в приоткрытую дверь. В сумраке комнаты за дубовым столом, положив на стол руки-корни, сидел Альберт Викторович.

– Зайди и прикрой дверь.

– Что происходит?

– Зай-ди и при-крой дверь!

Узловатая рука дёрнулась в тусклом свете. «Это временно», – сказал себе Остап и шагнул в тёмный кабинет. Замок за спиной щёлкнул.

Началось

Около шести утра, когда Остап, растерянный и сбитый с толку странными утренними событиями, входил в кабинет Альберта Викторовича, в Петербурге в маленькой квартирке Киры зазвонил телефон. Она с трудом отлепила голову от подушки, протянула руку и долго не могла попасть пальцем на зелёную кнопку приёма вызова.

– Просыпайся, иначе всё проспишь, – послышался из динамика бодрый голос. Каждое слово сопровождалось колючим потрескиванием.

«Это потому что он трётся о микрофон усами и бородой», – поняла Кира.

– Лучше убейте меня, – промямлила девушка.

– Зловещий рок справится с этой задачей лучше меня.

– Какой ещё рок?

– Тот, что мы изучаем, – ответил Логарифм. – Я не о группе Black Sabbath.

Кира сладко зевнула, села в кровати:

– Рассказывайте.

– Включи новости. Там тебе всё расскажут.

Она отыскала в темноте пульт. Загорелся экран старенького упитанного телевизора.

– С каких пор вы верите журналистам?

Она переключила канал с мультиков, которые так любила, на новостной.

Перед ней замелькала сводка последних происшествий. Разлив нефти в Норвежском море, падение самолёта в Алжире, «кофейная депрессия» по всему миру, вооружённые столкновения на Ближнем Востоке, снова о дефиците кофе и снова об авариях и жертвах…

– Не вижу ничего нового за последнюю неделю. Да, конечно, новости скверные, но когда они были хорошими?

– А их количество и повсеместность тебя не смущает? Ладно, есть кое-что поинтересней… Залезь в местные сводки. Почитай про вирус. Я перезвоню, нет, лучше заеду за тобой через полчаса…

– Что?!

Кира даже не успела возразить. Не нужно за ней заезжать! Она сонная, ужасно выглядит, а в соседней комнате спят родители.

Она вздохнула, накинула халат, умылась и открыла ноутбук.

Ведомости:

«…Врачи продолжают искать причину странной болезни, из-за которой люди спят по восемнадцать-двадцать часов и наутро чувствуют себя невыспавшимися…»

Портал Новости.ру:

«Случаи „Дрёмы“, как прозвали в народе это новое заболевание, носят характер эпидемии или даже пандемии…»

Биомедикум:

«…Давайте спросим Вячеслава Колесова, профессора микробиологии, какого рода инфекция поразила половину страны. – „Что тут скажешь? Мы не нашли у таких больных никакого вируса. Бактерии, простейшие тоже исключаются. Хотим проверить версию с прионами, но, боюсь, дело не в инфекции. Просто нужно адекватно выстраивать свой график, а не сидеть за компьютером до двух часов ночи…“».

Гид по здоровью:

«Переживать не нужно, – ответил на вопросы журналистов министр здравоохранения Эдуард Громов, – зимняя сонливость – это нормально. До изобретения Эдисоном лампочки люди спали по шестнадцать часов. И ничего – никто не трубил тревогу».

Кира полистала новостную ленту дальше, но ничего нового не нашла. «Значит, Логарифм прав, привычный мир скоро изменится», – подумала она и прислушалась к звукам за окном. Ничего необычного. Так же во дворе выгуливали собак, ехали куда-то машины, а над её комнатой сосед передвигал мебель.

Студентка побрела на кухню, размышляя, что бы съесть на завтрак и, главное, от какого завтрака её настроение немного улучшится, – и вдруг замерла: почему в квартире такая тишина? Обычно отец в это время уже принимает душ, собираясь на завод, а мама любит с утра включить телевизор на полную громкость – аккомпанемент всех домохозяек. Не было ещё ни одного утра, когда бы они не ругались и не припоминали друг другу всех грехов. Именно поэтому Кира начинала свой обычный день с того, что мечтала о переезде. Желательно в другую страну.

Дверь в спальню мёртвой стеной отгораживала Киру от родителей. «Просто проспали», – вяло подумала она и сама себе не поверила. Девушка буравила взглядом мутное узорчатое стекло в деревянной оправе – там, за ним, чернела неизвестность: ни лампы, ни огонька. Она прикоснулась к холодной латунной ручке и почувствовала ноющую боль под диафрагмой: что, если там, на кровати, укрытые одеялом, шевелятся два гигантских насекомых из «Превращения» Кафки. Девушка набралась смелости, постучала и не услышала никакого ответа. Тогда она нажала на гладкую ручку, толкнула дверь, и та распахнулась на смазанных петлях легко, без скрипа…

Нечто подобное переживал и Остап, когда входил в мрачный кабинет Альберта Викторовича. Зелёная лампа, такие ставят на столах в библиотеках, не горела. Сквозняк из форточки чуть приподнимал край занавески, и в эти секунды бледный утренний свет падал на глыбистую, словно сделанную из гранита, фигуру за столом. Руки главврача по обыкновению покоились на разложенных бумагах.

– Садись.

– Я спешу, много работы…

– Сядь!

Остап подчинился. Только сейчас он заметил, что Альберт Викторович стал обращаться к нему на «ты».

– Что произошло? – спросил главврач.

– Пациенты… С ними творится что-то не то…

– Я не о пациентах тебя спрашиваю. Почему ты отсутствовал несколько дней?

– Разве вам не передали? Был пожар. У меня погибла мать.

Альберт Викторович ничего не ответил. Остап видел только нижнюю часть его лица. Увесистый подбородок, опущенные углы рта, дряблые щёки. Пальцы на столе шевельнулись, вытащили из стопки лист.

– Меня не будет какое-то время. Возглавишь отделение на короткий период моего отсутствия. Вот здесь подпиши…

– Что? – Остап не смог сдержать усмешки. – Но я только фельдшер. Кто мне позволит?

– Ты лучше всех знаешь, как работает отделение. Зря мы, что ли, тратили на тебя время…

«Я сплю! – думал Остап. – Нет, это какой-то бредовый сон!»

Руки на столе задрожали, и главврач поспешно убрал их под стол:

– Ну что, готов?

– Подождите-подождите! Сначала я хочу знать, что вообще происходит.

– Ты о чём?

– В больнице эпидемия. С пациентами и персоналом творится что-то не то. А вы ни с того ни с сего передаёте мне полномочия и собираетесь уехать? Так не пойдёт!

Остап вскочил с места.

– Сядь. Не горячись.

– Сяду, как только сделаю то, что вы хотите. Только вот вопрос: какой срок мне дадут?

Альберт Викторович хмыкнул, поёрзал, скрипнув стулом:

– Ты не дурак. Всё видишь и почти всё понимаешь. Сначала я думал, что ты выскочка, и не поверил всем этим пространным рассуждениям про синдром хронической усталости. Теперь понимаю: не хотел верить, потому что проблема напрямую связана со мной.

– С вами?

– Всё так. Я долго искал ответ, пока мне не встретились люди, которые всё объяснили…

Он тяжело задышал. Ветерок чуть сильнее дёрнул занавеску, и свет упал на верхнюю часть лица главврача. Всего на мгновение Остап увидел вздувшуюся вену на лбу, глаза, обычно студенистые, горели лихорадочным блеском.

– Расстановка сил в мире скоро изменится. Ты никогда не задумывался, что случилось бы, если бы главный режиссёр поменял местами роли? У слабых появятся возможности, а сильным останутся объедки. Обиженные восстанут, как фениксы из пепла, и разрушат жернова системы.

У Остапа гудела голова. И когда он успел так вымотаться? Молодой человек опустился обратно в кресло, потёр ладонями лицо.

– Не понимаю, о чём речь. Но себя вы относите к обиженным? Так?

– Верно. Сорок лет я терпел глупость системы здравоохранения, смотрел, как перетирает кости моим товарищам уродливая бюрократическая машина. Теперь никого из них уже нет на свете. А мне выдался шанс отомстить. Мне подарена вторая молодость и такие силы, которые могут перевернуть мир.

Альберт Викторович медленно поднялся из-за стола. Опёрся кулаками на столешницу. Остап тоже попробовал встать, но земля ушла из-под ног. Он ощутил в конечностях холод, и его начало мелко трясти.

– Чувствуешь, что сходишь с ума? Ещё бы. Перегрузки, работа в сумасшедшем доме, гибель близкого человека. Не каждый такое выдержит.

– Я в порядке, – сдавленным голосом проговорил Остап. – А вот вы, кажется, перетрудились. Сейчас я схожу за помощью…

Тяжёлая и удивительно сильная рука легла ему на плечо.

– Никуда ты не пойдёшь. Научись сначала слушать. Там, за стенами моего кабинета, картонный искусственный мир. Здесь – мир новый, истинный. Делай то, что я тебе говорю, и никогда не ощутишь вот этого…

Ладонь на плече начала обжигать холодом. Остап чувствовал, что слабеет, но не мог скинуть чужую руку.

– Сначала все они чувствуют постоянное утомление. Потом их лихорадит от усталости, и наконец организм переходит в режим пониженного энергопотребления: отключает самый требовательный орган – мозг. И тогда наступает Великое Оцепенение.

– Вы… Вы знаете, что происходит с пациентами?

– С пациентами? – передразнил его главврач. – Так происходит со всеми, кроме нас: Посредников.

– Посредников?

– Жизненная сила, биологическая энергия, с недавних пор течёт через нас. Где бы мы ни находились, рядом с нами ослабевает самый стойкий. Мы берём себе сколько нужно, а остальное отдаём небу.

– Небу, – понимающе кивнул Остап и подумал: «Да, он всё-таки тронулся. Теперь нужно вспомнить весь свой опыт общения с душевнобольными».

– Думаешь, я сошёл с ума? А как объяснишь это?

Главврач сильнее сжал пальцы на плече молодого человека, и Остап почувствовал, что не может пошевелить руками. Его сознание гасло, и комната будто бы наполнилась мягким пушистым снегом.

«Сейчас я отключусь. Что он со мной делает?»

Пальцы разжались, и Остап вынырнул из оцепенения. Глубоко вдохнул.

«Что это было? Гипноз? Внушение?»

– Я мог бы сделать то же самое, даже не прикасаясь к тебе. Я ощущаю каждого в этой больнице.

И всё началось заново: пьянящая усталость, паралич, полное безразличие ко всему. Остап пробовал сопротивляться. Приказывал себе встать и бежать – тщетно. Снег запорошил глаза, засыпал его по пояс, вот-вот скроет с головой…

И тогда Остап признался себе, что это конец. Нелепый абсурдный финал его жизни: в нём – ни ответов, ни откровений, одни только вопросы. Что случилось с миром? Почему его, простого фельдшера из маленького городка, хочет убить главврач? Что случилось с этим врачом за последние дни, ведь недавно он являл собой пример рассудительного человека, пускай брюзги и скептика?

«Меня убивает сумасшедший, только и всего», – сказал себе Остап и ощутил странную жалость к склонившемуся над ним Альберту Викторовичу. Удивительно, но это чувство дало ему сил.

«Да, он болен – конечно, болен – а значит, нуждается в лечении», – Остап пытался сосредоточиться на этой мысли, потому что она вела его наверх, как огонёк, к спасению, к жизни.

Страшный вопль сотряс стены кабинета. Остап распахнул глаза и увидел странную картину: главврач с ужасом смотрел на свою ладонь, ещё недавно сжимавшую плечо молодого человека, – она дымилась. В комнате пахло палёной кожей – запах, знакомый Остапу по некоторым хирургическим операциям, на которых он присутствовал ещё в бытность свою студентом.

– Альберт Викто…

Главврач бросил дикий взгляд в сторону молодого человека и совершил невозможное: в три прыжка приблизился к окну, с нечеловеческой силой толкнул раму, так что старые шпингалеты вылетели вон из пазов, и прыгнул.

Холодный ветер с рёвом ворвался в тёмный кабинет, белые хлопья засыпали подоконник. Остап, ещё шатаясь, шагнул к проёму. Увесистая фигура главврача – или кем он там был на самом деле? – висела на дереве. Он держался сведённой рукой за дубовую ветку.

«Разобьётся!» – понял Остап. Но мужчина в белом халате качнулся, как орангутанг, собрал силы и спрыгнула вниз, в утренний туман. Послышались гулкий удар подошв об асфальт и тяжёлая поступь удаляющихся шагов…

В тысяче километров от городской больницы в Мичуринске, в старой петербургской квартире, замерев у постели родителей, стояла Кира. Молча, с опущенными руками. Её голос ещё звенел в ушах эхом. Только что она позвала их, но две неподвижные фигуры всё почивали на широкой мягкой кровати. Кира шагнула к окну и откинула штору. Жидкий зимний свет просочился в комнату, осветил бритый затылок отца, бычью спину, до плеч укрытую одеялом, мамину шевелюру, похожую на свернувшегося пекинеса, с полоской седых волос у пробора.

Кира обошла кровать, чтобы увидеть их лица. У отца щётка усов над губой не шевелилась, как и всегда, когда он мог храпом разбудить всю округу; у мамы веки были плотно сомкнуты – не дрогнула ни одна ресничка.

«Дышат или нет?» – Кира поднесла пальцы к их губам и не ответила себе на вопрос. Потрясла мать за плечо. Белая пухлая рука выпала из-под одеяла и повисла, как подстреленная гусыня с натюрморта, каких бесчисленное множество висит на стенах Эрмитажа.

Она потянулась к упавшей руке, чтобы вернуть её на место, и вся сжалась от мысли, что сейчас коснётся ледяной кожи, но в эту секунду воздух разрезала весёлая протяжная трель. Девушка подпрыгнула от неожиданности, как кошка.

«Кого принесло? Ах да, Логарифм. Неужели прошло полчаса, как он звонил? Сколько я уже стою посреди спальни столбом?»

Пока Кира поворачивала колёсико замка и открепляла защитную цепочку, руки у неё тряслись. Почему-то до сих пор она не думала, что катастрофа, которую она с таким интересом обсуждала с доцентом экологических наук, коснётся её. Ведь пресловутый фактор до сих пор совершенно ничего не изменил в её жизни. Она так же засиживалась допоздна перед компьютером, раскапывая любопытные новости о синдроме усталости, трещала с подружкой-однокурсницей по телефону и могла подолгу крутить педали на тренажёре в студенческом спортзале. Ещё вчера она безмятежно принимала ванну с лавандой и смотрела любимую комедию с Рене Зеллвегер в главной роли. А теперь в соседней комнате лежали новые жертвы эпидемии – её родители. А Рене – может быть, она тоже спит? Заснула прямо на киноплощадке во время съёмок нового фильма. И никто уже не будет смеяться над её комедиями…

– Что с тобой? – бровь Логарифма лихо изогнулась, когда он увидел в дверях хозяйку.

– Родители… Там… – Кира задыхалась. Она знала, что должна сказать чётко и понятно, но из лёгких будто выкачали весь воздух.

К счастью, доцент уже и сам догадался. Не снимая заснеженного пальто и обуви, он отодвинул Киру в сторону и без приглашения прошлёпал прямо в спальню. Кира тупо уставилась ему в спину, соображая, стоит ли закрывать входную дверь и следует ли напоминать гостю про мокрые ботинки?

Из спальни послышался глухой хлопок оконной створки, и по ногам побежал холодок. Девушка вышла из ступора и побежала в комнату родителей.

Там она увидела странную картину: Логарифм душил её отца. Вернее, так сначала ей показалось – на самом деле одной рукой не душат. «Меряет пульс, – сообразила Кира. – Почему же я не догадалась?» И тут же сама ответила на вопрос: «Потому что это мои родители, я люблю их и не хочу потерять».

– Они… Умерли? Мне… Я… Зачем вы открыли окна? У него есть пульс? Почему вы молчите?

Логарифм смешно задвигал губами вправо-влево, отчего его усы станцевали ламбаду:

– Я считаю количество ударов сердца в минуту. Сложно считывать пульс и одновременно разговаривать с тобой.

– П-простите.

– Я тебя ни в чём не обвинял.

– Что? Почему мне не удалось их разбудить?

– Спроси что полегче… Я только что от сомнолога, не поверишь. Этот добрый малый сказал, что это не сон.

– Не сон? Тогда что же…

Кира только сейчас заметила, что сильно дрожит. Ещё бы – окна нараспашку.

– С-смерть?

– Нет, не смерть. Пульс едва чувствуется, но он есть.

– Тогда что же? Я закрою.

Она шагнула к окну.

– Нет!

– Почему?

– Потому что это нужно твоим родителям.

– Им? Зачем?

Логарифм, ничего не объясняя, совершил чудовищный жест. Взялся за край одеяла и потянул, пока оно целиком не упало на пол, обнажив две фигуры в нижнем белье – мужскую и женскую.

– Что вы творите! – вскрикнула Кира и вдруг окончательно пришла в себя от этого крика. – Верните немедленно на место. Они замёрзнут!

– И замечательно. Потому что они в анабиозе.

– В чём? – прошептала Кира, хотя прекрасно знала, что такое анабиоз.

Однажды Кира даже видела, как это происходит. Она открыла холодильник в лабораторном кабинете, а там, в сетке на подносе, лежала куча вялых полуживых лягушек. Амфибии впадают в это состояние, когда температура окружающей среды резко падает. Их хладнокровные тела больше не могут гонять кровь, биение сердца замедляется, и они ждут оттепели, застыв в нелепых позах в лужах, под кочками. Студентка прекрасно знала и то, что люди в анабиоз не впадают, потому что они теплокровные. Они умеют приспосабливаться к холодам. Она усвоила это со школьной скамьи. Тогда почему доцент несёт этот бред?!

– Потому что правила игры изменились, – объяснил Логарифм. – Мы с барменом-сомнологом всё проверили. Это не смерть, не сон и даже не кома. Это ещё неизвестное медицине состояние. Организм переходит в него, пытаясь спастись от чудовищной усталости. Люди во всём мире перестали восстанавливаться, но, по всей видимости, у нас есть козырь, о котором мы не знали, – резервное состояние, похожее на кому, только куда эффективнее.

Кира почти не слушала его – спальня наполнилась крохотными снежинками, ветер плавно качал шторы, и если бы не два распростёртых на кровати тела, девушка решила бы, что находится в сказке, в уснувшем королевстве Спящей Красавицы.

– Я останусь с ними.

– Нет. Нам нужны люди, которые не потеряли способности ясно соображать.

– Это точно не про меня. Плевать на всё. Не брошу я вот так своих родителей.

Логарифм, не говоря ни слова, вышел.

«Неужели кинул?» – испугалась Кира и в ту же секунду почувствовала на плечах тёплую ткань. Коснулась рукой – куртка.

– Им холод продлит жизнь. Тебе – нет.

– Я вам не верю, – бросила девушка жёстко.

– Как и все те, кому я уже советовал так поступить со своими родными. Делай как знаешь.

Она достала из шкафа простыню. Укрыла их сверху.

– Что, если вы не правы?

– Время покажет, кто прав. Хочешь им помочь – нужно торопиться.

– Мне нужны доказательства.

– Доказательства? – Логарифм горько усмехнулся. – Сейчас для этого нет времени. Думаю, скоро ты сама всё поймёшь. Пресловутый фактор на всех действует по-разному. Есть те, кто умер от усталости, даже не впав в анабиоз. Есть те, кто умер, уже находясь в анабиозе, а третьи – это те, кому холод продлил жизнь.

– Да кто вам это сказал?

– Кто? Такие, как мы. Те, кого зловещий рок обошёл стороной. У меня тут появились новые знакомцы.

Девушка долго смотрела на доцента тяжёлым, горестным взглядом, и он, не выдержав, опустил глаза и, понизив голос, сказал:

– Кира, тебе тяжело. Но не одной тебе. Весь город оцепенел. Нам пора действовать. Вот теперь пора.

Он поморщился, прикоснулся к шее, замотанной шарфом.

– Что с вами?

– Приключилась одна глупая история. Какой-то псих напал. После расскажу. Ну так что, ты готова?

– Говорите, что нужно, – глухо произнесла девушка.

– Отключим в доме отопление. И поедем к моим новым приятелям в кофейню.

Кира недоумённо уставилась на доцента.

– Да что ж такое! Вечно ты меня неправильно понимаешь! Просто собери вещи!

Он подошёл к кровати и бережно вернул руку матери на постель, прикрыл простынёй.

Кира закрыла глаза.

«Расстрелянная гусыня. Не думать об этом! Не думать ни о чём!»

Путешественницы

Ни возрастающее количество дорожно-транспортных происшествий, ни вспышки агрессивных стычек на улицах больших городов, ни участившиеся трагедии из-за пожаров, врачебных ошибок и несчастных случаев среди населения, ни огромное число суицидов не могли убедить мировое сообщество в том, что на Земле зреет катастрофа глобального масштаба.

Каждая страна сама решала свои проблемы. Даже то, что люди засыпают прямо на рабочих местах, не вызывало особого беспокойства. Пока находились те, кто мог их заменить.

«В конце концов, кто из нас хотя бы раз в жизни не кемарил на скучном совещании? – весело подмигнул молодой журналистке из „Здоровья и жизни“ Эдуард Громов, министр здравоохранения России, на съезде директоров-предпринимателей. – Давайте относиться к поведению таких людей снисходительнее. И, может быть, даже позволять им брать незапланированный отпуск».

«В этом году мы должны залатать пару дыр в озоновом слое, – заявил президент в своём новогоднем обращении к жителям страны. – Наши учёные считают, что ухудшение самочувствия населения к концу года связано с постепенным уменьшением кислорода на планете. Это очень медленный процесс, и серьёзной угрозы он не представляет. Чистого воздуха хватит ещё многим поколениям. Тем не менее решено принять ряд мер, направленных на восстановление озонового слоя, ввести новые технологии озеленения, в связи с чем мы объявляем наступающий 2022-й годом экологии…»

Несколько странное и размытое объяснение главой государства проблемы «ухудшения самочувствия» получило на удивление широкое признание у граждан. Видать, никто не хотел вдаваться в подробности. Ни оппозиция власти, ни журналисты не подняли на смех речь президента. Нашёлся, правда, один чудак, разместивший в сети карикатуру, на которой глава государства с помощью фанеры и гвоздей заколачивает озоновые дыры, но его личность быстро удалось вычислить.

Каждая страна сама решала свои проблемы. В Китайской Народной Республике синдром усталости долго не замечали и только с появлением сонной болезни объявили о провокации со стороны враждебных государств. Не одни они пришли к такому выводу. Америка обвиняла конкретные страны и даже конкретных людей в применении неизвестного биологического оружия. Северная Корея подозревала Южную, Израиль – Палестину, ну и тому подобное…

Наверное, именно поэтому внимание простых людей больше занимал мировой футбольный кубок. И хотя неоднократно болельщики отмечали, что худшей игры от любимой команды им видеть не доводилось, еженедельная турнирная таблица интересовала народ куда сильнее, чем слухи о «сонном вирусе». И находилось немало таких, кто шёл смотреть матч в ближайший бар, пользуясь тем, что жена и дети спят уже больше суток.

В последний день декабря 2021 года, когда главной катастрофой человечества ещё считалось прекращение импорта кофе из экваториальных стран, Фёдор Копьёв, бомбардир сборной «Зенита», разогнавшись, чтобы нанести решающий удар по воротам, встал на поле как вкопанный. Трибуны безмолвствовали. Во-первых, не хватало половины зрителей, во-вторых, все присутствующие глядели в сторону ворот: вратарь сборной «Спартака» спал, подогнув ноги и обняв штангу.

В Вене на кондитерской фабрике взорвались цистерны с газом: несколько рабочих не вышли после выходных и дежурный не справился с дорогим оборудованием. Почти сутки город поливал волшебный дождь из карамели и обрывков сахарной ваты. Первыми на место происшествия явились дети…

Под Ростовом уснули богатырским сном хозяева коровьей фермы. Триста голов крупного рогатого скота замычали воскресным утром в голос, требуя корма. К вечеру бычок по кличке Ганя выломал ворота загона и открыл путь для побега. Однако загон покинули только пять коров. Остальные то ли не пожелали уходить из привычного убежища, то ли не нашли сил, чтобы встать на ноги. Беглянки неслись по степным просторам за бычком, весело тряся выменем и не подозревая, что Ганя ведёт их на верную погибель.

Молодой учитель из Города Дождей, Кирилл Озеров[1], рисуя на доске строение инфузории-туфельки, неожиданно задремал. Мел в его руке прочертил кривую линию, из-за чего у инфузории появился хвост, что никак не соответствует истинному строению этого простейшего организма. Часть детей восприняла случившееся как шутку, другие уже давно и сами пребывали в царстве Морфея.

В морской бухте у города Будвы плавал единственный парусник, явившейся на назначенную гонку. Экипаж судна недоумевал: где остальные участники соревнований? Яхты стояли на якоре у старой крепости, а капитаны кораблей, приуныв и не докончив утомительных сборов, сидели в барах или томились в каютах.

Наконец, во дворе одного из жилых кварталов Севастополя, где в вечерний час всегда шумели подростки, царила непривычная тишина. И Нелли, девочка, которая теперь могла чувствовать не только боль, но и удары человеческого сердца за стеной соседней квартиры, научившаяся за последние дни различать цвета звуков и страдавшая от яркого солнечного света, стояла на балконе в темноте и пыталась сосредоточиться.

Объектом её любопытства был одинокий автомобиль на соседней улице, спрятавшийся за изгородью. Нелли слышала шорохи и скрипы, доносившиеся оттуда. Потом гнусавый голос спросил: «Ты меня любишь, мандаринка?» Снова шорох, недовольный возглас: «Ну где они?!» – и разочарованный вздох. Взревел мотор, машина рванула с места и уехала в сторону моря, скрипя шинами по заиндевевшему асфальту.

Нелли вдохнула прохладный воздух и посмотрела наверх. Крохотные комочки света подмигивали ей из темноты, звали к себе. Там, среди них, летит в ракете папа и машет ей в иллюминатор – глупый рисунок, который Нелли подарила ему, когда ей было пять. Конечно, не летит, а застыл на орбите. И не в ракете, а на космической станции. Да и не машет он в иллюминатор. У него, наверное, дел полно.

– Ты что, сдурела? Выходить на балкон раздетой!

Няня так рявкнула за спиной, что девочка вздрогнула.

В три шага Жанна пересекла комнату, схватила Нелли в охапку и втащила внутрь. Она принялась ощупывать ноги и руки своей подопечной и сопеть.

– Ты как ледышка! Да что с тобой творится?!

Нелли терпеливо ждала, пока её сердитая надзирательница успокоится.

– По-моему, совсем не холодно, – зевнула она.

– Ты снова ничего не чувствуешь. Ты хоть понимаешь, что могла заморозить себе придатки?

– Что заморозить? – переспросила Нелли. И вдруг поняла, что ощущения снова притупились, что она уже не слышит звуков с улицы и рука няни, вцепившаяся в плечо, совсем не причиняет ей боли.

– Ох… – пыхтела Жанна. – Вот мать приедет, оттреплет тебя за косы.

– А толку-то!

Няня кивнула:

– Да, толку никакого. Марш в постель!

Нелли побрела в кровать. Спать? Нет, только не это. Может, её организм и бросает от сверхчувствительности к полному бесчувствию, но то, что ей не хочется спать, она точно знает.

Жанна копошилась с одеялом. Подтыкала его у ног, превращая Нелли в толстую гусеницу. Потом вдруг опустилась на пол, задышала часто и тяжело.

– Плохо, нянечка?

– Сколько раз… просила… не называть…

– Во всём городе так тихо, как будто все люди уснули.

– Может, и уснули.

– С чего бы это? Рано ведь.

Жанна не ответила, только заворчала что-то себе под нос. Нелли поглядела на неё с упрёком:

– Когда ты выходила в последний раз из дома? Целыми днями сидишь тут со мной! Вдруг все люди вымерли или в городе больше никого не осталось?

– Не трепли языком.

– Ну когда? А?

– Позавчера, в магазин.

– И что? Он оказался закрыт, да? Ты поэтому заказала еду с доставкой?

– Звонила твоя мать, – сменила няня тему. – Рейсов по-прежнему нет. И её попросили вернуться на работу, подменить сотрудницу.

– Что? Но она же обещала приехать три дня назад!

– Обещала-обещала! – передразнила её няня. – Брось ты эти детские присказки! Неужели не понимаешь? С транспортом сейчас беда. По всем каналам передают. Что бы там мама ни обещала, не переместиться ей на пять тысяч километров по одному твоему желанию.

– А папа почему не звонит?

Жанна пожала плечами. Она и сама задавала себе этот вопрос. И если связь с космической станцией не всегда возможна, то чем объяснить молчание обоих родителей? Мать Нелли исчезла с радаров. В последний раз она сообщила об отложенном рейсе несколько дней назад и больше не выходила на связь. Историю с сотрудницей Жанне пришлось выдумать из-за полной растерянности. Скверно получалось: она застряла в квартире с чужим ребёнком. Конечно, Жанна успела привязаться к Нелли, но это ведь не означает пожизненное заключение рядом с этой малолетней врединой! К тому же бывшая штангистка не чувствовала в себе склонности к альтруизму. Плату за последний месяц задерживали.

«Будь я твёрже, – думала няня, – встала бы и ушла. Рабочий день закончен, а у меня личная жизнь».

Но она не торопилась. В её съёмной квартире не убрано и пусто, да и разве оставишь эту девчонку, у которой семь пятниц на неделе? То она ничего не чувствует, то орёт от боли, то говорит, что слышит, как коты мяукают в подвале, то плетёт какую-то чушь – мол, каша пересоленная. А ведь Жанна всего щепотку бросила, когда варила!

– Папа обо мне забыл, да?

– Не говори ерунду.

– Вот бы посмотреть, что он там делает, хоть одним глазком. Жанн… – протянула девочка. – Идём погуляем.

– Ну уж нет. Я с ног валюсь.

– Ну, пожалуйста! Только до моря и обратно.

Няня вздохнула. В комнате душно, голова кругом. Может, и правда выйти на улицу? Да и Нелли не заснёт: если этой девчонке что-то взбредёт в голову – пиши пропало.

– Одевайся.

– Ура-ура! Только, Жанна…

– Что?

– Я опять всё чувствую. Мне жарко под одеялом…

Пустынная улица спускалась к морю. В желтоватых фонарных пятнах двигались две фигурки: широкоплечая женщина толкала пустое инвалидное кресло, а рядом с ней вприпрыжку двигалась девочка.

– Зачем ты взяла это дурацкое кресло?

– Откуда я знаю, что с тобой ещё может приключиться? Тебе то холодно, то жарко, то больно, то не больно.

– Но это же не значит, что я не могу ходить! Посмотри, колено зажило!

– Это ещё неизвестно.

– Жанна.

– Что?

– Почему нет автобусов?

– Уже поздно.

– Но машины-то должны ездить?

Няня огляделась вокруг. Действительно, необыкновенно тихо. Ну что ж, такое бывает. Люди устали за рабочую неделю и сидят в своих берлогах.

Они перешли через пешеходный переход на мигающий жёлтый, обошли изгородь с засохшими листьями и привычной дорогой свернули в парк. Ни пьяных студентов, поющих в караоке, ни ярких огней, ни призывных гудков силомера.

– Пусто, Жанна.

– Пусто.

Ни стариков, играющих в шахматы на скамейках, ни тележек с попкорном и сахарной ватой.

– Куда все делись?

– Не сезон.

На набережной уж точно кто-то будет. Продавцы костяных украшений, одинокие парочки или матросы с пивом в бильярдных. Пусть не сезон, но для кого-то должны работать ресторанчики. Ведь туристы приезжают в порт круглый год. Чтобы побродить по морскому городу, полюбоваться архитектурой…

Стоит спуститься по лестнице к морю, и какой-нибудь дребезжащий фальцет затянет песню, зарабатывая себе на хлеб у столиков.

Но за поворотом тишина. Только глубоко дышит море и клочьями к берегу ползёт вечерний туман.

Жанна вглядывалась в зимнюю мглу. Там, у пристани, на сваях какие-то белые комочки. Снег? Нет, он давно не выпадал. Соляные наросты? Няня шагнула к краю набережной, и холодные брызги попали ей на щёки. Чайки, вот что там белеет. Но почему они не взлетают? Спят, что ли? Жанна гулко хлопнула в ладоши.

– Гляди, Нелли. Даже не реагируют…

Ответа не последовало.

Жанна повертела головой. Тонкая фигура девочки застыла на противоположном краю пристани. Нелли запрокинула голову и уставилась в небо. Лиловые всполохи прокатились по звёздному куполу, отразились в море бензиновыми разводами.

Няня подошла к девочке и тронула её за плечо. Нелли дрожала, она пыталась что-то сказать, но губы шевелились беззвучно.

– Что ты? Ну? Что опять с тобой?

– Оно проголодалось, – хрипло проговорила девочка. – Оно пьёт наши силы.

– Оно?

Нелли ткнула пальцем в небо, туда, где привычно светили звёзды и плыли серебристые облака. Жанна вздрогнула. И на секунду для неё тишина на улице, исчезновение Неллиных родителей и все эти странности, творящиеся с девочкой, слились воедино.

– Откуда ты знаешь?

– Я его почувствовала. Только что. Сейчас.

Жанна тряхнула головой, чтобы отогнать от себя наваждение. Но чувство, что на неё с неба смотрит что-то огромное, живое, так и не исчезло.

Пока Нелли путешествовала по карте новых ощущений и пыталась разобраться с ними, в одной из больниц Петербурга с бледным восковым лицом, опутанная трубками, лежала Майя. И хотя тело её оставалось на койке неподвижным, она тоже путешествовала.

Художница не помнила ни аварии, ни того, как усталые спасатели полтора часа вытаскивали её из раздавленного панциря «мини-купера». Ей казалось, что она сидит у себя дома в гостиной. Вернее, ничего ей не казалось. Вот сейчас она действительно в родной комнате, проводит ладонью по дивану и чувствует холодную мягкую кожу обивки. Встаёт и слышит слабое поскрипывание ламината под ногами. Оглядывается по сторонам и не понимает – чего же так остро не хватает в доме. Полумрак. С улицы сквозь шторы проникает тусклое лиловое свечение. В квартире тишина…

Майя срывается с места и бежит в детскую. Вернее, она уже там – в детской. Странное дело: совсем не обязательно теперь пользоваться ногами. Просто нужно захотеть где-нибудь оказаться – и ты уже там.

Здесь совсем темно. Майя делает шаг вперёд и привычно сжимается, ожидая, что в её бедро упрётся угол детской кроватки. Но ничто ей не мешает, и она свободно проходит вперёд. Рука ищет выключатель и никак не может найти. Майя шагами гейши перемещается по гладкому полу. Она ждёт, что ноги разъедутся или она раздавит какую-нибудь пластмассовую деталь. Но она не спотыкается о разбросанные игрушки, семенит себе, а пол прибран, чист. И это страшно. Очень страшно, что тут такой порядок.

Майя тихонько зовёт:

– Артур, Миша, Лизонька…

Молчание.

– Дети!

Наконец треклятый включатель находится, но теперь Майе никак не удаётся нажать на него. Она давит на плоскую кнопку, но та не поддаётся. Тогда горе-мать начинает шарить по одеяльцам, но в кроватках никого нет. Пустота.

Майя рассеянно теребит в пальцах пружинку своих кудрявых волос, растягивает её и зажимает между носом и верхней губой.

– Где мои дети? – строго спрашивает она у комнаты, у тишины и темноты.

«Глеб… он знает ответ».

Она сосредотачивается на муже. Думает о нём так сильно, что в висках начинает гудеть, а в груди ныть. Кружится голова, перед глазами носятся разноцветные искры. Художница бросает короткий взгляд на зеркало в коридоре. И видит в отражении, как одна Майя, встревоженная и растерянная, остаётся стоять у кроватки, а другая – какая ещё другая? – отделяется от неё и растворяется в воздухе. Майя быстро идёт к зеркалу, спотыкается и понимает, что она больше не в своей квартире. Перед ней высокое панорамное окно, за которым раскинулся вечерний город. Она оборачивается, видит в полумраке просторный вытянутый зал в духе офисного минимализма. Настенные часы с чёрными стрелками на белом фоне, пальмы в мраморных кадках, длинный стол с кожаными креслами. И всё бы ничего, но в этих креслах в самых замысловатых позах неподвижно сидят мужчины. У одного, тучного в подтяжках, голова упала на грудь. Другой, напротив, откинулся на спинку кресла и раскрыл рот. На аккуратной бородке-эспаньолке блестящая паутинка слюны. Третьего мужчину Майе не видно – он скрыт темнотой. Она подходит ближе и в полосе оконного света видит его руку: кисть в обрамлении белой манжеты, длинные тонкие пальцы, золотое кольцо. Художница замирает и, забыв о том, что нужно дышать, ждёт, не сожмётся ли ладонь, которая множество раз прикасалась к её щеке, плечам, шее. И вскрикивает, когда кисть превращается в кулак, такой крепкий, что видны побледневшие костяшки.

«Глеб, ты…»

Он поднимается, и его лицо на мгновение появляется в луче света. Майя отшатывается, потому что не узнаёт эти глаза: пустые, безумные. А мужчина в белой рубашке бессмысленно щупает смятые бумаги на столе, часто дышит и склабится жуткой голодной улыбкой. И Майя, которая явилась за его поддержкой и помощью, уже думает об обратном: как бы поскорее убраться отсюда и, главное, как уберечь от это чужака своих детей.

Она оглядывается и видит, как в панорамных окнах от её фигуры отделяется новый силуэт, идентичная копия. Снова кружится голова, колотится сердце, и вот её уже нет в зловещем конференц-зале. Она на улице, холодный ветер пронизывает до костей. Майя стоит посреди автозаправки. Она чувствует резкий запах бензина, слышит вялые оклики рабочих в оранжевых куртках. Она глядит на витрину магазина и замечает между бутылками с розовым стеклоомывателем знакомую фигуру высокой костлявой женщины с недовольным лицом и ярко обведёнными глазами. Усохшая, обвешанная драгоценными камнями дама властным движением указывает на что-то пальцем. В тёмном платье и пальто с горностаевым воротом – ни дать ни взять сошедшая с экрана зловещая Малефисента из мультфильмов Диснея. Кассир кивает в ответ. Она расплачивается золотой картой, берёт бумажный стаканчик с кофе, идёт к столикам.

«Что ты здесь делаешь? – говорит, еле шевеля губами, Майя. – Ты должна сейчас сидеть с моими детьми. Какого…»

Майя подходит ближе к стеклу и пытается проследить, куда направляется её свекровь. Между стойкой с очками для водителей и кофейным аппаратом она видит крохотную ножку в розовом непромокаемом сапожке. Ножка раскачивается туда-сюда, на шерстяных колготках шевелят шеями жирафы.

– Лиза… Лиза!

Здоровенный дальнобойщик со свёртком выходит из магазина, и Майя проскальзывает в двери, врывается в придорожное кафе, щурясь от яркого света.

Близнецы уплетали сосиски в тесте, Лиза задумчиво трогала пальчиком стаканчик с остывшим чаем. Майя облегчённо выдохнула. Все её сокровища здесь, на незнакомой заправочной станции рядом с трассой, которая ведёт неизвестно куда. Они живы, но… Куда их везут? Почему они здесь и почему она, их мать, ничего об этом не знает?

Майя хотела спросить, но увидела в витрине магазина своё отражение. Художница стояла босиком на холодном полу, на её плечах висела тонкая больничная рубашка. Лиза подняла головку, и рот у неё непроизвольно открылся.

Майя протянула руку и тут же почувствовала, как её тащит куда-то назад. Она напрягла мышцы, тошнотворный ком застрял в горле, и больше ей не приходилось выбирать, в каком месте она окажется.

Сначала был морской причал, на нём худая девочка и женщина с пустым инвалидным креслом. Они глазели на небо так, словно им больше нечем заняться. Затем Майю швырнуло на какой-то железнодорожный вокзал, где толпились и ругались люди. «Мичуринск», – прочитала художница название станции на потёртой вывеске.

– Продайте билет, сукины дети! – орала крупная тётка без передних зубов. – Хотя бы один. Нечего оставлять нас тут гнить!

Охранник с измождённым лицом, покрытым угревой сыпью, сдерживал натиск толпы у металлоискателя:

– Назад-назад! Приходите завтра. Завтра в кассе будут билеты.

– Вчера тоже так говорили! Эх, твою мать, не толкайся, гнида!

– Завтра, говорю. А ну, не при!

Майя видела перекошенные от злобы и усталости лица. Но сопротивление толпы было каким-то сонным, медлительным. Слышался плач ребёнка, которого оттёрли в сторону и толкнули на пол, резкий визг его матери. Отборный мат. И всё. На драку будто не хватало сил.

Майя шагнула в сторону поезда. Увидела молодых людей в толпе: парня и девушку, поспешно садящихся в вагон. Лица у них были напуганные, они всё время оглядывались назад, будто чувствовали угрызения совести или боялись, что их не пустят внутрь.

– Посадка только по билетам, – гнусаво повторяла проводница, стоя на подножке.

Худенькую девушку оттолкнул какой-то бугай в дублёнке, потянулся к билету.

– Лана, держись! – крикнул парень и, схватив подругу за шиворот, в последний момент затащил в вагон.

Голос молодого человека показался Майе подозрительно знакомым. Особенно это его «держись». Художница могла совершенно точно сказать, что никогда в жизни не была в Мичуринске, даже проездом, и никогда не видела парня прежде. В глазах потемнело…

Снова бросок. Майя покачнулась, охнула и чуть не упала с крыши. На кровле в помятом плаще сидел старик. Неужели ему не страшно сидеть на краю? Старик чуть повернул голову в её сторону, поднялся и шагнул вперёд. А Майю тут же забросило в следующее место.

В светлом и уютном кафе на стульях с вязаными чехлами сидела компания незнакомцев. Они не выглядели столь зловеще, как фигуры в конференц-зале, хотя бы потому, что тихо переговаривались и были похожи на обычных живых людей.

Обрюзгший мужчина с печальным взором подошёл к внешней двери, щёлкнул замком и вернулся на место. И тут один из них заговорил…

[1] Место и персонаж из романа «Четыре месяца темноты» Павла Волчика (прим.автора)

Тайная встреча

– Начнём, пожалуй! – сказал крепкий коротышка со смешными закрученными усами. – Полагаю, все присутствующие в курсе последних событий. Если совсем кратко: люди на планете Земля перестали восстанавливаться. У них больше нет такой привилегии.

– Мы долго игралися с усталостью, испытывати свои силы, не слышати её голос, и она решила нас проучить! Особенно людь из больших городов! – добавил круглолицый азиат в шерстяном свитере с оленями. Перед ним на столе лежала пшеничная лепёшка, он короткими, как сардельки, пальцами катал из хлеба шарики и отправлял в рот.

– Версию с наказанием мы пока отложим в долгий ящик, Тым, – перебил его человек в чёрной до пола одежде, по всей видимости, монах. – По пути сюда мы с тобой видели посёлки и деревни. Там творится то же, что и здесь. Всё куда сложнее.

– Да уж, сложнее… – ухмыльнулся усач, поглядывая на присутствующих исподлобья. – Но кое-какие закономерности всё же есть. Мы знаем, что часть людей в нашей стране, а возможно, и во всём остальном мире, восстанавливается после нагрузок так же легко, как и прежде. А часть не отдыхает вовсе и впала в странное состояние не то сна, не то комы, не то анабиоза…

Майя увидела, как высокая рыжая девушка, сидящая рядом с ним (не иначе, студентка) вздрогнула и принялась грызть ноготь на большом пальце.

– Это не похоже на сон, – вяло вставил обрюзгший тип, расслабленно развалившийся на стуле, судя по всему, хозяин заведения. – На энцефалограмме нет тета- и дельта-ритма, зато прослеживается нечто среднее между альфа- и тета-ритмом.

– Ничего не понимаю, – пробормотала студентка.

– Это может значить, – вздохнул хозяин кафе, – что такие люди пребывают в пограничном состоянии между бодрствованием и сном. Что-то вроде дремоты, засыпания.

– То есть они продолжают что-то чувствовать?

– Есть такая вероятность. Но, скорее всего, они постоянно балансируют между сном и реальностью, пытаются пошевелиться и не могут, пробуют сконцентрироваться на одном звуке, и у них не получается. Плавают.

– Плавают?

– М-да. Образно выражаясь. Знаете, такое бывает, когда человек находится в состоянии смертельной усталости. Мы так её и называем. Смертельная.

Девушка недовольно поёрзала на стуле.

– Откуда вам это известно? Вы что, накладываете электроды на спящих людей без их ведома?

Сомнолог вздохнул, а вместе с ним и ехидный усач:

– Кира, сейчас не до этики…

– Ещё как до этики! – вскочила студентка. – У меня в квартире с открытым окном остались лежать родители. И я хочу знать, как это работает!

– Мы не можем ответить, посему, – вмешался азиат, продолжая поедать шарики из хлеба. – Просто работает, и всё.

– Мы с Тымнэвакатом приехали сюда с Крайнего Севера, – вставил монах. – Только затем, чтобы сообщить эту новость. Мы заметили, что люди в хорошо отапливаемых домах, впавшие в эту странную летаргию, погибают быстрее.

– Это сложно объяснить, – продолжил за ним сомнолог. – В нашей компании нет человека, который обладал бы необходимыми медицинскими знаниями. Но впавшие в «анабиоз», как выразился Ибрагим, хотя никакой это не анабиоз, потому что мы теплокровные… Так вот, впавшие в это состояние люди действительно лучше, хм, выживают на морозе. Это больше похоже на спячку.

– Бред какой-то, – засопела Кира. – И с чего вы это взяли?!

Хозяин кофейни нервно вытер нос, опустил голову на грудь.

– Несколько дней назад у Вешникова уснула жена, – ответил за него усач. – И не проснулась. То есть не умерла, конечно, а уснула сном Белоснежки…

– И где она теперь? – спросила бледная от волнения студентка.

– В морозильной камере. Не смотри так, Кира! Конечно, там не минус пятьдесят! Мы просто охладили помещение до минус пяти. Как только мы вносим Еву в тёплую комнату, её пульс начинает редеть и она задыхается.

– А доктора не пробовали вызвать?

– Последние несколько дней телефон скорой не отвечает. Приёмные покои переполнены, не хватает коек и персонала. Да и сдаётся мне, мы сейчас чуть ли не единственные, кто в этом городе не спит.

«Я в больничной рубашке, – вспомнила Майя. – Но почему?»

Перед ней калейдоскопом пронеслись пёстрые картинки аварии. Брызги лобового стекла, слепящие огни фар, раздавленный скелет «мини-купера». Её снова потащило куда-то назад – к телу, которое, возможно, сейчас умирает в какой-то больнице.

«Не хочу! Не хочу! – она сумела удержаться, не исчезла из кофейни. – Нужно дослушать, узнать, что творится с миром. О чём они там толкуют?»

– Вы не закончили мысль, – тихо сказал монах, обращаясь к усатому коротышке. – Так что же нам известно?

– Немного, – почесал лоб учёный. – Есть «спящие» и есть те, кто совсем не устаёт. Есть также люди, у которых проявились уникальные способности вроде телепатии или сверхчувствительности. У последних ничего не поймёшь: одни – свежие огурчики, другие устают так же, как и прежде. Между всеми ними нет ни корреляции, ни связи. А может, и есть, только я её не вижу.

– Вы забыли есё кое-кого! – вмешался азиат. – Те, кто сосёт силы из целовеков. Скази им, отесь Онуфрий.

Монах поднялся, заходил туда-сюда по комнате, несколько раз прошёлся пальцами по рыжей бородке:

– Они вроде энергетических вампиров. Не лучшее сравнение, но иначе не описать. Появляются в группе людей и начинают высасывать силы. Жертвы об этом и не догадываются, просто слабеют на глазах без причины.

Учёный, которого звали Ибрагим, перестал ухмыляться, поднял бровь.

Монах поморщился:

– Звучит как байка. Сам не терплю баек. Но мы с Тымом добрались сюда не без приключений. Один такой «вурдалак» оказался с нами на борту пассажирского авиалайнера. К концу полёта все были без сознания, кроме нас двоих. Мне пришлось сажать самолёт…

– Вам? – усмехнулась Кира. – Не смешите!

– До пострига я работал пилотом, – спокойно ответил монах и поднял глаза. – А вы думаете, я хожу в рясе с детства?

– У нас есть основания доверять этим людям, Кира, – вставил усач, машинально касаясь шеи. Только теперь Майя заметила, что на коже у него фиолетово-красный след, как будто кто-то его душил. – Недавно они спасли мне жизнь. И, кажется, я ненадолго познакомился с теми типами, о которых они рассказывают.

– Вам удалось посадить самолёт? – удивлённо уставился на монаха сомнолог.

– Это было не сложно. К счастью, не все диспетчеры в аэропорту спали.

– А что вы сделали с этим, как вы его называете, вурдалаком?

– С ним пришлось разбираться Тыму.

– Когда он насял тянуть жизнь из целовеков, – стал рассказывать азиат, – глаз у него стал бесаный и стеклянный. Я сидел в соседнем ряду. К нему подосла стюардесса, коснулася плеча и упала, беднязеска, на пол. А этот злодей мысял сито-то себе под нос. Я сразу понял – колдует. Ну и открыл над ним такой скафчик, где стояли семоданчики, и давай ронять их на него.

Монах нахмурился:

– Тым действовал несколько радикально. Но, как оказалось, не зря. Этого человека, если это вообще человек, не так-то просто было оглушить.

– Да, – довольно рассмеялся Тым, забрасывая в рот очередной хлебный шарик. – Одного чемоданчика было мало.

– Но почему пассажиры уснули, а вы нет? – спросил сомнолог. – Почему он не высосал силы из вас двоих?

– Не знаю. Признаться, мы чувствовали себя отвратительно, – вздохнул монах. – Я сажал самолёт со страшной мигренью, и перед глазами всё плыло.

– О! И у меня в песени тоже скреблись злые духи! – поднял палец Тымнэвакат. – Несколько раз я падал на ровном месте и снова поднимался.

– Всё, хватит! – Кира хлопнула себя по бёдрам и вскочила. – В моей голове такая помойка, что тошнит! Вампиры, анабиоз, злые духи, монах с учеником-чукчей…

– Я не сукча! И не усеник отся Онуфрия. Я усеник шамана.

– Час от часу не легче! Тогда какого лешего вы вместе?

– Шаман уже глубокий старик. Он сказал мне: иди к Онуфрию и скази, сто скоро миру конец…

Кира схватилась за волосы, так что кожа у неё на лице натянулась. Монах примирительно поднял ладони:

– Это долгая история. Мы обязательно расскажем её, но в другой раз. Сейчас нужно обсудить главное…

«Главное? – подумала Майя. – Мне бы тоже хотелось знать, что за странная компания здесь собралась. И почему они думают, что сидят на обломках рухнувшего мира и решают судьбу человечества?»

– Ибрагим Петрович, вы учёный! Объясните, что происходит, – взмолилась Кира. – Мы по-прежнему не знаем, почему на одних действует фактор усталости, а на других нет. Из-за чего одни люди уже впали в спячку, а другие ещё держатся.

Коротышка с хрустом почесал бороду и, крякнув, сказал:

– Сдаётся мне, скоро станет не так уж важно, кто я: учёный, монах, шаман, сомнолог, студент или шарлатан. Все мы знаем одинаково мало. Но если уж ты спросила, выдвину гипотезу: люди устроены на удивление похоже – два лёгких, две почки, две половинки мозга, сердце смещено влево, над ним дуга аорты; несмотря на это каждый из нас по-своему уникален. Вирус чёрной оспы одного убивает, а другого оставляет в живых. Похожие лекарства исцеляют одного и не действуют на другого. Есть один занятный случай из истории, который я люблю рассказывать. Во время очередной эпидемии чумы, которая уничтожила половину империи, отряд римских солдат, выполнявших приказ, вошёл в крупный многотысячный город. Никто их не встретил. Единственным живым человеком, который встретился солдатам посреди некрополя, был некий старичок, уборщик трупов. Чума не только не убила его, но и подкинула работёнки. И хотя платить за неё было некому, старичок усердно продолжал делать своё дело. Нам с вами, тем, кто ещё не спит богатырским сном посреди улицы, странным образом повезло. Или не повезло. Естественный отбор определил, кто останется убирать трупы.

Ибрагим замолчал. Несмотря на лёгкость и пренебрежение в голосе, с какими учёный говорил о проблеме, на лбу у него выступили капельки пота.

– Естественный отбор, природа или Бог, – тихо продолжил монах, щёлкая янтарными чётками. – Кто-то сделал выбор за нас.

Усач поморщился:

– Хоть я и сказал, что мои слова значат мало, всё же предпочитаю научный подход.

– Объясните тогда с помощью научного подхода, откуда у части выживших взялись необыкновенные способности вроде телепатии и сверхчувствительности.

– Всему своё время.

– Кстати, – вклинился в разговор давно молчавший сомнолог, – тут уж у меня вопросы: о чём речь? Я, к примеру, чувствую себя так же, как и всегда. Коктейль из зимней депрессии с периодическими приступами ходячего сомнамбулизма. Но так было и в прошлом году, и вообще всегда. Никакого телекинеза, никакой левитации. А у вас разве по-другому?

– То, что вы не валитесь с ног и не спите в подсобке, уже сверхспособность, – заметил Ибрагим. – Только я бы посоветовал продолжать внимательно следить за собственным состоянием. Не забывайте, что для многих из нас состояние усталости привычно. Кире повезло не меньше вашего. Синдром никак не повлиял на её работоспособность. Вернее, он у неё никак не проявился.

– А у вас что – по-другому?

Учёный подозрительно замолчал. За него ответила студентка:

– Ибрагим Петрович стал уставать больше прежнего, хотя всеми силами и скрывает это. А ещё…

– Кира, прошу тебя…

– Ну нам ведь вместе человечество спасать. Должны ваши коллеги знать, с кем имеют дело.

– На них эта способность не распространяется.

– И то верно, – ухмыльнулась Кира. – Но я хочу также знать, что она не будет распространяться на меня и мне подобных.

– Да о чём речь? – с любопытством завертел головой сомнолог.

– Наш учёный – настоящий донжуан. Может вертеть волей женщин, как захочет. Я своими глазами видела, как он психическим импульсом усмирил бушующую балерину, усадив на стул.

Присутствующие как по команде посмотрели на учёного. Коротышка закатил глаза.

– Поверьте, я не в восторге от этого «дара». Понятия не имею, почему такая способность у меня появилась.

– То же могу сказать о своей, – пожал плечами монах. – С недавнего времени мне снятся сны: я вижу альтернативные варианты событий, которые скоро произойдут. Впоследствии одно из реальных событий, как правило, в точности повторяет сновидение. Странно…

– Ещё как странно! – ехидно бросила девушка. – Монах видит пророческие сны. Что тут удивительного?

Онуфрий нахмурился.

– Поверьте мне, в монастыре со скепсисом относятся к таким явлениям. Обычно считается, что монах впал в прелесть, если рассказывает о подобном. То бишь возгордился и считает, что Бог его наградил за особые заслуги.

– Именно поэтому вы уехали оттуда? – бросила Кира и тут же пожалела о сказанном, потому как на лбу Онуфрия появилась страдальческая складка.

– Отесь Онуфрий предсказал вурдалака в самолёте и встресю с усатым умным мусиной, который должен нас привести к цели и спасти, – вступился за монаха Тым.

– Пока что вы меня спасли, – смущённо пробормотал усач.

– И куда вы собираетесь нас вести? – поинтересовалась Кира.

– Понятия не имею, – пробормотал учёный. – Как раз пытаюсь это выяснить. А что касается тебя, Тым? Награждён ли ты каким-нибудь даром свыше?

– Награздён-награздён, – довольно заулыбался азиат. – Но показать не на ком.

– Тымнэвакат понимает, о чём говорят животные, – объяснил монах. – Чувствует их желания и переводит на человеческий язык. Прямо как святой Франциск.

– Чу́дно! – сомнолог приуныл. – И почему я, как всегда, остался без подарка от Деда Мороза?

– Боюсь, что это не подарок, а кредит. Это значит, придёт время отдавать долг, – Ибрагим повернулся на стуле и вперил взгляд в циферблат. – Кстати, господа, далеко за полночь. Поздравляю всех с Новым годом! Никогда ещё не отмечал этот праздник так весело! Пригласил бы всех на шампанское. Но, боюсь, последние остатки алкоголя поглощены борцами с усталостью.

– У меня в закромах найдётся пара бутылочек, – потёр ладони хозяин кофейни. – Думал оставить на чёрный день. И вот он, кажется, настал.

– Он настал, – подтвердил учёный. – И я предлагаю поберечь силы и отправиться спать. Мы познакомились и обозначили проблему. Завтра, на свежую голову, будем строить планы. Если, конечно, проснёмся…

Майя настолько увлеклась тайным вече, что позабыла о том, что она неподвижно стоит посреди кофейни и слушает чужой разговор.

«Постойте, – начала художница. – У меня тоже есть вопросы!»

Никто не повернул в её сторону головы, не шелохнулся.

«Они меня не слышат и не замечают. Я, как привидение, могу только наблюдать со стороны. Стоп, а если я умерла? Что, если моя душа в последний раз путешествует по земле? Что, если там, в больнице, осталось моё холодное тело?»

Страх сразу дёрнул её куда-то в сторону. Лица за круглым столом стали расплываться, таять. Майя пробовала сопротивляться, но чувствовала такое измождение и слабость, что сразу поддалась затягивающему её водовороту.

В следующие пару часов её хаотично перебрасывало из одного места в другое.

Она то парила над городом и наблюдала, как золотые ручьи освещённых улиц растекаются по чёрной земной коре, то оказывалась в неубранных квартирах, хранящих следы паники и бегства.

Майя видела знакомый ресторан с начищенными приборами на столах, с фужерами из тонкого стекла, которые поблёскивали в свете ёлки, наряженной только наполовину, сонных официантов, молчащих у барных стоек, поваров, вяло переговаривающихся на кухнях. Видела моллы с пустыми парковками. Безлюдные площади, по которым изредка проезжала снегоуборочная машина. Белые хлопья падали, собирались в сугробы, техника не справлялась. К оранжевым лампочкам грузовиков добавлялись огненно-красные мигалки пожарных и синие огни скорых. От этого город сверху казался праздничным, как новогодняя ёлка. Но Майя уже догадывалась, что́ на самом деле означает россыпь пёстрых огней: салют погибающему миру.

«Какая разница, если я тоже умерла?» – подумала она и закрыла глаза. Но отрешиться не получилось. Там на апокалиптической Земле ещё жили и дышали её дети. Неужели она так и будет парить в небесах, а они на земле страдать?

Майе захотелось спуститься, поискать их чутьём матери на одной из заснеженных трасс. Но невидимый вихрь потащил её наверх, к звёздам. Художница сопротивлялась, от этого усиливалась боль в голове. Скоро мигрень стала чудовищной, нестерпимой. Майя зажмурилась от яркого света и в последнюю секунду успела пригнуться – прямо на неё двигалась громадная зеркальная пластина, состоящая из отсеков.

Солнечная батарея? Она что, в космосе? Зеркальный модуль развернулся, и Майя инстинктивно закрылась руками: на неё в развороте нёсся огромный корпус космической станции. Художница вся сжалась, но удара так и не почувствовала. Раскрыла глаза и поняла, что прошла сквозь обшивку корабля. На мгновение увидела белый тоннель с иллюминаторами, неподвижные фигуры космонавтов, пристёгнутых ремнями безопасности.

«Значит, им тоже плохо… Они спят».

Майя никогда прежде не бывала на космических станциях. Любопытство подтолкнуло её вперёд, и она поплыла по тесному коридору, поворачивая голову то вправо, то влево. Ничего интересного она не обнаружила: уйма проводов, блоков, штативов, мониторов и камер, беспорядочно разбросанных на внутренних панелях. Майя и представить не могла, что на космической станции царит такой бардак. Нет на них её мамы – она бы здесь быстро навела порядок.

Коридор образовал перекрёсток, художница наугад свернула направо, боковым зрением уловила в полутьме рубки какое-то движение. Тусклый свет от монитора высветил измождённое лицо мужчины. Под крупным носом густая щётка усов, массивные челюсти, сощуренные глаза.

– Земля, как слышите, приём, – пробасил в микрофон хриплый голос. – Экипаж утратил работоспособность. Не можем наладить связь…

Он повторял послание снова и снова. Переключал какие-то кнопки на пульте. Ему никто не отвечал. Стальная капсула, выброшенная за пределы Земли, плыла по орбите в полном одиночестве. Но космонавт как будто не понимал, что он находится в добровольной тюрьме. Мужчина широко зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот, протянул руку в сумрак – там что-то шевельнулось.

– Are you asleep, Ji?[1]– спросил он.

– No[2], – ответил надломанный детский голос. Из темноты вынырнула миниатюрная фигура китаянки в синем комбинезоне. Девушка быстро потёрла лицо ладонями и с шумом выдохнула воздух.

– Оно ещё тут? – продолжил космонавт по-английски. – Ты чувствуешь?

Китаянка быстро закивала.

«Оно?» – рассеянно повторила Майя, повернула голову и равнодушно уставилась в широкий иллюминатор.

Сначала она видела только мерцающую холодным светом звёздную крупу, потом лиловое облако медленно заволокло бескрайнюю даль, встрепенулось, задрожало и приблизилось к стеклу. Переливающиеся волны манили, гипнотизировали. Художнице захотелось прикоснуться к ним, окунуться в сочные краски с головой, попробовать на вкус. Ей даже казалось, что она видит цвета, которых нет в природе, какие до неё ещё не видел ни один человек. Но как такое могло быть?

Майя не заметила, как очутилась далеко за пределами корабля. Лиловая масса, густая, как мёд, расступилась в стороны, заключая её в вибрирующий пузырь. Никто не заставлял её касаться переливающихся стенок, но любопытство пересилило. Майя дотронулась и тут же пожалела об этом. Липкая масса резко сомкнулась вокруг неё, лишила возможности двигаться, кричать. Майя судорожно вдохнула, и красный туман обжёг горло, ворвался внутрь лёгких, заполнил каждую альвеолу ядовитым сиропом.

«Но как, как можно убить меня, если я уже умерла?! Если я привидение, фантом?!»

Художница сжалась, мысли её перепуганным котёнком заметались внутри черепа. Майя приготовилась к последнему беспощадному вдоху. Вдоху предательскому, который не даст ни унции кислорода и который будет означать мучительную смерть от удушья.

– Уех-х-х! – издало горло жалкий хлюпающий звук.

Из глаз брызнули слёзы. В тумане, уже не лиловом, а белом, замаячила прозрачная мокрая трубка, которую держали мужские руки. Исчезло липкое облако, Майя вдохнула жадно, много. Больничная палата показалась ей куда просторней, чем весь космический простор, который она только что видела.

– Держись, Майя, – произнёс молодой энергичный голос. – Держись, ты только что начала самостоятельно дышать.

Майя держалась. Она уже слышала этот голос прежде. Хорошо знала его. Этот голос не принадлежал её мужу, но он приятно щекотал слух.

«Спасибо, – хотела сказать она, – спасибо за воздух».

Но вместо ответа громко закашлялась. Вернулась боль. Это значило только одно: никакое она не привидение.

[1] Ты спишь, Джи?

[2] Нет.

Точка невозврата

В полдень поезд, стоявший на станции Мичуринск, наконец тронулся и отправился в сторону Петербурга.

Остап в последний раз увидел застеклённое здание вокзала, тяжёлые часы на цепи, уродливые ларьки, теснящиеся у ограды. Там за стальными прутьями в виде копий ещё стояли люди, возмущались и ругались с начальником станции. Бунтовали они как-то вяло, с криками, но почти без телодвижений.

Картинка в окне поплыла, создавая иллюзию движения платформы. Чаще замелькали столбики перил, пока не зарябило в глазах. Составы, цистерны, пересечённые пути и снова цистерны, депо, кирпичные домики с запертыми стальными воротами непонятного назначения. Эти ворота всегда на замках, здания заброшены. А теперь их и вовсе не откроют… Железнодорожный пейзаж сменился грядой голых деревьев, заснеженным полем, простором и свободой.

– Вырвались, – проговорил себе под нос Остап, откидываясь на стену.

Лана услышала его, прижалась к плечу. Молодой человек поморщился – плечо ещё болело в том месте, где Альберт Викторович, или кем он там был, схватил его.

После злополучной встречи в кабинете главврача Мичуринск перестал казаться Остапу обычным местом. Утром, выйдя шатающейся походкой из здания больницы, он понял, что всё случившееся с ним не плод больного воображения, не галлюцинация. Почтенный доктор, пытавшийся высосать из него жизненные силы, а потом прыгающий с ветки на ветку, как орангутанг, существовал в действительности, как существовал весь остальной мир – заболевший и изменившийся. Полусонные горожане высыпали на улицы, засобирались в дорогу, засуетились. Но почему именно теперь?

– Прызидент уснул, – просветил Остапа дедушка в оранжевом жилете с ломиком в руках.

Бряк-Бряк! Лёд под ударами железа никак не раскалывался. Во все стороны летели искрящиеся брызги.

– Уснул?

– Угу. Енто на камеру засняли в прямом ефире. Приехал на международный самет и носом клю! А журналюги все словно взбисилися! Кричат: вы пошто нас обманываете, жопья комариные? Говорят, мол, во всём миру́ такая-то эпидемия. Вон и француз и китаяц задрыхли на ентом собрании. Стало быть, нихто от напасти не защищён, ни прызиденты, ни простой люд.

Бух-бух! Лёд сковал тротуар намертво, не поддавался. Остапа притёрли к остановке две большие тётки с чемоданами на колёсах. Они двигались сквозь толпу напролом, мрачно и молчаливо, – прохожие расступались, не хотели связываться. Следом прошла многодетная семья, младшие не плакали, не кричали – крепко спали в колясках. У фельдшера по коже побежали мурашки.

– Куда все бегут?

– Как куда? Ясное дело, подальше от беды. Слух прошёл, будто в столице есть лекарство и ежели заранее очередь занять… У кого родственники в Москве и Ленинграде хочут их проверить… Иным везде страхи мерещатся… Вот и бегут вместе с малыми ребятушками.

– А вы почему здесь?

– Да разве от епедемии убежишь? Всё равно хде помирать. Так уж лучше дома – привычнее. И при деле! Вот, покуда люди ходют, тюкаю, шоб нихто не навернулси.

Бряк-Бряк! По льду прошла трещина, из неё выглянула мокрая корка асфальта. Дворник беззубо улыбнулся.

«Он не выглядит усталым, – подумал Остап, – насколько может не выглядеть усталым старик. Что же делать? Бежать вместе с остальными?»

Остап не верил в спасительное лекарство, ждущее в столице всех страждущих, – ложный миф, рождённый массовой истерией, попытка выдать желаемое за действительное. Если врачи не нашли способа помочь главам государств, значит, о простых людях и говорить нечего.

Оставаться? Нет. Билеты уже взяты. Свой отъезд из Мичуринска Остап задумал ещё задолго до странных событий, когда была жива мать, и, видимо, зря мешкал, потому что сегодня вместе с ним отправится в дорогу половина горожан.

Одно молодой фельдшер знал точно: теперь он не бежит, как остальные. В последнее время у его путешествия появилась конкретная цель – разобраться, что же объединяет тех, кого усталость превратила в тряпичных кукол, и почему живут и здравствуют те немногие, кого она не тронула.

Его попытки понять происходящее не ограничились посещениями местной библиотеки. Тайно от всех, даже от Ланы, Остап начал собирать данные о пациентах, у которых встречался синдром хронической усталости. Он сравнивал анамнезы, анализы крови, делал титры на антитела, выявлял наличие онкологий, исследовал более двух тысяч специфичных белков, но всего этого было мало. Недоставало хорошего оборудования, мнений специалистов. У Остапа появился план: отправиться в Москву или Петербург, устроиться в исследовательский институт при больнице и собрать как можно больше данных. Его легко могли бы взять лаборантом – большего не требовалось. В городской лаборатории он получит полный доступ к анализам тысяч людей и обязательно найдёт корреляцию. Насчёт оборудования всегда можно договориться. Остап быстро осваивался, когда приходил на новое место, легко находил контакт с людьми… Он и не предполагал, что договариваться будет не с кем…

Лана всё ещё дрожала – то ли от холода, то ли от страха. У поезда девушку схватили за руку, пытались вырвать билет. Непонятно зачем, ведь билет именной.

Остап, наоборот, весь взмок. Чтобы сесть на поезд, пришлось пробивать дорогу локтями. Кроме того, несмотря на мороз снаружи, вагон наполнял спёртый воздух. Все лежачие плацкартные места превратились в сидячие. Пассажиры сидели по трое, а то и по четверо на местах, как наседки на жёрдочке. Люди держали на руках вещи, которые не помещались на третьих полках. Где-то в тамбуре скандалила женщина, повторяла, что она купила лежачее место и никому не позволит на нём сидеть. Проводник даже не оправдывался – всем, кроме недогадливой пассажирки, стало ясно: сел в вагон, значит, тебе крупно повезло. Был ли у тебя билет, разжалобил ли ты ближнего или дал на лапу начальнику поезда – всё едино: есть шанс на спасение.

Последний поезд, следовавший в Северную столицу, разгонялся, поскрипывал и стучал. Его пассажирам верилось, что всё страшное позади.

Лана зевнула, потёрлась макушкой о подбородок Остапа. Он поцеловал её в пробор, вдохнул душистый аромат репейного шампуня.

– Я тебя люблю, – с закрытыми глазами проворковала девушка.

Он затих, поколебался, не зная, как лучше ответить. А когда нашёл слова – она уже спала.

Остап поглядел в окно. Быстро темнело, в вагоне зажгли свет, на белых сугробах танцевали золотые блики. Безумный день подходил к концу.

«Хорошо, что я теперь не один…»

Обрывки, кусочки, осколки минувшего утра – далёкого, беспокойного – глухим эхом отозвались в памяти и сложились в воспоминание. Ожили в голове яркими ощутимыми образами.

Он приехал к Лане из больницы бледный, взбудораженный. Но девушка этого не заметила: в квартире царил кавардак – вся семья поспешно собирала вещи.

– В столицу? – спросил с порога Остап.

Лана пошарила руками по верхней полке шкафа, достала зимний вязаный свитер с воротом.

– Нет. Мама собирается на юг, к тёте. Говорит, что там, на море, всем нам станет чуточку лучше.

Девушка не смотрела на него, притворялась, что занята делом.

– Ты же хотела продолжить учёбу.

Она остановилась, рассеянно посмотрела на него:

– Ты не в курсе? Колледж закрыли на карантин. Преподаватели не выходят на занятия. В аудиториях пустыня.

– Лан, это ты взяла моё шерстяное платье? – послышался сонный голос сестры из соседней комнаты.

– С бисером?

– Ага.

– Не я. Твоё платье мне мало.

Остап снял с головы шапку. Кожа под волосами зудела, пылал на плече след от докторской хватки.

– Как вы думаете выбираться?

Лана снова опустила глаза, нырнула вниз, к полочке с обувью.

– На автобусе. Как же ещё. Только у нас всего два билета. Вот спорим, кто должен остаться. Мама пытается заполучить роль жертвы, но я ей не позволю.

– Лана, – он присел, коснулся её плеча. – Ваш отъезд ничего не изменит.

– Откуда ты всё знаешь?

– Я знаю очень мало. Но кое в чём разобрался. Существует точка невозврата. Это значит, до определённого момента организм ещё способен восстанавливаться, после критической черты – уже нет. Если бы люди внимательнее к себе относились, они бы вовремя выспались, взяли отгул на работе или съездили в отпуск. Но усталость для большинства из нас давно стала нормой. За последние месяцы точка невозврата сместилась по какой-то неизвестной причине, и мы, привыкшие мало спать и много успевать, прошляпили её, не заметили по рассеянности. Не все, кое-кто ещё держится… Мы чудом оказались в группе тех, кто ещё не впал в полуобморочное состояние. И для нас решающим будет каждый последующий шаг: ляжем ли позже на час, переборщим с уборкой по дому или засидимся у компьютера – новый мир беспощадно накажет беспробудным сном на грани смерти.

Он вдохнул воздуха после необычно длинного для него монолога. Лана наморщила носик:

– То есть ты предлагаешь ничего не делать? Лечь на диван и лежать?

Остап грустно улыбнулся:

– Именно так. Совершить кошмарный поступок, который так любит осуждать наше общество. Лечь и как следует отдохнуть. Конечно, это никак не поможет тем, кто и так целыми днями лежит на диване. Но я сомневаюсь, что людей, готовых добровольно согласиться на этот ад – проводить в неподвижном положении целый день наедине с самим собой, – великое множество.

– Ушам своим не верю! И это твоё решение?

– Лана. Я только хочу сказать, что не мешало бы отдохнуть тем, кто совсем забегался. Прийти в себя, пока ещё не поздно. Твоя семья приняла правильное решение, вы едете на море, отдыхать. Только вы не учли, что правила игры изменились: дорога и сборы утомляют, а это ещё одна монета в копилку усталости.

Девушка нервно смяла в руках кофточку, вместо того чтобы её сложить, сунула в рюкзак комком, пробубнила себе под нос:

– Если кто и может меня утомить, так это мама с сестрой. Не представляю, как мы выдержим сутки в автобусе. Я готова ехать куда угодно, только не с ними. Но и оставаться здесь, в этом котле паники, не хочу…

Остап расстегнул змейку на куртке, расправил воротник, вздохнул:

– Если тебе всё равно куда ехать, едем со мной.

– С тобой? – она резко вскинула голову. – И где, скажи мне, ты возьмёшь билет? Тем более два билета. Железнодорожные кассы сегодня в полдень закрылись. Слишком много желающих. Нет, Остап. Долго собирался, нужно было ехать сразу…

Её голос дрогнул, она отвернулась.

– Ты же знаешь, я не мог.

– Знаю, – буркнула девушка, злым движением вытерла щёку, вмиг ставшую мокрой. – А теперь можешь. Выбирайся отсюда. Из этой дыры, где тебе ничего не светит. Сбега́й любым способом. Делай всё, чтобы не стать маленьким скрюченным человечком! И если не сумеешь достать билет, иди на своих двоих. Только не стой столбом.

– А ты?

– А что я? Кто я тебе и зачем нужна?

Остап помолчал, предвкушая развязку.

– Ты мне нужна. Без всяких «зачем». Я заранее купил два билета.

Она застыла, а потом посмотрела так, словно он внезапно превратился в солёный гейзер, бьющий из пола прихожей.

– Но как тебе удалось? Билеты выдают только по паспортам.

– Счастливая случайность, – Остап улыбнулся, снял с плеча рюкзак. – Когда мы возвращались с бывшей квартиры, ты оставила у меня свою сумочку с документами. Помнишь? Чтобы не потерять.

Лана растерянно потёрла лоб:

– Хороша! Собралась в дорогу, а о документах не вспомнила. В последнее время ничего в голове не могу удержать. Уехала бы без паспорта…

– Не уехала бы. Я бы тебя догнал.

– Догнал, – тихо повторила она, встала, положила ладони ему на затылок, небрежно взъерошила волосы. – И потому я поеду с тобой.

Остап проснулся и сначала не мог понять, где он. Сквозь опущенную шторку в вагоне пробилась полоска утреннего света. Молодой человек разогнул затёкшую шею, охнул, огляделся. В купе все ещё спали. Лана свернулась калачиком не хуже кошки, укуталась в шерстяной шарф и положила голову ему на колени. Напротив них сидела дама в распахнутой куртке с меховым воротником. От её дыхания зеленоватый искусственный мех мерно двигался, как волосы русалки в воде. Рядом спала девочка, откинув назад голову. Её длинные ресницы дрожали, под веками двигались зрачки. Девочке что-то снилось. Повалившись прямо на стол, храпел здоровенный детина. Остап помнил его курносое лицо, маленькие стреляющие глазки. Вчера он оттолкнул их при входе в вагон и пролез первым.

Остап не хотел будить Лану, но его мочевой пузырь требовал немедленных действий. Пришлось осторожно положить девушку на свёрнутую куртку и отправиться в туалет.

Двигаясь по коридору, он ловко уклонялся от чужих коленей, локтей и опущенных голов. Почти все пассажиры из-за нехватки мест спали сидя. В самом крайнем купе бодрствовали мать с ребёнком. Молодая женщина в голубом кашемировом платке держала на коленях кудрявого мальчика. Глаза матери и сына, одинаково большие влажные и зелёные, глядели на него с любопытством. В утреннем свете посреди тесного купе мать и сын показались ему неземными существами, сошедшими с картины художника. С какой ещё картины? Остап вспомнил и вздрогнул. Крохотная открытка, плавающая в мутной луже на месте пожарища. Репродукция с фрески Нестерова «Богоматерь с Младенцем», которую почему-то хранила дома его мать. Остап вспомнил, что нашёл ещё золотого мальчика с опалёнными крыльями. Засунул руку в карман. Металлическая фигурка была там. Он застыл, не в силах оторвать взгляд от мирного семейного образа. Смутился, понимая, что смотрит на них слишком долго.

Мальчик у женщины на руках улыбнулся Остапу. А пассажирка, вторя ему, добавила земным и вполне обычным голосом:

– Вы зря туда идёте. Туалет сломан. Ещё со вчерашнего вечера.

– Спасибо, – молодой врач выдавил из себя улыбку и, не меняя направления, прошёл к дверям. В автосцепке между тамбурами грохотало, лицо обдало холодом. Остап вошёл в другой вагон, услышал клокотание котла с кипятком. Дёрнул дверь туалета – занято. Он пошёл дальше.

В этом вагоне тоже все спали.

«Конечно, ещё рано, – решил Остап, но какая-то тревожная иголочка заколола под сердцем. – Проснутся ли?»

Он как раз дошёл до соседнего туалета, когда на другой стороне вагона открылась дверь, мелькнула грузная человеческая фигура и вошла в тамбур. Остап на полпути в уборную замер. Нет, не может этого быть, просто показалось. На долю секунды почудилось, что вместе с ним в поезде едет Альберт Викторович. Вот был бы сюрприз!

Рассуждать Остап больше не мог, так как физиологические потребности нуждались в срочном удовлетворении. Стальной унитаз весело зазвенел. Молодой человек облегчённо выдохнул, огляделся. Мороз изукрасил маленькое окошко узорами серебра – не поймёшь, где они сейчас едут.

Земля резко ушла из-под ног. Остапа швырнуло в сторону. Он ударился плечом о стекло, чуть не выбил его. Вот и выпал случай насладиться узорами, как следует рассмотреть их вблизи! Фельдшер поморщился, поглядел под ноги – не намочил ли ботинки.

Не об этом нужно было волноваться! В следующую секунду вагон снова накренился, Остап зацепился за раковину и за дверную ручку, охнул, но удержался.

Тут все его страхи, все «а что, если…» поползли наружу. Он застегнул штаны и выпрыгнул в коридор. Распахнул дверь и рванул к своему месту. Пассажиры спали. Их никак не потревожили сильные толчки. Один мужчина, прежде спавший сидя, завалился вперёд, перегородив коридор. Неудобное положение, носом в пол, его нисколько не беспокоило. Остап не тратил времени, чтобы его поднять, перепрыгнул, дёрнул дверь тамбура – до него внезапно дошло: если уснул кто-то из пассажиров – ничего, если отключился машинист – вот это проблема.

Остапу не дано было узнать, что машинист в этот момент бодрствует и борется за его жизнь. Он пытается проскочить опасный участок дороги на высоком косогоре.

В намечающейся катастрофе пресловутый фактор усталости сыграл свою роль. Но уже давным-давно, без крика, вполголоса, почти шёпотом.

Железнодорожное полотно на подъезде к неширокой реке Истре ещё прошлой весной подмыло водой. Заменить рельсы и укрепить берег собирались, и в обязательном порядке, но не срослось. Пока готовили документацию, пока бодались с ушедшим в запой прорабом, пока перебрасывали с другой точки технику… А когда, уже в декабре, бригада приготовилась к выезду, не позвонил инженер. Говорили, пропал без вести. Это событие сменилось следующими – массовыми, тревожными и касающимися каждого. Прораба, железнодорожника, секретаря и даже самого начальника участка. Про полотно уже никто и не думал.

Пробегая через автосцепку, Остап услышал мерзкий скрежет. Это уже совсем не походило на обычный грохот колёс по рельсам. Край гармошки лопнул, и ветер со свистом ворвался внутрь. Остап захлопнул дверь в тамбур. До Ланы оставалось бежать полвагона. До машиниста – вагонов пять.

«Не успею», – понял он, но всё же попытался, потому что не мог оставить девушку одну. Когда он был уже напротив первого купе, вагон шатнуло в третий раз. Остап больно ударился об пол. Открыл глаза – и увидел, что лежит на холодном стекле. Никакой это не пол, вернее, не тот пол, к которому он привык. Это окно, а то, что было полом, теперь стена – вагон переворачивался. Он услышал странный скрип, инстинктивно перевернулся набок – и вовремя: с грузовой полки прямо на него летела тяжёлая кожаная сумка. Он зажмурился и услышал хрусткий удар. Стекло лопнуло, покрылось сетью паутинок. У Остапа не было времени думать, чем начинена сумка – консервами или золотыми слитками, которые кто-то из пассажиров в панике увозил из города. Он думал о том, куда в следующий миг накренится вагон.

В вагоне резко потемнело. Молодой врач отполз и наткнулся рукой на что-то тёплое. «Что-то» копошилось и так же, как и он, хотело жить. Остап вспомнил про мать с маленьким мальчиком, которых видел в этом купе. Кажется, их накрыло сверху каким-то тёмным тюком. Остап напрягся, оттащил мешок в сторону и убедился – никакой это не тюк: пассажир с соседнего сиденья упал на них и придавил. Мужчина не шевельнулся, не открыл глаз, но и холодным не был. Скорее всего, начало катастрофы он проспал, как и большинство пассажиров. А вот почему падение его не пробудило, оставалось загадкой.

Под крупным пассажиром лежала, свернувшись калачиком, женщина, мальчика она прижала к груди. Остап не видел в полутьме её лица, но от его прикосновения она вздрогнула. Он провёл рукой по её напряжённому предплечью, хотел проверить, что с ребёнком. Как он и предполагал, мать вцепилась в малыша сведёнными пальцами.

– Полегче. Ему нечем дышать.

Услышав голос Остапа, она ослабила хватку. Мальчик глубоко вдохнул.

– Что слу…

Договорить она не успела. Вагон качнуло в последний раз. С похожим скрежетом с дальней полки сорвался чемодан, огромный, с металлическими бляхами на углах. Остап прижал её и мальчика к стене. Рефлекторно саданул ногой по крышке, даже не надеясь замедлить падение. В колене вспыхнула боль. Чемодан сместился, может, всего на пять сантиметров в сторону, но, главное, не задел их, врезался в окно, пробил углом дырку и застыл недвижной могильной плитой. Женщина закричала оглушительно, звонко. Никто из пассажиров не ответил. Вагон кренился. Вот-вот – и уже потолок скоро станет полом. Повсюду слышались глухие удары. Может быть, падали вещи пассажиров, а может, это были их тела. Остап, повинуясь интуиции, схватился за полку и с размаху ударил ногой в треснувшее стекло. Оно вывалилось на удивление легко, утягивая за собой чемодан и спящего мужчину. А через пару секунд в пустое окно полезло что-то белое, рассыпчатое.

«Снег, – соображал Остап. – Земля там, где снег».

– Прыгайте! – заорал он, толкая мать и ребёнка к проёму. – Сейчас!

Дальше он не помнил, прыгнула женщина сама или это он заставил её. Ноги провалились в тёплую вату. Он пригнул голову, ожидая, что по затылку сейчас заскребёт железо. Но удара не последовало.

Остап вынырнул из снега, вытер залепленные глаза и увидел, как громада вагона катится с косогора прямо на выставленные пики елей. Локомотив тащил за собой грохочущий, потерявший равновесие состав.

Лана…

Крик не вырвался из сведённого горла, остался где-то внутри. Вместо Остапа закричал ребёнок. Напуганный, ошалелый, но живой…

Пробуждение

Никанор Степанович Саблин проснулся в своей постели необыкновенно поздно – в семь утра. В его годы такой результат можно считать рекордом. Чаще всего утро начиналось в четыре-пять. Полчаса он лежал в кровати, смотрел одним глазом, как светлеет небо за окном, слушал, как шуршат по асфальту шины редких автомобилей, как каркают вороны, как просыпается его костлявое усохшее тело. Вообще-то, если лежать неподвижно и дышать ровно, совсем не ощущаешь, что тебе так много лет. Можно даже представить, что тебе лет десять.

Звуки с улицы в такой ранний час живо напоминали старику его молодые годы. Точнее, не сами звуки, а их отсутствие, почти полная тишина, которая в двадцать первом веке, на закате его жизни, стала таким же раритетом, как патефон с рупором.

Потому-то старик и удивился, почему это на часах семь, а соседи не ругаются за стенкой, дом спит, никто не собирается на работу, не топает по полу, не включает миксеры, кофейные машины и прочую кухонную технику непонятного для Никанора Степановича назначения.

По старой армейской привычке Саблин должен был вставать с постели быстро, ещё до того, как раскрыть глаза. Но эта привычка за ненадобностью упразднилась. Какой смысл себя насиловать, если спешить особо некуда?

– Клёпа! – хрипло позвал ветеран собаку, которую в минуты веселья именовал «мохнатой тумбочкой», «топотуньей» и «жучкой-вонючкой».

Псина не отозвалась, не застучала шерстяной колобашкой по полу, не ткнулась в свесившуюся с кровати руку мокрым носом. Никанор Степанович нахмурился.

«Не сдохла бы. Ведь ей, по собачьим меркам, сколько и мне. Мало я, что ли, живу? Не хватало ещё пережить свою собаку».

Саблин провёл языком по пересохшему нёбу, проверил, на месте ли оставшиеся зубы. Вспомнил всё тот же повторяющийся недавний сон, где на него с неба сыпалось стекло. Да, ничего не скажешь, сон отвратительный. Начало у него всегда разное: старик летит то в самолёте, то в прозрачном шаре, то не летит, а скользит по тонкому стеклу, а финал всегда один – он падает, а вслед за ним сыплются осколки.

На этот раз по небу летел паровоз. И хотя старик мог поклясться, что поезд пассажирский, вагоны были битком набиты стеклом. Дождь из осколков в эту ночь лил щедро. Саблин закрывался руками, берёг глаза, но это не помогало. Крохотные кристаллы проникали повсюду, резали кожу. Скверный-скверный сон, который снился всякий раз, когда должно было произойти что-нибудь дурное.

Наконец бывший лётчик поднялся. Проковылял до трости, оставленной у кресла. Сжал пальцами потёртую рукоять и почувствовал уголок отклеивающейся изоленты на месте трещины.

Всё временно. Трость. Мохнатая тумбочка. Человеческая жизнь.

Ну и холодина. Конечно, и это можно списать на возраст – вечная мерзлота в крови, замедленный обмен веществ. Только вот пар изо рта – это уж чересчур. Он ведь не холодильная камера. Никанор Степанович дохнул. И правда – пар. Чудеса в квартире с отоплением.

Саблин подошёл к окну, отбросил палкой пыльную штору. Сугробы, гаражи, детская площадка, деревья, покрытые снежной коростой. Ни тарахтящих моторов, ни смеющихся ребятишек, ни ворон, которые порой сводили его с ума своей птичьей болтовнёй. Молчание.

Но на этот раз тишина не напомнила Саблину юность, торжественный и туманный Ленинград, город над вольной Невой. Такое молчание отдавало чем-то жутким, как задний двор лазарета, в который он случайно вбежал мальчишкой и увидел тех, кто ещё недавно лежал на койках. Так вот куда исчезали раненые. Они превращались в белые восковые тела с застывшими глазами и попадали в страну испачканных бинтов, телег и тазов с красной водой.

Старик коснулся рукой радиатора, холодного и такого же пыльного, как занавеска. Сбрендили они там, что ли?! Отключать отопление в такой мороз! И ведь ни объявления, ни бумажки!

– Клёпа! Где ты, старая косматина?

Саблин дошёл до кухни, зашуршал пакетом с кормом, присвистнул. Молчание.

Клёпу он нашёл в прихожей. Собака лежала, свернувшись калачиком на его меховой шапке, которая, похоже, упала с крючка на пол. Внутри шапки она давно не помещалась.

– Ах ты, бандитка!

Клёпа не отреагировала, не дёрнула ухом, не подняла головы. Саблин, крякнув, согнулся, хотел коснуться густой шерсти, но на полпути остановил руку – кисть задрожала… Он вдохнул прохладный воздух и решился. Пальцы проникли в мех, ощутили чуть тёплую кожу. Из лохматого комка на него уставились два чёрных слезящихся глаза.

– У-м-м, – заскулила Клёпа удивлённо глядя на хозяина. Собака огляделась, обнаружила своё коротконогое тельце внутри шапки, виновато съёжила ушки.

– Ну и напугала… – Никанор Степанович разогнулся со скрипом, и улыбка освежила его заспанное лицо.

Клёпа сразу раскусила его благорасположение, выползла из «домика», преданно ткнулась носом в ногу, завертела хвостом.

В холодильнике оставалось только одно куриное яичко. Саблин почесал в затылке. Давно нужно было сходить в магазин. Он хотел налить воду в ковшик, но и тут его ждало разочарование – из крана медленно выползла ржавая капля, повисела и плюхнулась на дно потрескавшейся раковины.

– Так-с…

Какая-то смутная догадка промелькнула в голове. Ветеран подошёл к газовой плите, склонился над конфоркой, повернул ручку-регулятор. Спички зажигать даже не стал. Газ бы он учуял. Из всех органов чувств ему не изменили разве что обоняние и вкус. Зрение и слух давно сдали позиции.

Острый нюх Никанора Степановича часто помогал ему избежать опасности, например отравления, особенно в детстве, когда есть приходилось абы что. В молодости он даже ориентировался на запах, выбирая женщин. Этого он им никогда не говорил, боясь обидеть, и немало симпатичных барышень так и не поняли, почему Саблин вдруг ускользал с танцевальной площадки.

Газом не пахло, не лилась вода, но лампочка в коридоре горела. Неужто война? Ледяная змейка проползла между лопаток. Саблину пришлось однажды держать в цирке шестиметрового питона в руках, именно таким, склизким и прохладным, было предчувствие войны.

«Нет уж! – возразил сам себе старик. – Хватит с меня. Две войны за одну жизнь это, ребята, перебор».

Он так и застыл посреди кухни, прислушиваясь к тишине за окном. Саблину казалось, что вот-вот – и он расслышит рокот тяжёлых вражеских бомбардировщиков, летящих над городом. Он позабыл, что самолёты теперь стараются конструировать бесшумными. Чтобы они могли убивать внезапно, тихо и нежно.

Чавканье Клёпы вывело ветерана из ступора. Он поставил на стол пустой ковшик, в который так и не успел положить яйцо, повернулся к выходу и тут заметил на стене календарь.

На нём красовалось румяное лицо народного целителя Эдуарда Лунного. Сочувствующий взгляд, идеальный пробор, жидкая бородка и сладкая улыбочка свидетельствовали о том, что всё у целителя хорошо, но будет ещё лучше, если Никанор Степанович отдаст часть своей пенсии в обмен на толику живительной силы. Надпись под фотографией гласила: «Хронические болезни? Не верю!»

– А я верю, – ответил Саблин, поглаживая рукой живот. Гастрит без своевременного завтрака уже напоминал о себе.

Календарик Никанору Степановичу подарила экзальтированная старушка из соседнего подъезда. Ей недавно пришли по почте несколько таких. На фотографию целителя полагалось вставать коленями и непрестанно повторять: «Лотос-лотос-лотос!» Почему именно «лотос», Саблин не знал, но такой ход, по его мнению, был ещё более дешёвым, чем елейные портреты самого целителя с благозвучными надписями.

Подарком доброй бабушки старик не побрезговал, прикрепил на стену, но только потому, что в календаре даты напечатаны крупным шрифтом, а это, с его зрением, несомненный плюс.

Никанор Степанович припомнил, что соседка давненько не появлялась на почте. Может, из-за мороза, а может, Эдуард Лунный пожадничал живительной силы.

«Как же много в последнее время развелось мошенников!» – с горечью подумал Саблин. Даже он это заметил, хотя давно отстал от жизни. И это наблюдение не имело ничего общего со старческим брюзжанием: количество целителей, лжеврачей и шарлатанов, предлагающих людям избавление от усталости, восстановление сил, исцеление недугов, за последние полгода выросло вчетверо.

Ветеран остановился перед календарём, затем посмотрел на часы и нахмурился. Старые электронные часы показывали семь тридцать, в крохотном окошке на циферблате значились дата и день недели – 10 января 2022 года, понедельник. По понедельникам он собирался с другими ветеранами и пел военные песни в местном Доме культуры. Рамочка на календаре застыла на седьмом января. Пятница.

Всё это выглядело странно, почти мистически. Каждое утро Никанор Степанович сам сдвигал рамочку на новое число. В этом вопросе он был твёрд и щепетилен – не так уж много у него было занятий. Ритуал сдвигания рамочки, как и приём лекарств, ни разу за последний месяц не нарушался. Выходило непонятное дело: или кто-то побывал в его квартире ночью, передвинул рамочку и ушёл, ничего не украв, или в часах села батарейка, или Саблин проспал богатырским сном три дня.

Первый вариант он отмёл как фантазийный. Второй тоже не подходил – батарейку для часов он поменял на прошлой неделе, да и часы шли наравне с кухонными. Оставался третий вариант, почти такой же нелепый, как и первый, но только он всё объяснял.

Его догадку подтвердило скуление Клёпы. Съев целую миску корма, она подняла влажные глаза и заскребла лапкой по полу.

– Голодная… – произнёс старик, как Шерлок Холмс, разгадавший преступление. – Ты никогда не ешь две миски подряд, а за три дня так оголодала, что хочешь ещё.

Поразительно. Он проспал трое суток кряду! Никто его не разбудил – ни соседи, ни товарищи по хору, ни Люся из социальной службы, одинокая старая дева, которая приходила к нему по пятницам помочь убраться в квартире.

«Вот так помрёшь, никто и не узнает», – с горечью подумал Саблин. Но тут же устыдился своих мыслей. Уж кого-кого, а его вниманием жаловали. Почти каждый день звонили старые школьные друзья и товарищи по хору, такие же одинокие, как и он. Год от году их становилось всё меньше, но на его век хватит. По воскресеньям за ним заходили двое парней из ближайшей церкви, и они вместе шли на службу, споря на богословские темы. По вторникам Саблин ходил на театральный кружок, где в него влюбились сразу три пожилые артистки. А по средам – не так часто, как хотелось бы, но и то радостно после долгой ссоры – приезжала дочь.

Тем удивительнее было то, что в мире никто не заметил его отсутствия.

Клёпа перестала скрести пол и переключилась на ногу хозяина, трогая его штанину лапкой, словно рукой. Ни дать ни взять маленький волосатый человечек.

Добавки Саблин ей не насыпал. В детстве он хорошо усвоил, что такое голод. После длительных перерывов переедание – худший враг желудка. В ответ на его мысли живот предупредительно заурчал.

– Идём, Поскребок, – обратился Никанор Степанович к питомцу. – Твоему хозяину нужно раздобыть завтрак.

Он пересчитал мелочь в кошельке. Перед занятиями в хоре Саблин любил заходить в кафе «Письма». Иногда его угощали там бесплатным кофе и даже предлагали вчерашнюю выпечку. Сегодня это было бы кстати.

Улица встретила старика гробовым молчанием. Он так и застыл на месте, выйдя из подъезда в утеплённом плаще, похожем на гигантскую газету. Где машины? Где пыхтящие дядечки с кожаными портфелями? Где мамаши с кричащими детьми? Клёпа чуть дёрнула поводок, намекнув, что они-де вышли на прогулку. Отсутствие собак и голубей её нисколько не смущало.

Пройдя под аркой, они оказались на проспекте, и тут Саблин окончательно убедился: дело дрянь. Война, эвакуация или что-то там ещё, но так быть не должно. Не может в понедельник в утренний час пик пустовать проспект в центре Санкт-Петербурга. А парковки выглядели так, словно их проредили гигантской расчёской. Оставшиеся автомобили больше напоминали огромные сугробы. Не нужно быть гением дедукции, чтобы понять: их давно уже не использовали по назначению.

– Я проспал что-то важное, псина, – сказал старик вслух, поправляя шапку на голове. – И ты тоже. Теперь нужно выяснить, повезло нам или нет.

Узкие улочки города будто бы раздались вширь. Без машин они казались ровнее и уютней. Петербург снова превратился в Ленинград – город, который Никанор Степанович помнил с детства. Только вот наслаждаться видами фасадов в одиночестве ему совсем не хотелось.

Ноги понесли его к ближайшему метро. Он уже не удивился, когда заметил закрытые окна ларьков и цветочных магазинов, когда обнаружил площадь без снующих людей, без бабушек, торгующих старым хламом и семечками, даже без большого плюшевого кролика, раздающего на перекрёстке листовки со срамными надписями.

Никогда Никанор Степанович не думал, что будет скучать по этому шуту в кроличьем костюме или по музыканту, гнусаво распевающему шансон у памятника Достоевскому.

– Ты боялся, что будешь в старости одинок, – обратился он то ли к собаке, то ли к самому себе. – Ты ничего не знал. Вот что такое одиночество.

Тишину города разорвал пронзительный рёв. Клёпа подпрыгнула на месте, а у Саблина волосы под шапкой встали дыбом. По дороге неслась пожарная машина, пестря огнями и наполняя улицу диким воем. Красный грузовик на мгновение швырнуло на тротуар. Правое боковое зеркало врезалось в знак пешеходного перехода, брызнули осколки. Человечка на ядовито-салатовом фоне смяло и выбросило к витринам. Машина, не сбавляя скорости, вывернула на проезжую часть.

Саблин опомнился, сорвал с головы шапку и замахал. Значит, в городе, кроме него, ещё остались люди!

Автомобиль пронёсся мимо, словно старика и собаки не существовало. В тот момент, когда машина поравнялась с ними, ветеран разглядел в окне лицо ошалелого подростка. Он хохотал, и его товарищ за рулём тоже, потом взгляды парнишки и старика встретились, и подросток припал к стеклу, как будто увидел привидение.

Вой быстро удалялся, затем оборвался так же резко, как и возник.

Саблин облизал сухие от мороза губы, растерянно заморгал и только теперь заметил, что Клёпа истерично лает.

– Тише, девочка, тише. Безобразие. Кто это пустил за руль детей?

Никанор Степанович подошёл к метро. На стойке у входа, как обычно, лежали бесплатные ежедневные газеты. Вытащил одну, посмотрел, сощурившись, на дату – недельной давности. Саблин выудил из внутреннего кармана плаща очки с треснувшей дужкой, нацепил на нос.

– Так-с…

«Студенты Кембриджа в тесте на IQ показали результаты на уровне десятилетних детей…

…Профессор Андерсон убедил административный совет снизить нагрузку преподавателей и пересмотреть нормы стандартной ставки…»

Старик послюнявил палец и перелистнул страницу:

«В последнее время мы всё чаще слышим о СВ (сообщество вегетарианцев), которые активно призывают население Земли отказаться от животной пищи. По их версии, в мясе содержатся химические вещества страха, которые делают любящих отбивные людей вялыми и апатичными. Признаюсь честно, что ваш покорный слуга, от отчаяния перепробовавший все известные способы борьбы с этим зимним недугом, не ел мяса целый месяц и, кроме голодного озлобления и ещё большей усталости, ничего не почувствовал. Тем более ироничными кажутся подтвердившиеся слухи о том, что глава СВ погиб от истощения, а его ближайшие помощники впали в сноподобное состояние. Эта новость вовсе не повод для злорадства. Похоже, ещё одна гипотеза, объясняющая охватившую весь мир хандру, лопнула как мыльный пузырь. Неизвестный недуг не щадит ни всеядных, ни сыроедов, ни взрослых, ни детей, ни католиков, ни православных, ни буддистов, ни звёзд шоу-бизнеса, ни простых рабочих, ни врачей, ни пациентов, ни чёрных, ни белых, ни людей, ни животных…»

На словах «ни животных» Саблин поглядел себе под ноги, где, всегда готовая ответить на взгляд хозяина, подрагивая, терпеливо ждала Клёпа.

– Похоже, тебе всё-таки повезло, девочка. Да и мне тоже. Любопытно, с чего бы это? К нам с тобой костлявая и так едет верхом на черепахе…

– Тяв, – ответила Клёпа и принялась ловить зубами свой хвост.

Старик вернулся к чтению. Перешёл в рубрику «Городской дневник». Пропустил новости о переполненных больницах и многочисленных пожарах. Об этом писали последние пару месяцев.

«Выяснились подробности инцидента на заводе пиротехники, в результате которого погибло десять сотрудников, а девять получили ожоги и находятся в состоянии разной степени тяжести. Один из рабочих, некто Василий Кукуев, закурил прямо в помещении цеха по изготовлению фонтанных фейерверков. Директор завода Анатолий Жбанов прокомментировал действия работника так: „Даже ребёнок знает, что будет, если играешь с огнём. За курение у нас увольняют. На территории завода это железное правило. Мы даже спрашиваем людей, которые к нам устраиваются, о наличии вредных привычек. Чтобы закурить в цеху, нужно быть или самоубийцей, или полным идиотом“. Василий Кукуев отделался ожогами рук и лица. На вопрос корреспондента о том, почему он нарушил инструкции техники безопасности, Кукуев ответил следующее: „Ничего я и не думал нарушать. Не заметил, как достал пачку из кармана, не заметил, как закурил. Запарившись был…“».

Никанор Степанович хмыкнул. Поискал в газете новости о войне или эвакуации. Взял другую газету. Писали про вора, который уснул возле сейфа. Про цирковое представление, которое сорвалось по причине того, что зверей даже силой не смогли выгнать на арену. Писали про то, что новость о столичном лекарстве от зимнего недуга липовая и не стоит ей верить. Писали о том, что нужно принимать витамины и не утруждать себя на работе. Писали о том, что туристические компании больше не могут предоставлять свои услуги всем желающим – курортные отели и апартаменты переполнены, авиаперелёты затруднены. Наконец, писали, что за неимением в штате достаточного количества трудоспособных корреспондентов газета будет выходить реже. Везде в тексте Саблин находил пунктуационные, грамматические и стилистические ошибки, как будто газету составляли наспех, кое-как. Иногда авторы статей не заканчивали начатую мысль и перескакивали на другую, путали слова и понятия. Последние страницы газеты были напечатаны криво, и на местах, где обычно располагается реклама, виднелись проплешины.

Старик стоял посреди обезлюдевшей площади и ждал, что вот сейчас за городом громыхнёт и всё закончится. Для него, для Клёпы, для тех ребят, что угнали пожарную машину, для хора ветеранов и кружка театрального мастерства с тремя влюблёнными в него пожилыми дамами, для Кукуева, закурившего в цеху пиротехники, и для дочки, с которой Саблин месяц назад только-только успел помириться…

Но ничего не взорвалось, не громыхнуло. В сотнях километров от того места, где он стоял, на выездах из города и въездах в него, запертые в автомобильных пробках, недвижно сидели люди. Кто-то из них уже не дышал, кто-то крепко спал, открыв рот и откинув голову на спинку сиденья, кто-то боролся, и у него ещё хватало сил нажать на ручку, открыть автомобильную дверцу, но уже не хватало на то, чтобы вылезти из машины.

Старик не знал, что усталость уже расползлась по планете, как нефтяное пятно по океану: залепила жабры рыбам, испачкала перья птиц, лишив их возможности летать, наполнила тела людей, их мысли и желания чёрной маслянистой массой. До него не доносились тихие стоны людей, он больше не слышал звуков заведённых моторов. Уже давно машины одна за другой перестали тарахтеть и затихли в морозном воздухе.

Старик не знал, но уже догадался, что на встрече с хором ветеранов он найдёт только пустой холодный зал Дома культуры, что в кафе «Письма» ему не предложат бесплатный кофе и выпечку. Догадывался и всё же сорвался с места, утягивая за собой Клёпу, почти побежал, ритмично постукивая тростью. Ему показалось, что фасады зданий – это гигантские черепа, глядящие на него пустыми глазницами окон. Если в одной из этих глазниц кто-нибудь шевельнётся, кто-нибудь не живой и не мёртвый, как в фильмах ужасов, что показывают по телевизору после полуночи, – его сердце не выдержит, выскочит из груди.

Но бояться следовало не живых мертвецов. Уж кому-кому, а Никанору Степановичу Саблину, пережившему сцены войны, это должно было быть известно…

Он опомнился, только когда вошёл под арку, ведущую во внутренний двор. Этим путём, срезая долгие пешеходные переходы, он всегда по понедельникам направлялся на встречу с хором. Старик сбавил шаг, чего собачка, семенившая следом, почти не ощутила.

«Куда и зачем я бегу? Встречи не будет! Ещё не хватало упасть на льду и сломать кость. Теперь никто не придёт на помощь».

Саблин ухмыльнулся. Уж кто-кто, а он любил пожаловаться на то, что его песенка спета и пора на небеса. На деле выходило обратное: несмотря на короткий сон, слепоту, глухоту и сверлящую боль в суставах, он хочет жить. И всего через минуту ему предстояло убедиться в том, как жадно он этого хочет.

Первый полёт

Серебристый «ленд-крузер» ехал со скоростью шестьдесят километров в час по дворовой территории. За рулём джипа сидел лысый коренастый тип в дублёной коже – Алексей Боцман. Ныне бизнесмен, заведовавший половиной саун в городе, атлет и отец четверых детей, которых он видел всего пару раз в жизни. В прошлом – сержант-пограничник, боксёр, контрабандист, многоженец, рогоносец, заключённый.

Сегодня утром он проснулся в своей роскошной квартире на пятом этаже элитного дома «Корона», не зная, так же как и Саблин, что проспал около недели. В отличие от ветерана, он не обратил внимания ни на тишину, ни на пустые дороги. У него раскалывалась голова, что он объяснил себе похмельем. Отсутствие машин – обычное дело в начале выходного дня, – ведь сегодня выходной, верно? Люди предпринимателя интересовали мало. Он и раньше их не замечал.

Боцман заподозрил неладное, только когда его ребята единодушно не ответили на телефонные вызовы и когда три сауны оказались в рабочее время закрытыми на замок. Ещё позже заметил погасшие светофоры. Прежде он тоже не очень-то обращал на них внимания. Предприниматель вспомнил и про то, что в квартире было особенно холодно, когда он одевался, и что ответственный консьерж дядя Миша куда-то ушёл со своего поста.

Повторный объезд города убедил его, что дело нечисто. В памяти всплыли слухи о какой-то болезни или эпидемии. На этот случай у Боцмана уже были взяты билеты в Америку. Вот только он не знал, что рейс давно отменён.

Настроение у бизнесмена сразу испортилось. Вспомнилась вторая жена и её измена. Вспомнилось, как его поймали на границе с мешочком кокаина. На эпидемию ему было плевать. Но то, что могло погибнуть дело…

Сталкиваясь с жизненными трудностями, водитель серебристого «ленд-крузера» жал на газ. Скорость лечила его душевные раны. Джип пролетел перекрёсток с погасшими светофорами, повернул с проспекта во двор, выехал на ровный участок дороги и повысил скорость. Двери подъездов замелькали по сторонам. Меньше всего бизнесмена сейчас волновало, что кто-нибудь может из них выйти.

Саблин минул арку и пошёл через двор. Вид легковой машины, появившейся из-за рощи деревьев, заставил его замедлить ход. Он глядел на неё, не веря своим глазам. Живой! Значит, кроме него и двух озорных мальчишек, угнавших пожарную машину, в этом городе есть кто-то живой!

Автомобилист, словно не замечая его, набрал скорость.

Старик заколебался – пройти вперёд или ступить назад? Серебристый джип летел на него, посверкивая фарами. Саблин поднял руку, выставил ладонь в знаке «стоп» и в самый последний момент успел отскочить, поводок вырвался у него из рук, Клёпа метнулась в заросли. Полированный борт автомобиля ударил ветерана в бедро. Никанора Степановича развернуло, и в порыве негодования он саданул тростью по капоту:

– Ослеп ты, что ли?!

За бликами он не видел водителя. Стекло медленно опустилось.

Предприниматель в последний момент успел нажать на педаль тормоза. Прохожий, напоминающий длинный бумажный свёрток, застыл посреди дороги, не желая уступать. Упёртый кретин! Мало того что весь город вымер, так ещё и разные психи бросаются под колёса! Водитель уже хотел ехать дальше, когда прохожий совершил то, что никому ни при каких обстоятельствах делать не следовало, – ударил по капоту новенького отполированного «ленд-крузера» тростью. Ярость, копившаяся целый день, как пузырьки газа в игристом вине, ударила Боцману в голову, вытолкнула наружу пробку самообладания. Это уже случалось с ним, когда вторая жена пилила его за кутёж с друзьями, случалось в армии и в тюрьме, когда кто-нибудь особенно сильно его допекал. В такие минуты Боцман хотел причинять боль, крушить, разбрызгивать, уничтожать.

– Щас я тебе стукну, пердун вонючий! – раздался рёв из машины.

Щёлкнул замок на дверце.

Ветеран, с досады сплюнув, уже медленно ковылял по тропинке через аллею. Краем глаза он видел, как квадратная тёмная фигура вылезает из джипа, таращится на капот, проверяя, нет ли на поверхности повреждений от трости.

«Ищи-ищи. Даже царапины не найдёшь! – думал Саблин, тревожно поглядывая на рослого типа и поспешно удаляясь. – Родила же мать-земля идиотов! Мир погибает, а он трясётся за кусок металла».

Но бугая, видать, действительно не волновала судьба мира. Джип, наверное, стоил целое состояние, раз он так взбеленился. Никанор Степанович надеялся, что водитель вернётся в машину и уедет, всё-таки тот гнал на скорости через двор и чуть не сбил его. Но рассерженный тип, сжав молотообразные кулачищи, пошёл за ним.

Никанор Степанович свистнул. Клёпа выскочила из кустов, засеменила рядом. Ветеран наклонился и поднял с земли поводок. Он не рассчитал, что его противник окажется таким быстрым…

В послевоенные годы Саблин встречал разный люд, отчаянный, обозлённый, готовый на всё ради двух банок консервов. Но даже в те нелёгкие времена ему никогда не приходилось видеть, как бьют стариков. К тому же Никанор Степанович за последние двадцать лет привык к почёту и уважению со стороны младших. Может, потому первое чувство, которое ему пришлось испытать, когда громила развернул его и схватил за ворот плаща, было не ужасом, а удивлением.

То, что старик перед собой увидел, мало походило на человеческое лицо. Скорее это был вулкан, брызжущий слюной вместо лавы. Ругательства сыпались на Никанора Степановича, но он, удивительное дело, их не различал. Кулак незнакомца крепче сжал воротник плаща, отчего ткань жалобно скрипнула. Вот этот скрип Саблин почему-то услышал, а бранные слова, сотрясавшие воздух, никак не отозвались в нём.

Звонкий лай Клёпы, которую бугай отпихивал ногой, тоже доносился до Саблина откуда-то издалека.

«Он знает, – уныло думал Никанор Степанович. – Знает, что я не настоящий ветеран».

Но разъярённый амбал не знал. Ему всё ещё что-то было нужно от Саблина. Но что? Извинений? Нет, этого он от меня не получит. Никанор Степанович ждал. Хоть и давно, но он бывал раньше в драках и нутром чуял – рано или поздно самый безумный гнев проходит, слишком дорого он обходится гневающемуся. Нужно подождать, просто немного подождать. Но водитель джипа всё больше расходился.

Старик почувствовал, что его куда-то тащат. Он, конечно, сопротивлялся, но вяло, не особо надеясь на успех.

«Куда и зачем меня тащат?»

К машине. Понимание этого оживило его и заставило изо всех сил упереться ногами в асфальт. Наверняка в бардачке или багажнике что-то лежит. Нож, бита или травматический пистолет. Чутьё подсказало ему – оружие ждало своего часа и дождалось. Саблин перехватил палку, чтобы крепче упереться в землю.

Бугай машинально прикрылся:

– Опусти палку, ты…

«Неужели боится? Меня?» – эта смешная мысль окончательно вытащила Никанора Степановича из ступора. Этот бандит, гигант, раскачавшийся в спортзале, боялся получить палкой от дряхлого старика.

Тут Саблин всё понял. Ему не повезло. Жестоко, иронично не повезло. В опустевшем городе он встретил одного-единственного человека, и человек этот – хам и грубиян высшей марки. Он хочет его убить.

Именно в этот момент Никанору Степановичу и захотелось жить. Вернее, не захотелось умирать вот так, глупо, от рук проходимца. И, не имея сил справиться с ним физически, старик начал крепко думать, как и какими словами урезонить противника.

Он зажмурился от напряжения и открыл глаза, лишь когда ощутил нечто странное: его ноги оторвались от земли.

«Он поднял меня и понёс».

Ветеран открыл глаза и в красной от гнева физиономии бандита разглядел черты ошалевшего от страха мальчишки.

Бугай пятился назад, сжимая в руке оторванный лоскут плаща. От шока он не заметил оградки и, споткнувшись, неуклюже плюхнулся в снег. Саблин глянул под ноги и обнаружил, что парит в полуметре над землёй и продолжает подниматься выше.

Боцман не заметил, как рухнул в снег; сначала он молча таращился на старика, парящего над садовой дорожкой, потом закричал что-то бессвязное, выругался, вскочил и бросился к машине.

Никанор Степанович уже поднялся на уровень нижних веток деревьев, растущих на аллее. Он глянул вниз и не на шутку испугался. Падение с такой высоты может закончиться переломом или вывихом ног. Зато грубиян-водитель больше не мог причинить ему вреда. Саблин видел, как он бежит к своему джипу, переставляя кривые короткие ноги.

Заливисто лаявшая Клёпа удивлённо примолкла, когда и её лапы оторвались от земли. В руке новоиспечённый летун всё ещё держал поводок.

Саблин мысленно поблагодарил продавщицу зоомагазина, которая посоветовала взять для его некрупной собаки кошачью шлейку, застёгивающуюся не на шее, а под мышками. Если бы выбор пал на обычный ошейник, болтаться бы Клёпе в воздухе, повешенной собственным хозяином.

«Однако поигрались и хватит, – растерянно подумал Никанор Степанович. – Самое время спуститься на землю».

Но неведомая сила, или, как это любят писать в юридических договорах, «непреодолимые обстоятельства», продолжали тянуть старика к небу.

На уровне третьего этажа Саблин сделал слабую попытку помахать руками или ногами, но это никак не повлияло на полёт. Его волнение усилилось, и это, как ни странно, ускорило подъём. Ближайшая ветка чёрной кривой лапой смазала его по голове, сорвала шапку, и та полетела вниз, показывая ему то меховую шкурку, то засаленную подкладку. Следующая ветка царапнула по лицу. Никанор Степанович вовремя догадался прижать к телу поводок.

«Итак, я лечу, – сам себе не веря, повторял он. – Против всех законов физики. Против здравого смысла. Лечу в небо, как воздушный шарик, отпущенный мальчишкой девятого мая. И если я что-то с этим не сделаю, то со мной случится то же, что с воздушным шариком. Я достигну холодных слоёв атмосферы и лопну».

Страх только усилил подъёмную тягу. Саблин решил пойти от противного. Закрыл глаза и медленно выдохнул.

«Если выбирать, как умереть – одному в опустевшем городе, под колёсами спятившего водителя или в полёте, – то лучше уж последнее. В конце концов, разве я не хотел ещё раз подняться в небо, пускай без самолёта, а на своих двоих…»

На своих двоих? Этот случайный каламбур рассмешил его. Никанор Степанович немного успокоился, расслабился и, о чудо, начал спускаться. Глаза его всё ещё были зажмурены. Поэтому он никак не ожидал, что подошвы так быстро встретятся с землёй. Поверхность – не мягкая, как снег, и не шершавая, как асфальт, – глухо звякнула. Саблин с удивлением распахнул глаза – и вовремя: он сидел на самом краю жестяной крыши, а поводок в его руках с тихим шорохом разматывался.

– Клёпа!

Он в последнюю секунду успел перехватить петлю и намотать на руку. Где-то под выступающим краем кровли, увешанной сосульками, болталась его боевая подруга. Саблин упёрся в невысокий выступ, тянущийся вдоль козырька, и на манер рыбака из повести Хемингуэя «Старик и море» потащил несчастное животное из пучины. И хотя Клёпа весила куда меньше меч-рыбы, а подъём длился не больше двух минут, Никанор Степанович ужасно устал.

Оказавшись в руках хозяина, собака щедро облизала его замёрзшие пальцы и жалобно заскулила.

– Всё, девочка, всё. Опасность позади, – проговорил Саблин, почёсывая Клёпу за ухом.

Но прежде чем утверждать подобное, нужно было сначала спуститься со скользкой крыши на землю.

Старик не торопился. Он решил немного прийти в себя после всего случившегося. С высоты он видел перед собой пустой двор, погасшие окна домов, верхушки деревьев.

«Во-первых, я проснулся в пустом городе, – подумал он. – Во-вторых, меня чуть не убил разъярённый человек, хотя я всего-то привлёк его внимание стуком трости по капоту. В-третьих, я летал. Ядрёна вошь! Летал! Левитировал, как сказал бы один мой знакомый академик. Вот бы посмотреть на его лицо – помню, он полчаса доказывал мне, что из всех антинаучных мифов миф о левитации самый невозможный и стойкий. Люди всегда завидовали птицам, им ничего не стоит внушить, что сила мысли…»

Саблин горько усмехнулся. Может, позвонить тому академику? Ах да, ведь город опустел. Да и его знакомый, кажется, умер от инсульта.

«Возможно ли такое, что я поднялся в воздух по каким-то внешним причинам? Допустим, на планете на минутку пропало земное притяжение. Но тогда бы и бугай, и Клёпа, и джип взлетели вместе со мной». И он посмотрел далеко за полосу горизонта, где поднимались в небо заводские трубы и тонули в облаках портовые краны. Что, если изменился не только город, но и вся планета за те несколько дней, что он спал? Нет-нет, не за несколько дней, это началось уже давно, просто он по своей старческой немощи вовремя не заметил перемен.

Если так – он один, сам за себя, в новом враждебном мире. Но здесь он не беспомощный старец, а всё равно что Гермес – божество в летучих сандалиях.

«Божество» поднялось, на всякий случай отошло от края крыши и, как смогло, напрягло всю силу мысли. Никанор Степанович корчился, краснел и даже один раз издал неприличный звук, но так и не взлетел.

«Похоже, придётся спускаться с крыши по пожарной лестнице».

Никанор Степанович прижал к сердцу Клёпу и пошёл искать спуск.

Натерпевшись страху на скользких ступенях, он быстро вернулся на крышу. Невозможно было спуститься по пожарной лестнице, одной рукой удерживая собаку. Саблин вытер потёкший на холоде нос. Нет, он не бросит Клёпу одну.

Никанор Степанович прошёлся по крыше. Отыскал вход на чердак – тот, конечно, был заперт.

Ворча, он побрёл обратно к лестнице и неожиданно замер – в серой массе фасадов, образующих причудливый геометрический ансамбль, сверкнул жёлтый огонёк.

Старик, затаив дыхание, уставился вдаль, напрягая своё никудышное зрение. Светлый квадратик, уютно разместившийся посреди громады города, располагался неподалёку от Фонтанки, там, где Саблин бывал каждую неделю.

«Не может быть. „Письма“ открыты. Место, в которое я иду с самого утра и не могу дойти, вечно пустая кофейня, работает!»

– Пристегните ремни, мы летим к вам! – ляпнул он на радостях и тут же поразился простоте идеи, которая пришла в голову.

Через пять минут Клёпа, поскуливая и радуясь новой игре хозяина, оказалась у него под грудью, сдавленная брючным ремнём под верхними лапами. Освободив обе руки, Саблин медленно спускался по пожарной лестнице. Собака лизала его в подбородок и вообще делала всё, чтобы выпасть из связки.

Добравшись до земли, старик отдышался, высвободил Клёпу, закрепил ремнём падающие брюки и заковылял к аллее, где обронил свою трость. Она нашлась неподалёку от того места, где он взлетел.

С опорой идти стало гораздо легче. Саблин вышел к Фонтанке и направился к мосту.

Клёпа послушно семенила рядом. Её не смущали перемены, произошедшие в мире. Более того, ей нравилось, что звуков и запахов стало значительно меньше. Люди, как считала собака, весьма громкие и пахучие существа. И хотя она любила всех людей на свете, ей очень не нравились те из них, которые сейчас следили за ней и её хозяином, прячась за мутными тёмными окнами подъездов. Их было немного, но она уже научилась отличать их по запаху. Это был запах опасных хищников, охотников, которые выжидают момент, чтобы напасть. Даже громила из автомобиля, который обижал её хозяина, пах иначе. От невидимых наблюдателей веяло – и Клёпа не могла понять почему – чем-то новым, нечеловеческим. И всё-таки странный дух испускали существа, похожие на людей.

Старик и его питомец пошли по мосту, ветер сменился и принёс сытный аромат пирога с мясом, от которого у Клёпы потекли слюнки. Она обернулась, но не заметила никакой погони. Даже когда они с хозяином подошли к дверям кофейни, откуда слышались голоса обычных людей, Клёпа на всякий случай тявкнула, как бы предупредив хищников о том, что она будет защищать своих друзей до последнего.

Её звонкий лай разнёсся по пустой улице, и никто на него не ответил.

Утро

Бледное студенистое небо раскрыло глаза, равнодушно взглянуло на утренний пейзаж: голая пашня в снегу, с торчащими волосками кустов, ощипанных ветром; пустынная змейка автомобильной трассы; прямые, как паутинки, рельсы, тянущиеся до горизонта. Где-то на пригорке, среди лохматой шкуры елей, эти ниточки обрывались.

Небо вздрогнуло, выпростало из-за тучи слезливое око солнца, вгляделось. Игрушечный паровозик валялся на земле, сверкая отполированными колёсами. Одни вагоны, накренившись, стояли на путях, другие прилегли на снег, словно отдыхая, третьи, самые непослушные, перевернулись, поломали деревья и оставили тёмный след на снегу.

Локомотив, казалось, утомился больше всех. Он зарылся мордой в сугроб, будто не хотел видеть того, что натворил. Вагон, следовавший за ним, изогнулся гусеницей, вывихнув сцепку. Из задних окон вырывались чёрные клубы дыма. Они доходили до самого неба и мешали ему разглядеть детали.

А подробностей хватало. И может быть, к лучшему, что небо их не видело. Вперемешку с переломанными ветками, пожухлой травой, рыхлым снегом и землёй, в уродливой композиции искорёженного металла, грязных простыней, одежды и рваных чемоданов, лежали тела погибших. Усыпанные то ли стеклярусом осколков, то ли кристаллами инея, они не двигались, словно играли в игру «Море волнуется, раз…». С широко раскинутыми руками или вовсе без рук. С широко раскрытыми глазами или вовсе без глаз… Они молчали. И если бы небо соизволило спуститься ниже и разглядеть их лица, оно не обнаружило бы на них ни гримасы ужаса, ни гримасы боли. Только отдохновение. Не «покой», не «упокоение» мёртвых, а то, что бывает на лицах живых после самого долгого и трудного дня в их жизни.

Небо невозможно удивить. Но в это утро оно бы удивилось. Странно и нелепо, что столько людей в минуту опасности спали сном младенцев. Чудовищно или… милосердно, что желание отдохнуть в смертельный миг волновало их сильнее, чем желание жить.

Слезливое око уставилось на север, откуда ехала, сверкая огнями, машина со спасателями. Всего одна. Жалкая попытка кого-то спасти.

Око повернулось на юг и увидело внедорожник, замызганный грязью. Из приоткрытого окна доносились мощные басы. Водитель фальшиво подпевал, тарабанил по рулю в такт музыке и пока не подозревал, что́ увидит на стыке трассы и железнодорожных путей. Впрочем, он ехал по трассе уже давно, насмотрелся всякого, и его сложно было чем-то удивить. В этом они с небом были похожи.

«Это сон, – думал Остап, разгребая руками мокрый снег, выбираясь из бесконечного сугроба и вновь проваливаясь по пояс. – Я еду в Петербург. Сижу в купе, на моём плече спит Лана, и сам я сплю. Утро ещё не наступило. Не было женщины с младенцем, не было фигуры в тамбуре, напоминающей главврача, не было летящих с полок чемоданов, не было крушения поезда и страшного падения вагона в бездну. Нет».

Но рассветное небо и холод, и подтаявшие комочки снега, забившиеся под рукава и в ботинки, и чей-то крик, продолжавший звенеть в ушах, – всё это было. Нет, не бы́ло. Всё это есть. Здесь и сейчас.

Остап остановился, перестал беспорядочно перебирать конечностями, как жук, угодивший в песчаную воронку. Прислушался. Кричал ребёнок. Реальный ребёнок в том самом мире, где поезда сходят с рельсов, а дети погибают под колёсами автомобилей.

Он двинулся на звук, торя дорожку в снежной массе. Ребёнок замолчал. Молодой фельдшер растерянно оглянулся, прошёл ещё пару метров, быстро устал, завяз, подумал, что хочет упасть в эти мягкие перины и остаться в них навсегда.

Ветер остудил лицо, засвистел над белой пустошью и шевельнул что-то мягкое на поверхности сугроба, что-то смутно напоминавшее крыло птицы. Остап яростно заработал руками, почувствовал, как разогревается тело. Ненадолго ему удалось подняться над настом, сделать три-четыре шага, прежде чем снежная трясина снова его засосала.

Голубое крыло шевелилось, призывно махало ему. Он сделал ещё рывок, потянул ткань на себя – в руках остался кашемировый платок. Остап его уже видел. Шаль принадлежала женщине из поезда с младенцем на руках.

Он шагнул, упёрся ботинком во что-то твёрдое и почти сразу понял, что это человек. Стал раскапывать снег, и верхний слой сразу же обвалился, обнажая две фигуры: большую и крохотную. Курчавый мальчонка сидел в пещерке, весь усыпанный снежинками, как сахарной пудрой. Он опустил голову и засунул палец в рот, его сморило. Рядом лежала, раскинув руки, укрытая до пояса ледяным одеялом, его бледная мать. Её рука судорожно сжимала ребёнка за край распашонки. Молодой человек не заметил крови на её одежде. Проверять пульс времени не было.

Остап подхватил малыша, крепко прижал к себе. Подумал, что хорошо бы укутать его в куртку, но только теперь заметил, что и сам остался без верхней одежды.

Страх за ребёнка удесятерил его силы. Через минуту он, запыхавшийся, вышел на твёрдую землю – широкую колею, оставленную сползшим с насыпи вагоном. Остап потрусил к перевёрнутому составу. Под ногами хрустел гравий, выпачканный мазутом. Некоторые камни сохранили на поверхности – там, где протащило вагон, – глубокие царапины.

У останков поезда Остап в нерешительности остановился. Он пытался не смотреть на то, что лежало у сцепки, но по лоскутам формы узнал проводника.

Мальчишка зашевелился на руках, очнулся от дремоты, поднял большущие зелёные, как у матери, глаза и удивлённо уставился на Остапа.

– Я твой друг, малыш, не бойся!

– Ма-ма-а-а! – заорал он истошно, будто увидел людоеда.

– Тихо-тихо, родной!

– Ма-а-а…

Мальчонка начал извиваться и плакать. С досады Остап никак не мог сосредоточиться и вспомнить, что же он хотел сделать. И тут прямо под вагоном среди разбросанных вещей он заметил край шерстяного одеяла вроде тех, что обычно лежат на третьей полке плацкартного вагона.

Он посадил орущего ребёнка на опрокинутый чемодан. Потянул на себя одеяло, но оно не поддавалось. Остап упёрся двумя ногами и зло рванул ткань на себя. Послышался треск, фельдшер не удержался и приземлился на зад, больно ударившись копчиком о гравий.

Мальчишка перестал вопить, охнул и, показав неполный ряд зубов, залился грудным хохотом, таким забористым, каким могут смеяться только младенцы.

Остап поднялся, морщась и потирая ноющую кость, тряхнул одеялом, избавляясь от облепивших шерсть закруглённых осколков. Это движение, похоже, рассмешило малыша ещё больше. Он раскраснелся от смеха и чуть не плюхнулся с чемодана.

Молодой человек вздрогнул. Внутри у него начало что-то таять, как горячий воск. Жутко и сверхъестественно звучал над местом катастрофы живой колокольчик, там, где над исковерканными телами должен был звучать плач. Искренний и простодушный, этот смех ломал в испуганной душе страх, презирал время и властвовал даже над смертью.

«Это ещё не конец», – понял Остап, зачарованно глядя на румяного карапуза, сощурившего глаза от удовольствия.

Он расправил одеяло и обнаружил под ним ещё одно.

Мальчик, проникнувшись неожиданной симпатией к «людоеду», дал себя тепло укутать и с интересом разглядывал забавного дядю – не выкинет ли он ещё какой-нибудь фокус.

– Ва-ня! Ва-не-чка! – раздался с пустоши набатный, одуревший от паники голос.

Жива. Очнулась. Мальчонка встрепенулся.

– Сиди здесь, – строго наказал Остап. – Я сейчас приведу маму.

Фельдшер побежал обратно, полез в снежную гущу, оглянулся. Малыш пытался слезть с чемодана, корячился и не знал, как спустить ногу.

– А ну, вернись! – рыкнул на него Остап, и Ваня послушался, только нос любопытно высунулся из-под одеяла.

С женщиной молодой врач встретился метрах в шести от той обвалившейся пещеры, что ей с сыном наколдовал снег. Она сообразила пойти по следам Остапа.

– Где он, где Ванюша? – спросила она задыхаясь.

Остап отвечал, путая слова, заикаясь. Но она уже всё поняла по его лицу и жестам.

Он накинул ей на плечи шерстяное одеяло.

– А ты? – спросила она и тут же забыла о вопросе, потому что вдалеке увидела своего Ванюшу верхом на чемодане.

– Ма-а-а…

Выйдя на колею, Остап покачнулся, свернул в сторону. Он уже не видел объятий матери и ребёнка, не думал о том, как ему удалось дважды за последний час спасти две жизни. Его волновал только вагон № 15. Тот самый вагон, что сорвался в бездну последним. В его мозгу весенней капелью звенело имя: «Лана, Лана, Лана…»

Кузов вагона, скатившийся со склона, выглядел помятым, но его не разорвало надвое и не сплющило в гармошку. Он лежал на боку. Остап решил залезть наверх и войти через вход для пассажиров. Он уже зацепился за выступ, когда сообразил, что двери могут быть закрыты. Оставался только вход со стороны сцепки, ведущий из вагона в вагон.

Остап обошёл препятствие и рванул ручку на себя. Дверь чуть приоткрылась, и её заклинило. Похоже, дверной проём сузился, когда кузов деформировался при падении.

«Окно, – вспомнил он. – Мы выбили окно, когда спасались».

Фельдшер снова собрался лезть наверх, но на отполированных колёсах блеснули красно-синие блики. Остап обернулся и увидел белую «газель» с оранжево-жёлтыми полосами на капоте. Колёса у машины были непропорционально большими – это позволяло ей ехать по глубокому снегу.

Из «газели» вышли двое мужчин. Один чуть старше Остапа, сутулый, с осунувшимся лицом. Второй, бородатый крепыш лет шестидесяти, двигался куда бодрее напарника. Оба были в форме. Заметив ещё издали, что Остап пытался открыть дверь, старший предусмотрительно достал из контейнера с инструментами железный лом.

– Ранен?

Остап отрицательно покачал головой.

Бородач оценивающе оглядел место катастрофы.

– Кроме тебя, кто-нибудь выжил?

Фельдшер указал на мать с ребёнком, сидевших, как два воробушка, в одеялах на чемодане. Спасатель помоложе поймал взгляд старшего и, вяло переставляя ноги, двинулся к ним.

– Ещё помощь будет? – выдавил из себя Остап.

Крепыш молча подошёл, вложил в щель лом. Скрежетнуло, лязгнуло. С первой попытки дверь отворилась.

– Нет. Только мы. Этот, – он ткнул пальцем в удаляющуюся спину напарника, – даже не спасатель. Сидел в СИЗО, по обвинению в хулиганстве. Все его сокамерники и охрана спали…

Спасатель заглянул в чёрный прямоугольный проход – зияющую дыру, пугающую молчанием.

– Кто у тебя там?

Остап не ответил. Подтянулся и пролез в горизонтальный проём.

– Эй, парень, тебе фонарь нужен?

– Нет.

– Ты вообще понимаешь, что делаешь?

– Понимаю. Я врач.

Глаза быстро привыкли к полумраку. Так как в завалившемся набок вагоне окна оказались сверху, недостатка освещения не было. Внутри салон напоминал кукольный домик, который озорной ребёнок от души встряхнул: беспорядок из багажных сумок, пакетов, одежды, мусора, стёкол – и в нём плохо выделявшиеся из хаоса человеческие тела. Запах искорёженного металла и крови. Ни стонов, ни плача, ни шевеления – мёртвая тишина.

И это было хуже всего.

Первый, кого Остап безошибочно узнал, был курносый мужчина, который при посадке в поезд отпихивал их с Ланой локтями. Молодой врач даже не стал проверять у него пульс – неестественно вывернутая шея свидетельствовала о том, что пассажир быстро погиб от удара чем-то тяжёлым по голове, вероятно, от падения своего же собственного саквояжа.

Парень и девушка, лежащие неподалёку со сцепленными руками, тоже казались мёртвыми. И хотя Остап торопился, он всё же прощупал у них на шее артерии: у девушки пульс был слабый, нитевидный, у её юного спутника отсутствовал вовсе, он не дышал. Остап отнял пальцы от шеи, и девушка вдруг распахнула глаза. Ошалело поглядела на него, прошептала что-то без звука, одними губами и снова прикрыла веки.

Молодой врач тяжело вздохнул, тоскливо взглянул на купе, в котором могла остаться Лана, взял девушку под мышки и потащил. С виду хрупкая, она оказалась страшно тяжёлой, вероятно потому, что была полностью расслаблена. Её нога, неестественно выгибаясь в колене, волочилась следом.

Остап окликнул спасателей, и общими усилиями они вытащили раненую пассажирку через перевёрнутый дверной проём наружу.

Пятнадцатый вагон в отличие от остальных оказался щедрым на выживших. Жаль только, этих людей Остап не знал. Через пару минут он, запыхавшись, приволок к выходу пожилого мужчину в тельняшке. Пассажир крепко спал, от него разило перегаром, но определить, уснул ли он от алкоголя или, как остальные, впал в сноподобное состояние, было невозможно.

Когда Остап добрался наконец до купе, в котором ехал, он с трудом его узнал. Единственное, что сразу бросилось в глаза, – зелёный мех на куртке дамы, которая спала с девочкой на руках. Но если тело женщины неподвижно лежало на сиденье, то где же ребёнок?

И тут он услышал слабый шорох, похожий на мышиную возню под полом. Остап попробовал перевернуть тучное тело дамы, но у него ничего не вышло. На его лбу проступил холодный пот, когда он увидел сломанный поручень, пронзивший его соседку по купе. Стальной прут вошёл сбоку, наискось и, наверное, убил её не сразу. Остап обхватил железку и услышал тихий писк. Неожиданная догадка заставила его вздрогнуть. Молодой человек сжал зубы и выдернул прут, тут же потянул покойную за ноги и на этот раз сдвинул.

Под телом лежала свёрнутая калачиком красная фигурка. Остап схватил первую попавшуюся тряпку, вытер девочке лицо, рот и ноздри, она судорожно вдохнула, из глаз ручьями потекли слёзы.

– Жанна! Ня-ня! – позвала девчушка.

– Дыши-дыши, родная, – он посадил её, внимательно осмотрел.

Кровь, испачкавшая одежду и лицо, принадлежала не ей, а женщине. Похоже, в момент аварии она закрыла подопечную своим телом и не прогадала.

– Где-нибудь болит?

Девочка неопределённо помотала головой.

Остап опустил глаза и понял, что опоздал. Из-за крови, залившей девочку, он не заметил глубокую рану на её бедре, из которой, пульсируя, густо лилась кровь. Видно, прут всё-таки зацепил её.

Если бы рана находилась ниже, он бы смог наложить импровизированный жгут, но всё, что он мог теперь, – зажать сосуд пальцами. Возможно, это поможет сохранить ей жизнь на несколько минут, а что потом? Впервые с момента аварии он ощутил такое бессилие, что едва не взревел.

– Мы поехали к маме, – неожиданно призналась девочка. – Моя мама задержалась в командировке, мы с Жанной не могли больше ждать и отправились за ней. Я ведь увижу маму?

Глаза предательски затуманились и не вовремя скрыли от него лицо умирающего ребёнка.

– Увидишь, – глухо сказал Остап, прощупывая сосуд над раной и зажимая его.

– Откуда вы знаете?

– Я врач, – ответил он, задыхаясь от слёз.

И тут ему стало худо. Головокружение, импульс, чудовищная слабость в теле, словно это он умирает от потери крови. Остап часто заморгал – что-то не то происходило с его зрением: он видел купе в цветовой инверсии, с трудом распознавая фигурку девочки. Чуть ниже его пальцев, там, где он зажимал сосуд над раной, клубилось чёрное пятно. Золотистые крохотные светлячки бежали по её телу и покидали его через это пятно, как через сливное отверстие в ванной. Остап с удивлением посмотрел на свою руку, в ней тоже бегали по кругу живые огоньки, но не золотого, а изумрудного цвета. Молодой врач, повинуясь какому-то неясному инстинкту, позволил им течь навстречу тёмной ране. С каждой секундой ему становилось всё хуже, но чёрная метка, окружённая зелёными огоньками, вдруг начала таять, уменьшаться…

Видение резко оборвалось. Остап увидел перед собой изумлённое лицо маленькой пассажирки. Она то глядела на свою ногу, то на него. Уже догадываясь, что́ обнаружит на месте раны, Остап медленно убрал в сторону ладонь и обомлел: кровь из раны не лилась, на её месте виднелся розовый заживающий рубец. Он покачнулся, опёрся на сломанный столик.

«Исцеляю, – рассеянно думал он. – Я исцеляю руками или схожу с ума».

– Теперь, – тихо проговорила девочка, – я не умру.

Он с трудом поднял её на руки, распрямился.

– Как тебя звать?

– Нелли.

– Идём. Только не смотри по сторонам.

– А как же няня?

– Она уснула. Почти весь мир спит.

Он еле-еле добрался до выхода, спотыкаясь о вещи, перебираясь через поручни и тела людей.

– Ты долго, – старший спасатель дожидался снаружи. – Я уж думал идти за тобой. Ещё одна живая душа?

– Девочка. Она не спала.

– Вот так чудо. В одном вагоне четыре бодрствующих, и все выжили. Такого богатства сейчас во всей Москве не сыщешь. А мы нашли проводницу, она в коме или спит. Хрен разберёшь…

Он протянул руки, чтобы взять девочку, но та вдруг забилась в руках, начала вырываться.

– Нелли! Да, что с тобой?

– Не хочу, не пойду к этому бородатому!

– Он спасатель, не бойся!

– Нет-нет. Хочу с тобой.

Она вцепилась в Остапа ногтями и упёрлась ногами в края проёма, как кошка, которую собираются посадить в перевозку и везти к ветеринару.

– Посттравматический шок… – пробормотал крепыш.

Остап опустился на колени, заглянул девочке в глаза, на удивление взрослые и сознательные.

– Мне нужно спасти…

– Твою жену. Я знаю. Она спала у тебя на плече, когда мы ехали в поезде.

– Она не моя…

– Неважно, кто она тебе, – снова перебила Нелли. – Пошли, найдём её. Вместе.

Остап взорвался:

– Ты хоть понимаешь, что там целый вагон мертвецов!

– Да-да, а я маленькая беззащитная девочка, – она ткнула ему в грудь пальцем. – Вот что я тебе скажу: мне мертвецы не страшны, я не боюсь вида ран, крови и всего прочего, потому что я с детства не чувствую боли. Только недавно, ненадолго…

Она запнулась, вытерла грязным рукавом сопливый нос:

– Няня, она умерла, а я даже не плачу… Почему?

Он пожал плечами.

– Я помогу тебе найти девушку, – продолжила она. – А ты поможешь мне найти маму.

Остап молча развернулся и пошёл в сумрак вагона. Нелли зашлёпала следом.

Сзади, громыхая ящиком с инструментами, в проём полез спасатель.

Она умерла красиво, не то что другие пассажиры. Пышный снег нарядил её в погребальное платье. Украсил ресницы и волосы хрупкими снежинками. На поверхности сугроба виднелся только тонкий профиль, будто сделанный изо льда. Её лицо, спокойное, нежное и бледное, выглядело так, как будто она легла ненадолго отдохнуть.

В вагоне её не нашли. Нелли увидела Лану с высоты, когда ловко пролезла на крышу сквозь выбитое окно. Девушка лежала на снегу в пяти метрах от перевёрнутого кузова.

– Как нам с ней быть? – спросила Нелли.

– У нас места только для живых, – пробубнил бородатый.

– Для него сделаете исключение, – приказала девчонка. – Остап, что ты молчишь?

Глухой стук упавшего тела. Она повернулась и никого не увидела. Вернее, увидела только подошвы его ботинок.

Трасса Е-95

Замызганный грязью внедорожник ловко вырулил с заснеженной просёлочной дороги на знаменитую трассу Е-95, которую непоэтично переименовали в М-10.

Про М-10 никто не пел песен, не слагал стихов. Во-первых, слово «десять» рифмуется куда хуже, чем слово «пять». Во-вторых, широкую магистраль ничто не отличало от просёлочной дороги, так плотно её покрывал снег. В-третьих, поэты-песенники спали сейчас по всему миру мёртвым сном, встретившись с рукописью в буквальном смысле лицом к лицу. Последнее, что их волновало, – пустая белеющая трасса между Москвой и Петербургом.

Но стихи и песни, словно по заветной мечте поэтов, забыты не были. На курганах старого мира и ещё не родившегося нового их исполнял не пророк-проповедник, не странствующий менестрель, а сам водитель внедорожника – колоритная женщина с серёжкой в носу, волосами, выкрашенными во все цвета радуги, и пышным бюстом, делающим надпись на футболке «Нет врагов – нет характера» выпуклой и хорошо читаемой. Она пела хрипловатым альтом, то засовывая, то высовывая изо рта электронную сигарету и пуская клубы дыма прямо в салон автомобиля. Как она видела дорогу – загадка. Её мощная рука, облачённая в косуху с россыпью сияющих заклёпок, пуговичек и английских булавок с колечками, удерживала громадный руль.

У Нелли заслезились глаза.

– А окно открывать необязательно? – буркнула она.

– Нажми вон на ту кнопочку, зайка! – проворковала дамочка. – И стёклышко опустится.

– Холодно…

– Ты сама этого хотела, котёнок.

Как бы между делом она врубила печь, и Нелли почувствовала, как у неё оттаивают руки и покалывает в кончиках пальцев. Стоп. Покалывает? Холодно? Тепло? Что это значит? Снова возвращается чувствительность?

– Это твой брат или папка? – небрежно бросила разноцветная, указывая головой в сторону молодого человека, лежащего неподвижно на заднем сиденье.

– Ни то ни другое, – проворчала Нелли.

Дамочка бросила на неё взгляд и подняла бровь – изумрудную, как успела разглядеть девочка. Вторая была розовой, и, как ни странно, разноцветные брови отлично сочетались с пёстрой причёской.

– Кто бы мог подумать, что без уборочной техники дороги так быстро занесёт! – ухмыльнулась хозяйка автомобиля.

– Эта штука у вас в носу… – поинтересовалась Нелли, разглядывая колечко с драгоценными камнями, болтающееся между ноздрями. – Разве это не больно?

– Ни капельки, огурчик. Странная тётя Бэлла удивляет тебя своим видом?

– Немного, – призналась девочка.

Бэлла чем-то напомнила ей няню, только возведённую в квадрат по шкале «сумасшествие».

– Хочешь спросить у меня что-то ещё? Откуда эти пёстрые волосы и украшения?

– Нет, не хочу.

– То-то и оно. Не люблю слишком любопытных. Но я всё равно расскажу, дорога длинная, а ты и твой приятель пережили много такого, о чём лучше помолчать…

Остап очнулся, но глаз не открыл. Он лежал на чём-то мягком, покачивающемся и никак не мог понять, что это. Пальцы нащупали гладкую кожу обивки. Ноги упёрлись во что-то твёрдое. Чей-то низкий голос рассказывал историю, Остап пока не мог разобрать слов.

«Я в вагоне. Не заметил и уснул. Не было никакой аварии, не было крушения поезда. Просто дурной сон. Лана рядом со мной. Мы едем в Петербург. Сейчас я открою глаза, и всё будет в порядке…»

– …И ты выбрила ему это слово на затылке? – спросил детский голос.

– Точно, рыбонька моя! Видела бы ты его самодовольную рожу! «Годится!» – ответил он мне, лучшему парикмахеру в стране. Ну что ж, годится – так иди, блудливый пёс, и погуляй ещё с памятной росписью у себя на башке. Я-то знала, что он всегда машет рукой, когда предлагаешь ему посмотреть, как пострижен затылок…

– Ха! Ой, не могу! А что значит «блудливый пёс»?

– А? Ну это долго объяснять.

– На затылке! Представляю, как он удивился, когда они ему показали…

«Откуда я знаю голос этой девочки? – пытался вспомнить Остап. – Её голос – ключ к двери, за которой… Что? Откровение? Разгадка?»

В этом голосе что-то бесконечно важное для него. Голос – острое лезвие, голос – ниточка над пропастью. Но как попасть на другую сторону, туда, где ответ?

– …и что он тебе за это сделал?

– Прикрыл лавочку. Что ещё мог сделать этот трусливый шакал? Но я была готова. У меня давно зрела идея отличного бизнеса, к тому же накопилась расчудесная база клиенток. Я предложила им необычную услугу: вести строгий контроль за их внешним видом, консультировать по поводу шмоток и макияжа. Короче говоря, я стала воплощением их вкуса, а также их надзирателем. Не поверишь, крошка, но мои услуги шли нарасхват, пока эта чёртова летаргия всех не подкосила. Вот тогда-то я и почувствовала себя полностью свободной. Еду куда захочу, обедаю в лучших ресторанах. Никаких тебе «это нельзя, то нельзя». Любые причёски, любой город, любые удовольствия. Что? Тебе не даёт покоя мой пирсинг? Ну поглазей ещё немного.

– Я тут задумалась, – проговорила девочка. – А как называется эта штука между ноздрями?

– Ну и мысли у тебя, птичка! Полный улёт! Двадцать лет в индустрии красоты и никогда не слышала, чтобы её как-то называли.

– Теперь я не успокоюсь. Буду думать об этом целый день. Неужели никто не придумал ей название?

– Носовой гребень?

– Перемычка?

– Складка?

Остап приоткрыл глаза. Разглядел в туманном воздухе говорящих. Блеснули искорки на кожаной куртке. Женщина откинула со лба разноцветные пряди и расхохоталась. Девочка взгромоздила ноги на панель перед лобовым стеклом, из-за спинки кресла её было не разглядеть. В какой-то момент она тоже согнулась от смеха. Всего на мгновение Остап увидел её курносый профиль, и все шестерёнки встали на место.

Беспощадные кадры катастрофы замелькали у него перед глазами, прогнали остатки дремоты. Девочка из последнего вагона. Кровавая рана на бедре. Лана… Тонкое ледяное лицо в ореоле снега.

Под рёбрами скрутило сердце, сжало до боли. Душащая волна паники подступила к горлу, заполнила голову, вырвалась из тела через глаза двумя горячими каплями. Остап стыдливо стёр их с лица тыльной стороной ладони. Снова прислушался к фальцету девочки. Её голос ещё не всё ему открыл, не всё рассказал. Была ещё одна дверь, которую отпирал этот ключ. За ней скрывалось не чёрное облако человеческих мучений, страха и боли. Он знал, там выход в другой неизведанный мир. Как там, у перевёрнутого вагона, где маленький мальчик звенел смехом как колокольчик – дзынь-дзынь… – побеждающий смерь – динь-дон… – на развалинах мира. Что же это? Почему они смеются? Почему не плачут, когда весь мир погиб?

– Колумелла, – выдавил из себя Остап.

– Твой дружок что-то сказал?

Они обернулись.

– Ко-лу-мелла, – повторил Остап громче.

– Эй, милая. Он, кажется, зовёт тебя по имени.

– Ну уж нет, – нахмурилась Нелли.

– Может, он малость тронулся от шока? Я слышала, такое бывает.

– Я не тронулся, – рассердился фельдшер. – Кожный гребень между ноздрями зовут колумеллой. Это название есть в анатомическом атласе.

– Уф, напугал, негодник, – выпучила глаза Бэлла и хохотнула. – Хоть бы поздоровался сначала!

Остап поднялся, уставился в окно.

– Куда мы едем?

– В Петербург.

Он закрыл глаза, постарался дышать спокойно.

– Ясно. Высадите меня. Мне нужно назад.

– Назад? Ладненько…

Она нажала на педаль тормоза. Автомобиль остановился не сразу, оставил в снегу борозды, его развернуло на пустой дороге. От неожиданности Остап едва успел ухватиться за ручку.

– Дело твоё, – протянула Бэлла. – Но километров на триста, а то и больше ты не встретишь в этой снежной пустыне ни одной живой души. А если и встретишь, то я бы и врагу такого не пожелала…

– Я должен вернуться к месту аварии.

– Ах, это? К завтрашнему утру будешь на месте. Тёплая куртка в багажнике. Я поделюсь. Но она тебе вряд ли поможет.

Он опустил голову.

– Хотя бы расскажите, что случилось. Как я здесь оказался? У меня чёрная дыра в памяти. С момента, как я вылез из перевёрнутого вагона, до того, как оказался здесь.

Нелли хотела что-то сказать, но Бэлла жестом её остановила.

– Мы расскажем. Неторопливо. С подробностями. А пока поверь нам на слово. Двигаться назад теперь значит то же, что целоваться со смертью. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Остап обречённо кивнул. Откинулся на сиденье.

– Вот и славно, котик. Сиди и слушай. Путь длинный. Если понадобится – задавай вопросы.

Остановка

Внедорожник вырулил на шоссе и дёрнул с места. На секунду колёса так глубоко погрузились в снег, что показалось – машина завязнет, но джип справился и, оставив в холодном воздухе облачко чёрного дыма, помчался вперёд.

Остап слушал. Бэлла рассказывала. Несмотря на их короткое знакомство, история вышла длинной и содержательной. Остап удивлялся. Хотя после всего случившегося с ним за последнее время, его ничто не должно было удивлять.

…Бэлла не собиралась съезжать с трассы, даже когда заметила валящий из-за леса чёрный дым. Во-первых, что она может сделать? Потушить пожар в одиночку? Во-вторых, такие вот столпы она наблюдала всю дорогу от Сочи. Поначалу некоторые из них она принимала за струйки дыма из труб в топящихся избах. Особенно ближе к вечеру, когда становилось одиноко и тоскливо. Хотелось свернуть в лежащую у реки деревеньку, помыться в баньке и вечером, сидя у печки, потрещать с местной старушкой о последних новостях. Сейчас, когда в мире одиночество достигло апогея, бабушка встретила бы её с хлебом и солью, не посмотрела бы ни на цвет волос, ни на серьгу в носу.

Но деревни, в которые она заезжала, молчали мертвецкой тишиной. И Бэлле совсем не хотелось проверять, кто живёт внутри этих гигантских гробов.

Один раз она не послушалась интуиции и остановилась на обочине возле перевёрнутой фуры. След на снегу был ещё свежим. Из разбитого кузова на асфальт вывалилась целая гора упаковок с энергетическими напитками. Пёстрые банки, лакомая добыча мародёров, валялись на земле. Но, похоже, никого вокруг такая добыча не интересовала.

Возле кабины мелькнула человеческая фигура. Вылезая из джипа, Бэлла подумала: а не взять ли ей перцовый баллончик, который хранится у неё в бардачке? Или даже травматический пистолет «Оса» с резиновыми пулями, что лежит под водительским сиденьем? Она прихватила эти примочки в ближайшем оружейном, когда собиралась в долгую дорогу. Но сам факт встречи с кем-то живым, так её обрадовал, что она отбросила мысль о нападении. Напрасно.

Ещё когда Бэлла обходила фуру со стороны кузова, до неё донеслись странные звуки, похожие на игру симфонического оркестра, который готовится к выступлению. Только инструменты у музыкантов явно фальшивили. Тоскливый вой, гудение, скрежет, звон – всё сливалось в одну леденящую сердце полифонию. Бэлла сначала подумала, что в кабине сломалось радио, но как только обогнула преграду, обнаружила источник звука. И побледнела. На земле лежал водитель грузовика, во всяком случае так решила Бэлла, успев разглядеть сальный комбинезон с задранной штаниной и валяющуюся неподалёку кепку. Дальнобойщик лежал на спине, раскрыв рот, исхудавший как мумия. Склонившиеся над ним фигуры только отдалённо напоминали людей. Прежде всего потому, что люди не расхаживают в десятиградусный мороз в шёлковых платьях, в сорочках и брюках. Галстук у мужчины съехал в сторону, костюм помялся, а уложенная некогда причёска женщины растрепалась. Можно было подумать, что сердобольная парочка тоже остановилась, заметив аварию, и теперь оказывает бедолаге первую помощь. Но всё выглядело несколько иначе: скорее, эти двое пытались укокошить дальнобойщика, причём довольно-таки изощрённым способом. Они вцепились в него, как хищные гарпии, не душили, не били, не резали, но только держали, и всё же от их хватки он умирал, медленно, в затихающих конвульсиях.

Потом, когда Бэлла пыталась описать себе то, что увидела, ей показался удачным образ двух тарантулов, которые прижали лапками к земле птичку и собираются ею пообедать.

Водитель фуры затих, в последний раз загрёб снег сведёнными пальцами и замер. Странный звук расстроенных инструментов, издаваемый нелюдями, оборвался.

У Бэллы хватило самообладания, чтобы не крикнуть. Более того, она каким-то древним чутьём поняла, что двигаться резко сейчас не стоит. Она попятилась назад, с таким трудом переставляя ноги, словно заново училась ходить. Оказавшись за разбитым кузовом, она рванула со всех ног – так, как в последний раз бегала в школе, поспорив с мальчишкой, дразнившим её «бурёнкой», что догонит его. Тогда, пробежав три лестничных пролёта и ворвавшись с криками в столовую, где обедали дети и учителя, она всё-таки настигла его и уложила на лопатки. Теперь преследовали её.

Боковым зрением Бэлла успела заметить движение в воздухе. Женщина в атласном белом платье с паучьей ловкостью прыгнула на кузов грузовика. Фиолетовые искорки блеснули на её лице. Только добежав до джипа и рванув ручку, Бэлла поняла, что это глаза. Тот же инстинкт, к которому она не прислушалась, вылезая из внедорожника, спас её в последнюю секунду. Ошибку, которую допустила жена Лота, превратившись в соляной столп, ошибку, которую допустил Орфей, выводя возлюбленную из царства Аида, Бэлла не допустила: она не обернулась, сдержала любопытство преследуемой жертвы – и выжила. Дверь захлопнулась, и в ту же секунду ногти человекоподобного создания заскрежетали по стеклу.

К счастью, ключ она оставила в замке зажигания, мотор работал. Осталось только перебраться на водительское сиденье и нажать на газ. Вторая фигура, по-звериному опираясь на руки, как на передние лапы, выскочила из-за фуры. Бэлла ткнула пальцем в кнопку автоматической блокировки замков.

Приказала себе холодно, властно: «Двигай задом». Сама удивилась, как ловко нырнула под руль. «Теперь выжми сцепление».

Нелюди за окном неистовствовали. К стеклу прижалось бледное лицо с флуоресцентными белками. Задёргалась ручка. Бэлле вдруг стало дурно, тело охватила вялая истома.

«Не гляди! Просто выжми сцепление». Нога нехотя послушалась. Рука, будто налитая свинцом, легла на рычаг переключения передач. «Жми!»

Мерзкая полифония сломанных инструментов ворвалась в голову. Бэлла зарычала, вжала педаль газа в пол. Машина взревела и понеслась вперёд.

Фигуры нелюдей не отставали. Она не выдержала, повернула голову. Как же быстро они скакали, не по-человечьи выгибая суставы ног и рук! И вены на их телах, проступающие под кожей, едва светились лиловым.

Бэлла вовремя повернула голову, крутанула руль и в последний миг объехала брошенный посреди дороги лимузин. Успела заметить смятый венок на асфальте и водителя в фуражке, уткнувшегося в руль.

После того как она набрала на спидометре шестьдесят, преследователи отстали. Последнее, что она видела в зеркало заднего вида, – встающее на ноги насекомое в подвенечном платье.

Такие, как эти, больше не попадались. Но были другие. Обычные насильники, которые подкарауливали редких гостей у туалета на заправке. Напуганные одиночки, засевшие в дорожных супермаркетах и сельских магазинах, не желающие никого пускать и делиться под угрозой расправы. На этот раз Бэлла была готова. В ход шли и перцовый баллончик, и травматический пистолет, и лопата для уборки снега. А когда потребовался бензин и продукты, она отыскала оружие посерьёзней.

Драки она не хотела, просто защищала себя. Это было делом привычным. Только в старом мире защищать себя приходилось смекалкой и остроумием, а нынче – грубой силой.

К её облегчению, такие стычки происходили редко. В большинстве мест хозяева спали беспробудным сном.

Может быть, долгий путь или усталость от постоянного чувства опасности сыграли свою роль, но в какой-то момент Бэлле осточертело правило «каждый за себя», и, увидев вдали очередную струйку дыма, она решила: посмотрю хотя бы издалека…

Картина катастрофы, которую она увидела с вершины виадука, поражала своими масштабами: перевёрнутый железнодорожный состав смял ощетинившийся по краям дороги лес. Бэлла посмотрела в тяжёлый военный бинокль – боевой трофей, отобранный у одного из её недавних обидчиков. Разглядела машину спасателей, женщину с младенцем, кутающуюся в шерстяное одеяло, хотела было ехать дальше, но заметила девочку, взобравшуюся на упавший вагон, она махала руками. Бэлла находилась слишком далеко от места аварии, но девочка, похоже, подавала знаки именно ей. Просто ради любопытства Бэлла подняла руку и помахала в ответ. Маленькая фигурка ответила синхронным движением.

Ещё раз окинув местность взглядом и убедившись, что спасатели действительно помогают раненым, а не производят над ними неизвестные манипуляции, она решила спуститься в низину.

– Так мы и познакомились, – тихо сказала Бэлла, поправляя на уснувшей Нелли тёплый плед. – Бойкая девчонка и сумасбродная. Если бы не она, спать бы тебе под открытым небом, укрытым пуховым одеялом.

– Может, так было бы лучше, – пробормотал Остап.

– Дурень, – вздохнула Бэлла. – Когда-нибудь ты освоишь это великое искусство. Тот, кто потерял самое дорогое, отдал лучший подарок Вселенной.

– Глубоко. Я в последнее время слишком много потерял. Думаю, Вселенная счастлива.

– Не ты один, – нахмурилась хозяйка внедорожника.

Какое-то время они молчали, слушая шорох шин и ровный шум мотора. За окнами быстро темнело. Бэлла крякнула и включила дальний свет фар.

– Почему ты взяла нас к себе? – спросил Остап.

– Так спасательная машина не резиновая. Они загрузили всех, кто ещё дышал, по большей части это были те пассажиры, которых вытащил из последнего вагона ты. Взяли также мать с младенцем и, надеюсь, повезли куда-то, где им смогут помочь. Хотя, если честно, я не уверена, что в городе сейчас кому-то есть до них дело. Девчонка с ними ехать отказалась, прилипла к тебе как репей. Велела всем, кто на ногах, вырыть могилу этой… ну твоей зазнобе. Раскомандовалась, построила двух взрослых мужиков и приезжую тётю, и знаешь, что я скажу? Мы не смогли ей отказать. Я даже стёрла ладони, копая мёрзлую землю… Для остальных могилы не нашлось, а этой девушке мы насыпали славный холмик возле ели. Положили хвойные веточки, потому как цветов не нашлось, и даже прочитали молитву.

Она коротко глянула на Остапа в зеркало. Неловко постучала пальцами о руль, как барабанными палочками.

– Извини. Это всё, что мы могли…

– Не надо извиняться. Я не знал. Я должен был…

– Ничего ты не должен. Ты лежал в отключке, на морозе.

– Спасибо. Правда, спасибо, Бэлла.

– Если тебе кого и нужно благодарить, так это девочку. Я понятия не имела, что ты за человек, и меньше всего мне хотелось брать обморочного в машину. Но Нелли убедила меня и даже пригрозила, – Бэлла ухмыльнулась, – проколом колеса.

– Не понимаю, почему она ко мне так привязалась? Мы едва знакомы.

– Ты ничего не смыслишь в девчонках, котик. Они не забывают тех, кто их спас.

Нелли вывернуло наизнанку. Потом ещё раз.

Она стояла согнувшись, опираясь на грязный корпус автомобиля, а Бэлла держала ей волосы. Вокруг раскинулось широкое поле с виднеющейся на горизонте полоской леса. Выл ветер.

– Что со мной? Я умираю?

– Нет.

– Тогда почему у меня такое чувство?

– Потому что тебя укачало.

Девочка вытерла рот салфеткой, отхлебнула из бутылки воды.

– Укачивают обычно младенцев. Со мной раньше так не было.

– Считай, что ты младенец, – произнёс Остап, глядя на пустынную дорогу и дрожа от холода. – Раньше ты ничего не ощущала. Теперь чувствительность то исчезает, то возвращается – твоим органам чувств каждый раз приходится заново учиться.

– Но почему… Э-э-э, всё это из меня вышло?

– Так бывает в транспорте. Мир качается, мозг ошибочно принимает это за головокружение при отравлении и запускает защитный рефлекс.

– Никогда не понимала своё тело, – буркнула Нелли.

– Ты не одинока, рыбка, – проворковала Бэлла. – А теперь иди в машину. Холодно.

– Иду. Уф! Как же хочется спать…

Они ехали на северо-запад, и водителю джипа ни разу не пришлось переключать свет фар с дальнего на ближний. На пути им не повстречалось ни одного движущегося автомобиля, только с дюжину брошенных. И если бы путешественники увидели два заветных огонёчка в темноте – неизвестно, что бы они испытали: радость или тревогу.

Темнота за окнами давила, усиливала ощущение одиночества, оторванности от мира. Периодически, где-то вдали, пассажиры внедорожника различали оранжевые огни, тёплое зарево пожаров. Остап уже научился их не замечать. Как бы дико это ни звучало, но на пепле старого мира должен появиться новый. И Остап ещё не знал, к какому миру он принадлежит, не погибнет ли он завтра в таком вот огне обновления.

Скоро машины стали попадаться чаще, некоторые стояли прямо посреди дороги с открытыми дверьми, другие покоились на обочине. Джип замедлил скорость, объезжая препятствия.

– Пора искать ночлег, – пробормотала Бэлла. – Скоро мы встанем в пробку, такую, из которой не выедешь.

Остап кивнул. Он уже и сам заметил, что они недалеко от города.

Сначала неподвижные ряды машин загородили встречную полосу. Первые ряды притёрлись так плотно, что обломали зеркала и помяли двери. Следующие загромоздили обочину, пытаясь, по всей видимости, объехать затор, но, как обычно, только усугубили положение.

За новым витком дороги джип упёрся в затор на въезде в город. Ни огней, ни выхлопных газов, ни гудков – заледеневшая река автомобилей.

– Где будем спать? В джипе?

– Ну уж нет, – Бэлла поёжилась. – Я здесь не останусь. Поищем какое-нибудь местечко.

Они разбудили Нелли.

– Жанна, ещё рано, – пробормотала она, потом открыла глаза, пару раз моргнула и сказала изменившимся голосом: – Приехали? Я готова.

– Нужно взять вещи из багажника, всё, что сможем унести.

Женская сумочка – это неизведанная вселенная, что же говорить о двух набитых рюкзаках, которые Бэлла предусмотрительно взяла с собой в долгое путешествие.

Нашлась провизия, оружие и три фонарика. Два больших, мощных, на которые Остап взглянул с уважением, и один карманный, светодиодный – его сразу облюбовала Нелли. В целях экономии зажгли только один: неизвестно, когда ещё удастся достать батарейки.

Из-за плотности машин по обочине шли гуськом. Вёл Остап, замыкала Бэлла, между ними шагала Нелли. В окна старались не заглядывать и по сторонам не глазели – и без того жутко. Да и толстое покрывало снега поверх кузовов скрывало ненужные подробности.

Пройдя метров сто, Бэлла замешкалась, оглянулась.

– Что? – спросила девочка, почувствовав за спиной пустоту.

– Я буду скучать по этому куску железа. Меня грела иллюзия, что в нём я в безопасности. Пока еду по трассе…

– Ну что ж, пора рассеивать иллюзии, – пожала плечами девочка.

– Самое время, – кивнула Бэлла.

– Возможно, нам придётся забрать джип на обратном пути, – мрачно уронил Остап. – Вы ведь не думаете, что в городе кипит жизнь? Вероятно, мы должны двигаться совсем в другом направлении – на юг.

– На юг? – усмехнулась Бэлла. – Ну что ж, удачи, я только что оттуда. Юг, север, запад, восток – куда бы мы ни направились, везде одно и то же.

Они брели, терпеливо, шаг за шагом сокращая расстояние до города, разрезая лучом фонаря обступившую их тьму.

Ночлег

Когда могучий двухэтажный терем, украшенный резным деревом, выплыл из темноты, они застыли на месте.

– «Трактиръ дальнобойщика», – прочитала Нелли вслух и ухмыльнулась. – Моя мама никогда бы не остановилась в таком месте.

Бэлла присвистнула. Такие дорожные отели с кафе не редкость на трассе М-10, или Е-95 (кому как нравится). Горящая электрическая вывеска – вот что удивительно. А впереди, дальше по дороге – цепочка светящихся фонарей.

– Кто-нибудь понимает, что это значит?

– Я начинаю жалеть, что прогуливал уроки физики в школе, – признался Остап.

– Что вас так удивило, старички? – бросила Нелли, проходя вперёд. – Нам просто повезло. Где-то поблизости ещё работает гидроэлектростанция. Думаю, тепловые отключились через пару часов после того, как за ними перестали следить. А работу этой поддерживают такие же неспящие, как мы. Ведь, кроме разбойников и мародёров, могли остаться приличные люди?

– И какие шансы, что в городе есть свет?

– Я бы не раскатывала губу. Большинству электростанций по тридцать-сорок лет, они нуждаются в регулярном обслуживании.

– Да откуда ты всё это знаешь? – вытаращилась на девочку Бэлла.

– Домашнее обучение. Жанна задавала мне реферат на эту тему. А мне скучно, знаете ли, целый день торчать в квартире. Могу рассказать вам, как работают гидравлическая турбина и генераторы, но весь мир и так спит – не хватало ещё вас усыпить. Бесполезные знания.

– Бесполезные? – задумчиво повторил Остап. – Не исключено, Нелли, что ты последний человек, который ими обладает.

Они пересекли пустую стоянку для машин, освещённую псевдостаринными фонариками вроде тех, что раньше работали от газа.

– Уютно, – промурлыкала Нелли. – И соснами пахнет.

За стеклянной дверью в холле горел свет.

– Только не расслабляйтесь, – предупредила Бэлла, нервно почёсывая переносицу. – Бывала я уже в таких «милых» местечках.

Она поставила на землю спортивную сумку:

– Разбирайте подарочки.

Остап заглянул внутрь:

– Всё так плохо?

Он нагнулся и выудил бейсбольную биту. Бэлла хмыкнула:

– Не мелочишься? Поверь мне, иногда нужно что-нибудь посерьёзней.

– Я давал клятву Гиппократа.

– Ты не давал её в отношении нелюдей.

Она достала палку-электрошокер, откинула в сторону полу леопардового пальто, щёлкнула застёжкой – в кобуре блеснул изящный револьвер.

– Тебе уже приходилось в кого-нибудь стрелять? – поинтересовалась Нелли.

– Пока мне везло, – глухо проговорила Бэлла. – А это тебе, держи.

Она протянула девочке тёмный цилиндр.

– Прежде чем им пользоваться, убедись, что струя полетит в глаза противнику, а не тебе в лицо.

– Перцовый баллончик? И всё?

– Если у тебя его не отберут в первой же схватке, скажешь мне спасибо.

Они медленно приблизились к стеклянным дверям. В холле горел свет: стойка администратора, пушистый коврик, цветы в горшках, правда, чуть пожухлые, если присмотреться.

– Никого нет, – прошептала Нелли. – Не поверите, но у меня по рукам бегают такие штучки и дышать тяжело…

– Это называется страх. Наслаждайся. Скоро ты снова перестанешь его чувствовать.

– Без него жилось как-то лучше.

– Без него меня бы уже не было в живых, – ухмыльнулась Бэлла и с размаху толкнула дверь ногой.

Внутри тихо играла музыка. Она звучала из глубины холла – рок-баллада, такая древняя, что гости чуть не прослезились. Ноги ступали по мягкому ковру. Остап заглянул за стойку администратора – пусто.

В комнате для отдыха, служившей также залом для завтрака, не было ни души. По стенам висели любительские фотографии со сценами охоты, рыбалки, катания на квадроциклах. На большинстве из них угадывался один и тот же персонаж – крепкий мужчина лет пятидесяти с довольным, улыбающимся, чуть припухшим лицом.

– Хозяин? – Нелли обвела взглядом помещение. – По-моему, он жил вполне счастливо. Держал собственный бизнес, убивал по одному животному раз в неделю…

– И угощал гостей лосятиной, – пробормотал Остап, заглядывая в оставленное на столике меню. – Недешёвое заведение. А я так проголодался, что готов съесть сушёную белку.

– Такого блюда там нет, – ухмыльнулась девочка.

– Не расслабляйтесь, – зарычала на них Бэлла. – Нам ещё нужно проверить верхние комнаты и подвал.

Она подошла к камину и взяла с полки резную рамку.

– Счастливым его делала не охота и бизнес, а семья.

На цветном фото у перевёрнутой на берегу резиновой лодки стоял хозяин трактира и держал на обеих руках детей-близнецов – девочку и мальчика шести-семи лет. К его плечу прижималась красивая смуглая женщина в купальнике. Искрились блики на воде, зеленела листва. Фотография пахла летом.

Нелли сощурилась:

– Ха! Да я её знаю. Она ведёт блог про своих детей. У неё пятнадцать тысяч подписчиков.

– Думаю, их уже гораздо меньше, – странным, упавшим голосом проговорил Остап.

Он стоял у окна, откинув в сторону занавеску. Нелли и Бэлла подошли ближе и увидели на заснеженной лужайке холмик, над ним три креста – один, в середине, повыше, другие два низкие. Даже в полумраке было видно, что кресты сделаны из свежеструганных реек. У крестов поменьше лежали припорошённые снегом игрушки.

– Ночуем здесь одну ночь и проваливаем, – угрюмо бросила Бэлла.

– А как же хозяин гостиницы? – вздрогнула Нелли. – Что, если он ещё тут?

– Сомневаюсь. Если, как и мы, он не впал в спячку, то уехал отсюда. Во всяком случае, я бы поступила на его месте именно так.

Они всё же решили проверить верхние этажи и подвал.

Комнаты для гостей пустовали, кровати были заправлены чистым бельём и накрыты покрывалами.

– Не помню, когда в последний раз спала по-человечески, – вздохнула Бэлла, проверяя рукой пружинный матрас. – Выбирай гнёздышко, лисёнок!

– Мне нравится вот эта, у окна.

– А мне – любая. Жаль только, уснуть не смогу.

– Не сможешь?

– Э-э, долгая история. Как-нибудь расскажу. Как тебе домик?

– Здесь могло бы быть хорошо, – пробормотала Нелли.

– Могло бы?

– Ага, – девочка юркнула под одеяло, сладко зевнула. – Я что-то чувствую, но не могу описать. Пустоту, одиночество и горе. Страшное горе.

– Неудивительно. После того, что ты видела…

– Нет. Это не мои чувства.

– Хм. Я не совсем понимаю.

– Они остались в этом доме. Висят дымкой в воздухе. Не обращай на меня внимания. Я ещё не привыкла к новым способностям.

Бэлла поднялась, подошла к двери.

– Куда ты?

– Проведать твоего друга. Ты забыла? Он один пошёл проверять подвал.

– Хорошо.

– Мне посидеть с тобой перед сном, котик?

– Не нужно. Я уже не маленькая.

– Ладненько.

– Бэлла!

– М-м?

– Только не оставляйте меня одну на всю ночь в комнате. Пусть кто-нибудь поспит на соседней кровати.

– Лады, пёсик. Сладких снов.

– Спокойной ночи.

Остап выдохнул и открыл дверь, ведущую в подвал. Фонарь выхватил из мрака стальные перила и крутые ступени. Молодой человек начал осторожно спускаться, перебарывая дрожь в коленях. Что-то шевельнулось в темноте. Остап вздрогнул и прижался к стене, нащупал выключатель. Голая лампочка осветила убранный погреб с холодильной камерой, бочонками разливного пива и небольшой винной стойкой. В углу висела здоровенная голова лося с ветвистыми рогами. Кажется, именно из-за их тени Остап решил, что в подвале кто-то есть.

– Эй, малыш. Ты там не заблудился? – раздался голос сверху.

– Я… Кажется, тут есть продукты.

Бэлла бодро затопала по лестнице, подошла к винной стойке, взяла наугад бутылку, присвистнула.

– Вот этого я никак не ожидала. Алкоголя в нынешние времена осталось меньше, чем амурских тигров, а бутыль хорошего вина встречается не чаще стеллеровой коровы.

– Кажется, этих морских коров истребили.

– Вот об этом я и говорю, касатик. Возьми какой-нибудь закуски. Если электричество здесь не выключалось, продукты остались свежими. Редкая удача.

– Мне… ну как-то неудобно. Это всё-таки чужое имущество.

Бэлла громко расхохоталась, подошла и распахнула дверцу холодильника.

– Нет больше личного имущества. Нет законов и людей, которые карают за их нарушение.

– Да, но совесть… – начал Остап.

– Вяленой лосятины? – перебила Бэлла и кинула ему что-то холодное.

Когда в камине запылали дрова и зал для гостей наполнили треск углей и тепло, дом ожил.

– Не так уж плохо, – проворковала Бэлла, наливая ещё по стаканчику. – Немного вина, камин, и сразу думаешь, будто в мире всё хорошо.

Она подняла стакан.

– За неё. За твою подружку. Земля ей пухом.

Остап выпил до дна, промолчал. Бэлла потянулась за второй бутылкой.

– Хватит, пожалуй.

– Не хочу тебя расстраивать, но в следующий раз ты можешь попробовать такое вино только в следующей жизни. Или тебе не нравится моя компания?

– Дело не в этом. Я много времени изучал феномен усталости. Алкоголь в больших дозах усугубляет её.

Бэлла фыркнула:

– Ну вот! Везёт же мне! Один из немногих выживших, и тот праведник.

Остап поднялся, подошёл к огню.

– Всё прозаичней. Мы, оставшиеся, будем бороться с усталостью так же, как и все остальные. Настанет и наше время. Каждый час недосыпа, каждый пропущенный обед, каждый лишний бокал вина могут стать последними.

Она закатила глаза.

– Ну точно. Проповедь. Вот что я тебе отвечу: завтра мы и так можем не проснуться. И бутылочка-другая вина ничего тут не изменит.

Молодой врач улыбнулся:

– Ты знаешь, что я прав, Бэлла. День был тяжёлым. Идём отдыхать.

Она поёрзала в мягком кресле.

– Спать? Ну уж нет. По ночам я строчу любовные романы. В прошлой жизни у меня было тысяч десять читательниц.

– Для кого же ты пишешь теперь?

– Это неважно. Поклонники всегда найдутся. Да и от привычек не так легко избавиться. Например, мне никак не привыкнуть к тому, что я не сплю.

– Не спишь. То есть спишь немного?

– Не сплю никогда. С тех пор, как всё это началось. Уже несколько месяцев.

– Но… Это невозможно с медицинской точки зрения…

– С медицинской точки зрения, – передразнила Бэлла. – Забудь об этом, дружок. Нет больше такой точки зрения. Есть те, кто в спячке, и те, у кого дар.

– Дар? – нахмурился Остап.

Она хитро сощурилась:

– Думаешь, я не догадалась? Все, кто остался, умеют что-нибудь эдакое. Иногда гадкое и мерзкое, иногда весьма полезное. Наша девочка периодами, когда не становится бесчувственным соломенным чучелом, улавливает звуки и запахи, которые не под силу унюхать даже ньюфаундленду. Я могу обходиться без сна. Чудесное времечко – никогда ещё у меня не было его так много. Никогда я так много не успевала. А ты, соколик, что умеешь?

– Я лечу людей, – глухо произнёс Остап.

– Что? А! Ну это понятно. Ты же как-никак врач.

– Нет, не понятно. Я исцеляю. Ненадолго прикоснувшись к раненому или больному человеку. Неизвестно чем и как…

Бэлла присвистнула.

– Проповедник, который исцеляет. Хм. Где-то я это уже слышала…

– Не смешно.

– А с геморроем поможешь?

– Ты серьёзно?

Бэлла подняла салатовую бровь, кивнула.

– Есть мазь. Доедем до аптеки, и я тебе покажу.

– Пожалеешь крупицу чуда для подруги?

– Нет. Но сегодня на месте крушения поезда я отдал слишком много и чуть не умер.

– А я думала, ты рухнул в обморок из-за…

Она осеклась. Лицо Остапа побелело.

– Прости. Меня иногда заносит. Не только на дорогах…

– Забыли. Я наверх.

– Лады. Нелли просила, чтобы кто-нибудь поспал в её комнате. Я не могу лежать и пялиться в тёмный потолок, так что придётся тебе.

– Хорошо. До утра, Бэлла.

– До утра, пупсик.

У входа в комнату он услышал странные звуки, поспешно распахнул дверь.

– Нелли?

Она всхлипнула. Вытерла нос пододеяльником.

– Ты плачешь?

– Да, плачу, а что?

– Так, ничего.

Он лёг на соседнюю кровать, молча уставился на лунные полосы на потолке.

– Остап…

– Да?

– Ты скучаешь?

– Скучаю.

– Жанна любила меня. А я ни разу не сказала ей, что тоже её люблю.

Он перевернулся набок. В окне, залитая серебристым светом, покачивалась верхушка сосны.

– Ты не успела?

– Не успела.

– Я тоже не успел.

– Знаю. Спокойной ночи, Остап.

– Спокойной ночи, Нелли.

– Не забудь завтра проснуться.

– И ты… не забудь.

Сюрприз

Дверь в комнату заскрипела.

– Эй, сони. А ну-ка, подъём! Я уже двенадцать часов на ногах, исписала четыре листа, приготовила завтрак, переделала всё что можно и умираю со скуки.

Остап потёр глаза. Кажется, он уснул, как был в одежде.

– Уже утро?

– А то! Скука! Никто не напал на нас, не высосал кровь и не ограбил.

Он сел на кровати, широко зевнул.

– Если ты не спишь, то как восстанавливаешься?

– Любовные романы наполняют меня бодростью и силой.

– Правда?

– Нет. Я не знаю как. Ты ведь у нас учёный, вот и просвети меня.

Она шагнула к соседней кровати:

– Нелли?

Девочка не ответила.

– Нелли! – голос Бэллы перешёл на фальцет.

Она подошла к укутанной в одеяло фигурке. Сглотнула.

– Девочка…

– Бу! – Нелли выскочила из укрытия и расхохоталась.

– Ну ты и мерзавка!

– Видели бы вы свои лица.

– По-моему, нам нужно оставить её в «Трактире дальнобойщика»!

– Только попробуйте.

Они спустились вниз и принялись за горячий завтрак. Ели яичницу с ветчиной, грызли сухари, запивали всё это разбавленным концентратом апельсинового сока и болтали. Так, словно были знакомы вечность, словно мир и не умирал.

– Выходит, никто из нас не видел Петербурга? Все мечтали съездить в Северную Венецию, и никто так и не удосужился этого сделать?

– Ну теперь у нас есть возможность побродить по пустому городу.

– О да! Жаль, экскурсию некому провести!

Через час они собрали провизию, необходимые вещи и вышли на улицу. Сквозь сосны ласково светило утреннее солнышко. Искрился снежный наст. Если бы не колонна неподвижных автомобилей, перегородивших трассу, можно было бы сказать, что впереди обычный день.

– Настроение как на летних каникулах, – Бэлла поставила набитый рюкзак на крыльцо, с удовольствием потянулась. – Никто тебе не указывает, что делать, как делать, куда идти: «Бэлла, не носи эти рваные джинсы!», «Бэлла, заплети косу!» Тьфу!

– Чем это пахнет? – спросила Нелли.

– Да ничем не пахнет.

– На своих двоих нам придётся шагать несколько дней, – Остап сидел на ступенях и рассматривал дорожную карту. – Вряд ли нам ещё раз так повезёт с ночлегом, а ночевать зимой под открытым небом – сомнительное удовольствие.

– Идти на своих двоих слишком опасно, – Бэлла сощурилась. – Уж поверьте мне! Машина не раз спасала мне жизнь.

– Вы что, не чувствуете этот запах? Меня сейчас вырвет.

– Расслабься, птичка, ты просто учуяла мусорный бак. Никто ведь уже месяц не вывозит отсюда отходы.

Остап кашлянул в кулак.

– Из-за затора нам не проехать на машине. Может, в гараже найдутся велосипеды?

– Ты когда-нибудь ездил на велосипеде по глубокому снегу, лапочка? Не самое приятное занятие.

– Что ты предлагаешь?

– Вернуться к джипу и добраться до города по объездным дорогам.

– Они тоже могут быть забиты и в снегу.

– Вот поэтому я не люблю планировать, зайка. Особенно в условиях рухнувшего мира. Если бы да кабы… Просто едем, и всё!

– Фу! Больше не могу здесь стоять!

Девочка вбежала в дом и хлопнула дверью. Стёкла угрожающе задребезжали.

– Что это с ней?

– Обострённое обоняние. Наверное, это сводит с ума. Слушай, Бэлла. Давай всё-таки заглянем в гараж. Может быть, найдём лыжи. Они нам могут пригодиться, если завязнем в снегу.

Они прошли мимо столов и стульев, выструганных из массивных брёвен, мимо качелей, сделанных из половины покрышки. Стальные цепи жалобно скрипнули. Подул ветерок.

– Кажется, я тоже что-то учуяла, – пробормотала Бэлла. – Будто кошка сдохла или скунс. А как ты собираешься открывать лавочку, малыш?

Остап подошёл к гаражным воротам. Присел на корточки.

– Они не закрыты.

Он свободно просунул ладони в щель и толкнул вверх полотно. Тренькнула пружина, мягко заскользили по направляющим ролики. Ворота поднялись до половины и остановились.

Остап пригнулся, шагнул вперёд и тут же неловко попятился, стукнулся головой о полотно, побледнел.

Бэлла потянулась к кобуре, сделала шаг в сторону, но её рука остановилась на полпути, так и не достав револьвера. Запах, ударивший в ноздри, заставил её прослезиться, зажать нос.

В проёме свисали чьи-то ноги. Одна в высоком охотничьем ботинке и камуфляжной штанине, другая в сползшем носке, трупно-синяя.

– Всё как в старой доброй сказке, – прогнусавила Бэлла. – Путники ночевали в замке мертвеца.

К Остапу уже вернулся его нормальный цвет лица.

– Я открою ворота полностью. Если не хочешь, не смотри.

Бэлла не отвернулась: ещё одно преимущество человека, который никогда не спит, – отсутствие кошмаров. Фельдшер толкнул полотно ворот вверх. Бросил короткий взгляд на висельника. Ничего нового. Ему не раз доводилось видеть повешенных: перекошенное лицо, выпученные глаза, опухший язык. Но одно дело видеть их в морге, и совсем другое – в гараже, в котором ты ищешь лыжи, а не покойников.

– Совсем не похож на мужчину с фотографии.

– И всё-таки это хозяин гостиницы, – заключил Остап.

– Зачем он так? – вздохнула Бэлла.

– Смерть близких? Боль утраты? Одиночество?

– Не он один потерял всё, – её лицо нервно дёрнулось.

Остап пожал плечами:

– Есть ещё кое-что. Усталость. Не проходящая. Изматывающая.

– Идём отсюда.

– Подожди.

Он, закрывшись рукавом, вошёл в гараж, погремел чем-то раз, другой. Вышел, держа в одной руке табурет и садовые ножницы, вдохнул воздуха и снова зашёл обратно.

– Ты собрался… Но…

Тяжёлое тело рухнуло на пол, увлекая за собой кусок отрезанной верёвки. Оно не обмякло, не распласталось, стукнулось о порог как деревянное.

Бэлла почувствовала, как завтрак подступает к горлу.

– Нам нужно чем-то обмотать тело, – послышался голос из гаража.

– Ты собираешься хоронить всех, кого встретишь? – проворчала Бэлла. – С такими успехами мы до города никогда не доедем.

Остап вышел наружу, в руках его блеснула лопата.

– Знаешь, как антропологи поняли, что древние люди превратились в людей, а не остались обезьянами?

– Рисунки на скалах? – кисло предположила Бэлла.

– Погребения. Они хоронили своих близких.

– Но он… – Бэлла качнула головой в сторону мертвеца, – он ведь не твой близкий.

– Мы жили в его доме. В наших сумках продукты, которыми мы будем питаться ещё не один день. Я могу сказать этому человеку «спасибо»?

– Можешь. Но он вряд ли ответит «пожалуйста».

– Бэлла…

– Что?

– Один я не справлюсь.

– Понятное дело. Я помогу, но в последний раз. Если ты собираешься хоронить каждого, кто спит вечным сном вон на той трассе, – флаг в руки.

Они вошли в полутёмный гараж в поисках чего-нибудь, что могло послужить саваном.

– Вот этот чехол сгодится? По-моему, ему нравилось всё в цвете хаки.

Остап ничего не ответил, потянул край камуфляжного брезента на себя – тот легко поддался. Под тканью блеснул лакированный металл, выступила резиновая покрышка с крупными протекторами. Бэлла присвистнула:

– Ещё один сюрприз от хозяина берлоги – квадроцикл.

Она сдёрнула второй брезент, третий…

– Щедрые дары. Здесь ещё пара, будто специально для нас: один из них детский. Нелли завизжит от счастья. А тут что? Прицеп? Чудненько. Похоже, наш охотник сдавал их в аренду или устраивал весёлые покатушки для друзей.

Остап поднял голову:

– Это значит, нам не придётся уходить с трассы. Будем держаться рядом с ней. И быстро доберёмся до города.

– Поездочка будет не самой комфортной. Соберём все кочки. Но ведь эти штуки для того и предназначены, не так ли? Ты когда-нибудь ездил на таких?

– Нет, не приходилось.

– Один из плюсов выживания: всё время учишься чему-то новому. Разомнём задницу?

– Не сейчас. У нас есть одно неотложное дело, ты забыла?

Бэлла оглянулась:

– О нём сложно забыть.

Почва, пригретая солнышком, копалась легко. По неизменному закону всех ям горка земли казалась больше, чем пространство, в котором она находилась. Это радовало – на любую могилу всегда хватит земли.

Остап и Бэлла периодически сменяли друг друга, а пока отдыхали, поглядывали на человеческий кокон цвета хаки, лежащий неподалёку.

– Достаточно, – Бэлла вытерла взмокший лоб, оставив на коже грязный след. – Не говори мне, котик, что ты собрался насыпать ему курган или построить пирамиду.

Остап устало кивнул. Они взяли брезент с двух сторон и опустили мумию в могилу.

– Нужно что-то сказать.

– Может, обойдёмся без патетики?

– Ты хотела бы, Бэлла, чтобы над твоей могилой кто-нибудь прочитал молитву?

– Я хотела бы, чтобы кто-нибудь сыграл рок-н-ролл, – ответила она, вынимая хвоинку из разноцветных волос.

– Я скажу, – раздался за их спинами тихий голос.

– Нелли? Ты тут…

– Уже давно. К вам даже подкрадываться не нужно.

Она подошла к краю ямы.

– Значит, вы наконец-то нашли его?

– Наконец-то?

– Я бы ещё вчера указала вам на гараж, если бы знала, что он вообще существует.

– Ты о неприятном запахе, котик?

– Нет. Я о чувстве одиночества.

– Да, я помню. Вчера перед сном ты жаловалась…

– Я не жаловалась, – перебила Нелли. – Я чувствовала его тоску. По жене и детям. И хотя он умер уже давно, этой тоской пропитался весь дом: стены, простыни и даже сосны на площадке.

– А усталость? – спросил Остап. – Ты можешь сказать, ощущал ли он усталость?

Нелли закрыла глаза, постояла так секунд пять.

– Нет. Усталость его не коснулась. Она убила их. – Девочка кивнула в сторону трёх крестов на пригорке. – А теперь нужно поблагодарить его за всё. Он этого ждёт.

– Ждёт? – Бэлла сглотнула. – Зайка, ты меня пугаешь.

– Просто пусть каждый скажет ему спасибо за что-нибудь.

Она наклонилась, набрала в руку горсть земли:

– Спасибо за ночлег и за пищу.

Бурые комья полетели на брезент.

Остап повторил вслед за девочкой:

– Спасибо за тепло и свет, спасибо за квадроциклы и… за куртку, которую мне придётся взять, чтобы не окоченеть по дороге.

Шорох земли.

– Бэлла?

– Не мешайте, я думаю. Сложно, знаете ли, придумать что-то оригинальное, когда вы уже всё сказали.

Она раздавила в руке комок чернозёма.

– Спасибо за превосходное вино… – Бэлла запнулась, разжала ладонь. – Спасибо за напоминание о доме. Ты прав. Семья нужна человеку даже в самые паскудные времена.

Нелли взяла деревянный крест, который Остап смастерил из двух реек, лежавших в гараже, обошла яму и поставила его рядом с другими тремя крестами.

– Бог, мы остаёмся в мире, который опустел. Но мы не одни. Он был один. Он испугался. Позволь ему встретиться с теми, кого он потерял.

Остап взял лопату и начал быстро кидать землю вниз.

Конец первого тома.

Продолжение в следующей книге…

https://author.today/reader/234803/2109851