Летаргия. Пробуждение

От автора

В ваших руках третья и заключительная часть цикла «Летаргия». Как и в любой истории, не все герои добираются до финала, так и последняя книга попадёт в руки только самым стойким читателям.

Действие третьей части разворачивается в России, в наше время.

Люди на Земле перестали восстанавливаться. Усталость изменила облик планеты, усыпила целые народы от мала до велика. Её действие нарастало постепенно, и мало кто успел заметить, что произошло, прежде всего потому, что утомление сделало людей рассеянными, и они перестали вообще что-либо замечать.

Однако уснули не все. Небольшая группа «неспящих» всё ещё борется за жизнь и пытается отыскать причину феномена усталости. Но и они лишь догадываются, что происходит, без чёткого ответа на вопрос: почему бодрствуют именно они?

Среди них нет ни одного человека, подготовленного к такому. Врач, учёный, художница, пенсионер, девочка с врождённой анальгезией, владелец кофейни, студентка и оленевод с Крайнего Севера — вот и вся компания избранных. Добавим к ним дворнягу, по кличке Клёпа, и четырёхлетнюю Лизу, чудом спасшуюся в прошлой книге.

Все они нашли друг друга, объединились и двинулись в сторону Эльбруса — к точке, где лежат ответы на вопросы. Новый опустевший мир предложил им другие правила игры. Там, на вершине горы, поселилось неизвестное создание, явившееся из космоса. Возможно, с ним и связаны глобальные изменения в мире.

У выживших обострились способности, открылся новый дар. Но для чего? Для борьбы с незваным гостем или для общения с ним? А может, для того чтобы обрести мировое господство?! Им предстоит выяснить, зачем Нечто прилетело в их мир, и что ему нужно? И главное — почему в этом мире неспящими остались именно они?!

Список главных героев

Фима — мальчик-подросток с неразвитым эмоциональным интеллектом, повёрнутый на компьютерных играх. Дар: общение с инопланетным Нечто (Неглерией[1]), усыпившим человечество.

Логарифм (Ибрагим Беркутов) — учёный-эколог. Дар: воздействие на женский разум.

Кира — студентка Логарифма. Дар: подавление силы посредников[2].

Майя — художница и многодетная мать. Дар: перемещение собственного фантома в пространстве.

Остап — молодой фельдшер. Дар: исцеление наложением рук.

Нелли — девочка-подросток с анальгезией. Дар: сверхчувствительность.

Никанор Степанович Саблин — пенсионер, выдававший себя за ветерана. Дар: левитация.

Тымнэвакат (Тым) — житель Крайнего Севера. Дар: понимание языков животных.

Роман Вешников — бывший сомнолог, бариста кофейни «Письма». Дар не раскрыт.

Бэлла — парикмахер, писательница, автор любовных романов. Дара нет, но есть постоянная бессонница.

Галилей — учёный-астроном, провидец.

Отец Ануфрий — монах из отдалённого северного монастыря. Дар: пророческие сны.

1. Совсем один

Во-первых, у него устал большой палец на правой руке, а во-вторых, замёрзли ноги.

Да что там! Палец уже горел огнём и ныл, а ноги, согнутые ровно под бардачком «Опеля», превратились в ледышки.

Шея тоже болела. Фима растёр потной ладошкой обросший затылок и размял пухлое плечико. Он часто к себе прикасался, когда играл в смартфон. То там, то здесь. Иногда его рука чесала подмышку или ковырялась в носу, или опускалась под пухлый животик и пряталась за резинкой трусов. Бабушка говорила ему, что так делать некрасиво, а мама поддакивала. Мама всегда поддакивала бабушке.

Вот и сейчас он по привычке сунул руку за пояс. И уже ждал, что услышит ворчание бабули, но ладонь скользнула по куртке, пальцы ощупали ширинку на джинсах, а не мягкие спортивные штаны. Опа, да он же не дома! Фима на пару секунд поднял голову и тупо уставился на грязное лобовое стекло, на застывшие дворники.

Да, точно! Мама зачем-то повезла его с собой в город, к какому-то «яристу», решать какие-то дела с «бывшим папой».

Фима снова уткнулся в экран смартфона. Однако, палец свербел и ноги… Он их вообще чувствует?

Мальчик тяжело вздохнул и поставил игру на паузу. Он только что завалил из АК-47 тролля под ником Killer13 и поднялся на пятьдесят шестой уровень, а в сундуке у тролля мог быть спрятан целый арсенал!

Закрапал дождик. Мальчик взглянул в окно, потом — в боковое зеркало. И не увидел ни одного пешехода. Это надо же! В середине дня, в центре Москвы, никого нет! И почему так холодно?

Фима повернул голову налево: через дорогу виднелась высокая каменная стена и причудливая башенка, венчающая главный вход в зоопарк. Да! Именно туда мама обещала сводить его после того, как сходит к «яристу». Где же она? Уже прошло пятнадцать минут? Судя по тому, что успела остыть машина…

Пальцы снова потянулись к экрану. Фима уже подобрался к сундуку, но тут прибежали Викинг и Упырь из команды «Синих». Пришлось активно защищаться.

Холод подобрался по ногам и к копчику, потянулся вдоль позвоночника. Фима вздрогнул. На его пухлых и слабых руках встали дыбом светлые волоски.

Мальчик нажал на паузу и озадаченно помял мочку уха. За окном заметно потемнело. Но ещё ведь день! Или уже нет? Фима растерянно заморгал. У него были часы, но он не обратил внимания, во сколько ушла мама. Он ведь играл. А когда играешь, время летит так быстро, что всё остальное становится неважным!

Фима постарался вспомнить, в какой именно дом пошла мама? В какую дверь вошла?

Хотя бы — в какую сторону повернула? Но он, кажется, даже и об этом забыл. А помнил ли? Ведь как только она разрешила ему достать смартфон, он от радости тут же забылся.

Конечно, его беспокоило, что мама так долго не приходит, но ещё больше волновало то, что лежит в сундуке. Экран загорелся, пальцы снова задвигались по дисплею, как червяки. На подмогу Викингу (Упыря он убил) подоспел Зомби. Но сработала ловушка.

Странно, что и Викинг, и Зомби, и Упырь играли плохо, точно искусственные боты. Словно и игра опустела вслед за остальным миром.

Когда Фима добрался до содержимого сундука, его руки так дрожали, что он не выдержал и отключился. Да он продрог. Причём так сильно, что тряслась челюсть и застучали зубы.

Небо быстро почернело, но фонари почему-то не зажигались.

Где мама?! Он разозлился и стукнул себя по ляжке. Обиженно закусил губу и потёр ладонью больное место. А потом его накрыл страх. Медленно и вязко страх пополз со всех концов улицы к машине, протянул тёмные щупальца и, с мерзким скрипом, заскользил по грязным стёклам:

— Ты один. Ты всегда будешь один.

— Я не один! У меня есть мама! У меня — бабушка!

— Твой отец ушёл от тебя. Твоя мать ушла от тебя. Твоя бабушка слишком стара. Она умрёт. Ты один. Один на свете.

— Нет!

Фима рванул ручку дверцы «Опеля». Раз, другой — не поддалась.

— Тух-тух-тух, — колотилось в его впалой груди. — Ты стух-стух-стух.

— Я не стух! — он стал задыхаться и зашёлся в панике, как случалось с ним в классе, когда Лёшка Макаров дразнил его «свинотой».

— Мама! Мамочка моя…

Его рука снова зашарила у двери, снова дёрнула за ручку, но она опять не открылась.

Да, он редко называл её мамочкой. В последнее время она постоянно на него кричала, и от неё так пахло сладким уксусом и спиртом… По вечерам она запиралась в ванной и включала воду, но они с бабушкой всё равно слышали, как мама плачет. Потом она выходила, покачиваясь, с сухими волосами и красными глазами, а в свёрнутым полотенце прятала что-то стеклянное. Бабушка ругалась, а Фиму отправляли играть в его комнату.

Дома стоял хороший игровой компьютер с мощным системником. Когда родители спорили, кто заберёт Фиму после развода, отец сразу расщедривался на дорогие подарки.

Даже этот смартфон он подарил ему перед тем, как уехать обратно, в свой Иран. Фима перестал дрожать и взглянул на гаджет. Ведь он может позвонить маме! Оставалась ещё половина заряда батареи, и мама всегда говорила, если что — звони. Может, наконец, настало это «если что»?

Фима нашёл контакт «Мамуля» и нажал вызов. В отражение окна он увидел своё лицо — детскую испуганную улыбочку. А дальше — гудки и бездушный голос автоответчика.

Фима прижался к стеклу и уставился на дверь соседнего дома — может, сейчас она выйдет?

— Твой отец ушёл от тебя. Твоя мать ушла от тебя.

— Заткнись! — Фима прикусил ноготь большого пальца и набрал телефон бабушки. Она никогда не слышит звонка, но вдруг повезёт?

Не повезло — бабушка не ответила.

Просто нужно ещё посидеть в машине и подождать. Поиграть… Но тут Фима понял, что не хочет играть. Может быть, впервые за несколько лет ему совсем этого не хочется! Зато внизу живота всё заныло и закрутило. Фима с ужасом осознал, что он давно уже готов сходить по-большому и по-маленькому тоже.

Зря он выпросил у мамы бургер, картошку и большую колу. Зря!

Прошло ещё полчаса, которые мальчик провёл, бездумно таращась в тёмную улицу, когда окончательно понял, что никто за ним не придёт.

Фима пытался выжать из себя слёзы, но глаза оставались круглыми и сухими. Мальчик всё глядел и глядел в тёмное окно автомобиля, пока до него не дошло, что за всё это время по улице не прошло ни одного пешехода. Ни одного!

А другие машины? Не было никаких машин. С самого утра он не слышал привычного шума моторов за окном. Просто не обратил на это внимание, потому что играл.

Играл. Играл. Играл!

Теперь его волосы встали дыбом не только на руках, но и на голове.

Что он ещё помнит в перерывах между игрой? Фима буквально ощутил, как под черепом двигаются извилины.

Бабушка утром долго будила маму, а та никак не могла подняться. Да и сама бабушка (она ещё совсем ещё не выглядела как старуха) перестала выходить на пробежки, делать гимнастику и главное звать Фиму с собой.

Что ещё было не так? Учительница математики всё время путала слова, и учительница биологии — тоже. Лёшка Макаров даже вёл на полях счёт их запинок и оговорок. Выиграла математичка.

Лёшка Макаров — козёл. Но хорошо разбирается в компьютерных играх. Вот они и спелись. Лёшка сказал, что его дедушка спит уже вторые сутки и не просыпается. Фима ему не поверил. Что ещё? Ребята в классе перестали носиться по коридорам и рекреациям, а если кто-то и бежал, — дежурные учителя их не останавливали. Фиму это не особенно волновало, потому что у них было местечко под лестницей, где они проводили перемены и рубились в Доту. Фима нежно коснулся ручки дверцы. Может, если он потянет за неё медленно и плавно, то выберется из машины? Нет, не работает.

Он заперт! Мама нажала на кнопку пульта, когда уходила, и двери закрылись. А ведь она звала его с собой, но он заартачился. Фиме было лень вылезать, отстёгивать ремень — он и сейчас ещё оставался пристёгнутым.

Мальчик нащупал кнопку на замке, и ремень со свистом свернулся. Фима попробовал раскачать «Опель» (не вполне ясно зачем?..), машина чуть поддалась. Стёкла! Нужно открыть стёкла и вылезти через окно! Он стал нажимать на дверные кнопки, но окна в «Опеле» поднимались и опускались автоматически.

Отчаявшись, мальчик нажал на все кнопки подряд. Передняя панель оставалась мёртвой. Внизу живота ощущались потуги. Фима закусил губу и сжал кулаки. Нет! Он не обкакается! Он представил, как мама будет ругаться, если он сделает это прямо в машине. Как в тот раз, когда он случайно описал простыни во сне. Нет, он будет держаться. Если только…

Если только мама вообще придёт. Он снова набрал её номер, а потом позвонил бабушке. Ничего. Багажник! Можно вылезти через багажник! Фима вспомнил, что мама как-то опускала спинки кресел, чтобы перевезти карнизы, и он видел лежащий там огнетушитель, тряпки и другой разный хлам.

Целых десять минут Фима разбирался с тем, как откидываются кресла, пока его пальцы не нащупали крохотный рычаг фиксации. Мальчик не любил работать руками: ни лепка, ни рисование, ни уборка, ни мытьё посуды, ни уроки труда не входили в число его любимых занятий. Он всячески их избегал. Вот и теперь утомился лишь оттого, что попытался откинуть сиденье. Наконец, рычаг удалось подцепить ногтями, и спинка кресла без усилий наклонилась. Наполовину просунувшись в проём, он принялся ощупывать стенки багажника. Пахло машинным маслом и стеклоомывателем, с привкусом жвачки, и пылью. Ногти заскребли по металлу, Фима попробовал толкнуть крышку, но ничего не вышло.

«Как в гробу», — эта мысль так напугала его, что он пополз назад как червяк, гусеница или моллюск, нелепо изгибая тело и выпячивая зад. Теперь и в машине стало темно. Фима отыскал телефон, подул на замерзшие пальцы и снова набрал номер мамы. Долгие гудки, и молчание.

Смартфон тренькнул, и на экране появилось уведомление о низком заряде батареи — меньше пятнадцати процентов. Фима вскрикнул, отшвырнул гаджет и забился в истерике. Он плакал, бил себя по щекам и раскачивался, яростно воя. Бабушка называла это «включать дурку». Такое случалось с Фимой, когда ему запрещали долго играть на компьютере или не давали третье пирожное.

Когда приступ прошёл, и у мальчика заболело горло, он подумал, что, если получится достать смартфон из-под сиденья, то он ещё немного поиграет, всего пять минут, — ведь от этого никому не станет плохо?

Фима уже полез под водительское кресло, когда услышал чёткий, лишённый интонаций голос:

— Иди ко мне.

Сложно было сказать, кому принадлежал этот голос: юноше или девушке, мужчине или женщине, и совсем было непонятно, откуда это звучит.

Фима решил, что — это из смартфона, откуда же ещё? Ему пока не очень-то хотелось признавать, что голос раздаётся внутри его черепной коробки.

Мальчик лёг животом на водительское сиденье и согнулся, на что его кишечник ответил угрожающими звуками. На резиновом коврике смартфона не оказалось.

— Изучай, — велел голос, и мальчик вздрогнул, когда слова снова прозвучали в его голове. — Изучай меня.

Фима подумал, а не машина ли с ним говорит? И тут же увидел рычаг под креслом. На нём был нарисован автомобиль с поднятой крышкой багажника. Нет, с ним не машина говорила, а кто-то, желавший его освобождения, кто-то, помогающий ему. Может, — ангел-хранитель, хотя он в него не особенно верил. Ему ведь уже исполнилось двенадцать. Или приведение — вот это вероятнее.

— А может, я просто слетел с катушек, — повторил Фима вслух любимую бабушкину фразу.

Прежде чем нажимать на рычаг, он решил достать из-под сиденья смартфон.

— Иди ко мне, — произнёс голос.

— Да отвали ты, — пробормотал Фима и нащупал ладошкой какой-то стальной рифлёный предмет. Он вытащил руку и впервые за день улыбнулся. Это был старый перочинный ножик, который раньше лежал на панели, рядом с коробкой передач, а потом провалился в чёрную дыру именуемую «подсиденье». Когда мама разрешала, Фима любил с ним играть, поочередно доставая ножницы, отвёртку, штопор и лезвие.

Мальчик снова согнулся и, кряхтя и попукивая, достал упавший смартфон. Теперь у него были нож, рация и фонарик. Всё, с чем не страшно выходить в тёмный незнакомый мир — за борт. Игра начинается! Фима дёрнул за рычаг, открывающий багажник.

* * *

На улице дул пронизывающий ветер, и мальчик подумал, не вернуться ли ему обратно? Однако позывы в животе потребовали немедленных мер.

Ни людей, ни машин на улице по-прежнему не было видно. Фима заметил подземный переход и побежал к нему.

Всё, что произошло с ним потом, он поклялся никому не рассказывать. Особенно Лёшке Макарову: он бы точно смеялся над ним до конца учебного года! Стыдно, жутко, что это случилось с ним прямо посреди города, как с каким-то малышом в подгузнике. А ведь ему уже двенадцать!

Фима застегнул джинсы и побрёл прочь из подземного перехода, где из-за него теперь плохо пахло.

Он подумал, что ещё не так уж поздно — просто зимой рано темнеет, а фонари ещё не зажглись. Вот и всё.

Когда он поднялся по лестнице, перед ним выросла каменная стена зоопарка.

Его лицо озарилось улыбкой, когда внезапно возникла мысль: а может быть, мама просто пошла покупать билеты и застряла в очереди? Ну конечно! Ведь у входа в зоопарк всегда такие длинные очереди.

Он так сильно поверил в эту версию, что побежал к входу с башенкой, подпрыгивая, и всем телом трясясь от смеха. У ступенек он остановился и растерянно моргнул — у входа в зоопарк не только не было очереди, но и вообще не было никого, даже охранника.

Значит так… Мама задержалась у «яриста». Потом пошла в зоопарк — купить билеты и заблудилась. Просто забыла, где припаркована их машина. Такое ведь с ней уже бывало, правда?

— Ты один. Ты всегда будешь один, — услышал Фима.

— Твой отец ушёл от тебя. Твоя мать ушла от тебя. Твоя бабушка слишком стара.

— Замолкни! Я сказал — замолкни!

— Иди ко мне.

— Кто ты? Чего тебе от меня надо?!

— Приходи, поиграй со мной.

— Отстань от меня, понятно?! Пошёл вон из моей головы!

Фима огляделся и понял, что разговаривает сам с собой посреди пустой улицы. Хорошо, что его никто не видел.

Он поплёлся к ближайшей кассе, загребая ногами, и заглянул в крохотное окошко. Пусто. В другое — в кресле, в полумраке, сидела сгорбленная фигура, на её лицо падала тень — женщина, закутанная то ли в плед, то ли в старушечью шаль, не двигалась.

Фима постучал в стекло:

— Эй! Вы там спите?! Вы мне не подскажете, где все?.. Вы…

Фигура в пледе не пошевелилась.

Мальчик поёжился. Ветер беспощадно дул в лицо и проникал под одежду. У Фимы полилось из носа, он вытерся. Так с ним всегда бывало: стоит чуть-чуть замёрзнуть и на тебе — поток соплей.

— Где тут может жить «ярист»? — спросил он себя вслух. Перед ним высились одинаковые дома с магазинчиками и кафе на первых этажах и купол станции метро. Пустой перекрёсток молчал.

— Э-эй! Где здесь работает «ярист»? — заорал мальчик в тишину. — Хоть кто-нибудь знает?!

Скрипнул дорожный знак на ветру, по тротуару прокатилась банка из-под энергетика.

— Уснули вы все что ли! Эй вы! Вы все! Сволочи! Уроды! Пожар! По-жа-ар!

Фима зажмурился и приготовился к тому, что окна ближайших домов распахнутся, и ему кто-нибудь ответит. Как бы он хотел, чтобы ему ответили, накричали, пообещали вызвать полицию. Он даже был бы рад, если бы на него выплеснули грязную воду. Но дом молчал. Кое-где горел свет, но там всё равно что никого не было.

«Странно», — подумал Фима. — «В некоторых окнах горят лампы, а фонари на улице отключены».

Впрочем, он слишком замёрз, чтобы думать о фонарях.

Возможно, мама пошла в зоопарк без него?

Мысль была глупой, детской и наивной, но Фима зацепился за неё, как тонущий хватается за борт лодки.

Мальчик перелез через турникет (на всякий случай оглядываясь — не появится ли откуда-нибудь охранник) и побрёл по аллее вдоль пруда. Когда-то летом они с мамой видели здесь зелёных черепах, а ещё — фламинго, чистящих розовые перья. В воздухе пахло сахарной ватой и кукурузой.

Теперь же ничего, кроме запаха шерсти и помёта Фима не чувствовал.

Он прошёл ещё немного — его остановила ужасная вонь. Фима поморщился и зажал нос — он ощущал такой запах только однажды, когда на даче рядом с дорогой в кустах разлагался труп соседской собаки. Мальчик приблизился к одной из клеток и различил в темноте на полу что-то тёмное и шерстистое. Почти невозможно было различить, кто именно там лежит.

Из противоположного угла клетки раздался утробный рык. Фима, не дыша, медленно попятился. И хотя мальчика отделяли от неизвестного зверя прутья решётки, он всё равно убежал.

Теперь ему мерещилось, что со всех сторон на него глядят голодные хищные глаза. Белая пена в пастях, когти, нетерпеливо скребущие дощатый пол — вкусный, нежный мальчик!

Дыхание Фимы быстро сбилось — бегал он редко. Его пухлая ладошка скользнула в карман куртки, нащупала перочинный ножик и сжала в кулак.

Если в зоопарке умер зверь, и никто не убрал его, то сколько времени на самом деле провёл Фима в машине? Или нет, лучше спросить так: если люди перестали следить за животными, не выходят из квартир и не открывают окна на крик, если на улицах не зажигают фонари, и пешеходы с машинами куда-то исчезли — что всё это значит?! И почему Фима раньше этого не заметил?

— Иди за мной, — прошептал голос.

— Куда за тобой? — захныкал Фима. Он уже готов был идти куда угодно, только бы весь этот кошмар закончился.

Но голос ничего не ответил, как будто говорил сам с собой.

Фима пошёл дальше, по дорожке вдоль пруда, пока не заметил свет в высоком выбеленном здании — у самой стены зоопарка. Свет этот был не золотистым, а фиолетовым, как от фитолампы, которую его бабушка использовала, чтобы выращивать рассаду на подоконнике.

— Сюда, — прошептал голос.

Мальчик сглотнул. Голос в его голове не звучал зловеще или пугающе, но и по-человечески, ласково — тоже не звучал. Отсутствие правильных интонаций, странное растягивание гласных делали говорящего похожим на заику или на идиота.

«Или ребёнка, который только ещё учится говорить», — подумал Фима. Да, хотя голос принадлежал, скорее, взрослому, говорить так мог лишь тот, кто совсем недавно освоил человеческую речь.

Ноги подвели мальчика к приоткрытой двери квадратной башни, возвышающейся над прочими строениями: клетками и вольерами.

На табличке у входа Фима прочёл:

«Южноафриканский жираф (G. c. giraffae).

Млекопитающее из отряда парнокопытных.

Является самым высоким наземным животным на планете».

Мальчик вспомнил, что бывал здесь с мамой летом и глазел на жирафа через толстое стекло. К самому потолку привязали ведро с листьями — жираф жевал их медленно и важно, щурясь от удовольствия.

Фима вошёл в башню и сразу ощутил, как там сухо и тепло. Он ожидал, что сейчас увидит жирафа, сидящего на земле, подогнув под себя длинные ноги, увидит, как этот огромный зверь открывает сонные глаза с длинными пушистыми ресницами и смотрит на него… Но вольер был пустым.

Откуда-то сверху просачивались тепло, фиолетовый свет и непонятные музыкальные звуки. Только сейчас Фима различил странную переливающуюся мелодию, похожую на скрежет и звон весенних речных льдинок:

— Иди за мной.

Он шагнул к двери с надпись: «Только для смотрителей зоопарка!», нажал на ручку и без труда вошёл внутрь застеклённого вольера, поднял голову и вскрикнул.

Под выбеленным потолком застыл переливающийся лиловый пузырь. Он был небольшим — размером с баскетбольный мяч, постоянно менял форму и двигался, поблёскивая влажной мембраной. Изнутри пузырь светился, и его лучи теперь освещали лицо мальчика.

Плавно и грациозно нечто спустилось вниз и застыло напротив Фимы. В мальчишеских глазах заплясали лиловые огоньки.

— Играй. Откажись. Мать. Люди. Со мной, — бессвязно звучало в голове.

Фима не особенно вдумывался в слова — ничего красивей он в своей жизни не видел.

— Коснись. Играй. Мать. Не надо. Отец. Не надо. Со мной. Сила. Голод. Других, — продолжал голос.

Фима постепенно начал понимать, о чём говорит это существо.

— Они все меня бросили, — пожаловался он. — Даже ты это понял? Ты — инопланетяшка? Да?!

Мальчик ощутил непреодолимое желание коснуться пузыря. Но какая-то часть его мозга ещё сопротивлялась — наверное, та, что помнила бабушку, маму и школьную учительницу. Они в нём кричали, вопили: «Не трогай! Ты можешь потерять руку! Ты можешь потерять всё!»

— Можно, — сказал голос. — Можно всё.

— Вот вам, — прошептал Фима и протянул руку.

В лиловом взрыве потонуло всё. Исчезли стены вольера и потолок. Закрутились в бешенном танце звёзды.

Нечто оказалось таким огромным, что могло поглотить всю Землю. Лиловый пузырик — лишь крохотная часть того гиганта, который говорил с Фимой. Всесильный. Могущественный. Он хотел поделиться с мальчиком мощью. Он был так щедр, что слабый разум Фимы не выдержал и угас.

2. Голодный

Что-то долго кололо щёку и шею, дуло холодом в живот. Фима одёргивал кофту в полусне, но сквозняк всё равно донимал его.

Мальчик открыл глаза. Выбрался из кучи несвежей соломы. Утренний свет заливал высокий вольер, где он, неожиданно для себя, переночевал. Высокие ворота, через которые выпускали жирафа на улицу, оставались приоткрытыми. Лиловый пузырь, висевший под потолком, испарился.

С ним исчезли тепло и свет. Морозный воздух выхолодил вольер. Фима поднялся, чувствуя, как окоченели руки и ноги, попробовал подвигаться и тут же сморщился от боли.

Неужели то, что он видел прошлым вечером — правда? Он ведь это не выдумал?!

Фима не был так уверен.

Мама! Она, наверное, ищет его повсюду! Скорее — нужно бежать к машине, нужно сказать ей, что с ним всё в порядке. А может, она не дождалась его и уехала? Как же глупо было лечь спать посреди вольера!

Фима выскочил на улицу через большие ворота и оказался внутри наружного загона, ограждённого забором. На песке остались следы жирафа, но сам зверь таинственным образом исчез. Мальчик огляделся и заметил сломанную у самой стены ограду — по ней словно прошлись катком: прутья искорёжило, стальная сетка порвалась.

Он осторожно пролез в образовавшуюся дыру и снова оказался на дорожке, тянущейся вдоль пруда.

При свете дня зоопарк не выглядел таким зловещим, как вчера. Но что-то там всё ещё тревожило Фиму. Тишина — вот что.

Ведь, даже если ты придёшь сюда зимой, обязательно запоёт какая-нибудь птица или зарычит зверь.

Парковые дорожки тоже пустовали.

Наверное, ещё рано, и зоопарк закрыт. Фима нахмурился. Странно, что его никто не обнаружил в открытом вольере жирафа. Зоопарк пуст и в нём никого из служащих. Звери словно сами по себе!

Мальчик прошёл вдоль клеток. Большинство из них пустовало. Скорее всего, животные спали в тёплых отсеках. Зимой это вполне нормально: многие млекопитающие ведь впадают в спячку. Но всё же пустовавших клеток было чересчур много, а в некоторых он видел свернувшихся клубком животных. Они выглядели почти как мертвые, только шерсть на спине равномерно двигалась — они редко, но дышали.

«Барсук, бурый мишка, сурок впадают в спячку», — вспоминал Фима кое-что из начальной и средней школы. — Но почему сейчас спят волк, лось и заяц? Почему спит амурский тигр?»

Его внимание привлёк знакомый едкий запах. Но Фима слишком поздно сообразил, что вновь оказался возле клетки с каким-то мёртвым животным. Пятнистая рыжая туша с разорванными внутренностями лежала посреди клетки и пугала жутким видом. Но ещё страшнее выглядела морда зверя, глазеющего на мальчика сквозь прутья. Так вот кто на него вчера рычал!

— Гиена, — пробормотал мальчик, переводя взгляд с чёрных глаз хищника на труп на полу.

— Съела соседа?

Зверь потянул чёрным носом, почесал задней лапой шерстистую холку и широко зевнул, демонстрируя жёлтые острые клыки.

— И почему же ты не уснула? — спросил Фима; ему захотелось протянуть руку и погладить гиену. Она не выглядела такой уж страшной при свете дня. Но мальчику хватило ума этого не делать.

— Поешь, — чётко и монотонно произнёс голос в Фиминой голове.

— О нет, опять ты?! — вскрикнул он, и гиена нервно мотнула головой.

— Живое. Ешь.

— Что мне есть? Падаль? Да что тебе вообще от меня…

Фима осёкся и не договорил, потому что мир в его глазах вдруг окрасился в лиловый. Теперь перед ним стоял не зверь, а оболочка, через которую просвечивало сердце с ветвистым деревом вен и артерий. Сердце животного забилось чаще, прямо у мальчика на глазах, и энергия живая, чистая побежала по сосудам.

Жажда, голод, неизвестно откуда взявшиеся, охватили его. Рот заполнился слюной, глаза выпучились, ноздри расширились.

— Иди сюда, пёсик, — промурлыкал мальчик, не подумав, что учёные относят гиен к кошкообразным.

— Хорошо, — одобрял голос. — Хорошо. Человек. Правильно. Человек. Замани. Поиграй.

— Иди сюда, — повторил Фима, не веря в то, что протягивает через прутья свою пухлую руку. — Давай-давай, собачка.

Гиена навострила уши и шагнула вперёд.

Дети подходили к её клетке не впервые. Обычно они шумели, кричали и тыкали пальцами. Но в последнее время люди куда-то исчезли, и наступил голод. А теперь этот странный мальчик, появившийся неизвестно откуда, зовёт её и тянет в клетку свою розовую лапку.

Гиена сделала ещё шаг.

Запах Фиминого тела заинтересовал её. Кто он? Добыча? Детёныш?

— Ну, давай, — произнёс Фима не своим голосом и давясь слюной.

Зверь осторожно понюхал кончики пальцев. Мальчик, совсем не веря в то, что это происходит с ним, вцепился в лохматую морду.

Гиена завопила. Чудесная животворная энергия хлынула через ладонь в тело, ударила в голову. В носу защекотало, как от пузырьков колы. Фиме показалось, что он всесилен, что он даже способен разогнуть руками железные прутья решётки.

— Пей. Пей. Пей, — монотонно твердил голос.

Гиена взвизгнула и вырвалась, оставив в ладони Фимы клок шерсти.

Она попятилась, поджала хвост и припала на задние лапы то ли от страха, то ли от внезапно навалившегося бессилия. Язык вывалился из пасти — гиена дышала часто и тяжело.

Фима стоял, вытянув руку, ошеломлённый, наполненный распирающей его силой. Он даже попробовал согнуть прут решётки, и тот, правда, жалобно заскрипел. Гиена угрожающе зарычала.

— Хватит, — сказал голос. — Мне. Поделись. Мне.

Мальчик запрокинул голову и открыл рот. Гиена с ужасом наблюдала, как из его горла вырывается целый рой голосов, какофония звуков. Затем глаза человеческого детёныша, горящие лиловым светом, погасли, он опустил голову и обмяк.

* * *

Фима очнулся от громкого хохота. Он удивлённо поднял голову и увидел забившегося в угол хищника. Гиена раскрывала пасть и кричала. Она еле стояла на ногах, и её глаза подёрнулись пеленой. Но мальчику показалось, что она издевается над ним.

— Что это было? — спросил он голос. — Что ты со мной сделал?.. И что… Что с ней?!

— Мы. Играли. Я. Ты. Весело. Я с тобой. Немного.

— Кто ты?!

Фима огляделся, надеясь увидеть за ближайшим поворотом лиловый пузырь, но никого, кроме него и гиены, не было.

Мальчик поднялся. Чувствовал он себя прекрасно и вместе с тем паршиво, словно совершил какую-то подлость.

«Мама. Нужно найти маму». — Он быстро пошёл по дорожке, всё ещё слыша за спиной этот жуткий истерический смех.

* * *

Следующие несколько часов стали для Фимы самыми ужасными в его недолгой жизни.

Сначала он вернулся к машине, где оставил открытым багажник. По всему выходило, что никто сюда не возвращался. Мама провела где-то целую ночь, и если бы он не выбрался, то, наверное, замёрз внутри или умер от голода. Может быть, она соврала, что пошла к «яристу»?

А может, он и вправду был ей не нужен? Ведь она частенько говорила ему: «Что ты прицепился как клещ?». Клеща вряд ли можно назвать полезным животным.

Всё же мальчик обошёл все ближайшие подъезды. Большинство из них были закрыты на кодовые замки. В других — была такая темень, что Фима побоялся заходить внутрь, да и не хотелось ему обходить все эти тёмные здания — неизвестно кто мог там притаиться. А судя по играм, в которые играл Фима, в темноте могли прятаться только жуткие создания.

Бродя по опустевшему району, он вскоре почувствовал голод и зашёл в ближайший супермаркет. Там он не нашёл ни посетителей, ни продавцов.

Мальчик долго играл в гляделки с камерой видеонаблюдения, но так и не решился ничего взять с полок.

Минут через десять он набрёл на магазинчик, такой засаленный и тесный, что в нём все продукты казались просроченными.

— Эй, — позвал Фима, подходя к прилавку, оклеенному тысячей наклеек от жвачки. — Здесь кто-нибудь есть?

Никого.

Фима зашёл за прилавок и тут же отшатнулся — сразу позади стойки прямо на полу спал смуглый невысокий мужчина, со сросшимися на переносице чёрными бровями, скорее всего — хозяин магазинчика.

— Вы живой? — вот он дал маху… Как же глупо спрашивать об этом!

Мужчина на полу не пошевелился. Фима почесал шею, живот, локти — всё его тело вдруг стало зудеть. Нужно было нащупать у незнакомца пульс или вроде того?.. Но он сомневался, что сможет это сделать.

Вместо этого его руки стали искать по карманам смартфон. Сейчас он выйдет отсюда и снова позвонит маме или бабушке. А ещё он немного поиграет — это его всегда успокаивало.

Фима достал смартфон и включил. Экран погас прямо на его глазах, мельком показав минимальный заряд батареи.

Мальчик ещё приблизился вперёд и заметил, что хозяин магазина медленно, но дышит.

Он уснул, как уснула та кассирша у входа в зоопарк. Неужели все уснули?!

* * *

Фиму впервые охватила паника: он заметался по магазину, скидывая на пол товары, сам не зная, почему это делает. Наверное, чтобы проверить, что всё это реально, и что он сам тоже реален. На пол полетели консервы, бутылки, пакеты с чипсами.

Мальчик прижался спиной к холодильнику, сполз на пол, схватился за волосы и заскулил.

Он сидел на полу, раскачиваясь взад-вперёд, а потом с размаху стал шлёпать себя по щекам, пока они не запылали, и только тогда успокоился.

Весь мир погрузился в сон. Остались он и та гиена из зоопарка. Может быть, — кто-то ещё?.. Может, — его мама или бабушка?

— Нет, они тоже уснули, — произнёс Фима вслух. — Я остался один.

Как в фильме «Я — легенда» с Уиллом Смитом или как в тех играх про апокалипсис, в которые любил играть Лёшка Макаров. Фима такое не любил при всей его любви к компьютерным играм — он всегда боялся остаться один. Боялся, что вокруг не останется никого, кроме заражённых зомби или мутантов.

«Игры отличаются от реального боя», — сказал ему как-то старший брат Лёшки, отслуживший в армии, когда Фима похвастался при нём познаниями в оружие и в тактике боя. Конечно, тогда он спорил, но только теперь понял, что имел в виду Лёшкин брат. Это правда — он не имел ни малейшего представления, что ему делать в изменившихся правилах игры. Нет, не игры — в сегодняшней реальной жизни, где не будет возможности поставить на паузу или начать заново.

Фима дотянулся до пакета с чипсами, открыл его и отправил пригоршню солёных ломтиков в рот. Он пожевал их немного без удовольствия и проглотил. Странно, ему совсем не хотелось есть, хотя в последний раз он обедал почти сутки тому назад. Он даже не станет запивать чипсы газировкой, которую так любит. Быть может, впервые за всю жизнь ему не хочется колы!

Мальчик поднялся и обеспокоенно ощупал живот. Ему вспомнилась та гиена в зоопарке и то, как он тянул из неё энергию. Страшная мысль пришла ему в голову: может быть, монстр в этом городе — он сам, и его мозг скоро сгниёт, вывалится язык и отрастут когти?!

Фима выбежал на улицу и пошёл куда глаза глядят. Вскоре он заблудился. Ноги, не привыкшие к долгим прогулкам, устали. Иногда в окнах, в витринах магазинов или в припаркованных машинах он видел одинокие неподвижные фигуры спящих, а может быть, и умерших людей. И тогда его стопы с продольным и поперечным плоскостопием несли его дальше, прочь из этого бесконечного города. Но самое ужасное, что он теперь издалека отличал спящих и умерших, и его тянуло к первым.

* * *

На какой-то старой московской улочке с невысокими домами Фима остановился, услышав странный цокот и хруст.

Больше всего это напоминало шаги какого-то огромного зверя с копытами или — динозавра. Эти звуки опять вызвали у Фимы зуд во всём теле, и мальчик вместо того, чтобы спрятаться, застыл и начал почёсывать себя то здесь, то там, как хомяк, заметивший рядом с клеткой кошку.

В следующую минуту из-за поворота на перекрёсток вышло нечто, заставившее Фиму забыть и о конце света, и об одиночестве, и о страхе. Он заскулил и недоверчиво помотал головой.

Длинноногий жираф шёл по опустевшему городу. Его копыта разъезжались на заледеневшем тротуаре, из ноздрей валил пар. Жираф вытягивал шею, пытаясь разглядеть что-то за крышами домов. Его печальные чёрные глаза с пушистыми ресницами искали в каменных джунглях хотя бы листик акации.

Зверь остановился возле одного окна с облезшей рамой, заглянул внутрь. На подоконнике ещё зеленел фикус. Полуметровый язык жирафа прошёлся по запотевшему стеклу, оставив влажный след. Мускулистая шея изогнулась, как мокрое полотенце. Кувалдой ударил рогатый лоб — стекло с треском лопнуло. Осколки посыпались на тротуар, звеня и сверкая на солнце. Жираф, умудряясь не порезаться об острые грани, выдернул цветок, сжевал и опрокинул горшок с землёй.

Зверь жевал медленно, обстоятельно, затем шагнул к следующему окну. Под его двупалыми копытами хрустело разбитое стекло.

Фима всё ещё не отрывал восторженных глаз от жирафа, но его восхищение быстро сменилось чужим и незнакомым чувством — жаждой охотника. Рот Фимы заполнился слюной, когда его глаза увидели огромный лиловый силуэт — источник необыкновенной силы и энергии.

Даже когда он смотрел на зверя, ему казалось, что он впитывает эту мощь, а что если удастся подойти и коснуться?..

Мальчик пересёк проезжую часть — под ногой хрустнула льдинка. Жираф навострил уши и лениво оглянулся на маленького человека, приближающегося к нему с другой стороны улицы. Его красивые умные глаза закрылись и снова распахнулись, хвост с кистью нервно ударил по пятнистому боку.

— Поиграй с ним, — снова прозвучал в голове голос. Оказывается, он всё это время был тут, просто молчал. — Возьми немного. Мне. Себе.

И Фима понял, что хочет взять. Да-да, это было чудесно ещё там, у клетки с гиеной: наполняться чужой силой, чувствовать, что тебе никто не страшен. Что ты сам на вершине пищевой цепи, и всё в этом мире служит тебе, развлекает тебя.

— Вкусно, — бормотал Фима. — Очень вкусно.

Он случайно бросил взгляд на собственное отражение в окне и сглотнул — бледное приведение с горящими глазами и лиловой сеткой проступивших вен. Это он. Неужели он?

Мальчик облизнулся и приготовился к прыжку. Откуда, откуда в нём такая сила?! Ведь если он захочет, он приземлится прямо на спину жирафа, вцепится ему в гриву и начнёт пить!

— Давай, — также монотонно отдал команду голос.

Фима согнул ноги, приготовился к прыжку, но в этот момент жираф испуганно дёрнулся и шагнул в сторону. Всего несколько широких шагов, и он уже оказался в безопасности на перекрёстке, передние ноги разъезжались на льду, но зверь устоял и перешёл на бег.

Мальчик глядел ему вслед — фиолетовый огонёк в круглых глазах медленно угасал. Возможно, он видел то, чего больше не видел никто из людей: жирафа, галопирующего по зимнему городу навстречу собственной смерти.

* * *

Всё что происходило с Фимой после, напоминало странный сон, забвение разума.

Вереница улиц сменялась всё новыми и новыми перекрёстками, дома вырастали до небес и таяли, опустевшие площади и скверы пролетали мимо, а иной раз казались нескончаемыми.

Мальчик обнаружил в себе нечеловеческую выносливость. Он шёл весь день, не уставая, иногда переходил на бег или совершал сумасшедшие прыжки до второго этажа, приземляясь точно на ноги. Его разум отказывался принимать это за правду, и тогда Фима полностью свыкся с тем, что он в игре. Это было гораздо проще, чем пытаться осознать, что миру конец, а в его голове поселилось чужеродное нечто, зовущее и превращающее его из слабого обрюзгшего подростка в новое непобедимое существо.

Городской ландшафт сменился промышленными постройками, заброшенными гаражами, станциями техобслуживания и зонами шиномонтажа.

Глаза Фимы видели многокилометровые пробки и мерзкие пустыри. Видел спящих собак на цепи возле будок и птиц, валяющихся под телефонными столбами.

Фима не знал точно — длится ли всё ещё тот день, когда он проснулся в зоопарке, или давно начался другой? Его ноги шли и шли, и когда он больше не мог идти, то ложился прямо на землю и лежал с закрытыми глазами. Спал ли он или не спал — мальчик тоже не мог сказать. У него обозначилась цель, ориентир — крохотная лиловая капелька перед глазами, напоминавшая соринку, которая указывала путь.

Нужно было всего лишь идти и слушать голос, привычно повторявший: «Иди ко мне. Иди. Мы поиграем. Ещё».

Неизвестно когда, неизвестно в каком месте Фима вышел на пустую трассу и побрёл по обочине.

Серые небеса не давали ответа — утро ли сейчас или ранний вечер? Одно Фима мог знать точно: он понемногу забывал лицо мамы. Голос бабушки и отца, он забыл ещё раньше. Но с последним воспоминанием ему всё ещё не хотелось расставаться. Портрет матери становился нечётким, расплывчатым, как пиксельная картинка, не полностью загрузившаяся из-за плохого интернета.

Зато Фима не забыл ни одной компьютерной игры, в которую играл. Помнил все уровни, все локации, все виды оружия и каждого врага.

Воспоминания отвлекали от холода и утомления.

— Остановись, — велел голос.

Нет. Ничего он не велел, просто произнёс это тем же нечеловеческим безразличным тоном.

Фима встал. Прислушался. Раньше он никогда бы не расслышал такого далёкого звука — где-то вдали тарахтел мотор, даже, — два.

Мальчик повернулся, поднял руку и выставил вверх большой палец.

Через минуту из-за поворота выехало два автомобиля: джип огромных размеров и крохотная розовая малолитражка. Их карикатурный вид мог бы рассмешить Фиму, если бы он не разучился смеяться.

3. Попутчик

Никанор Степанович Саблин широко зевнул и потёр ладонью затылок, чтобы не уснуть за рулём. Мелкая снежная крупа летела в лобовое стекло. По краям дороги мелькали убелённые снегом ели. Трасса не петляла и почти не поворачивала. Её однообразная прямота усыпляла.

— Может, всё-таки сменить вас? — спросила Майя с заднего сиденья. Она сидела у окна и явно скучала — на плече спала маленькая Лиза. Вновь обретя маму, она не отходила от неё ни на минуту.

— Если я на что и гожусь в этом нашем предприятии, дочка, — отвечал Саблин. — Так только баранку крутить.

— Не думаю, что вы нужны нам только для этого, — раздался скрипучий голос, и в проёме между сиденьями появились сначала острые усы, а затем и вся физиономия Логарифма. — По мнению нашего прорицателя-астронома, каждый сыграет в этом спектакле свою роль. Не прибедняйтесь.

— Молодой человек, — покачал головой Саблин. — Доживите до моего возраста, и вы обнаружите, что в спектаклях я могу в лучшем случае стоять за кулисами и сдувать пылинки с актёров.

— Хватит вам прикрываться возрастом. Устали, так дайте себя сменить. Не нужна нам пятилетка за два года.

Никанор Степанович скрипнул зубами и крепче вцепился в руль.

— Наглецы вроде тебя не умеют ценить чужую помощь.

Логарифм хищно улыбнулся.

— А из-за таких, как вы, человечество не успело вовремя остановиться и теперь лежит в отключке!

— Из-за меня? — проревел Саблин.

— Ну хватит! Вы оба! — прошипела Майя. — Если девочка проснётся, дорога точно не покажется весёлой!

— Когда я был молодым… — угрожающе поднял палец Саблин, но договорить не смог. Его лицо вдруг вытянулось, глаза вытаращились на дорогу.

Логарифм метнулся к боковому окну. Всего на секунду он отчётливо увидел в снежной пелене фигуру мальчика, голосующего на обочине.

— Мать честная! — выдохнул Никанор. — Ребёнок на дороге! Вы видели?!

— Жми на тормоз! — проревел в ответ доцент. — Жми, Саблин!

Старик резко затормозил. Джип проехал по инерции ещё метров шесть, прежде чем остановился. Сзади, истошно посигналив и обогнув джип по дуге, вылетела и затормозила небольшая машинка Бэллы.

Женщина резко распахнула дверцу, выдав гневную тираду.

Логарифм и Майя переглянулись.

— Мы чуть не устроили аварию на пустой трассе, — сказала художница, закрывая глаза ладонью. — Мы самые непутёвые спасители человечества!

Саблин стоял уже снаружи и размахивал руками, объясняясь с рассерженной Бэллой. Та, раздувая ноздри, вертела головой.

Логарифм прыснул.

— Что тут смешного? — нахмурилась Майя.

— Просто удивительно, сколько раз можно было увидеть нечто подобное посреди большого города, — ухмыляясь ответил он. — Нет, мы никогда не изменимся. Даже если люди выживут, мы снова и снова будем наступать на те же грабли.

Майя отстегнула ремень безопасности и осторожно уложила Лизу на сиденье.

— Между прочим, это ты велел ему затормозить! — заметила она.

* * *

Когда страсти утихли, оказалось, что ни Бэлла, ни её пассажиры никакого мальчика на обочине не видели.

После последнего ночлега в придорожной гостинице «Вдали от жён», по машинам распределились так…

В джипе ехали Саблин с собакой Клёпой, Логарифм, Вешников, Кира и Майя с Лизой. В малолитражке Бэллы — Остап, Нелли и Тымнэвакат. Последний, как и Лиза, крепко спал. Кира не захотела вылезать на холод. Все остальные выбрались на улицу и теперь напряжённо всматривались в снежную пелену.

— Чего мы ждём? — поинтересовалась Нелли. — Если был мальчик, то идёмте заберём его.

— И правда, — кивнул Саблин. — Мальчонка видать ушёл далеко от дома. Продрог и оголодал.

— Ага, и ловит автостопом машины на пустой трассе, — Бэлла хмыкнула и причесала пригоршней разноцветные волосы. — Подумай хорошенько, дедуля, что он здесь забыл?

— Ясен пень, обычный мальчик в такой глуши бы не выжил, — поддержал Бэллу Логарифм. — А ну-ка милая, достань из своей кобуры ту прелестную вещицу, что мы держим на случай нападения Посредников.

— Но Галилей говорил, что мы не должны пользоваться оружием, — возразил Остап.

— Он сказал: не пользоваться им при встрече с существом, засевшем на Эльбрусе. С Неглерией. А с её отмороженными слугами я не стану мило болтать.

— Смотрите! Идёт…

Группа напряжённо застыла, а из пелены показалась фигура неуклюжего подростка, по сложению напоминавшего грушу.

— Есть ещё вариант, — шепнул Вешников, пятясь к машине. — Уедем и забудем о нём. По-моему, хорошая идея. Нет?

— В тебе ноль любопытства, Вешников, — ответил Логарифм. — Как вообще ты стал сомнологом?

Мальчик, похоже, тоже разглядел группу и в растерянности остановился.

— День добрый! — шагнул навстречу Логарифм. — Я вижу вы заплутали, молодой человек. Отменили шестой урок? Или прогуливаете контрольную по математике?

Мальчик молчал. Только медленно поднёс руку и, кажется, принялся грызть ноготь на большом пальце.

— Мы не настаиваем, — продолжил Логарифм. — Но раз уж вы неожиданно возникли посреди трассы, не хотите ли сказать о себе пару слов или хотя бы назвать имя?

Подросток молчал.

— Дай я, — Бэлла чуть оттолкнула Логарифма плечом. Её рука оставалась под кожаной курткой на рукояти револьвера.

— Послушай, котик, — ласково начала она. — Сейчас не самое лучшее время, чтобы стоять и молчать. Мы путешествуем по этому новому дивному миру давно, и нас молчание незнакомцев пугает. Скажи хоть пару слов, если ты не немой, конечно.

Мальчик вынул палец изо рта.

— Вы… — пискляво начал он. — Вы… Люди?!

— Да он гений, — шепнул группе Логарифм.

Бэлла шикнула на него и повернулась к мальчику.

— Да, мы люди, малыш.

— Я думал все люди сдохли, — ответил мальчик и зевнул.

Бэлла прокашлялась:

— Ну, во-первых, абрикосик, сдо… Умерли не все. Некоторые просто впали в такой долгий сон. Летаргию. Понимаешь? Во-вторых, мы почему-то живы и бодры. И ты, похоже, тоже. Не хочешь подойти поближе? Мы рассмотрим тебя получше.

Мальчик нерешительно шагнул вперёд. Шаг, остановка, ещё шаг… Логарифм и Майя, стоявшие рядом с Бэллой, заметили, что она крепче сжала рукоять револьвера под курткой.

— А вы странная, — сказал мальчик. — Разноцветная.

Женщина оглядела его. Лет двенадцать. Отсутствующий взгляд. Грязные спутанные волосы, мятая одёжка. Лёгкая, не по погоде, курточка — при этом мальчик совсем не дрожал…

— Как тебя звать? — спросила Бэлла.

— Фима.

— Хорошо, котик. Я Бэлла, можешь называть меня так.

— Я не котик, — Фима равнодушно рассматривал остальную группу.

— Ты хочешь есть? — присоединилась к разговору Майя. — Может, замёрз?

— А ты красивая, — сказал Фима невпопад. Он поймал на себе пристальный взгляд Логарифма, и его лицо неприятно исказилось.

— Давно ты тут блуждаешь, малец? — спросил Никанор Степанович. — Где твои родители? Семья?

— Мама ушла к «яристу». Бабушка спит. Папа в Иране, — отчеканил Фима.

— А ты? Ты помнишь, как здесь оказался?

Мальчик помотал головой. Взрослые переглянулись. Логарифм взял под руки Бэллу и Майю, поманил к себе Остапа и прошептал.

— Не вижу лиловых сосудов, бешено горящих глаз и прочих признаков Посредников. Но всё это странно, и мальчик явно не в себе. Предлагаю с ним не связываться.

— О чём вы шепчетесь? — поинтересовался Фима.

Бэлла повернулась:

— Понимаешь, мы думаем взять тебя с собой. Но хотим сначала получше тебя рассмотреть. Подойди, пожалуйста, поближе.

Мальчик оставался на месте.

— Я вас не знаю.

— Именно поэтому мы и просим тебя подойти, — скрипнул зубами Логарифм.

— А у вас есть смартфон? — вяло спросил Фима. — Я уже давно не играл. А свой потерял.

— У меня есть… Вот. Хочешь? — из толпы вышла Нелли и протянула давно отключённый и лишённый связи гаджет.

Парень резко попятился, едва увидев её. Вытаращился на Нелли, точно увидел привидение. Девочка удивлённо застыла.

— Боже ты мой! — подняла изукрашенные брови Бэлла. — Да он боится девчонок больше, чем волков, холода и голодной смерти. Что решаем, отряд?

— Оставить его здесь мы не можем, — вздохнула Майя. — Нечего обсуждать.

— Согласен, — поддакнул Остап.

— Почему же не можем? — спросил Логарифм. Все бросили на него мрачные взгляды. Но Логарифм это полностью проигнорировал. — Если наше чутьё нас подводит, давайте доверимся чутью собаки.

Он кивнул в сторону джипа, где, встав на задние лапы, скребла лапами стекло Клёпа.

Бэлла шагнула к машине и распахнула дверцу.

Клёпа выскочила на улицу, весело мотая хвостом и оббегая всех по кругу. Первым делом она занялась собачьими делами, окропив снег на обочине. Затем ещё раз подбежала к каждому, понюхала, остановилась, увидев мальчика, и навострила уши. Но тут же вновь завиляла хвостом и, подойдя к нему вплотную, встала на задние короткие лапы, а передними упёрлась ему в колени.

— А-а-а! — заныл Фима и в страхе отступил. — Уберите её от меня! Уберите!

Клёпа тем временем пыталась лизнуть его руку.

— Кроме того, что у парня заячья душа, и он боится собак и девчонок, не вижу причин его тут оставлять, — заметила Бэлла. — И Клёпа, похоже, не имеет ничего против.

— Она и грабителя, проникшего в дом, залижет, — хмуро возразил Логарифм. — Вы что не слышали, что искусственный отбор прошли только добрые собачки?

— А вот тут я возражу, — перебил Саблин. — Клёпа чуяла нелюдей ещё издалека. И, если что, могла дать отпор.

— Ладно, — сдался доцент. — Прошу на борт, таинственный мальчик!

Фима недоверчиво оглядел взрослых и пошёл к крохотной машине Бэллы.

— А-а! — предупредительно поднял палец Логарифм. — Прошу сюда — в наш танк.

Он открыл дверь джипа как раз с той стороны, где сидела Кира. Рыжеволосая студентка тут же закуталась в шерстяное пальто.

Взрослые переглянулись.

— Но я здесь сидел… — начал Вешников.

— Здесь будет сидеть наш гость, — с нажимом проговорил Логарифм. — А ты посидишь сзади с собакой.

— Там тесно!

Логарифм наградил Вешникова хмурым взглядом. Фима забрался на сиденье, за ним закрылась дверь.

— Не слишком ли много предостережений? — поинтересовался Остап.

— Осторожность не повредит, — Логарифм обошёл джип. — Хочу знать, что рядом с нашим странным мальчиком окажется та, кто умеет блокировать возможности Посредников.

Остап пожал плечами и пошёл к машине Бэллы.

Наконец все расселись по местам — и всё повторилось: трасса, белые ели, снежная крупа.

4. Игра

Когда-то Нечто было сонным и ленивым.

Теперь, поев и отдохнув, поспав немного в защитной оболочке, оно наполнилось силой.

Под ундулирующей мембраной, изгибающейся волнообразными складками, разгорался свет.

Нечто размышляло.

Планета оказалась вкусной, но скудной. Нечто ещё ощущало голод. Высшие существа, населявшие эту землю, похоже, не имели ни малейшего представления о гармоничном существовании. Они тратили энергию бесполезно и беспечно, а большинство из них истощило ресурсы собственных тел ещё до того, как Нечто явилось из глубин космоса и забрало жалкие остатки человеческих сил. Поэтому почти никто из людей не сопротивлялся небесному гостю.

Поэтому они жили так кратко. Так слепо, не ведая, как умирают и рождаются звёзды.

Нечто это веселило. Оно жило и путешествовало только затем, чтобы себя развлекать.

Нечто размышляло. Оно любило размышлять после отдыха, полёживая на огромной горе.

Низшие существа, преимущественно населявшие океаны и почву на этой планете, использовали энергию гораздо разумнее и экономили её.

Но вот загвоздка — при этом они были неразумны и с ними неинтересно было играть. Они подчинялись инстинктам.

Высшие же обладали волей. Подавлять её — основа любимой игры Нечто.

В этой холодной и пустой Вселенной не так-то легко найти интересную игру.

Нечто повезло.

Однако что-то не давало насладиться процессом полностью. Что-то ограничивало его силы. И хотя всё подчинялось его плану: лиловые мчались навстречу белым, а белые — навстречу лиловым, всё же Нечто чувствовало присутствие рядом кого-то могущественного и огромного, не позволявшего ему развлекаться.

Сначала Нечто решило, что это Прародительница, от которой он сумел оторваться ещё у созвездия «Душистый эллипс». Она не очень-то любила его игры. Но Прародительница была ещё далеко, а Нечто чувствовало, что кто-то другой защищает эту планету. Кто-то ещё древнее и опаснее Прародительницы.

Поэтому Нечто не спешило убивать жителей планеты, пока что-то другое их не убьёт. Но оно не откажет себе в удовольствии поиграть и с белыми, и с лиловыми.

Нечто оторвало от оболочки шарик слизи, заполненный энергией, и направило далеко на север. Нечто напиталось, хоть и не полностью. Теперь, чтобы поиграть, оно будет делиться.

* * *

Фигурки посредников, собравшихся на лётном поле, глядели в небо. Лиловый шар приближался, словно небольшой дирижабль, или плотное облако. Зависнув над ними, он неожиданно лопнул, источая яркие лучи.

Тела посредников корёжились и извивались в этих лучах. От них валил густой пар.

Когда они поднялись с мокрой земли, в них уже было мало человеческого. Большими прыжками, напоминая дикую саранчу, нелюди пересекли лётное поле и покинули черту города.

Лиловые отправились на встречу белым. И что с того, что белые об этой встрече не подозревали?

* * *

Отец Ануфрий проснулся на мокрых простынях и застонал от боли.

Галилей поднёс к его лицу керосиновую лампу и положил руку на лоб. У монаха был сильный жар. Он бредил. Но астроном смог разобрать только два слова, которые повторялись и повторялись: «Они идут! Они идут!».

* * *

Бэлла вздрогнула и передёрнула плечами, сидя за рулём в душном салоне внедорожника.

Однообразно серая полоска дороги с сугробами по краям — и вдруг перед внутренним взором выплывает лицо: плешивый мужчинка с серебряной фиксой. Мерзостная улыбочка. Лиловые глаза.

Вот это существо отталкивается от земли всеми четырьмя конечностями и летит, летит на заснеженными соснами. А за ним — его товарищи, такие же лиловоглазые.

Бэлла тряхнула головой и морок исчез — снова поползла полоса дороги. Снежная крупа за окном сменилась мелким дождиком. Укрытые снегом ели — голыми берёзками.

— Спальчик? — пробормотала Бэлла. — Почему он? Почему сейчас?

Она мгновенно облизала пересохшие губы. Провела ладонями по лицу и сделала то, чего никак от себя не ожидала — помолилась про себя:

«Господи, пускай это будет только глупый образ, бред уставшего мозга… Не говори мне, что Куницын выжил».

5. Гений

Всю жизнь Мише Куницыну давали прозвища, которых он не заслужил.

Рысый — так назвали его ребята во дворе, после того как он надул пузырь от жвачки, лопнул его, и волосы на голове склеились. Пришлось постричься налысо, да ещё и буква «л» никак не выговаривалась, вот он и отвечал: «Сами вы рысые!».

Лет в десять дядя отвёз его с парнями на картофельное поле собирать колорадских жуков. За каждого жука разрешалось нажать на клаксон в уазике. Миша собрал мало, штук пятнадцать, и расстроился. Пока его двоюродный брат справлял нужду, мальчик пересыпал часть жуков себе.

Его тошнило, когда он касался их лакированных панцирей, цепких лапок, жвал и особенно мягких крыльев, которые вылезали из-под полосатых пластин.

Когда жуков залили бензином и подожгли, Миша почувствовал приятную дрожь внизу живота. Это занятие так увлекло его, что он начал собирать в банку всех насекомых в округе: кузнечиков, стрекоз, майский жуков и устраивать им маленький геноцид. Миша думал, что жук-пожарник гореть не будет, но его гипотеза не подтвердилась.

За это занятие мальчика прозвали Хрущом. И придумал это прозвище не кто иной, как двоюродный брат. Казалось бы, за что?!

Уходя подальше от обидчиков, Миша продолжал собирать в банки насекомых и поджигать. Дядина канистра с бензином в гараже медленно пустела.

Отшельничество и новое увлечение привело к тому, что у соседей на дальнем конце улицы сгорел сарай и курятник. И хотя поджигателя так и не поймали, Куницын услышал, что у него появилось новое прозвище: Нерон Поганый.

Разве это справедливо? Ведь он всего лишь хотел избавить мир от уродливых тварей!

Прозвища прилипали к нему всю жизнь, как комары к росянке, как осы к варенью, как все эти ужасные насекомые, задыхающиеся в липкой массе и дёргающие лапками в конвульсиях.

Стоило ему в восьмом классе наступить на гвоздь в оторванной доске, как его тут же прозвали Шлёп-нога. Пройдя ужасные метаморфозы полового созревания, Миша не получил ни высокого роста, ни мускулов, ни низкого голоса — только прыщи и новые клички: Чахлик, Щуплик, Хилый, Спальчик.

Развитие с «полным превращением» не превратило его в бабочку, даже — в мотылька. Он остался гусеницей, изворотливой, жадной и непрестанно растущей, но не телесно, а умственно.

В старших классах он научился исправлять оценки в дневнике так искусно, что одноклассники стали предлагать ему деньги из своих карманных на подобные услуги. Куницын идеально воспроизводил почерк и роспись учителя или родителя — по ситуации. У него даже появилась суперуслуга — исправление оценок в журнале, за что он получал от одноклассников в оплату последние чудеса техники.

Куницын довольно быстро освоился и нашёл себе помощников — самых безбашенных парней и девчонок, которые за него выкрадывали журнал из учительской. За это они получали скромные откаты или бесплатные услуги, а сам Миша не подставлялся.

В середине одиннадцатого класса их группировку вычислили, и несколько ребят вылетели из школы. Мишу, конечно, тут же заложили. Но он доучился до выпуска — доказать-то ничего не удалось. Да и не мог он вылететь — гусеницы не летают.

* * *

Да, ещё в школе Куницын заметил, что выгода там, где человеческая рассеянность, многозадачность и сумбур. Невнимательные люди уязвимы и беспечны. Учителей обмануть было просто — они вечно загружены работой и утомлены. Они вечно в толпе и должны непрестанно отвечать на вопросы.

Обмануть профессоров, доцентов и академиков в институте оказалось ненамного сложнее, но вот получить доступ к документам… Куницын пошёл от обратного и стал зарабатывать на студентах, которые были самыми вялыми и недееспособными на курсе. Этим всегда нужно было выкрутиться, достать чужой конспект, вылезти из академических долгов. Не брезговал он и благодарностью студенток. Кстати, именно у них частенько обнаруживались состоятельные родители. Так что Куницын стал чаще ездить за границу и учиться уму-разуму у других «специалистов».

Довольно рано Куницын пришёл к выводу, что слабые и болезненные люди падки на чудодейственные средства. Его первая фирма торговала биологически активной пищевой добавкой «СуперЭнергия», которая, судя по рекламе, содержала желчь редкого чёрного носорога. Такая добавка не только сулила восстановление сил, но и повышение либидо. Впрочем, Куницын сам её ни разу не попробовал, хоть и уставал оттого, что его подпольной организации всё время нужно было сменять арендные помещения. А люди всё шли и шли.

Жуки. Тараканы. Клопы. Все они начинают так медленно двигаться, если запираешь их в банку с эфиром…

Пандемию усталости Куницын встретил с улыбкой и раскрытыми объятиями. К этому моменту он уже был королём мошенников, столичной фигурой, а в определённых кругах даже легендарной. Его боялись и уважали.

К тому времени он выглядел подвижным лысоватым человечком средних лет с цепким и опасным взглядом. Куницын тёр ладошку о ладошку, предвкушая куш. В крупной телефонной компании, куда он для виду устроился заместителем руководителя, его скоро прозвали Доберманом Пинчером и едва не начали носить на руках. Это было единственное прозвище, которое Куницыну нравилось. Нет, было ещё одно — Гений — простое и лаконичное.

А идея была незамысловатая: вводить побольше услуг для абонентов, которые те должны были отключать самостоятельно после бесплатного периода пользования. Если в обычное время люди замечали подвох, то в период Великой усталости последнее, что их заботило — отключение каких-то там установок на смартфонах.

«Копеечка за копеечкой!» — приговаривал Гений, глядя на то, как за неделю набегает очередной миллиард.

Однако восхищаться его успехами скоро стало некому. Через месяц после того, как объявили о первых коматозных или уснувших (кто их там разберёт), клиенты перестали платить за связь. Один за другим стали исчезать новые коллеги Куницына. Чаще всего они не выходили на больничный и брали дни за свой счёт, поскольку чувствовали лёгкое недомогание. А потом исчезли вовсе.

В подпольной фирме по изготовлению «СуперЭнергии» тоже все затихли. Сотрудники перестали отвечать на звонки. Неужели съехали, не предупредив его? Или их накрыл отряд полиции? Или мошенники обманули мошенника? Куницын надел пальто и поехал в фирму выяснять, что к чему.

Дверь в денежный подвальчик была открытой — заходи кто хочешь! Но документы и папки лежат на своих местах, сейф не тронут. И ни одного сотрудника… Даже Ольга Докучаева, его правая рука, выходившая на работу хоть с бронхитом, хоть в пижаме (потому что он хорошо ей платил чёрненькими), так и не появилась.

И тогда Михаил Куницын пригорюнился, ибо до него дошло: усталость протянула свои скользкие щупальца по всей стране, поражая ядом каждого, кто попадался на пути, и сначала это было ему выгодно, а теперь нет. Усталость переигрывает, как истеричная актриса в театре. Раньше он зарабатывал на ней, а теперь она зарабатывает на нём.

Родственников у Куницына не было. Ни близких, ни друзей. Так, одна падчерица, сбежавшая от него после смерти гражданской жены… Он проехался по адресам сотрудников — всех, кого знал лично. Двери их квартир встретили его гробовым молчанием.

Михаил Куницын прогулялся по городу, просто чтобы подтвердить то, о чём он уже догадывался. Озарение застало его посреди пустой площади, где обычно гуляли влюблённые парочки, семьи с колясками и туристы. Кто-то могущественный посадил человечество в банку, капнул каплю эфира и теперь наблюдает за тем, как все медленно двигают ножками и ручками в предсмертной летаргии.

Кто-то, в этом Куницын не сомневался, теперь наблюдал и за ним. И не просто наблюдал, а помогал. Конечно, идея воспользоваться невнимательностью абонентов в период кризиса была не новой и в его духе, но появилась она не на пустом месте.

Весь последний месяц доморощенный гений чувствовал нечто странное, когда появлялся среди скопления людей: его умственные и физические силы росли, а энергия собеседников иссякала — они начинали жаловаться на головную боль и сонливость.

В нём же, напротив, рождалось какое-то новое чутьё, безошибочно определявшее тех, кто так же силён, как и он, а кто слабеет и скоро выйдет из строя.

Когда мир уснул и опустел, Куницын стал видеть оставшихся с особой ясностью, как будто бы все неспящие были отмечены крохотными лиловыми огоньками на карте. Он ощущал связь между ними и потому отправился на их поиски.

Куницын никак не ожидал, что найдёт пауков. Нет, это конечно, были не настоящие пауки с четырьмя парами ног, отвратительным брюшком и неморгающими глазками. На вид они напоминали обычных людей пусть и несколько уродливых, но куда более ловких. Но вели себя эти люди не по-человечески, а именно как пауки. Всё время на кого-то охотились, поджидая в засаде, устраивали ловушки, а найдя жертву, вытягивали из неё все соки. Он нашёл их в опустевшем аэропорту — сбившихся в стаю охотников. Они не брезговали спящими, но особенно горячо приветствовали бодрствующих. Они напоминали одичавших детей из «Повелителя мух», не понимавших, где заканчивается воображаемая игра и начинается реальность.

Сначала Куницын испытывал к ним отвращение, как ко всем насекомоподобным, но потом задался вопросом: а кто в этой жизни был ему действительно неприятен? Люди или пауки? Разве, в детстве, когда он заливал бензином ползающих тварей в банке и поджигал, не хотел ли он сделать то же самое с двоюродным братом и мальчишками, обижавшими его?

Пылающий мир, погибающий мир — вот его стихия. Стоит ли удивляться, что он оказался в команде с такими же — отвергнутыми, обиженными, непринятыми всеми.

При беглом знакомстве они казались обычными людьми, ничем не примечательными. В старом мире Куницын их бы просто не заметил. Кассирша из большого супермаркета, главврач провинциальной больницы, офисный работник и то ли охранник, то ли военный из аэропорта.

У последнего была вывихнута челюсть, и хотя главврач вправил её на место, лицо охранника осталось непропорциональным, щека раздулась, из левого глаза постоянно текли слёзы, он мычал, а не говорил. От него пахло псиной, и на костюме цвета хаки повсюду виднелась шерсть и засохшие пятна крови. Кто-то хорошенько отделал его до того, как все посредники встретились.

Да, было у них у всех что-то общее, какой-то надрыв. Кассирша, где бы она ни оказалась, начинала наводить чистоту, убираться. Вот и теперь — наводила порядок в терминале аэропорта. Выглядела она ужасно: плечо вывихнуто, хромает на одну ногу. Клерк сказал, что её спустила с лестницы собственная дочь. Правда, паучиха хотела её убить, но это уже другая история…

Сам клерк тоже ходил с простреленной рукой. Всем им крепко досталось от неспящих.

Но пауки плохо чувствовали боль и почти не замечали увечий.

Куницын наблюдал за союзниками и про каждого узнавал что-нибудь любопытное. Каждого рассматривал словно через лупу.

Главврач качал энергию из целого городка, пока его не вычислили. Он лепил что-то несусветное про новый мир, где они будут на вершине пирамиды питания и установят свои порядки. Куницын плохо верил в такие лозунги, но в силе своих союзников успел убедиться. Их раны не болели и скоро заживали, их тела обладали неимоверной силой.

Паучиха останавливала взглядом, пробиралась в самый мозг жертвы и обездвиживала её. Главврач, хотя и выглядел сутулым и тучным пожилым мужчиной, скакал по крышам как гиббон и мог сгибать железные прутья. Охранник, пахнущий псиной, несмотря на травму, мог передвигаться с завидной скоростью и, кажется, по силе не уступал хирургу. Подобными качествами обладал и клерк.

Все они могли подолгу обходиться без воды и пищи, легко пешком преодолевали огромные расстояния и мало спали. Их внешние человеческие черты постепенно стирались, оплывали, как глиняные фигурки под дождём. Под старым слоем обнажалась новая сущность — паучья, ненасытная, беспощадная. Казалось в них, в обычных людях, ей не откуда взяться. Но Куницын знал, что все они были такими ещё до катастрофы — ненавидели человеческое.

Все они бежали от себя, пропадая сутками на работе и выматываясь донельзя. И каждый не получал взамен ничего, кроме зависимости: от денег, от имущества, от адреналина.

— Теперь мы зависим от неё, — сказал Куницыну главврач как-то вечером, тыча пальцем в небо.

— А ты уверен, что у этого Существа есть пол? — спросил гений.

— Мы реки, впадающие в небесное озеро, — упрямо повторил доктор, перекрещивая мясистые руки на груди.

— Ну-ну, это я уже слышал…

Куницын не исключал, что крыша у его новых союзников постепенно едет. Доктор до поры до времени возглавлял эту банду спятивших, но, похоже, и сам он плохо понимал, что происходит. Куницын гадал, почему он всё ещё среди них, что привело его сюда, в аэропорт, и что следует сделать?

Ответ ширился, как раковая опухоль, внутри него. Он шёл к ним, чтобы повести за собой. Он знает, что от него требуется отыскать тех, кто ещё не спит. Жалкую группку неспящих, объединившихся затем, чтобы отключить источник силы. Он периодически видел их яркими точками в пространстве, когда закрывал глаза. Они бродили поодиночке, как и пауки, пока не встретились. Теперь они задумали вернуть ненавистный мир на прежние рельсы.

Поэтому их следует отыскать, посадить в банку и поджечь. И единственная причина, почему паукам до сих пор не удалось это сделать — разобщённость группы и постоянный голод, заставлявший его союзников принимать необдуманные решения.

— Доктор всё время говорит про этот голос, — рассказывал клерк, выгадав момент, когда они остались одни. — Говорит, что следует беспрекословно слушаться его. А где он был, когда мы попали впросак в бизнес-центре? Где он теперь? Привёл нас в аэропорт, а тут уже никого нет.

— Они ещё могут появиться, — отвечал Куницын, закрывая глаза и пытаясь разглядеть яркие точки, на горизонте разума. — Они были разделены, теперь все собрались и будут искать способ быстро добраться до горы.

— Лучше скажи мне, — шептал клерк, поглаживая раненную руку. — Ты сам веришь этому существу? Может, оно просто использует нас?

— Я бы на твоём месте гнал эти мысли. Если оно умеет забираться в голову, тогда то, что ты говоришь, может ему не понравиться. Лучше ответь мне, чего хочешь ты?

— Ещё силы, ещё энергии. Это ни с чем не сравнить. Ни с женщинами, ни с наркотиками.

«И всё-таки это наркотик. А ты наркоман» — подумал Куницын. Он остался единственным в этой группе, кто сознательно не злоупотреблял энергией жертв. Вернее, кому было позволено не злоупотреблять. Видимо, сознание гения должно было оставаться чистым.

Его интересовало другое: азарт, соревнование, игра. И неземное существо давало ему это.

— Если хочешь снова испытать это, — ответил Куницын клерку. — Делай, что говорю. Отрежем им пути отступления. Сожжём все самолёты, которые ещё способны взлететь. Сделаем так, чтобы они застряли в городе.

И в банке запылал огонь.

Пауки стояли на лётном поле, вдыхали горький дым жжёной резины и пластика и тихо переговаривались. В их лиловых глазах отражалось пламя. Пламя, в котором сгорало всё их прошлое.

* * *

На следующее утро Куницын проснулся раньше всех, посмотрел на чёрный дым, валивший из догорающих останков самолётов, и попробовал сконцентрироваться.

Какое-то время он видел только черноту, потом в нём замаячил лиловый шар. Он летел издалека, приближался.

— Подъём! — заорал не своим голосом паучий главарь, он же Рысый, он же Хрущ, он же Спальчик, он же Нерон, он же Гений, пиная тела, лежащие на полу терминала. — Они ушли! Они едут к горе! Они хотят уничтожить того, кто даёт нам силы! Догоним их!

6. Цель

— Твои усы! — сказала Бэлла, не прожевав до конца бутерброд с пожухлым салатом.

— Что мои усы? — ответил не любивший неоконченных фраз Логарифм.

— Они отросли и поистрепались, котик. Если тебе понадобятся самые острые ножницы в стране…

Эколог скрестил на груди руки. Они стояли под бревенчатым навесом придорожной стоянки, глядя, как над асфальтом поднимаются клубы пара. Небо расчистилось, солнце припекало по-южному. В воздухе пахло весной. Слишком рано. Весна в этом году не символизирует рождение новой жизни. Скорее наоборот.

«Если мы не успеем до потепления, всему делу конец» — подумал Логарифм и вслух добавил:

— В этой жизни я никому не даю трогать две вещи: мои усы.

— И…

— И?

— Ты сказал «две вещи», дорогуша.

— Мой правый ус и левый, дорогуша.

Бэлла понимающе кивнула, указав на проколотый нос.

— Понимаю. Та же фигня с этим колечком. Не люблю, когда его трогают, ну а тем, кто дёрнет…

— Наша интеллектуальная беседа начинает утомлять, — перебил её Логарифм. — Предлагаю её закончить.

Бэлла хлопнула глазами и откусила ещё кусочек.

— Надо же! Кто-то не выспался и теперь готов сожрать меня как этот бутерброд.

Эколог оттянул мешавший ворот шерстяного свитера.

— Твой бутерброд давно умер. Но если ты хочешь, чтобы мы почаще останавливались по пути к Эльбрусу, продолжай его есть.

— Расслабься, пупсик, — Бэлла легонько толкнула доцента плечом. — Мой желудок и не такое переваривал. Ну, подумаешь, старушке Бэлле захотелось бутер! Он же лежал в вакуумной упаковке и на холоде.

— Моё дело предупредить, — насупился Логарифм.

Бэлла прищурилась.

— Не узнаю нашего искателя приключений! Бунтарь превратился в ворчуна? Батарейка села?

Логарифм оглянулся по сторонам, убедился, что вокруг никого нет и усердно потёр переносицу:

— Сам не знаю. Я стал раздражительным, как старая дева в период менопаузы. Давеча утром пропесочил ни за что нашего пенсионера. Что ещё необычнее, терзаюсь и испытываю из-за этого чувство вины.

— И только? — Бэлла попыталась сдуть со лба разноцветную прядку. Полетели крошки. — Нашёл из-за чего переживать! Саблин — та ещё заноза! К тому же, мой полосатик, не ты один стал таким нервным. Остап с Нелли поцапались за дорогу раз пятьдесят. А я орала на них по малейшему поводу.

— Мы устаём. Это факт, — Логарифм скрипнул зубами. — Тесты фельдшера это показывают, но и без них всё ясно.

Бэлла чуть толкнула его плечом:

— А разве мы не этого ожидали? Давай выкладывай, что по-настоящему тебя беспокоит?

— По-настоящему? — доцент посмотрел на Бэллу своим долгим фирменным взглядом, от которого лопаются инфузории-туфельки под микроскопом.

И махнул рукой, показывая, что хочет пройтись. Они двинулись вперёд по дороге, ступая по мокрому асфальту навстречу солнцу, и оставляя за спиной автомобили с остывающими двигателями. Остальной команды видно не было; все устали от дороги и тряски, все разбрелись по придорожному лесу. Все они приходили в себя, вдыхая душистый запах хвои и временной свободы. Все отдыхали друг от друга. Только найденный на обочине мальчик не пожелал выходить — дремал в машине.

— Сомневаешься, что у нас получится спасти спящих? — попробовала угадать Бэлла мысли собеседника.

— Сомневаюсь, что нам вообще стоит кого-то спасать.

Бэлла перестала жевать, остановилась и пристально уставилась на доцента.

— То есть как?

— Только не говори, что тебе так уж нравился этот мир. В нём не могло благополучно прожить ни одно поколение. Как только люди начинают жить нормальной жизнью: ходить на работу, обучать детей, делать этих детей, сильные мира сего устраивают войны, болезни и революции.

— Что?!

— Не забывай, что мы живём в эпоху перенаселения. Впервые за всю историю человечество так многочисленно. А значит, катастроф будет ещё больше. Может быть, ты предложишь способ всех накормить? Или способ уменьшить рождаемость?

Бэлла прищурилась.

— Уж не думаешь ли ты решить за всех эти вопросы? — поинтересовалась она.

Логарифм промолчал.

— Хорошо. А то я уже испугалась. Давай так, усатый-полосатый — решаем проблемы по мере их поступления. Мы ещё никого не разбудили, а ты уже думаешь, что нам делать после.

— Проблемы вернутся. Сразу же как мы всё исправим. И потому я сомневаюсь — стоит ли их возвращать?

— Стоит! — Бэлла нахмурилась. — Потому что мы возвращаем не проблемы, а людей. И не играй в Бога, Ибрагим Беркутов, — не ты подвесил человечество на верёвочку. И не тебе её срезать.

Она рассеянно огляделась и добавила:

— Сказать по правде, я немного соскучилась по толпе, шуму и выхлопным газам. Никогда не думала, что буду по такому скучать.

— Иррациональное желание.

— Почему?

— Люди, которых так жаждешь спасти, захотят упрятать тебя за решётку. Ведь в старом мире ты преступница…

Бэлла резко оглянулась. Лицо её вытянулось. Доцент ухмылялся.

— Убийство? Или большая кража? — полюбопытствовал он. — А может, мошенничество и вымогательство? С твоим-то умом…

— Не гадай, — глухо уронила она. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Только то, что ты не хочешь больше стрелять. Ни в людей, ни в нелюдей, — задумчиво произнёс Логарифм. — Этот забавный факт я почерпнул в одном из дневников наших спутников. Значит, уже стреляла в человека. Видела, как это бывает. И ещё…

Он поднял палец вверх.

— Я впервые вижу тебя смущённой. Это говорит о том, что я попал в цель. Не хочешь излить душу?

Бэлла фыркнула и пожала плечами:

— Тебе? Тому кто решил, что знает лучший путь для человечества и ради этого готов позволить ему умереть?

Она завернула в плёнку недоеденный бутерброд и пошла дальше по дороге.

Логарифм внимательно глядел ей вслед, приглаживая растрепавшиеся усы.

* * *

Уйдя глубоко в лес Майя, наконец, осталась одна. Она села у ручья, пересекавшего тропинку, по которой сюда пришла, и привалилась спиной к стволу сосны.

Журчала вода, пробивая себе путь через подтаявший снег. Над головой шумели сосны.

Майя пыталась дышать глубоко, но никак не могла наполнить лёгкие. Её грудь словно стягивал невидимый корсет.

Ей хотелось разрыдаться, но и это у неё не получалось. Слёзы просто текли из глаз, не принося облегчения, и быстро высыхали на горячих щеках.

После гибели близнецов, такие приступы то ли сильной тревоги, то ли безудержного страха случались с Майей уже трижды. И хорошо, что на этот раз она могла уйти от всех далеко в лес.

Ей не хотелось, чтобы её видели, успокаивали, утешали. Особенно она боялась за маленькую Лизу, которая всегда остро чувствовала состояние матери. Она бы тут же осыпала вопросами и ещё сильнее вцепилась бы, повисла на руке и требовала внимания.

Даже те несколько минут, что Майя высвободила на то, чтобы прийти в себя и побыть в одиночестве, стоили Лизиной истерики и слёз. Но Кира и Саблин всё поняли без слов и взяли девочку с собой на прогулку.

Журчание воды и шум деревьев не успокаивали.

Майя с трудом поднялась. Её руки и ноги словно окостенели.

Нужно возвращаться. Спасать человечество. Она горько улыбнулась. Сейчас она не могла помочь даже самой себе, не то, что миру.

Она задрожала, подышала на озябшие руки. Пустой лес, обступившие её безмолвные деревья таили неясную угрозу. Угрозу таила и туманная дымка вдалеке, острые тонкие и сухие ветки напоминали Майе шипы. Пугали скрип и любое движение.

Ей захотелось назад, к людям.

— Привет, — послышался бесцветный голос.

Она вздрогнула и сделала шаг назад. Под ногой хрустнула ветка.

За стволом сосны, выглядывая только наполовину, стоял Фима. Он не глядел на неё, его больше занимало отковыривание кусочка коры от сосны.

— Ты… Разве ты не остался в машине? — Майя шмыгнула носом и отвернулась, чтобы он не видел её красных глаз.

— Так и есть. Но потом я решил пойти за тобой и посмотреть, что ты делаешь. Ты плакала.

Майя прищурилась.

— Тебя разве не учили, что следить за взрослыми нехорошо. Я… Мне нужно было по личным делам…

— Мама тоже так делала — уходила от всех поплакать. Пряталась в ванной, — ответил Фима, как отрешённо. — Я иногда стоял под дверью и слушал.

— Я не твоя мама, — Майя наконец нашла в себе силы посмотреть на него.

Что-то во внешности Фимы отталкивало. И дело было не в грушевидной фигуре, тощих руках и оттопыренных ушах. Не в толстых капризных губах и масляных глазках. Фима говорил то, что думал, но это было не простодушие и наивность ребёнка. Он делал так, потому что никто не научил его выбирать слова и задумываться над поступками. Люди вокруг интересовали его исключительно как инструменты. Майя поняла это сразу, стоило только заглянуть в эти пустоватые глаза. Люди его не особенно интересовали. Но она почему-то вызывала в нём любопытство.

— Ты красивая, — снова повторил он.

— Спасибо, — выдавила она, сомневаясь в том, что это вообще был комплимент. Скорее, какое-то не до конца высказанное желание.

Да, он говорил то, что думал. Но было как-то жутко слышать его мысли.

Майя решила воспользоваться моментом и расспросить мальчика о его прошлом.

— Когда все остальные уснули, ты не почувствовал себя по-другому? — поинтересовалась она.

Он всё также стоял у дерева, и его лицо было скрыто наполовину. Ему вдруг наскучило ковырять кору.

— Нет.

— Может, ты почувствовал в себе необычные способности, как у Человека-паука…

Фима посмотрел на Майю насторожено.

— Нет.

Он опустил глаза. И она без труда определила, что он врёт.

Возможно, пока они были наедине, рискованно было спрашивать, но она всё же спросила, чувствуя, что в иных обстоятельствах он не раскроется:

— И всё-таки ты ушёл так далеко от города сам, без всякой помощи. Тебе никто не помогал?

Он промолчал. Прикусил нижнюю губу и начал ещё интенсивнее отдирать пальцами кору.

— Ты знаешь, куда мы едем, Фима?

— Знаю. К горе. Там живёт Нечто.

— Ты тоже его видел?

— Тоже.

Майя снова ощутила озноб, но на этот раз не из-за холода.

— Оно не хочет, чтобы вы его убивали, — Фима вышел из-за дерева. — Оно только хочет поиграть.

— Откуда ты знаешь?

Фима вяло пожал плечами.

— Оно со мной говорило.

Майя досчитала до пяти, вдохнула и выдохнула.

— Ясно… Знаешь что? Мы не собираемся его убивать. Мы только…

— Оно так не думает, — перебил мальчик.

На его лбу появилась угрюмая морщинка. Как у старичка.

Майя подошла к нему и заглянула прямо в глаза.

— Скажи мне, Нечто просило тебя о чём-то? Может быть, приказывало тебе?

Фима стоял с неподвижным лицом, по отсутствующему взгляду можно было сказать, что он где-то далеко, но поджатые губы выдавали то ли скрытое упрямство, то ли недоверие.

— Оно… — начал Фима.

Вдалеке послышались голоса. Мальчик обернулся.

На тропинке показались трое: Тымнэвакат, Остап и Нелли. Девочка и северный охотник по обыкновению перешучивались, и настроение у них, судя по всему, было хорошее. В последнее время Майя редко слышала чей-то смех.

Рот Фимы закрылся, как ворота неприступной крепости, и больше не открывался.

* * *

Когда пассажиры размяли ноги и пришли в себя (маленькую Лизу укачало), две машины: большой джип и крохотная розовая малолитражка снова отправились в путь.

То ли небольшая передышка, то ли солнечная погода заметно оживили путешественников. Недавние ссоры как будто забылись и в салонах двух разных машин активно обсуждали одно и то же: как долго ещё ехать, какой будет Неглерия, зависшая на вершине Эльбруса и, что, собственно, они предпримут при встрече с ней.

На первый вопрос можно было ответить лишь примерно, как, впрочем, и на все остальные. Изначально неспящие рассчитывали, что путь займёт не больше суток, но вот уже дважды они вынуждены были искать ночлег. И трижды серьёзно задерживались: в первый раз, когда свернули за топливом, второй раз, когда искали детей Майи, и в третий, когда искали объездные пути вокруг столицы.

Логарифм и Остап, которые на этот раз решили поехать в одной машине, негромко обсуждали последствия и перспективы таких остановок. Безусловно, всей группе хотелось поскорее добраться до цели, но чем дальше они продвигались, тем стремительнее ухудшались показатели тестов и состояние неспящих.

Усталость действовала на каждого по-своему. Не все стали раздражительными и скорыми на гнев. Вешников угрюмо молчал и не отвечал на вопросы. Нелли, наоборот, болтала без умолку и нервно хихикала, чем доводила пассажиров до исступления. Тымнэвакат стал больше спать и храпел так, что дрожали стёкла. Кира ловила себя на том, что мысли в её голове путаются, и она уже не помнит, сколько дней они едут. Саблин, сам того не замечая, путал имена. Возможно, это было связано с преклонным возрастом Никанора Степановича, но раньше за ним такой странности не наблюдалось.

Логарифм обнаружил, что забывает слова из китайского и не может воспроизвести в уме и объяснить уравнение Харди-Вайнберга. Может быть, для других это не имело никакого значения, но для доцента, привыкшего рассчитывать на свою великолепную память и острый ум, такой удар был особенно чувствителен. Логарифм ничего так не боялся в жизни, как слабоумия.

Остапу сложно было сказать, что именно переменилось в нём за последнее время. Но он заметил, что чаще роняет предметы, и, пожалуй, тремор в его правой руке усилился.

Теперь они сидели с Логарифмом на заднем сиденье и обсуждали, точнее спорили, как следует бороться с Её величеством Усталостью. А точнее, следует ли вообще с ней бороться? Логарифм утверждал, что отсутствие борьбы — и есть лучшее лекарство. Не нужно спешить. Стоит чаще делать остановки, и они успешно доберутся до цели.

Остап же, утверждал, что необходимы какие-то простые занятия, которые бы позволили психике оставаться в тонусе, но при этом не перегружаться. Майе, Бэлле и Саблину достаточно было того, что они вели машину. Показатели утомляемости у них были ниже, чем у остальных. Пассажиры же их явно утомлялись быстрее оттого, что сидели без дела.

— Заставишь их вязать или складывать оригами? — иронизировал Логарифм. — Не нужно сходить с ума, парень. Понимаю, эта игра в доктора, ищущего чем болен мир, весьма увлекательна. Но не стоит заигрываться. Давай просто довезём их до цели. Что может случиться за те оставшиеся часы, что мы едем?

Остап помотал головой.

— В том то и дело, что может измениться всё. В нашей группе быстрее всего утомляются те, кто сидит без дела.

Он сунул под нос Логарифму мятый блокнот с криво начерченным графиком.

— Что это за кривые?

— Эти две линии обозначают твои и мои результаты.

— Мы тоже устаём медленнее, чем другие?

— Да. Примерно с той же скоростью, что и наши водители.

— И с чем ты это связываешь?

— С целью. Есть множество исторических примеров, когда люди, имеющие долговременную цель, выживали. В отличие от тех, кто её не имел. Есть данные о больных, которые выздоравливали просто потому, что хотели выздороветь.

Логарифм задумчиво почесал подбородок.

— Я слышал о чём-то подобном. Мне вспомнилась одна полярная экспедиция. Корабль затёрло во льдах до весны. И капитан велел матросам рубить лёд, хотя в этом не было никакого смысла. Каждый день они выходили и понемногу прокладывали себе путь. И выжили, но не потому, что проделали полынью, а потому, что дождались весны.

Остап кивнул. Логарифм посмотрел на молодого человека с любопытством:

— Я как тот капитан: постоянно продумываю маршрут и руковожу действиями группы, — задумчиво проговорил он. — Это занятие требует определённой работы мозга, но сильно не перегружает меня. А чем занят ты?

Остап прищурился, как бы ожидая подобного вопроса.

— Я постоянно слежу за их состоянием. А ещё продолжаю искать способы нас оживить.

Он перелистнул страницу в блокноте и Логарифм увидел короткий список ингредиентов.

— Что это? Волшебное снадобье юного фельдшера? Эликсир Остапа?

— Мне было как-то не до названия.

Логарифм хмыкнул.

— Такой состав поможет поднять даже умирающего. Вот только где ты всё это возьмёшь?

— Мы ещё будем проезжать города.

Они переглянулись. Доцент склонился к уху фельдшера.

— Итак, у нас есть цель и не одна, но мы должны как-то занять наших матросов.

Он указал взглядом на пассажиров. Нелли вяло водила пальцем по запотевшему стеклу. Майя тревожно глядела в окно. Тым храпел.

Внутри салона словно повисло хмурое облако усталости, а воздух, казалось, содержал невидимый летучий яд.

7. Звери

За окном ещё не потемнело, когда Никанор Степанович снова сменил Майю за рулём джипа. После небольшого отдыха и перекуса, ехать стало повеселее. И он поймал себя на том, что уже испытывает некоторое удовольствие от вождения большой машины.

Дорога, ведущая к скоростной трассе, по которой они собирались срезать часть пути, перестала петлять и сделалась прямой, как взлётная полоса. Хвойный лес по сторонам сменился смешанным и заметно поредел.

Работала печка, и по ногам разливалось приятное тепло.

Никанор Степанович зевнул и тряхнул головой. Он не в первый раз ехал за рулём на далёкие расстояния и знал, что такая прямая, как меч, дорога обманчива и на ней легче всего уснуть.

Знал. И всё же на мгновение провалился в сладостную дремоту, но тут же опомнился и покрепче сжал руль. Мелькали деревья, тянулась к горизонту серая полоска асфальта.

Он долго глядел вперёд. Дорога плавно всколыхнулась, как лента, пущенная рукой юной гимнастки. Голые деревья бежали следом за машиной, грациозно, словно чёрные тонконогие жирафы. Они не могли догнать путников и только кивали головами на длинных шеях.

Один из отставших жирафов пронзительно закричал.

Его голос перешёл в резкий настырный гудок.

Саблин раскрыл глаза и повернулся на звук. Поравнявшись с ним и заглядывая в окно, летела на своей коробчонке Бэлла и жала на клаксон. Пассажиры в малолитражке прижались к стёклам и испуганно глядели на Саблина.

Саблин огляделся, и его кинуло в жар — в салоне джипа стояла тишина, все его пассажиры спали. Никто из них не заметил, как задремал водитель.

Бэлла снова привлекла его внимание сигналом клаксона. Никанор Степанович, наконец, догадался посмотреть на дорогу, а не на источник звука.

Нога рефлекторно врезалась в педаль тормоза. Застонали покрышки. Натянулись и тренькнули ремни безопасности, защищая качнувшихся вперёд пассажиров джипа.

Кира, сидевшая рядом с водителем, ударилась о переднюю панель лицом. Девушка скривилась спросонья, а из носа на шерстяной шарф хлынула кровь. Остальным повезло чуть больше. Логарифм и Остап, сидевшие в среднем ряду, ткнулись лбами в спинки сидений. Фима в полудрёме успел вцепиться в поручень, а Тым только кивнул головой да так и остался спать.

Джип чуть занесло при торможении, но остановился он вовремя. За ним остановилась малолитражка Бэллы.

Дорогу, уходящую вдаль, пересекали большие чёрные фигуры.

Они стояли как статуи, ничуть не смутившись появлением автомобилей. Их огромный рост вместе с ветвистыми рогами, их странная неподвижность и царственное величие совершенно сбивали с толку.

Казалось, что перед путешественниками неожиданно возник мираж. Во всяком случае, так подумал Саблин, который несколько секунд назад видел пустую дорогу и вдруг обнаружил на ней тёмные силуэты.

Но вот один сохатый лениво повернул голову, другой — потоптался на месте, а третий, по всей видимости ещё лосёнок, потянул носом, раздувая ноздри. Запах незнакомцев показался ему интересным, но почему-то совсем не испугал.

— Мать честная, сипло проговорил Саблин. — Ведь чуть не въехали.

Поздно и рьяно загавкала Клёпа, выбравшись из-под Кириных ног, где дремала на коврике. Оперлась передними лапками на панель и зарычала на тёмные фигуры на дороге.

— Эх тумбочка… И ты уснула?

Саблин посмотрел в зеркало заднего вида и увидел в отражении цепкие глаза Логарифма.

— Решили отдохнуть, старче?

— Видать, так…

— Странно. Я тоже не заметил, как отключился.

В зеркале показался Остап потирающий ушибленный лоб.

— Все целы? — сонно спросил он.

Никанор Степанович перевёл взгляд на Киру. Девушка занималась тем, что пыталась отыскать салфетки в заваленном хламом бардачке. Глаза её были мокрыми.

— Преграсно, — прогнусавила она, зажимая кровоточащий нос. — Прозто преграсно. Когда всё это закончится, я научусь водить машину сама!

Саблин начал медленно краснеть.

— Простите… Это я виноват. Простите…

— Не корите себя, Никанор Степанович, — Логарифм протиснулся вперёд между сиденьями и внимательно вглядывался вдаль. — Похоже, не вы один нарушили пост. Мы отключились хором, в унисон, единодушно. Причины ещё предстоит выяснить, а пока давайте узнаем, что или вернее кто перегородил нам путь.

Все, кроме Тымнэваката, который продолжал храпеть на заднем сиденье, посмотрели сквозь лобовое стекло на трёх лосей возвышающихся посреди дороги.

— Что тут смотреть? — удручённо проговорил Саблин. — Звери вышли из леса. А учитывая то, что машины вообще теперь не ездят по дорогам, удивительно, что мы не встретили их раньше.

— Вы кое о чём позабыли, — сощурился Логарифм. — Звери в этом мире заснули, как и мы. Во всяком случае, млекопитающие.

— Неужели? — рассеянно ответил Саблин. Он разжал ладони и отпустил руль, его руки тряслись. — Ну значит эти вроде нас. Не уснувших.

— Пойдёмте посмотрим их поближе! — предложил Фима.

— Ну, уж нед, — возразила Кира. — Хватит мне взтречи с бешеной зобакой в аэропорту!

— Мальчик прав, любопытно взглянуть, почему целая семья лосей не уснула?

— Нед! — Кира повернулась так резко, что доцент вынужден был отпрянуть назад. Она отняла руку от окровавленного носа. — Нет и ещё раз нет! Второй раз я твоё болезненное любопытство кормить не буду. Да я и в первый раз не собиралась!

Логарифм расхохотался, откинув голову назад.

— Кира! Послушай! Если ты собралась заниматься наукой, то должна знать, что без риска не бывает стоящих открытий!

— Ничего я не собралась! Мир рухнул, мы…

— Мы можем уехать и продолжать блуждать в потёмках. А можем узнать кое-что ценное. Например, почему в одних случаях фактор избирателен, а в других — оставляет целые группы, целые семьи организмов.

— И что вы сделаете с этими лосями? — разошлась Кира. — Возьмёте помёт? Рассмотрите под микроскопом шерсть? Или вставите в попу градусник?

— Я попрошу Тыма с ними переговорить, — невыразительно ответил Логарифм.

— Вы… Что?! — Кира удивлённо моргнула.

— Мы должны признать, что там, где не действует наука, должны работать другие методы. У нас есть чукча, наделённый даром понимать животных. Почему бы ему не задать им пару вопросов. И, кто-нибудь, разбудите уже его!

Остап протянул руку и потряс Тыма за плечо.

— Что такое? — оленевод потёр кулаками заспанные глаза.

— Твои друзья пришли, — пояснил Логарифм. — Загородили дорогу и хотят пообщаться.

Доцент указал на тёмные фигуры за окном.

— Скажешь им пару слов?

Тымнэвакат, чего с ним раньше никогда не бывало, вежливо замялся:

— Мои друзья олень. Лось — не мои друзья.

Логарифма этот довод совершенно не убедил.

— Давай-ка вылезай и покажи, что умеешь. Или твой узкий профиль направлен только на собак, куриц и оленей?

— Мой узкий профиль тут ни причём! — Тым провёл пальцем по переносице. — И он ни капелька не узкий!

В окно кто-то постучал. Это была Бэлла. Медленно опустилось стекло.

— Кхм, дамы и господа, сеньоры и сеньориты… — начала она с издёвкой, но сбилась, увидев окровавленное лицо Киры. — Кому-то ещё досталось?

— Вроде только мне, — угрюмо ответила Кира.

— Ладненько. И что вы с таким усердием обсуждаете? С какой стороны объехать лосей?

— Скорее, с какой стороны к ним подкатить, — объяснил Логарифм.

— А стоит ли, сладкий? — Бэлла оперлась локтем на дверцу, захрустела её куртка. — Видно же, что звери непростые. Вышли целой группой, не уснули как все остальные, да ещё и появились в тот самый момент, когда наш бравый рулевой уснул.

Логарифм одобрительно покивал.

— Не перестаю удивляться вашей проницательности, мадам. Да, мы в нашей машине параллельно пришли примерно к такому же выводу. Вопрос только в том, почему уснули пассажиры джипа и почему не уснули пассажиры твоей коробчонки?

— Очень просто, — Бэлла дунула на цветную прядь. — Я никогда не сплю, милый. Ты забыл? Как только запахло жареным, я разбудила своих сонь.

Логарифм поджал губы и кивнул.

— Так что? — Бэлла просунула голову в салон и пробежалась по пассажирам взглядом. — Будем точить лясы? Или снова в путь?

— Ибрагима-Логарифма просит, чтобы я поговорил с лосем! — наставительно поднял палец Тым. — Говорит, очень важный будет разговор.

Бэлла встретилась взглядом с доцентом.

— Что ж, — задумчиво проговорила она. — В этом есть смысл. Может, они расскажут нам почему не спят.

Она уже собралась уходить, как её позвал Остап.

— Бэль!

— У?

— Только вернись в машину и заведи мотор!

— Ладно, котик. Я его и не глушила. Опыт.

* * *

Звери стояли цепью, загораживая проезд. Дорога им явно нравилась. Может быть, широкий обзор на возвышении давал чувство мнимой безопасности. Но почему тогда они в упор не замечали двух машин с включенными фарами?

— Так я пошёл? — выглянул из-за сидений Тым.

— Один момент… — нараспев произнёс Логарифм. — Тут что-то не сходится.

— Что не ходится? — моргнул Тым.

— Лоси часто выходят на дорогу в период гона. Но это самцы-одиночки, которые иногда принимают автомобили за соперников. До брачного периода ещё далеко, тогда что они здесь делают?

— Разве семья лосей не может попросту мигрировать? — поинтересовался Остап. — К примеру, искать пропитание зимой.

— Может, — согласился доцент. — Но вот незадача: перед нами не совсем семья. А лоси как раз держаться семьями.

— Тымнэвакат сразу вам говорил, что — не семья, — кивнул Тымнэвакат. — У лосих нет рог. А у этих есть рог. Даже у маленького.

— Ты ничего подобного не говорил, повернулась к нему Кира. Кровь из её носа уже перестала течь, но нос начал опухать.

— Ну тогда говорю, — пожал плечами Тым.

— И вправду, кто сказал, что это семья? — поглядел на спутников доцент.

— Вообще-то ты, — вздохнула Кира.

— Так этот китаец будет говорить со зверями или нет? — капризно протянул Фима. — Мне уже надоело ждать.

Все обернулись. Мальчик ёрзал на заднем сиденье, облизываясь и вытягивая шею.

— Я «не этот китаец», глупый мальчик! — нахмурился Тым и, выругавшись на незнакомом языке, открыл дверцу.

* * *

Вожак стаи лениво тряхнул головой и посмотрел печальными глазами на человека, вылезшего из машины. Человек его не пугал, он уже прежде видел человека. Люди издают много звуков, порой громких и неприятных и лучше держаться от них подальше. Но люди также медлительны, неповоротливы и от них не пахнет как от хищников.

Люди мелковаты, и тот, что вышел из гремящего чрева не отличался высоким ростом. А для вожака сохатых рост значит всё. Недаром он носит ветвистые крепкие рога, делавшие его выше всех собратьев.

Итак, человек вышел. Зачем? Чутьё подсказывало вожаку, что тот безобиден и не хочет причинить зла. Тогда что ему нужно?

Человек внезапно заговорил. Вожак его понял. Человек любопытен, как и всегда.

Человек хочет узнать, почему его племя не спит?

Не спит, глупый человек, потому что его племя никогда не спит в холода. Спит медведь, спят барсуки и ежи, но не лоси.

Что хочет знать человек? Почему этой зимой спят даже те, кто обычно не спит?

Вожак не понимает. Вожак уже давно ведёт своё племя на юг. Да, им не встречается волков, не встречается лис, и главное — не встречается людей. Им хорошо живётся этой зимой.

* * *

— Эй, малец, ты мог бы не кряхтеть и не ёрзать! — попросил Логарифм Фиму. — Это жутко мешает следить за происходящим.

— Не могу, — простонал Фима. — Болит голова и живот.

Остап выглянул между сиденьями.

— Как болит?

Вместо ответа Фима вжал голову в колени.

* * *

У Тымнэваката на лбу выступили капельки пота. В разговорах с животными он понял одно — с ними невозможно общаться с помощью речи, недостаточно имитировать звуки. Это скорее был язык жестов и поз, а также — язык образов. Тым каким-то новым чутьём мог воспринимать далёкие образы, которые встречал вожак в последнее время. Человек видел его глазами и мог позволить зверю заглянуть в свою память. Между этими несоответствующими образами и возникало что-то вроде вопроса.

Разговор с собакой давался ему гораздо проще, чем с лесным зверем. Возможно, потому, что собаки много тысячелетий были ориентированы на человека, а лось — нет.

Когда Тымнэвакат попробовал задать самый важный вопрос о причинах произошедшего в мире, вожак сохатых вдруг умолк. Между ними будто возникла тёмная пропасть без образов и звуков.

Тым с усилием прервал контакт. И тут же услышал странный звук, как будто вой, в котором слышался визг и треск расстроенных инструментов.

Вожак задрал голову, и его глаза полыхнули лиловым. Тым попятился.

Со всех сторон затрещали ветки, застучали по асфальту копыта. Стук слышался справа, слева и позади него. Тым обернулся и увидел тёмные звериные тени, медленно выходящие из леса.

Их окружали матёрые жилистые лоси. Из чёрных звериных ноздрей вырывался пар. Шерсть на могучих телах местами облезла, на бледной коже слабо светились лиловые сосуды.

Вожак заревел и бросился на человека. Тым вцепился в ручку автомобильной дверцы. Та не поддалась.

* * *

Фима, сжавшись от сильной и одновременно сладостной боли в животе, провалился в темноту. Ему снился сон. Какая-то старая игра, которую он проходил ещё в детстве. Сквозь игру откуда-то издалека его по имени звал голос. Но Фима не хотел просыпаться. И возвращаться не хотел.

— Фима, мать твою! Да нажми на кнопку! — проревел Логарифм.

— Он не слышит! — Остап протиснулся между сиденьями и нажал на кнопку захлопнувшейся двери, которая не давала Тыму попасть в салон. Одновременно с этим Саблин жал на кнопки, открывающие двери. И выходило — они мешают друг другу.

Остап выругался, но всё-таки сумел распахнуть дверь.

Тымнэвакат едва открыл дверь и тут же закрыл, прижавшись к машине, когда здоровенный лось, выставив рога пронёсся всего в сантиметре от его носа.

Оленевод снова взялся за ручку двери, но и на этот раз не смог попасть внутрь машины и закрылся дверью как щитом, спрятался. Жуткий скрежет и хруст свидетельствовали, что от удара что-то сломалось: то ли рог, то ли внутренняя пластиковая панель дверцы.

Он подумал, а не скользнуть ли ему под джип, где звери его не достанут. Но хорошо, что не успел этого сделать — машина резко рванула назад.

* * *

— Сдавай! — заорал Логарифм Саблину в ухо.

Никанор Степанович, только и ждавший команды, перестарался, и всех пассажиров отшвырнуло назад.

Тымнэваката потащило вслед за машиной. Ручку дверцы он так и не отпустил. Он пробежал несколько широких шагов, и когда машина резко затормозила, снова врезался в дверцу и захлопнул её. Услышал пыхтение за спиной, обернулся и увидел направленные прямо в живот рога.

* * *

Пух! Сухой треск выстрела прокатился по воздуху. Рогатое чудовище, лишь отдалённо напоминавшее лося, будто споткнулось на ровном месте. Ровно между лосиных глаз зияло отверстие от пули. Сохатый покачнулся, выдохнул облачко пара и припал на передние ноги, отчего его рога прижали Тыма к корпусу джипа.

Тымнэвакат обернулся и разглядел Бэллу, целящуюся прямо из приоткрытого окна малолитражки.

— Внутрь живо! — скомандовала она.

Тым схватился за рога, оттолкнул от себя отяжелевшую голову лося, раскрыл дверь и влез в джип задом, круто треснувшись затылком.

Снаружи послышался жуткий скрежет. Ещё один зверь врезался рогами в полированный корпус, едва не пробив рогом покрышку.

Саблин дал газу.

— В ноги! — ударил в уши крик Логарифма. — Едь в задние ноги!

Послышался тяжёлый удар, будто на капот бросили мешок с песком, и звон разбитой фары.

Джип вылетел из живой блокады, оставляя на асфальте осколки и пятна лиловой флуоресцентной крови. За ним уже неслась коробчонка Бэллы, у которой в случае тесной встречи с огромными обезумевшими животными точно не было никаких шансов.

Тым развернулся на сиденье, подтянулся за ручку и припал к заднему стеклу.

Он видел, как стадо, словно по команде, повернулось и побежало вслед за автомобилями.

Видел, как с земли, на трясущихся длинных ногах, поднимается вожак, которому прострелили череп.

Звери бежали, мерцая лиловыми светящимися глазами, долго, всё больше и больше отставая. И вдруг огоньки вдали погасли.

Тым не отрываясь смотрел, как вожак остановился, огляделся и величаво пошёл в лес.