Лета Триглава

Глава 1. Из Нави

Тятку похоронили в четверг, а на седмицу он вернулся. Сначала весь вечер по крыше лупил дождь – яра в эту годину выдалась ливневая. Потом Беса услышала хлюпающие шаги и робкий стук в окошко.

– Кого лихо принесло? – простонала с лежанки маменька.

Она третьи сутки маялась лихорадкой. Видно, Мехровы дети, Горячка и Зноба, коснулись ее на могильнике. На подношения от тризны Беса накупила зелий и, отпросившись с гимназии, взяла на себя заботу о годовалом Младке.

Теперь и братец проснулся. Привстав в люльке, внимательно следил за мельтешением теней. И, только стук повторился, протянул к окну ручонку и четко сказал:

– Та-та!

Беса заложила пальцем страницу буквицы и буркнула:

– Дождь это. Спи.

Маменька беспокойно вглядывалась в сумрак. Веки у нее были кумачовыми, кожа – сухой и желтой, как береста. На верхней губе выступали мелкие капли.

– Посмотри, Василиса, – тихо попросила она. – Вдруг и правда… Сердце, вишь, так и заходится. Мнится он мне. Будто сидел там, где ты сидишь, и строгал домовину. Волосы мокрые, с бороды так и течет! И стружка! Летела белая да мягкая, как пух! Потом голову поднял и говорит: «Для тебя, Зыряна, строгаю. Сырость в щели просачивается. А тут будешь как в люльке лежать. Жди. Приду сегодня за вами…»

И зашлась мокрым кашлем. Огонек в глиняной плошке затрепетал.

– Нельзя убиваться по усопшему, – Беса выровняла фитиль. – Не будет ему покоя. Вернется упыром. Так говорят.

Помнила, как на равноденствие в гимназию приезжал волхв из самой Стрыганской пустыни. Волхв был рослым, плечистым, с окладистой пшеничной бородой, завитой в кольца. На белой рубахе золотыми нитями вышито Черное Око – круг с двенадцатью изломанными лучами, – знак старших богов и всего Тмутороканского княжества. Значит, по велению князей ехал. Рассказывал о богах, об их земных детях, о трех мирах, небесном куполе, где на золотых и серебряных цепях крутятся, сменяя друг друга, светила, а в подземное царство ведет медная лестница о сорок ступеней. А еще о том, как на себя не навлечь навий гнев… При этих словах почему-то многозначительно смотрел на Бесу, точно знал – эта белобрысая гимназистка, похожая на всклокоченную птаху, с малолетства Мехрово ремесло знает.

– Так ведь это тятенька твой, Василиса! – простонала мать. – Гордеюшка-а…

И, охая, принялась подниматься с лежанки. Плечи ее дрожали.

Беса захлопнула буквицу.

– Лежи! – прикрикнула досадливо. – Сама я.

Нашарила под лавкой топор и тихо, ступая с носка на пятку, прокралась в сени.

Там пахло землей, сосновыми досками, лаком и подгнившим ситцем. В угол свалены заступы. Выдолбленные колоды и наспех сбитые домовины, кое-где по краю украшенные резьбой, загромождали дорогу, превращая сени в лабиринт. Беса не боялась в нем заплутать: с восьми лет вместе с тяткой, гробовых дел мастером, провожала людей в последнюю дорогу. А теперь тятка и сам в Навь ушел – сперва ноги от пьянки отнялись, потом язык, а после и сердце отказало. Одна теперь Беса. Девица, а порезвее иных ребят будет, оттого и прозвище такое имеет.

Перехватив топор, замерла у двери.

– Кто там? Люден или навь? Отвечай!

Дождь шелестел о траву. Тишина нагоняла жуть. Сколько ни живи у могильника – а все равно не привыкнуть.

– Гордей это! Сердцем чую… Открывай же! – послышался лихорадочный маменькин голос.

Она уже маячила за спиной. Одной рукой держала спадающую с плеч шаль, другой – лампу.

– Открывай, дочка! Зябко татеньке твоему. Тяжко. Просила ведь, в долбленом гробу хоронить надо! Так ты уперлась. А доски что? Воду разве удержат… Хоть обсушиться пусти!

И начала проталкиваться между наваленных колод.

Беса загородила двери спиной.

– В постель иди, слышишь?! Глянем сейчас!

И отперла засов.

Дождь брызнул в лицо. Огонек лампы тускло высветил ступени. Почудилось – за углом скользнула тень.

– Чур со мной! Пропади! – крикнула Беса и взмахнула топором.

Никого.

Только поскрипывали ели, да в стороне светился позолоченный идол Мехры – две птичьи лапы воздеты к небу, две опущены вниз. В каждой – по серпу. Могильник – ее житница.

– Почудилось, – Беса осенила себя охранным кругом. – Чур с нами…

И сейчас же из глубины избы послышался братишкин плач.

– Младко!

Маменька метнулась назад. Замерла посреди горницы, точно наткнулась на невидимую преграду. Прижала ладони к лицу.

– Гордеюшка, – ласково простонала она. – Пришел-таки…

У Бесы захолодела шея.

Возле кроватки стоял тятка.

Ноги и при жизни-то его не держали, да и теперь изгибались то вперед, то назад коленями, отчего тятка покачивался, будто пьяный. С похоронного сюртука – мешковатого, набитого тряпками, – стекала вода.

На руках тятка держал захлебывающегося криком Младко.

– Батя! – ахнула Беса. – Не трожь!

Маменька завыла, повиснув у нее на руке.

– Оставь, ради всех богов! Как мы без кормильца? Подумай сама! Ты, что ли, девка, ремесленничать будешь? Уж не я ли? Пусть, пусть! Услышала Мехра мои молитвы! Вернула! Хоть мертвый – а наш…

Маменькино лицо исказилось мукой.

Беса знобко задрожала. Топор отяжелел в мокрых ладонях.

Это же тятка! Худой после болезни. Обросший. Пока болел – надеялись, ведь лучшего гробовщика по всему Поворову не сыскать. Маменька саваны ткала и сукно на гробы готовила. Беса домовины лачила и по дереву вырезала. Вот и гимназию на лето вперед оплатили. А теперь что? Кто Младко поднимет?

Беса опустила топор. И сейчас же с худого отцовского лица сверкнули глаза – горящие угли. Зашитые губы дернулись, и на Бесу повеяло запахом гнилой плоти, мокрой земли, хвои. Так не пахнет живое.

Нехороший запах. Навий.

– Не батя это! Упыр!

Лезвие описало дугу и тяжело воткнулось в изголовье кровати. Брызнула сухая щепа. Упыр зашипел по-кошачьи. Прижав Младко, прыгнул на лавку. Оттуда – оттолкнувшись костяными ступнями от стены, – перелетел на порог и огромными скачками понесся во тьму.

Ругнувшись, Беса с трудом вытащила топор. Руки уже дрожали – права мать, не девкино дело за мертвяками гоняться. Да кто братца вернет?

В спину неслись маменькины причитания:

– Гордеюшка-а… Мла-адко…

Дождь вымочил Бесу насквозь.

Она слышала впереди горластый братцев рев. Не по размеру большие тяткин сапоги скользили по мокрой глине.

Волхвы говорили, что мехровы дети умеют проникать в дома нетопырями или туманом. Что опивцы, самоубийцы, безбожники и староверы всегда становятся ходячими мертвяками, а, значит, их головы следует хоронить отдельно от тела. Да кто бы Бесе позволил? Маменька лежала пластом на дощатом гробе, не позволяя забрать из мертвого тела людову соль. А Беса, смурная больше обычного, в кровь искусала губы, чтобы спрятать слезы.

Нельзя горевать о смерти гробовщика. Таких сперва навий мир кормит, потом они сами уходят в Навь. Приняв ремесло, обещают: у Мехры взяли – к Мехре и вернутся.

Вот только Беса с Младко никому не обещаны.

Она остановилась у золоченого идола.

– Верни, слышишь? – сердито бросила в черное небо. – Что не твое – верни!

Идол безмятежно улыбался. С острых серпов – настоящих, выкованных в Моравской кузне, – капала дождевая вода. За серп зацепился клок с похоронного сюртука.

Детский плач на время притих, потом разразился с новой силой. Перехватив топорище, Беса бросилась на зов.

Земля шевелилась. Влажно блестели могильные столбы. У ближайшей разрытой ямы горбато сидел упыр и тряс ребенка, точно скрутку. С зашитого рта на детское лицо текла слюна.

– Ты не тятка, – дрожащим голосом проговорила Беса. – Сгинь, мехрово отродье!

Тварь спрятала добычу за спину и зашипела, раззявив пасть. Лопнули скрепляющие ее нити. Длинный язык – раздутый, черный, – вывалился между гнилых зубов, а вверху блеснули новые – кривые, острые как иглы.

Упыр скакнул вперед.

Беса увернулась. Увела плечо в замах и всадила лезвие в костлявое бедро. Хрустнула и надломилась кость. Из раны потекла черная жижа, обдав Бесу опрокидывающей с ног вонью.

Закашлявшись, вытерла лицо рукавом, повторяя про себя: только не испугаться, не дать слабину! Не думать, что это было когда-то тяткой…

Неуклюже развернувшись, упыр припал на четыре конечности. Похоронный сюртук треснул по швам, и в прореху полезли кудель да ситец.

Беса махнула топором снова.

Не рассчитала – обухом ударила мертвяка в плечо. Тот прыгнул на Бесу, полоснув по щеке черными когтями. Половина лица сразу онемела, и Беса едва почувствовала железистый привкус на губах.

Кровь?

Упыр жадно раздул ноздри и утробно взревел.

Придавив Бесу к земле, когтями вспорол рубаху. Грудь ожгло огнем. Беса запыхтела, ворочаясь в грязи, пытаясь одной рукой перехватить топорище, другой отбиться от чудовища. Руки дрожали. Воздуха не хватало. Тятка и при жизни был куда выше всех домочадцев, шире в плечах, сильнее. А в мехровой твари сил хватало на пятерых!

Топорище, как назло, скользило в ладони, не ухватить.

– Не… обещан! – прохрипела Беса. – Не сейчас!

Подобравшись, из последних сил ударила наотмашь, снизу, целясь в зубастую пасть. Лезвие с чавкающим хрустом вошло в череп, и лицо твари развалило пополам – один глаз еще злобно мерцал в глазнице, а другой брызнул черной кровью.

Вывернувшись из захвата, Беса перекатилась по земле. Вскочила. Поскользнулась, но удержалась на ногах. Упыр возился в грязи, нижняя челюсть отпала, болтаясь на жилах.

Беса, хромая, приблизилась к мертвяку. С черного лица глянул единственный глаз. Почти осмысленный. Почти как раньше…

В груди стало горячо и больно. Всего на какое-то мгновенье. Осмысленный огонек погас, и вместо него Беса увидела черную навью бездну – не было в ней тепла и любви, одна животная злоба и голод.

Больше не тятка. Отродье, порожденное Мехрой.

– Прости, батя… – всхлипнула Беса, крепче перехватывая топор.

И в два удара снесла мертвяку голову.

Глава 2. Лекарь и гробовщик

Когда вернулись домой, маменька все поняла и заплакала.

– Не горюй, – утешила ее Беса. – Выдюжим как-нибудь.

Сняв излохмаченную рубаху, оттерла с лица и груди кровь. Раны не были глубокими, компресс из трав приложить – быстро заживет. Только это позже.

Переоделась в тяткину форменную тужурку, выбрала заступ. Младко ухватил за рукав и защебетал по-птичьи:

– Бе-са!

Она пощекотала крохотную братишкину ладошку.

– Не бойся. Упыра забороли, теперь все хорошо будет. Дело справлю и вернусь.

– Соль не бери, – попросила маменька. – Пусть его… проживем.

– От нее все беды, – угрюмо ответила Беса. – Не приведи Мехра, узнают, что утаили – горе нам.

И спрятала в нагрудный карман нож и склянку.

Дождь поутих, и к лучшему. Еще неделю таких дождей – и напрочь размоет могилы. При жизни тятка строго за этим следил, иногда вместе с дочерью обходил владенья – здесь камень поправить, сюда земельки подсыпать, тут требу поднести. Ждал, когда родится, а потом окрепнет Младко, и бубнил, что не девичье дело – за могильником следить. Но другого помощника не было, а в последнее время Беса ходила в одиночку. Всегда с заступом или топором – никогда не знаешь, кого встретишь, мертвяка или людена. Люд-то порой пострашнее будет.

Упыр лежал там, где его оставили.

Вооружившись ножом, Беса деловито вспарывала брюшину. Кровь не текла. Под пальцами хлюпали гнилые внутренности. Беса отодвинула кишечник, печень. Сделала косой надрез.

Вот. Блеснуло.

Подставив склянку, Беса плашмя надавила ножом, и соль потекла – белая, студенистая, как лягушачья икра. На дне склянки быстро твердела.

Говорят, за одну бутылочку людовой соли до сорока червонцев дают – это ж до самых заморозков прожить можно! Выписать к маменьке лекаря из Моравска, брату накупить леденцы и теплые валенки к зиме, самой Бесе обновить поношенное гимназистское платье.

Боясь вызвать гнев предков, Беса сцедила остаток в землю. Пусть это будет благодарностью младшим богам Яви – от него, глядишь, трава пойдет в рост, и можно будет прокормиться крапивной кашей.

– Благодарю, тятка… – Беса поклонилась и обвела лицо кругом благодати.

Теперь можно и похоронить по-людски.

Она подобрала заступ, подняла за волосы изуродованную упырову голову, тело едва оттащила к ближайшей яме. Грязь хлюпала под сапогами. Где-то перекликивались-переругивались шишиги. Из-за облака вынырнула остроносая серп-ладья да так и повисла, студенисто поблескивая. По могильнику катились навьи огоньки. Один – ярче и крупнее прочих, – плясал у надгробий на уровне люденова роста. Беса замерла, прислушиваясь.

– …все равно размоет…

– …не велика печаль! Завтра нас тут не будет…

– …этого туда же?

– …куды еще! Ыэх!

Чавкнул заступ о сырую глину. Беса поняла: душегубы.

Говорили, сперва объявились на Моравском могильнике: все чаще надзиратели натыкались на разрытые ямы, а в иных не только украшений – серебряных лунниц, железных амулетов, золотых височных колец и наручей, – самих тел не было. Теперь настал черед Поворова. Правда, здесь надзирателей не дозовешься, заступники у поворовских мертвых – только Мехра да семья Стрижей. Значит, Бесе теперь на правах хозяйки с душегубами разбираться.

С заступом в одной руке и головой в другой, Беса прокралась вдоль елей.

Лампа, подвешенная на могильном столбе, брызгала искрами. Две черные фигуры копошились у неглубокой ямы, лопатами взрывая землю. Третья, сгорбленная, сидела, спрятав за спину руки.

– Околел, штоле? – спросил простуженный голос.

Вторая фигура разогнулась, почесала в затылке:

– Не. Болтал много его благородие. Я им маленько в лоб заехал, теперь, вишь, отдыхать изволят.

Оба глухо загоготали.

– Ну так и кончай его, – донесся голос первого. – Самострел взял?

– Обижаешь!

Одна из фигур распрямилась и завела руку за пазуху. Тот, сгорбленный, запрокинул голову, и в отблесках лампы Беса увидела на щеке несчастного косой порез.

Решение пришло мгновенно.

– Ну, тятка, помогай в последний раз, – шепнула Беса и, присвистнув, швырнула упырову голову под ноги душегубам.

– Тьха!

– Навье семя!

С руганью отскочили. И Беса, воспользовавшись замешательством, с гиканьем вылетела из укрытия.

– Н-на!

Размахнувшись, плашмя обрушила заступ на затылок первого. Фигура рухнула, как подкошенная мехровым серпом. Второй повернулся – и получил заступом по шее. Хрустнули позвонки. Булькнув горлом, душегуб скатился в только что выкопанную яму.

А третий, завозившись у надгробного столба, сбивчиво забормотал:

– Руки, голубчик… Окажите любезность… Нож есть?

Беса вытащила свой. Склонившись над незнакомцем, в два замаха взрезала разлохмаченные веревки.

– Благодарю покорнейше, – прохрипел освобожденный.

И поднялся на ноги. Прихрамывая, проковылял к первому душегубу и процедил бранчливое:

– Негораздок!

Склонившись, выдернул из его рук самострел и нацелил Бесе в лицо.

– Лопату и нож бросьте.

Беса подчинилась, заголосив:

– Не губите, дяденька! Я не душегуб! Помочь хотела!

Незнакомец вскинул брови и опустил оружие.

– Никак, девица? Не трону вас, сударыня, не дрожите. Сами кто, позвольте полюбопытствовать?

– Дочь гробовщика, – ответила Беса, силясь разглядеть лицо незнакомца. – Обход делала. Дома у меня мать больная и брат малый… Едва навьих прогнала, а тут вы.

– Хозяйка, значит, – подобрав брошенный Бесин нож, незнакомец присел над ближайшим телом. – Какая-нибудь тара при вас имеется?

– Что?

– Соль будем добывать, говорю, – ответил незнакомец и принялся взрезать одежду с мертвого. – Впрочем, у меня своя. Поможете – поделюсь.

Беса переступила с ноги на ногу, облизала потрескавшиеся губы. Нутро еще обжимало страхом, но уверенный и спокойный голос незнакомца располагал к себе. Конечно, с одной-то стороны – нехорошо вот так, без Мехровых благословений людена жизни лишать. С другой – душегубы ведь, никаким богам не служат, и поступать с ними нужно не по божьим законам, а по совести.

– Кто они? – спросила Беса, подступая ближе.

Орудовал незнакомец на удивление ловко, сама Беса бы так не смогла. Даже под налипшей грязью видно, что пальцы у незнакомца – холеные, длинные, барские. А у этих, мертвых – руки мужичьи, обветренные и в заусенцах.

– Подручные Сыпа, – последовал ответ. – Знаете?

– Не.

– Ваше счастье. Так что ж, сударыня? Помогайте!

И, крякнув, вспорол покойнику брюхо.

В печени знакомо блеснуло. Людова соль потекла в подставленную склянку, наполнила до краев. Незнакомец заткнул ее пробкой, спрятал за пазуху, достал новую и спрыгнул в яму.

Подумав немного – об умершем тятке, об оставленной дома больной маменьке, о малом братце, – Беса сползла по грязи следом.

Вдвоем дело сладилось быстрее. На всякий случай Беса шептала под нос молитвы Мехре, прося быть милостивой к покойным и к ней самой. Ведь не корысть ее руками движет, а только нужда. А, может, и сама Мехра вывели ее на душегубов, чтоб наградить за верную службу.

– Славься, темная владычица! – бормотала Беса, наполняя вторую склянку. – Многая лета тебе и твоим детям! Упокой в Нави души убиенных!

Вздохнув, наглухо запечатала горлышко.

– А вот и ваша доля, голубушка. Оставьте при себе, – с улыбкой проговорил незнакомец. Ухватившись за основание могильного столба, ловко выкарабкался из ямы. – Уж не серчайте, что в ваших владениях так напачкали. Приберите во славу Мехры. А это, – он указал на склянку, – никому не показывайте. За контрабанду сами знаете, что бывает. Прощайте же теперь!

Незнакомец скользнул в сумрак. А Беса спрятала склянку в карман, поближе к первой, тяткиной.

В прошлую кресу была она на ярмарке в Моравске. Там видела, как на площади колесовали лиходеев-перекупщиков. Кости ломались с поганым хрустом. Толпа гудела, выдыхая смрад тысячами ртов. Блестели возбужденные глаза. Публичная казнь – она всегда людей привлекает. Есть в этом что-то темное, сладострастное, благословенное Матерью Гаддаш. И хочешь отвернуться – а все равно смотришь.

За перепродажу людовой соли особенно страшно казнили. Ведь она – что душа. Богами вкладывается в тело и ими же забирается, поэтому нельзя простому людену к запретному прикасаться. Нельзя ни покупать, ни продавать, ни использовать на свои нужды для исцеления, ни для обогрева жилища, ни как топливо для самоходных колясок.

А у Бесы теперь – два пузырька. И вместе с надеждами на лучшую жизнь – зябкая дрожь на сердце.

– А чего бояться? Не поймают, – убеждала она себя, быстро закидывая яму землей и утрамбовывая ее сапогами. – Я теперь поворовского кладбища хозяйка. Кто меня здесь тронет? Никто не тронет, а Мехра сбережет. Завтра же надо с Гомолом о деле переговорить…

Суеверно умолкла, оглянулась через плечо – как бы не услышали. И сейчас же могильную тишину вспорола пронзительная трель свистка.

– Ст… ой! Кому говорю! – донеслось со стороны парадных ворот.

Надзиратели!

Сердце захолодело.

Беса до боли в суставах сжала заступ. Бежать? Да куда здесь убежишь – дождь опять припустил, лупил по ельнику, сбивая старую хвою и превращая землю в вязкую кашу. Месячная ладья утонула в ельнике. Навьи огоньки приникли к могилам, и Бесе казалось, будто погост тысячью глаз выжидающе наблюдает за ней.

Неужто Мехра потешается? Одной рукой дает, другой – отбирает?

Засвистели снова. И после из ельника, из дождевой мороси выскочил спасенный Бесой господин.

– Попались мы, голубушка! – выдохнул он. – Есть тут другие ходы?

Беса мотнула мокрыми кудряшками.

– Не. Тятка в свое время крепкую ограду сладил. Вы-то сами как сюда пробрались? Через ворота?

– Разумеется.

– Видать, проскочили, пока я упыра ловила. А бежать сейчас нельзя. Побежишь – себе же хуже сделаешь.

– Так что прикажете?

В голове у Бесы щелкнуло. Мысли закрутились, точно в колесе.

– Тряпица какая есть?

– Имеется, – незнакомец вытащил из нагрудного кармана белейший кружевной платок. Беса сразу же вымарала его нечистыми пальцами, принялась лихорадочно заворачивать склянки с людовой солью.

Незнакомец понял сразу.

Отдал свою долю, и Беса, закрутив платок в узел, погрузила его в раскисшую почву возле надгробного столба. Забросала грязью, выровнял насыпь, чтобы не так бросалось в глаза. И только успела снять с надгробья лампу, как, пыхтя и раздвигая ветки мощными плечами, из ельника выбрался околоточный надзиратель.

– Стой, аспид! – прохрипел он, оттирая лоб рукавом. – Уф! Резвый какой. Я сейчас резвости-то поубавлю!

И загрозил самострелом. Незнакомец распрямил плечи.

– Милостивый государь! Соблаговолите пояснить, на каком таком основании…

– Я тебе, выгузок, основание отстрелю! А ну, кругом! Руки за голову! И ты, малой, тоже!

Беса развернулась. Сердце прыгало в грудной клетке. Прыгали отблески лампы. Лицо незнакомца, выхваченное огнем – породистое, тонкокостное, с аккуратными смоляными усиками над разбитой губой, – было смугло и сумрачно.

Надзиратель приблизился, увязая в грязи и поругиваясь. Ткнул незнакомого господина в спину.

– Хто таков будешь? Местный?

– Из Червена, – с достоинством ответил господин. – Доктор медицины.

Держа в одной руке самострел, надзиратель зашарил по плечам и груди незнакомца, , рванул за лацканы сюртука, выуживая коричневый пузырек.

– Ага! Лекарь, говоришь? А это что? Никак тайно солью промышляешь?!

У Бесы упало сердце. Как же? Ведь спрятали все? Она шмыгнула носом и искоса глянула на господина. Тот презрительно искривил губы и ответил холодно:

– Чудов порошок это. Рецепт в левом кармане. Извольте посмотреть.

И умолк, нарочито отвернувшись, пока надзиратель, отдуваясь, подносил к свету мятые бумажки.

– Угу… ага… что ж, верно выходит, – крякнув, оскалил желтые зубы. – Ох, и не люблю я вас, волхвов да умников, Гаддашевых холуев. Все хитрите, вынюхиваете, где бы кусок послаще отхватить. Скользкие, что гады!

– Земные удовольствия есть неотъемлемая часть Яви, – солидно ответствовал лекарь. – Матерь Гаддаш милостью своей дарует жизнь каждому людену и каждой твари земной. И мы с благодарностью принимаем сей дар, и за столь короткий миг должны вкусить все прелести жизни. Иначе как насладиться ею, не зная ни страстей, ни соблазнов? Не хуже ли похоронить себя в Нави, еще не будучи мертвым, но уже сделав свою жизнь подобием могильника?

– Помолчи-ка! – прикрикнул надзиратель, и самострел в его руке вильнул в сторону. – Уф, ну и закружил трепотней… Голова теперь что колокол. В Поворово какая нелегкая принесла, лекарь?

Уловив заминку, Беса подала голос:

– По моей просьбе приехал, ваше благородие. Маменька у меня захворала…

– А ты хто? Почему с лопатой?

Надзиратель сощурился и выше поднял лампу, оглядывая девку.

– Так я хозяйка местная, – ответила Беса. – Дочь гробовщика.

– Это Гордея Стрижа? Почившего?

– Его, упокой душу в Нави…

– То и гляжу, физиогномия знакомая! – в голосе надзирателя появились теплые нотки, и Бесе показалось, что незнакомый лекарь на миг оживился, с интересом сверкнул темными очами и навострил уши. – А сперва за пацана принял, а теперь точно вижу – Гордеева кровь! Помнится, заказывал домовины для своих стариков. Работа добротная, обивка, резьба – князей не стыдно провожать! Потом, как водится, помянули… Эх! Да что говорить! – вздохнув, покачал головой. – Мать-то хворая?

– Третий день лихорадит.

– Так передавай пожелания выздоровления и поклоны от Ходыни Чернопятенного. Что ж вы, мехровы дети, сразу-то не сказали?

– Не всякая мысль родится, когда перед носом самострелом размахивают, – заметил лекарь.

– Вы, милостивый сударь, благодарите, что и вправду не пальнул, – ворчливо ответил надзиратель и спрятал самострел. – Добрый люд ночами по могильникам не расхаживает.

– Я проездом у вас, только с вокзала, – сказал лекарь. Он и вправду казался чужаком – смуглым, темноглазым и черноволосым, не чета белоголовым Стрижам. Теперь он с облегчением опустил руки и неспешно одергивал испачканные землей манжеты.

– А саквояжи-то где?

– На хранении. Рецептик позвольте обратно?

– Это пожалуйста, – надзиратель с готовностью вернул бумажки. – А пузырек, не обессудьте, изыму. У нас Гаддашево зелье не шибко жалуют.

– Как будет угодно, – сухо отозвался лекарь и отошел, насупленный.

– А до ворот провожу, – продолжил надзиратель. – Места у нас глухие да неспокойные. Вот и вы… не успели с поезда сойти, как уже кто-то физиогномию поправил.

И загоготал, довольный шуткой.

Лекарь скривился, но не сказал ничего, только беспокойно стрельнула взглядом на свежую насыпь. Беса поняла: вернется.

Это Мехровы слуги, гробовщики и плакальщицы, могут передумать – им, стоящим одной ногой в Нави, безразличны земные радости.

Это Сварговы воины, соколы-огнеборцы да богатырши-полуденницы не вернутся – они на княжеском содержании живут, и честь для них дороже червонцев.

А сторонники Матери Гаддаш от золота не откажутся – им роскошь и веселье подавай. Одним словом – баре, голубая кровь.

Уходили неспешно. Говорил в основном надзиратель, нарушая могильную тишину грубым гоготом, припоминая случаи из жизни, общих знакомых, попойки в кабаках и что помнил Бесу, когда та еще «вот такая муха был! Батя тебе коня из чурочки выстругал, так ты с этим конем-то! Бежишь, щебечешь, мол, расступайтесь, враги! Птица-огневица скачет рубить староверцев во славу Мехры!»

Беса поддакивала, вежливо посмеивалась, а под конец по-взрослому пожала заскорузлую ладонь.

– Не забудь, – велел надзиратель. – Поклоны матери передай.

Прощаясь, трижды расцеловались.

Лекарь молчал в стороне, прячась под еловым шатром. Ждал, пока кряжистая фигура надзирателя не скроется в дождливой пелене. После выскользнул неслышно, крепко стиснул Бесе ладонь:

– Ну-с, сударыня! Второй раз вы меня выручаете. Не успокоюсь теперь, пока долг не верну. Есть ли нужда в чем? Просите и не стесняйтесь! Чем смогу пригодиться?

Беса вздохнула. Подумала, потерла переносицу. Может, и не потешалась Мехра? Может, не зря сюда этого барина привела? Видно, богам так угодно.

Подняла глаза и тихо, с надеждой, сказала:

– Вы ведь лекарь? Мать у меня больна…

Глава 3. Что вернется троекратно

На рассвете у капища не протолкнуться: поворовский люд давил друг друга, переругивался, сипел, проталкивался к требищу. Здесь лучше держать ухо востро, а руки в карманах.

Беса осторожно протискивалась между взмыленных тел, выискивала знакомые лица.

– Ты откудова тут вылупился? Тебя тут не стояло! – нестарая тетка пихнула Бесу плечом. – Ишь! Молодой да ранний!

Фыркнув в лицо и обдав запахом простокваши, пролезла вперед. У тетки в руках – две плетеные тесемки, одна красная, одна зеленая. Видно, за выздоровление родных и за урожай просить пришла.

– А ты-то куда прешь, свербигузка?! – шипел на нее старик с редкой бороденкой. – Я еще с полуночи занимал!

– А я с первой звезды! Вот перед той старой попрешницей и стояла!

– Хтой-та попрешница? Врешь все! – завизжала баба, преграждая путь кряжистым телом. – Нихто тут не стоял прежде меня! А ну, пошла! Пока лживые глаза не заплевала!

– Это что ж делается, люди добрые?! – голосила тетка, задирая голову к небу и тряся плетенками. – За что честную бабу притесняют?!

– Хоть дитю! Дитю пустите! – кричали со стороны.

И в толпу, выставив худые ручонки, влетал мальчишка лет шести. Люди недовольно роптали, но мальчишку пропускали, и он ловко, ужом ввинчивался между ними, будто проделывал это уже не раз.

– Мне б только потрошка забрать! – плаксиво выл кто-то. – Потрошка козлячьи!

– Фигу тебе! – басили в ответ, и мужицкие глотки выдыхали дружное:

– Гаа-а!

– Пода-айте! – тоненько тянул попрошайка.

В осиный гул толпы ворвалось трубное завывание рога. От требища к небу взметнулись дымные клочья и потекли над головами. Люди как по команде вскинули лица и открыли рты, выдыхая во влажный воздух пар и тихие шепотки молитв.

Беса сощурилась: в вышине, под свинцово-серыми в белые прожилки тучами – совсем как ситец, который маменька натягивала на домовины, – ткалась дымная паутина. За ней вспыхивали оморочные огоньки – то, верно, всевидящий Сварг наблюдал за требищем из своего небесного шатра, из мира Прави.

Беса обвела лицо знаком благодати. Свою требу – тщательно вываренную и очищенную от плоти кисть убитого упыра, – бросила в кормовую яму во славу Мехры. И, на всякий случай, припала лбом к бородавчатому лику Матери Гаддаш, благодаря ее за выздоровление.

После лекарского бальзама маменька выхаркала черную комковатую слизь. И сразу стало лучше – сошел лихорадочный румянец, губы порозовели, и сон пришел глубокий, спокойный. Беса целовала холеную, гладкую руку лекаря, кланялась ему в ноги, желая благодати, здравия и покровительства всех старших богов.

– Будете в Червене – захаживайте, – отвечал лекарь, обтирая пальцы тряпицей. – Я каждому известен. Так и просите: доктор медицины, Хорс Яков Радиславович.

– Позвольте узнать, а что за бальзам вы подали? – полюбопытствовала Беса, крутя пустой и ничем не примечательный пузырек.

– Молоко Матери Гаддаш, – подмигнул лекарь и, уловив испуг, рассмеялся: – Шучу, сударыня. Изготовлено по собственному рецепту. Такого нигде не найдете, но обещаю: ваша матушка отныне здорова будет.

В ответ он поцеловал узкую ладонь Бесы, точно не в избе гробовщика гостил, а на ужине у знатной особы, и девушка раскраснелась. От лекаря пахло странно – дорогим бальзамом и еще чем-то неуловимо острым, не то лекарствами, не то людовой солью. Даром, что черным делом помышлял, да на могильнике ночь провел.

– Остался бы, – будто извиняясь, сказал напоследок. – Да есть у меня неотложные дела. Обещайте, что в скором времени увидимся. А не пожалуете в гости – помяните мое слово, сам в Поворов вернусь!

Беса пообещала. На том и распрощались.

Рог проревел снова, на этот раз громче, утробнее, от того в животе Бесы завелась щекотка – то отзывалась земля и все твари земные, и светила, и хляби, и самое нутро людово. Рогу вторили гулкие подземные толчки. В разрывах земли плеснуло черным.

Беса бросилась оземь. Голову обнесло жаром – ярова трава оказалась лишенной росы, теперь она обжигала не хуже печи. Одним глазом – другой зажмурила на всякий случай, слышала байку, будто одной любопытной бабе Сварговой плетью глаз вышибло, так и ходила кривой, и хоть страшно смотреть, а охота посмотреть, так пусть один глаз Беса да сохранит, – видела, как возносились на колоннах, скрученных из медных жгутов, волхвы.

– Слава Сваргу Всезнающему, Лютому, Многоглазому, Псоглавому! – протрубил один волхв. Рубаха на его груди окровавилась, в железных рукавицах полыхнула семихвостая плеть-блиставица. Ударил волхв плетью оземь – просыпались с небесного купола пылающие уголья.

– Слава Матери Гаддаш, Триязыкой, Плодородной, Плотской! – вострубил другой волхв. Рубаха на его груди потекла молоком, потянулись от рук гибкие плети-побеги, вспухали цветами и, превращаясь в плоды, исходили прелью под ладонями стонущего люда, жаждущего благословения.

– Слава Мехре Темной, Мехре-Жнице, Белой Госпоже, Пустоглазой Костнице! – трубный глас третьего волхва выжег небесный купол до пустоты, и не стало ни светил, ни звезд, ни блиставиц, ни ветра – выморочный туман окутал люд, потянуло тленом и гнилой плотью. Беса открыла глаза – теперь можно, – и глянула ввысь. В небесном разломе кружилось три огненных колеса – то боги спускались в мир Яви из дальних чертогов, и что несли с собой – благословение или погибель?

– И открылось нам: грядет лихое время! – колоколом гремели, множились голоса волхвов. – В лесных норах подняли головы выползни-староверы! В Корске и Кривене замечены идолища-железники! Кровавый дождь хлынул над Дивногорьем! И горе тому, кто будет скрывать людову соль – добытую тайно в чужих могильниках или у мертвых своих! Кто держит людову соль, или худые мысли, или выменянное у змеев золото и самоцветные камни – крайняя седмица вернуть нечисто полученное князевой дружине! А кто утаит – того ждет колесование! Так говорим!

Сказали – и на медных столбах грянули вниз. Поворовский люд кто рукавами, кто платками укрылся, а Беса картуз до самого носа натянула и кулак к сердцу приложила, пичугой трепыхалось сердце, холодила кожу склянка с людовой солью.

Беса не стала смотреть, как режут во славу богов белую с черным боком козу, если улучит момент – перепадут не потроха, так хоть косточка или жилка. Обернет маменька жилку вокруг запястья, и семь лет хворей не будет, вырежут из косточки свистульку – и сила в Младку войдет, первым богатырем в Поворове будет, а может, и далее. Но все после, а теперь гуляние пошло – отроки да отроковицы закрутились хороводом. Мелькали вышитые птицами сарафаны и алые рубахи, на голову Бесы набросили березовый венец с едва проклюнувшимися почками. Краем глаза увидела вертящегося в хороводе красавца Утеша – белозубо улыбаясь, водил под руку незнакомую девицу в зеленых и золотых лентах. На Бесу не глядел, будто и не было ее. Будто не сидели за гимназистскими столами бок о бок, подглядывая друг другу в свитки. Будто не перешептывались у окна, и Беса подставляла обветренные губы для первого сладкого поцелуя.

Голову обнесло жаром. Вырвавшись из хоровода, шмыгнула мимо, а Утеш только проводил безразличным взглядом и снова повернулся к красавице.

Обида жгла.

Не было у Бесы расшитых сарафанов и золотых лент. Носила отцову одежду. Пшеничную косу крутила туго, калачом, и прятала под картуз. Чем привлекла Утеша? Делилась буквицей и в рот заглядывала, когда тот красноречиво врал про град Китеж и реку Смородину, где никогда не бывал.

Утерев непрошенные слезы, Беса побрела по рынку. Шумели торговцы, сновала детвора с леденцами на палочках, баб зазвали бусами и шелковыми платками. Беса прикинула на себя один, глянула в зеркало и раскраснелась. Глядеть просто так на себя было стыдно, а купить – червонцев не было. Зато была в кармане людова соль.

Беса заработала локтями, протискиваясь в толпе все прибывающего люда. Чеканя шаг, прошествовали мимо сварговы соколы, у каждого за плечом пищаль, на кольчугах – огненное колесо Сварга. Что княжеская дружина забыла в Поворове?

Беса не успела обдумать: в толпе полыхнул рыжий Гомолов вихор.

Рыжий да красный – люд опасный, так старики говорили. Гомолу доверять – что в дырявом кармане землю носить, но других перекупов Беса не знала, а Гомол хоть и лукав, а за товар исправно платил, другому тятка людову соль не доверял. Может, и Бесу по старой дружбе не обидит.

– Эй! – меся сапогами глинистую почву, Беса насилу догнала парня, ухватилась за рукав.

– Што несешься, будто волкодлаки гонятся? – рыкнул Гомол, поводя блеклыми, в белесых ресницах, глазами. И брови у него тоже белесо-рыжие, а физиогномия вся в конопатых брызгах. И как только до сих пор на свете живет? Приметный слишком для перекупа.

– Дело у меня, – Беса копировала грубоватый тяткин говор и слова произносила заученные. Полезла было за пазуху, а Гомол за руку перехватил.

– Шш, неумная! Хочешь, чтобы все околоточные надзиратели сбежались?!

Не отпуская руки, потащил за собою сквозь толкающихся люд, за железные столбы с пестрыми лентами, и дальше – вдоль покосившихся заборов Житной улицы, из-за которых потявкивали псы и несло соломой и хлебом.

– Теперича показывай!

– Вот, – Беса развернула тряпицу.

Гомол протянул было мосластую руку, но Беса шустро спрятала пузырек.

– Спорый какой! Сколько дашь?

Гомол помял нижнюю губу, будто раздумывая. Наконец, ответил:

– Пару червонцев можно.

– Сорок! – отрезала Беса.

– Шесть, так и быть.

– Тридцать шесть! И больше ни червонца не скину!

– Не гневи Мехру! Товар не рассыпчат, комковат, да снизу черные мураши. Опивец, что ли, преставился?

– Тятка мой… – призналась Беса и почесала некстати защипавшие глаза.

– Неужто, Гордей? – присвистнул Гомол. – Де-ла…

И умолкли оба, обвели лица охранными знаками.

– Раз так, возьму за десятку, – тихо сказал Гомол. – Отдашь?

Беса вздохнула, подумала и согласилась.

Серебряные червонцы позвякивали в холщовом мешочке, жгли карман. На них можно накупить не только лент, а еще пряников да меда. И лучше не пряников – хлеба и овса. Бросить овес в рыхлый чернозем – будет пропитание на следующую годину. Может, и козу заведут. Маменька будет скатерти вышивать, а Беса – строгать финтифлюшки на домовинах, Мехра даст – так и проживут, потом Младку в гимназию устроят, а потом…

Беса прикусила ноготь, не решаясь загадывать.

Сваргово око катилось с зенита. Земля парила. Березы щетинились почками. Боль о тятке утихала, высвобождая место для новой надежды на лучшую жизнь.

Зеленые ленты лучше золотых подошли глазам, и Беса долго вертелась у крошечного, сколотого по краям зеркала, пока заплетала обновку в непослушные кудри. Увидит ли ее Утеш?

Она еще какое-то время слонялась по ярмарке, отсчитывая часть червонцев на хлеб, а часть откладывая в карман на будущие нужды. Гуляния переместились к реке – оттуда ветер нес запахи тины и жабьи песни. Нужно было возвращаться домой, но любопытство разбирало. Разве что одним глазком…

Утеша увидела сразу: стоял подле берез, льняная рубаха подпоясана новеньким поясом, брюки заправлены в красные сапоги. Дудел в свистульку из необожженной глины – мелодия разливалась по вечереющему небу.

– Утеш! – окликнула Беса и замерла.

На плече парня покоилась русая, в лентах, голова. Оба прянули от оклика – Утеш недовольно, девушка испуганно. У обоих алели щеки.

Слов не понадобилось, да и что могла сказать дочь гробовщика? Глупыми показались новые ленты в волосах, глупыми – пустые надежды. Не было у Бесы будущего, и ждала впереди не первая любовь, а прозябание среди могильника.

Беса побежала, не разбирала дороги.

Окраины Поворова скрадывали сумерки – сюда не достигал свет огневых шаров. За оградой споткнулась, сапог провалился в кашу земли, глины и хвойных иголок. Неподалеку чернел вывороченный могильный камень.

Она в растерянности остановилась. Еще на рассвете, до требища, обходила могильники – где камень подправить, где окропить вороньей кровью серпы идола-Мехры. Свежей землей вспухал холм над упокоищем шишей, и вот – их могильник теперь щерился беззубым провалом.

Грудь колыхнула тревога, змей-Утеш забылся на время, осталось лишь беспокойство за маменьку и Младко.

После дождя земля стала рыхлой и податливой, и в ней отчетливо проступали глубокие чужие следы. Беса ускорила шаг, стараясь двигаться бесшумно, то и дело оглядываясь по сторонам: не выйдет ли из-за ельника надзиратель? Не высунется ли душегуб?

Изба молчала, точно омертвелая, в окнах – ни огонька.

«Долго же я гуляла», – с раскаянием подумала Беса и с хрупаньем раздавила глиняную Младкову погремушку.

Стало отчего-то муторно и горячо.

Взбежав по ступеням, Беса нырнула в глухую тишину. Привычные к сумеркам глаза выхватили силуэты стола, скамьи, печи. По щеке мазнули мягкие лапы подвешенного над входом рушника-оберега.

– Маменька? Младко?.. – шепот не разошелся эхом, а канул в тишину, как в омут.

Рукой потянулась к лучине, но брать не стала. Взглядом выхватила из мрака тряпичный куль на скамье.

– Маменька…

Плечо оказалось холодным, одеревенелым, и Беса подавила в горле вскрик.

Мать лежала назвничь, разметав выпроставшиеся из-под очелья косы – они оказались выпачканными в чем-то густом и липком. Свисающей к полу рукой она прикрывала еще что-то – бездвижный сверток наполовину прятался под скамьей, так что Беса видела только подол младенческой сорочки, но уже понимала, кто это, и страшилась понимать…

Будто чья-то горячая ладонь толкнула в грудь, и Беса выпала в сырые сумерки обратно – вовремя!

Полыхнуло вспышкой, нос защекотал едкий запах гари и чего-то незнакомого, но Беса не стала различать. Припустив по грязи, она молилась Мехре-неистовой, Мехре-вечноголодной – ведь не зря ходила на требище и приносила дары! – чтобы была милостива к своим слугам в Нави, ведь не со зла, а от глупой жадности Беса брала людову соль, и вина в том только Бесы, ее одной, а не матери и не Младки, и пусть бы наказывала ее…

– А ну!

– Стой, нечиста!

– Держи!

Неслись в спину посвисты и ругань. Громыхнуло еще два выстрела.

Беса перепрыгнула разрытую могилу, рванула через заросли орешника и оттуда, перескочив каменную кладку, уцепилась за чугунные кольца ограды.

Не было рядом ни надзирателя, ни барина с самострелом, чтобы спасти старшую дочь Стрижа. Серебряные червонцы, добытые от продажи нечестно изъятой людовой соли, давили на грудь. Давила на сердце вина за смерть безвинных, ведь не зря говорили волхвы: если от Нави взято, в Навь и возвратится, а кто сотворил худое – к тому худое вернется троекратно.

Задыхаясь от бега и слез, и оставляя за спиной потерявших след душегубов, Беса сквозь ельник продиралась к полустанку.

Глава 4. Княжье лихо

Над Китежем протянулись червонные да золотые полотнища, лизали небо змеиными языками, и оттого весь небесный свод скис, а с полудня засочился слезинками. От дробного стука по окнам Рогдай пробудился, раскрыл склеенные горячкой губы и попросил пить.

Нянька просеменила с полной плошкой и, придерживая слабую голову княжича, ждала, пока тот вдоволь напьется. Княжич не столько пил, сколько проливал на рубаху, за ночь пропотевшую насквозь. Вот уже двенадцать лун болезнь выгладывала изнутри, оставив от некогда румяного и веселого отрока подобие жизни.

Петли скрипнули. От порога шепнули:

– Что он?

– Слаб, княгиня.

Сквозь пелену, застелившую глаза, Рогдай разглядел белую фигуру матушки. Присев на край, она погладила по щеке сухой ладонью.

– Поешь, соколик?

Голос полнился нежностью, лица почти не разглядеть, хотя Рогдай помнил красивый овал лица, коралловые губы и тонкие брови над чистыми и голубыми, как небесный свод, глазами. Говорили, глазами пошел в мать, волосом – в отца, а здоровьем… Здоровье подточило лихо. Говорили, во младенчестве напустил его Мехров колдун, не то от душевной злости, не то по чужому наущению. Мол, поднесли на требище князю кубок с отравленным медом, а берегини подтолкнули княгиню под локоть. Забрала она кубок и отпила сама. В тот же миг с лица побелела и лишилась чувств, а после досрочно разрешилась бременем. Княжич уродился махоньким, так и рос небольшим да хворым, а как вошел в отрочество – занедужил болезнью, от которой язвы по телу и пламя в груди.

– Болит что? – спросила участливо, трогая Рогдаю лоб.

Он отстранился.

– Н… ет, – вытолкнул через силу. Слабость давно стиснула его в железных рукавицах, но боли, вправду, не было, а только непрекращающаяся тяжесть и ровный, уже привычный внутренний жар. – Батюшка скоро ли вернется?

– Скоро, соколик, не успеешь моргнуть, а он уже здесь, – ласковые поглаживая продолжались, и Рогдаю на какой-то миг стало стыдно, что он, взрослый отрок, уже и в седле сидевший, и с клинком управляющийся, и из пищали бьющий без промаху по глиняным птицам и живым куницам, и даже невесту ему присмотрели где-то в райском Беловодье, в минувшем лете сватов собирались засылать – а вот, лежит колодой на постели, и белье под ним, будто вымоченное дождем, а слабость такая, что в руках ендову не удержать, не то, что пищаль.

Приложив усилия, поймал матушкину ладонь, несильно сжал.

– Ты скажи… чтоб не винил себя… знамо, на то воля Сварга. Не придется возглавить войско Китежа, возглавлю Сваржье… скажи ему…

Матушка закрыла лицо и зашлась сдавленными рыданиями. Рогдай знал, что его слова больно ранят материнское сердце, но от прежней жажды жизни осталось тупое равнодушие, и какая теперь разница, долго ли, скоро ли откроется перед ним небесный свод и Сварг призовет княжича в свою небесную дружину? Может, и к лучшему, если скоро – приспустят мельтешащие за окном флаги, проветрят терем, впустив свежесть вместо лекарской вони, а матушка поплачет, да и принесет в мир нового княжича или княжну. Пусть поскорее так будет!

И все же, перед уходом в Навь охота повидать батюшку. Да только где он сейчас?

Княгиня утерла слезы, убрала под венец выбившиеся косы и махнула няньке – принимай, мол. Сама пообещала:

– К ночи приду еще.

Ее поцелуй был сладок и пах мятными пряниками.

Рогдай терпел, пока его одеревенелое тело ворочали, будто бревно, меняли рубаху и перестилали постель. В голове переливались серебряные колокольцы – видно, то бренчали небесные цепы, по которым спешили посланные Сваргом девы-берегини. И сквозь непрекращающийся жар и головной звон слышались не то причитания, не то уверения няньки:

– А ты послушай, послушай, что скажу. Баяли знающие люди, будто есть далеко-далеко, за небесным сводом, выше Сваржьего Ока и месяца, выше Сваржьих чертогов, хрустальный терем об одной башенке, одном оконце. И терем тот подобен яйцу, а в яйце том – чистый и белый свет, что был началом нашего мира и станет его концом. В том свету, как куриный зародыш в яичном белке, спит великий бог – белый бог, бог над богами, – в коем и кости Мехры, и очи Сварга, и языки Гаддаш. Оттого величать его – Триглав. Не родилось еще людена, кто добрался бы до хрустального терема и разбил бы яйцо-колыбель Триглава, а коли родится, и доберется, и разобьет – положит начало новым лета, где не будет ни болезней, ни смерти, ни страданий, ни городищ, ни богов, а мертвые вернутся из Нави, будто не было вовсе Нави никакой. Сметет Триглав старый мир, как сор, вычистит белым светом и будет люд жить да поживать, ни горя, ни смерти не знать.

– Байки… это, нянюшка, – улыбнулся Рогдай и, умиротворенный, опустил щеку на прохладу подушки. – Неужто… и князей не будет?

– Баяли, что и князей не будет, Рогдаюшко.

– Кто ж… скажет им… как жить правильно? Уж не ты ли?

– Куда мне! – нянька замахала пухлыми руками, потом задумалась, вздохнула: – И то верно, без княжьей воли как прожить? Сказка это, но в ней намек. Пусть не родился богатырь, кто в хрустальный терем бы забрался, зато на свете есть те, кто все хвори исцеляет. Вот, бают, в Червене…

– Довольно с меня… колдунов, – перебил Рогдай. – Будь моя воля… изгнал бы из всей Тмуторокани… Скажу батюшке, как вернется.

И, прикрывая глаза, видел между веками мельтешение алого и золотого – это змеи продолжали лизать небо, и языки их были горячее головней.

Глава 5. Червен

В теплушке, что в мамкиной утробе – горячо, зыбко. Истопник по доброте поделился хлебом да пустыми щами, посетовал на тяжелую сиротскую долю, вспомнил своего сыночка, забритого в солдаты пятнадцать годин назад, с тех пор от него никакого слуху, и даже волхвы не могли ответить, в каком из миров сейчас – в Яви, в Нави ли.

– Тебе сколько годин-то? – участливо спрашивал, заглядывая в перепачканное лицо.

– Четырнадцать, – хрипела Беса, скрывая девичий голос за мнимой простудой и скидывая лишнюю пару годин. В такие лета иные уже невестой ходят, а Беса по навьему делу старалась, и вот теперь лишилась и тятки, и маменьки с братцем. От того слезы капали в остывающие щи, и Беса отворачивала лицо – неровен час, дрогнет слабое сердце, раскроется, а там и до беды недалеко.

На сытый желудок явилась дрема. Укрывшись тулупом, Беса провалилась в черноту, и горели в той черноте алые косы маменьки и окровавленная рубаха Младки.

– Младко… – повторила Беса и очнулась.

Истопник храпел, вторя мерному покачиванию паровика. Печь горела ладно и споро, искры щелкали, выстреливая из раскаленного зева, падали в чан с водой и с шипением умирали.

Было стыдно и горько от малодушного бегства, но умом Беса постигала, что не справиться девчонке с шишами-душегубами, не сбеги – полегла бы в свежевырытой чужой могиле, и ни свою жизнь не спасла, ни за смерть родных не отомстила бы. А в том, что однажды отомстит, не сомневалась – засела в сердце ржавая игла ненависти, да там и осталась, просто так не вынуть, с кровью вымывать придется.

Месяц-ладья трижды выныривал и скрывался в тучах. Лес дыбился ельником. Где-то на болотах тосковала-оплакивала погибших Сирин-птица.

Беса спала неспокойным сном и видела, как по серебряным цепям сходят на землю боги.

– Прибыли, малой! Эй, слышь?

Встрепенувшись, Беса отбросила заскорузлую руку истопника. Медное зарево тлело в запыленных оконцах паровика, вместо качки под полом – тишь, а значит, приехали.

– Червен?

– Червен, покатались и будет, пока станционный смотритель не отыскал!

Уловив намек, Беса подскочила и, раскланявшись с благодетелем, шмыгнула в полуденную прохладу.

Станция полнилась людом: сновали босые беспризорники, высматривая легкую добычу, и Беса прижала спрятанный под сюртуком кошель; торговки предлагали сладости – от них шел такой невыносимо чудный запах, что Беса зажала пальцами нос и рот и со всех ног припустила, пока не захлебнулась слюной; толкались носильщики; станционные смотрители в шароварах с алыми лентами расхаживали, вскинув остроконечные бороды – все жило, дышало, копошилось, спешило. От суеты и мельтешения Бесу повело, и она, не глядя, влетела в чью-то густо обрызганную духами душегрею.

– Эй, щегол! Глаза дымом разъело или в самом деле ищешь усладу на ближайшую ночь?

Голос у говорившей оказался грудным, веселым.

– Не! Я случайно, – отпрянула Беса, встретившись с нарумяненным лицом какой-то разбитной бабы.

– А может, сторгуемся? Недорого возьму!

Глаза бабы смеялись, и Беса окончательно растерялась.

– Недосуг мне. Ищу кой-чего.

– Считай, уже нашел!

Баба ухватилась пальцами за рукав сюртука, и Беса поняла: такая душу вынет.

– Не тебя, волочайка! Людена одного.

– А я нешто нелюдь?

– Тьфу, пропасть! – сплюнула Беса и одним неимоверным усилием, рискуя оставить рукав, выдрала сюртук из цепкого ухвата. – Лекарь нужен. Тутошний, червенский. – И, вытащив бумажку, по слогам зачла: – Я-ков Ра-ди…

Не успела договорить, сверху упала тень смотрителя.

– Полада! – прогремел зычно. – Ну, брысь!

Румяную бабу как ветром сдуло, вот только отиралась рядом – и нет ее. Беса открыла рот.

– А тебе чего? – грубо выспросил смотритель.

– Людена ищу, – повторила Беса. – Лекаря одного. Барин Яков…

– Тебе в Аптекарский приказ надобно, – перебил смотритель. – Ступаешь по лестнице, там самоходку возьмешь, за четверть червонца довезут до Гузицы, увидишь пребольшой дом с белыми колоннами – то и будет Аптекарский. Понял?

– Благодарствую, – кивнула Беса.

– Тогда пшел с глаз моих! – цыкнул смотритель. – Пока не вздумал проверить, откуда у этакого чумазого четверть червонца на самоходку!

Беса не обиделась и припустила со станции, а то и вправду, допросят.

Где самоходки, она узнала по щекочущему запаху выхлопов и издалека приметила дым, собирающийся над чугунными котлами – в тех котлах, сказывал некогда тятка, пережигали торф, отруби и людову соль, потому дым получался жирным и белым, почти сметанным.

– До Аптекарского приказа мне, – обратилась Беса к первому же кучеру, чернявому и смуглому, точно цыган.

– А червонцы у тебя водятся? – блеснул тот железным зубом.

– Обижаешь, – копируя тятку, пробасила Беса.

– Поехали! – кучер запрыгнул на козлы и одной рукой взялся за рулевые стержни, другой похлопал по обитому дубленой кожей сиденью. – Только червонцы вперед.

Беса с готовностью запустила руку за пазуху – кошеля не было.

Она проверила еще. Шарила, шарила, только нащупала прорехи в старом сюртуке, да билось под ладонью сердечко.

– Потеряла…

Подняла на кучера молящие глаза. Тот присвистнул:

– Коли червонцев нету, то и пути нету. Проваливай!

Беса отошла.

Горло перехватило спазмом, не расплакаться б прямо на улице, да толку? Нечестным путем пришли червонцы – нечестным ушли. Не уберегла. Глупая.

Побрела было обратно к станции, поредевшей от разбежавшегося люда, и остановилась – вновь встречаться со станционным смотрителем не хотелось. Разве что на своих двоих дойти как-нибудь до Аптекарского приказа, может, отыщется тот добрый барин.

– А далеко ли до Гузицы? – окликнула уже знакомого кучера. Тот недобро осклабился:

– Нешто пешком собрался? Ноги не собьешь?

– Я уж постараюсь.

– Далеко не уйдешь. Бродяг да попрошаек в Червене не очень жалуют.

– Я не попрошайка!

– Никак, барин?! – делано изумился кучер и загоготал.

В висках застучало. Беса стиснула кулаки – да куда ей тягаться с рослым мужиком? Отошла, шмыгая носом и утирая лицо, и вдруг увидела знакомую цветастую душегрею.

– Воровка! – ахнула Беса и пустилась следом, крича: – Караул! Люди! Держите воровку! Украла кошель!

Душегрея повернула за угол. Беса – за ней. Тут же к ее лицу прижалась теплая рука, вторая обхватила под живот. Беса выбросила вперед ноги, но встретила только пустоту.

– Да тихо, ты! Дурень!

Беса вывернулась ужом, хватила зубами, что успела – в рот набилась меховая оторочка, – ее отпихнули, и Беса не удержалась и растянулась на земле. Картуз соскочил с головы, рассыпались по плечам кудри.

– Девка! – ахнули рядом.

Беса подняла глаза. В дыму проступало озадаченное лицо нарумяненной бабы. Склонившись, та подала руку и проговорила уже мягче:

– Не бойся! Не обижу!

– Ты! – ощетинилась Беса. – Увела кошель! А там тяткины червонцы!

– Одно увела – другое приведу. Поднимайся, говорю!

Беса, сопя, поднялась. Отряхнула сюртук. Подняла картуз, встряхнула дважды и вновь водрузила на голову.

– Ишь, ёра какая! – усмехнулась баба. – Дикая, што кошка! Как зовут-то?

– Тебе зачем?

– Знать, кто мне душегрею попортил.

– С воровками не знаюсь!

– Не воровка та, кто не поймана, – беспечно отозвалась баба, улыбаясь во весь рот. Зубы у нее были мелкие, но белые, с одной стороны блестели позолотой. – А тебе, девка, лучше лишнего внимания к себе не привлекать. Неровен час, худой люд заинтересуется, или хуже того – станционный смотритель в клетку запрет, перед городовым отвечать будешь, кто такова, почему пацаном прикидываешься и какие-такие большие червонцы при тебе были, а главное – откудова добыты.

Молчала Беса, сопела, смаргивала набрякшие слезы.

– Угадала я, честно нажитое ты не жалуешь, – нарушила молчание баба. – Да не мне судить. Звать меня Поладой. Может, пригожусь?

– С чего мне верить? – буркнула Беса.

– С того, что в слезах да без червонцев несладко будет, девка. А сердце мое мягкое, на чужую беду отзывчивое. Беда ведь у тебя, так?

Беса не отпиралась, кивнула.

– Куда направлялась-то?

– К Аптекарскому приказу…

– Нам по пути, – белозубо улыбнулась Полада. – Не кручинься и не держи обиды, и в Червене добрый люд есть. Ну, едем?

Не выслушав ответа, трижды зычно свистнула в два пальца – долго ожидать не пришлось, по мостовой загромыхали колеса самоходки. Да и что была за самоходка! Будто собрана из лишних частей от других машин, невпопад проклепана поверх ржавого железа, переплетена трубками, а кучер был обряжен в драный атлас и меха с чужого плеча.

– Здрав будь, Жерех! – поприветствовала его Полада. В ответ кучер козырнул из-под дырявого котелка. – Прокати нас с ветерком до Аптекарского, будь ласков!

Изобразив пальцами кренделя, Жерех пинком распахнул скрипнувшую дверцу, потом подал Бесе руку – в самоходке пахло отрубями, нагретой кожей и гарью. Следом уселась Полада, шепнула:

– Жерех глухонемой. По губам читает, а говорить не говорит.

– А как же он самоходкой управляет? – спросила Беса, с подозрением косясь в обтянутую бархатным жилетом спину кучера.

– Не первогодок, дело свое знает, – успокоила Полада. – Лучше он, чем Худаня – тот вовсе слепой был. – И, залихватски свистнув, толкнула Жереха в плечо: – Эй! Трогай!

Издав горлом едва слышимый сип, кучер потянул на себя рулевые стержни, под брюхом самоходки застрекотало, заискрило, и она, дрогнув корпусом, пошла выбрасывать коленца, да так споро – успевай по сторонам глядеть.

Червен – Гаддашево городище. Избы тут с резными наличниками, разукрашенные алым, зеленым да голубым, на башенках – петушки-флюгера с медными хвостами. Улицы не чета поворовским: прямыми стрелами уходили к горизонту, где небесный свод краем упирался в землю. Дымили фабричные трубы. Гимназисты хохотали, отпуская шутки в адрес стеснительных барышень. Издали доносилась ярмарочная музыка, трепыхались над шатрами пестрые флажки. Там, где избы горожан постепенно сменялись барскими домами, розовела сирень, и ее аромат мешался со свежестью, доносившейся от реки.

– Впервые в Червене? – полюбопытствовала Полада.

– Да, – призналась Беса.

– Кто в Червен приезжает, того городище не скоро отпускает, – весело продолжила спутница. – Я тоже приезжая, еще совсем малёхой была, когда тетка в Усладный Дом привезла, да в нем и оставила. А Жерех местный. Вишь, как с самоходкой управляется? Потому как все дороги в Червене знает, и городище ему открывается.

Самоходка, и вправду, поводя железными боками, резво лавировала меж хитросплетения улиц. Движения кучера были порхающими, ласковыми, будто кошку гладил. Двигал стержнями и чему-то улыбался сквозь усы. Беса почти привыкла и к Жереху, и к его машине, и даже к воровке, притулившейся рядом и согревающей продрогшую было Бесу теплым боком. Впереди блеснула река – самоходка взлетела на мост. Оттуда – мир будто в ладони, видны и расписные терема, и людову толкотню, и над всем миром – небесный свод, Сваргом сотворенный из хрусталя, где, будто червонец, сияло Сваржье око.

– Ну, вот и прибыли, – услышала Беса голос Полады.

Самоходка сбавила бег, задрожала, запыхтела, плюясь сметанным дымом, и встала у белых колонн. Над ними сияла медная вязь:

«АПТЕКАРСКIЙ ПРИКАЗЪ. СОБРАНИЕ ФАРМАЦЕВТИЧЕСКИХЪ И ДРУГИХ УЧЕНЫХЪ ОБЩЕСТВЪ»

– Спасибо за доброту, – поклонилась Беса, как учила маменька. – Далее я сама.

– Коли нужда придет, так возвращайся к станции, – отозвалась Полада. – Меня не будет – подружек пришлю, поможем миром.

На прощанье приобняла Бесу за плечи – мягко, тепло, как маменька.

Беса опустила голову, скрывая увлажнившееся глаза. Так, не глядя, взбежала по ступеням и дернула колокольчик.

– Чего изволите-с? – на пороге явился придверник, разодетый в зеленый сюртук с алыми обшлагами, да в зеленую с золотым кантом шапочку. При виде Бесы убрал льстивую улыбку, прикрикнул: – В другом месте подаяние проси, беспутный!

– Я не за этим! По надобности! – Беса упрямо протиснулась в дверь. Придверник перекрыл собою проем и встал, растопырив локти. – Людена ищу! Лекаря! Вот!

Она потрясла бумажкой с гербовой печатью и княжеским вензелем благодетеля.

– А ну, дай!

Придверник забрал бумажку с видимой брезгливость, вчитался:

– Хорс Яков Радиславович, доктор медицины и философии, член Червенского ученого сообщества… Хм! – отняв от бумажки глаза, с недоброй усмешкой глянул на Бесу. – Нету здесь такого.

– Как нету? – опешила Беса и принялась тыкать в листок. – Вот печать. Вот подпись.

– Гнусная подделка. Исключили твоего Хорса еще в прошлый жнивень. Теперь лишен и верительной грамоты, и княжеской милости. А за это, – снова потряс бумажкой, – за подделку печати и вензеля знаешь, что следует?

Беса слушать не стала, выпала спиной в погожий полдень и пустилась прочь – встреч с надзирателем она не хотела, как не хотела обвинений в мошенничестве или, того хуже, измене князю. Только скрывшись за поворотом, перевела дух и прижала к лицу горячие ладони. В чужом городище – одна, без семьи, без денег и поручителя, еще и обманутая заезжим лекарем. Еще никогда ей не было так обидно и горько.

Глава 6. Нечестный поединок

Усладный Дом гремел музыкой. Дрожали стены от лихого перестука каблуков, летели бабы – кто в расшитых платьях, кто в исподних рубахах. Усы мужиков блестели от медовухи. Провожали недобрыми взглядами незнакомца в надвинутом на самые брови котелке: походка у него чеканная, спина прямая, воротничок накрахмален – как есть барин, не чета завсегдатаям.

– Наше почтение, вашбродь! Не найдется медяка-с на штоф браги?

На нетвердых ногах выступил молодчик с сальной рожей и ломаным, изъязвленным носом. Жеманно раскланялся, да так, что из-под сюртука выкатилась грязная манишка, причмокнул губами и, обернувшись к компании за ближайшим столиком, лихо им подмигнул. Мол, глядите дальше!

– Не имею при себе наличных, сударь, – с достоинством ответил Яков Хорс, лишь немного сбавив шаг и пытаясь обойти молодчика по дуге.

– Тогда соглабо… благово… соблаговолите откушать с нами-с? – продолжил тот заплетающимся языком. Ухватив Хорса под локоть, повлек к столу. – Извольте-с! Чем Гаддаш одарила!

– Благодарю покорно, я тороплюсь, по делу прибыл.

Хорс аккуратно выпростал руку из липких пальцев молодчика, и сальная рожа из заискивающей мгновенно превратилась в свирепую.

– Простой люд не уважаешь? – просипел, вращая поросячьими глазками. – Не того полета птица, ась? Айда, ребята! – загорланил товарищам. – Проучим булдыря надутого!

Из-за стола повскакивали забулдыги.

– Я бы предпочел, сударь, чтобы вы не мешали моему продвижению, в противном случае… – начал было Хорс, но молодчик уже подскочил, уводя плечо в замах. Не дожидаясь, Хорс перебросил саквояж из десницы в шуйцу, развернул корпус и нанес молодчику уверенный свинг. Всхлипнув, тот пустил из носа кровавую струйку и обеспамятел.

– Господа! – воззвал Хорс к остальным. – Обращаюсь к вашему благоразумию! Я не против хорошего спарринга, но исключительно в спортивных интересах! Сейчас у меня нет ни настроения, ни времени состязаться с вами! И я вовсе не горю желанием совершать грех смертоубийства в этом прекрасном месте! Поэтому! – его рука нырнула под полы сюртука и холодный блеск самострелного дула заставил забулдыг остановиться. – Поэтому, – уже спокойнее проговорил Хорс, – прошу вас снова занять места и продолжить заниматься тем же, чем до моего появления.

Он выдержал паузу, позволяя осознать сказанное и дернул ртом в усмешке, когда компания, ворча и оглядываясь на обеспамятевшего собутыльника, вернулась за стол. Пробегавшие мимо бабенки бросали любопытные взгляды: в Усладном Доме мало кого удивишь дракой.

– Товарищу могли бы и помочь, – укоризненно заметил Хорс. – К тому же, когда изволит очнуться, передайте ему мое предупреждение. Если в ближайшее время не обратится ко мне или любому другому лекарю, то Treponema pallidum[1] превратит его в овощ. – Небрежно бросил карточку на грудь бесчувственного драчуна и, улыбнувшись, приподнял котелок перед вынырнувшей из-за портьеры Поладой. – Мое почтение, сударыня!

Та, повиснув на его шее, впилась мокрым поцелуем в губы. Хорс засмеялся, отстраняясь:

– Сладка, чертовка! Вижу, заждались.

– А ты все по чужим городищам да весям разъезжаешь, – вздохнула Полада, увлекая лекаря за собой. – Совсем про нас позабыл, а мы, что цветы без дождя, чахнем.

– Для того и вернулся. Ну-с, показывайте цветник. Только, чур, в порядке очереди.

В горнице засуетились, защебетали девицы да бабы, принялись стаскивать рубахи. Пока раздевались, Хорс скинул сюртук, облачился в фартук, закатал рукава блузы и тщательно обтер руки спиртом. На расстеленный рушник разложил инструменты для осмотра.

Первая же баба оказалась тяжелой.

– Вам, милочка, теперь регулярно наблюдаться надобно, – мягко говорил Хорс. – Буду просить, чтобы от работы временно отстранили.

– Да как же? – разревелась баба. – Куда же я теперь? Не нужно мне дите! Не нужно, клянусь Гаддаш!

– Гаддаш дала – она и выкормит! – рассердился Хорс. – А для смертоубийства другого лекаря зовите!

– Всем миром поможем! – вторила ему Полада, заглядывая в заплаканные глаза бабы и гладя ее по руке. – Нешто Червен без доброго люда? Ничего! Сдюжим!

Баба хлюпала носом, утиралась сарафаном. Ее обнимали другие девицы, и Хорс осматривал следующую: у той молочница, у этой кольпит, у третьей регулы не ходят.

Хорс диктовал рецепты, и Полада, высунув от усердия язык, коряво заполняла пожелтевшие бланки.

– С клиентами осторожнее будьте! – наставлял Хорс попутно. – У одного из ваших сегодня люэс[2] определил, безносых вовсе не привечайте!

– Как же ты сам безносых да прокаженных лечишь? – вздыхала Полада. – Али Гаддаш тебя хранит, что ни оспу, ни язву никакую не подхватываешь?

– Может, и хранит, – усмехался Хорс и, подписав последний рецепт, бросил веселый взгляд на девиц. – Ну-с, красавицы! Вижу, соблюдаете мои предписания, это похвально. Случилось ли чего в мое отсутствие?

– Те рождаются, эти помирают, – беззаботно отозвалась Полада. – Сиротскую душу сегодня пригрели. Без гроша в кармане, бедняга, тоже лекаря искала, да, поди не нашла.

– В очередь запиши, – велел Хорс, убирая инструменты и фартук. – Сама не надумала промысел бросить?

Полада вздохнула, прильнула к его спине, обвила руками. Теплая, сдобная.

– Кому я нужна? – обдала горячим шепотом щеку. – Тебе и то не сгожусь. Пишу криво, крови боюсь. Разве что полы в доме мыть.

– Хоть бы и полы.

Хорс пожал мягкую ладонь, и Полада ткнулась в его гладкую скулу своими губами, уже не стесняясь – горница опустела, подле смотрового кресла белели чьи-то панталоны. У изножья идола Гаддаш курились травы.

– Добрый ты, Яник. Выпьешь чего?

– Не сегодня, – Хорс отстранился.

– И так каждый раз. Голодный, поди, в чем только душа держится? Не торопись, посиди со мной.

Взяла за руку, усадила на мягкие подушки. Снизу пузатой колбы завела огонек, и в пузыре забурлила янтарная жидкость.

– Искали тебя, Яник, – заговорила Полада, затянувшись из тонкого мундштука, прикрепленного к колбе.

– Кто же? – Хорс аккуратно отсел, уклоняясь от ароматного дыма.

– Девица пришлая, говорю же. Мне бы, дуре, сразу смекнуть, да где там. В Аптекарском приказе по сию пору в немилости?

– Знаешь ведь, они мне не указ.

– А нашел ли, кого сам искал?

– Нашел, да поздно.

Задумался, глядя мимо Полады, в курящийся дым.

У дочери Гордея были пухлые губы и ямочки на щеках, нос в веснушках да русые кудри – сразу видна кровь Стрижей. Воспоминания толкались в висок, и хотелось верить, что нашел, наконец, ту самую, и боязно было верить, ведь сколько надеялся прежде, а все обжигался. Вдруг, и теперь?..

Тряхнув головой, продолжил негромко:

– Помер Гордей, одна супруга с сыном да дочерью осталась. С них и взять нечего.

– Гляди, как бы другие не взяли.

Полада вновь затянулась, щурясь на идол Гаддаш. Грозди грудей истекали воском: внутрь головы идола воткнута замешанная на гаддашевом молоке свеча, когда воск собирается внизу – его соскребают и мешают с травами, режут на ломти и так подают на требищах. Кто вкусит гаддашева молока – к тому придут видения. Хорс не знал, верить ли, но видела Полада, как из небесной трещины спускается черный люден, и в одной руке у него блиставицы, а в другой – огненный глаз. Видит этим глазом все Тмутороканское княжество от моря до самых заповедных гор. Найдет однажды и Хорса, как бы ни скрывался он и как бы ни переезжал из городища в городище.

Хмыкнул, пригладил обеими ладонями гладкие волосы, привстал.

– Куда? – потянулась следом Полада.

– Пройдусь.

– По люду соскучился? Что тебе до них?

– Любопытно, – задумчиво ответил Хорс. – Давно наблюдаю, а все как впервые. Иной раз кажется, будто дикие да грубые, и зло берет, какие глупые вещи творят. Иной раз диву даешься, до чего сметливы и великодушны. Хочется помочь всем и каждому, и нет возможности помочь всем и каждому, потому как сам я не совершенен и нуждаюсь в помощи.

Осекся и умолк. Наклонившись, поцеловал Поладу в темя, и вышел в зал.

Там продолжалось веселье. Грохот стоял такой, что Хорс не сразу разобрал – топочут ли каблуки пьяных гостей, или Полада все же подалась следом. Визжали бабы. Хрипела соленая мужицкая ругань.

– Вот паскуда! – слышалось. – Ну, стой! Догоню – волосы повыдергаю!

Взметнулись пшеничные косы, веером – сарафан. Какая-то ушлая девица перепрыгнула через перила лестницы и грохнулась о стол. Гости отпрянули, девки завизжали, а посуда так и повалилась под ноги.

Хорс подоспел вовремя, поймав девицу под руки.

– Куда спешите, сударыня? Или гонится кто?

– Он! – взвизгнула девчушка, указав перстом на приближающегося мужика. Лицо у него заросшее, дикое, взгляд хищный, с желтизной. Такой действительно прирежет и не задумается.

– Отдай девку! – проревел. – Моя!

– Заплачено? Или позволение ее получено? – холодно поинтересовался Хорс, закрывая девчушку спиной.

– Не твоя печаль! Отдавай добычу или не сдобровать!

– Угрожать изволите, сударь? Так пожалуйте на честный поединок!

Мужик не ответил, замахнулся кулаком. Хорс завел глаза – в какой раз за последние дни ему хотят пустить кровь? Но медлить и здесь не стал. Подался навстречу задире, подскочил и одним точным ударом раскровянил ему нос. Мужик обеими руками схватился за лицо и утробно заревел – не то от боли, не то от неожиданности. Вокруг них сразу образовался круг – и девки, и мужики прянули к лестницам и стенам, чуя – будет драка.

– Осталось еще желание сударынь без их позволения домогаться? – осведомился Хорс. – Или все-таки решим спор как благородный люд?

В толпе одобрительно заулюлюкали.

Мужик отнял от лица окровавленную ладонь и ощерился, показав крупные, с одной стороны вымазанные кровью зубы.

– Честный поединок хочешь? – прохрипел он, блеснув зажелтевшими глазами. – Давай! Только с моей стороны нечестный будет!

И грянул оземь.

С треском на хребте разорвалась рубаха, в прореху густо набилась шерсть. Уши заострились, лицо вытянулась в дудку, превратившись в морду, и в пасти кинжалами прорезались волчьи клыки.

Бабы завизжали и прыснули кто куда, изо всех сил крича:

– Волкодлак в доме! Спасайся, кто может!

Оборотень прыгнул.

Не мешкая, Хорс выворотил стол. Волкодлак ударился о него грудью и припал на задние лапы. Сквозь носы разодранных сапог скребли о половицы загнутые звериные когти.

– Стреляй, стреляй! – вопил кто-то из мужиков.

Другой выхватил самострел и выстрелил – пули с хлопком засели в спутанной шерсти. Волкодлак взвился, полоснул когтистой лапой. Стрелявший схватился за живот, пытаясь удержать вывалившиеся кишки, но закатил глаза и кулем осел на пол.

Запахло потрошенной тушей и кровью.

«Это же оборотень, – запоздало подумал Хорс. – Его не берет свинец».

А вслух закричал опешившим бабам:

– Что ждете?! Давайте наверх! Живей!

Те будто ждали приказа и, давясь и толкаясь, дунули в терема.

– Давай сюда, блохатый! – Хорс швырнул в волкодлака чугунным горшком. Спасенная им девчушка успела поднырнуть под стол за миг до того, как соседний с ней разбили в щепы волчьи когти.

Хорс довольно резво уворачивался от когтей и клыков волкодлака, то подныривая под живот и оказываясь у того за спиной, то успевая печным заслоном ударить в оскаленную морду. Оборотень вспарывал воздух когтями как попало, сорвав с Хорса котелок, сбивая лампы и в лоскуты раздирая оконные занавески. Сквозь окна сочился тусклый серебряный свет, отчего шерсть волкодлака казалась не агатово-черной, а с проседью. Был бы под рукой обрез с зарядом дроби, отлитой из серебра…

Краем глаза заметил: в красном углу, под деревянными идолами стояла посудина для жертвоприношений – серебряная чаша в резных узорах, серебряные ложечка и нож.

Девчушка перехватила взгляд Хорса и будто поняла. В два прыжка достигла красного угла, схватила жертвенный нож и тщательно обтерла о подол – серебро должно быть чистым.

Далее Хорс не разобрал: оборотень придавил его к полу. Слюна текла на лицо, зубы щелкали в двух ладонях от горла – не вытащить самострел, да и не поможет.

Волкодлак издал жуткий, полный боли вой. И отпрянул. Сейчас же под ноги Хорса прилетел нож, и он услышал девичий голос:

– Держите! Бейте прямо в пасть или в живот! Трижды во славу Мехры!

Хорс схватился за нож обеими руками. Оборотень раскрыл пасть, но сомкнуть челюсти не успел – нож, как острое серебряное жало, вонзился ему в язык. Вырвав кусок мяса, снова впился – теперь уже в живот. И еще раз под ребра. Закрутившись юлой, волкодлак изрыгнул кровавую пену, и забился в судорогах.

– Открывайте окно! – закричала девушка снова. – Бросайте нож!

Хорс повиновался. С улицы ворвался ветер, вздыбил лоскуты, оставшиеся от занавесок. Нож блеснул белой вспышкой и вдруг остановился в воздухе, вращаясь, будто веретено. От него через окно протянулись тонкие серебряные нити света – они опутали дергающегося волкодлака невесомой паутиной, и тот захрипел, вывалив изрезанный язык. Шерсть полезла клоками, сквозь шкуру проступил кровавый пот и, дернувшись в судороге последний раз, оборотень растекся черной лужей и серебряными жилками. Вскоре пропали и они.

Хорс поднялся на ноги, одной рукой опираясь на подоконник и напрасно пытаясь высмотреть, куда исчезла паутинная сеть или брошенный нож, а другую прижимая к груди, будто пряча.

– Вы ранены? – спросила девушка, подступая. – Позвольте взглянуть.

– Жить будем! – нарочито весело ответил Хорс. – Царапина! Вы-то в порядке, сударыня?

– Жить будем! – засмеялась девушка. – Знать бы, что в доме оборотень.

– Волкодлакам и берендеям хода нет в Червенские усладные дома, ни в театры, ни на ярмарки, ни в прочие людные места, – ответил Хорс, отдуваясь и наспех заматывая раненую руку в вытащенный из кармана батистовый платок, стараясь спрятать рану от пристального взгляда девушки. – Штраф грозит тому, кто допустил. А вы-то как проведали про серебро? Никак, Мехрову делу обучены? Встретил я на днях одну такую…

Он внимательно вгляделся в ее лицо и обмер.

– А ведь я искала вас, барин! – срываясь, проговорила девушка. – Надежду потеряла, что свидимся! Маменька-то моя с братцем…

И, не закончив, расплакалась.

[1] Бактерия-спирохета, вызывающая сифилис

[2] Сифилис

Глава 7. Черная душа, людова соль

Мария открыла глаза и сказала тревожно:

– Неспокойно мне, утечка в Беловодье. Надо бы объявить повышенную готовность…

И застыла с приоткрытым ртом. В горле заискрило, губы запузырились пеной, и Корза поспешно выдернул веревочную бахрому. Черно стало на душе, гадко. Бережно оттер со рта Марии пену, аккуратно прикрыл ей глаза – ресницы пушились, будто настоящие, и веки были как настоящие, и кожа податливой.

Наклонившись, поцеловал Марию в лоб, бережно закрыл ее колени одеялом, и стала Мария, как спящая – ладони сложила на подлокотниках, голову откинула к изголовью, темные кудри по плечам рассыпались. Спала Мария – не дышала, и видела страшное во сне.

В дверь стукнули: верно, гости пожаловали.

Он разрешил войти.

Хлуд Корза не служил ни Сваргу, ни Гаддаш, ни Мехре – сам по себе жил. Принимал разбойный люд в богатом моравском кресле, по подолу халата – червонные птицы, на шее – цепка о двух пальцах толщиной, и кольцо в ухе.

– Упустили, значит, – голос у него негромкий, бархатный. Белые зубы отчетливо блеснули в сумерках. Пальцами в перстнях покатил по расписному подносу, по хрустальной сердцевине яблочко, и в сердцевине той, как в зерцале, отразилась чужая хата, могильные камни да идол Мехры с вознесенными серпами. – Где теперь искать?

– Как пить дать, Хорс обратно в Червен подался, – ответил Сып, люден в оспинах, косясь на спящую Марию. – А где девка – не ведаю. В лес бежала. Может, шишиморы поели. Или волкодлаки, они до девичьего мяса охочи.

– Может, и волкодлаки, – откликнулся Корза. В зеркальной глади ничего не менялось, не двигалось – мертвой стояла хата, кровь текла от порога, питая мягкую после дождя землю. – А я, меж тем, и двоих людей лишился, и людовой соли не добыл. Могилы проверили?

– Проверили, пусты стоят. Соли от бабы с малым не принесли, сам не велел. Пошто так?

– Не твоего ума дело. Девчонку найди. Хоть из-под земли, но достань.

– Знамо дело.

– Живую! Мертвецов мне достаточно. Ступай теперь, долю не забудь.

Сып ухмыльнулся разбитым ртом, и Корза понял: не забудет. Так и сидел, не двигаясь, глядя в зеркальную гладь, пока Сып не ушел. А после одним махом стер с зерцала картинку, и яблочко само по себе упало в открывшуюся с краю ямку, да там и осталась, затянулось поверху слюдяной пленкой.

Поворов – Мехров городище. Сам не велик, а люда умирает немало: кто опивается вусмерть, кого шиши прирежут, кто сам удавится – такое после пробуждения старших богов случалось частенько, новый люд восприимчив к их шепоту, с младенчества впитывает отравленный воздух, насыщается гнилой водой, вот и спешит к Нави. А семья Стрижей тому способствует.

Стрижи были давнишней болью Корзы. Сидели на могильнике крепко, не сдвинуть, исправно жертвовали на требищах, насыщали Мехру Темную своей и чужой кровью, черными душами. На то и посажены, волхвами благословенны. Про людову соль наперво помнили: отдавали сразу в княжьи закрома, да следили, чтобы никто иной не покусился.

Первый, Олег, пришел в Поворов никем не замеченный, отстроился на самом могильнике, не устрашился нечистиков, да и заделался опытником – сам-голова. Что изведал – передал Своераду, тот – Догаде, а после семейным ремеслом Гордей овладел. Знания за давностью забылись, а сноровка осталась.

Но что Стрижи забыли – Хлуд Корза помнил.

Убедившись, что один в горнице, прошел к шкапчику о медных ногах. Там пылились счета да настойки на рябине с брусникой – пустячное дело, никому не любопытное. Зато, коли тронуть потайной рычаг, откидывалось в шкапчике другое дно. В нише, окованной железными листами, грудились наглухо опечатанные склянки: в одной парили невесомые огненные перья, другая темнела густой кровяной жижей, в третьей, поставленной на тигель, пузырилась бесцветная гуща, четвертая доверху была набита белыми кристалликами, в пятой плавал глаз, но не людов, а навий, с алым белком и золотым вертикальным зрачком, да и много, много другого дива прятал Корза в потайной нише. Было то наследием иных времен. Времен, когда мертвым сном спали старшие боги и видели во сне, как сквозь мировую пустынь плыл земной диск со всеми его городищами, горами и реками. А после, явившись в мир, остановили движение земли, по трем сторонам света врыв медные столбы и приковав к ним серебряными цепями и землю, и светила, и звезды.

Корза верил, что однажды доберется до хрустальных чертогов, где жили боги, и тогда их власть окончится, а темные Тмутороканские лета сменятся новыми – может, куда более страшными, чем нынешние, но все-таки иными, покорными самому Корзе.

Сбросив халат, остался в хлопковой робе, сбереженной еще от прошлого круголетья. На рукаве да груди выцвело скопление червонных звезд и голубых полосок – памятник другой, давно почившей родины, когда сам Корза был другим и имя его другое. Да кто теперь упомнит?

Пока же вынул из шкапчика склянки с бесцветной жижей, а еще пилку, секач и щуп с петлей.

Людова соль начала вырабатываться у следующего поколения после Перелома, а как прекратила движенье земная твердь – и вовсе у всякого люда да твари сдвиги пошли, перекидывались в невиданных чуд, отращивали лишние ноги да жвала, разбежались по лесам да болотам, засели на могильниках. Если после смерти соль не забрать – бродили безмозглыми навьими по всей Тмуторокани, поэтому забирали быстро и складывали в княжеские закрома: на том и жила Тмуторокань.

Только Корза забирал людову соль без княжьего благословения. Корза – и еще Яков Хорс. Оба-два – немногие, кто перебрался из старого круголетья. И оба думки имели.

Дитя он проверил перво-наперво, все-таки сын Гордея Стрижа. Под сердцем разочарованно нащупал едва сформировавшийся сгусток, тут же расползшийся в пальцах желейными икринками.

Во младенчестве соль не была стойкой и распадалась быстро, потому у детей ее не добывали – возни много, а толку нет. И уж совсем Корзе не попадалось, чтобы новый люд без соли рождался.

С женщиной прошло гладко, хоть и умерщвлена была неаккуратно, голова разбита, косы измазаны спекшейся кровью, но за второе круголетье Корза привык к смерти. Правду о нем говорили – черная душа.

Разрез сделал быстро – сказывался опыт. Щупом орудовал умело, и склянку погрузил ровно настолько, чтобы дать соли стечь, а после закристаллизоваться. Полученную соль высыпал в плошку к двум горстям другой такой же. Поставил плошку на тигель, присоединил шнуром, вторым концом убегающим куда-то за спину Марии. Дал нагреться, забурлить, и только тогда открыл заслонку – серебристый ручей потек в мертвые жилы. По телу Марии прошла судорога, горло затрепыхалось, веки приоткрылись, и она произнесла тревожно и негромко, будто спросонья:

– Неспокойно что-то. Слышал? Утечка в Беловодье. Надо объявить повышенную готовностью.

– Все хорошо, родная, – устало ответил Корза, опускаясь на колени рядом. – Тебе приснился плохой сон.

Завел ладони за спину Марии, закрутил невидимые заглушки, и шнуры пустой требухой упали на пол. Мария выпрямилась и рассеянно положила руку на черные, в пружину завитые волосы Корзы.

– Странный сон, – произнесла задумчиво. – А будто наяву. Я слышала, как выли сирены. Тревожная лампа моргала так жутко – красным и синим, то красным, то синим, и было больно глазам. В горле почему-то страшно першило, а еще в питомнике кричали животные…

– Все починили, – соврал Корза, зажмуриваясь до боли, до огненных искр, чтобы отогнать воспоминания и страх перед одиночеством, которое только может испытать живая душа среди тех, кто только прикидывался живыми. – Теперь все будет хорошо.

Он коснулся губами горячечной кожи почти-Марии, другой Марии, так убедительно притворяющейся настоящей. Вложил в ее бледную, с голубыми прожилками ладонь свою – черную руку арапа.

В такие минуты почти удавалось представить, будто все осталось как прежде, до Перелома.

Глава 8. Мехров час

Боязно было уезжать, хоть и прочь из Усладного Дома, а все-таки к незнакомому мужчине. Видя ее заминку, Полада приобняла за плечи:

– Коли обидят – помни, в Усладном Доме у тебя подруга имеется, я уж взыщу!

– Когда подружиться успели? – подшутил тут как тут оказавшийся лекарь.

– А когда нас от волкодлака спасла, – не осталась в долгу Полада.

– Тогда и меня благодари! – лекарь вытянул трубочкой губы и даже зажмурился от сладости, и Полада с хохотом принялась его отпихивать:

– Спорый какой! С тебя еще за прошлый раз причитается! Чай, забыл?

Подмигнула Бесе и сунула ей в руки сундучок-невеличку. Мол, все девичьи надобности тут, белье да заколки, чтоб красу не прятать и на первое время побаловать себя сахарными леденцами.

Увозил Жерех. Перед рассветом в Червене самая тьма – огневые шары горели вполсилы, весельные терема притихли, и заплутавших гуляк не встретить. Даже месяц спрятал рожки и уснул на цепях, как в люльке. Тишь да туман. Иному кучеру и двух шагов не разобрать, а глухонемой Жерех ловко справлялся.

Помнила Беса, как тятка мечтал о самоходке. Мол, подрастет Младко, окрепнет, окончит гимназию – на осьмнадцатилетие подарят ему чудову машину о шести ногах, чтобы кожа кумачовая, и глаза-фары продолговатые, лисьи, а сверху железный купол и труба торчком. Мыслили, из Поворова в Моравск отправить, а то и еще далее – в Туровск, и чтоб не по Мехрову ремеслу старался, а хоть бы под бородавчутую титьку Гаддаш сел, вот там-то будет и тепло, и сытно. Бесе, понятно, замужество прочили, как только Младко в гимназию пойдет – тогда и сватать. Только не будет теперь ни замужества, ни гимназии для Младки, ни кумачовой самоходки – все одним махом порушили душегубы.

Лекарь тоже задумался, перекручивал узелок на тряпице, которой замотал раненую волкодлаком руку. Смотреть рану не давал, отнекивался, что дело пустячное, но рядом сидящая Беса чуяла исходящий от барина жар. Переживала тайком: не иначе, лихоманка напала, но перечить не осмеливалась.

Лекарь толкнул Жереха в плечо, ткнул одесную – поворачивай, мол.

Самоходка накренилась, задребезжала. Беса едва ухватилась за деревянные поручни, и только теперь заметила, что мчатся от реки прочь, от освещенных улочек с причудливо украшенными домами – на окраины.

– Куда?

– Одного людена забрать, – все так же задумчиво ответил лекарь.

Среди покосившихся хибарок туман стал гуще, живее, влажно лизал кожу, отчего руки и шея Бесы быстро пошли мурашами. Ветер принес запах хлева и прелой земли. Жерех гортанно прицыкнул на самоходку, и та всеми ногами встряла в весенней грязи, да так, что Беса едва носом кучерскую спину не распахала.

– Эй, эй! Сударыню не зашиби! – прикрикнул лекарь, да Жерех не слышал. Покренившись, самоходка раскрыла свое лоскутное нутро, и в него, ловко перебирая руками и ногами, вскарабкался парень чуть младше самой Бесы.

– Не бойтесь, сударыня, это мой помощник Даньша. Мое почтение, сударь, – лекарь приподнял изрядно попачканную в схватке с волкодлаком шляпу, но парень ничуть не смутился, а важно раскланялся в ответ, отставив назад туго перевязанный мешок, в коем, судя по звуку, перекатывались садовые инструменты.

– Мое почтение, барину уважение! Сударыне – наше с кисточкой! Позвольте ручку…

Он сделал вид, будто ловит Бесу за руку, та отодвинулась:

– Но, но! Губы убрал, пока заступом не раскатала!

Парень состроил обиженную рожу:

– И откель таких строптивых берешь, доктор? Нешто за седьмое море ездишь?

– Эта к нам из Поворова пожаловала, от самой Мехровой кости, – с улыбкой ответил лекарь. – Назовитесь, сударыня, если не хотите, чтобы по прозвищу величали.

– Меня Бесой звать, – угрюмо ответила Беса. – Все так зовут, от тятки до однокашников, а полное имя знать не надобно, его только родные знают. Знали, – поправилась она, совсем посмурнев, только разглядывала, отодвинувшись, как новый знакомец стаскивает с головы войлочный колпак и взбивает пятерней пегие кудри.

– Ну, Беса так Беса, – не стал спорить лекарь. – Тогда уж и меня не по имени-отчеству зови, а просто – Хорс. По рукам?

Беса пожала плечами: как пожелаете, мол, у барской крови свои причуды.

Даньша заерзал, усаживаясь удобнее, по-хозяйски обнял мешок.

– От Мехры, значит? – заговорил он. – Я и гляжу, что ведьма! – напоровшись на колкий взгляд Бесы, загоготал, показав кривой передний зуб, исправился: – Известное дело, поворовские наскрозь видят! Вот ты меня заступом раскатать захотела, и будто знала, что заступы туточки, при мне.

Он похлопал мешок по драному боку. В прорехе, и верно, блеснуло железом.

– А едем-то мы куда? – спохватилась Беса, вытягивая шею.

Вопрос не был праздным: самоходка давно покинула последние жалкие кварталы и месила грязь далее, к лесному гребню, едва-едва выступившему из тумана.

– Домой едем, – откликнулся Хорс. – А сюда по пути свернули. Уж если вместе собрались, неужели быстренько одно маленькое дело не справим?

И только когда в тумане показались деревянные домики-голбцы да валуны в насечках, Беса узнала – могильник.

– Стой! – крикнула она, вскакивая.

Жерех вильнул спиной, самоходка скакнула через овраг, но бега не сбавила.

– Что такое? – всполошился Даньша. – Ты, лекарь, не говорил, что девка у тебя полоумная!

– Прикажите встать, барин! – не слушая мальчишку, повернулась к лекарю Беса. – В навий час едем, неужто не знаете? Неурочное время! Правь и Навь местами меняются! Сама Мехра с небесного шатра спускается! Кого встретит – того срежет серпом, как гнилой колос! А уж если ее владенья нарушим… Нельзя дальше! Никак нельзя!

– Ну, будет, будет! – Хорс внял мольбам и потянул Жереха за рукав. – Тпру, голубчик! Стой!

Кучер подчинился, ничем не выказывая ни любопытства, ни страха. Тяжело вздымая взмыленные бока, самоходка остановилась.

– Пошто меня с лежака подняли? – заворчал Даньша. – Проснется мастер, увидит, что я сызнова убег – уши недерет, а уж на заднице до травеня сидеть не смогу!

– Цыц! Разнылся, – уперев руки в кабину, Хорс выпрыгнул в грязь, размял затекшие колени. – Ох, мать Гаддаш, посылаешь мне в испытание этаких негораздков. Бери мешок и идем. Ты, сударыня, тоже.

– Не стану я Мехрово время нарушать, – заупрямилась Беса. – Знаю, что бывает.

– А как обмануть, знаете?

– Видывала раз, как тятка рубаху наизнанку надел да спиной вперед на могильник пошел, а уже потом пригоршню пуговиц бросил впереди себя и… – Беса закусила губу, круглыми от страха глазами глядя на Хорса. Холеное лицо лекаря было серьезно и строго.

– Слыхали? – едва шевельнув губами, произнес он. – Скидывайте рубахи и переодевайте наизнанку. Да живей! Я этот могильник яру охаживаю, на закате здесь тризну по одной матроне справляли, а людову соль скрыли, не вынули. Славная была старушка, безотказная, а после смерти еще послужит.

Туман сгущался. Влага пропитала рубахи до исподнего, и раздеваться было несподручно. Беса отбежала за самоходку, запуталась в завязках да юбках, и ругалась нещадно – в отцовых брюках бегалось ладно, а работалось споро, не то, что бабье тряпье. Наконец, справившись, высунулась из-за самоходки. Даньша сопел, перематывая портянки с одной ноги на другую. Хорс в модной сорочке наизнанку – в кружевах у шеи, с непомерно длинными рукавами, с завязками, – выглядел точно в саване. Беса прыснула.

– Действуем как водится, – шепотом проговорил Хорс. – Ты, Даньша, яму шевелишь, да из колоды тело достаешь. Я дело справляю. А вы, сударыня, настороже. Если что не понравится, пусть какая птичка задом наперед пролетит или колотушка лишний час отстукает – сразу мне сообщайте.

Бесе уже не нравилось.

Тайный промысел – всегда опасность. Дело гробовщиков следить, дабы никто до тризны на тело не покусился, пока людову соль не сцедят, да в княжьи закрома не отвезут. О том у тятки имелась приходно-расходная книга, куда он скрупулезно записывал имя почившего, время смерти, рост и вес, время забора людовой соли и вес в граммах без учета стеклянной или берестяной тары. Четырежды в годину сдавал выписки из той книги губернскому голове. Что брал сверх того – то прятал под полом в кубышку, а после сбывал через Гомола. Рискованно, страшно, но можно. Людовой соли никогда не бывало равное количество, у каждого оно свое и не зависело ни от возраста, ни от пола. Одно только Стрижи знали достоверно – если избыток соли не отнять, тот люд после смерти обязательно навьем чудовищем вернется. Маменька по-глупости да по суеверию утаила – и тятка вернулся упыром.

Беса не хотела бы, чтоб маменька или братец тоже вернулись. Но разве душегубы людову соль упустят? Бросят белые икринки в стеклянный сосуд, а после продадут барину на растопку для самоходки – вот все, что останется от семьи Стрижей. И даже надгробного камня не будет.

– Тихо! – это сказал Хорс и остановился, оба сапога погрузив в глинистую жижу. Так и стоял спиной к могильнику, устремив к подлеску немигающий взгляд. Усы над губой блестели от влаги.

– Не слышу, – также шепотом ответил Даньша.

– Наверное, показалось, – с видимым облегчением сказал Хорс и медленно выпростал ноги из грязи.

Беса тоже прислушалась и тоже ничего не услышала, но тянущее предчувствие подняло волоски на ее шее. Что-то огладило затылок лягушачьей ладонью, и она втянула голову в плечи.

– А лучше бы завтра вернуться, – прошептала она.

– Завтра тут уже нечего будет делать, – ответил Хорс. – Думаешь, мало желающих на свежей могиле пировать?

– Могли отпировать уже, – возразила Беса. – От заката до навьего часа и откушать, и поплясать, и пожениться можно.

– Не пировал никто, – вмешался Даньша. – Я за этой могилкой в оба глаза следил, а еще сторожу штоф браги поставил, он мне по огневой связи каждую четверть часа докладывал.

– Это как по огневой? – не поняла Беса.

– А огневым шариком с оградки мигал, – пояснил Даньша. – Мне из мастерской хорошо могильник виден, как на ладони. Не приметил только, горит ли сейчас окошко в сторожке.

Начал было поворачиваться, но Хорс схватил за руку и покачал головой – рано. Затем повернулся к Бесе и приподнял брови – пора?

– Думаю, пора, – разрешила она.

Хорс бросил впереди себя горсть оборванных с сорочки пуговиц. Те бесшумно попадали в молочный туман – что есть, что нет.

– Теперь сохрани Мехра, – выдохнула Беса и, повернувшись, выставила вперед зеркальце на деревянной рукояти. В нем отразился бледный, дрожащий туманный свет, и по этому лучу, как по тропинке, пошли они вглубь могильника.

Шли, точно слепые, выставив в тумане руки. Крушина и шиповник цепляли за рукава и подолы. Под ногами похрустывали ветки. Даньша бегал от одного камня к другому, водя пальцем по высеченным надписям и примечая одному ему ведомые знаки.

– Нашел, нашел! – наконец, жарко зашептал он, припадая к высоченному посеребренному камню. Сбросил с плеча мешок, поплевал на руки. – Ну, взялись!

Пока копал, с кряхтением и хаканьем откидывая мокрую землю, Беса водила своим тусклым лучом по сторонам, выхватывая то заросли шиповника, то примятую многочисленными ногами траву, то бледное, без единой звезды, затянутое туманом небо. Плохо в такую беззвездную и безлунную ночь. Еще хуже в такую ночь оказаться на могильнике. Тятка сказывал, будто навьи бесчинствуют, тогда и гробовщикам нужно меру знать, на рожон не лезть, по домам сидеть. Рассказывал, как в соседнем Моравске гробовщика утащили в навий хоровод, да кружили там четверть круголетья – вернулся он, а избы нет, вместо нее – железная дорога и вокзал из мрамора. И ни жены, ни дочери: жена давно умерла, а дочь оказалась древней старухой, полуслепой и выжившей из ума, так и не узнала своего тятку. Будет другим наука навьего часа остерегаться.

Заступ ударил о твердое. Беса не стала глядеть, как достают из колоды завернутое в саван тело – и вроде сызмальства при Мехре, а все-равно тошно. Она отвела взгляд, пересчитывая прожилки на молодых листочках: в Червен яра пришла раньше, зазеленила дворы, расцветила сиренью, и даже тут, на могильнике, нашлось место новой жизни – зелень казалась полупрозрачной и яркой в свете месяца.

Сощурившись, Беса подняла глаза.

Ладья, и впрямь, вынырнула из тумана и висела высоко над головой, круглобокая, с желтизной, будто внутри горел оморочный огонек. Не ровным пламенем горел, а точно подмигивая. На месяц-ладью набежало облако, накрыло его, как веком, выпустив длинные и острые копья ресниц. Месяц моргнул – и вновь зажегся, только теперь оказался чуть ближе. Вспучилась и осела под ногами земля.

– Хорс… – негромко позвала Беса. Голос сделался по-птичьи тонким, почти не слышимым. Она попробовала снова: – Яков Радиславович!

Отступив к яме и по-прежнему не отводя лица от исполинского ока, пнула ближайший заступ.

– Эй! Глядите!

В дрожащих руках запрыгало путеводное зеркальце. Тусклый лучик выбелил в вышине что-то круглое, плотное, обрамленное спадающими жгутами тьмы. Земля снова дрогнула и поплыла, потащив за собой могильные камни и заступы. Комья глины часто-часто заколотили о дно ямы.

– Уходим! – скомандовал Хорс.

Его голос заглушил свист, с которым лезвие рассекает воздух. Беса увидела невыразительный блеск серпа – с него хлопьями ссыпалась ржавчина, – и успела юркнуть за соседний голбец, когда железо вырвало из камня сноп искр и взметнулось вверх снова.

– Брось это, брось! – в страхе закричала Беса, глядя, как пыхтит Даньша, взваливая на плечи укутанного саваном мертвеца.

– Не смей бросать! – страшно вторил ей Хорс.

Подхватив мертвеца под ноги, потянул на себя. Даньша придерживал тулово, и вместе они кубарем покатились к зарослям крушины, обдирая локти и колени.

– Как прозевали? – прокричал Хорс, и Беса поняла, что гневается лекарь на нее. Но почему-то совсем не было обидно. Напротив, явилась злость – за то, что не послушал, за то, что одного волкодлака ему было мало, за то, что привел в Поворов душегубов…

Додумать Беса не успела, серп сбрил листву с ближайшего кустарника. Переругиваясь, по грязи ползли Хорс и Даньша. Беса закусила ноготь: что бы в такой ситуации сделал тятка?

– Уходите к самоходке! – крикнула она, не заботясь, слышит ли ее Мехра.

Сама обвела лоб охранным кругом и побежала тоже.

Бежать было тяжело: юбки путались, надетая наизнанку рубаха давила горло, под башмаками чавкала грязь. Краем глаза видела, как, перекинув мертвяка на манер коромысла, бежит Хорс. Вот уже показалась ограда. За ней в самоходке дремлет Жерех – добраться бы вовремя. Но где же Даньша?

Беса обернулась – Даньши не было.

– Пацана нет! – прокричала она Хорсу.

Тот не услышал или сделал вид, что не услышал. Мотнул головой и скачками понесся дальше.

Беса обтерла ладонью рот.

Мехра выступила из тумана. Ее саван висел грязными лоскутами, пропитанный влагой столь же сильно, как и рубаха Бесы. Косы лежали на плечах мертвыми гадюками. Лицо было бледно и костисто, кровавые губы сжаты, а единственный громадный глаз мерцал и переливался жидким золотом.

Беса никогда не видела богиню столь близко и теперь, глядя на шевеление червей в складках ее савана, понимала, что не хотела бы видеть.

Даньша показался у ограды внезапно, будто туман отхаркал его, как непереваренную пищу. Он сильно хромал и то и дело оглядывался назад – Мехра догоняла его громадными шагами, напролом сквозь подлесок и кусты. Беса видела, как козлиные ноги богини с чавканьем поднимаются в воздух, оставляя в земле круглые ямки. Свалявшаяся шерсть блестела свежей грязью и кровью.

В несколько прыжков Беса преодолела путь до ограды, подхватила Даньшу под костлявую руку.

– Брось, уходи сама, – простонал он. – Не спасешься.

– Спасу, – твердо ответила Беса и, стянув с головы ленту, обернулась к Мехре: – Подарок тебе! – крикнула во всю мощь легких. – Что найдешь – твое!

И бросила ленту вверх.

Серп еще в воздухе рассек ее надвое, но ни одна часть не упала – две гигантские ладони вынырнули из тумана, сжали подарок в кулак. Третью руку, с серпом, Мехра завела назад – Беса этого уже не видела. Придерживая Даньшу под локоть, тащила его по грязи. Землю потряс удар, и Беса не удержалась, расшибла колени, но сейчас же собрала силы и поднялась – до самоходки оставалась с десяток саженей.

– Что она делает? – прохрипел запыхавшийся Даньша. Подволакивая ногу, он успел оглядываться назад и теперь приоткрыл рот, смаргивая влагу белесыми ресницами.

Пять саженей.

Вот уже виден суетящийся над мертвяком Хорс. Дрожа от нетерпения, он вспарывал брюшину и шарил, шарил щупом, выцеживая драгоценную людову соль.

Две.

– Помогите же! Хорс!

Лекарь будто очнулся. Засуетился, спрыгнул с самоходки, помогая затащить Даньшу, и Беса, повалившись на сиденье, толкнула Жереха в спину:

– Уезжаем! Живей!

Только когда самоходка запыхтела трубою, набирая обороты, Беса позволила себе обернуться. Космы тумана едва скрадывали гигантскую фигуру: ползая по грязи, она собирала что-то в четыре руки.

– Что она делает? – переспросил Даньша.

– Собирает пуговицы, – устало ответила Беса. – Тятка говорил, первейшее средство против нави, а уж если навья баба – не успокоится, пока все не пересчитает да не перемеряет.

Она надрывно рассмеялась, но сейчас же умолкла, встретившись со взглядом Хорса. Его зеленоватое в рассветных сумерках, точно мертвое лицо казалось сейчас неуместно пустым и беззаботным.

Глава 9. Дурные помыслы

Усталость навалилась – не вздохнуть, а все равно, когда с самоходки сошел Даньша и поковылял к избе, Беса принялась собирать сундучок.

– Идти-то тебе некуда, – заметил Хорс.

– Найду, – уперлась она. – Обратно в Усладный Дом вернусь, а то и на станцию, коли понадобится.

– Почему так?

Беса отвернулась и не ответила. Голова совсем отяжелела, в глазах плясали мушки, и она не хотела встречаться с лекарем взглядом.

– Напрасно, сударыня, – Хорс мягко взял ее запястье. Беса руку выпростала. – Даньша бывалый, не пропал бы. Уж из скольких передряг с ним выпутывались!

– И каждый раз товарища на погибель бросал?

Взгляды пересеклись, и Беса едва не вздрогнула.

Черные очи Хорса пылали, точно крохотные факелы. От гнева или чего-то иного? Она отступила, но не сдалась:

– И ради чего? Людовой соли? Так ее можно у любого гробовщика просто так сторговать!

– Не все таким выглядит, каким кажется. Соль-то сторговать можно, а вот тело не всегда возможно выкупить.

– Тело-то вам пошто? – удивилась Беса.

– Проверить надобно.

– Что же?

– Поедем – покажу, – ответил Хорс.

Беса мялась. Неверие боролось с усталостью, усталость – с надеждой. Про гаддашевых лекарей слыхала она всякие небылицы: будто не только раны вмиг залечивают, но и отрубленные конечности приживляют, а то из Нави возвращают. Что из того правда, что придумки – сказать не бралась, а прямо спросить боязно, и без того язык, что помело. Матушка говорила, с таким языком ее, глупую, и замуж никто не возьмет.

– Напрасно страшитесь, – продолжил Хорс. – Работу вам предложу. Очень уж впечатлило, как вы, сударыня, ловко саму Мехру обвели.

– Это каждый гробовщик ведает, – буркнула Беса, но неприкрытая лесть Хорса оказалась ей приятной.

Бесу хвалили не часто: дома она выполняла должную работу и не просила за нее награды, и то ведь, чего сложного, чтобы узоры на колоде вырезать или из избы сор вымести? В гимназии тоже не слыла лучшей ученицей, и хоть старалась прилежно, и уроки давались легко, а за домашними делами времени на учебу все меньше оставалось, особенно, когда тятка помер.

– Жалованьем не обижу, – пообещал лекарь. – Будет у вас и чистая постель, и хороший обед – полный пансион. Наскучит – держать не стану. Только попрошу двум правилам следовать: при постороннем люде рот на замке держать, да в подвалы не ходить, пока я там работаю. Ну, по рукам?

Беса подумала, вздохнула, да и пожала протянутую руку. Кожа у лекаря оказалась горячей и сухой, от того рукопожатия по телу мураши побежали.

Дом выступил из утреннего багрянца, будто пряничная игрушка. Был он в два этажа, с балкончиками и цветными окнами. По стенам вился плющ. Каким бы грязным делом ни занимался Хорс, он, явно, не бедствовал.

– Эй, Хват! – с порога крикнул лекарь.

Из дверного проема показался огневой шарик. Поплыл Бесе навстречу, закрутился, будто в омуте – а за ним никого. Беса вылупила глаза.

– Гостью нашу не пугай, – строго сказал Хорс. – Принимай поклажу, да отнеси в опытную!

Шарик скользнул над плечом Бесы, закачался над самоходкой, после невидимая сила вздернула вверх добытое тело и понесло по воздуху, будто на вытянутых руках. Беса разинула рот, да так и осталась стоять, пока развевающийся саван не скрылся на лестнице.

– Нравится диво? – только теперь Беса заметила, что лекарь с интересом за ней наблюдает.

– Нравится, – призналась. – Неужто оморочня приручил?

– Оморочень и есть. Поймал на штеттынских болотах, посадил в банку да привез в дом, теперь мне слуга. В нашем деле ведь как? Чем невидимее – тем лучше, расспросов меньше и дела быстрей спорятся. Да вы и сами убедились.

– Они ж баламуты!

– А я разве сам не баламут?

В глазах у лекаря отраженные огоньки, точно искры, и улыбка под усишками лукавая. Беса сплюнула про себя: с таким, и верно, надо ухо востро держать и дружбу водить осторожно, иначе не ровен час – забаламутит.

Огневой шарик вернулся, тронул невидимой лапкой сундучок.

– Ну, теперь отдыхай, – сказал Хорс. – В горницу тебя Хват проводит.

Было боязно отпускать сундучок, а ну, как упадет и расколется? Ни рук, ни лап у Хвата не видать, чем держит? Но сундучок поплыл по воздуху так же ровно, как до этого саван. За огневым шариком, как за путеводным клубочком, пошла Беса.

Лесенки тут скрипучие, веселые – не то, что в старой избе Стрижей. На деревянных столбиках сидели горлицы. Стены в горницах разукрашены рябинными гроздьями, цветами да райскими птицами. Поверху – позолота. И в спаленке, куда Хват привел гостью, тоже все в птицах да цветах.

Сундучок опустился возле постели, и Беса оглянулась.

– Мм… Как к тебе обращаться? Хват, ты здесь еще?

Огневой шарик остановился у двери и мигнул один раз.

– Говорить умеешь?

Огонек мигнул дважды.

– Значит, нет, – поняла Беса. – А что, с барином Яковым Радиславовичем тут кто еще живет?

Снова два раза мигнул.

– Значит, и хозяйки нет, – подытожила Беса.

В большом и красивом доме, похожим на пряничный, должно сразу чувствоваться присутствие жены. У Гордея Стрижа была – Беса помнила, что при каждом ее возвращении с ярмарки угрюмая изба будто расцветала. Маменька приносила запахи молока и тепла, и руки ее тоже пахли теплым молоком, а еще травами, которые она срезала в мехрову ночь на молодой месяц. У барина тем более должна быть хозяйка, встречающая гостей и учтиво вопрошающая, как доехали, и как погода, и не желаете ли травяного отвара, и нужно ли принести вторые подушки. От нее много мелких следов: свежие цветы в вазонах, аромат розовой воды, перестук каблучков, следы пудры на зеркале – многое из того, что вдыхает в жилище душу.

Лекарский дом был чист, тих и неподвижен – кукольный домик в витрине.

– Как же барину без жены, – рассудительно сказала Беса. – Неправильно это. Чем он тут один занимается?

Шарик молчал: не умел отвечать на вопросы, на которые нельзя было мигнуть «да» или «нет».

– Книги-то у вас есть? – поинтересовалась Беса.

Мигнул единожды.

– Принесешь?

Снова мигнул один раз.

Дверь открылась и снова захлопнулась, шарик пропал. Беса со вздохом опустилась на кровать.

Дома она много читала, особенно зимой, когда за окошком гуляла метелица, а маменька пела братцу колыбельную, и деревянные коклюшки постукивали, вторя негромкой маменькиной песне. Вполсилы горели свечи. От печи поднимался жар, и не было дела до непогоды, до мертвяков снаружи, до Темной Мехры над могильниками – пусть она мчится сквозь вьюгу в костяной повозке, запряженной воронами, – здесь, в гнезде Стрижей, под защитой охранного круга можно переждать любую непогоду и тьму.

Беса затосковала и легла ничком на постель. Слезы полились сами собой, горячие и злые. Пусть она виновата, что брала людову соль без позволения, пусть маменька по глупости утаила ее в почившем Гордее – но в чем виновен Младко? Хруст погремушки под сапогом до сих пор стоял в ушах.

В приоткрытую дверь скользнул ветерок. Огневой шарик облетел вкруг головы Бесы и положил на стол красивую книгу.

«Двенад-цать подви-гов Ге-ра-кла…» – попробовала прочесть Беса вслух и закашлялась. Горло все еще щекотали слезы, да и имя на обложке оказалось непривычным, оттого смешным, но все же вежливо поблагодарила: – Спасибо, Хват.

За чтением незаметно подкралась дрема. Укрыла пуховым одеялом, погладила по волосам ласковой маменькиной ладонью, да и принялась напевать колыбельные – с усталости Бесе спалось сладко, и сны ей не снились.

Проснулась от колокольчика. Протерла глаза, вспоминая, где находится, приподнялась на локте. За плотно закрытыми ставнями, верно, уже наступил день. В тусклом свете кружились пылинки. Беса опустила босые ноги на пол и встала, ежась от сквозняка и досадуя, что не узнала у Хвата про уборную.

Ступала по лестнице неуверенно, одной рукой придерживая юбки, другой теребя завязки рубахи. Чисто в доме, торжественно, пусто. Только внизу слышался неясный гул.

Внизу, однако же, никого. Беса переступила с ноги на ногу, негромко позвала:

– Эй, Хват!

Не была уверена, что оморочень явится, но над плечом откуда ни бывало всплыл огневой шарик.

– Напугал! – отступила Беса. – Следил за мной?

Огонек разово мигнул.

– Гости у лекаря, что ли?

Беса вытянула шею, насквозь просматривая овальную залу, один край которой оканчивался лестницей, с которой только что сошла Беса, другой терялся в густой тени. Показалось, или что-то стеклянно звякнуло в дальней нише?

Огневой шарик трижды покачался перед лицом. Беса махнула рукой:

– Я мешать не стану. Мне по надобности…

Огонек метнулся вбок. Беса пошла следом, по пути оглядываясь через плечо и прислушиваясь к приглушенному гулу, звяканью и тонким, на грани слышимости свисткам, будто сквозь металлическую трубочку пускали пар.

Что-то происходило в доме, она знала это совершенно точно. Волоски на шее поднимались, будто во время грозы. Беса облизала губы.

– Уж не там ли опытная, куда барин мне запретил захаживать? – вслух спросила она.

Огонек утвердительно замигал и описал несколько кругов у лица Бесы, будто предупреждая: Не ходи!

Она тряхнула головой и зашла в уборную, плотно прикрыв за собой дверь.

Да ей и дела нет до грязных тайн лекаря. Первое время, так и быть, она будет помогать доставать ему людову соль, как помогала тятке – неважно, до погребения или после. Но лучше, конечно, до. Бывало, тела вовсе не вскрывались, ежели на то было изволение родных, а платили хорошо. Тогда после погребения тятка дозором ходил по могильнику, выжидая, вернется ли мертвяк навием или на этот раз помилует Мехра.

Потом, скопив червонцев, Беса уедет – еще не знает, куда. Возможно, в Туровск, куда хотели отправить Младко. Там выучится на книжника, будет переписывать толстые тома, а помимо прочего станет вырезать по дереву – в этом Беса была мастер.

Она долго стояла под холодной водой, очищая голову от дурных воспоминаний. Пригладила обеими ладонями кудри, переплела косу. После одернула рубаху и выглянула обратно в залу.

– Эй, Хват… – начала Беса, но умолкла, не увидев рядом огонька. Зато увидела грузную фигуру в белой хламиде – та стояла в дальнем конце, в тени, и сквозь неопрятные патлы волос нельзя было разглядеть лица.

– Здравия вам! – на всякий случай вежливо поприветствовала Беса.

Фигура качнулась и вдруг, вытянув костлявые руки, бросилась навстречу.

С визгом Беса отпрыгнула к стене. Люден проковылял мимо – теперь стало ясно, что это старуха, – и походка оказалась вихляющей, неуверенной. Босые пятки деревянно стукали о пол. Схватив скрюченными пальцами воздух, старуха остановилась и повернулась всем туловищем. Из спутанных волос блеснули бельма глаз.

– Кто вы, бабушка? – растерянно произнесла Беса. – Что вам нужно?

Старуха с шумом втянула воздух. Что-то белесое выпало из ноздри и запуталось в волосах – с отвращением Беса поняла, что это червь, и в груди захолодело.

Да это же мертвячка!

Старуха сгорбилась и зашагала к Бесе. Вытянутые руки дрожали от нетерпения, губы издавали сосущий звук, будто мертвячка желала не просто поймать Бесу, но выпить из нее всю жизнь. Только сейчас не было под рукой ни пуговиц, ни путеводного зеркальца, ни лент – нечем спастись.

Беса вильнула в сторону, пропуская старуху мимо. Куда дальше? По лестнице вверх или лучше через залу, к дубовым дверям? Только хватит ли сил отпереть тяжелый засов?

Беса решила, что хватит. Только бы задержать мертвяка.

Решение пришло мгновенно: подавшись следом, обеими руками дернула за развевающийся саван старухи. Та споткнулась, колено стукнулось о колено. Не удержавшись, мертвячка повалилась плашмя и заскребла костяными пальцами по доскам.

Осенив себя охранным кругом, Беса бросилась к дверям. Засов, как и боялась, не поддавался, а только надсадно скрежетал в пазах. Пыхтя, Беса дергала и дергала его, спиной почти ощущая смрадное дыхание старухи. Вот, слегка поддался.

На плечо легла холодная рука.

Испустив оглушительный визг, Беса ударила кулаком воздух. Над головой закружился, замигал огонек, то опускаясь ниже, то поднимаясь едва ли не к потолку.

– Не трудитесь, сударыня!

Звонкий голос Хорса казался неуместно веселым. Дикими глазами Беса глядела, как лекарь подошел к отчего-то остановившейся старухе, склонился над ее плечом, заведя руки куда-то под саван, а потом мертвячка задрожала всем телом и рухнула оземь.

– Вот и все. И незачем так кричать.

Достав батистовый платок, Хорс тщательно вытер руки.

– Недурственный вышел показ, – заметил он. – Четвертинку лишки раствора хватил, а проворства вдвое увеличилось. Простите, сударыня, что вас вмешать пришлось.

– Это что? Та самая старуха? С могильника? – спросила Беса, указав на тело дрожащим пальцем.

– Она самая, – подтвердил Хорс. – Мертвяк самоходный, управляемый. Вреда бы не нанесла, в этом будьте уверены, но поволноваться заставила. О том прощения прошу. Зато впредь наука будет, заглядывать в мою опытную может быть опасно.

– И не собиралась! – вспыхнула Беса. – Да и чем таким необычным может заниматься гаддашев лекарь?

– Не просто гаддашев лекарь, а лучший гаддашев лекарь! – веско ответил Хорс. – Разве вы еще не поняли? Я возвращаю мертвое к жизни.

Глава 10. Воскрешение

Китеж оделся в траур. Белые полотнища рвались на грозовом ветру, белые ленты обвивали башни и бешено вращающиеся флюгера, меж ставней набились белые цветы. Цветы и ленты обвивали постель княжича, и он лежал среди них высохший и хрупкий, точно кузнечик, но в смерти будто повзрослевший и строгий.

Не встретит травень с его первыми грозами, не увидит игрища дружинников на кресу, не подпалит соломенное чучело, не поцелует девушку, не поскачет на охоту с батюшкой князем – охотиться теперь будет в чертогах Сварга. Вон, несутся небесные кони, пар из ноздрей свивается в грозовые тучи, копыта высекают блиставицы. Торопится Сваржья дружина за Рогдаем, а здесь, на земле, остаются безутешные няньки и княгиня, распластавшаяся у постели.

– Не позволю резать сына! Пусть вернется хоть упыром! В последний раз обниму кровиночку!

Припадала ко лбу Рогдая, целовала впавшие щеки, у самой лицо – в кумачовых пятнах, глаза помутнели от слез. Нет такого горя, которое потягалось бы горечью с разорванным материнским сердцем, нет такого ливня, который сравнился бы по силе с потоком материнских слез.

Громовым раскатом проревела пушка. Ее голосу дробно вторили залпы из пищалей. Сварговы соколы-огнеборцы пришли проститься с княжичем, на рукавах кафтанов – белые ленты. Войско без княжича – что тело без головы, и ноги не пойдут, и руки оружие не удержат. Одряхлеет князь – кто вместо него править будет?

Вошел тысяцкий, опустился перед постелью на одно колено, протянул новенькую, в резных узорах, пищаль.

– На осьмнадцатилетие берег, – сказал, – да не успел. Веди небесное войско, Рогдай, славь род в Сваржьих чертогах, приглядывай за нами.

Коснулся губами холодной руки княжича, после поклонился княгине.

– Не успел вернуться сокол-князь, не увидел в последний раз своего соколика, – простонала она.

– Послали ему горькую весть с пустельгой, – ответил тысяцкий. – Даст Сварг, успеет к тризне.

– Уезжал за чудом исцеления, а вернется к могильному камню! Ох, лихо! – княгиня накрыла собой сына, точно загораживая его от неприветливого мира, который принес столько страданий.

Затрубили трубы. Засвистели, взрезая яров воздух, нагайки девиц-полуденниц. Вихрем мчалась младшая дружина через княжий двор – легкие, как соколицы, яростные, как блиставицы. Ветер взметал по их следу пыль да листья.

В отдалении послышались заполошные голоса.

– …не велено!

– …куда?!

– …стой, ерохвостка!

Загрохотали сапоги, захлопали двери. Поднырнув под скрещенными бердышами, в горницу ворвалась полуденница. Щеки пунцовые, глаза – блиставицы. Остриженные волосы с выкрашенным в кумач чубом перехвачены траурной лентой. Вбежала, юркнула к постели, да и припала горячими губами к бескровному рту княжича. Княгиня так и обмерла. Первым очнулся тысяцкий.

– Что творишь, бесстыжая?! На колесо захотела? – оттащил за руку от покойного.

Девка даже губы не обтерла, вскинула подбородок:

– Пусть на колесо! Зато теперь княжич целованный! Пред Сваргом мужчиной предстанет!

Княгиня прижала к запунцовевшему лицу ладони.

– Стража! – взревел тысяцкий. – Взять девку! В острог!

– Стой! – княгиня отмерла, ухватила за руку. – Не нужно стражу! – обернулась к девице. – Как зовут тебя?

– Ивица, светлая княгиня.

– Сватали мы Рогдаюшко, а поженить не успели. Права ты, Ивица-полуденница, не гоже отроку небесным войском повелевать. Пойдешь Рогдаю в невесты?

За спиной вздохнул тысяцкий, ахнула, не сдержавшись, нянька. Где оно видано, чтобы живая за мертвого шла? Княгиня ждала, пытливо вглядывалась в лицо полуденницы.

– Пойду, – смело ответила та.

Княгиня склонилась над сыном, сняла с его руки медный браслет.

– Во имя Сварга Тысячеглазого, в Прави и Нави храните верность друг другу, – надела браслет на тонкое запястье Ивицы, протянула ножницы. Девчонка не мешкала, одним махом остригла несколько крашеных прядей, бросила на грудь покойного.

– В Прави и Нави, – повторила вслух. – Клянусь.

Княгиня прикрыла глаза, взяла в обе ладони лицо девицы, поцеловала в лоб.

– Войдет теперь Рогдай в Сваржьи чертоги не отроком, но мужем. Благодарствую от сердца, Ивица-полуденница. Ступай же.

Поклонившись, девчонка направилась к дверям, но, уходя, нет-нет, да и оборачивалась через плечо, крутила дареный браслет.

– Теперь все, забирайте, – сказала княгиня, не размыкая век.

Прозвучали те слова сигналом, и вторил им громовой раскат снаружи. Катились черные, тяжелые тучи, тащили на своих горбах грозу.

Подхватил лекарь невесомое тело Рогдая, прижал, как дитя. Сколько боролся за него, сколько молил у Мехры – не вымолил. Нес бережно, раздевал, не тревожа, а после обмыл в розовой воде да вытер насухо. Лежал Рогдай на железном столе, но не чувствовал холода.

Людова соль зарождалась в печени, и взять ее – значит, высвободить вольную душу. Резать надлежало аккуратно, дабы рана вышла небольшой. Пусть и не видно будет под кафтаном, а все-равно материнское сердце болеть будет, будто это его резали, его потрошили, из него людову соль тянули.

У княжича ее немного, видать, по болезни не нажил. Зато белая да плотная, от тканей легко отходила, быстро застывала в подставленной колбе.

Лекарь вычистил ранку, обтер тряпицей, после зашил мелкими и аккуратными стежками. Ювелирная работа, последняя работа в его жизни не простит княгиня, что не излечил наследника, колесует сразу после тризны, поднесет Сваргу кубок, наполненный кровью. У лекаря самого сын подрастал, сиротой останется – ну да что теперь?

За окном ослепительно сверкнула блиставица, выбелила стены холодным светом, растеклась по мертвому лицу княжича. Следом, точно из пушки, ударил гром.

В тот же миг мертвый Рогдай открыл глаза.

– Ви… дел… свет, – произнес он глухо, едва ворочая окостенелым языком. – Терем… где спит Триглав… когда он пробу… дится… мир сломается.

Выронив иглу, лекарь в беспамятстве повалился навзничь, и не увидел, как снаружи над Китежем треснул небесный свод.

Глава 11. Лекарское искусство

– Мертвяк – он и есть мертвяк, – рассудительно сказала Беса, успокоившись и поразмыслив. Сидела у печи, прихлебывали из блюдца травяной отвар. – Ни разума у него, ни души. Только и желание, что свой желудок насытить.

– Ну, а если можно будет возвратить и разум, и душу? – предположил Хорс.

Он расхаживал по горнице, пощипывал ус – думал думку.

– Душа сразу Нави отходит, еще до того, как успеешь соль вынуть. Разве Мехра вернет?

– А мы и просить не станем. Сами заберем.

Беса недоверчиво глянула поверх блюдечка. По лицу Хорса не сказать, шутит ли? Вроде, барин образованный да взрослый, а придумки – как у баламошки.

– Что-то я у покойной разума не наблюдала, – заметила Беса.

– Так это обыкновенный шатун, – отмахнулся Хорс. – Убавишь соли или, наоборот, лишку вложишь – и можно как куклой управлять.

– Брешете!

С языка сорвалось, и Беса прикрыла ладонью рот. Но Хорс не обиделся.

– Уверять не стану, сударыня, сами видели. И то сказать, не всякий раз выходит, сложно не получить кровососа или шишимору. Но не то диво, что людова соль навьих чудовищ плодит. А то диво, что плодит она выборочно, а я не могу взять в толк – как. Вот если бы уметь у еще живого определить количество соли, да эту соль без вреда изъять…

– Невозможно ведь у живого, – испугалась Беса и осенила лоб охранным знаком. – Отступничество это! Боги накажут! В людовой соли ведь душа!

Хорс не ответил. Стоял у окна, покачиваясь с носка на пятку, раздумывал.

Беса поняла, что не знает, сколько Хорсу годин: не слишком старый и не слишком молодой, сам смазливый, руки холеные, волосы густые, без седины. Странный барин, чудной. Вроде, и тянет к нему, а рядом находиться – страшно. Да только поворачивать назад поздно, согласилась ведь на работу, а слово свое Беса держала.

– И сколько у вас шатунов в услужении? – спросила осторожно.

– Не так много, – с охотой ответил Хорс. – Может, с десяток наберется, а то и дюжина.

– Дюжина! – воскликнула потрясенная Беса.

С суеверным страхом по-новому взглянула на лекаря. Она одного упыра насилу заборола, от мертвячки едва спаслась – а если таких более десятка?

– Этак можно целую дружину собрать, – сказала она задумчиво. – Дать в руки копья, а лучше пищали, заковать в броню, да на самоходки…

Она замолчала, встретившись со взглядом лекаря. Подавшись вперед, тот глядел в ответ внимательно и жадно.

Потекли долгие, скучные дни на лекарской службе. Обязанностей у Бесы было, хоть отбавляй: Даньшу на могильник сопроводить, анчуток-пакостников извести, игошей отвадить, соль добыть так, чтобы на глаза надзирателям не попасться, мертвые тела разделать в угоду лекарской науке. Тогда только пускал Бесу в опытную, и она помогала взвешивать печень да сердце, записывала о состоянии и повреждениях в бесконечные буквицы, и Хорс, заглядывая через плечо, вздыхал иногда:

– Писать вас, сударыня, кто обучил? В слове «патология» четыре ошибки! А эти каракули вы и сами не разберете.

Беса краснела и отмалчивалась, но на разнос не обижалась. Сам Хорс писал на диво гладко и так же витиевато, как говорил. Рецепты отпускал – точно лубочные картины, буквы выходили игривые, с завитушками, и всем гостям улыбался, всем ручки пожимал, а гости захаживали разные.

Были женщины в дорогих мехах, с напудренными заплаканными лицами, которых Хорс деликатно уводил в свою опытную и там звенел да лязгал железками, а Хват носил ему горячую воду да полотенца. Выводили женщин под ручки, бывало, сразу вызывали самоходку, и Беса тайно ревновала, хотя, если бы ее кто-то спросил об этом, никогда не призналась бы. Еще не хватало – мехровой дочери к гаддашеву барину ревновать! Узнали бы в Поворове – засмеяли.

Были господа в котелках, с золотыми цепочками, в перстнях и орденах – с ними Хорс вел себя уверенно, а плату брал сразу. Уходя, господа раскланивались почтительно, рассыпались в благодарностях. Вообще же, о чужих тайнах Хорс не распространялся.

– У каждого люда есть право на неприкосновенность частной жизни, – витиевато выражался лекарь, отдавая невидимке-оморочню окровавленные перчатки и полоща руки в теплой мыльной воде. – И то не моя печаль, отчего у клиента беда случилась, а моя печаль, как лекаря, чтобы здоровье вернуть, жизненную радость да удовольствие во славу Матери Гаддаш.

На излете яры среди ночи разбудил Хват, стянул одеяло, кружился, звал из горницы. Беса уже знала: дело срочное, скоро оделась, обулась, сбежала по лестнице вниз. В опытной горели все лампы, и Хорс, завязывая кожаный фартук, казался собранным.

– Готовьте эфир, сударыня, – сказал с порога. – Операция сложная и срочная.

На столе кричала женщина. По размалеванному лицу ясно – усладой промышляла.

– Помру, Яков Радиславович! – ревела между схватками. – Ох, недолго мне…

– Почему раньше не обратилась? – вздохнул Хорс. – Молчи уж теперь, не помрешь.

– А ребенок… ребеночек-то мой!

– Сладим, даст Гаддаш.

По лицу роженицы растекались багровые пятна. Тугой живот обнажен, и ниже – ничего. Беса смущенно отвела взгляд и принялась качать насос, наполняя маску эфиром. Дивилась: газ бесцветный, пахнет приятно, а от него спать хочется и не чувствуешь ничего, потому что из дыхания Гаддаш получен и, когда спишь, будто в ее мягкие объятия падаешь. Так Хорс рассказывал.

– Иглы готовьте, – велел тем временем лекарь. – Антибиотик внутривенно.

Беса бросилась исполнять. Знала уже, что готовят зелье из обычной зеленой плесени. Добавлял ее в специально подготовленную питательную среду, разливал по бутылочкам и давал настояться, после чего отжимал жидкость и так получал то, что называл странным словом «пенициллин». Ведала Беса, другие лекари лягушачьей слизью да тиной болящих мазали, а тут – Гаддашева наука.

– Уснула? – спросил Хорс. Держал руки на весу, от них резко пахло брагой – обрабатывал кожу, чтобы не занести грязь. Беса дивилась, в Поворове повитухи только водой споласкивались, вот бы подивились.

– Спит, – уверила Беса, умело замерив частоту дыхания и сердечных сокращений у роженицы. – Не разродится, барин! Может, не мучить? На все воля Мехры!

– Молчите! – прикрикнул Хорс. – Тут воля моя будет.

Беса разинула рот, но смолчала. Крут лекарь, боги не указ – делать будет, что считает надобным, и не Бесе его отговаривать. Хотела посмотреть, но все-таки отвернулась, когда лекарь делал разрез от пупка. Руки ходили слаженно, умело – не резал, а рисовал. Беса только успевала подавать марлю да зажимы, у самой руки тряслись и окровавились, запах въелся в кожу.

– Держите крепче, – велел Хорс, – сейчас плод доставать будем.

Раздвинул мышцы, убрал в сторону мочевой пузырь. Беса дышала через рот, в глазах плавали разноцветные пятна. Слышала она, как при родах помирали, если ребенка не достать, но ни разу не видела, чтобы через живот вытаскивали. Помрет роженица – так на то воля богов, тем более, никто не станет плакать о распутной. А Хорс жалел их, осматривал по женской части, теперь вот – две жизни спасает.

Поняла, что слишком долго глядела в красивое лицо лекаря, зарделась. Не заметит, а все равно стыдно.

Как вскрывает плодный пузырь, все-таки глянула. Поднесла нож, чтобы перерезать пуповину, после приняла ребенка. Мальчик крупный, сморщенный, и носик пуговкой. Беса насухо вытерла его пеленкой, положила под теплый огневой шар.

– Не кричит? – глянул Хорс. Отвлекаться ему некогда, в руках – игла да нить, споро зашивал брюшную стенку. – Нужно проверить, есть ли во рту слизь.

Страшно было размыкать крохотные губы, а надо. Видя ее растерянность, Хорс передал иголку, а сам метнулся к младенцу:

– Заканчивайте шов!

Беса закусила губу – как шить? Девичьему мастерству маменька не шибко учила, но Беса одним глазом подсматривала да пробовала саваны латать, когда прорехи случались. Одно дело прорехи – другое живая плоть.

– Мутит? – послышался далекий голос Хорса. – Воды дать?

Беса тряхнула головой, задышала ртом, стараясь не думать о ране. Это просто прореха в саване, которую нужно зашить. Не велико диво, девчонки с малолетства это умеют, барин и то смог, так нешто Беса не сможет? Всего пара стежков осталось.

– Помоги, Мать Гаддаш! – стиснув зубы, вонзила иглу. В ту же минуту за спиной надрывно запищал младенец.

– Живой! – радостно вскричал Хорс. – Ну, готово?

– Готово! – выдохнула Беса, затягивая узелок.

Руки тряслись, сердце отчаянно подпрыгивало, а переводила взгляд то на роженицу, то на младенчика – и голова от счастья плыла. Вот, значит, каково жизнь дарить! Сладко, будто меда наешься, и по коже мурашки. Потому, должно быть, гаддашевы лекари всегда улыбчивы – не чета поворовским.

– Как пробудится – скажи, пусть лежит да сил набирается, ничего тяжелого не поднимает, и ко мне на осмотр, – велел Хорс, жмурясь, как налакавшийся сметаны кот. Беса послушно кивала, щекоча мальчику подбородок. Вырастет – богатырем будет. Принесет еще Матери Гаддаш хвалу во славу лекаря Якова Радиславовича.

Нянчила младенчика, пока оморочень Хват не подоспел, начал хлопотать над бабой. От гаддашева дыхания-эфира тяжко просыпалась, да это теперь не ее забота. Может, встретятся снова, если придется еще побывать в Усладном Доме, может, и нет.

– Хорошо справились, сударыня, – вывел из раздумий Хорс, стягивая перчатки и бросая на железный лоток, – не зря взял в помощницы. Устали? Вот, испейте отвара, сразу голова прояснится.

Беса с благодарностью приняла кружку из жарких лекарских рук. Холеные пальцы Хорса тронули девичье запястье, на миг задержались. Беса подняла лицо.

Ух, какой у барина обжигающий взгляд! Глаза темные, омутные, в глубине так огневые вихри и кружатся, так и затягивают, задержишь взгляд – пропадешь.

– Гляжу, умело с младенчиком управились, – заметил Хорс, аккуратно складывая фартук.

– Я матушке сызмальства подсобляла, Младку тетешкала, – Беса отпила отвара. – Горячо!

– А вы подуйте.

Беса послушалась, после полюбопытствовала:

– А у вас, Яков Радиславович, детки есть?

– Не обзавелся еще.

– Нешто и невест не было?

– Сватались, – невозмутимо ответил Хорс. – Да разве такого закоренелого холостяка, как я, исправишь? Вот, сколько себя помню, люду помогаю, а своих и не осталось никого.

– Совсем, как у меня, – Беса посмурнела, держа обеими ладонями кружку с отваром. – Страшно одной-то оставаться…

– Страшно, – эхом повторил Хорс. – Чем дальше – тем страшнее, сударыня. Оттого мне радостно, что отныне вы у меня объявились. Видно, для того нас старшие боги и познакомили. Познакомили – а имени вашего до сих пор не знаю. Все-таки расскажете, как батюшка с рождения величал, хм?

– Василисой назвали, – призналась Беса, смущенно улыбаясь и прокручивая в голове теплое «…мне радостно, что вы у меня объявились…».

– Имя-то красивое, – задумчиво сказал Хорс. – И вовсе напрасно его прячете. Ну, полегче вам теперь? Со временем к ранам привыкаешь. Вы ведь сами покойных в Навь собирали.

– То мертвые. А эти – живые.

– Жизнь богом дана, – возразил Хорс. – Каждому люду и каждой твари. По моим силам и разумению надлежит ее беречь и продлевать лета.

– Это кто дал? Сварг? – не поняла Беса.

– Пусть Сварг.

– А если Мехра призовет в Навь? Бывает ведь так.

– Не бывает, чтобы спасти нельзя было, – отрезал Хорс. – Каждый достоин спасения и жизни, сударыня, и более попрошу со мной об этом не спорить. Отдохните лучше, завтра будет новый день и новые заботы.

Беса прикусила язык. Хорошо, ни надзиратели, ни волхвы не слышат, дурные это думки, вредные, не угодные богам. Бесе бы тоже об этом не думать, а все-таки мыслишка поселилась. Отняла бы маменьку и Младку у Нави, коли такая возможность случилась бы? Знала, что отняла. Даже если против божественной воли идти пришлось.

– А все-таки, – медленно сказала она от двери, – я давно хотела вам сказать… мне тоже радостно, Яков Радиславович, что я теперь не одна, а с вами.

Зарделась и бросилась вон. А сердце колотилось, точно пойманная птичка.

Глава 12. Преступные дела

Настал травень с его ревущими грозами, с цветеньем садов и мавкиными песнями. Собирались зеленоволосые в запрудах да под мостками, аукались, качались на серебряных цепях. Месяц-ладья опустился ниже, рожками поддевал червенские купола, щекотал брюшки дремлющим на крышах котам. От речки-Гузицы тянуло сладкой осокой, и Даньша ловил огромных, в локоть длиной, карпов. Их подавали на стол с фасолью и кислым соком. Жаль, Хорс на ужинах не присутствовал вовсе. Ночи пропадал в опытном подвале, оттого у Бесы было тяжко на сердце. Хоть одним глазком, а хотелось поглядеть, как он снова мертвых поднимает, но о запрете помнила.

После помощи роженице прониклась к лекарю почтением. Сложная работа, нужная, куда нужнее, нежели мертвяков Мехре скармливать. Ходила по пятам за Хорсом, в рот заглядывала, каждому слову внимала, а слова он говорил странные.

Ишь, удумал! Одно дело ходячих мертвяков делать, мало ли их из Нави лезет? Другое – у живого соль забирать. Это уже не баламошные придумки, а преступное зломыслие. Услышат волхвы – колесуют.

Пару раз ездила в Усладный Дом вместе с лекарем, лечили безносых, болящих стыдной болезнью – в том снова помогла зеленая плесень, столь любимая Хорсом. Встретила прежнюю роженицу с младенчиком. Порозовел он, выправился, сосал титьку с удовольствием, а увидев Бесу – залопотал что-то, засучил ручонками.

– Яковом назову, – с придыханием поделилась баба, утирая сыну молочные слюнки. – В честь светлого нашего барина!

Хорс только ухмылялся в усы:

– Не думал, что ребенка оставит. Распутницы часто детей бросают, а тут – погляди. Не пропали даром, значит, мои уроки.

После ездили в ночлежку вырезать бездомному воспаленный пузырь. Хорс велел Бесе ждать на улице.

– Не ровен час, лепру подхватишь.

– А вы как же? – всполошилась Беса. – У вас и рана, поди, волколдлаком оставленная, не зажила еще.

Лепра – болячка приставучая, Мехрой благословленная. После нее только гнить заживо, да еще живым в Навь отправляться. С такими не каждый лекарь согласится работать.

– Меня Гаддаш защитит, – уверенно отвечал Хорс. – Взгляните сами, сударыня, уже и нет ничего.

И показывал десницу. Беса дивилась, насколько кожа у лекаря гладкая, ни морщинки на ней нет, ногти аккуратные, в руках будто силы и нет, а тронешь – под камзолом мускулы точно литые.

Беса изнывала от любопытства и, улучив момент, однажды решилась спросить у Даньши.

– Хорс-то? – парень почесал пегий затылок и сызнова закинул удочку в Гузицу. – Да что рассказывать. Приехал откуда-то, поговаривают, чуть ли не из самого Китежа, а может быть, из-за Беловодья. Имя у него похоже на наше, а вроде и чужое. По первости куролесил, много своевольничал, тогда и разругался с Аптекарским приказом. Потом притих. Платит хорошо, не обижает – и ладно. Многие его в Червене знают, и кто знает, тот с ним не ссорится, хотя Аптекарские по сию пору на него зуб точат.

– За что же? – заинтересовалась Беса.

– Так он лекарством занимается, а в Аптекарскую казну десятину не платит! – засмеялся Даньша. – А приезжают к Хорсу, бывало, из разных концов Тмуторокани, от Стрыгани до Ордынска. Иные и к себе зазывают. Только не всегда соглашается.

Беса подумала: а по каким делам он был в Поворове? И не из-за него ли подручные Сыпа поквитались с ее семьей? Но следом за страшными мыслями приходили страшные воспоминания, и она принялась выстругивать из деревяшки птицу.

– Красивые же у тебя игрушки выходят, – сказал Даньша, а Беса зарделась от похвалы.

– Тятка научил, – призналась. – Когда не пил, то всяко со мной занимался, сам игрушки стругал, и меня выучил. Знаешь, какие я домовины в Поворове делала? У! Сама Мехра любовалась!

– Не боишься, что зло на тебя затаила? – полюбопытствовал Даньша.

Беса мотнула головой.

– Не, я ведь ей ленты да пуговицы подарила, а в последний раз, помнишь, яблоньку у ворот посадила. Будет теперь тропинка белым цветом устлана, белый да черный Мехра любит. А что Гаддаш жертвуете?

– По-разному случается. Когда чарку медовухи подносим, когда обрезки ногтей.

– Ногтей?!

– Угу, – щербато улыбнулся Даньша. – Гнездо у Гаддаш из ногтей, человечьих зубов и слюны. Каждую яру обновляет, чтобы отложить яйца.

– А кто из яиц получается?

– Жабы да пчелы. Жабы дождь созывают, пчелы Сваржье око несут. Видела, как по золотым лучам из-за края земного светило встает? То пчелы тропинки прокладывают, чтобы Сваржьему оку легче было на небесный шатер забираться. А из жабьей желчи и из красных грибов у нас знаешь, какую брагу варят? Кто пробовал, говорил, сразу трех богов видел.

Оба покатились со смеху. Из-под мостков на веселье вынырнула любопытная зеленая голова, повела выпуклыми бельмами, плеснула перепончатыми ладошками и скрылась.

– В прошлый травень Бранко, сосед мой, мавку за хвост поймал, – поделился Даньша.

– Они ведь юркие! Как сумел?

– Да Гаддаш знает! Может, и сбрехнул. Но говорил, что не скользкая вовсе, а будто даже теплая и гладкая. Продержал ее в сарае ночь, а как Сваржье око взошло, стала она пищать да проситься обратно в Гузицу. Печет, мол, оком, высохнет да расползется жижей. Бранко ее пожалел да обратно в речку бросил. С тех пор плавает точно ерш, любую речку переплывет, даже самую буйную. Заговоренный. Я бы тоже заговор хотел. Только не на воду, а на огонь.

– Зачем это? – полюбопытствовала Беса.

– А никому не расскажешь?

– Не.

Даньша придвинулся, заглядывая в глаза, и тихо проговорил:

– Хочу в дружину податься. Лучше к князю, а там, как повезет.

– Как в дружину? – удивилась Беса. – А кожевенное дело?

– Брошу, – уверенно ответил Даньша. – Я уже со страдницы решил Сваргу жертвовать.

– А разве волхвы разрешат?

– Я и спрашивать не стану. В следующую кресу сбегу в Китеж-град, и будь, что будет.

Замолчали. Беса продолжила вырезать птице хвост, а Даньша, кажется, пожалел, что открылся. Пыхтел, дергал удилище, поругивался под нос.

– Зацепилось, что ли. А ну-ка!

Привстал, потянул леску, и та – дзень! – да и оборвалась посередине. Даньша повалился на пятки, а по воде только круги пошли. Беса расхохоталась.

– Мавки шалят, будь не ладны! – с досадой плюнул Даньша, погрозил воде кулаком. – Ух, я тебе! Тоже за хвост поймаю, в сарай посажу и не выпущу!

– Подохнет ведь, – пожалела Беса.

– Расплодились, шагу ни ступить, – досадовал Даньша. Поднялся, потирая ушибленный зад. – Хорс говорил, раньше такой пакости не было. Мол, случилось что-то, в люде червоточина завелась, а от той червоточины полезли чуда да навьи.

– Он-то откуда знает?

– Он много чего знает. Про богов, про небесный шатер, про хрустальный терем, где спит бог над богами, и если его разбудить – мир покачнется и треснет.

– Смотри, как бы у тебя от этаких россказней голова не треснула, – усмехнулась Беса. – Хорс, поди, жабьей браги в Усладном Дому напьется, а потом сочиняет.

– Кто напьется?! – рассердился Даньша. – Не было такого!

– А то он перед тобой отчитывается!

– Ну, погоди! – Даньша толкнул Бесу в спину, и та с хохотом кувыркнулась в теплую, подогретую за день воду.

– Давай сюда! – крикнула. – Водичка – ух! Или мавок боишься?

– Да ну тебя! Плавай, зубоскала! – расстроенно махнул рукой Даньша, подхватил обломок удилища и побрел прочь.

– Эх, вы, Гаддашевы баламошки, – вздохнула Беса, упала на спину, раскинув руки, и долго смотрела в темнеющее небо, усыпанное еще тусклыми звездными оспинами и окаймленное по краю полупрозрачной закатной лентой. Думала: напрасно Даньша с Хорсом знается, нахватался от него своеволия, родовое призвание собрался ломать, а это опасно и богам не надобно. Если каждый будет судьбу, записанную в Сваржьих чертогах, на какую захочет менять – разве порядок в Тмуторокани будет?

Перевернулась на живот, хлопнула по темечку подплывшей слишком близко любопытной мавки.

– Брысь! Навье семя.

Мавка булькнула и ушла на дно. Не опасные они, только надоедливые.

Широкими взмахами рассекая воду, Беса проплыла вдоль берега.

Червен уже зажег огневые шары.

Где-то бренчали гусли.

Где-то раздавались веселые голоса.

Червен гулял-веселился, чем ближе к полуночи – тем более распаляясь.

Беса выбралась на камни, выжимая мокрую рубаху.

– Красавица, пошто одна гуляешь? Может, помощь какая требуется?

Компания веселых студентов зубоскалила, оглядывая девушку бесстыдными взглядами.

– Не требуется, благодарю покорно.

Беса юркнула в сарафан, краснея от стыда и коря себя за легкомыслие. И как только додумалась при честном народе почти голышом в речку лезть? Видела бы маменька – давно бы за косу оттаскала.

– Ежели пожелаете, можем и медовухой угостить! – не унимался самый рослый.

Видом походил на Утеша – те же завитые кудри, тот же наглый взгляд.

Подобрав подол сарафана, Беса спешно зашагала прочь. Студенты не отставали.

– Хороша птица!

– Жаль, не наша.

– А я бы поймал в силок. Может, и посватался бы.

– У тебя таких сосватанных уже с дюжину наберется!

Парни загоготали, и сердце Бесы тревожно заколотилось.

Да где же лекарский терем? Или свернула не туда?

Зазевалась – и влетела в чьи-то подставленные руки.

– Пусти! – заверещала, ткнула кулачком в обтянутую атласом грудь.

– Да что же вы, сударыня, не признали?

Беса заморгала, щурясь на возникший перед ней силуэт. Черный сюртук сливался с тенями, оттого белая рубаха и алый шейный платок отчетливо выделялись в огневом дрожащем свете.

– А это кто с вами, извольте полюбопытствовать? – Хорс сощурил глаза, и идущие по пятам студенты замялись.

– Мы только проводить хотели. Не серчай, дядя.

– Не стану, – пообещал Хорс, – если уберетесь прямо сейчас. Счет начинать или сами догадаетесь?

Из-под полы холодно сверкнуло дуло самострела. Студентов как ветром сдуло.

– Обидели вас?

Беса мотнула головой.

– Испугали только.

– А вы чем думали, сударыня, когда в подобном виде посреди Червена расхаживали?

Хорс смерил Бесу оценивающим взглядом, и та раскраснелась. Мокрая рубаха облепила девичьи прелести, сарафан не спасал – все на виду, как есть усладница.

– Привыкайте, – бросил Хорс, пряча самострел, – это не ваша захудалая деревня, где на версту один петух, на две – коровьи кучи, а расхаживать можно, в чем мать родила, никому и дела до того не будет. Тут я за вас в ответе.

– Следили, значит, – буркнула Беса, стыдясь поднимать взгляд, чтобы не встретиться снова с осуждающим взглядом лекаря.

– Хоть бы и следил. Вам еще многое стоит узнать и многому научиться…

Окончание фразы поглотил грохот. Беса от неожиданности взвилась, вскинула голову – над крышами распускались огневые бутоны.

– Что это?

– Шутихи, – ответил Хорс. – Ни разу не видели?

Вместо ответа Беса, остолбенев, следила, как радужно переливаются небесные цветы. Звездная роса осыпалась брызгами, где-то восторженно кричал люд. Колени Беса подкосились, и она опустилась на каменный парапет.

– Не остудитесь, – сказал лекарь и, сбросив сюртук, накинул Бесе на плечи. Накинул – а руку не убрал.

Она помотала головой, выбивая зубами дробь.

– Сами-то не захворайте, – проворчала. – У, жаром так и пышет! Все вы, гаддашевы баре, такие? – И тут же ответила сама: – Все, да не все. Чудной вы, барин. Мед не испиваете, сладкими коврижками не лакомитесь, на требища не ходите, и не женаты вовсе. Только лекарствуете да читаете книги про чужих героев и чужих богов, а живете затворником – если б не богатая одежда да витиеватая речь, и не скажешь, что гаддашев барин.

Хорс рассмеялся, и Беса прикусила язык. Снова сболтнула лишку, теперь красней. Ну, что за баламошная девица? Одним словом – беса.

– Что на ужинах с вами не присутствую, в том зла на меня не держите, – беспечно ответил лекарь. – Обещаю, что следующую трапезу с вами разделю. Да хоть сегодня! Вы, сударыня, мне провидением посланы. Оттого я теперь вас, не надейтесь, от себя не отпущу.

Беса подняла удивленный взгляд. Не смеется ли снова? Хорс не смеялся.

– Пошто я вам? – вздохнула Беса, а сердце так и заходилось, и слова с трудом срывались с онемевших губ. – Захотите, так других помощников найдете, получше меня.

– Помощников-то найти не сложно, – ответил Хорс, и под ребрами закрутился ледяной узелок. – Только такой, как вы, сударыня, в целом свете не сыскать, как ни старайся. А я уж вас по всей Тмуторокани искал.

Узелок истаял, вместо холода снова пришло тепло.

– Искали? – повторила Беса растерянно.

Хорс будто смутился. Улыбнулся, да так, что на душе райские алконосты запели.

– Искал, – подтвердил он. – Только нашел поздно, другие опередили. Я ведь…

Умолк, и Беса приблизила свое лицо к лицу лекаря, чувствуя лекарственный запах, жар тела, нежное касание ладони на своем плече. Она прикрыла веки, раздвинула губы, пытаясь поймать горячее дыхание. Замерла.

Хорс отчего-то медлил.

Меж полуприкрытых век замаячила искра.

– Хват? – услышала возглас Хорса.

Разочарованная, открыла глаза.

Огонек качался и мигал, то приближаясь, то удаляясь снова.

– Случилось что?

Оморочень-невидимка не умел отвечать, только бестолково метался в воздухе. Хорс поднялся.

– Беда пришла? Да, да, уже собираюсь. Идемте, сударыня!

Потянул Бесу с парапета, и та подчинилась, глотая обиду и ругаясь на саму себя за порыв и слабоволие. Ишь, удумала! Мехрова кость да к гаддашеву барину – где ж такое видывали? Подобрав сарафан, пошагала следом.

Огонек неясно моргал и скачками несся по улицам. Вот арка с гипсовыми жабами, вот отцветающая сирень, а там и лекарский дом. У дверей – незнакомая самоходка с коробом-клетью, в такой люден уместится.

Двери оказались распахнуты. Хорс вошел первым и сразу же до Бесы донеслись взволнованные голоса:

– …я в который раз говорю, что не веду никакой подпольной практики, вы напрасно пришли.

Другой, незнакомый и низкий, отвечал:

– Ведете или нет, в том в остроге разберутся. Пока довольно фляги с людовой солью, коею вы преступно и без надлежащего разрешения храните у себя дома.

Из дальней горницы вышагал околоточный надзиратель, недобро глянул на Бесу.

– Кто такая?

– Племянница моя, – нашелся Хорс, выступая следом. От прежней теплоты и следа не осталось: холодный, собранный, посмурневший.

Беса в тревоге переводила взгляд с надзирателя на Хорса, и дрогнула, когда на плечо легла тяжелая ладонь.

– Там увидим, какая племянница. Может, сообщница? Лицо у тебя что-то больно знакомое. Отвечай, скрываешь людову соль?

– Нет у меня соли! – в испуге ответила Беса.

– Не мучайте девочку, не из Червена она. К тому же, Мехрова дочь, – заступился Хорс.

Рука на плече Бесы разжалась.

– Слава Мехре Пустоглазой, – проворчал надзиратель. – Что дядька лекарствует без верительной грамоты, проводит лекарские процедуры и держит запрещенные зелья – о том ведаешь?

– Как? – ошарашенно воскликнула Беса. – Дядя Яков?! Не может он!

– Грамота пришла из Аптекарского приказа, – ответил надзиратель. – А в ней указано, что бумаги твой дядька подделывает, все подписи и вензеля ученого общества, и бумага та – серьезное вещественное доказательство его вины.

Подделка… Уж не та ли, что придвернику Аптекарского приказа так необдуманно передала?

Сердце оледенело, и Беса очнулась, только когда ее погладили по волосам.

– Не беспокойся, я все решу и вернусь, – лекарь улыбнулся одним ртом, глаза оставались тревожными и темными. – Будь дома и отвечай просителям. Вот прямо завтра и жди. А пока, позвольте, сударь, – обратился к надзирателю, – переодеться во что-то более приличное? Не в одной же рубахе ехать!

– Поедешь в рубахе, тоже выискался, барин, – оскалился надзиратель. – Пшел теперь!

Бросив на Бесу прощальный взгляд, Хорс распрямил плечи и зашагал к выходу. Беса прижалась лопатками к стене и закусила губу. Вот тебе и дурные помыслы, вот и преступные дела. Своими руками принесла Беса погибель лекарю, и кто их теперь спасет?

Глава 13. Истинные боги

– Помилуйте, боярин! Виноват! Не казните!

Городничий валялся в ногах, целовал разбитыми губами сапоги из пунцового сафьяна. Корза терпел, кривил губы. Явился в чужой дом – как снег на голову, нежданно-негаданно, привел за собой беду, а еще пятерых душегубов. Один обыскивал подпол, один чердак, двое шарили в хлеву да бане, и последний, ростом ниже прочих, в надвинутом на глаза капюшоне, дежурил подле дочери городничего. Та хлюпала носом, сжимала разорванный ворот сорочки. С постели подняли еще тепленьких. На дворе – тьма, хоть глаз коли, в доме едва теплится лампадка, и Корза в той тьме – черен и оттого безлик, только глаза страшно сверкали белками.

– Велено было первое число каждого месяца четверть людовой соли мне отдавать, – голос Корзы звучал чеканно, ровно. Так учитель говорит с нерадивым гимназистом, досадуя, что приходится отправлять на пересдачу. – Сегодня шестое травня, а до сих пор доля не получена.

– Откуда ей взяться, боярин? – взмолился городничий. – Беда у нас! Сперва гробовщик помер, а за ним и вся его семья пропала! Кому соль доставать?

– С тебя спрашивается. Ты и доставай.

– Ремеслом не владею!

– А гуся-то, поди, за обедом ловко разделываешь, – усмехнулся Корза.

– То гусь, а то люден!

– Невелика разница. Горло проткнешь – только пикнет, и дух вон. И то сказать, с живого не спрашиваю.

Двери скрипнули. Вернулся Сып, под мышкой – берестяной туес.

– Упрятал! – отдуваясь, кивнул на городничего. – Так и знал, что скроет! У! Облуд!

Поддал сапогом в живот, и городничий, повалившись лбом в пол, закашлялся кровью.

Корза аккуратно принял туес, отбросил крышку. Людова соль блеснула в желтом свете лампадки. Крупная, отборная. На совесть подбирал – не четверть, но все-таки половина.

– Я многое простить могу, – задумчиво проговорил Корза. – Когда про меня сплетни пускают, когда о делах бахвалятся, даже когда подворовывают помаленьку. Скажи, Сып, много ли золота взял?

– Жменю, боярин, – заулыбался душегуб гнилым ртом.

– Золото – пыль, – продолжил Корза, не глядя на городничего, а только в окно. Там, за тюлевыми занавесками, мутно белел месячный серп. Качались на ветру цепи, и на них, будто в люльке, качались мохноногие анчутки. – Думаете, что золотом все можно решить, от всего откупиться, и у кого больше золота – тот и сильнее, и всегда прав. Да только от смерти не откупишься. Не спасет золото от отравы, от лиха и гибели. Мир переломится – и бедных, и богатых в порошок сотрет.

– Не губи! – прохрипел городничий. – Истинными богами клянусь, все исправлю!

Корза покачал головой, ответил ласково:

– Глупый люден. Не знаешь, что нет и не было здесь никаких богов, кроме меня одного. Я и есть – истинный. Мария! – позвал, и люден в капюшоне повернулся. – Кончай девчонку.

Девица завизжала в страхе.

– Будь проклят, душегуб! – вскинулся городиничий.

Целясь скрюченными пальцами в горло, бросился на Корзу. Тот выставил ладонь. С пальцев сорвались тонкие белые нити, коснулись лица городничего, и он страшно закричал, завертелся юлой, дергаясь, как в припадке падучей.

– Таков гнев божий, – сказал Корза, отпихивая скрюченное, все еще подрагивающее тело. – И суд, и наказание виновному. Маша, исполняй.

Мария ударила ножом. Лезвие мягко вошла в грудь, и девица испустила тяжкий вздох и осела кулем. Изо рта у нее потекла кровь.

– Сып, бери девчонку, – распорядился Корза. – Живей к могильнику.

– Пошто? – заворчал тот. – Соль забрали, золотишком разжились, что еще надо?

– Делай, как Хлуд приказал! – прикрикнула Мария, пряча нож за голенищем сапога. – И этого облуда тоже забирай!

Она походя пнула беспамятного городничего под ребра, тот шевельнулся, простонал, но не очнулся.

Шли гуськом. Впереди двое, сзади двое, в середине – Корза с Марией. Держал ее за руку, ощущая прохладу кожи, ощупывал взглядом спину, где под платьем, знал, чернели заглушки. Не кровь текла по жилам Марии – людова соль, и не свободная воля двигала ею, а воля самого Корзы.

Об этом он старался вовсе не думать.

– Вы двое – стеречь, – негромко велел у ограды. – Сып и Вигарь – со мной.

Пошли далее. Сып нес на плече мертвую девицу, Вигарь тащил городничего. Месяц висел над ельником, едва не цепляя его рогами. Анчутки прыгали по цепям, игоши аукали в ямах, из-под ног прыскали хухлики.

– Кладите у подножья, – Корза указал на идол Мехры, пнув подкатившегося под ноги хухлика. Тот лопнул, истек черной жижей.

– Соль не будем доставать? – деловито осведомился Сып, стряхивая жуткую ношу, будто куль с мукой.

– Обойдемся. Дай нож, – протянул ладонь, и Мария вложила в нее окровавленное лезвие.

Корза стянул с кисти невидимую перчатку-сетку, бьющую электрическими нитями, сунул в карман кафтана, потом полоснул по собственному запястью. Кровь потекла, обагрила жухлую траву. Очертив вокруг идола круг, Корза воткнул нож лезвием вверх на самой границе круга.

– Вигарь, – позвал подручного. – Тащи облуда сюда, да перешагни дважды.

Сам споро замотал тряпицей руку и внимательно следил, как выполняется поручение. Городничий зашевелился, приходя в себя. На всякий случай, Корза отошел к идолу, потянув Марию за собой. Сып, видя движение хозяина, придвинулся к нему ближе. Один Вигарь ничего не понял. Обернувшись, осведомился добродушно:

– Что далее, боярин?

Более спросить ничего не успел. Месячный серп над ельником лег плашмя, придвинулся, свистнув по воздуху ржавым лезвием, и в один взмах отсек Вигарю голову.

– О, Мехра Белая! Помилуй! – захрипел Сып, обводя лоб охранным кругом. Невдомек ему, дураку, что уже стоял в кругу, и кровь чистого людена, людена прежнего круголетья надежно охраняла от Мехрова гнева.

– Здравствуй, Маша, – хрипло проговорил Корза, запрокидывая к небу лицо. Широкие ноздри подрагивали, ловили запах гниения и земли. А еще чего-то химического, неуловимо сходного с запахом людовой соли.

Мехра склонилась над собственным идолом, в глазу-плошке пылало пламя пожара. Открыв черный рот, вытошнила ком червей и глины, а вместе с червями пришли слова:

– Когда оставил меня в огне, что говорил, сбегая?

Слова шли не из исполинского рта богини – их произнесла Мария, стоящая за плечом Корзы, но он не обернулся, ответил:

– Что вернусь за тобой. И не могу вернуться, пока не готов корабль. Высоко придется взлететь, Маша. Очень высоко.

– Заберись, – сказала из-за спины Мария. – Тяжко мне ворочаться в скорлупе, душно, страшно.

Вздохнула, взметнув дыханием ледяной вихрь. Вскрикнул городничий, очухавшись, принялся отползать по траве да глине. Мехра скосила единственный глаз, подняла костяное копыто и опустила снова. С хрустом лопнули ребра, люден задергался, забирая пальцами сырую землю.

Иная вера сильнее материи, ведал Корза. Придумал дремучий люд, что пробудившихся богов надо задабривать кровавыми жертвами – и стало так, теперь ничего не изменить и ничего не сделать. О них и плакать не пристало: правильно сказал, новое племя – что гуси, одним пожертвуешь – новые народятся, от соли кто в чудо перекинется, кого болезнь заберет, так стоит ли их жалеть?

– Дочь Стрижа я упустил, – вслух сказал Корза. – Ведаешь, где?

– В Гаддашевом логове, – ответила за спиной Мария. – Бусы мне подарила. Слушай, как звенят.

Мехра поддела на шее нить, унизанную птичьими костями да мелкими пуговицами с мужского кафтана. Глухо стукались пуговицы о кости, и, вторя им, копыта в кашу перетирали останки городничего. Корза хотел бы не слышать, а слушал.

– Приведи ее, – попросил.

Мехра рассмеялась, будто ветер задул меж голых ребер мертвеца.

– Ищи сам, – сказала голосом Марии.

– А Хорс?

– Забрали по навету. Не о них сейчас волноваться. Другое есть.

– Что?

– Гроза повредила кабели купола. Небесный ток сошел над Китежем, и княжич возродился из мертвых. А прежде увидел нас.

Корза захолодел. Глядел бездумно, как склоняется над жертвами Мехра, зачерпывает горстью кровь и внутренности, отправляет в ненасытную утробу. Жрать истукану – не насытиться. Не живое то нутро, пустое, как у Марии, и оттого с Марией оно едино.

– Если кто доберется до небесных чертогов, – продолжила Мария, – разрушит скорлупки и повернет ток вспять – погибнем. Я уже горела один раз, Хлуд, и более не хочу. Теперь прощай, выходит мое время на сегодня.

Мехра распрямилась во весь исполинский рост, бросила серп ввысь – он закачался на облаке рогами вверх и поплыл, влекомый цепями. Истаял туманом саван, в пыль обратились кости, лопнули бусы, и пуговицы покатились по земле. Корза нагнулся и поднял одну – железную, с пятилучевой звездой по центру. Зажал пуговицу в кулаке, хорошо зная, кому она принадлежит, ведь, когда сходятся боги истинные – рукотворным богам приходится только уступить.

Глава 14. Искушение Хорса

Гаддаш придремывала, клокотала взбухшим горлом – вибрация по всему острогу шла, воздух насыщался сероводородом, от чего надзиратель Коваль нет-нет да опускал нос в надушенный платок. Брезгливый, хоть в должности не первый год. Хорс его вот таким пигаленком помнил, ярмарочными леденцами угощал, от оспы лечил, а теперь – усы топорщатся, глаза горят, пудовые кулаки не все о Хорсовы бока стесал. Уже ладья-месяц ухнула в воды Гузицы, из-за башен Сваржье око выкатилось – а Коваль не уставал.

– Будешь говорить, варнак?

– Так я говорю, – с достоинством отвечал Хорс. – С благословения Гаддаш лекарское дело правлю в чине доктора медицины, в четвертом поколении от самого пришествия богов, будь славны их деяния и царство.

– Ври да не завирайся! – хлопнул надзиратель по уху. – Верительная грамота подделка! Чья тут подпись стоит?!

Потряс перед носом потертой бумагой.

– Княжья, – твердо отвечал Хорс, и тут же получил по другому уху.

От ударов звон в голове пошел, внутри точно болотные пузырики лопались. Такие, должно быть, выдувала Гаддаш, подпирая брюхом земную хлябь. Такие же мельтешили в наглухо запечатанных домовинах богов.

– Врешь, вымесок! Не желаешь со мной говорить – будешь с волхвами!

Плюнул Коваль, дернул медный язык колокольца – от того по острогу звуковая волна покатилась. Хорса жаром обнесло: будто вернулся на многие круголетья назад. От Тмутороканской земли до головной ладьи – многие версты пути, а огонь его за несколько часов прошел.

Воздух сочился дымным ядом. Люди задыхались, тонули в белом, ползущим из опытных тумане. Яд собирался в плотные облака, облака набухали влагой, чтобы потом дождями пролиться в подготовленную к посеву почву.

Обезумившие животные пили из ядовитых луж. Люди вдыхали яд и насыщались ядом, а в их утробах нарастала завязь людовой соли. Потому, когда угас огонь, а боги упокоились в холодной скорлупе – ни живые, ни мертвые, – весь мир сдвинулся. И, дрогнув, остановился.

Сейчас от того жара одна память осталась.

В разломе острога блеснуло медью, на щеки брызнуло затхлой водой – то из подземных хлябей поднялся волхв. Был он, как всякие волхвы, без имени и без прошлого: с малолетства в подземелье жил, постигал науку волхвования да служил Матери Гаддаш. Кожа его белее белого, и глаза белесые, а борода медными кольцами да проволочной оплеткой перевита.

– Слава Гаддаш Плодородной! – волхв воздел руки к сводчатому потолку, зазвенели браслеты-монеты, со скруток посыпалась ржавчина. Сыро в Гаддашевых хоромах. Латают жуки-железники земную твердь – а сырость все рано идет, от нее черная плесень по нижним ярусам бахромою висит, неровен час – войдет в разум и будет в Тмуторокани на еще одних чуд больше. Поди, успей вычистить всю дрянь, когда черед придет.

– За этим смутьяном давно наблюдаем, – сощурился волхв, склоняясь с помоста, на лекаря повеяло затхлостью. – На требищах не бывает, Матери не жертвует.

– Жертвую во славу Гаддаш язвы да опухоли, зерно да вино, – возразил Хорс, складывая на груди закованные в кандалы руки. Цепи звенели – железные, тяжелые, не повернуться. – Намедни в Усладном Дому воскурил молочный воск, а до того…

– Довольно! – гаркнул волхв и вытряс из-под полы свиток. – Не то грех, что Матерь жертвой обделяешь, а то грех, что себя за другого выдаешь!

Коваль принял свиток и вчитался, беззвучно шевеля губами.

– Сколько тебе годин, лекарь? – тем временем, вопросил волхв.

– О том господин надзиратель может сказать, – вежливо ответил Хорс. – У него вон целая грамота на меня. Где родился, в какую годину, где жил да чем занимался. Забуду – так знаю теперь, где искать.

– Не зубоскаль! – прицыкнул Коваль. – Как так вышло, что тридцать годин назад тебя, варнак, уже привлекали за шаромыжничество в Кривене?

– Того не может быть, – пожал плечами Хорс, – потому как тридцать годин назад я только и умел, что мамкину титьку сосать.

– А это чей образ? – надзиратель повернул свиток и Хорс увидел карточку, на которой изображалось его собственное лицо.

– То батюшка мой. Матушка говорила, мол, мы на одно лицо.

– И страсть к отступничеству тоже от батюшки передалась?

– То напрасная хула, – поджал губы Хорс. – Батюшка мой исключительной честности был человек.

– Кто?

– Люден, я хотел сказать. Промышлял также лекарством, как и дед мой, и прадед.

– А в год Седого Ворона от Пробуждения богов тоже дед на Дивногорской ярмарке люд смущал? – вмешался громовой голос волхва. Глаза на белом лице глядели в душу, но Хорс даже щекой не дернул.

– Может, и дед. О столь давних временах я, милостивый государь, информации не имею. Но то ведаю, что род у нас древний и знатный, самим князьям служил, а Мать Плодородницу воочию видели, вот как вас теперь.

– Дайте мне время, господин волхв, – вмешался надзиратель, складывая свиток. – Во всем разберемся, признание выбьем, в этом не сомневайтесь.

– Даю срок два дня, – волхв завернулся в хламиду и ухнул на медном столбе вниз, только стены задрожали. Засов лязгнул, точно хищные зубы. Коваль обернулся к Хорсу и недобро оскалился:

– Ну-с, сударь, теперь продолжим. Сам слышал, дело не терпит отлагательств.

К следующей ночи Хорс впервые позволил себе провалиться в забытье. Побои стали рутиной, допрос наскучил, только одна мысль не давала покоя: мысль о Гордеевой дочери.

Впервые увидев ее, Хорс подивился схожести. Через столькие круголетья прошла кровь Стрижей без изменений. Хотелось верить, что изменения не коснулись не только внешности. Жаль, не готова еще просвечивающая трубка: для нее не хватало мощностей огневых шаров, и оставалось надеяться, что во время обыска не нашли индукционную катушку, запрятанную в потайную комнату, где ждали своего часа шатуны-железники. Надеялся, что их не найдет и Беса: попадут в неопытные руки – беда будет.

Упав гудящей головой на охапку соломы, Хорс следил, как в зарешеченном окне плывет ладья-месяц. Серебряные цепочки мелодично позвякивали, будто напевали колыбельную:

…У кота ли, у кота колыбелька золота.

У дитяти моего есть покраше его.

У кота ли, у кота изголовье высоко.

У дитяти моего есть повыше его…

Кто напевал ее? Уж не прабабушка Бесы?

Тогда еще не бабушка – кудри русые, нос пуговкой, на щеках ямочки. Держала на руках кулек с пищащим комком: еще не человек, но скоро им будет. Первый человек, родившийся на новой земле, еще не ставшей Тмутороканской.

Изголовье яйца было жестким и пахло антисептиком. Пряча туда ребенка, Хорс не верил, что этакая кроха переживет Перелом. Но у Стрижей оказалась сильная кровь. И, вероятно, единственная кровь без примесей яда.

…У кота ли, у кота одеяльце шелково.

У дитяти моего есть получше его…

У Бесы тоже ямочки на щеках, пшеничные косыи податливые, горячие губы. Чем думал тогда, у Гузицы? Поддавшись слабости, едва не совершил непоправимое, а может, вложил в девичье сердце напрасную надежду. Ведь девушка безрассудна и наивна, как и положено Тмутороканскому людену, и вместе с тем – что-то в ней напоминало о прошлой, давно забытой жизни. От того поднималась непонятная тоска. Что было бы, встреться они раньше, до Перелома?

Мысли толкались неправильные, муторные.

За стеной прошелестела волна, ударилась в основание острога.

– Зачем обнадежил девчонку? – будто спросили-шепнули снаружи. – Забыл, кто ты?

– Не забыл, – ответил Хорс в темноту. – Ведь и ты помнишь.

– Так отпусти, не мучай ни ее, ни себя. А что, если все-таки в Гордеевой дочери есть людова соль?

– Я не узнаю об этом, пока не закончу аппарат.

– Значит, только после ее смерти, как было с другими Стрижами, – плеснула волна. Снаружи потянуло болотом, и Хорс отодвинулся: он не любил сырость. – Будешь ждать, снова ждать не одно круголетье, скрываться и лгать, находить новые и новые оправдания и новые задачи для своего существования.

– Задача только одна: помочь людям.

– Люду?

– Им в первую очередь. Никто не виноват в чужих ошибках. А я найду способ, как все исправить.

– Уже ничего не исправить, мутации необратимы.

– И все-таки я постараюсь.

– А как же мы? Те, кто ждет наверху.

Хорс открыл глаза. С потолка капала вода, на счастье – в стороне от его подстилки. В углах копошились крысы. А возле дальней стены на корточках, сгорбившись так, что бородавчатой спиной подпирала потолок, сидела Гаддаш.

Ее груди висели до самого пола, с сосков бежало отравленное молоко. Кто его выпьет – узнает тайны мироздания или умрет. Подбираясь к подстилке Хорса, молоко застывало кристаллами соли.

– Тебя нет, – сказал Хорс. – Ты – галлюцинация.

– Лучше скажи: неисправность. Тебя загнали в ловушку, и хваленая живучесть не помогла. Так кого ты собираешься спасти из острога?

Хорс промолчал. Гаддаш ухмыльнулась, пустив черную слюну.

– Люд отравлен, и оттого слаб, – прогудела богиня. – Чего стоят жизни жалких уродцев против счастья будущих поколений? Тебя поставили служить нам, не забывай об этом! Сотри люд с Тмутороканской земли! Нет больше мочи ждать, и тяжко лежать, и холодно…

Вздохнув, Гаддаш обвилась бородавчатыми хвостами. На каждом хвосте сверкали железные иглы, и с каждой иглы сочился белесый яд: для кого-то погибель, для кого-то – спасение.

Скольким люденам Хорс подарил жизнь? Скольких держал на руках, боясь повредить, будто каждый люден был хрупким сосудом, вроде тех, которые взяли с покинутой земли в память о прошлой жизни? И есть ли что-то драгоценнее этого?

Сунув руку под рубаху, Хорс нащупал прохладу железа и сжал. В голове щелкнуло и все вокруг очистилось: не стало ни Гаддаш, ни кристалликов соли. Пусто в остроге, темно, ладья-месяц укатилась за кромку башен.

Завтра Коваль продолжит допрос, а там до приговора недалеко. Нужно выбросить из головы дурные мысли, собраться и использовать время себе на благо.

Поудобнее устроившись на холодном полу и не чувствуя холода, Хорс принялся на память выкладывать из прутиков соломы схему просвечивающей трубки.

Глава 15. Отступник-старовер

В сумерках острог походил на хребет речного ящера. Над Гузицей вырастали каменные гребни, щербатые с востока – туда, рассказывала Полада, попала огневая блиставица, дочерна обглодала башенки и рассыпалась золой. Сколько ни пытались надстроить – камни крошились, сворачивались хлопьями пепла. Видать, от той блиставицы лихо отпочковалось, да и прилепилось к острогу – тем страшнее о нем пересуд по Червену ходил, ведь кто туда попадет однажды – более не выйдет.

– Беда, – сказала Полада ожидающей Бесе. – Порицание суровое, отступничество подтягивают, клятвопреступление.

Беса угрюмо глядела под ноги. Снова ее глупость и ее вина, теперь думать наперед будет. Предложила:

– Может, Хвату ключ у надзирателя выкрасть?

– А охранные сети? Вишь, как лучатся, – Беса вслед за Поладой задрала голову, всматриваясь в бело-голубые искры над башнями. – Сваргом заговорены, ни анчутка, ни оморочень не подлезут. Разве что ты знаешь, как их обойти?

– Не, тому меня тятка не учил, – с сожалением ответила Беса.

Снова замолчали.

День, второй, третий – ни весточки от Хорса. Застрял, как в неводе: еще трепыхался, но тише, громких обещаний не раздавал, будто уже сомневался в освобождении. К вечеру четвертого удалось Поладе словечком с надзирателем перемолвиться, а Бесу и вовсе не пустила. Мала еще.

– Сам уперся, – продолжила Полада, – слажу да слажу, не о чем волноваться. А ведь который день в морознике держат. Хорошо, если не казнят.

– Может, серебряных червонцев дать? – предложила Беса. Сердце ныло: пропадет лекарь, как пить дать. А вместе с ним пропадут бездомные да распутницы, не будет ни розовощеких младенчиков, ни спокойного доживания для тяжело болящих. Не будет и самой Бесе спокойствия.

Полада только вздохнула.

– Не все купить можно, а когда можно было – так покупали. Прошлый околоточный надзиратель душа был, на требищах расцеловывались, что шишам, что распутницам волю давал, а к нашему лекарю на чаи захаживал. И что же? Не дурак был пообедать, так и помер, подавившись косточкой, упокой его душу в Нави. А теперешний надзиратель как пес городище стережет, не Гаддашевой он крови, а Сваржьей, такому не серебро и не золото нужно, а перед князем выслужиться. Уперся рогом: клятвопреступник, и хоть тресни! Смотри, как бы снова в Хорсов дом не наведались.

– Был уже кто-то второго дня, – ответила Беса. – Меня дома не случилось, а как вернулась, узнала, что ходили незнакомцы и спрашивали лекаря.

– Его многие спрашивают. Странное что-нибудь было?

– Умей Хват разговаривать, как мы с тобой, может, и дозналась бы.

– Ты горницы получше осмотри, – посоветовала Полада. – Не ровен час, нагрянут с обыском, и если найдут что странное – тогда уж точно не отвертится.

Беса хотела сказать, что рыскать по дому ей Хорс запретил, но смолчала.

Без него стало пусто, выстужено. Не горел свет под лесенкой, не слышалось жужжание машин, не пахло остро, до рези в глазах. Огонек Хвата бессмысленно скитался по ночам, прислуживал Бесе за обедом, а днем все больше висел у двери, будто в любой момент ожидал возвращения хозяина.

Спустя еще один день после разговора с Поладой решилась.

Хват встрепенулся, перегородил дорогу, отчаянно мигая перед лицом, и Беса смахнула его ладонью.

– Уйди! – сказала строго. – Лекаря спасать надо, разве не видишь?

Огонек возмущенно плевался искрами.

– Знаю о запрете, так что ж теперь, сидеть просто так и ждать?

Вытянув шею, Беса вгляделась в полумрак. Из подвала, вопреки ожиданиям, тянуло сухостью и теплом. Деревянные ступеньки поскрипывали. В спину бил огонек Хвата, и тень Бесы ползла впереди, будто невиданное насекомое. Лестница упиралась окованную железом дверь о трех засовах, и отодвинуть их оказалось ох как непросто.

– Помоги! – пропыхтела Беса, толкая нижний.

Огонек оморочня парил над плечом, мигнул дважды.

– Упрямец! Еще скажи, что рук у тебя нет!

Огонек согласно мигнул, и Беса вздохнула. Ясно одно: от Хвата помощи не ждать, ревностно соблюдал секреты хозяина, и не втолкуешь ему, нелюдю, что теперь жизнь Хорса от них двоих зависит.

В двери дома заколотили. Хват метнулся вверх, заскрипели петли, и Беса услышала запыхавшийся голос Даньши:

– Айда на лобное! Нашего лекаря сейчас казнить будут!

Беса взвилась по лестнице наверх. Лицо у Даньши в красных пятнах, волосы всклокочены, глаза дикие.

– Как казнить?!

– От острога в клети везут! – пояснил парень. – Я на Жереха и сюда! Едем!

И потащил Бесу за рукав.

Сердце колотилось как оглашенное. Самоходка ползла как нарочно неспешно, Жерех будто дремал, хоть и подгонял самоходку мычанием и похлопыванием по кожаному боку. В воздухе висела мелкая морось, и Беса то и дело откидывала с лица взмокшую челку.

Лобное место Червена – каменный помост над Гузицей, – окружала толпа горожан. Толкаясь локтями, Беса продиралась ближе, мельком глядя на разрумяненные лица женщин, на бритые по-червенской моде подбородки мужчин, на пестрые атласные платки и сарафаны, кафтаны с серебряными галунами, на скоморохов, кривляющихся с ходулей: один изображал натурального душегуба с приклеенными под нос щетинистыми усами, другой тряс огромным накладным животом и издавал квакающие звуки, явно изображая Плодородницу Гаддаш.

– Сюда! – из-под ходулей ловко вынырнула Полада, потянула Бесу за руку. Даньша – за ними.

– Где Хорс? – выпалила Беса, отчаянно ища его глазами.

Полада кивнула на помост.

Клеть располагалась у каменных лап богини. Люден внутри нее стоял ровно, держась обеими руками за прутья, и Беса поразилась, каким белым, почти в цвет камня, стало лицо лекаря. В углу рта и у глаза цвели синяки. Халат истрепался и запачкался – насмешка над прежде богатым облачением. Хорс смотрел вперед – но никого не видел, ни потешающихся скоморохов, ни старых знакомцев, взгляд был пуст и черен.

Беса хотела закричать, позвать по имени – язык прилип к небу, и только сжала пальцы на плече Полады.

Толпа тем временем пришла в движение, зашепталась, поворачивая головы к реке. Скоморохи заковыляли в стороны, потешно кланяясь, насколько позволяли ходули. Плеснуло волной, накатило, рассыпалось брызгами, и в брызгах вознесся над лобным местом железный столб.

– Слава Матери Гаддаш! – вострубил волхв, вздымая к небу руки-плети. – Сегодня мы вершим суд над отступником, злостным подстрекателем, смутьяном! В своей гордыне и алчности попрал законы Матери Плодородной! Вопреки решению Аптекарского приказа, лекарствовал без верительной грамоты, подделывал бумаги и рецепты, а кроме прочего хранил людову соль!

Беса пискнула, и ладонь Полады зажала ей рот. Над ухом надсадно дышал Даньша, прикрывал что-то возле груди – под пальцами посверкивал огонек.

– Есть ли, что сказать в оправдание? – строго осведомился палач, выступая из-под опущенных бородавчатых лап идола. Хорс будто оживился, отмер, вскинув голову, заговорил:

– Все изложенное есть клевета завистников. За все время службы в Аптекарском не было у меня нареканий, никто не помирал под ножом, не травился зельем, не мучился коликами и лихорадкой. Соль мне подбросили недруги, и я клянусь Матерью, что лекарскую практику не вел, а только помогал советом страждущим. Неужто теперь за добрые советы станут жизни лишать?

– Кто мог подбросить соль? – вопросил волхв, складывая на животе ладони и наклоняясь со своего возвышения. Завитая в кольца борода лоснилась под мелким дождиком, отсвечивала медью.

– Не могу знать, – твердо ответил Хорс. – А клеветать не стану.

Люд негодующе зашумел, заулюлюкали скоморохи, выписывая над лобным местом замысловатые па. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть ни насмешников, ни битого Хорса, но, закрыв, Беса видела другое – разбитую голову маменьки и окровавленную рубаху Младки. Она сжала пальцы в кулак.

– Горе Гаддашеву сыну, который пошел против воли матери! – громогласно возвестил волхв. – Меч на десницу, призванную исцелять, но исказившую суть исцеления! И клеймо на грудь, где бьется черствое сердце отступника! Вот первое наказание Матери! Так говорю!

Толпа взревела, и Беса зажала ладонями уши, точно сквозь пелену наблюдая, как палач отщелкнул дверцы клети и потащил лекаря за опутавшие его цепи, как положил его десницу на каменное блюдо в лапах идола – плоское, пропитанное темными потеками, как взмахнул тесаком – он слишком долго взлетал ввысь и слишком долго опускался, так что Бесе стало тяжело смотреть, и гул толпы, сверлящий голову, походил на далекий раскат грома. Долго – и все-таки слишком быстро для того, чтобы она успела даже вскрикнуть. Поднялся – и опустился, вгрызаясь в плоть и кости до самого основания. Пальцы судорожно сжались и застыли.

– Помилуй, Матерь! – Полада, дрожа, осенила себя кругом.

Из-под ладони Даньши выпорхнул огонек оморочня, взвился над головами, беспокойно бросаясь к лобному месту и обратно.

«Как же он теперь будет оперировать без руки?» – растерянно подумалось Бесе, и все прочие мысли выдуло налетевшим ветром.

Железный столб закачался, и волхв на нем – что муха на одуванчике, – качался вместе с ним. Небо разошлось, будто черный рот, и оттуда показался алый и тонкий язык. Извиваясь дождевым червем, подхватил отрубленную кисть Хорса. Над головами прокатился удовлетворенный утробный рев – то Великая Гаддаш наслаждалась жертвой.

– Клеймо! – прохрипел волхв. Глаза у него оказались выпученными, как у идола, с края губ стекала слюна – близость богини вгоняла в транс, и даже Беса почувствовала незримую вибрацию в воздухе.

Палач рванул халат на лекарской груди. На шнуре повис оберег – не гаддашев и не мехров, таких Беса не видела ни разу. Серебряный крест с прикрепленным к нему фигуркой.

Ахнула стоящая за Бесой баба. Кто-то взревел, осеняя себя охранным кругом. И волхв, перегнувшись через железные прутья, завизжал:

– Отступник! Выползень-старовер! В острог! До выяснения!

Палач намотал на кулак цепочку и дернул, бросив оберег под ноги.

Гаддашев язык, корчась, втянулся в тучи. На головы люду хлынули потоки мутной воды, и не было ни грома, ни блиставиц – только ровный шум потока. Беса вмиг вымокла до нитки. Огонек Хвата зашипел и упал в подставленную ладонь черным угольком.

– Бежим! – на ухо крикнул Даньша и первым принялся протискиваться сквозь толпу.

– Идем! – Полада отступила тоже. – Теперь ему ничем не помочь.

Беса мешкала, сжимая в кулаке уголек Хвата. Ей хотелось, чтобы Хорс заметил ее, встретился с ней взглядом. Но лекарь угрюмо глядел под ноги, где в грязи и крови поблескивал серебряный крест.

Глава 16. Великий черный волхв

– …и присуждается княжьим соизволением к смерти на колесе, поелику из-за зломыслия и лукавства причинил увечье, дабы извлечь людову соль до наступления кончины…

Зычный голос глашатая разносился над лобным местом. Собравшийся люд внимал, приоткрыв рты и осеняя себя охранными знаками. Лица серебрились в свете блиставиц.

– Великая княгиня, разве княжич не холодный был, когда его с постели поднимали? – тихо спросил тысяцкий. Вряд ли он сильно жалел приговоренного лекаря, но тяжелая думка из головы не выходила.

– Он и теперь не согрелся, – княгиня поджала губы, рассеянно трогая мокрые кудри Рогдая. – Видать, прочно лихо в сердечке засело. Так соколик?

Рогдай молчал. Глядел обесцвеченным взглядом вперед себя. На животе бугрился крестовидный, увитый нитками шрам.

– И все молчит, – вздохнула княгиня. – Что сделал с тобой, мое горюшко, этот злыдень? Вон, как осерчался Псоглавый Сварг, хлестнул огненной плетью, да все небушко разворотил. Ох, лихо…

Гладила Рогдая по плечам, спине. Княжич ласки сносил, не двигался, только порой шевелил белыми губами. Княгиня думала, молился, а на деле – повторял одно. Про хрустальные терема – небесные хоромы, про спящих богов и мир, однажды переломившийся посередке. О том спрашивали его великие китежские волхвы, окуривали травами, мазали колдовским зельем да кровью ягнят – только единожды поведал княжич, что видел на том свете, извергая слова, как воду, а после умолк и более не говорил.

С лобного места доносился людов гул. Кричал приговоренный лекарь, растянутый на колесе: кости ему уже переломили, хребет вывернули, да и оставили глядеть в треснутое небо. От непрерывно вспыхивающих блиставиц по всему терему ходили голубые сполохи. Воздух стал резким, холодным.

– Скорее бы вернулся светлый князь, – желал тысяцкий. – Долгонько нет. За первой пустельгою вторую послали – а ответной весточки не дождемся.

Рогдай думал:

«Нешто убили?».

Но страха не было, под ребрами сосала пустота.

– Коли убили, – будто читала его мысли княгиня, – по всей Тмуторокани огнеборцев пошлю, каждый куст обрыщут и каждый камень, а виновного найдут. Тогда колесование ирием покажется, своими руками ему людову соль вырву. Пусть только Рогдаюшко выправится.

Говорила и щурила блестящие холодом глаза, уверенная в своей силе и своем праве.

Волхвы продолжали подходить. От их пестрых одежд, от запаха разрыв-травы и чертополоха в голове поднималась муть. Рогдай хотел сказать: «Убери их всех, матушка». Хотел сказать: «Пусть их головы отсекут и повесят на воротах Китежа». Хотелось взять каждого пришлого за горло и сжимать, пока на коже не выступит кровавый пот, и тем утолить поселившуюся в груди смертную тоску. Но шевелились только губы, язык же оставался неподвижен и мертв.

Вострубили трубы. Захлопали двери. Гость пожаловал в княжеские палаты – вошел, расправил плечи, будто сам себе князь. На стражу не посмотрел, в ноги не поклонился, челом не бил. Поднял лицо – черное, точно золой вымазанное. Кудри короткие, в баранью шерсть завитые. Ноздри по-бычьи раздувались, в мочке уха блестела золотая серьга. Кафтан богатый, алый, и сапоги алые, а на пальцах кровавые камни.

– Говори, кто таков! – велела княгиня. По лицу видно – оторопела сама, но гнев сдержала. Рогдай же подался вперед, шевельнул ноздрями. Запах у пришлого был странным, резким, чужим. Пахло так, как в Сваржьих чертогах.

– Волхв из Беловодья, – ответил черный. – Как о твоей беде услышал, сразу из-за моря-окияна прибыл.

Поворочал белками, увидел Рогдая – у того сердце обмерло. Шагнул – всего раз, а уже у постели очутился, прочие волхвы прянули, зароптали, а пришлому и дела нет. Взял в черную десницу холодную ладонь княжича, в лицо заглянул.

– Вижу, – сказал ласково. – Голоса лишился, а память осталась. Что же тебя, отрок, кровью измазали? Неужто не знают, куда надобно лить? – Обернулся к тысяцкому, велел: – Подай секиру, служивый!

Тот задохнулся от гнева.

– Как в княжеском тереме разговариваешь? Сейчас научу уму-разуму!

Взмахнул лезвием, княгиня на его руке повисла.

– Постой! Не горячись! Если вернет голос княжичу, озолочу!

Отняла секиру, поднесла черному волхву. Тот с поклоном принял.

– Благодарствую, – только и сказал, а Рогдай знал – по-иному матушка и не могла поступить, то было написано ранее в книгах судеб, кои хранились подле спящих богов. И черный волхв то ведал, потому страха в нем не было ни щепоти.

Полоснул по шуйце, кровь так и брызнула. Черный сжал пальцы в кулак, десницей разомкнул уста княжича и выцедил несколько капель своей крови Рогдаю на язык. Будто иглы вонзились в мертвую плоть, горло ожгло, Рогдай закашлялся и на выходе произнес:

– Почему ты… черный такой? Али в небесных битве на огне погорел?

– Погорел, верно говоришь! – обнажил белые зубы пришлый. Не спрашивая, сорвал траурную ленту с постели, обвязал рану. Княгиня же ахнула, да в ноги ему поклонилась.

– Благослови Сварг! Огради Мехра от хворей! Надели изобилием Гаддаш! Как величать тебя, великий волхв?

– Хлуд Корза, – ответил черный.

Имя тоже было чужим. Вроде бы Тмутороканским, да произнес его волхв на иной манер.

– Говори, чего желаешь?

– Чего же мне желать? – вновь белозубо улыбнулся волхв. – Пусть только княжич здоров будет.

Княгиня горько усмехнулась, уперла руки в бока:

– Где же раньше был?

– Далеко был, – не смутился черный. – За Калиновым мостом, за рекой Смородиной, за Белым морем. Молился богам, чтобы оставил княжичу жизнь. Вот – сначала отобрали, потом вернули. Болит, отрок? – наклонился и провел большим пальцем по буграм шрама.

Рогдай мотнул головой.

– Ничего не чувствую, – признался. – Изнутри будто блиставицы выжгли, теперь холодно да мертво.

– С людовой солью душу вынули, – вздохнула княгиня.

– Душу обратно вложить не мудрено, – ответил черный. – Пока небесный шатер открыт, через разлом достану.

– Сможешь?

– Смогу.

Княгиня с облегчением выдохнула, подала руку. Волхв поднес ее к своим полным губам.

– Вели всем выйти, княгиня. Волхвование теперь без надобности, а вместо стражи мои подручные покараулят. Разреши позвать?

– Если голос у княжича к вечеру не пропадет, разрешу и тебе, и твоей дружине остаться, – смилостивилась княгиня.

– В этом будь уверена. Только покой нужен и княжичу, и тебе самой. За сына не бойся, стеречь его теперь я буду.

Вышли вон няньки да волхвы. Вышел, поругиваясь, тысяцкий. За ним – княгиня. У двери замешкалась, пропуская высокую женщину в черном балахоне.

– То караульная моя, – успокоил черный. – Иди и не беспокойся. Окна открытыми оставь, болящему свежий воздух на пользу.

От того воздуха – озноб и беспокойство. Тучи низко висели, истекали странным голубоватым свечением. Стонал на лобном месте да ветру несправедливо казненный лекарь, его тело – месиво, на плоти пировали вороны, и Рогдай в своей горнице чуял сладкий кровавый запах. Смерть поселила в нем голод, и несколько капель чужой крови лишь разожгли его до чудовищности. Рогдай задержал дыхание, стараясь не думать о крови.

Блиставицы оплели весь Китеж, вспыхивали узлами над княжьим теремом. Но Рогдаю не тревожно, а спокойно рядом с черным волхвом. Тот присел на край постели, не выпуская руки княжича из своей, широкой да горячей. Сверху его десница будто углем выпачканная, а ладонь – кукольно-розовая, оттого Рогдаю смешно стало. Заулыбался и черный волхв.

– Долго ли до неба добирался? – спросил, будто уже знал, что видел княжич, о чем рассказал другим волхвам и что хотел бы забыть, но помнил.

– Долго, – кивнул Рогдай. – Сварг меня по капле выпивал. Болел я многие лета, таял свечкой, хватался за шипы – по такой лестнице не каждый пройдет. А ты тоже там побывал?

– Побывал. Вниз, правда, спускаться куда быстрее, но тоже больно.

– Значит, ты тоже бог? Черно-бог?

– Был им когда-то, – рассмеялся волхв, – теперь с людом горе хлебаю, да от горя спасаю.

– Кровь у тебя сладкая, – сказал Рогдай и смутился, отвел взгляд. Хотел и руку вынуть, да черный не дал, сказал строго:

– Своих влечений не стыдись. Ты – княжич, богами возвращенный да благословленный на правление, а люд – скот. Пристало ли тревожиться за смерть ягненка или курицы? Нужно насытиться – так бери любого под нож.

– Ее хочу, – Рогдай указал в сторону женщины, все это время молчаливо стоявшей у окна. В ответ она скинула капюшон, и княжич отпрянул, узнав: – Мехра!

– Видел ее? – зыркнул черный.

Женщина улыбалась алым ртом, как может улыбаться мертвец. Рогдай облизал губы, признался:

– Видел, как спит в яйце. Лицо обгорело, вокруг – серебряная вода, а из носа и рта нити черные тянутся.

– Это я положил ее в серебро и нитями подвязал, – ответил черный. – Та – настоящая. А эта – истукан, железник. Ни крови, ни мышц – одна серебрянка да провода.

– Запрещено ведь! – посмурнел Рогдай. – Истуканов только выползни-староверы делают!

– А я – Чернобог, – ощерился волхв. – Мне все можно.

Сказал – как отрезал, и Рогдай сразу поверил: ему – можно. Спросил:

– Почему же вместе с другими не спишь?

– Когда Перелом случился да огонь обрушился, должен был кто-то их в яичные скорлупки положить. Я жизнью рисковал, под отравленный дождь подставлялся, ядовитым туманом дышал, – на черном лбу выступила испарина, будто воспоминания и вправду причиняли боль. – Других спас, себя не уберег. Нет мне теперь хода в небесные чертоги, хрустальный терем, и нет столько людовой соли, чтобы поднять летучий корабль. Но пока они погружены в сон – мир еще можно спасти. А если проснутся – отключатся автоматические системы и вашей Тмуторокани конец.

– Я видел хрустальный терем, – задумчиво проговорил Рогдай, глядя через плечо волхва, на ставни, озаряемые отсветами блиставиц. – И тьму других звезд, которые еще дальше и еще ярче, чем те, что светят с небесного свода. Там так черно и страшно, что захватывает дух. И есть одна, куда ведут нас боги. Вернее, – поправился, – раньше вели, но теперь только спят, и Мехра, и Гаддаш, и Сварг, я видел всех! А их кукольные образы бродят здесь, внизу… Почему они тут совсем другие?

– Потому что такими их видит люд, – ответил черный. – Такими придумали однажды и запомнили, овеществили людовой солью, а теперь только приносят жертвы да молятся, не ведая, насколько на деле хрупка их вера и их мир.

– А тот, четвертый?

Черный встрепенулся, заглянул в глаза:

– Ты видел его? Каков же?

– Обычный, – поджал губы Рогдай. – Чернявый, ладный. Это и есть Триглав, о котором столько бают? Что он больше, чем три Тмутороканских бога, потому что в нем и война, и плодородие, и смерть. Спит в белом свете, а когда проснется – сметет старый мир, как сор. Вот только я понял, что не хочу, чтобы он просыпался…

Настала тишина. Слышны были только вскрики казненного да тяжелое дыхание волхва.

– И я не хочу, отрок, – наконец, сказал черный. – Ведь именно он повинен в Переломе, и должен ответить за это. Лично мне.

Оба замолчали. Наблюдали за голубыми сполохами расколотого неба. Оттуда сочилось что-то неведомое, злое, искрило денно и нощно – не закрыть прореху и не заштопать. Выше нее дремали великие боги, качались на серебряных волнах внутри яичных скорлупок и видели во сне Тмуторокань, и ее люд, и чуда. Над ними помаргивали светлячки, приклеенные к плоским плиткам, что-то мерно попискивало, качало в полые черные нити людову соль, и земное яйцо неспешно плыло сквозь испещренную звездными язвами пустоту к какой-то неведомой, забытой, но все еще желанной цели.

– Почему они вернули меня? – нарушил молчание Рогдай, заглядывая в блестящие глаза черного волхва и надеясь найти ответ на мучивший его вопрос. Ответ оказался прост и туманен одновременно:

– Системная ошибка. Подобная той, что воскресила меня, – погладил княжича по холодной руке, ласково, по-отечески заглянул в лицо и поинтересовался: – Ты все еще голоден, отрок?

– Да, – шепотом ответил Рогдай.

– Тогда вели привести самую нежную девицу из дворни. Тебе – ее кровь, мне – соль. Достойное соглашение для тех, кто собирается править миром.

Рогдай не ответил, только осторожно потрогал пальцем нарост в кончике языка. Полый, как жало, и столь же острый. В конце концов, за время болезни он и так слишком долго отказывался от пищи.

Глава 17. Шкатулка Пандоры

– Коли поймают, не отбрешемся, что не староверы, – на бегу отдувался Даньша. – Уходить надо из Червена.

– И бросить Хорса?

– Втрескалась, что ли?

Беса заалела щеками, точно Даньша поймал ее на непристойных мыслях, ответила споро:

– Жалко его! Он тебе работу давал, а меня приютил!

– Чем ему помочь? Запытают да колесуют на кресу. Мой совет, собрать, что есть, еду и кошель про запас, да и давать деру.

– А ты куда?

– В Китеж, как собирался.

Беса кивнула и, повинуясь порыву, обняла Даньшу. Тот смущенно закряхтел, почесал пегий затылок.

– Так и быть, провожу. Пропадешь без меня, ерохвостка!

Вдвоем дошли до лекарского дома.

– Стой! – сказал Даньша и сощурился. – Видишь? – Указал на дорогу, где, привязанные к кустам сирени, переминались кони. – Давно стоят. Эвон, как копыта землю проели.

Земля, и верно, чернела проплешинами. Нижние ветки кустарника пожухли, опаленные дыханием. Гнедой с остриженной гривой тянулся железными зубами, объедал сиреневый цвет. Жесткие крылышки мелко сподрагивали.

– Сбруя в золоте, седло в парче, – продолжил Даньша. – Непростые это кони, не червенские.

– А чьи?

Будто отвечая на вопрос, от дверей отошло двое. Кафтаны парчовые, портупеей перетянуты, шапки каракулем обшиты, сапоги полязгивали при ходьбе.

– Китежские.

Один из пришлых подошел к гнедому, принялся отвязывать повод. Второй замешкался.

– Ну, как увидит? – обмер Даньша, отступая в тень.

– Если Гаддаш обвиняет, так, может Сварг спасет? Была, не была! – ответила Беса и, напротив, пожалась вперед, окликнула: – Нужно кого?

Люден сверкнул синими очами. Борода у него заплетена в мелкие косицы, голос грудной, приятный:

– А вы кто такие? Кто спрашивает?

– Василиса Стриж, подручная лекаря Хорса, – назвалась Беса. – Его ищите?

– Допустим, – усмехнулся китежский. – Скоро ли будет?

– Не дождетесь, – отрезала Беса. – Забрали лекаря по навету недругов. Только что на лобном месте во славу Матери Гаддаш руку отняли.

Китежский переменился в лице.

– Где он теперь?

– Обратно в острог повезли, пытать да допрашивать станут. Коли помощь нужна – не мешкайте, я все одно сделать больше ничего не могу.

– Слышу, красавица! – одним махом китежский запрыгнул на коня, пришпорил. Гнедой расправил крылья, из ноздрей повалил дым. – Жди в доме, вызволю лекаря!

Присвистнув, взметнулся над кустами. Второй – за ним, только нагайка по воздуху полоснула. Даньша следил, разинув рот.

– Крута, Беса! А ну, как схватили бы?

– Что нам терять? – отозвалась та. – Раз бежать задумали, толку медлить?

Прежде, чем войти в дом, бережно положила под сиреневый куст уголек Хвата.

В горницах теперь – ни огонька, ни дыхания. Ступеньки постанывали, лебезили перед Бесой.

– Помогай! – велела, хватаясь за засов. Даньша навалился, засопел, толкая. Первый, второй…

– Так, так! Все! – с ликованием откинули третий и распахнули дверь.

Даньша запалил лампу и поднял повыше, обводя взглядом выбеленный подвал с покатыми стенами. Невелика опытная: у двери кушетка, стол да стул, чуть далее – железный стол, укрытый покрывалом. За ним – ширма из черного льна, расшитая лекарскими символами, змеями да кубками. Без Хорса пахло резким, чужим.

– И что ты здесь собираешься найти? – осведомился Даньша, зажимая пальцами ноздри.

– А ты знал, что Хорс в старого бога верует? – вместо ответа спросила Беса. В задумчивости тронула инструменты в железном тазу, пилы да ножи, кривые иглы да «козьи ножки».

– Откуда? – с досадой ответил Даньша. – На требища ходил, богам жертвовал. Как узнаешь?

– Тятка говорил, староверы детей живыми едят.

– Откуда их брать?

– Я ведь сама ему помогала роды принимать. Вот и…

– Упаси Гаддаш! – сплюнул Даньша. – Чур на тебя, балаболка! Если бы детей ел, так по всему дому гнилым мясом бы воняло! А тут… боги знают, чем пахнет.

– Людовой солью, – ответила Беса и заглянула за ширму.

Там, в железных шкапчиках, за мутным стеклом жались друг к другу бутыли да склянки, в каких-то плескалась жижа – пенициллин, вспомнилось Бесе, – в каких-то пересыпался порошок, а в тех, что одесную грудились особняком…

– Тьфу, пропасть! – Даньша поспешно вернул банку на место, обтер о штаны ладони. – Неужто и вправду…

Беса глянула. В банке плавал людов зародыш.

– Коли ел бы, так в жижу не сажал, – рассудительно сказала она. – Для лекарских опытов это.

Даньша недоверчиво покосился на прочие банки, в которых плавали части тел. Спросил:

– Думаешь, китежцы и вправду Хорса вызволят?

– Не знаю, – призналась Беса. – Самим бы не сплоховать. Жаль, Хвата нет, показал бы, где лекарь тайну хранит.

Закусив губу, оглядела помещение. Блики лампы окрашивали стены в шафран, в углу подле печки осыпалась побелка. Беса колупнула ногтем – пласт отошел, явив под собой железо.

– Даньша! – окликнула. – Подойди!

Под кладкой простукивалась полость, звук получался гулкий и отдавался эхом где-то за стеной. Беса отодвинула заслонку, осторожно заглянула в печной зев – темно, пусто, ни золы, ни нагара.

– Дай огня! – попросила.

Возле плеча услужливо вспыхнул огонек, моргнул, да и влетел в пустоту, заметался внутри печи, то отдаляясь, то приближаясь снова.

– Хват! – обрадованно закричала Беса. – Это правда ты?

Огонек радостно подмигнул, затрепыхался во тьме. В груди у Бесы стало легко, точно от возвращения давнего, давно оплаканного друга.

– Что оморочню сделается? – заворчал за спиной Даньша. – Ни водой, ни железом не извести.

– Я так растроилась! Сначала Хорс, потом Хват…

Оморочень подлетел ближе, дохнул теплом, будто провел по щеке кошачьей лапкой. Беса заулыбалась, тронула пальцами пустоту, надеясь, что оморочень почувствует ее нежное прикосновение.

– Нашла-то что? – нетерпеливо прошептал Даньша. Его голова маячила позади, пытаясь высмотреть что-то впереди Бесы.

– Еще камора будто, – ответила она, приняла из рук парня лампу и сунула в лаз – помещение мигом осветилось. Оказалось оно чуть меньше опытной, но не было ни столов, ни шкапов с банками – всю дальнюю стену занимали блестящие яйца.

Беса вскрикнула и выронила лампу. Та, мигнув, погасла.

– Свет выронила? – в нетерпении спросил Даньша. – Вот мешкотная!

– Ага, – удрученно отозвалась Беса. – Погоди, достану.

Лаз оказался довольно широким для ее худого тела. Огонек Хвата подбадривающе мерцал впереди, звал за собой. Протиснув сперва голову и плечи, затем руки, Беса ухватилась за скобы по бокам кирпичной кладки и спрыгнула на той стороне. Следом, пыхтя, пролез Даньша.

– Вроде печь, а ни дров, ни горшка… – заметил он, и умолк – то Беса снова запалила лампу.

Яиц было не менее дюжины. Были они в людов рост, поблескивали железом, и в каждом под выпуклой крышкой, в пленке из жидкого серебра, спал люден. Спал – и не дышал во сне.

– Что это? – прошептал Даньша, пуча глаза.

– Дружина мертвяков, – ответила Беса. – Знать бы, как оживить.

Жутко было подходить к скорлупкам, шаги гулким эхом отдавались от стен. Никто, кроме лекаря, никогда не бывал здесь, разве что оморочень, бестелесный да юркий, облетал тайник, бережно хранил то, что Хорс предпочел прятать от посторонних глаз. Только Беса из упрямства и страха за лекаря открыла тайну. А коли открыла – глупо отступать.

Лампа осветила мужское тело, плавающее в ближайшем яйце. Его грудная клетка не поднималась, веки не двигались, от ноздрей тянулись черные кишки и ввинчивались в железные бока его колыбели.

– Для чего это? – нахмурился Даньша.

Беса покачала головой:

– Не знаю.

На стеклянных крышках – ни щелки, даже лезвие ножа не вогнать. Кишки мелко подрагивали, качая в недвижное тело неведомую серебристую жидкость. Беса подивилась в который раз железу, из которого сделано яйцо – гладкому, без единого ржавого пятнышка, теплого на ощупь. От него исходил уже знакомый запах опытной – запах, отчасти напоминавший людову соль.

Беса хотела вознести молитву Мехре, но передумала – не доставало ее саму призвать.

– Значит, вот зачем Хорс тела забирал, – дрожащим голосом проговорил, близко не подходил. – Я думал, резать…

– Думаю, их можно оживить, – пробормотала Беса, вспоминая, как впервые встретилась с мертвой старухой в доме Хорса, и как лекарь собирал людову соль. Не просто в склянках держал, а давал застыть, и после на огне нагревал. Становилась соль будто серебряная жижа. Если ее определенную меру отмерить, да по полым кишкам пустить – может, и станут мертвяки управляемыми?

– Как-то мне Хорс книгу давал, – медленно произнес Даньша. – Чудную, про чужих богов да героев. Я еще не знал тогда, что он старовер, думал – из Беловодья привез аль из Китежа. Была там байка про девицу одну. Дали ей на хранение шкатулку, наказали строго-настрого не открывать. А она ослушалась и открыла…

– И что? – рассеянно спросила Беса.

– И выскочили оттуда горести да болезни, лиха всякие, злыдни да навии. Нельзя было ее открывать, понимаешь?

– То байки, – отмахнулась Беса. – А нам лекаря спасать надобно.

Она обернулась, озадаченно наблюдая, как огонек Хвата танцует над жаровней. Зола в ней была совсем свежей, рассыпчатой – совсем недавно тут жгли огонь.

– Здесь, Хват? – переспросила Беса, занося лампу над жаровней.

Оморочень описал круг и застыл, пульсируя алым. Черные кишки крепились к пузатому брюху жаровни и пускались далее, обвивая камору, точно паутиной.

– Ну, держись, Даньша, – сказала Беса и поднесла к жаровне лампу. Огонь перекинулся на золу, сейчас же загудело, завибрировало под ногами, точно под полом заработали мельничные жернова. Черные кишки между яйцами и жаровней вспучились, задрожали. С громким хлопком открылись люки в полу, и уровень жижи в ближайшем яйце стал быстро понижаться – вот открылось лицо мертвяка, его грудь и плечи, потом живот…

Веки задергались, сжались и разжались пальцы. Вскинув руки, мертвяк с силой выдернул шнуры из ноздрей – они закрутились в водовороте у самых ног. Изо рта потекла серебряная кровь. Невидимая рука Хвата толкнула Бесу в плечо, и она едва успела загородиться печной заслонкой, как скорлупа лопнула. Осколки забарабанили по железу. Подвывая, Даньша повалился на пол.

– Отползай! – прокричала ему Беса. Сама круглыми глазами глядела, как мертвяк дергается, будто насаженный на булавку жук. Босые ноги перебирали по доскам, месили серебристую грязь, локти сгибались и разгибались, губы дергались, обнажая железные клыки. Вот раскрыл глаза страшно завращал ими и уставился на Бесу. Страшно – а делать нечего, она его пробудила, ей и приказывать.

– Я твоя хозяйка! – вскинула подбородок Беса. – Вот мой приказ! Живее к острогу, надо спасать…

Договорить не успела: мертвяк по-лягушачьи прыгнул вперед. Железные зубы клацали, точно капкан, летели серебряные искры. Беса взвизгнула и отпрыгнула к печи. Хват устремился к мертвяку и замельтешил перед его лицом, разбрызгивая пламя. Лицо мертвяка кривилось и подергивалось, кожу жгли угольки, но чудовищу не было до того никакого дела, смахнул Хвата, будто комара.

– Я вас оживила! – прокричала Беса. – Должны слушаться меня! Хват, почему он не слушается меня?!

– Уходим, лихо мое! – подбежал со спины Даньша и потащил ее за сарафан к лазу.

Вспучивались и лопались прочие скорлупки.

Беса то и дело пригибалась под осколками, стряхивала с кос золу и сор. Запах стал совершенно резким, дурманящим до рези в глазах. Ресницы склеились, мир заволокло белесой мглой.

– Я ничего не вижу! – захныкала она. Выставив ладони, шарила в воздухе, и слышала хруст стекла и лязг челюстей. Даньша помог нащупать лаз, подсадил. Она хлюпала носом.

Почему мертвяки не послушались, как слушались Хорса? Что видели, очнувшись от мертвого сна? Что руководило ими, кроме жуткого голода?

Вывалившись в опытную, Беса наспех оттерла лицо смоченной в воде ветошью. За стенкой гудело и громыхало. Даньша вздрагивал, повторяя:

– Живей… ох, живей, Беса! Бежать надобно!

– А Хват…

– Тут уже Хват. Видишь? – указал на лестницу, где пульсировала огненная точка.

– Что теперь будет с домом? – всхлипнула Беса, оглядываясь через плечо.

Даньша промолчал.

Ливень окончательно поглотил Червен. В водяной взвеси потонули огневые шары, кусты сирени поникли, роняя последние лепестки, жестяные флюгеры вовсю крутил ветер.

Беса бежала, не чуя ног. За спиной с треском и шорохом по кирпичику распадался лекарский дом. Порождения Нави, оживленные легкомысленной рукой, выбирались на волю – их влажные шлепки и лязганье челюстей вплетались в шорохи дождя и завыванье ветра.

– Стой! Кто идет? – из-за угла показался надзиратель и двинулся наперерез.

– Уходите! – задыхаясь, прокричала Беса. – Прочь, дяденька!

Надзиратель поймал ее за рукав.

– Погоди, я тебе уйду! – поднес к носу кулачище. – Будешь знать, как среди почтенных людей бучу наводить! А ну, повернись! – грубо развернул за плечи, разглядывая в свете огневого шара лицо. Затем сунул руку в карман, вытащил бумагу, вгляделся. – Уж не тебя ли по всему Червену…

Тень, отделившаяся от сумерек, перемахнула забор. Железные зубы впились в горло надзирателя, и тот, нелепо взмахнув руками, повалился в грязь.

– Упаси, Мехра! – всхлипнула Беса, попятившись.

Тварь подняла перепачканную кровью морду, засипела. Ноздри подрагивали, под кожей текло серебро.

– Идем к станции! – прокричал Даньша.

– А Хорс?

– Тут не Хорса, тебя саму спасать надо! Гляди!

Встряхнул перед ее лицом бумагой. На ней был портрет самой Бесы – улыбчивой, с ямочками на щеках. Такой портрет хранился в обереге у маменьки. Теперь же под ним, увеличенным вчетверо, чернели слова:

«Разыскивается. Награда за живую – двести серебряных червонцев».

Беса оттерла ладонью лицо.

– И все-таки, – тихо сказала она, – без Хорса я не пойду.

Парень только махнул рукой.

Тени прыгали по крышам, текли через улицы, исчезали в дожде. То здесь, то там слышались сдавленные крики. Подобно грому, грохотали выстрелы.

Беса упрямо неслась к Гузице, не сводя взгляда с обломанных зубцов острога.

Даньша следовал за ней.

Глава 18. Смута да смутьяны

Кошмар обрушился на городище неотвратимо, как ливень. И вместе с ливнем шли железнозубые шатуны – ползли по крышам, скребли когтями по заборам, оставляя на досках глубокие борозды, глодали каменную кладку. Горе тому, кто выглянет в неурочный час из дома и попадется чудовищам на глаза – вопьются клыками в мясо, будут рвать, высасывая кровь и костный мозг в вечной жажде насыщения, которой не было конца. Бродячие собаки разбегались, пожимая хвосты, прятались под мостами, а цепные мигом становились добычей чудищ. Мавки дрожали в запрудах, порой самые смелые показывали зеленые макушки, поводили бельмами взад-вперед и снова опускались под ряску. Хухрики прыскали из-под ног. Даньша наступил одному на хвост и полетел кувырком, едва не вспахав носом землю.

– Осторожно! – запоздало крикнула Беса.

Мертвяк-шатун вывернул из-под моста. Голая кожа обильно блестела от грязи и серебрянки, по безбровному черепу текла вода.

Даньша успел схватить первое, что попалось под руку, взмахнул над головой. С громким хрустом ветка обломилась о череп шатуна, и тот присел, мелко-мелко постукивая зубами.

– Что найдешь – твое! Во славу Мехры! – Беса сорвала с рубахи мелкие пуговки и швырнула в грязь. Мертвяк есть мертвяк, даже умышленно оживленный, ума у него меньше желудя, а природа едина, и коли дать ему счет – будет считать до первых петухов. Хорошо, если растает гнилью с первыми лучами Сваржьего ока. А ну, как нет?

– Вот падаль! – отдуваясь, просипел Даньша, отбегая подальше от ползающего по грязи мертвяка. – Ожили – так сидели бы дома! Куда их Мехра гонит?

– Туда же, куда и нас, – ответила Беса и указала на каменный хребет острога.

Ворота там – в два людовых роста высотой, железом обиты, засовами заперты. Перед воротами – мост о железных штырях, на штырях – черепа собачьи да птичьи.

– Гляди! – указал Даньша.

Беса обернулась, увидела привязанных за ограду китежских коней. Оба прядали ушами, выпускали из круглых ноздрей пар – чуяли надвигающихся навий.

– Не обманули китежцы, – сказала Беса, потянула язык медного колокола, и переливчатый гул раскатился над Гузицей. Завизжала лебедка, опуская полотнище моста, стесанные бревна с коротким хрустом встали в пазы.

– Нельзя тебе туда! – Даньша уцепился за рукав подруги. – Ищут! Двести серебром обещают!

– За живую ведь, – горько улыбнулась Беса. – Стало быть, не тронут.

Башмаки скользили по мокрым бревнам, внизу бурлил речной поток, нес ветки и мусор, мелкие камешки да чьи-то лохмотья. В мелких водоворотах тонули анчутки, их тут же подхватывали мавки, хрустели косточками, жмурились. Беса глянула – и закружилась голова. Она ухватилась за Даньшу, и тот ободряюще сжал ее ладонь.

– Не гляди, голову обнесет, да и сковырнешься вниз.

– Высоко! – переводя дух, сказала Беса.

– Это еще ерунда! Небесные чертоги куда выше! Хорс говорил, глядишь – и Тмуторокань будто на ладони, со всеми городищами, реками, да морями. Мол, домишки будто спичечные коробки, леса – зеленые проплешины, а реки ленточками вьются, и люда не видно вовсе, такие мелкие.

– А он, поди, и на небе был? Болтает, а ты и рад верить.

– Не хочешь – не верь, – пожал плечами Даньша. – Но я так думаю: раз уж мертвяков умеет оживить, то и на небе побывать ему раз плюнуть!

Ржание пронзило дождевой шелест. Оглянувшись, Беса разглядела выскочивших из ливня мертвяков, и сердце сжалось. Один, костистый, запрыгнул на спину гнедого, и конь хрипел, стрекоча крыльями и вертясь на месте, пытаясь сбросить чудище. Второй грыз зубами повод.

– Теперь назад дорога отрезана, – сказал Даньша и заколотил в ворота. – Открывайте! Беда в Червене!

Стражники скрестили алебарды, из-под касок виднелись только усы щеткой да тонкие губы.

– Прочь, ребятня! Тут не место играм!

– Какие игры! – закричала Беса. – Смотрите сами!

Указала за спину, а сама зажмурилась – слишком истошно кричали китежские кони.

Мост трясся. Лязгали цепи, и что-то с грохотом прокатилось по кровле, осыпав вниз каменную крошку, сразу смываемую ливнем.

– Что такое? – один из стражников поднял лицо. Мертвяк навалился на него всей тушей, вгрызся в мягкие ткани, обгладывая нос и щеки. Из-под каски брызнула кровь. Второй махнул алебардой, разрубая чудище надвое, и Беса разинула рот – мертвяков она повидала немало, вместе с тяткой охраняла могильник, рубила головы шатунам, видела и гниль, и черную кровь, неохотно вытекающую из мертвого тела. У Хорсовых шатунов не было ни крови, ни гнили – одна густая серебрянка. Разделившись надвое, тело еще дергалось, жило, скребло когтями по дереву. Волокна разрубленных мышц искрили.

– Давай вниз! – крикнул Даньша. – Хорса в морознике держат!

Перепрыгнув через мертвяка, понеслись далее мимо стражи, вдоль каменной стены с узкими бойницами, забранными решеткой. Впереди, точно показывая дорогу, летел огонек Хвата.

– Откуда взялся? – запыхавшись, осведомилась Беса.

Оморочень отчаянно замигал и припустил живее. Порой он застывал перед решетками, невидимыми руками ломал замок, и, пропуская Бесу с Даньшей, летел далее. Над головами катились камни, слышались крики и ругань. Пищали и самострелы палили, не переставая.

– Напрасно палят, – отдувая, заметил Даньша. – Этих шатунов просто так не убить.

– Откуда знаешь?

– Видела того, изрубленного? Ни крови, ни костей – сплошная белизна да искры. Разве это мертвяк? Он и людом-то никогда не был.

– А кем был? – Беса сбилась с шага, останавливаясь перед очередной дверью, пока над замком колдовал оморочень. Голова гудела, не давала покоя свербящая мысль: кого держал взаперти лекарь? Кого Беса пробудила от мертвого сна?

– О том не худо бы Хорса спросить, – сказал Даньша.

Они вступили в полумрак каменной кишки. Пахло сыростью и кровью. В стенах зияли пробоины.

– И сюда добрались, – Даньша сощурился, привыкая к темноте. Хват разжег огонек ярче, отделив от теней истерзанные тела стражников. Над одним все еще трудился шатун, выцарапывал из глазницы скользкое глазное яблоко.

Громыхнуло сбоку. В пыли и каменной крошке выбрался новый мертвяк, присел на корячках, оскалив зубы. Следом от удара соскочила с ржавых петель одна из дверей. Заросший черной бородой душегуб глянул в прореху и ухмыльнулся, увидев Бесу.

– С прошлого студна девичьей плоти не видывал, а теперь она сама пришла, –прохрипел и, подволакивая ногу, заковылял к Бесе.

– Все твое, Мехра! – взвизгнула та, швырнув остатки пуговиц в узника. Те отскочили от грязной груди, позвякивая, покатились в темноту. Мертвяк скакнул следом, лязгнул зубами подле его лица и выдрал клок кожи с мясом. Душегуб взвыл, выругался грязно, заваливаясь спиной на камень. Между скрюченных пальцев, зажимающих рану, толчками вытекала кровь.

Над головами страшно загромыхало. Стены сотряслись, точно от великанского удара, на головы посыпалась побелка. Беса не удержалась и растянулась плашмя. Даньша повалился следом и, падая, выставил над собой обломок двери – по ней тотчас чиркнула костистая лапа шатуна.

– Есть еще пуговицы? – пропыхтел Даньша, из последних сил сдерживая напор мертвяка, но он оказалась тяжелее, крепче, придавил – не вздохнуть.

– Нету! – в отчаянии отозвалась Беса. Закрутила головой – хоть бы железный прут под рукой оказался, хоть бы какая доска – только обломки камней да пыль. Подобрала поувесистее, швырнула – мимо.

– Беда… – прохрипел Даньша.

Хват плюнул искрами в оскаленную морду чудища, но мертвяк только отмахнулся. Пригнул голову, ласково, будто мимоходом, касаясь плеча Даньши. Парень заорал, заколотил затылком о пол, сквозь рубаху проступили багряные кляксы. Мертвяк запрокинул голову, по-птичьи глотая окровавленные куски, и вдруг поперхнулся, булькнул горлом. Из груди, пробив кости насквозь, вышло лезвие алебарды. С хрустом разрубив шейные позвонки, она описала дугу и вонзилась в дощатый пол. Вместе с тем с глухим стуком повалилась голова мертвяка – зубы еще выбивали дробь, следом тянулась мешанина из крови и белесой жижи. Выпрямившись во весь рост, Хорс пинком спихнул обезглавленное тело с Даньши и озабоченно осведомился:

– Жив?

Осторожно подхватил шуйцей подмышки, помог встать. Беса запоздало кинулась под другую руку, но Даньша вскрикнул от боли и закатил глаза – на месиво плеча было страшно глядеть.

– Идем живее, пока не сбежалась вся стража! – Хорс взвалил Даньшу на спину, а Беса заметила, что орудует он только одной рукой, вторая висела плетью, и вместо кисти оканчивалась замотанной в тряпицу культей.

– Моя вина, Яков Радиславович! – всхлипнула она. – Сперва вас подвела, потом ослушалась и чудищ выпустила! Но я ведь не со зла! Я ради вас! Потому что я вас…

– О том после переговорим, – оборвал ее Хорс. Усталый, измученный, белый, как Мехра, но все-таки живой. – Регуляторы, вижу, не догадалась завести?

– А? – Беса открыла рот.

– Ясно. Бери алебарду и идем.

Они поспешили обратно, пригибаясь под градом камней и пыли. Острог сотрясался все сильнее и чаще. Дождь стоял стеной – Беса давно не обращала внимания на отяжелевшую, постыдно облепившую тело одежду. Повторяющиеся громовые раскаты походили теперь на животный рык. Беса вскинула лицо, щурясь во тьму и непогоду, но за ливневой завесой ничего не разглядеть.

– Не смотри так пристально, накличешь, – бросил через плечо Хорс.

– Мехру?

– Гаддаш! Вон, как бушует!

Камни под башмаками ходили ходуном, земля вспучивалась, прорывалась грязевыми гнойниками. Неумелого взмаха алебардой – Беса едва удерживала ее обеими руками, – хватило, чтобы отпугнуть напавшего было мертвяка. Лезвие вошло ему под ребро, и хотя шатун явно не чувствовал боли, он потерял равновесие и сорвался с края моста в кипящую пену Гузицы.

– Здесь стояли китежские кони, – вспомнила Беса, указывая на покореженную ограду, с которой свисали только обмочаленные поводья. – Тебя, лекарь, спрашивали пришлые из столицы, обещали из острога вытащить.

– Если пришли сюда, то уже не выйдут, – ответил Хорс. – Гляди, гляди!

Беса обернулась, куда указывали, и увидела сотканную из ливня, тумана и туч грузную фигуру, занявшую собой весь горизонт. Протянув исполинскую лапу, всю в речной пене и тине, богиня опустила ее на острог – брызнуло каменное крошево, мост хрустнул, обрушился вниз, таща за собой опору, обломки ограды и башен.

– Не терпит Мать суеты и неразберихи, – прохрипел Хорс и вытер пересохший рот. – Пройдет теперь валом по городищу, пока всех смутьянов не передавит. К тому времени хорошо бы оказаться как можно дальше от Червена.

Глава 19. Невзаимное

Даньшу пекло, будто на сковороде. Горячка растекалась от рваной раны, и Беса то и дело смачивала губы парня родниковой водой. Заброшенная сторожка – не лучшее место для хворого. От крохотной печки тепла немного, из провизии – каша-толокно да кипяченая вода, и до Червена – путевая верста. Успели уйти до того, как обозленная богиня взялась рушить городище со всеми его мостками, башенками, усладными домами да Хорсовыми мертвяками впридачу.

– Спасайтесь… сами… а меня оставьте, – повторял Даньша.

– Еще не хватало! – сердилась Беса. – Зря тебя на закорках тащили?

– Тебя ведь… ищут… и лекаря тоже…

– Пусть ищут, не скоро найдут, – Хорс вошел, подвинул трехногий табурет, потрогал горячий лоб Даньши. – Терпеть можешь?

– Нешто… не мужик? – ответил тот.

Хорс кивнул, сказал Бесе:

– Я одной рукой не справлюсь, придется помогать. Неси воду, Василиса.

Она послушалась, смущаясь от того, как произносит лекарь ее полное имя. Получалось у него по-особенному певуче, с пришепетыванием, будто змея заклинал, и прежде ненавистное, сейчас оно нравилось Бесе.

Смочив тряпицу водой, принялась осторожно обмывать рану. Даньша выгнулся дугой, но твердая ладонь Хорса вернула на место.

– Как же терпеть будешь, когда шить начнем? – строго сказал он. – Назвался груздем – в кузовок полезай, друг сердечный.

Насторожился, обернулся на окно. Снаружи дождь зарядил мелкой моросью, и не столько сильно, сколько нудно. Ели кланялись друг другу макушками.

– Подумалось, Хват вернулся, – сказал Хорс. – Долго же нет.

С рассветом послал оморочня в Червен за своим лекарским скарбом. Если цел дом – принесет, что положено, а если нет – придется в Аптекарском приказе шороху навести.

– Тогда поквитаюсь, – усмехался в усы и обращался к Даньше: – По-хорошему, дождаться бы Хвата, но откладывать далее нельзя, шить сейчас надо. Добрый людень тут жил, заядлый рыбак. Вот его добро нам и послужит.

Гнутая костяная игла – не игла даже, изогнутый рыболовный крючок, – вызвала у Бесы оторопь. Даньша и вовсе заскулил, засучил пятками по топчану.

– Рано дергаться, не насажен еще, – Хорс настойчиво придержал парня за плечи.

Культя была накрепко обвита кожаной обмоткой, держал ее навесу, бережно, но без лишнего усердия, и наотрез отказался показывать Бесе. Уже все обработал, мол, жить можно, только лекарствовать неудобно. Уцелевшую шуйцу протянул к шкапчику, вытащил мутную бутыль с плескающейся на самом донышке жижей.

– Отвинти-ка пробку! – попросил, и, когда Беса исполнила, понюхал горлышко и сморщился: – Брага. Пить не советую, а как антисептик подойдет. Держи иглу, Василиса, не вырони.

Окропил сперва иглу, потом руки. Остатками браги обмакнул края раны, отчего Даньша завыл. Хорс порылся и вытащил самую чистую тряпицу, которую только нашел.

– Во рту держи, – велел, – когда совсем невмоготу будет.

В ушко иглы Беса продела леску, подумала, что ей самой бы не мешало хлебнуть браги для храбрости: тятка всегда так делал, когда выходил на обход могильника. Хлебнуть-то одно – а поди во рту удержи. Пробовала как-то по-малолетству, насилу продышалась и с той поры поклялась больше браги не пробовать.

– Первый стежок делай по центру, – подсказал Хорс. – Потом узлом закрепи.

Легко сказать – сделай, труднее вонзить иглу в плоть извивающегося Даньши. Хорс держал его крепко за плечи, не давал вырываться, а ноги все-равно ходуном ходили. У Бесы руки затряслись, когда поднесла к ране иглу: мертвяк на славу постарался, рвал, не жалея. Проглядывали теперь и мясо, и жилы. Стиснув зубы, кольнула кожу. Даньша завыл, вскидывая ноги, запрокинул голову, упираясь макушкой в грудь лекаря.

– Еще раз! – жестко сказал он.

Беса попробовала снова, и теперь получилось гораздо лучше. Даньша все так же выл, сотрясаясь всем телом, но слушать его – значит, оставить без помощи. Поддаваться на слезы и крики нельзя, ведь лечить – все равно, что мучить. Недаром прежде лекарским делом ведали палачи, а теперь оба дела под защитой Гаддаш – Мать ведает, как подчинять людову плоть, она насылает как темные желания, так и спасительное исцеление, ее шуйца обрекает на гибель, десница же дарит жизнь, а с черных сосцов течет молоко, добавляемое лекарями в каждое зелье. Теперь и Беса познает суть врачевания, теперь и она, прежде отбирающая душу и отправляющая люд в Навь, вернет Даньшу к Яви. Пусть только поможет Великая Матерь все сделать правильно! А еще Яков Хорс, спокойно советующий Бесе, как делать правильные стежки, как стягивать рану и на каком расстоянии закреплять узлами. Сколько вышло? Восемь. Длинный шов, во все плечо. Теперь – наложить повязку.

– Все, – выдохнул Хорс и огладил взмокший лоб Даньши. Кажется, парень потерял сознание, но лекарь подсунул ему под нос бутыль. От резкого запаха Даньша застонал, веки задергались.

– Молодец, мальчик! – похвалил Хорс. – Теперь отдыхай. И ты, Василиса. Благодарствую за помощь.

Она кивнула, на ватных ногах отходя от топчана. Хотелось сесть прямо тут, на пол, но еще больше – вдохнуть свежего воздуха.

Пошатываясь, Беса вышла из сторожки и в изнеможении опустилась на поваленное бревно. Дождь перестал, но с еловых лап обильно текло, и Беса сполоснула под ними ладони – от запаха крови и браги мутило.

Прошелестели мягкие шаги. Присев рядом, Хорс протянул Бесе жестяную кружку, от которой едва тянуло травяным настоем.

– Продышалась?

Беса кивнула. Одно дело шить обеспамятевшую под эфиром бабу, другое – Даньшу, который каждый укол иголки чуял.

– Как он? – спросила.

– Уснул.

Оба замолчали. Беса бездумно прихлебывала травяной настой, кипяток щипал кончик языка, напряженные мышцы ныли, и облака, тающие над ельником, постепенно открывали миру заходящее Сваржье око.

– Как же червенский люд теперь? – нарушила молчание Беса. – Полада и Жерех, и другие распутницы, все одно – жалко…

– Гаддаш даст – спасутся, – ответил Хорс.

– Моя вина…

Отвернулась, пряча слезы. Нижняя губа предательски дрожала.

– Ну, будет, – в голосе Хорса нет насмешки, а лишь сожаление. Мягко коснулся девичьего плеча, по Бесе будто искры побежали. Вздохнула, расправила спину, обернулась на лекаря – ух, какое красивое да чистое у него лицо, глаза как угли жгут, до самых печенок взгляд достает. Будто и не люден вовсе. Долго глядели друг на друга, уже в груди томительно стало, и Беса первой опомнилась, отвела взгляд.

– Меня ведь искали по Червену, – буркнула. – Видать, прознали, что людовой солью промышляла в обход княжьих закромов. Да об этом разве что Гомол сказать мог. Он сам на руку нечист, даром, что рыжий.

– В твоей беде отчасти я виноват, – признался Хорс. – Если бы не приехал в Поворов…

– И если бы не попал в острог...

– Теперь еще пуще искать будут. Связалась с лиходеем да выползнем.

– А ты правда в старого бога веруешь? – Беса с подозрением сощурилась. Странный Хорс, но не настолько. Даньше помог, платил исправно, с Поладой-распутницей добрым был – разве такие староверы?

– А ты думаешь, каков старый бог? – ответно спросил Хорс.

– Людовых младенцев жрет, – уверенно ответила Беса. – И вообще люд ненавидит. Требища порицает, кровью не насыщается, противится всякому веселью и страсти.

– Младенцев, предположим, не ест, – мягко возразил Хорс. – А что кровь и страсти не приветствует – разве это плохо?

Выкатив глаза, Беса отодвинулась на всякий случай:

– Чтобы Гаддашев последователь от веселья отказывался? Или ты ее молока перепил? Или другим весельем промышляешь, на чужой смерти забавляешься? Потому, наверное, ты покойников и оживлял! А я ведь говорила, что без души толку от них не будет!

– То не мертвяки, да и вообще не люди.

– А кто?

– Куклы.

– Потому Даньшу едва не сожрали?

– Додумалась бы регуляторы завести, и в мыслях бы не появилось.

– И что это такое? Скорлупки видела, черненькие шнуры тоже, жаровню еще с золой.

– А это рычажки мелкие на каждой из скорлупок. Их надобно повернуть в определенную фазу, тогда раствор станет равномерно поступать, а вся активность по заложенной схеме пойдет.

– А на это знаешь, что мне тятка говорил? – спросила Беса. И, дождавшись выжидающего взгляда Хорса, ответила: – Бабу тебе надобно!

– Вот, ёра остроязыкая! – ахнул лекарь.

Беса с хохотом подскочила, боднула макушкой еловые лапы, и за шиворот хлынул целый дождевой поток. Завизжав, плюхнулась обратно, вытрясывая воду да иголки.

Но небу звезды высыпали – еще бледные, а крупные, как горох.

– Тятка, когда напьется, баял, будто звезды вовсе не очи Сварга, а горячие шары, – первой нарушила молчание Беса, возвращаясь и прижимаясь к Хорсу плечом, – и там, за звездами, нет ничего, одна страшная пустошь да чернота.

– Так и есть, – ответил Хорс. – Только те, что мы видим – маячки да прожекторы. А если подняться выше небесного свода, выше терема богов, тогда увидим множества и множества звезд, и среди них есть одна самая яркая, имя ей – Ирий.

– И кто там живет? – вздрагивая, спросила Беса.

– Никто не живет. То есть, мы думали, что никто, потому и решили, что должны жить люди.

– Людены?

– Почти. Те, кто был прежде Сварга, Гаддаш и Мехры.

– Прежде твоего старого бога?

– Не совсем так, но все-таки давно, – усмехнулся Хорс, рассеянно поглаживая Бесу по спине. Та спросила:

– И ты хотел в том Ирии жить?

– Раньше хотел. Теперь многое поменялось.

– А я бы не хотела жить на раскаленном шаре в сплошной черноте.

– Глупая! – засмеялся Хорс. – Это только издалека похоже на шар, а внутри окажешься – небо да трава. Совсем, как здесь.

– Здесь лучше, – вздохнула Беса. – Месяц цепочками звенит, Сваржье око греет, на каждую яру ярмарки приезжают… Было бы еще лучше, будь маменька жива… моя вина… тебя тоже не уберегла, своей глупостью под казнь подставила…

Опустив голову, сморгнула слезинки. Хорс придвинулся еще ближе, взял за подбородок.

– Василиса, посмотри на меня, – произнес мягко, повернул к себе.

Беса замерла, увидев его так близко. Барин видный, что и сказать, породу она сразу разглядела. Лоб высокий, без морщин, кожа чистая. И что, если до червонцев да людовой соли охоч? Гаддашевы дети все такие. Зато глаза глубокие, точно колодцы, а в них будто сполохи зарниц. Бывали лукавыми, знала Беса, а вот теперь – нежные да понимающие.

– Не кори себя за то, что не могла изменить, – попросил он. – Я ведь…

Беса зажмурилась и сделала то, что собиралась давно, еще у Гузицы: ткнулась губами в его губы. Лекарь обмер, забыв дышать. Удивительно: кожа гладкая, как мрамор, а горяча, и губы – как печь, изнутри жаром так и пышет. Беса целовала робко, медленно, и Хорс не отстранился, обнял крепче. Обнесло сладостью, укрыло теплом, точно пуховым одеялом. Хорошо стало, очень хорошо. Так бы и сидеть вечность, не думая о чужих звездах и древних богах, пить сладость поцелуя.

Хорс судорожно вздрогнул и, прежде, чем Беса успела испугаться, отстранился первым.

– Не могу, – просипел, зажмурившись, точно от боли. – Неправильно это.

Поднялся, пошатнувшись. Культя, лежащая на перевязи, торчала под странным углом, пальцы другой руки нервно подергивались, будто все еще перебирали волосы Бесы.

– Постой! – она поднялась следом, умоляюще сложила ладони.

Ветер качнул еловые лапы, мигнул в сумерках оморочный огонек.

– Хват! – лекарь обернулся неуклюже, глянул на Бесу помутневшим взглядом – куда девалась живость да искры? – Ты прости, не время сейчас.

Сгорбившись, побрел к сторожке, ногами загребая грязь и хвою.

– Постой же… – шепотом повторила Беса и прижала к мокрым щекам ладони.

Глава 20. Песня Сирин

Месяц перекатился за полночь, а в сторожку только заглянула дрема. Даньше поставили укол пенициллина, и он затих, только изредка вздрагивал во сне. Беса лежала на лавке и слушала, как в подполье возятся шликуны. От таких любую провизию лучше подальше держать, на то к подполью невидимка-оморочень приставлен, он никогда не спит и непрошенных гостей отгоняет. Хорошо, что вернулся: принес лекарскую котомку, теплые одеяла да одежду, пусть и с чужого плеча, зато целую, а еще немного круп да хлеба. Плохо, что вернулся не вовремя…

Сначала Беса тихонько плакала, покусывая пальцы, чтобы не разреветься в голос. На Хорса не хотела смотреть, а он и не настаивал, уселся на колченогий табурет, и не то спал, не то думку думал. Белый весь, неживой. Хват вкруг него так и увивался, так огоньками и вспыхивал, но, не видя ответа, притих и опустился у ног верным псом.

С устатку на саму Бесу навалилась дрема, а видела она во сне черную пустоту и раскаленные шары, и не было им счета. Дурной сон, тревожный. Очнулась с затекшей шеей, размяла ладонь, повернулась на бок.

Из грязных оконец едва свет брезжил. Туман висел, что кисея, а внутри сторожки сумеречно, зыбко. Даньша мерно вздымал грудь – даст Гаддаш, поправится. Хорс сидел в той же позе, как помнила Беса: руки между колен, подбородком в грудь упирался. Был он в распахнутой настежь рубахе, и Беса смутилась было, упрятала нос в одеяло, да из любопытства оставила щелку. Сидел Хорс, не двигался и будто не дышал. Разбегались по бревенчатым стенам тени, шуршали мыши и что-то тихо-тихо жужжало в воздухе, точно бился о раму шмель.

– Довольно на сегодня, – наконец, негромко проговорил лекарь. После открыл глаза.

Беса оледенела, подумав сразу о пустотах за звездами – очи у Хорса оказались столь же черны. Недвижно глядели вперед, затягивали омутами, и не было в них дна. Выдохнул – по сторожке пронесся горячий пар. Волосы Бесы шевельнулись на макушке, жарко стало под одеялом. Заворочался на топчане Даньша.

– Сейчас слажу… – забормотал Хорс.

Запустил пальцы под рубаху, подвигал у ребер. Над плечом мигнул огонек Хвата.

– Мало добыл, – обратился к нему лекарь. – Где искать? В Червен дороги нет… – Помолчал, будто выслушивая ответ, сказал: – Погоди. Вот…

Жаркое марево истаяло, будто не было его. Беса зажала пальцами нос и задышала ртом, жуть навалилась – на могильнике так не боялась. А тут чего? Подумаешь, странный лекарь, гаддашев выходец. Беса целовала его – ничего страшного нет. Не удержалась, вздохнула.

– Проснулась? – сразу уловил лекарь.

Привстал, хрупнув суставами. Следом потянулись паутинные тени.

– Дурное привиделось, – пробормотала Беса, комкая одеяло. – Освежиться надо.

Наспех собралась, сунула ноги в башмаки, да и побрела на двор. Спиной чуяла пристальный взгляд лекаря, но не обернулась.

Свежо утром, мокрые травины оплетали голени. Ельник сонно вздрагивал. От свежести голова прояснялась. Может, и привиделся мертвый взгляд Хорса? Сумеречно в сторожке, накануне болтали всякое – вот и почудилось.

Далеко Беса уходить не собиралась. Дойдет до родника, умоется, дурные сны из памяти вымоет, приговаривая на текущую воду: «Куда вода – туда и сон», а после вернется. Помочь бы Хвату сготовить обед, да поставить укол Даньше, а о поцелуе и думать забудет.

Сломала веточку, покрутила в пальцах. Когда руки заняты – плохие мысли разбегаются. Кора у палочки красноватая, а если счистить – древесина белая-белая, гладкая, на кость похожа. Из такой хорошо вырезать свистульки да зверушек. Не заметила, как сама принялась насвистывать. Сваржье око открывалось над ельником, еще затуманенное со сна, но уже обещающее теплый денек. Видно, Мать Гаддаш утолила гнев, поквитавшись с шатунами, да и прилегла на мягкий бок, оттого в мире благодать настала.

В стороне ответно посвистела птичка-невеличка. Беса улыбнулась и постаралась воспроизвести мелодичный, нежный звук. Вышло так себе, тятка бы посмеялся, поэтому засмеялась и Беса. Птичка чирикнула снова – на этот раз совсем близко. Беса передразнила и остановилась, задрав голову. Ели стали мрачнее, выше, стволы – в два Бесиных обхвата, перекрученные ветки шатром переплетались в вышине, сквозь них Сваржье око не более медяка. Не туда забрела?

Птичка чирикнула, будто усмехнулась, по-прежнему невидимая в ельнике. Корни здесь переплетались, точно черви, камни были изъеден лишайником, а подлесок вовсе зачах. Нехорошее место.

Повернулась так, чтобы око светило ей в спину, пошла медленно, раздвигая траву и камешки прутом. Вот сейчас выйдет на знакомый пролесок, сейчас услышит ручей.

Ветки елей стали ниже, царапали Бесе затылок и плечи. Она остановилась.

– Эй! – крикнула, сложив ладони возле рта.

– Эхейхей! – отозвалось эхо совсем рядом, будто над ухом. Беса оглянулась – пустота и тишь. Попробовала снова:

– Ау! Кто-нибудь!

– Уу! Забудь! – посмеялось эхо.

– Тьфу, пропасть. Никак, оморочень водит? – обвела лицо охранным знаком. И не то, чтобы ей, дочери гробовщика, пристало бояться лесных чуд – на многих у нее заветные слова имелись, а все равно не по себе.

Одесную качнулись еловые лапы. Знакомый нежный посвист заставил Бесу глянуть через плечо. Глянула – и обмерла.

Птичка оказалась не мелкой – размером с гуся. Перья блестящие, синие с лиловым отливом, хвост веером, а голова девичья. Приоткрыла круглые губы, точно вымазанные густым ягодным соком, и запела.

Голову так и обнесло. Колени стали желейными, подломились, и Беса опустилась на моховую подстилку. В песне переливчато звенели колокольцы и гремели громовые раскаты. Там искрились блиставицы, низводя на землю небесный огонь, в ней трубили медные трубы Сварга и шелестел мягкий гаддашев дождь, пахло земляной сыростью и костяной пылью. Такой запах Беса помнила с детства: на крыльце избы тятка строгал домовину, и вкладывал в ладонь дочери нож с оплетенной кожей рукоятью.

– Веди ровнее, – наставлял, накрывая детскую ручку своей шершавой ладонью. – Тут у нас будет клюв, а вот крылышки.

В руках маленькой Бесы рождалась деревянная птичка-свистулька. В голове у нее дырочка, и в хвостике дырочка, а дунешь – запоет.

Когда родился Младко – часто потешала его этим пением. Он смеялся, хватал деревянную птичку и пытался заглянуть внутрь, чтобы увидеть, откуда появляются звуки. Не находил, сердито топал ножкой, бросал свистульку из колыбели, и Беса заливалась смехом, приговаривая:

– Ох, и глупенький у меня братец!

– Погоди, вырастет! – грозил тятка. – Тебя, глядишь, в грамоте обойдет! А тебе все баловаться! Помоги лучше матери ягод принести.

Для ягод да грибов сам плел лукошки из гибкой ивы. Получалось – загляденье. У маменьки лукошко крепенькое, глубокое, круглое. У Бесы – маленькое, вытянутое ладьей. У тятки – огромное, с бадью. Младко сажали на плечи, и так шли: спереди – тятка с сыном на плечах, за ним – маменька, и замыкала Беса. На болотах вести себя надобно осторожно, ступать след в след, ни в коем случае не сходя с тропы, дабы не набрать в башмаки стоячей водицы. Из бучила пучили лягушачьи глаза багники, Беса легко научилась их различать: где надувался водяной пузырь, с голову младенца размером, там, стало быть, багник и сидит. Идти можно, не боясь, знай, пузыри обходи. А уж ягод на болотах – тьма.

Разбредались, кто в какую сторону, но недалеко – чтобы видеть друг друга, а лучше – аукаться. Кто доверху лукошко наполнит – тот остальных зовет.

– Ау! Ау! Сюда!

Маменька по обыкновению успевала первой, а когда Беса подбежит – тайно ссыпала ей ягоды в лукошко и посмеивалась: это был их собственный маленький секрет.

Тятка ссаживал Младко, ставя его маленькие ножки на свои болотные сапоги. Оба поворачивались к Бесе, махали ей, призывая:

– Ау! Сюда! Здесь клюква такая! Чуть не с кулак!

Беса шла, смеясь. Лукошко покачивалось на локте – тяжелое, ух! – гнуло к земле. Под башмаками собирались лужицы.

– Стой, где стоишь!

Голос чужой, не тяткин и не маменькин. Строгий, будто учительский. Есть ли до него дело Бесе? То, видно, багники шалят. Им, глупым, невдомек, как Беса соскучилась по родным. Вот же они – протянешь руку и обнимешь, уткнешься в тяткину грудь. Со спины подойдет маменька, погладит по косам, скажет:

– Как же скучали мы, доченька. Почему так долго шла?

От них пахло землицей, грибами, болотной затхлостью. В пробитую маменькину голову набилась хвоя, в глазах Младки ворочались черные жучки.

– А ты пошла прочь, подлая!

Снова гневный крик, за ним – удар и визгливый вой.

Морок расползался на лоскуты. Пошли рябью и истаяли и тятка, и маменька, и братец. Где были – там гнилые пни. Ноги Бесы по голень ушли в болотную жижу, вокруг – трясина да чернота, впереди – провал. Оттуда шел нутряной подземный гул, точно глубоко-глубоко внизу ворочались гигантские шестерни.

– Стой, Василиса! – повторил Яков Хорс. – Я сейчас тебя вытащу.

Осыпав Бесу лиловыми перьями, тяжело порхнула певчая птица. Стонала, нелепо взмахивая подбитым крылом, из темных глаз, опушенных длинными ресницами, катились крупные слезы, а где они падали – там вырастали ползучие травы.

Беса всхлипнула. Ноги увязали сильнее, тянуло к провалу, будто кто вытаскивал из-под башмаков единственную твердую опору. Она видела, как Хорс озирался, раздумывая. Как одной ногой наступил на сухую ветку и переломил ее, как принялся обдирать сучья. Одной рукой управляться ему трудно, как собрался помогать?

– Сейчас сладим, – пообещал, будто прочитав мысли.

Мигнул у головы огонек оморочня.

– Хват! – радостно вскрикнула Беса, и не удержалась.

Нога поехала вниз, с шумом и грохотом посыпались в пропасть комья глины и сухие ветки. Пискнув, Беса ухватилась за склоненную еловую ветку, а ноги ухе повисли над провалом.

– Крепись!

Упав плашмя на землю, Хорс перекинул ветку. Держал одной рукой, ногами цеплялся за корни. Хват метнулся к Бесе, и она почувствовала, как невидимые руки подхватили ее под колени и толкнули вверх. Подтянувшись, она перехватила ветку и задышала, скосив глаза: внизу булькала и пузырилась жижа, что-то чавкало, скрипело, обдавало затхлостью и жаром.

– Не смотри! – крикнул Хорс и принялся тянуть.

Беса поползла по грязи и тине. Невидимые руки подхватили под мышки, потащили живее. Хорс стиснул зубы, обхватив ветку локтем изуродованной руки, изо всех сил тянул на себя. Вот еще немного – трясина уже не засасывала, спрессовалась в тугие комья, кочки попадались чаще, и Беса, наконец, почувствовала под собой твердую почву. Вздохнув, выпустила ветку и, сев, разрыдалась.

– Ну, теперь уже все, все, – ласково проговорил Хорс. Подсев, обнял ее за плечи. От него пахло болотом и сухой хвоей. Оморочень танцевал, то отлетая к провалу, то возвращаясь вновь.

– Я видела родителей, – пожаловалась Беса.

– Это был морок, – с сожалением ответил Хорс, – песней Сирин-птицы наведенный. Дурной знак, Сирин беду вещает, и хорошо, я подоспел вовремя.

– Как Даньша?

– Спит. Хват за ним смотрел, да ослушался меня, тоже поспешил на помощь.

– Хорошо, что ослушался, – вздохнула Беса, утирая с лица грязь и слезы. – Что же такое там, внизу?

Опасливо глянув через плечо, сглотнула, поджала губы. Еле слышимый гул вращающихся шестерней преследовал до сих пор.

– Навь, – ответил Хорс. – А впрочем, пока это не надо знать. Просто не сбегай так больше, хорошо? И прости за обиду.

Беса подняла взгляд. Лицо у Хорса серьезное, брови сдвинуты. Волновался так? За нее?

– Ты вон какой, – всхлипнув снова, заговорила сбивчиво. – Жизнью ради меня рисковал. К лекарскому делу самой Гаддаш благословлен, и дом не дом – хоромы, и мертвые чудища в услужении, даже сама кровь – барская, – Хорс хмыкнул, и Беса мотнула головой. – Не спорь! Я же все понимаю, не думай, что дурочка поворовская. К тебе со всего света съезжаются, поклоны бьют да ручки целуют. Тебе ли с поворовскими гробовщиками да мехровыми детьми родниться? Неправильно это! Таких, как я, в Усладных домах, поди, целовал-ласкал, а захотел бы – боярыню сосватал…

Икнула, замолчав. Хорс накрыл ее губы своими. Целовал долго, нежно, осторожно по спине гладил здоровой шуйцей. В животе у Бесы снова тепло-тепло стало. Вздохнула, отстранившись, опустила голову:

– Я же грязная, что поросенок…

– Когда это смущало? – усмехнулся Хорс. – Я ведь старовер-выползень, мне можно.

Она вздохнула, улыбаясь глазам и ртом. Губы горели от поцелуя.

– Так вот, как это бывает, – прошептала, обмирая от внутреннего огня. – Думала, так только в грамотах пишут, что поцелуешь – а сердце тает, любишь – и в груди жжет, и в животе будто щекотка. Да что говорить? Ты, верно, получше меня знаешь.

– Не знал, пока тебя не встретил, – горячо отвечал ей Хорс. – Целовали меня усладницы, а в груди пусто было, ничего не чуял. А теперь будто глаза у меня открылись, будто и не жил прежде. Будто только теперь человеком сделался.

– А?

– Люденом, Василиса. И понять раньше не мог, отчего вы друг за друга так бьетесь? Для чего себя изводите? Жизнью готовы поплатиться, чтобы любимого спасти? Наблюдал я много, в каких только городищах не побывал, носило меня по свету, как сорванный лист, а покоя не было. Думал я, что любовь – это что-то вроде изначально заложенной программы, с которой уже рождаешься на свет, а если не чувствуешь любви – значит, нет ее в сердце и вовсе. Не дано это, и никогда любовь не постичь. А теперь вижу, и этому можно научиться. Наверное, я снова говорю странные вещи?

Улыбнулся тепло, заглядывая в изумленно распахнутые глаза Василисы. Та только вздохнула и спросила тихо:

– А это правда, что ты меня искал по всей Тмуторокани?

– Искал, и на то у меня, признаюсь, свои думки были. Хотел помочь люду, и не знал, как помочь. Не думал тогда, что станешь мне дороже люда и всего, что есть на этом свете. Наверное, дурно так думать?

– Дурно, – улыбнулась Беса. – И ты дурной, выползень. Но я тебя и таким люблю.

Вместо ответа он поцеловал снова. Вздохнув, Беса прижалась к его груди пылающей щекой. Так бы и замереть в вечности, щека к щеке, губы к губам, таять в объятиях и не помышлять о дурном. Но надо возвращаться: в избе поджидал лихорадочный Даньша.

Хват указывал дорогу.

Ельник нависал шатром, хватал за ворот, но уже не страшно. Пусть морочит, пусть Сирин беду кликает – пока Беса не одна, любая беда нипочем.

– Чуешь? – вдруг спросил Хорс.

Беса потянула носом воздух.

– Будто гарью пахнет, – всполошилась она. – Откуда?

Перешли знакомый ручей, вот ель с обломанными ветками, а вот и прогалина, где была сторожка.

Была.

Теперь чернела горелым остовом. Бревна еще тлели, красноглазо подмигивали Бесе, будто говорили: знаешь теперь, какую беду Сирин пророчила?

Вместо травы – черная проплешина. Ели подпалены с одного края.

– Как же Даньша? – упавшим голосом спросила Беса.

Хорс не ответил.

Глава 21. Время жатвы

Губы у Ивы податливые, сама – горячая, к Рогдаю так и льнула.

– Видела тебя во сне, как лежал в домовине, – выдыхала княжичу в губы. – Над головой у тебя небесный разлом чернел, а из того разлома Сваргова берегиня явилась да стрелу из громового лука пустила. Сюда попала, – трогала себя у сердца, – прямо в грудь. Ох, и больно стало, и так сладко. С той поры уснуть не могла, пока ты не позвал.

Рогдай тайно улыбался и не говорил, что многих девок из дворни да гридницы перепробовал-перепортил, а тянуло к одной. После его ласк уходила Ива бледная, обескровленная, и все-таки каждый раз возвращалась. Насытившись друг другом, лежали, переплетя руки. Из-под белесых Ивиных ресниц полыхали голубые зарницы.

– А правда, что новый верховный волхв летучий корабль собирается сладить? – спрашивала из детского любопытства, прислушиваясь к доносящемуся от окна бойкому стуку топоров.

– Правда, – отвечал Рогдай, поглаживая стриженную с одной стороны, и оттого колкую Ивину голову. – Видела, разлом какой? С каждым днем ширится. Боги за нами подглядывают, скоро в гости их жди.

Ива не пугалась, хваталась за оставленную подле кровати плеть:

– Пусть приходят! Коли и сам Сварг нападет, я его песьи головы опояшу!

Плеть свистела, отсекая бутоны нарциссов. Белые лепестки кружились, точно крупный снег, ложились на щеки и плечи.

– Давно ли ратным делом владеешь? – спрашивал княжич.

– Сызмальства, – отвечала Ива.

– И кто в гридню привел? Отец?

– Погиб отец, а мать родами померла. Дядька привел, приданого-то за мной нет, кому такая девка нужна? Была б хоть красавицей…

Лицом и правда не сильно пригожа, скулы острые, рот широкий, а вот глаза сверкали лихорадочным неугасимым пламенем. У Рогдая же глаза белесы, затянуты молоком – то смерть постаралась. И губы у него белые, с синевой, и ногти синью отливали. Когда смотрел на них – в животе становилось зябко, и накатывало так, что хотелось вонзить жало в мягкую Ивину шею, в незаживающую рану, похожую на след от серпа, и рвать, тянуть ее жизнь и жилы.

Он рывком сел, комкая пальцами покрывало.

– Уходи, довольно на сегодня.

– Не гони, любо! – Ива ткнулась губами в холодные Рогдаевы руки.

– Прочь, я сказал!

Поднявшись, отошел к окну. Разлом напоминал глубокую рану или собственный рубец княжича, оставленный лекарским ножом и по сию пору не заживший. Что там, вверху? Привиделось ли тогда в смертном сне или было в самом деле?

Краем зрения видел, как собиралась Ива. Знал: плакать не будет – полуденницам чужды девичьи слабости, не для того с малолетства на коней сажали, учили с плетьми да булавами управляться. Другое волновало: от ворот, вздымая пылевую бурю, во весь опор неслась кавалькада.

– Беда! – трубил глашатай. От медного воя тучей взметалась воронья стая.

– Беда! – эхом отзывалось в тереме. Двери грохотали, цокали каблуки, тянуло людским потом.

– Беда! – из распахнутых дверей вывалился тысяцкий, рухнув Рогдаю в ноги. На вытянутых руках держал обернутый мешковиной куль. – Не губи, княжич!

Куль смердел и пачкал пол застарелой кровью. Княгиня со стоном осела в подставленные руки дворни, и уже не было нужды смотреть – но Рогдай смотрел, с дрожью выхватывая взглядом изъеденное, но узнаваемое лицо с перевитой в косицы бородой, спутанные кудри, прямой нос с горбинкой, остекленелые глаза…

Изуродованное лицо отца казалось гнусной подделкой, вылепленной из воска.

– Как? – одними губами выдавил Рогдай. – Не уберегли?!

– Не губи! – повторил тысяцкий. – Искал светлый князь для тебя лучшего лекаря, а нашел свою смерть! Призвал злодей, душегуб из навьих хлябей чудовищ! Червен по камню раскатали! Многий люд жизни лишили! А князя нашего Яробора…

– Довольно! Черного волхва мне! Немедля!

Стукнул в пол каблуком – пошло по горницам эхо, разбежалась дворня. Рогдай опустился на одно колено и погладил холодный лоб отца.

Душная креса будет, грозовая, полная смуты и бойни. В такую пору Мехра Пустоглазая хорошую жатву соберет, и не одно колесо взойдет над китежским лобным местом.

– Звал, княжич?

Черный волхв всегда являлся бесшумно: ни скрипа половиц, ни тяжелого шага, точно по воздуху ходил.

– Оживи князя! – звенящим голосом велел Рогдай, выпрямляясь. – Как меня оживили!

По лицу волхва не скажешь, о чем думает. Подошел на полшага к телу, но даже трогать не стал, ответил:

– Нельзя, княжич.

– Оживи! – Рогдай ухватил волхва за ворот, встряхнул, заглядывая в черные омутные глаза. – Колесую! Кровь спущу!

Жало елозило меж губ, кололо черную шею волхва. Тот плавно положил десницу на запястье княжича, и руку тотчас же пронзило тьмой острых иголок. Зашипев, Рогдай отдернул ладонь, а волхв и бровью не повел:

– Не угрожай тому, дитя, с кем совладать не сможешь. Нельзя князя оживить, слишком долго в Нави пробыл, какую соль не выели – та истаяла. Не люден это будет.

– И я не люден! – ощерился Рогдай. – Если не можешь отца оживить, то какой же ты бог?!

Отвернулся, сглатывая ядовитую слюну, под ребрами настывал голод. Съежился, когда на плечо легла черная ладонь, но иглами более не колола, погладила нежно, по-отцовски.

– Идем, – мягко проговорил волхв. – Покажу что-то.

Рогдай подчинился. Шел, загребая ногами, сердце стучало мучительно-медленно, точно неисправный мотор самоходки.

Далеко ли разнеслась весть о гибели князя? Месяц не войдет в полную силу, как набегут смутьяны да самозванцы – много охочих до китежского трона. Разграбят городище, наполнят улицы кровью, мать заточат в монастырь во славу Сварга, а самого Рогдая убьют. Тут надо власть хватать твердой рукой и держать крепко. Сумеет ли? Тяжело давит родовое обязательство – плечи не выпрямить.

Разогнувшись, потер шею. Пришли не то в лекарскую, не то в опытную: стены белые, пустые, посредине железный стол – на таком очнулся Рогдай в грозовую ночь. От воспоминаний еще сильнее засосала тоска, замельтешили перед глазами синие блиставицы, и княжич махнул перед носом ладонью, отгоняя морок.

– Гляди, – указал волхв на распростертое тело.

Мертвяк, и давнишний. Плоть изъедена гнилью, из оторванных конечностей свисали жилы, и княжич опустил нос в ворот кафтана.

– Подойди ближе.

Черный волхв сам подошел, тронул свисающую требуху. Желудок Рогдая подпрыгнул к горлу и встал комом. Сколько уже казненных повидал, сам в смерти был – а все равно трудно привыкнуть.

– Думаешь, люден это? – полюбопытствовал волхв.

– Был когда-то, – выдохнул Рогдай. – Теперь шатун, мертвяк. Такие в Червене бесчинствовали?

– Такие, – ответил волхв. – Только внимательнее гляди, не бойся.

Рогдай расхрабрился и шагнул к столу. Требуха, на первый взгляд кажущаяся обычной, поблескивала серебристой слизью. Не жилы – переплетение гибких шнурков. На концах они бахромились, вспыхивали голубыми искрами.

– Что видишь? – пытливо осведомился волхв.

– Крови нет, – удивился княжич.

Крови и правда не было: из-под гниющей кожи выступала белесая поблескивающая жижа.

– Крови нет, – эхом повторил волхв. – И тут, гляди-ка, кость. – Тронул изъеденную гнилью кость, постучал железной спицей. После отодвинул кожу выше, и та поползла, будто чулок, обнажая над костью что-то иное, серебристое и твердое. Звук при этом получился гулким да звонким. – А тут что, слышишь?

– Железо, – не веря, прошептал Рогдай.

– Металл, – поправил волхв.

Голову повело. Дабы не упасть, княжич ухватился за стол.

– Железник…

– Почти, – согласился черный волхв. – Тело людово, а конечности и сердце – искусственные. Не жилы тут – провода, и не кровь по ним течет, а серебрянка.

– Кто ж способен выдумать такое? – Княжич поднял глаза и встретился с внимательным взглядом волхва. Понимание вышибло дух: – Тот, кто повинен в смерти отца!

Гнев заклокотал, ожег изнутри. Воздуха перестало хватать, а в висках молоточками отстукивало: «Смерть! Виновному смерть!»

– Смерть! – вслух прохрипел Рогдай. – Знать бы, кто виновен!

– Уже известно, княжич, – ответил волхв. – Имя ему Яков Хорс. Осужден в Червене за отступничество и измену.

– Прикажу доставить его голову! Нет, лучше – живьем! Заживо сдеру кожу! Выпью до донышка! – жало заметалось во рту, истекая ядом. Рогдай и сам дрожал от гнева и нетерпения. Знал, кого пошлет за душегубом: нет никого усерднее влюбленной девицы, и никого жесточе полуденницы. Из-под земли сыщет, вытянет жилы и бросит варнака перед княжичем. Тогда и поквитаются.

– Прежде ко мне приведи, – услышал вкрадчивый голос волхва. – Давний у нас разговор имеется, и еще не закончен.

Глава 22. Скрытова Топь

По следу дошли до деревни. И то – след не след, а черные проплешины, точно промчалась тут охота Тысячеглазого Сварга. Огонь – к нему тоже уважение требуется. Помнила Беса, как в детстве с молитвой зажигали лучины, а то из козьих жил скручивали фитилек, опуская в плошку с топленым жиром – жертвовали богу чужую жизнь и дыхание. В печи плясали огненные языки, и по стенам избы танцевали живые тени. Тогда маменька укрывала Бесу одеялом и рассказывала байки о птице Сирин, об Одноглазом Лихе и Бабе с Костяной Ногой. Жуткая сладость разливалась под ложечкой, и Беса глядела в окно, заметенное снегом. И страшно было, и уютно, и дремотно от огня. Огонь – он силу дает, если к нему с поклоном прийти. А теперь кому кланяться? На погибель идут, не иначе.

Беса в изнеможении опустилась на почерневшее бревнышко, лизнула сухие губы.

– Воды бы…

Хорс, казалось, от жажды не мучился. Ему этот сухой, потрескивающий воздух, обволакивающий сейчас Бесу, как дыхание раскаленной печи, вовсе не приносил неудобства.

– Дойдем – испросим воды. Видишь, уже и крыши виднеются?

За подпалом да хрусткими почерневшими деревцами не только крыши, вся деревня, как на ладони. Лачуги черные, скособоченные, будто также тронутые огнем, по медным скатам гуляло раскаленное Сваржье око. И тишина такая, что в ушах звенит – ни комариного пения, ни лая цепных собак, ни мычания коров. Деревня стояла омертвелой, и так же пугающе мертво было у Бесы на сердце.

– Жив ли Даньша? – спросила.

– На пепелище ни костей, ни одежды, – ответил Хорс, напряженно вглядываясь в колеблющееся марево. – Жить должен, Хват убережет.

– Дурные у меня предчувствия, недаром Сирин беду кликала.

– О том не беспокойся. Я тебя от любых бед защитой буду, веришь?

Беса глянула в его строгое лицо, и сердце снова затрепыхалось птицей. Такому не верить – грех на душу брать.

Спускался Хорс с косогора уверенно, ровно, Беса не хотела – а залюбовалась. Высокий да ладный, умный, на слово бойкий и не страшится ничего, даром, что руки лишился. Неужто все староверы такие? Вздохнула, отгоняя воспоминание о поцелуе, дотронулась пальцами до сухих губ. Беспокойство все не отпускало, но Беса покорно двинулась следом, то и дело оступаясь на хрустком пепле. Уж и губы стали черным-черны, и мокрая рубаха в золе перепачкалась, зато избы все ближе. Живет ли здесь кто? Ставни точно заколочены, да не досками, а железными полотнами крест-накрест, и наличники у изб железные, и вкруг черных бревен – железные обручи. А колодца – ни одного. И хоть бы ветерок дунул, хоть бы остудил гудящую голову. Ни ветра, ни свежести. Одна трескучая сушь.

Хорс стукнул в ближайшую избу.

– Хозяева? Эгей! Есть ли кто?

Прислушался, шаря взглядом по безмолвным окнам.

Из безмолвного избяного нутра донеслось тяжелое шарканье. Скрипнула, отворяясь на ладонь, обитая железом дверь.

– Что надобно?

Голос глухой, недобрый. Кто за дверью? Не разобрать.

– Заплутали мы, – продолжил Хорс, подпуская в голос хрипотцу. – Воды бы.

– Нет воды. Ступайте.

Дверь начала закрываться, но Хорс ловко подставил башмак.

– Сколько ни странствовал, сударь, по городищам да селам, среди полей да лесов, и нигде путнику в чашке воды и в теплой постели не отказывали. Что же вы, милейший, богов прогневить изволите?

За дверью надсадно сопели. После послышались еще шаги, легче и дробнее предыдущих.

– Пусти, Горан! Не видишь, путникам помощь нужна?

Дверь снова приоткрылась, теперь шире, и в темных сенях Беса различила коренастого мужика в простой рубахе навыпуск. Разглядела и едва не охнула: у мужика не было ни волос, ни бороды, ни бровей. Голое лицо, испещренное морщинами и точно измазанное золою, казалось смурным.

– Пусти же, – повторил женский голос, и мужика оттеснила дородная баба в туго повязанном платке и блеклом сарафане. – А вы входите, будьте добры, гости дорогие. Откуда путь держите и что за нужда привела?

Она поклонилась в пояс, отчаянно дергая мужика за рукав.

Тот посторонился.

– Паломники из Стрыганской пустыни, – соврал Хорс, проходя в избу. – В град Китеж следуем на поклон болящему княжичу.

– Помер княжич-то, – буркнул Горан, и тотчас получил от бабы локтем в бок.

– Думай, что болтаешь! – прикрикнула. – Живой княжич! Волхвы весть передали второго дня, а ты проспал! У-у, пьянь! – и обратилась к гостям: – Не слушайте старого! Он как с утра самогонного зелья изопьет, так весь день ему то мертвяки, то лешие мерещатся. Спасу мне нет, наказала Матерь Гаддаш, заступница, так всю жизнь с этим забулдыгой маюсь. Что же вам? Водицы?

– Не отказались бы, – крякнул Хорс, подкручивая ус.

Беса примостилась рядом с ним на грубо сколоченную лавку.

Печь в избе не топилась, лучины не горели, а все равно жаром так и пыхало, и свет, проникающий через щели в ставнях да крыши, был блеклым, муторным, оттого убранство избы виделось Бесе, точно в тумане. Да и убранства как такового не было: в червонном углу пусто, ни фигурок богов, ни личин, только огромный сундук во всю стену, стол да скамья, на полках – глиняные горшки, кувшины да миски, да скрученный лентой обруч от старой бочки, к которому кто-то, точно в насмешку, приладил глазки-бусины – высохшие ягодки рябины на веточках.

Баба плеснула из кувшина водицы, поднесла Бесе.

– Пей, красавица. Ишь, изгваздалась как! На пожаре, что ли, была?

В нос ударила затхлая вонь, но пить хотелось сильнее. Стараясь не дышать, Беса сделала осторожный глоток. На запах мерзко, а пить можно.

– И часто у вас, сударыня, пожары случаются?

– Частенько, коли грозовая креса выдастся. Мы ведь на болотах, что на ладони. Блиставицы в ночи так и прыскали, верно, Сварг гневался, всю ночь на колеснице грохотал, по небесному шатру разгуливал.

Беса смолчала: не было этой ночью ни грозы, ни блиставиц. Не допила, передала плошку Хорсу, но тот к воде не притронулся и на бабье вранье даже бровью не повел.

– Мы на вашу деревню случайно вышли, – сказал, – как раз, когда от грозы спасались. В сторожке заночевали, да нас оттуда блиставицы прогнали. Младший послушник едва волку в зубы не попал, едва выходили, а он все одно в лесу сгинул. Не видели, сударыня?

– Не видывала, – ровно ответила баба. – Волки для нас напасть не хуже блиставиц. В деревне ни птицы, ни скотины не осталось, всех подъели.

Беса поежилась. В тепле да полумраке веки тяжелели, будто гарью присыпали.

– Чем же вы промышляете?

– Да чем Сварг подаст, – вздохнула баба. Горан все так же угрюмо молчал, скособочившись в своем углу и едва посверкивая оттуда мутными глазами из-под голых век. – Мужики на охоту ходят, бабы ягоды собирают, болото на ягоды всегда щедрое. Ничего, живем помаленьку, никто и не знает о нас. Даром, что Скрытовой Топью называемся.

– Помолчала бы, Люта! – рыкнул, наконец, Горан.

Баба замахнулась плошкой, прицыкнула:

– Сам молчи, пьянь! А лучше к соседу Звяге сходи да травяного отвара и солонины принеси! Вишь, гости с дороги оголодали? Скажи, Люта кланяется и долг отдаст, коли сладит! Все понял?

– Понял, – глухо ответил Горан и тяжело поднялся со скамьи.

– Вот и ладно, – Люта кивнула, положила Бесе на лоб сухую ладонь. – Ух, горячая! Никак, в пути зазнобило? – И тут же захлопотала, таща на скамью ворох невесть откуда взявшегося тряпья, одеял да подушек. – Отдохнуть бы вам в дороги, а? Иззяблись, изголодались, а я пока баньку истоплю да стол накрою. Почивайте, гости дорогие, да ни о чем не думайте. Люд у нас мирный, двери да окна железом обиты, волки не сунутся.

Веки слипались. Беса приникла головой к подушке, набитой чем-то хрустким, травяным.

«А как же Даньша?» – хотела спросить, и не спросила. Дрема сморила ее, и в той дремоте чудилась ей тоскливая песня Сирин-птицы, и шорох умирающего леса, и чей-то назойливый шепот.

– … сюда клади…

– … ежели искать станут…

– … кто станет?

– … руку отдавил!

– … не суй, куда не след…

– … к этому, что ли?

– Туда.

– А с третьим что?

– Пусть Люта разбирается. Уболтал ее, шельма.

– Не туго ли?

– Не, пусть отдыхает. Ровно недолго осталось.

Беса расклеила веки. Виски ломило, будто под череп насыпали толченого стекла, к горлу подступала желчь, а вокруг – хоть глаз коли. Только сквозь крыша в прореху тянулась блеклая нить, нанизанная на пылинки, точно на крохотные бусины.

– Я-ков… – простонала Беса, икнула, давясь горечью, попробовала подняться – да куда там. Ни руки, ни ноги не слушались. Ворочаясь, точно колода, кое-как села, привыкая к сумраку. Ни печи, ни стола со скамьей – одни голые стены.

– Яков Радиславович! – позвала снова.

Слова ухнули в тишину.

Беса лизнула губы, вновь ощутив противную горечь и травяной вкус.

Чем ее потчевали в избе? Откуда достали воду, если ни реки, ни колодца поблизости не имелось? Застонала, и тотчас замерла, услышав ответный стон.

– Кто здесь?

Стон повторился – болезненный, человеческий. Беса напрягла зрение, выхватывая из полумрака опутанную по рукам и ногам тщедушную фигурку.

– Бе… са… ты?

Услышав имя, едва не взвыла сперва от радостного узнавания, потом от горя.

– Даньша?

Парень вновь простонал, силясь подняться, но так и не преуспел. Червем извивался, шипя от боли, всклокоченные волосы завесили лицо, да разве лица в такой тьме разглядишь?

– Живой?!

– Живая!

Сказали одновременно и вместе же зашлись хриплым смехом.

– Хват хотел… предупредить, – прохрипел Даньша. – Вижу, не успел.

– О чем предупредить?

Беса напрягла мышцы, и сразу поняла, что спутана веревками не меньше Даньши.

– Я очнулся… уже тут, – заговорил парень. – Ничего не помню… воды бы!

Беса не отказалась бы тоже, но, памятуя о выпитом в избе, отчаянно мотнула головой.

– Не нужно пить, потерпи. Кто эти людены? Что слышал?

Даньша промолчал, притих. Кажется, и без того ослабленный организм истратил последние силы на попытку освободиться, и парнишка снова забылся тяжелым обмороком.

Прикусив губу, Беса медленно поползла вдоль стены. Судя по размерам, держали ее в старом амбаре, в каком держат обычно прелое сено, косы да вилы. Найти бы хоть какое-то орудие, можно было бы разрезать веревки, но душегубы предусмотрительно лишили пленников такой возможности, оставив их в полной пустоте и тишине. А как же Хорс? Где он теперь?

Беса вспомнила, как лекарь отставил предложенную воду. Неужто, знал? А если знал, то отчего позволил Бесе выпить?

Она сощурилась, следя, как серый луч ползет по бревнам, по голому полу, по заколоченным снаружи окнам, прорубленным под самым потолком. Связанной Бесе не добраться до них, как ни пытайся, а значит, спасения не будет.

– Эй! – крикнула она и, изловчившись, обеими ногами пнула в стену. – Эй, кто-нибудь!

Снаружи лязгнул засов.

Свет окатил ее уже привыкшие к темноте глаза, и Беса часто заморгала, различая возникший в дверном проеме люд.

– Чего баламутишь? – грубовато прикрикнул кто-то.

В вошедшем узнала безволосого Горана. С ним было двое таких же – полностью лысых, одетых одинаково неброско, в рубахи, штаны да высокие болотные сапоги. В руках одного из вошедших поблескивали вилы.

– Освободите!

– Ишь, чего удумала! – ухмыльнулся Горан.

– Я волховица Мехры Костницы! – задрала Беса подбородок, стараясь не выдавать за дерзостью внутреннюю дрожь. – Погубите меня – век будут лихоманки да навьи терзать!

– Что нам навьи, – мужик с вилами поскреб под рубахой впалую грудь. – Своих хватает. – И обратился к люденам: – Заткнуть ее, что ли?

– Не, – ответил Горан. – Батюшка Аспид любит, кто поершистее.

– Вы что задумали? – голос сорвался на жалобный сип. – О ком вы?

– Узнаешь ввечеру, – зевнул третий безволосый. – Лежи пока, сил набирайся. Малец, вон, поумнее тебя будет.

– Ему помощь нужна!

– Никому уже не нужна, – отрезал Горан и загремел засовом.

Беса всхлипнула, тщетно вертясь в своих путах, как двери открылись снова.

Почесывая лысую макушку, Горан пробормотал:

– Впрочем, повезло тебе, девка. Ишь, везучая. Может, и вправду, Мехрова волховица.

Оттеснив его в сторону, вошла дородная Люта, сунула Бесе под нос измятый листок.

– Грамоте обучена?

Беса непонимающе кивнула.

– Читай!

Вглядываясь слезящимися глазами в бумагу, Беса узнала и собственный портрет, и прыгающие буквы под ним:

– …награда за живую… двести серебряных… откуда у вас?

Это была та самая розыскная бумага, что видела Беса в Червене. Прочла и умолкла, холодея. Люта выдернула из-под носа девушки листок.

– Слыхали? – обратилась к мужикам. – Тащите девку обратно.

– А кого Аспиду скармливать? – огрызнулся Горан. – Того, дохлого, что ли?

– А хоть и дохлого, нам велика ли забота?

– Откуда это у вас?! – громче повторила Беса.

Люта повернулась, сощурилась, смерив пленницу взглядом. Беса поняла, что у бабы также нет ни ресниц, ни бровей, а под тугим платком, натянутым на голову, будто вторая кожа, видно, также не было волос.

– Скажи спасибо своему чернявому, – баба хищно ощерилась. – Как бы не он, не узнали бы, какая птичка в наши силки угодила.

– Это Хорс? – шепнула Беса и повысила голос. – Хорс! Он рассказал! Предатель!

Щеки обожгло слезами, в груди заворочался распирающий горький комок.

Вел ее Хорс на спасение, в любви клялся, а привел на погибель. И какая разница, отдадут ли Бесу неведомому Аспиду или в руки Мехра знает отчего ищущих ее не то соколов-огнеборцев, не то душегубов. Обида душила, медными обручами сдавливала горло, и Беса горько плакала, и когда ее грубо взвалили на жилистую спину одного из люденов, и когда несли под палящим Сваржьим оком вглубь деревни, где среди изб, точно веретено, раскручивались дымные клубы и резко пахло нагретым железом, огнем, смертью.

Глава 23. Змея и жаба

Скрытова Топь стала жаровней. Костры горели, завивался удушливый дым, и что-то гулко, тряско ворочалось под землей. Хорс видел, как безволосые людены, один за другим, стягивались к разверзшейся воронке, откуда время от времени вырывались огненные языки. Все были безмолвны и угрюмы, по безволосым головам стекал пот, оттого жители Топи походили друг на друга, как близкие родственники. Может, и были таковыми, Хорс не стал узнавать. Видел только, что не было в деревне ни молодых, ни детей – одни старики да старухи.

Верные слуги Железного Аспида.

Помнил, как заподозрил неладное, едва Василиса в полусне упала на скамью, а в избу шагнул вернувшийся Горан и Звяга с вилами да мотком веревки. Бежать бы – да поздно. Тогда и взмолился перед Лютой:

– Не губите, сударыня! К чему девку опоили?

Баба замахнулась на него ухватом. Хорс перехватил за рукоять, а в спину ему прилетел удар. Качнувшись, упал на одно колено, но даже не вздохнул, когда ему принялись вязать руки.

– Калечный, а туда же! – донесся злобный голос Звяги. – Тьху!

– Что вы делать задумали, господа? Скажите на милость, не обессудьте за излишнее любопытство!

– Узнаешь!

Горан ловко опутывал тем временем Василису, а та, обморочная, и веком не дрогнула.

– Я откуплюсь, – пообещал Хорс. – Матерью Гаддаш клянусь! Только пустите.

– Чем откупиться собрался, босота? – загоготал Звяга и ударил лекаря по затылку. Звон наполнил голову, заложило уши. Будто в дурном сне, видел, как взваливают на плечо бесчувственную Василису и волокут прочь. Люта, в свою очередь, споро завязывала на путах узлы, а после, пнув Хорса под ребра, отстранилась.

– Гаддаш, значит? – сказала. – Я и гляжу, что не путник ты, варнак, а самый что ни на есть гаддашев выродок! Что? Угадала?

– Угадала, – не стал спорить Хорс. – Я, сударыня, купец из Червена. Деньги имею, только дайте срок – откуплюсь.

– Деньги, конечно, дело не худое, – рассудительно произнесла Люта. – Да только жизнь дороже. Не будет Батюшке Железному Аспиду пищи – нас сожрет. А нам разве такое надобно?

И глянула мельком в угол, где покачивались от сквозняка на веточках, заплетенных вокруг обруча, сушеные рябиновые ягоды. Хорс проследил за ее взглядом. Было что-то в ржавом обруче искусственное, злое. Будто не просто хлам это, сваленный в избе за ненадобностью, а идолище, созданное людовыми руками.

– И кто таков Аспид ваш, позвольте полюбопытствовать? Разных чуд ныне расплодилось много, всех в глаза не упомнишь.

– Скоро встретишь его, так и узнаешь.

– И давно он вам докучает? Я люден ученый, не с последними людьми в философии и медицине знаюсь, помочь бы смог, если позволите и жизнь мне сбережете. Жизнь – она ведь старшими богами дана, и не нам, простому люду, этот дар забирать. А ну, как разгневается Гаддаш, а то и Сварг Псоглавый? Не отказывайте в помощи, когда помощь сама к вам в руки идет.

– Вот и поможешь, когда он твои косточки обгложет и в снова на десяток годин уснет, – Люта ощерила сгнившие пеньки зубов. Поняв, впрочем, что сболтнула лишку, замахнулась ухватом: – У! Языкастый больно! Так голову и закружил трепотней! Тебе бы не только руку, а и язык отхватить!

– Как же мне без языка торговать? Да и посудите сами, умеючи можно не только с люденами, а и с богами договориться. Вот намедни встретил беглую фальшивомонетчицу, да так хитростью взял, что теперь она сама по доброй воле прямо в руки княжьим огнеборцам идет.

– Это девка твоя, что ли, фальшивомонетчица? – расхохоталась Люта.

– А вы, сударыня, потрудитесь глянуть в левом кармане. Вот тут у меня бумажка припрятана. Да вы не бойтесь, разве я зверь? Не укушу.

Хорс ждал, пока Люта с пыхтеньем обшаривала его карманы. Наконец, достала сложенный вчетверо листок.

– Что это? – вертела в руках, разглядывала Василисин портрет.

– Розыскная грамота. За голову этой пташки двести серебряных червонцев обещано, а вы ее Аспиду жертвовать вздумали. Эх, вы! Деревенщины!

Бабе эти слова не понравились, замахнулась было ухватом, но в задумчивости опустила его к ногам.

– Допустим, за ее голову награду получим. А ты нам на что?

– А я, сударыня, не только купец, а и лекарь. Снадобий великое множество знаю, могу вам не только волосы, а молодость вернуть, коли захотите.

Люта расхохоталась, да так, что прыгали, как студень, двойные подбородки.

– Ну, уморил! – отсмеявшись, проговорила она. – Волосы нам на что? Вырастут – так Батюшка Аспид снова попалит. А молодость… Отжили свое, век бы довековать, и будет. Девку возьмем, а тебя с мальцом Аспиду отдадим, пусть пирует.

Хорс понял: не подвело чутье. Эти, из Скрытовой Топи, Даньшу унесли и в неведомом месте держали, чтобы принести в жертву чудищу, верно, созданному из огня и железа.

– Как пожелаете, сударыня, – смиренно сказал Хорс. – Только не выйдет ничего. Да что рассказывать? Сами, поди, знаете силу гаддашевой слюны.

– Что еще за силу? – проворчала баба.

– Как? – изумился Хорс. – Среди огня живете, Железному Аспиду кланяетесь, крыши медью кроете, а гаддашеву слюну ни разу не пользовали? – он покрутил головой, точно сокрушаясь. – Оно и вижу, деревня у вас глухая, никто не научил.

– Ты толком говори!

– Я и говорю. Гаддашева слюна, замешанная на золе да людовой соли, от огня спасает, так что можно в горящую избу войти и выйти целым и невредимым. У меня в доме, помнится, пожар случился, так я все вещи гаддашевой слюной измазал и вынес все, целехонькое – и ковры, и сундуки, и шелка, и грамоты. Сам тоже цел, как видите, до самого кончика волоса.

– С тобой это зелье, что ли? – Люта явно заинтересовалась, тянула воздух носом, точно собака. Чует, понял Хорс, химический запах людовой соли, который ни болоту, ни огню не вытравить.

– Намазался им еще до похода, – ловко соврал Хорс. – Ничего не осталось, а вам сделать могу.

Люта поскребла ногтями щеку, призадумалась. Думала недолго. Вздохнув, взяла нож и в пару взмахов взрезала путы на руках и ногах Хорса.

– Сколько соли надобно?

Он поднялся, хрустнув суставами.

– А сколько есть?

– Плошки хватит?

– Довольно будет, – милостиво согласился Хорс.

Теперь, расположившись на пригорке под неусыпным взглядом Люты, толок деревянной ступкой кристаллики, смешивая с золой и мутной водицей. Часть незаметно припрятал – туда же, где ранее лежала розыскная грамота.

Мелькнул и пропал на краю зрения огонек, и точно теплом дохнуло в висок.

Хорс скосил глаза на Люту – та вглядывалась в провал, осеняя себя охранным знаком. Подземный гул нарастал. Вторя ему, людены тянули низкое «…охмм!», и кто-то падал на колени, а кто-то, напротив, суетился у края бездны, уходящей на неизмеримую глубину, где что-то стучало и скрежетало. Нечто похожее Хорс видел на болотах, когда вытягивал из трясины Василису. Знал: там ворочаются гигантские механизмы, дающие миру тепло и кислород. Утихнет вращение шестерней – и Тмуторокань накроет лютая зима, и даже светила, висящие под небесным шатром, не смогут развеять вселенский холод.

Огонек меж тем прильнул к культе, запульсировал радостно.

– Хват! – прошептал Хорс. – Давно ли тут?

«Следил. Не мог помочь», – поморгал оморочень азбукой Морзе. – «Железу приносят кровь. Не нужна. Только соль».

– Просыпается, просыпается! – загомонили людены.

Из-под земли наступала смерть. Порожденный богами и вскормленный людовой солью, выбирался Железный Аспид. Горели медью сочленения змеиного тулова, ходили поршни, качая по полым трубкам белесую людову соль.

– Доставь соль, – негромко проговорил Хорс, вынимая из-за пазухи холщовый мешочек. – Остальное моя забота.

Хват перехватил подношение и повлек по воздуху, выписывая в дыму круги и петли.

Воздух взрезал истошный девичий крик.

Василиса?

Хорс вгляделся в сгустившийся горячий туман. В нем метались темные фигурки люденов. Кого-то обеспамятевшего тащили к воронке – Даньшу?

– Скоро ли? – прикрикнула Люта.

– Почти, – сквозь зубы процедил Хорс.

Держа плошку на сгибе культи, целой рукой перемешал жижу. Успеет ли до жертвоприношения? Надо успеть.

Аспид лязгал железными зубами, выворачиваясь из провала – воплощение железа и пара. Ни лап, ни ноздрей у него не было, пар – знал Хорс, – выходил из тысяч горловин, усеивающих металлические сегменты. Вот ударил пластинчатый хвост, и людены с визгом бросились прочь, прикрывая ладонями головы и кашляя от удушливого дыма.

– Помолимся теперь, – глухо проговорил Хорс.

– Кому?! – взвизгнула Люта. – Не видишь, ирод, что сейчас всю деревню попалит? Эй, там! – махнула Горану. – Тащите мальца, да поживее!

– Стойте! – Хорс двинулся наперерез. – Без молитвы Матери и силы не будет!

Его не слушали. Даньшу кулем волочили по земле, он не сопротивлялся, только стонал в забытьи, оставляя за собой кровавую дорожку. Василиса обмякла в руках закрывающегося платком Звяги. Не задохнулась бы!

Аспид раззявил пасть, дохнув парными клубами. Хорс прикрылся, Горан не успел. Волчком закрутился на месте, обваренный, попятился назад.

Хорс вырвал у него платок, не обращая внимания на гневные окрики Люты, уклонился от вил и толкнул в грудь Звягу. Тот Василису не отпустил, хищно оскалился, перехватывая вилы другой рукой. Поднырнув под его плечо, Хорс пронесся по краю воронки.

– Хват, давай!

Оморочень заплясал у раззявленной пасти. Аспид выхлестнул язык – широкий, похожий на желоб, на лету подхватил мешочек с кристаллами, втянул обратно. Звяга только рот разинул. Хорс ударил его по руке, выбивая вилы, перехватил здоровой рукою Василису.

– Теперь к Гаддаш лети! – приказал Хвату. – Передай: код два-ноль-семь!

Хват мигнул: «Принял!», и ввинтился в затянутое дымом небо.

Прижимая к лицу девушки платок, Хорс увильнул от колотящегося о землю хвоста, взвалил на плечо Даньшу и потащил обоих прочь. Скоро здесь станет жарко, так жарко, что прежние нападения Аспида покажутся детской шалостью!

Хорс чувствовал, как вибрирует под его ногами земля. Слышал людовы крики – то гневные, то полные боли. Ощущал затылком, спиной не проходящий жар, и бежал в дыму, будто в тумане, обратно к спасительному лесу, надеясь, что Гаддаш придет своевременно. Закашлялась приходящая в сознание Василиса.

– Пус… ти… – простонала, упирая в грудь Хорса кулак. – Предатель!

Взвыв, ящеркой вывернулись из его рук, упала на колени, кашляя и смаргивая крупные слезы.

– Уходить надо! – попытался образумить лекарь. – Дыма не наглотаешься, так Аспид сожрет!

– Пусть сожрет! – Василиса откатилась, поднялась на дрожащие ноги. Коса растрепалась, а зрачках полыхали гневные искры. – Ты Даньшу отдал… этим! И меня продал! А я ведь тебе в любви признавалась!

– Так нужно было! – огрызнулся Хорс. – Иначе они бы и меня, и тебя…

Земля поплыла, сбивая обоих с ног. Чудовищной силы пламя взревело, окрашивая алым горизонт. Обернувшись, Хорс видел, как над деревней выхлестывает сегментированный змеев хвост. Взвился – и грохнул оземь, придавленный бородавчатой лапой.

– Матушка! – с благоговением выдохнул Хорс. – Пришла!

Давя избы и люденов без разбора, из леса выступала Гаддаш. Ее груди тряслись, сочась темным молоком. Там, где падали капли, почва шла пузырями и трескалась.

Василиса простонала в прижатый к носу платок. Круглыми от ужаса глазами следила, как исполинская жаба сдавливает лапами змеиную голову. Из пасти Аспида рвался пар вперемешку с пузырящейся пеной. Пытаясь обвить тулово богини хвостом, змей бился в ее хвате – тщетно. Подняв Аспида над головой, Гаддаш перекрутила его и рванула на части. Треснули медные пластины. Пар повалил гуще, растекся над почвой ядовитым белесым туманом. Отбросив располовиненного змея, Гаддаш смела хвостом останки в воронкообразную яму и, приоткрыв усаженную иглами пасть, издала тоскливый трубный рев. Хорс склонил голову.

– Благодарю, Галина Даниловна, – пробормотал под нос. – Второй раз на помощь приходишь, должником буду.

Крякнув, поудобнее расположил на плече Даньшу, подал здоровую шуйцу Василисе.

– Идем! Живее! После объясню!

Дрожа, она подчинилась.

Уходили, не оглядываясь, но спиной Хорс хорошо ощущал, как горела и плавилась деревня. В спину доносился рев победившей богини и предсмертные крики обожженного люда.

Глава 24. Дела давно минувших дней

Испив густого брусничного отвара Василиса успокоилась и уснула. Хорс понимал, что на такой диете девушка долго не продержится. И без того – бледная и худая, в чем душа держится, а все туда же, гоношится. Долго не могла поверить, что Хорс обманом выкупил ее жизнь за плошку людовой соли и обещания награды. Поверив, снова плакала, просила помочь Даньше, и Хорс обещал, что поможет. Пока Василиса спала, обработал парню раны, перевязал, как мог, подолом да рукавами собственной рубахи. До городища надобно добраться, и как можно скорее – будет там и кров, и пища. Хват помог натаскать лапника, соорудив какой-никакой шатер. И то ладно – шла креса, не задерживаясь, ладья-месяц исправно плыла по небесным рельсам, невидимым простому глазу, только позванивали цепочки, да наливался теплым хмелем воздух. Одно худо: по следу могли идти соколы-огнеборцы, а то и богатырши-полуденницы, чьи плети да серпы в умелых руках были страшнее пищалей. А еще разгневанная Гаддаш то и дело сотрясала землю, ворочаясь в болотных хлябях и насылая дурные сны.

Василису у костра разморило, коса растрепалась – в нее набилась хвоя да трава. Хорс всю ночь просидел рядом, вслушиваясь в ауканья навок и тонкий плач игошей. Думал. Думки бродили странные, болезненные. Не ведал раньше, что может душа болеть, а теперь только глянешь на Василису – внутри так все и обмирает, но нет-нет, а приходили на ум слова Гаддаш: «Зачем обнадежил?»

Надежда – она ведь тоже бедой может обернуться. Видно, и впрямь прожил он среди люда достаточно долго, что и сам почти человеком сделался. Почти…

Сцепив зубы, возвращался к работе, вымарывая дурные помыслы.

Под утро сдал пост Хвату, а сам спустился к сожженной деревне, от которой сейчас остался котлован да обугленные стены. На кости старался не глядеть – смертей повидал довольно. Другое искал. В сюртук, связанный рукавами на манер мешка, собирал уцелевшие железные детали, трубки да сегменты – остатки Железного Аспида. Вот, чего не хватало ему в прежнем доме. Этого, да еще людовой соли. Из каждого найденного трупа попытался выцедить хоть щепоть, а что добыл – ссыпал в искореженную железную плошку. На первое время хватит.

Вернувшись, Хорс то так, то этак прилаживал железки одну к другой, скручивал проволочкой, гибким ивняком, оттирал копченые стеклышки. Работа шла медленно, и Хорс, помогая себе, как делали прежде люди, напевал старинную колыбельную.

– Откуда знаешь ее? – донесся сонный Василисин голос.

Она привстала с лапника, с опасением вглядываясь в сооружение из железа и стекла.

– Песню, моя люба? – отозвался Хорс. – Слыхал когда-то, очень давно, а когда и не упомню уже, да вот – на память пришла.

– Мне ее напевала матушка, – прошептала Василиса. – А той – ее матушка. И моя прабабка, и пра-, пра…

Свесила голову, оттирая щеки – верно, от слез. Хорс придвинулся ближе, поднес остатки отвара. Приняв плошку, Василиса приникла к его плечу и какое-то время сидела, вздрагивая. После вернула отвар Хорсу.

– Не нужно, – улыбнулся тот. – Сыт я.

– Как же сыт, когда и вчера не ел ничего! – буркнула Василиса. – Что Даньша?

– Спит пока, сердечный.

Она подползла к парню, погладила по щеке и по-сестрински поцеловала во взмокший лоб. Хорс улыбался в усы, поглядывая на Василису.

– Озябла, птичка? Иди, согрею.

– Как озябнуть, когда вокруг так и полыхало! – Василиса поежилась и вернулась на лапник. – Но с тобой и верно, уютнее. Вот бы, как Даньша поправится, уйти далеко-далеко. За реку Смородину, за тридевятые земли, где никто нас не ищет и не знает. Уйдем, Яков?

– Уйти, – в задумчивости повторил Хорс. – Пытался я, только от взора богов не укроешься, как ни старайся и сколько по свету не бегай. Да и обещался я.

– Что обещал? Кому?

– Люду. А больше себе самому. Уйду – и кто им поможет, несчастным?

– Чем же ты поможешь? Второй руки хочешь лишиться?

– Лишусь – так новую слажу. Вот вернется Хват с новыми деталями от Аспида, будет у меня железная десница, на людовой соли работающая. Ударю железной десницей – а из нее блиставицы и огонь разойдутся, ух! Хоть с самим Сваргом на честный бой выходи!

Василиса приоткрыла рот, потом пихнула Хорса в грудь кулаком.

– Шутишь все! А я и уши развесила. Одним словом – выползень!

Оба рассмеялись. Василиса скосила взгляд, с интересом из-под полуопущенных ресниц разглядывая механизм.

– А эта штука, поди, тоже на людовой соли работает?

– Тут другая система. Коли закончу – будет людову соль находить без вреда для людена. Наведу трубку, а она просветит насквозь, и будут видны и кости, и внутренности.

– Брешешь! – ахнула Василиса. – А зачем тебе знать про людову соль? Помрет люден, так и забирай себе, если гнева Мехры не боишься.

Хорс рассмеялся, и Василиса зарделась, отвернувшись.

– Понадобится соль, сударыня, так я возьму, верно понимаешь, – отсмеявшись, сказал лекарь. – Ну, а если не у всех она имеется?

– Как же без нее жить? Ты бы мог ходить да разговаривать без людовой соли? А?

– Я не смог бы, – согласился Хорс. – А ты можешь.

Глаза Василисы расширились, и она на всякий случай осенила себя охранным знаком. Мало ли, что еще наболтает этот странный барин. Впрочем, к чудачествам Хорса она привычная, оттого удивление быстро сменилось любопытством.

– Я не просто так искал тебя, – продолжил Хорс. – Говорил, что от количества соли зависит, вернется ли люден безмозглым шатуном или еще каким чудом. А ведь помню времена, когда самой Тмуторокани не было, и твою прабабку на руках держал, из огня вынес, когда все началось.

– Что началось? – одними губами спросила Беса.

– Перелом. Мир, когда земля остановилась, а боги пришли в Тмуторокань. Думаешь, милая, что Железному Аспиду мясо нужно, раз ему таких путников, как мы, жертвовали? – продолжил Хорс, распаляя Василисин интерес. – Ничуть нет. Аспид ведь – что железник-шатун. Ни плоти, ни крови, только соль по трубкам движется, а механизмы энергию перерабатывают, охлаждают до пара и через пасть выпускают в атмосферу. Не живой тот Аспид, как есть синтетический механоид. Из живых люденов только людову соль доставал и ею питался, если можно так выразиться. И все живое вокруг этим веществом пропитано.

– Как шатуны работают, я видела, – вздохнула Василиса, задумчиво наматывая волосы на руку. – И что соль есть душа и животворящее вещество каждый малец с гимназии ведает.

– Не ведает, откуда оно в Тмуторокань пришло и как в люденах очутилось, – усмехнулся Хорс.

– А ты ведаешь?

– Я знаю.

Василиса фыркнула было, но сразу посерьезнела, прикрыла рот ладошкой. Хорс вздохнул, прикрыв глаза. Воспоминания толкались в груди, накатывали волнами.

– Из-за людовой соли все и началось, – заговорил лекарь. – По-научному называется она «Б-А», а по-простому – пластик нового поколения. В небольших количествах не слишком опасно, в производстве дешево, вот и делали из пластика всякое добро от простых пакетов до сложных приборов. Положишь еду в контейнер из пластика – хранится долго и в переноске удобно. Водопроводные трубы из пластика делали, короба для системы охлаждения, приборы, осветительные плафоны. Много всего. Так и сочился Б-А полегоньку: из пищи, воды да воздуха – в организм, а в нем – накапливался. Кристаллы людовой соли, Василиса, это и есть накопленный поколениями люденов Б-А. Такие дела.

– Так говоришь, будто людены раньше и вправду без этого… вещества жили, – опасливо проговорила Василиса.

– Жили, – серьезно подтвердил Хорс. – Может, и теперь живут. Только поди их отыщи. Это вещество в конце концов привело к нарушениям в работе эндокринной и репродуктивной систем, оттого люди ослабли, стали подвержены смертельным заболеваниям, и как результат – мутациям.

– А?

– Чем дальше, тем больше рождалось уродов, – пояснил Хорс. – Навки появились, игоши, упыры, волкодлаки, переметники, прочая тварь Тмутороканская. А кто сохранил прежний облик, тот приспособился к отравленной атмосфере и воде, потому что накопил в организме достаточное количество Б-А. Вот люди и собрались мутантов изничтожить. Начать все заново, с чистого листа. Давно собирались, а с новым круголетьем в силу вошли.

– Людены?

– Люди, – отрезал Хорс. – Те, кто жил до Тмуторокани. Те, кого сейчас назвали бы староверами. И те, кто ныне превратился в Тмутороканских богов. Сварга, да Гаддаш, да Мехру.

Этого уже Василиса стерпеть не смогла. Подскочила, прижав к пылающим щекам ладони.

– Брешешь все! – выкрикнула она. – Я сама видела Мехру! Разве это люден?! У люденов две руки да две ноги! А Мехра Костница четыре руки имеет! Да ноги козлиные! А Гаддаш?! Скажи еще, что Матерь Гаддаш – люден!

– Не люден, – Хорс поднялся тоже. – А человек. Только ее настоящее тело сейчас высоко, очень высоко, – ткнул пальцем в небесный шатер. – Спит смертным сном над Тмутороканью, подключенная к системам жизнеобеспечения. А то, что мы видим – ее аватар. Голограмма, подпитанная дремучими верованиями. Призрак, если хочешь.

– Призрак, как же! – всплеснула руками Василиса. – Хорошо же этот призрак Железного Аспида пополам разломил!

– Сон разума порождает чудовищ, – ответил Хорс. – Спят боги и насылают на Тмуторокань собственные кошмарные сны, передаваемые через усилители. Но порождение сна, даже овеществленное и обретшее плоть, не станет живым. Такими их сделали ваши собственные заблуждения, фантазии и страхи.

Посмурнел лицом, вспоминая.

Огни тогда отсвечивали алым и синим, то алым, то синим, и надрывно, оглушающе выла сирена.

– Объяви повышенную готовность! – велела тогда Мария.

Запыхавшаяся, натягивала на бледное лицо респиратор. Зажимы никак не входили в пазы, выскальзывали из дрожащих пальцев, и Хорс помогал закрепить ремни и застегнуть молнию комбинезона, пока коридоры полнились топотом бегущих ног, криками, приказами тушить пожар как можно скорее.

– Куда?!

– Назад, назад давайте!

– Задраить двери!

Зудели механоиды, будто ополоумевшие пчелы. Из их раструбов била пузырчатая пена.

Галина выносила жалобно блеющих ягнят, тащила, надрываясь, переносные инкубаторы. Питомник «Беловодье» – ее детище. Брала в ковчег, будто по библейским заветам, каждой твари по паре, и в новом мире, лучшем мире Ирия, верили все, ее старания пригодились бы как нельзя кстати. Теперь же упала, обессилев, среди охваченных огнем папоротников, и более не встала. Хорс видел, как на ее щеках вспухали волдыри.

Огонь распространялся быстро. В напитанном ядом воздухе пламя охватывало небесный купол, словно зарево. На Хорса брызгали осколки лопнувших ламп. Погнулась трубы, обеспечивающие систему фильтрации воздуха и подачу воды. То здесь, то там били горячие гейзеры.

Он пытался закрутить вентили, и от бившего в лицо пара чувствовал, как отслаивается кожа, но это было уже неважно, важнее – отрезать уцелевшие отсеки от других, охваченных огнем. Видел, как обожженную, обеспамятевшую Марию подхватывает под мышки кто-то другой и тянет наужу, к спасительным лифтам.

Сирена все выла.

Лишенные защитных фильтров лампы резали глаза.

Пар сшиб его с ног, погрузив в беспамятство. И там, в накатившем небытие, он видел склонившееся над ним жабье рыло.

– Объяви повышенную готовность, – проквакало чудовище. – Утечка в Беловодье. Повторяю, утечка…

– Кто… выжил? – едва ворочая языком, осведомился Хорс.

Он все порывался встать, но ниже пояса не чувствовал ничего. Только понял, когда к его груди протянулась бородавчатая, покрытая струпьями лапа. Щелчок – и мир вернулся со звуками, цветами и пониманием, что ничего не повернуть вспять.

– Я пытался, – сказал он.

Пар все еще окутывал его посмертным саваном. Под пальцами пузырилась почва.

У Галины Даниловны было три глаза. И рот, полный игольчатых зубов.

Она наклонилась, дохнув на Хорса тленом и тиной, лизнула в лицо широким влажным языком.

– Все кончено, – пробулькала она.

– А выжившие?

– Им не помочь.

Посмертие изменило Галину Даниловну до неузнаваемости.

Гаддаш родилась из отчаяния и злобы, из яда и пролитого коровьего молока, из мочи и слез, золы и тины. И что могло создать такое создание на пепелище некогда плодородного Беловодья? Лишь таких же, как и она, чудовищ.

Хорс брел по пепелищу, то и дело натыкаясь на трупы, на стонущих раненых, на искалеченных животных. По искривленным рельсам ползло светило и, запрокинув голову, можно было увидеть далекие точки прожекторов. Они мерцали холодным, мертвенным светом. Так далеко, так страшно…

Гаддаш ползла за ним, оставляя слизистый след, жаром дышала в спину.

– Будет новая жизнь и новая земля, – пообещала богиня тогда. – Но только придет время, ты вернешься за нами. Обещаешь?

Хорс пообещал.

Теперь он сидел под тем же светилом и тем же небом. И кроны деревьев, изуродованные огнем, качались над головою, будто напоминали о днях, давно минувших, но отпечатавшихся в памяти подобно фотоснимку. Глядел на Василису – а видел в ее лице черты других, погибших, кого обещал оберегать, но ничем не помог.

– Допей отвар, – произнес он. – Нам всем нужны силы.

Вернувшись к просвечивающей трубке, старался не глядеть на девушку, в чьем взгляде смешались непонимание и ужас.

Глава 25. Мертвый полдень

Для Даньши соорудили носилки из лапника и обтянули тряпьем. Хорс тащил его за собой, не надрывался. Хоть и однорукий – а страсть, какой крепкий. Напрасно Беса вызывалась помочь, Хорс только отмахивался.

– Не девичье дело, а силы тебе еще пригодятся, если хотим живыми уйти. Не зря ту грамоту сохранил. Выходит, не я один искал тебя, есть и другие охочие.

– Кто же? – растерянно спрашивала Беса и, посмурнев, сама отвечала: – Сып. И душегубы, что мою семью погубили.

– Может, Сып, – уклончиво отвечал Хорс. – Или кто-то еще, его подославший.

На носилках заворочался Даньша и расклеил сухие губы, пытаясь вытолкнуть слова. Беса заботливо поднесла отвара и ждала, пока парень напьется – часть пил, часть проливал на рубаху. Напившись, пытался подняться.

– Сам… пойду…

– Ишь, резвый! – прикрикнула Беса. – Лежи уж, сдюжим!

– Сам! – упорствовал Даньша. Но, привстав, тотчас же повалился обратно.

– Лежи, – сказал и Хорс, как отрезал. Парень послушно притих. – Придут силы и побежишь тогда своими ногами, а пока лекаря слушай. Недолго осталось.

– Идем куда? – спросила Беса.

– До Копылова, если верить Хвату, рукой подать. Невелик городишко, а помощь найдем. Лекарствовать стану, Даньшу поднимем, да и тронемся дальше. Многое еще сладить нужно.

Задумался, поправляя на культе повязку.

Беса поняла: закончить хочет колдовскую трубку, которая люд до печенок просвечивает. Да и на что там глядеть? Требуха да кости. Другое дело – людова соль. Не то, что Беса поверила Хорсу, уж очень мудрено он врал, как только выползни-староверы и могут. Но где-то в животе нет-нет, да и точил червячок сомнения: а ну, как правда?

– Стой! – велел Хорс.

Склонившись, придирчиво изучал примятый папоротник. В отчетливых следах собирались росные лужицы.

– Здесь прошли всадники, – продолжил лекарь, – пересекли овраг на рассвете и двинулись к западу. Всего на несколько часов разминулись. Лети на разведку, Хват, – скомандовал оморочню. – Посмотрим, помощь это или погоня. Мы встанем здесь. Найдешь воды, Василиса? Только не уходи далеко.

– Не уйду, – пообещала Беса. Подобрала глиняную плошку, добытую в Скрытовой Топи, и, поддерживая подол рубахи, осторожно направилась в чащу.

Огонь пощадил эти места. Пахло хвоей и травами. В изломанных корнях сновали, перешептывались лесавки. Сваржье око пекло с безоблачного небесного атласа, и Беса ежилась, думая о других, далеких светилах, что выше и горячее Тмутороканских. Увидеть бы хоть одним глазком, да боязно увидеть.

Родник бил из расщелины, пенясь у камней и таща за собой отмершую бурую хвою, травинки да листья. В зарослях попискивало мелкое зверье, и Беса подумала, что хорошо бы добыть хоть какой-то дичи. От того в желудке урчало, а голова казалась пустой и бездумной. На одном брусничном отваре разве проживешь? И Даньше не помешал бы наваристая уха, мигом бы на ноги поднялся. Попросить бы у Хорса крючья да гибкие жилки из его колдовской трубки, да наловить рыбешки.

С теми думками возвращалась, стараясь ни проронить ни капли родниковой воды. По голым ногам хлестал папоротник – скоро макушка кресы, когда расцветет разрыв-трава и огненные цветы, способные открывать любые клады. Маменька баяла, сорвешь цветок – и откроется тебе змеево золото, запрятанное глубоко в земных хлябях, и тогда можно не прятаться, не воровать людову соль, а жить вольно, сам себе голова, хоть в стольном Китеже, хоть на берегах Беловодья. Только раскрывается тот цвет ночью, а теперь – полдень. Да такой мертвый, что ни ветерка, ни дождика. Ели стояли, точно княжьи соколы, вытянувшись по струнке, даже лесавки прекратили переругиваться, и томно возлежали на лесной подстилке, под шляпками поганок, посверкивая на Бесу пуговками-глазами.

Когда вернулась, Хорс перевязывал культю.

– Давай, подсоблю, – передав плошку Даньше, протянула десницу.

Хорс культю убрал.

– Не нужно, справился уже.

– Рана ведь! – не отступала Беса. – Хоть бы водой омыть. Сам говорил, без обработки да перевязки заражение будет, а ты столько времени в темнице провел, по лесам шатался, еще и голодный. Или думаешь, в обморок упаду? Видела я уже кровь-то.

– Знаю, знаю, что ты не такова, – усмехнулся Хорс. – Но напрасно беспокоишься, меня никакие болезни не берут. Заговоренный.

– Упрямый! – ругнулась Беса и, надув губы, присела на край носилок, придерживая плошку, чтобы Даньше было сподручнее пить. Думала, накручивая кудряшки на палец, поглядывала на Хорса. Тот сидел вполоборота, тоже в думки погружен. Беса залюбовалась: сколько видит, а все никак не привыкнуть. Барин, точно с картинки. Уж сколько по лесу ходили, а прическа – волосок к волоску, усишки гладкие, смоляные. У другого бы давно борода лопатой вымахала, а Хорс за собой и здесь следить умудряется. И когда успевает?

– Послушай, Яков, – заговорила она. – Помнишь, я говорила тебе, уйдем мол? А ты отвечал, что все равно от взгляда богов не укрыться. Что, если уйти не в Копылов, и не в Китеж, и не Беловодье и не за реку Смородину, а еще дальше? В твой волшебный Ирий, где та же трава да небо, но все-таки другие?

Хорс будто вздрогнул, с интересом глянул на Бесу. В глазах мерцали, завивались спиралью блики Сваржьего ока.

– В Ирий, говоришь? – повторил. – Далеко же придется забраться.

– А мы попробуем!

– Туда не попасть так просто, – возразил Хорс. – Взлететь придется к небесному шатру, к хрустальному терему. А как? Давно я над этим размышляю, но разве с вашими технологиями сладишь?

– Придумаешь, – тряхнула головою Беса. – Мертвых поднимаешь, Аспида одолел, еще и просвечивающую трубку готовишь, нешто летучий корабль не сделаешь? А мы подсобим.

– Если в качестве топлива использовать жидкий водород, а окислителем – жидкий кислород, а систему защиты усилить углерод-углеродными панелями, то, может, и сладим, – из того, что говорил Хорс, Беса не понимала ничего, но истово кивала на каждое слово, кажущееся ей колдовским заклинанием. – По первости, конечно, можно на людовой соли сработать, а твердотопливный ускоритель сделать на специальном порохе. Не забоишься только? Со мной – да на небо?

– А ты правда там был? Расскажи?

Беса прижалась к груди лекаря, заглянула в лицо.

– Был, – подтвердил Хорс, с улыбкой поглаживая девушку по волосам. – Только это не то небо, которое себе воображаешь. Нет там ни облаков, ни хрустальных дворцов, а есть черная пустота и целая россыпь звезд. И каждая звезда – раскаленный шар. Возле такого шара и крутится наш Ирий. Летит туда огромный челн, в котором спят долгим сном люди.

– Людены вроде твоих шатунов?

– Шатуны им в услужение созданы. Да и то, не все их них на людей похожи. Есть совсем крохотные, есть похожие на животных, а есть и вовсе дивные. Челн тот – как слоеный пирог, были там и лекарские отсеки, и залы, и даже заповедник с животными. Ведь неизвестно еще, что на Ирии встретишь. А так – привезешь животных, выпустишь железников, и будут животные размножаться, а железники – собирать всю информацию о воздухе да воде, в хозяйстве помогать, дома строить.

– Так если небо – огромный челн, то где же тогда Тмуторокань?

– Тмуторокань-то, Василиса, и есть тот заповедник. На одном из ярусов стоит, защитным куполом накрытый, и движутся по куполу месяц да звезды, да Сваржье око. Для того так сделано, чтобы не дать яду распространиться дальше и сберечь тех, кто спит в своих скорлупках.

– Богов?

– Их в том числе. Только, если хорошенько подумать, напрасно мы мечтаем. Пробудятся боги – разгневаются, сотрут Тмуторокань, раздавят защитный купол и люд погубят. Боялся я этого раньше, а теперь за тебя больше всего боюсь.

– А если не будить?

Хорс снова тяжко вздохнул. Мерцание в его зрачках утихло, рука скользнула с Бесиного плеча.

– Устал я что-то, Василиса, – сказал и отодвинулся, помрачнев. – Отдохнем немного. Хвата вот что-то давно нет. Неужто плохие вести принесет?

Вздохнув, Беса прилегла рядом, положила голову Хорсу на колени. Тепла будто меньше, да все равно уютно. Кажется, придремала. И снились ей бескрайняя чернота и полыхающие огневые шары, среди которых плыл, точно подхваченный потоком листок, огромный челн без парусов. Пылали шары, обжигали лицо. Застонав от жара, Беса очнулась и не скоро поняла, что над головой взволнованно кружит да мерцает вернувшийся оморочень.

– На восток, говоришь, – услышала слабый голос Хорса. – Сам не дойду, Василису бы вывести.

Хват запульсировал, то приникая к плечу лекаря, то отдаляясь от него.

– Не хватит, – продолжил Хорс, точно отвечая на вопрос. – Все, что выкупил, я Аспиду отдал, а часть на просвечивающую трубку извел, мне самому на пару часов работы осталось.

– Чего осталось? – подняла голову Беса.

В лице Хорса – ни кровинки. Губы едва шевелились, выталкивая слова.

– Проснулась? И к лучшему. Уходить тебе нужно, Василиса. Полуденницы на наш след вышли, с прежнего пути свернули, теперь сюда скачут. Даньшу в овраге спрячем, а ты беги, Хват выведет до Копылова.

– А как же ты? – она ухватилась за драную Хорсову рубаху.

– Придумаю что-нибудь. Не бойся, огневицы меня не тронут.

– Как же не тронут, когда ты в государственной измене да вероотступничестве обвинен!

Беса вскочила, озираясь.

Воздух напитался зноем. В жарком мареве подрагивали листочки осин. Голова плыла, и плыло над лесом Сваржье око, выглядывая беглецов сквозь ельник.

Хорс взял Бесу за плечи, и сердце заныло, точно в него ткнули раскаленной иглой.

– Послушай, Василиса, – сбивчиво заговорил он. – Я тебе не лгал, когда признавался, что ты стала мне дороже всего на свете. Нет на земле ни птицы, ни зверя, ни рыбы, ни твари живой, которую я мог бы назвать столь же драгоценной, как ты, моя люба. Любил тебя сначала, как спасение, потом – как сестру, и вот теперь – как девушку.

– Я тоже тебя люблю! – всхлипнула Беса, цепляясь за лекаря. – Люблю тебя, Яков! Мы все преодолеем! Уйдем на Ирий! Спасемся, слышишь?

– Одной любви мало, – продолжил тот. – Ведь не зря оттолкнул тебя тогда, не для того, чтобы причинить обиду, а потому, что слишком разные мы с тобой.

– Я знаю, – шепнула Беса, сглатывая слезы. В груди саднило, веки щипало, точно в них насыпали углей. – Все, что говорил, запомнила. Видела, как ты колдовал. Предков моих помнишь, в старого бога веруешь, на небе был, и Гаддаш тебя слушается.

– Не слушается. А на помощь пришла, потому что я обещал ее вызволить, ведь старшие боги только и мечтают, как Тмуторокань на корню уничтожить, а я… я не могу. Ни тогда не мог, ни теперь. Особенно теперь, когда тебя встретил. Только напрасны все мечты, не спрятаться нам и не быть вместе. Уходи одна. Так спасешься…

Он не закончил.

Земля задрожала под железными подковами. Хлестнула по ельнику огневая плеть, и хвоя вспыхнула, точно от дыхания Железного Аспида.

– Беги! – Хорс оттолкнул Бесу от себя и поднялся во весь рост, пошатываясь.

Со свистом и гиканьем выскочила из чащобы всадница. Конь под ней поднялся на дыбы. Ноздри выдыхали клубящийся пар, жесткие надкрылки взрезали воздух, как мельничные лопасти.

Хват бросился полуденнице в лицо.

Искры рассыпались по забралу, подпалили воротник, но богатырша сбила огонь рукавицей и снова подняла плеть.

Беса отскочила – вовремя.

Огненная нить ударила там, где она сидела. Земля так и рассыпалась комьями, брызнули в лицо хвоя и сор. Сквозь марево Беса видела, как в шуйце Хорса блеснул самострел.

– Хотел бы знать, – заговорил он, – на каком основании, сударыня, вы нападаете на честных паломников?

Полуденница не ответила.

Взнуздав коня, подняла его на дыбы, и подкованные железом копыта ударили Хорса в грудь – самострел выпал из шуйцы и заскользил по хвое.

Беса ужом бросилась к нему.

– Управляться умеешь? – услышала слабый голос Хорса. – Там рычажок. С предохранителя снимешь, потом стреляй!

Руки у Бесы тряслись, но рычажок нащупала. Нажала, как видела, на спусковой крючок – грохнуло в замершем воздухе, будто громом, ударило в плечо.

– Зови Гаддаш! – перекрикивая гром, завопила Беса. – Немедля, слышишь?!

Закашлялась от пороховой вони и першения.

Повторно выстрелить не успела.

Сзади налетела кавалькада. Плеть закрутилась вокруг запястья, и Беса закричала от боли – кожа пошла волдырями, и самострел помимо воли выскользнул из пальцев. Беса упала на колени, закрывшись руками, но видела, как двигаются губы Хорса – видно, внял ее мольбам, шептал молитву.

– Именем княжича и Оком Сварга! – раздалось над головой. – Берем в полон! Сопротивляться напрасно!

Огненный хвост закрутился вокруг тела, рубаха пошла черными проплешинами, расползаясь, грудь обожгло. Сквозь слезы Беса видела лишь крупы коней, да дым, да алые сполохи. В тех сполохах лежал навзничь Хорс. Тряпица на культе обуглилась, и там, где должна быть изуродованная плоть, Беса увидела…

Она задохнулась, не веря, не понимая, не желая признать. К щекам прилила кровь, сердце стало золой, и девушка застонала – от боли и горя, что омыли изнутри жаркими волнами.

– Яков… Яков!

Она звала – и не слышала собственного голоса.

Обессилевшую, ее потащили по хвое, точно куль. Лицо кололи ветки, но Беса не чувствовала, а только слышала припавшим к земле ухом, как глубоко-глубоко внизу что-то проворачивается с железным хрустом.

– Того, обморочного, тоже брать? – слышались высокие голоса.

– Тащи и его!

– За девку награда обещана! А этих куда?

– В Китеже разберутся!

– Однорукого щадить не велено!

– Нет! – простонала Беса.

От нового подземного толчка страшно заржали кони.

Почва вздыбилась, раскрылась, будто рана. Из разлома выхлестнул шипастый хвост. В мгновенье подрубил китежскому коню все шесть ног, животное закричало, совсем как люден, и грохнулось оземь. Всадница полетела кубарем, но встать не успела – черный коготь пронзил ее нагрудник, и Беса только видела, как распахнулись голубые, как небесный шатер, девичьи глаза. Распахнулись – и затянулись смертной пленкой.

– Гони, гони! – провизжала полуденница.

Втащив Бесу на седло, обвила шуйцей в рукавице, десницей натянула поводья. Крылья затрепетали, взбивая на голове Бесы кудри.

В последний момент Беса успела увидеть, как выбирается из разлома Матерь Гаддаш. Сжав замешкавшуюся полуденницу в бородавчатом кулаке, тряхнула так, что хрустнули, ломаясь, кости, и брызнула кровь, орошая папоротник, траву и ели, скрывающие шатром оставленных Хорса и Даньшу. Земля ухнула и отдалилась, унося китежских коней к небесному шатру.

«Так бы и попасть на небо, в сказочный Ирий…» – подумала Беса, а после потеряла сознание.