Лестрейд. Рыжий... Честный... Женатый

Глава 1

Пустота. Такая пустота внутри, что даже выпитая в первом попавшемся пабе шотами бутылка виски не смогла заполнить эту звенящую пустоту. Только делала её глубже и беспросветнее.

Сегодня в огне, поглотившем постоялый двор мадам Беркли, сгорело всё моё здешнее недолгое прошлое.

Бог с ним, с имуществом,— не так много у меня его и накопилось. Никогда не страдал вещизмом, ни в той, ни в этой жизни.

Мэгги… Любили ли мы с бывшей проституткой, в одночасье ставшей хозяйкой постоялого двора вместо старшей сестры, друг друга? Вряд ли… Но у нас была тёплая, подкреплённая постелью, дружба… Если только может быть дружба между мужчиной и женщиной.

Мэгги я вполне мог назвать одним из немногих своих близких людей в этом мире. И это была настоящая потеря.

Всё остальное, сгинувшее в пламени: одежда, кроме той, что была в этот вечер на мне, деньги… Ерунда! Всё это можно легко компенсировать: у меня есть служба и источник, пусть скромного, но дохода, положение в обществе.

И у меня есть существо, которое без меня точно пропадёт…

Тоби, словно прочёл мои мысли, заворчал под стулом и высунул наружу чёрный нос-сопелку.

— Эх, старина… Одни мы с тобой остались на этом свете, — грустно произнёс я.

Пёсик внимательно посмотрел на меня умными выразительными глазами.

Всё понимает. Совсем как человек, разве что говорить не может. Или не хочет.

Надо бы поделиться едой…

Стол был пуст: пил я почти без закуски, надеясь, что так сильнее ударит по мозгам, и хоть на какое-то время душу отпустят тоска и опустошение. Результат был так себе.

Я опустил руку и погладил пёселя. Он ткнулся влажным носом в ладонь, дескать, держись, хозяин, всё перемелется, и это тоже.

— Прости, дружище. Совсем о тебе забыл.

Я принялся шарить по карманам в поисках денег.

Упс…Всего несколько пенни. Хватит на краюху хлеба, но для Тоби лучше бы мясо. Причём, сырое.

Мыслительной суетой я пытался отогнать от себя мрачные мысли о потере Мэгги и крова над головой.

Блеск мелких монет на столе привлёк внимание бармена. Он вытащил из-за стойки объемистое тело и, колыхая пузом, заспешил ко мне на коротких ногах.

— Ещё стаканчик виски, сэр? — голос у него был не столь основателен, как фигура, и постоянно срывался на фальцет.

Бармен взглядом пересчитал всё моё «богатство» на столе.

— Только этого маловато будет, мистер…

Я сунул ему под нос полицейское удостоверение.

— Фа-ми-лия! — Язык меня слушался не очень хорошо, но грозу с раскатами грома и молнией в голос мне удалось добавить.

Бармен вытянулся во фрунт, даже живот подобрал:

— Виноват, сэр! Якобс. Харви Якобс, сэр. Чего изволите?

— Так-то луч-чше, Хар-рви. Сэр изволит немного мясных обрезков для своего полицейского пса, — я многозначительно скосил глаза на Тоби.

Бармен исчез в дверях кухни.

Я бы выпил ещё — алкоголь не лечит горе и потери. Но иногда помогает о них забыть, утопить боль, страх и отчаяние в своей отраве.

Не помогло? Увеличить дозу.

— Лестрейд! Вот вы где, старина!

Я обернулся к дверям паба и попытался сфокусировать взгляд.

Кому интересно я мог понадобиться?

— Ва-атсон? Что вы з-здесь де-ла-ете?

— Искал вас, инспектор. Позволите?

Я кивнул, икнул и указал на место напротив себя за столом одновременно.

Доктор присел, покосился на пустые стаканчики из-под виски на столешнице.

— Конечно, дружище. Жаль, не могу угостить…

— В таком случае, у меня для вас хорошие новости.

Ватсон выудил из кармана конверт и положил его передо мной. Конверт не был запечатан — внутри просматривались несколько купюр и россыпь монет.

— Что это?

— Деньги. Ваша доля.

Я завис. Тем более, после выпитого, думалка соображала медленно.

— Доля? Моя… доля?..

— Кажется, я именно так и сказал, — удивился доктор.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Я не беру денег и не оказываю полицейского покровительства даже своим друзьям.

— Джордж, вы серьёзно решили, что это взятка? — Ватсон покраснел, но не от стыда, а от сдерживаемого гнева.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Стоп! Мистер Ватсон, прошу прощения, если превратно вас понял. Я слегка нетрезв, что простительно, как полному погорельцу. Всё, что вы видите на мне, — единственная моя собственность.

— Господь вседержитель, так вы же квартировали на сгоревшем сегодня постоялом дворе мадам Беркли!

Я мрачно кивнул.

Ватсон решительно двинул конверт ко мне по столу.

— Тогда, Лестрейд, деньги для вас точно будут не лишние. Это половина гонорара за статью о различных группах крови в «Королевском медицинском вестнике».

— Бог мой, д-дружище, я не писал ник… никаких статей… тем более, в «Медицинский вестник», — стоило огромного труда произнести столь длинную фразу.

— Конечно… Её написал я. Но поскольку без вас этого эпохального открытия попросту бы не случилось, я счёл своим долгом поровну разделить между нами гонорар. Берите. Это ваши, честно заработанные, деньги.

— Что ж… Благодарю в-вас, к-кол-ллега.

— Не стоит благодарности. Я поступил как приличествует джентльмену.

— И всё равно, вы мне очень помогли.

Я раскрыл конверт и пересчитал деньги. Около пяти фунтов.

Да я теперь богач… Щедро платят в Королевском медицинском журнале авторам, около десяти фунтов получил Ватсон прежде чем, как решил разделить гонорар поровну[1].

У стола деликатно кашлянули. Бармен выложил на стол, аккуратно завернутую в бумагу мясную обрезь и косточки — для Тоби.

Я подвинул мистеру Якобсу те самые пенни.

— Сдач-чи н-не надо!

— Как вам угодно, сэр! — Якобс повернулся к Ватсону:

— Будете что-то заказывать, сэр?

— Нет, милейший, — улыбнулся доктор и добавил вежливо:

— Разве что украду у вас господина инспектора. Надеюсь, он не остался должен за выпитое и съеденное?

— Нет-нет, мистер, господин инспектор всё оплатил, — поспешно заявил бармен.

— В таком случае, не смею вас задерживать…

— Как будет угодно, господа… — Якобс вернулся за стойку.

Ватсон решительно встал и повернулся ко мне.

— Идёмте, Джордж.

— К-куда? — осоловело заморгал я.

— На Бейкер-стрит, конечно же. Неужели вы думаете, что я оставлю друга ночевать на улице под лондонским дождём?

Я посмотрел в окно.

— Но на ули-це су-хо…

— Вы плохо знаете Лондон, дружище. Сейчас сухо, а через полчаса вас поливает проливным дождём.

Я поделился с ним своими планами:

— Признаюсь, у меня была мысль переночевать в своём кабинете в Скотланд-Ярде. Сдвинул бы несколько стульев… К чему стеснять вас и мистера Холмса?

Ватсон сходу отмёл мои возражения:

— Миссис Хадсон постелет вам на диване в гостиной… А Холмсу будет интересно выслушать ваш рассказ о пожаре. Есть же у вас свои соображения, отчего он приключился столь неожиданно?

Соображения у меня были. Но, я ещё не решил, стоит ли ими делиться, даже с друзьями.

Впрочем, как говорят у нас в России, «одна голова хорошо, а две… три, в данном конкретном случае, лучше».

Из-за стола я выбрался не без труда. Доктору даже пришлось любезно поддержать меня, чтобы я не брякнулся, зацепившись за поводок Тоби.

Четвероногий друг посмотрел на меня трезвыми глазами и осуждающе тявкнул.

— Виноват, — пробормотал я. — Честное слово, больше не повторится…

— С кем вы разговариваете? — удивился Ватсон. — С псом?

— Да. Из собак порой выходят отличные собеседники.

— Ну-ну, — иронично хмыкнул доктор.

В кэбе меня основательно заштормило. Чудом удержался, чтобы не вывалить себе на колени содержимое собственного желудка.

Ватсон с сочувствием посмотрел на меня и сунул под нос небольшой флакончик.

— Нюхательная соль… Эта штука неплохо помогает в случаях, вроде вашего.

В ответ я только икнул. Но послушно втянул в себя эманации солей из флакончика. Острый запах нашатыря шибанул в нос и прочистил мозги.

— Ну, как?

— Словно заново родился…

— Может, ещё?

— Благодарю. На сегодня, пожалуй, хватит. Хорошего понемногу.

— Прекрасно! Узнаю прежнего Лестрейда.

— Это вряд ли, — сказал я. — Признаюсь, я и сам плохо с ним знаком.

— Это была шутка, да?

— Вроде того.

На Бейкер-стрит Тоби моментально устроился у камина и прикрыл глаза. А Холмс и Ватсон занялись приведением меня в трезвое состояние.

Ватсон растёр мне грудь и виски уксусом, а сыщик налил крепчайшего чёрного кофе, сваренного миссис Хадсон.

— Без сахара, Лестрейд!

От крепкой горечи свело скулы, но я мужественно выпил чашку до гущи.

— Напиток богов! Ещё пара капель, и у меня сердце выскочит из груди…

Джентльмены закурили: Холмс — трубку, набив её ядрёным табаком из старого полосатого носка, валявшегося на камине, Ватсон — сигарку.

— Примите наши соболезнования, дорогой Джордж, — начал Шерлок, попыхивая трубкой.

— Паре сорочек, брюкам и неплохим ботинкам?

— Вряд ли вы стали бы топить своё горе по ним в ирландском виски. Нет, на пожаре вы потеряли близкого. Поскольку с Тоби всё благополучно, можно сделать вывод, что…

— Ради бога, Холмс, остановитесь. Для вас эти умозаключения — способ поразмять серые клеточки мозга, а для меня потеря реальна, — попросил я.

— Действительно. Шерлок, будьте деликатны к нашему гостю, — Ватсон с укоризной посмотрел на детектива-консультанта.

— Простите меня, друзья мои, я не хотел никого уязвить или обидеть. Как мы будем искать поджигателя?

— Мы? — Я планировал заниматься расследованием в одиночку, не впутывая в эту историю посторонних.

В конце концов, это было очень личное дело.

— Дорогой Лестрейд, вам решать, но, может, нам стоит объединить усилия?

Я задумался. Терпеть не могу грузить людей собственными проблемами, предпочитая разгребать всё самому. Но здесь я, кажется, столкнулся с орешком, который мог оказаться мне одному не по зубам.

Ватсон и Холмс выжидающе смотрели на меня.

Наконец, я решился:

— Джентльмены, я буду признателен вам за любую помощь.

И я рассказал всё, что знал к этому моменту, особенно выделив профессора Мортимера, к дому которого вывел меня пёс с уникальным нюхом. Мой Тоби…

— Можно предположить, что этот Мортимер как-то связан с тем американским стрелком, из-за которого мы с вами, Лестрейд, свели наше знакомство? — Ватсон азартно хлопнул себя ладонью по колену и глянул на Холмса. — Что скажете, Шерлок?

— Прежде, чем делать выводы, хотелось бы взглянуть на письмо и конверт, — покачал головой сыщик.

— Это не сложно устроить, — заверил я. — Бумаги лежат у меня в сейфе в Скотланд-Ярде.

Холмс пыхнул несколько раз трубкой.

— Теперь расскажите о пожаре на вашем постоялом дворе.

Эмоции снова чуть было не захлестнули меня с головой. Холмс с Ватсоном деликатно ждали, пока я справлюсь с чувствами и соберусь с мыслями. Наконец я смог более-менее внятно изложить обстоятельства поджога и последующей гибели заведения мадам Беркли.

— Как?! — Ватсон был изумлён до предела. — Поджигатель-кэбмен пустил себе пулю в лоб прямо на месте преступления? Его так замучила совесть?

— Ну, это вряд ли, — хмыкнул Холмс.

Ватсон встал с кресла и принялся ходить по гостиной, зажав сигарку в пальцах, бурно жестикулируя и, не замечая, как сыплется пепел на афганский ковёр.

— Холмс, вы отрицаете возможность мгновенного умопомрачения у преступника?

— Дорогой Ватсон, я полагаю, что у человека, годами общающегося с лошадью со вздорным характером, и лондонскими пассажирами, слишком крепкие нервы, чтобы ни с того, ни с сего подвергнуться помрачению ума.

— Мне кажется, он действовал по принуждению, господа, — заметил я. — Исполнял чужую волю.

— Его опоили? Заставили шантажом? — стал прикидывать варианты Ватсон.

— Пока не знаю. Для первого необходимо вскрытие и заключение врача-патологоанатома, для второго — изучение семейных и финансовых обстоятельств самоубившегося кэбмена.

Холмс задумчиво кивал в такт моим словам.

— А больше вы ни на что не обратили внимания, любезный Джордж? — спросил он, выколотив из трубки прогоревший табак в камин.

— Обратил. Дерринджер, из которого он свёл счёты с жизнью, довольно дорогая игрушка — серебряные насечки на металлических частях, «щёчки» рукоятки из слоновой кости.

— Фабричный дерринджер обойдётся фунтов в пять-шесть, но такой, как вы описали, Джордж, это индивидуальный заказ, ручная доводка за счёт гравировки и дорогих материалов… Десять-пятнадцать фунтов. Точнее смогу сказать, когда увижу пистолет.

— Тем более, странное оружие для простого кэбмена.

Холмс напряжённо думал.

Ватсон, не желая отвлекать приятеля и сбивать его с мысли, повернулся ко мне.

— Скажите, Лестрейд, а обычными полицейскими методами можно доказать, принадлежал дерринджер кэбмену или нет?

На этот счёт у меня тоже были соображения, если быть точнее — скорее послезнания из моего времени.

Холмс пытливо взглянул на меня из-под кустистых бровей.

— Можно. С помощью отпечатков пальцев, — сказал я.

— С помощью чего?!!

— Отпечатков пальцев, — чётко и раздельно произнёс я.

[1] Гонорары в те времена были весьма неплохи. Сам Конан Дойл за шесть рассказов в «Стрэнде» о Шерлоке Холмсе получил 35 фунтов стерлингов, а за «Этюд в багровых тонах» журнал заплатил автору 25 фунтов.

Глава 2

На мгновение повисла тягостная тишина. Оба визави недоумённо переваривали мои слова.

Что ж, пришла пора демонстрации.

— Взгляните на кончики ваших пальцев, джентльмены. Что вы там видите? — поинтересовался я.

— А что мы там должны увидеть, любезный Джордж? — в голосе доктора сквозило нешуточное любопытство.

Холмс без слов рассматривал кончики своих пальцев, где-то испачканные чернилами, где-то чуть протравленные кислотами во время его бесконечных химических опытов.

— Шерлок, будьте любезны, подайте лупу, у вас она, наверняка, имеется.

— И не одна, — заметил Холмс, покусывая мундштук трубки своими крепкими зубами, которыми он частенько без особого труда щёлкал орехи в скорлупе.

Он встал, порылся в ящиках секретера и достал оттуда пятикратную лупу с ручкой из слоновьей кости.

— Держите, Ватсон. Любуйтесь.

— Ах, ты ж!.. — воскликнул удивлённый Ватсон, — там какие-то линии…

— Папиллярные линии, — заметил Холмс. — Оттиски пальцев использовали ещё древние шумеры, оставляя их на глине вместо собственных печатей и подписей.

— Поражаюсь, Холмс, односторонней глубине ваших знаний, — со смехом заметил Ватсон.

— Вы абсолютно правы, дорогой Шерлок, насчёт папиллярных линий. Оттиски пальцев до сих пор используются неграмотными от заснеженной России до просвещённой Англии вместо подписи на самых различных документах,— заметил я. — Так вот эти отпечатки уникальны у каждого человека. А что ещё важно: и не повторятся. И не меняются в течение всей жизни.

— Что, даже у близнецов? — удивился Ватсон.

— Представьте себе, и у них тоже!

— Верно, Лестрейд, — Холмс пыхнул трубкой, и облако ароматного табачного дыма, на несколько секунд окутало его. — Никогда бы не подумал, что вы читали труды Майера и Пуркинджи[1].

Я скромно промолчал. Разумеется, я их не читал. Думаю, и настоящий Лестрейд тоже. Но зачем раскрывать свою неосведомлённость? Молчание — золото, хоть слово — серебро, или как говорила моя матушка — «промолчи, сынок, за умного сойдёшь».

— Всё это чрезвычайно интересно, но что это даёт вам, Джордж, для расследования преступлений? — Ватсон, как и я, явно не читал упомянутых Холмсом авторитетов и услышал их имена впервые.

— Возьмите бокал с портвейном, доктор.

Ватсон беспрекословно выполнил мою просьбу. Пригубил. И поставил бокал обратно на стол.

— А теперь вы, Холмс.

Холмс взял тот же бокал, повертел его в руках и тоже поставил обратно.

— Сняв отпечатки пальцев с бокала, мы сможем точно узнать, кто держал его в руках, и в какой последовательности это происходило. Отпечатки того, кто держал бокал вторыми, будут поверх первых отпечатков пальцев.

— Браво, Лестрейд! — Холмс зааплодировал, — Неужели в Скотланд-Ярде решили, наконец, дать ход письму мистера Овертона. И сорока лет не прошло[2].

Ватсон сосредоточенно рассматривал свои и Холмса отпечатки на бокале с портвейном. Отпечатки вышли хорошо, чётко, а вино в отблесках огня камина играло как-то особенно заманчиво.

— Лестрейд, а как бы вы сняли отпечатки пальцев с предмета?

Холмс экзаменует меня, что ли? Припомнить бы ещё, что нам вещали в школе милиции на курсе по криминалистике…

— Э-э… мелкодисперсным порошком или магнитным порошком и специальной же магнитной кисточкой…

— Тальк подойдёт?

— Вполне.

Холмс поднялся из кресла и на несколько мгновений скрылся за дверью своей комнаты.

Ватсон, напротив, поёрзав, уселся в своём кресле поплотнее, словно готовясь к театральному представлению.

За дверью обители частного сыщика что-то загрохотало с жестяным гулом, покатились какие-то банки, послышалось чертыханье Холмса.

— С вами всё в порядке, друг мой?

— В полнейшем, дорогой Ватсон! — послышалось из-за двери комнаты Холмса, — Куда я мог засунуть этот проклятый тальк? А! Вот, он где, паршивец! — Холмс довольно хохотнул за стенкой, дверь распахнулась, и Шерлок вернулся в гостиную, торжественно неся в руке жестянку с тальком и широкую кисточку из беличьего волоса.

Всё это «богатство» сыщик положил передо мной.

— Прошу, Джордж.

— Благодарю вас, Шерлок.

Я нанёс тонкий слой порошка на поверхность бокала. Прошёлся кисточкой, смахивая лишнее. Тальк прекрасно обрисовал все петли, завитки и прочие папиллярные узоры и Ватсона, и Холмса.

Мы втроём с интересом рассматривали два таких отличных друг от друга вида отпечатков.

— Видите, джентльмены, на данном бокале наличествуют два типа отпечатков. Первым за бокал хватался доктор, поэтому его отпечатки находятся под отпечатками нашего дорогого Холмса. И заметьте, если в одном типе отпечатков преобладают так называемые петли… у мистера Ватсона, то во втором типе — завитки… у мистера Холмса.

— А у вас, дорогой Джордж? — на лице Ватсона просто светился азарт неофита.

Я демонстративно оставил свои отпечатки пальцев на своём бокале, затем повторил процедуру с тальком и кисточкой.

Холмс перехватил у Ватсона лупу и пристально вгляделся в мои отпечатки.

— Надо же… А у вас, Лестрейд…

Я последовал примеру Холмса — вгляделся через его лупу в свои отпечатки.

— Дуги, Холмс, дуги.

— Должно быть, этих типов рисунков на пальцах великое множество, — Ватсон взял на себя роль виночерпия и разлил по бокалам ещё щедрую порцию портвейна.

— К счастью, это не так. Основных типов три. Все они представлены в этой комнате, — я пригубил терпкого вина.

— Наш полицейский друг прав, — подал голос из кресла Холмс, — все дело лишь вычислить общие типические черты, расставить все сведения по полочкам в чертогах разума.

— Или в картотеке. В картотеке лучше — надёжнее, — заметил я, вино оказалось коварным, следовало приложить немало усилий, чтобы язык слушался, — Классификация наше всё!

— Браво, Лестрейд, дружище! — Ватсон даже зааплодировал со своего места.

— Главное, чтобы классификация была верной, а не как у китайцев, — не замедлил вставить свои пять копеек (или пенсов) Холмс.

— Что вы имеете в виду?

— В «Божественном хранилище благотворных знаний», на который ссылается преподобный Джон Уилкинс, «все животные делятся на: принадлежащих Императору;набальзамированных; прирученных; молочных поросят; сирен; сказочных; бродячих собак; включённых в эту классификацию; бегающих как сумасшедшие; бесчисленных; нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти; прочих; только что разбивших цветочную вазу; похожих издали на мух», — с лёгкостью на память процитировал он.

— Но ведь это чушь? Такая классификация совершенно ненаучна! — Ватсон начал кипятиться — вино сказывалось и на докторе.

— Успокойтесь, дорогой доктор, — я постарался сгладить ситуацию. — Мне кажется, что Шерлок шутит.

— Разумеется, джентльмены. Это всего лишь шутка, — Холмс затянулся трубкой и окутался густым облаком табачного дыма. — Но всё же, Лестрейд, по каким признакам вы бы вели классификацию отпечатков помимо дуг, петель и завитков?

— Первое разделение по признакам: глобальные и локальные. Глобальные можно разглядеть невооружённым взглядом, для локальных взгляду придётся вооружиться лупой, а то и микроскопом.

Холмс кивнул, не спуская с меня своего цепкого взгляда.

Я продолжил:

— Локальные признаки — это различные раздвоения, окончания, разрывы папиллярных линий, углы наклона дуг, петель и завитков. Ну и, наверняка, много какие ещё.

— Да вы изрядно продумали эту систему, Лестрейд! — воскликнул Ватсон.

— В сумасшедшем доме у меня было достаточно времени пораскинуть мозгами, — как мог, выкрутился я. — К тому же у меня был почти неограниченный доступ ко всей свежей прессе.

— Возможно, Джордж, это был бы любопытный опыт — оказаться в Бедламе, чтобы как следует собраться с мыслями.

— Мне бы не хотелось его повторять, Шерлок.

Мы выпили, потом выпили ещё. Пили за королеву, за прогресс, за Скотланд-Ярд, за частный сыск, за медицину… за науку…Я уже не помнил, как отрубился.

-Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу…

Звуки голосов никак не складывались в слова, позволяли лишь уловить интонации. Но каждый звук вонзался прямо в темя раскалённым гвоздём.

Я попытался открыть глаза — яркий свет резанул по зрачкам и я стремительно зажмурился.

— Джентльмены, — ваш полицейский друг очнулся! — миссис Хадсон наклонилась надо мной, загораживая дневной свет из окна и создавая спасительную полутень.

— Как вы, дорогой Лестрейд?

Я попытался пошевелить языком — не язык, а пересохшая половая тряпка.

— У нашего друга похмелье, я как врач говорю!

Что ж, доктор поставил вполне верный диагноз.

— Эта беда поправима. Воспользуемся тем способом, каким я приводила в чувство моего покойного супруга… — произнесла домовладелица.

— Надеюсь, умер он не от этого? — попытался пошутить Ватсон, но суровый взгляд миссис Хадсон быстро вернул его в чувство.

— Приношу извинения, это была всего лишь неудачная шутка…

— Извинения приняты, мистер Ватсон. Я купила недавно у нашего трубочиста сажу из дымохода, — заявила миссис Хадсон, — Её надо смешать с горячим молоком и дать мистеру Лестрейду выпить.

Меня чуть не вывернуло наизнанку при самой мысли употребить в организм вековую сажу из камина на Бейкер-стрит.

— Если бы мы вчера пили пиво, я бы предложил дружищу Лестрейду стаканчик бренди. Одного моего знакомого джентльмена так излечили от похмелья на юге Франции.

— Не удивлюсь, — прохрипел я сухим горлом, еле ворочая языком, — лягушатники никогда не умели варить сносное пиво. Не то, что немцы или чехи.

— Тогда — луковый суп. Французы считают его весьма тонизирующим средством. Он считается особенно благодарным и мягко стимулирует желудок после пьянства или ночного бдения и занимает среди супов то место, которое содовая, шампанское или имбирное пиво занимают среди ликеров.

— Да вы, франкофил, Шерлок!

— Я не франкофил, Джон, во мне просто течёт некоторая доля французской крови. А что бы вы предложили как врач?

— Как врач, я бы предложил изначально не усердствовать с выпивкой. А как джентльмен, предлагаю «устрицу прерий».

— Что это ещё за «устрица»? — протолкнул я кое-как сквозь скрипучее горло колючие слова.

— Сырое яйцо, томатный сок, вустерширский соус, — Ватсон загибал пальцы, — острый соус, уксус, соль и чёрный перец. Главное, не разбить желток, когда всё будет наливаться в стакан.

— Джентльмены, не хотите каминную сажу с молоком, не надо, — миссис Хадсон была настойчива в домашних средствах лечения, — я сейчас нарежу картофелину тонкими ломтиками. Поверьте пожившей женщине, мистер Лестрейд, обыкновенный «мерфи» за полчаса поставит вас на ноги.

Пожалуй, картофель — самое безопасное сейчас для желудка. Придётся принести эту жертву, чтобы от меня отстали друзья.

Я кое-как принял сидячее положение. Диван скрипнул.

Миссис Хадсон ушуршала в кухню своими многочисленными викторианскими юбками. В висках колотилась боль, стучала изнутри молоточками, охватывала голову стальным стягивающим обручем. Вот несправедливость — пили мы вчера с Холмсом и Ватсоном почти вровень, а наутро похмельем, похоже, страдаю я один.

Рассольчику бы… для восстановления солевого баланса в организме. Но за неимением гербовой будем писать на простой.

Редкостная гадость этот ваш сырой картофель. Хрустит на зубах своими ломтиками. Кулинарная обработка пошла бы ему на пользу. Но нет, так нет. Наша задача побороть похмельный синдром.

Голову потихоньку отпускало. Сухость в горле отступала. Язык превращался в обычное своё состояние.

Во входную дверь яростно затрезвонили колокольчиком.

Вскоре в гостиную вошёл полицейский сержант. Увидев меня, он тут же вытянулся во фрунт.

— Сэр, наконец-то я нашёл вас! Вас срочно вызывает в Скотланд-Ярд начальство. Сэр Эдмунд приказал передать вам эту записку.

— Благодарю, сержант… э-э?

— Сержант Рамси, сэр!

Я развернул записку от начальства. Она была кратка.

«Джордж, мальчик мой, лорд Хорнбери, седьмой виконт Скраборо сошёл с ума».

[1] В 1788 году немецкий анатом Иоганн Кристоф Андреас Майер первым пришел к выводу, что отпечатки пальцев каждого человека уникальны. В 1823 году ученый Университета Бреслау Иоган Пуркинджи идентифицировал восемь самых распространенных конфигураций папиллярных линий.

[2] В 1840 году британский провинциальный учёный Роберт Блейк Овертон после убийства лорда Уильяма Рассела написал письмо в Скотлан-Ярд с предложением проверять отпечатки пальцев у всех возможных причастных к этому преступлению. Однако тогда в Скотланд-Ярде скептически отнеслись к этому письму. Иначе дактилоскопия вошла бы в криминалистику не в 1901 году, а на шестьдесят лет раньше.

Глава 3

Лорд Хорнбери, седьмой виконт Скраборо выглядел, как помешанный, говорил, как помешанный и действовал, как помешанный. Причём, буйно помешанный. Уж поверьте человеку, который пришёл в себя в этом мире в дурдоме и просидел там достаточно, чтобы ознакомиться с вопросами помешательства с самых разных сторон.

Короче, не человек, а кофе «три в одном»…

Флетчер, камердинер лорда Хорнбери, осторожно приоткрыл дверь в хозяйский кабинет, чтобы мы с Холмсом и Ватсоном сами могли убедиться в нездравом уме его хозяина.

— Билли! Разве ты не узнаёшь меня, Билли?! — голос хозяина кабинета был грозен и агрессивен, — Неужели ты не узнаёшь своего старого корабельного товарища? Черный Пес пришел проведать своего старого корабельного друга, своего Билли, живущего в трактире «Адмирал Бенбоу». Где карта, Билли? Где карта?

— Тысяча чер-ртей! — хозяину отвечал скрипучий лающий голос, — Hren tebe, a ne karta. Yakor tebe v jopu!

— Что это за язык? — удивился Ватсон.

— Не могу знать, сэр, — ответил камердинер, — может быть, польский?

— Русский, — заметил я под удивлённые взгляды коллег.

Пришлось пояснять:

— Наслышался от непосредственного начальника — Говарда Винсента. В припадках дурного настроения он часто переходил на этот язык. Говорит, что он лучше всех выражает эмоциональные чувства.

Ватсон кивнул.

— Пожалуй, в этом что-то есть. Думаю, мне стоит взять несколько уроков русского…

— Кажется, у вашего хозяина гость? — предположил я.

— Это попугай, — ответил Флетчер, — Проклятая птица. Порою мне кажется, что в неё вселился сам дьявол.

— Дьявол или нет, но откуда-то эта птица взялась в вашем доме? — напомнил о себе Холмс.

— Два месяца назад лорд Хорнбери купил её у какого-то матроса.

— Давайте войдём, джентльмены. — Я решительно толкнул дверь.

Безумный хозяин сидел за столом, заваленном географическими картами. Сухощавый мужчина лет сорока с лишком вполне органично смотрелся в камзоле восемнадцатого века и длинном кучерявом парике по моде давно миновавшего времени.

Стол был завален географическими картами, многие из которых оказались исчерканы рукописными пометками. Почерк был неразборчив и тороплив, масса помарок и клякс украшали географические широты и параллели.

Попугай сидел на спинке стула, стоявшего у стола напротив кресла хозяина дома. Птиц покосился на нас, встопорщил перья и выдал:

— Рому! Мне нужно убраться отсюда! Рому! Day mne rumku vodki na pososhok, zmeja podkolodnaja!

Лорд Хорнбери поднял на нас налитые кровью глаза.

— Явились за моими сокровищами? Дудки! «Рука Мертвеца» не откроет никому свои тайны, кроме меня!

С ловкостью и скоростью обезьяны хозяин дома дёрнул на себя правый верхний ящик письменного стола. В руке блеснул крохотный двуствольный пистолетик. Щёлкнул взводимый курок.

Два чёрных кружка расположенных друг над другом стволов смотрели мне прямо в лоб.

— Ну на хрен… — только и успел произнести я.

Шерлок сильно толкнул меня в спину, и одновременно грохнули два выстрела. Оба ствола «дерринджера» окутались пороховым дымом.

Но я уже отлетел с линии выстрела, а обе пули с мягким стуком вошли в стену коридора за нашими спинами.

Я восстановил равновесие и кинулся на сумасшедшего баронета. Холмс и Ватсон ворвались следом за мной в комнату

Попугай захлопал крыльями и взмыл к потолку.

— Suthiy potroh! Zaboday tebya koza! — доносились сверху крики русскоговорящей тропической птицы.

Мы втроём вязали высокородного хозяина дома шнурами от портьер и прочим подручным материалом. Виконт лягался и кусался, выкрикивал что-то совсем уж нечленораздельное. А его верный камердинер только подвывал от ужаса у порога хозяйского кабинета. В довершение битвы чёртова птица обделалась в полёте, обгадив парик хозяина.

— Перекур, — выдохнул я, когда всё закончилось.

Лорд Хорнбери был крепко связан и лежал на ковре, изрыгая проклятия.

Ватсон вздохнул, вытащил из кармана платок. Скатал в комок и сунул импровизированный кляп в богохульствующие уста виконта.

— Теперь точно всё, — сказал доктор. — Господи, как я соскучился по тишине…

Наконец, мы могли перевести дух.

— Холмс, вы спасли мою жизнь. — Я с благодарностью протянул руку частному детективу.

— Уверен, вы бы на моём месте поступили так же, инспектор, — пожатие его сухих пальцев было крепким.

Ватсон порылся в докторском саквояже и выудил оттуда стальную коробку со шприцем и флакон лауданума.

— Ватсон, дорогой, вы не боитесь ещё сильнее свести с ума нашего гостеприимного хозяина?

— Лестрейд, дружище, лауданум проверенное временем и многими светилами науки успокоительное средство. Сам великий Парацельс…

— Великий Парацельс ничего не знал о наркотиках и их страшном воздействии на человеческий организм. Поверьте мне на слово: и опиум, и кокаинум, и все их производные имеющиеся и будущие — страшный яд. Он способен обмануть человека, подчинить тихой сапой себе его разум…

Я посмотрел на Холмса:

— Да-да, Шерлок, даже такой могучий разум, как ваш, может оказаться под угрозой!..

Холмс хмыкнул недоверчиво.

— Полагаете, это лауданум свел с ума лорда Хорнбери?

— Вполне возможно, хотя и не факт. — Я повернулся к камердинеру хозяина, — Флетчер, скажите нам, как давно ваш хозяин в таком состоянии?

— Где-то с неделю, джентльмены.

— Позовите слуг, Флетчер, — распорядился Ватсон, — Надо переместить вашего хозяина в спальню, где я смогу тщательно осмотреть его.

— Будет исполнено, сэр, — камердинер поклонился и исчез в коридорах особняка.

Ватсон посмотрел на меня, перевёл взгляд на флакон с опийной настойкой, потом, словно к последней инстанции перевёл вопросительный взгляд на Холмса.

Тот только неопределённо пожал плечами.

— Хорошо, прислушаемся к доводам мистера Лестрейда. Как показала практика, он знает, что говорит, — Ватсон вздохнул и убрал шприц и флакон обратно в саквояж.

Как раз вернулся Флетчер с подмогой из нескольких крепких мужчин: конюха, форейтора и садовника. Они бережно уложили хозяина на покрывало и вынесли из кабинета, Ватсон отправился следом.

Я с интересом рассматривал пистолетик, едва не забравшим мою тутошнюю жизнь. Он был очень похож, на тот, из которого застрелился кэбмен-поджигатель, который оставил меня без пристанища в Лондоне и его милой и страстной в постели хозяйки.

Надо сравнить оба «дерринджера»: производители, покупатели, отпечатки пальцев…

Я аккуратно завернул пистолет в носовой платок и сунул в карман.

Холмс, раскурил трубку и теперь, прищурившись, читал пометки на картах, перебирал книги, лежавшие на столе, на подоконнике и на каминной полке в ужасающем беспорядке.

Я же занялся изучением содержимого ящиков письменного стола лорда Хорнбери.

Бумаги хозяин держал в относительном порядке: счета к счетам, черновики своих писем к черновикам своих писем, входящая корреспонденция к входящей корреспонденции. Удивительная методичность для полного психа.

— Лестрейд, случалось ли вам читать Томаса де Куинси? Или хотя бы слышать о нём? — внезапно спросил Холмс.

Я только и мог, что отрицательно помотать головой.

— Так вот де Куинси описывал не только «то была панацея от всех человеческих невзгод, то был секрет счастья, о коем спорили философы множество веков, и секрет, добытый мною мгновенно: теперь счастье покупалось за пенни и помещалось в жилетном кармане…». Он описал и кошмарные последствия употребления наркотиков. Но как у истинного поэта, его проклятия оказались слишком поэтичными.

— Раз уж мы завели этот разговор, Холмс, дружище, а какие именно последствия употребления опиума упоминал ваш де Куинси?

— Извольте, — Холмс говорил, не прекращая осмотр кабинета, — де Куинси признавал, что начинал свои отношения с опиумом с нескольких капель трижды в неделю. А к концу своей жизни, а прожил он немало — семьдесят четыре года, употреблял ежедневно по несколько сот капель. Уже по второй части его произведения видно, что наркотик захватил его — он всё больше предавался апатии и не мог работать, проваливая все возможные сроки.

Холмс подошёл к камину, попыхивая своей трубкой, и перелистывая какое-то свежее книжное издание, продолжал просвещать меня наркоманскими откровениями Томаса де Куинси.

— «Несмотря на бедность и страдания, я проводил дни в бездействии, редко мог заставить себя написать письмо, и ответ в несколько слов был пределом моих возможностей, причём брался я за перо спустя недели, а то и месяцы, оставляя без внимания почту, скапливающуюся на письменном столе».

— Хм… — типичный случай бездельника из богатого класса, — обронил я, нащупав в нижнем ящике хозяйского письменного стола нечто интересное. — Если бы я вёл себя так, меня выгнали бы из полиции на третий день.

— Джордж, нужно дорасти до большого начальника, чтобы позволять себе такие фокусы.

— Ваш брат Майкрофт поступает так же, как де Куинси? Неделями не отвечает на срочные письма?

— Для этого у него есть секретарь. Клерку достаточно дать общую мысль, чтобы тот составил письменный ответ по всем правилам и направил его адресату. Майкрофт может провести несколько дней в напряжённых раздумьях. Работает его мозг, не тело.

— Заметно по его физическому состоянию. Вашему старшему брату, Шерлок, не помешали бы некоторые физические упражнения. Портной, наверняка, уже замучился перешивать на него одежду?

— Есть такое дело, — усмехнулся Холмс. — Но кто я, чтобы давать непрошенные советы старшему брату?

— Так-так… И что это у нас? — Я вытащил из ящика заинтересовавший меня предмет.

Индийская резная шкатулка с инкрустацией из слоновой кости и перламутра. Заперта. И ключа нигде не видно, как я ни шарил по столу.

Шерлок Холмс заметил мои затруднения.

— Позвольте помочь, дружище. Вы ищете ключ там, где взлом легко решает проблему.

— Вы не столь строги к закону, как я.

— Оно и понятно. Вы — полицейский инспектор, я — частное лицо.

— С покровителем на самом верху.

— Я думаю, хозяин не в том состоянии ума, чтобы быть к нам в претензии.

Холмс отложил книгу, которую листал до этого и взял в руки шкатулку.

— Хм, вы невнимательны Лестрейд. На ней даже нет замочной скважины.

— Вот чёрт. Шкатулка с секретом?

Холмс кивнул.

Его тонкие, испачканные чернилами и химикатами пальцы внимательно ощупывали рисунки на крышке, боковых сторонах и донышке шкатулки. Наконец они последовательно нажали несколько деталей рисунка, внутренний замок щёлкнул, и шкатулка открылась.

Внутри в аккуратном порядке, разложенные по хронологии поступления лежали письма, написанные смутно знакомым почерком. И на очень знакомой бумаге. На такой бумаге было состряпано письмо О`Риордану, стрелку из Америки, который чуть было не прикончил меня на пороге Министерства внутренних дел после беседы с Майкрофтом Холмсом. Но если там, текст письма был наклеен из букв, вырезанных из передовицы «Таймс», то здесь он был написан рукой, чернилами и пером. И, повторюсь, почерк этот был мне смутно знаком.

Я не успел вчитаться в содержание письма. Холмс докурил трубку, выбил пепел в камин и встал передо мной, скрестив руки за спиной.

— Произвольные видения и фантазии де Куинси дарили ему сюжеты ночных кошмаров. «Крокодилы дарили мне смертельные поцелуи; я лежал в мерзкой слизи, среди тростника и нильской тины». Его обуревала тревога и жуткая меланхолия. «Всякую ночь, казалось, сходил я в пропасти и тёмные глубины, что глубже всякой глубины, без всякой надежды возвратиться».

— Жуть какая, — меня аж передёрнуло.

Сложно представить, что кто-то добровольно согласится на такие муки.

— Это расплата за гениальные озарения.

— Надеюсь, вашему выдающемуся разуму такая «подкормка» ни к чему. — Я взглянул на довольную физиономию Холмса, — Нашли что-то важное?

— Да, источник навязчивого бреда несчастного лорда Хорнбери.

Холмс достал из-за спины и положил передо мной книжный том. «Роберт Л. Стивенсон «Остров сокровищ» Издательство Cassell & Co. Лондон. 1883 год».

— А попугай, болтающий на экзотических языках, послужил спусковым крючком для безумия Хорнбери, чем бы оно ни было вызвано.

— Ошибаетесь, Холмс, сокровища в этой истории очень даже есть. Это состояние лорда Хорнбери. Кому оно перейдёт в случае признания его умалишённым? Кто-то же будет назначен опекуном?

Я ткнул указательным пальцем в пачку писем.

— Я ещё не ознакомился с ними внимательно, но почерк кажется мне смутно знакомым.

Холмс всмотрелся в строки.

— Неудивительно. Написано левой рукой. Чтобы почерк не смогли опознать по характерным особенностям. Но когда пишут левой рукой, все почерки более или менее схожи между собой.

— А подпись в виде монограммы «М» из скрещённых пиратских сабель?

— Попытка остаться анонимом. Думаю, монограмма выдумана. Возможно, автор писем имеет отношение к появлению в доме лорда Хорнбери этого новомодного романа мистера Стивенсона. Стоит расспросить слуг.

Дверь распахнулась, на пороге стоял возбуждённый Ватсон.

— Друзья мои, лорд Хорнбери не сам сошёл с ума. Его с ума свели!

Глава 4

Нечасто мне доводилось видеть Ватсона в столь взбудораженном состоянии.

— И как же лорда довели до такого состояния? Гипнозом? — поспешил я с вопросом.

— Нет-нет, никакого гипноза, хотя изначально, возможно не обошлось и без него. У лорда Хорнбери все признаки бромизма.

Этот медицинский термин был мне незнаком, и счёл нужным поинтересоваться:

— Бромизм? Это ещё что за зверь такой?

— Состояние, появляющееся в организме при длительном употреблении бромосодержащих препаратов. Обычно, мы, врачи, прописываем их при бессонницах, истериях, тревожности и даже повышенном сексуальном влечении. Но стараемся не злоупотреблять дозами.

— Почему?

— Несчастный лорд Хорнбери тому живой пример. У препарата много побочных эффектов, особенно если не знать в нём меру. Люди сходят с ума. У них появляются навязчивые состояния. Галлюцинации, бред. Но теперь жизнь и разум бедолаги вне опасности, — на позитиве закончил рассказ доктор.

— И что: неужели бромизм так легко лечится? — в моём голосе сквозил сплошной скептицизм.

Ватсон кивнул.

— Вы удивитесь, но да… Методика тщательно отработана. Надо помочь организму вывести из себя излишки соединений брома. Раствор обычной пищевой соли прекрасно с этим справляется. Я напоил пациента насыщенной солёной водой. Теперь ему необходимо регулярное врачебное наблюдение, покой и ежедневный приём солёной воды, пока остатки отравы не покинут организм, а состояние не стабилизируется.

— Стоит расспросить лорда, кто вообще надоумил его перебрать с этим бромом? Лечащий врач?

— Не могу сказать, дорогой Лестрейд. Пациент заснул и проспит какое-то время, — огорчил меня Ватсон.

— Стоит расспросить слуг, мне думается, — проронил, наконец, веское замечание Холмс, до сего момента внимательно слушавший наш диалог.

— Джентльмены, я распорядился накрыть в столовой ланч. Полагаю угостить вас — это меньшее, что мы можем сделать для людей, спасших нашего хозяина от сумасшедшего дома, — в кабинет с любезной улыбкой заглянул камердинер лорда Хорнбери.

— Отлично, Флетчер, проводите нас, — сказал Холмс и подмигнул нам с Ватсоном с заговорщицким видом.

Слуги лорда Хорнбери расстарались. Поляну нашей троице накрыли щедрую.

Должно быть, хозяином лорд был неплохим, и перспектива остаться без работы в случае, если бы его упекли в Бедлам, была слугам не по душе.

Ланч здесь в Британии — тот полуденный перекус, когда для завтрака уже поздно, а до ужина — основного приёма пищи, ещё далеко. И даже знаменитый пятичасовой чай — маячит где-то впереди на горизонте событий.

На столе были холодные мясные закуски, сэндвичи, пироги, свежие фрукты и столовое французское вино, судя по блеску в глазах Ватсона, очень приличное.

Место хозяина во главе стола пустовало.

Орлиный взгляд Холмса обратил внимание на отдельную солонку, стоявшую у хозяйского места. Она выделялась из общего вида солонок.

— Флетчер, а что, соль, вашему хозяину подают как-то отдельно?

— Да, мистер Холмс, вот уже три месяца как. Лорд Хорнбери счёл, что обычная соль вредна для организма, и потребовал заменить её на особую.

Холмс попросил камердинера передать ему солонку хозяина.

Шерлок снял крышку, внимательно осмотрел содержимое и осторожно лизнул несколько крупинок, подцепив их подушечкой мизинца.

— Что скажете, Ватсон? — Он протянул солонку доктору.

Ватсон ещё более внимательно, чем Холмс осмотрел содержимое солонки: на мой взгляд — соль, как соль…

— Сомнений нет! Это и есть тот самый бромид натрия, который свёл лорда с ума, — ответил доктор после тщательного осмотра, обнюхивания и пробы на вкус.

— Скажите, Флетчер, а кто распорядился заменить соль в солонке на нынешнее содержимое? — поинтересовался Холмс, расправляясь с куском пирога с зайчатиной.

— Сам лорд Хорнбери, сэр. Месяца три назад.

— И как он это объяснил?

— Никак, мистер Холмс. Он не обязан пояснять нам смысл своих поступков. Просто велел насыпать ему в солонку вместо соли вот этот порошок. Лорд сам передал нам пакет.

— Думаю, я смогу ответить на ваш вопрос, друзья,— заметил я, перебирая письма от неизвестного обладателя «М» из скрещенных пиратских сабель, — Ага, вот здесь…

Я нашёл нужное письмо и процитировал: «Дорогой сэр Хорнбери, уверяю вас, здоровье ваше только укрепится заменой поваренной соли на это химическое соединение. Ибо злоупотребление обычной солью крайне вредит организму. Употребление же этого химического соединения укрепит ваш дух, решимость и спокойствие…»

— Интересно, кто же этот доброхот? — поинтересовался доктор Ватсон, отодвигая от себя опустевшую тарелку и промакивая уголки рта салфеткой.

— Письма написаны левой рукой, подписаны монограммой, и наш друг Холмс считает, что этот доброхот хотел остаться неизвестным, в том числе, и для самого лорда Хорнбери, — ответил я.

— Его интересовала жизнь лорда или его богатства? — Ватсон сделал знак Флетчеру, и камердинер наполнил его бокал вином.

— Вы сами можете ответить на этот вопрос, дружище. От употребления этого бромида, что наступит скорее: безумие или смерть? — заметил я.

— Конечно, безумие, мы же все были очевидцами этого, — Ватсон с удовольствием просмаковал вино.

— Стало быть, наследники титула отпадают, равно, как и состояния, — заметил Холмс. — Сумасшествие лорда Хорнбери ни на йоту не приближает их к получению того или другого.

Холмс повернулся к Флэтчеру.

— Флэтчер, скажите, ваш хозяин не менял в последнее время завещание?

— Нет, сэр.

— Тогда, возможно, он совершал какие-то финансовые операции? Например, доверил кому-то в трастовое управления свои средства?

— Сэр, хозяин был убеждён, что скоро сказочно разбогатеет, но перед этим нам придётся совершить с ним длительное морское путешествие.

— Нам?

— Конечно, какое может быть путешествие без верного камердинера?

— А подробнее. Вспоминайте, Флетчер, вспоминайте!

— Хозяин говорил, что мы поедем в тёплые края. Вернее, поплывём. Это всё… — камердинер с сожалением развёл руками.

В столовую проскользнула горничная и что-то прошептала на ухо Флетчеру.

— Джентльмены, лорд Хорнбери пришёл в себя. Он хочет вас видеть.

С ланчем мы к этому моменту в целом покончили, так что хозяйскую столовую покидали без особого сожаления.

Лорд Хорнбери, седьмой виконт Скраборо уже не выглядел как буйнопомешанный. Он лежал в постели, парик восемнадцатого века был отправлен, по-видимому, в чистку. Попугая-бомбометателя не наблюдалось. Должно быть, прятался по углам.

— Ватсон, друг мой, можем ли мы поговорить с лордом Хорнбери? В состоянии ли он ответить на наши вопросы?

— Минутку, господа…

Ватсон оперативно провёл блиц-осмотр своего высокопоставленного пациента. Заставил высунуть язык и осмотрел его со всем тщанием, заглянул в белки глаз, оценил реакцию зрачков, проверил рефлексы, посчитал пульс.

— Полагаю, небольшой разговор вполне допустим. По нынешнему своему состоянию здоровья лорд Хорнбери вполне может уделить нашим вопросам минут десять, а то и с четверть часа.

— Предлагаю спросить самого лорда, — предложил Холмс, и повернулся к в недавнем прошлом ещё безумцу:

— Сэр?..

— Спрашивайте, джентльмены, — голос хозяина был слаб, но вполне осмыслен.

Холмс сделал мне любезный жест, уступая право первого вопроса. Что ж, пусть «право первой ночи» будет у полиции.

— Три месяца назад, сэр, вы сменили свои пищевые привычки?

— Я не слишком улавливаю, мистер… э-э…

— Лестрейд. Джордж Лестрейд, экстраординарный инспектор Скотланд-Ярда. Вы решили заменить обычную соль солью брома…

— Бромидом натрия, — любезно подсказал Ватсон.

— Что послужило причиной? Или кто? — закончил я свой вопрос.

— Мне дал совет один мой хороший знакомый. Последние три месяца мы были с ним в постоянной переписке…

Я достал из кармана пачку писем, обнаруженных в шкатулке в письменном столе хозяина.

— Уж не этот ли «М», обладатель монограммы в виде скрещенных пиратских сабель?

— Мейсон Мередит. Мне он отрекомендовался архивариусом из Сити. Человек с явно хорошим и разносторонним образованием…

— Как вы познакомились, сэр? — подал голос Холмс.

Лорд Хорнбери задумался. Он пытался ухватить свою память за хвостик, как кот убегающую мышь…

— Господи, когда же это произошло? Голова просто отказывается соображать…

— И всё-таки постарайтесь. Это очень важно.

— М-м… На приёме у леди Вулвич в честь победы её фаворита гнедого Найтмара на скачках в Дерби. Нас представил… кто же это был?.. Не помню, хоть убейте меня. Но, джентльмены, салон леди Вулвич, там же все свои, люди нашего круга.

Лорд Хорнбери замолчал, собираясь с силами. На лбу его выступила испарина от мыслительных усилий.

Ватсон заметил затруднение своего пациента и поспешил протянуть ему стакан солёной воды.

— Выпейте, сэр, вам станет полегче…

Пациент жадно выпил содержимое стакана, перевёл дух. Собрался с мыслями.

— Мы разговорились с мистером Мередитом. Он оказался любопытным и интересным собеседником. Я не могу объяснить, почему, но с первых же минут нашего общения почувствовал к нему необыкновенное доверие, джентльмены. Будто мы знали с ним друг друга с самого детства, когда нас объединяли общие игры, общие первые прочитанные книги и общие тайны.

— Однако, на самом деле, прежде до встречи на приёме у леди Вулвич вам, сэр, не приходилось встречаться с мистером Мередитом?

Лорд Хорнбери отрицательно покачал головой.

— Я обмолвился, что последний месяц до приёма меня не оставляло ощущение, будто за мной пристально следят…

— Кто?

— Ничего определённого… Ощущения, какие-то фигуры на самом краю бокового зрения…Сквозняк из незапертого окна на первом этаже… следы чужих ног на только что вскопанной садовником клумбе в саду…

— Вы получали угрозы? — снова подал голос Холмс.

— Нет. Просто постоянное напряжение от этой неопределённости…

— А полиция? Вы с вашим влиянием и связями…

— Моего влияния и связей хватило только на то, чтобы в полиции надо мной по-доброму подтрунили. Разумеется, не рядовые клерки и инспектора. Но сэр Эдмунд Хендерсон посмеивался над моими словами вполне откровенно. Наобещав, конечно же, произвести проверку моего заявления. А вот мистер Мередит отнёсся к моим словам серьёзно.

— Простите, лорд Хорнбери, но как слежка за вами связана с бромидом натрия? — Ватсон весь превратился в слух и даже подался вперёд к высокородному пациенту.

— Он предположил, что избыток поваренной соли в моей пище продуцирует пирамидальные эффекты в моём мозгу. И предложил заменить соль другим химическим соединением. Как вы, доктор, выразились «бромидом натрия». И я, действительно, поначалу почувствовал себя значительно лучше, пока груз ещё более тяжкого безумия не накрыл меня с головой.

— Скажите, этот мистер Мередит, был левшой? — я помнил замечание Холмса, что письма «М» написаны левой рукой.

— Нет, господин инспектор, он был вполне себе правшой, как вы да я…

— У нас не было времени подробно изучить всю вашу переписку, сэр. Что ещё помимо замены поваренной соли на бромид предлагал вам этот Мередит?

— Он обещал мне огромное богатство.

— Разве ваше состояние недостаточно велико? — Холмс вступил в разговор, вопросительно подняв левую бровь.

— Ни одно состояние не бывает достаточно велико, — со слабой улыбкой ответил лорд Хорнбери.

— И как же он предлагал вам его увеличить?

— Пиратские сокровища, джентльмены.

— Вы имеете в виду сочинение мистера Стивенсона?

— Это не выдумка, джентльмены, мистер Мередит имел возможность доказать мне это.

— Допустим, но каким образом вы с ним собирались завладеть этими сокровищами? Снаряжение экспедиции на их поиск стоит немало, как я понимаю, — заметил я.

— Мы с мистером Мередитом создали трастовый фонд, куда я поместил пять тысяч фунтов…

Ватсон не сдержался и удивлённо присвистнул. Это была какая-то неимоверная для обычного человека сумма.

— И если бы с вами что-то случилось, деньгами смог бы единолично распорядиться мистер Мередит?

— Да, равно, как и я получил бы в единоличное распоряжение наши общие средства, если бы с мистером Мередитом что-то случилось.

— А сколько он вложил в ваш фонд?

— Такую же сумму.

— Наличными?

— Долговыми обязательствами своих должников и ряда компаний…

— Мы, конечно бы хотели взглянуть на эти документы, но сдаётся мне , джентльмены, они фальшивые, — заметил меланхолично Холмс.

— А целью мистера Мередита было свести вас с ума и заполучить возможность распоряжаться единолично средствами фонда. Пять тысяч фунтов — неплохой куш.

— Джентльмены, могу ли я рассчитывать, что вы займётесь этим делом?

Мы переглянулись с Холмсом и Ватсоном.

Доктор просто горел энтузиазмом. Холмс коротко кивнул. Ну, а у меня, как у лица официального, просто не было иного выбора.

— Да, лорд Хорнбери. Мы с друзьями займёмся этим делом и постараемся установить личность загадочного мистера Мередита.

— Тогда, господа, позвольте мне вас поблагодарить за то, что вы уже сделали для меня. — Лорд Хорнбери повернул голову к камердинеру, — Флетчер подайте мою чековую книгу и перо. Вам доктор, и вам мистер Холмс я выпишу чеки по двести пятьдесят фунтов. Вам, инспектор — на пятьсот фунтов.

Я замер.

— Это не взятка, дорогой Лестрейд, а благодарность от всей души человека, который обязан вам как минимум душевным здоровьем. Не отказывайтесь, — правильно истолковал моё замешательство Холмс.

Я сдержанно улыбнулся.

— Хорошо… Не буду.

Пятьсот фунтов? Да я теперь богач!

Глава 5

— Даже не думайте, дорогой Лестрейд! Первым делом, отправляйтесь в банк, а уж потом будете ловить преступного гения, обобравшего лорда Хорнбери… Не стоит джентльмену разгуливать по улицам Лондона с такой сногсшибательной суммой. Вы привлечёте внимание всего лондонского преступного дна! — горячился доктор Ватсон, машинально помахивая вилкой с куском ростбифа в такт словам.

— Наш дорогой доктор совершенно прав, — Холмс отхлебнул вина и поспешил промокнуть губы салфеткой.

Торжественный обед на Бейкер-стрит по случаю обретения небольших состояний был в самом разгаре.

— Отлично, — не смог не согласиться я со своими друзьями, — полагаю, свои деньги вы тоже положите в банк? Какой порекомендуете?

— Конечно же Банк Англии, — Ватсон пригладил усы. — Вряд ли крах ждёт банк, печатающий деньги для всей страны.

Холмс коротко хохотнул и повернулся ко мне.

— Вы слыхали о «Банке Золотой фляги»[1]?

Я усмехнулся.

— Не те у меня до последнего времени были доходы, чтобы всерьёз интересоваться банковским делом…

Холмс сочувственно кивнул.

— Двести лет назад ювелир Ричард Хоэр основал этот банк. Банкир стал рыцарем. Его посвятила в сэра королева Анна. Правда, седьмой представитель рода Хоэров — Генри-младший, едва не пустил предприятие под откос, но его сыновья сумели отстранить непутёвого папашу и восстановить положение фирмы. Лично я собираюсь доверить свои деньги именно им.

— Доверюсь вашему выбору, дружище Холмс.

Мы поднялись из-за стола. Обед был окончен.

Дверь отворилась, миссис Хадсон со служанкой принялись убирать со стола, а в гостиную вбежал, цокая когтями Тобби. Он радостно тыкался мордой в мои ноги, поскуливая от нетерпения.

Я присел на корточки и потрепал его по холке.

Тобби тут же брякнулся на спину, подставляя мне свой живот и кося на него своими чёрными глазами, словно приглашая — «Ну, же, хозяин, почеши мне пузо!»

Разумеется, в банк Тобби отправился с нами. Пришлось взять его на поводок. Пёсель тут же одарил меня очередной порцией нежных излияний. Даже не хочется думать, что бы я делал без него.

Вчетвером вышли на улицу.

— Возьмём наёмный фиакр? — доктор уже был готов свистнуть в два пальца особым образом, привлекая внимание извозчика.

— Мы основательно подкрепились за обедом, — Холмс отрицательно помотал головой. — До банка отсюда около двух миль. Полезнее будет прогуляться.

— Движение — жизнь, — хмыкнул я.

Мы довольно бодро двинулись в сторону банка.

Тобби семенил рядом, держась ближе к моим ногам и периодически облаивая чужих собак.

По Бейкер-стрит мы дошли до Оксфорд-стрит, свернули на неё. Затем у Оксфорд-сёркус свернули на Риджент-стрит в сторону Пикадилли, вышли на Стрэнд в районе вокзала Чарнинг-Кросс. И дальше по Стрэнду, по Стрэнду до самой Флит-стрит.

Под конец пути, я уже был не рад, что уступил Холмсу, и мы попёрлись в такую даль пешком. Тобби тоже устал и с удовольствием бы забрался мне на руки, но я не давал пёсику такого шанса.

Вот и долгожданный адрес. Флит-стрит, 37.

Название банка выбито на мраморной доске над самыми дверями — C.Hoare&Co. Кованая вывеска с золотой флягой. У входа швейцар — солидный, из отставных вояк — самый фешенебельный ресторан обзавидуется.

— Сэр, с собаками нельзя.

— Это полицейский пёс. Мы на службе, — я продемонстрировал бдительному швейцару удостоверение Скотланд-Ярда.

— Виноват. Проходите, сэр.

Внутри нас ждала целая витрина мушкетов с примкнутыми штыками. И любезный клерк, готовый оказать нашей троице весь спектр банковских услуг и ответить на любой наш вопрос.

— Что это за мушкеты?

— О, это можно сказать легендарная история, джентльмены! Когда ожидали высадку Наполеона, владельцы нашего банка купили эти мушкеты для защиты. Но высадки не случилось, А оружие осталось на память. Старший клерк Эбинезер Перкинс. Чем могу служить, господа?

— Я бы хотел пополнить счёт, мистер Перкинс, — Холмс взял на себя ведение переговоров. — А мои друзья хотели бы счета открыть.

— Прекрасная мысль, господа! Прошу за мной. Много ли денег вы собираетесь доверить нашему банку?

— Несколько сот фунтов.

— О, солидных клиентов видно за версту.

Перкинс просто сочился любезностью.

Он провёл нас в отдельный кабинет, где нами занялись сразу четверо клерков. Один заваривал для нас чай. Остальные обслуживали нашу компанию, заполняя необходимые бумаги, принимая чеки лорда Хорнбери, и, выписывая нам с Ватсоном чековые книжки.

Сам же Перкинс вдохновенно дирижировал процессом и развлекал светской беседой.

— Господа, наш банк предоставляет услуги частного банковского обслуживания, включая кредиты, и сберегательные счета. Среди наших клиентов были Сэмюэл Пипс, Джон Драйден, Джейн Остин[2] и многие представители аристократии. Если джентльменам будет угодно, могу сообщить, что у нас имеется второй филиал на Лаундес-стрит, 32.

— Признайтесь, Перкинс, в жизни вашего банка случались и не самые лучшие времена? — заметил Холмс, потягивая чай.

— Вы сама проницательность, сэр, — Перкинс с сожалением развёл руками. — В 1825-ом году один из наших сотрудников прикарманил тысячу фунтов. Вложил их, так сказать, в шалости с актрисулей.

— Луизой Чаттерли, если мне не изменяет память? — Холмс, похоже, наслаждался своим всеведением в этой давней любовно-криминальной интрижке.

— Так и есть, сэр. История всплыла. Нашего сотрудника сослали в Австралию. Его батюшка вернул деньги банку. Сам клерк публично покаялся. Его взяли обратно на службу в банк. Но урок не пошёл ему на пользу. Вскоре он вновь попался на подделке документов.

— А актрисуля? — подал я голос.

— Луиза Чаттерли вышла замуж за Фрэнсиса Плэйса, выступавшего за ограничения рождаемости.

— Чем же ему не угодили дети? — поинтересовался Ватсон.

— У мистера Плейса их было пятнадцать штук.

— Могу его понять, — хохотнул Ватсон.

Из дальнейшего рассказа Перкинса выходило, что у банка совсем недавно были трудные времена: сперва его чуть было не довели до разорения спекуляции братьев Генри и Ричарда Питера, управлявших банком по очереди — каждый по полгода. Братцы придерживались противоположных взглядов, и их метания из стороны в сторону чуть было не пустили старейший банк Англии на финансовое дно. А потом ещё и их сыновья добавили огонька, пустившись в сомнительные финансовые авантюры.

— Но сегодня банк в надёжный руках, и является бастионом британской банковской системы, — заверил Перкинс.

Я недоверчиво хмыкнул. Но тут подал голос Холмс.

— Не волнуйтесь, друзья, я никогда бы не доверил свои и ваши деньги жуликам и прохвостам.

— Что ж, Шерлок, мы всецело полагаемся на вашу интуицию, — заметил Ватсон, убирая чековую книжку в карман сюртука.

Я последовал его примеру.

Пусть деньги лорда Хорнбери полежат в надёжном месте, став ему финансовой подушкой. Тем более, что в самое ближайшее время мне придётся решать вопрос с новым пристанищем для себя и Тобби. Негоже стеснять друзей.

— Что ж, джентльмены, был рад оказать вам всемерную помощь. Мистер Ватсон, мистер Лестрейд, поздравляю, что выбрали наш банк. Постараемся не посрамить оказанное доверие.

— Спасибо, Перкинс, вы — прекрасный менеджер по привлечению новых клиентов, — заметил я.

— Простите, сэр, как вы сказали, «менеджер»? Я, вроде, не премьер-министр…

Упс… ужели здесь это слово ещё не в ходу?

— Я слышал это словечко от одного американца… э-э… он называл им человека, отвечающего за конкретный участок той или иной работы.

— Американцы — те ещё оригиналы, — усмехнулся Перкинс. — Если вы закончили ваши дела, позвольте проводить вас к выходу.

Мы снова оказались в коридоре, и когда проходили выставку мушкетов времён наполеоновских войн, из-за дверей одного из кабинетов раздались громкие возмущённые голоса и отчаянный женский крик.

Этот голос я бы узнал из тысячи: кричала леди Элизабет Патерсен.

Тобби тявкнул. Я ринулся к двери кабинета и распахнул её.

-… похоже, леди, нам придётся вызывать полицию! — пара клерков нависали хищными грифами, над сидящей в кресле Элизабет — я не ошибся, это была она.

— Спокойствие, джентльмены, только спокойствие! Полиция уже здесь, — я поспешно показал свои документы. — Экстраординарный инспектор Скотланд-Ярда Лестрейд. Что здесь происходит? Какие у вас претензии к этой леди?

— Сэр, она требует обналичить по этому чеку тысячу двести фунтов! — один из клерков потряс в воздухе чеком.

— И в чём проблема?

— Чек пуст, господин инспектор.

Клерк продемонстрировал мне девственно пустой чек.

— Эта дама — мошенница, арестуйте её! — вмешался в разговор второй клерк.

— Мистер Лестрейд, не слушайте их! — Глаза Элизабет набухли слезами, а в голосе слышалось отчаянье.

— Господа, уверяю вас, мисс Элизабет вовсе не преступница. Я лично знаком с леди Петерсен. Сейчас она нам всё расскажет, как есть, и вы сами убедитесь в этом.

— Да-да! — Холмс с Ватсоном вошли в кабинет, и теперь оба жаждали объяснений. Из-за их спин выглядывал Перкинс.

— Господа, дайте для начала, леди воды, а ещё лучше чашку чая, ей нужно успокоиться.

Один из клерков вышел. Второй остался с нами.

— Позвольте взглянуть на чек? — Холмс протянул руку к предмету скандала.

Клерк с сомнением взглянул на Перкинса, однако я опередил старшего клерка.

— Делайте, что просит этот джентльмен, — заявил я как можно официальнее.

Всё ещё воплощая собой максимальное сомнение, клерк всё же протянул чек Шерлоку.

Холмс внимательно осмотрел бланк, понюхал, лизнул, поднёс к оконному стеклу, чтобы рассмотреть его на просвет. Надо ли говорить, что клерки, включая старшего клерка Перкинса, смотрели на действия Холмса, как на экстравагантность, если не как на сумасшествие.

Тем временем, вернулся клерк с чашкой чая на подносе, которую протянул леди Элизабет.

Девушка сделала несколько глотков. Теперь она, казалось, вполне владела собой. Оказывается, чашка чая, действительно, способна творить чудеса.

— Джентльмены, эта леди не преступница, она сама стала жертвой преступления, — вынес Холмс свой вердикт. — Чек выписан исчезающими чернилами.

— Исчезающие чернила? — Ватсон изумлённо поднял бровь.

— Совершенно верно, мой друг, — ответил Холмс, — есть несколько рецептов. С их помощью можно написать или нарисовать что угодно, затем надпись бесследно исчезнет.

— Но как? — меня также интересовали технические возможности такого фокуса.

Про достижения своего века я знал прекрасно, интересно, как с этим делом обстоит здесь.

— Элементарно, Лестрейд, — Холмс добродушно усмехнулся. — Всего лишь химия. Никакого волшебства. Например, нужно смешать спиртовой раствор йода с декстрином…

— Декстрин? — название вещества мне ничего не говорило.

— Специально обработанный крахмал. Его несложно приготовить самим. Чаще всего он используется в качестве клея для почтовых конвертов. Но точный рецепт данных чернил смогу сказать вам, господа, только после проведения необходимых изысканий в моей домашней химической лаборатории.

— Как быстро исчезает надпись?

— Йод испаряется за пару-тройку дней.

— Леди Элизабет, когда вы получили этот чек? — Я повернулся к девушке.

— Три дня назад.

— От кого, если не секрет?

— От мистера Чарльза Хогборна. Он представился коллекционером и приобрёл у нас с тётушкой портрет кисти Джошуа Рейнольдса времён Реставрации…

— Мистер Перкинс, как давно у мистера Хогборна счёт в вашем банке, и меня интересует, движение средств по счёту и сколько на нём сейчас денег.

— Но, сэр, — в голосе Перкинса звучала паника, — это банковская тайна. Я не могу…

— Речь идёт о финансовом преступлении… мошенничестве… Вы же не хотите скандала в прессе. У меня есть знакомые журналисты. Мне стоит только намекнуть им, что ваш уважаемый банк связался с негодяями…

— Сэр, я должен посоветоваться с директором банка, — Перкинс поспешил покинуть кабинет.

— Джентльмены, дальнейшее разбирательство — дело полиции. Чек я изымаю как вещественное доказательство. Мне нужен пустой конверт.

Один из клерков протянул мне конверт, куда я спрятал чек таинственного Чарльза Хогборна.

— Леди Элизабет, мы все с нетерпением ждём вашего подробного рассказа о деталях происшествия. Если вы в силах, разумеется.

[1] Банк Золотой фляги – банк C.Hoare&Co, основанный в 1672 году, за сто лет до того, как семейство Ротшильдов занялось банковским делом.

[2] Сэмюэл Пипс – чиновник британского Адмиралтейства, сделал внушительную карьеру при последних Стюартах, но прославился своим дневником, где была описана жизнь лондонцев того времени за девять лет с 1660 по 1669 год, включая события Великой Лондонской Чумы и Великого Лондонского Пожара, Джон Драйден – современник Пипса, крупный английский поэт, драматург и критик, Джейн Остин, думаем, представлять особо не надо.

Глава 6

Элизабет вздохнула, собралась с мыслями. Ей было нелегко — внимание множества незнакомых мужчин было приковано к ней. Кровь прилила к её щекам и шее.

— Всё в порядке, вы в кругу друзей, — сказал я, чтобы немного подбодрить девушку.

Она кивнула.

— Спасибо, Джордж. Я всегда рада встрече с вами… Даже при столь щепетильных обстоятельствах. Надеюсь, мой рассказ не окажется в газетах? Меньше всего мне бы хотелось публичной известности…

— Можете быть спокойны, леди!

Я поневоле залюбовался цветом её кожи — словно сквозь почти прозрачный костяной фарфор просвечивало утреннее солнце. Тёмные локоны волос касались шеи девушки, подчёркивая её изящный, почти лебединый изгиб… Это была во всех отношениях дивная картинка, я с трудом взял себя в руки, чтобы не упустить ни слова из её рассказа.

Знакомство леди Элизабет с мистером Хогборном произошло пару месяцев назад на художественной выставке в Кенсингтонском музее. Там экспонировалось около полутора сотен, если не больше, картин художника из России Vasiliya Veretchagina — картины последней русско-турецкой войны за освобождение Болгарии от турецкого владычества и картины из путешествия мистера Veretchagina по Индии[1].

На открытии выставки блистал весь высший цвет британской аристократии: принц Уэльский, принцесса Уэльская, принц Эдинбургский; сэр Лейтон, президент королевской Академии, представители мира интеллигенции, вкуса и знаний.

Огромная толпа собралась, чтобы посмотреть на новые произведения русского художника, чей гений и энергия снискали ему могущественных и влиятельных друзей как в Англии, так и у себя на родине.

Там, на выставке, к леди Элизабет и подошёл импозантный молодой джентльмен, одетый по последней моде.

Девушка как раз рассматривала «Албанских разбойников, башибузуков».

Молодой джентльмен был в сопровождении знакомого мисс Элизабет чудаковатого лондонского художника Джереми Патчинсона.

Патчинсон на правах старого знакомого и представил девушке «любителя искусств и бонвивана» сэра Чарльза Хогборна.

Между новыми знакомцами тут же завязалась бойкая беседа о выставке, ведь картины художника из снежной России мало кого из посетителей оставили равнодушными — с таким мастерством изображал он людские лица, играл светотенью и цветом.

Мистер Хогборн высказался в духе, что картины Veretchagina с сюжетами его снежного отечества, никоим образом не принадлежат к числу удачных произведений художника.

Чарльз предложил Элизабет обернуться к ним спиной и с восхищением посмотреть на правдиво изображенные наброски и этюды, сделанные Veretchaginim в Индии.

— В жизни не видел собрания этюдов, будь то ландшафт, животные, человеческие фигуры, архитектурные орнаменты, в которых было бы больше характерности, чем в этих. Факиры, носильщики, женщины, духовные — буддисты или муллы, переданы с реальностью более чем фотографической, — заявил мистер Хогборн с видом непревзойдённого ценителя. — Наши государственные люди сделали хорошее дело, провозгласив королеву — императрицей той страны, где написаны эти полные жизни картины.

Мисс Элизабет согласилась, что индийские полотна Veretchagina прелесть, как хороши, но и картины русско-турецкой войны за Болгарию не менее самобытны и художественны.

Знакомство молодые люди продолжили в модной кофейне. Разумеется, дабы соблюсти рамки допустимых приличий, художник Патчинсон составил им компанию.

С картин Veretchagina беседа перетекла на других живописцев, в том числе и британских.

Чарльз обмолвился, что безумно мечтает пополнить свою коллекцию работой Джошуа Рейнольдса.

Мисс Элизабет проговорилась, что в их с её тётушкой леди Фоссет коллекции есть Рейнольдс — портрет времён Реставрации.

Слово за слово, сэр Чарльз был чертовски обаятелен и настойчив, и он напросился в гости к Элизабет и её тётушке, чтобы полюбоваться полотном Рейнольдса.

Тётушку мистер Хогборн очаровал ещё сильнее, чем саму мисс Элизабет. Живой, остроумный, привлекательный с повадками богатого аристократа — тётушка призналась после его ухода племяннице, что вот и неплохая партия для брака, чем вогнала бедную девушку в полное смущение.

Элизабет боялась признаться самой себе, что молодой любитель живописи всего за несколько встреч сумел заронить искорку в её сердце.

На этих словах я закашлялся…

— Дорогой друг, с вами всё в порядке? — переключила своё внимание на меня девушка.

— Не обращайте внимания… Это всё коварная лондонская погода с её вечным холодом, туманом и продувными ветрами, — нашёлся я. — Чашечка чая, пусть и слегка остывшего, решит эту маленькую проблему.

Элизабет мило улыбнулась и продолжила рассказ.

Чарльз Хогборн стал частым гостем в их доме. Он приносил светские новости, делился сплетнями из мира художественной жизни Лондона: театральные премьеры, выставки, на любых культурных тусовках он был завсегдатаем. Цветы, вкуснейшие пирожные из лучших лондонских кондитерских сопровождали каждый его визит в дом леди Фоссет.

И всё это время он исподволь поднимал вопрос о приобретении Рейнольдса для своей коллекции.

Тётушка полотном Рейнольдса дорожила, но Хогборн сумел уломать и её, и Элизабет. Да и предложенная им за картину сумма была более чем щедра — тысяча двести фунтов.

Чарльз выписал чек, поцеловал дамам ручки и откланялся, обещав явиться лично или прислать кого-то за вожделенной картиной.

И вот чек, выписанный столь милым и обаятельным джентльменом, оказался мошеннической проделкой. Леди Элизабет до сих пор не в силах поверить, что стала жертвой афериста.

— И что же нам с тётушкой теперь делать? Ни денег, ни картины? Есть ли хоть малейший шанс найти этого негодяя? — она подняла на нас взор, в котором жила надежда.

— Шанс есть, дорогая леди Элизабет, — подал голос из своего кресла Шерлок Холмс, — особенно, если за дело берётся мой друг экстраординарный инспектор Лестрейд. У него и нюх, и хватка хорошего полицейского пса.

Щёки Элизабет зарделись краской смущения. Она бросила на меня короткий внимательный взгляд из-под своих шелковистых ресниц.

— Вы поможете нам с тётушкой, дорогой Джордж?

— Почту за честь, мисс Элизабет. Вы могли бы подробно описать внешность этого мистера Хогборна нашему полицейскому художнику?

— Зачем?

— Мы бы размножили его портрет и разослали по полицейским участкам Лондона. Это упростило бы его розыск.

— Не стоит беспокоить ради этого вашего полицейского художника. Я сама неплохо рисую и смогу набросать некоторое количество его физиономических изображений. Но, боже правый, что я скажу тётушке?

В глазах Элизабет снова заблестели слёзы.

— Леди Элизабет, доверьтесь мне. Я сумею найти нужные слова. Тем более с недавних пор мы с вашей тётушкой практически друзья… Жаль, она не посоветовалась со мной прежде, чем пуститься в эту авантюру.

Я испросил согласия Перкинса воспользоваться услугами банковского мальчика-посыльного, чтобы отправить краткую, но ёмкую записку Грегсону для нашего начальства с описанием злоключений лорда Хорнбери и мисс Петерсен, сопроводив клятвенным обещанием написать подробный отчёт по обоим делам.

— Составите компанию, Шерлок? — поинтересовался я у Холмса, как только мы покинули стены гостеприимного банка «Золотой фляги» и оказались на Флит-стрит.

— Увы, дорогой Джордж. Вынужден ответить отказом на ваше заманчивое предложение, — ответил детектив. — Но не подумайте о нас превратно. Мы с доктором Ватсоном вернёмся на Бейкер-стрит. Надо уложить в чертогах разума все впечатления сегодняшнего дня и дать серым клеточкам мозга поработать. Вас ждать к ужину?

— Мне, право, неловко стеснять вас и миссис Хадсон. Я постараюсь решить сегодня же вопрос с жильём.

Холмс кивнул, обронив замечание, что их с Ватсоном нисколько не стесняю… Он залихватски свистнул, призывая к нам пару кэбов. И первым же рейсом отправил нас с мисс Элизабет.

Девушка некоторое время молчала, сосредоточенно размышляя о чём-то. Какая-то глубокая мысль прорезала её очаровательный лобик парой мимических морщинок.

— Джордж, окажите мне любезность…

— Слушаю вас…

— Могу попросить у вас листок бумаги и карандаш?

— Ну, разумеется, — я с удовольствием пожертвовал мисс Петерсен страницу из своего блокнота и карандаш.

Грифель скользил по бумаге, нанося штрих за штрихом.

Я с интересом наблюдал, как из линий и чёрточек возникает лицо одухотворённое, симпатичное, несколько, быть может, излишне смазливое.

— Как случилось, что вам негде ночевать, мистер Лестрейд?

— Постоялый дом, где я квартировал до недавнего времени, сгорел на днях.

— Какая трагедия!.. Но вы живы — это главное.

Я не стал уточнять, что в огне погибли люди. И без того достаточно ударов на сегодня для несчастной девушки.

— И даже достаточно обеспечен, чтобы снять себе приличное жильё… Но дела, словно, сами находят меня, не давая ни минуты продыха, чтобы заняться поиском подходящего жилья.

— Я поговорю с тётушкой. Она владеет меблированными комнатами в Фулеме[2] и охотно сдаст вам по сходной цене пару комнат.

— Мне нравится ваша идея, мисс Элизабет, но давайте сперва огорчим вашу очаровательную тётушку историей с исчезнувшим чеком. Как нам лучше смягчить удар?

— Я тут подумала и… Давайте я как-нибудь сама донесу до неё это неприятное известие, Джордж. Думаю, ей будет легче принять это известие от меня. — Элизабет дружески накрыла мою ладонь своими пальчиками.

— Как вам угодно. В любом случае, я к вашим услугам.

Тётушка перенесла удар стоически.

Элизабет мастерски построила свой рассказ. Сперва она воззвала к тётушкиным лучшим душевным качествам, описав меня, как оставшегося без крыши над головой несчастного погорельца. Печальное же происшествие с мистером Чарльзом Хогборном и исчезнувшим чеком, Элизабет описала, как забавный анекдот.

— А что же с картиной Рейнольдса? — леди Фоссет попыталась запаниковать, но Элизабет не дала ей ни единого шанса.

— Тётушка, Джордж — лучший сыщик Скотланд-Ярда! Он отыщет этого мерзавца Хогборна в считанные дни. Не пройдёт и недели, как Рейнольдс вернётся в наш дом…

Я снова закашлялся, но тут девушка бросила на меня такой взгляд, что сердце моё пропустило пару-тройку ударов.

Ладно, пропадай моя телега, все четыре колеса! Раз уж сам ввязался в драку, что уж теперь страдать и плакать. Хотя, неделя — это как-то маловато, даже на мой взгляд.

В итоге я был оставлен к обеду. Вернее к ланчу.

Его нам скрашивали: яйца по-шотландски, пастуший пирог, ростбиф и бутерброды с огурцами, а также французские вина и испанский портвейн. Во время застольной беседы я постарался вытянуть из обеих хозяек максимум информации по личности афериста Хогборна.

— Вам случайно неизвестно, где его дом?

— Своего лондонского адреса он ни разу не упомянул. Однако из его обмолвок: названий кафе, ресторанов и магазинов выходило, что квартировал он где-то в Вест-Энде, в районе Олдвич-стрит, — подумав, сказала леди Фоссет.

— Этот мерзавец, говорил, что в Лондоне он бывает наездами, снимая квартиру, а коллекция его хранится в его родовом поместье «Вязы» в Южном Йоркшире, — добавила порцию информации леди Элизабет.

— Не было ли в его речи каких-то любимых словечек? Акцента или местного говора?

— Мистер Хогборн говорил как истинный лондонец. Прекрасный литературный язык. Сразу чувствуется хорошее образование…

— Он лично забирал картину?

— Нет, прислал грузчиков из транспортной конторы «Грегори, Джонс и сыновья». Они всё упаковали и увезли.

— Как быстро?

— Очень быстро! Всего через пару часов после того, как мистер Хогборн выписал свой дьявольский чек.

Постепенно в голове складывался образ ловкого жулика. Зацепки есть, и я за них обязательно подёргаю. Но сперва надо дёрнуть главную зацепку — художника, который свёл афериста с мисс Элизабет, Джереми Патчинсона.

Я сомневался брать ли мне с собой Элизабет, но она сама развеяла мои сомнения.

— Что за вопрос, Джордж? Конечно, я отправлюсь с вами, — решительно заявила она.

И тут же сверкнула своими глазами в сторону леди Фоссет.

— Это нужно для дела, дорогая тётушка.

Пожилая леди только вздохнула.

— Мистер Лестрейд, целиком и полностью вверяю свою племянницу в ваши руки.

[1] Авторы в курсе, что выставка Верещагина в Лондоне прошла в реальности в 1879 году, тогда, как действие романа отнесено ко второй половине 1881 года, но мы позволим себе такую маленькую историческую вольность.

[2] Фулем – один из районов центрального Лондона.

Глава 7

Художественную мастерскую Джереми Патчинсон держал в Южном Кенсингтоне. Трёхэтажный с мансардой дом из когда-то светлого ракушечника, ставшего грязно-серым под воздействием дурной погоды и лондонского едкого смога.

Дом явно знал лучшие времена и сильно нуждался в ремонте, как минимум фасада.

Я стукнул в дверь дверным молотком. Элизабет же усмехнулась.

— Джордж, здесь не заперто. Слуги у художников не в чести.

— У нищих слуг нет, — процитировал я одного из своих любимых героев из прошлой жизни[1].

— Афоризм, достойный Оскара Уайльда, — Элизабет взглянула на меня с новым интересом.

Чтобы не выходить из образа недалёкого полицейского, я на всякий случай изобразил удивление:

— Какого ещё Уайльда?

— Молодой ирландский поэт. Модный франт и остроумец. Настоящее открытие этого года, — Элизабет задумалась, припоминая что-то свежее из модного остроумца и выдала:

— У меня непритязательный вкус — я достоин самого лучшего.

Я хохотнул, в другой жизни неоднократно слышал этот, вне всяких сомнений, прекрасный афоризм, но теперь есть возможность познакомиться при случае с его автором.

Кто знает, как сложатся обстоятельства — может, я буду одним из тех, кто через несколько лет закроет ирландского эстета и декадента годика на полтора? Или, наоборот, наставлю будущего автора «Портрета Дориана Грея» на путь истинный?..

Правда, с последним вряд ли, даже если мне удастся рассорить знакомство Уайльда с молодым альфонсом Бози, таких «донов Педро» в викторианской и всех последующих Англиях столько же, сколько в Бразилии, то есть практически на каждом шагу. И зараза обязательно к заразе прилипнет.

— Вам понравилось? — поинтересовалась Элизабет.

— Очень. Этот ваш ирландец далеко пойдёт… Что ж, не будем ждать милостей от природы, возьмём их сами.

Я толкнул дверь, но сразу поступил не по-джентльменски: вошёл первым. Мало ли что ждёт внутри… Эти художники бывают такие затейники. Брали помню одного, так тот, сволочь, поставил в коридоре медвежий капкан.

— Порядок. Прошу, леди Элизабет.

Я сразу вспомнил питерские коммуналки из моего не то прошлого, не то будущего. Как же там было ужасно... Но в то же время хорошо!

Пятна сырости на стенах, импровизированные кухни на разных этажах, убитые богемным народонаселением интерьеры.

И всё это в прекрасных пропорциях здания, чудесной, хоть и закопчённой лепниной с облупившейся позолотой и витражами.

— Куда нам, леди Элизабет? — не то, чтобы я боялся потеряться в лабиринте комнат и коридоров, но хотелось побыстрее достигнуть приюта мистера Патчинсона и приступить к расспросам.

— На самый верх, в мансарду, Джордж.

И моя очаровательная проводница застучала каблучками вверх по последнему лестничному пролёту.

Студия художника оказалась на удивление светлой.

Большие панорамные окна, выбеленные извёсткой стены и мощные газовые лампы давали хорошее освещение даже в хмурые лондонские деньки, когда солнце было затянуто тучами и смогом. Стены были увешаны слепками антиков, драпировками из разных тканей, копиями известных мировых полотен и работами хозяина мастерской.

Большая цилиндрическая чугунная печка дышала теплом — сам хозяин в рабочем халате, заляпанном пятнами масляной краски, писал обнажённую натурщицу — довольно грубо сколоченную бабу с некрасивыми толстыми икрами, отвислой грудью, но дивного оттенка ярко рыжими волнистыми волосами.

Нашему появлению натурщица придала значению не больше, чем прилёту мухи. Она лишь слегка пошевелилась, разминая затекшие от долгого нахождения в одной позе конечности.

Моя спутница удивлённо вскинула бровь, но потом сразу сделала вид, будто всё в порядке вещей.

Художник бросил на нас недовольный взгляд — как могли посторонние помешать его акту творчества!, но, узнав Элизабет, тут же сменил гнев на милость и расплылся в любезной улыбке.

— Добро пожаловать, дорогая Лиззи. — Он с любопытством посмотрел на меня:

— Кто с тобой? Новый ухажёр?

— Новей не бывает, — хмыкнул я. — Сразу хочу предупредить: в натурщики не гожусь. Фигурой не вышел.

— Джордж так шутит… Это мой добрый знакомый, мистер Лестрейд. Он давно просил свести его с кем-то из модных современных художников.

— Полли, — Патчинсон повернулся к натурщице, — можешь отдохнуть, и заодно приготовить нам чаю с бисквитами.

— Как скажешь, милый. — Натурщица покладисто улыбнулась, накинула яркое японское кимоно, подвязав его пояском, наподобие обычного домашнего халата, и принялась хлопотать с чаем и накрывать на небольшой круглый столик всё необходимое — чайные чашки веджвудского фарфора, заварочный чайник, молочник, вазочку с сухими круглыми печеньками — «бисквитами к чаю».

Хозяин скинул с себя измазанный краской рабочий халат, и накинул поверх рубахи с жилеткой свободного кроя мягкую бархатную блузу.

— Прошу к нашему скромному столу.

Мы отдали должное чаю с молоком и бисквитам…

— Полли сама пекла, — отрекомендовал Патчинсон кулинарные таланты натурщицы. — Ей чудо как удаётся выпечка.

— Ой, скажешь тоже, — Полли стала просто пунцовой от смущения.

Я дипломатично признал, что хозяин прав, и плюшки бесподобны.

— Выпечка станет ещё лучше, если макать её в чай. Но что привело вас, мистер Лестрейд, в мою скромную обитель? Хотите приобрести какую-то из моих работ? Интересуетесь живописью?

— В настоящий момент — одним из её коллекционеров. Мистер Чарльз Хогборн…

— Приятнейший молодой человек. Настоящий знаток и ценитель.

— Не сомневаюсь. Как давно вы с ним знакомы?

— Незадолго до открытия выставки этого русского художника…

— VasiliyaVeretchagina?

— Да, да… у этих русских такие сложные имена, что можно язык сломать.

— Мистер Хогборн…

— Так и есть… Он явился ко мне в мастерскую, вот как вы. Интересовался моими работами. Очаровал Полли…

— Он что-то купил у вас?

— Пару акварелей. Общим счётом в пять гиней[2]…

— Он заплатил вам чеком?

— Наличными. Я стараюсь не принимать чеки.

— Хм… разумно. Чем-то ещё мистер Хогборн интересовался?

— Он коллекционирует Рейнольдса и спрашивал, нет ли у меня знакомых, у которых можно приобрести его работы.

— Вы назвали только леди Элизабет? Или ещё кого-то?

— Дайте подумать… Насколько я помню, я упоминал мистеру Хогборну мистера Майкла Сальсвета, банкира из Сити, сэра Артура Мак-Кормака, чиновника из Адмиралтейства и моего приятеля издателя журнала «Правда»[3] Генри Лабушера.

— А потом?

— А потом мы встретились на выставке Veretchagina. Там я познакомил мистера Хогборна с мисс Элизабет…

— Видели ли вы мистера Хогборна после этого?

— Нет…

— У вас есть его лондонский адрес?

— Нет, он даже не упоминал его. Простите, дорогой Лестрейд, а почему у вас так много вопросов? — всё-таки напрягся художник.

— Мистер Лестрейд хочет полностью погрузиться в мир искусства. Так сказать, изучить его вплоть до мельчайших деталей, — пришла на выручку Элизабет.

— Так и есть, — улыбнулся я. — Понимаете, сразу столько нового, чувствую себя заблудившимся в диком лесу… Счастье, что леди Элизабет вызвалась стать моим проводником.

— Да, так и есть… У нас всё непросто, — покладисто кивнул художник.

— Скажите, любезный Джереми, а другие владельцы Рейнольдса заключили ли сделки с мистером Хогборном?

— Боюсь, мне об этом ничего не известно.

Что ж, общение с господами Сальсветом, Мак-Кормаком и Лабушером придётся взять на себя.

Я попросил художника поделиться адресами этих достопочтенных джентльменов. Артачиться он не стал и быстро набросал карандашом все «локации».

— Благодарю за содержательную беседу, дорогой Джереми. Чай и бисквиты были бесподобны, — мой рот расплылся в довольной улыбке.

— А что, так и уйдёте без покупки?

Я взглянул на Элизабет.

— Мисс Элизабет, я доверюсь вашему вкусу. Чем бы вы украсили ваше жилище?

— Речь идёт не обо мне, а о вас, Джордж… Одинокому холостяку я бы посоветовала вот это… — Спутница кивком указала на висящую на стене необрамлённую картину вечернего Лондона в туманной дымке, сквозь которую яркими жёлтыми пятнами просвечивали газовые фонари уличного освещения.

Я подошёл рассмотреть работу Патчинсона поближе.

Да, она привлекала внимание с первого взгляда уютной, но чуть тревожной атмосферой. Бесспорно, у Элизабет отменный вкус.

Мы немного поторговались с Джереми и сошлись, наконец, на четырёх гинеях.

Я попросил Патчинсона обрамить картину в ближайшей багетной мастерской и прислать по моему новому адресу в меблированные комнаты леди Фоссет в Фулеме.

Расстались мы вполне довольные друг другом.

Пожалуй, стоит продолжить с ним знакомство — информаторы среди художественной богемы мне не помешают.

— Мисс Элизабет, я готов сопроводить вас хоть домой, хоть к тётушке…

— Джордж, я надеялась составить вам компанию и в дальнейшем вашем расследовании, — девушка умоляюще посмотрела на меня. — Не думаю, что в вашем обществе мне грозит какая-то опасность.

— Что ж, дорогая Элизабет… надеюсь, вы позволите вас так называть… не вижу никаких препятствий разделить со мной и дальнейшие беседы с потенциальными жертвами мистера Хогборна.

— К кому из троих мы отправимся?

— Рабочий день ещё не окончен. Все трое, скорее всего, у себя в конторах. Начнём с банкира.

Я свистнул проезжающему кэбу, привлекая внимание извозчика. И через минуту мы уже катили обратно в направлении Сити — делового центра столицы Британской империи.

Все банки в чём-то похожи между собой. Они должны внушать клиентам чувство уверенность в их солидности, стабильности и надёжности. Cater Allen Private Bank на Нельсон-стрит, где мистер Сальсвет трудился помощником главного управляющего, не был исключением.

— Чем могу служить? — представительный шатен лет сорока пяти с роскошными бакенбардами a la «ласточкин хвост» поднялся навстречу из-за массивного дубового стола.

Я представил мисс Элизабет и представился сам. Вкратце описал печальную историю с превратившимся в девственно чистый чек мистера Хогборна, изначально выписанный на тысячу двести фунтов.

Глаза мистера Сальсвета полезли на лоб, когда я продемонстрировал ему сам чек. Он торопливо нашарил в ящике стола связку ключей от сейфа, отпер его и вытащил на свет конверт.

— Мистер Хогборн уговорил меня уступить ему портрет Робинетты. За тысячу фунтов… Вот его чек.

Мистер Сальсвет извлёк чек из конверта. Чек был заполнен и подписан Хогберном. Коричневые чернила. Я с удивлением посмотрел на побледневшую Элизабет.

Вдруг она вскрикнула и указала на чек в моих руках.

— Смотрите! Смотрите!

— Господи Иисусе! — Сальсвет истово перекрестился.

Надпись на чеке, оказавшись на свету, стремительно исчезала. Несколько мгновений и перед нами был такой же девственно чистый бланк, как и тот, что предъявила в банке мисс Петерсен.

— Как давно Хогборн выписал вам этот чек?

— Неделю назад. Я сразу поместил его в конверт и оставил в сейфе.

— И свет не попадал на исчезающие чернила, сохранив их до настоящего момента.

— Вот прохвост! Мерзавец! — банкир готов был разразиться и более яростными проклятиями, но вспомнив о присутствующей девушке, сдержался, — простите, леди. Мне нужно срочно успокоить нервы.

Сальсвет достал из настенного шкафчика графин с виски и бокалы.

Мы с мисс Элизабет отказались, а Сальсвет торопливо выпил. Пальцы у него дрожали.

Немного справившись с волнением с помощью бокала крепкого алкоголя, банкир приступил к рассказу.

Мистер Хогборн явился к нему в банк проконсультироваться об открытии счёта. Консультация быстро превратилась в светскую беседу. Чарльз Хогборн показал солидные знания в финансовых вопросах и в инвестициях в предметы антиквариата и искусства. Рейнольдс был настоящей страстью Хогборна. И он не пожалел денег, чтобы купить портрет Робинетты у банкира.

— Что-то возможно сделать с этим чеком? Вернуть надпись на место и получить деньги?

— Боюсь, что нет, мистер Сальсвет, — я с сожалением развёл руками. — Красящий пигмент разрушился на свету.

— Найдите его! — В голосе банкира послышалась настоящая страсть. — Я хочу видеть его в суде. Если вам нужны для розыска деньги…

— Сэр, мне платит правительство её королевского величества. И я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы отправить мошенника за решётку!

[1] Главный герой цитирует легендарного Глеба Жеглова, героя романа братьев Вайнеров «Эра милосердия» и фильма Говорухина «Место встречи изменить нельзя».

[2] Британская денежная система всегда была очень затейливой. Так-то в фунте стерлингов – двадцать шиллингов, в шиллинге – дюжина пенсов. Гинеи – двадцать один шиллинг, и гинея почти равна фунту. Но гинеи чеканились исключительно из золота – изначально из гвинейского, откуда и их название. В гинеях платили гонорары и вознаграждения за творческую работу, например, адвокатские услуги оценивались в гинеях. Про фартинги, соверены, кроны и прочие британские монеты мы здесь не будем вдаваться в подробности, чтобы не забивать никому голову.

[3] Журнал «Правда» («Truth») издавался либеральным политиком Генри Лабушером с 1877 года. «Правда» была известна тем, что разоблачала различные виды мошенничества, и стала предметом нескольких гражданских исков. Журнал просуществовал до 1957 года.

Глава 8

Прежде, чем мы расстались, банкир всё же выудил из меня согласие финансировать за его счёт часть розысков афериста Хогборна. Признаюсь, Элизабет встала на его сторону, и её аргументы оказались решающими. Действительно, нам предстояли немалые транспортные и информационные расходы.

Я за последние пару дней прошёл путь от нищего погорельца до относительно состоятельного человека: часть гонорара за статью о группах крови, которым со мной поделился доктор Ватсон, щедрый дар в пятьсот фунтов от лорда Хорнбери, съехавшего на «Острове сокровищ» с помощью «архивариуса из Сити Мейсона Мередитта». Плюс, я теперь снова был обеспечен собственным, пусть и съёмным жильём, в меблированных комнатах тётушки Элизабет мисс Фоссет.

Но лишних денег, как водится, не бывает.

В фонд борьбы с преступностью мистер Сальсвет передал десять фунтов. Полагаю, этого должно хватить на оплату наших передвижений по Лондону и подмазку источников, если придётся покупать информацию.

Пока кэб вёз нас с леди Элизабет к Адмиралтейству, я попросил прекрасную спутницу нарисовать ещё один портрет мистера Хогборна.

— Но к чему? У нас уже есть один… Разве его недостаточно? — удивилась девушка.

— Всё так, но… Леди Элизабет, я параллельно расследую ещё один случай выдающегося мошенничества в отношении лорда Хорнбери. И мне пришла в голову мысль: а не один ли и тот же человек дурачил и его, и вас, но под разными именами?

— У лорда Хорнбери тоже в обмен на фальшивый чек выманили картину Рейнольдса?

— Нет, там была другая схема мошенничества. И именем мошенник пользовался другим…

— Тогда вряд ли это один и тот же человек…

Я кивнул:

— Вы правы, мисс Элизабет, схемы разные. Но, их объединяет дерзость и поразительно изворотливый и изобретательный разум.

— Хорошо, я нарисую ещё один портрет Хогборна, но вы, дорогой Джордж, расскажите, как именно обманули лорда Хорнбери.

Я не заставил себя долго упрашивать.

Карандаш Элизабет черкал по бумаге. Из штрихов и линий возникал новый портрет Чарльза Хогборна, а я в кратких, но ёмких выражениях пересказывал наш с Холмсом и Ватсоном визит к лорду Хорнбери и злоключения самого лорда, едва не доведшие его до сумасшедшего дома.

— Так я стал обладателем пятисот фунтов, — завершил я свой рассказ как раз к моменту, когда наш кэб остановился возле здания британского Адмиралтейства на Уайт-холле, выходящего на плац Конной Гвардии.

Я помог девушке покинуть экипаж, и мы направились к внушительному четырёхэтажному зданию из жёлтого кирпича,

— По какому вопросу? — дорогу нам заступил плечистый средних лет служитель в сером сюртуке с воротником-стойкой под горло, правый рукав сюртука был пуст и аккуратно вправлен в карман.

Я назвался и объяснил привратнику цель нашего с Элизабет визита. Возможно мне показалось, но при упоминании Скотланд-Ярда взгляд служителя несколько смягчился.

— Прошу немного обождать…

Единственной левой рукой привратник позвонил в колокольчик.

Спустя пару мгновений нарисовался типичный британский клерк — средних лет, сутуловатый с поредевшей от воздействия газового освещения шевелюрой, но зато со знатными бакенбардами.

Пришлось повторить рассказ, но уже ему.

— Следуйте за мной, — произнёс он.

Клерк проводил нас в кабинет мистера Мак-Кормака — сэр Артур занимал должность одного из лорд-комиссаров Адмиралтейства.

Лорд-комиссар оказался внушительным шотландским джентльменом с лысой, как бильярдный шар головой, но украшенной роскошными рыжими бакенбардами, свисавшими значительно ниже линии щёк — так называемая «баранина». Широкий пористый мясистый нос с красными прожилками выдавал в сэре Артуре любителя крепких горячительных напитков, а внушительное чрево — истинного гурмана, не знающего удержу в еде.

Мистер Мак-Кормак диктовал секретарю, скучному и блеклому светловолосому молодому человеку. Бледная моль бойко строчил пером в блокноте.

— День ото дня становится всё более очевидным, что уголь, которым мы счастливо обладаем в превосходном качестве и изобилии, является главной движущей силой современной материалистической цивилизации… Уголь, по правде говоря, стоит не рядом, а полностью выше всех других товаров. Это материальная энергия страны — универсальный помощник — фактор, влияющий на всё, что мы делаем. С углём почти любой подвиг возможен или лёгок; без него мы были отброшены назад в трудовую нищету ранних времён.

— Сэр, к вам из Скотланд-Ярда! Мистер Лестрейд и леди Элизабет Патерсон, — представил нас провожатый хозяину кабинета.

— Один момент! Мне необходимо закончить письмо парламентской комиссии об устройстве угольных станций на линии Аден-Бомбей. Располагайтесь, леди Патерсон, и вы мистер как-вас-там-из-Скотланд-Ярда.

Мы с Элизабет чинно-благородно устроились в креслах, разглядывая обстановку кабинета.

Большое окно впускало в себя достаточно света, чтобы не прибегать среди бела дня к искусственному освещению газовых светильников. Одна из стен была целиком отдана под книжные шкафы. Тома с золотыми и серебряными обрезами теснились на полках, соседствуя с моделями новейших паровых боевых судов, явно выставочными кусками угля, ещё одну стену занимала огромная карта мира, на которой флажками были обозначены британские угольные станции:[1] зелёными — действующие, жёлтыми — строящиеся, и красными — те, что ещё только планировались к постройке.

Да уж… широко раскинула свои щупальца Британская империя по всему известному миру. А на этой карте ещё имелись кое-где «белые пятна», так и манившие своей неизведанностью.

— Королевский флот нуждается в угле самого высокого качества, — продолжал диктовать мистер Мак-Кормак своему бесцветному секретарю. — Каменный уголь из глубоких слоёв определённых угольных пластов в Южном Уэльсе превосходит все остальные по качествам, необходимым для военно-морских операций: максимум энергии и минимум остатков, загрязняющих котлы, и чёрного дыма, выдающего положение кораблей за горизонтом. Наш новейший боевой корабль «Опустошение» нуждается в сорока двух тоннах в день при движении экономным ходом со скоростью десять узлов, без которых превратится просто в банальный плавучий кусок железа.

Сэр Артур перевёл дух, прокашлялся и приложился к небольшой серебряной фляжке, с удовольствием сделав два больших глотка. Крякнул.

— Написали, Уизли?

— Так точно, сэр.

Хозяин кабинета взял в руки листок бумаги, пробежал его глазами, обмакнул перо в чернильницу и поставил под документом размашистую подпись.

— Зарегистрируйте в исходящий в канцелярии и отправьте в парламент.

— Слушаюсь, сэр.

Бледная моль испарилась из кабинета, как её и не было.

Хозяин повернулся к нам.

— Чем могу служить?

Я показал сэру Артуру портрет Хогборна.

— Сэр, знаком вам этот человек?

— Разумеется. Это сэр Чарльз Хогборн. На прошлой неделе я продал ему картину Рейнольдса. Ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы уговорить меня расстаться с полотном. И неплохо раскошелиться.

— Боюсь, вы ошибаетесь, сэр. Мистер Хогборн заплатил вам наличными?

— Чеком.

— Он при вас?

— Нет, дома в сейфе. Я пока ещё не обналичивал его. Не вижу повода для спешки.

— Боюсь, сэр, его постигла та же участь, что и чек моей спутницы, — я продемонстрировал Мак-Кормаку пустой чек Элизабет.

— Если это розыгрыш, то шутка неудачна, — лорд-комиссар побагровел.

— Увы, это не розыгрыш, сэр, — я вкратце изложил Мак-Кормаку историю Элизабет и банкира.

Высокопоставленный чиновник Адмиралтейства в ответ отпустил большой британский морской загиб. До знаменитого «Большого загиба Петра Великого» ему, конечно, было далеко, но у моей очаровательной спутницы покраснели даже корни волос.

— Прошу прощения, сударыня, — Мак-Кормак смутился, но тут же разразился новыми проклятиями в адрес «мерзавца, которому самое место на галерах».

— Я пытаюсь отыскать мошенника. Если мне и Скотланд-Ярду это удастся, возможно, есть шанс вернуть потерпевшим их имущество или хотя бы деньги.

— Что вам для этого требуется, мистер ищейка?

— Время и некоторое количество удачи. Возможно, вы вспомните что-то о мистере Хогборне, что поможет напасть на его след.

Лорд-комиссар задумчиво пожевал мясистыми губами.

— В одну из наших встреч, как раз, когда эта мразь выписал мне чек в обмен на картину, он отказался выпить со мной.

— Он принципиально непьющий?

— Где вы видели непьющего британца? — Мак-Кормак хмыкнул. — Нет, Хогборн был не прочь пропустить стаканчик-другой, когда мы с ним познакомились. А тут — как отрезало.

— Кстати, как вы познакомились с ним?

— Это было примерно полтора месяца назад на спуске на воду броненосного крейсера «Империюз». Красавец с двумя паровыми «компаундами»[2] обратного хода, дюжина котлов, запас угля в тысячу сто тридцать тонн! Броня… Полтора десятка самых современных орудий!

— Сэр Артур, разделяю ваши восторги, но давайте вернёмся к мистеру Хогборну и вашему с ним знакомству.

— Простите, мистер-как-вас-там-из-Скотланд-Ярда…

— Лестрейд, сэр. Моя фамилия Лестрейд, — напомнил я, но он лишь отмахнулся:

— Неважно!.. Мистера Хогборна представил мне кто-то из банкиров…

— Мистер Сальсвет?

— Возможно, что и он. Там было столько людей… Практически весь высший свет Лондона.

— Благодарю, сэр Артур. Рекомендую проверить чек, Хогборна, как только вернётесь домой. И найдите способ известить меня о результатах, — я протянул лорду-комиссару визитку.

Мы с Элизабет откланялись.

— Куда теперь, Джордж?

— К мистеру Лабушеру, издателю «Правды». Вы не устали, Элизабет?

— Пустяки, Джордж, настоящие англичанки гораздо выносливее, чем может показаться с первого взгляда.

Очередной кэбмен высадил нас с Элизабет у самых дверей редакции. «The Truth. The Weekly Newspaper»[3] — вывеска в окне первого этажа рядом со входом не оставляла сомнений — мы попали туда, куда надо.

Под окном «бобби» в высоком шлеме пытался добудиться сильно нетрезвого явного обитателя Ист-Энда в стоптанных до дыр башмаках, грязных брюках, потрёпанном пальто и дешёвой некогда клетчатой кепке. Но тот лишь вяло отругивался и пытался спеть «Боже, храни королеву».

— Нужна помощь? — Я представился.

«Бобби» изучающе взглянул на меня, на мою спутницу… на моё служебное удостоверение.

— Постовой Крэнк, сэр инспектор, — Полисмен вытянулся во фрунт и даже слегка прищёлкнул каблуками. — Спасибо за предложение, но я справляюсь. Не впервой. Это же Плешивый Иезекайя. Один момент…

Крэнк залихватски свистнул в два пальца, из ближайшей подворотни выскочил чумазый малец лет восьми в калошах не по размеру, великоватых штанах на одной помочи, полосатой грязной фуфайке и мятой касторовой шляпе, давно потерявшей свой первоначальный цвет и фасон. На шее мальца болтался тонкий замызганный шарф.

— Чё надо, легавый? — Парнишка нагло сплюнул на мостовую сквозь дырку в передних зубах.

— Наглеешь, юная плесень? Хочешь кулака моего попробовать? — Полисмен продемонстрировал наглецу свой здоровенный кулак.

Мальчишка враз присмирел, шмыгнул носом.

— Виноват, сэр полицейский. Я весь — внимание.

— Найди прачку Толстуху Мэгг, скажи — пусть явится к конторе мистера Лабушера и заберёт своего благоверного, пока я не упёк его в кутузку за нарушение общественной нравственности.

Парнишки тут же и след простыл.

— Крэнк, вы не в курсе, мистер Лабушер у себя?

— В конторе, сэр инспектор.

Я пропустил Элизабет вперёд, и мы вошли в редакцию лондонской «Правды».

В вестибюле прямо на нас смотрела с картины девушка в древнегреческих одеждах. В правой руке, поднятой над головой, она держала горящий светильник. В полусогнутой левой — зеркало. Так вот ты какая — Правда…

[1] Паровые машины работали на угле, а запас его в бункерах даже крупных судов конца 19 века был конечен. Без угля машины теряли ход, и судно могло продолжать путь в лучшем случае под парусами. Поэтому на пути пароходных линий между крупными портами были устроены угольные станции – хранилища угля, где суда могли пополнять свои запасы топлива. Зачастую те или иные территории захватывались только для того, чтобы устроить там промежуточную угольную станцию. И этим занимались все передовые государства того времени: от Британии до России.

[2] Компаунд – тип паровой машины с двумя рабочими цилиндрами разного диаметра: высокого давления и низкого давления. Свежий пар из котла поступает в меньший цилиндр высокого давления. Отработав там (первое расширение), пар перепускается в больший цилиндр низкого давления. Такая схема работы позволяет более полно использовать энергию пара и повысить коэффициент полезного действия двигателя.

[3] Вывеска в окне гласит «Еженедельная газета «Правда».

Глава 9

Сэр Генри Лабушер, джентльмен слегка за пятьдесят с аккуратной седоватой бородой и высоким лбом, в двубортном тёмно-сером сюртуке, встретил нас в своём рабочем кабинете.

Стол, заваленный рукописями, письмами и гранками, лучше всего говорил случайному посетителю вроде нас, что издатель «Правды» и член Палаты Общин (один из наиболее радикальных представителей Либеральной партии вигов) погряз в горячке дедлайнов.

Он поднял затуманенный творческим процессом взор.

— Сударыня, сударь… Если вы по иску о клевете…

— Нет, сэр…

— О! Тогда, возможно, вы из числа моих избирателей? — Он вгляделся в нас. — Нет, это вряд ли, вы по облику, настоящие лондонцы, а мои избиратели, эм-м… как бы сказать, представители глубинного народа Британии… Хотя, прогресс и не стоит на месте, и Нортгемптон стремительно развивается, выходя в крупнейшие города королевства после, разумеется, Лондона… В городе действуют несколько линий конки…

— Сэр, мы действительно не ваши избиратели, — я, наконец, умудрился втиснуть хоть слово в монолог хозяина кабинета. — Леди Элизабет Патерсон, а я — Джордж Лестрейд, экстраординарный инспектор Скотланд-Ярда.

— Однако… — брови издателя и парламентария поползли вверх от удивления.

— Ах, ты ж зараза! — раздался за окном визгливый женский голос. — С утра набрался, как скотина! И теперь лежит отдыхает… Пока я пени к пени, фартинг к фартингу… в ледяной воде чужое дерьмо от чужих порток отстирываю!..

Невольно мы все повернулись к окну.

— Плешивый Иезекайя опять дрыхнет у меня под окном? Впрочем, это не столько вопрос, сколько утверждение… Голос Толстухи Мэгги сложно спутать… — недовольно пробормотал сэр Генри.

— Ох, мастер Крэнк, — продолжала разоряться за окном прачка, — уж хоть бы вы засунули моего забулдыгу в каталажку, может там протрезвеет?.. И где только эта свинья в человеческом облике находит выпивку? Ведь в нашем доме, мастер Крэнк, ни капли спиртного, разрази меня господь-вседержитель, ежели я вру!

— Забирай, Мэгг, своего благоверного! У её величества найдётся, на что потратить деньжата, помимо кормёжки Иезекайи тюремной баландой.

— Ну, конечно! А как мне тогда содержать этого дармоеда?! Да мне проще удавить его прямо здесь у вас на глазах, мастер Крэнк!

— И тебя вздёрнут на виселице за убийство, Мэгг! А с кем останутся твои детки? Пятеро, если я не ошибаюсь?

— Уже шестеро, мастер Крэнк. Ничего, мир не без добрых людей. Пригреют и вырастят сироток…

— Забирай своего выпивоху, я сказал!

— Хорошо, хорошо, мистер полицейский! — сдалась прачка и тут же обрушилась на своего непутёвого муженька:

— А ну, поднимайся на ноги, свинорылый урод!

Плешивый Иезекайа отвечал жёнушке что-то невнятное и нечленораздельное.

Наконец, они удалились — перепалка за окном стихла.

— Вот в таких нечеловеческих условиях приходится работать… — посетовал сэр Генри Лабушер. — Так что привело ко мне очаровательную леди и слугу закона?

— Чарльз Хогборн…

— Достойный джентльмен, почитатель живописных талантов Рейнольдса… — Лабушер взглянул на выражение наших лиц и осёкся:

— С ним что-то не так?

Вместо ответа я продемонстрировал парламентарию «исчезнувший чек» Элизабет и рассказал об остальных владельцах картин Рейнольдса, ставших жертвой ловкой аферы.

— Вот чёрт! — Лабушер порылся в сейфе, нашёл там чек от Хогборна.

Тот был так же пуст, как и остальные три чека, выписанные ловким проходимцем.

— Я бы никогда не согласился на продажу картины, если бы не крайние финансовые обстоятельства — проклятые судебные иски отнимают у меня немало средств, к тому же театральное продюсирование — история не дешёвая, — вздохнул хозяин кабинета.

Оказалось, что Лабушер, живущий уже много лет с одной из актрис Королевского театра Лонг-Акр Генриеттой Ходсон, активно продюсировал не только свою подругу, но и её театр, в частности, финансово поучаствовал в перестройке большого зала Сент-Мартинс в, собственно, театр Лонг-Акр, а затем вообще выкупил доли партнёров и с тех пор беззастенчиво продвигал миссис Ходсон как единственную звезду Лонг-Акра.

Кто-то из театральных кругов и свёл Лабушера с Хогборном. Издатель, продюсер и парламентарий в одном флаконе покопался в памяти и смог припомнить.

— Точно вам говорю, господин инспектор, это был мистер Вардамер… Стивен — мой бывший партнёр по перестройке театра, и прекрасный знаток театрального мира. Он представил мне Хогборна на премьере «Честной встречи», где моя Генриетта блистала вместе с дебютанткой Лили Лэнгтри. Мы разговорились с мистером Хогборном, он показал себя прекрасным знатоком театрального мира Лондона и большим поклонником таланта моей прекрасной Генриетты. Он бывал на её представлениях не только в Лонг-Акре, но и на других театральных подмостках. Обаяшка, одним словом. К тому же и в политических вопросах у нас оказались во многом общие взгляды: и на феминизм, и на ирландский вопрос…

— Надо же… Никогда б не подумал! Расскажите о нём поподробнее.

Лабушер, как театральный деятель, оказался внимателен к деталям.

— Очень артистичный господин, гений общения… обаяшка, умеющий найти общий язык с любым собеседником. Расположить к себе… Это, видимо, и усыпило мою обычную бдительность…

Генри Лабушер развёл руками.

— Вы были у него дома? — спросил я.

— Не доводилось, но несколько раз встречал его в театральном районе в Вест-Энде. Недалеко от Стрэнда.

Про поместье Хогборна «Вязы» в Южном Йоркшире Лабушер только слышал от самого Хогборна.

— Сэр Генри, вспомните — это очень важно: вы видели его в районе Олдвич-стрит? — вмешалась в разговор Элизабет.

Лабушер наморщил высокий лоб.

— Кажется, да. Простите, не предложил чаю. Могу я исправить этот досадный промах?

Мы с Элизабет переглянулись.

Она кивнула.

— Пожалуй, мы не откажемся от чашечки-другой.

Лабушер принялся хлопотать.

Пока он разжигал спиртовку, кипятил на ней небольшой латунный чайник и заваривал чай, мы с интересом разглядывали его рабочий кабинет. Посмотреть было на что. Особенно впечатляли русский самовар, турецкая феска и кальян, индейский головной убор вождя из перьев орла и мексиканское сомбреро.

— Простите, сэр, я вижу тут один иностранный прибор для приготовления чая… Samovar…

— А! Вы тоже бывали в России, инспектор?

— Нет, но интересуюсь этой страной. Кое-что приходилось слышать…

Ну не говорить же мне правду, тем более, желания снова оказаться в сумасшедшем доме я не испытывал.

— А вот мне довелось, — похвастался сэр Генри.

— Разрешите поинтересоваться: как вы там оказались?

— Исключительно по долгу службы. Был младшим секретарём нашего посольства в Петербурге. К сожалению, пользоваться samovar в кабинете совершенно невозможно — соседи решат, что начался пожар. Спиртовка — гораздо более практична.

— Вы были в Петербурге! — восхитился я. — Говорят, там безумно холодно, птицы замерзают налету, а по улицам бродят косматые медведи, которых аборигены отогревают vodka, — я хотел добавить ещё и про домашний атомный реактор, но вовремя спохватился.

— Vodka в России действительно выше всяких похвал, и способна согреть тело и душу любого джентльмена… Зимы бывают разными, насчёт медведей — мне попадались исключительно дрессированные, обычно их водят на цепочке цыгане, чтобы развлечь публику. Ну, а что касается самого Петербурга… Мне русская столица чем-то напомнила наш Лондон. Особенно слякотной погодой, — усмехнулся хозяин кабинета.

— Очень интересно. Вам довелось много путешествовать, сэр Генри? — поинтересовалась Элизабет.

— Этого у меня не отнять! В бытность дипломатом пришлось побывать и в Старом, и в Новом Свете. Может быть, я был бы уже послом, но меня погубил мой острый язык. Пресёк, так сказать, дипломатическую карьеру.

— Это как же?

Лабушер усмехнулся воспоминаниям.

— Министр иностранных дел написал мне письмо с предложением стать вторым секретарём нашего посольства в Аргентине. А я ответил, что буду рад принять это высокое назначение, ежели смогу выполнять его, не выезжая из Баден-Бадена, где в то время проживал и был третьим секретарём нашей дипломатической миссии. Ну и министр прислал мне новое письмо, в котором сообщил, что правительство её величества более не нуждается в моих услугах.

— Понятно… А этот индейский головной убор?

— Мне подарил его вождь оджибве в их поселении на берегу Миссисипи у Миннеаполиса. Я жил у них в племени несколько месяцев.

— А сомбреро?

— Довелось выступать в мексиканском цирке, — Лабушер залил кипяток в заварочный чайник. — Надо подождать пару-тройку минут, пока чай заварится.

— Поносило вас по свету, — кивнул я.

— Что есть, то есть, инспектор. В кучу передряг попадал, но некоторые меня даже прославили.

— И какие же?

— Я был в Париже, когда его осаждали пруссаки двенадцать лет назад. Работал корреспондентом «Дейли Ньюс». Страшный был голод. Пришлось даже есть мясо зверей из парижского зоопарка и крыс. Но мои репортажи расхватывали, как горячие пирожки. С тех пор терпеть не могу пруссаков.

Лабушер принялся разливать чай.

Я сделал глоток из чашки.

Чай был бы неплох, если бы не столь любимое англичанами добавление в него молока. Я, конечно, привык уже, но хотелось бы хоть иногда попробовать чистого продукта. А можно с травками: зверобоем, мятой, чабрецом…

Ладно, заживу своим хозяйством, побалую себя.

— Что это у вас за карта? Никогда прежде такой не видел… — Я обратил внимание хозяина на висящую на одной из стен необычную карту Европы.

На ней не было ни одной монархии. Ни одной империи. Ни из современной мне реальности, ни из того, что мне было известно о 1883 году…

Швейцария, Италия — республики. Республика и Испания. Пожалуй, только три этих государства располагались на карте в известных границах. Потом шли значительные различия: Скандинавию делили Датская республика с возвращёнными Шлезвигом и Гольштейном, остальное пространство занимали Шведско-Норвежская республика и Финляндская республика, отхватившая себе южную границу по Неве и Свири, а восточную — по Онежскому озеру.

Польская республика впитала в себя немалую часть бывшей Речи Посполитой с Западной Украиной и Белоруссией.

Болгарская республика (к ней автор карты, явно благоволил) приросла Македонией, Валахией, Молдавией и Закарпатской Украиной, а также частью Чехии. Румынией здесь и не пахло.

Британия и Ирландия объединились в единую Британскую республику.

Франция увеличилась за счёт Эльзаса и Лотарингии, Пфальца, Люксембурга и Бельгии, и доходила до Рейна.

Урезанная Австрийская республика лишилась Северной Австрии и Чехии, хотя и оставила себе Югославию.

Венгрия была сама по себе.

Не посчастливилось и Германии — Германская республика представляла из себя обе Пруссии, разделённые Польшей.

Бавария, Франкония и Швабия — выступали как самостоятельные республики, равно как и северо-западные провинции (Ганновер, Вестфалия, Саксония и Голландия).

А Россия… Её урезанная территория была помечена как «Русская пустыня».

— А! Это так, плод досужих размышлений. Прогноз, что ждёт Европу через десяток — другой лет, случись реальным союз Англии и Франции. Я называю её — «сном кайзера». Представьте себе, что вдруг происходит революция в Германии, и вот уже кайзер мчится в Лондон в вагоне третьего класса, чтобы найти приют в лондонском работном доме…

— Какой-то страшный сон, — заметила Элизабет. — От Германского рейха на карте осталось мокрое место.

— Таково моё представление о его будущем… Несколько республик, находящихся между собой в конфликтных отношениях. Немцы совсем недавно стали единым государством, и если бы не железная воля канцлера Бисмарка, так и дальше бы оставались аморфным скопищем мелких феодальных владений баварцев, пруссаков, швабов. Уже сейчас германский империализм точит зубы на окружающие Второй Рейх народы.

Лабушер явно оседлал любимого конька:

— А представьте Соединённую империю, в которой сольются Германия и Австро-Венгрия! Вот подлинная угроза сложившемуся мировому порядку… И если сейчас над Британской империей никогда не заходит солнце, то немцы способны поставить это под угрозу. Рано или поздно эта карта выльется в памфлет, который я напечатаю в своей «Правде»[1].

Лабушер довольно пригладил бороду и отхлебнул чаю.

Мы светски общались с четвёртой жертвой афериста Хогборна ещё с четверть часа. Он оказался достаточно противоречивой по взглядам личностью: идея независимости Ирландии соседствовала в его голове с полным отрицанием женской эмансипации и всеобщего избирательного права, нелюбовь к евреям — с атеизмом и масонством, презрение к королевской британской семье — с крайним радикализмом.

— Каковы ваши дальнейшие планы, инспектор? — спросил Лабушер, когда мы прощались.

— Попытаюсь установить местожительство мистера Хогборна в Лондоне. Отправлюсь на Олдвич-стрит, опрошу местных лавочников, постовых, держателей кафе и пабов, поговорю с театральными билетёрами и капельдинерами… Портрет мошенника у нас есть, благодаря мисс Элизабет… Рутинная полицейская работа.

— Если решите заглянуть на спектакль в Лонг Акр, передайте записку администратору, он обеспечит вам контрамарку… — Лабушер взглянул на Элизабет и поправился:

— Пару контрамарок… на любой из спектаклей. Лично я рекомендую что-нибудь с участием моей несравненной Генриетты. Она чудо как хороша в комических ролях.

Издатель и продюсер черкнул записку, размашисто подписал и протянул мне.

— Удачи в розысках мистера Хогборна, инспектор! Надеюсь, ещё увидимся.

Что-то мне подсказывало, что Хогборн прав, мы увидимся и ещё не раз.

Вечерело.

Я предложил было леди Элизабет отвезти её домой и тут же получил категоричный отказ. Девушка упрямо желала составить мне компанию в путешествии на Олдвич-стрит, и все мои доводы отметала сходу.

Пришлось сдаться.

И вновь кэб катил нас по лондонским улицам, который раз за этот столь длинный день.

Экипаж остановился.

— Господа, дальше только пешком, — пророкотал кэбмен.

Я расплатился, и мы с Элизабет неторопливо пошагали по коротенькой (меньше километра) Олдвич-стрит.

Признаюсь, с каждой совместно проведённой минутой общество девушки нравилось мне всё больше.

Мы зашли в кофейню «Белый лев», заняли столик в углу.

Немолодой, но ещё крепкий официант подошёл принять заказ.

Первым делом я сунул ему под нос служебное удостоверение и портрет мистера Хогборна.

— Приходилось видеть этого джентльмена?

— Приходилось, сэр. Да и вы тоже можете его увидеть прямо сейчас, — официант показал на стену, где висела прошлогодняя театральная афиша.

На ней был изображён наш Чарльз Хогборн, любитель полотен Рейнольдса. Но узнать его было затруднительно.

Спектакль назывался «Мы не так плохи, как кажемся», был поставлен по пьесе Эдуарда Бульвер-Литтона.

Роль мистера Шедоули Софтхеда играл Грегори Вирджин.

[1] Страшный сон Кайзера» и карта – были опубликованы в РИ в лабушеровской «Правде» под Рождество 1890 года, за тридцать лет до финала Первой мировой и Версальского мира. В 1914 году Лабушера уже два года как не было в живых, но британское правительство изъяло этот номер «Правды» из библиотек и магазинов, но один номер уже после войны оказался в распоряжении немецких журналистов и в берлинской газете «На передовом посту» («Vorposten»), где и опубликован в 1919 году. Англичане объявили памфлет подделкой, но немцы представили нотариально заверенные экземпляр «Правды» и опубликовали его дополнительно в качестве отдельной брошюры.) Нелюбовь же его к России хоть и не имела под собой той же горячечной страсти, как ненависть к пруссакам, базировалась на его глубоком убеждении в том, что Российская империя – «тюрьма народов», которые должны получить полную независимость, свободу и республиканские установления.

Глава 10

— Вы дурите меня, мистер! — нахмурился я.

На портрете работы Элизабет Хогборн был бородат и с гладкой аккуратной причёской, а мистер Грегори Вирджин в роли мистера Шедоули Софтхеда — безбород и обладал кучерявой буйной шевелюрой. Дочь называла такую «Взрыв на макаронной фабрике».

Официант прижал правую руку к сердцу, словно давал клятву:

— Уверяю вас, сэр, это одно и то же лицо. Мистер Вирджин регулярно бывает в нашем кафе, и уж в каких только видах я его тут не наблюдал…

— И когда он был у вас последний раз? — спросила леди Элизабет.

— Дня три назад. С тех пор не захаживал. Но вам лучше спросить про него в театре. Это здесь за углом, — официант махнул рукой в предполагаемом направлении. — Королевский театр Стрэнд, сэр.

Что ж, в театр мы с Элизабет успеем, а пока, раз мы уже в кофейне, стоило подкрепиться.

Я сделал заказ.

Здешняя кухня пришлась нам по душе. Бифштекс с отварным картофелем и зелёным горошком оказался куда как хорош. Очаровательная спутница тоже не привередничала — качество жареной куриной ножки в окружении обжаренной в яйце и сухарях цветной капусты, судя по лицу Элизабет, тоже было выше всяческих похвал.

С новыми силами, мы продолжили нашу «одиссею».

Афишная тумба возле входа в Королевский театр Стрэнд не оставляла сомнений — мистер Вирджин был часто задействован на вторых и третьих ролях. Его лицо с разными видами причёсок и растительности на лице украшало афиши не одного спектакля.

Теперь во всех его обликах мы с милейшей Элизабет видели очевидное сходство и недоумевали, как Лабушер, будучи активным поклонником и знатоком театра, не узнал в любителе Рейнольдса востребованного актёра?

Это наводило на определённые мысли. Как чувствовал, что с Лабушером мы ещё увидимся.

Парадный вход в театр был ещё закрыт, работали только билетные кассы, пришлось воспользоваться служебным.

Хорошо, что удостоверение инспектора Скотланд-Ярда работало как пропуск-вездеход.

— Как я могу увидеть мистера Грегори Вирджина? — поинтересовался я у одного из озабоченных сотрудников театра, спешившего куда-то по коридору.

Чтобы остановить его, пришлось буквально перегородить ему дорогу, иначе задумчивый малый просвистел мимо.

— Мы со спутницей — горячие поклонники его драматических талантов и хотели бы засвидетельствовать наше искреннее восхищение…

— Для этого вам придётся отправиться в Венецию, мистер…

— Лестрейд.

— Мистер Лестрейд, малыш Грегори укатил туда на гастроли с половиной труппы. Позавчера.

Мы с Элизабет кисло переглянулись.

Вряд ли начальство выпишет мне командировочные и суточные для поездки в город гондольеров и каналов.

Были, конечно, средства, выданные банкиром. Но опять же, кто отпустит меня надолго от прямых служебных обязанностей и криминальной текучки?

Даже пустись мы сейчас в погоню, не нагоним гастролёров — они уже во Франции, и, наверное, подъезжают к итальянской границе.

Телеграфировать иностранным коллегам, чтобы они задержали негодяя и вернули в Англию? Во-первых, не уверен, что итальянские копы станут особо напрягаться, во-вторых, есть смутные подозрения, что артист — звено в неведомой покуда цепи. Арестовав его, можем спугнуть сообщников, и где тогда прикажете их искать?

Будем работать с тем, что есть.

Я намеренно не давал прохода собеседнику, чтобы выжать из него максимум информации.

— Вижу, вы хорошо знакомы с мистером Вирджином?

Тот кивнул:

— Три года его гримирую. Каждую морщинку, каждый волосок на его лице знаю, как облупленные…

— Так это вам он обязан своими мастерскими перевоплощениями?! Мистер?.. — воскликнул я.

— Вильям Странджер, мистер Лестрейд, — представился он. — Отчасти мне. Но малыш Грегори талантливый ученик. Я многому выучил его, так что он совершенно самостоятельно может загримировать себя, надеть парик или приклеить бороду или усы.

— И поэтому вы не отправились с ним на венецианские гастроли?

Гримёр вздохнул.

— Всему виной этот скупердяй, директор нашего театра, мистер Люциус Грейпнер. На всём старается сэкономить. Отправил с гастролёрами всего одного гримёра, поручив ему заботиться ещё и о сценических костюмах…

— Действительно, мистер Странджер, вопиющий пример экономии средств! — поддакнул я.

— Да, чтоб ему пусто было! — Гримёр осёкся, бросив взгляд на Элизабет, и поспешил извиниться за свою резкость:

— Простите, мисс, мою невоздержанность на язык.

Мы ещё с четверть часа проболтали со словоохотливым гримёром, но, увы, каких-то особых деталей из жизни Хогборна-Вирджина, приближающих нас к разгадке, как неплохой артист превратился в первостатейного мошенника, выяснить не смогли.

Да, пару раз «малыш Грегори» появлялся в новых дорогих костюмах, а однажды обмолвился, что обедает с неким влиятельным джентльменом в отдельном кабинете модного в этом сезоне лондонского ресторана Гатти[1] в Чаринг-Кроссе под аккомпанемент живой музыки.

— А мистер Вирджин не упоминал имя того, кто разделил с ним этот увлекательный и полезный обед?

— Нет. Но сказал, что музыка под еду весьма способствует пищеварению.

— Учту на будущее, — сказал я.

Венецианские гастроли части труппы, на которые укатил артист-аферист, предполагались на пару месяцев. Так что увидеться со злодеем нам предстоит ещё не скоро.

Попробуем покрутить расследование дальше в отсутствие главного подозреваемого.

— Стало быть, у мистера Вирджина стали водиться деньжата в последнее время?

— Не без того, сэр.

— А как он объяснял происхождение денег? — не утерпела мисс Элизабет.

— Как объяснял, мисс? — Гримёр задумчиво пожевал нижнюю губу. — Сказал, что удачно пару раз сыграл в казино. Поймал фарт за сюртук, как говорят.

Я выудил из кошелька шиллинг.

— Любезный, не окажете ли нам услугу? Мы могли бы взглянуть на гримёрку мистера Вирджина?

Я подкинул монету в воздух. Собеседник ловко поймал её и спрятал в жилетный карман.

— Прошу за мной, господа.

В театральном закулисье пахло пудрой, старыми костюмами и мышами.

Гримёр распахнул дверь и, повозившись со спичками, зажёг газовые светильники в тесном помещении с тремя столиками с небольшими зеркальными трюмо. Здесь же располагалась пара кушеток «для отдыха» за потёртой ширмой китайского шёлка и стойка-вешалка для костюмов.

— Гримуборная мистера Вирджина, господа. Он делит её ещё с двумя актёрами нашего театра: Энтони Куином и Ральфом Шедвигом.

Мы огляделись.

На гримировальных столиках лежало несколько початых пачек табака разных сортов, газеты, иллюстрированные журналы, томик Шекспира, изрядно потрёпанный и без задней обложки.

Я прочитал название — «Король Лир».

— Так это здесь творится волшебство превращения обычных лондонцев нашего времени в персонажей, воплощающих авторскую фантазию драматургов?

— Здесь, здесь, сэр…

— За это стоит выпить, мистер Странджер! Театральный буфет работает?

— Ещё как работает, мистер!

— И выпить за искусство там есть что?

— За искусство? — Странджер задумчиво поскрёб пальцем щёку. — Обычно у них водится неплохой бренди.

— А для дамы?

— Для дамы найдётся вполне пристойное шампанское из Франции.

— Тогда всем по рюмочке и фруктов на закуску.

Я протянул гримёру несколько монет, и он тут же покинул нас, пообещав вернуться минут через пять.

Как только дверь за ним закрылась, я сразу изменил тон:

— Времени в обрез, Элизабет! Постойте у двери на страже! Дайте знак, когда мистер Странджер появится на горизонте.

— Что вы хотите?

— Скажем так — произвести несанкционированный обыск… Поищу улики в столике мистера артиста-афериста… Вас это смущает?

Она улыбнулась.

— Знаете, никогда прежде не доводилось стоять — как это говорится — «на стрёме»… Но я попробую.

— Да уж постарайтесь.

Я приступил к обыску.

В гримировальном столике Вирджина-Хогборна было три ящика.

В одном валялся полупустой коробок «безопасных» шведских спичек, коробка турецкого курева «Саатчи и Мангуби» с единственной, да и то сломанной, папиросой, второй ящик был плотно набит тетрадками ролей мистера Вирджина из разных пьес.

Короче, ничего интересного.

Третий ящик просто так поддаваться не хотел. Заперт.

Я чертыхнулся. И тут же поспешил извиниться перед своей очаровательной спутницей.

— Простите, леди Элизабет. Ящик заперт, возможно, именно там спрятано самое интересное.

— Но у вас нет ключа…

— Когда такая мелочь останавливала настоящего полицейского! Придётся прибегнуть ко взлому. Одолжите одну из ваших шпилек?

Элизабет удивлённо взглянула на меня, но выполнила просьбу.

— Прошу вас…

— Благодарю!

Я согнул шпильку хитрой закорючкой… когда-то, ещё в шестидесятые другого времени и другой жизни, я водил знакомство с пожилым квартирным вором Федоскиным.

Он славился тем, что умел сделать отмычку даже из тонкой полоски картона, пропитанной клеем. Что уж говорить о стальной скрепке или дамской шпильке!

Я всегда считал, что оперу надо владеть многими умениями, в том числе и с «той стороны закона». Считаю так до сих пор.

Элизабет приникла к щели в дверном проёме — не покажется ли гримёр Странджер, а я принялся ковыряться импровизированной отмычкой в скважине замка третьего ящика в столе Вирджина.

— Торопитесь! Мне уже не по себе.

— Ещё немного… Секунду… Порядок!

Замок щёлкнул, я выдвинул ящик.

Внутри лежал блокнот, несколько верхних страниц были оторваны, оставшиеся — девственно чисты.

Хотя нет… Если присмотреться — на верхнем листе отпечатались следы от карандаша, которым писали на вырванном листе. Возможно, текст удастся восстановить.

— Джордж! Он идёт! — Элизабет в панике смотрела на меня.

По коридору к гримёрке приближались шаги Странджера.

Я лихорадочно сунул блокнот во внутренний карман, задвинул ящик и завозился с отмычкой, запирая его в прежнее положение.

Есть! Я еле успел отскочить от столика, как в гримуборную вошёл Странджер.

— Господа, это я!

В руке его, зажатые пальцами за горлышко, покачивались две бутылки: шампанского и бренди, а также фужер для дамы. В другой руке, подобно заправскому официанту, гримёр нёс блюдо с фруктами: нарезанными апельсинами и яблоками, веткой винограда.

— Вы как нельзя вовремя, Вильям! — «страшно обрадовался» я.

Странджер споро накрыл столик для импровизированного угощения, вдобавок из кармана его явились два стакана, он протёр их свежим полотенцем, подул для верности внутрь, разлил нам бренди и шампанское для Элизабет.

— Ну, за искусство! Весь мир, как говорил старина Шекспир, театр, — все женщины, мужчины — в нём актёры… — объявил тост я.

— За это нельзя не выпить… — с энтузиазмом поддержал гримёр. — Золотые слова, сэр!

Мы чокнулись.

Я и Элизабет лишь слегка пригубили содержимое своих стаканов.

Гримёр же маханул во весь дух. Смачно выдохнул и захрустел сочным яблоком.

Лицо его сразу раскраснелось от удовольствия.

Клиент, что называется, окончательно созрел.

— У мистера Вирджина, наверняка, отбоя нет от поклонниц, — забросила леди Элизабет удочку.

— Не без этого, прелестная леди, не без этого, — Странджер самодовольно улыбнулся, словно это была целиком его заслуга. — Бывает, от цветов и записок в гримёрной деваться некуда. Всё завалено.

— А его сердце остаётся свободным? Или?.. — Я выразительно повертел в пальцах шиллингом.

— Свободным? — хмыкнул он. — Как бы не так!

— Что вы говорите! — покачала головой спутница.

Страджер понизил голос:

— У малыша Грегори есть постоянная зазноба. Модистка из заведения мадам де Меритань. Люси Памброк.

Он подмигнул:

— Только я вам этого не говорил!

— Конечно-конечно! — подтвердил я.

Шиллинг перекочевал в ладонь гримёра и исчез там, словно его и не было.

— Думаю, среди мужчин также есть почитатели талантов малыша Грегори?

— Имеются, сэр, как не быть. Примерно пару-тройку месяцев зачастил на его спектакли один солидный джентльмен. По выговору — из университетских профессоров.

— А имя? — В моей руке блеснул ещё один шиллинг.

— Мортимер, сэр. Точно так, Джеймс Мортимер.

Имя ударило как хлыстом.

Я вздрогнул и, кажется, побледнел.

Не может быть! Не верю в такие совпадения! Это имя вошло в мою жизнь буквально на днях, когда я лишился крова, Мэгги и едва не погиб сам…

А ведь я обещал вернуться в дом профессора и побеседовать с ним. Но за всеми событиями последних дней, это обещание совсем вылетело из головы.

Элизабет испуганно взглянула на меня.

— Джеймс, что с вами?

Я помотал головой, прогоняя наваждение.

— Всё в порядке.

— Да, но вы так переменились в лице!

— Ничего страшного. Кажется, я знаю человека, о котором говорит мистер Страджер … Леди Элизабет, нам пора.

Мы распрощались с любезным гримёром и покинули театр.

— Джордж, и всё-таки… Почему вы так странно среагировали на имя этого профессора? Вы у него учились?

— Нет…

— Тогда в чём дело?

— Дорогая Элизабет, я должен доставить вас обратно к тётушке, а затем отправиться в дом к профессору Мортимеру… Похоже, он значимая фигура не только в истории с картинами Рейнольдса, но и ещё в одной, напрямую касающейся меня.

— Я еду с вами! — сказала, как отрезала моя спутница.

— Это может быть опасно.

Девушка без слов распахнула свой ридикюль — внутри прятался компактный велодог.

— Я могу постоять за себя, к тому же со мной будет самый отважный сыщик Англии.

На лесть падки не только женщины.

Я быстро сдался.

Ещё один переезд на кэбе, и мы с Элизабет стояли у порога узкого в два окна трёхэтажного домика и беседовали с чопорной горничной. У неё были выдающаяся нижняя челюсть и поджатые в суровую нитку бесцветные губы.

— Я помню вас, мистер инспектор. Вы обещали зайти на следующее утро, но так и не соизволили выполнить своё обещание, — отчитала она меня так, словно я был провинившимся мальчишкой, а не полицейским.

— Были обстоятельства, мэм. Мы можем видеть профессора?

— Увы. Сегодня утром он отбыл на континент.

Приглашаю вас в мой канал в телеграмме https://t.me/your_fav_author

[1] Ресторан Гатти был первым лондонским рестораном, где пищу вкушали под звуки живой музыки, мода стала быстро распространяться и на другие заведения.

Глава 11

— Континент! Все дороги ведут туда! — Холмс пыхнул трубкой, выпустившей к потолку квартиры на Бейкер-стрит, клуб ароматного дыма.

Получасом ранее я сдал прелестную Элизабет с рук на руки её энергичной тётушке — не тащить же девушку в холостяцкое обиталище частного сыщика и доктора с примкнувшим к ним временно полицейским инспектором!

Я клятвенно пообещал дамам держать их в курсе происходящего. И не менее торжественно пообещал сегодня же перебраться в любезно предоставленные мне леди Фоссет меблированные комнаты.

— Только заеду к друзьям забрать немногие свои вещи и Тобби.

И вот мы сидим у камина в гостиной квартиры на Бейкер-стрит.

Тобби лежит у моих ног, мирно посапывая — ещё бы хозяин не бросил его, хозяин рядом, жизнь собачья удалась.

Холмс курит трубку, Ватсон делает пометки в блокноте, а я рассказываю, до чего мы с Элизабет докопались в ходе нашего импровизированного расследования.

— Думаю, Джордж, вы не удивитесь, если я скажу, что история лорда Хорнбери, седьмого виконта Скраборо, вывела меня на след всё того же профессора Мортимера.

— Не удивлюсь, Шерлок. Профессор всё больше напоминает мне этакого жирного паучищу, сидящего в центре гигантской паутины, и искусно дёргающего за нити, чтобы побольше мух запуталось в его тенетах.

Холмс хмыкнул и снова пыхнул своей трубкой.

Ватсон всё строчил в своём блокноте карандашом.

— Джон, что вы пишете? Очередную статью о группах крови?

— Нет, инспектор, кратко конспектирую ваш рассказ. И то, что мне рассказал Шерлок до вашего прихода.

— Неужели это увлекательнее эритроцитов и фагоцитов?

— Представьте себе, господа, я на распутье: с одной стороны внутренняя жизнь человеческого организма полна истинного драматизма и каждый день сулит новые открытия, а с другой… мир криминала, в который вы ввели меня, скромного жреца Эскулапа, это… такое… такое…

— Коктейль из низких страстей, крови, пороха и ядов… — саркастически заключил Холмс.

— Однако, именно это делает его таким привлекательным для невзыскательного читателя газетной криминальной хроники, — заметил я, — Не ошибусь, если скажу, что за детективным жанром в литературе большое будущее.

Ватсон прямо-таки одарил меня восхищённым взглядом.

— Пожалуй, вы правы. Как-нибудь потом, когда у меня появится больше свободного времени, я попробую придать своим заметкам более… э… литературный вид.

— Дорогой Ватсон, вы реально полагаете, что кому-то и впрямь будет интересно то, как проходит расследование? Вся эта грязь, с которой мы сталкиваемся, пороки общества, которые придётся вытаскивать наружу — разве они не вызовут у читательской публики законное омерзение? Вдобавок, полиция чаще всего имеет дело с однообразными преступлениями на бытовой почве. Такие вещи быстро набивают оскомину. Далеко не всегда придётся иметь дело с пищей для ума.

— Литератор не обязан обладать репортёрской прямолинейностью и сообщать читателю сухой набор фактов. Можно просто оттолкнуться от преступления и пустить в ход фантазию. Надеюсь, читатель останется благодарным, — отозвался Ватсон.

Холмс выбил трубку в камин, непрогоревший табак взметнулся вверх крохотным фейерверком искр.

— Сменим тему… Лестрейд, дружище… составите компанию в поездке на континент?

Вот так нежданчик… Соблазнительно, конечно, да только кто отпустит меня со службы, когда столько дел начато и не окончено, считай, что брошено… В Скотланд-Ярде меня ещё не потеряли, но уже близко к тому.

Оперская чуйка прямо теребит печёнку, что пора явиться пред грозные очи начальства. Сунуть на стол кипу отчётов по всем событиям последних дней, покивать согласно на «мудрые указания» руководства и «принять к исполнению».

— Увы, Холмс, обязанности службы пока требуют моего присутствия в Лондоне, — я с сожалением развёл руками.

— А вы, Ватсон?

Доктор долго думал, почёсывал карандашом кончик носа, задумчиво морщил лоб. Я, прямо, видел, как мысли о соблазнительной поездке носились в его голове по всем извилинам серого мозгового вещества.

Но и он отказался не без некоторой душевной муки:

— Простите, Холмс, мои опыты с группами крови входят, как я полагаю, в решающую стадию. Я не могу сейчас оставить клинику и работу. К тому же после третьей моей статьи в «Академическом медицинском обозрении» наметились подвижки с получением врачебной практики. Приходится думать, чем платить за квартиру и пропитание.

Холмс хмыкнул.

— Что ж, придётся ехать одному. Друзья мои, давайте договоримся — регулярно обмениваться новостями в нашем общем расследовании.

— Полагаю, это вполне разумно, — заметил я. — Обязуюсь, Холмс не только внимательно читать ваши письма, но и самому держать вас в курсе происходящего.

— Присоединяюсь! — мне показалось, что Ватсон выдохнул с неким облегчением.

Судя по всему, ему, как и мне, на данный момент, перспектива прокатиться по Европе не улыбалась.

Я вытащил новенькую чековую книжку и выписал чек на имя Холмса на двадцать фунтов.

— Считаю несправедливым, чтобы Холмс единолично нёс все расходы по нашему предприятию.

— Я тоже в игре, — доктор повторил мой манёвр.

Холмс внимательно изучил оба чека, свернул и сунул в бумажник.

— Что ж шестидесяти фунтов хватит на дорогу туда и обратно, если не роскошествовать. Отправлюсь ночным поездом и вторым классом — это обойдётся вдвое дешевле[1].

Я удивился:

— Вторым? Холмс, стоит ли так экономить из-за нескольких шиллингов?

— Не всё ли равно, если я буду в это время спать? И потом, я всё же разумный человек, и я не собираюсь останавливаться в дешёвых ночлежках или питаться в простонародных обжорках.

— Богат тот, кто умеет не допустить лишних трат, — заметил Ватсон.

— Обещайте, Холмс, телеграфировать, если начнёте испытывать нужду в деньгах.

— Клянусь! — Шерлок шутовски стукнул себя кулаком в грудь.

— Тобби! Тобби! Просыпайся, нам пора в новый дом, — я потрепал пса за ушами и откланялся.

В кэбе меня едва не сморило — я клевал носом, тёр глаза, щипал себя за коленку, чтобы не заснуть прямо здесь под мерный скрип колёс и постукивание копыт по булыжной мостовой.

— Прибыли, сэр! Как и заказывали, меблирашки леди Фоссет, сэр! — Возница постучал для убедительности рукояткой кнута по крыше кабины.

— Получите, любезный, как договаривались, — я сунул монеты в ладонь кэбмена и подхватил Тобби на руки. — Вот мы и дома, дружок. Добро пожаловать.

Мы с Тобби подошли с нашим нехитрым скарбом к основательным дубовым дверям.

Старомодный дверной молоток вместо звонка.

Я постучал трижды. Дверь отворилась.

Дама, скорее пожилая, чем средних лет в чепце и вязаной шали, наброшенной на плечи.

— Сэр?

— Мистер Лестрейд, мэм.

— Мисс Донахью, мистер Лестрейд, Клара Донахью… Управляющая этим заведением. Меня предупредили о вас… — она бросила короткий взгляд на Тобби, жмущегося к моим ногам, — и вашем питомце. Входите.

Мисс Донахью, судя по всему «старая дева», посторонилась, пропуская нас с пёсиком.

Мы шли по коридору, довольно скупо освещённому газовыми рожками, под мерное шуршание накрахмаленных нижних юбок нашей провожатой.

— Вообще-то, нашим постояльцам запрещено держать собак, но учитывая ваш… особый статус, я закрою на вашего…

— Тобби, мисс Донахью, его зовут Тобби, и он на службе в полиции Лондона.

— Я закрою на вашего Тобби глаза. Но!.. — Она строго вскинула к небу оттопыренный указательный палец. — Только до того момента, пока он не покусится на наши половики и мебель. Грызть и царапать мебель мы не позволим никому, сэр!

— Не сомневаюсь, мисс Донахью, но Тобби — воплощённый порядок. Как и я сам, мэм.

Я выудил из жилетного кармана немного мелочи — что там оставалось после того, как я оплатил кэбмену проезд с Бейкер-стрит в Фулэм… Трёх пенсов, полагаю, будет достаточно? Протянул монетку мисс Донахью.

— Мэм, достаточно ли будет такой суммы раз в неделю, чтобы вы или кто-то из слуг выгуливал и присматривал за Тобби, когда я не смогу этого делать по причинам службы?

— Более чем, сэр, — трёхпенсовик моментально исчез в одном из карманов в юбке мисс Донахью. — И ещё за полгроута[2] ваша чудесная полицейская собака будет получать мясные обрезки и остатки каши с кухни дважды в день.

— Прошу, мистер Лестрейд, вот ваши комнаты, — Клара распахнула дверь в наше новое обиталище.

Взору предстала просторная комната в два окна: с камином, письменным столом, платяным шкафом, узкой металлической кроватью за ширмой и педальным умывальником в углу комнаты — этаким «Мойдодыром» из детских книжек моей прошлой жизни.

— Недурно, — изрёк я. — Что скажешь, Тобби?

Пёсик потёрся о мои ноги. Кажется, ему тоже понравилось.

— Ваша покупка ждёт вас.

Мисс Донахью указала на плоский свёрток на столе.

— Картину доставили как раз перед ужином. Завтра утром я пришлю старого Колхауна, он повесит её, куда скажете. Завтрак — в восемь часов в столовой. Обед и ужин можете заказать в комнату, но меню у нас не слишком разнообразное.

— Я не вижу будильника…

— Скажите, во сколько вас будить, и вас разбудят с точностью до минуты.

— В четверть восьмого.

— Я принесу вам чаю, сэр.

— Буду признателен, — в горле у меня и в самом деле изрядно пересохло.

Управляющая вышла.

Вернулась она не только с чаем, но и с аккуратной попонкой.

— Это вашему пёсику.

— Благодарю вас, мэм, от нас с Тобби.

Тобби радостно завилял хвостом, умильно глядя в глаза управляющей.

Улыбка коснулась губ мисс Донахью.

— Милый пёсик… Сэр, грязную посуду можете оставить на тумбочке возле вашей двери в коридоре. Горничная заберёт.

— Благодарю вас.

Она вышла.

Тобби завозился на попонке, устраиваясь поудобнее. А я присел возле стола, неспешно потягивая чай.

Пожалуй, стоит завести спиртовку и собственный чайник, чтобы заваривать чай по собственному вкусу в этой «элитной коммуналке».

Бам-с!

Стекло задребезжало от удара.

Я вынырнул из сна, словно из подводного мира к свету и воздуху. За окном было светло. Утро.

Бам-с!

Что за чёрт?

Я вылез из постели и подошёл к окну, завернувшись в одеяло, Тобби, виляя хвостом, разбежался и вскочил на подоконник.

На тротуаре стояла, подбоченившись дородная дамочка из самых низов: одутловатое лицо неопределённого возраста, длинная юбка, не могущая скрыть сильно беременный живот, вязаная кофта — вся в дырах, пепельные кудельки волос, торчавшие из старомодного капора тех времён, когда королева Виктория была юна и стройна[3].

Одной рукой дамочка подпирала бок, а второй подносила к губам длинную трубку.

Бам-с.

Очередная горошина врезалась в окно моей комнаты.

Я дёрнул шпингалеты и поднял окно вверх.

— В чём дело, сударыня?!

— Бужу ваш, шэр! — Дородная дамочка улыбнулась во весь свой щербатый рот, — Как и заказывали — в вошемь утра!

— А! Спасибо, любезная, я проснулся.

— Вшегда к вашим ушлугам, шэр! — Дамочка вложила в рот горошину.

Повернулась к соседнему окну, поднесла к губам трубку — бам-с!

Горошина брякнула о соседнее окно.

Так вот какие у них тут будильники. Неужели, сложно купить несколько механических будильников и раздать жильцам?

Я задал этот вопрос мисс Донахью за завтраком. В общей столовой, где за едой собрались все обитатели меблированных комнат леди Фоссет: отставной майор Снайпс, полжизни отдавший колониальным войскам по всем уголкам Британской империи, инженер Брунни, итальянец, выбравший ещё лет двадцать назад в качестве новой родины Англию, трое клерков из Сити: Ситхем, Майлз и Тревис, мисс Холлидей, старая дева без родных и близких и жокей Томпсон.

Вместо ответа на мой вопрос, повисла тишина. Даже ножи и вилки перестали стучать о фарфор, а челюсти пережёвывать пищу.

— Мистер Лестрейд, — ответ управляющей не заставил себя долго ждать, — будильник стоит до двух фунтов, если на каждую комнату с жильцом, то выйдет двадцать фунтов. А услуги шепелявой Джинни стоят всего шесть пенсов в неделю на всех наших жильцов чохом. К тому же без этих шести пенсов Джинни будет несколько сложнее прокормить ораву своих деток в шесть христианских душ.

— Шесть пенсов? Это же гроши?

— Гроши с наших меблированных комнат. Клиентура у шепелявой Джинни доходит до сотни человек. Даже если с каждого — по пенсу в неделю, в целом выходит — пол фунта.

Отставной майор Снайпс удивлённо присвистнул:

— Половину фунта в неделю?! Два фунта в месяц! Да она настоящий Крёз!

— Не преувеличивайте, майор, — вмешался в разговор один из клерков, кажется, Майлз. — У меня годовой оклад в Сити едва перевалил за сто пятьдесят фунтов, и мне приходится экономить каждый пенни, чтобы не влезать в долги.

— Оставьте вашу социалистическую пропаганду! — Снайпс аж побагровел.

— Да что я такого сказал, майор?! — возмутился Майлз. — Где вы нашли тут этот ваш «социализм»?

О, да тут кипят нешуточные страсти, — подумал я, но вслух сказал совершенно другое:

— Господа, давайте продолжим завтрак. Столовая — не место для политических дискуссий. Не будем портить себе аппетит.

Все покосились на меня и поспешили уткнуться в свои тарелки. Никто не хотел спорить с полицейским инспектором.

— Доброе утро, Джордж, — приветствовал меня коллега Грегсон, первый, кого я увидел, придя на службу. — Директор уже справлялся о вас, куда, мол, пропал наш экстраординарный инспектор Лестрейд?

— Тогда стоит начать сегодняшнее утро с посещения его директорского кабинета.

Я трижды стукнул костяшками по дубу двери кабинета Говарда Винсента.

— Разрешите, сэр директор?

Директор Скотланд-Ярда полировал ногти пилочкой. Дельный человек, а думает о красоте ногтей.

— А, наша «звезда»! Мистер Лестрейд, а почему вы ещё не на кладбище?

[1] Дневной поезд в Париж стоил 3 фунта 1 шиллинг в первом классе, 2 фунта 6 шиллингов во втором классе, ночной — 1 фунт 12 шиллингов 6 пенсов во втором классе и 1 фунт 2 шиллинга в третьем классе. Путь до Парижа занимал около 10 часов с двумя пересадками на пароход через Канал в Дувре и снова на поезд в Кале на французской стороне пролива уже до Парижа.

[2] Полгроута –монета в 2 пенса.

[3] Королева Виктория в 80-е годы 19 века была дамой основательной и, что называется в теле. В юности будущую королеву, склонную к полноте, мать и воспитатель держали в «чёрном теле» по части питания, однако, взойдя на престол и избавившись от опеки, виктория пустилась во все тяжкие, Перед свадьбой с принцем Альбертом она взяла было себя в руки и похудела и держала себя в руках, несмотря даже на рождение девяти детей. Но потом после смерти обожаемого ею Альберта, депрессия взяла своё — Виктория начала заедать проблемы и горести. При росте в 150 сантиметров, талия её составляла 120 сантиметров, и выглядела она этаким «колобком». Боже храни королеву…