Лесной Лис Ард Ри

Глава 1. Тайна тиса

Тетива пахла пчелиным воском и старой, въевшейся в пеньку кровью. Финтан провел мозолистым большим пальцем по нити, проверяя натяжение. Грубая нить врезалась в кожу, оставляя глубокие борозды. Секрет настоящего тиса не в самой древесине. Секрет в годах, которые дерево провело во влажном тумане лесов Килларни. Оно впитывало сырость, росло медленно, упрямо. Теперь это дерево решало, кому жить, а кому умереть.

Он проверил узел на нижнем конце тетивы. Все держалось крепко. Рядом с костром ворчала Мора. От ее грубого шерстяного плаща разило полынью и сушеным тысячелистником. Резкий травяной запах перебивал дым сырых дров. Она перевязывала руку молодому керна. Парень тихо скулил, глядя в грязь.

— Терпи, — бросила Мора, не поднимая глаз. — Норманнский клинок не жалеет плоть и я не буду.

Парень сглотнул и кивнул. Мора была права. Война — это грязная работа. Здесь нет места жалости. Финтан отложил лук и размял затекшие пальцы. Мышцы предплечий горели привычным, тупым огнем. Сто фунтов натяжения не прощают слабости. Если бы он потянул тетиву к щеке прямо сейчас, его плечи задрожали бы от усталости. Но он не потянул. Он просто слушал ветер.

Меня зовут Лесным Лисом. Это прозвище дали мне за хитрость и меткость. Но сегодня я просто уставший человек. Ветер дул с запада. Он приносил холод и запах гнилой листвы и запах дыма.

— Ты опять разговариваешь со своим луком, Финтан? — Мора вытерла руки о грязную тряпку. Ее глаза, серые и жесткие, встретились с моими.

— Дерево требует уважения, — ответил я. — Если ты его не уважаешь, оно убьет тебя.

Она фыркнула и бросила тряпку в огонь.

— Твой лук не убьет тебя, а вот английская стрела — запросто. Собирайся, дозор вернулся.

Из тумана вышел наш разведчик, Каллах. Он шел тихо, как всегда. Его лицо было скрыто капюшоном. Он сделал три коротких свистка. Это означало, что враг рядом, немного, но враг.

Я встал. Колчан тяжело ударил по бедру. Пятьдесят стрел. Каждая весила свою цену. Я взял тисовый лук и проверил оперение. Гусиные перья были сухими. Это было главное. Сырое оперение ломало полет.

— Куда? — спросил я Каллаха.

— Тропа у старого дуба, — прошептал он. — Шестьдесят человек, норманнские наемники, идут тяжело, с арбалетами.

Я кивнул, ведь Мора уже собирала свои мешочки с травами. Она двигалась быстро и бесшумно. Она знала: если мы идем на охоту, ей нужно быть рядом. Раны в лесу не ждут.

Мы выступили. Сапоги вязли в холодной грязи. Я шел босиком, привязав обувь к поясу. Голая ступня лучше чувствует землю. Она не скользит по мокрой траве. Мы двигались цепочкой. Между нами было по пять шагов. Двадцать пять человек. Мои «Подпаленные задницы». Так нас насмешливо назвали керны после штурма Атенри. Но смех смолк, когда они увидели, как мы работаем.

Лес вокруг был густым и мрачным. Вековые дубы тянули ветви к небу. Мох свисал с коры тяжелыми зелеными лохмотьями. Природа была фоном. Я не смотрел на нее. Я смотрел под ноги и по сторонам.

Ветер усилился. Он бил в лицо. Это было плохо. Ветер нес наш запах к врагу. Я поднял кулак. Отряд замер. Мы опустились на одно колено. Я прислушался. Сквозь шум ветра доносился треск ломаемых веток и лязг металла.

Они шли неаккуратно. Тяжелые сапоги. Звон кольчуги. Норманны не боялись леса. Они считали его своим и это была их первая ошибка.

Я жестом показал двум лучникам обойти их справа. Сам пополз влево. Мокрая трава холодила живот. Грязь забивалась под ногти. Я не обращал внимания. Моя цель была впереди.

Через десять минут я их увидел. Шестьдесят человек. Двое несли копья. Трое были арбалетчиками. Остальные — пехота в тяжелых кольчугах. Арбалеты были проблемой. Они пробивали нашу легкую кожу насквозь. Но дождь, который начал накрапывать с самого утра, был нашим союзником. Тетива арбалета растягивается от влаги. Лук из тиса, пропитанный воском, нет.

Я нашел позицию за поваленным стволом. Дерево было покрыто мхом. Оно идеально маскировало меня. Я медленно поднял лук. Тетива коснулась щеки. Я выдохнул. Мир сузился до кончика стрелы.

Целью был арбалетчик. Если он выстрелит, мой отряд понесет потери. Я ждал. Ждал, пока он не остановится, чтобы поправить лямку.

Вот он. Пауза. Я разжал пальцы. Тетива хлопнула. Стрела ушла в туман. Я не видел попадания. Я уже вкладывал вторую стрелу. Арбалетчик рухнул на колени. Болт выпал из его рук. Остальные пятеро замерли. Они не поняли, откуда пришел удар.

— К деревьям! — крикнул их командир на ломаном ирландском.

Поздно. Мои лучники справа открыли огонь. Воздух наполнился свистом оперения. Один из копейщиков упал, хватаясь за горло. Тяжелый железный наконечник-шило нашел щель между шлемом и нагрудником.

Норманны рассыпались. Они искали укрытие. Но лес был нашим домом. Мы знали каждый куст. Я выстрелил еще раз. Стрела вошла в спину бегущего лучника.

Один из врагов заметил меня. Он поднял свой лук. Я увидел натянутую тетиву. Я бросился в сторону. Стрела вонзилась в кору дуба там, где была моя голова. Щепа ударила меня по лицу.

Я перекатился. Грязь забила глаза. Я сплюнул и вскочил. Враг уже бежал ко мне, выхватывая короткий меч. Он был близко. Слишком близко для лука.

Я бросил лук на спину. Правая рука потянулась к поясу. Пальцы обхватили рукоять кинжала. Норманн замахнулся. Я нырнул под его руку. Лезвие прошло над моей головой.

Я вонзил кинжал ему под ребра. Он хрипнул и обмяк. Я оттолкнул тяжелое тело. Грудь ходила ходуном. Руки дрожали от адреналина. Вокруг стихло. Только ветер шумел в кронах. Я поднял свой лук. Проверил тетиву, все цело.

— Финтан! — крикнула Мора. Она бежала по тропе. В руках она держала нож. — Ты жив?

— Жив, — хрипло ответил я. — Считай раненых.

Мы быстро обыскали тела. Мора добивала тех, кто еще дышал. Она делала это без эмоций. Это тоже была работа. Я подошел к убитому командиру. На его поясе висел кожаный тубус. Обычно там носили приказы или карты. Я отстегнул пряжку и открыл тубус. Внутри лежал свернутый пергамент. Я развернул его. Бумага была грубой, но текст читался четко. Это была карта. Я вгляделся в линии. Кровь застыла в жилах. Это была не просто карта местности. Это была детальная схема лагеря короля Брайана. И маршрут его ночного перехода через болота. Переход должен был начаться сегодня на рассвете. Я поднял глаза на Мору. Она смотрела на меня, вытирая нож о траву.

— Что там? — спросила она.

— У нас час, — сказал я, сворачивая пергамент. — Английская армия знает, где король и они уже идут.

Глава 2. Вес натяжения

Лагерь короля Брайана спал. Огни костров догорали, оставляя после себя лишь тлеющие угли и едкий дым, который стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом. Я стоял на холме и смотрел вниз, на сотни палаток, раскинувшихся в низине. Там спали тысячи людей. Керны, лучники, черные рыцари. Все они верили, что болота вокруг защитят их, но болота не защитят от предательства.

Я спустился с холма и направился к шатру короля. Стражники у входа узнали меня. Один из них, молодой парень из клана О'Нил, кивнул и приподнял копье.

— Король не спит, Лесной Лис, — тихо сказал он. — Он ждет вестей.

Я кивнул в ответ и откинул тяжелый войлочный полог. Внутри шатра пахло воском, старым деревом и горячим элем. Брайан О'Коннор сидел за низким дубовым столом, склонившись над картой. Его лицо, освещенное мерцанием свечи, казалось старше своих лет. Глубокие морщины прорезали лоб, а в глазах застыла тяжелая, давящая усталость.

Рядом с ним стоял Аули. Тень короля. Его худое лицо не выражало никаких эмоций, но рука лежала на рукояти кинжала.

— Финтан, — произнес Брайан, не поднимая головы. — Твой голос пахнет дымом и кровью. Что ты принес?

Я шагнул вперед и положил на стол кожаный тубус и свернутый пергамент.

— Английский патруль, мой король. Шестьдесят человек. Мы взяли их у старого дуба. Но не это главное.

Брайан поднял глаза. Он медленно развернул пергамент. Его пальцы, покрытые шрамами от старых битв, скользнули по линиям. Я видел, как его дыхание перехватило.

— Это маршрут, — тихо сказал он. — Мой маршрут. Тот, который я обсуждал только с тобой и с Домналлом.

— И с теми, кто подслушивал у стен шатра, — добавил Аули. Его голос был тихим, как шелест сухой травы. — Я проверю всех слуг.

— Нет времени, — резко сказал я. — На карте стоит отметка. Красный крест. Это место, где они планируют перехватить нас. У брода через реку Эрн. Если мы пойдем по этому маршруту, мы попадем в засаду. Там будет не шестьдесят человек. Там будет вся армия наместника.

Брайан откинулся на спинку кресла. Он потер переносицу.

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, два. Если они выступили на рассвете, как указано в приказе, который был у командира патруля.

Король поднялся. Он подошел к карте и провел пальцем по извилистой линии реки.

— Если мы изменим маршрут, мы потеряем день. А день — это голод для людей и время для англичан, чтобы стянуть подкрепления из Дублина. Если мы пойдем по старому маршруту, мы потеряем армию.

— Есть третий путь, — сказал я. Брайан и Аули одновременно повернулись ко мне. — Тропа через Черное Болото.

Аули усмехнулся.

— Черное Болото? Там утонет даже коза, не то что армия.

— Там утонут англичане в их тяжелых доспехах, — парировал я. — Мои люди знают тропу. Мы можем провести авангард. За нами пойдет пехота. Кавалерия останется в резерве.

Брайан смотрел на меня долго. В его глазах читалась борьба. Он взвешивал риски. Черное Болото было проклятым местом. Даже местные охотники обходили его стороной. Говорили, что там живут духи предков, которые топят тех, кто нарушает покой земли.

— Ты уверен, Финтан? — спросил он наконец.

— Я уверен, что если мы пойдем к броду, мы умрем, — ответил я. — А если пойдем через болото, у нас есть шанс. Мои «Подпаленные задницы» пойдут первыми. Мы будем прокладывать путь.

Брайан кивнул.

— Собирай своих людей. У вас есть час, чтобы подготовить авангард. Я подниму лагерь.

Я вышел из шатра. Холодный утренний воздух ударил в лицо, отрезвляя лучше любого эля. Мора ждала меня у костра. Она уже упаковала свои мешочки.

— Мы идем через Черное Болото, — сказал я, подходя к ней.

Она замерла. В ее серых глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но она быстро скрыла это за маской цинизма.

— Ты сошел с ума, Лис. Там трясина. Там можно увязнуть по пояс. А если пораниться... Грязь попадет в рану, и начнется гниение. У меня не хватит трав на всех.

— Мы не будем ранены, — жестко сказал я. — Мы будем идти по кочкам. По корням. По тем местам, где земля твердая.

— А если кто-то оступится?

— Тогда ты вытащишь его, — я положил руку ей на плечо. Ее мышцы были напряжены, как тетива моего лука. — Мора. Послушай меня. Нас предали. Кто-то из своих слил маршрут англичанам. Если мы не уйдем сейчас, мы все умрем. Ты понимаешь?

Она медленно кивнула.

— Я понимаю. Собирай своих уродов, Лис. Я иду за тобой.

Черное Болото встретило нас тишиной. Это была не та тишина, которая бывает в лесу перед грозой. Это была мертвая, давящая тишина. Воздух здесь был другим. Он пах сероводородом, гнилой листвой и чем-то сладковатым, тошнотворным. Туман стелился по черной воде, скрывая коварные топи.

Я шел первым. Мои босые ноги чувствовали каждый сантиметр земли. Я искал твердые кочки, сплетения корней старых ив, узкие гряды, которые поднимались над водой. За мной, растянувшись в одну нить, шли мои двадцать пять лучников.

Мы не говорили. Мы только дышали. Каждый вдох давался с трудом. Воздух был тяжелым, влажным, он оседал в легких свинцовой дробью.

— Лис, — прошептал Каллах, идущий сразу за мной. — Вода поднимается.

Я остановился и посмотрел вниз. Вода действительно поднималась. Она медленно, неумолимо затягивала наши ноги. Грязь была липкой, холодной, она тянула нас вниз, как живое существо.

— Не останавливаться, — прошипел я. — Только вперед. Смотрите под ноги. Только на мои следы.

Мы двигались медленно. Каждый шаг требовал усилий. Ноги вязли по щиколотку, иногда по колено. Мышцы горели. Спина ныла от тяжести колчанов и луков. Но мы шли.

Позади нас, на твердой земле, уже поднималась армия короля. Я слышал глухой гул голосов, скрип телег, ржание лошадей. Они шли за нами. Они доверяли мне. Эта мысль давила на плечи тяжелее, чем любой доспех.

Вдруг впереди, сквозь туман, послышался звук. Это был не шум леса. Это был металлический лязг. И голоса.

Я поднял кулак. Отряд замер. Мы опустились на одно колено, стараясь не всплеснуть водой. Я прислушался. Голоса были английскими. Грубыми, уставшими.

— Я говорю тебе, сержант, мы идем не туда, — бормотал кто-то впереди. — Болото проклятое. Лошади вязнут. Люди болеют.

— Молчи и иди, — ответил другой голос, жесткий и властный. — Нам приказано перекрыть брод. Если ирландцы не пойдут по болоту, они пойдут к броду. А мы будем там.

Я усмехнулся. Они не знали, что мы уже здесь. Они шли параллельным курсом, по более твердой, но длинной тропе, которая огибала болото с востока.

Я жестом показал Каллаху и двум другим лучникам подползти ближе к краю твердой земли, где рос густой кустарник. Они бесшумно скользнули в сторону, растворяясь в тумане.

— Сколько их? — прошептал я, когда Каллах вернулся.

— Десять человек. Разведка. Тяжелые доспехи. Арбалеты.

Десять против трех. Но у нас был элемент внезапности. И у нас был ветер.

— Жди моего знака, — сказал я Каллаху.

Я медленно поднял свой тисовый лук. Вода доходила мне до колен. Холод пробирал до костей. Но руки были сухими. Тетива была натянута. Я выбрал цель. Это был сержант. Он шел впереди, размахивая рукой и указывая направление.

Я выдохнул. Мир сузился до кончика стрелы.

Я разжал пальцы.

Тетива хлопнула. Звук был глухим, поглощенным туманом и болотом. Стрела ушла в цель. Сержант дернулся. Его рука, указывающая путь, повисла, пронзенная древком. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла хлынула кровь. Он рухнул в черную воду, увлекая за собой брызги.

— Тревога! — закричал один из солдат. — Нас бьют!

Но было поздно. Каллах и его люди уже выпустили свои стрелы. Двое солдат упали, сраженные в шеи. Остальные семеро бросились к кустарнику, пытаясь укрыться. Но болото не давало им бежать. Их тяжелые сапоги и доспехи тянули их вниз. Они вязли, падали, ругались.

Я вкладывал вторую стрелу. Третьую. Мои люди работали как единый механизм. Щелк тетивы. Свист оперения. Крик боли. Плеск воды.

Через три минуты все было кончено. Десять английских разведчиков лежали в черной воде. Их кровь смешивалась с грязью, окрашивая ее в ржавый цвет.

Я медленно выдохнул и опустил лук. Руки дрожали. Не от страха. От напряжения. От холода. От осознания того, что мы только что убили врага, который даже не успел нас увидеть.

— Обыскать тела, — тихо сказал я. — Быстро. Идем дальше.

Мои люди скользнули к берегу. Они работали быстро и профессионально. Снимали доспехи, забирали оружие, кошельки с монетами. Я подошел к телу сержанта. Он лежал на спине, его глаза были открыты и смотрели в серое небо. На его груди лежал кожаный мешочек. Я открыл его. Внутри была небольшая свинцовая печать с гербом наместника. И еще один пергамент.

Я развернул его. Это был приказ. Краткий и жестокий.

«Уничтожить авангард ирландцев у брода. Взять в плен короля Брайана О'Коннора. За голову короля — тысяча золотых. За голову его сына Домналла — пятьсот золотых. Живыми или мертвыми».

Я сжал пергамент в кулаке. Тысяча золотых. Вот сколько стоила жизнь человека, который пытался освободить этот остров.

— Финтан! — крикнула Мора. Она стояла на берегу, ее лицо было бледным. — У нас проблема.

Я подошел к ней. Она указывала на одного из моих лучников. Это был молодой парень по имени Нилл. Он сидел на кочке, держа левую ногу на весу. Его лицо было серым от боли.

— Что случилось? — спросил я, опускаясь на одно колено.

— Я оступился, — прошептал Нилл. — Что-то острое... как стекло... порезало ногу.

Я осмотрел рану. Глубокий порез на икре. Края раны были рваными, грязными. Вода в болоте была отравлена гнилью. Если инфекция пойдет в кровь, он умрет через день. А если гангрена — придется отрезать ногу.

Мора уже была рядом. Она молча достала свой нож и глиняный горшочек с мазью.

— Будет больно, — сказала она Ниллу. — Очень больно.

— Я выдержу, — стиснув зубы, ответил парень.

Мора полила рану чем-то, что пахло спиртом и травами. Нилл закричал, его тело дернулось, но он не отдернул ногу. Мора быстро промыла рану, посыпала ее порошком из коры ивы и туго перебинтовала.

— Ты не можешь идти, — сказала она, поднимаясь. — Тебе нужно оставаться на месте. Или нести его.

Я посмотрел на Нилла. Он был хорошим лучником. Но сейчас он был обузой. Если мы понесем его, мы замедлимся. А замедление в Черном Болоте означало смерть.

— Я пойду сам, — сказал Нилл, пытаясь встать. Его нога подогнулась, и он упал бы, если бы Каллах не подхватил его.

— Ты никуда не пойдешь, — жестко сказал я. — Каллах, возьми его колчан и лук. Нилл, ты будешь идти, опираясь на мое копье. Если ты упадешь, мы тебя бросим. Понял?

Нилл кивнул, в его глазах стояли слезы, но он стиснул зубы.

— Понял, капитан.

Мы двинулись дальше. Темп упал. Солнце начало клониться к закату, окрашивая туман в багровые тона. Тени становились длинными, причудливыми. Болото казалось бесконечным.

И тут я услышал это.

Звук, который заставил мое сердце пропустить удар. Это был не шум ветра. Не крик птицы. Это был низкий, протяжный гул. Рог. Английский боевой рог.

Он доносился с востока. От того самого брода, который мы должны были миновать.

Я остановился. Мои люди замерли за моей спиной.

— Они там, — прошептал Каллах. — Армия наместника. Они уже у брода.

Я посмотрел на запад, туда, где в тумане скрывалась твердая земля. И на восток, откуда доносился звук рога. Мы были зажаты. С одной стороны — болото, которое медленно убивало нас. С другой — армия, которая ждала нас у брода.

Я достал из-за пояса пергамент с приказом наместника. Тысяча золотых за голову короля.

— Они не просто ждут, — тихо сказал я, глядя на Мору. — Они знают, что мы идем через болото. Тот, кто предал короля, дал им не только маршрут. Он дал им время.

Мора посмотрела на меня. В ее глазах не было страха. Только холодная, расчетливая ярость.

— Что будем делать, Лис? — спросила она.

Я посмотрел на своих людей. Обожженных, уставших, грязных. Моих «Подпаленных задниц».

— Мы не пойдем к броду, — сказал я, вкладывая новую стрелу в тетиву. — И мы не будем стоять в болоте. Мы пойдем в обход. Через топи. Прямо к их лагерю.

Каллах усмехнулся.

— Они не ждут нас с этой стороны.

— Именно поэтому мы их ударим, — ответил я. — Ночь будет длинной. И они не увидят рассвета.

Я повернулся и шагнул в самую глубь болота, туда, где вода была черной, как сама смерть. За мной, не колеблясь, шагнули мои люди.

Ветер усилился, срывая с деревьев последние листья. Он дул нам в спину. И я знал, что сегодня он принесет не дождь. Он принесет огонь.

Глава 3. Логово Лиса

Я медленно поднял глаза. Мора стояла в десяти шагах от меня. Она вытирала нож о траву, и этот привычный, механический жест казался сейчас совершенно чужеродным на фоне того, что я только что прочитал. Ее серые, всегда немного насмешливые глаза встретились с моими. В них не было ни тени обычного цинизма.

— Что там? — спросила она, заметив мое лицо. Ее голос прозвучал тише обычного, почти беззвучно, но в этом лесу, где каждый шорох мог стоить жизни, я услышал его отчетливо.

— У нас мало времени, — сказал я, сжимая пергамент так, что хрустнула пропитанная воском бумага. — Они ищут не короля. Они ищут тебя и они знают, что ты в этом лесу.

Мора замерла. Дрогнула только одна мышца на ее жесткой скуле. В ее глазах не было страха. Я знал ее слишком хорошо, чтобы искать там страх. Там была только холодная, расчетливая ярость, та самая, что заставляла ее резать гангрену без капли мака, чтобы спасти жизнь парню, который даже не мог вымолвить ее имени.

— Десять тысяч, — тихо произнесла она, глядя на сверток в моей руке. — Я думала, я стою дороже. По законам Брехона, цена чести свободного врача, спасшего жизнь королю, измеряется не только золотом, но и землей, а они предлагают мне цену наемного убийцы.

— Это не цена твоей чести, Мора, — ответил я, подходя к ней и пряча пергамент за пазуху, ближе к телу, чтобы дождь не размыл чернила. — Это цена твоей полезности, если они возьмут тебя живой, они сломают хребет этому отряду. Ведь без твоих мазей и отваров мои парни сгниют заживо от любой царапины через неделю. Они не хотят убить тебя, они хотят обезоружить меня.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Пусть попробуют, — сказала она, убирая нож в ножны на поясе. — Но если они думают, что я сдамся, чтобы спасти твоих мальчишек, они плохо знают ирландских женщин.

Я смотрел на нее. На ее жесткие скулы, на испачканные в крови и грязи руки, на мокрые пряди волос, прилипшие к бледному лбу. И вдруг, совершенно некстати, мозг, перегретый от напряжения и холода, выдал мне другой образ. Всего три дня назад. До того, как мы вошли в этот проклятый лес и, как небо разверзлось и перестало быть небом, превратившись в свинцовую крышку.

Ярмарка в соседнем селе Килларни.

Я моргнул, и серый, холодный лес на секунду растворился. Воздух пах жареным кабаном, медовухой, дымом от костров и сладким, приторным запахом нагретой солнцем шерсти овец. Мы шли по главной улице, утоптанной тысячами ног. Мора была в чистом льняном платье, которое она, клянусь всеми святыми, берегла для особых случаев и она улыбалась, не той кривой, язвительной улыбкой, которую я видел каждый день, а настоящей, широкой улыбкой, от которой у нее появлялись ямочки на щеках.

Мы остановились у южного торговца. Он был родом из Корка, его кожа была темной от южного солнца, а на прилавке лежали диковинки, которых не увидишь в наших северных лесах. Он продавал специи и сушеные фрукты, а я купил Море связку сушеной вишни.

— Это трата денег, Финтан, — ворчала она, но глаза ее блестели. — За эти медяки можно было купить три фунта соли.

— Соль мы найдем и в болоте, — ответил я, отрывая ей ягоду. — А вот это растет только на юге. Ешь!

Она ела с удовольствием, медленно, смакуя каждую ягоду, а я грыз кислое зеленое яблоко, которое купил тут же. Сок тек по подбородку, липкий и холодный. Я вытер его рукавом, и Мора фыркнула, назвав меня неуклюжим медведем.

В центре площади стоял высокий деревянный столб. Его густо намазали свиным салом, смешанным с дегтем, чтобы сделать скользким. Наверху, на самом острие, висел огромный, копченый окорок и глиняный кувшин с лучшим элем от местного пивовара. Вокруг столба толпилась молодежь, разгоряченная элем и азартом.

— Я достану, — сказал Каллах, разминая плечи, его лицо было серьезным, как перед боем.

Он подошел к столбу, плюнул на ладони и начал карабкаться. Сало, которым был покрыт столб, скользило. Каллах поднимался на два фута и соскальзывал вниз, пачкая штаны и ругаясь на чем свет стоит. Парни смеялись, хлопая его по спине. Девушки визжали и прятали лица в ладони, но их глаза смеялись.

Я подошел к столбу. Оценил толщину бревна и оценил слой сала.

— Отойди, Каллах, — сказал я. — Ты только жир на бревне размазал.

Я плюнул на ладони, но не стал карабкаться сразу. Я обнял столб, уперся коленями в самые нижние, менее скользкие участки, и начал подниматься рывками, используя вес собственного тела. Сало холодило кожу, деготь въедался в ногти. Толпа затихла, наблюдая за моим подъемом, на самом верху, когда мышцы рук уже начинали гореть огнем, я перехватил окорок.

Толпа взревела. Каллах хлопнул меня по ноге, когда я спускался. Мора закатала глаза, но смеялась так, что держалась за живот. Мы разделили окорок прямо там, на траве, макая мясо в медовуху, это был вкус победы и настоящей свободной жизни.

Потом была наша любимая стрельба из лука, в которой нам не было равных, по крайней мере, я так думал.

Мишени стояли на семьдесят шагов. Для военного тиса это плевок, но для местных охотничьих луков из ясеня и вяза это предел. Я встал первым. Предо мной были три красных яблока, насаженных на тонкие колья.

Я выдохнул, выпуская из легких весь воздух, весь смех, весь шум ярмарки. Мир сузился до кончика стрелы. Ветер на площади был легким, теплым, он шел с запада, неся запах реки. Я поправил прицел на полпальца. Тетива хлопнула. Яблоко раскололось пополам. Вторая стрела. Третья. Три удара, три расколотых яблока. Толпа ахнула.

Каллах выбил два. Третья стрела ушла в бок, задев только кожицу. Он выругался, сплюнул в пыль и пожал мне руку, признавая поражение.

Но самым интересным было третье место. Его занял местный парень, сын кузнеца. Звали его Лоркан. Он был худым, неуклюжим, и его лук был слишком легким для его длинных рук. Первые две его стрелы даже не долетели до мишени. Толпа уже начала смеяться, но я видел, как он сжал челюсти. Он закрыл глаза на секунду. Я знал, что он делает. Он слушал ветер и чувствовал дерево.

Его третья стрела пошла выше. Она описала дугу и вонзилась в яблоко, расколов его сверху вниз. Лоркан выронил лук и упал на колени. Он бился в истерике от радости, закрыв лицо руками. Его мать, полная женщина в переднике, заплакала и начала креститься, благодаря святых.

Я подошел к парню и положил руку ему на плечо.

— Хороший выстрел, кузнец, — сказал я. — У тебя есть чувство дерева.

Он поднял на меня глаза, полные слез, и кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Девушки плели венки из полевых цветов: ромашки, васильки, дикий лен. Они бросали их нам под ноги, смеясь и краснея. Парни играли на волынках и бодранах - ирландских барабанах, выбивая ритм, от которого сердце начинало биться в такт. Мы ели горячий хлеб с соленым салом, пили эль из деревянных кружек, и этот эль казался мне лучше любого вина, которое пьет король в своем замке.

Это был наш мир. Мир смеха, друзей, сытых желудков и теплых рук. Мир, где Лоркан может расколоть яблоко, а его мать может плакать от счастья. Ради этого мы и идем в грязь. Ради этого мы жжем свои спины у горящего тарана. Ради этого мы убиваем, чтобы этот мир продолжал существовать и чтобы он не был стерт с лица земли тяжелыми сапогами норманнских наемников.

Снова лес

Я моргнул. Лес снова стал серым и холодным. Запах жареного мяса и медовухи ушел, уступив место тошнотворной вони гнилой листвы, сырой шерсти и крови. Дождь барабанил по листьям, холодный и безжалостный. Мора стояла передо мной, и в ее руке снова был нож, а не венок из ромашек. Из тумана, со стороны нашего лагеря, донесся звук.

Низкий, протяжный, вибрирующий гул. Английский боевой рог. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а мышцы непроизвольно напрягаются, готовясь к броску или к смерти.

Они были уже там. Я мгновенно вернулся в реальность. Мозг переключился с режима воспоминаний на режим выживания. Я быстро оценил свое состояние. Правая рука дрожала, но это был не страх, а остаточный адреналин после стычки. Шрамы на пальцах ныли, но кожа держалась. Я проверил колчан на ощупь. Сорок шесть стрел. У моих парней, если они не тратили боеприпасы зря, должно быть по тридцать-сорок.

— Мора, — сказал я, и мой голос изменился. Он стал жестким, ровным, командным. — Бери свои мешки, иди к оврагу, за большим камнем, там есть укрытие.

— А ты? — спросила она, не двигаясь с места.

— Я иду к лагерю. Если они уже там, значит, дозорные мертвы. Мне нужно найти Каллаха и Сиана. Мы должны занять позиции у тропы, прежде чем они начнут прочесывание.

— Финтан, — она шагнула ко мне и схватила меня за рукав. Ее пальцы были ледяными. — Там может быть сотня человек, не будь героем, помни про бинты.

— Я не буду героем, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Я буду Лисом, а лисы не дерутся с гончими, они их обманывают.

Я развернулся и нырнул в туман. Движения были автоматическими, отточенными годами жизни в лесу. Я шел бесшумно, ставя ногу на внешнюю сторону стопы, чтобы не наступить на сухую ветку. Дождь лил стеной, смывая мой запах, но он же заглушал звуки. Это было палкой о двух концах.

Через двести шагов я увидел их. Три тела. Мои дозорные. Пэдди, Тихий Том и молодой Брендан. Они лежали в грязи, их горла были перерезаны так чисто и профессионально, что кровь почти не успела пропитать их куртки, это была работа не норманнских солдат, а наемных убийц.

Я опустился на одно колено рядом с Пэдди. Его глаза были открыты и смотрели в серое небо. В его руке был зажат обломок ветки. Он пытался подать знак, но не успел.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается холодная, тяжелая ярость. Не та ярость, что заставляет кричать и бросаться вперед. Та ярость, что делает сердце ледяным, а руки твердыми как сталь.

Я встал и осмотрелся. Следы на грязи. Тяжелые сапоги. Много сапог. Они шли не строем, они рассыпались по лесу, прочесывая его веером и знали, что мы где-то рядом. Они искали нас.

И тут я увидел движение. В тридцати шагах справа, за густым кустом папоротника, мелькнула темная фигура. Английский арбалетчик. Он медленно поднимал свой арбалет, целясь в спину Море, которая все еще стояла у поляны, не послушав моего приказа.

Времени на раздумья не было. Времени на выдох не было.

Я поднял свой тисовый лук. Вложил стрелу. Потянул тетиву к щеке. Сто фунтов натяжения. Мышцы спины напряглись, превращаясь в каменные жгуты. Я не целился в голову. Дистанция была слишком мала, ветер слишком рваным. Я целился в грудь, в центр массы. Кольчуга могла не устоять перед ударом стрелы с наконечником-бодкином: это узкий, словно шило, стальной клин, созданный специально, чтобы пробивать доспехи.

Я разжал пальцы. Тетива хлопнула, и звук этот показался мне громче грома. Стрела ушла в туман. Фигура за кустом дернулась, издала короткий, хриплый звук и рухнула в папоротник. Но звук выстрела выдал меня.

— Там! — закричал кто-то на английском. — Лучник! В кустах!

Из тумана послышался треск ломаемых веток, они бежали ко мне. Тяжелые сапоги, лязг стали, грубые крики, их было много, слишком много для одного лучника.

Я бросил лук на спину и выхватил кинжал. Отступать было некуда. За моей спиной была Мора. За моей спиной был тот мир, где пахло яблоками и медовухой и я не собирался пускать их туда.

Я прижался спиной к стволу старого дуба, чувствуя, как холодная кора впитывает тепло моего тела. Я ждал, пусть они идут. Лесной Лис готов был показать им, почему его боятся даже в аду.

Звук рога разорвал туман, как нож режет гнилую ткань. Я моргнул, и образ ярмарки, запах жареного кабана, смех Моры, вкус кислого яблока, растворился, уступив место холодной, липкой реальности. В лесу пахло сыростью, гнилой листвой и страхом.

— Они здесь, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо.

Мора не стала тратить время на вопросы. Она мгновенно превратилась из женщины, которая три дня назад плела венок из ромашек, в полевого хирурга и воина. Ее рука скользнула к поясу, где висели ножи и мешочки с травами.

— Сколько у нас времени? — спросила она, ее серые глаза сканировали лес, ища угрозу.

— Минута, может, меньше. Если они трубят, значит, авангард уже вышел на тропу. Нам нужно занять высоту у Черного Камня.

Я развернулся и побежал к лагерю. Мои босые ноги не чувствовали холода грязи, они читали ее, как книгу. Здесь твердый корень, можно оттолкнуться. Здесь зыбкая трясина, шаг в сторону, и ты по колено в ледяной жиже.

Лагерь уже проснулся. Мои двадцать пять «Подпаленных задниц» не спали. Они сидели у потухших костров, чистили оружие и натягивали тетивы. Они услышали рог раньше меня.

— Каллах! — крикнул я, не сбавляя шага. — Бери Сиана и Нилла. Займите левый фланг у ручья, не стреляйте, пока я не подам знак.

Каллах кивнул. Его лицо было скрыто капюшоном, но я видел, как напряглись мышцы его челюсти. Его обожженная рука, которую Мора перевязывала всего час назад, уже сжимала рукоять тисового лука.

Мы двигались быстро и бесшумно. Двадцать пять человек, сливающихся с тенями деревьев. Мы не маршировали, а текли, как вода, обтекая камни и кусты.

Лес вокруг был густым и мрачным. Вековые дубы тянули ветви к небу, создавая естественный навес, который скрывал нас от взглядов сверху. Мох свисал с коры тяжелыми зелеными лохмотьями.

Я бежал и думал о том, как хрупок этот мир. Всего три дня назад мы смеялись, ели хлеб с салом и пили эль из деревянных кружек. Мы были людьми, а теперь мы снова становились инструментами смерти, но это было необходимо, чтобы там, в Килларни, дети могли снова бегать по улицам и не бояться английского патруля, мы должны были стать монстрами в этом лесу.

Мы достигли высоты у Черного Камня. Отсюда открывался вид на узкую тропу, которая вела к нашему лагерю. Справа от тропы было болото, скрытое густым папоротником. Слева крутой склон, поросший ежевикой. Идеальное место для засады.

— Ложись, — прошептал я.

Отряд опустился в мокрую траву. Холод мгновенно проник под одежду, но никто не издал ни звука.

Мора ползла рядом со мной. Она не взяла лук. Ее оружие было другим. Она тихо раскладывала перед собой небольшие глиняные горшочки и мешочки.

— Что ты делаешь? — прошептал я, не отрывая взгляда от тропы.

— Готовлю сюрприз, — ответила она, ее голос был тихим, как шелест листвы. — Если они пойдут по тропе, они наступят на эти горшки. Внутри смесь серы, селитры и толченого стекла, если я подожгу фитиль, у них будет не бой, а ад.

Я усмехнулся. Мора никогда не была просто травницей. Она была настоящим алхимиком войны.

— Жди моего знака, — сказал я.

Прошло десять минут. Потом двадцать. Дождь усилился, превращаясь в мелкую, колючую морось. Она барабанила по листьям и капала за шиворот.

И тут я услышал их. Тяжелый, ритмичный топот. Лязг металла о металл. Хруст ломаемых веток. Они шли неаккуратно. Они не боялись леса. Они считали, что ирландцы, это дикари, которые разбегутся при первом же виде английской армии.

Это была их первая ошибка. Я приподнялся и посмотрел вниз. В тумане двигались силуэты. Тяжелые кольчуги. Закрытые шлемы. Арбалеты наготове. Их было не дюжина, как в дозоре, их было сорок. Может, пятьдесят, а может и больше. Не было времени считать. Пред нами был не патруль, а настоящая карательная экспедиция.

Я медленно поднял свой тисовый лук. Дерево было холодным и знакомым. Тетива, натертая воском, не боялась сырости. Я вложил стрелу с граненым наконечником.

Я потянул тетиву к щеке. Сто фунтов натяжения. Плечо загорелось огнем. Шрамы на пальцах треснули, и я почувствовал, как теплая кровь смешивается с холодной грязью. Но боль ушла на второй план. Остался только холодный расчет.

Ветер. Дистанция. Падение стрелы.

Я ждал, пока первый англичанин не наступит на тропу рядом с горшком Моры. Вот он. Его тяжелый сапог опустился на землю.

Я разжал пальцы. Тетива хлопнула глухо. Стрела ушла в цель. Англичанин дернулся и рухнул в грязь, даже не вскрикнув. Стрела вошла ему в горло, под подбородок, где кольчуга расходилась с шлемом.

— Огонь! — закричал я.

Воздух наполнился свистом оперения. Мои двадцать пять «Подпаленных задниц» выпустили залп. Стрелы дождем обрушились на английскую колонну.

Но тут произошло то, чего я не ожидал. Англичане не запаниковали. Они мгновенно опустились на одно колено, подняв щиты. Их арбалетчики, укрытые за спинами копейщиков, начали перезаряжать оружие.

И тут я увидел его. Среди английских солдат, в легком кожаном доспехе, без шлема, стоял человек. Он не прятался за щитами. Он смотрел прямо на мою позицию и он улыбался.

Это был Финиан. Бывший ирландский лучник, ставший предателем. Он поднял руку и указал прямо на меня.

— Он знает, где мы! — крикнул Каллах.

И в этот момент из тумана, с левого фланга, где должен был быть Каллах, раздался крик, не боевой клич, а крик боли.

Я обернулся. Каллах лежал в траве, а над ним стоял английский арбалетчик. Предатель был не один и он знал наши позиции. Крик Каллаха разрезал шум дождя.

Я не думал, а действовал. Мое тело двигалось само. Я выхватил вторую стрелу из колчана. Пальцы скользнули по гладкому древку. Я вложил стрелу в тетиву. Арбалетчик над Каллахом уже целился в меня. Его тяжелый болт был смертельным. Но я был быстрее. Я потянул тетиву к щеке. Сто фунтов натяжения. Шрамы на пальцах рвались. Боль ударила в руку. Я не обратил на нее внимания. Я выдохнул. Тетива хлопнула. Стрела ушла в цель.

Бодкин пробил шею арбалетчика. Он рухнул прямо на Каллаха. Тяжелое тело придавило моего разведчика к земле.

— Мора! — заорал я.

— Каллах ранен!

Мора уже бежала к ним. Она скользила по мокрой траве. В руках она сжимала нож. Англичане пошли в атаку. Их сапоги хлюпали по грязи. Они кричали, ломая ветки. Они думали, что мы в панике. Они думали, что мы побежим. Но мы не бежим. Мы «Подпаленные задницы». Мы горели в Атенри. Теперь гореть будут они.

Я бросил лук на спину. Дистанция была слишком мала. Я выхватил короткий меч. Сталь блеснула в тусклом свете. Первый англичанин бежал на меня. Он замахнулся тяжелым мечом. Я нырнул под его удар. Грязь забрызгала мне лицо. Я вонзил клинок ему в бок. Он захрипел и упал. Я выдернул меч. Кровь хлынула на мокрую землю. Запах железа перебил запах дождя.

Вокруг кипела бойня. Мои парни работали как один механизм. Они били из теней. Они использовали кусты и деревья. Англичане не могли построить строй. Лес был нашим союзником. Но их было слишком много. И среди них был предатель. Я увидел Финиана. Он стоял за большим дубом. В руках у него был лук. Он целился в Мору. Она стояла на коленях над Каллахом. Она вытаскивала болт из его плеча.

Финиан улыбался. Его глаза были холодными. Он знал, что мы не стреляем в своих. Но я не был «своим» для него. Я был целью. Я вспомнил ярмарку в Килларни. Финиан тогда пил эль с нами. Теперь он продавал нас за серебро. Я поднял свой тисовый лук. Рука дрожала от усталости. Пальцы были скользкими от крови. Я вытер их о куртку. Я вложил последнюю стрелу. У меня оставалось только тридцать стрел. Но сейчас важна была только одна.

Ветер дул мне в лицо. Он бил в глаза. Я прищурился. Я чувствовал лес. Я чувствовал дерево в своих руках. Я вспомнил уроки старого Тора. Ветер это река. Я пустил стрелу в эту реку. Стрела описала дугу. Она обогнула ствол дуба. Финиан дернулся. Стрела вошла ему в глаз. Он выронил лук. Он упал в грязь. Предатель был мертв. Англичане увидели это. Их командир закричал отступать. Они поняли, что лес проклят. Они побежали обратно в туман. Мы не преследовали их. У нас не было сил и стрел.

Я подошёл к Каллаху. Мора работала быстро, ловко перевязывая его плечо. Кровь была тёмной, почти чёрной в тусклом свете, но пульс под её пальцами бился ровно.

— Он будет жить, — сказала она.

Голос её дрожал, я впервые слышал в нём эту дрожь, и от неё по спине пробежал холодок.

Я перевёл взгляд на тело Финиана, подошёл ближе и, не теряя времени, обыскал его карманы. В глубине одного из них нащупал кожаный кошель. Внутри лежали английские, тяжёлые, отчеканенные с холодной точностью монеты, — и ещё один пергамент, туго скрученный и перетянутый тонкой бечёвкой.

Дрожащими руками я развернул его. На пожелтевшей бумаге проступали линии и отметки, это была карта. На ней был отмечен путь короля и время его перехода и по всем расчётам, движение должно было начаться уже завтра.

Я поднял глаза на Мору. Дождь хлестал по нашим лицам, смывая кровь и грязь, будто пытаясь стереть следы этой ночи.

— Они идут на короля, — произнёс я, и слова прозвучали тяжелее стали.

Мора кивнула. В её глазах не было страха, только твёрдый, яростный огонь, в котором смешивались решимость и боль.

— Тогда нам нужно идти первыми, — ответила она, и в этом голосе уже не осталось дрожи.

Я натянул тетиву. Старые шрамы на руках снова натянулись, будто вот-вот треснут, но мне было всё равно. Боль стала чем-то далёким, почти чужим.

Завтра нас ждала настоящая война и мы встретим её лицом к лицу, готовые ко всему.

Глава 4. Братство колчана

Я прижался спиной к шершавой коре дуба. Дерево было моим единственным щитом.

Впереди трещали ветки. Тяжелые сапоги ломали подлесок. Англичане шли на звук моего выстрела, их было слишком много. Вступать в открытый бой было самоубийством.

Мне нужно было выиграть время.

— Мора! — шепнул я, не оборачиваясь. — Горшок!

Она поняла с полуслова. Из-за ее пояса вылетел глиняный сосуд. Он разбился о камни в пяти шагах от нас. Резкий запах серы и толченого перца ударил в нос. Мора чиркнула кремнем.

Вспышка озарила туман. Густой, едкий дым заполнил низину.

Англичане закричали. Они били мечами по воздуху, ослепленные и задыхающиеся.

— Бежим, — скомандовал я.

Мы не побежали вглубь леса. Там нас бы загнали в ловушку. Мы побежали к реке, к Старой Мельнице.

Мои легкие горели. Правое плечо ныло от натяжения тетивы. Шрамы на пальцах кровоточили, делая рукоять лука скользкой. Но я не останавливался. За моей спиной бежала Мора. За ней мои двадцать пять «Подпаленных задниц».

Мы вышли к реке через десять минут. Старая мельница стояла на каменном фундаменте. Крыши давно не было. Стены из дикого камня поросли мхом. Внутри было темно, сыро и пахло речной тиной, но это было укрытие. Камень не горит. Камень не пропускает стрелы.

— Внутрь, — приказал я. — Занять позиции у окон, никто не стреляет без приказа.

Парни скользнули в проломы стен. Движения были тихими и привычными.

Я прислонился к холодной каменной стене и сполз вниз. Ноги дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость.

Мора подошла ко мне. Она не спрашивала, как я. Она просто взяла мою правую руку.

Ее пальцы были холодными, но уверенными. Она осмотрела треснувшую кожу.

— Глубоко, — констатировала она. — Если потянешь тетиву еще раз, сухожилие лопнет.

— Потяну, — хрипло ответил я. — У меня нет выбора.

Она молча достала пузырек. Полила раны спиртом. Жжение было адским, но я только стиснул зубы. Она туго перебинтовала пальцы льняной тканью.

— Этого хватит на один залп, — сказала она. — Потом твоя рука превратится в кашу.

— Мне нужен только один залп, — ответил я.

Я посмотрел на своих людей. Они сидели в тени каменных стен. Двадцать пять человек, их лица были в копоти и грязи. Плащи висели лохмотьями, у многих были свежие ссадины и синяки. Но никто не ныл, никто не жаловался.

Это было братство колчана. Мы не были рыцарями. У нас не было гербов на щитах и золота в кошельках. У нас были только тисовые луки, колчаны со стрелами и шрамы, которые мы получили у стен Атенри.

Англичане называли нас «Подпаленными задницами». Они смеялись над нашим обгоревшим снаряжением. Но сейчас, в этой холодной каменной коробке, я видел не оборванцев. Я видел элиту.

Каллах сидел у окна. Его левая рука была на перевязи, но правая крепко сжимала лук. Он следил за тропой.

Сиан, самый молодой в отряде, дрожал. Не от холода. От напряжения. Ему было всего семнадцать. На ярмарке в Килларни он смеялся и ел яблоки. Сегодня он впервые убил человека.

Я подошел к нему. Сел рядом.

— Дыши, — тихо сказал я.

Он посмотрел на меня. Его глаза были широко раскрыты.

— Капитан, они опять идут, — прошептал он. — Их много.

— Я знаю, — кивнул я. — Но мы в каменном мешке их стрелы нам не страшны, а наши стрелы найдут их в темноте.

— А если они пойдут на штурм? — голос парня дрогнул.

Я положил руку ему на плечо.

— Тогда мы встретим их клинками. Но сначала мы заставим их заплатить за каждый шаг кровью. Помнишь, чему я тебя учил?

— Лук — это продолжение руки, — прошептал Сиан.

— Нет, — покачал я головой. — Лук это твой голос. Когда ты стреляешь, ты говоришь с врагом и сегодня ты будешь говорить очень громко.

Парень глубоко вздохнул. Дрожь в его руках утихла. Он кивнул и снова посмотрел в окно.

Я вернулся к своему месту. Начал считать стрелы. Сорок шесть, у Каллаха сорок, у Сиана сорок два. В среднем по тридцать пять на брата. Всего около девятисот стрел. Девятьсот голосов.

Внезапно ветер изменился. Он донес до нас новый звук. Это не был топот сапог. Это не был лязг стали. Это было тяжелое, хриплое дыхание и тихий, утробный рык.

Каллах обернулся. Его лицо было бледным даже в полумраке.

— Гончие, — прошептал он. — Они привели собак.

Я сжал кулаки. Бинты на пальцах натянулись, причиняя тупую боль. Лес больше не был нашим союзником. Гончие найдут нас по запаху. Они загонят нас в эту мельницу, как кроликов в нору.

Англичане не собирались штурмовать руины. Они собирались выкурить нас. Я посмотрел на Мору. Она уже поняла мою мысль.

— Масло, — сказала она, доставая из мешка небольшой глиняный кувшин. — У меня осталось три кувшина рыбьего жира и серы.

— Мало, — ответил я.

— Хватит, чтобы устроить ад у входа, — усмехнулась она.

Я встал и подошел к центру руин.

— Слушайте меня, — сказал я. Голос эхом отразился от каменных стен. — Англичане думают, что загнали нас в угол. Они думают, что мы будем сидеть и ждать смерти.

Я обвел взглядом своих парней.

— Мы не будем ждать. Мы превратим эту мельницу в мясорубку. Каллах, возьми троих на второй ярус. Бей их, когда они войдут в дверь. Сиан, ты со мной. Мы прикроем фланги.

Я вытащил кинжал и лезвие блеснуло в тусклом свете.

— Они пришли за Морой, пусть попробуют ее взять.

Снаружи раздался громкий лай. Гончие были у порога...

Глава 5. Анатомия стрелы

Оперение стрелы из маховых перьев гуся заставляет ее лететь прямо. Тяжелый железный наконечник-шило выкован так, чтобы находить щели в английской кольчуге и раздвигать звенья, а не тупиться о них.

Я провожу вечер у костра, соскабливая древки стеклянным осколком. Стекло срезает микроскопические заусенцы на ясеневом древке. Шершавая стрела порвет тетиву при выстреле, а порванная тетива стоит человеку жизни.

Каждая стрела это клятва, данная дереву и я намерен сдержать каждую из них.

Рядом сидит молодой Нилл. Он смотрит, как я работаю, и ерзает на месте. Его перевязанная нога все еще болит.

— Капитан, — тихо говорит он. — Почему мы не используем березу? Она легче.

Я не поднимаю головы. Продолжаю скрести стекло.

— Береза гнется, Нилл, а ясень помнит форму. Дерево это не просто палка, а живая память.

Я откладываю стекло и тянусь к своему кожаному мешочку на поясе. Достаю оттуда старый, покрытый рыжей ржавчиной железный наконечник. Он тяжелый, с широким, грубо откованным лезвием.

— Видишь это? — спрашиваю я, протягивая его парню.

Нилл берет наконечник, морщится от холода металла.

— Это старье, капитан, да ещё и ржавое.

— Это наконечник двенадцатого века, — говорю я, глядя на огонь. — Я нашел его десять лет назад. Вросшим в ствол старого дуба на границе Мита. Его выпустил норманнский лучник, когда граф Стронгбоу высадился на наших берегах. Сто лет назад.

Я беру наконечник обратно. Провожу большим пальцем по ржавому лезвию.

— Тот лучник, возможно, уже сгнил. Его кости стали землей. Но его стрела все еще убивает. Если бы я вложил ее в свой лук и выстрелил, она бы пробила тебе грудь. Железо не стареет, Нилл, оно только ждет.

Парень глотает, глядя на ржавый кусок металла с новым уважением.

— Запомни это, — добавляю я, возвращая реликвию в мешочек. — Когда ты стреляешь, ты не просто убиваешь врага перед собой. Ты продолжаешь дело всех, кто держал лук до тебя. Не торопись. Дерево помнит нож. Железо помнит молот, а тетива помнит твою руку.

Нилл кивает, он понимает, не умом, но нутром. В этом лесе ум убивает медленно, а дух быстро.

***

От костра доносится резкий, горький запах полыни и сушеного тысячелистника. Мора сидит напротив, перетирая в каменной ступке сухие корни. Ее лицо в тени, но я вижу, как напряжены мышцы ее челюсти. Она до сих пор думает о списке. О десяти тысячах золотых.

— Ты знаешь, — говорит она, не поднимая глаз от ступки, — по древним законам Брехона, за ранение врача полагалась двойная цена чести? Трактат «Суждения Диана Кехта» четко это прописывает. Если ты калечишь того, кто спасает жизни, ты платишь вдвое больше коров.

— Англичане не платят коровами, Мора, — отвечаю я, вкладывая новую стрелу в колчан. — Они платят свинцом и сталью.

— Я не про них, — она резко поднимает голову. Ее серые глаза блестят в свете углей. — Я про то, что они знают мои законы. Тот, кто составил этот список, знает наши обычаи. Он знает, что убийство травницы деморализует отряд сильнее, чем смерть капитана, без меня ваши раны загноятся, вы умрете от лихорадки, а не от меча.

Она права. Дьявольски права.

Я смотрю на свои руки. Обожженная кожа на пальцах стянулась, образуя жесткие, блестящие шрамы. Когда я натягиваю тетиву, шрамы трескаются, и из них сочится сукровица. Боль тупая, ноющая, но я не могу остановиться. Если я остановлюсь, мои люди умрут.

— Они не получат тебя, — говорю я тихо.

— Это не обещание, Лис, — она усмехается, но в усмешке нет веселья. — Это просто факт, пока ты дышишь.

Я киваю. Больше нечего сказать. Слова в лесу не имеют веса. Вес имеет только тетива.

***

Дождь не прекращался. Он моросил мелкой, холодной пылью, превращая землю в липкую, черную кашу. Туман опустился на лагерь, глуша любые звуки.

Я сидел у своего костра, когда почувствовал это. Не услышал. Почувствовал.

Волоски на затылке встали дыбом. Старый инстинкт браконьера. Воздух изменился. В нем появился чужой запах. Не мокрой шерсти и не дыма. Запах острого, дешевого мыла и оружейного масла. Норманнское масло для доспехов.

Я медленно, без резких движений, положил руку на рукоять кинжала.

— Нилл, — прошептал я. — Не шевелись.

Парень замер. Его рука, лежавшая на луке, побелела от напряжения.

Я скосил глаза. В десяти шагах от нас, за кромкой света, стояли тени. Они не шли. Они уже были там. Стояли неподвижно, сливаясь с деревьями. Четверо. В темной, вареной коже. Без кольчуг. Легкие, бесшумные.

Убийцы. Они не смотрели на меня. Их взгляды были прикованы к Море.

Мора тоже почувствовала. Она медленно опустила пестик в ступку. Ее правая рука скользнула под плащ, к рукояти короткого ножа.

— Лис, — тихо сказала она.

— Я вижу, — ответил я.

Первый шаг сделал я, не к луку, а к огню. Я пнул головешку.

Искры взвились в темноту, ослепляя на долю секунды.

— Ложись! — рявкнул я.

Мора рухнула в грязь. Я рванул свой тисовый лук с земли. Движение было отработано тысячами повторений, левая рука толкает рукоять, правая тянет тетиву к щеке.

Первая тень метнулась ко мне. Быстрая, как гадюка. В руке блеснул клинок.

Я не стал стрелять. Дистанция слишком мала. Я оттолкнул лук левой рукой и встретил удар кинжалом. Сталь скрестила сталь. Искры брызнули мне в лицо. Убийца был силен. Он давил всем весом, пытаясь прижать меня к земле.

Я уперся ботинком в его колено и резко дернул кинжал в сторону. Его клинок ушел в пустоту. Я вонзил свой нож ему в бок, под ребра, и резко провернул рукоять.

Он хрипнул и обмяк. Я оттолкнул тело и вскочил. Вложил стрелу.

Вторая тень уже бежала к Море. Она лежала в грязи, но не была беззащитна. Убийца замахнулся, но Мора бросила ему в лицо горсть порошка из ступки. Сушеная полынь и перец.

Убийца закричал, закрывая глаза. Мора вонзила свой нож ему в бедро, а когда он упал, перерезала ему горло. Быстро и без эмоций.

Третий и четвертый поняли, что внезапность утрачена. Они развернулись, чтобы бежать в туман.

Я натянул тетиву. Сто фунтов. Плечо загорелось огнем. Шрамы на пальцах треснули, но я не почувствовал боли. Только холодный расчет.

Ветер. Дистанция. Падение стрелы.

Я выстрелил. Стрела настигла третьего в спину, между лопаток. Он упал лицом в грязь.

Четвертый уже скрылся в тумане. Но я знал этот лес. Я знал, где твердая земля, а где трясина. Он побежал по прямой, к реке. А там, в двадцати шагах, была яма, скрытая папоротником.

Я не стал тратить стрелу. Я просто побежал за ним.

Мои босые ноги не знали усталости. Я летел над кочками, перепрыгивая через корни. Через минуту я услышал крик. Крик ужаса и боли.

Я вышел к яме. Убийца увяз в трясине по пояс. Он бился, пытаясь выбраться, но грязь только затягивала его глубже. Он поднял на меня глаза, полные животного страха. Я подошел к краю. Натянул лук. Выстрелил. Он утонул в грязи, даже не успев захлебнуться.

***

Я вернулся к костру, тяжело дыша. Мора уже стояла. Она держала в руках факел, который зажгла от углей. Ее лицо было бледным, но руки не дрожали.

Мы обыскали тела. Обычная практика. Нам нужна информация.

У первого, того, кого я зарезал, я нашел кожаный пояс. На нем висел небольшой мешочек. Я открыл его. Внутри лежала горсть новых, английских, серебряных монет.

Но не это заставило мое сердце пропустить удар. В мешочке лежал сложенный лист пергамента. Я развернул его при свете факела. Это была карта. Детальная, точная карта нашего лагеря. С обозначением каждого костра. С пометкой, где спит король. Где спят керны и где сижу я. Но самое страшное было внизу. Там стояла дата. Сегодняшняя дата.

Я медленно поднял глаза на Мору. Она смотрела на пергамент, и в ее серых глазах я увидел то же, что чувствовал сам. Ледяной, парализующий ужас.

— Они не просто знали, где мы, — прошептал я, сжимая пергамент так, что хрустнула бумага. — Они знали, где мы будем сегодня ночью.

Мора медленно кивнула.

— Предатель, — тихо сказала она. — Он не в Дублине, Финтан, он здесь, он идет с нами.

Ветер усилился, срывая с деревьев последние капли дождя. Я посмотрел в темноту леса. Там, за кромкой света, стояли мои люди. Мои двадцать пять «Подпаленных задниц».

Кто-то из них только что пытался убить нас. И этот кто-то сейчас смотрит на меня и улыбается.

Глава 6. Шепот ветра

Англичане думают, что стрельба из лука, это стоять в линии и поливать врагов смертью с неба. Они верят в геометрию и объем. Но они ничего не знают об ирландском ветре.

Ветер дул с запада. Холодный, рваный, пахнущий солью и гнилой листвой. Я стоял на опушке, закрыв глаза. Мне не нужно было их открывать, чтобы знать, что происходит в лесу.

Кожа на лице стягивалась. Ветер бил в правую щеку, значит, он шел с северо-запада, неся с собой сырость Атлантики. Рядом со мной стоял Сиан. Ему было семнадцать, и он все еще смотрел на верхушки деревьев, пытаясь угадать порывы.

— Не смотри на дубы, — тихо сказал я, не открывая глаз. — Дубы врут. Они слишком тяжелые, их кроны ломают поток. Смотри на вереск. Смотри на то, как прижимается к земле мокрая трава.

Я достал из-за пазухи небольшую фигурку, вырезанную из светлой березы. Это был крапивник. Птица с поднятым хвостом, привязанная к тонкой кожаной нити. Дерево было гладким, отполированным годами и потом моих пальцев.

— Видишь, как он дергается? — спросил я, протягивая нить Сиану. — Это не просто ветер, а его характер.

Я вспомнил старого Тора. Слепого браконьера, который нашел меня в лесу, когда мне было десять, и научил слышать мир. Тор не видел деревьев, но он знал, где растет каждый куст, по звуку ветра в их листве.

— Тор говорил, что ветер, это не сила, которую нужно преодолевать, продолжил я, глядя, как деревянная птица бьется в потоке. — Это река. Если ты плывешь против течения, ты утонешь. Если ты используешь его скорость, он сам донесет тебя до берега.

В жизни то же самое, парень. Когда судьба бьет в лицо, не пытайся остановить удар грудью. Подставь скулу, используй инерцию врага, чтобы бросить его в грязь. Ветер не твой враг. Он твой последний союзник, когда все остальные мертвы.

Сиан кивнул, внимательно глядя на крапивника. Он начинал понимать.

Я учу своих людей читать эти колебания. Корректировать прицел на волосок, чтобы позволить шквальному ветру нести нашу сталь в глотки врагов.

— Натяни, — скомандовал я, указывая на серый валун в пятидесяти шагах. — Целься в центр, но бери на палец левее и на волосок выше.

Парень натянул тетиву. Тисовый лук заскрипел, жалуясь на нагрузку.

— Пусти.

Стрела ушла. Ветер подхватил ее, изогнул траекторию, заставил танцевать в воздухе. Но наконечник-шило вонзился в камень ровно по центру, выбив сноп искр.

— Вот так, — кивнул я. — Сегодня ветер дует с запада и я улыбаюсь, зная, что он понесет наши стрелы прямо в лица норманнскому гарнизону.

Внезапно вереск у моих ног резко прижался к земле. Резкий, злой порыв.

Из тумана, метрах в ста от нас, вышли четверо. Английские дозорные. Они шли тяжело, их кольчуги звенели, заглушая шум шагов. Но они не слышали нас. Мы были ветром и частью этого леса.

Я не стал кричать, а просто поднял руку. Мои двадцать пять «Подпаленных задниц» замерли.

Первый англичанин упал, не успев даже вскрикнуть. Стрела Каллаха вошла ему в глаз, пробив забрало. Второй дернулся, пытаясь поднять арбалет. Но ветер уже нес мою стрелу. Я целился в шею, но порыв сбил наконечник. Стрела вошла в плечо, разрывая кольчужное плетение.

Англичанин закричал, роняя оружие. Третий и четвертый бросились бежать. Но бежать от ветра бесполезно. Мы выпустили залп. Воздух загудел. Два тела рухнули в грязь, не добежав и десяти шагов.

Я подошел к телам, вытаскивая стрелы. Металл наконечников был чистым. Кровь не успела окислиться. В колчане оставалось сорок две стрелы. Каждая на счету.

Я обернулся. На склоне холма, скрытая от глаз дозорных густым папоротником, Мора уже разворачивала свой полевой госпиталь. Она выбрала позицию идеально. С одной стороны — ручей с чистой водой. С другой — каменная гряда, за которой можно было укрыться от случайных стрел.

Она расстилала на земле просмоленные парусины. Рядом лежали мешки с бинтами, глиняные горшки с мазями и связки сушеной полыни. Мора выглядела как жрица какого-то древнего, кровавого культа. Ее руки были по локоть в грязи, но движения оставались точными.

— Ты опять стрелял в плечо, — сказала она, не поднимая головы, когда я подошел. — Я вижу по тому, как ты держишь лук. Тетива бьет по предплечью.

— Ветер сбил, — ответил я, садясь на мокрый камень.

— Ветер не виноват в том, что ты устал, Финтан, — жестко сказала она. Она подошла ко мне и взяла мою правую руку. Ее пальцы были холодными и пахли спиртом.

Она осмотрела треснувшие шрамы на моих пальцах. Кожа лопалась, из трещин сочилась сукровица.

— Если ты продолжишь натягивать сто фунтов, ты оторвешь сухожилие, — констатировала она, доставая из мешочка густую, темную мазь. — У тебя всегда есть выбор. Просто ты не хочешь его видеть.

— У меня нет выбора, Мора, — тихо сказал я. — Если я не натяну этот лук, они убьют моих людей.

Она молча втерла мазь в мои пальцы. Жжение было сильным, но кожа сразу стала мягче, боль отступила.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. Просто постарайся не умереть до заката, — она отпустила мою руку и посмотрела на запад.

Я проследил за ее взглядом. Туман над равниной начал менять цвет. Он больше не был серым. Он стал грязно-желтым. И я почувствовал новый запах. Не соли и не гнилой листвы.

Запах горящей смолы и сырого мяса.

Английский гарнизон Атенри не просто готовился к обороне. Они жгли мокрые шкуры на стенах. Ветер донес до нас густой, едкий дым. Он бил нам прямо в глаза, заставляя слезиться и терять ориентацию.

— Они меняют тактику, — прошептал Каллах, подходя к нам и прикрывая рот рукавом. — Они ослепляют нас.

Я вытер глаза рукавом. Дым ел легкие, вызывая кашель.

— Нет, — сказал я, глядя на желтую пелену, за которой уже слышался ритмичный, тяжелый топот сотен сапог. — Они не ослепляют нас. Они гонят нас в ловушку.

Из дыма раздался звук. Не рог. Это был барабан. Тяжелый, глухой удар, который отзывался в грудной клетке, сбивая дыхание. Английская пехота шла в атаку. И ветер теперь дул им в спину, неся их крики и запах смерти прямо в наши легкие.

Я медленно поднял свой тисовый лук. Деревянный крапивник в моей руке больше не дергался. Ветер стих. Наступила тишина перед бурей.

Глава 7. Взгляд Короля

Костер догорал. Угли тлели, изредка потрескивая сырым торфом.

Я сидел на корточках и чистил свой тисовый лук. Тряпка, пропитанная пчелиным воском, скользила по древесине. Дерево должно дышать. Если дать ему высохнуть на ветру, оно треснет, а треснувший лук, это мертвый лучник.

Рядом Мора перематывала бинты. Ее руки пахли спиртом и сушеной кровью.

— Ты опять трешь его, как любимую жену, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Жена может предать, — ответил я. — Лук предает только того, кто его не уважает.

Она фыркнула, я знал, что это был ее способ согласиться.

Вокруг нас сидели мои парни. Двадцать пять «Подпаленных задниц». Они чистили оружие, ели холодную овсянку и молчали. После вчерашней стычки с убийцами в лесу настроение было паршивым. Мы знали, что среди нас крыса, но пока мы не знали, кто именно.

Я достал из кармана старый железный наконечник. Тот самый, из ствола дуба.

Сто лет назад норманнские захватчики привезли с собой новую моду на войну. Тяжелые кольчуги. Закрытые шлемы. Длинные копья. Наши деды били их дубинами и камнями. Но я нашел другой способ.

Я провел пальцем по лезвию наконечника. Бодкин. Узкий, граненый, как игла. Он не рубит. Он колет. Он ищет щель между кольцами кольчуги и раздвигает их.

— Каллах, — позвал я.

Разведчик подошел, его лицо было скрыто капюшоном.

— Капитан.

— Проверь тетивы у мальчишек. Сырость делает пеньку дряблой. Если завтра будет дождь, мы будем стрелять в молоко.

Каллах кивнул и растворился в тени. Он был как ветер, невидимый, но ощутимый.

В лагере поднялся шум. Сначала тихий гул, потом резкие окрики дозорных.

— Ард Ри! — пронеслось по низине. — Король идет!

Мора замерла. Она медленно вытерла руки о фартук и встала.

— Надевай плащ, Лис, — тихо сказала она. — Не хватало еще, чтобы Брайан увидел твои обгоревшие штаны.

— Он видел их в Атенри, — усмехнулся я. — И ничего, не умер.

Но плащ я надел, черная шерсть, пахнущая дымом и болотом.

Из тумана вышла процессия. Впереди шли двое телохранителей. Аули и еще один гигант из клана О'Нил. Их копья блестели в тусклом свете углей.

За ними шел сам Брайан О'Коннор. Он не выглядел как король из песен. На нем была простая кожаная куртка, поверх которой висел тяжелый шерстяной плащ. Никакого золота и драгоценностей. Только меч на поясе и усталость в глазах.

Ард Ри. Верховный король Ирландии. Человек, который решил бросить вызов империи.

По древним законам Брехона, статус человека определял его «цену чести». Цена короля измерялась тысячами коров и рабов, но в этом грязном лесу, под свинцовым небом, его цена равнялась цене жизни каждого из нас. Если он упадет, упадем и мы.

Он остановился у нашего костра. Телохранители напряглись, но Брайан поднял руку.

— Свободны, — сказал он. Его голос был хриплым, как камни, трущиеся друг о друга.

Он смотрел на нас, не как на скот или крестьян. Он смотрел на нас как на оружие. Как на острое лезвие, которое он только что выковал.

— Лесной Лис, — произнес он, подходя ближе. — Твои люди пахнут гарью и страхом.

— Страхом пахнут англичане, мой король, — ответил я, вставая. — Мы пахнем победой.

Брайан усмехнулся. Усмешка тронула его шрамы.

— Посмотрим. Я слышал, ты берешься стрелять сквозь дуб.

Я молчал.

— Правда ли это, Финтан? Может ли твой тис пробить дерево, за которым прячется норманнский рыцарь?

Я посмотрел на Мору. Она едва заметно кивнула.

— Дайте мне мишень, — сказал я.

Туман полз по земле, как живое существо. Он цеплялся за ноги и глушил звуки. Мы шли к Атенри. До деревянных стен оставалось всего две мили.

Я шел первым. Мои ноги были босыми. Грубая кожа ступней чувствовала каждый корень и каждый камень. Сапоги я привязал к поясу. Они будут нужны позже, когда начнется штурм.

Когда-то я ходил так же в лесах Коннахта. Тогда я был просто браконьером. Я стрелял по теням английских сборщиков налогов. Лук бесполезен, если ты не умеешь прятаться. Лес научил меня главному правилу. Тень это лучшие доспехи воина.

Каллах резко поднял кулак. Отряд замер, сливаясь с кустами папоротника. Я опустился на одно колено. Грязь впиталась в кожу, холодная и липкая.

Впереди послышался тяжелый лай. Звук был низким и утробным. Английские дозорные и у них были собаки.

Собаки это главная проблема. Стрелы не слышат лязга кольчуги, но нос мастифа учует нас за сотню шагов. Я жестом подозвал Мору. Она бесшумно скользнула ко мне. От ее плаща пахло полынью и сушеной кровью.

— Мастифы, — прошептала она, вслушиваясь в темноту. — Двое псов и трое людей.

Я кивнул. Мастифы быстры и злобны. Если они поднимут лай, гарнизон Атенри выйдет на стены. Вся наша операция пойдет насмарку.

Я медленно полез в кожаный мешочек на поясе. Пальцы нащупали небольшой кусок вяленого мяса. Я достал его и щедро намазал жиром барсука. Резкий, мускусный запах перебил аромат нашего пота.

— Прикрой меня, — шепнул я Каллаху.

Я пополз влево, в сторону небольшого ручья. Вода там была мутной и пахла тиной. Я бросил мясо на противоположный берег, прямо в густые заросли крапивы.

Лай стал громче. Псы почуяли добычу. Но запах барсучьего жира сбил их с толку. Они начали рыскать по берегу, сбиваясь с нашего следа.

Это дало нам время. Я обогнул ручей и вышел к дозорным со спины. Они стояли у поваленного дуба. Трое англичан в стеганых куртках. Псы были на коротких поводках.

Дистанция двадцать шагов. Ветер дул мне в лицо. Это плохо. Ветер несет звук выстрела прямо к ним. Но у меня не было выбора.

Я медленно поднял тисовый лук. Дерево было холодным и знакомым, как часть моего тела. Тетива коснулась щеки. Я выдохнул, выпуская воздух через нос.

Мир сузился до кончика стрелы. Целью был не человек. Целью был пес, стоявший ближе всех.

Я разжал пальцы. Тетива хлопнула глухо. Стрела ушла в туман. Пес дернулся и рухнул в грязь, даже не взвизгнув.

Англичане замерли. Они не поняли, откуда пришел удар. Один из них потянулся к рожку, чтобы подать сигнал тревоги.

Я уже вкладывал вторую стрелу. Каллах и двое моих парней справа тоже натянули луки. Воздух наполнился легким свистом оперения.

Двое дозорных упали, сраженные в шеи. Третий, тот, что с рожком, успел сделать шаг. Но стрела Каллаха настигла его. Она вошла в спину, между лопаток.

Тишина вернулась в лес. Только тяжелое дыхание второго пса нарушало покой. Он скулил, пытаясь дотянуться до мертвого хозяина.

Я подошел к телам. Вытащил свои стрелы, вытирая наконечники о мох. В колчане оставалось тридцать восемь стрел. Каждая на счету.

Мора уже была рядом. Она быстро и без эмоций перерезала горло раненому псу. Кровь хлынула на мокрую траву.

— Чисто, — тихо сказала она, вытирая нож. — Но они могли успеть крикнуть.

— Не успели, — ответил я, осматривая тела. — Горло перерезано раньше, чем воздух наполнил легкие.

Я обыскал командира дозора. На его поясе висел кожаный кошель и небольшой пергамент. Я развернул его при свете тусклого месяца.

Это был пропуск. Печать наместника и маршрут ночного патруля.

Я вгляделся в строки. Кровь застыла в жилах. Маршрут патруля проходил прямо через нашу позицию. Но время было указано другое.

— Они опережают график, — прошептал я, сжимая пергамент. — На два часа.

Мора нахмурилась. В ее серых глазах мелькнула тень тревоги.

— Кто-то предупредил их, — тихо сказала она. — Или кто-то из наших ошибся со временем.

Я посмотрел на своих парней. Двадцать пять темных силуэтов в тумане. Кто-то из них знал этот маршрут. Кто-то из них мог ошибиться. Или кто-то из нас был крысой.

Я спрятал пергамент за пазуху.

— Двигаемся дальше, — жестко сказал я. — Обходным путем. Через Черный Овраг.

Каллах тихо присвистнул. Черный Овраг был гиблым местом. Там можно было сломать ногу или увязнуть в трясине.

— Там нас не будут ждать, — ответил я, глядя в сторону темных стен Атенри. — А мы должны быть там, где нас нет.

Мы свернули с тропы и углубились в чащу. Ветер усилился, срывая с деревьев последние капли дождя. Он дул нам в спину.

Но я знал, что сегодня он принесет не только дождь. Он принесет огонь и тени, которые мы отбросим на стены Атенри, будут длинными и черными.

Мишенью служил старый дубовый щит. Его привязали к стволу векового вяза. Толщина дерева три пальца. Дистанция сорок шагов. Для обычного тиса это предел. Для моего лишь разминка.

Я встал в стойку. Левая нога чуть впереди. Спина прямая. Плечи расслаблены. Король Брайан смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым. Рядом стоял Аули. Тень короля не моргала.

Я поднял лук. Тисовое плечо легло в ладонь. Вложил стрелу. Бодкин с граненым наконечником. Он не рубит. Он колет. Он ищет щель. Даже в деревянном щите есть щель. Это волокна.

Я потянул тетиву. Сто фунтов натяжения. Мышцы спины напряглись. Сухожилия запели. Тетива коснулась уголка рта. Мир сузился до кончика стрелы.

Я выдохнул. Пальцы разжались. Тетива хлопнула. Звук был сухим и резким. Стрела ушла в цель.

Щит дрогнул. Наконечник пробил дуб насквозь. Хвостовик с гусиным оперением вонзился в ствол вяза. Дерево раскололось с глухим треском.

В лагере повисла тишина. Только ветер шумел в кронах. Король Брайан медленно кивнул.

— Лесной Лис, — сказал он тихо. — Ты не соврал.

Я опустил лук. Правая рука дрожала, но не от страха, а от перенапряжения. Шрамы на пальцах снова треснули. Кровь капала на мокрую траву.

— Мои люди смогут стрелять сквозь частокол, — сказал я. — Если они встанут вплотную.

— Они встанут, — ответил Брайан. — Завтра мы идем на штурм.

Он подошел ближе. Запах мокрой шерсти и эля.

— Ты пойдешь первым, Финтан. Цель твоего отряда Восточная башня.

— Восточная башня — это ловушка, — возразил я.

Аули шагнул вперед. Его рука легла на кинжал.

— Ты смеешь спорить с Ард Ри?

— Я смею говорить правду, — ответил я. — Карта, которую мы нашли у патруля. Восточная башня там отмечена красным.

Брайан нахмурился.

— Красный означает слабость.

— Красный означает приманку, — сказал я. — Они ждут нас там. Они знают наш маршрут.

Король молчал. Он смотрел на расколотый щит.

— Если не восточная башня, то где?

— Северная стена, — сказал я. — Там ветер бьет в лица дозорным. Они будут щуриться. Мы ударим туда.

Брайан долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Пусть будет северная стена, но ты пойдешь первым.

— Я и так пойду первым, — ответил я.

Он ушел. Аули бросил на меня последний взгляд и растворился в тумане. Я сел на поваленный ствол. Мора подошла молча. Она взяла мою правую руку.

— Ты опять порвал кожу, — констатировала она.

— Стрелял, — ответил я.

— Я вижу. Держи руку ровно.

Она достала пузырек с настойкой. Резкий запах спирта ударил в нос. Жжение было сильным, но я не дернулся. Мора накладывала повязку быстро и умело.

— Ты идешь на северную стену, — сказала она. — Это самоубийство.

— Это тактика, — ответил я. — Восточная башня наша смерть, а северная, это наш шанс.

— Шанс для кого? — она затянула узел. — Для тебя или для короля?

— Для всех нас.

Она посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было страха. Только усталость.

— Я подготовлю мази, — сказала она. — Много мазей.

Я кивнул. Вдруг ветер изменился. Он больше не пах гнилой листвой. Он принес запах дыма и жареного мяса.

Я резко встал. Мора тоже почувствовала. Она схватилась за нож. Дым шел с севера. От северной стены, но мы еще не начали штурм.

Из тумана раздался звук. Не рог. Не барабан. Это был крик. Человеческий, полный ужаса. За ним последовал второй. Третий.

Каллах вылетел из леса. Его лицо было бледным. Капюшон упал.

— Они там! — закричал он. — Англичане! Они уже у северной стены!

Я схватил лук.

— Сколько их?

— Сотни! — Каллах задыхался. — Они обошли нас через болото! Они знают тропу!

Мора посмотрела на меня.

— Предатель, — прошептала она. — Он не просто отдал карту, он привел их сюда.

Я натянул тетиву. Шрамы на пальцах треснули снова. Боль ушла. Остался только холодный расчет.

— К оружию! — заорал я. — Боевой порядок!

Из тумана вышли первые силуэты. Тяжелые кольчуги. Закрытые шлемы. Английская пехота шла в атаку и они шли прямо на наш лагерь.

Я вложил стрелу. Сегодня ветер дул нам в лицо, но отступать было некуда.

Глава 8. Марш на Атенри

Грязь чавкнула и потянула мою ступню вниз. Я выдернул ногу из черной жижи. Холодная вода хлюпнула в глубокий след. Мы шли босиком. Сапоги висели на поясах. Английские лошади вязнут здесь по брюхо. Мы же скользим, как речные угри.

Колчан натирал правое бедро. Пятьдесят стрел. Каждая весит свою цену. Спина ныла от тяжести тисового лука. Шрамы на пальцах снова треснули. Сукровица смешивалась с холодной грязью, но я не сбавлял шаг.

Позади меня шли мои двадцать пять человек. Мои «Подпаленные задницы». Мы не маршируем прямыми линиями. Мы движемся как вода. Ритмичный глухой стук босых ног, это единственная музыка, которая мне нужна.

Дождь моросил с самого рассвета. Туман цеплялся за ветви старых ив. Воздух пах гнилым торфом и тиной. Этот запах был домом. Рядом со мной шла Мора, от ее плаща разило полынью.

Резкий травяной запах перебивал вонь болота. Она не жаловалась на грязь, её кожаная сумка тихо позвякивала. Внутри лежали ножи и мази. Она готовилась к резне, я знал этот взгляд.

— Капитан, — прошептал Каллах. Он шел вторым в цепочке. Его капюшон был мокрый и тяжелый. — Тропа уходит вправо, там твердая гряда. Я кивнул. Веди. Только без шума.

Мы свернули. Грязь хлюпала под ногами. Идеальная, бесшумная связка. Деревянные стены Атенри должны были встать вдали. Как гнилой зуб в челюсти родины. Мои пальцы чесались к тетиве, но пока мы шли в слепой зоне.

Я провел пальцем по тетиве. Пчелиный воск держался крепко. Сырость не берет вощеную пеньку. Я проверил узел на поясе. Сапоги болтались и били по бедру. Это раздражало, но босые ноги чувствуют землю.

Они знают, где твердый корень, а где зыбкая трясина. Английский рыцарь в латах здесь утонет. Его доспехи станут его могилой. Молодой Сиан шел слева от меня, он споткнулся о скрытый корень.

Его колено ушло в воду с плеском. Я резко поднял кулак. Отряд замер. Мы опустились в жижу. Холодная вода обожгла колени. Сиан побледнел. Он застыл в позе цапли. Я медленно подполз к нему.

— Тихо, — выдохнул я ему в ухо. — Смотри под ноги. Земля помнит вес. Он кивнул. Его глаза были полны страха. Но он не издал ни звука. Мы двинулись дальше. Рядом со мной шла Мора.

Она молча подала Сиану сухую тряпку.

— Вытри колено, — шепнула она. — Иначе к вечеру начнется гниение.

Парень дрожащими руками выполнил приказ. Вдруг Мора снова резко остановилась. Она подняла кулак.

Отряд замер. Мы опустились в жижу. Холодная вода обожгла колени.

— Что? — выдохнул я. Мора указала на кочку слева. Там торчала рука. Кожа была синей и опухшей.

На запястье висел браслет из кожи. Я подполз ближе. Это был наш разведчик. Тихий Пэдди. Его горло было перерезано от уха до уха. Кровь уже смылась дождем. Я осмотрел рану.

Лезвие шло слева направо. Удар был нанесен сзади. Пэдди даже не успел достать нож.

— Англичане? — прошептала Мора.

Я покачал головой.

— Нет. Лезвие слишком узкое, это кинжал.

Я поднял глаза на туман. Предатель был среди нас. И он знал наш маршрут. Ветер донес до нас звук. Тихий, металлический лязг. Прямо по курсу. В двадцати шагах.

Кто-то ждал нас в тумане. Я медленно поднял тисовый лук. Тетива коснулась щеки. Мир сузился до кончика стрелы. Дыхание выровнялось. В тумане стояли трое. Они не видели меня. Я ждал. Ветер стих, это был мой шанс.

Враги пахли мокрой шерстью и дешевым салом. Они стояли слишком близко к тропе. Профессионалы не делают таких ошибок. Значит, это ловушка.

Я медленно перевел взгляд на Мору. Она уже поняла. Ее рука легла на рукоять ножа.

Я поднял левую руку и сжал кулак. Отряд замер. Двадцать пять пар глаз смотрели на меня. Я показал два пальца и указал вправо.

Каллах бесшумно скользнул в туман. За ним ушел Сиан.

Я остался в центре. Моя цель тот, что с рожком. Если он дунет, вся английская армия узнает наш маршрут.

Я натянул тис. Мышцы спины напряглись. Сто фунтов натяжения. Шрамы на пальцах заныли. Но боль была далеко. Остался только холодный расчет.

Каллах подал знак. Тихий щелчок сучка. Я разжал пальцы. Тетива хлопнула глухо. Стрела ушла в туман.

Человек с рожком дернулся. Он упал на колени. Рог выпал из его рук и утонул в грязи.

Двое других замерли. Они не поняли, откуда пришла смерть. Они начали крутить головами, вглядываясь в серую пелену. Слишком поздно.

Справа раздался короткий свист оперения. Второй враг схватился за горло. Он рухнул в кусты.

Третий оказался быстрее. Он бросился к рожку. Я уже вкладывал вторую стрелу. Но он был близко. Слишком близко для выстрела.

Я бросил лук на спину. Правая рука потянулась к поясу.

Враг выхватил короткий меч. Он бросился на меня. Я нырнул в сторону. Мокрая трава скользила под ногами. Его клинок рассек воздух у моего уха.

Я уперся коленом в его спину. Мы рухнули в холодную жижу.

Он был силен. Он пытался перевернуться и ударить. Я перехватил его запястье. Мы боролись в грязи.

Его сапог ударил меня в ребро. Боль вспыхнула в боку. Я стиснул зубы. Левая рука нащупала кинжал.

Я вонзил клинок под его ребра. Он дернулся и обмяк. Тяжелое тело придавило меня к земле.

Я оттолкнул его и сел в грязи. Грудь ходила ходуном. Воздух обжигал легкие. Я вытер кровь с лица. Руки дрожали. Не от страха. От адреналина.

Вокруг стихло. Только капли дождя стучали по листьям.

Каллах вышел из тумана. Его лицо было спокойным.

— Чисто, капитан, — прошептал он. — Трое мертвы.

Я кивнул и встал. Ноги вязли в жиже.

— Обыскать, — хрипло сказал я. — Ищем карты.

Мы быстро обшарили карманы. Мора подошла ко мне. Она молча протянула мне флягу с водой. Я сделал глоток. Холодная жидкость обожгла горло.

Мора осмотрела мое ребро.

— Синяк будет, — констатировала она. — Дыши ровно.

Я кивнул и вернулся к телу с рожком. Я вытащил рог из грязи. Он был тяжелым. Из рога. С серебряной оправой. Это не простой сигнальный рог. Это рог офицера.

Я обыскал его кошель. Там не было монет. Там лежал свернутый пергамент.

Я развернул его. Бумага была мокрой, но текст читался. Это была схема. Схема нашего лагеря. И время выхода колонны.

Кровь застыла в жилах. Они знали не просто маршрут. Они ждали сигнал.

Я посмотрел на рог в своей руке. У этого рога был свой звук. Свой ритм. Если бы он дунул, мы бы услышали ответ.

И тут из тумана донесся тихий и глухой звук, как удар сердца. Это был ответный рог, раздавшийся с севера.

Они ждут сигнала и они его не получили.

Я посмотрел на Мору, в ее глазах был холод.

— Они не уйдут, — тихо сказала она. — Они придут сами.

Я спрятал пергамент за пазуху.

— Собирайте стрелы, — жестко сказал я. — Мы идем на север.

— Капитан, — прошептал Каллах. — Там их сотни.

Я медленно натянул тетиву. Шрамы на пальцах снова треснули.

— Пусть приходят, — сказал я. — Мы встретим их в тумане.

Туман стал гуще и холоднее. Холод пробирал до самых костей. Мы ползли по мокрой траве на север. Звук ответного рога доносился именно оттуда. Внизу, в широкой лощине, горели факелы. Огонь плясал на ветру, выхватывая из темноты силуэты шатров.

Это был английский аванпост. Десятки палаток и длинные коновязи. Воздух пах лошадиным навозом, жареным мясом и потом. Этот запах был знакомым и тошнотворным.

Я насчитал около пятидесяти человек. Тяжелая конница и арбалетчики. Они искали нас и знали, что их дозорные мертвы.

Мои пальцы не чувствовали тетивы. Шрамы на коже лопались. Кровь смешивалась с грязью на рукояти лука. Я проверил колчан. Осталось тридцать две стрелы, у моих парней было не больше.

Мы устали и промокли, но мы не отступим, так как отступать было некуда.

В центре лагеря стоял рыцарь. Он кричал на солдат, а указывал на лес. Он приказывал начать прочесывание. Если они пойдут в лес, они найдут лагерь короля.

У нас не было выбора. Мы должны были их остановить.

Я жестом подозвал Каллаха. Он подполз ко мне, не издав ни звука.

— Бери троих на левый фланг, — прошептал я. — Бей по арбалетчикам, не дай им натянуть тетивы.

Каллах кивнул и растворился в темноте. Я остался в центре. Моя цель рыцарь.

Я занял позицию за большим мшистым валуном. Дистанция сорок шагов. Ветер дул прямо в лицо, это было плохо. Ветер сбил бы стрелу, но у меня не было другого пути.

Я медленно поднял свой тисовый лук. Дерево было холодным и знакомым. Тетива скользнула по мозолям. Я вложил стрелу с граненым наконечником.

Я потянул тетиву к щеке. Сто фунтов натяжения. Плечо загорелось огнем. Боль ушла на второй план. Остался только холодный расчет.

Мир сузился до кончика стрелы. Рыцарь стоял в профиль. Его горло не защищал забрало. Я выдохнул. Пальцы начали разжиматься и в этот момент я услышал звук. Тихий, металлический щелчок. Прямо за моей спиной, это был взвод курка арбалета.

— Не двигайся, Лис, — прошептал голос на ирландском. — Иначе ты труп...

Глава 9. Начало осады

Дождь бил в лицо, как ледяная крупа.

Я стирал воду с ресниц, но не отрывал взгляда от стен. Деревянный палисад бревен замка Атенри казался выше, чем на разведке. Четыре сажени сырого дуба, обитого ржавым железом.

Раньше я прятался в тени. Я был браконьером. Я убивал сборщиков налогов и исчезал. Теперь я командир. За моей спиной двадцать пять пар глаз. Они смотрят на меня. Они ждут приказа.

Я провел пальцем по тетиве. Вощеная пенька. Она скользкая и сухая. Сырость ей не страшна.

Я посмотрел на стены. Англичане используют сыромятную кожу. В этом ливне их тетивы размокли. Они потеряли упругость. Их стрелы будут падать в грязь. Наши полетят точно и это наше главное преимущество.

Я повернулся к своим: Каллах, Сиан, Нилл, их лица в копоти и грязи.

— Слушайте меня, — сказал я тихо.

Голос потонул в шуме дождя, но они услышали.

— Никакой стрельбы ради гордости. Если они кричат и машут мечами не стреляйте. Мы не тратим стрелы на перестрелку, мы работаем на истощение врага.

Керны уже окрестили нас «Подпаленными задницами». Хотя до настоящего огня мы еще не дошли, но шрамы мы уже получили.

Нилл ерзал на месте. Он держался за левую руку. Вчера он поскользнулся на мокром корне. Растянул связку. Грязь попала в ссадины на коленях. У Каллаха обморожены пальцы.

Мы еще не начали штурм, а отряд уже несет потери. Осада это не битва одного дня, а ежедневная мясорубка. Медленная и нудная. Она перемалывает нервы и припасы.

Я посмотрел назад. Мора уже развернула полевой госпиталь. Она не сидела в обозе, а работала.

Развела костер из сырого торфа. Над ним висели котелки. Она сушила серу и селитру для пороха. Рядом лежала корпия. Рваный лен, который она скручивала в жгуты.

Я подошел к ней. Она не подняла глаз. Ее руки пахли спиртом и дегтем.

— У тебя вид человека, который ищет способ умереть, — сказала она.

Голос резкий, как удар кинжала.

— Я оцениваю стены, Мора. Они выше, чем я думал.

— А я оцениваю свои запасы, — она кивнула на мешки. — У меня мало бинтов и еще меньше терпения к твоему героизму. Если ты полезешь на стену первым, я не буду тебя вытаскивать.

Я усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Она права. Лобовой штурм будет кровавым. Мы понесем потери.

Я посмотрел на свои руки. Шрамы треснули. Из них сочилась кровь. Я сжал пальцы в кулак. Боль отступила на второй план.

Со стен донесся смех. Англичане бросали вниз гнилую капусту и камни. Они кричали оскорбления на своем гортанном языке. Они думали, что мы испугаемся. Они думали, что мы разбежимся.

Они не знали, что мы уже мертвы внутри, и нам нечего терять.

Вдруг ветер изменился. Он принес новый запах. Не просто дым и сырость. Запах горящей смолы и тяжелый, ритмичный стук.

Англичане не просто насмехались. Они что-то строили на стенах.

Я сжал рукоять лука. Завтра кто-то из моих парней не вернется. Я просто еще не знаю, кто именно.

Дождь усилился. Он бил по лицу, как мелкие камни.

На стене Атенри показался английский лучник. Он был в мокром плаще.

Он натянул лук и выстрелил в нашу сторону. Стрела пролетела всего тридцать шагов и упала в грязь.

Англичанин захохотал. Его смех донесся до нас сквозь шум дождя.

Рядом со мной напрягся Сиан. Ему было семнадцать. Он схватил свой тисовый лук и вложил стрелу.

— Я сниму его, капитан, — прошипел он. — Он насмехается.

Я положил тяжелую руку ему на плечо.

— Опусти лук, — тихо сказал я. — Правило номер один.

— Но он... — начал парень.

— Я сказал, опусти, — перебил я. — Смотри на его тетиву.

Сиан прищурился, вглядываясь в серую пелену дождя.

— Она провисла, — наконец сказал он. — Влага растянула пеньку.

— Именно, — кивнул я. — Их луки сейчас бесполезны.

Я погладил свою тетиву. Пчелиный воск держал влагу. Мой тис сохранял убойную силу даже в этот ливень.

Но стрелять по одному глупцу это значит тратить стрелу, а у нас их ограниченное количество. Мы работаем на истощение.

Пусть они тратят силы. Пусть они тратят стрелы. Мы будем ждать и терпеть.

Вдруг на стене появилось еще десять лучников. Английский сержант крикнул команду. Они натянули луки.

Воздух наполнился слабым свистом. Десять стрел полетели в нас, но ни одна не долетела. Они воткнулись в грязь в десяти шагах.

Англичане закричали от разочарования. Они начали ругать своих лучников.

Я усмехнулся. Мора, сидевшая рядом, тоже усмехнулась.

— Они злятся, — тихо сказала она. — Злость тратит силы.

— А мы экономим, — ответил я. — Пусть злятся дальше.

Я проверил колчан. Осталось тридцать восемь стрел и каждая на счету.

Мои пальцы онемели от холода. Шрамы на коже ныли, но я не подавал вида.

Вдруг смех на стенах стих. Сержант ударил одного из лучников рукоятью меча.

Он указал на наши позиции и закричал что-то новое, из-за частокола донесся тяжелый металлический лязг.

Это был звук поднимаемой решетки калитки. Они не собирались больше стрелять. Англичане шли в атаку. Тяжелые сапоги зашлепали по грязи. Открылась калитка для вылазки. Двадцать английских солдат с мечами и щитами вышли наружу. Они шли прямо на нас, в такую грязь и дождь.

Я медленно поднял свой тисовый лук.

— Вот теперь, — сказал я Сиану. — Теперь можешь стрелять.

Но я целился не в солдат. Я целился в их сержанта.

И тут я заметил, что у Сиана дрожат пальцы. Он не мог натянуть тетиву. Его рука была холодной.

Англичане вернулись за стены, их вылазка захлебнулась в грязи. Они поняли, что в таком болоте их тяжелые сапоги, это как якоря. Мы не потратили ни одной стрелы. Они ушли сами, ругаясь и скользя.

Ночь опустилась на лагерь. Холодный дождь сменился мокрым снегом. Снег таял на теплой коже и тек по спине. Я не спал. Я ходил вдоль позиций.

Мои парни дремали, сидя в грязи. Каллах чистил ногти кинжалом. Сиан дрожал от холода, укрывшись плащом, у Нилла воспалилась ссадина на колене. Грязь попала в рану. Кожа вокруг покраснела и пульсировала.

Осада это не битва, а медленное перемалывание нервов и припасов. Мы еще не начали штурм, а отряд уже несет первые потери. Обморожения, растяжения, грязь в ранах.

Я подошел к костру Моры, она не спала, а скручивала корпию из рваного льна. Рядом кипел котел с корой ивы и тысячелистником. Горький запах травы перебивал вонь сырости. Она также сушила серу и селитру для зажигательных стрел.

— Ты опять ходишь, как призрак, — сказала она. Ее голос был хриплым от усталости.

— Стены выше, чем я думал, — ответил я, и сел на мокрый пень. Моя спина ныла, а шрамы на пальцах треснули.

Мора оторвалась от работы. Она посмотрела на меня серыми глазами.

— И что ты планируешь? Лезть наверх по веревкам?

— Нет, — сказал я. — Лобовой штурм будет мясорубкой, мы не сможем взять их наскоком.

Она усмехнулась, Зло и без радости.

— У меня мало бинтов, Финтан.

Она кивнула на мешки.

— И еще меньше терпения к твоему героизму. Если ты полезешь первым и потеряешь руку, я не буду тебя вытаскивать. Я просто отрублю вторую, чтобы тебе было легче ползти.

Я кивнул. Она права, я больше не браконьер, прячущийся в тени. Я командир. За моей спиной двадцать пять жизней. Я должен думать не о том, как убить, а о том, как привести их домой.

Вдруг со стороны войска Ард Ри донесся тяжелый, ритмичный стук. Тук. Тук. Тук. Это били молоты, ирландцы что-то строили.

Я встал и подошел к кромке леса. В темноте горели факелы на башнях. За стенами двигались тени. Они тащили что-то огромное. Слышен был скрип тяжелых бревен.

Воздух изменился. Запах гнилой листвы ушел. Пришел тяжелый, тошнотворный запах. Запах горячей смолы, дегтя и горящего жира.

Мора подошла ко мне. Она тоже почувствовала. В ее руке был нож.

— Что это? — тихо спросила она.

Я сжал рукоять лука. Пальцы ныли от холода. Я вспомнил рассказы стариков о норманнских осадах.

— Наши строят таран, — сказал я.

— А англичане собираются его сжечь? Готовят котлы с подогретой смолой?

Звук молотов усилился. Англичане не просто насмехались. Они готовили огненный дождь. Они хотели сжечь заживо у ворот.

Я посмотрел на своих парней. Они спали в грязи, обняв свои луки. Завтра кто-то из них не вернется. Завтра мы пройдем через огонь.

Ветер рванул факелы на стенах. Огонь плясал в темноте. Я знал, что завтра начнется настоящий ад и мы станем легендой, рожденной в пепле.

Глава 10. Колыбель тарана

Мора разложила на просмоленном брезенте свои инструменты, и каждый из них издавал свой, особый звук: глухой стук деревянных ступок, тихий звон железных щипцов, шуршание свернутых в трубочку льняных бинтов. Дождь, который не прекращался уже трое суток, превратил лагерь ирландцев в одно огромное, хлюпающее болото, но под навесом из бычьих шкур, который она натянула над своим столом, было сухо. Она привыкла к этой сырости, привыкла к запаху гниющей листвы и мокрой шерсти, но сегодня её ноздри щипал другой запах: сырого дуба, железной ржавчины и животного жира, которым пропитывали кожу.

Она подняла глаза. В двадцати шагах от её временного лазарета, в самой гуще серой, колышущейся от ветра и дождя равнины, собирали таран.

Это было чудовищное, неуклюжее создание. Массивное дубовое бревно, толщиной с человеческий торс, лежало на прочных деревянных салазках, подвешенное на толстых пеньковых канатах внутри навеса из свежесрубленных жердей. Наконечник тяжелый, кованый из серого железа, с зазубринами, которые должны были впиваться в древесину вражеских ворот, выглядел как оскал хищника, терпеливо ждущего своего часа. Но самым нелепым и жалким в этой конструкции были мокрые шкуры. Десятки коровьих и лошадиных шкур, обильно пропитанных водой и навозной жижей, набросали поверх деревянного каркаса, чтобы защитить от огня. Они висели тяжелыми, дряблыми складками, пахнущими псиной и тленом, и делали таран похожим не на оружие войны, а на дохлого, раздувшегося левиафана, которого море выбросило на илистый берег.

Команда, приставленная к тарану, состояла из двадцати пяти человек — отборных кернов и лучников, тех самых, кого в лагере за глаза, а иногда и в лицо, называли «подпаленными задницами». Они стояли под навесом, по пояс в грязи, их мышцы напряглись до предела, а лица были перекошены от натуги.

И среди них был Финтан, с кличкой "Лесной лис". Мора смотрела на него, и в её груди, обычно холодной и спокойной, как вода в горном ручье, поднималось то самое, знакомое и тошнотворное чувство страха, которое она научилась прятать за маской безразличия. Финтан О'Малли не просто командовал этой группой. Он был её нервной системой, её глазами и ушами. Он двигался вдоль рядов, поправляя ремни на плечах мужчин, нашёптывая что-то на ухо, и Мора знала, он читает поле боя так, как она читает человеческую плоть. Он видел, где земля слишком мягка, чтобы выдержать вес, он чувствовал, как меняется ветер, несущий дым с английских костров, он знал, в какой именно момент английские лучники на стенах моргнут, теряя бдительность.

Его лук, тот самый длинный тисовый лук, который он называл своим «старым другом», висел на спине, а тетива была спущена. Финтан не собирался стрелять. Он ждал. Он ждал не своей славы, а того единственного мгновения, когда английские стрелки, обнадеженные медленным продвижением тарана, высунутся из-за бруствера, чтобы прицелиться и вот тогда его нож или короткая стрела, пущенная с руки, найдут их горла.

Но сегодня на стенах Атенри их ждал не обычный гарнизон.

Мора перевела взгляд на крепостные стены. Там, на центральной башне, возвышаясь над серым небом, стоял Вильгельм. Немец. Наемник, который служил английской короне не за идею, а за удовольствие от собственной жестокости. Даже с этого расстояния Мора видела шрам, который рассек его лицо от левого виска до самой челюсти, из-за чего глаз немца навсегда остался полузакрытым, придавая ему вид вечно насмехающегося демона. Вильгельм не суетился, как другие английские офицеры. Он стоял неподвижно, опираясь на парапет, и смотрел на ирландцев с тем спокойным, хирургическим любопытством, которое Мора видела в глазах лучших хирургов, когда они решали, какую именно кость придется ампутировать. Он не боялся ирландцев. Он умел отвечать жестокостью на жестокость, и Мора, глядя на него, невольно сжала пальцы, представляя, какие раны он нанесет её людям сегодня.

— Та-а-ащ! — хриплый крик старшего керна разрезал воздух.

Таран дрогнул. Салазки с чудовищным, протяжным стоном сдвинулись с места. Звук был таким, будто стонало само небо, раздавленное тяжестью войны. Дерево скрипело, канаты натягивались с гулом, похожим на жужжание гигантской осы, а мокрые шкуры чавкали, сбрасывая грязную воду. Таран двигался медленно, тяжело, со скрипом, как живое умирающее существо, которое тащат на бойню. Этот звук нагнетал ужас, он давил на нервы, заставляя желуди сжиматься в желудке.

Мора смотрела, как таран въезжает в зону поражения. До стен оставалось не более ста шагов. Грязь хлюпала под ногами кернов, засасывая их сапоги, замедляя каждый шаг.

Внезапно один из молодых кернов, мальчишка лет шестнадцати по имени Падраг, поскользнулся. Его плечо соскользнуло с несущего бруса, и таран качнулся, на мгновение застыв. Падраг упал на колени в грязь, его глаза, белые от страха, были устремлены на стены, откуда на них уже смотрели десятки английских лиц. Мальчишка дрожал, и эта дрожь, как зараза, начала передаваться остальным. Строй кернов начал рассыпаться, они теряли ритм, теряли опору.

Мора видела, как Финтан движется. Он не кричал. Он не стал бить мальчика, как это сделали бы английские сержанты. Финтан просто шагнул к Падрагу, встал на одно колено в грязь, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и положил свою тяжелую, мозолистую руку на плечо парня. Мора не слышала его слов, но она видела, как Финтан что-то коротко сказал, и как Падраг, глотнув воздуха, кивнул. Финтан поднялся, и одним своим видом, своей абсолютной, непоколебимой уверенностью, он удержал их в строю. Таран снова застонал и пополз вперед.

Но Финтан, увлеченный тактикой, совершил ошибку. Чтобы лучше увидеть угол наклона ворот и оценить, куда именно должен ударить наконечник, он вышел из-под защиты навеса. Его плечо, его голова, его спина, всё это на мгновение оказалось открытым для десятков английских луков. Он стоял в грязи, слегка пригнувшись, с тем самым опущенным луком, выискивая цель на стене.

В Море что-то оборвалось. Она привыкла быть спокойной. Она привыкла видеть кровь, кричать от боли под её ножом, но никогда не повышать голос на поле боя. Она была целительницей, скалой, о которую разбивались чужие страхи, но сейчас, глядя на эту упрямую, рыжую голову, которая так безрассудно высунулась из-под деревянного навеса, она почувствовала, как холодный ужас перехватывает горло.

— Финтан! — её голос сорвался на крик, резкий, пронзительный, перекрывший даже скрип тарана и стук дождя. — Финтан, ублюдок, прячь голову! Не лезь на рожон!

Несколько ближайших воинов из резерва обернулись на неё, удивленные. Мора, целительница, которая обычно говорила шёпотом, теперь стояла по колено в грязи и кричала, сжимая в руках окровавленную пилу для костей. Её лицо было перекошено от страха и гнева.

Финтан замер. Он медленно, очень медленно повернул голову. Даже сквозь пелену дождя Мора видела, как уголки его губ дрогнули в той самой усмешке, которая всегда сводила её с ума. Он не стал спорить. Он просто коротко кивнул, шагнул назад и растворился в тени мокрых шкур.

Мора выдохнула, и её руки задрожали. Она бросила пилу на брезент и начала лихорадочно перебирать свои запасы. Её разум, пытаясь справиться с ужасом, переключился на привычное, на медицину. Она мысленно раскладывала инструменты, готовясь к тому, что принесет вечер.

"Если попадут в ногу — нужна будет ампутация выше колена, пилу нужно будет протереть уксусом. Если в живот — кишки не вправить, только настойка мака и молитва. Если ожоги... если будут ожоги..."

Её мысли споткнулись. Она посмотрела на мокрые шкуры, которыми был укрыт таран. Вода. Они пропитаны водой. Это должно защитить от обычных горящих стрел, но Мора вдруг поняла, что она чувствует запах.

Ветер переменился. Он дул со стен Атенри, и в нем, сквозь запах мокрой земли и псины, проступил другой аромат. Густой, сладковатый, тошнотворный. Запах разогретой смолы, серы и кипящего сала.

Мора резко подняла глаза на стены. Вильгельм стоял там же, но теперь он не просто смотрел. Он поднял руку, и по его команде английские лучники, которые до этого прятались за зубцами, начали выходить на бруствер. Но они не натягивали тетивы. Они доставали из колчанов не обычные стрел с узкими наконечниками. Они доставали стрелы, обмотанные просмоленной паклей, и подносили их к факелам, которые вдруг вспыхнули вдоль всей стены, отгоняя серую мглу дождя.

Они не собирались просто стрелять. Они собирались не просто поджечь шкуры. Они собирались вылить на таран кипящую смолу, а затем поджечь её. Мокрые шкуры не спасут. Они превратятся в паровую баню. Люди внутри навеса, прижатые к дереву, сварятся заживо, не успев даже закричать.

Это была не оборона, а тактическая ловушка. Вильгельм специально позволил им подойти так близко, специально заманил их в зону, где вес тарана не даст им быстро отступить, а грязь не позволит увернуться.

Гул на стенах нарастал, это был не просто крик, а ритмичный, утробный рев сотен глоток, которые предвкушали бойню. Англичане поднимали луки. Тетивы натягивались с сухим треском, который Мора почувствовала даже зубами.

Финтан, стоявший внутри навеса, тоже это понял. Мора видела, как его тело напряглось, как он медленно, очень медленно поднял голову, глядя на горящие факелы на стене. Его рука легла на рукоять ножа. Он понял, что таран, их надежда, их «колыбель», превратился в деревянный гроб, который сейчас захлопнется над головами двадцати пяти лучших воинов Ирландии и трех десятков кернов, тащивших тяжеленный таран.

Дождь продолжал лить, но воздух над полем вдруг стал нестерпимо горячим. Первая огненная стрела, описав в сером небе низкую дугу, полетела прямо в навес тарана.

Огненная стрела вонзилась в мокрую шкуру, которой был укрыт навес тарана, и на мгновение Финтан подумал, что всё обойдётся, ведь шкура была пропитана водой и навозной жижей, она должна была выдержать, но он не учёл одного, что англичане не просто подожгли паклю на наконечнике стрелы. Они обмакнули её в смолу, густую и тягучую, которая прилипала к поверхности и горела даже под дождём. Пламя не погасло. Оно начало расползаться по шкуре, как живое существо, шипя и пуская клубы чёрного, едкого дыма, который смешивался с паром от дождя и создавал удушливую пелену.

— Воды! — закричал Финтан, и его голос, хриплый от напряжения, разрезал воздух. — Тащите ведра, тушите навес!

Но он уже понимал, что это бесполезно, потому что вторая стрела, третья, четвёртая, все они летели не в ирландцев, а в навес тарана, и каждая из них была обмакнута в смолу. Пламя перекинулось на деревянные жерди, на пеньковые канаты, на мокрые шкуры, которые теперь не защищали, а горели, издавая тошнотворный запах палёной кожи и горящего жира. Дым был таким густым, что Финтан перестал видеть лица своих людей, он видел только силуэты, которые метались в этом аду, кашляя и плюясь.

И тогда он услышал это, не крик и не команду, а звук, от которого у него по спине пробежали мурашки. Звук, который он узнал сразу, потому что слышал его раньше, в других битвах, в других жизнях, это был звук кипящей смолы, которую лили с высоты.

— Ложись! — заорал он, и его голос сорвался на визг. — Все под таран! Ложись!

Но было поздно. Первый котёл с кипящей смолой обрушился на правый фланг, туда, где стояли керны, и Финтан увидел, как трое из них, молодые парни, которым не было и двадцати, закричали так, что этот крик заглушил даже шум пожара. Смола прилипла к их коже, прожгла одежду, въелась в плоть, и они катались по грязи, пытаясь сбить её, но это было бесполезно, потому что смола не смывалась, она горела, и они горели вместе с ней.

Финтан бросился к ним, не думая, не рассчитывая, просто потому что они были его людьми, и он не мог смотреть, как они умирают. Он схватил одного из них, парня по имени Падраг, того самого, который сегодня утром поскользнулся в грязи, и потащил его прочь, но смола уже добралась до его лица, и Финтан почувствовал, как его собственные руки обжигаются, когда он касался парня.

— Отпусти меня, — прохрипел Падраг, и его глаза, которые ещё минуту назад были полны страха, теперь были полны чего-то другого — чего-то, что Финтан не мог назвать, но что заставило его отпустить парня. — Отпусти, Финтан. Я уже мёртв.

И он умер, не сразу, но смола сделала своё дело, и через несколько минут Падраг перестал кричать, и его тело, обугленное и чёрное, лежало в грязи, и Финтан смотрел на него, и он чувствовал, как в его груди что-то ломается.

Но он не мог позволить себе остановиться. Потому что вокруг него горели его люди, и он был их командиром, и он должен был делать то, что делают командиры: спасать тех, кого можно спасти, и бросать тех, кого уже нельзя.

— Отступаем от тарана! — закричал он, и его голос был таким, что даже пламя, казалось, стихло на мгновение. — Все, кто может ходить, назад!

Но отступать было некуда, потому что англичане, видя, что ирландцы горят, удвоили усилия, и их стрелы летели не только в навес, но и в тех, кто пытался бежать и Финтан понял, что Вильгельм, этот проклятый немец, не просто защищался. Он готовил ловушку, заманил их под стены, он позволил им подойти так близко, что отступление стало невозможным, и теперь он добивал их, как охотник добивает раненого зверя.

— Это ловушка, — прошептал Финтан, и его голос был таким тихим, что его услышал только Конл, старый керн, который стоял рядом. — Мы в ловушке.

Конл посмотрел на него, и в его глазах, которые видели три войны, было то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что они умрут сегодня.

— Тогда мы умрём, как ирландцы, — сказал он. — С мечом в руке и с именем Эриу на губах.

И он бросился обратно к тарану, к огню, к смоле, и Финтан хотел крикнуть ему, чтобы он остановился, но он не смог, потому что Конл был прав. Они были в ловушке, и единственное, что они могли сделать, это умереть так, чтобы их смерть что-то значила.

Мора стояла у входа в свой временный лазарет, и она смотрела на то, что происходило у стен Атенри, и она чувствовала, как её желудок сжимается, как кулак. Она видела, как горит таран, как кричат люди, как смола льётся с высоты, и она уже знала, что будет дальше. Она уже видела эти раны в своём воображении, уже разложила в своём уме инструменты, которые ей понадобятся.

Ожоговые раны самые страшные, не потому что они самые болезненные, хотя они именно такие, а потому что они не заживают. Потому что кожа, которая сгорела, не восстанавливается, и если ожог достаточно глубокий, человек умирает не от боли, а от инфекции, от лихорадки, от того, что его тело больше не может защищать себя от мира.

Она повернулась к своим помощникам, к Колуму и Бригид, и её голос был спокойным, как у человека, который уже принял решение.

— Готовьте всё для ожоговых, — сказала она. — Мазь из календулы, настой из коры ивы, чистые льняные бинты и много кипяченой воды. Принесите мне мак, если он есть, потому что сегодня нам понадобится забыть боль.

Колум, который был бледен, как полотно, кивнул и побежал выполнять её приказы, а Бригид, которая была моложе и которой было труднее сохранять спокойствие, посмотрела на Мору и спросила:

— А если их будет много? Если их будет слишком много?

Мора посмотрела на неё, и в её глазах было то выражение, которое бывает у людей, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться.

— Тогда мы будем делать всё, что можем, — сказала она. — А остальное в руках богов.

Она знала, что это ложь. Она знала, что боги, если они существуют, не вмешиваются в такие дела, но она также знала, что Бригид нужна эта ложь, чтобы не сломаться, и поэтому она сказала её.

Финтан стоял в дыму и огне, и он чувствовал, как его кожа горит, как его одежда тлеет, и он думал о том, что, может быть, это и есть конец. Что, может быть, он умрёт здесь, у стен Атенри, и никто не будет помнить его имени, и его кости будут лежать в этой грязи, пока их не смоет дождь.

Но потом он посмотрел на своих людей, на тех, кто ещё был жив, на Конла, который рубил английских солдат, прорвавшихся к тарану, на Падрага, который уже был мёртв, но чьё имя он запомнил, на молодых кернов, которые стояли в дыму и не бежали, хотя могли бы.

И он понял, что он не может позволить им умереть, не здесь и не так.

— Слушайте меня! — закричал он, и его голос, хриплый от дыма, перекрыл шум пожара. — Мы не будем умирать здесь! Мы отступим к лесу, и мы перегруппируемся, и мы вернёмся, и мы возьмём этот замок, но мы не будем умирать сегодня!

Он не знал, верит ли он в то, что говорит. Он не знал, смогут ли они отступить, но он знал, что если он не скажет этого, они умрут, и их смерть будет бессмысленной.

И тогда он сделал то, чего не должен был делать. Он сделал то, что отличает командира от солдата. Он отдал приказ, который спасёт его людей, но который будет стоить ему чести.

— Бросаем таран! — закричал он. — Бросаем и отступаем!

И он увидел, как лица его людей, которые ещё минуту назад были готовы умереть, изменились. Как в них зажглась надежда и они, один за другим, начали отступать, таща за собой раненых, бросая оружие, но сохраняя жизни.

И Финтан, идя последним, оглянулся на горящий таран, на свою колыбель, которая превратилась в его могилу, и он подумал о том, что, может быть, это и есть война. Что, может быть, победа это не взять замок, а вернуть домой своих людей?

Но он также знал, что Вильгельм, этот проклятый немец, не остановится. Что он пошлёт за ними погоню, так как эта битва ещё не закончена.

И он сжал рукоять меча, и он побежал за своими людьми, и он думал о том, что, может быть, завтра они вернутся. Может быть, а может быть, и нет, но это было дело завтра, а сегодня он должен был спасти тех, кого ещё можно было спасти. И он бежал, и дым гнался за ним, и пламя освещало его спину, и он чувствовал, как его сердце бьётся так быстро, что он боялся, что оно сейчас остановится.

Но оно не остановилось. Потому что он был Финтан О'Малли. Лесной Лис. Командир "подпаленных задниц" и он не собирался умирать сегодня. Даже когда всё идёт наперекосяк и таран горит. Даже когда смола льётся с высоты. Потому что он был ирландцем, а ирландцы, как известно, не умирают. Они просто отступают, чтобы вернуться!

*********************

Мора видела, как они бегут. Как они бросают таран. Как они тащат за собой раненых, и она видела, как один из них, высокий и худой, с обгоревшим лицом, бежал последним, и она узнала его, это был Финтан.

Она почувствовала, как в её груди что-то сжалось, не страх, не облегчение. Что-то другое. Что-то, что она не могла назвать, но что заставило её повернуться к Бригид и сказать:

— Готовь больше мазей. Сегодня у нас будет много работы.

И Бригид кивнула, и они начали готовить, и Мора думала о том, что, может быть, война это не только битвы. Что война, это ещё и то, что происходит после. То, что она делает сейчас. То, что она будет делать завтра.

И она думала о Финтане, который бежал от огня, и она подумала, что, может быть, он вернётся, что, может быть, они ещё поговорят, что, может быть, она скажет ему то, что не сказала.

*********************

Я схватил за воротник Конла, старого керна, который в панике пытался рубить горящие бревна топором. — Оставь! Уходим! Прикрой отход!

Мы отступали, огрызаясь. Я стрелял навскидку, вкладывая в каждый выстрел всю свою ярость и бессильную злость. Одна стрела угодила английскому лучнику в горло, но это не спасло тех, кто уже лежал в грязи, корчась в агонии.

В это время в лазарете Мора мыла руки в уксусе. Запах гари уже добрался до ее шатра. Она посмотрела на Колума и Бригид, чьи лица побелели, как мел.

— Готовьте ножи, — голос Моры был ровным, но пальцы предательски дрожали. — И мак. Много мака. Тем, кто горел, уже не помочь. Будем только отсекать и молись, чтобы у нас хватит чистых бинтов. Она знала эту войну. Она знала, что самое страшное начнется через час, когда адреналин отступит и придет боль.

Я добрался до наших позиций, волоча за собой раненого парня. Оглянулся. Таран представлял собой теперь гигантский, дымящийся уголь. Вокруг него лежали те, кто не успел убежать.

— Перекличка, — выдохнул я, сплевывая черную слюну.

Из дыма вышли двадцать пять человек. Двадцать пять из шестидесяти, у некоторых тлели плащи, у других кожа на руках слезла лоскутами, как у вареного рака. Они смотрели на меня пустыми, шокированными глазами.

— Сир... мы бросили машину, — прохрипел один из них, парень по имени Шеймус, у которого обгорели брови и половина усов.

— Машина сгорела, Шеймус, — я хлопнул его по плечу, игнорируя то, что он вздрогнул от боли. — А вы живы. Слышите? Живы.

Кто-то из стоявших рядом хобиларов, глядя на наши почерневшие лица и дымящиеся штаны, нервно хихикнул:

— Теперь мы тоже подпаленные задницы...

Я не стал его одергивать. Пусть смеются. Если смех поможет им не сойти с ума от вида того, что осталось от наших товарищей, то пусть смеются.

Я подошел к краю леса, где стоял король О'Брайан. Король смотрел на пылающий таран, и его лицо было каменным.

— Таран мертв, сир, — сказал я, подходя. — Вильгельм ждал этого, у него на стенах кипящее масло и горшки со смолой.

О'Брайан медленно кивнул. В его глазах не было упрека. Только холодный расчет человека, который уже перестраивает план.

— Сколько у тебя людей, Финтан? — Двадцать пять, но мы живы, и наши луки целы.

— Тогда бери их. И Коннора. — Король указал мечом на деревянные лестницы, которые керны уже начали тащить из леса. — Таран не пробил ворота, значит, мы захватим их по другому.

Я усмехнулся, чувствуя, как по обожженному лицу течет пот.

— Как прикажете, сир. Но если мы полезем на эти стены без дыма в их глазах, Вильгельм снова устроит нам баню.

— Тогда дадим им дым, — отрезал О'Брайан. — Лучники на гребень холма, стреляйте зажигательными. Пусть англичане на стенах почувствуют, каково это, когда небо падает на голову, а кернов отправим на лестницы.

Я повернулся к своим «подпаленным задницам». Они уже натягивали тетивы. В их глазах больше не было страха. Только черная, вязкая ненависть.

— Слышали короля, парни? — я сплюнул кровь на траву. — Сегодня мы не горим, сегодня в аду будут гореть они.

Двадцать пять луков взвились, и небо над Атенри потемнело от стрел...

Глава 11. Огненный дождь

Дождь прекратился. Я заметил это первым, не потому что был внимательнее других, а потому что моя спина, которую последние два часа хлестало косыми струями, вдруг перестала мокнуть. Я поднял голову, и сквозь пелену серого тумана, который стелился над полем, как грязное полотенце, увидел, как небо начинает светлеть, не до синевы, конечно, а до синевы в этой проклятой Ирландии небо не светлеет даже летом, но до того противного, белёсого оттенка, который бывает перед тем, как солнце решит, что с него довольно, и спрячется обратно за тучи.

— Мокнуха кончилась, — пробурчал Падраг, мой молодой лучник, который стоял рядом и держал таран за плечо так, будто боялся, что тот убежит. — Это хорошо, сир?

Я посмотрел на него, и в его веснушчатом лице было столько надежды, что мне стало тошно. Потому что я знал, это не хорошо, это очень, очень плохо.

— Падраг, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — посмотри на шкуры.

Он посмотрел и я увидел, как его лицо меняется. Как надежда сменяется пониманием, а понимание ужасом. Шкуры, которыми был укрыт наш таран, те самые, что мы пропитали водой и навозной жижей, чтобы защитить от огня, начали дымиться, не гореть, пока дымиться. Пар поднимался от них тонкими, ленивыми струйками, как от горячего хлеба, который только что вытащили из печи. И этот пар, этот проклятый пар, был для меня хуже любого английского залпа. Потому что он означал, что вода испаряется. Что шкуры сохнут. Что Вильгельм, этот немец со шрамом, который стоял на стене и смотрел на нас с тем самым холодным спокойствием, которое бывает у людей, знающих, что они уже выиграли, ждал именно этого момента.

— Снять шкуры! — закричал я, и мой голос сорвался на визг. — Снять их, пока не поздно! Тащите ведра, лейте воду, делайте что хотите!

Но было поздно. Первая стрела прилетела не с грохотом, не со свистом, а с тем тихим, почти ласковым шипением, которое бывает у змеи перед укусом. Она вонзилась в бок тарана, в мокрое дерево, и я на мгновение выдохнул, потому что дерево было мокрое, и стрела не должна была загореться, но потом я увидел, что наконечник стрелы обмотан паклей, пропитанной чем-то густым и чёрным, и что эта пакля горит. Не ярко, не весело, а тускло, упрямо, как уголёк в золе, который не хочет гаснуть даже под дождём.

И тогда небо потемнело, но не от туч, а от стрел. Сотни стрел, выпущенных одновременно, взвились в воздух и описали высокую, плавную дугу, и на мгновение мне показалось, что это не стрелы, а птицы, огромная стая чёрных птиц, которые летят на нас, чтобы склевать наши глаза. Потом они начали падать, и каждая из них несла на своём наконечнике тот самый огонь, который я так боялся увидеть.

Первая стрела угодила в шкуру, которая уже начала сохнуть, и шкура вспыхнула не сразу, а как бы нехотя, как старая ведьма, которую разбудили посреди ночи. Потом вторая, третья, десятая, и шкура уже не горела — она ревела, потому что жир, которым мы её пропитывали, чтобы она не пропускала воду, теперь стал топливом, и этот жир горел с тем тошнотворным, сладковатым запахом, который я не забуду до конца своих дней. Запах палёной кожи, смешанный с запахом смолы и человеческого страха.

— Ложись! — заорал я, и мой голос утонул в рёве пламени. — Все под таран! Ложись, сукины дети!

Но не все успели. Падраг, мой молодой Падраг, который ещё минуту назад спрашивал меня, хорошо ли это, что дождь кончился, стоял прямо под шкурой, и шкура рухнула на него, как мокрое одеяло, и я увидел, как он дёргается, как он кричит, но крик его тонет в шипении жира, и я бросился к нему, не думая, не считая, просто потому что он был моим парнем, и я не мог смотреть, как он горит.

Я схватил его за плечи и потащил на себя, и шкура прилипла к моим рукам, и я почувствовал, как жар обжигает мне ладони, как кожа на пальцах начинает пузыриться, но я не отпустил, потому что если бы я отпустил, он бы сгорел, и я тащил его, тащил, пока не оттащил на три шага, пока шкура не осталась позади, и тогда я уложил его в грязь и начал катать, как катает бревно пьяный лесоруб, и я орал ему: «Не двигайся, не двигайся, сукин сын, лежи!», и он лежал, и я видел, как его лицо, ещё минуту назад веснушчатое и молодое, теперь стало красным, потом багровым, потом чёрным, и я не знал, жив он или мёртв, и мне было всё равно, потому что главное, чтобы огонь не добрался до его лица.

Вокруг меня был ад. Настоящий ад, с криками, с дымом, с запахом палёного мяса, который смешивался с запахом смолы и пота. Таран, наш гордый, наш тяжёлый, наш «погребальный костёр», как мы его называли в шутку, теперь действительно стал погребальным костром, потому что на нём горели люди. Четверо, пятеро, я не успел сосчитать, потому что дым был таким густым, что я видел только на расстояние вытянутой руки, и в этом дыму мелькали силуэты, кто-то бежал, кто-то падал, кто-то катался по грязи, пытаясь сбить с себя пламя, и я слышал их крики, и эти крики были хуже любого английского залпа, потому что это были крики не от боли, а от ужаса, от понимания, что ты горишь, и что никто не может тебе помочь.

— Воды! — орал я, и мой голос был хриплым, потому что дым забрался мне в горло и начал душить. — Кто-нибудь, воды! Тащите вёдра!

Но вёдер не было, потому что несколько приготовленных, на такой случай кожаных ведер сами были пробиты стрелами и содержимое утекло.

Я поднял голову, и сквозь дым, сквозь пламя, сквозь этот проклятый ад, я увидел его. Вильгельма. Он стоял на стене, на самом краю бруствера, и смотрел на нас и на его, изрезанном лице, была не ярость, не торжество, а что-то хуже, а именно, удовлетворение. То холодное, хирургическое удовлетворение, которое бывает у мясника, когда он видит, что его нож вошёл туда, куда нужно и я понял, что он ждал этого момента. Что он специально дал нам подойти так близко, специально заманил нас под стены, где ветер не мог задуть фитили, и специально ждал, пока шкуры начнут сохнуть. Потому что мокрые шкуры он бы не поджёг, он бы просто полил нас смолой, а потом поджёг. Но сухие шкуры, это был его шанс, и он им воспользовался.

— Сукин сын, — прошептал я, и мой голос был таким тихим, что его не услышал бы даже я сам, если бы не дым, который забил мне уши. — Сукин сын, ты нас переиграл.

И в этот момент я почувствовал, как что-то тяжёлое упало мне на спину, и я понял, что это бревно, и что бревно горит, и что я тоже горю, и что мне нужно встать, но я не могу, потому что бревно слишком тяжёлое, и потому что мои руки, которые ещё минуту назад тащили Падрага, теперь не слушаются, и потому что я чувствую, как кожа на моей спине начинает пузыриться, и я знаю, что это конец, и я думаю: «Вот так я и сгорю, как дурак, под деревяшкой, и никто даже не узнает, где мои кости».

Но потом кто-то схватил меня за плечо и потащил, и я увидел лицо Моры, и это лицо было таким злым, что я на мгновение подумал, что это не Мора, а какая-то другая женщина, которую я не знаю, и которая хочет меня убить.

— Ты, ублюдок, — сказала она, и её голос был таким тихим, что я испугался больше, чем когда горел, — ты, проклятый, тупой, упрямый ублюдок, ты что, решил сгореть, как последний дурак?

Она тащила меня, и я чувствовал, как её руки, которые были намного сильнее моих, вытаскивают меня из-под бревна, и я хотел сказать ей что-то, может быть, «спасибо», может быть, «извини», но вместо этого я закашлялся, и этот кашель был таким сильным, что я думал, что у меня сейчас вывалятся лёгкие, и я выплёвывал на землю чёрную слизь, которая была смесью дыма и крови, и я чувствовал, как Мора ругает меня, и как она тащит меня прочь, и как её ругань смешивается с криками горящих, и как всё это превращается в один огромный, оглушительный рёв, от которого у меня звенит в ушах.

— Ты слышишь меня, Финтан? — орала она, и её лицо было в копоти, и в её волосах, которые обычно были аккуратно заплетены, теперь торчали угольки. — Ты слышишь, что я тебе говорю? Ты, лесная лиса, ты, хитрый ублюдок, ты думал, что ты умнее всех, а теперь посмотри, посмотри, что ты наделал!

Я посмотрел и увидел, что таран горит. Полностью. Целиком, что от него остался только чёрный, дымящийся остов, который стоит посреди поля, как скелет какого-то доисторического чудовища, и что вокруг этого остова лежат тела моих людей, которые ещё минуту назад были живы, а теперь лежат в грязи, и некоторые из них ещё дёргаются, а некоторые уже нет.

— Мы проиграли, — сказал я, и мой голос был таким тихим, что Мора, наверное, не услышала бы его, если бы не наклонилась ко мне. — Мы проиграли, Мора. Ворота сегодня не падут.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я никогда раньше не видел, не жалость, не гнев, а что-то другое, что-то, от чего у меня сжалось сердце.

— Ты ещё не проиграл, Финтан, — сказала она. — Ты просто обжёгся, а обжигаются все, кто лезет в огонь.

И она помогла мне сесть, и я сел, и я смотрел на дымящийся таран, и я чувствовал, как мои руки, которые были красными и вздувшимися, болят так, что я не могу сжать кулаки, и как мои лёгкие, которые полны дыма, не дают мне дышать нормально, и как мои волосы, которые ещё утром были рыжими, теперь стали чёрными от копоти, и как мой плащ, который я носил уже три года, теперь превратился в лохмотья, которые дымятся на моих плечах.

И я думал о том, что Вильгельм прав. Что мы проиграли этот бой. Что ворота сегодня не падут. Но я также думал о том, что он ошибается в одном. Что он выжег наш страх. Что он сжёг нашу надежду, но он не выжег наш гнев, и этот гнев, этот холодный, тёмный гнев, который теперь жил в моей груди, был страшнее любого огня. Потому что огонь гаснет, а гнев нет.

Я не помню, как оказался рядом с Падрагом. Помню только, что его крик, тот самый, детский, пронзительный крик парня, который ещё вчера хвастался, что попадает в яблоко на сорока шагах, разорвался где-то внутри меня, как натянутая тетива, и я побежал. Не думая. Не считая. Просто побежал, потому что ноги сами понесли меня туда, где он лежал, под рухнувшей шкурой, которая теперь была не защитой, а саваном, пропитанным горящим жиром.

Дым был таким густым, что я перестал видеть дальше вытянутой руки. Он забирался под шлем, в горло, в глаза, и я чувствовал, как лёгкие начинают гореть, как будто я дышал не воздухом, а расплавленным свинцом. Дождь, который ещё утром был нашим союзником, теперь превратился в издевательство, он не гасил пламя, а только гнал его, разнося горящие капли смолы по всему полю, как сеятель, разбрасывающий семена смерти.

Я нашёл Падрага по звуку. Не по крику, он уже оборвался, а по хриплому, булькающему дыханию, которое бывает у людей, когда их лёгкие наполняются чем-то, что не должно там быть. Я схватил шкуру, которая прилипла к его телу, как вторая кожа, и потянул, и она оторвалась с тем тошнотворным звуком, который я не забуду никогда, — звук, который бывает, когда отделяешь мясо от кости.

Под шкурой не было лица. Была только красная, пузырчатая масса, в которой я с трудом узнал веснушки, которыми он так гордился вчера.

— Финтан... — прохрипел он, и я понял, что он видит меня, потому что его губы, те, что ещё остались, дрогнули в том, что могло быть улыбкой. — Я... я не попал в яблоко...

Я не ответил. Потому что не мог. Потому что если бы я открыл рот, из меня вырвался бы не ответ, а вой, и этот вой был бы хуже любого английского залпа. Я схватил его под мышки и потащил прочь, волоча по грязи, которая теперь была тёплой от жара, и я чувствовал, как его тело дёргается в моих руках, как рыба, выброшенная на берег, и я знал, что это не судороги, это агония.

— Держись, сукин сын, — шептал я, и мой голос был таким чужим, что я сам его не узнал. — Держись, ты слышишь? Мы сейчас... мы сейчас...

Я не знал, что мы сейчас. Потому что я не знал, как спасти человека, у которого нет лица. Я не знал, как остановить огонь, который горит внутри. Я не знал, зачем я тащу его, если он уже мёртв, просто его тело ещё не поняло этого.

Мора появилась из дыма, как призрак, как ангел мести, как всё, что угодно, только не та целительница, которую я знал. Её лицо было перекошено от ярости, и в её руках был не бинт, не мазь, а что-то тяжёлое, деревянное, и я понял, что это рычаг от тарана, и что она собирается использовать его не по назначению.

— Финтан, ублюдок! — заорала она, и её голос перекрывал даже рёв пламени. — Что ты делаешь?! Отпусти его!

Я посмотрел на неё, и я не понял, что она говорит, потому что в моих ушах был только свист, тот самый свист, который бывает после взрыва, и я продолжал тащить Падрага, потому что я не мог остановиться, потому что если я остановлюсь, я признаю, что он мёртв, а я не был готов признать это.

— Отпусти его! — повторила она, и на этот раз я почувствовал удар, не физический, а что-то глубже, что-то, что заставило меня разжать руки. — Он мёртв, Финтан! Он мёртв, и ты не сможешь его спасти, но ты сможешь спасти себя!

Я посмотрел на Падрага, и я увидел, что она права. Его тело больше не дёргалось. Его дыхание, то хриплое, булькающее дыхание, прекратилось. И его веснушки, те самые веснушки, которые я помнил с утра, теперь были просто тёмными пятнами на красной, обугленной коже.

Я отпустил его, и мои руки, которые ещё минуту назад держали его, теперь висели плетями, и я почувствовал, как они болят, как они горят, и я посмотрел на них, и я увидел, что кожа на ладонях слезла лоскутами, как у варёного рака, и я понял, что это от шкуры, от той самой шкуры, которая была пропитана горящим жиром, и что я теперь ношу на своих руках его смерть, как клеймо.

— Идём, — сказала Мора, и её голос был теперь тихим, почти нежным, и она взяла меня за локоть, и её пальцы были холодными, но крепкими. — Идём, пока ты не кончил как он.

Я пошёл за ней, потому что я не мог делать ничего другого, потому что мои ноги двигались сами, и потому что я знал, что если я остановлюсь, я упаду, и я не смогу встать. Вокруг меня был ад, настоящий ад, с криками, с дымом, с запахом палёного мяса, который я теперь узнал бы из тысячи, и я шёл через этот ад, и я видел, как мои люди падают, как они горят, как они катаются по грязи, пытаясь сбить пламя, и я не мог им помочь, потому что я был так же бессилен, как ребёнок.

Я увидел Конла, старого керна, который стоял на коленях и держал в руках парня, который был моложе его сына, и этот парень кричал, и его крик был таким, что я хотел заткнуть уши, но я не мог, потому что мои руки были заняты тем, что я держался за собственную жизнь. Конл посмотрел на меня, и в его глазах было то выражение, которое бывает у людей, которые поняли, что они проиграли, и я отвернулся, потому что я не мог смотреть на это, потому что я знал, что этот парень не выживет, и что Конл это тоже знает, но он всё равно держит его, потому что это всё, что он может сделать.

— Финтан! — голос Моры вырвал меня из этого кошмара, и я увидел, что она стоит передо мной, и её лицо было в копоти, и в её волосах, которые обычно были аккуратно заплетены, теперь торчали угольки, и она смотрела на меня с той яростью, которая бывает у людей, которые боятся за того, на кого они злятся. — Ты ранен!

Я посмотрел на себя, и я увидел, что мой плащ тлеет, что моя кожа на руках обожжена, что мои волосы, которые ещё утром были рыжими, теперь были чёрными от копоти, и я понял, что я выгляжу как один из тех, кто горел у тарана, и я подумал, что, может быть, это справедливо, что, может быть, я должен был сгореть вместе с ними, потому что я их командир, и я их привёл сюда, и я их не спас.

— Я в порядке, — сказал я, и мой голос был таким хриплым, что я сам его не узнал, и я понял, что это от дыма, что мои лёгкие полны дыма, и что я, наверное, никогда не смогу говорить нормально, и что, может быть, это тоже справедливо, потому что что я могу сказать такого, что имело бы смысл после того, что я видел.

— Ты не в порядке, — сказала Мора, и она схватила меня за руку, и её пальцы сжались так сильно, что мне стало больно, и я почувствовал благодарность за эту боль, потому что она была реальной, потому что она означала, что я ещё жив. — Ты в шоке, и у тебя ожоги, и ты надышался дымом, и если ты не сядешь прямо сейчас, ты упадёшь, и я не смогу тебя поднять, потому что ты тяжёлый, как дурак, которым ты и являешься.

Она усадила меня на камень, который был холодным и мокрым от дождя, и этот холод был приятен, потому что он был противоположностью того жара, который окружал меня, и я сидел и смотрел, как она суетится вокруг меня, как она достаёт свои мази, свои бинты, свои травы, и я думал о том, что, может быть, она права, что, может быть, я дурак, потому что я привёл своих людей в эту ловушку, потому что я не разглядел план Вильгельма, потому что я позволил своей гордости ослепить меня.

Я посмотрел на таран, и я увидел, что от него остался только чёрный, дымящийся остов, который стоит посреди поля, как скелет какого-то доисторического чудовища, и я подумал о том, что, может быть, это и есть мы, что, может быть, мы и есть это чудовище, которое пришло разрушить стены, но которое само было разрушено, и что, может быть, это справедливо, потому что мы пришли с огнём и мечом, и мы получили огонь и меч в ответ.

Вильгельм стоял на стене, и я видел его сквозь дым, и я видел, что он смотрит на меня, и в его глазах было то выражение, которое бывает у людей, которые знают, что они выиграли, и я подумал, что, может быть, он прав, что, может быть, мы проиграли, что, может быть, ворота сегодня не падут, и что, может быть, мы зря пришли сюда, зря потеряли столько людей, зря надеялись на победу.

Но потом я посмотрел на своих людей, на тех, кто ещё был жив, на тех, кто стоял в дыму и не бежал, хотя могли бы, на тех, кто смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, которые ждут, что их командир скажет им, что делать, и я понял, что я не могу позволить им увидеть мой страх, что я не могу позволить им увидеть, что я сомневаюсь, что я не могу позволить им увидеть, что я не знаю, что делать дальше.

Я встал, и Мора посмотрела на меня с удивлением, и я увидел в её глазах то выражение, которое бывает у людей, которые понимают, что они не смогут меня остановить, и я подумал, что, может быть, она права, что, может быть, я упрямый ублюдок, но я также подумал, что, может быть, это упрямство, это всё, что у меня осталось, и что, может быть, этого достаточно.

— Мы отступаем, — сказал я, и мой голос был твёрдым, потому что я заставил его быть твёрдым, потому что я знал, что если он дрогнет, дрогнут и они. — Мы отступаем к лесу, и мы перегруппируемся, и мы вернёмся.

Они посмотрели на меня, и я увидел в их глазах то выражение, которое бывает у людей, которые не уверены, что я прав, но которые всё равно готовы следовать за мной, и я подумал, что, может быть, это и есть то, что отличает командира от солдата, что командир, это не тот, кто всегда прав, а тот, за кем идут, даже когда он не прав.

Мы отступали, и дым гнался за нами, и пламя освещало наши спины, и я чувствовал, как моё сердце бьётся так быстро, что я боялся, что оно сейчас остановится, но оно не остановилось, потому что я был Финтан О'Малли, Лесной Лис, командир "подпалённых задниц", и я не собирался умирать сегодня.

Я шёл последним, и я оглянулся на таран, на нашу колыбель, которая превратилась в нашу могилу, и я подумал о том, что, может быть, это и есть война, что победа — это не взять замок, а вернуть домой своих людей, и что, может быть, мы не проиграли, потому что мы вернулись, потому что мы живы, потому что мы можем вернуться снова.

И тогда я почувствовал это. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое. Что-то, что я не мог назвать, но что было сильнее и того, и другого. Это было холодно, и тёмно, и оно жило в моей груди, как второй сердце, и оно билось в такт с моим гневом, и я понял, что Вильгельм ошибается.

Земля была холодной, но моя спина горела. Я лежал в грязи, и каждый вдох давался с трудом, казалось, я наглотался битого стекла и пепла. Мора стояла на коленях рядом, её руки, обычно такие тёплые, сейчас были холодными и пахли уксусом и зверобоем. Она лила мне на спину и руки что-то жгучее, и я шипел, как змея, но не мог даже выругаться, из горла вырывался только сухой, лающий кашель, вместе с которым наружу вылетала чёрная слюна.

— Лежи, дурак, — её голос дрожал, но не от страха, а от подавленной ярости. — Ещё немного, и ты бы стал угольком.

Я попытался приподняться, но руки не слушались. Кожа на ладонях вздулась пузырями и слезла лоскутами, обнажая красное, сырое мясо. Я посмотрел на свои пальцы и усмехнулся, криво растянув обожжённые губы. Лесной Лис. Чёрт побери, какой я теперь к чёрту лис. Облезлый и подпалённый. Мои волосы, которые ещё утром были рыжими, теперь слиплись от пота и копоти, а плащ представлял собой дымящиеся лохмотья.

В десяти шагах от нас молодые керны, те самые, что должны были прикрывать таран щитами, стояли на коленях и блевали. Кто-то из них не выдержал запаха. Запах жареного мяса, смешанный с вонью палёной кожи и смолы, стоял над полем такой плотной стеной, что у меня самого выворачивало кишки. Парень по имени Руадри, которому от роду было лет шестнадцать, сидел, обхватив голову руками, и тихо выл.

— Хватит, — прохрипел я, опираясь на здоровое плечо Моры. Я встал, пошатнулся, но устоял. Подошёл к Руадри и пнул его сапогом в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы он поднял глаза. — Ты что, решил, что англичане подождут, пока ты наплачешься в грязь?

— Они горят, сир Финтан... — пролепетал он, и в его глазах был тот самый, страшный пустой взгляд, который бывает у тех, кто заглянул за грань. — Таран горит... Мы не сможем...

— Таран это дерево, — рявкнул я, и мой голос, хриплый от дыма, заставил остальных поднять головы. Я обвёл их взглядом, и в каждом искажённом от ужаса лице искал хоть искру прежней решимости.

— А вы ирландцы. Если вы сейчас побежите, Вильгельм не просто вас убьёт. Он будет смеяться. Вы ему это позволите?

Они молчали, но я увидел, как в глазах Руадри пустота начала сменяться чем-то другим. Чем-то тёмным и вязким. Я кивнул Море, поблагодарив её взглядом, и хромая, направился к краю леса, где собирались выжившие.

Мора не пошла за мной. Она уже раскладывала на просмоленном брезенте свои инструменты. Я краем глаза видел, как она достаёт костяную пилу, затем длинные льняные бинты, затем флакон с настойкой мака. Она не суетилась. Она уже знала, что через час ей придётся ампутировать руки тем, кто не успел выбраться из-под горящих шкур. Она уже видела их раны, ещё до того, как их принесли. Её лицо было каменным, но я знал, какой ценой даётся это спокойствие. Она смотрела на поле не как целительница, а как мастер, который знает, что материал безнадёжно испорчен, но всё равно обязан попытаться его склеить.

Я поднялся на небольшой пригорок и посмотрел на стены Атенри. Таран, наша гордость, наша надежда, теперь представлял собой чёрный, дымящийся скелет. От него не осталось ничего, кроме обугленных рёбер навеса и расплавленного железа наконечника, который теперь бесполезно валялся в грязи, шипя в лужах. Дым стелился по земле, густой и едкий, но сквозь него я ясно видел центральную башню.

Там стоял Вильгельм. Немец не кричал. Он не размахивал мечом, не призывал своих лучников добить нас. Он просто стоял, опираясь руками на парапет, и смотрел на нас. Даже с этого расстояния я чувствовал его холодный, хирургический, лишённый всякой жалости взгляд. Он смотрел на нас не как на врагов. Он смотрел на нас как на сломанные игрушки, которые он, наконец, починил по-своему. Его шрам, рассёкший лицо, дёргался в лёгкой, едва заметной усмешке. Он был удовлетворён. Он доказал себе и нам, что его метод работает. Что огонь и смола сильнее ирландской ярости.

И в этот момент я почувствовал, как внутри меня что-то ломается. Это была не боль от ожогов, а удар по гордости. Я, Лесной Лис, который гордился тем, что читает поле боя лучше, чем другие читают книги, я попался. Я повёл своих людей в ловушку. Я не учёл ветер, не учёл запах смолы, не учёл, что Вильгельм, не обычный английский лорд, а палач, который ждал именно этого момента.

Мои тактики не сработали. Мои хитрости рассыпались в прах вместе с дубовым навесом. Я чувствовал себя не командиром, а мальчишкой, который играл с огнём и обжёг себе пальцы. Только вместо пальцев я сжёг жизни своих людей.

Ветер переменился, и порыв дыма ударил мне в лицо, заставляя щурить слезящиеся глаза. Где-то вдалеке, за спиной, я слышал тихие стоны тех, кого Мора и её помощники уже тащили в лазарет. Боль в руках пульсировала в такт сердцу, каждая жилка казалась натянутой, как тетива лука.

Но потом я посмотрел на своих людей. Двадцать пять «подпалённых задниц». Обгоревшие, чёрные от копоти, с опалёнными бровями и дымящимися лохмотьями вместо плащей. Они стояли, опираясь на луки и копья, и смотрели на меня. Они не бежали. Они не ломали строй. Они ждали моего приказа.

И я понял, что Вильгельм ошибся. Он думал, что огонь сломает нас. Что вид горящих товарищей и запах палёной плоти заставит ирландцев бросить оружие и бежать обратно в свои болота. Он думал, что забрал нашу силу. Но он забрал только то, что мешало нам двигаться вперёд.

Я сплюнул на землю чёрную слюну с привкусом крови и пепла. Боль в руках вспыхнула снова, но теперь она казалась мне не страданием, а напоминанием. Напоминанием о том, какую цену мы уже заплатили, и о том, что эта цена не может быть уплачена впустую.

Я посмотрел на дымящийся остов тарана, на чёрные пятна на мокрой траве, и медленно, очень медленно, сжал в кулак обожжённую руку. Я не разжал пальцев, даже когда кожа натянулась и из неё выступила сукровица.

Они выжгли наш страх, но они не выжгли наш гнев.