Лесной Дозор 5

Глава 1

С доски я слетел на рефлексах, выдернув автомат из-за спины на ходу, и, приложив к плечу, взял темень леса в коллиматор.

«Зоркий глаз» включать я не спешил.

Смысла в нем не было. Кто там стоит, я и так не разгляжу, покуда он сам не выйдет. Тратить навык на пустое место мне ни к чему. К тому же меня окликнули, а не стреляли. Хотели бы положить, положили бы еще на повороте, тихо и молча.

— Выходите! — сказал я громко. — И желательно чтоб в руках не было оружия, иначе будут проблемы.

— Сам-то ствол опусти, — донесся снова охрипший голос и затем сорвался на кашель.

По этому кашлю я его и узнал.

Грудной, влажно клекочущий на выдохе, и когда человек начинает так кашлять, то остановиться сразу уже не может. В моем лесу никто, кроме эльфов, так не кашляет.

Стало быть, контрабандисты.

— Вы че, с ума сбрендили на мою территорию заявляться? А если тут патруль имперский нагрянет внезапный, проверки какие-нибудь? — я сократил дистанцию, идя к ним навстречу, но оружие держа наготове. — Мне нужна была встреча, но не здесь!

— Мы уже здесь, так что опустим лирику, — вмешался незнакомый мне голос.

Из тени вышли двое и остановились шагах в пятнадцати.

Одеты оба были одинаково: куртки с чужого плеча, штаны на пару размеров больше, лица закрыты по самые глаза.

Первого я помнил. Голос, рост, манера держаться. Все выдавало в нем главного из бригады, с которой мы давали деру от канцелярских ищеек.

Второго я не знал совершенно.

Ни по одежде, ни по голосу, ни по тому, как он стоял. Наверное, новенький, что в целом не удивительно, когда все они болели и один из них (надеюсь я ошибаюсь) мог помереть.

Только для новенького разговаривал он больно нагло.

— Дозорный, мы хотели обсудить увеличение объемов поставок медикаментов. Троекратно, если не пятикратно, — пошел он в лоб.

Автомат я опустил стволом в снег, оставив палец у скобы.

— Почему вы обсуждаете это со мной, если раньше все диалоги велись через посредника? — задал я логично пришедший на ум вопрос.

— Я не доверяю людям, — отозвался незнакомый контрабандист. — А тем более тем, кто прячется за мониторами. Поэтому предпочитаю вести беседы лично.

Тут я и насторожился по-настоящему.

Простые эльфы с нижних ярусов так бы не выражались. Опыт общения с такими у меня уже был и ничего даже близкого в лексиконе не было. А тут, поглядите — предпочитает он вести беседы лично, надо же. За такими оборотами обычно стоит человек, у которого в жизни имелась возможность выбирать, как вести беседы, и который совсем не брезговал подобной возможностью распоряжаться как можно чаще.

Одежда на нем была дешевая, а вот речь свою он переодеть забыл.

И вот что любопытно. Того, что я разгадаю его положение, он вроде и не опасался вовсе. Зато лицо держал закрытым и имени своего называть явно не спешил. Значит, беспокоило его одно, чтобы я не узнал, кто он такой в лицо. А кто он такой по чину, я мог думать сколько угодно.

Высокородный, видимо. Но какого черта он тут забыл?

— Смысла увеличивать поставки нет, — сказал я. — Империя одобрила резолюцию о помощи резервациям. В ближайшие дни сюда прибудут большое количество медиков, которые начнут помогать больным.

Про новость эту они, судя по всему, не слышали вообще.

Оба разом повернулись друг к другу, потом уставились на меня. Первый переступил с ноги на ногу.

— Кто это решил? С чьей подачи?

— Ну уж точно не я, — развел я руками. — Новоиспеченный император, скорее всего, потому что сомневаюсь, что кто-то иной мог бы отдать подобное распоряжение.

— Новоиспеченный? — удивленно закашлялся первый контрабандист.

Я похлопал глазами, озадаченно глядя на них.

Они не знали. Государь помер, страну лихорадило, вчера короновали наследника, об этом писали все ленты подряд. А эти двое стоят передо мной и переспрашивают.

— Я, конечно, понимаю, что у вас своя страна, свои законы и проблемы и, мягко говоря, сейчас не до того, но вы вообще новостями внешними интересуетесь? Как-то… — я замялся, подбирая слова. — Странно не следить за тем, что происходит в огромном государстве, с которым соседствуете и с которым вели вражду много десятков лет. Вдруг тут сейчас у штурвала кровавый тиран окажется и расист? Нельзя ж такими оторванными от реальности быть.

— Не учи нас жизни, — возразил второй, которому явно нотации пришлись не по вкусу.

Потом он вздохнул и закашлялся сам.

Кашлял он дольше, чем следовало бы тому, кто просто хватанул морозного воздуха, и слушал я это внимательно.

— Однако внезапных новостей вышло действительно многовато. В любом случае, послушай, дозорный: пока сюда прибудут караваны и доберутся до резерваций, помрет очень много из нашего народа. Мы готовы платить много, но поставки нужны в кратчайшие сроки и как можно больше.

Рассуждал он здраво, спору нет. Сначала караван будет идти из столицы до гарнизона, затем там встанет на отдых, потому что, а как иначе. Затем уже двинутся в резервации. И это не один день пути. А вот медикаменты из гарнизона мне притараканить могут буквально через один-два дня от запроса СоВе.

Только с другой стороны выходило хуже некуда.

Как только начнется большая помощь, в лесах мгновенно станет тесно. Медики, охрана, транспорт, патрули по трактам, проверяющие с папками. И вот в этой кутерьме таскать ящики подземным ходом мне будет весело до икоты.

Хотя, если по совести, сделать это можно. Ночью, малыми партиями, и не каждый день.

— Я обсужу этот вопрос с посредником, потому что сам не имею возможности увеличить поставку.

— Повлияй на вопрос. Скажи, что деньги не проблема, — настаивал второй эльф.

Ох.

Вот теперь я убедился окончательно.

За прежнюю жизнь я эту фразу слышал не раз и не два. Говорили ее люди с деньгами, попавшие в положение, в котором деньги не помогают. И всякий раз в их голосе стояло одно и то же удивление, потому что до этой минуты им всегда хватало сказать про деньги, и вопрос решался.

А потом человек упирался в такое, чего в лавке не купишь. Обычно в здоровье, которое он всю жизнь пускал по одному месту, покуда не выяснилась удивительная правда, что за деньги, оказывается, здоровье не купишь.

— Деньги тут не главное, — сказал я. — Главное, чтобы это через границу проехало и никого не повесили по дороге. Пятикратно я вам не обещаю. Двукратно попробую.

— Трех, — сказал второй.

— Двух с половиной, и то если у него хватит товара.

— Хватит.

— Вот когда я его спрошу, тогда и узнаем, хватит или нет.

Спорить он собрался дальше, я это видел по тому, как он подобрался. Только договорить ему не дали.

Первый контрабандист закашлялся снова.

Началось это как обычно, с одного глухого толчка в груди, и дальше пошло, и остановиться уже не могло. Он согнулся, уперся ладонями в колени, и кашель тряс его так, что было слышно, как в нем что-то хлюпает. Я шагнул было к нему.

А он вдруг перестал кашлять, качнулся и сел в снег. Потом завалился на бок.

Автомат я закинул за спину и подскочил к нему в два шага.

Шапка с него сползла, шарф съехал под подбородок. Лицо у эльфа было мокрое, и от него шел пар. Я стянул рукавицу и приложил ладонь ко лбу.

Лоб оказался горячим до неприличия.

— У него жар, — сказал я второму. — Конкретный жар, не тридцать семь с копейками. Если он тут пролежит полчаса, вы его домой уже не понесете.

Подхватил я его подмышки и потянул вверх. Весил эльф немного, они вообще все легкие, а этот еще и высох за время болезни. Взвалил я его на плечо и повернулся ко второму.

— Берите за ноги и пошли ко мне. Быстро.

— Нельзя, — сказал второй. — Ты сам сказал.

— Насрать! Давай шевели поршнями, пока он не окочурился!

***

Бронированная дверь служебного автомобиля захлопнулась. Антон Валерьевич ступил на очищенный от снега тротуар элитного пригородного поселка. Морозный воздух мгновенно обжег гладко выбритое лицо, заставив кожу слегка стянуться на скулах. Мужчина поправил воротник дорогого шерстяного пальто, защищая горло от порывов вечернего ветра. В правой руке он держал кожаный портфель, ручка которого привычно и надежно лежала в ладони.

Окружающий мир за пределами его владений казался чиновнику излишне хаотичным и полным раздражающей непредсказуемости. Снег падал под неправильными углами, гонимый случайными сквозняками. Уличные фонари отбрасывали дрожащие и неровные тени на высокие кирпичные заборы соседей. Повсюду царила суета, присущая столичной жизни. Лишь подойдя к массивной кованой калитке собственного участка, служащий Министерства внутренних дел почувствовал легкое расслабление в плечах. Здесь начиналась его личная и абсолютно упорядоченная территория.

Идеально вычищенные дорожки вели к парадному крыльцу. Снежные сугробы по бокам были подрезаны под ровными прямоугольниками, демонстрируя работу дисциплинированного дворника.

Антон Валерьевич перешагнул порог, оказываясь в ярко освещенной прихожей, где домашнее тепло моментально окутало его озябшую фигуру. В нос пробрался восхитительный запах мяса запеченного с яблоками и тонкий аромат ванили, доносящийся из столовой. Он снял верхнюю одежду, повесив ее на строго определенный центральный крючок гардеробной панели. Обувь заняла свое место на резиновом коврике, выровненная по краю до миллиметра.

Из кухни вышла супруга. Елена носила простое, но невероятно изящное домашнее платье пастельных тонов. Светлые волосы плавно спускались по ее плечам, образуя идеальную волну. Она мягко улыбнулась, положив теплую ладонь на лацкан пиджака. Мужчина слегка наклонился вперед, касаясь губами щеки супруги и поцеловал, наслаждаясь приятным артоматом.

Из просторной гостиной доносились приглушенные детские голоса. Антон Валерьевич прошел по коридору, и прошел в гостиную, где двое его детей сидели на полу в окружении игрушек. Мальчик и девочка прямо сейчас увлеченно собирали сложную архитектурную конструкцию из кубиков. Чиновник опустился на одно колено и положил широкую ладонь на макушку сына, легонько взъерошив мягкие русые волосы. Затем провел пальцами по аккуратным косичкам дочери.

Дети оторвались от игры, подняв на отца светлые и ясные глаза. Они радостно заулыбались, приветствуя его возвращение домой. Антон Валерьевич смотрел на их румяные щеки и ощущал глубокое тепло в самой середине груди. Вот она, истинная природная чистота. Совершенный человеческий генофонд, не испорченный чужеродными примесями, не оскверненный соседством с вырожденцами. Ради сохранения этой непорочной красоты он был готов пойти на любые, даже самые радикальные меры.

Искренняя любовь к своей семье служила главным топливом для его всепоглощающей ненависти ко всему чуждому. К тем ушастым существам, что осмеливались дышать одним воздухом с его детьми на улицах имперских городов.

Чиновник поднялся на ноги, поправляя манжеты белоснежной рубашки и спокойным голосом сообщил Елене о необходимости срочно изучить ряд министерских документов перед ужином. Жена понимающе кивнула, пообещав сохранить еду горячей до окончания его работы.

Кабинет располагался в самом дальнем углу первого этажа, надежно укрытый от бытового шума. Антон Валерьевич достал из кармана тяжелый латунный ключ, повернул его в скважине и перешагнул порог, погружаясь в полумрак помещения. За спиной дважды щелкнул внутренний засов.

Воздух в кабинете отдавал запахом старых книжных переплетов и дорогой кожаной обивки. Огромный стол из темного дерева стоял строго по центру персидского ковра. Карандаши в стаканчике образовывали ровную вертикальную линию, отсортированные по твердости грифеля. Стопки бумажных папок лежали абсолютно параллельно краю столешницы. Хозяин дома опустился в кресло. Он провел кончиками пальцев по полированной деревянной поверхности, наслаждаясь идеальной гладкостью лака.

На столе лежал личный закрытый ноутбук. Антон Валерьевич поднял крышку, игнорируя стандартную операционную систему, и запустил алгоритм входа в скрытый зашифрованный канал. Программа требовала ввести длинную последовательность символов. Пальцы быстро пробежались по клавиатуре. Эта система связи существовала только в оперативной памяти устройства и не оставляла никаких цифровых следов на жестком диске. Вентиляторы охлаждения внутри пластикового корпуса тихо зашуршали, разгоняя нагретый процессором воздух.

Строгий черный интерфейс программы отобразил единственное входящее сообщение, отмеченное желтым маркером срочности. Отправитель скрывался за длинной комбинацией цифр, меняющейся при каждом сеансе связи. Еще один верный соратник по тайной ячейке, что годами сидел тише воды, обрабатывая почту для имперской резиденции, и исправно поставлявший необходимые сведения.

Как, например, и сегодня.

Чиновник слегка прищурился, вчитываясь в светящиеся белые буквы текста на темном фоне.

Соратник докладывал о прибытии новой электронной депеши с западных рубежей. Свободные Эльфийские Резервации направили очередной официальный запрос в столицу с мольбой о немедленной медицинской помощи. Текст документа описывал катастрофическую ситуацию на нижних ярусах их поселений. Наместник умоляли спасти их народ, жалуясь на переполненные лазареты, критическую нехватку базовых антибиотиков и стремительно распространяющуюся лихорадку, а также выражал обеспокоенность о невыполнении договоренностей о взаимопомощи при нужде, а именно сейчас их народ как раз в ней остро нуждался.

Далее связной сообщал самую важную часть текущей оперативной обстановки. Эта мольба о спасении стала пятой по счету за последние несколько недель. Предыдущие четыре аналогичных обращения были успешно стерты с почтовых ящиков и серверов и процесс удаления прошел гладко, не вызвав подозрений.

Заговорщик просил четких инструкций касательно нового документа.

Антон Валерьевич почувствовал, как пульс на его шее слегка участился, отдаваясь легким биением в височной вене. Кровь быстрее побежала по телу. Он откинулся на спинку кресла, сузив глаза.

Инородная популяция представляла собой отвратительную раковую опухоль на теле великой Империи. Десятилетиями государство терпело этих лесных существ, выделяло им щедрые торговые квоты, закупало сырье и притворялось, будто мирное сосуществование является высшим благом для общества. Усопший Император Федор II всеми силами сглаживал углы, защищая чужаков законом. Но члены тайного круга видели истинное положение вещей. Инородцы загрязняли чистоту людского мира одним своим присутствием, требуя равных прав и смешиваясь с населением столицы.

И проработанный пускай и не до идеала план, пока что шел как следует. Империя продолжала считать резервации гордыми, изолированными и совершенно не нуждающимися во вмешательстве извне. Смерть старого императора сыграла ячейке на руку, поскольку новый правитель только-только взошел на престол, дворцовые кулуары кипели от перераспределения должностей, министерства яростно делили власть и бюджетные потоки. В такой масштабной политической неразберихе потерять несколько электронных дипломатических писем оказалось проще простого.

Четыре стертых документа уже лишили длинноухих драгоценного времени, позволив заразе пустить глубокие корни.

Для выполнения великой миссии по очищению государства не требовались открытые восстания или публичные шествия с факелами на столичных площадях. Достаточно было верного идее человека у почтового коммутатора и пары нажатий на клавиатуру в кабинете. А еще искусственно выведенного бешенства, которое теперь активно гуляло по эльфийскому лесу и вскоре твари должны были добраться до остроухих. И когда там не останется здоровых — они просто перегрызут друг друга, а на том все и закончится.

Пока фальшивые патриоты кричали на улицах, размахивая транспарантами, настоящие сидели тихо и спасали империю так, как умели.

Мужчина оторвал спину от кресла и положил обе руки на клавиатуру ноутбука, набирая одно единственное слово.

«Удаляй».

Глава 2

Открыть дверь при помощи ключ-карты, когда держишь на себе бессознательное тело, не очень удобно, честно говоря, но мне удалось. Окончательно настежь распахнуть пришлось ногой.

В узком тамбуре мы застряли, и поэтому контрабандисту пришлось разворачиваться боком. Потом протащили по коридору мимо кухни, и я толкнул плечом дверь в спальню.

Ночес, завидев незнакомцев, обдал всех недовольным шипением и вприпрыжку, размахивая крыльями, унесся прочь.

— Сюда, на койку, — сказал я, — Клади его.

Не очень синхронно, но все же нам удалось опустить тело на койку поверх одеяла без причинения дополнительных увечий.

Бу так и стоял в дальнем углу коридора, как стоял с вечера. К моему счастью, переполошенный эльф на него даже не глянул.

Я включил свет и подошел к больному, принявшись расстегивать вещи, чтобы осмотреть и оказать первую помощь.

Молния на куртке заела и перекосилась, местами вылетели зубья, от чего застежка постоянно заедала. Психанув, я рванул ее с треском. Застежка не выдержала, металл разогнулся, звякнул, и она, отлетев, несколько раз глухо ударилась о пол и закатилась под шкаф, но зато мне удалось преодолеть один слой эльфийской луковицы.

Под курткой оказалась рубаха, и вот тут я и понял, насколько все плохо.

Мокрый он был насквозь.

Ткань липла к телу и держалась на нем как вторая кожа, и когда я потянул, она пошла со звуком, с каким отдирают клеенку от стола. Штаны сняли вдвоем. Второй помогал молча, дергая за штанины на себя.

Когда эльф остался в исподнем, мне удалось рассмотреть, насколько изможденным оказалось тело. Ребра можно было пересчитать, даже не проводя пальцами и не наклонясь к кровати.

Дальше я делал все то, чему научился в прошлой жизни на курсах тактической медицины.

Дрожь у него шла мелкая и по всему телу разом. Дышал эльф поверхностно и часто, вершком груди, а не животом. Губы посинели по краям. Пульс на шее я нашел сразу, и насчитал под сто двадцать ударов.

— Полотенце сухое в шкафу слева. Тащи все, что найдешь, — сказал я второму. — И таз с кухни, он под мойкой.

— Где кухня?

— Да прямо по коридору и налево, тут не так много комнат, чтоб заблудиться, живей!

Когда второй примчался, сунув мне полотенца, я обтер бедолагу насухо и накрыл двумя одеялами сразу.

Покуда человека колотит ознобом, температура у него еще идет вверх, и обтирать его холодным вредно. От такого только хуже сделается, а посему сперва нужно было укрыть и греть. И как только холод уйдет вместе с тряской — прошибет пот. Вот тогда уже можно будет обтирать, чтобы горячку унять.

Единственное холодное, что я ему положил, это компресс на лоб, чтоб мозги не закипели.

Вытянув из аптечки ртутный градусник, я вытянул его из футляра, сбил до нуля и сунул эльфу подмышку, прижимая руку, потому что сам он ее не держал вовсе.

— Подержи руку, — скомандовал я эльфу, на что тот на долю секунды замешкался, после чего явно неохотно прикоснулся к руке собрата. — Да крепче прижимай, что ты мнешься, — слегка рыкнул я на него, поставив аптечку себе на колени и стал рыться в содержимом.

Бинты, жгут, шприцы в упаковках, ампулы, спирт в распрыскивателе, пилка. Чтобы добраться до жаропонижающего, пришлось как следует покопаться, однако мне удалось. Были таблетки, и было несколько ампул.

Таблетки казались более простым способом, но болезный без сознания, и скормить их ему, чтобы он, запивая, не захлебнулся к чертям собачьим, будет очень сложно. Я украдкой покосился на помощничка, который откровенно был не готов к подобного рода ситуациям, словно всю жизнь только и делал, что ходил в шелках, и родился с золотой ложкой в жопе.

Значит укол. И вот тут я на секунду задумался.

Существо лежавшее мной не было человеком. Другая раса, другая кровь, и что у него внутри твориться начнет от нашей ампулы, я знать не мог. Но через мгновение чуть по лбу себя не шлепнул.

Алло, Егор Дмитропалыч, ты где?

Они не первый год от нас медикаменты возят мешками и лечат ими свои нижние ярусы. Стало быть, наше на них работает, иначе весь этот подземный ход давно бы закрылся сам собой или вообще не был бы никогда построен. Тут уж, как говорится, риск оправдан практикой.

Градусник я вытащил и повернул к свету. Сорок и один. Пу-пу-пу… я даже присвистнул, вращая градусник то так, то эдак под светом, чтобы убедиться, что глаза не подводят.

— Слушай, — сказал я второму. — А у вас норма какая? Сколько у здорового эльфа?

— Все сугубо индивидуально, — сказал он. — Но усредненной считается тридцать пять целых шесть десятых.

— Да у нас тоже самое, — сказала я. — Усредненная тридцать шесть и шесть, но у кого и тридцать семь за норму сходит.

— Не представляю, как можно жить с температурой тридцать шесть и один. Это же сущий кошмар. Ломить начинает все тело, голова ватная, мысли путаются, — нервно выдал эльф.

Я вспомнил свое состояние при субфебрильной человеческой температуре тридцать семь и один, и все шутки о том, что мужчины при ней ощущают себя, словно при смерти, и едва не хохотнул.

Потому что было не до смеха.

Разбег в градус с человеческой температурой, выходит. То есть у эльфа сейчас все сорок один по нашему счету.

Ампулу я подпилил и сломал головку, набрал шприц и выгнал воздух, щелкнув по цилиндру ногтем несколько раз.

— Оголи ягодицу ему, — скомандовал я.

— Что?! — сидевший рядом эльф едва не поперхнулся от услышанного и смотрел на своего собрата широко распахнутыми глазами. Понятно. Вряд ли он подобное когда-то делал. Но все когда-то бывает в первый раз.

— Ягодицу, говорю, оголи! — крикнул я, бросив ему распрыскиватель со спиртом. — И сбрызни спиртом, чтобы избежать потенциального сепсиса. Давай быстрее.

Распрыскиватель он поймал обеими руками и чуть не выронил.

Дальше я смотрел, как он справляется, и мне это, признаться, кое-что про него сказало. Одеяло он откинул с третьей попытки, спирт брызнул сперва себе на руки, потом мимо, и только потом куда надо. Руки у него при этом ходили ходуном.

Человек, который всю жизнь раздает указы, редко умеет делать руками простые вещи, потому что за него их обычно делают другие.

Про «Исцеление» я тоже думал, но использовать его сейчас не решался, поскольку моему другу оно куда важнее. Если температуру можно сбить препаратом, то вот мутировавшее бешенство можно будет угомонить в Мише только при помощи разрывного снаряда, разворотив половину морды. А делать я этого категорически не собирался. Костьми лягу, но не допущу.

Иглу я вогнал под прямым углом, как учили на курсах, медленно ввел содержимое, после чего вытащил и прижал ваткой, размяв мышцу парой движений.

Эльф на койке даже не дернулся, и вот это мне понравилось меньше всего.

— Держи ватку. Прижимай.

Дальше мы укутали его в оба одеяла плотно, подоткнув с боков, и я принес из кладовой еще одно старое, накинув сверху. Тряпку со лба снял, намочил в холодной воде, отжал и положил обратно.

— Сиди тут, — сказал я и вышел.

Бункер с недавних пор у меня греется батареями, а печь я раскочегаривал последнее время больше «для души» и настроения. Но нынче было необходимо.

Растопил я ее как следует, набил под завязку, открыл поддувало и подождал, пока пойдет тяга. Через четверть часа по коридору потянуло теплом, и стекло в смотровом окне запотело снизу.

Потом вернулся в спальню.

Так мы и сидели.

Я на табурете у изголовья, второй на полу у стены, подтянув колени. Маску он не снял ни разу за все это время. Свет я приглушил, оставив только настольную лампу, потому что от верхнего у меня самого резало глаза.

Часы на тумбочке отсчитывали время, тряпку я менял каждые десять минут, пульс проверял каждые двадцать. Температуру — каждые полчаса.

Разговаривать нам было особо не о чем.

Ночес заглянул было в дверь, оценил обстановку, прижал уши и ушел обратно на кухню, поближе к печке.

Пару раз все-таки заговорили.

— Что ты ему вколол?

— Обычное жаропонижающее. Ничего другого у меня нет.

— Думаешь, поможет?

— Температуру я собью, но не более того. Ему лечиться надо и лечиться как следует. Судя по тому, как вы оба кашляете, у вас вместо легких уже решето, усеянное очагами воспаления.

Он замолчал и молчал долго.

— Почему ты его притащил? — спросил он снова. Причем спросил так, словно сам считал сказанное за глупость, но все равно озвучил.

— А куда его девать? — ответил я вопросом на вопрос. — В снегу оставить что ли?

— Ты нарушаешь свои же правила и рискуешь.

— Рискую, — согласился я. — Так и ты рискуешь, но сидишь.

Он на это ничего не ответил и отвернулся к стене.

— Имперцы уже в курсе, что на мою землю заходили больные эльфы, — пояснил я, чуть смягчившись. — Для них не станет удивительным, если внезапно на пост явится проверка и увидит больных. Что сделают, так это максимум спросят, где моя маска, и почему не сообщил в гарнизон.

— Ты называешь своих «имперцы». Ты не считаешь себя частью? — спросил он скорее ради праздного интереса, потому что участливости в голосе не было.

— А ты бы считал себя частью своего народа, живя вдали от дома на отшибе и не контактируя с ними?

Он хмыкнул.

— Справедливо.

Помолчали. Я в очередной раз сбил термометр и сунул его эльфу подмышку, но уже наощупь понимал, что температура припала.

— А ты-то сам кто таков? — спросил я у него.

— Неважно, — отозвался он, сдавленно закашлявшись. — Воспринимай меня таким же отчаявшимся, как и он, — эльф кивнул головой в сторону собрата, хотя то, что он назвал его «как и он» как минимум намекало, что второй себя не хотел отождествлять с низшими.

— Эй, — обратился я к нему, поднимаясь со стула. — Расслабься. Мне абсолютно плевать, кто ты на своей земле. Хоть лорд, хоть бедняк. Ты больной эльф на моем посту, и это единственное, что имеет значение. Последи за ним, я сейчас вернусь.

Сходив на кухню, я поставил чайник на газ, раскинул заварку по кружкам и дождавшись, пока носик начнет свистеть, залил кружки, после чего двинул обратно в спальню.

— На, держи, — протянул я эльфу кружку. — Тебе лишним точно не будет.

— Что это? — спросил он, протягивая руки.

— Обычный черный чай. Или ваше благородие такое не пьет? — хохотнул я.

Он ничего не ответил, но смотрел на меня крайне удивленным взглядом. Мол, человек протягивает мне чай? Почему? Зачем? Небось еще идумал, а вдруг там отрава?

— Слушай, — обратился я к нему, присев обратно на стул. — Почему вы не обратились к империи сами?

— С чего ты взял? — спросил он, подавив приступ кашля и грея руки об кружку.

— Потому что никто из тех, с кем я общался, вообще не был в курсе о ситуации. Следовательно, никто не сообщал.

— Наместник отправлял запросы, но ни один из них не получил ответа, — ответил эльф.

— Как это? — удивился я. — Быть такого не может.

Я не был глубоко верующим в святость империи и в то, что здесь каждому страждущему воздается по потребности, потому что это невозможно. Каким бы прекрасным или чудным не был новый дивный мир, но он все еще работал по стандартным законам мироздания, которое, как мне казалось, куда бы я не попади, работали довольно одинаково.

— Вот так, — фыркнул эльф. — Писали неоднократно, уведомляли о положении, но не то что отказа не пришло, а вообще ничего.

Бред какой-то. Ответить мне было нечего, поэтому я замолчал, а собеседник не торопился продолжать.

Сидел я, слушал, как трещит печь через две двери, и думал о том, до чего странно устроилась моя жизнь.

В спальне у меня лежит эльфийский контрабандист в беспамятстве. На полу сидит второй, судя по всему из тех, кто в резервациях распоряжается. В коридоре затаился иномирец, притворяясь мебелью, а через день-два, сюда приедет комиссия с бумагами и охраной.

Егерь я или владелец постоялого двора для нелегалов, разобрать уже было трудно.

Часа через полтора дрожь у бедолаги прошла.

Я это сперва услышал, потому что койка перестала мелко потряхивать, а потом увидел. Лицо у эльфа заблестело, на лбу и на висках выступила испарина, и по шее пошла мокрая полоса.

Вот теперь можно.

Одеяла я приоткрыл, намочил полотенце в тазу и обтер ему шею, грудь, локти и под коленями, там, где сосуды ближе всего. Обтирал и снова накрывал, чтобы не хватанул озноб по второму разу.

Градусник показал тридцать восемь и три.

Дышать он стал ровнее и глубже, а с губ ушла болезная синева.

Второй придвинулся ближе и сидел теперь у самой койки.

А еще минут через двадцать эльф на кровати повел головой по подушке и сглотнул, и я подался вперед.

Эльф открыл ничего не понимающие глаза.

***

Заведение это они выбрали лет тридцать назад и с тех пор не меняли.

Место было тихое, в полуподвале на боковой улице, с десятком столов, и музыки тут не играли никогда. Хозяин сменился дважды, кухня трижды, а угловой стол у окна так и остался за ними, и никто в зале давно не оборачивался на двоих в глубине.

Виктор Андреевич сидел спиной к стене. Шаянин пришла раньше и успела заказать на двоих.

За сорок лет она совершенно не изменилась. Виктор помнил ее ровно такой же как в день, когда она вышла с братом из машины, преследуя его в Феодосии, и такой же на площади под аплодисменты, и такой же вчера в коридоре министерства. Для него прошло сорок лет, из них последние двадцать он замечал изменения все чаще, каждое утро глядя в зеркало. Для нее же это была капля в море.

Говорить об этом они перестали давно, потому что в первые годы Виктора терзала эта проблема, и он неоднократно спрашивал, уверена ли она в своем решении. И Шая всегда говорила «да».

— Как прошел день? — осведомилась эльфийка.

— Пойдет, — отозвался Виктор. — Пообщались с императором, обсудили рабочие вопросы, получил от него разрешение на оказание помощи в резервациях.

— Он одобрил? — эльфийка приподняла темные брови явно удивившись.

Громов хмыкнул, отпив вина из бокала.

— А как же. Пускай он вас и недолюбливает, но не дурак. Мы с тобой его учили и прекрасно знаем, на что способен этот… — он запнулся, хотел сказать «малец», вот только мальцу было уже сорок с копейками лет. — Мужчина, — закончил Громов.

Запинка эта вышла у него не в первый раз за неделю.

В голове у Виктора Андреевича этот человек до сих пор ходил в коротких штанах, не умел завязывать шнурки и путался в спряжениях. Хуже того, он подозревал, что и сам государь про эту его запинку прекрасно знает и терпит ее из уважения и благодарности.

— Это да. Мозги у него прекрасные и, что немаловажно, прагматичные. Хорошо, что эта черта в нем преобладает, а не глупая ксенофобия.

Мальчик, которого она учила языкам и картам, вырос в человека, что подписал разрешение на помощь ее народу. И подписал он ее из-за поставок сырья. Шаянин знала, что это лучше, чем ничего.

Виктор покивал.

— Что-то удалось узнать в МВД?

— Да, — отозвалась Шая. — Ребята подняли архивы за сорок лет. По первой запросов было много, особенно на ранних этапах, когда взаимоотношения только налаживались, и пошло восстановление первого города, который спалили во время Выброса, чтобы задержать тварей.

— Помню-помню. Мы же сами там были. Иногда он ко мне приходит во снах. Я снова стою перед городом, вижу опаленные сваи, сгоревшие амбары, и ни единой живой души. Они правильно сделали, что решили тогда уйти к дриадам… — он замолчал на секунду, делая новый глоток. — Ну и что дальше? — уточнил Виктор.

Про сны он сказал легко, и Шаянин на это ничего не ответила.

Она знала про эти сны больше, чем он про них рассказывал. Знала, в какие ночи он встает и уходит на кухню, и сколько сидит там до рассвета, и что чашка после этого остается полной.

— Но за последние три года объем запросов упал. А за последний год… ни одного, Виктор. Ни единого запроса. Вообще. Это странно, потому что в прошлые годы, когда поветрие приходило в резервации, империя отправляла туда чуть ли не целые вагоны медикаментов. Я утрирую, конечно, но сам факт…

— Конечно странно, — согласился Громов, тарабаня пальцами по столу. — И мне это очень не нравится.

Цифра сошлась с той, которую он услышал днем в комнате для малых совещаний.

Почивший самодержец показывал сыну папку, где лежали единичные запросы. Архивы за сорок лет давали такую же сводку. Стало быть, дело тут не в потерянной бумаге, и не в чьей-то нерадивости в канцелярии.

Или в резервациях действительно никто не просил помощи, покуда там умирали целыми домами. Или просил, и просьбы эти до столицы не дошли ни разу.

Виктор Андреевич допил вино и поставил бокал. Шая протянула руку и положила гладкую ладонь поверх слегка покрывшейся морщинами руки своего мужчины.

— Разберемся, — сказала она, улыбнувшись Виктору.

Громов хмыкнул и накрыл ее руку второй.

— Конечно. Не в первый же раз. Но теперь давай расскажу кое-что интересное и более приятное.

Эльфийка заметно оживилась, поерзав на стуле.

— Ну-ка, ну-ка. И что же ты раскопал?

Громов негромко хохотнул.

— Даже не знаю с чего начать. Ты не перестала любить прогулки по лесу?

Глава 3

Очнулся он тяжело.

Глаза открылись раньше, чем в них появилась осознанность. С полминуты он смотрел в потолок, потом взгляд поехал вбок и уперся в меня, потом ушел дальше, на того, кто сидел у койки. Соображал он туго, и по лицу было видно, что мир к нему возвращается кусками.

Потом он дернулся и стал подниматься на локтях.

Я положил ему обе руки на плечи и придавил обратно. Силы в нем было, как говорили у меня в деревне «как у воробья под коленкой».

— Лежи спокойно, не дергайся.

— Где мы? — выговорил он, еле-еле ворочая языком.

Голос вышел сиплый, с клекочущей ноткой, что и в кашле.

— У меня на посту. Смотровой пункт, бункер, спальня. Ты в лесу отключился на ходу, посреди разговора, и мы тебя сюда притащили вдвоем. Я вколол тебе жаропонижающее, так что очень скоро жар должен уйти.

Он моргнул и повел глазами по комнате.

Шкаф, лампа, тумбочка, календарь на стене. Для него, надо полагать, зрелище было не из приятных и сравнимым с попаданием в тюремную зону, однако все лучше, чем умереть от жара или замерзнуть в сугробе насмерть.

— Давно тебя так колотит? — спросил я.

Он подумал.

— Не помню, — сказал наконец. — Первые дни считал. Потом сбился. Неделя, может.

Меня слегка передернуло.

Неделя с такой температурой… и все это время он ходит, работает, таскает ящики, а внутри у него во всю цветет пневмония. У нас такое воспаление легких за неделю укладывало в землю мужиков покрепче многих, если врача рядом не случалось.

Он и держался-то, судя по всему, на одном упрямстве, но даже оно имело свойство заканчиваться.

Я сходил на кухню и вернулся с кружкой.

Чаю налил горячего, сахару кинул три ложки, потому что сахар в таком деле мне казался нужнее заварки. Приподнял ему голову ладонью под затылок и поднес кружку к губам.

Первый глоток он не удержал, полилось по подбородку. Со второго пошло. Сделал глотков пять и отвалился обратно на подушку.

— Лежи, — сказал я. — Никуда не встаешь, пока я не разрешу.

Второй за все это время не проронил ни слова. Сидел на полу у стены и смотрел.

А я в эту минуту решал что делать. По уму мне следовало напоить их чаем, поставить на ноги и выпроводить через час, покуда темно. Так было бы правильно с точки зрения моей шкуры, должности и предстоящей комиссии.

Только выпустить его сейчас в мороз означало похоронить.

Он даже Разлом не обогнет — свалится где-нибудь в буреломе через пару сотен метров, и второй его не дотащит, потому что сам кашляет и держится на честном слове. А у меня на участке станет двумя мертвыми эльфами больше, и одного из них я собственными руками вытолкал за дверь.

Не мое это дело, конечно. Своих забот полон рот. Но никогда в своей жизни я не выставлял больного человека из своего дома на мороз и начинать не собирался.

— Значит так, — сказал я громко. — Ночь на дворе. Остаетесь у меня до утра, дальше разберемся.

Второй поднял голову.

— Нам нельзя тут оставаться.

— Знаю, что нельзя. Это до утра.

— Нас хватятся.

— Может, и хватятся, — согласился я. — Вопрос в том, живыми хватятся или как. Он в таком виде не дойдет, и ты это понимаешь не хуже меня.

Он помолчал, и я услышал, как он выдохнул через маску.

— До рассвета, — сказал он.

— До рассвета.

Спать я его отвел в игровую.

Показал диван, кинул плед из шкафа и сказал, что если ему приспичит бродить по бункеру, то лучше не надо. Он ничего не ответил, сел на диван и стянул с себя мокрую куртку и повесил ее на спинку стула. Я в свою очередь взял ее и понес к печи.

— Просушу до утра, — прокомментировал я. Тут тепло, не замерзнешь.

Так и вышло, что в моей игровой комнате, под пледом, рядом с приставкой и с монстроборцем на паузе, устроился на ночь эльфийский вельможа.

Сам я ушел в смотровую.

От камина приятно тянуло теплом. Кресло у окна хоть и старое, спать в нем неудобно, однако мне уже неоднократно это удавалось. Сел, вытянул ноги и прикрыл глаза, надеясь, что хотя бы пару часов поспать мне повезет.

Не повезло.

По полу прокатилась знакомая дрожь, из-за которой я, собственно, и открыл глаза. Следом лязгнула правая турель, через секунду за ней левая, и обе громыхнули длинными очередями.

Я стал прислушиваться.

Двадцати секунд мне хватило с лихвой, чтобы понять, что пауз, в которые машина обычно перебирает цели, не было. Мины пошли одна за другой, и рвались они не только по фронту, но и левее, у самой кромки ельника.

Значит, волна пошла широко.

И значит, часть тварей обойдет сектор обстрела и уйдет в лес, а оттуда двинет вдоль контура, мимо меня.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: вражеская активность. Для повышения уровня следует принять участие.]

— Да иду я, иду, — проворчал я, поднимаясь из кресла.

Куртку я натянул на ходу, снял со стойки автомат и набил в карманы разгрузки магазины.

В коридоре я налетел на второго.

Он стоял в дверях игровой, в одной рубахе, и глаза у него над маской были круглые как пятаки. Грохот в бункере слышен приглушенно, зато дрожь идет через бетон, и с непривычки от нее делается нехорошо.

— Что происходит? Что это?

— Прорыв из Разлома, — сказал я буднично, проверяя магазин. — Твари лезут. Дело обычное, у нас тут через день такое. Сиди здесь спокойно и не дергайся, я разберусь. И слушай меня внимательно: что бы ни случилось, из помещения не выходите. Ни ты, ни он.

— А если…

— А если со мной что-то случится, тем более не выходите. Сидите и ждите ударную группу из гарнизона, они придут и все зачистят. Дверь я запру снаружи.

Он открыл было рот.

— Ни при каких раскладах не покидать бункер, — повторил я строго, выставив указательный палец. — Это все, что тебе нужно запомнить.

***

Из игровой лорд Даздраил вышел через две минуты после того, как за дозорным лязгнула наружная створка.

Приказ сидеть на месте он слышал и запомнил дословно. Подчиняться приказам его, впрочем, не учили никогда, потому что с тех пор, как он стал лордом, он отдавал их сам.

Пройдя по коридору, придерживаясь за стену, Даздраил остановился в смотровой у окна.

Стекло тут было толстое, в три пальца, и армированное. Дрожь шла через бетон, поднималась по ногам и отдавалась в зубах, и от этой дрожи у лорда снова заклокотало в груди. Он прижал кулак к маске и переждал.

Потом посмотрел наружу.

Про Разлом Даздраил знал все, что положено знать эльфу его статуса. А конкретнее — он о нем думал ровно тогда, когда об этом говорили на совещании лордов резервации, что происходило крайне редко, поскольку прецендентов с нападением Тварей на эльфийские земли не случалось.

А вот видеть… Видеть своими глазами Разлома ТАК БЛИЗКО ему довелось впервые.

Из черноты по ту сторону просеки лезли твари.

Из тумана в бездонной дыре между двумя постами на снег рваными прыжками выскакивали длинные крючковатые тела, вставали на суставчатые лапы и шли вперед. В глазницах у них горело ровным огнем, и огней этих было столько, что рябило в глазах. Одни падали сразу, другие успевали пробежать десяток шагов.

Турели над бункером били длинными очередями, поводя стволами вправо и влево. Трассеры шли низко, разбирая передних на куски. Потом рвануло справа, за ним слева, и над проволокой поднялась стена снега пополам с дымом и брызгами черного нечто.

Тел на снегу не оставалось. Они опадали, темнели и уходили едким чадом, после чего ветер разносил их по округе.

Даздраил стоял, вцепившись пальцами в подоконник, наблюдая за самой настоящей бойней, в которой сорок лет назад он отказался принимать участие.

Строчки из сводок если и говорили о тварях, вид которых будоражил разум и заставлял колени дрожать, то на этом все и заканчивалось, потому что сводки не гремят крупным калибром и не воняют сгоревшим порохом.

Дозорный работал внизу, на площадке под бункером.

Лорд отыскал его по прикрепленному к стволу фонарю. Человек шел короткими перебежками вдоль бетонного края, приседал, стрелял и уходил в сторону раньше, чем на его место успевало прийти что-нибудь снизу. Стрелял он редко и одиночными. После каждого выстрела на кромке ельника кто-нибудь оседал.

Даздраил считал до восьми, потом сбился.

Восемь выстрелов, восемь тварей. Ни одного лишнего движения, ни одной торопливой очереди. Человек работал как профессионал. Хотя… почему «как»? Он, кажется, и был самый настоящий профессионал, который не зря ест свой хлеб и находится здесь. И лорду при всей его неприязни к человеку, пришлось признать, что он завороженно смотрит на происходящее с долей восхищения к его навыкам.

Потом он поднял глаза выше и посмотрел на ту сторону.

Разлом в этом месте шириной шагов в двести, и противоположный край с бункером был виден отсюда целиком, пускай и крайне плохо.

Там тоже стреляли.

Даздраил разглядел фигуру на верхней площадке, лежащую за парапетом. Вспышки шли оттуда с ровным промежутком, четыре, пауза, еще три, пауза. Работала она сверху, по тем кто прорвался и двигался от кромки в лес.

Он смотрел на нее и не мог отвести взгляд.

Наиру он помнил другой. В доме ее отца, в зеленом платье до пола, с волосами, убранными по обычаю верхних ветвей. Тонкая, светлая, с руками, которые до того держали разве что книгу и чашу. Он тогда еще подумал, что такую надо беречь от сквозняков.

Эту хрупкость он и записал себе в достоинства невесты.

Теперь эта хрупкость лежала за парапетом на морозе и била в темноту с промежутком в две секунды, ни разу не сбившись с ритма. И вот тут в нем шевельнулось то, о чем он себе за все эти годы ни разу не говорил вслух.

Она сбежала к Разлому, к тварям, к промерзшему бетону, к соседству с человеком из империи. Место это выбрал бы для себя только тот, кому больше некуда деться, и то подумал бы дважды.

А она выбрала и живет тут третий год.

Значит, все, что он мог ей предложить, оказалось для нее хуже вот этого.

Дом на трех ветвях, слуги, оранжерея, положение госпожи, покой до конца долгой жизни. Против ночной стрельбы по тварям и семи шагов от пропасти.

Лорд Даздраил был эльфом трезвомыслящим, и самодурством никогда не занимался, поэтому вывод сделал очень быстро.

Значит, дело в нем самом.

Стрельба кончилась также внезапно, как началась.

Турели дали последнюю очередь, повели стволами и замерли. Дым над просекой еще стоял, снег почернел полосами, и в наступившей тишине стало слышно, как щелкают поленья.

Даздраил ждал, что теперь оба уйдут спать.

Ошибся.

Дозорный поднялся на площадку, откинул крышку короба и начал таскать из-под навеса длинные ящики. Он вскрывал их, вытягивал брикеты и заряжал турели, потом ушел куда-то влево и вернулся с мотком троса и с мешком. Из мешка он доставал кругляшки мин и развешивал их по кромке, по одному, отходя после каждого на шаг. Затем принялся выстреливать гарпунами на ту сторону разлома, образуя сеть из этих кругляшков.

Контактные мины, догадался Даздраил.

На той стороне занимались тем же самым.

Фигура в темноте таскала свои ящики, возилась у постамента и развешивала мины. Свет фонаря ходил вверх и вниз.

А потом человек на этой стороне выпрямился и крикнул что-то через Разлом.

Ему ответили.

Ветер уносил слова в сторону, и с закрытым окном лорд не разобрал ни звука. Он видел только как дозорный махнул рукой в сторону левого края, как фигура на том берегу остановилась и махнула в ответ, и как оба вернулись к работе.

Через минуту крикнули снова, и на этот раз до окна долетел смех.

Даздраил стоял у стекла и продолжал держаться за подоконник.

Внутри у него в эту минуту ворочалось сразу несколько вещей, и разбирать их по отдельности он не стал бы даже наедине с собой. Была там обида. Была злость, и злиться ему хотелось на человека внизу, хотя он за последние сутки не сделал ему ничего плохого. Было и еще одно, самое неприятное.

Она разговаривала с этим людским егерем так, как за все годы ни разу не разговаривала с ним.

***

В бункер я вернулся глубокой ночью.

Автомат поставил в оружейке, магазины выложил на полку, куртку повесил и постоял в тамбуре, приходя в себя. Руки после холодного металла не гнулись, и пришлось сунуть их подмышки, чтобы отошли.

Второй эльф стоял в смотровой у окна.

Что ж, то, что он не ослушался и остался внутри — уже победа. А то не хватало мне, чтоб он выскочил, попал под когти и истек кровью в попытке помочь или захлебываясь в панике.

— Это, пожалуй, самое жуткое, что я видел в своей жизни, — сказал он, не оборачиваясь.

— Бывает, — согласился я.

— Часто у вас такое?

Я подошел и встал рядом, глядя в окно.

— Когда как, — сказал я. — Иногда прет несколько дней подряд, и света белого не видишь, а в ушах селится бесконечный звон, который заглушает даже собственные мысли. Иногда неделя тишины. Иногда две. Прошлой осенью, — выдал я воспоминание из головы, — было девятнадцать суток, и я успел за это время сарай перебрать.

— И от чего это зависит? — продолжал он спрашивать, не отрывая взгляда от темноты за окном.

— А ни от чего, в том-то и штука.

Тут я, признаться, задумался, как ему объяснить попроще.

Разлом живет по своему уставу, и устава этого никто не читал. Ни фазы луны, ни мороз, ни оттепель на него не влияют. Сводки в гарнизоне ведут исправно и графики рисуют. Предсказать хоть один прорыв за все годы так никому и не удалось. Поэтому я принял решение ничего не объяснять, потому что бестолку.

Он помолчал.

— И вы тут живете, — выдал эльф как-то обреченно.

— Живем. Кто-то ведь должен.

Постояли еще немного, затем разошлись.

Он ушел в игровую, а я вернулся в кресло у камина и вытянул ноги. Заснул сразу, и проспал часа полтора.

В пять я поднялся по будильнику, надел куртку и сходил под ель.

Миша не спал. Я приложил ладонь ему на бок, отработал навыком, и поднялся обратно на ноги. Косолапый ткнул меня шершавым носом в руку и на мгновение мне показалось, что он улыбается.

Я подмигнул ему, развернулся и пошел к дому.

Идя обратно, я думал, что человеку, у которого распорядок дня привязан к медвежьему боку, о нормальной жизни мечтать уже поздно.

Досыпал я в кресле, периодически просыпаясь пощупать болезного и сменить промокшие простыни.

Утром первым делом взялся за градусник.

Эльф не спал, лежал тихо и смотрел в потолок. Сунув термометр, я подождал, пока пройдут положенные десять минут и взглянул на шкалу.

Тридцать семь и четыре.

Стоял я и разглядывал ртутный столбик с большим удовольствием. Со вчерашних сорока одного по-нашему это еще одна маленькая победа, потому что, как говорили в Одессе, где я пару раз бывал в старых кварталах, «это две совершенно большие разницы».

Держится она, конечно, повышенная, и хворь никуда не делась, только разумное существо, у которого тридцать семь с копейками, уже разговаривает, ест и соображает, а не лежит в горячечном бреду, поминая всех святых.

Вот и этот сел на койке сам без посторонней помощи.

Чаю он выпил полкружки и съел два куска хлеба с маслом и остатками колбасы.

— Ну что, — сказал я второму. — Сам-то дойдешь? До вашей стороны.

— Дойду, — ответил он.

Сказал он это ни разу не запнувшись, и я ему поверил ровно наполовину.

— Дойти-то дойдешь. Только по лесу у меня сейчас гуляет бешеное зверье. Позавчера белка с куницей друг друга изгрызли, вчера три белки между собой. Понимаешь, к чему я? Поэтому давай так: я провожу тебя до вашей стороны. Или, если хочешь, дальше, до самой резервации. Мне не в тягость, я эти места знаю.

Он повернул голову.

— Достаточно проводить до той стороны, — сказал он. — Дальше я сам. Это уже не людские заботы. Ты и так притащил двух эльфов к себе в бункер и нарушил правила.

— Слушай, — выдохнул я. — Мне без разницы, кто вы такие. Люди, эльфы, дварфы, хоть хрены с горы. Если кто-то оказался на моей территории в беде, я не имею морального права бросить его на произвол судьбы. Вот и все правило, другого у меня нет. И перед империей я за него как-нибудь отвечу сам.

Он ничего не сказал.

Больному я перед выходом растолковал отдельно и по пунктам. Лежать. Никуда не вставать, кроме как до санузла, и то держась за стену. Чайник на кухне, кружка на тумбочке. Из бункера не выходить ни при каких обстоятельствах, потому что за дверью у меня сидит медведь, и чужих этот медведь не любит.

Про медведя я, конечно, слегка приукрасил, потому что в данный момент он грел пузо на солнце недалеко от ельника. Зато подействовало.

Оделись мы и вышли.

Миша поднял башку от лапника, поглядел на эльфа и заворчал на низкой ноте.

— Пошли Миш, — сказал я ему, — надо помочь остроухому.

Медведь снова проворчал что-то про неблагодарных остроухих, после чего поднялся и побрел следом.

Доску я в этот раз брать не стал, потому что ехать вдвоем с больным эльфом, который стоя сзади может в любой момент потерять сознание и меня уволочь следом — чревата заработать перелом. А то и несколько.

Шел я первым с оружием на груди.

За всю дорогу нам никто не встретился. Лес стоял пустой и тихий. Видимо после грохот зверье за несколько сотен метров разбежалось и попряталось в норы до лучших времен.

К эльфийскому тракту вышли около полудня.

— Дальше сам, — сказал он.

— Уверен? Я могу проводить.

— Не стоит, — отказал он. — Ты и так слишком много сделал.

Я шмыгнул носом, глядя на эльфа.

— Держись тракта, в чащу не лезь.

— Угу, — ответил он.

— Оружие есть? — спросил я.

Эльф отрицательно покачал головой.

— Раз отказываешься от сопровождения, то Миша тебя проведет. Не ровен час, какая тварь выскочит бешеная, и что тогда? На дерево полезешь?

Он озадаченно смотрел на то на медведя, то на меня.

— Что такое? — спросил я.

— Медведь меня проводит до дома? — уточнил он, все еще не веря тому, что я сказал, явно считая, что я сбредил.

— Ага. Миш, проводишь же?

— Та провожу-провожу, чавой неясного с первого раза… — буркнул косолапый, но для эльфа это точно звучало как обычный медвежий рык.

Какое-то время еще постояли в неловкой паузе. Вельможа поправил на лице маску и заговорил со мной иначе, чем говорил вчера ночью.

— Спасибо. И еще: не откладывай поставку. На нижних ярусах все очень плохо. Хуже, чем я тебе вчера говорил, и хуже, чем ты можешь себе представить со своей стороны.

Он замялся.

— Я и сам болен.

Я слегка улыбнулся от озвученной очевидной вещи. Но, видимо, сказал он это скорее для себя, наконец-то признавшись, что хворь настигла, как бы он не старался убежать.

— Да я как-то заметил уже, не поверишь.

По глазам над маской я понял, что он и не сомневался.

— Сделаю все что в моих силах, — сказал я. — Обещать не могу, потому что решаю тут не я. Пойдет столько, сколько человек согласится отгрузить, и пойдет так быстро, как получится провезти. И еще раз тебе повторяю, в ближайшие дни к вам придут имперские медики. С оборудованием, с лекарствами, с людьми. Это уже решено наверху и отменять никто не будет.

— Придут, — сказал он. — Только ты посчитай.

— Что посчитать?

— Сколько их придет, и сколько у нас больных. Даже если они будут работать без сна и не поднимая головы, всех они за неделю не примут. А те, кто будет стоять в очереди, эту неделю не переживут.

И ведь он был прав скорее всего. Целой картины я не видел, однако из того, что говорила Наира, из того, что говорили звери и эти двое — кажется, в Резервациях полный аврал.

— Понял тебя, — сказал я и повторил: — Сделаю все, что в моих силах.

Он кивнул.

А потом первым протянул руку.

Взялись мы за предплечья, как берутся у них, и я это отметил про себя отдельно.

— Спасибо, — сказал он снова, затем развернулся и пошел по тракту. Миша пошел следом за ним.

Стоял я в сосняке и смотрел, как они уходит.

И имени его я так и не узнал.

Глава 4

Обратно я топал один, и к бункеру добрался с гудящими икрами.

Первым делом я заглянул в спальню. Эльф лежал на своем месте и на бетонный потолок больше не пялился. На скрип дверных петель он повернул голову мгновенно и почти даже дернулся.

— Ну как самочувствие? — спросил я, проходя внутрь и присев на табурет.

— Бывало и лучше, — сказал он. — Только вчера вечером было куда хуже.

Голос у больного окреп. Если вчера он шептал-клекотал и булькал, то сегодня договорил фразу целиком и даже не сбился. Я вытащил градусник из футляра, встряхнул ртутный столбик и сунул эльфу подмышку.

— Держи десять минут. И не вздумай его вынуть раньше, я по времени засеку.

Сам я ушел на кухню, где поставил сковороду на огонь, после чего вынул пару яиц, кинул кусок сливочного масла и дождался, пока металл раскалится.

Аккуратно разбив яйца, когда масло стало слегка покрываться пузырьками, принялся обжаривать с обеих сторон.

Кормить хворого следует именно так, потому что жареное мясо падает в желудок тяжелым камнем, а яйцо усваивается легко и сразу дает энергию.

Дальше залил кипятком заварку и понес тарелку в спальню.

Градусник показал тридцать семь и два. Лучше не стало, но и хуже тоже, что не могло не радовать.

— Ешь, — сказал я, ставя тарелку ему на колени. — Тут два яйца, соли я не пожалел. Ты за эту неделю пуд весу потерял, я вчера тебя на плече нес и знаю, о чем говорю. Силы восстанавливать надо, а восстанавливаются они от еды и от сна, других способов никто еще не выдумал.

Алюминиевую вилку он взял сам. Ел медленно. Отламывал мелкие куски по краю и подолгу жевал. На середине порции остановился перевести дух. Я сидел на табурете и разглядывал пациента, который еще вчера вечером мог, как у нас говорили, отдать богу душу.

Пока эльф жевал, я вытянул аптечку и перебрал содержимое. Разложил коробки по столешнице и оценил запасы трезвым взглядом. Одна ампула жаропонижающего. Обезболивающее. Пара бинтов. Резиновый жгут и пластырь. Порошки для желудка. Пузырьки с йодом и перекисью. Несколько шприцев. Флакон медицинского спирта. Антибиотиков ноль.

Я мысленно отвесил себе крепкого леща. Ну вот как так? Либо старый Егор обладал зверским иммунитетом, либо я попросту не понимаю, как он тут три года провел без единой заначки антибиотиков на случай, если прихватит.

Но даже если бы антибиотики были, то…, а что лечить? Препарат подбирают под конкретную заразу, а чем конкретно болен мой остроухий постоялец — загадка.

По внешним признакам выходит воспаление легких. Дикий жар. Влажный клокочущий кашель. Поверхностное дыхание самым вершком грудной клетки. Слабость в мышцах до обморока. В моем мире при таких симптомах да с такой температурой больного укладывали на стационар, засовывали капельницы во все возможные вены и мониторили состояние.

А на койке напротив меня лежал совершенно иной вид. Внутри у него органы могли располагаться иначе. Вкатишь наугад сильное лекарство и получишь остывающий труп на казенной кровати. Я сгреб медикаменты обратно в коробку и задвинул аптечку на полку. Эльф к этому моменту выскреб тарелку и приподнял торс, уперевшись спиной в подголовник.

— Слушай, — начал я. — Разговор есть серьезный. Сюда со дня на день приедут канцелярские-имперские, и мне от тебя нужно кое-что, и нужно это не для меня.

Он поднял на меня глаза.

— Тебе надо будет подтвердить одну вещь. Что ты набрел на старый паломнический бассейн, тот, куда ваши давным-давно ходили за исцелением. Что место это заброшено с незапамятных времен, и что ты видел там скопление зверья, которое, напившись оттуда воды, через время становилось бешеным. И что рассказал ты об этом мне.

— Для чего это нужно? — спросил он.

— Чтобы источник этот вычистить.

Я подтянул табурет ближе.

— Вода там заражена. Я это знаю точно, и от нее по всему лесу идет бешенство. Своими силами мне ее не обеззаразить никак. Тут нужны люди с оборудованием, с реактивами и лабораторией. Такие люди у империи есть, и они уже едут сюда, и вопрос уже решен наверху. Не хватает одного. Им нужно откуда-то узнать, что этот бассейн вообще существует.

— А ты не можешь сказать сам?

— Не могу. Место находиться на вашей земле. Скажу, что был там, и мне придется объяснять, как я туда попал, и что вообще делал на территории Резерваций. По голове, как ты понимаешь, меня за такое не погладят.

Он подумал.

— А как я объясню, откуда я там взялся?

Вопрос прозвучал правильный. Я даже внутренне обрадовался. Собеседник, задающий подобные уточнения, умеет грамотно рассказывать «невыдуманные» истории.

— Да как тебе больше нравится. Я бы сказал, что на охоту пошел, побрел по следам и вышел туда. Главное держись одного и того же. и в подробности не лезь. Врать надо коротко.

— А потом?

— А потом ты слег и в горячке дошел до моего поста, и я тебя откачал. Вот это чистая правда, тут даже врать не придется. И заодно объяснит, почему ты вообще со мной разговариваешь.

Он помолчал.

— Раз это для такого блага, то хорошо. Не вопрос.

Замечательно. Я это планировал уже довольно долго и вот наконец-то план стал реальностью. Теперь надо все это также красиво пересказать канцелярским.

— Спасибо, — сказал я. — А теперь лежи. Я на обход.

Утренний обход начался по привычной схеме, но с маленькой оговоркой — перезарядку турелей и возню с минами я провел сразу ночью при свете фонаря и жуткой усталостью. Поэтому осмотреть плоды ночных трудов при дневном свете требовалось обязательно.

Стартовал я с самых главных механизмов, без которых, наверное, этот бункер и я в том числе давно бы уже не существовали. По датчикам патронов было по максимуму, броневые короба защелкнуты, но вот правая помпа гудела на прежних частотах. Я послушал этот ровный звук сугубо по привычке и двинулся дальше.

Затем я спустился и пошел по кромке Разлома, где проинспектировал, как висели мины.

Двенадцать штырей сидели намертво, а вот тринадцатая точка висела косо, и железный карабин с миной на тросе провернулся — взрыватель смотрел прямо в мерзлую землю.

Я остановился над бракованной ловушкой и высказался крепким словцом. Сам вешал. Сам накосячил. Хорошо, что эта мина была совсем близко, и мне не составило труда все исправить.

Остальной периметр встретил меня тишиной и спокойствием. Чужих следов на целине не наблюдалось. Лесное зверье разбежалось от ночной канонады на километры, и вернутся к границам поста хорошо если через пару суток.

На обратном пути я свернул к повороту, где вчера подобрал задыхающегося эльфа и обнаружил исключительно приятную вещь. Смотреть оказалось не на что. Взрывы мин раскидали снежные пласты, скрыв все следы, а турели дополнительно все изрешетили и распахали. Поверх ледяного крошева легла плотная копоть.

Я стоял у края леса и разглядывал изувеченный ландшафт, впервые за новую жизнь искренне радуясь массовому прорыву.

От опушки я зашагал к родному бетону, но не успел дойти до крыльца добрую сотню шагов, как остановился, прислушиваясь к окружению. Пространство вокруг заполнил отдаленный вибрирующий гул и звук явно доносился со стороны имперского тракта. Глухой и тяжелый гул мощных турбин на магнитных подушках говоривший прямо, что к посту едет полноценный конвой.

Я остановился на полпути, сдвинул автомат на грудь, затем проверил предохранитель, потому что оружие должно висеть по уставу. Застегнув воротник куртки под самое горло, я стряхнул с рукавов налипшую снежную пыль.

Из-за снежного поворота вынырнули три черных гравихода с тускло блестевшими имперскими двуглавыми орлами. Гравиходы сбросили скорость и плавно осели на снег перед самой бетонной площадкой.

Тяжелые дверцы хлопнули. Сначала на утоптанный снег посыпалась крепкие ребята в сером камуфляже с короткими стволами наизготовку. Они быстро разошлись веером и взяли периметр под визуальный контроль. Затем открылась дверь центральной машины.

На мороз вышел Виктор Андреевич Громов. Одет он был все в ту же «аляску». Следом за ним из прогретого салона появилась молодая женщина с длинными черными волосами. И секундой позже я понял, что молодость эта не факт что настоящая.

Эльфийка.

Ровная осанка. Дорогая теплая одежда по столичной моде. Тонкие черты лица и никакого страха во взгляде.

Я вытянулся и приложил правую руку к шапке.

— Здравия желаю. Дозорный егерь РИ-И-ноль-ноль-три-четыре-семь-восемь-Б, Багрицкий.

Громов кивнул.

— Добрый день, — сказал он, подходя ближе и протягивая руку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, — я ответил на рукопожатие.

— Знакомьтесь, Егор Дмитриевич, — сказал Громов. — Это госпожа Шаянин альк’Шатир- Громова. Представитель Министерства Магических Парадоксов.

Я моргнул от неожиданности, услышав двойную фамилию. Она что… его жена?

Голова сама опустилась в коротком кивке, на что имперская эльфийка ответила таким же сдержанным жестом. Краснеть ушами, как Наира, она явно не собиралась, оставаясь в лице предельно бесстрастной.

— У меня для вас хорошие новости, дозорный, — продолжил Громов. — Ситуация с эпидемией сдвинулась с мертвой точки, и прямо сейчас в сторону Резерваций направляются санитарные части.

Ох как хорошо… нет, просто великолепно! Слышать это было пределом восторга, чесслово.

— Мобильные лаборатории, ученые, медики, — перечислял мужчина. — Масштабная колонна. Император подписал указ о немедленной гуманитарной помощи. Оборудование и медикаменты уже в пути. В скором времени обстановка должна полностью нормализоваться.

— Рад это слышать, — сказал я совершенно искренне. — Дело идет в нужную сторону, а то на границе с каждым днем все неспокойнее. Больного зверья прибавляется. Хорошо, что столица вмешалась.

Громов помрачнел. Складка между его густыми бровями стала резче и глубже.

— Остается выяснить одну крайне неприятную деталь, — голос Виктора Андреевича похолодел. — Мы подняли столичные архивы и оказалось, что за последний год до нас не дошло ни единого обращения, хотя, как мы с вами знаем, ситуация критичная.

Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза, а я ощутил, как засосало под ложечкой, потому что-то же самое мне пару часов назад рассказывал больной эльф. Значит, кто-то в высоких министерских кабинетах намеренно гасил письма. Кто-то очень хотел, чтобы эльфы за Разломом передохли от заразы в полной изоляции.

— Скверное дело, — сказал я ровным голосом.

— Разберемся, — коротко бросила Шаянин. Голос у нее оказался приятный и глубокий.

Громов запахнул аляску поплотнее. Ветер с Разлома пробирал до костей даже в теплой одежде.

— Егор Дмитриевич, у меня к вам просьба. Мне нужно, чтобы вы проводили нас с Шаянин к месту, где бесследно исчез имперский караван с конвоем.

Я внутренне выдохнул. Увести проверяющих подальше от бункера с незаконными постояльцами было самым лучшим раскладом из всех существующих.

— Вопросов нет, — ответил я. — Провожу. Только ехать лучше на вашей технике. Мой гравиборд троих не потянет, а пешком по сугробам мы туда до вечера топать будем.

— Это я и с первого раза понял, — хохотнул Виктор Андреевич. — Садитесь в машину.

— Одну минуту.

Я развернулся к бронированной двери поста, проверил замок, после чего щелкнул магнитной картой для надежности. Подергав ручку, убедился, что все заперто намертво, так что пусть мой гость спит и лечатся спокойно.

Дверца салона мягко отъехала в сторону. Внутри пахло дорогой кожей и горячим воздухом от мощной печки. Я забрался на заднее сиденье и стянул шапку. Автомат пристроил между коленями стволом вверх. Громов и его эльфийская супруга устроились напротив.

Турбины снова загудели под днищем. Гравиход плавно оторвался от наезженной колеи и начал разворот. Водитель плавно вывел тяжелую машину на тракт.

— По прямой по этому тракту, — подсказал я водителю, — а там на первом неприметном повороте налево, и выйдете к тракту, что ведет в резервации.

Мужчина молча кивнул.

За окном замелькали покрытые инеем сосны. Я сидел и краем глаза разглядывал своих попутчиков. Громов смотрел в тонированное окно, мерно постукивая пальцами по кожаному подлокотнику. Шаянин сидела прямо, скользя взглядом по приборной панели.

Моя голова мелко гудела от накопившейся усталости, так как события наслаивались одно на другое, не давая даже секунды на передышку. Сначала повесившийся отравитель источника, затем больные контрабандисты, а теперь вот столичная комиссия с новостями о саботаже.

Гравиход качнулся на ухабе. Водитель сбросил скорость перед узким участком, подруливая к злополучному месту.

***

Тяжелые гравиходы остановились на самом краю широкой просеки. Утоптанный снег просел под весом черных бронированных корпусов.

Распахнув двери, Виктор Андреевич первым шагнул на заснеженную землю. Ботинки бывшего мага громко скрипнули. Мужчина сразу нашел нужную точку взглядом.

Громов протянул руку в кожаной перчатке, на что Шаянин вложила узкие пальцы в широкую ладонь и вышла следом. Супруги двинулись к центру просеки.

Егерь Багрицкий остался стоять у гравихода.

Снег хрустел под подошвами аристократов. Громов остановился точно над местом невидимого эпицентра, где пару недель назад пропал конвой из-за сильнейшего магического всплеска.

— Помнишь, — сказал Громов негромко. — В старые времена я вытягивал из тебя энергию, когда приходилось совсем туго, и мне не хватало резерва.

Шая остановилась рядом, рассматривая окружение. Конечно же она прекрасно помнила.

— Виктор, — мягко улыбнулась она, — такое тяжело забыть.

Десница императора опустил взгляд на перепаханный снег.

— Слушай, а если я попробую вытянуть эту остаточную энергию прямо сейчас? Как думаешь, чем это закончится?

Эльфийка задумалась. Ветер слабо шевелил край ее светлого шерстяного шарфа.

— Мне тяжело представить, какие могут быть последствия, — произнесла Шаянин ровным тоном. — Учитывая, что магия из этого мира почти полностью ушла, ничего не мешает тебе попробовать. Если что, я рядом. И если поймешь, что у тебя переизбыток, можешь направить эту энергию в меня.

Егор слушал этот диалог молча. Парень переминался с ноги на ногу шагах в тридцати от столичных гостей и не имел ни малейшего желания лезть в дела высоких столичных чинов. Ему хватало собственных лесных забот.

Громов опустился на одно колено, стянув перчатки. Он положил голые ладони прямо на ледяную корку, прикоснувшись скрытых узлов невидимой силы.

И потянул.

Энергия хлынула в тело.

Застоявшаяся морозная пустота внутри грудной клетки мага взорвалась, и по венам с сумасшедшей скоростью побежал словно расплавленный огонь. Атрофированные магические каналы стремительно расширились, пропуская энергию через себя.

Энергия была вязкой. Вязкой и невероятно сытной.

А еще Виктор Андреевич четко ощутил, что магия имела чужеродный оттенок. Дикий привкус иной реальности.

Истощенные за сорок лет клетки мага жадно впитывали каждый грамм силы. Мужчина глухо застонал сквозь стиснутые зубы. Кровь гудела в ушах. Сердце колотилось в ребра тяжелым молотом. Он не испытывал подобных ощущений долгие десятилетия. С тех самых пор, когда Выброс Тьмы выжег весь мировой эфир подчистую. Мышцы налились невиданной твердостью.

Забытое чувство абсолютного превосходства затопило разум. Каждая клетка тела вибрировала от насыщения, а внутренний резерв наполнился до самых краев. Давление в висках резко подскочило. Громов потянулся свободной рукой и крепко ухватил запястье Шаи, перенаправив часть бушующего потока в ее тело, на что эльфийка на мгновение вздрогнула, а затем прикрыла глаза.

Длилось это каких-то десять секунд, но для двух магов показалось вечностью.

Вечностью, наполненной блаженством.

Виктор Андреевич выпрямился, не обратив внимание на то, что снег налип на колени. Мужчина попробовал включить магическое зрение, от которого у него в прошлый раз побежала юшка из носа.

Сработало моментально.

Мир преобразился полностью, окрасившись в монохромные тона.

Смех вырвался из груди сам собой. Громов запрокинул голову и громко захохотал в серое небо. Хриплый раскатистый звук разнесся над просекой.

— Я вижу! — крикнул десница императора. — Я снова вижу! Я ощущаю себя точно так же, как сорок лет назад!

Шаянин смотрела на мужа со слабой улыбкой. Громов повернул голову в сторону егеря.

В монохромном зрении душа Багрицкого светилась тусклой сероватой пленкой с мелкими цифрами. Громов скользнул взглядом ниже. В районе правой ноги дозорного на уровне чуть выше щиколотки пульсировал небольшой узел. Очаг старой физической травмы сплетался с поврежденными эфирными волокнами. Разрыв плоти и кости оставил там заметный рубец.

Громов уверенно зашагал к парню.

— Здесь у тебя была травма? — спросил Виктор Андреевич.

Он указал пальцем на голень егеря. Егор моргнул от неожиданности. Парень посмотрел на протянутую руку с явным подозрением, затем на свою ногу.

— Да, — ответил он.

— И как ощущения? — уточнил десница.

— Ну, в принципе, нормально. Она уже почти зажила. Я ногу капканом раздробил, но давно было, и уже все в порядке.

Громов подошел вплотную. В груди столичного гостя бушевал ураган нерастраченной мощи, которую ему до дрожи в пальцах хотелось пустить в дело. Виктор Андреевич наклонился и бесцеремонно приложил ладонь к плотной ткани штанов прямо поверх места старого перелома. Егерь инстинктивно дернулся.

Энергия проникла сквозь одежду в чужую плоть, убирая мелкие наросты на кости, сформировавшиеся под ускоренной регенерацией. Зажившие сухожилия натянулись и восстановили изначальную структуру. Хрящевая ткань спаялась, став словно совершенно новой, а тупая ноющая боль, донимавшая егеря во время долгих пеших переходов, исчезла в ту же секунду.

Парень выкатил глаза и шумно втянул морозный воздух сквозь зубы.

Громов выпрямился и посмотрел на свои ладони, которые слегка подрагивали от переполнявшей энергии.

***

Ощущение приложенного раскаленного утюга пропало, и ногу внезапно отпустило так, словно с лодыжки сняли тяжеленную гирю. Я топтался на месте и чувствовал совершенно непривычную легкость в коленном суставе и ниже по голени. В точности такое же чувство накатывало после применения системного навыка, только мое зеленоватое свечение работало как глубокий согревающий компресс.

Я присел на корточки прямо в глубокий снег, закинув автомат за спину. Задрать казенные штаны оказалось делом не самым быстрым, и мне пришлось стянуть рукавицу да повозиться со шнуровкой высокого зимнего ботинка. Я закатал ткань до самого колена, демонстрируя всем присутствующим кожу, покрывшуюся мурашками от холода.

Глаза смотрели на ногу, но я им не верил.

Не верил, потому что там попросту ничего не осталось. Медвежий капкан тогда знатно изуродовал плоть, разодрал мышцы и подробил кости, но благодаря Наире и навыку от увечья и остались только шрамы.

А теперь… теперь на меня смотрела абсолютно здоровая нога молодого парня. Ровная светлая кожа и ни единого бледного рубца. Ни малейшего следа от суровых швов, которые накладывала Наира в первые дни моего появления в этом мире. Я провел голыми замерзшими пальцами по голени. Затем надавил на кость большим пальцем. Твердо. Гладко. Совершенно никакой боли. Плоть пружинила под нажатием и наливалась румянцем от приливающей горячей крови.

Чудеса, да и только. Выходит, байки про всемогущего мага S-ранга прошлого не врали ни на грамм. Один столичный гость прикосновением стер травму, которая у нас в деревне сделала бы мужика хромым инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Я опустил штанину обратно, заправил край в ботинок и туго затянул шнурок. Пальцы у меня слегка подрагивали от пережитого потрясения.

В голове тут же закрутились совершенно другие мысли, ведь если этот человек способен одним щелчком убирать такие травмы, то на что еще хватит пробудившихся сил? Моя аптечка на посту пуста. Системная лечилка уходит на Мишу строго по часам, и то лишь сбивает острую фазу бешенства. Нелегальный постоялец на моей кровати прямо сейчас сгорает от тяжелого воспаления.

Риск выходил колоссальный. Просить малознакомого мужчину лечить контрабандиста с сопредельной территории попахивало откровенным безумием. Но когда перед выбором стоит устав и чужая жизнь — я выбираю второе. Чисто по-человечески.

Я выпрямился, глядя на мужчину.

Громов стоял в паре шагов и тяжело дышал. Лицо у него раскраснелось от прилившей крови, глаза блестели от задора и восторга, явно наслаждаясь вернувшейся силой.

— А вы можете это повторить? — спросил я прямо, не скрывая изумления. — У меня есть еще один пациент. Вернее даже два.

Глава 5

Громов замер прямо посреди истоптанной просеки, повернувшись ко мне всем корпусом. С лица мужчины на несколько секунд сошло привычное ровное выражение, уступив место искреннему и глубокому удивлению. Шаянин тоже повернула голову, окинув меня внимательным взглядом.

Просить я терпеть не мог со времен прошлой жизни, памятуя отцовскую науку просить единожды и прямо, избегая судьбы вечного попрошайки. Прямо у меня получилось отлично, полностью проигнорировав всякую дипломатическую деликатность.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: попрошайничество в списке ваших навыков не значится. Исполнение все равно неплохое.]

Ах ты ж язва системная.

Виктор Андреевич молчал, разглядывая метущую по колее поземку, шевеля челюстью в раздумьях над правильным ответом. Затем мужчина полез во внутренний карман аляски, вытащив пачку салфеток, повертел ее задумчиво, словно ожидая, что вновь пойдет кровь носом, и сунул обратно.

— Помочь могу, — произнес он наконец. — Только поручиться за идеальный результат не возьмусь, Егор. Раньше я такую работу делал без труда, но теперь все иначе. Это место… оно было переполнено силой настолько, что энергия буквально впиталась в землю, и мне удалось ее поглотить. Но насколько ее хватит — мне трудно сказать.

— Так я никуда и не гоню, — ответил я, перекинув ремень автомата на другое плечо.

— Но раз ты говоришь, что у тебя есть пациенты… — Громов кивнул в сторону ожидающего гравихода. — Значит, нас гонит время. Поехали.

Машина доставила нас к повороту на мой участок. Охрану Виктор Андреевич оставил у обочины, приказав бойцам ожидать у транспорта, двинувшись к бункеру только в сопровождении супруги. Я складывал в голове слова для предстоящего разговора, получая на выходе исключительно дурацкие оправдания. С другой стороны, почему ж они дурацкие, если эльф действительно был в горячечном бреду, и забрести мог куда угодно в своем состоянии? И об этом я уже говорил. Так что недосказанность — это не тоже самое, что ложь.

По крайней мере я себя так успокаивал, потому что, как говорила моя бабушка: «ложь если не встретит, то догонит». А как догоняет, то по шапке получаешь охо-хо как больно.

Над ельником показалась серая макушка бункера и мачта связи. Я набрал в грудь морозного воздуха.

— Виктор Андреевич, у меня в доме сейчас находится больной эльф из резерваций, — сказал я, глядя прямо на идущего рядом мужчину. — Вчера ночью я возвращался домой и увидел, как он брел в горячечном бреду вдоль лесной кромки, а потом сомлел и рухнул. Ну не мог я его бросить чисто по-человечески. Медикаментов толковых у меня нет, поэтому я не рискнул давать наугад. Симптомы указывают на тяжелое воспалении легких, сопровождаемом мокрым клокочущим кашлем и температурой под сорок по нашему людскому счету.

Громов шага не сбавил, искоса взглянув на меня взглядом.

— Чем температуру сбивал? — спросил он делово.

— Жаропонижающие в ампулах из аптечки и компрессы.

— Кровь в мокроте присутствовала?

— Каждый раз при отхаркивании и довольно обильная, — ответил я, вспоминая, как оба эльфа каждый раз кашляя, сплевывали алые сгустки.

— Ну, значит, будем лечить, — пожал Громов плечами.

Приложив ключ-карту, я вошел внутрь, оббил снег у порога и указал столичным гостям на вешалку. Громов скинул куртку, оставшись при кобуре на поясе, начав деловито закатывать манжеты светлой рубашки. Кожа на его предплечьях пускай и была покрыта старческими пятнами, но абсолютно не на семьдесят лет. Шаянин же остановилась у входа, прислушиваясь к звукам моего жилища, а я молил всех богов прошлого мира, чтобы Бу где-нибудь забился в углу, приняв вид самого подходящего элемента декора. Хоть торшером. Хоть унитазом посреди кухни. Да хоть распятием на потолке, лишь бы не в своей истинной форме…

В спальне горела приглушенная лампа. Больной эльф лежал на моей кровати, укрытый двумя плотными одеялами, дыша часто и коротко сквозь натянутую повязку. Услышав скрип половиц, контрабандист приподнялся на локте, сгребая шерстяную ткань побелевшими пальцами, уставившись на Громова округлившимися глазами.

— Лежи, — приказал я, подходя ближе. — Это те, о ком я говорил.

Эльф послушался не сразу. Подло подступивший жар вновь выкрасил его шею красными пятнами, заставляя виски блестеть от выступившей испарины. Пациент попытался отодвинуться к холодной стене, сорвавшись в тяжелый спазм кашля, рухнув обратно на влажную подушку.

Громов взял мой табурет, усевшись у самой кровати.

— Маска надета в защитных мерах, — выдумал я оправдание контрабандисту, что скрывал лицо, убирая руки в карманы штанов. — Понятия не имею, летит эта зараза по воздуху или передается иными путями.

— Разумно, — согласился Виктор Андреевич, разглядывая тяжело вздымающуюся грудь пациента.

— Тут кроется еще одно скверное дело, — произнес я, наблюдая за тянущимся к лицу больного мужчиной. — Гражданин из резерваций рассказал мне, что нашел место, где источник бешенства берет свое начало. Это старое паломническое место. Оно давным-давно заброшено, но оказалось, что вода там отравлена намеренно, источая мутировавшее бешенство на весь окружающий лес. А чуть дальше мне удалось обнаружить покончившего с собой эльфа в белой рясе. Не то паломник, не то жрец, деталей я уже не знаю.

— Вы ходили на территорию Резерваций без разрешения? — удивился он, повернувшись ко мне.

— Обстоятельства того требовали, — ответил я прямо. — Уж извините, Виктор Андреевич, но я не могу сидеть сложа руки, пока неведомая хворь гуляет вокруг меня, и дожидаться результатов из лаборатории.

На несколько мгновений в комнате повисло такое тяжелое напряжение, что даже дышать стало трудно.

— Это правда? — обратился Громов к эльфу.

— Целиком и полностью, — прохрипел тот. — Я вышел на охоту…

— В вашем-то состоянии? — перебил его Виктор Андреевич и брови его вздернулись не то от недоверия, не то от крайней степени удивления.

— А что мне, с голоду помирать было? — нахмурился эльф. — Вся семья болеет, работать никто не мог, а желудку этого не объяснишь.

Громов ничего не ответил, пристально глядя на остроухого.

— И что дальше?

— По следам пошел, вышел к старому бассейну совершенно случайно. Я уж и знать про него забыл, а оно вон как оказалось. Там и увидел, что зверье оттуда воду пьет. А затем… затем из кустов выпрыгнул лис с пеной на морде и кинулся за моим зайцем. Но кинулся так, — понизил голос эльф, — как я никогда не видел. Напролом через валежник, кусты и гнался остервенело. В итоге догнал. И вместо того, чтобы съесть — разодрал на клочья. Я оттуда руки в ноги и… — он закашлялся. Громов поднял руку.

— Можешь не продолжать, мне и так все ясно. Природа бешенства хоть мутировавшего, хоть обычного — одинакова. Только этот вариант обладает ускоренным процессом заражения. А сейчас, — он положил руки больному на грудь. — Лежи спокойно и не дергайся. Больно не будет.

Ох-х-х-х…

Как я не любил эту фразу… как не любил! Каждый раз в своей жизни, если я слышал «больно не будет» — было больно. Даже не так. Было ОЧЕНЬ больно. Особенно мне запомнился случай в детстве в стоматологическом отделении, когда врач-дантист пообещал мне, что рвать зубы будет не больно.

Надеюсь, в гробу тебе спится спокойно, старый лжец!

***

Виктор Андреевич Громов опустил широкие ладони на грудь эльфа, тяжело ходившую под мокрой рубахой, прикрыл глаза и потянулся к состоянию, которого не знал сорок лет. Открыв глаза, он перевел зрение на магический спектр, и краски ушли из комнаты разом.

Радость поднялась в тот же миг и оказалась такой сильной, что старик на секунду забыл про больного под собственными руками. Сорок лет он дышал вполсилы, обходясь крохами энергии, случайно осевшими в пересохшем источнике. Теперь магия шла по нему густо, толкалась изнутри и просилась наружу, возвращая ощущение молодости, и губы сами расходились в улыбке.

Громов заставил себя вернуться к телу, и вгляделся в тонкую изнанку чужого организма. Под солнечным сплетением эльфа горел плотный сгусток света, психея, вместилище души разумного существа. Свет отдавал зеленью. От ядра во все стороны расходились тончайшие каналы, повторявшие нервную систему и добавлявшие к ней свое. Эфирные волокна оплетали каждый внутренний орган, пульсировали в такт сбивчивому сердцу и подавали в измученное тело жизненную силу, которой сейчас не хватало даже на то, чтобы держаться.

Он поднял взгляд выше светящегося шара, к грудной клетке, и опыт коронера, набитый за десятилетия в феодосийской прозекторской, взял верх над восторгом вернувшегося мага. Слух ловил влажный клекот на выдохе. Ладони держали жар лихорадящего тела. Каналы, проходившие сквозь губчатую ткань легких, оказались стянуты в черные пульсирующие узлы, и нижние доли не работали вовсе. Двусторонняя пневмония ела эльфа изнутри, слепляя альвеолы и запирая дыхание, так что воздух едва доходил до крови, а, соответственно, плохо снабжал органы.

Дальше оказалось хуже. Наметанный взгляд выцепил в кровяном русле мелкие темные крупинки, которые разносило по всему телу. Сепсис. Зараза вышла за пределы дыхательных путей, травила кровь продуктами распада и подтачивала органы один за другим, подводя эльфа к черте, за которой уже не помогает ничего.

Вдоль позвоночника прошел холодок. За четыре десятка лет, минувших с ухода магии, Громов не исцелил ни одного живого существа и растерял ту невеликую практику, что имел. Читать старые трактаты и перебирать воспоминания бессонными ночами он мог сколько угодно, только сейчас под ладонями лежала настоящая жизнь, висевшая на волоске. Он вдохнул поглубже, отогнал сомнения и надавил ладонями на влажную ткань, выводя наружу эфирные руки. Невидимые пальцы прошли сквозь кожу и ребра, не встретив сопротивления, и опустились в самую середину черноты.

Первый узел на правом легком поддался не сразу. Болезнь сопротивлялась, будто приходилось распутывать клубок умных змей, что не хотели расходиться, и Громов принялся разнимать искореженные волокна по одному, возвращая каждое на положенное природой место. Сплетения расходились, и через несколько минут каналы выпрямлялись, вымывая из ткани все, что скопилось там за дни лихорадки. С левым легким пошло быстрее, так как руки находу вспоминали работу.

Покончив с органами, Виктор Андреевич приоткрыл заслонку собственного резерва и пустил силу прямо в кровь больного, выжигая плавающие крупинки. Вот тут он и понял, чего стоит сорокалетний перерыв. Опытный маг работает тонко, а Громов чувствовал себя новичком, впервые допущенным до живого человека. Энергия рвалась толчками, шла слишком широко и грозила перегрузить ослабленное тело, которому хватило бы и малой доли. Держать ее в узде приходилось голым усилием, выжигая заразу по крупинке и не задевая здоровое.

Пот скатывался по вискам и собирался за воротником рубашки, пока в крови больного не растаяла последняя темная точка. Громов вытянул эфирные руки из чужой груди и оглядел сделанное: каналы эльфа светились ровно, не оставив в себе ни единого маленького черного узелка.

Он прислушался к себе, измеряя объем резерва, и понял, что ушла примерно половина того, что удалось собрать на просеке. На вторую жизнь оставшегося хватало с запасом, и это было сейчас самым важным.

Убедившись, что спасенный дышит сам, Громов свернул магическое восприятие, моргнул пару раз и вернул комнате цвет и объем. Эльф дышал глубоко и ровно, как спит здоровый человек. Хрипы и свист, терзавшие его легкие последние дни, пропали. Виктор Андреевич вытер лоб тыльной стороной ладони, широко улыбнулся и повернул голову к дозорному, ждавшему в двух шагах.

— Ну, кажется, все прошло хорошо, — произнес Виктор Андреевич мягким и невероятно довольным голосом. — Где же наш второй пациент?

***

Стоя в паре шагов от кровати, я, затаив дыхание, наблюдал за Виктором Андреевичем, который положил ладони на тяжело вздымающуюся грудь эльфа. Его лицо, до этого момента казавшееся мне вполне обычным и даже немного усталым, внезапно преобразилось, став предельно сосредоточенным и строгим, а густые брови нахмурились, образуя глубокую складку над переносицей.

Глядя на него в упор, я заметил, как зрачки Громова расширились почти на всю радужку точно так же, как это случилось недавно на лесной просеке, и в этом застывшем взгляде появилось нечто такое, от чего мороз пошел по коже. Смотрел он особенным образом, словно его взор, игнорируя физическую оболочку, смотрел сквозь него.

Медленно водя головой из стороны в сторону и явно изучая скрытую от меня анатомию пациента, Громов напоминал старого часовщика, пытающегося по звуку и тончайшим вибрациям определить поломку в часовом механизме.

Дальше началось то, что заставило меня усомниться в собственной адекватности. Краснота, еще несколько минут назад пылавшая на скулах эльфа и делавшая лицо похожим на спелый томат, стала уходить.

Невыносимый жар, исходивший от больного и ощущавшийся даже на расстоянии вытянутой руки, точно от раскаленной печи, явно сходил на нет. Я видел, как мертвенная синева, плотно окутывавшая губы контрабандиста, исчезает без следа, а прерывистое, поверхностное дыхание, сопровождавшееся доселе пугающими хрипами и влажным клекотом, внезапно выровнялось и стало глубоким.

Эльф, почувствовав облегчение, блаженно прикрыл глаза и окончательно расслабился, оседая на подушке так легко, словно из его тела разом вынули всю мучившую доселе боль. Наблюдая за этим преображением, я ловил себя на мысли, что передо мной теперь лежит не умирающий бедолага, а просто очень крепко спящий человек, который метался в кошмарах, а теперь наконец-то спокойно уснул.

Когда Виктор Андреевич медленно поднял руки и, вытирая выступивший на лбу обильный пот, повернулся ко мне с почти отеческой улыбкой, я почувствовал, как у меня буквально отнимается дар речи.

— Кажется, все прошло как нельзя лучше, — произнес он голосом, в котором, несмотря на явную усталость, отчетливо слышалось торжество победителя. — Где же наш второй пациент?

Я посмотрел на него, пытаясь выдавить хоть какое-то членораздельное слово, но лишь беспомощно разевал рот.

— Но… как это вообще… что это за магия такая? — выдавил я наконец, запинаясь и путаясь в собственных мыслях, которые неслись вскачь. — Я просто не понимаю, Виктор Андреевич… я ведь видел его еще десять минут назад, он же буквально сгорал, а теперь он… он здоров?

В голове бушевал настоящий шторм из восхищения и одновременно с тем досады, вызванной осознанием собственного несовершенства. Даже обладая системными навыками и имея в своем распоряжении «Исцеление» второго уровня, я не мог и мечтать о подобном результате. Навык, при всем его могуществе, работал медленно и деликатно, требуя времени и повторений, в то время как Громов, кажется, просто стер болезнь, не оставив от нее даже тени.

Это какое-то фундаментальное переписывание реальности, совершенное человеком за считанные минуты.

Выходит, вот что такое маг S-ранга? Тогда… на что же он был способен в былые годы? Что мог совершать? Убивать одним взглядом? Или так же лечить, просто щелкнув пальцами?

Сумбурные размышления были внезапно прерваны восторженным восклицанием госпожи Шаянин, которая до этого момента тихо стояла у дверей, не привлекая к себе внимания.

— Ух ты! — донесся ее голос из коридора, заставив меня и Громова одновременно вздрогнуть и обернуться на звук. — Виктор, иди скорее сюда! Посмотри, что у нас тут такое!

О не-е-е-е-ет… нет-нет-нет-нет-нет! Пожалуйста, что угодно, женские чулки, колеблющиеся сейсмические датчики. Да хоть Иисус Христос, сошедший в бункер с небес, чтобы закрыть к чертям собачьим Разлом!

Громов посмотрел на меня.

— И что у вас там такое интригующее может быть помимо больного эльфа, Егор? — озадаченно спросил он, поднимаясь на ноги.

— Понятия не имею… — ответил я, шагнув следом на ватных ногах.