Лесной Дозор 3

Глава 1

Красные глаза висели в трех метрах над землей и смотрели на нас не мигая.

Я стоял, вросший ботинками в шевелящееся корневище, и первым делом отметил совершенно дурацкую вещь. За тридцать лет в тайге у меня выработалась привычка при встрече со зверем сперва прикинуть его размеры по глазам, а уж потом решать, что делать дальше. Прикидка выходила скверная. Расстояние между этими двумя углями было в добрых две мои ладони, и если морда соответствовала глазам, то мне полагалось сейчас не рассуждать, а бежать без оглядки. Только бежать я не мог.

Холод пробрал меня от копчика вверх, до самой макушки, и остановился где-то в затылке колючим комом. Сердце заколотилось так, что толчки отдавались в горле, прямо под вчерашними синяками, и каждый удар отзывался тупой болью.

Тьма вокруг стояла настолько непроглядная, что ни шалаша, ни елей, ни снега под ногами было не видать. Пропало даже небо, хотя до заката оставалось часа три с лишним.

«Система, кто это?» — мысленно рявкнул я, хватаясь за единственную соломинку, что у меня была.

Пусто. Ни строчки, ни рамки, ни даже трех знаков вопроса, которые я привык видеть над реликтами. Мастерство Егеря молчало намертво, как молчало полчаса назад в тумане. Не «уровень слишком высок». Просто ничего, будто перед нами не стояло вообще никакого живого существа.

Вот от этого мне стало по-настоящему худо.

— КТО ПОСМЕЛ ПРИЙТИ КО МНЕ?

Голос обрушился сверху и со всех сторон разом, вибрируя и переливаясь в пространстве многоголосьем.

— ВЫ КТО ТАКИЕ? ЧЕГО НАДОБНО?

Позади меня Миша издал звук, которого я от полутонного шатуна не ожидал никогда в жизни. Тонкий, придушенный писк, какой издает щенок, наступивший на осколок.

Я громко сглотнул возникший в горле комок, как сглатывал кот из мультика «Том и Джерри».

Ну все, старый. Пиши пропало. Сейчас этот дед лесной порешит нас обоих, и косточек никто не найдет. Ни следопыты Канцелярии, ни Наира, ни один зверь на этой стороне Разлома. Пропал дозорный в лесу, дело закрыто за отсутствием тела.

А раз так, то и терять особо нечего.

Я разжал сведенные судорогой челюсти, вдохнул поглубже и заговорил ровно. Голос сипел, но не дрожал, и за это я себе мысленно поставил пятерку.

— Егор Багрицкий. Егерь-дозорный имперской службы. Со мной медведь Миша, здешний. Пришли к тебе за помощью и с миром, оружия против тебя не подниму.

Поджилки у меня при этом тряслись так, что колени ходили ходуном. Хорошо хоть корни держали крепко, со стороны и не разглядеть. Если кто-то может сказать, что я трус, то хотелось бы предложить встать тому на мое место лицом к лицу с подобной тварью и показать «как надо».

Красные угли качнулись из стороны в сторону, оглядывая нас. Тьма шевельнулась, и по ней прошел сухой шелест, точно кто-то разом смял охапку прошлогодних листьев.

— ЕГЕРЬ, — прогудела темнота задумчиво, будто не до конца понимая, что я имею ввиду. — ПОМОЩЬ. МИРОМ. ХМММММ…

Так вот что звери имели в виду. Он немного того. Занятное у них, конечно, представление об умственных способностях, ничего не скажешь. Я бы это описал другими словами, покрепче, но при таком собеседнике лучше держать язык на привязи.

— Так точно, — подтвердил я вслух. — Позволишь объяснить?

Молчание я расценил как согласие и заговорил быстро, пока меня еще слушали.

Рассказывал я так, как докладывал бы начальству, если бы у моего начальства были красные глаза и три метра росту. Про тварь, что явилась в этот лес из чужого мира. Про олений череп на морде, под которым прячется пасть с двойным рядом клыков. Про то, как она исчезает в никуда, и как вместе с ней сгинул целый имперский караван с людьми и машинами, а затем отряд эльфийских рейджеров. Про Каменные Пади, где я своими глазами видел, что осталось от кабана Олежи. Броня из костяных наростов, которую крупный калибр берет через раз, а тварь развалила эту броню, будто гнилую фанеру.

— Все истинно, все как есть, — подал сзади дрожащий голос Миша, и я услышал, как он скребет когтями по мерзлой земле. — Олежка был кряжистый, крепче в лесу не сыскать. Я сам, батюшка, собственными очами видал. Головушка отдельно лежала, за версту как пить дать, не меньше.

— Звери собрались на сход, — продолжил я. — Все, кто в лесу остался. И все реликты как один сказали, что без тебя нам эту тварь не одолеть. Оттого я и здесь.

Тишина после этих слов стояла долго. Я успел трижды пожалеть, что вообще ввязался в эту историю, и один раз подумать, что Ольга завтра приедет за отчетом, а отчет, что очень вероятно, писать будет некому.

— ХМММММ, — прогудело наконец из темноты. — СТАЛО БЫТЬ, ПОМОЩЬ МОЯ ТРЕБУЕТСЯ.

Раздался звук, которого я толком не разобрал. То ли кто-то оглаживал длинную бороду, то ли водил ладонью по вороху сухих листьев, поди пойми.

— Все так, — ответил я.

— НО КАКОЙ МНЕ ОТ ЭТОГО ПРОК?

Ах ты ж. Вот и добрались до главного. За тридцать лет я усвоил накрепко: любой разговор рано или поздно упирается в это самое место, и неважно, кто перед тобой сидит. Хоть председатель райисполкома, хоть леспромхозовский снабженец, хоть дух чащи с красными глазами. И на этом самом месте нужно не мямлить, а бить в то, что собеседнику дорого.

— Так ты же дух леса, — сказал я. — Хранитель. Твой народ этот лес испокон веку берег от всякой напасти. А это что, если не напасть?

— ДАВНО ЭТО БЫЛО, — темнота отозвалась глухо и почти устало. — МНОГО ДНЕЙ ПРОШЛО. НЕТ В НАС БОЛЕ НАДОБНОСТИ.

— Как это нет? Есть, и еще какая. Звери говорят, что ты один сильнее их всех вместе взятых. Что можешь усилить каждого своей волшбой и в драке подсобить. Такой боец нам нужен позарез, потому что без тебя мы этой твари только зубы обломаем и ляжем всей поляной. А если мы ляжем, то дальше рогатый пойдет жрать все подряд, и лес от него опустеет. Сперва зверь уйдет, потом деревья встанут мертвые. И в конце концов он доберется и сюда. До твоих владений, до твоего дома. И спрашивать тебя, надобен ты кому или нет, он не станет.

Я замолчал и стал ждать. Пот полз у меня по хребту холодной струйкой, скапливаясь под ремнем.

— ХМММММ.

Снова этот шелест сухих листьев. Красные глаза чуть опустились, будто их обладатель наклонил голову набок.

— МНОГО ЛЕТ НИКТО НЕ ХОДИЛ КО МНЕ С ПРОСЬБОЙ. АЛИ КИШКА ТОНКА, АЛИ НАДОБНОСТИ БОЛЬШЕ В НАС НЕ БЫЛО. НО ТАК УЖ И БЫТЬ, СОПРОВОЖУ Я ВАС.

И тьма схлынула, втянувшись обратно в дверной проем плетеного шалаша, как вода уходит в слив, и разом вернула на место весь мир. Ели, снег, серое небо в прорехах между кронами, тусклый предвечерний свет. Корни на моих ботинках разжались, ушли под хвою и разгладились так, что и следа не осталось. Я качнулся вперед, восстанавливая равновесие, и почувствовал, как в затекшие ступни возвращается кровь тысячей иголок.

Из темного проема, шаркая, вышел хозяин.

Ростом он оказался мне чуть выше пояса. Может, чуть больше, если считать по макушке шляпки.

Передо мной стоял тощий сморчок, слепленный из тонких прутиков, сухих лоз и обрывков мха. Ножки-веточки, ручки-веточки, и вместо туловища плетеный бочонок, сквозь который местами просвечивала пустота, потому что прутья кое-где выкрошились и повылезали. На плечах у него сидела голова, а на голове красовалась самая настоящая мухоморная шляпка, красная в белую крапину, слегка обвисшая по краям от старости. Из-под шляпки на меня смотрели два глаза, совершенно обычные, размером с пуговицу, тускло-желтые, старческие. В левой руке дедок держал кривой посох из можжевельника повыше себя самого. С правого бока у него отсутствовал изрядный кусок плетения, и оттуда торчал наружу пучок высохших корешков.

Я едва не крякнул от неожиданности.

А где…, а где существо, про которое мне Наира рассказывала? Где трехметровый злой лесной дух с медвежьим черепом на голове?

Позади меня Миша издал длинное, изумленное:

— Э-э-э?.. Э?..

Судя по всему, у Миши такой же вопрос возник.

— На что уставились? — прокряхтел лешачок дребезжащим старческим голосом, задрав шляпку вверх. — Пошлите, покуда я не передумал.

И зашаркал мимо нас прямо в лес, переставляя веточки-ноги с завидной для такого рассыпающегося тела скоростью.

Мы с Мишей переглянулись. На медвежьей морде застыло выражение человека, которому пообещали танк, а привезли детский самокат. Полагаю, у меня на физиономии было ровно то же самое.

— Егерюшка, — тихонько прогудел Миша, наклонившись ко мне, — а он точно тот самый?

— Ты меня спрашиваешь?! — так же тихо, но возмущенно ответил я, вспомнив, как земля дрожала у меня под подошвами. — А может, это я у тебя спрашивать это должен? Кто из нас тут в лесу дольше живет, а?

Медведь отвел глаза в сторону.

Обратно мы шли пешком. Ехать верхом, когда рядом семенит хозяин здешних мест, показалось мне верхом неприличия, да и Миша, судя по всему, придерживался того же мнения, потому что даже не предложил.

Лес по дороге назад оказался совсем другим.

Никакого смеха. Никаких теней, скользящих между стволами. Молочные ленты тумана исчезли, и воздух снова стал сухим, морозным и обыкновенным. Ели по-прежнему стояли исполинские, кора все также лежала глубокими бороздами, под кронами все так же держался сумрак, но вся мистическая муть сгинула, как ее и не бывало. Обычная старая чаща, каких я в прежней жизни исходил не одну сотню верст.

Шагов через триста я не выдержал.

— Слушай, отец. А что нас там преследовало по дороге сюда? Хихикало, шелестело, тени мелькали.

Лешачок даже головы не повернул.

— Не твоего ума дело, егерь, — прошелестел он. — Твоя задача Разлом стеречь и тварей оттуда не выпускать. Вот ее и справляй.

О как интересно выходит.

Я сделал еще десяток шагов, глядя дедку в затылок и старательно сохраняя на лице безразличие. Значит, он знает, кто я такой и чем занимаюсь. Не «человек с ружьем», не «двуногий», а именно дозорный при Разломе, у которого есть служба и обязанности. Откуда? Век сидит в глухомани, куда даже реликты соваться не желают, гостей у него не бывало столько лет, что зверье успело его позабыть. А про службу мою осведомлен не хуже кадрового отдела.

Я пожал плечами с самым равнодушным видом, на какой был способен.

Замухрышка плесневелая, вы поглядите на него. Важный-бумажный, тоже мне. Дунешь посильнее, и рассыплется на веточки да листочки, собирай потом по всей поляне. Только и того, что тень на плетень наводить умеет.

Мысль эта меня немного согрела, но осадок остался.

Сход мы застали на прежнем месте.

Поляна никуда не делась, и звери с нее тоже. Птицы так же гнули ветки плотными рядами, прыгуны так же торчали серыми столбиками под елями, а реликты лежали и стояли там, где мы их оставили, как будто эти три часа они просидели неподвижно и ждали именно нашего возвращения. Может, так оно и было.

Мы втроем вышли на середину.

Росомаха поднял косматую башку первым.

— Ну что, прогнал вас Леший? — проворчал он с ленцой, потягиваясь и выпуская когти в снег. — Отказался помогать, стало быть? И кого это вы сюда приволокли?

Я уже открыл было рот, чтобы объяснить, но Не успел.

Мерзлая земля под росомахой вспучилась и лопнула. Из нее в единый миг выметнулись корни, оплели зверя поперек туловища, захлестнули лапы, прошлись петлей под горлом и рванули вверх. Косматая туша взлетела на пять метров и повисла над поляной, а корни натянулись до тонкого хруста и треска шкуры и костей. Росомаха дернулся раз, другой, захрипел и обмяк, растопырив лапы в стороны.

Птицы разом снялись с веток и заметались над поляной черно-серым облаком. Волк Мрака вскочил, прижав уши. Лось шарахнулся назад и едва не завалился крупом в молодняк.

А я стоял на месте с открытым ртом и чувствовал, как по спине бегут мурашки размером с добрую горошину.

— А ты, росомаха, ни капли не изменился, — продребезжал дедок, задрав шляпку и глядя вверх на болтающегося зверя. — Каким уродился задавакой, таким и остался. Тебя сколько палкой по спине ни лупи, а норов поганый все одно наружу прет.

— Прости… — прохрипел росомаха сдавленно. Корень под горлом не давал ему толком набрать воздуха. — Прости, Лешрак. Не признал. Много лет прошло… исхудал ты что-то. Вот и не признал.

Лешрак. Значит, у него и имя есть.

Дедок стукнул посохом о мерзлую землю. Звук вышел тихий, суховатый, но корни послушались мгновенно, разжались и опустили тушу на снег почти бережно. Росомаха повалился на бок, откашливаясь и ловя воздух пастью, а корни ушли под наст и разгладились без следа, как раньше у шалаша.

И тогда поляна пала ниц.

Волк Мрака припал на передние лапы и уткнул черную морду в снег, теневые волны на его шкуре застыли. Лось согнул колени и опустил свою исполинскую корону рогов до самой земли. Василиск вытянул змеиный хвост и прижал петушиную голову к валежнику. Прыгуны попадали на брюхо все разом, целой колонией. Птицы, что успели вернуться на ветки, разом умолкли и склонили головы набок. Даже Миша позади меня грузно осел на задние лапы и наклонил лоб.

Стоял на поляне только я один. И, честно сказать, не знал, куда себя девать.

За две свои жизни я повидал начальства всякого. Видел, как перед приезжим министром стелется целый леспромхоз. Видел, как районное собрание встает при появлении первого секретаря. Но такого, чтобы перед кем-то на брюхо ложился матерый волчище размером с теленка и лось в три метра холкой, я не видел никогда. И тут до меня наконец дошло по-настоящему, что этот рассыпающийся сморчок с мухомором на макушке для здешнего зверья не просто сильный старик. Он тут царь и закон в одном лице.

Лешрак прошаркал на середину, опираясь на можжевеловый посох, и обвел поляну желтыми пуговицами глаз.

— Слушайте меня, — прокряхтел он, и голос его снова стал прежним, тем самым, от которого дрожала земля. — Я ПОМОГУ ВАМ. НО ВЗАМЕН ПОТРЕБУЮ ПЛАТУ.

— Какую же? — лось приподнял голову, не разгибая колен.

— ВЫ БУДЕТЕ СТЕРЕЧЬ ЭТОТ ЛЕС, КАК СТЕРЕГЛИ ЕГО МЫ. И ПОКЛЯНЕТЕСЬ МНЕ, ЧТО НИКОГДА БОЛЕ МЕЖДУ СОБОЙ ССОРЫ ИМЕТЬ НЕ БУДЕТЕ. Ни грызни, ни дележа, ни поганых языков. — Он ткнул посохом в сторону росомахи, который как раз пытался незаметно подняться на лапы. — А ИНАЧЕ НЕ ПОДНИМУ Я СВОЕЙ РУКИ, И НИ КАПЛИ СИЛ НЕ ПРИЛОЖУ К ТОМУ, ЧТОБЫ ДИКАРЯ УТИХОМИРИТЬ. Живите тогда сами как знаете.

По поляне пошел глухой ропот. Звери зашептались, поворачивая головы друг к другу, перекликаясь короткими фырканьями и щелчками. Волк Мрака поднял морду и посмотрел на лося. Лось моргнул тяжелым влажным глазом. Василиск сухо стукнул хвостом о валежник. Прыгуны запищали все разом.

А потом поляна загудела в один голос.

— Клянемся.

Лешрак ударил посохом о землю.

— ТАК ТОМУ И БЫТЬ, — проговорил дедок. — А теперь ступайте по домам и слушайте корни. Придет время, я дам знать, и мы соберемся вновь.

Звери переглянулись. По рядам прокатилось недоуменное сопение. Реликты явно рассчитывали, что все начнется прямо сейчас, сегодня, что их поведут в бой немедля, и такого поворота никто не ожидал.

— СТУПАЙТЕ, Я СКАЗАЛ, — повторил Леший.

Посох саданул о мерзлую землю второй раз.

И поляна опустела быстрее, чем я успел вдохнуть.

Птицы взмыли черной тучей и рассыпались над кронами. Прыгуны брызнули врассыпную серыми росчерками. Волк Мрака ушел в ельник длинными скачками, оставляя за собой темный дымный след. Василиск утек в бурелом, перебирая птичьими лапами. Лось-реликт развернулся, снес рогами добрый десяток молодых елок и растворился в чаще. Даже росомаха убежал так, что пятки сверкали. Древние твари, каждая из которых могла бы стереть меня в порошок одним движением, разбежались с той же поспешностью, что и мелкие грызуны при виде совы.

Я обернулся, чтобы сказать хоть слово Мише.

Миши на поляне не оказалось. Пятьсот килограммов испарились так тихо, что я не услышал ни единого хруста.

— Вот же ж, — вырвалось у меня.

Я остался стоять посреди пустой поляны, притоптанной сотнями лап, в наступающих сумерках, за полтора часа медвежьего хода от собственного бункера, наедине с рассыпающимся сморчком с мухоморной шляпкой.

Лешрак не спеша повернулся ко мне. Желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края шляпки, и в них мне почудилось что-то очень нехорошее для моего спокойствия.

— Ну что, егерь. Пойдем-ка, потолкуем, — прокряхтел он. — Нам с тобой очень многое надо обсудить.

Дорогие читатели!

Если вам нравятся приключения Егора, но возникают вопросы, что такое "Выброс Тьмы", куда делать магия из мира, откуда взялся Разлом и что оттуда лезут за твари, то тогда у нас есть хорошая новость!

Дело в том, что события происходящие сейчас, являются последствиями предыдущих из нашего совместного цикла Архитектор Душ: https://author.today/reader/479851/4498403

Поэтому, если у вас есть желание, пока ожидаете проду, почитать что-то интересное и узнать ответ на заданные выше вопросы, то строго рекомендуем к прочтению :)

А мы пока пошли писать дальше проду для вас!

Я очнулся в центре ритуального круга в теле опального аристократа, в самой заднице Российской Империи. Моей смерти желает если не каждый в этом городе, то, как минимум, две особы, что застали мое перерождение. Вот только ничего они мне сделать теперь не могут. Странная магия связала нас троих, вынуждая девиц таскаться за мной следом.

Магия здесь — прерогатива дворян, по улицам ходят эльфы и гномы, а темный ритуал, из-за которого я здесь очутился, пробудил во мне способность видеть души других людей.

Но есть одна проблема - таких как я инквизиция лишает всего и ссылает на рудники...

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://author.today/reader/479851/4498403

Глава 2

Мы двинулись через поляну в ту сторону, откуда я пришел сегодня утром на медвежьем горбу. Дедок шаркал впереди, переставляя веточки-ноги мелко и часто, и посох его при каждом шаге оставлял в снегу аккуратную круглую лунку. Я шел следом, укоротив шаг вдвое, и все ждал, когда он заговорит первым.

Он не отвечал. Молчал так долго, что я успел передумать все, что передумывается человеком, оставшимся посреди леса.

Сумерки в этих местах наваливаются быстро. Между стволами уже стояла синева, снег потерял белизну и сделался серым, а небо в прорехах крон догорало холодной полосой. Мороз к вечеру взялся крепче, и каждый мой выдох повисал в воздухе плотным облаком, которое неохотно расползалось за спиной. Ноги гудели. Горло саднило. Со вчерашней драки у меня ныла шея, и от долгой ходьбы ныть она начала пуще прежнего несмотря на примененный навык.

По привычке я потянулся к Системе, чтобы глянуть на деда еще разок. Мало ли, вдруг после уговора что-то поменялось. Только ни строчки мне не выпало, ни рамки, ни даже трех вопросительных знаков, какие исправно висели над реликтами. Пассивка молчала так же глухо, как молчала у шалаша, и от этого молчания у меня между лопаток пробегал неприятный сквознячок. Выходило, что для моего невидимого помощника вот этого сморчка с посохом просто не существовало в природе.

— Ты сказал, потолковать надо, — не выдержал я. — Так толкуй, отец. Мне до дому еще добираться.

— Тороплив ты, егерь, — прошелестел дед, не оборачиваясь. — Все вы, короткоживущие, торопливы. Оттого и не видите ничего дальше своего носа.

— Так у нас времени в обрез, оттого и торопимся. Ты вот сколько лет на свете?

Он остановился. Повернул мухоморную шляпку в мою сторону, и желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края.

— Не помню, — сказал он. — Раньше считал. Потом перестал.

И зашаркал дальше.

Я хмыкнул и пошел следом. Ответ мне, как ни странно, понравился. Я и сам в прежней жизни к семидесяти перестал считать зимы, потому что счет этот радости не приносит никакой.

Шагов через тридцать дед вдруг свернул с тропы. Я притормозил и стал смотреть, как он подходит к молодой елке, что стояла особняком между двух валежин, и прикладывает к стволу свою веточку-руку.

— Здравствуй, здравствуй, — прокряхтел он куда-то в кору. — Стоишь? Ну стой, стой. Корешок-то у тебя с полудня подобрало, чую. Ничего, водицы к весне подпущу.

Я остановился в трех шагах и стал ждать, переминаясь с ноги на ногу.

Дед постоял так с полминуты, кивая шляпкой в такт каким-то своим словам, потом убрал руку, обернулся и посмотрел на меня с самым искренним недоумением.

— А ты кто?

Тьфу ты… Я вспомнил, как росомаха пальцем у виска крутил, и, кажется, сейчас понял, что он имел ввиду. Маразм у деда. Самый настоящий маразм. И мы вот к этой чуде-юде пришли за помощью…

— Егерь я, — ответил я Лешраку спокойно. — Егор. Мы с тобой минут десять назад познакомились при всем лесе.

— А, — сказал дед. — Ну да. Егерь. Помню.

И зашаркал дальше как ни в чем не бывало.

Доводилось мне видеть похожее в деревне у соседской бабки на девяносто третьем году. Она внуков путала и здоровалась с ними по два раза на дню, а имена всех своих коз помнила наперечет, до последней.

Вот и тут, судя по всему, что-то похожее было.

— Помогу я вам, — сказал Лешрак через десяток шагов. — Слово дал, назад не возьму. Только помощь эта многого будет стоить.

Ага. Вот оно.

Когда говорят «помогу», а потом делают паузу, самое время спросить о цене, пока цену не назначили за твоей спиной.

— Чего именно будет стоить? — спросил я прямо. — Ты со зверей уже плату взял в качестве клятвы. С меня чего возьмешь?

— С тебя ничего.

Я аж брови приподнял. Ну глупость же какая-то. Если уж со зверей потребовал настоящую клятву вместо пустого «обещаем, батюшка Леший», то с меня и подавно должен был запросить чего-нибудь дельного.

— Так не бывает, — ответил я.

— Бывает, — дед снова остановился и постучал посохом о наст. — Я не сказал, что цену платить тебе, егерь. Я сказал, что стоить это будет многого. Слова разные.

Мне это не понравилось совершенно. Есть в таких оборотах что-то от районного снабженца, который обещает выписать тебе доски, а потом выясняется, что доски идут в счет чего-то, о чем ты и слыхом не слыхивал.

— Ну так объясни толком, Лешрак, — я нарочно назвал его по имени, чтобы дед понял, что разговор пошел серьезный. — Не люблю я эти полунамеки и недомолвки. Вот эту всю тень на плетень, как ты любишь.

— Не твоего ума дело. Покуда.

Ох и вредный же старикашка. Неужели и я таким был в старом теле, а? Ну жуть же полнейшая, зануда занудой. Это меня что, Наира именно таким видит?

— Отец, — я остановился и уперся кулаками в бока. — Я не мальчонка, чтобы меня втемную водить. Если я в это дело лезу и людей… зверей веду, я должен знать, чем оно кончится.

— Клятва-клятвой, егерь, да только знаю я зверей. Они год-два максимум продержаться, а дальше все по накатанной пойдет. Ты уж пригляди за ними, — он посмотрел на меня искоса, а затем добавил: — это я тебя как старик старика прошу, — и подмигнул мне.

По крайней мере мне показалось, что подмигнул.

Что это значит? Старик старика? Он… он что, знает кто я такой? Но…, но как? Откуда? Нет, быть такого не может, он просто полоумный старый лесной дух, который забывает с кем говорил десять минут назад. Точно, что снова меня перепутал с каким-нибудь мухомором или боровиком.

Мы пошли дальше. Хруст сугробов под моими ботинками звучал грубо и неуместно, а дед ступал совсем беззвучно, только посох тихо чмокал, входя в снег.

— Ты про наш народ слыхал что? — спросил он вдруг.

— Слыхал. Сказывали, что лес берегли. Дозорными были, вроде меня.

— Вроде тебя, — дед издал сухой звук, в котором я с трудом опознал смешок. — Ну, пускай вроде. Берегли, верно. Следили, чтобы всякой твари было по ее месту, а не по ее хотению. Чтобы охотник брал столько, сколько прокормиться надобно, и ни зверя сверх того. Кто брал сверх, с того мы дань спрашивали. Кто дани не давал, тот из лесу не выходил.

Голос у него при этом был тот же дребезжащий, каким у меня во дворе бабки на скамейке обсуждали цены на гречку.

— Норму, значит, держали, — я усмехнулся в поднятый воротник. — У нас это лицензией называлось. Бумажка с печатью, две косули в сезон, и попробуй возьми третью.

— И что, помогало? — осведомился старый.

— Да как сказать… — задумался я. — Тем, кто и сам меру знал, помогало. Остальные брали третью и четвертую, а бумажку выправляли заранее, у кого надо, — я пожал плечами. — Дань ваша, пожалуй, честнее выходила. С нее хоть лесу что-то перепадало. Еще слыхал, что коли являлись вы кому на глаза, то тому, считай, было несдобровать. Строго у вас было.

— Просто у нас было, — ответил леший. — Строгость от сложности заводится, а у нас все просто. Лес живой, ему мера нужна. Мы меру и держали. А если уж и выходили на глаза, то только тем, кто совсем меры не соблюдал. Таким надобно было место указать. А потом мера завелась сама, помимо нас.

Он мотнул шляпкой в ту сторону, где за много сотен верст отсюда стояли города.

— Пришли ваши. Машины, дороги, железо. Стали лес валить сразу целыми полосами, и топор им для того больше не надобен. Стали зверя бить для забавы да для торга, а брюхо тут вовсе ни при чем. Мы поначалу пугали. Ох как пугали, егерь, знатно. Кого с тропы уводили, кого до седых волос доводили за одну ночь.

— А толку от того? — спросил я, хотя ответ был очевиден по нынешнему результату.

— Никакого, — покивал Леший. — Пугать можно одного, ну десяток. А их приходило по сотне и по тысяче. Всех не перепугаешь.

Странное дело. Ждал я от этого разговора угроз, пророчеств, тумана в три слоя. А выходило, что старик мне рассказывает ровно ту же историю, которую в прежней жизни рассказывал мой наставник, дед Тимофей, что в свое время лесничим был, царствие ему небесное. Про то, как пришли лесовозы и как кончилась старая тайга. Только у Тимофея срок был тридцать лет, а у этого не пойми сколько сотен.

— А сорок лет назад что было? — спросил я.

Дед остановился так резко, что я едва не наступил ему на пятки.

Он стоял, опершись на посох обеими веточками-руками, и смотрел мимо меня куда-то между стволами. Молчал долго.

— Сорок лет назад ушла магия, — сказал он наконец. — В один день. Утром была, к вечеру не стало.

Интересно выходило. Как так могло получиться, что магия исчезла, считай, по щелчку выключателя? Это ж не мешок картошки, который можно вынести за раз и никому ничего не сказать. Это что-то природное, вроде электричества или магнитных полюсов. Оно откуда-то берется и куда-то девается, но, чтобы вся разом и меньше чем за сутки…

— И тогда мы стали осыпаться, — вздохнул Леший, затем поднял руку и поднес ее к своему боку, к той прорехе в плетении, где я еще у шалаша разглядел торчащие наружу высохшие корешки. —Мы из леса сделаны и лесом держимся. Магия нам вроде как тебе кровь. Пока течет — ходишь. Как вытекла, так и лег. Кто послабее был, те в первую же зиму рассыпались. Кто помоложе, те подольше протянули, года три-четыре. А потом и они. Стоял такой поутру, а к полудню на его месте куча хвороста, и никто уж не разберет, где хворост, а где брат твой.

Меня продрало морозом сильнее, чем от здешнего вечера. Я представил себе лес, полный вот таких стариков, тихо и молча превращающихся в валежник, и мне стало как-то не по себе. А ведь я, поди, по их останкам все это время и хожу. И камин ими же топлю.

Вроде дрова, а вроде…

Дед снова тронулся с места, и я заметил, как от его локтя отделилась тонкая веточка и упала в снег. Просто отвалилась, как отваливается сухой сучок от старой яблони, и все.

Я нагнулся и поднял ее. Легкая, серая, ломкая, а на изломе виднелась зеленоватая крошка, вроде мха.

— Отец. Обронил.

Лешрак обернулся, глянул на мою ладонь и махнул посохом.

— Брось. Их у меня за сорок лет столько выпало, что на добрую поленницу хватит.

Я подержал веточку еще секунду, ощущая пальцами, до чего она невесомая, и сунул в карман разгрузки. Что-то мне подсказывало, что кусок такого существа в снегу оставлять не следует. Дед смолчал, но шляпку в мою сторону повернул и держал так, покуда я не застегнул клапан.

— А ты сам как выжил-то? — озадачился я, ведь если его сородичи все, считай, вымерли, то этот что… самый сильный, выходит?

— Присосался, — сказал он. — Ушел в самую глушь, где корни старые и глубокие, где лес еще помнит, как оно было. Там своя сила осталась, тоненькая, вроде родничка. Вот я на ней и сижу сорок лет. Она меня держит, а я ее не отпускаю. Оттого и вид у меня, сам видишь, не царский. — Он оглядел свои прутики. — Раньше-то я тебе на две головы выше был. И череп носил медвежий, как положено. А нынче что осталось, то и ношу.

Он тронул пальцем-веточкой красную шляпку у себя на макушке, и вышло это до того по-стариковски, что у меня в груди неприятно потянуло.

— Сорок лет, — повторил я. — И все это время ты в дебрях сидел?

— Сидел.

— А как же так-то? А лес?

— А что «лес»? Лес сам по себе, — дед пожал плечами, вернее, тем местом, где у него плечи полагались. — Не берег я его, егерь, чего уж там. Врать не стану. Мне бы себя удержать, куда мне лес. Сидел да думал.

— Сорок лет? Не надоело? О чем можно столько времени думать?

— Надоесть могло, да только вопрос-то важный. Все никак в толк я взять не мог, куда она делась, магия наша, — он снова зашаркал вперед. — Слушал корни, слушал воду, слушал, что земля шепчет. Оно ведь, егерь, не бывает так, чтоб вода из ведра ушла, да дырки не осталось. Значит, дырка должна быть. И кабы я ее нашел, то не стоял бы сейчас тут с тобой. Совсем другим бы делом занимался.

Мы прошли еще немного молча. Синева между стволами загустела, и я начал жалеть, что не прихватил фонарь. Хотя какой там фонарь. Утром я вообще не рассчитывал, что дело кончится ночевкой в чужой чаще.

— И вот что тебе скажу напоследок, — вдруг обронил дед. — Не я один по этому лесу хожу с таким вопросом.

Я насторожился.

— Что ты имеешь в виду? Есть еще лешие?

Вот на это я бы очень рассчитывал. Если такие пускай и старички, но крепкие лесные колдуны из последних сил нам подсобят, то мы уж точно рогатую скотину уложим.

— Нет более леших, — повторил он угрюмо. — Ходит тут и еще кое-кто. Давно ходит, потихоньку. Все щупает, все вынюхивает. И, — дед хмыкнул, — куда как усерднее меня старается, потому как молодой еще и надежды не растерял.

Я едва глаза не закатил. Ну нельзя ж так постоянно разговаривать. Сказал «а», так договаривай и «б». А то тут чуть-чуть расскажет, там чуть-чуть утаит, и в итоге ни черта не ясно.

А уж тем более если тут кто-то, окромя канцелярских ученых, рыскал насчет магии, то мне и подавно знать надо. Выходит, браконьеры с рейнджерами были у нас далеко не единственными гостями.

— Придет время, поймешь, — добавил Лешрак.

— Далась тебе эта присказка, — буркнул я недовольно.

Дед не ответил.

— Ладно, — сказал я, махнув рукой. — Давай о деле. Что от меня требуется?

Вот тут дед оживился. Он приостановился, обернулся и постучал посохом по земле.

— Слушай внимательно, егерь, потому как повторять не стану. Силы у меня нынче не те, сам видишь. В том виде, в каком я перед тобой стою, я твоему рогатому дикарю только шляпку под лапы подставлю. Мне подняться надобно. Набраться. Для того я ритуалы стану проводить, в самой глуши, где корни старые.

Ну наконец-то. Подошли к сути и конкретике. Хоть тут туману нагонять не стал.

— Сколько времени надо? — уточнил я.

— Три дня. И три ночи.

— Ну так и колдуй себе. От меня-то что надо? Рядом стоять и свечку держать? Кровь невинной курицы?

— От тебя тишина нужна, — дед ткнул посохом мне под ноги. — Иди на свою землю, к своей дыре, и три дня чтобы ни одна тварь из нее за твой рубеж не вышла. Ни одна, слышишь? Ни большая, ни малая.

Я нахмурился.

— Отец, ты пойми, я по этой дыре не начальник. Оттуда лезет, когда ей вздумается. Иногда неделю тихо, а иногда за ночь три волны.

— Это уже твоя забота, — дед даже шляпкой не повел.

Замечательно. Прекраснее некуда.

— Допустим, у меня не вышло. И что тогда?

— Тогда всему ритуалу конец. Покуда тварь на твоей земле сидит, лес ее в свой счет не берет. А ежели одна такая у меня под корнями пройдет, то все насмарку. Начинать сызнова, а на сызнова у меня сил уже не хватит. И тогда, егерь, идите вы с реликтами на дикаря сами, а я погляжу издаля, чем оно кончится.

Три дня. Семьдесят два часа, за которые из Разлома не должно вылезти ровным счетом ничего.

Я прикинул расклад, и от этого расклада мне захотелось сесть прямо в снег, положить ладони на лицо и оттянуть его себе до самого подбородка.

Я потер ладонью шею под затылком и посмотрел в темнеющее небо.

Ну а куда деваться-то, Егор Палыч? Есть у тебя другие способы рогатого одолеть? В котелке пока ничего дельного не сварилось, так что руки в ноги и за дело.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я Лешраку. — Врать не буду. Не обещаю, что ни одна тварь не выйдет, потому что я не всемогущ. Будем надеяться, что три дня простоим тихо. А если не повезет, то чего уж там, костьми лягу, но не пропущу. Уж больно нам твоя помощь нужна.

Дед смотрел на меня снизу вверх довольно долго.

— Вот это ты хорошо сказал, — прокряхтел он. — «Лягу, но не пропущу». Старые слова. Такими просто так не разбрасывались. Я таких лет двести не слыхал.

— Слова как слова.

— Э, нет.

Он поднял посох и постучал им по снегу возле моего ботинка. Снег под ударом дрогнул, и мне в подошву толкнуло что-то глухое, идущее из глубины, куда мороз не достает.

— Лес их запомнил.

От этого «лес запомнил» у меня кожа мурашками слегка покрылась, и я вдруг очень ясно понял, что только что при свидетелях подписал бумагу, которую отменить уже нельзя.

Он повернулся и зашаркал в сторону от тропы, к трем сросшимся елям.

— Ступай, егерь. И слушай корни.

— Да как я их слушать-то буду? — крикнул я вслед. — К земле припадать, что ли? У меня ж ухо самое обыкновенное!

— Услышишь, — донеслось из синевы.

Я стоял и провожал его взглядом. Маленькая сгорбленная фигурка в мухоморной шляпке доковыляла до крайней ели, обошла ствол по дуге и скрылась за ним.

И с другой стороны уже не показалась.

Только шаги остались. Мягкое шарканье и тихое чмоканье посоха в снегу, будто дед все так же идет себе своей дорогой. Звук отдалялся, делался тише, тише, а потом растворился в вечерней тишине совсем.

Я постоял еще немного, глядя на пустой снег между стволами, где не осталось ни единого следа.

Так. Ладно.

А теперь, Егор Дмитриевич, будь любезен, объясни-ка сам себе, как ты собираешься отсюда выбираться. Сюда тебя вез медведь, вез часа полтора, в обход Каменных Падей, через такой бурелом, где ни просеки, ни приметы. Медведь испарился. Солнце село. Фонаря нет. Компас в бункере, потому что кто ж его берет на медвежий горб. До рубежа по прямой верст десять, а по здешним завалам все пятнадцать, и это если я верно взял направление, в чем я лично сильно сомневаюсь.

Я вздохнул, поправил ремень автомата и развернулся, чтобы идти обратно тем путем, каким пришел.

Развернулся и встал.

В десяти шагах передо мной, за реденьким сосняком, лежал ровный расчищенный склон. Внизу тускло светилось панорамное окно смотровой. Над бетонным козырьком горела дежурная лампа под жестяным колпаком, и в ее свете кружилась редкая снежная пыль. Слева поднималась мачта с антеннами. От двери шлюза к дровяному навесу тянулась протоптанная моими же ботинками тропа.

— Чудь какая-то, — сглотнул я.

Я обернулся назад.

Позади стоял обыкновенный сосняк, который я обходил дозором каждый день.

Ни исполинских елей, ни бурелома, ни тумана. Ничего.

Глава 3

Пытаться выяснить, куда подевался леший, у меня желания не было, поэтому я развернулся и пошел к дому. Спасибо хотя бы на том, что вывел меня к бункеру из своих дебрей.

У двери я по привычке оглядел снег перед входом. Чисто. Бу на улице не выходил, что было хорошим знаком. Лисьих следов я тоже не приметил, а значит они либо не приходили, поскольку не было надобности, либо не нашли мой дом. Надо бы попросить синиц спросить как у них дела и чтоб мне передали.

Я приложил карту, потянул тяжелую створку и шагнул в тамбур.

В коридоре горел свет, пахло нагретым железом батарей и вчерашней готовкой. Из глубины бункера послышался знакомый цокот по линолеуму.

— Егор вернулся. Восторг! — прогудел Бу, появившись из-за угла.

— Вернулся, — подтвердил я, стягивая шапку. — Живой и почти целый. Докладывай, как тут у нас.

— Происшествий нет. Активности из Разлома не зафиксировано. Кот спал на твоей кровати с момента отсутствия.

— Служба у него такая, — я расстегнул куртку и повесил ее на крюк рядом с разгрузкой. — Молодец, что приглядел.

Упомянутый кот тут же явился и стал тереться о голенище, задрав хвост трубой. Я почесал его за ухом, ощущая, насколько он теплый после сна. Эх… ну хоть кому-то в этом лесу живется просто.

Есть хотелось зверски. Я поставил чайник, вывалил на сковороду остатки картошки с мясом и сел за стол прямо в свитере. Бу устроился напротив и терпеливо молчал, пока я работал ложкой.

Потом я отодвинул пустую тарелку, обхватил ладонями горячую кружку и рассказал ему все. Про сход на поляне, про клятву реликтов, про дорогу в глушь, про деда с мухоморной шляпкой, который оказался последним лешим этого леса. Рассказывал долго, по порядку, стараясь ничего не перепутать, и под конец горло снова засаднило.

Бу слушал не перебивая. Только когда я дошел до уговора, он качнулся вперед.

— Ни одна тварь не должна пересечь рубеж в течение трех суток, иначе ритуал будет сорван, вопрос?

— Именно так.

— Задача понятна. Вероятность успеха рассчитать не могу, поскольку активность Разлома не подчиняется закономерностям, которые я успел выявить.

— Вот и я ему примерно то же сказал, — я отхлебнул чаю. — Ладно, с этим будем разбираться по ходу.

И я пересказал ему те слова, что дед обронил напоследок. Что не он один бродит по этому лесу с вопросом, куда подевалась магия, что, мол, есть еще кто-то.

— Вот это мне, Бу, покоя и не дает, — признался я, глядя в кружку. — Ученые из Канцелярии магию изучают, дело известное. Только они по лесам тайком не шастают, а приезжают с приборами да с конвоем, за версту слыхать. Дед бы так и сказал. А тут, выходит, кто-то свой этим занимается.

— Перечисли известных кандидатов, — предложил Бу.

Я хмыкнул.

— Давай переберем. Эльфы? Живут долго, молодой по их меркам может и полвека по чащам лазить. Наира отпадает, она дальше своего маршрута не суется, да и служба у нее другая. Браконьеры? Эти за шкурами лезут, магия им нужна только та, что продается на вес. Контрабандисты? Тем вообще плевать что таскать, лишь бы платили.

— Под описание подхожу я, — ровно сказал Бу.

Я поперхнулся чаем.

— С чего такой неординарный вывод, дружище?

— Я молод по меркам своего народа. Я интересуюсь, куда могла деться магия этого мира и перемещаюсь по лесу. Совпадение по трем пунктам.

— Ты здесь всего ничего, — я вытер подбородок тыльной стороной ладони. — А тот давно уж тут бродит, так что ты вне подозрений.

— Тогда данных для анализа недостаточно. Вычислить подозреваемого невозможно, — констатировал Бу.

— Вот именно, — вздохнул я. — А напрямую дед говорить не стал. Придет, мол, время, поймешь. Тьфу.

Ненавижу я такие вещи. «Вырастешь — поймешь». «Придет время — все сам узнаешь». К чему эти полумеры, когда можно все сразу расставить по местам? Но нет, надо нагнать интриги да побольше.

Помолчали. В соседней комнате треснул металл остывающего радиатора. Я покрутил головой, разминая больную шею.

— Ладно. Теперь твоя очередь отчитываться. Как продвигается анализ дыры? Успел что-нибудь осмыслить?

Бу переступил с лапы на лапу. Я уже усвоил, что так у него выглядит подготовка к обстоятельному докладу.

— Успел немного. Я анализировал магические потоки вокруг Разлома, его форму и вопрос происхождения существ, которые из него выходят. Форма разрыва не соответствует природным процессам вашего мира, об этом я сообщал ранее. Новое наблюдение касается тварей.

— Так.

— Я предполагаю, что они тоже имеют магическое происхождение. Их появление совпадает с колебаниями фона внутри тумана. Живому существу нужно пропитание и размножение. Твари поднимаются наверх сразу взрослыми, и я ни разу не зафиксировал, чтобы они кормились. Вывод. Этих существ создает сама магия. Туман, вероятно, является средой их формирования.

Я медленно поставил кружку на стол.

— То есть эта дырка их что, лепит прямо там, внизу?

— Вероятно. На данный момент это вся информация, которую я успел осмыслить.

— Не густо, — честно сказал я.

— Пока так, — согласился Бу. — Но я продолжаю размышлять. Процесс идет.

Я откинулся на спинку стула и потер лицо ладонями. В голове, хочешь не хочешь, начала складываться картина. Дед говорил, что магия бесследно уйти не могла, что должна остаться дырка, как от воды из худого ведра. И вот вам, пожалуйста, дырка. Прямо у меня под окнами. Сорок лет назад магия ушла, и в те же годы появились Разломы. А теперь выясняется, что из этой прорехи лезет нечисть, слепленная, судя по всему, магическим образом.

Но если Разлом обладает магическим фоном, и твари, выходит, создаются тоже магически, почему империя не занимается разработкой этой теории, ведь, если я все правильно понимаю, исходя из их интереса к магическому фону на месте пропавшего конвоя, то они тоже хотят вновь владеть магией, как раньше.

— Значит, так, Бу, — я поднялся и составил посуду в раковину. — С этой минуты у нас трое суток особого положения. Спать буду урывками, обходы участим вдвое. От тебя нужен слух. Ты шаги под землей различаешь, вот и слушай дыру круглые сутки. Любой шорох в тумане, любая возня на стенках — сразу поднимай меня.— Мы будем нести караул? Восторг!

— Если учесть, что тебе сон не нужен, то кому восторг, а кому три дня головной боли, — проворчал я, гася свет на кухне. — Люди нуждаются в стабильном отдыхе, поскольку в противном случае мы становимся вялыми, рассеивается внимание, нарушается психологическая стабильность…

— Ваш род кажется мне все более и более невероятным, — сказал Бу, и я не знал как толком воспринимать это высказывание.

— Что ты имеешь ввиду? — уточнил я.

— Поверхностный анализ говорит, что эволюционный процесс с такой хрупкостью организма должен был закончится очень давно, поскольку вы не должны были выжить даже при наличии осознанности из-за слабой оболочки. Шанс успеха равен приблизительно одной тысячной.

Я хохотнул.

— Анализ неверен, потому что я стою перед тобой в этой самой хрупкой оболочке. Люди и другие разумные существа, такие как эльфы и дварфы, смогли выжить и развиваться благодаря в первую очередь мозгам, которые часто дают гораздо больше физической силы или крепкого панциря.

— Он не неверен. Я же сказал, что шанс успеха одна тысячная. Вам повезло, — настаивал Бу.

— Возможно повезло, а возможно, ты в чем-то ошибаешься, — парировал я, потому что вдаваться в детали эволюционных механизмов у меня не было желания. Я не был экспертом в этой области и именно поэтому считал, что вести дискуссию бессмысленно. Можно такого надикскутировать, не имея глубоких знаний, что Дарвин в гробу вращаться начнет на первой космической скорости.

— Всем нам немного повезло, — примирительно сказал Бу, делая шаг ко мне ближе. — Ведь эволюция — это тоже в какой-то степени везение.

Я похлопал Бу сверху по корпусу.

— Пойду спать. А ты пока прислушивайся к окружению.

Я быстро принял душ, переоделся и, подкрутив радиатор помощнее, улегся на кровать, накрывшись покрывалом.

Мне очень хотелось верить и надеяться, что эти три дня пройдут спокойно…

Но как же, черт возьми, я ошибался.

***

Дом Даздраила находился на трех разлапистых ветвях векового дуба, и балкон восточного крыла нависал прямо над хозяйственным двором.

Внизу разгребали ночной снег. Двое работников в стеганых куртках скребли деревянными лопатами настил у грузового подъемника, третий отбивал наледь с троса. Снег ссыпали в общую кучу, оттуда возили санями к оврагу. Все шло заведенным порядком, как и каждое зимнее утро уже полторы сотни лет подряд.

Даздраил положил ладони на перила. Иней под пальцами подтаял, дерево стало мокрым и стылым, но рук он не убрал.

Один из работников разогнулся, отставил лопату и закашлялся. Кашель вышел долгий, лающий, с надсадом, и слышно его было даже здесь, наверху. Даздраил нахмурил брови. Прошлой осенью хворь погуляла по нижним домам и вроде бы утихла. Управляющий тогда же просил дозволения нанять работников со стороны, но он отказал. Придется возвращаться к этому разговору, поскольку в этом году хворь разошлась не на шутку.

За спиной скрипнула дверь.

— Господин.

— Говори, — велел Даздраил, не оборачиваясь.

Советник прошел на балкон и встал в двух шагах позади. Ступал он мягко, но старые доски все равно отзывались под его весом, и по этому скрипу хозяин знал точно, где тот остановился.

— Вернулась вторая группа. Они обошли всю округу, господин, от бункера дозорной до дальней просеки и дальше на восток, по второму разу и уже при свете дня. Пропавших нет. Ни тел, ни снаряжения, ни следов.

Ветер потянул понизу и стряхнул с ветвей сухую снежную пыль. Даздраил дождался, пока стихнет.

— Дальше.

— Дальше есть другое, — советник сделал полшага вперед. — Глубже в лесу, неподалеку от поста дозорной, стоят руины старого храма Лесной Матери. Наши вышли туда случайно, срезали угол на обратном пути и увидели следы. Свежие, их и снегом толком не прикрыло.

— Следы? Какое нам дело до каких-то следов, если задачи были другие, — устало сказал эльф и вздохнул. — Чьи они?

— В том и дело, что двух разных групп. Одни тянули волокуши с грузом. Тяжелым, полозья продавили наст до самой земли. Четверо, может, пятеро. Шли от руин на нашу сторону, к просеке. — Советник помолчал. — А другие поджидали их в кустах

Даздраил повернул голову.

Пальцы на перилах побелели в костяшках. Он посмотрел на них и убрал руки в карманы.

— Значит, — Даздраил вытянул руку и стал задумчиво поглаживать козлиную бородку, — кто-то у нас возит через границу груз.

— Похоже на то, господин. Мы искали пропавших, а нашли контрабандистскую тропу.

— Удалось выяснить, кто это из наших? — поинтересовался Даздраил, прекрасно понимая, что если ему удастся узнать имена, то, возможно, заложи он нарушителей правителю, его дому досталось бы больше лекарств и провизии.

А может… может, наоборот, воспользоваться их услугами? Нынешний правитель был тем еще засранцем, от которого добиться расположения было тяжелее, нежели поднять валун на вершину горы.

— Пока что нет. Но мы уже занимаемся этим вопросом.

Даздраил снова положил руку на перила и побарабанил пальцами.

— Хорошо. Держите меня в курсе. С Наирой пока ничего не ясно?

— Нет, господин. Известно, что она находится на своем посту.

— Ясно. Иди.

Советник склонил голову, отступил и вышел. Дверь за ним затворилась мягко.

Внизу закончили с подъемником и перебрались к лестнице. Кашлявший работник теперь ходил с санями, и сани у него шли рывками, с остановками через каждый десяток шагов.

Проблемы сыпались одна за другой. Трое вооруженных рейнджеров ушли в лес и исчезли без следа. Кто-то из низших эльфов повадился таскать контрабанду, и если в этом окажется замешан кто-то из его дома, то ничего хорошего ждать не стоит. Еще и хворь душила Резервации в этом году особенно жестко, а правитель делал вид, что все в порядке.

Даздраил повел плечами, разгоняя застоявшуюся кровь…

…, а затем кашлянул.

Кашлянул легко, словно поперхнулся воздухом, но внутри тут же похолодело. Мысли в голове сразу стали раскручивать маховик, накручивая тонну неприятных мыслей.

Нет. Это просто холодный воздух спер легкие. Так бывает. Он здоров. Полностью здоров. Высшие не болеют.

По крайней мере не так часто, как низшие.

Но Даздраил все равно развернулся и зашел обратно в дом, где было тепло, после чего распорядился подать ему горячего вина с медом.

Поскольку проблемы были сплетены в тугой узел, следовало тянуть только за один конец, и рано или поздно весь этот клубок распутается сам собой, открыв ответы.

Вот только одна проблема среди всех лежала вне клубка, и пока что решения к ней не находилось.

Как. Вернуть. Наиру. Домой.

***

Я ведь действительно искренне понадеялся на тишину после того долгого разговора со старым лесным духом и благополучного возвращения домой. Человеческая натура устроена удивительно наивным образом, заставляя верить в лучшее даже тогда, когда весь жизненный опыт кричит об обратном. Стоит только поверить в возможность кратковременного отдыха, расслабить ноющие от усталости плечи и позволить себе мечту о горячем чае, как реальность тут же бьет наотмашь. Я успел только стянуть ботинки после обхода, налить чай и сделать глоток, как красные аварийные лампы под потолком мгновенно залили стены алым светом, а бетонный пол под ногами мелко дрогнул от первых тяжелых ударов наружных автоматических турелей.

Началась очередная зачистка вверенного периметра.

Я стоял на бетонной площадке, всаживая пулю за пулей во все уродливое и шевелящееся, что лезло из разлома. И стоило только последней убитой твари превратиться в дымящуюся кучу, в очередной раз перезарядить остывающие турели и натянуть мины, как сирена начинала выть по новой, заставляя скрипеть зубами.

Очередной прорыв ударил с еще большей яростью.

Я вдавил приклад автомата в ноющее плечо.

Неужели эти твари каким-то непостижимым образом почуяли, что леший в непроглядной глуши начал творить древнее колдовство, и теперь они отчаянно пытаются туда прорваться? Неужели их так сильно манит ощущение древней магии, которое он сейчас концентрирует вокруг старых древесных корней для совершения ритуала? Но почему этот зов действует на них столь одурманивающее, заставляя раз за разом бросаться на верную смерть под шквальный огонь пулеметов?

Получалось, что этот магический фон работает для них подобно путеводному маяку, и они стремились прорваться к источнику любой ценой, сметая все живое на своем пути. А я стоял у них на дороге единственной преградой, которая дала мужское слово не пропустить ни единого монстра за линию рубежа.

К концу этой бесконечной волны, когда пальцы уже отказывались сгибаться от напряжения, стволы наружных турелей раскалились до ярко-вишневого свечения. Металл винтовки нагрелся настолько сильно, что обжигал ладони сквозь перчатки, а запах жженой оружейной смазки въелся в волосы и одежду. Последние пустые магазины со звоном попадали на землю, образуя под ногами латунную россыпь, на которой при неосторожном шаге можно было поскользнуться и ненароком сломать шею.

Последующие три дня слились для меня в один сплошной водоворот из непрерывного огня, грохота и смертельной усталости. Прорывы случались один за другим, накатываясь на оборонительный рубеж волнами, и времени на нормальный сон не оставалось совершенно.

Я глотал воду в коротких перерывах между стрельбой, жевал галеты прямо на ходу и неустанно таскал из подвала тяжеленные зеленые ящики с боеприпасами, чувствуя, как позвоночник грозит осыпаться прямо в штаны.

Мне пришлось срочно связаться с диспетчерской гарнизона и хриплым голосом потребовать экстренную внеплановую поставку припасов для крупнокалиберных турелей и новеньких контактных мин, потому что базового запаса на такой дикий напор попросту не хватало. Твари словно с цепи сорвались и лезли наружу из черной дыры бесконечной ордой, не давая мне передышки ни на единую минуту.

Правда, видимо, из-за таких невероятно частых прорывов, их объем очень сильно сократился. Так и, помимо того, смышленость и ловкость тварей тоже упала.

Они лезли слепым скопом, глупо подставляясь под пули, надеясь исключительно на свое численное преимущество. Создавалось впечатление, что такая настойчивость была из-за единственной надежды существ, что у нас полностью иссякнут патроны, перегреются стволы, и тогда хотя бы один монстр проскочит мимо кордона и устремится прямиком на магический зов Лешрака.

Но я никого не щадил и уж точно не собирался давать ни малейшего шанса нарушить мой уговор с лесным духом.

К самому исходу третьего дня, когда небо за окном снова налилось чернильной темнотой, я передвигался по коридорам бункера исключительно на ослином упрямстве. Я тащил очередной деревянный ящик с пулеметными лентами, чувствуя, как острые края тары больно впиваются в бедро сквозь штаны, а легкие горят огнем от прерывистого частого дыхания. Глаза слипались прямо на ходу, веки казались налитыми свинцом, и каждое моргание грозило затянуться в полноценный глубокий обморок прямо на жестком сером линолеуме.

И именно в этот момент в моей гудящей голове возник один очень логичный и своевременный вопрос.

Я с громким стуком опустил тяжелый ящик на пол, с трудом выпрямил ноющую поясницу и прислонился влажным затылком к прохладной бетонной стене, пытаясь унять колотящееся о ребра сердце.

Вот я выкашиваю этих мерзких тварей десятками и сотнями на протяжении трех дней без перерывов. Я расстрелял колоссальную гору боеприпасов, уничтожив огромную армию врагов.

Так почему же за три дня непрерывной и жесточайшей бойни я так и не насобирал достаточного количества опыта для перехода на десятую ступень развития?

— Эй, Система, — сипло прохрипел я пересохшими и растрескавшимися губами, устремив воспаленный взгляд куда-то в потолок коридора. — Поясни-ка мне эту математику.

Интерфейс откликнулся моментально, развернув текст прямо перед моим взором и слегка резанув уставшую сетчатку резким белым свечением.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: для достижения десятого уровня требуется особое условие. Нужно завершить задание «Слово Мужчины» с хорошим исходом, после этого вам будет доступна возможность, набрав нужное количество опыта, перейти на десятый уровень.]

Я несколько долгих секунд тупо смотрел на буквы, пытаясь осознать весь масштаб прочитанного абсурда. В висках тяжелыми набатами забухала горячая кровь, а руки сами собой рефлекторно сжались в кулаки.

— Да что за идиотская прогрессия такая с какими-то надуманными ограничениями? — возмущенно прорычал я, чувствуя, как остатки скудных сил сгорают в яркой вспышке нахлынувшего гнева. — Почему это опыт за сотни убитых мною существ не идет мне в зачет? Я тут третьи сутки собственное здоровье гроблю, не сплю и не ем нормально, чтобы защитить лес, а ты мне просто взяла и заморозила весь боевой прогресс?

Светящиеся строчки мигнули, растворились в пространстве и сменились новым предельно лаконичным ответом.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Такова система.]

Я скрипнул зубами с такой силой, что челюстные мышцы свело судорогой.

— «Такава система-а-а-а», — перековеркал я ее, продолжая двигаться дальше. — А дальше что? М? А если никакого хорошего исхода не будет? То что, все, финита ля комедия и никакого дальнейшего развития?

И никаких дополнительных объяснений. Никакой логики и никаких заслуженных поощрений. Зато в наличии жесткие рамки, придуманные неизвестно кем, неизвестно как и зачем. Невидимый справочник словно понял, что в моем расположении духа и истощенном запасе терпения лучше не язвить, поэтому решил отмолчаться.

К концу бесконечного третьего дня, когда время на настенных часах медленно и верно подбиралось к полуночи, силы покинули меня окончательно и бесповоротно.

Я сидел на стуле в смотровой комнате, крепко обнимая обеими руками автомат. Металл оружейного ствола все еще оставался заметно теплым после недавней пальбы и приятно грел окоченевшие пальцы.

Я смотрел в темное окно, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на заснеженной пустоши, раскинувшейся перед бункером. За толстым стеклом стелилась непроглядная мгла, в которой редкие порывы ветра кружили снежную крошку, а черная пасть Разлома слабо мерцала туманными испарениями. Внутри помещения монотонно и успокаивающе гудели вентиляторы охлаждения на серверных стойках, и этот ровный звук медленно утягивал мое воспаленное сознание в темный омут.

Мышцы ноющей шеи расслабились помимо моей воли, не в силах больше удерживать тяжелую голову, и подбородок ткнулся в воротник куртки. Я из последних сил пытался держать глаза открытыми, тяжело моргая и вглядываясь в искаженные тени за стеклом, но измученный организм взял свое.

Я заставил себя открыть глаза и тут же нахмурился.

Я стоял совершенно один посреди лесной поляны, окруженный исполинскими стволами вековых елей. Ноги мягко утопали в толстой хвойной подстилке, а морозный воздух вокруг был густо пропитан сырым запахом прелой земли и старой сгнившей древесины.

Прямо передо мной извивались толстые узловатые корни, выступающие из промерзшей почвы. Они причудливо изгибались, сплетались в сложные узлы и уходили куда-то в непроглядную глубину.

Я медленно опустился на колени, почувствовав пронизывающий холод сырой земли, прижался щекой к шершавой коре самого большого корня и попытался услышать хоть что-нибудь, следуя недавнему наставлению лесного духа.

Но я не слышал ничего.

Совсем.

Кроме очередного воя сирены.

Глава 4

Я проснулся рывком, словно невидимая рука схватила меня за шиворот и выдернула из темноты.

Подскочил на матрасе, жадно глотая спертый воздух спальни. Холодный пот тек по хребту, пропитав тонкую ткань футболки насквозь. Пальцы намертво вцепились в край одеяла и мелко дрожали от мышечного перенапряжения.

В первый миг со сна мне явственно почудилось, что узкий коридор за дверью снова заливает пульсирующий красный свет, а по барабанным перепонкам бьет рев сирены, сообщая про очередной прорыв.

— Снова лезут, твари проклятые, — пробурчал я спросонья, недовольно опуская ноги на пол. — Ну сколько можно?

Моргнул один раз, другой. Провел ладонью по лицу, стирая испарину со лба.

Красного света не было. Бункер тонул в сером полумраке, металлический радиатор монотонно гудел в углу комнаты, отдавая тепло. А пронзительный звук, который мой воспаленный от бессонницы разум принял за сирену, оказался писком ретранслятора. Аппаратура надрывалась в смотровой комнате.

Я выдохнул, осознав, что вся эта ерунда мне всего лишь пригрезилась.

Но… минуту. Последнее, что я помню, это то, что я сидел в смотровой перед окном и боролся со сном. Видимо я настолько вымотался, что не приходя в сознание, кое-как добрел до спальни и просто рухнул в койку.

Оторвав задницу от койки, я ощутил, что тяжесть во всем теле никуда после сна не делась. Ноги казались отлитыми из чугуна, и каждый шаг по коридору давался с трудом и болью в каждой мышце.

За три дня непрерывной стрельбы и таскания ящиков с патронами организм вымотался до предела.

Проходя мимо кухни, я подошел к чайнику и двумя глотками осушил стакан кипяченой воды.

— Фуф, — выдохнул я, потрогав все еще саднящую на шее кожу. — Исцеление.

Тепло разошлось по шее, снимая жжение и стянутость.

Ну, так-то лучше. Горло промочили, исцеление использовали, теперь и на звонок ответить можно, хоть не так хрипеть буду.

Добравшись до смотровой комнаты, я опустился на табурет, надел наушники и, щелкнув тумблером, ответил.

— Четвертый дозорный слушает.

— Егор, Лесная Матерь, наконец-то, — прозвучал в динамиках сдавленный голос Наиры.

Эльфийка дышала тяжело, сбивчиво, и голос ее откровенно сипел.

— Я уж думала, тебя там сожрали с потрохами, — продолжила она. — Как ты себя чувствуешь? Ты вообще спал?

— Глаза закрыл минут на сорок, не больше, — ответил я, потирая веки. — Живой, как видишь. А вернее слышишь.

— Я вообще ничего не понимаю, Егор, — в ее тоне сквозила крайняя степень нервного истощения. — Три дня творилось сумасшествие, как с цепи сорвались. Лезли напролом, словно пытались пробиться массой куда-то. Я за все годы службы ни разу такого наплыва не видела.

— Подтверждаю, — прохрипел я. — Я боезапаса сжег больше, чем за прошлые полгода.

— Ты как это понял? — на секунду удивилась она.

— Посмотрел статистику расходов. Как закончил все чистить и заряжать, не спалось, вот и решил интереса ради свериться.

Наира замолчала на пару секунд.

— Что у тебя с голосом? — напряженно спросила эльфийка.

Я тяжело вздохнул, выпустив горячий воздух через нос, и пальцы стиснули край деревянного стола.

— Проблемы были на обходе. С браконьерами. Помяли они меня немного, но и я в долгу не остался.

— С браконьерами?! — ахнула Наира так громко, что я аж за наушники схватился, разведя их от ушей подальше. — У нас? Откуда они здесь взялись?

— Да вот, забрели любители легкой наживы в мои края, — я заговорил медленнее, стараясь не напрягать связки. — Охотились на прозрачных лисиц. Я их выследил, скрутил и сдал наряду Канцелярии. Те их запаковали и увезли в город до выяснения всех обстоятельств.

— Лесная Матерь… на прозрачных лис? — эльфийка явно растерялась. — Они же скрытные, их просто так не выследить. Да и кому в здравом уме придет в голову лезть за ними в самую глушь, на границу с Разломом?

Вот слушал я ее и понимал, что молодые они еще все. Эльфы эти веками живут, а простых человеческих пороков до конца уразуметь не могут.

— Люди за большие деньги и не в такую задницу мира залезут, — я снова потер уставшие глаза, которые неприятно резало у краев век. —За шкуру редкого зверя богатеи отвалят столько, что браконьеру на всю оставшуюся жизнь хватит. Ради этого они готовы и под пули лезть, и тварей из дыры не бояться.

— Кошмар какой-то, — выдохнула она в микрофон.

— Давай сейчас не будем об этом, — прервал я ее. — Я тебе потом, при личной встрече все обстоятельно расскажу. Полотно там длинное вышло, с приключениями, а у меня сейчас сил нет языком молоть.

— Хорошо, — уступила она. — Но тебе бы поспать еще в таком случае.

Ох уж душа ты моя простецкая. А обходы делать кто будет? Бу? Ночес?

— Какой там спать, — я усмехнулся одними губами, и поврежденная нижняя, что только-только стала затягиваться, тут же болезненно лопнула, выпустив каплю крови. — Надо идти в обход периметра. Я три дня толком с этим дурдомом никуда не выходил, только и делал, что успевал патроны таскать.

— Ясно. Мне и самой бы не мешало пройтись. Голова гудит от стрельбы и пороховых газов.

— Пойди тоже проветрись, — поддержал я ее. — Что-то мне подсказывает, что в ближайшее время будет тихо.

— Думаешь?

Я скривился.

— Не уверен. Но так говорит чуйка.

А обосновывалась чуйка тем, что Лешрак должен был закончить возиться с ритуалом и, если моя теория о том, что тварей влечет к скоплению магии, верна, то после таких жестких наплывов, Разлом должен утихнуть и начать восстанавливать силы. Неделя, а может и две у нас просто обязано быть спокойно. Заодно и в себя придем.

— Надеюсь, она тебя не подведет. До связи.

— Пока, — ответил я.

Я стянул гарнитуру, повесил ее обратно и медленно поднялся со стула. Спина вновь отозвалась болью в самом низу поясницы, напоминая о каждом перетащенном ящике с боеприпасами. Надо собираться на улицу, пока остатки тепла в теле не сморили меня окончательно и не уронили лицом в линолеум.

Эх… щас бы в теплую ванну… или в массажный сало-о-он… и чтоб девочки вокруг молодые, да опахалами так вжух-вжух, а я коктейль какой-нибудь потягиваю.

Я добрался из коридора до прихожей, стащил с вешалки зимнюю куртку, всунул в нее руки, застегнул молнию до самого подбородка и закинул автомат за спину.

Снова выдохнул. Вот чесслово, устал так, что даже сил волком выть не было. Просто бы щас лицом в сугроб и не шевелиться.

А может, к Мише в берлогу забиться, и пускай меня ищут где хотят, м?..

Не… еще блох наберусь, они мне и так после каждого раза, как верхом прокачусь, все ноги изъедают.

Наружу я выбрался, навалившись плечом створку, и первым делом зажмурился. Солнце висело невысоко, но снег вокруг горел так ярко, что глаза мои, привыкшие к серому нутру бункера, тут же заслезились. Я постоял на крыльце, проморгался и вдохнул полной грудью.

Хорошо-то как…

Мороз щипал щеки, лез под воротник, покусывал разбитую губу, а мне и это было в радость. Три дня я дышал пороховой гарью, оружейной смазкой да собственным потом, и уже подзабыл, что воздух бывает вот таким чистым, колким, со смолистым духом от сосен.

Пошел я не спеша, привычным маршрутом, несмотря на протестующее тело. Но я знал, как оно бывает. Расходишься, разгонишь кровь, и отпустит. Так оно и вышло. К концу первого километра тело разогрелось, дыхание выровнялось, и я уже вертел головой по сторонам просто так, для души.

Лес стоял тихий и нарядный. Ели укрыты белыми шапками, между стволами тянулись длинные синие тени, и нигде ни воя, ни стрельбы. Я шел и думал, что вот ради таких минут и стоило соглашаться на эту работу. Твари тварями, а лес всегда прекрасен. Отгремело, отвыло, а он стоит себе, зализывает раны и живет дальше.

Писк я услышал километре на третьем, когда сворачивал с просеки к старому урочищу.

Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.

Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.

Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.

[ВОЛЧОНОК МРАКА, 1 УРОВЕНЬ]

Малыш угодил задней лапой в петлю из стального тросика. Удавка притянула его к вбитому в мерзлую землю колышку, и он крутился вокруг этого колышка, взрыхлив снег до самой земли. Видать, давно бился, сердешный.

Я опустился рядом на колени.

— Тихо, тихо, малой, — сказал я негромко. — Не дергайся, хуже сделаешь.

Волчонок при виде меня забился пуще прежнего, зарычал тоненько, по-щенячьи, и клацнул зубками у самой рукавицы.

— Уйди! Уйди! Кусаться буду! — верещал он, а у самого голос срывался на скулеж.

Понимать-то он меня понимал, навык свое дело делал исправно. Да только у зверенышей страх впереди всего. С мелкими надо уметь общаться, что с людьми, что со зверьем. Голос ровный, движения медленные, и никакой суеты.

— Кто ж тебя есть-то будет, — говорил я нараспев, потихоньку подводя ладонь к загривку. — Кожа да кости. Мне таких худых даром не надо.

Я прижал его к снегу, мягко, но крепко, и второй рукой растянул петлю. Тросик врезался над самым суставом, шерсть вокруг слиплась от крови в жесткие сосульки. Я высвободил лапу, погладил малого по хребту и взял на руки. Он весь уместился в двух ладонях. Дрожал крупно, всем тельцем, и сердечко колотилось часто-часто.

Я поднялся и огляделся. Вот тут мне и стало не по себе. Ни следов взрослых волков, ни лежки поблизости, только его собственные петли-восьмерки вокруг колышка да старый человеческий след, заметенный так, что ему неделя, а то и полторы. Волчица щенка в такую пору одного не бросает. Хоть нашего серого возьми, хоть здешнего, черного, а материнство везде одинаково устроено.

Значит, стряслось что-то серьезное, что она про дите в панике забыла. А чтоб волчицу с логова согнать, это постараться надо. Не тот это зверь, что от каждого шороха хвост поджимает.

Оставь его тут, и к ночи малой замерзнет, а если не замерзнет, так лиса приберет. Я расстегнул куртку до половины, сунул волчонка за пазуху и повернул к дому.

Всю дорогу он возился у меня на груди, тыкался холодным носом под мышку и мелко вздрагивал. Я придерживал его ладонью снизу и чувствовал сквозь свитер, как он помаленьку отогревается и начинает посапывать. Пригрелся. Это хороший знак — замерзающий зверь так себя не ведет.

В тамбуре я потопал ботинками, сбивая снег, и створка шлюза лязгнула за спиной. Волчонок от лязга дернулся и вцепился коготками мне в свитер так, что я крякнул.

— Ну-ну, не рви казенное имущество, — проворчал я, стаскивая куртку одной рукой.

А из коридора уже вышел встречающий. Ночес сел посреди прохода, повел усатой мордой, принюхался и вдруг выгнул спину дугой, распушившись вдвое против обычного.

— Шшшш! — высказал он свое мнение о госте.

Волчонок в ответ прижал уши, зарылся мне носом за пазуху и затих, только дрожь по нему пошла заново.

— Так, оба угомонились, — сказал я строго. — Ночес, это гость. Временный. Иди отсюда.

Кот еще посидел, посверлил нас янтарными глазищами, потом дернул кожистым крылом и удалился в гостиную с таким видом, с каким обиженная теща уходит к себе в комнату. Дипломат из меня, конечно, тот еще, но худой мир лучше доброй драки.

На кухне я расстелил на столе чистое полотенце, усадил малого и достал с полки аптечку. Лапу он мне поначалу давать не хотел, вырывался, но я держал крепко. Плеснул перекиси, и на ранке зашипела белая пена. Волчонок взвизгнул, цапнул меня за палец несильно молочными зубами, и тут же виновато лизнул укушенное место.

— Терпи, — сказал я ему. — Вырастешь, матерым волчарой станешь, а пока терпи.

Я прощупал лапу от подушечки до сустава. Кости целы, тросик только мясо надорвал да кровь пустил. Заживет как на собаке, вернее как на волке. Я замотал лапу бинтом, и малой тут же попробовал его сгрызть.

— Ты кто? — спросил он вдруг, оставив бинт в покое и уставившись на меня круглыми глазами. — Ты говоришь. Люди не говорят. Люди только шумят.

— Егерь я, — ответил я, убирая аптечку. — Хозяин этого леса, считай. А ты у нас кто? Имя у тебя есть?

Волчонок наморщил лоб, честно подумал и мотнул головой.

— Мамка звала Малой. И Бестолочью звала.

— Ну, Бестолочь не имя, а характеристика, — хмыкнул я. — А Малой ты не навек. Вырастешь, и что тогда?

Я поглядел на него. Зубенки у щенка, хоть и молочные, а торчали знатно, крупнее, чем у наших волчат.

— Будешь Клык, — решил я. —Как раз для волка.

— Клык, — повторил он, попробовал слово на вкус и приосанился на полотенце. — Клык!

Я налил ему в блюдце теплой воды, покрошил туда тушенки из банки, и пока он чавкал, лязгая по блюдцу зубами, устроил допрос по всей форме.

— Рассказывай теперь, как ты один в лесу оказался. Где мамка твоя, где стая?

Клык дожевал, слизал с носа налипшее и завел рассказ. Складности в нем было немного, у щенков мысли скачут, но картина у меня в голове собралась до кучи.

Гулял он возле стаи, отошел за мышью дальше положенного. Потом в лесу кто-то зарычал. Тут малой аж захлебнулся страхом, лапы у него разъехались, и он снова задрожал. Рык был громкий, страшный, от которого земля гудела, и даже взрослые, по его словам, завыли и сорвались с места. Клык побежал куда глаза глядят, бежал долго, а потом ногу дернуло, и все, дальше он только кричал.

Я слушал его и потирал подбородок. Пальцы сами собой скребли щетину, а внутри у меня поднималось нехорошее, знакомое тепло, от которого челюсти сводит.

Петля. Стальной тросик, грамотный узел, колышек вбит по уму. Человеческие следы только старые были. Выходило, что силки были тех орлов, которых я скрутил и сдал Канцелярии.

Оставалось только гадать, сколько они еще таких ловушек успели понаставить. Сидят теперь голубчики в теплой камере, казенную кашу трескают, а железки их по всему лесу стоят и душат всякого, кто в них попадется. Тросику ведь все равно, кого давить, он хозяйского приговора не ждет.

Живодеров я и в прошлой жизни на дух не выносил, а уж таких, что после себя оставляют лесу смерть на растяжках, и подавно.

За этими мыслями я и не заметил, как за панорамным стеклом смотровой начало синеть. День зимой короткий, оглянуться не успеешь, а уже сумерки. Клык тем временем наелся, обследовал кухню, чихнул от запаха у мусорного ведра и завалился спать прямо на полотенце.

А я сидел, смотрел на него и понимал простую вещь. Оставлять его тут нельзя. И дело даже не в Ночесе с его ревностью. Дикий зверь, да еще магический, в четырех бетонных стенах не жилец, я такие истории видал, добром они не кончаются.

Видал я, как из волчонка, вскормленного в тепле у печки, вырастает ни то ни се. Волком уже не станет, стая такого назад не примет, чужаком пахнет. А собакой тоже не станет, кровь не та. И мается потом такое существо всю жизнь меж двух огней. Нет уж, лучше сразу к своим, пока мамкино молоко на губах не обсохло.

Зверю место в стае. А стаю его я, похоже, знал.

Не так давно с ними на тракте пересекались, возле места, где конвой пропал. Не ближний свет, но по прямой дотемна можно успеть в две стороны на гравиборде.

— Просыпайся, Клык, — сказал я, поднимаясь. — Пойдем твоих искать.

Я оделся, не забыв закинуть автомат за спину, поскольку с тамошней публикой у меня отношения сложились далеко не приятельские, и идти к ним с их щенком без оружия вовсе не хотелось.

Малой ехать согласился с восторгом, устроился у меня на груди и высунул нос в ворот куртки.

Вечерний мороз сразу же ущипнул за лицо. Я шагнул на крыльцо, поднял глаза на темнеющий ельник и замер. Ноги мои приросли к бетону, а рука сама поползла к ремню автомата.

В тени деревьев, в полусотне метров от бункера, стояла стая. Много, десятка полтора, черные силуэты на синем снегу. Стояли молча и не шевелились. И все смотрели на меня.

А надписи над головами все, как одна, горели красным.

Глава 5

Первое, что я сделал — посчитал. Голова в минуту опасности всегда цепляется за простую работу, вот и моя вцепилась в счет. Пятнадцать голов насчитал, а на шестнадцатой бросил, потому что взгляд уперся в того, кто стоял впереди всех, и всякий счет потерял смысл.

Вожак, которого я видел на большом зверином сходе. Тогда он лежал смирно в сторонке. Теперь он стоял недалеко от моего крыльца и не нужно быть ученым, чтобы понять, что ничего хорошего красный цвет не сулил.

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА РЕЛИКТ, ???]

К автомату я даже тянуться не стал, потому что начни я палить, то дело даже до второго магазина не дойдет. Пятнадцать таких зверюг раскатают меня по крыльцу быстрее, чем я «мама» сказать успею. Горло пересохло, а пульс молотил в виски.

Вожак шагнул вперед. Наст под его лапами тяжело хрустнул.

— Твой запах был на поляне! — прорычал он. — Там, где петля! Это ты наставил стальных удавок и поймал нашего щенка! А еще егерем зовешься! Шкуру с него спустить захотел?!

Набрав побольше воздуха, я заговорил ровно, укрощая хрип в горле и пытаясь дать понять зверью, что я им не враг и никогда им не буду.

— Эти дело рук браконьеров. Я вашего мелкого из удавки вынул, рану промыл, лапу забинтовал и в тепло унес, чтоб не замерз. Если бы не я, то вы б его хладный труп нашли, а не по запаху к моему дому вышли.

— Врешь, человечишка! — волк выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и от нее повалил темный дым. — Если бы ты его вынул, мы бы его там нашли! Шкуру, поди, спустил уже да в погреб свой спрятал!

Стая за его спиной качнулась и загудела глухим рычанием на пятнадцать глоток. Я стоял и молчал, разглядывая оскаленную пасть с клыками длиной в палец. И ведь не объяснишь ему ничего. Передо мной стоял дикий зверь, у которого от горя и страха за родича башку сорвало напрочь. Я таких видал, и не только среди зверей, к слову сказать. Человек был рядом с бедой, стало быть, человек и виноват. Все по-звериному просто и понятно.

Но я не пустословил и у меня, к счастью, имелось вполне весомое доказательство.

Вот оно, за пазухой завозилось. Из-за отворота куртки высунулась черная мордочка, повела носом, чихнула от морозного воздуха и вдруг затявкала на всю поляну тонким голосишкой.

— Неправда! Он меня спас! Он добрый! Не рычи на него!

По стае прошла волна. Уши встали торчком, морды вытянулись. Я медленно, чтоб ни один не приняла движение за угрозу, потянул молнию вниз, подхватил Клыка под теплое пузо и опустил на снег. Малой на секунду прижался к моему ботинку, а потом заковылял к своим, смешно припадая на забинтованную лапу и оставляя в сугробе неровную строчку следов.

Из-за спины вожака метнулась поджарая волчица, подхватила щенка за шкирку, и тут уж никакой строки над головой не надо было, чтоб понять, кто тут мамка. Она тискала его носом, вылизывала, обнюхивала бинт, а Клык вертелся и пищал от радости.

Щенок щенком, ей-богу.

А до меня тем временем стали долетать шепотки. То, что волки бормотали друг другу вполголоса, я разбирал так же ясно, как и рык вожака.

— Я от сорок слыхала, — гудела старая волчица с седой прядью. — Он пушистым прыгунам помог, когда люди железом их подавили. И людей прогнал от их схрона.

— А мне лисы-невидимки сказывали, — подал голос молодой и тощий волк-подросток. — Он ихних щенков у живодеров отбил, а лисе побитой бок лечил.

Вожак стоял неподвижно. Взгляд его тяжело опустился на Клыка, что барахтался у мамки в лапах и взахлеб рассказывал про петлю, про перекись и про тушенку. Потом этот взгляд вернулся ко мне, и я его выдержал, хотя, признаюсь честно, ноги в коленях у меня слегка дрожали.

И тут прямо у меня на глазах случилось то, чего я ждал и на что надеялся. Кроваво-красная строка над лохматым загривком мигнула и налилась желтым цветом.

Я выдохнул. Пар вылетел изо рта, и только по нему я понял, что дышал все это время через раз.

— Так значит, правду звери говорят, — пророкотал вожак, и рык его стал на полтона ниже. — Не врешь.

— Правду, — ответил я, растирая ладонью щеку. — Я вашему брату вредить не стану ни в жизнь. Я на то в лесу и поставлен, чтоб порядок держать да защищать вас от всякого двуногого мусора. Петли те я завтра же пойду по всему кварталу собирать — сколько найду, столько и выдеру, чтоб больше никто из ваших в железо не влез.

Вожак постоял еще, а потом опустил здоровенную голову к самому снегу.

— Тогда прости и ты стаю, егерь. За тракт прости, где мои тебя порвать хотели. С голодухи мы в ту пору совсем сдурели, добычи в лесу не стало, вот молодые и решили, что можно. И за то прости, что к логову твоему с претензией пришли. Горе глаза застлало.

— Все в порядке, — сказал я. — Я и сам собирался вас как раз идти искать, чтоб Клыка отнести.

— Ты спас наше дитя, — вожак поднял голову, и глаза его блеснули в сумерках двумя углями. — Стая перед тобой в долгу. Понадобится помощь, выйди в лес и позови. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Слово Волка Мрака.

Он развернулся всей тушей, махнул хвостом, и стая снялась с места разом, как один зверь. Клык напоследок вывернулся у мамки из-под брюха, тявкнул мне через плечо что-то радостное и поскакал догонять своих. Минута, и черные тени растворились в синем ельнике, только цепочки следов остались на снегу.

Захлопнув шлюз, я привалился спиной к холодному бронелисту и с полминуты просто стоял, слушая, как гудят батареи. Под курткой было мокро, хоть выжимай. Я стянул шапку и вытер ею лоб.

— Ну и денек, — сказал я в пустой коридор.

Организм мой на такие приключения имел свое мнение, и мнение это требовало еды. Горячей, жирной и много. Я скинул куртку с разгрузкой, стащил ботинки и в одних носках прошлепал на кухню по теплому линолеуму. После промерзшего крыльца ступням было такое блаженство, что хоть песни пой.

Дальше пошел святой мужицкий ритуал. Я набрал в кастрюлю воды и поставил на огонь под макароны. Достал чугунную сковороду, плюхнул ее на конфорку, и пока железо грелось, нарезал крупными кусками мясо с доброй прослойкой сала. Когда сковорода зашипела на брошенную каплю воды, вывалил все туда. Кухню тут же заволокло таким духом, что у меня живот свело и рот наполнился слюной. Сало шкворчало, плевалось, мясо схватывалось корочкой, и я стоял над этим великолепием с лопаткой, мечтая побыстрее усесться и все это умять.

И думал я, помешивая. Зверь ведь устроен куда честнее человека. Красивым речам он не верит, хоть ты соловьем разливайся, зато сделанное доброе дело помнит крепко и платит за него по совести. Сегодняшний вечер тому подтверждение. Утром у меня в активе была разбитая губа да ноющая поясница, а к ночи прибавился долг целой стаи Волков Мрака во главе с Реликтом, которого даже моя Система прочитать не в силах. А это ого-го какое подспорье даже в делах, что не касаются рогатого монстра.

Вода в кастрюле заходила ключом, и я уже потянулся за макаронами, когда из коридора послышался знакомый перестук. Топ. Топ. Топ. В дверном проеме кухни встала гранитная глыба и развернулась корпусом в мою сторону.

— Я улавливаю вибрацию, — прогудел Бу. — К бункеру приближается объект.

Лопатка замерла у меня в руке.

— В каком смысле объект? — спросил я, уже прикидывая, где что лежит из оружия. — Из Разлома опять кто вылез? Да сколько ж можно! Я поесть сегодня сяду или нет?

— Нет, — качнулся Бу. — Характер вибраций тварям не соответствует. Работает гравитационный двигатель. Техника, аналогичная твоей доске. В единичном экземпляре.

— На гравиборде, что ли? — я нахмурился и убавил огонь под сковородой. — Ночью? В такой мороз? Кого там нелегкая несет?

— Утверждение. Объект движется по накатанной колее со стороны тракта.

Сковороду я сдвинул с конфорки, вытер руки о полотенце и снял с крючка в коридоре автомат. Ноги сами понесли меня в смотровую. Я приник к панорамному стеклу, вглядываясь в темень. К вечеру поднялся снегопад, фонарь над крыльцом крутил в своем конусе снежную пыль, и поначалу я ничего разглядеть не мог, только слышал собственное дыхание да чуял, как от стекла холодом веет.

А потом сквозь метельную муть пробился тусклый огонек фонаря. Полоса прыгала на ухабах со стороны тракта, и вскоре я различил и саму доску, и ездока. Гравиборд заложил широкий вираж перед бункером, сбросил ход и мягко осел в сугроб прямо возле крыльца.

Ездок выпрямился и спрыгнул на снег.

Но как я не всматривайся, один черт ничего не разберешь.

— Бу, иди ко мне в комнату и притворись шкафом, — сказал я, после чего сам развернулся и направился в сторону входа, где снял автомат и перевел предохранитель в боевое положение.

Дождавшись, пока Бу уйдет и утихнет, я повернул штурвал, после чего ногой пнул створку вперед, делая шаг назад, целясь в проем.

— Интересно ты начальство встречаешь, — сказала Ольга, подняв брови о вместе с руками. В правой руке у нее был пакет, в котором по форме явно что-то напоминало фрукты. Не то яблоки, не то апельсины.

— Какое начальство ездит на проверку под самую ночь, — хмыкнул я, опуская ствол. — И вообще у нас лес зачарованный, тут и лешие бродят и кто угодно. Вдруг ты оборотень какой.

— Колготки убрать успел? — спросила она, проходя в прихожую. Я тут же закрыл за ней двери, после чего принялся помогать снимать пальто. Колкость мне понравилась, юмором Ольга обделена не была.

— Скоро узнаешь, — ответил я в не менее шутливой манере.

Пакет и вправду оказался с мандаринами. Ольга выставила его на кухонный стол с таким видом, с каким в гости к больному приходят, и потянула носом воздух.

— А у тебя тут, я смотрю, пир намечается.

— Намечался, пока меня от плиты не оторвали, — проворчал я, возвращая сковороду на конфорку. — Садись уж, гостья ночная. Голодная небось с дороги?

— Как волчица, — ответила она, и я от такого сравнения чуть лопатку не выронил.

Знала бы ты, голубушка, сколько волков нынче вечером топталось аккурат на том месте, где твоя доска сейчас в сугробе остывает. И как вы с ними разминуться-то умудрились, ума не приложу…

Но рассказывать я, понятное дело, ничего не стал, а вместо этого засыпал в кипяток макароны и довел мясо до ума. Через десять минут мы уже сидели друг напротив друга, над тарелками поднимался пар, и Ольга, отведав первый кусок, прикрыла глаза и промычала что-то одобрительное.

— Между прочим, я к тебе по делу, — сказала она, когда первый голод был утолен. — Хотя, признаюсь, дело я могла бы и по рации решить.

— Вот и я о том же подумал, — хмыкнул я. — Какое ж такое дело гонит следователя Канцелярии через ночной лес в мороз.

— Отчет, Егор Дмитриевич, — она наставила на меня вилку. — Ты обещал подробности про историю с экспедицией. Власов, между прочим, дошел со своей обидой до самого министра внутренних дел, так что изволь. Мне нужна картина целиком, а то я на совещаниях сижу и половину со слов других домысливаю.

Я отложил вилку, вытер губы и откинулся на спинку стула. Ну что ж, картину так картину. Правду целиком ей знать было никак нельзя, потому что она начиналась со слов «а потом я поговорил с грызунами», а закончиться могла в лучшем случае беседой с психиатром. Стало быть, будем рассказывать ту же самую историю, только через ораторское мастерство.

— Значит, так, — начал я. — Приезжаю утром на место, как ты и просила. Лагерь брошенный, вещи раскиданы, оборудование сиротливо стоит. Первым делом я, как положено, пошел по периметру. И что я вижу? Вокруг всего лагеря, по кромке, идет мелкий парный след. Зверек не крупный, граммов на восемьсот, ходит на задних лапах, прыжок длинный. Следов этих сотни. Они кругами вьются около палаток, у генераторов натоптано, на стволы сосен взбегают дорожки с царапинами от коготков.

Ольга слушала, подперев щеку ладонью, и глаза у нее заинтересованно блестели.

— Дальше смотрю под деревья. А под деревьями шишек навалом, и все свежие, со смолой на изломе черешка. Шишка сама по себе зимой так не падает, ее либо ветер рвет, либо кто-то сверху сбрасывает. Ветра в те ночи, по метеосводке, толком не было. Поднимаю пару штук, а на чешуе следы мелких зубов. На коре клочки шерсти нашел, серой, пушистой. Ну и последнее. Лагерь поставили аккурат на кладовые под корнями. В итоге орехи и сухие грибы вперемешку с грязью, а сверху фантики от галет, разлитое техническое масло, пластиковые стаканчики и прочий мелкий мусор. Ну куда это годится?

— И тут ты все понял, — медленно проговорила Ольга.

— И тут я все понял, — кивнул я. — Вот оставшееся лютой зимой на голодном пайке зверье и пошло ночью войной. Шишками бомбили, по железу стучали, инструмент растаскивали. Зверь ведь мстит понятно и просто. А людям в темноте у Разлома чего только не померещится. Тени, монстры, аномалии. Страх — он художник знатный, дорисует что хочешь.

Ольга смотрела на меня несколько секунд молча, а потом расхохоталась так, что чуть мандарин со стола не смахнула. Смеялась она хорошо, в голос, по-настоящему, и от этого смеха у меня в груди потеплело.

— Вооруженная охрана... — выдавила она, утирая уголок глаза. — Научный цвет Канцелярии... бежали от белок!

— От голодных белок, — поправил я со всей серьезностью. — Это, Ольга Владимировна, большая разница.

— Господи, а Власов-то в министерстве распинался про хамство и угрозы, — она покачала головой и взялась чистить мандарин. — Но ты все равно уж будь с ними тактичнее.

— Буду тактичнее, — пообещал я. — В следующий раз попрошу их вежливо не давить чужую еду. Со словом «пожалуйста».

Она снова фыркнула, разломила мандарин пополам и половину протянула мне через стол. И вот за этим мандарином, за чаем, что пошел следом, разговор наш как-то сам собой съехал с казенных рельс. Ольга рассказывала про город, про то, как ее в министерских коридорах в спину зовут «мерзлой», потому что улыбается она раз в квартал. Я слушал, поддакивал и думал про себя, что те, кто ее так зовет, ни разу не видели, как она хохочет над белками и делится мандарином.

А потом чай был допит, в разговоре начали возникать длинные паузы, и в одной из таких пауз мы посмотрели друг на друга чуть дольше положенного. Ольга поднялась из-за стола первой.

До спальни мы в очередной раз не дошли, и слава богу. Стягивая с меня свитер и прижимаясь губами к губам, Ольга сама свернула в игровую, утягивая меня следом за ремень.

Положение стремительно перешло из вертикального в горизонтальное с положенным учащенным дыханием, вздохами и ахами.

Нависая над Ольгой, я целовал ее шею, чувствуя губами частый пульс под горячей кожей и аромат духов, как внезапно сквозь ее дыхание послышался шепот. Тихий, на самой границе слуха, ровно такой, каким разговаривают за две комнаты через стену. Слов я не разобрал совершенно, только сам звук, шелестящий и длинный.

Я поднял голову и озадаченно замер.

— Ты что-то сказала?

— Нет, — выдохнула Ольга и пальцы ее сжались у меня на плечах, притягивая обратно. — Не останавливайся, пожалуйста, я уже близко.

Предположив, что мне всего лишь послышалось, а тем более, когда кровь в ушах шумит и женщина требует внимания, не до того сильно вдаваться в размышления что это было.

Скоро Ольга ушла в душ, долго шумела там, а вернулась разморенная, с мокрыми волосами, завернутая в мое запасное полотенце. Она устроилась на диване под пледом, пробормотала что-то про подъем в шесть и уснула так быстро, что я и моргнуть не успел. Я посидел рядом, глядя на ее спокойное лицо, потом сходил в душ сам, смыл с себя бесконечный день и вернулся в игровую. Лег рядом, осторожно, чтоб не разбудить ее, вытянул гудящие ноги и прикрыл глаза.

Сон уже подступал, когда шепот раздался снова.

Я распахнул глаза и уставился в темный потолок. Сердце стукнуло и зачастило. Звук тек ровно, на одной ноте, и в нем угадывался ритм слов, только слова эти были как за толстым стеклом. Я скосил глаза на Ольгу. Она спала, дышала глубоко и ровно, губы ее не шевелились.

А шепот продолжался. И вот что странно, шел он не из коридора и не из вентиляции. Он шел снаружи, словно с улицы. Я сел на диване и прислушался к пространству.

Точно с улицы, со стороны леса, я в таких вещах не ошибаюсь.

Только вот как такое возможно? Вокруг меня бетон в добрый метр толщиной, снаружи мороз и ночь, и никакой человеческий голос через такую стену не пройдет, хоть в упор стань и шепчи до посинения.

Разумный человек на моем месте повернулся бы на другой бок, накрылся пледом с головой и спал до утра. Но непот тянул. Не пугал, вот что удивительно, а именно тянул, звал, как зовет издалека знакомый голос, когда имени твоего не разобрать, но ты уже знаешь, что кличут тебя.

Я поднялся тихонько, чтобы не потревожить Ольгу, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Накинув халат поверх исподнего, в прихожей я сунул ноги в валенки, что стояли у стены для коротких выходов, и взялся за штурвал шлюза. Автомат брать не стал сам не знаю почему. Рука к нему потянулась и опустилась, словно кто-то мягко отвел ее в сторону.

Створка отошла, и ночь дохнула мне в лицо.

Метель прекратилась, небо очистилось и от того мороз стоял такой крепкий, что кожа мгновенно мурашками покрылась. Над черными зубцами ельника висела луна. Снег под ней отливал синим, и каждая тень лежала четко, будто тушью проведенная. Тихо было так, что я слышал собственное сердце.

И шепот. Здесь, снаружи, он стал ближе и яснее, но слова по-прежнему не давались осмыслению. Шел он от леса, от кромки ельника по левую руку от бункера.

Я сошел с крыльца. Пар от дыхания поднимался к луне и таял. Я шел на звук, и с каждым десятком шагов он становился различимее.

«Ближе», — донеслось до меня.

Ноги на секунду приросли к снегу. Мороз забрался под халат, огладил ледяной ладонью грудь, а я стоял и слушал.

«Ближе. Ближе».

И я пошел. Страха толком и не было. Было чувство, какое бывает, когда в детстве дед за руку ведет в предрассветный лес на рыбалку.

Кромка ельника надвинулась, обняв меня тенью. Луна процеживалась сквозь лапы, роняя на сугробы белые пятна. Шепот вел меня между стволами, мимо старого поваленного кедра, и оборвался у одинокой ели, что стояла на малой прогалине. Ель была старая, разлапистая, корни ее горбами выпирали из-под снега.

Шепот теперь шел снизу. Из-под корней. Из самой земли.

— Да ну… — выдал я, догадываясь что это все значит.

Я постоял над корнями, чувствуя, как колотится сердце и как стынут в валенках пальцы. Потом опустился на колено, наклонившись к корням низко, почти касаясь ухом промерзшей коры.

И земля выдохнула мне навстречу одно ясное и отчетливое слово.

«Пора».

Глава 6

Проснулся я под утро с гудящей головой, и первая мысль была вовсе не про Ольгу под боком, а про ель. Я лежал, смотрел в серый потолок и честно пытался разложить ночное по полочкам. Шепот. Луна над ельником. Корни, промерзшая кора у самого уха и шепот из-под земли. Больно уж все это смахивало на сон, какие снятся вымотанному до донышка человеку. Уснул после бурного вечера, вот голова и намешала винегрет из усталости, волков и мистики.

С другой стороны, больно уж подробный вышел сон. Я до сих пор помнил, как стыли пальцы в валенках.

Стоп. Валенки.

Я тихонько выбрался из-под пледа, чтоб не потревожить спящую, и босиком пошлепал в прихожую. Бетонный пол обжигал ступни холодом, и от этого холода остатки сна слетели окончательно. В прихожей я присел на корточки перед валенками и взял правый в руки. Войлок шершаво царапнул ладонь. Я сунул пальцы внутрь, потом ощупал подошву и голенище снизу.

Влажные. Не мокрые насквозь, а именно отсыревшие, как бывает, когда снег на теплом войлоке растаял и не успел до конца высохнуть. И на полу под ними темнело сырое пятно с ободком.

Вот тебе и приснилось.

По хребту у меня пробежал знакомый холодок. Ну ладно, допустим. Но если это был я, то почему последнее, что я помню, это то, как склонился над корнями?

Я провел руками по волосам и почесал затылок. Что-то последнее время слишком часто мистика какая-то со мной происходит. Сначала в смотровой заснул, а затем проснулся в спальне. А теперь манящий шепот. Помню точно, как вышел на улицу, а дальше… снова проснулся в койке. И каждый раз все такое реальное и настоящее, будто действительно происходило.

Или происходило действительно?

Надо было узнать у того, кто всегда бдит.

Я прокрался по коридору в спальню и притворил за собой дверь.

У стены стояли два шкафа. Один настоящий, второй прикидывался. Я подошел ко второму вплотную и зашептал.

— Бу, есть разговор.

Гранитная стенка едва заметно шевельнулась.

— Слушаю.

— Ты слышал, чтобы ночью кто-нибудь выходил из бункера?

— Не знаю, — прогудел он вполголоса. — Я спал.

Я аж моргнул от такого ответа.

— В каком смысле спал? Ты ж камень. Чем тебе спать-то?

— Сон есть у всех разумных видов, — с философским спокойствием ответил Бу. — Форма различается, а содержание едино. Периодическое отключение активных систем ради экономии ресурсов и упорядочения накопленной информации.

— И что, снится тебе чего? — не удержался я.

— Этой ночью мне снилась моя звезда.

Вот и поговорили. Стоишь в спальне босиком и слушаешь от булыжника про его звездные сны. Я вздохнул и снова почесал в затылке. Выходит, ночной променад был целиком мой, и слово из-под корней мне не приснилось. С этим еще предстояло разбираться, но попозже, на свежую голову и желательно при свете дня.

Из глубины бункера тем временем донеслась возня, скрипнул диван, прошлепали шаги. Я велел Бу стоять смирно, выскользнул из спальни и вышел в гостиную.

Ольга уже была на ногах. Она стояла у стены, закутанная в плед на манер римского сенатора, волосы после сна торчали в художественном беспорядке, и смотрела она на меня с широкой утренней улыбкой.

— Доброе утро, дозорный, — сказала она, неспешно оглядывая меня с макушки до пят. — Давно ты у нас по бункеру в таком виде разгуливаешь? Форма одежды у егерей нынче смелая.

Я опустил взгляд. За всей этой суетой с валенками да разговорами со шкафом я так и не удосужился натянуть на себя ровным счетом ничего. Стоял я посреди гостиной гол как сокол, и по коже от сквозняка уже вовсю бежали мурашки.

— Кхм, — сказал я со всем достоинством, на какое был способен, и бочком двинулся к брошенному на кресле халату. — Закаляюсь.

— Да ты не одевайся, я не настаиваю, — промурлыкала Ольга, устраивая подбородок на кулаке.

— Сквозняки у меня тут, — буркнул я, торопливо влезая в рукава и затягивая пояс на два узла. — Застужу чего ценное, потом Канцелярия недосчитается боевой единицы.

Ольга рассмеялась в голос и махнула рукой, мол, сдаюсь. Смех разогнал остатки моей ночной жути, и я был ей за это благодарен.

— Завтракать будешь? — спросил я.

— Буду, — кивнула она и пошла собирать волосы в хвост. — Мне к восьми надо выдвигаться, так что корми, хозяин.

Я прошлепал на кухню, поставил чайник на газ и достал из холодильника хлеб с колбасой и сыром, принявшись строгать бутерброды. Руки делали свою работу сами, а голова моя нет-нет да возвращалась к старой ели на прогалине.

Значит, не выдумал Лешрак, когда сказал, что я все услышу. И, стало быть, действительно пора выдвигаться.

Но для начала надо проводить Ольгу, а уж потом выдвигаться на собрание.

Завтракали мы по-простому, но душевно. Я нарезал хлеба, положил сверху колбасы с сыром, налил кипятка, и мы уселись друг напротив друга.

— Хорошие у тебя бутерброды, дозорный, — сказала Ольга, отхватывая кусок совсем не элегантно.

— А если ты еще их есть правильно будешь, то вообще сказка.

— В смысле? Как это «правильно»?

Я едва не рассмеялся, вспоминая кота Матроскина.

— Ну смотри, — я взял ее за руки и перевернул бутерброд колбасой и сыром вниз. — Вот так надо. Тогда на вкусовые рецепторы попадает самое вкусное.

Несколько секунд она смотрела на меня, явно размышляя, шучу я или говорю на полном серьезе, затем фыркнула и рассмеялась.

Мы еще посидели, разговариваю о пустяках. И я, жуя, поймал себя на простой мысли, что хорошо вот так посидеть. Тихо, по-людски, чтоб напротив живой человек чай пил. Почему-то вспомнилось, как я и Нинка, молодые еще вот так же сидели, смеялись и завтракали бутербродами. Эх, ностальгия…

Но время начинало поджимать, и мы оба это знали.

В коридоре я снял с вешалки Ольгино пальто и подал, придержав за плечи. Она попала в рукава, а я развернул ее к себе и поправил воротник, подоткнув шарф поплотнее к шее. Пальцы мои задержались на этом шарфе на секунду дольше нужного, и Ольга это заметила, но ничего не сказала, только глянула снизу вверх и улыбнулась уголком рта.

— Отчет я жду письменный, — сказала она уже в дверях строгим голосом, а глаза смеялись.

— Будет тебе отчет, с подписью и числом.

Мы вышли на крыльцо. Утро стояло ясное, розовое по краю неба. Ольга встала на гравиборд, притопнула, вставляя ботинки в зацепы, махнула мне рукавицей и стартовала. Доска тихо загудела, подняла хвост снежной пыли и понесла ее к тракту. Я стоял и смотрел вслед, пока тихий шум двигателя не растворился в чаще, а потом еще с полминуты просто дышал морозом.

Ну что ж. Пора и мне собираться. Переодеться, взять оружие и наведаться к ели при свете дня да на трезвую голову. Если и там будут следы, то точно не почудилось.

Я потянулся так, что хрустнуло в плечах, и уже взялся за штурвал, когда из ближнего заснеженного кустарника раздалось знакомое басовитое оханье.

— Егерюшка!

Я закрыл глаза и досчитал про себя до трех. Господи, ну хоть бы минуту тишины мне сегодня дали, а? С ночи начальство, затем шепоты разные, а теперь вот из кустов окликают.

Кусты затрещали, ухнули, и из них, стряхивая с веток целый сугроб, вывалилась бурая гора. Миша протопал к крыльцу, уселся передо мной на задние лапы и уставился, часто дыша паром.

— Ты чего это спозаранку, Миш? — спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал.

— Так енто самое, — пробасил медведь и переступил передними лапами. — Я перед сном корешки рыл, голод не тетка, сна-то все одно нету. Лапы в землю запустил, а земля возьми да и загуди. И в гуле том слово одно-единое…

— Пора, — сказал я тихо.

— Оно самое, — Миша важно качнул башкой. — Стало быть, дозвался нас Лешрак. Знак подал, как обещался.

Я поскреб щетину, переваривая. Вот ведь как оно устроено, оказывается. Я услыхал зов сквозь стены и сквозь сон, и меня среди ночи в валенках к корням потащило, как сомнамбулу. Выходит, лес до каждого достучался тем путем, какой ему доступен. К зверю через землю, а ко мне уж как пришлось. И от мысли, что теперь и я для этого леса числюсь среди тех, до кого надобно достучаться, у меня внутри шевельнулось что-то теплое и тревожное разом.

— Так что, — спросил я, — прямиком на рогатого выступаем?

— Э, нет, — Миша мотнул мордой. — Пошто поперед батьки в пекло? Сперва к Лешраку идти надобно, слово его выслушать. Он силы набрался, ему и сказывать, как дикаря брать станем. Да и сход весь там соберется, все, кто клятву давал. Гуртом выслушаем, гуртом и порешим.

— Понятно, — кивнул я. — Дай мне пару минут. Оружие возьму, снаряжусь, и выдвигаемся.

— Собирайся, егерюшка, я обожду, — Миша грузно завалился боком в сугроб у крыльца, устраиваясь. — Токмо ты это… харчей каких прихвати, что ли. Путь-то неблизкий.

Я хмыкнул и пошел в бункер. В прихожей скинул халат, натянул термобелье, штаны и свитер, зашнуровал ботинки. Снял с крючка автомат, проверил магазин, рассовал по подсумкам запасные, добавил аптечку и флягу.

Что ж, если пора, значит пора. Сходим поглядим, что там дед наколдовал и послушаем, что предложит.

Дорога до места звериного схода заняла у нас около получаса. Я гнал доску, лавируя между стволами старых сосен, и встречный ветер бил в лицо, забирался под воротник и кусал шею. Миша бежал рядом на своих четырех, и бежал, надо сказать, так ходко, что я на прямых участках едва его обгонял. Мышцы перекатывались под бурой шкурой, дыхание вырывалось белыми клубами, и глядя на него, я в который раз подумал, что зверь зимой в лесу хозяин, а я тут со своей жужжащей доской гость на птичьих правах.

И не будь мы с ним знакомы, видеть, как эти сотни килограмм несутся по лесу, я бы сто раз подумал, прежде чем с ним вступать в перепалку.

На знакомую поляну мы выскочили с ходу. Я придавил пяткой край доски, сбросил скорость и мягко осел в рыхлый сугроб. Спрыгнув, ощутил, что затекшие икры тут же свело короткой судорогой, пришлось пару шагов сделать враскачку, разминаясь. Снег хрустел под подошвой громко, на весь лес. Я поднял голову и осмотрелся.

Пусто. Белое покрывало тянулось от края до края нетронутым, и в тенях под еловыми лапами ничего не шевелилось.

— А где все? — спросил я в недоумении.

Миша встал рядом, шумно выдохнул и повел носом.

— Не ведаю, егерюшка… странно это, — пробасил он и переступил передними лапами. — И запахов не чувствую…

Вот это мне сразу не понравилось. Так в лесу само собой не бывает, тут либо колдовство, либо беда.

Прошло десять минут, и холод от промерзшей земли пополз сквозь подошвы, покусывая пальцы ног. Я сунул руки поглубже в карманы и стал вспоминать, как в прошлой жизни сиживал на лабазе по восемь часов кряду, ожидая зверя. Тогда молодой был, дурной, терпел и радовался. Нынешнее тело тоже молодое, а вот терпение мое, видать, осталось в старом, потому что уже через четверть часа я ходил по малому кругу, утаптывая снег и разгоняя кровь. Выдохи оседали инеем на воротнике, воздух обжигал нутро при каждом вдохе.

К исходу получаса ступни мои онемели окончательно, зубы начали постукивать, и в голову полезли сомнения, одно другого гаже. А вдруг старый дух чего напутал? Он ведь меня успел забыть и вспомнить за пять минут. Или того хуже, вдруг ритуал все-таки сорвался? Проскочила в темноте какая-нибудь мелкая пакость через мой рубеж, пока я ящики таскал, и все три дня осады псу под хвост. Живот от этой мысли свело так, что я аж поморщился. Три дня стрельбы, сорок минут сна, и все, выходит, зазря?

А мороз все сильнее пробирал. Я уж подумывать начал к медведю в объятия залезть. Он вон какой здоровенный и теплый. Шерсть густая, а тело градусов эдак тридцать восемь будет. Обнимет меня и согреемся разом.

Громкий хруст ломающейся ветки выдернул меня из размышлений.

Я крутанулся на звук, вскидывая автомат, и холодный металл ствольной коробки мазнул меня по щеке. Из густого заснеженного малинника плавно выскользнула черная тень. Волк Мрака ступил на поляну, и шерсть его струилась по телу клубящимся дымом. Следом, с противоположной стороны, с треском раздвинулись ветки, и на прогалину вышагнул Лось, тяжело переставляя копыта размером с суповую тарелку.

И лес ожил. Росомаха вывалился из-под вывернутых корней старого кедра, глухо ворча. Василиск выполз из бурелома, шурша чешуей по валежнику. Воздух над головой наполнился шелестом сотен крыльев, и воронье с синицами пестрым ковром облепило нижние ветви.

Сход собрался целиком. Стало быть, зря я на деда грешил, все у него по плану. Только вот самого хозяина торжества на поляне по-прежнему не наблюдалось, и звери, что характерно, тоже чего-то ждали, поглядывая на дальний край прогалины.

А потом густые кусты можжевельника там медленно раздвинулись. Сами собой, ни дать ни взять занавес в театре.

Я уставился туда и забыл сделать вдох.

От прежнего сгорбленного сморчка из сухих прутиков ничего ровным счетом не осталось. На поляну вышел исполин в два метра ростом. Плечи его сплетались из толстых узловатых корней и старой коры, в глубоких трещинах между живой древесиной пульсировал зеленый мох, и вся эта громада двигалась удивительно легко. А на месте головы сидел олений череп с раскидистыми рогами, и из темных глазниц его лилось мягкое изумрудное свечение.

Сердце мое заколотилось о ребра тяжело и часто, горло перехватило. Вот те раз. Выходит, Наира тогда со своей фигуркой из веточек ни на грамм не приврала. Сказки правдой оказались.

Исполин сделал шаг вперед, выходя на поляну к сходу.

— Я набрался сил, — произнес Лешрак.

Голос его больше стариковским скрипом не дребезжал, а рокотал, как дальний гром, и отдавался дрожью у меня в самой грудине.

— Моей мощи хватит для грядущей битвы. Теперь мы можем выдвигаться.

Изумрудное свечение в глазницах медленно повернулось ко мне, и тяжелый взгляд лег на меня.

— Ты славно потрудился, егерь, — продолжил Леший, опираясь на посох из цельного можжевелового ствола. — Я благодарен. Ты сдержал свое слово и уберег рубеж. Готов ли ты вступить в бой?

Сила на поляне собралась страшная, что и говорить. Толпа древних реликтов да маг леса в полном соку. Только я-то рогатого видел в деле своими глазами. Ему что масса, что броня, все едино, лупили по нему крупным калибром, а он и ухом не повел, чуть что, растворился в воздухе и поминай как звали. В драке с такой тварью лишних стволов и умений попросту не бывает. Уж это я как старый охотник знаю твердо. На медведя с одной рогатиной ходит либо герой из сказки, либо покойник.

— Было бы неплохо позвать еще двоих, — сказал я, глядя прямо в светящиеся глазницы.

— И кого же?

— Друзей моих, которые в этой беде замешаны не меньше нашего, — ответил я твердо.

Лешрак помолчал, а потом медленно наклонил череп. Широкие рога качнулись, со свистом разрезав воздух.

— Тогда веди их, — сказал лесной дух и ударил посохом о землю. — Мы ждем.

Обратно я летел так, как в этой жизни еще не летал. Сосны мелькали по бокам сплошным частоколом, и ветер выл в ушах, выдавливая слезу из глаз. Я жал из движка все и еще чуток сверху. В голове стучало одно: быстрее. Я должен ехать быстрее. Пока сход стоит на поляне, пока дед полон сил, пока рогатый не учуял, что за ним идут.

Бункер Наиры вырос из-за деревьев весь в снежных шапках. Я осадил доску у самого крыльца, взлетел по ступеням и загрохотал кулаком в железную створку.

— Наира! Открывай! Это я!

За дверью что-то упало, звякнуло, протопали быстрые шаги. Створка распахнулась, и на пороге появилась эльфийка, переполошенная, с полотенцем в руках и глазами по чайному блюдцу.

— Егор?! Что случилось? Прорыв? Ты ранен?

— Хватай винтовку, — выдохнул я. — Одевайся. Я нашел рогатого.

Секунды две она просто смотрела на меня, хлопая ресницами.

— Что? Как нашел? Где? Погоди, ты о том самом рогатом? Откуда ты узнал, где он? Егор, стой, объясни толком!

Объяснять было некогда, и я сделал проще. Шагнул мимо нее, снял с вешалки ее зимнюю куртку и развернул, подставляя рукава.

— Руки давай.

— Егор!

— Руки, говорю.

Она послушно сунула руки в рукава, продолжая сыпать вопросами.

— Почему прямо сейчас? А подкрепление? Мы вдвоем, что ли, на него пойдем? Это же самоубийство, ты сам говорил, что его пули не берут!

— Не вдвоем, — я снял с оружейной стойки и вложил ей в руки. — Патроны бери все что есть. Одевайся, по дороге расскажу. Вернее после расскажу. Времени в обрез, солнце уже за полдень перевалило.

И надо отдать эльфийке должное. Вопросы из нее сыпались горохом, но руки при этом делали дело. Магазины, теплые штаны, шапка. Дозорный есть дозорный. Через пять минут мы уже вылетали от ее крыльца, и Наира стояла на доске позади меня, обхватив мой пояс одной рукой, а винтовка висела у нее за спиной стволом вниз.

У своего бункера я тормозить почти не стал. Сбросил ход, поравнялся с крыльцом и гаркнул прямо с доски.

— Бу! Выходи! Идем ловить рогатого!

Я потянул створку на себя, и слова застряли у меня в горле. Булыжник стоял прямо за порогом.

— Я слышал ваш разговор с Наирой, — прогудел он ровно. — Я готов.

— Ты… — я моргнул. — Ты как его слышал?

— Очень просто, — коротко ответил Бу и переступил через порог.

Дальше мы почесали втроем. Мы с Наирой на доске, а Бу следом, и вот тут я в очередной раз убедился, что недооценивал своего квартиранта. Двигался он за нами, перебирая руконогами с такой прытью, что снег летел него комьями, и на поворотах даже срезал по целине, нагоняя. Наира то и дело оглядывалась на него через плечо, и я спиной чувствовал, как у нее копятся вопросы. Копятся и утрамбовываются.

А потом мы вылетели на поляну, и все ее вопросы умножились в три раза.

Рука эльфийки на моем поясе сжалась так, что я крякнул. Я сбросил тягу, доска осела в сугроб, и Наира медленно, как во сне, сползла с нее на снег, не отрывая глаз от прогалины.

А поглядеть, надо признать, было на что. Лось-реликт возвышался над ельником как колокольня над деревней. Волк Мрака лежал на снегу дымящейся черной горой. Росомаха с василиском расположились по краям, птицы гнули ветки, прыгуны торчали столбиками. А посреди всего этого воинства стоял, опершись на посох, двухметровый исполин из корней и мха, и олений череп его светил на нас изумрудными глазницами.

— Лесная Матерь… — прошептала Наира одними губами. Она стояла, прижав винтовку к груди, как дитя, и я видел, что колени у нее мелко подрагивают. — Егор… это же… это же Леший. Настоящий. И реликты… Откуда… как ты…

— Потом, — тихо сказал я. — Все потом.

Звери тем временем разглядывали нашу компанию, и больше всего внимания досталось, понятное дело, Бу. Прыгуны загомонили, вытянув шеи. Росомаха потянул носом и озадаченно фыркнул. Волк Мрака приподнял морду с лап, и теневые волны на его загривке забегали быстрее.

— А это что за зверь такой? — пророкотал он.

— Это со мной, — сказал я громко, чтобы слышала вся поляна. — Друг мой. И боец каких поискать. Третий раз с рогатым сходиться будет, опыт имеется.

Лешрак повернул череп к Бу и глядел на него долго, секунд десять. Чего он там разглядел, мне неведомо, только огни эти чуть заметно мигнули, и Леший кивнул.

— Лес принимает твоих друзей, егерь. Все ли теперь в сборе?

Я обвел взглядом поляну. Реликты, птицы, мелкота лесная, эльфийка со снайперкой, инопланетный камень и ходячее дерево с посохом.

— Все, — сказал я. — Мы готовы. Пошли.

И орда двинулась.

Шли мы через лес широким походным порядком, и зрелище это я не забуду до конца своих дней. Впереди вышагивал Лешрак, и деревья перед ним сами раздвигали лапы, стряхивая снег, а за его спиной смыкались обратно. По флангам текли реликты, над головами перекатывалось птичье облако. Мы с Наирой шли в середине, ведя доску на малой тяге, а Бу топал сбоку.

Наира держалась ко мне вплотную и молчала ровно первые полверсты. На большее ее не хватило.

— Егор, — зашептала она, наклонившись к моему уху. — Я сейчас с ума сойду. Что происходит? Откуда здесь Леший? Почему реликты идут за тобой? Они же одиночки и друг друга на дух не переносят! И почему… почему мне все время кажется, что вы все друг друга понимаете?

Вот ведь глазастая. Вернее, ушастая. Ничего от нее не скроешь.

— Потом все расскажу, — шепнул я в ответ. — Честное слово. Сядем у тебя, чаю наведешь, и я тебе выложу все от и до. А сейчас просто верь мне и держись рядом.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором обида мешалась с любопытством пополам, но кивнула и вопросов больше не задавала.

Каменные Пади открылись под вечер, когда небо за спиной уже наливалось морозным багрянцем. Лес расступился, и впереди вздыбились серые скальные гряды, наваленные друг на друга. Между грядами чернели провалы и щели, снег лежал на камне рваными языками.

Наша ватага остановилась.

Прямо перед нами зиял вход в пещеру. Широченный, метров десять в поперечнике.

Лешрак поднял посох, призывая к тишине. Изумрудные огни глазниц сузились, вглядываясь во тьму провала.

— Я чую его, — Лешрак медленно повел черепом из стороны в сторону, а затем саданул посохом о землю. — ВЫХОДИ, — выдал грудным голосом так, что все вокруг завибрировало.

Сначала в ответ ничего не было.

Но затем… затем раздался шорох. Затем скрежет.

А потом и рык.

Рык полный злости, негодования и отчаяния.

— Б-О-О-О-ОЛЬ.