Лесная Жемчужина

1. Начало истории

Стоял чудесный апрельский полдень – не жаркий и не холодный, полный птичьего щебета, неба, солнца и свежей зелени, только начавшей пробиваться после зимы.

Старый дом с желтыми ставнями и просевшей крышей возвышался над малинником в углу сада, спускавшегося к реке, за которой были луга, овраги, вереница холмов, пасека Зосимы Чудноглаза и Бескрайний Лес, шедший аж до самого Гребня.

Каждому понятно, что у леса не может не быть краев. Но этот был настолько велик, что до них никто никогда не хаживал. Кроме, может быть, Ревки Кудла, местного браконьера, да загадочной старой ведьмы, жившей меж трех холмов ниже по течению реки. Говорили, благодаря этому она всегда знала, что происходит в деревне – река нашептывала ей новости по ночам, а ведь от воды ничего не спрячешь.

Несмотря на весеннюю благодать, в доме с желтыми ставнями в то утро творилось что-то неладное. А именно, тетушка Ущипнулла упорно отказывалась вставать. Всю ночь ей снились невиданные кошмары, в которых козы забирались на крыши домов и бросались оттуда на людей, стараясь забодать их рогами. Этот кошмар совершенно измотал тетушку, она не выспалась, обиделась на весь свет и вообще была в дурном расположении духа – как всякий нормальный человек, которого всю ночь бодала коза.

Бабушка Прищемилла испытала все известные средства, пытаясь поднять с постели свою дочурку, – щекотала ей пером пятки, колотила по горшку поварешкой, хлопала дверями по всему дому, громко пела над ухом Знаменитую Праздничную Песню, от которой просыпались даже медведи зимой, но так ничего и не добилась. Оставался один, ужасный, запрещенный в большинстве стран способ – выплеснуть на спящего ковш холодной воды (после этого нужно мгновенно смыться, чтобы не получить тумаков – помните об этом). Бабушка как раз перестала петь, вздохнула и пошла за водой во двор, когда раздался этот ужасный звук. Казалось, целая стая обезумевших ворон забралась под жестяное корыто и устроила заварушку.

«КАРР!!! КХРР!!! АХРР!!!» – разносилось по всему саду снова и снова.

Тетушка Ущипнулла, забыв про свою обиду на весь мир, вскочила как ужаленная с постели и выбежала в одной рубашке на покосившееся крыльцо, чуть не сбив шедшую с ковшом воды бабушку Прищемиллу, которая была глуховата. Конечно, бабушка услышала что-то там, но решила, что шумит в ее собственной голове и не обратила внимания на все эти «карр» и «кхрр».

– Что там происходит?! – вскричала тетушка Ущипнулла, обращаясь к яблоням, сараю и синему-пресинему небу. – Неужели все, что я видела во сне – правда?! И на пошли войной козы?!

Она впилась взглядом в крышу сарая, стараясь рассмотреть на ней взбесившихся злобных тварей. Но те то ли искусно прятались, то ли придумали еще какую-то хитрость (ужасно изворотливые животные!) – крыша была пуста. Единственным подозрительным объектом на ней был большой разноцветный кот, гревшийся на солнце, поднявший голову и нетерпеливо бивший хвостом о кровлю. Он вообще не одобрял беготню и шум, бабушкины песни и всякий ор (если только орал не сам).

Тут снова протяжно и очень громко раздалось: «КАРР-Х!!!»

Не выдержав, кот вскочил и метнулся с крыши с завидным для толстяка проворством. Отметим, что хозяйки дома очень любили своего котика и кормили его шесть раз в день и два раза ночью, отчего он сначала перестал пролазить в кошачий люк во входной двери, затем проходить в форточку и вот-вот готов был потребовать собственные ключи, чтобы попадать внутрь как всякий приличный домовладелец.

Тетушка Ущипнулла все стояла, в ужасе округлив глаза, не решаясь сойти с крыльца, и гадала, кто мог так шуметь. Тут что-то врезалось в нее сзади, так что она вскрикнула от испуга. Оказалось, бабушка Прищемилла принесла ей тапочки, чтобы у нее не простыли ноги – она всегда заботилась о дочурке, хотя та сама была уже дамой солидных лет. Недавно ей исполнилось сорок пять.

«КАРР-Х!!!»

Бросив на крыльцо тапочки и не останавливаясь, будто маленький закутанный в юбки танк, бабушка проследовала к деревьям на берегу, под которыми, похоже, происходило что-то невероятное. Она уже догадалась, что шумит не у нее в голове, поэтому ей захотелось срочно узнать причину, ведь с шумом происходят самые интересные в мире вещи, о которых потом можно рассказать подругам за чашкой чая. Бабушка Прищемилла очень любила чай, но еще больше – рассказывать новости вечерком на кухне или у очага в трактире, где собирались все деревенские. Что греха таить, бабушка обожала сплетни.

Тетушка Ущипнулла, вдев в тапки худые ноги, кинулась за матерью, безуспешно пытаясь ее догнать (как известно, старушки способны двигаться на второй космической скорости, если хотят первыми узнать новость).

Под раскидистой старой грушей, вот-вот собиравшейся зацвести, лежал невиданного размера ворон. Размером с молодого бычка он был совершенно черным, если не считать алого пятна под крылом, из которого торчала толстая стрела с таким же черным как у ворона опереньем.

Птица дернула головой. Огромный клюв оставил на земле борозду.

– КАРР-Х…

Тетушка Ущипнулла во все глаза уставилась на пришельца, не в силах выдавить из себя ни звука. Увиденное казалось ей куда ужаснее сбрендивших коз и вообще всего, что ее пугало, а уж чего она только не боялась – и темноты, и летучих мышей, и скрипов на чердаке. Но такого чудища она не могла себе представить.

Тетушка прикусила губу и тихо позвала бабушку, как делала в трудные моменты с самого детства, когда бабушка была еще мамой, а она сама никакой не тетушкой, а долговязой-врединой-Плоскошляп-с-Картофельной улицы.

Бабушка Прищемилла ничего не сказала, только вздохнула и пошла к речной отмели, которой кончался сад. Ворон явно прощался с жизнью, а это не такая уж хорошая история для вечернего разговора за чашкой чая.

Стоило бабушке отойти, ворон снова дернулся, но уже без звука, посмотрел ей вслед и опустил голову. Взъерошенные перья вокруг шеи начали оседать.

Тетушка Ущипнулла так и стояла, открыв от удивления рот, а когда вспомнила про бабушку Прищемиллу и поискала ее глазами, то увидела, что та стоит у самой реки с белым кружевным свертком в руках. Кружева тетушка, сама не своя до нарядов и украшений, могла бы различить даже на Луне без всякого дурацкого телескопа – так она их любила.

Сверток в руках у бабушки тихо пискнул.

2. Пансион

На кухонном выскобленном столе лежала маленькое зеленоглазое создание, пытающееся целиком запихать в рот кулачок.

Забрызганное кровью атласное одеяльце было изорвано в нескольких местах, но на коже ребенка не было ни царапины. Видимо, ворон бережно нес младенца в когтях, стараясь доставить целым и невредимым. Чего это стоило огромной раненой птице, оставалось только догадываться.

– Назовем ее Вороненком, Найденным У Реки Во Вторник, – предложила тетушка Ущипнулла, наморщив лоб от усилий.

Бабушка посмотрела на нее как смотрят на внезапно заговорившую тыкву, и крутнула со скрежетом пальцем в ухе – знак большого неодобрения.

– Ну тогда… Придумывай ей имя сама! – надулась Ущипнулла, будто ей сказали что-то обидное. – Ха! Человек, назвавший собственную дочь Ущипнуллой, наверняка знает, как правильно называть детей! – добавила она с вызовом (тут нам сложно не согласиться: бабушка дала маху (как, впрочем, когда-то и ее мать)).

– Назовем ее Маргрит. На загорском языке это означает «Жемчужина».

– Жемчу-ужина… Это еще с каких? – недовольно спросила тетушка.

– А с таких… Уж не знаю, как там все вышло, но ворон точно прилетел из-за Гребня. У нас такие не водятся, спроси хоть почтенную Гвозделину, если мне не веришь. А за Гребнем море, в котором находят жемчуг.

Старушка бережно прикоснулась пальцами к жемчужным сережкам, когда-то подаренным ей на свадьбу, которые она не снимала в память об отце Ущипнуллы. Ох и много же лет прошло…

– Вылитая жемчужинка! Смотри, какая беленькая, пухленькая и милая. А то я, поди, так и помру, не дождавшись внуков.

Прищемилла кольнула дочь взглядом. Та еще сильнее надулась, но ничего не ответила.

– Ты моя жемчужинка! Сю-сю-сю, моя пышечка-крохотулечка! – заквохтала старушка, перекладывая девочку на четверть самой лучшей простыни, что нашлась в доме, которую только что безжалостно распорола, чтобы сделать пеленки.

Тетушка отвела глаза. Что-то ей не нравилось в этой истории. Да, конечно, кроха не может быть ни в чем виновата, к тому же бедняжка чудом спаслась, и где-то теперь ее родители… («Судя по кружевам, семейка-то не из бедных – целый дом можно купить за такие!» – пронеслось у тетушки в голове.) Да и «Жемчужина» звучало просто прекрасно – Ущипнулла сама бы с удовольствием так себя называла, если бы у нее был выбор.

(К сожалению, назови себя хоть Розой, хоть Незабудкой – все было бесполезно. В деревне данное при рождении имя прилипало раз навсегда. Как-то одна девчонка, дочь того самого Зосимы Чудноглаза, всю жизнь называвшаяся Пердитой, выйдя замуж и уехав в далекий город, сменила имя, став Избавленией Златокурой. Однако каждый раз, когда она приезжала в родную деревню, все, хоть лопни, продолжали ее назвать Пердитой! Бедняжка даже показывала бумаги с большой печатью, в которых говорилось, что теперь ее зовут по-другому, но это нисколько не помогло. Это городские верят чему попало – те же, кто поближе к земле, всяким бумажкам не доверяют.)

Все произошедшее сильно смахивало на начало какой-то сказки. А сказки – жестокие существа. Одно дело, их просто слушать, и совсем другое – в них оказаться.

– Что же нам теперь делать? – спросила тетушка.

Она даже вздела на нос очки, чтобы лучше разглядеть прибывшее на вороне чудо. Девочка как раз прекратила играть с руками и пыталась укусить беззубым ртом собственную ногу, довольно гугукая. Бабушке удалось напоить ее козьим молоком через тряпочку, так что Магрит была сытой и веселилась на всю катушку.

– Надо возвернуть ее родителям, – неуверенно продолжила тетушка.

Бабушка вновь глубоко вздохнула – третий раз за день.

– Как ее вернешь? Не пойдем же мы с тобой через Гребень. Мы и через лес-то не перейдем – волки живо откусят голову. Да ладно волки, там нечисти под каждым кустом. Сами сгинем и ее погубим. Вот если б ворон не помер…

Пройти сквозь Бескрайний Лес? Подумать страшно! Даже безбашенные сыновья Пупеля Долгоноса, драчуны, кутилы, почти разбойники, только хвалились, что однажды перешли на ту сторону, хотя вся деревня знала, что они едва дошли до Озера у скалы и Зосима Чудноглаз помог им выбраться из чащи живыми. Сам-то он помалкивал, только улыбался в усы, но с тех пор никто из Долгоносов не таскал у него мед, и вообще никто больше ничего не таскал, потому что знали: если кто перейдет пасечнику дорогу, придется иметь дело с этой дурной семейкой, от которой не оберешься проблем.

– Может, кто пойдет, а мы передадим вместе с ним?

– Кто ж туда пойдет? Да и если так, мала она еще для такой дороги.

Тетушка нехотя согласилась. Девчонке было с полгода от роду – рановато для путешествий.

– Придется ее у себя оставить. Пусть подрастает, а там посмотрим.

– Как это, так – оставить? Что нам с нею делать? Вернуть, откуда пришла, и точка! Слышишь, ма?!

Ущипнулле, привыкшей быть младшенькой, вокруг которой все бегают, очень не понравилось, что кто-то будет отвлекать на себя внимание. Еще и самой придется что-нибудь делать… Нет-нет-нет, такого не может быть!

– Конечно, пусть остается, – напирала бабушка Прищимилла. – Или ты совсем одурела? Может, у тебя во сне крылья выросли? Так поспи еще, а то слишком маленькие, под рубашкой не видно, – иногда старушки бывают очень язвительны. – Маргрит будет жить с нами, а потом, когда подрастет, как-нибудь все устроится.

Тетушка Ущипнулла чуть не проглотила язык от возмущения, но ничего не нашла ответить. Подумала: уж не закатить ли истерику? Но, глянув в решительное лицо матери, не стала.

– Ладно, день-деньской на дворе, а мы все болтаем. Давай-ка, Ущипа (так бабушка называла тетушку, и, можете не сомневаться, тетушка ненавидела это имя), поставь Жемчужинке кашку. Нам еще ворона хоронить, а то кто увидит. Ой же яму большую рыть… – посетовала старушка, разминая ладонями поясницу.

Тетушка лупала глазами, не веря им. С появлением малыша бабушка превратилась в настоящего генерала. Такая уж точно не станет приносить тапки.

– Может быть, соседей позвать – помогут? – предложила тетушка, совсем скиснув.

Ей ужасно не хотелось ничего делать, а хотелось лежать под одеялом и мечтать о прекрасном принце, путь даже он будет без коня, пусть пешком, но чтобы обязательно принц. Уж она бы ему пожаловалась на все!

– Придумала! Давай еще всем расскажем, что у нас тут произошло. Нет уж, дорогуша, скажем, что из города привезли малютку на воспитание. Там, известно, в городах этих, только портят детей, а не воспитывают – вот и решили толковые родители, чтоб дочурка их выросла не дурищей городской, а приличной девушкой. Как его?.. Ну, когда это?.. Дырявая моя память… А! Пансион! – огорошила она тетушку незнакомым и жутким словом. – Так и скажем всем: девочку отдали на пансион! И умно и звучит солидно.

Бабушка Прищемилла была необычайно горда своей придумкой, да еще удалось ввернуть такое умнющее словечко!

– Давай-давай, наотдыхалась уже. Вот тебе горшок и крупа. Развари до пуха, хорошенько. И не соли!

3. Прошло пять лет

Прошло пять лет. Маргрит подросла, начала ходить, затем бегать, непрерывно болтать о чем-то и смотреться в зеркало, превратившись из гугукающего комочка в подвижную как ртуть рыжеволосую девочку. Она изрисовала мелками стены, карабкалась по шторам как кошка, пыталась переплыть реку на мешке с сеном и многое в том же духе – только успевай следить. Кот, поначалу высокомерно поглядывавший на малютку, начал ее бояться до ужаса – после того случая у сарая, стоившего ему нескольких клоков шерсти. Впрочем, это не отразилось на его аппетите.

Точной даты рождения Магрит бабушка с тетушкой, конечно, не знали. Никаких записей при малышке не было. Поэтому просто отсчитали полгода от того вторника, когда обнаружили ворона с ребенком в своем саду, решив, что будут отмечать этот день.

Бабушка Прищемилла стала еще сутулей, морщинистей и беспокойней. Казалось, она ни на минуту не может остановиться, просто посидеть, ничего не делая, – совсем как девочка-подросток наоборот. Раньше с апреля до поздней осени она неторопливо возилась в саду, копая, сажая, выдергивая и собирая плоды земли. Варила что-то в тазах, сцеживала и раскладывала в горшки. Зимой убирала снег[1] и раскладывала пасьянс, сидя за маленьким как шляпа столиком у камина. Теперь же, виной тому старческая бессонница или что-то еще, шум и грохот на Картофельной улице прекращались только глубокой ночью. Тогда вся округа вздыхала с облегчением – можно было пару часов поспать, не думая, что на землю завалилась луна или в деревню явился клан великанов. Но очень скоро, задолго до рассвета какофония начиналась вновь, досаждая не только тетушке, которая любила вздремнуть, и не только соседям, которые тоже были не прочь, но даже ежам и птицам, которых уж никак не назовешь лежебоками. Кроты перестали селиться в саду у Плоскошляпов, а белки как одна сбежали на соседнюю улицу.

Тетушка Ущипнулла тоже изменилась. Стекла ее очков стали толще, а сама она, с детства худощавая и нескладная, стала еще худее, еще нескладней и еще больше полюбила сладкое, отчего пришлось выдернуть у нее пару испортившихся зубов. В принципе, тетушка любила наведываться к лекарю, веселому толстяку Полуздраву, жившему в самом центре деревни, чтобы всем было удобно к нему ходить. К тому же она как никто разбиралась в лечебных травках, припарках, примочках и компрессах, так что ей всегда было о чем с ним поговорить[2]. Например, какой стороной прикладывать к ранке подорожник и стоит ли на него плевать. Но выдергивать зубы, сами понимаете, удовольствие не из самых. Полуздрав старался как мог, чтобы сделать все лучшим образом, но тетушка все равно визжала как поросенок. Однако, когда неделю мучаешься с раздувшейся до уха щекой, ничего другого не остается – это сущая правда, и лучше сразу в нее поверить, чем убеждаться на своем опыте.

Еще тетушка, как и раньше, постоянно возилась с козами, которые жили в сарае на краю сада. Козы ее любили, возможно, чувствуя, что у них с хозяйкой много общего во взгляде на людей и окружающий мир. Разве что, тетушка никогда не пыталась сжевать пододеяльник, висящий во дворе на просушку. В этом они определенно разнились.

Маргрит помогала в саду, вышивала крестиком на платках, научилась доить козу (кроме одной, самой вредной, по кличке Дрыга, которая подпускала только тетушку), но больше всего ей понравилось варить из молока сыр. На худой конец, творог. Но сыр, конечно, намного лучше, потому что не рассыпается.

Деревня была не слишком богатой, да и всякое баловство в ней не поощрялось, так что куклы Маргрит приходилось делать самой. Девочка освоила шитье, могла запросто вырезать из деревяшки коня или человечка, а потом раскрасить его ягодным соком и белилами – хоть на выставку отправляй.

В том месте на холмике у реки, где похоронили ворона, поднялся высокий тополь в форме веретена, словно птица даже из-под земли стремилась улететь в небо. Сама не зная почему, девочка любила сидеть там, читая книжку или играя во что-нибудь на траве.

Конечно, историю ее появления в доме с желтыми ставнями никто ей не рассказал – это была слишком странная, страшная история, спрятанная в самом темном, потаенном углу памяти двух немолодых женщин, ставших для девочки семьей.

Бабушка Прищимилла тайно сохранила стрелу, которая убила ворона, надеясь, что та поможет когда-нибудь узнать правду о происхождении девочки.

[1] Как правило, ограничиваясь дорожкой от крыльца к дощатому туалету и к сараю с козами.

[2] Доктор был заядлым холостяком холостяк, и как всякая мать засидевшейся сверх меры девицы, Прищемилла рассчитывала на то, что они составят пару. Надежда, как мы знаем, не оправдавшаяся.