Лесавка. Тайна Синих скал

Вступление, в котором над лесавкой порхают бабочки

Зачем обычно едут в Кисловодск? Ясное дело — отдыхать и поправлять здоровье. Только я-то перебралась сюда совершенно с иной целью.

Сколько себя помню, училась всегда не из-под палки, и не потому, что «надо», и не под давлением обстоятельств, а по одной-единственной причине — мне было интересно. Так что и результаты выходили соответствующие: синусы с тангенсами особого интереса не вызывали, а потому и в памяти тригонометрия отложилась лишь постольку-поскольку. Зато все лингвистические дисциплины, всё связанное с землеописанием и историческими хрониками влекло до чрезвычайности. И результат, как говорится, налицо!

Как мои несложившиеся отношения с тригонометрией связаны с причинами обосноваться в Кисловодске? О, так я и говорю…

Да, для начала разрешите представиться — Мавелла, по происхождению лесавка, по призванию странница. Оттого что странствовать люблю, да и странностям во мне несть числа. Так, во всяком случае, наставница говорит. А я ей верю. Она в нечисти не ошибается, ни-ни.

Я за свою жизнь столько дорог истоптала, что, кабы всё вперёд и вперёд топала, давно бы до Луны добралась. А и вправду, чего до Луны тропинку не протоптали? Вот бы с тамошними обитателями за жизнь пообщаться!

А, ну вы меня одёргивайте, а то я как увлекусь, так никогда и не дойду до главного. О чём это я? Кисловодск, да. Вам же и невдомёк, а здесь уникальный магический питомник сокрыт. Только попасть туда шансов маловато, если вы к благородному племени нечисти отношения не имеете. А мне вот повезло больше. Получила я и человеческое образование — честно-пречестно десять лет за партой отсидела. И уж как эта самая школа дух закаляет — ни в сказке сказать, ни пером описать. Я хоть и от мамки людской, да батюшка-то — чистокровный леший. А отсюда и внешность — ни в лесу красавица, ни на людях милашка.

Да в лесу и леший бы с той внешностью, а в человеческой школе только ленивый надо мной не глумился. И тут-то уже не до тангенсов. Об одном мечталось — природу свою не выдать. Очень хотелось все науки постичь, а преврати я кого в чучело соломенное или в мухомор, так и накрылось бы моё обучение. Превращения-то — дело нехитрое, это у меня с рождения от родителя наследство.

Вот и терпела тычки с насмешками. Всё надеялась не красотой, так знаниями уважения добиться. Да куда там! Когда с первыми учениками сравнялась, совсем плохо дело стало — к «не такой внешности» добавилась зависть. Подумала я, подумала да и скатилась до «середнячков». Так и просидела до последнего звонка серой мышкой. А то, не ровён час, не сдержалась бы да кого-нибудь и пришибла.

Но всё ж интересно мне в школе было, врать не стану. Самые незабываемые — уроки, посвящённые фольклору. Как моя душа радовалась о леших с кикиморами слушать! Едва-едва язык на привязи держала, чтобы правды не выдать. Ведь какой только чепухи люди о нас не насочиняли. Истины в тех россказнях — на медный грошик. Ну как без смеха можно слушать, что у лесавок три груди и лесавки эти детишек малых из колыбелек похищают и «закармливают их до смерти»?! Я даже себя тайком пощупала: не, нормально всё, третья грудь и не думает намечаться. Так что все экзамены самодисциплины я прошла на «отлично». Имею повод собой гордиться.

А как школу окончила, вижу — плохо дело: среди людей душно, в лесу скучно. Вот и подалась в странствия. Полвека подмётки сбивала, всё, казалось, видела, везде побывала, а кинулась — дальше Расейского края и не вышла. Но я ж упрямая — взяла направление и вперёд. Только нетушки! Едва к рубежу подошла, меня как веткой по лицу хлестнуло да и отбросило. Так кубарем и покатилась по лебеде с крапивою. Хорошо, чертополоха на пути не оказалось.

Лежу я, значит, в безоблачное небо таращусь, слова нехорошие, какие знала, вспоминаю, а надо мной всё бабочки, бабочки… Красота, одним словом. И непонятность. А непонятности на корню ликвидировать нужно, в этом я давненько убедилась. Непонятности, они думать заставляют, обходные пути искать. Но мне это вредно. В смысле, думать. А то я обычно до такого додумываюсь — и любимый родитель не всегда распутать способен.

Вот в этой-то лебеде, можно сказать, и началась моя новая жизнь. Потому что как я ни старалась не думать, а оно само как-то… надумалось. Наверное, бабочки виноваты — крылышками своими завихрения у меня в мозгах создали. А пришло мне на ум в отчий лес вернуться, перед отцом за долгое отсутствие повиниться да совета его испросить. Весьма неожиданное решение, скажу я вам, сама изумилась. Но раз уж надумала, то и подхватилась скоренько и в каких-то пару месяцев с дорогой неблизкой управилась. Сказать, что родитель мне удивился, это так… преуменьшить. По лесу от его изумлённого вздоха будто ураган пронёсся, деревья с корнями выворачивая. Мы потом три дня последствия устраняли.

Выслушал отец мои печали, призадумался. Ясное дело, я для него малявка неразумная, которой до взрослости ещё с полвека, не меньше. Мне веночки из василёчков бы плести, песенки распевая, а меня по свету носит, всё за знаниями гоняюсь. Но он крепко держал слово, матери моей данное. Обещал препятствий не чинить, если к людям решу податься, вот и терпел мои школьные годы. Дал слово, что позволит само́й дорогу в жизни выбирать, и ни разу я от него упрёков в собственной никчёмности не слышала. Ну а что теперь за советом обратилась, его, конечно, сильно порадовало. Как бы он мог отказать?

Дня три мозги у лешего скрипели, а как лес в порядок после моего эпохального явления привели, отец изрёк, что есть в России три заповедных места, где я точно найду себе по вкусу занятие. Да какое там занятие?! Я так и взвилась: не собираюсь пристраиваться в родных лесхозах! Я мир хочу посмотреть! Но на меня так цыкнули — я чуть язык не прикусила. Сморгнула виновато, ножкой шаркнула, всем видом раскаяние изображая.

Отец хмыкнул. Он давно не верил, что я искренне раскаиваться способна, слишком характер упёртый. А чего? Очень даже его характер! Он вообще однажды зимнюю спячку пропустил, когда мамки моей добивался. Подснежники ей в декабре добывал — шутка ли! Так что кто тут ещё самый упёртый, я бы поспорила. Чего? Опять не в ту степь? Вижу-вижу.

Так вот отец и поведал мне, что существует в России три питомника магических, где особо одарённая нечисть свои университеты проходит. Стало быть, те, кому навыков, от рождения присущих, недостаточно, кто, как и я, охоч до знания, в этих питомниках желаемое и получают. А уж после никакой рубеж не страшен — все дороги мира открываются.

Ох, и повисла же я с визгом на шее родителя. Это просто чудо как хорошо выходило! Двух комаров одним плевком сбить можно — и образование продолжить (и даже вдали от людей), и в перспективе мир для себя открыть. Только сперва нужно было решить, куда именно отправиться. Но я долго не думала — один питомник в северной тайге затерялся, а у меня ни с холодом, ни с гнусом как-то отношения не сложились; другой притаился в болотах Карелии, но сырость я тоже не слишком уважаю; зато третий расположился не где-нибудь, а в отрогах Джинальского хребта. Ну а против гор у меня никогда возражений не было.

Так я и перебралась в Кисловодск, надеясь пополнить багаж знаний и получить возможность вырваться, наконец, за пределы давно известного, истоптанного мира.

Глава первая, в которой голова проигрывает в лобовом столкновении скамейке, а лесавка делает решительный шаг

— Па-а-адъём! Солнце красное взошло, полно дрыхнуть, лежебоки! — я уже третью седмицу обитаю в этом благословенном месте, но никак не привыкну к ежедневным побудкам с первыми проблесками зари.

Удивительное всё же место — этот наш питомник! Вроде под землёй, то есть под горой сокрыт, а солнце такое же яркое, как на поверхности. Только небо никогда не бывает привычно голубым, оно здесь всё больше серовато-зелёное. Но никого это не печалит: некогда нам по пустякам огорчаться. Чарам такой сложности, чтоб сквозь гору солнце светило, нас ещё не скоро научат. То есть никто, конечно же, ничему нас учить не станет. Сможем-захотим — сами этой премудростью овладеем, а если нет — то и говорить не о чем. Где выход, всем известно.

Именно так здесь всё и происходит. Как же мне в первые дни это дико казалось! Я-то думала, как в людской школе, усадят всех за парты, прочитают лекцию, а потом её пересказ с нас и спросят. Ага! Ничего подобного! Наставники раз в день собирают группу питомцев, обводят всех взглядом — кто доброжелательно, а кто так, что шерсть дыбом встаёт, и озвучивают задание на ближайшие сутки. Или на другое время, смотря в чём это задание заключается. А уж там крутитесь сами. Можно собственными силами справляться, можно однокашников просить о помощи. Главное — результат. И всякий раз оказывается, что при очевидной невозможности большинству заданное по силам.

Удивлять меня начали с самого моего прибытия. Как отец и велел, я добралась до жемчужины Кавказских Минеральных Вод (по словам людских путеводителей и разных рекламных зазывалочек) и в тот же день, ни на что не отвлекаясь, поспешила к главному входу в питомник.

Здорово, что мне с собой не нужно разный скарб таскать. А то насмотрелась я, как люди путешествуют: навьючат на себя поклажи столько, что уже не до радости от дороги, лишь бы под этим грузом живым остаться. Там и еда, и одёжа, и кто во что горазд. То пять смен обуви тащат, а то и всю постель свою. Нежные создания, эти люди: ни тебе поспать на воздухе, ни еды без посуды приготовить. А ведь когда-то они всё это умели. Тогда и на ногах крепче человек стоял, и… Ой! Я ж о другом!

Так вот, налегке по выложенному фигурной плиткой тротуару, через весь город я и добралась до цели. До парка, то есть. А парк в Кисловодске совершенно не то, что в любом другом городе, — пятачок посреди асфальта да деревьев сотня-другая. Здесь это целый мир — почти тыща гектаров почти настоящего леса на отрогах горного хребта. Про лес говорю «почти настоящий», потому что дорожки в нём проложены, красным песком посыпанные, лавочек натыкано, указателей разных. Да то всё для людей, я ж и без дорог-указателей разобралась. Чего там разбираться-то? Нечисть лесная, она среди бетонных коробок заплутать может, а среди деревьев — никогда!

Краем глаза я заметила, что меня сопровождает чёрный меховой клубок. Думает, что, прикинувшись кошкой, всех одурачил! Ну-ну, я только усмехнулась. Мне от коловёртыша скрыться — только захотеть, да ни к чему. Он же наверняка меня до самого питомника сопроводит, проследит, чтоб с дороги не сбилась. Почему-то моя внешность и у людей, и у нечисти вызывает одинаково болезненное недоумение. Одни кривятся от уродства — угловата, резковата, нос торчит, чуть к губе крючком загибаясь, волосы во все стороны сенной охапкой, на лицо темна, да ещё и росточком не вышла. Другим же диковинна такая с людьми схожесть, что безо всякого морока за свою принимают. Только люди, кривясь, всё больше уколоть норовят, а нечисть жалеет, дескать, вот же дурнушка несчастная. Ну и пытаются помочь, чем могут, как сейчас, в пути направляя.

Мне от того отношения ни жарко, ни холодно, смешно только. В одной умной книжке я как-то вычитала, что это очень полезно, когда тебя недооценивают. Для чего мне это может быть полезно, пока не знаю, но мысль понравилась и запомнилась. Так что коловёртыша я старательно не замечала, дыша густым сосновым ароматом, и во все глаза разглядывала склон, сплошь затянутый тёмной зеленью. Там под Синими скалами, скрытый от любопытных глаз, притаился вход в питомник, и туда ещё предстояло добраться.

Но моё предвкушение скорой встречи с миром новых знаний и возможностей было грубо нарушено. Большинство тренирующихся спортсменов для своих забегов избрало асфальтированную дорожку, но этот, явно не вполне адекватный молодой человек в ярко-алой футболке и белых спортивных трусах, нёсся по терренкуру, не то куда-то опаздывая, не то желая поставить рекорд, может, скорости, а может, количества сбитых отдыхающих. Отдыхающие подыгрывать ему не желали и прыскали в разные стороны, уклоняясь от столкновения. А я вот проморгала. Только отвлеклась на рыжую попрошайку — здесь, оказывается, белки настолько нахальные, что лезут ко всем гуляющим без разбора, выпрашивая орешки и семечки, — и тут бэм-с! Я отлетаю на траву, по пути приложившись головой о бетонное основание скамейки, а надо мной уже склоняется испуганная физиономия.

— Ты цела? Чёрт, глаза открой, вот так. Скажи что-нибудь, — перед глазами колышется красное марево. Кровь? А, нет, футболка. — На дорогу смотреть надо, а не по сторонам пялиться!

Кажется, виновник происшествия решил меня в столкновении обвинить, ну и пускай. Я совсем немножечко полежу и пойду дальше. Только теребить меня не надо, а? К раздражённо-испуганному добавляется визгливый женский голос, требующий «скорую» и немедленно. Эх, нет мне покоя.

— Не надо ничего, я в порядке, — совсем немного твёрдости в голосе, и вот уже никому до пострадавшей нет дела.

Меня усадили на скамью, об которую я, падая, ударилась, и оставили одну. То есть, конечно, не совсем одну — коловёртыш никуда не делся, а, напротив, вскочил на скамейку и принялся сверлить меня пронзительным взглядом жёлтых глаз с вертикальными зрачками. Сверли-сверли, дырку всё равно не сделаешь.

Голова раскалывалась, чёрный кот раздражал, предвкушение куда-то выветрилось. День стал вдруг пасмурным и невкусным, как прокисший кисель. Но нужно было добираться до питомника, и я, собрав в кулак всё своё мужество, решительно поднялась. Если бы не настолько отвратное самочувствие, можно было бы перекинуться куницей и добежать куда быстрее, всё равно уже удовольствия никакого. Но после такого удара головой я попросту не рискнула, перед глазами до сих пор плавали радужные круги, как бы намекая, что с чарами лучше обождать.

Дорога всё время шла в гору, временами чуть более полого, а порой забирая совсем уж круто. Я скоро начала задыхаться, чего со мной отродясь не бывало, и настроение испортилось окончательно. А мелкий шерстяной пакостник, осознав, что выдал себя, больше не пытался делать независимый вид, и только что лобастой башкой не тёрся о мои штаны, путаясь в ногах и неимоверно раздражая. Но, не буду врать, он таки помог мне не сбиться на обходной маршрут, вовремя мотнув головой в сторону непролазных дебрей. Я скрипнула зубами, но вломилась в заросли боярышника и жимолости. Нет, это, конечно, для понимающего глаза и слуха «вломилась», людские органы чувств едва ли вообще среагировали на то, как я тенью скользнула с терренкура.

Теперь коловёртыш бежал впереди, уже не заботясь о наведении «кошачьего блеска». У меня перед глазами маячила узкая спина, покрытая жёсткой рыжеватой шерстью. «Обезьян, как есть обезьян!» — почему-то вспомнилось из школьных лет. И вправду, это вертлявое создание чем-то напоминает людского родича, только мордой больше на кота смахивает и хвоста не имеет.

Сверху на нас стремительно надвинулась тень, закрывая солнце, едва пробивающееся сквозь сосны, и я чуть съёжилась, отчего-то вообразив пикирующего орлана. Но тень так же стремительно понеслась дальше, а добровольный провожатый насмешливо фыркнул, никак не комментируя мой испуг. Тьфу, ты! Вагончик канатной дороги! Я чуть смутилась, но коловёртыш не снижал скорости, и мне приходилось несладко.

Пыхтя, задыхаясь и покрывшись испариной, я с ужасом прислушивалась к грохочущему в груди сердцу — оно грозило вот-вот выпрыгнуть, чего не позволяло себе вообще никогда. Человек в таком состоянии давно бы уже запнулся ослабевшими ногами за хитросплетения травы и сухостоя и рухнул бы как подкошенный, но как раз ноги-то меня и не подводили. Тело, привыкшее к лесному бездорожью, легко уходило от хлёстких веток, коварных ям и нависающих стволов, зато с нутром творилось что-то неладное.

Я, конечно, в курсе, что такое высокогорье и разряжённость атмосферы, но, во-первых, Кисловодск всё-таки до высокогорья не дотягивает, а во-вторых, говорю же, прежде ничего подобного я за собой не замечала. Даже на Алтае, где забиралась не в пример выше.

Но этот бесконечный подъём, наконец, привёл нас к вертикальной стене, источенной ветрами и дождевыми потоками. Коловёртыш шмыгнул в небольшую узкую расселину, куда мне не протиснуться, и — был таков! Это что, все в предвкушении шоу «Сим-сим, откройся!»?! Не-е-ет, плясать с бубнами, заклиная пустить меня внутрь, я была решительно не способна. Поэтому тихонько опустилась на камешек, откинулась назад, поудобнее опираясь на стену, и прикрыла глаза.

Не прошло и нескольких минут — я даже задремать не успела, — как мне на голову посыпался всякий мусор с деревьев: сухие веточки, хвоя, даже шишкой прилетело. И вслед за всей этой никчемушностью на землю шмякнулся здоровенный летучий мыш. Шмякнулся, встряхнулся, крыльями-тряпочками потрепыхал и перекинулся мелким лешонком на конских ножках. То есть, ниже пояса он жеребёнка напоминал, а выше больше на старичка походил, и при этом мне, малорослой, едва до пояса достал бы. Это что за чудо такое? Я бы подумала, что передо мной шуликун, но чтоб они летучими мышами оборачивались, никогда такого не слышала. А таинственный снебаупаданец, никого и ничего не замечая в упор, стукнул копытом по округлому камню в двух шагах от меня, крикнул зычно «Расступись!» и преспокойно прошёл в отворившийся ход.

Я заинтересованно приподнялась с насиженного места. Это становилось любопытным. Что за бред?! Ни маскировки, ни опаски, да мало ли, кем я могу оказаться! Меня же здесь и не знает никто! Или этот шуликун с невероятным для своей породы обличьем настолько силён, что даже не взглянув в мою сторону, понял, чего от меня можно ожидать? Но будь он намного могущественнее меня, я бы это непременно ощутила. Уж молчу о том, что во все времена нечисть рьяно хранила свои секреты от людей. А тут на то, что меня от человека не отличить, ноль внимания… Ладно, разберёмся. От таких дел даже в голове меньше звенеть стало.

Стукнуть ногой по камню и рявкнуть заветное слово оказалось делом секундным. И — надо же! — получилось. Часть стены заметно пошла рябью, сделалась прозрачной, а потом в ней открылся тёмный тоннель — аккурат по моему росту. Я внимательно огляделась по сторонам — ни единого звука, источником которого мог бы стать человек, не слышалось. Ну значит, буду считать, секретность соблюдена. И я шагнула вперёд.

Глава вторая, в которой лесавке не очень-то рады

Ход оказался не таким уж и длинным — всего на пару десятков локтей. И ни грязи, ни сырости, будто и не внутрь горы идёшь. Я-то ждала, что с каждым шагом будет всё темней делаться, но ничего подобного, совсем наоборот. Меня поджидало не мрачное горное чрево, а дивный лес, залитый чуть приглушённым солнечным светом. Небо, правда, подкачало, но и сероватое, оно радовало куда больше, чем какой-нибудь пещерный свод.

А навстречу уже спешили два совсем юных леших (ну, это относительно, конечно, — просто до совершеннолетия им явно не меньше века осталось, а так-то они постарше меня будут). Росту в каждом по три пяди с кувырком, мне едва до подмышки достанут, но глазищами чёрными грозно так зыркают — страху нагнать, что ль, пытаются… Даже одеты одинаково: в штаны домотканые да рубахи расшитые, пёстрыми кушаками подпоясанные. И ведь каждый завиточек на вышивке совпадает! У обоих длинные зелёные космы забраны на затылке ленточкой — у одного жёлтой, у другого белой, а больше их и не различить никак. Как говорится, волос в волос, голос в голос (которого я толком пока не слышала).

— Гляди, гляди, — на ходу один пихал другого в бок, разглядывая меня при этом, словно диковину, — сама справилась. А Щустрик говорил, ей помощь требуется! Ты как вход отыскала? Он ведь тайный.

Я только фыркнула — тоже мне, тайна! Но высказываться не стала. Ни к чему в чужой лес со своими заморочками соваться, мало ли что здесь тайной почитают. А лешие, не стесняясь, приступили к настоящему допросу, кто я да откуда. Только я ж не лыком шита, не шишкой вскормлена, могу до бесконечности отвечать да всё попусту. «Ты как здесь оказалась?» — «Пришла» — «Это мы видим. А откуда?» — «Оттуда» — «А какое слово говорила, чтоб вход открылся?» — «Нужное» — «Это понятно. Звучало-то оно как?» — «Громко». Ну и они, конечно, хороши: лешим ли лесавку не распознать! Уж как ни редко я в родном лесу появлялась, но отцу-то помогала глупцов да невежд путать, с дороги сбивать. И чего? Они думают, сама теперь в двух словах запутаюсь?!

Но балаган этот незамедлительно прекратился, когда из-за деревьев величественно выплыла внушительная фигура. Лешие спинами почуяли её приближение и, пискнув: «Она!», встали по стойке «смирно». Высокая простоволосая старуха в сером сарафане, надетом на такую же блёкло-серую рубаху, словно плыла по воздуху, не приминая ни единой былинки. Выцветшие глаза метали молнии, от которых искорками вспыхивала сухая трава под ногами.

Ох, ты! Да это же шишига! Я тоже готова была вытянуться в струнку, но наставница (а никем иным шишига быть просто не могла) обращала на меня внимания не больше, чем на прошлогоднюю листву. Её гнев обрушился на несчастную парочку. Еле слышным свистящим шёпотом шишига осведомилась, отчего это юные дарования не заняты делом и коль уж они настолько измучены отсутствием достойного объекта приложения сил, она может сию же секунду им этот самый объект предоставить. Я была в совершеннейшем восхищении: настолько витиеватой речи давно уже слышать не приходилось.

— Госпожа Пульмонария, — рискнул-таки вставить словечко обладатель жёлтой ленты в волосах, — но Щустрик говорит…

Продолжить ему не дали. Шишига насупила брови, и леших как ветром сдуло. Зато теперь настала моя очередь.

— Я недовольна твоим появлением, — вот так сразу в лоб без всяких экивоков. — Но раз уж ты сумела сюда проникнуть, выставить тебя без веской причины никто не вправе. Только не обольщайся. Глаз с тебя не спущу и вышвырну при первой возможности. Уяснила?

— Э-э-э…

Показалось или не очень-то мне здесь рады?

А наставница тем временем швырнула мне под ноги клубочек.

— Твой проводник на первые три дня. После будешь сама справляться. Ступай к жилому краю, спросишь Ньярку. Завтра на поляну без опозданий.

Выплюнув последнее слово, госпожа Пульмонария ещё раз окинула меня с ног до головы презрительным взглядом и скрылась за деревьями.

Вот что не так? Моё родство с людьми или что не дождалась у стены, пока комиссия по встрече выйдет? Ну и подумаешь! Учиться я люблю, в лепёшку расшибусь, а повода выгнать меня не дам. И я склонилась к клубочку:

— Проводишь меня к Ньярке, хороший мой? Только не спеши. Мне по сторонам поглядеть охота.

Уважение да ласка всем приятны: что человеку, что нечисти. Вот и вещи-помощники не исключение. Обойдёшься с бадейкой колодезной неуважительно: пнёшь ногой, к примеру, — всё, к этому колодцу можешь больше не приближаться, непременно студёной водой будешь облит. И это ещё в лучшем случае, а то и головой в сруб угодить можно. Так вот и с клубочком. Шишиге он пакостить нипочём не решится, не та в нём сила. А коли мне швыряться им вздумается, буду после по буреломам часами за ним бегать, покуда к нужному месту вывести изволит. Так что поклониться проще, не убудет с меня.

Клубочек подпрыгнул, крутанулся вокруг своей оси и припустил куда было велено. Небыстро припустил, как просила. Я успела уже вполне отдышаться после скоростного подъёма по парку, поэтому, не отвлекаясь на колотящееся сердце, рассматривала всё вокруг. Такого леса видеть ещё не доводилось. Вместо привычных грабов, лип да берёз, ну, или дубов, или сосен, здесь меня окружали незнакомые деревья с гладкими чёрными стволами. Но, как ни странно, они не поглощали и без того не слишком яркий солнечный свет, а мягко светились изнутри. Мне подумалось, что здесь, наверное, и ночью не темнее густого сумрака. Листва же этих необычных деревьев не трепетала на ветру (которого, в общем-то, и не было), а была плотно прижата к веткам, отчего казалось, что уже поздняя осень и листопад давно позади.

Черноствольный лес вовсе не был безжизненным — навстречу то и дело попадались самые разные представители «рода нечистого», даже и те, кто обычно не живёт на одной территории. Вот прошмыгнул козлоногий кулешонок. Я его только по остроконечной шапке и опознала. Кулешата со своими колпаками ни зимой, ни летом не расстаются, а скинешь с такого головной убор и перед тобой вылитый шиш. Вот неспешно проплыла, будто пава, бродница. Стройна, высока, косы русые лентами перевиты, по сарафану яркие цветы рассыпаны, а после каждого шага на земле лужицы остаются. Бродницы вдали от рек никогда не встречаются, а поди ж ты, ради премудрости чародейской и такая невидаль случилась. Кикимора с анчуткой мелькнули, а потом… если б не грозная шишига да не клубочек, я бы помчалась знакомиться: это же алмасты! Настоящая алмасты — вон, и груди, узлом завязанные, за спину закинуты, и лицом страшна так, что даже мне вздрогнулось. Алмасты знают столько сказок и так любят их рассказывать! Я просто обязана завести столь полезное знакомство. Тем более, сказки эти не просто интересные истории, а непременно какую-то важную информацию содержат, что впрямую слушателя касается. Но клубочек катился всё дальше.

Одним словом, добираясь до жилого края, я выяснила, что питомник довольно-таки густо населён, но никто из встреченных обитателей здешнего леса даже глаз на меня не поднял. Я себя чувствовала невидимкой какой-то. Хотя, по правде говоря, для нечисти невидимость вовсе не повод игнорировать кого-то. Были у меня и без телесного облика приятели. А тут же, как сговорились все, — ровно пустое место перед ними. Даже мысль промелькнула, что госпожа наставница меня прокляла в спину, раз уж моё появление ей так не по нраву пришлось.

Но вот лес сделался более редким, а там и опушка показалась. Очевидно, это и был жилой край. Во всяком случае, под скалами, высящимися туманной стеной, теснились густо понатыканные хатки — и мазанки, и плетёнки, и просто шалашики. Ясное дело, здесь питомцы и обитают. И обитают очень даже шумно. Стоило выйти из-под деревьев, как сразу стал различим визг, смех, громкий говор, как будто полог тишины откинули.

Клубочек ускорился, по всей видимости, решив, что по сторонам я уже достаточно насмотрелась, и принялся лавировать между группками гомонящего молодняка. А на меня по-прежнему никто не обращал ни малейшего внимания. Меня настолько не существовало для окружающих, что так и хотелось дёрнуть кого-нибудь за хвост или за рукав и посмотреть на реакцию. Но это могло быть расценено как хулиганство. И шанса исправиться мне, скорее всего, не предоставили бы: шишига же пообещала меня вышвырнуть. Поэтому пришлось проглотить обиду и уже чуть ли не вприпрыжку поспевать за шустрым проводником. А тот, пометавшись ещё немного, ткнулся прямо под ноги девушке в длинной белой рубахе, после чего подпрыгнул и сам забрался ко мне в карман. Значит, дорога закончилась. Интересно, полудница, к которой меня привёл клубочек, тоже сделает вид, что я пустое место?

— Новенькая? — неожиданно приветливо улыбнулась Ньярка. — Идём, покажу, где ты будешь жить.

С полудницей оказалось удивительно легко. Пока мы шли к одной из дальних хат, искусно сплетённой из тонких прутьев, она выяснила, кто я и откуда, рассказала, что сейчас присматривает за новичками, которых не слишком много, а потому ей нехлопотно знать всё про каждого, в двух словах пояснила, что моё обучение начнётся уже завтра, что первое время смогу посещать занятия каждого наставника, чтобы решить, к какой группе хочу присоединиться. А когда я плюхнулась на лежанку из еловых лап, мимоходом подивившись, откуда они здесь взялись, если ни одной ели в питомнике я не видела, Ньярка присела на табурет возле грубо сколоченного стола и разрешила задавать вопросы.

— Сегодня я отвечу на каждый. У новеньких такая привилегия: ни один их вопрос не остаётся без ответа.

Ух ты! Я так и подпрыгнула. Нет, мне нравится и само́й получать знания, наблюдая, делая выводы, но иногда без вопросов в лоб не обойтись. Эх, не упустить бы главного. И я приступила к расспросам. Разумеется, больше всего меня интересовало… Я вдруг поняла, что первоочередных вопросов набирается слишком много. Но всё, что связано с обучением, так или иначе прояснится по ходу оного, значит, можно не опасаться о чём-то забыть. А вот кое-что другое…

— А что это за шуликун мне встретился, в летучую мышь перекидываться способный? Разве ж так бывает?

Если сочтёт нужным ответить, можно дальше спрашивать, а нет, так и толку-то воздух сотрясать.

— В этом и смысл, — ни на минуту не задумавшись, отвечала полудница. — Мы же все друг от друга что-то да перенимаем. А ты, должно быть, Ястика встретила. Он это любит, летучим мышом среди бела дня полетать. Она ему уже и предупреждения делала, и в червяка превращала. Без толку. Наверное, скоро совсем выгонит. Ну да он уж всему обучился, последнее время даже занятия не посещает, куролесит только. Стой-стой-стой! Так это же выходит… Ты его в человеческом мире встретила?

Я кивнула. Кажется, сама того не желая, я подставила беспечного Ястика. Он, судя по всему, шалопай, но быть причиной его неприятностей не хотелось. И я попыталась увести разговор в сторону.

— А она это кто?

Ньярка чуть смутилась.

— Она — это госпожа Пульмонария, Старшая наставница. Но её лучше не обсуждать. Очень уж строгая.

Хм… Строгая-то строгая, а Ястику только предупреждения выносит вместо того, чтоб поганой метлой гнать. Ну-ну…

Вопрос с моей «невидимостью» разрешился совсем просто: оказывается, всякий, кто за клубочком спешит, однозначно направляется по делу, стало быть, и отвлекать его не след. А тут ещё и клубочек не простой, а серебристый, значит, послана я самой Пульмонарией. Вот и весь секрет. Это, выходит, меня просто попусту беспокоить не хотели, а я-то уже навыдумывала. Совершенно успокоившись, я задала ещё один тревожащий меня вопрос: чем я так Старшую наставницу прогневить могла, что она меня вышвырнуть мечтает? И тут-то Ньярка призадумалась.

— Говоришь, словом перемолвиться не успели, а она уж на тебя гневалась? Странно. Она, конечно, строгая, но справедливая. А ну-ка, рассказывай всё с самого начала, как в парк вошла.

И я рассказала всё как есть. Скрывать-то мне было нечего.

— Так, отчего Ястик тебя не таился, понятно. Скорее всего, за человека принял, и по облику, и по запаху. А против людского взгляда на нём личина. Будь ты человеком, увидела бы какого-нибудь жука, и никаких проблем. Но почему она так на тебя отреагировала, понятия не имею. Я беду чую издали, потому и приставили к новичкам, но от тебя ни намеренным, ни случайным злом не пахнет. Чудно́ всё это. Ты будешь с дороги отдыхать или пойдём с ребятами пошепчемся?

Ха! Она ещё спрашивает! И мы отправились шептаться.

Глава третья, в которой разговариваются разговоры, а лесавка обижается

Далеко идти не пришлось — через две хатки, в такой же плетёной хижине, какую и мне выделили, обитали уже знакомые лешие. Лешек и Блажек, несмотря на внешнюю схожесть, оказались вовсе не братьями. Это они сами себе внешность выбрали, решили, раз друзья не разлей вода, то и выглядеть должны одинаково. А ленточки разные повязали, потому что однокашники путаться начали.

Ньярка без стука распахнула дверь их жилища и пригласила меня войти.

— Ясен день, оболтусы! А ну, выкладывайте, почему госпожа Пульмонария на новенькую вызверилась? Мав, да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Я же, так и не сделав от двери ни шага, совершенно неприлично пялилась на хозяев. Два лешонка-недорослика оказались здоровенными лбами куда как выше меня. И почему я решила, что они задохлики? Знаю ведь, что лешим рост изменить — раз плюнуть. Хотят — с муравья-букашечку сделаются, а хотят — вровень с дубами поднимутся. Ну и ладно. Послушаю, что о моей опале думают.

— Так мы сами не поняли, — подхватился леший с жёлтой лентой. — Щустрик мимо пронёсся, только и бормотнул, что о девице на входе и что самой ей ни в жисть под гору не попасть. Мы и пошли посмотреть, что да как. А она уж тут как тут, да ещё и на вопросы не отвечает, чушь какую-то несёт.

Я припомнила свои «ответы» и только хрюкнула.

— Ну извините, привычка.

В этот момент дверь с треском распахнулась, впуская слегка помятую, но весьма бодрую кикимору с флейтой наперевес. Она шумно икнула, смахнула слезинку и рухнула на предусмотрительно отправленный Блажеком в её сторону топчан.

— Он мне снова снился, вот же пакость какая! — кикимора воткнула флейту в основательно растрёпанный пучок на голове и наконец заметила меня. — О! Новенькая! Имей в виду, Сьефф мой! Лапы к нему не протягивать!

И на этой категоричной ноте вновь прибывшая стекла с топчана на пол, устланный пушистым лапником неизвестного мне происхождения, и сладко засопела. Я осторожно подобрала упавшую челюсть и без слов воззрилась на Ньярку. Та только рукой махнула: дескать, обычное дело, не обращай внимания. Но как раз это было очень затруднительно: флейта выскользнула из торчащих во все стороны волос и, зависнув в воздухе, принялась напевать негромкую, но проникновенную мелодию. Она словно бы жаловалась на что-то и одновременно радовалась, была счастлива и грустна. Как такое может быть? Не то, что флейта сама, — и не такое видывали. А как такие противоречивые чувства одновременно в ком-то сосуществовать могут?! Ведь кто-то же эту мелодию сочинил, музыкальный инструмент способен самостоятельно исполнить лишь те вещи, которые ему знакомы.

— Мав, у нас сегодня ещё тихо, — просветил Лешек. — Обычно здесь куда больше народу собирается, и у каждого свои чудаканы в голове.

— Вот-вот, — подхватил Блажек. — Представляешь, как у нас весело!

«Скорее, шумно», — подумала я, но вслух спорить не стала. Хотя уточнить всё же не преминула:

— А что за Сьефф такой? Первый сердцеед питомника?

От дружного гогота трёх лужёных глоток чуть крышу не снесло, стены так точно содрогнулись. Я и подумать не могла, что полудница может превзойти леших пусть не в громкости, но в пронзительности издаваемых звуков. Это был даже не смех — это была совместная истерика. Понятно, я сморозила глупость. Но отчего-то же хозяйка флейты, не проснувшаяся даже от оглушительных раскатов хохота, сочла нужным меня предупредить?

— Всё-всё-всё, — всхлипывая, замахала руками на едва успокоившихся друзей Ньярка, — так мы до ночи не договоримся. О Сьеффе сама эту пьянь с утра расспросишь, она только счастлива будет.

— Пьянь?!

Час от часу не легче! Всегда считала, что спиртное в любом учебном заведении под запретом.

— Да не дёргайся, — Блажек накинул на спящую пушистое одеялко, в которое та незамедлительно завернулась. — Это её от Чёрной лужи так развезло. Есть у нас такое место, где испарения глюки разные вызывают. А Живка как раз сегодня там комаров ловила на опыты. Ну и…

— Ага… комаров… — многозначительно вставил Лешек. — Больше слушай. Зачастила наша Жи к Чёрной луже. Не догадываетесь зачем? Ей же там виде-е-ения бывают!

Лешек поднял указательный палец да так и застыл, дожидаясь, пока до нас дойдёт его мысль. Мысль не дошла, заплутав по дороге, и оратору пришлось отмереть для пояснений.

— Тьфу на вас! Ей там сны снятся с участием обожаемого злыдня. Она ж рассказывала. А вы уши развесили: «комары… комары…».

Полудница метнула на болтуна гневный взгляд, а я снова впала в ступор. Злыдень?! Здесь?!

— Так, это долгая история, расскажу, никуда не денусь, но у нас есть более насущные вопросы, — Ньярка всё ещё не оставляла надежд призвать нас к серьёзности. — С чего Щустрик вообще отправился новенькую встречать? Вы что-то подобное помните?

Лешие синхронно мотнули головами: нет, не было такого.

— Может, всё оттого, что с людьми много общалась? Вот мне и не доверяют?

Я рискнула выдвинуть наиболее тревожащее меня предположение. Потому что с этой частью своей жизни я бы при всём желании ничего не смогла поделать. И в память о мамке, и просто потому, что я — это я: наполовину человек, наполовину нечисть лесная. И хотя сама себя причисляю не к человеческому роду, а вовсе даже наоборот, с кровью не шутят — есть во мне людское начало, и всё тут!

Но к моему облегчению полудница отмахнулась от этих слов, как от ерунды какой.

— Да не стала бы Она так из-за твоей родни напрягаться. Здесь что-то другое. И, чую, дело куда серьёзнее. Нам нужен Щустрик.

— Плохая идея!

Видимо, так оно и было, потому что лешие донесли эту мысль хором. Переглянулись, рассмеялись, и Лешек продолжил:

— Ты же понимаешь, что если он по поручению наставницы бегал, то правды от него не добиться.

Ньярка покивала: а то! Всё она понимает.

— Но и вы ж понимаете, это зависит от того, как спросить… — усмехнулась загадочно и заявила, что на сегодня эту тему лучше отложить.

Видите ли, разговор становится беспредметным. Как коловёртыша удастся допросить, так и продолжим думать обо всех странностях насчёт отношения наставницы к лесавке. То есть ко мне.

— Ладно, ты пока думай, о чём ещё хочешь узнать, а мы тебе немножко о наших порядках расскажем.

Флейта, так до сих пор и не смолкшая, по мановению руки сделалась почти не слышна, а Ньярка всё же убедила меня присесть: я ж так столбом и стояла.

Рассказ вёлся сразу всей троицей, лешие и полудница дополняли друг друга, удивительным образом умудряясь не перебивать, и тонкий узор повествования ни разу не нарушился узелком-заминкой, ни разу по холсту, сотканному из слов, не пробежала паутинка-надрыв.

Оказывается, та часть леса, по которой я успела пройтись, пока за клубочком топала, — это самый-самый краешек обширных владений, принадлежащих питомнику. В стародавние времена были здесь места заповедные, где селились те из нашего рода, кто духа людского ни в каком виде не выносил. Мало того что нигде в окрестностях человеческого жилья не встречалось, так наши далёкие предки ещё для пущей верности скрылись под горой.

Обустроились здесь по своему вкусу: леса, озёра, луга и болота — всему в потаённой обители нашлось место. Только обычные деревья ни в какую не желали приживаться в мире, созданном чарами, зато чёрные, светящиеся изнутри кларакоры чувствовали себя как нельзя лучше. Никаких подробностей о прежде не виданных мною кларакорах я не услышала. Как мне таинственно намекнули, «всему своё время».

В подгорном мире пространство существует по иным законам. Здесь можно три дня всё вперёд и вперёд шагать, а коль на поверхность выберешься, по-прежнему отроги Джинальского хребта глазам предстанут. Но однажды дальний край начал туманом клубиться, и все, кто в тот туман зайти рискнули, назад уже не вернулись. Впрочем, желающих соваться не пойми куда оказалось немного — так, с дюжину особо любознательных.

Клубящаяся пелена не продвигалась вглубь облюбованных нечистью мест, жить никому не мешала, и со временем её стали воспринимать как нечто само собой разумеющееся. А как-то раз вышагнуло из тумана чудо чудное, диво дивное: существо размером с людского ребёнка и со сморщенным старческим личиком, одетое невиданным доселе образом.

На пришельце были деревянные башмаки, узкие зелёные штанишки пониже колен и зелёная же курточка, яркие полосатые носки, такие длинные, что закрывали икры, и пронзительно жёлтый колпак. Бормотало существо что-то непонятное, но нечисти много времени не нужно, чтоб языковые барьеры сломать. Разобрались что к чему. Туман-то, оказывается, прямой дорогой вёл в Волшебную страну иноземную, что, как и наш подгорный мир, была сокрыта от человеческих глаз. Только страна эта располагалась не под горой, а в Полых холмах. И все, прошедшие туманом ранее, остались там кто из любопытства, а кто и встретив свою судьбу. Ну а этот, в зелёных штанишках, наслушавшись рассказов диковинных гостей, решил на их мир посмотреть, вот и…

С тех пор минуло немало лет и столетий, большой дружбы между нашей нечистью и тамошним волшебным народцем не завязалось, а все попытки выяснить, кто грознее, как-то сами собой ничем окончились. Так и повелось — изредка с той стороны тумана гости заглядывают, и наши порой туда наведываются, но ни гарантий безопасности, ни запретов на такие вояжи нет и не было. А рассказали мне это затем, что у меня на лице написано, какая я досужая. Так вот, могу считать, что предупреждена. Как говорится, если тебя в Полых холмах слуа съест, домой не возвращайся.

— А так, если к туману не приближаться, можешь спокойно по всему питомнику ходить, хоть на озеро, хоть на дальние луга. В человеческий мир тоже выходить можно, особенно если по делу, но нужно наставников предупреждать. Их у нас четверо. С госпожой Пульмонарией ты уже знакома, она здесь главная. Если провинишься, перед ней ответ держать будешь, она же и наказание назначит. А ещё есть кикимора Донка. С ней лучше не связываться, зловредная и злопамятная, леший Смурник — этот вечно о чём-то своём размышляет, и, похоже, мысли у него невесёлые, но задания интересные даёт, и потом ещё хухлик Хромыч, странный и бестолковый, вообще непонятно, чего Она его не выгонит. Ну, это в двух словах, там разберёшься.

— Стойте-стойте-стойте! — ну, в самом деле, нельзя же так перескакивать! — А как из заповедника питомник для юных дарований образовался-то?!

Рассказчики сникли.

— Мав, там что-то произошло. Об этом не говорят, но вроде с навьим племенем связано… Одним словом, все обитатели подгорного мира разом сгинули. И сколько здесь запустение стояло, никому не ведомо. А открылось всё, когда обитателей Полых холмов туман перестал на эту сторону пропускать. Тогда-то один из леших, что в том краю обосновались, сам попытался сюда пройти. А тут… Потом-то выяснилось, что как хозяев у Подгорья не стало, так для чужих вход и закрылся. И что, почему здесь произошло, если и знает кто, так во всеуслышание не объявляет. Ну а место ведь сильное. Вот спустя столетия и приспособили. Прежде-то на этих землях даже и те жили, кто обычно промеж собой не слишком ладит, поэтому очень удобно именно сюда собрать тех, кому своей силы мало, кому учиться интересно — так, чтоб различий не делать, всех, у кого желание есть, принимать. Вот так всё и было. Или не так, но принято считать, что так.

Хм… Ещё не наступили первые сумерки, как нога моя коснулась этой земли, а загадок уже немерено. И, чую, на этом дело не кончится.

— Ну ладно, — я временно пошла на попятную, — думаю, разберусь со временем. А что с уроками-то? Здесь на классы делят или на факультеты? Куда меня вообще определят?

Теперь уже пришла очередь моих собеседников недоумевать. Оказывается, с утра на Большой Поляне все наставники озвучивают задания. Чьё-то за день исполняется, и уже вечером отчёты звучат, а иные больше времени отнимают. И каждый сам решает, за какое задание ему браться. В процессе можно к кому угодно из питомцев за помощью обращаться: кто-то советом поможет, кто-то научит чему полезному. Теперь понятно, почему шуликун летучей мышью способен оборачиваться, — наверное, для какого-то задания пригодилось.

Мне после людской школы, конечно, странно было это слушать, но я решила, что сначала поближе с такой системой обучения надо познакомиться, а уж потом и судить.

Постепенно становилось всё темнее, и Блажек, нырнув под лежанку, вытянул небольшой плетёный шар, в котором… У меня немедленно загорелись глаза: что это?! Лешие довольно переглянулись.

— Думала, лучиной себе жильё освещаем?

Ну, думала, а чего такого-то? У нас, лесных, ночью зрение получше совиного — среди деревьев и мышонка разглядим, и жучка какого, но сто́ит оказаться в четырёх стенах, как мигом это самое зрение отказывает. Так что жильё лучиной освещать мы привычные. Но тут же всё по-особому. Видно, настолько сильна земля Подгорья, что на такие глупости, как вызванный чарами огонь, не жалко потратиться. А в обычной жизни это не всякому под силу. Вот морок навести, почитай, любой из нечисти от рождения способен. Перекидываться многие горазды. А созидательные чары — это из области самой сильной магии.

Наверное, у меня на лице было много чего написано, потому что Ньярка не выдержала, цыкнула на друзей:

— Будет вам! Мав, это болотные огоньки. Их нашим оболтусам в Пологих холмах подарили. Там же и ловушку зачаровали, иначе б давно уже все поразлетелись.

Я заворожено взяла в руки плетёный шар. Размером он был с небольшую тыкву, и в нём метались десятки ярко светящихся мотыльков или очень похожих на них созданий. А в комнатёнке, где мы находились, от этого светильника сделалось так светло, будто солнышко прямо в окно заглянуло. Никогда не слыхала, чтоб болотными огоньками дома освещали — их и одного-то, поди, поймай. Ужасно хотелось задать кучу вопросов, как само́й обзавестись таким чудом, и какими чарами огоньки подманивают, и как в ловушке запирают, но ясно же: это секреты Пологих холмов, там и ответ искать. Ну ничего, и туда доберусь. Успеется.

Чем дальше, тем яснее становилось, что пора бы уже и прощаться. О питомнике мне вкратце рассказали, насчёт отношения ко мне госпожи Пульмонарии лешие не в курсе, а со всем остальным буду разбираться постепенно. Но чего-то не очень хотелось покидать гостеприимную компанию. А тут ещё и сладко спящая кикимора завозилась, перевернулась с боку на бок и снова засопела как ни в чём не бывало под тихий напев верной флейты. Точно!

— А что насчёт злыдня?

История, может, и долгая, но я просто не могла обойти её стороной. Навье племя всегда наособицу от прочей нечисти держалось. И если все мы и друг к другу, и к роду человеческому по большей части нейтрально настроены: коль нет повода, так и пакостей нет, то навии просто не могут существовать, не подпитываясь болью, горечью и смертными муками. Коль в жилище хоть одна навия завелась, жди беды.

Навии жизнь не сразу вытягивают, «умирание» может затянуться на месяцы. И нет разницы, кто жертва: человек или нечисть — всё одно, всё едино. Так что не только люди всегда старались оградить свои селения от этих злобных сущностей, но и коренные жители лесов и болот. Водяные, лешие, кикиморы, русалки и все-все-все сторожатся навий и их прихвостней: мавок со злыднями.

Навии ведь не только жизнь отнимают, а и раздоры сеют, борьбу за власть, за первенство раздувают. И первые помощники в том — злыдни. Чем их навии держат, никогда не задумывалась, но служат им злыдни испокон веков. Эти порождения болотной безнадёги и отчаяния являются к людям в незримом обличье, внушают им самые тёмные мысли и желания, поселяют в сердцах подозрительность и коварство. Именно злыдни, точнее, их нашёптывания, зачастую становятся причиной кровопролитных войн. И люди сами понять не могут, с чего вдруг так поменялся характер, отношение к миру и близким, но невидимый враг только злобно хихикает за плечом.

С нечистью такие трюки не проходят: мы-то и незримое чуем. Хотя нередки случаи, когда злыдни и к нашему роду втираются в доверие, — вражду посеять не могут, так желание быть отнимают. Где злыдни поселятся — то под видом леших, то ещё кем прикинутся, — там словно мор начинается. И если вовремя не распознать их да не повывести… Одним словом, были у меня причины дивиться, что в питомнике открыто проживает злыдень.

— Ну слушай, в двух словах… — полуднице явно не слишком хотелось говорить, но, видно, правило не оставлять вопросы новичков без ответа исключений не допускало. — Сьефф — неправильный злыдень. Он хотя и воспитан навиями, но оказался не способен причинить вред никому в целом свете. За одним-единственным исключением: всё, что его сородичи выплёскивают на своих жертв, Сьефф против себя обращает. Так и ест себя поедом. Поговаривают, это его так прокляли от рождения. Но мало ли… Навиям он такой без надобности, вот и выбросили пропадать. А госпожа Пульмонария подобрала и выходила. Ей мимо нуждающегося в помощи никак не пройти. Она великая целительница: любые раны, любая хворь ей нипочём. Проклятие — это, конечно, посложнее выходит, но Она его сюда доставила. Здесь его сила Подгорья поддерживает, иначе б давно с жизнью распрощался просто потому, что «незачем». Сьефф хотя и злыдень, но безвредный. Он тут пытается овладеть способностью жить, не вспоминая о своей сути. Наставница говорит, у него может получиться, потому что он ни единой жизни на своём веку не отнял. Правда, к какому делу его приставить, какой смысл в жизни отыскать — это ещё подумать придётся. Он же ни за лесом ходить не сможет, ни на болоте за порядком следить. Целитель из него тоже никакой. И с животными он не слишком ладит. Видно, так и останется в питомнике на веки вечные, если эти века ему предстоят, конечно, если раньше не надумает, что всё бессмысленно. Вот Живка решила, что он её судьба, что она жить без него не может и никто больше ей не нужен. Так он только смотрит на неё удивлённо. Кажется, ему ни привязанности, ни просто общение не нужны. В общем, увидишь его, сама всё поймёшь. Главное, помни: он безвредный и очень замкнутый. Не пытайся его разговорить, без толку.

Хм, печально. Но не объясняет, почему Ньярка так об этом рассказывать не хотела.

— Да что ж непонятного?! — это уже взрывной Лешек. — Если б не Жи, если б я не ляпнул… А теперь ты начнёшь подозревать его во всех провинностях! И хорошо, если тебе ума хватит просто его опасаться да сторониться. Не вздумай ни о чём у него допытываться. Он после таких разговоров уходить начинает.

— В себя уходить? — глупо спросила я. — Или от всех подальше?

— Вот именно, подальше! Из жизни уходить. Наставница однажды может и не удержать его.

Они по-настоящему переживали из-за злыдня! Есть чудеса на свете! Ньярка подняла на меня враз потемневшие глаза.

— Не приближайся к нему с расспросами, поняла? Вообще о его существовании забудь!

Тут я не выдержала.

— Да кто я, по-вашему?! Вы сказали — я услышала. Чего десять раз повторять-то?

К тому же, я ещё помнила, каково это: быть не такой, как все. У меня, конечно, всё было не настолько плохо, но лишь потому, что фактически я в любой момент могла так обидеть обидчиков, им небо с овчинку показалось бы. Только это и спасало. А Сьефф и такого утешения не имеет. Ну и ладно, не опасен и прекрасно. Но на эту троицу я, кажется, по-настоящему обиделась. Я, конечно, им пока совсем чужая, а за злыдня они беспокоятся. Но ведь я же не давала повода заподозрить меня в жестокости или обычной глупости.

Продолжать вечер в тёплой компании как-то вдруг расхотелось, но и ложиться спать было ещё рано. Так что, вежливо попрощавшись, поблагодарив за все разъяснения и пообещав Ньярке с утра не опаздывать на Большую Поляну, я отправилась изучать окрестности.

Глава четвёртая, в которой голова встречается с деревом, а лесавка обзаводится должником

Заплутать я не боялась: чай, в лесу выросла. Да и клубочек, угнездившийся в кармане фартука, в крайнем случае был к моим услугам. Фартук этот пришёл на смену ветровке в тот же миг, как я шагнула из тоннеля на землю Подгорья. Так же и джинсы с футболкой сами собой превратились в длинную льняную рубаху, а кроссовки — в лапти. Мне-то, балованной жизнью среди людей, куда удобнее было бы если не в джинсах остаться, то хоть какими штанами обзавестись. Но, видно, «не положено». Хотя это мы ещё посмотрим.

Я ринулась по узенькой тропке вглубь леса с такой решимостью, что ни один из попавшихся на пути питомцев не рискнул затронуть новенькую каким-либо вопросом или предложением познакомиться. Вот и славно! Завтра с утра я, наверное, буду поадекватнее реагировать на окружающих, а пока мне лучше побыть одной. Если ещё удастся выйти к озеру — совсем чудненько. Охладиться не помешало бы.

Как я и предполагала, света, исходящего из самого сердца мрачных деревьев, вполне хватало, чтобы полная темнота была не в силах поглотить подгорные земли. Это даже густыми сумерками не назовёшь, скорее, предзакатное время. И всё здесь было не так, всё иначе, чем в мире, к которому я привыкла. Мало того что деревья невиданные, так ведь и трава иная, даже кочки под ногами по-другому ощущались. Так что как бы я ни была привычна, а чем дальше в лес, тем с большей опаской опускала ногу на тропу.

За то время, что мне потребовалось, чтобы отдышаться, прийти в себя и задаться вопросом «А чего это я?», меня успело занести довольно далеко. По ощущениям, дело близилось к полуночи, самая чудная пора: можно услышать и увидеть то, что большей частью сокрыто. Озером, правда, и не пахло, зато всё ближе и ближе раздавалось негромкое клокотание бьющего из-под земли источника. Ну значит, туда и пойду.

Кипящий холодным ключом нарзан давно меня интересовал. Прежде ни с чем подобным я не встречалась, а источники, которые уже доводилось видеть, ничуть не походили на то, что написано в книгах о кислой воде. Я прибавила шагу, и совершенно напрасно. Нога соскользнула с узловатого корня, нахально вылезшего на поверхность, меня повело в сторону, и падение было бы неминуемо, если б чья-то твёрдая рука не удержала меня за локоть. И когда я говорю «твёрдая», это значит, я словно в тисках оказалась, на какое-то мгновенье даже почудилось, мне специально хотят причинить боль. Но цепкие пальцы тут же разжались, а глухой голос недовольно буркнул: «Осторожнее! Под ноги смотреть надо!».

И нечего тут умничать! Будто я сама не знаю, что надо. Ну, подумаешь, оступилась!

— Ты не просто оступилась, а чуть не погубила мой труд за семь седмиц! — возмущённо вскинулся незнакомец и осёкся.

Я же заинтересованно повернулась в его сторону, заинтригованная, с какой лёгкостью он прочитал мои мысли. Что-то мне не припоминалось, кто бы из нашей нечисти владел таким навыком. Нет, людские думы почти всегда узнать не проблема, но я-то вам не человек! А может, это гость из Полых холмов? Мало ли чего они там умеют.

В шаге от меня высилась непроницаемо чёрная фигура, закутанная в подобие лёгкого плаща. Чтобы разглядеть лицо, мне пришлось задрать голову, но в своём намерении я не преуспела. Так бывает, когда глаза кому-то отводишь: он, может, и чувствует, что там, куда взгляд направлен, что-то иное должно находиться, а рассмотреть не выходит. Да если и выйдет, так в памяти ничего не удержится. Вот и я вроде знала, что смотрю в лицо незнакомцу, но ни единой его черты не могла уловить.

— Иди куда шла и больше не спотыкайся, — насмешливо посоветовал негромкий голос с лёгкой хрипотцой.

Ну конечно, так я и побежала. А как же — познакомиться?

— Нет, — даже не скрывая того, что мои мысли для него как на ладони, отрезала эта тёмная личность и шагнула в сторону с тропы.

Я удивлённо моргнула — странный тип просто растворился в полутьме, как его и не было. И где правда? У него же здесь «труд», который я чуть не уничтожила. Чуть! Чего же он тогда всё бросил? Ой, чего-то здесь не так! И я, не раздумывая, рванула в ту же сторону. Всё равно ведь с питомником знакомлюсь, так какая разница, с чего начинать?

Стоило мне сойти с проторённой тропинки, как, во-первых, я оказалась в абсолютно непроницаемом чёрном коконе, и во-вторых, со всего размаху врезалась в ближайшее дерево. Аж искры из глаз посыпались. Если б они ещё и подсветили немного, можно было б смириться с издевательским хмыканьем, раздавшимся над самым ухом. Но тьма стояла, хоть глаз выколи, так что, взмахнув рукой, я вцепилась в… в то, за что зацепилась. И это явно было не дерево. Мои пальцы комкали жёсткую материю, настолько ледяную, что в подушечки пальцев немедленно будто впились сотни иголок. Ох…

— Извини, — я поспешила отдёрнуть руку от давешнего незнакомца (то есть, я решила, что это именно он) и снова оказалась непонятно где, окружённая неизвестно чем.

Кто бы ни находился поблизости, он не издавал ни звука. Ну ладно. С ориентацией в пространстве я затруднений не испытываю. Один шаг назад и — пожалуйста! Я снова стояла на тропе, и кларакоры по-прежнему светились изнутри, разгоняя вечернюю мглу. А это уже становилось интересным! Разумеется, я должна была разобраться, что за чернильная тьма там, в шаге от тропинки.

Бэм-с! Было бы удивительно, если б столкновение со стволом меня на этот раз миновало.

— Тебе так понравилось биться головой о дерево, что ты решила вернуться? — нет, ещё и издевается, гад! — А ты не могла бы предаваться этому несомненно важному занятию где-нибудь подальше?

Так, спокойно. Надо подумать. Вряд ли он, кем бы он ни был, мог так запросто «отключить подсветку» на этом участке леса. Ньярка объяснила, что кларакоры светятся изнутри. Это их неотъемлемое свойство. И что характерно, другие деревья здесь попросту не растут. И ещё. С тропинки то место, где я сейчас стою, не выглядело каким-то пятном сплошного мрака. И никуда из Подгорья, сделав этот шаг, я не перемещалась. Уж перенос ни с чем не перепутаешь. И этот спешащий по своим делам тип никуда не уходит, а чего-то ждёт. Значит, что? Да он просто морочит мне голову! Это не вокруг темно. Это я ничего не вижу!

Я тихонечко присела на землю, подвернув одну ногу под себя, чтоб было удобнее, и принялась вспоминать заговоры от глазных болезней. От куриной слепоты, от бельма, от косоглазия… Я шевелила мозгами, как люди книжки в библиотеке перебирают. Хотя нынешние люди уже и не книжки, а файлы в компьютерах тасуют (да, я и с этой человеческой премудростью знакома — до хакера не доросла, конечно, но когда чего надо было, «гуглила», приходилось).

Заговоров-то действенных в книжках-файлах не сыщешь, а в голове у меня, может, и завалялось чего. Жила в отцовском лесу одна кикимора, злющая и вреднющая! Но насчёт любой хвори можно было, не раздумывая, к ней бежать. Поизмывается, конечно, но дело сделает. Да так, что навсегда позабудешь о той беде, которая к кикиморе привела. Она-то меня и научила лекарской премудрости. Не так чтоб целитель из меня вышел, но иногда вспоминаю, что кой-чего могу.

Вот и теперь покопалась-покопалась в памяти, да и вытянула за обрывок ниточки верный способ ослепляющие чары снять. Способ и вправду безотказный — если глаза здоровы, а не видят только потому, что кто-то с магией пошалил, то зрение вернуть пара пустяков. Я прикрыла глаза правой ладонью, левой на землю оперлась и стала быстро-быстро вращать глазами под закрытыми веками — то по солнцу, то против. А сама тем временем тепло из земли левой рукой тянула и в правую отправляла. Как от ладони глазам жарко стало, я с земли поднялась, отряхнулась, теперь можно было и оглядеться. Видела я прекрасно, как и всегда в полумраке.

Незнакомец стоял совсем рядом, и то, что зрение ко мне вернулось, от него никак не могло ускользнуть. Он снова хмыкнул, только на этот раз я услышала не издёвку, а скорее недоумение, — и повернулся ко мне спиной. Да и пожалуйста! Меня уже в который раз удивила такая резкая смена собственного настроения: от заинтересованности и благодушия я переходила к раздражению, сменяющемуся апатией. Но, что ни говори, новые места, да ещё и исполненные такой колоссальной силы… На психику просто не может не влиять, понимать же надо.

Решив, что со временем всё наладится, я стала примериваться, как удобнее выйти к бурлящему источнику, чей неумолчный говор и привлёк моё внимание изначально, как вдруг с той стороны, куда удалился мрачный незнакомец, раздался треск, шум ломаемых веток, звук падения и негромкая брань. Понятное дело, я ринулась на звук, как лось, почуявший присоленную горбушку.

Нет, «ринулась» — это не то, чем может показаться. Всё же я понимала, что такое шумовое сопровождение ни с чем хорошим соседствовать не будет, поэтому всячески старалась соблюдать осторожность. А то, что при этом очень спешила и топотала, так от нервов ещё и не то случается. А вообще-то, я, как и все лесные, бесшумно передвигаюсь. Бо́льшую часть времени.

Ох, это надо было видеть! Буквально в пяти саженях бился в силках этот самый, который мрачный. Знаю я такие штуки: шансов справиться самому нет никаких. И главное, детская же забава, а попадись вот так — ночью, в одиночестве, — будешь болтаться спутанным, пока на тебя кто-нибудь не наткнётся. Этими силками обычно молодняк натаскивают, чтоб от передвижений по лесу ни одна былинка не качнулась. Зацепишь какую-нибудь веточку, а силки — хлоп! — и ты весь перемотан крепкими лентами.

Главный подвох в том, что будь ты хоть трижды одарённым лешонком, способным без помощи взрослых собственными чарами с лесными проблемами управляться, а без вмешательства наставника скинуть силки не получится. Раз попался, будешь валяться спелёнутым, пока тебе не прочитают нудную нотацию из-за допущенной небрежности и все твои огрехи не перечислят. Силки-то сотканы из паутины тегенарии гигантской, а её паутину никакими чарами не возьмёшь. И разорвать тоже не выйдет. Только остро заточенной чешуйкой Хмурого карпа и возможно с этими путами справиться. Но как раз руки-то у жертвы надёжно примотаны к туловищу. Поэтому можно не рыпаться, а спокойно ждать помощи.

Такой приёмчик у лесных наставников не редкость. Силки хоть и дороги, но паутина тегенарии способна самовосстанавливаться. Ты её чешуйкой, а ленты уже через четверть часа невредимы. Бывает ещё, этими лентами буйных связывают, но настолько редко, что и говорить не о чем. А вот о таких ловушках я прежде не слышала. Слишком дорого и ненадёжно выходит. Среди взрослой нечисти, пожалуй, и не сыскать, кто так легко смог бы попасться. Но вот, поди ж ты, сработало.

В спелёнутом состоянии незнакомец представлял собой плачевное зрелище: несоразмерно длинный и тощий, он уже осознал всю тщетность попыток вырваться, только яростно сверкали раскалённые искры в провалах глазниц. Никаких чар жертва силков поддерживать не в состоянии, так что лицо его оказалось передо мной во всей красе: высохшие чуть ли не до мумифицированного состояния кожные покровы и глаза-угольки.

Злыдень. Мама… Ноги внезапно ослабли, из желудка поднялась противная муть — даже после недавнего рассказа Ньярки общение со злыднем не стояло у меня в списке наиболее желаемых событий. Я с усилием отвела взгляд от багровеющих глазниц и сделала шаг назад.

Дара речи силки не лишают, но злыдень о помощи не просил, хотя по мне и было видно, что я вот-вот дам дёру. Эх, понимать бы ещё, что здесь вообще происходит. Может, этот, спелёнутый, провинился в чём, и сама шишига его так воспитывает. Хотя в таком случае выглядело всё очень глупо и как-то по-детски. Больше походило на то, как когда-то мои одноклассники выясняли, по какой дороге я пойду, и натягивали верёвочку в сумерках. Как-то раз им даже удалось меня подловить. Я тогда мыслями далеко витала, ну и кувыркнулась. Смеху было! Так, может, и здесь где-то поблизости питомцы притаились, выбирая подходящий момент, чтобы выскочить с ликующим гиканьем? Ага, а откуда у питомцев такие силки? А если это госпожа Пульмонария так меня проверяет? И что в таком случае будет в мою пользу: помочь или не вмешиваться? Не угадаю — вышвырнет, как обещала, безо всякой жалости.

Я снова осторожно взглянула на злыдня. Кажется, он совершенно смирился со своей участью. Замер в полной неподвижности, смежив… нет, век у него вроде бы не имеется, но глаза больше не светились. Полный мрак.

— У меня нет при себе заточенной чешуйки, — как можно равнодушнее сообщила я. — Где её здесь раздобыть можно?

Ух, как полыхнуло! Хорошо, что взгляды, даже такие огненные, не обжигают, а не то знатно бы меня опалило. Но он всё-таки ответил:

— У меня в кармане найдётся. Только…

Ну вот, и тут не без проблем.

— Что «только»?

Пусть это будут не охранные чары, отрывающие пальцы или парализующие любого, кто запустит руку в чужой карман. Злыдень-то отменить ничего сейчас не сможет, и придётся мне бежать за помощью. А одного его оставлять — мало ли где хозяин силков прячется и что ему нужно. Ой, не иначе на меня жалостливая история подействовала, а то с чего бы мне так о злыдне беспокоиться!

— Так запросто к навьему отродью приблизишься?

Похоже, не только я своему порыву удивилась. Ну да что уж теперь.

— В каком кармане-то? — максимум собранности, а то снова ноги начнут дрожать.

Достать чешуйку и полоснуть ею по затянувшимся лентам оказалось минутным делом. Я по праву могла собой гордиться: даже пальцы не дрогнули, когда практически касалась это… этого… ну, не могла я так сразу забыть всё, что знала о навьем племени и их верных слугах — злыднях. И опасность, которую он собой представлял, была немалой, даже если правда всё, что Ньярка рассказывала. Всё равно, он куда сильнее меня.

— Я твой должник! — буквально выплюнул злыдень и унёсся на такой скорости, что я даже не успела вернуть ему чешуйку. А вот изрезанные ленты не бросил, с собой утащил.

Нарзанный источник всё так же бормотал вполголоса где-то совсем неподалёку, но мне уже хотелось вернуться и завалиться спать. Странный приём, странный злыдень, странное настроение… Весь день какой-то необычный. А мне ещё топать и топать – всё же далековато я забралась от жилого края. Подумав, я пустила вперёд клубочек: обычаи здешние мне неизвестны, вдруг ещё где ловушки понаставлены. А клубочек — проводник надёжный, если обращаться с ним ласково, не только самый прямой путь выбирает, но и самый безопасный. Чешуйку я на ходу завернула в платок и засунула поглубже в карман. Такими вещами не разбрасываются.

Вот так и началась моя жизнь в питомнике Подгорья на кислых водах. Рассказывать о своей встрече со злыднем я никому не стала. Ну правда, если это и впрямь была злая шалость, негоже чужую неловкость напоказ выставлять. Злыдень спасибо за болтовню точно не сказал бы. Да мне и само́й, окажись я на его месте, было бы неприятно. А с прочими странностями — ослеплением этим, к примеру, — я решила попозже разобраться. Потом только выспросила исподволь у Ньярки о силках, на всякий случай, чтоб знать, сторожиться ли здешних тропинок. И оказалось, что от питомцев ещё и не того ожидать можно. Я так и предполагала: нечисть без проказ не обходится.

Глава пятая, в которой оказывается, что у Живки нет причин ненавидеть лесавку

Свой первый рассвет в питомнике я умудрилась проспать — есть такой недостаток: соня я страшная! Отец вечно надо мной посмеивался и дразнил. С людской-то школой проблем не возникало — там затемно вставать только по зиме приходилось, да и то для лесных это не рань. А вот подняться до солнышка в июле, когда самый сон, мне в родном лесу никогда не удавалось. От мысли, что в питомнике я очень быстро приобрету репутацию злостного «опоздуна», делалось не по себе уже с вечера.

Проспи я ещё с четверть часика, и на поляну можно было бы вовсе не ходить. Шишига на мой счёт вполне определённо высказалась. Но из сладких сонных грёз меня вырвали достаточно грубо и бесцеремонно, зато действенно. Разгоняя всякую сонливость, на голову обрушился ледяной водопад. Я взвилась над лежанкой, увидела, что за окном уже светлеет, и в мгновение ока внырнула в разбросанную с вечера одёжку. Кто был этим благодетелем, я так и не поняла, но судя по тому, как веселилась парочка кикимор, потешаясь над моим жалким видом, мне крупно повезло, что новичков везде и всюду принято встречать проказами. А не то стала бы я в два счёта бывшим новичком.

Чтобы добраться до места общего сбора, мне даже не потребовалась помощь клубочка. Десятка полтора весело гомонящих питомцев уверенно двигались в одном направлении, так что оставалось лишь присоединиться. Как ни странно, ни Ньярка, ни Лешек с Блажеком мне на глаза не попались, зато мелькнула одна знакомая флейта, залихватски торчащая из скрученных в пучок зеленоватых волос. Оказалось, хозяйка пучка, а заодно и флейты, тоже меня помнит:

— О! — в грудь упёрся кривоватый палец с остро заточенным ногтем (с таким оснащением по деревьям хорошо лазать, а не на флейте играть). — Где я тебя видела?

Я честно призналась где. Живка (кажется, так её называл Блажек) радостно кивнула:

— Точно! Значит, нормально всё, лешие кого попало в хату не приглашают. А ты как к злыдням относишься?

Вот это поворот. Так и захотелось сострить, что к злыдням я не отношусь. Эта беспомощная шуточка пришла на ум, потому что ситуация, как ни крути, выходила патовая. Сказать, что я злыдней на дух не выношу и даже упоминаний в разговоре этого племени не терплю, значило бы оскорбить в лучших чувствах влюблённую в злыдня кикимору. Уверять, что отношусь терпимо, тем более не стоило — и подозрительно, и ненужную ревность могла возбудить. Да к тому же я уже и сама не могла бы сказать, как именно отношусь если не ко всем без разбора, то к одному определённому злыдню точно. Отчего-то ночная встреча оставила двойственное впечатление: меня поразило, с каким достоинством он вёл себя в довольно-таки унизительной ситуации, но в то же время его резкость и непонятные манипуляции с моим зрением вызвали желание держаться от злыдня подальше. Поэтому я неопределённо передёрнула плечами, дескать, а как я к ним должна относиться. Но Живку не особо мой ответ интересовал, так что все терзания были напрасны. Ей просто хотелось поговорить с кем-то, кто согласился бы слушать.

— Ты понимаешь, — горячо зашептала она, цепко ухватив меня под локоть и оглядываясь, не прислушивается ли кто, — Сьефф, он же особенный. Он…

Тут кикимора закатила глаза и несколько мгновений только блаженно улыбалась.

— Он такой умный, он не такой, как все, только этого никто не понимает, все думают, раз злыдень, ему положено прочей нечисти сторониться. Он здесь вроде смотрителя — за порядком приглядывает. Я сама видела, как он двух безобразников вразумлял. Со злыднем же никто связываться не будет. Даже если ненавидят, всё равно боятся. А ему плохо от ненависти, но он всё равно делает то, что нужно, никому спуску не даёт. А ещё он навьи ловушки умеет находить, представляешь?! Он же их чувствует. И ему они навредить не могут. Поэтому Сьефф помогает госпоже Пульмонарии наш питомник от навий беречь… А все думают, что он тут только из милости. А без него…

У меня в голове уже начало шуметь от восторженных откровений кикиморы, но, по счастью, мой пустой живот решил о себе напомнить громким урчанием, и Живка резко переключилась:

— А ты что, не позавтракала, что ли?! На, погрызи вот, — мне протянули чуть обкусанный сухарь. — Ой, ты ж, наверное, и не знаешь, где у нас сытная лещина растёт. Тебе, что ли, Ньярка не объяснила?

Нет, не объяснила. Меня прошлым вечером интересовало что угодно, но только не то, как можно брюхо набить. Ну и с голоду мне в любом случае помереть не дали бы, верно? Я, не чинясь, хрустела сухарём, предвкушая набег на обещанные вкусности. Стоп-стоп-стоп! А разве в Подгорье что-то, кроме кларакоров, растёт?! Живка только фыркнула снисходительно:

— Пфе! Ну, не балда ли! Во-первых, глянь под ноги, чай, не по кларакорам, а по травке ступаешь, это ведь только деревья упёрлись и ни в какую, чтоб здесь селиться. Трава да кустарники посговорчивей вышли. А сытная лещина и вовсе растёт только там, где магические источники бьют. Будто сама не знаешь! Ну и с чего бы здесь-то ей капризничать?! Я тебя провожу. Задание сейчас получим и… ой…

Голос кикиморы чуть осип, она резко остановилась, клещом вцепившись мне в руку, и не моргая уставилась в одну точку.

Я проследила за её взглядом и ничуть не удивилась, обнаружив длинную, тощую, как жердь, чёрную фигуру, принадлежащую не кому иному, как злыдню. При свете утреннего солнышка и на глазах у многочисленных обитателей питомника, для которых в его присутствии не было ничего необычного, он и не думал маскироваться, укрывая себя непроглядной мглой. Напротив, его тело, напоминающее скелет, обтянутый тёмной кожей, было выставлено на всеобщее обозрение. Ничего, кроме изрядно обтрёпанных штанов, злыдень надеть не удосужился, сверкая выпирающими рёбрами. Грива давно нечёсаных, спутанных волос чернее воронова крыла обрамляла настолько высохшее лицо, что в темноте его и впрямь несложно было принять за череп. Нда… А ночью-то он попредставительней выглядел. Я не удержалась от сдавленного смешка – в памяти всплыли репродукции из людских учебников с изображениями древних мумий. Злыдень непостижимым образом услыхал моё едва слышное хрюканье, и его холодный пронзительный взгляд метнулся ко мне. Ого! Я поёжилась, как от порыва ледяного ветра, с трудом подавив желание обхватить себя руками. Но это было бы уж слишком, так что я вздёрнула подбородок (очень надеюсь, этот жест не выглядел попыткой задрать нос) и в упор посмотрела на злыдня. Вот интересно, в темноте эти глаза были прям точь-в-точь раскалённые угли, а на свету черней чёрного, ни малейшего проблеска — сплошная первозданная тьма.

Неизвестно, сколько бы мы ещё мерились взглядами, если б отмершая Живка не дёрнула меня за рукав.

— Э-э-эй! Чего вылупилась?! — недовольно зашипела она. Думаю, злыдню был слышен каждый звук, несмотря на все попытки кикиморы говорить как можно тише. — Даже не думай!

— Даже не думаю, — весело согласилась я и отвела наконец взгляд от угрюмого смотрителя. — А вы с ним друзья, да?

— Дру-у-узья-а-а-а?! — кикимора была просто ошарашена моим вопросом. — Да зачем злыдню друзья-то? Никто ему не нужен. Он и не общается ни с кем. Это ж я так, и на тебя шиплю по привычке да из вредности. А на самом деле смотри сколько влезет, можешь даже попытаться поприставать к нему с признаниями, как он тебе голову вскружил, толку-то…

— Да ничего он мне не вскружил! Скажешь тоже! Я ж про злыдней только и слышала, что ужасы всякие, вот и интересно. А чтоб признания…

— Ага, — хихикнула Живка, — так я тебе и поверила. Ладно, я понимаю, что к нему и сухая коряга не останется равнодушной. А шансы на его внимание у всех равные — что у нас с тобой, что у той коряги. Но так даже лучше. Потому что ты нормальная и я с тобой хочу дружить. А если б у тебя были шансы, мне бы пришлось тебя ненавидеть.

Судя по всему, в «нормальные» я попала, потому что не успела сбежать от её восторгов по поводу Сьеффа. Ну да ладно, на новом месте друзья-приятели всяко не помешают. Даже если это безнадёжно влюблённая кикимора со своевольной флейтой. Только непонятно, чем я так злыдня прогневала. Когда он мне советовал больше не спотыкаться, таким холодом от него не веяло. Ой, а может, это потому, что я мумий вспомнила, на него глядя? Он же вроде мысли мои читал. Ещё и хихиканье это глупое. Ну я ж не со зла… Да и ладно! Много чести переживать, чего там себе всякие злыдни подумают.

Живка тем временем обменивалась приветствиями с кивающими ей питомцами, не спеша представлять меня. Я пихнула её в бок и поинтересовалась причинами такого поведения. Вроде бы самой мне неуместно всем и каждому кричать «Привет! Я такая-то!».

— Говорю ж, балда! — снова фыркнула кикимора. — Я б тебя представила, да ты ведь и мне-то не назвалась. Что лесавка, и сама вижу. А звать-то тебя как?

Нет, ну что ты тут скажешь?! Как есть, балда.

– Мавкой меня кличут, — не подумав, брякнула я. И осеклась, наткнувшись на внезапно посерьёзневший взгляд. — Спокойно! Вообще-то я Мавелла. Мавка — это так, кратко.

— Ничего себе, — выдохнула Живка. — Как ты живёшь-то с таким имечком? Не противно? Уж хоть бы представлялась полностью, без вот этих негожих прозвищ.

Я только плечами пожала: а смысл? Всё равно ж все «Мав» да «Мав». Да и привыкла уже. Вот в людской школе вообще на Маруську откликаться приходилось. И то стерпела. Но про людскую школу я Живке, конечно, не стала рассказывать.

Собравшиеся на поляне начали рассаживаться прямо на траву, образуя широкий круг. Наставников видно пока не было, а злыдень маячил поодаль, почти сливаясь с деревьями. Но ни Ньярки, ни знакомых леших я так и не заметила.

— Да ты чего? — недоумённо уставилась в ответ на мой вопрос Живка. — Они ж старшие, набрали себе самых сложных заданий, теперь целую седмицу с ними разбираться будут. О, веселье начинается, смотри, смотри!

По оставленному проходу в центр круга пробирался толстый розовощёкий карлик в длинной рубахе, частично волочившейся по земле. Карлик путался в подоле, смешно подпрыгивал и вертел вихрастой головой на цыплячьей шее, пытаясь создать видимость строгого взгляда. При его появлении питомцы загомонили громче, а Живка шепнула, что это Хромыч. Сложно было бы не догадаться — что передо мной не Донка и не Смурник, я распознать сумела, а с госпожой Пульмонарией мы и вовсе знакомы.

Хухликов я в своей жизни повидала не так чтобы много, — они нечасто с прочими лесными обитателями общаются. И все как на подбор бестолковые. Или это мне так везло? Но об этом Хромыче Ньярка тоже нелестно отзывалась. А он и не противоречил такой оценке. Постоял-постоял в центре круга, обвёл всех мутными желтоватыми глазками и выдохнул:

— Тама, ну, на этих, как их… Ну, на Гиблых кочках — тама как бы ягоды есть. От, не знаю, съедобные аль нет, тока костей птичьих тама как бы много. Так вы ягоды те как бы изучите и мне доложьте. А опаски окружающим чтоб от вас как бы не было.

И всё так же, подпрыгивая и спотыкаясь, Хромыч отбыл из круга, на самый край поляны. А я даже не успела Живку ни о чём спросить, как перед нами уже стоял хмурый леший и, глядя куда-то поверх голов, рассказывал, что по питомнику разгуливает парочка мавок в обличье здешних обитателей. И если мавка разделит трапезу с кем-то из нечисти, то выпьет всю его силу, и останется он бодрый да весёлый, но к чарам более совершенно неспособный. Вот на этих словах у меня дыхание-то и перехватило: ничего себе, обучение! Ладно, я. Я и среди людей не пропаду, а куда в таком случае податься кикиморам с лешими, шуликунам да анчуткам?! Да и мне с силой, от рождения данной, расставаться совсем не хочется! И куда наставники смотрят?! Почему мавки здесь разгуливают? Как они сюда вообще попали?! Видимо, глаза у меня совсем квадратными сделались, потому что Смурник внезапно остановил на мне посветлевший взгляд, подмигнул и сказал, уже обращаясь только к Живке:

— А новичка мы одного не бросим, верно?

Кикимора просияла и изо всех сил принялась кивать наставнику, который продолжил знакомить собравшихся с заданием:

— Вспоминайте всё, что знали-слышали, о чём догадывались и что подозревали, расспрашивайте тех, кто может знать больше вашего, но мавок разоблачите и обезвредьте.

На смену лешему в круг вышла растрёпанная кикимора. Донка, стало быть. Если верить Ньярке, вредная. Если своим глазам и ушам доверять, ещё и опасная. Кикимора, прищурясь, зыркнула вправо, влево, дождалась, пока все умолкли, и заявила:

— На поляне двое про́клятых. Один над своей жизнью не властен, другой своей воли не имеет. Первый о беде своей знает и живёт здешним местам не во вред. Другой ни о чём не догадывается. И сроку у вас до полной луны, чтоб с чарами, лишающими воли, разобраться: кто наложил, как снять и чем грозит промедление.

И после зловещей паузы добавила:

— А, главное, что верней будет: пытаться снять эти чары или уничтожить про́клятого.

С поляны наставница уходила в гнетущей тишине.

На фоне заданий, полученных от Донки и Смурника, проблема, озвученная госпожой Пульмонарией, меня не слишком взволновала. Ньярка называла шишигу великой целительницей, так я и не удивилась, что задание её оказалось связано с этим важным для всех лесных, домовых и болотных существ искусством. До нашего сведения довели, что белки в человеческом парке расхворались. Орешки не щёлкают, семечки не грызут, к отдыхающим за угощением не пристают. Сидят в дуплах и шерсть теряют. Были уже прецеденты, когда абсолютно обнажённые белочки по соснам носились, пугая окружающих непристойным видом. Так нам, стало быть, и требуется белочку изловить (каждому свою), в болезни её разобраться и несчастное животное в кратчайшие сроки излечить.

Ну вот. Мало того, что в целительстве я не мастак, а так-сяк, так ещё и белку самостоятельно добыть требуется. А это ж из-под горы выберись, по парку пошастай, от всех людских взглядов укройся… Мне-то попроще: я и обликом человеку подобна, и с людьми общаться привычна. А как анчутка или коловёртыш будут пациентов добывать, я интересуюсь. Ладно, сами-то люди не больно глазастые, зато их эти… — гаджеты, во! — чего угодно срисовать способны. Телефонке же глаза не отведёшь. Не успел какой корягой прикинуться, пиши пропало. Всё же парк, даже кисловодский, это вам не лес: и деревья пореже, и людей побольше. Разглядят на снимке или видеозаписи и давай охотиться, покуда кто-нибудь поавторитетнее мистификацией не обзовёт.

Однако белки белками, а мавки на территории питомника обеспокоили меня куда больше. Ведь не вычисли мы их до заката, при свете луны они натворят куда худших бед. Но моя новая приятельница была настроена чересчур легкомысленно. Она практически отмахнулась от моих догадок и предположений и принялась рассуждать, к кому могли относиться слова Донки касаемо проклятия:

— Понимаешь, с мавками всё просто: не выведем до захода солнца, они самоликвидируются, а Смурник придумает, как нас наказать за нерасторопность. А ты что думала? Конечно, мавки — это его рук дело. Может, просто морок, а может, парочку куниц или хоть тех же белок зачаровал. Оно ж только до заката и продержится.

— Э-э-э… — я очень многого ещё не знаю о питомнике и его нравах. — А лишение сил тогда как?

— Ну это смотря по его настроению. Может, тоже только до заката. Или на целую седмицу, чтоб урок накрепко вбить. Но не дольше — проверено. А вот Донка никогда таким не занималась. Она обычно два предсказания на будущий день изрекает, а мы должны до начала этого дня разобраться, где правда, а где ложь, по всяким признакам и приметам. А чтоб вот так, решать, кто тут проклят и не проще ли его уничтожить, — неслыханное дело.

— А насчёт первого проклятия? Это ж она про злыдня? Чтоб круг подозреваемых сузить?

— Ну ясное дело. И что он проклят, и что знает о том. Это всем известно. Круг значительно сузился. Аж до… — Живка беззвучно пошевелила губами, — аж до полста. Хотя нет. Она ж только о тех, кто на поляне был, говорила. А это значит, всего-то три десятка питомцев и все наставники.

Я непонимающе на неё уставилась. Наставники-то при чём?

— Мав, я уже говорила, что ты балда? Наставники тоже присутствовали на поляне. И исключать их никак нельзя. В том-то и может быть подвох.

– Стой-стой-стой! — я всё равно не могла понять логику происходящего. — Задание Смурника — это сплошная фикция, так? И мавок никаких нет. А…

— Сплошная чего? — переспросила кикимора. — Мавок нет. И что? То, что имеется вместо них, ничем не отличается. И распознать этих созданий ты сможешь по тем же признакам, что и настоящих, и при неосторожности способность к чарам потеряешь. А если найдёшь способ от этих созданий избавиться, значит, тебе и сами мавки нипочём будут. Всё по-честному — ты здесь, чтобы учиться.

— Хорошо, — согласно кивнула я. — Но тогда и история с проклятием — такая же учебная обманка?

Но Живка только плечами пожала. Ничего похожего ей припомнить не удалось.

— Давай с другим сперва разберёмся, а? На проклятие времени больше всего отведено. Ещё успеется.

Но меня было не так легко унять.

— Жи, постой. Давай, ты уже всё разом объяснишь, чтоб я потом глупых вопросов не задавала. Ну вот кинемся мы все сейчас белок лечить. Или там ягоды изучать. Но кто-то же всё равно первым до истины докопается. И что? Выходит, другим можно больше не стараться?

— Пфе! Да с чего ты взяла, что тот, кто найдёт решение, нам с тобой доложится? И даже если так, один-единственный верный ответ существует крайне редко. Потому что мало вычислить, кто проклят, ведь снять тёмные чары можно по-разному. И за такое серьёзное дело сами мы не возьмёмся — только предложим свои варианты наставнице. И с белками так же: из-за чего они облезли, узнать необходимо. Но беде помочь всяк может по-своему. И с ягодами — ты одно полезное свойство обнаружишь, я три вредных. А на самом деле их окажется дюжина. Простые ответы если и есть где-то, так я их не встречала. Наше дело — учиться видеть, чувствовать. И природу, и её магию. Молчи, знаю, что это ты и без питомника умеешь. Но то, что видишь ты, не видит бродница, верно? И если она к тебе за советом обратится, ты подскажешь. В этом весь смысл. Ты не дашь ей готового решения, но поможешь нащупать ту тропинку, которой она сама не разглядела, если, конечно, она тебя спросит. И это очень важно — вовремя сообразить, чья помощь тебе сподручнее будет. Уфф… Хорош болтать! Айда к Гиблым кочкам!

Ага, хорошо ей говорить! А мне тут кто-то обещал вылазку к сытной лещине. Кикимора, совсем было навострившаяся заняться исследованием таинственных ягод, оценивающе на меня взглянула, испустила тяжкий вздох и кивнула: идём, раз такое дело. Живот мой немедленно отозвался восторженной трелью, и я его хорошо понимала. Последний раз я перекусывала около суток назад, ещё в поезде. Ну а как бы я ещё до Кавминвод добралась? Вратами в одиночку ходить у меня пока нос не дорос. Вот через пару веков куда как проще будет. А может, и раньше — вдруг научусь здесь и этой премудрости.

Глава шестая, в которой оказывается, что орехи любят ритм, а лесавка мечтает о радужнице

Это просто не описать, как здорово, что в Подгорье сытная лещина водится. Орешек невелик, а сытней трёх ковриг. И не просто сытней, а и на любой вкус. Щёлкай орешки да представляй свои любимые яства: хошь, репу печёную, хошь, бруснику мочёную, аль пироги с грибами да кашу с желудями.

Пока мы неслись кормить меня завтраком, Живка не умолкала ни на минуту. И как ни странно, это вовсе не были восторженные писки на тему несравненности ненаглядного злыдня, потому что «я знаю, тебе хочется о Сьеффе послушать, обязательно о нём расскажу, но вначале нужно решить все задачи и желательно в числе первых, потом объясню почему».

Я не стала разочаровывать кикимору тем, что злыдень мне интересен чуть ли не в самую последнюю очередь — не опасен и ладно, — а просто внимала, кивала и поддакивала. Это очень рационально: пока толком ничего не понимаешь, лучше больше слушать. Оказывается, с ягодами нас непременно ожидает какой-то подвох. Не иначе, Хромыча занесло на те кочки, и он во что-то вляпался, с ним это часто случается. И теперь нам предстоит разобраться, насколько всё печально, и желательно без ущерба для себя и окружающих. А этот самый ущерб вполне возможен, потому что только задания Смурника и Пульмонарии при всей их сложности всегда безопасны. Да-да! И все неприятности, что с нами могут при этом произойти, всегда учтены и просчитаны. Донка тоже никогда активных действий не требует — только наблюдать и свои соображения высказывать. Зато из-за Хромыча кто-то из питомцев непременно оказывается в ситуации, когда без посторонней помощи не выкарабкаться. И это большая удача, что до сих пор никто серьёзно не пострадал.

Мои вялые протесты типа «да что опасного может быть в ягодах?» кикимора пресекла одним многозначительным «хм!», а тут и завтрак подоспел. То есть мы выбрались к горному склону, густо заросшему лещиной. Да не простой, а той самой — сытной. На вид орешник орешником, только плоды покрупнее, с яблоко-дичку. Таких орешков парочку съел и сыт. Но парочкой мы, конечно, не ограничились: я набила под завязку сумку, что болталась через плечо (никогда не выхожу без объёмистого рюкзака или сумки и сто раз убеждалась, как это правильно), а Живка — карманы длинной и изрядно потрёпанной жилетки.

— Ты не думай, я не от жадности, — пыхтела Жи, козой взбираясь по каменистому склону и пытаясь дотянуться до ближайшей ветки, густо усыпанной нежно-зелёными розетками, скрывающими в себе вожделенные орешки.

Сытная лещина хоть и растёт только вблизи сильных магических источников, сама чарам не поддаётся, и чтоб достать её плоды, изрядно попотеть приходится. Поэтому в жадности я кикимору и не заподозрила ни разу — сама предпочитаю один раз попрыгать вокруг вреднючих зарослей и седмицу после не вспоминать об этих мучениях. Лещина не яблоня, на её ствол не вскарабкаешься, слишком тонок. Вот и исхитряется кто как может, чтобы добраться до пропитания. В отцовском-то лесу этого чуда не водится, зато в Уральских горах меня научили, как до плодов удобнее добираться. Тут такая хитрость имеется: нужно деревце потрясти, но не абы как, а создавая определённый ритм. И если нигде не собьёшься, орехи сами осыпятся. Не все, конечно, а только самые спелые.

И я полезла к приглянувшемуся мне стволику, уворачиваясь от хлёстких веток. Ха! А здесь об этой уловке и не слыхивали! Живка ещё и посмеиваться принялась, когда я стала трусить деревце, — дескать, бесполезно, так ничего не… Ага! Получилось! Но научить кикимору полезному приёмчику не вышло — чувство ритма у неё напрочь отсутствовало. Да быть того не может! Она ж музыкант! А как же флейта?!

— Ну-у-у, скажешь тоже, — протянула расстроенная неудачей Жи. — Музыка, она целиком рождается. Я же мелодию не выстукиваю, её флейта поёт.

Ничегошеньки я не поняла, но натрусила орехов на двоих, попутно подкрепилась, и мы, наконец, отправились выполнять первое задание. Ещё на поляне, услыхав от хухлика о ягодах, я затаила надежду, чтоб это оказалась радужница. Только надежда была так себе, дохленькая. Радужница ведь хотя и редкая, но по описаниям вполне «ве́домая», ничего «неведомого», кроме того, где её искать, в этой ягоде нет. А найти её было бы здорово! Это ж столько возможностей разом открывается — хочешь, сам меняйся, хочешь, меняй мир вокруг себя.

Говорят, радужница имя своё получила оттого, что собранные днём невзрачные сероватые ягоды с наступлением ночи раскрашиваются во все цвета радуги. И никак не угадать, сколько каких окажется. И дают эти разноцветные ягоды разные возможности тому, кто их съест. Каждый цвет за что-то своё отвечает. Нужно что-то в своей внешности изменить — кидай в рот красную, хочешь завладеть чем-то материальным — съешь оранжевую. Чтоб к тебе отношение изменилось, требуется жёлтая, а зелёная позволяет проникнуть в чужие мысли. Голубая для новых знаний, синяя магическую силу увеличивает, а фиолетовая позволяет исполнить одно желание.

Конечно, есть определённые неудобства — реализовать эти возможности только ночью можно, пока солнце спит. Но тем продуманнее всё выходит. Да и хранятся ягоды сколько угодно, ничего им не делается. Одна беда — капризное растение само решает, кому в руки даться. Тут уж ищи не ищи — всё без толку. Цветок папоротника и то проще добыть. О том хотя бы известно, когда за ним охотиться следует.

Но радужница была лишь моей давней мечтой, а проблема от наставника озадачивала по-своему. Каким образом мы должны выявить свойства таинственных ягод, не причинив при этом никому вреда, я даже предположить не решалась, а потому была заинтригована и готова удивляться. И хорошо, что у меня был именно такой настрой, потому как действительность оказалась… ну, несколько более странной, чем даже я могла бы нафантазировать. Во-первых, выяснилось, что Гиблые кочки находятся аккурат на границе Тумана. А это по любым меркам далековато. Если вы, конечно, пока Вратами ходить не обучены, так, чтоб расстояния вообще не играли никакой роли. Но на это и взрослая нечисть не вся способна, а мы с Живкой, как ни крути, мелкие ещё. Поэтому нам был необходим транспорт. Не, не людской, не подумайте.

Можно было зачаровать платок и домчаться по воздуху. Да нет же, не сидя на платке. Скажете тоже! Просто держишься за него руками и летишь, как под куполом. Но на одном платке вдвоём не полетишь, а сама я дороги не знала. Так что этот вариант отпал сразу же: платку на словах дорогу не объяснишь и направление не покажешь. Путешественник должен чётко представлять, куда ему надо. Я поинтересовалась, почему нельзя кого-то попросить провести нас Вратами, и заработала очередную «балду». Никто не станет нам помогать, в том смысле, чтоб выполнить за нас часть задания. Научить — пожалуйста, а делать — ни в коем случае. Ну а раз с Вратами связываться самим нам ещё рановато, то и разговора о них нет.

Зато в нашем распоряжении был старый добрый способ путешествия верхом на китоврасах. Они, конечно, задаром не помогают, но зато безотказные. Свистнешь с вывертом по-особому, и вот к твоим услугам и транспорт, и проводник. Поговорить с ним не получится — не о чем, но дороги китоврасы отменно чуют, кратчайшим путём доскачут, куда требуется.

Живка сказала, что в Подгорье китоврасов живёт всего с полдюжины и очень может быть, свободных как раз сейчас и не окажется, но попробовать-то можно. И она свистнула. Она так свистнула, что я только охнула завистливо. Ну, после того, как дух перевести сумела. И к моему немалому изумлению, полуконь-получеловек не замедлил явиться. У меня аж в глазах зарябило: ослепительно-рыжая, какая-то апельсиновая шевелюра и бледная, усыпанная веснушками кожа китовраса совершенно не сочетались с вороной мастью его «лошадиной» половины.

Нетерпеливо перебирая передними ногами, китоврас разглядывал нас, склоняя голову то к одному, то к другому плечу. Руки его при этом жили своей, отдельной жизнью: длинные пальцы быстро-быстро переплетали пучок сухой травы, превращая его в плотный жгут. И не понять, делом китоврас занят или так, лишь бы что-то в руках вертеть. Кикимора шикнула мне, чтоб не высовывалась. И так мы и любовались друг другом, пока китоврасу это не надоело.

— Ну! — неожиданно тонкий голосок смешно контрастировал с могучей статью. — Чего звали?

Дождавшись вопроса, Живка спешно выпалила, что нам нужно добраться к Гиблым кочкам и как можно быстрее. Глаза загорелись, доплетённый жгут был отброшен в сторону (всё-таки это оказалась безделка!), и китоврас махнул рукой себе на круп, поторапливая нас. Вот это я понимаю: никаких капризов и увёрток. Надо — значит, поехали! Легко сказать! На него же ещё взгромоздиться предстоит. Но китоврас предупредительно опустился на колени, так что с этим проблем не возникло.

Я умостилась позади кикиморы, крепко обхватив её обеими руками. И скачка началась. Вроде бы копытами китоврас земли касался, по воздуху не летел вроде бы. Но такого галопа я бы и во сне не представила. Кларакоры, оставляемые за спиной, слились в сплошную стену, я только и утешалась мыслью, что, должно быть, дорожка ровная да пустынная, а то посшибали бы мы всё и всех встречных.

Не скажу точно, сколько мы так неслись, но мне показалось, не слишком долго. Туман встал на нашем пути непроницаемой стеной как-то уж очень неожиданно, и китоврас остановился так резко, что Живка с размаху ткнулась носом ему в спину, а я влипла ей между лопаток. Думала, всё, лицо так и сплющится. Лесавка с приплюснутым носом — такого ещё лес не видывал! Но, кажется, обошлось. Мы с Живкой ни живы, ни мертвы стекли на землю, а китоврас, взбрыкнув, развернулся и был таков.

— Ой! — глазищи кикиморы сделались похожими на блюдечки. — А отсюда ему уже не досвистишься. Чего-то я не подумала уточнить, что нам нужно сюда и обратно.

Замечательно! Ладно, я — откуда мне знать, что от границы Тумана хоть усвистись, китовраса не высвистишь. Но уж Живка-то могла бы и подумать, как возвращаться станем! Ну, положим, я в сойку перекинусь и, пусть не так быстро, но долечу. Только свистеть, как кикимора, в четыре пальца с подвывертами, мне ещё учиться и учиться. А значит, придётся кого-то искать, просить. А по здешним правилам меня только поучить и согласятся, но никак не помочь действием… Да-а-а, похоже, кое-кто у Гиблых кочек надолго застрянет. А может, воспользоваться тем, что злыдень себя моим должником признал? Но мне бы не хотелось извлекать выгоду из доброго дела, которое к тому же мне ничего не стоило. Мыслишка царапнула и упорхнула. Упорхнула… Что ж так неудачно всё складывается?

— Жи, а ты почему перекидываться не умеешь?

— Я-то?! — вскинулась кикимора. — Чего это я не умею?! Очень даже… Постой-ка! Я ж подумала, это ты не умеешь. Ну…

Кикимора замялась. Ага. Кажется, мне и в питомнике грозит стать объектом жалости. Как же — человеческую кровь все чуют! Так получается…

— Что ж ты мне голову морочила? Мы ж и без китовраса могли сюда добраться. Эх! Зря только в долги влезла.

Ну да. Китоврасы не питомцы, чтоб бескорыстно помогать. А были бы питомцами, не стали бы подвозить. Им тут свой интерес: они тебя куда надо доставят с ветерком, а ты им — услугу по своим силам. И именно тогда, когда это понадобится. Ничего особо сложного или неприятного они обычно не требуют, только и всего, что не всегда ко времени долг взыскивают. Ты, может, совсем другим был занят, а тут отрываться от своих дел приходится. Но увильнуть — не-а, не выйдет. Если китоврас с тебя расплаты потребовал, а ты замешкался, он торопить не будет, только на тебя такой почесун нападёт, не обрадуешься. И никакой целитель не выручит. Отдавай долг и всё пройдёт, а нет — в кровь себя раздерёшь, но ничем беде не поможешь. Но всё по-честному. Китоврасы никогда не навязываются. Попросили до Гиблых кочек подбросить — получайте Гиблые кочки. А оставаться и ждать, не возникнет ли ещё какой надобности, китоврас не станет.

И всё-таки, как вам это нравится?! Я ещё и голову морочила!

— Ну, так откуда же я знаю, что ты можешь, а что нет? Ты ведь даже не заикнулась о том, чтоб перекинуться. Ладно, что уж теперь! Значит, обратно своим ходом… то есть, лётом. Пойдём-ка ягоды искать.

Глава седьмая, в которой кикимора находит подходящий материал для бусиков, а лесавка не видит ягод

Мы с кикиморой, бесшумно ступая, двинулись в направлении туманной завесы. Складывалось полное впечатление, что мы находимся внутри облака: воздух был наполнен меленькими каплями воды, не решившими, осесть ли на землю или воспарить к небесам. Наша одежда и шевелюры оказались как нельзя более кстати: мириады капель устремились к нам, во мгновение ока пропитав собою всё, что только возможно. Растрёпанные волосы моей напарницы тут же повисли мокрыми сосульками, облепив скуластое лицо и позволив острому любопытному носу стать главным. Я с опаской взглянула на плачущую флейту, растерявшую былой задор и вот-вот грозящую выпасть из промокшего пучка, но удержалась от замечаний. Если и впрямь выскользнет, подхвачу, а нет — так и не буду Живку расстраивать, инструмент-то всё одно загублен.

Дышалось с трудом. В такой мокрости болотникам да русалкам с водяными самое раздолье было бы. Хотя и кикимора не жаловалась. А я вот люблю сырость не настолько, чтоб водою дышать. Но в этом облаке хотя бы можно было рассмотреть друг дружку на расстоянии вытянутой руки. А уже в десятке шагов клубилась молочно-белая завеса, настолько плотная, что даже наши, отличные от людских глаза не могли за неё пробиться.

Да нам туда и не надо было. Гиблые-то кочки вот они. Под ногами противно захрустело — ничего себе! Это называется «как бы много»?! Земля оказалась сплошь покрыта тоненькими косточками, будто все окрестные птицы именно сюда стремились в свой последний полёт. А вот птичьих трупиков не наблюдалось. И вони никакой не было. Только давным-давно очищенные водой и временем скелетики.

— Мав, ты только погляди! — восхищению кикиморы не было предела. — Это ж сколько можно бусиков понаделать!

Какие бусики?! Нет, не заорала. Я воспитанная лесавка. Только мокрым воздухом подавилась, закашлялась, согнувшись, кикиморе даже пришлось меня в чувство приводить. А так ничего не сказала. Хотя воображение и успело нарисовать живописную картину нашего возвращения в Жилой край седмиц эдак через несколько. Перед моим внутренним взором ползли едва живые, грязные и измождённые мы, таща за собой волокуши с горами птичьих костей. Я потрясла головой, отгоняя непрошеные виде́ния, и попыталась переключить Живку на более важный объект.

— Кочки вижу, обещанные кости тоже. А ягод не видать. Чего изучать-то станем?

Кикимора немедленно встряхнулась, по-новой обозвала меня балдой и кивнула на ближайшую кочку: мол, а это чем тебе не ягоды? Но там, куда указывала Живка, не то что ягод, кустиков никаких, травы и то не было. Немало озадаченная, я присела на корточки, поправив сползающую с плеча сумку, и практически уткнулась носом в мшистый бугорок. Ну может, хватит уже меня разыгрывать?! Нет же здесь никаких ягод! Живка недоумённо похлопала глазами, присела рядом и тоже воззрилась на кочку. Потом опасливо протянула руку, двумя пальцами ухватила что-то невидимое и ткнула мне прямо в лицо:

— Да ты издеваешься, что ли? Вот, смотри, коль издалека не видишь!

Я аккуратно попыталась ухватить то, что она мне протягивала, но пальцы сомкнулись, пройдя сквозь пустоту. Теперь мы поедали глазами уже друг друга. Одна, значит, ягоды и видит, и пощупать может, а для другой они вовсе не существуют. И что бы это значило? Живка медленно свела пальцы и круговым движением потёрла их друг об друга. Если бы мне были видны ягоды, возможно, я бы и брызнувший сок разглядела. Но для меня по-прежнему в руке кикиморы ничего не было.

— Ты как с целительством? Дружишь? — словно бы невзначай поинтересовалась кикимора.

Дружу ли я с целительством? Хороший вопрос. Для людского понимания очень даже дружу, чуть ли не единым касанием могу поднять на ноги. А вот по лесным меркам… Я и хворь-то не всякую распознать способна, где уж вылечить! Так что я только головой помотала: нет, мол, на меня особо не рассчитывай.

Кикимора скисла.

— Эх, а я хотела слопать пару ягодок, посмотреть, что будет. Ну нет так нет. Пойдём другим путём.

И неунывающая Жи принялась водить ладонью над кочкой, бубня себе под нос что-то неразборчивое. Сквозь пушистый изумрудный мох медленно начали проступать чёрные, больше похожие на сухостой, веточки, облепленные крупными ярко-жёлтыми бусинками. А вот и ягоды.

— Жи, а я всё равно понятия не имею, чего с ними делать.

— Разглядела, да? — кикимора довольно потирала руки. — Жуй давай, чего попусту на них смотреть!

Всё правильно: кикимора способна моментально разглядеть опасность и нейтрализовать её. Пока ягоды висят на веточке, на них смотри не смотри — ничего не высмотришь. А как только они примутся оказывать хоть какое-то воздействие — правильно, на меня за неимением никого больше, — так сразу себя и выдадут. Если от них будет польза, кикимора её разглядит и учтёт, а вред сразу же ликвидирует. Кикиморы ж главные в лесу по части целительства. Не считая шишиг, конечно, но те и необщительны, и не в каждом лесу их встретишь. И я поспешно отправила в рот парочку жёлтых шариков.

— Ты сколько ягод съела? — деловито поинтересовалась Жи.

— Можно подумать, ты сама не видела!

— Ну как есть балда! Разумеется, не видела. Ты-то их видишь, — не добавила ясности Жи. — Так сколько?

— Две… — кто-то явно проявлял чудеса бестолковости. И что-то мне подсказывало: это не кикимора.

— Угу… Так… Хорошо. Ждём минут пять, и глотаешь ещё парочку. Думаю, достаточно. Да не куксись! Всё ж просто. Для тебя ягод не было, а для меня были. Так я наложила чары, чтоб наоборот. Поэтому я их видеть и перестала, а то как бы ты на себе испытывала то, чего нет.

Ах, вот оно что! Но позвольте-ка!

— А как же ты собираешься лечить то, чего для тебя нет?!

— Мав, я тебе уже говорила, что ты балда? Ну с чего бы мне лечить ягоды? Я тебя, если понадобится, исцелю. А ты для меня очень даже есть. Ой! Ма-а-ав!!!

— Чего «Мав»? Я тебя слушаю.

Я думала, круглые глаза кикиморы просто не способны становиться ещё больше, чем в тот момент, когда она сообразила, что китовраса нам отсюда не высвистеть. Но нет! Теперь это были не блюдечки — на ошарашенной физиономии красовались плошки. Жи потерянно шевелила губами, повторяя моё имя, и слепо шарила перед собой руками. Забавно! Я схватила её за плечо и дёрнула на себя. Всё интереснее и интереснее. Тощее плечо ощущалось совершенно обычно, но сдвинуть кикимору с места мне не удалось. Да и она никак не отреагировала на моё прикосновение. То есть, выходит, я её чувствую, а она меня нет?! Я подняла веточку и помахала перед самым носом кикиморы. Веточка послушно поднялась, но никакого эффекта не вызвала. Та-а-ак, стало быть, оказавшись у меня в руках, и ветка для наблюдателя существовать перестала.

— Мав, я не знаю, ты просто невидима, как эти ягоды, или тебя вообще уже Вратами куда-то унесло. Но если ты слышишь, имей в виду, я за госпожой Пульмонарией. Постараюсь побыстрее.

И Живка, во мгновение ока перекинувшись сойкой, взмахнула крыльями. Ага, конечно! Я перекинулась одновременно с ней и не отставая взмыла в воздух. Незачем мне одной оставаться. Сама-то я разве что с клубочком обратную дорогу нашла бы. Но сойка с клубочком — это жабам на смех. А пешим ходом — ой, долгонько!

На туманной границе кларакоров не было. Ни одного. И на приличном расстоянии тоже. А добравшись до черноствольного леса, пришлось взлетать повыше: лавировать между деревьями Жи отчего-то не стала, а мне было не до собственных хотений — я изо всех сил старалась не отстать от шустрой кикиморы. Очень своевременно вспомнилось, что превращение происходит вместе со всей одеждой и поклажей. И чем больше ты на себе тащишь, тем тяжелее тебе приходится. Я могла бы хоть с бревном на плече сойкой обернуться. Но птичка при этом и с места бы не сдвинулась, не говоря о полётах. Это в своём родном обличье можно облегчающими чарами пользоваться. Перекинувшись, располагаешь исключительно возможностями избранного существа. И почему это не пришло в голову, когда Живка скидывала жилетку с карманами, набитыми лещиной? Она-то себе полёт облегчила. А я второпях, как была, так с сумкой вместе и перекинулась. Приходилось пыхтеть в отчаянных попытках не отставать. Вы можете себе представить пыхтящую сойку? Я бы вместе с вами посмеялась, но, к сожалению, не только представить могу, но и побывала в этой шкуре. Там было неуютно.

Хорошо хоть Жи в тот самый момент, когда я уже практически сдалась, снизилась, присела на ветку и принялась чистить пёрышки. Даже ей оказался необходим отдых. Я, не медля ни минуты, спикировала на ту же ветку, перекинулась обратно и сбросила сумку — было ужасно жаль не столько орехов, сколько разных полезных мелочей, рассованных по карманам. Но, во-первых, важнее было не отстать и не остаться посреди леса, во-вторых, я рассчитывала, что самое важное, а именно, клубочек, так или иначе, по зову явится, а уж с ним-то я потом и сумку отыщу, если её никто раньше к рукам не приберёт. А приберут, так и на здоровье, обзаведусь другой. Есть проблемы и понасущнее. Так что я была преисполнена решимости, избавляясь от скарба.

Но едва сумка с шумом рухнула под дерево, как Живка встрепенулась и устремилась туда же. Я так устала, что могла только наблюдать. Спускаться не хотелось совершенно: ветка оказалась такой уютной. А Живка уже в собственном обличье подхватила моё имущество, повертела так и эдак изучающе и издала довольный вопль.

— Ма-а-ав! Я знаю, что ты где-то здесь! Молодчина! Извини, я чегой-то и не сообразила, что вместе лететь правильней.

Ага, обе хороши: одна не сообразила, другая не догадалась. И как мы дальше станем договариваться, если она меня по-прежнему не видит, не слышит?

— А ты, балда, чего с сумкой-то перекидывалась? Как ещё досюда дотянула!

Очень уж в одиночестве не хотелось оставаться, вот и дотянула. Подумаешь, загадка века!

— Ну ладно, сейчас отдохнём – дальше легче будет.

Надеюсь.

— Ты не переживай за сумку. Мы её потом вернём. Ну что, отдышалась?

Неугомонную кикимору ничуть не смущало отсутствие ответов. Она посидела под деревом ещё пару минут и снова вспорхнула сизокрылой пташкой (ну, ладно, ладно, «пташка» — это я для красного словца, сойка всё же вам не воробышек).

Часа четыре и два привала спустя мы наконец приземлились в жилом краю, вернулись в собственные обличья и блаженно растянулись на травке.

Глава восьмая, в которой Жи путается в словах, а лесавка обзаводится лентой

Июльское солнце давно уже перевалило за полдень, но возле хат не было видно ни души. Верно, все за мавками охотятся или белок лечат, ну и пусть их. Я так намахалась крыльями, что вместо того, чтобы вскочить вслед за отчего-то переполошившейся кикиморой, только лениво повернула голову в ту сторону, откуда на нас надвинулась тень. Мгновенно пахнуло холодом, я б не удивилась, если бы на траве образовался иней, но ничего такого. А в двух шагах от нас замер злыдень, пристально во что-то вглядываясь. И это «что-то» ему явно не нравилось. И столь же явно это относилось к нам. Резкий чуть хрипловатый голос раздался так внезапно, что я вздрогнула, захотела тут же вскочить и вытянуться в струнку. Подавив это нелепое желание, я всё же нехотя встала и, сложив руки на груди, обратилась в слух.

— Что здесь происходит? — резко и требовательно.

— А… О-о-о… Э-э… — блеюще и с придыханием.

— Потрудись-ка перейти на внятную речь! — презрительно-насмешливо.

— Так я же… Ну мы же… А вот же… — всё ещё задыхаясь и теряя дар речи.

Я решила сжалиться над вконец потерянной кикиморой, оказавшейся лицом к лицу с предметом обожания, и внести свою лепту в эту пародию на разговор. Учитывая, что ни видеть, ни слышать собеседники меня не могли, толку от меня не было никакого, но и молчать сил тоже не оставалось.

— Да всё же просто, как «ку-ку»! Мы выполнили задание Хромыча. Вот, теперь отдохнём немного и будем с последствиями разбираться. Свойства ягод нам теперь известны. Но чего с этим делать, мы пока не знаем.

— Ах, вот оно что, — понимающе качнул головой злыдень. — Тебя в обычный вид вернуть?

Я так рот и разинула. И кивнула тоже с разинутым ртом. Смотритель питомника очень медленно и аккуратно протянул ко мне руку, словно ожидая, что я отшатнусь от него. Ну ещё прошлым днём так и было бы, но теперь-то чего уж. Подумаешь, злыдень. Живка следила за ним, не отрывая глаз. Тонкая рука с длинными подвижными пальцами коснулась моих волос, и меня ощутимо тряхнуло. Кикимора нехорошо прищурилась, поджав губы. Ой, кажется, ей что-то не то кажется!

— Расскажи, что в точности с тобой случилось, — потребовал злыдень.

Я быстренько пересказала события последних часов, а Живка тем временем вроде бы пришла в себя и даже оказалась способна вставлять осмысленные реплики.

— Для чего вам госпожа Пульмонария потребовалась?

— Ну мы же не знали, что ты ей помочь сумеешь. А по целительству кто у нас главный?

Глядите-ка, Живка-то ожила.

— То есть вы явились сюда с целью вернуть лесавке её привычный облик? Это всё?

Злыдень смотрел на меня в упор, и я, помятуя о том, как лихо он читал ночью мои мысли, из чистой вредности принялась сочинять пространную речь о том, что, конечно же, это не всё. Разумеется, наши планы были куда темнее и запутанней. Мы собирались, воспользовавшись преимуществом в лице моей невидимости, захватить власть во всём Подгорье, жестоко расправившись со всеми наставниками. И смотрителем. Как именно мы планировали использовать имеющееся преимущество, я не придумала, но картины почему-то разлетающихся созревшими одуванчиками наставников представляла так живо, что злыдня проняло. Он хмыкнул, и на мгновенье мне даже показалось, что он вот-вот улыбнётся. Но сухие губы обтянутого кожей черепа лишь чуть дрогнули, так и не сложившись в улыбку.

— Просто для сведения. Я не могу ничего сказать о госпоже Пульмонарии, но никто другой в питомнике совершенно точно лесавку бы не смог разглядеть. Вы бы в этом убедились, если б я первым на вас не наткнулся. Можете об этом подумать.

А я подумала о том, что пусть не заливает. «Наткнулся он на нас», ага! Пусть кому другому расскажет, а у меня было стойкое ощущение, что нас тут поджидали. Да не просто, а готовясь к любым подвохам.

Злыдень растаял в воздухе. Хорошо уметь Вратами ходить! Но не успели мы и двумя словами перемолвиться, как злыдень вышагнул из ниоткуда, держа в руке веточку тех самых ягод. Он сорвал две жёлтых бусинки и протянул кикиморе. Та, не веря своему счастью, завороженно взяла их и так и осталась стоять с ягодами в руке.

— Ешь!

Ха! Попробовал бы кто мне так безапелляционно приказать! Но кикимора покорно засунула в рот ягоды и не мешкая их проглотила. И что он хочет доказать? Она сейчас исчезнет, а я искать её буду? Зная, что он-то её прекрасно видит, и давая ему повод позабавиться? Ага! Счас!

Минута, другая. Живка оставалась на месте. Проскочивший мимо Блажек (если судить по белой ленте в волосах) коротко поклонился злыдню, бормотнул что-то вроде «Жи, Мав, ясен день!» и скрылся столь быстро, что мы и ответить не успели. Зато я успела сделать выводы. На кикимору ягоды не подействовали.

— Это, выходит, только я стала невидимой? Для остальных это обычные ягоды?

— Ну прям, и обычные! — влезла кикимора. — Как будто осиновой коры нажевалась. Горькие и противные.

— Слышала? А теперь смотри.

Злыдень губами захватил несколько ягодок прямо с веточки.

— Ой!

Это Живка.

— И чего теперь?! Всё равно к наставникам идти?

— Идти вам никуда не нужно, — сказал Сьефф. — Я и сам способен о себе позаботиться. Но надеюсь, главное ты поняла?

Стоп! Моя голова была готова взорваться, как перезревший гриб-дождевик. Получается, Жи его не видит, а я вижу?! Да что вообще происходит-то?!

— Ма-а-ав! — тянула меня за рукав кикимора. — Ну идём же, чего ты застыла?

— А?!

Да, нехорошо оставлять кикимору в неведении, но чтоб я сама хоть что-то понимала!

— Жи, всё в порядке, ты ведь не думаешь, что Сьефф с такой мелочью не справится? Сейчас он насладится нашей бестолковостью и снова видимым станет.

Злыдень только головой покачал.

— Ты считаешь, мне больше делать нечего, кроме как фокусы с невидимостью двум дурёхам показывать? Я ошибся, предположив, что тебе есть чем думать?

— Да пожалуйста! — не выдержав, разоралась я. — Дура — значит, дура! У меня сейчас мозги вскипят! Умный такой, да?! Ну так поделись с нами, объясни, что происходит! Чего тумана-то напускать?

— Мав, — осторожно коснулась моего плеча Живка, — а ты что, со Сьеффом говоришь? Ты его видишь?

— Вижу, — огрызнулась я, не желая срываться на ни в чём не повинную кикимору, но будучи не в силах остановиться. — И он пытается этим опытом что-то до нас донести. Но мы же дуры! Мы же не способны простейшие выводы делать! Ещё и безмозглой меня обозвал!

— Подожди, я, значит, ягод наглоталась и ничего. А ты и он после ягод «чего»… Для всех, кроме друг друга, перестаёте существовать. Правильно? Значит, между вами есть что-то общее, так? А что? Ну, Сьефф, понятное дело, от всех здесь родом-племенем отличается. А ты, что ли, тоже из навьего рода? Да не-е-е… Чушь! А что ещё?..

Злыдень выглядел довольным, как… вы когда-нибудь видели сойку, обнаружившую прошлогоднюю нычку орехов? Похоже, ему и вправду было очень важно, чтоб мы до чего-то дошли собственным умом.

— У меня мать из людей. И больше я ничем от прочих лесных не отличаюсь. А про злыдня вашего, — тут я не удержалась от косого взгляда на этого самого злыдня, — мне вообще известно только, что он здесь из-за проклятия какого-то очутился. Из-за… — кажется, моё сердце пропустило удар.

— Что? — не утерпела Жи.

— А Донка же сказала, что проклятых двое. И от второго одни проблемы вроде бы ожидаются, убить проще, чем…

Я ещё что-то говорила, а мысль уже билась о черепушку, не желая угомониться. И встреча, оказанная мне госпожой Старшей наставницей, внезапно обрела смысл. Если шишига почуяла это проклятие, странно, что она вообще позволила мне остаться. По словам Донки, я из-за этой гадости не хозяйка собственной воли (ну, что речь обо мне шла, теперь-то было яснее некуда). Но кто и когда меня проклясть умудрился? Я не могла вспомнить, кому я так насолить успела.

Вроде бы злыдень вернул себе видимый облик, вроде бы Живка что-то с ним бурно обсуждала. Не могу сказать точно, потому что словно выпала из этой реальности. Перед глазами у меня мелькали картинки, одна другой красочнее, как весь питомник в едином порыве избавляется от опасного элемента, то есть от лесавки по прозвищу Мавка. Ведь если Донка поручила выяснить, не будет ли проще ликвидировать проклятого, значит, такой вариант развития событий не исключён. Мне стало неуютно. И ужасно жалко себя. Потому что никакой вины за собой я так и не вспомнила. А ещё…

— Погодите-ка! А ведь проклинают не только за что-то, но и для чего-то. И раз речь о свободе воли, то получается, я что-то не то сделать буду должна. Что-то опасное для питомника. Значит, это со мной случилось из-за того, что я сюда приехала. А-а-а! Я не хочу быть вредителем!!!

— Мав, ну что ты паникуешь. Не хочешь, так и не станешь. Чесслово, я за тобой присмотрю. И если увижу, что ты не то творишь, как дам по башке — ты и передумаешь.

Но искреннего обещания кикиморы не допустить, чтоб проклятие сработало, оказалось недостаточно. Я беспорядочно размахивала руками, как птенец крыльями на краю гнезда. И, как тот же птенец, ощущала себя стоящей над бездной. Поэтому окрик злыдня пришёлся как нельзя более кстати.

— Замри! Выбрось из головы все мысли. Думай о самом важном.

Я не хочу причинить вред питомнику. Я не хочу быть игрушкой в чужих руках. Я не хочу причинить вред…

— Хорошо, — и не поймёшь, чего больше в голосе: удовлетворения или удивления. –— Удачно ты выбрала.

— Можно подумать, у меня много вариантов! — ой, не надо ему меня провоцировать, а то сейчас снова начну орать да ещё и виноватой окажусь. — Если я и стану когда творить пакости, так желательно по своему хотению, а не для озабоченных навий! Лучше уж сразу пристукните, если убрать с меня это проклятие не выйдет.

Злыдень хищно осклабился. Хорошо, что солнце высоко. Ночью да с горящими угольками на месте глаз Сьефф меня точно заставил бы поверить, что именно «пристукнуть» он меня и собирается. А принять смерть от злыдня — это бр-р-р…

— Варианты всегда найдутся. Ты могла решить, что для тебя важнее не пострадать во всей этой истории, но выбрала не причинять вреда. Поэтому — держи!

Он протянул мне огненно-красную ленту.

— Хочешь, повяжи на руку, или в косу вплети, или как сама пожелаешь. Но с этой лентой не расставайся. Она никому не даст играть твоей волей.

Живка проводила ленту печально-алчущим взглядом. Ну да, её ненаглядный злыдень другую одарил. Как бы она меня теперь во враги не записала.

— И ещё!

Ого! А глаза-то и при солнечном свете так полыхнули, что только искры не посыпались!

— С двумя сегодняшними заданиями вы справились. Но никому ни звука. Никому. Ни звука. Наставники будут в курсе.

И чёрная тень, обдав нас напоследок ледяным дыханием, скользнула прочь.

Глава девятая, в которой Жи выбалтывает лишнее, а лесавка сожалеет, что не брюнетка

Живка мрачно шмыгнула носом и принялась бурчать, что, дескать, справедливостью в этом мире и не пахнет. Вот ведь, сбылась мечта идиотки: выпало ей со злыднем запросто пообщаться. Тут бы и заняться его охмурением. Так нет же! Как по заказу — на голове сосульки, на морде усталость, да ещё и проклята оказалась не она, а лесавка. Ну что за напасть! Но вроде бы ко мне претензий у неё не было, и то славно.

— А мне вот интересно, чего это навии тебя выбрали, а? — или всё-таки были… претензии, я имею в виду. — Ну, в питомник-то им хода нет, но мы ж снаружи часто бываем. Почему именно ты им глянулась? Да думаю я об этом, думаю. И кое-что ещё мне не даёт покоя. — Жи, а злыдень мысли читать умеет?

Кикимора уставилась на меня, будто я поинтересовалась, едят ли белки орехи или не хищница ли она сама. — Умеет, конечно. Навье племя всё к этому способно. Только читают они людские мысли, а не наши.

Замечательно! Просто великолепно! Я ещё и в этом в людскую породу удалась. Ситуация вырисовывалась на загляденье: вокруг питомника рыщут навии или их прихвостни, а я тут самое слабое звено. Ха! Предупреждён, значит, вооружён. Пусть считают меня лёгкой добычей. А добыча в пасти поболтается-поболтается, свесив лапки, да и грызанёт, извернувшись. Я-то, в отличие от большинства лесных, всеядная — спасибо людской крови.

— Ма-а-ав! — кикимора выдернула меня из такой сладкой грёзы, где я в одиночку расправлялась с вражескими полчищами. — Не спи! Я теперь за тебя боюсь, вдруг ты уже навиям подчиняешься. Меня разобрал смех. — Это ты переживаешь, не пора ли меня треснуть по лбу, чтобы привести в чувство? — я взглянула на красную ленту, которую до сих пор вертела в руках. — Сьефф же сказал, что теперь ни у кого нет надо мной власти.

Лента заняла своё место в виде банта на косе. Немножко глуповато выглядело, но пусть пока так. Потом вплету в косу как следует. Хотя намного лучше не станет. Вот была бы я жгучей брюнеткой… Эх! А в волосах цвета спелой пшеницы эта алая тряпочка совершенно не имеет вида. Вот что стоило злыдню подарить мне зелёную ленту? Но, здраво рассудив, что могло быть и хуже — это если б я была рыжей, — я отбросила эту печаль.

— А вот, кстати, Жи, ты не в курсе, что это вообще за лента? Как действует, против чего защищает? — Так Сьефф же объяснил… — Ой, а то нам неизвестно, что у подобных оберегов бывает не одно назначение. Так не знаешь? Ответить Жи не успела. Поляна наполнилась голосами. Это явились Лешек с Блажеком в окружении целой стайки более юных питомцев, весело галдящих и наперебой обсуждающих, как они гонялись за белками. Оказалось, пока мы выбирались с туманной границы, большая часть народа решила заняться целительством. Воспользовавшись тем, что стояло раннее утро, а, значит, люди ещё не наводнили парк, питомцы ринулись отлавливать будущих пациенток. И, к их немалому удивлению, сделать это оказалось проще некуда. Облезлые белки шли прямо в руки. Зато на территории питомника эти рыжие бестии как будто взбесились. Ни одна не пожелала сидеть и ждать, пока с их недугом разберутся. И вот, вместо того чтобы изучать неведомую хворь, юные целители несколько часов носились за своими пациентами. Ровно до тех пор, покуда одному кулешонку не пришло на ум, что это довольно подозрительно. Белки, как и прочая лесная живность, обычно беспрекословно слушаются призывных чар, но не тут-то было: разбежавшиеся зверьки и не думали подчиняться зову. А это уже наводило на мысли.

Меня, кстати, это тоже на кое-какие мысли навело. Я уже переполошилась, вообразив, что загадочная болезнь была только поводом, чтоб питомцы притащили в Подгорье существ, находящихся под властью навий. А может, это и вовсе не белки никакие. А вдруг это перекинувшиеся мавки, к примеру?! И теперь… О-о-ой!!!

Но действительность не была столь трагична. Всё же наставники своё дело знают и не допустили бы всего того, что я себе навоображала. Как только возникло подозрение, мозги запыхавшихся питомцев начали работать в нужном направлении. И стоило проверить первую попавшуюся белку на наведённые чары, как всё встало на свои места. Белки были здоровы-здоровёхоньки. Их облезлый вид оказался всего лишь иллюзией, причём избирательной. Люди в парке видели белок в их нормальном обличье, зато для нечисти бедняжки выглядели жалко донельзя. Ну и поведение их тоже было следствием подчиняющих чар.

В результате никто из взявшихся за это задание не был признан справившимся, хотя урок получили все. Самым разумным было ещё в парке проверить белок как на истинность их обличья, так и на возможные оказанные на них воздействия. Потому что — тут бродница подняла вверх руку с раскрытой ладонью, явно и тоном, и жестом подражая шишиге, — «ваша задача обезопасить ваш дом от навьего племени, а не тащить внутрь всё что ни попадя». На этих словах все присутствующие залились хохотом. Коллективными усилиями чары, наложенные на белок, конечно же, сняли. Всех зверьков переловили и торжественно выпустили обратно в людской парк.

Теперь эта компания бурно обсуждала, стоит ли добираться до Гиблых кочек или лучше заняться охотой на мавок. Поскольку мы с Живкой отказались к ним присоединиться, кулешонок, бродница, парочка совсем зелёных лешат и три кикиморы со смехом утопали, продолжая на ходу строить планы исследования ягод путём скармливания их мавкам. А Лешек с Блажеком остались, решив, что с них на сегодня хватит трудов праведных.

— А у нас готов медовый квас, — ни к кому не обращаясь, изрёк Лешек.

— А… а мы лещины набрали! Только мы её бросили. Мы сейчас! — засуетилась Живка. — Мав, давай за мной! Мы с кикиморой помчались по узенькой тропинке вдоль склона, потом свернули, и ещё раз, перепрыгнули через ручей и наконец остановились возле огромного куста бузины. — Давай! – выдохнула Жи. — Чего? — опешила я. — Сумку свою зови, балда. Мы ж о ней и забыли. — Э-э-э… — Ты чего? Не умеешь, что ли? Пфе! Тоже мне, премудрость! Смотри, — кикимора уселась на землю под бузинным кустом, ухватившись одной рукой за ствол, и закрыла глаза. — Энергию для перемещения берёшь от бузины. Эта самая подходящая, потому что растёт в нужном месте. Тут силы много. Всей ладонью, значит, держишься и представляешь нужную тебе вещь. С чужим или ничьим не сработает. Только своё можно так призвать.

Кикимора на мгновение смолкла. А потом откуда-то сверху на неё шлёпнулась скинутая на Гиблых кочках жилетка. — Вот! Давай теперь ты.

Легко сказать. Я очень слабо уловила, что от меня требуется. Ну представить сумку не проблема. Энергию от растения взять тоже смогу. А как звать-то? Но я послушно плюхнулась поближе к бузине и закрыла глаза. Сначала ничего не выходило. Меня даже зло взяло. И как только накатило раздражение, сразу же перестало ощущаться покалывающее тепло от бузинного стволика. Хм… Да помню я, что спокойствие — наше всё. Сейчас прогоню все дурные мысли и о собственной тупости, и о невезухе, и о бузине этой. Всё-всё, только о хорошем. Сумочка моя ненаглядная, без тебя я как без рук, что ж ты под кларакором валяешься. Лучше б тебе на плече у хозяйки пригреться. Бред полный, зато искренне. И в награду за такую привязанность к старой сумке, с которой я не расставалась в своих странствиях уже много лет, она спикировала мне прямо на голову. Приятного мало, если вспомнить, что она была под завязку набита орехами.

— Жи, — задушенно вякнула я, — а нет никакого способа, чтоб призываемая вещь рядом падала, а не прямиком на голову? — Ну, не знаю, не думала, - пожала плечами Живка. — А что не так? — Что?! А если я призову не сумку, битком набитую нужными вещами (что тоже не подарок), а, к примеру… — что «к примеру» на ум никак не приходило. Как-то так получалось, что все тяжёлые примеры были из людского быта. А у нечисти ни шкафов, ни кроватей не водится. Стол, разве что. Но зачем? — Так что? — всё ещё недоумевала кикимора. — Ладно, погорячилась я. Идём уже к лешим. Что там у них с квасом такого необыкновенного, что ты сразу загорелась? — О! Медовый квас Лешека — это… — кикимора блаженно закатила глаза. — Это надо пробовать.

Обратный путь оказался неблизким, наверное, потому, что шли мы куда медленнее, чем к бузине неслись. Но зато я успела задать мучивший меня вопрос:

— Слушай, а чего мне лешие с полудницей наплели про Сьеффа, будто он нежная фиалка? Слова ему не скажи, косо не взгляни — того и гляди, увянет. Этот фиялк ещё нас всех уморит, как я погляжу. У меня от одного его взгляда мороз по коже. Живка радостно закивала: — Сьефф — он такой, да-а-а. Ньярка его, как старшая сестра, пестует. Она тоже воспитанница Пульмонарии. И со Сьеффом у шишиги примерно в одно время оказалась. Но тот совсем малым был, а полудница всё ж постарше. Вот и опекает его. Трясётся, как бы кто не обидел.

— Ага, я и решила вначале, что он беззащитный такой. Кикимора так и покатилась со смеху. — А теперь что думаешь? — Ну-у-у, я ж потому и спрашиваю. Мне он такой фиалкой не показался. А вообще как-то странно. Ты о нём столько знаешь, и что, правда, ни разу не общалась? — Ха! Разузнать при желании можно что угодно, а вот попробуй подойти к нему. Я пыталась, так после думала, как флейту в руках держать, забуду, — Живка, словно опомнившись, выдернула инструмент из пучка, поводила ладонью над отсыревшим тростником, что-то пошептала и отправила обратно. Флейта тут же негромко завела мелодию, отдалённо напоминающую ту, что я уже слышала. — Да, ты говоришь, у тебя от его взгляда мороз по коже, а у меня, наоборот, кровь вскипает. Представляешь, как я обмерла, когда он допрос учинил?! Тут ты — после ягод невидимая, а тут он — ответа требует. Я думала, так и помру. — От восторга? — не удержалась я.

Кикимора вместо ответа пихнула меня в бок и, сияя довольной физиономией, заявила, что я могу насмехаться над ней сколько угодно, ей всё равно ничто не испортит настроения. И мне она признательна за то, что получила такую счастливую возможность лично пообщаться со злыднем. И плевать, что я как бы и ни при чём, — я ж ничего специально не делала, чтоб проклясться, это уж так кости выпали, — Живка стояла на своём, рассыпалась в благодарностях, одним словом, несла полную чушь.

Пока добрались до хаты леших, к ним успела присоединиться и Ньярка, от которой мы тут же получили выволочку за то, что болтаемся неизвестно где, а не обезвреживаем мавок. Мы повинились и получили по большой глиняной кружке пенящегося кваса. Да, права была кикимора: описать словами этот резкий, бодрящий напиток не вышло бы. Он и освежил, и сил прибавил, и мозги прочистил… Да только не всем. Потому что на удивлённый взгляд Ньярки, заметившей красный бант в моей косе, кикимора, ничуть не задумавшись, выпалила: — А это Сьефф ей велел не снимать. Тогда проклятие не подействует! — Жи!!! — Ой! Молчу-молчу! Про ягоды же я ни словечка.

Три испепеляющих взгляда недвусмысленно давали понять, что живыми нам не уйти. Пришлось колоться. Пока я раздумывала, сколько и в какой форме можно поведать, Живка успела пересказать в нескольких словах все наши приключения, не упустив ничего — ни того, что растущие на Гиблых кочках ягоды во всём питомнике действуют только на меня и злыдня, и это потому, что и на мне, и на нём лежит проклятие, но моё проклятие можно нейтрализовать, если не расставаться с красной лентой; ни даже того, что ей наконец-то посчастливилось говорить со Сьеффом, именно говорить, и он даже ей отвечал, вот! Но кое о чём она всё-таки забыла.

— Жи, а ещё Сьефф нам строго-настрого запретил обо всём этом болтать. Прямо так и велел: «Ни звука!», да? — Ага, — согласилась кикимора, виновато отводя глаза.

Ньярка, выслушавшая сбивчивый отчёт напряжённо и, кажется, забывая моргать, отмерла и приказала нам немедленно заняться мавками. — Ребята вам помогут, это дело нехитрое. А после сбора на поляне встречаемся здесь. Есть дело. Идите-идите, у вас меньше трёх часов!

— Чего это она? — опомнилась я, послушно топая за лешими. — Сами ж сказали, что можно задание выполнять, а можно за него и не браться. Ну и говорила бы сразу, что за дело. — Жи, объясни, — велел Блажек.

Ого, какие мы важные! Хм, или это такой способ заставить младших думать? — Пфе, и что тут объяснять? Если до заката с мавками не справимся, ближайшие пару-тройку дней проведём хорошо если просто без магии, а ведь Смурник может и в пенёк превратить! А судя по всему, мы Ньярке нужны бодрыми и при всех своих способностях. — Ой, конечно, вот прямо весь питомник без магии и оставит?! — не поверила я. — Разумеется, не весь, — объяснили мне. — Старших это задание не касается: всем и так известно, как себя с мавками вести. А мелочь должна усвоить, какие возможны последствия.

Ну всё. Меня накрыло окончательно и бесповоротно. Это я, значит, мелочь! Да я!.. А они!.. — Вот и разбирайтесь сами, раз такие умные! А я без вас обойдусь!

Глава десятая, в которой охота до сказок едва не приводит лесавку к непоправимому

Я, силясь сдержать непрошенные слёзы, свернула с тропы. Живка что-то пыталась кричать вслед, но злость настолько громко во мне кипела, что её шум в ушах перекрывал все прочие звуки. Как и прошлым вечером, я неслась, не разбирая дороги и, в общем-то, ни о чём не думая. И только оказавшись на каменистом пятачке, свободном от деревьев, я словно бы очнулась. Куда бегу? На что злюсь? Меня отпустило, и можно было оглядеться — пелена дурного гнева больше не застила глаза. А посмотреть-то было на что. Среди хаотично разбросанных камней, образующих некое подобие ноголомной полосы препятствий, были и такие, что улеглись ровно по краю этого пятачка, ограждая его от леса. И эти-то крайние каменюки лежали в полном порядке: круг они очерчивали почти идеальный. А ещё несколько идеальной формы каменных шаров затаились среди резких, угловатых обломков. Я просто опешила — эти шары были повыше меня, а окружающие камни их неплохо скрывали. И зачем все эти глыбы здесь?

Идти в обход не хотелось, да у меня и не было никакой ясной цели. Надо было бы вернуться и повиниться за свою глупую выходку, но это могло и подождать. Зато полазить среди камней куда как интереснее! Вдруг что-то важное откроется. И я шагнула на каменистый пятачок. Размерами он был не больше двадцати саженей в поперечнике, но в два счёта на другую сторону не перебраться. Приходилось как следует примериваться, решать, куда шагнуть дальше, чтоб нога не соскользнула по влажному мху, чтоб коварный камень не вывернулся, ломая ногу (вылечить не проблема, но больно же!). Так, осторожничая и никуда не торопясь, я достигла первого каменного шара, а за ним… Уютно примостившись в таком надёжном укрытии — ни суеты, ни любопытных глаз, — под камнем трапезничала алмасты. Седые космы, обрамлявшие старушечье лицо, торчали во все стороны, сухие крючковатые пальцы были перемазаны не то в крови, не то в ягодном соке, а на тряпице, расстеленной на относительно ровном камне, лежали птичья тушка и горсть малины. Ну да, алмасты одними орешками не прокормишь.

Я при всём желании уже не могла бы остаться незамеченной — скакала-то по камням, не таясь, — но у меня и мысли такой, чтоб мимо пройти, не возникло. Я с алмасты как-то встречалась мельком, и очень мне их сказки понравились. Так что я рассчитывала свести по случаю полезное знакомство. И начать решила с того, что подошла и вежливо поздоровалась. Старуха зыркнула из-под клочковатых бровей, внешние концы которых так отросли, что спускались ниже скул, и кивнула на нехитрую снедь. Ах да! Алмасты, по своему обычаю, даже говорить с вами не станут, пока трапезу не разделят. Я покладисто ухватила пару ягодок, но тут у меня развязался бант. Коса, переброшенная на грудь, выглядела так уныло с этими красными тряпочками, струящимися по рубахе, как два кровавых ручейка, что я положила ягоды обратно и принялась завязывать ленту. И ухитрилась привязать палец. Ругнулась, начала сначала. Наконец бант вышел на загляденье, и я вновь потянулась за малиной. Но спикировавшая прямо на мою макушку сойка вдругорядь заставила отвлечься. Вот же пропасть какая! Так я дождусь, что алмасты обедать закончит. А как же трапезу разделить?

Но старуха не спешила расправляться с остатками своего обеда и только выжидательно на меня поглядывала. Ага! Знать, и самой пообщаться не терпится, а обычаи препятствуют. Всё-всё, больше не мешкаю. Но и на этот раз мне не суждено было донести ягоды до рта. Невесть откуда взявшийся жабёнок скакнул на тряпицу, та поехала под его лапками и вместе с жабёнком свалилась с камня. Проказник был таков, успев, однако, измять всю малину. Ну что за невезение! Я виновато развела руками: не выйдет сегодня, дескать, пообщаться. И вскочила на ноги. Три помехи — это вам не комариный зуд, это посерьёзнее будет. Супротив такой приметы я и не подумаю рыпнуться — учёная. Если теперь остаться, так в лучшем случае камень какой вывернется и пришибёт, а в худшем алмасты эта мавкой окажется. Ой! А… А ведь кто-то мне уже говорил, что я балда. Надо чаще прислушиваться к мнению окружающих.

Как там было у Смурника? «В обличье кого-то из питомцев… разделить трапезу…». Да уж, нечего сказать, молодец я! Нет, чтоб вначале проверить, не мавка ли передо мной, так надо сразу за угощением лапы тянуть. Хотя, если алмасты самая что ни на есть настоящая, может получиться неудобно. Подозрения на свой счёт многие воспринимают с обидой. А зачем мне такие недруги? И чего с этим делать?

Как распознать мавку, отец мне вдолбил в голову давным-давно. Хитрости особой в этом нет. Главное, вовремя заподозрить неладное. А уж засомневавшись, следует поприветствовать «подозреваемого», произнося слова задом наперёд, например, «неднеся». От такого приветствия мавка принимает истинное обличье. А не-мавка может и злобу затаить. Но вариантов у меня не было. Алмасты продолжала не мигая сидеть, привалившись к замшелому валуну. И если она это она, то можно уходить, совершенно ничего не опасаясь. А если это мавка, то стоит только повернуться к ней спиной, как она туманным облачком устремится вслед, проникнет в голову и не отстанет, пока не принудит жертву отнять чью-то жизнь. Обычно одной смерти хватает, чтоб мавка наелась и оставила свою жертву в покое и недоумении: «чего это меня убивать потянуло?». Вытянуть магию у того, с кем не вышло разделить трапезу, мавки не могут, но на какое-то время довольствуются и энергией смерти.

Вот такие дела. Уйти по этим камням, пятясь, у меня бы никак не вышло — быстрее сверзилась бы и всё равно показала спину. Поэтому я решилась: «Тевирп!». Очертания алмасты тут же начали расплываться, воздух вокруг неё задрожал жарким маревом, и вот уже мне прямо в глаза уставились два колючих буравчика. Полыхнуло ненавистью. Мавка во всей красе — тёмная призрачная фигура в бесформенном балахоне — медленно надвигалась на меня. Ой! А… Из головы вылетели все давние наставления о борьбе с этим племенем. Ни одной даже самой завалящей мыслишки. А мавка уже почти касалась моих волос. Вот что мне стоило помедлить чуть, с мыслями собраться, подумать, чего делать стану, когда мавку разоблачу. Куда там!

Я могла ещё сколь угодно долго предаваться самобичеванию, но тёмная пелена заволокла глаза и стало ясно: мавка уже во мне. Конечно, я, как и все, наверное, иногда веду беседы со своим внутренним голосом, но то, что зазвучало в моей голове, никак не воспринималось своим и естественным.

«Убейубейубей!!!» — что-то верещало на одной ноте в черепушке.

— Зачем? — резонно вопросила я. Почему-то вслух.

«Убейубейубей!!!» — не унималась мавка.

— Да кого убивать-то? — я сделала вид, что пошла на попятную. — Нет же никого.

Мавка на мгновение умолкла и завела по-новой: «Идиидииди!!! Найдинайдинайди!!!»

В голове ощущался непрерывный звон, избавиться от которого не было никакой возможности. Видимо, так мавки и добиваются своего: в какой-то момент может показаться, что выполнить требуемое предпочтительнее, чем сойти с ума от этого воя. Но как по мне, ну воет себе да и пусть резвится. Пока это ещё не стало совсем уж нестерпимым. А интересно, если не подчиниться, что будет? Мне не доводилось о таком слышать — все без исключения «преломившие хлеб» с мавкой лишаются магии, а все, кому она в голову забралась, отнимают чужую жизнь. И после тоже без вариантов — кто сам себя жизни лишает, а кто бросается к навиям на поклон и перерождается в мавку, сам паразитом становится. Это только вопрос внутренней силы. Мавкино ж пребывание в чужом разуме не проходит бесследно. После совершённого убийства поселяется там её тень и ведёт за собой. К навиям ведёт. Вот кто посильнее и предпочитают с жизнью расстаться, чтоб только паразитом не стать. Так что все способы борьбы с этой мерзостью эффективны только до определённого момента. И мной этот момент оказался безвозвратно упущен.

Нет, где-то на задворках сознания я помнила, что всё не по-настоящему, всё это Смурниковы чары. Но Живка говорила, что эффект обычно один в один бывает. И я себя должна была ощущать так, будто и вправду мне в голову забралась мавка. И вот тут было непонятно: ну забралась, ну верещит, а дальше-то что? Никакого непреодолимого желания подчиниться не возникло. Хотя и преодолимого тоже. Больше всего хотелось вернуться к хате леших, всё же повиниться и послушать, чего такого важного надумала Ньярка.

А вот идти и убивать я была не готова. Хотя возможные способы всё-таки прокрутила, из чистого интереса. Поразмыслить тут было о чём: людей поблизости нет, а ни лешего, ни кикимору ударом ножа из строя не вывести, дубиной по темечку лупить тоже бесполезно, и ядов для нечисти ещё не придумано. Остаются чары. Хорошенько подумав, я остановилась на мгновенном старении. Это довольно сложно, потому что много сил у самого злоумышленника отнимает, но в таком месте, как Подгорье, вполне выполнимо, здесь же не приходится только на свои возможности рассчитывать. Если создать над жертвой правильное завихрение времени, то оно ускорится настолько, что за секунду тысячелетия пролетят. И останется от несчастного горсточка праха, да и она ветром развеется. Признаюсь честно, эта идея осенила меня совершено внезапно — едва ли нечто подобное приходило кому-то на ум. Обычно локальное ускорение времени используют куда более щадяще. Бывает, что для людей становится вопросом жизни и смерти раздобыть какой-нибудь плод, а до него ещё полгода. Вот леший и помогает, заставив эти самые полгода пролететь над деревом за мгновение. А на большее в обычном лесу всё равно замахиваться бесполезно. Но здесь магии столько, что, возможно, придуманный мною способ мог бы сработать.

Отнимать чью-то жизнь мне ещё не доводилось, однако, в отличие от той же кикиморы, я и без мавки вполне могла бы это сделать. Конечно, о людях и речи нет: их жизни такие хрупкие, что даже от сильного удара вдребезги. Но мне бы достало и сил, и готовности даже кого-то из нечисти порешить. Если бы сочла, что это правильно. И что-то мне подсказывает, что после смогла бы жить, не особо мучаясь. Это понимание тоже во мне от людской крови. Впрочем, среди лесных такое не в почёте: у нечисти насильственных смертей не водится. Незачем. Потому-то навье племя и вызывает такой ужас, что от него смертью за версту веет. За этими мыслями я и не заметила, как добрела до редколесья, откуда уже были видны хаты. И тут одновременно:

«Убейубейубей!» — в разы истошнее завопила мавка,

и

— Стой на месте! — отрывисто приказал Лешек.

Я послушно остановилась, мысленно цыкнула на паразита в мозгах, чтоб не отвлекала, дескать, как же я на твоём приказе сосредоточусь, если ты постоянно вопишь. Мавка неожиданно вняла и умолкла, а Лешек сделал упреждающий жест, чтоб Живка с Блажеком не рыпались.

— Ну, доигралась?

Крыть было нечем.

— Доигралась.

Три пары глаз тревожно следили за каждым моим жестом.

— Эй, вы чего? Я больше не буду психовать. И… это… извините меня, что разоралась, я не знаю, что на меня находит в последнее время. Я была неправа, вот.

Квадратные глаза кикиморы я уже видела, а одновременно отпавшие челюсти двух леших меня чуть не напугали — чего это они?

— Мав, ты как себя чувствуешь? — нерешительно поинтересовалась Жи.

— Глупо, — призналась я.

— А… а мавка?..

— Ну откуда я знаю, как она себя чувствует? И не надейся, её я спрашивать не буду, а то снова вопить начнёт.

Лешие переглянулись.

— Тебе же должно нестерпимо хотеться отнять чью-то жизнь!

— Ой, вот прям-таки и нестерпимо? Это не мне, а мавке хочется. А я обойдусь как-нибудь.

— Как?!

— Не знаю пока. А может, ну её? Пусть сидит, пока сама не вылезет. Она мне не мешает.

Кикимора начала неприлично ржать. Кажется, на нервной почве. А я задумалась над собственными словами. Выходило, что мавка сама себя загнала в ловушку. Еды её я так и не отведала, поэтому моей магией эта паразитка поживиться не сможет. Вопли внутри головы вполне терпимы, во всяком случае, мне проще их послушать, чем действительно непоправимое совершить, ибо смочь-то я и без мавки, повторюсь, смогла бы, но только в совершенно безвыходной ситуации. А нынешнее положение дел к таковым, определённо, не относится. Ну и тень во мне оставить у мавки тоже не получится, потому что силёнок без живительного глотка смертной энергии не хватит. Выходит, ничем, кроме шума в голове, я не рискую. Паразит же, забравшийся ко мне в мозги, будет потихоньку слабеть, ничем не подпитываясь. Вот и пусть топает на все четыре стороны от меня подальше.

Лешие в задумчивости скребли затылки. Ха! Тоже мне старшие! Ни одной вразумительной идеи! Пришлось «брать командование» в свои руки.

— Так, я не поняла. Задание в чём заключалось? Нейтрализовать мавку. Каким способом, Смурник не уточнял. Мавка в данный момент кому-то угрожает? По-моему, она очень даже обезврежена.

— Хм, — Блажек задумался. — Если так судить, то мавку нужно было поймать. Обычно их заключают в кокон подчинения и буксируют наставникам. А те уж разбираются дальше.

— Что мы и имеем, — подхватил Лешек. — Мавка поймана, только доставлена будет не в коконе, а в лесавке. Айда к Смурнику!

— Хэй! Ну ясное дело, Смурник свои чары развеет и мавки не станет. А как бы он с настоящей поступил?

— Соответственно.

— А если мы мавку поймали, а наставников нет поблизости? Если мы не в питомнике?

— Увидишь.

Несмотря на то, что в отсутствие у меня кровожадных намерений все вроде бы поверили, некоторая настороженность всё равно витала над нами. Потому и разговоры не клеились. Мне показалось, что нашу с мавкой «свиту» куда больше смущало не пребывание паразита в моей головушке, а то, что я на него не обращала внимания. Но мавка мне действительно не мешала. Даже пронзительное «Убейубейубей!» постепенно стихло. Мы топали на Поляну практически в полной тишине. Я, нарвавшись на неохотные односложные ответы, вопросов больше не задавала. Лешие тоже не изъявляли желания что-либо обсуждать. Кикимора тихонько наигрывала щемящую мелодию…

А у меня в памяти вдруг всплыли давние наставления отца: о том, как с мавками следует поступать при встрече. Как же такое из головы могло вылететь?! Наверное, я просто никогда не рассматривала вероятность подобного происшествия именно со мной всерьёз. Ну не было в нашем лесу этого племени, не было и всё тут! И всё же где-то в потаённом уголке моей прихотливой памяти притаились до поры эти уроки.

Распознав мавку, ни на минуту не забывай: она не родня тебе и не ровня. И твоя защита, в отличие от людей, ей не нужна. Ей нужны твоя сила, а лучше бы, и твоя смерть. Но если не твоя, то хоть чья-то. Поэтому забудь о жалости, о ценности всякой жизни, забудь обо всём, кроме того, кто перед тобой. И приготовься переступить через себя, приготовься к тому, что твой мир может расколоться. Это нормально. Это мавка.

Никогда не понимала этой многословности. Мне всегда казалось, можно и попроще сказать о том, что мавку убить придётся. Но для отца убийство и впрямь было способно разрушить все жизненные устои. А может, в своё время и разрушило. Я ведь так и не спросила, сам-то он встречался ли с мавкой… Так вот, единственный способ избавиться от мавки, о котором поведал мне отец, — по методу самой паразитки выкачать из неё силу, оставив бесполезную оболочку. Сделать это не так и сложно. Куда труднее решиться, зная, что обрекаешь существо на неминучую смерть. А вот интересно: Смурник без заключительного этапа обходится, или питомцы всё-таки и через отнятие мавкиной жизни должны пройти?

Глава одиннадцатая, в которой учат и учатся, а лесавка делает выбор

В итоге на Поляну мы вышли в задумчивом молчании. Даже кикимора спрятала флейту и выглядела какой-то пришибленной. Впрочем, все странности разъяснились немедля. Конечно же, Смурник не ожидал нас за ближайшим деревом. Но стоило лишь пройти в круг, где давались задания, как наставник вышагнул из воздуха нам навстречу. И с моих спутников словно сдёрнули покров бессловесности. Все трое наперебой пытались донести до хмурого лешего происходящие вокруг меня непонятности. Я слушала их излияния с усмешкой, потому что разобраться в причудливом переплетении их домыслов даже мне было затруднительно. А ведь я-то знала, как всё обстоит на самом деле. Но, признаюсь, Смурник меня удивил. Он бесстрастно выслушал всю историю, начиная с того факта, что это именно я проклята (кто бы сомневался, что с Живкиной подачи тайной это не останется!), до моей одержимости мавкой, и когда рассказчики выдохлись, обратился ко мне.

— А теперь ты рассказывай, что на самом деле произошло. Только не торопись. Будь внимательна к мелочам.

Ну и ну! Я-то ждала, он мавку кинется изгонять. Думала, ему достанет и уже прозвучавшего. Так что никакого внятного рассказа у меня заготовлено не было. А невнятно бубнить не хотелось. Я исподлобья уставилась на лешего, прекрасно понимая, что вот прямо сейчас мои практически друзья подозревают меня в разных гадостях, и ни в какую не желая оправдываться. Смурник не отводил от меня испытующего взгляда — сам хмурится, а в глубине глаз смешинки скачут. Сразу стало ясно: уж он-то меня ни в чём подозревать не собирается.

— Что же ты молчишь?

И я в очередной раз взорвалась:

— А чего говорить-то?! Будто тебе самому не ведомо что да как? А эти вот, — я кивнула на компанию, — сами себе чего-то напридумали и теперь меня боятся. Я, что ли, перед ними оправдываться должна?! Может, они думают, я с навиями заодно, раз на меня мавка не действует?!

Под конец я почти орала, а Смурник, склонив голову к плечу и прищурившись, так и прожигал меня взглядом, из которого разом выветрился смех. Кивнув своим мыслям, наставник движением руки заставил меня замолкнуть — я ещё открывала рот, но из него не вырывалось ни звука — и обратился к притихшим питомцам.

— Так почему лесавка не попыталась выполнить мавкин приказ, а? При каких обстоятельствах такое возможно?

Лешек с Блажеком переглянулись, как бы собираясь с мыслями, но первой затарахтела, конечно же, Живка.

— А нету таких обстоятельств, это всем известно. Никто и никогда от мавки в голове не мог защититься. Только сами навии да ещё злыдни мавками могут командовать. И если в ком навьина кровь, тот и… — тут бойкая кикимора почему-то осеклась. — Кажется, я чего-то не то говорю…

— Чего же ты не того сказала? — подбодрил её леший.

— Дак ведь будь в Мавелле кровь навьина, мавка бы в неё не проникла, а я ж вижу: она там, — беспомощно развела руками Живка.

Ого, какие мне родственные связи приписывают! Я-то думала, только «сочувствующей» посчитали, ан нет!

Блажек хмуро зыркнул на кикимору и высказал своё мнение.

— Да чушь это, нет в ней навьиной крови. Только от проклятия ж никуда не деться. Может, это оно бережёт до поры, чтоб, значит, только навиям подчинялась.

Навиям?! До меня враз дошло, но говорить я по-прежнему не могла. А Смурник увидел, что я всё поняла, но чары свои снимать не спешил, только улыбнулся мне вскользь.

Кикимора покаянно повесила голову. А Лешек подвёл итог:

— Мы не Мавеллу подозревали, мы опасались, раз нашлась такая сила, что от мавки её уберегла, то мало ли, чего дальше ждать.

Вот всегда так: чуть что непонятное, враз нужно вооружиться опаской. Хотя верно всё, чего уж там обиду держать. Смурник почуял, как у меня изменилось настроение, и кивнул: говори.

— Ну ладно, я балда! А сами-то! — накинулась я на друзей. Без прежнего гнева или злобы, а так, для порядка голос повысила. — Сьефф же сказал «никто», так никто и не может моей волей распоряжаться.

И для пущей убедительности потрясла косой с нацепленным бантом.

Живка тихонько ахнула, лешие синхронно сплюнули, а наставник требовательно поинтересовался, почему так вышло, что никому из троицы верный ответ не пришёл в голову. Все только плечами пожимали: действительно, ведь всего ничего времени прошло, как злыдень мне вручил ленту, а никто про неё и не вспомнил.

— Видите, как оно получается: вы себе определённые истины затвердили и отказаться от них не сумели вовремя. А непреложных истин не существует. Что значит «всем известно» и «отродясь такого не было»? Отродясь не было и вдруг случилось. Так-то.

— А с мавкой-то чего делать? — напомнила я о себе. — Жить она мне не так чтоб мешает, но непорядок же.

— С мавкой ты можешь поступить, как сама захочешь, — туманно высказался Смурник. — Можешь выйти за пределы питомника и там её отпустить, можешь дождаться, пока она ослабнет и покинет тебя, а можешь прямо сейчас её уничтожить. Как это сделать, я объясню. Выбирай.

— Н-но эт-то же, — от неожиданности я начала заикаться, — эт-то же всё твои собственные чары, мавка же ненастоящая.

— Ты уверена? — очень натурально удивился наставник. — Может, мои чары, может, настоящая мавка, только мне подвластная, а, может… Так что ты выбираешь?

Ну понятно — это испытание такое. Урок-то продолжается. И что будет правильным? Добросердечность или беспощадность? А-а-а! Мне нужна помощь друга! И я бросила на приятелей умоляющий взгляд. Смурник, к моему удивлению, не возражал.

Блажек высказался в том смысле, что мавку надо отпустить, если это возможно, чтобы избежать убийства. Лешек голосовал за немедленное уничтожение паразита, потому что «это же навьино племя!»: ты сейчас её отпустишь, и сколько она смертей принесёт, никому неведомо. А Живка даже не попыталась ничего советовать. Она уселась на землю и принялась шептаться с флейтой. Тихие-тихие тревожные звуки поплыли над поляной, заставляя моё сердце замирать в предчувствии чего-то недоброго.

Значит, говорите, я выбирать должна? Хорошо, я выберу! Как я поняла, здесь все горазды советы раздавать да учить уму-разуму, вот я и хочу поучиться.

— А можно у злыдня спросить совета?

Воцарилась тишина. Даже флейта умолкла.

— Думаешь, он будет беспристрастен? — сомнение рвалось на волю не только словами и интонацией. Вся фигура наставника вопрошала: уверена ли я в том, что озвученная идея имеет смысл?

Но я была уверена. И если что-то и вызывало у меня сомнения, так это искренность сомнений Смурника. Очень уж они были красочны. Озабоченность моим выбором нагнала тень на его лицо, кустистые брови свела чёрной галкой, а на лбу нарисовала тяжёлую вертикальную складку. Хоть картину с него пиши «Леший в думах». Ну в самом деле, если б было просто «нельзя», мне бы об этом уже так прямо и сказали. А все эти вопросики с подвохом… Сами позволяют злыдню в питомнике жить, а я должна за его беспристрастность отвечать? Просто «ха!». Во мне откуда-то вдруг взялось знание, что Сьефф ясно и доступно растолкует, к чему любое моё решение приведёт. И совсем не потому, что моим должником назвался. А потому что… что? Потому что злыдень? Неправильный злыдень?

— Что ж, твоя воля, — «смилостивился» Смурник. — Отыщешь злыдня — спрашивай. Но времени у тебя до заката.

От возмущения у меня все слова куда-то делись. Так закат же вот он — всего ничего и осталось. Так же нечестно! Но… Да-да, я прекрасно понимала, что встреться мне настоящая мавка, о честности говорить бы не приходилось. И всё же как в рекордные сроки отыскать злыдня? Я в сердцах дёрнула ленту, которую так и не вплела в волосы, и она осталась у меня в руках. Ужасно хотелось зашвырнуть куда-нибудь подальше эту вещицу, но каким-то краем сознания я отдавала себе отчёт в том, что не стоит этого делать, и только бессильно комкала оберег в руках. Как видно, не зря. Потому что уже спустя пару мгновений раздалось счастливо-задушенное всхлипывание Живки и на поляну шагнул Сьефф.

Вид у злыдня был донельзя раздражённый — в воздухе отчётливо запахло приближающейся грозой и затрещали-заискрили сухие разряды. На меня уставились чёрные провалы глаз.

— С чего ты решила, что вправе отвлекать меня?

Честное слово, сказал, будто веткой по лицу хлестнул.

Обратись он подобным образом к Живке, она б, наверное, уже рыдала — столько в голосе злыдня было презрения, холодности и не знаю чего ещё, но звучало неприятно, да. Только я ж не влюблённая кикимора, чтоб такими глупостями заморачиваться. Я как есть ответила: дескать, ничего я не решала, даже не звала тебя, но раз уж ты здесь, рассуди, чего с мавкой делать.

Теперь Сьефф бросил на меня уже совсем другой взгляд. Заинтересованный, что ли. Ну надо думать: едва ли в Подгорье были ещё такие «злыднеустойчивые» питомцы, кто бы, разглядев его недовольство, не начал бы заикаться. А я чего? Когда у меня есть цель, я от неё так просто не отступаю.

— Ты и сама всё поняла. Зачем тебе ещё одно подтверждение? — а раздражения в голосе меньше не стало. — Отпустишь мавку — позволишь ей менять мир в угодную навиям сторону. Уничтожишь — изменишься сама. А оставишь в себе…

— А тогда дам возможность ей измениться, да? — радостно подхватила я. Если смотреть с этой точки зрения, всё становилось куда яснее.

— Ленту-то завяжи покрепче, — мрачно посоветовал злыдень, растворяясь в воздухе.

Горестный вздох огласил поляну: кикимора явно рассчитывала, что Сьефф задержится подольше, но он отчего-то был настроено куда менее дружелюбно, чем несколькими часами ранее. И казалось, даже не заметил, что на поляне я не одна.

— Определилась? — поторопил Смурник, делая вид, что моя способность вызвать злыдня в порядке вещей, и я развела руками: а чего ж тут определяться. Оставляем всё, как есть. Пускай паразит сидит во мне, и раз уж он не может на меня воздействовать, будет сам меняться. Глядишь, и перевоспитается.

— Ты не совсем поняла, как это работает, но выбор есть выбор.

Леший поманил меня подойти поближе и провёл рукой по моим волосам. Посторонние вопли исчезли из головы, как их и не было — чары развеялись.

— И… чего? — недоумевала я.

— Такого действительно никогда не случалось — чтоб кто-то мог с мавкой в своей голове совладать. Но и злыдни прежде защитными амулетами никого не одаривали. И во что бы превратилось это создание, останься оно в тебе дольше, едва ли кто-то ответит. Ты выбрала с риском для своего собственного существования, но ты хотела дать шанс. Поэтому я засчитываю тебе это задание. А на будущее запомни: никогда, слышишь, никогда не сомневайся при встрече с навиями, с мавками или злыднями. Если у тебя есть хотя бы малейшая возможность уничтожить зло, не останавливайся, не раздумывай.

Голос лешего всё возвышался, начиная опасно звенеть, словно вот-вот оборвётся. Только что-то мне во всём этом не нравилось. Что-то было неправильно.

— Но если не раздумывать, то и Сьеффа — тоже? — ну не могу я молчать, когда вопросы так с языка и рвутся, вечно у меня с этим проблемы. — Он-то злыдень. А если, не разобравшись, и его тоже?

Смурник, так бесцеремонно мною прерванный, только хмыкнул.

— Вряд ли ты сумеешь просто походя, не разобравшись, с злыднем совладать.

Не-не-не! Это не ответ!

— Ладно, кто-нибудь до появления Сьеффа мог вообразить, что злыдни бывают «неправильными»? Отродясь такого не было, да? Но он же есть. Значит, может и мавка какая-нибудь уродиться не в свою породу. И если не разбираться, то выйдет — ты не зло уничтожил, а сам его совершил.

Мои приятели глазели на меня, как на чудо диковинное, видно, здесь слово наставников сомнению подвергать не принято. Но Смурник, вопреки моим ожиданиям, не рассердился. Он отошёл к одному из чёрных гигантов, что выдавался из леса, нарушая строгий круг поляны, удобно расположился под своенравным деревом, используя выступающий корень, чтобы на него облокотиться, и жестом предложил нам двигаться поближе. Очевидно, разговор предстоял долгий.

— Я вижу, кое-кто здесь не вполне понимает природу навьиных слуг — мавок, — неспешно начал Смурник. — А может, и не «кое-кто»? Откуда берутся мавки, а? Злыдни, навии — откуда это всё?

Я чуть не выпалила, что «как все, родятся», но тут вспомнила о судьбе тех, к кому мавка в голову забраться сумела, — или жизни себя лишишь, или сам в мавку переродишься. Потому что жизнь отнял, потому что тень мавки в тебе остаётся. Это получается, мавки — бывшая нечисть? Они такими, как мы, были? Ой-ёй! Чего-то раньше мне это в голову не приходило. А тут ещё и Лешек задумчиво так добавил, что, как он слышал, и навии бывают разные. Вроде, одни родятся, а другие иначе появляются. Ну всё! Я запуталась окончательно!

— С навиями, действительно, не всё так просто, — негромко, размеренно рассказывал наставник, в то время как поляна постепенно заполнялась питомцами. Вроде, только что мы впятером сидели, а уже собралось десятка два интересующихся. Надо же! И как только узнали, что здесь о важном говорится? — Навии бывают рождённые и явленные. Явленные — самые могущественные, самые опасные. Они приходят в мир, когда от рук душегубца смерть принимает невинная душой и телом людская дева. Непрожитая жизнь, несостоявшаяся любовь переплавляются в горниле мучительной смерти в лютую ненависть и делают навий тем, что они есть, — сущностями, питающимися болью. Но эти сущности способны иметь потомство от самых разных представителей мира нечисти. И дочь от такого союза становится навией рождённой, а сын — злыднем: существом, не столь могущественным, но не менее опасным.

Вот это поворот! В жизни бы не подумала, что злыдни от навий рождаются. Я-то их за отдельное племя считала. Хм, да признаться, я не особо об этом и задумывалась. Ну да, наверное, и не я одна — вон, как все рты поразинули.

— Рождённые навии с каждым поколением теряют своё могущество, но не ненависть ко всему и всем, кто может любить. Это их суть, их основа, и без этой ненависти они не приходят в мир. Мавки же — это перерождение тех из нас, кто не уберёгся от зла и не нашёл в себе сил уйти из жизни. Зло — оно многолико. Оно питается болью, смертью, страхом. Расставаясь же с этим миром, зло теряет не любовь, но ненависть, а потому уничтожение зла есть благо. Всем вам ещё предстоит научиться, как именно возможно противостоять навьему племени. Готовность же истреблять эту заразу вы должны воспитывать в себе уже сейчас.

Вроде и правильные слова произносил Смурник, но мне чем дальше, тем больше не по себе делалось. Будто вместо кваса болотной жижи хлебнула. Я еле дождалась того момента, когда наставник разрешил нам расходиться, так сбежать хотелось. Аж страх взял — вдруг это не я, вдруг это проклятие во мне так реагирует или ещё что. С чего бы речи об уничтожении зла на меня так действовали?

Вообще, день оказался насыщенным только для нас с Живкой. У остальных всё как-то скучнее прошло. Ну это если белок не считать. За ними-то погонялись по питомнику изрядно. А вот до ягод на Гиблых кочках никто, кроме нас, так и не добрался — чего-то там с ветром случилось. Он разбушевался, и всех назад заворачивал.

И вторую мавку обезвредить не удалось, она сумела задурить голову двум кикиморам, лишив их магии. Смурник сказал, что в качестве наказания за невнимательность они останутся так на двое суток. А те из младших, кто не принял участия в «охоте», на эту ночь получили взыскание и должны были собирать лунных светляков. Потому что ночь подходящая. То-то стенаний было! Правда, я не совсем поняла, чего все так убиваются, но, судя по их недовольным шепоткам, поимка жуков — дело непростое и, к тому же, сопряжённое с риском облысеть, если позволить этим пакостникам себя оцарапать.

Глава двенадцатая, в которой лесавка узнаёт, что ждали её целый век, и понемногу обживается в Подгорье

Почему-то я совершенно не удивилась, что Ньярка ждала нас не одна, а в компании злыдня. Несмотря на то, что жилище леших было освещено болотными огоньками, а, может, именно поэтому, тощая фигура Сьеффа обнаружилась в самом тёмном углу. Он нескладно сидел на полу, привалившись к стене так, что острые колени торчали выше головы, и негромко, но резко и яростно что-то доказывал полуднице. Наше появление заставило его дёрнуться, как бы порываясь вскочить, но это было лишь тенью движения. Злыдень умолк на полуслове и уставился в пол, никого не приветствуя, но и не пытаясь уйти.

Ньярка же по-хозяйски принялась наливать нам квасу, расспрашивать, чем завершились поиски мавок, хвалить и корить. И было видно, что она не умолкает, чтобы не повисла тишина и не пришлось говорить о чём-то действительно важном. Я это как-то вдруг ощутила посредине рассказа Блажека о выборе, который мне предоставил Смурник, и тут же выпалила то, что на ум пришло: у Ньярки-то для нас куда более важное известие имеется.

Тишины всё-таки не удалось избежать. Мы с лешими уставились на полудницу. Живка, думая, что этого никто не заметит, разглядывала предмет своего обожания, в свою очередь прожигавший взглядом меня. И только Ньярка ни на кого не смотрела, старательно пряча взгляд. Пауза грозила затянуться, но тут раздался насмешливый хриплый голос из тёмного угла:

— Ну что же ты? Говори.

Ньярка, замершая на самом краешке высокой лежанки, служившей сейчас по людским меркам диваном, неестественно выпрямила спину и с какой-то отчаянной решимостью выпалила:

— Сьефф… Он отнял чужую жизнь. Так случилось. И что теперь?..

Полудница замолчала, зато мы отреагировали практически одновременно.

Живка:

— Не вздумай никому признаваться! Надо всё скрыть!

—Лешек с Блажеком хором:

— Надо срочно идти к наставникам.

Я:

— А кого убил и за что?

Ньярка развернулась к злыдню и, сияя, будто и не она только что не могла слова из себя выдавить, победно воскликнула:

— Ну! И что я тебе говорила?!

А потом улыбнулась нам:

— Не берите в голову, не было ничего, я пошутила.

Только что-то не похоже было, что всё это шутки. Слишком страстно они перед нашим появлением спорили. Речь явно шла о чём-то важном. Но ведь не признаются же. Ну и ладно. Лешие с кикиморой, узнав, что Ньярка говорила не всерьёз, облегчённо вздохнули. А я… А что я? Я в питомнике всего-то сутки. Не мне в их сложностях разбираться. Поэтому я опустилась на лапник в одном из углов, свободных от злыдня, и принялась переплетать косу: лента ведь до сих пор болталась у меня в кулаке, то и дело рискуя потеряться. На ум пришло, что я так и не выяснила, почему пол в хатах застелен лапником и таскают ли его из людского парка, раз здесь не растут хвойные деревья. То есть совсем никакие деревья не растут, кроме кларакоров. Ещё внезапно вспомнилось, как Ньярка сказала при первой встрече, что не чувствует исходящего от меня зла — ни вольного, ни невольного. И стало интересно, как это согласуется с проклятием: уж невольно-то я могла бы таких дел натворить, если б не ленточка-оберег! Но успела ли я озвучить этот вопрос, уже не помню, скорее всего, нет: сон сморил меня прямо посреди недодуманной мысли.

На первый взгляд, с утра пораньше вся эта история продолжения не получила. Никто из тёплой компании — а заночевали в хате все, кроме злыдня, во всяком случае, когда я проснулась, его не было, — никто ни словом не упомянул ни странного Ньяркиного розыгрыша, ни даже моего проклятия и всего, что с ним может быть связано. Ничего подобного. Меня разбудили Живкины причитания по поводу куда-то закатившейся флейты. А когда инструмент отыскался, мы с ней отправились на Поляну, а лешие и полудница занялись своими делами.

Впрочем, добраться до Поляны, чтобы услышать новое задание, у меня не вышло. Не успели мы отойти от жилого края, как дорогу нам заступил коловёртыш. Кажется, тот самый, что меня в парке встречал. Кривляясь и приплясывая от нетерпения, он схватил меня за юбку и потянул на себя. Я, забавы ради, вцепилась в подол и тоже дёрнула.

— У-у-у! Дылда! — обиженно прогнусавил Щустрик (если это был он), не устоявший на ногах и ткнувшийся мордочкой мне в коленки. — Ну и ищи тогда сама дорогу, тебя госпожа Пульмонария ждёт.

Коловёртыша как ветром сдуло, а кикимора укоризненно покачала головой.

— Ты зачем Щустрика обидела, балда? Будешь теперь до вечера искать наставницу. Ещё и накажут за опоздание.

Я пожала плечами — тогда следует поспешить.

Вот как получилось, что мне пришлось в полном одиночестве рыскать по питомнику. Часа два, не меньше, я носилась, не чуя под собой ног, пока не сообразила, что шишига может меня и вовсе не в Подгорье ждать. Щустрик же не сказал об этом ничего. Вдруг его и отправили с поручением, чтоб, скажем, в людской парк меня проводить. Предположение, конечно, было так себе, но оно заставило меня остановиться и подумать. А подумав, хлопнуть себя по лбу и с чувством воскликнуть: «Вот же балда!». У меня в кармане лежал клубочек, для которого не было разницы — что-то искать или кого-то, в Подгорье или в парке. Он бы и в городе меня куда нужно привёл, даже особо скрываться нет нужды: среди людей сейчас полно чудиков.

Клубочек был немедленно извлечён на белый свет и отпущен на землю с почтительной просьбой о помощи. Как ни странно, привёл он меня вовсе не «за тридевять земель», а на полянку с округлыми каменюками чуть поодаль от того места, где я повстречалась с алмасты-мавкой. Да уж, местечко укромное, долго бы я ещё вокруг да около носилась. Мне стало немного боязно: всё же опоздание есть опоздание, да ещё вроде как и сама виновата. Но шишига, расположившаяся на немаленьком валуне, как на троне, только мрачно на меня взглянула, никак не комментируя, что я её ждать заставила.

— Так что бы ты сделала, доведись тебе и впрямь узнать, что злыдень чью-то жизнь отнял? — словно бы продолжая на мгновение прервавшийся разговор, буднично поинтересовалась наставница.

Я только плечами пожала: с вечера-то Ньярке мы все поверили, так что и реагировали по-честному. Будто она сама этого не понимает. Ей, что ли, мой ответ не понравился? Неужто мне шанс исправиться выпал? А если снова не то ляпну, тогда что? Выгонит, как обещала? И что же в этой ситуации будет правильным? Укрывать-то глупо выходит: мало ли, может, над ним сородичи власть получили, или там проклятие своё действие новой стороной явило. А к наставникам в панике бежать тоже не выход: сперва разобраться нужно, злыдень-то вроде вполне адекватный, вряд ли он стал бы ни с того ни с сего убийствами мараться. Потому не взыщите, но свой ответ я уже дала.

— Я бы попыталась выяснить, кто и почему убит, а уж тогда бы и решала.

Наставница помрачнела ещё больше.

— То есть ты допускаешь, что убийство может быть оправдано?

— Да нам же только вчера наставник внушал, что мавок и прочее навье племя уничтожать следует не раздумывая. Выходит, что да, может.

Ой, кажется, меня понесло куда-то не туда, но я же правду говорю, как есть.

Госпожа Пульмонария кивнула — не то мне, не то своим мыслям — и жестом велела присесть на один из камешков. Уф, ну вроде гнать пока что меня никто не собирается. Я умостилась на сером шероховатом валуне и приняла смиренный вид, старательно демонстрируя готовность внимать. Главное, не перестараться, чтоб не решили, будто издеваюсь.

— Можешь не прикидываться кроткой овечкой, — вмиг раскусила меня наставница. — Слушай внимательно. Это важно. Всё, что тебе могли наговорить о Сьеффе, истинно лишь отчасти. Он действительно проклят от рождения. И я действительно воспитала его, спасши от гибели. Прочее — плод буйного воображения питомцев. Суть проклятия даже мне не до конца ясна, что уж говорить обо всех остальных! Но совершенно очевидно: ему ни в коем случае нельзя перешагнуть черту. Чем дальше Сьефф от своего племени, тем дольше проживёт. А ты тот самый ограничитель, что поможет ему за черту не заступить. Ты очень легко приняла злыдня «за своего». Такое дано немногим. Большинство питомцев годами привыкают к мысли, что он один из нас. Но ты и не восторгаешься им, ты к нему как к равному относишься. Это мне и нужно. Станешь его спутницей. Будешь следовать по пятам. Думаю, благоразумия тебе хватит, если увидишь что-то не то.

Нет, она серьёзно?! Спутницей?! Я ошалело потрясла головой, пытаясь осмыслить услышанное. Безуспешно.

— Г-госпожа наст-тавница, — вот только не хватало мне заикания, — а злыдень-то что об этом думает? Ну, насчёт того, чтоб за ним тенью ходили?

— Сьефф — мальчик здравомыслящий, потерпит.

Ой, не могу! Она так произнесла это «мальчик», будто речь шла о зелёном полувековом лешонке. Только меня совершенно не устраивало оказаться между шишигой и злыднем. От её-то пригляда он, судя по всему, наотрез отказался. Я могла бы попытаться объяснить госпоже Пульмонарии, что едва ли её воспитанника обрадует как моя навязанная компания, так и проявленное ею недоверие, но… Чутьё подсказывало, что толку не будет. А потому проще было сделать вид, будто сдалась.

— И не вздумай здесь шутки шутить. Я тебя почитай что век ждала!

Ого! А вот теперь я и впрямь вся обратилась в слух. Назревало что-то в высшей степени интересное. Шишига на миг осеклась, словно сказав лишнее, но махнула рукой и растолковала:

— В Подгорье Сьеффу ничего не грозит. Но стоит ему в людской мир выйти, как он станет лакомой добычей для навьего племени. Может, он, конечно, и сам управится, да только рисковать ни им, ни питомником я не собираюсь. Потому, когда нужда возникнет, отправишься с ним.

Ох, ну и славненько. Я-то уж решила, будто мне придётся постоянно у злыдня в ногах путаться. А если только изредка, то и не страшно. Но всё равно непонятно, зачем было меня век целый поджидать? Чем я таким выделяюсь? Я уже и рот открыла, чтоб забросать наставницу вопросами, но она поднялась с валуна, кивнула мне, давая понять, что разговор окончен, и неторопливо покинула полянку. Забрасывать вопросами спину я не решилась. Ладно, потом расспрошу, при случае.

Так вот и началась моя жизнь в Подгорье. И особенно задумываться о непонятностях первых дней было некогда: задания от наставников не давали заскучать. Мы и за взбесившимися растениями охотились, и псевдо-оборотней отлавливали, и изобретали способы борьбы с хищными сорняками. Одним словом, каждый день вмещал столько событий, что раньше со мной и за месяц не приключалось.

Как самый новенький из немногочисленных здесь новичков, я, по единодушному мнению, нуждалась в непрерывной опеке, так что или Живка, или Лешек с Блажеком постоянно бдили, чтоб меня не обижали охочие до проказ питомцы. Я фыркала на такую заботу, но не возражала. Может, на самом деле, они всё ещё навьиного влияния опасаются, мало ли. Может, они не о моей, а о собственной безопасности пекутся. Нет, глупости, конечно. Но крохотный червячок сомнения грыз, не переставая.

А злыдня я больше не видела – ни вблизи, ни издали. Хотя казалось, что он всё время рядом — Живка-то трещала о нём, не умолкая. Ещё бы! За один-единственный день она не только четырежды пересеклась с «самым-самым», но и трижды слышала его голос, а один раз он даже говорил именно с ней!

Я тихо зверела, но просить кикимору сменить тему было абсолютно бесполезно: она кивала, соглашалась и даже честно начинала говорить о другом, но уже через пару фраз оказывалось, что настроение Смурника в описываемый день было точь-в-точь «сьеффовским», а ночь накануне важного события напоминала глаза злыдня, настолько было чёрным небо.

Хорошо хоть, перепады настроения у меня прекратились. По словам Ньярки, я срывалась из-за того, что чужая воля пыталась мою подмять. Но хотя и наполовину с людской кровью, я всё равно оказалась не такой лёгкой добычей и не превратилась в безвольную куклу, а только испытывала приступы беспричинного раздражения. Конечно, надолго бы меня не хватило, и спустя короткое время навьина воля подавила бы мою, но тут злыдень вручил мне оберег. И влияние проклятия стало ослабевать. А спустя две седмицы…

Глава тринадцатая, в которой злыдню навязывают спутниц, а лесавке не дают познакомиться с Горой

— Па-а-адъём! Солнце красное взошло, полно дрыхнуть, лежебоки!

Дверь в мою хату со стуком распахнулась, и хочешь не хочешь пришлось выныривать из сонных грёз, потому что ушат ледяной воды на голову, полагающийся соням, — это обычная моя порция утренней свежести, которую я с удовольствием уступила бы той же кикиморе. Но она-то уже приплясывает в нетерпении: не может дождаться, когда я присоединюсь к ней и можно будет отправляться… Нет, сегодня не на Поляну.

Ещё с вечера Ньярка предупредила нас, чтоб на утренней зорьке мчались к нарзанному источнику — тому самому, вблизи которого я впервые встретила злыдня. Что за срочность, полудница не объяснила, но оно и не к спеху: всё одно ведь узнаем. За прошедшее время я относительно освоилась в наиболее обитаемой части питомника, так что и без клубочка, успевшего вернуться к своей владелице, знала, куда путь держать. Хотя в этот раз можно было положиться на кикимору.

Стыдно признаться — я ж так и не собралась после той памятной ночи прогуляться к источнику. А ведь всегда интересовалась, что за чудо такое из-под земли несёт магию. Эх, бедная моя головушка! Столько нового разом ей просто не вместить. Прежде-то как было: неспешно, размеренно шла себе то полями-лугами, то лесными тропками, со встречной нечистью знакомилась, по нескольку дней чудными местами любовалась. А тут ношусь, как угорелая, минутки не находится, чтоб дух перевести. Но, видимо, пришло время и давний интерес потешить.

Нет, кажется, я ошиблась. Заняться источником снова не пришлось. Стоило нам с Живкой выйти к нужному месту, как мы обе замерли, словно ноги к земле приросли. Ещё бы! Разгневанный злыдень, мечущий искры из глаз, и не уступающая ему в грозности шишига — это зрелище не для слабонервных. Хотя мы-то ведь не из таких. Лицо кикиморы озарилось предвкушением. Не думаю, что нам довелось бы стать свидетелями настоящей схватки. Но подруга моя была бы явно не прочь на это полюбоваться. И кулачки бы она держала не за наставницу.

— Ясноутро! Мы пришли! — преувеличенно бодро возвестила я, переключая внимание на себя.

Живка аж зашипела от разочарования. Сьефф мгновенно нацепил обыденно-мрачную личину и преувеличенно отстранённо уставился куда-то в сторону. Госпожа Пульмонария обратила на нас тяжёлый взгляд.

— Пришли.

И почему от одного вида шишиги мне вечно охота зарыться в какую-нибудь норку?! Я ж не подземная нечисть! Норки — это не моё. И всё-таки тянет.

— Он вам всё объяснит. Слушать его, как наставника. И чтоб к третьему рассвету управились.

Полагая, что все всё поняли, шишига, предпочитающая ходить по земле, а не пользоваться Вратами, прошествовала мимо нас и скрылась в рассветных сумерках. Что творилось с Живкой, передать не могу! Она с обожанием уставилась на злыдня, готовая внимать каждому его слову. Горестный вздох, раздавшийся из его впалой груди, мог бы из камня слезу выжать. Но кикимора сияла ярче солнечных бликов, что ей какие-то там вздохи!

Наконец, смерив нас недовольным взглядом, Сьефф соизволил изречь:

— Мне нужно кое-что доставить в питомник. Не Вратами, своим ходом. И спутники мне требуются в последнюю очередь. Тем более… — готова поспорить, он хотел сказать «тем более, такие», но в последний момент сдержался. — Но госпожа Пульмонария считает иначе. Поэтому вы будете путаться у меня под ногами, и всё займёт значительно больше времени. А если вы ещё и языками болтать станете, пожалеете.

Ха! Будто мы не знаем, что этот злыдень зла причинять не может. Или может? Подумать как следует об этом я не успела, потому что Сьефф в два шага оказался совсем рядом, сгрёб нас в охапку, и свет померк. На какое-то мгновение я позабыла, как дышать, или это просто воздуха не было. Лёгкие пронзила острая боль. Но тут же всё прекратилось. Я хватала воздух ртом, как недоутонувшая жертва растяпы-водяного, а вокруг вздымались горные склоны, где покрытые ковром землицы с травой, а где и щеголяющие обнажённым камнем. И небо… Небо было того нежно-розоватого оттенка, каким его способны окрасить лишь лучи рассветного солнца. Похоже, это никакое не Подгорье. Ой! Так это и было хождение Вратами?! Бр-р-р! То ещё удовольствие! Хорошо хоть, непродолжительное.

В ушах шумело так, что, обратись ко мне спутники, я бы и не услышала — наверное, с непривычки. Я потрясла головой, но гул никуда не девался. Пришлось сосредоточиться, вспоминая подходящие случаю целительские хитрости. Куда там! В ушах гудело, клокотало и ни в какую не желало поддаваться моим потугам. Живка на мои мучения никакого внимания не обращала — оттого что злыдень (!) её (!!) коснулся (!!!), она окончательно потеряла голову и выглядела глупее некуда. Вот ведь незадача! Но Сьефф, надо же, заметил мои страдальческие гримасы и то, что я приложила руки к ушам. Несколько мгновений он сканировал меня взглядом, затем губы его чуть дрогнули, придавая мрачному лицу презрительное выражение, и он махнул головой, указывая мне за спину. Ой! Вот же я балда!

Мы стояли на скальной породе практически у самого подножия водопада, обрушивающегося с высоты полутора десятков косых саженей. Он-то и гудел, сбивая меня с толку. И как это я не сообразила? Как-как! Я что, такой знаток горной местности?! В лесах, знаете ли, водопады не водятся, лесные речки норовом поспокойнее будут. Но я и не подумала обижаться на злыдня за то, что он всем своим видом показывал, какой дурой меня считает. Подумаешь! Зато сколько всего интересного! И Вратами первый раз прошла (да, да, не сама, провели меня, но всё одно, здорово), и в такую красотищу попала, что дух захватывает. Меня-то хоть в горы и заносило прежде, но ими невозможно пресытиться, да и все они разные.

Не покидало ощущение того, что совсем рядом могучая, поистине исполинская гора. Не эти скалы, а нечто величественное и наделённое сознанием. Но как ни вертела я головой, из-за тесноты урочища и близости каменистых склонов ничего, кроме неба над нами, разглядеть не удавалось. Гора была совсем близко и в то же время оставалась невидима. Разве так бывает? Вот только расспрашивать злыдня было совсем не с руки: он-то красотами любоваться явно не намеревался. Сухо велел не отставать и заскользил по тропе вниз — чуть вдоль реки, затем по камням на другой берег и к обустроенной людьми купальне.

Судя по огороженной раздевалке, по скамьям и каким-то листкам-объявлениям, здесь должна была собираться масса народа. Но в этот час, кроме шёпота нарзанных струй, не было слышно никаких посторонних звуков. Да уж, рассветной порой сон самый сладкий. Тихое время. Злыдень, скинув на ходу плащ, штаны и рубаху, не останавливаясь, шагнул в воду и немедленно погрузился с головой. Я как представила это купание в ледяном нарзане, аж зубами клацнула, покрываясь мурашками. Уж что-что, а как от ключевой воды зубы ломит, мне хорошо известно, чай, не домовиха городская. Но Сьефф уже сверкал на нас глазами, поторапливая, так что времени собираться с духом не было совершенно. И вот уже наши юбки с рубахами аккуратно сложены на скамью, а мы сами, скорбно переглянувшись, одновременно сделали решительный шаг. О! Вода, на удивление, оказалась теплее парного молока. Надо же — тёплый источник! Сьефф снова ушёл с головой под воду, и мы последовали его примеру. Нам даже не требовались никакие объяснения: магическая энергия здесь просто била ключом! Её не меньше, чем нарзана, было. Мы купались в магии, впитывая её всей кожей.

Окунаясь в покалывающую воду, облепившую тело мелкими пузырьками, я тихо фыркала, вспоминая людские порядки, — отчего-то у людей считается верхом неприличия вот такое совместное купание раздетых мужчин и женщин. И вообще публично обнажаться у них не принято. Какое счастье, что мы одежду не для надуманных приличий носим, а для удобства, а то б мне Живку точно пришлось откачивать!

Я бы так сидела и сидела, уплывая полусонными мыслями в туманные дали, но внезапный порыв холодного ветра заставил злыдня насторожиться. Ни слова не говоря, он буквально вылетел из купальни, махнул нам рукой и принялся натягивать штаны. Одним словом, одеться мы успели. Почти. Живка в юбке путалась, я в одной рубахе косу отжимала, когда на нас обрушилась тьма. Не в смысле тёмных сил, хотя, кто знает, может, это они самые и были, а полный и беспросветный мрак. Не спасало даже особое зрение, обычно позволяющее нам видеть ночью. Ни малейшего проблеска, ни силуэта разглядеть невозможно. Звуки тоже исчезли, даже шума от водопада больше не было слышно. И от этой звенящей тишины сделалось жутко.

— Э-э-э… Вы здесь? — нерешительно подала голос кикимора.

— Тихо! — цыкнул злыдень и уверенно схватил меня за руку. Его что ли, не касается, что ничегошеньки не видно? Или он на тепло ориентируется? А что, у людей же имеются тепловизоры.

Сьефф аккуратно соединил мою ладонь с ладошкой кикиморы, надавил нам на плечи, призывая опуститься на землю, и коснулся пальцем моих губ — молчок! Ох, если он это и с кикиморой проделал, представляю, сколько веселья меня ожидает в самом ближайшем будущем! Только какой смысл сохранять тишину и неподвижность, если тот, кто эту тьму наслал, скорее всего, ориентируется в ней не хуже злыдня?!

Живкой мы друг за дружку уцепились намертво, а Сьефф усадил нас и… ой! Я так не играю. Где же он?! И ведь не заорёшь — приказано ж молчать. Чтобы делать хоть что-то, я успокаивающе пожала руку кикиморы и аккуратно высвободилась, продолжая боком опираться на подругу, чтоб та не запаниковала. Живка дёрнулась было, но понятливо замерла. Я же попыталась повторить фокус, проделанный при первой встрече со злыднем: одну ладонь на глаза, другой упереться в землю. Магии здесь было предостаточно не то что для простеньких целительских чар, а и для чего куда более существенного. Но магия магией, а я не прозрела, даже когда лицо запекло от жара, исходящего от ладони. Значит, не заклятие ослепления, значит, действительно тьма.

И в тот момент, как я совсем уже решилась плюнуть на запрет болтать и собралась обсудить с Живкой, что нам делать, в голове у меня раздался вкрадчивый шёпот:

— Так ты никогда своей цели не достигнешь. Разве твоя мечта — бегать по питомнику и окрестностям, выполняя глупые поручения? Помоги мне, и я поделюсь с тобой силой. Весь мир будет у твоих ног. Все дороги твои.

Ага! Сейчас, разбежалась! Тьме помогать чревато — в выигрыше всё равно не останешься. К чему мне мир и все дороги, если у меня отнимут способность радоваться наступающему утру и с благодарностью провожать уходящий день?

Но то, что нашёптывало мне соблазнительные перспективы, подслушать, о чём я думаю, явно не могло, потому что реакции на мои мысленные вопли не последовало. Очевидно, своё согласие требовалось выражать вслух. Или же адресовать мысли направленно собеседнику, а не самой себе, как обычно. Я попыталась ответить, думая «адресно», чтоб Живку не напугать, и, надо же, у меня получилось.

Я:

— Хм-м-м… Даже и не знаю. А чего от меня нужно-то?

А вот нечего приставать с неопределёнными мотивами. Вы мне растолкуйте, чего надобно, а я подумаю, нужно ли оно мне. И пусть заранее уверена, что обойдусь, потянуть время-то можно. Вдруг соблазнитель от резкого отказа огорчится-обидится. Вихрь легкомысленности, закружившийся в бедной моей головушке, объяснялся просто – перетрусила я жутко.

Нечто в моей голове:

— Мне ничего от тебя не нужно. И сама ты здесь не нужна. Громко пожелай оказаться подальше отсюда, и я вознагражу тебя.

Я:

— А если нет?

Нечто:

— Пожалеешь. Ты никогда не увидишь солнца, никогда не услышишь птиц. Ты будешь умирать долго. Очень долго.

Ой-ой-ой! Можно подумать! Было бы всё так просто, стало бы оно со мной торговаться, верно? Мне вдруг пришло на ум, что знай я, зачем мы вообще здесь, всё оказалось бы куда проще. А вести переговоры, не имея понятия, есть ли на руках козыри… Может, нам чего важное нужно совершить, а может, всего-то и надо было, что в этом магическом источнике искупаться. И, кстати, такое количество магии, что мы в купальне поглотили, должно нас куда сильнее сделать, так?

— Ты слишком долго думаешь. Отвечай, ты уберёшься отсюда по своей воле?

— А объясни, чем я тебе так мешаю? — попыталась я потянуть время. Но тут Живка пихнула меня острым локтем в бок и зашипела:

— Ма-а-ав, не молчи уже, а то мне всякие голоса в голове мерещатся.

Нечто отреагировало мгновенно:

— Уходишь сейчас или будет поздно.

Я:

— Давай считать, что уже поздно.

Вот и поглядим, чего стоят эти угрозы. Понятия не имею, что сталось с моим инстинктом самосохранения, вроде всегда был при мне. А тут — р-р-аз! — и испарился. Ни малейшего чувства опасности. Странно, конечно. Но и места здесь странные. И вообще, прежде со мной подобного не приключалось.

Тьма стала плотнее, она обступала, не давая вздохнуть, просачивалась под кожу. В груди запекло огнём, боль была везде, не было ничего, кроме боли. И сознание стало уплывать, унося меня прочь от этого пекла. Это что, вот так вот и уходят из жизни?

Но самый краешек угасающего разума уловил:

— Ты всё ещё можешь убраться живой.

Сил сконцентрироваться, чтобы ответить мысленно, не оставалось. Так что я с трудом прохрипела:

— Не-а, — и отключилась.

Такое необычное состояние: ни света, ни тьмы, ни боли, ни радости. Уносят тебя сумеречные волны, смывают все беды и горести, и нет больше проблем с заботами. Только шёлковая тишина. И последние мысли уплывают всё дальше, и не остаётся…

Но уйти надолго мне не позволили. Я снова ощутила боль. Только на этот раз она шла вовсе не изнутри — теперь это были хлёсткие удары по лицу. Ничего себе! Тьма решила материализоваться? Это не слишком обнадёживало, и я решила не подавать признаков жизни. Впрочем, поваляться, прикидываясь бессознательной жертвой, тоже не пришлось. Меня охватило холодом, потом омыло теплом, и в лёгкие хлынула вода. Тут уж выбирать не пришлось — я распахнула глаза, рванулась… и, кашляя и отфыркиваясь, уставилась на Сьеффа, задумчиво потирающего подбородок.

— Ма-а-ав! — Живка душила меня в объятиях. — Отживела! Ты чего, а? Ну ты чего? Ты меня, знаешь, как напугала?

Аккуратно освободившись от причитающей кикиморы и всё ещё не отрывая взгляда от подозрительного злыдня, я поводила ладонями над волосами и рубахой, устраняя последствия приведения меня в чувство, и как можно безымоциональнее поинтересовалась:

— Это что сейчас было?

Вам когда-нибудь доводилось встречать саблезубые яблоки? А в дождливую засуху не попадали? Нет? А я, наверное, больше вообще ничему не удивлюсь. Потому что видела смутившегося злыдня. Он так явственно искал и не находил подходящие слова, что пришлось сжалиться.

— Ладно, не мучайся. Поняла я всё. Одно только скажи: это была твоя идея, проверять меня таким образом, или госпожи наставницы?

Сьефф, до которого дошло, что, по большому счёту, объяснять ничего не требуется, шумно выдохнул и признался, что подверг меня испытанию по приказу шишиги. Только всё пошло не так.

— Почему ты не сопротивлялась? Так не бывает, чтоб нечисть не пыталась от смерти уйти. Если б ты только какие-то усилия приложила, я бы не причинил тебе боли.

И не понять, чего больше в его словах, — гнева или страдания. Ах да, он же и сам должен был получить полной мерой. Но если всё вышло, как вышло, получается, зло творить Сьефф очень даже способен. Только из-за проклятия и сам получает ровно столько же. Значит, чью-то жизнь отнять он сможет лишь единожды, своей расплатившись. Охо-хо… Интересно, это нарзанные ванны так мозги прочищают или на меня произошедшее подействовало? Кстати, и с моим «непротивлением злу» тоже всё ясно стало, чего ж тут сложного! Угроза-то липовая оказалась, не с кем было сражаться. Вот инстинкты и помалкивали всё время, что «тьма» со мной беседовала. Даже когда болью накрыло, происходящее не воспринималось всерьёз.

Злыдень, очевидно, продолжал читать мои мысли с прежней лёгкостью, потому что по мере того, как до меня доходило, он кивал, а потом заявил, что, как бы там ни было, шишига была неправа, а он сам даже готов извиниться. Ого! Нет уж, спасибо, не надо! Это было бы слишком.

Но перед Живкой ему извиняться всё же пришлось — главным образом, за то, что перепугал её не на шутку. Кикимора, не понимавшая, что происходит, но прекрасно видевшая, что мы со злыднем практически без слов общаемся, сидела надувшись, как мышь на крупу. Но услышав от Сьеффа, что он сожалеет, просияла, воспрянула духом и всем всё простила. А простив…

— Здорово! Так мы здесь, чтоб лесавку испытывать, или и вправду дело есть?

Ха! А она сохранила остатки соображения. Я-то уж думала: всё, улетит последний разум, как листва по осени, ан нет! Кикимора каким-то чудом не тронулась рассудком от избытка эмоций и рассуждала вполне трезво. Действительно, если кроме того, чтоб надо мной измываться, существует реальное дело, то пора бы им заняться уже.

Злыдень, и без того не отличающийся благостью облика, поджал губы и сверкнул очами — наверное, чтоб построже выглядеть. Но Живку это заставило восхищённо вздохнуть, а меня насмешило. Я честно-честно пыталась сдерживаться, только сдавленно фыркнула. И всё сразу встало на свои места — Сьефф вроде как сдался. Стёр с лица напускную суровость и ввёл нас в курс дела.

Оказывается, те самые лунные светляки, которых провинившиеся питомцы пару седмиц назад собирали, лучше любого провидца предсказывают будущее. Причём сразу несколько вероятностей наиболее значимого события. Одно плохо: они показывают какой-то эпизод без его предыстории. И как следует поступать, чтобы наиболее желаемую вероятность выбрать, приходится решать уже самостоятельно. Ну и опасное это занятие — подглядывать за будущим. Ты ненароком решишь избежать чего-то, а оно за собой такую лавину обрушит, что только держись! Хотя это не особо и важно: всё равно, эти жуки будущее только шишигам открывают. А шишиги — нечисть здравомыслящая. Почём зря с вероятностями играть не станут.

Так вот с помощью этих светляков нашей наставнице и открылось, что окончательно навье племя перестанет досаждать Подгорью, когда от края живой воды прибудет в питомник сила, что отвергнута тьмой, сила, не поддавшаяся тьме, и сила, тьмы не приемлющая. А поскольку предыстория такого прибытия осталась в тумане, наставница решила не пускать дело на самотёк. В связи с чем нас троих сюда и отправили. Больше никаких подробностей госпожа Пульмонария злыдню не поведала, лишь сказала, что очень в лесавке сомневается, как бы та тьме не уступила. Потому Сьефф меня и испытывал.

Хм… Если со мной и злыднем более-менее ясно, то кандидатура кикиморы показалась мне странной: одна она, что ли, в питомнике, тьму не приемлет? И вообще, она даже была готова прикрыть злыдня, считая, что он чью-то жизнь отнял. А в ней, стало быть, не сомневаются! Но даже если у шишиги и были ещё какие-то резоны, сейчас нам их не узнать. Давайте уже водой займёмся! С живой-то я дел раньше не имела. Слышать слышала, а источников её не встречала.

Но злыдень не дожидался, пока мы с Живкой переварим всё, что он рассказал о причинах экспедиции. Устремившись вверх по узкой влажной тропке, вьющейся среди камней и ведущей туда, откуда вырывался поток воды, Сьефф в мгновение ока добрался до своей цели и подставил небольшой кожаный бурдюк под пенные струи. Я вначале удивилась: зачем было взбираться повыше? Но потом сообразила, что он набирал воду не из речки, которая и обрушивалась со скал, а чуть в стороне – там, где между камней пробивался источник.

Сказать по правде, источников тут было пруд пруди! И по склонам сбегали ручейками, и из-под земли прямо у наших ног били, и ещё ниже, чуть в стороне — там в земле были целые каменные чаши, будто покрытые ржавым налётом. В этих чашах, как в котелках над костром, кипело и клокотало. И всё же тот источник, что выбрал злыдень, от остальных отличался: казалось, на скалу, из которой он рождался, наброшена невесомая серебристая вуаль. Настолько лёгкая, что едва ли людской глаз способен её заметить.

Мы с Живкой всё ещё стояли, разглядывая она злыдня, а я окрестности, когда Сьефф, легко перепрыгивая с камня на камень, словно им и не свойственно из-под ног выворачиваться, спустился, но не к самой купальне, а встал повыше и принялся командовать.

— Нам пора. Здесь от людей скоро будет не протолкнуться, а мы чарами пользоваться не можем: живая вода этого не любит. Нужно подальше от людских дорог уйти. Поторапливайтесь.

Как? Уже уходим? То есть совсем-совсем назад? А… а как же с Горой познакомиться?! Она ведь так близко. И там такая силища, что даже с тёплым источником не сравнится. И, как назло, я даже толком не представляю, где мы, чтоб потом сюда наведаться.

— В чём дело?

Пока я собиралась с силами, чтобы доходчиво выразить негодование, злыдень успел прилично прошагать по людской тропинке, бегущей меж камней куда-то вдоль каменистого склона, кикимора от него не отставала, и теперь они укоризненно сверлили меня взглядами, пеняя за задержку. Я вздохнула и припустила за ними.

Тишина установилась надолго. Уж и не знаю, о чём так сосредоточенно размышляли мои спутники, а я погрузилась в сожаления о тайне, которая была вот прямо на ладони, потрогать можно, а теперь медленно, но неуклонно удалялась. Точнее, это мы топали прочь, но суть остаётся прежней. И на фоне охватившего меня громадного разочарования бледнели открывающиеся взгляду красоты горной местности, не трогали душу ни острые скальные выросты, напоминающие людские замки, которыми ощетинился остающийся в стороне склон, ни звонкая хрупкость первых солнечных лучей, ни… ой!

Глава четырнадцатая, где обнаруживаются проблемы с эхолокацией, а лесавка жалеет, что не уродилась ледянницей

Всё-таки не следует так уходить в себя, двигаясь по коварной горной тропе. Я умудрилась наступить на самый краешек обманчиво-надёжного камня, тот крутнулся, и вот я уже, неловко размахивая руками, балансирую пусть и не над пропастью, но тоже с риском расшибить голову. И главное, чарами пользоваться злыдень не велел. Впрочем, голова моя уцелела, хотя сохранить равновесие не удалось, и на пятую точку я всё же плюхнулась. Обидно — ужас! Ещё и обернувшаяся на мой полузадушенный писк Живка не удержалась от короткого смешка. Чего б ей сказать такого? Чтоб не одной мне нелепо выглядеть. И тут в глазах потемнело. Не-а, не от злости. Просто темно сделалось. И вот это уже совсем не смешно было. Сколько ж можно-то?! Самому не надоело зрения меня лишать?! Но не успела я озвучить свои претензии, как меня рывком приподняло с насиженной груды камней и швырнуло носом во что-то жёсткое и холодное. Очень холодное. Хм… Я попыталась приподняться, не слишком утруждая при этом пострадавшую ногу (там, конечно, ничего страшнее ушиба, но тоже приятного мало), и, утвердившись в положении сидя, осторожно пошарила рукой поблизости от себя. Нащупывалась ледяная колючесть. И больше всего эта неровная комковатая поверхность напоминала слежавшийся снег. Ого! Это в июле-то?! Меня что, в ледяной погреб отправили?

По-прежнему не видя даже собственного носа, я прислушалась к магическому фону. И мысли о погребе показались смешными — какой погреб?! Это ж та Гора, от которой мне уходить не хотелось. Так-так, выходит, «глава экспедиции», уже привычно прочитав мои мысли, решил таким образом проучить медлительную лесавку? Ну ладно же.

— Хэй! У тебя совесть есть, а? Заканчивай уже со световыми эффектами, вернее, с их полным отсутствием и возвращай всё как было. Я замёрзла.

Можно было, конечно, и повежливее, но у меня уже зуб на зуб не попадал. Взявшийся воспитывать меня злыдень не откликался и «возвращать как было» не спешил. Вот же поганец! На Живку надежды никакой: не станет она ради меня злыдню перечить. И как прикажете выпутываться? Если немедленно не прибегнуть к чарам, я тут в ледышку превращусь. А тритоны у меня в предках не значатся, чтобы после разморозки ожить, как ни в чём не бывало. Хотя, постойте-ка, чего-то здесь не так: если нам нельзя чарами пользоваться, то каким образом злыдень меня на снег забросил? И темнота ещё эта…

Я решила, что запрет на магию больше не действует, и быстренько окружила себя тёплым коконом. Уже легче. Интересно, Сьефф тоже сейчас чуть не замёрз? Ну раз ему достаётся не меньше, чем жертве? Хотя едва ли: от него самого холодом веет, как от этого ледника. А вообще, спорный вопрос. Как это мне раньше в голову не пришло?! Ведь вред — понятие такое относительное, что проклятие это мудрёное вполне себе обойти можно. Вот, к примеру, злыдень мне сейчас зло причинил или добро сделал? Если судить по тому, что я от холода едва не отключилась, то ничего хорошего. Но ведь не отключилась же. А вдруг таким образом я с его помощью избежала чего-то куда более страшного? Или не избежала, а должна научиться чему-то. Тогда никакое это не зло, и проклятие должно мирно дремать, не обращая действия злыдня против него же.

Но так или иначе, а я ничегошеньки не вижу и вокруг ледник. Приятного мало даже в образовательных целях. А может, вся эта экспедиция — попросту сегодняшнее учебное задание? И я должна сообразить, как из такой вот ситуации выпутаться? Версий всё прибавлялось, а яснее ничего не становилось. Но сидеть так до бесконечности было невозможно, само ничего рассасываться не желало. Вот же безобразие какое! Я ещё немножечко горестно повздыхала и поднялась на ноги. Ноги тут же попытались разъехаться в разные стороны, давая понять, что нынешняя обувка для хождения по леднику подходит не то чтобы очень.

Тепла, которым я себя окружила, едва-едва хватало, чтоб поддерживать относительно комфортное существование. Ещё и снег под ногами оплавлять оно было решительно не способно. А никакого специального заклятия я не знаю: прежде в нём нужды не было. Не предполагала я в летней обуви на морозе оказаться. Интересно, как в лаптях эту Гору штурмовать? Если не ошибаюсь, в трёх днях пути от Кисловодска только одна гора имеется, так, чтоб с ледниками, источниками и этакой мощью. Госпожа Пульмонария ведь именно о третьем рассвете говорила? И если это и впрямь дремлющий исполин Минги Тау, как мне кажется, то только в лаптях с него и спускаться, ага. В лаптях и полной темноте. Учитывая количество возможных трещин, обрывов и прочих ловушек. А также то, что мой батюшка — леший, а вовсе никакой не босоркун. А то б, конечно, взвилась я ветром, да и была такова.

Хотя как раз с тем, чтобы «взвиться», проблем быть и не должно. Сил мне точно хватит в птицу перекинуться. И если лететь помедленней, то, думаю, направление удержать смогу. Так-так, вроде начал пробиваться слабенький лучик определённости. Вопроса, тащить ли за собой мою верную сумку, не возникло — придётся ею пожертвовать. Силы силами, но налегке оно надёжней выходит. Не тратя больше времени, я привычно взмахнула руками, чуть вздрогнула от пробежавшей по всему телу колкой волны перехода в иное обличье и вспорхнула ввысь.

Бэм-с! Ай!.. Уй!.. Ой, что это со мной? Темнота кругом… И холодно, словно зимой на снегу или на льду сидишь… Где это я? Голова категорически отказывалась идти на контакт и выдавать хоть какую-то информацию. Впрочем, стоило прибегнуть к согревающим чарам и слегка расслабиться, прикинувшись, будто смирилась с такой беспамятностью, как сознание смилостивилось и вернулось. Хм, это ж я и впрямь на леднике. Взлететь вроде пыталась. А чего ж не взлетела? Ещё разок, что ль, попробовать?

Я уже вскинула руки, чтоб повторить попытку, но тут чуть поодаль раздалось меланхоличное:

— Бесполезно. Никуда ты отсюда не улетишь, только шишек добавится.

Подпрыгнув от неожиданности, я крутнулась на голос в попытках разглядеть советчика, но, разумеется, не преуспела. Темнота и не думала отступать.

— А… Ясноутро, — я же воспитанная лесавка. — Хотя оно, конечно, не то чтоб ясное. Почему не улечу?

Невидимый собеседник хмыкнул. Нет уж, это не ответ. И я решительно сменила обличье. Правда, на этот раз вместо сойки решила выбрать летучую мышь: в темноте это куда логичнее, да только мне не слишком подходит. Я пока не научилась этот облик надолго сохранять. От неизбежного ультразвукового треска, необходимого для эхолокации, моя голова мгновенно превращается в огромный медный котёл, по которому что есть сил лупят дубинками. Необходимая для поддержания чар концентрация сбивается в считанные минуты. Так что мне и в голову не пришло бы выбрать это животное, чтоб куда-то отправиться. Но для выяснения обстановки сгодится.

Чтобы разобраться что к чему, много времени и впрямь не понадобилось. Ещё бы я головушкой не треснулась, пытаясь взлететь: надо мной был низкий свод. И, пометавшись, я так и не обнаружила выхода: пещера, не пещера — просто ледовая ловушка какая-то! Но зато мне удалось определить, кто со мной разговаривал, — у одной из стен, прямо на льду, примостился…

— Убедилась? — всё так же меланхолично поинтересовалось скелетообразное существо. И хотя я уже вернула свой обычный облик, того, что успела «увидеть» при помощи ультразвука, хватало. Злыдень. Но не Сьефф. А Сьефф — единственный «неопасный» злыдень. А…

— Будешь угрожать и чего-то требовать? — смиренно поинтересовалась я, уговаривая себя не паниковать. Уговоры помогали слабо. С одной стороны, навье племя действует, в основном, внушением. Никогда не слышала, чтоб они сами с кем-то расправились. Физически. И тогда особых поводов дёргаться нет: я же не расстаюсь с заветной ленточкой. Но если меня так легко сюда затащили — я и глазом не успела моргнуть, — то никто не мешает столь же легко шваркнуть об стену. И останется от лесавки одно воспоминание.

— Это так не работает, — игнорируя мой вопрос, «утешил» бесплотный голос. Теперь, когда я уже представляла, кому он принадлежит, слышалось в нём что-то зловещее. А ещё и все мои мысли у него как на ладони. И чего ему от меня нужно, спрашивается… — Никто тебя ни обо что не шваркнет. Переместить в пространстве и осуществить твоё взаимодействие с твёрдой поверхностью с опасным для твоего функционирования ускорением — это не одно и то же.

Грамотный какой. А «осуществлять взаимодействие» вовсе и необязательно. Опасным для моего функционирования будет и просто меня здесь оставить. От холода не загнусь. Наверное. А вот от голода — вполне. Если выбраться не сумею. Да что ж такое-то, а?! Куда меня несёт, зачем я сама изобретаю способы попрощаться с жизнью?

— Так, и чего? Зачем перемещал-то?

— С этим не ко мне, — эмоции в голосе если и присутствовали, то в очень замороженном виде. — Я здесь на тех же правах, что и ты. Изолирован, так сказать.

Стоп-стоп-стоп! Может, я чего-то не так поняла? Или меня летучемышиный локатор подвёл?

— Ты злыдень? — лучше уточнить. Чтоб наверняка знать, паниковать или не стоит.

Мой собеседник коротко вздохнул, и тёмный угол озарило тусклым светом взмывшего к ледяному своду облачка. Все основания для паники были налицо — и взирали на меня с лёгким осуждением.

— Тебе не меня нужно страшиться, а своей судьбы.

Ну конечно. А сюда я чьей волей попала? Спрашивать, похоже, было бесполезно: хотел бы просветить, не отделывался бы недомолвками. Но разве меня можно остановить такими соображениями? Проще дождь в решето собрать.

— Так это ты меня сюда притащил или нет?

Собеседник мой неловко завозился в своём углу. Он был обнажён и даже для злыдня слишком… и тощим ведь не назовёшь, куда уж больше! Но измождённым выглядел совершенно точно. Облачко задрожало, как дрожит затухающий огонь, на последнем издыхании осветило наше «узилище», и темнота снова накрыла меня плотным покровом.

— Ты несёшь полную ерунду, — наконец равнодушно сообщил злыдень. — Я перестаю быть, разве не чувствуешь?

Так, он сказал, что, как там… «изолирован» здесь, а теперь, выходит, ещё и умирает. Он что ли, такой же пленник, как и я? Интересно, и кто оказался способен вот так со злыднем обойтись? Ну что навье племя уничтожать положено и за убийство это не считается, я поняла уже. Но чтоб на медленную и наверняка мучительную смерть обречь… И кто только додумался?! Умирать от голода и холода… Бррр!

— Я могу тебе чем-то помочь? Чтоб ты перестал «переставать быть»? — ну да, да, злыдень, навье отродье, знаю. Но я-то что поделаю, если это неправильно.

«Лесавка, ты в своём уме? — возопил внутренний голос. — Зачем тебе злыдня спасать? Ты бы о себе подумала. Он-то дольше твоего протянет, ему холод не страшен. А ты свои чары долго не продержишь. Так что смерти от голода не дождёшься».

И пускай! Если всё это взаправду, а не занятие учебное, то в одиночку мне точно не выбраться. А сидеть и покорно ждать смерти — неинтересно.

На внятный ответ я особо не рассчитывала, поэтому молчание меня не смутило. Но, к немалому моему удивлению, после довольно короткой паузы злыдень заговорил. Сухо, практически без эмоций, короткими, отрывистыми фразами он поведал о том, что действительно умирает от голода. Но не потому, что кто-то его на это обрёк. А таким уж он уродился. Не годятся ему в пищу те эмоции, что навий род питают. До поры кое-как перебивался, силы не прибавлялось, но хоть какое-то подобие жизни тлело. А теперь всё, как отрезало.

— Представь, что любая пища в твоих руках превращается в камень. Долго ли тут протянешь?

Я поёжилась. Приятного мало. Эмоции, за счёт которых живёт навье племя, сплошь из боли, страха и ненависти, это всем известно. Но чтоб злыдня они не устраивали — неслыханно! А может, что другое попробовать? Кое-кто же обходится.

— Другое силой или обманом не отнимешь. А по доброй воле делиться своей радостью с порождением тьмы охотников нет.

Ого, кажется, он ведёт к тому, чтоб этим доброхотом как раз я и стала. Спасти злыдня от голодной смерти. Да, Мавелла, такого испытания и шишига бы не придумала. Хм… А ведь от меня, по сути, ничего и не требуется. Только согласие дать. Ага, и стать кем? Союзницей Тьмы?

Я вздохнула.

— Хорошо. Можешь моими эмоциями воспользоваться. Мне о чём-то хорошем надо думать?

Не знаю, кто удивился больше — я, ляпнувшая побыстрее, чтоб не передумать, или замерший злыдень.

— Не боишься изгоем стать? — сухой, чуть надтреснутый голос впервые прозвучал не бесцветно. И слышалось в нём не недоверие, как можно было ожидать, а самая настоящая насмешка. Ну конечно, мои сомнения не остались тайной.

— Уговаривать не буду.

То ли из-за ошеломления всем происходящим, то ли от собственной слабости, только согревающие чары постепенно сходили на нет, заставляя ёжиться и покрепче стискивать зубы, чтоб не выдать себя беспомощной дробью.

Вот интересно, вроде и место настолько сильное, что чары сами собой плетутся, магии здесь поболее, чем в питомнике, а я себя чувствую пустым орехом. Ядрышко, значит, в дело пошло, а скорлупки мусором валяются. И самое обидное, что заново в них ничего не вложишь. Как я ни старалась, а зачерпнуть магии вдругорядь не вышло. Словно было мне отпущено строго по мерке: на согревающие там, на то, чтоб раз-другой обличье сменить, — а больше ни-ни. Конечно, это ожидаемо было: даже при таком источнике силы мне просто опыта бы не хватило бессрочно тепло сохранять. Но всё-таки я подольше продержаться рассчитывала. Этак оглянуться не успеешь, а уж все мои благие порывы рассыплются прахом. Точнее, ледяной крошкой. И чего я не ледянница? А интересно, есть такие среди нечисти? Вроде не слышала. Но раз имеются лешие, водяные, болотные, то на вечной мерзлоте должны быть те, кто за ней присмотрит. А лешему с болотным холодновато выйдет.

От этих мыслей меня отвлёк яркий свет, заливший пещеру. Определить его источник не удавалось. Такое впечатление, будто покрывало темноты было сдёрнуто, скомкано и отброшено в сторону. И кто бы это постарался? Если этот, в углу, занят тем, что «перестаёт быть», а я вовсе так не умею. Хотя… «Этот в углу» выглядит куда бодрее. И во что-то типа чёрной хламиды из плотной дымки укутался. А главное, смотрит на меня как-то уж очень странно. Вот если б он сейчас принялся отплясывать людскую «Барыню», я бы, наверное, так же на него уставилась. А интересно, злыдни умеют плясать «Барыню»? И чего ждёт, спрашивается? Если я сейчас от холода отключусь, кто ему ещё светлых эмоций предложит? Но вообще-то, все оставшиеся у меня чувства покрылись инеем. А он, кстати, вполне светлый. Белый же…

— О, Ффарахс! — злыдень как-то по-особому взмахнул кистью (а у меня так и не выкрутится), и прямо ко мне устремился здоровенный огненный шар. Я даже дёрнуться не успела, как он в меня врезался и… и ничего не обжёг. Зато стало так тепло.

— Ну, отошла? — и когда успел приблизиться? Прямо надо мной навис, разглядывает. А в глазах — жаркие отблески, будто на костёр насмотрелся. — Не ошиблась, значит, Великая…

Ой…

— Не дёргайся, всё равно сейчас слабее мыши. Я тебе вреда не причиню. И никому не позволю.

Ага, конечно.

— И что, мне навек теперь здесь оставаться? Тебя подкармливать? А взамен ты мне жизнь сохранишь? Вот уж благодарю, обрадовал.

— Я сказал, что не причиню вреда, — пламя в глазницах полыхнуло гневным пожарищем. — Куда тебя проводить?

Да-а-а? Вот так просто — проводить? А потом снова с голоду подыхать? Чего я не понимаю?

Злыдень ещё раз сверкнул глазами, явно услышав эти сомнения, но не пожелал их развеять. Вместо этого с уже знакомой насмешкой вернул моё: «Уговаривать не буду».

А и ладно! Куда проводить, значит?

— Хочу на вершину мира!

Ой, осторожнее с челюстью, неровен час, отвалится. Нет, а чего он хотел? Чтоб я попросила в питомник меня вернуть? Но это всегда успеется.

Злыдень так быстро справился с потрясением, что стало даже немножко завидно. Я б, наверное, на его месте ещё какое-то время в себя приходила. А он только сморгнул и, как ни в чём не бывало, сообщил, что вернёт меня туда, где я находилась. Ой-ёй, как же из головы-то выскочило?! Сьефф-то с кикиморой, поди, волнуются. Хотя представить взволнованного злыдня выходило с трудом. А про Живку и говорить нечего. Уверена, ей всё только в радость. Вот интересно, этот и Сьефф смогут разойтись миром? Или лучше не проверять?

— Когда я говорил, что не причиню тебе вреда, это значило — твои спутники тоже в безопасности, — буднично сообщил злыдень и закружил по пещере, прикладывая ладони к ледяным глыбам, нависающим одна над другой. При ярком свете место, куда меня затащило, оказалось много больше, чем определила я-летучая-мышь. Всё-таки эхолокация требует чуть больше навыков. Или опыта. Или у меня к этому таланта нет. Но мне казалось, что мы заперты в крохотном убежище, а на самом деле это был огромный ледяной зал изумительной красоты. Теперь, когда холод не царапал колючими объятиями, не проникал бесстыдно под рубаху и не обжигал щёки леденящими поцелуями, можно было и любоваться вихрем льдистых мотыльков, что кружились над головой, и дивиться многоцветью обычного льда — не каждая полянка в лесу посоперничает с этой пещерой буйством красок. Но что-то не давало покоя, этаким камешком под пяткой отвлекало от созерцания неописуемой красоты. Так бывает: снимешь башмак, потрясёшь, ан нет ничего. Но ведь пятка врать не станет!

Злыдень вдруг замер, неловко скособочившись, — так нелепо выглядят нахохлившиеся вороны после дождя — и медленно поманил крючковатым пальцем. Неужели нашёл выход? Но даже если так, радовать меня этим известием он явно не спешил. Внезапно ему приспичило поговорить.

— Ты была неподалёку от Горы, верно? — странно, голос более напряжён, чем когда он мне сообщал, что «перестаёт быть». С чего бы?

Я молча кивнула. Верно, чего уж там.

— И ты была в компании со злыднем, — полувопрос, полуутверждение.

Ну кому-кому, а мне отпираться бессмысленно: всё равно все мои мысли ему открыты. Оставалось только снова кивнуть.

— Тогда понятно, почему моё присутствие тебя мало смутило. Непонятно, почему твой знакомец не бросился на выручку, — и не дожидаясь, пока его засыплют вопросами, злыдень пояснил: — Ему ничего не стоило пройти по навьему следу. А вот знать, что тебе ничего не грозит, он не может. Так почему он не здесь?

Я в сердцах дёрнула себя за косу, точнее, за вплетённую в неё ленту, — да что ж такое-то! А вдруг это Ужасно Большой Секрет? Ну вот то, зачем мы к источникам прибыли и почему Сьефф чарами не может воспользоваться? А мне даже в молчанку играть бесполезно: не думать я не умею. И думаю вечно не о том, о чём надо. Даже наоборот, о чём не надо, думается куда охотнее. А госпожа Пульмонария ещё сомневалась, не поддамся ли я соблазнам Тьмы. Да меня и соблазнять не нужно: задавай себе вопросы и читай мысли дурной лесавки. От злой обиды у меня даже в носу щекотно сделалось.

Злыдень тем временем отмер, встряхнулся — ну точно, большая мокрая птица, только крыльями не захлопал, — и окинул меня быстрым цепким взглядом. На мгновение остановился на ленте, которую я так и теребила, вцепившись, как в последнюю надежду, и наконец уставился мне прямо в глаза. Избежать этих «гляделок» было попросту невозможно. Навье племя в этом очень искусно, удержать чей-то взгляд для них раз плюнуть.

— Я не причиню тебе вреда. Я сказал. Но ты меня не слышишь. Тогда почему не закроешь от меня свои мысли?

Да как?!

— О, — теперь злыдень выглядел шокировано. — Ты не знаешь, как пользоваться вещью, которую держишь в руках? Просто завяжи по узелку на концах своей ленты, и никто больше не сможет слышать несказанное.

Да ладно! Дрожащими пальцами я затянула узелки и исподлобья глянула на злыдня. Тот развёл руками — дескать, а я что говорил! Ну да, так я и поверила. Если он не будет отвечать на мои мысли, делая вид, что ничего не слышит, то и не проверишь никак. И не проверишь, и не поверишь. Лучше бы уж не обнадёживал. Хуже и не придумаешь: с одной стороны, хочется верить, что хоть сознание твоё в безопасности, но с другой, кому верить-то?! Навьему отродью?! Ой, а если он всё по-прежнему слышит?

— Так почему твой спутник чарами пользоваться не может? — вернул меня в реальность злыдень. Что ж его так этот вопрос волнует? Не как лесавка со злыднем в одной компании оказалась, а почему этот злыдень её спасать не торопится. Ох, я б сказала «почему». Но вслух только буркнула:

— Не может, значит, не может.

— И ты предпочитаешь вновь присоединиться к нему, а не вернуться в безопасное убежище?

Вот ведь… злыдень! И не поймёшь по его тону, издевается он, удивляется или одобряет. Хотя что мне до его одобрений или издёвок.

— Предпочитаю. Только… — а вдруг возвращение Вратами тоже на воду подействует. — А можно их догнать своим ходом?

Даже если злыдень и удивился, он этого никак не показал. Кивнул, и всё. И насчёт моего доверия Сьеффу больше не спрашивал. Свет, заливающий пещеру, сделался чуть тусклее, зато ледяная глыба, по которой всё это время злыдень водил ладонью, вспыхнула, как будто на неё загляделось полуденное солнце. Так и ослепнуть недолго! Мне-то не привыкать, только глазам всё равно больно. Злыдень бросил короткое: «За мной! Быстро!» и шагнул прямо в это сияние. Выяснять, что будет, если я замешкаюсь, не хотелось совершенно, оставалось поспешить следом.

Глава пятнадцатая, в которой лесавка задаёт вопросы, но не получает ответов

Это совершенно не походило на перемещение Вратами. Ничего подобного! Пришлось поднапрячься, чтобы не отставать: злыдень и не думал оборачиваться, проверяя, поспеваю ли я. Лёд перед моим провожатым словно бы расступался, но на самом деле он просто таял, образуя узкий тоннель, где по щиколотки стояла чавкающая ледяная жижа. Промокшие ноги очень быстро закоченели настолько, что пальцы возмущённо фыркнули и перестали со мной общаться. Пропитавшийся влагой подол подумывал, а не задубеть ли ему от окружающего морозца, но так и не решившись, льнул ко мне, отбирая остатки тепла. Быстрая ходьба совершенно не спасала. А согреться чарами было по-прежнему невозможно. В конце концов я наплевала на гонор и окликнула злыдня. Вместо собственного, родного и столько лет знакомого, голоса раздалось невнятное сипение. Но его хватило, чтобы мы наконец остановились.

— Ффарахс! — злыдень с силой треснул себя по лбу, а в меня полетел уже знакомый огненный шар. Холод отступил мгновенно. — О чём ты думала? Собралась идти своими ногами, так потрудись говорить, если что-то не так. Похоже, я зря научил тебя скрывать мысли.

Он так разозлился, что все сомнения испарились: узелки и вправду работают! Ступни жарко закололо, каждый шаг — как босиком по стерне, но это было куда лучше недавнего отсутствия всяких ощущений. Злыдень, видимо, счёл, что я прониклась, и снова рванул вперёд, не оглядываясь и не оставляя ничего иного, как прибавить шагу.

Не представляю, сколько мы так неслись: по солнцу не определишь за неимением солнца, а в голове от накатившего тепла плескалась всего одна мысль: «Интересно, мы сейчас больше на кротов похожи или на ледяных червей?» К тому моменту как я окончательно решила, что всё-таки на червей, злыдень резко остановился, и я в него чуть не врезалась. Удержалась меньше чем в вершке от клубящейся чёрной дымки, в которую он закутался, едва набравшись сил. И отшатнулась — что от злыдней обычно холодом веет, я уже поняла, но тут меня просто обожгло стужей, какая и на Крайнем Севере в диковину. Выходит, провожатый-то мой, чтоб нам ход растопить, холод в себя вбирал. Я б решила: он им попросту питается, но уже знала, что это не так. И в голову нехорошая мыслишка закралась: «Это ж он мои светлые чувства, ну там, радость и всё прочее, так и тянет, получается. А куда мы, собственно, направляемся? Быть не может, чтоб меня просто так проводили и отпустили. А если…»

Что «если…», нафантазировать я не успела. Злыдень как встал столбом, так и стоял, к чему-то прислушиваясь. А потом просто шарахнул кулаком по белому полотну стены, и последняя преграда рухнула. И стало видно небо. Ослепительно лазурное, с редким пухом полупрозрачных облаков. И внезапно оказалось, что в нашем тоннеле было практически нечем дышать — хлынувший в образовавшееся отверстие ветер в мгновение опьянил свежестью, просто голова кругом. Но, так или иначе, а держалась я настороже: былые опасения множили свои ряды и не позволяли робкому доверию даже мяфкнуть. Поэтому, едва ступив на открытый склон, мы вместе со всеми подозрениями попытались совершить стратегическое отступление в надежде, что уж теперь как-нибудь сами разберёмся. Напрасно. Склон, конечно, был открыт. Но наличию ледника это не мешало. Лапти мои рванули в разные стороны, ногам ничего не оставалось, как последовать за ними. Грубая ледяная корка в один миг приблизилась к лицу и как следует по нему проехалась. Ясно. Никуда мне от злыдня не деться. А он и рад: наблюдает, весь такой бесстрастный. Забавляется, наверное, моей неловкостью.

— Лесавка, — нет, бесстрастием здесь и не пахнет, даже не верится, что совсем недавно этот звенящий от удивления голос мог звучать совершенно сухо и безжизненно, — понятия не имею, что ты напридумывала, но сама для себя ты куда опаснее, чем один-единственный злыдень. К тому же твой должник.

Должник?! Тьфу ты! Это, стало быть, второй злыдень себя признал моим должником. Правда, этому я жизнь спасла, а первому всего-то помогла из глупой ситуации выпутаться. Но, судя по тому, как серьёзно Сьефф к своему долгу относится, от этого и вовсе подвоха быть не должно. А всё-таки одним махом взять и поверить не выходит. Сьеффа-то сколько лет весь питомник знает, и то большинство побаивается. Ой!

— А ты как узнал, что я себе чего-то напридумала? — подозрения нахлынули с новой силой.

— Я больше не слышу, о чём именно ты думаешь, но эмоции-то, их невозможно не ощущать. Тем более, эти совершенно несъедобны, — мне показалось, или он дразнится? — И довольно уже строить планы, как от меня спастись. Нет, я не читаю мысли, у тебя всё на лице написано. О последствиях нужно было думать, когда на помощь бросалась. А сейчас ты полностью в моей власти. Ты даже простенькие чары до заката сплести не сможешь. Удивлена? Так добрые дела без награды не остаются. Уговора, чтоб тебя не истощить, не было, сама сказала — бери.

Теперь это уже откровенная издёвка. А я просто балда. Выходит, мало наставники в мою дурную голову опаску к Тьме вбивали. Как можно было так глупо подставиться?!

— Лесавка, успокойся, я пытаюсь объяснить, что ты поступила опрометчиво и метаться поздно. Но обещания не причинять тебе вреда это не отменяет. Мы догоним твоих спутников. К завтрашнему рассвету ты избавишься от моего общества.

Ничего себе! Если злыдень говорит правду, спустя какое-то время он снова начнёт умирать от голода. Но это ведь не твои проблемы, да, Мавелла? Вот уходящий вниз склон — это да, это проблема. Весь мой небогатый горный опыт вопиёт, что своими ножками мне здесь нипочём не пройти. Но проблема разрешилась буквально в одно мгновение: как давеча Сьефф, злыдень заключил меня в крепкие объятия, весь воздух из лёгких куда-то делся, а в глазах замелькали огненные круги. Я не успела ни испугаться, ни трепыхнуться, а злыдень уже отшатнулся, возвращая мне свободу. По тому, как он от меня шарахнулся, стало ясно: ожидал бурной реакции. А вот и дудки! Можно подумать, мне впервой со злыднем Вратами ходить!

Пока мой то ли спаситель, то ли спасённый (учитывая, что друг без друга нам бы так просто из ледяной неволи не выбраться) успешно сливался с пейзажем, я огляделась. Гигантские камни, испещрённые обсидиановыми сколами, и чёрно-серые камешки поменьше высились причудливыми нагромождениями, заставляя вспомнить уроки географии в людской школе и то, что Гора — это давным-давно уснувший вулкан. А мы, стало быть, сейчас топчемся аккурат там, где какую-то сотню тысяч лет назад бушевали потоки раскалённой лавы. Ни деревьев, ни даже кустарников, трава, и та какая-то жёсткая и жухлая. Чего ж так, интересно? Июль ведь, самая пора всему живому цвести. И магии вокруг столько, что и сухой коряге достало бы, чтобы в цвет пойти. Но ничего подобного. Под ногами не зелёный ковёр, а изжелта-серая подстилка. Снулая речушка, больше похожая на ручей, даже не журчит, а так — что-то шепчет невнятно. А сразу за этим водным недоразумением возносятся ввысь могучие величавые склоны. Сколько хватает глаз, Гора чиста от снега, ледники начинаются значительно ближе к облакам. Это на какой же высоте мы на лёд-то выбрались?!

— Отсюда не видно, мы в самой седловине были, — пояснил злыдень и, упреждая мой возмущённый вопль, добавил: — На лице. Все вопросы. Написаны.

Солнце потихоньку катилось к полудню, но мы не спешили выдвигаться из каменного укрытия, куда прибыли Вратами. Злыдень заявил, что прежде всего я должна как следует подкрепиться. И поскольку никаких ягод-орехов в окрестностях не наблюдается, придётся мне довольствоваться сусликом жареным. И снова он так на меня смотрел, будто ожидал гневной тирады и даже едкий ответ заготовил. Ну гоняться за сусликами я, конечно, не собиралась, но тех, что злыдень подморозил, собрала и безропотно освежевала (отыскать подходящий камень труда не составило), сумка-то моя благополучно осталась в пещере, я её как скинула, обращаясь в птицу, так больше о ней и не вспоминала. А потому капризничать не было никакого смысла: завтрак мы сегодня пропустили и неизвестно, когда и чем ещё удастся перекусить.

Закончив с тушками, я обратила к злыдню вопросительный взгляд — при помощи чар мне и в лучшие времена огонь развести не удавалось. А людских приспособлений — спичек там, зажигалки — у меня не было. Но в ответ на меня уставились абсолютно непроницаемые глаза. Некоторое время мы играли в гляделки, а потом навий сын сокрушённо признался, что тепло — это одно, он попросту холод забирал из окружающего пространства (ага! а я так и думала!), но огонь… Огонь ему неподвластен.

Я нервно рассмеялась:

— И как же ты мне предлагаешь этих сусликов жарить? Будем ждать грозы, чтоб в них молния ударила? Но углем я уж точно не питаюсь. И сырыми их есть не стану.

Похоже, злыдень и впрямь чувствовал себя обязанным. Просто мне неведомо, как среди его племени с понятием благодарности обстоит. Но он молча скользнул между рваных скал, приник к земле, и не успела я опомниться, а работа шла уже полным ходом. Смотреть, как порожденье Тьмы тщится раздобыть огонь при помощи двух камней и пучка сухого мха, — бесценно. Я даже от комментариев воздержалась.

Огонь он всё-таки добыл. И суслики оказались ничего так. Съедобными. А потом…

— Так, а теперь ты расскажешь всё с самого начала. Надоело уже теряться в догадках.

— С начала? — как бы сомневаясь, уточнил злыдень.

— Именно. С самого-самого начала.

И он послушно приступил к рассказу.

В начале начал не было света, как и не было песен. Тьма была всюду. Тьма и полная тишина. И в этой благой Тьме из ничего возникла Любовь. И как это за ней водится, принялась она менять всё, что было вокруг. И явила свет, и наполнила пространство звуками. И из света и звуков рождались миры. Рождались, любили, страдали и гибли. Так в мир пришла боль, коей не было прежде, ибо некому было её испытывать…

— Стоп-стоп-стоп! Ты решил начать с сотворения мира?!

— Ты же сама этого хотела, — и не поймёшь, издевается или и вправду понял меня буквально.

— Начни с начала этой истории. Почему ты оказался заперт в той ледяной пещере, ты ж и так уходил из жизни, так кому и чем помешал? И кто и зачем меня в ту пещеру забросил? И в чём была права упомянутая тобой Великая? И почему ты дал слово не вредить мне и решил проводить, хотя для тебя это и глупо, и опасно?

Стоило бы ещё поинтересоваться, как его звать, но не всякая нечисть к этому вопросу относится мирно. Вдруг у навьего племени не принято об имени спрашивать. Ладно, захочет, сам представится.

Злыдень бросил на меня странный взгляд, но возражать не стал.

— Разумно. Я попытаюсь удовлетворить твоё любопытство, но задерживаться здесь нам больше незачем. Будешь слушать на ходу. И… Не возражаешь, если я ещё раз воспользуюсь твоими эмоциями? Это продлит для тебя невозможность плести чары примерно до рассвета. Так что не считай себя обязанной соглашаться.

Ничего себе! Значит, я зря думала, что он постоянно от меня подпитывается? Ему для каждого глотка особое разрешение нужно? А когда он, по его словам, избавит меня от своего общества, сколько протянет? А если я сейчас ему откажу, на сколько это сократит его существование?

— Нууу… мне же не выгодно, чтоб ты раньше времени перестал быть. Поэтому…

— Нет, лесавка, так не получится, — он совершенно не был настроен мне помогать. — Того, что ты уже дала, достаточно, чтоб существовать какое-то время. Это было выгодно тебе там, в Горе. А сейчас если ты и пойдёшь мне навстречу, то только по доброте душевной. Довести же, куда обещал, я тебя в любом случае доведу.

Ммм… Снова какое-то испытание? Я поднялась с вросшего в землю черноватого камня — завтрак окончен, пора и в дорогу. Стало так противно: раньше мне никогда ничего не приходилось о себе доказывать. Даже когда в людской школе надо мной за неказистость издевались и не принимали в компании, я не пыталась произвести нужное впечатление. Мол, подумаешь, велика честь — быть такой, как вы. Что же изменилось за считанные дни? Почему я постоянно раздумываю, какой шаг будет выглядеть правильным? Вначале страшилась, что шишига меня из питомника выгонит, а теперь… А теперь надоело! Не могу я так. Плевать, что дурой выставлюсь, главное, перед самой собой краснеть не придётся. Нудным комариным писком зудела мыслишка, что если это лишь морок, задание учебное, то «с Тьмой и её порождениями договариваться нельзя — всё одно, в проигрыше останешься». Если задание, то нельзя, всё верно.

— Я не знала, что всякий раз позволение нужно. И когда соглашалась… ну, тебя накормить, имела в виду всё время, что ты поблизости.

Он не удивился. Кивнул.

— Но тогда ты и не знала, чего тебе это будет стоить. Поэтому повторяю: ты не обязана ничем жертвовать ради меня.

Ах, так?

— Ну раз не обязана, то и не буду. Не очень-то приятно разом всей магии лишиться. Даже если это ненадолго.

Чёрная хламида пришла в движение, окутывающая злыдня дымка заволновалась, истончилась, так, что под ней стали угадываться выпирающие рёбра, но сам он и глазом не повёл: ясно, вдругорядь не попросит, но ведь даже вида не подал, что разочарован! А я-то — ну не балда, а?! И кто за язык дёрнул отказать? Теперь самой от себя стыдно.

— Лесавка, не спи! Нам пора.

— А…

— А если встретим людей, вежливо приветствуй и, не останавливаясь, продолжай путь.

— А…

— А я навий сын. Людскому глазу меня не углядеть.

Ну да, ну да…

По всем прикидкам путь нам предстоял не из лёгких: всё же отставание во времени набиралось приличное, а я ж не горная коза, чтоб вприпрыжку по этим тропиночкам среди камней нестись. Да что там коза! Вон, по склонам, и не так чтоб пологим, коровы пасутся преспокойненько, будто это нормально: бурёнки-скалолазы! Мои же ноги, сколько себя помню, вечно находят такой камешек, об который споткнуться сподруч… то есть, сподножно. В общем, горные тропы — это не моё, не-не! Иное дело — лес, поле, да хоть болото! Там ноги сами несут, не запинаются. Но предупреждать злыдня об этой своей особенности неохота: и так уж он в курсе, что ему в компанию растетёха досталась: и нескладная, и шугливая, и куда слабей прочей нечисти. Да ещё и жалостливая не в меру. Ладно уж, как-нибудь не отстану.

Мне казалось, что злыдень начнёт свой рассказ, как только мы в путь выдвинемся, но куда там! Он изящно лавировал между нависающими по обе стороны от тропинки валунами, и не думая отвечать на мои вопросы. Я же, не имея возможности зачаровать лапти, чтоб не скользили и не спотыкались, или хоть крепкую палку в качестве дорожного посоха призвать, вынужденно помалкивала, чтоб не сбить дыхание или внимание. А это было бы для меня проще простого — в смысле, сбиться с и без того не ровного пути. Тропинка круто забирала вверх и терялась в нагромождении каменных осколков, будто издеваясь над неприспособленной к таким дорогам лесавкой. И эти попытки — очень даже успешные! — не отстать, не грохнуться и не пыхтеть с непривычки совершенно отвлекли от мыслей обо всех загадках и странностях. Я упорно топала вслед за провожатым, очень надеясь, что Сьеффа с кикиморой мы догоним в рекордно короткие сроки. Ну ещё бы — так-то нестись по этим каменюкам!

Глава шестнадцатая, в которой ответы всё ещё не даны, а лесавка сгорает от нетерпения

Едва мы взобрались на самый верх, стало ясно, что от магических источников, где я рассталась с Живкой и Сьеффом, нас только этот перевал и отделяет. Всё верно, недаром Гора, даже оставаясь невидимой за скалами, так зримо ощущалась. Можно было примерно прикинуть, сколько успели прошагать уже мои спутники, и тяжко вздохнуть, попрощавшись с мечтою о передышке. Но тут…

— Мааааав! Наконец-то! Ну где ты пропала-то?!

— Аааа! Чего ты пихаешься?

— Не высовывайся, небезопасно.

— Что ты хочешь за её жизнь?

На фоне радостных воплей кикиморы напряжённые фразы злыдней прозвучали резко и неприятно, как треск ломающегося сухостоя. Ха! А у них и голоса похожи. Одинаково ледяные. Живка, до нашего появления прохлаждавшаяся, сидя на камешке, сорвалась с места и, не удержи её Сьефф, бросилась бы душить меня в объятьях. Интересненько. И с чего бы это кое-кто не торопится к сроку живую воду в питомник доставить, а, скрывшись за каменюками от людских глаз, тут вот рассиживается? Но мысль вскинулась и шмыгнула в норку испуганным сусликом, потому что злыдень, чьего имени я так и не узнала, больно схватил меня за предплечье и задвинул себе за спину. А в ответ на возмущённый писк заявил, что здесь, видите ли, небезопасно. И уж совершенно нелепо было слышать Сьеффа, который, кажется, был готов за меня торговаться. Ну и дела.

Живка, наконец осознавшая, в чьей компании я нахожусь, сделала осторожный шажочек назад и в сторону, предоставляя злыдню свободу действий, и теперь две неподвижные фигуры мерились взглядами, как бы прощупывая друг друга. На наших с подругой глазах творилось нечто совершенно невообразимое: и Сьефф, и мой провожатый не то, что с места не сдвинулись, вообще не шелохнулись, а чудилось — сшибаются клубы мрака, беззвучным грохотом наполняя урочище, и только рваные клочья летят во все стороны, и нет сильнейшего, но и отступить ни один не готов. А вот интересно: почему так? Сьеффа я считанные разы закутанным в чёрный плащ видела, больше в штанах да рубахе, а всё равно, при его приближении сначала краем глаза замечаешь сгусток тьмы и только потом ясные очертания проступают.

Напряжение между злыднями тем временем нарастало — воздух сделался плотным, как беременная ливнем туча, что вот-вот разродится потоками, сносящими всё на своём пути. Только не было надежды на облегчение после такой грозы. Я вдруг чётко осознала: ещё мгновение-другое, и случится непоправимое. Понятия не имею, на что конкретно эти навьи дети способны, но ясно же — сейчас тот редчайший случай, когда мне неинтересно узнавать истину. И, оборвав все дальнейшие метания и размышления, я гаденько захихикала:

— Ага, вы ещё на кулачках подеритесь, горячие злыдни!

Трудно было ляпнуть что-то глупее, но ведь сработало! Вздрогнули все — и кикимора, с приоткрытым ртом ожидавшая развязки, и злыдни, с которых вмиг слетел покров тьмы. Дышать стало легче. Уф-ф, кажется, главная угроза миновала, битва без объяснений и выяснений не состоится. А уж когда они меж собой пообщаются, и вовсе мериться силами раздумают. Ну мне хотелось так думать.

Я деловито выглянула из-за спины своего провожатого, но он не позволил ринуться с обнимашками к Живке, обманчиво-легко удерживая за руку. Дёрнувшись несколько раз: больше для самоуспокоения, чем взаправду рассчитывая освободиться, — я закатила глаза:

— Что ещё-то?

— Мне не внушает доверия этот навий сын. Я не уверен, что он не причинит тебе вреда.

О, Великий Род и все его отпрыски! Не хватало ещё, чтоб эти двое начали выяснять, кто «безвреднее», раз уж, кто круче, разобраться не вышло.

— Не переживай, ты ему тоже доверия не внушаешь. Но с ним я хотя бы не первый день знакома.

Сьефф качнул головой, то ли осуждая моё легкомыслие, то ли раздумывая, как половчее нейтрализовать невесть откуда взявшегося собрата. Хотя кого я обманываю?! Где уж мне знать, о чём он там думает? Вот ведь привычка — приписывать всем и каждому собственную реакцию.

— Поговорим в ущелье, здесь становится слишком многолюдно.

Сьефф кивнул в ту сторону, куда бежала, запинаясь на камнях, речушка, и коротко определил, в каком порядке нам предстоит двигаться. Второму злыдню (кажется, сам он так и не представится; как бы выведать у Сьеффа, допустимо ли спрашивать злыдня об имени?) выпало возглавлять нашу экспедицию. Интересно, с чего бы? Несколькими часами ранее Сьефф не раздумывая шёл во главе, теперь же собрался замыкать «отряд».

— Тогда не было опасности оставить за спиной рождённого тьмою.

Размышляла о странностях принятого Сьеффом решения я на ходу, так что от его слов споткнулась и чуть было не приземлилась на острые камни: чего-о-о?! Мои мысли снова слышат все, кому не лень?!

— На лице. Всё. Написано, — возвестила спина второго злыдня, двигающегося сейчас первым. Сьефф согласно кивнул.

— И правда, написано, достаточно беглого взгляда. А что узелки на ленте завязала — молодец. Так вернее.

Ага, вернее. А чего ж сам не подсказал?

Кикимора не стала дожидаться, пока я отдышусь от потрясения, и бросилась вдогонку за злыднем, беспрекословно выполняющим приказ Сьеффа двигаться к ущелью. Подруга, называется! Делать нечего, люди и впрямь начали прибывать целыми группами, стремясь к тёплым источникам и купальне. Хорошо хоть, мы в стороне и повыше, сюда пока ещё праздношатающиеся не дотопали. И если я-то могу за свою сойти: подумаешь, страшненькая девка в рубахе, мало ли кто как одевается, — а злыдней людскому глазу ни за что не углядеть, то кикимору без чар за человека не примешь. Точно шум поднимется. А кстати, насчёт чар… вот интересно…

— Лесавка, ты уснула? — Сьефф окликнул меня и не громко, и не грозно, а я вздрогнула, будто на меня ушат ледяной воды плеснули. Умеют же некоторые в чувство привести!

Речушка, вдоль, а временами и по которой мы двигались, была не особо глубока: воды где-то по уши, ну если на голову встать, — но говорлива и характерна. Так и норовила подсунуть под ногу очередной вёрткий камень. И почему-то именно под мою ногу, кикиморе же хоть бы что! Я успела и поскользнуться пару раз (Сьефф буквально из ниоткуда возникал рядом, придерживая в самый последний момент и не давая растянуться на мокрых камнях), и больно получить по косточке коварным камешком (тут злыдень то ли не успел, то ли не счёл угрозу стоящей его внимания), и в клочья изодрать подол, зацепившись за кусок толстой проволоки, невесть для чего оставленной людьми, а Живка по-прежнему бойко перепархивала с камня на камень, будто всю жизнь только этим и занималась. А ещё лесной нечистью называется! Коза она горная, а не нечисть лесная!

За всеми этими переживаниями я и не заметила, как речушка осталась где-то внизу, а мы успели взобраться на практически вертикальную стену, прочерченную едва видимой тропкой. Настолько узенькой, что попадись кто навстречу — точно бы не разминулись. Причина такой смены положения над уровнем речки шумела позади: оказывается, эта горная вертихвостка, уперевшись в скальную породу, и не подумала обходные пути искать, а пробила себе путь прям как есть, и теперь обрушивается с высоты ещё одним водопадом. Красоти-ища! Вроде той речки и не видать, а пенные струи так и ревут, и клокочут, и…

— Лесавка!

Да не сплю я, не сплю. Уж и полюбоваться нельзя! Сьефф меня упорно не обгонял, выжидательно останавливаясь всякий раз, как возникали заминки наподобие железяки, мёртвой хваткой вцепившейся в рубаху. Кикимора же с другим злыднем и не думали медлить. В результате, хоть мы и двигались не по самому руслу, причудливо петляющему меж скал, а значительно выше, там, где обзор был куда лучше, я всё-таки умудрилась потерять наш авангард из виду. Как и Сьефф, которому это явно не пришлось по нраву. Не то чтобы он вслух беспокойство выказал или суетиться начал, но угрозой от него повеяло нешуточно. Это было очень похоже на едва сдерживаемую волну ледяного гнева. Только странно как-то: обычно такие эмоции от того, кто гневается, наружу плещут, а тут сквозь меня прокатилось холодное, колючее и всё на злыдня. Будто он в этот гнев закутывался. Ой! Конечно же! Так бывает, когда злость не на окружающих или обстоятельства, а на самого себя направлена. Хм… Эти, значит, нас не подождавши, вперёд утопали, а Сьефф на себя злится. Интересно.

Ха! И эти злыдни говорят, что все мои мысли на лице написаны? Да глянул бы на себя: так и слышу, как он пытается решить, бросить ли неповоротливую лесавку, чтоб выяснить, чего там задумал не пойми откуда взявшийся собрат по тьме, или не рисковать оставшейся спутницей, или всё же рискнуть, потому что кикимора, всяко, сейчас в большей опасности, или той уже всё равно, а так ещё и с лесавкой что-нибудь приключится… Угрюмый вид злыдня внезапно сменился растерянным, а потом тонкие бескровные губы как-то подозрительно задёргались. Чего это он?

— Лесавка, мы обо всём поговорим. Вечером. А теперь давай Живку с Тхиассом догоним. И не переживай так — не съест он твою подругу.

Да-а-а?! Этот, который… Он Тхиасс, значит? А что не съест — я и сама знаю. А Сьефф-то откуда? И почему Живка — это Живка, а я всё время лесавка? Нет, я, конечно, лесавка, но что, имени у меня нет, что ли?

Как ни странно, пропажа отыскалась, едва мы обогнули ближайшую скалу, заставляющую тропинку резко вильнуть вправо. Никто никого не обижал и уж тем более коварный злыдень не порывался «съесть» кикимору. Живка сосредоточенно ползала на коленках, высматривая в редкой жёсткой траве какие-то синеватые ягоды, а поскольку держать добычу в кулаке было неудобно, припахала Тхиасса, и тот покорной тенью скользил за нею, сложив ладони ковшиком. Ничего себе, спелись! Когда успели-то? Это мы что ли, уже так долго идём, а я и не заметила, спотыкаясь да себя накручивая? Нет, но какова подруга! Распоряжается злыднем, словно кулешонком каким. И чего, спрашивается, Сьефф так дёргался?

— О! Смотрите, смотрите, я радужницу нашла! — бормотнула Живка, не потрудившись не то что с колен подняться, но даже голову повернуть в нашу сторону. И я её прекрасно понимала: радужница того стоит. Вырастить эту ягоду ещё никому не удавалось, а сама по себе она крайне редко встречается. И никогда не даётся в руки дважды на одном и том же месте. Так что завтра вдоль этой тропки никакой радужницы уже не сыщется. Но того, что Живка успела набрать, надолго хватит. Да-да, как только мы со Сьеффом приблизились и я принялась вглядываться в травяную щетину, тщась усмотреть хоть одну ягодку, кикимора коротко вздохнула и поднялась на ноги.

— Чего вы так быстро нас догнали? Только ягоду распугали всю.

Ах да, всё верно. Радужница даётся только тому, кто её первым углядел. А как охотников прибавится, тут же прячется с глаз долой. Но мы же не знали о находке. Иначе бы потоптались ещё за той скалою, трудно, что ли. Ради этой ягоды ничего не жалко. Особенно когда самим нам никакими чарами нельзя пользоваться. А ягоды чар не творят, магию не тревожат, они реальность меняют без всяких энергетических всплесков-волнений, так что на живую воду никак не должны подействовать.

Не успела я подивиться собственной практичности, а кикимора уже деловито поделила ягоды на три… нет, чуть подумав, на четыре ровные кучки, где-то по полдюжины штук в каждой, и кивнула нам: разбирайте. Глаза Тхиасса при этом так округлились, что не уступали Сьеффовым. Оба злыдня потеряли дар речи и только прожигали кикимору взглядами. Но та прожигалась плохо. А точнее, не прожигалась вовсе, ссыпав свою долю в карман и сияя счастливой улыбкой.

Я тоже сгребла ягоды и, ни к кому не обращаясь, промямлила:

— Может, мы уже поговорим, а? — не то чтобы любопытство замучило, но так ведь и лопнуть недолго, от такого-то количества вопросов.

Но поговорить получилось ещё не скоро. К вечеру, когда Сьефф наконец дал команду устраивать привал, из меня практически дым валил от того, что в голове творилась полнейшая неразбериха. Да-да. Я ж дороги-то и не замечала: всё гонялась за разбегающимися мыслями, ловила, какую понерасторопнее, за хвост и усердно её думала. В итоге в голове образовалась такая каша, что на десятерых хватило бы. И тут — ура! Сейчас мне всё объяснят. А я ж лесавка толковая. Временами. Я всё пойму и сразу станет полегче.

К великому моему удивлению, Живка вела себя тише воды, ниже травы. Надо же! А я-то думала, она уже достаточно освоилась в присутствии своего ненаглядного Сьеффа, чтоб не блеять и не заикаться. Хотя она и не заикалась. Вообще ни звука не издавала. Только глазищами так и поедала обоих злыдней. Ну, когда ей казалось, что этого не замечает никто. Но что ещё диковиннее, Тхиасс тоже молчком держался. Вроде Сьефф ему ничего такого и не приказывал. Хотя если б приказал, думаю, он бы непременно спорить принялся. А так — все будто сговорились ни словечка раньше времени не вымолвить. Сплошное мучение, а не дорога! Да ещё и эти летние вечера: поди, дождись, пока солнце последний луч под покров темноты спрячет. Это ж только так считается, что в горах быстро темнеет. Ага, как бы не так — коль уж дал волю нетерпению, то, где б ты ни был, покажется, что время ползёт улиткой. Но до полной темноты ещё ждать и ждать. Не то б я уже выяснила, какого цвета ягоды мне достались. Вот бы среди них оказалась голубая! Интересно, если Живке повезло больше, она согласится поменяться?

Глава семнадцатая, в которой наконец-то приходит время ответов, но лесавка мало что понимает

Хворост в подлеске, подступившем к самой реке, мы собирали в сгущающихся сумерках. Пищи для костра нашлось хоть отбавляй. А искры, чтоб дать этому самому костру жизнь, как раз и не было. Это что же, выходит, Сьефф забыл, что нам нельзя чарами пользоваться? Да быть того не может! Злыдень же постоял, всё более мрачнея, и внезапно объявил, что никак не ожидал пропажи лесавкиной сумки. Здрасьте пожалуйста! Так огонь я должна была обеспечить? Людской зажигалкой? А чего сразу не предупредил? Ещё в питомнике? Я б за сумку, как Живка за флейту, держалась. Нипочём бы не забыла. Наверное.

— Полно. Пару ночей и без огня обойдёмся, — заключил Сьефф. — Жи, доставай припасы, вам с лесавкой завтра силы понадобятся.

Но, похоже, Тхиасс был не согласен с подобным решением, потому что, присев на корточки, принялся… ой! он занялся добыванием огня при помощи давешних кусков кремния. С собой тащил? В складках этой тьмы, что его окутывает? Хм. Ещё об этом надо будет спросить. Когда на более насущные вопросы ответит.

Сьефф смерил собрата тяжёлым взглядом и, усаживаясь прямо на острые мелкие камешки, зловеще предупредил:

— Даже не думай девчонкам голову задурить. Кормить тебя они не станут.

Второй злыдень высек-таки искру, скользнувшую на подготовленные сухие травинки, полюбовался, как она бойко принялась за трапезу, неудержимо увеличиваясь в размерах, дотягиваясь до всё новых порций угощения и превращая скромный перекус в настоящее пиршество. И лишь когда огонь разгорелся в полную силу, Тхиасс изволил ответить.

— И в мыслях не было. Тем более что одна твоя, другая успела сказать «нет», а взять без разрешения я не могу, сам знаешь.

— И вовсе я ничейная!

— И ничего я не говорила.

Обиженный Живкин и сварливый мой возгласы практически слились воедино, но злыдни, очевидно, нас поняли. Особенно меня. Потому что теперь уже их голоса прозвучали слитно:

— Уверена?

И хотя спрашивали они даже тише своей обычной речи и лишних эмоций не подпускали, потрясение слышалось очень даже явственно. А мне отчего-то захотелось им язык показать. Обоим. Чтоб не решали за других.

— Нам же всё равно ещё пару дней без магии топать. Так какая разница, есть она у меня или нет?

Губы Тхиасса искривила усмешка, а Сьефф только головой покачал: похоже, ни уговаривать меня не делать глупостей, ни объяснять всю абсурдность этой вопиющей беспечности он не станет. Вот и прекрасно.

Воспользовался Тхиасс разрешением или нет, я не почувствовала, но никаких спецэффектов не случилось. Он улёгся на спину в нескольких шагах от сидевшего у костра собрата, закинул руки за голову и то ли разглядывал стремительно чернеющее небо, то ли о чём-то размышлял. Сьефф вперил в меня загоревшиеся угольки глаз и приступил к самому настоящему допросу. Где я оказалась, исчезнув с тропы? Что первое увидела? Как повстречала злыдня? Что мне обещал Тхиасс за поддержку? Вначале казалось, что проще будет быстренько отчитаться и потом уж приняться за еду, но не тут-то было! Каждый ответ порождал новый вопрос и требовал нескольких уточнений. Я тоскливо косилась на расстеленную тряпицу с румяными булочками и краснощёкими яблоками, на жующую кикимору и наконец не выдержала. Раз ему так приспичило, пускай терпит, что отвечаю с набитым ртом. Думала попрепираться хоть по этому поводу, но злыдень как не заметил. Зато прицепился, точно ли я осознаю, на что дала своё согласие, и не снимала ли ленту и всякое прочее…

Вопреки обыкновению, Живка в разговор почти не вмешивалась, даже не попыталась выяснить, о чём это мы. Слопала булку с яблоком и сидела себе смирненько, негромко наигрывала тягучую мелодию да время от времени скармливала огню очередную порцию сухих веток. В песню флейты вливался стрёкот оживившихся с приходом темноты цикад, плеск реки, дыхание гор, и я не поняла, в какой момент сюда вплелась новая нота — глуховатый, невыразительный голос, звучащий равнодушно и отстранённо, но так гармонично с общим настроением вечера.

— Так уж вышло, что нас всё меньше становится. Явленные навии в мир не приходили слишком давно. А мы, их порождение, поколение от поколения становимся слабее. И подобные мне больше не редкость. Кто до воплощения не дотягивает, так и развеивается туманной дымкой, не успев обрести себя. Другие взрослеют, да от невозможности существовать привычным нашему племени образом в полную силу так и не входят. Но общая беда одинакова: чужая боль не насыщает, а иных эмоций нам не дождаться. Великая Альга, старейшая из явленных навий, чего только не испробовала — тщетно. И когда дошла до неё весть о навьем сыне, что живёт по-свойски среди лесной нечисти, Великая решила попытать и эту возможность. Отправила Вратами одного из своих неудавшихся сыновей, того, что покрепче иных вышел, к самым границам Подгорья.

Мелодия флейты сделалась ещё тише, почти растворившись в неспешном рассказе, но не умолкала совсем, стелилась по земле, по травам, окутывала каждое слово, будто в утешение. А мне вдруг стало немного не по себе: очень уж ровно выпрямил спину Сьефф и как-то слишком старательно не отрывал взгляда от мерцающих звёзд Тхиасс. И эта их реакция при встрече. Явно же не в первый раз друг друга увидели.

— Только никого из нечисти прибывший так и не встретил. Хранительница отправила к нему такого же, как он сам, навьего сына. Тоже неспособного жить среди своих. И тот доходчиво объяснил, что таким гостям здесь не рады. И великодушно позволил вернуться восвояси, даже Врата открыл. И Великая предприняла последнюю попытку. Она сочла, что если заставить кого-то, способного поделиться светлыми эмоциями, решать: погибнуть или спастись вместе со злыднем, то уж в этом случае есть шанс, что выбор будет правильным. Кто из нечисти наткнётся на камень перехода, было неизвестно, это мог оказаться и кто-то, чующий ложь, так что в пещере меня заточили по-настоящему. До конца. Всё равно, без помощи он уже был недалёк. А тропа, где ты угодила в ловушку, хоженая. К источникам кто только ни наведывается. Кто-то неминуемо на манок наступил бы. Он ведь был так настроен, чтоб ваше племя с толку сбивать, на себя тянуть. А магии в той округе столько, что подвоха бы никто не ощутил.

— Ага! Значит, это не потому, что я такая криво-бестолковая?!

На мой возглас никто не отреагировал, только Тхиасс умолк. Но хоть что-то и начало проясняться, я пока не была готова признать своё любопытство удовлетворённым. И раз он сам обещал всё объяснить, пускай отдувается.

— А чего вас люди не устраивают? Вон, раздорами их вы вовсю пользуетесь. Что, радость у них некачественная, что ли?!

— С человеком мне не договориться. Боль ведь можно и без ведома брать, а радость… Внушить, чтоб согласился, не получится, это уже не разрешение, а принуждение, и толку не будет. А ни показаться людям, ни поговорить, чтоб услышали, у нас не выходит. Вот и осталось только на ваш род надеяться. И в том Великая не ошиблась, что вы предпочтёте спасение вместе с врагом смерти в его компании.

Ну да, очень толково — на примере одной лесавки такие выводы делать.

Кажется, пришло время задать важнейший вопрос. Очень-очень меня волнующий. Потому что помогать нуждающимся злыдням благородно, но…

— А как часто тебе нужно, нууу… питаться?

— Как ты выражаешься, питаться мне нужно чем чаще, тем лучше. В идеале желательно постоянно находиться рядом с кем-то, кто не прочь делиться светлыми эмоциями. Тогда ничья магия не страдала бы — ни моя, ни того, кто рядом. С тобой так вышло, потому что я уже практически уходил из жизни. Силы совсем не было, не удержался.

— Лесавка, слышала? — как-то очень недобро усмехнулся Сьефф. — Мог ведь и не оставлять тебя совершенно беззащитной. Не удержался он!

Тхиасс перевернулся со спины на бок, подпёр рукой голову и так замер, не отрывая взгляда от огня. Смолкла флейта. Даже шорохов не было слышно. И вроде всё так спокойно, так мирно. Но почему-то у меня в голове ворочалась неправильность. Услышанное не желало отпускать, как если бы я позабыла уточнить нечто очень важное. Оно прозвучало, но не легло в общую картину. А я не переспросила. Только что? Внезапно пришло на ум, что уже ночь и ягоды наверняка поменяли свой цвет, и можно поэкспериментировать с ними, но мысль промелькнула и куда-то улетучилась, и в карман за радужницей я так и не полезла.

— Но ты не думай об этом. Как и обещал, я прослежу, чтоб ты добралась до своего дома, и уберусь восвояси. На самом деле, полученного от тебя хватит надолго. Особой силы, конечно, мне не видать, но и до грани не-жизни теперь не скоро дойду. А если не покидать Минги-Тау, то и чары мне будут подвластны.

Это что ж за жизнь такая — быть вечно к одному месту прикованным? Да я б померла просто от скуки! Но, по всему, Тхиасса подобная перспектива не слишком огорчает. А может, мне просто не понять, что он об этом думает? У него ж, в отличие от меня, все чувства на лице не написаны.

— А почему все злыдни, ну кроме Сьеффа, нам враги? — неожиданно отмерла Живка. И, не дожидаясь, пока ей примутся разъяснять прописные истины, уточнила: — Потому что болью питаются и для этого войны да раздоры средь людей вызывают, да? А нас к черте подталкивают, убивают желание жить? И по-другому они просто не могут, потому что наша боль — это их жизнь, так?

Вот! Я чуть не кинулась к кикиморе — душить в объятьях. Конечно же! Именно это и не давало мне покоя. Да, злыдни — для нас враги, как для коровы никогда не станет своим волк. Но что если бы среди волков родился тот, кому для пропитания не телёнок нужен, а, скажем, молоко. И без него — смерть. Убивать корову такой выродок среди хищников ни за что не стал бы: толку ему с коровьей туши! А найти общий язык непременно бы попытался. И тут уж выбор такой — или преодолеть вековой страх и спасти врага, или стать убийцей самому. А тогда…

— А чего тогда всех «неправильных» злыдней шишига не привечает? Почему было не помочь, когда Тхиасс пришёл за помощью? — выпалила я, пока злыдни не успели сориентироваться, как им реагировать на Живкины размышления. И хоть я ждала отповеди от Сьеффа — с указанием на то, что доверять навьему племени нельзя и всё такое, Тхиасс заговорил раньше.

— Хранительница Подгорья мудра. А ты, лесавка, многого пока не понимаешь.

Ха! Понятнее не стало. Но вдаваться в дальнейшие пояснения никто не спешил, и нам с Живкой осталось надеяться на то, что утро вечера мудренее и уж завтра-то мы непременно вытрясем все ответы из этих любителей напускать туман.

Я было заикнулась, что пока остальные будут отдыхать, кому-то нужно присмотреть за костром и вообще… Потому что уж за собой-то прекрасно знаю: не то что от какого шороха не проснусь, а и не с каждого пинка после такой дороги из сна вынырну. Но Живка только рукой махнула, устраиваясь на загодя наломанном лапнике, а Тхиасс заявил, что несколько бессонных ночей для него не проблема. Сьефф коротко кивнул, и стало ясно: эти двое глаз не сомкнут, будут друг за другом присматривать.

Дремотное блаженство навалилось мгновенно, стоило только улечься, но мыслишка о ягодах, которые никто так и попробовал, ещё успела царапнуть.

Глава восемнадцатая, в которой утро приносит безнадёгу, но лесавка не перестаёт надеяться

А утро не разочаровало. И кто решил, что «мудренее» значит «разумнее»? Мудрёности в нём больше, а не мудрости, вот что! Проснулись мы разом, как по команде, и первым делом, насквозь промокшие от росы и основательно продрогшие, кинулись обсушиться у костра. Потому не сразу и сообразили, что злыдней поблизости не наблюдается. Ни одного.

— Думаешь, сцепились и оба… того? Развеялись? — неуверенно предположила кикимора.

— Да ну, не придумывай. Может, в лес отлучились за хворостом или ещё за чем, — я изо всех сил пыталась заставить себя не паниковать. Но версия мне и самой казалась так себе, и Живку только насмешила.

— Сразу оба? Парочкой?

Мы прыснули, но смешок вышел каким-то истеричным.

— Жи, а ты ближайшее прошлое смотреть умеешь? Совсем немножко — судя по костру, кормили его недавно.

— Уверена, что запрет на чары больше не действует? Хотя какая разница, я этому ещё не училась.

Играть в гляделки можно было до бесконечности, тем более что никакого знака, ждать ли на месте или продолжать путь, нам не оставили. Я склонялась к тому, чтоб до конца просохнуть (жарко если станет, то ещё не скоро), перекусить и выдвигаться. Но Живка упёрлась, что никуда она не пойдёт, потому что вдруг нужна наша помощь, а как же мы бросим Сьеффа, и Тхиасс тоже такой… такой… Тоже мне, спасительница злыдней!

Неопределённость — вещь премерзейшая. Куда лучше любая худая весть. Она хоть и сделает больно, но после неё можно или думать, как выкарабкиваться, или учиться жить по-новому, если уж старая жизнь вдребезги. А сидеть в ожидании: приложит тебя по темечку или стороной пройдёт — для меня горше нету. Да ещё и прекрасно понимая, что ни один, ни другой злыдень своей волей нас бы тут не бросили.

— Что, дурищи, продрали глазоньки? А могли ведь и не проснуться. Ну давайте, благодарите, только лбы не порасшибайте!

Рокочущий бас вальяжно растекался по ущелью, ударялся о скалы и, отступая, вливался в уши оглушительным валом. Говорившего не было видно, но его присутствие ощущалось бы, даже не раскрой он рта: как-то вдруг сделалось тесно, будто мы забрались в крохотный грот, где ни развернуться, ни рукой лишний раз двинуть. Чего это от нас благодарностей ждут, а?

— Молчите? — голос так и сочился издёвкой. — Уж такой дурости в наших горах отродясь не видывали. Чтоб позволить навьим выродкам так себе башку задурить, надо этой башки и вовсе не иметь. Благодарите Рода, что я этих тварей за семь вёрст чую, не то б вытянули из вас жизнь по капельке — и стервятникам на поживу не осталось бы.

Мы с Живкой в ужасе уставились друг на друга: кажется, тайна исчезновения злыдней близится к разгадке, которая нам явно не понравится, похоже, этот таинственный доброхот сотворил что-то недоброе. Живка уже и рот открыла — теперь-то я поняла, что значит, когда всё на лице написано. Потому что на лице кикиморы отчётливо читалось, что именно она думает о дуралее, посмевшем возвести поклёп на наших спутников. Да я и сама чуть не разоралась, что никто нам башку не задуривал, а потом охнула и вцепилась в Живкину руку. Мало ли кто вокруг хлопочет. Вдруг от известия, что злыдни нам вовсе не враги, в навьи прислужники запишут.

— Да что вы дрожите, как овечий хвост! Сказано ж — я обо всё позаботился.

К насмешке прибавилась нотка презрения, а прямо перед нами наконец обозначилось чьё-то присутствие помимо голоса. Взвились в воздух сухие травинки. Камешки, веточки, костёр разметало по берегу, но искры не набрасывались на новую поживу, а тихо гасли, будто засыпая. И ровно ниоткуда, может, даже из ветра вышагнул маленький сморщенный старикашка. Росточком мне едва до плеча, борода в ногах путается, а сам довольством сияет. Тщедушный-то тщедушный, а басовитый. Интересно. Не леший, не… хм… интересно. Если так силён, что со злыднями справился, то мы ему точно на один зуб.

— Босорку-ун, — восхищённо выдохнула Живка, сменившая гнев на милость, и зачастила: — Доброго тебе здравия! А мы за живой водой, только она же чар не любит, а как же…

Старик, расплывшийся в благодушной улыбке, махнул рукой, и кикимора немедленно смолкла. С виду добряк, и слова ласковые, и улыбка приветливая, а из-под кустистых бровей не глаза, льдинки сверкают. И от самого силой веет не тёплой, как от моего родителя, но и не навьей, обжигающе-холодной, а будто скала с места стронулась и на тебя движется. Ох, ты ж! Не простой путник или борец с навьим племенем, сразу видно — Хозяин. Что же он со злыднями-то сотворил?! Может, стоило бы, если ещё не поздно, признаться, что Сьефф с Тхиассом против нас не умышляли?

Босоркун, он же горный дух, — существо даже среди нечисти легендарное. Слышать-то о нём мне доводилось, и не раз, а вот встречаться — не встречались. Говорят, смолоду босоркун шаловлив и от злых проказ удержаться не может. То скот на высокогорных пастбищах пугает, то сбивает прохожих с тропы, а бывает, и лавины да оползни устраивает. Но при взгляде на этого названного босоркуном незнакомца мне и мысли о проказах не пришло. Всё равно, как в краже молока шишигу заподозрить.

— Я жду, — нетерпеливо притопнул ногой старикашка, и в скалах тотчас загудело эхо. — Где ваша благодарность? Хоть словечко доброе мне полагается аль нет?

Словечко, значит? Мы с кикиморой снова переглянулись. Если сейчас признать, что он нам жизнь спас, то, выходит, мы ему обязаны. А в подобной ситуации не каждый способен удержаться и не воспользоваться случаем. Я вот ни одному из злыдней не сказала «Пустое!», отменяя их долг. Вроде и не считала, что совершила что-то действительно стоящее, и, не признай они себя мне обязанными, ни за что не стала бы упоминать ничего такого, но ведь и не отказалась, хотя могла бы. А босоркун и вовсе на благодарности настаивает. Ох, и как быть-то? Но Живка сориентировалась быстрее.

— Да о чём речь? Какие ещё выродки? — искренности этих глаз просто нельзя было не поверить. Я и сама бы не усомнилась, что кикимора ни сном, ни духом ни о каких злыднях не ведает, если б её только сейчас случайно встретила. — Дяденька босоркун, ты не путаешь? Нешто мы б не почуяли? Да и не бывает, чтоб навье племя во сне кому вред причиняло, — нам наставница сказывала.

Горный дух насупился, скользнул грозным взглядом по кикиморе, задержался на мне, но ленточка Сьеффова работала исправно, что там на уме у моей подружки, и сама шишига не прочла бы, а Живка продолжала напирать:

— Ну откуда здесь навиям взяться? Вона, какая силища от Горы! Да и ты начеку.

— Не верите, значит, — подозрительно присмирев, протянул босоркун. — А чего ж лесавка как есть сухая? Магии в ней и дитёнку людскому глаза отвести не хватит. Куда всё делося, кто выпил? Ты, востроносая, видать, покрепче да поудачливей. Или это всё-таки я так вовремя поспел, а?

Ой! А ведь и не поспоришь. Ну как тут признаться, что всё по добру было?

— Я вас, дурынды сумнительные, от такого спас! От такого! — бас вновь набрал силу, заметался по ущелью вспугнутым зверем, я аж уши ладонями прикрыла, чтоб не оглохнуть. — А вот любуйтеся!

Босоркун сорвался с места, ринувшись прямиком к ближайшей скале — и не понять, то ли прыгнул так резво, то ли по воздуху пробежался. В верхушках деревьев загудело, закружился не по-летнему студёный ветер. Теперь взметнулись не только камешки — нас с кикиморой тоже подхватило вихрем, что те травинки, только лапти порхнули в разные стороны, и не успела я как следует испугаться, а пейзаж вокруг во мгновение ока сменился. Кажется, это снова были недра горы. Только на этот раз не ледник, а каменные своды. Да, определённо, не Подгорье — ни тебе неба, ни деревьев. Светлая фигура неслась впереди, камни живо расступались, давая дорогу, да так и замирали, не пытаясь прихлопнуть нас, поневоле топающих следом. Ни остановиться, ни тем более повернуть не было никакой возможности: ветер подталкивал в спину, а когда Живка попыталась притормозить, наподдал так, что она полетела кубарем, чуть нос не расквасила. Хорошо, я подхватить успела.

А хозяин уже привалился к скальному выступу и, довольно осклабившись, любовался чем-то, пока не видимым. Из-за того самого выступа. И хорошо бы оно подольше таковым оставалось. Потому что когда мы разглядели, с чего босоркун довольством лучится, сдержаться оказалось практически невозможно. Живка помертвела лицом, прошипела что-то невнятное и… пространство вокруг неё окуталось ядовито-зелёной мутью, заставляя согнуться в приступе сухого кашля. Ну, ясное дело — абы кому здесь чарами не дозволено кидаться, вот вся волшба и осталась при своей хозяйке. Ох, лишь бы обошлось, лишь бы против самой кикиморы её бешенство не обернулось.

Сама я только и могла, что охнуть. И губу в кровь. Потому что несколькими саженями вниз среди мелкого каменного крошева валялись два изломанных людских тела. Именно людских. Тут уж сухая или при магии, а человека ни с кем не спутаешь. Нелепо вывернутые суставы навевали нерадостные мысли о напрочь порванных связках. И алые пятна, живописными маками разбросанные на сером нутре горы и на не менее серой коже — кого? Покойников? Потому что люди с такими ранами не живут. Если, конечно, не вмешивать магию. Но нечисть оттого и не вмешивается, что людская душа — штука тонкая. Нельзя её в теле не-жильца удерживать, не то она тобой же питаться и станет. А вот вчерашних злыдней вполне возможно на грани оставить. При такой-то силище, как у хозяина здешнего.

— Да не боись, — покровительственно пророкотал босоркун, размашистым движением руки убирая последствия Живкиной вспышки. — От них уже вреда никакого. Поваляются здесь, покуда солнце не закатится, и окончательно в людское тело войдут.

— А… ммм… — губы отказывались подчиняться, — а ты их так помирать и оставишь?

— Зачем помирать? Пущай пользу приносят. В здешних горах работа у людей не мёд, вот и отправлю за скотиной ходить. Чабанам в помощники. Раны заживлю, самих на склон выброшу, их и подберут.

Я чуть перевела дух: добивать злыдней никто не собирается, вот и славненько. Но отчего-то кикимора такому исходу не слишком возрадовалась:

— В людское тело… окончательно… Ой, маменька моя, что ж это делается! — и с такой ненавистью глянула на старикашку, что тому полагалось немедленно самоликвидироваться из чувства самосохранения. Потому что по Живке отчётливо было видно — она причислила босоркуна к злейшим врагам, и пощады ждать не следует.

Но босоркун попался непонятливый и развеяться пылью не догадался. Вместо этого он приглашающе махнул рукой — дескать, идём.

Теперь мы никуда не спешили, чинно шагая за горным духом по бесконечным переходам и запутанным тоннелям. То здесь, то там посверкивали слюдяные жилы, ловившие отблески дневного света сквозь узкие разломы над нашими головами. Что-то ухало и чавкало, кто-то с пронзительным писком нёсся куда-то или от кого-то, обгоняя нас. Но ни сил, ни желания вертеть головой по сторонам не было. Все мысли остались там — с двумя человеческими фигурами, нелепо застывшими среди боли и безнадёги. Я, конечно, поторопилась решить, что всё не так уж и плохо. На самом деле, права Живка: казнь страшнее и выдумать сложно. Разум-то людской, душу людскую злыдням босоркун не вложит. А жить человеком, не будучи им по сути… Во-первых, люди слишком хрупкие. Любой чих может стать последним. Но допустим. Во-вторых, лишиться даже крупиц магии всё равно, что человеку оглохнуть и ослепнуть одновременно. И всё оставшееся время до смерти этого ненадёжного людского тела — помнить. Помнить, каким ты был, чего лишился. И, самое главное, ни за что! В случае с этими двумя — совершенно несправедливо. Надо ж было босоркуну наткнуться на, пожалуй, единственных в своём роде злыдней.

Когда своды над головой, наконец, закончились, и мы выбрались на открытое пространство, Живка буквально кипела — будь она котлом, крышкой можно было б не накрывать, в миг бы сорвало. Нет, подруга моя держалась изо всех сил, только губы кусала. Но бедная флейта, выдернутая из пучка и безжалостно терзаемая тонкими пальцами, всерьёз рисковала оказаться раскрошенной в щепки. И чего вынимать было? Не до музыки, это ж ясно. Просто чего-то в руках повертеть захотелось?

Босоркун плюхнулся в густую сочную траву, приминая разом десятки жёлтых, фиолетовых, белых цветков, и, блаженно жмурясь, раскинулся звездой. Ага, ещё б покатался да помурчал — я б решила, что Живка чего-то напутала и никакой он не горный дух, а кулешонок. Но тут один глаз приоткрылся.

— Что? Теперь поверили? У меня со злыднями разговор короткий. Ой! Флейточка. Сыграй, что ли. Люблю музыку.

Кикимора словно очнулась, глянула недоумённо на флейту и решительно отправила её обратно в растрёпанный пучок.

— Чего тебе, жалко? — уже откровенно канючил босоркун. — Или для красоты носишь, а играть не умеешь?

— Умею. Но не для тебя, — отрезала Живка. Ой, что сейчас будет! Я не придумала, как остановить разъярённую фурию, и та без помех продолжила: — Ты чего влез?! Ты нас спросил, нужна ли такая помощь?!

Кикимора — руки в боки, шевелюра всклокочена, из глаз чуть искры не сыплются — нависла над лежащим старикашкой и, больше не заботясь о последствиях, орала на него, выплёскивая наболевшее. До проклятий пока не дошло, и то ладно.

— Благодарностей он ждёт! Музыки захотел! Я тебе сейчас Дурную Пагубу сыграю!

Босоркуна так и подбросило, мигом на ногах оказался.

— А ты можешь?

— Не могу, - чуть сбавила напор Живка. Но тут же вскинулась с прежним пылом: — А если б могла, и на миг не задумалась бы!

Ужасно хотелось дёрнуть подругу за рукав, требуя пояснений, что за пагуба такая, но это могло подождать. Вдруг я её отвлеку, а босоркун воспользуется моментом. Хотя ему и сейчас ничего не мешает «лишить слова» разбушевавшуюся нахалку. Но тут случилось тако-о-ое! Босоркун втянул голову в плечи, весь как-то съёжился и в следующее мгновенье перед нами стоял не седобородый старец, а кудлатый темноволосый пацан с выражением полнейшего раскаяния на скуластом лице. Правда, чёрные глазки-пуговки плутовато поблёскивали, но в целом выглядел он осознавшим и проникшимся.

— Ну чего вы на ребёнка напали, — на одной ноте затянул перевёртыш. — Я ж вас по правде спасти хотел. Я ж не виноват, что вы с навьим племенем знаетесь. Другая б нечисть мне в ножки кланялась, а вы-ы-ы…

Он поковырял землю носком башмака и, внезапно переключившись, медовым голосом спросил Живку, беззвучно разевающую рот:

— А может, всё-таки сыграешь?

Это стало последней каплей. Кикимора зашипела и мёртвой хваткой вцепилась в ворот мелкого охламона.

— Немедленно! Слышишь, немедленно верни всё как было! Или я за себя не ручаюсь!

В какой-то момент небо почернело, надвигаясь всё ближе. Земля дрогнула, пошла крупной рябью, не хуже кругов по воде от камешка. Травяной ковёр вскидывался, топорщился пёстрым цветущим ворсом и тут же проседал, рождая холодную пустоту в животе. Ожгло щёки ледяным дуновением и — всё прошло, как и не было. Ну, ничего себе, сильна подруга в гневе! Малец, безвольно болтающийся в руках кикиморы, скосил на меня глаза как бы в поисках поддержки, но вместо сочувствия разглядел что-то, от чего поспешил зажмуриться и изобразить дохлика.

— Жи, не переусердствуй. Клади его на травку, сейчас мы обо всём договоримся.

— Как бы не так! Я его на травку, а он ветром упорхнёт?! Нет уж! Пока злыдни не будут перед нами стоять целые-невредимые, я этого гада не выпущу!

Чёрные блестящие глаза немедленно распахнулись и уставились на кикимору.

— Да чего тебе в них? Подумаешь, два злыдня. Давай расскажу, где их видимо-невидимо. Выберешь по вкусу.

От прозвучавшей насмешки Живка его чуть не придушила. Хорошо, нечисть не человек, а то б дальше вести переговоры было уже не с кем.

— Это друзья, понимаешь? Других не надо, — медленно, с расстановкой проговорила я. Так общаются с самой низшей нечистью, у кого мозгов на длинные мысли не набирается. И босоркун, конечно, уловил в интонации издёвку и сомнения в его разумности. Насупился.

— Чего врёте-то? С навьим племенем не дружат. Им же совсем не то требуется.

— Эти двое — не другие. То есть как раз они совсем другие, не такие, как остальные, — попыталась растолковать кикимора, но только сама запуталась и жалобно попросила: — Верни их, пожалуйста.

Малец в задумчивости запустил пятерню в лохматую шевелюру, состроив при этом страшно серьёзную физиономию. После непродолжительных размышлений, сопровождавшихся закатыванием глаз и таким яростным дёрганьем самого себя за волосы, что в кулаке остался выдранный клок, босоркун наконец выдохнул:

— Хватит меня держать, слово даю, что никуда не денусь, — и, когда Живка выпустила многострадальный ворот, виновато зачастил: — Только я не смогу ничего вернуть. Это не мои были чары. Не ругайтесь, я ж не знал. А тот амулет у меня от деда, я всё мечтал его испытать, а злыдней близко не попадалось. А тут сразу два. И вот…

Он выставил руки в защитном жесте:

— Я же честно признался. Не серчайте.

Как можно было так ошибиться, а? Ведь совсем ещё зелёный недоросль, а мы-то его за великую силищу приняли. Наверно, из-за лёгкости, с какой он злыдней одолел, сомнений и не возникло.

Понимание накатывало тяжёлым неотвратимым валом, сминая последние ростки надежды, что вот мы сейчас ситуацию объясним, и босоркун всё исправит. Не исправит. Правду говорит: не его чары, чужая мощь. А от деда, что полтыщи лет назад навье племя в окрестных горах изводил, только память и осталась. Да ещё амулет этот, век бы о нём не слышать!

— Мав, — кикимора тронула меня за руку, — а может, госпожа Пульмонария сумеет…

— Она-то, может, и сумеет, только как ты её докликаешься? Времени до заката, а пути на два дня. Разве что… Слышь, малой, а в твоих владениях китоврасы не водятся? — шансы, конечно, невелики, но мало ли.

Нет, и эта возможность мимо — босоркун отрицательно мотнул головой, старательно отводя взгляд. Да-а, дела-а. Мелкий вдруг принялся вздыхать и шмыгать носом. Не иначе, ещё какая-то пакость в запасе имеется. Вот и раздумывает, признаваться или нет. Живка, вероятно, пришла к тому же выводу, потому что снова ухватила мальца за шиворот и как следует встряхнула, сопроводив сие таким внушительным «Ну?!», что, имела б она зуб на меня, я бы точно струхнула. А этому хоть бы хны — глаза закатил, мордочку презрительную скорчил и ни слова. Оно и не удивительно: чует, проказник, что мы только стращать и горазды. Нашла коса на камень — ни он нас, ни мы его. А солнце, хоть и медленно, но по небосклону катится. И скоро злыдни совсем людьми сделаются. Навсегда. На весь недолгий людской век.

Горный дух проследил за моим взглядом и тоскливо выдохнул:

— Да уже без разницы, до кого вы докликаетесь. Вашим злыдням теперь ни жарко, ни холодно, станет кто чары рядом творить аль нет. Они людьми делаются. А на прочее не отзовутся. Вроде так дед говорил, — и тут же поспешно добавил: — А как назад всё сделать, он не говорил.

Да, конечно. Если навье племя изводишь, зачем отменять чародейство? Верно, о таком повороте никто и не думал. Значит, всё? Я поёжилась. Хотя если попытаться во всём видеть хорошее, то, может, им так даже лучше будет? Ведь что один, что другой «неправильные». Один проклят невесть за что, другой просто таким уродился. А теперь прибьются к людям.

Эх, всё равно, неладно выходит. Я-то, столько лет «человеком» пожившая, не желала бы такой доли. А они ж и вовсе будут чужими. Нет, нельзя всё как есть оставлять. Стоп-стоп-стоп. А если представить, что это не по-настоящему? Вроде задания учебного, скажем, от Хромыча. Хуже чем есть всё равно не будет. Так, и что у нас имеется?

— А что вообще ты об этом амулете знаешь? Твой дед его сам сделал или получил от кого? И многих ли злыдней он так в людей обратил? Всё-всё выкладывай.

Кикимора моментально сообразила, к чему я клоню, и навострила уши.

— Нууу, — забубнил босоркун, — дед часто своими амулетками хвастал, только я ж не особо слушал. Всё навье племя в округе он задолго до меня извёл, только пугалки и остались. Вы вот много думаете, как с бабайкой какой-нибудь управиться? Затвердили, какими словами отогнать, и ладно. А почему действует, думали? И я так же. Всё мечтал сам эту штуку к делу применить, да возможности не было. Точно помню, что дед про любовь да радость говаривал. Дескать, супротив вражьего племени — самое оно. Им что ни радостнее, то гадостнее. Ыэх!

Да, негусто.

— А хотите, я им время остановлю? — вдруг оживился мелкий. – Это вроде как для нас хоть год пройди, а им всё в одно мгновение ляжет. Может, додумаетесь до чего, раз они так нужны вам.

Ого! Чтоб чьё-то время вскачь понеслось, это и я умею. А остановить… Силён пацан, если и впрямь ему такое подвластно. Конечно же, мы обрадовано закивали: давай, действуй! И горный дух взвился ветерком.

Глава девятнадцатая, в которой босоркуна грозятся высечь, а лесавка расстаётся с подругой

Стоило мелкому скрыться с глаз, как окружающее пространство наполнилось таким буйством звуков и красок, что я даже зажмурилась. И уши руками прикрыла. Помогло мало: порывы ветра лихо закручивали в затейливые спирали все мало-мальски различимые шорохи — от гула далёких сосен до монотонного жужжания пчёл над медоносами — и, казалось, ввинчивали это переплетение звуков прямо в голову, невзирая на зажатые уши.

— Мав, а Мав, ты чего?

Настойчивость Живки влёгкую разбила творившееся безобразие. Трудно игнорировать, когда тебя так бесцеремонно за косу дёргают. О! И потише вроде бы стало. Да и венчики цветков меньше бьют в глаза ослепляющими пятнами. Я тряхнула головой, стараясь не жмуриться.

— А ты что, ничего не почувствовала?

Кикимора снисходительно усмехнулась.

— Это на тебя так надежда подействовала. Она умеет, да. Когда всё плохо-плохо, а потом — бац! — и оказывается, не всё ещё потеряно. Я раньше тоже в такие моменты оглушённой себя чувствовала. А теперь…

Что «теперь» и почему надежда не имеет над моей подругой прежней власти, я не успела узнать. Потому что воздух сгустился чёрным смерчиком, из которого чуть ли не выпал босоркун. Очень напуганный и бестолково размахивающий руками. Пришлось Живке снова как следует его встряхнуть. И уже потом спросить:

— Что?

Босоркун шумно выдохнул, опасливо покосился на обманчиво-спокойную кикимору, стрельнул глазами в мою сторону и обречённо признался:

— Нет там никого.

И, не дожидаясь, пока мы переварим это известие, зачастил:

— Они не могли ещё превратиться. Никак не могли. Вона, солнце высоко стоит. До полудня не доползло. А они ж только к закату — дед точно говорил. А там совсем никого. И племени их там не было, я бы почувствовал. Совсем, совсем никого.

Малой захлёбывался словами, заглядывал нам в глаза, то ли пытаясь убедить в своей непричастности к внезапному исчезновению недопревращённых злыдней, то ли попросту перепугавшись не на шутку. Да и то сказать, не где-то далеко, а прямо у него дома, в сердце родной и до последнего камешка знакомой горы творится нечто, чему хозяин не может найти объяснения. Такие непонятности подчас пострашнее прямой угрозы. Зато мне стало чуть спокойнее.

— Может, это Альга, или как там Тхиасс их Великую называл? Ну, пронюхала да спасти решила. Если она самая могущественная навия, мог же её мелкий и не почуять, а?

Живка так презрительно фыркнула, что я только вздохнула. Да, всё верно, не стоит придумывать разные глупости для собственного спокойствия. Если б Альга могла что-то предпринять для своих неудавшихся отпрысков, разве б она стала прикладывать столько усилий в поисках решения. И вдруг мне в голову пришла ещё одна идея.

— Всё, малой, не дёргайся. Ты, конечно, дел натворил, но паникой ничего не исправить. Давай сюда дедов амулет или то, что от него осталось. Раз ты толком ничего не знаешь, сами посмотрим, что там за чары были вложены. Или наставнице отнесём.

Босоркун смешно засопел, зафыркал и стал удивительно похож на ёжика, который пока не решил, что ему интереснее — поближе познакомиться с забредшим в его владения человеком или неприветливо ощетиниться иголками, пресекая любые попытки контакта. Но, как ни противился босоркун идее расстаться с использованным амулетом, а любопытство взяло верх. Он резко дёрнул болтавшийся на шее шнурок и протянул нам тускло поблёскивающую друзу — половинку расколотого камешка, что то и дело попадаются здесь под ноги.

— Он раньше светился и был тёплым. А как я его на злыдней направил, раскололся и — вот… Внутри пустой и с кристаллами. Только уже холодный.

Потрясающе. Стоило прикоснуться к остаткам амулета, как сделалось так хорошо, так уютно, будто в родном лесу на земляничной полянке валяюсь. Солнышко, кузнечики, ветер лениво ерошит волосы и никаких тебе злыдней, навий, никакой опасности — родитель дорогой свою вотчину надёжно закрыл от всякой пакости. Кикимора, коснувшаяся амулета одновременно со мной, тоже расплылась в блаженной улыбке. Не знаю, что ей привиделось, но явно тоже что-то очень доброе. Это ж сколько любви было вложено в камешек размером с кулак, что и после выполнения своей задачи он так согревает душу… Стоп! Любви?! Кажется, это слово вырвалось у нас с Живкой одновременно. Но… Хотя да. Именно любовь и должна была бы уничтожить любое порождение навьего племени. Саму суть выжечь, человеком обращая. А чего ж тогда получилось-то? Ни Сьеффу, ни Тхиассу это светлое чувство повредить никак не могло. Наоборот. И с чего они тогда?..

— Ма-а-ав! — в голосе кикиморы плескалось нешуточное волнение. — А ведь они ж должны были силой напитаться от этой штуки. Такой силищей! Представляешь, каково это — слопать зараз годовые запасы еды на весь питомник!

И представлять не хочу. Каково-каково?! Разорвёт. В клочья!

— Но ведь не так, чтоб и ошмёточков не осталось? — душераздирающе всхлипнула Живка.

Перед глазами немедленно замаячили эти самые «ошмёточки» живописными лохмотьями по скалам, и меня передёрнуло. Лучше уж надеяться, что злыдней просто забросило куда-нибудь. Из-за неверно сработавших чар или ещё как. Хотя понятно же, что в таком случае они бы не валялись там окровавленные. Амулет-то их переместил — внутрь горы. А вот куда они теперь делись?

Да уж, гадать и раздумывать можно до бесконечности, но это ничего не решит. Поэтому я поглубже затолкала рвущиеся с языка причитания и размышления о возможной судьбе пропавших и заметила, что путь нам ещё предстоит неблизкий и время дорого. Живка носом похлюпала, но спорить внезапно не стала, всем видом показывая, что готова выдвигаться.

— Эх, давайте провожу, что ль, со мной-то тропка быстрей побежит.

По нерешительному тону стало ясно, что босоркун опасается получить нахлобучку за свой «подвиг», считает себя виноватым и готов помочь чем может. Но у нас уже просто не было сил в чём-то его упрекать, так что я молча кивнула, позволяя тут же закрутившемуся смерчику нестись впереди.

— Стой-стой-стой! — Живка и меня за рукав придержала, и сама с места ни шагу. — А куда это ты нас вести собрался?! Мы не говорили, куда нам.

Вот же подозрительная какая. Но, наверное, права подруга — излишняя доверчивость порой оборачивается большими проблемами.

— Куда-куда? – надулся босоркун, возвращаясь в форму, более осязаемую, чем ветер. — Думал проводить туда, где меня угораздило на вас наткнуться, век бы на тот склон не залетать! Ходят тут всякие, с поганым племенем водятся, а я потом в их бедах виноват.

— Чего-о-о?! — вскинулась кикимора. — Дурья твоя башка! Кто не подумавши амулет в ход пустил? Ещё и других виноватит!

Слово за слово, Живка перешла к более активным действиям и полоснула своими роскошными когтями босоркуна по физиономии. Тот, естественно, в долгу не остался. И теперь в двух шагах от меня творилось форменное безобразие: летели клочья волос и одежды, мелькали окровавленные лица, плясали крохотные смерчи. Фу так себя вести. Призывать к порядку мне никого не хотелось. Да и незачем особо — не чарами же швыряются. А в такой потасовке пускай пар выпустят. И кикимора мыслить ясней станет, и мелкий себя меньше винить будет. Если он, конечно, вообще собирался.

Но долго этой безобразной сцене длиться было не суждено. Словно в ответ на раздающийся вой, всхлипы и оханье прозвучал тяжёлый вздох, исторгнутый исполинской грудью, и побоище распалось на две взъерошенные, основательно помятые половинки, отлетевшие друг от друга, как пушинки одуванчика. А следом перед нами предстала рассерженная долговязая старуха в замусоленном тряпье. Алмасты. Босоркун ойкнул и принял самый что ни на есть благовоспитанный вид. Дескать, знать ничего не знаю, веду себя пристойно, с кулаками ни на кого не кидаюсь. Живка, пыхтя, поправляла одежду, скрепляя чарами полуоторванный рукав, я же во все глаза таращилась на пришелицу, прикидывая, как бы так исхитриться и по-быстрому знакомство свести, а там и на сказку напроситься. Нет, теперь это не было простым любопытством. Что-то мне подсказывало, что пускай не впрямую, но что-то о злыднях мы точно услышим. А там, глядишь, и додумаемся до чего-нибудь.

— Что натворить успел, неслух? — неожиданно высоким голосом прошамкала старуха, протянув костлявую руку куда-то в сторону. В руку не пойми откуда скользнул гибкий ивовый прут. — Заголяйся, сколь ждать-то?

Малец, однако, выполнять приказ и не подумал. Вместо этого восторженно, взахлёб принялся рассказывать, какой он молодец и как спас двух странниц от злыдней. А всё амулет дедов — не зря с ним носился, пригодился же.

Алмасты недоверчиво покачала головой, не удостоив нас и взглядом. Прут она пока что откладывать не спешила.

— Вижу, герой, как благодарят тебя горячо. Аль не обо всём поведал?

К нам старуха не обращалась, мы пока что для неё пустым местом были — злыдни злыднями, но от ритуалов алмасты ни за какие коврижки не откажется.

— Нуууу, — босоркун поубавил восторга в голосе, — со злыднями я справился, честно-честно. А эти, — кивок в нашу сторону, — им друзья оказались. И ругаются. Назад вернуть требуют.

Седые косматые брови пришли в движение, резво прыгнув куда-то вверх, а от царапающего пронзительного взгляда зачесалось сразу всё — будто под кожу колючек насыпали. Хорошо хоть продолжалось это безмолвное изучение недолго. Старуха сморгнула, и ощущение зуда испарилось, как не было. Зато нам торжественно вручили два сероватых сухарика. Третьим алмасты, причмокивая, занялась сама. Уф-ф, теперь и пообщаться можно будет.

— Друзья, значит? — словно сама с собой бубнила старуха. — Навье племя таких слов-то не ведает. Так вы к ним прибились аль они к вам?

А кто ж его разберёт, кто там к кому прибился. Но, кажется, алмасты о чём-то другом. Мы с Живкой переглянулись на всякий случай, и я ей кивнула, дескать, давай, объясняйся, всё одно, не удержишься, станешь меня поправлять. Та затарахтела было о неправильных злыднях, но её прервали.

— Довольно. Ясно всё. Так вам сказочку или подсказочку?

Ничего себе, поворот! А… А поподробнее? Но старуха посасывала сухарь, дожидаясь нашего ответа, и на висевшее в воздухе недоумение никак не реагировала. Задавать же вопросы было боязно: могла и вовсе развернуться и поминай как звали!

Босоркун, сжалившись, принялся снисходительно объяснять, что новым знакомцам «тётенька» по обычаю сказку о важном минувшем или о пока ещё несбывшемся может рассказать. Но может и безо всяких сказок намекнуть о чём-то, что слушателю знать важнее всего.

В глазах кикиморы загорелся азартный огонёк:

— А если лесавке сказочку, а мне подсказочку? Так можно?

Я чуть сухариком не подавилась: называется, дайте всего и побольше. Но алмасты сердиться не стала. Головой качнула раздумчиво и сообщила, что можно, конечно, и то и другое. Но не сразу. Самое нужное сейчас, а остальное — в подходящий момент.

Не очень обнадёживающе. Когда он наступит — этот самый момент? И что значит «подходящий»? А если у нас нет времени ждать его? Кто там знает, что со злыднями и какая им помощь требуется.

— Да, конечно же, подсказку дать тебе необходимо, — алмасты уже прикрыла глаза, погружаясь в транс. — Ты недолго здесь пробудешь, унесёшься ветром, пылью. Ты друзей спасти не сможешь, и не ждут они спасенья. Тучи мрачные сгустились надо всем подлунным миром, и решать исход событий не тебе, а ей придётся, если помощь не отвергнет, преисполнившись сомнений!

На последних словах мне в грудь ткнулся указательный палец старухи с чёрным когтем, загнутым наподобие орлиного клюва. Я вздрогнула, но умудрилась не отшатнуться. Только вдох как-то застрял на полпути, будто споткнувшись. Но это было ещё не всё. Высокий надтреснутый голос продолжал:

— Не кручинься понапрасну, что участия не примешь ты в решенье судеб мира. От тебя зависеть будет…

— Не-е-ет!

Живкин вопль ворвался в монотонную речь. Подруга моя трясла головой и словно бы отгоняла не то мошек, не то непрошеные мысли. На глазах её набухали слёзы.

Чего это она? Даже не дослушала, что будет от неё зависеть, вот торопыга. Алмасты же встряхнулась, удовлетворённо кивнула с выражением на лице «всё идёт по плану» и участливо поинтересовалась, помочь ли расстроенной кикиморе добраться. Та всхлипнула, но от помощи не отказалась. Что тут вообще происходит-то?!

— Мав, — шмыгнула носом кикимора, — китоврасы должок требуют. Сама знаешь, отвертеться не выйдет.

Какой должок? Какие китоврасы? Чего у них может быть такого неотложного? Жи, не бросай меня!!!

— Вот же не вовремя как! — мне только и оставалось, что кивать. Про себя я могла хоть извопиться о несправедливости, несвоевременности и нежелании оставаться один на один со всеми непонятками, но Живке всяко куда хуже. А интересно, если б не алмасты с предложением помочь, как бы должница перемещалась, а?

Словно услышав мои недоумённые мысли, Живка откликнулась:

— Хорошо хоть не придётся ждать, покуда они сами меня выдернут, я ж так исчесалась бы вся.

Подруга ещё раз горестно вздохнула и развеялась дымкой. Ой, это как это? Алмасты явно не Вратами её отправила. А как? Никогда не слышала о таком способе перемещения.

На месте Живки я бы, наверное, до последнего пыталась время тянуть, рассчитывая на чудо, на то, что китоврасы поймут, как не вовремя они за ответной услугой обратились. А вдруг, пока я медлю, надобность отпадёт и должок можно будет позже вернуть. Одним словом, вот так покорно всё бы не бросила и от участия в судьбе злыдней за здорово живёшь не отказалась бы. Но у кикиморы было на этот счёт своё мнение. А может, она попросту уже обращалась к этим помощничкам, и ей что-то такое ведомо, чего я не знаю. Как бы там ни было, а осталась я одна одинёшенька, без единой мысли в голове о том, как быть и что делать. И алмасты куда-то исчезла. Только босоркун снова развалился на травке, цветочки нюхает.

Невесть куда испарившиеся злыдни сейчас, верно, только на нас и рассчитывают, а мы нет чтоб на помощь мчаться, даже направление, куда спешить, никак не выберем. То есть не мы, а теперь уже только я. Хотя может и так случиться, что нашей помощи уже никто и не ждёт, может, просто амулет оказался сильней, чем предполагалось, и обратились Сьефф с Тхиассом чёрным туманом, а сквозняки повынесли его клочья, и следа не оставив от неправильных злыдней.

Глава двадцатая, где собирается гроза, которая вовсе не гроза, а лесавка подслушивает важный разговор

— Эй, лесавка! Чего застыла столбом? — вернул меня к действительности босоркун. — Ты домой-то думаешь возвращаться?

Вот я балда! Что ж не пошла с Живкой-то? Её-то алмасты к китоврасам, в Подгорье отправила. Могла б и я уже там быть, если бы попросить догадалась.

— Да не переживай, что с подружкой не пошла, тётенька и сама не знает, куда её закинула. Это ж тебе не Врата, когда точно место знать надо. Тётенька зов поймала да кикимору по нему и перебросила. А где именно позвавший находится и неважно. Но для тебя-то важно. Поэтому не печалься. Я, как обещал, провожу туда, где вас встретил. Оттуда свой путь и продолжишь.

Честно-честно, я даже не вздрогнула, когда мелкий так легко меня прочитал, привыкла уже. Хуже было, что предстоящий путь к Подгорью виделся как в тумане. Разве что у людей дорогу выспрашивать. Да и алмасты сказочку обещала. Вдруг что-то важное могу услышать? А наставницу кикимора всяко раньше меня повстречает, о случившемся расскажет. Не потребуют же китоврасы такую услугу, что три дня отнимет.

— Слушай, — я нерешительно взглянула на малого, — а можно мне здесь переждать? Что-то погода не очень, видно, гроза собирается. Ну куда я пойду, если ливень начнётся?

Босоркун нахмурился и недоверчиво уставился в небо — стремительно наливающееся густой тьмою и уже набрякшее тяжёлыми тучами. Да и гул предстоящего ненастья ощущался если не ушами, то пятками: земля вибрировала, так и норовя уйти из-под ног.

— Быть того не может, — прошептал малой и словно бы втянулся в какую-то щель между камнями. Мне только глазами хлопать и оставалось — что, даже не предложит укрыться? Ни единого деревца поблизости не росло, даже скальных выступов не было. Ровный такой склон, травка, цветочки, редкие каменные глыбы. Гуляй — не хочу. Только вот от непогоды скрыться некуда. Испустив ещё парочку тяжких вздохов, я попыталась перекинуться сойкой. Может, получится до укрытия долететь. Попытка провалилась, чего и следовало ожидать, но окончательно упасть духом я не успела — снова показался босоркун и обругал меня за неповоротливость: «Ты что, не видишь, никакая это не гроза, долго ворон считать будешь?». Ага, знать бы ещё, куда прятаться.

Босоркун, видимо, понял, что бестолковая лесавка сама не додумается до верного решения, и взмахнул рукой. Меня сорвало с места, как сухую былинку, и в единый миг я уже стояла под низкими сводами зеленоватой породы — только-только в мой рост выходило.

— А с чего ты решил, что не гроза? Тучи, гром, в воздухе чуть ли не искры проскакивают. И не гроза?

Не самое первоочередное, но о том, что меня действительно волнует, он же всё равно не ведает.

Босоркун стал до смешного похож на кикимору, когда та готовилась выдать очередное «Ну ты балда!» — такая же сокрушённая моей глупостью физиономия.

— Ты разве не знаешь, что гром — это когда в небе гремит? — осторожно поинтересовался он. Хорошо хоть «балду» при себе оставил. — Когда земля содрогается, всё намного хуже. Да и не бывает у нас гроз с утра. Как солнце на закат начинает клониться, сколько угодно. А с утра — нет.

— А что тогда? Землетрясения здесь часто случаются?

— Балда! — не выдержал босоркун. — Чары это. Очень-очень тёмные чары! И мне неинтересно почему. Мне интересно, не разбудят ли они Минги-Тау.

Ой. А вот это было бы совсем плохо. И мне, в отличие от некоторых мелких, очень-очень хотелось бы знать, почему это вообще происходит.

— И что, ничего нельзя сделать? Только прятаться и ждать, чем всё закончится? Какой же ты после этого хозяин?

Ох, как он вскинулся! Любо-дорого смотреть: губы в полоску сжаты, в глазах молнии грозовые блещут, а над головой такой порыв ветра прошёлся, вихры аж дыбом встали. Совсем другое дело. А то выдумал — в укрытии хорониться. Сейчас мне покажут, кто тут над всем главный. В конце концов, горный дух он или суслик в норке?

— А ну-ка, цыть! — нас так и накрыло волной «тётенькиного» гнева. — Нос не дорос с такой силой тягаться. Всё, что мог, натворил уже.

Каменное убежище помрачнело, насупилось и стены из зеленоватых сделались бурыми. Теперь уж точно без разницы, где находиться — что внутри, что снаружи жутко. А босоркун из горделивого орлана вдруг превратился в нахохлившегося птенца. Чую, прутом алмасты не только пугает, но и воспитывает.

Старуха тем временем всё бубнила о неразумных отроках, разбудивших древние силы. Об амулетах, что по неразумению попадают не в те руки. О дорогах, приводящих одно злосчастье к другому и не дающих шанса разминуться. Я немного послушала, решила, что хуже не будет, и пошла напролом:

— А интересно, что такого случилось? За Сьеффа с Тхиассом я беспокоюсь, это да. Но с чего эта темень попросыпалась-то? Ведь дед этого, — кивок в сторону мелкого, — не одного злыдня так подловил. Всё ж нормально было?

Алмасты только головой качнула досадливо. Дескать, что за бестолочь! И поманила к себе. Она запела что-то ужасно заунывное, такое, что и слов не разобрать: звуки обволакивали, лились тягуче, затекали в уши, перебивая всё прочее. И внезапно я поняла, что больше нет ни босоркуна, ни его тётеньки, и вокруг уже не каменные стены, а колышущееся марево, от которого начало подташнивать, будто меня забросило на палубу плавучей посудины. И в этой рваной, беспрестанно меняющейся мгле вдруг образовался просвет, сквозь который… Сьефф! Там же Сьефф! Но рвануться в сторону злыдня не вышло. Ноги напоминали студень, наотрез отказываясь делать хоть шаг. Голос тоже изменил. Только смотреть и оставалось. И слушать. Потому что завывания алмасты сменились пронзительно чёткими фразами чужого спора. Собеседников Сьеффа видно не было, но не составляло труда понять, кто они.

— … не надейся, — этот обрывок решительного отказа принадлежит смотрителю из Подгорья.

— В нашем мире надежды не существует, — а этого глубокого властного голоса мне прежде слышать не доводилось, хотя пробежавший по спине холодок подсказал: навия. — Ты слишком долго привыкал к чуждым нам смыслам. Теперь в этом нет необходимости. Тебе не угрожает небытие, ты сам угроза всему существующему. Так пользуйся. Заставь корчиться в муках каждого, кто радовался жизни, пока ты балансировал на грани.

— Да, Сьефф, — о, а это Тхиасс прошелестел невыразительно, — давай затопим подлунный мир кровью. Зачем, не знаю, но Великая зря не посоветует.

Ой, он это серьёзно?!

— Именно, зачем — непонятно, поэтому никого ни в чём топить не будем, — ну хоть Сьефф на провокации не поддаётся. — Я второй век без этого обхожусь и ущербным себя не чувствую.

— Так ли? — не преминула придраться к слову обладательница звучного низкого голоса, вероятно, та самая Великая. — А был ли ты ровней сброду, среди которого существовал? Или на тебя как на увечную диковину смотрели и ждали малейшего промаха? Не лги самому себе, ты нашего племени и в наш мир вернулся не случайно.

— Да, Сьефф, — снова негромкий безэмоциональный голос, — прошло то время, когда мы были изгоями. Пора обратить нежданную силу против всех, кто способен напомнить о том времени.

Ну вот чего он, а? Ему ж никто ничего плохого не сделал, нечисть же не виновата, что в навьем племени «неправильные дети» рождаются. Или хочет отомстить за то, что в питомник не пустили?

Сьефф склонил голову к правому плечу и вперил взгляд туда, откуда доносились реплики его собрата. Неужели раздумывает, прислушаться или нет? Сьефф, чушь всё это! Ты же не такой! Тебе не нужно свою силу (а о какой силе речь-то?) против кого-то обращать, чтоб самоутвердиться.

Некоторое время стояла зловещая тишина, я аж холодной испариной покрылась, а потом Сьефф тряхнул головой, разрывая зрительный контакт, и заговорил так странно, ни к кому не обращаясь, как бы сам с собою.

— Я не могу утверждать, что в происходящем нет ничьей вины. Кто-то виноват в том, что навию, приведшую меня в мир, прокляли до моего появления. И вина не на проклявшем, а на том, кто поставил его перед выбором — проглотить обиду или воздать за неё. Мне не ведомо, сколь велик был причинённый ущерб. Должно быть, немал, раз уж мне так аукнулось. И я готов требовать виру с того, изначально виновного. Но не было ли и у него убедительных причин совершить содеянное? И так вглубь веков, до бесконечности. Ведь и в самом существовании навьего племени виновны душегубы из рода людского. Стало быть, что? Спросить с потомков? Неважно, что давно истлели кости первого, ступившего на этот путь, скользкий от пролитой крови. А как установить, кто именно из ныне живущих и есть тот потомок? Наугад? Но где же здесь воздаяние? Или, чтоб наверняка, под корень извести всё людское семя?

Сьефф сделал паузу, как бы дожидаясь ответа, и, очевидно, ему согласно кивнули, потому что он вкрадчиво продолжил:

— Но тогда и нечисть развеется туманом, как не бывало. Что ждёт навье племя без чужих эмоций, Великая?

Невидимая мне собеседница злыдня молчала. Наверное, подбирала нужные слова. Я бы точно какое-то время собиралась с мыслями. Зато Тхиасс ни на миг не задумался:

— А навьему племени полный кирдык придёт. Все подчистую высохнут, как роса на солнце. И останемся мы с тобой одни-одинёшеньки. Исполненные сил, в сиянии могущества, но никому не нужные, всеми оставленные…

Он, что, всхлипнул? Да он же просто издевается!!! Интересно, Великая сдержится или, невзирая ни на что, даст ему в лоб? Я бы не удержалась. Глаза Сьеффа знакомо вспыхнули гневным пламенем, хотя тон оставался ледяным:

— Не ёрничай.

Но Тхиасса уже было не остановить:

— Нет, ты не понимаешь, как всё удачно складывается. Великая дело предлагает. Самой-то, верно, прискучило такое существование, а своей волей всё племя вчистую извести не по силам. А тут мы негаданно. И Великой услужим, и землю от людишек почистим. Конечно, придётся пожертвовать нечистью, зато и навий род наконец-то прервётся.

Он сделал паузу и продолжил совершенно иначе, зло и отрывисто:

— Я не жил до сих пор, мне бы из Горы уже и не выйти, если б не сердобольная лесавка. И в этой внезапной бездне возможностей я сперва осмотрюсь и тогда уже решу, что интереснее: извести людей или наблюдать за ними.

Сьефф безмолвствовал, зато Великая натянуто поинтересовалась, где навий сын успел набраться столь бесполезной трухи, как жалость. Тхиасс с коротким смешком ответил:

— Жалость? Да полно! Я с ней только на словах знаком. Зато лесавкино любопытство оказалось незабываемым. Среди её эмоций оно было самым вкусным. Поэтому не взыщи, Великая, по-твоему не выйдет.

И тут окружающая меня пелена заклокотала, вскипела чёрной мутью, Сьеффа стало и не разглядеть, а из глубины скрывающегося в бурлящем мареве пространства раздалось разгневанное:

— Довольно! Я ждала этого дня веками и собиралась обойтись с вами так мягко, как это только возможно. Ваша сила послужит моему народу, хотите вы того или нет, щенки! Что вы о себе возомнили, ничтожества?! Меня интересует лишь содержимое, сосуды могут и разбиться, не убыток. Последний раз — вы сделаете то, что я велю?

Последние слова я уже едва-едва различила, выплывая из вязкой мути, вспоминая, что и злыдни, и Великая на самом деле не где-то рядом, а в неизвестной дали, и звать бесполезно — не докричишься. А две пары обеспокоенных глаз вглядывались в меня с немым вопросом «Что?».

Глава двадцать первая, в которой лесавка слушает, наконец, сказку

Странно, хотя я и вернулась в реальность, воздух оставался густым и жарким. Дышалось с трудом. А далёкий низкий рокот так давил, что голова очень быстро стала напоминать арбуз, который выбирают, сжимая до хруста.

Видя, что от меня скорых рассказов не дождёшься, алмасты пояснила:

— Минги-Тау... Он пока не пробудился, но сон его неглубок. Того и гляди, скинет тысячелетние оковы забытья, вздохнёт полной грудью.

Я прикусила губу в задумчивости. Плохо дело. Проснись седой великан, и окрестности обезлюдеют. Только выжженная земля и останется. Тяжело дыхание исполина. А если он ещё и старые кости размять надумает… Ой! Так ведь Великая того и добивается — ей же зачем-то нужно людей извести чем больше, тем лучше. Наверное, раздразнила злыдней, те силу нежданную и не удержали в узде. А от магических возмущений и древний сон растревожился. Получается, чтобы помешать навии, во что бы то ни стало нужно не дать Минги-Тау проснуться. Ой! Ой-ой-ой! А я ж и не знаю таких колыбельных. Но алмасты не может не знать. Мысли мои заметались вспугнутыми зайчишками, перепутались, от колыбельной скакнули к сонному отвару, споткнулись о количество требуемого питья. Потом я сообразила, что прежде чем выпить что-то, исполин должен проснуться, а именно этого и нужно избегать любыми средствами. Тут мои мозги вскипели окончательно, и я беспомощно уставилась на старуху.

— Но что-то сделать можно?

Та пожевала губами, прикрыв глаза, помычала чего-то неразборчиво и вроде совсем уж собралась ответить, как босоркун хлопнул себя по лбу.

— Тётенька! Так я ж могу над Горой время остановить, ненадолго, но пару рассветов продержимся. А там, может, что и решится.

Алмасты недовольно на него зыркнула, но одёргивать не стала, только рукой махнула. А мелкий, видя такую слабину, завёл жалобно:

— Ну чего-о-о? Я ж смогу. Никто в меня не верит, все только бранят.

А ведь и вправду, он же предлагал такой выход для злыдней, как я сразу-то не вспомнила! Конечно, Гора не полянка, а Минги-Тау — древний исполин, чьим именем её называют, — не злыдень, так что сил ого-го потребуется, но денёк-другой лучше чем ничего. Впрочем, «тётенька» явно имела другое мнение на этот счёт. Она снова затянула свою заунывную песню, и далёкий гул стал нарастать так стремительно, что у меня немедленно заложило уши.

— Негоже старика беспокоить попусту, пускай тьма в сторонке от него буйствует. А ты, Сабий, присмотришь, чтоб всё здесь оставалось, не ползло по округе. Ветрам своим свистни и сам никуда не отлучайся!

Так-так, мелкого, значит, Сабием кличут. И ему, оказывается, можно доверить такое важное дело. А я бы всё-таки ещё и госпожу Пульмонарию на подмогу кликнула. Видно же, что заваривается что-то серьёзное. Меж тем моё драгоценное мнение никого не интересовало: босоркун упорхнул стеречь незнамо кого. То есть он-то, может, и знал, но мне ничегошеньки не было понятно. И это вызывало глухое раздражение. Глупое, ненужное чувство. Сама ведь себя способности к чароплётству лишила. Жди теперь, пока силы восстановятся. А там, глядишь, и не придётся разъяснений дожидаться, всё и так будет яснее ясного.

Я тихонько вздохнула: уговаривать себя можно долго, но что толку, если веры в собственную способность разобраться в происходящем не достало бы и желудёвую шляпку наполнить. Как есть бестолочь! Что с магией, что без неё. За этими сбивчивыми размышлениями я чуть не пропустила момент, когда алмасты, усевшись, где стояла, завела размеренную напевную речь. Ой! Это, что же, нужное время для сказочки настало?

— Так давно всё это было, что подёрнулось туманом, очертания сокрывшим дней минувших безвозвратно. Так недавно это было, что не все из очевидцев прахом в землю возвратились, прорастая лебедою. Как и нынче, солнце в небе не спеша вставало утром. И сияли часты звёзды не тусклее и не ярче. И двуглавый Минги-Тау возвышался горделиво, подпирая свод небесный и искрясь в потоках света.

Навье племя набирало силу тёмную в ту пору. Правда, явленных давно уж навий в мир не приходило. Но с избытком всё ж хватало мощи Альги, что Великой среди навий прозывалась. И весенним половодьем горных рек текла людская кровь в баталиях и стычках. То лишало навье племя разумения народы. И как лёд под жарким солнцем, утекали все надежды, смысл и вера, жажда жизни всех, кто был любить способен. Омуты, леса и горы сиротели без присмотра. И не знала нечисть средства совладать с той силой тёмной.

Но случилось так, что с каждым поколением слабее стали навии рождаться. Да и злыдни прежней силы не имели год от года. И уже отпор суровый навье племя получало. Вкруг своих владений нечисть стала крепкую защиту возводить, что вражьи силы выпивала на подходе. Навью сущность в прах развеять было трудно, но возможно. Так слабело век от века племя Альги, что Великой среди навий прозывалась. И старейшая решила, что вернуть былую крепость навиям необходимо. Не беда, какой ценою, лишь бы сила возвернулась.

Долго мучила провидцев, всех, о коих весть имела. Но открылось всё же знанье, где спасение таится. В Синих Скалах есть источник ледяной воды колючей, что кипит, не обжигая. Те из дев людских, что этой непростой воды испили, после смерти обратятся в навий явленных. Возможно. Если выполнить условья. Если сделать то да это… Лишь воды, что в Синих Скалах, девам дать необходимо.

Но сокрытой оказалась та земля, где бьёт источник. От людского рода нечисть оградилася в Подгорье. Сколько Альга ни ярилась, нет и навиям прохода, обернись они хоть птахой, хоть комариком звенящим. Под землёй или по небу — не проникнуть к Синим Скалам.

… Размеренно ткалось полотно сказания, ровным узором ложились слова, и я сама не заметила, в какой момент оказалась как бы внутри, собственными глазами и источник в Синих скалах увидев, и старшую из навий в бессильном гневе. И туман в дальней части земли заповедной клубился, и жизнь, не горя и не тлея, текла размеренно.

А потом один из леших, обитавших в Подгорье, зачастил туда, где тоньше всего была защита. Я уж напугалась, решила, он хочет навье племя впустить. Но не тут-то было! Этот юнец на свиданки бегал. А тайны-то, тайны напустил! С кем леший встречался, было не разглядеть, но счастли-и-ивым возвращался, аж вьюнки в зеленоватых космах в цвет пускались.

И так всё чудно и замечательно было, словно я и впрямь в сказку попала. А потом всё разом плохо стало. Над землёй Подгорья собралась туча тёмная, низко-низко нависла. И слова прозвучали страшные, погибель на всю нечисть земли заповедной призывающие…

— Так, собрав всю силу навий, Альга чары сотворила, расчищая путь заветный, путь к источнику живому. Чтобы прахом разметало в миг единый всех, кто вздумал на пути стоять у навий. Небо растеряло краски, грязной тряпкой висли тучи, камни плакали кроваво в час, когда звучало Слово. Так и вышло — в Синих Скалах не осталось ни лешонка, никого, кто мог защиту изнутри Подгорья снять бы. А снаружи нету хода.

Дни бегут, в года сплетаясь, жизнь в Подгорье возвратилась. Людям те места по нраву оказались, и сегодня шумно там и суетливо у источников целебных. Но сокрытым, как и прежде, неизменно остаётся в Синих Скалах ключ кипящий. И ни навиям, ни людям нет к нему пути-дороги...

С последними словами алмасты обернулась лёгким облачком. Порыв ветра — и нет никого, словно бы и не было. Сижу я в каменном убежище дура дурой: и сама, как ни силюсь, понять ничего не могу, и спросить некого. Можно было бы немножко и попечалиться, пожалеть себя, дескать, все-то меня бросили, но чутьё подсказывало: времени на это нет. Пришлось решительно выбираться на горный склон, в надежде сообразить хоть что-нибудь.

Глава двадцать вторая, в которой лесавка знакомится с Книгой Судеб

Пока искала выход, да сторожилась не подвернуть ногу, да шарахалась неясных теней, скользящих по камням, успела перебрать кучу вариантов, как дальше-то быть. И всё не то, всё казалось напрасной тратой чужого внимания: вроде бы все или сами в опасности, или важным делом заняты, одна я никчемушница. Тут, как назло, ещё и в животе забурчало. Только тогда и вспомнила, что завтрак сегодня отменился, а за весь день я один сухарик сжевала. И так обидно стало, что сумка моя в недрах Горы затерялась. А там ведь и сытной лещины жмени две, не меньше, и яблочки наливные, и… Рот немедленно наполнился голодной слюной, в пузе ещё громче забулькало, а перед глазами соткалась картинка, как я тянусь за своим имуществом. Плюх! Видимо, исключений не бывает — прилетело точно по макушке. Зато всё добро, с которым совсем уже распрощалась, снова при мне. Стоп-стоп-стоп! Получается, и магия вернулась? Проверять сразу же я не стала — отвлеклась на спешную трапезу. Но, щёлкая орешки, лихорадочно соображала, стоит ли перекидываться, чтоб в питомник лететь за помощью, или здесь могу пригодиться. Алмасты же говорила, будто от меня чего-то там будет зависеть. А вдруг как раз мне и предстоит привести подмогу? Ой, как же сложно-то! Что там было про отвергнутую помощь?

— Ты чего здесь одна? У тебя всё в порядке?

Ой, мамочки! Вот же я бестолочь! Так задуматься, чтоб человека не заметить. Да не просто, а на машине подъехавшего. Я ж, оказывается, как из горы выбралась, так не просто на склоне, а на самой что ни на есть проезжей дороге оказалась. Узенькой, правда, — двум машинам не разъехаться. Ух, а высота ж приличная! И склон крутой. Как же они из положения выходят, ежели на такой козьей тропке встречный транспорт попадается?! Да, дела…

— Ау! Красавица! Не спать! — человек, прежде обращавшийся ко мне, приоткрыв дверцу автомобиля, успел выбраться наружу и приблизиться на расстояние вытянутой руки. — Ты из этих, из ёльфов, что ли? То-то, гляжу, странная. И одета точь-в-точь. Как вас в такую глушь занесло? И остальные где?

Дар речи меня окончательно покинул. Эльфы?! Это которые из Полых Холмов? Здесь?! И водитель странной чёрной машины с красно-серым росчерком по правому борту — для легковушки великовата, для грузовика мала, но почему-то с кузовом — этот водитель явно их прежде встречал. Но меня-то как можно за одного из них принять? По описаниям они иначе выглядят. Или он о ком-то другом говорит? И действительно, чего это я здесь одна?.. Но мои ответы, похоже, не очень-то и требовались. Длинный, худой, как жердь, улыбчивый дядька счастливо жмурился, подставляя лицо тёплому ветру. И продолжал мягкой скороговоркой:

— Далековато вы забрались. Книгу Судеб здесь ищете? А ты, что ж, выдохлась? Так давай подброшу маленько. О! И сам заодно до вершины прогуляюсь. Давно собирался, всё случая не было. Всё равно времени вагон.

Человек отмер, одним движением — ну чисто по-нашему — перетёк за руль и махнул рукой, дескать, забирайся.

При упоминании неведомой Книги я насторожилась. О чём речь, не ведаю, но выяснить подробности не помешает. И без раздумий плюхнулась на пассажирское сидение. Ну как без раздумий? О том, представляет ли человек опасность, я не раздумывала — уж постоять-то за себя сумею. Чай, не навий сын, заклятием не опутает. Зато об открывающихся перспективах мыслей столько разом возникло, что чуть голова не лопнула. Книга Судеб — это там можно узнать судьбу? Или вписать желаемую? Или переписать имеющуюся? Хотя, нет. Пишут обычно в тетрадях. Или на свитках. Книги же читают. И есть ли тогда смысл? Что хорошего в том, чтобы узнать предопределённость? Но ведь у будущего всегда много дорог и перекрёстков. И только идущему выбирать, куда свернуть. Это я твёрдо усвоила. А что тогда с «написано — не вырубишь»? Ой, совсем запуталась. И потому в ответ на «Меня Геннадием зовут, а ты кто будешь?» абсолютно машинально брякнула: «Лесавка».

Брякнула и осеклась. Сказала бы, что Маруся, и вопросов бы не возникло. А так начнёт же выспрашивать. Надо что-нибудь поскладнее выдумать, а в голове каша. От людей существование нечисти не то чтобы в строгой тайне хранится — всю жизнь бок о бок, тут не утаишься. Да общение с ними уж больно хлопотно. Узнав, что рядом находится кто-то, способный к чарам, люди тут же пускаются на всякие ухищрения, чтоб заставить хоть одно желание выполнить. А лучше б, конечно, заполучить такое полезное существо в вечное услужение. Кто-то из нашего рода этими потугами забавляется. А вдосталь натешившись, желание всё ж таки исполняет. Часто с подвохом. Ну там, человек потребует мешок золота, а ему: «Изволь! Только из лесу домой ты его сам дотащить должен. И не позднее, чем до заката, иначе трухой рассыплется». А в мешке всего один слиток. Размером во весь мешок. Большинство же старается людям вовсе на глаза не попадаться — так спокойнее.

Но Геннадий моей промашке и не удивился ничуточки. Может, не расслышал? Или о лесавках не ведает?

— А, так вы не в ёльфов, а в леших играете? Давно пора! А то всё орки-гоблины — совсем о своих сказках забыли.

Человек укоризненно покачал головой, заставив меня разинуть рот. О чём он вообще?!

— У меня супруга тоже такими играми балуется. Вырядятся не пойми кем и бегают по лесу с луками да посохами. И главное, никто кикиморой болотной не назовётся, что ни страшила, то ёльфа.

Тут он осёкся, видимо, соотнеся свои последние слова и мою невзрачную внешность, и смущённо замолчал. Я, конечно, обижаться и не подумала. Ну не красавица, да. Зато порадовалась, что разговорчивый водитель сделал паузу. Было о чём поразмыслить. Получается, он решил, я играю в лесавку, и никакой магии. Удачно.

Дорога тем временем вывела нас на удобную площадку, где и несколько машин легко разместились бы, и пошла забирать влево, уходя вниз.

Ну всё, приехали! — Геннадий пристроил машину на крохотном пятачке, будто специально предназначенном для стоянки, и заглушил двигатель. — Дальше придётся своими ножками. Сирх, он, как и любая гора, почтительность любит.

Сирх, значит? Первый раз слышу. А всё самое интересное на вершине, стало быть. Да это не страшно — мы не так уж и далеко от нужного места. Минги-Тау куда выше. И величественнее. Отсюда, со склона Сирха, Великая Гора предстаёт во всём великолепии, и тяжёлое, размеренное дыхание исполина вполне ощутимо. Чувствуется, что его сон снова безмятежен. Сабий неплохо потрудился, отвлекая тьму. Ого! А мы ж совсем в другой стороне на ночлег останавливались. Это куда же нас занесло по переходам подгорным? Выбралась-то я из укрытия на склон именно этой горы. Как её… Сирх. И нет здесь никакой речки, ни ущелья, по которому мы до ночи со злыднями топали.

— Бывала здесь раньше?

Отрицательно мотнув головой и честно признавшись, что занесло меня на Сирх случайно и прежде даже слышать о нём не доводилось, я, кажется, несказанно обрадовала своего провожатого. Геннадий воодушевился и до конца подъёма уже не замолкал. Оказывается, Сирх куда как древнее Минги-Тау. И когда-то был на Кавказе самой высокой горой. В те далёкие времена жил на его вершине колдун могущества немалого, больше всего на свете ценивший знание. На власть и богатство этому чародею было наплевать. Он удалился от мира, от людей, наблюдал движение звёзд и размышлял о вечном. И вот надумал он проникнуть в тайну будущего. Возжелал создать Книгу Судеб, где каждый день грядущего для каждого живущего был бы запечатлён в своей определённости. Однако что-то пошло не так. Какие силы удалось пробудить чародею, легенда умалчивает. Но ходят слухи, что и по сию пору он сидит над своею Книгой на вершине Сирха, не в состоянии оторваться от созерцания картин завтрашнего дня. Каменным истуканом застыл чародей. В камень обернулись и страницы его творения. Но любой, прикоснувшийся к этому камню, неотвратимо изменит свою судьбу, ибо нет ничего раз и навсегда предначертанного. Впрочем, к добру или худу окажутся эти изменения, знать никому не дано. А потому и пускаются на этот отчаянный шаг лишь те, чья жизнь совершенно невыносима, кто готов на всё, лишь бы изменить настоящий порядок вещей.

— Но мне свою судьбу менять ни к чему, так что я так, только посмотрю, — заключил Геннадий, даже не запыхавшись, хоть подъём и вышел довольно крутым. — А ты, давай, поосторожнее. Не то чтобы я во всё это верю. Но с чего-то же легенда пошла.

Ещё бы ей не пойти, легенде этой! Здесь, на вершине Сирха, обнаружилось настолько мощное средоточие силы, какого я и вблизи Минги-Тау не ощущала. То есть Великая Гора окружена магией, она словно бы источает её. И разумеется, там достаточно рассеянный фон. А тут вся мощь, сколько её ни на есть, в точку собралась. На склоне-то вообще ничего не чувствовалось. Так-так, и откуда эта энергия бьёт? О, кажется, подходящая груда камней. С виду обычная россыпь плоских обломков. Рваных, шероховатых, кое-где тронутых лишайником. Но меня аж шатнуло в их сторону. Ровно кто-то за ниточку дёрнул. Надо бы каждый осмотреть внимательно, но сдаётся мне, что-то по-настоящему важное в самом низу таится, под камнями, а не среди них.

На книгу это нагромождение осколков древней породы совершенно не похоже, но, может быть, если как следует поискать… И я ринулась осматривать основание каменной груды. Кажется, Геннадий что-то предупреждающе крикнул. Но яростный порыв ветра подхватил его слова и унёс куда-то далеко-далеко, оставив лишь слабый отголосок «…да!». И застыл человек недвижным изваянием. И резче стали краски. И взметнулись камни, истончаясь, вытягиваясь в гигантские свитки, испещрённые рисунками-иероглифами так густо, что те, теснясь, наползали друг на друга, толкались, приходили от этого в движение, так что вся поверхность свитков казалась усеянной мириадами ползающих насекомых, копошащихся на чём-то съедобном.

О, Великий Род и все его отпрыски! Я так перепугалась! Свитки обступили меня кольцом, не давая возможности выйти наружу. Их и было-то всего четыре. Да это я уж после сосчитала, а сперва-то показалось, бесчисленное множество окаменевших книжных страниц (высотой поболее двух моих росточков каждая) затеяло нескончаемую круговерть, аж в глазах зарябило. Но окружившая меня стена вскоре стала неподвижной, даже рисунки замерли. Ой! Нет, не совсем замерли. Стоило пристально вглядеться в любую картинку, и она оживала, превращалась в подобие людского кино. Да это же… На каменных свитках мелькали знакомые лица: моё, Живкино, Сьеффа. Вот я перекинулась сойкой и что есть сил понеслась к Подгорью. На том изображении метались рваные тучи, калиновой россыпью, алым бисером вспыхивали брызги крови. И горечью сквозило от той страницы, холодом веяло. Другой свиток тоже обжигал дыханием тьмы, хоть и были его картинки солнечными. Я там ленту обережную с растрепавшейся косы сдёрнула и мгновенно Сьефф из ниоткуда возник (ух, ты! а так можно было?!). И знакомцы из Подгорья живы-здоровы там что-то праздновали. Только в глаза бросилась до боли знакомая лесавка, крепко вцепившаяся в костлявую руку одного обожаемого кикиморой злыдня. И сама кикимора, больше на тень похожая. Кошмар! Не более обнадёживающей вышла и третья страница, хоть ни злыдней, ни какой-либо тьмы вообще там и не было. Я на тех картинках среди людей оказалась. И мертвенной тоской вдруг потянуло. Зато от последнего свитка июльским жаром пыхало — не душным, а раскалённо-звенящим. Так скалы среди лета полуденным зноем дышат. А разглядеть, что да как, не удавалось. Будто облако пуховой подушкой закрыло происходящее. Ну совсем замечательно! Единственный вариант, не пронизанный горьким отчаяньем, никак не помогал определиться, с чего начать. Но чего делать не стоит, вроде бы ясно. Будем считать, это уже хорошо.

Я с силой зажмурилась, обхватила себя за плечи, вбирая сколь можно энергии, разлитой вокруг, и аж вздрогнула, когда чей-то странно знакомый голос насмешливо поинтересовался, чего это меня так скрючило. Ох, а про Геннадия я и забыть успела. Это ж мига не прошло с его окрика: «Ты куда?». Но мне будто довелось несколько жизней прожить, сохранив о каждой лишь смутное воспоминание. Так-так-так, в Подгорье за помощью не спешим, Сьеффа вызвать (хоть теперь и знаем как) не пытаемся, к людям от безысходности не кидаемся. А чего ж мне де-е-ела-а-ать-то?

— Ты смотри, как время пролетело, я и не заметил! — человек удивлённо вглядывался в наливающийся лиловой густотою край неба. — Поторапливаться нужно, чтоб до темноты хоть самую кручу проехать.

Он махнул мне рукой, приглашая спускаться к машине, но я вежливо отказалась, соврав, что там — неопределённый кивок — наш лагерь, и что мне пора «к своим». Геннадий принял за чистую монету, пожелал добра и исчез, растаял в надвигающихся сумерках. То, что знакомство с вероятным будущим заняло куда больше времени, чем казалось на первый взгляд, было мне только на руку.

Глава двадцать третья, в которой ягоды радужницы приобретают цвет, а лесавка пытается рассмешить злыдней

Лёгкой, стремительной поступью к горам приближалась ночь, а с нею и возможность испытать наконец заветные ягоды, о которых я то забывала, то вспоминала с робкой надеждой. Вдруг повезёт и там фиолетовая окажется. Шансы, конечно, так себе, но ведь не нулевые же!

А уж я бы загадала! Я бы… И тут вдруг мне срочно потребовалось присесть прям где стояла, так как ноги противно ослабли. Мне как-то не приходило до этого в голову, что даже появись эта замечательная возможность загадать желание, я понятия не имею, как именно пожелать, чтоб не пришлось об этом жалеть. Что-что, а о важности формулировок мне известно предостаточно. Так что произнести что-то вроде «Пусть всё будет хорошо!» не выйдет. Потому что «хорошо» — это так неопределённо и относительно. Ну охватит тебя на краткое время ощущение блаженства и довольства. Хорошо тебе? Хорошо. Всё хорошо? Вроде да. А то, что рядом мир рушится и гибнут твои близкие, да и вовсе тебе не знакомые, уже и не важно. Нет, — я решительно тряхнула головой, — пока есть ещё время, нужно как следует обдумать, чего желать, если такая возможность представится. Может, загадать, чтоб всё навье племя только светлыми эмоциями стало способно питаться? А чего? Их насильно не вызвать — придётся добром. Глядишь, так и перевоспитаются. Я нервно хихикнула. Какая чепуха в голову лезет! На всё навье племя никаких лесавкиных силёнок не хватит. Ягоды, они ж не всемогущие, их сила от того, кто загадывает, зависит.

Не знаю, сколько я так просидела, перебирая идеи, раскатывающиеся звонкими бусинами. Но ни одна не вдохновила настолько, чтоб бережно подобрать и пустить в дело. Права была Живка — балда я. Умных мыслей и с кулешонком не достанет поделиться. А туда же — мир от навьих происков спасать надумала!

Мягкое покрывало темноты, как и прошлым вечером, стремительно укутало горы. И тянуть дальше не было никакого смысла. Я осторожно запустила руку в карман и сцапала в кулак сразу все ягоды. Если верить шишиге, они именно того цвета, что мне необходим именно сейчас. Потому что вообще всё всегда случается единственно должным образом. Это мы не всегда можем правильно распорядиться представившейся возможностью. Делаем ошибки. А отсюда и все беды. В собственной способности испортить что только можно я не сомневалась. Вот было бы, с кем посоветоваться, другое дело! Глядишь, и сама бы до верного решения додумалась, вслух как следует обговорив все соображения. Но всё сложилось как сложилось. И я взглянула, наконец, на свою добычу. Пять светящихся ягод слегка мерцали и были так завораживающе красивы, что глаз не отвести. Две фиолетовые (ура!), голубая, зелёная и синяя. Два желания, новое знание, возможность проникнуть в чьи-нибудь мысли и увеличение магической силы (интересно, насколько?). Ягодам ничего не сделается, они и седмицу, и год полежат, не пропадут. Вот только использовать их лишь тот может, в чьих руках они свой цвет обрели. Ну и ладно. Но посоветоваться-то я могу? Силы заёмной мне пока не требуется: максимум того, что принять способна, здесь, на Сирхе, впитала. У каждого свой предел. А всё, что сверху, только вред причинит. Значит, использую одну ягоду, чтоб со Сьеффом рядом оказаться. Надеюсь, его лента не позволит их главной навии у меня в мозгах копаться. А если что, так… Ой! А интересно, если в одно желание два вложить, сработает или нет? Например, так: «Хочу оказаться рядом со Сьеффом, невидимая и неощутимая для прочего навьего рода». М-м-м… а ничего так ягодка, кисленькая.

Радужница сработала мгновенно. Даже дыхание не сбилось, как при хождении Вратами. Просто, моргнув, я увидела злыдней. Целых и невредимых. Или не совсем невредимых? Сьефф с Тхиассом находились посреди густого грязно-бурого тумана. Вроде бы просто стояли спина к спине, но что-то мне подсказывало, что реши они сменить положение, ничего бы не вышло. И туман какой-то странный: мало, что цвета премерзкого, так всего на пару локтей вокруг злыдней вьётся, а потом всё чисто.

Никого больше я поблизости не увидела и решила убедиться, что желание исполнено в точности. Тихонько подобравшись поближе, так, чтоб оказаться в поле зрения Сьеффа, поднесла палец к губам и шикнула. И внимание привлекла, и не дёргаться призвала. Глаза злыдня знакомо вспыхнули, он вздрогнул, но ожидаемо свободы движений был лишён, а потому мог лишь неотрывно на меня пялиться. И кажется, Сьефф был рассержен. Ну во всяком случае, глаза полыхали явно не дружеской приязнью. Я бы сказала, это гнев. Но что не так-то?

Обошла эту парочку по кругу. Тхиасс ноль реакции. Отлично! Значит, в самом деле невидима. Но проверять так проверять. «Тхиас-с-с!» — почти прошипела. Тот как смотрел в одну точку, так и не шелохнулся. Снова приблизилась к Сьеффу, на всякий случай избегая контакта с клубящейся грязноватой субстанцией. Как бы с ним так пообщаться, чтоб возможные слушатели побоку? Я привычно дёрнула себя за косу и, нащупав ленту, вопросительно взглянула на злыдня. Снять?

«Не вздумай! Просто из руки не выпускай», — отрывисто раздалось в голове, и я с облегчением выдохнула. А вот так и знала, что есть подвох с этим чтением моих мыслей. Узелки-то завязаны накрепко, но, оказывается, и тут лазейка имеется.

«Ты зачем здесь?! Немедленно убирайся в питомник! Госпоже Пульмонарии передай, что к полнолунию Великая Альга снова попытается Источником завладеть. Только не спрашивай сейчас ни о чём. В питомник! Живо!»

Ага, конечно. Именно так я поступить и собиралась. Но последствие этого выбора, увиденное в Книге Судеб, как-то не вдохновило. Давай, объясни лучше, какая пакость с вами происходит и чего с этим делать. И, да, я знаю, какие у Альги на вас планы были. Ну насчёт того, чтоб всех людей извести. Только не спрашивай сейчас ни о чём (ну как же от ехидства-то удержаться!).

«Старейшая нашла способ вытянуть из нас внезапно обретённую силу. И этого с лихвой достанет сломить защиту питомника. Я не знаю, как из этого выбраться».

И как долго… Ну, сколько ей на это времени понадобится?

«Сила убывает медленно. Но капля по капле — к исходу третьего дня от нас мало что останется. Чем тебя так пугает возвращение в Подгорье?».

Предчувствия у меня завелись. Нехорошие. Вас можно вытащить желанием радужницы?

«О».

Эй, чего «о»-то? Ты, давай, вслух думай! То есть, чтоб я слышала. Можно или нет?

Пока злыдень сосредоточенно что-то обдумывал, я прошлась туда-сюда, ещё раз обойдя заключённых в туман справа налево и слева направо. Определить, где мы находимся, у меня не получалось. Даже не уверена, в горе или на поверхности земли это место. Мысли как-то сами собой скатились к вопросу, останусь ли я навечно невидима для всего навьего рода, если не потратить на отмену этого свойства отдельное желание. Вот, например, очень хотелось бы, чтоб Тхиасс меня видел и слышал, потому что… Не успела я самой себе сформулировать важность собственного присутствия для некоего злыдня, питающегося лесавкиным любопытством (то, что благодаря сработавшему амулету, в этом больше нет нужды, как-то ускользнуло), как голос этого самого злыдня ворвался в мешанину моих мыслей.

«Лесавка?! Немедленно убирайся отсюда!».

Та-а-ак. Значит, всё это полная чушь, да? Эти узелки на ленте, уверения, что в мою голову никто не заберётся? Так, да?!

«Ты же сама сейчас хочешь общаться мысленно. Сама для этого за ленту держишься. И всё-таки убирайся. Слишком опасно», — да сговорились они, что ли?

А интересно, Сьефф нас сейчас слышит? Или я могу только с кем-то одним общаться?

«Слышу. Какие ещё тебе ягоды достались?».

Синяя, голубая и зелёная.

«Так воспользуйся голубой, чтоб узнать, как от тумана избавиться!» - у меня чуть голова не лопнула от их приказного тона. Надо же, как спелись: у них уже думать хором получается. Ну, голубую так голубую.

Да?! Вот так просто??? Стоило мне ощутить на языке знакомую кислинку, как сразу стало ясно: дымка, вытягивающая из злыдней силу, способна развеяться от… Ой!… А ведь ничего и не просто. Чтобы освободиться, злыдням достаточно рассмеяться. Но где ж вы смеющегося злыдня видели?

Что? Я теперь способ знаю, и вы знаете. А поделать ничего не можем. Смех-то искренним должен быть. А вы вообще смеяться умеете? Ладно. Предположим, это такое задание учебное. Рассмешить злыдня. А от чего смех бывает? Щекотка — самый верный способ. Но я туда точно не полезу. Мало ли, вдруг и меня зацепит. Нет, я-то в этом случае точно зайдусь в истерическом смехе и освобожусь очень скоро. Но злыдням это не поможет. Что ещё? Бывают ситуации всякие нелепые. Например, когда Живке на голову свалилось гнездо, и она такая в перьях и веточках мечтательно закатила глаза со счастливым вздохом: «Это к любви», я не смогла сдержаться. Хохотала так, что Ньярке пришлось меня водой окатить. Но ни гнезда, ни кикиморы поблизости не наблюдается. От разных весёлых историй из жизни смешно делается. О! Точно! Я ж столько всего рассказать могу. Слушайте:

— Госпожа Пульмонария как-то говорит: «Ответьте на мой вопрос, только быстро: кто из нечисти способен оборачиваться ветром?» Живка: «Берегини». «Неправильно. Это босоркун». Обиженная Живка: «Но просили-то ответить быстро, а не правильно».

«Ты бы не тарахтела вслух, неровен час, услышат».

— И что, совсем не смешно, что ли? Прям ничуточки? Ладно, сейчас посмешнее вспомним. А что вслух, вы не думайте, меня ж, кроме вас, никто не обнаружит. Я у-у-умная! А мысленно истории рассказывать у меня не получается. Сидели раз леший с кикиморой у заводи. А в прозрачной воде показалась черепаха. «Смотри, черепаха!» — пихнул леший кикимору. «Балда! Это же карпик. Жирный такой», — говорит кикимора. «Да какой карпик?! Черепаха же!» «Карпик!» – не сдаётся кикимора. В этот момент существо выбралось на берег. «Ну, что скажешь? – торжествовал леший. – Карпы никогда не выходят на сушу». «Чепуха. Ты же сам видишь: иногда выходят!» Смешно? Нет? Ну, я не знаю. Я аж хрюкала от такой непробиваемости. Вот тогда самый-пресамый. Я даже ночью просыпалась от смеха. Собралась мавка напасть на кикимору. А та и говорит: «Давай договоримся. Я загадаю тебе три загадки. Если ты их не отгадаешь, то меня отпустишь». Мавка подумала и согласилась. «Плетёный, на ноге». Мавка молчит. «Это же лапоть. А два плетёных на ногах?» Мавка молчит. «Два лаптя. Третья загадка самая сложная. Живёт в болоте, зеленая, квакает, начинается на "ля", заканчивается на "гушка"». Мавка радостно кричит: «Три лаптя!» Три лаптя! Представляете!

Злыдни смотрели на меня с плохо скрываемым сочувствием. Совсем у них с юмором грустно, бедненькие.

Глава двадцать четвёртая, в которой злыдни смеются, а лесавка знакомится с особенностями жилища отдельно взятого злыдня

Придётся, наверное, потратить желание. Только что загадать? Чтоб они были свободны? Или чтоб засмеялись? Как бы так не промахнуться. И если загадывать, чтоб были свободны, то как сформулировать да вместе с ними отсюда подальше оказаться? Но додумать, а тем более пожелать я не успела. Потянуло пронизывающим холодом. Меня аж передёрнуло от внезапного ощущения чего-то колючего и шершавого на коже. Хотя никто ко мне и не прикасался.

— Не передумали? — знакомый ледяной голос всё расставил по своим местам. Великая Альга явилась. Ой! Надеюсь, невидимость от радужницы не подведёт. — Я так или иначе воспользуюсь вашей силой. Но вы можете продолжить своё существование, поделившись ею по моему велению. Или желаете быть растоптанными вместе с ничтожными людишками? Последний раз: вы сделаете, что я велю?

Старейшая навия оказалась существом, ничуточки на мои представления о ней не похожим. Я отчего-то думала, что это будет высокая горделивая красавица, с головы до пят укутанная в покровы тьмы. Знаю, глупо мерить людскими мерками, но навий род ведь от людских дев и пошёл. Так что прекрасная дева мне и рисовалась. В действительности же у неё вообще никаких черт лица не было. Белёсое пятно под тёмным покрывалом. Почему-то вспомнились рассказы одноклассников в людской школе о привидениях. Только те целиком похожи на облачко, вместе с одеянием, а Великая Альга укутана в плотную накидку.

Эх, здесь бы её и прихлопнуть разом. Знать бы, как это в точности пожелать. А я ж так и не успела посоветоваться. Можно от Альги избавиться, но вдруг у неё помощница имеется. Или заклятие какое. Я желанием навию прихлопну, а защита — ба-бах! — и сработает. Нет, чтоб разом всё навье племя извести, и речи быть не может. У меня из ума не шла история, рассказанная алмасты. О неправильных навьих детях. О тех, кто способен на добрые чувства. Как Тхиасс со Сьеффом. Их ведь, судя по всему, не один-два. И как так исхитриться, чтобы им вреда не причинить, уничтожая прочий их род, я не могла придумать. Бестолковая.

Но тут… Не успела стихнуть презрительная речь, как злыдни дружно хмыкнули, фыркнули и расхохотались в голос. Эти сухие, щёлкающие звуки больше напоминали ломающийся сухостой в лесу, через который ломится крупный зверь. Но это определённо был смех. И его искренности хватило на то, чтоб окружавшая пленников хмарь бессильно опала, побледнела и вовсе рассеялась. Костлявые тела немедленно укутались в привычные чёрные дымчатые хламиды. Злыдни куражливо переглянулись, вскинули руки ладонями к Альге и стало ещё холоднее. Из окружающей сырости родились нежные стайки снежинок, не спешивших упасть к ногам, а вьющихся в бесконечном танце. И вот уже навия закована в глыбу льда, похоже, так и не поняв, что происходит.

Я, кстати, тоже ничегошеньки не поняла.

— Э-э-эй! И что смешного? Чего она сказала-то?

Успевшие отсмеяться злыдни уже приняли своеобычный мрачный облик. Правда, теперь друг на друга подозрительно не косились. То ли дружный хохот дело решил, то ли амулет поспособствовал.

— Этот последний ультиматум Великая Альга с полдюжины раз озвучила, — объяснил Тхиасс. — Ну а шестое последнее предупреждение всяко смешит, не находишь?

— И чего, вы раньше не могли её так приструнить? А как же сила несметная и всё такое?

— Увы, лесавка, — тон Сьеффа оставался сух и холоден, даже горячий амулет оказался не в состоянии растопить этот лёд, — внезапно обрушившееся на нас могущество имеет слишком много ограничений. То, что на нас так подействовало, можно использовать лишь во благо или в ответ на агрессию. Великая или сама не знала, или на то и рассчитывала. Но реши мы выполнить её требование или уничтожить её саму — вмиг сгорели бы.

— А вы как узнали? Целы же. Значит, не пробовали.

Злыдни переглянулись.

— Оно просто есть, это знание. Детёнышей ведь никто не учит дышать. Так и здесь.

Ха! Сравнили! Дышать не учат, а в полную силу пользоваться магией ещё как!

— Так со всеми новыми возможностями и нам разбираться и разбираться. А то, от чего зависит наше существование, на поверхности.

Ой! Тьфу ты! Я выпустила, наконец, ленту, краешек которой до сих пор судорожно сжимала, и подобралась поближе к обезвреженной навии. Лёд, сковавший Великую Альгу, едва заметно вибрировал: потеряв прежнее обличье, пленница облаком тьмы бессильно билась в ловушке.

— И что теперь? Она больше не будет Подгорью пакостить?

— Не так всё просто. Надолго эти чары её не сдержат. Две-три луны максимум, — Тхиасс с сожалением окинул взглядом ледяную глыбу, в глубине которой пульсировал чёрный сгусток. Задумчиво добавил: — А поддерживать-обновлять не выход. Она попыталась нам навредить, мы её остановили. Снова что-то предпринять станет возможным лишь в ответ на новое зло.

— Ха! А если не вы, раз уж всё так сложно? Если госпожа Пульмонария? Ну, или все наставники разом, а?

Злыдни синхронно помотали головами. Ясненько. Силёнок, значит, маловато у всего Подгорья одну навию остановить. Только и можем, что под древней защитой отсиживаться. Ну и чего дальше-то?

— В питомник? — Сьефф вопросительно взглянул на собрата. — Без госпожи Пульмонарии всё одно не обойтись.

Тхиасс иронично хмыкнул. Явно припомнил своё прежнее посещение наших мест.

— Разве что я вас у входа на камне подожду. А то и вовсе здесь для пригляда останусь.

— Здесь незачем приглядывать, не хуже меня знаешь. И за прошлое не стану извиняться. А в Подгорье нам с тобой обоим надо, — Сьефф нетерпеливо мотнул головой, быстрее, мол.

— Так меня и впустили в вашу обитель, — уже раздражённо гнул своё второй злыдень, а я вдруг остро пожалела об отсутствии Живки. Она бы с лёгкостью разрядила накалившуюся ситуацию парой шуточек.

Теперь хмыкать пришёл черёд Сьеффу. Он так уставился на упрямца, что Тхиасс проглотил очередное возражение и издал кашляющий звук, очевидно, заменивший ему смешок.

— Ах, да. Ну, в Подгорье так в Подгорье.

Вот что его заставило передумать, а?

Сьефф одну руку положил Тхиассу на плечо, другой меня приобнял, и на мгновение воздух сделался горько-колючим. Дёргаться я не стала: ясно же, Вратами домой возвращаемся. Без живой воды, за которой и отправлялись всего-то… ой! Это ж мы вчера на рассвете ещё в питомнике были. Интересно, Живка уже здесь?

— Ух ты! Это мы где это?

Место, куда нас переместил Сьефф, никак не походило на окрестности Подгорья, то есть на людской парк. Грот не грот, пещера не пещера — мы находились внутри жилища, чьи скруглённые туманные стены и потолок мерно вздымались и опадали, напоминая дыхание исполина. Хозяин, кем бы он ни был, никакого понятия об уюте не имел: вся обстановка состояла из единственного лежака, да и тот сиротливо ютился в дальнем углу довольно просторного помещения. Жутковатое местечко. И не сыро, и не холодно, а озноб уже вот он. Я поёжилась и сделала попытку высунуть любопытный нос наружу.

— Стой, лесавка! — предостерегающе окликнул Сьефф. — Побудьте пока здесь. Тхиасс…

— Да понял я, — досадливо отозвался тот, — и сам с места не сдвинусь, и за этой егозой присмотрю.

Сьефф испарился, а я почувствовала себя обиженной. Вот ещё! Чего это за мной пригляд нужен? Сейчас начнётся: стены не трогай, на лежак не садись, стань смирно и замри! Но нет, Тхиасс командовать не спешил, а что до стен, сам первый подошёл к одной из них, привалился спиной и так замер с погасшими глазами. Я боялась пошевелиться, не понимая, что происходит. Мгновения проносились быстрее стрижей, где-то уже собралась немаленькая их стайка, а злыдень не спешил отлипать от своей опоры. Интересно, и как он в туман ещё не рухнул? Стенка ж, вроде, не твёрдая?

Накатывала усталость, настроение потихонечку застряло где-то между «жизнь — тлен» и «злые вы, уйду я от вас». Наконец мне стало скучно ждать неизвестно чего, и я решилась потыкать пальцем: уснул, что ли? Тхиасс немедленно встрепенулся, глаза живенько пыхнули багровым и — почудилось или нет? — его лица коснулась тень улыбки.

— О-ох! Потрясающе! Понятно теперь, как в вашем питомнике навий сын прижился.

Злыдень напоминал кота, объевшегося сметаной. Изрядно потрёпанного, правда, и жизнью, и хвостатыми братьями, и отощавшего сверх всякой меры, но всё же довольного и ублаготворённого. Наткнулся на мой недоумённый взгляд и соблаговолил растолковать:

— Не бывала здесь прежде? Это ж его обиталище, Сьеффа вашего. Видно, шишига постаралась — это место дышит лёгкой радостью. Не пойму, от чего идёт подпитка, но сил придаёт будь здоров!

Тхиасс так мерзко лучился бодростью, что захотелось запустить в него чем-нибудь весомым. Я вздохнула: жалко, молниями швыряться не умею. А этот злыдень вдруг больно вцепился костлявыми пальцами мне в плечо, развернул к себе и изучающее уставился, посверкивая угольками глаз. Потом как треснет сам себя по лбу, как заорёт:

— А ну, марш отсюда! — и давай меня к выходу тащить.

А я чего? Я ничего. Мне Сьефф не велел высовываться. А кое-кто, между прочим, обещал за мной присматривать. Вот и смотри. Ишь, раскомандовался. Но ощутив моё сопротивление, злыдень препираться не стал. Придал ускорения удачным толчком в спину. Я и вылетела, как морковка с грядки, когда её за хвостик дёрнут. На ногах не устояла, конечно же. Шлёпнулась, притормозив ладонями, и носом прямо в ароматную шапку нежных розовато-сиреневых цветков уткнулась. О! Душица! И апатии как не бывало. Надо же, а я о таком её свойстве и не знала. Но всё равно неправильно это. Сказано, сидеть внутри, а не снаружи, значит, так тому и быть.

Тхиасс опередил мою попытку шмыгнуть обратно, загородив вход.

— Тебе нельзя там находиться. Это жилище злыдня. Судя по всему, оно тянет отблески рассеянных по всему питомнику светлых эмоций и копит, отдавая хозяину. Но оказавшись внутри, ты стала куда более лакомой целью для этих стен. Пробудешь чуть подольше — выгоришь дотла. Оно тебе надо?

Да-а-а? Значит, в чувство меня вовсе не душица привела?

— А почему же Сьефф?.. — ни в жизнь не поверю, что он навредить мне решил.

— Не думаю, что Сьефф догадывается о таком эффекте. Едва ли за всё время существования этого жилища, кто бы его ни создал, кроме хозяина кто-то бывал внутри.

А, ну ладно тогда.

Глава двадцать пятая, в которой Живка мечтает, страдает и отказывается от колыбельной

Долго томиться в ожидании нам не пришлось. На лужайку перед жилищем злыдня вышагнула госпожа Пульмонария, за ней прочие наставники, а следом и сам Сьефф. Шишига смерила нежданного гостя пронзительным взглядом, нахмурилась и махнула мне: дескать, ступай отсюда. Ага, конечно! Можно подумать, я знаю, куда мне ступать! Да и интересно же, как они Тхиасса примут и что насчёт Альги решат. Но мне немедля был брошен клубочек с наказом отправляться к жилому краю. Эх!

Проводник так резво взял с места в карьер, что предаваться сожалениям о невозможности остаться не получалось. Неудержимо накатывало ощущение, что это всё уже было. Как когда-то давным-давно (меньше трёх седмиц назад!), я топала за клубочком, без устали вертя головой по сторонам. Как в тот день, меня окружал незнакомый лес (разве что светящимся изнутри кларакорам я уже не удивлялась). И всё же что-то новое было в этом стремительном движении по причудливо петляющей тропке. Или это я стала другой, не той, что на прошлой луне досаждала отцу нытьём о путешествии за рубеж. Нынче и представить сложно, что единственной причиной, приведшей меня в питомник, была тяга к странствиям. Как-то незаметно проблема невозможности попасть в иные земли измельчала, потускнела. Куда важнее, оказывается, навести дома порядок. Подгорье защитить, не дать в обиду неправильных навьих отпрысков, разобраться, что движет Великой Альгой: злокозненность или тревога за свой народ. А уж когда всё уляжется, можно будет и о дальних странствиях подумать. Если новых бед не случится.

Разумеется, я не обольщалась относительно того, кто возьмёт, вернее, уже взял на себя главную роль в завертевшейся круговерти. Но чуяло моё сердце: без лесавки не обойдётся.

— Ну наконец-то! Явилась!

Меня тормошили в четыре руки Лешек с Блажеком, приветливо улыбалась Ньярка, что-то недовольно бубнила, глядя сычом, Живка. Я дома. Каких-то две с лишком седмицы жизни здесь и два дня отсутствия понадобились, чтоб окончательно и бесповоротно в этом убедиться.

Ни лешие, ни полудница не стали требовать отчёта «сейчас и немедленно». Меня проводили к хижине, пригрозили, что завтра от полного рассказа не отвертеться, и разошлись. Кикимору же я цепко ухватила под локоть и затащила внутрь. Поговорить нужно было о многом. И самое первое — чего же такого срочного от неё хотели китоврасы? Живка хихикнула, оттаивая, плюхнулась на лежанку и заявила, что «тайна сия велика есть». А потому шиш мне, а не подробности. Хотела в отместку и с ней ничем не делиться, но это было сильнее меня. Так что на одном дыхании оттарабанила всё по полной.

Подруга моя, обычно безапелляционно заявляющая, что я балда, дослушав до конца, схватилась за голову, вскочила, заметалась с причитаниями: «Вот балда! Нет, ну какая балда! Бестолочь стоеросовая! Дурья башка!».

Ничего себе! Можно подумать, она сильно лучше во всём бы разобралась и много умнее чего придумала. Я привычно запалила лучину, закрепила её повыше, чтоб стало светлей, а Живка, наконец, остановилась, взглянула на меня и хлюпнула носом:

— Представляешь, я ж, дубина этакая, напрочь о радужнице позабыла. Нет, чтоб с темнотой глянуть — вдруг можно к вам вернуться или помочь как-то.

Кикимора принялась шарить по карманам, наконец, нащупала искомое и, зажмурившись, сунула мне под нос растопыренную пятерню. Три крупные разноцветные искорки сияли тепло и радостно. Они подмигивали, словно уговаривая поскорее исполнить заветное.

— Ну? — не открывая глаз, потребовала Живка.

— Что? — не поняла я.

— Цвет какой?

— Хорош глупить. Сама полюбуйся.

Кикимора осторожно взглянула сначала одним, затем для верности вторым глазом. Ягод оставалось три: красная, жёлтая и голубая. Живка немедленно скривилась — не то.

— А почему их всего три? Мне казалось, всем досталось по полдюжины. Но у меня было пять.

— Лишние потерялись. Как ни прячь, останется столько и таких, как тебе нужно. Если б я их там не поделила, сейчас всё те же три и были бы. Забыла уже, что госпожа Пульмонария рассказывала?

Хм. О том, что каждому достаются ягоды нужного цвета, помню. А про их число из головы выскочило.

— А чего тогда кривишься, если всё правильно? Давай уже, глотай жёлтую, сама ж мечтала, чтоб Сьефф тебя оценил.

Глаза кикиморы вспыхнули предвкушающе. Длинные когтистые пальцы прицельно цапнули с ладони жёлтый огонёк и потянули его ко рту. Но в самый последний момент рука дрогнула. Живка с тяжёлым вздохом собрала все три ягоды вместе и решительно вернула их в карман.

— Не, не получается. Радужница не может гарантировать, что кто-то кому-то понравится, только факт, что отношение изменится. А вдруг не в лучшую сторону? Я тут подумала, Сьефф же и так ко мне неплохо относится. Его просто приручить надо. Говорить с ним почаще. А то дикий совсем. О! А может, мне внешность изменить. Здесь всё чётко: какое изменение загадаешь, то и получишь. Пожелаю стать похожей на навию, чтоб одного с ним роду-племени казаться.

Глаза кикиморы сделались дымчато-мечтательными, она унеслась мыслями в то расчудесное время, когда драгоценный злыдень взглянет-таки на неё с обожанием. А меня скрутило от смеха в три погибели. Слёзы лились ручьём, стоило лишь представить себе процесс приручения Сьеффа. Боюсь, если Живка станет преследовать его ещё активнее, да ещё и в облике навии, он совсем озвереет. Предупредить её? Или понаблюдать, чем всё закончится без моего вмешательства?

Подруга только рукой махнула на мою истерику и гордо выплыла из хижины. Ох, только бы и впрямь не надумала навий облик принять. Я ж и не помню — постоянное изменение там или пройдёт со временем. Пришлось догонять, уговаривать навестить Ньярку, вряд ли она уже спит. А та и посоветовать что дельное может, и просто поболтать охота, обсудить всё случившееся за последние дни.

У полудницы я была вынуждена пересказать всё с самого начала, без подробного отчёта дело бы всё равно с мёртвой точки не сдвинулось. Живка не вмешивалась. С её губ так и не сошла мечтательная улыбка. Что-то такое кикимора явно задумала. Но когда дело дошло до радужницы — как на неё наткнулись да какие надежды возлагали, — Живка очнулась, вытащила ягоды из кармана и швырнула их куда-то за спину.

— Не нужны мне никакие чудеса, я сама всего добьюсь!

— Куда?! — я не успела её остановить, а искать выброшенные ягоды уже бесполезно. Хоть и светятся, а радужница — она с норовом. Коль уж сам бросил, в руки не дастся. — Что, на Сьеффе свет клином сошёлся?! Ладно там, внешность-отношение, но вопрос-то можно было бы и по делу задать. Нам бы совсем не повредило знание чего-то, что к навиям относится!

Живка фыркнула: какие ещё дела, когда речь о ненаглядном злыдне?! Но вслух спорить не стала — забилась в уголок и принялась с флейтой шептаться. Ньярка же успокаивающе мне кивнула: не отвлекайся, мол. Послушно продолжив рассказ, я уже не могла полностью на нём сосредоточиться. Радужница всегда правильного цвета тебе достаётся. Твоё дело возможностью верно воспользоваться. Это даже в моей головушке твёрдо уложилось. Тогда, выходит, кикимора так легко отказалась от своего шанса? Ничего не понимаю!

— Нья-а-а-ар! Вот зачем она ягоды выбросила? — говорить о Живке, как об отсутствующей, в такие моменты легко и естественно: она и впрямь не здесь, далеко-далеко витает, захочешь окликнуть, не сразу и встрепенётся.

— Как «зачем»? — неподдельно удивилась полудница. — Она же сказала, ей ничья помощь не нужна. А ты думаешь, она возможность упустила, да? Так ведь на то и свобода выбора, чтоб суметь от чего-то и отказаться.

Ну так нечестно. Ещё непонятнее стало. Прям не счастливый случай, а очередное испытание. Хотя… Живка говорила же, что если б не поделилась, большая часть ягод просто пропала бы. А она ж в тот момент не знала, сколько ей полагается штучек. Точно, испытание. Кажется, мне срочно нужно подкрепиться. А то уже в животе бурчит. И горло пересохло.

Хозяйка моментально прониклась. В два счёта развела очаг (в отличие от большинства хижин, у неё таковой имелся), поясняя, что квас ещё не подошёл, а взвар сейчас будет. Потянуло ароматами полуденного луга, мёда, малины и чего-то ещё, совершенно неописуемого, и к тому моменту, как мой рассказ подошёл к концу, на столе приятно исходили паром три толстостенных глиняных кружки. Уммм, духмяный взвар! А к нему румяные булочки.

— Жи! Выныривай из грёз, давай к нам!

Кикимора сомнамбулически доплыла до стола, не глядя, цапнула одну из кружек и так же отрешённо вернулась в свой угол. Она решительно отказывалась возвращаться к реальности.

Мы с Ньяркой успели не торопясь выпить по порции горячего напитка, я слопала пару булочек, у нас созрело целых три с половиной версии, как с Альгой поступит госпожа Пульмонария, когда вместо неразборчивого бормотания от живкиного угла донёсся истошный вопль. Хорошо, я пустую кружку успела вернуть на стол — держала бы в руках да со взваром, непременно обварилась бы. Кикимора после первого пронзительного крика перешла к рыданиям со всхлипами, подвываниями и судорожными вздохами. При этом в хижине кроме нас троих никого не было. Даже чар никаких не ощущалось.

Отмерев после оглушившего нас звука, мы с полудницей бросились к Живке. Цела. Сидит, уставившись в опустевшую кружку, и захлёбывается рыданиями. Я попыталась осторожно забрать ничем не примечательный сосуд из её рук, но она только крепче вцепилась и прерывисто зачастила:

— Смотри! Я допила, а там! А я ж не хотела! А они там!

На дне кружки оказалось несколько палочек от малиновых стеблей, какие-то распаренные листики и… поверх всего разварившиеся ягоды с расползающейся кожицей — красная, жёлтая и голубая. Радужница растеряла своё свечение, но окраска и после варки оставалась яркой, ничуть не поблекнув. Стоп! А как же… А мы же тоже пили. И как это теперь на нас подействует? Если чьё-то отношение ко мне изменится, так и пускай бы: всякого отношения навидалась. С друзьями я едва ли рассорюсь из-за этого, а остальные как хотят. Но во внешности менять мне ничего не надо!!! Уж какая есть, другой не хочу! А знание? Мы ж никаких вопросов не задавали. Или считается то, что с Ньяркой обсуждалось? А как…

— Стой, Мав, не нервничай ты так, — полудница была на удивление спокойна. Как она может быть так спокойна?! Тут не пойми чего ждать, любая гадость же может случиться! — И ты, Жи, давай уже, успокаивайся.

Полудница зачерпнула ковш воды из бадейки, но кикимора шарахнулась от него, как леший от медяшки. И смешно, и жалко её. Нам-то ладно, а Живка сама решила радужницей не пользоваться, и на тебе!

— Хватит страдашки разводить! — уже строго прикрикнула Ньярка. — Ты своё решение приняла, а если вдруг ягоды подействуют, то так тому и быть!

— Не хочу-у-у! — вдругорядь завела кикимора, но рыданий в голосе больше не слышалось. Похоже, ноет больше «для порядку».

— Колыбельную спеть? — как-то подозрительно ласково поинтересовалась Ньярка.

Кикимора моментально прекратила «страдашки» и яростно замотала головой.

— Не-не! Никаких колыбельных. Сама усну, — помахала нам ручкой и утопала, приговаривая: — Знаю я эти колыбельные. На три дня усыпят, самое интересное мимо.

Глава двадцать шестая, в которой тьма подбирается совсем близко, а лесавка становится героиней пророчества

Следующий день выдался бестолковым и суматошным. Наставники всё совещались и совещались о чём-то со злыднями, видимо, безоговорочно приняв Тхиасса за своего. И хоть обитателей питомника никто не вводил в курс дела, все откуда-то знали, что грядёт Большая Битва, и активно строили планы по подготовке к ней. При этом почему-то я оказалась чуть ли не руководителем штаба этой самой подготовки. С самого утра началось паломничество возбуждённых стаек питомцев с гениальными идеями, сногсшибательными предложениями и просто невероятными умозаключениями о том, как нам в два счёта справиться со всем навьим племенем разом.

— Ма-а-ав! А если наложить на белок чары иллюзии с эффектом отражения? Представляешь: навии сунутся, а им навстречу такие же навии. Вот удивятся-то! Глядишь, и сбегут!

— Мав, Мав, а давай перед Синими Скалами канаву проделаем и заполним её водой из Чёрной лужи. Навии ж по морокам доки, а тут — бац! — и у самих начнутся видения!

— Слушай, можно же посадить перед входом в питомник Живку, а перед этим сказать, что Сьефф по ней сохнет. Всё! Под её счастливые вопли навии сами развоплотятся. От переизбытка счастья в организме! — это, трижды оглянувшись и давясь от хохота, предложил Лешек. Получил от Блажека дружеский подзатыльник и унёсся, изображая скорбные завывания.

А поток творческих мыслей не иссякал.

— Надоумить людей провести какой-нибудь весёлый праздник, чтоб навий корчило!

— Сплести сеть-ловушку. По какому принципу, ещё не придумал, но ты к идее-то прислушайся!

— Пустить слух, что в Подгорье из-за Тумана наведалось чудовище, пожирающее навий.

— Ну навье племя же питается всякими печальными чувствами. Может, тогда Живку, наоборот, не радовать, а расстроить? Мол, Сьеффу какая водяница приглянулась. Навьи тогда обожрутся и лопнут! — снова Лешек на подзатыльник нарывается.

Ох, знала я, что в питомнике обитает одарённая нечисть. Но чтоб настолько! Настолько альтернативно. Поначалу я вдумчиво выслушивала каждое предложение и объясняла, почему это не сработает: «Нет, навии не обманутся иллюзиями, это не в их природе. Нет, воды из Чёрной лужи не хватит на охранный ров, да и не подействует она, как надо, скорее мы сами глюков наловимся. Не надо людей подбивать на праздник, навиям будет легко изменить настроение толпы в обратную сторону. Лешек, ты балбес!».

Потом стало казаться, что-то тут нечисто. Не может же так быть, чтоб все разом подобную чушь на полном серьёзе несли. Может, ягоды всё-таки сыграли свою роль и все начали ко мне относиться иначе? Только не пойму, это завышенные ожидания или же утончённая издёвка. В любом случае, радости мало.

Я думала, и Живка явится поучаствовать в этом абсурдном действе. Но той было не до навий. Кикимора пребывала в полном раздрае чувств. Потому что «ах, вот бы он снова со мной заговорил, но что если радужница подействовала, и он заинтересуется не сам, а от неё, но это же неправильно, но вдруг это он сам, а я решу, что не сам, и как узнать наверняка, чтобы не ошибиться…». И так по кругу, по кругу. А ещё подруженьке втемяшилось, что её внешность всё-таки изменилась. Она же думала стать похожей на навию, вот и пожалуйста — черты лица расплылись, не кикимора, а зыбкая неопределённость. Ещё и черным-черна.

Как ни странно, в чувство Живку привели Лешек с Блажеком. Они её попросту оттащили от Чёрной лужи, над отражением в которой и причитала кикимора, да окатили ключевой водой. Ох, она и взвилась! Зашипела мокрой кошкой, но когтями полоснуть не успела — лешие оказались шустрее. Всю кручину той водой смыло. Живка встряхнулась, просушилась и заявила, что плевать ей на радужницу, пусть себе действует, как хочет, а она, Живка, немедленно займётся настоящим делом. По-быстрому спасёт всех от навьих происков и докажет Сьеффу, что чего-то стоит.

— Жи, постой!

Мне отчего-то вспомнились людские сказки о прекрасных девах, нуждающихся в спасении, о благородных рыцарях, спешащих на помощь, и я предложила:

— А может, ты, наоборот, подождёшь, пока он тебя спасёт? Ну там, притопнешь немножко в той же Чёрной луже, когда он поблизости будет. Он на выручку кинется, на белом коне и в сверкающих доспехах! Красота. Он поймёт, что ты без него пропадёшь, и станет твоим верным рыцарем.

Ой, напрасно я ударилась в иносказания. Живка глазищи распахнула:

— Сьефф? На коне?! Чем-чем сверкать? Не, быть такого не может. Он же решит, что я совсем дура безмозглая, раз умудрилась в луже застрять. А зачем ему с убогой связываться?

Ну что ты скажешь? Никакой романтики.

А потом веселье закончилось. И без того сероватое небо Подгорья налилось мертвенной свинцовой тяжестью, сделавшись ниже и холоднее, а кларакоры в один миг утратили внутренний свет, будто кто задул разом целый лес гигантских свечей. Питомцы, и без того с утра не покидавшие жилого края, разбрелись по хижинам, повинуясь безмолвному приказу шишиги. Я этот приказ тоже услышала, но вопреки ему поспешила не под крышу, а туда, откуда минувшей ночью меня привёл клубочек.

Хотя, однажды пройдя по тропе, заблудиться я уже не рисковала, всё же это был совершенно иной путь, чем накануне. Ветви вцеплялись растопыренными сучками в волосы, камни словно нарочно подворачивались под ноги, а могучие деревья так и норовили встретиться с моим лбом, выскакивая на пути настолько неожиданно, что не всегда была возможность притормозить. Наверное, так на мир Подгорья тёмные чары подействовали. А может, ничего такого и не было. Может, это я сама на деревья налетала да о камни спотыкалась. Тоже ведь хороша — как напридумываю всяких страстей!

С такими мыслями меня и вынесло на лужайку перед Сьеффовым обиталищем. Тут уж было хорониться начала. Хотя чего там — раньше надо было думать. Но никто из наставников, а тем более злыдни и виду не подали, что мешаю. Да и вовсе, что заметили. Всё внимание было к Сьеффу приковано. А он ровным, бесцветным голосом констатировал, что, да, вина целиком его, именно он не проследил, недооценил и не воспрепятствовал.

— Довольно! — шишига резко прервала этот поток самобичевания. — Если Альге удалось вырваться, вина, конечно, ваша — сил вам сейчас не занимать, а умение, видно, подкачало. Но винись — не винись, сделанного не воротишь. Остановить не вышло, значит, нужно дотла выжечь, чтоб нигде ни клочка не затаилось, сил вдругорядь набираясь.

Непохожий на себя Смурник — глаза запали, черты лица хищно заострились — согласно кивнул:

— Выжечь. Всю навью поросль, от корня. Иначе никак. Иначе снова и снова будет повторяться. Как теперь — полтыщи вёсен миновало, а всё так же, всё сызнова.

И такой болью от его слов веяло, что я вдруг прозрела: да он же был там! Тогда! Это его мир навии проклятием порушили. Его друзей извели в единый миг. А сам-то? Может, как раз бродил за Туманом?

— Верно. Только, увы, здесь мы не помощники, — развёл руками Сьефф. — Ещё остановить на какое-то время смогли бы, но истребить не выйдет. Скорее сами пеплом развеемся, чем тьму развеем.

— То есть вы, оба, допускаете, что корчевать нужно разом, под корень? — недоверчиво уточнила шишига.

— А другого пути нет, — вмешался до того молчавший Тхиасс. — Было бы в нашей власти, не задумались бы. Но нет так нет. Скажи, есть способ кому-то из вас передать нашу силу? Или ограничение и тогда останется?

Я не слишком давно и не так чтобы близко знаю госпожу Пульмонарию, но сдаётся мне, такой растерянной её мало кто видел. Растерянной и не знающей, что сказать. А может, и знающей, да не решающейся. Впрочем, Донка начала вещать, не особо разбираясь, кто там над чем размышляет.

— Дева ягоду цветную выберет, не ошибившись. Ягодой другой усилит. И заёмных сил прибавив, тьму разгонит безвозвратно.

Донка изрекла и смолкла. Но никто не спешил хоть как-то комментировать услышанное. Хм... Снова ягоды. Прям поветрие какое-то. А интересно, кому ещё так повезло? Или вовсе и не о радужнице речь? Эх, а я ж ещё своё желание не придумала. Эдак, пока соображу, все навьи закончатся. А хотелось же помочь-поучаствовать.

— Лесавка, хватит за кустами таиться, — вдруг окликнул Сьефф. — Сама же говорила, совет нужен, что попросить у ягод. Так советуйся.

Пришлось выбираться пред очи наставников. Ну да, приказ нарушила. И нет, не из праздного любопытства, а вот же — радужница. Может, пригодятся ягодки?

В полнейшей тишине Донка подвела итог:

— Дева, ягоды — всё в наличии. Вечно вы сомневаетесь попусту.

А я и не заметила, чтоб кто-то в её речах усомнился. Должно быть, просто думали громко, вот кикимора и подслушала. Ой, какая чушь в голову лезет. Что угодно, лишь бы не о главном. Это же я, выходит, та самая дева, что тьму должна разгонять. То есть «под корень», «чтоб нигде ни клочка» и всё такое. Что-то мне это не нравится. Вот Альгу хоть сейчас «выкорчевать» готова. А всё остальное прочее племя… Может, как-то менее радикально?

— Мавелла, — госпожа Пульмонария заговорила непривычно мягко и оттого каждое слово становилось по-особому веским, — чтобы радужница тебя услышала, желание должно быть искренним и чётко сформулированным. Чем более ёмко пожелаешь, тем вернее получишь желаемое. Любое «кроме» ослабит чары.

Да знаю я, знаю! К чему эти увещевания? Так сильно чувствуется, что не желаю таких желаний? Ну может, мо-о-ожно?..

— Лесавка, не дури! — это уже Сьефф не выдержал моих метаний. — Навье племя нельзя оставлять «на развод». Тьма просочится и в самую незначительную лазейку.

Но я не унималась.

— А если всех явленных навий? Остальные же и так слабее.

— Нам неизвестно, что стало причиной этой слабости. И неизвестно, от чего может вернуться былое могущество. Не спорь! Ты пожелаешь, чтобы сгинуло во веки веков всё навье племя, без остатка.

Я пожелаю. Да. Я пожелаю. Всё навье племя. Все явленные, все рождённые, все злыдни — и неправильные тоже. И…

— Сьефф!!!

— Чем более кратко и ёмко ты пожелаешь, тем вернее, — повторил за шишигой злыдень. — Начнёшь распыляться, попусту растратишь желание. А фиолетовая ягода у тебя одна.

Глава двадцать седьмая, в которой приподнимается завеса прошлого, а лесавка смиряется со своей ролью

Где-то там, за пределами магической защиты Подгорья, бушевала гроза. Пылающая ненависть ко всему живому, неутолимая жажда чужой боли сплавлялись в безжалостную стихию. Далёкие-далёкие раскаты грома сквозь толщу скал доносились лишь отзвуком, но ярые молнии, раскалывающие небо, озаряли питомник предчувствием беды. Сколько продержались охранные чары в прошлый раз? И насколько их теперь хватит?

Шишига молчала. Как молчали и Донка, и Смурник, и Хромыч. Даже взглядами не сверлили, что удивительно. Более того, наставники как-то неуловимо отстранились, отшагнули, давая понять, что никто не будет давить. Желание-то должно быть моим. Иначе не сработает.

— Если ты медлишь, жалея двоих, вспомни, сколько безвинных жертв было в прошлом.

Это Тхиасс решил внести свою лепту. Ну конечно. Всё я помню. И ещё помню, что у него и жизни-то не было. Как пришёл в этот мир, так и стоял у Грани. Только-только балансировать перестал. Как он там говорил? Лесавкино любопытство распробовал. Значит, всё? Вместе со всем племенем — фьюить? Пылью, прахом, на веки вечные.

Я кусала губы, хотя куда больше хотелось покусать кого-нибудь другого. Знать бы, кого.

— Лесавка…

— Хватит меня уговаривать! — ой, как-то слишком резко вырвалось. — Всё понятно. Рассказывайте, что надо делать? Как одной ягодой другую усиливать и куда заёмные силы класть?

Вот и всё. Пути назад не будет. А Живка меня просто убьёт.

Дальше я отдалась на волю старших, плохо соображая, куда меня ведут и что втолковывают. Занудным дятлом в голове выстукивало: «Все-все-все-рррразом! Всех-всех-всех-под коррррень!». Но встряхнуться пришлось. Совсем уж глупо было бы упустить шанс победить Тьму из-за собственного неумения слушать.

Оказывается, мы уже и не на лужайке у Сьеффова дома, а на большой поляне. И шишига интересуется, всё ли я поняла. Что я там поняла, если не помню даже, ногами мы сюда пришли или Вратами перенеслись? Хорошо хоть злыдни во мне не усомнились: в один голос заявили госпоже Пульмонарии, что ничего лесавка не слышала, по новой объяснять надо. И та объяснила. Обстоятельно и подробно. Что старейшая навия собрала к Подгорью всё тёмное племя. Хватит у них сил или нет защиту разрушить, ещё алмасты надвое сказала, но людям сейчас точно несладко приходится. Все мелкие стычки и давние споры, раздоры и распри наливаются желчью. Каждая мелкая обида расцветает ядовитым цветом. Того и гляди дело кровавым побоищем закончится. А уж от того сил вольётся в навье полчище немерено. И потому этой же ночью нужно прекратить творящееся бесчинство. Зачем ночи ждать? Да затем, что радужница…

Ах, да! Радужница. И что, вот этой крошечной ягодке (прямо скажем, не арбуз) хватит сил со всем навьим племенем совладать? А, это не ягодке, это мне должно хватить? Поня-а-атно. Стало быть, злыдни со мной могуществом, от амулета полученным, поделятся, а сверху получившуюся картинку синей ягодкой залакируем. И собрав всё воедино, можно будет загадать желание. И что, никак нельзя, чтоб не я, а кто-то другой? Ага, радужница, помню. А до ночи-то что делать? С духом собираться? Легко сказать.

Мне ещё раз, по пятому кругу, объяснили, что иначе никак, и отпустили до вечера. Наставники остались на поляне, совещаясь, как злыдням передать мне максимум из возможного, чтоб чары на полную мощь подействовали. Сами же навьи отпрыски попытались незаметно ускользнуть, но мне тут стало ещё кое-что интересно.

— Сьефф! А скажи мне, — догнать эту парочку обречённых удалось в два счёта, — почему вы не можете, а я смогу силу для уничтожения использовать? Происхождение-то её останется неизменным.

— Останется. Но тебе не придётся напрямую чары плести. Ты будешь действовать посредством радужницы, лишь усиливая её. А магия этой ягоды совершенно иная.

— Не переживай, лесавка, у тебя получится. Радужница никому не даётся случайно. А ты ведь хочешь отвести от Подгорья беду?

Да уж. Самим несколько часов осталось, а утешают меня.

Жилой край был непривычно тих и пустынен. Даже самых отъявленных проказников беснующаяся Тьма загнала по хижинам. Интересно, наша компания в сборе или все сами по себе? Каждый шаг, будто к ногам булыжники привязаны. Но рассказать друзьям надо. И Живке в первую очередь. Она меня, конечно, возненавидит. Да хоть попрощается со злыднем своим ненаглядным. Так странно — минувшей ночью самым ужасным для неё было под воздействием магии Сьеффу понравиться. А теперь предстоит узнать, что никакого Сьеффа вскоре вообще не будет. И Тхиасса. Насмешливого, знакомого всего-то пару дней злыдня, к которому я странным образом успела привязаться.

Как и следовало ожидать, и Живка, и Ньярка обнаружились у Лешека с Блажеком.

— Хэй, Мавка, ну где тебя носит? Мы тут решаем, как навиям спуску не дать! — неугомонный Лешек принялся было делиться новыми грандиозными планами, но взглянул на меня попристальней, как-то быстро осёкся и коротко спросил: — Что?

Я так плохо выгляжу?

— Не надо ничего решать. Госпожа Пульмонария уже решила.

И я рассказала всё. Всё-всё. До них не сразу дошло. А когда это случилось, Живка тихонько поднялась и вышла. Выпавшая из её пальцев флейта сиротливо осталась на полу.

Что делать, когда всё правильно, но внутри огромный колючий комок? И обсуждать нечего, и оправдываться незачем. И молчать нестерпимо.

— Мав, — Блажек осторожно тронул мою руку, — ты, главное, не сомневайся. А то…

— Да знаю я, только тошно от всего этого. Пойду Живку ловить, пока глупостей не наделала.

Что может в такую минуту взбрести на ум кикиморе — страшно подумать! Лешие немедленно подхватились меня сопровождать, Ньярка покачала головой, не одобряя настолько несвоевременную вылазку, но от нас не отстала. Хорошо с такими спутниками на поиски отправляться! Сама бы я сначала долго мучительно соображала, куда моя подруга могла податься, потом бы выбрала одно направление из прочих равных, непременно бы ошиблась, забрела не туда, куда собиралась, окончательно расстроилась и уже на грани «а-а-а! бедная я, несчастная, ничего-то не могу до ума довести!» совершенно случайно повстречала бы потеряшку. Нервов и сил такой метод поиска отнимает немерено! Лешие же мгновенно сориентировались, «взяли след», и от нас с Ньяркой только и требовалось, что не отставать.

Казалось бы, не особо мы и промедлили, да и Живка вряд ли неслась, как угорелая, но побродить пришлось изрядно, покуда тропа не привела нас к редколесью, где непривычно угасшие кларакоры расступались, открывая взглядам каменистое ложе небольшого кипящего ключа. Вырываясь из-под земли, он негромко ворчал, фыркал и пенился, вскидывался фонтанчиком и опадал, разбрасывая искорки крохотных брызг. И хоть солнца не было видно, в этой водяной взвеси играла радуга.

А на траве, что ровным кругом огибала источник, держась от него на расстоянии пары саженей, как ни в чём не бывало вольготно расположились злыдни. Сьефф сидел, оперевшись спиной на одиноко стоящее дерево, ближе других подобравшееся к бурлящей воде, и что-то негромко рассказывал. Тхиасс, растянувшийся на зелёном пушистом ковре, грыз какую-то травинку и в разговоре вроде бы не участвовал. Чуть в стороне, на порыжелых от воды камнях, обнаружилась и кикимора, против ожиданий не истерящая, а сосредоточенно внимающая отрывистой речи.

Наше появление было оставлено безо внимания, так что мы беззвучно разместились чуть позади Сьеффа, не прерывая его. Может, и не самая лучшая идея — незваными чужой разговор слушать, но на то, что мы здесь лишние, указывать никто не спешил.

— … не о чем жалеть. Полтысячи лет нерождённым у Грани — и она уже не вызывает трепет.

— Сколько?! — ахнула Живка, подаваясь вперёд.

Это совершенно не походило на сказку алмасты, хотя мне вдруг показалось, что я вернулась именно в неё. И из-за отрывистых чуть глуховатых фраз беззаботно выступил влюблённый леший с вьюнками в волосах. Но теперь я точно знала, к кому на свидания он бегает. На самой границе Подгорья его поджидала лёгкая тень. Высокая стройная фигура, укутанная в струящееся чернёное серебро. И хоть вместо лица туман клубится, разом навию выдавая, не Тьмой, а нежностью от неё веяло. Выходит, и навии любить способны? И «неправильные» среди них уже давно появляться начали?

Счастье влюблённых оказалось недолгим. Великая Альга рвалась к Источнику, найдя способ истребить разом всех обитателей Подгорья. «Неправильная» навия кинулась предупредить, но не успела. Не дозвалась от границы своего избранника. А обречённая нечисть Подгорья выплеснула всю боль безвременного ухода гневным проклятьем на всё вражье племя, чтоб тьма навьей сущности обратилась против навьих потомков. Это явно звучало как-то иначе, но в изложении Сьеффа оставались лишь краткие вехи. Да только не вышло проклятие за охранные чары, расплескавшись о невидимую преграду.

И опустела земля за Синими Скалами. Не осталось никого, кто мог бы снять защитные чары, а были они так крепки, что и с гибелью своих творцов не утратили силы. Не стало и влюблённого лешего. А его навия застыла недвижным изваянием на границе двух миров, ни жива ни мертва. Не одна застыла. Вместе с ней на долгие столетия уснул нерождённый. И над ними угрожающе стыли обсидиановыми каплями отголоски проклятия сгинувших.

Четыре столетия промчались, как не бывало. Подгорье ожило стараниями тех, кто некогда ушёл за Туман. Ожила и навия. Очнулась, выбралась на волю. А по её накидке стекали едкие потёки. Дальше дело известное. Дитя той навии пришло в наш мир, отмеченное давним гневным словом. Мать очень быстро угасла, развеялась серым туманом. А своему племени злыдень, получающий сторицей от любого недоброго действа, разумеется, был не нужен. Его и вышвырнули. Хорошо, навье племя живуче. И он каким-то чудом дожил до встречи с шишигой.

— Выходит, я трижды умудрился избежать небытия. Не мог обитатель Подгорья с навией сойтись. Не было шансов у навии меж двух миров уцелеть. Не должно было выжить дитя. А вот поди ж ты… Потому и досадовать не о чем. И ты не сожалей. Твоя флейта мудрее тебя. Она споёт ещё множество красивых мелодий. И в этой музыке мы будем жить.

Сьефф, вопреки своему обыкновению, говорил довольно мягко, не дразня, а утешая. И от этого даже мне хотелось разреветься. А уж у кикиморы и вовсе губы задрожали, она зло прищурилась и сказала, как плюнула:

— Что за бред?! Нигде вы жить уже не будете. Нигде! — и добавила издевательски: — А уж торо-о-опитесь, будто за вами шершни гонятся. Нет чтоб сесть да подумать, упёрлись баранами: «Иначе никак! Иначе никак!». Так надоело быть?

Живка, вскочившая на камень во время этой сердитой речи, фыркнула и повернулась ко всем спиной. Так и стояла, словно решая, сбежать или остаться.

Злыдень недоумённо покосился на меня. Я только развела руками. А нечего сопливые разговоры затевать. Как будто этим можно утешить!

Глава двадцать восьмая, в которой за разговорами наступает ТотСамыйЧас, а лесавка понимает, что отвертеться не удалось

Сьефф, похоже, так и не понял, что в его словах разозлило кикимору. Но попытки быть помягче оставил, язвительно заметив, что шершни были бы куда меньшим злом, чем некоторые с болотной тиной вместо мозгов. Живка, пыхая негодованием, развернулась, готовая высказать всё, что накипело, но теперь уже злыдень, игнорируя разгневанную кикимору, обратился к Ньярке с каким-то вопросом. Справа, из травы, донеслись сдавленные всхлипы, настолько неожиданно, что я аж вздрогнула и пристально всмотрелась, отыскивая источник странных звуков. Ой, про Тхиасса и забыла! А он там смехом давится, наблюдая, как… как что? Почему-то на ум пришло «милые бранятся, только тешатся». Но ведь это же не так? В смысле, ну какой из злыдня «милый»? Да и с чего бы ему вообще на Живку внимание обращать?

Подруга моя ещё немного пофыркала, посидела на камне, легко касаясь пальцами одной руки искрящейся пены источника, и всё ж таки подошла к друзьям. Её, умостившуюся рядышком, незаметно втянули в разговор, и вот уже кикимора до хрипоты спорит, доказывая, что по всем приметам нынешняя осень будет грибной, но маслята не уродятся. Живка размахивала руками, что-то рисовала в воздухе, высмеивала Лешека с его утверждением, что маслят всяко будет богаче, чем сыроежек. А у самой в глазах нет-нет да и мелькало что-то стылое, больное. Она смаргивала, и тень исчезала на время.

Я повернулась к Тхиассу. Хотелось задать одновременно тысячу вопросов и не говорить ничего. Просто помолчать. И услышать его версию — почему он так спокоен, когда осталось времени всего-то до темноты. Ну ладно Сьефф. Тот объяснил, что прожитый век для него нежданным чудом оказался. А Тхиасс? Неужели ему честно-честно всё равно?

Вопросы не желали складываться в слова. А злыдень не желал слышать несказанное. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы его окликнуть. Но едва я собралась с мыслями, как из-за деревьев показались наставники. Пора?!

Шишига была мрачнее тучи, что не могло не настораживать. До чего они там досовещались, если госпожа Пульмонария настолько недовольна результатами? Не тратя времени, леший, кикимора и хухлик рассредоточились так, что образовали вокруг меня ровный треугольник, а шишига потребовала, чтоб Сьефф прямо сейчас передал мне силу, полученную от амулета. В общем-то, в самом механизме такой передачи ничего сложного. Просто к ней нечасто прибегают, потому что вместе с привнесённой силой обычно уходит и собственная, а восстановление происходит уж слишком медленно. Так что отдающий ещё сто раз подумает. Но в нашем случае полное магическое истощение злыдней роли уже не играет.

Если Сьефф и удивился, что наступления ночи решили не ждать, то виду не подал. Легко приблизился, протянул руку, помогая подняться — а я ж так и сидела в траве, таращась на шишигу, — и крепко сжал мою ладонь в своих. Так холодно мне даже в ледяной пещере не было! Вот чудеса! Я-то думала, меня в жар бросит. Ну, так обычно бывает, когда силу от земли берёшь или от дерева. А тут ощущения скакали от противного озноба до не менее противной иллюзии тепла, накрывающей в лютый мороз. Злыдень всё не выпускал моей руки, сверкая багряными искрами глаз. И когда мне уже почудилось, что я окончательно превращусь в сосульку и загадывать желание радужнице будет некому, Сьефф смешно, по-птичьи склонил голову к плечу и поинтересовался, как я себя чувствую. Как, как… Зубы даже чечётку выбивать отказывались. Челюсть просто не разжималась, так всё свело от холода. Он ещё пару мгновений всматривался в меня и наконец отдёрнул руки, вскидываясь на шишигу:

— Она же совершенно окоченела!

Но поднявшаяся было суета оказалась совершенно напрасной. Едва злыдень перестал меня касаться, как всё встало на свои места. Сначала, правда, закололо так, будто по мне ежиный выводок покатался, но это быстро прошло. Да и сухая горячая рука шишиги, прошедшаяся по моему лбу, наверное, оказалась не лишней. Но никакого магического всплеска, как, скажем, на Сирхе, я не ощутила.

Госпожа Пульмонария скорбно покачала головой.

— Я так и предполагала. Не в природе навьего племени отдавать. Не такова ваша сущность. И желание здесь роли не играет. Значит… Донка, Смурник, собирайте питомцев и немедленно всех к Туманному краю. К ночи здесь никого не должно оставаться. Альга не повторит прошлых ошибок и станет непременно прорываться через защитные чары. А я совсем не уверена, что ей это не удастся.

Наставники, упомянутые шишигой, отбыли, прихватив и Лешека с Блажеком. Как те ни упирались, грозный взгляд шишиги решил вопрос. Впрочем, на мою подругу не то что взгляд, даже окрик бы сейчас не подействовал. Живка, сообразившая, что гибель Сьеффа откладывается, не прятала лучезарной улыбки. И я даже могла её понять. Охранные-то чары ещё, может, и сдюжат. А уж как мне полегчало при мысли, что не нужно становиться палачом!

Но вот злыдни почему-то не казались счастливо помилованными. Напротив, оба насупились, помрачнели (хотя куда уж больше!) и разом заговорили:

— Шанса удержать защиту не будет.

— Источник не должен…

Так же синхронно осеклись, и продолжил один Сьефф:

— Как только среди людей начнётся бойня, охранные чары истончатся, и навии легко их разрушат. А уж внушить людям пользоваться Источником Альге труда не составит. И тогда навье племя вновь наберёт силу. Этого нельзя допустить.

Шишига согласно кивнула.

— Мы и не допустим. Хромыч и я положим все силы на поддержание защиты. Вы поможете. Думаю, магия вам это позволит, не сочтёт агрессией. Какое-то время у нас будет. Лесавка тем временем загадает радужнице уничтожить Источник. Что из этого выйдет, мне неведомо. Но большего нам не дано.

Ещё того не легче! Уничтожить сердце Подгорья! Как только не станет Источника, навии от злобы и разочарования превратят это место в безжизненную пустыню! Да и не верится мне, что какой-то лесавке даже с волшебной ягодой такое по силам.

Я в сердцах дёрнула себя за косу. И вообще, злыдни ж себя моими должниками признавали. Оба. А интересно, магия долга сильнее магии навьей крови? Я чуть было не поинтересовалась об этом вслух, но вовремя осеклась. Нет уж! И всё навье племя разом, и сердце Подгорья уничтожать равно страшно и равно противно. Но если выбирать… Хотя выбирать я не стану. Просто будем считать, что о долге я и не вспоминала. Так, наверное, правильнее.

Вдруг наступившая тишина подействовала на меня как ушат ледяной воды. Сьефф, что-то уточнявший у госпожи Пульмонарии, замолк на полуслове и теперь задумчиво меня изучал. А все остальные, за исключением Тхиасса, в ожидании разглядывали его. Ой! Как не вовремя! Я запоздало выпустила косу из рук: дёргать её, не касаясь ленты, практически невозможно. Нет-нет-нет! Не надо озвучивать то, что пришло в голову глупой лесавке! Ну, пожалуйста! Сьефф наконец отвёл взгляд и вопросительно кивнул собрату. Тот, ни на мгновенье не задумавшись, кивнул в ответ.

— Лесавка, правильнее то, что с большей вероятностью положит конец всем тем бедам, что проистекают от навьего племени, — осуждающе бросил мне Сьефф. — Не пытайся выдумывать сложности там, где их нет. Госпожа Пульмонария, думаю, обойти нашу природу возможно.

Недоумевающим полуднице и шишиге злыдни в двух словах растолковали обстоятельства, заставившие их признать себя моими должниками. Живка аж задохнулась от разочарования. Губу прикусила, кулачки сжала. Только-только удерживалась, чтоб не вмешаться.

Старшая наставница явно приободрилась. Всё же заёмное могущество амулета давало неплохой шанс закончить всё разом. Но кикимора не выдержала:

— А нельзя силу Мавке передать и радужницей охрану усилить?

Даже я понимала, что это временный выход. Как бы мне ни хотелось избежать крайних мер, на них придётся пойти. Это злыдни вместе с шишигой и растолковали шмыгающей носом Живке.

Пришлось потребовать во исполнение долга передать силу, полученную от амулета. И это сработало! Мгновенный жар, распространившийся от пяток до макушки, яснее ясного дал понять, что всё получилось. Голова слегка шла кругом, всё же это было много больше того, что мне по силам. Ну в обычных обстоятельствах. Я решила, что даже пытаться не буду хоть самые простенькие чары сплести: непременно наперекосяк получится. В этот момент самой себе я напоминала большую бадейку, не просто доверху наполненную, а прямо-таки с горкой. Захочешь из такой в кружку воды плеснуть, волей-неволей обольёшься. Поэтому я тихонечко до вечера посижу, а там уж всё без остатка в желание и выплесну.

Желание… Как в ледяной ручей с размаху. Всё-таки не отвертеться.

Ожидание ТогоСамогоЧаса вышло не столь тягостным, как я опасалась. Шишига с хухликом взялись за усиление защиты. Чего-то там требовало особо тонкого плетения. Потому что, даже рассчитывая уничтожить навье племя, госпожа Пульмонария открывать границу Подгорья не собиралась. Отменять приказ об отправке питомцев к Туману она тоже не спешила. Неизвестно ведь, всё ли удастся, как задумано. Правда, злыдней, вопреки своим же словам, звать на подмогу наставница не стала. Так что мы сидели, болтали, старательно обходя самую главную тему.

Живка успела призвать свою флейту, но вместо того чтоб завести очередную печальную мелодию, некоторое время с недоумением разглядывала верную спутницу, вертя её и так и сяк, а потом отчаянным жестом воткнула в пучок. Музыки в этот час кикиморе не хотелось. Да и в разговоре она не участвовала. Просто подобралась поближе. И ещё поближе. И осторожно бочком к Сьеффу прижалась, не говоря ни слова. Тот, не прерывая истории о сбежавшем кулешонке и разгневанной водянице, чуть сдвинулся, чтоб кикиморе было удобнее, и как ни в чём не бывало продолжал рассказ. Ни Тхиасс, ни полудница никак на это не прореагировали, я же наверняка выглядела очень глупо: так и таращилась с открытым ртом. Не, как так можно-то?! Ей что, совсем не холодно? Да я бы уже инеем покрылась и сосульку на носу отрастила. А Живка глаза прикрыла и улыбается блаженно.

Ой! А мне ж так непонятно и осталось… Дождавшись окончания истории, я пристала к Сьеффу с расспросами, почему он вообще решил себя должником объявить. Ладно, из неприятной ситуации я его выручила, но жизнь точно не спасала. Да-а-а? Всё-таки спасала? Надо же! На самом деле, попавшись в силки, Сьефф так сам на себя был зол, что это в два счёта его убило бы. И не окажись меня рядом или затянись мои раздумья, помогать злыдню или нет, спасать было бы некого. Что поделать, любая тёмная эмоция с самого рождения была для него губительна. И если не испытывать гнев в отношении окружающих шишига его научила, то не есть поедом самого себя, коря за глупость, неосторожность и по множеству иных поводов, не всегда удавалось. Ну вот и ещё одной загадкой меньше.

Чем ближе подступала ночь, тем чаще возникали паузы. А с приходом сумерек разговор и вовсе стих, уступив место шорохам леса да неумолчному ворчанию источника. Где-то в небе, за пределами питомника без устали схлёстывались грозовые разряды, не в силах пропороть безжалостными молниями тонкую вязь защитных чар. Там, бесконечно далеко от нашей повседневной жизни и в то же время совсем рядом, угрожающе близко для безопасности всего Подгорья, бесновались навии, пока ещё бессильные устремиться в наш уютный мирок. Я смотрела в грязно-серое небо и думала о том, как мне не хватает звёзд. Когда всё закончится, непременно отправлюсь в горы — хоть к Минги-Тау, Сабия проведать, — и буду всю ночь валяться на полынном ковре, считая звёзды. Собьюсь, конечно. Но мне ж не для точности, а так, хоть в мечтах побродить среди неизведанного.

Как ни собиралась я с духом, как ни считала мгновения, а шишигино «Пора!» заставило подпрыгнуть от неожиданности.

На большую поляну идти не пришлось. У источника грядущему действу было самое место. Я мысленно нарисовала картинку, как обставили бы то, что должно свершиться, люди, и невольно прыснула. Пляски с бубнами или долгие завывания над ритуальным костром — вот меньшее из привычного людям. У нечисти всё куда проще. Никто из присутствующих и с места не двинулся, только Живка опасно хлюпнула носом. Я кинула в рот синюю ягоду, придавила её языком и чуть сморщилась от разлившейся по нёбу кислоты. Ягода оказалась куда ядрёнее товарок.

Это не было похоже ни на то, как я «подзаряжалась» от Сирха, ни на отданную злыднями силу. Если продолжать сравнение с переполненной бадейкой, то в ней не добавилось воды, а уже имеющаяся вскипела, бурля и разбрызгиваясь.

На раскрытой ладони — светящийся фиолетовый шарик. Чем дольше я на него смотрела, тем ярче становилось свечение, выше пульсирующий ореол, жарче руке. Подняла глаза на злыдней. Никаких эмоций. Застыли оба чёрными истуканами, только мерцающие глаза не давали поверить в полное отрешение от происходящего.

От шишиги веяло таким напряжением, что мурашки по коже. Она подалась вперёд и чуть заметно шевелила губами, как бы проговаривая: «…чтобы сгинуло во веки веков всё навье племя без остатка». Да помню я, помню!

А Живка… Алые капли с прокушенных губ. И отчаянные глаза в безумной надежде.

И я, зажмурившись, слизнула с ладони ягоду.

Глава двадцать девятая, в которой полудница нарушает приказ, а лесавка боится объяснений с шишигой

Хочу… Хочу… чтоб отныне и вовеки всё навье племя только светлыми эмоциями стало способно питаться!

Ой!

Вслух я желание не проговаривала. И, на счастье, ленту в руках не теребила. А потому, когда немедленное «рассыпание в пыль» со злыднями не приключилось, все дружно уставились в небо. Туда, где в клокочущей вышине по-прежнему прорезали ночную тьму огненные всполохи. Мгновения тянулись медленно-медленно, невозмутимой улиткой по листу лопуха, оставляя за собой налёт досадной уверенности: не вышло.

Реагировали все предсказуемо по-разному. Для наставников со злыднями главным оказалось то, что навии всё ещё рвались в Подгорье, всё ещё имели шанс вернуть былое могущество. И бессильно хмурилась шишига, супился Хромыч, и полз по траве иней, расходясь неровным пятном от Сьеффа с Тхиассом. Зато кикимора с полудницей сразу сообразили, что приговор нашим — ага, именно что «нашим» — злыдням отложен. И Ньярка расцвела улыбкой облегчения, такой тёплой, солнечной. А кикимора дёрнула уголком рта, тоже улыбнуться пыталась, но вместо этого губы её жалко искривились, из глаз хлынули слёзы, и бедная Живка предпочла скрыться за деревьями, благо, кроме меня никто никого и не разглядывал.

А мне, наверное, было страшнее всех. Потому что на свой страх и риск против шишигиного приказа пошла. И коль ошиблась, не мне одной отвечать, всем несладко придётся. Госпожа Пульмонария ведь не оставит Подгорье. И злыдни не уйдут, и Ньярка… Да разве это противники всему навьему племени?! Особенно учитывая, что злыдни всю силу мне отдали. А я — радужнице. Так что всех бойцов — шишига с хухликом. Но сомневаться — не сомневалась. Потому что волшебной ягоде можно загадывать только своё желание. Только то, чего именно ты, тот, к кому пришла ягода, хочешь. А иначе всё впустую.

— Ньярка, уведи девочек.

Приказы госпожа Пульмонария всегда отдаёт так, что не поспоришь. Но на этот раз выбора у меня не было. Должна же я убедиться, что не напрасно своевольничала!

— А можно…

— Марш отсюда. Немедленно.

Повысь наставница голос хоть самую малость, я бы, может, и начала пререкаться. Но за ровным тоном короткого приказа крылась такая бездна, которую лучше не дразнить. И то, зачем ввязываться в споры? Можно ведь сделать вид, что послушно уходишь. Ньярку уговорю, а наставники сейчас не будут проверять, кто куда отправился. Семь бед — один ответ. После уже допущенного ослушания всё прочее мне такой мелочью кажется.

Да что ж такое-то! Не держусь ведь за ленту. А Тхиасс взглянул — меня так и приморозило. На оставшуюся ягоду радужницы могу поспорить, снова все мысли прочитал. «На лице написано…». Ага, как же! Но, странное дело, взглянул и взглянул, комментировать не стал. Только рот чуть скривил в усмешке. И Сьефф удивил. Даже не посмотрел в мою сторону. Хотя, ручаюсь, усмешку собрата заметил.

Так и вышло, что я безропотно последовала за Ньяркой «под сень дерев» разыскивать кикимору. А та и не пряталась. Сидела себе на травке, спиной к дереву привалилась и о чём-то сосредоточенно размышляла.

— Они же всё равно уйдут, да? То есть как раз наоборот, они-то никуда не уйдут. А мы должны уйти, ну то есть спасаться. А я никуда не пойду! Потому что я с ним уйду, — Живка от волнения вечно на кашу из слов сбивается.

Ясное дело, никто никуда не уходит. Как бы в этом ещё Ньярку убедить. Я украдкой покосилась на полудницу: должна бы уже и признаки нетерпения проявлять. Шишига же строго приказала поторапливаться. А вот и нетушки! Ньярка, сияла прежней тёплой улыбкой и ни в какую не желала тащить нас в указанном направлении. К чему бы это?

Полудница тем временем изучала ближайшие кларакоры: в непривычно мрачной глубине гигантских стволов, у земли, от самого корня робко подмигивали золотистые искорки. Им пока ещё было далеко до могучего ровного свечения, присущего этим деревьям, но лес оживал, вот что важно! И убедившись в этом, Ньярка хитро прищурилась:

— Мав, признавайся, чего пожелала-то?

Отпереться не вышло: все попытки уйти в отказ полудница отмела единственным, но убойным аргументом. Дескать, помнится, одна её знакомая лесавка слишком не любит всех под одну гребёнку грести. Ах, да! Это она припоминает, как Смурник меня натаскивал мавок уничтожать. Я ж тогда долго возмущалась именно тем, что «всех под одну гребёнку». Пришлось сознаваться. Обалдели обе — кикимора снова в истерику ударилась, не то на радостях, не то уже по привычке, а Ньярка за голову схватилась: «Что ж ты наделала?!».

А чего я наделала? Чего желала, того и попросила у ягоды. Отсмеявшаяся Живка — ах, это она от хохота рыдала! — кинулась душить меня в объятиях, приговаривая, что уж теперь-то она того, кого надо, непременно приручит, никуда он не денется.

Меж тем небо Подгорья понемногу очистилось от грязных клочковатых туч, молний как не бывало, и кларакоры всё больше и больше возвращались к обычному состоянию. Кажется, гроза миновала. Но я так до конца и не могла сообразить, чем аукнется внезапно принятое решение. Вроде бы всё хорошо, но вдруг я чего-то не учла? Надо бы честно обсудить всё с шишигой, но так боязно.

Конечно же, ни к какому Туману мы и не подумали отправиться. А попросту завалились спать. Ньярка удивляла меня всё больше и больше. Я и подумать не могла, что она так легко способна нарушать приказы. Но полудница логично заметила, что как только навии окончательно разберутся в произошедшем и снимут осаду с Подгорья, наставники отменят решение об отправке питомцев подальше от опасности. А произойдёт это не раньше рассвета. Так какой смысл туда-сюда мотаться, если можно с чистой совестью отдыхать. Ну и ну! А объяснить, что именно я натворила? Чтоб успокоить?

— Мав, поверь, после твоих объяснений спокойнее никому не станет, — усмехнулась полудница. — Как успокоится всё, так и повинишься. А сейчас только больше паники возникнет, начнут гадать, а что было бы, если бы.

На ночь мы разместились у Ньярки, и, уже уплывая в сладкую дрёму, я услышала Живкино:

— А всё-таки радужница из взвара подействовала или нет?

Ой, ну какие глупости подружку волнуют! Ньярка решительно заявила, что ягода исполняет только осознанно выраженную волю, да и всяко мало шансов, что она в варёном виде подействовала бы. На том и угомонились.

А утро началось с пронзительного:

— Мавелла!!!

Меня как ветром вынесло из Ньяркиной хаты пред очи донельзя разгневанной наставницы. Всклокоченная и толком не проснувшаяся, я таращилась на шишигу, соображая, на месте прибьёт или просто выгонит. Хотя присутствие здесь же обоих злыдней обнадёживало: вроде они ко мне неплохо относятся.

— Мавелла! Что. Ты. Пожелала? — чеканя каждое слово, приступила к допросу госпожа Пульмонария.

— Э-э-э… — правду говорить или выкручиваться? Потому что куда ни кинь, всюду клин. Ладно, чего уж там! Сама же кашу заварила. — Чтоб навье племя только светлыми эмоциями питалось.

Шишига изумлённо воззрилась почему-то не на меня, а на злыдней.

— Вы знали?! — выдохнула она.

Сьефф пожал плечами:

— Предположить было несложно. Это ж наша лесавка.

От его «наша лесавка» так тепло сделалось. И Тхиасс не подкачал:

— Чего там знать-то? Она бы в жизни не пожелала того, что ей велели.

И вовсе это не так. Я сама не поняла, как это случилось. Просто на Живку глянула и не смогла в последний момент. Оно и хорошо, что не смогла. Вряд ли бы исполнилось, пожелай я через силу.

Причитать: «Как ты могла?!» и устраивать по этому поводу разнос шишига внезапно не стала. Заявила, что всё случившееся правильно, и поинтересовалась, желала ли я навьему племени медленной мучительной смерти, когда ягоду в рот кидала. Только вот не надо из меня такое чудовище делать. Какая-такая мучительная смерть? Мы ж выяснили уже, что для получения необходимых светлых эмоций навиям придётся как-то миром вопрос решать. Ой, это мы не с госпожой Пульмонарией, а в горах со злыднями рассуждали? Ну и ладно, надо ж понимать.

И тут меня ка-а-ак осенило!

— А если наделать таких амулетов, ну как жилище Сьеффово? Чтоб можно было разлитые светлые эмоции собирать и потом ими пользоваться. Это ж и людские сгодятся. Тогда навиям волей-неволей (а почему неволей-то? сами ж заинтересованы) придётся помогать людям, чтоб больше радости было. Правильно?

Я торопилась, говорила сумбурно, но меня поняли. Даже не отругали за кашу в голове. Наставники — хухлик с шишигой — призадумались, злыдни расслабленно наблюдали за их размышлениями, и тут с гениальной идеей выступила Живка:

— Так надо бы им самим об этом сказать-то. А то так и не сообразят, чего их от чужой боли крючит.

Да уж, об этом я как-то и не подумала. Хорошо хоть, не я одна. Шишига тоже озадаченной выглядела. Зато Сьефф с Тхиассом переглянулись как-то странно. Слегка разочарованно, что ли. Неужто злонамеренно не стали озвучивать подобную мысль? Да ладно, быть такого не может. Показалось. Если б они чего такого подумали, я бы вовек не догадалась.

Эпилог

А потом события помчались с такой скоростью, что не будь я знакома с предысторией, до новой луны бы соображала, почему да отчего.

Навий, конечно, поставили перед фактом: так, дескать, и так, хотите продолжать своё существование, учитесь договариваться, а лучше сами становитесь причиной чьей-то радости. Что значит, «не по вашей природе»? Уже по вашей. Не можете — научим. Не хотите — как хотите.

Альга бушевала долго. Даже когда её сёстры осторожно, мелкими шажочками принялись осваиваться в новом для себя мире, она не сдавала позиций. Высохла вся. Уже не чёрным облаком, а серой тенью являлась к Синим Скалам, пытаясь отыскать слабину в защите. Да только тщетно.

Мы же тем временем — я питомцев имею в виду — отлично проводили время: отыскали заброшенный колодец на окраине города с целебной водой, научились безопасному способу сбора лунных светляков, узнали, чем отличается простой морок от сложнонаведённого. А ещё на мавок охотились. Да-да! Я ведь когда желание загадывала, только навье племя упомянула. А мавки ж служить служат, но сами-то не навьего рода.

Вопросов обо всё произошедшем оставалась тьма-тьмущая. Например, почему шишига сказала, что именно меня почти век ждала. Но госпожа Пульмонария даже слушать не стала. Сказала, как отрезала:

— Со временем узнаешь. Если это будет нужно.

Уууу, вредная!

Развоплотиться Альге не позволила всё та же госпожа Пульмонария. Подкараулила, когда навия в очередной раз у границ Подгорья объявилась, и чего-то потихоньку нашептала. Интересно было, сил нет! Но подслушать не удалось. И навия, как услыхала шишигу, враз пошла тёмными пятнами, вскинулась грязным облачком, потом собралась в более зримую фигуру, поклонилась и — пропала. А довольная наставница мимо нас с Живкой прошествовала, даже не отругала, что подглядываем.

И с того дня Альга перестала бродить в округе, прощупывая защиту. Зато спустя две луны она гостила в питомнике, гордая и прекрасная, ничуть не напоминая готовый развеяться призрак. Но что послужило причиной таких перемен — уже не моя история, я в этом не участвовала.

Если удастся разговорить навию, возможно, и приоткроется завеса над этой тайной. А если посчастливится Живку поймать — она ж теперь за Сьеффом так хвостиком и таскается, — даже просить ни о чём не придётся, сама тысячу историй расскажет. О нём, о злыдне. О ком ещё-то?

А я вот задумалась: за Туман наведаться или Сабия навестить? Надо с Тхиассом посоветоваться.