Лес мертвых 2

Глава 1

"Когда-то, когда я еще не был профессиональным фотографом, я увидел солдата на полустанке. Это было в войну, году, кажется, в сорок четвертом. Он, наверное, ждал поезда. Он сидел и куда-то молча смотрел. Я до сих пор жалею, что не смог его заснять. Этот отрешенный от всего взгляд. Взгляд из войны."

Евгений Камчатов. Постоянный фотокорреспондент ИТАР-ТАСС по Тверской и Новгородской области.

ПАВЕЛ ХУДОВ. Поисковик со стажем, временно работающий в типографии министерства обороны

5 апреля 1942 года. Новгородская область, район реки Тигода

Было холодно, над торфяниками поднимался пар, и люди, бредущие к реке, проваливались в снег, ломая корку наста. Я волочил винтовку за собой, утирал нос заскорузлой рукавицей, и смотрел на мертвого разведчика. Он лежал на самом берегу, на спине, в рот с оскаленными зубами набился снег, а лицо и рука, торчащая из сугроба, были цвета серого картона. Такого цвета бывают штабные папки для бумаг. В волосы убитого тоже набился снег, а под головой виднелась бурая ледышка - как потек на боку стеариновой свечи.

Был ясный день, и я даже различал дымки над окопами, на том берегу. Думалось, что у них там гораздо теплее. Саперы за ночь прорыли ходы в снегу, и мы, один за другим, в серых шинелях, начали съезжать на лед реки Тигода.

Сначала было тихо, только где-то к северу били короткими очередями, но вдруг я услышал этот проклятый свист. В сердце будто иголку воткнули. Разрыв - и впереди истошно, с надрывом, завыли. На снегу появилась дымящаяся воронка, окруженная черной каймой.

Свист раздался снова, его перекрыл другой. Два разрыва одновременно. Минометы с того берега начали работать, не переставая, а мы ползли среди сугробов, черные пятна на белом.

Ноге вдруг стало горячо, а потом появилось ощущение чего-то лишнего - будто осколок стекла проткнул валенок и царапает ногу. Только откуда здесь стекло? Тугой толчок, и появилась боль, такая сильная, что я начал кричать и биться.

(Использованы воспоминания ветерана 2-й Ударной армии Н.И. Айзенберга)

8 декабря 1994 года. Новгородская область, район станции "Мясной Бор"

Над болотами поднимался густой белый туман. Несмотря на тридцатиградусный мороз, торф оставался теплым. Дыхание болот оседало на стволах деревьев, покрывая их инеем. Мы шли по узкой лыжне, проложенной в глубоком снегу.

Все кругом было морозное и неживое. Разогретые ходьбой, мы не замечали этого.

Проводником был Слава - рыжий, неразговорчивый парень. Он официально считался поисковиком Санкт-Петербургского поискового отряда, и вел нашу группу по замерзшим Волховским болотам, по местам боев 1942-43 годов, туда, где лежали штабные документы Второй ударной армии.

Слава остановился и знаком показал, что мы на месте. Один за другим, все пятеро, подойдя, сняли лыжи и принялись утаптывать и отбрасывать в стороны снег, пока не образовалась небольшая площадка.

- Игорь, - обратился наш проводник к парню в немецком кепи с опущенными ушами. Из носа у парня торчали сосульки, круглые очки запотели, и он постоянно тер их продранной шерстяной рукавицей. - Игорь, сделай пока чайку. А мы разомнемся. - И вынув из рюкзака топор, он побрел к какой-то луже, покрытой синеватой коркой льда.

Я направился следом. Рыжий наш проводник, встав на колени, рубил топором, в стороны летело крошево.

- Что это?

- Воронка.

Другие поисковики присоединились к работе, достав один - саперную лопату, другой - небольшой ломик.

Мы рубили лопатой и ломом толстую кромку льда, отшвыривали в сторону жирно поблескивающие синеватые глыбы. Отчерпывали ведрами воду, выплескивая ее в сторону - она разливалась широко, а потом чернильными пятнами проступала сквозь снег.

Постепенно из воды выступали глинистые края воронки, поросшие мертвой прошлогодней травой. Черпать стало труднее - приходилось становиться на колени, переваливаться через край ямы.

- Так вот, - говорил рыжий поисковик, - летом так просто воду не вычерпаешь - стенки повалятся, они же грушевидной формы. Бомба с самолета сначала тонула, а потом уже взрывалась.

"А как документы оказались в воронке"?

"Тут была узкоколейка. Во-он так шла. Костылики железные до сих пор валяются. По весне это было единственное сухое место во всей округе. Мясной бор был в самой горловине, ширина от фронта до фронта - от километра до двухсот метров. Мертвая земля, тут все осколки и пули перепахивали. Вторая Ударная шла на Любань, чтобы было Питер освободить. А в Питере - там самое голодное время было, люди по улицам падали, истощенные; на армию эту молились, ждали ее. Армия наступала. Пока сама не оказалась в кольце. В районе Мясного бора оставался коридор. Немцы надавят - коридор закроется, в армии - сразу голод. Наши силы подгонят - открывается коридор.

В июне в армии людей уже почти не осталось. К своим прорывались мелкими группами. Генерал Власов тоже отходил со штабом. Человек сорок их было, штабных. Поссорились, разделились. Документы решили уничтожить. Скинули, видно, их в воронку, залитую водой, туда же пишущую машинку положили, для тяжести - Слава кивнул на ржавый остов пишущей машинки, извлеченный им из воронки.

Вечерело. Люди с остервенением вычерпывали из ямы сначала воду, потом торфяную жижу, затем, когда до воды было уже не достать, срубили колья, оперли их в дно воронки, и продолжали черпать, цепляясь за них.

Вскоре в ведрах был уже почти чистый торф. Он почти сразу замерзал бурыми комками, и через некоторое время возле ямы громоздились заледенелые бурые кучи. В воронке могли работать только двое - один внизу, другой вверху, на подаче. Когда стало совсем темно, зажгли фару от автомобильного аккумулятора. Мороз стал совсем пронзительным. В лесу то там, то здесь слышался треск - это рвались от мороза деревья.

Очередная смена, погревшись у костра, пошла к воронке. Я был наверху, и видел, как поисковик в болотниках добирает, стоя среди дышащих сыростью стен, последние ведра торфа.

Я наклонился над ямой и увидел: показалась "синька" - кембрийская глина, дно болота. Прямо под корнями обнаружились остатки мешка - вероятно, когда в воронке была вода, он подвсплыл, разворошенный еще в прошлый раз Славой. Серые в свете автомобильной фары папки с документами, распадающиеся в руках, проросшие насквозь травой, наводили непонятную жуть. Они быстро покрывались льдом.

Струйки воды хлестали из бортов воронки, мешаясь с застывшей грязью. "Смотри-ка ты, - вдруг сказал Слава: - читается". И, наклонившись, разобрал: "...расстрелять перед строем...".

Я оглянулся. Словно серые сгустки тумана, из-за каждого деревца поплыли фигуры, множество бесформенных фигур в грязных маскхалатах. Миг - и прожектор погас, стало совсем темно и тихо, только шептала и журчала рядом, дыша теплой гнилью, потревоженная яма, да трещал сзади догорающий костер.

Кто-то надел слетевшую клемму, и белый резкий свет снова вспыхнул, высветив остывающий пар из воронки, брошенное ведро, грязные разводы на снегу.

"Знаете, - неожиданно сказал Слава. - Зябко чего-то...

"У меня ощущение, что мы выпустили на волю какое-то зло", - проговорил кто-то из поисковиков.

Я быстро оглянулся и подумал, что договор с цыганом не такой уж выгодный, как мне показалось вначале

Январь 1942 года. Новгородская область, район станции "Мясной Бор"

"...одну банку консервов, две буханки хлеба, поллитра водки и килограмм крупы"*, - читал майор с мягким одутловатым лицом. Рукав его шинели был распорот, а потом аккуратно зашит суровыми нитками. В правой руке он держал документы, а левой все время поправлял съезжающие с носа круглые очки. Стоящий рядом с ним высокий бледный капитан из особого отдела теребил застежку кобуры и кусал тонкие губы.

"...Швитский похитил три банки консервов, пятьсот грамм водки, четыре буханки хлеба и три килограмма сухарей, один килограмм зерна и шесть килограмм крупы. Горбунов похитил поллитра водки и пять буханок хлеба. Все похищенное имущество у расхитителей отнято".

Майор обернулся к троим, стоящим тут же людям. Двое были в шинелях без поясов и знаков различия, в шапках-ушанках со следами от звездочек, третий - с непокрытой головой, в меховой безрукавке поверх гимнастерки. Они, не поднимая глаз, топтались на месте. Показав зачем-то на них рукой, майор продолжил:

"Приговором Военного Трибунала Черненко, Швиткий и Горбунов за хищение социалистической собственности осуждены к расстрелу".

Среди повозочных началось шевеление, и из глубины строя кто-то приглушенно охнул. Швиткий быстрым движением скинул в снег безрукавку, рванул ворот гимнастерки, собираясь ее стащить.

- Смирно! - рявкнул особист, и Швиткий застыл, озираясь. Остальные двое, казалось, были уже мертвы. Их лица стали тусклыми и желтоватыми, взгляд потух, они замерли, глядя куда-то внутрь себя.

"Приказываю Черненко, Швиткого и Горбунова расстрелять перед строем повозочных, - зачитал майор. - Настоящий приказ объявить всем повозочным и шоферам в частях Армии под расписку. Командующий Второй Ударной армии Клыков, член военного совета Армии дивизионный комиссар Зуев; начальник штаба армии полковник..."

Внезапным движением, зайдя за спину осужденным, капитан особого отдела быстро выстрелил каждому из них в затылок из табельного ТТ. Горбунов успел полуобернуться, дернуться, и пуля пробила ему щеку, выбив несколько зубов. Капитан еще раз нажал на спуск, и повозочный свалился, задергав ногами в стоптанных валенках.

"...начальник штаба армии полковник Виноградов", - закончил майор в полной тишине.

*Цитируемый документ является подлинным и относится, вероятнее всего, к марту 1942 года.

Глава 2

Павел Худов.

В какой-то момент всё пошло кувырком. Я возвращался поздно, с ночной смены, и увидел абсолютно пьяную Ефросинью, которая уверенным зигзагом шла по улице, а за ней, чуть поодаль, как бы по пути, не отставая и не нагоняя, шел неприметный человек в серой куртке и серой шапке. Было что-то отвратительное в его движениях, в его длинном мосластом носе, который выглядывал из-за поднятого воротника куртки. Что-то заволновалось во мне. И хотя, во время последнего разговора мы, вроде бы, расставили все точки и запятые, я не мог здесь и сейчас бросить этого человека.

- Фрося! - крикнул я, и она подняла голову. - Ты куда, давай к нам скорее!

Человек на мгновение замер, потом вроде бы даже попытался ускориться, но я уже подбежал и поволок ее за собой. Она очень мало соображала и достаточно плохо передвигала ногами, но мне уже удалось завести ее в подъезд и закрыть дверь с кодовым замком. Затем лифт, деревянная дверь, и я уже переваливаю девушку на единственную в комнате кровать, стаскивая с нее грязнющие сапоги. Из драного носка колготка победно торчал большой палец ноги. Меня почему-то ужасно умилил этот палец, сонное бормотание Ефросиньи. Через некоторое время она начала оглушительно икать, вздрагивая всем телом. Потом она начала делать подозрительные глотательные движения, и я едва успел нагнуть ее к полу, как ее вырвало полупереваренными фруктами, какой-то кашицей и еще светло-зеленой гадостью. Еще и еще раз она содрогалась, затем застонала, схватившись за голову.

Я потащил ее под кран, смывая черные потеки косметики с довольно милого пухлого личика, затем опять положил на кровать и прикрыл пледом, а сам развел порошек в ведре и долго отмывал блевотину. Хорошо, что у меня не было ковров.

Среди ночи, которую я коротал на двух табуретах и стуле, мне пришлось вскакивать еще дважды, менять Фросе тазик и отмывать ее саму. Лишь под утро она успокоилась. Хорошо, что была суббота.

Потом я сидел на крохотной коммунальной кухне и грел руки об чашку кофе. Ефросинья, похожая на зомби из американского фильма ужасов, пробралась в ванную, а потом проползла ко мне и села рядом.

- Как дела, подруга? - мрачно спросил невыспавшийся я.

Фрося в очередной раз икнула и тихонько завыла, держась за голову.

- Как ты себя ощущаешь, - ядовито осведомился я.

- Мне плохо... - прошептала Фрося.

- Мне тоже, - признался я. - Давай сделаем так, чтобы нам стало еще хуже.

Фрося с ужасом посмотрела на меня.

- Может не надо?

- Надо. Предлагаю две вещи. Первая - ты переезжаешь ко мне. И вторая - мы женимся.

Замурзанная, иссиня-белая, в измятой несвежей кофточке со следами рвоты, с растрепанными волосами, Фрося что-то пробормотала, потом быстро побежала в туалет и оттуда послышались пугающие звуки. Затем прогрохотал смыв.

- Итак, решено, - подытожил я.

Ефросинья долго умывалась в раковине. Потом достаточно уверенной походкой подошла, села на табурете прямо и, взглянув на меня, спросила:

- Зачем тебе это, Паша?

- Так надо, Фрося - сказал я.

- Кому надо?

- Мне, Фрося.

- А мне?

- И тебе. Я видел сон, Фрося. Про войну. Нас там убили с тобой, Фрося. Расстреляли у какой-то белой стены. Люди в камуфляже, в касках. Без лиц.

- Без лиц?

- У них были черные лица, без носа, без рта. Только глаза человеческие. Как чулок на голове. Я видел небо. Синее такое, с дымкой. Где-то вдалеке горел сарай. И еще гнездо. Там было гнездо, на шесте, на тележном колесе.

Фрося вдруг прильнула ко мне и задышала в грудь.

Глава 3

Начальник отдела центральной военной газеты по прозвищу "Старый"

Когда распределяли заказы, то стало понятно: не потянем. Леонид, который даже в грязных коридорах типографии ходил во флотском кителе, определил суть дела ёмко:

- Бардак!

И, уже обращаясь ко мне, попросил:

- Юра, ты все равно на "Библиотеку" едешь, закинь работу Ламзину.

Особой радости мне это не доставило. В 12-ю заезжать откровенно не хотелось, да делать нечего. Взяв папку, я спустился по гулкой лестнице (лифты для пенсионеров!) и вышел из стеклянных дверей, где у входа уже ждала служебная "Волга".

С Ламзиным засиделись, обсуждая последние новости, которые, как водится, напоминали горькие анекдоты. Я прошелся с ним по крохотным, если мерить с нашими, цехам, которые содержались в относительной чистоте, и вдруг, за "Доминантом", у раковины, увидел знакомое лицо. Пашка, обормот, не подававший о себе вестей года так два, со скробным лицом мыл и расчесывал валик, подающий воду к формам.

Радости от встречи со мной он особой не выказал. Я поспрашивал о нем начальника. Выходило, что Павел старательный, но перспектив здесь у него особых нет. У Станислава как раз освобождалась должность заместителя ответственного секретаря: работа не сложная, но ответственная. Да и на виду будет парень. Как-никак я ему родной дядя.

Павел Худов

Когда появился Виталий Андреевич, я не знал, плакать мне или смеяться: действие всё больше напоминало какую-то театральную постановку с комедией положений. А когда он с ходу предложил мне должность, то и вовсе дар речи потерял. Когда дядя получил моё решительное согласие, то пошел договариваться с начальником типографии о переводе. Они, как я понял, давно знали друг друга. Я добежал до мрачной Ефросиньи, которая до сих пор отходила от своего запойного турне, чтобы сообщить ей последние новости. Видно было, как она растерялась. Я пообещал позвонить попозже и пошел к себе. С переводом решили быстро.

Буквально через неделю я в последний раз прошел под сводами типографии, глазами прощаясь с ее светом и звуком. Пообнимался с Петром, с Василием, со сменщиками. Потом меня хлопнул по плечу мастер цеха - страшный на лицо, но добрый дядька со свернутым набок носом. Как-то даже жалко стало уходить. Попрощался с девчонками, но Ефросинью среди них не увидел - она упорно пряталась от меня.

"Вот и пригодилось моё "верхнее" образование" - подумал я, подавая в бухгалтерию честно купленный у специалистов диплом гуманитарного ВУЗа синего цвета, со скромными тройками. Самому даже поверилось, что я закончил этот институт.

Я поднялся по мраморной лестнице огромного четырехэтажного здания, где все еще дышало величием советской эпохи. Меня ждал скромный кабинет за белой дверью, на которой красовалась моя фамилия.

"Вот ты и выбился в начальники, Павел", - сказал я себе.

Глава 4

Павел Худов

11 декабря 1994 года, Москва, редакция центральной военной газеты

Газета не спала ни днем, ни ночью.

Ночью ее жизнь едва тлела у телетайпов, телефонов и факса, желтым, светом настольных ламп. Днем - бурлила в коридорах, хлопала дверьми, гудела принтерами и разносилась невнятным рыком по селектору громкой связи.

Газета начиналась с утра, с красной дорожки в кабинет главного редактора. Редактора отделов и стояли полукругом перед столом Главного. Большой, наглухо застегнутый, в форме полковника, задумчиво перебирал тут же ручки и карандаши. Стоявший рядом сотрудник секретариата показывал Главному макеты газетных полос, нарисованные на стандартной сетке-миллиметровке. Вторая и четвертая полосы готовились заранее и забивались материалом не срочным, а первая и третья полосы были оперативными. Третья наполовину отдавалась международной информации, наполовину - свежим материалам из войск. Первая предназначалась под головной событийный или аналитический материал, новости и репортажи, присылаемые откуда-либо "с колес". Первая полоса была самой коварной и обычно ее сдавали последней, когда уже съедались последние минуты, предназначенные на выпуск газеты, как бешеные работали наборщицы, верстальщицы и корректоры, суматошно бегала туда-сюда дежурная смена, а дежурный зам ответственного секретаря, с которого регулярно снимали стружку за опоздание номера, сидел, пригорюнясь, и прикидывал, что ему сделают на этот раз. Если номер опаздывал, если летели сроки, машины, заполненные пачками со свежей, пахнущей краской и бумагой газетой, не успевали в аэропорт на борт самолета, и компания Аэрофлот с наслаждением драла с редакции огромные штрафы.

- Давай на руках, что ли? - предложил Старый.

- Давай.

Я выяснил, что Старый уже не может прижать мою руку к столу. Я, впрочем, его руку тоже.

Мы сидели в дежурной комнате секретариата. На унылой желтой стене висела инструкция по работе над очередным номером.

Секретариат в газете не любили именно за то, что материалы авторов или тормозились, или беспощадно сокращались, или, наоборот, судорожно, в последние минуты, дописывались.

По окну метались резкие тени - ветер в свете фонарей качал корявые ветви.

Зазвонил белый аппарат без диска. "Главный", - подумал я, поднимая трубку.

Голос у Главного был низкий и глуховатый. Говорил он неспешно и обстоятельно, слова плавно перетекали в предложения, за сообщением обязательно следовали вывод и заключение.

Шапка слетает, - сообщил Главный. Ставим другую. Материал возьмете у оборонного отдела. Я им уже позвонил.

Голос в трубке пропал. Я осторожно положил ее на рычаг и огляделся. Старый ушел. Мухаммед обгладывал предпоследний листик уныло торчащей из горшка мяты, стараясь унять похмельный запах изо рта.

Головной материал слетел с первой полосы, - сообщил я ему.

Мухаммед взглянул на часы и тихо выругался по-татарски.

Все было как обычно. Войдя к верстальщицам - четырем молодым язвительным особам, не поднимающим головы из-за компьютеров, я сказал новость. Все четверо по очереди высказались, что они думают о макетах полос, качестве текстов, нашей дежурной смене, главном редакторе и газете вообще. Я покачал головой и вышел. Тем обиднее было, что на четвертой полосе шел материал о документах Второй Ударной армии, найденных в Новгородских болотах. Рассказав о работе поисковиков, я процитировал пару нейтральных документов, где говорилось о плохом снабжении частей, и сделал вывод, что Вторая Ударная своими попытками пробиться к Любани помогла осажденному Ленинграду, оттянув на себя часть немецких войск.

Я спустился по лестнице на второй этаж. У нас были старые, выщербленные каменные лестницы с железными перилами и лифты с маленькими круглыми окошечками на дверях. На втором этаже постелен был красный ковер, заканчивающийся в кабинете Главного. Слева от лестницы находился телетайп, куда поступали сводки ТАСС. Войдя, я увидел, что дежурной по телетайпу, пожилой усталой женщины, которую все в редакции ласково называли Синичкой, нет - бумага, выползшая из факсов, валялась кучей на полу.

Я начал поднимать и расправлять бумажный свиток.

"16.55 Федеральные войска, продвигаясь к станице Ассиновская, встречают сильное противодействие. Есть потери в живой силе и технике..."

- У меня указание: информацию ТАСС не использовать, - услышал я голос Большого в коридоре. - А по нашим каналам ничего не поступало.

- Это война, - сказал в ответ Старый.

- Тогда в Бендерах тоже была война.

Я сел на стол, заляпанный типографской краской. Пахло пылью и старой газетой. Перекидной календарь валялся со сломанной дужкой. Я поднял его, и листочки посыпались на пол.

Надо было спешить в дежурку, но я зачем-то медлил, укладывая по порядку дни и месяцы календаря.

Глава 5

Павел Худов

Я позвонил домой ближе к вечеру.

- У меня есть тушеные кабачки, - донесся до меня голос Ефросиньи из телефонной трубки, - когда ты придешь?

- Пока занят, - мрачно сказал я. - Ефросинью мне видеть не хотелось. Бывали дни, когда она начинала раздражать меня. Буквально каждое движение, каждое слово. Даже запах ее казался мне неприятным. Я оглядывался и не мог понять, зачем позвал ее в свою жизнь. Зачем мы живем вместе. Её дремучесть во всем, что не касалось бытовых вопросов, ее запросы, даже её претензии на шутки вызывали нешуточное желание ударить ее.

- Я ждала тебя. Но хорошо, я разогрею. Скажи только, когда примерно тебя ждать.

- Позвоню, - буркнул я и повесил трубку. Посидел, тупо разглядывая разрисованный синим и красным карандашами макет следующего номера. По коридору ходили, где-то хлопали двери: в отделе военно-политической информации обмывали чье-то очередное воинское звание. На сонной улице проносились, вспыхивая фарами, автомобили. В гулком и пыльном газетном цеху набирали скорость огромные машины, тиражирующие каждый заголовок, фотографию, каждую букву вышедшего номера десятки тысяч раз. Пачки свежей газеты шли по конвейеру, и там их подхватывали сноровистые тетки в синих, засаленных от ежедневного соприкосновения с печатным словом халатах. Они вязали их веревками, или пихали в пакеты с названиями городов и воинских частей. Надписанные пакеты и пачки бросались вниз, в квадратные, закрытые мешковиной люки. Скользнув по наклонному желобу, пачка попадала в руки шоферу машины. Крытые грузовые машины с названием газеты на борту, принимали в кузова бумажный груз и, урча, отъезжали.

Витя, редактор спортивного отдела, показался в дверях. Витя славился хорошей памятью на огромное количество анекдотов и различных баек, мог, походя разгадать любой кроссворд, а главное - прекрасно играл в преферанс. Слабостью его было коллекционирование - значков, марок, старинных литографий, древних газетных заголовков и металлических пуговиц.

- Михалычеву медаль обмываем, - сообщил он. - Заходи. Там Старый, он тебя звал.

Михалыч был специалистом по горячим точкам. Афганистан, Таджикистан, Приднестровье и другие не менее горячие места, куда, обычно трудно было добраться, и где не очень ласково встречали журналистов, пусть даже и военных. Но Михалыч умел расположить к себе - внутренней силой, уверенностью, и каким-то неуклюжим мужским прямодушием, которое очень ценилось там, где он бывал.

Когда мы зашли, компания уже изрядно повеселела. На сдвинутых столах стояла водка и закуска. Копченая рыба жирно блестела, распластанная ножом, в раскрытых консервных банках виднелись черно-серые спинки сардин, в пряном рассоле плавали упругие пупырчатые огурчики, а свежий хлеб, накромсанный огромным тесаком, лежащим тут же, был наложен горкой. Народ тихо общался. Михалыч сидел во главе стола, подперев обеими руками начинающую лысеть голову, грузный и какой-то усталый.

Я тихо пробрался к Старому и сел рядом. Он поставил мне налитую рюмку.

- Держи.

Тостующих было много. Первые две рюмки прошли на ура, и Михайлович даже немного повеселел. Но потом взял слово Павел, и все притихли. Все знали, что Павел с Михалычем находятся в давнем и затяжном конфликте. Суть его была в том, что Павел завидовал. Хотя, казалось бы, чему? Славе? Не было у специалиста по горячим точкам никакой особенной славы. Медали "За мужество", конечно, в 1994 году еще не штамповали десятками и сотнями, но и она, кроме уважения, ничего не принесла ее обладателю. Таланту? Михайлович писал долго и сложно, ругался со всеми, кто пытался его тексты править, и в результате все равно оставался недоволен. Особому положению? Никакого не было и не могло быть особого положения. Я не особо следил за жизнью редакции, однако знал: с Михайловичем приятно здороваться - у него руки мозолистые, крепкие, а с Павлом не очень - руки у него мягкие и холодные.

Павел поднялся, держа рюмку перед собой. Посмотрел сквозь нее на свет, потом опустил. Михалыч смотрел на него вопросительно.

- Я хочу сказать, - начал Павел и прокашлялся. - Я очень рад. Я радуюсь, Владимир, вашей...

Он сбился, мучительно начал искать слова, и неожиданно брякнул.

- Ведь я знаю, что такое война. Когда я...

- Короче - тихо, но внятно сказал Владимир Михайлович. Павел беспомощно оглянулся, что-то пробормотал, влил в себя рюмку и, пробравшись к двери, быстро вышел из кабинета. Кто-то пошел следом, потом вернулся, махнув рукой, и все продолжилось дальше уже без конфликтов.

Глава 6

Павел Худов

11 декабря 1994 года. Москва.

Было уже почти за полночь, когда я открыл входную дверь. Ефросинья уже легла и выключила свет, вероятно - демонстративно.

Раздевшись в прихожей, я прошел на кухню и нашел в большой кастрюле холодные, покрытые майонезом ломти кабачков. Я ел их торопливо, недоеденные куски шлепались обратно в кастрюлю. Прополоскал рот и пошел спать. Лег, обняв рукой сонную Ефросинью. Она что-то пробормотала и отодвинулась. Я провел рукой по ее щеке. Щека была мокрой. Я включил ночник. Фрося плакала, глаза ее были красными; она постоянно шмыгала распухшим от слез и соплей носом.

- Что случилось?

Она замотала головой.

- И все же?

- Давай расстанемся, - еле слышно сказала она. - Ты приходишь когда хочешь, уходишь когда хочешь. А я одна. Я все время одна. На работе надо мной смеются.

- Что случилось? Что с тобой?

- Я хочу уехать от тебя. Мы чужие, совсем чужие. Я тебя вообще временами не понимаю. Я не понимаю, что ты говоришь. Не знаю, с кем ты встречаешься, кто твои друзья. Я ничего о тебе не знаю.

Я аккуратно подобрал с пола обрывки фотографии. На фотографии были мы с Ириной. Мы когда-то, когда бродили у Северного речного вокзала, и она предложила сделать фото на память. Снимала Светка, а я с Иркой стоял напротив входа, на ступеньках; она взяла меня за руку и положила голову мне на плечо. Теперь от снимка остались мелкие клочки, видно, что его рвали в каком-то остервенении.

- Ты до ночи где-то пропадаешь, я уже забыла, как ты выглядишь. У тебя главное - это ты сам. А я... Я....

Ефросинья опять зарыдала.

- Да что с тобой такое?

- Я беременна, - произнесла она сквозь всхлипы. Я замер.

- Послушай... Это же можно как-то решить. Наверное, понадобятся деньги. Какой срок?

- Уйди, ты надоел мне. Я хочу уехать. Мне противно видеть тебя. Противно находиться рядом.

Она отвернулась к стене. Я сказал торопливо.

- Ладно. Давай ты к родителям поедешь, отдохнешь. Подумаешь. Не будем вот так сразу...

Фрося всхлипнула. Потом сдавленным голосом спросила.

- Тебе понравились кабачки?

- Спасибо, - ответил я. - Спасибо, очень вкусно.

На следующий день я провожал ее с Белорусского вокзала. Фрося уезжала к родителям. Я сидел до самого отхода поезда в тесном купе, не снимая пальто; мы держались за руки. Ефросинья была неестественно спокойна. Объявили отправление, и я поцеловал ее в щеку. Она не ответила. Проводница закричала, чтобы я выходил.

- Кто эта девушка на фотографии? - вдруг быстро спросила она дрожащим голосом.

- Это прошлая жизнь. - сказал я. - Жизнь, которая давно кончилась.

- Кончилась? - шмыгнула она носом.

- Послушай, - ответил ей я. - Я тебя никуда не отпущу. Поднял ее на руки и протиснулся из купе. Сзади что-то кричала проводница. Мне было все равно.

- А ребенок.

- У нас будет ребенок. У нас будет семья.

Ефросинья вцепилась в меня, заливая слезами и соплями. Куртка, такое ощущение, промокла насквозь. Проводница, ругаясь, выставила чемодан на платформу. Поезд прогрохотал сцепками вагонов и медленно тронулся мимо нас.

Глава 7

Павла давно уже не отпускало ощущение, что он живет чью-то чужую жизнь. Та работа, которую он делал в редакции: верстка, формирование полос, поиск фотографий, редактура новостей - все это было не его, а какого-то другого человека. Порой он даже представлял себе его, прилежно доучившегося студента, который исполнил, наконец, свою мечту и пошел в столичное, центральное, хоть и военное издательство. Эти люди, которые ходили по коридору, размашисто здоровались с ним за руку, спорили, спрашивали - они видели перед собой кого-то другого. А он - никто, маска, самозванец. То же и с Фросей. Павел понимал, что нужен ей. Ему было жалко эту маленькую девочку, всю, такое ощущение, состоявшую из углов. Но он не любил её. Какое-то тёплое чувство зарождалось в нём, когда он видел её мятую рубашку, распущенные волосы; то, как она прикусывает большой палец, когда задумывается. Но он говорил себе, что подобное чувство можно испытывать к котятам, к щенятам, к аквариумным рыбкам, наконец. Однако это вовсе не значило бы, что он любит условных аквариумных рыбок и готов за них отдать жизнь.

Впрочем, Павлу было не совсем до Фроси. И вот почему. В начале декабря в редакцию пришло сообщение, что поисковый отряд из Санкт-Петербурга "Северо-Запад" нашёл в Мясном бору документы Второй ударной армии. Павел, услышав это, умолял отпустить его. Дядя знал о его поисковых подвигах и, проспорив до ночи с ним в кабинете, отпустил, выписав командировку.

Сложности начались почти сразу. Когда он приехал к командиру отряда, отметив командировочное удостоверение, ему только показали часть документов, отказавшись дать возможность их скопировать.

- Если хочешь что-то получить, тебе придется пойти с нами, - заявил один из парней. Павел только фыркнул.

У ребят нашлись лыжи, валенки, телогрейка, шапка-ушанка со звездой из раскопа. Поверх валенок и брюк Павел натянул штаны от химзащиты. Ему пожертвовали даже пуховой спальник и армейские варежки. Поздней ночью отряд Северо=запад высадился на станции Мясной бор, встал на лыжи и, пробираясь среди снеговых сугробов углубился в лес. Разбили лагерь, попили чаю, легли спать. Ярким, ослепительным утром продолжили маршрут и дошли, наконец, до места. Рубили лед топором, вычерпывали воду и торф вёдрами. так продолжалось до следующей ночи. Работать продолжили при свете фары, запитанной от автомобильного аккумулятора.

Павел Худов. Декабрь 1994 года. Мясной бор.

...Очередная смена, погревшись у костра, пошла к воронке. Я был наверху, и видел, как поисковик в болотниках добирает, стоя среди дышащих сыростью стен, последние ведра торфа.

Я наклонился над ямой и увидел: показалась "синька" - кембрийская глина, дно болота. Прямо под корнями обнаружились остатки мешка - вероятно, когда в воронке была вода, он подвсплыл, разворошенный еще в прошлый раз Славой. Серые в свете автомобильной фары папки с документами, распадающиеся в руках, проросшие насквозь травой, наводили непонятную жуть. Они быстро покрывались льдом.

Струйки воды хлестали из бортов воронки, мешаясь с застывшей грязью. "Смотри-ка ты, - вдруг сказал Слава: - читается". И, наклонившись, разобрал: "...расстрелять перед строем...".

Я оглянулся. Словно серые сгустки тумана, из-за каждого деревца поплыли фигуры, множество бесформенных фигур в грязных маскхалатах. Миг - и прожектор погас, стало совсем темно и тихо, только шептала и журчала рядом, дыша теплой гнилью, потревоженная яма, да трещал сзади догорающий костер.

Кто-то надел слетевшую клемму, и белый резкий свет снова вспыхнул, высветив остывающий пар из воронки, брошенное ведро, грязные разводы на снегу.

"Знаете, - неожиданно сказал Слава. - Зябко чего-то...

"У меня ощущение, что мы выпустили на волю какое-то зло", - проговорил кто-то из поисковиков....

А перед глазами Павла вдруг вспыхнула картинка...

Январь 1942 года. Новгородская область, район станции "Мясной Бор"

"...одну банку консервов, две буханки хлеба, поллитра водки и килограмм крупы"*, - читал майор с мягким одутловатым лицом. Рукав его шинели был распорот, а потом аккуратно зашит суровыми нитками. В правой руке он держал документы, а левой все время поправлял съезжающие с носа круглые очки. Стоящий рядом с ним высокий бледный капитан из особого отдела теребил застежку кобуры и кусал тонкие губы.

"...Швитский похитил три банки консервов, пятьсот грамм водки, четыре буханки хлеба и три килограмма сухарей, один килограмм зерна и шесть килограмм крупы. Горбунов похитил поллитра водки и пять буханок хлеба. Все похищенное имущество у расхитителей отнято".

Майор обернулся к троим, стоящим тут же людям. Двое были в шинелях без поясов и знаков различия, в шапках-ушанках со следами от звездочек, третий - с непокрытой головой, в меховой безрукавке поверх гимнастерки. Они, не поднимая глаз, топтались на месте. Показав зачем-то на них рукой, майор продолжил:

"Приговором Военного Трибунала Черненко, Швиткий и Горбунов за хищение социалистической собственности осуждены к расстрелу".

Среди повозочных началось шевеление, и из глубины строя кто-то приглушенно охнул. Швиткий быстрым движением скинул в снег безрукавку, рванул ворот гимнастерки, собираясь ее стащить.

- Смирно! - рявкнул особист, и Швиткий застыл, озираясь. Остальные двое, казалось, были уже мертвы. Их лица стали тусклыми и желтоватыми, взгляд потух, они замерли, глядя куда-то внутрь себя.

"Приказываю Черненко, Швиткого и Горбунова расстрелять перед строем повозочных, - зачитал майор. - Настоящий приказ объявить всем повозочным и шоферам в частях Армии под расписку. Командующий Второй Ударной армии Клыков, член военного совета Армии дивизионный комиссар Зуев; начальник штаба армии полковник..."

Потом раздались выстрелы. И картинка постепенно выцвела. Это было так явно, что Павел упустил ведро и оно, брякнув, упало на дно, которое начала обратно потихоньку заливать черная торфяная вода.

Две папки, проросшие корнями насквозь, подняли наверх и оставили замерзать для большей сохранности. К этому времени подъехал пожилой дядька, которого почему-то называли "товарищ Че". Он упаковал обе папки в рюкзаки и, прихватив с собой в край замерзшего Павла, пустился в обратный путь. Дальше они зашли в дом местного лесничего, и Павел настолько ляскал зубами, что лесничий - худой, жизнью битый мужик, постелил что-то на пол, положил туда Павла, а потом набросил сверху все шубы с вешалок. Потом зашел в спальню и отобрал, подушку, судя по тонкому запаху духов, у одной из своих дочерей, засунув Павлу под голову. Через некоторое время дрожь прошла и Павел спокойно заснул.

На следующий день, переодетый и отмытый Павел садился в поезд. Его папка была заполнена фотографиями сохранившихся документов особого отдела Второй Ударной армии.

20 декабря 1994 года. Москва.

С Сергеем они договорились встретиться на Октябрьской. Там был достаточно укромный внутренний дворик, к тому же Павлу нравилась эта станция, она в его памяти связана почему-то с подарками. Когда-то он встречался тут с Ириной. И еще: неподалеку, на Зацепе, жила мачеха его бабушки. Дом тот давно превратился в труху, как и населявшие его люди, а память осталась.

Сергей всегда отличался крайней говорливостью. Павел всегда завидовал таким людям, имевшим талант забалтывать своего собеседника до полусмерти, так что он соглашался на все - лишь бы ушел этот страшный человек, от которого болят голова и уши, а в мыслях путается. Всему - и хорошему и плохому в своей жизни, Сергей был обязан своему чудесному дару. Он имел многое: любимое дело - копаться в разных ржавых железках, разыскивая их на севере, на юге, на западе и на востоке; целую кучу единомышленников - таких же ненормальных людей с безумным блеском в глазах, коллекционеров забытых временем вещей; а заодно целую кучу мелких, средних и крупных неприятностей. Другой человек запаниковал бы от всех, этих сваливающихся каждый день сложностей, от звонков с угрозами, от растущих долгов, от плодящихся каждую минуту слухов и недомолвок. Степану же все, что происходило, по-моему, даже нравилось. Во всяком случае, его бешеная энергия работала в полную силу.

- Тебе уже голову обещали оторвать, - весело сообщил он Павлу, едва тот вышел из метро в тихий замусоренный дворик.

- Что обещали оторвать, говоришь?

- Голову, голову. Такой дядька, ты его не знаешь. Очень крутой. Я сказал, что журналиста помочь просил, а он: "а не боишься, что твоему журналисту голову открутят в темном переулке".

С этими словами жизнерадостный оппонент передал Павлу кипу документов в папочке с замусоленными тесемочками. О документах этих он говорил без умолку уже несколько дней - стращая, напуская тумана. Павел собирался показать их Старому, чтобы узнать, можно ли влезать в это дело: как-никак - тут и милиция, и местный военком, и таможенное управление, и музей области. В таких случаях если и бить - то со стопроцентной гарантией. Или не бить вообще.

Дядя тоже был человеком оригинальным. Хорошую тему он чувствовал за километр, а за материал своего отдела, если он того стоил, готов был идти на ковер к Главному.

Сергей принадлежал к великой когорте коллекционеров, и занимался сбором обмундирования и техники времен войны. Люди этого сорта неисправимы. Они готовы в дождь, метель и холод лететь во всю дурь к очередным обломкам, откапывать их лопатой, долбить ломом, если дело к зиме, драться за них с местными властями, а потом возиться, чтобы кусок подошел к куску, да чтобы это еще впоследствии ездило, плавало или летало. Для того, чтобы достать с двухметровой глубины английский танк "Матильда", Сергей со своими ребятами даже изменил русло реки. Человек без возраста - с вечной улыбкой, от которой уже появляются морщинки, с черными кудрями из-под потертого танкистского кожаного шлема, щеголяющий в белом офицерском полушубке, шерстяных галифе, юфтевых сапогах, плотно облегающих ноги, и с планшеткой сороковых годов через плечо.

Потом, через два года, когда его убьют, неумело инсценировав самоубийство, друзья похоронят его в танкистской форме времен Великой Отечественной - он так и хотел быть похороненным..

Февраль 1942 года Волховские болота.

"...Во время боевых действий нашей армии имеют место случаи, когда командиры и политруки подразделений, нарушая революционную законность, без всякого на то основания и права расстреливают своих бойцов.

11.1.42. в 2 часа ночи командиром 3-го взвода, 2-й роты отдельного лыжного батальона Кондратьевым расстрелян красноармеец этого же батальона Ошвинцов за то, что охраняя личные вещи красноармейцев, взял из вещевых мешков несколько сухарей.

В этом же батальоне командиром 1-й роты лейтенантом Максименко и политруком роты Кузнецовым 24.1 расстрелян красноармеец своей роты Ращектаев В. Ф. В первых числах января этими же командирами был расстрелян еще один красноармеец.

21.1 командиром 2-й роты этого же лыжбата лейтенантом Ординым расстрелян красноармеец Гладышев В. Н.

Командир 50 лыжбата лейтенант Воронин и комиссар штаба ...унов вместо пресечения подобных случаев и привлечения виновных к ответственности сами 27 января расстреляли ...ыва Г. П.

За нарушение революционной законности и самочинную расправу ...на и Варча... предать суду Военного трибунала...

2. Предупредить, что и впредь, за самочинное нарушение революционной законности буду предавать суду Военного трибунала.

Применять оружие командиры могут только при проявлении трусости в бою и переходе на сторону врага. Во всех остальных случаях материалы на виновных немедленно передавать в Особый отдел и Прокуратуру.

3. Приказ объявить всему командному составу, до командира взвода включительно.

КОМАНДУЮЩИЙ ВОТОРОЙ УДАРНОЙ АРМИЕЙ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ КЛЫКОВ, БРИГАДНЫЙ КОМИССАР МИХАЙЛОВ, НАЧАЛЬНИК ШТАБА АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ВИЗЖИЛИН.

(Сохранившаяся часть документа приведена без изменений и сокращений.)

Москва, 21 декабря 1994 года.

Павел не знал, что в самом сердце столицы, окруженные высотными многооконными глыбами, живут старые деревенские домики, огороженные полуразвалившимися заборами, древние узловатые яблони стоят в миниатюрных садах.

В ясные дни, на площадке, где деревянные горки и ржавые качели без спинок, осевшие горы песка, заледеневшие и похожие на огромные куски халвы, собираются играть дети, одетые совсем не по-городскому.

Старики с тоской ждут лета, чтобы посидеть на уютных скамеечках у забора, посудачить с соседями о жизни, покурить, сыграть в домино под навесом.

Новая жизнь вторгается и сюда. Дотлевая, умирают тени прошлых лет. На спиленных садах и разрушенных домиках воздвигаются кирпичные особняки с гаражами, на тихие улицы уверенно заезжают иномарки.

Павел прошел по свежему неглубокому снегу к зеленой калитке и постучал. Ответа не было. "По крайней мере, сегодня он никуда не выходил", - подумал он, увидев, что у калитки нет ничьих следов. Несмотря на табличку о злой собаке, ржавую и облупленную, с изображением оскаленной морды, лая я не услышал.

"Глупо вот так стоять и ждать неизвестно чего" - подумалось ему. Павел толкнул калитку, и она отворилась. Во дворе стоял запорошенный снегом сломанный детский велосипед и деревянная лошадка-качалка без полозьев, пустая клетка для кроликов с порванной сеткой.

Дорожка от калитки к низенькому одноэтажному дому из бревен, с верандой и с дымящейся закопченной трубой на двускатной крыше, тоже была не протоптана. Павел подошел к двери с черной обивкой, из-под которой выглядывал разлохмаченный утеплитель, и нигде не увидел звонка. Но дверь отворилась сама. За дверью стоял седой человек. Он был в наглухо застегнутой суконной гимнастерке старого образца. Когда-то она, наверное, плотно облегала его тело, а сейчас топорщилась во все стороны, как наглядная иллюстрация поговорки о реке, в которую не входят дважды. Лицо человека усохло, как и тело: щеки ввалились, глаза запали, и в них появился какой-то нехороший блеск; щеки стянуло морщинами, на остром подбородке отрос неопрятный белый пушок. Сейчас он ничем почти не напоминал бравого лейтенанта военной поры, фотография которого висела тут же, у него за спиной, на стене. С тенью улыбки на губах, в фуражке с квадратным козырьком, сдвинутой чуть набок, прошлый человек смотрел на нынешнего с грустным превосходством.

- Что вам нужно? - спросил хозяин дома чуть дребезжащим голосом.

- Я корреспондент. Вы звонили нам в редакцию.

- Покажите удостоверение, - неожиданно резко сказал ветеран.

Пожав плечами, Павел полез в сумку. Хозяин дома внимательно осмотрел красную корочку с вытисненной надписью газеты, вгляделся в фотографию, бросил на него прищуренный взгляд, и посторонился, пропуская в дом.

В доме было прибрано. Круглый стол застелен клеенкой, вокруг стола расставлены стулья с гнутыми ножками, на полу - чистый, но уже полуразвалившийся от времени коврик домашней вязки, в углу - телевизор и сервант с рюмками за стеклом.

- Это вы нашли документы? - спросил ветеран, закрывая дверь на засов.

- Не совсем так, - начал объяснять Павел. - Я присутствовал при том, как их нашли. Я был с этими людьми. И они позволили мне то, что не позволили больше никому: снять ксерокс с документов.

- А сами они с ними что собираются делать?

- Говорили, что отдадут властям. В какой-то музей. Впрочем, я не понял.

- Вы можете показать мне ксерокс?.. Простите за бесцеремонность, это очень важно. Вы взяли документы с собой? Они у вас?

- Да, да, конечно.

Павел расстегнул сумку. Ветеран быстро схватил папку и начал ее листать. Руки у него дрожали. Совсем старые были руки: дряблые, с отвисающей кожей, скрюченные. Птичьи лапы, а не руки.

- Все правильно, - внезапно сказал он. - Вот эта бумага. Я не ошибся.

- Вы не ошиблись? В чем?

Ветеран словно опомнился. Он выпрямился, вытер лоб, и посмотрел на Павла в упор. Он вздрогнул от этого взгляда.

- Сынок, - сказал он. - Ты хочешь прославиться?

Глава 8

Февраль 1942 года. Волховские болота

"... Действующей армии.

...17 СП противник захватил двух сержантов и двух красноармейцев ... 80-100 метров от противника. Свое оружие они оставили в стороне от места работы и не оказали сопротивления противнику. Требую от командиров боевого отношения к вопросам несения службы органами боевого охранения.

За небрежность в организации... полковнику ЖИЛЬЦОВУ и военному комиссару ГОЛИКОВУ объявляю выговор.

...ся расследование ... строгой ответственности"

(Цитируемый документ, вероятно, датирован февралем 1942 года).

- Сынок, ты хочешь прославиться", - спросил у меня ветеран.

Мне бы сказать: "Что вы, дедушка, конечно хочу". Но я молчал. В горле у меня пересохло. Потом сделал едва заметный кивок.

- Прекрасно.

Старик быстрыми шагами начал ходить по комнате, потирая руки. Потом распахнул дверцу старого темно-коричневого шкафа, и начал выгружать на стол вороха пожелтевших бумаг, от которых пахло затхлостью и сердечными каплями.

"Я воевал со Второй Ударной и отходил со штабом, - сказал он. У реки Полисть нас накрыло минометным огнем, и мы потеряли Власова и остальных: с нами оставались комиссар Зуев, начальник особого отдела и два взвода, относящихся к особому отделу. Я командовал отделением автоматчиков. Зуев приказал уничтожить документы особого отдела. Я взял штабную машинку, положил ее в мешок с папками, туда же засунул две планшетки с убитых офицеров штаба, и утопил в воронке".

Я кивнул, понимая, что ветеран не врет. Действительно, из воронки вытащили остатки пишущей машинки и куски офицерского планшета. В статье я об этом не писал. Посторонний человек таких подробностей знать не мог.

"Лес горел, горел торфяник. Немец прорвал фронт и шел по просекам, отрезая тех, кто не успел или не смог уйти в прорыв у Мясного бора.

По пути мы нарвались на пулеметы. Нас раскидало. В какой-то момент я остался один".

Ветеран замолчал, потирая дряблую шею. Кожа стариков отличается неживой, желтоватой бледностью, которую не берет уже никакой загар.

"Мне перебило ноги. До ночи я лежал в кустах. Кругом были одни трупы и умирающие. Плакала женщина, я слышал ее все время. Потом она замолчала. Не переставая, били пушки, минометы, пулеметы. Потом я услышал "Ура-а...", быстро затихшее. Под вечер мимо прошли люди. Наши, русские. Я позвал их. Они взяли у меня автомат, обшарили карманы. И бросили умирать.

Я лежал и смотрел на луну. Луна была багровая, в небо поднимался дым, гарь от разрывов, пар от воронок. Стало холодно, и появился плотный, грязно-белый туман. Я уже не чувствовал боли, и не мог двинуться с места. Я думал, что я так и умру здесь, один. Меня спасли деревенские. Мальчик с девочкой. Они искали своего брата, который ушел в партизаны. Ползали, переворачивали трупы, окликали еще живых. Сумасшедшие. Они вытащили меня на себе".

Хозяин дома глубоко вздохнул и сказал:

- Та бумага, где должен стоять гриф "секретно", о злоупотреблениях при доставке продовольствия в войска. Вы цитировали часть ее в статье. Она с вами?

- Да.

- А немецкая листовка, где упоминаются фамилии перебежчиков?

- Вот она.

- Сравните фамилии и инициалы. Одна должна совпасть.

Я помолчал и сказал неуверенно.

- Но в первом случае указано: "Подвергнуть суду Военного трибунала".

- Он бежал и попал к немцам.

- И что?

Ветеран положил на мои бумаги еще целую кипу своих. Я увидел на верхнем немецкого орла со свастикой в когтях, и немецкий готический шрифт. Тут же, скрепкой был подколот перевод - тетрадная страничка, исписанная мелким, летящим почерком.

- Тут документы о том, что он числился в Российской Освободительной Армии Власова. Но, если Вы знаете историю, она почти не воевала. Пока она формировалась, наш общий знакомый служил в конвойных войсках - охранял лагеря с военнопленными. С русскими военнопленными. Потом попал в РОА, закончил офицерские курсы, дослужился до капитана. Одновременно был тайным осведомителем гестапо - немцы не очень доверяли власовцам.

- И зачем мне все это?

- Это единственные экземпляры документов. Единственные сохранившиеся экземпляры. Я очень много времени их собирал. Слишком много. Видите, - вся жизнь уже прожита.

- А где сейчас этот человек?

- Он умер. Умер в почете. Он был большим партийным деятелем. Правда, я не знаю, почему и как так получилось. Я сначала хотел вмешаться. Потом передумал. Поймите, я тоже воевал во 2-й Ударной. Вы еще молодой, Вам не понять. На нас было клеймо. Клеймо предателей Родины.

- И какой смысл сейчас в этих документах?

Ветеран хотел что-то сказать, потом начал кашлять. Он кашлял долго и мучительно, вздрагивая всем телом. Потом сипло проговорил.

- Он воспитал сына. Сын взял фамилию матери. Это - и он назвал мне фамилию имя и отчество.

Я смотрел на ветерана. Ветеран глядел на меня. Мы оба молчали. Потом он тихо сказал:

- Вот так-то, сынок.

Я посмотрел на улицу, где играли в снежки дети, и бродили мамы с колясками. И тихо сказал.

- Сын за отца не в ответе.

Ветеран впервые ухмыльнулся, едва заметно.

- В мое время считали совсем по-другому.

Глава 9

Павел Худов

22 декабря 1994 года. Москва, редакция центральной военной газеты

- И что было дальше? - спросил Старый.

- Дальше я взял документы и пошел к себе домой, - вздохнул я.

- Просто взял и пошел... Так они у тебя дома?

- Да.

- Ты уверен, что это не подделка?

- Уверен. Да и какой смысл. Кроме неприятностей...

- Что ты думаешь делать?

- Напечатать.

- Идиот! - внезапно рявкнул он. И уже тише добавил. "Помолчи, дай подумать".

Думал он долго. Нервно курил, смотрел на дворника со снеговой лопатой, убиравшего снег с дорожек.

Мы оба молчали.

- Твое совмещение как заместителя ответственного секретаря и журналиста получилось довольно удачным. Никогда не думал, что ты способен писать нормальные статьи. Однако ты совсем забросил артистов. Я думаю, надо сделать пару крепких материалов.

- А мой материал?

- Не будет никакого материала, - резко сказал Старый.

- Я не понимаю, - начал я, хотя все прекрасно понимал.

- Займись другой работой. Ты мне предлагал что-то о незаконной продаже техники времен Великой Отечественной за рубеж. Этот твой, Сергей. Масса тем, только успевай. А ты зациклился на одном.

- А если я все-таки возьмусь за эту тему?

- Она не пойдет в нашей газете.

- А в другой газете? Ты мне объяснил про журналистскую этику. Если материал не берет своя редакция, значит, я имею право.

- А я имею право тебя уволить.

- Но почему? Ведь этот материал, это бомба...

- Никакой бомбы не будет, - устало проговорил Старый. Даже если выйдет твоя статья. В газету позвонят, и газета даст опровержение. Главному сделают выговор. Мне - строгий выговор. А тебя просто убьют.

Февраль 1942 года. Волховские болота.

"... За последнее время в частях ... Армии отмечен ряд случае пьянства командного и политического состава.

Нередко отдельные начальники в состоянии полного опьянения открывают беспорядочную стрельбу, допускают рукоприкладство к подчиненным.

Помощник командира батальона 53 отдельной стрелковой бригады лейтенант КОНОВАЛОВ, напившись до потери сознания, сорвал своевременное питание батальона.

Начальник продфуражного снабжения 59 отдельной стрелковой бригады техник интендант 1 ранга ТИМОШЕНКО систематически пьянствует, срывая снабжение частей продфуражем.

Заместитель начальника Политотдела 366 СД - батальонный комиссар ФОМЕНКО 23.2.42 года напился до безсознания и избил красн... и инструктора политотдела политрука ПОЛЯКОВА... командира 1102 СП 327 СД батальонный комиссар ТЕРЯЕВ ...24.2.42 года он пытался... подчиненным, но был обезоружен. ...политработники потеряли всякий авторитет и неспособны наладить воспитательную работу в войсках.

ПРИКАЗЫВАЮ

...1 ранга ТИМОШЕНКО за пьянство и ... снабжения продуктами питания и потери фуража - предать суду Военного Трибунала.

Зам. Нач. Политотдела 366 СД - бат. Комиссара ФОМЕНКО от занимаемой должности отстранить, возбудив ходатайство перед Военным Советом фронта о снижении ФОМЕНКО в военном звании до младшего политрука, направив на работу с понижением ( дальше зачеркнуто и дописано карандашом на тексте приказа: "политруком", авт.)

Помощника командира по материальному обеспечению 1102 СП 327 СД бат. Комиссара ТЕРЯЕВА от занимаемой должности отстранить и предать суду Военного Трибунала.

Предупреждаю начальников всех степеней и рангов, что впредь за допущение пьянства, потерю облика командира строжайшим образом взыскивать, не считаясь ни с какими заслугами в прошлом.

Настоящий приказ довести до младшего лейтенанта включительно.

КОМАНДУЮЩИЙ ВТОРОЙ УДАРНОЙ АРМИЕЙ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ КЛЫКОВ, ЧЛЕН ВОЕННОГО СОВЕТА БРИГАДНЫЙ КОМИССАР МИХАЙЛОВ, ... ШТАБА 2-й УДАРНОЙ АРМИИ майор... ВИЗЖИЛИН

(Сохранившаяся часть документа дана без изменений)

25 декабря 1994 года. Москва, редакция центральной военной газеты

В этот раз обошлось без обычной нервотрепки, только цензор попросил вычеркнуть из передовицы про Чечню слово "федералы". "Ничего особенного, - сказал он, - только звучит ругательством, словно "говнюки". Цензор был в чине майора, и за дежурство успел усидеть двухлитровый баллон пива. Корректора ругали авторов в пределах нормы, а макет вышел - заглядение, почти ничего не пришлось менять и дописывать. Бывают такие удачные дни.

Вечером я заглянул к Старому и застал идиллию: Михалыч, Старый и Большой расположились за столом с водкой и нехитрой закуской.

- Вот и молодое поколение, - заметил Большой, Михалыч мне кивнул, а Старый мрачно посоветовал поискать стакан и придвинуть стул со сломанной спинкой.

- Что отмечаем? - осторожно спросил я. Михалыч удивленно поднял брови, а Старый буркнул:

- Я ему не говорил.

- За... завтра в десять борт в Моздок, - сказал Михалыч, слегка, по обыкновению, заикаясь. Я взглянул в черные окна и взял наполненный стакан.

- Отдел оставляю на Карася, - проговорил Старый. - И никакой чтобы мне самодеятельности.

- Чего тебя понесло?

- Цыть, молодежь. Нет, ты слышишь, Михалыч?

- Слушай, что отец го...говорит.

- Сейчас в газетах армию как только не называют. А будет еще больше. Единственное, что мы можем - писать честно. По крайней мере, не врать. Умалчивать. Из тактических, из государственных соображений.

- Ладно, мужики, вздрогнули, - сказал Большой. Все опрокинули в себя теплую, пахучую водку и невкусно заели ее простым черным хлебом и криво покромсаной чайной колбасой.

Мне кажется, я видел все это. Чкаловская, мутный рассвет, мокрые дорожки, казенные угловатые дома с резким, неуютным светом из окон. Слепящие прожектора, вой и гул моторов, мощный тупорылый самолет, медленно выкатывающийся на полосу, и маленькие фигурки, бредущие к трапу. Самолет отрывается и уходит на юго-запад. Он таранит облачный слой и поднимается выше, туда, где уже взошло солнце. Землю заволокло белым, и только кое-где, через разрывы в облаках, видны коробочки домов, ленты речек, дороги, словно расчерченные по линейке. Михалыч спит, привалившись к иллюминатору. Старый, откинув небольшой столик на спинке переднего сиденья, раскладывает карты. Гадать на картах его научила сестра, моя мама, и получается это у него удивительно хорошо. Он успел нагадать и свою женитьбу, и развод, и рождение ребенка. Когда карты говорили плохое, Старый рвал колоду и покупал другую. Ровно гудят двигатели, сидящий в отгороженной части салона связист вызывает Моздок. В самолете летит несколько офицеров. Старый встречается с одним из них глазами, и неожиданно для себя улыбается. Это совсем молодой старший лейтенант, белобрысый, с серыми глазами, недавно получивший назначение в 31-ю Майкопскую мотострелковую бригаду. Он похож на фотографию, которая висит в доме ветерана, воевавшего во 2-й Ударной армии. Правда, Старый этой фотографии не видел. Завязывается разговор. Неожиданно Старый глядит на карты, хмурится, и, продолжая говорить, прячет руки с колодой под сиденье. Сильные пальцы рвут колоду.

Самолет пролетает над одним из русских городков. Там, под заснеженными крышами пятиэтажек, в теплых квартирах, стоят наряженные елки, и люди только просыпаются, чтобы пойти на работу. У большинства уже куплены новогодние подарки. Самолет видят только несколько дворников, скрежещущих лопатами по тротуару, да таксист, застрявший с поломкой посреди пустынной в это время, грязной дороги.

Глава 10

Павел Худов

27 декабря 1994 года. Москва.

Ну и бардак у тебя, - сказал Алексей, входя. - Холостякуешь, что ли?

Я кивнул. Фрося всё же отпросилась к родителям на несколько дней, но уезжала уже совершенно с другим лицом, какая-то одухотворенная. И вещей с собой взяла в три раза меньше.

Алексей был жизнерадостным человеком без возраста, со светлыми кучеряшками, голубыми глазами и улыбкой, которая, казалось, никогда у него не исчезала. У него были пухлые щеки, пухлые белые руки, привычка постоянно причмокивать, втягивая в себя воздух, и странная способность нравиться женщинам, которым было за сорок. Вероятно, он будил в них материнские чувства. Трудно было с ходу определить, что Алексей работает в оппозиционной газете, которую обычно продают у метро бабушки с суровыми лицами, или старики с орденскими планками на груди.

Алексей брезгливо смахнул со стула мои носки и сел. Я поставил перед ним кружку с чаем. Он внимательно ее исследовал, и, найдя достаточно чистой, осторожно сделал глоток.

- Ну, что там у тебя?

Я дал ему сделанную за ночь статью. Алексей взвесил ее на руке, задумчиво причмокнул, и принялся читать. Через некоторое время он начал что-то бормотать себе под нос, затем замолчал, перелистнул последнюю страницу и глубоко задумался.

- Своим показывал? - спросил он, наконец.

- Мои говорят, что публиковать нельзя.

- Где материалы?

Я показал материалы. Алексей опять надолго замолчал, не забывая между тем причмокивать. Наконец сказал:

- Я возьму. Кое-где подсократить надо.

- Старый мне сказал, что за такое убивают.

- Старый тебя пугал. У нас не Средняя Азия. "Не ходите, дети, в Африку гулять". В суд могут подать, так мы им документы...

- Мне бы как-нибудь, чтобы Старый не узнал.

- Псевдоним имеется? Иные сразу в три-четыре газеты статьи подмахивают, и все под разными именами.

- А с другой стороны, - чтобы было понятно, что это я написал.

- Эхе. Ну, понятно. Так просто. Берешь инициалы и переворачиваешь. Ну, Павел Борисов - Борис Павлов.

- А Иван Иванов?

- Ну, на тебя не угодишь. Так, название. "Трясина не скрыла правду". Название надо другое. Там что, правда, трясина?

- Болото. Документы лежали в болоте.

Для журналиста что важно: информация. Интересная, свежая, с расстановкой акцентов. Ну, с акцентами мы поработаем. Но не меньше важны выводы, выводы. "Должен и сын героем стать, если отец герой". Отцу-то уже ни жарко, ни холодно. А сыну? Это первое. Второе: четко знай - с кем ты и против кого.

- То есть?

- Повторяю, для тех, кто в танке. С кем ты и против кого? Если ты с кем-то, значит, неизбежно - против кого-то. Вам что, на журфаке этого не преподавали?

- Этого - нет. - Я промолчал, что мне вообще ничего не преподавали.

- Лечится. Со временем. Короче, материал можно выгодно продать. Ну, это уже мое дело. Твое - дивиденды получать

- Слушай, я не знаю. Может, не надо?

- Надо, Федя, надо, - хихикнул Алексей, засовывая мою статью в свой кейс. - Дорога к известности терниста и камениста. - Он потер руки и звонко причмокнул. - Ну, чаю попил, пора и честь знать.

Я закрыл за ним дверь, бросил кружку в раковину, в гору немытой посуды.

Я до сих пор не мог признаться себе, что обманул Старого. Может, он в чем-то был прав. Но грех не воспользоваться возможностью сделать сенсацию, если тебе ее, можно сказать, поднесли на блюдечке.

На следующий день, в редакции, с утра у меня было хорошее настроение. "Будь здоров, будь здоров..." - мурлыкал я себе под нос, занимаясь неблагодарным делом - правкой заметок "В конце номера". Заметки присылали постоянные корреспонденты из округов. Предполагалось, что в колонке "В конце номера" будут стоять забавные и смешные случаи. Но, видимо, у посткоров было своеобразное чувство юмора. Мне пришлось отбросить в сторону заметку о том, как на Дальнем Востоке медведь, выскочив из леса, откусил голову женщине, сгребающей снег у себя на огороде. Затем я принялся сильно править маленькую историю - о том, как вор-карманник выхватил у женщины сумочку, бросился бежать, да впопыхах подавился собственной вставной челюстью и был отвезен в реанимацию. На закуску оставалась новость из Петропавловска - там за одну ночь разобрали большую деревянную лестницу, ведущую к набережной, не оставив даже гвоздей. При прочтении предназначенных в рубрику материалов, возникало чувство, что все смешное в нашей в жизни связано с ограблениями, наездами, несчастными случаями и бытовым воровством.

В кабинет зашел Карась. У него были большие, чуть навыкате глаза, тонкие усики, продолговатое желтое от сигарет и кофе лицо.

- Старый звонил, - бросил он.

- Ну?

- Что ну? Материал передает на восемь страниц. Все у него, вроде, ничего. Материал потом машинисткам отнесешь. Главный сказал: поставить в номер. Да, он сказал, чтобы ты ничего с этим не делал. Не знаю, что у вас там за секрет. Понял?

Я кивнул, мучаясь нечистой совестью. Потом несколько раз набрал номер ветерана из Второй Ударной, который мне так удружил с документами, но никто не брал трубку.

Раздался звонок соседнего телефона. Я услышал непривычно тихий голос Алексея.

- Ты?

- Я.

- Слушай... - Он был явно смущен. - Ничего не получилось.

- Почему.

- Я не могу по телефону... Документы у тебя?

- Да, а что?

- Ты это... Спрячь их или уничтожь.

- Что?

- Сожги их к едрене-фене. Извини, старик.

И Алексей повесил трубку.

- Что с тобой? - участливо спросил Карась. Ты весь серый какой-то.

- Ничего, ничего, - сдавленно сказал я. Карась кивнул и вышел. Я долго сидел, уронив голову на скрещенные руки.

Глава 11

Павел Худов

1942 год, Волховские болота, 2-я Ударная армия.

"...санитарной службы военврача 2 ранга Львова.

Начальник санитарной службы 58 ОСБ Военврач 2 ранга ЛЬВОВ систематически пьянствовал и позволял себе нецензурные выражения и угрозы в отношении подчиненных ему врачей и бойцов.

Пользуясь безконтрольностью, используя свое служебное положение, ЛЬВОВ систематически брал водку из склада санслужбы. Военврачом ЛЬВОВЫМ незаконно получено 39 литров водки. Помимо этого ЛЬВОВ, используя свое служебное положение, вступал в близкие отношения с подчиненными ему по службе женщинами. Ведя себя таким образом, ЛЬВОВ допустил ряд серьезных промахов в санитарной службе бригады. За все свои проступки ЛЬВОВ подлежал суду Военного Трибунала, но принимая во внимание, что за последнее время он несколько поправил свою работу, ограничиваюсь наложением на него строгого взыскания.

ПРИКАЗЫВАЮ

1. Начальника санитарной службы 58 ОСБ военврача 2 ранга ЛЬВОВА арестовать на 15 суток с удержанием 50% оклада.

2. Предупредить ЛЬВОВА, что если впредь за ним будут замечены ...вления бытового разложения или служебной халатности, он будет снят с работы и предан суду ВТ.

...санитарного отдела Армии Военврачу 1 ранга ...та проверить работу санслужбы 58 ОСБ ...оставлении ЛЬВОВА на его работе.

Приказ довести до командира взвода включительно (зачеркнуто карандашом и дописано от руки "проработать на специальных собраниях", авт.)

ЧЛЕН ВОЕННОГО СОВЕТА АРМИИ БРИГАДНЫЙ КОМИССАР МИХАЙЛОВ ...АРНОЙ ...РАНГА ..."

(Сохранившаяся часть документа дана без сокращений)

31 декабря 1994 года, Москва, редакция центральной военной газеты

Никогда больше в нашей газете не было такого праздника.

Хотя он был лишь тенью праздников минувших, когда газета расходилась миллионными тиражами по всей стране, а офицеры, опрокидывая первую рюмку за богато накрытым столом, говорили: "За нашу газету, к которой мы имеем честь принадлежать".

Хотя столы были потом накрыты по всему третьему этажу, где редакция смыкалась с типографией, и корректора, верстальщики, выпускающие, и прочий народ, расселись за эти сдвинутые столы с принесенной из дома закуской, много пили, много смеялись, а потом даже танцевали.

У офицеров праздновали наступающий Новый год по отделам. В каждом отделе нарезались сыр, колбаса, копченое мясо, открывались консервы и откупоривались водка и шампанское. К вечеру по всей редакции ходили уже веселые, разогретые выпивкой люди, переходя из кабинета в кабинет, и танцуя с симпатичными верстальщицами и корректоршами.

А началось это торжественной редколлегией, в три часа дня, где раздавались подарки и вручались ценные призы и грамоты. Я с некоторой оторопью получил грамоту за подборку материалов по поисковой работе, и приз (коробку с радио, совмещенным с будильником и настольной лампой), который получил Старый за серию статей из гарнизонов. Было сказано много красивых и ненужных слов. Потом всех поздравили с наступающим 1995-м годом и разошлись, чтобы налить по первой.

Я пил сначала с нашим отделом. Ребята расстарались. На сдвинутых столах чего только не было. Похрустывая огурчиком, Карась напомнил подчиненным, чтобы они не расслаблялись, и в истории не попадали. "Помните, когда *** пришел в газету в белье и в носках? - говорил он. - А все потому что остановился добавить у пивного ларька. Градус ни в коем случае нельзя понижать". Потом пошел к верстальщицам, которые меня приняли с радостью. Я пил на брудершафт с Леной и Екатериной, а потом танцевал с толстой и некрасивой верстальщицей, которая мне в тот момент казалась очень симпатичной, и даже целовался с ней потом в уголке. Затем попал в боевой отдел, где пили разбавленный спирт и произносили тосты "За доблестные Вооруженные Силы и Военно-Морской флот". Потом в спортивный, где мешали водку с портвейном. И, наконец, в родной секретариат, где водку запивали пивом.

Потом я оказался на улице. Мела метель, и мне очень не хотелось идти в пустой дом.

31декабря 1994 года. Чечня.

Старый и Михалыч были направлены в расположение ***-й воздушно-десантной дивизии - в 5-6 километрах к северо-востоку от Грозного. Группа кроме них набралась довольно большая - три телевизионщика, корреспондент ИТАР-ТАСС, несколько сотрудников пресс-службы правительства.

В полдень они были на месте. Вертолет должен был вскоре вернуться за всеми. Но Михалыч сразу договорился с комдивом, чтобы остаться на несколько дней и подготовить хороший, добротный материал.

Во второй половине дня подъехал БТР, чтобы отвезти журналистов в район Ханкалы, где шел бой. Поехали только телевизионщики и бойцы охраны. Как потом узнали, поездка была неудачной, погибли два солдата.

В шесть часов войска начали выходить на исходные позиции, откуда уже были видны пригородные районы Грозного. ***-я находилась в резерве, но ближе к вечеру дудаевцы начали бить из минометов по позициям десантников. Линия соприкосновения находилась в 1-2 километрах. Сплошного фронта, впрочем, не было. Потом визг минометных мин и грохот разрывов почти перекрыл гул - в нем слышался слабый треск пулеметных очередей, вой, звуки ударов, какие бывают от попаданий 152-миллиметровых снарядов.

Недалеко от КП, где находились журналисты, стояла врытая в землю десантная бронетехника, которая методично огрызалась, в ответ на минометные залпы и пулеметные очереди из темноты. Грохот нарастал, как будто все происходило в огромном цеху, где пилили, строгали, сверлили металлические болванки. Искрами разбрызгивалась окалина, разлеталась стружка. Старый потряс головой. Начштаба взглянул на часы, и принялся разливать по кружкам разбавленный спирт. Михалыч, рассказывавший журналисту ИТАР-ТАСС про Приднестровье, тоже посмотрел на часы. До Нового, 1995 года оставалось две минуты.

Потом все чокнулись и выпили по глотку противной, сладковатой жидкости. Спустя некоторое время Михалыч поднялся, сказав:

- Каково мужикам встречать Новый год в бээмдэшках. Тут есть один экипаж, о котором я хочу написать. Пойду, потолкую.

Не слушая возражений, он вышел с КПП. Стрельба, кажется, немного поутихла - видимо чеченцы тоже отмечали Новый год.

- Сумасшедший, - тихо сказал кто-то вслед уходящему.

- Он всю жизнь по "горячим точкам", - ответил Старый.

Михалыч успел пройти пятнадцать шагов. Пуля попала в левую сторону лица, прошла в грудную клетку, перебив артерию. Когда он упал, то был уже мертв.

Старый выбежал следом и наклонился над телом, когда что-то как будто сверкнуло и выплеснулось ему прямо в глаза. Он еще почувствовал удар. Как будто его сбила машина. Откуда здесь машина... Перед глазами колыхалась красная пелена, он попытался вдохнуть и не смог, в горле защипало и в груди стало горячо, будто прямо на тело поставили раскаленный утюг...

Глава 12

Павел Худов. Поисковик со стажем в роли заместителя ответственного секретаря.

С Фросей было что-то неладно. Сама она не звонила, а на мои попытки дозвониться отвечала мать, которая сухо информировала меня, что Ефросинья занята и к телефону подойти не может. Даже в новый год я не дождался от нее поздравлений и не мог передать их сам. Надо было ехать и разбираться, но я не знал точного адреса.

С командировкой Старого тоже были вопросы. Он обещал по возможности информировать. Но почему-то ныло сердце. Ныло и ныло.

1 января утром я вышел выносить мусор. И почти сразу увидел стоящую во дворе иномарку. Наш дом находился в достаточно элитном месте: бело-желтая "сталинка" с высокими потолками, просторными лестницами и узкими двойными окнами. Когда-то здесь жили генералы, архитекторы, чиновники. Теперь доживали их дети или счастливцы, перекупившие жилплощадь. Мне сдавал комнату родственник родственника дяди - древний дядька, помнивший еще Фрунзе.

Внутренний дворик был чисто выметен и почти закрыт: проход с одной стороны и арка - с другой. Машины здесь были редкостью. Тем более на газоне. И уж никто точно не бросал окурки из полуоткрытого окошка.

Я почти дошел до мусорного бака, когда из глубины салона машины меня окликнули:

- Эй! Сюда иди!

Я, игнорируя голос, опростал ведро и повернулся. Из машины вышли два неприятных типа, явно направляясь ко мне. Я не нашел ничего лучшего, как побежать.

- Стоять!

Они бросились за мной, и я, как полный кретин, пустился от них бежать, размахивая ведром, в резиновых тапках на босу ногу, в тренировочных штанах и майке-алкоголичке, оскальзываясь на свежевыпавшем снегу. Пожилая женщина в пуховике, выгуливающая маленькую, трясущуюся собачку, с неподдельным интересом наблюдала за нашим марафоном.

Я бежал, как никогда не бегал в жизни, задыхаясь; перед глазами уже мерцало красным, тапки и ведро остались где-то сзади, а мордовороты были всё ближе. Проскочив парк, я в отчаянии кинулся прямо через Ленинградский проспект, наперерез потоку транспорта. Тот, что повыше, почти догнал меня, рванул за плечо, и тут со страшным визгом тормозов, в сантиметре от меня пронеслась "Газель" с глухим ударом отбросившая преследователя на асфальт. Я перескочил разделительную полосу и шмыгнул перед двумя машинами, но тут ноги заскользили, и я упал в размолоченную снеговую грязь. Рядом со мной затормозил квадратный "жигуленок" и смутно знакомый человек схватил меня за руку.

- В машину! Быстрее!

Автомобиль рванул куда-то в сторону МКАД. Я начал дрожать в теплом салоне, потом стали отогреваться ступни, и мне показалось, что ноги обливают кипятком.

- Ну и куда ты опять влез? - весело спросил Сашка Таблеткин, штатный медик из отряда Ромы, с которым когда-то, в прошлой жизни, я пересекался в лесу у Старой усадьбы.

- Долго рассказывать.

- А мы вроде не торопимся.

Сашка потянулся выключить радио, но я крикнул "Нет!" и увеличил громкость

"....Убит 52-летний специальный корреспондент газеты Минобороны «Красная звезда», полковник ... Он прошел многие горячие точки, включая Афганистан, Абхазию, Нагорный Карабах, Осетию, Приднестровье и Таджикистан... Тяжело ранен другой корреспондент..."

Я обхватил голову руками.

- Знакомый? Родственник? - спросил Саша

- Дядя.

Надо было что-то делать. Что-то придумать. Но мысли никак не хотели приходить в голову. Единственным желанием было забиться куда-нибудь в угол, чтобы никто не трогал.

Один против всего мира, причем босиком и в майке. В квартиру уже явно проникли, ищут документы. Возможно, вышли и на ветерана. Сдал, наверное, Алексей. Ну, или кто-то из его редакции. А если Фрося вернется? Старого, наверное, перевезут в московскую больницу, в Красногорск. Надо обязательно приехать к нему. Что я думаю, Михалыча убили. Старого ранили. Винегрет какой-то. Оружие достать? Нет, сделаю только хуже. Цыган? Цыган меня первый сдаст. Что же делать, что?

Глава 13

Саша Таблеткин, медик отряда "Искатель"

Роман пил. Он делал это самозабвенно уже пятые сутки. Бутылки валялись в прихожей, стояли под столом в комнате, громоздились на кухонном столе. Судя по количеству стаканов, к нему приходили гости, но внятного ответа: кто приходил и куда потом делся, от моего командира добиться было невозможно. Причина оказалась проста и прозаична: от Романа ушла очередная девица. Сначала, завлеченная блеском его харизмы, его героическими рассказами (на две трети состоявшими из откровенного вранья), девица просилась с ним на выезд в поле. Затем следовал короткий, но бурный роман, после чего девушка навсегда испарялась из жизни моего командира. Причины были, как я подозреваю, как физического, так и морального плана. Объяснять все это ему, впрочем, я уже зарекся, однажды обвиненный в подлости, во вранье, в кликушестве и пропаганде внебрачных отношений.

- Рома, - безуспешно попытался я реанимировать этот полутруп с опухшей физиономей, который обнимался с унитазом, будто с лучшим другом

- А...

- Рома, очнись!

- Аааа...

Так. Понятно. Я повернулся к Павлу, который так и маялся в дверях, с некоторой опаской глядя на то, во что превратилась дача Романа.

- Поживешь здесь. Печку сейчас протопим, а то она у него погасла. В дом собутыльников его не впускай. Я сейчас в город. Попробую разузнать, что у тебя с домом творится

- Сам не суйся туда только

- Не учи ученого.

- Мне нужно предупредить Фросю

- Попробую что-нибудь сделать

- И узнать, куда Старого положили

- Все, все, успокойся. Не плоди сущности. Лучше посмотри, осталось здесь что-нибудь поесть, или этот додик все собутыльникам скормил? Сам, кстати, не пей.

- И не думал.

- Из одежды что-нибудь подбери, вы одного роста. И обувь посмотри. Его не трожь, он явно до завтра в себя не придет.

Сказав все это, я уехал. Сначала отправился в двенадцатую типографию, где без особых проблем, через подружек, узнал адрес его Ефросиньи (кстати, никогда не понимал вкусов Павла). Затем скатался по адресу босоногого паникера. Дверь, ожидаемо, оказалась открытой, запасной ключ висел на гвоздике за дверью. В комнате все было перевернуто, вещи из шкафов и белье вытряхнуто на пол, из кухонного шкафчика выгребли всю посуду, даже крупу рассыпали. Интересно, они что, алмазы искали? Еще бы пасту зубную выдавили. Дверь я закрыл и взял ключ с собой.

Труднее всего оказалось в редакции. Туда меня не пустили. После звонка дежурной, на проходную вышел дежурный от секретариата и сказал, что у Павла выходной. Я расспросил о Старом - его отвезли в Красногорск. Тоже ожидаемо. Я узнал, в каком он отделении и распрощался. Назавтра были назначены отпевание и похороны погибшего журналиста.

Странное дело. За Павлом действительно кто-то охотился. Подробности мне были не известны. Наверное, нашли его последствия его прошлых делишек с Дьяконом. Говорил ему в свое время, чтобы завязывал, так нет, он у нас самый умный.

Вспомнился, кстати, эпизод из прошлого. Павел тогда еще был у нас в отряде. С Ромой ездила некая Александра - наивная, хорошая девочка, которая выплескивала эмоции, ничего не скрывая; искренне радовалась каждой значимой находке. Выяснилось, что у нее был день рождения. Именно Павел предложил подкинуть ей в раскоп медальон, чтобы она посчитала, что нашла его сама. И радость ее оказалась такой бурной, что совестно стало даже мне. Никто из нас не проболтался, что медальон был поддельный, она так и верила до сих пор, что в свой день рождения открыла имя погибшего бойца. Придумал Павел, а совестно, почему-то было мне.

Когда я вернулся, Рома мирно спал, уложенный Павлом на кровать, а Павел мрачно шнуровал пыльные берцы, которые нашел где-то на чердаке.

Глава 14

Павел Худов.

Когда в редакцию внесли гроб с погибшим журналистом, по сути первым погибшим журналистом на этой войне, люди стояли и на первом и на втором этаже. Одевшие военную форму, какие-то особые, торжественно спокойные. Только супруга Михайловича подводила, она несколько раз падала в обморок и ее подхватывал сын - курсант в очках с круглым, застывшим лицом.

Кто-то что-то говорил. Это были очень правильные слова. Про долг, про отечество. Но никто не мог объяснить вдове почему это случилось и как ей теперь жить. А внизу, на первом этаже, пожилой полковник тихо рассказывал друзьям, как он месяц назад напился так, что пришлось в химчистку отдавать шинель.

Я, наверное, преувеличиваю силу печатного слова. Особенно сегодня, когда в нашей действительности к журналистам приравнены блогеры, а пахнущий типографской краской лист на бумаге сыктывкарского бумажного комбината уже мало кого интересует.

Я почти забыл этот звук.

Звук печатных машин, набирающих обороты, когда белая лента бумаги льется на крутящиеся барабаны, покрываясь черными иероглифами слов, заголовков, прямоугольниками фотографий, и рубится на фальцовке в газетные тетрадки, еще пахнущие едкой краской и свежей бумагой.

Я уже забыл скрип половиц и желтый тускловатый свет редакционных коридоров, торопливую правку статей перед сдачей их в номер, суету верстки и большой зал редколлегий, задержку зарплат и странную гордость от чувства сопричастности с печатным словом, которое в тот же день, самолетами и поездами разносится по русским городам.

И все, что когда-то казалось важным, непререкаемым. И то, что пугало и то, что давало надежду. Лица приятелей и знакомых, вкус водки на вечеринках, звездочки на погонах, рассказы и байки...

Это прошло давно, исчезло, вместе со мной, тем, другим.

Но тогда мне казалось, что со смертью Владимира Михайловича, хорошего человека, прекрасного друга, отважного журналиста, который не вылезал из "горячих точек" рушится целая эпоха. Да, наверное, так и было. Тот шабаш, который устроили после его смерти либеральные издания, договорившись даже до того, что "журналиста "Красной звезды" застрелил часовой, когда он не назвал ему пароль". Чего стоили статьи "Московского комсомольца", чуть не матерными словами поливавшего федеральные войска и восхвалявшего чеченских патриотов. В эти дни против собственной армии воевала практически вся страна: радио, телевидение, пресса. Стоило ли удивляться тому, что случилось потом...

После похорон я поехал в Красногорский военный госпиталь, чтобы навестить там Старого. Он лежал с перебинтованным лицом, весь в каких-то трубках, и медсестра со злым лицом вынимала из-под него испачканный памперс. Увидев меня, он пробубнил что-то невнятное и взял меня за руку. Рука у него была горячая и мелко-мелко дрожала. Узнав, что пока ему ничего нельзя - только-только перевели из реанимации в палату, тихо оставил его, пообещав приходить. На улице ждал злой Сашка, поглядывая на часы.

- Поехали уже, - сказал он недовольно.

Ехали мы до Можайска. Там, в вечерних сумерках, я перелез через забор дома частного сектора, не обращая внимания на рвущуюся с цепи отчаянно лающую собачонку. Постучал в окошко

- Фрося! Фрося, выходи!

Выскочила. В какой-то идиотской рубашке и тренировочных штанах. Бросилась на шею и опять стала реветь.

- Поехали! Быстро!

- Стой! Куда! Убью!

Мужчина в телогрейке откуда-то со двора. Лицо яростное, топор схватил.

- Фрося! В машину!

Сам кинулся под ноги мужику, сбил его с ног. Пока он барахтался в сугробе, перепрыгнул через калитку, вслед за Фросей. Машина взревела. Следом за нами, рыча и светя фарами, выехал... трактор. Саша с трудом оторвался от него по проселку, затем выехал на шоссе и дал по газам. Всё это время Фрося цеплялась за меня буквально руками и ногами, как кошка.

- Кто это был? - спросил у нее

- Папа, - ответила Фрося, и вдруг начала заливисто смеяться, как дура.

Глава 15

г. Москва, 26 декабря 1994 года.

Продолжающееся кровопролитие на земле Чечни вызывает в Русской Православной Церкви все большую тревогу. Не ставя под сомнение жизненную необходимость водворения в Чеченской республике законного порядка, восстановления мира и согласия между жителями этой земли и всеми народами Российской Федерации, Церковь в то же время глубоко обеспокоена сообщениями о сильнейшем обострении братоубийственной брани. Более же всего тревожат архипастырей, пастырей и верующих Церкви Русской поступающие сведения о многочисленных жертвах среди мирных людей - будь то чеченцы, русские или граждане других национальностей. Наши сердца скорбят о происходящем в зоне трагических событий, разрушении жилых домов, что в зимних условиях делает существование людей невыносимым, о гибели структуры жизнеобеспечения. Вызывает озабоченность и то, что народ России недостаточно знает о происходящем в Чечне, а доходящая до него информация подчас оказывается противоречивой, сознательно или бессознательно искаженной.

В этих условиях Церковь возвышает голос в защиту невинных жертв кровопролития. Никакие, даже самые справедливые и законные соображения государственной пользы, не могут оправдать жертв и страданий мирного населения. Никакие, даже самые благие цели не должны достигаться методами, могущими привести к огромной несправедливости и в итоге породить многократное умножение насилия, что будет губительно для России...

АЛЕКСЕЙ, ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ

Газета "Православная Москва" N2 (26), январь 1995

Чудо от икон

В православном храме Петра и Павла в станице Зеленчукской Ставрополья наблюдалось появление слез на двух иконах Иверской Божией Матери и на иконе "Скоропослушница". В рапорте на имя митрополита Ставропольского и Владикавказского Гедеона настоятель храма отец Константин Кишунов сообщает, что свидетелями чуда было множество людей, находящихся в это время в церкви.

Январь 1995 года. Павел Худов.

Ефросинью, оказывается, взяли в плен собственные родители. Не знаю, что родилось в воспаленном мозгу отца, но он почему-то решил, что я аферист, который претендует на их недвижимость. Что бы Фрося не говорила, это не принималось во внимание, учитывая, что родом я был непонятно откуда, а своего жилья у меня не наблюдалось. С будущим ребенком он тоже собирался разобраться самым радикальным образом, но тут на стороне дочери выступила мать, обозвавшая отца извергом и взявшаяся сама воспитать "деточку", пока Фрося найдет себе более достойного жениха.

Так что пока Ефросинья жила на даче у Романа, а мы с Сашей возили ей дефицитные в январе овощи и фрукты. С Романом я имел тяжелый разговор после того, как застал его на кухне с Ефросиньей. Он увлеченно нёс какую-то очередную ахинею из жизни поисковиков, щедро приправленную ужастиками и страшилками, а Фрося увлеченно слушала, и выражение ее лица, с каким она посматривала на Романа, мне сильно не понравилось.

- Рома, - сказал я ему. - Тебе не говорили, что подкатывать к чужим невестам опасно для жизни?

- Так невеста же, а не жена, - огрызнулся Роман.

Пришлось поговорить более предметно, после чего необходимость переезда встала в полный рост. Но сначала мы с Фросей поженились.

Расписались без затей, ждали всего три дня, благо повод был очевиден. Из свидетелей были только Саша, доставший откуда-то букет роз, и мрачный Роман, чем-то замазавший свежий фингал и старавшийся выглядеть пристойно.

Родители Фроси всё узнали в последний момент и на церемонии была только заплаканная мама, которой и достался букет цветов. В ручке закончились чернила и Фрося со всей пролетарской непосредственностью плюнула на кончик пера, а затем расписалась, а я следом за ней.

Из квартиры пришлось съехать. Владелец увидел учиненный там беспорядок, послушал жалобы от соседей и категорически мне отказал. Ещё и доплачивать пришлось за поломанные замки.

Но беды на этом не закончились. На работе меня вызвал Главный и, покашляв, извиняющимся голосом сказал:

- Твой диплом.

- Да.

- Он поддельный.

Я промолчал, внимательно разглядывая узоры стола перед собой.

- Как ты понимаешь, мы не можем тебя оставить на работе. В виду открывшихся обстоятельств... тут взгляд его чуть-чуть вильнул и я все понял.

По старой памяти я зашел в новостной отдел. И тут же услышал знакомую фамилию

"...Застрелился, - увлеченно рассказывал Анатолий. - Хоронили его по завещанию прямо в кителе, вместе с наградами. На следующий день могилу вскрыли и китель сняли. Исполнителя, скорее всего, тут же устранили, следов не найдешь. А награды там уникальные..."

Я вышел совершенно опустошенный. Все мои бумаги, которые я до сих пор хранил в камере хранения на Белорусском вокзале, превратились в макулатуру. Человека, на которого они могли указать, уже не существовало.

Человека не было, но механизмы, однажды запущенные по его воле, продолжали крутиться. Может быть по инерции. Надеюсь, что по игнерции.

Я зашёл к Старому. Он был в прежнем состоянии, но организм более-менее стабилизировался, и я теперь знал, что он выживет. Это было хорошо.

У Сашки совершенно неожиданно оказались связи на факультете журналистики в одном из ВУЗов. Так что в августе я собрался подавать документы. Роману удалось помочь с общежитием. Комната на шестом этаже длинного, мрачного здания. Одно стекло было выбито, и местный стекольщик, недолго думая, вырезал и вставил кусок той же толщины. но синего цвета. Зато теперь я мог безошибочно с улицы определить наше окно. Фрося легла на сохранение - сказались нервы последнего месяца, - а я тем временем мыл пол, подоконник, окно, переклеивал обои, доставал и мастерил какую-то немудрящую мебель. Кухня была напротив нас - четыре плиты, длинные железные столы и мойка с холодной водой. По кухне бродили полчища голодных тараканов. Туалет был один - в конце коридора. А душевая в подвале.

Совершенно неожиданно приехал очень мрачный Степан Аркадьевич, Фросин отец. Привёз с десяток стеклянных банок домашней тушенки, большой шмат сала и бутыль самогонки, которую мы распили с ним в комнате общежития, сидя за столом с исцарапанной полировкой на грязных, продранных стульях.

Поговорили о разном. Решили, что если уж совсем будет худо - поедем жить к ним. Но у меня были планы здесь, а у Фроси работа, от которой она пока отказываться не хотела.

Кажется начинало складываться и с работой. Роман привёл с собой одного подозрительного паренька со слегка косящим глазом. Звали его Саша, он был старшим сторожем на автостоянке и по просьбе Ромы, с которым прошлый сезон ходил в поле, готов был взять еще одного сторожа - меня.

Однажды днём я шёл по Проспекту мира, размышляя о том, почему всё китайское быстро ломается. Пуговицы на китайском пуховике отлетали с мясом, оставляя после себя дырки, из которых лезла белая синтетическая вата. От ботинок отставала подошва, причем приклеить ее назад было тем еще квестом. В результате вид был таким, что Анатолий, редактор отдела новостей, встретив меня, сказал? "Паша, я понимаю, что ты сейчас нищий, но зачем этим бравировать".

- Павел, - оклинули меня.

Я обернулся. Ирина с каким-то злорадно-величественным выражением лица оглядывала мой наряд. Сама она была одета в какое-то очень дорогое черное пальто, красиво накрашена и вертела сумочкой на цепочке явно из заграничного бутика. Я оглядел ее - от сапог на каблуке до желтого шарфика под горлом. И медленно спросил:

- Да, Ира. Ты что-то хотела?

- Это я хотел, - сказали у меня за спиной, и перед глазами мелькнуло удостоверение.

- Федеральная служба контрразведки. У нас к вам несколько вопросов, пройдёмте с нами.

ОКОНЧАНИЕ ВТОРОЙ КНИГИ,