Leprosus Rex. Венценосный прокажённый

Пролог I. Новый гроб для Храма Гроба Господня

История деяний, совершённых государем королём Балдуином и его франками в чужих землях с 1187 года от воплощения Господня. Преподобным во Христе братиям, до которых дойдет настоящий труд, желаем вечного о Господе спасения.

«…знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мёртв»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

Восхитительные белые крепости стояли дозорами вдоль границ... Имя Христово превозносилось повсеместно от Бейрута до Дарума, и от Яффы до Тивериады… И закалённые в битвах рыцари могли по первому зову явиться под знамёна с Крестом, дабы выполнить свои вассальные клятвы и святые обеты… Но королевство его, однако, нещадно сократилось. Стало меньше, чем тень от Башни Давида. Меньше стоящего у её подножия дворца. Оно ужалось до пределов принадлежавшего ему тела, но даже от него — по непостижимому Божьему суду — оказались отторгнуты многие части и чувства. В конце концов, он практически ослеп, утратил возможность держаться в седле, ходить, или держать перо, не говоря уже о мече, и тяжёлом франкском копье. Податью же, которую он пожинал со столь «обширных» владений, стала одна только боль. Непрестанная и мучительная, непобедимая никакими сильнодействующими лекарствами, удивительными египетскими бальзамами Моисея Маймонида, или редкими индийскими маслами. Бессильны оказались также молитвы, возносимые за него аббатами, прелатами, а также всем клиром и благочестивыми братиями во святых церквах и обителях по всей стране.

Увы, страдая болезнью Неемана, в свой век он не отыскал Елисея, способного исцелить его (Нееман — сирийский военачальник, персонаж Ветхого Завета. Болел проказой, но был исцелён пророком Елисеем)…

Впрочем, никогда не сомневаясь во всемогуществе Христовом, он не ждал от Него чуда, и выпавший на судьбу крест нёс с достоинством.

Всегда.

И вот, замкнутый в своих покоях, где ни массивные порфировые завесы, ни тяжкие ароматы благовоний не могли больше заглушать распространяющееся зловоние смерти и разложения, он доживал теперь свои последние дни. Покинутый. Никому более не нужный, и ни на что уже не способный. Носящий имя, будто живой, но всё равно, что мёртвый. Лишь надеющийся, что страдания его искупят грехи подданных, и охранят королевство от беды. Да печалующийся о том, чего не успел совершить, или чему по слабости своей не сумел воспрепятствовать.

О, сколь многое занимало и тяготило полный энергии, воли и замыслов, но заточённый в бесполезное разрушающееся тело разум!

Брак недостойного Лузиньяна с его сестрой… Своеволие буйных баронов, вроде Рено де Шатильона… Предстоящее десятилетнее правление Раймунда Триполийского, которого Высокая курия почти единогласно пожелала видеть в роли регента королевства, покуда наследник трона юн и не способен царствовать самостоятельно… Не забыть и неуёмную алчность италийских республик, каждодневно требующих себе новых привилегий!.. И бесконечные распри между ними — урождёнными франками Утремера, превратившимся здесь в галилеян и палестинцев, и видящих себя горожанами Тира или Антиохии, — и франками, прибывшими с далёкого Запада: из Пуату, из Реймса, или Шартра… И, конечно же, угроза со стороны Салах ад-Дина…

Могущественный султан Вавилонии теперь вплотную подступил к иерусалимским пределам. На юге и востоке, куда ни кинь взгляд, простирались лишь его владения: Дамаск, Алеппо и Мосул подчинились его протянутой из Вавилона деснице (Вавилоном средневековые латинские хронисты именовали Каир, а вернее — крепость близ него). Но этого повелителю правоверных мало: Саладином владела одна мечта — сбросить всех левантийских латинян в воды Средиземного моря, низвергнуть святой крест с купола Храма, осквернить Гроб Господень…

О, грозный враг!

Мысли сами собой устремлялись к мальчику, которому в скором времени предстояло уже не только украшаться королевской короной, но и в одиночестве нести на себе всю её немалую тяжесть!

«Да поможет ему в этом милосердный Господь… и мой дядя…» — благородному маршалу королевства Жослену де Куртене, титулярному графу Эдесскому, поручено было всеми силами опекать жизнь молодого короля. От врагов внешних… и внутренних, может быть, куда более опасных, чем первые. И не следовало сомневаться, что граф приложит к этому все старания. В конце концов, от этого зависело благополучие его рода. И все же, будущее представлялось туманным. Будущее династии — славного соединения крови благородных сиров Булони, Ретеля, Гатине, Анжу, и Куртене, а теперь ещё и Монферрата. И будущее королевства — латинского Иерусалима — самого удивительного королевства ойкумены, где пытались уживаться бок о бок православные греки, сирийцы — яковиты и несториане, — марониты, армяне-монофизиты, грузины, копты, арабы — ашариты и салафиты, — бедуины, курды, самаритяне, друзы, и, конечно же, иудеи, а также почти невидимые в этом вавилонском столпотворении франки и ломбардцы…

Чтобы управиться с плавильным котлом народов, каким является Святая Земля, мало было просто увенчаться короной. Здесь требовалась немалая энергия, прозорливость, мудрость, сила и воля… Достанет ли всего этого его преемнику, мальчику, разделившему с ним одно имя?

Уже не поднимаясь со своего ложа, обременённый столь многими тяжкими думами человек наблюдал сквозь застлавшую его глаза густую пелену, как тлеют в жаровне угли благородного индийского сандала. В огрызках своих пальцев он привычно покручивал серебряный ковчежец с частицей мощей праведного Лазаря. Эту святыню, по приказу его матери, высокородной дамы Агнессы де Куртене, добыли для него от тех крох, что греки сподобились оставить на Кипре, тогда как большую часть нетленных останков увезли в Константинополь. Мысли всё роились и роились в голове.

Что посоветовал бы своему несчастному ученику славный добрый Вильгельм?

Увы, далеко увела судьба тирского епископа: за море — в италийские земли.

Ах! Только бы дождаться добрых вестей от патриарха Ираклия, снаряжённого в посольство к королям Запада, и ко двору римского апостолика (так латинские хронисты крестовых походов порой именуют папу)! Каждый рыцарь, который будет послан своим государем, или решится добровольно оставить родные края и отправиться в Палестину, станет здесь желанным гостем. И верным помощником в предстоящих сражениях с безбожными сарацинами. И, быть может, опорой для трона… Хотя увидеть среди прибывающих крестоносцев благородного и достойного принца, которому можно было бы вверить регентство, вырвав его из жадных лап Раймунда, лежавший в одиночестве в своём дворце живой гниющий труп уже не надеялся…

Увы, пока что из всех вестей поступали только донесения о бездарном Лузиньяне, которому достало ума напасть на бедуинов Дарума! Тех самых бедуинов, которые с давних пор хранили верность короне, сообщая иерусалимским королям о всех перемещениях египетских армий… Да новости о переговорах с Саладином, которые облечённый ныне властью бальи королевства Раймунд Триполийский учинил за спиной своего пока ещё государя. Учинил, не считая необходимым испросить на то королевского дозволения, или хотя бы просто мнения на сей счёт.

Будто и нет его уже…

Впрочем, чему удивляться? Раймунд с давних пор стремился к верховной власти. И теперь-то подобрался к ней как никогда близко. Гораздо ближе, чем после смерти государя Амальрика, когда графу удалось установить над страной и молодым королём своё беззаконное регентство. Не погнушавшись даже пролитием крови всегда верного трону и династии сенешаля Миля де Планси! И разве не Раймунд же лет пять назад совместно с Боэмундом Антиохийским выступил во главе объединённого войска в сторону Иерусалима? Что, как не стремление к тирании двигало им в те далёкие дни? И чем же это обернулось для страны! Ведь из-за этого и предстал перед церковным алтарем, бок о бок с Сибиллой, злосчастный Ги де Лузиньян. Время тогда не терпело, и не позволяло ждать иных, по-настоящему достойных кандидатов.

Сколько же невзгод ещё доведётся испытать святому королевству из-за этого несуразного брачного альянса?

Верный щитоносец — славный юноша Ив де Беллем, один из тех немногих, кто добровольно оставался и продолжал нести свою службу в тёмном и тихом дворце, — поставил на стол рядом со своим господином обед. Но снедь в драгоценной посуде, украшенной чеканными гербами и расцвеченными эмалью узорами, так и осталась нетронутой. Голод и жажда более не докучали лежавшему на королевском ложе человеку. Лишь поддавшись настойчивым уговорам Ива, он с трудом проглотил пару кусочков смоченного в вине хлеба.

За стенами дворца постепенно ускорял бег своих дней год от воплощения тысяча сто восемьдесят пятый, середина цветущего месяца марта. Смерть уже не заглядывала в окна, но держала сражённого страшной проказой юношу своей холодной рукою.

***

Горели многопудовые свечи. Горело масло в бесчисленных золотых и серебряных лампадах. Истаивали в драгоценных курильницах росный ладан, благовонный фимиам, одухотворённая мирра и стиракс. Рассеянный в пурпурной дымке свет обволакивал и застилал алтари, пределы и нефы Храма Гроба Господня.

Возведённый в величественном романском стиле всего тридцать шесть лет назад, этот великий дом Божий не утратил ещё сияния новизны, и для многих казался верным залогом и знаком непреходящей власти Запада над Востоком. Под кровлей сверкающего символа торжествующего римского закона (так хронисты крестовых походов именуют католическую веру) соединились все связанные со смертью и Воскресением Иисуса Христа святые места. Здесь, среди престолов и святынь, мощей и реликвий, усыпанных перлами золотых распятий, драгоценных потиров и дискосов, и близь последнего земного приюта Сына Божьего, нашлось место и для других, не столь сокровенных погребений.

И сегодня здесь становилось на один гроб больше.

Гроб среди гробов капеллы латинских королей, где спали в своих каменных постелях в ожидании воскресения и страшного суда все католические владыки Иерусалима: прославленный лотарингский герцог Готфрид, брат его Балдуин I, перенявший корону от булонско-лотарингских кузенов Балдуин II де Бурк, зять его — Фульк Анжуйский, и сыновья последнего — прославленные Балдуин III и Амальрик.

Ныне в молчаливое общество этих царственных мертвецов входил сын блаженной памяти государя короля Амальрика и госпожи графини Агнессы, дочери графа Эдесского Жослена Младшего, шестой король Иерусалима (Готфрид Бульонский не носил королевского титула, и такое счисление королей встречается, в том числе, у Вильгельма Тирского) — Балдуин IV, которому не исполнилось ко дню смерти и двадцати четырёх лет.

Гроб несли на своих забинтованных плечах воины гвардии короля — его «Ищущие благословенной смерти» — рыцари-лазариты. Поверх вызолоченного, сколоченного золотыми гвоздями ливанского кедра лежал роскошный покров — последний дар от благочестивых монахинь обители святого Лазаря, что в Вифании. На белом тирском шёлке расцветала вышитая золотом, серебром и пурпуром евангельская сцена Положения Господа во гроб. Все многозначительные фигуры — Иосиф и Никодим, и три Марии с кувшинами благовоний в руках, и сидящий на отодвинутой крышке гроба Ангел, — были исполнены с такими тонкостью и мастерством, что скорбь на святых ликах, и плачь пресвятой Богородицы казались совсем живыми, трогая за душу праведных христиан. Но всё это рукодельное великолепие меркло пред боговдохновенным образом самого пречистого тела Господнего. Даже мёртвый, Иисус — Божий сын и Спаситель — источал неизреченную святость и благость, и оттого с ещё большей внутренней духовной силой читались вышитые тут же слова пророка Иеремии: «Вот наш Господь, ничто с ним не сравнится», и слова пророка Михея: «Гора дома Господня поставлена будет во главу гор и возвысится над холмами».

— Requiem aeternam dona eis domine… — изливались заупокойной молитвой елейные уста каноников капитула Храма Гроба Господня. — Вечный покой дай ему, Господи…

— Et lux perpetua luceat eis… — подхватывали за священнослужителями голоса собравшихся баронов латинского королевства. — О, свете немеркнущий…

А за стенами храма Гроба Господнего замер в ожидании грядущих перемен святый град Иерусалим: тишина сковала по-восточному пышные дворцы его, и от могучих Яффских ворот не доносилось шума. Молчали базары еврейского квартала. Молчали кварталы ремесленников. Притихли тучные рынки. Тяжёлые замки повисли на дверях богатых ломбардских контор. И только многочисленные монастыри и церкви всех городских кварталов изливались пением скорби.

Траурный звон колоколов, проносясь над скорбящим градом, проникал под своды капеллы. По-разному отзывался он в душах собравшихся, но все одинаково чувствовали — наступают по-настоящему новые времена.

Признавая судьбоносность момента, стих над Городом ветер, более не решаясь тревожить белоснежное, расшитое золотыми крестами знамя. Возвышенный нарушением геральдических правил символ власти иерусалимских королей на вершине Башни Давида больше не реял… Будто силы покинули его! Покинули вместе с силами знаменитого короля Балдуина. С силами славной ветви от благородного древа династии Гатине и Анжу, привитой на Святой земле мечом и кровью Крестовых походов. Ветви, ныне усыхающей. Остались лишь две прекрасные принцессы, да скованный тяжестью великолепных регалий мальчик-король. И все трое с волнением глядели, как гроб с телом их защитника, государя и опекуна вкладывают в холодные и тёмные недра большого мраморного саркофага, на котором искусная рука резчика-сирийца изобразила витые колонны, цветочную вязь, и образ Христа, окружённого Ангелами Его, и краткую надпись на латыни:

«Est Baldewinus regum de sanguine natus… Proh dolor, in modico clauditur hoc tumulo».

«Балдуин, рождённый от крови королей… Увы, заключен в этой тесной гробнице».

— Requiéscant in pace — пропели каноники. — Да упокоится с миром.

Так закончилось краткое, но овеянное славой великих побед царствование прокажённого короля.

Кто знал тогда, что десница этого измученного телесно, но всегда сильного волей и духом юноши окажется крепче и вернее, чем руки всех последующих государей на Святой Земле?

— Amen!

Пролог II. На Рогах Хаттина

«Филистимляне воевали с Израилем, и побежали Израильтяне

от Филистимлян, и падали пораженные на горе Гелвуе»

— Первая книга Паралипоменон

In hoc signo vinces — «сим знаком победишь» — эта фраза была явлена в небесах Константину Великому. Явлена вместе со знамением Креста, и под знаменем с крестом благочестивый император одолел своего врага — языческого тирана Максенция.

Под знаменем с крестом король Иерусалима Ги де Лузиньян собрал своих верных, и повёл их на бой с неведущими Бога языческими воинствами султана Саладина, и под защитой Креста надеялся одолеть столь грозного противника.

Надеялся не безосновательно.

При взгляде издалека крестоносное воинство виделось внушительно: двигались стройные шеренги рыцарей в белокипенных мантиях, надетых поверх доспехов, вышагивали компактные группы лучников в мышастых накидках и кожаных кирасах, топали многочисленные пехотинцы в простёганных льняных камзолах, и покачивались в сёдлах накрепко вошедшие в военную стратегию утремерских франков отряды конных лучников — туркополов. Всего около двадцати тысяч хорошо вооружённых и закалённых во множестве сражений мужчин, собранных для защиты благословенного королевства от амбиций грозного султана Вавилонии.

Франкским авангардом — по давнему феодальному праву, как владелец тех краёв, которыми шло воинство Христово, — командовал сиятельный граф Раймунд Триполийский. Арьергард возглавлял могущественнейший сеньор Балиан де Ибелин. В центре же ехали епископ Лидды Бернар — человек весьма мудрый и праведный, и епископ Акры Руфин — доблестный как в решениях, так и в действиях. Этим двум никогда не бежавшим от битвы святым отцам всегда уклоняющийся от сражений святейший патриарх Ираклий собственноручно вверил хранение реликвии, без коей не мог состояться ни один значительный поход королевского воинства, и на помощь которой уповали славящие Христа франки.

Истинный Крест.

Частица Пречистого Древа, на котором римляне распяли Христа, заключалась в золотом шестиконечном кресте, сплошь усыпанном драгоценными каменьями и жемчугами, так что почти терялись среди сияния и блеска выгравированные на нём слова святых псалмов: «Праведник цветет, как пальма, возвышается, подобно кедру на Ливане», и «Этим крестом покрыт крест, на котором пострадал Создатель мира». Зиждилась святыня на покрытом позолоченной медью древке, и — сияющая — была поднята высоко над головами крестоносцев.

Сопровождал и оберегал величайшее сокровище королевства и мира сам король Ги де Лузиньян со своими рыцарями — такими же, как он, щеголеватыми и горделивым младшими сыновьями баронов из далёкого заморского Пуату. Тончайший шёлк, золотое шитьё и пурпур покрывал не только их самих, но также их лошадей, оруженосцев и слуг.

Здесь и сейчас этих ничего не смысливших в Востоке пуатевенов переполняла вера в себя: если уж калека Балдуин ухитрялся увенчиваться пальмами побед над могущественным Саладином, то для них, полных сил и отваги, сам Господь готовил величайший триумф! А чтобы так наверняка и случилось, из храмов и аббатств Иерусалима вслед шагающим на битву рыцарям неслись отголоски возносимых к Небесам священных слов, молящих Христа о защите и заступничестве:

— Agnus Dei qui tollis peccata mundi, miserere nobis — Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас.

Увы, на этот раз Господь плохо хранил своё воинство, и божья благодать покинула франков: весь блеск и всё величие крестоносной рати стремительно таяли под непрестанным сарацинским гнётом. Отовсюду из окрестных пустынь налетали на христиан, как мертвящий суховей, крылатые отряды неуловимых магометанских конников. Всё чаще, всё ожесточённее. Снова и снова… Окатив неприятеля градом стрел, вселив таким образом смущение и повергнув в хаос прежде стройные воинские порядки, эти сведущие в военном коварстве посланники Саладина тут же исчезали, не давая даже шанса вступить с ними в честный бой. А затем — вновь неожиданно появлялись, и никак нельзя было предугадать, где это случится, чтобы заблаговременно направить туда туркопулов.

Приходилось, скрипя зубами, терпеть и нести потери: в людях, в престиже, и в боевом духе.

— Только дойдём до поля брани, только начнём бой, — вопреки всему внушал королю великий магистр тамплиеров Жерар де Ридфор (тот самый, который чуть ранее настоял на изматывающем марш-броске через выжженную местность, где войско претерпевало теперь столько тяжких лишений!) — так и воздадим безбожникам за всё! За всё!

Суровое бородатое лицо де Ридфора преисполнялось решимостью, и легко подпадавший под чужое влияние король охотно верил. Верили пуатевены из его свиты. Эти бароны ещё не замечали, или не желали замечать, как сказывается на низких людях, да и на рыцарях усталость от пускай не самого длинного, но тягостного перехода под палящим солнцем. К тому же — среди прочего — по войску било ещё и плохое снабжение! Катастрофически не хватало воды. Как манны небесной ждали явления впереди кристальных вод Тивериадского озера…

— Скорей бы… скорее, — шептали иссушенные, истрескавшиеся губы утомлённых трудным переходом пехотинцев.

Наконец, к полудню неспокойного пятничного дня — 3 июля 1187 года — добрались до плато над самым Хаттином. Пред усталым франкским воинством поднимался теперь к небу на добрую сотню футов скалистый холм, зловеще увенчанный двумя вершинами — точно рогами. По ним и звалось это место Рогами Хаттина. И здесь от магистра тамплиеров к отряду короля подъехал посланник, один из воинствующих братьев-монахов — горделивый нормандец Симон д’Аркур, — извещая, что далее рыцари Храма двигаться уже не могут и, что важнее, не станут. И никакой королевский приказ не принудит их сдвинуться с места! На это великий магистр, а с ним и весь орден, имели полное право, ибо никогда не подчинялись власти королей, но только одному римскому папе.

В выжидающем взгляде тамплиера, брошенном на короля, читался откровенный вызов, и король, вполне ожидаемо, растерялся. Всегда запросто рождающиеся в его голове сомнения вновь закипели под завитыми, украшенными короной кудрями. Взгляд больших и красивых глаз Лузиньяна — совсем как у газели — так покоривший некогда принцессу Сибиллу, стал блуждать по лицам друзей и советников.

— Каков будет ваш совет нам, сеньоры?

Мнения разделились, разгорелся серьёзный спор. Курьеры на быстроногих скакунах сновали между центром, авангардом и арьергардом франкского воинства, передавая слова благородных и владетельных баронов. Особенно весомым казалось мнение хозяина этих земель, и он выступил на стороне тех, кто призывал продвигаться дальше.

— К озеру. К воде! — чеканил слова Раймунд Триполийский, человек железной воли и большого ума. — Мы должны поспешить и миновать этот проход, дабы и мы, и наши люди были в безопасности у воды. Иначе нам грозит стать лагерем в безводном месте.

И Лузиньян, казалось, прислушался в вещающему устами графа голосу разума. Но стоило только посланникам Раймунда удалиться, как слухом и волей переменчивого короля овладел явившийся к нему лично великий магистр тамплиеров.

— Следует немедленно остановиться, дабы дать роздых лошадям и людям. Дальше пути нам нет! — Твердил этот вспыльчивый фламандец, припечатывая взглядом грозных очей всякого, кто осмеливался оспорить его мнение. Магистру вторил и извечный смутьян — виновник множества бед королевства — Рено де Шатильон. И напрасно враг де Ридфора — управлявший госпитальерами прецептор Вильгельм Боррель (он не мог простить де Ридфору гибель великого магистра Госпиталя Роже де Мулена в недавней битве при Крессоне) — упрашивал короля держаться уже принятого плана. Верного плана! На этот раз Лузиньян — «из сочувствия к нашим усталым воинам» — решил остановиться и разбить лагерь для ночлега. Решил окончательно. Решил своей королевской волей. Весть эту мгновенно донес до успевшего двинуться вперёд авангарда конный гонец — лихой молодой армянин Леон.

— Монсеньор! — жарко выпалил черноусый юноша, подъезжая к владетелю Триполи, над головой которого реяло алое знамя с золотым крестом. — Король велит всем немедленно остановиться — войско разобьёт лагерь здесь и сейчас!

Лицо графа Раймунда потемнело.

— Увы, Господь наш, войне конец! — яростно воскликнул он, оборачиваясь к своей свите, и уже видя, как раскидываются одна за другой палатки франкского лагеря. — Мы все покойники теперь. И королевство потеряно! — и тут же направил коня вглубь войска.

В душе Раймунда ещё теплилась надежда… Но — нет: переубедить короля не удалось. Несомненно, сыграли свою зловещую роль давние противоречия: злопамятный Лузиньян никак не мог простить Раймунда за всегдашнее противление его восшествию на престол. Подливали масла в огонь и ненавидевшие триполийского графа Жерар де Ридфор и Рено де Шатильон. Единственное, к чему прислушался Ги, так это к совету по выбору места лагеря: прямо за Лубией, ближе к склону Рогов.

— Там, — устало пояснил Раймунд, смиряясь с поражением, — должен отыскаться колодец.

Так и поступили.

Вся армия — изрядно измотанная — собралась вокруг королевской ставки… И только тогда выяснилось, что колодец, на который возлагалось столько надежд, безнадёжно засох.

Наступившая ночь оказалась для христиан мучительной. Людей терзала жесточайшая жажда, а снизу — от близких, но недостижимых берегов Тивериадского озера, где плескалась столь желанная вода, — доносились громкие звуки насмешливых песен и противных христианскому сердцу молений. Это мусульмане, раскинув свои пёстрые шатры, искусно терзали неудачливых противников. Будучи не в силах переносить этих издевательств, некоторые из отчаявшихся иерусалимских солдат рискнули и разбрелись по окрестностям. Это были не дезертиры, всего лишь терзаемые жаждой люди! Но все они отыскали вместо воды только смерть: исполняя приказание Саладина, сарацины зорко наблюдали за лагерем франков, отлавливая и истребляя всех, до кого могли дотянуться.

В субботу — ранним утром 4 июля — стало очевидно, что королевская армия окружена.

— Даже кошка не проскользнёт через раскинутую сарацинами сеть, — неутешительно сообщили Лузиньяну явившиеся в королевский шатёр бароны. Представший перед своими вассалами король выглядел худо: слишком бледным, с обвислыми усами и глубокими тенями вокруг глаз. И даже голос его, когда он обратился к баронам, звучал надтреснуто:

— Пора готовиться к битве, сеньоры, — в это время оруженосец уже повязывал Лузиньяну пояс и меч.

Барабаны и рожки — сарацинские, а вслед за ними и христианские, — зазвучали с первыми робкими лучами солнца, призывая войска к построению… Но сперва, на лагерь христиан надвинулся, словно девятый вал, едкий, удушающий дым. Будто разверзлись врата самой Преисподней, и дьявол дыхнул в лицо крестоносцев, предвещая им скорые муки и неминуемую погибель!

Это чернокожие рабы султана зажгли обильно покрывавший окрестности сухой кустарник.

— Иерусалим! Иерусалим! — Зазвучал над христианскими палатками хриплый, надломленный жаждой боевой клич, брошенный коннетаблем королевства Амори де Лузиньяном. — С Христом вперёд!

Пришли в движение знамёна, запели рожки, заметались над головами приказания: командиры пытались взять под контроль и направить в верное русло мысли и деяния деморализованных ратников… Увы, доведённая жаждой до полного отупения пехота могла помышлять лишь об одном. О воде. В страшном беспорядке охваченная паникой армия — уже и не армия, а масса измученных, утративших всякую волю страждущих, — лавиной устремилась с нагорья вниз. К блистающему невдалеке озеру.

Прямиком на сталь в руках жестокого врага.

Ни о каком сражении и речи не шло: несчастных, чудом державшихся на ногах людей попросту загнали на окрестные холмы, и там, как овец, предали мечу, или верёвке. Вязали целыми отрядами! В миг последний из сарацинских воинов, ещё вчера не имевший ничего своего, становился хозяином дюжины рабов-христиан, и ценам на невольничьих рынках мусульманского Востока грозил обвал… Это, однако, судьба низких людей. Но и среди благородных рыцарей отыскались такие, кто нарушил полученные приказы! Пятеро рыцарей из отряда графа Раймунда… Эти охваченные дьявольским духом злодеи перебежали в лагерь мусульман, и там пали ниц в пыль перед палаткой султана, вымаливая у Саладина жизнь и право служить ему:

— Сир, чего вы ждете? — взывали к султану эти предатели. — Идите и возьмите христиан, дабы сокрушить их полностью!

По мановению десницы Саладина — грозя разверзнуть над франкским лагерем облака смерти, — двинулись вперёд несметные вавилонские эскадроны. И тут же им навстречу, по приказанию короля, поднялся идущий за алым знаменем с золотым крестом авангард христиан.

— Бойцы Христа! — созывал своих верных вассалов граф Раймунд. — Пойдём и сразимся с этими неверными!

И конница под алым с золотым крестом стягом бросилась в бой! Вся бронированная мощь удара триполийцев должна была прийтись на центр заслона, воздвигнутого сарацинскими полчищами. Ими командовал могущественный магометанский принц Таки ад-Дин, любимый племянника Саладина, и воистину грозный враг, но каждый из рыцарей графа готов был скорее погибнуть с оружием в руках, чем сдаться. Вот только копья и мечи летевшей вперёд триполийской рати не нашли для себя ни единой цели: коварные враги попросту расступились перед ними! И вот уже разгорячённые франкские кони унесли своих благородных седоков далёко за спины вновь сомкнувшихся, ощетинившихся острой сталью сарацинских полков.

Триполийцы оказались накрепко отсечены от братьев по вере.

Раймунд нахмурился, размышляя. Пожалуй, он мог бы повернуть, и рискнуть прийти на помощь оставшемуся в окружении королю… Но взгляд графа, брошенный на окутанный чёрным дымом рогатый холм, не находил ничего, способного вселить надежду на победу. Ведь прямо на его глазах тридцать тысяч магометанских воинов из Магриба, Судана и Вавилонии шли вслед за пламенем и дымом на приступ обречённого христианского лагеря!

— Отходим, — сухо скомандовал граф, предпочитая спасти тем самым своих людей, которые ещё могли послужить погибающему королевству.

— Мерзавец! — Вскрикнул поражённый Лузиньян, когда весть о произошедшем достигла его монаршего слуха. — Он бросил нас на погибель! Да покарает его Господь за это предательство!

Увы, помимо проклятий в адрес Раймунда сделать ничего более было невозможно: вокруг кипел нешуточный, и, по общему мнению, уже проигранный бой. Сражающимся крестоносцам оставалось или продолжить умирать, или бесславно сдаться на милость Саладина. Лузиньян выбрал первое. И, пока рыцари Раймунда покидали равнину через узкое ущелье, ведущее к деревне Хаттин, что у Тивериадского озера, король отводил свою ослабленную армию во временное прибежище на седловине холма. Вот только последовали за ним далеко не все.

— Трусы! — в отчаянии прокричал коннетабль Амори де Лузиньян, глядя, как последние остатки его пехотинцев в ужасе разбегаются, бросая оружие и доспехи, и оставляя рыцарей на произвол судьбы. И никакие приказы, никакие просьбы, и даже молитвы короля не могли заставить их вернуться и продолжить сражение. Но белоснежный королевский стяг с золотыми крестами ещё реял, и Ги де Лузиньян отчаянно собирал вокруг него свои стремительно таявшие полки. Туда же стекались ещё обрывки донесений со всех краёв поля битвы — в том числе, от палаток епископов Акры и Лидды. Их от королевского штандарта теперь отделяли буйные потоки сарацинского воинства.

— Нужно защитить Истинный Крест! — Крикнул Лузиньян своим рыцарям, но исполнить королевское повеление оказалось не так-то просто: уже чувствуя приближающуюся победу, Саладин бросил в бой припасённые до времени резервы, и теперь эти свежие сарацинские силы окружали спешившихся рыцарей тесным, быстро сжимающимся кольцом. Королевские паладины бились как львы, но пробиться к терпящим страшное притеснение со стороны неприятеля служителям Церкви никак не могли.

Между тем, на встречу с Руфином и Бернаром уже спешил Таки ад-Дин со своими чёрными суданцами. Ищущий славы и дядиного внимания сарацинский принц рвался к шатру епископа Акры в первых рядах: его переполняла решимость захватить и бросить к ногам великого султана сверкавшую в руках епископа наисвященнейшую из христианских реликвий.

Тут-то преградой на пути Таки ад-Дина и встали тамплиеры. Встали храбро, но почти бессмысленно — слишком мало их было против столь неисчислимого врага. Один за другим падали на залитую кровью землю рыцари в белых плащах с красным крестом. Бившиеся рядом лазариты — прежняя королевская гвардия Балдуина IV — держалась чуть лучше: напиравшие сарацины страшились их жуткого недуга, как огня. Поверженные магометане штабелями ложились вокруг прокажённых рыцарей. И всё же, врагов было слишком много, чтобы одним лишь монашествующим рыцарям удалось сдержать столь свирепый, ни на миг не ослабевающий натиск. Шаг за шагом они отступали всё ближе к палаткам епископов, пока не встали бок о бок с Бернаром и Руфином, их облачёнными в кольчуги клириками, рыцарями-вассалами, несколькими пробившимися сквозь бесконечность чёрных полчищ баронами, и щитоносцем покойного государя Балдуина Ивом де Беллемом.

— Какое прекрасное общество, чтобы умереть! — Воскликнул кто-то из них в пылу сражения, и, перекрестясь на воздетое высоко к небу древко с Истинным Крестом, которое держал в левой руке епископ Руфин, вновь вернулся к убийству кишащих кругом свирепых суданцев.

— Пою Господу, ибо Он высоко превознесся, — звучал над полем битвы голос епископа Акры. — Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением… — зажатый в правой руке прелата меч нещадно сёк сарацинские головы, но ни один безбожник и не подумал обратиться вспять, ведь к собравшимся вокруг Креста храбрым франкам уже подступал их предводитель — зловещий Таки ад-Дин.

— Взгляните! — Указал в сторону нового неприятеля епископ Бернар, и все взгляды последовали призыву.

Что же, и впрямь было на что поглядеть: земля сотрясалась под копытами могучего арабского скакуна, на котором восседал этот громадный, похожий на библейского Голиафа сарацинский принц. На шлеме его горела золотом арабская вязь, в руке — сверкал обагрённый кровью по самую рукоять меч, и богатый плащ развевался за спиной.

Расстояние между Таки ад-Дином и его сокровенной добычей стремительно сокращалось.

— Всего лишь ещё один неверный! — Воскликнул в ответ на увиденное Беренгар, ректор братства святого Лазаря, и ни один мускул на лице этого рыцаря не дрогнул от вида грозного сарацина, вырастающего над франками, точно гора, несомая вперёд широко просторными крыльями — чёрными суданцами.

И всё-таки, как немногочисленные христиане могли противостоять такой свирепой и многочисленной силе? И сам Саладин, наблюдая из своего лагеря за натиском сарацин, уже не сомневался, что судьба латинян предрешена:

— Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! Разве они не ходили по земле и не видели, каков был конец тех, кто был до них? — красноречиво обратился он словами Пророка к своей свите.

В это время вся необъятная масса воинства под жёлтыми знамёнами султана навалилась на стоявших под сенью Креста франков. Сталь их мечей и щитов загремела под шквалом ударов, шлемы сминались, плащи обагрялись кровью. И всё-таки, ни один христианин не дрогнул, а если кто и падал, сражённый, на его место вставал другой, и за каждого убитого франка сарацины платили в десять раз дороже! Вот только это вовсе не волновало Таки ад-Дина. Готовый положить всю армию ради достижения единожды намеченной цели, он хватал своих суданцев за шкирку, и бросал их вперёд, и сам пробивался к державшему Крест Руфину. Каждый шаг — удар, каждый удар — шаг. И епископ, в котором кипела горячая ломбардская кровь, хорошо видел это, и поджидал зловещего врага с мрачной решимостью: готовый сразиться, и, если придётся, погибнуть, но не разжать руки.

— Если я пойду и долиною смертной тени, — ободрил себя святым псалмом Руфин, — не убоюсь зла, потому что Ты со мною!

И вот уже огромный клинок из дамасской стали, на котором выгравированы слова магометанского Пророка — «Нет героя, кроме Али, нет меча, кроме Зульфикара!» — сверкнул над епископом, как разящая насмерть молния. Кованный в Милане меч Руфина не мог ни задержать, ни отвести заготовленный для него сарацинским гигантом удар. Наверняка — смертельный! Но даже в это страшное мгновение святой отец не дрогнул, и не расстался с вверенным ему Истинным Крестом. Возвышенная над битвой и смертями реликвия по-прежнему сверкала, не опороченная густо замешанной на крови грязью, которой было полно вокруг. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, играло на золоте, жемчугах и драгоценных каменьях, которыми было щедро осыпано сокровище мира.

И вдруг — дым от горящей травы застил взоры, и холм, и поглотил в себе творящееся на нём избиение: будто посреди божьего дня наступила колдовская ночь, и грянул самый тёмный час её.

Наступила настоящая суровая Тьма, какую переживал разве что подвергнутый Божьему суду Египет!

Необычайность этого события задержала руку магометанского принца: его занесённый для удара меч замер над епископом! Но замер и Руфин, на глазах которого всё вокруг потонуло в густом дыму.

Что ему, бессильному сделать хотя бы шаг, оставалось думать?

Уж не сжалился ли над ним Господь, и не призвал ли к себе раньше, чем совершилась кара от рук нечестивого сарацина? Да только мир вокруг мало походил на мир иной: не преддверия сладостного Рая, а скорее уж заполненная едким дымом Преисподняя! Но неужели он, сражавшийся за святую землю, заслужил адские муки? Невозможно!

Так что, вконец запутавшись, несчастный епископ только крепче сжимал Крест и миланский меч. А в недрах объявшей его и всё вокруг Тьмы уже зарождался чудесный, неземной Свет… Неуклонно крепнущий, становящийся всё ближе, принимающий ясные очертания…

Пронзая мрак и озаряя путь для верных к Небесам, вырвался из отступающих, слабнущих чёрных клубов, будто на крыльях, прекрасный белый конь. На спине его, покрытой длинной попоной, восседал всадник в развевающихся одеждах из сияющего белизной невесомого тирского шёлка. Лицо всадника скрывала вуаль, а на челе — сверкал украшенный смарагдами и адамантами золотой чеканный венец. В одной перевязанной виссонными бинтами руке он нёс поднятое на копье досточтимое знамя с золотыми крестами на серебряном поле, в другой — сжимал обнажённый меч.

Тут — стоило только копытам белого коня коснуться земли — пали дымные завесы, и всё ожило, и пришло в прежнее движение. И снова двинулся на Руфина меч Таки ад-Дина, грозя неминуемой смертью. Но головы епископа коснулись только высеченные сталью искры.

Спасён! Чудесным образом спасён от не знавшей жалости и дрожи руки сарацина!

Подняв взгляд, Руфин увидал, как скрестился с мечом магометанского принца окутанный нежным золотистым мерцанием меч белого всадника.

Вопль вепря разнёсся над полем битвы — это взревел в бессильной ярости Таки ад-Дин. Не ведая, и не желая понимать, кто встал перед ним, отсекая от желанной добычи, сарацинский принц нанёс ещё один удар. И ещё! Всю свою огромную силу этот темнолицый курдский Голиаф вложил в свирепый натиск! Но — напрасно. По-юношески тонкая, как и у слабого отрока Давида, перебинтованная виссоном десница с удивительной лёгкостью снова и снова отводила от Руфина страшную угрозу. Широко раскрытыми глазами взирал епископ на явленного ему нежданного спасителя. Уста прелата, истрескавшиеся, покрывшиеся засохшей кровавой коркой, едва слышно шептали строки из Апокалипсиса апостола Иоанна, сами собой пришедшие ему на ум:

— Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить… — епископ уже не сомневался, что смерть сегодня обошла его стороной. Но Таки ад-Дин отказывался признавать поражение:

— Чего вы ждете? — Взревел сарацин, обращаясь к своим полчищам. Душу племянника Саладина разъедала слепая ненависть: видя в руках Руфина великий Крест, злобно морщась от его божественного сияния, он никак не мог завладеть им. Новые обширные владения, тысячи покорных рабов и сотни угодливых наложниц, которых он намеревался выторговать у всемогущего дяди в обмен на реликвию, теперь уплывали из его рук.

Нет, Таки ад-Дин не мог так просто отказаться от своих алчных помыслов!

— В атаку! Убейте его! — ревела дюжая глотка магометанского принца. Но темнеющие кругом сарацинские полки оставались неподвижны — скованные сомнениями и страхами. Их угнетало и внушало мысль о побеге внезапное белоснежное видение, призрак их давешних поражений.

— Король… — шептались суеверные суданцы, глядя на сокрытое под вуалью лицо, на коня, гнавшего их не единожды в битвах, и на меч, проливавший их кровь во славу распятого Бога христиан. — Король Балдуин… Прокажённый король!

— Трусы! — выплюнул в сторону своих устрашённых приспешников Таки ад-Дин, и вновь ринулся вперёд, чтобы смять и втоптать в грязь вставший перед ним в нетленном сиянии образ царственного мертвеца. Но раньше, чем это произошло бы, между соперниками вновь поднялся густой дым, как по мановению десницы Божьей застлавший небо и землю. И в заполонившей всё темноте пропали Рога Хаттина, пропали падающие одна за другой палатки христиан, и пропали два сошедшихся в неравной битве воинства.

Глава I. В чужом краю

«…знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твое,

и то, что последние дела твои больше первых»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

Увязая в дымной клубящейся тьме, как в трясине, франки оказались поражены необычайностью происходящего. Уже не сомневавшиеся в неминуемости поражения, и в том, что всех их ждёт либо смерть, либо унизительный плен, цепи, и рынки рабов Алеппо, Вавилона, и Дамаска, они не могли взять в толк: что же происходит, и почему вдруг затихли звуки кипевшей вокруг битвы? Не раздавалось ни криков умирающих, ни лязганья стали. Стих гром боевых барабанов из лагеря Саладина, где гордо реяло победное знамя Пророка… И было непонятно даже, бились ли ещё сердца под франкскими кольчугами?

Только абсолютная, обволакивающая тишина царила повсюду.

Неужели христиане стали жертвами демонских козней? Или же безбожный султан призвал себе на помощь сведущих в халдейской мудрости магов? А может, извлечённые из вавилонских пирамид талисманы царя Соломона даровали Саладину жуткую власть над служащими Иблису и Ваалу ифритами, которые унесли христиан в свои заполненными равно богатствами и страданиями дворцы подземного пламени?

Как мог простой человек сопротивляться столь древней и зловещей силе?

Волей-неволей в грудь даже самых отважных рыцарей проникал трепет, и отчаяние, и страх навсегда остаться в этом населённом тенями безвременье — лабиринте без стен и потолка, где нет ни ветра, ни звука, и только бесконечный мрак вокруг. Но когда надежда начала давать трещину, свыше явился знак.

Божественное вмешательство.

Сам Спаситель, склонив слух к нужде крестоносных ратников, заступился за них: уничтожая мрак, и заменяя ночь на день, нетленным светом воссияла над блуждающими христианскими душами путеводная вифлеемская звезда — Животворящее Древо.

Вложив в ножны меч, столь славно послуживший против меча Таки ад-Дина, тонкая десница в виссонных бинтах переняла из ослабевших рук епископа Руфина наисвященнейшую реликвию, и, высоко подняв её на вызолоченном древке, позволила неизреченной благости разлиться сильнее и дальше, касаясь и улавливая в спасительные сети ещё больше блуждающих во мраке верных душ.

Покорно следуя за этим полыхающим великой силой ярчайшим светочем Церкви, охваченные священным трепетом франки — все, кто бился вокруг Истинного Креста, защищая его от несметных полчищ Саладина, — вышли из чародейского морока…

Но — куда?

За павшими без следа туманными стенами не обнаружилось ни сарацинских полчищ, ни терпящих поражение соратников. Исчезли рухнувшие палатки и втоптанные в грязь латинские знамёна. Исчез рогатый холм близь Хаттина! И рыцари, потерянно озираясь по сторонам, не узнавали открывшихся им вновь мест: над красноватыми зазубренными скалами и дико извивающимися серыми деревьями тянулись до бесконечности тяжёлые свинцовые тучи.

— Святой Дионисий! — раздавались отовсюду удивлённые возгласы франков. — Где же мы? Что за неведомый край? По-прежнему ли мы в наших Палестинах? И в земной ли юдоли вообще?

Но куда больше изумления и вопросов вызывала возвышающая над всеми сверкающая фигура белого всадника. В одной руке этот явившийся из небытия провожатый уверенно сжимал копьё с поднятым на нём бело-золотым штандартом, в другой — держал Истинный Крест.

Среди собравшихся под великим светочем христианства франков не было никого, кто не узнавал бы своего спасителя. Но также все они хорошо знали о его печальной судьбе, и горькой кончине. Так как же мог он явиться к ним вновь? Хоть воплоти, хоть в образе бесплотного духа. И даже епископы оказались смущены сходством этого видения с почившим несколько лет назад государем.

— Человек это, или ангел, сошедший с Небес, чтобы вывести нас из сарацинского плена? Или же дьявол, примеривший светлый наряд, чтобы ввести нас в греховное заблуждение?

Пока большинство рыцарей удивлённо переглядывались, задавали друг другу вопросы, чесали головы и задумчиво дёргали бороды, меж их бронированных плеч и спин протолкался в самый центр молодой и отважный Ив де Беллем. И, как верный оруженосец, тут же припал к белоснежным сафьяновым сапожкам того, кого без лишних вопросов принял за своего государя:

— Сир! — взмолился он. — Вы ли это?

Голос де Беллема преисполнялся самой искренней надежды. Но вслед ему раздался другой голос, с откровенным сомнением:

— Постойте, сеньоры! — это заговорил шедший за де Беллемом человек в плаще бедного рыцаря Христа и Соломонова храма. Никто иной, как Симон д’Аркур.

За спиной рыжего нормандца стояли его товарищи по принесённым обетам: Рауль де Контвиль, Робер де Гаэль, и Матье Жируа. Все трое, как и их предводитель, были чужаками в Палестине, и происходили родом из Нормандии.

— Не торопитесь судить! — призвал франков д’Аркур, мгновенно привлекая к себе все взгляды и общий слух. — Подумайте лучше, может ли это быть сын блаженной памяти государя Амальрика?

— Что за вздор? — тут же искренне возмутились уцелевшие в битве братья-прокажённые Иерусалима, которые вслед за Ивом де Беллемом спешили признать в белом всаднике государя, разделившего с ними тяжкую ношу страшного проклятия проказы.

— Разве у вас нет глаз, чтобы видеть, и нет сердца, чтобы верить? — воздевая руки к серому небу вопрошали лазариты. Некоторые из них, в том числе сам их предводитель, ректор Беренгар, сражались под предводительством Балдуина ещё при Монжизаре, где их отвага и доблесть обратили в бегство отборную курдскую гвардию Саладина. Теперь эти прокажённые рыцари не могли потерпеть даже тени сомнения, или неуважения, брошенной на их короля. «Ожидающие благословенной смерти», как и прежде, встали щитом вокруг белого всадника. Но это ни капли не устрашило уступавших им численностью тамплиеров.

— Хорошее дело, и видеть, и верить, — усмехнулся д’Аркур, — да только все мы видели, как страдал и окончил дни свои покойный король, — плечистый нормандец благодаря своему немалому росту свысока глядел теперь на своих соперников. — И все мы верим во всемогущество Иисуса Христа, призвавшего его к подножию престола своего. Это — дела вполне обычные, привычные, — он ехидно сузил свои змеиные зелёные глаза. — Нынче же совершаются дела необычайные! Так как же понять, что нам дано видеть, и во что потребно верить? Нет ли здесь дьявольского наития, сатанинского обольщения, и ведьминских козней?

— Вы… вы, храмовники!.. — это, задыхаясь от ярости, выступили на поддержку лазаритам извечные соперники тамплиеров — госпитальеры. Во главе этих облачённых с ног до головы в чёрное воинов-монахов стоял прецептор Вильгельм Боррель — муж весьма авторитетный и опытный, которому только нехватка времени помешала официально вступить в должность великого магистра Странноприимного ордена святого Иоанна Крестителя. Теперь же, чувствуя, куда клонит наглый тамплиер, Боррель готов был твёрдо встать на противоположной позиции, и отважно охранять её от любых нападок. Хоть бы и с оружием в руках! Только этого не потребовалось.

— Довольно, сеньоры! — новый голос, разнёсшийся над франкским воинством, был так же хорошо знаком многим, как и облик белого всадника. Прежде он уже не раз принуждал смолкать яростных спорщиков в Высокой курии, и на военных советах. И сейчас этот голос всё с той же лёгкостью водворил среди рыцарей благоговейную тишину. — Если вам угодно…

Уверенным жестом белый всадник вложил копьё со своим королевским знаменем в руки Ива де Беллема, а Истинный Крест — в руки епископов Акры и Лидды, а затем, столь же уверенно, откинул шелковую вуаль.

Вздох удивления разом сорвался с сотен иссушенных жаждой губ…

Не секрет, что когда жестокая проказа, поразившая Балдуина, распространилась и на его лицо (а оно чудесным довольно долго оставалось незапятнанным), уже никто из приближённых не мог смотреть на него без глубокого сострадания… Но то же самое чудо, что вернуло молодого короля к жизни, отбросило вспять и терзавший его страшный недуг. И сейчас явленный франкам образ оживил у самых старших из них память о юных летах прокажённого короля, и о родителе его — государе Амальрике, когда тот был ещё молод. Ничего более не скрывало и не умаляло красоты лица Балдуина, обличавшей достоинство князя для каждого, кто бы ни взглянул на него! Легко узнавались и умеренно орлиный нос, как у его отца, и как у венценосного дяди, и светлые, откинутые назад волосы, и большие, наделённые завораживающим блеском глаза.

Если проказа и терзала, как прежде, тело этого статного юноши, то ныне скрывалась от взоров смотрящего где-то глубоко под его белоснежными одеждами и виссонными бинтами.

Воистину — чудо, подобное тому, что сотворил Христос с праведным Лазарем из Вифании!

Удостоверившись, что каждый франк достаточно хорошо рассмотрел и узнал его, Балдуин с лёгким поклоном головы обратился к двум стоящим рядом, и пока ещё хранившим мудрое молчание епископам:

— Что скажете вы, святые отцы мои? Рассудите, демон ли я, или человек.

Наступил ответственный момент. Решающий. Хорошо чувствуя это, двое князей Церкви — Руфин из Акры и Бернар из Лидды — переглянулись между собой. Их закопчённые, залитые кровью лица были задумчивы, и хмурые лбы выдавали напряжённую работу мысли.

Наконец, огладив свою чёрную бороду, слово взял Руфин.

— Ратники Христовы! — обратился он ко всем собравшимся окрест рыцарям, клирикам, и оруженосцам, намереваясь раз и навсегда развеять их сомнения, направить, и укрепить веру. — Разве мог бы нечестивый демон, под каким бы обличием ни таился, взять в руки, и без всякого вреда для себя держать в них Истинный Крест, и нести его, и вести с его помощью за собой христово воинство?

— Значит, не демон! — тут же закричали из толпы, но епископ повелительно поднял ещё недавно сжимавшую меч руку, призывая таким образом всех к молчанию. Охваченное религиозными чувствами рыцарство тут же покорилось велению Церкви, устами которой вещал сейчас этот воинственный итальянский прелат.

— А коли сам монсеньор не притязает зваться ангелом, стало быть, и не ангел! — заключил Руфин с некоторым видимым облегчением.

— Ecce homo, — единодушно определили франки, — се человек.

Балдуин благосклонно кивнул, принимая как поддержку Церкви, так и признание от крестоносного воинства. Но, помимо готовых преклонить перед ним колени рыцарей святого Лазаря, епископов, их клириков и вассалов, а также некоторых сеньоров, оставались ещё неугомонные тамплиеры, и выразителем их неуступчивого мнения всё также оставался Симон д’Аркур. Но на этот раз он повёл свою речь с иной стороны:

— Что же за чудо, сир, призвало вас на помощь к нам? — поинтересовался нормандец, обводя пристальным взглядом воинство франков. — И куда вам было угодно привести нас, вынудив бросить нашего короля? — последние слова тамплиера, сказанные с особым надрывом, всколыхнули войско. Это ловко брошенное д’Аркуром напоминание об оммаже и клятвах, принесённых Ги де Лузиньяну, взволновало рыцарей: никто из этих благородных мужей не желал считать или чувствовать себя клятвопреступником.

Королю предстояло очистить их совесть.

— Верно, сеньоры, что я покинул этот свет, дабы наследовать лучший, — величественно, с присущей ему растянутостью в речи произнёс Балдуин, которого будто и вовсе не затронула дерзость какого-то безвестного нормандского рыцаря, осмеливающегося бросать вызов монаршей особе, да ещё столь открыто. Впрочем, чего ещё ждать от храмовника? — Как верно и то, что пребывал я в достойнейшем обществе своих венценосных предков, правивших Иерусалимом и франками по божескому милосердию, но святой Андрей явился мне, по воле Спасителя Иисуса Христа, и отверз путь, с помощью которого я отыскал вас! — При этих словах многие рыцари и их оруженосцы, и клирики стали креститься, вознося хвалу Господу. — И вот, как и сказал вам святой отец-епископ, я, неся Истинный Крест, указал вам дорогу свозь темень! Но и меня самого вёл по ней путеводный Божий Свет! И я, как и все вы, сеньоры, не ведаю, где оказался, и только знаю, что верую во всемогущество и мудрость Христа, наставляющего и направляющего меня, всегда и всюду моего заступника и спасителя.

Сказанная так хорошо и чисто речь короля могла бы, казалось, рассеять сомнения в душе и самого неверующего Фомы, да только Симон д’Аркур оказался упорнее этого апостола Христова, и не намеревался отступать. Пожалуй, в твердолобости и своенравности он совершенно не уступал самому своему великому магистру Жерару де Ридфору!

— Неужели Господу было угодно, — громко произнёс нормандец, — чтобы мы оставили нашего короля, монсеньора Ги, одного биться с неисчислимым множеством сарацин?

— Не нам, грешным, обсуждать непостижимую божью волю! — возмутился епископ Бернар, хмуря свои залитые кровью брови. Лицо святого отца пересекал страшный шрам, нанесённый сарацинской сталью, так что нетвёрдо держащегося на ногах предстоятеля святой божьей церкви Лидды поддерживал облачённый в кольчугу и подпоясанный мечом клирик, Ламберт из Шампани, сразивший при Хаттине не меньше сарацин, чем любой из подпоясанных мечом рыцарей.

— К тому же, — пылко заговорил один из баронов: Ги Бризбар, сын сеньора Ги Бейрутского, брат сеньора Готье Бланшгардского, носящий по праву брака с Жулианой Гарнье титул сеньора Цезареи, и поэтому муж весьма влиятельный и уважаемый, — Лузиньян сам привёл нас на погибель к Рогам Хаттина! И сам повелел разбить лагерь вдали от воды! Мы же не бросали его, во всяком случае, по своей воле, и нельзя обвинять нас в нарушении клятвы!

— Быть может, Лузиньян уже мёртв, сеньоры! — подхватил другой рыцарь, Амори, королевский виконт Наблуса, которого с жаром поддержал Мелиорет, сеньор Мараклеи:

— Мы и дышим сейчас единственно благодаря Господу и государю Балдуину!

— Этого мы не знаем, — с жаром и упорством возражали тамплиеры. — Стало быть, и монсеньор Ги до сих пор является законным королём! Негоже отступаться от единожды принесённых клятв!

— Не желаем Лузиньяна! Один король в Иерусалиме — Балдуин! — раздались им в ответ недовольные крики. В основном из уст тех, кто родился и вырос в Палестине, и на дух не переносил приезжих, нагло осмеливающихся распоряжаться на родной земле левантийских франков.

Ропот всё нарастал — ещё одно чудо: после почти семичасовой битвы у Рогов Хаттина у измученных кровопролитием и жаждой рыцарей не должно было остаться, казалось бы, никаких сил, но чужое небо над головами, и чуждый край, окружавший их, будто вдохнули в них новую жизнь и бурную энергию… ради спора о том, кому быть предводителем их похода в этих неведомых землях!

— Мы пойдём под водительством Иисуса Христа! — голосили те, которых сильнее всего поразило случившееся, и в чьих глазах ещё не угас потусторонний свет Животворящего Древа. Их подначивали бедные воины Христовы — тамплиеры, чей вождь, Симон д’Аркур, без устали разглагольствовал о высокой миссии, а ещё больше — о правах и привилегиях своего ордена, щедро отписанных ему римскими апостоликами:

— Папы Иннокентий II, Целестин II, Евгений III, Александр III, — перечислял нормандец, апеллируя к авторитету далёкого римского престола, — сочли нас достойными особого положения в Церкви и мире…

Как некогда знамя тамплиеров добилось чести следовать впереди королевского штандарта, так теперь сами тамплиеры добивались права идти впереди и вести за собой франков.

— Следует избрать нового вождя из числа достойнейших рыцарей! — возражали другие. Их главным аргументом служило отсутствие «законного короля» — Лузиньяна, а также вера в то, что чудесное воскресение «бывшего государя» Балдуина не воскрешает клятв, некогда принесённых ему, и от которых уже даровала освобождение его смерть. Впрочем, они были не против того, чтобы вновь вручить воскресшему бразды правления… но только по общему согласию и решению всех франков! Причём в своём призыве эти сеньоры опирались на давнюю, хотя и отброшенную впоследствии традицию:

— Тем самым мы последуем примеру благочестивых предков, завоевавших для Господа Иерусалим, и избравших своим государем добродетельного и богобоязненного сира Готфрида!

Это был сильный призыв, и выступать против такого выдающегося авторитета, каким служил для франков этот прославленный во многих легендах герцог, было непросто. Но Балдуин всё же отказывался склониться перед ним! Его, наследника прежних королей, и могущественных сеньоров Гатине и Анжу, не привлекала приниженная роль избранника человеческого, когда он уже являлся избранником по высшей, божьей воле. Но сам он не опускался до разглагольствований. Сидя на своём белоснежном скакуне, он свысока взирал на неуместные и бессмысленные споры, дозволяя действовать своим верным сторонникам. Прежде всего — крепким во Христе епископам Руфину и Бернару. Ободрённые явленным Господом чудом, эти воинственные князья Церкви деятельно наставляли франков, и их клирики и рыцари-вассалы шли среди рядов воинства, призывая всех именем божьим под штандарт короля, и под сень Истинного Креста.

— Сам Вседержитель уже ниспослал нам предводителя в лице законного государя! И мы пойдём за королём франков Иерусалима, сиром Балдуином, сыном Амальрика, — вещал поднявшийся на близлежащий большой камень епископ Руфин, — чтобы не пропал ни римский закон, ни франкская речь, ни славные и добрые кутюмы любимого Богом города!

Другой опорой Балдуина, и не менее твёрдой, стали рыцари братства святого Лазаря под водительством ректора Беренгара, и рыцари-госпитальеры во главе с прецептором Вильгельмом Боррелем. Последних, в прочем, сильнее всего привязывала к королю неприязнь к общему на этот час противнику — тамплиерам.

— Vivat rex in aeternum! — кричали верные королю рыцари, число которых всё возрастало. — Да здравствует король во веки веков!

Сила этих голосов сотрясала окрестные горы, и заставляла гнуться скрученные серые деревья, и припадать к земле вьющиеся между их корней шипастые лозы. Укреплённый и окрылённый этой поддержкой, Балдуин мог, наконец, и сам выступить вперёд:

— Я клянусь, — с большим достоинством провозглашал король, призывая движением руки рыцарство к тишине и повиновению, — как прежде и всегда защищать от всех посягательств святую церковь, равно как и законы, кутюмы и вольности королевства!

— И мы клянёмся, — ответствовали епископы, бесстрашно касаясь губами лица прокажённого короля «ad pacis osculum» — в поцелуе мира, — всеми силами поддерживать корону, которую возложил на тебя Господь!

— Baldewinus rex, tu vincas! — торжествующе гремели рыцари. — Vivat rex in bona prosperitate!

Не удивительно, что скоро не осталось таких, кто не признавал бы Балдуина государем и подлинным сюзереном на стезе, которую избрал для франков Господь. И тамплиеры, как бы им ни хотелось возглавить воинство, вынуждены были уступить этому всеобщему душевному порыву.

Едва же с произнесением клятв было покончено, как тут же пришлось скликать всех в дорогу. Кипевшая в жилах франков горячая кровь постепенно возвращалась к обычной скорости своего бега, и о себе начинали давать знать раны, жажда и усталость. Божьим ратникам предстояло поскорее отыскать источник воды, и место, где можно наконец-то устроить лагерь и отдохнуть. Вот только чужие места вокруг не давали ответа на вопрос: в какую сторону направить стопы бедным пилигримам? И хотя несколько человек вызывались стать разведчиками, никто не желал терять время и, сидя на месте, ждать их возвращения.

— В таком случае, сеньоры, положимся на Господа Бога, — решил король, отпуская поводья своего скакуна, и тот, сам выбрав дорогу, понёс его вперёд, меж алых скал, а за ним — потянулось усталая рать, целиком пешая, обременённая тяжестью брони, оружия и собственных измученных тел. Это была жалкая горсть от тех невиданных обширностью сил, что двинулись недавно за Ги де Лузиньяном к Рогам Хаттина. Но, несмотря на усталость, никто и не подумал жаловаться, ведь за спиной Балдуина уверенно шагали отцы-епископы, неся сверкающий Истинный Крест, и Ив де Беллем с высоко поднятым королевским штандартом в руках, и гвардия святого Лазаря с госпитальерами, и первейшие бароны.

Глава II. Первая добыча

Господь говорит: «Я — дверь: кто войдёт мною,

тот спасётся, и войдёт, и выйдет, и пажить найдёт»

— Евангелие от Иоанна

— Что за странный, будто забытый Богом край, — раздался из-под белоснежной вуали голос. Чем дальше меж алеющих скал проводил своих франков Балдуин, тем удивительнее казалась ему всё вокруг. Образованнейший ученик тирского архиепископа Вильгельма, играючи схватывавший все науки, которые ему преподавались, не узнавал ни деревьев, ни звуков, доносившихся из сплетения серых ветвей. Ни о чём подобном он не читал, и ничего подобного не произрастало в его владениях на библейской земле: ни в цветущем Гефсиманском саду на склонах Масличной горы, ни на берегах Иордана, ни на засушливом Самарийском плато. Однако же, под солнцем существовали и другие, далёкие, совсем не похожие на его королевство области, а также книги, каких не хранилось и в обширнейшей королевской библиотеке.

— Видели вы когда-нибудь нечто подобное, отцы мои? — обратился Балдуин к епископам, указывая рукой на окружающие франков заросли. Увы, ни уроженец Ломбарии Руфин, ни прибывший из Шампани Бернар не могли утолить королевское любопытство: им, как и ему, всё вокруг оказалось незнакомо и чудно́. Так что прелаты лишь озадаченно качали бородами, да хмурили брови.

— Как жаль, — посетовал Балдуин. Однако, он всё же не отчаивался отыскать хоть что-то знакомое, способное подсказать, где же они оказались. А пока — радовался уже тому, что под копытами его скакуна всё явственнее проступало какое-то подобие дороги, или, вернее сказать, направления. Вот только, верным ли было оно? Что, если он ошибся? Будет большой неудачей для его возобновлённого правления завести франков в безжизненный и безводный край. В конце концов, ведь Балдуин — не Моисей, и ему уж точно не дано блуждать по пустыне сорок лет! И кто-нибудь непременно ухватится за столь удобно подвернувшуюся возможность укорить его провалом, и оспорить лидерство. Бедные братья Храма так и рыскали среди франков, бросались краткими, но ёмкими фразами, полунамёками, многозначительными взглядами… Одно слово — храмовники. Сколько же Балдуин мучился сперва со своевольным Одо де Сент-Аманом, затем — с жадным и эгоистичным Жераром де Ридфором, а теперь, пожалуйте, нашёлся Симон д’Аркур со своими нормандцами! Король даже, грешным делом, пожалел, что хоть кто-то из тамплиеров выжил в битве у Хаттина, и вышел из странного тумана вслед за светом Истинного Креста. Правда, тут же опомнился, и укорил себя за недостойные мысли: какими бы надменными, алчными, и склочными ни были воинствующие братья, как Храма, так и Госпиталя, мечи их никогда не простаивали в битвах за Святую Землю, и отваге их Иерусалим был многим обязан. Так что, пусть живут, и служат Господу, а с возможными кознями их он уж как-нибудь управится. Впрочем, примирение с существованием храмовников никак не избавляло Балдуина от мыслей о верности избранного пути. Они терзали разум молодого короля с каждым часом всё сильнее, всё ожесточённое. Казалось, этой пытке не будет конца! И именно тогда, когда сомнения достигли своего пика, они и перестали иметь какое-либо значение, потому как впереди заслышалось сперва слабое, но всё более усиливающееся с каждым шагом журчание.

— Благодарение Господу! — радостно зашумели зачарованные этим звуком франки. — Вода!

И тут же кто-то крикнул: «Ура, Балдуин, воистину король, коронованный Богом!» — и всё войско единогласно поддержало этот возглас, снимая с сердца венценосного юноши последние тени опасений. И хотя ручеёк, к которому он вывел своё воинство, оказался совсем не велик, вода в нём показалась измождённым крестоносцам восхитительнее самого освежающего шербета, какой подают в королевском дворце, и во дворце султана. И здесь же, на пологом каменистом берегу, решено было встать лагерем — прямо под зажигающимися на небе чужими звёздами. И пусть у рыцарей и баронов не было ни палаток, ни иного снаряжения, каждый мгновенно засыпал, едва коснувшись головой грубой почвы. В этом франкам не могли помешать даже впивающиеся в бока камни, и змеящиеся кругом шипастые корневища! И при этом никто даже не подумал о надобности выставить дозорных и назначить стражу — такая над всеми властвовала усталость.

Как и у простых рыцарей, у короля тоже не было шатра. Заменой ему послужила сень большого, странно перевитого дерева. Среди его массивных корней, жадно вгрызающихся в засушливую, покрытую колючим вьюном почву, был привязан конь, и здесь же, рядом, устроился сам Балдуин. Но как не коснулась белых одежд государя пыль дороги, так не коснулась его тела усталость. Балдуин бодрствовал, и рядом с ним бодрствовал ещё один человек. Вероятно, эти двое оставались единственными в целом лагере, кто не спал.

— Я и подумать не мог, что вновь увижу вас, сир, — искренне и с дрожью в голосе признался Балдуину Ив де Беллем. С первой минуты их воссоединения этот возмужавший со дня из расставания щитоносец вновь добровольно принял на себя весьма обременительные обязанности королевского слуги, и теперь всеми силами пытался в весьма ограниченных условиях обеспечить своему господину приличествующие ему удобства. Увы, даже воду он мог предложить королю разве что в снятом со своей головы шлеме. Но Балдуина эта убогая простота совсем не смущала: пока в прошлой жизни он гнил заживо, даже поистине царский комфорт не мог облегчить и скрасить его существования, и теперь, обретя внезапное спасение, был искренне счастлив простой возможности безболезненно дышать. А если какая-то заминка и возникла, то только по причине застарелой привычки — избегать всяческих соприкосновений с кем либо, и давнего страха — ненароком распространить свой страшный недуг на других. Но Ив жил с Балдуином бок о бок очень долго, и всегда оставался здоров. Может, потому что не боялся заразиться? Так мог ли Балдуин ответить столь верному своему слуге брезгливостью? Нет. И королевские губы легко коснулись поданной ему импровизированной чаши, впервые в той и этой жизни делая глоток воды не из золота или серебра, а из простого железа.

Даже вкус столь простого питья показался Балдуину необычным. Но было ли это действительным свойством здешней воды, или всего лишь иллюзией, какой порой поддаются странники на чужбине? Он не пока что не находил ответа.

— Знаешь, это неожиданность не только для тебя, — произнёс Балдуин, утолив жажду. При этом его слова несказанно обрадовали Ива де Беллема: едва ли сыскалась бы лучшая и более желанная награда для щитоносца, чем слетающее с губ Балдуина «ты». Так король мог обращаться только к самым близким для него людям, и список таковых нельзя было назвать длинным. А здесь, вдали от дома, он стал совсем уж коротким.

— И неожиданность, конечно же, приятная, — продолжил король, — хотя обстоятельства меня печалят.

Он, разумеется, имел в виду и битву при Хаттине, и всё, что привело к ней, в том числе — смерть носившего с ним одно имя племянника. Впрочем, на лице короля, с которого была откинута вуаль, и на которое отбрасывало рыжие отблески пламя разведённого костра, печали не было — его всецело занимал суровый настрой и глубокая задумчивость. Балдуин размышлял над врученной ему свыше миссией. Над её целями. И над выделенными ему средствами — теми не слишком многочисленными франками, что мирно спали сейчас вокруг.

— Как бы там ни было, — тихо произнёс Ив, — Господь неспроста спас нас и вверил в ваши руки, — он взглянул на небо, и чужие звёзды, которые не мог распознать, как ни старался. — Здесь вам суждено вести нас за собой.

— Только, куда? — позволил себе проявить не годящуюся для короля слабость Балдуин.

— Может — к Иерусалиму. А к земному, или небесному — это уж как Господь судил.

Впервые за долгое время — ещё с той жизни — Балдуин позволил себе улыбнуться:

— Когда это Ив де Беллем успел стать теологом? Что я пропустил, и не прячется ли под этой кольчугой сутана?

— Простите меня, сир, — с такой же улыбкой ответил щитоносец, — я всего лишь хочу сказать, что мы последуем за вами, куда бы вы ни повели нас.

Балдуин кивнул, но скорее своим мыслям, чем словам давнего товарища, с которым рос, играл, и сражался бок о бок. И с которым его связывали крепчайшими узами особенного родства взаимные клятвы сеньора и слуги. С остальными франками он тоже был связан. Как и жизнь Ива, их жизни были вложены Господом в его руки: он должен был оберегать их, ценить каждую из них, как величайшее, невосполнимое сокровище, и, возмещая утраченное ими, обеспечить достатком и процветанием. Как и полагается королю божьей милостью.

— Лучше ложись и отдохни, — наконец произнёс Балдуин, задумчиво покручивая в пальцах висящий на шее драгоценный ковчежец с частицей мощей праведного Лазаря.

— А как же вы? — попытался воспротивиться де Беллем: хороший слуга не мог позволить себе спать, пока господин не смыкает глаз.

— Думаю, я уже достаточно спал.

Утро нового дня франки встречали уже с некоторым воодушевлением, даже несмотря на ворочающийся, драконом рычащий в животах у благородных рыцарей голод. Побороть его пока что можно было разве что всё той же водой, что в избытке плескалась в речушке... Но как бы остро ни стоял вопрос провианта, начать следовало с водворения королевского порядка.

По распоряжение Балдуина выбранные из окружения епископов учёные клирики пошли по войску, чтобы точно счесть, какими силами располагают христиане. Впрочем, времени на исполнение королевского поручения потребовалось не так уж много — не больше, чем потребовалось рыцарям, чтобы выловить из речушки первую костистую рыбёшку, внешний вид которой не внушал доверия, равно как и её запах. Будто она уже давным-давно издохла, и с неделю пролежала на солнце! По докладу же клириков выяснилось, что под королевским знаменем собралось немногим более пяти сотен воинов. Все до единого — достойные мужи, и всех их объединяло одно — при Хаттине они сражавшихся вблизи Истинного Креста, и в застлавшей взор непроглядной тьме видели Свет Божий, и следовали за ним. В число этих избранных входили братья орденов Храма и Госпиталя, братья-прокажённые Иерусалима, рыцари и их немногочисленные уцелевшие оруженосцы, бывшие при епископах Акры и Лидды клирики, а также несколько сеньоров, самыми видными из которых следовало назвать виконта Наблуса Амори, сеньора Цезареи Ги Бризбара, и сеньора Мараклеи Мелиорета.

— Что же, сеньоры, — произнёс Балдуин, ободрённый уже тем, что среди вверенных ему божьих ратников нет сколько-нибудь серьёзно раненных, а значит — каждый мог держать меч и сражаться в полную силу, пускай и пешим, — если так случится, что край этот населён врагами Креста, то нас вполне достаточно для славной битвы.

— И для победы! — дружно ответили франки, стуча мечами о землю, после чего, совершив все положенные молитвы, и воздав честь Животворному Древу, войско снова двинулось в путь. И на этот раз вперёд всё же выслали быстроногих разведчиков. А уже совсем скоро это принесло свои плоды: из гущи шипастых лоз выбрался взъерошенный, в кровь исколотый и изодранный, но чрезвычайно довольный собою черноусый юноша-армянин — Леон — и, преклонив колени перед королём, сообщил, что отыскал тропу сквозь скалы, ведущую к маленькому поселению в тихой и уединённой долине, что притаилась неподалёку.

— Добрая весть! — обрадованно заголосили франки. — С нами Бог!

И лишь очень немногие проявили осторожность, выспрашивая Леона, не обитают ли в найденном им поселении псоглавцы, или иные опасные чудовища, какими населены самые удалённые, никем не изведанные окраины ойкумены. Остальные предпочитали просто радоваться, потому как поселение означало для них не только и не столько обитавших в нём людей, или иных существ, сколько провиант, а значит — скоро они позабудут о не приличном для настоящих рыцарей чувстве голода! Балдуин нисколько не удивился, что последние настроения быстро победили, заглушив любые возможные сомнения и опасения.

— Вперёд, вперёд! — слышалось отовсюду, и королю оставалось только возглавить этот всеобщий порыв. С воинственным кличем «Иерусалим» на устах латиняне устремились к своей новообретённой цели.

Леон в своём донесении ни капле не погрешил против истины: поселение и впрямь оказалось небольшим. По сути — всего жалкая деревушка, жители которой не ждали, и даже представить не могли, что на них вдруг обрушится закованная в сталь лавина франкских рыцарей! Миг, и над приземистыми, сложенными из камня и дерева домишками — непривычными, посильно украшенными их обитателями с помощью резьбы и красок, но очевидно бедными, — раздались надрывные крики и плачь. Несколько местных мужчин — низкорослых, с длинными руками и вытянутыми сероватыми лицами, — попытались встать на защиту своих семей. Они даже вооружились, чем было, но франки, вовсе не заметив этого, втоптали неудачливых защитников в грязь. Захрустели кости, затрещали черепа, брызнула кровь и мозги.

— Разыщите кого-нибудь для допроса, — распорядился король, бесстрастно наблюдая, как его рыцари дают волю своей силе, и своей нужде, опустошая кладовые и амбары захваченного за считанные минуты поселения. Лазариты немедленно кинулись выполнять приказ, и скоро выволокли из какого-то укрытия и бросили к копытам королевского скакуна всклокоченного старца. Лицо у него имело такой же серый оттенок, как у остальных жителей, а клин седой бороды отливал неприятной желтизной.

«Не терзаем ли каким-нибудь страшным недугом этот край?» — мельком подумал Балдуин, глядя на мечущегося в пыли человечка. Старец трясся всем своим тщедушным телом, и, проливая обильные слёзы, не знал, куда себя деть. Только несколько отвешенных лазаритами крепких оплеух привели его в чувство, и принудили пасть ниц перед сиятельным королём, который свысока задавал ему свои вопросы.

— Кто ваш государь, ваш народ, и вы сами?

При этом королю не требовалась помощь драгомана (франц. dragoman, от араб. тарджуман — переводчик), которого, впрочем, и не было при франках. Прилежный воспитанник мудрейшего архиепископа Вильгельма Тирского помимо родного языка вольно изъяснялся также на святой латыни, греческом и арабском. Так что он последовательно обращался к старику на каждом из них, но каждый раз ответом ему было лишь невнятное, чуждое утончённому франкскому слуху лепетание.

Под белоснежной вуалью брови Балдуина недовольно хмурились.

— Варвары, — презрительно высказался бывший при короле епископ Руфин, и всё же, попытался угодить своему государю. В своей епархии этот князь Церкви нередко вёл диспуты с евреями (и славно одерживал верх, посрамляя нечестивцев), так что повторил королевские вопросы по-иудейски, хотя и без особой надежды на результат. И снова — полная тарабарщина в ответ.

— Безнадёжно, — покачал головой Балдуин, отворачиваясь от старика, и делая жест, чтобы его увели прочь. Увы, совсем не прояснилось, где же они по загадочной Божьей воле оказались.

Но хотя бы запасов в деревне хватило, чтобы рыцари смогли наконец утолить обуревавший их зверский голод! Правда, продукты оказались незнакомыми, равно как и найденные в хлевах и загонах звери: с привычными овцами и козами у них имелись разве что некоторые общие черты, вроде рогов, или копыт, но всё это было дико перемешано между собой, и воплощено в потрясающе странных формах.

— Чудны дела твои, Господи, — охали франки, освежевавшая очередную тушу, и водружая её на вертелах над разведённым огнём, после чего простирали над грядущим жаркое десницы, как в жесте благословения, и приговаривали: — Нарекаю тебя кабанчиком…

Мясо, и необычные по вкусу и виду плоды, и грибы запивались каким-то крепким, но кислым, дюже шибающим в голову напитком, обнаруженным среди прочего в деревенских кладовых. Иные желудки такого испытания не выдерживали, так что из тёмных углов доносились далеко не самые приятные звуки. Впрочем, это ни у кого не отбивала аппетита. Рыцари шумно набивали животы, будто голодали целую неделю, а им прислуживали уцелевшие во время набега деревенские женщины и девушки — такие же сероватые, скуластые и костлявые, как их погибшие мужчины, с тёмными, отливающими у кого синевой, у кого киноварью волосами. Некоторые из них уже успели познакомиться с франкской удалью поплотнее и поглубже, и теперь не смели поднимать на завоевателей даже мимолётного взгляда, и совсем не сопротивлялись, если кто-то начинал лезть к ним под юбки.

Разместившись в самом богатом доме — должно быть, принадлежавшем деревенскому раису, — король держал совет с лучшими людьми воинства: епископами, сеньорами, и предводителями братий. Прежде всего, пытались дознаться: что же это за край? Ни сиявшие ночью созвездия, ни вид местных жителей, или их жилищ, ни звучание их речи не давали подсказок.

— Сам мудрый Геродот в своей «Истории» обошёл этот край стороной, — посетовал Балдуин. Сидя на простом стуле, король, в отличие от своих баронов, почти не притрагивался к обильной пище, от которой ломился стол. Вместо этого он с интересом разглядывал свои ладони с длинными тонкими пальцами. Целыми пальцами, а не теми убогими огрызками, что оставались у него в последние дни прежней жизни! Теперь он никак не мог привыкнуть к тому, что утраченное вернулось к нему. Вернулось воплоти!

Неужели, вот оно, обещанное Христом воскрешение и нетление? Ведь записано же в послании Павла коринфянам, что как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке. Только чем же он заслужил быть в числе первых последователей Господних, удостоенных этого высочайшего дара? Каким подвигом может отплатить Спасителю?

— Одно ясно, — твёрдо произнёс епископ Бернар, увлечённо помешивая в очаге угли, которые недавно ещё были хранившими сей дом деревянными бесовскими идолами, которые хозяин благоговейно хранил у своего порога, очага и ложа. Крылатые оскаленные бесы в ответ весело потрескивали, чернели, и пускали тягучие смоляные слёзы. — Край этот безусловно безбожный, и люди здесь не знают святого римского закона.

— Откуда же им знать его? — усмехнулся в густые усы сеньор Мелиорет, на время отвлекаясь от зажатого в руке куска мяса. — У Господа нашего имелось всего двенадцать учеников, и о каждом доподлинно известно, где он проповедовал слово Его. Всё это — края пусть далёкие, да всё же описанные в книгах. Этот же край — совершенно невиданный, и неслыханный. Стало быть, никто из святых апостолов сюда никогда не добирался.

Сидевший рядом епископ Руфин поморщился от столь примитивных «теологических» измышлений, но раньше, чем он придумал, как поделикатнее указать сеньору Мараклеи на все нюансы святоотеческого предания, и истории распространения Слова Божьего по грешной земле, заговорил сам король.

— Если так, — аккуратно подбирая слова начал Балдуин, — не за тем ли привёл нас Господь сюда, чтобы нашими стараниями принести в эти новые области и здесь привить и укрепить благодатную ветвь от цветущих садов апостольского учения? Не в этом ли, сеньоры, состоит наша миссия перед Христом?

— Такое вполне возможно, государь, — с важным видом кивнул епископ Руфин, уже мысленно примеряя на себя славный венец просветителя варварского и тёмного народа… венец святости! А вместе с тем еще и митру архипастыря новой обширной епархии… или даже, чем чёрт не шутит, патриарший венец!

— Достойное дело, — подтвердил менее склонный к возвышенным мечтаниям епископ Бернар. Только убедившись, что прежде обитавшие в доме бесы прогорели без остатка, этот крепкий франкский прелат уселся за стол, и, широким жестом благословив ниспосланную Господом пищу, приступил к трапезе. Вот только спокойно поесть ему не дали: он и одного куска не успел проглотить, как рядом поднялся шум.

— Так окрестим же нечестивцев! — это подал голос начавший хмелеть от местного крепкого пойла Ги Бризбар, и, резво выхватив из ножен свой меч, крепко сцапал за плечи ближайшую прислужницу из местных. Та громко закричала, совершенно не понимая, зачем прижимают к её губам перекрестье оружия, ещё недавно проливавшего кровь её сородичей. Девушка билась в объятиях франка, как раненая птица, пронзённая под крыло стрелою, да только напрасно: хватка у сеньора Цезареи была крепкая, и сопротивление только сильнее раззадоривало его.

— Боится креста, проклятая ведьма! — прокричал Бризбар, и, пожалуй, пустил бы свой меч по прямому назначению, да вмешался посланный королём Ив де Беллем.

— Не тратьте понапрасну сил, славный сеньор, — примирительно воззвал к рыцарю верный королевский слуга. — Откуда же этой дурочке понять вашу высокую цель, если она совсем не знает нашей благой веры и её святых символов? Для неё меч — всегда только меч!

На раскрасневшемся широком лице Бризбара на несколько долгих мгновений воцарилась тягостная задумчивость. Взгляд его перебегал с непривычно серого лица девушки на благородное лицо де Беллема. Как и полагалось человеку доброй франкской крови, тот был светлокож и белокур, а также отважен и силён, и, к тому же, лет на десять моложе Бризбара. Может, именно поэтому сеньор Цезареи всё же предпочёл сменить гнев на милость:

— И то правда, — признал он, как бы с неохотой, но всё же возвращая своей несчастной, вусмерть перепуганной жертве свободу, и усаживаясь обратно на скамью. Девушка, благодарно глянув на де Беллема, поспешила скрыться, и о ней всё немедленно забыли. Кроме, разве что, короля, но и тот думал о ней лишь отвлечённо — как о некоем усреднённом обитателе этих краёв. Существе, невероятно далёком от евангельских истин и привычных святых символов, образов и знаков.

Пожалуй, даже с сарацином проще было говорить о Боге…

— Непростая это будет задача, — наконец произнёс Балдуин, но так тихо, что шумно пирующие вокруг сеньоры совершенно его не расслышали.

Глава III. Первый бой

«Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца,

тому дам власть над язычниками, и будет пасти их жезлом железным;

как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть

от Отца Моего; и дам ему звезду утреннюю»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

После вчерашнего пира франки не спешили отнимать головы от своих постелей. Пожалуй, они имели на это право: все события до и после Хаттина изрядно их измотали. Но Балдуину не спалось. Вдоволь належавшись ещё в прошлой жизни, он, едва забрезжил рассвет, тихо поднялся со скамьи, грубость которой кое-как прикрыли несколькими приемлемо чистыми циновками, и, обойдя мирно посапывающего на другой скамье Ива, выскользнул на улицу.

В лицо пахнуло незнакомыми запахами. Целым букетом запахов, чуждых жителю Палестины, и далеко не все из них отличались приятностью. Но Балдуин поспешно скрыл лицо под вуалью вовсе не из-за этого. Скорее — по привычке. И сразу двинулся вдоль приземистых домишек, составляющих главную деревенскую улицу. Раньше это были самые зажиточные дворы, но франки потрудились исправить это. То и дело под ноги Балдуину попадались заброшенные в грязь ендовы, или скалящиеся черепки разбитых крынок и кувшинов. Рядом ветер трепал угол выпотрошенного мешка, или опустошённого свёртка. Чернели в остывших кострищах обугленные кости. Нехорошим духом тянуло из приоткрытых хлевов. Кое-где — прямо под открытым небом, обнявшись с пустым бурдюком, — дремал кто-нибудь из виновников этого разграбления. Из открытых домишек слышался гулкий храп.

Что же… Учитывая обилие растраченных трофеев, размеры деревни, и пустоту на улицах, казалось, будто съедено и выпито едва ли не всё, что сумели запасти своим трудом местные обитатели…

На долго ли хватит добытых здесь припасов?

Занятый этой мыслью, Балдуин заглянул в очередной разорённый двор, и там натолкнулся на Ламберта. Клирик из свиты епископа Бернара не спал, занимаясь чисткой своих доспехов. Но даже будучи погружённым в это важнейшее занятие, он заметил короля, и сразу поднялся, чтобы поприветствовать его учтивым поклоном. Балдуин ответил тем же, после чего поделился возникшими у него опасениями. Ламберту — не только свидетелю, но и деятельному участнику отгремевшего пиршества, — не пришлось долго думать над ответом:

— Ваша правда, сир, — губ каноника храма святого Георгия в Лидде коснулась лёгкая улыбка. — Ваши добрые рыцари не привыкли отказывать себе в чём-либо.

Ничего не скажешь — верное замечание. Ещё в отрочестве Балдуин читал в хрониках о том бедственном положении, в которое поставили себя подобным поведением франки во время осады и сразу после захвата Антиохии. Как там говорится в «Песни об Антиохии»?

«Разве вы не видите тела турок? Это отличная пища, если приготовить и посолить…»

Меньше всего Балдуину хотелось, чтобы его рыцари питались кореньями и листьями, варили кожу со щитов и обувь, или, Боже упаси, вырывали мертвецов из могил.

Нет! Он определённо не собирался доводить их до подобного.

Всё теми же мыслями и сомнениями Балдуин поделился с Ивом, и прибавил, тихо сетуя:

— Надеюсь, причина кроется в бездонности франкских желудков, а не в скудости этой земли.

Между тем, король уже сидел в седле, наблюдая, как его небольшое, но весьма прожорливое воинство вытекает из опустошённой деревни. Если эта уже ничего не могла им дать, то они пополнят припасы в следующей.

Стоявший подле своего господина Ив только руками развёл. Что тут скажешь, если даже захваченный скарб и припасы приходилось нести частью на себе, частью — на взятых в полон женщинах. И всё потому, что спешившие утолить терзавший их после Хаттина зверский голод франки забили весь имевшийся в деревне скот. Вот только мясо далеко не каждого местного зверя оказалось годным в пищу. Одни из этих тварей, как выяснилось, жутко воняли не только снаружи, но и внутри, и это непривлекательное свойство только усиливалось при жарке, а другие вовсе состояли будто из одних жил и костей.

— Может, это заставит моих франков впредь быть немного умереннее? — высказал довольно смелую мысль Балдуин.

— Разумеется, сир, — охотно, хотя и без особой веры поддержал его де Беллем, и, взяв королевского коня под уздцы, повёл его вперёд через очередной крутой горный перевал.

За громоздящимися кругом красными скалами и зарослями гигантских шипастых лоз франки надеялись увидеть новую долину, и новое поселение. Надеялись не безосновательно.

Раз уж добиться каких-либо сведений от блеющих что-то на своём языке аборигенов было невозможно, вперёд снова выслали лазутчиков, и снова — первым с добрыми вестями вернулся армянин Леон. Его племя вообще отличалось особенными умениями и опытом в разведке, так что их услугами на Святой Земле охотно пользовались не только франки, но и сарацины. А Балдуин, среди предков которого как по отцовской, так и по материнской линии имелись армянские принцессы из Мелитены и Килликии, и вовсе питал к армянам традиционную для своей семьи приязнь. И теперь крестоносцы, благодаря молодому Леону, двигались прямиком к обнаруженной неподалёку деревушке. А после неё — к следующей. И — ещё к одной.

— Иерусалим! Иерусалим! — кричали франки, идя на приступ хлевов и кладовых. Нигде не встречая серьёзного сопротивления, они за пару-тройку дней без потерь и особого труда взяли пяток поселений. Увы, все они были столь же неприметны и бедны, как и первое. За их захудалыми оградами, в убогих хатах и косоньких хижинах никто не сыскал ни золота, ни серебра, ни драгоценных тканей.

— Что за нищий край! — возмущались рыцари.

Смех, да и только вызывали припрятанные под подушками у порубленных в капусту вилланов горсти невесомых медяков. Их худая, совершенно нечитаемая чеканка не шла ни в какое сравнение с привычными для франков золотыми арабскими динарами и греческими безантами.

Однако же, благородное воинство Христово окрепло даже при такой, весьма скудной добыче. Во всяком случае, оно наконец-то обзавелось настоящим обозом. Быстро попривыкшие к обвислым, вытянутым мордам местных тварей франки навьючили на них всё, чем удалось разжиться в чужих закромах. В основном — провизией. И теперь похожие на небольших одногорбых лысых верблюдов зверюги волоклись в войсковом арьергарде.

А вот местные жители, в отличие от их запасов и зверья, по-прежнему оказывались не слишком полезны. И если от женщин ещё был толк, то их серомордые мужья совсем никуда не годились. Не разумея благородной франкской речи, они попросту не могли как следует прислуживать франкским рыцарям. Как растолковывать им их обязанности, как отдавать приказания? И даже будь иначе, веры к этим серым людям не было никакой. Слишком уж огромную, и поистине непостижимую, вызывающую у христиан отвращение страсть питали они к своим домашним демонам! В каждой деревне франки стаскивали в кучу и рьяно жгли деревянных истуканов, крушили каменных идолов, и втаптывали в грязь полотнища с намалёванными на них клыкастыми харями. И пока епископы и клирики нараспев читали святые молитвы, все местные женщины громко стенали, заламывали руки, и рвали на себе волосы. Вразумить глупых баб могла разве что добрая оплеуха: получив такую науку от какого-нибудь рыцаря, плакальщицы сразу переставали глядеть на франков волками, и приобретали вид смиренный, во всём покорный. Тем более, что перед их глазами был пугающий пример их соседок — тех, кому не повезло стать добычей госпитальеров.

— Exsurgit Deus, et dissipantur inimici eius, — раздавался со стороны доброй братии вдохновенный шестьдесят восьмой псалом. — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...

Монашествующие рыцари в чёрных одеждах с нашитыми на них белыми крестами напоказ сторонились любого срама, и всякого зла, так что тех, кто отказывался поклониться Животворному Древу, ждали разведённые на окраине очередной деревеньки костры. Сойти с них несчастным безбожницам было уже нелегко. Почти невозможно. Ведь едва ли ощутившие жар босыми пятками дуры могли ответить Вильгельму Боррелю так, как того желал благородный прецептор. Хотя бы потому, что он взывал к ним со страстным призывом принять Христа по-франкски, а они — кричали ему по-своему. И в небо поднимались один за другим столпы зловонного чёрного дыма.

— Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от лица Божия… Amen.

В отличие от милосердной братии Госпиталя, благочестивая бедная братия Храма поступала со своей добычей не столь расточительно. Пленённых красивых девок тамплиеры берегли, не иначе как надеясь рано или поздно отыскать подходящий для них невольничий рынок. А всё же, Симон д‘Аркур не мог допустить, чтобы кто-либо упрекнул его в слабом рвении к Богу, так что в очередном набеге он расстарался, и всё же принудил себя захватить пару косых старух: совсем серых, и совсем седых, с мутными желтоватыми глазами. Таких не грех было и сжечь вместе с идолищами из их грязных хат. А заодно — поволокли на костёр одного мужа. По всей видимости — учёного, раз уж в доме его обнаружились свитки с непонятными, записанными сложными закорючками и завитушками тексты.

— Видно, не такие уж они дикари, раз имеют свою письменность, — заметил д‘Аркуру епископ Руфин. — Нельзя ли извлечь из этого какой пользы?

Но нормандец лишь отмахнулся:

— Да какая же польза может содержаться в бесовских письменах, отче? — и свитки полетели на костёр вслед за своим начинающим уже коптиться хозяином. И ничего не мог против этого возразить ни епископ, ни сам король: громогласные папские буллы надёжно хранили военную добычу тамплиеров от посягательств всех и каждого.

Пламя запылало ещё ярче. Учёный серый человечек, конечно, мучился в нём чуть дольше, чем его мигом вспыхнувшие и обратившиеся в пепел свитки. Впрочем, такая ли уж это была беда? Балдуин прежде всего следил и заботился о том, чтобы между франками не вспыхивало споров из-за добычи — последнее, что нужно было королю, это раскол в его войске. Тем более, что с каждым днём в его груди нарастало и крепло нехорошее предчувствие.

— Что-то не так, мой сеньор? — поинтересовался Ив. Зная своего государя с малых лет, он сразу чувствовал в нём любую перемену, так что Балдуин и не надеялся обмануть его, и не стал отнекиваться:

— Уже который день мы ступаем по этим землям, но до сих пор не повстречали никакого сопротивления, — и снова в пальцах он крутил ладанку с мощами праведного Лазаря Вифанского, словно ожидая, что святой сподобится, и ниспошлёт ему откровение, или совет. — Не готовят ли против нас удар, которому мы не в силах будем противостоять?

Ив почесал затылок, прежде чем ответить:

— Что же? Может, стоит попридержать коней, да укрепиться в одной из этих деревень, или на какой подходящей возвышенности? Вокруг полно скал, и мы запросто обустроим там добротный лагерь. А между тем, можно будет разослать во все стороны лазутчиков и соглядатаев.

Балдуин покачал головой:

— Едва ли кто-то сейчас поддержит такое моё решение.

— Отчего же! — возмутился Ив. Всё в его лице и позе говорило, что он готов принять любую королевскую волю, как непреложный закон. Да только Балдуин не обманывал себя, понимая, что верный щитоносец — это одно, а прочие рыцари — другое. Первый давно привык доверять своему королю во всём, а вторые… Одно слово — франки!

— К этому нет никаких предпосылок, — пояснил Балдуин свою мысль. — Так что едва ли благородные сеньоры захотят смиренно сидеть где-то среди скал, ожидая врага, который может так никогда и не появиться.

— Пожалуй так, — вынужден был признать правоту слов своего государя Ив. В конце концов, не зря же он провёл почти всю свою жизнь при королевском дворе! И уж точно видел, сколь горды и своевольны иерусалимские сеньоры — с такими сладить нелегко. Тут нужна железная десница, какая, говорят, была у государя короля Балдуина I.

— В таком случае, — наконец протянул де Беллем, — не так-то много нам и остаётся. Только двигаться вперёд, да внимательнее смотреть по сторонам.

— Твоя правда, — согласился Балдуин, и, призвав к себе разведчиков, просил их не обманываться лёгкостью недавних побед, а, напротив, быть особенно внимательными. Но даже это некоторым баронам показалось излишним:

— Да что могут эти серокожие варвары? — гордо заявил Ги Бризбар. — Их мужчины слабее и трусливее собственных женщин! Если здесь есть князь, или король, он удерёт он нас, сверкая пятками, а его армия попрячется в расселинах скал, едва заметив блеск наших доспехов и мечей!

Множество франков, слышавших эти слова, тут же согласно закивали бородатыми головами, и застучали мечами — «верно, верно!» — поддерживая Бризбара. Это, словно пожар, распространялась среди вассалов Балдуина пагубная вера: будто вся эта неведомая земля от края и до края уже отдана им самим Христом. А если так, то какое же здесь возможно сопротивление? Вот только король мыслил иначе:

— Я молю Господа, чтобы так оно и оказалось, благородный сеньор, — ответил он Бризбару. — И всё же, следует быть готовыми ко всему. Ведь нам не известно ни пределов этой земли, ни сил, которые могут быть призваны под знамёна здешних владетелей.

— Как прикажете, государь, — охотно согласился сеньор Цезареи, склоняя гордую выю. Но плохо спрятанная под усами ухмылка, и весёлые взгляды, бросаемые на стоящих кругом франков, со стороны которых Бризбар чувствовал полную поддержку, свидетельствовали о том, что он остался при своём мнении. Всё-таки, все эти сеньоры по большей части были старше Балдуина, и никакой дух Востока, никакие перенесённые в Иерусалим константинопольские церемонии, и никакие чудеса Небес, совершившиеся при Хаттине, не могли полностью изжить в них западных непосредственности и гонора. Ведь они — франки! Благородные франки! Потомки тех, кто гнал сарацин в битве при Пуатье, возрождал славу Рима вместе с императором Карлом, и завоёвывал Святую землю рядом с Готфридом! Так что же может понимать мальчишка, пусть даже коронованный? В конце концов, король — пусть помазанный, пусть ниспосланный самим Богом, — всего лишь первый среди равных!

Сам Балдуин, конечно, имел другое мнение на сей счёт, но было не время и не место насаждать его среди франков, так что он удовольствовался внешним проявлением повиновения. Тем более, что своеволию сеньоров он мог противопоставить безусловную преданность своей гвардии — «Ищущих благословенной смерти».

Отличающиеся от тамплиеров и госпитальеров истинным нестяжательством и милосердием, братья святого Лазаря Вифанского и на Святой Земле, и здесь пользовались среди франков особым уважением. Не ища добычи в бою, они довольствовались тем, что выделял им из своей доли король, а в ответ зорко стерегли безопасность христианского лагеря, охотно заступая в караулы, выходя в патрули, и неся удвоенную ночную стражу.

Не удивительно, что именно лазариты первыми и заметили приближение врага, и с этой вестью брат Беренгар зашёл в ставший королевской резиденцией деревенский дом. Для короля его слова не стали неожиданностью:

— Много их? — задал вопрос Балдуин, вглядываясь в обеспокоенное лицо ректора: оно было слишком тёмным для франка, но это легко объяснялось, и не только загаром. Беренгар родился в Святой Земли, и если отцом его был прибывший со старой родины рыцарь, то матерю — женщина из арабского племени, дочь одного шейха. Впрочем, для латинского Востока история почти типичная, а смуглая кожа и смешанное происхождение совершенно не мешали Беренгару верно служить своему королю и Христу.

— Точно не могу сказать, государь, — ответствовал этот рыцарь. — Но наверняка больше, чем нас: враг даже не пытается скрываться, идёт открыто, явно чувствуя за собой силу, и желая запугать нас.

— Этому не бывать, — решительно проговорил Балдуин, поднимаясь с заменившей ему трон деревянной скамьи.

— Однако же… — задержал его Беренгар, в замешательстве дёргая свою густую, чёрную как смоль бороду, — есть нечто странное. Такое, о чём не знаю, как и сказать.

— Что же это? — теперь уже Балдуин забеспокоился: что могло смутить отважного лазарита? Ответ и впрямь звучал удивительно:

— Демоны, государь. Демоны.

Эти слова заставили встрепенуться всех явившихся вслед за ректором первых сеньоров войска. Будь на месте Беренгара кто-то иной, его подняли бы на смех. Мол, у страха глаза велики! Но лазариты… Лазариты страха не ведали! Скорее, сами сеяли его в сердцах врагов, выходя на полях сражений с поднятыми забралами, с обнажёнными язвами. Способен ли страх внушить таким людям то, чего не может быть? Едва ли.

— Идолы, или… — попытался найти объяснение словам лазарита епископ Руфин.

— Нет, святой отец, — покачал головой Беренгар. — Адская тварь, как она есть. Во плоти. Вот кто идёт к нам вместе с врагом.

Присутствующие притихли: всё-таки, сражаться с людьми, даже хорошо обученными, — это одно, а что может значить удар меча для существа, вышедшего из пламени преисподней? Как вообще возможно противостоять порождениям Ада? И даже Балдуин, прошедший через смерть и воскрешение, ощутил волнение в своей отважной душе. Но какой у франков был выбор? Только сражаться. Да так, чтобы дорого отдать свои жизни!

— Deus vult! — зазвучал старый, овеянный ратной славой боевой клич Готфрида Бульонского и его крестоносцев. Следом — запели рожки, и высоко взвилось королевское знамя — белоснежная хоругвь с золотым иерусалимским крестом. Этот воинственный призыв заставил франков оставить обыденные забавы и заботы, и спешно вооружиться. Следом заструились над лагерем молитвы, тем более громкие и усердные, что уже пронёсся слух, будто с войском врага идут порождения Ада. Далеко не все простые рыцари поверили в это, а поверившие уповали на Господа Бога, свои доспехи, своё оружие, и на верных товарищей.

Заняв позиции и рассевшись на простой земле, стали ждать появления неприятеля. Из христианского лагеря — с высоты горного склона, на котором расположилась захваченная деревня, — хорошо просматривались все подступы, и были видны надвигающиеся когорты под тёмными знамёнами с изображёнными на них незнакомыми заковыристыми символами, от которых так и веяло нечестием и безбожным чародейством. И всё-таки, пешие неприятели — те же люди с серыми скуластыми лицами, только на этот раз укреплённые доспехами из кож и металла, — не устрашили франков. Что их убогие мечи и копья значат против набивших руку в боях с сарацинами иерусалимских рыцарей? Никто и не смотрел на этих серомордых… Вместо этого все взгляды христиан оказались прикованы к твари, шум от которой опережал марширующее войско, и от поступи которой зашатались покрывающие долину скрюченные деревья.

— Демон! Вот он, демон! — разом закричали те, кто верил, и кто не верил. — Господи, помилуй!

На открытое пространство выволакивался монстр, которого не увидишь и во сне. Покрытый панцирем, точно краб, но роста огромного, и весь состоящий будто из одних шипастых наростов, когтей, и сочащихся ядом клыков, топал он — злобное порождение скверны — впереди армии. Шеи у него не было, и за приплюснутым куполом бронированной башки сразу начинался громадный горб, на котором ловко примостилось седло с высокой задней лукой. В этом седле горделиво восседал тот, кого Балдуин посчитал хозяином монстра, и предводителем серой рати. Доспехи этого властелина отличались качеством и роскошью исполнения, а просторный, ниспадающий множеством тяжёлых складок чёрный плащ блистал обильным золотым шитьём.

«Вот уж действительно впечатляющее появление», — подумал Балдуин, разглядывая неприятеля, и сожалея при этом, что в его распоряжении нет хотя бы сотни добрых лучников, способных свысока осыпать врагов мириадами острых стрел.

«Что же, чем богаты…»

— Сеньоры, — решительно произнёс король, обращаясь к своим чуть пришибленным видом демона франкам, уже поднявшимся, и выстроившимся сомкнутым строем, — пусть враг прибегает к чёрной ворожбе и помощи сына зла, мы же будем побеждать именем господа бога Иисуса Христа! Сразимся же с этими неверными! За Иерусалим! За Святой Крест!

— Храни Господь Святую Землю! — будто очнувшись от тягостного наваждения загремели в ответ ободрённые франки, совсем позабыв, что Палестина теперь далеко, а их грозный враг — уже не сарацины.

У подножия склона, среди своих серых полков, оседлавший демона нечестивец тоже заговорил. Речь его — такая же непонятная для франков, как речь порубленных по деревням вилланов, — всё же отличалась и плавностью, и выспренностью. Лишённая варварского звучания, она казалась почти напевной, и за ней как-то странно и пугающе тянулись отзвуки далекой грозы, ворочающейся где-то за обступившими долину стенами багровых скал.

Поднялся ветер, и небо застлали тучи, меняя утро на вечер.

— Это ещё что за колдовство! — крикнул Ги Бризбар.

— Пусть колдует, — уверенно заявил Балдуин. — Мы ответим ему на это! Ответим Словом Божьим! — и, обращаясь к епископам, повелел: — Отцы мои, пусть братья-клирики читают молитвы! Да погромче!

Исполняя королевский приказ, и перекрывая зловещее завывание заклятого ветра, потекла над войском сладкозвучная латынь:

— Nox præcessit, dies autem appropinquavit. Abjiciamus ergo opera tenebrarum, et induamur arma lucis, — слова из послания к римлянам. — Ночь прошла, а день приблизился: итак, отбросим же творения мрака и облачимся в латы света…

Это приободрило франков, но если кто надеялся, что одной молитвы хватит, чтобы прогнать врага, то он ошибся. Из складок своего плаща демонический всадник извлёк переливающийся заточёнными в стекле сиянием фиал, и, совершив над ним таинственные жесты и знаки, откупорил его. Тут же сквозь узкое горлышко, словно адский дух, вырвалось наружу бушующее золотое пламя, и дюжиной извивающихся змей кинулось на франков.

Несколько этих адских снарядов угодили в горный склон, превращая землю в песок, ещё часть столкнулась со стоявшими на пути редкими деревцами, и хижинами, мгновенно обратив их в ничто, но как минимум половина продолжала рваться вперёд — к христианам.

Что могла значить для человека из плоти и крови встреча со столь страшной и непостижимой силой?

Только смерть. Страшную. Мучительную. Смерть в том числе и для Балдуина, стоявшего в первых рядах своего крестоносного воинства!

Но когда до Христовой рати оставалось всего пара шагов, направленное на неё проклятым чернокнижником пламя Преисподней вдруг изменило свой полёт. Точно упершись в незримый щит, оно впилось в землю, и там истаяло, и развеялось, как зловонный, но безвредный дым. А ему на смену пришло благословенное сияние Истинного Креста в руках двух отцов-епископов.

— Nobiscum Deus, — прошептал Балдуин, чувствуя, как слабеет стиснувший его сердце невидимый кулак. — С нами Бог, — и, видя шок и трепет, сковавшие теперь уже бесовское серое воинство, дёрнул поводья своего коня, и, подняв меч, крикнул: — Вперёд! На врага! — и сам устремился в атаку, а за ним покатилась, не размыкая щитов, закованная в добрую сталь франкская лавина: лазариты, тамплиеры, госпитальеры, клирики в кольчугах, и все рыцари с оруженосцами. Тяжело, но стремительно. Обрушивая всю свою мощь на потрясённого до глубины своей беспросветно черной души врага.

— Иерусалим! Иерусалим!

Первые жертвы и первая кровь пали на землю от оружия христиан. Растерянные рабы посрамлённого Крестом колдуна метались и гибли под натиском латинской силы, не причиняя своему благородному сопернику никакого ущерба. Видно, все их надежды были на колдовство! Но сосуд с адским пламенем оскудел, и теперь серая масса не знала, что предпринять. Её вопли стали усладой для франкского слуха.

Первым опомнился колдун. Он что-то прокричал, начертал в воздухе адские знаки, и демон под ним взревел — точно ледяной дождь пролился на франков, охлаждая их пыл, — и кинулся к проходящему сквозь серые полки как нож сквозь масло белому всаднику. Сочащиеся сукровицей и ядом отравительные жёлтые когти протянулись к королю.

— Государь! — крикнул де Беллем, бросаясь на подмогу Балдуину. Рослый юноша казался незначительным перед грозной тварью, а меч его — игрушкой против закалённого в адском горниле шипастого панциря. Но он отважно заступил демону путь. Тварь, поражённая самим фактом, что перед нею не испытывают дрожи, застыла. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы Ив пустил в дело клинок. Острый глаз франка не ошибся, отыскав узкую щель меж плитами шипастого панциря, и сталь, скрежетнув по костям, по самую рукоять вошла в источающую адское зловоние плоть. Ив не был уверен, что это поможет… Но демон, вопреки всем ожиданиям, взвыл от боли, как и всякая земная тварь, и дёрнулся, да так, что что взгромоздившийся на нем колдун вылетел из своего седла, и рухнул в густо замешанную на крови грязь. И напрасно он кривил свои серые губы, напрасно щурил бесовские, сверкающие многоцветными опалами глаза — колдовство не помогло, меч избежавшего демонских когтей Бедуина отделил ему голову от плеч.

Лишившийся всадника монстр взвыл ещё громче, и яростнее, затем — кинулся прочь. Будто исчезла державшая его в узде чёрная воля, или оказался разорван опутавший его незримыми цепями адский договор, ибо душа колдуна уже пребывала в Аду, где ей самое место! Под ногами бегущего чудовища гибли не успевшие убраться с его пути серые пехотинцы.

— Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat, — громко провозгласил Балдуин, глядя, как один из его рыцарей высоко поднимает насаженную на пику голову колдуна. Так, чтобы её видели повсюду. — Христос побеждает, Христос царствует, Христос повелевает!

— Amen! — отвечали воодушевлённые этим зрелищем франки, усиливая натиск, оттесняя и обращая в бегство последние ряды серых ратников, чьей превосходящей силе уже положили конец их славные мечи.

Глава IV. Трофеи победителя

«Коня приготовляют на день битвы, но победа — от Господа»

— Книга Притчей Соломоновых

«Победа…» — слово мёдом оседало на языке. Тем слаще, что в последние дни прошлой жизни обречённому королю оставалось только заживо гнить в своём дворце, да предаваться воспоминаниям о тех немногих сражениях, в которых ему посчастливилось принять участие. И, может быть, ещё мечтать о ратных подвигах, которые он мог бы совершить, если бы недуг отступил, или хотя бы немного ослаб. Теперь же, воздев глаза к долу, Балдуин горячо благодарил Господа за великий дар: за возможность вновь пережить эти мгновения, и эти чувства — жар схватки, и единство с доблестными рыцарями, сражающимися под знаком благостного Креста. Сердце короля ликовало. И пускай это далеко не новый славный Монжизар, но всё равно — победа. Победа, достойная внесения в хроники деяний франков. Победа, достигнутая под его знаменем, под его началом, и, что ещё важнее, при деятельном участии его меча...

И при содействии самого Христа!

С ранних лет под присмотром Вильгельма Тирского Балдуин постигал мудрость Писания. Он знал и верил в библейские чудеса. Само его возвращение к жизни было чудом! Но вид колдовского пламени, усмирённого силой Пречистого Древа, был чем-то совершенно невероятным — повергающим душу короля в восторг и священный трепет.

Что это, как не доказательство благословения, сошедшего свыше на него, и его восстановленное царствование? Знак расположения Господнего.

Балдуин вновь и вновь прокручивал в памяти все детали сражения. Как дрогнуло вражеское войско, узрев силу Креста… И как изменился в лице колдуна, когда стиснутая в забинтованной ладони сталь навсегда положила конец его подлым замыслам, нечестивым волхованиям, и служению злу. Больше он никому не причинит вреда — Христос восторжествовал. И уже насаженная на пику голова безбожника свысока взирала своими поблекшими глазами-опалами на то, как пируют на останках его разбитого и рассеянного по горным ущельям и теснинам сброда победоносные христиане.

На этот раз руки франков отяжелели от захваченных богатых трофеев — пленников, оружия, знамен, и вот-вот должен был быть взят ещё и обоз. Отставший, волокущийся вслед за своей армией, теперь он оказался на пути её отступления. Бегущие в панике пехотинцы опрокинули и смяли его, посеяв смуту среди обозной прислуги. Устрашённые видом своего разбитого войска люди бросали всякую ношу, оставляли телеги с грузами, и вьючных зверей. Хватаясь за головы, истошно вопя, эти трусы торопились скрыться в чаще леса, среди шипастых лоз, и среди хорошо известных им красных скал.

До слуха Балдуина, отвлекая его от мыслей о битве, долетел выбивающийся из общего хаоса крик. Женский крик. Не столько испуганный, сколько возмущённый.

Проехав чуть дальше, король увидел, как повергнутые ужасом серые слуги бегут прочь от брошенного ими в грязь паланкина — такого роскошного, разубранного тяжёлыми складчатыми тканями, и украшенного резьбой и позолотой, что невольно вспоминались рассказы стариков-рыцарей о сказочных богатствах Константинополя, виденных ими в те дни, когда они только приняли крест, и, продвигаясь к Святой Земле, гостили при дворе императора греков Алексея…

Крик повторился.

Более не тратя времени на раздумья — рыцарь он, или нет? — Балдуин пришпорил своего коня, и, ловко подхватив из рук ошарашенного де Беллема знамя, бросился с места в галоп. В этот момент им двигало, помимо куртуазности, ещё и снисходительное великодушие победителя: король попросту не мог позволить, чтобы знатные дамы стали военной добычей рядового франка. В особенности — добычей тамплиеров — этих хищников, вечно домогающихся до лучшей части трофеев.

Белоснежный конь в несколько прыжков донес своего благородного седока до цели. Франки остались далеко позади, но Балдуин не боялся оказаться в окружении врагов. Все они бежали без оглядки, и рядом с накрепко увязшим в грязи паланкином оставался только юный паж. Во всяком случае, за такового его принял Балдуин, судя по чёрной, расшитой серебром одежде мальчишки. На груди его красовался тот же символ, что и на попранных франками в грязь знамёнах колдуна, а на сидящем на кудрявой голове высоком колпаке был вышит один из демонов, почитаемых в этих безбожных краях.

Пребывая в полном отчаянии, паж метался из стороны в сторону, и пытался найти среди отступающих солдат хоть кого-нибудь, готового помочь. Тщетно. Все были слишком заняты спасением собственных шкур, и никому не было дела до брошенных в беде женщин. Тут-то подлетевший к паланкину король и сунул в руки пажа своё знамя. Тот сперва растерялся — знамя качнулось, — но благородный вид Балдуина, сияние его белоснежных одежд и золотой короны были достаточно красноречивы. И вот уже мальчишка так крепко вцепился в символ спасительного королевского покровительства, что его не оторвали бы от древка и двое крепких мужчин.

Плотные, расшитые золотыми звёздами темные занавесы паланкина колыхнулись, когда кто-то выглянул сквозь них наружу. Лица Балдуин не разглядел, только смутный силуэт.

— Не тревожьтесь, — произнёс король, не надеясь быть понятым, но стараясь выразить смысл слов мягкостью произношения, — теперь вы под моей защитой, и никто не посмеет причинить вам зла.

Из паланкина послышались приглушённые женские голоса. Балдуину показалось, что он улавливает в них беспокойство, и недоверие.

— Клянусь, — крикнул он, прижимая к груди ладонь. И снова колыхнулись занавесы, и пара чьих-то ярких, сверкающих опаловым многоцветием глаз глянули на него из полумрака. Что-то колдовское было в этом взгляде — будто жаром пахнуло прямо в душу.

Так странно.

Поддаваясь смутному предчувствию чего-то неясного и незнакомого, король поспешил отвести коня чуть в сторону. И всё равно — продолжил ощущать прикованное к его персоне внимание. Не такое, к которому он привык, как король.

Между тем, к Балдуину уже спешили верный Ив, епископы со Святым Крестом, и лазариты. Все они были чрезвычайно взволнованы неосмотрительностью короля, бросившего свою свиту и стражу, и устремившегося вперёд в полном одиночестве. Что случилось бы, обернись отступление врагов ловушкой, или если бы кто-то из них решил обернуться, и напасть на одинокого всадника? Один несчастливый удар копья, и… Но Балдуин решительно прервал эти высказанные с надлежащей кротостью укоры:

— Мы победили, сеньоры, и, с Божьей помощью, нам здесь более ничто не угрожает. А этих дам, — он указал на паланкин, — я желаю взять под свою защиту. И хочу, чтобы никто не смел чинить им неудобств и лишений.

— Будет исполнено, государь, — пообещал ректор Беренгар, и у Балдуина не было причин сомневаться в его словах. Поручителями в том выступали беспримерная верность лазаритов, и их авторитет среди франков: никто и никогда не посмеет покуситься на тех, кого оберегают иерусалимские братья-прокажённые. Так что Балдуин мог смело доверить дам их попечению, и спокойно заняться прочими, не терпящими отлагательств делами.

Пока король свысока наблюдал за тем, чтобы делёжка трофеев не сеяла меж христиан вражды, чтобы была соблюдена и посчитана королевская доля, а уже из неё — одарены все достойные этой милости, деятельные лазариты собрали пленников, и с их помощью вытянули паланкин из крепко державшей его грязи. Потея от натуги, разоружённые, лишённые своей брони и всякой веры в себя серокожие бойцы разбитого войска покорно потащили свою ношу вверх по склону — в занятую франками деревню. Наблюдая за этим действом краем глаза, Балдуин подозвал к себе Леона.

— Передайте мессиру Беренгару, — произнёс он, склоняясь к армянину, — чтобы разместил дам в моём жилище — там им будет удобнее. Сам я, разумеется, расположусь в ином месте.

— Как прикажете, государь, — с поклоном ответил быстроногий войсковой разведчик, и стрелой умчал к лазаритам. Те выслушали королевскую волю без особого удовольствия, но вовсе не из собственной гордыни: поскольку деревня невелика, и все дома в ней уже заняты благородными сеньорами, а кутюмы Иерусалимского королевства и рыцарские обычаи не позволяют потеснить их, не нарушив спокойствия в войске, так, где же теперь разместится король, о котором они так заботятся?

С этим-то вопросом Леон и вернулся к Балдуину, и здесь беспокойство ректора братства святого Лазаря вполне ожидаемо нашло поддержку со стороны Ива де Беллема:

— Мессир Беренгар, пожалуй, прав, государь, — с серьёзным лицом проговорил щитоносец: думал он в этот момент тоже совсем не о себе. — Вам нужно место, где можно отдохнуть в тишине и покое…

— Не начинай, — поспешно оборвал старого товарища Балдуин, поднимая ладонь. — Благодарение Господу, я уже совсем не так немощен, как раньше. Лучше посмотри, не попала ли в мою долю трофеев какая-нибудь палатка? Или хотя бы достаточно ткани, чтобы соорудить нечто похожее?

Вместо ответа Ив только озабоченное нахмурился: он уже понял, что спорить бесполезно, хотя мнения своего не переменил. Теперь все мысли щитоносца сводились к тому, как устроить своего господина с максимально возможным комфортом. Но Балдуина всё это совершенно тревожило.

— Значит, решено, — торжествовал король, и, повернувшись к ожидавшему решения Леону, распорядился: — Передайте сеньору ректору, чтобы не тревожился обо мне. Пусть наши гостьи располагаются, как им удобно.

Теперь смирились и лазариты. Уступая желанию короля, они проводили спрятавшихся в паланкине женщин в их новый приют. Там — чуть позже — король нанёс им визит вежливости.

В свиту Балдуина вошли, помимо Ива, епископы Руфин и Бернар, а также Вильгельм Боррель и Симон д’Аркур. Без последнего можно было бы и обойтись, но обижать тамплиеров было не желательно, так что рыжий нормадец с гордым видом вышагивал рядом с государем.

Бывшее жилище короля странным образом переменилось с появлением в нём женщин. В воздухе теперь властвовал какой-то незнакомый сладкий аромат, тяжкий, но не отталкивающий. Скорее, пленяющий. В нём легко было увязнуть, как и во взгляде опаловых глаз таинственной госпожи.

Окружённая тремя стоявшими на ногах служанками и мальчиком-пажом, она сидела на покрытой тканями скамье, как языческая богиня на своём алтаре. С ног до головы в чёрном и золоте, с прозрачно-невесомым покрывалом на хорошенькой головке. Лицо — белое, будто светящееся изнутри, как египетский алебастр, — обрамляли длинные прямые волосы. Они были серебряными, как у поверженного Балдуином колдуна, но подкрашены рдеющим кармином и присыпаны искрящимся золотым песком, а губы и глаза — подведены чёрным.

— Недурственно, — обнажая белоснежные клыки ухмыльнулся д’Аркур. Как видно, принесенные Господу суровые обеты не мешали храмовнику глазеть на дам, и оценивать их. Его не смущало даже присутствие епископов, и осуждающий взор госпитальера. Балдуина брошенное д’Аркуром словечко тоже покоробило, но где-то в глубине души он, к своему стыду, был с ним согласен. Впрочем, куда больше короля восхищало то, как его гостья держала себя. Не понимая ни слова из того, что говорили франки, находясь у них в плену, и не зная, что ждёт её впереди, она оставалась невозмутима, величественна, и будто отрешена от мира. Только глаза — глаза-опалы — следили из-под густых, плещущих точно крылья ресниц за явившимися к ней мужчинами. За Балдуином. И непонятно было, что же таится в этих глазах, за колдовской завесой переливчатых цветов.

Не женщина, идол!

Её служанки выглядели значительно проще: их лица — не такие белые, как у госпожи, но и не серые, как у вилланов, — выражали тревогу, их тёмно-серые платья украшались серебряным шитьём, но не таким плотным, а волосы напоминали скорее пепел, чем сверкающее серебро. К тому же, полуприкрытые тяжёлыми веками глаза выдавали вялость их натуры.

Взгляд Балдуина, скользнув по служанкам, вновь вернулся к их госпоже.

— Всё ли у вас хорошо, мадам? — произнёс он, сперва — по-франкски, затем — на всех известным ему языках, но не было похоже, чтобы незнакомка поняла хотя бы один из них. Похоже, даже местная знать не могла похвастаться образованностью. Раздосадованный молчанием король покачал головой. Сейчас он особенно жалел, что рядом нет архиепископа Вильгельма. Уж кто-кто, а его знаменитый книжной мудростью учитель наверняка сумел бы определить, где же очутились франки! Что это за земля, где не слышали ни латыни, ни греческого, ни арабского языков? Самому королю оставалось сделать только осторожное предположение:

— Должно быть, мы теперь находимся даже дальше, чем лежат владения пресвитера Иоанна. На самом краю ойкумены…

Все в свите согласно закивали, и Балдуин хотел уже было покинуть своих гостей, как вдруг его остановило брошенное в спину слово:

— Этелу…

Балдуин замер, осмысливая и оценивая случившееся. Голос его таинственной пленницы и гостьи хоть и звучал жёстко, во многом даже по-варварски, заключал в себе большую уверенность, и своего рода элегантность. Он разительно отличался от шепелявого бормотания серомордых вилланов, и сильно напоминал бесовские напевы сражённого Балдуином колдуна.

— Моя госпожа?

— Шинду, — с лёгкой улыбкой на чёрных губах проговорила незнакомка, и сделала характерный жест рукой — будто отбрасывала что-то с лица.

— Желаете, чтобы я снял вуаль? — с сомнением в голосе и волнением в груди переспросил Балдуин. Рукой он указал на ткань, закрывавшую его собственное лицо. Незнакомка, интуитивно уловив суть его слов, кивнула:

— Анню… — взгляд опаловых глаз вперился в короля, выжидая, но король медлил: в прошлой жизни он привык не показывать и кусочка своего разрушающегося тела. Молчание затягивалось.

— Государь, — склонился к слуху Балдуина епископ Руфин, — вовсе не обязательно…

— Не стоит, святой отец, — с благодарностью кивнул священнослужителю Балдуин. Уже отыскав в себе решимость, он поборол привычку, и одним царственным движением руки откинул вуаль... По взглядам окружающих он с тайным облегчением понял, что лицо его остаётся чистым от проказы. По крайней мере пока что.

Незнакомка тоже, как и прочие присутствующие, внимательно разглядывала монарший лик. При этом она делала это дольше, чем то позволяли приличия — будто осматривала товар на рынке. Взгляд её цеплялся за каждую деталь: за линию губ, нос с горбинкой, и в особенности — большие синие глаза, наследство сиров де Куртене. Смутившись этого странного внимания, Балдуин поспешно вернул ткань на место, и, откланявшись, немедленно вышел вон.

Свежий воздух немного привел его в чувство, но не до конца. Сердце так волнительно билось в груди…

В прошлой жизни, страдая от своего ужасного недуга, Балдуин естественно и вполне осознанно избегал женского общества. Только три дамы так или иначе находились рядом с ним, и то — исключительно по праву своего происхождения! Это были его мать — госпожа графиня Агнесса де Куртене, и сёстры — принцессы Сибилла и Изабелла. Всех троих Господь, в соответствии со своим непостижимым замыслом, наделил весьма непростым характером, густо замешанным на благородной крови и высочайшем статусе. Благодаря этому каждая шутя опережала в упрямстве, воле, и решительности большинство окружающих мужчин. Что говорить? Агнесса имела любовником самого Иерусалимского патриарха, которого, собственно, и протащила на эту высокую кафедру, отпихнув в сторону куда более достойного Вильгельма Тирского! А фанатичная привязанность Сибиллы к Лузиньяну? А взгляды Изабеллы, которыми она жгла сердце суровому вояке Ибелину? Но с ним — своим сыном и братом — эти три непростые женщины были ласковы и приветливы. Даже вспыльчивая Сибилла умела смирять свой нрав! А матушка… Эта женщина никогда не переставала надеяться. Каждодневно, ежечасно Агнесса не жалея средств и сил изыскивала новые способы, чтобы если не исцелить, то хотя бы облегчить недуг Балдуина. Все эти помады и фильтры, мази, эликсиры и чаши с вделанным камнем-безоаром… Сколько всего было перепробовано! Напрасно. Но Агнесса упорно оставалась рядом с ним. До последнего.

Теперь, оглядываясь назад, и уже не имея возможности вновь увидеть мать и сестёр, Балдуин по достоинству оценивал каждую минуту их общения. Это был поистине богатый жизненный опыт. Но опыт отношений исключительно семейного толка. А вот опыта отношений с женщинами за пределами семейного круга Балдуин за душой не имел. И теперь, с таким-то отсутствующим багажом знаний на столь серьёзную тему, внезапно столкнулся с этой странной, волнующей незнакомкой. Ну, как столкнулся? Вообще-то, она досталась ему по праву победителя. Ни много ни мало — трофей с поля брани. И он ныне волен распоряжаться ею по своему усмотрению…

Разумеется, грязных мыслей у Балдуина не было и в помине! Как не было их и никогда прежде.

Бремя короны и бремя проказы рано сделали его недоступным для всех соблазнов греховной плоти. Настолько, что первейший для любого государя вопрос — вопрос помолвки, брака, и зачатия наследника, — никогда и никем не поднимался. Вместо этого все носились с помолвкой Сибиллы, окончившейся столь неудачно для королевства… Мысли короля медленно перетекли в новое, не менее тревожащее русло.

Что-то теперь ждало его прекрасный Иерусалим? С такой-то королевой… и таким королём. Если только Лузиньян не сгинул при Хаттине, конечно...

Балдуин вздохнул, беспокойно перебирая в пальцах реликварий с частицей святых мощей: «праведный Лазарь, дай мне сил».

От навязчивых и тяжких мыслей — об оставленном королевстве, и о своей пленнице, — король решил отвлечься военным советом. Благо, вопрос на повестке стоял и впрямь серьёзный: требовалось поскорее решить, что предпринять дальше.

— Вперёд! С Христом вперёд! — гудели собравшиеся на некое подобие иерусалимской Высокой курии франки. Их подначивали особенно горячие головы — Ги Бризбар и тамплиеры. Впрочем, подавляющее большинство сеньоров держалось ровно такого же мнения и без чьих бы то ни было подсказок.

— Отступать нам некуда, мессиры, — заявил Мелиорет, правитель Мараклеи. — А бежать без оглядки неведомо куда — благородному франку не пристало. Так что нам одна дорога...

— Враг разбит, но его могут поджидать свежие подкрепления, — высказался Амори, виконт Наблуса. — Он может даже укрыться за стенами какой-нибудь крепости, а нас попросту слишком мало для осады, или штурма, и у нас нет надлежащих орудий. — Впрочем, он всё равно поддерживал общие настроения. — Но с нами Истинный Крест и Господь, с ними — победим!

— Также стоит принять во внимание, сеньоры, что нам посчастливилось добыть множество пленных, — взял слово епископ Руфин. — Возможно, удастся использовать их в переговорах, как разменную монету, и выторговать себе некоторые преимущества. Словом и мечом зачастую можно добиться большего, чем одним только мечом.

— Верно! Верно! — заголосили ценящие любую мудрость франки.

— Значит, решено, — призвав собравшихся к тишине подвёл итог Балдуин. — Мы отправимся туда, откуда пришёл наш враг, пройдём по его не остывшему следу, и пусть Господь не оставит нас в этом походе.

— Saeculorum amen! — радостно ответствовало войско. — Во веки веков. Аминь!

Последующие приготовления не заняли много времени. Уже через день значительно отяжелевшие обозом, добычей и рабами франки снова двинулись в путь. Благо, сложностей с определением маршрута не возникало: высланные вперёд разведчики без особого труда находили пролегающую среди красных скал дорогу, которой ранее промаршировало войско колдуна. Но никто не думал расслабляться — в засаде могли поджидать уцелевшие и вновь собравшиеся остатки вражеских сил. К счастью, ничего подобного не происходило. Более того, несколько встретившихся франкам деревень оказались совершенно пусты.

— Судя по следам, государь, — докладывал Леон, — местные, прихватив всё ценное, скрылись в горах. Там полно расселин и пещер, где незнающему человеку легко заплутать.

— Что же, — задумчиво ответил Балдуин, — пусть лучше боятся нас, чем оказывают сопротивление. Благо, припасов нам пока хватает…

Правда, нельзя было сказать и то, что продовольствия запасено вдоволь. Ни о каком нормальном снабжении по-прежнему не могло быть и речи, так что приходилось по возможности с умом расходовать захваченное ранее в деревнях, и во вражеском обозе. Балдуин сознавал, что франкам нужно как можно скорее встать на этой земле на твёрдую почву. Заиметь опору. И вот — последовал новый доклад Леона:

— Впереди крепость, мои сеньоры! — глаза армянина сверкали, а сам он раскраснелся и запыхался. — Настоящий укреплённый город!

Весь мгновенно разнеслась по войску, взволновав франков. Раздались призывы немедленно иди на приступ… Но здесь горячность и поспешность была не уместна.

— Ни о какой неожиданной атаке не может быть и речи, — твёрдо постановил король, следя, чтобы его слова достигли слуха всех и каждого. — Враг уже бился с нами, и знает о нашем присутствии в его землях. Нас могут ждать, и ждут. Они наверняка готовы если не к битве, то к осаде. Нам лучше самым тщательным образом всё разведать, и занять наиболее выгодную позицию.

Не все были с этим согласны. Некоторые даже верили, будто враг полностью разбит в минувшей битве, и лежащая впереди крепость только и ждёт, когда франки возьмут её, как созревший плод… Но показавшиеся вдалеке крепостные ворота были наглухо заперты, а на башнях и стенах стояла дозором стража. Сверкающие на солнце шлемы и пики быстро развеяли надежды крестоносцев на лёгкое разрешение дела.

Глава V. Осада

«И возьмите во владение землю и поселитесь на ней,

ибо Я вам даю землю сию во владение»

— Книга Чисел, глава 33, стих 53

Леон предложил королю и его советникам на выбор несколько подходящих для лагеря мест, но каждое было отвергнуто. Главным образом — из-за ненадежности источников воды. Колодцы на этих брошенных фермах и в опустевших поместьях вполне могли оказаться отправлены. Молодой армянин, несмотря на усложнившуюся задачу, не сдался, и скоро отыскал неподалеку прекрасные фруктовые сады, через которые протекал небольшой ручей с чистой и прохладной водой. А ещё с этой позиции хорошо просматривались ползущие вверх по красным скалам укрепления. Тяжеловесные, непривычные для взгляда христиан башни и стены из темного, отливающего зловещим алым оттенком камня внушали недобрые мысли. Чем-то эта крепость напоминала древнего великана, рассевшегося на своем скальном троне. Голова его — главная башня — венчалась сверкающим металлическим шпилем, как шлемом, а у массивных стоп — привратных бастионов — густо вились вездесущие шипастые лозы, заменяя собой и ров, и вал.

— Пожалуй, осада может затянуться, — сухо произнёс Ив де Беллем, оглядывая острым взглядом всё это мрачное каменное величие.

— И простое любование видами крепости никак не приблизит нашей победы, — столь же безрадостно ответил щитоносцу король. Но он, хорошо знакомый с военными традициями ратников христовых, уже знал, что следует предпринять. По его приказанию франки, как при осаде Дамаска в царствование его дяди Балдуина III, едва убедившись, что враг не осмеливается покидать своего прибежища, приступили к рубке фруктовых деревьев и строительству из них собственных укреплений. За этим трудоемким занятием прошли остаток дня и часть ночи. Рыцари и их рабы-пленники не жалели сил, чтобы на утро порадовать врага видом выросшего вблизи крепостных стен франкского лагеря. Основательно устроенный, он был и украшен достойно. На ветру над шатрами и оградой гордо реял не только королевский золотой иерусалимский крест на серебряном поле. Франки разжились немалым добром, в том числе — отрезами превосходных тканей, и каждый сеньор поспешил проявить доселе дремавшие таланты, в меру способностей намалевав на импровизированных знамёнах свои гербовые знаки. Проще всего было, конечно, тамплиерам, госпитальерам, и лазаритам. А рядом с их строго прямолинейными крестами колыхались на ветру принесенные из цитаделей Наблуса, Мараклеи, Цезареи, и прочих сеньорий королевства гордые пантеры, львы, и орлы.

Всё это великолепие должно было подействовать на осажденных угнетающе. Впрочем, крестоносцы не собирались ограничивать себя в средствах устрашения. Прямо напротив крепостных ворот было вбито в землю копьё, на котором красовался один из главных франкских военных трофеев — красноречивое послание каждому, кто осмелится бросить вызов Кресту.

Лучи восходящего солнца, перелившись через зазубренный гребень алых скал, выхватили из мрака изрядно поблекшее, навсегда утратившее спесь, гордыню и всякую живость серое лицо с мутными глазами, в которых угасло прежнее волшебное опаловое многоцветие. Лёгкий ветерок колыхал потускневшее серебро длинных спутанных волос.

Силы Ада не спасли колдуна от гниения и разложения.

Первыми его насаженную на пику голову увидели часовые на башнях. Дальше слух об увиденном, должно быть, спустился в город и проник в саму цитадель. На стенах стал появляться народ. С каждой минутой во всё больших количествах, и все более взволнованный.

Но Балдуину было угодно посеять ещё больше смятения в сердцах врага. Скоро он лично появился подле копья. Верхом на коне, белый, как видение, и с золотой короной на голове, в окружении гвардии из рыцарей-лазаритов, с де Беллемом, держащим уздцы и достославное королевское знамя, и с епископами, высоко поднявшись Истинный Крест. Следом — по мановению монаршей десницы — перед пораженными и напуганными осаждёнными предстали длинные вереницы взятых франками пленных.

И вилланы, и пехота разбитого войска покорно шагали перед взорами своих запершихся в крепости единоплеменников. Накинутые на их склонённые шеи веревки несли скорее символическое значение. Пленников угнетали, усмиряли и принуждали к покорности вовсе не они, а один только вид сверкающего на солнце Пречистого Древа, одолевшего на поле брани проклятое колдовство их низвергнутого в Ад предводителя.

— Te Deum… — тождественно пели в честь победы клирики. — Тебя, Бога, хвалим.

Последними в растянувшейся процессии шагали самые рослые и сильные пленники, попавшие при делёжке трофеев в королевскую долю. Трепеща перед крестом, и перед своим новым хозяином, они смиренно несли на широких плечах тяжёлый крытый паланкин. Его вид заставил толпу на крепостных стенах встрепенуться, и тревожный гул людских голосов стал долетать даже до Балдуина. Но король не обратил на это никакого внимания. Его самого охватило в эти минуты странное чувство — непонятный трепет в груди, который становился тем сильнее, чем ближе рабы подносили паланкин. Когда же они поравнялись с королевским конем и замерли на месте, сердце Балдуина готово было уже вырваться из груди. И он возблагодарил Бога, что не стал слушать чужих советов…

Все рыцари-монахи, в особенности нетерпимые к любой ереси и язычеству госпитальеры, в один голос твердили, чтобы он протащил эту женщину бок о бок с прочими пленными в общей процессии.

— Если она так значима, как мы полагаем, — держал слово на состоявшемся минувшей ночью королевском совете прецептор Вильгельм, — её сломленный и жалкий вид посеет страх в сердцах безбожников. Они станут дрожать за свою судьбу, которая у всех неверных одинаково незавидна, и не смогут действенно противиться нам.

Балдуин, к собственному удивлению, резко воспротивился этому грубому и жестокому плану. Слова слетели с губ раньше, чем он успел их обдумать:

— Этому не бывать!

И теперь король искренне радовался принятому вопреки всем решению... Как бы он вынес вид своей пленницы, открыто шагающей по земле, когда теперь чувствовал себя не вправе даже коснуться тяжёлых складок балдахина, чтобы нарушить её уединение? Это за своего государя пришлось делать одному из рыцарей-лазаритов. И то, Балдуин почти сразу приказал вновь задёрнуть складки расшитой золотыми звёздами ткани. Но горожанам хватило и тех мгновений, что были им предоставлены.

Люди на стенах пришли в совершеннейшее уныние от вида их госпожи, оказавшейся в руках чужеземных захватчиков. В особенности усердствовали в выражении своих эмоций женщины. Некоторые из них не просто кричали, плакали, и заламывали руки, но в отчаянии обнажали головы и рвали на себе волосы.

Франки могли быть вполне довольны произведенным эффектом.

А вот король испытал далеко не лучшие мгновения в своей жизни. Будь его пленница хоть трижды безбожницей, превращать её в орудие ведения войны казалось ему неправильным. Даже кощунственным. И хотя он старался даже не смотреть в сторону паланкина, всё равно ощутил на себе этот жгучий, оглаживающий его с ног до головы, и проскальзывающий в самую душу взгляд колдовских глаз. И рука в поисках источника внутренних сил привычно потянулась к реликварию с частицей мощей праведного Лазаря.

Осознав, что он делает, Балдуин как никогда обрадовался, что его лицо сокрыто вуалью. Благодаря ей никто не мог видеть, как заливаются румянцем бледные щёки, как дрожат ресницы, а дыхание становится неровным. Королю потребовалось действительно серьезное усилие воли, чтобы взять над собой верх. Благо, священный долг перед войском возобладал над слабостями греховной плоти. Сейчас он должен был быть прежде всего государем.

— Посмотрим, что они предпримут в ответ, — произнес он, обращаясь к своим ближайшим соратникам, и всеми силами стараясь, что голос звучал обыденно. И, кажется, ему это удалось. А вот надежды на то, горячие головы числа защитников крепости оскорбятся, возжелают мести, и, потеряв самообладание, выйдут за стены, чтобы испытать на себе силу христианских мечей, увы, не оправдались. Не было и никаких потуг и попыток к переговорам. Если не считать за таковые несколько стрел, пущенных в сторону франкского лагеря. И то — все они вонзились в землю задолго до сложенных из фруктовых деревьев укреплений.

Со стороны франков этот нелепый выпад вызвал только новую волну насмешек над местными: над их никчемными военными навыками, отсутствием чести и гордости, и невероятной трусостью.

Далее время потянулось медленно. Ровным счётом ничего не происходило — будто долину окутало дрёмой. Но беспокоило это одного только Балдуина. Ему не давали покоя тайные лазы и секретные пути, которые могли вести из крепости на свободу. Если таковые имелись, то осажденным ничего не стоило пополнить свои припасы, или даже привести подкрепление, устроить внезапную вылазку, или послать за подмогой. И что, если в это самое время вражеские гонцы, или вестовые птицы уже разосланы во все окрестные земли, и враг неведомые несметные собирает силы, чтобы нанести ответный удар? Не только людей, но и демонов…

В то же время положение франков совсем нельзя было назвать удачным. Осмотр разведчиками брошенных пригородов показал, что местные, отступая в крепость, собрали все доступные припасы с ближайшей округи. Остались сущие крохи.

Значит враг богат временем, а вот франки — вовсе нет. Впрочем, большая их часть об этом вовсе не переживала. Скучая без битвы, рыцари и сеньоры занялись излюбленным делом — спорами. В данном случае — кому какая доля полагается в захваченной крепости, в её пригородах, и всех окрестных землях. Некоторые — особенно опытные в дележе шкуры не убитого зверя — уже приглядели себе и поместья, и фермы. Другие возражали им, ссылаясь на рыцарское право, и на записанные в Книге королей кутюмы Иерусалимского королевства. Третьи предлагали составить — partitio terrarum — письменный договор о разделе этих безымянных земель.

Балдуин в этих далеко идущих рассуждениях активного участия не принимал. Вместо этого он поручил епископу Руфину и клирику Ламберту из Шампани следить за соблюдением прав короны, а сам — больше думал о тех насущных опасностях, которые могли поджидать франков здесь и сейчас.

Именно поэтому он первым и заметил нечто странное. И пугающее.

Из под «шлема великана» — шпиля цитадели — как из ведьминого котла поднимались в небо адские чёрные тучи. Всё сильнее. Всё гуще.

— Смотрите, пожар! — крикнул кто-то из франков, когда и другие заметили творящееся. — Крепость горит!

Но Балдуин так не считал. Слишком неестественной была поднимающаяся тьма. Клубясь и закручиваясь спиралью, она стремительно расползалась во все стороны от крепости, и в считанные минуты весь мир померк от неё, и день превратился в ночь.

— Нет, это не пожар, — покачал головой Балдуин, пока тьму на глазах изумлённых франков сменял сатанинский алый… Вот он, ответ осажденных на послание христиан. То, чего он опасался. — Это колдовство.

Будто солнце Ада озарило всё вокруг — настолько ярким огнем преисподней воспылали нависшие над долиной облака. Тяжёлые, точно отлитые из свинца, они оставались неподвижны, пока внизу поднявшийся вдруг сильный ветер с лёгкостью гнул и калечил избежавшие франкских топоров фруктовые деревья, опрокидывал палатки и рвал знамёна. Взамен это жгучий суховей приносил грубый, жёсткий, проникающий всюду красный песок. Песка было много и в палестинской вотчине Балдуина, но никогда прежде он не видел другой такой бури. Не помнил ничего подобного и в хрониках, которые изучал под руководством Вильгельма Тирского. Однако, нужно было что-то предпринять. И срочно! Чтобы не оказаться сметёнными с лица земли, точно сор. Благо, у франков имелось верное оружие против демонских козней.

— Te lucis ante terminum, — запели немного дрожащими голосами клирики, когда в руках епископов просиял высоко поднятый Истинный Крест. — Тебя на закате дня молим…

Не дожидаясь, пока святые слова достигнут заступнических Небес, и Господ смилостивится над своими верными ратниками, Балдуин поднялся с места, на котором сидел. Покуда все взгляды, кроме единственного, были обращены к спасительному Кресту, он поспешил в ту часть лагеря, где стояла особо охраняемая палатка. Рыцари-лазариты, несмотря на творящийся вокруг них хаос, не покинули своего поста. Больше того, они буднично приветствовали государя, словно небо не разверзлось над ними, и Ад не грозил рухнуть им на головы.

Здесь же Балдуина настигла чья-то тень.

Королю не нужно было оглядываться, чтобы знать — это Ив. От шитоносца конечно же не укрылось исчезновение господина, и он немедленно последовал за ним. Вместе они шагнули в палатку.

Внутри царил густой мрак, и, на первый взгляд, не было никого.

Служанки и паж содержались отдельно — чтобы труднее было планировать возможный побег, или иные интриги, — но им все же дозволялось посещать госпожу. И в такой страшный час им уж точно полагалось быть рядом с ней, однако же, они отсутствовали.

«Значит ли это…» — мысль ещё не успела полностью оформиться, а королевское сердце уже дрогнуло. Благо, уже в следующее мгновение ноздри уловил витающий в воздухе знакомый сладкий аромат. Вот только успокоения не последовало… О каком спокойствии вообще могла идти речь, когда из-под покрова тьмы показалась рука — изящная и белая, как алебастр, — и тут же легла на королевскую грудь! Считав гулкие удары королевского сердца, нежная ладонь заскользила выше — под вуаль, где коснулась виссонных бинтов на хрупкой шее, по-юношески гладкого подбородка, и вьющихся рядом мягких золотистых кудрей.

Всегда избежавший прикосновений, соблюдавший солидную дистанцию даже с самыми родными людьми король оказался не готов к подобному. Он хотел отпрянуть от этой хрупкой ладони, почему-то жгущей кожу сильнее раскаленного добела железа, но не сумел. Его спина уперлась в грудь шедшего позади де Беллема. Отступать было некуда. А точечные алебастровые пальцы уже изучали линию королевских губ… Но тут взгляд колдовских глаз, должно быть, напоролся на то же препятствие, с которым столкнулся при попытке побега Балдуин. На де Беллема. На его лицо, вероятно. И хотя Балдуин не мог видеть выражения этого лица, но хорошо представлял, как страшен бывает в своем пламенном гневе его верный щитоносец.

На подведённых черной краской губах расцвела странная, отчасти даже пугающая улыбка… Не так ли улыбалась принцесса Саломея, видя поднесённую ей на блюде голову Иоанна Крестителя? Но вот — все кончилось. Колдунья неведомым образом очутилась в противоположном конце палатки, где со скучающим видом растянулась на ложе из шкур и тканей. Будто ничего и не было, а её совсем не тревожили демонские силы, бушующие снаружи. И только глаза-опалы всё скользили взглядом по окутанной белым фигуре Балдуина. От этого королю казалось, что им ничего не стоит проникнуть под его одежды, и глубже, в самую суть.

К счастью, Ив почувствовал овладевшую его господином растерянность.

— Пойдёмте, мессир, — произнёс он, уверенно беря Балдуина под локоть. При этом щитоносец позволил себе бросить на «гостью» полный сурового осуждения и предупреждения взгляд. Но та, взмахнув длинными ресницами, лишь усмехнулась в ответ. Ив возмущённо отвернулся, вновь сконцентрировав всё внимание на своём господине. — Идёмте же, — повторил он. — Здесь всё под контролем, и ваша гостья совершенно не нуждается ни в нашей защите, ни в нашем обществе.

«Наверное…» — не слишком уверенно подумал Балдуин, всё-таки позволяя вести себя. В его голове ещё не всё вполне прояснилось, но слух уже различал доносящееся снаружи пение святого гимна:

— Taetram noctis caliginem tua collustret claritas. Пусть мерзкую тьму ночи осветит Твоя утренняя ясность…

В сладкозвучной латыни заключалась такая мощная духовная сила, что она в миг вернула Балдуину волю и разум, и он уже твёрдо сделал шаг в сторону своих франков.

Появление короля совпало со всеобщим возгласом восторга и удивления. Каждый воочию увидел, как луч благостного света, подобно мечу, изъятому из ножен, пронзил и рассёк багровую тьму! Но направляем он был не свысока, как можно было ожидать. Его источником служил золотой, усыпанный жемчугами и адамантами реликварий, где хранилось Пречистое Древо, на котором пострадал на горе Голгофе Христос.

— Praesta, Pater omnipotens, per Jesum Christum Dominum. Сияй, Отче всемогущий, через Иисуса Христа Бога нашего… — в изумлении выдохнули все, кто знал и помнил текст боговдохновенного гимна. Прочие выражали свои рвущиеся наружу чувства иными, не столь возвышенными словами. Но каждый франк понимал одно — совершилось чудо Господне. И каждый искренне возносил хвалу Иисусу.

Было за что.

Не в силах противиться всепобеждающей деснице Господней, адское марево дрогнуло и отступило от франкского лагеря, и над ним водворилось спокойное синее небо, и день посреди ночи цвета крови.

Напрасно витающие в тучах демоны страшно кричали, сотрясая мир громами и завыванием ветра. Напрасно колдовские пламя и дым рвались из-под шпиля цитадели — им оказалось не под силу одолеть щит, которым окружил своё избранное воинство Христос. Больше того — эти нечистые бесы оказались окончательно посрамлены в глазах собственных приспешников. Все пленники франков, ещё недавно питавшие какие-то надежды, и ждавшие в волнении от чар своего спасения, теперь падали перед Крестом на колени, и что-то наперебой лепетали на своем косноязычном наречии. Но на них мало кто обращал внимания. Даже епископы со своими клириками больше смотрели на крепость. На её стенах и башнях гуляли только ветер и песок. Вся стража и жители попрятались от собственного колдовства, которое теперь в бессильной злобе вилось вокруг шпилей, и яростно било в сложенные из огромных каменных глыб бастионы, ломая и разметая точно пожухлую сорную траву вьющиеся у их подножий толстые шипастые лозы.

— Пора… — сорвалось с королевских губ.

Нужно было идти на приступ. Дело это было рискованное, но Балдуин признавал, что лучшего шанса может больше никогда не представиться. Тем более что сейчас франки как никогда раньше чувствовали за собой силу. Им казалось, что они непобедимы!

— Иерусалим! Иерусалим! — раздался отовсюду боевой клич христиан. — С Христом вперёд! Deus vult!

В лагере остались лишь немногие — следить за пленными и прочими трофеями. Остальные двинулись к темнеющей за завесой бури крепости. Времени на это потребовалось не много (хоть и больше, чем привыкли всегда и во все времена предпочитавшие воевать из седла франкские рыцари). Но здесь, под самыми стенами, выяснилось, что наспех собранная лестница заметно ниже необходимого. Всё замялось и смешалось, но почти сразу Балдуин почувствовал, что кто-то тянет подол его белоснежной хламиды.

Опустив взгляд, король увидел одного из тех серолицых пленников, которых привлекли тащить лестницу. Теперь этот подобострастно склонившийся перед Балдуином человечек что-то шепелявил, и тыкал пальцем куда-то в сторону.

— Думаю, сеньоры, стоит пойти и проверить, что он хочет нам показать, — проговорил король, обращаясь к ближайшим рыцарям, и, предупреждая возможные сомнения и возражения, добавил. — Вариантов у нас всё равно не много.

— Пусть ведёт! — раздались голоса согласных.

Отделившись от основной группы, пытающейся спешно нарастить лестницу, несколько рыцарей во главе с королем и их внезапным провожатым стали продираться сквозь разломанный ветром терний дальше вдоль стены. Это потребовало определённых серьёзных усилий. Мешали не только бьющие в лицо ветер и песок, но и впивающиеся в тело острые шипы. Наконец, их провожатый остановился.

— Отличный вид, сеньоры, — усмехнулся Симон д'Аркур, указывая франкам на цель их путешествия — приваленную к крепостной стене кучу навоза и разного хлама. — Точно стоит нашего внимания! И внимания короля.

Но пока тамплиер упражнялся в остроумии, Ги Бризбар, внезапно воодушевившись, так крепко хлопнул провожатого по спине своей широченной ладонью, что тот едва не улетел серой мордой в хлюпающую под ногами зловонную жижу. И пока тот пытался прийти в себя, Бризбар уже начал весьма непростой подъём на вершину рукотворной горы. Следовало признать, что там было довольно… скользко.

— Кто-нибудь прихватил верёвку, сеньоры? — вдруг весело поинтересовался виконт Амори, и, получив желаемое, резво устремился следом за правителем Цезареи. Какое-то время все молча наблюдали за тем, как оба рыцаря карабкаются по мусору вверх. И только когда виконт оказался уже на широких плечах Бризбара, всем всё стало понятно. Раздались крики поддержки и ободрения:

— Мы верим в вас, мессир! Славная идея!

Вытянувшись во весь рост, Амори таки сумел дотянуться до того пути, которым обычно покидали крепость нечистоты. Немного усилий, и виконт скрылся в дышащем отнюдь не амброй и розами отверстии.

— Хорошо, что здесь нет тех ловких писак, которые любят оставлять для потомков все события вплоть до мельчайшей подробности, — снова подал голос д'Аркур. На этот раз — без своего обыкновенного ехидства. Всё-таки, несмотря на свой нрав, тамплиер как и все другие пришёл в восторг от задумки Бризбара и виконта. А уже через минуту со стены спустилась верёвка, и раздался голос сеньора Амори:

— Я жду вас здесь, мессиры!

Глава VI. Приступ

«Ибо все боги народов — идолы, а Господь небеса сотворил»

— псалом 95

На крепостной стене поднимающихся по веревке один за другим франков ждал только виконт. Вид у него при этом был далеко не лучший — оно и понятно, ведь проделанный этим одинаково храбрым и ловким сеньором путь не отличался чистотой, — но свой меч Амори держал уверенно, и не помедлил бы пустить его в ход против любого из врагов Креста. Вот только враги не спешили заявлять о себе. Лишь ветер завывал, кружа вокруг запустелых бастионов, и раздувая плащи с нашитыми на них крестами, да песок постепенно заносил каменную кладку под ногами.

— Рад снова видеть вас всех, мессиры, — с улыбкой произнес виконт, когда последний из его отряда поднялся на стену. — Давайте же поспешим теперь к воротам, и пригласим войти тех, кто ждёт снаружи.

Возражений не последовало. Как и препятствий на пути. Пробежав по опустевшим укреплениям чужой крепости, франки обогнули башню, которая все это время скрывала им обзор, и оказались почти у цели.

Очень своевременно.

Буря понемногу слабела, и вместе с ней истончалась завеса красного песка, прежде мешавшего рассмотреть что-то несколькими туазами дальше вытянутой руки, но Балдуин все равно сперва услышал звон стали, и только затем — увидел смешавшиеся в яростном противоборстве тёмные силуэты.

На черных монашеских одеждах ярко проступали белые кресты. И тени, тени, тени!

Это вокруг дюжины рыцарей-госпитальеров во главе с их прецептором кружил, бряцая секирами и мечами, грозный рой потревоженных врагов.

Значит, оставшиеся снаружи франки всё-таки смогли нарастить лестницу! По ней госпитальеры и поднялись на стену, но здесь удача отвернулась от христиан.

Защитники ворот заметили их, и, преодолев страх перед колдовской бурей, покинули свои укрытия.

Рыцари в черных монашеских рясах встретили пришедшийся на них удар с достоинством. Разя длинными обоюдоострыми мечами, они переламывали топоры и клинки безбожников, разбивали их кожаные шлемы, и, громоздя вокруг всё больше трупов, всеми силами старались закрепиться на новой для себя позиции. Вот только преодолеть отчаянное сопротивление врага не удавалось. Впрочем, и защитники, несмотря на свой напор, не могли потеснить и сбросить госпитальеров вниз со стены. Они лишь прижали рыцарей к самым зубцам, мешая новым франкам перебраться с лестницы на стену. Для них попросту не было места — всюду сверкала смертоносная сталь.

Пока что ситуация складывалась патовая. Но измениться она могла в любой момент и в любую сторону. Благодарение Господу, Балдуин и рыцари из его отряда подоспели вовремя!

— Поможем братьям во Христе! — призвал своих людей король, и, выхватив меч, смело бросился в самую гущу схватки. А уже через минуту её исход был предопределён. От мощного бронированного удара в тыл защитники дрогнули, и хотя числом они по-прежнему превосходили франков, храбрость покинула их сердца, а в руках поубавилось силы. Христианам оставалось лишь вырезать этих язычников, как овец. И Балдуин старательно орудовал мечом, чувствуя и зная, что рядом так же отважно и рьяно сражается, прикрывая его спину от коварного удара, Ив де Беллем. Вместе они прорубали в рядах неприятеля широкие просеки, записывая на свой счёт все новые и новые победы.

— Pro Fide! За веру! — пронесся над головами сражающихся боевой клич братьев Святого Иоанна. Он слетел с губ прецептора Вильгельма Борреля, чьи ободренные появлением подмоги госпитальеры, усилив натиск, теперь отбросили врага от зубцов, и на стену стали подниматься по лестнице новые франки. Но в этом больше не было острой необходимости: ворота были захвачены, и Ги Бризбар с несколькими рыцарями уже отпирал тяжёлые, окованные железом засовы. Едва они пали, как в крепость ворвалась вся поджидавшая снаружи крестоносная рать.

— Иерусалим! Иерусалим! — звучащий единым громовым голосом клич обратил в позорное бегство последних из уцелевших защитников внешних укреплений. Крепость лежала перед завоевателями, как прелестная дева, ждущая на ложе страсти своего господина и повелителя — раскрытая, беззащитная и трепещущая.

Оставалось лишь взять её.

Но тут перед готовой сорваться с цепи франкской железной лавиной встала хрупкая фигурка в белоснежных одеждах. Меч был высоко поднят в призывающем к вниманию и повиновению жесте, а за спиной, в руках де Беллема, развивалось знамя с иерусалимским крестом.

— Держите строй, сеньоры! — перекрикивая ветер отдал приказание Балдуин. По своему опыту и хроникам он хорошо знал, что сила любого войска заключается в единстве и строгом следовании распоряжениям командиров. Не счесть, сколько почти окончившихся успешно дел погубило разобщение отрядов и самоволие отдельных предводителей… А нрав франков был таков, что они могли прямо сейчас кинуться грабить город, а значит — разделиться, и стать лёгкой мишенью для перегруппировавшихся защитников. С учётом малочисленности христиан это было особенно опасно.

— Ещё не настал час делить и пировать! Сперва — окончим дело. Войдём на плечах бегущих в цитадель! — призвал король. Но на деле все оказалось сложнее.

Чуждые архитектура и планировка вводили в заблуждение, темные галереи и площади предлагали на выбор несчётное множество путей, а уводящие от них узкие петляющие улочки, бесконечные лестницы, подъёмы и спуски нередко упирались в тупики. Единственным ориентиром служила нависающая над крепостью цитадель.

Мрачная громада свысока взирала своими безучастными глазами-бойницами на творящееся внизу действо.

Несмотря на все успехи франков, вид этой твердыни не внушал Балдуину оптимизма. Он видел, что неуклонно слабеющая буря не спешит исчезать без следа. Тьма и багровые тучи в небесах всего лишь отползали туда, где появились на свет. К цитадели. Они обволакивали её, как вуаль, или сотканная из клубящегося марева броня, из которой с шипением вырывались ветер и потоки красного песка.

Проклятое колдовство не сдавалось. Впрочем, и сдержать франков уже не могло, чего нельзя было сказать об отрядах защитников. С каким-то непонятным упорством они вновь и вновь вставали на пути крестоносцев! Только для того, чтобы дать волю страху, и пуститься наутёк от одного вида франкских мечей. Иные предпочитали бегству плен. Все это нещадно тормозило продвижение франков. Не удивительно, что к моменту их прибытия к цитадели та оказалась надёжно изолирована от остального города.

— Проклятие, — ругнулся Симон д'Аркур, когда совсем рядом с его ухом просвистела пущенная с высокой стены стрела. — Теперь их будет трудно выкурить из этой норы!

— Нужно сделать так, чтобы у них не было никакого сообщения с городом! — распорядился король, вслед за тамплиером отступая туда, где их не могли достать вражеские луки. И всё-таки, несмотря на последнюю неудачу, вся остальная крепость оказалась в руках франков, и на башне, стоявшей на возвышении напротив цитадели, уже развевался видный всем и каждому королевский стяг.

— Мессир Беренгар! — позвал ректора лазаритов Балдуин.

— Да, сир? — выступил вперёд этот уже не молодой рыцарь, смыслом жизни которого было служение Богу и королю.

— Я прошу вас расставить ваших людей на страже вокруг цитадели. Боюсь, здесь нам ещё только предстоит выяснить, что приготовил для нас наш враг.

— Можете положиться на нас, государь!

Балдуин знал, что это так. И нуждался в этой неукоснительной верности. Всё-таки, франки уже начинали постепенно расползаться по городу, выискивая, где и чем поживиться. Кажется, Балдуин даже слышал женские крики… Поэтому он и решил положиться на братьев Святого Лазаря — над ними мирские богатства и слабости плоти не имели такой власти, как над светскими рыцарями.

— Мессир Леон, — король обратился уже к своему армянскому разведчику. — Я прошу вас доставить радостную весть о взятии крепости в лагерь. Я очень хотел бы устроить для Святого Креста торжественный вход, но, боюсь, на это сейчас нет времени. Так что, пусть отцы-епископы не посчитают эту поспешность за неуважение к святыне.

— Слушаюсь, господин.

— Мессир д'Аркур, Мессир Боррель, — теперь пришла пора королю обратиться к орденским вождям. — Зная вашу верность Христовым заветам, я прошу вас проследить, чтобы вся добыча, взятая в городе, была собрана в подходящем для этого месте, дабы мы могли впоследствии справедливо разделить её, и одарить всех достойных согласно обычаю, и соразмерно их вкладу в общее дело.

И хотя король не имел права приказывать подотчетным одному лишь папе монашествующим рыцарям, его просьбу они приняли.

— Хорошо, государь, — степенно качнул бородой прецептор госпитальеров. Рядом тряхнул рыжими кудрями Симон д'Аркур, что должно было свидетельствовать о согласии тамплиеров:

— Рады услужить.

Король тоже кивнул, искренне надеясь, что давнее противостояние двух орденов заставить их честно и усердно исполнять возложенную на них непростую обязанность. А воинская доблесть тех и других должна была принудить франков к покорности и -смиренному выполнению королевской воли — высшей здесь, после воли Господней.

Крики и плач усилились. Оседлав своего белого скакуна, которого привел из лагеря Леон, Балдуин кинулся на эти звуки.

Обширное тяжеловесное здание из грубо отёсанных каменных глыб должно быть служило для местных храмом. Храмом, без сомнения, языческим, но даже мерзкое капище бесов не стоило того, чтобы проливать в нём кровь ищущих укрытия и защиты женщин, детей, стариков.

— Город наш, сеньоры, не нужно бессмысленных жертв! — раздался призыв короля, когда он въехал верхом на коне под крышу здания. Внутри оно оказалось даже больше, чем это представлялось снаружи. Вероятно, потому что было не только выстроено над землёй, но и вырезано в толще скалы. От этого возникало сильное сходство с пещерой, стен, сводов и колонн которой едва коснулись руки строителей и резчиков по камню. Но для укрывшихся здесь людей куда важнее родных архитектурных приёмов и изысков оказалось проявление латинского короля. Он, и звучание его голоса стали для них спасением. Им повезло, что Балдуин не желал повторения резни и страшного запустения, объявших Иерусалим в те дни, когда Божий суд передал его в руки франкских паломников. И какая разница, делал он это из милосердия, или из осознания того простого факта, что короне нужны подданные? Но Балдуин также ровным счётом ничего не предпринял, чтобы предотвратить разграбление местных «святынь».

Тяжёлые серебряные лампады, чаши и усыпанные каменьями подсвечники, всякая прочая утварь, подношения, и роскошные одежды нещадно сгребались с алтарей, становясь добычей рыцарей. Запертые двери разбивались, решетки срывались с петель, и никакие темные уголки не оставались не осмотренными.

И уж тем более ничего не было сказано королем, когда один из франков тяжёлым топором снёс голову нечестивому идолу. Голова, отскочив от полированных плит пола, подкатилась к копытам королевского коня. Балдуин взглянул на неё. Это была голова женщины, вырезанная из какого-то отполированного до блеска черного камня. Волосы её были вызолочены, и сквозь волнистые локоны проступала пара небольших рогов, изготовленных из слоновой кости, или чего-то очень похожего. Балдуин перекрестился. А в это время сокрушивший демоницу франк уже орудовал кинжалом, вынимая из подведённых золотом глазниц сверкающие алым огнём драгоценные камни. Какая-то старуха попыталась остановить «осквернение», но отвешенный наотмашь удар затянутой в кольчугу ладони не только оставил на щеке неудачливой заступницы кровоточащий след, но и принудил её к тихому, нарушаемому лишь сдавленными всхлипами смирению. Что же, не будь поблизости Балдуина, всё могло кончится для этой безбожницы гораздо хуже. И забившийся во все углы мерзкого капища серый народ, похоже осознал это. Несколько уже связанных веревкой мужчин в хороших одеждах кинулись к ногам скакуна, на котором восседал король. Они стенали, и шепелявили что-то на своем нелепом языке, и возносили руки в мольбе. С каждой минутой их становилось все больше. Они, пожалуй, совсем бы окружили Балдуина, но тут подоспел Ив. Растолкав толпящийся народ, он пробился к своему господину. На лице оруженосца застыло выражение аккуратной укоризны в адрес короля, который в очередной раз бросился неведомо куда в одиночку, позабыв, что у его шитоносца нет коня, чтобы поспевать за ним.

— Не злись, прошу тебя, — попытался примириться Балдуин. — Впредь я обещаю быть осмотрительнее.

— Это радует, сир, — меняя гнев на милость ответил де Беллем, и, оглядев искаженные ужасом и отчаянием серые лица, продолжил. — Они ведь всё равно, что немые и глухие. Сладить с ними будет непросто.

— Но должны же быть среди них достаточно смышленые люди, чтобы научиться понимать франкскую речь.

— Вы говорите о вашей… — Ив ещё не окончил фразы, а спрятанные под вуалью уши и щеки Балдуина уже заполыхали.

— Вовсе нет. Не обязательно, — попытался он переубедить щитоносца, но слов было недостаточно, да и произнесены они были слишком уж торопливо, чтобы обмануть де Беллема.

— Она и впрямь не глупа, — как ни в чём ни бывало продолжил щитоносец, полностью игнорируя смущение короля. — Но это-то и опасно. Да ещё сам этот край… — голос его наполнился тревогой. — Все здесь кишит демонами и колдовством. Кто знает, что может таиться за хорошенькой внешностью?

Королю не нашлось, что ответить. Вместо этого он предпочел сконцентрироваться на действительно насущных делах, связанных с установлением его власти в захваченной крепости.

Это заняло довольно много времени и сил.

И всё же, следующие десять суток сохранялось относительное затишье. Гарнизон цитадели продолжал твердо сидеть взаперти, а франки уверенно обживались на новом месте. Рыцари и сеньоры выбирали себе дома по вкусу. На дверях уже занятых жилищ можно было обнаружить щит, меч, или другое оружие, принадлежащие новому владельцу. Также улицы полным ходом очищались от мертвецов. Их было немало, но всё-таки меньше, чем могло быть. И прежде, чем они начали распространять зловоние, оставшиеся в живых безбожники вытаскивали их за крепостную стену и там складывали в кучи, которые затем поджигались. За всем этим зорко следила выставленная на стенах и башнях удвоенная стража. Следили франки и за всеми подступали к крепости. Балдуин опасался, что к сюда может подойти запоздавшая подмога, совсем не хотел вдруг оказаться на положении осажденного.

— Если нас запрут здесь, сколько мы сможем продержаться?

— Провианта запасено немало, сир, — отчитался Ламберт, — но и голодных ртов в крепости тоже в избытке. Но даже с ними — не менее четырех месяцев. Дольше, если урежем пайки, или…

Балдуин понимающе кивнул. Кое-кто из сеньоров уже советовал изгнать из крепости всех безбожников, но такое решение король справедливо посчитал излишне радикальным. В будущем оно грозило скорее трудностями и убытками, нежели выгодой. Не зря же, а конце концов, предки Балдуина, чью корону он носил, оказались вынуждены призвать в запустелый, населённый лишь горсткой оставшихся франков Иерусалим христиан востока. Нужда заставила старинных королей понять, что именно подданные — кровь любого королевства, придающая истинную силу и жизнь всем его органам и членам.

Но если вопрос с переполнявших и город людьми можно было до поры отложить, то вот укрывшийся в цитадели гарнизон оставался постоянной головной болью. С ним за спиной не получится ни мирной жизни, ни войны, ни обороны.

Увы, слабого места в высоких и толстых стенах этой громадной башни попросту не было. И не было инженеров, способных построить какое-нибудь действенное против этой твердыни орудие.

Не смог помочь даже перебежчик, показавший им путь в крепость.

— Ньет-ньет, — качал он головой, уже выучив кое-что по-французски, хотя и говоря на нём с дичайшим акцентом. — Ньет путь. Нье знайт, — при этом он часто-часто крестился, будто надеясь сойти за христианина большего, чем сами франки. Пожалуй, этому святому жесту он научился даже раньше, чем простейшим словам на языке новых господ.

В этой неопределенной обстановке Балдуин становился всё мрачнее и задумчивее. Молча он разглядывал темный силуэт цитадели, и свой стяг, развивающийся на башне неподалеку. Перебирал в уме варианты, подыскивал в памяти подходящие уроки прошлого, преподнесенные ему Вильгельмом. За этим занятием его и застал мессир Беренгар.

— Сир, — начал предводитель лазаритов, поклонившись, — полагаю, ваша вверенная нашему попечению пленница желает вас видеть.

— Да? — удивился король. — Как вы это поняли, сеньор?

— О, — рыцарь позволил усмехнулся в усы, — её жесты были более чем красноречивы. Да и кого ещё она могла бы позвать?

Эта реплика вызвала лёгкую улыбку уже на губах присутствующего тут же де Беллема. Король предпочел не обращать на это внимания. В нём шло состязание двух противоположных желаний. С одной стороны, опасаясь за свою душу, он хотел остаться. С другой — нечто непреодолимо влекло его вперёд…

— Что же, сеньоры, — сказал он, поднимаясь, и увлекая за собой двух рыцарей: лазарита и щитоносца. — Давайте узнаем, чего желает наша гостья.

Пленницу содержали в небольшом, но красивом доме, расположенном неподалеку от того места, где временно разместился король. Внутри, несмотря на разгром, сохранилось кое-что из тяжёлой, добротно сделанной мебели, но большую часть вещей, включая ткани и посуду, всё же принесли сюда недавно — из королевской доли в общей добыче.

Но несмотря на роскошь собранных предметов, вся обстановка меркла в сравнении с помещенной в неё молодой женщиной. Балдуин внезапно для себя отметил, что замечает сходство лица в обрамлении серебряных волос с лицом демоницы из капища. Те же совершенные линии, необычайный разрез глаз, и губы.

Зная, что его не поймут, и не желая выдавать, что во рту у него всё пересохло, Балдуин ограничился лёгким поклоном. Девушка ответила тем же. Можно было ожидать, что за этим последует неловкая пауза, ведь о чём могут говорить люди, не знающие языка друг друга? Но король ошибся в своих ожиданиях.

Действуя с поистине мужской решимостью, девушка резко сократила расстояние между ними двумя. Больше того, завладела покрытой белыми виссонными бинтами рукой.

Балдуин дернулся, по привычке пытаясь избежать опасного для окружающих его людей соприкосновения, но — бесполезно. Тонкие пальцы по-прежнему уверенно сжимали его ладонь. Затем — его потянули куда-то.

На улицу.

Ничего дурного в небольшой прогулке быть не могло — город принадлежал франкам, и рядом находились верный Ив и мессир Беренгар, — так что король не стал противиться. Скоро они уже шагали по витым улочкам: Балдуин со своей спутницей — впереди, а два сопровождающих рыцаря — позади, на почтительном расстоянии. При этом все хранили молчание, а Ив с Беренгаром ещё и не убирали ладоней с рукоятей мечей. Просто на всякий случай.

Король же, чрезвычайно озадаченный и смущённый происходящим, в том числе — любопытствующими взглядами встречающихся на пути франков, не знал, о чём думать. И даже не сразу заметил, что выбранный его спутницей маршрут всё ближе подводил их к цитадели. Попытка отклониться в сторону окончилась полным провалом…

Удивительно, но ведущая роль в их паре принадлежала вовсе не Балдуину! А прикрытая внешней мягкостью стальная воля спутницы навеяла воспоминания о сестрице Сибилле, и, отчасти, о матушке.

Тем тяжелее Балдуин перенёс улыбку, которой его одарила спутница. От этого изгиба тёмных губ волнения в королевской душе в миг удвоилось.

Тем временем маршрут их резко вильнул в сторону. Цитадель осталась в стороне и выше, а они оказались перед разоренным и покинутым всеми капищем.

Девушка вошла внутрь, остальные — проследовали за ней.

Здесь на стоптанном тысячами прихожан полу всё ещё лежала голова разбитого идола, но уже без драгоценных глаз.

Девушка не обратила на это осквернение никакого внимания. Она увлекла своего спутника и их провожатых в одну из боковых галерей, затем — по крутой лестнице вниз, в подобие крипты, или, скорее, склепа. Путь освещала лишь предусмотрительно захваченная лампада. Балдуин порадовался, что она была сделана из простой глины, и поэтому не приглянулась никому из франков. Блуждать вслепую в темноте среди урн с прахом ему вовсе не хотелось. Тем более, что некоторые сосуды были разбиты — несомненно, искавшими сокровищ франками, — и из пепла виднелись остатки потемневших костей…

Кто знает, не были ли этим потревожены какие-нибудь демоны, и не блуждали ли они теперь здесь среди теней?

Коснувшись кончиками пальцев реликвария с частицей мощей праведного Лазаря, Балдуин воззвал к святому, прося его не оставлять своего преданного приверженца в этом злом месте без присмотра.

Между тем, они все глубже удалялись в лабиринт древних катакомб. В этих высеченных в скальной породе темных коридорах, порой переходящих в небольшие погребальные камеры, или молельные комнаты, не могло быть и речи о каких-то дистанциях. Чтобы не потеряться, Балдуин теперь почти наступал на пятки своей спутнице, а прямо ему в затылок дышал Ив. Весь физически подобравшийся, щитоносец готовился в любой момент, наплевав на церемонии, сгрести короля в охапку, и дать дёру от опасности, которая могла поджидать их в тени за алтарями, или в альковах с уродливыми идолами. Замыкал процессию тихо шепчущий себе под нос молитву мессир Беренгар.

Наконец, они достигли таких глубин тьмы и уединения, на какие не рискнул бы спуститься ни один франк, даже зная о богатой добыче, скрывающейся здесь, среди утопленных во мраке подношений, которые причитаются мёртвым.

— Какое дьявольское место, — по достоинству оценив обстановку проворчал Беренгар. — Не лучше ли нам поскорее уйти отсюда, сеньоры?

— Думаю, ещё рано, — тихо возразил король, которому, впрочем, тоже не слишком здесь нравилось. Но его удерживало свойственное молодости любопытство. — Нам явно хотят что-то показать.

— Главное, чтобы оно того стоило, — добавил Ив.

Взгляды всех троих были прикованы к девушке. Зайдя за очередной алтарь с нагромождёнными на нём погребальными урнами, она заскользила изящными белыми ладонями по испещренной барельефом стене. Под пальцами у неё пробегали демоны, и люди, и причудливые твари, населяющие этот чужой для франков мир. Сюжет запечатлённой резчиком по камню сцены был для них непонятен. Впрочем, он не играл большой роли и для девушки. Как оказалось, она лишь искала в полумраке нужный элемент. А когда нашла — пришёл в действие скрытый в стенах механизм.

Часть стены с тихим шорохом отползла в сторону, открывая узкий черный лаз. И если до этого маленький королевский отряд неуклонно продвигался вниз, то спрятанная за потайной дверью лестница предлагала, напротив, устремиться наверх.

Глава VII. Колдовство

«Пройдя весь остров до Пафа, нашли они

некоторого волхва, лжепророка, Иудеянина»

— Деяния святых Апостолов

— Тайный путь в цитадель! — эта мысль пришла в головы Балдуина и Ива одновременно, и озвучили они ещё тоже вместе, с общим для них восторгом и удивлением. Беренгар, который был старше обоих, высказался сдержаннее:

— Насколько я могу судить по направлению нашего движения, мы и впрямь сейчас прямо под цитаделью, так что, так оно и должно быть.

— Отлично! — Балдуин уже поставил ногу на первую ступень, но дальше продвинуться не успел — его остановили сразу две пары рук.

— Не стоит рисковать, государь, — мягко произнес Беренгар. — Лучше вернуться, и привести сюда подмогу.

— Для других этот путь не станет менее рискованным, — возразил Балдуин. — К тому же, меньшим числом порой можно добиться большего, чем целой армией. Нужно только действовать скрытно. Захватим предводителя, и делу конец.

— Но как мы отыщем его, и как узнаем? — не уступал лазарит. При этом он бросал требовательные взгляды на стоящего рядом де Беллема. Старый рыцарь не понимал, почему королевский щитоносец не поддерживает его в попытке защитить господина. Но Ив просто знал, что переубедить вбившего себе что-либо в голову Балдуина невозможно. В такие моменты нём говорил король — помазанник Божий. Он даже начинал напоминать отца! Хотя между хрупким Балдуином и огромным, растолстевшим с годами Амальриком была, всё-таки, огромная внешняя разница. И, кроме прочего, у славного наследника иерусалимских монархов уже имелся готовый ответ:

— Госпожа поможет нам справиться этим, — изящным полупоклоном он указал на их молчаливую спутницу. И если Ив принял новость спокойно, то Беренгара такой расклад не устроил.

— Со всем уважением, государь, — ректор понизил голос, хотя девушка все равно не могла его понять, — можем ли мы быть уверены, что она не ведёт нас в западню?

— Даже если это так, — Балдуин выпрямился, принимая особенно царственный вид, хотя здесь, в подземелье, в дрожащем свете лампады он в своих белоснежных одеяниях напоминал скорее привидение, чем живого человека, — с нами наши мечи, и они по-прежнему остры.

— Помогут ли они против демонов и бесовской магии, — совсем уж по-стариковски проворчал Беренгар, но король уловил в его тоне полную капитуляцию. И действительно, ректор братства прокажённых рыцарей уступил: — Как пожелаете, государь.

Король благодарно кивнул своему рыцарю, донельзя довольный, что всё свершилось согласно его воле.

— В таком случае, идёмте, — он хотел было продолжить подъем, но Ив опередил его. Протиснувшись между королем и стеной, щитоносец зашагал впереди, с мечом изготовку. Балдуину пришлось удовольствоваться местом за его спиной. За ним самим двинулось девушка, а Беренгар выступил в роли арьергарда их миниатюрного отряда.

Так они поднимались какое-то время. Довольно заметное. Коснувшись кончиками пальцев стены, Балдуин обнаружил, что скальный монолит, в котором был высечен проход, сменился каменной кладкой. Значит, они уже поднялись на поверхность. Но лестница не кончалась, уводя дальше — куда-то на верхние этажи цитадели. Это было хорошо. Так они могли миновать помещения стражи, где малочисленность франков не сулила им ничего хорошего. Но, вместе с тем, в королевской груди нарастала и всё сильнее ворочалась тревога — ведь каждый шаг приближал их к чёрному сердцу затаившегося здесь зла!

Камни под рукой Балдуина едва ощутимо вибрировали. Видимо, отзываясь на до сих пор вьющийся вокруг башни колдовской шторм. Впрочем, осталось от него не слишком много. Только ветер, немного песка, да обрывки тьмы и красных туч, цепляющиеся за металлический шпиль.

Должно быть, адские силы, питавшие это нечестивое колдовство, совсем иссякли от близости Истинного Креста, который франки перенесли в город из лагеря.

Но внутри башни зло могло быть ещё сильно… Балдуин мыслями обратился к Господу:

— Crux sacra sit mihi lux! — беззвучно шептали его губы напевную молитву святого Бенедикта. — Светит мне пусть Крест Святой…

Стоило только Балдуину закончить, как впереди раздался голос Ива:

— Проклятие, — ругнулся он, чем невольно заставил Балдуина напрячься. — Здесь тупик!

Поскольку проход становился тем уже, чем выше они поднимались, Балдуину пришлось повозиться, чтобы заглянуть за плечо де Беллема, не задев его. Когда это наконец удалось, в тусклом свете лампады король рассмотрел каменную стену, в которую упёрлась лестница.

— Естественно, что с этого конца проход закрыт точно так же, как с противоположного, — изрёк он свой вывод.

Оба — король и щитоносец, — ничего не могли с этим поделать. Им пришлось изрядно потесниться, чтобы пропустить вперёд свою спутницу. И всё равно, проскальзывая мимо, она как нарочно прильнула к Балдуину всем телом. Так близко и полно! Никогда и ни с кем Балдуин ещё не соприкасался подобным образом. Сознавая себя живым мертвецом, он и не помышлял о подобном. Не удивительно, что по телу прошла волнительная дрожь, побороть которую он оказался не в силах. Сам факт этой унизительной слабости уже ударял по королевской гордости. Так ещё и девушка наверняка уловила мельчайшие движения его тела. В конце концов, их разделяла лишь ткань их одежд… И всё стало многим хуже, когда вуаль на его лице заколыхалась от жаркого дыхания, скрывающегося с тёмных женских уст. Казалось, они замерли в каком-то дюйме от его собственных. В темноте прикосновение лёгкой виссонной ткани к коже легко можно было спутать с касанием губ…

Мгновение этой неприличной близости показалось Балдуину бесконечно долгим. И мучительным. Равно для духа и плоти. Однако, оно всё-таки подошло к концу. Король, к собственному изумлению, испытал облегчение в странной смеси с… разочарованием? Похоже, это было именно оно. Он не был до конца уверен в том, что чувствовал. А рядом что-то едва слышно проворчал Ив. Похоже, в полумраке девушка ненароком наступила ему на ногу. Наконец, зашуршал камень, и стена начала отъезжать в сторону.

Появление их на той стороне вышло не столь гордым, воинственным, и эффектным как это представлялось Балдуину. Разве что мессир Беренгар оставался во всеоружии, готовый здесь и сейчас вступить в схватку хоть с демоном. Благо, демона не было. Не было и людей. Только стопки древних фолиантов в рассохшихся переплетах, да кипы пыльных свитков. Они хранились в бесчисленных нишах каменных стен, на полках высоких стеллажей, столах, в кованых сундуках, резных ящиках, и плетёных корзинах.

Столь солидной библиотеки не было, пожалуй, и у самого Вильгельма Тирского! Балдуин легко мог представить, в какой восторг пришел бы при виде этого несметного богатства его учёнейший наставник! Знания об этих неведомых прежде краях, о населяющих его народах… И об их непотребных и нечестивых суевериях…

Пожалуй, даже окажись все эти книги лишь вместилищем дьявольского учения, Вильгельм Тирский всё равно не испытал бы разочарования. Полемистом архиепископ был не хуже, чем историком. Он обрушил бы на головы безбожников свои молниеносные обличительные речи, записав их в книги, достойные библиотеки каждого христианина.

Балдуину до таких высот теологии было далеко. Он лишь понадеялся, что Господь даст франкам сил и ума бороться с местными темными предрассудками. Но пока — они молча проходили мимо этих книг. Кажется, одного Балдуина они и заинтересовали. Ива и Беренгара заточенные на страницах знания не привлекали уж точно, а их прекрасная спутница…

Балдуин задумался, читала ли она эти книги? Некоторые, а может быть и каждую? Он прочел, и ему читали, когда он уже не мог делать этого самостоятельно, все книги, хранившиеся в канцелярии дворца у башни Давида. Особенно много там было арабских рукописей. Тех, которые чудом убереглись от разграбления, и от уничтожения руками истовых христиан.

Но какой бы огромной ни была библиотека, они достигли её конца, и, шагнув в широкий арочный проход, снова оказались на лестницах, полукругом уводящих наверх. Но на этот раз подъем не занял много времени. Через незапертую дверь все четверо вошли в просторное, освещённое множеством лампад помещение.

Обилием странных хрустальных сосудов, алебастровых чаш и выточенных из цельного кристалла фиалов оно напоминало лабораторию алхимика, доискивающегося тайн вселенной. Но оно же вполне могло быть грандиозным языческим храмом. Повсюду здесь стояли вырезанные из черного камня алтари, и высились на своих пьедесталах скалящиеся рогатые идолы. А у их подножий истлевали в массивных жаровнях неведомые ароматные смолы. Балдуин не удивился бы, узнав, что поднимающийся от них к высоким сводам чёрно-красный дым и дал начало той буре, что недавно застилала небеса над крепостью и всеми окрестными землями.

Так это, или нет, наверняка мог бы сказать хозяин этого места. Благо, он находился здесь, и до появления нежданных гостей с удобством располагался в кресле за огромным столом. Там, в окружении потускневших от времени талисманов и таинственно сверкающих драгоценных камней, он что-то искал в ветшающих жёлтых свитках и растрескавшихся глиняных табличках. Но заметив, что покой его нарушен, отложил свои изыскания, и поднялся. В свете лампад и жаровен Балдуину было не трудно рассмотреть этого человека во всех деталях.

Широкое длинное платье отличалось и качеством, и богатством исполнения. Многочисленные тяжёлые складки черного бархата сверкали от густого золотого шитья и драгоценных камней. Точно так же был расшит длинный плащ и остроносые туфли. Но для жителя Востока в подобной вызывающей роскоши не было ничего поразительного. Любой епископ в богоспасаемом Иерусалимском королевстве мог похвастаться не менее, а то и более дорогим орнатом! Зато лицо этого молодого мужчины действительно смогло удивить Балдуина. Оно как две капли воды походило на лицо его прекрасной спутницы. Те же белая кожа, и длинные серебряные волосы, подкрашенные кое-где кармином и золотым песком, тонкие черты лица, и переливающиеся чародейским многоцветием глаза-опалы.

Не удивительно, что он узнал девушку. Между ними даже состоялся краткий обмен репликами:

— Тамлит? — в голосе мужчины Балдуину удалось различить удивление. — Ахяти, закуу!

— Замар шару, — на подкрашенных чёрной краской губах мелькнула улыбка, от которой странная сладкая нежность девичьих слов наполнилась странными смыслами, — сукуру Имгул.

Затем — ситуация начала резко меняться. И не в лучшую для франков сторону.

Раньше, чем кто-либо из трёх рыцарей успел что-нибудь предпринять, в руках хозяина башни возник серебряный колокольчик. Раздался мелодичный звон, и следом в зал через ещё одну дверь ворвалось сразу шестеро воинов с серыми лицами. Клинки их были уже наготове, а слух —обращён к их повелителю.

— Ита́бак! — приказал тот, указывая рукой на франков. — Архиш!

Значит, переговоры даже не предполагались — воины кинулись в бой.

— Не так уж их много, — рассмеялся Беренгар, готовясь встретить первого нападающего. Длинный меч рыцаря сверкнул, точно молния, с силой опускаясь на голову врага. Того не спасли ни опыт, ни кожаный шлем. Череп треснул, и в стороны брызнули кровь и мозги. Стоявшему рядом де Беллему повезло чуть меньше — он лишь ранил плечо противника, заставив того отступить за спины товарищей. А те, в свою очередь, уже не спешили кидаться на столь опасных противников. Франкам эта маленькая передышка позволила занять более выгодную позицию среди алтарей, идолов и колонн. Теперь даже двое храбрых рыцарей вполне могли сдерживать натиск превосходящих сил. хотя бы некоторое время.

Балдуин решил немедленно воспользоваться этим.

Следуя своему плану — захватить и принудить к сдаче предводителя — он устремился туда, где стоял в одиночестве хозяин цитадели. Он не был подпоясан, и нигде поблизости не было видно никакого оружия. Ни меча, ни кинжала… Но не был безоружен. Заметив приближение Балдуина, он цапнул со стола один из лежащих на нём талисманов.

— Мискен арду исэт! — грянули наполненные эхом греха слова. И немедленно, подчиняясь словам заклинания, из огромной кованой жаровни к потолку с жутким гулом взмыло багровое пламя. А затем — адской волной обрушилось на Балдуина, в миг объяв его с головы до ног.

— Нет! — полный отчаяния крик Ива перекрыл и дьявольское рокотание огня, и злой смех торжествовавшего колдуна. Исполненный отчаяния оруженосец хотел было броситься к своему господину, фигуру которого совершенно скрыла стена полыхающего пламени, но тут ободрённые явлением адской мощи серые войны снова насели на него и Беренгара, заставляя рыцарей защищаться и отступать, постепенно сдавая позиции.

— Осторожно! — Беренгару пришлось опасно открыться, чтобы отклонить удар, нацеленный на щитоносца, и только чудо уберегло ректора лазаритов от сверкавших совсем рядом вражеских клинков. — Соберитесь, сеньор! — воззвал он к де Беллему. — Мы не поможем государю, если умрём здесь от рук этих псов!

Признавая верность этих слов, Ив с трудом и болью на сердце отвернулся от столпа огня, пожиравшего Балдуина. От своего сгорающего заживо друга, соратника и господина. Но злость придала ему сил, и длинный меч щитоносца засверкал с новой энергией, безжалостно отсекая врагам руки, раскалывая их клинки, и прошивая насквозь кожаную броню. Один за другим серые воины падали замертво на пол. И только новый громкий крик вывел Ива из того состояния свирепой зацикленности на крови и убийствах, в которое ввергла его жуткая судьба Балдуина. Этот же крик заставил его оглянуться.

На этот раз — крик удивления.

Крик, вырвавшийся из груди колдуна.

Кровавая дымка, заставшая взор Ива, спала, и он наконец увидел то же, что увидел колдун. И сам едва сдержал возглас удивления. На этот раз уже стоявший рядом не на жизнь а на смерть Беренгар оказался откровеннее в выражении чувств:

— Богородице Дево Пресвятая…

Высвобожденная благодаря нечестивым чарам мощь Преисподней иссякла. Зачарованное пламя схлынуло, как море в отливе… Но вместо праха и обугленных останков на чёрных оплавленных камнях высилась гордая фигура в белых одеждах. Балдуин. Невредимый. Неопалённый. Только вуаль слетела с лица, обнажая гордые черты наследника славного Анжуйского дома, и сверкающие глаза благородных сиров де Куртене.

А на груди короля сверкал неземным светом драгоценный реликварий с частицей от мощей праведного Лазаря из Вифании — умершего от проказы, но воскрешённого самим Христом.

И снова Балдуин бросился к колдуну. Тот уже не смеялся — на алебастровом лице прыгали и дрожали зыбкие тени страха и сомнений. Но коварство чар ещё не было исчерпано до дна.

— Урпату эцемму лимну!

На этот раз по слову и мановению руки колдуна перед Балдуином встало уже не пламя, а чёрный дым, ползущий от жаровен вдоль алтарей и подножия идолов. Король хотел было бесстрашно вступить в эту вставшую перед ним стеной стеной завесу, но что-то удержало его — будто незримая десница легла на плечо, буквально на мгновение, — и там, где он мог оказаться, с громким клацаньем сомкнулись чьи-то железные челюсти.

Раздался недовольный рокот — злое ворчание хищника, упустившего добычу.

На глазах удивлённого Балдуина из дыма вышагнул демон. Совсем не похожий на громадную и грузную шипастую тварь, с которой столкнулись в своей первой битве франки, этот выходец из Ада был скорее грубой дьявольской издёвкой над человеческим образом, и насмешкой над всеми творениями божьими, нежели созданным для поля битвы кошмаром! Но опасность его от этого не преуменьшалась. Длинное ссутуленное тело раскачивалось из стороны в сторону. Тощие, но жилистые руки далеко протягивались вперёд, норовя зацепить Балдуина острыми когтями. Вытянутая рептилья морда скалилась и скрежетала двумя рядами острых как иглы клыков, вкривь и вкось насаженных в непомерно широкой пасти, с которой непрестанно сочились зловонная слюна и ядовитые соки. Вместо кожи у демона была отливающая багрянцем чёрная чешуя.

Зло сверкнув на Балдуина жёлтыми змеиными глазами, он бросился в атаку. Его клыки и когти силились вонзиться в плоть человека, разорвать его на части, и напиться горячей крови. Но Балдуин уже прошёл через пламя преисподней, и выстоял. И хотя он даже не помышлял, что помимо безбожных сарацин ему придётся сражаться ещё и с демонами, страха в его душе не было и в помине. Не зная, будет действенен его меч против сотканного из мрака и дыма существа, он всё равно замахнулся и нанёс удар.

Меч, проскрежетав по чешуе, высек алые искры. Тварь, широко раззявив зловонную пасть, завопила. Не столько от боли, сколько от переполнявшей её ненависти и злобы. От этого крика кровь стыла в жилах. Даже Ив и Беренгар ощутили это на себе. Сражаясь с защитниками цитадели, со всё новыми воинами, прибывающими на шум разгоревшейся схватки, они не могли оглянуться, но надеялись и молили Господа, чтобы тот укрепил руку Балдуина в противостоянии со столь ужасающим врагом. Сами же они помогали ему, как могли. Каждый их удар, каждый выпад призван был защитить спину их короля, ведущего неравный бой с воинством самого Ада. И хотя сил у обоих рыцарей становилось всё меньше, а врагов — больше, они и не думали отступать. Или слагать оружие. Их мечи не замирали ни на мгновение, ведя сложный танец смерти.

И лишь один человек безучастно наблюдал за происходящим. Недавняя пленница франков, указавшая им путь на вершину цитадели. Взгляд её колдовских глаз внимательно следил за королём. За его красивым, хотя и чрезмерно бледным лицом, за срывающимся с губ дыханием, и за тем, как движется меч, нанося удары по дымному демону, призванному колдовством её родича.

Балдуин никогда не жаловался на одолевавшую его слабость. Даже когда тело, подточенное проказой, совершенно подводило его, он терпел. И теперь, сражаясь с демоном, он точно так же гнал прочь мысли о свинцовой тяжести, которой наливались руки и ноги. У него был долг. Перед его людьми, и перед Богом.

Поэтому он сражался. Отважно. Но запас сопутствующей ему удачи не был бездонным. Не слишком удачно увернувшись от захлопнувшейся в дюйме от шеи пасти демона, Балдуин на миг ослабил свою оборону, и мгновенно поплатился за это. Три длинных острых когтя полоснули его по груди. Неглубоко, но болезненно. Словно к коже притиснули раскалённое железо. Король немедленно ответил ударом меча наотмашь, чем заставил тварь отступить раньше, чем ей удалось развить успех и окончательно прикончить свою добычу. У Балдуина не было даже времени, чтобы проверить свои раны. Чувствуя, как одежды становятся мокрыми и тяжёлыми от крови, он предпочёл продолжить атаку. И снова ударил, целя в одну из областей на теле демона, где чешуя была не такой крупной, а значит, её можно было пробить. Во всяком случае, Балдуин на это очень надеялся. Демон и впрямь взвился, когда королевский меч пощекотал его под мышкой. Снова зазвучал злобный вопль, но он не остановил Балдуина. Убедившись, что противник далеко не так неуязвим, как казалось, он собрал все свои оставшиеся силы для последнего натиска.

— Иерусалим! — сорвался с губ короля боевой клич его королевства, когда меч по самую рукоять впился в длинную шею демона, прободав её насквозь и перерезав хребтину. Длинные когтистые лапы взметнулись в последний раз, горящие огнём глаза закатились, и чудище, шипя и извиваясь, рухнуло к ногам своего победителя... Чтобы там обратиться в зловонный дым.

— Ллэ! — вскрикнул не верящий собственным глазам колдун, когда все его потуги пошли прахом. Он даже не шелохнулся, и не пытался сбежать, хотя видел, что король приближается к нему, но обмяк, и едва не повалился на пол, когда у горла замело лезвие меча.

— Сложите оружие! — грозно прокричал Балдуин, и если не смысл сказанного, так тон его голоса заставил серых воинов остановиться. Уже прижав Ива и Беренгара к стене, готовясь расправиться с этими двумя, убившими так много их товарищей, теперь они не смели шелохнуться. Но мечи всё ещё были направлены на франкских рыцарей. Должно быть, воины ждали приказа от своего господина. Но колдун был не в силах говорить, и только хлопал длинными ресницами, и дрожал перед Балдуином. От его прежних величия и грозной силы не осталось и следа. Приказ, вместо него, отдали другие уста:

— Кату ашгаг! — «пленница и гостья» Балдуина теперь оказалась рядом с королём. На униженного поражением колдуна она не смотрела, обращаясь только к его воинам.

— У, бэл Имгул… — ответил ей один из воинов, но под взглядом опаловых глаз сразу осёкся, и замолчал.

— Архиш! — снова слетел с чёрных губ приказ.

— Мену са абите, бэлту Тамлит, — на этот раз воины подчинились. Их мечи покорно спрятались в ножнах, даруя двум франкам свободу и жизнь, чему они были безусловно рады. А вот на серых лицах запечатлелись сомнения, страх, и смущение. И полное непонимание того, что только что произошло, и что их ждёт. Зато Балдуин отлично понимал.

Теперь крепость всецело принадлежала ему.

Если что и беспокоило короля в этот миг его триумфа, так это горящая на груди рана. Должно быть, она всё-таки оказалась серьёзнее, чем он предполагал. У него уже начинала понемногу кружиться голова, и в глазах почему-то потемнело. Хорошо, что к нему подоспели Ив и Беренгар. Теперь можно было не сомневаться, что дело окончено успешно.

Глава VIII. Сент-Круа

«Скажите мне, сыны Ханаана, что это за народ,

живущий в нагорной стране, какие обитаемые ими города,

много ли у них войска, в чем их крепость и сила,

кто поставлен над ними царем, предводителем войска их»

— Иудифь, глава 5, стих 3

Почувствовав, что с его господином творится что-то неладное, Ив спешно усадил его в кресло, принадлежавшее колдуну. В нём Балдуин и оставался, пока вокруг творилась сущая суматоха, какой всегда подвержены павшие твердыни. На место серой стражи, утратившей волю и силы к сопротивлению, приходили переполненные ликованием франки. Теперь город-крепость был полностью в их власти. А ещё, в их руках оказались все сокровища, накопленные в цитадели её прежними владельцами. Судя по радостным возгласам, шуткам и смеху, трофеи были знатные. Они уж точно превосходили всё, что можно было взять с простых деревень, или даже в домах горожан. И только два человека их крестоносной рати не разделяли общего приподнятого настроения: Ив и Беренгар.

— Выглядит скверно, — тихо проговорил ректор лазаритов, заглянув под обрывки белых одеяний, прикрывавших королевскую грудь. Де Беллем хмуро кивнул: он тоже видел эти раны — три багровых полосы, начертанных на белой коже когтями демона. И хотя они не выглядели глубокими, кто знает, какую заразу могло занести в них злокозненное порождение Ада?

— Сир? — де Беллем был особенно взволнован. Куда больше, чем если бы ранили его самого. И он уж точно предпочёл бы, чтобы так оно и было: принять рану за сеньора было честью, и долгом для вассала.

— Сущий пустяк, если сравнивать, — отмахнулся Балдуин. С чем именно сравнивать он так и не договорил, но было очевидно, что подразумевается проказа. И если бы судить только по тону королевского голоса, всё действительно было не плохо. Вот только Балдуин так и не вернул на место вуаль, и де Беллем, видя бескровные губы господина, не слишком-то ему поверил. Но если уж терпел король, то и оба рыцаря сдерживали своё волнение. Всё-таки, вокруг оставалось ещё слишком много серых воинов, тут же находился взятый в плен колдун, и странная девица… Никто не мог знать, как поведут они себя, увидев, что их победитель серьёзно ранен.

Ив зыркал по сторонам с особенно грозным недоверием ко всем и вся, и прежде всего — к их негаданной союзнице. Слишком уж подозрительным казалось щитоносцу её участие в событиях. Зачем ей это было нужно, и для чего? А вот Балдуин напротив проявлял больше доверия и склонности к внезапным союзам. Этому учил его опыт предков — иерусалимских королей, порой заключавших пакты и сделки с самыми неожиданными силами. Не только с коварными греками, но и с сарацинами! С эмирами Дамаска, например.

Балдуин оправил складки своей хламиды, чтобы скрыть от чужих глаз разорванную, окрашенную алым грудь. Так он просидел ровно до того момента, пока не убедился, что франки, которым серые воины сами отворили ворота, надёжно овладели цитаделью, и на вершине её взвилось королевское знамя. Только после этого силы окончательно оставили его, и он погрузился в глубокий, полный тревожных образов сон.

Виделись ему красные зазубренные скалы, ревущий меж голых вершин суховей, и несущиеся издалёка тучи песка, оседающего в том числе на языке, и в горлое, от чего становилось трудно дышать. А также демоны, бродящие по безжизненным ущельям и перевалам, и выточенные в глубоких недрах гробницы, полные праха и тьмы.

Но эти мрачные образы не помешали Балдуину почувствовать себя лучше после пробуждения. Силы определённо вернулись к нему, как минимум — частично, хотя раны на груди продолжали причинять беспокойство. Оно и не удивительно, учитывая природу их появления. Удивительнее для короля было обнаружить себя лежащим на огромном, роскошно убранном ложе, в ворохе перин, одеял и подушек. Балдахин — настоящая парчовая палатка, раскинутая над этой кроватью, которой было бы самое место в серале вавилонского султана, или гареме багдадского халифа, — колыхнулся. Меж разошедшимися в стороны складками показалось лицо де Беллема, суровое, и одновременно озадаченное.

— Вы заставили нас поволноваться, мой сеньор, — вымолвил щитоносец, и тон его голоса дал понять Балдуину, что волновался больше всех именно Ив. А ещё, несомненно, злился на самого себя за то, что не уберег господина от опасности.

— Боюсь, это уже давно вошло у меня в привычку, — попытался пошутить король, но отсылка к страшному проклятию проказы не вызвала на лице Ива даже тени улыбки. Впрочем, того же нельзя было сказать о других лицах, появившихся вслед за оруженосцем. Тут была целая делегация, составленная из первейших среди франков сеньоров, двух епископов, и представителей трёх монашествующих рыцарских братий.

— К счастью, Господ хранит вас, мессир, — благодушно произнёс епископ Руфин. — Мы вовремя явились, и святой силой Истинного Креста смогли изгнать нечистые миазмы, которыми полнились ваши раны.

— Это верно, — оглаживая свою кустистую бороду поддержал товарища епископ Бернар. — Никаким демонским злодеяниям и сатанинским козням не устоять пред могуществом Христовым.

— Верно! — поддержали его слова все присутствующие. В том числе и прецептор госпитальеров, высказавшийся следующим:

— Чуду Пречистого Древа мы обязаны и за одержанную победу. Не будь его — смела бы нас буря, которую поднял проклятый колдун. Анафема ему трижды.

— Что с ним? — вклинился король.

— Его держат под неусыпной стражей в казематах, в которых сам он прежде истязал и мучил народ, — ответил Руфин. Король облегчённо кивнул: ему вовсе не хотелось, чтобы обладающий такой зловещей силой человек имел свободу и вновь взялся за своё бесовское занятие. Между тем, Вильгельм Боррель продолжал речь, как ни в чём не бывало:

— Не плохо было бы, сеньоры, почтить великую милость, которую ниспослал нам Христос, да прославится имя его в веках.

— Это верно. Верно, — никто не стал спорить с госпитальером. Даже тамплиер д’Аркур.

— Полагаю, меньшее, что мы можем сейчас сделать, — озвучил свои мысли Балдуин, — это дать городу и крепости подходящее имя, — он помедлил лишь мгновение. — Сент-Круа, сеньоры. Крепость Святого Креста.

Все, и в первую очередь госпитальер, выразили полное согласие с этим выбором. Король кивнул, одобряя такое похвальное единодушие своих советников. Как же часто ему не хватало этого в прежней жизни! Высокая Курия далеко не всегда проходила так же складно и гладко: в ней, зачастую с громами и молниями, регулярно сталкивались интересы как минимум двух групп знати — урождённых палестинских франков, и тех, кто прибыл в королевство из-за моря. Взгляды их на ведение дел государства различались, как небо и земля.

— А сама эта башня, — продолжил Балдуин, возвращаясь от воспоминании о прошлом в реальность, — пусть отныне носит славное имя Святого Лазаря, благодаря заступничеству которого я имею честь по-прежнему находиться среди вас, сеньоры.

На этот счёт тоже никто не имел возражений. Буквально все уже слышали разнесшийся из уст ректора Беренгара рассказ и о языках адского пламени, в котором сумел уцелеть их государь, и о его геройском противоборстве с демоном. Учитывая всё виденное в этих удивительных землях, никто из франков не высказал даже тени недоверия услышанному. Даже наоборот! Зная характер мессира Беренгара, многие сочли его рассказ преуменьшением, продиктованным христианской скромностью. Так что франки были склонны додумывать по-настоящему фантастические подробности случившегося. Вплоть до того, что демон был огромен, и подобен змию, побеждённому Святым Георгием…

— Пусть праведный Лазарь, а с ним все святые, угодники, и апостолы Христовы, и сам Всевышний хранят вас и впредь, государь, — осеняя короля и всех присутствующих крестным знамением произнёс Руфин.

— Как и всех верных паломников Господних, принявших крест, — добавил Балдуин.

— Аминь, — отозвались франки.

— А теперь, сеньоры, — обратился к ним король, — я попрошу вас оставить меня. К сожалению, силы мои ещё не возвратились полностью, и мне надо отдохнуть.

И снова благородные сеньоры были согласны уступить королевскому желанию. С поклоном, они удалились. Все, кроме Ива де Беллема, разумеется. Но и он собирался тихонько устроиться где-нибудь рядом, чтобы дать господину отдохнуть, но иметь возможность немедленно прийти на зов, когда тому что-нибудь понадобится. Балдуин не позволил ему этого сделать.

— Вам что-то угодно, сир? — внимательно глядя на короля поинтересовался щитоносец.

— Нет, — король помолчал. — Не совсем.

Разумеется, слишком уж смышлёный де Беллем сразу всё понял.

— Вам угодно знать, как обстоят дела у вашей… хм… — щитоносец и сам не знал, как теперь называть эту женщину.

— Да, — кивнул король, почему-то чувствуя себя нелепо. Это чувство ему совсем не нравилось.

— Её расположили в одной из комнат цитадели. Со всем удобствами. И её свободно навещают служанки, — на лице Балдуина мелькнула было тень беспокойства, но Ив поспешил её развеять. — А ваши верные лазариты продолжают неукоснительно исполнять прежний приказ, и стерегут её. Очень аккуратно и весьма ненавязчиво, как умеют это делать только они одни.

— Хорош, — успокоился Балдуин, но только для того, чтобы Ив снова заставил его сердце ускорить бег.

— Думаю, она хотела вас видеть.

— И? — наверное, он проявил даже слишком много эмоций в этом простом возгласе, в чём немедленно себя укорил.

— Ей этого не позволили, — теперь лицо королевское лицо отражало слишком уж сложное состояние его души, так что де Беллем постарался всё прояснить: — На это попросту не было времени. Епископ Руфин правильно сказал: какой-то яд, или нечестивое колдовство проникло в ваше тело через раны. Когда мы перенесли вас сюда, вашего тела было уже страшно коснуться — таким сильным был жар. К счастью, святые отцы вовремя явились, чтобы приложить к вашей груди Истинный Крест. И он действительно изгнал чары, — тут тон голоса щитоносца резко переменился, став если не командирским, то наставительным уж точно. — Но он не затянул ваших ран, сир, и вы всё равно потеряли много крови. Прежде всего вам следует хорошенько отдохнуть и набраться сил, и уже потом — думать о прочем.

— Как пожелаешь, мой верный лекарь, — съехидничал Балдуин, но это не проняло Ива. Если что-то касалось его непосредственных обязанностей, он относился к этому с предельной серьёзностью:

— Это не только мои слова! Мессир Беренгар сказал точно так же, а он уж-то кое-что понимает.

Никто не мог поспорить с этим заявлением: обихаживая больных проказой, лазариты поднаторели и в искусстве врачевания множества прочих, не столь губительных недугов и ран. Даже больше, чем госпитальеры! Вероятно, потому что сами занимались всем, не перепоручая тяжких и страшных трудов меньшим братьям, рядовым монахам, и служкам. В прежние дни лазариты немало заботились и о самом Балдуине, помогая не успевавшему порой за всеми делами Иву.

Словом, перед авторитетом ректора Беренгара Балдуин вынужден был капитулировать:

— Хорошо, — смиренно выдохнул он. — Я отдохну немного. И ты отдохни. Я позову, если мне что-то понадобится.

Но Балдуин круто ошибся, считая, что ему не понадобится много времени, чтобы восстановиться. Раны, нанесённые демоном, не спешили затягиваться. Когда король уже на следующий день попытался встать на ноги, они немедленно открылись, и он тут же рухнул на кровать без сил.

— Я же говорил, — укоризненно повторял хлопочущий над господином де Беллем. Под пальцами его мелькали компрессы и свежие бинты. — К чему эта поспешность, сир? Вы сами делаете себе только хуже!

В итоге Балдуин провалялся в постели целую неделю, не имея при этом права встать, даже чтобы справить нужду. Конечно, прежде он уже был вынужден пользоваться в этом деле помощью Ива… Но искренне надеялся, что больше этого не повторится. И всякий раз теперь, как де Беллем уходил опорожнить ночной горшок, истово клялся никогда более этого не допускать! В конце концов, у него для этого снова имелись полноценные действующие ноги, а не те бесполезные огрызки, которые в какой-то момент оставила ему проказа.

Благо, Балдуина хотя бы отвлекали от болезни и занимали делами визиты его советников. Епископы Руфин и Бернар, каноник Ламберт и сеньор Амори регулярно навещали государя, давая ему отчёт о делах внутри и вне крепостных стен. Беседы с последним были особенно важны.

Поскольку Амори уже служил виконтом — королевским наместником — Наблуса, Балдуин посчитал разумным именно ему вручить судебную и административную власть над своим новым, и пока что единственным владением — Сент-Круа. В каком-то смысле, Амори предстояло стать новым виконтом Иерусалима и кастеляном Башни Давида. Только без Иерусалима и Башни Давида. Но также Балдуин не желал сеять между франками зависть и споры о титулах, должностях и наградах. Поэтому, поразмыслив, не стал нарекать Амори виконтом Сент-Круа, ограничившись второй, более скромной частью обычно двусоставной столичной должности — кастелянством.

— Надеюсь, вы примете эти тяготы, сеньор? — поинтересовался Балдуин у Амори сразу после того, как озвучил своё желание. Сделано это было, как и полагается, в присутствии всех значимых сеньоров.

Амори не стал юлить, или притворно отвергать предложение, чтобы набить себе цену. Вместо этого он уверенно преклонил колени, вверяя себя в королевские руки:

— Примите меня, государь, — произнёс он. — По доброй воле я предаюсь вам на службу, — и, как только епископы принесли Истинный Крест, незамедлительно принёс на нём подобающие священные обеты. — Я клянусь в моей твёрдости быть верным с этого мгновения государю королю Балдуину и хранить ему перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана.

Совершившийся факт первого королевского указа в их новом владении франки встретили громкими поздравлениями нового кастеляна Сент-Круа, который, к тому же, своей ловкостью и отвагой способствовал завоеванию этой крепости. Но вот с официальным оформлением дела вышла заминка. Имелось на чем и чем составить официальную грамоту, но ни у кого из сеньоров, в том числе и у самого короля, не было печати, чтобы надлежащим образом её скрепить.

Сам виконт Амори, раз уж обрёл власть над жителями города-крепости, взялся исправить это дело. Помогал ему в этом Шену — тот самый перебежчик, указавший франкам путь к захвату Сент-Круа, и ставший теперь своего рода драгоманом при франках. И хотя переводчик из него вышел не слишком толковый — понимал он всего несколько базовых слов по-франкски — это было уже лучше, чем ничего. Во всяком случае, он сумел указать виконту на ремесленников, способных изготовить какое-то подобие королевской печати. Другие сеньоры тоже обеспечили этих мастеров заказами. Но это дело оставалось второстепенным. Важнее было наладить жизнь в землях вокруг крепости.

Когда Балдуин смог сидеть и шевелиться, не боясь, что раны снова скроются, к нему привели для принесения клятв верности местных раисов — старейшин города и окрестных деревень, не слишком удачно укрывшихся за её стенами от франков.

— Эти люди… — задумчиво протянул Булдуин, глядя на растянувшихся на полу мужчин, — как они себя называют?

— Тейтанцы, сир, — ответил Амори. — По имени страны, которую они величают не иначе, как Великая Тейта. Хотя конкретно эти люди служили и подчинялись только князю в этой башне.

— Колдуну, сидящему в темнице?

— Насколько я понял, нет, — покачал головой виконт. — Этот Имгул захватил власть, только после того, как узнал о смерти на поле брани своего родича Кендара. Того самого, чья голова и сейчас ещё красуется на пике подле городских ворот.

— Хорошо, — Балдуин постепенно начинал вникать в суть дел в этом странном краю, что его безмерно радовало. — Так, эти… тейтанцы… Они понимают, что пребывают теперь под нашим скипетром? Знают, что мы от них хотим?

— Более или менее, государь. Во всяком случае, они видят, что сила и Господь с нами, и едва ли рискнут взяться за оружие.

— Благодарение Христу, — меньше всего сейчас франкам нужно было восстание черни. — Так пусть скорее возвращаются в свои поселения, и к своим рядовым заботам. С грамотами, подтверждающими их священные обязанности перед короной, можно и повременить. Всё равно они ничего не смогут в них прочесть. Главное, донести до них, что прежние подати и обязанности перед их сеньорами остаются в силе, ни капли не умаляясь. Да ещё, наверное, стоит провести подушный учёт. Боюсь, мы изрядно проредили местное племя, пока дошли досюда.

— Всё будет исполнено, государь, — пообещал Ламберт, к которому по большей части и обращался в своей речи король. Уже выполняя ранее некоторые схожие поручения, подсчитывая припасы франкского войска и его трофеи, теперь этот прибывший в Палестину из Шампани клирик уже официально принял на себя все обязанности королевского канцлера. Образованности ему для этого хватало. Как и старательности… Вести и составлять все бумаги своего сеньора бедолаге приходилось пока что исключительно самостоятельно, ведь отыскать знающих франкское письмо нотариев ему в помощь среди тейтанцев было попросту невозможно. И едва ли ситуация могла в скором времени улучшиться.

Всё из-за языкового барьера.

Это препятствие серьёзно огорчало в том числе и епископов.

— Как вести проповедь Слова Божьего, сир, если этот народ не способен понять… Не говорю о латыни! Даже франкского языка! — сокрушался епископ Руфин.

— Это точно, — согласно подхватил епископ Бернар. — И с евреем столковаться проще, чем с тейтанцем. Мужчины — ещё куда ни шло. Хотя бы согласны поклониться Кресту. Но бабы — вопят, точно кошки, цепляясь за своих проклятых истуканов.

— Если они так продолжат, окажутся на костре у госпитальеров.

— Этого хотелось бы избежать, сеньоры, — выразил свои соображения на этот счёт Балдуин. Его всерьёз тревожила скудость земель и малочисленность их населения. — Если сжигать непокорных, уличая их в колдовстве и демонопоклонстве, то кто останется, и будет пасти скот и возделывать землю?

Правда, в любом случае без расширения границ было не обойтись. Хотя Ламберт ещё не закончил своих подсчётов, король уже не сомневался, что Сент-Круа не сможет долго обеспечивать франков. К тому же, с каждым днём возвращение в Иерусалимское королевство казалось Балдуину всё менее вероятным… Значит, следовало позаботиться о возмещении благородным сеньорам утраченных палестинских владений. И, конечно же, расширить и укрепить собственный домен! Но для начала неплохо было бы разобраться в реалиях этой так называемой Великой Тейты, о которой никто из франков никогда ранее не слышал.

Куда продвинуть войско, где возвести замок, а куда — лучше до времени не соваться?

Ответить на эти вопросы мог только хороший «учитель», знакомый с тонкостями здешней политики. А такие высокие материи недоступны простому люди… Значит. И выбирать Балдуину было особенно не из кого.

Либо — заточённый в железо и камень колдун Имгул. Либо…

«Тамлит», — Балдуин попробовал на языке это чуждое имя. Именно его носила взятая им под покровительство пленница, проводница, и… соратница?

Очевидно, что логичным и правильным было выбрать именно её. Вот только Балдуин, даже полностью выздоровев, постоянно откладывал визит к ней. Конечно, у него имелись на то оправдания — государственные дела, — но нарастающую необходимость их встречи тоже нельзя было игнорировать. Особенно с учётом того, что на уровень хотя бы среднего взаимопонимания будет выйти не так-то легко. Прежде, чем Тамлит сможет понимать каждое сказанное Балдуином слово, могло пройти не мало времени.

Наконец, король твёрдо пообещал себе, что встретится с Тамлит… Сразу после торжественной церемонии освещения Sancta Crux — Собора Святого Креста.

Никакого нового здания, разумеется, построено не было. Франки всего лишь присвоили себе главное городское капище, куда, изгнав предварительно языческую мерзость, собирались внести свою величайшую святыню.

Важность и символическое значение этого события нельзя было переоценить — вслед за крестоносцами в город крепость вступал сам Всевышний.

На глазах франков, при стечение всего простонародья, одолеваемого одинаково страхом и любопытством, и в присутствии самого короля, епископы Руфин и Бернар ударили во вновь навешенные на петли тяжёлые двери. И ещё раз. И только после третьего удара они отворились.

— Super aspidem et basiliscumambulabis et conculcabis leonemet draconem, — торжественно пропел клир. — На аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия.

Древний змий — дьявол — теперь был изгнан с этого места. Теперь епископы могли войти внутрь. А рядом с ними — Ламберт, держащий в руках большое золотое блюдо, доверху заполненное пеплом. Зачерпывая его горстями, святые отцы чертили на полу многозначительные буквы латинского и греческого алфавитов. Зажигались свечи и лампады — постепенно, всё ближе к алтарю.

Христос вступал в права владения этой новой землей.

Глава IX. Под сенью Креста

«И увидел я новое небо и новую землю,

ибо прежнее небо и прежняя земля миновали

— Апокалипсис Иоанна Богослова

Поварня сбивалась с ног, нагружая чеканные подносы всё новыми порциями дымящегося, прямо с огня мяса, заливая в серебряные чаши душистый пряный соус, и вынимая из печей пироги, но главной закуской на королевском пиру всё равно оставался спор.

Спор о том, можно или нет причащаться только вином.

Это было важно. По-настоящему, ведь касалось не только догматов святой римской церкви, но и спасения бессмертной души! А также — дела обращения в истинную веру безбожных, погрязших в своих нелепых суевериях до сего дня туземцев.

Их крещение не должно было вызывать никаких вопросов. Прежде всего — на Небесах.

Истинность совершившегося таинства в глазах Господа мог подтвердить первый, следующий за духовным рождением шаг в новой, христианской жизни — первое причастие. А для причастия потребны плоть и кровь Христовы — хлеб и вино.

Хотя вина, как такового, в погребах цитадели не нашлось, зато в избытке имелось то безумно сладкое, и безмерно крепкое пойло, которое местные называли курунн. Франки уже успели по достоинству оценить вкусовые и пьянящие свойства этого сверкающего янтарём напитка. Измученные жаждой рыцари до дна вычерпали не одну, и не две из тех огромных амфор, в которых его хранили тейтанцы. Не мудрено, что курунн сочли приемлемой заменой причастному вину. В конце концов, разве не дозволил римский апостолик в своей энциклике причащаться белым вином, когда нельзя достать красного? А кое-где — в северных странах, где виноград не произрастал, — причащали даже пивом и яблочным соком!

Таким образом, проблема заключалась только в пресном хлебе, а точнее — в его полном отсутствии в землях Великой Тейты. Те лепёшки, которые местные выпекали из коры и плодов каких-то незнакомых франкам растений, никто в здравом уме не мог признать достойной заменой для гостии. В обычном виде— не обмакивая в соус — жевать эту кислятину могли только местные грубые вилланы…

Но ведь гостию рыбным соусом не приправишь!

Вот и разгорелся спор. Шёл же он, главным образом, между госпитальерами — поборниками строгого следования римским законам, и клиром, согласным идти под давлением обстоятельств на некоторые уступки. Прочие франки выступали скорее зрителями и судьями, нежели участниками прений.

К этому всё располагало. Обжившиеся на новом месте — не только умытые, причёсанные, и умасленные, а также надушенные местными приторными ароматами, но ещё и одетые в лучшие из добытых одежд (всех оттенков чёрного, чем богаче — тем темнее, и плотнее расшиты серебром и золотом), — благородные сеньоры с упоением поглощали сготовленные на кухне кушанья, щедро заливали их курунном, и — одобрительным гомоном, или ударами кубков о стол поддерживали то одну, то другую сторону теологического диспута.

Не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы заметить, как пальма первенства в противоборстве все увереннее клонится в сторону клира.

Отчасти причина этого крылась в том, что никто не любил самовольных, надменных, и твердолобых рыцарей Госпиталя. Точно так же, как не любили алчных наглецов тамплиеров... Но всё-таки в большей мере победу клира обеспечивали симпатии, которые вызывал у франков епископ Бернар Лиддский. Этот почтенный священнослужитель отличался не только глубокой верой и храбростью на поле брани, но ещё и потрясающе крепким организмом. Умея потреблять вино в огромных количествах, и не пьянеть при этом, он точно так же — шутя — справлялся и с гораздо более крепким курунном. Естественно, что франки при виде этого приходили в искренний восторг. Но епископ также подкреплял дело мудрым словом:

— Кому недостаточно, что в любой частице Святых Даров Христос присутствует целиком, вспомните, — вещал Бернар. — Первым чудом Сына Божьего было превращение воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской. И наш Господь не только пил вино сам, но сказал, что будет пить его на небесах с нами…

На этой позиции своего собрата во Христе поддерживал и вечно сдержанный, строго хранящий достоинство священного сана епископ Руфин. Несмотря на свою близость к римской курии, этот прибывший в Палестину из Ломбардии прелат тоже стоял за уступки, и признание истинности причастия одним вином. Но сломить упрямство госпитальеров было непросто.

— Только хлебом и вином! Телом и кровью очищается человек от грехов! — упирался Вильгельм Боррель, потрясая густой бородой. И у этого упрямца находилось достаточно сторонников, так что спор длился и длился, заходя на второй, и на третий виток. К нему подключались даже те, кто до поры хранил молчание, не проявляя особого интереса к вопросам веры.

Сказывалось обилие выпитого.

И только короля спор совершенно не занимал. Сидя в окружении своих шумных вассалов, Балдуин оставался не видим и не слышим. Будто его и не было в зале. Но он и не искал ничьего внимания.

Вместо бесконечных рассуждений король весь погрузился в изучение собственных ладоней — изящных, с тонкими белыми пальцами, и явно поступающими узорами вен. Точно так же он порой делал в прежней жизни. Ровно до тех дней, пока руки не пожрала проказа. Но нынче на них не было виссонных бинтов, а кожа оставалась непорочно чиста и светла. Вот только мысли Балдуина никак с этим не связывались. Блуждали они далеко и от религиозных вопросов. Их целиком влекли к себе две сидящие рядом с королём фигуры.

Два особых гостя на пиру.

Первый — Имгул. Тот самый, чье колдовство разверзло бурю над головами франков, едва не испепелило самого Балдуина, а затем — призвало в этот мир демона, оставившего на его груди памятные шрамы. Дело пахло судилищем и костром… А всё-таки, колдун перебрался из темного каменного мешка, куда его заточили после поражения, совсем не в Ад, а прямиком за королевский стол! И теперь, подобно другим гостям, он ел и пил, хотя и сдержанно. Даже мало. Может, потому что чувствовал себя неуютно в окружении франков, из-за которых в собственном доме из хозяина превратился в гостя? Или же таков был его характер и привычки? Впрочем, это сейчас не имело значения. Главное, что никто не обращался с Имгулом, как с пленником. Ему даже вернули его роскошное платье, и в серебряных волосах колдуна снова искрился золотой песок и рдел кармин.

Удивительный поворот событий! Даже с точки зрения Балдуина, принимавшего во всём самое непосредственное участие. И пусть кто-то мог бы списать случившееся на счёт безграничного королевского милосердия, или даже христианского всепрощения, но король никогда не опускался до лжи. Тем более — самому себе!

Нет… Он точно знал, что всё дело в словах и делах второго особого гостя. Вернее, гостьи.

Тамлит.

Прекрасная тейтанская дама не просто сидела рядом с королем. Она ещё и узурпировала обычные обязанности де Беллема! Сама почти не касаясь еды и питья, Тамлит внимательно, даже трепетно ухаживала за своим венценосным соседом. Выбирала для него лучшие куски мяса с блюд, которые подносили к столу слуги, и следила, чтобы в кубке всегда искрился курунн.

В этом не должно было таиться ничего необычного… Всего лишь женщина, принявшая на себя естественную, вверенную ей Господом роль хозяйки. Но Балдуину почему-то становилось не по себе от этих жестов внимания. И если к еде он практически не притрагивался, едва заставив себя проглотить кусочек мяса, то пил больше обычного. Несколько нервно, крупными глотками — как измученный жаждой путник пустыни.

Курунн обжигал горло, и до некоторой степени сглаживал те тёмные неспокойные волны, которым уподобились королевские мысли. Но до полного штиля оставалось далеко.

— Что-то не так, государь мой? — казалось, голос Тамлит проливался в уши Балдина прямиком с её чёрных губ — так явственно ощущалось на коже жаркое дыхание тейтанки. Почти как настоящее прикосновение.

— Нет. Вовсе нет, госпожа, — ответил Балдуин, спеша скрыть лицо за кубком. Новый глоток опалил горло. Жар от курунна смешивался в теле короля с жаром от присутствия рядом тейтанской красавицы.

Он никак не мог привыкнуть к этому. Даже при том, что их встречи проходили теперь всё чаще. По необходимости, конечно же… Во всяком случае, Балдуин убеждал себя именно в этом. Тамлит виделась ему вместилищем драгоценных знаний, способных помочь вернее выполнять долг государя перед Господом и франками. При этом начиналось всё довольно малосодержательно и однообразно — с простых визитов вежливости.

— Доброе утро, госпожа, — обращался к Тамлит Балдуин. Она отвечала ему, смешивая французский язык с родным, и приправляя эту конструкцию оригинальным тейтанским акцентом:

— Добрё ютро, этелу…

И некоторое время этим всё и ограничивалось. Пару ничего не значащих обыденных фраз, и пожеланий хорошего дня можно было не считать. Тем более что здесь уже нельзя было обойтись без Шену. Назначенный драгоманом перебежчик старательно, но в меру своих скромных сил растолковывал обоим смысл тех или иных прозвучавших слов.

Это никак не могло устраивать Балдуина. И хотя де Беллем ворчал, сетуя, что его господин слишком легко приблизил к себе человека, запятнанного предательством единоплеменников, всё равно держал драгомана денно и нощно рядом с собой. Любое свободное время использовалось, чтобы глубже вникнуть в заумные хитрости тейтанского языка.

К счастью, как ученик Балдуин всегда отличался прилежанием. И считал, что другим тоже полезно будет поучиться новому.

— Монсеньор, — начал Балдуин, когда по его зову в цитадель явился епископ Руфин, — есть нечто такое, что я желаю вверить вашему попечению и вашим заботам.

— Зная ваши дела, государь, я всегда рад служить, — с поклоном ответствовал прелат. Он явно был горд, что выбрали именно его, хотя и не знал, для чего. Только предполагал. Король, в свою очередь, не стал тянуть, сразу переходя к самой сути:

— Замечательно. Стало быть, вам не составит труда послужить учителем.

— Учителем? — епископ, явно ждавший чего-то иного, удивлённо выгнул свои чёрные брови.

— Верно. Учителем языка, — подумав, Балдуин счёл правильным прояснить свои цели. — Видите ли, мне хотелось бы знать по возможности больше о внутреннем устройстве этой страны, об окрестных городах, замках и властителях. Полагаю, госпожа Тамлит может помочь мне с этим, как никто иной. Ей, как представительнице местной знати, будет что рассказать.

— Похвальное желание, мессир, и верная мысль, — понимающе произнес епископ, оглаживая ладонью свою аккуратную черную бородку. Он явно уже принял какое-то решение, но всё равно помедлил, прежде чем произнести: — Я с превеликим удовольствием исполню всё, что в моих силах...

На самом деле, Руфин сделал даже больше того, о чём просил его Балдуин. Ловко совместив язык и латинское вероучение, он воспользовался представившейся возможностью, чтобы раскрыть перед подопечной библейскую историю и божественное величие Христа.

— Должен признаться, мессир, — докладывал позже королю епископ, — что и среди мужчин не каждый так же охотно ищет света познания, как госпожа Тамлит.

Он, несомненно, был доволен успехами ученицы. Но не только Тамлит продвинулась в обучении. Балдуин, уже знакомый с несколькими языками, тоже быстро схватывал новое для себя наречие.

Это позволило ему перейти к следующей части задуманного плана.

— Есть ли нечто такое, госпожа, — обратился он по-тейтански к Тамлит в один из дней, — что могло бы доставить вам особое удовольствие, или скрасить ваши будни?

Опыт общения с сёстрами позволял королю надеяться, что таковые предметы имеются. Но если Сибилла и Изабелла никогда не стеснялись озвучивать свои желания, более того — требовали неукоснительного исполнения самых необычных из них, то тейтанская княжна оказалась удивительно скромна.

— Нет, государь мой, — ответила она, опуская очи. Но их опаловые переливы продолжали зорко следить за Балдуином даже сквозь пелену густых ресниц. Не удивительно, что король растерялся. И вообще — весь его план пошёл прахом из-за этой внезапной непритязательности. Он-то думал, что, выказав девушке своё благорасположение исполнением пары пустяковых просьб, сможет превратить её в свою должницу, после чего станет несравненно легче обращаться к ней за ответной услугой. Но — не сраслось.

— Не понимаю, сир, — де Беллем внимательно наблюдал все старания и муки своего господина, и теперь задавал вполне резонный вопрос. — К чему такие сложности? Почему бы вам просто не попросить её? Не думаю, что она откажет. Уж точно не вам! — тут щитоносец позволил себе даже довольно дерзкую улыбку. — А если и откажет, вы — король! Вы можете требовать. И, уж поверьте мне, найдутся способы заставить её говорить.

— Да… но, знаешь… — Балдуин подолгу обдумывал каждое слово, говоря даже медленнее, чем обычно. — Я ведь уже лишил её права зваться госпожой в собственном доме. И пусть она не выказывает недовольства, или неприязни…

— Ещё бы ей жаловаться! — вставил Ив, но Балдуин не обратил на это внимания.

— Мне всё равно кажется… неправильным… вот так просто просить от неё что-то. Даже немногое! Не давая при этом ничего взамен. И тем более я не могу позволить себе требовать.

— Полагаю, придётся, — Ив был прямолинеен, как меч в его ножнах. — Сколько ещё ваши верные рыцари смогут сидеть здесь, в крепости, сложа руки? Они рвутся вперёд. В поход! Эта земля уже просится в их руки. Так что неплохо было бы знать, куда мы устремимся, а не лезть в неизвестность с мечами наголо.

— Можно подумать, сам ты никогда так не делал! — попытался отшутиться король. А всё же, с такой железной логикой своего щитоносца он поспорить не мог. Пришлось смирить гордость, и снизойти до неприятной для любого государя роли просителя.

— Госпожа, — начал Балдуин во время очередного визита, — позволите ли вы просить вас об одной услуги?

Коротавшая время за чтением девушка отложила в сторону книгу. Длинные ресницы её плеснули, когда она огладила короля внимательным взглядом. Достаточно долгим, чтобы потомить его. Наконец, её губы шевельнулись:

— Вы можете полностью владеть мною, государь мой…

От этой оговорки — а Тамлит явно хотела сказать «располагать мною» — Балдуина бросило сначала — в жар, от слабости плоти, затем — в холод, от осознания собственной порочности. И он вновь возблагодарил Господа за привычку носить вуаль! Так он мог сосредоточиться только на попытках заставить голос звучать естественно, а коснувшийся щёк румянец оставался сокрытым от чужих глаз за завесою белоснежной ткани.

— Дело в том, госпожа, — продолжил он, — что я… мне было бы чрезвычайно полезным знать обо всем, что облегчит положение вверенного мне Господом народа и земли.

Даже на собственный вкус Балдуина это прозвучало коряво и грубо, но Тамлит каким-то образом поняла, что именно он хотел сказать.

— Мне это вовсе не трудно, государь мой.

Балдуин украдкой выдохнул. Но теперь он просто не мог оставаться в долгу!

— Может, вы желаете получить чём-то взамен? Что угодно. Я буду чрезвычайно рад оказаться вам полезным.

— Есть одно, — в этот момент она выглядела очень печальной.

— Что же это? — король непроизвольно сделал шаг вперёд, ближе к девушке.

— Мой брат…

— Брат? — сокрытые вуалью светлые брови Балдуина сошлись над переносицей.

— Имгул. Он томится в клетке.

Конечно же. Балдуин уже знал от Шену об узах крови, связывающих этих двоих, а также обезглавленного им колдуна Кендара, но сама Тамлит об этом не обмолвилась даже словом. Вполне могло сложиться впечатление, что брат девушке безразличен, как и мёртвый кузен. Но, очевидно, это оказалось не так.

Король задумался, прежде чем ответить:

— Это… довольно мягкое наказание за колдовство… и попытку убить меня.

— Конечно, государь мой, — Тамлит не спорила, но взгляд её обратился за окно, на зазубренные красные скалы. — Но также он защищал меня, и это место, которым теперь владеете вы, от врага. Разве за этот естественный поступок он заслужил кару?

— Защита семьи и земли, разумеется, не преступление, а долг, — рассудил король. — Но колдовство…

Тамлит надолго замолчала. Казалось, она вовсе не заговорит. Король сомневался. Наконец, девушка вновь обернулась к нему, и глаза её в это мгновение излучали необыкновенное свечение.

— Но что, если Имгул… — она плеснула длинными ресницами, — и я, вместе примем вашего Крейстоса? — имя Христа ещё не давалось ей вполне, но саму фразу всё равно нельзя было истолковать двояко.

Балдуин, совершенно не ожидавший подобного, заколебался:

— Можете ли вы говорить за брата? — в голосе его звучало сомнение.

— Поверьте, государь, — уверила его Тамлит, и весь её величественный облик заставил Балдуина поверить, — он согласится.

И это действительно было так.

Девушке позволили совершить краткий визит к брату, и, когда в подземелье сошла делегация во главе с королем и епископами, тот уже не высказал ни удивления, ни противления.

— Согласны ли вы, сеньор, — обратился к колдуну король, тщательно подбирая нужные тейтанские слова, и время от времени советуясь с Шену, — спасти свое тело и душу, уверовав и приняв крещение во имя Господа нашего Иисуса Христа?

— Анню, — кивнул Имгул. — Да.

— Значит, решено.

С совершением таинства не стали тянуть. Чрезвычайно довольные этим успехом епископы торопились через крещение господ доказать истинность своей веры и серому простонародью.

Первым делом было приказано подготовить подобающую событию купель для крещения — заставлять благородных людей лезть в деревянную кадку никто, естественно, не собирался. Благо, подходящий резервуар нашёлся, и его даже смогли перетащить в Собор Святого Креста, и установить в одном из меньших залов, ставших теперь баптистерием.

Когда настал день и час, все участники и свидетели таинства прошли через задрапированную цветными тканями площадь в украшенный белыми полотнищами храм. Внутри все ярко сияло от сладко пахнущих свеч, а тлеющие в курильницах и жаровнях благовония наполняли священное место приятным ароматом.

Первой в купель — чтобы очиститься от прежней проказы и смыть грязные пятна прошлого — вошла Тамлит.

— Покорно склони свою выю и смирись, — обратился к ней епископ Руфин. — Откажись от того, чему ты поклонялась, отрекись от того, чему была предана.

Тамплит исполнила всё, что требовал от неё священнослужитель. Она признала свою веру в триединого Всемогущего Бога, и вышла из купели уже обновлённой. Настала очередь Имгула, но Балдуин этого уже не видел.

Королевским вниманием сполна овладело тело под белой тканью, намокшей, и приникшей к каждому его изгибу.

Едва ли в гареме багдадского халифа, или вавилонского султана нашлась бы столь же совершенная красота! К счастью для Балдуина, боявшегося, что она способна ослеплять, служанки быстро скрыли тело своей госпожи под пышностью чёрных с золотом одежд.

И вот, теперь Тамлит сидела на пиру совсем рядом. Настолько, что ему — привыкшему к дистанции с людьми прокажённому — становилось неуютно, и тревожно. А она, тем временем, собственноручно подливала курунн в его кубок, и улыбалась.

Не удивительно, что следующую ночь Балдуин провел почти без сна. А на утро мальчик-паж — вестник от Тамлит — сообщил, что его госпожа ждёт короля в библиотеке.

Среди забитых знаниями стеллажей, сундуков и ящиков царила тишина. Тамлит расположилась за небольшим круглым столом, который заполнила свитками и книгами. Когда Балдуин и Ив подошли, некоторые из них уже были раскрыты. Девушка не выказала ни удивления, ни неудовольствия, что король пришел не один. Она тоже была со служанкой — та сидела в стороне, не мешая занятиям госпожи.

Можно было приступать к делу — открывать для себя этот мир под чуждыми звёздами.

Прежде всего Балдуин хотел знать всё о его географии. Карты по большей части представляли собой сухие таблицы с наименованиями городов и указанием расстояний между ними, снабжённые краткими заметками о дорогах и путях, но отыскалась и одна рисованная. Очень ветхая, растрескавшаяся, но довольно подробная, и вполне читаемая.

— Вот, — палец Тамлит ткнул в маленькую точку в верхнем правом углу свитка, — это Тэменн-Дэр… — заметив недоумение на лицах короля и щитоносца, она тут же поправилась. — Сент-Круа.

Со слов Тамлит выходило, что город-крепость и окрестные владения — маленькое княжество, принадлежавшее её семье, — располагались в глуши на самой северо-восточной границе Великой Тейты. Дальше лежали малоприятные гористые пустоши, населенные редкими племенами дикарей, и грубыми баронами-разбойниками, правящими из своих неприступных горных замков. Время от времени и те, и другие испытывали силу и надёжность стен Тэменн-Дера.

— А это, — рука девушки переместилас палец в противоположный угол карты, — Сиберит, великий город, где к небесам поднимается нерушимая твердыня — Адрамелех. Оттуда тысячу лет Великой Тейтой правили князья божественной крови.

— Правили? — вклинился в рассказ девушки Балдуин. — Что же с ними произошло?

— Упадок, — сухо проговорила она. — Колдовство веками хранило наш народ от всех внешних угроз, но также способствовало внутреннему разложению. Мы уверовали в собственную неуязвимость, и размякли, ослабли. И даже не заметили, как вокруг поднялись новые племена, сильные и опасные. Как Талар. Впрочем, даже таларцы до сих пор ещё не решаются подступать к нашим пределам в открытую и всерьёз — их страшит… мискен арду исэт… — подумав немного, она всё-таки подобрала подходящие франкские слова, — укрощённый огонь. И не только. Нашему роду ведомо множество тайн. Но враги действуют руками мелких пограничных владетелей, — она указала несколько мест на карте. — Бит-Бехрат, Ишиль-Тар, и другие… Кусают там, и здесь. Постоянно. А ведь когда-то все они платили дань Великой Тейте. Увы, это время прошло. Хотя линия божественной крови не пресеклась, и её наследник до сих пор сидит в Сиберите, его власть — ничто. Он ничего не решает даже в собственном городе. Власть в центральных областях — тех, что лежат по Багряному Берегу, — она указала на залив, вмещающий целое море, — захватил Банту Малкут. Это могущественный колдун… Всё остальное — отдано в полную власть местных династий. Впрочем, Малкут имеет определённое влияние повсюду в Тейте, и я более чем уверена — он уже знает о случившемся здесь. О вас, государь мой.

— И он может выступить против нас? — задал вопрос Балдуин.

— Сам — едва ли. Не сейчас: слишком далеко, слишком не ясно. Но вот тут, — Тамлит обвела пальцем области, полукольцом охватывающие Сент-Круа, с запада, юго-запада и юга, — правят Гварим Марр, Бваддон Сул, и Тайил Дван, — она произнесла эти мена с плохо скрытым презрением. — Поскольку падение Тэменн-Дэра свидетельствует об ослаблении Великой Тейты — оно может стать сигналом для всех окрестных племён и народов, что пришла пора вторгнуться в наши земли. Малкут не захочет допускать этого. Он мечтает о единовластии… И наверняка попытаться воздействовать на Марра, Сула и Двана, чтобы убедить напасть на вас, государь мой.

— Эти трое, — Балдуин заглянул в сверкающие глаза Тамлит, — они опасны?

— Покуда разобщены — не слишком.

— Стало быть, — решил король, — нужно не допускать их объединения. И нанести превентивный удар.