Леонид. Время выбора

Глава 1

Начало 1934 года выдалось морозным, суетливым и наполненным глухим, подспудным ожиданием. Москва гудела, как растревоженный улей. Со всех концов необъятной страны в столицу съезжались делегаты XVII съезда партии — того самого, на котором моя фамилия должна была впервые появиться в списке кандидатов в члены ЦК ВКП (б)

Всю неделю, предшествующую открытию съезда, прошли для меня в режиме нечеловеческого напряжения. Это была бесконечная череда рукопожатий, коротких разговоров в прокуренных кулуарах, случайных и неслучайных встреч в столовой ЦК. Нужно было «засветиться» везде: подойти к могущественной украинской делегации, напомнить землякам о себе; вместе с Кагановичем и Мельниковым поприветствовать москвичей; обменяться парой фраз с хмурыми уральцами, поболтать с улыбчивыми товарищами из солнечного Туркестана. Делегаты должны были увидеть вживую того самого «молодого специалиста, которого заметил товарищ Сталин», и убедиться, что это живой, компетентный, скромный и, главное, - лояльный партии человек.

Апофеозом этой подготовительной суеты стало поручение, переданное мне через Маленкова, отвечавшего за организацию съезда. — Товарищ Сталин желает, — сказал он, не глядя мне в глаза, — чтобы за подготовку и работу секции съезда по промышленности и технике отвечали лично вы.

Внешне я остался бесстрастен, но в душе чуть не присвистнул от изумления. Похоже, мне предстоял экзамен, который придется сдавать на глазах у всей партийной верхушки.

А на следующий день, когда я сидел в кабинете, пытаясь разгрести лавину предсъездовских бумаг, секретарь доложил о визите корреспондента «Правды». Через минуту в кабинет вошел невысокий, полноватый, очень энергичный человек с живыми, проницательными черными глазами. Я сразу узнал его: это был Михаил Кольцов — редактор «Огонька», специальный корреспондент «Правды», личный друг Горького и, как говорили шепотом, один из немногих, кто мог входить к Сталину без доклада. Его визит означал одно — прямое поручение с самого верха.

— Леонид Ильич, — начал он без предисловий, усаживаясь напротив, — партия и правительство ждут от вас статьи. Газета «Правда», накануне съезда. О перспективах нашей оборонной промышленности. Сроки, как вы понимаете, «вчера„.

Эта новость, признаться, выбила меня из колеи. Поручение, конечно, было ожидаемо: перед съездом всегда собирали вал разного рода пропагандистских и просветительских материалов. Но как же мне некогда этим всем заниматься!

Заметив мои колебания, Михаил Ефимович хитро улыбнулся. — Я вас мучить не буду. Сформулируйте основные тезисы, направление мысли. А текст, слог, высокий штиль, пафос — это уж моя забота!

На том и порешили.

— Хорошо, Михаил Ефимович, — я взял чистый лист бумаги. — Давайте тезисно. Первое. Основа обороны — тяжелая индустрия. Успехи первой пятилетки создали фундамент для технического перевооружения армии. Второе. Мы отказываемся от слепого копирования зарубежных образцов. Наша цель — создание собственной, передовой советской конструкторской школы. Третье. Главный принцип — системность и унификация. Мы уходим от разнобоя и кустарщины к единым, унифицированным системам вооружения, от патрона до танка. И четвертое, — я сделал паузу, — наша оборонная промышленность должна стать локомотивом для всей экономики, двигая вперед металлургию, химию, приборостроение. Каждый оборонный рубль должен давать двойную отдачу — и для армии, и для гражданки.

Кольцов быстро строчил в своем блокноте. — Отлично! — он поднял голову, и в его глазах блеснул азартный огонек. — «Системность и унификация»… «Оборонка — локомотив индустрии»… Звучит! С этим можно работать! Будет мощная статья. Народ прочтет и поймет: у руля технической политики стоит твердая рука.

Он ушел, пообещав прислать черновик. Впрочем, несмотря на любезность Кольцова, эта статья все равно заняла у меня немало времени. Дело в том что надо было выдать очень точную дозу информации: не много, но и не мало. С одной стороны, надо было показать товар лицом — рассказать и о достижениях, и о ближайших планах, а рассказать, прямо скажем, было о чем. Но говорить о реальных планах — радарах, торсионах, реактивных снарядах — было абсолютно невозможно: все это находилось под той или иной степенью секретности. Надо было очень пристально следить за собой, чтобы ненароком не выболтать государственной тайны! Пришлось импровизировать, облекая конкретные планы в обтекаемые, идеологически выверенные формулировки.

***

Съезд открылся двадцать шестого января 1934 года в переполненном, гудящем, как улей, Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Тысячи делегатов, тяжелый запах папирос и пота, алые стяги, огромный портрет Сталина над президиумом — все это создавало атмосферу грандиозного, почти религиозного действа. Я сидел не в президиуме, а в первых рядах партера, вместе с другими ответственными работниками ЦК. Днем — бесконечные, оглушительные доклады, прерываемые бурными, переходящими в овацию аплодисментами. Вечером — кулуарная работа, встречи, разговоры.

В один из перерывов, в правительственной ложе Большого театра, где для делегатов давали «Лебединое озеро», Каганович подвел меня к невысокому, плотному человеку лет сорока пяти, с открытым, энергичным лицом и удивительно обаятельной, обезоруживающей улыбкой. Это был Киров.

— Сергей Миронович, — сказал Каганович. — Позволь тебе представить: товарищ Брежнев. Тот самый наш молодой специалист по новой технике. В ЦК идет, надо поддержать товарища!

До сих пор мне не приходилось видеть Кирова вживую. Он в основном находился в Ленинграде. Я знал его лишь по фотографиям, но при личном общении он производил совершенно иное, куда более мощное впечатление. Киров не был похож на других вождей. В нем не было ни сталинской тяжелой подозрительности, ни молотовской сухой канцелярской надменности. От него исходила волна живой, почти физически ощутимой энергии, человеческого тепла и уверенности в себе. Он крепко, по-мужски, пожал мне руку, а его светлые, чуть прищуренные глаза смотрели прямо, доброжелательно и с неподдельным интересом.

— А, наслышан, наслышан! — пророкотал он своим знаменитым, бархатным баритоном. — Это вы наших генералов на совещаниях строите? Правильно делаете! Давно пора!

Разговор завязался легко и непринужденно. Я воспользовался моментом, чтобы прощупать почву для своего нового, важного проекта. — Сергей Миронович, есть одна идея. Мы тут на совещании по танкам пришли к выводу, что нам катастрофически не хватает качественной броневой стали. Да и для судостроения, для новых моторов… Я готовлю докладную записку о создании в Ленинграде, на базе ваших Кировского и Ижорского заводов, мощного, головного Научно-исследовательского института стали и брони. Надо вплотную заняться танковой броней, особенно литьевыми ее видами, а также жаропрочными сталями и сплавами.

Живые глаза Кирова мгновенно загорелись.

— Это блестящая идея! — экспансивно воскликнул он. — Давно пора! Ленинград — лучшее место для института. И кадры у нас есть, и научная база. Готовьте записку, Леонид Ильич. Я поддержу обеими руками. Нам такое дело кровь из носу нужно!

Он говорил, улыбался, шутил, а я смотрел на него и не мог отделаться от ледяной, душащей мысли. Я знал, что этому обаятельному, полному жизни и планов человеку осталось жить меньше года. Знал, что его убьют здесь, в Ленинграде, в коридорах Смольного. Как там была фамилия его убийцы — Иванов? Петров? Не помню… Простая какая-то, не запоминающаяся.

Что делать с этим знанием? Рассказать ему прямо сейчас, здесь, под хрустальными люстрами Большого театра? Он примет меня за сумасшедшего. Доложить Сталину? Но как? На каком основании? «Мне приснилось что Сергея Мироновича пристрелили? Смешно. Анонимный донос в НКВД? Это будет выглядеть как грязная провокация, попытка ввязаться в игру, правил которой я до конца не понимаю.

Я стоял рядом с ним, улыбался, кивал, а сам чувствовал себя так, будто на моих глазах человек, которого я мог бы спасти, медленно идет к краю пропасти, а я не могу ни крикнуть, ни протянуть ему руку. Любое неосторожное движение — и я полечу в эту пропасть вместе с ним.

***

Дни съезда текли в строгом, ритуальном порядке. Утром и днем — официальные заседания, наполненные громом аплодисментов и бесконечными славословиями. С отчетными докладами выступили Сталин, Молотов, Каганович. Они рисовали величественную картину превращения лапотной России в могучую индустриальную державу. Говорили о сотнях новых заводов-гигантов, о победе колхозного строя, об окончательном разгроме всех врагов и оппортунистов. Каждая цифра, каждый тезис встречался бурной, заранее срежиссированной овацией. Делегаты вскакивали с мест, скандируя «Слава великому Сталину!», и я, вместе со всеми, тоже поднимался и хлопал, чувствуя себя участником грандиозного, но абсолютно фальшивого спектакля.

Особенно тяжелое впечатление производили выступления «раскаявшихся» вождей вчерашних оппозиций. Один за другим на трибуну поднимались Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков — люди, чьи имена когда-то гремели наравне с ленинским. И они, глядя в зал пустыми глазами, произносили ритуальные слова унизительного самобичевания. Они каялись в своих «ошибках», «уклонах», клеймили собственное прошлое, вовсю превозносили гениальность и прозорливость Сталина, единственного верного ученика Ленина. Не знаю, какое впечатление производили они на делегатов, а я не верил ни единому слову. Это был политический театр, призванный продемонстрировать полное и безоговорочное подчинение «вождей» всех рангов воле одного человека.

Но когда заканчивались официальные заседания и партийная масса растекалась по кулуарам, по коридорам гостиниц «Националь» и «Метрополь», начиналась другая, невидимая жизнь. Фасад показного единства трескался, и в щели пробивался ледяной сквозняк затаенного, глухого недовольства.

Вполголоса, оглядываясь, делегаты обсуждали реальное, а не газетное положение дел в деревне, вспоминали о «перегибах» и жестокостях коллективизации, с горькой иронией передавали друг другу очередные примеры непомерного восхваления Сталина. Газетой «Правда» уже года три как заведовал Мехлис, и панегирики главного партийного органа в адрес Вождя уже приобретали характер натурального культа. В этих разговорах глухая тоска по старым, более демократичным партийным временам отчетливо перемежалась с вспышками открытого протеста.

Особенно запомнился один вечер, в прокуренном холле гостиницы «Националь». Я стоял в стороне, разговаривая с кем-то из аппарата, но невольно услышал обрывки разговора из кружка делегатов, собравшихся у окна. Это были хозяйственники, секретари из промышленных областей, люди земли.

— …зато газеты почитаешь, так мы уже в раю живем, — с горькой усмешкой говорил один, коренастый, седой, с лицом, изрезанным морщинами. — А ты в Рязань приедь. В городе, на карточки, шаром покати. Масла нет, мяса — с прошлого года не видели.

— У нас в Иваново то же самое, — подхватил второй, помоложе. — Червонец-то издох, товарищи. Превратился обратно в совзнак. Вроде и деньги у рабочего на руках есть, а купить на них нечего. Промтоваров нет. На рынке цены такие, что страшно подходить. Торгсин процветает, спекулянты жируют.

— А куда деваться? — вздохнул третий, самый пожилой. — На деревню надавили так, что она дышать перестала, вот город и посыпался. Заводы строим, это да. А кто на этих заводах работать будет, если его кормить нечем? Все по одному лекалу, по одной команде. Не вздохнуть, не повернуться. Обо всем один человек думает, остальные ему в рот смотрят…

Они замолчали, заметив мой взгляд, и кружок торопливо, как по команде, распался. Но этих нескольких фраз, брошенных вполголоса, было достаточно.

В перерыве между заседаниями, в густом, шумном людском водовороте, заполнившем Георгиевский зал Кремля, я намеренно искал глазами Мельникова. Он стоял в группе крепких, уверенных в себе мужчин — секретарей областных комитетов, настоящих «хозяев» своих регионов. Я подошел.

— Петр Богданович, приветствую. — А, Леонид Ильич! — он обрадованно пожал мне руку. — А мы тут как раз о делах насущных. Позволь представить: товарищи с Урала, из Сибири.

Я обменялся рукопожатиями. Разговор, как и везде в кулуарах, вертелся вокруг главной, волновавшей всех темы, — нет, не доклада Молотова, а эпопеи «Челюскина». — Читали сегодня? — басил коренастый уралец. — Снова сжатие было. Пишут, треснуло несколько шпангоутов. Ужас! А ведь там женщины, ребенок… Леонид Ильич, — повернулся он ко мне, видимо — как к представителю высшей власти, — вот вы у нас человек, близкий к авиации. Скажите как специалист, по-честному. Если, не дай бог, их раздавит… У нас есть шанс спасти их самолетами? Это же Чукотка, полярная ночь…

Все взгляды устремились на меня, ожидая почти пророчества. — Шанс есть, — ответил я твердо. — Дело конечно непростое. Но главное — не техника, а люди. Я лично знаю летчиков, которые готовятся к этой операции — Ляпидевского, Леваневского. Это лучшие пилоты в мире. Если понадобится, они сядут на льдину размером с этот коридор. Поверьте, они вывезут всех!

Все бросились обсуждать достижения и возможности наших полярных летчиков. Воспользовавшись моментом, я отвел Мельникова в сторону, к одной из колонн. Его лицо, только что бывшее оживленным, стало мрачным и озабоченным.

— Что-то случилось, Петр Богданович? — спросил я тихо.

— Случилось, — он понизил голос, хотя вокруг гудела толпа. — Ко мне подходили, Леонид. Осторожно, с намеками. Из «стариков».

Я понял, о ком он. — Что хотели?

— Говорили, что Сталин «забронзовел». Вся власть в одних руках. Что коллективизация проведена с чудовищной жестокостью, деревня на грани. Что нужен «свежая струя„, нужно „вернуться к ленинским нормам“. Осторожно так, издалека, намекали на Кирова. Что он мягче, ближе к людям, что его любят в партии …

Он замолчал, глядя на меня в упор. — Зондировали, в общем, и смотрели мою реакцию. Я сделал вид, что ничего не понял, сослался на дела. И вот теперь не знаю что и думать. Леня, это же смертельно опасно. Куда они лезут?

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я-то думал, что недовольство — это просто кухонные разговоры, тихий ропот. А оно, оказывается, уже обретало контуры настоящего, пусть и робкого, заговора. «Заговор секретарей обкомов», о котором я читал когда-то в учебниках истории, разворачивался прямо здесь, на моих глазах.

— Они что, всерьез верят, что могут его сместить? — спросил я, все еще не веря в реальность происходящего. Я-то думал, что Сталин сидит в своем кресле крепче, чем эти гранитные колонны.

— Верят, — мрачно кивнул Мельников. — Думают, что если на голосовании в ЦК против него дружно проголосует большинство, он подчинится воле партии. Наивные… — Он помолчал. — Я потому и беспокоюсь, Леонид. На кого ставить? Эти ведь, если проиграют, потянут за собой всех, кто хоть слово сказал, хоть косо посмотрел. А если выиграют…

— Они не выиграют, — отрезал я с абсолютной уверенностью. — Сталин — это не тот человек, который подчиняется голосованию. Он сам — партия. Держись от них как можно дальше, Петр. На километр. Любой контакт, любой разговор может стоить тебе головы. И мне тоже!

Он кивнул, и в его глазах я увидел холодную решимость человека, сделавшего окончательный выбор. Мы оба понимали, что этот съезд — не только триумф победителей, но и последняя развилка. И те, кто сейчас сворачивал не на ту дорогу, были обречены докатить по ней до Колымы.

Мы расстались, а я еще долго думал о случившемся. Такие разговоры в кулуарах съезда меня, признаться, ошеломили. Вот уж не думал, что у Сталина настолько шаткие позиции! До этого я всегда считал, что с 30-31 года Сталин был практически полным хозяином партии. Ан нет: оппозиция ему существовала, и пыталась организоваться. А ведь Сталин предпринял немало для того, чтобы добиться лояльности партийных функционеров! Не так давно — года два назад — отменили «партмаксимум» — ограничения зарплаты партийцев. Никто из них не мог получать зарплату более чем в 300 рублей, но не более чем 150% от средней зарплаты в учреждении или отрасли. Плюс спецраспределители. Но партийцы все равно недовольны. И их можно было понять.

Во-первых, они, конечно, жили хорошо, но «хорошо» лишь относительно совсем уж невысокого уровня остальных советских граждан. Во-вторых, многие рассчитывали на большее. Много большее! И в недовольных шептаниях в кулуарах съезда отчетливо проступало разочарование тех, кто вскочил в социальный лифт и вдруг обнаружил, что он везет всего лишь на следующий этаж, а иногда — вообще в соседнее помещение за стенку!

***

Наконец, наступил день выборов нового состава Центрального Комитета. Процедура была обставлена со всей возможной торжественностью и видимостью демократичности. В одном из боковых залов были установлены длинные столы, покрытые красным сукном, за которыми члены мандатной комиссии выдавали делегатам под роспись тяжелые, отпечатанные на плотной бумаге бюллетени. Это был длинный, как простыня, лист с сотнями фамилий, расположенных строго по алфавиту.

Рядом, вдоль стены, стояло несколько кабинок для голосования — простых, сколоченных из крашеной фанеры будок, занавешенных кумачом. Официально каждый делегат должен был зайти туда, чтобы в тайне, наедине со своей партийной совестью, вычеркнуть из списка тех, кого он не считает достойным войти в высший орган партии. После этого бюллетень следовало опустить в массивную, опечатанную сургучом урну, над которой строго взирали члены счетной комиссии.

Все знали, что список кандидатов уже давно утвержден на самом верху, и любое отклонение от него — непозволительная дерзость, афронт в адрес Политбюро. Большинство делегатов, особенно молодые карьеристы, даже не заходили в кабинки. Они брали бюллетень и, не задерживаясь, демонстративно опускали его в урну нетронутым, показывая свою стопроцентную лояльность. Но именно в кабинках, в этой короткой, иллюзорной тайне, и должна была решиться скрытая драма этого съезда.

Результаты тайного голосования в ЦК должны были огласить на вечернем заседании. Весь день в кулуарах царило лихорадочное, почти истерическое возбуждение. Делегаты сбивались в кучки, шептались, передавали друг другу слухи, один фантастичнее другого. Главный из них, который с утра уже облетел весь съезд, был ошеломляющим: «Против Сталина подано больше двухсот голосов! А за Кирова — почти все!» В это невозможно было поверить, но глаза людей горели надеждой. Казалось, вот-вот должно было произойти нечто невероятное, поворотное.

Когда члены счетной комиссии наконец вышли на трибуну, в зале повисла мертвая тишина. Председатель, бледный, с дрожащими руками, сухим, бесцветным голосом зачитал протокол. Имя за именем. Наконец, он дошел до главного. — …Киров, Сергей Миронович. «За» — все. «Против» — три. По залу пронесся одобрительный, но какой-то сдержанный гул. Все ждали. — …Сталин, Иосиф Виссарионович. «За» — все. «Против» — три.

И в этот момент случилось странное. Вместо ожидаемой бурной, громоподобной овации зал ответил короткими, жидкими, почти недоуменными аплодисментами, которые тут же захлебнулись в неловкой тишине. Все всё поняли. Фальсификация была настолько грубой, откровенной и бесстыдной, что вызвала у сотен людей в зале не страх, а шок и глухое, бессильное негодование. «Как это могло получиться?», «Я сам видел пачки бюллетеней!», «Они просто уничтожили голоса!» — пронесся по рядам возмущенный шепот.

Я смотрел на побагровевшее лицо Кагановича в президиуме, на каменное, ничего не выражающее лицо Сталина, и с ледяной ясностью осознавал, что сейчас, в эту самую минуту, решается судьба не только этого съезда, но и всей страны на годы вперед. Этот съезд не станет «съездом победителей». Нет, он станет «съездом расстрелянных». Сталин не простит им этого унижения. Никому и никогда. А начнется все со смерти Кирова.

Нужно было действовать. Немедленно.

Той ночью я спал плохо. Просыпался несколько раз от ощущения тяжести и необъяснимой тревоги. А под утро мне приснился кошмар, короткий и до ужаса отчетливый. Я видел залитый светом кабинет и Николая Ивановича Ежова. Он сидел за огромным столом и с невероятной, какой-то механической быстротой подписывал лежавшие перед ним длинные списки, не читая, размашисто ставя свою подпись — «Ежов», «Ежов», «Ежов»… И с каждым росчерком пера мне становилось все холоднее. Я проснулся в холодном поту. Имя «Николай» почему-то не выходило из головы. Николай Иванович… Николай…

И тут, как удар молнии, в мозгу вспыхнула, вынырнув из глубин памяти, другая, почти забытая фамилия, связанная с Кировым.

Николаев. Вот как звали его убийцу…

***

Следующий день был завершающим. Торжественные заседания, поздравления, славицы в честь Вождя когда делегаты расходились после заседания, я подкараулил Кирова в одном из боковых, полутемных коридоров. Он шел в окружении нескольких ленинградцев, оживленно что-то обсуждая.

— Сергей Миронович! — я шагнул ему навстречу. — Прошу прощения. Отойдемте на две минуты! Сверхважный личный разговор.

Он удивился, но, увидев выражение моего лица, кивнул своим спутникам и отошел со мной в нишу у окна.

— Что случилось, Леонид Ильич?

— Сергей Миронович, — быстро, почти шепотом произнес я. — У меня есть абсолютно точная, проверенная информация из моих источников. В вашем ленинградском аппарате есть некто по фамилии Николаев. Человек с крайне неустойчивой психикой, обиженный на партию, имеет доступ к оружию. Он представляет для вас прямую, непосредственную физическую угрозу. Я прошу вас, как только вернетесь в Ленинград, немедленно дайте указание вашей охране и органам полностью изолировать этого человека. Под любым предлогом.

Киров слушал, и его добродушное лицо становилось все более серьезным и удивленным. — Николаев? Да, помню такого. Так себе товарищ. Жалобщик. Но чтобы такое…

— И второе, — я не дал ему договорить. — Еще более важное. Я знаю, что к вам подходили с разговорами о смещении товарища Сталина.

Его глаза расширились. — Вы обязаны, Сергей Миронович, — я почти впился в него взглядом, — немедленно, сегодня же ночью, пойти к товарищу Сталину и в мельчайших деталях, назвав все фамилии, доложить ему об этих разговорах. Любое промедление, любая попытка скрыть это будет истолкована против вас. В нынешней ситуации вы из кандидата в спасители партии превратитесь в главу заговора. Со всеми вытекающими!

Киров стоял, ошеломленный, неверяще глядя на меня. — Берегите себя, Сергей Миронович, — сказал я уже совсем тихо. — Вы очень нужны партии. И стране.

Я повернулся и быстро пошел прочь, не дожидаясь ответа. Киров остался стоять в полумраке коридора. Он вежливо, чуть удивленно поблагодарил меня, но в его глазах я не увидел полного понимания и веры. И у меня осталось тяжелое, гнетущее чувство, что он, при всем своем несомненном уме, доброте и обаянии, так до конца и не понял, в какой смертельно опасной игру он оказался.

Глава 2

Семнадцатый съезд оказался крайне бурным. Попытки «прокатить» Сталина произвели на всех заметное впечатление. Судя по всему, Сталину эти события дались нелегко: прежде всего, это выразилось в показной демократизации партийной жизни. Был ликвидирован институт Генерального Секретаря: теперь Сталин был просто одним из Секретарей ЦК, наравне с А. А. Ждановым, Л. М. Кагановичем и С. М. Кировым. Забавно, но на фактическом положении дел это никак не сказалось. Зато теперь в адрес Сталина все чаще стал употребляться титул «вождь» - тем самым подчеркивались его авторитет и неформальное лидерство. Политбюро переименовали в «Президиум ЦК».

В то же время ликвидировали Центральную Контрольную Комиссию. Теперь жаловаться можно было только на партийных функционеров низшего звена. Съезд постановил провести чистку в рядах партии и советско-хозяйственных организациях от «ненадёжных и переродившихся людей», а также сократить штаты. На полгода прекратился прием в партию: возобновление приёма было запланировано после окончания чистки, со второй половины 1934 года. И – вишенка на торте – реорганизация низовых звеньев партии. В общем, началась перетряска системы, которая ожидаемо должна была закончиться 37-м годом…

Десятое февраля 1934 года стало одним из самых важных дней в моей новой жизни. В гулком, переполненном зале делегаты XVII съезда утвердили новый состав Центрального Комитета. Когда с трибуны среди прочих прозвучала и моя фамилия, в душе взорвалась странная смесь ледяного ужаса и обжигающего триумфа. Я вошел в высшую касту. Впереди были либо головокружительная власть, либо безымянная могила где-нибудь на Бутовском полигоне. Третьего не дано.

Весь следующий день телефон в моем кабинете разрывался от звонков. Помощники, директора заводов, конструкторы, секретари обкомов — все спешили поздравить с «высоким назначением, доверием партии и товарища Сталина». Я принимал поздравления сдержанно, благодаря за поддержку, но внутри все кипело. Радость смешивалась с осознанием, что в новой номенклатуре надо бы «прописаться». Пригласить всех, отпразновать - настоящему, с размахом, как это было принято в моей прошлой жизни. Поднять бокалы, произнести тосты, принять подарки – вот это вот все…. Но как это принято, я не очень себе представлял. Куда приглашать? Чего заказывать? Да и денег у меня не сказать чтобы был вагон – официальная должность завсектором Орграспредотдела к числу «хлебных» не относилась.

Первым делом я позвонил незаменимому Анастасу Микояну, и без обиняков спросил:

— Анастас Иванович, спасибо за поддержку на съезде. Хочу собрать завтра вечером небольшой банкет для своих. Человек на десять-двенадцать. В «Метрополе». Ты как, сможешь?

В трубке на мгновение повисла напряженная тишина.

— Леня, дорогой, — голос Микояна был вкрадчивым, почти отеческим. — Ты меня, конечно, извини, но я тебе как старший товарищ скажу. Ты сейчас глупость хочешь сделать. Боо-льшую глупость!

— Не понял, — растерялся я.

— Ну вот смотри, — продолжал он, — ты теперь не просто завсектором. Ты — кандидат в члены ЦК. На тебя смотрят все. Моральный облик должен быть на высоте. Устраивать банкет, «обмывать» должность — это по-купечески, не по-большевистски. Это называется «барство» и морально-бытовое разложение. Завтра же на стол Хозяину ляжет десять доносов, что товарищ Брежнев, не успев толком обрести высокое доверие, уже устраивает попойки в ресторанах. Тебе это надо?

Я молчал, чувствуя, как краска заливает щеки. Все-таки я - идиот, совершенно не понимающий неписаных правил этого мира. Наш буржуазный 21 век так и лезет из меня…

— Как же тогда… отмечать? — глухо спросил я.

— Никак, — рассмеялся Микоян. — Никто такое не отмечает. Просто - работают. Причем - с удвоенной энергией, чтобы доказать, что не зря тебе это доверие оказали. А если уж совсем невтерпеж — соберись дома, с родственником, с женой. Или с самыми близкими друзьями коньяка выпейте. Коньяк, если что, я тебе пришлю. Тут у нас на Ереванском заовде мастер есть, Маркер Седракян – отменные вещи делает! А про рестораны, Леня, забудь. По крайней мере, на ближайший год!

Я повесил трубку в состоянии некоторого раздражения. В очередной раз жизнь ткнула меня носом в тот простой факт, что «тут вам – не там», и в этом мире надо быть крайне осторожным. Пришлось обзванивать тех, кого уже успел пригласить, и, смущенно бормоча что-то про «неотложные дела», отменять банкет. Празднование ограничилось тем, что вечером в мой кабинет зашел Мельников. Он молча достал из портфеля плоскую фляжку, разлил коньяк по двум стаканам для чая.

— Ну что, Леонид… за доверие партии.

И выпили, не чокаясь. На этом все празднования были окончены.

Но изменения своего статуса я почуствовал, можно сказать, мгновенно. На следующий день, около трех часов, в кабинете зазвонила «вертушка». Это был Поскребышев.

- Леонид Ильич, с вами будет говорить Иосиф Виссарионович!

Затем, после секундной паузы, в трубке раздался знакомый глуховатый голос.

— Таварищ Брэжнев? Сталин.

— Слушаю, товарищ Генеральный Секретарь!

— Паздравляю вас с избранием. Партия оказала вам большое доверие.

— Служу трудовому народу, товарищ Сталин!

— Харашо. Слушайте. Кто сегодня не обедал, тот приезжает ко мне обедать. Жду.

В трубке раздались короткие гудки. Я опустил ее на рычаг в полной растерянности. Три часа дня. Какой обед? Уже скоро ужин. И что это значит? Вызов «на ковер»? Или неформальное приглашение? Как бы мне опять не налажать…

В полной растерянности, не зная, что и думать, я сделал единственно правильный в такой ситуации шаг — позвонил Маленкову. Он, как никто другой, знал все нюансы кремлевского протокола и подводные течения аппаратной жизни.

— Георгий Максимилианович, здравствуй. У меня тут… странное приглашение. Только что звонил Хозяин, поздравил и сказал: «Кто не обедал, приезжай ко мне обедать». Сейчас четвертый час. Что это значит?

Маленков в трубке задорно, как-то по-бабьи, хихикнул.

— Поздравляю, Леонид. Это значит, что ты принят в «ближний круг».

— Не понимаю.

— Это такой эвфемизм у него, — терпеливо пояснил Маленков. — «Обед» — это не прям «обед». Это вечерние посиделки у него на квартире в Кремле или на Ближней даче. Начинаются обычно часов в девять-одиннадцать вечера, а заканчиваются глубоко за полночь, а то и под утро. Так что не торопись. Поработай спокойно. А часам к семи вечера подходи в его приемную. Он обычно в это время выходит из своего кабинета, забирает тех, кого позвал, и ведет к себе.

— Спасибо, Георгий, — вздохнул я с облегчением. — Выручил.

Ровно в семь я был в кремлевской приемной. Вскоре тяжелая дверь кабинета отворилась, и на пороге появился Сталин. Он выглядел уставшим, но находился в неожиданно благодушном настроении.

— А, вот и вы, таварищ Брэжнев. Пайдемте.

Мы шли по длинным, гулким, пустынным коридорам кремлевского дворца. Сталин, не говоря ни слова, повел меня не к выходу из Сенатского дворца, а вглубь, по другим, более узким и тихим коридорам. Охрана, завидев нас, бесшумно растворялась в нишах. Поскольку мы не вышли к машине, я понял, что Сталин живет сейчас не на даче, а в совей кремлевской квартире. Она находилась здесь же, в Кремле, в одном из старых кавалерских корпусов. Мы прошли через небольшой, заснеженный внутренний дворик, вошли в обычный, казалось бы, подъезд с единственным охранником у входа, и поднялись на второй этаж. Весь путь занял не более пяти минут. Этот переход из мира огромных, гулких кабинетов и залов в обыденность жилого дома, с его приглушенными звуками и запахами, был разительным. Здесь заканчивалась официальная власть и начиналась его личная, почти домашняя территория, куда были допущены лишь единицы. — Вы пока, я слышал, почти «холостой», — неожиданно сказал он, искоса взглянув на меня. — Ваша жена все еще в больнице? Значит, дома вас никто не ждет. Можно и с таварищами посидеть, поговорить о том о сем.

Квартира Сталина не поражала роскошью. Просторная передняя, длинный коридор, несколько комнат с простой, но добротной мебелью. Забавно, но раньше это была квартира Бухарина: когда жена Сталина, Надежда Аллилуева, покончила с собой, они с Николаем Ивановичем обменялись квартирами – прежняя вызывала у Сталина плохие воспоминания.

В столовой, куда мы вошли, уже был накрыт длинный стол. На нем, в строгом порядке, стояли тарелки с холодной закуской — нарезанная рыба, мясо, соленья, грузинские сыры, зелень. Бутылки с водкой, коньяком и грузинскими винами.

Постепенно собрались и другие приглашенные — Молотов, Ворошилов, Микоян. Соратники шутили, подначивали друг друга, рассаживаясь за столом. Сталин вошел через другую дверь, когда все уже были в сборе. Он кивнул и сел во главе стола. В этот момент простая русская женщина в белом переднике, Валентина, которую все звали просто Валечкой, внесла две большие дымящиеся супницы — щи из свежей капусты и острый, густой харчо. Кроме нее, за весь вечер в столовой больше никто не появлялся. Каждый наливал себе сам, сам брал закуску. Обстановка была подчеркнуто неформальной: все шутили и болтали о совершенно неожиданных вещах.

Сталин налил себе в рюмку немного водки, выпил и, взяв бутылку «Хванчкары», начал понемногу, маленькими глотками, пить вино, иногда разбавляя его водой из графина. Он ел мало. Мало ели и остальные. Разговор был неторопливым. Сталин вспоминал о ссылке, о Туруханском крае, рассказывал какие-то байки из тюремной жизни. Я в основном молчал, понимая, что мое дело — слушать и запоминать. Это был не просто ужин. Это был ритуал, сложный спектакль, где у каждого была своя, строго определенная роль, и любая ошибка, любое неосторожное слово могло стать последним.

После общих разговоров, когда первая скованность немного спала, Сталин неожиданно повернулся ко мне.

— Ну что, таварищ Брэжнев. Вы пабедили на съезде, — в его голосе слышалась легкая ирония. — Доказали всем, что в тэхнике разбираетесь лучше военных. Но слова — это одно. А дела — другое. Я вам дал год на истребитель. Время идет. Как на сегодняшний день обстоят дела?

Сердце ухнуло, в голове лихорадочно закрутились мысли. Последние три недели, полностью поглощенные предсъездовской лихорадкой — бесконечными встречами с делегациями, подготовкой секции по промышленности, правкой той злополучной статьи для «Правды», — я почти не занимался истребителем. Контроль был ослаблен, вся текущая работа была переложена на плечи Яковлева и руководителей «департаментов». Последнее, что я от них слышал перед самым началом съезда, был короткий, полный сдержанного триумфа доклад Яковлева: полноразмерный деревянный макет будущего истребителя полностью готов. Он стоял в ангаре, идеальный в своих стремительных, хищных обводах, и ждал главного — всесторонних испытаний в аэродинамической трубе.

И именно здесь и была зарыта главная проблема, которую предсъездовская суета отодвинула на второй план. Продувать его было толком негде. Старые, деревянные трубы ЦАГИ были абсолютно бессильны. Они не могли дать нужной скорости потока, и любые их результаты были бы, по сути, гаданием на кофейной гуще. А строительство новой, большой трубы, решение по которой я с таким трудом «пробил» у Хозяина, еще даже не вышло из стадии эскизного проектирования. Более того – не было особой надежды, что с ее постройкой удастся уложиться в отведенные два года: в известной мне истории комплекс зданий ЦАГИ в Жуковском ввели в строй только в 1940 году. В общем, я оказался в классической ловушке: самолет есть, а инструмента для его проверки — нет. И нужно было сейчас, немедленно, что-то отвечать.

— Дела обстоят непросто, но продвижение есть, товарищ Сталин, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Концепция самолета определена, конструкторская группа во главе с товарищем Яковлевым работает круглосуточно. Но мы уперлись в фундаментальную проблему…

И рассказал ему о проблеме с аэродинамическими трубами, о том, что без нового, современного инструмента мы строим самолет вслепую.

— Мы уже приняли решение строить новую, большую трубу, — продолжал я. — Но ее проектирование и строительство займет минимум два года, и это при самом благоприятном раскладе. А самолет нужен через год.

Сталин помрачнел. Он не любил, когда ему говорили о проблемах, на которые не было немедленного, простого ответа.

— И что вы предлагаете? Ждать два года?

Что я предлагаю…. Черт, да пока ничего. Некогда даже подумать было над этой проблемой. Но надо же что-то ответить…

И тут в голове блеснула прекрасная (как мне показалось) мысль.

— Нет, товарищ Сталин, ждать мы не можем. Конструктор Яковлев уже закончил работу над полноразмерным деревянным макетом нового истребителя. Он готов. И я прошу вашего разрешения провести продувку этого макета, используя нестандартный, но единственно возможный на сегодня метод.

— Какой еще метод? — он с недоверием прищурился.

— Использовать в качестве источника воздушного потока тяжелый бомбардировщик ТБ-3. Мы можем выкатить его на аэродром, поставить на тормоза, установить перед ним на специальной платформе наш макет, увешанный датчиками, и запустить его моторы на полную мощность. Поток воздуха от четырех винтов создаст условия, близкие к полету на скорости до двухсот пятидесяти-трехсот километров в час.

Молотов и Ворошилов, слушавшие наш разговор, удивленно переглянулись. Идея была… прямо скажем, так себе -диковатой и партизанской.

— Конечно, товарищ Сталин, — поспешил добавить я, — это не даст нам полной картины. Скорость потока будет недостаточной. Но это позволит нам снять самые базовые характеристики, проверить общую устойчивость, увидеть, как воздушный поток обтекает крыло и фюзеляж, выявить самые грубые просчеты. Это лучше, чем ничего. Это даст конструкторам хоть какие-то данные для работы, пока строится настоящая, большая труба.

Сталин долго молчал, вертя в пальцах свою трубку. Затем он посмотрел на Ворошилова. — Клим, дай ему самалет. Пусть прадувает.

***

Через несколько дней на заснеженном, продуваемом всеми ветрами летно-техническом поле аэродрома в Монино, главной базы тяжелой бомбардировочной авиации, развернулось невиданное действо. Громадный, неуклюжий четырехмоторный ТБ-3, похожий на доисторического ящера, стоял на специальных колодках, намертво принайтованный к бетонным плитам аэродрома. А в нескольких десятках метров перед ним, на ажурной металлической ферме, был установлен изящный, хищный силуэт полноразмерного деревянного макета нашего будущего истребителя.

Вокруг суетились инженеры в промерзших валенках и полушубках. Яковлев, с красным от мороза лицом, лично проверял крепление датчиков и тонких, шелковых ленточек, наклеенных по всей поверхности макета. Я стоял чуть поодаль, кутаясь в воротник шинели, и чувствовал себя режиссером какого-то абсурдистского театра.

— От винтов! — раздалась команда.

Один за другим, с оглушительным, раздирающим уши ревом, ожили четыре мотора бомбардировщика. Снежный вихрь, поднятый воздушным потоком, ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег летел сплошной стеной, напрочь скрывая макет.

— Давай, понемногу! — крикнул я, махая рукой.

Рев моторов усилился, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожала земля. Снежная пелена стала настолько плотной, что в ней едва угадывался темный силуэт самолета. Инженеры, стоявшие у лебедок, пытались запустить дымовые шашки, чтобы визуализировать потоки, но дым мгновенно рассеивался в этом рукотворном буране.

— Максимальный! — проревел Яковлев.

Моторы взвыли на полную мощность. Поток воздуха достиг, по расчетам, двухсот пятидесяти, может, двухсот восьмидесяти километров в час. Макет на своей ферме задрожал, затрясся. Шелковые ленточки на его поверхности превратились в одну сплошную, трепещущую серую массу. Приборы, подключенные к датчикам, лихорадочно задергались.

Мы «продували» его почти час, меняя угол атаки, поворачивая макет. Инженеры, рискуя быть сдутыми, подбегали, чтобы что-то поправить, и тут же отскакивали назад. Когда моторы наконец смолкли, и снежная буря улеглась, наступила оглушительная тишина.

Вечером, в тепле штабного барака, мы разбирали полученные данные. Яковлев, черный от копоти и усталости, но с горящими глазами, раскладывал на столе осциллограммы. — Кое-что мы все-таки получили, Леонид Ильич, —возбужденно говорил он. — Общая картина обтекания ясна. Есть проблемы с зализом крыла, вот здесь, видите, срыв потока начинается раньше, чем мы думали. И с фонарем надо поработать, он дает сильные завихрения.

Он был оптимистом. Но я, глядя на эти рваные, нечеткие кривые на бумаге, понимал, что все это — лишь жалкие крохи. Мы работали вслепую. Мы пытались угадать поведение самолета на скорости в шестьсот километров в час, обдувая его потоком в двести пятьдесят. Это было все равно что пытаться предсказать поведение океанского лайнера, тестируя его модель в дачном пруду.

Эксперимент доказал лишь одно: без настоящей, большой аэродинамической трубы наш истребитель был обречен. Мы не могли рисковать, строя его на основе этих гаданий на кофейной гуще. А трубы не было. И не предвиделось в ближайшие годы. Тупик. Полный и окончательный.

В ту ночь я почти не спал. Мысль о том, что весь проект, в который было вложено столько сил, за который я отвечал головой, зашел в непробиваемый технологический тупик, была невыносимой. Я снова и снова прокручивал в голове варианты, и каждый из них был хуже предыдущего. Ждать, пока построят нашу трубу, было равносильно самоубийству. Строить самолет вслепую, на основе данных «продувки» за бомбардировщиком, — авантюра, которая почти наверняка закончится катастрофой первого же прототипа и моим собственным расстрелом.

И тут, в предрассветной серой мути, когда мозг уже был полностью выжжен бесплодными поисками, в сознании вспыхнула одна, совершенно дикая, безумная, почти немыслимая идея. А что, если?..

Если у нас нет нужного инструмента, значит, нужно использовать чужой.

Идея была настолько дерзкой, что от нее перехватило дыхание. Провести секретные испытания модели нашего новейшего, сверхсекретного истребителя за границей. В аэродинамической трубе потенциального противника. В Америке.

Это было абсолютное безумие. Это шло вразрез со всеми мыслимыми правилами секретности и конспирации. Но чем больше я думал об этом, тем яснее понимал, что другого выхода у меня просто нет. Это был единственный, последний, отчаянный шанс.

Риски были колоссальными. Утечка информации. Провал операции. Обвинение в шпионаже и измене родине. Но и ставка была не меньше. Успех давал нам не просто цифры. Он давал нам самолет, давал превосходство в воздухе, давал шанс выстоять в будущей войне.

Нужен был безупречный план. Действовать через официальные каналы, через «Большой Амторг», было невозможно. Это немедленно вызвало бы подозрения и у американской контрразведки, и, что еще опаснее, у наших собственных «органов». Ягода с удовольствием вцепился бы в такой подарок.

Нет. Действовать нужно было иначе. Через подставную, частную фирму. Легенда должна была быть железобетонной. Некая небольшая европейская компания, скажем, швейцарская или шведская, разрабатывает новый «спортивный» или «почтовый» самолет. И для проверки его аэродинамики она на коммерческой основе арендует трубу у одного из американских частных авиационных заводов или университетов, где к таким заказам привыкли и не задают лишних вопросов.

План был дерзким, но он мог сработать. Оставалось главное — найти такую фирму, таких людей. И здесь у меня был только один инструмент, способный решить задачу такого уровня.

Утром, едва приехав на работу, я вызвал к себе Судоплатова. — Павел Анатольевич, — я смотрел ему прямо в глаза, — есть задача особой важности. Исключительной секретности и исключительной срочности.

Я изложил ему суть. Без эмоций, как постановку технической проблемы. — Мне нужно найти в Соединенных Штатах частную авиастроительную или инжиниринговую фирму, которая обладает современной аэродинамической трубой, способной работать на больших, околозвуковых скоростях. И которая за очень большие деньги, не задавая лишних вопросов, согласится провести серию продувок модели «скоростного почтового самолета» по нашим чертежам.

Судоплатов слушал с каменным лицом, ничем не выдавай чувств, но я видел, как в его глазах загорелся азартный, хищный огонек. Чувствовалось: этакая задачка как раз была по нему.

- Легенда прикрытия, каналы связи, вывоз модели и наших инженеров под видом сотрудников подставной фирмы — все это на вас, – продолжал я. – Любые ресурсы – в вашем распоряжении. Срок — минимальный. Действуйте!

Глава 3

Ставя задачу перед Спецотделом, я подчеркнул ее срочность. Поэтому плохие новости не заставили себя ждать. Уже через три дня на мое имя поступила докладная записка. Вывод в ней был однозначен: провести секретную продувку модели нашего истребителя в какой-либо из зарубежных аэродинамических труб «простым» путем, даже через подставную фирму из нейтральной Швейцарии, практически невозможно. Американские лаборатории NACA и ведущих авиационных университетов работали в режиме строгой секретности, тщательно проверяя каждого коммерческого заказчика. Так запросто соваться туда с «моделью спортивного самолета» было верхом наивности и прямым путем к провалу. Никакую постороннюю фирму туда прост не пустят. Только свои: гиганты типа Боинг, Локхид или Дуглас — могли рассчитывать на беспрепятственное сотрудничество.

В общем, за здорово живешь такое не провернуть. Тут только два варианта — или «втереться в доверие» к американцам, стать для них настолько важным и выгодным партнером, чтобы они сами, ради многомиллионного контракта, закрыли глаза на некоторые странности и оказали «небольшую дружескую услугу», или… Или раз и навсегда забыть про аэротрубу NACA .

Именно в тот момент, когда я сидел, погруженный в эти безрадостные мысли, в кабинет без доклада, почти вломившись, вошел Маленков. Вид у него был встревоженный, он с порога, не здороваясь, начал говорить.

— Леонид, у меня беда. Катастрофа. Ты помнишь наш разговор про Завод № 22 в Филях?

Я молча кивнул.

— Так вот, они встали. Окончательно. Производство ТБ-3 прекращено по твоему приказу. ТБ-6 и прочие творения Туполева ты зарубил. Новый скоростной СБ еще на бумаге, до серии ему — как до луны. Завод, флагман нашей авиапромышленности, стоит! Директор каждый день обрывает мне телефон, рабочие пишут в ЦК, в «Правду», что их оставили без работы. Еще немного, и начнется бунт. — Он плюхнулся в кресло напротив и вытер лоб платком. — Серго Орджоникидзе рвет и мечет. Что мне делать? Может, черт с ним, возобновим пока производство этих старых «летающих сараев»? Хоть какая-то загрузка…

— Ни в коем случае, — резко прервал его я. — Георгий, мы не можем тратить народные деньги на бомбардировщик, который уже сейчас полностью устарел! Мы будем выглядеть полными идиотами в глазах Хозяина после всего, что было сказано на совещаниях. Возврата к ТБ-3 не будет. Никогда!

— Но что тогда?! — почти взвыл он. — Что им делать?! Это наш лучший завод, единственный, умеющий производить цельнометаллические самолеты по полному циклу!

Я медленно подошел к шкафу с чертежами. — У нас есть решение. Готовое, простое и эффективное. Мы просто о нем забыли в суете последних месяцев.

Я развернул на столе большой синий лист кальки. На нем был изображен угловатый, до предела функциональный трехмоторный самолет с характерной «рубленой» кабиной и гофрированной обшивкой.

— «Юнкерс-52», — сказал Маленков, узнав силуэт. — Точно. Мы же еще два года назад, по твоей наводке, закупили и лицензию, и несколько машин. Но…

— Да, — подхватил я, — но тогда все это увязло. Сначала Туполев сопротивлялся, не желая видеть на своем заводе «чужака». Потом были проблемы с адаптацией под наши двигатели, с технологией. Потом немцы начали темнить, не передали всю документацию. Но основа-то есть! Оснастка частично готова! А главное — сейчас армии и гражданскому флоту как воздух нужен массовый, надежный транспортный самолет!

— Но моторов-то все равно нет! — возразил он. — Под него же нужен Райт-Циклон, наш М-25, а Швецов его еще не довел до ума!

— Моторов пока нет. Согласен, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Но я лично обещал товарищу Сталину, что они будут. И они будут. Нет никаких причин считать что Швецов не справится. В течение 6 месяцев моторы будут. А завод должен начать работать уже сейчас. Дай им приказ: разворачивать серийное производство планеров Ю-52 под маркой, скажем, ТС-22. Транспортный самолет, двадцать второй завод. Пусть строят фюзеляжи, крылья, ставят их на шасси. Да, пока — без моторов. Будут стоять в углу заводского поля и ждать своего часа. А как только Швецов даст первые серийные двигатели, мы поставим их на готовые машины и сразу получим эскадрилью транспортников. А там, глядишь, и СБ подтянется.

Маленков выдохнул с облегчением. Решение было простым, логичным и, главное, оно позволяло ему немедленно отчитаться и перед Орджоникидзе, и перед Сталиным, и потушить назревающий пожар.

— Да, это выход! — он хлопнул себя по колену. — Транспортник… Это же и для армии, и Севера, и для десанта, и… Вот бы еще с пассажирским самолетом что-то порешать!

Он подался вперед, его маленькие, живые глазки маслянисто заблестели. — Ты же знаешь, Хозяин после этого случая с французом просто одержим состоянием нашей гражданской авиации. На последнем совещании он прямо сказал, что наши АНТ-9 и калининские К-5 — это позор. Медленные, неудобные, «летающие гробы». А Аэрофлот — это же лицо страны! Иностранные делегации летают, послы…

— Ты прав, Георгий, абсолютно прав, — я прервал его, чтобы он не сбил меня с мысли. — «Юнкерс» — это отличная рабочая лошадка, в транспортной авиации — так уж точно. Но для гражданской он плохо подходит. Тут, особенно для международных линий, нужен самолет другого класса. Скоростной, комфортабельный, современный. Такой, чтобы не стыдно было показать иностранцам.

Я подошел к шкафу и достал подшивку американских авиационных журналов, которые мне доставлял Спецотдел. Я быстро нашел то, что искал. На глянцевой странице был изображен изящный, стремительный двухмоторный моноплан с идеально гладкими, «зализанными» формами.

— Вот, — я положил журнал перед Маленковым. — Douglas DC-1. Новейшая американская машина. Он только что вышел на линии. Цельнометаллический, с убираемым шасси, скоростной. Это самый совершенный пассажирский самолет в мире на сегодняшний день.

Маленков с уважением присвистнул. — Красавец. Но нам такой не продадут…

— Продадут, — сказал я с абсолютной уверенностью. — Американцы — те еще торгаши. За хорошие деньги они продадут что угодно. Но… — я сделал паузу, — я думаю, мы можем получить нечто большее: доступ ко всем их технологиям — к производству полумонококов, к их знаменитым штампованным профилям…

Маленков, обрадованный возможности разом решить эту застарелую проблему, вскочил, полный энергии. — Это… это гениально, Леня! — выдохнул он. — Хозяин будет в восторге! С такой идеей можно идти к нему прямо сейчас! Я подготовлю записку…

— Погоди, Георгий, — остановил я его. — Не торопись. Идея еще сырая. Дай мне пару дней все обдумать, взвесить. Разговор с Хозяином, сам знаешь, должен быть подготовлен «от и до».

Маленков удалился, возбужденно бормоча что-то о «новых горизонтах», оставив меня наедине с рождающимся в голове грандиозным планом. Я подошел к окну. Внизу шумела Москва, а я мысленно уже был там, за океаном, и в моей голове разрозненные, мучившие меня проблемы складывались в единую, дерзкую и невероятно рискованную комбинацию.

Идея Маленкова была золотой жилой. Но он видел лишь ее верхушку — красивый новый самолет для Аэрофлота. А я видел всю ее бездонную глубину.

И постепенно у меня в голове начала складываться грандиозная, многоходовая комбинация. Простой авиазавода… недовольство Сталина пассажирской авиацией… моя отчаянная нужда в американской аэродинамической трубе… Все эти, казалось бы, не связанные друг с другом проблемы вдруг начали сходиться в одной точке.

Маленков ушел, полный энтузиазма, а я остался один на один с этой случайно подброшенной им идеей. Пассажирский самолет… «Дуглас»… В голове, как шестеренки сложного механизма, начали сходиться и зацепляться друг за друга разрозненные до этого факты, проблемы и решения.

Дуглас DC-1 — самый совершенный пассажирский самолет в мире на сегодняшний день. Но скоро появится его младший брат, который станет легендой 40-х годов: Дуглас DC-3. В той истории, которую я помнил, Советский Союз в итоге именно на DC-3 закупил лицензию, и начал выпускать под маркой Ли-2. Эта машина стала становым хребтом всей нашей транспортной авиации на десятилетия. Но сейчас, в тридцать четвертом, никакого DC-3 еще не существовало. Он появится только через год или два, по заказу какой-то авиакомпании. Сейчас был только его предшественник, DC-1, выпущенный в единственном экземпляре прототип. Сейчас же у них готовился к выпуску DC-2, Аэрофлоту не очень-то интересный: всего 14 пассажирских мест..

И тут в голове, как вспышка, родилась дикая, почти наглая мысль. А что, если?..

Что, если не ждать, пока американцы сами его создадут? Взять и выступить в роли того самого заказчика!

Дрожа от возбуждения, я бросился к столу и принялся рисовать схему. План начал обретать зримые, почти осязаемые контуры. Я, от лица Советского Союза, как главный и самый желанный покупатель, прихожу к Дугласу и говорю: «Ваш DC-2 великолепен. Но для наших сибирских просторов он узковат. Мы готовы купить у вас лицензию и заказать гигантскую партию машин при одном условии: вы для нас, по нашему техническому заданию и за наши деньги, разработаете его увеличенную, более широкую версию. С фюзеляжем, вмещающим не два, а три кресла в ряду».

Последствия такого хода были колоссальными. Во-первых, мы не просто покупаем самолет — мы инициируем и оплачиваем создание лучшего в мире транспортника, получая на него все права. Их сделают то ли 10, то ли 15 тысяч… и с каждого мы получим лицензионные отчисления. Во-вторых, и это было куда важнее, — под предлогом «технического контроля» за разработкой нашего, «советского» DC-3, я получал легальный, почти неограниченный доступ на заводы Дугласа. А это означало доступ ко всем их революционным технологиям. Под предлогом «технического контроля и приемки» на завод Дугласа в Калифорнию отправляется большая группа наших лучших инженеров. Они получают легальный, почти неограниченный доступ ко всей американской технологии. К их знаменитому плазово-шаблонному методу, к технологии штамповки силовых профилей, ко всей организации конвейерного производства. Мы не просто покупаем самолет — мы крадем всю их производственную школу, экономя годы и миллионы. Наши инженеры получают возможность не просто краем глаза подсмотреть, а буквально под микроскопом изучить всю их производственную культуру. А там есть что изучить!

И, наконец, третье (и главное). На фоне этого многомиллионного, взаимовыгодного, тесного и дружеского сотрудничества… моя маленькая, почти частная просьба «продуть» в их аэродинамической трубе модель «спортивного самолета» для какой-то швейцарской фирмы будет выглядеть сущим пустяком. В разгар нашего плодотворного сотрудничества, когда американцы получают наши деньги и видят в нас лучших друзей, я, как руководитель делегации, подхожу к мистеру Дугласу с одной маленькой, частной просьбой. Говорю, что одна наша подставная швейцарская фирма проектирует маленький гоночный самолет. И прошу, в виде дружеской услуги, «продуть» его модель в их великолепной аэродинамической трубе. За отдельную, щедрую плату. Откажет ли он своему главному, многомиллионному клиенту в таком пустяке? Никогда. И под видом «гоночного самолета» мы получим точные, бесценные данные по аэродинамике нашего сверхсекретного истребителя.

Черт, я сам собой горжусь. Из ничего родился прекрасный план, где каждая часть прикрывала другую, и все вместе они решали десяток моих самых насущных проблем. Оставалось лишь найти способ «продать» эту грандиозную аферу Сталину.

Собственно, а почему замыкаться только в рамках авиапрома? Там много чего есть! Автомобили повышенной проходимости — те самые «Студебеккеры». Новые радиолампы. Авиационные приборы. Оборудование для нефтепереработки и нефтехимии. И многое, многое другое.

Решено — эта поездка должна стать операцией по тотальному технологическому ограблению Америки! Пока основная делегация будет заниматься самолетами, мои люди из Спецотдела, работая под прикрытием инженеров и торговых представителей, должны будут решить еще несколько задач государственной важности. Добыть технологию производства особый «желудевых» ламп у компании RCA — это мозг для наших будущих радаров. Потолковать со Зворыкиным — ведь радарам нужны еще и дисплеи. Закупить образцы авиационных турбокомпрессоров — это сердце для высотных разведчиков. Получить образцы полистирола у Доу Кемикал — это нервы для наших радиостанций. И самое, пожалуй, важное — достать у Дюпон формулу тетраэтилсвинца, присадки для получения 100-октанового бензина. Без него все наши новые, форсированные моторы — просто куски дорогого металла.

В общем, заняться в Америке есть чем. Там уйма технологий, нужных для решения проблем, стоявших перед обороной страны. Оставалось лишь одно — найти способ «продать» эту авантюру Сталину. Очень уж не любил он транжирить валютные средства.

Крепко подумав, я понял — чтобы все это реализовать, провернуть эту грандиозную, почти фантастическую аферу, нужен был союзник. Могущественный, прагматичный, пользующийся абсолютным доверием Хозяина и, что самое главное, лично заинтересованный в этой поездке. И такой человек был мне известен только один — Анастас Микоян.

Я позвонил ему по «вертушке» и попросил о встрече по неотложному делу. Через час я уже был в его кабинете.

Я начал издалека, с проблемы простоя завода в Филях, а затем плавно перешел к недовольству Сталина состоянием пассажирской авиации. — …и мы с Георгием Максимилиановичем подумали, Анастас Иванович, что было бы здорово не просто латать дыры, а совершить прорыв. Закупить в Америке лицензию на их новейший «Дуглас».

Микоян слушал внимательно, и идея ему явно нравилась. — Правильно мыслите. Хороший пассажирский самолет — это престиж страны.

— Но чтобы провернуть такую сделку, нужна делегация особого уровня, — я перешел к главному. — Нужен человек, который сможет говорить с этими американскими капиталистами на равных. Член Политбюро. Например, нарком, отвечающий за работу советской пищевой промышленности, который по долгу службы интересуется их технологиями консервирования и заморозки…

Он хитро прищурился, поняв, куда я клоню. — Идея хорошая. Но очень дорогая. Валюта, сам понимаешь…

— Мы окупим ее сторицей, — заверил я его. — Но я подумал, что и для вас, для вашей отрасли, это может быть уникальная возможность. Увидеть их мясокомбинаты, холодильные установки. Привезти оттуда технологии, которые помогут накормить страну.

Анастас Иванович явно заинтересовался. Помощник наркома уже дважды заглядывал к нам, пытаясь понять, когда Микоян освободится для других посетителей. Но мы вс говорили и говорили. Однако я видел, что он колеблется — чтоо-то ему мешало признать мою правоту. И тут я решил выложить свой главный, личный козырь: — Поездка будет сложной. Мне нужен будет помощник, которому я доверяю. Технически грамотный, с блестящим знанием английского. Я хотел бы взять с собой вашего брата, Артема. Он сейчас активно участвует в проектировании нашего нового истребителя, работает в группе Яковлева. Для него увидеть заводы «Дугласа», их организацию труда, их технологии — это была бы бесценная школа. Он вернется оттуда другим человеком, с новым восприятием инженерных задач..

Это оказался очень сильный аргумент! Микоян откинулся на спинку кресла и рассмеялся. — Леонид, дорогой! Ты кого угодно уговоришь! — Хорошо, — он посерьезнел. Поговорю с Хозяином. Думаю, он поддержит. И валюту на самолет, и на твои… — он сделал многозначительную паузу, — …«сопутствующие технические нужды», я выбью. Готовь предложения по маршруту, и кандидатуры в делегацию!

Я вышел из его кабинета с чувством почти полной победы. Казалось, все складывалось идеально. Я вернулся к себе в ЦК, чтобы отдать первые распоряжения по подготовке поездки.

И в этот момент в кабинете резко, пронзительно зазвонил телефон «вертушки». Я снял трубку. — Леонид Ильич? — голос на том конце был мне незнаком, но в нем слышалась тревога. — Вас беспокоит заведующий родильным отделением кремлевской больницы.. Внутри все оборвалось. — Что с женой? — выдохнул я.

— У Лидии Николаевны начались преждевременные роды. Состояние тяжелое. Мы делаем все возможное, но, сами понимаете…

Я не помню, как бросил трубку. Не помню, как выбежал из кабинета, ничего не сказав ошеломленному помощнику. Я помню только оглушительный стук собственного сердца и одну-единственную, отчаянную мысль, бившуюся в мозгу: «Только бы им помогли! Только бы они были живы!»