Леонид. Время решений

Глава 1

Времени на раздумья не было. Сейчас сработает вспышка, и завтра этот снимок будет во всех газетах мира. «Красный комиссар насилует горничную в отеле». И все — конец. Карьере, закупкам…. всему. Или, что еще вероятнее — мне последует «предложение, от которого нельзя отказаться». Докладывать, что происходит в РККА, в Наркомтяжпроме, в Кремле. И соскочить уже не получится.

Все решится здесь и сейчас!

ПШ-Ш-Ш-БАХ!

Вспышка магния ослепила, как взрыв гранаты. Комната на долю секунды залилась мертвенно-белым светом. Но в момент хлопка меня на месте уже не было.

Мозг еще только осознавал катастрофу, но тело сработало быстрее мысли. Сработал «двигательный навык», вбитый в подкорку в другой жизни, на другом континенте.

Мир вокруг схлопнулся в туннель. Запах дорогих духов исчез. В нос ударил густой, душный запах речного ила, тины и песка.

…Каменское. Июль девятнадцатого. Пляж на Днепре.

Солнце слепит так же безжалостно, как этот магниевый глаз. Песок жжет пятки.

— Не тянись! — ору я на Коську Грушевого. — Центр тяжести ниже! Входи плотнее!

Затем — спарринг с Гнаткой Новиковым. Он — упертый сукин сын — прет буром, будто, хочет сгрести в охапку, сломать в «медвежьем объятии».

— Ныряй, Ленька! — командует память. — Проход в ноги или корпус! Рви дистанцию!

Резко «падаю„ вниз. Приседаю, скручивая корпус влево — классический уход с линии атаки.

Фотограф, возможно, ожидал, что жертва закроет лицо руками, а вместо этого он получил таранный удар плечом в солнечное сплетение. Немедленно я вошел в плотный захват корпуса, мгновенно блокируя его руки своим весом.

— Ух-х… — воздух с сипом вылетел из его легких.

Он оказался тяжелым, этот янки, но инерция сыграла против него. Не проводя бросок — в тесном номере не развернуться — я сделал «переднюю подсечку». Короткое, злое движение ногой под его опорную пятку — и одновременно рывок корпуса на себя и вниз.

Громила потерял равновесие, его ноги взлетели вверх, и он рухнул спиной на косяк двери. Камера в его руках клюнула носом.

Теперь — болевой.

Левая рука, словно клешня, перехватила его запястье, выворачивая кисть наружу, на излом — жесткий рычаг, заставляющий пальцы разжаться рефлекторно. Правая рука рванула кассетную часть камеры.

— Hey! Let go! — заорал второй, напарник фотографа, пытаясь достать меня сзади, схватив за шиворот.

Не оборачиваясь, я нанес короткий, без замаха, удар локтем назад — «в печень». Послышался глухой звук удара по плоти. Второй гад сложился пополам, хватая ртом воздух. И вот чертова камера у меня в руках!

Хрустнул пластик. Кассета с негативом выскочила из пазов «Графлекса». Торопливо выдрав её, не меняя стойки, я с силой переломил хрупкую пластинку. Хруст ломающегося целлулоида прозвучал для меня слаще любой музыки.

Обломки полетели на ковер, прямо в пятно света от люстры. Засвечено. Уничтожено.

— Всё! — выдохнул я, разрывая дистанцию и вновь вставая в стойку. — Ну что, ублюдки, продолжим?

Похоже, эти господа не хотели продолжать. Иллюзия Днепра исчезла. Вновь я был в «Стивенсе». Горничная на кровати замолчала на полувизге, закрывая лицо руками. Двое наемников стояли в дверях: один держался за отбитую печень, второй баюкал вывихнутую кисть. В коридоре послышались встревоженные голоса. Затем дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура Грачева.

— Что тут у вас за шум, Леонид Ильич?

Фотограф переглянулся с напарником. Ловить им было нечего: без улики-снимка вся эта затея превращалась в банальное хулиганство.

— Пошли, — прохрипел он, сплюнув на ковер. — Псих русский. Рестлер чертов…

Он схватил за руку девицу, которая все еще сидела на кровати в разорванном платье.

— Вставай, дура. Уходим.

Оттолкнув Гречева, вся троица выкатилась в коридор так же быстро, как и появилась. Дверь с вырванным замком сиротливо скрипнула.

Как только они удалились, я привалился к стене спиной и сполз на пол. Руки тряслись — отходил адреналин.

— Спасибо, тренер, — прошептал я сам себе, вспоминая секцию самбо в родном городе еще в «той», прежней жизни. — Пригодился твой «прямой пояс».

Вот такие пироги. Это было близко. Слишком, черт возьми, близко! Если бы я замешкался хоть на секунду… Посмотрел на обломки фотопластины на полу. Черный, засвеченный прямоугольник. Моя спасенная репутация. Здесь для раздувания скандала пока еще недостаточно одних «показаний горничной о домогательствах». Так что участь того чувака, которого точно также нахлобучили в Швейцарии (и как там его звали… уже не помню), мне явно не грозит.

В номер зашел Грачев.

— Леонид Ильич? — его глаза округлились. — Что здесь было? Война? Что это за гангстеры от тебя выходили?

— Хуже, Виталий, — я криво усмехнулся, поднимая с пола кусок фотопленки. — Охота на крупного зверя. Но медведь в этот раз оказался зубастым. Взял охотника на «прямой пояс». Идем со мной к Микояну. Буду докладывать результаты охоты. А ты — станешь свидетелем моей кристальной репутации и отсутствия вины перед партией!

****

В »президентском« люксе на двадцать пятом этаже свет горел во всех окнах. Анастас Иванович, верный сталинской привычке работать по ночам, не спал. Он сидел в глубоком кресле, просматривая какие-то бумаги, когда я, миновав охрану, вошел в гостиную.

Вид у меня, должно быть, был красноречивый: сбитый галстук, пыль на одежде после схватки на полу и то особое, жесткое выражение лица, которое появляется у человека, только что избежавшего конкретных таких неприятностей.

— Леонид? — Микоян отложил бумаги. Его глаза мгновенно стали колючими. — На тебе лица нет. Что стряслось?

— Провокация, Анастас Иванович. Это называется «медовая ловушка». Прямо сейчас, в номере.

Коротко, по-военному, я доложил суть: горничная, попытка соблазнения, затем — инсценировка изнасилования, фотографы, драка.

Микоян слушал молча, лишь желваки играли на скулах. Когда я закончил рассказ тем, как сломал фотопластину, он медленно выдохнул и налил мне полстакана коньяка.

— Пей. У тебя еще руки дрожат.

Я выпил залпом. Обожгло, но сразу стало легче.

— Значит, начали играть грязно, — тихо произнес Микоян. — Почуяли, что мы увозим слишком много технологий. Хотят сорвать контракты или получить рычаг давления.

Он встал и прошелся по ковру.

— Тебе повезло, Леонид. Крупно, я бы сказал, повезло! С нашими товарищами за границей бывало и похуже. Теодор Нетте, наш дипкурьер, в двадцать шестом году в Латвии погиб при исполнении. А в Варшаве посла Войкова застрелили прямо на вокзале. Дипломатия — это фронт, такой же как на войне. Только стреляют здесь не пулями, а больше скандалами, но - так же опасно.

Он нажал кнопку звонка вызова охраны.

— Но у меня возникает вопрос. Где были наши «ангелы-хранители»?

В номер вошел начальник охраны делегации, коренастый чекист с каменным лицом. Услышав о нападении, он побледнел, но ответил толково и четко:

— Товарищ нарком, наш периметр — двадцать пятый этаж: люксы руководства. Товарищ Брежнев и товарищ Устинов проживают на двадцатом, в общем блоке. У нас нет людей, чтобы поставить пост у каждой двери. Тут мы полагались на службу безопасности отеля.

— Зря, выходит, полагались, — отрезал Микоян. — Получается, любой гангстер с монтировкой может зайти к кандидату в члены ЦК и проломить ему голову? Вы понимаете, что мы в Америке — стране со свободным оборотом оружия? Да нам тут пол-делегации к чертям перестреляют!

Он тут же позвонил секретарю.

— Вызовите управляющего отелем. Немедленно. Если надо — прямо из постели. Скажите: если он не явится через десять минут, Советский Союз аннулирует все счета и выезжает, предварительно устроив пресс-конференцию о том, что в «Стивенсе» постояльцев грабят бандиты.

Управляющий, мистер Стивенс-младший, появился в номере спустя семь минут. Он был запыхавшийся, насмерть перепуганный, но при параде: в смокинге и с безупречной «бабочкой». Вид разгромленных апартаментов «мистера Брежнева» ему, очевидно, уже успели описать во всех красках.

Микоян не повышал голоса. Он говорил тихо, подчеркнуто вежливо, но у американца на лбу тут же выступила крупная испарина.

— Мистер управляющий, — начал Анастас Иванович, даже не подумав предложить гостю сесть. — Мы выбрали ваш отель как самый безопасный в Чикаго. Мы платим вам десятки тысяч долларов. А сегодня моего сотрудника пытались шантажировать в его собственном номере. Дверь выбита. Ваш персонал — ваша горничная — была в сговоре с налетчиками.

— Это… это возмутительно! — залепетал Стивенс. — Мы проведем строжайшее расследование! Это, должно быть, кто-то из новых, нанятых через агентство… Мы немедленно вызовем полицию!

— Никакой полиции, — ледяным тоном оборвал его Микоян. — Нам не нужен шум. Нам нужна безопасность. Если завтра хоть слово об этом инциденте просочится в газеты — я лично позабочусь, чтобы репутация вашего заведения в Европе была уничтожена. Ни одна дипломатическая миссия больше не переступит ваш порог. И я не сомневаюсь, что мистер Брежнев потребует сатисфакции в суде.

Американец судорожно кивнул. Он прекрасно понимал, чем это грозит: потерей контрактов с «Амторгом», бесконечной судебной сварой и клеймом на семейном бизнесе.

— Мы… мы всё уладим, сэр. Номер будет отремонтирован полностью за наш счет. Мы предоставим мистеру Брежневу другие апартаменты, на двадцать пятом этаже, под вашей личной охраной. Разумеется, бесплатно. И мы найдем эту девицу, выясним, кто за ней стоит…

— Девицу ищите сами, это ваши внутренние проблемы, — брезгливо махнул рукой Микоян. — Переселяйте Брежнева и Устинова наверх. Сейчас же. И выставьте пост у лифтов.

Когда управляющий, пятясь и кланяясь, исчез за дверью, Микоян устало потер переносицу.

— Иди, Лёня. Собирай вещи. Переезжай ко мне под крыло. Мы, кажется, разворошили осиное гнездо. Слишком многим не нравится, что Страна Советов заявляет о себе в полный голос.

Не став спорить, я устало кивнул. Урок усвоен: в большой игре мелочей не бывает. Расслабляться нельзя даже за дверью номера люкс. Особенно если эта дверь легко открывается универсальным ключом горничной.

***

Рассвет над Чикаго был серым и липким от озерного тумана. Остаток ночи я не спал, прислушиваясь к шагам в коридоре, и когда в семь утра портье принес телеграмму, был уже полностью одет и собран.

Текст на желтой ленте был краток: «Борт прибыл. Готов к вылету. Жду у ангара № 4. Д. Д.» Пора.

Мы выехали в аэропорт втроем: я, Яковлев и Артем Микоян. Устинов и Грачев оставались в Чикаго на «хозяйстве» — дожимать контракты с «Харвестером» и следить за отгрузкой станков. Им предстояла рутинная работа, нас же ждало небо.

Пока такси пробиралось сквозь утренние заторы, я смотрел на сонные улицы и мрачно перебирал варианты вчерашнего инцидента. Кто это был? Кому понадобилось марать меня в грязи?

Американцы? Гувер и его парни? Вряд ли. Европейскими делами они интересуются слабо. Их контрразведка пока в зачаточном состоянии, все силы брошены на ловлю гангстеров вроде Диллинджера. Да и методы у них иные — по-ковбойски грубые. А «медовая ловушка» — это почерк старой европейской школы.

Англичане? «Интеллидженс сервис»? Вполне возможно. Они пасут нас плотно еще с Лондона. Прислать группу из Канады — пара пустяков. Им невыгодно наше усиление, ох как невыгодно! Всего-то в прошлом году был очередной кризис и торговое эмбарго. Они нам явно не друзья. Могли приглядеться ко мне во время визита в Британию и… попытаться прощупать слабые места.

Но была еще одна мысль, которая не давала мне покоя. Та девчонка… В пылу схватки я не обратил внимания, но сейчас память, прокручивая пленку назад, выхватила одну деталь. Когда я вышвырнул фотографов, она, поправляя платье, буркнула что-то себе под нос. Не по-английски. Это были очень знакомые шипящие звуки. Еще со времен работы в Каменском я запомнил этот язык.

Польша?

Я поднял глаза на вывески магазинов. «Kowalski», «Piekarnia», «Polski Dom». Чикаго — второй город в мире по количеству поляков после Варшавы. Здесь их сотни тысяч, и среди них полно тех, кто люто ненавидит Советы еще с двадцатого года. А «Двуйка» — польская разведка — работает здесь как у себя дома.

Если это поляки — дело дрянь. У них к нам счет кровный, они не успокоятся. Значит, надо быть втройне осторожным. Впрочем, те же англичане могли использовать местных агентов польского происхождения. Поляков тут реально как собак нерезаных — полным -полно.

Наше такси тем временем вырвалось на оперативный простор летного поля. Ветер с озера разогнал туман, и солнце ударило в глаза. На аэродроме нас ждал сюрприз, превзошедший все ожидания.

Среди фанерных почтовых бипланов и угловатых «Фордов-Тримоторов», похожих на летающие сараи, он выглядел пришельцем из будущего. На отдельной охраняемой стоянке, сверкая на солнце полированным дюралем, стоял красавец Дуглас DC-1. Изящный, стремительный, зализанный до состояния идеальной аэродинамической капли. Это был тот самый, единственный в мире прототип, с которого началось появление современной авиации.

У трапа, небрежно прислонившись к стойке шасси, нас ждал высокий седеющий человек в безупречном костюме. Полы его пиджака трепал ветер. Заметив нашу машину, он белозубо улыбнулся и поспешил навстречу.

— Господин Брежнев? — спросил он, протягивая руку. — Дональд Дуглас. Добро пожаловать. Я решил встретить вас лично.

Его рукопожатие было крепким и сухим. Рукопожатие человека, который привык держать штурвал.

— Мы наслышаны о вашем интересе к гражданской авиации, — продолжал он, увлекая нас к самолету. Он говорил легко, с той широкой американской улыбкой, которая открывает двери любых банков. — Чтобы вы не теряли времени в поездах, глотая пыль прерий, я решил предоставить в ваше распоряжение эту машину.

Я посмотрел на сверкающий борт. Это был царский жест. Жест индустриального монарха. Дуглас не просто предлагал самолет — он продавал мечту, стиль и скорость. Он давал понять: вы имеете дело не с торговцами, а с творцами будущего.

— Прошу на борт, джентльмены, — Дуглас указал на открытый люк. — Калифорния ждет. Поверьте, там есть на что посмотреть.

Мы поднялись по трапу. Внутри пахло дорогой кожей и авиационным бензином — запахом странствий. Люк захлопнулся, отрезая нас от Чикаго, от польских шпионов и грязных интриг. Впереди была только чистая высота и «чистая» техника.

Глава 2

По невысокому трапу мы поднялись на борт. Яковлев задержался у входа, внимательно рассматривая конструкцию самолета. Пальцы его скользнули по фюзеляжу, нащупывая стыки листов.

— Потайная клепка, еще и шпаклеванная — буркнул он, не оборачиваясь ко мне. — Корпус гладкий, аэродинамика вылизана до микрон. Никакой гофры, никакой «стиральной доски», как у нас на ТБ-3 или ТС-22! Микоян тем временем, не обращая внимания на масляные пятна на бетоне, присел на корточки у стойки шасси.

— Гидравлическая уборка, — не без профессиональной зависти заметил он. — Компактная и мощная система. У нас пока так не умеют, тросами тянем да лебедками. И обрати внимание на зализ крыла — штамповка, единый лист.

Да, качество алюминиевой поверхности оказалось на высоте. Очень интересно посмотреть, как именно это делается в Санта-Монике…

Наконец мы прошли внутрь. В салоне пахло не горелым касторовым маслом и перкалином, привычными для наших аэродромов, а дорогой кожей кресел и каким-то химическим освежителем. Яковлев прошел по узкому проходу, пошатал спинку кресла, проверил пепельницу в подлокотнике.

— Культура веса на высоте, — заметил он, падая в глубокое, обволакивающее тело сиденье. — Смотри, Артем: профиль каркаса тонкостенный, легкий, а сидишь как в лимузине. Каждый грамм на счету!

— Научимся, Александр Сергеевич, — Микоян устроился у иллюминатора. Глаза его горели энтузиазмом. — Главное — приобрести нужное оборудование. А дюраль гнуть научимся.

Два мотора «Райт-Циклон» ожили один за другим, наполнив салон ровной, мощной дрожью. Не было того надрывного кашля и тряски, от которой, казалось, вылетят зубы.

Короткий разбег вдавил тело в мягкую спинку. Никаких ям, никаких ударов на стыках плит— полоса была идеально ровной, из монолитного бетона. Наконец мы оторвалиьс от земли и пейзаж за окном накренился и провалился вниз, превращаясь в схематичную карту: сетка улиц, спичечные коробки небоскребов и свинцовая, в белых барашках, гладь озера Мичиган.

При наборе высоты всем заложило уши. Яковлев достал блокнот и короткий карандаш.

— Шумность низкая, — записал он, прислушиваясь к работе двигателей. — Можно разговаривать, не повышая голоса. Вентиляция индивидуальная, над головой. У Туполева подсмотрели!

Полет на DC-1 больше напоминал отдых в кают-компании океанского лайнера, чем работу. Гул моторов не глушил разговор, вибрация - бич самолетов с поршневыми моторами - не отдавала в позвоночник. Звукоизоляция отсекала внешний шум, превращая гул аэродрома в невнятное бормотание.

Дверь в пилотскую кабину распахнулась, на секунду впустив в мягкую тишину салона чуть более громкий, надсадный рев моторов и треск эфира. Дуглас выбрался из рубки, аккуратно прикрыв за собой створку.

Хозяин авиастроительной империи провел в кабине экипажа добрых полчаса — видимо, лично сверял курс и метеосводки, не доверяя летчикам в таком важном, показательном полете. Затем с довольным видом вернулся к нам. Глядя на Дугласа, мне невольно подумалось, что так выглядит капитан, удачно проложивший курс между рифами.

Опустившись в кресло напротив, он развернул на раскладном столике полетную карту. Его карандаш уверенно прочертил линию по диагонали континента — от Великих Озер к Тихому океану.

— Итак, джентльмены, мы летим на западное побережье. Характеристики самолета позволяют нам ограничиться одной дозаправкой. Сейчас под нами Иллинойс. Дальше пересечем Миссури, пройдем над равнинами Канзаса и зацепим «ручку сковородки» — север Техаса.

— Где «привал»? — я кивнул на карту.

— Альбукерке, штат Нью-Мексико. Там единственная плановая посадка. Зальем полные баки, техники глянут масло, а мы успеем отдохнуть и закусить. Оттуда — финишный рывок через пустыни Аризоны до Тихого океана. Он посмотрел на часы, затем в иллюминатор, где сияло чистое солнце, и самодовольно усмехнулся:

— Раньше этот путь поездом занимал трое суток. С нами вы забудете, что такое спать в дороге. Если ветер не переменится, ужинать будем уже под шум прибоя в Санта-Монике. Обещаю вам, джентльмены: сегодня вечером ваши ноги коснутся земли Западного побережья!

Вскоре стюард в белой куртке подал обед – стейки, горошек, кофе. Сама собой завязалась непринужденная беседа.

— Самолет отменный, мистер Дуглас, — произнес я, разрезая мясо. Нож мягко вошел в стейк, тарелка на столике даже не звякнула. — Скорость, комфорт, надежность – все на высшем уровне. Но для наших условий эта модель не совсем подходит. Четырнадцать кресел — не наш масштаб.

Дуглас, сидевший напротив, хитро прищурился. Акула почуяла, куда я клоню.

— Предвидел это, мистер Брежнев. Именно поэтому по заказу TWA наши инженеры уже разработали чертежи DC-2. Восемнадцать мест, более мощные моторы мощнее. Это будет флагман гражданской авиации.

— Восемнадцать – это уже теплее, — я покачал головой, изображая сомнение. — Но все равно мало. Нам нужно перебрасывать бригады, оборудование. Нужен воздушный грузовик. Двадцать пять, лучше тридцать мест. Или три-четыре тонны полезной нагрузки.

Яковлев оторвался от иллюминатора, удивленно вскинув брови. В техзадании таких цифр не было. Дуглас тоже нахмурился, в уме пересчитывая весовую сводку.

— И условия у нас, Дональд, не чета вашим, — продолжил я. — Бетонных полос нет. Нужна машина, способная сесть на грунт, в грязь, в снег. Нужно неубиваемое шасси, и большая грузовая дверь хотя бы по одному борту, чтобы ящики не таскать через салон.

Повисла пауза. Слышно было лишь ровное гудение «Райт-Циклонов».

— Итак, позвольте сделать вам предложение, — я отложил вилку. Дуглас хитро прищурился, слушая меня очень внимательно. — СССР готов стать вашим ключевым заказчиком. Мы купим лицензию и закажем партию, скажем, в двадцать бортов. Но не DC-2. Нам нужна специальная версия. Фюзеляж шире — три кресла в ряд. Усиленный пол. Назовем его условно… DC-3.

Дуглас сделал быструю пометку в своем блокноте.

— Мы полностью оплачиваем разработку, — добил я. — По сути, на наши деньги вы создаете машину, которая буквально порвет рынок. Вы продаете ее всему миру, а мы получаем «сибирский экспресс». В глазах американца щелкнул кассовый аппарат. Исходя из того, что мне довелось о нем слышать, Дуглас был отменным инженером, производственником, но главное - очень хватким бизнесменом. Но и мое предложение было из разряда тех, от которых не отказываются. Шутка ли – заказ не от авиакомпании, а от целого государства!

Но Дуглас не спешил с ответом. Перестав улыбаться, он начал яростно набрасывать цифры в своем блокноте, считая что-то столбиком. Затем достал из кармана короткую логарифмическую линейку, сделал несколько вычислений.

— Тридцать пассажиров... Усиленный пол... Грузовая дверь... — бормотал он под нос, а его золотое перо с хрустом царапало бумагу. — Боюсь, мистер Брежнев, этот фокус не пройдет. Он резко поднял голову, глядя поверх очков.

— Вы понимаете, что заказываете перетяжеленную машину? Если мы просто растянем фюзеляж и набьем его железом, нагрузка на крыло вырастет запредельно. Эта птичка, — он ткнул ручкой в сторону дрожащего крыла DC-1, — идеально сбалансирована для короткого взелат и длительного экономичного полета. Но если навесить на нее ваши «хотелки», она превратится в неповоротливую корову.

— В чем затык? — тут же подобрался Яковлев, предчувствуя профессиональный спор.

— В сердце, — Дуглас указал на мотогондолу. — Эти однорядные «Циклоны» — отличные парни. Надежные, как топор. Но семьсот сил — это их потолок. Физический предел. Если повесить на них ваш «грузовик», тяговооруженность рухнет. При отказе одного мотора на взлете — гарантированная катастрофа. Вы же не хотите хоронить своих людей?

Он откинулся назад, вертя ручку в пальцах.

— Для вашей «русской мечты» нужен принципиально другой планер. Больше размах, другая площадь крыла. Но главное — нужен другой мотор. Минимум – тысяча сил. Однорядная звезда такой мощности не даст — диаметр вырастет так, что лобовое сопротивление сожрет весь прирост тяги. Тут нужна схема «двойная звезда»! И, джентльмены, могу вам сказать, что это уже не теория. Парни из «Пратт энд Уитни» и «Райт» уже дерутся за этот кусок мяса, как бешеные псы. На стендах уже гоняют «двойные звезды». Двухрядные моторы. Год-два — и у нас будет полторы тысячи сил. А там и две.

Слова «двойная звезда» буквально ударили под дых. Внутри всё похолодело.

Перед глазами встал Пермский завод. Цеха, где конструктор Швецов пытается освоить производство лицензионного однорядного «Райт-Циклона», у нас получившего марку М-25. Мотора, дающего семьсот лошадиных сил. А здесь, за океаном, эти двигатели считаются прошлым веком. Они вовсю уже работают над двигателями вдвое большей мощности. Разрыв был не просто большим. Это была пропасть. И это, увы, объяснимо: пока мы покупаем лицензии на двигатели, мы обречены на отставание. Только собственные разработки могут вывести нас на передний край авиации.

Конечно, одна «двойная звезда» у нас была: французский двигатель «Мистраль-Мажор», осваиваемый в Запорожье. Но я из будущего знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Изначальная конструкция этого двигателя настолько слаба, что дальнейший рост мощности почти невозможен: получится крайне ненадежное поделие.

И вот, пока мы возимся с «Мистраль-Мажором», этой французской ошибкой эволюции, тупиковой ветвью, из которой не выжать мощности, американцы делают рывок в будущее. Мы отставали на поколение.

Яковлев с Микояном беседовали с Дугласом про авиацию будущего – самолеты, способные перевозить сотни пассажиров, с несколькими палубами, отдельными каютами, оранжереями, ресторанами и бассейнами. Я улыбался, кивал, на автомате поддерживал светскую беседу. Но в голове, перекрывая гул моторов, билась одна мысль: Швецов. Туманский. Урмин. Нужно что-то делать. Создавать «шарашку», институт, что угодно. Красть, покупать, копировать. Нужна своя «двойная звезда». Немедленно!

Иначе нас сомнут.

***

— Через час будем в Альбукерке, — Дуглас сверился с часами и перекричал гул моторов. — Зальем полные баки, разомнем ноги. Местные стейки там, говорят, не хуже чикагских.

Я кивнул, но желудок отозвался неприятным спазмом. Самолет, до этого шедший ровно, словно утюг по шелку, вдруг вздрогнул. Дюралевый скелет фюзеляжа скрипнул, как живой, а пол ушел из-под ног. Дверь кабины пилотов распахнулась. Второй пилот, бледный, с выступившей на лбу испариной, махнул Дугласу рукой. Тот, нахмурившись, прошел вперед, в кабину, и я, проследив за ним взглядом, увидел в лобовое стекло то, что заставило летчиков нервничать.

Горизонт впереди нас исчез.

Вместо неба и земли впереди вставала стена. Это не было похоже на грозовой фронт или туман. Скорее, пространство на нашем пути о выглядело как библейская «казнь египетская» или один из вестников Апокалипсиса. Гигантский, буро-черный вал, высотой в несколько километров, накатывал на мир, пожирая горы и солнце. «Пыльный котел», — всплыло в памяти газетное клише этого времени. Но, надо сказать, никакие снимки не передавали этого ужаса.

Сама словно Земля восстала против людей. Миллионы тонн пересушенной, мертвой почвы, содранной ветром с полей Канзаса и Техаса, взмыли в стратосферу. Небо налилось цветом старого синяка — фиолетовым, с желтыми прожилками. Солнце превратилось в тусклый медный диск, едва просвечивающий сквозь летящий песок.

— Альбукерке закрыт! — озабоченный Дуглас вернулся в салон. — Там нулевая видимость. Пилоты говорят, фронт шириной в двести миль. Если сунемся внутрь — песок сожрет моторы за десять минут. Цилиндры просто сточит, как наждаком.

- И что будем делать, мистер Дуглас?

— Уходим на юг! — крикнул он, хватаясь за спинку кресла, когда машину снова тряхнуло восходящим потоком. — Идем к Оклахома-Сити! Крюк приличный, но выбора нет. Надеюсь, мы все же уложимся в одну заправку до Санта-Моники! Самолет заложил резкий вираж, уходя от надвигающейся тьмы. Было видно, как край черной стены, клубясь и пульсируя, тянется к нам, словно щупальца гигантского спрута. В салоне стало темно, как в сумерках. Теперь мы летели вдоль пылевого фронта, наблюдая в иллюминатор за бушующим океаном пыли. Зрелище было грандиозным и страшным. Природа, изнасилованная жадностью местных фермеров, давала сдачи. И никакая техника, даже этот совершенный по меркам 30-х годов алюминиевый лайнер, не могла бы с ней поспорить.

Наконец, пылевой фронт остался позади, а мы заходили на посадку в Оклахома-Сити. Пыльная мгла рассеялась, уступив место сюрреалистическому пейзажу. Земля внизу блестела, словно кто-то высыпал на нее миллионы серебряных монет.

— Что это? — Артем Микоян прижался лбом к холодному стеклу. Впрочем, вскоре мы поняли, что видим в иллюминаторы. Это была нефть.

Тысячи ажурных пирамид стояли плечом к плечу, усеивая горизонт до самого края. Железный лес не останавливался у городской черты — он штурмовал Оклахому. Вышки торчали на задних дворах, на школьных площадках, взламывали асфальт тротуаров, подпирали стены банков и церквей. Город был оккупирован нефтяными насосами. Сверху было видно, как мерно, словно молящиеся фанатики, кланяются коромысла качалок. Кажется, тут качали все, кто верил в бога и доллар.

Аэропорт Оклахомы оказался невелик. Ресторанчик при терминале встретил нас духотой и тяжелым, мазутным запахом. Казалось, нефть здесь пропитала всё: стены, скатерти, одежду официанток. Даже яичница с беконом на вкус отдавала мазутом.

Кусок не лез в горло. Яковлев к еде даже не притронулся. Он стоял у панорамного окна, вцепившись в подоконник, и сверлил взглядом ближайшую вышку, стоявшую буквально в двадцати метрах за сеткой ограждения. Конструкция, как и тысячи ее сестер, нестерпимо сияла на солнце елочным серебром.

— Мистер Дуглас, — Александр Сергеевич повернулся к нашему спутнику. Голос звучал глухо, с непонятной для американца вибрацией. — Скажите, чем покрыты эти фермы? Это ведь не хром?

— О, нет, конечно, — Дуглас беззаботно отпилил кусок стейка. — Слишком дорого для нефтяников. Это специальная защитная эмаль на основе алюминиевой пудры и лака. Очень популярная штука. По всем Штатам ею красят всё подряд: цистерны, мосты, фонарные столбы.

— Алюминиевая пудра? — Яковлев замер. — Вы переводите дорогостоящий металл на... на столбы и заборы? Дуглас пожал плечами, не переставая жевать:

— Это практично. Такая краска отлично отражает солнце, резервуары не перегреваются, коррозии нет. А что вас удивляет? Яковлев медленно повернул голову к Микояну. В глазах советских конструкторов читалась буквально физическая боль. В Союзе алюминий считался крайне дорогим и дефицитным металлом. Истребители лепили из фанеры, перкали и сосновых реек не от хорошей жизни. Особенно плохо было с прокатом – его было мало, и он имел крайне ограниченный ассортимент. А здесь...

Здесь драгоценный металл растирали в пыль и мазали им ржавые железки на задворках, просто чтобы они «красиво блестели» и не грелись на солнце.

— «Техническая эстетика»... — с желчью по-русски произнес Артем Микоян. — Леонид Ильич, вы видите? У них этого добра столько, что они им заборы красят! А мы обшивку на плоскостях перкалью обшиваем...

Яковлев отвернулся от окна, сжав челюсти так, что заходили желваки. Блеск американской «алюминиевой» Оклахомы здорово ударил по самолюбию наших молодых авиационных инженеров.

— Изобилие ресурсов — это не роскошь, — заметил я жестко. — Это условие выживания. И мы к этому придем. Или сдохнем.

Снова взлет. Бескрайние прерии сменились грядами Скалистых гор, затем под крылом поплыла выжженная мертвая пустыня Аризоны, напоминавшая брошенную в печь смятую упаковочную бумагу. Даже на высоте чувствовалось, как земля внизу излучает тяжелый, сухой жар.

Дуглас перегнулся через проход, перекрикивая ровный гул моторов: — Подходим к южной кромке Гранд-Каньона! Самая потрясающая яма в мире. Можем немного довернуть, дам пилотам команду пройти по кромке. Туристам нравится.

Я отрицательно качнул головой.

— Благодарю, мистер Дуглас, но пейзажи меня мало волнуют. Меня, как инженера, интересует другой объект в этом районе.

— Да? И что же, мистер Брежнев?

— Плотина Гувера. Ведь она строится здесь, на реке Колорадо? Мы не могли бы пройти над ней? Брови авиастроителя поползли вверх. Советский функционер, игнорирующий чудо природы ради кучи бетона — это было в новинку.

— Плотина Боулдер, вы имеете в виду? — педантично поправил он. — Да, это возможно. Сейчас я прикажу пилотам, и мы сделаем небольшой крюк.

Хмм… Плотина Боулдер. Точно. Новая власть демократов вымарала имя республиканца Гувера из названия. «И у вас, значит, борьба с культом личности, — мелькнула злая мысль. — Забавно. Вслух произносить я этого не стал. Боулдер так Боулдер. Прочность бетона и объем вырабатываемых киловатт-часов от этого не меняется.

Дуглас скрылся в кабине пилотов, и «Дуглас» тут же заложил широкий вираж. Через полчаса мы увидели каньон реки Колорад. А там, в глубокой каменной ране, перекрывая бирюзовую вену реки, росла гигантская серая стена.

Сверху стройка напоминала растревоженный муравейник. Между отвесными скалами, зажатая в теснине, поднималась чудовищная по размерам бетонная пробка. Сотни грузовиков ползли по серпантинам, как жуки, крошечные фигурки рабочих лепились к опалубке, а над пропастью, натянутые как струны, ходили кабель-краны с бадьями раствора.

— Вот она — плотина Боулдер! — прокричал Дуглас, и в его голосе явственно слышалась гордость этим творением человеческих рук. — Двести двадцать метров высоты! Самая тяжелая штука, когда-либо построенная человеком.

Я прижался лбом к стеклу, чувствуя легкую холодную вибрацию работающих двигателей.

Двести двадцать метров. А наш ДнепроГЭС, икона первой пятилетки, гордость всей страны — шестьдесят метров. Американцы строили в пустыне сооружение в четыре раза выше нашего.

— Впечатляет, — выдавил я, не отрываясь от иллюминатора. — Грандиозно. Сколько она даст энергии?

— Больше двух гигаватт. Запитаем всю Калифорнию и Аризону в придачу. Сооружение настолько грандиозно, что пришлось разрабатывать специальную систему охлаждения бетона. Это была главная проблема. Если лить как обычно — остывало бы сто двадцать пять лет, а большая часть бетона разрушилась бы от перегрева.

— И как же нашли выход?

— Строители превратили плотину в гигантский холодильник. Замуровали в тело плотины сотни километров стальных труб. По ним непрерывно гонят ледяную воду из реки, снимают тепло реакции. Охлаждаем блок за блоком. Только так можно заставить эту искусственную гору схватиться намертво.

Дуглас вновь отошел к пилотам.

— Александр Сергеевич, теперь понимаешь, откуда у них «серебряный лес» в Оклахоме? — я кивнул на бетонную дугу внизу. — Эта плотина — не для лампочек в борделях. Это электролиз.

Яковлев оторвался от стекла, цепким взглядом окидывая дамбу.

— Алюминий?

— Да. Дешевый электроток. Миллионы киловатт! Электролиз алюминия жрет энергию, как не в себя. Без таких вот бетонных монстров мы так и будем строгать истребители из сосны. Если мы хотим дюраль — придется перекрывать Ангару и Енисей.

— Надеюсь, вы этому поспособствуете – заметил Микоян.

Самолет сделал прощальный круг почета над чашей будущего водохранилища и начал отворачивать к западу. Вдали, среди серой пыли и колючек, промелькнул какой-то жалкий поселок. Две улицы, станция, россыпь бараков.

— Лас-Вегас, — Дуглас небрежно махнул рукой, словно смахивая крошки со стола. — Редкая дыра. Поселок строителей и железнодорожный тупик. Пара салунов, мексиканские шлюхи для рабочих с плотины да пыль. Смотреть не на что.

Губы мои тронула кривая усмешка.

«Знал бы ты, Дональд... Пройдет тридцать лет, и эту дыру будет видно из космоса. А твой "величайший" бетонный монстр превратится в простую батарейку для неоновых вывесок и рулеток».

Но сейчас внизу была лишь пыль и шлюхи.

— Ну, значит - курс на океан, — произнес я, откидываясь в кресле. — Нас ждет Санта-Моника.

Глава 3

Калифорния открылась нам внезапно, как награда за долгий путь. Под крылом серебряной птицы расстилалась не привычная мне по будущему гигантская бетонная язва Лос-Анджелеса, а бесконечный зеленый ковер апельсиновых рощ, прошитый нитками дорог и разбавленный редкими островками малоэтажной застройки. А впереди, слепя глаза миллиардами солнечных бликов, лежал он — Тихий океан.

Мы заходили на посадку на Кловер-Филд — заводской аэродром Дугласа. Сверху он выглядел забавно: широкая полоса утрамбованной земли, упирающаяся одним концом почти в жилые кварталы, а другим — в корпуса завода. Самолет коснулся земли мягко, почти незаметно — шасси и амортизаторы у машины были выше всяких похвал. Едва мы спустились по трапу, нас окутал воздух Калифорнии. Он был невероятным. После угольной гари Чикаго и сырости Лондона казалось, что мы попали на другую планету. Пахло нагретым асфальтом, эвкалиптами, йодом и почему-то жасмином. Теплый, сухой ветер шевелил кроны пальм, выстроившихся вдоль периметра летного поля.

— Это что, завод? — удивленно спросил Артем Микоян, оглядываясь. — Больше на курорт в Гаграх похоже.

И он оказался прав. Санта-Моника в тридцать четвертом была тихим, патриархальным, расслабленным городком, еще не успевшим полностью срастись с гигантской тушей Лос-Анджелеса. Справа и слева от шоссе мелькали Беленые стены домов в испанском стиле, крытые красной черепицей, утопавшие в буйной зелени ухоженных апельсиновых садов. Всюду виднелись веселенькие рекламные щиты, продающие землю под застройку — цены в Калифорнии еще не были теми, «калифорнийскими», которыми пугали айтишников в моем времени. И при этом — никакой суеты, никаких небоскребов. Рай для пенсионеров, серферов, и, как ни странно — авиаторов.

Дональд Дуглас, проявив чудеса гостеприимства, выделил нам машину с водителем. От предложения поселиться в «Амбассадоре» или других шикарных отелях Лос-Анджелеса я отказался — бюджет не резиновый, да и до работы оттуда ездить далеко.Дуглас тут же порекомендовал уютную, но недорогую гостиницу «Винзор» на Оушен-авеню, в паре миль от завода.

Гостиница оказалась простой, но очень чистой и светлой. В холле крутились потолочные вентиляторы, а из окон открывался вид на синюю гладь океана. Разместившись, мы с Яковлевым и Микояном решили прогуляться до пирса Санта-Моники.

Вечернее солнце золотило верхушки пальм. Люди вокруг — загорелые, улыбчивые, в светлых одеждах — казались жителями утопии. Мы вышли на деревянный настил пирса, где крутилась карусель, пахло попкорном и рыбой, а рыбаки лениво забрасывали удочки в прибой.

— Климат здесь отменный, — мечтательно произнес Яковлев, полной грудью вдыхая океанский бриз. — Леонид Ильич, вы понимаете, почему они строят самолеты именно здесь? Триста шестьдесят летных дней в году! Испытательным полетам ничего не мешает. Можно собирать машины прямо под навесом, на улице. Не нужно тратить миллионы на отопление гигантских цехов, не нужно бороться со снегом. А у нас то мороз, то дождь, то снег.

— Ну, уж чего-чего, а климат я вам купить не смогу! — усмехнулся я. — А своей Калифорнии нас с вами нет. Так что придется учиться делать такие же самолеты, и даже лучше…, но в Сибири.

Мы поужинали в небольшом рыбном ресторанчике на набережной, отведав свежайших крабов, и вернулись в отель. Засыпая под шелест пальм и шум прибоя, я думал о том, какой же разительный контраст ждет нас завтра. Этот расслабленный курортный рай должен был скрывать в себе много сюрпризов!

Утро следующего дня началось рано. Машина Дугласа забрала нас в восемь утра. Пять минут езды вдоль пальмовых аллей — и мы у ворот.

Перелет из Чикаго в Калифорнию на борту DC-1 был сам по себе откровением, но увиденное в Санта-Монике заставило забыть обо всем. Завод Дональда Дугласа был не похож ни на наши предприятия, где работали с фанерой, шпоном, перкалью и гнутыми стальными трубами, ни на чинные английские мануфактуры. Это было нечто иное — и, надо признать, намного больше похожее на авиационные технологии известного мне будущего.

Нас встретил сам Дуглас и тут же повел в сборочные цеха. Первое, что бросилось в глаза — свет и порядок. Огромные, залитые калифорнийским солнцем ангары были расчерчены на идеально ровные проходы и рабочие зоны. Никакой грязи, потеков масла, стружки, и никакого лишнего хлама. Детали лежали на стеллажах, оснастка была развешана по своим местам. Казалось, мы попали не в цех, а в гигантскую, стерильную операционную.

— Да, культура производства — на высоте… — не без зависти заметил Яковлев, глядя, как рабочий в чистом комбинезоне перевозит на специальной тележке кипу чертежей, а не тащит их грязными руками.

Дуглас с гордостью показывал нам свою гордость — поточную линию сборки нового DC-2. Здесь в спокойном, размеренном, но неумолимом ритме собирали новые авиалайнеры. Фюзеляж, медленно двигаясь по стапелям от одного участка к другому, обрастал каркасом, обшивкой, оборудованием. Сразу стало понятно: здесь все продумано до мелочей, а каждый рабочий досконально знает свою операцию. Каждый узел подвозился к месту сборки точно в нужный момент. По сути, мы видели конвейер для производства сложнейших летательных аппаратов.

Но взгляд мой приковала не линия сборки. В стороне, в прессовом цеху, я заметил то, за чем мы, по сути, и летели через океан. Тут стоял гигантский гидравлический пресс очень необычного устройства: вместо классической пары из стальных пуансона и матрицы, здесь была только одна, нижняя часть — пуансон, точно повторявший форму будущей детали. А верхняя, подвижная часть пресса, представляла собой огромную, заключенную в стальной ящик резиновую подушку толщиной в полметра.

Рабочий клал на нижнюю форму лист дюраля, нажимал на рычаг. Огромная резиновая махина с шипением опускалась вниз. Резина, под давлением в сотни тонн, становилась текучей, как вода, и идеально, до малейшей выемки, обжимала металлический лист по форме пуансона. Еще мгновение — пресс поднимался, и рабочий снимал готовую, идеально отштампованную нервюру крыла.

— Процесс Герена, — с гордостью пояснил Дуглас, заметив мой пристальный взгляд. — Сам изобретатель называет его «штамповка в эластичной среде». Позволяет штамповать детали сложной формы, имея только одну, самую простую часть оснастки. Невероятно производительно и дешево.

Яковлев и Артем смотрели на этот процесс как зачарованные. В Англии или у нас, на заводе в Филях, квалифицированный мастер-ремесленник выколачивал бы похожую деталь вручную, киянками, в течение целого дня. Здесь же автомат, управляемый одним рабочим, возможно, лишь два дня назад поставленным за этот пресс, выдавал ее за тридцать секунд, причем с идеальной точностью и повторяемостью.

У станины пресса я остановился, внимательно рассматривая шильдик. На ней красовалась литая бронзовая табличка с именем производителя и техническими параметрами: усилие, размер стола, рабочее давление. В уме прикинул, как бы половчее это сфотографировать. Но решил не рисковать. Скорее всего, все равно придется вступать в переговоры с этим самым Гирином.

— Мистер Дуглас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более небрежно. — Впечатляющая машина. Нам для наших новых автомобильных заводов тоже требуются подобные прессы. Скажите, вы заказывали его по спецпроекту или это серийное изделие?

— О, это серийная модель, — улыбнулся Дуглас. — Их производит компания «H-P-M» в Огайо. Очень надежные машины.

Я кивнул и «потерял» к прессу интерес. Но в моем блокноте, рядом с названием «H-P-M» (Hydraulic Press Manufacturing), появился жирный восклицательный знак. Цель была найдена. В наших руках теперь был ключ к технологии массового производства гладких, аэродинамически совершенных самолетов. Оставалось только решить: покупать технологию или попытаться самостоятельно ее воспроизвести. И, учитывая, что время поджимало, я склонялся к первому решению.

Из гудящего прессового цеха нас повели в ангар финальной сборки. Здесь, в ряду, стояли готовые, сверкающие полированным дюралем машины. Это был не только новый DC-2, который только-только вставал на конвейер. Рядом, в ожидании заказчиков, стояли и другие самолеты, которые принесли Дугласу славу. Были там и прочные, надежные почтовые монопланы «Дельфин», похожие на летающие лодки, и несколько военных машин — судя по всему, предшественников будущих «Донтлессов» и «Девастейторов»: прототипы торпедоносцев и патрульных самолетов для флота.

Яковлев и Артем Микоян, как дети в магазине игрушек, бегали от одной машины к другой, восхищенно цокая языками, обсуждая конструкцию шасси, крепление двигателей, элероны. Ну а я обращал внимание на детали, те «мелочи», которые и создавали технологическое превосходство.

— Александр Сергеевич, посмотрите сюда, — я позвал Яковлева, указывая на носовой обтекатель одного из торпедоносцев. Он был гладкий, темно-коричневого цвета и явно не из металла. Я постучал по нему костяшкой пальца. Глухой, неметаллический звук. — Что это, по-вашему?

— Фанера, — неуверенно предположил он. — Пропитанная лаком.

— Нет, — я покачал головой. — Это — текстолит, бакелитовая смола, армированная тканью. Легкий, прочный, радиопрозрачный. Из этого мы будем делать ненагруженные детали самолетов и обтекатели для радиоантенн. Пометьте себе: надо закупить технологию. Пока мы не умеем делать ни стеклоткань, ни бакелитовую смолу.

Мы перешли к следующей машине.

— А это — шпатлевка и полироль. Они тратят десятки часов, чтобы довести эту поверхность до идеала. Аэродинамика — это не только форма, отлаженная в мощной аэродинамической трубе: это еще и качество исполнения, и качество поверхности.

В кабине пилота я обратил их внимание на аккуратные, компактные электроприводы триммеров и закрылков, на стройные ряды авиаприборов фирмы «Сперри» и «Бендикс» с фосфоресцирующими шкалами, и на идеально экранированную электропроводку. А на одном из военных самолетов, под капотом, я увидел то, что мы безуспешно пытались создать у себя — компактный, приводимый от выхлопных газов турбокомпрессор, позволявший двигателю не «задыхаться» на больших высотах.

К концу экскурсии, когда мы сидели в кабинете Дугласа, у меня в блокноте был уже целый список. Яковлев и Артем за моей спиной возбужденно шептались, составляя свой. Наши списки во многом совпадали.

***

Затем мы проследовали в кабинет Дугласа. Хозяин, довольный тем, как продвигается дело, предложил сигары, атмосфера в кабинете стала менее официальной, я решил, что пора забросить удочку на следующую, не менее важную тему.

— Мистер Дуглас, — начал я, вертя в руках незажженную сигару. — С «воздушным грузовиком» мы, кажется, определились. Это будет великая машина. Но, увы, мы живем в неспокойное время. Как говорили римляне: хочешь мира — готовься к войне. Советский Союз вынужден думать об обороне. Что ваша корпорация может предложить по боевой тематике? Штурмовики? Современные бомбардировщики?

Дуглас откинулся в кресле и усмехнулся.

— Здесь, в Санта-Монике, мы строим «воздушные лайнеры» и надежные транспортники, мистер Брежнев. Мы — консерваторы. Но если вас интересует настоящее острие прогресса, риск и скорость…

Он сделал паузу, словно решая, стоит ли открывать карты.

— Вам стоит посетить Эль-Сегундо. Это совсем рядом. Там находится моя дочерняя компания, «Нортроп Корпорейшн». Джек Нортроп — чертов гений, и я выступаю там основным инвестором. Сейчас они работают над вещами, которые кажутся фантастикой даже нашим адмиралам. В частности, над скоростными цельнометаллическими машинами для прицельного бомбометания с пикирования.

— С пикирования? — переспросил я, стараясь скрыть мгновенно вспыхнувший интерес.

— Именно. Падение камнем на палубу корабля или на танк. Джек считает, что за этим будущее.

Слова «пикирующий бомбардировщик» сработали как спусковой крючок.

Долгое время я, как многие советские и постсоветские люди, был уверен, что пикирующее бомбометание — это мрачный тевтонский гений, сугубо немецкое изобретение.

Но здесь, погрузившись в изучение истории авиации, я с удивлением узнал, что это не так. Приоритет был за американцами. Немцы лишь подхватили и развили идею, которую «янки» отрабатывали еще в двадцатых годах в Никарагуа. Эрнст Удет купил пару американских «Кертиссов» и привез их в Германию — именно с них началась люфтваффе. Немцы не были первыми. Они были старшими учениками. Еще в двадцатые годы американские морские пехотинцы на «бипланах-этажерках» в Никарагуа и Гаити отрабатывали удары с пикирования. Немец, Эрнст Удет, побывавший пару лет назад в Америке на авиашоу в Кливленде, увидел, как американские «Хеллдайверы» фирмы «Кертисс» падают с небес точно на цель. Удет был так потрясен, что убедил Геринга купить пару таких машин для Люфтваффе. Именно с этих купленных американских самолетов и началась немецкая программа пикировщиков. И идет она сейчас полным ходом…

Получилось, что «Штука», которая будет жечь наши танки в сорок первом, имеет американские корни. И если немцы смогли перенять этот опыт, то почему мы не можем?

Так что, раз Нортроп делает что-то новое в этой области, я обязан это увидеть.

— Мистер Дуглас, я бы очень хотел взглянуть на работы мистера Нортропа. Если это возможно — небрежным тоном произнес я.

— Разумеется, — Дуглас потянулся к телефону. — Джеку сейчас как раз нужны деньги на новые разработки, а вы, я погляжу, идеальный инвестор. Я позвоню ему. Поедем после обеда. Думаю, то, что вы увидите в Эль-Сегундо, вам понравится даже больше, чем мой DC-2.

Вторая половина дня оказалась такой же ослепительно-безоблачной. Дональд Дуглас, верный своим словам, лично заехал за нами в отель на открытом «Паккарде». Яковлев и Артем Микоян устроились на заднем сиденье.

Завод Нортропа находился в соседнем городе Эль-Сегундо, в десяти милях к югу. Дорога шла вдоль океана, мимо редких нефтяных вышек и бесконечных полей, засаженных фасолью.

Мы ехали через «Большой Лос-Анджелес», который, как оказалось, и городом-то назвать было сложно. Это было какое-то бесконечное, расползающееся пятно застроек. Голливуд незаметно переходил в Беверли-Хиллс, тот сливался с Санта-Моникой, а та перетекала в какие-то безымянные промышленные пригороды. Границ не существовало.

— Лос-Анджелес в переводе — «Город Ангелов», — заметил Дуглас, кивая на проплывающие мимо кварталы. — Только ангелы тут, джентльмены, изрядно вымазались в мазуте.

И действительно: нефть здесь, как и в Оклахоме, добывалась прямо в жилых кварталах. Целые улицы были застроены не домами, а металлическими ажурными вышками. Они торчали на школьных дворах, жались к церквям, лезли на тротуары. Сосут, качают, зарабатывают деньги, не обращая внимания на людей.

Вскоре курортный лоск Санта-Моники сошел на нет. Мы въехали в «Калифорнийское Чикаго» — район кирпичной застройки, грязных улиц и железных пожарных лестниц, ржавой паутиной опутавших фасады. Здесь царила настоящая, открытая нищета.

Перед одним из зданий мы видим длинную, серую очередь, змеившуюся по тротуару. Над входом висело полотнище: «Армия спасения. Рождественский обед для безработных». Сейчас был май, но вывеску, видимо, решили не снимать — нужда в ней не отпала.

Дуглас брезгливо отвернулся, прибавив газу, а я всмотрелся в их лица. Очередь была страшной выставкой американской трагедии. Бродяги с давно не бритыми щеками стояли вперемешку с бывшими клерками, которые еще цеплялись за общество своими потертыми галстуками, боясь окончательно выпасть из привычного мира.

Но страшнее всего были молодые. Парни лет двадцати пяти, полные силы. Они выросли уже в кризисе. Они никогда не работали, ничего не умеют, и им негде этому учиться. Лишние люди. А рядом — старики, отцы семейств, чьи мозолистые руки обогатили не одного хозяина, а теперь они выброшены на свалку, как сломанные станки. Глядя на эту очередь за бесплатной похлебкой, я размышлял: вот он, пороховой погреб. Если Рузвельт не даст им работу, они либо устроят революцию, либо… либо пойдут воевать, просто чтобы хоть что-то сделать.

Но Рузвельт-то с этим кризисом справится. А вот в Германии…

Город кончился так же внезапно, как и начался. Потянулись бесконечные, уходящие к горизонту апельсиновые рощи.

— Какие правильные посадки! — восхитился Яковлев, привстав с сиденья, отчего его шляпа едва не улетела за борт.

Действительно, было на что посмотреть: десятки тысяч деревьев стояли, как солдаты на параде — строго по линейке. Почва под ними была идеальна, до соринки расчищена. Но больше всего поразило другое: под каждым деревом стояла пузатая черная керосиновая печь.

— Десять тысяч деревьев — десять тысяч печек, — подсчитал Артем Микоян. — Зимой их греют?

— Заморозки бывают и весной, — бросил через плечо Дуглас. — Урожай стоит денег, его надо беречь.

Эта картина — бесконечные ряды печек под открытым небом — производила впечатление даже более сильное, чем сам этот сад. Безупречная, грандиозная, и очень американская организация. Если надо нагреть улицу ради прибыли — они нагреют улицу.

Какое-то время мы ехали в тени апельсиновых деревьев, а потом все перемешалось. Апельсиновые рощи сменились нефтяными полями. Лес вышек стал густым, напоминая джунгли. Они усыпали весь берег, а некоторые мачты стояли прямо в воде, как у нас под Баку.

В открытую машину одновременно ворвались два запаха, составив немыслимый арома-коктейль: сладкий, дурманящий аромат цветущих цитрусов и тяжелый, жирный дух сырой нефти.

Дуглас повернулся к нам с переднего сиденья. Лицо его было задумчиво и серьезно.

— Вся эта роскошь, которую вы здесь видите — пальмы, сосны, лимонные деревья, каждая травинка, — все это посажено рукой человека. Калифорния изначально отнюдь не была раем. Первых поселенцев встретила пустыня, сухая и безжалостная.

Он выразительно обвел рукой горизонт.

— Люди сделали в Калифорнии три вещи: воду, дороги и электричество. Мы принесли сюда воду акведуками за сотни миль, мы построили шоссе, мы построили плотины подобно той, которую вы видели на реке Колорадо. Лишите Калифорнию искусственного орошения на одну неделю — и эту беду нельзя будет поправить годами. Она снова превратится в пыльную пустыню. Калифорнию называют «Золотым штатом», но правильнее было бы назвать ее штатом человеческого труда. В этом раю надо беспрерывно трудиться, иначе он мгновенно превратится в ад. Помните об этом, джентльмены! Вода, дороги и электричество — вот единственные боги, создавшие эту землю.

Слушая его, я не мог не согласиться. Капиталист Дуглас сейчас озвучил ту самую минимальную формулу, которую вывел Ленин: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Только здесь, на краю света, вместо советской власти были вода и бетон. Но суть оставалась той же самой: цивилизация — это тонкая пленка на теле дикой природы, и держится она только на инженерном расчете и труде миллионов людей.

Наконец и нефтяные вышки скрылись за горизонтом. Нашим вниманием завладел Тихий океан — широкий, гордый и спокойный. Был отлив, и мокрое, зеркальное дно отражало солнце. Океан накатывал на берег пенистую лазоревую волну, равнодушную и к апельсинам, и к нефти, и к нашей людской суете. Александр Яковлев и Артем Микоян, устроившиеся на заднем сиденье, подставили лица ветру и щурились от удовольствия. Казалось, что мы едем на пикник, а не проверяем смертоносное оружие.

— Почти приехали, — объявил Дуглас, поворачивая от побережья. — Вон те ангары. Эль-Сегундо — королевство Джека Нортропа. Джек — фанатик, — продолжал Дуглас, перекрикивая шум океанского ветра. — Он считает, что фюзеляж и хвост — это лишний вес. Его мечта — «летающее крыло». Но пока он просто строит самые прочные самолеты в мире.

Глава 4

Оказавшись на территории завода, я понял, что Дуглас не шутил. В отличие от огромных сборочных ангаров Санта-Моники, здесь царила атмосфера, характерная скорее для исследовательской лаборатории.

Джек Нортроп встретил нас у ворот ангара. Он был моложе Дугласа, худощавый, со взлохмаченными волосами и горящими глазами изобретателя, который вечно спешил воплотить очередную идею. Руки у него были в машинном масле — он явно не чуждался сам крутить гайки.

— Добро пожаловать, господа! — он твердо, по-рабочему пожал нам руки. — Дональд сказал, вы ищете что-то «острое»? Пикирующие бомбардировщики последней модели? Ну, определенно, это к нам!

Он повел нас вглубь цеха. И там, среди стапелей, сверкая полированным дюралем, стояла она — «Нортроп Гамма 2C».

Даже на земле эта машина выглядела хищной. Низкоплан с обтекателями шасси («штанами») неубирающегося шасси, зализанной кабиной и длинным, плавным зализом крыла, переходящим в фюзеляж.

— Обрати внимание на крыло, — Нортроп любовным жестом провел по кромке. — Многолонжеронное, сотовой конструкции. Оно невероятно жесткое. Выдерживает перегрузки, от которых у любого биплана отлетели бы крылья.

Яковлев тут же «прилип» к самолету, восхищенно цокая языком. Его некрасивое, нервное лицо переполняли эмоции.

— Сотовый кессон… — бормотал он, щупая обшивку. — Интересно! Производство тяжеловато, но прочность колоссальная.

— А вот то, ради чего вы приехали, — Нортроп дернул рычаг под крылом. Задняя кромка крыла вдруг «раскрылась». Нижняя поверхность отклонилась вниз, а верхняя осталась на месте, образовав своеобразную пасть крокодила. Щитки были перфорированы большими отверстиями.

— Расщепляющиеся закрылки, — с гордостью объяснил конструктор. — При пикировании они создают колоссальное сопротивление, не меняя подъемную силу крыла. Самолет летит к цели, как приклеенный. Никакого разгона скорости выше критической. Пилот может прицеливаться спокойно, как в тире.

Стало ясно: это было то самое решение, которое позволит будущим «Штукам» укладывать бомбы в круг диаметром 30 метров. И то, что я хотел поставить на наши бомбардировщики и штурмовики.

Мы с увлечением обсуждали кинематику привода щитков, когда мое внимание привлекло странное движение в дальней части ангара. Рядом со вторым таким же фюзеляжем стояла еще одна группа людей. Их отличал высокий уровень американской механики. Невысокие, в безупречно сидящих строгих черных костюмах и белых рубашках. Их было пять человек. Они не просто смотрели — они работали. Один непрерывно щелкал фотоаппаратом, двое других, пристроив блокноты на колени, быстро делали зарисовки и что-то записывали иероглифами.

Не нужно было быть великим физиономистом, чтобы осознать их этническую принадлежность.

— Мистер Нортроп, — ледяным тоном спросил я. — А кто эти джентльмены? Тоже ваши инвесторы?

Джек обернулся и беспечно махнул рукой.

— А, эти? Это представительство Императорского флота Японии. Господа Мицубиси и офицеры их морской авиации.

Тут я почувствовал, как у меня отвисает челюсть.

— Японцы? Здесь?

— Да, очень приятные ребята, — вступил в разговор Дуглас. — Платят золотом, не торгуются. Купили у меня лицензию на DC-2, а у Джека вот присматривают «Гамму». Хотят использовать технологии для своих палубных бомбардировщиков.

Смотрел я на этих двоих, несомненно, умных американцев и не верил своим ушам. Это нельзя было назвать легкомыслием: я бы определил это, скорее, как суицидальный идиотизм, замешанный на алчности и безоглядной погоне за успехом.

Всего через семь лет, в декабре сорок первого года, самолеты с красными кругами на крыльях, (построенные по этой самой современной технологии, с невероятно прочными «нортроповскими» многолонжеронными крыльями), обрушатся на Перл-Харбор и сожгут линкоры в гавани, убив тысячи американских моряков. И прямо сейчас, в этом солнечном ангаре в Эль-Сегундо, американцы сама с улыбкой знакомят будущего противника со всеми своими секретами. Да, прав был Ленин: капиталисты с удовольствием продадут нам веревку, на которой их повесят.

Японцы, заметив наше внимание, дружно повернулись, синхронно поклонились и тут же вернулись к своим блокнотам, срисовывая узел крепления тех самых тормозных щитков.

— Вы… вы не боитесь? — не выдержал я. — Океан велик, но Япония амбициозна. Вы ведь продаете им технологии военного двойного назначения.

Нортроп рассмеялся, вытирая руки ветошью.

— Бросьте, господин Брежнев! Японцы? Они умеют делать только бумажные зонтики и дешевые игрушки. Даже если они купят чертежи, они никогда не смогут воспроизвести наши допуски и технологии сборки. Максимум, что они соберут — это кривую скобу, которая развалится в воздухе. Это просто хороший бизнес. Деньги пойдут на развитие нашей американской авиации.

«Ох, идиоты… — подумал я, глядя на улыбающегося Дугласа. — „Кривая копия“? Расскажите об этом парню на „Аризоне“ через семь лет. Японские „Зеро“ и „Вэл“ станут для вас очень неприятным сюрпризом».

Но вслух я ничего не сказал. Если американцы хотят вооружить своего врага — это их проблема. Моя задача — вооружить Советский Союз.

— Что ж, — сказал я, отворачиваясь от японцев. — Если этот товар так популярен, нам стоит поторопиться. Мы заинтересованы в получении лицензии на производство тормозных щитков и фонарей. И, Джек, я хочу, чтобы в нашем контракте был пункт о неразглашении деталей сделки третьей стороне. Не хочу, чтобы мои чертежи оказались в Токио раньше, чем в Москве.

Нортроп, польщенный моей деловой хваткой, сказал:

— Без проблем, господин Брежнев. Деньги не пахнут, но клиент всегда прав.

Уходя, я бросил на японцев последний взгляд. Один из них, с холодными, непроницаемыми глазами, смотрел прямо на меня. Мы встретились взглядами — два будущих врага на территории пока еще нейтрального, но безнадежно наивного торговца. Он снова коротко поклонился. Я — нет.

В голове уже зрел новый план. Мы купим это решение. И мы, в отличие от японцев, сделаем его лучше. И наш пикировщик будет бомбить не Перл-Харбор, а танковые клинья Гудериана.

И вторая мысль посетила меня. Уж если вы так свободно знакомите с передовыми военными технологиями не кого-нибудь, а японцев- какие проблемы могут быть с продувкой нашего скромного макета? Да это просто тьфу и растереть — ерунда, не заслуживающая внимания!

Вернувшись из Эль-Сегундо на завод в Санта-Монику, мы прошли в кабинет Дугласа.

Это была просторная, залитая солнцем комната с огромным окном, выходившим прямо на летное поле, где готовились к облету новые DC-2.

Хозяин кабинета достал из массивного сейфа бутылку старого бурбона и три стакана.

— За удачный полет, джентльмены?

Мы выпили. Яковлев и Микоян, утомленные солнцем и впечатлениями, сидели тихо, давая мне вести главную партию.

— Мистер Дуглас, — начал я, ставя стакан на полированную столешницу. — Давайте перейдем к цифрам. Мы впечатлены вашим DC-2. Это отличная машина. Но, как я уже говорил на планшете, Советскому Союзу нужен другой самолет. Более вместительный. Более выносливый. Воздушный грузовик, если хотите.

Небрежным движением я выложил на стол листок, на который еще в поезде набросал эскиз.

— Вот что мы предлагаем. Мы заказываем вам разработку новой модели. Назовем ее DC-3 или, скажем, DST — Douglas Sleeper Transport, так как нам нужны и спальные места для дальних перелетов. Фюзеляж раздуваем в повороте, чтобы поместить три кресла в ряд. Усиливаем пол и кронштейн для грунтовых аэродромов. Ставим большую грузовую дверь.

Дуглас взял рисунок, прищурился, мгновенно измеряя аэродинамику и центровку.

— Это серьезная переделка, — медленно произнес он. — По сути, новый планер. Новые плоскости, более мощные моторы… Это большие вложения в оснастку.

— Которые мы полностью оплачиваем, — твердо сказал я. — Условия такие: мы платим триста тысяч долларов аванса за НИОКР и подготовку производства. Вы делаете для нас прототип и первую партию в двадцать машин. Плюс — даете полную лицензию на производство в СССР. Но главное — все права на продажу этого самолета другим авиакомпаниям и странам остаются у вас. Мы, по сути, дарим вам новый флагманский продукт, оплатив его рождение.

Дуглас поднял на меня глаза. В них светилось понимание. Мне уже было известно, что Сайрус Смит, президент крупнейшей авиакомпании САСШ — American Airlines — давно просил у него именно такую машину: широкофюзеляжную, со спальными полками, — но у Дугласа не хватало свободных средств. А теперь русские принесли это средство на блюдечке.

— Это… чертовски щедрое предложение, мистер Брежнев, — он усмехнулся. — Мы готовы обсудить это.

— Отлично. Но лицензия — это только вершина айсберга, — раскрыв блокнот с подготовленным списком, я продолжил. — Самолет состоит из тысячи деталей. Чтобы мы могли произвести его у себя, нам нужно «железо».

Постепенно я зачитывал по порядку все пункты, что мы с Яковлевым наметили за последние месяцы.

— Первое: технология плазово-шаблонного метода. Мы хотим купить не только чертежи, но и копировальные станки, столы, фотоэмульсии — все. Мы хотим уйти от ручной разметки.

— Второе: прессовое оборудование. Ваши гидравлические прессы, которые штампуют нервюры и шпангоуты за один удар. Нам нужна лицензия фирмы «Bliss» или того, кто вам их поставляет, и заказ на десятки таких прессов.

— И третье, — вспомнил я нефтяные вышки Оклахомы, — технологию «альклед». Плакирование дюраля чистым алюминием и саму краску-серебрянку на лаковой основе. Мы хотим, чтобы наши самолеты жили долго.

Дуглас кивал, внося пометки в блокнот.

— Прессы «Bliss» — это не проблема, я отправлю вас к поставщикам в Детройт. «Альклед» — это патент Alcoa, но я имею право сублицензирования для своих партнеров. Считайте, договорились.

Он откинулся в кресле, вертя в пальцах карандаш.

Дуглас отложил карандаш, которым делал пометки на моих эскизах расширенного фюзеляжа, и посмотрел на меня взглядом, в котором инженер уступил место расчетливому дельцу.

— Разрешите сделать встречное предложение. Вы просите не просто модификацию, мистер Брежнев. Расширение фюзеляжа под три кресла в ряду означает пересчет всей аэродинамики, новые центропланы, новые штампы. Это серьезная работа. По сути, вы просите новый самолет

— Хорошо, — кивнул я. — Сколько времени вам потребуется?

— Восемнадцать месяцев. Это минимум, если работать без авралов. И это будет стоить денег. Я оцениваю работу в триста пятьдесят тысяч долларов аванса за НИОКР, подготовку оснастки и комплект чертежей.

Это было больше, чем я рассчитывал. Яковлев дернулся было возразить, но я успокаивающе положил руку ему на локоть.

— Ваши сроки нас устраивают, Дональд. Мы не торопимся. У нас есть лицензия на «Юнкерс-52», завод в Филях уже гонит серию, так что транспортный голод нам не грозит. Нам нужно качество, а не спешка.

Услышав про «Юнкерсы», Дуглас слегка помрачнел — упоминание конкурентов всегда бодрит продавца.

— Но вот цена… — я задумчиво постучал пальцами по столу. — Триста пятьдесят тысяч — сумма серьезная. Мы готовы ее обсуждать, но при изменении условий сделки.

— Каких же?

— Первое. Технологии. Мы покупаем не рыбу, а удочку. В эту сумму должна войти не только «синька» с чертежами самолета. Мы хотим получить полный доступ к вашей производственной культуре. Плазово-шаблонный метод — мы хотим закупить копировальное оборудование и обучить наших инженеров. Методы потайной клепки и точечной сварки.

— У вас чертовски широкий размах! — одобрительно заметил Дональд, выпуская в потолок клуб сигарного дыма.

На это я мог лишь дипломатично улыбнуться.

— Мы хотим построить завод, который будет работать как ваш. Если вы дадите нам технологии, мы подпишем чек.

Дуглас размышлял недолго. В конце концов, продажа технологий в далекую Россию не создавала ему конкуренции на американском рынке.

— Допустим, — кивнул он. — Техническое содействие включим в контракт.

— И второе, — я позволил себе легкую улыбку игрока, который знает прикуп. — Финансы. Смотрите, Дональд: мы оплачиваем разработку новой, более совершенной модели. Широкий фюзеляж, усиленное шасси, спальные места. Это ведь нужно не только русским, не так ли? Уверен, »Америкэн Эйрлайнз« с руками оторвет у вас такую машину.

Дуглас вздрогнул. Я попал в точку — он и сам об этом наверняка думал.

— Вы, по сути, за наш счет создаете свой будущий бестселлер, — продолжил я. — Поэтому я предлагаю справедливое разделение. Вы поднимаете сумму аванса до трехсот пятидесяти тысяч. Хорошо, допустим. В конце концов, я понимаю, что в Америке кризис. Но в ответ на это… мы хотим роялти.

— Роялти? — брови авиаконструктора поползли вверх. — Вы хотите, чтобы я платил вам?

— Чисто символически. Скажем, пятьсот долларов с каждого проданного вами третьим лицам самолета этой модификации. Это справедливо: мы оплатили разработку, мы имеем право на долю от успеха.

Дуглас рассмеялся. Идея платить коммунистам с продаж американским авиалиниям показалась ему забавной и, в общем-то, безобидной. Он еще не знал, что DC-3 станет самым массовым самолетом в истории, и его тиражи исчисляются тысячами.

— Вы жесткий партнер, мистер Брежнев. Но логика в ваших словах есть. Пятьсот долларов с борта отпускной ценой в семьдесят тысяч? Идет! Впрочем, не думаю, что рынок таких машин превысит сотню-другую экземпляров, так что в любом случае я не разорюсь.

«Ох, как ты ошибаешься, Дональд, — подумал я с торжеством. — Ты построишь их больше десяти тысяч. И эти „символические“ пятьсот долларов превратятся для СССР в миллионы золотой валюты».

— Договорились, — я протянул руку. — Триста пятьдесят тысяч, технологии наши, и маленький процент с продаж. Готовьте бумаги.

Когда предварительные соглашения по транспортному самолету были убраны в сейф, — Мистер Дуглас, — сказал я, понизив голос. — У нас с вами намечается контракт на несколько миллионов долларов. Мы становимся стратегическими партнерами.

— Слушаю, — он насторожился, уловив перемену в моем тоне.

— В связи с этим у меня есть к вам одна… небольшая личная просьба. Деликатного свойства.

— Я слушаю.

— У «Амторга» есть небольшая дочерняя фирма в Европе. Она разработала… скажем так, спортивный гоночный самолет для международных соревнований. Машина очень скоростная, революционная. И у нас возникли сомнения по ее аэродинамике на больших скоростях. А у вас здесь, в Калифорнии, — лучшая в мире аэродинамическая труба, способная создавать потоки высоких скоростей. Мне хотелось бы, чтобы ваши инженеры «продули» макет этого самолета. Конфиденциально. Без лишних вопросов и без публикации отчетов в прессе. Результаты — на руки мистеру Яковлеву.

Дуглас молчал несколько секунд, внимательно изучая мое лицо. Он был слишком умен, чтобы поверить в «спортивный самолет». Конечно же, он понял, что русские строят истребитель. Но на другой чаше весов лежал контракт, который спасал его компанию от кризиса и выводил в мировые лидеры. А истребители… да какая разница, что там происходит по другую сторону земного шара?

— Гоночный самолет, говорите? — наконец, усмехнулся он. — Люблю воздушные гонки. Скорость — это мой бизнес!

Широко улыбаясь, он протянул руку через стол.

— Привозите ваш макет. Завтра, в ночную смену. Мой знакомый начальник лаборатории все сделает лично. Никакой бумаги, только цифры для вас. Мистер Яковлев может присутствовать при обдувке. Это будет наш… бонус уважаемому клиенту.

— Завтра, увы, не получится — макет находится на Восточном побережье. Но, когда мы уедем, мистер Яковлев останется и проследит, чтобы все было устроено в лучшем виде!

Мы пожали руки. Камень с моей души упал с таким грохотом, что его, наверное, слышали в Кремле. Мы сделали это. DC-3 будет нашим. Плюс — современное оборудование.

И секрет скоростного истребителя будет раскрыт.

Глава 5

Обратный путь на Восточное побережье прошел в атмосфере напряженной мозговой деятельности. Дуглас, верный этому слову, вновь выделил нам самолет, и салон DC-1 на время превратился в летающее конструкторское бюро. Стол был заполнен каталогами, чертежами и образцами материалов, которые мы выбрали в восточных штатах, на западе и в Чикаго. Основная делегация с Микояном-старшим во главе уже вернулась в Нью –Йорк. Мы тоже все вместе летели туда, но дальше наши пути с Яковлевым расходились: он должен был забрать макет истребителя и вернуться в Калифорнию, а я после пары дней в Нью-Йорке вместе с Микояном-младшим в составе основной делегации возвращался на Родину.

— Ну что, товарищи конструкторы? — я оторвался от бумаг и обвел взглядом своих спутников. — Надеюсь, экскурсия по цехам Нортропа окончательно выбила из вас любовь к фанере и перкали? Убедились, что будущее авиации — это цельнометаллическая схема?

Яковлев и Микоян переглянулись.

— Убедиться-то убедились, Леонид Ильич, — задумчиво ответил Александр Сергеевич, вертя в руках логарифмическую линейку. — Жесткость, аэродинамика, живучесть — тут спорить глупо. Это магистральный путь.

— Вот и отлично, — я рубанул ладонью воздух. — Значит, по прилете я иду в ЦК. Буду бить в набат. Нам нужно немедленно расширять строительство алюминиевых комбинатов. Днепровского завода мало. Будем строить на Урале, в Сибири. Алюминий — это хлеб авиации.

Яковлев грустно усмехнулся и покачал головой.

— Эх, Леонид Ильич… Ваши бы слова да богу в уши. Но вы же реалист. Построить комбинат — это не баню срубить. Это годы. Нужны рудники, нужна электроэнергия — та самая плотина, может поменьше чем у американцев на реке Колорадо, но все же здоровенная. Нужны прокатные станы, чтобы делать листы, нужны мощные прессы, и масса иного оборудования.

Он помрачнел.

— Пока мы освоим весь этот технологический цикл, пока наладим выпуск широкого листа и профилей… Пройдет года три, а то и пять. А самолеты с нас армия требует сейчас. Сегодня. И требует тысячами. Фондов на дюраль у нас, сами знаете — кот наплакал. На опытные машины хватит, на бомбардировщики — тоже, а вот истребители и штурмовики уже в серию не запустить. . Так что сосна и перкаль еще ох как понадобятся…

Возразить мне было нечего — он был прав. Мы могли купить лицензии, но мы не могли купить время. «Алюминиевая река» потечет не скоро. А война ждать не будет.

Значит, нужен эрзац. Замена. Что-то, что можно производить массово, дешево, без гигантских энергозатрат, но что будет легче и прочнее дерева.

Я смотрел на сверкающее крыло за иллюминатором и вспоминал свою «прошлую» жизнь, а именно — работу над беспилотниками. Там все было просто: матрица, углеткань, эпоксидная смола и пенопласт для сердечника. Легкое, прочное, как кость, «сэндвичевое» крыло. Углепластика здесь, в тридцать четвертом, конечно, нет и в помине. Но принцип-то физики не меняется!

— Александр Сергеевич, — я повернулся к Яковлеву, который вертел в руках кусок дюралевого профиля. — Металл — это хорошо. Это магистральный путь. Но мы с вами знаем наши сырьевые ресурсы. Алюминия нам не хватит еще лет пять, пока сибирские ГЭС не заработают. Нам нужна альтернатива. Дешевая, массовая, но технологичная.

Яковлев направлен: — Дерево. Мы работаем с дельта-древесиной, пропитанной смолами. Тяжеловато, но прочно.

— Дерево — это хорошо, но это органика. Гниет, горит, набирает соблюдение. Я говорю о химии. О композитах.

Я взял лист бумаги и нарисовал схему «сэндвича».

— Представьте: два тонких листа фанеры или, скажем, текстолита. А между ними — легкий, пористый наполнитель. Жесткость конструкции вы указали в разы, а вес — копеечный.

— Наполнитель? — переспросил Артем Микоян. — Пробка? Бальса?

— Дорого и дефицитно, — отмел я. — Химия, товарищи! Есть такая ирма «Dow Chemical». Они экспериментируют с полимеризацией стирола. Получается легкая, вспененная масса. Полистирол. Если мы научимся делать его у себя, мы получим идеальный заполнитель для нервюр, для гаргротов, для жесткости элементов. Это же «воздух в упаковке»!

Яковлев смотрел на схему с интересом конструктора, увидев его изящное решение.

— А связующее? — спросил он. — Казеиновый клей грибок ест!

— И снова химия. Нам нужны фенолформальдегидные смолы. И стеклоткань.

— Стеклоткань? — удивился Артем. — ни разу не слышал.

— Именно. Как ни странно, из стекла можно вытягивать волокна и плести стеклоткань. Она не гниет, не горит, прочность на разрыв — бешеная. Если пропитать ее смолой… — я сделал паузу, позволяя им самостоятельно представить перспективу. — Мы получаем материал, из которого можно легко изготавливать очень легкие и прочные конструкции. Радиопрозрачные обтекатели для наших будущих радаров, зализы крыла любой формы, баки…

— Стеклоткань… Полистирол… — Бормотал Яковлев, изготовление пометки. — Это звучит как фантастика, Леонид Ильич. Где мы все это возьмем?

Я откинулся в кресле, глядя на плывущие под нами облака. В этом и была главная проблема.

— Купить…украсть — жестко сказал я. — Но вот в чем загвоздка, товарищи. Мы с вами за эти две недели галопом проскакали по верхушкам. Сняли сливки. Купили моторы, станки, самолет. Но технологии — это как айсберг — одна седьмая торчит наружу, а шесть седьмых — в темной воде.

Я обвел вручную салон, заваленный бумагой.

— Мы везем домой «железо». Но мы не интересуемся тысячами мелочей. Какую присадку они льют в масло для закалки? Какое отвердитель содержит лак? Как сделать изоляцию проводов, которые не трескаются на морозе? Как они варят этот полистирол? Именно в этих мелочах дьявол и кроется. Без них наши станки встанут, а самолеты рассыплются.

В моей голове сформировалась окончательная мысль, которую я вынашивал во время посещения завода «Харвестер».

— Кавалерийским наскоком мы книгу не возьмем, — резюмировал я. — Одну границу, пусть даже с твердыми полномочиями, мало. Можно было приехать на неделю и украсить культуру производства, которая складывалась полвека. Мы сейчас улетим, а они пойдут дальше. Завтра »Дэу Кемикл« придумает новый пластик, а »Юнион Карбайд« — новый сплав для резцов. И через год мы снова окажемся в хвосте, с устаревшими на поколение материалами и чертежами.

— Что вы предлагаете? — спросил Артем Микоян.

— Осаду. Планомерную, долгую, с подкопами и подкупами. Нам нужно создать здесь, в Штатах, постоянно действующую инженерно-разведывательную сеть. Не чиновников из «Амторга», которые торгуют пенькой и боятся лишний раз выйти из офиса, а грамотных технических специалистов.

Увлекшись, я начал загибать пальцы:

— Химики должны сидеть не в Нью-Йорке, а в Делавэре и Мичигане. Нам нужны «кроты» в лабораториях »Дэу Кемикл« и »Дюпон«. Не в бухгалтерии, а у вытяжных шкафов и пробирок. Те, кто видит формулу катализатора и температурный режим реакции. Металлурги должны вращаться в Питтсбурге. Нам нужен промышленный пылесос, который будет годами высасывать отсюда технологии. По винтику, по формуле, по рецепту.

— Каганович удавится от валютных расходов на такую ораву, — криво усмехнулся Артем.

— Кагановича я надеюсь вывести за скобки, — холодно улыбнулся я. — А Сталина и других товарищей из Политбюро придется убеждать, что дешевле содержать десяток инженеров здесь, чем переплавлять в металлолом тысячи бракованных моторов дома. По возвращении в Нью-Йорк я займусь этим лично. У меня есть человек, который умеет копать глубоко.

Самолет начал снижение к Гудзону. Внизу показались небоскребы Манхэттена, но я смотрел на них уже не как турист, а как полководец, оценивающий ресурсы тыла противника, которые должны стать нашими ресурсами. Мы только начали.

***

Вернувшись в «Уолдорф-Асторию», я, даже не распаковав чемоданы, направился прямиком в апартаменты Кагановича. У меня на руках был черновик предварительного соглашения с Дугласом — бумага, которая должна была изменить советскую авиацию. Я был уверен, что убедю его. Цифры были на моей стороне, логика — тоже.

Михаила Моисеевича я застал в приподнятом настроении. Он стоял перед зеркалом в гостиной, пока портной-итальянец подгонял по своей грузной фигуре новый дорогой костюм.

— А, явился, летун! — он благодушно махнул рукой, едва не сбив портного. — Ну что, нагулялся по Калифорнии? Загорелся, я смотрю.

— Михаил Моисеевич, есть разговор. Срочная и государственная важность, — я вошел в комнату, стараясь не наступать на обрезки ткани.

— Ну, выкладывай свои трофеи. Только быстро, у меня голова раскалывается.

Не тратя времени даром, я тут же начал передавать ему на подпись папки с контрактами. Урок со «Студебеккером» был выучен назубок. В моей папке не было ни одного «контракта века» на миллион. Там лежали три десятка тонких, невзрачных договоров, каждый из которых по отдельности выглядел безобидной технической закупкой.

— Станки для шлифовки гильз, — монотонно произносил я. — Пятьдесят тысяч. Для ремонтных баз.

— Подписываем, — махнул рукой Каганович, и, не глядя, небрежно черкнул дорогим автоматическим пером.

— Оснастка для производства топливных насосов. Сорок тысяч.

— Давай.

— Лицензия на гидропрессы. Мелочевка для штамповки крыльев. Тридцать пять.

— Валяй.

Тактика «нарезки слона» работала безупречно. Каганович, утомленный вчерашним «культурным отдыхом», подписывал бумагу за бумагой, чувствуя себя великим хозяйственником, решающим судьбы индустрии, но не вникая в суть. Мы прошли «Харвестер», прошли «Мармон», проскочили химию и приборы.

Но когда я положил перед ним двадцатый лист — контракт с Дугласом на разработку DC-3, разбитый на этапы авансирования, — система дала сбой.

Каганович подписал, отбросил ручку и вдруг навалился грудью на стол, сгребая подписанные листы в кучу.

— Стоп, — буркнул он, и его маленькие глазки, только что сонные, вдруг стали колючими и подозрительными. — Погоди, Брежнев.

Он начал перебирать бумаги, брезгливо цепляя их двумя пальцами.

— Шлифовальные круги… Насосы… Резинки какие-то… Прессы…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— А где самолеты, Леня?

— В смысле? — напрягся я.

— В прямом! — голос замнаркома начал набирать высоту. — Я тут подписываю чеки на сотни тысяч долларов народной валюты. Наверно, мы уже на второй миллион пошли. А что я вижу? Железки. Станки. Бумажки с чертежами. Где, мать твою, готовые самолеты?!

Он ткнул пальцем в контракт с Дугласом.

— Вот это что? «Аванс за научно-исследовательские работы»?

— Это самолет будущего, Михаил Моисеевич, — попытался объяснить я. — Мы заказали разработку новейшего транспортника.

— «Разработку»! — передразнил он визгливо. — Это значит — картинки! А сделает ли это буржуй то, что обещает? А когда он полетит? Ты понимаешь, что это мы Поликарпова какого-нибудь всегда можем взять и на Соловки засунуть, чтобы знал, как партию обманывать. А с Дугласом этим мы что сделаем, если он обманет? А? Тебя вместо него сажать?

— Прототип будет готов через год. В серию пойдет через полтора.

Каганович побагровел. Он швырнул контракт на стол так, что листы разлетелись по ковру.

— Через полтора года?! Ты в своем уме? Мы приехали в Америку с мешком золота! Мы должны были купить конкретные, готовые к выпуску машины! Обязательно — с готовыми образцами, чтобы я приехал в Москву, вывел их на парад и сказал: «Вот, товарищ Сталин! Смотрите, какую мощь я привез!».

Он вскочил с кресла, халат распахнулся.

— А с чем я приеду? С чемоданом чертежей? С обещаниями, что «через год» у нас что-то там полетит? О чем я Сталину докладывать буду? Что мы купили дырку от бублика и технологии для каких-то прокладок?

— Эти «прокладки» и станки позволят нам строить свои самолеты, а не покупать чужие! — жестко парировал я.

— Не учи меня жить! — рявкнул он. — Ты нахватал всяких непонятных штук, разбазарил валюту на винтики и шпунтики, а главного — товара! — не взял. Ты просто дела вести не умеешь! Или… — он прищурился, — или не хочешь их правильно вести. Ну, это мы разьясним.

Каганович подошел ко мне вплотную, и на меня пахнуло дорогим одеколоном и перегаром.

— Знаешь, что я думаю, Брежнев? Рано мы тебя на авиацию поставили. Ох, рано. Чую, не по Сеньке шапка. Компетентности тебе не хватает. Масштаба. Ты мыслишь как завхоз, а не как государственный деятель.

Он похлопал ладонью по стопке подписанных, но теперь уже ненавистных ему контрактов.

— Эти бумажки я отвезу в Москву. Покажу опытным товарищам — Туполеву, Алкснису, Хорькову. Но в ЦК я поставлю вопрос ребром. О твоем соответствии занимаемой должности. Нам нужны люди, которые дают результат, а не кормят завтраками. Свободен.

Я собрал бумаги и вышел. Спина была мокрой. Угроза была серьезной. Каганович не понимал стратегии, но он чуял опасность для себя: вернуться без яркого, понятного Вождю результата для него было страшно. И он уже назначил виноватого. Меня.

Что ж. Михаил Моисеевич сам выбрал этот путь. Похоже, время дипломатии закончилось.

Расплевавшись с Кагановичем, я собрал «свою» группу. Надо было выяснить, что они успели сделать здесь, на востоке САСШ, пока я мотался по Среднему Западу и Калифорнии.

Через пару часов в моем люксе воцарися организованный хаос. Повсюду стояли открытые чемоданы, а столы и весь пол были устланы схемами, контрактами и рекламными проспектами. Весь мой «узкий круг» в составе Микояна, Устинова, Грачева и Катаева собрался для финального «сведения дебета с кредитом».

— Подводим итоги, товарищи, — сказал я, расхаживая по номеру с карандашом в руке. — Скоро мы отбываем обратно. Что мы везем домой?

— Авиация, — первым начал Артем Микоян. — «Железо» мы взяли. Куча авиационных технологий, материалов, компонентов, агрегатов, приборов. Контракт на DC-3 подписан?

— Нет, Артем. Технология «Альклед», винты «Гамильтон» — есть. Главное, Александр Сергеевич сам будет присутствовать при продувке макета истребителя. Все данные будут у нас. Мы знаем, где у нас будет срыв потока, и еще на бумаге успеем переделать крыло.

— Есть что-то, что мы упустили?

— Конечно. Четырехмоторные бомбардировщики Боинга…

— Артем, нас к ним на пушечный выстрел не подпустят. Американцы не дураки. Технологиями постройки тяжелых дальних самолетов, способных потенциально «достать» территорию САСШ, они не делятся ни с кем.

— Понятно. Вы говорили про «двойные звезды»…

— Да, это проблема. И тоже — экспериментальная технология. Нам их не продадут.

— Товарищ Алкснис просил приобрести лицензию на штурмовик…

— Сконструируем сами. Принципиальную схему мы с Яковлевым уже продумали.

— Ну и еще военные просили приглядеться к двухместным истребителям. Мы кое с кем уже общались на эту тему, но самыми перспективными выглядят разработки некоего Северского. Белоэмигранта. Без вашей санкции мы не решились пойти на контакт с ним…

Услышав про двухместный истребитель, я поморщился. Эта популярная в начале 30-х годов, но совершенно бесперспективная технология явно не заслуживала того. чтобы тратить на нее драгоценное время и, тем более, деньги.

— Хорошо, я подумаю. Что с автопромом?

— Автопром, — подхватил Грачев. — Технологии «Мармон» по полному приводу куплены. «Интернэшнл Харвестер» поставит нам линию для топливной аппаратуры. Дизелям быть. Чертежи нового трехосника Студебеккер уже начал готовить.

— Отлично. Радио?

— С радио все более чем успешно, — вступил Катаев. — Пакет технологий от RCA у нас в кармане. Лампы-желуди, технология кинескопов. Основа для «радаров» — есть.

— Металлургия, — продолжил Устинов. — Индукционная закалка ТВЧ. Технология плунжерных пар. Плюс образцы бериллиевой бронзы для пружин. Много высокоточного металлообрабатывающего оборудования. Установки для тигельной плавки тугоплавких металлов. В общем, есть о чем доложить!

Чтож, улов был фантастическим. Мы сделали невозможное за полтора месяца. Но я, глядя на этот список, видел и то, что мы взяли, и то, что осталось за бортом. Дыр в нашей сети было предостаточно!

Повернувшись к своим инженерам, я произнес:

— Спасибо за работу, товарищи. Вы сделали все, что могли. Упаковывайте документы. Самые секретные папки пойдут дипкурьером, остальное — в личный багаж. А мне предстоит еще одна, последняя встреча.

Когда группа разошлась, я позвонил в консульство и попросил прислать человека, известного в узких кругах как Яков Наумович Голос, а в совсем узких — по оперативному псевдониму «Кубинец».

Он пришел через час. Внешность у него была идеальная для разведчика — абсолютно незапоминающаяся. Среднего роста, в очках, похожий на бухгалтера или мелкого турагента — кем он, собственно, официально и являлся, владея фирмой «World Tourists». Но глаза у Якова Наумовича были умными и жесткими. Он был не просто агентом, он был «кровеносной системой» всей советской разведки в Штатах, идейным коммунистом и организатором от бога.

Вкратце я рассказал ему о наших американских эскападах.

— В общем, результаты поездки противоречивые.Мы закупили много технологий, но надо — еще больше. Например, мы не смогли толком копнуть химию. Нам не хватило времени на высокооктановый бензин — записка Ипатьева лишь указывает путь, но не дает четкой технологии производства в масштабах страны. Мы не добрались до легирующих присадок к сталям. У нас провал по пластикам и изоляции. Полистирол, эпоксидные смолы, стеклоткань, нейлон и многое, многое другое. «Двойные звезды» в двигателестроении. А самое главное — физика атома!

— К тому же, я вижу будущее. В лабораториях Колумбийского университета и в Беркли сейчас происходят вещи, которые страшнее любых танков. Физика атома. Если мы это упустим… Тогда нам уже ничего не поможет. — И какова моя задача? — спросил наш резидент.

— Яков Наумович, скоро мы уплываем. Но война за технологии только начинается. То, что мы не успели купить официально, придется добывать другим путем. Тихо. Долго. И глубоко.

— Слушаю, товарищ Брежнев, — он достал блокнот, но я жестом остановил его.

— Никаких записей. Запоминайте. У вас меняется вектор работы. С политических сплетен и профсоюзов переключайтесь на промышленность.

Подняв вверх руку с тремя растопыренными пальцами, я начал перечислять.

— Задача номер один. Химия! Ваши цели — корпорации «Dow Chemical» и «Union Carbide». Нас интересует всё: полистирол, синтетический каучук, фенольные смолы, технологии переработки нефти и природного газа. Мне нужны формулы катализаторов, температурные режимы, составы присадок. Внедряйте людей не в бухгалтерию, а в лаборатории и в цеха. К простым инженерам, которые ведут журнал опытов.

— Задача номер два, — я загнул второй палец. — Электроника. Продолжайте нашу работу по RCA, но смотрите шире. Не забывайте про «Дженерал Электрик», «Вестингауз». Интересно все, что касается сверхвысоких частот, генераторных ламп, новых диэлектриков.

— Задача номер три. Самая сложная и самая важная.

Тут я сделал паузу, подбирая слова.

— Яков Наумович, вы человек начитанный. Слышали что-нибудь о расщеплении ядра?

Голос пожал плечами: — Фантастика из журналов. Герберт Уэллс и все такое.

— Скоро это перестанет быть фантастикой. В Европе сейчас кипит работа. Ферми в Италии, Жолио-Кюри во Франции… Но многие бегут сюда, в Штаты, от Гитлера. Здесь собирается критическая масса мозгов. Эйнштейн уже здесь. Бор приезжает. Они что-то готовят. Что-то чудовищное по своей силе.

Я наклонился к нему.

— Мне нужны ваши глаза и уши в университетах. Колумбийский университет здесь, в Нью-Йорке. Университет Беркли в Калифорнии. Чикагский университет. Следите за физиками-ядерщиками. Не за тем, с кем они спят, а за тем, что они заказывают. Если вдруг физическая лаборатория начнет закупать графит тоннами, или станет проявлять странный интерес к урановой руде, или к массивным электромагнитам… Вы должны доложить об этом в Москву немедленно. Шифровкой с грифом «Молния».

Голос смотрел на меня с недоумением, смешанным с уважением. Задача казалась ему странной — следить за графитом и профессорами в очках? — но моя уверенность действовала гипнотически.

— Понял, — кивнул он. — Химия, пластмассы, и… странные профессора с ураном.

— Именно. Ищите подходы к молодым. Роберт Оппенгеймер, Эрнест Лоуренс… Запомните эти имена. В будущем они станут важнее президентов. Не вербуйте в лоб. Дружите. Помогайте. Они часто левых взглядов, они ненавидят фашизм. Используйте это.

Я встал и протянул ему конверт. Там было не только письмо с инструкциями, но и солидная сумма наличными — остаток моего «сталинского лимита», сэкономленный на отказе от дорогих гостиниц и благодаря скидке Дугласа.

— Здесь деньги на оперативные расходы. Создавайте сеть. Не торопитесь. Результат мне нужен будет через год, два, три. Но он должен быть. На вас, товарищ Голос, сейчас держится будущая безопасность Союза.

— Сделаем, — он спрятал конверт. — «Мировые туристы» умеют прокладывать маршруты куда угодно. Даже в атомное ядро. У меня есть идейные ребята, вхожие в эти круги. Наибольшим весом там пользуется Альберт Эйнштейн. На него есть некоторые выходы…

— Вот как? Может, вы можете устроить с ним встречу? — загорелся я.

— Возможно! — туманно пообещал «Кубинец».

— Да, вот еще что, Вы не слышали про такого «Северского»? Он эмигрант, но, как говорят, талантливый конструктор.

— Слышал. Он сейчас в крайне сложном положении. Кризис ударил даже по нативным американским конструкторам, а уж эмигрантам из Европы и вовсе приходится несладко…

— Отлично! — невольно вырвалось у меня. — Можете устроить с ним встречу? Раз ему нужны деньги, он на многое пойдет ради них…

— Да, разумеется. Вы будете в номере? Вам позвонят и сообщат насчет Северского. И по поводу Эйнштейна.

— Идет! Буду ждать!

Яков Наумович ушел, а я остался, предвкушая встречу с отчаявшимся на чужбине бывшим соотечественником. Если удастся то, что мною задумано, то многие наши затруднения развеются, как дым. И господин Северский сыграет в этом не последнюю роль….

Глава 6

В Фармингдейл мы приехали ближе к вечеру. Здесь, среди картофельных полей Лонг-Айленда, атмосфера была совсем иной, чем на заводах-гигантах вроде «Харвестера» или «Дугласа». Там жизнь была ключом, а здесь царило запустение. В арендованном (как я знал из дома) ангаре было тихо. Ни шума станков, ни голосов рабочих. Только ветер скрипел плохо смазанными петлями ворот.

Хозяин Александр Николаевич Прокофьев-Северский встретил нас на пороге. Высокий, с безупречной военной выправкой, в летном кожаном реглане, он опирался на трость — протез, дававший себе знать. Внешне он держал гордо, как и подобает русскому дворянину и георгиевскому кавалеру, но глаза выдавали его. В них застыла та особенная, тоскливая тревога человека, который загнан в угол и не видит выхода.

В центре полутемного ангара стояла одиноко она — амфибия СЭВ-3.

Даже в полумраке машина казалась сгустком энергии. Это был неуклюжий летающий вагон, гоночный автомобиль, предназначенный для поплавков. Микоян, едва завидев самолет, забыл о приличиях и буквально бросился к нему.

— Прекрасная, чистая конструкция! — оценил он, проводя ладонью по крылу. — Александр Николаевич, как вы этого добились?

Северский скупо улыбнулся, польщенный профессиональным вниманием.

— Многолонжеронная схема, молодой человек. Внутри — гофр для жесткости, снаружи — гладкий лист. Рабочая обшивка. Крыло дает такое решение, как доска, и обтекаемое, как капля ртути. И обратите внимание — оно «мокрое».

— В смысле? — не понял Артем Микоян.

— Бак — это само крыло. Герметизированные отсеки между лонжеронами. Пятьдесят галлонов топлива и ни грамма лишнего веса на сами емкости.

— Рискованно, — покачал головой Микоян-младший. — При простреле потечет.

— Зато какая дальность! — парировал Северский. — А корпус? Смотрите сюда.

Он дернул рычаг гидравлики. Колеса с шипением ушли внутрь поплавков .

— Гениально, — признался я. — Амфибия, и при этом — аэродинамика чистейшая! Вы опередили время, Александр Николаевич.

— Опередил… — Северский горько усмехнулся, и маска выгоды авиаконструктора треснула. — Вот именно что опередил. И это, оказывается, самый тяжёлый грех. Пройдите в «кабинет», господа. Здесь сквозит.

Кабинет оказался выгородкой в ангаре. Стол, заваленный неоплаченными счетами, чертежная доска и диван. Северский достал из сейфа бутылку «Смирновской».

— Прошу прощения за скромность приема. Времена нынче… — он не договорил, разливая водку по граненым стаканчикам.

Выпили молча, не чокаясь.

— Вы ведь видите, что мой завод стоит, — вдруг резко сказал Северский, глядя мне в глаза. — Я вам тут пыль в глаза пропускать не буду. Вы инженеры, сами все понимаете. У меня, по сути, никакого завода и нет. Этот ангар арендован, все детали я заказываю на стороне, у соседей. Все, что есть у меня из активов — только этот самолет, кульман да долги.

Он ударил кулаком по столу.

— Идиоты! Твердолобые армейские идиоты! Я приношу к ним машину, которая проезжает 290 километров за час — мировой рекорд для амфибий! Я говорю: снимите поплавки, поставьте колеса — и вы получите истребитель, который обгонит любой биплан Кертисса на сто миль! А они?

Северский вскочил и начал нервно ходить по сжатой каморке, прихрамывая.

— «Слишком сложно, мистер, Северский». «Слишком дорого». «Где ваше производство?». В результате — контракта нет, а я иду ко дну! Банки требуют возврата кредитов, клиенты из Южной Америки крутят носом. Еще полгода такие «свободы предпринимательства», и «Северский самолет» идут с молотком, а я пойду таксистом работать.

В его голосе звучало отчаяние человека, который создал шедевр, но не знает, на что купить хлеба.

Значит, момент настал. Лучшего времени для вербовки не придумать.

— Александр Николаевич, — тихо и твердо сказал я. — А что, если я вам скажу, что есть страна, где государство не боится вкладывать любые суммы в самолетостроение? Где «дальше, выше, быстрее» — это почти религия?

Он остановился, глядя на меня исподлобья.

— Вы про Россию? Про Советы?

— Я про Родину. Мы с вами можем тратить время на пустые идеологические споры, но мы — инженеры. Мы сейчас закладываем фундамент новой авиации. И нам нужны такие люди, как вы. Ваши возможности и идеи.

— И что вы имеете мне предложить? — несколько высокомерно спросил Северский.

— Ситуация следующая. На сегодняшний день я не могу купить ваш самолет за те деньги, которые он стоит на рынке. Но могу предложить вам другое. «Амторг» может заключить с вашей фирмой долгосрочный консультационный контракт.

— На что? — насторожился он.

— На профессиональную разведку и обмен опытом. Вы предоставляете нам образец вашей амфибии SEV-3 для осмотра и испытания в СССР. Не уверен, что его купят, но в любом случае вы получите деньги просто за ознакомление с ним. Не много, но вы получите живые деньги прямо сейчас — на покрытие долгов, на аренду этой ангара, на зарплату чертежникам. Они позволят вам сохранить фирму и продолжить работу.

Северский молчал, жадно слушая. Деньги «прямо сейчас» были для него спасательным кругом.

— А взамен? — хрипло спросил он. — Что я должен делать? Шпионить? Взрывать мосты?

— Бог с вами, Александр Николаевич! — я рассмеялся. — Оставьте плащ и кинжал чекистам. Вы должны делать то, что умеете лучше всего — быть на острие прогресса. Вы входите в круги американских конструкторов. Вы видите, куда идет мысль.

Я понизил голос.

— Мне нужна информация. Техническая. Прежде всего — двигатель. Я знаю, что Райт готовится к выпуску двухрядной звезды. 14 цилиндров, тысяча сил.

— «Твин Циклон»? — машинально подсказал Северский. — Да, есть слухи. И у Пратт-Уитни тоже…

— Вот! — я попросил вперед. — Только мне нужны не слухи, а габаритные чертежи. Схемы крепления, системы охлаждения, данные по наддуву... Как только опытные создания появятся у вас или ваших родственников — я хочу знать о них раньше. Вы можете получить эти данные от моторостроителей, скажем, под предлогом установки на свои модели самолетов. Я готов заплатить за чертежи, за фотокопии, за любую «синьку», которая попадет вам в руки. Официально — как консультации по выбору двигателя для наших самолетов.

Северский медленно опустился в кресло. Он был бледен. Борьба между офицерской честью, эмигрантской гордостью и желанием выжить отразилась на его лице.

— А если я откажусь? — тихо спросил он.

— Через полгода через вашу фирму продам аукцион по частям, — жестко ответил я. — А ваши гениальные идеи присвоит какой-нибудь Кертисс или Боинг. И вы будете смотреть, как они получат медали за то, что вы придумали. Вам это надо? Или вы хотите, чтобы ваши самолеты летали? Пусть даже со звездами на крыльях? В конце концов, — добавил я мягче, — если начнем большую войну, мы все равно останемся на одной стороне. Против немцев. Или против японцев.

Это был решающий аргумент. Патриотизм и профессиональное тщеславие перевесили.

— Немцы… — пробормотал он. — Да, они не остановятся… А двигатели двухрядные — это будущее, тут вы правы.

— Именно, — я нагнулся через стол, понизив голос до Шепота. — Мы купили лицензию на однорядный «Райт-Циклон». Хороший мотор, надежный. Но Александр Николаевич, будем честны: его лобовое сопротивление — как у парашюта. Истребитель со скоростью пятьсот километров в час его не построишь. Будущее — за более мощными моделями. Вы, должно быть, знаете, с какими сложностями сталкиваются при конструировании двухрядных звезд. Задний ряд цилиндров горит: не хватает обдува.

— Да, это так, — подтвердил Северский. — Мы знаем, что фирма «Райт» мучается со своим экспериментальным R-1510 — он греется, вибрирует. А вот ребята из Хартфорда, из «Пратт-Уитни», кажется, нашли философский камень. Их новый «Твин Уосп» Р-1830…

— Пратт-Уитни уже добились успеха? — удивился я.

— Да. Ходят слухи, они смогли достичь невозможного — равномерного охлаждения обоих рядов. Говорят, они придумали какую-то особенную хитрую систему штамповки ребер на головках цилиндров — очень частых и неизменных. Плюс система дефлекторов — «юбок» для достаточного обдува.

Услышав это, я буквально возликовал. Мощный двигатель теперь ближе, чем когда-либо…

— Прекрасно! Разрешите уточнить, что именно нам интересно. Нам не нужен сам мотор. Только технология охлаждения. Как они льют эти ребра? Каковы зазоры, схема потока воздуха под капотом? У вас наверняка есть друзья в Клубе инженеров, которые работают в Хартфорде и любят поболтать за стаканчиком виски…

Северский хмыкнул, крутя в пальцах пустую рюмку.

— В Хартфорде? Есть, конечно. С Джорджем Мидом, их главным шефом, мы как-то вместе судействовали на гонках…

— Вот и отлично. Достаньте мне «синьки» их системы охлаждения. Дефлекторы, чертежи головок цилиндров, схемы оребрения. Если мы решим проблему перегрева, наши новые самолеты станут непревзойденными машинами!.

— Понял вас, — повернул Северский, и в его глазах мелькнул азартный профессионал. — Система плотного оребрения… Это задачка красивая. Думаю, через месяц, когда буду в Коннектикуте, можно «случайно» заглянуть к нему в цех термообработки. С вашей финансовой поддержкой языки у технических специалистов развязываются куда охотнее.

Вдруг он замер, и в его взгляде снова мелькнула тень сомнения. Рука, сжимавшая стакан, напряглась.

— Только одно, Леонид Ильич… Я должен быть уверен. Я — офицер русского флота. Я не шпион и не доносчик.

— Я опережу вас, Александр Николаевич, — я перебил его жестко, но спокойно, глядя прямо в глаза. — Даю вам слово коммуниста и слово русского человека. Никакой политики. Никаких вопросов о ваших друзьях-эмигрантах. Меня абсолютно не интересует, что говорят в Париже генералы Кутепов или Деникин, или чем дышит Русский общевоинский союз. Для меня Гражданская война закончилась. Я здесь не за «списками врагов народа», я здесь за технологиями. От вас мне нужны только чертежи железа, а не досье на людей.

Северский выдохнул, плечи его заметно опустились. Это было именно то, что он боялся спросить, но что для него было красной чертой.

— И второе, — продолжил я, закрепляя успех. — Насчет моторов и технологий Пратт-Уитни или Райта. Вы рискуете репутацией, передавая мне эти данные. Я это понимаю.

— Если в «Хартфорде» узнают… — начал он мрачно.

— Не узнают. И более того — никто и никогда не сможет предъявить вам обвинение, даже косвенно. Обещаю вам: мы не будем тупо копировать «один в один». Мы не китайцы, чтобы лепить дешевые подделки. Нам нужна суть, идея, тепловой расчет. А в металле мы это воплотим по-своему.

Я постучал пальцем по столу.

— Мы пересчитаем все в метрическую систему. Изменим диаметр цилиндра на пару миллиметров, поменяем шаг ребер, перекомпонуем навесное оборудование. Это будет советский мотор. Если какой-нибудь американский инженер увидит его на выставке в Ле Бурже через пять лет, он, может быть, и цокнет языком: «Хм, похоже на школу Пратт-Уитни». Но в суд подать не сможет. Патентной войны не будет, Александр Николаевич. Ваше имя останется чистым.

Северский молчал с минуту, обдумывая мои слова. Затем налил нам еще по одной.

— Без грязи, значит… И без копирки… — он усмехнулся, уже без напряжения. — Это по-мужски. И это, знаете ли, даже интересно. Посмотреть, как русская школа переварит американские идеи. За такой подход — грех не выпить.

Наконец, Северский поднял мне глаза. В них появилась решимость игрока, сделавшего ставку.

— Хорошо, Леонид Ильич. Согласен. К черту политику. Будем считать это «союзом ангелов с бесами„. Десять тысяч годового оклада за консультации — это спасет меня от долговой ямы.

Он на секунду замялся, барабаня пальцами по столешнице.

— Но вот с лицензией на амфибию… тут сложнее. Продать вам полный пакет прав и заводские чертежи официально я не могу. Военное министерство хоть и не покупает машину, но глаз с нее не спускает. Если узнают, что я передал «красным» документацию на новейший разведчик — меня посадят за измену.

— Я понимаю, — кивнул я. — Рисковать вашей свободой мне невыгодно. Вы нужны нам здесь.

— Поэтому поступим так, — Северский понизил голос. — Никакой лицензии. Официально вы платите за «ознакомление с перспективными образцами». Я даю вашим инженерам — этому молодому, Яковлеву, кажется? — полный доступ к машине на три дня. Пусть лазают с рулетками, эскизируют узлы, срисовывают кинематику поплавков и схему крыла. Я прикажу механикам открыть все лючки. Что успеете унести в голове и блокнотах — то ваше.

Это было хуже, чем полный комплект чертежей, но лучше, чем ничего. Яковлев — парень хваткий, он суть уловит. А главное — мы сэкономим валюту.

— Договорились, — сказал я. — Пять тысяч долларов за «экскурсию» прямо сейчас. И контракт на консультации.

Достав из кармана пачку, я отсчитал купюры и положил на стол. Северский накрыл их ладонью, не пересчитывая.

— Но у меня есть еще одна просьба, Александр Николаевич. Пожалуй, поважнее амфибии.

— Слушаю!

— Высота. Будущая война будет идти в стратосфере. Поршневой мотор там задыхается. Нужен наддув. А нам известно, что фирма «Дженерал Электрик» в Линне добилась больших успехов с турбонагнетателями, работающими от выхлопных газов. Говорят, доктор Сэнфорд Мосс творит чудеса.

Северский удивленно вскинул бровь.

— Вы дьявольски осведомлены. Да, турбины Мосса — это вещь. Они позволяют держать мощность на десяти тысячах метров. Я сам мечтаю поставить такую улитку на свой будущий истребитель.

— Вот именно. Нам нужны образцы. Не чертежи, а живое железо. Сами «улитки», роторы, подшипники, которые держат тридцать тысяч оборотов и температуру выхлопа. Купить их официально нам не дадут — это стратегическая технология двойного назначения. Но вы…

Тут я сделал многозначительную паузу.

— В сущности, схема та же, что и с «двойными звездами» Вы — американский авиаконструктор, и можете заказать у «Дженерал Электрик» партию опытных нагнетателей «для экспериментов». Скажем, три штуки. Я оплачу счет, плюс ваша комиссия. А потом эти железки «случайно» окажутся в ящике с запчастями, который уйдет в Европу.

Северский задумался. Это была уже контрабанда. Но технический азарт и лежащие на столе деньги делали свое дело. К тому же, идея получить турбины для тестов за чужой счет ему явно нравилась.

— Турбокомпрессоры… — пробормотал он. — Это риск. Но игра стоит свеч. Если я закажу их под свой новый проект… "Дженерал Электрик" не откажет.

Он помолчал, будто вновь и вновь взвешивал все "за" и "против", затем решительно кивнул.

— Хорошо. Я достану вам эти «улитки». Но стоить это будет недешево. Мосс берет дорого за свои игрушки.

— Мы заплатим, — твердо сказал я. — Главное — достаньте. Если мы скрестим наши моторы с вашими турбинами, нас никто не достанет.

— Договорились, — произнес он и потянулся к бутылке. Руки у него слегка дрожали. — А про моторы… У меня есть знакомый инженер на заводе Райт в Патерсоне. Думаю, я могу достать вам предварительные характеристики двухрядной звезды.

— За это будет отдельная премия, — пообещал я.

Мы пожали руки. Человек, загнанный в угол бедной и непризнанным гением, теперь работал в Советском Союзе. И цена это нам сущие копейки по сравнению с тем, что мы получим взамен.

И у меня оставалось в Америке только одно дело.

Глава 7

Возвращаясь с Лонг-Айленда в «Уолдорф-Асторию», я мечтал упасть в кровать, ощущая ту приятную усталость, что бывает после удачно проведенного дня. Северский был «в кармане», турбины «Дженерал Электрик» обещаны. Оставалось только принять душ и выпить чего-нибудь холодного.

Но в холле меня перехватил портье.

— Мистер Брежнев, — он почтительно поклонился, протягивая на серебряном подносе плотный кремовый конверт. — Вам просили передать. Сказали, это срочно.

Прямо у стойки я разорвал конверт. Внутри лежал сложенный лист гостиничной бумаги с коротким текстом, написанным знакомым, мелким почерком Якова Голоса. Никаких имен, только суть:

«Окно открылось. Профессор в городе, остановился у друзей. Но времени в обрез — через три дня он отплывает в Европу на симпозиум. Если хотим говорить — нужно делать это сейчас. Позвоните по номеру...»

Сонливость как рукой сняло. Эйнштейн здесь, в Нью-Йорке! И он ускользает.

Поднявшись в номер, я тут же набрал указанный номер. Трубку сняли после первого гудка, словно рука уже лежала на рычаге.

— Слушаю, — раздался спокойный, чуть глуховатый голос «Кубинца».

— Вашу записку я получил, — сказал я, не называя имен. — Насколько информация точна?

— Абсолютно, — ответил Яков Наумович. — График сдвинулся. Он здесь проездом, участвует в закрытом приеме в честь ученых-физиков и уезжает. Другого шанса не будет. Я могу подъехать к вам?

— Когда?

— В течение часа. Нам нужно обсудить детали. И, Леонид Ильич... я буду не один.

Это известие насторожило меня, но «Кубинец» был не тем человеком, который без веской на то причины приводит посторонних в номер важного члена правительственной делегации.

— Хорошо. Жду.

Положив трубку, я посмотрел на часы. Час времени. Нужно было привести себя в порядок, сменить рубашку и подготовиться к разговору, который мог стать важнее всех купленных нами станков. В ожидании визита резидента я вновь уселся в кресло и закурил.

Ровно через час в дверь постучали — условным стуком: два коротких, пауза, один длинный.

Дойдя до порога, я открыл дверь. На ней стоял Яков Голос, по-прежнему в своем неприметном плаще, а рядом с ним — высокий, худощавый молодой человек с интеллигентным лицом. Одет он был с той небрежной элегантностью, которая выдает выпускников Лиги Плюща: твидовый пиджак, галстук из хорошего шелка и внимательный, цепкий взгляд.

— Проходите, — коротко бросил я, пропуская их внутрь, и запер засов.

— Познакомьтесь, Леонид Ильич, — Голос кивнул на спутника. — Это Элджер. Наш надежный друг. Выпускник Гарварда, сейчас работает в Вашингтоне, но сохранил прекрасные связи в академических кругах Нью-Йорка.

Молодой человек сдержанно поклонился. В ответ я пожал его узкую, сухую ладонь. Элджер Хисс. Это имя было мне знакомо из учебников истории спецслужб. Будущая звезда советской разведки, человек, который будет стоять за плечом Рузвельта в Ялте. Сейчас же он выглядел просто талантливым юристом с левыми взглядами.

— Рад встрече, — сказал я. — Яков Наумович говорит, у вас есть ключ к двери, которая мне нужна.

— Скорее, я знаю, где эта дверь находится и кто держит ручку, мистер Брежнев, — ответил Хисс на безупречном английском, который приятно контрастировал с уличным говором Чикаго. — Завтра вечером в Факультетском клубе Колумбийского университета состоится закрытый прием. Прощальный вечер перед отъездом профессора Эйнштейна в Европу.

— Туда я смогу попасть? — уточнил я.

— Официально — нет. Это только для членов клуба и доноров университета. Охрана на входе, списки. Но... — он тонко улыбнулся. — Там будет царить определенная атмосфера. Богемная. И центром этой вселенной будет не столько сам Эйнштейн, сколько его спутница.

— Кто? — Мадам Коненкова. Маргарита. Жена русского скульптора.

Коротким взглядом я переглянулся с Голосом. Тот едва заметно кивнул.

— Она полностью контролирует доступ к телу, — пояснил Элджер. — Профессор устал от внимания и прячется за ее спиной. Маргарита решает, кто подойдет к нему с бокалом шампанского. Если хотите поговорить с Эйнштейном, вам нужно сначала очаровать ее. Или иметь от нее приглашение.

— Маргарита... — задумчиво произнес я вслух. — Мы с ней уже знакомы. Мне довелось бывать в мастерской ее мужа.

— Это упрощает дело, — сказал Хисс. — Я проведу вас в здание как своего гостя — статус позволяет. А дальше всё зависит от того, узнает ли она вас и захочет ли подпустить к «гению».

— Узнает, — уверенно подтвердил я его догадку. — Она умная женщина.

Мы быстро обсудили детали: время прибытия, смокинг и легенду прикрытия. Хисс набросал план зала, показав, где удобнее всего перехватить профессора, чтобы не привлекать внимания прессы.

— Отлично, — сверившись с часами, я подвел итог. — Мистер Хисс, я хотел бы попасть на эту вечеринку. Вы поможете? — Разумеется, — кивнул тот. - Я смогу подвезти вас и провести внутрь.

После того как мы обсудили детали. они встали, собираясь уходить. Казалось, вечер закончится интересно и спокойно. Уже подойдя к двери, я только потянулся к замку, чтобы выпустить гостей, как в номер постучали снова. Не вежливо-протокольно и не условным кодом. В дверь колотили требовательно, по-хозяйски, наваливаясь на полотно плечом.

Голос и Хисс мгновенно, как тени, скользнули в «слепую зону» за платяной шкаф. Жестом я приказал им замолчать и, набросив цепочку, приоткрыл дверь на пару дюймов. В щели нарисовалось красное, распаренное лицо Михаила Кагановича.

Галстук его был сбит набок, а амбре дорогого коньяка ударило в нос даже через дверной проем.

— Леня! — загудел он, пытаясь заглянуть внутрь. — Ты чего заперся, как крот? Открывай!

— Михаил Моисеевич? — я изобразил крайнюю степень удивления, но цепочку не снял. — Что-то случилось? Шифровка из Москвы?

— К черту Москву! — он махнул рукой, едва не потеряв равновесие. — Тоска, Леня! Зеленая тоска! Завтра на пароход, опять эта качка, опять эти постные рожи в Кремле... А я? Я, замнаркома, в Нью-Йорке был, а Нью-Йорка не видел!

Он икнул и горестно уперся лбом в косяк.

— Ни в казино не попал, ни на канкан не сходил... Что я, рыжий? В Париже мечтал — не вышло, в Лондоне — работали, как проклятые. Думал, хоть здесь буржуазную жизнь понюхаю... А мы все по заводам да по заводам. Ни разу в жизни так и не увижу ничего! Уеду, и даже рассказать нечего, кроме как про станки.

Он вдруг снова навалился на дверь.

— Пусти, Лень. У тебя, я знаю, виски есть. Выпьем с тобой, как мужики. Ты парень ничего, хоть и наглый.

— Не могу, Михаил Моисеевич, — я твердо держал дверь ногой. — У меня... люди. Совещание.

— Совещание? — Каганович пьяно прищурился. — В одиннадцать ночи? С кем это? С подушкой?

В этот момент в глубине номера скрипнула половица — Голос, видимо, переступил с ноги на ногу. Каганович встрепенулся, и на его лице медленно расплылась сальная, понимающая ухмылка.

— А-а-а... — протянул он, и его маленькие глазки заблестели. — Поня-ятно. "Совещание"... Тс-с-с!

Он приложил палец к губам и подмигнул.

— Молодое дело, нехитрое. Что, местная? Блондиночка? Или негритяночку подцепил для экзотики?

Разубеждать его было глупо и даже опасно. Пусть лучше думает, что я морально разлагаюсь с женщиной, чем узнает, что я вербую резидентов за его спиной.

— Ну... Михаил Моисеевич... Сами понимаете, — я смущенно опустил глаза. — Последняя ночь в Нью-Йорке.

— Во-от! — он назидательно поднял палец. — Молодец! А я тут один кукую...

Вдруг его осенило.

— Слушай! Раз ты занят, то, может, позже? Сбагривай свою кралю, и пойдем! Тут недалеко, на Бродвее, говорят, есть заведения... "Бурлеск" называется. Девки в перьях, музыка! Хоть одним глазком глянем, а? Нельзя же так уезжать, совсем сухими!

Это был выход. Выгулять пьяного начальника, дать ему ощущение "приобщения к пороку", а заодно отвести от номера подальше.

— Хорошо, Михаил Моисеевич, — шепнул я заговорщически. — Дайте мне полчаса. Надо... закончить дела. Привести себя в порядок.

— Полчаса! — обрадовался он. — Договорились. Я тоже пойду, переоденусь в смокинг. Гулять так гулять! Зайду за тобой.

Он, напевая что-то бравурное, качнулся и побрел по коридору к своему номеру. Я захлопнул дверь, запер ее на замок и прислонился к ней спиной, выдыхая.

Из тени вышел Яков Голос. Лицо его было непроницаемым, но уголки губ едва заметно дрожали.

— Так блондиночка или негритяночка, товарищ Брежнев? — невозмутимо уточнил он.

— Кубиночка, — мрачно усмехнулся я. – Знаете что, Яков Наумович… Пожалуй, на сегодня у меня для вас есть еще одно задание.

В голове мгновенно сложилась новая комбинация. Циничная, но необходимая. Каганович был опасен. Сегодня он спьяну лезет обниматься, а завтра с похмелья вспомнит про «сделку века», которую он зарубил, и про то, как я его обошел. Мне нужна была страховка. Крючок.

Быстро подойдя к гостиничному сейфу, я достал «Лейку» — ту самую, уже послужившую нам верой и правдой на различных заводах, — и вставил новую кассету с высокочувствительной пленкой.

— Смена вводной, — тихо сказал я, вкладывая холодную камеру в руку Голоса. — План меняется. Вы идете в вертеп разврата. Следом за нами. Но отдельно. Кстати, а что здесь самое скандальное?

- Коттон-клуб с негритянским джазом, или клуб «Парадайз». Все – на Бродвее. Могу с уверенностью сказать, что бурлеск в Парадайз – самое вульгарное зрелище в мире!

- Отлично. То, что нужно. Сможете сделать там несколько снимков?

Голос, мгновенно переключившись в режим «тень», кивнул.

— Задача?

— Компромат, — жестко бросил я. — Наш «клиент» сейчас окончательно наберется. Полезет к девицам, начнутся пляски на столе, фонтаны шампанского и все такое. Мне нужны кадры. Четкие, узнаваемые. Лицо товарища замнаркома в окружении, так сказать, гримас капитализма. Чтобы было видно, как глубоко советский руководитель погрузился в изучение буржуазного быта.

— Снимать всех? — уточнил Голос. — Вас, ваших инженеров?

— Ни в коем случае! — отрезал я. — Меня там не будет – я вместе с Элджером поеду на симпозиум В кадре должен быть только он. Один. Или с девочками. Моих ребят не трогать, они там по приказу, как понятые. Мне нужно, чтобы на снимках он выглядел одиноким развратником, позорящим партию. Понятно?

— Предельно.

— Пленку не проявлять. Передадите мне кассету перед отплытием. Всё, действуйте. А вы, мистер Хисс, следуйте за нашей машиной. Подхватите меня от клуба.

Едва за Голосом закрылась дверь, я схватил телефон.

— Устинов! Подъем! Буди Грачева и Артема. Срочный сбор в моем номере. Форма одежды — парадная. Пиджаки, галстуки.

Через пять минут сонная «молодая гвардия» стояла у меня в номере, потирая глаза и пытаясь понять, не началась ли война.

— Отставить спать, — скомандовал я. — У нас боевая задача особой важности. Обеспечение безопасности руководства. Товарищ Каганович желает ознакомиться с ночной культурой Нью-Йорка.

Грачев присвистнул.

— Ого. И куда мы? В библиотеку?

— В кабаре, — мрачно ответил я. — Ваша задача — быть рядом, пить мало, смотреть в оба, чтобы он не натворил глупостей международного масштаба. И, главное, создавать массовку. Я пойду с вами, но... ненадолго. У меня есть другое дело. Но Михаил Моисеевич этого знать не должен. Вы меня прикрываете. Ясно?

— Так точно, — вздохнул Устинов, поправляя галстук. — Няньки для наркома. Мечта, а не работа.

В холле Каганович уже ждал нас. Он был великолепен в своем безобразии: смокинг, взятый явно напрокат и трещащий по швам на его мощной груди, лакированные штиблеты и сигара в зубах. Он уже успел «добавить» и покачивался на пятках, излучая агрессивное веселье.

— Ну что, орлы! — ревел он на весь вестибюль, пугая ночных портье. — Готовы к штурму? Леня, куда ведешь? Где тут у них самое пекло?

Я вышел вперед. — Михаил Моисеевич, предлагаю «Коттон-клуб» в Гарлеме. Самое модное место. Лучший джаз в мире, Дюк Эллингтон...

Лицо Кагановича скривилось, как от зубной боли. — Джаз? Эту... негритянскую какофонию? Нет! Терпеть не могу. Дудят в уши, и одни черные вокруг. Мне нужно... красиво! Чтобы перья, ножки, канкан! Как в Париже, только по-американски. «Бурлеск» давай!

— Тогда — «Парадайз», — предложил я. — Ресторан-кабаре на Бродвее. Там шоу Зигфельда, девушки, и все такое. Самое дорогое место в городе.

— Во! — он поднял палец. — «Парадайз»! Рай! Нам туда! По машинам!

Мы загрузились в два такси. Каганович, по-царски развалившись на заднем сиденье первой машины, сразу начал учить водителя жизни на смеси русского и матерного.

Ночной Бродвей встретил нас стеной огня и света. Это было зрелище одновременно величественное и вульгарное — не каждый день увидишь улицу, на который сжигалось электричества больше, чем в ином европейском городе.

Такси рывками, продираясь сквозь поток желтых кэбов, подползло к сверкающему входу в «Paradise Restaurant». Над тротуаром нависала гигантская, в три этажа, неоновая вывеска. Алые и золотые трубки сплетались в пальмы и райских птиц, заливая мокрый асфальт дрожащим, химическим светом.

Вход был оформлен как портал в другое измерение: стены облицованы черным мрамором и множеством зеркал, создававших иллюзию бесконечного коридора. У вращающихся дверей стоял швейцар — негр-гигант в ливрее стстоль яркого небесно-голубого цвета и с таким количеством золотых позументов, что любой гусарский генерал удавился бы от зависти. Кроме чисто представительской роли, он еще исполнял обязанности фейсконтроля, отсекая достойных от недостойных.

Вокруг кипела жизнь, которой не касалась Депрессия. Из длинных «Паккардов» и «Дюзенбергов» выходили мужчины в смокингах — кто-то с породистыми лицами банкиров, кто-то с челюстями боксеров, — и женщины, утопающие в белоснежных песцовых манто. Воздух пах смесью выхлопных газов, дорогих сигар и тяжелых духов «Герлен».

Из распахнутых дверей, каждый раз, когда швейцар пропускал гостей, на улицу вырывались клубы табачного дыма и синкопированный ритм джаз-банда, от которого вибрировала мостовая.

Каганович, увидев это великолепие, даже притих на секунду, ошеломленный. Для него, привыкшего к кумачу и фанере агитплощадок, этот храм буржуазного гедонизма был ударом по всем чувствам сразу.

— Вот это размах... — выдохнул он, поправляя сбившуюся бабочку. — Живут, буржуи! Ну, идем

Мы высыпали на тротуар. Каганович, увидев афишу с полуобнаженными красотками в страусиных перьях, довольно крякнул и, подхватив под локти Устинова и Артема, двинулся ко входу, как ледокол.

— Вперед, молодежь! За Родину, за Сталина, и за красивых баб!

Я задержался у дверцы такси. Голос, неприметный в своей серой шляпе, уже мелькнул в толпе у входа и растворился внутри. Капкан захлопнулся.

— Виталий, — я придержал Грачева за рукав. — Идите. Закажите ему всё, что он захочет. И, ради бога, следите, чтобы он не начал петь «Интернационал» на столе.

— А вы, Леонид Ильич? — Грачев посмотрел на меня с тревогой.

Я глянул на часы. Половина двенадцатого. Эйнштейн ждал меня к полуночи в своем скромном доме в Принстоне, куда меня должна была отвезти специальная машина, уже ждавшая за углом.

— А я... я забыл портмоне в отеле, — громко, чтобы слышал обернувшийся Каганович, сказал я. — Идите, занимайте столик! Я мигом! Туда и обратно!

— Давай, Ленька, не тяни! — гаркнул Каганович, уже исчезая в сияющем чреве ресторана. — Без тебя начнем!

Грачев кивнул и побежал догонять начальство, ну а я остался один на тротуаре. Улыбка сползла с моего лица. Развернувшись, я быстрыми шагами направился за угол, к неприметному черному «Бьюику», где меня ждала встреча с человеком, открывшим тайну Вселенной.

Подойдя, сел на заднее сиденье. Элджер Хисс, сидевший за рулем, бросил на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток.

— Вы оставили своего шефа одного в логове капиталистического порока? — с тонкой, интеллигентной усмешкой спросил он. — Это смелый шаг, мистер Брежнев.

— Моему шефу нужно выпустить пар, а нам нужно спасать мир, Элджер, — серьезно ответил я. — И я не шучу.

Лицо Хисса стало серьезным.

— Я понимаю ваш интерес к технике, сэр. Авиация, моторы... Но Эйнштейн? Он теоретик. Он витает в облаках искривленного пространства. Какая от него практическая польза для Советского Союза?

— Пока — никакой, — я подался вперед, положив руки на спинку переднего сиденья. — Но вы, Элджер, должны смотреть дальше газетных заголовков. Физика сейчас стоит на пороге открытия, по сравнению с которым вся наша индустрия — детские игрушки.

Я понизил голос, хотя в машине нас было только трое (рядом с Хиссом сидел молчаливый Голос).

— Внутри атома скрыта энергия, способная сжечь город за одну секунду. Или дать свет всему человечеству. Ключ к этой силе ищут сейчас в Берлине, в Риме и здесь, в Нью-Йорке. И тот, кто найдет его первым, станет властелином мира.

Хисс молчал, переваривая услышанное. Для 1934 года это звучало как научная фантастика, но мой тон заставил его поверить.

— Поэтому, Элджер, — продолжил я, — ваша задача на будущее — не дипломаты и не сенаторы. Ваша главная цель — физики. Оппенгеймер, Лоуренс, Ферми. Вы должны стать их тенью. Вы должны знать, о чем они шепчутся в курилках и какие заказы отправляют на заводы. Если они начнут заказывать уран или графит тоннами — вы должны сообщить нам раньше, чем об этом узнает президент Рузвельт.

— Я понял, — тихо ответил Хисс. Его пальцы крепче сжали руль. — Это уже не политика. Это история.

— Именно. А теперь — к Колумбийскому университету. И побыстрее

Мы оставили позади сверкающий бедлам Бродвея и устремилось на север, в район Морнингсайд-Хайтс. Пейзаж за окном менялся: на месте кричащих неоновых вывесок появились строгие готические силуэты университетских корпусов и темная зелень парков. Мы подъехали к значительному зданию факультетского клуба Колумбийского университета.

Здесь, в высоких залах с дубовыми панелями, царила совсем другая Америка. Не Америка джаза и виски, а Америка интеллекта и «старых денег». Швейцар на входе, увидев Хисса, почтительно распахнул дверь.

Внутри гудел сдержанный человеческий улей. Мужчины во фраках и профессорских мантиях, дамы в вечерних туалетах, звон хрусталя, приглушенный смех. Это был прощальный прием в честь окончания академических семестров, на котором были представлены результаты научной мысли Восточного побережья.

Взяв бокал с шампанским у проходящего официанта, я начал пробираться сквозь толпу, сканируя зал. Мне не пришлось долго искать.

В центре большого зала, у рояля, образовался своеобразный водоворот. Люди тянулись туда, как будто железные опилки к магниту. В эпицентре этого внимания стоял Альберт Эйнштейн. Он выглядел точно так же, как на фотографиях, и одновременно совершенно иначе. Растрепанная седая шевелюра, немного мешковатый, потертый костюм, который на любом другом смотрел бы нелепо, а на нем казался мантией мудреца. В его больших темных глазах была грусть и усталая ирония. Его плотно обступили меценаты и репортеры, засыпая вопросы, от которых он явно хотел сбежать.

А рядом с ним, как сияющая звезда рядом со старой планетой, стояла Маргарита Коненкова.

Она была ослепительна. В длинном шелковом платье цвета старого золота, обнажающем красивые плечи, она казалась королевой этого вечера. Она держала Эйнштейна за руку — жестом собственным и одновременно оберегающим, словно защищая его от напора толпы.

Ее присутствие здесь, в этом закрытом клубе для избранных, на первый взгляд кажется странным, но только взглядом непосвященных. Для нью-йоркского же бомонда их тандем давно стал привычной, хоть и интригующей деталью пейзажа. Официальная версия была превосходной: Сергей Коненков лепит бюст великого физика, работа идет с трудом, а Маргарита, как верная помощница мужа и близкий друг семьи Эйнштейнов, приводит профессора, помогая ему преодолеть языковой барьер и стеснительность.

Но я, глядя на то, как она хозяйским жестом поправляет лацкан своего пиджака, понял совершенно ясно, что их связывает нечто много большее чем любовь к искусству.

Заметив меня, она тут же сделала приглашающий жест рукой в длинной лайковой перчатке.

— Альберт, позволь представить тебе того самого русского инженера. Мистер Брежнев. Человек, который разбирается в науке, а не только бездумно повторяет партийные лозунги.

— Человек, который разбирается в науке — редкий вид, — Эйнштейн мягко улыбнулся и протянул мне теплую ладонь. — Марго сказала, вы хотите поговорить о будущем? Надеюсь, не о курсе доллара?

— Об энергии, профессор, — я пожал его руку, стараясь не сдавить ее сильнее, чем может выдержать ученый. — О той энергии, которая может стать оружием.

Лицо ученого мгновенно помрачнело. Игривость исчезла.

— Вы из России. Вы строите новый мир. Неужели вам мало танков? Вы тоже хотите запрячь атом?

— Мы вынуждены, — твердо ответил я. — Профессор, вы видите, что происходит в Европе. Немецкая физика — лучшая в мире. Гейзенберг, Ган, Вайцзеккер... они остались там. Сейчас они служат нацизму.

Я сделал шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство.

— Я инженер, не теоретик. Но я знаю: наука ускоряется. Десять лет назад полет через океан был фантастикой, сегодня я здесь. Расщепление ядра кажется невозможным сегодня, но завтра... Если нацисты найдут способ высвободить эту силу первыми, они сожгут Лондон, Париж и Москву. И никто их не остановит.

Эйнштейн снял очки и начал протирать их, его руки слегка дрожали.

— Лео Сцилард говорит мне о цепной реакции... Но энергетический выход ничтожен. Пока это только красивая теория на доске.

— Теория становится практикой, когда в нее вливают миллиарды, профессор. Гитлер вольет.

И тут я решил зайти с козырей, используя заготовку про «ответственность».

— Но есть и другой аспект. Моральный. Мы, ученые и инженеры, привыкли думать, что наше дело — открыть истину, а как её использовать — решат политики. Это роковое заблуждение.

Эйнштейн поднял на меня глаза.

— Политики... — горько усмехнулся он. — Они мыслят сроками от выборов до выборов. У них горизонт — четыре года. А у физики — вечность.

— Именно! — подхватил я. — В этом и ужас. Представьте, что вы нашли способ зажечь на Земле маленькое Солнце. Кому вы отдадите кнопку? Рузвельту? Сталину? Чемберлену?

Я понизил голос до шепота.

— Они — дети, Альберт. Жестокие, амбициозные дети, играющие в песочнице геополитики. Если дать им в руки спички такой силы, они сожгут наш общий дом. Не со зла — от страха или глупости. Монополия на такое оружие в руках одной нации — любой нации! — это путь к тирании. Мир удержится на краю, только если у этой силы будет противовес.

Маргарита смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она понимала: я сейчас вербую гения не в агенты НКВД, а в союзники по спасению мира.

— Противовес... — медленно повторил Эйнштейн. — Вы говорите страшные вещи. Но... логичные.

— Я не прошу вас работать на СССР, профессор. Я не прошу формул. Я прошу вас быть Часовым.

Я положил руку на край рояля.

— Вы — центр огромной научной среды. К вам стекаются письма от Бора, от Планка, от всех, кто бежал. Полагаю, вы первым узнаете плохие новости. — Если вы узнаете, что где-то начались эксперименты с ураном, с разделением изотопов... Если вы почувствуете опасность — не молчите. Передайте весточку. Через Маргариту Ивановну. Она знает, как связаться со мной. Мы должны знать, откуда приходит гроза.

Эйнштейн перевел взгляд со мной на Коненкову. В глазах читалась сложная ситуация: его требовательность к этой женщине, страх перед нацизмом и нежелание марать руки в шпионских играх. Но логика ученого и страх гуманиста перевесили.

Эйнштейн вздохнул. Плечи его опустились.

— Хорошо, мистер Брежнев. Я не собираюсь делать бомбу. Но я не буду спокойно смотреть, как это делают другие. И если я увижу, что тень становится слишком густой... я напишу Марго. Обещаю. Никто не должен получить абсолютную силу в одиночку.

— Отлично. Это все, о чем я прошу.

— И запомните, молодой человек, — вдруг сказал он, глядя мне прямо в душу своим пронзительным взглядом. — Истина не имеет флага. У электрона нет партийного билета. Если мы, ученые, не сохраним солидарность умов поверх границ, политики нас уничтожат поодиночке.

— Солидарность умов, — повторил я. — Я запомню. Да, и вот еще что: обратите внимание американской общественности на прибор под названием "педоскоп". Это рентгеновский аппарат, применяемый для просвечивания стопы при примерке обуви. Крайне опасная вещь! Злоупотребление рентгеновским излучением влечет серьезное, неизлечимое заболевание. Саркома! Советские ученые установили это достоверно!

- Вот как? - изумился Эйнштейн. - Это новость для меня... Непременно инициирую нужные исследования!

В этот момент к нам направился распорядитель вечера. Маргарита мгновенно сменила маску, снова став светской львицей.

— Нам пора, Леонид Ильич. Альберт сейчас будет играть Моцарта.

Я поклонился и растворился в толпе. Дело было сделано. Однажды авторитет Эйнштейна позволит нам влиять на физиков, задействованных в ядерном проекте, чтобы они поделились с нами самыми важными сведениями.

И это здорово нам поможет.

Глава 8

Теплоход «Сибирь» входил в ленинградский порт медленно, словно нехотя возвращаясь из «свободного плавания» в родную гавань. Июльское солнце заливало палубу, чайки орали так, будто делили рынок, а ветер с залива пах не угольной гарью и жареным мясом, как в Чикаго, а мокрым гранитом, водорослями, соленым ветром и немного — мазутом. Запах дома…

Опершись на леер, я скользил взглядом по приближающемуся лесу портовых кранов. За спиной остались два месяца бешеной гонки: океан, Америка, переговоры до хрипоты, интриги, «Лейки», вокзалы… Сейчас, глядя на шпиль Петропавловки, пронзающий бледное северное небо, удалось, наконец, почувствовать странную смесь облегчения и тревоги. Там, за кормой, остались блеск и нищета капитализма с их прямолинейной логикой: есть деньги — ты король, нет — спишь в парке, укрывшись газетой. Здесь же правила игры были иными, и ставки в них — куда выше долларов.

Трап с грохотом коснулся причала. Внизу, среди встречающих, не было ни цветов, ни оркестра — приезд не афишировался. Зато взгляд сразу выхватил крепкую, коренастую фигуру в сером плаще, стоявшую чуть поодаль от основной толпы. Смуглое лицо, цепкий взгляд черных глаз, спокойная уверенность хищника. Увидев меня, он слегка кивнул, и сразу отошел в сторону, к неброской черной машине.

Аккуратно миновав группы встречавших, я подошел к нему.

— Хаджи-Умар Мамсуров! — представился он. — Вам привет от Яна Карловича!

— Брежнев, Леонид Ильич! — назвался и я, хотя грушник, конечно, и так знал, кто я такой.

— С прибытием, товарищ Брежнев, — он пожал мне руку коротко и жестко, без лишних трясений. — Как добрались? Не укачало?

— Нормально, Хаджи. Балтика летом спокойная.

— Куда ваз отвезти?

— На Кировский завод. Дорогой и поговорим. Только подождите немного — мне надо уточнить в порту про один груз…

Оставив Мамсурова у служебной «Эмки», я направился в приземистое кирпичное здание портовой конторы. Внутри пахло пылью, сургучом и крепким чаем. За деревянной перегородкой, щелкая костяшками счетов, сидел пожилой диспетчер с обвислыми, как у Горького, усами.

— Товарищ начальник, — я положил перед ним на стойку папку с документами. — Груз с теплохода «Сибирь». Ящик с маркировкой «Амторга». Получатель — Управление Делами ЦК, Москва.

Диспетчер, который сначала хотел было буркнуть что-то про «обеденный перерыв», увидев «шапку» на бланке и мою красную книжицу, мгновенно подобрался.

— Вижу, товарищ Брежнев. Автомобиль?

— Опытный образец техники. Груз особой важности и хрупкости. Мне нужно, чтобы этот ящик сегодня же прицепили к вечернему товарному на Москву. Отдельная платформа или крытый вагон. Пломбы проверить лично. В Москве встретит гараж ЦК. Справитесь?

— Обижаете, — диспетчер уже размашисто писал что-то в журнале. — Пойдет «малой скоростью», но без сортировок, прямиком до Москвы-Товарной. Оформим как спецгруз.

— Спасибо. Головой за него отвечаете. Там внутри — будущее нашего автопрома.

Получив корешок квитанции, я вышел на улицу. Вопрос с доставкой был закрыт: «Студебеккер» с драгоценной начинкой внутри поедет в столицу под надежным присмотром железнодорожников.

Мамсуров ждал меня у машины, попыхивая папиросой.

— Решили? — коротко спросил он, выбрасывая окурок.

— Все в порядке. Едет в Москву.

Пока шли к служебной машине, я задал главный вопрос.

— Что в городе? Как Сергей Миронович?

— Киров? — Мамсуров чуть прищурился. — Жив-здоров. Энергии — через край. Готовится к пленуму, мотается по заводам. В общем, все спокойно. Пока.

Слово «пока» резануло слух.

— Понятно. Что в Москве?

Мамсуров остановился у черной «Эмки».

— В Москве перемены, Леонид Ильич. И не самые веселые. Пока вы океан покоряли, Менжинский умер.

— Когда?

— Десятого мая. Сердце, говорят.

В ответ я понимающе кивнул. Это было ожидаемо. Здоровье Вячеслава Рудольфовича давно не оставляло надежд на благополучный исход. Но следующая новость заставила меня напрячься.

— И главное, — Мамсуров остановил машину у проходной Кировского завода. Но выходить мы не спешили: разговор еще не был окончен. — Три дня назад, десятого июля, вышло постановление ЦИК. ОГПУ упразднено.

— И что теперь? — помедлив, спросил я.

— Создан НКВД СССР. Народный комиссариат внутренних дел. Подмяли под себя всё: госбезопасность, милицию, погранвойска, пожарных, ЗАГСы… Даже лагеря теперь под ними — ГУЛАГ. Монстр получился, каких свет не видывал.

— И кто нарком?

Мамсуров посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом.

— Генрих Ягода.

Тут я почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на июльскую жару.

Ягода. Фармацевт, любитель ядов и интриган. Теперь он получил в руки абсолютную власть, стал хозяином жизни и смерти в стране. Если раньше он руководил спецслужбой, то теперь возглавил всесильное министерство. И этот человек, как я знал точно, не любил ни Кирова, ни тех, кто лезет в его дела.

— Весело… — произнес я, глядя, как за стеклом проплывают ленинградские улицы. — Значит, времени у нас совсем нет.

— Ладно, — я тряхнул головой, отгоняя мысли о московских неурядицах. — С Ягодой будем разбираться… потом. А что здесь, в Ленинграде? Что с Николаевым? Это тот самый «маленький человек», на которого я просил обратить внимание, потенциальный убийца Кирова. Как себя ведет? Чем дышит? Есть ли что-то подозрительное?

Мамсуров хмыкнул, доставая из внутреннего кармана сложенный листок с отчетом наружного наблюдения.

— Субъект неприятный, Леонид Ильич. Если одним словом — профессиональный склочник. Болезненное самолюбие, считает себя непризнанным гением партийной работы. Пишет бесконечные кляузы в райком, в Смольный, требует восстановить в правах, дать работу, паек… Ведет дневник, где сравнивает себя с революционерами-бомбистами. В общем, классический неудачник с манией величия. Идеальный материал для вербовки или провокации.

Разведчик сделал паузу, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Но в его поведении есть одно «но», которое ломает всю картину «одинокого психа».

— Какое?

— У него появились странные знакомства. Слишком высокого полета для безработного исключенного партийца.

Мамсуров протянул мне через плечо фотографию, сделанную, судя по ракурсу, из подворотни напротив. На зернистом снимке был виден подъезд дома и мужчина в добротном пальто, садящийся в черную «Эмку».

— Его регулярно посещает вот этот человек, — пояснил Мамсуров. — Заходит как старый друг, пьют чай, беседуют по часу. Мы пробили его по картотеке.

— И кто это?

— Яков Моисеевич Перельмутер. Заместитель начальника секретно-политического отдела Ленинградского управления НКВД. Правая рука Запорожца, а значит — человек, напрямую подчиненный Ягоде.

У меня перехватило дыхание. Замначальника секретного отдела ходит в гости к городскому сумасшедшему, который мечтает убить кого-то из вождей?

— Что он там делает? — тихо спросил я, сам уже понимая, что он мне ответит.

— Уж точно не политинформацию проводит, — жестко ответил Мамсуров. — Это кураторство, Леонид Ильич.

«Кураторство». Черт, если замначальника оперчасти лично ходит к безработному психически неуравновешенному истерику, — это точно неспроста.

— Это что же получается… С ним ведут «душеспасительные беседы»? Готовят к чему-то?

Мамсуров медленно кивнул, собирая снимки в стопку.

— Согласен. Но вот «к чему» — это догадки. И к делу их не подшить. Нам нужны факты.

— Первым делом нужно подслушать, о чем они там говорят. Нужны уши в его квартире, — настаивал я. — Прямо сейчас. Как Перельмутер его накачивает? На кого натравливает? Мы должны слышать каждый их вздох.

Разведчик поморщился, оценивая сложность задачи.

— Технически это непросто, Леонид Ильич. Дом старый, дореволюционный. Стены — в три кирпича, звукоизоляция как в бункере. Если ставить микрофон внутри — надо входить в квартиру. А Николаев почти всегда дома, он не работает, сидит, пишет свой дневник. К тому же, если его «пасет» НКВД, они могут в любой момент выставить свое наружное наблюдение. Полезем в лоб — засветимся. Начнется война ведомств, и Ягода нас сотрет.

— В лоб не надо, — к плану квартиры, разложенному на столе, подошел я. — Зайдем с фланга. Кто соседи?

Мамсуров сверился с блокнотом.

— Слева — глухая брандмауэрная стена. Справа, квартира номер четырнадцать — семья, двое детей, муж — инженер на «Электросиле». Обычные люди.

— Стена смежная?

— Да. Гостиная соседей граничит с кухней и прихожей Николаева. Слышимость там получше, но все равно…

— Значит, так, — решение предложил я. — Соседей убрать.

Мамсуров вскинул брови.

— Ликвидировать?

— Вы с ума сошли? Мы не бандиты. Нет, эвакуировать. Временно. Под благовидным предлогом. Он инженер, говорите? Отлично. Завтра же профком завода вручает ему горящую путевку в санаторий. В Крым или в Сочи. На всю семью. Бесплатно, за ударный труд. Чтобы через двадцать четыре часа их духу здесь не было. Ключи они сдадут в домоуправление, а там у вас должен быть свой человек.

— С домоуправом мы решим, — подтвердил Мамсуров, уловив идею. — Допустим, квартиру освободили. Что дальше?

— А дальше туда заходит ваша техническая группа. Под видом электриков или газовщиков. Официальная легенда — поиск утечки газа или замена прогнившей проводки в перекрытиях. Сверлите стену со стороны соседей.

Мамсуров понимающе кивнул.

— Сквозную дыру не делать! — предупредил я. — Оставляете слой штукатурки со стороны Николаева толщиной в папиросную бумагу. Туда — мембрану. К ней крепите пьезомикрофон или угольный датчик, что у вас там есть чувствительного. Провода выводите в другую комнату. Там сажаете слухача с аппаратурой.

— Аппаратура найдется, — усмехнулся Мамсуров.

— Вот и отлично. Пост должен работать круглосуточно. Любой контакт Николаева с кем-то из «органов», любой странный разговор — немедленно докладывать мне. Шифровкой в Москву.

Мамсуров помрачнел.

— Товарищ Брежнев, вы понимаете, что мы делаем? Мы лезем в огород Ягоды. Если его люди обнаружат «жучок» и поймут, что это армейцы… Нас обвинят в попытке переворота.

— Не думаю. Николаев — мелкая сошка.Но если он действительно убьет Кирова… тогда нам всем точно конец. И партии — тоже. Так что — действуй. Срок — двое суток. Инженера с семьей — в Крым, микрофон — в стену. И, ради бога, аккуратнее с дрелью. Николаев — человек неуравновешенный, но слух у параноиков обычно острый.

— Сделаем чисто, Леонид Ильич. Комар носа не подточит. Будем слушать, как он чай пьет.

— Ладно. Буду в Москве — переговорю с Яном Карловичем. Будем поддерживать связь.

Попрощавшись с Мамсуровым, я в задумчивости пошел в здание проходной. На душе было неспокойно. Ситуация вокруг Кирова и Николаева очень тревожная! Похоже, вся эта история с убийством — совсем не психоз одного-единственного параноика…

***

Завод № 185 имени Кирова, бывший «Большевик», встретил привычной симфонией крупного машиностроительного завода: грохотом пневматики, визгом токарных станков и густым, маслянистым запахом горячего металла. Пришлось идти по цеху быстрым шагом, предвкушая встречу с тем, о чем договаривались до отъезда — налаженным конвейерным производством нового, чисто гусеничного среднего танка с противоснарядным бронированием. Но вместо этого перед глазами предстал настоящий цирк!

В центре сборочного пролета, на стапелях, возвышалась туша, от вида которой у инженера немедленно заныли зубы. Трехбашенный монстр, близнец Т-28, но… поставленный на колесно-гусеничный ход.

Подойдя ближе, удалось рассмотреть это безумие во всех деталях: ходовая часть была распахнута. Внутри корпуса, съедая драгоценное пространство, змеились карданные валы, громоздились редукторы, тяги и муфты. Чтобы заставить эту тридцатитонную махину ехать на катках, конструкторам пришлось впихнуть внутрь механизм уровня сложности не самых дешевых швейцарских часов.

— Какого черта… — произнес я вполголоса. — Опять гусеничный движитель! Да еще и на Т-28… Что за бред?

— Леонид Ильич? — раздался за спиной усталый голос.

Резко обернувшись, увидел старого знакомого. Это был Семен Александрович Гинзбург, главный конструктор завода, и выглядел он… загнанным. Галстук сбит, под глазами черные круги, очки сползли на нос. Вытирая руки промасленной ветошью, инженер смотрел на меня, как на очередную беду, из ниоткуда явившуюся на завод.

— Семен Александрович, что это? — мой палец ткнул в трансмиссионные кишки Т-28.

— Это, Леонид Ильич, «Т-29». Вариант среднего танка с колесно-гусеничным движителем!

— Мы же, кажется, похоронили эту идею? Решили ведь: на наших танках — только гусеницы! Зачем тратить народные деньги на этот невменяемый гибрид?

Гинзбург тяжело вздохнул и бросил ветошь в ящик.

— А вы директиву УММ от пятнадцатого мая читали?

— Нет, не читал. Я в Америке был.

— Ну вот, там ответы на все ваши вопросы. «Возобновить», «ускорить»…

— Но почему? Кто продавил? Ворошилов?

— Да, Климент Ефимович, — кивнул конструктор. — И знаете, Леонид Ильич… у него были очень веские аргументы. Можно сказать — железные.

Гинзбург поманил меня рукой.

— Идемте. Кое-что покажу. А то вы там, в Америках, по небу летали, а мы тут по земле ползали. Причем — оченьнедалеко!

Мы прошли в угол цеха, к верстаку ОТК. Там, на листе железа, были разложены металлические цилиндры — пальцы траков. Десятка два. И каждый из них представлял собой жалкое зрелище. Одни были согнуты буквой «Г», другие — лопнувшие пополам, с рваными, зернистыми краями излома.

— Узнаете? — спросил Гинзбург. — Это пальцы гусеничных траков танка Т-28М, того самого, со снятыми пулеметными башнями и увеличенным лобовым бронированием. Вот такая картина!

С громким стуком он бросил один обломок обратно на лист.

— Вы подсказали идею лить траки из стали Гадфильда. Прекрасная сталь! Высокомарганцовистая, наклепывается при ударе, износа ей нет. Траки — вечные. Но в паре трения «трак-палец» кто-то же должен умирать!

Конструктор снял очки и начал протирать их, щурясь.

— Трак из стали Гадфильда твердый, как алмаз. Если ставим обычный палец из стали «45» — трак перепиливает его за сто километров. Гусеница рвется. Если пытаемся закалить палец в печи, чтобы он был твердым — он становится хрупким, как стекло.

Он указал на лопнувшие образцы.

— Вот, полюбуйтесь. Мы их калили, обеспечили твердость. Но ударных нагрузок среднего танка они не держат. Летят к чертовой матери на первом же камне.

Гинзбург с укором посмотрел на срез сломанных гусеничных пальцев.

— И вот картина маслом: новый опытный танк выходит на полигон. Проходит пятьдесят верст — и встает. Гусеница слетела. Экипаж в мыле, натягивает траки. Через десять верст — снова разрыв. Ворошилов посмотрел на это и сказал: «Вы что, хотите, чтобы в бою наши танки стояли мишенями? Если гусеница — дерьмо, дайте мне колеса! На колесах он хоть из-под огня уйдет!».

Вот оно что. Круг замкнулся. Военные требовали колесно-гусеничный ход не от хорошей жизни, а от отчаяния. Они просто не верили в надежность гусениц. И имели на то основания.

Взяв в руки обломок пальца, я вгляделся в скол. Виднелось крупное зерно. Классический сквозной перекал. Металл стал твердым, но потерял вязкость. А если оставить его мягким — его сожрет трак.

Тупик? Для тридцатых годов — да. Но не для меня.

Подумав об этом, я невольно улыбнулся. Гинзбург посмотрел с опаской, решив, видимо, что руководитель его тронулся умом.

— Семен Александрович, — тихо произнес я. — А если у нас будет «палец», твердый снаружи, как стекло, но мягкий и вязкий внутри, как сыромятина? Палец, который не сможет перепилить сталь Гадфильда, но который не лопнет даже под кувалдой?

— Сказки, — буркнул он. — Цементация? Долго и дорого. От долгого нагрева пальцы ведет, теряется геометрия. Азотирование? То же самое, да еще и слой тонкий. Мы всё пробовали!

— Нет, не сказки. Самая что ни на есть реальная реальность!

Достав из кармана блокнот, я вырвал листок и быстро набросал схему: кольцевой индуктор и деталь внутри.

— А я, знаете ли, привез из Америки новую технологию. «TOCCO» называется. Закалка токами высокой частоты. Мы нагреваем только поверхность, на глубину в полтора-два миллиметра. За три секунды. И тут же охлаждаем. Середина детали даже нагреться не умеет, она остается вязкой и прочной. А сверху образуется броня.

Глаза Гинзбурга расширились. Как инженер, он мгновенно оценил изящество решения.

— Поверхностная закалка током… — прошептал он. — Без печи?

— Без печи. Прямо в потоке конвейера!

Хлопнув изумленного Гинзбурга по плечу, я продолжил:

— Слушайте мой приказ, Семен Александрович. Прекращайте истерику с колесами. Продолжайте работу над чисто гусеничным танком. Т-29… ну, пусть дособирают этот экземляр для кунсткамеры, раз уж начали. Но серию я остановлю.

— А пальцы? — А пальцы беру на себя. Груз из Чикаго уже в пути. Перенаправлю эшелон лично. Комплекты генераторов ТВЧ, которые везли для автопрома, поедут к вам, в Ленинград. Первые установки смонтируем прямо здесь, в инструментальном цехе.

Взгляд мой снова упал на монструозную трансмиссию Т-29.

— Через две недели мы дадим Ворошилову и всем нашим танкистам такие пальцы, что они сами забудут про колеса, как страшный сон. Установки для закалки ТВЧ уже в порту. Надо найти их и привезти на завод. Придется адаптировать под нашу электросеть, но это, я думаю, пустяки.

Гинзбург заметно повеселел. Моя уверенность передалась и ему.

— Короче — монтируйте оборудование, готовьте оснастку, товарищ главный конструктор, и начинайте революцию в термообработке! А мне, если можно, выделите машину. Спешу на вокзал!

***

«Красная стрела» несла меня в Москву сквозь ночную мглу, отстукивая колесами ритм успокоения. Ленинград с его свинцовой Невой, интригами НКВД, прослушкой в стене и лопнувшими танковыми пальцами остался позади.

На накрахмаленной простыне в мягком вагоне лежал я, глядя в темное окно и чувствуя, как уходит напряжение, сковывавшее плечи еще с Чикаго. Дело сделано. Ловушка на Николаева поставлена. Завод № 185 получит технологию и больше не будет гнать брак. Наступила долгожданная тишина.

С вокзала первым делом отбил я телеграмму домой: «Встречай. Еду. Целую». А потом направился к служебной машине, которая уже ждала у перрона.

Москва встретила июльской жарой и запахом плавящегося асфальта. Город строился, шумел, жил взахлеб, и после чопорной Европы и хищной Америки он казался особенно родным.

Дверь квартиры открыла мама. Наталия Денисовна всплеснула руками, охая и причитая, а из глубины коридора уже бежала Лида.

— Лёня! — она бросилась мне на шею, принеся с собой аромат молока и домашнего уюта. — Живой! Вернулся!

Обнял ее, чувствуя, как она похудела за эти месяцы. В глазах жены стояли слезы, но это были счастливые слезы.

— Ну все, все, — шептал я, гладя ее по волосам. — Командировка кончилась. И других не будет!

Мы прошли в комнату. В кроватке возилась Галочка. Она выросла невероятно. Это был уже не тот крохотный сверток, который я оставил зимой, а настоящий человек с пухлыми щеками и серьезным взглядом.

— Зубки режутся, капризничает… — пожаловалась Лида, но тут же улыбнулась. — А ты… ты правда приехал навсегда?

— Правда. И не с пустыми руками.

Водрузил на стол пухлый чемодан, щелкнул замками.

— В Нью-Йорке, — начал я рассказывать, доставая шуршащие свертки, — набрел на один магазинчик. М вот, не удержался.

Первым делом я развернул бумагу. На свет появилось теплое кашемировое пальтишко и несколько нарядных платьев — таких ярких, какие у нас можно было найти только в закрытых распределителях, и то — не для всех.

— Какая прелесть… — ахнула мама, трогая мягкую ткань.

— А вот посмотрите-ка на это!

Затем я достал коробку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки. Помнил я тот укол щемящей нежности, который испытал в магазине, выбирая их. Лида прижала туфельки к груди.

— Лёня… Они же чудесные. Только вот размер…

— Это ничего. Дорастет. — усмехнулся я. — Но это еще не всё. Главный сюрприз в чемодан не влез.

— Что? — загорелись глаза у жены.

— Коляска. Американская. Хромированная, на рессорах. Она едет в специальном вагоне. Через пару дней, наверно, прибудет. Будешь гулять по бульварам как королева. Ни у кого в Москве такой нет. Пока нет.

Дом наполнился радостным гомоном. Война, интриги, индустриализация — всё это отступило, растворилось в запахе борща. За столом сидел я, расстегнув воротник рубашки, смотрел на своих женщин и чувствовал редкий момент покоя. Ради этого стоило мотаться через океан, хитрить перед Кагановичем и рисковать в портах. Ради того, чтобы этот теплый мирок существовал.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звонок. Телефон правительственной связи — черный эбонитовый аппарат в углу — молчал всё утро, словно давая передышку. Но теперь он ожил. Звук был таким пронзительным, что Лида вздрогнула и уронила ложку.

Медленно поднявшись, я отправился к аппарату, чувствуя, как внутри снова натягивается невидимая струна. Подошел к аппарату. Снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Брежнев? — голос Поскребышева я бы узнал из тысячи. — С приездом.

— Спасибо, Александр Николаевич.

— Отдыхаете? — вопрос звучал, как формальность. — Придется прерваться. Товарищ Сталин хочет вас видеть.

Вот черт. Да как они узнали?

— Когда?

— Прямо сейчас. Машина за вами уже выехала. Ждем.

В трубке щелкнуло. Медленно я положил ее на рычаг. В комнате повисла тишина. Лида смотрела с тревогой. — Что случилось, Лёня? — тихо спросила она.

— Ничего, — ответил я с уверенной улыбкой. — Просто служба, Лидочка. За американские командировки надо отчитываться!

Быстро накинул пиджак, поправил галстук перед зеркалом. Из отражения смотрел уже не счастливый отец, а собранный, жесткий функционер. О чем пойдет разговор? О танках? Самолетах? Или о том, что я без спроса залез в дела ведомства Ягоды?

— Не ждите, — бросил я уже в дверях. — Буду поздно.

И, терзаемый самыми скверными предчувствиями, захлопнул дверь.