Леонид. Народная, священная. т.1

Глава 1

На западном берегу Буга, ещё до рассвета, готовился к переправе 3-й танковый батальон 18-й танковой дивизии. Его машинам предстояло первыми форсировать пограничную реку, захватить плацдарм и вступить в бой, пока пехота закрепляется на восточном берегу. Батальон считался одним из лучших в дивизии: после французской кампании его готовили к высадке в Англии в рамках операции «Морской лев» и месяцами учили идти по дну.

Танк обер-лейтенанта Вебера был командирским Т-3 — «трёшкой» с деревянным макетом пушки вместо штатного орудия. Для подводного хода это не имело значения: важнее были герметичный корпус, воздухопитающая труба, насосы и выдержка экипажа.

Когда верхний край смотровой щели окончательно скрылся под водой, обер-лейтенант Вебер невольно стиснул зубы. Поняв это, он заставил себя разжать челюсти и медленно выдохнул.

Хотя мотор за спиной работал ровно, его звук заметно изменился: если на суше «Майбах» ревел и обдавал жаром, то здесь его рокот стал глухим, словно двигатель вместе с экипажем заперли в железном ящике и опустили на дно глубокого колодца. Весь танк мелко дрожал от напряжения. По сварному шву над головой выступила капля, медленно набухла и упала радисту прямо на воротник.

— Глубина два метра, — послышался в наушниках голос механика-водителя.

Командир бросил взгляд на часы. С того момента, как гусеницы вошли в Буг, прошло меньше минуты — а ведь ради этой единственной минуты они возились столько времени. Ещё во Франции машину тщательно готовили к движению по морскому дну: герметизировали люки, натягивали резиновые кожухи на маску орудия и ставили на башенный погон надувное уплотнение. От первоначального замысла высадки на острова остались лишь трубы, клапаны да месяцы изнурительных тренировок. Сама операция так и не состоялась, и теперь, когда немецкий танк шёл под пограничной рекой в Советский Союз, Веберу это казалось вполне разумной хозяйственной бережливостью — всё, что дорого обошлось Рейху, следовало употребить в дело.

— Держать направление.

Видимости не было совершенно. Перед закрытой смотровой щелью стояла лишь чёрная, непроглядная вода. Механик вёл машину вслепую, ориентируясь по указателю курса, натянутому с берега тросу и собственной памяти. Над башней к поверхности тянулась воздухопитающая труба; рядом на поплавке держалась радиоантенна. Пока поплавок не сорвало, радист слышал соседние машины. Пока работал мотор, действовали насосы. А пока работали насосы, несколько капель на полу ничего не значили. Обер-лейтенант повторил это про себя как заклинание, ощущая, как сапог скользит по мокрому металлу.

До входа в воду всё шло строго по плану. В три пятнадцать заговорила артиллерия, и восточный берег мгновенно скрылся за пеленой дыма, взметнувшейся земли и ярких вспышек. Пехота ушла на лодках, сапёры обозначили входы, и первая машина благополучно скрылась в реке, а за ней и вторая. Вебер шёл третьим; справа и слева по берегу своей очереди ждали другие колонны. Трусить было не перед кем — даже командир не мог открыть люк и посмотреть, кто дрогнул.

Удар пришёл снизу — не столько громкий, сколько пугающий своей мощью. Корпус резко подбросило, и Вебер ударился лбом о мягкий обод прицела. Свет на секунду погас, но тут же зажёгся снова. В наушниках кто-то вскрикнул. Мотор захлебнулся, теряя обороты, однако механик вовремя выжал сцепление, и рокот выровнялся.

— Доклад!

— Управление есть. Давление масла есть.

— Радист?

— Жив.

— Тогда вперёд. Быстрее.

Он не понимал, что именно взорвалось. Русский снаряд не мог поразить танк сквозь толщу воды. Мина на дне? В донесениях утверждалось, что артподготовка подавит наблюдение и оборвёт все провода, а сапёры уже проверили места входа. Впереди, совсем близко, что-то тяжело скрежетнуло по камням. Сквозь треск эфира прорвался чужой голос, высокий и сорванный:

— Семнадцатый остановился. Семнадцатый не отвечает. Обхожу слева.

— Не останавливаться! Завязнешь! — рявкнул командир, хотя сообщение предназначалось не ему.

Под водой колонна не могла развернуться. Задние машины уже входили в реку, и любая заминка означала превращение в одну неподвижную цепь. Выйти назад было гораздо труднее, чем двигаться вперёд: дно полого поднималось к восточному берегу, где уже должна была находиться своя пехота.

— Левее два, — скомандовал он механику. — Обойти.

Танк повернул, гусеница проскользнула, и корпус опасно накренился. Вода на полу мгновенно двинулась к правому борту, заставив дренажный насос затарахтеть ещё чаще. И тут раздался второй взрыв. Что-то огромное ударило в левый борт, швырнув Вебера на внутреннюю стенку башни. Сверху посыпалась ржавая пыль, мотор взревел, и гусеницы какое-то время скребли впустую, прежде чем машина снова поползла.

В наушниках заговорили все сразу: один требовал тягач, другой кричал, что потерял курс, а третий монотонно повторял номер своей машины.

— Замолчать в эфире! — рявкнул Вебер, но хаос не прекращался.

Где-то впереди танк выбрался на мелководье — Вебер почувствовал это не по радио, а по донёсшемуся сквозь корпус грохоту двигателя, ставшему внезапно свободным и звонким. На мгновение он представил открытую крышку люка, холодный рассветный воздух и траву на берегу. Но затем тот двигатель отчаянно взвыл. Послышался треск, далёкий удар пушки, и в эфире прозвучал короткий крик:

— Не слушается! Правую заклинило! Я на берегу, я…

Голос оборвался. Механик доложил о начале подъёма, и обер-лейтенант впервые за это утро улыбнулся. Но именно в этот момент реку буквально подняло ещё раз. Заряд сработал прямо у выхода, под машиной, шедшей справа. Вода не могла выбросить двадцать тонн железа на берег, но на мгновение лишила их веса: чужой танк показался над поверхностью почти до гусениц, тяжело завалился на борт и провалился обратно. Воздухопитающую трубу сорвало, в чёрной воде на миг мелькнул открывшийся металл, и всё скрылось в бурой пене.

Его танк развернуло поперёк течения, и мотор окончательно захлебнулся.

— Пуск!

Механик включил стартер. Тот провернул двигатель один раз, другой; мотор кашлянул, схватил и тут же замолчал.

— Ещё!

Стартер лишь бессильно щёлкнул. Насосы затихли одновременно с мотором, и в наступившей тишине стало слышно, как вода тонко сочится внутрь во многих местах. Уплотнение башенного погона выдержало, но какой-то кабельный ввод у левого борта сдался. Струйка, казавшаяся прежде безобидной, быстро превращалась в ручей.

— Ещё раз, — приказал командир.

— Батарея…

— Ещё раз!

Над ними, у самой поверхности, всё ещё держалась тонкая труба, сквозь которую входил воздух. До восточного берега оставались считанные десятки метров. Стартер провернул вал в последний, решающий раз.

Самих танков старший лейтенант Лобанов не видел — только реку. В обычное утро Буг на этом участке казался тихим и безмятежным, но сейчас над западным берегом висела плотная пыль от выстрелов, восточный берег кромсали снаряды, а по течению несло щепки разбитых лодок. На поверхности воды покачивались странные тонкие трубы; иногда одна из них исчезала, оставляя за собой дорожку пузырей.

— Сейчас? — спросил сержант Родионов.

— Нет.

— Они уже в створе фарватера!

— Только первые. Пока ждём!

В земляной нише было невыносимо тесно. Провод полевого телефона был перерезан: накануне его закопали на метр, но первый же тяжёлый снаряд выворотил грунт вместе с кабелем. Связной, посланный к запасной линии, так и не вернулся. Над головой непрерывно сыпалась земля, а из трёх наблюдательных щелей две уже завалило.

На столике стояла деревянная коробка с рукоятями, каждая из которых отвечала за определённый участок дна. Лобанов точно знал, где лежат заряды, но не представлял, что сделала с ними немецкая артподготовка. Под водой нельзя было проверить провод — можно было только нажать и узнать результат.

— Ещё две трубы, — сообщил сержант, снова глянув в щель.

— Считай вслух!

— Пять… Шесть… Седьмая входит!

Лобанов ждал не из храбрости — ему ещё ночью приказали пропустить голову колонны, чтобы собрать в полосе как можно больше машин и ударить по середине. Выбор момента и цели целиком зависел от него, и такую свободу хотелось немедленно кому-нибудь вернуть.

Снаряд ударил за бруствером. Доски над входом выгнуло, лампа погасла, а телефониста Журбу отбросило на коробку. Он сполз на колени, удивлённо потрогал бок и увидел на пальцах кровь.

— Санитара! — крикнул Родионов.

— Не дёргай его, перевяжи прямо здесь.

Лобанов прижал глаз к щели. Первая труба уже миновала дальний створ. Если подорвать сейчас, головная машина выйдет на берег — но это было предусмотрено. Там, в кустах, дежурила «сорокапятка». Немец должен был поверить в спасение, открыть люк и в этот момент получить снаряд в борт. Труб на поверхности стало девять.

— Первый участок, — скомандовал Лобанов.

Сержант положил ладонь на рукоять.

— Давай.

Река вздулась тупым горбом. Две трубы мгновенно исчезли, ещё одна качнулась, легла набок и поплыла по течению.

— Второй!

Взрыв ударил ещё ближе. Нишу встряхнуло так, что погасла даже запасная лампа. Снаружи кто-то кричал, но разобрать, свои это или немцы, было невозможно. Сержант выглянул наружу и коротко выдохнул:

— Один вышел! Борт подставил!

С восточного берега заговорила «сорокапятка». Первый выстрел прошёл выше цели, второй перебил гусеницу, заставив танк развернуться кормой к реке, а третий снаряд ударил прямо под башню. Немцы немедленно открыли по пушке ответный огонь, и кусты на берегу скрылись в пыли.

Старший лейтенант прислушался. Сквозь грохот канонады доносился глухой скрежет со стороны воды, где продолжали идти машины. Но левее, по оврагу, уже вовсю трещали автоматы — немецкая пехота переправилась выше и теперь искала их пост.

— Уходим, — решил он. — Журбу на плащ-палатку и к санитарам!

— А третий участок?

— Я сам.

Родионов лишь молча вытащил бинт, затянул повязку Журбе и крикнул сапёрам. Они едва успели вынести раненого, когда у входа показался немецкий солдат. Лобанов выстрелил навскидку, немец упал, и следом за ним кто-то бросил гранату. Сапёр рванул последнюю рукоять и пригнулся.

Взрыв на реке слился с разрывом у самого входа. Ударной волной Лобанова швырнуло на пол и придавило доской. Игнорируя звон в ушах, он сбросил тяжесть, нащупал автомат и пополз к запасному выходу. Коробка осталась в нише — все три линии были использованы, и второго шанса не предвиделось. У оврага его ждал сержант. Вдвоём они подхватили плащ-палатку с Журбой, который ругался и требовал оставить его.

— Заткнись, — отрезал Лобанов. — Ты теперь наше средство связи. Донесём тебя — будет и доклад.

Они двинулись на восток по ходу сообщения, а за их спинами продолжала кипеть развороченная река.

***

В это же время у железнодорожного моста через Буг майор Райнике добрался пешком: его бронеавтомобиль намертво застрял в трёхстах метрах от въезда. Дорогу плотно забили мотоциклы, грузовики и штабной автомобиль, чей водитель тщетно пытался развернуться. Майор шёл вдоль колонны, постукивая перчаткой по капотам и отдавая краткие приказы.

Никто не спорил — все понимали значимость этого моста. В полосе дивизии он был единственным готовым переходом, способным немедленно принять технику. Каждая минута, пока русские не опомнились, стоила километров продвижения. На самом мосту ещё шла перестрелка, а группа сапёров уже занимала восточный устой. У будки под откосом лежали двое убитых советских солдат, а третий сидел у стены, зажимая рану на животе. Капитан Мертенс встретил Райнике с докладом:

— Основная линия перерезана. Русский успел повернуть рубильник, но тока уже не было.

— Мост заминирован?

— Был. Заряды на фермах и у опор, обычная схема. Сняли два взрывателя, перерезали дублирующий провод. Сейчас проверяем остальное.

На полу будки лежал убитый советский лейтенант, чья рука всё ещё сжимала рукоять подрывной машинки. У ног немецкого сапёра лежал обрезанный толстый кабель. Сапёр сохранял спокойствие, но на его виске заметно дёргалась жилка — его люди сейчас лежали на балках под настилом, не зная, не оставили ли русские замедлитель.

— Сколько нужно времени? — спросил майор.

— На то, что сверху, — двадцать минут. На осмотр опор с воды — несколько часов. Если дадите водолазов.

— Несколько часов у меня нет.

— Я знаю.

Они посмотрели на восток, где мотоциклисты уже скрывались за деревьями. В деревне слышались автоматные очереди: штурмовая группа расширяла плацдарм.

— Будем считать, что дело сделано. Вы нашли заряды и пункт управления, — заключил Райнике. — Русские пытались взорвать мост, но не сумели. Мы не можем ждать из одной лишь предосторожности.

Обернувшись к радисту, Райнике отдал приказ пропускать мотоциклы и лёгкие машины разведывательного батальона, а за ними — тяжёлые бронетранспортёры. Первыми прошли мотоциклы, затем бронеавтомобили и тягачи. Пересекая реку, майор видел внизу лишь несущий щепки Буг. Через двадцать минут его батальон уже собирался в Кодене, разворачивая орудия на восток и налаживая связь.

— Мост захвачен неповреждённым. Продолжаю продвижение, — продиктовал он.

Командир батальона закурил, глядя на колонну, растянувшуюся на западном берегу. Капитан Мертенс сообщил, что все заряды обезврежены и можно пускать тяжёлую технику. Райнике уже указывал на карту, планируя рывок на Пищац, когда под ногами внезапно дрогнула земля.

Первый взрыв прогремел из-под воды у центральной опоры. Водяной столб взлетел выше настила, накрыв ферму. Второй заряд сработал у соседнего быка, и опора буквально осела в реку. Средний пролёт переломился; грузовик, находившийся на настиле, накренился и повис, а бронетранспортёр за ним успел затормозить лишь для того, чтобы следующая машина толкнула его сзади. Металл медленно складывался, и центральная часть моста ушла под воду вместе с техникой и сапёрами.

— Заряды были не на мосту, — глухо произнёс Мертенс.

Майор бросил сигарету и велел немедленно связаться с дивизией. Через пролом было видно, как на том берегу мечутся люди. Колонна встала окончательно, и в этот момент первый русский залп накрыл начало затора. Грузовик с боеприпасами мгновенно вспыхнул, а над берегом встала чёрная полоса дыма.

— Они пристреляли дорогу заранее, — констатировал капитан.

— Передать в дивизию: опоры моста разрушены подводным зарядом. Давайте сюда сапёров с фермами, пусть попробуют что-то сделать. Не получится — пусть наводят понтоны. Требую навести переправу и подавить артиллерию.

Теперь его батальон превратился из передового отряда в окружённый гарнизон. Райнике поднялся на чердак крайнего дома, надеясь на скорый подход своих, но вскоре на востоке послышался нарастающий гул моторов.

— Танки, — лаконично сказал Мертенс, глядя в окно. С момента взрыва моста прошло всего тридцать семь минут.

— Слишком быстро. Значит, они ждали, — отозвался Райнике.

***

Майор Греков получил донесение прямо на марше. Посыльный спрыгнул с мотоцикла чуть не под гусеницы его штабного танка.

— Мост лёг! Немцы на нашем берегу — не больше батальона, похоже, разведка. Артиллерия бьёт по западному въезду.

— Когда?

— Минут сорок назад.

Комбат оглянулся: из двух рот подошла только одна, от второй — часть. По плану следовало ждать всех, но по логике боя бить нужно было немедленно, пока немцы отрезаны.

— Выступаем через пять минут. Если соберём вторую роту, они успеют собрать мост.

В широкой башне командирского Т-32 было тесно из-за радиоаппаратуры. Две рации — обычная для связи с батальоном и командирская — для выхода на штабы и артиллеристов — занимала слишком много пространства. Даже несмотря на то что первая помещалась в бронеотсеке за пределами башни. Греков надел танковый шлемофон с ларингофонами — в новых танках командиры машин могли отвечать по радио, что было огромным шагом вперёд по сравнению с флажками. Танки пошли в атаку двумя группами. Немецкий дозор у развилки быстро был смят: бронеавтомобиль, подбитый снарядом 76-мм пушки, загорелся у канавы, а выживший мотоциклист скрылся за домами.

Противотанковые пушки немцев открыли точный огонь с опушки. Снаряды с грохотом врезались в броню, но не могли пробить ее. 60 мм лба корпуса и 75 — башни давали о себе знать.

Греков приказал сократить дистанцию. В прицеле прыгали дома Коденя, между которыми метались немецкие солдаты. Южная группа вышла к деревне через огороды и доложила о попытке немецких броневиков прорваться на восток.

— Второму — бить в борт. Первому — давить орудия. Резерв за мной.

Бой в деревне распался на десятки мелких схваток во дворах. Т-32 входили в узкие улицы, где толщина брони значила меньше, чем граната из окна. У разрушенного моста немцы держались ещё двадцать минут, пока над траншеей не показалась белая тряпка. Майор Райнике был найден раненым у радиомашины; он отдал пистолет лишь тогда, когда увидел советские танки на площади. К восьми часам всё стихло.

— Пиши как есть, — велел Греков начальнику штаба. — Убитых не округлять. Сейчас с этим строго…

Пауза длилась недолго. Вскоре с юга донёсся грохот залпов и гул моторов — немцы наводили понтоны ниже по течению. Греков приказал эвакуировать раненых и сменить позиции.

Первое донесение о Кодене пришло в Москву в половине пятого утра, второе — через двадцать минут. Шапошников недоумевал: захвачен мост или взорван?

— Если время указано верно, — пояснил я, — мост сначала был цел, а потом его разрушили. Немцы должны были найти первые заряды. Мы ожидали этого и, когда мост был взорван, уничтожили прорвавшуюся разведку танковой атакой.

Докладывая, я невольно вспомнил разговор со Стариновым, состоявшийся несколькими месяцами ранее. Илья Григорьевич тогда объяснил: нужно оставить противнику то, что он обязан найти, а настоящий заряд спрятать там, где его и искать не будут, — например, под водой у опор. Система сработала благодаря точному расчёту и праву местного командира принимать решение без оглядки на штаб.

— Теперь немцы узнают этот приём, — заметил Шапошников.

— Конечно! Но на это им потребуется время. А для них оно крайне важно, да и для нас.

К семи часам утра картина окончательно прояснилась: мост у Коденя разрушен, передовой отряд противника разгромлен. Я вернулся в кабинет, где уже готовили сводку со словами «повсеместно» и «сокрушительный».

— Уберите это, — приказал я. — Напишите: удерживают рубежи, контратакуют, несут потери. Сначала нам нужна правда.

Я продиктовал распоряжение не скрывать факты захвата мостов и не требовать невозможного от командиров. В восемь десять пришло окончательное подтверждение успеха под Коденем. Я был рад — наша подготовка спасла полк и подарила фронту драгоценные часы. Но на карте рядом с маленьким красным значком у Коденя синие стрелки врага по-прежнему тянулись на восток. Предстояло узнать, хватит ли этих часов, чтобы изменить исход всей кампании.

Глава 2

КОВО. Западнее Киева. 22 июня 1941 года, 6 часов 15 минут.

— Через семь минут выходим к цели, — доложил штурман Ейнеке.

Гауптман Граубнер посмотрел на часы и проверил строй. Девятнадцать «хейнкелей» держались двумя группами, с такими интервалами, чтобы сосед не попал под бомбы при сбросе и мог прикрыть его огнём. Моторы «Юмо» работали ровно. Внизу тянулись дороги. Никаких военных колонн на них пока не было видно.

Для большинства экипажей этот маршрут был новым. Граубнер проходил его с разведчиками из команды Ровеля и теперь вёл остальных. Ударить по аэродромному узлу и железнодорожным мастерским, повернуть на запад, не ввязываясь в затяжной бой. Так выглядел приказ. На обратном пути штурманы уже сумеют ориентироваться без него.

После Англии он не считал русских беззащитными. Но там противник успевал собрать истребители к подходу бомбардировщиков. Здесь война шла всего несколько часов; связь на границе должна была захлебнуться в донесениях, а аэродромы — ждать распоряжений. Даже если русские поднимут пару машин, их стрелкам хватит работы, чтобы отбить атаку.

— Слева, выше нас. Два самолёта, — сообщил верхний стрелок.

Граубнер нашёл в небе едва различимые точки. Они не бросались к строю, не пытались занять хвост. Шли наперерез.

— Патруль? — спросил Ейнеке.

— Пока не меняем курса.

Штурман покинул своё кресло справа от лётчика и перебрался в остеклённый нос, к прицелу. Он ещё устраивался там, когда над кабиной прошёл короткий треск радио: один из ведомых тоже увидел русских.

Граубнер велел не размыкать строй. С двух самолётов налёт не сорвать.

* * *

За полчаса до этого дальняя станция западнее Киева взяла группу на сопровождение.

В аппаратной радиолокационного эшелона третьи сутки дежурили полным расчётом. Неделю назад из Политуправления РККА пришло предупреждение о возможном нападении; вслед за ним округ получил приказ о высшей готовности. Утром телефоны уже принесли сообщения о налётах у границы. Начальник смены капитан Соколов не позволил никому отойти от приборов даже за чаем.

Антенна закончила оборот. На экране появилась широкая отметка, растянутая по азимуту.

— Запад, сто восемьдесят километров, — сказал оператор Белов. — Целей несколько, вместе идут.

— Подожди следующего оборота.

Соколов подошёл к телефонисту и велел запросить посты воздушного наблюдения на предполагаемом маршруте. Ответ пришёл прежде, чем антенна вернулась: с запада слышали моторы, но самолётов пока не видели.

Вторая отметка возникла ближе к центру экрана. Белов отметил её положение карандашом на прозрачной накладке и сверился с предыдущим следом.

— Сто семьдесят с небольшим. Курс к Киеву. Скорость около трёхсот восьмидесяти.

— Число?

— Не разделить. Эхо слилось.

Соколов взял трубку прямой связи с командным пунктом. О количестве он не сказал ни слова: станция могла надёжно сообщить направление, дальность и скорость, но не пересчитать машины в плотном строю.

— Дальняя станция. Группа с запада, курс на киевский узел. Сто семьдесят километров. Сопровождаем.

— Подтвердите следующим обзором и передавайте каждое изменение курса.

— Уже подтвердили.

Через несколько минут пост наблюдения различил в небе несколько двухмоторных машин. Цифры по-прежнему не было, зато сомнений в характере цели не осталось.

* * *

На командном пункте ВВС КОВО генерал-майор Захаров стоял у карты, когда связист повторил донесение станции. От границы одновременно звонили с двух аэродромов; ещё один телефон требовал доклада о повреждённой линии. Захаров указал карандашом на отметку западнее Киева.

— Высота?

— Станция не определяет. Посты наблюдения оценивают примерно в две тысячи метров.

До цели оставалось достаточно времени, если дежурные уже подняты. И слишком мало, если их ещё предстояло будить и запускать моторы.

— Где звено Корнева?

Дежурный передвинул флажок на планшете.

— Пятая эскадрилья двадцать седьмого истребительного полка. Пара барражирует северо-западнее города, четыре тысячи метров. Ещё две машины готовы к вылету.

Второй час они держали в воздухе тяжёлые перехватчики. Приказ о готовности касался всех частей округа, но на командном пункте решили заранее выставить патруль у вероятного маршрута к столице. Топливо уходило впустую до той минуты, пока Соколов не позвонил со станции.

— Корневу на встречный курс. Пусть сначала опознает группу. Доложит число и тип, затем атакует. Остальные две машины поднимайте за ним. По радио давать дальность и поправки, пока не увидит противника.

— Есть.

Захаров повернулся к другому офицеру:

— Шестьдесят четвёртому полку поднять дежурное звено. Держать второй рубеж у города. И предупредите соседние аэродромы по западной трассе: если немцы повернут назад, их будут встречать дальше.

На западном аэродроме этого полка стояли И-17, лёгкие одномоторные истребители. За ними Захаров оставлял ближнюю схватку. Большие поликарповские машины должны были разбить строй до подхода бомбардировщиков к городу.

— А резерв на южном поле? — уточнил начштаба.

— Пока на земле. Если кто-то уйдёт под станцию, поднимем по сообщению постов. Низко идущую машину экран может потерять.

Поступило новое расстояние. Захаров приказал связисту повторить его лётчикам и снова взглянул на карту. Теперь следовало использовать выигранные станцией минуты.

* * *

— «Небо-один», группа идёт с запада. Девяносто километров до вашего рубежа. Высоту посты дают около двух тысяч. Приём.

Майор Корнев ответил с первого вызова. Он и ведомый уже два часа кружили западнее Киева. Крылья ИП-19 затеняли землю по обе стороны кабины, а два двигателя позволяли не жалеть высоты при перехвате. Машину строили для другого боя, чем привычную схватку истребителей: настигнуть бомбардировщики, ударить из тяжёлых пушек и отойти, прежде чем их прикрытие успеет навязать вираж.

— «Небо», принял. Иду на встречу.

— Опознать, доложить состав. Огонь после опознания.

Корнев дал ведомому Серёгину новый курс. Они пошли навстречу группе с запасом высоты, затем снизились почти до её уровня, постепенно отворачивая к югу по наземным поправкам. На фоне земли сначала ничего не было видно. Потом в дымке возникла цепочка тёмных точек; за первой цепочкой проступила вторая.

— Вижу. Двухмоторные. Считаю.

Он вывел самолёт чуть в сторону от их курса. Теперь можно было рассмотреть очертания носов, широкие крылья, хвосты.

— «Хейнкели». Девятнадцать машин, два плотных строя. Идут к Киеву. Истребителей рядом не вижу.

— Передали. Разрешаю атаку.

Корнев оглянулся на Серёгина. Ведомый держался справа и выше. До противника оставалось около девятисот метров: слишком далеко для прицельного огня немецких стрелков, но достаточно для их пушек по плотному строю. Под крылом тяжёлого истребителя работали две двадцатипятимиллиметровые и две тридцатисемимиллиметровые пушки. Вблизи они могли распороть бомбардировщик одной очередью, но Корнев собирался ударить с большой дистанции, пока немецкие стрелки ещё не доставали русские машины уверенным огнём.

— Целимся по ведущим. К строю не прижиматься. После первой очереди расходимся в стороны, — передал он ведомому.

Не заходя прямо на лобовой таранный курс, пара открыла огонь издалека. Корнев видел, как первые трассы прошли ниже. Взял поправку и нажал гашетку вновь.

У крайнего «хейнкеля» вспухла мотогондола. В следующую секунду из строя вывалился второй: он опустил нос и потянул за собой полосу дыма. Корнев не стал проверять, дотянет ли тот до земли. Немцы ещё шли на Киев.

— Серёгин, вправо. Держи их с фланга!

* * *

Ведущий бомбардировщик вздрогнул от близкого разрыва. Граубнер пригнулся, хотя металл и стекло кабины не могли защитить его от снаряда такого калибра.

— Второй штаффель, один горит! — закричали в наушниках.

Он увидел, как повреждённая машина теряет высоту. Выше и далеко впереди русские расходились после стрельбы. Ни один не пытался ворваться между бомбардировщиками. Стрелки открыли огонь, но на такой дистанции могли лишь обозначить направление.

— Не нарушать строй! — приказал Граубнер.

Ейнеке в остеклённом носу оторвался от прицела. До назначенного рубежа ещё нужно было дойти. Русские снова повернули на группу, не сближаясь; над левым крылом вспыхнул разрыв, соседний самолёт рывком вышел из строя.

— Это пушки, господин гауптман!

— Я вижу. Проклятье!

Плотный строй спасал от атаки с хвоста, когда стрелки нескольких машин могли сосредоточить огонь на одном истребителе. Здесь он только помогал русским попасть в цель. Граубнер приказал увеличить интервалы. Бомбардировщики послушались не сразу: пилоты следили за соседями и одновременно пытались разглядеть опасность впереди.

Ещё один снаряд ударил в самолёт справа. Тот не загорелся, но снизился, оставляя за собой светлую струю топлива. Радио заполнили голоса. Кто-то просил разрешения сбросить бомбы, кто-то кричал, что видит четыре русские машины вместо двух. На помощь первой паре действительно подходили новые перехватчики.

Граубнер мог вести группу дальше только ценой потери строя. Если бомбы останутся на борту, даже резкое снижение не даст свободы манёвра.

— Сбросить груз. Повторяю: всем сбросить груз. Курс на запад.

Ейнеке повернул к нему голову.

— Мы совсем близко к цели!

— Выполняйте.

Открылись створки. Бомбы ушли в поля и к железнодорожному разъезду западнее Киева. Несколько машин запоздали со сбросом, но ни одна не дошла до аэродромов. Граубнер уже пытался собрать уцелевших для обратного пути, когда с запада навстречу им поднялись новые одиночные точки.

* * *

Дежурное звено шестьдесят четвёртого полка вышло к бомбардировщикам после разворота немцев. Старший лейтенант Рябцев узнал их по коротким крыльям и округлым носам. Одна машина дымила, другая уходила вниз отдельно от группы. Выбирать цель можно было, не ныряя в плотный огонь сразу нескольких стрелков.

— Беру крайнего справа. Остальным атаковать повреждённые, — передал он по рации.

И-17 ударили сверху и сбоку. Рябцев выпустил очередь по двигателю, вышел вверх и услышал по радио, как ведомый вызвал ему место падения. Следующего «хейнкеля» они добили уже у дороги: лётчик пытался посадить машину, но та задела крылом деревья.

Корнев видел атаки лёгких истребителей издали. У него ещё оставались снаряды, но горючего хватало лишь на несколько минут сопровождения. Он вызвал землю.

— Группа отвернула. Идёт на Житомир. У меня топливо на исходе. Где смена?

— Пара из вашей эскадрильи в воздухе. Подойдёт с севера. Держите противника до передачи.

— Принял.

Вторая пара ИП-19 взяла бомбардировщики после того, как Корнев указал ей разрозненные машины на фоне облаков. Тяжёлые перехватчики не шли вплотную за немцами. Они держались выше и в стороне, передавая по радио направление, число оставшихся в воздухе самолётов и положение отставших. Когда представлялась возможность, били сами. Один уже повреждённый «хейнкель» разломился после попадания в крыло, другой ушёл на вынужденную посадку.

Когда горючее и боеприпасы подходили к исходу, Корнев с Серёгиным повернули к ближайшему аэродрому – под Ровно.

А внизу ещё виднелись дым от упавшей немецкой машины.

* * *

Граубнер не сразу заметил «смену караула». Первые два тяжёлых истребителя ушли, но вскоре справа возникли другие, с теми же широкими крыльями. Они держались на расстоянии и почти не стреляли. Зато едва один из его самолётов отставал, к нему сверху спускались одномоторные русские машины.

Под Житомиром к отставшим подоспели старые И-15 с ближайшего аэродрома. Они не смогли бы догнать целую группу на крейсерской скорости, зато повреждённые машины уже теряли высоту и отставали, к тому же биплаты летели наперерез. Пока И-15 добивали их, строча из ШКАсов и уворачиваясь от трасс воздушных стрелков, более быстрые И-17 продолжали атаку по основному строю. У одного «хейнкеля» отказал левый мотор; Граубнер приказал экипажу искать площадку для посадки и уже не мог ничем ему помочь. Немецкий строй растянулся. Ейнеке сверял путь по железной дороге, а радист всё чаще записывал обрывки чужих вызовов вместо ответов своих.

— Русские опять справа, — сообщил стрелок.

— Те же?

— Двухмоторные — другие. Одномоторные подходят с юга.

Граубнер посмотрел вниз. Если уйти низко, большие перехватчики потеряют его на фоне земли, но там можно напороться на огонь зенитки, а стрелки в хвосте хуже видели приближавшихся сверху. Он все-таки снизился вместе с несколькими машинами; остальные продолжили путь на прежней высоте. Через десять минут пришлось собирать остатки группы заново.

За Житомиром тяжёлые русские истребители снова показались в стороне. Стоило одному бомбардировщику свернуть с маршрута, и через несколько минут к нему приходила пара остроносых одномоторных И-17. Русские будто передавали его людей друг другу из рук в руки.

Под Ровно появились новые машины с коротким толстым фюзеляжем и звездообразным мотором — ИБ-21. Граубнер прежде не встречал этот тип. Их вызвали с местного аэродрома и навели на разбитую группу, прежде чем та успела пройти дальше. Немцы отбивались уже поодиночке. Русские перехватчики держали направление, лёгкие истребители выбирали цель, уходили на заправку, уступали место следующим.

— Сколько у нас осталось? — спросил Граубнер.

Ейнеке назвал число машин, которые видел рядом. Вместе выходило меньше половины первоначальной группы; часть могла идти другим маршрутом, но Граубнер уже не мог ни найти их, ни собрать.

После Ровно путь тянулся дальше, к Луцку. Подходили новые русские пары, а немецкое прикрытие так и не появлялось. Уже западнее Луцка Граубнер приказал снижаться и держать курс к границе: там свои истребители или хотя бы зенитчики могли помочь.

Удар пришёл сверху слева. Машину повело, правый мотор сразу выбросил густой дым. Граубнер выровнял самолёт, но задний стрелок был убит, а новая русская пара неизвестных истребителей с воздушным охлаждением моторов уже пошла на второй заход. Ейнеке успел выбраться из носовой «оранжереи» и встать за креслом командира.

— Не дотянем, — сказал он.

Граубнер уже искал поле. Внизу, между дорогой и леском, оставалась узкая полоса земли. Он велел передать позывной и садился с одним работающим мотором, когда снаряд пробил крыло у корня. «Хейнкель» коснулся земли наискось, пропахал пашню и остановился без правой стойки. Пилот потерял сознание.

Очнулся Граубнер оттого, что кто-то тянул его за плечо. Ейнеке, с рассечённой щекой, помог ему выбраться. До немецких позиций было несколько километров, но к самолёту уже бежали люди с винтовками. За их спинами виднелись советские грузовики.

— Пистолет, — сказал штурман.

Граубнер достал «Вальтер» и положил на землю. Он не знал, сколько машин из девятнадцати сумели сесть и сколько экипажей спаслось.

А над полем все проходили и проходили русские истребители.

* * *

К полудню в штаб КОВО пришли сообщения с нескольких аэродромов и постов. Одну горящую машину записали себе сразу два звена, а экипаж, севший вынужденно, утром ещё числился в воздухе. Позднее по обломкам и местам посадок восстановили путь группы. Все девятнадцать бомбардировщиков были потеряны или захвачены; часть лётчиков попала в плен. У железнодорожного разъезда погибли люди, оборвало связь, но аэродромы и основные мастерские не пострадали.

В Москве я узнал об этом сначала из короткого донесения: «Группа обнаружена дальней станцией. Перехватчики наведены до подхода к Киеву. Налёт на основные объекты сорван». За сухими строками стояли семь лет споров с конструкторами, приборными заводами и теми, кто предлагал сперва поставить отдельный локатор, а уж потом придумать, как использовать его показания.

Долгих семь лет я добивался системы, в которой расчёт видит цель достаточно рано, связь немедленно передаёт её курс, а истребители уже ждут в воздухе. Огромная, дорогостоящая работа над РЛС наконец-то показала плоды. Теперь у нас было организовано тесное взаимодействие фронтовых истребителей, истребителей ПВО, постов ВНОС и радиолокации. Благодаря радио все было сведено в одну систему: теперь группу немецких бомбардировщиков вели от пересечения линии фронта и до самого ее уничтожения.

Я попросил принести полные сведения о потерях у разъезда и об участии каждого звена. Хвалебная сводка могла подождать. Меня занимало другое: где станция уверенно ловила сигнал, когда лётчики увидели её сами и как передавали цель от одного рубежа к следующему. Нельзя было повторить такой перехват просто приказом «действовать решительно». Его надо было разложить по минутам и сделать обычной работой ПВО.

Но рядом лежали донесения из других мест. Налёт на Львов сорвать не удалось. Из Прибалтики приходили известия о потерянных самолётах и разбитых аэродромах. Полевая сеть радиолокации ещё не покрывала войска так, как станции у крупных городов. Связь рвалась, расчёты ошибались, а противник уже искал маршрут, на котором его заметят слишком поздно.

Киев устоял в первое утро. Но это, увы, локальная победа: к западу от него на нашу территорию уже потоком надвигались немецкие части.

Игра только началась.