Леонид: Испания

Глава 1

На аэродроме повисла мертвая тишина. Прошло всего несколько мгновений с того момента, как звук мотора окончательно смолк вдали, но за это время у меня в голове пронеслась целая буря мыслей. Секунды тянулись, как резиновые, и в этом вакууме безмолвия я кожей чувствовал приближение ледяного дыхания катастрофы.

Если Чкалов разбился — это конец всему. Сталин не просто ценил его как выдающегося летчика, Валерий был его личным другом, символом мощи советской авиации. Я прекрасно помнил, что в "моей" истории случилось с КБ Поликарпова после гибели Чкалова на И-180. Гнев Хозяина будет страшен и скор. На амбициозной программе И-17 тут же поставят жирный крест, а блестящая конструкторская карьера Александра Яковлева закончится, не успев толком начаться. Да и мои собственные перспективы после такого провала рисковали превратиться в неприятности труднопредсказуемого, но явно фатального размера.

Я покосился на Яковлева. На него было больно смотреть — за эти несколько минут ожидания он словно постарел лет на двадцать. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край планшета, и его застывший взгляд был устремлен туда, где за лесом исчез истребитель.

Звенящая, мертвая тишина, повисшая над бетонкой после исчезновения истребителя, казалась физически осязаемой. Яковлев стоял рядом со мной, замерев как соляной столб. Его лицо приобрело землистый оттенок, а губы беззвучно шевелились.

— В машину! Живо! — рявкнул я, первым сбрасывая оцепенение и хватая конструктора за рукав пальто.

Мы пулей запрыгнули в служебный «Студебеккер». Водитель, всё поняв без лишних слов, вдарил по газам. Тяжелая машина сорвалась с места, разбрасывая комья грязного снега, и на огромной скорости понеслась к кромке леса, за которой скрылся самолет.

Пока мы пробивались сквозь раскисшую весеннюю распутицу, меня колотила крупная дрожь. В голове билась одна-единственная, черная мысль: «Неужели всё? Неужели я своими руками, своим гребаным желанием ускорить испытания, только что угробил главную легенду советской авиации? Какой к черту эффект бабочки, это эффект кувалды!»

Машина с ревом проломилась сквозь редкий кустарник и вылетела на заболоченную, залитую талой водой опушку.

Посреди поляны чернела глубокая, рваная борозда взрытой земли. В самом конце этой борозды, метрах в ста от нас, лежал И-17. Он явно садился на брюхо в аварийном режиме. Но дыма не было. Самолет не загорелся.

А на помятом крыле, свесив ноги в перепачканных грязью унтах, сидел живой и относительно невредимый Валерий Павлович Чкалов.

Легендарный военлет раскуривал смятую папиросу, трясущимися руками чиркая спичкой, и во весь голос, с чувством, виртуозным многоэтажным крыл матом французских моторостроителей, невысокий перелесок и весеннюю погоду.

— Валерий Павлович! Живой! — Яковлев вывалился из остановившейся машины на ходу и, проваливаясь по колено в ледяную жижу, бросился к самолету.

Я с облегчением выдохнул так, что едва не сполз по сиденью. Жив, чертяка. Вытянул.

— Живой, Сашок, живой, — прохрипел летчик, сплевывая табачную крошку и принимая помощь конструктора, чтобы слезть с крыла. — Не дождетесь. А вот мотор этот французский — дерьмо редкостное.

Выйдя из машины, я пошел по мокрому снегу и грязи к разбитой машине, едва не потеряв по пути ботинки. Подойдя, оглядел и самолет, и пилота. На скуле Чкалова красовалась здоровенная ссадина, комбинезон был перемазан в масле и грязи, но глаза горели яростным, несломленным огнем.

Машина оказалась в худшем состоянии. Шасси было снесено начисто, дюралевое брюхо смято в гармошку, лопасти винта загнуты в причудливый бараний рог. В воздухе тяжело и тревожно пахло пролитым авиационным бензином, горячим маслом и горелой землей.

— Что случилось в воздухе? — я подошел вплотную, переходя сразу к делу. — Лопасти как ножом обрезало.

Чкалов глубоко затянулся и посмотрел на изувеченный винт.

— Всё шло как по маслу. Набрал пять тысяч, перевернул машину, дал ручку от себя, чтобы уйти в крутое пике. Как только нос пошел вниз и меня подвесило на ремнях — мотор чихнул пару раз и встал намертво. Тишина. Встречный поток винт авторотирует, а тяги ноль! Даю газ, чуть РУД не сломал - бестолку! Без обдува от винта рули высоты стали ватными. Ну, думаю, машину не вытянуть. А внизу-то - лес, мать его *~@^$#!

Он махнул рукой в сторону верхушек елей, у которых были начисто срублены макушки.

— Хорошо, на пикировании разогнался, так что скорости хватило, чтобы над самым лесом нос задрать и до поляны дотянуть. Вот, на брюхо в это болото плюхнулся. Земля мягкая, повезло. Был бы твердый грунт — раскатило бы нас с «ласточкой» тонким слоем.

Яковлев растерянно переводил взгляд с пилота на заляпанный грязью капот мотора.

— Но почему он встал? Двигатель надежный, на стендах часами гоняли...

— Поплавок, — жестко произнес я, и в этот момент фрагменты моего «послезнания» из другой эпохи окончательно сложились в четкую техническую картину.

И конструктор, и летчик удивленно уставились на меня.

— Обычная физика, Александр Сергеевич, — я подошел к капоту и постучал по нему пальцем. — Что происходит, когда самолет резко уходит в пике? Возникает отрицательная перегрузка. Бензин в поплавковой камере карбюратора по инерции бьет в потолок камеры. Поплавок мгновенно всплывает и намертво запирает игольчатый клапан. Подача топлива в жиклеры прекращается. Двигатель захлебывается воздухом и глохнет от кислородного голодания.

Чкалов нахмурился, прокручивая в голове мои слова, и вдруг с силой хлопнул ладонью по бедру.

— Мать честная! Точно! Как только повис на ремнях — так топливо и обрубило!

— И это не просто технический сбой, товарищи, — мрачным тоном продолжил я. — Это тактическая катастрофа. Представьте себе реальный воздушный бой. Враг уходит из-под атаки резким пикированием. Ты дашь ручку от себя, чтобы сесть ему на хвост, а мотор глохнет! И все: из охотника ты мгновенно превращаешься в падающую, беспомощную мишень. Так что ты — труп, Валерий Павлович. И любой наш летчик на такой машине — труп.

Яковлев побледнел еще сильнее, осознав всю глубину проблемы.

— Но ведь весь мир летает на поплавковых карбюраторах...

— Значит, мы будем первыми, кто от них откажется, — категорично отрезал я. — Эру поплавков на истребителях пора заканчивать.

Я еще раз окинул взглядом изувеченный серебристый планер, глубоко застрявший в подмосковной грязи. Остывающий металл тихо потрескивал.

— Не расстраивайтесь из-за разбитой опытной машины, Александр Сергеевич, — я ободряюще хлопнул Яковлева по плечу. — Это не провал. Отрицательный результат – тоже результат. Считайте, что это - бесценный урок, купленный очень малой ценой. Именно для того, чтобы выявлять такие смертельные конструктивные язвы до начала большой войны, мы здесь и собрались. Заворачивайте планер в брезент, вызывайте тягачи. Работы у нас прибавилось.

Пока мы ехали обратно, я напряженно обдумывал случившееся. «Захлебнулся», — весело говорил Чкалов, а у меня внутри от этой новости все похолодело. Я прекрасно знал, почему это произошло. С авиационными моторами, имеющими так называемый поплавковый карбюратор, такие фокусы случались нередко. Вся беда крылась в самой конструкции: поплавковая камера жестко завязана на гравитацию.

Пока самолет летит ровно или набирает высоту, поплавок исправно плавает в камере, открывая и закрывая клапан, поддерживая постоянный уровень бензина. Но при резком уходе в пике возникает сильная отрицательная перегрузка — сила, тянущая не вниз, а вверх. В этот момент поплавок попросту «зависает» в невесомости или бьется о верхнюю стенку камеры. Топливо начинает хлестать неравномерно. Двигатель получает либо слишком бедную смесь, либо смертельно богатую. Итог один: мотор чихает, теряет мощность и глохнет прямо в воздухе. В реальном бою остановка двигателя в пикировании — это приговор, ведь пилот теряет управление тягой и резко теряет скорость на выходе из маневра.

Приехав на аэродром, я дал текущие указания. В сущности, они были просты.

— Полеты прекратить! — рявкнул я так, что стоящие рядом механики вздрогнули. — Машину извлечь из болота. отремонтировать, зачехлить и в ангар. Александр Сергеевич, поехали разбираться подробно. Немедленн!

Радость от чудесного спасения нужно было срочно гасить, пока она не переросла в преступную расслабленность.

Через час мы сидели в кабинете при ЦКБ-1 авиазавода номер один. Собрались сотрудники КБ, вполголоса пересказывая друг другу результаты первых вылетов. Все были встревожены. Провал в таком деле был чреват разного рода последствиями.

— Ну что же, товарищи, — тихо, но очень внятно произнес я, окидывая взглядом коллектив. — Сегодня мы с вами чудом избежали расстрельного подвала. Вы понимаете, что если бы Чкалов не вытянул машину на одном голом мастерстве, нас бы уже паковали в «воронок»?

Конструкторы притихли. Яковлев побледнел и нервно сглотнул.

— Понимаю. Но мотор... мы же планер делали, Леонид Ильич! А раз проблема в моторе…

— Разбираться, кто делал планер, а кто мотор, следователь из НКВД не будет. Машина ваша. И проблема общая. Первое — это поплавковый карбюратор. На пикировании он нас угробит.

— И что вы предлагаете? Законы физики отменить? — защищаясь, огрызнулся конструктор.

На этот вопрос у меня уже был готовый ответ. В моей «родной» истории точно такая же, крайне опасная ситуация приключилась с английскими истребителями во время Битвы за Британию. Немецкие «Мессершмитты» с их моторами прямого впрыска легко уходили из-под удара с отрицательной перегрузкой, а двигатели «Роллс-Ройс» с поплавковыми карбюраторами захлебывались и глохли. И тогда было найдено простое, хоть и временное решение, спасшее жизни сотням пилотов — так называемая «шайба мисс Шиллинг», названная в честь придумавшей ее женщины-инженера.

— Для начала — обмануть! – вдохновенно произнес я. - Пока мы не решим вопрос кардинально, придется поставить в топливную магистраль ограничительную шайбу с калиброванным отверстием. Она будет пропускать ровно столько горючего, чтобы на максимальных оборотах мотор не захлебывался избытком при скачках давления.

Присутствующий при разговоре пожилой ведущий инженер КБ недоверчиво хмыкнул:

— Шайбу? Кустарщина какая-то... Это же просто костыль, товарищ начальник! — Это не костыль, а единственный шанс дожить до завтрашнего дня и продолжить испытания, — жестко отрезал я. — Да, это временное решение. А вот в будущем... — я сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Яковлеву. — В будущем я обязательно поставлю перед Климовым вопрос ребром: никаких поплавков на новых модификациях М-100. Будем делать непосредственный впрыск топлива.

Яковлев удивленно вскинул густые брови:

— Впрыск? Как на тяжелых дизелях? — Александр Сергеевич недоверчиво покачал головой. — Леонид Ильич, это же нужна ювелирная точность обработки! Топливные насосы высокого давления, форсунки, синхронизация... Наш авиапром такую тонкую механику не потянет, брака будет море.

— Потянет, — жестко парировал я. — Это вопрос выживания наших ВВС. Специнспекция ЦК берет эту тему под свой полный контроль. Я выбью целевые фонды и подключу к вам лучшие умы из профильных дизельных институтов. Возьмем их наработки по насосам и адаптируем под авиационный бензин. Сделаете впрыск — получите мотор, который будет тянуть в любом положении, да еще и прибавку к мощности даст за счет точной дозировки.

Тут же я вспомнил свою прошлогоднюю поездку в Штаты. Ведь я же выбил, выгрыз это оборудование «Америкен Бош» для систем впрыска! С ним мы могли бы навсегда забыть о капризных карбюраторах. Может, надо было сразу озадачить Климова? Совместить освоение «Испано-Сюизы» и е модернизацию?

Но тут же одернул себя — нет, нельзя. Все я сделал правильно. В Рыбинске на двадцать шестом заводе сейчас и так искры летят: «Испано-Сюизу» М-100 осваивают с огромным скрипом, рабочие и инженеры спят у станков. Грузить их еще и непосредственным впрыском — значило просто сорвать серию. И в производство пошел бы этот пакостный, бесперспективный И-16.

Увы, все не так просто. Непосредственный впрыск – дело будущего. Дай бог к 38-му году освоим. А пока приходится терпеть, работать с тем, что есть, и молиться на мастерство пилота.

Яковлев задумчиво кивнул, что-то быстро записывая в блокнот. Кризис с мотором мы временно купировали, переведя стрелки на производственников, но оставалась еще одна, не менее острая проблема.

— Второе, — я постучал карандашом по столу, переходя к аэродинамике. — Низкая скорость, выявленная в первом полете. Совершенно понятно, что у нас огромные проблемы с культурой исполнения. Машина шершавая, как напильник. Нужно подровнять стыки панелей — хотя бы киянкой осадить, зашпаклевать неровности, убрать хлопуны обшивки.

Яковлев поморщился, словно от зубной боли.

— Я согласен, Леонид Ильич. Но этого мало. Вылизывание обшивки добавит нам, ну, может быть, 15-20 километров в час. Не более. Главный тормоз — это система охлаждения. Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Я нахмурился, лихорадочно перебирая в уме варианты. Как в реальной истории авиаконструкторы решали эту проклятую проблему? Может быть, спрятать радиатор вообще, выведя его из набегающего потока глубоко внутрь фюзеляжа? Нет, тогда придется тратить изрядную долю мощности двигателя на привод тяжелого вентилятора для принудительного обдува. Перейти на этиленгликолевые радиаторы? Да, можно, они компактнее. Но это потребует серьезной переделки самого мотора — горячий этиленгликоль вызывает очень сильную коррозию, с которой наши сплавы пока не справятся. Испарительное охлаждение? Абсолютно бесперспективно, слишком уязвимо в бою, и не стоит даже пытаться тратить на это время. Но ведь было же какое-то изящное решение... Именно связанное с аэродинамическими особенностями обтекания радиаторной решетки...

И тут в памяти яркой вспышкой возникла конструкция знаменитого американского истребителя «Мустанг» из моего послезнания. Ну конечно!

— Александр Сергеевич, — медленно начал я, глядя на расстроенного конструктора. — А что, если радиатор будет не замедлять полет, а, наоборот, немного ускорять движение самолета?

Яковлев недоверчиво прищурился, явно ожидая подвоха.

— Это чистая термодинамика, так называемый эффект Мередита, — я придвинул к себе чистый лист бумаги. — Смотрите. Обычно радиатор просто висит под брюхом и тупо тормозит набегающий поток. Но что, если мы поместим его в специальный профилированный аэродинамический канал, имеющий форму ракетного сопла? На входе воздух тормозится и сжимается, его давление растет. Затем этот плотный поток проходит сквозь горячие соты радиатора. Что происходит с газом при сильном нагреве? Он стремительно расширяется.

Уверенным движением я нарисовал сужающийся выходной канал.

— То есть, каналу радиатора надо придать вот такую конфигурацию. Расширившийся от тепла воздух будет с силой вырываться наружу, создавая дополнительную тягу за счет реактивного эффекта. По сути, мы интегрируем в планер примитивный прямоточный воздушно-реактивный двигатель, который питается дармовым теплом от поршневого мотора!

Яковлев несколько секунд молча смотрел на схему, шевеля губами и быстро прикидывая в уме физику процесса.

— Потрясающе... — наконец выдохнул он, пораженный изяществом идеи. — Но, Леонид Ильич, вы же понимаете, что это потребует полной перекомпоновки системы охлаждения двигателя? Придется менять практически всё!

— Понимаю. Но дело того стоит.

Затем я принялся в деталях объяснять Яковлеву конструкцию этого хитрого радиаторного тоннеля, и мы вместе склонились над столом, увлеченно вычерчивая новый эскиз. И тут, глядя на рождающиеся обводы капота, я вспомнил еще одну важную деталь.

— Кстати, о реактивной тяге! Есть еще выхлопные патрубки! Зачем мы просто сбрасываем газы? Выходные патрубки двигателей тоже можно сделать реактивными. Если направить их строго назад и придать им правильную форму, энергия выхлопа будет толкать машину!

Столпившиеся вокруг нас конструкторы зашумели, бурно обсуждая идею.

— Это добавит, пусть немного, но всё же немножко увеличит общую скорость истребителя. Пара десятков километров в час совершенно бесплатно нам точно не помешает.

Яковлев с горящими глазами уже вносил изменения в чертеж. Однако нашу эйфорию быстро охладила суровая инфраструктурная реальность СССР. Я с грустью вспомнил, что большая аэродинамическая труба ЦАГИ в подмосковном Жуковском пока еще не готова. Время неумолимо шло, но уже сейчас было кристально ясно, что строителям, скорее всего, не удастся построить эту аэродинамическую трубу в отведенные два года.

А между тем, чтобы отработать сложнейший профиль для эффекта Мередита и выверить аэродинамику, она была нам крайне нужна. Без точной продувки все наши красивые эскизы оставались лишь опасным гаданием.

И тут я вспомнил об Александре Северском. С этим выдающимся русским конструктором-эмигрантом, осевшим в США, у нас была твердая договоренность о техническом обмене, подкрепляемая регулярными выплатами. Возможно, именно сейчас пришло время воспользоваться этой договоренностью на полную катушку. Северский по сути являлся нашим негласным агентом влияния за океаном. Тут же возникло решение: мы тайно переправим ему масштабную модель обновленного И-17, а он прогонит ее через передовые трубы NACA. Для начала можно ограничиться одним узлом системы охлаждения, прогнав ее в ЦАГИ, на их маленькой трубе. А там видно будет…

***

Прошла ровно неделя. В свой следующий выходной я снова приехал на участок в Барвиху.

Дело спорилось. Ленточный фундамент из красного кирпича был полностью готов и радовал глаз ровными гранями. Рядом аккуратными штабелями лежали завезенные по фондам доски, брус, тяжелые рулоны толя и деревянные ящики с гвоздями. А вот с инструментом накануне вышла серьезная, показательная заминка.

На государственных строительных базах ничего путного не оказалось. Удивительная страна! Мы проектируем радиоуправляемые бомбы, строим тысячесильные моторы и циклопические домны, но чтобы купить нормальную ножовку и плотницкий молоток, который не слетает с черенка после третьего удара, мне, руководителю Специнспекции ЦК, пришлось бегать по московским подворотням и втридорога скупать у частных артельщиков острые топоры, двуручные пилы и качественные импортные молотки-гвоздодеры.

А что делать? Без хорошего инструмента быстрой стройки не бывает.

— Ну что, Матвей Кузьмич, инструмент я привез, — скомандовал я, довольно осматривая площадку. — Раздавай мужикам. Давай стены ставить.

Прораб, до этого довольно куривший самокрутку, аж кепку снял от возмущения. — Помилуйте, Леонид Ильич! — взмолился он, указывая на свежую кирпичную кладку. — Раствор же еще не встал как следует! Земля весенняя, сырая. Фундамент выстояться должен, осесть, иначе поползет всё и трещинами пойдет!

— Это под тяжелый бревенчатый сруб или кирпичные стены он должен выстояться, — уверенно отмахнулся я. — А у нас будет легкий деревянный каркас. Коробка из досок почти ничего не весит, фундамент ее даже не почувствует. Уже можно поднимать стены. Начинайте!

Кузьмич обреченно махнул рукой бригаде. Рабочие спорить с начальством не стали. Раскатали по кирпичу толь для гидроизоляции, уложили нижний венец из толстого бруса и принялись работать.

Зрелище оказалось печальным. Один рабочий изо всех сил держит тяжелую трехметровую вертикальную доску. Другой, щурясь на солнце, пытается поймать болтающимся на нитке отвесом ровную вертикаль. Третий корячится внизу, пытаясь вбить стомиллиметровый гвоздь под немыслимым углом так, чтобы доска не сдвинулась. Дело шло медленно, неудобно и откровенно криво.

— Стоп! — решительно произнес я, походя и забирая у ближайшего плотника молоток. — Мужики, так мы с вами этот скворечник до белых мух строить будем. Делаем иначе.

Те удивленно уставились на меня, вытирая пот со лбов.

— Бросайте стены, — скомандовал я. — Быстро накидываем на фундамент лаги и настилаем поверх них временные черновые доски. Делаем ровную платформу.

В моей голове живо всплыли воспоминания из далекого будущего — вернее, из моего прошлого. Студенческие годы, летние подработки в стройотрядах. Мы тогда возводили целые поселки из таких каркасных домов по классической американской технологии, у нас почему-то называвшейся канадской. Американцы, нация прагматичная до мозга костей, давно поняли: незачем держать доску на весу, если ее можно положить. Технология «платформы» позволяла собирать идеальные дома руками студентов, впервые взявших в руки молоток. И все это очень, удивительно быстро! Главное — рулетка и ровная поверхность.

Буквально за час бригада Кузьмича накидала на фундамент лаги и сколотила черновой пол. Получилась отличная, ровная деревянная площадка размером с будущий дом.

— А теперь слушайте сюда, — я вышел на середину настила. — Это теперь наш верстак. Раскладываем доски нижней и верхней обвязки прямо здесь, на полу, параллельно друг другу. И стойки кладем между ними. Другими словами, мы будем собирать стену лежа!

Плотники переглянулись, Кузьмич недоверчиво почесал затылок, но мужики послушно начали раскладывать лес.

На ровной горизонтальной поверхности дело пошло в разы веселее. Мы вооружились рулетками и быстро отмерили нужный, строго одинаковый шаг между вертикальными стойками — ровно под ширину будущих листов фанеры, чтобы потом не пришлось ничего резать и подгонять.

— Бейте гвозди прямо в торец, сквозь обвязку в стойку! — руководил я процессом. — Никаких углов, бейте прямо!

Раздался дружный, ритмичный стук топоров и молотков. Прямо в горизонтальном положении мужики лихо, минут за двадцать, сколотили всю деревянную раму будущей десятиметровой стены. Никаких отвесов, никаких мучений с удержанием равновесия. Идеально ровный прямоугольник с частым шагом стоек лежал у наших ног.

— Готово? — крикнул я, довольно оглядывая плоды нашего труда. — А теперь подошли все! Взялись за верхний край! По моей команде — взяли! Разом!

Бригада дружно навалилась. Десятиметровая, намертво сбитая готовая стена легко оторвалась от настила, взмыла вверх и плавно, как по волшебству, встала в вертикальное положение, точно на край фундамента. Идеально ровно.

Рабочим осталось только подпереть ее парой временных укосин и прибить нижнюю обвязку к брусу.

Кузьмич и его плотники замерли с открытыми ртами, переводя взгляд со стоящей стены на свои мозолистые руки. Уважение ко мне как к практику-строителю в их глазах моментально взлетело до небес. Они были профессионалами и сразу поняли суть: таким манером весь деревянный скелет дома можно поднять не за месяц, а всего за пару-тройку дней.

— Ну ты, Леонид Ильич, даешь... — восхищенно выдохнул прораб, поглаживая ровный край доски. — Это ж ума палата! Сколотил на земле — и в дамки!

— Я тут не при чем, Кузьмич, — довольно улыбнулся я, вытирая руки. — Американская технология. Завтра соберем остальные три стены, свяжем их поверху, и можно будет стропила на крышу ставить.

Глядя на этот голый, но ровный деревянный скелет, я на секунду задумался об утеплителе. По-хорошему, по всем правилам технологии, внутрь этого «пирога» нужно закладывать плотную минеральную вату, которую сейчас днем с огнем не сыщешь. Конечно, дача пока задумывалась исключительно как летняя резиденция. В жару утеплитель не критичен, а к зиме что-нибудь придумаем.

Но в целом, вопрос интересный. Надо будет прояснить эту ситуацию!

Глава 2

На следующий день в моем кабинете раздался звонок кремлевской «вертушки» Отложив в сторону листы сводок о ходе проектирования нового арттягача, испещренные пометками красного карандаша, я снял тяжелую эбонитовую трубку ВЧ-связи.

— Слушаю.

— Леонид Ильич, — сухо и без предисловий скрипнул голос Поскребышева. — Хозяин собирает совещание. Быть немедленно.

Через пятнадцать минут я уже быстро шел по длинным коридорам Кремля. Красные ковровые дорожки глушили шаги, в свете ламп тускло поблескивали бронзовые ручки массивных дверей, вытянувшиеся по струнке бойцы охраны провожали меня взглядом. Я привычным шагом направился к приемной Сталина, ожидая обычного, кулуарного совещания. Как оказалось, напрасно.

— Не сюда, Леонид Ильич, — вполголоса, но веско произнес Поскребышев, оторвавшись от своих бумаг. — Хозяин перенес встречу. Проходите в зал заседаний Совнаркома.

Я внутренне подобрался. Заседания узкого круга редко выносились из личного кабинета вождя в большое помещение. Если Хозяин решил сменить локацию, значит, повестка выходила далеко за рамки рутинного планирования. Быстрым шагом преодолев длинные коридоры Кремля, я приблизился к дверям малого зала Совнаркома, где обычно собирались партийные лидеры, когда кабинет Сталина не мог вместить всех.

Длинный, вытянутый зал был полон. Под лепным потолком уже густо слоились сизые пласты табачного дыма — заседание явно началось не пять минут назад. Вдоль помещения тянулись два массивных стола, затянутых ярко-красным сукном и разделенных центральным проходом. В самом конце зала располагалось председательское кресло, а между ним и основными рядами примостился небольшой столик секретариата с телефонным аппаратом для оперативной связи.

Люди сидели по обе стороны столов, лицом друг к другу, и свободных мест почти не оставалось. Заняв свободный стул с левой стороны стола, я взглядом присутствующих.

Собралось не только почти все Политбюро. За красным сукном теснились кандидаты в члены Политбюро, видные члены ЦК и даже группа дипломатов из Наркоминдела, резко выделявшихся своими нарочито строгими костюмами. Это было не просто совещание, а полномасштабное расширенное заседание.

Присутствовали даже Станислав Косиор с Украины и Сергей Киров, специально прилетевший из Ленинграда. А вот кресло Валериана Куйбышева почему-то пустовало.

У трибуны, нервно протирая стекла круглого пенсне куском замши, переминался наркоминдел Максим Максимович Литвинов.

— …Таким образом, товарищи, сложившаяся система европейского баланса рушится на глазах, — глуховатым басом вещал нарком иностранных дел, близоруко щурясь в зал. — Германия пришла в движение. В январе, как вы знаете, прошел плебисцит в Сааре. Немцы забрали регион себе.

— Уголь, — негромко, но так, что услышали все, произнес Сталин. Он размеренно прохаживался вдоль рядов стульев, не выпуская изо рта неизменную трубку. — Они вернули себе угольный бассейн. Дальше.

— Но главное произошло шестнадцатого марта, Иосиф Виссарионович, — Литвинов водрузил пенсне на нос и зашуршал бумагами. — Гитлер официально денонсировал военные статьи Версальского договора и ввел в стране всеобщую воинскую повинность.

По залу прокатился тяжелый, настороженный гул. Ворошилов помрачнел, с нажимом черкая что-то в своем блокноте — так, что под грифелем едва не рвалась бумага.

— И как на это смотрят господа из так называемых западных демократий? — с легким прищуром спросил Сталин, остановившись у окна.

— Идут интенсивные консультации по созданию антинемецкого блока, — дипломатично закруглил Литвинов. — Мы ведем активный диалог с Парижем. Но французы и англичане играют сразу на нескольких досках. — Нарком сделал паузу, словно готовясь сообщить нечто немыслимое. — Лондон и Париж сформировали коалиционный союз… с Италией.

От изумления я едва не сломал карандаш, который машинально вертел в пальцах. С Италией?! В моем сознании, намертво прошитом историей Великой Отечественной, всегда присутствовала ось «Берлин-Рим». Фашист Муссолини и нацист Гитлер против всего мира. Никогда не доводилось слышать, что в истории дипломатии был такой невероятный кульбит.

— С дуче? — недоверчиво хмыкнул Молотов, поправляя круглые очки, блеснувшие в свете хрустальных люстр. — С чего бы вдруг фашистам идти против фашистов?

— Австрия, Вячеслав Михайлович, — быстро ответил Литвинов. — Муссолини терпеть не может Гитлера из-за его агрессивных поползновений на австрийские территории. Англо-французская дипломатия виртуозно сыграла на этих противоречиях.

— Пауки в банке, — резюмировал Сталин, усмехнувшись в усы. — А что предлагаете вы, товарищ Литвинов?

Полный нарком выразительно оглядел зал.

— Нам жизненно необходим пакт с Францией и, по возможности, с Англией. Возможно удастся вступить в союз и с некоторыми восточноевропейскими сателлитами Франции, например, с Чехословакией. И дело не только в Германии. Наша первоочередная дипломатическая задача — выбить козыри у Варшавы.

При слове «Варшава» люди в военной форме за столом заметно подобрались.

— Правильно мыслите, Максим Максимович, — прогудел Ворошилов, тяжело опираясь пудовыми кулаками о столешницу. — Пилсудский спит и видит, как бы ударить нам в спину. Если поляки попрут, они пойдут не одни. У них за спиной будут стоять французские дивизии и броня английского флота. Их цель ясна как день — оторвать у нас Украину и Белоруссию.

— Именно! — подхватил Литвинов. — Наш союз с Парижем свяжет полякам руки. Это наш главный инструмент умиротворения Польши. Успокоим Варшаву — разрядим обстановку на всей западной границе.

Слушал я все это, опустив глаза в исписанный лист блокнота, и поражался. Абсурд какой-то. В тысяча девятьсот тридцать пятом году эти умные, жесткие, тертые жизнью люди всерьез считают главной угрозой панскую Польшу. Они собираются сдерживать Гитлера с помощью Муссолини. И совершенно серьезно надеются на союз с Францией.

Я обвел взглядом зал, всматриваясь в эти, словно сошедшие с плакатов, лица. Никто, абсолютно никто здесь сейчас даже не допускал мысли о тотальной, беспощадной войне на уничтожение с немецкой бронированной машиной. Картина мира будущего, которая жила в моей голове, и та реальность, которую сейчас обсуждали в Кремле, расходились, как два берега стремительной реки.

И ведь не объяснишь им, как все будет на самом деле! Не поверят.

— Пауки в банке, — повторил Сталин, выбивая пепел из трубки в массивную пепельницу. — Это всё дипломатическая лирика, Максим Максимович. Договоры пишутся на бумагэ, а бумага, как известно, тэрпит всё. Что мы можем предпринять практически, чтобы заставить их пойти на союз с нами на наших условиях? Вэдь общественное мнение под влиянием буржуазных газэт все еще рисует нас чертями со звэздами на рогах!

Раздались сдержанные смешки. Литвинов поправил пенсне, явно чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом вождя.

— Один из важнейших шагов, Иосиф Виссарионович, — это наглядная демонстрация наших возможностей. Англичане и французы, как впрочем и все остальные, признают лишь один аргумент — грубую силу. Если удастся показать их военным и политическим кругам, общественное мнение сразу изменится. Под влиянием тех же газет.

Ворошилов, до этого молча черкавший в блокноте, с шумом отодвинул стул и встал, положив крупные ладони на зеленое сукно.

— Разрешите доложить соображения? Думаю, нам нужны показательные маневры, — веско произнес нарком обороны. — И не где-нибудь в тылу, а на западных рубежах. Предлагаю провести осенью масштабные учения в Киевском военном округе. Стянем туда лучшую технику: новые танки, авиацию. Выбросим массовый парашютный десант, покажем взаимодействие родов войск. И официально пригласим военных атташе всех европейских держав. Пусть смотрят в бинокли и мотают на ус.

Присутствующие тут же загудели, обсуждая услышанное. Сталин чиркнул спичкой. Пламя на секунду осветило его рябое лицо. Подумав, он одобрительно кивнул, выпуская первое сизое облако.

— Правильно. Нам надо показать возросшую мощь армии, — произнес он. — Их выучку, технический уровэнь. Чтобы перед иностранными гостями — ни сучка, ни задоринки.

Я машинально записал в ежедневник: «Киевские маневры. Осень». Как человек, знающий, в каком состоянии войска встретят лето сорок первого года, я прекрасно понимал механику этого решения. Предстоящие учения станут масштабной показухой. Ставка будет не на отработку реального, сложного боя, а на красивую картинку для иностранцев. Танки пойдут ровными ромбами, самолеты пролетят парадным строем, десант эффектно приземлится точно на поляну. Очковтирательство ради большой политики, которое неизбежно ударит по реальной боеготовности. Проблема, с которой мне предстоит работать.

Тем временем Сталин прошелся вдоль стола и остановился.

— А теперь скажи, Клим, — прищурился он. — Чего не хватает сейчас армии? Что надо менять, чтобы механизм работал как часы? Как помочь, чтобы ви смогли показать иностранным атташе товар лицом?

Ворошилов подобрался. Было видно, что к этому разговору он готовился давно.

— В Красной Армии, товарищ Сталин, давно назрели изменения. Первое — единоначалие, Иосиф Виссарионович, — рублено ответил нарком. — Необходимо закрепить полное единоначалие командира. Двоевластие в полках, когда командир шага не может ступить без подписи комиссара, плодит безответственность.

Киров, сидевший напротив, сурово нахмурился, Молотов педантично поправил бумаги. Чувствовалось, что разговор этот происходит не в первый раз, и партийным органам эта идея не нравится. Партийная верхушка неохотно отпускала армию из-под идеологического контроля.

Почувствовав молчаливое сопротивление, Ворошилов упрямо наклонил голову:

— Я утверждаю, что в войсках это назрело. И второе. Нам пора вводить нормальные, персональные воинские звания для комсостава.

— Это еще зачем? — сухо поинтересовался Молотов. — Вам мало комбригов и комдивов?

— Мало. Нужны понятные, традиционные звания: лейтенант, капитан, майор, полковник. Это сразу поднимет авторитет командира в казарме. А то сейчас сплошное панибратство, отсюда и проблемы с дисциплиной.

Сталин, не проронивший ни слова во время этого обмена репликами, плавно погасил зарождающийся спор.

— Вопрос политически нэпростой, — негромко констатировал он. — Но старые порядки уходят, строится современная армия. Стало быть, время пришло. Поручаю членам Политбюро обдумать этот вопрос и подготовить предложения.

Ворошилов удовлетворенно кивнул. Вождь же неожиданно повернулся и остановился прямо напротив меня.

— А теперь о технике. Товарищ Брежнев, — Сталин смотрел требовательно, но без угрозы. — На грядущем большом авиапразднике в Тушино нам обязательно нужно показать новый истребитель. Товарищ Чкалов мне на днях весьма лестно отзывался о вашей машине.

Я мысленно поставил галочку — значит, доклад о недавнем инциденте с карбюратором уже прошел по инстанциям в правильной, сглаженной редакции испытателя. — Машина получается неплохая, — продолжил Сталин. — Но надо форсировать работу. И по танковым двигателям вам тоже слэдует ускорить разработки. Армия трэбует новый танк и артиллерийский тягач.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович. Резервы по времени есть, — ровно ответил я, глядя ему в глаза.

Совещание плавно переходило к текущей повестке, а я окончательно осмыслил для себя новые вводные. Новая, передовая техника для руководства страны сейчас — это не столько инструмент будущей войны, сколько важнейший внешнеполитический ресурс. Показав новую технику, мы попробуем установить новые внешнеполитические союзы. Срок у меня — до начала осени. Возможно, потом можно будет перенести на 7 ноября, к параду в честь Революции. Но не далее того.

Хоть что-то к этому сроку придется представить.

Совещание закончилось, и высокие дубовые двери распахнулись, выпуская уставших членов Политбюро. Я шел к выходу, на ходу застегивая пуговицу пиджака, когда почувствовал, как чья-то рука крепко перехватила мой локоть.

— Леонид, задержись на минуту, — негромко произнес Сергей Киров.

Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Мы отошли в нишу окна, подальше от проходящих мимо наркомов и охраны. Мартовское солнце слепило, отражаясь от кремлевских стен, но разговор предстоял мрачный.

— Следствие над Ягодой фактически закончено, — Киров понизил голос. — Скоро суд. Знаешь, Лёня, я многое повидал, но то, что вскрылось сейчас… Просто черти что. Это какая-то византийщина.

Он нервно потер переносицу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ягода, сволочь такая, заходил издалека. Нигде не светился сам, всё делал чужими руками. Тонко, хитро. Планировал смерть всего высшего состава. Заранее ликвидировал возможных конкурентов за власть, всех, кто мог бы заступить место Иосифа. Видишь, Валериана сегодня не было?

Я кивнул. Куйбышев, глава Госплана, оставался ключевой фигурой в экономике, и его отсутствие на таком совещании бросалось в глаза.

— Его ведь тоже убить хотели, — мрачно произнес Киров. — Причем так, чтобы комар носа не подточил. Представляешь, они его месяцами «подкармливали» солями бария. Добавляли по чуть-чуть в еду, в питье. Сердечко у него от этого стало барахлить, пульс скакал. А в планах было нанести финальный удар через врача. Тот должен был в нужный момент дать Валериану дозу строфантина. Обычное сердечное средство, но в сочетании с накопившимся барием…

Киров сделал паузу, и по глазам его я увидел, как тяжело он воспринял услышанное на следствии.

— …должен был случиться жесточайший приступ. Мгновенная смерть. И никакой экспертизе не подкопаться. Чистая медицина, «сердце не выдержало нагрузок».

Я слушал, внешне сохраняя хмурую невозмутимость, а в голове быстро сопоставлял факты. «Куйбышев. Январь тридцать пятого». В моей родной истории он умер где-то в течении 35-го года, и официальной версией как раз числился сердечный паралич. Значит, спасая Кирова и выбивая почву из-под ног Ягоды раньше срока, я действительно сломал старый сценарий. Я сохранил Куйбышеву жизнь, а значит, индустриализация не потеряла своего главного куратора.

— Мы его вовремя выдернули, — продолжал Киров, не замечая моей секундной заминки. — Сейчас врачи его чистят, прогноз хороший. Но самое скверное не это.

Он оглянулся по сторонам и придвинулся почти вплотную.

— Следствие нащупало ниточки, которые тянутся в армейскую среду. Пока только подозрения, косвенные улики, фамилии в списках… Но, похоже, это «гнездо» куда больше, чем мы думали.

— Конкретные фамилии удалось установить?

— Нет. Контактами с военными ведал Фриновский. А он перед арестом покончил с собой. Вот такие дела, Леонид!

Киров еще раз крепко сжал моё плечо и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору. Я остался у окна.

Фраза про «армейскую среду» резанула по нервам. Это дело надо обмозговать. То, что Ягода искал выходы на армейцев — несомненно. Понятно, что без серьезной силовой поддержки, или. хотя бы, нейтралитета самых высокопоставленных командующих его заговор был бы обречен. Понятно, что навряд ли он действовал сам. Военные никогда не любили чекистов. Скорее всего, у него был некий «двигатель», свой крот в военной среде, через которого он и пытался наладить связи. Насколько были успешны его попытки? Кто знает…

Лишь одно я четко понял: оставаться в стороне от военных дел мне больше нельзя.

Вернувшись к себе в кабинет на Старой площади, я плотно закрыл дверь, бросил папку на стол и опустился в кресло. В кабинете было тихо, только мерно тикали часы. Я смотрел на разложенные бумаги, но видел перед собой зеленые поля под Киевом, по которым ровными, выверенными ромбами шли на парад танки.

Дело реальной боевой подготовки было пущено на самотек, и грядущая киевская показуха станет лишь венцом этого абсурда. Я понимал это предельно ясно. Я мог выбить валюту на станки, мог заставить директоров заводов не гнать брак, но здесь, на пороге армейской казармы, мандат моей Специнспекции терял всякий вес. Все-таки я не военный, и, более того — далек от вооруженных сил. Закрытая каста командиров с ромбами в петлицах ни за что не пустит к себе чужака из партаппарата. В их иерархию мне при всем желании не встроиться.

Я вспомнил насупленное лицо Ворошилова, требовавшего убрать двоевластие в полках. Военные настырно и ревниво пытаются отгородиться от любого контроля над ними. Уже не первый и не вторйо раз они поднимают вопрос о ликвидации военных комиссаров.

И тут мысль, до этого ускользавшая, оформилась в четкую схему. Если в командиры мне путь заказан, то институт военных комиссаров — это партийный орган!

Я быстро пододвинул к себе чистый лист бумаги. Военные комиссары обладают колоссальными полномочиями. Они не просто читают лекции о мировой революции. Они ведут жесткий надзор за всем командным составом. Комиссар наравне с командиром дивизии несет ответственность за реальную боевую готовность, за состояние техники и хозяйства. Он контролирует соблюдение военной тайны. В конце концов, ни один приказ по части не имеет законной силы, если под ним нет второй подписи — подписи комиссара.

Это же идеальный, всеобъемлющий рычаг. Как партия вмешивается в работу советских органов и правительства, так и комиссары могут замкнуть на себя абсолютно любые вопросы армейского управления. Политика — она обо всем. Мне нужно попасть в структуру Политуправления РККА, стать одной из ключевых фигур военного политаппарата. И тогда можно будет строить весь наркомат обороны.

Но как попасть в ПУ РККА? Я никогда не варился в этой специфической среде. Как человеку со стороны влезть в чужой монастырь и стать, к примеру, заместителем самого Гамарника, обладателя звания армейского комиссара первого ранга? Нахрапом такие крепости не берутся. С кем бы посоветоваться…

В правительстве был только один человек, способный плести византийские кружева такой сложности — опытнейший интриган Анастас Микоян. Сняв тяжелую трубку, я набрал его прямой номер.

В эбонитовой мембране раздалось несколько длинных гудков, прежде чем на том конце щелкнуло. — Микоян, — прозвучал спокойный голос. — Добрый вечер, Анастас Иванович. Это Брежнев беспокоит.

Тон наркома снабжения мгновенно изменился. В нем тут же зазвучало кавказское радушие.

— А-а, Леонид! Здравствуй, дорогой, здравствуй! Всегда рад тебя слышать. Что-то случилось, или просто решил проведать?

— Есть один крайне важный разговор, Анастас Иванович. Посоветоваться нужно по деликатному вопросу. И разговор этот точно не для телефона.

— Посоветоваться — это мы всегда готовы, — оживился Микоян. — Ну так в чем проблема? Приезжай! Я сейчас за городом, на даче в Калчуге. Зубалово-второе, дорогу знаешь?

— Дорогу-то я знаю, — с сомнением ответил я, бросив взгляд на настенные часы. — Но время уже позднее, Анастас Иванович. Не хочу стеснять. Может, лучше завтра днем у вас в наркомате? В трубке раздался искренний, мягкий смешок. — Э-э, брось эти формальности, Леонид! Поздно? Да ну и что с того! Самые важные государственные дела всегда решаются после захода солнца. Приезжай давай, не раздумывай.

— Я все же утром приеду, если вы не против.

— Зачем так говоришь? Как я могу быть против! В любое время приезжай, всегда рады!

В трубке послышались короткие гудки. Я положил ее на рычаг, застегнул воротник френча и покинул кабинет.

Утром я поехал в Зубалово. Находилось оно на том же самом Рублево-Успенском шоссе, только подальше Барвихи.

«Студебеккер» мягко шуршал шинами по мокрому шоссе. Мимо проплыл поворот на Барвиху. Я на секунду притормозил, глядя в темноту, где за стеной сосен скрывался мой участок. «Может, завернуть? Глянуть, как там каркас под крышу завели?» — мелькнула мысль. Ладно. Потом.

Через десять минут машина остановилась перед массивными воротами усадьбы Зубалово-2. Часовой в суконном шлеме-буденовке внимательно проверил пропуск, козырнул и жестом разрешил проезд.

Дача Микояна оказалась натуральным дворцом. Анастас Иванович вышел встречать в холл, по-хозяйски запахивая уютный шерстяной халат.

— Заходи, Леонид, заходи! — он лукаво прищурился, крепко пожимая мне руку. — Как раз чай подали. Посмотри, какие витражи мне из Риги привезли, а? Совсем как в Европе.

Я шел за ним, невольно рассматривая интерьер. На стенах — тяжелые французские гобелены с пасторальными сценами, в углах — холодный блеск итальянского мрамора. Под ногами глухо пружинил ворс прсидских ковров. Наркомат снабжения явно не знал дефицита.

— Впечатляет, Анастас Иванович, — я остановился у подножия античной статуи. — Живете, как в музее.

— Э-э, какой музей, дорогой? Это просто старый дом, — Микоян обернулся, его взгляд вдруг стал острым и внимательным. — Ну да ладно. Ты ведь не витражи приехал обсуждать в такой час?

Мы вошли в малую гостиную. На столе дымил серебряный самовар.

— Пей чай, вот пахлава. Угощайся!

Присев в глубокое кресло, я заговорил, понизив голос:

— Дело деликатное, Анастас Иванович. Касается армии и нашего общего… спокойствия.

Микоян замер с чашкой в руке. Его глаза метнулись к лепному карнизу, затем на тяжелые портьеры. Он медленно поставил чашку на блюдце и мягко улыбнулся:

— Знаешь, Лёня, на улице сегодня такой чудесный воздух. Подмосковная весна, понимаешь? Снег тает, дышится легко. Чаю попьем и пойдем, прогуляемся?

Тут я всё понял без слов. Стены Зубалово-2 имели не только гобелены, но и «уши» ОГПУ.

Отставив чашки, мы вышли на крыльцо. Воздух был сырым и прохладным. На самом деле для прогулок было явно холодно, но деваться было некуда. Мы медленно пошли по дорожке, хрустя ледяной коркой, покрывшей лужи.

— Ну, теперь говори, — Микоян заложил руки за спину. — Что ты задумал? В армию решил податься?

— Хочу в ПУРККА, Анастас Иванович. Заместителем к Гамарнику.

— Ого! — Микоян даже остановился. — Решил надеть ромбы? Ты же инженер, Леонид, строитель. Зачем тебе этот гадюшник с политотделами? Военные тебя съедят и не поперхнутся.

— Тут вот в чем дело, Анастас Иванович. Армия сейчас — закрытая каста. Чую, там творится бардак. Кроме того, мне вчера товарищ Киров кое-что рассказал о Ягоде и «армейском следе». Надо бы покопаться.

Микоян долго шел молча, глядя под ноги на черные проталины.

— Идея смелая. Очень в твоем духе, — наконец произнес он с легким армянским акцентом. — Но зайти с парадного входа тебе Гамарник не даст. Нужно найти аргументы для реформы ПУ РККА Создать там новую должность, а потом ее и занять. Понимаешь меня?

— Звучит разумно! — согласился я.

— Воот. Слушай старого Анастаса!

Остановившись, нарком начал перечислять варианты:

— Первый путь — технический. Сталин помешан на новых танках и самолетах. Ты в этом деле — первый в стране специалист. А комиссары в них разбираются, как я в балете. Скажем Кобе: «Иосиф Виссарионович, нам нужно новое управление в Политуправлении — по пропаганде получения новых знаний, освоения техники». Будешь комиссаром-инженером. Это модно. Это на слуху.

— Интересно. Что еще можно придумать?

— Даже придумывать не надо! — Микоян хитро прищурился. — Снабжение! Армия — это бездонная пропасть. Пойди к Куйбышеву. Он кстати тебе по гроб жизни обязан за свое спасение от Ягоды. Пусть Валериан поднимет вопрос о контроле за снабжением РККА. Ну а мы назначим тебя «Оком ЦК» по тылу. Как там говорил товарищ Ленин — «Советская власть — это учет и контроль!» Ну вот, по-ленински и надо подойти к этому делу! Тот, кто считает патроны и сапоги, правит дивизиями, поверь мне.

На это я только головой покачал. Микоян — старый лис. Вот уж кто собаку съел на интригах! С ходу придумал два мощных аргумента для нового управления в системе ПУ РККА. А ведь я только-только вопрос задал!

— Кроме того, Леонид: Киров упоминает армейский след в деле Ягоды, — продолжал Микоян. — Вот тебе и третий путь! Самый острый, как кинжал Сталин сейчас в каждом командире видит тень Бонапарта. Ведь они почему сейчас снова дебатируют вопрос об отмене военных комиссаров? Потому что чуют, — в связи с делом Ягоды грядут чистки. И очень хотят выйти из-под удара!

Услышав это, я задумался. С этого ракурса я проблему не рассматривал.

— Предложи Кобе себя как «свежий взгляд», — продолжал Анастас Иваныч, — средство для политической проверки высшего комсостава. Мол, у Гамарника глаз замылился, а ты — человек со стороны. Кобе это понравится. Он любит, когда за контролерами присматривает другой контролер.

Он снова пошел вперед, довольно хмыкая.

— Сделаешь так: создашь управление, которое будет замыкаться и на Гамарника, и напрямую на Сталина. Станешь его замом, но с мандатом, от которого у всех руки задрожат. Ведь у нас теперь как: кто на Сталина выход имеет, тот и власть! А я поддержу.

— Здорово! И что вы захотите взамен, Анастас Иванович? — прямо спросил я. — Такие советы и поддержка на Политбюро дорогого стоят!

Микоян искренне рассмеялся.

— О чем ты говоришь, дорогой? Мы же друзья! Просто когда ты увидишь, что кто-то где-то копает под меня или моих людей…. Ты ведь знаешь, кому позвонить, правда?

Подумав, я кивнул.

— Ну вот и ладно. Пойдем в дом, а то я замерз совсем! — добродушно произнес Микоян, поворачивая обратно.

— Кстати, не подскажете, а где товарищ Куйбышев?

— Так недалеко он!

Микоян укоризненно обернулся ко мне.

— Ты разве не знаешь? Он в санатории лечится. В Барвихе!

Сердце мое подпрыгнуло. Оппа! Вот это я удачно заехал! Похоже, сегодня мне удастся добыть двух зайцев разом.

Глава 3

Простившись с Микояном (это оказалось нелегко — Анастас Иванович никак не хотел меня отпускать), я тут же поехал в Барвиху. Раз Валериан Куйбышев, чудом избежавший гибели от рук врачей-вредителей, сейчас восстанавливает здоровье в новом санатории — значит, сам бог велел его посетить.

Подъезжая к Барвихе, я решил сделать небольшой крюк перед встречей. Мой собственный выделенный участок находился совсем рядом от санаторных корпусов, и мне захотелось проверить, как идут дела.

«Студебеккер» свернул на неприметную лесную дорогу и вскоре остановился. Я заглушил мотор и вышел в прохладную весеннюю ночь. Здесь пахло оттаявшей землей и свежей сосновой смолой. В темноте, подсвеченный лишь бледной луной, высился силуэт моего строящегося дома. Бригада сработала на совесть: стены были уже подняты, здание подвели под крышу, перекрытую временно толем. Теперь нужно обшить его снаружи доской, внутри — фанерой. Ветрозащитных пленок, применяемых в современных мрне каркасниках, тут, конечно, нет, но тот же толь пойдет в замену. И надо бы раздобыть какого-то утеплителя.

Глядя на ровные линии деревянных стоек, я задумчиво закурил папиросу. Мой новенький, пахнущий смолой «каркасник» — это, если подумать, отличный вариант недорогого жилья. В Стране Советов, строя индустриальные гиганты, очень часто забывают про соцобьекты. Каркасные дома были бы отменной возможностью хоть как-то заткнуть жилищную дыру. Строятся быстро, стоят дешево по сравнению с кирпичными строениями. Конечно, это эрзац. Но чтобы вытащить миллионы людей из гнилых бараков и землянок, все средства хороши!

Стал размышлять дальше. Что для всего этого надо? В первую очередь — утеплитель. За все время пребывания в этом времени я еще ни разу не видел стекловаты. А она — необходимая составная часть каркасников. Конечно, можно попробовать эрзацы типа льняной костры или соломы, но самое дешевое и технологичное — именно каменная вата.

«Надо внедрять технологию быстрого домостроения в общесоюзном масштабе, — думал я, глядя в абсолютную темноту леса, где вдали мерцали редкие огоньки строящегося санатория. — Дешево и зло. Это решит проблему колоссальной нехватки жилья на гигантских стройках вроде Магнитки или Кузнецка. Но без нормального, дешевого утеплителя наши каркасы вымерзнут в первую же сибирскую зиму. Это всё баловство».

Кстати. Строительство промышленных зданий тоже требует новых подходов. В моем «послезнании» из двадцать первого века идеальным решением были сэндвич-панели. Готовый пирог: прочная оболочка, а внутри — плотный слой минеральной ваты или пенопласта. Но суровый 1935 год диктовал свои безжалостные технологические условия. Пенопласт? До массовой химии и полимеров нам еще пахать и пахать десятилетия. Минеральная вата? Можно попытаться наладить производство, но для этого нужны сложные технологии плавления базальта и специальные центрифуги. Слишком дорого и долго для текущего момента.

В памяти всплыл газобетон. Отличная штука! Идеальна для быстрого строительства: блоки легкие, теплые, режутся обычной пилой. Работал с ними в студенческие годы, знаю. По сути, даже быстрее каркасного дома. Но тут возникала глухая, непробиваемая стена: для химической реакции и вспучивания бетона нужна алюминиевая пудра. А весь алюминий в Советском Союзе — это стратегический материал и дефицит. Он до грамма распределен по авиазаводам и уходит на крылья скоростных бомбардировщиков.

Никто не даст мне драгоценную пудру, чтобы «инспектор Брежнев блоки для дач отливал». Когда-нибудь, когда алюминия этого будет просто море, мы сможем себе позволить и краску-серебрянку, как американцы, и газобетон. Пока — увы.

И тут меня осенило. Арболит!

Цементно-щеповый камень. Вот оно, решение, идеально подходящее для советских реалий тридцатых годов. Древесной щепы, горбыля и опилок на наших бесчисленных лесопилках — горы. Сейчас этот ценнейший материал просто сжигают в печах или гноят в отвалах. Цемент в стране есть, заводы работают на полную мощность.

Так вот, Если смешать копеечную древесную щепу с цементным молоком и добавить немного доступной химии для минерализации древесины (жидкого стекла или хлористого кальция), получится вечный, удивительно теплый и абсолютно пожаробезопасный строительный блок. Он не гниет, держит тепло лучше кирпича и формуется в любых деревянных ящиках силами неквалифицированных рабочих.

— Арболит — это реально уже сегодня, — удовлетворенно прошептал я себе под нос, вглядываясь в собственный каркасный дом. — А щитовые типовые домики с дешевым арболитовым заполнением стен — это настоящая победа над бараками. Затянувшись в последний раз и щелчком пальцев выбросив окурок папиросы в весеннюю грязь, я отправился в сторону корпусов санатория, где лежал Куйбышев.

Пройдя через КПП, я углубился в парк санатория. Внутри здание поражало воображение. Еще пару лет назад, будучи здесь с инспекцией, я видел лишь голые стены и строительные леса. Теперь же передо мной предстал настоящий дворец: сверкающий паркет, тяжелые бархатные портьеры на окнах, лепнина на потолке и мягкий свет хрустальных люстр. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой мастики и каких-то медицинских препаратов.

Первым делом я подошел к стойке дежурного администратора — монументальному сооружению из полированного дуба. За ней сидела строгая женщина в белоснежном халате.

— Добрый вечер, — я достал свое удостоверение инспектора ЦК. — Мне нужно повидать Валериана Владимировича Куйбышева.

Женщина внимательно изучила красную корочку, затем заглянула в регистрационный журнал.

— Валериан Владимирович сейчас на вечерней прогулке, товарищ инспектор, — вежливо ответила она. — Врачи настоятельно рекомендуют ему дышать свежим воздухом. Вы найдете его на центральной аллее, у фонтана. Он не любит уходить далеко от корпуса.

Кивнув, я вышел обратно в прохладный весенний день. Солнечные тени от редких сосен ложились на мокрые дорожки, скользя по островкам нерастаявшего снега.

Я заметил его издалека. На изящной скамье у неработающего пока фонтана сидела грузная фигура, укрытая тяжелым шерстяным пледом Валериан Владимирович Куйбышев сидел неподвижно, тяжело опираясь на трость, и смотрел куда-то вглубь парка.

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не слишком ли холодно для прогулок? Сыростью тянет.

Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете весеннего солнца казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё же по-ленински острым.

— Неожиданная встреча! — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не поздно ли для прогулок? Сыростью тянет. Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете фонаря казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё еще по-ленински острым. — А, наш неугомонный инспектор, — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

Я присел на край скамьи.

— Да, вам надо себя беречь. На вас же весь Госплан, можно сказать — вся индустрия страны.

Куйбышев горько усмехнулся и покрепче сжал набалдашник трости. — Уже понял. Знаешь, товарищ Брежнев, а ведь не так давно чуть на тот свет не отправился. Думал — всё, отвоевался старый большевик. Еле откачали.

Он замолчал, и я мысленно сопоставил факты. Где-то в тридцать пятом он должен был умереть от сердечной недостаточности. Но здесь он сидел передо мной. Да, похожи рассказы о врачах-отравителях все же имели под собой некоторую почву.

— Товарищ Киров мне сказал, что это не случайность…. — осторожно начал я.

— Говорят, так, — Куйбышев подался вперед, понизив голос. — Следователи Берзина раскопали такие бездны… Оказалось, мой лечащий врач, которого Ягода приставил, вместо сердечных капель потчевал меня солями бария. Понемногу, месяцами. Сердце стало барахлить, соли накапливались. Потом они планировали дать дозу строфантина. Обычное лекарство, но на фоне бария оно вызвало бы жесточайший приступ. И никакой экспертизе не подкопаться. Приступ и приступ. С кем угодно могло случиться.

Слушая его, я понимал: мое вмешательство в историю сработало на полную мощь. Убрав Ягоду раньше срока, я спас этого исполина, изменив весь баланс сил в Политбюро. Сталин, оказывается, не такой уж параноик — тут реально могут накормить чем угодно. Черт, надо бы и мне оглядываться. Слишком заметной фигурой я становлюсь.

Размышляя, я не забывал поддерживать светскую беседу с Куйбышевым.

— Считайте, второй день рождения, Валериан Владимирович!

— Твоя правда. Ладно, хватит об этом. Ты-то сам какими судьбами здесь в такой час?

— Стал вашим соседом. Вон за той просекой дачу строю, каркасную. Быстро, дешево, по-американски.

Куйбышев заинтересованно вскинул брови:

— Каркасную? Хорошее дело.

— Да, только как бы этот опыт распространить на всю страну? У нас же с жильем — сами знаете. Особенно в восточных районах.

Валериан Владимирович задумчиво покачал головой.

— Мысль здравая. Но где мы на всесоюзный масштаб столько леса и утеплителя возьмем?

— Ну, леса тут надо — чуть. А производство утеплителя надо налаживать! Шлака у нас — завались. Разве дело, что у нас на стройках Магнитки люди в землянках гниют?

— Не дело, товарищ Брежнев. Не дело, — подтвердил «принц Госплана».

— Кроме того, если жалко строевой лес — можно обойтись чем попроще. Вон, на лесопилках горы щепы и опилок просто сжигают. Если эту щепу минерализовать хлористым кальцием и смешать с цементом, мы получим арболит. Блоки легкие, теплые, пожаробезопасные. Мы сможем штамповать теплые дома прямо на стройках. Или, еще лучше — делать панели на домкомбинатах и собирать на стройках Это снимет колоссальное напряжение!

Куйбышев долго молчал, переваривая услышанное. В нем явно проснулся расчетливый хозяйственник.

— Арболит, говоришь… Слушай, Брежнев. Подготовь-ка мне к понедельнику записку по этому материалу. С расчетами и химией. Это серьезный разговор. Думаю, это можно пробить!

Он оперся на трость, собираясь встать. Я подхватил его под локоть.

— Сделаю, Валериан Владимирович. Но раз уж мы заговорили о делах… Мне нужна ваша помощь.

Куйбышев остановился, вопросительно глядя на меня.

— Мне нужна закрытая статистика по армейским складам и тыловому обеспечению РККА. Цифры списания топлива, потери амуниции, перерасход по сметам на военное строительство. Всё то, что Ворошилов прячет за грифом «секретно».

Глава Госплана прищурился.

— Решил пощупать армию за вымя? Знаешь ведь — Климент Ефремович за это голову оторвет.

— Армия — это бездонная бочка для нашей экономики, — жестко ответил я. — Уверен, там дикий бардак. Техника гниет под открытым небом, а деньги уходят в никуда. Чтобы доказать это Сталину, мне нужны ваши цифры. Голая фактура, против которой не попрешь.

Куйбышев долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая решение. И, видимо, память о солях бария перевесила номенклатурную солидарность.

— Хорошо. Дам тебе цифры, — наконец произнес он. — Завтра к вечеру мой курьер завезет тебе сводку Комиссии советского контроля по военным округам. Почитаешь — волосы дыбом встанут. Используй это с умом, Леонид.

***

Возвращаясь в Москву, я раздумывал над следующим шагом. Итак, сводки по воровству и бесхозяйственности в тылах у меня будет. Но этого мало. Главный аргумент для Сталина — безопасность.

«Иосиф Виссарионович совсем по-другому отнесется к работе Главупра, если поймет, что в армии зрела измена», — думал я, привычно сжимая тонкий руль Студебеккера. — «Мне нужно доказать, что Политуправление РККА не просто работает из рук вон плохо, оно ослепло. Проглядело реальный заговор. А за фактами нужно идти к первоисточнику».

И, оказавшись в Москве, первым делом попросил Устинова устроить мне встречу с Яном Берзиным.

Здание НКВД встретило меня привычной, напряженной тишиной. Внешне ничего не говорило о том, что уже добрых полгода тут выжигали каленым железом аппарат Ягоды.

Кабинет наркома был огромен и мрачен. Ян Карлович Берзин, временно сменивший военную разведку на кресло главного чекиста страны, сидел за длинным столом, почти скрывшись за горами папок.

Кажется, память о нашем, довольно холодном расставании в прошлый раз, уже успела выветриться. По крайней мере, встретил он меня вежливо и ровно.

— Проходи, Леонид Ильич, — Берзин отложил карандаш и потер красные от недосыпа глаза. — Присаживайся. Уж извини, чай предлагать не буду — у меня тут в каждой папке по «сюрпризу» от Генриха Григорьевича. Видишь? — он показал на гору папок. — Обвинительное заключение готово. Скоро — в трибунал.

Я сел напротив, всем телом ощущая тяжелую, гнетущую атмосферу этого кабинета.

— Тяжелое наследство, Ян Карлович? — Не то слово, — Берзин криво усмехнулся. — Вычищаем авгиевы конюшни. Каждый день поражаюсь, как же был полезен твой сигнал по Ленинграду. Если бы не ты, мы бы сейчас не Ягоду судили, а Кирова хоронили. Ну, зачем пришел? Кого снова на прослушку поставить надо?

— Мне нужны сведения о ходе следствия, — не став ходить вокруг да около, начал я. — Сергей Миронович сказал, что ниточки от Ягоды потянулись в штабы военные округа. Мне нужна фактура для доклада Хозяину.

Берзин замолчал, медленно доставая из серебряного портсигара папиросу. Он долго раскуривал ее, глядя в окно на площадь.

— Армия — это сейчас тонкий лед, Леонид Ильич. И, к сожалению, сведений мало. Главный связной между Лубянкой и военными, Фриновский, пустил себе пулю в лоб при аресте. Концы в воду. Прямых доказательств измены у меня на столе нет.

— Мне не нужны ордера на арест, Ян Карлович, — спокойно прервал его я. — Мне нужна аналитика. Вы ведь знаете, чем дышат в округах. Знаете, что командиры говорят о «комиссарской опеке».

— Настроения там препаршивые, — Берзин зло сплюнул табачную крошку в пепельницу. — Похоже, Ягода, когда активно обхаживал «бывших», обещал им свободу от партийного диктата. Ну и, как водится — имения, акции, золотые погоны, и прочее, и прочее.

— С кем конкретно велись разговоры, неизвестно?

Берзин покачал головой.

— Имена Свечина, Егорова, Тухачевского всплывают в некоторых допросах. Но ничего конкретного. Кто-то что-то слышал… Может, это просто болтовня. Может, поклеп. Твердых доказательств нет.

— Вот именно это мне и нужно! — быстро произнес я. — Документальное подтверждение того, что в армии зреют антипартийные настроения, а аппарат Гамарника их в упор не видит. Я готовлю масштабную реформу Политуправления. И хочу зайти туда замом.

Берзин поперхнулся дымом и недоверчиво хмыкнул.

— В ПУРККА? К Гамарнику? Ты рисковый человек, Брежнев. Это закрытая каста. Они тебя живьем съедят.

— Не съедят, если я приду с мандатом на техническое и политическое оздоровление. Сейчас от этой структуры толку мало. А ведь у нее огромный потенциал! Вам ведь тоже выгодно иметь в армейской верхушке трезвого союзника, а не сонных политработников?

Берзин задумался, взвешивая «за» и «против».

— Хорошо. Я подготовлю тебе справку. Там не будет прямых формулировок, но картина политической слепоты аппарата ПУРККА окажется очень… красноречивой. Пришлю курьером завтра к утру.

Я встал и крепко пожал протянутую руку, понимая, что первый и самый важный элемент моей аппаратной комбинации уже готов.

***

Итак, главный, политический козырь для атаки на Политуправление был у меня в кармане. В арсенале уже была аналитика от Берзина и обещание Куйбышева. Две опоры готовы. Оставалось свести их в одну бронебойную докладную записку. Это заняло у меня целую ночь.

Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.

Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.

Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:

«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».

Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:

«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».

Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.

Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.

«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».

Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.

«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».

Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.

«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».

Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.

Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.

Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.

Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.

На столе, прямо под светом лампы, сиротливо лежал мой отправленный накануне пакет. Теперь уже вскрытый.

— Проходите, товарищ Брежнев, — негромко произнес Сталин, не останавливая своего мерного шага по кабинету. — Товарищ Гамарник только что ознакомился с вашим… литэратурным трудом. И считает вашу записку гнусным пасквилем на доблестную Красную Армию. Защищайтесь.

Гамарник резко обернулся ко мне. В его глазах читалось холодное бешенство.

— Вы штатский человек! — голос начальника Политуправления с ходу сорвался на хрип. — Вы пороха не нюхали, Брежнев! А смеете обвинять политический аппарат Красной Армии в слепоте и потакании врагам! Мои комиссары днем и ночью куют пролетарскую дисциплину, они пресекают любую контрреволюцию в зародыше! А ваша записка — это удар в спину всему партийному руководству войск!

Я подошел ближе к столу, стараясь не выйти из себя. Главное сейчас — не сорваться на крик в ответ. Сталин не терпел истерик.

— Пролетарская дисциплина — это прекрасно, Ян Борисович, — спокойно ответил я. — Но почему под носом у ваших бдительных комиссаров в Киевском военном округе деньги, выделенные Госпланом на строительство теплых казарм, ушли на возведение командирских дач? И почему миллионы рублей списываются как «непредвиденные расходы на учения»? Я могу предоставить повагонные накладные. Ваше ведомство покрывает воровство, прикрываясь военной тайной.

Гамарник задохнулся от возмущения:

— Это частные хозяйственные недочеты! Технические накладки! Армия — это живой организм, а не заводской цех!

— Именно потому, что армия — не цех, там сейчас и творится натуральный бардак, — перешел я в наступление. — Ваши политработники застряли в эпохе тачанок. Новый танк не поедет от выразительного чтения «Капитала» Маркса. Комиссары не знают устройства авиационных моторов, над ними в открытую смеются. К ним относятся так, как когда-то относились к попам: бесполезные люди, даром едящие армейский хлеб. Вы потеряли авторитет.

— Ложь! Мои люди обеспечивают абсолютную преданность комсостава! — рявкнул Гамарник, с силой оперевшись ладонями о стол. — Армия монолитна и верна!

— Кому она верна? — я сделал шаг вперед и выложил свой главный аппаратный довод. — Они верны своим командирам, а не Партии. Вы, Ян Борисович, стали для них очень удобной, комфортной ширмой. Пока вы пишете красивые отчеты в ЦК, комсостав в открытую требует отменить институт комиссаров. Им нужно единоначалие. Они готовятся превратить армию в закрытую касту, которая не подчиняется никому, кроме собственных командармов. Ваша слепота позволяет врагам спокойно взращивать бонапартизм!

Слово было произнесено.

Сталин резко остановился и медленно вынул трубку изо рта.

— Бонапартизм… — тихо повторил Иосиф Виссарионович. Он подошел к столу и легким движением сдвинул мою докладную записку на край. — Армия — это не частная вотчина, товарищ Гамарник. И не закрытый клуб по интересам. Партии нужны зрячие комиссары. Комиссары с жэлезной хваткой, которые понимают и в моторах, и в бухгалтерии, и в… настроениях командного состава.

Гамарник побледнел еще сильнее, его губы сжались в тонкую линию. Он понял, что проиграл.

— С завтрашнего дня, — голос Сталина зазвучал жестко и сухо, — товарищ Брежнев назначается вашим заместителем. В ранге армейского комиссара. Он возглавит новый отдел технического и экономического контроля ПУ РККА. И будет докладывать о результатах не только вам, но и напрямую в Центральный Комитет. Обеспечьте ему условия для работы. Вы свободны.

Мы развернулись и синхронно вышли из кабинета. Дверь за нашими спинами глухо захлопнулась.

В приемной Поскребышева Ян Гамарник остановился у вешалки. Он медленно надел фуражку, тщательно поправил ремень и только после этого поднял на меня глаза. В них стояла тяжелая, нескрываемая враждебность.

— Вы переиграли меня здесь, на начальственном ковре, товарищ инспектор, — тихо, угрожающе произнес он. — Но армия — это другой мир. Чужеродные тела она отторгает жестко. Смотрите, не сломайте шею, комиссар Брежнев.

Круто развернувшись, Гамарник зашагал по ковровой дорожке к выходу. Я смотрел в его широкую спину и отчетливо понимал: я только что выиграл битву за доступ к рычагам военной машины, но вместе с тем нажил себе смертельного, умного и безжалостного врага.

И этот враг будет ждать моей первой же ошибки.

Глава 4

Прошло несколько дней, за которые многое изменилось — и в мире, и в стране, и в моей жизни.

Прежде всего, 2 мая в Париже наркоминдел Максим Литвинов и Пьер Лаваль подписали Франко-советский пакт о взаимопомощи. В Наркомате иностранных дел царила эйфория: там всерьез верили, что взяли Гитлера в стальные клещи Системы коллективной безопасности.

Увы, я прекрасно помнил, чем все это кончится. Мюнхен. Никакие дипломатические системы не сработают. Западные демократии сдадут все позиции одна за другой, скормят Гитлеру Рейнскую область, Австрию, Чехословакию, — лишь бы направить немецкую военную машину на Восток, в нашу сторону.

Самое забавное, что первые звоночки прозвучали почти немедленно. Французская политика оказалась насквозь шизофреничной. Министр иностранных дел Франции Лаваль подписывал пакты, а военный министр генерал Луи Морен категорически, до истерики, отказывался обсуждать военную конвенцию. А именно она должна была дать реальное наполнение советско-французского пакта: кто, когда, какими силами и по каким маршрутам будет наносить удар в случае агрессии Германии. Морен саботировал любые попытки перевести разговоры о мире в плоскость генштабов.

А еще была Польша. Глухая стена, которая ни при каких условиях не собиралась пропускать через свою территорию Красную Армию на помощь союзникам. И французы даже не пытались на Варшаву надавить.

А еще очень интересные новости приходили от агентуры из Лондона. Престарелая «Владычица морей» вдруг начала тайные сепаратные переговоры с Риббентропом. Британцы готовились заключить с немцами военно-морское соглашение, фактически разрешая Гитлеру перечеркнуть Версальский договор и легально строить свой флот. Англичане уже начали политику умиротворения, выращивая противовес как амбициям Парижа, так и Москве.

По этому поводу у меня состоялся разговор с Хозяином. Во врпмя одного из моих докладов он сам поднял эту тему:

— Товарищ Брэжнев, слышали новости из Парижа? Наш Наркоминдел сегодня празднуэт, — негромко произнес он, останавливаясь у окна. — Товарищ Литвинов уверен, что мы ухватили за хвост сэребряную птицу счастья. Но сдается мне, товарищ Брежнев… Литвинов тянет нас куда-то не туда.

— В расчетах Максима Максимовича есть резон, Иосиф Виссарионович, — осторожно начал я. — Если смотреть на сухие цифры, объединенный фронт Советского Союза и Франции прямо сейчас мог бы легко обратить Гитлера вспять. Немцы еще не набрали силу.

— «Если бы», — усмехнулся Сталин, раскуривая трубку. В воздухе поплыл густый аромат табака. — Политика не делается на «если бы»!

— Совершенно верно. И вся проблема в том, сможет ли Франция реализовать этот резон со своей нынешней внутренней шизофренией. Лаваль подписывает декларации, а военный министр Морен грудью ложится, лишь бы не допустить подписания реальной военной конвенции с нашими генералами. А без конкретных обязательств генштабов этот пакт — просто кусок бумаги. Громкий, но бесполезный.

Сталин кивнул, его глаза сузились.

— Значит, вы тоже это видите. Французы хотят, чтобы мы таскали для них каштаны из огня, не давая ничего взамен. А что скажете про англичан?

— Англичане никогда не любили французов, а нас они откровенно боятся, — жестко ответил я. — Их переговоры по флоту с Берлином доказывают: Лондон готов допустить военное возрождение Германии. Им нужен цепной пес в центре Европы, чтобы держать в страхе и Париж, и Москву. Они будут кормить этого пса, надеясь, что он укусит нас, а не их.

Вождь долго смотрел на меня сквозь сизый дым. Похоже, он понимал логику империализма не хуже меня, пришедшего из будущего.

— Хорошо, что дивизионные комиссары в нашем Главпуре понимают политику лучше некоторых дипломатов, — наконец резюмировал Сталин. — Значит, надеяться мы можем только на себя.

Покидая Сталина, я раздумывал о том, что он, как ни удивительно, много точнее и лучше понимал международную ситуацию, чем наши дипломаты. Никто не придет нам на помощь, когда грянет гром. Наш единственный реальный пакт о ненападении должен быть выкован из броневой стали, пламени и воли к победе. А на французов, увы, надежды никакой.

***

Для меня лично тоже пошла совсем иная жизнь.

Новое назначение потребовало смены образа. Вместо привычного гражданского пиджака пришлось пошить суконную гимнастерку защитного цвета. В петлицах с золотистой окантовкой хищно поблескивали по два темно-красных эмалевых ромба.

Дивизионный комиссар. По нынешним меркам — уровень комдива, фактически генеральский чин.

К форме полагалась портупея с личным оружием. Мой наградной наган, в основном лежавший в столе, теперь переселился в кобуру на бедре. Я остался в своем кабинете на Старой площади — на нем лишь появилась новая табличка — но мой стол теперь был завален не только промышленными отчетами, но и армейскими сводками, ведомостями и проектами штатного расписания нового Управления ПУ РККА.

Гамарник, мой непосредственный начальник в ПУ РККА, как и стальные сотрудники этого ведомства, формально был вежлив, но я чувствовал, как из них буквально прет глухое неприятие. Для них я был выскочкой, «паркетным комиссаром», который вознамерился учить боевых командиров бухгалтерии и инженерному делу.

А я разрывался между новыми и старыми обязанностями. Новое назначение в ПУ РККА сжирало почти всё мое время, заставляя сутками разгребать политические интриги и кадровый навоз. На многое меня просто не хватало.

Очень помогал Дмитрий Устинов. Последнее время он стал моей правой рукой, работая по шестнадцать часов в сутки. Вот и сейчас он, ворвавшись в кабинет, порадовал доброй вестью:

— Леонид Ильич, есть новости из Горького! — он положил на стол запечатанный пакет. — Прямая телеграмма от Грабина, с «Нового Сормово».

Я быстро вскрыл конверт. Василий Гаврилович сообщал: опытный образец новой дивизионной пушки готов к полигонным испытаниям. Та самая «универсальная», в хорошем смысле, пушка, способная выполнять роль полевого орудия, но при этом бить и по танкам, которую мы с трудом отстояли от зенитных претензий Тухачевского, а потом так долго «пропихивали» через бюрократические рогатки ГАУ.

— Дождались, — я поднял взгляд на Устинова. — Дмитрий, ситуация сложная. Главное артиллерийское управление спит и видит, как похоронить этот проект. Тухачевскому нужна «универсалка», а ретроградам из ГАУ — трехдюймовка царских времен, но с полуавтоматическим замком. Так что и те и другие будут придираться к каждой заклепке. Я сам не могу помочь Грабину — видишь, весь в делах. Так что, сам понимаешь, придется взяться за дело тебе!

Устинов буквально подобрался, как кот перед прыжком.

— Готов ехать хоть сейчас!

— Отлично. Ты едешь в Горький не просто как инженер. Ты едешь как мой личный представитель с мандатом ЦК. Твоя задача — обеспечить Грабину «зеленую улицу». Если кто-то из приемки ГАУ начнет намеренно заваливать испытания или ставить палки в колеса — решай вопрос. Если что, пользуйся моим именем. Дивизионный комиссар Брежнев — это право спрашивать за саботаж по законам военного времени.

Устинов кивнул, становясь не по-молодому серьезным.

— Сделаю, Леонид Ильич. Костьми лягу, а пушка в серию пойдет. Разрешите идти?

Кивнув, я проводил его взглядом. «Парень тянет за троих. Хватка мертвая, память феноменальная. Хватит ему ходить в помощниках. Пора делать его официальным замом по военной промышленности. Мне нужен здесь свой человек с такими же полномочиями, чтобы я мог спокойно заниматься чисткой этого армейского болота. А там, может быть, и далее продвигать. Кем он там был во время войны? Нарком вооружений? Вот туда и надо его вести. Лучше кандидатуры и не придумать».

Устинов обернулся в три дня. Вскоре он вновь появился на пороге кабинета. Мой помощник выглядел так, словно не спал трое суток, но глаза его горели совершенно мальчишеским восторгом.

С размаху опустив на мое сукно пухлую папку, из которой торчали синьки чертежей и свежие фотографии, Устинов выпалил:

— Отстреляли, Леонид Ильич! Блестяще отстреляли!

— Рассказывай. ГАУ сильно кровь пило?

— Не то слово! — Дмитрий плюхнулся на стул, вытирая лоб платком. — Приемщики Главного артиллерийского управления приехали хоронить грабинскую пушку. Придирались к каждой заклепке. Заявили, что машиностроительные методы в артиллерии недопустимы, что лафет не подходит — с поддоном надо им, видишь ли… Конкурирующие конструкторы — Маханов, Петров — тоже не спали. Очень ругали полуавтоматику копирного типа, предложенную Грабиным. В общем, начали откровенно валить орудие на испытаниях.

— И?

— И я достал ваш мандат, — Устинов улыбнулся. — Положил на бочку прямо перед председателем комиссии и сказал: «Дивизионный комиссар Брежнев уполномочил меня передать, что любой необоснованный срыв испытаний будет расцениваться как вредительство и саботаж решений ЦК». Знаете, как ветром сдуло их спесь! Отстреляли полную программу. Баллистика отменная, бронепробиваемость на километре такая, что любой нынешний танк насквозь прошьет. Масса великовата, над технологичность надо работать. А в прочем — отличное орудие.

Я медленно кивнул, листая фотографии с полигона. Пушка выглядела хищно и вполне современно, в чертах ее уже угадывалась будущая ЗИС-3.

— А что Василий Гаврилович говорит про танковую версию? — спросил я, не отрывая взгляда от снимка.

— Готова в металле! — с гордостью отрапортовал Устинов. — Откат укоротили, казенник перекомпоновали. В башню встанет как влитая. Ну что, Леонид Ильич, даем отмашку на запуск в массовую серию? Грабин уже мощности на «Новом Сормово» готовит!

Я закрыл папку и тяжело посмотрел на своего горячего помощника.

— Остынь, Дмитрий. Никакой массовой серии прямо сейчас не будет.

Устинов поперхнулся и удивленно моргнул.

— Но как же… Вы ведь сами говорили…

— Массовое производство — это авантюра, — жестко оборвал его я. — Рано! Сейчас мы сделаем установочную, опытную партию пушек. И отправляем ее на широкомасштабные войсковые испытания. Не на полигон, где с опытного образца пылинки сдувают, а в войска, к неграмотным наводчикам и чумазым ездовым. В процессе непременно выявятся конструктивные недоработки — их будем устранять в порядке модернизации.

Устинов слушал, мрачнея.

— Кроме того, при попытке запустить орудие на конвейер неизбежно полезут производственные «узкие места». Вылезут нетехнологичные узлы, которые слесари будут доводить напильниками. Вылезут узлы с дефицитными легированными сталями, которых у нас кот наплакал. Мы всё это проработаем, заменим материалы на более доступные, упростим допуски, где это возможно. И вот только затем, в массовое производство, мы пустим обкатанную и в войсках, и в цехах пушку. Назовем ее, скажем… «Ф-22М». Модернизированная. Понятно?

Устинов несколько секунд переваривал сказанное, а затем его лицо просветлело.

— Абсолютно понятно, Леонид Ильич. Очень разумный подход. Лучше потерять полгода на доводку, чем получить тысячи пушек, которые заклинит в первом же бою.

— Вот именно. Теперь второй вопрос, — я вернулся к столу. — Танковая пушка у нас есть. А что с сердцем для танка? Что пишет Харьков про В-2? Новый танк стоит ориентировать на новый двигатель!

Тут Устинов снова засиял.

— Пошло дело. Ожил дизель! Оборудование, которое мы в прошлом году через Амторг выбили — топливная аппаратура «Америкен Бош», их прецизионные станки — всё сработало! Заводчане смогли выточить нормальные плунжерные пары для форсунок. На последних стендовых испытаниях мотор стабильно выдал 70 часов ресурса. Иногда дотягивает до 80.

Семьдесят часов. В моей прошлой реальности для нормального танка этого было катастрофически мало, но для СССР 1935 года — это грандиозный прорыв. В моей истории этого достигли в году, наверное, 41-м

Я вспомнил ночной разговор со Сталиным. Время утекало сквозь пальцы. Европейская дипломатия трещала по швам.

— Значит так, Дмитрий, — я оперся кулаками о стол. — Время сухопутных многобашенных дредноутов вроде Т-28 ушло. Передайте харьковчанам: немедленно приступать к разработке нового среднего танка. Наклонная броня, грабинская пушка и дизель В-2. Не ждите, пока мотор станет идеальным — ресурс конструкторы дотянут в процессе создания машины. Нам нужна принципиально новая база. Прообраз танка будущей войны.

Я выдержал паузу, давая Устинову записать всё в блокнот, и добавил: — И еще одно. Раз уж мы взялись ломать хребет ГАУ… Объявите закрытый конкурс на тяжелый артиллерийский дуплекс. Нам нужна 122-миллиметровая пушка-гаубица и 152-миллиметровая гаубица на едином, унифицированном лафете. Это упростит производство вдвое. Сбросьте это задание в Мотовилиху, пусть Федор Петров там мозгами пораскинет.

Устинов захлопнул блокнот. Усталости в нем больше не было — в своей артиллерийской стихии он чувствовал себя как рыба в воде.

— Леонид, тут есть одна сложность. Выстроить новый танк вокруг грабинской пушки и дизеля мы сможем, , — произнес он, тщательно подбирая слова. — Опытную партию дадим. Но если Хозяин завтра потребует массовый выпуск таких машин… мы захлебнемся.

Я вопросительно поднял бровь.

— Двигатели?

— Двигатели, — кивнул Устинов. — Точнее, топливная аппаратура.

Проклятье. Опять эти станки! То прецизионное оборудование, что мы выбили в «Америкен Бош» в прошлом году, сейчас работают в Харькове в три смены на износ. Но их — единицы. Приобретая то оборудование, я рассчитывал, что мы сможем его воспроизвести методом обратного инжиниринга. Но, судя по всему, ничего за год так и не сделано.

А нам срочно нужны собственные высокоточные станки в массовых количествах, иначе вся наша моторная программа встанет колом.

А ведь дизели — далеко не все! В планах — новые авиационные моторы. Карбюраторы скоро уйдут в прошлое, авиации понадобится непосредственный впрыск топлива в цилиндры — а это снова форсунки микронной точности. Флот требует гироскопов для торпед и систем управления огнем, авиация — гирополукомпасов для слепых полетов. Оптические дальномеры, артиллерийские панорамы… наконец, управляемые авиабомбы — все требует гироскопов, а это тонкое оборудование.

Мысленно я вспомнил про все новейшее и перспективное вооружение, требующее невероятной точности изготовления. Радиолокаторы, электроника, рации и радиовзрыватели, реактивные двигатели, высокоточные приборы, что появятся совсем скоро. Без точнейшей, почти ювелирной металлообработки страна просто не сможет шагнуть в эту новую эру. Ведь я знаю, как выполнить конструктивно то или иное военное оборудование, но если исполнители не смогут его изготовить по технологическим причинам — грош цена этому знанию.

— Так, Дмитрий, но у нас же есть станкостроение, — резко заметил я. — Целый институт, ЭНИМС! Заводы гонят обычные токарные и фрезерные станки тысячами, производят новейшие агрегатные станки. Почему мы стоим на месте в точной механике?

— Я читал их отчеты, — пожал плечами Устинов. — Они пишут о нехватке фондов, о сложности освоения…

— Чушь. Отписки для наркомата, — отрезал я. — Я прекрасно знаю Владимира Дикушина, мы вместе пробивали создание этого института. Дикушин — гений, он днюет и ночует в лабораториях. Если Володя не может выдать прецизионный станок, значит, проблема не в фондах. Там какая-то объективная стена, в которую они уперлись. И из кабинета мы эту стену не разглядим.

— Ладно, Дима. Займись танками и артиллерией, запускай бюрократическую машину по перспективному танку, дуплексу и Ф-22.

— А вы куда, Леонид Ильич? — Поеду трясти нашу науку. Пока мы не разошьем это «бутылочное горлышко» с микронной точностью, грош цена всем нашим танковым проектам.

Вскоре моя машина затормозила у кирпичных корпусов Экспериментального научно-исследовательского института металлорежущих станков. Когда–то я создавал это учреждение, но еще ни разу не был в их новом здании на 5-м Донском проезде.

Едва переступив порог главного цеха, я с наслаждением вдохнул до боли знакомый, густой запах машинного масла, остывающей эмульсии и горячей металлической стружки. Владимира Дикушина я нашел в дальней лаборатории, где монтировали какой-то сложный агрегат. Молодой, но уже начавший лысеть, мой бывший однокурсник, а ныне фактический мозг всего советского станкостроения, он стоял у станины с закатанными по локоть рукавами рубашки.

Услышав шаги, Дикушин обернулся, узнал меня, и его лицо расплылось в приветливой улыбке. Но затем, скользнув взглядом по моей защитной гимнастерке и задержавшись на темно-красных ромбах в петлицах, он вдруг как будто осекся. Улыбка стала натянутой, в глазах мелькнула неуверенность. Конечно, я его однокурсник, когда-то мы запросто общались на «ты». Но теперь я взлетел на такие аппаратные высоты, что бедный Владимир иванович не знал, как ко мне подойти.

— Э-э… Здравия желаю. Товарищ дивизионный комиссар? Или лучше по имени-отчеству, Леонид Ильич?

Подойдя к нему вплотную и, не обращая внимания на остатки смазки на его пальцах, я крепко пожал его руку.

— Брось, Володя. Для тебя я просто Леонид. Как раньше. Мои ромбы — это для генералов и наркомов, а здесь мы с тобой инженеры. Как дела в институте?

Напряжение мгновенно спало.

— Дела идут, Лёня! И еще как идут! — он увлек меня за собой вглубь цеха. — Смотри. Мы освоили новые агрегатные станки. Собираем их из стандартизированных узлов, как конструктор. Базовое станкостроение мы подняли, заводы уже штампуют токарные и фрезерные группы тысячами. Мы на глазах слезаем с иностранной иглы, конвейеры автозаводов обеспечены!

Он с гордостью показывал мне массивные, окрашенные в серо-зеленый цвет механизмы. И я искренне радовался: институт, который я когда-то опекал, выдавал реальный результат.

— Это отличная работа, Володя, — наконец, кивнул я, обрывая его восторженный монолог. — Обычные станки — это наш хлеб. Но я приехал за другим. Где наша точная механика? Внутришлифовальные и координатно-расточные автоматы?

Дикушин непонимающе нахмурился.

— Зачем тебе сейчас расточные автоматы?

— Потому что послезавтра нам понадобятся танковые дизели, Володя! — мой голос зазвучал жестче. — Мне нужна микронная точность для плунжерных пар. На подходе новые авиамоторы с непосредственным впрыском — там допуски на форсунки еще жестче. Флот задыхается без точных гироскопов для торпед. Авиации нужны гирополукомпасы для слепых полетов. Оптические дальномеры, панорамы, радиоло… Да что там, скоро такие приборы пойдут, где допуски измеряются тысячными долями миллиметра! Почему мы топчемся на месте с прецизионными станками? Чего вам не хватает? Фондов? Оборудования?

Лицо Дикушина помрачнело, весь его энтузиазм улетучился, словно сдутый сквозняком. Он тяжело вздохнул и молча поманил меня за собой.

Мы подошли к разобранному опытному образцу шлифовального станка.

— Смотри, Леонид, — Дикушин похлопал ладонью по массивному чугунному основанию. — Станину мы можем отлить идеально, металл у нас есть. Наши слесари-лекальщики вручную шабрят направляющие так, что они блестят, как зеркало. Геометрия безупречна.

Он перевел палец на вращающийся вал, на котором должен был крепиться инструмент.

— Но это — шпиндель. Сердце станка. Чтобы он вращался с микронной точностью, чтобы не было ни малейшего биения или люфта, шпинделю нужны сверхточные подшипники высшего класса. Класса «А» или хотя бы «С».

Дикушин с горечью посмотрел мне в глаза.

— Наш гигант, ГПЗ-1, штампует миллионы подшипников. Для тракторов, для полуторок, для вагонов. Но они грубые! Если я поставлю тракторный подшипник в свой прецизионный шпиндель, станок будет вибрировать. И вся микронная точность улетит к чертовой матери. Для опытных образцов я выбиваю валюту и покупаю шведские подшипники «SKF». Но я не могу пустить в серийное производство станок, который зависит от шведов! Мы не топчемся на месте из-за лени, Лёня. Мы просто уперлись в стену. У нас нет базы микромеханики. Нет подшипников. И это катастрофа!

Глава 5

С тоской смотрел я на разобранный шпиндель. Всё предельно просто и страшно. Нет прецизионных подшипников — нет прецизионных станков. Нет станков — нет форсунок и гироскопов. А значит нет современных танков и самолетов, управляемого оружия и радаров.

Устинов был прав. ЭНИМС сделал всё, что мог. Вины Дикушина здесь не было никакой.

— Я понял тебя, Володя, — я ободряюще хлопнул однокурсника по плечу. — Извини, что наехал. Продолжайте гнать агрегатные станки, они тоже нужны как воздух.

— А с точностью что делать? — глухо спросил он.

— Подшипниковый тупик я беру на себя. Пошли к тебе в кабинет, — я решительно развернулся к выходу из цеха. — Кажется, есть одна сумасшедшая мысль. Надо пораскинуть мозгами и кое-то зарисовать.

Пока мы шли, я размышлял над решением. Шведы из «SKF» не зря считались мировыми лидерами. Они шли к своей монополии десятилетиями, скрупулезно оттачивая металлургию, изобретая уникальные сплавы и доводя до абсолюта станки для шлифовки шариков. Догнать их в лоб, пытаясь прямо сейчас повторить этот путь на наших грубых заводах, было нереально.

У нас же просто этих десятилетий просто не было. Нам предстояло за 10 лет пробежать путь, который другие прошли на 100. Иначе — каюк.

Кабинет главного инженера ЭНИМС оказался типичной берлогой конструктора. Большую часть пространства занимал огромный кульман с незаконченным чертежом какого-то узла. На столе громоздились стопки немецких технических журналов и отечественных справочников, массивную стеклянную пепельницу переполняли окурки папирос. Стены были плотно заклеены синьками и графиками режимов резания.

Присев, я пододвинул к себе чистый лист бумаги и взял остро заточенный карандаш. У меня был туз в рукаве, знания из будущего. Но нужно было легализовать эту идею так, чтобы она не вызвала лишних подозрений.

— Смотри, Володя, какой есть вариант. В прошлом году, когда я мотался по Америке, выбивая для нас станки, довелось мне скоротать вечер за стаканом виски с одним профессором из Гарварда, — начал я, нанося на бумагу первые контуры. — Фамилия его тебе ничего не скажет, скажу сразу — это не Эйнштейн. Но мужик гениальный, специалист по гидродинамике.

Дикушин, наливая остывший чай из пузатого чайника, слушал со скепсисом, но не перебивал.

— Так вот, этот американец жаловался мне на их капиталистические порядки, — продолжал я плести легенду. — У него родилась революционная идея, но корпорациям вроде «Форда» она даром не нужна. Зачем вкладывать миллионы в переоборудование заводов, если их старые станки на обычных подшипниках и так приносят отличную прибыль? А идея у него была потрясающая. Левитирующие валы.

— Левитирующие? — Дикушин хмыкнул и поставил передо мной стакан в подстаканнике. — Звучит как ковер-самолет из сказки.

— Почти, — я улыбнулся и постучал карандашом по рисунку. — Вот смотри. Мы выкидываем к черту все металлические шарики и ролики. Вот здесь, вместо подшипника качения, ставим массивную втулку. В ней делаем систему микросопел. И подаем через них масло под колоссальным давлением. Получается такой мощный масляный фонтанчик, бьющий со всех сторон к центру.

Карандаш быстро набросал схему шпинделя, охваченного кольцом стрелочек, обозначавших давление жидкости.

— Понимаешь, что получается? — я поднял глаза на Дикушина. — Вал станка вообще не касается металла. Он висит в воздухе. Точнее, опирается на сверхжесткую масляную подушку. Понимаешь?

Начальник ЭНИМС буквально замер. Его глаза, секунду назад выражавшие усталую иронию, вдруг расширились. Он медленно поставил вскипевший чайник на стол, словно боясь расплескать внезапно пришедшую мысль.

— Матерь божья… Да это же великолепно!

Он буквально выхватил у меня карандаш и склонился над листом, моментально просчитывая плюсы и минусы.

— Лёня, это очень интересная мысль! Нет контакта металла с металлом — значит, вообще нет механического износа! Нет шариков — нет микровибраций и биения! Точность обработки будет зависеть только от жесткости масляного клина!

Он в возбуждении зашагал по тесному кабинету, размахивая руками.

— Твой американец прав, это революция! Да на таком гидростатическом подшипнике мы получим немыслимую, микронную точность! И обойдем шведов на повороте!

— Остынь, Володя, — я примирительно поднял ладони. — Все не так просто. Идея… американца красивая, но дьявол кроется в деталях. Ты сам понимаешь, что сделать такую гидравлику — задача не из легких.

Дикушин тут же остановился, бросившись анализировать риски.

— Да, конечно… — он потер лоб, испачканный смазкой. — Нам понадобится насос, который будет давать идеально ровное давление, без малейших пульсаций. Иначе шпиндель начнет дрожать. Сами сопла во втулке придется сверлить с ювелирной точностью.

Он снова склонился над столом, хмуро глядя на чертеж.

— А самое главное — масло. Его придется фильтровать так, как нигде в мире еще не фильтруют. Если в систему попадет хотя бы одна крошечная металлическая стружка или соринка — сопло забьется. Давление в этой точке упадет, вал на огромных оборотах ударит по металлу втулки, и станок разлетится вдребезги. Такой станок на коленке не сделать. Это целая история, Лёня.

— Целая история, — согласился я, делая глоток крепкого чая. — Но согласись, создать хороший насос и систему тонкой очистки масла — вполне посильная задача, которую наши заводы могут решить уже сейчас. Это не десятилетиями доводить до ума металлургию этих чертовых шариков.

Дикушин посмотрел на меня, и его лицо озарилось широкой, по-настоящему счастливой улыбкой.

— Согласен. Это мы вытянем. И, самое главное — вырвемся вперед. Черт возьми, Лёня, ты привез мне настоящий подарок! Берем это в разработку немедленно!

Следующие несколько часов мы посветили мозговому штурму — как организовать производство и применение сверхточного оборудования. Мне в прошлой жизни доводилось бывать в «сверхточных» цехах, и я хорошо помнил, как все там организовано: фильтрация воздуха, одноразовые халаты из полупрозрачного нетканого материала, строгий температурный режим, и, главное — массивные, вывешенные на гидроопоры станины станков. Очень скоро выяснилось, что ловить микроны на бумаге и в металле — это две совершенно разные вселенные.

Первым делом Дикушин подвел меня к массивному, отлитому из лучшего чугуна опытному стенду. На тяжелой станине был закреплен микронный индикатор часового типа — сверхточный прибор, измерительный щуп которого упирался в полированную стальную болванку.

— Смотри на стрелку, Лёня, — тихо сказал Владимир, потирая покрасневшие от недосыпа глаза. — Дыши ровно и просто смотри.

Я вперился взглядом в белый циферблат. В пустом цеху стояла мертвая тишина, даже вентиляцию на ночь отключили. И вдруг стрелка индикатора едва заметно, но отчетливо дрогнула. Раз, другой, потом затряслась мелкой, нервной дрожью, отклоняясь на два, три микрона.

— Что это? Кто-то в соседнем цеху паровым молотом работает?

— Нет, — горько усмехнулся Дикушин. — Это трамвай «Аннушка». Сейчас он делает поворот на Калужскую заставу. От нас до него — два квартала и толща земли. А земля, Лёня, она прекрасно проводит волны. Мы пытаемся поймать идеальную ось вращения, а Москва под нами дышит и трясется. Любой грузовик на улице или проходящий поезд метро превратит нашу микронную точность в труху. А скоро еще метро введут. Совсем весело будет!

Мы вернулись в кабинет и тяжело опустились в кресла. Проблема казалась неразрешимой. Как оторвать многотонный станок от планеты?

Дикушин долго сидел молча, бездумно глядя на стакан с остывшим чаем. На поверхности темной жидкости плавала едва заметная рябь от далеких вибраций. Внезапно Владимир подался вперед, его взгляд собрался на этой ряби.

— Вода… — пробормотал он. Затем схватил карандаш и склонился над кульманом. — Лёня, слушай, а что, если мы вообще отвяжем фундамент станка от земли? Полностью!

— Как ты себе это представляешь? Подвесишь его к потолку?

— Нет! Мы его утопим! — Карандаш Дикушина яростно зачертил по ватману. — Смотри. Роем в цеху котлован. Бетонируем огромный бассейн. Заливаем его водой или специальной густой эмульсией. А в этот бассейн помещаем тяжелый железобетонный понтон — настоящую баржу! И вот уже на эту баржу мы ставим наш прецизионный станок. Вода — идеальный демпфер. Она просто сожрет все эти высокочастотные колебания от трамваев и грузовиков. Станок будет плавать в абсолютном покое!

Что же, решение было безумным по масштабам, но физически вполне осуществимым.

— Прекрасно, Володя, — искренне сказал я. — Внешнюю дрожь мы отсекли. Но давай смотреть дальше. Внутри самого станка тоже есть жизнь. У нас шпиндель левитирует на масле, отлично. А как мы будем его крутить? Привод, коробка скоростей… Там же шестерни. Зуб бьет о зуб, сталь лязгает о сталь. Для обычного токаря это рабочий шум, а для нас — микроудар, который передастся на резец.

Дикушин нахмурился, его карандаш замер. — Менять шестерни на ремни? Ремни тянутся, дают неравномерность хода…

— Если мы перевели опору на жидкость, давай будем последовательны до конца, — предложил я, развивая логику гидростатики. — Давай уберем шестерни вообще. Сделаем привод тоже на масле. Применим гидрообъемную передачу. Мощный гидронасос качает жидкость на гидромотор, который крутит шпиндель. Никаких зубчатых зацеплений, никаких толчков. Идеально плавный, бесступенчатый разгон.

— Гидропривод… — Дикушин медленно кивнул, записывая мысль на полях чертежа. — Сложнейшая гидравлика, но это решит проблему внутреннего лязга. Одобряю.

Он вдруг хлопнул ладонью по чугунному пресс-папье на столе. — Но и это еще не всё, Лёня. Тепло!

— Температурное расширение, — понял я с полуслова.

— Именно! Чугун станины реагирует на всё. Упал из окна солнечный луч на одну сторону станка — металл нагрелся на градус и выгнулся дугой на три микрона. Геометрия поплыла. Токарь подошел слишком близко, надышал теплом — деталь ушла в брак. Нам мало отвязать станок от земли, нам нужно отвязать его от климата.

Мы склонились над ватманом, и к утру на бумаге выросли контуры не просто станка, а совершенно фантастического для тридцать пятого года сооружения. Огромный, заглубленный под землю цех без единого окна. С мощнейшей системой кондиционирования, которая должна была круглый год, днем и ночью, поддерживать внутри температуру ровно в двадцать градусов по Цельсию, с допуском не более одной десятой градуса. Фильтровентиляционная установка. Воздух должен был подаваться сверху вниз, чтобы сразу уносить тепло от тел рабочих и работающих моторов.

Заработавшись, мы и не заметили, что пролетела ночь. Утреннее солнце, пробившееся сквозь немытое окно кабинета, безжалостно высветило наши измятые лица и стол, заваленный эскизами. Иллюзии ночного мозгового штурма таяли в свете наступившего дня.

Мы смотрели на ватман, где был набросан наш технологический шедевр — подземный термостабильный цех с бетонными понтонами и гидростатическими шпинделями, — и оба понимали одну очень печальную, даже убийственную вещь.

— К действующим заводам мы это не пристроим, — хрипло констатировал Дикушин, закуривая очередную папиросу. — Представь, что мы сунемся с этим проектом на «Красный пролетарий» или на станкостроительный имени Серго. Да директора нас на порог не пустят!

— У них план по валу, — кивнул я, прекрасно зная реалии советской промышленности. — Давай тонны чугуна, давай тысячи штук до конца квартала. Хоть они и считаются заводами высокоточного машиностроения, но это не тот уровень.

— Именно! Штурмовщина и перевыполнение, — Владимир нервно затушил спичку. — А у нас тут деталь нужно неделю выдерживать при одной температуре, чтобы снять внутренние напряжения металла. Потом шабрить микрон за микроном. На обычном заводе нас просто сомнут графиком. Нам ведь и люди нужны другие, Лёня. Не просто ударники с кувалдами, а рабочие с менталитетом часовщиков. Элита.

— Согласен. И производство скорее на уровне науки, чем индустрии. Значит, вывод один, — я отодвинул пустую чашку и положил ладонь на чертеж. — Нам нужен абсолютно новый завод. Отдельное, специализированное предприятие. Назовем его, скажем… Завод Высокоточного Оборудования. ЗВО.

Дикушин заинтересованно слушал меня.

— Этот завод убьет сразу двух зайцев. Во-первых, он будет собирать вот эти гидростатические и координатно-расточные станки для нашей оборонки. С них мы получим топливные форсунки для танков и гироскопы для флота. Во-вторых, будет делать высокоточные детали на заказ для других станкостроительных предприятий, чтобы повысить точность выпускаемых там станков. А в-третьих… этот же завод сделает уникальное шлифовальное оборудование для ГПЗ-1! И тогда наши металлурги наконец-то смогут сами катать сверхточные шарики для подшипников класса «А». Круг замкнется. Мы полностью обрежем зависимость от шведов и американцев.

Дикушин слушал меня, и его лицо, минуту назад воодушевленное масштабной идеей, на глазах становилось серым и обреченным. Он хорошо знал, как работает государственная машина.

— Лёня, ты фантазер, — глухо произнес он. — Красиво стелешь, но Наркомтяжпром пошлет нас с этими чертежами куда подальше.

— Почему? Проект стратегически важный.

— Потому что на дворе тридцать пятый год! Середина Второй пятилетки! — Дикушин ударил ладонью по столу. — Все лимиты Госплана жестко расписаны. Каждый рубль, каждая тонна цемента, каждый куб леса и килограмм конструкционной стали уже поделены между Магниткой, Кузнецкстроем и авиазаводами. Никто не даст нам фонды на строительство такого циклопического, сверхсекретного спецзавода прямо сейчас. В лучшем случае — заложат в план Третьей пятилетки. На тридцать восьмой год.

«В тридцать восьмом будет Мюнхенский сговор, а через год после него заполыхает Европа, — тут же вспомнил я. — В тридцать восьмом строить будет уже поздно. Мы к тому времени должны иметь готовые моторы».

Я посмотрел на Дикушина, который сидел, обхватив голову руками, глядя на крушение своей инженерной мечты о бюрократическую стену. И позволил себе легкую, уверенную улыбку.

— Брось паниковать, Володя. Госплан — это не бетонная стена. И лимиты — это не законы физики, их пишут живые люди.

— И кто же ради нас перепишет весь план Союза? — саркастично хмыкнул Владимир.

— Председатель Госплана СССР. Валериан Владимирович Куйбышев, — спокойно ответил я. — Помнишь такого?

Дикушин поднял на меня ошарашенный взгляд. — Он же тяжело болел… Говорили, с сердцем совсем плохо.

— Был плох. Но сейчас он поправляется. И так уж вышло, что Валериан Владимирович сейчас отдыхает в Барвихе, где я как раз заканчиваю строить себе дачу. И мы с ним очень… конструктивно общаемся.

Встав, я аккуратно свернул эскизы левитирующих валов и станин в тугую трубку.

— Твоя задача, Володя, — перевести все наши ночные фантазии на сухой технический язык. Готовь подробные сметы. Считай всё: кубометры бетона для бассейнов, метры труб, киловатты для холодильных установок, количество станков и людей. Сделай безупречное технико-экономическое обоснование. А фонды, лимиты и землю под стройку я беру на себя. Я знаю, с какой стороны подойти к этому вопросу.

Дикушин медленно поднялся. В его глазах снова зажегся огонь, на этот раз — не просто инженерный, но подкрепленный реальной политической силой.

— Сделаю, Леонид. Через неделю сметы будут лежать у тебя на столе.

Это был один из тех редких дней, когда сумасшедший ритм Старой площади и бесконечные совещания в ПУ РККА остались где-то далеко, за пеленой соснового бора. Конец мая выдался погожим: воздух в Барвихе был настолько густым и чистым, что его, казалось, можно было пить, как молодое вино.

Спустя неделю смета Завода Высокоточного оборудования была у меня. в ближайшие выходные, я привез Лиду на наш участок.

Переезд в Барвиху напоминал маленькую войсковую операцию. «Студебеккер» был забит до самого верха: тюки с постельным бельем, корзины с посудой и, конечно, главный герой нашего кухонного быта. Стоял прекрасный июньский день, на березах шелестела нежная зелень, сосны источали аромат хвои. Вскоре мы были на участке.

— Леня… Неужели это всё? — Лида замерла, не выходя из машины, прижав ладони к щекам.

Вместо кучи мусора и колышков на пригорке красовался аккуратный дом. Свежая зеленая краска — классический дачный цвет — еще поблескивала на солнце, наполняя всю округу запахом густой масляной олифы. Снаружи каркас был плотно обшит доской внахлест, «елочкой», что придавало строению строгий и законченный вид. Это был мой маленький триумф — собрать такое здание в такие сроки можно было только при армейской дисциплине и четком снабжении.

— Ну не совсем «все». Видишь, крыша пока в толе? Железо я выбил, но кровельщиков еще надо будет найти. Пока так постоит, дожди нам не страшны. Да и внутри кое-что доделат надо. Сейчас сама увидишь. Идем внутрь, — я с улыбкой открыл перед ней дверцу.

Внутри пахло сосновой стружкой и новой жизнью. Стены, зашитые светлой фанерой, делали комнаты на удивление просторными и солнечными. Солнечные зайчики плясали на гладком дереве пола.

Лида ходила из комнаты в комнату, трогала стены, а в глазах у нее уже читался лихорадочный план обустройства.

— Здесь поставим шезлонги… А вот тут, под окном, я разобью клумбу. Леня, мне нужна лопата! Срочно!

Я рассмеялся, обнимая её за плечи.

— Погоди ты с лопатой. Давай машину разгрузим.

Начали вносить вещи.

— Леня, осторожнее, не поцарапай! — Лида бережно приняла из моих рук тяжелый, блестящий латунью прибор. Это был роскошный примус, подаренный мне когда-то Анастасом Ивановичем Микояном. В те годы такой прибор считался верхом роскоши.

— Угадал тогда с подарком Анастас Иванович, — усмехнулся я, занося прибор в дом. — Наркому снабжения виднее, на чем инспекторы ЦК должны чай кипятить.

Но для чай нужна была вода, а водопровода не было. Пришлось взять ведро и отправиться на деревенский колодец.

Когда я вернулся с ведром холодной колодезной воды, Лида встретила меня с влажными глазами.

— А помнишь, — тихо сказала она, — как ты в девятнадцатом воду бочками возил? С Новиковым и Грушевым? Мы вас тогда еще к нашему колодцу пускали, жалели… Кто бы сказал тогда, что ты будешь работать в ЦК, и в Барвихе за три недели дом поставишь!

Я только улыбнулся в ответ, обнимая её. Мы прошли долгий путь от той бочки и колодца. Но предстоит еще очень, очень многое.

Наш разговор прервал хруст гравия. К дому уверенной, хозяйской походкой шел представительный мужчина в добротном френче и фетровой шляпе. Прфессорская бородка и пенсне выдавали в нем человека, связанного с медициной.

— Добрый день, соседи! — звучным басом произнес он, остановившись у террасы. — Разрешите отрекомендоваться: Птушко Николай Абрамович, начальник санатория «Барвиха». Наблюдаю за вами вторую неделю и, признаться, в глубоком изумлении. Как это вы умудрились? У меня корпуса по году стоят, а тут — раз, и этакий терем!

— Леонид Брежнев, ЦК, Глава Специнспекции, — я спустился с крыльца и крепко пожал ему руку. — Технологии будущего, Николай Абрамович. Обшитый каркас и голый энтузиазм.

Я жестом пригласил его на террасу. Лида понимающе исчезла в доме и через минуту вышла с двумя стопками и бутылкой отличного армянского коньяка — из тех запасов, что полагались по спецраспределителю.

— За знакомство, — я разлил янтарную жидкость. — Мы теперь соседи, Николай Абрамович. Нам друг другу помогать надо. У вас — медицина и инфраструктура, у нас в Специнспекции — контроль за снабжением. Сами понимаете, вопросы снабжения сейчас решаются быстро, если знать, с какой стороны подойти.

Начальник санатория прищурился, моментально оценив подачу. Он пригубил коньяк, довольно крякнул и посмотрел на меня уже совсем другими глазами — не как на застройщика-самоучку, а как на очень полезного и весомого человека.

— Дельное предложение, Леонид Ильич, — начальник санатория прищурился, моментально оценив подачу. Он пригубил армянский коньяк, довольно крякнул и посмотрел на меня уже совсем другими глазами. — К слову, о помощи… Я вижу, вы пока без света? В санаторий как раз тянут ветку. Думаю, мы сможем договориться о «врезочке» для соседа по линии ЦК. Электрики мои всё сделают в лучшем виде.

— Буду крайне признателен, Николай Абрамович, — я поднял свою стопку.

— Только вы уж не обессудьте, Леонид Ильич, — сосед тяжело вздохнул и покрутил пустую рюмку в пальцах. — Подмосковные сети сейчас на ладан дышат, перегружены страшно. Чуть ветерок посильнее или гроза — и сидим во тьме. Так что керосиновыми лампами всё-таки запаситесь.

Я удивленно поднял бровь:

— Погодите. У вас же здесь объект высшей категории. Члены Политбюро, академики, наркомы отдыхать будут. И что, при любой грозе вы им прикажете при свечах сидеть? А резервного генератора у вас нет?

Николай Абрамович махнул рукой с таким искренним отчаянием, какое бывает только у советских снабженцев.

— В том-то и беда! Резервный дизель-генератор сейчас — это фантастическая редкость. Я за него с Госпланом бился насмерть! Не выбил даже сюда. Сказали: всё идет на оборонные заводы и флот. Так что будем, как в девятнадцатом веке, лучины жечь.

Он потянулся за баранкой, а у меня в голове словно щелкнул невидимый тумблер.

«Генераторы… — мысль стремительно набирала обороты, выходя за пределы барвихинского леса. — А ведь Николай Абрамович прав. Это же узкое место не только для элитных санаториев. Мы вкладываем колоссальные силы в создание танкового дизеля В-2, но совершенно забыли о его „младших братьях“ — стандартизированных армейских электростанциях. Это катастрофа для армии. Будущая война — это война моторов и электричества. Полевые госпитали, передвижные штабы, узлы связи, зенитные прожектора. А совсем скоро появятся первые радиолокаторы, которым нужно стабильное питание в чистом поле. Нам понадобятся не единицы, нам потребуются десятки тысяч автономных дизель-генераторов!»

Посмотрев на загрустившего соседа, я решительно придвинул к нему бутылку.

— Значит так, Николай Абрамович. Договоримся по-соседски. Вы тянете мне линию и ставите столбы. А вопрос с вашим резервным дизель-генератором я возьму на контроль Специнспекции ЦК. Думаю, мы найдем для Барвихи один надежный агрегат. А заодно… — я усмехнулся своим мыслям, — заодно я поговорю с Наркоматом тяжелой промышленности, чтобы таких агрегатов в стране стало побольше.

Глаза начальника санатория округлились от радости. — Леонид Ильич… Да если вы это организуете, мои электрики вам не просто линию кинут, они вам персональный трансформатор поставят!

К вечеру в доме стало по-настоящему уютно. Николай Абрамович не обманул — от санаторской линии к нам уже протянули «времянку». Одинокая лампочка Ильича под потолком весело освещала фанерные стены, превращая наш недостроенный терем в настоящий очаг цивилизации посреди леса. Еще из санатория принесли во «временное пользование» пару плетеных кресел и венских стульев.

Наконец, суета улеглась.

Майский вечер опускался на Барвиху неспешно, укутывая сосновый бор сизыми сумерками и принося долгожданную прохладу. Я сидел на еще не до конца обструганной террасе своего нового дома, вслушиваясь в умиротворяющий лесной шум, когда на гравийной дорожке хрустнули шаги. Лида уснула на новых железных кроватях. Тишина стояла такая, что было слышно, как сосновая шишка падает на крышу.

Вдруг в тишине снова раздался звук шагов. Со стороны санатория к моему участку неспешно шел Валериан Владимирович Куйбышев.

Я спустился с крыльца навстречу председателю Госплана СССР. Он разительно изменился с нашей последней встречи. Смертельная, восковая бледность ушла с его лица. Он всё еще опирался на легкую прогулочную трость, но скорее по привычке — в его движениях, в развороте плеч снова чувствовалась былая, тяжелая партийная энергия.

— Валериан Владимирович, да вас не узнать! Хорошо выглядите!

— Добрый вечер, Леонид Ильич, — Куйбышев крепко пожал мне руку. — Врачи говорят, что через пару дней выписывают. Мотор подлатали, пора возвращаться к штурвалу. А то я смотрю, ты тут без меня целые терема возводишь. Птушко рассказал, ты за две недели дом поднял! Вот, я не утерпел, пришел посмотреть.

— Присаживайтесь, Валериан Владимирович, — я пододвинул ему плетеное кресло. — А я тут сижу. Воздухом дышу. Воздух тут действительно лечебный.

На террасу неслышно вышла Лида. Приветливо улыбнувшись высокому гостю, она тут же бросилась хлопотать по хозяйству. Раскочегарила примус, поставила на сколоченный из свежих досок стол пузатый заварник, источающий аромат крепкого чая, блюдо с баранками и вазочку с вишневым вареньем, и вскоре тактично исчезла в доме, оставив нас одних.

— Хорошо у тебя, — Куйбышев с наслаждением отхлебнул горячий чай, глядя на темнеющие стволы сосен. — И хватка у тебя, Леонид, железная. За три недели дом поднять. Нам бы такие темпы повсеместно на Урале и в Сибири.

— С темпами у нас неплохо, Валериан Владимирович, — я поставил свой стакан в подстаканнике на стол, понимая, что лучшего момента для разговора не будет. — А вот точности нам категорически не хватает.

Куйбышев перевел на меня внимательный, цепкий взгляд человека, привыкшего оперировать хозяйством в масштабах всей страны.

— Поясни!

— Мы уперлись в предел микромеханики, — негромко, но веско начал я. — Отлить тонны чугуна, стали, и собрать из них трактор мы можем. Но трактор не выиграет будущую войну. Без принципиально новых, прецизионных станков мы не сможем массово делать топливную аппаратуру для нового танкового дизеля. Не будет авиамоторов с непосредственным впрыском. Не будет точных приборов и гироскопов для флота. Мы просто станем слепыми и медленными на фоне наших врагов. Закупается кое-что за границей, но этого мало.

Сделав паузу, давая ему переварить информацию, я выложил свой план.

— Нам нужен отдельный Завод Высокоточного Оборудования. ЗВО. Это должен быть не просто цех, а уникальное термостабильное предприятие. Заглубленное под землю, с идеальным климатом, где шпиндели станков будут вращаться не на шведских шариках, которых у нас нет, а на масляных подушках. И этот же завод создаст оборудование для нашего ГПЗ-1, чтобы мы, наконец, научились сами делать сверхточные подшипники.

Валериан Владимирович слушал меня, не перебивая, но его лицо — лицо главного бухгалтера Империи — неумолимо мрачнело.

— Красиво излагаешь, Леонид, — тяжело вздохнул он, отодвигая чашку. — И, по-своему, всё верно. Но ты хоть понимаешь, чего ты просишь? На дворе середина Второй пятилетки. Бюджет натянут как струна. У меня фонды на бетон, спецстали и медь расписаны до последнего грамма. А тут, извини меня, немалая стройка намечается. Чтобы дать тебе этот подземный термос с гидростатикой, я должен выдернуть кусок хлеба изо рта у других наркоматов. Отнять цемент, металл, а главное — рабочих. Нет у меня сейчас на это свободных лимитов!

— Значит, их нужно найти, — жестко ответил я. — Иначе нам этот цемент просто не понадобится.

Куйбышев нахмурился: — Это почему же?

— Вы же читаете сводки ИНО ГУГБ и Разведупра, Валериан Владимирович, — я подался вперед. — В Лондоне сейчас идут тайные переговоры. Англичане готовы разрешить Гитлеру строить военный флот, наплевав на Версаль. Французские генералы саботируют военную конвенцию с нами. Нас оставляют один на один с поднимающимся германским зверем. Капиталисты спят и видят, как направить эту машину на Восток.

Посмотрев прямо в уставшие, но умные глаза председателя Госплана, я веско произнес:

— Если мы заложим этот Завод Высокоточного Оборудования в план Третьей пятилетки, на тридцать восьмой год, — будет поздно. Немцы придут к нам не с политическими лозунгами, а сразу на танках с новейшими моторами от «Майбаха» и цейсовской оптикой прицелов. И мы должны встретить их своими дизелями и своими прицелами, которых без этого завода у нас не будет.

Над террасой повисла тяжелая тишина. Только где-то в лесу монотонно куковала кукушка, отсчитывая время, которого у страны оставалось всё меньше.

Куйбышев долго смотрел в темноту соснового бора. Он был не просто чиновником, он был старым большевиком, который прошел ссылки и революцию. Этот человек обладал колоссальным кругозором, и прекрасно понимал логику развития событий. Война близко. И надо быть к ней готовым.

А еще он понимал то, о чем мы вслух не говорили: если бы не мое прямое вмешательство в дела Ягоды несколько месяцев назад, он бы сейчас не сидел на этой террасе, а лежал бы в могиле у Кремлевской стены.

Наконец, Куйбышев тяжело оперся двумя руками на набалдашник своей трости и медленно кивнул.

— Умеешь ты, Леонид, брать за горло аргументами, — его голос зазвучал с лязгающей, командирской твердостью. — Значит так. Неси сметы своего инженера мне на стол в понедельник. Бюджет перекроим. Найду я тебе скрытые резервы, срежем лимиты со второстепенных строек легкой промышленности. Если для выживания страны нужны масляные бассейны под землей — значит, построим масляные бассейны. Завод у тебя будет.

А Сталину мы вместе все объясним.

Глава 6

Поскольку поступили обнадеживающие сведения о готовности дизеля В-2 — мотор стабильно выдал на стенде восемьдесят часов работы, — я решил: время полумер прошло. Пора было вплотную ставить задачу по созданию среднего танка совершенно нового поколения.

Есть, конечно, Т-28М. Вполне рабочий вариант танка, на сегодняшний день. Модернизированный, укороченный Т-28 стал намного лучше своего неуклюжего многобашенного предшественника. Но он всё равно имел ряд серьезнейших, неустранимых недостатков. Прежде всего — архаичная, тяжелая и малоэффективная ходовая часть. Строить и развивать средний танк нового поколения на этой базе было бы несусветной глупостью.

Еще одним критическим недостатком Т-28 оставалась его заоблачная цена. Несмотря на всю нашу работу по упрощению конструкции танка, принципиально снизить его стоимость не удалось. Если легкий Т-26 в массовой серии стоил 45 000 рублей, то Т-28 изначально обходился казне в чудовищные 260 000. И, несмотря на все усилия технологов, сбить эту цифру ниже 186 000 рублей так и не вышло. Для машины, которая должна стать стальным хребтом нашей армии в грядущей мировой войне, это было непозволительно дорого.

Перед тем как запустить маховик нового проекта, я потратил пару дней на его обдумывание. Постарался вспомнить и систематизировать всё, что знал о современных бронемашинах из своего будущего. Знал я не то чтобы много — всё-таки моя специализация там, в другой жизни, лежала совсем в другой сфере, — но и не так чтобы мало.

За время командировок в зону СВО мне доводилось видеть вблизи и харьковский Т-64, и нижнетагильский Т-72, и ленинградский Т-80. На двух последних мне даже довелось покататься на месте мехвода. Т-72 мне, тогдашнему бэпэлашнику, показался трактор трактором — замызганный, гремучий, с неизменной лужей масла, растекшейся по днищу. А вот «восьмидесятка» произвела совершенно другое впечатление: ровный, мощный гул газотурбинного двигателя, невероятно плавный ход и какая-то абсолютная уверенность в собственных силах, которую получаешь, находясь в этой машине.

В общем, кое-что я знал и понимал на уровне интуиции и насмотренности. Кое-что читал, кое-что видел в кино, что-то слышал от ребят на «нуле» и от деда-фронтовика. Так или иначе, мои знания многократно превосходили всё, чем обладали советские конструкторы тридцатых годов. Оставалось лишь передать им это знание грамотным образом, не вызвав подозрений в сумасшествии.

Главным конструктором нового проекта я решил назначить Семена Александровича Гинзбурга. Несмотря на все его недостатки, всё-таки именно у него был самый большой и реальный опыт конструирования танков средней массы в этой стране. К главным недостаткам Гинзбурга как инженера можно было отнести его маниакальную страсть к чрезмерной сложности создаваемых машин и, как следствие, их высокую цену.

Но, как известно, нет людей без недостатков. Я решил нивелировать эту проблему, дав Семену Александровичу исключительно сильного заместителя, который будет с самого первого дня проектирования жестко бить его по рукам и заниматься исключительно вопросами технологичности и удешевления. Таким заместителем должен был стать Михаил Ильич Кошкин.

Поскольку вопрос конструирования среднего танка был критически важен для обороноспособности, для усиления конструкторского бюро Гинзбурга следовало также придать им группу толковых сотрудников из Академии ВАММ во главе с молодым и многообещающим Жозефом Котиным. Приехали Цыганов, Дик, Троянов, Астров. Кроме того, к работе я приказал немедленно привлечь молодого, въедливого студента, учившегося в одном из ленинградских вузов, — Николая Шашмурина.

Так как я прекрасно понимал, что при своей загрузке на Старой площади просто не смогу достаточно плотно контролировать эти работы (особенно с учетом того, что они будут происходить в Ленинграде и Харькове), всю линию работ по созданию и совершенствованию нового среднего танка я решил поручить Дмитрию Федоровичу Устинову.

Это было жизненно необходимо и для пользы дела, и непосредственно для самого Дмитрия. Ему было пора расти, пробуя себя в разных, смежных сферах военного производства. Чтобы в будущем стать настоящим Наркомом вооружений, способным вытянуть на своих плечах индустрию воюющей империи, ему было мало разбираться только в пушках или только в моторах. Он должен был пройти суровую школу: научиться сводить воедино капризную броню, сложную гидравлику, оптику и артиллерию, ломая ведомственные барьеры и амбиции конструкторов. Этот танк должен был стать его дипломной работой управленца.

Перед самым началом проектных работ я решил устроить крупное, установочное совещание в Москве, где и я, и военные смогли бы сразу, глядя в глаза исполнителям, высказать все свои пожелания.

Для этой цели Гинзбург и его ведущие специалисты были срочно вызваны из Ленинграда. Из Харькова ночным поездом уже ехали Кошкин с Морозовым. Сотрудники Академии ВАММ вместе с Котиным по сути уже находились здесь, в столице.

Сбор был назначен на утро. На моем столе лежали чистые листы ватмана, на которых мне предстояло набросать для них контуры машины, которая перевернет их представление о танкостроении.

Народу собралось много, всех мой кабинет не смог бы вместить. Совещание пришлось перенести в просторный зал Здесь, за длинным дубовым столом, покрытым краснйо материей, собрался цвет советского танкостроения — люди, чьими руками в ближайшие годы будет выкован стальной щит империи.

Войдя, я окинул взглядом присутствующих. Главной фигурой тут несомненно был Семён Александрович Гинзбург — высокий, остроносый, с подчеркнуто академичной, столичной выправкой. Напротив него расположились харьковчане — Михаил Ильич Кошкин и Александр Морозов. Они только что сошли с поезда. Кошкин показался мне обычным партийным функционером. Морозов, еще молодой, но уже начавший заметно лысеть конструктор, произвел более серьезное впечатление. Возможно, просто бритая голова придавала его лицу выражение какой-то преждевременной, тяжелой серьезности.

Чуть поодаль сидел щеголеватый Жозеф Котин, представлявший Военную академию механизации и моторизации. А в самом конце стола, на краешке стула, примостился совсем юный студент Николай Шашмурин. Он был совершенно изумлен и даже слегка напуган тем, что его выдернули из Ленинграда на совещание такого немыслимого государственного уровня, и теперь во все глаза смотрел на мои генеральские ромбы.

Справа от меня сел Дмитрий Устинов, разложив перед собой блокнот. Я не стал тратить время на долгие преамбулы.

— Товарищи, — я оперся кулаками о стол. — Танк, над которым мы будем работать — это очень инновационная, сложная машина, которая, я уверен, определит облик нашего танкостроения на ближайшие пять, а то и десять лет. Прошу отнестись к порученной работе со всем вниманием. Прежде всего, вам следует понять, что этот танк будет универсальным.

Я выдержал паузу, видя, как нахмурился Гинзбург. — До сих пор конструировали или только скоростные танки, такие как БТ, или только танки сопровождения пехоты, такие как Т-26. И те, и другие имеют один серьезный, врожденный недостаток — слабую противопульную броню. Из-за насыщения пехотных войск противника скорострельными противотанковыми орудиями эти танки уже не отвечают своему назначению. Они устарели, товарищи.

По рядам прошел гул. Кошкин задумчиво потер подбородок, Морозов быстро застрочил в блокноте. — Сейчас за рубежом идут работы по созданию танков сопровождения пехоты, имеющих сильное бронирование, — продолжил я. — Но они даже не пытаются сделать их скоростными. Такие танки, товарищи, нам тоже не нужны! Они будут слишком медленно двигаться по полю боя, а значит, будут расстреливаться всеми огневыми средствами, вплоть до крупнокалиберных зениток. Мы будем делать совершенно уникальный, невиданный в истории проект — бронированный скоростной танк. Эта машина будет достаточно защищена, чтобы выдерживать попадания малокалиберных снарядов, достаточно подвижна, чтобы быстро уходить из-под обстрела тяжелых орудий, и сама будет обладать огневой мощью, достаточной для подавления ПТО противника.

— Разрешите вопрос, товарищ инспектор! — Морозов поднял руку. Я кивнул. — У нас на ХПЗ раньше велись работы по танкам БТ. Они были высокоподвижны, ходовая и трансмиссия позволяли осуществить их дополнительное бронирование. Почему этот проект прекращен? Зачем ломать базу?

— Хороший вопрос, товарищ Морозов. Танки семейства БТ обладали врожденным недостатком в виде колесно-гусеничного движителя — избыточно сложного и дорогого. Кроме того, они были слишком тесными, у них было неправильное и крайне опасное размещение баков с топливом, а запаса прочности ходовой было объективно недостаточно для действительно достойного бронирования. Так вот, новый танк должен выглядеть совершенно по-другому.

Я подошел к доске и взял мел. — Прежде всего — это торсионная подвеска. Она обеспечит нормальную плавность хода и в то же время не займет много места в корпусе танка. Товарищ Гинзбург с этой системой уже знаком по теме модернизации Т-28.

Семён Александрович важно кивнул, но моя следующая фраза заставила его замереть: — Однако тележки, примененные в Т-28, надо менять. Будем ставить катки большого диаметра, примерно такие, как были на БТ. И ставить индивидуальную торсионную подвеску. На первый и последний каток обязательно поставить мощные гидроамортизаторы, которые будут гасить продольные колебания.

Конструкторы переглянулись. Я ломал привычную школу на их глазах. Студент Шашмурин строчил в тетради с такой скоростью, что, казалось, бумага сейчас задымится.

— Двигатель, — я вернулся к столу, — будем ставить харьковский В-2. Он пока до конца не доведен, восемьдесят часов на стенде — это маловато, но есть все надежды на успех. Однако на случай неудачи давайте планировать возможность установки карбюраторного двигателя, вероятнее всего М-5 или М-17. Но главное не в марке мотора. Прошу обратить особое внимание: двигатель должен быть установлен поперек корпуса и сблокирован с КПП.

В зале повисла звенящая тишина, которую прервал сухой треск — это Семён Гинзбург от неожиданности сломал в пальцах карандаш. Степень изумления присутствующих трудно было передать. О таком они даже не слышали!

Среди конструкторов пробежал шум взволнованных голосов. Для меня объединение мотора и коробки передач в единый силовой блок было азбучной истиной, нормой для техники будущего, обеспечивающей невероятную компактность моторно-трансмиссионного отделения. Но для тридцатых годов это звучало как полет на Луну.

— Как будет осуществляться ремонт и замена этого блока?! — изумленно воскликнул Жозеф Котин, подавшись вперед. — Ведь этот единый агрегат будет очень тяжелым! В полевых условиях его не достать!

Я согласно кивнул, признавая проблему. — Да, масса приличная. Но дизель В-2 и сам по себе очень тяжелый, руками этого в любом случае не сделать. Давайте сделаем так: блок ставим внутри корпуса на специальные салазки. А кормовой бронелист делаем откидным. При необходимости нужно будет просто вытянуть блок двигатель-КПП на корму.

— Как вытянуть? — нахмурился Кошкин, моментально примеряя идею к заводским реалиям.

— Например, зацепив тросом за другой танк. А в случае, если другого танка нет — поставить систему с полиспастом или винтовую передачу.

Когда эта дерзкая мысль улеглась в головах конструкторов, и гул немного стих, я продолжил добивать их шаблоны.

— Коробку передач надо делать на основе планетарных шестерен с преселектором. Широко использовать пневматические системы управления, как в чехословацком танке LT vz. 35, документацию по которому вам передаст Дмитрий Фёдорович.

Устинов молча кивнул, похлопав ладонью по одной из папок.

— И еще одно. В обязательном порядке поставить циклонную систему очистки входящего воздуха. Вообще, обратите на фильтры и вентиляционную установку самое серьезное внимание — от качества выполнения этого узла напрямую зависит моторесурс дизеля.

Я вспомнил пыльные бури и систему воздухоснабжения газотурбинного Т-80. — Прежде всего, воздухозаборник ставим там, где меньше всего пыли от ходовой части — на крыше МТО, прямо за башней. Система «циклон» будет осуществлять грубую очистку воздуха, а фильтры тонкой очистки должны иметь систему рекультивации. В нужный момент подается механический или пневматический ударный щелчок, который стряхивает пыль с фильтра в специальный отстойник.

Я выложил перед ошарашенными конструкторами грубую схему этого устройства. Пока они изучали её, тихо, но эмоционально переговариваясь между собой и тыкая пальцами в ватман, я достал из папки следующие эскизы. Настало время трансмиссии.

Я поднял со стола новые эскизы и жестом привлек внимание зала. Повисла тишина — конструкторы, еще не до конца переварившие идею поперечного двигателя на салазках, приготовились к новому удару.

— Итак, продолжим, товарищи. Теперь самое важное — сердце управления машиной. Обратите внимание на схему трансмиссии.

Я развернул ватман, и Семён Гинзбург первым подался вперед, почти вплотную приблизив лицо к чертежу. Его длинный нос едва не касался бумаги, а глаза за стеклами очков лихорадочно бегали по линиям.

— Прежде всего, — я обвел карандашом центральный узел, — эта трансмиссия не имеет главного фрикциона. Вообще. В его классическом понимании.

По залу пронесся вздох. Отказаться от сцепления, которое было на каждом танке, от «Виккерса» до Т-28, казалось святотатством.

— Как это — не имеет? — глухо спросил Морозов, не отрывая взгляда от схемы. — А как вы собираетесь разрывать поток мощности?

— Его функции будут выполнять фрикционные элементы самой планетарной коробки передач, — спокойно ответил я. — Но это только начало. Что касается бортовых фрикционов, то от них мы тоже отказываемся. В классическом виде их здесь нет. Вместо них работают специальные фрикционные устройства планетарной коробки передач, которые управляют переключением различных режимов работы.

Конструкторы переглянулись. Степень их изумления достигла апогея. Для инженеров тридцатых годов эта конструкция выглядела так же необычно, как для меня в моё время выглядел бы исправно работающий Луноход или летающая тарелка в гараже. Они привыкли к тяжелым рычагам, к физической силе, к лязгу огромных дисков. А я предлагал им изящество планетарных рядов.

Я начал четко перечислять, видя, как Шашмурин едва успевает записывать: — В нашей планетарной трансмиссии вместо традиционных фрикционов используются: блокировочные фрикционы, тормозные фрикционы и фрикционные элементы самой коробки. Они, и только они, выполняют все задачи движения танка: изменение скорости, управление тяговыми усилиями, поворот машины, торможение и полное отключение двигателя от ведущих колёс.

— Леонид Ильич, — Гинзбург выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом. — Это же сложнейшие агрегаты, часы с кукушкой! Вы понимаете, какая здесь нужна точность изготовления? Это не тракторная коробка, которую можно в любом депо кувалдой поправить. Здесь качество сталей должно быть высочайшим, точность — запредельной!

— Семён Александрович прав, — поддержал коллегу Михаил Кошкин. — У нас на заводах сейчас просто нет такого оборудования. Мы не выточим эти шестерни с нужной чистотой поверхности. Проект слишком инновационный, слишком сложный для нашей промышленности.

Я обвел их взглядом. Они боялись. Боялись сложности, боялись ответственности, боялись того, что не смогут воплотить этот «прыжок в будущее» в грубом металле. У них были для этого основания — ведь в «моей» истории такой уровень был достигнут лишь в 60-е годы.

Надо их подбодрить.

— Да, я прекрасно осознаю технологическую сложность этой задачи, товарищи. Но ваше дело — спроектировать эту машину. А задачу подготовить соответствующее высокоточное оборудование, станки и кадры я беру на себя. Специнспекция ЦК займется созданием специализированной производственной базы. Мы не будем догонять Запад, копируя их вчерашний день. Нам надо быть на шаг впереди, заглядывать вперед сразу через десятилетие.

Светила отечественного танкостроения неуверенно переглядывались, явно не до конца веря в возможность реализации такой сложной машины.

— Продолжим, товарищи. Теперь перейдем к корпусу и защите. Корпус из броневой стали должен иметь бронезащиту лба не меньше 60 миллиметров, а башни — не меньше 80 миллиметров.

По залу вновь прокатился гул. Для 1935 года это были параметры тяжелого танка прорыва, а я требовал втиснуть эту броню в габариты средней машины.

— Да, знаю, это много. Поэтому обращайте внимание на компоновку машины, не допускайте бесполезных объемов. И вот еще что: башню и лобовую деталь корпуса в перспективе надо изготавливать литыми. Сопряжение деталей осуществлять с помощью полуавтоматической сварки.

Жозеф Котин, до этого слушавший с легким недоверием, вдруг оживился и одобрительно закивал. Идея тяжелого броневого литья явно пришлась ему по душе — в будущем именно он станет главным апологетом этой технологии на тяжелых машинах КВ и ИС.

— И еще о металлургии. Надо будет разработать новые составы сталей, которые будут иметь минимум легирующих элементов. Нам нужно сократить зависимость от импорта молибдена и никеля. Но в то же время эти стали дадут достаточную прочность, вязкость, будут позволять одностороннюю закалку и иметь хорошую свариваемость. И еще очень важный момент: ни в коем случае не ставьте люк механика-водителя прямо в лобовом листе: выносите его на крышу отделения управления.

Конструкторы недоуменно переглянулись. В 30-е годы такой люк не был чем-то из ряда вон выходящим: так делали все и всегда. Но я-то знал, что тут не могло быть компромиссов. В моей памяти слишком ярко стояли кадры хроники и воспоминания ветеранов о тысячах сгоревших Т-34. Наклонная броня лба корпуса этой машины была фатально ослаблена этим злосчастным люком, в который так любили целиться немецкие наводчики.

— Скажите, а какую массу будет иметь танк? — спросил Гинзбург.

— Здесь ситуация следующая. Базовая машина будет иметь массу 30–32 тонны, но надо рассчитывать на резерв модернизации, когда масса увеличится до 36–38 тонн.

Студент Шашмурин, до этого молча глотавший каждое слово, восхищенно выдохнул. Идея торсионной подвески с мощными гидроамортизаторами, способной нести такой вес на высоких скоростях, явно поразила его юный инженерный ум.

— Но это для нормального танкового пятикаткового шасси. Мы будем еще делать укороченное четырехкатковое шасси и удлиненные варианты — шести- и семикатковые.

— Что будет на них? — удивился такому размаху Морозов.

— На укороченном шасси будем делать ЗСУ, противотанковую САУ, возможно, легкий тягач. На нормальном пятикатковом — собственно танк, штурмовую САУ, ремонтно-эвакуационную машину, тяжелую машину пехоты. На увеличенных шасси будем ставить тяжелые самоходные установки, инженерные машины разграждения, командно-штабные машины и тяжелые тягачи, — пояснил я. — То есть планируется целая линейка разнообразных машин на базе одной трансмиссии и подвески.

— Ширина гусениц? — деловито уточнил Кошкин.

— Надо обеспечить низкое удельное давление, — кивнул я. — Думаю, что надо ориентироваться на 600 миллиметров.

Гинсбург едва не присвистнул. Да, это было серьезно — такой ширины траков не делалось нигде. Но я прекрасно помнил о важности проходимости. Только так мы сможем пройти там, где враг увязнет по самую башню.

— Ладно, товарищи. Теперь, — я отложил эскизы корпуса, — пришло время перейти к самому «сладкому». К вооружению и оснащению. Мы будем ставить в башню 76-мм пушку товарища Грабина, она полностью унифицирована с новым дивизионным орудием. Данные о характеристиках и чертежи товарищ Грабин прислал. Образцы для установки в прототип танка товарищ Василий Гаврилович обещает прислать уже осенью.

Я перевел взгляд на Семена Александровича.

— Товарищ Гинзбург сразу займется установкой этой пушки в башню танка Т-28М. Таким образом, при конструировании башни нового танка у нас будет прекрасный опыт.

— Особое внимание обратите на приборы наблюдения, — я выдержал паузу и показал им эскиз устройства кругового обзора, в сороковых годах получившего название MK-IV. — Вот посмотрите, вот такие приборы сконструированы в Польше, думаю, что нам тоже подойдет. Командир должен видеть поле боя, не высовываясь под пули.

— Учитывайте, товарищи, что, возможно, в будущем в башне будет установлено более мощное орудие, — продолжил я, понимая, что гонка калибров неизбежна. Кроме того, нам жизненно необходимо кардинально улучшить эргономику работы экипажа, танкисты не должны толкаться локтями. — Поэтому погон башни нужно делать очень широким, думаю, что в районе 175–180 сантиметров.

Гинзбург, поджав губы, покачал головой.

— Это невозможно. Такой погон не встанет в корпус. Если только выходить за пределы железнодорожного габарита! А это недопустимо при переброске эшелонами.

— Возможно. Но мы применим местное расширение подбашенной коробки. Вот посмотрите, — и я набросал эскиз технологического решения, со времен конструирования танка Т-54 известного как «редуты». После изучения эскиза возражения Семена Александровича были сняты.

— Далее, обратите внимание на пожарозащиту: баки с топливом ни в коем случае не должны находиться в боевом отделении. Размещайте их в придонном пространстве. Но надо обеспечить запас хода в 500 километров.

— Не хватит места, товарищ Брежнев, — сразу заявил Михаил Кошкин, прикидывая необходимые для выполнения задания объемы топлива.

— Согласен! Поэтому сразу конструируйте внешние баки, из которых будет производиться питание при движении на марше. Если надо будет разместить еще топливо в корпусе, выбирайте место внимательно. В принципе, можно поместить блоки в носовой части — она хорошо защищена, потому малоуязвима, но в этом случае обязательно отделяйте их бронеперегородкой.

Вспомнив, что еще надо сказать, я тяжело оперся о стол и очень внимательно посмотрел на руководителей проекта.

— И вот еще что, товарищ Гинзбург. Обратите самое серьезное внимание на технологичность. Товарищ Кошкин вам в этом поможет. Танк будет массовым, поэтому он не должен быть дорог. Вопросы?

Вопросов было много. Конструкторы, привыкшие к старым требованиям, резонно спрашивали: почему танк делается универсальным, ведь военные, как известно, требуют специализированные танки для сопровождения пехоты и так называемые «танки глубокого прорыва»?.

Я терпеливо пояснил, что основа танка должна быть единой, но, возможно, будут сделаны модификации, заточенные под ту или иную задачу. Скажем, танки сопровождения пехоты будут иметь больше боекомплекта, а танки для глубокого прорыва — больше баков. Но это — не два разных танка, а один, на 90-95 процентов унифицированный, и различающийся лишь в деталях.

— В конце концов, товарищи, надо понимать, что задачи стоящие перед танком прорыва не сильно отличаются от тех задач, что стоят перед танками сопровождения пехоты. Встретить укреплённую полосу обороны вполне можно и в глубине, а быстрый маневр может понадобиться и прямо на линии фронта. Так что не надо делать два разных танка. Сделаем один.

В завершение я ответил еще на ряд вопросов, подсказал множество полезных мелочей. Например, объяснил, что нужно обязательно предусмотреть зенитные пулеметы, вал отбора мощности и, что критически важно, обеспечить нормальные условия для экипажа — печка, компактная плитка и вспомогательный агрегат для запуска дизеля, так называемый «пускач». Ведь тяжелый дизель зимой очень трудно заводить штатными средствами, а мерзлый экипаж воевать не сможет.

За окнами зала заседаний окончательно стемнело, когда концепция нового танка была окончательно отработана. Оглядев уставших конструкторов, обсуждавших среди стоп изрисованного ватмана и пустых стаканов из-под чая задание, я коротко подвел итоги многочасового совещания:

— Ну что, товарищи, думаю, базовые параметры утверждены. Торсионная подвеска, харьковский дизель поперечного расположения, планетарная коробка. Никаких люков механика-водителя в лобовой детали корпуса. Рациональные наклоны брони, широкий башенный погон с местным уширением, баки вынесены из боевого отделения. И главное — основа танка будет строго единой.

Конструкторы, уже успевшие принять мою концепцию, внимательно слушали меня.

Осталось пройтись по организационной части.

— Вы видите, объем работы предстоит колоссальный. Во-первых, вы с товарищем Устиновым подумайте над тем кто какие агрегаты возьмёт на себя. Мы уже делали так при конструировании перспективного истребителя и всё, я считаю, получилось наилучшим образом. Поэтому установим следующий порядок: товарищ Гинсбург — ведущий конструктор проекта, товарищ Устинов — куратор, Остальные конструкторы образуют рабочие группы, конструирующие отдельные узлы и механизмы.

Мои гости невесело переглянулись. Конечно каждый из них хотел бы сам заниматься конструированием. Наверняка все они ехали сюда, уже примерив на себя роль главного конструктора. Особенно заметно было недовольство амбициозного Кошкина, — Михаила Ильича уже не в первый раз отстраняли от ведущих ролей в конструировании новой техники.

Ну ничего, товарищи. Привыкайте к централизации и порядку. К тому же у меня есть нечто что подсластит пилюлю.

— Второе. После того как основное шасси будет сделано и доведено до ума, те товарищи, кто наиболее ярко отличится при конструировании базовой машины, получат самостоятельные направления. Вы сможете сами конструировать вспомогательные машины на базе этого шасси — самоходные артиллерийские установки, тяжелые тягачи, ремонтно-эвакуационные машины и так далее.

Морозов и Котин заметно оживились. Перспектива получить под свое начало отдельную разработку была отличным стимулом. Это должно было заставить амбициозных инженеров активнее заниматься проектированием основного танка, не считаясь с личнымиамбициями. Харьков явно мог рассчитывать на львиную долю разработок «второй очереди».

— Оперативное руководство всей линией работ поручается Дмитрию Федоровичу Устинову, — я кивнул на своего заместителя. — Все текущие согласования по чертежам и производственной базе решаете через него. Вопросы соблюдения режима секретности — тоже.

Конструкторы начали собирать документы. Тут я посмотрел на студента Шашмурина, который бережно укладывал в портфель исписанную мелким почерком тетрадь.

— Николай, наверное вы задаёте себе вопрос — как вы оказались здесь и что вы тут вообще делаете. Не так ли?

Студент серьезно кивнул.

— На самом деле никакого секрета нет. Мой техотдел наблюдает за перспективными студентами и старается привлекать их практической работе как можно раньше. Так что — смело беритесь за дело. Вас прикрепят к Кб Гинсбурга в качестве стажера. Вникайте в каждый узел. Учитесь у старших товарищей, но если видите технический просчет — не стесняйтесь указывать на него. Нам нужна рабочая машина, а не сохранение чьих-то авторитетов. До свидания!

Потрясенный Шашмурин пожал мне руку.

Совещание закончилось. Инженеры потянулись к выходу, уже в коридоре начиная спорить о резных технических деталях, типа плюсов и минусов литья башни. Я остался один, подошел к окну и приоткрыл створку, впуская в прокуренный зал заседаний ночной воздух.

Произнося уверенные слова об унификации, я на самом деле совсем не был уверен в итоговом успехе. Такие масштабные задумки, вроде бы абсолютно логичные на чертежах, далеко не всегда получались на практике. Риск того, что отечественная промышленность тридцатых годов банально не вытянет серийное производство планетарной трансмиссии или гидроамортизаторов, был крайне высок.

И тем не менее, попытаться стоило. Запустить в серию целую линейку разнообразных машин на базе одной трансмиссии и подвески — значило решить целый комплекс сложнейших проблем. До выпуска нового танка еще не менее 3-х лет — за это время мне нужно будет подтянуть производственную дисциплину и станочный парк.

Но сомнения все равно не оставляли.

Глава 7

Итак, проект нового универсального танка был запущен и сгружен на широкие плечи товарища Устинова. Дмитрий Федорович вцепился в него мертвой хваткой, и теперь этот локомотив было не остановить. С авиацией тоже наметился серьезный сдвиг — Яковлев плотно работал над новыми скоростными машинами, на заводе № 1 спешно готовили целых три прототипа И-17, а заодно ремонтировали пострадавший при жесткой посадке первый экземпляр.

Поступали обнадеживающие новости о полноприводных автомобилях: уже были готовы варианты «полуторок», в ближайшие месяцы обещали показать полноприводные версии ЗИС-5 и ЗИС-6. Так что мне оставалось лишь изредка контролировать ход работ.

Настало время вплотную заняться своими прямыми обязанностями на посту заместителя начальника ГЛАВУПРа. Техника техникой, но воюют люди. Пора срочно переключаться на вопросы обучения войск. Иначе могло получиться, что гитлеровским войскам в первые месяцы войны достанется не просто «много трофейного оружия», а «много хорошего трофейного оружия».

Первое, на что я хотел обратить внимание, это намеченные на сентябрь большие маневры Киевского военного округа. Там уже вовсю шла подготовка: войска перебрасывались, размещались лагерями, штабы составляли планы учений. А еще — выглаживались дороги, колхозные поля буквально выравнивались тракторами, чтобы танки, не дай бог, не застряли на глазах у начальства и иностранных гостей.

Короче, намечалась показуха, и мне очень хотелось это предотвратить. Поменять эту порочную систему, превратить Политуправление в действительно полезный, действенный инструмент. И одна из проблем, с которой я сразу столкнулся — отсутствие подходящих кадров. Нужен был надежный, толковый заместитель, моя правая рука в аппарате ГЛАВУПРа.

Последние два дня я листал личные дела политработников, отбраковывая одну кандидатуру за другой. Одни были натуральными дундуками, застрявшими в лозунгах Гражданской, другие — и их было большинство — осторожными канцеляристами, умеющими лишь писать гладкие отчеты о политико-моральном состоянии. Ни те, ни другие для реальной работы в войсках не годились.

К тому же почти все они слишком хорошо и плотно общались с Гамарником. А к этому типу не стоило поворачиваться спиной.

А мне не нужен был надсмотрщик или агитатор. Мне нужен был человек, понимающий или хотя бы способный понять специфику маневренной войны.

Уже за полночь я, уже потеряв надежду, перевернул очередную картонную обложку. И тут в глаза бросилось имя. «Рыбалко Павел Семёнович».

Знаменитая фамилия! Рыбалко — будущий маршал бронетанковых войск. Один из лучших, если не самый лучший танковый полководец Великой Отечественной. Командарм, вскрывавший немецкую оборону в рейдах немыслимой глубины. На минуточку, человек на танках с ходу форсировал Днепр.

Но что он делает в архивах ГЛАВУПРа?

Бегло вчитался в скупые строки биографии, и сразу все стало понятно. Павел Семёнович начинал карьеру комиссаром. У него огромный стаж политработы, еще со времен Первой Конной! И лишь совсем недавно, в начале тридцатых, он совершил редкий карьерный маневр — ушел с «чистой» партийной линии на строевую должность. Сейчас он служил помощником командира горно-кавалерийской дивизии.

В волнении я захлопнул папку. Вот оно! Это идеальный кандидат. Человек, знающий комиссарскую работу изнутри, но не побоявшийся прейти на командирскую должность. Вернуть его обратно в «политотдел» формально означало понижение в глазах армейской среды. Но ничего. Ведь я собирался дать ему такие полномочия и масштаб задач, которые и иным комкорам не снились.

Но сначала надо было решить вопрос с его шефом.

Мысленно перекрестившись, я снял трубку правительственной «вертушки». Звонил Ворошилову. Он не спал — нарком обороны подстроил свой рабочий график под ритм жизни товарища Сталина. Как, в общем-то, и все мы.

— Климент Ефремович? Добрый вечер. Брежнев.

Ворошилов ответил бодро, хотя в голосе сквозила усталость.

— Слушаю тебя, Леонид. Что у тебя опять стряслось на ночь глядя?

— Ничего не стряслось, Климент Ефремович. Наоборот, всё идет по плану. Мне в ГЛАВУПР нужен толковый помощник. Не болтун-теоретик, а человек, понимающий маневр и строевую службу, но при этом «наш», партийный. Комиссар до мозга костей. Есть такой товарищ — Павел Рыбалко. Где-то в горнострелках. Прошу распорядиться о его переводе в мое прямое подчинение.

В трубке повисла короткая пауза. Нарком обороны не любил, когда дергали его кадры.

— Рыбалко? Кавалерист… Знаю такого. Толковый мужик. А зачем он тебе в политуправлении? Нам командиров страшно не хватает.

— Он мне жизненно необходим, Климент Ефремович. Нужно ломать очковтирательство в войсках, наводит дисциплину, а это может сделать только опытный политработник, знающий специфику командной работы. Товарищ Рыбалко тут просто незаменим: он опытный комиссар, и при этом знает изнанку командования частями. Я тут хочу на неделе проинспектировать, как идет подготовка к Киевским маневрам. Вот он был бы мне очень полезен! Пусть прибывает прямо в Киевский округ, я его там встречу.

Ворошилов на том конце провода на мгновение замолчал, а потом в трубке вновь раздался его озадаченный голос:

— Так, погоди, погоди. Ты хочешь, чтобы Рыбалко явился к тебе через несколько дней? Так он же сейчас в Китае, Леонид. Работает по линии военного советника. Ты представляешь, сколько времени займет его оттуда выдернуть? Да и задачи там у него непростые…

Поначалу я опешил. Фигасе, занесло мужика! Ну, ничего. Вернем досрочно. Вряд ли там, в Китае, Рыбалко наберется новых военных доктрин. А вот я постараюсь, чтобы он побывал в самых интересных местах. В Испании, например.

Все эти соображения еще мелькали у меня в голове, а я уже наседал на наркома обороны. Свежие успехи моего ведомства давали право на определенную дерзость.

— Ничего страшного, Климент Ефремович. Я согласую этот вопрос со Сталиным лично. Будет в Китае на одного военного советника меньше — небо на землю не упадет, Хуанхэ вспять не потечет. Отзывайте! Он мне нужен здесь. Надо будет — подожду. Уж к сентябрю он наверняка доберется до Киева.

В трубке послышался тяжелый вздох. Но Ворошилов знал, что на формировании нового Управления так или иначе потребуются кадры. Да и моя молодая напористость в сочетании с аргументами сделала свое дело.

— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Добро. Завтра приказ об отзыве будет на подписи. Забирай своего кавалериста.

Положив трубку, я невольно улыбнулся. Вот что значит послезнание! Да если бы Ворошилов только знал, какой бриллиант он мне так запросто отдает… Но нет. Это я знаю, кто такой Рыбалко. А ему невдомек.

Где-то там, в далеком Китае, Павел Семенович скоро получит шифровку, которая круто изменит его жизнь. Наверняка он будет рад такому повороту — все лучше вернуться в Москву к большой работе, чем торчать у черта на куличиках в чужой стране, вдали от главных событий.

Через несколько дней, наскоро собрав походный чемоданчик, я отвез семью на дачу, а сам сел на Киевском вокзале в СВ.

Поезд мерно постукивал на стыках, унося меня на юго-запад. За окном «мягкого» вагона проносились залитые жарким июньским солнцем подмосковные перелески, сменявшиеся бескрайними полями. Чтобы не скучать в дороге, я вывалил на столик пухлую папку с материалами по моему новому ведомству — ГЛАВУПРу. И вот я еду в комфортабельном купе, пью чай и листаю отчеты, изредка поглядывая на летний пейзаж. Красота! До войны еще целых шесть лет!

Или всего шесть лет.

Беглое изучение последних донесений и сводок показало безрадостную картину. Дисциплина в войсках была откровенно слабой. Бойцы нередко своевольничали, а командиры — особенно младшее звено — либо не могли, либо попросту не хотели пресекать эти безобразия. Армия все еще слишком сильно напоминала вооруженную толпу, где устав — рекомендация, а приказ обсуждается, а не выполняется мгновенно.

В Наркомате Обороны на этот счет уже вовсю гуляла идея: мол, чтобы укрепить дисциплину, нужно поднять статус командира. Сделать его этаким небожителем, чтобы солдаты уважительно кланялись и шапки ломали. Именно поэтому в войсках все чаще раздавались требования ввести персональные воинские звания, открыть отдельные командирские столовые с белыми скатертями, вернуть заметные знаки различия, командирскую униформу, и прочее в том же духе.

Я к этим идеям относился, мягко говоря, неоднозначно.

С одной стороны — да, порядок нужен. Но с другой… с другой, красивая офицерская форма и знаки различия в наше нелегкое время — это, прежде всего, отличные мишени. В условиях современной войны, где плотность огня и роль снайперов растут с каждым днем, превращать командира в нарядную елку — значит обрекать его на смерть в первые же минуты боя. И через пару месяцев боевых действий всех придется закатывать в одинаковое хаки.

Но это ладно. На самом деле проблема в другом. Все эти «командирские столовые» и резкое выделение начальства неизбежно ведут к консервации командирской среды, ее отрыву от солдатской массы. А это — верный путь к кастовости. Именно на этом в свое время «белые» проиграли «красным». Тесная, почти родственная взаимосвязь бойца и командира была и остается сильной стороной Красной Армии, а не ее слабостью!

Вот в царской армии с уважением к командиру было все в порядке. Золотые погоны, дворянский статус, «вашеблагородие», и все в этом духе. Солдат не имел права в ресторан зайти, где гуляют господа офицеры. Да что там — он не мог в трамвае ехать вместе с чистой публикой! И чем все кончилось? Полной хренью.

Нет, это на самом деле порочный путь. На мой взгляд, авторитет вырабатывается не количеством «кубарей» в петлицах и не качеством сукна на френче. Даже погоны со звездами, если их когда-нибудь введут, не заменят сути.

Настоящий авторитет — это не погоны и звания. Он держится на компетентности командира и политработника. Солдат должен видеть в начальнике человека, который знает больше него, соображает быстрее и ведет к победе, а не просто кричит громче всех и размахивает ТТ. И вот если рядовые будут уверены, что командир лучше всех проведет их сквозь огонь и смерть — тогда его будут уважать.

Затушив сигарету в пепельнице, я вновь кинул взгляд на пламенеющие в закатном солнце поля. Казалось бы, все просто. Набери толковых кадетов. Дай им образование. И вуаля — у тебя хорошие командиры. Умные, опытные, авторитетные.

Только не работает эта схема. Все намного сложнее.

Главная беда в том, что нам катастрофически не хватало людей, способных этот авторитет нести.

Сейчас ведь как все работает? Наберут в командирские училища буквально «по объявлению». Изначального тестирования командирских качество никто не проводит. Потом начинается буквально обратная селекция — выдвигают не инициативных, а наоборот, исполнительных. А это совсем не то, что надо в грядущей воне! Те, кто умеют хорошо подчиняться, далеко не всегда могут успешно руководить.

Короче, наши командиры — случайные люди с военным образованием. Вот и все, что мы имеем.

Нужно в корне менять систему рекрутинга. Уметь вычислять и отбирать будущих командиров так, чтобы они изначально были харизматичны, умны и обладали лидерскими качествами. И только потом уже учить их военному делу.

Но как это наладить в масштабах огромной армии, как найти настоящего вожака в серой шинели до того, как он проявит себя под огнем? Как вычленить бойца с задатками лидера из общей массы, причем сделать это ненавязчиво, без лишней бюрократии? В приказном порядке? Не выйдет. Все сразу же превратиться в пустую формальность. Начнут посылать в военные училища или «заядлых комсомольцев», этаких отличников, любимчиков начальства, или, наоборот, избавляться от неугодных, услав их куда подальше. И как все устроить, не превратив компанию по оздоровлению командных кадров в очередную бюрократическую ерунду?

За окном вагона медленно густели сумерки. Я допил остывший чай, закурил и вернулся к главному вопросу — как найти этих самых вожаков. Дело непростое! Но, кажется, у меня начинала вырисовываться одна идея, подсмотренная в будущем. Осталось только понять, как адаптировать ее под суровые реалии тридцать пятого года.

Включив в купе свет, я достал чистый лист бумаги и начал рисовать схему.

Например, берем небольшую группу солдат. Ставим задачу — построить блиндаж. И на этом всё. Никаких подробных инструкций, никаких чертежей, и, что самое главное, старший группы не назначается. Дали инструмент и ушли.

А политрук в это время сидит в сторонке и просто наблюдает в бинокль. В такой искусственно созданной неразберихе обязательно кто-то проявит себя и возьмет командование: разделит людей на подгруппы, прикажет одним копать, другим — тесать бревна, ну и тэ дэ. Сообразит, куда обратить амбразуры и сколько накатов нужно сделать. Ну а если не разберется сам — пойдет и вытрясет эту информацию из начальства.

Если такой человек нашелся, сумел организовать остальных и довел дело до конца — вот он, готовый кандидат на командную должность, с которым надо работать дальше. А сам этот несчастный блиндаж при этом, конечно же, совершенно никому не интересен.

Размышляя, я одновременно рисовал. На бумаге появился кособокий блиндаж, из-под наката которого торчали еловые ветки. Рядом я изобразил трех «солдатиков». Двое получились этакими недотепами. Они застыли в недоуменных позах перед кучей бревен. Увлекшись, я старательно пририсовал им руки, чешущие затылки, и вопросительные знаки над пилотками.

Зато третий фигурка вышла на загляденье. Орел, да и только. Было прямо-таки видно, как этот нарисованный человечек орет на своих заторможенных товарищей, указующим перстом распределяя фронт работ. Подумав, я пририсовал парню крошечный ранец, из которого торчал такой же микроскопический маршальский жезл.

Чуть поодаль, за символическим кустом, я накарябал крошечного политрука с огромным, не по размеру, биноклем, из-за которого едва виднелась буденновка. Охотник за талантами в естественной среде обитания, тэкскзать. Хотел даже наполеоновскую двууголку ему изобразить, но вовремя себя сдержал. Не надо этого кринжа.

С некоторым удовольствием оглядев это художество, решил, что схема выходит вполне себе рабочей. «HR-стратегия» в картинках выглядела наглядно и даже многообещающе. Только вот в нашей стране все, что красиво выглядит на бумаге, оказывается на дне оврагов.

Не все так просто, товарищ Брежнев! Как заставить начальников на местах всё это применять, а не назначать людей формально? Простым приказом из Москвы тут ничего не добьешься. Командир просто возьмет под козырек, а потом по привычке поставит командиром взвода своего любимчика или земляка. Москва-то далеко…

Мотивировать их рублем за каждого найденного таланта? Можно. Но главное — любой командир должен четко понимать цену своей кадровой ошибки!

Во-первых, инстинкт самосохранения. Если он поставит взводным послушного, но глупого любимчика, тот при первом же серьезном деле все провалит. Бойцы погибнут, задание сорвется. А за провал сурово спросят с самого командира — либо трибунал приедет, либо свои же за погубленных товарищей пулю в спину пустят. Политрук должен аккуратно, но жестко давить именно на это: назначишь дурака, он людей положит, и мы оба пойдем под трибунал.

Во-вторых, расчет на карьерный рост. Толковый низовой командир поможет добиться наград и повышения званий. А глупый притащит только раненых, за которых кроме взысканий ничего не дадут. Если умные лейтенанты хорошо воюют и выполняют задачи, то отчеты идут наверх, а новые звезды на погоны и ордена получает их начальник.

Ну а если командир все равно упирается и тащит на должность своего непутевого племянника? Что делать с не особо толковыми выпускниками командирских курсов? Ответ очевиден — «почетная ссылка». Предложить племяннику безопасное место завскладом или начпродом — там ведь тоже надежный человек нужен. А в бой, под пули, отправить того самого угрюмого толкового парня, которого приметили на постройке блиндажа. И волки сыты, и дело делается.

Я всмотрелся в свое отражение в темном стекле окна. Инструмент отбора был понятен. Оставалось решить следующую, куда более сложную задачу: как сделать так, чтобы наша неповоротливая армейская машина не перемолола этих найденных самородков своей уставной муштрой.

Найти толкового парня через «метод блиндажа» — это только половина дела. Главная беда была в том, что, попав в наши обычные командирские школы, этот самородок через полгода запросто превратится в такого же серого исполнителя, как и все остальные. Сама система не благоволит инициативным! Армейская муштра успешно убивает и мозги, и любую привычку к самостоятельности. В регулярной армии, где всё решает плотность огня и дисциплина, биоробот — это, может, и неплохо. Но в лесу, в разведке или в глубоком рейде нужно шевелить мозгами и й.

Нам была нужна другая система. Методичка по выращиванию «волков», а не цепных псов. Учить людей не параграфам устава, а алгоритмам принятия решений в условиях полной неопределенности.

Я набросал пять базовых принципов для будущих курсов:

Во-первых, целеполагание вместо инструкций. Убираем «микроменеджмент». Инструктор дает курсанту только цель: «Уничтожить колонну», и имеющиеся ресурсы. Всё остальное — выбор тактики, места засады и путей отхода — это проблема самого курсанта. Выполнил — молодец, завалил — разбираем, почему. Рамочный приказ, то есть. Назовем его «директивой».

И как-то так надо сделать, чтобы получать «директивы» стало почетно и предельно выгодно с карьерной точки зрения. Не знаю, как это сделать, но что-то придумать надо.

Второе. Право на ошибку! Страх ошибиться рождает безынициативных исполнителей, которые в бою будут ждать приказа, пока их расстреливают. Жестко карать стоит только за две вещи: трусливое бездействие и вранье начальству. Ошибка на учениях — это просто материал для анализа, а не повод для взыскания.

Третье. Жесткий разбор полетов. После каждой задачи группа садится в круг. Инструктор не орет, а задает вопросы: какая была цель, что пошло не по плану и что мы сделаем иначе в следующий раз. Искать «козлов отпущения» запрещено, оценивается только механика действий.

Четвертое. Горизонтальная критика. Это будет самым сложным для старых вояк. После операции рядовые бойцы группы обязаны в лицо высказать временному командиру всё, что они думают о его решениях. Без чинов и субординации. Это быстро сбивает спесь, уничтожает «корону» на голове и учит командира слушать тех, кем он распоряжается.

И наконец, последнее, но не по значению. «Динамические вводные». Инструктор обязан ломать планы курсантов прямо в процессе. Пошли в рейд? На полпути у вас «ранили» двоих и отобрали рацию. Лидер должен мгновенно менять схему работы, а не впадать в ступор.

Наступила уже глубокая ночь, но мне не спалось. Мысли бурлили и требовали выхода. Всё это выглядело красиво, но я понимал: попытайся я внедрить это прямым приказом на всю армию — и военная бюрократия напополам с рутиной сожрет реформу быстрее, чем вражеский снайпер. Военная машина просто саботирует процесс.

Значит, нужна вирусная стратегия. Начинать надо с узкого сегмента — там, где старый устав гарантирует стопроцентную смертность. Штурмовые группы, десантники, танковые войска, разведка.

Сначала создаем «инкубатор». Закрытый клуб с ореолом элитности, особой формой, лучшим пайком и жесточайшим отбором. Отсев — процентов семьдесят. Выжившие будут смотреть на остальную армию сверху вниз, и это правильно — когда в руках молоток, всё вокруг становится гвоздями.

Затем — запуск вируса. Толковые лейтенанты из обычной пехоты выдергиваются на эти курсы, проходят мясорубку и возвращаются обратно в свои полки, уже являясь носителями «заразы». Вокруг них неизбежно начнут формироваться очаги новой тактики, потому что их взводы будут воевать эффективнее и нести меньше потерь. А чтобы рутина не захлестнула их снова, надо дать им карьерный «зеленый свет». Для таких надо разработать вариант ускоренной карьеры.

Конечно, придется прикрыться бумагами. Я пробью через Специнспекцию «Временное наставление по действиям малых групп» с гербовой печатью. Это будет щит для инициативного лейтенанта: если упертый полковник старой закалки захочет сдать его под трибунал за «отступление от шаблона», парень просто достанет этот документ.

И, наконец, надоразвязать информационную войну, дабы стигматизировать тех, кто будет препятствовать реформе. Черый пиар, так сказать. Скажем, запустить в оборот хлесткие ярлыки: «Армейский дуболом», «мясник», «Скалозуб», «хуже Аракчеева». Новая школа должна ассоциироваться с победами и орденами, старая — с бессмысленными потерями и жестяными звездочками на могилах.

Да, этот путь неизбежно расколет армию. Появится думающий, злой авангард и основная «серая масса», годная лишь для удержания траншей. Между ними возникнут трения, возможно, даже перерастающие в тихую ненависть, а «старая гвардия» служак из чистой зависти примется саботировать продвижение «выскочек».

Да, проблемы будут. Но это всё равно лучше, чем сплошное дубьё. Пусть хотя бы часть армии научится думать и управлять по-человечески. Главная часть. Ударная часть.

Еще одна вещь, которую я твердо решил реализовать на посту замначальника ГЛАВУПРа — это система «рамочных приказов». Нужно было добиться того, чтобы у младших командиров появилась своя, пускай небольшая, но реальная «мера свободы». Они должны были учиться развиваться как самостоятельные тактики, а не превращаться в механических исполнителей, тупо следующих спущенным сверху пунктам инструкций.

Конечно, я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что, получив волю, кто-то из них начнет хулиганить, кто-то будет тупить, а кто-то и вовсе ударится в нарушение дисциплины. Но я считал, что это не повод всё душить и запрещать. Если человек не тянет, не умеет пользоваться полномочиями по назначению — значит, надо просто безжалостно прерывать его командирскую карьеру и ставить на его место другого, более достойного.

Беда была в том, что сейчас в РККА ситуация сложилась прямо противоположная: командиров люто не хватало. И именно этот дефицит кадров служил отличным щитом для бездарностей, не позволяя проводить нормальную выбраковку — начальство просто боялось, что заменить дурака будет некем.

Чтобы вылечить эту болезнь, нужно было искусственно создать переизбыток командных кадров. Пусть будет конкуренция, пусть они дышат друг другу в затылок. Для этого –то и надо запустить интенсивный рекрутинг среди простых бойцов, опираясь на тот самый способ, который я для себя уже мысленно окрестил «методом блиндажа».

При этом придется пойти на непопулярную меру — снизить требования к формальному обучению. Сейчас именно эти бесконечные курсы и школы создают пробку на пути новых людей. Между тем, никакое образование ничего не дает командиру, если у него нет врожденных качеств вожака. А значит, нечего тратить время на обучение людей, которые никогда не станут настоящими командирами. Начинать надо именно с поиска врожденных вожаков. Главное — найти лидера, а базовым навыкам мы его научим быстро.

Что же касается тех, кто имеет блестящие аттестаты, но напрочь лишен командирской жилки — их тоже можно использовать. На штабной работе, в тылу или на преподавательских должностях они принесут пользу (что, кстати, тоже не факт).

Но командовать линейными частями им нельзя. Категорически!

За окном начало светать. Я провел за размышлениями почти всю ночь, и в сером свете утра мои планы начали обретать плоть.

Тем временем поезд начал замедлять ход. За окном уже мелькали пригороды Киева. Сложив исписанные листы в папку, я начал собирать вещи на выход. Теоретическая часть закончилась, впереди был штаб округа и первая встреча с реальностью, которая наверняка попытается мои планы пережевать и выплюнуть.

Что ж, посмотрим, кто кого.

***

Киев встретил меня удушливым летним зноем и густой тенью каштанов. С вокзала я направился прямиком туда, где находился штаб Киевского особого военного округа. Само здание представляло собой огромный сарай в классическом стиле — тяжеловесный, помпезный, с высокими окнами и совершенно неуместными здесь колоннами.

Окинув взглядом эту громадину, я невольно подумал: «Наверняка уже ночью 22 июня немцы попытаются разбомбить эту дуру в хлам. Такая цель — просто подарок для бомбардировщиков. Почему наши военные размещаются в этих памятниках архитектуры? Это попросту глупо! Для войны нужен бункер! Глубокий, защищенный от авианалетов и, желательно, вообще неразличимый с воздуха подземный узел связи и управления, а не эти лепные фасады и аттический ордер.

Отмахнувшись от мрачных мыслей, я прошел внутрь. Миновав массивные двойные двери, я попал в гулкую тишину штабных коридоров. Внутри «сарай» оказался куда более величественным, чем снаружи: высоченные потолки с остатками имперской лепнины, широкие лестницы и бесконечные анфилады кабинетов. Запах мастики для паркета и свежезаваренного чая здесь мешался со специфическим ароматом типографской краски — в штабе вовсю печатали свежие вводные для маневров.

Приемная встретила меня спасительной прохладой и деловитым стрекотом пишущих машинок. Адъютант, подтянутый капитан с безукоризненной выправкой, бесшумно распахнул передо мной тяжелые створки, инкрустированные мореным дубом.

Кабинет командующего был под стать самому зданию — необъятный, с тяжелыми темно-зелеными портьерами, которые почти полностью отсекали солнечный свет, оставляя лишь узкие золотистые полоски на красной ковровой дорожке. У дальней стены, под портретом наркома Ворошилова, стоял циклопических размеров стол, буквально погребенный под огромными листами склеенных карт.

За ним сидел Иона Эммануилович Якир. Командарм первого ранга выглядел именно так, как его описывали современники: подтянутый, очень энергичный, с умным и почти пронзительным взглядом. На нем был безупречный, «с иголочки», френч, в петлицах которого гордо алели четыре ромба. Тонкие черты лица и аккуратные очки в тонкой оправе придавали ему облик скорее крупного ученого или архитектора, чем военного, но в его прямой спине и уверенных жестах чувствовалась стальная внутренняя дисциплина. Он поднялся мне навстречу, и я отметил про себя, что от него пахнет хорошим одеколоном и дорогим табаком — этот человек явно ценил эстетику и порядок во всем, от идеальной строчки на воротнике до безупречного расположения полков на штабной схеме.

Слушая его гладкую речь, я все отчетливее понимал: здесь готовится не учебный бой, а грандиозный театральный спектакль. Масштабная показуха, срежиссированная до минуты.

— Иона Эммануилович, — я аккуратно прервал его пассаж о танковых клиньях. — Я ознакомился со сводками. Зачем мы утюжим поля тракторами на путях выдвижения бригад?

Якир ничуть не смутился.

— Леонид Ильич, вы же понимаете политический момент. На маневрах будут присутствовать иностранные военные атташе. Французы, чехи, румыны. Договор с Францией о взаимопомощи только-только подписан. Мы должны продемонстрировать им стальной каток. Мощный и неотвратимый. Нам поставлена задача произвести впечатление, и мы отбудем этот номер на высшем уровне. А настоящей учебой займемся осенью, в рабочем порядке.

— Зачем их так облизывать? — я скрестил руки на груди, глядя на командующего. — Вы держите иностранных генералов за идиотов? Тот же французский атташе навернка прошел мировую войну. Он прекрасно знает, что танки вязнут в болотах, а колонны теряются ночью. Когда он увидит выровненное поле и размеченные флажками перекрестки, он поймет, что ему показывают цирк с конями.

Командующий КВО снисходительно улыбнулся, но в глазах появился холод.

— И что вы предлагаете? Опозориться перед союзниками, засадив танковые батальоны в грязь?

— Предлагаю показать им реальность, — жестко ответил я. — Если наш Т-28 зароется по башню, а экипаж прямо в поле, под прикрытием дымов, вытащит его бревном за двадцать минут или заменит каток — это будет нам в плюс, а не в минус. Француз поймет, что наши танкисты не боятся грязи и умеют решать проблемы на ходу. Вот что внушает уважение, а не паркетные покатушки.

Мы проговорили еще минут двадцать, но переубедить Якира мне так и не удалось. Он руководствовался указаниями, спущенными сверху. Для товарища Ворошилова внешнеполитическая ширма сейчас была важнее боевой подготовки.

Разбить эту стену напрямую было невозможно — да и права командовать округом у меня не было. Оставался единственный путь: действовать через собственную вертикаль, через политработников.

Покидать здание я не спешил. Политическое управление округа — фактически местное отделение моего ГЛАВПУРа — располагалось тут же, в левом крыле этого монументального здания.

Кабинет начальника Политуправления я нашел довольно быстро. Михаил Петрович Амелин, официально утвержденный в должности лишь в мае, встретил меня прямо на пороге. Плотный, основательный человек с открытым усталым лицом. На петлицах алели четыре ромба армейского комиссара 2-го ранга — звание, равное командарму, что само по себе говорило о политическом весе этого поста в ключевом округе.

— Леонид Ильич, — он крепко, по-военному пожал мне руку, — наслышаны о вашем прибытии. Иона Эммануилович уже успел обмолвиться, что у Москвы имеется «особый взгляд» на предстоящие маневры.

— Очень особый взгляд, Михаил Петрович, — ответил я, направляясь к окну, за которым штабной двор был залит ярким солнцем. — И взгляд этот совершенно не терпит очковтирательства. Мне нужен весь высший политсостав округа. Все комиссары дивизий и бригад, кто сейчас в городе.

Амелин чуть приподнял бровь:

— Прямо сейчас? У многих плотные графики, согласования с частями…

— Через два часа, — я повернулся к нему. — Используйте мой мандат Специнспекции. Мне не нужны доклады о «высоком духе» — мне нужно, чтобы эти люди поняли: правила игры изменились. Мы не шоу для французов готовим. Мы готовим армию к настоящей войне.

Михаил Петрович был опытным аппаратчиком — металл в голосе он уловил мгновенно. Спорить не стал, молча кивнул и потянулся к телефонной трубке. Я видел в его взгляде осторожное любопытство — взгляд человека, который присматривается к посланцу Сталина, явившемуся ломать устоявшийся уют киевского штаба. Он не мог знать, что через два года судьба его сделает трагический поворот. Сейчас он был полон сил и готов исполнять приказ.

Ровно через два часа в просторном зале заседаний собрались высшие политработники и комиссары округа. Переговаривались вполголоса, ждали привычной лекции — о бдительности, о решениях партии, о том, что следует изучать и чтить. Многие еще носили на лицах благодушные улыбки: за кулисами уже, по всей видимости, обсуждалось, как именно «синие» завтра картинно проиграют первый этап маневров согласно негласному расписанию.

Выйдя к трибуне, я медленно обвел зал взглядом.

— Товарищи, буду краток. На предстоящих маневрах политсостав округа переходит в режим особого контроля. Ваша задача — быть глазами правды. Только правды.

Зал стих.

— Никакого «выравнивания полей» для удобства танковых атак. Никаких указателей и белых флажков на дорогах, чтобы колонны не путались на марше. На настоящей войне вам никто дорогу не разметит. И главное — я категорически запрещаю любые кулуарные договоренности между командирами «синих» и «красных» в духе «сегодня вы наступаете, а мы картинно отступаем». Действия одной стороны должны быть абсолютно внезапными для другой. Без исключений.

По лицам комиссаров было видно — они ошарашены. То, что я только что запретил, было устоявшейся практикой последних лет. Нормой.

— Особое внимание — рапортам строевого командования, — продолжил я, понизив голос, но так, чтобы слышали в последнем ряду. — Командир в донесении очень часто искажает реальную картину. Скрывает поломки, потерявшихся бойцов, задержки на переправах. Если командир лжет штабу посредников — вы обязаны дать наверх правдивую информацию. Ни один случай очковтирательства, ни одна показуха не должны остаться без доклада. Докладывать лично мне.

Сделав паузу, я обвел взглядом первый ряд.

— Тот политработник, который решит сыграть в дипломатию и покрыть ложь своего командира, будет подвергнут самым серьезным взысканиям. Вплоть до снятия с должности и трибунала. Всё. Идите работать.

С трибуны я сошел в звенящей тишине.

На душе было неспокойно — честно говоря, очень неспокойно. Кажется, я только что объявил войну Якиру.

И всей верхушке КОВО.

Глава 8

Для меня началась рутинная работа по организации летних маневров Киевского военного округа. Впрочем, это сам я считал «работой». Командующий КОВО и его подчиненные наверняка думали, что я приехал им всячески мешать.

Проехав по полям, побывав на полигонах, где вовсю уже шли репетиции будущих маневров, первым делом я категорически запретил заниматься благоустройством. Местным командирам очень хотелось заранее подготовить места прохода танков: выровнять канавы, засыпать балки, накидать гати через топкие берега рек. Более того, кое-где по маршрутам выдвижения техники по приказу отцов-командиров заботливо расставлялись флажки и столбики с указателями.

Пришлось бить инициативным товарищам по рукам. Танкисты, понятное дело, оскорбились первыми. Полетели жалобы Якиру. Командующий округом несколько раз звонил мне, пытался давить авторитетом, ссылался на Тухачевского и Ворошилова, но поделать ничего не мог — мои полномочия перевешивали любое местное недовольство.

Вторым ударом по окружным порядкам стала выволочка, устроенная корпусу «посредников». Здесь махровым цветом расцвела порочная практика: штабы противостоящих «красных» и «синих» накануне репетиций полюбовно договаривались, кто куда наступает, в каком леске обороняется и на каком рубеже торжественно одержит победу. Командиры-посредники не только не препятствовали, но и активно участвовали в этом безобразии. Боевая учеба превращалась в балет.

Мириться с таким очковтирательством было нельзя. Я приказал комиссарам пресекать на корню любые тайные согласования, прямо заявив, что маневры должны вскрывать недостатки управления, а не маскировать их.

Результат не замедлил сказаться. Уже через пару дней я оказался в центре скандала. Мне позвонил начальник штаба округа Максим Алексеевич Пуркаев. Голос начштаба дрожал от едва сдерживаемого гнева.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, вы знаете, что из-за ваших указаний целая танковая бригада не смогла выполнить свое задание?

— Нет, не знаю. Что случилось? — спокойно ответил я рассвирепевшему штабисту.

— Они застряли в топкой балке. И ни туда, ни сюда!

— Зачем же они полезли в балку? Обойти ее они не могут?

— Нет, товарищ армейский комиссар 2-го ранга, согласно плану маневров они должны были пройти именно там. А теперь весь план летит к чертям!

Мы с Амелиным немедленно выехали на место происшествия. Картина в злополучной балке открылась безрадостная: несколько легких танков Т-26 намертво завязли в раскисшей глине, причем некоторые закопались почти по самые башни. Вокруг суетились измученные, перепачканные танкисты. Двигатели ревели вхолостую, а гусеницы бессильно месили жижу, глубже зарывая технику.

Спустившись к машинам, я поинтересовался у командиров, почему они не вытягивают друг друга тросами.

— Не выходит, товарищ комиссар! — злобно зыркнув на меня, ответил коротко стриженный белобрысый танкист. — Двигателю мощей не хватает! Т-26 только по ровному полю могут друг друга тащить. Из болотины — никак!

Ситуация получалась скверная. Мощности мотора Т-26 и надежности его узлов не хватало для буксировки по глубокой грязи. Чему удивляться — мощность двигателя всего лишь 90 лошадиных сил! У Лады-Веста, и то мощность двигателя больше! Попытка выдернуть соседа неизбежно вела к сожженному сцеплению или увязанию самого танка-тягача.

Время шло, моторы ревели, танкисты матерились, а воз был и ныне там.

— Вот как нам проводить маневры в таких условиях? — горячился комбриг.

Пройдясь по местности и поглядев на людей, я понял, что чего-то в моей картине мира не хватает. Не сразу я понял, в чем дело. Нет бревна самовытаскивания! Этот очень распространенный, можно сказать, незаменимый в моем времени девайс, судя по всему, советским танкистам тридцатых годов был незнаком.

«Ну разумеется. Откуда им знать про такие вещи, если у них на маневрах осуществляется выравнивание местности?» — невольно подумалось мне.

Ну что же — наверное, самое время его внедрить!

Подойдя к измученным танкистам, я подозвал командиров взводов застрявших танков.

— Товарищи, маневры делаются в том числе для того, чтобы выявлять такие вот проблемы. И находить им решение.

— И как тут решишь-то чего-то, товарищ армейский комиссар 2-го ранга? — в сердцах сдергивая буденновку, спросил один из командиров.

— Вот давайте попробуем так…

И я им объяснил, как именно пользоваться бревном самовытаскивания. Надо сказать, что чудесная технология из будущего поначалу не вызвала у советских танкистов совершенно никакого доверия.

— Да ну, ерунда какая-то. Сцепление только спалим, — недовольно заявил все тот же белобрысый комвзвода.

— А вы попробуйте сначала, а потом ругайтесь! — перебил его я. — А чтобы сцепление было целым, посадите в вытаскиваемый танк самого лучшего мехвода!

Приказ есть приказ. Покряхтев, экипажи свалили подходящую сосну, наспех очистили ствол от веток и топорами подогнали под габариты машины. Под моим руководством штатные буксировочные тросы продели сквозь траки и намертво притянули деревянный кряж поперек гусениц перед самым носом застрявшего Т-26.

Внутрь забрался опытный механик-водитель. Мотор взревел, выплюнув облако сизого дыма.

— Самый малый ход! — скомандовал, отступая на сухой пригорок. — Внатяг давай!

Металл лязгнул. Гусеницы медленно поползли. Бревно провернулось, с громким чавканьем ушло в грязь и оказалось затянуто под опорные катки. Получив жесткую опору под днищем, легкий танк с натужным воем дернулся, приподнялся из жижи и толкнул себя вперед на добрый метр.

— Стоп! Отвязывай, перекидывай вперед!

Процедуру повторили. Хмурое недоверие на чумазых лицах танкистов на глазах сменялось жгучим интересом, а затем — бурным, почти детским восторгом. Спустя полчаса упорной работы первый танк, тяжело переваливаясь на деревянном спасителе, выкарабкался из грязевого плена на твердый грунт. За ним немедленно последовал второй.

Подъехавший на место происшествия Пуркаев молча наблюдал за спасательной операцией. Когда последняя машина выбралась из балки, начштаба округа подошел ко мне.

— Ловко вы это придумали, товарищ комиссар, — глухо произнес он, глядя на облепленный глиной профиль танка. На его лице больше не было первоначального гнева — только задумчивая оценка кунштюка с бревном. — Дешево и просто.

— Воевать, Максим Алексеевич, на паркете не получится, — сухо ответил, стряхивая комья с сапога. — Надо учиться месить грязь.

— И все же, Леонид Ильич, я вас убедительно прошу не

Спустя несколько дней я устроил совещание политработников. Ожидалось, что после категорического запрета «договорных» боев пойдет вал докладов о вскрытых недостатках. Однако картина вырисовывалась подозрительно гладкая. В штабы поступали бравурные отчеты. Мне лично почему-то тоже очень мало докладывали о недостатках.

— Товарищи, в чем дело? — прямо спросил я. — Ваша прямая обязанность — вскрывать недостатки в подготовке маневров, всякого рода показуху. Почему не докладываете?

В ответ повисла тяжелая пауза. Наконец, поднялся один из бригадных комиссаров, немолодой уже человек с изможденным, серым от недосыпа лицом.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга, так ведь не дают докладывать, — в сердцах выпалил он. — Как только часть срывает задачу — например, танкисты без горючего встали или пехота под условный артобстрел залезла, — командир тут же закрывает доступ к связи.

— То есть как закрывает? — нахмурившись, уточнил сидящий рядом со мной Михаил Петрович Амелин, заместитель начальника Политуправления.

— А так, товарищ корпусной комиссар. Не пускают к рациям и полевым телефонам. Радисты и телефонисты — прямые подчиненные командира полка или дивизии. Приказ начальника для них закон. В итоге мы отправить донесение вовремя не можем. Приходится посылать вестовых на лошадях или пешком, информация запаздывает на сутки, а наверх по линии штаба идет сплошная липа!

— Ну, наверное, дело не только в этом? — хитро прищурившись, спросил Амелин. — Не только. Комиссары, бывают, и покрывают командиров. В одной части служим, не резон ссориться! — признался бригадный комиссар. — Но и лишение связи — тоже дело очень частое!

Дождавшись, когда совещание закончится и политработники разойдутся, повернулся к Амелину. Михаил Петрович задумчиво курил, пуская сизый дым под брезентовый свод.

— Михаил Петрович, что скажете? — стал наседать я на Амелина. — Командиры не дают докладывать о недостатках, а многие комиссары не проявляют принципиальности!

Сняв буденовку, Амелин вытер

— Ну что вам сказать, Леонид Ильич… Обычные армейские будни!

С горечью пришлось согласиться сним. Возмущаться поведением командиров бессмысленно: инстинкт самосохранения и страх за карьеру всегда будут толкать их на сокрытие собственных ошибок. Эта проблема перекочует еще в 21 век! Проблема крылась не в людях, а в самой, скажем так, архитектуре управления. Кто держит руку на рубильнике — тот и контролирует потоки правды.

— Вы правы. Мы имеем дело с системной ошибкой. Если связисты зависят от комполка и получают от него взыскания, они никогда не передадут радиограмму, порочащую своего командира!

— И что предлагаете? — Амелин прищурился. — Приставить к каждому радисту по особисту с наганом?

— Оособист, допустим, тоже не помешает. Но главное — надо изменить систему. Связь должна стать независимой. Войска связи необходимо выделить в отдельную структуру, подчиняющуюся только своему профильному начальству на уровне округа или даже наркомата.

Амелин, явно не ожидавший столь радикального подхода удивленно поднял брови.

— Это как же? Оставить командиров без связи? Они взвоют.

— Ни в коем случае, — пояснил я. — Связисты будут придаваться пехотным и танковым частям на время выполнения боевой задачи. То есть, прямо командирам частей они не будут подчинены, но при этом им будет поручено действовать в их интересах. Как, например, приданная артиллерия усиления или зенитчики. Комдив ставит им задачу на обеспечение связи, руководит ими в бою. Но он не является их прямым начальником: не может снять радиста с довольствия, понизить в должности или запретить ему передавать шифровки комиссара. То есть надо создать отдельный корпус связи со своей системой подчинения. Тут уже командиры никак не смогут затыкать комиссарам рот!

Михаил Петрович задумчиво затушил папиросу в жестяной пепельнице.

— Смело, — медленно протянул замнач ПУР. — Если мы выбьем у командиров монополию на информацию, Политуправление получит реальную картину происходящего в войсках. Это перестроит всю систему управления Красной Армией. Я подготовлю докладную записку по линии ПУР, а вы, товарищ инспектор, поддержите ее по линии ЦК.

— Договорились. Только есть еще одно начинание, которое я хотел бы с вами обсудить. Приходите вечером, надо будет переговорить о порядке выдвижения инициативных бойцов в командиры!

Ударив по рукам, мы закрепили этот негласный союз.

Вечером, закрывшись в выделенном мне номере в гостинице «Континенталь», я обложился бумагами. Реформа связи — дело первостепенное, но она решала лишь часть проблемы. Техника мертва без людей. Наблюдая за подготовкой к маневрам, я еще раз убедился: Нам нужно срочно менять способ комплектования командирских кадров.

Беда в другом. Выявить в этой солдатской массе волевого, напористого командира относительно просто. Полигон все показывает. Только вот слепая инициатива без должного интеллекта страшнее любого вредительства. Дурак с инициативой, дорвавшийся до командования, положит людей, сожжет технику и даже не поймет, почему так вышло.

«Система блиндажа», как я ее мысленно называл, по сути будет намного лучше существующей. Но она нуждалась в доработке. К проверке инициативности надо добавить массовый и беспристрастный психометрический фильтр, способный выявлять логику и аналитические способности.

Как говорил, кажется, Наполеон, у хорошего командира должен быть и ум, и воля. И если волю можно измерить, скажем, по «методу блиндажа», то понять умственные способности несколько сложнее.

Как это сделать? Вопрос! В РККА больше миллиона человек. Заставить бойцов писать развернутые эссе или проходить индивидуальные собеседования — это, конечно, утопия. Во-первых, уровень грамотности у вчерашних крестьянских парней скакал от церковно-приходской школы до крепкого рабфака. Во-вторых, армейская система просто захлебнется, пытаясь проверить и оценить сотни тысяч исписанных листов.

Решение пришло из моего времени. В будущем это назовут система «Мультипле чойс» — множественный выбор.

Метод прост до примитивности. Боец получает книжку с заданиями и отдельный бланк ответов. Читает вопрос, выбирает один из вариантов и просто ставит крестик в нужном квадрате. Все!

А дальше все еще проще. Проверяющему — пусть это будет даже самый тупой штабной писарь — не нужно вникать в суть ответов. Достаточно взять жесткий картонный трафаретик с прорезанными в нужных местах окошками и наложить его на бланк бойца. Виден крестик в прорези — молодец, плюс балл. Не виден — минус. На проверку одного бланка из пятидесяти вопросов уходит ровно пять секунд.

Оставался один нюанс — политический. Словосочетания вроде «психологический скрининг» или «тест на IQ» в текущем тридцать пятом году пахли буржуазным вредительством и педологией, которую как раз начинали громить на всех партийных углах.

«Значит, назовем это иначе», — решил я, выводя в заголовке чистовика: «Комплекс вводных задач по тактической смекалке». Подам это как проверку классового чутья и способности красноармейца усваивать уставы в боевой обстановке. А по факту — это будет тот самый безжалостный фильтр.

Дверь скрипнула. На пороге возник Амелин, с интересом глядя на разложенные по столу исчерканные листы и вырезанные из папки картонки.

— Не помешаю, товарищ инспектор? — спросил замнач ПУР, проходя в комнату. — Чем это вы тут занимаетесь? Аппликацией?

— Оружие кую, Михаил Петрович, — ответил, придвигая гостю табурет. — Организационное. Присаживайтесь, смотрите.

Взяв один из исчерканных бланков, я положил его перед замначальника ПУР. Сверху накрыл той самой картонкой с прорезями.

— Тестирование будущих командиров по системе множественного выбора. Смотрите, вот таблица вопросов. Боец ставит крестик напротив ответа. Проверяющий накладывает трафарет. Крестик виден в дырке — плюс балл. Проверка занимает пять секунд.

Амелин наклонился над столом, потрогал картонку. В его глазах мелькнуло понимание управленца, мгновенно оценившего дешевизну и технологичность процесса.

— А содержание? — спросил он. — Что именно мы проверяем этими крестиками?

— Три уровня, — убрав трафарет, я достал листы с набросками. — Первый выявляет чистую способность находить закономерности, независимо от образования и словарного запаса. Даем бойцу, скажем, последовательность нарисованных шестеренок, топографических знаков или схем траншей. Одной детали не хватает. Нужно выбрать правильную из шести вариантов. Тот, кто не способен увидеть логику ряда, никогда не сможет прочитать карту или спланировать многоходовый план боя. Его сразу отсеиваем.

— Допустим, — кивнул Амелин. — Но как быть с теми кто пройдет первый этап?

— Для них второй этап. Ситуационное тестирование. Отделяем здоровую инициативу от самоубийственной глупости. Вот вам пример.

Пододвинув к нему следующий лист, зачитал вводную:

— Например, такое задание. «Ваш взвод держит перекресток. У вас один исправный пулемет, трое тяжелораненых, связи с полком нет. По дороге движется превосходящая колонна противника. Ваши действия?»

Михаил Петрович нахмурился, вникая в тактическую задачу.

— И какие варианты предлагаются бойцу?

— Четыре на выбор, — загнул палец. — Первый: броситься в штыковую атаку, чтобы дорого продать жизнь. Это ответ активного дурака, сорвиголовы без тормозов. Второй: бросить пулемет, забрать раненых и отступать лесом. Это ответ гуманиста-паникера, теряющего главную огневую мощь. Третий вариант: оставить одного бойца с пулеметом для прикрытия, остальным скрытно отходить с ранеными на запасной рубеж. Четвертый — ждать указаний вышестоящего начальства.

— Правильный ответ, — третий — удовлетворенно кивнув, резюмировал Амелин. — Жестокое, но единственно верное решение командира. А третий уровень?

— Фильтрация информации. Ловушка на внимание, — усмехнувшись, я показал ему последний бланк. — Задание будет выполняться на скорость. В самом начале аршинными буквами пишем: «Внимательно прочитайте все задания с первого по двадцатое. Не ставьте никаких отметок, пока не дочитаете до конца». А в последнем, двадцатом пункте, прячем приказ: «Если вы дочитали до этого места, просто сдайте пустой бланк командиру. Вы прошли».

Замначальника ПУР на мгновение замер, а затем коротко, сухо рассмеялся.

— Так ведь девяносто процентов этих орлов даже инструкцию до конца не дочитают! Поняв, что задание на скорость, они так и кинутся лихорадочно с первого номера крестики ставить!

— Именно. Сначала делают, потом думают. В стрессовой ситуации они выхватят из сложного, путаного приказа только первую строчку и погубят людей.

Отсмеявшись, Амелин снова посмотрел на разложенные бумаги. Его лицо посуровело. Опытный политработник просчитывал, насколько рискованна моя затея.

— Идея сильная. Очень сильная. Только как бы вам не сложить на ней головы… Скушают нас с вами за такое. Скажут — буржуазная психометрия. Обвинят в протаскивании педологии в ряды Красной Армии.

— Никакой «педологии», — жестко оборвал я его сомнения. — Надо придать этому приличную рабоче-крестьянскую оболочку. Назовем это «Комплексом вводных задач по тактической смекалке». А в сопроводиловке для Центрального Комитета и товарища Мехлиса напишем прямым текстом: проверяем смекалку бойцов и способность усваивать уставы РККА в боевой обстановке. Кто в своем уме посмеет выступить против проверки знания уставов?

Михаил Петрович тяжело вздохнул, разглядывая мои наброски.

— Тяжело придется проталкивать вашу «смекалку» в войска.

Я молча кивнул. Да, тяжело. Но кто обещал, что будет иначе?

Разговаривая, мы так увлеклись, что Амелин ушел от меня уже затемно. Я было совсем уже собрался ложиться спать, как вдруг в мою дверь постучали.

Это был дежурный администратор.

— Товарищ Брежнев, вас к телефону. Срочный звонок из Москвы!