Леонид: Испания 3

Глава 1

На аэродроме взвыла сирена.

Механики сорвали чехлы, к машинам побежали лётчики. И-15 взлетали первыми, один за другим, не дожидаясь красивого построения над полем. И-17 зарулили к началу полосы парами. Моторы ревели так, что в командном пункте дрожали стёкла.

Оставаться здесь, на КП, у радиопередатчика и карты оказалось тяжелее, чем смотреть в небо. Отсюда боя не было видно: только голоса в динамике и телефонных трубках, условные значки и хрип в эфире радиостанции. Где-то за стеной моторы уходили вверх, а на столе первая пара была всего лишь двумя синими флажками.

— Пост «Алькоркон», — доложил телефонист. — Курс на северо-восток, прежний. Высота четыре тысячи. Девять больших, семь малых.

— Передайте группе: сектор «Эстремадурская», четыре тысячи, идут на город, — распорядился Смушкевич.

Радист повторил сообщение.

Из динамика донесся голос Серова:

— Первый понял.

Через несколько минут отметки сошлись. Сначала в эфире ничего не происходило. Потом кто-то коротко выдал:

— Вижу.

Следом динамик захлебнулся треском и обрывками фраз.

— «Малые» выше справа…

— Второй, держись…

— Атакую «больших».

Над полем оставалась пустота. Мы слышали бой, но каждый представлял его по-своему.

Первое донесение пришло от наблюдательного поста. Истребители сцепились западнее города. И-15 удалось связать ФИАТы: итальянцы несколько раз прошли сверху короткими атаками, но бипланы не рассыпались и втянули их в виражи.

Дорога к бомбардировщикам была свободна.

— Первая пара начала атаку, — сказал радист.

Серов с ведомым зашёл сверху, из-за солнца. Несколько секунд из динамика шёл один треск, потом — возбуждённый голос:

— Строй ломают! Один вниз!

— Кто говорит? — резко спросил Смушкевич.

Ответа не последовало.

Почти сразу отозвался ведущий второй пары: работал по замыкающей тройке, строй противника расползается. Потом посты начали передавать одно за другим. Бомбардировщики повернули, не дойдя до города. Часть сбросила бомбы в поле, у Каса-де-Кампо. Один горящий упал за Эстремадурской дорогой, второй сел на брюхо, не дотянув до своих, третий развалился в воздухе.

В сущности, ожидаемый результат. Ю-52 в роли бомбардировщика — машина медленная, тупая и почти беззащитная. Пока девятка держала строй, её оборонительные пулемёты кое-что значили. Но как только строй разошёлся, каждый остался сам за себя, и добивать их стало делом техники.

— Резерв не вводить, — приказал Смушкевич. — Держать высоту.

Резерв понадобился буквально через минуту: два ФИАТа вырвались из схватки с И-15 и попытались зайти на пару Серова сверху. Разумеется, ничего не вышло — разница в скорости не позволила макаронникам даже приблизиться к нашим машинам. Верхняя пара перехватила их до атаки — один свалился сразу, второй ушёл вниз со снижением. Общей свалки не получилось: каждая пара держалась своей задачи, наши И-17 в бой на вираже не лезли, уходя от юрких Фиатов на вертикаль или в пике.

Схема работала.

И работала связь! Это, пожалуй, радовало больше всего. Радиостанция — вещь капризная и обидчивая: треск, провалы, чужие голоса, тишина в самый нужный момент. Да, мы провели экранирование, но ФМ-тюнеров до сих пор не было. А тут все три пары отвечали! Не всегда с первого раза, пусть не всегда разборчиво, но отвечали.

За полчаса боя группа ни разу не превратилась в шесть одиночек — а это, если разобраться, было достижением покрупнее любого количества сбитых Юнкерсов.

Это заявка на победы в 41-м.

Тем временем заговорил пост у Каса-де-Кампо: И-15 с бортовым номером семь горел и падал в расположении республиканцев. Лётчик выпрыгнул, купол раскрылся, ветер сносил его к своим.

В командном пункте стало тихо.

А ещё через минуту Серов доложил, что противник уходит на запад. Это означало — прямо к линии фронта.

— Первому прекратить преследование, — приказал Смушкевич.

Радист передал команду.

— Первый понял, — отозвался Серов.

Но разворота не было. Наблюдательный пост у шоссе сообщил, что три самолёта продолжают идти на запад. Один впереди, два следом.

— Повторить приказ!

Лицо Якова Владимировича налилось гневом.

— Первому: прекратить атаку. Возвращаться! — резко бросил он в передатчик.

На этот раз ответ задержался.

— Выхожу, — донеслось сквозь далекий треск.

Прошло ещё полминуты. Очень длинные полминуты!

Я смотрел на красную линию и представлял, как И-17 садится с пробитым радиатором на чужой стороне. Дальше вступала группа Старинова. Дальше — взрывчатка, чёрный дым над разбитой машиной и доклад в Москву о том, как именно я выполнил личное обещание, данное Сталину.

— Они пересекли? — спросил я.

Смушкевич не ответил.

Наконец один из постов передал: пара разворачивается. Повреждённый ФИАТ ушёл за линию фронта.

На аэродром И-17 вернулись последними.

Пока они заходили на посадку, люди высыпали из укрытий. Кто-то кричал, механики размахивали фуражками, кто-то уже считал на пальцах. По предварительным донесениям выходило четыре сбитых бомбардировщика и один истребитель. Наши потери — один И-15, лётчик жив, к вечеру его обещали привезти из Мадрида. Ещё две машины вернулись с пробоинами.

Для первого перехвата по-настоящему хороший счёт.

Найдя по номеру машину Серова, я поспешил к ней.

Откинув фонарь, он снял шлем, выбрался из кабины на крыло и сразу увидел меня. Восторг вокруг его не обманул.

— Почему не выполнили приказ?

— Выполнил. Вышел из атаки и вернулся.

— После повторной команды!

— Противник был под ударом. Если бы я резко отвернул, ведомый проскочил бы вперёд и оказался под огнём.

— Вы продолжали стрелять?

Серов помолчал.

— Продолжал.

— Значит, из атаки не выходили.

— Я её завершал. С воздуха границы не видно. Там дым, дороги, одинаковые поля. Ведущий принимает решение по обстановке, а не по карандашной черте на карте.

И правда: на линии фронта не написано, что это линия фронта. Никакой ориентир не держится, когда под тобой горят деревни, а машина идёт четыреста с лишним. Любая комиссия приняла бы такое объяснение и закрыла бы вопрос.

Беда была в том, что я ему не верил.

Он не терял ориентировку. Он всё понимал — и где проходит фронт, и что итальянец уже дымит и до своих дотянет разве что чудом, и что приказ возвращаться был отдан не просто так. Просто в ту секунду ему показалось, что дожать и сбить важнее.

А теперь он стоял передо мной, спокойный, вежливый, и излагал версию, которую невозможно опровергнуть.

Смазливый сукин сын!

— Вы рисковали не только собой и ведомым, — сказал я. — На вашей машине стоит то, что противник получить не должен. Я лично гарантировал это товарищу Сталину.

— Я машину не потерял.

— Сегодня не потеряли. А завтра?

Вокруг стало тихо. Ликование понемногу стихло, механики и лётчики принялись делать вид, что заняты своими делами.

Смушкевич подошёл к нам, когда спор уже мог перейти в ссору.

— Приказ был нарушен, — сказал он Серову. — Это ясно.

Тот сжал губы, но кивнул.

— Но сам приказ был сформулирован плохо, — продолжил Смушкевич, повернувшись ко мне. — «Не пересекать линию фронта» — это понятно на земле, а для боя в воздухе — нет. Лётчик не может каждые пять секунд спрашивать, над чьим п худеть надоолем находится.

— И что вы предлагаете?

— Привязать границу допустимых полетов к ориентирам. Указать конкретные дорога, река, населённые пункты, дальше которых нельзя залетать.

— А если идет бой, и ведомый под ударом? — спросил Серов.

— Тогда выводишь ведомого. После посадки докладываешь, почему пересёк. Но за повреждённым самолётом ради ещё одной звёздочки приказ не нарушаешь.

Серов мрачно пожал плечами.

— Звёздочки мне не нужны.

— Тем легче будет выполнить прямой и недвусмысленный приказ!

На этом спор закончили.

Показательной порки я устраивать не стал. Снимать Серова после первого же успешного боя означало бы доказать лётчикам, что представителю ЦК желание самоутвердиться дороже результатов боя. Но в журнале боевой работы нарушение осталось. И в донесении в Москву ему тоже предстояло оказаться.

Ошибаться можно. Врать — нельзя.

Худо-бедно, но система выдержала первую проверку. Теперь требовалось сделать так, чтобы она не зависела от того, насколько каждый лётчик согласен с приказом.

* * *

К вечеру радость от победы успела остыть.

Мы разложили на столе донесения постов, отметки дежурного, расход патронов и записи радиопереговоров. Картина получалась заметно менее гладкая, чем на аэродроме.

С победами, правда, всё было в порядке. Три «Юнкерса» упали на нашей стороне, и обломки уже осматривали; там же, у Каса-де-Кампо, лежал сбитый ФИАТ. Четвёртый бомбардировщик сел на брюхо ближе к своим, но его падение видели с двух постов независимо друг от друга. Из трёх экипажей семь человек взяли живыми, и, судя по первому опросу, двое из них были немцами. Берзину я об этом сообщил отдельной запиской.

Всё остальное радовало гораздо меньше.

Пост в Алькорконе ошибся с высотой почти на километр. Одно сообщение пришло с задержкой в четыре минуты — телефонистка не смогла дозвониться и передавала через соседний пост. И-15 после встречи с противником всё-таки потеряли общее управление и дальше дрались звеньями, как умели. Двое лётчиков заявляли один и тот же ФИАТ, причём оба совершенно искренне. А седьмой номер сбили потому, что он остался один: ведущего оттянули в сторону, и никто этого не заметил.

— Так и писать, — сказал Серов. — Один бой ничего не доказывает. Сегодня зашли удачно, завтра они поменяют высоту или поставят прикрытие плотнее.

— Никто не предлагает объявлять И-17 чудо-оружием, — ответил Смушкевич. — Но и делать вид, что мы случайно встретились, нельзя. Сработали посты, наведение и распределение эшелонов.

— Посты дали неверную высоту.

— Дали курс и время. Без них мы взлетали бы после первых бомб. Как всегда.

Я перечитал первую страницу отчёта. Факты должны были остаться фактами. Если спрятать ошибку наблюдателей, потерянный самолёт или нарушение Серова, следующий бой накажет нас куда жёстче любого московского начальства.

Но выводы из фактов можно делать разные.

Для московских поклонников старой школы этот бой стал бы прекрасным доказательством, что И-15 отлично справляются сами: связали итальянцев, сорвали строй, свалили истребитель и добили бомбардировщик — значит, надо и дальше клепать привычные бипланы, они дёшевы и понятны. Для меня тот же бой был аргументом в пользу скорости, радио и управления с земли.

И врать для этого не требовалось. Достаточно было иначе расставить акценты.

Я взял карандаш и на секунду поймал себя на неприятной мысли. Час назад я объяснял Серову разницу между «ошибиться» и «соврать». Теперь предстояло пройти ровно по той черте, которую я ему провёл, — с той стороны, где ещё не врут.

— В фактической части оставляем всё, — сказал я. — Ошибку по высоте, задержку передачи, расход боеприпасов, потерю управления И-15 после начала боя, гибель седьмого номера. Выход Серова за установленную границу — тоже.

Серов бросил на меня быстрый взгляд.

— А в выводах?

— В выводах пишем, за счёт чего сорван налёт. Скоростные истребители заняли высоту до встречи с противником — потому что о противнике знали заранее. Радиосвязь позволила навести их с земли и сохранить пары после первого захода. И-15 связали истребительное прикрытие и не дали ему помешать атаке. И-17 использовали скорость и вертикальный манёвр против бомбардировщиков.

Смушкевич кивнул.

— Не самолёт победил самолёт. Управляемая группа получила преимущество над неуправляемой.

— Именно так и запишем.

— И добавьте про необходимость крупнокалиберного вооружения, — попросил Серов. — По «Юнкерсу» из пулемётов винтовочного калибра надо работать долго. Плотность у нас есть, а вот стоять под ответным огнём приходится столько, что об этом лучше не думать.

Я вписал отдельный пункт. Действительно, Ю-52 и «Савойя» — машины трёхмоторные, цельнометаллические, живучие, и стрелки у них тоже не для украшения. Пушечный вариант И-17 работал бы по ним много лучше пулеметного.

Ну а следом пошло требование серийных радиостанций на И-15 и всего наземного хозяйства для наведения.

Документ получался тенденциозным. Но не лживым.

Мы нигде не объявляли И-17 непобедимым. Мы доказывали другое: скорость, раннее предупреждение, радио и осмысленный боевой порядок дают качественное преимущество только вместе. Отдельным пунктом я подчеркнул наши тактические новшества: пара вместо тройки, превышение по высоте, эшелонирование и вертикальный манёвр — всё то, за что дома меня до сих пор слушали вежливо и без всякого интереса.

Отчёт отправили в Москву той же ночью.

Теперь у меня была не докладная записка и не теория, а боевой опыт с фамилиями, номерами машин и обломками, которые можно потрогать руками. Против этого в наших московских спорах возразить трудно. С авиацией дело сдвинулось. Оставалось всё остальное — и его было очень много.

***

На следующий день пришло сообщение с передовой.

Мятежники продолжали давить на Мадрид и вышли к внешним укреплениям. У Каса-де-Кампо бой шёл уже за те самые траншеи, которые неделю назад рыли рабочие и добровольцы, — за ту самую линию, где нас с Берзиным чуть не накрыло бомбой. Республика собирала силы для контрудара, командиры требовали бомбить дороги, батареи и колонны.

Бомбить было почти нечем.

— Р-5 днём туда больше не пойдут, — сказал Смушкевич. — Вчера пару перехватили ФИАТы. Один еле дотянул. Второй потерян.

На столе лежала схема последнего вылета. Тихоходные машины не могли ни уйти от истребителей, ни толком защититься.

— Переводим на ночь, — решил я. — Разведка, беспокоящие удары, что получится. Днём их просто перебьют.

Рычагов, сидевший на подоконнике, недовольно качнул головой.

— Тогда днём остаются И-15. Подвесим мелкие бомбы, зайдём с пологого пикирования.

— И оголим противовоздушную оборону Мадрида, — напомнил Захаров. — И наш аэродром заодно.

— А пехоте что сказать? Пусть держится, пока нам не станет удобно?

— Пехоте надо сказать правду. Один самолёт не может одновременно висеть над городом, расстреливать колонну и подавлять батарею. Хоть трижды его обзови штурмовиком.

Рычагов спрыгнул с подоконника.

— Лучше ударить тем, что есть, чем ждать идеальных условий. Дайте две эскадрильи. Остальные оставьте на прикрытии.

— Две эскадрильи, — повторил Смушкевич. — А если итальянцы в это время придут всей группой?

— Поднимем И-17.

— Против бомбардировщиков — да. Но если прикрытие навяжет им вираж над городом, получим ровно то, чего мы весь прошлый месяц избегали.

Спор ходил по кругу, потому что решения у него не было. И-15 требовались одновременно в трёх местах: над Мадридом, над Сото и над наступающей пехотой. Перетаскивая их с участка на участок, мы не решали задачу, а всего лишь выбирали, где именно останемся без прикрытия.

СБ ещё не пришли. Даже когда транспорты дойдут до Картахены, машины надо будет выгрузить, собрать и облетать. На это уйдут дни, которых у мадридских укреплений могло и не найтись.

— И-17 на штурмовку не пойдут, — сказал я. — Они нужны для перехвата. Да и за фронт им всё равно нельзя.

— Тогда остаётся сократить число задач, — подвёл итог Смушкевич. — Утром одна группа И-15 работает по переднему краю, вторая держит город. После обеда меняются.

Это было разумно. И совершенно недостаточно.

Я вышел из командного пункта. На поле механики готовили к вылету И-15. Чуть дальше, за оврагом, стояли под сетями шесть И-17, а у края полосы разгружали ящики с боеприпасами.

За ними темнела знакомая угловатая туша трёхмоторного транспортника.

ТС-22.

Формально — наш самолёт: лицензию на трёхмоторный «Юнкерс» в своё время всё-таки довели до конца, и на заводе успели наделать этих машин прежде, чем немцы спохватились и подняли цену. Внешне — тот же Ю-52: гофрированная обшивка, три мотора, неуклюжее неубирающееся шасси. Именно такие возили войска Франко из Африки, именно такие каждый день ходили бомбить Мадрид. Четыре штуки мы сбили вчера, и обломки трёх ещё не остыли.

Я остановился.

В роли бомбардировщика этот транспортник был откровенно слаб. Медленный, тяжёлый, с оборонительным вооружением на смех и — главное — без нормального прицела. С высоты он мог бомбить только по площади, то есть, считай, никак. Значит, если бить, то с бреющего, почти в упор, когда промахнуться труднее, чем попасть.

А с бреющего его снял бы любой зенитный пулемёт.

Любой — кроме тех, что стоят вокруг чужого аэродрома и молчат, потому что заходит свой.

Смушкевич вышел следом.

— Что вы на него смотрите?

— Какой груз он поднимает?

— Смотря на какую дальность. Полторы тонны уверенно. Можно и больше, только зачем?

— Бомбы подвесить или уложить внутри можно?

Он посмотрел сначала на меня, потом на самолёт.

— Можно. Немцы бомбардировщик из него и делали. Только скорости от этого не прибавится.

— А опознавательные знаки изменить?

— Нарисовать можно что угодно.

Рычагов и Захаров тоже подошли. По лицу Смушкевича они поняли, что разговор стал интересным.

— Радист у ТС-22 есть? — продолжил я.

— Есть.

— На немецкий запрос ответить сумеет?

— Если будет знать позывные и порядок обмена — запросто.

— А где их взять? — спросил Захаров.

— У разведки. Или снять с эфира. Вчерашние пленные, между прочим, тоже не молчат. А отвечать по-немецки найдётся кому: немцев-антифашистов тут пруд пруди.

Смушкевич нахмурился.

— Вы предлагаете бомбить передовую с транспортника?

— Нет.

Я подошёл ближе к машине. Гофрированные борта были в пыли. На фюзеляже ещё виднелись республиканские полосы, но по силуэту этот самолёт ничем не отличался от тех, что каждый день ходили над территорией мятежников.

— Немецкие Ю-52 уходят на задание группами и возвращаются на свои аэродромы, — сказал я. — Если наш пристроится к такой группе на обратном пути, до самой посадки никто не станет разглядывать заклёпки. Свои возвращаются. Их считают, а не проверяют.

Рычагов тихо присвистнул.

— А потом?

— А потом он ударит по самолётам на земле. С высоты в полсотни метров, вдоль стоянки. Там прицел не нужен. Разбомбим их бомбардировщики — сможем освободить И-15 от защиты Мадрида. Значит, перебросим их на штурмовку колонн Франко!

Несколько секунд все молчали, переваривая.

Первым возразил Смушкевич:

— Чтобы пристроиться, надо знать маршрут, время возвращения, сигналы опознавания и аэродром назначения. Нужен экипаж, который хотя бы понимает немецкий. А после первой бомбы на отход поднимут всё, что у них есть. Наши истребители его за фронт не сопроводят.

— Поэтому отход надо готовить наравне с ударом. Пусть уходит не на восток, а в сторону, к горам или к морю. А лучше всего, если он нырнет либо в облачность, либо в темноту. За тем, кого не видно, никто не гонится.

Захаров медленно обошёл транспортник, разглядывая двери и низ фюзеляжа.

— Бомбы из салона просто так не сбросишь. Нужны держатели или хотя бы направляющие. Иначе одна зацепится — и взорвёмся сами.

— Бомбодержатели у него по конструкции положены, — сказал я. — Надо только вскрыть и посмотреть приводы. Подозреваю, ими не пользовались ни разу.

Яков Владимирович кивнул и тут же начал отдавать распоряжения. Один ТС-22 вывести из перевозок, проверить нагрузку и способы сброса. Нанести немецкие опознавательные знаки, через разведку запросить маршруты Ю-52, позывные, сигналы опознавания и расположение аэродромов. Уточнить, когда возвращаются группы и как их встречают. Подобрать экипаж. И отдельным пунктом, никому не перепоручая, — отработать варианты ухода после удара.

— Всё это не за один день, — заметил я.

— Поэтому начинать надо сегодня.

Он ещё раз оглядел медлительную трёхмоторную машину и покачал головой.

— Рискованно. Но заманчиво, чёрт побери.

За полосой снова взревели моторы. Дежурные И-15 уходили к Мадриду. Сегодня им предстояло бросать мелкие бомбы по переднему краю, а потом возвращаться прикрывать город, и ни на то, ни на другое их толком не хватало. Обычного решения у нас не было.

Я ещё раз посмотрел на ТС-22.

Советского бомбардировщика у нас тут пока нет. Значит, на их аэродром полетит немецкий.

И что-то подсказывает мне, что наведет он там лютого шороху!

Глава 2

Как только решение было принято, Смушкевич приказал разобраться с бомбодержателями.

Бомбовые шахты нашлись там, где им и полагалось быть. Механики вскрыли настил грузовой кабины, содрали фанеру — под ней открылись три вертикальных колодца, зашитых ещё на заводе. Внутри, в масле и заводской пыли, стояли кассеты.

Приводы уцелели все до одного, тросы держали, замки туго, но ходили.

— Ни разу не пользовались, — сказал начальник технической службы, обтирая пальцы ветошью. — Как поставили, так и закрыли.

— И слава богу. Значит, целые. Сколько он возьмет?

— Полторы тонны, как по паспорту положено. — заверил меня механик. — По сколько вешаем?

— По пятьдесят килограмм.

Конечно, лучше бы применить совсем малокалиберные бомбы и накрыть ими сразу большую площадь. Но их в наличии не было — только пятидесятки.

Впрочем, при удачном сбросе тридцать пятидесятикилограммовых бомб тоже наделают делов!

— Тридцать за один заход вдоль стоянки. — Взяв карандаш, Смушкевичнабросал на обрывке кальки прямоугольник, а внутри два косых ряда чёрточек. — Если стоят вот так, — накроем всё. Если рассредоточены — половину. Второго захода не будет.

— Значит, выделим две машины!

Яков Владимирович задумчиво кивнул.

— Значит, две. Первая по стоянке, вторая по тем, кто уцелел и побежал. И если первую снимут на подходе, задача всё равно закроется.

Он сказал это ровно, как о расходе бензина.

— А если снимут вторую?

— Тогда мы потеряем четырёх человек и половину результата. — Смушкевич сложил кальку вчетверо и сунул в карман. — Леонид Ильич, я вам сразу скажу: обе машины вряд ли вернутся. Такого везения не бывает. Вы это в Москву заранее напишите, чтобы потом не объясняться задним числом.

Затем встал вопрос с опознавательными знаками. Мне как-то очень не хотелось малевать на наши самолеты свастику. Но, как выяснилось, в этом и не было необходимости. Все немецкие машины над Испанией летали с испанскими эмблемами: чёрные диски на крыльях, и белый косой крест, (называвшийся почему-то «крест Бургундии») — на руле направления. И никаких балочных крестов вермахта, никакой свастики… потому что официально никаких немцев здесь нет.

— Официально их нет, — повторил я. — А неофициально они каждый день над Мадридом.

— Именно так, камарада.

Диски и косые кресты нанесли за ночь. Республиканские полосы закрасили в два слоя, и краска легла плохо: старое проступало, если смотреть сбоку и против солнца. Борт пришлось перекрашивать целиком, а утром механик развёл в ведре пыль с отработкой и прошёлся тряпкой по свежему, от мотора к хвосту.

— С ремонта чистыми не прилетают, камарада.

Экипажи Смушкевич подбирал сам. Командиром первой машины он поставил Ивана Прокофьева, и фамилию эту я услышал впервые.

— Линейный лётчик, сорок лет, — пояснил Смушкевич. — Москва — Ташкент, почта и грузы, три года. Часов на этой машине у него больше, чем у всего нашего Сото — на своих.

— А в бою?

— Ни разу.

Действительно, казалось, что Прокофьев чувствует себя в ТС-22, как усебя дома. Все его характеристики он знал явно не по учебникам и таблицам.

— Иван Матвеевич, — спросил я его, — вас не смущает, что вы всю жизнь возили мешки почты, а теперь придётся кого-то бомбить?

Прокофьев подумал.

— Смущает. Вдруг не попаду!

— Ну, бомбы-то штурман за вас сбросит.

— Так-то оно так, но… Штурман сбросит лишь там, куда я подлечу!

Штурманом-бомбардиром пошёл Гриша Лапин, двадцатитрёхлетний, скорый на язык, из бомбардировочной школы: учили на Р-5, обещали СБ. Вторым пилотом — Сергей Дьяков, молчаливый и мрачный, единственный в экипаже, кто до этого стрелял по живым людям.

А радистом Смушкевич взял немца. Отто Лемке был натуральный, прирожденный немец из Гамбурга, бежавший в СССР в 23-м. Теперь он сидел в углу мастерской у снятой с борта рации. Перед ним лежала школьная тетрадь, исписанная столбиком до середины: позывные, частоты, часы. Дописав строчку, он поднял голову.

— Товарищ Лемке, вам объяснили задачу?

— Да.

Он говорил по-русски медленно, с длинными паузами — не подбирая слова, а просто так разговаривал.

— Вы понимаете, что придётся отвечать на запросы по-немецки? И что отвечать надо будет так, чтобы вам поверили?

— Я родился в Гамбурге, — сказал он. — Мне поверят.

— И вы понимаете, куда мы летим?

Поняв, что я имею в виду, он многозначительно посмотрел на меня.

— На аэродром, где стоят самолёты, которые бомбят этот город. — Пауза. — Я знаю, кто в них сидит. Половина — итальянцы. Половина — немцы, с которыми я, может быть, в двадцать третьем году стоял в одном оцеплении. С разных сторон.

Больше я его ни о чём не спрашивал.

За окном мастерской весь день погромыхивало на западе. К вечеру канонада подошла еще ближе: от ударов подрагивало стекло в раме и позвякивал ключ, брошенный на верстаке. Вслух этого никто не отметил. Но когда стемнело, переноски зажигали уже с оглядкой на дверь, а мой испанец между делом спросил, далеко ли отсюда до Валенсийской дороги.

Утром меня позвали к телефону.

— Леонид Ильич? — голос Берзина в трубке звучал глухо и с провалами, линия из Мадрида работала отвратительно. — Помните ваш вопрос про автоматическое оружие?

— Конечно, помню.

— Нашёл вам человека. Он может привезти то, что вы просили, и, кажется, кое-что сверх того. Завтра, в полдень. Кафе «Комерсиаль» на Глориета-де-Бильбао, знаете?

— Найду.

— У него будет «Юманите». — Берзин помолчал. — И вот что, Леонид Ильич. Не удивляйтесь тому, кто придёт.

— А кто придёт?

В трубке щёлкнуло, и линия умерла.

* * *

Мадрид за неделю стал другим городом.

На Гран-Виа — её успели переименовать в проспект России — вдоль тротуаров стояли грузовики с мебелью. На мешках сидели женщины, замотанные в одеяла. Очередь у мясной лавки на углу тянулась метров на семьдесят и не двигалась вовсе: лавка была закрыта, но никто не расходился.

В окнах первых этажей стояли мешки с песком, на стенах поверх довоенных афиш висели плакаты — крупные буквы, кулак, «¡NO PASARÁN!», — а из-под них лезли обрывки предыдущих: реклама лимонада, гастроли какого-то тенора.

Кафе «Комерсиаль» стояло на углу, четырьмя витринами на площадь, и было полно народу. Мрамор, зеркала до потолка, гвалт в четыре языка. Из метро под площадью поддувало тёплым воздухом.

Человек с «Юманите» сидел у второй колонны, спиной к простенку, лицом к дверям.

Лет сорока, плотный, темноволосый, в сером костюме без единой лишней складки. Газету он не читал. Пил кофе и смотрел в зал так, как смотрят на витрину: не выбирая, а запоминая всё сразу.

— Присаживайтесь, — сказал он по-русски, когда я подошёл. — Александр Михайлович. Орлов.

Я сел спиной к залу, о чём тут же пожалел, и заказал кофе.

— Ян Карлович передал вашу просьбу, — перешел к делу Орлов. — Пистолеты-пулемёты, немецкой системы, тридцать штук, желательно вчера.

— Сорок было бы лучше.

— Тридцать. Больше одной партией не выйдет, а двумя — это уже не покупка, а поставка, о ней узнают. — Он отодвинул чашку. — Есть «Бергманы» бельгийской выделки, поставка через Марсель. Дорого и медленно, зато чисто. А есть вариант быстрее.

— Слушаю.

— «Астра». Здешняя, из Герники. Внешне — тот же «маузер», деревянная кобура-приклад, только огонь автоматический, магазин на двадцать. Кучность так себе, зато автомат, он в Испании прямо сейчас, и взять можно хоть на будущей неделе.

— Позвольте всё-таки узнать, — сказал Орлов, — зачем армейскому комиссару полицейское оружие?

— А почему вы считаете, что полицейское — это плохо?

— Я так не считаю. Просто спросил!

— Тогда отвечу. Винтовка хороша, пока боец стоит в цепи и бьёт за четыреста метров. А этого не будет. Половина той войны, которая нас ждёт, пойдёт на двадцати шагах.

Орлов поставил чашку.

— Какая война?

Приехали. Вот я болтун.

— Большая. Та, к которой немцы готовятся всерьёз и в которую нас втянут следом. Или вы полагаете, здесь всё и кончится?

Он задумался.

— Двадцать шагов, — это уличные бои и окопная свалка.

— Точно. Там винтовка — бесполезная палка.

— А гранаты?

— Граната не заменит скорострельного пистолета-пулемета. Вы ее еще докиньте, куда надо! Нет. Нужна короткая машинка, которая за две секунды выплюнет магазин. И не только тем, кто идёт впереди: танкисту с винтовкой в башне делать нечего, лётчику за линией фронта — тоже. Всем, кому винтовка мешает, а без оружия нельзя.

— И полиции.

— И полиции. Внутренняя охрана — не второсортное дело, Александр Михайлович. Вы лучше меня знаете, что фронт можно удержать…и всё равно проиграть.

Орлов вдруг пристально посмотрел на меня.

— Знаю, — сказал он. — Как раз об этом и хотел поговорить.

Он заказал ещё кофе, дождался, пока официант отойдёт, и заговорил тише — не шёпотом, а просто опустив голос до уровня общего гула.

— В Мадриде сейчас две войны, товарищ Брежнев. Одна на западе, за Каса-де-Кампо, про неё пишут в газетах. Вторая — здесь. Контрразведки у правительства нет вообще.

— Неужели? — поразился я.

Орлов картинно развел руками.

— Есть Управление безопасности, где половина служила еще при монархии. С таким контингентом, сами понимаете, много не навоюешь. Плюс ещеанархистские комитеты, что сами арестовывают, судят и расстреливают, главным образом по классовому признаку, да еще штук пять разведок союзников, включая нашу. Документы проверяют на въезде трижды, а на выезде ни разу.

— И что из этого следует?

— Что в Мадриде можно делать всё что угодно, если у тебя есть бумажка от любого комитета. — Он помолчал. — А теперь то, ради чего я согласился на встречу. По поводу вас из Москвы пришла директива: содействовать в полном объёме. Иначе я бы с вами о погоде разговаривал. У нас накопилось очень много материала на ПОУМ.

Тут я хмыкнул. Дело в том, что я эту песню знал наизусть, от первой ноты до последней. Троцкистская агентура, связь с гестапо, симпатические чернила, признания… И на выходе — ничего.

— Вам смешно, — осуждающе заметил Орлов.

— Просто я слышал такие доклады про очень многих. И всякий раз выходило: чем меньше у партии людей, тем плотнее у неё связь с иностранной разведкой.

Орлов молча вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил передо мной, придержав ладонью.

— Читайте здесь. Отдать это я вам не смогу.

Не донос и не рапорт — ведомость. Сухая, в четыре колонки, на машинке с западающей «е».

Первые строки я прочёл из вежливости. Перпиньян, потом Барселона, гостиницы, тот же коммивояжёр гамбургской фирмы и тот же человек из ПОУМ. Ну… мало ли с кем пьют кофе. И тут сбоку, мелко: за два года у фирмы в Испании ни одной сделки. Подшипники, которых никто не покупает. Немецкие подшипники, что характерно.

Третью строку я перечитал дважды.

Восьмое октября, Порт-Боу. Девять ящиков прошли через границу по документам профсоюза, надпись «типографское оборудование». Один уронили при погрузке — в них оказались чешские пистолеты и патроны. Отправитель — контора в Роттердаме, за которой стоит человек из ведомства адмирала Канариса.

Нет, симпатическими чернилами и прочей романтикой тут не пахло. Уроненный ящик в кабинете не выдумаешь: акт, номер накладной, фамилия таможенника — проверяется одним запросом. Либо есть, либо нет.

— Откуда этот таможенный акт? — спросил я.

— Из Порт-Боу, администрация порта. Оружие конфисковали, отдали какой-то интербригаде, но глубокого следствия не проводилось. Оригинал у меня. Хотите — покажу, но не здесь.

В нижней колонке — про деньги: три перевода через один лионский банк, три получателя из барселонской верхушки ПОУМ и ни строчки о том, откуда франки.

— А эти данные откуда?

— От французов. — Он чуть усмехнулся. — Не спрашивайте, от каких именно.

Я вернул лист, и он спрятал его так же неторопливо, как достал.

Вот в этот момент я его и вспомнил.

Читал я про этого типа. В тридцать восьмом его позовут в Москву, и он не поедет. Сядет с семьёй на пароход и уплывёт. Напишет Ежову: вот перечень того, что я расскажу, если тронете мою мать.

И этим купит себе и ей жизнь.

А дальше тридцать пять лет, до самой смерти, будет молчать и не отдаст ни одного человека из тех, кто реально представлял ценность для советской разведки. Ни одного из той самой Кембриджской пятерки.

Вот так так! У меня аж в горле пересохло. Через два года он станет для нас изменником и останется им навсегда — и тридцать пять лет не назовёт ни одной фамилии. Напишет какие-то бредни про Сталина, когда тот умрет, но по сути никого не выдаст.

Ну и что мне теперь с тобой делать, Александр Михайлович? Или как там тебя…

Надо это обдумать. Но разговаривать с ним дальше, как с первым встречным резидентом, я уже не мог.

— Что вам нужно, чтобы довести это до конца? — спросил я.

— Только приказ. Товарищ Брежнев, я в Испании второй месяц. Мне ставят задачи по телеграфу, из Москвы, и задачи эти делятся на две части. Одна — работать против франкистов и немцев. Другая — работать против троцкистов. А теперь у меня появились основания думать, что это в действительности одно и то же, и я, честно говоря, от этого не в восторге. Если я прав, то мы имеем здесь не партийную склоку, а очень тонко спланированную немецкую операцию, и заниматься ею надо не так, как у нас принято, а всерьёз.

— Что вам мешает?

— Мне нужна санкция. На активное противодействие.

— Санкция будет. А есть ли у вас источники среди верхушки троцкистов? Нужен человек внутри!

Он ответил не сразу.

— Есть один канал, — сказал он наконец. — Не здесь. В секретариате самого. — Там у нас есть человек, которому доверяют полностью. Настолько полностью, что ему дают бумаги на ночь.

Отлично!

— Запрашивайте ваш источник, — тут сказал я. — Мне нужно понять две вещи. Первая: идёт ли эта история с самого верха, от, как вы выражаетесь, «самого», или это самодеятельность местных. Вторая — и она особенно важна — что у них со сроками. Они «планируют вообще», или «планируют на такое-то число»?

— Второе они мне не напишут.

— Тогда пусть напишут первое, а второе добудем здесь. — Я отодвинул чашку. — И, Александр Михайлович. Одна просьба.

— Слушаю.

— Пока я не увижу оригиналы и ответ из Парижа — никаких арестов. Ни одного человека.

Орлов вынул портсигар, положил его на мрамор столика.

— Опоздали, товарищ Брежнев. Позавчера пришла шифровка: девятнадцать фамилий, четверо в Барселоне, остальные здесь. Предписано начать в десятидневный срок и доложить об исполнении.

— Кто подписал?

— Центр. — Пауза. — Больше я вам не скажу, и вы бы на моём месте не сказали.

— Сколько осталось?

— Восемь дней. Два я потратил на то, чтобы решить, показывать вам ведомость или нет.

— Значит, времени в обрез. Узнавайте, что происходит в секретариате Троцкого. Если оттуда подтвердят — берите всех девятнадцать, и займемся ими вплотную. Если не подтвердят, а вы их всё-таки возьмёте, то компания, что возит чешские пистолеты через Порт-Боу, заляжет, а дно, и заново мы её найдём нескоро.

— Логично. А теперь послушайте, как это выглядит с моей стороны. Шифровка адресована мне, срок стоит в ней, и пропускаю его тоже я. Дальше два варианта. Первый: вы правы, заговор подтвержден, я молодец, предьявляю результат. Второй: вы ошиблись. Тогда я — резидент, который не выполнил прямое указание, потому что его попросил человек из чужого ведомства. Товарищ Брежнев, меня же сразу отзовут. Вы знаете, чем последний год кончаются такие отзывы.

— Знаю.

— Вас, вероятно, тоже отзовут. Но с вами будут разговаривать. Вы член ЦК.

— С членами ЦК в этом году тоже разговор недолгий. — Я подождал, пока мимо пронесут поднос. — Докладывайте в Центр как есть, Александр Михайлович. Аресты задержаны по требованию представителя ЦК. Не «по согласованию» и не «по рекомендации» — по требованию. Если я ошибся, ошибся я один.

— Это ваше распоряжение или просьба?

— Считайте, что распоряжение.

— Тогда мне понадобится бумага.

— К вечеру будет у вас. — Я встал, оставляя на столике купюру в одну песету.

— Восемь дней, — напомнил Орлов. — Считая сегодняшний.

Мы вышли на площадь порознь, с разницей в семь минут. Подходя к своему Бьюику, я думал о том, что бумагу надо было написать сегодня же.

Только вот в каком кабинете её однажды прочтут вслух, если я ошибся…

Глава 3

Интерлюдия.

Наши переоборудованные ТС-22, прозванные языкастыми аэродромными техниками "троянскими пегасами", взлетали в четверть третьего - как раз, когда посты ВНОС подтвердили возвращение крупной группы бомбардировщиков. Эскадра немецких Юнкерсов и итальянских Савой возвращалась к себе на базу в Македе. Наши сбили то ли два, то ли три самолета, и теперь двум перекрашенным ТС-22 надо было встроиться в ордер дезориентированного противника.

Прокофьев поднял машину тяжело, длинным разбегом, вытянув её от самого дальнего края поля, — тридцать пятидесятикилограммовых бомб в шахтах и полные баки – это не шутки. Ведомая машина пошла следом с интервалом в полминуты; вёл её Фёдор Тищенко. Над окраиной развернулись влево, к югу, и сразу полезли к трём тысячам.

В грузовой кабине, где раньше возили ящики с И-15, теперь было пусто и гулко. Гриша Лапин лежал на животе у переднего колодца, где ему сколотили из досок настил, и в четвёртый раз проверял связку тросов. Ему было велено сбрасывать серией, с интервалом в две десятых, и он повторял порядок действий вслух, как молитву.

Отто Лемке сидел за рацией, надев одно ухо наушника и оставив второе свободным.

Расчёт был такой: болтаться южнее итальянского маршрута, вне поля зрения передовых постов, и дождаться, когда те пойдут обратно, — между четырьмя и пятью. Не в строй, это заметят сразу. Позади и ниже, отставшими. У возвращающихся с бомбёжки всегда кто-нибудь отстаёт.

За линию фронта перешли в стороне от дорог, на четырёх тысячах.

Внизу поплыла чужая земля — та же жёлто-бурая, в оливковых полосах, с белыми деревушками, ничем не отличавшаяся от своей. Дьяков впервые за весь полёт заговорил:

— Обратно так же пойдём?

— Обратно как получится, — сказал Прокофьев.

В шестнадцать десять Лемке поднял руку.

Он слушал минуты три, потом стянул наушник на шею.

— Идут, — сказал он. — Кто-то из них тянет на одном моторе, просят держать высоту. Их ждут.

— Сколько?

— Не понял. Считают по звеньям.

— Иван Матвеевич, — сказал Лапин снизу, — вижу.

Они шли выше и правее, на пяти тысячах, — растянутая, неровная колонна, десять или одиннадцать «Ю-52», трёхмоторных, тупоносых, - точно таких же, как их ТС-22. Позади них, отстав почти на километр, тащился ещё один, с дымным следом от левого мотора. Истребители прикрытия просматривались далеко впереди: они уже уходили на свой аэродром, им до Македы было быстрее добираться.

Прокофьев подождал, пока колонна пройдёт, довернул и пошёл следом — ниже на восемьсот метров и в стороне, туда, где болтался подбитый.

Так они и пошли: одиннадцать впереди, подбитый сзади, а за подбитым, отстав ещё сильнее, две машины с чёрными дисками на крыльях и белым косым крестом на киле.

В шестнадцать двадцать восемь заработал эфир.

Лемке слушал, сдвинув брови. Потом перестал двигаться совсем.

— Отто.

Он не ответил.

— Отто!

Дьяков обернулся. Лемке сидел, прижав наушник ладонью, и смотрел в переборку, и за эти секунды машина прошла ещё километр. Потом он взял микрофон, сказал два слова и оборвал. Начал заново, с начала, коротко и лающе, и махнул рукой: продолжайте.

— Что? — спросил Прокофьев, не оборачиваясь.

— Земля спрашивает у отставших, кто такие. Я ответил: двадцать шестой, левый мотор, иду на посадку.

— А если у них есть двадцать шестой?

— Есть. — Отто снова надел наушник. — Он сегодня не летал. Я слушаю их четвёртые сутки.

— Почему ты не отвечал?

— Узнал голос. Пауль Хайнеке. Гамбург, шестнадцатый причал, восемь лет в одну смену работали вместе. — Он поправил наушник. — Он у них на земле.

— Он тебя узнал?

— Нет.

Аэродром Македа открылся перед ними в шестнадцать сорок одна.

Он лежал в неглубокой котловине, к северу от дороги: длинная утоптанная полоса, ряд палаток, три ангара из гофрированного железа, штабеля бочек…

И самолёты.

Их не рассредоточили. Они стояли двумя косыми линейками вдоль западного края поля, ровно, крыло к крылу, как на снимке из журнала. Двадцать с чем-то машин, и в дальнем конце, отдельно, — три транспортных, разгружавшихся прямо на грунт.

Кто-то на этом аэродроме был очень доволен жизнью.

— Идут на посадку, — сказал Дьяков.

Колонна впереди распускалась, машины по одной валились в круг. Подбитый пошёл вне очереди, ему уступили. Обе машины с дисками вошли в круг вместе со всеми — сначала Прокофьев, за ним Тищенко — и один раз обошли поле, как положено ждущим своей очереди. Никто их не окликнул.

На втором круге Прокофьев довернул правее, отвалил в сторону, будто пропуская садящегося вперёд, — и уронил машину вниз. Тищенко остался в кругу.

Он снижался длинно и полого, гася высоту не разворотом, а прямой, чтобы не привлекать внимания резким манёвром, и вывел ТС-22 у самой земли, за полосой олив, километрах в трёх от границы поля. Гофрированные борта загудели. Тень пошла по земле рядом, подпрыгивая на камнях и кронах деревьев.

— Гриша, готов?

— Готов!

Они вылетели из-за оливковой полосы на пятидесяти метрах, поперёк ветра, точно вдоль дальней линейки.

Никто не выстрелил.

У крайней зенитки, за штабелем бочек, сидели трое. Когда машина прошла над ними, один поднялся и помахал.

Лапин отработал серию за пять секунд.

Он сбрасывал по счёту, как учили, и первые три бомбы легли между самолётами, четвёртая — прямо в крыло крайней «Тетушки Ю», а дальше считать стало невозможно - яркими огненными шарами рванули бочки. Прокофьев тянул машину прямо, не отворачивая, пока Гриша не выкрикнул «пусто!», — и только тогда положил её в разворот с набором.

Тищенко прошёл через тридцать секунд.

Он бил по разбегающемуся техперсоналу, по только что приземлившимся истребителям Хенкель, по транспортникам и по ангару. К этому времени опомнились зенитки. Стреляли беспорядочно, кто куда, — но со ста метров и по машине, которая не может ни разогнаться, ни увернуться, «беспорядочно» тоже хватает.

Его достали на выходе.

Правый мотор задымил сразу, потом встал. Машина просела, зацепила верхушки олив и ушла на юго-восток, оставляя за собой длинный чёрный хвост.

— Уходим, — сказал Прокофьев, проводив ведомого взглядом.

Уходили не на восток, куда тянуло всей душою, а на юг, вдоль долины Тахо, прижавшись к земле и повторяя рельеф. За спиной над котловиной поднимался густой, жирный, чёрный столб, и он рос — значит, горело не только то, что подожгли.

Истребители появились через восемь минут.

Два Хенкеля прошли высоко над ними. Потом ниже, потом - ещё ниже. Прокофьев вжал машину в складку местности и шёл теперь метрах на тридцати, между двумя грядами, там, где тень уже заливала долину.

Одна очередь всё-таки достала. Она прошла по левому борту наискось, и Отто Лемке качнуло вперёд, на рацию. Дьяков обернулся первым.

— Отто!

— Работаю, — сказал Лемке.

Он говорил так же медленно, как всегда, только теперь с паузами не после слов, а внутри. Осколком ему разворотило плечо, и левая рука лежала на колене, как чужая. Правой он держал ключ.

— Спрашивают, — сказал он через минуту. — Земля спрашивает всех, кто в воздухе, — по-немецки. Хотят знать, чья машина ушла на юг.

— И что ты им скажешь?

Отто отстучал длинную фразу. Потом ещё одну, короткую.

— Я сказал, что видел, как она упала за грядой у Санта-Крус, — произнёс он. — И дал координаты. Хорошие координаты. Там как раз горит грузовик, я видел, когда мы проходили.

Не отпуская ключ, он еще секунд десять держал наушник.

— Приняли, — сказал он. — Хайнеке ответил. Даже поблагодарил!

Прокофьев ничего не ответил. Он просто повёл машину ещё ниже.

Хенкели прошли над ними ещё дважды, потом ушли на юго-запад, к Санта-Крус.

***

Линию фронта пересекли в темноте, восточнее Аранхуэса, и над своей территорией Прокофьев набрал наконец высоту — не столько ради безопасности, сколько потому, что у машины начали греться моторы, а он всю дорогу их не жалел.

В Сото сели в девятнадцать десять, при трёх кострах и автомобильных фарах. Дальше я видел уже сам.

Отто вынесли на носилках. Он был в сознании и по дороге к санитарной машине сказал мне единственную фразу, которую я запомнил дословно:

— Товарищ комиссар. Я не соврал им ни разу. Всё, что я сказал, было правдой. Просто не про нас.

Вторая машина не вернулась.

Ночью пришло сообщение с юго-восточного участка: около семнадцати часов через передний край на малой высоте прошёл горящий трёхмоторный самолёт с немецкими опознавательными знаками, по нему открывали огонь свои же, и сел в трёх километрах за окопами, у пересохшего русла. Экипаж вылез сам, все четверо, и был немедленно задержан ополченцами как немецкий.

Документов у них, разумеется, не было — по условиям операции их и не могло быть, — а машина стояла в поле с чёрными дисками на крыльях. Фёдора Тищенко с его людьми поставили к насыпи и продержали там до темноты, и, судя по тому, как Тищенко рассказывал об этом потом, поставили всерьёз.

— Кричу им: русо! Русо! А они мне: конечно, русо. Все русо.

Он всё-таки додумался потребовать телефон и сказать, чтобы позвонили в Сото и назвали одно слово. Слово назвали ближе к полуночи, после третьего звонка, из штаба бригады. К рассвету всех четверых привезли обратно, злых, невыспавшихся и совершенно счастливых.

Тищенко слез с грузовика последним, в чужой шинели, с рассечённой бровью, и первым делом спросил, довёл ли Прокофьев машину и что с радистом. Ему сказали, что довёл и что радист в госпитале. Тогда он сел прямо на землю у колеса и минуты три просидел так, жадно затягиваясь папиросой.

А семь двадцать утра на Македу ушёл разведчик, древний Р-5 с фотоаппаратом. Вернулся он через два часа с пробитым стабилизатором и катушкой плёнки.

Плёнку проявляли в мастерской, в кладовке, завешенной одеялами. Мокрые отпечатки разложили прямо на столе командного пункта, придавив по углам стаканами.

Как только на белых глянцевых листках проступили контуры вражеского аэродрома, сразу стало ясно – попали. Македа с четырёх тысяч выглядела как аккуратно вытоптанное пепелище.

— Ну что, считаем! — радостным тоном произнес Смушкевич.

Он взял карандаш и начал ставить крестики. Считал он медленно и вслух, и никому не разрешал заглядывать через плечо.

— Полностью сгоревших, с обломками на месте стоянки — одиннадцать. — Карандаш пошёл дальше. — Ещё четыре — вот, вот, вот и вот — стоят, но у двух отсутствуют крылья, а у двух видны серьезные повреждения конструкции. Это тоже списываем им, восстановить нельзя.

— Пятнадцать, — с торжеством в голосе произнес Рычагов. – Их в воздушном бою попробуй возьми, а тут – одним махом! Ух, орлы!

— Пятнадцать. Дальше идут повреждённые, их я считать не буду, потому что не знаю, насколько. Три транспортника в дальнем конце — сгорели. Ангар — вот, крыши нет. Что было внутри, отсюда не видно, и я не берусь гадать.

Он положил карандаш и посмотрел на снимки ещё раз.

— Значит, так, — сказал он. — Пятнадцать бомбардировщиков, транспортников и Хенкелей подтверждаю. Всё остальное — в графу «предположительно», и в Москву я советую отправить именно эти цифры, а не те, которые сейчас разносят по аэродрому.

По аэродрому к тому часу гуляла цифра «сорок».

Смушкевич взял верхний отпечаток, посмотрел на него против света и передал мне. Две косые линейки, крыло к крылу, всё на виду.

— Месяц назад у нас в Сото стояло точно так же, — напомнил я.

— Стояло, — подтвердил Рычагов. – Теперь такого никогда не будет!

В тот же день пришли СБ: их разгрузили в Картахене, собрали и перегнали двумя партиями, и садились они при полном зрительном зале, потому что смотреть сбежался весь аэродром. Порадоваться толком не успели. К вечеру мятежники вышли к Каса-де-Кампо и Университетскому городку, марокканцы форсировали Мансанарес, бой пошёл в городской черте — за корпуса факультетов, за парк, за мост, — и с крыш центра было видно, как горят деревни на западе, где к городу подходили колонны генерала Мола.

***

Берзин приехал в Сото поздно вечером, без предупреждения, серый от бессонницы. Плаща он не снял и садиться не стал.

— Леонид Ильич, оружие у вас есть?

— Есть.

— Возьмите. И поедемте.

— Куда?

— В Мадрид. Сегодня ночью я беру одну квартиру. — Он посмотрел на часы. — И мне нужно, чтобы вы посмотрели на неё своими глазами, потому что докладу моего ведомства в Москве поверят вполовину, а вашему-целиком.

Ехали с синими фарами, сорок километров в час, в темноте, которая на подъезде к городу становилась не чернее, а рыжее — от зарева на западе. Документы проверили дважды, оба раза разные комитеты, оба раза – толком не глядя.

— Вы встречались с Орловым, — по дороге заговорил Берзин.

— Встречался.

— Он показывал вам список?

— Да.

— Так вот, я всю неделю потратил на то, чтобы её опровергнуть. — Он говорил, глядя вперёд, на дорогу. — Не смог. Хуже того: нашёл своё. Двадцать шестое октября, Аликанте. Разгрузка судна под французским флагом, груз по документам — сельскохозяйственный инвентарь. Двенадцать ящиков ушли не на склад, а на грузовик анархистского комитета обороны. Мои люди этот грузовик вели. Он приехал не в комитет.

— А куда?

— Туда, куда мы едем. Внизу редакция, над ней три этажа жилых квартир. Ящики оттуда расходились три ночи подряд, мелкими партиями. Кто такие «свои», которые их раздают, я выясняю восьмые сутки.

— И что у вас складывается?

— Скверно складывается, Леонид Ильич. Сначала выступают анархисты — под своими лозунгами, за свои обиды, которых у них накопилось предостаточно. Патрули, склады, телефонная станция, комитеты. Правительство бросает на них то, что снято с фронта. А когда город стоит на ушах и фронт держать некому, приходят те, у кого готова программа и готовы люди. И берут власть под лозунгом наведения порядка.

— Это ваш вывод или чей-то?

— Мой, и не только. — Лица его в темноте я не видел, слышал только напряженный голос. — И который совпал с орловским до запятой, чего я ему, разумеется, никогда не скажу.

Машину оставили за углом, на Аточе, в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль. У входа в метро вповалку спали люди, подстелив пальто, и от решётки тянуло тем же тёплым, что и в кафе на Глориета-де-Бильбао. Дальше пошли пешком.

Артиллерия за Мансанаресом била глухо, ровно, без пауз, и на этот звук в городе уже никто не поднимал головы.

Людей у Берзина было десять: двое своих, в штатском, и восемь штурмовых гвардейцев в синих комбинезонах, с карабинами, под командой лейтенанта лет двадцати пяти. Двоих лейтенант сразу увёл во двор, к чёрному ходу. Улица оказалась короткой и узкой, дом — третьим от угла. Внизу и правда была редакция: витрина заклеена крест-накрест бумажными полосами, за стеклом стопки не распроданных номеров и вывеска какого-то еженедельника, каких в Мадриде пруд пруди.

Подъездная дверь была не заперта. Внутри — кафель, в Испании его любят, чугунные перила, шахта лифта без кабины и запах жареного оливкового масла. Первым, прикрывая стекло ладонью, шёл человек Берзина - испанец с фонарём, за ним – люди с маузерами и кольтами. Шли молча, на лестнице было слышно только, как под ботинками похрустывает натасканная с улицы известковая пыль.

Второй этаж, дверь налево.

Постучали, и испанец сказал в дверь про светомаскировку — на третьем этаже, мол, окно светит на всю улицу. За дверью помолчали. Потом щёлкнул замок, и дальше всё заняло секунд десять: дверь придержали ботинком, гвардейцы вошли, и в квартире стало тесно и очень тихо.

Трое сидели в первой комнате за столом, при кофейнике. Ещё двое поднялись снизу через полчаса, постучали условно и были взяты в подъезде.

В комнате с окном во двор не было ни кроватей, ни шкафа. Там стояли четыре сосновых ящика, из них два вскрытых, и на боку у каждого шёл французский трафарет про сельскохозяйственный инвентарь. Внутри была солома, а в соломе, уложенные в два слоя, лежали ручные гранаты немецкого производства — с деревянными ручками и одинаковым клеймом на колпачке.

Берзин взял одну, повернул, посмотрел на донце и положил обратно.

— Одна серия, — сказал он. — Все до единой. Ящиков было двенадцать, Леонид Ильич. Четыре здесь.

На столе в третьей комнате лежали бумаги, и лейтенант зажёг наконец лампу, потому что читать при фонаре стало невозможно. Списки адресов по районам — Куатро-Каминос, Тетуан, Вальекас, — против каждого адреса фамилия и цифра. Расписание смен караула на телефонной станции на Гран-Виа, на водокачке и на двух мостах, переписанное аккуратным писарским почерком. Отдельный листок с двумя десятками пар слов: пароль — отзыв.

Берзин перебирал их долго, лист за листом, и под конец сложил стопку и придавил ладонью.

— Ни одной даты, — сказал он. — Ни одного числа, кроме часов смены.

— Значит, сроков у нас нет?

— Сроки мы узнаем не здесь. Это конспиративная квартира. Передаточное звено, а не штаб. — Он собрал бумаги. — Но теперь я хотя бы знаю, что искать и у кого спрашивать.

Задержанных вывели в прихожую и поставили лицом к стене. У троих из пяти нашлись партийные билеты, но не те, которых я ждал после разговора в «Комерсиале». Анархисты. Рядовые, с окраины. Самому младшему было лет двадцать, и он трижды повторил одно и то же, а на четвёртый раз разозлился, что за ним не записывают: оружие им дали свои, дали для обороны, потому что, когда фашисты войдут в город, их район никто защищать не станет.

Он не врал. Он этим гордился.

Только вот нам-то хорошо было известно абверовско-троцкисткое происхождение этих ящиков. Предположение, что анархистов используют втемную более умные участники процесса, подтверждалось.

Ящики выносили под утро, по одному чертыхаясь на узкой лестнице. Мы стояли на тротуаре у подъезда, и на западе ровно, без пауз всё била и била артиллерия.

— Ян Карлович, — сказал я. — У нас под Мадридом стоят посты, телефоны, круглосуточные посты. Одиннадцать минут — и мы знаем, что идут самолёты, и успеваем поднять машины. Одиннадцать минут. А про то, что складывают в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль, мы узнаём на восьмые сутки. И то потому, что кто-то догадался проследить за грузовиком.

— Просто вам, с самолетами. Самолёт летит по прямой, — иронично улыбнувшись, отвечал Берзин. — И у него нет «крыши» в виде партийного билета.

Мимо пронесли последний ящик. Где-то за Мансанаресом ударило крепче, и стёкла в витрине редакции отозвались.

— Ян Карлович, — сказал я. — А как вы полагаете, Троцкий в курсе?

Берзин долго молчал.

— Полагаю, да, — наконец, сказал он.

Глава 4

Первой моей задачей, долгом и обязанностью было уведомить Москву. Все, что касалось Троцкого, крайне интересовало Политбюро и Сталина лично. Разумеется, Берзин и сам поддерживал какие-то контакты с Центром, но и мне не стоило молчать. А то, пожалуй, загремишь в наших скорых на расправу органах, как «не доложивший об угрозе троцкисткого заговора»

Правда, был одни нюанс — своего шифровальщика у меня не было. Пришлось отправиться в наше посольство.

В просторном здании на Гранд-Виа, 11 царило оживление. Как оказалось, часть персонала отправляли в Барселону, в консульство.

— Не знаем, долго ли тут усидим! — пояснил мне секретарь посольства. — Говорят, правительство вот-вот уедет в Валенсию. Фронт-то близко!

Тем не менее, шифровку обещали отправить.

— Только текст нам дайте. Отправим в лучшем виде!

С текстом, как ни странно, все было не так просто.

Напиши я «провокация абвера» — и Сталин прочтёт это так: Брежнев отрицает троцкисткий заговор. А если доложить про троцкистскую сеть, ничего не сказав о немцах, — и через неделю может появиться новая германская подделка, которую примут за чистую монету.

К четвёртому разу вышло что-то пригодное. Враждебная сеть существует и работает — это установлено, за это я ручаюсь. Германская разведка о ней, видимо, знает и пользуется ею — в том числе для того, чтобы дискредитировать людей, которые к ней отношения не имеют.

Я перечитал и пошёл к двери в шифровальную. Оттуда навстречу вышел секретарь, посмотрел куда-то мимо меня и сказал, что Марсель Израилевич просит зайти.

— Сейчас?

— Сейчас. И один.

Розенберг сидел в кабинете, где из мебели тоже уцелел один сейф. Полпред был человек аккуратный, в галстуке даже посреди эвакуации, и разговаривал всегда так, будто рядом стенографистка. Сейчас стенографистки не было, и он от этого заметно мучился.

— Леонид Ильич, я обязан вас поставить в известность, и на этом моя роль заканчивается. Из Москвы поступило служебное требование. Проверить по нашим учреждениям заграничные связи Примакова и Путны.

Я положил лист на сейф. Лист был ни при чём.

— Проверить в каком смысле?

— В самом буквальном. Не обращались ли они сами или через посредников в советские представительства за границей. Даты, поводы, с кем говорили.

— Почему требование пришло к вам?

— Потому что Путна был военным атташе в Лондоне. — Розенберг помолчал. — Оба арестованы. По делу о военной троцкистской организации.

Меня как обухом ударило. Тридцать седьмой год приближается… и судя по всему, он будет веселым.

— Когда?

— Не сегодня, Леонид Ильич. И не вчера. — Он выровнял на крышке сейфа несуществующие бумаги. — Поэтому, если вы собирались что-то предпринять, то уже опоздали.

— А сказать мне раньше вам не позволяла большевистская совесть?

— Раньше я не знал.

Так вот в чем дело…. Истерия уже началась. Те люди, которых приказали арестовать Орлову — они появились не просто так. Дело уже шло! Оно началось задолго до нас, и всё, что мы отсюда пришлём, ляжет не в пустую папку, а в толстую и подопрёт то, что там уже написано.

А может, наоборот, пойдет вразрез с уже собранными материалами. И тогда… Тогда горе нам.

— Что вам известно об обвинениях?

— Ничего. Нам их не сообщили. — И, чуть тише: — И, полагаю, не сообщат.

— Зато связи проверить попросили. Значит, вам уже всё сообщили, Марсель Израилевич, просто в удобной форме.

Я вернулся к стойке в приёмной и перечитал шифровку в четвёртый раз, уже другими глазами.

Всё, что могло прозвучать как «арестов пока не надо», я вымарал. Не потому что струсил, а потому что такой абзац дошёл бы до Сталина, возможно, вырванным из контекста, и весь смысл сообщения свёлся бы к одному: Брежнев из Испании заступается за троцкистов. Зато другой вопрос я теперь расписал предельно подробно. Рассказ о том что иностранная разведка умеет прикрываться анархистами, пристёгивать посторонние фамилии к настоящей сети, делает это намеренно, и чтобы нас не запутали, проверять каждое имя нужно отдельно от общего дела.

Розенберг вышел следом и остановился в дверях.

— Сообщение пойдёт от имени полпредства?

— Нет, — сказал я. — От моего имени.

— Так ему поверят меньше.

— Так за него отвечу я один. Вам этого документа лучше не видеть, Марсель Израилевич.

Он кивнул с облегчением и тут же попросил нечто иное — ради чего, по-моему, и вышел следом.

— Тогда пусть из текста не будет видно, что об арестах вы узнали здесь.

— Не вопрос. Вот такая формулировка вас устроит?

— «По служебной линии в Мадриде» — это и есть я.

— Значит, напишу «стало известно». Хорошо?

Согласовав текст, прошел в шифровальное отделение — маленькую комнатку без окон на задах кабинета посла. Шифровальщик работал за единственным столом, а на полу вокруг стояли вкусно пахнущие сургучом опечатанные ящики с делами. Сразу почему-то вспомнилась почта.

— Пометьте, — сказал я. — «Особой срочности». «Лично товарищу Сталину».

Он записал.

— И третья. «Копий не делать».

Карандаш остановился.

— Товарищ армейский комиссар, у нас так не бывает. Копия остаётся всегда.

— С сегодняшнего дня — бывает.

Он не лишь пожал плечами: шифровальщику посольства я не начальник.

— Смотрите сюда. — терпеливо объяснил я. — Копия ляжет вот в такой, ящик пойдёт на грузовик, грузовик — на Валенсию по дороге, которую вчера бомбили дважды. Вы мне сохранность гарантируете? Я — не рискнул бы.

Он молчал.

— Давайте журнал. Пишу сам: копия не снята по устному распоряжению члена ЦК Брежнева, фамилия полностью, число. Спросят с вас — предъявите мою подпись.

Он уже заканчивал шифровать, как за стеной раздались взрывы. Ударило близко, так что на потолке качнулась, а потом погасла лампа, и вместе с ней встал радиоаппарат. Секунды три было совершенно темно. Потом в углу зажужжало, загорелось аварийное освещение, тусклое и жёлтое, от которого лица у всех выглядели нездорово-бледными.

— Связь восстановлена?

— Держится. Пока держится.

— Передавайте быстрее!

Он начал передавать. Я стоял рядом и слушал, как за окном на западе работает артиллерия — ровно, без пауз, по одному и тому же квадрату.

В дверях появился дежурный.

— Леонид Ильич. Танкисты приехали! Говорит, есть потери и вопросы, которые по телефону задавать не стоит!

* * *

За последние дни фронт сильно сдвинулся к городу, проходя по его окраинам, и отряд майора Грейзе, — человека, в СССР более известного под другим своим псевдонимом — Поль Матисович Арман — стоял теперь прямо в Мадриде. Мы с водителем и Рыбалко приехали на ремонтную площадку на пустыре за железнодорожной веткой.

Первое, что я там увидел, — это танки под сетями, натянутыми на телеграфные столбы. Простые линейные Т-26 с многочисленными отметинами от пуль. Арман шёл мне навстречу от крайней машины, на ходу вытирая руки. Пока он шел, я разглядел его как следует. Невысокий, жилистый, левое ухо заклеено пластырем, под глазами чернота в три слоя. Похоже, за неделю этот человек спал в сумме часов десять, и все десять — сидя в танке.

— Товарищ армейский комиссар, докладываю. Двадцать девятого октября рота в составе пятнадцати машин…

— Начнем не с этого. — Я огляделся. — Карта есть?

Карту принесли и придавили по углам гаечными ключами к ящику с запчастями. Синим на ней шло шоссе на Сесенью, красным — предполагаемые позиции.

— Показывайте по порядку. Где были вы, где — пехота, что с артиллерией.

Дальше час мы восстанавливали бой по минутам, и с каждой минутой картина становилась безрадостнее.

Сразу выяснилось, что танки подчинялись одному командованию, испанская пехота — другому, артиллерия — собственному штабу, который в то утро вообще не знал, что танки пойдут в рейд. Радиосвязи между ними не было, единой таблицы сигналов не существовало, офицеров связи не назначали. Тут это не принято.

Три рода войск на одном шоссе, и ни один не знает, чем заняты двое других!

С этого вопроса я и начал беседу.

— То есть вызвать огонь или доложить старшему вы не могли.

— Я мог послать связного на мотоцикле, — сказал Арман. — Я его и послал. Он вернулся через два часа.

— Куда вы к тому времени ушли?

— На двенадцать километров.

Мы с Рыбалко переглянулись. Более яркой демонстрации немощи вооруженных сил, не имеющих нормальной связи, трудно себе представить.

Затем Арман рассказал, как их танки пошли в бой. Преодолели окопы франкистов, зашли в тыл. Испанская пехота за ними попросту не пошла. А связи с пехотным командиром не было.

— Хорошо. В какой момент вы поняли, что пехота за вами не идёт?

Он не ответил.

— Поль Матисович. По карте!

Он взял карандаш, подержал его и поставил точку километрах в двух не доходя до города.

— Здесь.

— То есть до входа в Сесенью?

— До входа.

— И пошли дальше.

— Да, пошёл. — Их артиллерия замолчала, они дрогнули, дорога была открыта. Останови я группу — за час они восстановили бы оборону, и завтра пришлось бы делать всё то же самое.

— Возможно, вы правы…

— Но записать вы это заставите.

— Заставлю.

Вот тут он завёлся.

— Послушайте, товарищ из Москвы. Мы — танкисты, за испанскую пехоту не отвечаем Что рота сделала втрое больше, чем ей ставили. Мы в этом бою сделали, что смогли. Двенадцать машин из пятнадцати вернулись своим ходом, — по моему, достойный вариант!

— Ну что вы горячитесь, Поль Матисович! — попытался урезонить его Рыбалко.

— Мы тут взрослые люди. Я прекрасно понимаю, зачем в часть с потерями приезжает человек с такими полномочиями!

С трудом удалось его успокоить, и Арман продолжил рассказ. Оказалось, у противника дела с коммуникациями тоже обстояли «не очень». В ближайшем вражеском тылу не знали, что у них на фронте случился прорыв: оказавшись в городке Сесенья, Арман увидел марокканских всадников, совершенно не ожидавших тут республиканских танков.

— И что вы сделали?

— Закрыл люк и пошел в бой!

Про то, что было дальше, он говорил с какой-то болью в глазах. Конница в узких улочках, которую давят танки и расстреливают пулеметы. Лошади вставшие на дыбы, сброшенные седоки, раздавленные гусеницами, эскадроны, зажатые на узких улочках так, что деться им некуда.

— Из любого честного отчёта, — сказал он под конец, — можно сделать обвинительное заключение. Достаточно взять одну строчку.

— Знаю. Именно поэтому я его составляю вместе с вами.

— А что вы напишете?

— Что отчёт составлен по моему требованию и уходит с моим заключением. Что экипажи выполнили задачу, а причина потерь лежит вне роты. — Я подождал. — Но строчку про то, что вы продолжили движение, зная об отсутствии пехоты, вы напишете сами. Своей рукой.

— Зачем?

— Затем, что через полгода другой командир на другом шоссе решит ровно так же. И если этой строчки не будет, он потеряет не три машины, а тридцать. А если будет, кто-нибудь успеет прокричать ему в спину.

Арман потёр заклеенное ухо.

— Хорошо. Но тогда в документе будет и всё остальное. Состояние пехоты. Отсутствие общего командования. И что я не мог вызвать ни одного орудия.

— Всё до последней буквы.

Мы пошли вдоль машин. Двенадцать из пятнадцати вернулись своим ходом — счёт редкий, гордился он по праву. Только доехать и быть на ходу — разные вещи: доехали двенадцать, ездили две.

Ближняя была обгоревшая: корма, жалюзи моторного отделения и всё вокруг — чёрная корка с потёками. Гарью тянуло до сих пор.

— Бутылки с зажигательной смесью, — пояснил Арман. — Винтовка нас не берёт, граната тоже. Вот они и придумали: бензин, тряпка в горлышко, кидают сверху, с балкона. Попадает на жалюзи, затекает внутрь, на мотор.

— Экипаж?

— Мехвод сгорел. Двое вылезли.

Один из этих двоих уехал час назад на той самой машине, которую я у Армана отобрал.

Затем я обошёл корму. Огнетушитель висел на своём месте, снаружи, у левого борта. Пустой.

— Один на танк?

— Один. И тот трёхлитровый.

Три литра пенной смеси на целый танк! Убожество!

Кивнув Рыбалко, приказал:

— Павел Семенович, записываем: усилить защиту радиаторной решётки и внутреннее пожаротушение. Не «рассмотреть возможность», а взять и сделать! Самое дешёвое из всего, что мы сегодня насчитаем, и единственное, что спасет жизни.

У стены ремонтник сращивал трос — чужой, свитый не по-нашему, он расползался в руках.

— Третий раз вяжу, — сказал ремонтник, не поднимая головы. — На рынке брали. Это верёвка, а не трос.

— Штатных не хватает, — сказал Арман. — Покупаем что попало. Тягачей нет ни одного. Буксируем танк танком.

— А ту машину, что осталась за Сесеньей?

— Три километра за городом, ходовая разбита, остальное целое. Тащить её танком через город — это встать и стоять, пока в тебя кидают бутылки. Я приказал бросить — с вызовом в голосе закончил он.

— Правильно сделали. Пишите, Павел Семенович: бои под Мадридом показали необходимость штатного ремонтно-эвакуационное подразделения со специализированной техникой.

Рыбалко добросовестно записывал. Все мы умалчивали, что одна единственная стычка пятнадцати танков совсем не может гордо называться «бои под Мадридом» — для верной статистики слишком мала выборка. Но я-то знал, что это правда. А Рыбалко тактично помалкивал.

Следующий Т-26 стоял с пробоиной в правом борту, чуть выше катка, — аккуратной, с вывернутыми наружу краями. Палец входил свободно.

— Противотанковое орудие, метров с трёхсот, — сказал Арман.

— Что именно?

— Видимо, французская «Марианна». Двадцать пять миллиметров калибр, очень легкая. Прячут прямо в окопе, так что артобстрелом ее трудно взять. Внезапно выкатывают и бьют в упор. Броню наших танков она пробивает метров с пятисот.

«Марианна» — занес я в память. Судя по всему, эта французская шука представляла собой нечто среднее между противотанковым орудием и ПТР.

— А ваша сорокопятка? Как показала себя в бою?

— Танковая пушка хороша. Итальянские танкетки «Ансальдо» мы вскрываем как консервную банку. Осадчий вообще одного столкнул с обрыва, просто наехал и спихнул.

Рассматривая танк, я залез на корпус, заглянул в башню. Вытащил из укладки осколочный снаряд. Он весь помещался в ладони, взрывчатки в нём — с папиросную пачку.

— Из этого вы били по дому?

— Из этого. Семь штук в окно второго этажа. Пулемёт замолчал на минуту и заработал снова.

Понятно. Броню такая штука берёт прекрасно, а мешок с песком не берёт. И пулемёт за этим мешком положил пехоту, которая за Арманом не пошла.

— Ещё пункт, — сказал я, возвращая снаряд обратно. — Отдельная машина огневой поддержки. Ходовая та же, орудие — мощнее, миллиметров семьдесят шесть. Один такой танк на роту — и вы бы Сесенью прошли без потерь.

— Такой машины нет.

— Ходовая есть, орудие есть, башню начертят. Пишите: требование роты, которая брала город.

Пока говорил, с меня успело сойти семь потов. В башне было жарко и тесно, как в бочке, под ногами перекатывались невыгребенные гильзы. Я сел на командирское место, взялся за маховики, приложился к прицелу. В прицеле были ящик с запчастями и сапоги ремонтника. Больше ничего. А чтобы высунуться в люк, пришлось бросить оба маховика: третьей руки у меня нет.

— Поль Матисович, кто у вас в танке наводит орудие?

— Я, — сказал он снизу.

— А кто командует ротой?

— Тоже я.

— А кто наблюдает за полем?

Он усмехнулся — устало и криво.

— Вы уже поняли.

— Я понял. Хочу, чтобы это было написано вашей рукой, а не моей: пока командир стреляет, рота не управляется никем.

— И что с этим делать?

— Разгружать. Наводчика — вот сюда, на это сиденье. Командира — выше и с приборами, чтобы только смотрел и командовал. Значит, другая башня. Это не завтра, но думать надо сегодня.

Следующая машина была целая, без единой царапины. Только вокруг башни у неё шёл поручень — тонкая труба на кронштейнах, аккуратно опоясывающая её кругом. Антенна радиостанции.

— Сколько таких в роте?

— Три. Моя и два взводных.

— И как?

Арман помолчал.

— Товарищ армейский комиссар. Я вам скажу то, чего в отчёт не пишут. Эту штуку видно за километр. Не мне видно — им. Наводчик у противотанкового орудия смотрит на дорогу, а на дороге десять машин, и на одной из них вот такой обруч. По какой он будет стрелять?

— По вашей.

— По моей. Радийных танков в роте три, и все три противник знает в лицо.

— И что вы предлагаете?

— Ничего я не предлагаю. Без радио ещё хуже. Просто имейте в виду, что вы мне даёте связь и одновременно рисуете мишень.

Я смотрел на этот дурацкий поручень. Вот она, вещь, из-за которой в сорок первом сгорят целые батальоны! Копейка ей цена, кусок трубы, согнутый в кольцо!

— Штыревую антенну, — сказал я вслух. — И радиостанцию не на три машины из пятнадцати, а на все пятнадцать. Тогда обруча не будет ни у кого и стрелять будет некуда.

— На все — это дорого.

— Один сгоревший батальон дороже. Нет раций — сделайте хотя бы поручни у всех одинаковые, чтобы командирские танки не выделялись!

Закончив осмотр, я приказал:

— Значит, соберём свою. Схему движения каждой машины. Показания всех экипажей, отдельно. Фотографии повреждений. Расход боеприпасов. Время потери связи. По каждому оставленному танку — где, почему, кто принимал решение. И отдельным списком то, что мы сегодня насчитали.

— А если этот пакет попадёт не тем людям?

— Он попадёт вместе с моим заключением. — Я убрал карту с ящика. — И, Поль Матисович. Опрашивать экипажи надо было двадцать девятого вечером, пока каждый помнил своё. Прозевали!

— Да, это так. Они с тех пор неделю обсуждают бой между собой.

— Значит, разводите по одному, чтобы никто не выгораживал соседа. Где показания разойдутся — не сглаживайте, выписывайте расхождения отдельно и несите мне. Там, где двое помнят по-разному, обычно и лежит то, чего нам не сказали.

Расстались мы на положительной ноте. Поль Матисович немного успокоился и обещал мне собрать все сведения. Я же со своей стороны надеялся представить их в Москву в совершенно ином свете, обосновав свое послезнание уроками боев под Мадридом.

***

Работа эта заняла добрых два дня. А на третьи сутки пришел ответ из Москвы на мою шифровку.

Текст был короткий и многообещающий.

«Разработку зарубежного центра продолжить. Германские связи установить. Враждебную деятельность пресечь. О результатах докладывать».

Я прочитал два раза.

Отлично. Он поверил, не отмахнулся от германской линии, не написал «занимайтесь своим делом», и не потребовал прислать доказательства с курьером. Мне и моему разведотделу Коминтерна разрешили работать в этом направлении.

Показал телеграмму Берзину — главному по тайным операциям и контрразведке на территории Пиренейского полуострова.

— Что вы об этом думаете?

— Думаю, что вас похвалили. И что я на вашем месте похвале не радовался бы.

— Отчего же?

Он вынул из-под плаща тонкую папку и положил рядом с бланком.

— Видите ли, в чем дело… Сейчас ситуация с Троцким и троцкистами будет разворачиваться в масштабный маховик, и непонятно, кого он и как заденет. Примаков и Путна арестованы, вы это знаете. Но список фамилий предполагаемых предателей, который сейчас складывается в Москве, идёт не от них. Они, по моим сведениям, вообще пока никого не называют.

— Откуда тогда?

— Из трёх мест сразу. Первое: проверяют старые служебные и личные связи арестованных — кто с кем служил, кто у кого бывал, кто кого рекомендовал. Второе: у всех наших учреждений за границей затребованы сведения о зарубежных контактах. Третье… — Он придержал папку ладонью. — Третье — иностранные материалы. Свежие. Полученные не по моей линии, а по соседней, и мне их не показывают. Мне сообщают только, что в них встречаются фамилии командиров Красной армии.

Свежие иностранные материалы! Как по заказу, минута в минуту. Не из абвера ли они…

— Не показывают вам?

— Военной разведке, Леонид Ильич. Я Разведупр одиннадцать лет собирал, там половина людей — мои. А бумаги, в которых стоят фамилии командиров Красной армии, идут мимо нас. Меня лишь ставят в известность, в порядке обмена информацией. Да и то не всегда.

— А кто сводит это вместе? Кто «раскручивает маховик»?

— Аппарат товарища Агранова. Он это и сводит, и, судя по темпу, очень старается. — Берзин чуть повёл плечом. — Человек он неглупый. Место своё получил после провала Ягоды при известных вам обстоятельствах и, я полагаю, отлично понимает, за счёт чего его удерживает. За счёт крупного результата. Мелкие дела в его положении не спасают.

— Вы работали с Аграновым, должны знать, что он за человек. Полагаете, он способен на фальсификации дел ради карьерного успеха?

Берзин долго раздумывал, прежде чем ответить.

— Понимаете, Леонид Ильич… Агранов лишь недавно стал наркомом, до этого его обязанности исполнял я. Он не особенно уверен в себе. Знаете кого ему прислали замом?

Я вопросительно приподнял бровь.

— Берию. Это первый секретарь у них деятельный: пенсне, безупречная вежливость и собственная книга про большевистские организации Закавказья, которую теперь проходят в кружках. Очень близкий Сталину человек. Есть мнение, что Яков Саулович небезосновательно считает Берию своим будущим сменщиком. И сейчас, чтобы избежать своего снятия, он будет изо всех сил показывать результат. Боюсь, это выльется в нарушение правил следствия, массовые аресты, а может, чего и похуже…

Мы помолчали. Поразмыслив, я признал, что такая опасность существует. Агранов сейчас, можно сказать, без надзора: Берзин в Испании, я тоже. Конечно, есть Мехлис на посту контрольной комиссии, но кто знает, не спелись ли они у нас за спиной?

— Ян Карлович, — наконец, произнес я. — Не называйте мне обвиняемых. Назовите тех, чьи фамилии уже могут лечь в дело. Пусть даже сбоку, свидетелями… пусть в справочных данных.

Открыв папку, он произнес фамилии, которые я и так хорошо помнил. Тухачевский. Якир. Уборевич. Егоров. Гамарник.

Тухачевский, Якир, Гамарник — это мои открытые враги. Особенно досаждал мне начальник Политуправления РККА. За последние два года мы с ним сцепились раз восемь, и каждый раз я считал, что он неправ. Человек, который дважды публично называл мою Специнспекцию «параллельным центром власти в РККА, нарушающим единоначалие» и один раз добился, чтобы у меня забрали людей.

— Так, — сказал я. — Моя позиция такая. Расследование не останавливаем. Не знаю как там Путна и Примаков, но тут, в Испании, сеть настоящая, и я это упал руками в квартире над редакцией. Но будем разделять. Каждое имя — отдельное производство, каждая связь — отдельная проверка, никаких групповых обвинений по признаку знакомства. Второй момент…

То, о чем я должен был сказать Берзину, было трудно произнести вслух. Трудно, но необходимо.

— Ян Карлович, пока Троцкий жив, здоров и сидит на живом аппарате — с деньгами, с типографиями, с курьерами, с настоящей перепиской, — к любой настоящей нитке можно подшить фальшивую, и никто их не различит. Он не идеологический противник. Это станок, на котором печатают доказательства. Пока Троцкий жив, пока станок работает, дело военных будет расти само, без всякого Агранова. И вы, Ян Карлович, тоже можете оказаться в числе фигурантов. И вы, и я. Надо решать вопрос радикально!

Берзин с минуту молчал, осознавая смысл моих слов.

— Наблюдение за ним необходимо, — наконец, произнес он. — С этим я согласен. Но наблюдение — это ещё не право его убить.

— Здесь написано «пресечь».

Он взял бланк шифровки из Москвы двумя пальцами, прочитал, далеко отставив от себя.

— И под это слово подходит, если хотите, полный перечень. Вскрыть сеть. Перехватить финансирование. Сорвать выступление. Изъять архив. Взять курьеров. Скомпрометировать его перед собственными сторонниками, что, между прочим, дало бы больше всего. Слова «ликвидировать» я тут не вижу.

Черт. Опять эта берзинская порядочность! Ладно, пойдем другим путем.

— Хорошо, оставим это. Для начало надо ликвидировать заговор в Испании. Пришлите ко мне Орлова, скажите что у меня для него очень ответственное поручение, но не раскрывайте сути.

Берзин помолчал, явно взвешивая все последствия, затем кивнул.

— Да, безусловно вам нужен Орлов. У него возможности пошире чем у меня. Ведь я вновь руковожу военной разведкой, а не НКВД. У меня в Испании почти никого, у него — сеть по всей Европе и деньги, которые не проходят через мою смету.

— Устройте встречу. Сегодня вечером. На конспиративной квартире.

— Он будет. — Ян Карлович встал и уже у двери обернулся.

— Леонид Ильич. Осторожнее!

* * *

Конспиративная квартира ГРУ находилась на четвёртом этаже проулка, выходившего на Гранд-Виа. Дом без лифта, квартирка маленькая — две комнаты и кухня, и в ней никто не жил, тут даже пахло нежилым. На столе горела лампа под газетой вместо абажура.

Орлов пришёл ровно, минута в минуту, и первым делом, ещё не сняв пальто, положил передо мной лист.

Я узнал его сразу. Тот самый. Девятнадцать фамилий, четверо в Барселоне.

— Восемь дней вышли вчера, — сказал он.

— Вы нашли сведения?

— Нашли. — Он сел, небрежно бросив пальто на спинку. — Только не так, как вы думаете. Мы взяли парижский архив Троцкого!

— Как — взяли?

— Целиком. В ночь на седьмое, из хранилища, куда его сдали на депозит. — Он сказал это без всякого выражения, как о разгрузке вагона. — Там пятнадцать лет переписки, товарищ Брежнев. Настоящей. С подлинными подписями, с датами, с пометками на полях его собственной рукой.

— И где он сейчас?

— Едет сюда. Испанские ящики оставим здесь, — по ним надо работать здесь, а не через Москву: половина людей из этих бумаг ходит по Мадриду прямо сейчас.

— Что там есть?

— По испанскому направлению — всё, что мы предполагали, и больше. Каналы, суммы, фамилии, включая три из вашего вчерашнего дома над редакцией. Я вам все покажу. Но в тех же ящиках, вперемешку с испанскими делами, лежит то, что к Испании отношения не имеет вовсе. Переписка о положении в Красной армии. Фамилии наших командиров. Оценки, кто на что готов, кто чем недоволен, и к кому имеет смысл что-то обещать!

В комнате стало тихо, лишь шумела вода, как всегда, пущенная мною, чтобы перебить возможную прослушку. Внизу, во дворе, кто-то долго заводил мотоцикл.

Черт. А ведь там наверняка есть кое-какие высокие фамилии. Вот откуда начнется разгром РККА!

— Бумаги подлинные?

— Безусловно, — заверил Орлов. — Архив настоящий, мы его брали сами, из-под замка, и подменить там ничего не могли. — Он поднял на меня глаза. — А вот когда именно эти листы туда легли и кто их туда положил, я вам не скажу. И никто не скажет.

Офигенно! Люди Орлова, явно гордясь блестящей работой, везут сейчас в Москву ровно то, чего, а НКВД не хватало для дела военных: уйму документов из архива Троцкого, добытых нашей же разведкой из-под чужого замка. Такому верят без вопросов. Просто кладут на стол и говорят: вот, извольте.

— Кто уже читал испанскую часть? — спросил я. — И ту, которая про армию?

— Практически — никто. Мы сейчас перевозим их в Испанию. Отсюда документы пойдут диппочтой из Валенсии в Москву.

Ох, как у меня зачесались в этот момент руки! Наложить бы лапы на этот архив… Там можно было бы такого наворочать!

Я придвинул к себе список девятнадцати фамилий. Восемь дней назад я выторговал у этого человека отсрочку для арестов. Теперь, кажется, пришло время реализовать план, складывавшийся у меня в голове все это время.

Но сначала надо было «подготовить клиента».

— Товарищ Орлов. У меня есть для вас две новости. И обе крайне важные. Первая — нам надо устранить Троцкого. Физически. У меня есть устное указание товарища Сталина — максимально честным тоном произнес я.

Повисло молчание.

— Леонид Ильич. — Ошеломленный Орлов посмотрел мне прямо в глаза. — Вы считаете подготовку ликвидации санкционированной товарищем Сталиным?

— Да. Поймите — письменного приказа такого рода нет, и не будет. Это личное его указание. Минуя Политбюро, минуя всех.

Произнеся эти слова, я отчетливо представлял себе все возможные последствия. Если Сталин узнает, что я своей волей начал такое дело, он меня в порошок сотрет. Да, он действительно прикажет убить Троцкого. Но это случится позже, то ли в 39-м, то ли в 40-м году. Сейчас вряд ли он об этом помышляет, и его реакция может быть непредсказуема.

Людей посерьезнее меня расстреливали и за меньшее.

— И второй момент, касающийся лично вас. Есть данные, что вас вскоре отзовут и отправят под трибунал.

Орлов побледнел, оторопело вытаращившись на меня.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Кажется, до кого-то дошли слухи, что вы подумываете сбежать на Запад. А еще есть сомнения в вашей беспристрастной честности в операции с испанским золотом.

Нервно сглотнув, Александр Михайлович отвел взгляд. Определенно, я попал в точку. По крайней мере в одном обвинении из двух, но вернее всего, в обоих сразу...

Значит, пора рисковать.

— Но я могу помочь вам. Баш-на-баш. Вы проводите операцию по ликвидации Троцкого. Я помогу вам сбежать.