Леонид: Испания 2

Глава 1

Несмотря на все мои поползновения в сторону контроля за обучением войск, старые обязанности никто с меня снимать не собирался. А они были многообразны и не менее важны. Пришла пора вновь вплотную заняться авиационными двигателями.

Первым делом я отправился в Пермь. Конечно, можно было взывать конструкторов сюда, в Москву. Но мне хотелось посмотреть все в живую. КБ Швецова, усиленное запорожцами, благополучно поставило производство М-25 и теперь работало над усиленными версиями «Райта». Но меня больше всего интересовала «двойная звезда» — сдвоенный 18-ти цилиндровый мотор, обещавший показать выдающиеся характеристики.

Увы, когда морозным январским утром нового, 1936 года я оказался в КБ, перспективный мотор демонстрировал лишь норовистый характер и слабость отечественного двигателестроения.

В испытательном боксе пермского завода номер девятнадцать стоял оглушающий, рев. Опытный образец «двойной звезды» — двухрядного звездообразного мотора, на который я делал основную ставку на ближайшие годы, бился в массивной стальной раме стенда, выплевывая из коротких патрубков яркое пламя. Воздух в помещении насквозь пропитался едкой гарью перекаленного металла и горелого масла. Сквозь толстое стекло наблюдательной кабины было отлично видно, как стрелки приборов на пульте мелко дрожат, неумолимо подбираясь к красным отметкам.

Рядом со мной напряженно замер Аркадий Дмитриевич Швецов. Главный конструктор, казалось, постарел со времени нашей последней встречи лет на десять. За его спиной хмуро переминались заместители — Сергей Туманский и Александр Урмин.

Внезапно тональность рева изменилась. Двигатель захлебнулся, внутри что-то утробно лязгнуло, и из-под капота густо повалил едкий черный дым.

— Глуши! — хрипло гаркнул Швецов, и техники бросились к пульту управления.

Топливный вентиль перекрыли. Тяжелый ротор дернулся и с мерзким металлическим скрежетом остановился. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как шипит остывающий металл да тяжело дышат инженеры.

Очередной провал.

— Снова задний ряд, Леонид Ильич, — мрачно констатировал главный конструктор, яростно вытирая руки куском промасленной ветоши. — Греются головки цилиндров у второго ряда, хоть ты тресни! Они сидят в аэродинамической тени переднего ряда, вот оно так и выходит. Воздух ленив, обтекает мотор по пути наименьшего сопротивления, а внутрь, к задним «горшкам», не идет. Плывет геометрия, клинят поршни. Особенно страдает задняя стенка второго ряда цилиндров!

Выслушав, я с досадой отвернулса от стенда. В современном авиастроении сложилась простая математика: чтобы просто оставаться на месте, надо бежать изо всех сил. А чтобы обогнать немцев — надо бежать вдвое быстрее. Нам позарез требовались сверхмощные двигатели для новых истребителей.

Покинув наблюдательную кабину, мы спустились прямо в бокс, к дымящемуся железу. От раскаленного мотора несло таким жаром, что слезились глаза.

— Воздух «ленив», Аркадий Дмитриевич, ровно до тех пор, пока вы ему это позволяете, — жестко произнес, критически оглядывая закопченные цилиндры.

Взяв с верстака кусок мела, подошел вплотную к горячему кожуху.

— Во-первых, просто увеличьте расстояние между двумя рядами цилиндров. Уже это улучшит дело. Прогоните мотор через аэродинамические трубы, посмотрите, как ведет себя воздух на высоких скоростях обтекания. Ну и, кроме того, если поток не идет сам, куда надо, его нужно загнать пинками. Ставьте дефлекторы!

Мел заскрипел по металлу, вычерчивая направляющие пластины.

— Вот здесь и здесь. Принудительно направляем набегающий поток точно на задние стенки второго ряда. Создаем искусственный канал, берем воздух в жесткие рамки, как в аэродинамической трубе. И одновременно увеличиваем площадь оребрения на самих цилиндрах. Больше ребер — выше теплоотдача.

Туманский скептически прищурился, разглядывая мои художества.

— Дефлекторы — это сложная выштамповка, товарищ инспектор. Плюс вес неизбежно вырастет… К тому же, саму камеру сгорания переделывать придется, детонация идет страшная.

— Значит, переделаем, — отрезал я, восстанавливая в памяти схемы двигателей современных мне легких самолетов и тяжелых беспилотников. Там этот вопрос решили давно и предельно изящно. — Но как подстраховочный вариант, давайте проработаем еще и схему с принудительным охлаждением второго ряда. Ставим скоростной вентилятор, от него направляем воздух, куда надо. Да, он отъест часть полезной мощности, но зато за второй ряд можно быть спокойным.

— Отрабатывать две разных схемы? — с сомнением произнес главный конструктор.

— А что вы хотели? Работа над двойной звездой — абсолютный приоритет! Вам не зря дали целый завод в подчинение, наделив полномочиями генерального директора. Пользуйтесь этим!

Швецов зафиксировал мои указания.

— Что с проектом М-62?

— Работаем. Но сложности велики. Очень напряженный температурный режим, требуются новые спецстали. Мощность до плановых показателей пока не добирается.

— Так, а какой формы у вас сейчас дно головки цилиндра?

Оказалось, плоские.

— Делайте полусферу. Купол — идеальная геометрическая форма для фронта пламени. Смесь сгорает равномерно, без детонационных скачков. А чтобы металл не «плыл» от температурных перегрузок, применяйте азотирование или графитирование. Насыщайте поверхностный слой деталей углеродом.

Инженеры хмуро переглянулись. Идеи ломали устоявшиеся производственные схемы. Заводу придется осваивать новые технологии — значит, плановый выпуск опять будет лихорадить.

— Хорошо, дефлекторы и полусферу мы просчитаем и отольем, — сдался Швецов, делая быстрые пометки в блокноте. — Тепло отведем. Но возникает другой вопрос, Леонид Ильич: высотность. На пяти тысячах метрах мотор задыхается от нехватки кислорода. Нужен мощный нагнетатель. Разрешите начать работы над турбокомпрессором?

Я невольно поморщился. А турбокомпрессор у меня были другие планы — я хотел поставить на проектирование Александра Микулина, сделав это своеобразной тренировкой перед его переводом на тему турбореактивных двигателей. К тому же турбокомпрессор — это целая история. Распылять силы не хотелось.

— Ставьте механический, привод от коленвала. В чем проблема?

— Ставим, — Урмин устало нахмурился. — Но вы же знаете связанные с этим проблемы! Во-первых, отбор модности у двигателя. Во-вторых, он ступенчатый. Пилот переключает передачу нагнетателя, происходит резкий рывок, провал в мощности. В маневренном бою истребитель на этих переключениях потеряет темп, станет мишенью для врага. Турбокомпрессор дал бы нам плавную подачу…

— Ничего, товарищи. Нет таких вершин, которые не взяли бы большевики! — полусерьезно, полушутя заявил я. Основание моего оптимизма лежало на поверхности — по крайней мере, для человека из двадцать первого века, привыкшего к автоматическим коробкам передач на обычных автомобилях.

— Делайте бесступенчатый привод, — уверенно выдал я. — Отработайте две схемы: клиноременный вариатор и гидромуфту. Про вариатор вам, я думаю, не надо объяснять, а гидромуфта выглядит так… И я тем же мелом набросал принципиальную схему. — Загоняете масло между турбинными колесами, и обороты нагнетателя будут меняться плавно, без рывков. Когда я был в Америке мне показывали опытные автомобили с автоматической трансмиссией на таком принципе. Советую приглядеться к гидромуфте, она надежна на высоких оборотах.

В испытательном боксе повисла тяжелая тишина. Швецов смотрел на меня так, словно я только что потребовал к завтрашнему утру построить лунный трактор.

— Гидромуфту… — убитым голосом повторил главный конструктор. — Леонид Ильич, побойтесь бога. Мы тут с оребрением цилиндров разобраться не можем, ночуем прямо в цехах. Кто мне принципиально новую гидромуфту спроектирует? У меня люди у кульманов в обморок от недосыпа падают. Физически нет кадров на такие прорывы!

— Товарищ Швецов, это еще не всё! Надо готовить варианты двигателя под непосредственный впрыск, готовить систему впрыска водо-метаноловой смеси, и облегченный экономичный двигатель для транспортной авиации.

Конструктор схватился за голову.

— Когда же нам всё успеть!

— Ну, знаете, мы и так передали вам в полном составе запорожское КБ. Можно, конечно, поискать еще варианты усиления вас кадрами… но я ничего не обещаю. Увы!

Сразу из морозной Перми я отправился в не менее морозный Рыбинск. Вагон СВ мягко покачивался на стыках, мимо проплывали искрящиеся инеем елки, а я сидел и размышлял. Сейчас двигателисты буквально воют от конского объема работ. Им приходится делать сразу по 3-4 варианта одного и того же двигателя, безо всякой надежды на успех. А почему? Да все просто: они движутся методом научного тыка. Нет пока возможности рассчитать ДВС, нет ни теории, ни математического инструментария, ни ЭВМ.

А со всеми этими прибамбасами было бы много проще и лучше.

Двадцать шестой моторный завод встретил меня привычным еще по первой жизни индустриальным гулом, характерным запахом горелого металла. Главный конструктор Владимир Климов встретил меня, как родного: ведь мы были знакомы еще по МВТУ им. Баумана.

Тяжелейший этап копирования и адаптации французской «Испано-Сюизы» остался позади. Капризный мотор поддался, М-100 пошел в массовую серию, обеспечив бомбардировщики СБ надежным сердцем. Теперь на повестке дня стоял вопрос форсирования и, главное, высотности. Загнать самолет туда, где его не достанут зенитки, а истребители потеряют маневренность — вот задача, над которой сейчас ломали головы во всем мире.

Склонившись над чертежами в просторном кабинете главного конструктора, пришлось сразу переходить к делу.

— Мощность нужно наращивать, Владимир Яковлевич, — произнес, очерчивая карандашом контур нагнетателя на схеме. — Приводной центробежный нагнетатель — это хорошо, но на больших высотах он отжирает у мотора слишком много сил. Механика крутит крыльчатку, забирая лошадиные силы с вала. Нам нужен турбокомпрессор. Ваше КБ должно стать флагманом разработки турбокомпрессоров. Пусть мотор дышит за счет энергии выхлопных газов, которая сейчас просто вылетает в трубу.

Климов тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Турбокомпрессор пока не выходит, Леонид Ильич. На практике мы упираемся в тупик. Как вы знаете, температура выхлопных газов бензинового мотора на форсаже переваливает за тысячу градусов. Обычная сталь при таком нагреве начинает светиться желтым светом и течет, как свечной воск. Лопатки турбины, вращающиеся на бешеных оборотах, просто отрывает центробежной силой. Сплавов, способных держать такую нагрузку в адском пекле, у нас нет.

Конструктор помолчал, собираясь с мыслями, и добавил с явной иронией:

— Андрей Николаевич Туполев для своих новых тяжелых машин предлагает Центральную станцию наддува. Пятый двигатель прямо в фюзеляж ставить, чтобы он крутил огромный компрессор и гнал воздух по трубам к крыльевым моторам.

— Глупость несусветная, — резко оборвав Климова, я отбросил карандаш на стол. — Если ТБ-7 нагрузить пятым двигателем и топливом для него, его бомбовая нагрузка превратится в тыкву. Возить тонны мертвого груза, сжигать лишнее топливо и усложнять конструкцию самолета ради наддува — это тупик. Распылять на это ресурсы мы не будем. По возвращении в Москву я приму меры, чтобы эту тему с АЦН закрыли. К тому же истребителю или скоростному бомбардировщику пятый мотор в кабину не засунешь. Нет. Магистральный путь — все-таки турбокомпрессор. И поручить эту тему я хочу товарищу Микулину. Кстати, где он? Партия направляла его к вам, в помощь на освоение М-100.

Климов тяжело вздохнул.

— Как говорится, бог дал, бог взял.

— То есть?

— Товарищ Микулин перенаправлен на работу по доводке М-34 в рекордную версию. Вы же знаете, как у нас любят всякие красивые достижения?

Не скрою, это был удар. Двигателисты не спят, напрягают все силы, пытаясь обеспечить паритет с Западом. Я даю им заманчивые, перспективные направления, обещающие твердый успех. И именно в этот критический момент Москва преподнесла мне шикарный сюрприз! Товарищ Сталин и партийная верхушка, действуя через мою голову, выдернули из объединенного КБ гениального Александра Микулина.

И ладно бы ради чего-то прорывного! Нет, Микулина бросили на экстренную доводку мотора М-34РД для рекордного перелета АНТ-25 через Северный полюс. Ну как же, политика, международный престиж, рекорды, от которых в реальной жизни совершенно никакого толку. А ведь я планировал в самое ближайшее время нацелить Микулина на принципиально новую задачу — турбореактивные двигатели!

Теперь об этом можно было забыть, проект откладывался на неопределенный срок. Моё стратегическое планирование в очередной раз разбилось о жажду политических сенсаций.

Жаловаться, впрочем, было некому. Приходилось работать с тем, что есть, и затыкать дыры наличными силами.

— Ничего. Кадры мы вам найдем, Владимир Яковлевич. Вспомнил я тут одного толкового парня, мы с ним в Харьковском институте вместе учились. Архип Люлька. Хлопец молодой, упрямый как черт, и идеями фонтанирует. Вот ему турбокомпрессор будет в самый раз.

«На разминку — мысленно добавил я. А потом — на реактивные двигатели».

— Тем не менее, не дожидаясь его, прошу взяться за дело уже сейчас. Через Амторг нужно немедленно выйти на американцев, конкретно на «Дженерал Электрик». У них в этой сфере богатейший опыт, они уже ставят эксперименты с жаропрочными сплавами на основе никеля и молибдена. Добыть образцы турбин, патенты, техническую документацию — любыми путями. Деньги выделим.

Подумав, я добавил:

— А еще, Владимир Яковлевич, прорабатывайте промежуточные решения. Если лопатки плавятся — делайте их полыми, организуйте принудительное охлаждение воздухом изнутри. Продумайте систему промежуточного охлаждения самого выхлопа перед подачей на турбину. Применяйте графитирование поверхностей. Экспериментируйте с формой. Пусть Люлька приедет не в чистое поле, дайте ему наработки!

Затем мы обсудили водо-метанол и прямой впрыск. По первой теме Климов уже работал — ему эту идею транслировал Туполев. Прямым впрыском обещал заняться, заодно поэкспериментировав с перевернутым V- образным двигателем.

Под конец, озадачив Климова всем многообразием вопросов и задач, я осторожно спросил:

— Владимир Яковлевич. Вот вы давно уже занимаетесь вопросами двигателестроения. А не возникало у вас идеи проработать теорию ДВС?

— Собственно, тут и без меня уже немало сделано, — усмехнулся конструктор. — Франк-Каменецкий давно уже расписал всю кинетику горения. Формулы есть, термодинамика давно понятна. Тот же Зельдович — теоретик мирового, нобелевского уровня!

— Тогда почему наши главные конструкторы продолжают лить горшки наугад, как средневековые алхимики? Сделали железяку, сожгли, почесали затылок, сделали новую. Метод тыка нас разорит!

Климов тяжело вздохнул и, подойдя к приоткрытой двери, он кивнул в сторону машбюро, откуда несся непрерывный лязг арифмометра.

— Вот поэтому и льют горшки, Леонид Ильич. Теория есть, спору нет. Только товарищ Зельдович выдает формулу с тремя интегралами. Чтобы ее прогнать для разных режимов работы мотора через вот этот самый «Феликс», — он указал на арифмометр — девчата неделю ручку крутят до кровавых мозолей. А токарю выточить на станке новый купол по чертежу — полдня работы. Вот они металл на стендах и жгут. Получается, эмпирический путь банально быстрее математики!

Всё понятно. Инженерам банально не на чем считать.

А ведь мы уже можем сделать ЭВМ. Понятно, что ламповую, громадную, размером с машинный зал. Но все равно она одна заменит сотни девушек-расчетчиц, и на месяцы ускорит нам работы по конструированию авиадвигателей! И товарищ Швецов перестанет считать меня рабовладельцем-волюнтаристом, угнетающим техническую интеллигенцию...

И что самое забавное, прообразы ЭВМ уже есть.

Глава 2

— И сколько людей у вас считает термодинамику? — спросил я.

Климов поморщился.

— Смотря что. Основные режимы — группа за месяц справляется. На полный пересчёт варианта — хоть отдел сажай. А если ещё компрессоры менять, радиаторы, топливную аппаратуру… Сами понимаете.

— И это только моторы, — сказал я.

Климов поднял глаза.

— Что?

— Ничего. Думаю вслух.

А думал я уже не о моторе. Много где нужны вычисления: баллистика, зенитный огонь, радиаторы, статистика испытаний, радиоимпульсы, снабжение… криптография, наконец! Везде одна и та же основа: считать, считать, считать. И везде — люди, арифмометры, таблицы, бумага, усталость. Двигателистам еще повезло: могут сделать мотор в натуре.

А между тем у артиллеристов есть ПУАЗО: счётно-решающий прибор. Это почти прото-ЭВМ. Конечно, для очень узкого применения, но все же корни одни. ПУАЗО принимает от человека внешние данные: дальность, скорость цели, курс, высоту. Внутри крутятся валы, кулачки, шестерни. На выходе — углы наведения. То есть человек загружает исходные сведения, машина выполняет математику. Зенитный огонь без этого прибора почти бесполезен. Жаль только, что вне сферы зенитной артиллерии этот прибор бесполезен от слова «совсем».

А ЭВМ — штука более широкого спектра. Ей можно менять задачи: сегодня она считает баллистику, завтра — мотор, послезавтра — аэродинамику, а потом — какую-нибудт турбину для крейсера «Киров».

Но Климова, понятно, я этим грузить не буду. Ему своих бед хватало.

— Ладно, давайте так. Турбокомпрессорами мы займемся отдельно. Есть у меня один перспективный товарищ, вот ему и надо будет поручить!

— Очень на вас надеюсь, Леонид Ильич. Вы всех в отрасли знаете. А кто он такой?

— Некий Архип Люлька. Вряд ли вы про него слышали. Молодой специалист, мы с ним учились в Харькове.

На лице Климова отобразилась сложная гамма чувств. Понятно, никому неизвестный однокурсник 30-ти летнего представителя ЦК выглядел куда менее привлекательно, чем опытный, уже зарекомендовавший себя Микулин. Я по глазам видел сомнения Климова: а вдруг не потянет? А вдруг это просто пустышка, любимчик, институтский приятель высокопоставленного партийного куратора?

Но вслух он свои сомнения не озвучил.

— Ну что же, Владимир Яковлевич, раз мы все решили — по рукам, и беремся за дело.

Ночевать мне пришлось в рыбинской гостинице. Климов, конечно, приглашал к себе, но я знал, что его жилищные условия сильно ограничены. Гостиница была из тех, каких в Союзе хватало: узкая кровать, скрипучий стул, стол с прожжённым пятном, мутный графин, занавеска цвета старой тряпки. За стеной кто-то кашлял, а в довершение всего, номер был так прокурен, что даже открытая форточка не спасала. Открыть окно нельзя –оно заклеено, да и зима на дворе.

Решив выспаться в поезде, я сидел и работал.

Итак, нам нужна универсальная вычислительная машина. Специализированные приборы уже существуют: упомянутая ПУАЗО, корабельные приборы управления огнём, бомбардировочные прицелы, автопилоты, табуляторы, арифмометры, телефонные станции, наконец. Имеется какая-никакая записывающая аппаратура. Не хватало системы, машины, которой задачу меняют не новым валом или кулачком, а порядком команд.

«Программой», сказал бы я раньше.

Между тем нужна именно универсальная, быстро переналаживаемая с одной задачи на другую аппаратура. Проект серьезный, и ради одной задачи затевать его бессмысленно.

Я набросал список:

Баллистические таблицы.

Зенитные поправки.

Моторные режимы.

Расчёт радиаторов.

Прочность.

Обработка испытаний.

Радиоимпульсы, задержки, дальность.

Снабжение.

Мобилизационные таблицы.

Шифры.

На последнем слове я задержал карандаш. Опасное слово. Полезное, но опасное.

Оставил. Потом решу, кому его показывать.

С железом было хуже.

Лампы есть. Стержневые — уже наша, советская линия, желудевые (их называют «американского типа» — ценнейшие для высоких частот, для радио, для будущей радиолокации. Но лампа сама по себе не считает. Нужно очень качественное, без скачков, питание, грамотный монтаж, сортировка, стабильные параметры, вентиляция (отвод тепла — головная боль на все времена), осциллографы, генераторы импульсов.

Первую ЭВМ придется делать по-скромномуНе параллельный монстр на десятках тысяч ламп. Последовательная двоичная машина. Фиксированная точка. Один аккумулятор. Команды с перфоленты. Данные с карт. Вывод — дырками на ленту или карты. Печать отдельно, через табулятор. Электронно-лучевая трубка — только как индикатор, чтобы инженер видел импульсы, сбои, форму сигнала. Не экран с цифрами. До этого ещё дожить надо.

Машина размером с комнату будет думать лампами, а говорить бумажными дырками.

Ну и самый больной вопрос: кадры. Конструктора ЭВМ, понятное дело, в природе не существует. Придется надергивать из смежных дисциплин, причем из разных. Нужен будет и инженер- системщик, и электрик, и радиотехник. Плюс аатематик-практик, приборист, человек, что займется носителями сведений. Ну и, само собой, хозяйственник. Политическая крыша уже есть. Это я.

Так, с кем из такого рода людей меня сталкивала судьба?

Сразу вспомнился Катаев — профессор, с которым мы ездили закупать в Америке желудевые лампы. По системам записи может помочь инженер Шорин — носители, запись, считывание, плёнка. В сущности, его «шоринофон» для звукового кино — это уже прообраз записывающе-считывающей аппаратуры.

А вот в остальном туман. Но направление поисков совершенно ясно: ВЭИ, МЭИ, энергетики, автоматика, устойчивость систем. Искать надо там.

А что касается хозяйственника — так он, пожалуй, есть. Булганин!

Бывший директор Московского Радиозавода, сейчас — председатель Мосгорисполкома — не так давно очень помог с новыми стержневым лампам. Он не гений, не теоретик, не ученый, зато отменный организатор. Москва у него под рукой. Через Бочарова и Булганина надо будет заполучить помещения, и заодно узнать про нужных людей. А там и остальное подтянем.

Уезжая из Рыбинска, я дал телеграмму Устинову с просьбой договорится с Булганиным о встрече. Дмитрий Федорович приехал меня встречать на Ярославский вокзал.

— Николай Александрович готов принять после полудня, — сказал Устинов вместо приветствия. — Но я его предупредил, что вы едете не просто чай пить.

— Ну зачем ты его сразу пугаешь?

— Наоборот. Пусть человек морально готовиться. Когда вы говорите «лаборатория», это обычно значит: через месяц понадобится завод, через два — постановление ЦК, через три — кого-нибудь снимут.

Я усмехнулся и сел в машину.

— Не завод. Пока всё скромно — нужны стены, электричество, мастерская и люди.

— Это вы так начинаете, — буркнул Устинов, устраиваясь рядом с папкой на коленях. — Заканчивается обычно Политбюро и перекройкой планов пятилетки.

— Эх, Дима, твоими устами да мед бы пить!

Машина тронулась. Вокзальная грязь потянулась назад. Москва проплывала мимо заснеженными фасадами, трамвайными дугами, новостройками и очередями.

Пока мы ехали, я вкратце рассказал свою идею.

— По лампам что? Это основа основ!

— Стержневая линия идёт. С браком, конечно. Параметры гуляют, монтажники ругаются, технологи клянутся, что виноваты стекло, металл, климат, вредители и фазы луны. Кто угодно, только не они. По желудевым образцам еще не все гладко. Несколько типоразмеров пущены в производство, другие еще налаживают. Для высоких частот — вещь хорошая, но дорогая и капризная.

— Катаева придётся подтягивать.

— Я так и подумал.

— А ещё нужны будут осциллографы, генераторы импульсов, устройства вводаи вывода информации. И вентиляция. Если поставить тысячу ламп в одну комнату, они начнут дохнуть не поодиночке, сразу все, хором. Надеюсь, Булганин поможет. Слушай, а по твоей теме как идут дела? Что с новым танком?

— Непросто, Леонид Ильич. Масса приличная, скоростные параметры высокие. Дизель на стенде пока дает 80-100 часов, жрет много масла. Топливная аппаратура — боль.

— Зимний запуск?

— Тяжело. Сами знаете, температуры у дизеля пониже, чем у карбюраторных моторов. Зимой тяжело завести, прогреть, да и глохнут они чаще…

— Пробуйте пусковые подогреватели! Это печка такая на соляре. А еще можно применить «пускач». Дмитрий Федорыч, не смотри на меня так, это я не ругаюсь. Мотоциклетный мотор присобачить, сначала заводишь его, потом он уже проворачивает коленвал для запуска дизеля. Если приспособить его еще и ток вырабатывать, не загружая основной двигатель — будет вообще красота.

Устинов по-доброму рассмеялся, покрутил головой.

— Вот вечно вы, Леонид Ильич, выдумаете что-нибудь этакое!

— Да, и тебе советую. Кстати, бери идею себе, а то что все я да я…

— В общем, дизель штука сложная. Но экономичность хорошая. И горит хуже.

И тут меня вновь осенило. Дизель! Его выхлоп холоднее, чем у бензинового авиамотора. Значит, на него проще поставить турбокомпрессор! Воттут у нас сразу появляется и высотность, и экономичность. Плюс, солярка в разреженном воздухе вспыхивает не так охотно. Для тяжёлой машины, для дальнего самолёта с высотным мотором — очень интересная идея.

А кто у нас занимается авиадизелем? Товарищ Чаромский. Надо будет его навестить.

Машина свернула к Мосгорисполкому. В окнах горел дневной электрический свет — значит, внутри уже кипела бумажная жизнь.

Устинов поправил папку.

— С чего начнёте?

Я посмотрел на вход, на швейцара, на мокрые ступени.

— С розеток, — сказал я. — Не будем пугать человека будущим раньше времени.

Булганин встретил нас в своем кабинете. Стол его был завален папками, телефонограммами, сводками по городскому хозяйству и схемами коммуникаций. Москва, как выяснялось, решительно отказывалась жить своей жизнь. Её каждый день надо было чинить, кормить, греть, освещать и подметать.

— Дмитрий Фёдорович сказал, что вы опять хотите электричество, науку и что-то секретное, — сказал Булганин. — Готов дать что угодно, только не спрашивайте меня про уборку снега!

— Со снегом мы все видели. Тяжело идет дело, насилу до вас доехали. Но не беспокойтесь, я не по этому поводу. Мне всего лишь нужна закрытая лаборатория автоматического счёта и импульсной техники.

Булганин посмотрел на меня. Потом на Устинова. Бородка клинышком мелко задрожала — то ли от огорчения, то ли от сдерживаемого истерического смеха.

— Я же говорил, — мрачно сказал Устинов. — Не чай пить.

— Автоматического чего?

— Счёта. Для оборонной промышленности и РККА. Баллистика, моторы, зенитная стрельба, обработка испытаний, радиотехника, снабжение.

Булганин прищурился.

— Табуляторы?

— Табуляторы — часть дела. Но они бухгалтерские. Сортировать, суммировать, печатать ведомости. Нам нужно больше.

— Больше — это сколько?

Я достал сложенный лист.

— Ну вот смотрите: у артиллеристов есть ПУАЗО. Он принимает данные по самолёту и выдаёт углы наведения. То есть машина считает. А мы хотим такой же прибор, но считать авиадвигатели. Мне нужна универсальная счётная машина.

Николай Александрович некоторое время молчал.

— То есть вы хотите ПУАЗО, который сегодня считает самолёт, завтра мотор, а послезавтра — складские остатки?

— Грубо, но близко. Только не ПУАЗО, скорее — станок для чисел. Очень большой!

— Станок, — повторил он. — Ладно. А теперь без философии. Чем могу быть полезен?

— Помещение. Не кабинет, а нормальная база. Отдельный силовой ввод. Вентиляция. Мастерская. Склад. Охрана. Городские электрики. Ремонтная бригада. Жильё для ключевых специалистов — их придется свозить со всего Союза. Ну и, конечно же, связь с Московским электрозаводом, ВЭИ и МЭИ.

Булганин тихо присвистнул.

— Сколько нужно ламп?

— На первом стенде — сколько получится удержать в рабочем состоянии, — сказал я. — В перспективе — десятки тысяч. Плюс перфолента для команд, карты для данных. Вывод на ленту или карты. Печать отдельно.

— Какие лампы? Обычные? Стержневые?

— В основном триоды и пентоды. Диоды тоже пойдут в работу. Не обязательно стержневые — их лучше приберечь для радиоаппаратуры. Желудевые — беречь для высоких частот и РЛС. Пока хватил обычных цокольных, но нужно высокое качество: прожиг, сортировка, запасные блоки.

Николай Александрович взял карандаш и начал писать.

— И самое главное, нам нужны люди. Кого-то я уже наметил: профессор Катаев может быть полезен по лампам и высокочастотной части, инженер Шорин — по записи, считыванию, плёнке, синхродорожкам. А вот остальные…

Устинов добавил:

— Есть ещё Берг. Флотский радиоспециалист. Яс ним пересекался в Ленинграде. Толковый и жёсткий.

Булганин кивнул.

— Слышал фамилию. Человек неприятный.

— Иногда это достоинство, — сказал я. — Так кого посоветуете, Николай Александрович?

Булганин задумчиво потеребил бородку.

— Знаете. я вам так скажу: тут нужен не радиолюбитель, а серьезный электрик-системщик. Человек, который понимает устойчивость больших электрических схем, переходные процессы, автоматику. Посмотрите Лебедева. Сергей Алексеевич. ВЭИ, МЭИ.

Устинов тут же записал.

— А что касается помещения и остального, то тут, простите, нужна резолюция, — сказал Булганин. — ЦК, СНК или Госплан. Понятное название. Сроки. Ответственные. И чтобы было ясно: это не какая-то игрушка Брежнева. Вы, конечно, можете пойти к Бочарову, но он, при всем к вам уважении, скажет то же самое.

Он был прав. Поэтому через час мы уже ехали к Куйбышеву.

Валериан Владимирович принял нас быстро. Выглядел он усталым, но, кажется, вполне оправился от болезни. На столе — карты строек, сводки, плановые таблицы.

Я коротко изложил суть вопроса. Без «мозга», без будущего, без лишней поэзии. Пояснил, что на первом этамп львиную часть материльных средств даст Мосгорисполком. Нужна только резолюция.

— Но затем понадобится более серьезный объем капвложений. Проект амбициозный, сегодня делаем ЭВМ на сотни ламп, завтра — уже на десятки тысяч.

Куйбышев слушал, что-то записывая.

— Знаешь, Леня, я иной раз думаю, что лучше бы меня этот мерзавец Ягода насмерть уходил. Не пришлось бы мне тогда твои ребусы разгадывать. Ты хоть уверен, что эта твоя ЭВэЭм будет работать? Не отправят нас всех на лесоповал за разбазаривание ценнейшей элементной базы?

— Уверен. Не сразу, конечно, но дело пойдет. Потому и сделаем сначала простейший образец, без параллельных вычислений в прочих излишеств. Потренируемся на кроликах, так сказать.

— Ясно. А ты понимаешь, что если это поставить в план как «универсальную машину», с вас потом спросят универсальный результат? Тут же очередь выстроится: то посчитай, это посчитай… Какие первые задачи вы будете решать?

— Баллистические таблицы. Моторные расчёты. Обработка результатов испытаний. Зенитные поправки. Радиоимпульсы и задержки. Снабженческие расчёты.

Про шифры я промолчал. Не время.

Куйбышев посмотрел на Устинова.

— А вы что скажете?

— Скажу, что если не начать сейчас, через несколько лет будем всё это делать в пожарном порядке, хуже и дороже. Товарищ Брежнев у нас провидец. Уже проверено!

Куйбышев усмехнулся.

— Хороший помощник. Всегда поддерживает начальника.

— За это и держу, — сказал я.

Куйбышев помолчал. Потом взял карандаш и на чистом листе написал несколько строк.

— В план можно вставить, как направление. Профинансируем лабораторию, счётно-перфорационную базу, опытные образцы, приборную часть. Придется поднять план на выпуск радиоламп, ну тут уж что поделать! Подготовьте записку: кто участники, какие нужны ресурсы, сроки, задачи. Я дам предварительное поручение проработать через Госплан. Но без Сталина такой межведомственный узел всё равно не пройдёт.

— Понимаю.

Он протянул лист.

— И осторожнее с обещаниями, Леонид. Сам знаешь, у нас любят строить будущее к следующему кварталу.

Мы вышли уже под вечер.

Устинов сунул папку под мышку и мрачно сказал:

— Поздравляю. У нас нет машины, нет лаборатории, нет руководителя и нет плана. Зато есть поручение всё это придумать.

Я убрал лист Куйбышева во внутренний карман.

— Ничего. С этого в нашей стране обычно и начинается настоящая работа. Главное — бумага есть. Тебе задание: поговори с этим Лебедевым.

Устинов с готовностью кивнул.

— Вызывать его надо осторожно, — сказал я. — Не «строить вычислительную машину». Сначала разговор о моделировании, автоматике, устойчивости сложных электрических схем. Далее: Катаев. Его подключать обязательно. Желудевые лампы, высокие частоты, индикаторы. Он понимает, зачем нужна скорость. Шорину — перфолента, фотолента, синхродорожки, регистрация быстрых сигналов. И давай подтянем этого твоего Берга.

Дмитрий Федорович старательно все записывал.

— Первый этап, — лаборатория, счётное бюро. Это нам надо сделать уже сейчас, в 1936 году.

— А второй этап?

— Опытный универсальный счётный стенд. С перфолентой, картами и табуляторным выводом. Если повезёт, в 1938-м будет готово. Только ты со сроками поосторожнее. В докладной пиши «при условии своевременного обеспечения приборами и кадрами».

Была уже глубокая ночь, когда докладная в Политбюро была готова.

***

К Сталину на доклад я смог попасть лишь через неделю. Папка с докладной лежала перед Хозяином. На полях первого листа стояли короткие карандашные пометки. Ну, по крайней мере, он это читал.

— Опять у вас новая задумка, товарищ Брэжнев, — сказал он.

— Даже не задумка, товарищ Сталин. Направление работ!

— Направлэние — это когда денег надо много, а результата нет.

Сталин перелистнул страницу.

— У нас есть инженеры, арифмометры, табуляторы. Зачем ещё одна дорогая игрушка?

— Не справляются они с расчетами. Сами знаете, как трудно внедряются авиадвигатели, как сложно разработать хорошие образцы артиллерии. С этим устройством мы сможем применить математическое моделирование, причем очень быстро, экономя время и деньги.

— Ви уверены, что это сработает?

Тут я лишь развел руками.

— Сработает-то точно. Цена может быть великовата, но это по началу, пока мы не освоили направление. Скажу сразу, трудностей будет много, особенно — с качеством радиоламп. Но надо двигаться вперед, иначе нас сомнут.

Медленно кивнув, Сталин сделал пометку на первом листе.

— Хорошо. Но вам, товарищ Брэжнев, надо заняться своей особой комиссией. А то вы, я смотрю, сразу за всё хватаэтесь: танки, моторы, радио, броня, теперь счётные машины. Так можно главное дело потэрять.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Не уверен. Вы видите много дыр. Это хорошо. Но один чэловек не может сам стать затычкой для всех дыр. Надо строить систэму. Людей ставить. Спрашивать с них. А самому заниматься главным. Вам еще многому предстоит научиться!

Из сталинского кабинета я вышел в сложных чувствах. Главное сделано: линия автоматического счёта получила право родиться. Лебедев, Катаев, Шорин, Булганин, Устинов, Куйбышев, наконец — пусть теперь это тянут. Я дал толчок.

А мне предстояло вернуться к армии.

Лампы можно прожечь, отсортировать и заменить. С командирами такой простой процедуры пока не

существует.

Глава 3

Итак, мне пришлось вернуться к малоперспективным, но, все равно нужным заседаниям Особой комиссии.

Первое открылось совсем буднично: в зале заседаний стоял манекен. На нём висело всё, что Наркомат обороны считал снаряжением бойца будущей войны: шинель, ремни, подсумки, противогазная сумка, фляга, лопатка, сухарная сумка, скатка плащ-палатки, ранец. На отдельном столе рядом лежали каска с широкими полями и гребнем, будёновка, пилотка, винтовка Мосина с длинным игольчатым штыком, автоматическая винтовка Симонова и несколько образцов ножей.

Я с грустью рассматривал все предложенные образцы снаряжения, в тайне мечтая, что однажды мы перейдем от этих мелочей к тактическим схемам и структуре мехкорпусов. Впрочем, остальные товарищи не разделяли моего уныния, увлеченно рассматривая амуницию.

От промышленности привели Симонова — нервного, худощавого, с тёмными кругами под глазами. Рядом сидел представитель вещевого управления, толстоватый интендант второго ранга с аккуратными «гитлеровскими» усиками. За каску отвечал инженер из опытного производства — молодой, с усталым, но внимательным лицом.

Ворошилов первым нарушил тишину.

— Ну что, товарищи, начнём с самого простого, и вместе с тем, важного. С красноармейца. А то мы всё привыкли: танки, штабы, большие стрелы на карте. А воюет всё-таки человек. Победа достигается пехотой, товарищи. Давайте помнить об этом! Товарищ Брежнев, есть что сказать перед началом работы комиссии?

В самом скверном настроении я поднялся и обличающим перстом ткнул в манекен.

— Товарищи! Раз начали с человека — будем говорить о человеке. Сразу договоримся: манекен не воюет. Сражается живой боец. Он падает, ползёт, мёрзнет, боится, теряет патроны, матерится, пытается достать противогаз — и при этом ещё должен выполнять приказ. Вот его и будем иметь в виду.

Будённый хмыкнул.

— Верно. Только живой боец ещё и в атаку ходит. Не только ползает.

— Если доживёт до атаки — пойдёт, Семён Михайлович. Куда он денется!

Усы Будённого чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли предупреждение. Ему, наверно, и невдомек, что до переднего края еще надо дойти, под бомбами «Штук» и артналетами.

Рыбалко, выполнявший роль секретаря заседания, поднял карандаш.

— Повестка, товарищи. Первый вопрос — стальной шлем нового образца. Второй — полевой головной убор. Третий — стрелковое вооружение, включая автоматическую винтовку Симонова. Четвёртый — штык и нож. Пятый — носимое имущество красноармейца.

Всё чинно. Всё по плану. По чужому плану.

— Слушаем по каске, — кивнул я.

Инженер поднялся, откашлялся и взял со стола шлем — новый, ещё пахнущий маслом и металлом. Широкие поля, небольшой гребень сверху. На манекене смотрелось бодро, по-заграничному. Только я слишком хорошо знал, что красота не равна функциональности.

— Товарищи, — начал инженер, — представленный образец предназначен для защиты от осколков, шрапнели, ударов холодным оружием и обломков. Поля увеличенной ширины прикрывают височную часть, затылок и плечевой пояс. Верхний гребень повышает жёсткость конструкции и прикрывает вентиляционный клапан…

Говорил грамотно, не хуже заводского отчёта. На каждое слово — причина, на каждую деталь — обоснование.

Будённый одобрительно кивнул.

— Голова у бойца одна. В конной свалке сверху прилетает всякое: шашка, приклад, осколок. Без каски плохо. Я сам видел, как человеку полчерепа снимало.

— Что каска нужна — никто не спорит, — сказал я. — Вопрос в форме.

Интендант тут же оживился.

— Форма утверждалась с учётом опыта мировой и гражданской войн. Защитные качества признаны удовлетворительными.

— Кем?

— Комиссией.

— Комиссия в ней лежала под пулемётом?

В комнате стало тихо. Ворошилов чуть прищурился.

— Хорошо. Резко спросил, снимаю. Переформулирую вопрос. Комиссия проверяла шлем на живом бойце в полном снаряжении? Лёжа? При переползании? При стрельбе из винтовки, надевании противогаза, посадке в машину, движении через кустарник, проволоку, развалины? То есть в условиях, приближенных к боевым.

Инженер замялся.

— Проводились баллистические испытания. Удары. Осколочная имитация. Проверка прочности.

— То есть солдата с каской на голове никто не проверял.

Жуков впервые поднял глаза.

— Правильно, — буркнул он. — Пусть ляжет.

Будённый повернулся к нему:

— Что?

— Пусть человек в этой каске ляжет, товарищ маршал. И попробует стрелять.

Будённый нахмурился, но промолчал.

Я посмотрел на Рыбалко.

— Павел Семёнович, найдите живого красноармейца. Не манекен.

Пока искали «подопытного кролика», я вспоминал, как во время СВО (как же давно это было? А ведь помню, как сейчас) бойцы сами покупали себе удобное снаряжение, бронники, обвес на АК. Потому что казенное часто или вообще отсутствовало, или оказывалось изрядным барахлом.

Рыбалко вышел и через пару минут привёл молодого бойца из комендантской охраны. Тот вошёл осторожно — как человек, которого внезапно вызвали то ли награждать, то ли расстреливать. На лице —ужас перед скопищем больших начальников.

— Фамилия? — спросил Ворошилов.

— Красноармеец Седых, товарищ нарком!

— Не бойся, Седых, — сказал я. — Сегодня на тебе продукцию Наркомата обороны проверять будем.

Боец не понял, но постепенно перестал робеть.

На него надели каску, ремни, подсумки, противогазную сумку, ранец, дали винтовку. Седых сразу стал похож на передвижной склад. Всё висело правильно, по нормам. Образцовый красноармеец с плаката.

— Ложись, — сказал Жуков.

Седых глянул на меня.

— Выполняйте.

Он лёг на расстеленную плащ-палатку. Каска сразу упёрлась задним краем в скатку и ворот. Боец попытался приподнять голову, чтобы прицелиться — поля шлема сели на воротник и ремни, голова пошла не вверх, а вместе со всем корпусом. Приклад лёг неудобно. Седых засопел.

— Прицелься, — сказал Жуков.

Седых попробовал. Каска съехала на глаза. Он дёрнул подбородком, поправил, снова приложился. Теперь край каски мешал щеке лечь на приклад.

Уборевич слегка подался вперёд.

— Любопытно.

Будённый нахмурился.

— Непривычно ему. Натренировать надо.

— Натренируем, — сказал я. — Теперь перекатись вправо.

Седых перекатился. Поле каски зацепило ремень противогазной сумки, шлем повернулся, ремешок врезался под подбородок. Боец, краснея, попытался выправиться.

— В бою он сейчас получил бы сапогом от командира, — заметил Конев. — Или осколком.

— В бою командир сам бы лежал рядом и матерился, — не согласился Жуков.

Инженер побледнел. Видно было: он честно делал свою работу Просто никто не заставил его посмотреть, как это железо будет сидеть на человеке. Наука «эргономика» пока не в чести.

— Противогаз! — скомандовал я.

Седых потянулся к сумке. Висела вроде бы правильно, по схеме. На живом человеке оказалась прижатой ремнём и частично ушла под локоть. Боец задрал плечо, перевернулся набок, рукавом задел подсумок, винтовка ушла в сторону.

Жуков тихо выругался.

Будённый услышал.

— Георгий Константинович, ты словами не бросайся. На войне всякое бывает. И задирается, ицепляется, и чешется, и жмет. Нельзя сделать бойца голым, как банный лист.

— Голым не надо, — ответил Жуков. — Надо, чтобы он противогаз достал раньше, чем надышится фосгена.

Седых наконец вытащил противогаз и, сбившись, все же надел его. Долго. Слишком долго.

Я посмотрел на часы.

— Сколько?

— Сорок две секунды с момента команды, — ответил Рыбалко.

— Это в комнате. Без газа. Без артиллерии. Без паники, без товарища рядом, который орёт с обожжённым лицом.

Интендант заворочался.

— Товарищ Брежнев, нормы размещения имущества составлялись не произвольно. Боец должен иметь при себе боекомплект, средство защиты, сухой паёк, флягу, лопатку, плащ-палатку…

— Я не предлагаю отправить его в бой в трусах, — сказал я. — Я предлагаю разобраться, что нужно бойцу в первую секунду, что в первую минуту, а что можно достать на привале. Если предмет нужен под огнём — он не должен быть похоронен под ремнями.

Будённый взял каску со стола, повертел в руках. Большие пальцы прошлись по полям.

— Вы, Леонид Ильич, складно говорите. Только я вам вот что скажу. В Гражданскую многие рады были бы и такой. Хоть с полями, хоть с гребнем, хоть с чёртом лысым сверху. Когда шрапнель свистит, человек не об удобстве думает.

— Все верно. Когда идет бой, тут небо с овчинку покажется. Только мы здесь зачем? Давайте сделаем все от нас зависящее. Чтобы все-таки было удобно. С каской я вижу, что надо ее испытать всесторонне, на живом человеке. Наверно, лучше всего сделать ьопытную партию и сдать в Московскую Пролетарскую дивизию. Пусть ройдут войсковые испытания. Но я уже сейчас, видя мучения товарища Седых, могу сказать что надо уменьшить поля, убрать гребень, который ничего не даёт, и проверить посадку с противогазом, шинелью, скаткой, ранцем.

Будённый хмыкнул — без прежней насмешки.

— Так бы сразу и говорил!

— Я сразу и говорю. Просто иногда для этого приходится класть человека на пол.

Седых всё ещё лежал, не понимая, можно ли вставать.

— Встать, товарищ Седых, — сказал Ворошилов. — Молодец.

Боец вскочил так, будто его помиловали.

Рыбалко уже писал.

— По первому вопросу предлагается: производство текущего образца не останавливать; провести срочные сравнительные испытания вариантов формы в полном снаряжении; включить лёжку, переползание, стрельбу, надевание противогаза, посадку и высадку из машины, движение через препятствия.

— И окоп, — добавил Жуков. — Пусть в окопе башкой покрутит. Там быстро поймёт.

— И окоп, — записал Рыбалко.

Ворошилов кивнул — нехотя.

— Ладно. Испытания — дело разумное.

Дальше на стол положили будёновку.

Особый предмет, прямо скажем. Красная звезда, сукно, высокий верх, весь этот героический силуэт с плакатов Гражданской. Для меня — неудобная тряпичная башня. Для половины присутствующих — молодость, кровь, погибшие товарищи, Первая Конная, походы, песни. Практически фетиш.

А надо его развенчивать.

— Будёновка — начал интендант — является установленным зимним головным убором…

— Под каску она надевается? — спросил я.

— В отдельных случаях…

— Седых.

Боец вздрогнул.

— Надень будёновку. Теперь каску.

Он попытался. Высокий верх сминался, лез, топорщился. Каска садилась плохо, ремешок не ложился.

Жуков не стал комментировать. Только посмотрел на Ворошилова.

Тот поморщился.

— Не для того она.

— Вот именно, — сказал я. — Для каски нужен простой подшлемник. А самое лучшее — шапка с ушами, хорошо защищает от холода и позволяет одеть сверху шлем. Для лета — пилотка, которую можно сунуть за пазуху. Будёновку можно оставить до износа запасов — в частях, где она уже есть, на парадах, в училищах. Но как боевой головной убор она не годится.

Будённый нахмурился.

— Парадная, значит?

— Почётная, — поправил я.

Уборевич впервые заговорил:

— Вопрос, кстати, не только в каске. Давно известно: высокий головной убор демаскирует. В окопе, в складке местности, у гребня. Всё лишнее, что торчит, — помогает противнику.

Будённый перевёл взгляд на него.

— И вы туда же?

— Я не против традиции. Я против того, чтобы традиция торчала над бруствером. Немцы не зря от своего пикельхаубе отказались. Хватили с ним горя в четырнадцатом году!

Кто-то тихо фыркнул. Ворошилов решил не упираться.

— Записывайте: подготовить предложения по комплекту головных уборов с учётом каски, зимних условий и полевой службы. Будёновку немедленно не отменять.

— Никто и не предлагал немедленно, — сказал я.

Рыбалко записал.

Будёновка ушла в сторону. На стол легла винтовка Мосина.

Старая знакомая. Трёхлинейка. Простая, длинная, надёжная, как лом с прицелом. Из неё можно было стрелять, колоть, бить прикладом, сушить портянки, подпирать дверь. Хорошее оружие своей эпохи. Только эпоха менялась.

Рядом Симонов осторожно положил свою автоматическую винтовку.

Интендант счёл это своей территорией.

— Винтовка образца 1891/30 года освоена промышленностью, надёжна, войсками изучена. Боеприпас единый. Ремонтная база имеется. Автоматическая винтовка товарища Симонова перспективна, но сложна в производстве и требует повышенной культуры ухода.

Симонов побледнел, но промолчал.

Будённый поддержал:

— На войне солдат оружие в грязь уронит, в снег сунет, потом рукавом протрёт — и должен стрелять. Слишком нежная винтовка — беда.

— Согласен, — сказал я.

Симонов побледнел еще сильнее, взглянул на меня с упреком.

— Но это не значит, что нужно держаться за магазинную винтовку как за икону. Трёхлинейка остаётся массовым оружием — страна не перевооружит армию за год. И не будем себе врать: средний красноармеец автоматическую винтовку угробит очень быстро. Но и хоронить самозарядное оружие — преступление.

Симонов немного расслабился.

Я взял его винтовку. Тяжелее, сложнее, капризнее трёхлинейки. Но в ней угадывался облик будущего.

— Автоматическая винтовка должна идти не всем подряд, а туда, где её преимущество окупится. Лучшие стрелки отделений. Части повышенной подготовки. И вместе с винтовкой — программа обучения. Чистка, магазины, запасные части, учёт отказов, настрел, грязь, мороз.

Симонов не выдержал:

— Товарищ Брежнев, винтовка выдерживает нормальные испытания. При правильном уходе…

— Вот именно — при правильном. А нам надо знать, что с ней будет при неправильном, но обычном. Когда боец трое суток не спал, магазин потерял, песка набрал, затвор не смазал, а командир требует огня. Оружие, которое стреляет только в руках инженера, армии не нужно. Оружие, которое после обучения даёт лучшему стрелку отделения вдвое больше огня, — нужно очень. Предлагаю провести всесторонние испытания в Московской пролетарской дивизии. Рекомендовать постановку оптического прицела, и применять как вооружение «полевых снайперов».

Жуков взял трёхлинейку, приложился, потом взял винтовку Симонова.

— Тяжеловата, — сказал он.

Симонов дёрнулся.

— Вес обусловлен автоматикой…

— Я не ругаю. Говорю. В отделении такую дать не каждому. Дурак патроны высадит и останется с железкой.

— Поэтому не каждому, а лучшим стрелкам— сказал я. — И не без учёта расхода боеприпасов.

Уборевич кивнул:

— Это уже вопрос организации отделения. Автоматическая винтовка у сильного стрелка меняет плотность огня. У неподготовленного — только расход патронов.

— А зачем вообще снайперу автоматический огонь? — спросил Ворошилов. — Он одиночными стреляет.

— Мы говорим не про специализированного снайпера, а про стрелка отделения. На дальней дистанции ему, конечно, надо бить одиночным. А в ближнем бою, на ста метрах и ближе, пригодится автоматический огонь.

В итоге, Рыбалко записал решение: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация АВС в отобранных подразделениях; отдельная программа обучения; обязательный учёт отказов, расхода патронов, работы в грязи и на морозе; доклады не по бумажной кучности, а по живой службе.

Симонов выглядел так, будто его не наградили, а вытащили из-под поезда.

Потом на стол положили штык.

Длинный, игольчатый, сверкающий. Прекрасная штука, если надо пугать крестьян на плакате или изображать атаку времён царя Гороха. На винтовке он превращал оружие в шест. В окопе, грузовике, лесу, развалинах — в обузу.

Будённый оживился первым.

— А вот штык не трогайте. Штык — это дух пехоты. Солдат должен знать: если патрон кончился, он всё равно до врага дойдёт.

— Штык нужен, — сказал я.

Он насторожился. Похоже, моё согласие раздражало его сильнее спора.

— Но не такой.

Я взял длинную иглу, приложил к винтовке.

— Сверкающий штык хорош на картине. В бою он чаще мешает пролезть в щель, выпрыгнуть из машины, не зацепиться в кустах и не выдать себя на солнце. В ближнем бою нужен не символ, а инструмент. Короткий нож-штык. Им можно колоть, резать, открыть ящик, нарезать хлеб, перерезать ремень, снять часового. А эта игла полезна в основном для красивой атаки, после которой половина роты ляжет от пулемёта.

Будённый стукнул ладонью по столу.

— Вы всё к пулемёту сводите! А моральный дух? Я так скажу: нужен штык длинный, клинковый, белого металла. Чтобы, когда наши цепи пойдут в атаку, штыки на солнце блистали. В Гражданскую знаете как на беляков это действовало? Они еще до рукопашной серились и разбегались!

Конев тихо сказал:

— В лесу с длинным штыком намучаются.

Жуков добавил:

— И в машине. И в траншее.

Будённый зыркнул на них обоих.

— Молодые все умные стали.

Уборевич, неожиданно мягко:

— Семён Михайлович, речь не о том, чтобы убрать ближний бой. Речь о том, чтобы не заставлять бойца всё время носить пику там, где ему нужен нож.

— Времена меняются — добавил я. — Если враг сейчас увидит, что его атакуют с примкнутым штыком — он не испугается, а обрадуется. Как будто его с копьями атакуют.

В итоговом решении записали: для новых систем закладывать короткий нож-штык; по старым винтовкам проверить бой со штыком и без; пересмотреть практику постоянного ношения; рукопашную подготовку сохранить, но увязать с реальными условиями — окоп, лес, населённый пункт, машина.

Оставался ранец.

К этому моменту Седых перестал бояться. Может, впервые в жизни он видел, как большие начальники спорят о том, удобно ли ему, красноармейцу Седых, доставать патроны. Интендант разложил имущество с гордостью фокусника перед лучшим номером.

— Согласно норме, боец несёт боекомплект, вещевой запас, продовольствие, средство индивидуальной защиты, шанцевый инструмент, флягу, плащ-палатку…

— Надевайте, — сказал я.

Седых вздохнул и снова стал превращаться в передвижной склад. Ремни крест-накрест, подсумки на животе, сумка противогаза сбоку, ранец сзади, лопатка, фляга, скатка. Всё нужное. Всё обоснованное. Всё вместе — кошмар.

— Патроны достать, лёжа, — сказал Жуков.

Седых лёг. Достал. Медленно, цепляясь локтем за ремень.

— Противогаз.

Опять возня.

— Лопатку.

Тут он вообще повернулся так, что винтовка ушла в сторону.

Будённый недовольно сказал:

— Вы его как цирковую собаку гоняете.

— Нет, — ответил я. — Я пытаюсь понять, как он проживёт первые десять минут боя.

— В бою он половину лишнего сбросит, — бросил Жуков.

Интендант оскорбился:

— Бросать имущество запрещено.

Жуков посмотрел на него так, что тот сразу пожалел о своей фразе.

— Под огнём он не у вас разрешения спросит.

Будённый снова вмешался — и не глупо:

— В отрыве от обозов боец должен иметь своё. Патроны, хлеб, плащ, лопатку. Облегчите слишком — потом сами будете кричать, что ему нечем окопаться и нечего жрать.

— Именно, — сказал я. — Поэтому вопрос не только в весе. В развесовке и доступности. То, что нужно под огнём, должно доставаться сразу: патроны, противогаз, граната, лопатка. То, что нужно на привале, не должно висеть поверх боевых предметов. Если для противогаза боец сначала должен победить собственные ремни, толку не будет.

Ворошилов не согласился:

— Вы всё в крайность доводите!

— Война сама доведёт. Я предлагаю сделать это раньше — на полигоне.

Уборевич поправил пенсне и с холодным видом (за что его так не любили командиры ворошиловской школы) начал сыпать учеными терминами:

— Здесь вопрос снаряжения переходит в вопрос темпа отделения. Если боец не может лечь, сменить позицию, перезарядиться и надеть противогаз — отделение теряет темп. Если отделение теряет темп, батальонный замысел начинает рассыпаться снизу. Это надо проверять не в вещевом управлении, а на тактическом упражнении.

Будённый на этот раз не стал спорить. Только проворчал:

— Умно говорите. Главное, чтобы солдат без сухарей не остался.

— Для этого и проверка, — заметил Конев. — Марш, полоса, стрельба, противогаз, окоп, ночёвка. С полной выкладкой и разными схемами размещения.

— И с нормальными строевыми командирами, — добавил Жуков. — А не только с интендантами.

Интендант покраснел.

Ворошилов посмотрел на Жукова:

— Вы, Георгий Константинович, тоже поосторожнее.

— Так точно, товарищ нарком, — сказал Жуков таким тоном, что стало ясно: осторожности в нём не прибавилось ни на грамм.

К концу заседания на столе лежала уже не выставка снабжения, а груда проблем.

Каска — не просто каска, а вопрос о том, сможет ли боец стрелять лёжа.

Будёновка — не просто символ, а целеуказатель, торчащий над бруствером.

АВС — не чудо-оружие, но та еще задача для культуры производства и обучения.

Штык — не дух пехоты, а спор между идеей штыковых атак и реальностью жестоких окопных схваток в ограниченном пространстве.

Рыбалко зачитал решения. Голос ровный, деловой.

— Первое. По стальному шлему: производство текущего образца не приостанавливать, провести сравнительные испытания с вариантами изменённой формы. Проверять в полном снаряжении — стрельба лёжа, переползание, противогаз, окоп, посадка и высадка из машины.

Инженер кивнул. Мрачно, но без протеста.

— Второе. По головному убору: подготовить комплект — подшлемник под каску, зимний тёплый головной убор, летняя полевая пилотка. Будёновку немедленно не отменять, использовать до износа запасов и там, где каска не нужна. Перспективным боевым головным убором не считать.

Будённый вздохнул, но промолчал.

— Третье. По автоматической винтовке Симонова: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация в отобранных подразделениях. Отдельно — обучение, уход, расход боеприпасов, отказы, грязь, мороз, запасные части.

Симонов сидел неподвижно. Но глаза у него уже не были мёртвыми.

— Четвёртое. По штыку: для перспективных систем — короткий нож-штык. По винтовке Мосина проверить бой со штыком и без, удобство в окопе, лесу, машине, населённом пункте. Возможно, надо переходит на карабин. Рукопашную подготовку сохранить и уточнить.

Будённый буркнул:

— Сохранить — это правильно.

— Пятое. По носимому имуществу: полевые испытания нескольких схем размещения с замером времени доставания патронов, противогаза, лопатки, гранат, фляги. Попробовать варианты нагрудных разгрузок. Марш, переползание, стрельба, окоп, ночёвка, действия в противогазе. С участием строевых командиров.

Рыбалко поднял глаза.

— Срок?

Я посмотрел на Ворошилова.

Тот ответил не сразу.

— Месяц.

Жуков усмехнулся.

— За месяц можно дивизию в грязи утопить и обратно вытащить.

— Две недели на первые выводы, — сказал я. — Месяц на полный доклад.

Интендант вздрогнул:

— Товарищ Брежнев, фонды расписаны, люди загружены. Мне одни докладные писать две недели надо…

— Придется поторопиться. Иначе заменим вас на стенографистку. Толку столько же, зато пишет быстрее.

Ворошилов резко посмотрел на меня.

Тонкий край. Ещё шаг — и снова скандал. Но отступить тоже было нельзя.

Будённый вдруг сказал:

— Две недели на первые выводы можно. Если без болтовни. И чтобы бойцов не мучили ради красивых бумажек.

— Будем мучить ради их выживания на поле боя.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно.

Ворошилов понял, что спорить дальше невыгодно.

— Хорошо. Две недели на предварительные выводы. Месяц на полный доклад. Без самодеятельности. Через Наркомат.

— Через Особую группу и Наркомат, — поправил я.

Он усмехнулся.

— Уже цепляетесь за формулировки?

— С них начинаются полномочия.

Люди поднялись. Зашуршали бумаги, заскрипели стулья. Инженер о чём-то тихо заговорил с Рыбалко. Симонов осторожно убирал свою винтовку, товарищ интендант с усиками выглядел так, словно ему только что сообщили о переводе в район вечной мерзлоты. Уборевич задержался у манекена, посмотрел на ремни, на противогазную сумку, на каску.

— Забавная вещь, — сказал он негромко.

— Что именно?

— Начали с каски, а спор всё равно ушёл к темпу отделения.

— В военном деле все взаимосвязанно!

— Знаю. Поэтому, возможно, и получилось полезное заседание.

Он ушёл, оставив меня с этой фразой. И тут я вспомнил слова Сталина «Вам еще многому предстоит научиться».

Если подумать, сегодня я увидел, как из мелочей вырастают большие проблемы, как можно их купировать в корне, еще до начала войны избежав многих неприятностей.

Так что каски и скатки — это не просто так. Это тоже про тактику.

Глава 4

Следующее совещание посветили вооружению кавалерии и пулеметам. На демонстрационном столе выставили ДП с плоским диском, запасные магазины в брезентовых сумках, разложенный на сукне затворный узел, сошки, запасные пружины. Рядом стоял «Максим» на станке Соколова, приземистый, даже внешне тяжёлый.

У стены поставили седло, вьюк, кавалерийский карабин, шашку, несколько схем. На одной карте красным карандашом была отмечена условная дорога через лес, болото и две речки. Грузовик там, по-хорошему, умер бы уже на первом овраге. Лошадь — прошла бы.

То, что пулеметы — вопрос мегаважный, понимали, наверное, все присутствующие. Пулемёт — позвоночник отделения и становой хребет роты. Если аккуратно потянуть за эту нитку, можно вытащить всю тактику уровня отделение-рота.

Климент Ефремович задерживался. Пока ждали Ворошилова, я пристал к Уборевичу.

— Иероним Петрович, — громко, на весь зал, спросил я, не столько для себя, сколько для присутствующих. — Вот вы у нас считаетесь первым знатоком тактики немецкой армии. Расскажите, какую роль они отводят огню пулеметов?

Уборевич важно окинул присутствующих взглядом сквозь круглые стекла пенсне.

— Исключительную! Можно сказать, вся тактика штурмовых групп, прославившая немцев в Империалистическую войну, была построена на пулеметах!

— Расскажите подробнее!

Командарм пару секунд собирался с мыслями.

— Товарищи, про важность пулемета в обороне нечего и говорить — она общеизвестна. Но в наступлении он тоже играет огромную роль. Немцы применяли свои пулеметы прежде всего как средство подавления пехотного огня, буквально заливая свинцом брустверы вражеских окопов. Когда они шли в наступление, то сосредотачивали огонь пулеметов на узком участке, подавляя и ружейный, и пулеметный огонь обороняющихся. Под этим прикрытием штурмовые группы, навьюченные гранатами, ползком пробирались во вражеские траншеи, кидали гранаты, чтобы зачистить ближайший участок, затем переваливались через бруствер, и начинали двигаться уже в системе вражеских траншей и окопов.

— Так может, не надо делать эти «траншеи и ходы сообщения»? — спросил кто-то. — Тогда и переваливаться им будет некуда!

Услышав такое, я тут же засыпал Уборевича новыми вопросами, чтобы чины из нашей Группы не ухватились за эту вредную идею.

— Так значит, на низовом уровне пехотного боя у немцев главную роль играет связка «пулеметы — ручные гранаты»? И как этому противостоять?

Присутствующие тут же начали развивать идеи:

— Больше пулеметов с нашей стороны, — предложил Буденный. — Тяжелых, скорострельных, таких как «Максим». У него и охлаждение водяное, ствол не перегреется. И точность отменная. И в войсках он проверен и любим.

— Скорострельные винтовки каждому бойцу, — предложил Иероним Петрович. — Тогда эффективный огонь будет распределен по всей траншее, а не сосредоточен только в пулеметных гнездах. Немцы огнем своих пулеметов смогут подавить наши пулеметные точки, уцелевшие после артобстрела. А вот заставить замолчать всю траншею, где у каждого солдата будет скорострельное оружие, — это им не по силам.

— А я думаю, надо давить пулеметы более серьезным оружием — высказался Иван Степанович Конев. — Артиллерия, танки. Современная оборона — прежде всего, артиллерийская.

Тут, наконец, пришел нарком обороны, и дискуссия свернулась в расписанное регламентом русло. По плану, первым мы обсуждали ручной пулемет.

Ворошилов сел, расправил гимнастёрку и произнес с таким выражением, будто просил собаку не лезть на стол:

— Продолжим, товарищи. Без больших теорий. Повестка у нас сегодня техническая, вот и придерживаемся техники.

Все присутствующие, конечно, поняли, что это камешек в мой огород.

— Техника, которая не меняет бой, армии не нужна, — ответил я. — Значит, совсем без обсуждения тактики боя не получится.

Будённый хмыкнул:

— Опять началось!

— Даже и не думал начинать, Семён Михайлович.

Рыбалко пошел по повестке дня:

— Первый вопрос сегодня, — ручной пулемёт ДП. Затем — станковый пулемёт «Максим», обсуждение перспективных образцов станковых пулеметов. Вопрос три — роль кавалерийских частей в условиях современной войны.

— Ого, — пробормотал Будённый. — Добрались до коня. Ну давайте. Хороните.

— Рано, — сказал я. — Конь ещё сам кое-кого похоронит.

Усы Будённого дрогнули в едва заметной улыбке. Кажется, ему понравилось. Рыбалко между тем продолжал:

— Товарищи, ручной пулемёт ДП принят войсками, освоен производством, прост в обращении, легче станковых систем, даёт отделению необходимое усиление огня. По надёжности при правильном уходе показал себя удовлетворительно. Дисковое питание выбрано из соображений простоты и удобства переноски боекомплекта. Должен сказать, что лично наблюдал применение ДП в Синцзяне, и могу подтвердить, что наши бойцы добивались на нем вполне удовлетворительных результатов.

Я взял ДП, приподнял, поставил обратно. Хорошая машина. В своё время — почти удача. Простая, понятная, не требующая от бойца университетского образования.

— Но в войсках отмечают и недостатки. Прежде всего, ругают магазин: большой «мертвый вес» дискового магазина, уязвимость: при любой вмятине на магазине он выходит из строя. Пружина магазина при низких температурах теряет упругость, и не досылает патроны.

— Товарищи, ДП — удачный пулемёт, — вклинился я в доклад. — Именно поэтому его нельзя оставлять с болезнями, которые на войне будут стоить слишком дорого. Надо перепроектировать его на ленточное питание.

— Да, и ленту взять от Максима, чтобы была, как ее там… взаимозаменяемось! — поддакнул Буденный.

— Ни в коем случае. Ленту — металлическую россыпную. Холщовые ленты плохо работают в условиях загрязненности и при намокании.

— Да это мы разоримся! — недовольно заметил Ворошилов. — Вам что, наплевать на трату народных средств?

— Нет, не плевать. Но и вешать на новую конструкцию старые вериги нет никакого смысла.

— Вы предлагаете переделать все ДП? — уточнил нарком.

— Не обязательно. Те, что с диском — пусть остаются с диском. А вот с мертвым весом надо что-то решать. Разработать облегченные образцы, возможно, из алюминиевого сплава или с использованием пластмассы…

— Тю! Ну вы размахнулись! — рассмеялся Буденный. — Алюминий на диски пехоте!

— Не всем. Специальным ударным частям, предназначенным для наступления. В обороне диск все равно лежит в нише бруствера. Хоть из чугуна их лей — особой разницы нет. А вот в наступлении, где каждый грамм на счету — там надо дать людям легкие диски.

Говоря все это, я вспоминал бакелитовые рожки к АКМ. Вот бы что внедрить. Легкие и довольно прочные штукенции, правда — демаскирующего янтарного цвета. Надо срочно дат толчок этому направлению!

— Что еще у нас по ДП?

— Были жалобы на перегрев возвратной пружины. И кучность на дальней дистанции: сошки не дают достаточной устойчивости.

— Давайте начнем с пружины. Что с ней?

Павел Семенович сверился со своими записями.

— Возвратно-боевая пружина. Расположена под стволом, и при интенсивной стрельбе нагревается, теряет упругость, начинаются задержки.

Слово взял товарищ из Артуправления.

— Вопрос известный. Но перенос пружины — это переделка. Меняется компоновка, технология, часть оснастки. Если сейчас ломать серию, можно получить меньше пулемётов. А войскам они нужны уже сейчас.

— Верно, — сказал я. — Поэтому я не предлагаю завтра снять ДП с производства и отправить всех думать о прекрасном. Предлагаю разделить срочное и перспективное. Пока Делаем ДП, а параллельно проектируем ДПМ.

Ворошилов бросил на меня быстрый взгляд.

— Что предлагаете конкретно?

— Поручить конструктору Дегтяреву срочно обеспечить изоляцию или перенос пружины от зоны нагрева — не на бумаге, на стенде и в войсковом упражнении. Проверить сошки на падение, грязь, удар, грубое обращение. Проверить диски на бросок с высоты, удар прикладом, загрязненность и низкие температуры. Проверить возможность облегчения дисков.

— Диски вполне прочные, — сказал представитель Артуправления. –Делать их еще прочнее — значит, утяжелять.

— Всё прочное, пока солдату не выдали.

Будённый неожиданно рассмеялся.

— Это верно. Солдат любую казённую вещь проверит лучше комиссии.

Чин из Артуправления кивнул:

— Диски требуют аккуратности — это правда. Но лента для ручного пулемёта даст другие сложности: вес, короб, перекосы, загрязнение.

— Я не требую завтра сделать ленту. Я требую думать о пулемёте отделения через пять лет. Ленточное питание, быстросменный ствол — хотя бы в перспективе. Но сейчас главное — снять самые дешёвые смертельные дефекты.

Уборевич одобрительно кивнул.

— Смертельные — точное слово.

Рыбалко записал:

— По ДП: испытания на перегрев, загрязнение, мороз, интенсивный огонь; проработать защиту или перенос возвратно-боевой пружины; проверить диски на удар, деформацию и удобство переноски. Рассмотреть вопрос об облегчении дисков, замене на металлическую ленту. Испытания проводить в составе отделения с перебежками, сменой позиции и подачей боеприпасов

— Добавьте, — сказал Жуков, — стрельба после падения. И после того, как пулемётчик полз.

— И после того, как второй номер потерял один диск, — добавил Конев.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами:

— В бою потеряет. Лучше знать заранее, что тогда делает отделение.

Рыбалко записал и это.

Ворошилов вздохнул:

— Чувствую, скоро вы заставите стрелять после того, как пулемёт утопили в болоте.

— Обязательно, — сказал я. — У нас болот — завались!

Потом настал черёд «Максима».

Два красноармейца вкатили его ближе к столу. Водяной кожух блеснул тусклым металлом. Ленты в коробках, запасные части, шланги, ключи, ремни — вся эта красота пахла Мировой войной, окопной землей и бесконечной очередью, от которой человек инстинктивно вжимается в грунт.

Будённый посмотрел на пулемёт с настоящим уважением.

— Вот это машина. Когда работает — противник голову поднять не может. Я это не в кино видел.

— И я не спорю, — сказал я. «Максим» — хорошее оружие. Для обороны, для укреплённой позиции, для дота, для подготовленного рубежа, для прикрытия переправы — там, где война стоит на месте и надо долго лить огонь. Там он ещё и хорошо послужит.

Но в наступлении, в манёвренном бою, при сопровождении пехоты — система слишком тяжёлая. Пулемёт, станок, вода, ленты, расчёт. Всё это надо тащить. Пока расчёт тащит, пехота или ждёт, или идёт без огня. Если пехота ушла вперёд, а пулемёт отстал — наступление потеряло огневое превосходство над противником.

Представитель Артуправления сухо сказал:

— Станковый пулемёт и не предназначен для действий одиночного бойца. Есть расчёт.

— Да. Целых 6 человек. Не многовато ли на один ствол? К тому же, расчёт — тоже люди. Их убивают, они устают, отстают, застревают в грязи. В будущей войне темп будет решать очень многое. Нам нужен более лёгкий пулемёт сопровождения. А еще лучше — единая система: лента, воздушное охлаждение, сменный ствол, нормальная тренога, быстрая смена позиции, возможность ремонта в полевых условиях.

Нарком Ворошилов протестующее поднял ладони:

— Леонид Ильич, вы слишком многого сразу хотите. Новый станковый пулемёт — это годы работы. И еще неизвестно что получится. Старый «Максим» хотя бы стреляет.

Жуков вмешался:

— «Максим» хорош, пока его не надо тащить.

Будённый кивнул:

— Тяжёл, зараза. В Гражданскую натаскались.

— Вот поэтому смена станкового пулемета на новую модель нужна прежде всего в ударных частях. Соединения, нацеленные на наступление и маневр, крайне нуждаются в новом, более легком станковом пулемете. А в обычных линейных частях Максим еще поживет.

-А что с работами по системе Дегтярев Станковый? — вдруг спросил Ворошилов.

— Проходит испытания. Много замечаний, но товарищ Дегтярев обещает их устранить!

Услышав про эту неудачную систему, я невольно нахмурился. Мне было прекрасно известно, что работы по ДС-39 закончатся неудачей.

— Товарищи, со станковым пулеметом Дегтярев возится уже шестой год. Не стоит ли поискать среди конструкторов другие варианты? Уж слишком ответственное это дело: станковый пулемет для сухопутный войск!

— Ворошилов скептически посмотрел на меня.

— Вы, товарищ Брежнев, то одно предлагаете, то другое. В авиапроме, наоборот, постоянно закрываете темы, во избежание дублирования и распыления сил. А тут почему-то хотите прибегнуть именно к дублированию!

— Когда работы идут шесть лет и не дают результата, это настораживает. Бывает, что конструктор просто не справляется. Вон, посмотрите на Курчевского: до сих пор так ничего и не довел до ума. К тому же работы с альтернативным пулеметом обойдутся много дешевле чем новая модель самолета.

В итоге Рыбалко записал решения по «Максиму»: сохранить как надёжное оружие обороны и подготовленных позиций; не считать перспективным пулемётом сопровождения наступающей пехоты; подготовить ТТЗ на более лёгкую станковую систему с воздушным охлаждением, ленточным питанием, сменным стволом и упрощённой переноской; испытания — в условиях грязи, мороза, перегрева и смены позиции. Работу по ДС продолжать, поставить под особый контроль. Рассмотреть вариант усиления КБ Дегтярева привлеченными специалистами.

Наконец перешли к любимой теме маршала Буденного: коннице. Семен Михайлович сразу оживился:

— Ну, давайте проработаем конницу, — сказал он. — Вижу, у некоторых давно руки чешутся её закопать. Давайте. Попробуйте, пока я живой.

— Хоронить полезное — преступление, Семён Михайлович. А вот хоронить иллюзии — наша прямая обязанность.

Он прищурился.

— Мягко стелете. Да только знаю я вас, «школьников Уборевича»!

Он встал, подошёл к карте, ткнул толстым пальцем в красную линию маршрута.

— Вот вы все любите мотор: грузовик, танк, трактор. Хорошо. Я не против — сам не дурак, понимаю: мотор — это сила. Только грузовик по карте хорошо едет, а в грязи — стоит. Мост взорвали — стоит. Шина лопнула — стоит. Бензина нет — стоит! А конь идёт. Где угодно пройдет лошадка. А ведь у нас страна на шоссе небогата! Лес, степь, снег, распутица… Дороги такие, что иной раз хоть молись! Хотите всё заменить моторами? Дайте сначала дороги, бензин, резину, ремонтников, запчасти, дороги хорошие. Нуи шофёров, которые разбираются в деле, и ночью не свернут колонну в овраг. С лошадьми то каждый знаком, в любой деревне, в любом колхозе они есть. А с техникой — далеко не все!

Говорил Семен Михалыч горячо, но не глупо.

— Конница умеет жить в отрыве. Рейд, обход, удар по тылу, паника, связь порезать, мост взять, обоз накрыть. В Гражданскую иной рейд больше решал, чем дивизион бронепоездов. И не всякая, ой, не всякая война будет по вашим заводским нормам!

Наконец, он сел, тяжело дыша.

Все ждали, как я сейчас начну убивать конницу.

Но я произнес:

— Семён Михайлович прав.

Уборевич удивленно вскинул на меня взгляд, Иван Степанович чуть улыбнулся.

— Моторизация у нас ограничена, — продолжил я. — Дороги плохие. Горючего будет не хватать, грузовики, даже полноприводные — ломаться, вязнуть, вставать без резины и запчастей. Лошадь ещё долго останется средством подвижности. Немедленно ликвидировать кавалерию было бы глупостью, и никто не собирается ее предлагать.

Будённый медленно откинулся назад. Похоже, он был ошеломлен: готовился к обороне, а я уступаю без боя. Теперь надо было завести его не туда, куда он думал.

— Вопрос не в том, нужна ли лошадь. Вопрос в том, как правильно ее применять. А вот тут начинается главное: кавалерия будущей войны не должна жить мечтой о сабельной лаве против пулемётов. На сегодняшний день сабельные атаки — в прошлом. Теперь лошадь — средство доставки бойца на поле боя, и не более того, товарищи! А бой против подготовленного противника — исключительно пешим порядком. Исключительно!

— Значит, всё-таки хороните, — глухо сказал Будённый. — В ездящую пехоту перекраивать.

Орн вдруг горько вздохнул.

— Вы так говорите, будто мы всю жизнь только шашками махали! А конник — не дурак. Он и пешим драться умеет.

— Вот именно, — сказал я. — Значит, надо сделать это правилом, а не исключением.

Будённый открыл рот и не сразу нашёл ответ.

Я подошёл к карте.

— Вот условно: плохая дорога, мост разбит, грузовик застрял. Конный полк проходит ночью, без фар, без рёва моторов. Подходит к деревне, спешивается, занимает рубеж, ставит пулемёты, миномёты, перерезает дорогу. Ценный инструмент. А теперь другой вариант: тот же полк красивой лавой идёт на подготовленную пулемётную оборону. Это уже не инструмент. Это будет катастрофа.

Жуков коротко подтвердил:

— Конная атака на подготовленную оборону — безнадежное дело. Преступление против своих бойцов.

Будённый резко повернулся:

— А ты, Жуков, много конных атак видел?

— Я, товарищ маршал, хорошо видел, как работает пулемёт.

В разговор вмешался Конев:

— Для наших дорог конница ещё пригодится. В лесу, в грязи, на второстепенных направлениях. Только не как в Гражданскую.

Будённый сел.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Что предлагаете?

Я вернулся к столу.

— Не ликвидировать, не сокращать сгоряча. Проверить новую схему. Конно-стрелковые мобильные части. Лошадь — для движения, бой — исключительно пешим порядком. Холодное оружие изъять или хотя бы ввести иной способ ношения: не на поясе, а приторачивая к седлу. Иначе шашка мешает пехотному бою.

На этом моменте Буденный посмотрел на меня так, будто я в него из маузера выстрелил.

— Усиление: ручные и станковые пулемёты, лёгкие миномёты, сапёрные отделения, радиосредства, противотанковые средства, лёгкая артиллерия там, где возможно. Учения: ночной марш, рейд по бездорожью, спешивание, занятие рубежа, отход после удара, борьба с засадой, взаимодействие с бронетехникой и авиацией. В перспективе — конно-механизированные дивизии и корпуса, с мощнейшим бронетанковым наполнением и конницей как заменой мотопехоты.

Как только я замолк, Буденный взорвался возражениями:

— Зачем изымать шашку? Она еще послужит! В Польском походе, когда патроны совсем в окружении кончились, только ей и спасались! А к селу торочить — одно неудобство…

— Потому, что надо ясно дать понять всем кавалеристам: основное оружие — огнестрельное. Шашка не должна мешать основному виду боя: бою спешенным порядком.

Ворошилов потёр лоб.

— Вы понимаете, что всё это потребует новой подготовки? Новых наставлений? Средств связи? Миномётов, которых у нас еще нет в армии?

— Понимаю.

— Тогда не говорите, будто мы обсуждаем только проверку кавалерии.

— Мы обсуждаем проверку, которая покажет, что надо менять в оснащении, подготовке и тактике.

— Вот именно, — Ворошилов уличающее ткнул в меня пальцем. — Вы опять расширяете повестку совещания!

— Если испытания честные, они сами выведут нас на расширение повестки!

— За это вас и надо держать на коротком поводке! — недовольно закончил он.

— Я уже заметил.

Будённый вдруг усмехнулся.

— Поручите мне, — сказал он.

Пришла моя очередь удивиться.

— Что именно?

— Проверку. Раз уж вы конницу спасать собрались — я посмотрю, как ваши умные слова на деле выглядят.

— Ну, вы у нас человек в таких делах опытный, вам и шашку в руки.

Будённый прищурился, потом протянул руку через стол.

— Договорились.

Рыбалко зачитал решения по кавалерии:

— Первое. Кавалерию как род войск ликвидировать, преобразовать в конно-механизированные силы. Второе. Не считать конную атаку нормальным способом боя. Третье. Пересмотреть экипировку кавалерии с учетом изменения порядка ведении ябоя. Четвертое: Проверить опытную схему конно-стрелковых мобильных частей с усилением пулемётами, лёгкими миномётами, сапёрными подразделениями, радиосредствами и противотанковыми средствами. Пятое. Провести учения: ночной марш, рейд по бездорожью, спешивание и занятие рубежа, отход после удара, взаимодействие с бронетехникой и авиацией, снабжение фуражом и боеприпасами. Шестое — курирование проверки поручить товарищу Будённому совместно с Особой группой.

— «Совместно» подчеркните, — сказал Ворошилов.

— Уже подчеркнул, — ответил Рыбалко.

Будённый поднялся, натягивая головной убор.

— Вы, Леонид Ильич, конницу словами не обижайте. Она ещё послужит.

— Для этого и стараемся.

— Посмотрим.

Зал заседаний постепенно пустел. Шуршали бумаги, уносили «Максим», складывали диски, кто-то вполголоса ругался — станок зацепил ножку стола. Потом ушли и они.

Остались я, Рыбалко и Жуков.

Рыбалко перечитывал протокол, отмечая места, где формулировки надо будет сделать менее взрывоопасными. Хороший организатор отличается от плохого тем, что умеет завернуть гранату в канцелярскую бумагу так, чтобы она взорвалась только в нужном кабинете.

— Павел Семёнович, по ДП и кавалерии подготовьте отдельно короткие выписки. Без «философии». Только решения, сроки, ответственные.

— Понял. А философию куда?

— Пока в стол. Потом достанем.

Рыбалко усмехнулся, собрал бумаги и вышел.

Глава 5

Пришел март тридцать шестого — нервный, слякотный, тревожный. Седьмого марта немцы вошли в Рейнскую область.

По Версалю и Локарно там не должно было быть немецких войск. Левый берег Рейна, полоса на правом — демилитаризованная зона. Бумажный замок, построенный победителями прошлой войны, чтобы Германия больше не могла просто так двинуться на Францию.

Гитлер этот замок пнул сапогом.

На рассвете девятнадцать пехотных батальонов и несколько самолётов перебросили в регион. Часть войск ушла на западный берег Рейна. В газетах это подавали через привычную дипломатическую вату: Германия ссылается на франко-советский пакт, заявляет об угрозе, требует равноправия, Европа выражает озабоченность.

А по сути всё было проще.

Немцы сделали силовой ход, французы с их перманентными политическими кризисами ничего не предприняли в ответ.

Я-то знал, насколько тонкой была эта игра. В тот момент у Гитлера ещё не было сил для настоящей драки. Если бы французы двинули войска, нескольким немецким батальонам, вломившимся в прирейнские провинции, пришлось бы откатываться назад, глотая пыль и позор. Но Париж промолчал, двуличный Лондон начал считать запятые в договорах. Европа снова решила, что если не смотреть на хищника, он, может быть, успокоится сам.

В то же время в Абиссинии итальянцы добивали войска Негуса. Мир больше не сползал к большой драке, а бежал к ней со всех ног.

В один из этих весенних дней я выбрал, наконец, время для посещения Центрального института авиационных моторов. Здесь трудился над авиадизелями конструктор Чаромский. По уже сложившейся традиции моих посещений двигателестроителей он ждал меня у испытательного корпуса.

Алексей Дмитриевич выглядел, как обычно выглядят люди, которые давно уже спят меньше нормы. Молод, нет и 40 лет. Лицо усталое, но глаза живые. Окинув нас с Устиновым взглядом, пожал протянутые руки.

— Леонид Ильич, давно о вас наслышан. Сейчас покажем вам вещь, ради которой стоило работать долгие годы!

— Показывайте, — сказал я. — Только как есть, без елея и лака. Меня интересует не доклад к юбилею, а реалии.

Он быстро кивнул.

— Тогда сразу на стенд.

Тут, за бронестеклом, стоял первый советский авиадизель — АН-1.

Двенадцать цилиндров, V-образная туша, водяное охлаждение, непосредственный впрыск. Мотор даже выглядел очень тяжелым.

— Масса? — спросил Устинов.

Чаромский бросил на него короткий взгляд.

— Тысяча сто шестьдесят килограммов в текущем исполнении.

— Текущем, — повторил Устинов. — Хорошее слово. В нём всегда прячется ещё центнер. При переходе на валовое производство это неизбежно!

— Зато мощность тысяча двести пятьдесят лошадиных сил, — резко ответил конструктор. — Расход — около двухсот килограммов топлива в час. Для дальнего самолёта это не прихоть, а жизнь. Бензиновый мотор с такой задачей тратит много больше.

— А топливная аппаратура? — спросил я.

Чаромский поморщился. Вот это мне понравилось. Не стал делать вид, что проблемы нет.

— Капризная. Насосы высокого давления, форсунки, плунжерные пары. Тут нужна точность, которой наша промышленность пока не любит баловать. Малый газ тоже мучаем. Холодный запуск — отдельная история. Но мотор работает, Леонид Ильич!

— Посмотрим.

Механик у пульта поднял руку. Чаромский кивнул.

Сначала АН-1 кашлянул, потом бокс заполнил тяжёлый, низкий рёв. Пол под ногами мелко задрожал. Стекло перед нами пошло едва заметной дрожью. Стрелки на щите поползли вверх. В воздухе сразу стало больше солярки, дыма и железа.

Чаромский весь подался вперёд.

— Видите? Давление держит. Температура в норме. Обороты стабилизировались.

Он говорил громко, почти кричал сквозь шлемофон, но в голосе всё равно слышалась гордость. Так человек смотрит на сына, который всё-таки встал после тяжёлой болезни.

Устинов, однако, явно не разделял его оптимизма.

— Очень тяжелый он у вас получился. Харьковчане добились лучшего соотношения мощности к массе!

Чаромский резко повернул голову.

— Ваш харьковский мотор слабее больше чем вдвое.

— Зато легче и ближе к серии.

— Для танка — возможно. Для дальнего самолёта пятьсот сил — это разговор ни о чём.

— Посмотрим. Если и дальше так пойдет, проще будет удвоить харьковский мотор, чем возиться вот с этим…

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса.

Оба замолчали. А у меня появилась пища для размышлений.

Тяжёлый? Да. Слишком тяжёлый! Даже мотор Микулина был легче. Но для дальнего самолёта топливная экономичность перекрывала даже немыслимый вест в тонну с лишним. В конце концов, дизели на разведывательных самолетах — не редкость даже в 21 веке.

— Дайте длительный экономичный режим, — сказал я.

Чаромский чуть задержал взгляд на мне.

— Малый газ сейчас как раз в доводке.

— Вот его и дайте.

Он понял, что отступать некуда. Кивнул механику.

Тот плавно перевёл сектор. Рёв изменился.

Сначала всё шло терпимо. Мотор сбросил голос, стал глуше, ниже. Потом в ровном тоне появилась неприятная рваная нота. Стрелка оборотов дрогнула, из выхлопа пошёл сизый дым. АН-1 несколько секунд будто искал, на чём ему держаться, потом начал трястись сильнее.

Чаромский застыл.

Механик что-то крикнул второму. Тот наклонился к приборам. Дым стал гуще. Рёв провалился, мотор захлебнулся, дал несколько тяжёлых ударов и сорвался с режима.

Механик успел снять подачу. Тишина в боксе ударила хуже шума. Осталось только потрескивание горячего металла и запах несгоревшего топлива.

Чаромский снял шлемофон. Он явно очень болезненно переживал неудачу.

— Это тот режим, который мы сейчас отрабатываем, — хрипло сказал он. — На полной мощности держит. На малом газу начинается… вот такое свинство.

— Вижу.

— Аппаратура, скорее всего. Подача гуляет. Форсунка могла дать не тот факел. Плунжерная пара заедает при малейшем перекосе. Мы это исправляем, но…

— И давно над этим работаете?

Он ответил не сразу.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Ну идемте, потолкуем.

Выйдя из наблюдательной кабины к стенду, я подошел к мотору. Жар от блока бил в лицо, на полу под мотором темнели пятна.

Один из механиков уже снимал кожух с топливного насоса. Чаромский подошёл рядом и молча показал на соединение. У гайки висела маслянистая капля.

Провёл пальцем. Керосин.

Устинов подошёл следом, посмотрел, неодобрительно хмыкнул

— Давление скачет?

— На отдельных режимах, — сказал Чаромский. — Не всегда. В этом и проблема: один прогон держит, на втором начинает плясать.

— Что с качеством исполнения? Форсунки? Плунжеры?

Он вытащил из лотка маленькую стальную деталь и положил на ладонь.

— Вот. Можете полюбоваться. Микронная штука, а ведёт себя как черти-что! Чуть перекос, чуть грязь, чуть температура ушла — и всё летит в тартарары.

Устинов всё-таки не выдержал.

— В Харькове с аппаратурой уже лучше. БД-2А свои часы на стенде даёт.

Чаромский резко повернулся.

— Харьков делает мотор на пятьсот сил. Не надо мне рассказывать, что их агрегат равен авиационному дизелю в тысячу двести пятьдесят лошадей!

— Не равна, — сказал Устинов. — Но насосы и форсунки у них не из поэзии сделаны.

— А у нас, по-вашему, что?

— Пока похоже на драму.

Чаромский побагровел.

Оба замолчали, но воздух между ними остался горячее блока.

Вот оно. Тут схлестнулись не просто два инженера по вопросам техники. Гордость, честь ведомства, будущие премии, право называться первыми. Москва смотрит на Харьков как на трактористов. Харьков смотрит на Москву как на мечтателей. А страна между ними ждёт мотор, который будет работать, а не приносить кому-то премии и чины.

— Меня сейчас не интересует, чей дизель правильнее, — сказал я. — И кто из вас больше похож на авиацию. Мотор на стенде сорвался с режима. Это факт номер раз! Топливная аппаратура нестабильна. Это факт номер два… Масса велика — и это тоже несомненно. А самое неприятное — «малый газ» неизлечимо болен. А вы даже диагноза не знаете. Чаромский сжал плунжер в кулаке.

— Леодин Ильич, мы проделали огромную работу… Ни у кого нет скоростного дизеля такой мощности!

— У нас его тоже нет. Алексей Дмитриевич, — продолжил я, — мне нужен полный список отказов. Без лака. Малый газ. Холодный запуск. Топливная аппаратура. Масса, ресурс, течи, разброс деталей, и ваши предложения: что надо переделать, какие станки вам нужны…. И так далее.

— Вы хотите похоронить АН-1?

— Нет. Провал я бы похоронил сразу. С провалом легко: закрыл папку, снял людей, забыл. Ваш мотор хуже.

— Хуже?

— Он перспективный. Значит, его придётся доводить. Дорого, долго и неприятно.

Чаромский смотрел на меня несколько секунд.

— Журнал испытаний сюда! — бросил он механику. — И папку по отказам в режиме малого газа.

Механик убежал.

Устинов поправил очки. На лице у него было выражение человека, который хотел сказать «ну наконец-то», но вовремя вспомнил о дисциплине.

Через минуту на верстак легли исписанные цифрами журналы. Таак. Что у нас тут интересного? Сбои малого газа, нестабильная подача, проблемыс холодным запуском, течи по соединениям….Ну и, конечно же, разброс плунжерных пар, дымность, рост массы после доводки.

Листая записи, я одновременно размышлял. Товарищ Чаромский, в принципе, прав: он делает беспрецедентный двигатель. Сложность немыслимая, и, соответственно, в его работе возникает масса проблем.

Вот, скажем, эти плунжерные пары. Наверняка их делают здесь, в ЦИАМе, на том оборудовании, что есть в наличии. То есть на универсальных станках. А прецизионное американское оборудование, поставленное харьковчанам, для Чаромского недоступно. Вот и результат: будущий В-2 показывает отличные результаты, и скоро, видимо, будет доведен, а у Алексея Дмитриевича дела так себе.

Наконец, я закрыл журнал.

— Хорошо, Алексей Дмитриевич. Теперь давайте разбираться, почему именно он срывается на малом газу.

Мы перешли в комнату при стенде. Это не кабинет — скорее подсобка для техников. На столе лежали графики температур, листы с режимами, форсунка, плунжерная пара, кружки с остывшим чаем и такая ветхая ветошь, которую даже тряпкой было назвать нельзя.

За стеной еще потрескивал остывающий АН-1.

Чаромский стоял у стола, опершись кулаками о край, Устинов устроился рядом с папкой и карандашом. Механики топтались у двери, готовые в любой момент сбегать за новой деталью, журналом или назначаемым в виноватые.

— Давайте уточним, когда обороты срываются?

Чаромский открыл журнал, нашёл закладку.

— После длительного малого режима. Иногда держит двадцать минут, иногда через семь-восемь начинает дымить. Здесь — провал оборотов. Вот тут зафиксирован скачок давления в магистрали. Здесь — факел форсунки ушёл. На полной мощности держится лучше.

— Температура?

— На стенде в пределах допустимого.

— На стенде, — повторил я.

Он понял, куда я клоню, и нахмурился.

— Леонид Ильич, мы не дети. Учитываем высоту!

— Учитываете в цифрах. А мотор потом будет жить не в цифрах. Он будет висеть на пяти тысячах метров, в холодном потоке, на экономичном режиме. Не пять минут. Часами.

Чаромский молчал.

Взял карандаш и на обороте одного графика набросал простую схему: мотор, радиатор, поток воздуха, магистрали.

— На взлёте он у вас зверь. Тепла много, подача большая, блок горячий. А потом самолёт вышел на высоту. Мороз. Поток ледяной. Режим малый, экономичный. Тепловыделение упало, масло и блок — выхолаживаются. Топливо холодное, значит распыл хуже. Температура конца сжатия пляшет, воспламенение становится неровным. Получаете дым, тряску, провалы.

— Вы хотите сказать, он мёрзнет? — глухо спросил Чаромский.

— Да. И ведь если это проявляется уже на стенде — что будет в полете?

— На дизеле? — удивился один из техников. — На этой печке?

— На полной мощности — да, печка. На малом газу, да в набегающем морозе — задохлик. И чем дольше летит, тем ему холоднее!

Устинов тихо хмыкнул.

— Значит, мотору нужен тулуп.

— Ну, нее тулуп, — сказал я. — Авиационные решения.

Чаромский уже не спорил. Смотрел на схему. Злость с лица уходила, оставалась работа.

— Какие?

— Управляемые жалюзи. Пилот должен иметь возможность прикрыть поток, когда вышел на высоту и сбросил режим Возможно — до нуля!

— Сопротивление возрастёт.

— Меньше, чем от мёртвого мотора.

Он поморщился, но кивнул.

— Дальше: нужен термостат. Пока мотор не вышел на рабочую температуру, жидкость и масло гонять по малому кругу, в обход большого радиатора. Потом открывать.

— Надёжный термостат ещё сделать надо.

— Вот и сделаете. Вы же проектируете авиационный дизель, а не самовар!

Устинов записал, не поднимая головы:

— Жалюзи. Малый круг. Термостат.

— Подогрев масла и топлива перед запуском, — продолжил я. — Особенно зимой. Для этого нужен подогреватель. Плюс — теплоизоляция критических магистралей, и режимная карта для пилота.

Чаромский поднял глаза.

— Для пилота?

— Да. Лётчик должен знать, как вести дизель. Не бросать его сразу на длительный малый газ после набора. Следить за температурой. При необходимости прогревать режимом. Сложный мотор требует не только механика, но и грамотного эксплуатанта.

Чаромский впервые за всё время коротко усмехнулся. Потом снова взял плунжерную пару и положил её передо мной.

— Тепло — это хорошо. Но вот это — термостатом не вылечишь. У нас допуски гуляют, от этого — скачет давление, форсунки дают разный факел, а плунжер при малейшем перекосе начинает заедать. И каждый раз всё чуть иначе!

— Правильно, — сказал я. — У вас две болезни: тепловая и производственная, причем они друг друга усиливают. Мотор остыл — аппаратуре стало хуже. Аппаратура дала плохой распыл — сгорание ухудшилось. Сгорание стало хуже — мотор ещё сильнее ушёл с режима. Классический замкнутый круг!

Чаромский развел руками.

— Нужны станки и доводка плунжерных пар

— Нужны. И они уже есть в Харькове. Почему бы вам не скооперироваться с ними?

Устинов тут же подхватил тему:

— В Харькове с аппаратурой уже лучше. Поставили туда американские хонинговальные станки, да и ЭНИМС кое-что начал выдавать. БД-2А свои часы вытягивает. Там тоже не ангелы работают, но насосы и форсунки у них получше.

Чаромский сразу налился кровью.

— Дмитрий Фёдорович, сколько можно! Их мотор — пятьсот сил. Наш — тысяча двести пятьдесят. У нас высота, дальность, другой тепловой режим, другая нагрузка. Не надо ставить рядом телегу и дирижабль!

— Алексей Дмитриевич, — сказал я, — вы правы. Моторы разные. Но, — продолжил я, — топливная аппаратура, допуски, материалы, форсунки, методика доводки — это родственная болезнь. И лечить её каждый в своём углу — роскошь, которую государство оплачивать не будет.

Чаромский сжал губы.

— У вас с харьковчанами какое-то нездоровое соревнование. Одни прячут отказы, другие укрывают технику, купленную за народные деньги. В итоге страна дважды платит за одни и те же грабли.

Устинов тихо сказал:

— Иногда трижды.

— Вот сейчас и перестанет, — отрезал я.

Комната притихла.

—Разделим акции. Харьков — двигатели для танков и тяжёлых артиллерийских тягачей. Массовость, компактность, ресурс, ремонт. ЦИАМ — небо и флот. Дальняя авиация, торпедные катера, мощные дизели большой размерности, высотность, экономичность. Никто друг друга не подсиживает, ошибки и решения не прячет, оборудованием делится.

Чаромский медленно выдохнул.

— Харьков даст нам аппаратуру?

— Непременно. Выполнит подряды на изготовление плунжерных пар. Передаст документацию по решениям, касающихся общих узлов. Вы покажете свои данные. Будет закрытый государственный фонд решений.

— Фонд? — переспросил Устинов.

— Да. Через Специнспекцию. Не базарная конференция, где все хвалятся и врут. И вот что — готовьтесь к закрытому совещанию дизелистов. Через месяц.

Устинов уже писал.

— Участники?

— ЦИАМ. Харьков. Коломна. Ленинградцы по флотской линии. Станкостроители. Топливная аппаратура. Ну и, конечно, — материаловеды, испытатели, технологи. Обсуждаем причины отказов, решения по насосам и форсункам, технологические карты критических деталей, требования к станкам, данные по материалам. Где можно — внедряем унификацию. Где нельзя — честно объясняем, почему.

Устинов поднял глаза.

— Добровольно?

— Добровольно-принудительно.

Чаромский смотрел на стол. Видно было, как внутри него дерутся гордость и здравый смысл. Гордость хотела послать Харьков куда подальше. Здравый смысл видел плунжер на ладони и понимал, что без чужого опыта эта маленькая штукенция ещё долго будет держать за горло его коллектив.

— Если Харьков даст свои решения по насосам, — сказал он наконец, — я готов показать все наши данные. Конечно, с их ресурсом работа над нашим дизелем резко ускорится!

Теперь можно было превращать разговор в приказ.

— Дмитрий Фёдорович, записывайте поручения.

Устинов приготовился.

— Первое. По АН-1 — отдельная группа теплового режима малого газа. Жалюзи, термостат, малый круг, подогрев масла и топлива, защита магистралей. Всесторонние испытания с имитацией высотного холода! Нужна подробная режимная карта для лётчика!

— Есть.

— Второе. Топливная аппаратура. Срочная справка по станкам для ЦИАМ. Что есть, что купить, что можем сделать сами. Целевая закупка шлифовального и доводочного оборудования. Институт станкостроения — подключить по опорам и точности. До приведения материальной базы ЦИАМа в соответствие с потребностями поручить ХПЗ. Контроль плунжерных пар и форсунок — отдельной строкой.

— Есть.

— Третье. Закрытое совещание дизелистов через месяц. Список участников — за неделю мне на стол.

Устинов все записал и захлопнул папку.

— Хорошо, — сказал я. — С болезнями начали разбираться. Теперь о скрытых достоинствах дизеля…

Чаромский насторожился.

— О каких?

Тут я кивнул в сторону выхлопных патрубков.

— Алексей Дмитриевич, почему вы до сих пор выбрасываете это в воздух?

Чаромский посмотрел туда, куда я кивнул: на выхлопные патрубки АН-1.

— Выхлоп? — переспросил он. — А что с ним делать? В чайник заваривать?

— Заставить работать! Турбокомпрессор! — многозначительно сказал я.

— Леонид Ильич, — Чаромский устало провёл ладонью по лицу, — мы только что выяснили, что у меня мотор на малом газу кашляет, насосы текут, плунжеры клинит, а вы предлагаете повесить на него газовую турбину. И вот в дополнение ко всем проблемам вы предлагаете нам начать новую опытную работу!

Чаромский обличающее ткнул пальцем в сторону стенда.

— Вы представляете обороты? Балансировку? Подшипники? Лопатки? У нас маленькую плунжерную пару с повторяемостью точить не умеют, а вы хотите колесо турбины, которое будет крутиться как бешеное. Его же разнесёт к чёртовой матери.

— Если делать как на бензиновом моторе — разнесёт. У бензинового мотора на форсаже выхлоп горячий, и без жаропрочных сплавов турбина быстро превращается в дорогой фейерверк.

Чаромский молчал.

— А у вас дизель. Какая температура на выхлопе в тяжёлом режиме?

Он не ответил сразу. Видно было, как в голове у него пошли цифры.

— Шестьсот… семьсот градусов. Зависит от режима.

— Вот. Не тысяча с лишним. Не адская печь, как у бензинщиков. Ваш выхлоп холоднее. Качественная хромоникелевая сталь, нормальная балансировка, хороший подшипник, охлаждение корпуса — и можно пробовать.

Конструктор с сомнением покачал головой.

— Вы понимаете, в чем дело. Страна ждет от вас комплексного решения. Вы делаете двигатель для дальних бомбардировщиков и разведчиков. Это по определению — высотный мотор. Значит, надо обеспечить высотность! А турбокомпрессор — это идеальный вариант. Если удержать подачу воздуха на высоте, АН-1 перестаёт быть просто экономичным мотором. Он становится высотным!

Чаромский резко поднял голову.

— Идея хорошая, но где мне взять людей? Их нет. Все заняты блоками, поршневой, насосами, форсунками, охлаждением. Если я сниму с доводки хотя бы одну сильную группу, мы провалим основной мотор.

— Не снимете.

— А кто будет делать турбину?

— Отдельная группа. Дмитрий Федорович, записывай: создаем при ЦИАМ группу по конструированию турбокомпрессоров. Официальная задача — опытный турбокомпрессор для АН-1. Малый стенд. Материалы. Лопатки. Подшипники. Балансировка. Испытания на дизельном выхлопе. Никаких обещаний к ноябрю, никаких газет, никаких речей про победу советской мысли над природой.

— Кто старший? — спросил Устинов.

— Микулин.

Чаромский даже отступил на шаг.

— Александр Александрович? Он занят М-34 и рекордной машиной.

— Рекордная тема заканчивается. Перелёт подготовят, газеты покричат, страна порадуется. После этого Микулина надо возвращать к войне.

— Его не отпустят просто так.

— Это моя забота.

Устинов посмотрел на меня поверх очков. Вид у него был такой, будто он уже видел перед собой новую папку, новый конфликт и новую головную боль.

— Куратором? Или вы хотите выдернуть его полностью?

— Куратором и старшим моторным руководителем. Не надо ломать его текущую работу. Но без зубра молодые превратят газотурбинную группу в кружок рисования.

— Какие молодые? — насторожился Чаромский.

Я достал записную книжку.

Они оба уже знали этот жест. Обычно после него чья-то спокойная жизнь заканчивалась.

— Записывайте, Дмитрий Фёдорович. Архип Люлька. Сейчас на Харьковском тракторном, паротурбинная тема. Выдернуть. Срочно. Его — в газотурбинную группу.

Устинов быстро записал.

— Люлька… Вы же хотели его направить в Рыбинск?

— Хотел. Но тут дело сулит верный успех, так что начнем с турбокомпрессора на дизель.

— Хорошо. Кто еще?

— Михаил Янгель. Московский авиационный. Проверить, где сейчас, и подтянуть на расчётную работу.

— Кто это?

— Молодой специалист.

Устинов нахмурился.

— Насколько молодой?

— Достаточно, чтобы ещё не успеть испортиться.

— Прекрасный критерий, — буркнул он.

— И еще — Владимир Челомей. Студент, Киевский авиационный. Пока привлекаем через спецпрактику или закрытую студенческую группу. Расчёты, вибрации, чертежи. Самостоятельной работы ему без проверки не давать.

Чаромский уставился на меня.

— Студенты? Леонид Ильич, вы предлагаете доверить сложнейший агрегат студентам?

— Ну, я не зря выбиваю на эту тему Микулина. Этот зубр вырастит нам этих молодых телят. Через пять лет нам понадобятся люди, которые будут понимать тему газовой турбины не по переводной статье, а на собственном опыте.

— Через пять лет, — повторил Чаромский. — Вы далеко смотрите.

Дальше, чем он думал.

Глава 6

Утро следующего дня я встретил прямым нарушением заветов доктора Преображенского: за чтением советских газет. Новости были так себе. Итальянцы приближались к Аддис-Абебе. Европейская армия перемалывала плохо вооружённую армию африканской страны авиацией, горной артиллерией, нормальным снабжением и химией. Всё это подавалось как далёкая колониальная история. Мол, где мы, а где горы Негуса.

А зря.

Абиссиния была проверкой на безнаказанность. Муссолини выяснял, что можно делать у всех на глазах. Лига Наций — проверяла, насколько долго можно «грозно молчать». Англичане с французами проверяли, можно ли одновременно осуждать фашистов и ни в чем не мешать им.

Ответ получался скверный.

Можно.

Перевернул страницу. Тут и того не легче: Испания.

Народный фронт победил на выборах, левые получили большинство в Кортесах. Социалист Асанья формировал правительство, объявлялась амнистия, республиканцы говорили о продолжении реформ. Правые — клерикалы, монархисты, генералы, владельцы земли — вся привычная компания людей, которые очень любят порядок, пока он стоит у них на страже, — разумеется, бились в падучей.

Ну что же, все идет по плану. Через несколько месяцев у нас будет «Над всей Испанией безоблачное небо» и вот это вот все. Без вариантов! Если в одной стране одновременно есть расколотая армия, вооружённые партии, слабое правительство, испуганные собственники, обозленные бедняки и соседи-фашисты, которым нужен полигон, — это уже не политика, а заложенная мина.

Испания станет школой будущей войны. Испания могла стать нашей школой.

Но школу легко превратить в показуху. Отправить туда храбрецов, получить красивые реляции, героические портреты и гору бесполезных баек. А потом в сорок первом удивляться, почему немцы нас сбивают, как сидячих.

Пора мне уже этим заняться.

На этйо мысли вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Брежнев.

— Леонид Ильич? Яковлев. Удобно говорить?

Голос у Александра Сергеевича был бодрый, но какой-то принужденный. Так говорят люди, которые уже придумали просьбу и теперь подбирают безопасный заход.

— Говорите.

— Тут недавно мне позвонили из НИИ ВВС. К ним переводится очень перспективный лётчик с Дальнего Востока. Просят посмотреть: может, взять его в качестве лётчика-испытателя. Для И-17 и других новых машин.

— Чкалов?

— Валерий Павлович занят подготовкой к рекордному перелёту, — быстро сказал Яковлев. — И, откровенно говоря, не всегда удобен для методичной доводки. Чкалов, конечно, машину чувствует гениально, но замечания иногда формулирует так, что их можно печатать только в закрытом приложении с матом.

— Ну хорошо. Мы уж об этом говорили, я согласен. Фамилия?

— Серов. Анатолий Константинович.

В голове тут же возникло воспоминание. Серов… кажется, тоже знаменитый летчик. Прославится как раз в Испании, как истребитель. Не газетная пустышка: толковый, боевой. Человек, который умел не только лезть в небо, но и понимать, что там происходит.

Я посмотрел на раскрытую страницу с Испанией.

Вот же, сука, как всё складывается!

— Откуда именно? — спросил я.

— С Дальнего Востока. Учился, служил, сейчас переводится в НИИ ВВС. Отзывы хорошие. Дисциплинирован, летает уверенно. Без чкаловской славы и фанфаронства, зато, говорят, голова холодная.

— А вам он зачем?

Яковлев помолчал.

— Мы продолжаем доработку И-17. Машина скоростная, есть свои нюансы. Нам нужен человек, который не будет только давить ручку и потом рассказывать, что «ласточка поёт». Мне нужны нормальные замечания. Управление, обзор, посадка, пикирование, мотор, приборы. Что плохо — сказать сразу, пока не убились.

— Разумно.

— Я подумал, что без вашего одобрения лучше не трогать. НИИ ВВС тоже не хочет отпускать перспективного лётчика просто так.

Конечно, не хочет. В нашей стране перспективного человека все хотели держать у себя, желательно в шкафу, под инвентарным номером. А потом удивлялись, почему он не растёт.

Я снова посмотрел на газетную Испанию.

— Александр Сергеевич, — сказал я, — зовите его.

— На испытания?

— Для начала — на разговор. Приведите его ко мне. Хочу понять, что у него в голове. Если это тот Серов, которого стоит брать, одного И-17 ему будет мало.

В трубке повисла короткая пауза.

— Вы имеете в виду тактическую работу?

— И её тоже.

— Когда?

— Завтра. Чем раньше, тем лучше.

— Сделаю.

— И подготовьте по И-17 краткую сводку: что уже выявлено, что боитесь проверять, где нужен не артист, а методичный убийца самолётных недостатков.

— Методичный убийца недостатков, — повторил Яковлев. — Записал.

— В приказ так не пишите.

— Разумеется.

Я положил трубку. Если Серов действительно был тем самым Серовым, его надо было брать сразу. Если Испания неизбежна, туда нельзя будет отправлять одних героев: нужны люди, которые вернутся не только с медалями и шрамами, но и с новыми методами войны. Скорость. Вертикаль. Пара. Радио. Удар и отход. Дисциплина ведомого. Все, что определит облик будущей воздушно войны.

Подумав, решил заодно вызвать и Поликарпова. Пора было добивать (в хорошем смысле) тяжелый штурмовик для ВВС РККА.

***

На следующий день мне сообщили, что прибыл Серов Анатолий Константинович.

Красивый молодой военный в синей летной форме вошёл, остановился у стола и чётко отдал честь.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга. Старший лейтенант Серов по вашему приказанию прибыл!

С первого взгляда кандитат в шеф-пилоты Яковлева производил хорошее впечатлеине. Голос спокойный, форма сидит без столичного лоска, но подтянуто. Лицо собранное, взгляд внимательный. Не чкаловская разухабистость и вольница, не газетная улыбка героя, и никакого желания сразу понравиться начальству.

Хороший признак. Люди, которые слишком быстро нравятся, часто потом слишком дорого обходятся.

— Садитесь, товарищ Серов, — сказал я. — Разговор будет не для коридора.

Серов Держался скованно. Понятно. Еще вчера — Дальний Восток, академия, НИИ ВВС. Сегодня — кабинет кандидата в члены ЦК, Специнспекция, особая комиссия, Яковлев рядом, и неизвестно, то ли тебя хотят повысить, то ли что…

— Александр Сергеевич говорит, что вы подходите для испытаний И-17, — начал я.

Серов посмотрел на Яковлева, потом снова на меня.

— Если командование сочтёт возможным, готов.

Уставной ответ. Надёжный, сухой, бесполезный.

— Готовы умирать за Родину все, — сказал я. — Меня интересует, готовы ли вы досконально все изучить и написать после полёта правду.

Серов недоуменно моргнул.

— Правду, товарищ Брежнев?

— Да. Не «машина в целом хорошая, отдельные недостатки устранимы». Не «лётчик освоился». Не «в процессе испытаний выявлены особенности». А честно: на такой скорости ручка тяжёлая, обзор плохой, мотор дурит, при посадке машина норовит убить, стрелять неудобно, радиостанция мешает, приборы читаются плохо. Сможете?

Серов ответил не сразу.

— Смогу, товарищ Брежнев. Если от меня требуется испытательная работа, а не одобрение заранее принятого решения.

— Прекрасно. Тогда проверим вашу теоретическую базу. Что важнее для истребителя: скорость или манёвр?

Он замер на долю секунды. Вопрос был с подвохом, и он это понял.

— Зависит от характера боя.

— Не годится. Это ответ для экзаменатора, чтобы он не придрался. Представьте: ваш самолёт быстрее противника, но хуже крутится в горизонтали. Что делаете?

Серов впервые позволил себе посмотреть прямо, без уставной шторки.

— Не лезу в горизонтальную карусель.

— Почему?

— Потеряю своё преимущество. Если у меня скорость, я выбираю момент атаки. Захожу с превышения, удар, выход. Потом снова набор. Не висеть у него на хвосте до потери скорости.

— А если хочется добить?

— Хочется — не значит надо. Если закрутился в виражах и потерял скорость, — сам стал целью.

Я откинулся на спинку кресла.

— Уже лучше. Пара или одиночка?

— Пара.

— Почему не звено?

— Звено тоже нужно. Но пара — основа. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведомый просто летит хвостом и любуется, это не пара, а похоронная процессия.

— А тройка, как сейчас летают?

— Тяжеловато выдержать такое построение.

— Радио нужно? — спросил я.

— Нужно.

— Многие считают, что в истребителе оно лишнее. Вес, помехи, ломается, пилот и так все видит…

Серов сдержался, но по лицу было видно, что вопрос ему не нравится.

— Пилот видит только то, что успел заметить. В бою это мало. Без радио ведущий машет крыльями, ведомый угадывает, командир эскадрильи чуть ли не молится, чтобы его поняли. Для парада можно и флажками. В бою — нет.

Хорошо.

— А если радиостанция тяжёлая, капризная и половину времени шипит?

— Значит, надо делать лучше. Но отказываться нельзя. Иначе каждый лётчик воюет в собственной голове.

Я сделал пометку на листе: понимает важность радиосвязи.

— Теперь другое. Представьте, где-нибудь в Европе начинается война. Не большая, официальная, с красивыми декларациями. Добровольцы, старые самолёты, новые самолёты, плохая связь, разные школы, политические начальники над душой. Что должен привезти оттуда хороший лётчик?

Серов уже не стал отвечать сразу. Подумал. И это было лучше любого мгновенного рапорта.

— Опыт, — наконец, сказал он.

— Слишком широко берете!

— Тогда так. Не только сколько сбил — это последнее, чем можно гордиться. Надо привезти: как действует противник, как атакует, как выходит из боя, на каких высотах работает, как держит строй. Что происходит с машиной после повреждений. Как ведёт себя новичок в первом бою. Где теряют ведомых. Какие манёвры проходят на деле, а какие хороши только на занятиях…

Он помолчал, потом добавил уже увереннее:

— И писать надо сразу. После боя. Пока не успел приврать самому себе.

Тут я посмотрел на него с особым интересом.

— А вы привираете себе после полёта, товарищ Серов?

— Все привирают, Леонид Ильич. Кто-то от страха, кто-то от гордости. Поэтому лучше сначала записать приборы, высоту, скорость, режим, поведение машины. А потом уже рассказывать, как ты красиво воевал.

Я отметил ещё: не романтик.

— А что должен писать после полёта летчик-испытатель? — спросил я.

— Что делал. Что ожидал, и что машина сделала вместо этого. Что повторить. Что запретить. Что проверить другому лётчику. И где я сам мог ошибиться.

Вопросов у меня больше не было. Красивый юноша, а при этом — вдумчивый. Редкий случай!

— По И-17 задача такая, — сказал я. — Вы подключаетесь к испытаниям армейского варианта, с вооружением и рацией. Никаких «показать удаль»! После каждого полёта — письменный разбор. Управление на больших скоростях, пикирование. Выход из пике, отрицательная перегрузка, обзор, посадка, вооружение, радио.

Серов кивнул.

— Понял.

— Если машина плоха, вы скажете это Яковлеву в лицо. Если Яковлев начнёт обижаться, скажете мне. Если вы ошиблись — напишете, что ошиблись. Мне нужны не красивые доклады, а правда.

Затем я взял газету, лежавшую на краю стола, и повернул её так, чтобы была видна заметка об Испании.

— Теперь второе. Международная обстановка ухудшается, — сказал я. — Абиссиния, Рейнская область… Где-то обязательно вспыхнет так, что туда поедут добровольцы, советники, специалисты. Может, завтра. Может, через несколько месяцев. И если наши лётчики окажутся в такой войне, там понадобятся не одни герои.

— А кто будет нужен? — спросил Серов.

— Люди, которые умеют воевать и думать одновременно. И привезти назад не только ордена и шрамы, но и новую тактику.

Серов посмотрел на газетный заголовок.

— Испания?

— Как я уже сказал: где-то в Европе.

— Понял.

Не знаю, что именно он понял, но лишних вопросов задавать не стал. Ещё один плюс.

— Что, по-вашему, надо менять в нашей истребительной подготовке? — спросил я.

Теперь он уже не прятался за осторожность.

— Меньше одиночного геройства. Больше командной работы. Ведомый должен прикрывать, а не просто держаться рядом. Больше работы на вертикали. Сейчас многие любят горизонтальный вираж: красиво, понятно, начальству видно. Но если противник быстрее, он сам решит, входить в этот вираж или нет.

— Ещё.

— Радиосвязь. Не как игрушка, а как часть боя. Командир должен управлять, а не надеяться, что его поняли по покачиванию крыла. Тщательная стрелковая подготовка, стрельба с короткой дистанции. Многие палят рано, потому что страшно сближаться.

— Это вы по себе знаете?

Серов не обиделся.

— Страшно всем. Просто одни потом учатся, а другие делают вид, что так и было задумано.

— Значит, так, — подвёл я итог. — Включаем вас в испытательную программу И-17 через НИИ ВВС и Особую комиссию. Формально — как лётчика для специальных испытаний. Александр Сергеевич даёт машину, программу и доступ к материалам. Но все замечания идут не только в КБ, но и ко мне.

Серов хотел что-то сказать, но передумал.

— Далее, — продолжил я. — Подготовьте записку: что нужно современному истребителю и современному лётчику. Пара, звено, вертикаль, связь, атака, отход, ведомый, отчёт после боя. Через неделю — первый черновик.

Серов выпрямился.

— Так точно.

— Не «так точно». Это не караульная служба. Думаете — пишете. Спорите — обосновываете. Не знаете — так и пишете: не знаю, надо проверить.

— Понял.

— И ещё. Если международная обстановка потребует отправки наших людей за рубеж, туда пойдут не только самые храбрые. Но и те, кто умеет вернуться с пользой для страны. Вы меня поняли?

Серов пристально посмотрел на меня своими светло-голубыми пронзительными глазами.

— Понял, Леонид Ильич.

— Хорошо. Можете идти!

У двери он остановился.

— Разрешите вопрос, Леонид Ильич?

— Спрашивайте.

— Вы правда считаете, что скоро будет где проверять всё это?

Я посмотрел на газету.

Испания ещё спорила о министрах, амнистиях и парламентских мандатах. Правые ещё не подняли мятеж, левые — ещё верили, что выигранные выборы означают выигранную страну. Но я-то знал, чем все кончится.

— Я считаю, товарищ Серов, что лучше быть готовым до того, как об этом напишут в «Правде».

Он коротко кивнул.

— Понял.

Стоило ему уйти, как в кабинет заглянул Дмитрий Федорович.

— Леонид Ильич, там к вам товарищ Поликарпов.

— Зови. И сам заходи, обсудим, как у нас дела.

Устинов исчез. Через полминуты вернувшись с Николаем Николаевичем.

Завязался разговор. Дела у Поликарпова шли неплохо: штурмовик прошел первые испытания. Я осмотрел протоколы. В глаза сразу бросились как прекрасные показатели бомбовой нагрузки (в перегруз — до 2-х тонн) так и крайне скверные скоростные характеристики.

— Что с горизонтальной скоростью полета? Сколько недобрали?

Поликарпов положил на стол лист с результатами облёта так, будто это была не бумага, а больной зуб, который он, наконец, решился показать врачу.

— Достаточно, чтобы неприятность нельзя было списать на прибор, погоду и настроение лётчика.

Устинов, сидевший сбоку с блокнотом, перестал крутить карандаш.

— В цифрах, Николай Николаевич.

Поликарпов коротко глянул на него.

— По расчёту ждали больше. Получили меньше примерно на три десятка километров в час. На отдельных режимах — хуже. Триста сорок- триста пятьдесят. И больше — никак.

Плохо!

Штурмовик Поликарпова, конечно, и не должен был ставить рекорды скорости. Два лобастых «Райт-Циклона», броня, вооружение, запас прочности, нормальная живучесть, возможность тащить бомбы и работать у земли — всё это не делало машину воздушной борзой. Я прекрасно понимал цену схемы. Двухдвигательный штурмовик, еще и с моторами воздушного охлаждения — это не истребитель, а летающий утюг моторами.

Но все равно, показатели были слишком малы. С такими скоростями их, чего доброго, начнут сбивать на острых курсах, а сопровождение наших скоростных истребителей будет крайне затруднено.

— Ну а как облёт в целом? — спросил я.

Поликарпов вздохнул.

— Машина летает, управляемость приемлемая. На взлёте тяжеловата, но без сюрпризов. Посадка нормальная. Полет на одном моторе возможен, вибрации — в пределах терпимого. Вооружение доводим, получили первые образцы пушки ШВАК. Главная проблема — скорость.

— Моторы?

— «Райт-Циклоны дают приемлемую тягу. Не идеально, но жаловаться на них сейчас было бы нечестно.

— Винты?

— Регулируемого шага. Подбор ещё будем уточнять. Но винтом тридцать километров не выцарапаешь!

Устинов сделал пометку.

— Масса?

— Выросла, — признал Поликарпов. — Броня бесплатной не бывает. Вооружение тоже. Но рост массы учтён. В опытной машине всегда вылезает лишнее. Однако здесь не только масса…

— Ну что же. Давайте попробуем поработать с аэродинамикой. Показывайте подозреваемых! — сказал я.

Поликарпов сразу заметно оживился. Конструктору всегда легче говорить, когда перед ним не чиновник с «давай-давай», а инженер.

— Первое — капоты моторов. Мы их обжали насколько могли, но поток вокруг мотогондол ведёт себя не так чисто, как хотелось бы. Второе —маслорадиаторы. Их пришлось ставить с оглядкой на живучесть и обслуживание, а не только на лобовое сопротивление. Третье — сопряжение крыла с фюзеляжем. Вот здесь, — он ткнул карандашом, — может быть сильная турбулентность потока.

— Бронекоробка?

— Разумеется. Она хороша для лётчика, но аэродинамика её не любит. Четвёртое — подвески и узлы вооружения. Пятое — фонарь и гаргрот. Все стекла — прямые, вдь это прозрачная броня, она гнутой не бывает. Ну и качество внешней поверхности!

Устинов хмыкнул.

— Воздух у нас пока недостаточно политически воспитан.

— Воздух, Дмитрий Фёдорович, вообще форменный контрреволюционер, — сухо сказал Поликарпов. — И особенно на скорости.

Становилось понятно — дело обстоит примерно так же, как и у проекта И-17.

— Тридцать километров могут сидеть в сумме. Пять здесь, десять там, ещё семь на радиаторе, ещё сколько-то на подвесках.

— Именно, — сказал Поликарпов. — И если бы у нас была нормальная продувка, я бы сейчас говорил не «может быть», а «вот здесь плохо, вот это убрать, вот это оставить». А так мы занимаемся гаданием с карандашом.

Вот теперь стало по-настоящему неприятно.

— В трубе весь самолет продували?

Поликарпов невесело усмехнулся.

— В какой, Леонид Ильич? В той, которая должна была быть построена? Или в той, которая хорошо смотрится в отчётах?

Устинов поднял голову.

— Большая труба ЦАГИ?

— Она самая. Малая труба кое-что даёт. Но для такой машины этого мало. Штурмовик тяжёлый, с бронёй, радиаторами, мотогондолами, подвесками. Маленькая модель не отвечает на все вопросы. Она только подсказывает, где смотреть. А искать потом приходится лётчику собственной шкурой.

Вот значит как.

— Дмитрий Федорович, а что со стройкой комплекса труб ЦАГИ?

Поликарпов развёл руками.

— То, что и всегда! Должны. Обещают, согласовывают, жалуются на нехватку бетона, арматуры, оборудования, людей, электрики. То одно, то другое! ЦАГИ пишет бумаги, строители пишут бумаги, Москва пишет бумаги. Бумаги уже можно продувать вместо модели — настолько их много.

— По срокам насколько срыв?

— Достаточно, чтобы новые машины опять доводились по старой методе: выпустили в небо, посмотрели, кто вернулся, внесли поправки.

Поликарпов сказал это ровно. Но на донце слов я услышал сдерживаемую злость.

Нда… Нам с Яковлевым еще повезло с И-17 — смогли продуть в американской трубе. А вот у Поликарпова такой возможности не было.

— Николай Николаевич, — сказал я, — штурмовик закрывать никто не собирается.

Он посмотрел настороженно.

— Я не за себя боюсь, а за дело, Леонид Ильич. Нам нужна такая машина. Войскам нужен самолёт, который может висеть над передним краем, бить по батарее, по колонне, по переправе. И возвращаться, даже если по нему стреляли не только из винтовок. Но если скорость будет ниже допустимого, его начнут снимать даже старые истребители.

— Не надо делать из штурмовика истребитель, — сказал я. — Но летающий сарай мне тоже не нужен.

— Вот поэтому мне нужна труба.

Устинов аккуратно вставил:

— И сколько, по-вашему, даст продувка? Сразу вернёт тридцать километров?

Поликарпов повернулся к нему.

— Нет. Труба сама скорость не даёт — она лишь показывает, где мы её потеряли. А дальше уже работа: капоты, радиаторы, зализы, подвески, щели, поверхность. Может, вернём пятнадцать. Может, двадцать. Может, выясним, что надо перекомпоновывать узел. Но без продувки мы даже не знаем, где копать.

— То есть сейчас вы ищете в темноте, — сказал Устинов.

— Именно.

Я снова посмотрел на схему двухмоторной машины.

Инновационная двухбалочная схема, обещавшая отменную защиту задней полусферы, подкинула проблему: нужно было тщательнее обычного отработать аэродинамику. А у нас трубы нет.

— Давайте так, — сказал я. — Первое. Штурмовик продолжаете: никаких истерик и похорон. Второе. Готовите список аэродинамических проблем и возможности их решения по каждому пункту: что можно проверить в малой трубе, что — проверить натурно, ну и — что потребует большой трубы.

Поликарпов кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

— Броню не трогать без решения комиссии.

— Четвёртое, — продолжил я. — Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

— Москва?

— Москва.

Поликарпов устало сказал:

— Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

— Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

— Бочаров?

Я кивнул.

— Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

— Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета- истребителя танков…

— Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

— Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

— Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик — в первую очередь!

Глава 7

На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей — человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов — здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

— Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

— Ну как же так? — полушутя, полувсерьез воскликнул я. — Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

— Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

— Николай Пахомович, — сказал я, садясь поудобнее, — вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

— Это хуже. Против обороны попробуй возрази — сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

— Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

— Большая труба?

— Она самая.

— Строится!

— Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

— Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды — шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем — под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем- внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

— Здесь жильё. Тут — мост. Здесь — коллектор. Это — метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

— Гипс у вас уже занят Дворцом, — сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

— Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

— По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

— Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

— Жизнь, — сказал Дмитрий Федорович.

— Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

— Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт валом. Теперь вторая очередь. Глубже, сложнее, дороже. А сверху товарищ Каганович меня каждый день спрашивает: почему так медленно? Потому что под Москвой не газетная бумага, товарищи. Там грунт, вода, старые трубы, кабели, подвалы, чужие фундаменты и рабочий, которому надо платить, кормить и не убить его под обвалом.

— Ну, метро надо делать глубоким! — сказал я.

Бочаров обернулся.

— Вот вы сразу туда, где больнее.

— А вот Дворец Советов… Тут торопиться не надо.

Разумеется, я знал из будущего, что никакого Дворца так и не построят. А значит, все эти кубометры бетона сейчас льются зря. Но как бы это так пояснить Бочарову?

— Дворец Советов вещь конечно хорошая, — осторожно пояснил я. — Символы нужны, народ должен видеть, что страна строит не бараки, а красивое, грандиозное будущее. Но Дворец не возит рабочих, не связывает заводские районы, не разгружает улицы и не упрячет наших людей, когда по Москве начнут бить с воздуха.

Бочаров медленно потер лицо ладонью.

— Вы это товарищу Сталину так и скажете?

— Нет. Товарищу Сталину я скажу, что Дворец Советов как символ не должен душить стройки, которые обеспечивают устойчивость столицы, оборону и транспорт. Смысл тот же, зато безопаснее.

Бочаров посмотрел на макет Дворца. Гипсовая громадина торчала над тумбой, как памятник будущему, которому сильно не хватило средств.

— Понимаете, Леонид Ильич, — сказал он уже без шуток, — если я сниму материалы с декоративных работ, меня обвинят в непонимании политического значения столицы. Если сниму с метро — город встанет. Если с жилья — рабочие начнут жить в коридорах и писать во все инстанции. Если с труб ЦАГИ — вы придёте и скажете, что Бочаров тормозит самолёты.

— Уже пришёл.

— Вот именно. Куда ни кинь — везде чужая докладная. Прочем, гм, подрасстрельная!

— Значит, надо сделать свою бумагу сильнее чужой.

Устинов тут же подхватил:

— Можно оформить как первоочередное оборонное обеспечение испытательной базы авиации. Не «изъять у Москвы», а «перераспределить внутри строительных фондов столицы по оборонному назначению». С отдельным графиком поставок и ответственным от Моссовета.

Бочаров уважительно посмотрел на него.

— Красиво излагаете, молодой человек. Далеко пойдете!

Бочаров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом Москва гудела, копала, пылила и ругалась. Город перестраивали так, будто старую Москву можно было просто стереть ластиком и начертить новую красным карандашом.

— Полностью я вам бетона не дам, — сказал он наконец. — У меня фонды не резиновые.

— Я и не ждал.

— Не перебивайте. Полностью не дам. Метро не трону. С Дворца тоже прямо снимать не буду — себе дороже. Но можно иначе. Есть резерв по ночным перевозкам. Есть бригада бетонщиков, которую держали под один участок набережной, — их можно сдвинуть на две недели. Есть цемент, который завис из-за ведомственной разборки. Если вашу бумагу дать сверху, его можно перекинуть на ЦАГИ. Арматуру — частично. По электрике поговорю с городскими. Но мне нужны точные объёмы.

— Будут.

— Не «сколько дадите», а точные. ЦАГИ любит писать, будто строит египетскую пирамиду и всё надо вчера. Пусть дадут критический участок. Сколько кубов, сколько тонн, сроки и фамилия ответственного. И чтобы потом не выяснилось, что бетон ушёл в какую-нибудь подсобную стенку, потому что главный инженер решил «заодно».

Устинов быстро записывал за Бочаровым.

— Контроль через Специнспекцию, — сказал он. — Ответственные от ЦАГИ, Моссовета и комиссии.

Бочаров вернулся к столу.

— Хорошо. По ЦАГИ завтра дам предварительный наряд. Через три дня — график. Ваш Устинов пусть свяжется с моим замом по строительству. Но вы, Леонид Ильич, мне должны будете!

Он потянулся за папкой, но я задержался.

— Николай Пахомович, есть ещё мелочь.

Бочаров медленно поднял глаза.

— Вот этого я и боялся. После вопросов обороны всегда начинается «мелочь», что вылезет дороже линкора!

Устинов опустил взгляд в блокнот, улыбаясь одними глазами. Предатель!

— Какой линкор, что вы! Вопрос-то мелкий, и на катер не потянет! На даче надо крышу покрыть железом, — сказал я. — Не дворец строить. Крыша толевая течёт. Нужны два-три толковых кровельщика и шестьдесят квадратов оцинковки. Оплата по расценкам. Людей с серьезных объектов не снимать: лучше из городской ремонтной конторы или проверенной артели. Чтобы сделали быстро и не украли половину.

Бочаров смотрел на меня секунд пять.

Потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Тихо, хрипло, почти без радости.

— Значит так. ЦАГИ — бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, — железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!

— Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.

— Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.

— Учился у лучших!

Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.

— Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо — по накладной!

— Согласен.

Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.

Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра — пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра — вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.

Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе — можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.

Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Вы меня из Харькова в Москву привезли, — сказал он, пожимая мне руку. — Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.

— Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.

— Вот смотрите, вернётся ещё.

— Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.

На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:

— Бетон мы, кажется, получили.

— Получили.

— Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.

— Не важнее, — поправил я. — Срочнее. Как-нибудь объясню.

***

На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.

Взяв папки, я поехал.

В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.

Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.

— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.

Я остановился у стола.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

— Бетон теперь — тоже авиацыя?

— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

— Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

— Самолёт плохой?

— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

— Малых труб мало?

— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

— И вы рэшили очередь изменить.

— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

— Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

— Согласен.

— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

— Бочаров так же думает?

— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

— Он ваш человек.

— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

— Бочаров даст ЦАГИ бетон?

— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

— И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

— Так точно.

— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

— Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

— Не радуетесь.

— Думаю, как соответствовать.

— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.

— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.

— Что именно требуется от меня?

— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.

Я посмотрел на папку.

Конституция тридцать шестого года.

В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.

Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.

Но иногда в фасад можно заложить арматуру.