Леона. На рубеже иных миров

Глава 1

Заходи путник. Добро пожаловать в земли Сольмении!

Здесь каждый знает – остерегайся незнакомых водоемов после захода солнца, и уважай Лешего, коли не хочешь заплутать в чащобах. Здесь домовые не миф, а кикиморы - одичавшие духи, ставшие нечистью. Здесь Ворожея может увидеть грядущее, заглянув в полотно Многоликого. Здесь ведунья может выторговать у Мары еще несколько лет жизни для угасшей души и вытянуть ее из нави. Здесь порой исчезают люди, и виной тому не волкодлаки, как считают суеверные селяне...

Заходи путник, но будь осторожен на своем пути.

***

Глава 1. Отчаянье

— Ма-а-ма! Нет, отпустите ее! Ма-а-мочка-а!

Не укрыла беглянок ночная пуща. Не успела.

Худощавый мужик растянул сухие губы в победном оскале.

— Попалась, мерзавка! — довольно процедил он и, с предвкушением оглядев дергающуюся в его руках молодую женщину, повернул голову в сторону своих спутников. В глазах его сверкнуло злорадное ликование, и по неказистому лицу расползлась грязная ухмылка.

Пропахшая конским потом ладонь легла на лебединую шею пленницы. Душить ее он не собирался, нет, лишь припугнуть, нагнать страху на боярскую женку — пущай поймет свое положение, глядишь, станет посговорчивее муженька.

В следующий миг пленница резко двинула локтем назад, и худощавый болезненно содрогнулся, на краткое мгновенье ослабив хват. Боярыня рванула вперед. Но едва сделала пару шагов, как мужик успел перехватить ее, дернуть назад и заломить тонкие руки ей за спину. Он жестко прижал пленницу к себе и схватил грязными пальцами за горло.

Женщина напряженно замерла.

Невдалеке испуганно всхлипнула девятилетняя девочка. Одетая лишь в ночную тонкотканую рубаху и легкие черевички, она беспомощно стояла на границе леса и с ужасом смотрела на схваченную маму.

— Ишь как притихла, — прогундосил один из нападавших, жадно разглядывая пленницу. Четверо его подельников заржали.

Пьянящее чувство власти над боярыней кружило им голову. Прекрасная ликом, статная молодая женщина сейчас была лишь загнанной добычей кучки упырей.

Худощавый грубо перехватил пленницу за лицо, жестко впиваясь острыми пальцами в мягкие щеки, и с усилием повернул к себе. Медленно, наслаждаясь ее бессильной ненавистью, мужчина склонился к самому уху сопротивляющейся жертвы. Сальные рыжие патлы скользнули по ее лицу. Кожу обдало горячим дыханием.

— Поверь, боярыня, тебе у нас понравится... — прошептал он и, гнусно ухмыльнувшись, неспешно провел носом вдоль тонкой шеи, с показным наслаждением вдыхая запах женского тела.

Пленница едва не задохнулась: то ли от смрада, то ли от накрывшей ее волны ненависти и омерзения. К горлу подкатил горьковатый комок. С трудом сдержав рвотный позыв, она вновь попыталась вырваться. Да сумела таки извернуться, укусила патлатого за ладонь.

— От дрянь! — разъяренно прошипел он.

Лицо его покраснело, исказившись яростью: узкие ноздри раздулись, побелел неровный рубец на левой щеке, вытаращились налившиеся бешенством жуткие двухцветные глаза. Со стороны его вид мог бы показаться смешным, не пугай своим безумием и нескрываемой жаждой причинить боль.

В приступе нахлынувшего гнева он резко ударил взбрыкнувшую пленницу под ребра. Дыхание ее сбилось, и женщина надломленно согнулась, едва не потеряв сознание от жгучей боли.

Тягучее извращенное удовольствие разлилось по его телу. Наслаждаясь истязанием, мужик еще крепче сжал руки непокорной бабы, болезненно врезавшись грязными ногтями в чувствительные изгибы локтей.

— Мама! — в ужасе закричала перепуганная девочка с красным от слез лицом. — Перестаньте! — взмолилась она. — Не трогайте ее!

Лишь на пару ударов сердца отвлеклись лиходеи на отчаянный детский крик, но пленнице хватило и этого краткого мгновенья. Молясь родным и местным Богам, чтобы у нее получилось, она скосила глаза вниз и, прикинув расстояние, со всей дури ударила пяткой в колено державшего ее мерзавца. Нога мужика выгнулась, и он, не ждавший такого от тощей боярской женки, потерял равновесие. Немедля боярыня вывернулась из стальной хватки и, довершая начатое, резко продавила его ногу до самой земли, завалив того на влажную редкую траву. И, подобрав подол платья, рванула вперед.

Но не сумела беглянка сделать и пары шагов, как успевший развернуться мужик внезапно ударил ее ногой, подсекая и роняя наземь. Быстро навалившись сверху, он вдавил свою добычу в мокрую землю и, болезненно сжав волосы на затылке, рывком дернул ее голову назад. Он наклонился как можно ближе и зло чеканя слова, выплюнул в ее искаженное ненавистью лицо:

— Ты доигралась, курва.

Мужик поднял взгляд на своих спутников. Те с гнусными ухмылками на лицах потешались над разыгравшимся зрелищем: не ожидали они, что изнеженная боярыня эдакой вертлявкой неугомонной окажется.

— Взять ее выродка! — зло велел им худощавый.

Один из головорезов повернулся в сторону девчонки, с ужасом застывшей среди деревьев в паре саженей[1] от них, наклонился и, осклабившись, издевательски протянул:

— Цыпа-цыпа-цыпа.

Так, словно приманивал курицу.

Девочка бросила на мать испуганный взгляд. Увидев в ее глазах немой приказ, она развернулась и изо всей мочи ринулась в лес.

— Поймайте ее, недоумки! — раздраженно крикнул рыжеволосый, все еще прижимая пойманную женщину к мокрой от дождя земле. Спутники его немедля бросились вдогонку за убегающим ребенком.

Далеко ли успеет убежать девятилетняя девочка по ночному лесу от четверых натасканных громил? Вот и боярыня осознавала, что нет. Понимая, что выбора у нее уже не осталось, и единственное, что она может, нет, обязана сделать…

— Эштихар! — жестко бросила она, наполняя силой каждой звук. И тут же ощутила свободу.

Мужика резко отшвырнуло назад. Приподнявшись, она обернулась на него и, раздосадованно выругавшись, мгновенно встала на ноги. Слишком слабо. Этот урод отлетел всего на пару саженей. Единственным ее преимуществом теперь стала взявшая его оторопь. Но подкованность и выдержка закаленного головореза давали о себе знать. Он собрался в считанные мгновения и уже вставал, подняв на нее свой тяжелый, убийственный взгляд.

Не теряя времени, женщина бросилась в сторону оседланных лошадей, спокойно пощипывающих траву, и бесстыже — не до приличий уж сейчас было — задрала свое длинное платье к бедрам, вскочила в седло ближайшего коня и поддала шенкелей, пуская его в галоп.

Мужик зло дернул верхней губой и выругался. Он был лучшим из «псов», и еще ни одна заказанная ему жертва не уходила от него так легко. Одно его смазанное движение — и по богато расшитому зеленому платью поползло багряное пятно.

Беглянка резко выдохнула и, коротко глянув на рану, с трудом сдержалась, чтобы не зажать кровоточащий бок. Круглая пластина о трех лепестках, глубоко вошла в плоть тончайшими лезвиями.

— Умила! — хрипло прокричала она, нагоняя дочь и виляя меж взъяренными мужиками, не ожидавшими от мелкой девчонки такой прыти.

Девочка бросилась в сторону матери, и та, наклонившись, на полном скаку быстро подхватила дочь, сразу прижав к лошадиному боку и даже не пытаясь поднять в седло. Слишком мало времени. Слишком мало сил…

— Помни, что ты мне обещала! Чтобы ни случилось… — напомнила она перепуганной дочери, мертвой хваткой вцепившейся в луку седла.

Женщина закрыла глаза, глубоко вдохнула и, молясь, чтобы оставшихся крох силы хватило, прокричала:

— Ан шерриен ир Ведагора!

На груди у нее нагрелся укрытый от чужих глаз кулон. Ослепляя преследователей, темный лес осветила яркая вспышка, заполняя голубоватым светом все пространство.

И, часто дыша, девушка, наконец, проснулась, сжимая кулаки на мокрой от слез подушке.

***

Ночь выдалась дождливой. Сверкало и гремело так, словно Боги устроили состязания, пустив по небу сотню колесниц.

Вспышка. Удар. Грохот. Вспышка. Удар. Грохот. По угольно-черным небесам извилистой веткой разлилась очередная молния, на мгновенье прогнав ночную тьму и запустив новую череду ударов.

За околицей небольшой деревушки на берегу бушующей реки стоял добротный бревенчатый дом, окруженный высокими соснами и густым подлеском. В соседнем старенькому хлеву, уткнувшись мордой в свежую кучку душистого разнотравья, притих и навострил уши молодой конь-пятилетка серого в яблоках[2] окраса. После очередного взрыва небес в смежном деннике[3] тихо всхрапнула пегая кобылка, да раздалось сонное подвывание старого рыжего пса, который укрылся от непогоды среди оставшихся с зимовки тюков сена, положив седеющую морду меж тяжелых мокрых лап. Лишь козу, мирно спавшую в углу на соломенной подстилке, не волновали ни стук дождя, ни громогласные раскаты грома.

А в доме, в небольшой светелке под самой крышей, на разобранной смятой постели сидела простоволосая юная девушка. Правильные черты ее лица еще хранили горькое послевкусие от ушедшего сна. Задумчиво-печальная, она откинулась спиной на деревянную стену и, обхватив руками прикрытые ночной рубахой колени, смотрела в окно на разыгравшуюся стихию.

Там, снаружи, отбивал свой бешенный ритм затяжной ливень. Несмотря на то, что цветень-месяц[4] только начался, день вчера выдался на редкость знойным, и ставни на ночь остались раскрытыми. Сейчас же они громко бились о стены бревенчатого дома, подгоняемые резкими порывами разгулявшейся стихии. Вздувались легкие муслиновые занавески, в распахнутое окно залетали крупные капли дождя, орошая влагой потертый подоконник. Развешанные над окном пучки трав взлетали от проникающего внутрь ветра и, опадая, бились об оконницу, осыпая мокрый подоконник сухими соцветиями.

Очередная вспышка молнии осветила скудное убранство ложницы[5], рождая в ее полумраке жуткие, изломанные тени. Закачались от сквозняка развешанные вдоль стен травы, и сумеречные чудища начали свою зловещую пляску.

Девушка нехотя встала с постели и подошла к окну. Зябко обхватив себя за плечи, она завороженно глядела на бушующую внизу реку. Черная и неспокойная от порывистого ветра, она подкидывала на бешено бегущих волнах привязанную к маленькой дощатой пристани лодку.

Небо поразила новая ветвистая молния, на мгновение освещая окрестности. Леона подняла взгляд к тяжелым грозовым облакам, и по коже у нее побежали колючие мурашки — известные предвестники страха. Девушка слегка дернула плечиком и постаралась расслабиться, глубоко вдыхая грозовой воздух. Мгновение... И ночной лес потряс оглушительный грохот.

Девушка тихонько вздрогнула, а в голове картинками понеслись воспоминания…

***

8 лет назад

…Поздний вечер. Гроза.

Девочка лет девяти из последних сил бежит по густому, темному лесу, с трудом преодолевая бурелом. Легкие башмачки давно утеряны в грязном месиве, а длинная нижняя рубаха, местами порванная и испачканная землей, насквозь промокла и противно липнет к телу. Острые, выступающие из-под земли корни деревьев так и норовят уцепить за стопу. Босые ступни изранены и взрываются болью при каждом шаге. Горло обжигает холодный воздух, и легкие словно рвет изнутри. Ноги кажутся свинцовыми. Исцарапанное хлесткими ветками тело давно просит отдыха…

Не сбавляя бега, девочка оглянулась, проверяя, не мелькнет ли вдали меж деревьев очертание всадника, и упала, запнувшись о толстый древесный корень, больно ободрав кожу на ноге и увязнув локтем в земляной каше. Злая досада всколыхнулась в сердце, отразилась в глазах блеском горьких от обиды и бессилия слез. Упрямо качнув головой, она осторожно встала, стряхивая с рук и коленей кусками налипшую землю, и продолжила двигаться вперед, не позволяя себе сдаться. Страх и данное матери обещание добраться до укрытия что бы ни произошло не позволяли ей остановиться, заставляя каждый раз вставать и, несмотря на боль и усталость, бежать дальше.

Всего лишь испуганный ребенок, в одночасье потерявший родителей и вынужденный в ужасе бежать из родного дома. Ребенок, которому слишком рано довелось испытать животный страх за себя и близких, оказавшийся один посреди темного леса.

Девочка остановилась и прислушалась — стук копыт уловить не получилось. Может, уж слишком крепко разбушевалась стихия — разрывались небеса, и низвергался на землю нескончаемый поток воды, заглушая приближение преследователей, — а, может, и вовсе нет уже никакой погони…

Натяжение путеводной нити, что невидимым канатом тянула ее к укрытию, ощущалось все сильнее. Видно, место, куда мама отправила малышку, было совсем уже рядом, призывно маня ее обещанной безопасностью.

И все же она не могла понять, насколько к нему приблизилась, и, что самое пугающее — не знала, успеет ли добраться... Если погоня есть, то преследователи могут нагнать ее в любую минуту, и нужно или поторапливаться, или немедля найти другое укрытие.

Девочка огляделась вокруг: сзади — лес и, возможно, погоня, спереди — широкая проселочная дорога, ведущая к закрытым воротам в сплошном высоком частоколе. От дороги куда-то вглубь темного соснового леса уходит неясная, размытая ливнем колея. И всем нутром ребенка тянуло прямиком туда, в темную гущу сосняка. Но разум сопротивлялся…

«Как же быть? — лихорадочно думала девочка. — Идти в лес? А ежели не успею добраться? Сколько же там еще идти придется? А за воротами есть люди… Вот они, совсем рядом... А вдруг не откроют?.. Может, залезть повыше на дерево и схорониться среди ветвей?» — задумалась она, запрокинув голову и разглядывая сучковатые сосны. Да только сразу поняла: мочи недостанет.

Страх, который прежде подгонял ее, придавая прыти, теперь обратился против нее, сковывая тело и путая мысли.

Наконец, она двинулась к воротам. Верно уж люди помогут: спрячут да прогонят негодяев. Но на тихий стук никто не откликнулся, а кричать девочка побоялась. Она бросила оценивающий взгляд на высокие колья тына[6] и с сожалением поняла, что ей не под силу его перелезть.

Бревенчатая стена частокола тянулась далеко, уходила в сторону темного леса, и девочке вдруг подумалось, что где-то да должен был притаиться лаз. Быстро оглянувшись, она отогнала поднявшийся внутри страх и двинулась на его поиски.

В ближайших трех саженях вокруг частокола, оттеснив плотное кольцо густого леса подальше, росли лишь тонкий молодняк да низкие кустарники. Сдвигая их ветви и высокую траву в сторону, беглянка медленно шла вдоль тына и неотрывно вела по нему рукой: ежели глаза в темноте подведут, то ладонь точно не пропустит пустоту меж кольев. Только вот тын, к ее сожалению, оказался до ужаса добротным. Заостренные кверху бревнышки выстроились сплошной стеной и были подогнаны друг к другу столь плотно, что даже редко попадавшиеся щели были не шире пальца, да и те оказывались забиты соломой и чем-то пахучим да липким.

Не успела девочка преодолеть так и сорока саженей, как ее захлестнуло лихорадочное смятение. Казалось, все это — бесполезное копошение, пустая трата времени и сил... Она обессиленно уткнулась головой в бревно частокола.

«А ежели тут и вовсе не найдется ни одного местечка, где я смогла бы пролезть?» — расстроенно подумала девочка, ковырнув пальцем торчащую из щели липкую солому. Нить тянула назад. Беглянка постояла еще пару мгновений, борясь со страхом и смятением, и развернулась, возвращаясь в лес.

Отыскав размытую колею, что уходила в сторону от дороги, девочка устало пошла вдоль нее, скрываясь меж деревьев. Так, чтобы не терять ее из виду, но и не выходить к ней слишком близко, где ее легко можно было бы заметить.

Ветер гудел, клонил к земле тонкие ветви. И не все они выдерживали натиск ярящейся стихии, с гулким хрустом разламываясь надвое и повисая мертвой плетью.

Сил бежать давно уже не осталось. Получалось лишь медленно идти: шатаясь и с трудом переставляя ноги. Дождь пробивался сквозь крону деревьев, крупными каплями падал вниз, стекал по голове нескончаемыми ручейками. Измокшая одежда сделалась тяжелой, волосы давно растрепались, облепив лицо мокрыми спутанными патлами. От промозглого холода девочку колотила крупная дрожь. Раны нещадно щипало. Хотелось выть от усталости. До жути хотелось сдаться: лечь и уснуть под ближайшим кустом, несмотря на холод и непогоду; исчезнуть, чтобы ничего не чувствовать и не мучиться. И просто ждать, когда мама ее найдет, спрячет, защитит от всего на свете, и этот ужас закончится. Мама, она ведь сможет…

Девочка поджала губы и утерла с лица то ли слезы, то ли ставшие вдруг горячими капли дождя…

Нет, останавливаться было нельзя. Она дала слово дойти. И она шла, запретив себе думать об усталости. Маленькая, напуганная, изможденная погоней и жестокой погодой девочка, проявляла недюжую храбрость и твердость духа, недоступную, порой, и взрослым.

Темная чаща пугала. Прежде в голове у нее стучала лишь одна мысль — бежать и прятаться. Теперь же, когда на бег уже не осталось сил, она вдруг вспомнила о диких лесных зверях и замерла. Липкий страх пробрался ей под кожу, заставив прижаться спиной к широкому дереву и, дрожа, осмотреть окружающий ее лес: не горят ли где в ночи два ярких глаза, не слышен ли голодный рык среди кустов?

Девочка судорожно вздохнула, успокаивая себя и пытаясь уговорить двигаться дальше. Пусть и дите, а все ж она понимала, что оставаться здесь — еще более дурная и опасная затея.

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем с огромным трудом она все же отпустила дерево и продолжила путь. Шаг ее теперь стал настороженным, и любое движение, которое она нечаянно улавливала, заставляло ее испуганно замирать и подлогу вглядываться во тьму.

Лес впереди расступился, обнажая бегущую реку. Возникшая было мысль переплыть ее, дабы точно оторваться от погони, истаяла, стоило только приблизиться и взглянуть на бурный поток: вода бушевала, взметая и гоня темные волны биться о берег. И хоть русло и не было велико, ребенку недостанет мочи самому преодолеть ярящуюся реку.

Девочка закрыла глаза, выдохнула. В голове зазвучали мамины слова: «Ты главное верь себе, Умилушка. Оно знаешь как будет — будто теплое солнышко в груди светит и лучиком своим к нужному месту тянется». И она поверила себе, отыскала свое солнышко. И чувство, что вело ее все это время, усилилось. Оставалось лишь понять, куда же тянется лучик…

Внимательнее прислушиваясь к смутному ощущению в груди, девочка представила его: золотистый, яркий… И отозвалась внутри теплом путеводная нить, показавшаяся теперь толстым канатом, крепко потянула ее вперед. Уже близко. Она открыла глаза, повернулась. Там сквозь сумрак и пелену дождя проявлялись очертания стоящей на высоком берегу избы. Коли не приглядывать — и не заметишь.

Сердце зашлось бешенным стуком. Вот она, помощь! Совсем рядом! Открылось внутри второе дыхание, приободрило, отозвавшись в груди взволнованным предчувствием конца злоключений, и девочка двинулась к спасительному убежищу. Хотелось бежать, мчаться быстрее ветра, чтобы как можно скорее укрыться от напасти, вздохнуть с облегчением, согреться и позволить себе, наконец, обессиленно упасть. Но все, на что ей доставало мочи — это медленно идти, попеременно спотыкаясь и оскальзываясь. В очередной раз, когда силы подвели ее, она чуть не съехала с небольшой размытой кручи в бушующую реку. И лишь в последний миг успела зацепиться за колючий куст у самого края обрыва, больно оцарапав о него руки и оставив на торчащих ветках кустарника лоскут потрепанной рубахи.

Когда деревья, наконец, расступились, явив ухоженный двор, силы уже безмала оставили ее: в глазах плыло, тело казалось ужасно тяжелым, а ноги почти перестали слушаться. Горькое понимание, что она может упасть прямо здесь, не дойдя до безопасного места несколько саженей, вызвала в ней волну злой обиды на столь глупую несправедливость и собственную слабость. Горло сдавило, в носу защипало от досады.

Девочка стиснула зубы, сдерживая слезы. Судорожно выдохнув, она из последних сил двинулась к высокому крыльцу.

Уже приблизившись к первой ступени, она ощутила, как засияло в груди волшебное солнышко, разливаясь по телу горячими волнами, а лучик, что давно стал крепким канатом, все тянет, тянет ее к двери. Она была на месте... Она дошла... Смогла!

Сил радоваться уже не осталось. Даже поднявшееся на миг ликование быстро стихло. Ее шатало. Глаза слипались, и все очертания расплывались, вызывая тошноту и головокружение. Сделав последнее усилие, малышка взялась за грубо сколоченные перила, оперлась на них и с трудом подняла ногу, ступив на первую ступеньку. Затем еще шаг... И еще... Ей уже виделось: вот сейчас она постучится в дверь, ее впустят, и этот страшный сон, наконец, закончится. Как вдруг ей показалось, что на крыльце, у самой двери, стоит кто-то чудно́й: низкий, словно дите малое, и бородатый, будто старик. Она с трудом подняла опущенную голову, стараясь разглядеть его и попросить о помощи. Но из груди вырвался лишь тихий хрип.

В попытке сделать еще один шаг девочка потянулась вперед. Но здесь силы, за которые она так отчаянно цеплялась, оставили ее, ноги подкосились, в глазах потемнело. Ее резко повело в сторону, и обессиленное детское тело завалилось набок, распластавшись на ступенях крыльца. Последнее, что она успела понять и ощутить, прежде чем сознание окончательно упало в темноту — это ткнувшаяся в лицо чья-то мокрая морда, от которой стало теплее.

Мгновением позже громко завыл прижавшийся к ней рыжий пес, а рядом, ворчливо причитая, захлопотал причудливый низенький старичок. Но этого она уже не услышала.

[1] Сажень – мера длинны, равная примерно 213 см

[2] Масть, серый окрас с белыми пятнами диаметром 2-5 см.

[3] Денник – индивидуальное стойло для лошади.

[4] Цветень – четвертый месяц оборота, соответствует месяцу Июнь.

[5] Ложница – устар., спальня.

[6] Тын – тоже, что и частокол – забор из вертикально поставленных бревен.

Глава 2

Глава 2. Знахарка

Ее разбудила ноющая боль в онемевшем теле. Едва к ней вернулось сознание, как в нос ударил резкий запах трав, пыльцы и теплого смолистого дерева. Она медленно разлепила глаза — темно. Лишь тонкая, пробивающаяся из-под полога полоса света позволяла не утонуть во тьме неизвестного места окончательно. После долгого сна глаза быстро приноровились к сумраку, девочка с усилием моргнула раз, другой — и сквозь темную пелену стали проступать незнакомые очертания крохотного узкого закутка.

На полу, тесно прижимаясь к бревенчатым стенам, стояли широкие короба с плоскими крышками. Выше, до самого потолка, громоздились друг над другом длинные узкие полки, заставленные множеством пузатых горшочков и темных, едва различимых в полумраке, бутыльков. Девочка посчитала полки: «Раз, два, три… семь!». Дивясь, она перевела взгляд выше: в сгустившихся под потолком тенях виднелись свисающие с балок связки кореньев и пучки благоухающих трав.

Сама она лежала на застеленной мягкой периной и тонкою простынею куче сена. Закуток был столь маленький, что ложе занимало его едва ли не на треть, да так, что девочка едва не упиралась макушкой и пальцами ног в гладко вытесанные бревна стен. Сбоку делилась своим теплом единственная здесь каменная стенка. Печь?

Девочка чуть пошевелилась и ощутила, как по ногам побежали быстрые капельки, оставляя за собой холодящий кожу след. Она удивленно приподняла голову, оглядывая свое тело: сырые, резко пахнущие повязки покрывали ее выглядывающие из-под короткой простыни ноги и руки.

Наморщив лоб, она опустилась на подушку и вновь прикрыла веки. Перед глазами побежали образы: суетящиеся дворовые, испуганная нянечка, мама — строгая, молчаливая, судорожно вытаскивающая ее из постели и бегущая прочь из поместья, лиходеи, что нагнали их у самой чащи, яркая вспышка, страшный черный лес, река, одинокая избушка… Она дошла? Как же это она не почувствовала, что ее перенесли?..

Взгляд зацепился за пробивающийся из-под полога свет. Верно, день уже... Мамушка! Она обещала дойти, догнать ее, даже если они разделятся! Она уже должна быть здесь!

Сердце сжалось в груди. Девочка представила, как сейчас сдвинется полог и войдет мама — вытащит из постели, обнимет и увезет обратно домой. К тяте[1]... Внутри что-то встрепенулось, и на душе стало так тепло, что девочка невольно улыбнулась, замерев от предвкушения. Тятя наверняка уже изловил и строго наказал тех разбойников! Это он еще не знает, что эти негодяи обижали маму… Вот только вернется она домой! Все ему расскажет!

Она пошевелилась, пытаясь встать с постели. Но, едва приподнявшись, тут же рухнула обратно с еле слышным болезненным стоном. По телу прошла волна тупой боли, и к горлу подкатил ком желчной горечи.

Холщовый полог сдвинулся. Позабыв о своей боли, девочка радостно замерла. Но в проеме, к ее огорчению, показалась вовсе не мамушка.

— Ну что ты, дитятко, очухалось? — мягко спросила незнакомая старая женщина и полностью сдвинула полог, впуская в запечье солнечные лучи.

Яркий свет, пролившийся в полутьму закутка, болезненно ударил по чувствительным глазам. Девочка резко зажмурилась, прижала пальцы к сжатым векам. Проморгавшись и утерев выступившие слезы, она посмотрела на присевшую на край постели женщину.

На приятном, светлом лице глубокими морщинами прорезалась сочувственная озабоченность. Осторожно приподнимая тряпицы, незнакомка разглядывала скрытую под ними темную травяную кашицу и тихонько прижимала лечебные повязки обратно.

Одежда ее была проста: светлая рубаха да темно-зеленая понева[2]. Но незамысловатое, на первый взгляд, одеяние украшала витиеватая вышивка, что изумрудной змейкой бежала по горловине и рукавам рубахи и скрывалась под широкими серебряными запястьями[3], плотно охватившими руки женщины.

Внимательно осмотрев повязки, женщина встала.

— Сейчас я, деточка, полежи еще, — сказала она и вышла из закутка.

Девочка проводила ее настороженным взглядом и снова огляделась. При солнечном свете на пузатых сосудах и плоских стеклянных бутыльках стали видны начертанные белым угловатые знаки.

Незнакомка вернулась с небольшой плошкой, наполненной пахучей, исходящей паром жидкостью.

— Ну-ка, выпей. Только гляди, пей осторожно, не обожгись, — мягко сказала она, усаживаясь на перину рядом с ребенком, и протянула плошку[4] с отваром.

Девочка постаралась приподняться, но тело вновь прошибло болью, и она, болезненно скривившись, рухнула обратно.

— Давай-давай, ты уж постарайся, тебе попить надо. Ну-ка, я подсоблю, — женщина осторожно помогла девчушке сесть и подложила ей под спину подушку. — Вот так вот, давай-ка пей.

Она слегка наклонилась вперед, так что на груди качнулась угловатая подвеска из темного металла, и поднесла плошку поближе, приложив ее к губам ребенка.

В нос ударил резкий, чуть горьковатый травяной запах. Девочка осторожно сделала небольшой глоток и тут же закашлялась.

— Ну-ну, давай пей, тебе надо сил набираться, легкое ли это дело — с хворью бороться да раны залечивать.

Поморщившись, девочка сделала еще несколько глотков и резко прикрыла рот ладошкой. Ее едва не вывернуло от противного вкуса и вяжущей горечи.

— Ну, дитя, эко тебя помотало, — сочувственно покачала головой женщина и достала из кармана кусочек черного хлеба. — Давай глотай, да на вот, зажуй хлебным мякишем. Нечего оплевываться. Водица зело[5] целебная, быстро на ноги поставит.

Девочка осторожно проглотила горькую жидкость и, скривившись, запихнула в рот протянутый хлеб. Разжевывая мякиш, она вновь настороженно осмотрела незнакомку.

Женщина была сухощава. Но то была не хворая старушечья худоба, что присуща тем, кто уже усыхает, почти отмерив свой век. Нет. От незнакомки веяло здоровой статью. Жизнью. Увидь она ее со спины, то и не подумала бы, что перед нею не юная дева, а человек старый. Лишь волосы, по-чудно́му собранные на затылке в тугой узел, могли выдать ее почтенный возраст. Некогда темные, на свету они заметно блестели давней сединой.

Да только назвать ее старушкой у девочки все равно не повернулся бы язык: слишком уж ясен взгляд, слишком пряма спина и быстры движения. Вот старенькая ключница Третьячка — та да, была горбатенькая и кругленькая, как горшочек, и ходила медленно-медленно, все повторяя: «Умилушка, обожди уж старуху. Вишь, не поспешаю я за тобою».

Девочка уже догадывалась, кто перед ней, но, проглотив остатки хлеба, все же хрипло спросила:

— Ведагора?

— Нет, дитя, — женщина вздохнула, — это имя уже давно мне не принадлежит. Теперь меня Руженой зовут. А деревенские бабушкой Ружей кличут, — сказала она, забирая опустевшую плошку и ставя ее на пол. — Но ты худого не думай, — исправилась она, заметив недоумение ребенка, — ты куда надобно было попала. Ко мне ты шла, ко мне. Я ждала вас.

Девочка подалась вперед и взволнованно начала:

— А мама…

— Она еще не появлялась, — спокойно проговорила Ружена, вновь сместив свое внимание на потемневшие повязки.

Девочка судорожно вздохнула, а глаза стали быстро наливаться соленой влагой.

— Но-но, рано ты слезы по ней льешь, — строго сказала знахарка. — Жива матушка твоя, жива. Так что нечего тут горевать.

Она споро снимала с ног примочки и складывала грязные тряпицы в стоявшую рядом пустую миску. Не отвлекаясь от своего дела, она снова подняла взгляд и, тепло улыбнувшись малышке, посоветовала:

— Ты, дитя, лучше крепчай скорее, чтобы здоровой ее встречать.

Девчушка только тихонько шмыгнула носом и быстро утерла уголки глаз.

— А я и не лью, — пробурчала она тихо.

— Нет, ты только погляди сколько хвори из тебя вытянули травки-то! Ты посмотри-посмотри! Видишь, на тряпице кашица вся темная, желто-грязная стала? А была как зелень свежая, — поучительно произнесла женщина. — Так-то вот! Травка хорошая, и не таких на ноги ставила.

Девочка слабо улыбнулась.

— Сейчас поскорше с этим закончим, да после я тебя в баньку свожу, — продолжила знахарка.

Девочка тихонько кивнула.

— Я ведь сразу почуяла, как ты появилась в окрестностях-то, — стала рассказывать женщина. — Неладно оно вышло, совсем неладно. По уговору вы с матерью должны были прямо к избушке моей выйти, точно у крылечка. А ты была одна, да еще и далече от дома оказалась.

Ружена недовольно цокнула языком. Она хмурилась и огорченно качала головой, осторожно стирая с ног пахучую кашу. Затем выдохнула, будто унимая тревогу, и продолжила:

— Ну, уж как вышло, так вышло, чего уж тут теперь. Я сразу тебе навстречу поспешила. Ох, и витиевато же ты шла! Петляла, словно заяц! У меня нагнать тебя все не выходило. Я в одну сторону — так ты в другую... А потом иду по чаще и вдруг понимаю, что ты уж совсем близко к дому подобралась. И как умудрилась только в обход меня!

Бабушка Ружа сняла последнюю тряпицу, придирчиво осмотрела ноги, повертев с боку на бок, и перешла к тонким девичьим рукам.

— Ну и поспешила я назад, да поскорше, — продолжила знахарка. — Потом уж, на самом подходе, слышу — мой Рыжик завыл. Ну, думаю, неладное что-то сталось. Я уж тут не выдержала, еще поддала ходу, побежала скорее. На двор-то из лесу выскочила, гляжу — ты у меня на крыльце лежишь, едва ли не бездыханна. Зато под бдительной охраной верного мохнатого стража.

Ружена улыбнулась

— Хорошо, что ты хоть до крыльца успела дойти, — мягко сказала она. — Все ж таки часть дома уже. А дом-то у меня, уж будь покойна, под надежной охраной стоит. Стало быть, там и ты уже под защитой была, да спрятана от чужих глаз, — многозначительно проговорила женщина.

— Я ж тебя как увидела, сразу в баньку понесла. Благо, как знала, натопила заранее. А то на тебя и взглянуть-то страшно было: грязнющая, бледная, ноги изрезаны. Да и прогреть тебя хорошенько требовалось, и ссадины твои обработать, чтоб не загноились, да воспаление не пошло.

— А я и не помню даже, — озадаченно проговорила девочка.

«И как только не ощутила?»

— Еще бы ты помнила, — проворчала женщина, внимательно осматривая тонкие детские руки там, где только что сняла тряпицы. — Забей в бубен тебе под ухом, ты б и то не очнулась.

— Бабушка Ружа, — вновь прозвучал неуверенный детский голос, — а кто был на крыльце, когда я пришла?

Ружена даже бровью не повела, лишь чуть плотнее сомкнула губы и невозмутимо продолжила разворачивать да снимать тряпицы.

— А кто там мог быть, дитятко? Рыжик мой там с тобой лежал.

— Нет, там еще кто-то был, — не унималась девочка, — будто… ребенок маленький… Только чудной какой-то.

Где-то совсем рядом вдруг шевельнулся воздух, будто прошел кто, и раздался тихий каркающий смех.

— Я ж говорил, Руженька, — прозвучал скрипучий голос.

Девчушка удивленно повернулась на звук и увидела, как словно из воздуха соткался низенький, не выше двухлетнего ребятенка, старичок в расшитой светлой косоворотке. Волос его был густ и бел от старости, да стрижен ровно до плеч.

Ружена нахмурилась и бросила на девочку встревоженный взгляд.

— Да не боится она меня, не серчай зазря, — так же весело проскрежетал старичок. — Стал бы я дите пужать.

Девочка все дивилась, глядя на появившегося из ниоткуда веселого старичка, да сама, не заметив того, начала улыбаться в ответ.

— Ну шо, Руженька, представь меня нашей гостье.

— А то ты сам не можешь, — проворчала женщина, снимая последнюю перевязь.

Но ворчание это было больше для порядка, и потому она сразу продолжила:

— Знакомься, девонька. Хранитель дома это наш, Добролю́бом зовут.

Девочка снова посмотрела на старичка, поклонилась сквозь боль, насколько смогла это сделать лежа, и с улыбкой, как было положено, поприветствовала хранителя:

— Здравия тебе, Добролюб.

— Хороша деви́ца, ай, хороша-а, — одобрительно протянул старичок с веселым прищуром. — А зовут-то тебя как?

— Лео́ной, — тихо ответила засмущавшаяся девочка, вспомнив наказ матушки.

— Ну что ж, и тебе здравия, Леона, и тебе, — хохотнув, добродушно пожелал старичок, поглаживая окладистую бороду.

Ружена тем временем собрала в миску все оставшиеся тряпицы и встала с соломенной постели.

— Ты полежи еще маленько. Щас уж в баньку тебя свожу, — сказала она, покидая закуток.

Девочка снова взглянула на свое тело. Там, где Ружена сняла повязки, остались грязные, желто-черные разводы, а множество вчерашних ран и царапин уже затянулось тонкой розовой кожицей. Как же это? Неужто не один день уже она так лежит?

Из-за стенки слышался стук посуды, плеск воды и тихий размеренный шёпот бабушки Ружи.

Добролюб, до того с веселой хитринкой рассматривавший девчушку, вдруг перевел взгляд куда-то в пустоту и нахмурился.

В следующий миг за окном залилась громким лаем собака, послышались всхрапы лошадей и скорый перестук копыт.

Бабушка Ружа за стенкой затихла.

— Не друзья это к нам пожаловали, — прищурившись и хмуро сведя к носу брови, проворчал домовой, когда в проеме вновь появилась Ружена. Та молча кивнула ему и повернулась к девочке.

— Ты не пугайся, дитя. Сиди да помалкивай. Даже если эти гости по твою душу, так уедут они несолоно хлебавши, — спокойно сказала она и потянулась к державшему полог крючку.

Через мгновение тяжелая ткань опустилась, вновь погружая запечье в темноту, и лишь слабая полоска света оставляла хоть и малую, но возможность видеть.

Девочку сковал леденящий душу страх. Ее нашли? Что же тогда стало с мамой? Почему она до сих пор не пришла? Неужели они с отцом все же… Погибли?..

Горло сдавило. Из глаз ручьем потекли слезы. Она с трудом сдерживала рыдания и всхлипы, понимая, что нужно сидеть тихо и, как было наказано, не выдавать своего присутствия.

«Нет, этого не может быть!» — мысленно протестовала малышка.

— Я ненадолго уйду, деточка. Ты уж не пужайся тут, помни, что Руженька сказала, — проскрипел Добролюб и исчез, будто растворившись в воздухе.

Во дворе тем временем раздавались грубые мужские голоса, временами заглушаемые пофыркиванием лошадей. Кто-то громко отдавал приказы. Спустя несколько секунд раздался глухой стук в дверь.

— Ась? Хто это тама? Иду-иду, — раздался вдруг ставший по-старчески глухим и скрипучим голос Ружены.

Леона услышала шаркающие шаги и долгий скрип отворяющейся двери. Потом снова шаги, уже тихие. И снова скрип дверей где-то в отдалении.

— Здравия тебе, матушка, — донесся до девочки грубый мужской голос.

По спине ребенка пробежал противный холодок. Голос был ей знаком.

— Донька у меня недалече как вчера пропала. Осерчала на меня, убегла, да в лесу и заплутала, видать. Чай видала ее? Умилой звать. Волос у ней светлый, русый. На вид лет так восьми. Да ростком немногим меньше двух аршин[6]. Подсоби уж, всю ночь ее искал, не дай-то Боги волкам попалась.

У девочки перехватило дыхание от возмущения. Какая бессовестная, черная кривда прозвучала из его гнилого рта! А если бы Ружена не знала о том, кто ее гостья, и поверила этому «родителю»?..

Неожиданная догадка заставила ее замереть от запоздалого ужаса: а если бы она все же пробралась в деревню? Местные бы уж наверняка со спокойной душою отдали ее «найденному тятьке»... А то, что упрямится — так подумаешь. Мало ли девке вожжа под хвост попала? Что с них, с неразумных, возьмешь…

Леону раздувало от негодования. Так хотелось выбежать и зло крикнуть: «Ты лжешь! Ты — убийца! Тебя накажут за это!», а потом… Потом сотворить с ним что-нибудь очень плохое, чтобы он пожалел обо всем, что сделал…

Но она была всего лишь слабой, маленькой девочкой, и это бессилие злило еще пуще.

Тихонько притянув к себе колени, Леона крепко обхватила их руками и сжалась, чутко прислушиваясь к происходящему.

— Ох, штош это дееца-то. Ты прости, милок, прости, родненький. Нечем мне тебе сподмогнуть-то. Вчера хроза тутошки бушевала, так-с я из избы-то и не выходилась даже, поховалась[7] от непогоды-то. Я баба ить дюжо старая уж, шибко кости-то на хрозу ломить начинает. Так я на печи косточки хрела. Не видывала я никохо, да нихто и не захаживал сюды. Да ты поди дальше, там вона по тропке деревенька стоит, авось туды твоя донька зашла-то. Поспрашивай местных, милок, чай, видел хто.

— Не юли, матушка, — медленно и жестко проговорил незваный гость. — Я по следам ее сюда шел. Уж не надумала ли ты доньку от родного отца скрывать? Напроказничала она шибко, отхватила у меня хворостиной, это верно. Нрав у нее больно ерепенистый, может и ярится на меня. Да только ж она еще дитя неразумное.

— Да ты шо, милок! — воскликнула Ружена с неподдельным изумлением в голосе. — Да я ни в жизь! За каво ж ты меня принимашь-то? Шо я зверь какой али тать[8] бессовестный, дитя от батьки утаивать?

— Коли так, — медленно начал он, — уступи дорогу, позволь уж мне поглядеть у тебя? Авось спряталась она тут где от непогоды да уснула. Успокой отцово сердце.

— Ну тык охлядись, милок, охлядись. Чего бы и не охлядеца-то, раз за дите душа болит? Там вона хлев у меня. Токмо вы поосторожничайте, робятки. Козочка тама стоит, не напужайте ее, а то молоко скинет ишо. Да ты проходи-проходи, родненьхий, охлядись. Вон тама у меня лесенка на чердак-то идет. Коли бы и забрался хто так, шоб я не увидала, так почитай токмо туды.

— Вы двое, — вновь донесся до Леоны резкий мужской голос, — осматриваете округу, как чего найдете — ко мне.

Леону накрыл липкий страх. Безысходность стянула нутро. Как же Ружена позволила? Она ведь слово дала, что бояться нечего!

Перед глазами у нее уже стояло яркое видение, как приподнимается полог, как входит ее уродливый преследователь, и на его мерзком лице расплывется самодовольная ухмылка. Она красочно видела, как он хватает ее и вытаскивает из дома, а Ружена ничего не может с этим сделать, потому как не по силам ей с ним совладать.

Сердце заколотилось, как бешенное, будто вот-вот выпрыгнет из груди.

Снова возник Добролюб, медленно подковылял к тюфяку, сел с краю и, посмотрев на девочку, приложил пальцы к губам: мол, не шуми.

В доме раздались громкие, тяжелые шаги. Стало слышно, как кто-то взбирается по лестнице наверх.

— Ну шо, сынок, есть хто тама? — крикнула скрипучим старческим голосом Ружена откуда-то из глубины дома.

Леона едва ли не кожей ощущала, как ходит наверху ее преследователь. Что-то падало, грохотало, со скрипом тянулось по деревянному полу. Он не особо осторожничал, осматривая чердак. Раздался резкий звон бьющегося стекла.

— Ишь, негодник! Охальник окаянный, чтоб его черти подрали! — грозно нахмурив брови и потрясая крохотным сморщенным кулачком, прошептал чердаку домовой.

Шаги затихли. Леона, словно струна домры, натянулась, напряглась и, посмотрев на потолок страшными глазами, опустила взгляд на Добролюба: «Неужто услышал его?»

Прямо над ее головой вдруг мерзко, протяжно заскрипели половицы.

Преследователь остановился, точно прислушиваясь, и затих, не двигаясь дальше. Девочка замерла, с ужасом задержала дыхание, будто он мог уловить, услышать его, и, широко распахнув глаза, медленно посмотрела наверх.

Потолок был сплошной, с плотно подогнанными досками. И не было в нем просветов, через которые можно было бы что-то увидеть. Но Леона этого не знала. Она уповала лишь на то, что в закутке было столь темно, что ее нельзя было разглядеть. И ощущала, как в голове у нее зарождается еле слышное пчелиное гудение…

— Ты б поосторожничал, сынок, я ж ужо старая, и помощников у меня ить нетуть. Как же ж мне тама опосля тебя порядок-то наводить? — раздосадованно прошамкала Ружена.

Мужик, верно что учуяв, постоял еще несколько мгновений на том же месте, и нехотя спустился с чердака. Прошелся по светелке, остановился.

— Что у тебя там? — спросил он, верно, обращаясь к Ружене.

— Та банька тама у меня махонька пристроена. Печка-то у меня большая, одна сторона тута, а другая в баньку выходит. Туташки кушанья хотовлю, а там — помывочная, — ответила Ружена. — Да тама и хлядеть-то неча. Банька есть банька, не забраться туды снаружи-то: махонько оконце.

Неохотно открываясь, заскрипела тяжелая дверь. Что-то гулко упало, с грохотом покатилось по полу, следом послышался звон металла и плеск разлившейся воды.

— Та шо ж ты мне там хрязными-то сапожищами своими топчешь, окаянный, — начала сердиться бабушка Ружа, — хто мне там мыть-то потом будет, ты штоль?

Добролюб вновь недовольно нахмурился и покачал головой. Поди потом вычисти все за этими поганцами. И не шибко-то сложно с грязью справиться. Да вот только и зло их убирать надобно будет: гниль, что душком за ними тянется, уж больно въедливая. Нечего тут у них на подворье-то тьме копиться.

По крыльцу вновь громко застучали чьи-то сапоги, и в дом скорым шагом вошел кто-то еще.

— Хлев осмотрели. Пусто, — услышала Леона другой, более молодой мужской голос. — Вокруг дома тоже ничего не нашли.

— Осматривайте окрест! — зло процедил тот, кто совсем недавно мучил ее маму. — И что б ни один куст не пропустили! Хоть каждую пядь[9] здесь вынюхайте, но достаньте девку! Я знаю, что она здесь.

Шаги быстро удалились, хлопнула дверь, и кто-то с громким стуком сбежал по ступенькам.

— Видно, шибко за дите душа болит, ишь как извелся, — прокряхтела Ружена сочувственно.

Мужик ничего не ответил.

Тяжелые шаги раздавались то ближе, то дальше, а за ними тихонько семенила Ружена. И пусть крови барина оказалось недостаточно для полновесного маяка, преследователь чувствовал близость девчонки... Движимый смутным притяжением, он без остановки что-то двигал, открывал, поднимал, заглядывая в каждый угол, куда можно было бы спрятаться.

Раздался натужный скрип петель и голос Ружены:

— Тама подпол у меня, охурчики, помидорхи храню, хартошечка прошлоходняя еще осталась, соленица разные, — добродушно рассказывала Ружена.

Дверца подпола с резким грохотом упала обратно. Нет, девка не там...

Леона замерла. Стук сапог теперь раздавался где-то совсем близко. Не сводя глаз с полога, девочка всей спиной вжалась в стену, словно надеясь просочиться сквозь толстые бревна. И лишь краем помутившегося от ужаса сознания ощутила, как расходится по телу легкая дрожь от усилившегося в голове «жужжания».

Добролюб оторопело посмотрел на поплывший перед ним, словно нагревшийся, воздух. Дернул хмуро бровями и озадаченно глянул на впавшего в оцепенение ребенка. Девочка неподвижно глядела перед собой, добела сжав пальцы на своих худеньких плечиках, и в царящем в закутке полумраке глаза ее едва заметно светились мягким пурпуром. Чуткий слух домового уловил, как зазвенели потоки жи́вы, пронизывающие мир. Добролюб покачал головой и, прищурившись, сотворил вокруг девочки видимый лишь ему кокон.

Успокоилось взволновавшееся вокруг пространство, звон утих.

— А тута ложница у меня, за печкой-то самое оно. Я тама к стеночке прижмусь, и хорошо спится-то, сладко так, крепко, — сказала Ружена где-то совсем рядом.

Добролюб вновь повернулся к девочке и придвинулся ближе, снова прикладывая палец к губам. Однако она уже не знала себя от страха и не заметила ухищрений домового.

Полосу льющегося из-под полога света загородила тень.

— Ай, и смотреть-то ить неча, туды бы нихто не забрался, шобы я не заметила-то. Я-то ведь тама травки храню, места совсем малехо, ни оконца, ни дверки какой. Старость-то дело такое: то кости ломит, то ишо чаво. Любая хворь липнет-то. А тутоньки за печкой тепло да сухо, травкам-то самое оно.

Но в голове у преследователя словно набатом уже стучало биение поисковой нити. И, несмотря на заверения старой женщины, он резко сдвинул полог, впуская внутрь солнечные лучи, тут же осветившие запечный закуток. Где мертвенно бледная, вжавшаяся в стену Леона окаменела, глядя на вход огромными от ужаса глазами.

[1] Тятя – папа.

[2] Понева – юбка, элемент русского народного костюма замужней или сосватанной женщины.

[3] Запястье – браслет.

[4] Плошка – плоский сосуд, тарелка, блюдце.

[5] Зело – устар. очень.

[6] Аршин – мера длинны, равная 71 см.

[7] Поховаться – сховаться/спрятаться.

[8] Тать – устар. вор.

[9] Пядь – мера длинны, равная примерно 18 см.

Глава 3

Глава 3. Расставание

В закуток вошел высокий худощавый мужик. А с ним — тошнотворный запах прогорклого пота. Сапоги ищейки были облеплены комьями высохшей грязи. Изношенная одежда замусолена и покрыта пятнами дорожной пыли. Рубаха была диковинно заправлена под широкий пояс узких кожаных портов. На левом бедре у него змеей свернулась длинная плеть, на конце которой блестело металлическое острое жало. Выше, прямо под рукой, торчала рукоять ножа. По другую сторону за пояс был заткнут черный кистень с граненым звездчатым билом. И, судя по не до конца вычищенным с него темным пятнам, он еще совсем недавно был в бою…

Черты лица у вошедшего были резкие, отталкивающие. Сквозь редкие рыжие волосенки, спадавшие на лицо длинными сальными паклями, виднелся глубокий рваный рубец, пересекающий небритую щеку от левого глаза до самого уха. Неровно сросшаяся багровая отметина даже при беглом взгляде вызывала отвращение.

Но не рана и не оружие пугали больше всего. Ужас наводили глаза: один блеклый, словно обесцвеченный, а второй угольно-черный, как самая темная бездна. Они лихорадочно блестели, таращась прямо туда, где замер бледный ребенок.

В голове девочке неясное пчелиное жужжание стало еще яростнее, разбежалось по коже мелкими разрядами. Тело вдруг сделалось непослушным. Крик застрял в горле твердым комом. Сперло и без того неровное дыхание. И скованная ледяным оцепенением она застыла, словно обращенная в камень.

Положив грязную ладонь на черную рукоять плети, преследователь медленно осмотрел закуток, невидяще скользнув взглядом по ребенку. Следом, шаркая потяжелевшими ногами, вошла Ружена.

Стало еще теснее. Сделай мужик шаг-два вправо, он неизбежно наткнулся бы на соломенную постель с замершей девочкой.

— Милок, ты хлядь сюды, — прошамкала Ружена.

Мужчина нехотя обернулся, и в то же мгновенье Добролюб, до того тихо сидевший рядом с Леоной, вдруг исчез, чтобы возникнуть меж глиняных горшочков на одной из полок. Домовой быстро наклонился вперед, протянул руки к голове незваного гостя и схватил его за сальную макушку. Недруг застыл, остановив на знахарке опустевший взгляд.

Ружена коротко посмотрела на напряженного домового и опустила руку с раскрытым мешочком, который держала так, словно собиралась осыпать гостя мерцающей в нем пылью.

— Ну, паршивец, слушай, — жестко проговорила она, убирая узелок за пазуху и пристально глядя в остекленевшие глаза мужика. — В избе ребенка нет. Спутал ты, ошибся. Чутье тебя дальше тянет, к деревне. Да ты и сам думаешь, что девчонка вернее пошла бы к людям, чем к захудалой избушке на отшибе. На кой ей прятаться у одинокой бабки в лесу? Ты сейчас же заберешь своих прихвостней и поведешь их в деревню по тропе вдоль реки. Смотри, гляди в оба! На берегу найдешь ее следы да лоскут рубахи на ветвях у поехавшей кручи. Понятно станет тебе, что дитя утонуло. Но хозяин твой — человек лютый, ему, вестимо, надобны доказательства. Тогда поедешь ты вниз по течению, дабы отыскать тело. Будешь ехать, пока верстой ниже деревни не отыщешь на земле разодранную кровавую рубаху да следы волчьего пиршества. На этом месте нить твоя оборвется, и поймешь ты, что беглянка ваша мертва. Поймешь и то, что она сорвалась в реку, не справилась и утонула, а выброшенное на берег тело задрали и растащили оголодавшие с зимовки волки. Пусть все твои услышат, что это кровь девчонки, что вы ищите. С этого мгновенья она для вас мертва. Ваши поиски окончены. Остатки рубахи с собой забери, отнесешь хозяину.

Ружена сделала домовому знак, и тот, еле шевеля губами, что-то тихо прошептал, дунул мужчине в лицо и исчез.

— Ты хлядь, говорю, травок-то сколь у меня. Вона и венички для баньки висят. Похляди, какие венички-то добротные. Сама собирала да захотавливала, лечебные они. Найдешь доньку-то, так захаживайте ко мне, когда воротица соберетеся. Я-то уж старая, и больно одиноко мне тута, а вам я и баньку затоплю, и пирохов напеку, и соленица из похреба достану, — со стариковским добродушием болтала Ружена, будто и не было мгновеньем раньше волшбы.

— Черт бы побрал твои травки, — оторопело пробормотал мужик и, бросив раздраженный взгляд на знахарку, быстро вышел из закутка.

Послышался глухой стук удаляющихся шагов. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Слышно было, как он сбежал по крыльцу и окрикнул своих. О чем-то они недолго переговаривались. Стоявшие во дворе лошади возбужденно заржали, а затем до слуха Леоны донесся удаляющийся стук копыт.

Ружена все это время была неподвижна и, хмурясь, глядела в пустоту, внимательно прислушиваясь к происходившему снаружи. И пока не стих шум от незваных гостей, в доме висело вязкое напряжение.

— Кровожадная же ты, Руженька, — хохотнул вновь появившийся Добролюб. — Волки растащили… Драная одежда… Тебе что ль спалось нынче плохо?

— А чего мне делать еще было? — хмуро спросила женщина, обернувшись к домовому. — Еще вчера ясно было: явятся поганцы. А не пусти я его сюда, сразу бы понял, что девочка здесь. Видел нить-то путеводную? Пусть хиленькая, а прямиком к Леонке тянулась.

Домовой задумчиво покачал головой, соглашаясь, а Ружена хмурясь продолжила:

— Видно кто-то из наших старых знакомцев у них в помощничках, а то и вовсе хозяином стоит. Мы с тобой не отбились бы, друг мой, приди к нам на огонек его служки. Что мне еще оставалось? Пришлось уж подготовиться… А ты на кой полез-то?

— А затем… — погладив бороду, многозначно ответил Добролюб.

Ружена выжидательно подняла бровь.

— Да чтоб твоих следов не было на нем, зачем же еще. А так, если и станут его проверять, то только и увидят, что проказу домового. А много ль домовых нынче с людьми-то близки? То-то и оно.

— Верно говоришь, — задумчиво проговорила Ружена. — Видел чего? Зачем им девочка понадобилась?

— Не шибко много, — вздохнул домовой. — Вроде как для запугиванию, но это ему так сказано было. А что-то думается мне, не только для оного, но и еще кой для чего, — искоса взглянув на ребенка, многозначительно проговорил Хозяин.

Леону стало мелко потряхивать. Гул в голове утих. Оцепенение, сковывающее ее все это время, начало отступать, и все напряжение, скопившееся за прошедшие сутки, разом вышло наружу. Маленькая, до невозможности напуганная девочка сжалась в комочек и, опустив лицо на прижатые к груди колени, громко разрыдалась. Детские хрупкие плечики мелко вздрагивали. Она крепко обнимала себя за ноги и не могла остановиться, размазывая слезы по лицу и грязным от трав коленям.

— У-у, ироды проклятые, довели-таки дитятку, — сокрушенно проворчал домовой, жалостливо глядя на ребенка. — Вот Лихо на них не нашлося-то! Да чтоб их Трясавицы[1] замучили, чтоб Блуд[2] в чащу непролазную завел, да чтоб им волчье лыко[3] облепихой почудилось, — сокрушался старичок.

Женщина бросила на девочку сочувственный взгляд, вышла ненадолго из закутка, а вернулась, держа в руках две плошки с водой. Присев на край постели, она поставила их рядом и тихонько погладила девочку по мелко вздрагивающей спине.

***

Погожий летний день. Сквозь густые кроны деревьев пробивается теплое яркое солнце, разгоняя лесную полутень. Где-то наверху шумит голодный дятел, безостановочно простукивая ствол дерева в поисках мелких личинок и жучков-короедов. Обмениваются заливистыми трелями задорные лесные пташки. Впереди, перепархивая между веток ирги, отыскивает спелые ягодки красноперая пичуга.

Сегодняшним ранним утром Леону разбудили приглушенные голоса: Ружена что-то тихо обсуждала с домовым. Девочка навострила уши. Из разговора стало ясно, что со вчерашнего вечера ее мама находится где-то в окрестностях, но до сих пор не появилась у них. А потому знахарка собирается немедля отправиться на ее поиски. Едва это услышав, Леона соскочила со своего лежака, так что у нее на мгновенье потемнело в глазах, и выбежала в горницу к хозяевам дома.

Слезные мольбы ребенка взять ее с собой тронули сердце знахарки. Немного подумав и пристально осмотрев девочку, Ружена вздохнула и дала добро. Солнце еще не успело подняться над верхушками деревьев, когда они уже двинулись в путь.

Леона шагала в невысоких сапожках из сыромятной кожи и доходившей ей почти до щиколоток синей льняной рубахе, подпоясанной желто-зеленой витой веревочкой. Одежду, как Ружена объяснила, они с Добролюбом пошили заранее, чтобы не покупать в соседних селах.

— Народ-то там добрый живет, но дюже болтливый, — говорил Добролюб, обвязывая ей рукава заговоренными тесемочками, — особливо, когда не нужно. Нрав-то простой, никто вреда друг-другу не чинит, вот и не думают, чего можно молоть, а чего не надобно.

Солнце уже успело перевалить за полдень, а они — пройти больше восьми верст[4], когда впереди, за густо обросшими листвой ветвями, заметили сидящую под деревом женщину, устало откинувшуюся спиной на ствол. Ее богато расшитое зеленое платье было изодрано и обагрено кровью. Растрепались золотистые волосы, некогда собранные в длинную толстую косу, рассыпались по плечам. С лица сошла краска, сделав его болезненным, прозрачно-белым. Она сидела с закрытыми глазами, откинув голову на темный ствол, и держалась одной рукой за кровоточащий живот.

— Мама! — вскрикнула девочка и опрометью[5] бросилась вперед, на ходу перепрыгивая через выступающие корни и цепляясь подолом рубахи за тонкие ветви подлеска. Упав рядом с матерью на колени и, не в силах сдерживать вырывающиеся рыдания, она крепко прижалась к здоровому боку, уткнувшись мокрым от слез лицом в плечо бледной женщины.

Веки раненой дрогнули. Медленно, словно это стоило ей больших усилий, она открыла глаза и слабо улыбнулась побелевшими сухими губами.

— Доченька, ты цела, — прошептала женщина, и по ее щекам потекли слезы. — Леонушка, девочка моя, ну что же ты плачешь, ладушка моя, — она тихонько сжала дрожащей от слабости рукой маленькую ладошку дочери и нежно погладила большим пальцем ее запястье, — все хорошо, родная, все хорошо…

Тут она, наконец, заметила приближающуюся Ружену и расслабленно выдохнула.

— Веда, я …

— Ну-ну, Лика, потом, все потом, — сказала знахарка, снимая заплечный короб и усаживаясь рядом с раненой. — Эко, далеко тебя выкинуло. Еще дальше, чем дочку твою. Да-да, не смотри на меня так. Твою девчушку выбросило посредь леса, версты за три от меня. Все ж хорошо, что мы заведомо удумали нитями подстраховаться. Видела бы ты, в каком виде я нашла ее у себя на крыльце. Но добралась, и то хорошо…

Ружена достала из своего короба деревянную баклажку с водой и дала раненой напиться.

— А ну, пусти-ка меня, Леонка, дай матушку твою осмотреть.

Ружена отодвинула всхлипывающую девочку и, недовольно цокая, осмотрела глубокую рану с торчащими из нее лепестками лезвий. Взволнованно глянув на Марелику, она выудила из короба вощеную[6] холстину и, разложив ее подле себя, стала быстро выкладывать на нее разные бутыльки из темного стекла, маленькие баночки, свертки чистых перевязочных лент и много разных мешочков со звенящим содержимым.

***

Девочка проснулась с рассветом. Она сонно перевернулась, прячась от льющегося из окна света, и вновь стала погружаться в сладкую дрему. Но провалиться в безмятежный сон ей мешало смутное, неприятно царапающее изнутри чувство неправильности.

Она вдруг распахнула глаза и рывком села в постели, растерянно глядя на опустевшую половину тюфяка. Сердце сжалось от худого предчувствия и страха. Мгновенно вскочив и едва не запутавшись в тонкой перине и проминающемся от ее ног тюфяке, девочка кинулась к выходу.

Леона быстро спустилась с чердака по приставленной деревянной лестнице и зябко вздрогнула от царящей в сенях прохлады. Сквозь приоткрытую дверь горницы до девочки донеслись приглушенные голоса. Ступая босыми ногами по грубым половицам, она тихонько подкралась ближе и заглянула внутрь.

Мама нашлась за столом в дальнем углу светлицы. Склонившись к сидевшей напротив Ружене, она что-то тихо и важно говорила. Леона успела лишь взглянуть на мать, как нехорошее предчувствие усилилось. Девочка прислушалась, стараясь разобрать о чем говорили женщины.

— …Перестань, — недовольно мотнула головой хозяйка дома, пряча за ворчанием тревогу. — Ты бы подумала еще, Лика. Все ж не сами они нить за девкой пустили. Видно, у них Мирослав твой…

Ничего толком расслышать не выходило, но последние слова и имя отца прозвучали отчетливо.

«У них…»

В голове у Леоны опять раздалось тихое жужжание, словно где-то вдалеке загудел целый рой взволнованных пчел.

— Мы уже говорили об этом, Веда. Они могли найти и мою кровь, — возразила мама.

— А ежели нет? — не унималась знахарка.

На лице молодой женщины пролегла тень горькой обреченности. Она закрыла на мгновенье глаза, сдерживая чувства, и твердо ответила:

— А ежели нет, Мирослав знает, что делать. Здесь я ему ничем не смогу помочь…

Знахарка не выдержала, зашептала громко и яростно:

— А коли вернуться не сумеешь? Думала ты об том? Тогда ты вообще никому помочь не сможешь! Что тогда будет с…

— … Не надо, Веда, оставь это. Ты и сама знаешь, что я должна, — тихо перебила Марелика, глядя на то, как недовольно поджимает губы знахарка. — Ты слово дала… Прошу, позаботься о ней. Кому, как не тебе, я могу доверить свое дитя…

Она протянула руки к Ружене, сжала ее лежавшие на столе сухонькие ладони.

— …И отправь в свое время к Гостомы́слу, если я не вернусь, — упрямо продолжала женщина. — Пока ей безопаснее будет остаться здесь. Но потом… Я поговорю с ним, он не откажет. Жи́ва будто сама тянется к ней… И эта сила… Ей до́лжно научиться ей управлять… Не дай Боги, перейдет одна…

— И сама вижу, — махнула рукой Ружена. — А ты не зазывай беду раньше времени. Почто звать Лихо, пока оно тихо…

— Мама? — осторожно позвала девочка.

Марелика, собиравшаяся что-то ответить Ружене, повернулась. Увидев дочку, женщина посветлела лицом. На ее губах заиграла мягкая улыбка.

— Иди ко мне, — нежно позвала она дочь и протянула к ней руки.

Одетая просто, по-мужски, она выглядела так, словно собиралась в долгий путь: высокие походные сапоги, рубаха, заправленная в плотные удобные штаны, на поясе ножны с длинным кинжалом и небольшая мошна[7].

Девочка растерянно направилась к матери. В голове крутились тревожные вопросы: «Что происходит? Куда мама собирается? Она же не оставит меня здесь?»

— Мама? — повторила Леона, подходя ближе и замечая, что подле лавки лежат заполненная торба и свернутый походный плащ. — Мы уходим?

Но противная мысль, что никакого «мы» нет, уже закралась в сознание и обидно царапала где-то внутри, рядом с сердцем. Ведь будь иначе, ее предупредили бы заранее...

Девочке до последнего не хотелось верить в то, что мама собирается бросить ее, оставить совсем одну. Так ведь нельзя! Так не бывает, что они только встретились, а мама снова уходит! Может быть, она просто едет за тятей? Или в деревню? Ведь может такое статься, что надо просто чего-то купить?

Марелика взяла за руки подошедшую дочь и печально посмотрела ей прямо в глаза.

— Нет, милая. Мне придется уехать одной.

Она нежно заправила растрепавшуюся прядку ей за ухо и продолжила:

— Ты пока останешься здесь, с Руженой. Я не знаю, как долго меня не будет, и хочу быть уверена, что в это время ты будешь в безопасности.

— А тятя?.. — тихо спросила девочка.

Повисло тяжелое молчание.

— Я не знаю, где он… Но он жив, и это главное.

— Мамушка! — всхлипнула девочка. — Пожалуйста, мама, не уходи! Не оставляй меня одну! Пожалуйста! Забери меня с собой!

Леона крепко сжала ладони матери и бессильно заплакала.

Женщина притянула плачущую дочь к себе и, крепко прижала к груди, успокаивающе гладя по голове.

Ружена вздохнула и, сославшись на то, что ей пора поить козоньку, тихо вышла из дома.

— Девочка моя, я не могу остаться… И не могу взять тебя с собой, как бы этого ни желала. У тебя храброе сердце, дорогая. Я знаю — ты справишься. Ружена о тебе позаботится. Она будет рядом, ты не останешься одна.

— Мама, пожалуйста, — сквозь слезы прошептала девочка, прижимаясь крепче, — прошу… не бросай меня.

Она не понимала. Почему? Почему мама уходит без нее? Почему бросает? Неужели она ей больше не нужна? Неужели она мешает?

Душевное напряжение из-за недавних событий давало о себе знать. Леона просто не могла успокоиться. Слишком страшно, слишком больно чувствовать себя брошенной. Рыдания не прекращались, накатывали волнами. Только начав утихать, они накрывали ее с новой силой, заставляя судорожно хватать ртом воздух в попытках успокоиться.

— Ладушка моя, я не хочу с тобой расставаться. Особенно сейчас, поверь. Но мне до́лжно идти, — горько ответила женщина, уткнувшись носом в макушку дочери.

— М-мне ст-траш-шно. А ес-сли о-они оп-пять придут, а в-вдруг най-дут тебя и т-ты не верн-нешься. Я н-не хочу сн-нова тебя пот-терять, н-не хоч-чу снова ост-таться од-дна, — заикаясь после надрывного плача, прошептала девочка.

И, не сдержавшись, зарыдала с новой силой. Одна только мысль о том, что мамы может не стать, вводила ее в неописуемый ужас, больно раня сердце.

— Они больше не придут, милая, тебе нечего бояться, — успокаивала она дочь, заглядывая в полные страха и боли глаза. — Ты главное уговор наш помни: нет теперь Умилы. Завсегда зовись лишь тем именем, что от моего рода идет. Его никто, окромя твоего отца, не ведает, никто не станет искать Леону.

Девочка кивнула. А потом, всхлипывая и продолжая заикаться от слез, быстро затараторила:

— Я с-слышала, как баб-бушка Р-ружа сказ-зала, что у них была пу-путеводная нить, которая ко мне тя-нулась. А что, ес-сли они снова ее пу-пустят? В-вдруг узнают, г-где я?

— Не узнают, милая, — мягко говорила Марелика, успокаивающе гладя по голове перепуганную дочь.

Самой бы еще верить в свои слова... Она и сама задавалась этим вопросом. Если супруг у них… Лучше об этом не думать. Остается лишь уповать на то, что они оставили попытки ее найти после той уловки. Но если… нет — Веда сбережет ее.

— Ты в безопасности здесь. Слышишь? Ружена с Добролюбом себя не пожалеют, а тебя сберегут. Но ты все равно должна быть осторожной. Помни, теперь у тебя осталось лишь одно имя. Не рассказывай о себе чужим людям. Поняла меня?

Девочка тихонько кивнула, успокаиваясь.

— Мамушка, пожалуйста, не бросай меня. Я не буду мешаться, — у Леоны задрожали губы и вновь навернулись слезы. Она не понимала, почему они должны расстаться. За что мама так с ней поступает?.. Еще крепче прижавшись к матери, девочка отчаянно ухватила за ее плечи, словно надеясь удержать, и с нескрываемой горечью снова разрыдалась на родной груди.

— Милая, ты должна понять. От этого зависит много жизней. Многие люди… — она запнулась, но продолжила. — Целые семьи… Маленькие детки, чьи-то родители, чьи-то друзья… Они все могут однажды погибнуть, если я… не приеду и не отыщу способ им помочь. Неужто ты хочешь, чтобы я бросила их умирать?

— Нет, — приглушенно прошептала Леона.

Марелика взяла ее на руки, как когда-то совсем маленькую, и, усадив на колени, нежно прижала к груди. Она мягко качала дочку, словно совсем крошку, и успокаивающе гладила, ласково целуя в макушку. Материнское сердце не могло вынести детских страданий и разрывалось от боли и жалости. Видя, как ее дитя рыдает от горя и страха, Марелика сгорала от собственного бессилия и злости на саму себя за то, что стала причиной этих горьких слез. Она не желала оставлять своего единственного ребенка одного, не хотела причинять такую боль своему чаду, но у нее не было выбора. Она нежно гладила дочь по волосам и сама старалась не заплакать.

Что чувствует мать, когда ей до́лжно оставить свое дитя?.. Когда она всем сердцем ощущает его боль и отчаяние? Но что почувствует ребенок, если увидит, что его маме — всегда такой надежной и сильной — так же страшно и плохо?.. Нет. Она — мать. Она — единственный оплот спокойствия и уверенности для своего чада. Она просто не имеет права показывать слабость. Только не сейчас... Это потом она будет выть в подушку от страха за свое дитя, за себя и своего супруга. От злости и бессилия кусать кулаки и сотрясаться в еле сдерживаемых рыданиях. Потом. Но сейчас она — мама. Сильная, спокойная и уверенная.

Марелика тихонько шептала что-то успокаивающее, вытирала слезы с мягких детских щек и долго-долго качала свою девочку, нежно прижимая к себе. Когда Леона успокоилась и перестала безостановочно всхлипывать, задышав, наконец, размереннее, мама подняла голову дочки за подбородок и посмотрела ей в глаза.

— Девочка моя, — женщина ласково провела ладонью по ее щеке, отодвинув от лица льняные прядки. — Я знаю, ты справишься. Со всем справишься. Я всей душою желаю взять тебя с собой, милая. Тебе и не ведомо, как сильно. Но я не могу…

— Почему? — горько спросила девочка.

— Это может быть слишком опасно, а я слишком боюсь тебя потерять, — вздохнув, ответила мама. — Мне будет намного спокойнее, если ты останешься здесь.

— Почему здесь?..

— Ружена мой давний друг. Столь надежный, что я могу доверить ей самое ценное, что подарили мне Пресветлые, — тебя. Кроме нее остался лишь один человек, которому я могу также всецело доверять. Придет срок, и ты обязательно с ним познакомишься. Но до тех пор тебе будет лучше побыть здесь, под защитой Ружены. Они с Добролюбом смогут о тебе позаботиться. Пожалуйста, милая, верь им и слушайся. Ты дашь мне это обещание?

Встало бессилие в горле твердым комом, сжало его, будто тисками. Девочка с трудом сглотнула и, чувствуя как вновь щиплет в носу от подступающих слез, едва заметно кивнула.

— Тебе предстоит многое узнать и многому у них научиться. Наш мир удивителен. — Марелика улыбнулась дочке и снова прижала ее к себе, начав тихонько покачивать. — Родная моя, хорошая, послушай меня сейчас. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять. Я не могу обещать тебе, что вернусь. Ты знаешь, я держу свое слово и не даю пустых обещаний. Но я клянусь тебе, Богами клянусь, что буду делать все для того, чтобы снова оказаться рядом с тобой.

Женщина опустила одну руку и отстегнула с пояса ножны.

— Возьми, — тихо сказала она. — Не единожды этот кинжал спасал мне жизнь и был надежным другом. Пусть же теперь он оберегает тебя.

Девочка осторожно взяла в руки спрятанный в ножны клинок, казавшийся по сравнению с ней не кинжалом, а небольшим мечом.

— Ты должна знать, что мы с отцом горячо любим тебя, Леонушка. Так сильно, так безмерно, что тебе, верно, и не представить. Ты — наше любимое дитя. Наша надежда. Знай, родная, ты необыкновенно сильная. И сила твоя удивительна. Ты еще не знаешь насколько, а я уже это вижу. Совсем скоро и ты это поймешь... И однажды сможешь то, что нам оказалось непосильно… Только ты должна помнить, родная, — проговорила женщина, вновь поднимая к себе лицо дочери, — что твоя сила — это дар Богов. Они избрали тебя. Но это не только дар, но и тяжкая ноша. Это порука, ответственность за тех, кто нуждается в помощи. Это долг. — Марелика заглянула в глаза притихшей дочери. — Я очень тобой горжусь и бесконечно верю в тебя. Всегда помни об этом.

***

— Я помню, мама... Помню. — Прошептала девушка, плотно запахивая ставни. Она отошла от окна и зажгла лучину[8], стоявшую на узком столике подле кровати. Чердак озарился мягким, неярким светом. В тот день, когда мама ушла, в маленькой девочке сломалось что-то очень нежное и хрупкое, присущее только чистым детским душам, не замутнённым невзгодами, обманом и болью. Ни мама, ни тятя так и не вернулись.

Девушка легла в постель и уставилась в потолок, увешанный связками трав. Прошло уже восемь лет, а грозы до сих пор пугали ее. Она вспоминала, как прощалась с мамой, чувствуя, что, скорее всего, уже не увидит ее. Вспоминала, как потом долго плакала и каждый день молилась Пресветлым Богам о том, чтобы с родителями все было хорошо. Вспоминала и о том, как не прошло и седмицы с ухода матери, как Ружена взялась за ее обучение.

Однажды утром знахарка разбудила ее, едва солнце поднялось на небосклон. Девочка сонно поднялась с постели и непонимающе поплелась следом за ней во двор.

Ружена вытянула из колодца ведро с ледяной водой, плеснула себе в лицо, растирая щеки.

— Ну-ка, прогони сонную хмарь, — велела она, обратившись к Леоне, и подвела ее к ведру.

Девочка умылась, стряхнула с лица оставшиеся капли.

— Вот так. А теперь, — сказала знахарка, поворачивая девочку лицом к реке, над которой поднималось новорожденное солнце, — вдохни глубоко, дитя, ощути, как просыпается природа.

У берега еще стоял предрассветный туман, и Леона полной грудью вдохнула витавшую в воздухе легкую влажность. По телу пробежала волна мурашек, словно наполняя всю ее чудесной силой. Совсем отошел от нее сон, сменился приятной бодростью, будто и не она пару мгновений назад нежилась под теплым одеялом.

Позже наставница вывела ее в лес за домом и показала малозаметную тропку, начинавшуюся прямо от подворья и уходившую глубоко в чащу. За последующие несколько лет Леона наизусть выучила эту лесную узкую дорожку. Но в тот час она не подозревала, что с этого мгновенья каждый ее день будет начинаться с этой самой тропинки.

— Ну, вперед. Да не шагом же, ходу прибавь!

Ружена бежала вместе с ней и выглядела так, словно не прикладывала для того особых усилий. Попутно она еще умудрялась объяснять постоянно сбивающейся и останавливающейся девочке, как правильно дышать, чтобы не задыхаться, показывала, как верно ставить ногу, чтобы не подвернуть ее, и учила двигаться в согласии с собственным биением сердца.

С тех пор начались ее каждодневные занятия. Божья Колыбель еще не успевала показаться над водной гладью, а Ружена, уже бодрая и полная сил, показывала своей новоиспеченной подопечной замысловатые упражнения, помогая размяться и разогреться перед предстоящим днем. Даже в дождь. Даже зимой. Когда казалось, что тяжелее уже быть не может, наставница убеждала Леону в обратном, показывая все новые и новые упражнения, с каждым разом становящиеся тяжелее. Ружена учила понимать свое тело, полностью владеть им, чувствовать каждую жилку, ощущать равновесие.

Леоне не хотелось признавать, но порой ей было сложно заставить себя встать с кровати и выйти из дома для очередного лесного забега. Особенно в пасмурные дни. Иногда хотелось бросить все, окончить упражнение раньше срока и упасть, пожалев утомленное тело. Как хотелось покориться лени и провести день в праздном безделье! Но Леона уже знала, что стоит поддаться однажды, и демоны-празднолюбцы завладеют ее душой, в следующий раз нашептывая и улещая еще сильнее. И она усмиряла свою лень.

Но не только лишь тело укрепляли они изо дня в день.

— Разум — вот твоя главная сила, — поучительно говорила ей Ружена.

Много наук они изучили за минувшие обороты[9]. Но особенно занимали Леону травы. Сколько разных их было вокруг — не счесть. Поди запомни! Да ведь еще и каждую в свой час собирать надобно, да по-особенному, со знанием. Девочка подолгу могла просиживать за травником: толстый он был, тяжелый. И ведь много там было трав, а все равно, бывало, идут они по полю, и увидает Леона травку, что в книге ей не встречалась, да начнет о ней расспрашивать.

— Всех трав не выучить, — говорила ей Ружена. — В травнике лишь о тех написано, что писцу ведомы были. А сколько их еще растет безымянных! Да ведь мало знать травы по облику да поименно. Горе-знахарь тот, кто истинной силы трав не ведает, кто не знает, какие травки меж собою дружат, а какие, смешай, ядом станут.

И Ружена научила ее тому, что не каждому травнику было под силу: поведала как слышать шепот трав.

— Коли встретишь неизвестную травку, прислушайся. Сама она тебе расскажет о своей силушке.

Изучая травы, они плавно перешли к азам знахарства. И Ружена показала, как быстро находить свой собственный источник, чувствовать внутреннюю силу и пользоваться ей.

— Жи́ва, Леонка, вот тут у тебя собирается, — говорила Ружена, мягко указывая девочке на ее солнечное сплетение.

— Ой, на имя Богини похоже, — дивилась Леона.

— Верно говоришь. Жи́ва, есть суть Пресветлой Жива́ны. Это живая сила, что пронизывает наш мир.

— А почему ее не видно? — спрашивала девочка.

— Видно, — отвечала Ружена. — Только глядеть по-особенному надо.

И наставница показала ей мир незримый, скрытый от человека несведущего. Мир, пронизанный радужными нитями. И каждое живое существо светилось в нем цветными огнями.

А после Ружена научила ее видеть внутреннюю плоть и течение потоков жизненных сил в теле. Объяснила, как находить руками сердцевины угнездившихся в человеке болезней и доставать их, как бы те не стремились обратно. А девочка впитывала и запоминала, дивясь тому, что посильно человеку.

Однажды, когда наставница объясняла Леоне как правильно собирать и направлять силу для сотворения обережных кругов, девочка спросила:

— Если жи́ва есть в каждом из нас, то значит и чаровником любой может стать?

— Любой, — кивнула Ружена, раскладывая перед своей ученицей травы. — Обожди с вопросами. Сейчас же — гляди: круг твой обережный еще надежнее стать может, коли верными травами его усилить. Сама природа дала нам защиту от нежити. — Знахарка взяла в руки длинные сухие стебельки с мелкими пурпурными цветками. — Плакун-трава. Ее не выносят нечистые водяницы и шишиги. Борец, — она положила плакун-траву и указала на синий сухоцвет, — гонит прочь Трясовиц и других духов немочи. Чертополох…

Леона перевела взгляд на соседние стебелечки с круглыми колючками.

— Усмиряет мелких злыдней… — Женщина выдвинула на середку стола несколько веточек. — Полынь, папороть-кветка и чабрец — травки особенно сильные… — рассказывала знахарка, перебирая сухие травы.

Леона уже знала эти растения, но теперь взглянула на них по-новому. Ведь сейчас наставница говорила об иной, не целебной силе, что скрывалась в неказистых, на первый взгляд, высушенных травах…

— Теперь же нам нужно сложить их вместе. Сподручнее всего их вдавить в восковую свечу, но можно и просто связать в пучки. Дело это немудреное. Гляди, да повторяй за мной. — Ружена набрала из каждой кучки по травке и обмотала стебельки веревкой, стягивая их вместе. — А я покамест толком на твой вопрос отвечу. Да, девонька, любой, коли пожелает, может кудесником стать. Чаровник, ворожея, знахарь, ведун… Все мы — просто ученые люди. Помнишь, я рассказывала тебе, как зарождается гроза? Некоторые и поныне считают, будто это гнев Пресветлых Богов. Но Пресветлые мудры, и не стоит каждый раз, как грохочет в небесах, бояться их кары… Оно, вестимо, может и быть наслано Богами, — женщина пожала плечами, — но что пурга, что гроза — все оно лишь проявления природы.

Знахарка говорила и осторожно собирала из трав одинаковые, пестрые пучки.

— Тут ведь оно так же. Чародей берет силы, что текут вокруг, и использует по своему усмотрению. Нужно лишь научиться видеть нити и управлять ими. Ворожея умело связывает свой источник со всем, что ее окружает, чтобы видеть тайные знаки, и использует древние знания, чтобы их читать. Она даже может подглядеть, как сплел свои нити Многоликий. Но это дело, к слову, видящие не шибко-то уважают. Не любит Многоликий, когда люди заглядывают туда, куда им не следует, — наставительно добавила она.

— Знахарь же понимает силы природы. То, что сокрыто в растениях, в земле, воде, в свете небесных светил... Мы видим это. Видим, усиливаем, закупориваем в бутыльках и используем, чтобы лечить. Можем править токи жизни в людях и божьих тварях. Ну про знахарство-то ты и сама уже много чего знаешь. А вот ведуны да ведуньи могут ходить туда, куда незнающим людям путь закрыт.

— В незримый мир? — тихонько спросила девочка.

— Верно думаешь, — кивнула наставница. — В незримый мир. Крепкий духом ведун способен погрузить свое тело в забытье и шагнуть на тропу Мораны, вывести заплутавшую душу, которой еще рано уходить за грань. В древности, говорят, некоторым и наяву открывались дороги. Но то лишь предания… Многое им подвластно. Ведуны и ворожить могут, и знахарями быть, да и чарами овладеть, коли потребно станет. Да только не каждый может зваться Ведуном али Ведуньей, — говорила наставница, поджигая пучки обережных трав.

— Тут ведь как оно, Леонка. Как любой человек может стать песняром, обучившись этому мастерству, или резчиком по дереву, пойдя учеником к столяру, так же и любой, кто чает познать природу, может однажды стать чаровником или знахарем. Это все лишь законы мироздания. Все вокруг наполнено жи́вой. И знающие люди могут управлять ею, используя внутренний источник и древние знания. Другое дело, что источник у каждого человека свой. У кого больше, у кого меньше. Кому в знахари больше путь лежит, кому в чаровники. Но ведь и не каждый песняр станет любимцем зрителей, и не каждый резчик по дереву — известным мастером. У одного брусок, словно кусок талого маслица, режется. И выходит-то красота в руках у него: и медведь-то как живой выйдет, с душою; и в кадке, что он смастерит, молоко дольше не скисает. А другой возьмет брусок — и будет он у него словно камень. И как бы человек ни старался, а нет жизни в его дереве, — развела руками наставница.

— Вон ворон тот же. Может и запеть. Да только едва ли выведет такие же трели, как соловей. Но зато и соловей заговорить не сумеет, как ворон. Помнишь, у дядьки Неждана ворон-то был? Умнейшая животинка! И говорил-то с умом ведь, по делу.

Ружена закончила укладывать тлеющие травы по железным чашам, и, усевшись на пол рядом с девочкой, посмотрела на нее и продолжила:

— Так уж случилось, Леонка, что у всех в этом мире есть предрасположенность к чему-либо, свой особый дар, призвание. Ну а теперь, давай-ка вставай вот тут и вспоминай, как я показывала…

Однажды, когда Леона уже подросла и достаточно окрепла, Ружена сообщила, что пришло время учиться обращаться с оружием, чем вызвала немалое удивление. Зачем юной девице держать хрупкими руками тяжелый меч? Зачем изящные ладони должны метать смертоносные лезвия? Для чего набивать мозоли на нежных пальцах от жесткой тетивы. Неужто ей предстоит с кем-то сражаться? Она ведь не воин…

Все эти вопросы вкупе с ворохом собственных сомнений она незамедлительно вывалила на наставницу. На что та лишь вздохнула и сказала:

— Ох, милая, долгий тебе путь впереди предстоит. Долгий и не простой, как и любому из нас. Жизнь впереди длинная, ты должна суметь защитить себя, если это понадобится. Оружие-то ведь дано тебе не для того, чтобы обрывать чужие жизни, занося его над тем, кто слабее. И не для того, чтоб глупо бахвалиться им, — она строго взглянула на девочку и продолжила, — а для того, чтоб ты могла при надобности защититься от зла и бесчестья. Всякий люд-то по земле ходит... Это не значит, что нужно всякий раз, когда на тебя лает грязная собака в человечьем обличье, хвататься за кинжал. Если можешь — пройди мимо, а нет — так сумеешь защититься. Но помни: чужая жизнь священна. Не ты ее даровала, не тебе ее и отнимать. Поняла? Не разочаруй меня, девочка!

И она учила ее. Учила стрелять из лука и самострела, владеть мечом, метать ножи и маленькие яры[10], что были величиной едва ли больше детской ладони. Учила защищаться, владея одним лишь кинжалом, и как обезвредить противника, коли случится остаться и вовсе безоружной. А Леона усердно запоминала даруемую ей науку и изо всех сил старалась не разочаровывать наставницу.

Сейчас же девушка бездумно глядела на жутковатые тени, отбрасываемые на стены и потолок скудным убранством своей ложницы, и ей не верилось, что этот день, наконец, настал. Тело охватил приятный трепет предвкушения ближайшего будущего. Под ложечкой вдруг засосало: вместе с восторгом пришли сомнения и страхи. В книгах молодцы да девицы отважно и безропотно шли на врага и, не раздумывая, пускались в опасный путь. Почему же ей тогда так страшно?..

Тем временем шум грозы за окном утих, замолчал воющий ветер, а по крыше перестал настукивать дождь. Леону вновь потянуло в сон. И, раскрыв ставни, чтобы точно не пропустить рассвет, она потушила лучину, легла в постель и крепко уснула.

[1] Трясавицы – злые сестры, духи болезни.

[2] Блуд – нечистый дух, что сбивает с дороги.

[3] Волчье лыко – в народе «волчья ягода», ядовитые.

[4] Верста – единица измерения длины, равная примерно 1,07 км.

[5] Опрометью – очень быстро.

[6] Вощеный – пропитанный или натертый воском. Такая ткань водонепроницаема, более жесткая, имеет антисептические свойства.

[7] Мошна – старинный вид кошелька в виде небольшого кожаного мешочка с завязками.

[8] Лучина – тонкая и длинная деревянная щепка, предназначенная для освещения.

[9] Оборот — то же, что и год; оборот планеты вокруг солнца.

[10] Яры – маленькие острые трехлепестковые диски, метательное оружие.

Глава 4

Глава 4. Начало пути

В ложницу проникал мягкий рассеянный свет восходящего солнца.

Леона сонно нахмурилась, разлепила глаза и с удивлением обнаружила гордо восседающую рядом с ней черную кошку. Та выжидательно смотрела на девушку своими круглыми зелеными глазами, а у ее белых лапок покоилась недвижимая добыча — серая полевка. Заметив, что Леона проснулась, кошка взяла мышь в зубы и, мягко ступая по одеялу, подошла ближе. Положив свой дар ей на грудь, она снова села и, склонив голову на бок, уставилась на девушку в ожидании заслуженной похвалы. Видя, что та не торопится принимать угощение, кошка недоуменно посмотрела на глупого человека, дернула головой и подтолкнула полевку еще ближе: мол, давай же, бери, ешь, чего ты ждешь.

— Ты ж моя хорошая. Принесла мне прощальный подарок, да, Маська? — протянула Леона с чудно́й смесью отвращения и нежного умиления.

Она подняла руку, стараясь не задеть грызуна, и одобрительно погладила заурчавшую кошечку. Мохнатая озорница тут же стала ластиться, подставляя то одну, то другую сторону мордочки: мол, дааа, вот та-акс, мр-р, вот-с сздес-сь еще почеш-ши-и.

— Умница наша, добытчица, — продолжала нахваливать животинку Леона, почесывая ее за ушами.

Получив свою долю ласки, усатая охотница мягко спрыгнула с кровати и с чувством выполненного долга в предвкушении блюдца свежего молока начала спускаться с чердака.

— Добролюб, — простонала Леона.

— Чегой тебе? — спросил появившийся через пару мгновений на подоконнике домовой.

— Забери ее, пожалуйста.

Девушка жалобно посмотрела на деда и кивнула на «подарочек». Тот с напускным любопытством посмотрел на дохлую мышь и сделал вид, что задумался.

— Не-ет, девонька, благодарствую, но я уж позавтракал, — весело ответил он и, хохотнув, исчез.

Леона возмущенно посмотрела туда, где только что был домовой, раздосадованно выдохнув, осторожно, так, чтобы на нее не свалилась дохлая мышь, откинула тонкое одеяло и встала с постели. Она осмотрела светелку в поисках чего-нибудь, чем можно было бы ухватить кошачий подарок. Не найдя ничего подходящего, брезгливо, самыми кончиками пальцев, подняла щедрый дар за хвост и, стремясь закинуть его в растущие неподалеку кусты, выбросила в окно.

— В яблочко! — радостно отметила Леона.

Вздохнув, она облокотилась на подоконник и с легкой грустью посмотрела на открывшийся вид.

Солнце медленно просыпалось, поднимаясь по небосклону и золотя шапку соснового леса. В воздухе витала утренняя свежесть, приятно пахло прошедшей грозой. С текущей рядом речки Подлянки доносились тихие всплески резвившейся рыбы. Подлянкой реку прозвали не зря. Имя свое она получила за резко уходящее вниз дно и за легко подхватывающее неудачливых купальщиков сильное течение. Потому купаться в ней не боялись лишь ближе к концу лета, когда река усмиряла свою прыть.

Девушка развернулась и с нарастающей тоской осмотрела свою маленькую ложницу, служившую ей убежищем последние восемь лет.

Справа от нее, между ложем и окном, стоял придвинутый к стене стол из светлого дерева с резными ножками. То был подарок столяра из соседней деревни, которому они с Руженой помогли встать на ноги после затяжной болезни. Измученный хворью мужчина уже и на чаял тогда оклематься и снова взяться за рубанок. Потому собственное выздоровление описал не иначе как чудо и на радостях, в благодарность за спасение от неминуемой гибели, привез в подарок резной стол.

Позже злые языки принесли слушок, что, мол, стол-то этот вовсе не от щедрот душевных дар, а так — сбагренная рухлядь. Да только на злословцев Ружена не обращала внимания. Да и стол был сделан добротно, красиво и подарен был от чистого сердца. Так что, поблагодарив искусного мастера, Ружена нарекла его письменным и велела поднять к Леоне в светелку.

С того времени ее ложница мало изменилась. Разве что под потолком теперь висели всевозможные травы, которые Леона давно уже заготавливала сама, пользуя полученные от Ружены знания. Да чуть больше стало убранства: появились старенький двустворчатый шкаф с расписными дверцами, низкий тяжелый ларь для вещей и настоящее сокровище. На стене подле шкафа висело узкое зеркало высотой почти в ее рост. Мало кто в деревнях мог похвастаться такой роскошью.

Девушка оттолкнулась от подоконника и, заплетая свои длинные золотисто-русые волосы, подошла к шкафу. Настала пора переодеться в походные одежды. Она перевязала косу сизой лентой и легко скинула ночную рубаху, перешагнув через упавшую к ногам ткань. Створки раскрылись мягко, без скрипа. Девушка облачилась в короткую, из тонкого небеленого льна рубаху, заправила ее в мягкие серо-коричневые штаны.

Повернувшись на босых ногах к зеркалу, Леона окинула взглядом свой внешний вид: все ли цело да чисто? А то бывает так: вроде только-только штаны подшиты были, а наденешь, так окажется, что прохудились уже. А ты и не видел доселе...

Она повертелась из стороны в сторону, осматривая свою одежу, но, встретившись взглядом со своим отражением, замерла, словно первые увидела себя в зеркале. На нее смотрели большие серо-голубые глаза, сияющие возбужденным блеском. Румянцем на щеках проступало сдерживаемое волнение. С легким трепетом она разглядывала себя и будто не верила происходящему. Низ живота сжался от страха, перемежавшегося с предвкушением. Неужто этот день настал? Ей всегда казалось, что до ее отъезда еще так далеко… Настолько, что и вовсе никогда не придется прощаться с этим домом. А, вот гляди ж ты, приходится…

Леона весело подмигнула своему отражению, слегка наморщила небольшой остренький нос, словно отгоняя нежданную трусость, и отошла от зеркала. Она споро прибрала кровать и, собрав все постельные принадлежности, сложила их стопкой у изголовья. Некому теперь здесь будет почивать. Разве что Ружена возьмет себе новую ученицу… Сердце на мгновенье сжалось от тоски.

Девушка отошла от постели и опустилась на пол перед придвинутым к стене сундуком. Подняла тяжелую крышку и в очередной раз осмотрела содержимое. Подле кровати стояли уже частично заполненные седельные сумки из плотной дубленой кожи. Леона потянулась в их сторону и, шурша днищами котомок по деревянному полу, притянула к себе. Из сундука стали перекочевывать в них оставшиеся вещи. В самую последнюю очередь девушка сложила запасные штаны из мягкой кожи и легкую рубаху, чтобы сменная одежда была близко, и не приходилось перерывать все вещи в ее поисках.

Еще на раз осмотрев содержимое сумок, и удостоверившись в том, что все необходимое сложено, Леона взяла со дна опустевшего сундука мошну и, вынув бо́льшую часть монет, повязала кошель на пояс. Несколько блестящих монеток тут же перекочевали в пришитые карманцы изнутри портов, часть ушла в котомки, и еще немного девушка завернула в маленький узелок и повесила на шею, убрав за пазуху — Ружена настояла, а Леона не стала спорить.

«Во всяком случае, — как она думала, — осторожность и впрямь не повредит».

После сборов в сундуке остались лишь ее девичье очелье[1] и тряпичная кукла, которую она когда-то сшила под присмотром Добролюба. Леона бережно взяла куклу в руки, мягко погладила по сшитому из цветастых обрезков платью, перебрала меж пальцев серые волосы из тонких ниток… Она улыбалась, рассматривая неумело пришитые глазки-пуговки, и с усмешкой вспоминала, как старалась все пошить красиво и с какой горделивой радостью любовалась своей работой. Пусть и вышла она вовсе не пригожей…

Мягкой волной разлилось в груди тепло от светлых воспоминаний. Девушка печально хмыкнула: вот и все, что осталось от ее детства — старая кукла и девчачье очелье.

Леона убрала куклу обратно, бережно положив рядом с головной повязкой, пригладила ее оттопырившееся платьице и опустила крышку сундука. Решительно поднявшись, она быстро вдела руки в рукава удобной кожаной куртки, сняла со стены над изголовьем кровати ножны с маминым кинжалом и повесила на пояс, разложила по карманам яры, достала из шкафа тул[2], полный стрел, и кожаный налуч[3] с разобранным луком.

С легкой тоской Леона в последний раз оглядела опустевшую спальню. Улыбнулась. И подхватив свою поклажу, вышла, плотно закрыв за собой дверь, чтобы спуститься по узенькой лесенке в горницу.

За печкой уже хозяйничала Ружена. Женщина споро выкладывала из горшка дымящуюся картошку и смазывала ее золотистым сливочным маслом. На столе ждала крынка козьего молока и свежий, еще горячий круглый хлеб с сетью трещинок на присыпанной мукой корочке. Рядом с печкой, подле пустого блюдца из-под сметаны сыто облизывалась урчащая Маська. Домового видно не было.

— Собралась уже, значит. Ну давай-давай, садись за стол поскорее. — Раскрасневшаяся от жара печки Ружена уже поставила на стол блюдо с блестящей от масла картошкой, посыпанной душистым укропом.

— Доброе утро! — поздоровалась заглянувшая в горницу Леона. — Я сейчас, только сумки в хлев отнесу.

— Ну иди-иди. Лошадки сытые уже стоят, только куры не кормлены.

Леона вышла в остывшие за ночь сени, надела соломенные лапти и, взяв стоявший тут же холщевый мешок, вышла во двор. Солнце, только-только взошедшее на небосклон, еще не нагрело воздух, и вокруг было по-утреннему прохладно. Гроза давно закончилась. Теперь о ней напоминала лишь легкая, витающая в воздухе влажность и напитавшаяся дождем сырая земля.

Девушка вздохнула полной грудью и, улыбнувшись новому дню и ожидавшим впереди приключениям, прошла в хлев. Стоявший слева от входа конь радостно всхрапнул и заржал.

— И тебе доброе утро, Флокс! — задорно поприветствовала она коня, сваливая котомки рядом с денником.

— Скоро уж, дружок, скоро, — довольно протянула девушка, почесав высунувшуюся к ней морду.

Леона снова вышла во двор. Вытянула из колодца ведро и умылась, придерживая собранные в косу волосы. Затем принесла воды в загон возле курятника и, подставив сходни, открыла лаз, выпуская несушек. Первым медленно и вальяжно вышел черный петух, важно прошелся по загону, и над двором разнеслось громкое «кукареку». За ним, толкаясь, громко кудахча и быстро перебирая лапами, выбежали куры. Леона насыпала окружившим ее птицам зерно из холщового мешка и, немного понаблюдав, как они мечутся, отнесла мешок обратно в сенки.

Повторно набрав воды, она вернулась в хлев, чтобы наполнить поилки лошадей и козы. Конь при ее появлении вновь оживленно зафыркал, вскидывая голову и взмахивая длинной дымчатой гривой.

— Я смотрю, тебе уже не терпится, да, Флокс? — весело спросила девушка, наполняя козий поильник.

Конь тихо заржал в ответ.

Леона подошла к пегой кобылке, стоявшей по соседству с конем, потрепала ее по загривку и наполнила полупустое корыто для воды. И только после этого зашла в денник к жеребцу, который всем своим видом выражал нетерпение. Конь мягко ткнулся носом в ее щеку и, тихонько фыркая, положил голову хозяйке на плечо, прикрывая свои пронзительно-ясные голубые глаза. Леона ласково прижалась к широкой лошадиной шее и зарылась пальцами в серебристую гриву.

— Подожди еще немного. Я попрощаюсь и вернусь за тобой, — прошептала она, скармливая коню заранее припасённое яблочко.

Еще раз потрепав коня, Леона поставила перед ним ведро с оставшейся водой, дала еще одно яблоко кобылке и вышла из хлева, возвращаясь в дом.

Домовой уже появился и помогал хозяйке.

— Куртку-то сними, прежде чем за стол садиться. И рукомойник туточки у нас не для красоты висит, — расставляя на столе миски, проворчал Добролюб, когда Леона, не раздеваясь, прошла к столу. — И как тебя, такую разиню,[4] одну отпускать куда-то?

— Мне не хочется есть, — неловко ответила Леона, но, не став спорить, все же сбросила куртку и направилась к рукомойнику.

— Это сейчас не хочется. А как в путь тронешься — и двух верст не проедешь, как голодная будешь, — наставительно произнес домовой, разливая по кружкам парное молоко и строго поглядывая на моющую руки девушку.

— Верно Добролюб-то говорит, — поддержала Ружена. — Давай садись, не упрямься.

Леона быстро вытерла руки жестким полотенцем и села за стол рядом с домовым, который уже пил молоко из небольшой глиняной чаши. Ружена тем временем нареза́ла прижатую к груди булку хлеба, выкладывая крупные ломти в плетеную корзинку. Положив последние куски, она села на край лавки рядом со своей воспитанницей, стянула с головы косынку и обтерла раскрасневшееся лицо.

— Во сколько же ты встала? — спросила Леона, покорно накладывая себе картошку.

— Как гроза прошла. Всего одна лучина прогореть успела, пока светать не начало. Да ты не гляди на меня. Ешь давай.

— А ты разве не будешь? Положить тебе?

— Ай, не надо. Успеется еще. Сперва проводим тебя, — махнула рукой Ружена, снова вставая и направляясь к полкам с кухонной утварью. — Занятно как выходит-то… Пришла ты сюда с грозой, после грозы и уходишь, — рассуждала она, раскладывая на столе вощеные холстины и заворачивая в них снедь.

— Только ростком побольше стала, — добродушно хохотнул домовой, подмигивая девушке.

— Смотри сюда, — позвала ее Ружена. — Тут яйца вареные и немного пареной картошки. Это тебе сегодня поесть. На завтра не оставляй, — напутствовала женщина, складывая съестное в кожаный куль[5]. — Там на дне еще несколько клубней сырых найдешь и репы чуток, морква, пара луковиц… В углях запечешь или похлебку сваришь, ну разберешься там. — Тут она всплеснула руками и хлопнула себя по бедру. — Ох ведь, дурья башка, чуть не забыла крупы тебе собрать.

— Вот так бы и оставила голодной, — притворно ворчливо проговорил домовой и исчез, появившись через мгновение с несколькими холщовыми мешочками. — А я вот подумал о нашей девоньке и уже все собрал. И пшено тута, и ячмень, и любимое твое толокно[6] из овсяночки, — горделиво закончил Добролюб.

— И что б мы без тебя делали-то, Добролюбушка, — похвалила женщина, и тут же холщовые мешочки отправились к остальным припасам.

— Да вы чего? — подивилась девушка перемене в поведении старших. Уж больно суетливыми они навдруг сделались, беспокойными. — Куда мне столько?! У меня на пути до Яровищ будет пара деревень. Неужто мне никто зерна не продаст? А дальше на большаке и вовсе харчевни пойдут, — напомнила Леона, доедая картошку.

— Не полагайся на авось, Леонка. В пути всякое может случиться. Я тебе тама не два пуда[7] положил. Дай Боги, если четыре пригоршни в каждом кульке наберется, — ответил Домовой. — Да и деньгу попусту незачем тратить.

— Правильно Добролюб говорит. Но если будет возможность-то купить — ты лучше купи, а это про запас оставишь. Глядишь, Флокс-то у тебя не надорвется. Пей молоко давай.

Наставница тем временем наполнила баклажки водой и укрепляющим отваром и, закончив собирать мешок с припасами, села на край лавки рядом с Леоной. Она по-матерински провела сухонькой ладонью по ее волосам, поправила непослушные прядки.

— Ох, быстро как время-то прошло… — произнесла она с тенью печали в голосе. — Есть у меня одна вещица… Надо бы раньше тебе ее отдать было, да я все ждала. Авось… — она махнула рукой, недоговорив.

Женщина достала из кармана передника небольшой сверток и протянула его своей ученице и названой внучке.

— Надевай, деточка.

Леона отставила пустую посуду и, с любопытством развернув протянутую тряпицу, восхищенно замерла. У нее на ладони лежал дивной красоты кулон: сверкающий кокон из узких серебряных лент заключал в себе неровную каплю диковинного темного дерева с яркими крупными вкраплениями янтаря. От кокона тонкой змейкой бежала витая серебряная цепочка.

Присмотревшись, девушка заметила, что ленты испещрены обережными знаками, выполненными мелкой витиеватой вязью.

Леона подняла сияющий взгляд на Ружену, но та заговорила прежде, чем воспитанница успела что-либо сказать.

— Вижу, что приглянулось тебе. Вижу. Не благодари, — добродушно начала Ружена. — Это не от меня, от матери твоей подарок. Сердцевина с ее земель, а серебро, что его оплетает, было когда-то кольцом твоего отца. Твоя матушка надеялась сама подарить его тебе. Но случилось так, как случилось, и она оставила его мне перед уходом на случай, если не сможет вернуться.

К глазам Леона подступила влага. Она моргнула, сдерживая слезы, и бережно сжала подарок в кулаке.

— Храни его, а он будет хранить тебя и придавать сил, — мягко продолжила женщина. — Нареки его. И никому никогда не говори его имени: оно станет ключом к его силе. — Договорила Ружена, помогая девушке надеть кулон.

Леона провела рукой по подарку, сжала его в ладони и крепко обняла наставницу.

— Спасибо, — сердечно прошептала она ей в плечо.

То была благодарность вовсе не за подарок. И Ружена это понимала. Она погладила прижавшуюся девушку по спине и нежно, по-матерински, обняла ее в ответ. Ей тоже тяжело давалось предстоящее расставание.

— Ну все. Полно… полно… Давай собирайся. Нечего время тянуть-то, пора ехать. Добролюб?

— Идите-идите, девоньки. Я тут молочко пока уберу, что б не закисло.

Ружена кивнула. Они встали и, подхватив снедь, вышли в сенки.

— Ты деньги разложила? — строго спросила Ружена, ожидая, пока воспитанница обуется.

— Ага, — пропыхтела Леона, нагнувшись к сапогам. —В штаны убрала, за пазуху тоже, в седельные сумки и вот сейчас еще, — добавила девушка, заматывая несколько монет разной ценности в портянки и натягивая походные сапоги с высоким голенищем.

— Хвалю, — Ружена одобрительно покивала. — Воду старайся беречь. Помнишь, где ключи по пути бьют?

— Да, помню, — ответила Леона, закончив обуваться. Она встала, проверяя села ли обувка: слегка качнулась с пятки на носок, переступила с ноги на ногу, присела — хорошо, удобно. Взяла мешок с едой, и они с Руженой направились к выходу.

— Ну-ка, расскажи.

Девушка с улыбкой покачала головой.

— У развилки, что через шесть верст по проселочной дороге, — начала она. — Потом на подъезде к Гаровке, следующий между Дымищами и Окопьевым, потом еще через пять верст поворот налево, и там еще ключ через четыре версты. Мне все перечислять? У меня же карта есть, там все равно все помечено.

— Леонка, сколько раз говорить-то?! В голове все у тебя должно быть. В голове! Карта — лишь помощник. Случись с ней что, и как ты поедешь? Давай дальше.

Девушка вздохнула — наставница все равно не отстанет — и покладисто продолжила:

— Потом будет после Заревки в трех верстах. Там дальше все по прямой ехать, не пропущу. До змеиного урочища[8] больше не будет. Следующий — на подъезде к Горгуновке, потом — у Сокольников, и ещё через шесть верст перед Яровищами будет. А на большаке заезжие дома есть, и карта у меня тоже есть. Хочешь за пазуху ее уберу, чтобы точно со мной была? — спросила Леона, когда они уже заходили в хлев.

Тут же раздалось громкое ржание. Девушка пристроила мешок со снедью рядом с остальной поклажей и, подойдя к тянущемуся к ней коню, погладила его по морде.

— Убери-убери. Пусть при тебе будет, — ответила Ружена и подала Леоне недоуздок[9].

— Хорошо. Она в правой сумке, у самого краю. Достань, пожалуйста, — попросила Леона, заходя в денник.

— Ну что, дружок, давай одеваться, — воодушевленно произнесла она, погладив коня по шее.

И пока тот был в добром расположении духа, быстро повязала на него веревочный недоуздок, уже не раз сослуживший на привалах ей добрую службу. Поверх надела уздечку, поправила ремешки. Флокс покорно ждал и, к удивлению Леоны, даже не мешал, когда она накинула ему на спину потник и стала пристраивать седло.

Ружена подала воспитаннице вощеный мешочек с картой. Та, затягивая подпругу, пропыхтела в ответ благодарность и, закончив седловку, упрятала его за пазуху.

Продолжая сборы коня, Леона закрепила принятые у Ружены котомки: у задней луки седла привязала большие седельные сумки и мешок с едой меж ними, у холки Флокса привязала свернутый теплый плащ, а по бокам от него — баклажки с водой и небольшой котелок, закрепив так, чтобы он не качался при движении. И все это под ласковые увещевания о том, какой Флокс послушный, какой умный, красивый и, в общем-то, самый прекрасный конь на свете. Флокс согласно ржал в ответ, полностью разделяя все сказанное.

Ласково похлопав коня по шее и проверив снаряжение, девушка надела на спину налуч[10] с всунутой в него парой стрел, закрепила тул[11] сбоку от седла, и, наконец, взяв Флокса под уздцы, вывела из хлева. За ними следом вышла Ружена.

— Пристругу проверь, может подтянуть надо. Небось, опять живот надувал, пока седлала. Ишь, негодник. Так и свалиться недолго.

Леона нахмурилась, остановилась у коновязи и проверила крепление седла.

— Эх ты, Флокс. Опять проказничаешь, — пожурила девушка, затягивая пристругу и окончательно завязывая ее в кольце крепления. — Ну все, мы готовы, — оповестила она, повернувшись к наставнице.

— Ох, дитя, — растроганно проговорила Ружена, утирая сухонькой ладошкой покрасневшие глаза, — иди сюда. — Она подошла к воспитаннице и крепко ее обняла. — Да хранят тебя Боги, девочка. Да будут ровны и легки твои дороги. Да будет удача на твоей стороне.

— Благодарю тебя, бабушка, — прошептала Леона, прижимаясь к женщине, которая стала ей второй матерью, к своей наставнице и единственному близкому человеку. — Ты столько для меня сделала…

Ружена погладила ее по спине и отстранилась. Улыбаясь, она взяла ее лицо в свои ладони, провела по щекам большими пальцами и, чуть склонившись, мягко поцеловала в лоб. Еще раз взглянув на девушку, она погладила ее по плечу и отошла.

— Девонька, — позвал появившийся на крыльце Добролюб, — а ну, идикась ко мне.

Леона перевела взгляд на домового и, улыбаясь, подбежала к крыльцу.

— Ну что, где встретились, тама и прощаемся, — проскрипел старичок. — Держи вот, — он протянул ей небольшую деревянную баклагу, — в ней все свежим оставаться будет. Я туда отвару особого налил, сам зачаровывал. Запросто так не трать. Это тебе на случай тяжких ран или хворей. По глоточку пей, если шибко худо будет.

— Дедушка Добролюб, спасибо тебе. — Леона приняла подарок и опустилась на колени, чтобы обнять заботливого домового.

Теплые чувства переполняли ее душу. Но как выразить их, она, увы, не ведала. Тяжело давалась ей эта наука... И сейчас, крепко обнимая домового, она лишь надеялась, что старый мудрый Добролюб поймет все то, что ей хотелось бы ему сказать.

— И вот еще что, — сердечно обняв девушку, домовой бережно поцеловал ее в лоб и провел по нему большим пальцем. От его касания в голове будто все стянулось в один тугой комок и сразу распалось множеством искорок. — Я тебя отовсюду услышу, коли позовешь.

— Спасибо, — растроганно поблагодарила девушка, прижимая к себе дорогой подарок.

— Ну все, дитя, пора.

Леона сбежала с крыльца, еще раз быстро обняла Ружену, сняла Флокса с коновязи и, вставив ногу в стремя, мягко вскочила в седло. С тоской оглядела она в последний раз место, в котором выросла, посмотрела на домового и крикнула:

— До свидания, Добролюб!

— Удачи, девонька, — проскрипел домовой, сотворяя обережный знак.

— До свидания, бабушка, — тепло попрощалась она с наставницей, развернула коня и поддала пятками, пуская его легкой рысью по ведущей к проселочной дороге лесной тропке.

Вот и начался ее путь. А у дома стояла женщина и, глядя на удаляющуюся девушку, тихо шептала обережные заговоры. Она осенила ее ограждающим от зла знамением, вытерла намокшие глаза, развернулась и пошла обратно в дом.

[1] Очелье – расшитая головная повязка, удерживающая волосы. Иначе: начельник, начелок, девичий венец.

[2] Тул – колчан, сумка для стрел.

[3] Налуч (налучье) – футляр для лука.

[4] Разиня – невнимательный, рассеянный человек.

[5] Куль – кулек; то же, что и мешок.

[6] Толокно – крупа, толченое на кусочки зерно.

[7] Пуд - устаревшая единица измерения массы русской системы мер, равная 16,38 кг.

[8] Урочище – какая-то выделяющаяся местность, что-то, что служит ориентиром или природной границей.

[9] Недоуздок – часть лошадиной амуниции. Надевается на голову, за ушами, и вокруг морды. Предназначен для того, чтобы вести или привязывать лошадь или крупный скот.

[10] Налуч – футляр для лука.

[11] Тул – цилиндрическая сумка для стрел.

Глава 5

Глава 5. Перерождение

Божья Колыбель плавно катилась по небосводу, подбираясь к западу. Леона шагала по пыльной, местами поросшей травами проселочной дороге и пыталась на ходу изучать развернутую карту, но вместо этого все больше отгоняла ею тучи мелкого раздражающего гнуса. Докучливые гады маячили перед лицом, норовя укусить побольнее, и попеременно забивались то в глаза, то в нос, утомляя не меньше распалившегося солнца. Конь, шагавший рядом, раздраженно хлестал хвостом по бокам и время от времени мотал головой, стараясь отогнать надоевших кровососов.

Подходили к концу вторые сутки пути. Леона свернула карту и убрала обратно за пазуху.

— Да-а, дружок. Кажется, не успеем мы с тобой добраться до села до заката. Придется, видно, нам в лесу ночевать.

Конь, будто соглашаясь, тихо всхрапнул.

Прошлую ночь они, как и рассчитывала Леона, провели в Дымищах. Войдя в маленькую деревеньку еще засветло, она успела определить Флокса на конюшню и найти добрых людей, которые приняли ее на ночлег и досыта накормили горячим ужином. Так что ту ночь она провела в тепле и уюте.

Казалось бы, после хорошего отдыха им впору было бы успеть преодолеть нужное расстояние. Но новый день отличился особенно горячим солнопеком. Флокс быстро уставал и неохотно переходил на рысь, двигаясь вялым шагом. Чаще обычного приходилось останавливаться и скрываться в лесной тени, чтобы конь мог немного передохнуть. Благо, сегодня часть пути лежала неподалеку от реки, и, остыв на привалах, Флокс мог вдоволь напиться. Вот только близость воды была еще и причиной обильного гнуса, который раздражал и утомлял коня не меньше палящего солнца.

Сейчас они второй час двигались, окруженные лишь луговыми просторами, и укрыться от солнца было негде. Леона уже некоторое время шла сама, чтобы облегчить Флоксу ношу, и, держа коня в поводу, вглядывалась вдаль.

— Смотри, мы уже подходим к Змеиному урочищу, а за ним вон и лес уже начинается. Потерпи еще, дружок, — она сочувственно похлопала уставшего коня по шее и удобнее перехватила повод.

Змеиным урочищем звалась низкая, всего пару аршин с гаком в высоту, каменная гряда, растянувшаяся на несколько верст и пересекающая луговое раздолье. Змеиной же гряду прозвали за то, что едва пройдут последние деньки зимобора,[1] и начнет входить в силу капельник[2], со всей округи на нее начинали сползаться змеи. Никто не знал, отчего у них была такая тяга к этим камням. То ли близость реки радовала их обилием лягушек, а поле — мелкими грызунами, то ли солнце на этом месте грело по-особенному. Но, тем не менее, оборот к обороту десятки змей сползались на каменную цепь, покрывая ее одеялом из своих колец, и не покидали до самых холодов. Поговаривали, что гряда эта — останки Великого Полоза. Оттого и ползут сюда змеи, тянутся к своему повелителю.

Проселочная дорога пыльной, лишь местами поросшей травами колеей пролегала совсем рядом со змеиным лежбищем, так что велика была вероятность повстречаться с ползучим гадом. Флокс, однажды укушенный мелким перепугавшимся ужом, боялся даже лежавших на земле веревок. Поэтому девушка спокойствия ради внимательно проглядывала дорогу далеко вперед.

К тому времени, когда Божья Колыбель опустилось совсем низко, разлившись по поднебесью теплым янтарным светом, они уже благополучно миновали Змеиное урочище и подходили к лесу. Там, у моста через пересекавшую дорогу реку, бил небольшой родник

у дороги, впадая в пересекавщую ее реку, бил небольшой родник. Источник был обложен крупными камнями, и прежде чем скрыться в зарослях травы, вода собиралась в небольшой, усыпанной мелкой галькой чаше. Так что желающие напиться или набрать воды с легкостью могли наполнить свои баклажки в удобной кринице[3].

Леона привязала порывавшегося сунуть морду в родник Флокса к ближайшему дереву.

— Прости, дружок, тебе еще немного обождать придется. Мы ведь не хотим, чтобы ты захворал, верно? — сказала Леона, ободряюще похлопав коня по спине.

Сняв с луки седла пустые баклажки, небольшой котелок и гостинцы, девушка спустилась к каменной чаше и поклонилась источнику. Прошептав приветственное славословие, она положила у ключика пару сухарей и влила в воду медового взвара — ответный дар за возможность напиться — и, присев, хорошенько поплескала в лицо ледяной водой.

Умывшись, Леона опустила в криницу пустые баклажки и, прижав камнями, оставила наполняться. Готовить ужин на речной воде не хотелось. Мало кто захочет есть кашу с привкусом тины и рыбной вонью, когда неподалеку протекает чистый родник. Вот и Леона предпочла не упускать возможность, и пока наполнялись баклаги, зачерпнула воды еще и в котелок. Ей так не хотелось потом еще раз возвращаться к кринице, что наполнила она его щедро, почти до самых краев.

Немногим позже девушка с сожалением осознала, что затея эта еще наперед была обречена на провал. Мучимый жаждой Флокс то и дело порывался сунуть морду в котел, отчего его приходилось раз за разом отводить в сторону. Вода же решительно не терпела подобного обращения и от каждого лишнего движения щедро проливалась наземь, орошая буйно разросшуюся здесь этим летом плакун-траву.

Леона уже сокрушенно подумывала о том, что, верно, зря набрала воды с излишком. Но ведь нет, пожадничала, поленилась лишний раз сходить к источнику.

— Флокс! — воскликнула девушка, когда неугомонный конь в очередной раз особо рьяно дернулся к питью. Она резко вильнула рукой, отводя уже полупустой котелок в сторону, тот покачнулся, и почти вся оставшаяся в нем вода разлилась по траве. Досадливо поморщившись, путница махнула рукой на эту затею, смирившись с тем, что на стоянке придется-таки наполнить котел из баклажек, а за запасом воды вернуться поутру.

Они начали углубляться в лес. Флокс вдруг заартачился: взялся останавливаться, тянуть повод назад. Леона недоуменно обернулась на коня.

— Ты чего это?

Девушка озадаченно огляделась и, наконец, обратила внимание на то, чему не придала значения раньше. Занятая борьбой с конем она даже не задумалась, отчего Леший вдруг не уследил за прибрежной муравой, да еще и позволил ей так буйно разрастись далеко от берега. Девушка в замешательстве оглядела подлесок и заметила, что вперемешку с сиреневыми пестроцветами плакун-травы землю густо устилает молодая полынь. Чтоб полынь, да в сосновом лесу, а не на солнечном лугу или бережке водоема росла!.. Неужто и за полынью не углядел? А не углядел ли?.. Или не пускает кого дальше берега уходить?..

Леона нахмурилась и настороженно огляделась. Навроде спокойно вокруг. Она подошла к замершему Флоксу, погладила успокаивающе.

— Пойдем, — прошептала она, прижавшись к длинной морде. — Сбережемся, не пужайся.

Флокс недовольно всхрапнул, пристукнул копытом и нехотя пошел дальше.

Спустя некоторое время среди ветвистых сосен стала проглядывать знакомая полянка. Ни муравейников, ни выпирающих корней — ровная и просторная лесная прогалина, где свободно могут встать на постой несколько путников и пара-тройка лошадей. Да еще и река бежит всего в паре десятков саженей от стоянки, и, стало быть, не придется далеко отходить, чтобы помыться да вычистить и напоить коней. Местечко это было известно и в народе любимо, так что могло уже быть кем-нибудь да занято — время-то позднее. Но, на счастье Леоны, полянка стояла пустая, и лишь свежее костровище говорило о том, что совсем недавно здесь уже успел кто-то погостить.

Флокс настороженно стриг ушами.

Перед тем как разбить стоянку, девушка остановилась у одного из деревьев, склонилась в поясном поклоне и, прошептав славословия, щедро насыпала горсть орехов у основания ствола. Прежде чем пользоваться гостеприимством лесного хозяина, его надобно уважить. Все-таки она — воспитанная гостья и чтит чужой дом.

Леона привязала коня у ближайшего дерева и споро занялась лагерем, пока вечернее солнце окончательно не спряталось за лесом. Первым делом нужно было успеть развести костер. На поляне, рядом с оставленным предыдущими путниками костровищем, валялось несколько крупных поленьев, так что Леоне, к ее собственному удовольствию, оставалось лишь набрать хворост.

Когда огонь разошелся, она бросила в пламя горсть зерна, читая славословие Великому Хартену — Богу огня и плодородия. А после, соорудив из больших рогатин надежную треногу, подвесила над огнем котелок и под недовольное ржание коня наполнила его водой из баклажек.

Оставив воду закипать, девушка расседлала Флокса, бросив потник с седлом сушиться на толстую ветку, и повела утомленного коня к реке. Берег был ей знаком, а потому девушка спокойно спустила коня с повода, дав волю уставшему другу.

Однако изнывающий от жажды Флокс не пустился с разбега в воду, орошая все вокруг крупными брызгами, как делал это прежде. Он встал на месте, отказываясь заходить в реку, и неспокойно застучал копытами, буйно дергая головой и взметая дымчатую гриву. Только когда Леона снова провела ладонью по его морде, усмиряя страх, шагнул вперед и, остановившись в воде по колено, начал жадно пить.

Леона настороженно осмотрелась, но ничего, что могло бы вызвать беспокойство коня, не заметила. Оглядываясь, она вошла в реку невдалеке от копытного друга и склонилась к воде промыть крупу. По макушке вдруг пробежал холодок, а в голове послышался тихий, постепенно нарастающий гул пчелиного роя. Девушка напряженно подняла голову. Заглянув на незримую сторону мира, она на всякий случай подошла поближе к коню, и подобрала повод. Но не было в округе, на первый взгляд, ни чужаков, ни опасности. Лишь на диво умиротворенная тишина готовящегося ко сну леса да снующие вокруг лесные жители, видящиеся ей в незримом мире розоватыми всполохами света. Леона не чуяла беды… Но пчелы в голове все же не затихали…

Девушка быстро обернулась на резкий всплеск. Ничего… Она настороженно нахмурилась, переменила взгляд и, перехватив коня под уздцы, потянула его к берегу.

— Ну все-все, знай меру, дружище, не опейся. Хватит пока с тебя.

Леона задумчиво взглянула на подобравшееся к верхушкам сосен солнце и с сожалением решила оставить купание до утра. Неспокойно ей было как-то.

Флокс шел неохотно, явно не успев до конца утолить свою жажду и вдоволь насладиться речной прохладой.

Когда, пройдя сквозь густую поросль, они вернулись к стоянке, котелок уже вовсю подрагивал от бурлящей воды. Леона привязала коня, пролила чистой ключевой водой промытую на реке крупу и, высыпав ее в котелок, добавила немного соли. Помешав кашу, она виновато глянула на друга. Ему сегодня придется довольствоваться только свежей травой да мешком нарванной еще днем люцерны.

На поляну опустились сумерки… Тревога внутри медленно нарастала.

Девушка осмотрелась и, прикрыв глаза, прислушалась к лесу и его обитателям: к тем, кто засыпает, надежно укрывшись в своих норках; к тем, кто лишь пробуждается, почувствовав наступление сумерек; к тем, кто вовсе сейчас не думает о сне, суетливо пробегая средь травы по своим неоконченным за день делам. Лесные жители чутки, они многое могут поведать о том, что происходит вокруг. Но они были спокойны…

Убедившись, что рядом нет никого, кого стоило бы опасаться, Леона выбрала местечко поровнее и опустилась на колени. Она положила ладони на солнечное сплетение, как делала не единожды под присмотром Ружены, и, закрыв глаза, сосредоточилась на своем дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Под ладонями собиралось нечто теплое и плотное. Вдох-выдох. Мягкое тепло превратилось в распаляющийся жар. Вдох-выдох. Тугой комок, раздуваясь как мыльный пузырь, стал разрастаться, заполнил все тело и распространился за его пределы. Вдох-выдох. Она открыла глаза и, словно растягивая нечто очень упругое, с усилием развела руки. Вдох-выдох. Неспешно встав, девушка плавно подняла руки и свела ладони над головой. Вдох-выдох. Не размыкая ладоней, она медленно опустила вытянутые руки на уровень груди. Глубокий, наполняющий силой тело вдох и быстрый выдох. Резко разведя руки в стороны, она обернулась вокруг себя, развернула ладони к земле и с силой, словно бросая что-то вниз, опустила руки. И так замерла.

Леона прислушалась к ощущениям, пригляделась и удовлетворенно приняла свою работу. Ее тело окружал плотный, надежный обережный щит, распространяющийся чуть дальше, чем на размах рук вокруг.

Конь в стороне встревоженно застриг ушами, оторвался от травки и вновь начал испуганно перестукивать. Раздалось его жалобное ржание. Леона подошла к нему ближе. Сосредоточенно вытянув правую руку вперед и почувствовав, как потекла из нее сила, она медленно обошла коня, очерчивая вокруг него широкую границу. Когда круг замкнулся, она сняла вдоль черты небольшой кусок дерна и, начертав несколько угловатых знаков, прижала ладони к земле. Вдох-выдох… Еле различимый, будто легкий ветерок, шепот был ей ответом. Кольцо вокруг коня налилось светом и, вспыхнув огненной чертой, погасло. Флокс мгновенно успокоился, дернул головой и вновь увлекся сочной зеленью.

Леона вернула дерн на место и расслабленно вздохнула. Оставалось обустроить место для сна, поставить на всякий случай дополнительную защиту вокруг лагеря, поужинать, и можно будет лечь спать. Божья колыбель опустилась за горизонт.

Она подошла к котелку, отпихнув носком сапога попавшие под ноги веточки, наклонилась и помешала кашу: та как раз начала прилипать ко дну. Подтащив к костру валявшееся рядом толстое полено, девушка с облегчением села на него и расслабленно вытянула ноги. Немного потянувшись, она придвинула к себе лежащие рядом котомки и стала вынимать из них заранее заговоренные травы. Ее собственного щита было, в общем-то, достаточно. Места тут тихие, спокойные, опасная нечисть не ходит. Да и местный Леший людьми почитаем, а потому добр и гостеприимен. Но наставница завсегда учила, что поберечься — никогда не лишнее. И Леона не собиралась этим пренебрегать, тем паче когда Флокс отчего-то неспокоен, в голове не утихают взволнованные «пчелы», а вокруг берега густо поросли плакун-трава да полынь…

Вернее всего было бы с этого и начать, а уж после браться за костер…

Глубоко погруженная в свои мысли девушка извлекла из сумки несколько веточек плакун-травы и полыни и, положив их на бревно, прижала бедром, чтобы не разлетелись. Продолжая перебирать попадавшиеся под руку совсем не нужные сейчас предметы, она отыскала, наконец, пучок чабреца, небольшую свечу и клок промасленной желтоватой холстины. Завернув в тряпицу травы вместе со свечой, девушка наклонилась и положила сверток рядом с костром — пусть воск нагреется да станет мягче.

Пока травы готовились к обряду, она, не теряя времени, занялась лежанкой. Отцепила от седельных сумок плотную подстилку из кожи и, раскатав ее подле костра, накрыла сверху теплым плащом. Каша закипала.

Леона вдруг замерла, ощутив, как заиграл в волосах внезапно поднявшийся легкий ветерок... «Ветер… ночью… посреди леса…» — озадачилась она и настороженно оглянулась. Конь спокойно продолжал пощипывать травку, отгороженный от лишних волнений обережным кругом.

Над полянкой разнесся хрустальный девичий смех: такой легкий и звонкий, словно крохотный колокольчик заиграл на проснувшемся ветру. Леона напряженно замерла, вслушиваясь в ночной лес, стараясь понять, откуда шел звук…

Откуда-то из глубины леса послышалась песнь, столь тихая, что едва можно было различить слова:

— Лунные блики на заводи черной, Вы развлеките меня... Я убежала от жизни зазорной, Как зверь бежит от огня…

Медленно лился нежный, чарующий голос — прекрасный и пробирающий до мурашек одновременно:

— Всплески речные и звезд переливы Дайте душевный покой... В омут ушла от судьбы несчастливой... Горько мне, хоть волком вой.

Понять, откуда льется тихое пение, девушке не удалось.Казалось, звук идет со всех сторон и ниоткуда одновременно. Завораживающий голос тем временем становился все ближе, пробираясь под кожу мелкой дрожью и пронизывая до самых костей:

— Где же ты, суженый?.. Где же ты, милый?.. Слово свое не сдержал… Ведь не единожды, страстью томимый, Сделать женой обещал...

Леона, наконец, отмерла, но мысли в голове ворочались туго. Рука сама собой потянулась к свертку со свечой…

— Что же ты, суженый?.. Что же ты, милый, Бросил меня на сносях?.. Словно мне вытянул тонкие жилы, Я утопилась в сердцах...

Ощутив, наконец, чье-то присутствие, Леона резко обернулась. Из леса к стоянке выходила молодая девушка неземной, притягательной красоты и будто источающая слабое мерцающее свечение. Светло улыбаясь и ласково глядя на Леону, она преодолела границу прогалины и, мягко ступая босыми ногами по траве, стала плавно приближаться к путнице, допевая последние строчки:

— Что я наделала?.. Болью и страхом Вечные ночи грозят...

Распущенные светлые волосы мягкими волнами укрывали ее плечи, спускаясь золотым водопадом почти до самой земли. Просторное одеяние ее было столь тонким, что хоть и доходило ей до самых пят, но едва скрывало девичий срам, очерчивая округлые формы белой полупрозрачной тканью.

— Я и хотела б могильным стать прахом, Нет мне дороги назад.

Гостья подошла к костру и, не дожидаясь приглашения, опустилась на бревно напротив готовившейся к ночлегу путницы. Разделял их теперь лишь небольшой костерок.

«Не успела», — с досадой подумала Леона, все еще сидя на расправленном плаще. Она выпрямилась, сжала в руке свечу и приветственно кивнула гостье, не выказав ни обжегшего ее изнутри страха, ни удивления.

— Ну и загревный[4] выдался денек сегодня! Гнус разлетался аки чайки над нерестом, — неожиданно весело произнесла девушка и тут же звонко рассмеялась, словно не из ее уст только что звучала скорбная песня.

— Да, и впрямь жарковато было, — согласилась Леона, ощущая, как по спине бегут холодные мурашки. Она придвинулась к костру и медленно, стараясь вернуть себе власть над разошедшимися чувствами и унять нарастающее волнение, помешала кашу. Страх — хмельной мед для таких, как… — Леона украдкой глянула на девушку. — она...

— Куда ж путь держишь?

— В Яровищи еду, на ярмарку.

Гостья огляделась вокруг, словно могла чего увидеть в опустившейся на лес темноте, и непринужденно спросила:

— Ты неужто одна?

— Одна.

Собеседница высоко подняла брови, будто изумляясь.

— Да как же это! Ты ж такая молоденькая совсем и без братьев, без тятьки едешь... И не страшно тебе?

— Не страшно. — Леона поднесла ко рту ложку и, подув на кашу, осторожно проверила на готовность. Удовлетворившись, она сняла котелок с огня и под любопытным взглядом гостьи поставила рядом с костром остывать. Сверток со свечой и травами все также лежал в ладони. Толку от него в таком виде не было, но он все же немного успокаивал и придавал такой необходимой сейчас уверенности.

— И шо, и меня не боишься? — хитро прищурив глаза, спросила гостья. Она явно забавлялась, наслаждаясь этой игрой. Как кошка с загнанной мышью, прежде чем та станет обедом.

— А разве надо? — не стала давать прямого ответа Леона, сделав слегка озадаченный вид.

Девушка вновь звонко рассмеялась, запрокинув голову и взметнув золотисто-льняные волосы. Отсмеявшись, она слегка наклонила голову набок и пристально посмотрела на Леону. В глазах ее зажегся слабый зеленоватый огонек… Такой мягкий, манящий… И она тихо и медленно заговорила:

— Не надо, — лицо ее тронула тень печальной улыбки, — меня нечего бояться… Я не чиню вреда.

Леона еле заметно недоверчиво хмыкнула. На мгновение показалось, что гостья это приметила, потому как глаза ее на какой-то крохотный миг недовольно прищурились. Всего лишь на миг, столь краткий, что это могло показаться игрой света, исходящего от волнующихся в костре языков пламени. И выражение ее лица снова сделалось печально-дружелюбным.

— Тебе, верно, охота остыть после знойного дня… — понимающе сказала необычная гостья и вновь склонила голову. — А пойдем со мной к реке, — предложила она. — Искупаемся в прохладной воде… Там дюже хорошо сейчас, свежо… Тебе понравится, — певучий голос завораживал, утягивал сознание в туман полудремы.

Леона же не сводила с нее пристального взгляда, все это время неосознанно крутя в ладони сверток со свечой. Под пальцами вдруг хрустнуло. Она непроизвольно посмотрела вниз и на мгновение застыла, глядя на измятую ткань в своей ладони и вывалившиеся крошки сухой полыни. А когда снова посмотрела на гостью, то успела заметить, какой яростный взгляд она кинула на просыпавшуюся траву. Губы Леоны, наконец, дрогнули, готовясь уронить слова. Но вместо ответа, она тихо предложила:

— Я могу помочь тебе освободиться…

Необычная гостья удивленно распахнула глаза. С лица ее вмиг слетела благодушная маска, а в зрачках угрожающе распалилось зеленое пламя. Она стремительно вскочила, и облик ее поплыл, теряя обманчивую хрупкость. Волосы ее рассыпались диковинным образом: воспарили так, словно она была в воде, и, будто намокнув, потемнели, резко выделяясь на мертвенно-бледной коже. Черты лица хищно заострились, почернели ставшие теперь тонкими губы, и она угрожающе зашипела, раскрывая пугающе широкий рот и демонстрируя четыре ряда мелких, острых зубов.

Мгновение — и она бросилась на Леону, вытягивая вперед белые руки с острыми черными когтями, приготовившимися вцепиться в девичье тело и разодрать его.

Но приблизившись к девушке, она отлетела, словно от спружинившей стены. Да с такой силой, что протаранила спиной не меньше двух саженей земли.

Леона даже не дрогнула. Она молча смотрела на проявившую себя нечисть, и только резко расширившиеся зрачки отражали ее испуг.

«Не выказывать страх, не выказывать страх…», — мысленно напоминала она себе, поражаясь своей выдержке. Стараясь унять внутреннюю дрожь, Леона сосредоточилась на дыхании, отслеживая его, как учила наставница. И терпеливо ожидала продолжения, прикидывая, насколько хватит ее щита. Так просто навка не успокоится. Это девушка понимала.

— Я могу тебе помочь, — твердо повторила Леона.

Что-то ей подсказывало, что нечистью гостья стала не так давно, и еще можно постараться спасти заблудшую душу.

— Но если ты хоть еще раз попытаешься на меня напасть, я без раздумий тебя уничтожу.

Горящие ядовитой зеленью глаза ярко вспыхнули гневом. Нечисть разочарованно и зло завизжала. И вдруг словно сломалась, выдохлась. Разбито упав на колени, подавленно опустила голову и совсем по-девичьи горько зарыдала, очень тоскливо и жалобно, прикрывая ладошками лицо и мелко сотрясаясь всем телом.

Леона не поддалась на уловку.

— Можешь даже не пытаться, — оборвала она утопленницу, ощутив как все же дрогнуло на миг ее сердце. — Так тебе нужна моя помощь или, может, ты желаешь остаться такой навсегда?

Навка замолчала и подняла все такое же хищное лицо, без единого намека на слезы. Она пытливо посмотрела на Леону, по кошачьи склонив голову набок, и, недоверчиво прищурив глаза, скрипуче спросила:

— А ты можешь?

— Могу, — ответила Леона, не двигаясь.

В упор глядя на девушку, нечисть немного помолчала, продолжая сидеть подобно сломанной кукле и, наконец, не меняя своей изломанной позы, медленно поднялась. Ее белая рубаха ничуть не испачкалась, осталась такой же чистой, словно утопленница и не сидела на черной земле, словно не падала, отлетев от щита на сочную маркую зелень. Она мгновение постояла. И исчезла.

Леона не обманулась ее уходом. Рано. Она напряженно закусила изнутри щеку и тут же взяла себя в руки, сдержав судорожный выдох. В следующий миг громко заржал встревоженный конь, беспокойно загарцевав на месте, а его охранный круг полыхнул рубиновым огнем.

«Счастье, что оберег успела поставить… И додумалась испросить у Землицы сил для его щита. Благо, она откликнулась. Моих могло бы и не хватить на нас двоих…» — облегченно подумала Леона.

А вслух спокойно, сказала:

— Не пугай понапрасну моего коня. Что толку тебе от скотины?

Она вновь стала помешивать остывающую кашу, чтобы хоть чем-то себя занять.

— Впрочем, достать ты его все равно не сумеешь.

Леона лукавила. Если навка не отступит, то в скором времени сможет и сломить поставленную препону[5]. Другое дело, что скотина ей действительно ни к чему. Сейчас, скорее всего, это была лишь попытка напугать хозяйку коня. Ведь главный враг для нее, пока она под защитой, не нечисть, а страх. Страх ослабляет щит… Страх питает и усиливает навку…

Руки начали мелко подрагивать. Девушка досадливо выдохнула и, положив ложку, вновь сосредоточилась на размеренном дыхании. Она под защитой. Ей нечего бояться. Глянув на черное, усыпанное звездами небо, она мысленно добавила: «Пока что…».

Леона быстро повернулась, заметив мелькнувшее сбоку движение. Там, в стороне от нее, вновь воплотилась в девичьем обличье навка. Она невозмутимо сидела на бревне, наклонившись вперед и упершись локтями в колени, и спокойно подпирала рукой щеку так, словно никуда и не уходила, а все это время вела мирную дружескую беседу.

— Яко ты можешь сладить?

— Похоронить твои останки, — не дрогнув, ответила Леона, — ежели покажешь, где лежат твои кости. И призвать Морану, чтобы она проводила тебя к Живане. Давно ты стала навкой[6]? — спросила девушка, укладывая свечу поближе к костру, чтобы та быстрее размягчилась.

— Русалкой! — зло сверкнув глазами и резко выпрямившись, поправила навка. — Русалкой меня кличь…

— Хорошо, пусть так, — покладисто согласилась Леона. Она не стала спорить, радуясь уже тому, что навка открылась к разговору. Видно и правда совсем новорождённая еще… Но все же это было чудно́... Русалками у них звали светлых духов — помощниц Лешего. Неужто утопленница не примирилась со своей сущностью? Не хочет принять, что она теперь нечисть? В душе у Леоны затеплилась настоящая надежда, и она понимающе спросила:

— Ты ведь не сразу стала… такой?

Топляки ведь не сразу нечистью становятся… Душа девушки могла стать и речной берегиней — светлым духом, помощником. Но что-то пробудило в ней черное начало… Видно, изъедала ее изнутри темная суть.

Лицо навки дрогнуло от осознания. Тенью отразилось на нем болезненное сожаление. Утопленница надломленно кивнула.

— Когда ты погибла?

— По осени…

Леона задумалась, вспоминая прошлую осень и то, как по всей округе тогда искали девушку из соседнего села.

— Это не ты ли, случайно, Моргуша из Буруновки, которая пропала во второй декаде златостава[7]? — спросила она, надеясь, что навка вспомнит свое имя.

— Моргуша... Да, так меня звали, — медленно проговорила та и задумалась, глядя вдаль, словно в прошлое.

Леона сдержала неровный радостный выдох. Надежда ее окрепла. Вспомнила, значит можно еще помочь ей уйти самой.

Помолчав, навка тихо продолжила:

— К нам в село тогда лесорубы приехали. Месяц цветень стоял, как раз Купайло подходило. Ну на гуляньях я с одним из них и помилова́лась... Замужней обещал сделать. Говорил, что в колодар[8] приедет за мной, на поклон к тятьке пойдет и заберет меня. Обещался увезти в Старград, мол, дом у него тама большой. А я в нем, дескать, хозяйкой буду. Говорил: места, мол, много. Зыбку[9] узорчатую сам вырежет, детишек нарожаем. А ты, Моргуша, будешь у меня в злате и каменьях ходить. Монисты[10] тебе серебряные справим с красными бусами и жить, мол, будем душа в душу.

«Только не вернулся он!» — неожиданно прокричала она жутким потусторонним голосом и резко перевела помутившийся взгляд на Леону, глядя на нее дикими, угрожающе горящими зеленью глазами. И будто одернула себя, успокоилась. Взгляд ее вновь приобрел осмысленность и печаль.

— Он мог погибнуть или слечь с болезнью, — осторожно начала Леона, ощутив смутные подозрения.

Навка как-то надломленно и резко мотнула головой. И, осклабившись, заговорила:

— Этой весною парубцы[11] в соседнюю деревню ехали. Среди них и мой жоних был, — она болезненно усмехнулась. — Здесь на постой встали.

Уже понимая, кто именно стал ее первой жертвой, послужив тому, что дух утопленницы переродился нечистью, Леона тихо спросила:

— Тогда ты переродилась?..

Навка кивнула.

— Я забрала его… — В ее глазах вновь сверкнула хищная зелень. — Обещал моим быть, значит моим и будет, как было уговорено! — И, поникнув, тихо добавила: — Я раньше никого не трогала. Он единственный, кого я забрала.

Она немного помолчала и снова погрузилась в воспоминания:

— Я ж ждала тогда, чай, верила… Но ни его, ни письмеца какого — ничего не было. И лунные дни не начались второй раз с цветня месяца. А как златостав прошел, и в четвертый раз крови не было, да живот расти стал — я и поняла все. Пошла к тятьке с мамкой. Мамка только вздохнула и осела на лавку. Словно на мертвую на меня глядела. А тятька браниться начал. Кричал, чтобы убиралась, позорная… Что не нужна им такая донька, которая под первого встречного парубка[12] ложится и в подоле потом домой безотцовщину тащит, — горько проговорила она.

И, словно запнувшись, замолчала на мгновение. После чего вновь продолжила:

— Долго он бранился, шобонницей[13] прозывал. Да велел выметаться, шоб глаза его меня не видели. Желал недоноска родить иль мертвого, шоб глаза не мозолил и живым бельмом позора не ходил. А мамка так и сидела молча, словно и нет меня... Я и ушла. Ничего тада им не сказала. Пришла на берег Смульнянки. Долго плакала, глядя на воду, а изнутри все словно рыбки живот покусывали… А потом меня как озарило: встала, оборвала подол платья, привязала к шее камень потяжельше, да и утоплась.

Девушка повернулась и подняла взгляд на Леону. В ее глазах теперь блестели настоящие слезы, а на лице застыл отпечаток боли и предательства.

— Тятьку твоего Терехом звать?

— Терехом, — немного помолчав, медленно согласилась она.

— Тебя ведь искали, — тихо проговорила Леона. — Тятька твой всех на уши поставил. По всем окрестным деревням ездил. Он и еще с дюжину мужиков. Расспрашивали каждого, кого видели. Даже берестянки розыскные на столбах прибивали. Худо выглядел он: осунулся весь, взгляд потух. До самых морозов тебя искал, а после некому уже искать стало: иссох он от тоски, слег и с первой декадой вьюжника[14] ушел.

В глазах навки промелькнули человеческие чувства: печаль, тоска, жалость… Но длилось это не дольше секунды и мгновенно исчезло с лица.

— А ты-то отколь знаешь?

— Смотря о чем ты спрашиваешь. Если о том, что тебя искали, — дак это вся округа знает. Батька твой такого шума дал, что изо всех окрестных деревень мужики вызвались помогать. Все прочесывали, с собаками даже искали. А бабы по хатам обережниц для тебя шили да в святилища сносили. А если ты о том, что он захворал сильно, — так то́ я сама видела. В нашей деревне знахарка есть. К ней его привозили, когда совсем слег. Только вот она ничем помочь не смогла. Сказала лишь, что хворь эту не вылечить, потому как у него не тело — душа болит, и сам он себя разъедает. Что, мол, телу-то она поможет, облегчит боль на время. Но предостерегла, что если сам он того не захочет, то не пойдет на поправку и в скором времени уйдет из жизни. Так оно и случилось. И месяца не прошло.

Гостья молчала. Она долго смотрела в пустоту, и вся ее былая хищность сползла с лица, исчезла, словно и не было нападения на одинокую путницу. Перед Леоной сидела обычная несчастная девушка, по своей глупости попавшая в беду, по своему легковерию открывшаяся не тому человеку, преданная собственной семьей и изгнанная из родного дома. Мало кто думает о том, что рождается из его уст в порыве гнева. Так и Терех, пришедший в неистовство от простодушия и дурости неразумной доньки, от поглотившего его страха за то, какая участь может постичь опороченную девку, и за то, какой позор может пасть на всю семью, не сдержался и впал в гневливое безумие. Желал ли он на самом деле того, о чем кричал? Вряд ли. Подумал ли он о том, каково было его напуганной дочери? Тоже вряд ли. Гнев лишает возможности мыслить.

Так они и молчали. Навка не заговаривала. Леона не торопила. Она лишь искоса взглянула не небо — темно. И молча стала ждать рассвета, не мешая, не отвлекая погрузившуюся в свои воспоминания навку, которая, видно, и вовсе о ней позабыла. Тем лучше.

Сколько прошло времени с их разговора, понять было трудно. Но костерок уже успел прогореть, и лишь одно бревнышко толщиной с девичью руку продолжало тлеть, местами пропуская крохотные язычки затухающего огня.

Леона время от времени поглядывала на небо: не стала ли расходиться ночная тьма? И когда чернота, наконец, начала спадать, девушка взяла лежавший все это время подле костра сверток и стала прямо так, сквозь холстину, медленно вдавливать травы в размягчившийся воск.

Навка вдруг растерянно, словно очнувшись, повернула голову в ее сторону.

— Ты покажешь, где твои кости? — спросила Леона, чувствуя, как страх холодными иглами подкрадывается к сердцу при мысли о том, что она собирается сделать.

— Покажу, — медленно проговорила нечисть и вдруг резко вскинула голову и посмотрела на предрассветное небо. Глаза ее вновь блеснули зеленью. — Пойдем, я проведу тебя. — К ней вновь вернулась завораживающая сладкоголосость.

— Пойдем, — согласилась Леона. — Но я должна сперва подготовиться к обряду.

Она спрятала сверток в карман и, встав, подошла к седельным сумкам. Намеренно неспешно перебирая в них вещи, достала маленький черный бутылек, незаметно убрав его в карман, вынула крохотный черный клубок, небольшой топорик…

Навка нетерпеливо поглядывала то на нее, то на предрассветную зорьку. Черты лица ее плыли: то приобретали хищность, вытягиваясь и заостряясь, то снова смягчались и становились обычными, человеческими.

Вернувшись к костру, Леона уселась на плащ и, взяв валявшееся рядом небольшое бревнышко, так и не попавшее в костер, стала расщеплять топориком его верхушку. Затем осторожно подцепила двумя палочками тлеющий уголек из костра и, положив в сердцевину расщепленки, раздула огонь внутри смастаченного светильника.

Девушка медлила, как могла, но дольше тянуть становилось опасно. Навка и так уже была беспокойной, еще немного — не выдержит.

— Веди, — выпрямившись, сказала Леона.

Навка, все это время пребывавшая в лихорадочном нетерпении, порывисто вскочила. Шли недолго. Едва показался берег, где еще недавно Леона поила коня, навка метнулась на несколько саженей правее и, ступая по воде, словно по тверди, остановилась почти на середине реки.

— Здесь. Это было здесь, — прошелестела она потусторонним голосом, и казалось, будто от слов ее рождается тихое эхо.

Черты лица ее начали заостряться, больше уже не возвращаясь к человеческой мягкости. В глазах загорелись зеленые угольки. Из тонких узловатых пальцев стали медленно вытягиваться и чернеть когти.

— Иди ко мне. Помоги мне, — звал до щемящей жалости печальный, умоляюще-дрожащий голос, — помоги, пожалуйста.

Леона смотрела на несчастное порождение боли и злости и не двигалась с места.

— Иди же, — почти плача протянула навка, уже не справляясь со своим нечистым естеством, которое все больше вылезало наружу. Щеки ее впали, обнажая угловатые скулы; кожа стала мертвенно бледной, тонкой, словно пергаментом обтягивающей торчащие кости; губы почернели; во впавших глазницах все сильнее разгоралось опасное зеленое пламя.

Но морок утопленницы не действовал на Леону, ведь не было в ее сердце ни страха, ни черной ненависти, и навке не за что было уцепиться. Да и щит девушки хоть и ослаб, но еще держался, отводя навьи чары.

Леона взглянула на небо — светает. Вот-вот забрезжит рассвет и озарит небосклон первыми лучами солнца. Свет колыбели Великих Богов опасен для нечисти, губителен для их темной сущности. И очень полезен, когда ты вдруг оказался с нечистью один на один… Но до того еще бы суметь дожить. У воды навки становятся мощнее, а рядом со своим костями и вовсе входят в полную силу. Ослабевший щит может и не выдержать разбушевавшейся нечисти. Леона незаметно извлекла из кармана припасенный бутылек и, заведя руку за спину, осторожно его откупорила.

Навка, осознав, наконец, что ее чары не действуют, и жертва намеренно тянет время, стремительно ринулась вперед, разевая неестественно огромную черную пасть полную игольчатых зубов. Как бы она не хотела освободиться, но нечистая суть брала свое, заставляя испытывать безудержный, туманящий сознание голод.

Леона быстрым широким движением разлила вокруг густое пахучее масло и мгновенно подожгла его горящим светочем[15]. Заплясало огненное кольцо, встав вокруг нее защитной чертой.

Навка зло заверещала. Наткнувшись на непреодолимую для нее преграду, она лихорадочно металась вокруг, ища слабое место, но не могла приблизиться и пробиться сквозь огненную межу.

Громкий визг больно ударил Леону по ушам, оглушая и вводя в смятение. Она было дернулась прикрыть их, но остановила себя. Действовать нужно было стремительно, пока не успело прогореть обережное масло. Она быстро сунула руку в карман, достала сверток и, развернув его, подожгла заготовленную ранее свечу, быстро шепча обережные слова. На ее удачу не было ни малейшего ветерка: видно, Леший постарался. Свеча разгорелась полным, высоким пламенем, зачадили вдавленные в воск травы, обжигая чувствительную к их дыму нечисть.

Навка зашипела и метнулась назад к воде, подальше от жалящего дыма.

Леона сочувственно вздохнула и покачала головой.

— Ни на кого не нападаешь, значит? — разочарованно проговорила она, хоть и понимала, что навка не может бороться со своей сутью.

Новорожденный речной дух, однажды утопивший человека, начинает необратимо меняться. Его начинает мучить тягостное чувство голода. И в следующий раз он уже захочет большего и не сможет этому противиться.

— Они все заслуживали смерти! Все! Все, кого я забрала! Мужичье, парубцы, кобелиное отребье! — оглушительно визжала разъяренная нечисть, воспарив над рекой.

— А ко мне вышла просто языками почесать? Заскучала? Или неужто и во мне мужика разглядела? — Хмыкнула Леона, попутно разматывая черненую шерстяную нить, прихваченную из сумки вместе с маслом. — В портки что ли заглянуть, может я чего нового найду?

— Я была слишком голодна, — прошипела навка, резким ломаным движением хищно склонив голову набок и заломив руки.

— Само собой, — спокойно кивнула девушка.

Она понимала: однажды изведав человечьей плоти, нечисть уже не остановится…

— Моргуша. — Леона вдруг посмотрела прямо в глаза исказившейся девушке. — Я могу тебе помочь. Слышишь? Ты ведь страдаешь, я знаю, что ты мучаешься… Я видела: ты пыталась бороться с собой, — проникновенно проговорила она и сделала паузу. — Я могу уничтожить тебя, чтобы ты больше никому не причинила зла…

Нечисть, качнувшись в ее сторону, зло зашипела.

— А могу освободить твою душу… если ты мне поможешь… И ты будешь свободна, сможешь пойти дальше. Понимаешь?.. Сможешь освободиться, уйти с Мораной в обитель Живаны, получить новую жизнь. Но ты должна сама захотеть этого! Тебя предали… тебе больно... Ничто не оправдывает их! Но ты сможешь простить, я знаю. Я верю в тебя. В твоей душе еще есть свет. Откажись от этой боли, перестань страдать. Отпусти злобу, разъедающую твою душу.

Леона говорила как можно мягче: тихо, вкрадчиво, осторожно и неумело подбирая слова, стараясь задеть те кусочки души утопленницы, что еще не успели почернеть и извратиться.

— Все в этом мире совершают ошибки. Своего жениха ты уже забрала. Ты покарала его. А твой отец, поверь, сполна искупил свою вину за несдержанность. Он тебя любил и боялся за твое будущее… Он каждое мгновение винил себя в том, что потерял тебя из-за своей же глупой и неосторожной резкости. Без остановки ругал себя, плакал. Снова ругал, и снова плакал. Чудовищем себя нарек… Я ученица той знахарки, к которой его привезли. Я лечила его. Я была там и слушала. Он ежесекундно упрекал себя и без конца повторял, что если бы он только знал, он бы все исправил. Я слышала, как он, оставшись один, рыдал, каялся и молился за тебя. И он сам выбрал умереть, потому что не смог себя простить. Ты всегда была любима. Ты отомщена. Отпусти свою боль и иди с миром дальше: она не стоит твоих страданий…

Навка молча покачивалась на волнах. Она не двинулась с места, ничего не ответила.

— …Ведь в твоей душе теплится свет. Он не давал тебе переродиться в навку раньше, не давал трогать других людей. Ты и сама не хочешь быть такой. Услышь меня, Моргуша…

Утопленница вдруг словно услышала ее. В глазах ее отразилось что-то сокрытое, словно Моргуша попыталась одолеть себя изнутри.

— Твое дитя, — тихо сказала Леона, цепляясь за последнюю надежду исцелить навку от пожиравшего ее мрака. — Чистое, ни в чем не повинное дитя, пришедшее к тебе в этот мир. Дитя, избравшее тебя своей матерью… Оно не заслуживает быть поглощённым твоей тьмой и болью. Спаси его душу... Отведи к Богине на перерождение.

Навка дрогнула, и лицо ее исказилось стыдом и страданием. Она неуверенно прикоснулась к животу. Растерянность, боль, страх, стыд — чувства сменялись одно за другим на начавшем меняться лице. Когти медленно втянулись обратно, избавляясь от черноты; ушла мертвенная худоба, обнажавшая тонкие угловатые кости; лицо изменилось, словно с него стекла вся хищность; потухло в глазах ядовитое зеленое пламя. Навка мягко опустилась ближе к воде, словно встав на ее поверхность. Теперь это была обычная несчастная девушка. Нет, не обычная — невероятно красивая девушка. Неудивительно, что мимо нее не смог пройти падкий на женскую красоту юноша.

— Мои кости, они правда здесь, — тихим потусторонним голосом проговорила навка, — прошу, забери их, передай моей матери.

Реку озарили первые лучи солнца, разливаясь и окрашивая темную гладь воды золотистым свечением. Девушка покаянно повернулась к распространяющемуся свету и смиренно шагнула навстречу. Едва первые золотистые лучики коснулись ее ног, она засияла, наливаясь светом. И светилась так, что казалось: еще чуть-чуть — и затмит собой просыпающееся светило. Леона прищурила глаза. Сияние становилось все ярче, и через мгновение свет полностью поглотил девушку. Вспышка! И она исчезла.

Несколько ударов сердца ничего не происходило, а затем прямо перед Леоной вдруг появилась полупрозрачная девушка нежной, удивительной красоты с толстой золотою косою. Девушка бережно держала на руках крохотного младенца и светло улыбалась.

— Спасибо тебе, — прошептала она. И слова ее легким ветерком коснулись Леоны.

Девушка с нежностью посмотрела на дитя, подняла взгляд на Леону и, благодарно улыбнувшись, истаяла туманной дымкой.

Леона знала, что загляни она сейчас в незримый мир, то увидела бы, как прекрасная черноволосая дева уводит Моргушу за собой в свои чертоги. Но Леона не стала этого делать. Незачем нарушать покой мертвых, незачем лишний раз встречаться с холодным взглядом Мораны.

Леона подождала, пока Колыбель Богов полностью покажется на небосклоне, и, задув свечу, вышла из затухающего круга. Пролив речной водой местами еще горящую землю, она устало осела на траву и, прикрыв лицо руками, постаралась успокоиться, осмысливая произошедшее.

Когда предрассветная хмарь полностью исчезла, уступив место яркому солнечному утру, путница глубоко вздохнула, встала и, раздевшись, нырнула в воду.

Она закончила обряд, когда солнце уже стояло высоко в зените и приятно согревало ее, озябшую в прохладной реке, своим теплом. В одном из мешков уже лежали обвязанные черной нитью кости несчастной.

Девушка устало опустилась на землю, и взгляд ее упал на обугленную траву. Она протянула руку к черному кругу и задумчиво растерла меж пальцев горелую травинку. Может, если бы Многоликий сплел свои нити иначе, и тот парубок, что обманул Моргушу, не остановился здесь на постой, она бы и не стала навкой? Ведь именно незадачливый жоних пробудил в ней нечистое начало, всколыхнув воспоминания о пережитом предательстве. Слишком много обиды было у нее внутри, слишком много боли — благодатная почва для ростков зла.

Но Многоликий решил иначе… Для чего?..

Леона задумчиво подняла голову к небу, подставляя лицо под солнечные лучи. Для чего он сплел нити их судеб? Для чего сплел судьбу самой Леоны с судьбой несчастной девушки? Есть ли в этом какой-то урок?.. Увы, замыслы Богов оставались для нее непостижимы.

Вымыв и напоив коня, девушка быстро позавтракала холодной кашей и, не теряя времени, тронулась в путь. Оставаться на этом месте дольше необходимого ей не хотелось. Поспать так и не удалось.

Леона ехала, плавно покачиваясь в седле, по залитой светом лесной дороге и думала о том, как легко люди впадают в ярость, и какие страшные последствия может принести беспечно брошенное резкое слово.

К ее собственному удивлению, после сегодняшней встречи и всех сопутствовавших событий ее не поглотил запоздалый страх, и не напало уныние. Она ехала молча, глубоко погрузившись в свои размышления, и испытывала неимоверное сочувствие к по глупости загубленной жизни.

И все же на сердце у девушки было легко: сегодня она спасла несчастную душу. «Даже две», — тут же подумала Леона, вспоминая крохотного младенца. И уголки ее губ тронула печальная улыбка.

Ей еще предстояло заехать в родное село Моргуши и передать кости ее матери, объяснить как провести захоронение и успеть хотя бы к следующему полудню добраться до Яровищ.

Леона поддала пятками по бокам Флокса и пустила его в галоп. Нужно было торопиться.

[1] Зимобор – первый месяц оборота, соответствует месяцу Март.

[2] Капельник – второй месяц оборота, соответствует месяцу Апрель.

[3] Криница – природный источник воды, родник.

[4] Загрева – зной, жара.

[5] Препона – препятствие.

[6] Навки – мертвые девушки, утопленницы, зазывающие людей (в частности мужчин) в воду и топящие их.

[7] Златостав – седьмой месяц оборота, соответствует сентябрю.

[8] Колодар – шестой месяц оборота, соответствует августу месяцу.

[9] Зыбка – подвесная колыбель.

[10] Монисто – многослойное украшение из монет и бус.

[11] Парубцы – парни.

[12] Парубок – парень.

[13] Шобонница – шлюха.

[14] Вьюжник – последний месяц оборота, соответствует февралю месяцу.

[15] Светоч – тоже что и факел.

Глава 6

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в мою группу в ВК

https://vk.com/fantasyworlds_of_lanayarovaya Там всегда есть актуальная информация по продам, обновлениям и всему остальному, связанному с романом, а так же немного авторского закулисья.

Глава 6. Радушный вепрь

Что может быть прекраснее пышущей жизнью природы? Роскошная мурава наливается сочной зеленью, а Божья Колыбель стоит высоко в небе и по-отечески оглаживает тянущиеся к ней растения. Легкий ветерок играючи пробегает по реке, пуская по воде мелкую рябь, зарывается в густую зелень травы, потревожив притаившихся там влюбленных божьих коровок, взмывает ввысь, кружась среди молодой листвы и качая макушки деревьев, что приветственно машут ему в ответ.

Леона стояла у излучины[1] реки в ожидании, пока напьется уставший Флокс, и смотрела на открывающееся за поворотом русла поселение. Из-за высокого частокола виднелась лишь сигнальная башня с огромным, поблескивающим на солнце железным колоколом. У берега, расположившись на деревянных мостках, сидели за стиркой молоденькие девушки. Весело переговариваясь и заговорщицки похихикивая, они поглядывали в сторону леса, куда изгибаясь уходил забор. Там — в нескольких саженях от берега, скрывшись за деревьями и кустарниками, — проходила проселочная дорога, ведущая к главным воротам села, на которой сейчас выстроилась вереница повозок, верховых и пеших людей.

По воде до Леоны доносился несмолкаемый гвалт голос, время от времени взрывавшийся то громким смехом, то детским визгом, то чьими-то возмущенными выкриками. Завтра в Яровищах, открывая в княжествах череду ярморочных седмиц, начнутся торги да всевозможные увеселения, и еще со вчерашнего дня село стало полниться приезжим людом.

В Яровищи прибывали купцы и ремесленники не только со всей округи, но и из разных концов Сольменских земель: как говорится, себя показать да других повидать. Приезжали и простые люди, желавшие повеселиться на предстоящих гуляньях, полакомиться засахаренными крендельками да калеными орешками, и, быть может, прикупить чего нужного для своего хозяйства.

Уже подъезжая к селу, Леона придержала коня и, пустив его медленным шагом, встроилась в общую очередь приезжих. Девушка уныло оглядела собравшуюся впереди нее толпу. Она рассчитывала приехать в Яровищи загодя, чтобы успеть определиться на постой до того, как в село прибудет бо́льшая часть народа. Но умело плетущий свое полотно Многоликий решил иначе и в только ему известном узоре переплел нить ее судьбы с судьбой несчастной навки, изрядно задержав девушку в пути. Сейчас же у на постоялых дворах, ясное дело, все места уже были заняты дальновидными приезжими, начавшими стекаться в село еще со вчерашнего дня. Чудо, если ей удастся куда-нибудь заселиться. И все же внутри нее теплилась робкая надежда на удачу: а вдруг?..

«Чудо твой друг, да не жди от него услуг», — вспомнилась Леоне одна из любимых присказок Добролюба, и, задумчиво пожевывая губу, девушка стала размышлять о том, как ей поступить. Погостить у Любомиры с Изъяславом, никого не стесняя, ей вряд ли удастся. Она ведь даже весточку наперед не отправила… Пусть ее и не погонят, но чинить неудобства добрым людям ей вовсе не хотелось. Так что, скорее всего, ей все же придется искать ночлег в другом месте.

Из леса потянуло дымком. Леона повернулась, кинув взгляд на редкие стоянки, уже успевшие затесаться среди окружавших село деревьев. Как правило, те, кто не успел определиться на постой, оставались в лесу недалеко от стен села. И таких приезжих, надо сказать, за время ярмарки набиралось немало. В основном, по правде, там располагались наемники, что сопровождали в пути купеческие обозы, да мужики, не сумевшие никуда пристроиться на ночлег. Но встречались там и целые семьи: зачем лишний раз сорить монетами, если можно сразу обустроиться в лесочке у частокола? В пути, чай, тоже не в княжьих палатах ночевали.

Увы, Леоне такой расклад не подходил. Нет, разумеется, ночлег в лесу ее не пугал — не впервой. Но все же оставаться одной среди разгоряченных и завеселевших на гульбищах мужиков ей не хотелось. Мало ли что взбредет ночью в затуманенную бражкой и возбужденную вечерним кутежом голову.

Помнится, местные частенько принимали приезжих у себя за небольшую плату. Монеты у нее есть, да и в селе знакомцы имеются, так что наверняка можно будет найти добрый дом с гостеприимными хозяевами… или хотя бы свободный сеновал...

Очередь продвигалась медленно, словно разморенная на солнце муха. Некоторые утомленные долгой дорогой приезжие, уже расселись на траве вдоль тракта и, раскрыв котомки, перекусывали припасенной снедью. Мимо то и дело пробегали босоногие дети, уставшие от томительного ожидания. Разве можно молча стоять, когда в волосах призывно играет легкий ветерок, а вокруг происходит столько любопытного? Дети радостно носились за цветастыми бабочками, возились в траве в поисках стрекочущих кузнечиков и, поймав так и норовящее выпрыгнуть из рук насекомое, бежали счастливые к родителям, осторожно держа добычу в своих маленьких ладошках.

Из уставшей толпы временами доносились возмущенные возгласы:

— Они тама часом не сварились в своих железных самоварах? Эй, вы там! Чаго так долго людей на жаре морите? — гортанно прокричал низенький пеший мужичок с окладистой рыжей бородкой.

— Так тута до Купайло и простоим, видать, — тихо сетовали почтеннейшие старушки, сидевшие на полной узорчатых пуховых платков телеге.

— Неужто нельзя отрядить еще стража-то? Пущай бы отдельно пропускал пеший народ! Глядишь, спорше дело-то пошло», — предлагал кто-то шибко умный из тех знатоков, которые завсегда знают, как надобно сделать, чтоб все было справно, и уж будь их воля…

Но стражи оставались глухи к возмущению простого люда, и очередь продвигалась все так же неспешно.

Стоявшая впереди Леоны телега с пуховыми платками, на которой сидели сетовавшие ранее на медлительность стражей старушки, чуть проехала вперед, и девушка ударила пятками по бокам коня, пуская его следом.

— Слыхивали, говаривают, будто окрест нашего княжграда опять народ пропадать стал-то? — скрипуче молвила своим товаркам одна из старушек. Она осторожно распускала один из платков и сматывала тонкую нить в продолговатый клубок.

Ее соседки охнули.

— Да ты шо! — всплеснула руками другая, бросая вязку. — Оборота ж три как ужо тихо было!

Телега остановилась, чуть тряхнув седоков. Придержала коня и Леона.

— Угу, — многозначительно покивала первая, довольная тем, что сумела вперед других разузнать новость. — А тяперича опять началося.

Девушка не имела привычки подслушивать чужие разговоры, но здесь не удержалась, навострила слух, подтолкнув Флокса сделать еще пару шагов вперед, чуть ближе к телеге.

— Та нечисть пожра́ла, наверно, — не отвлекаясь от своей вязки, ворчливо изрекла третья. — Мне еще моя бабка сказывала, что в том краю волкодлаки водются.

— Да про волкодлаков уж сколь веков-то никто и слыхом не слыхивал! — возмутилась первая, досадуя, что соседка портит всю загадочность ее байки. — Бесследно тама народ пропадает, говорю вам!

— Да шо, отколь столь лет-то взялося?! Не дальче, чем с дюжину оборотов назад в Милонежском княжестве волкодлак полдеревни пожрал, — напомнила третья, умело перекидывая петельки со спицы на спицу.

— Иль упилися на празднестве каком, да сами друг на друга прыгать стали, — проворчала первая. — А как опомнилися, тута и волкодлака приплели.

Телега вновь тронулась и Леона опять подтолкнула коня идти следом. Старушки теперь уже судачили о разгулявшемся по зиме Блуде — лесной нечисти, сбивающей путников с дороги, да о том, сколько доброго люду замерзло в лесах по его милости.Леона перевела взгляд вперед, более не прислушиваясь к их разговору. Народа в очереди перед ней становилось все меньше.

В воротах, сквозь которые медленно проехала очередная крытая купеческая повозка, стояло шестеро взмокших в пузатой броне стражников. Леона озадаченно оглядела их. «И чего вдруг взбрело в голову старосте?» Раньше она не замечала, чтобы стража носила такую броню. Обычно на празднества, когда собиралось много народа, они надевали лишь кольчуги. Не больше... Девушка сочувственно поджала губы. «Зачем в обычном, пусть и крупном, селе ставить аж шесть стражей, закованных с ног до головы в раскаляющееся на солнце тяжелое железо? Мучаются, небось. Вон взмокли все».

За спинами стражников за небольшим потертым столом сидел немолодой сухощавый писарь и, сгорбившись, заносил в толстую книгу учета сведения о приезжих купцах.

— Цель прибытия? — вяло спросил Леону ближайший стражник, когда подошла ее очередь.

— На гульбища еду. Хочу посмотреть на циркачей и глотателей огня.

— Глотатели в энтом обороте не приедут, ихний главный погорел давеча, —усмехнулся упревший от жары мужчина. Ему это, видно, показалось смешным.

Леоне сделалось противно. Она с недоуменным отвращением посмотрела на стражника, потеряв к нему всякое сочувствие. Как можно насмехаться над чужим горем?

— Торговлю вести бушь?

— Нет.

Стражник молча махнул рукой, мол, проезжай тогда, не задерживай очередь.

Обыденно в Яровищах не было пропускного поста. Его затевали лишь по случаю больших празднеств и ярмарок, когда село активно заполонял чужой люд. В простые же дни стражи были заняты тем, что закрывали с вечерним колоколом ворота да отворяли их поутру. Так что стояли они отчасти лишь для вида и никому обычно не препятствовали в проезде. Купцы же иль мастера, желавшие чего продать на местном базаре, сразу проезжали на рыночную площадь, где писарь вносил их имена в книгу учета и взымал торговую пошлину. Однако на время ярмарочных гуляний, дабы упростить это дело и не создавать лишней толпы на и так переполненной площади, писарь сидел у ворот, а стражники прямо там взымали с купеческих повозок плату за въезд и торговлю, попутно осматривая заезжающих людей на предмет неблагонадежной наружности. «Чтоб, значица, непотребства разные в селе никто не чинил», — говорил староста, отдавая распоряжение об осмотре каждого въезжающего.

Въехав в поселение, Леона первым делом направилась на постоялый двор «Радушный вепрь», на широкой вывеске которого был намалеван стоящий на задних копытах огромный розовый кабан в переднике, держащий поднос с зажаренной куропаткой. По бокам от свина красовались кривенькая постель с кучей взбитых подушек и огромная пивная бочка с краником. На вепря он походил весьма отдаленно, скорее смахивал на жирного хряка. Хозяин заведения и впрямь напоминал раскрасневшегося свина, так что с чувством юмора у него, видно, было все в порядке.

Сам заезжий дом был сложен из охристо-коричневых бревен и представлял собой красивое, украшенное по свесам крыши кружевными причелинами[2] да узкими резными полотенцами[3] широкое строение о двух этажах с широко раскинувшимся крытым крыльцом и большим жилым чердаком, где располагались хозяйские покои. На втором этаже находились ложницы для гостей, на первом — стряпушная, харчевня и две общие залы с соломенными тюфяками для сна, где ночевали постояльцы, которые не могли позволить себе отдельную спальню.

Немного поодаль стояла большая конюшня, где отдыхали лошади постояльцев, и где за дополнительную плату сноровистый конюший мог их вычистить да подковать. Вдобавок во владении постоялого двора находились две бани: хозяйская и большая для постояльцев. А также пара хозяйственных построек на заднем дворе, где держали скотину и птицу.

Леона въехала во двор, спешилась. Оставив Флокса у коновязи, девушка зашла в харчевню и тут же почувствовала, как заурчало в животе от витающих в воздухе аппетитных запахов. Она не ела с самого рассвета, и во рту у нее от густого духа мгновенно собралась слюна. Кормили здесь вкусно и досыта, это Леона знала не понаслышке и уже предвкушала будущее застолье. В корчме собралось полно народа, все столы и лавки были заняты изголодавшимся с дороги разношерстным людом. Мимо быстро прошла полнотелая разносчица с парой больших жбанов, от которых явственно пахло медовым вином. Леона двинулась к стойке.

— Здравия тебе, добрая хозяйка!

За стойкой разливала квас крепко сбитая румяная дворничиха[4] в переднике — супружница хозяина двора. Это была красивая женщина с правильными чертами лица и густыми длинными волосами, которые она собирала в две толстые косы и прятала под расшитым повойником[5]. Увидев Леону, женщина радостно воскликнула:

— Леонка! Ты што ль? Нет, ты погляди, как девка-то изменилася за зиму! Ты с Руженой али как?

— Нет, я одна, — улыбнулась Леона, усаживаясь на стоящий подле стойки высокий табурет на длинных ножках. — Тетушка Любомира, а есть ли еще свободные места у вас?

— Ох, дитятко, — проговорила женщина, ставя последний наполненный квасом жбан на поднос к пустым кружкам, — припозднилася ты с этим, все места-то уж заняты. Есть правда пара свободных тюфяков в общей зале… А тебе для кого надобно-то? Говоришь, одна приехала…

Леона приуныла. Она до последнего не теряла надежды, что все ж таки останется свободное местечко, дожидающееся именно ее.

— Для себя спрашиваю, — неловко призналась девушка.

— А с каких-таких пор ты себе место средь сдающихся ложниц просишь? — изумилась женщина. — Чем тебе Словцена-то не по нраву пришлась?

— Дак а как же, — растерялась девушка. — Куда он теперь спать пойдет, ежели я ее займу? Тихомир ведь женился, у него теперь занято. Вот я и подумала, взять небольшую ложницу как все, чтобы…

— А ты за него не думай, разберемся, — качнула пальцем Любомира и отвлеклась на пробегавшую мимо разносчицу. — Ташка, отнеси-ка это за тот же стол, куда перепелов ставили, — велела она, указав на квас с кружками.

Высокая, плотно сложенная девушка с темно-русой косой, толстой змеей лежавшей вдоль спины, быстро подхватила разнос, приветственно улыбнулась Леоне и шустро направилась к дальнему столику.

— Ты вот шо пока, — вновь обратила женщина к Леоне. — Тут надо бы сходить к Житомиру в «Спатко да сладко». Я ему гостинец обещала сегодня передать, а, вишь, все не до того пока. Ты б меня, Леонушка, выручила, а? Сбегала бы к нему?

— Схожу, — кивнула девушка, уже прикидывая, что можно будет спросить про свободное местечко и у него.

— Вот и ладненько, спасибо тебе. А я покамест подумаю, как поступить-то вернее будет.

— Спасибо тебе, тетушка Любомира, — смущенно поблагодарила Леона, тепло улыбнувшись. Она знала, что на улице ее не оставят, но наводить суету в такое время ей вовсе не хотелось.

— Да шо ты вздумала тут! И благодарить-то ведь нечаво. Не думала же ж ты, что мы оставим тебя у ворот-то ночевать. Это, вона, мужики пущай под небом дрыхнут, а ты у нас девка молодая да видная, нам самим такие нужны, — хохотнула дворничиха, весело подмигнув девушке. — Ты вот шо, обожди-ка меня тут. На вот тебе, пока кваску попей, отдохни. Устала с дороги-то, небось.

Добродушная хозяйка пододвинула своей гостье наполненный деревянный стакан и скрылась за дверью кухни. Леона взяла угощение, поднесла к губам и стала украдкой рассматривать приезжих, подмечая купцов. Кислый напиток приятно холодил после знойного дня, утоляя жажду. Жаль только, уж слишком быстро заканчивался. Она с сожалением посмотрела на влажное дно опустевшего стакана и поставила его на стойку.

Из кухни скорым шагом вышла Таша с широким, полным яств разносом в руках.

— Давно не виделись! — улыбнулась она, быстро подходя к Леоне и ставя перед ней небольшое блюдо с пирожками и миску, полную томленого с овощами мяса. — Любомира велела передать, шоб и крошки не осталося.

— Ташка! Где мое пиво?! Живее неси, глотка уже просохла! — крикнул из-за стола уже изрядно захмелевший мужик.

— Несу! — крикнула ему Таша. — Ну я побежала, — сказала она уже Леоне, кивнув в сторону полной голодных людей залы. — Еще свидимся!

Леона поглядела вслед торопливо уходящей девушке и сунула в рот горячий пирожок. Живот радостно заурчал.

В корчме стоял возбужденный гомон. Все ожидали начала завтрашней ярмарки, обсуждая предстоящее празднество. Разношерстный люд, приехавший на гулянья, судачил о том, кто будет выступать в этот раз да что за представления показывать, какие сладости заготовили умелые стряпухи, что нового привезли купцы на торжище, и приедет ли снова тот гусляр-баюн, что прошлым летом свои сказки баял.

За одним из столов даже затеяли спор о том, какие лакомства лучше продавать на ярмарке. Одни утверждали, что лучше каленых орешков ничего быть не может, а другие упорно отстаивали право ягодных левашей[6] на звание лучшей заедки.

— Не леваш, а пастила, я тебе говорю!

— Пастила из яблок делатца, а леваш ягодный! Что ты мне сказывашь тута!

Леона похлебывала жирный навар и продолжала осторожно разглядывать посетителей харчевни, высматривая среди них купцов с охраной. Пока никого подходящего она не заметила. Может, купцы с большими обозами не стали заходить в село, расположившись подле стен… «Хотя купцы-то, может, и в селе, сидят себе в харчевнях, отдыхают. А вот их охрана осталась у повозок товар сторожить», — думала про себя девушка. Но хоть пара молодцов-то должна сопровождать работодателя?

Из кухни вышла раскрасневшаяся Любомира, таща в руках небольшой бочонок.

— На-ка вот, передашь это Житомиру. Уж больно он наш квас медовый любит, пущай побалуется. Я давно уж обещалась передать. Где твой коняка пятнистый?

— У коновязи стоит. Да я так донесу, бочонок-то маленький.

— Ну-ну, не спорь мне тут, — по-доброму пожурила Любомира неразумную девицу. — Он хоть и мал, да тяжелый уж больно, ищо надорвешься. Как потом дитятку вынашивать-то будешь?

— Эгей! Ну, здравствуй, красна девица! — раздался вдруг радостный выкрик. Из кухни появился сияющий задорной улыбкой парень. Это был высокий жилистый юноша со светлыми вихрастыми волосами и блеклыми веснушками на лице. Он склонился в шутливом поклоне, и вокруг его голубых глаз разбежались светлые лучики-смешинки.

— А ну, неча дурака валять.

Любомира тихонько шлепнула парня рушником. Тот, смеясь, попытался увильнуть от полотенца.

— Ну, здравствуй, добрый молодец, — фыркнула Леона и с улыбкой встала навстречу другу.

Словцен широко раскинул руки и радостно заключил подругу в крепкие объятия, приподняв легкую, как пушинка, девушку над полом.

— Ты на ярмарку приехала? — поставив Леону на ноги, спросил парень со счастливой улыбкой.

— Ну началось! А ну обожди, потом балабонить будете, — перебила их Любомира. — Ты докончил уже что ль? — спросила она.

— Ага, — довольно ответил парень. — Я только на кухню последние дрова затащил, как мне Ташка крикнула, что Леона приехала. Она просила извиниться, что поболтать не удалось, — повернувшись к девушке, сказал он. — Сама видишь, как у нас тут сейчас. — Словцен кивнул на переполненный зал.

— От ладно-то как, вовремя ты, — обрадованно сказала женщина. — Я тута как раз девку к Житомиру отправляла, квасу снести ему.

— Я могу с тобой сходить, — радостно предложил парень.

— Ты себя видел? — улыбнулась девушка, кивая на его мокрую рубаху и прилипшие к коже мелкие щепы. — Иди отдохни лучше да умойся. Мы с Флоксом сами сходим.

— А ить Словцен верно говорит, — поддержала женщина. — Пущай вона он сходит, донесет бочонок-то. Быстрее будет, чем на Флокса твоего вешать.

— Да я сама справлюсь, тетушка Любомира. Тут недалеко ведь. У вас и без того сейчас работы много.

— А ты не переживай за работу-то нашу. Я бы так и этак Словцена послала, да токма не думала, шо он так быстро управится-то.

— Подожди, я только умыться сбегаю, — попросил парень и, получив в ответ кивок, помчался на задний двор.

— Рубаху-то хоть переодень, — крикнула ему вдогонку Любомира. Переглянувшись с Леоной, они весело усмехнулись.

Здраво рассудив, что пока они ходят, Флокс может отдыхать, Леона решила не тратить время зазря и, пока друг умывался, сходила к коновязи. Потрепав коня по загривку, девушка сняла седельные сумки и отнесла их под пригляд Любомиры до тех пор, пока не станет ясно, где они с Флоксом заночуют. Леоне было все же неловко теснить друга, и она рассчитывала договориться с Житомиром. В летнее время желающим остановиться на ночлег корчмарь сдавал небольшие ложницы.

— Так ты на гулянья или прикупить чего хочешь? — вновь спросил Словцен, когда они уже шли по людной улице. — Или, наконец-то, в гости приехала?

— Все и сразу, — благодушно ответила девушка. — И на гулянья, и прикупить, и в гости, понятное дело. От безделья не закисну.

Парень широко улыбнулся и на мгновенье крепко обнял подругу за плечи.

Со Словценом она познакомилась, когда ей едва исполнилось десять. Стоял самый разгар травня[7] месяца. Леона сидела у окна за книгой, когда во двор на взмыленном коне залетел светловолосый парень лет пятнадцати. Это был Тихомир — старший брат Словцена. Мальчишка спрыгнул с коня и кинулся к Ружене, едва завидев ее на крыльце дома. Он что-то быстро и сбивчиво говорил, вцепившись в ее сухонькую ладошку. На мальчишечьем лице отчетливо читался страх, а в покрасневших глазах стояли слезы. Ружена, внимательно слушавшая парня, все больше и больше хмурила брови и поджимала губы. Когда он кончил говорить, она успокаивающе похлопала его по плечу и, что-то ответив, махнула в сторону хлева. Парень взял своего коня под уздцы и молча поплелся в указанном направлении, украдкой вытирая мокрые щеки. Ружена же вбежала в дом и крикнула Леоне быстро собираться в дорогу и готовить лошадей. Сама же скорее стала спускаться в подклет, где хранились снадобья.

До Яровищ они тогда добрались за полтора дневных перегона, загнав в мыло бедных лошадей. К тому времени, как они приехали, Словцен уже больше седмицы лежал в горячке и пятый день не приходил в себя. Едва только взглянув на мальчика, знахарка выгнала всех собравшихся у его постели и строго-настрого велела и носу близко не казать, пока она сама не покинет его покои и не позовет. При себе она оставила лишь одну совсем еще юную Леону. С порубежной черты меж Навью и Явью они вытаскивали мальчика два дня. И лишь на третье утро он очнулся. Ему тогда было двенадцать.

Теперь же они шли по заполненной народом шумной улице и весело болтали, вспоминая старые шутки да обмениваясь новостями за минувшие месяцы, что были в разлуке. На душе у Леоны сделалось так тепло, будто она грелась у мягкого костерка. Глаза ее светились искренней радостью. Она соскучилась по этому задорному парню, который стал для нее не просто другом, а братом, которого у нее никогда не было.

Проводя время вместе они без устали егозили, не переживая, что выглядят нелепо. Часами валялись на траве, хохоча и болтая обо всем на свете, разглядывали облака, высматривая среди них чудны́е образы, ловили рыбу. Устраивали поединки на палках и шуточные состязания и непрестанно подшучивали друг над другом, не боясь пустых обид.

Словцен временами приезжал погостить к своему дядьке в Багровку, что стояла как раз недалеко от заимки Ружены, и частенько захаживал в гости к нелюдимой знахарке и ее не менее скрытной воспитаннице. То помогал чем по хозяйству, то передавал от деревенских заказы на лекарские снадобья, то просто приходил на чай с воздушными пирожками. И завсегда ему были рады. Леона же в свою очередь стала желанным гостем в «Радушном Вепре». Когда им с Руженой случалось заезжать в Яровищи, наставница, бывало, упрошенная Любомирой, оставляла свою воспитанницу у них погостить на седмицу-другую.

«Чего девке там одной у тебя сидеть, тоскливо без молодежи-то небось. Пущай вона у нас поживет, с моими оболтусами всяко не так скучно будет», — говорила Любомира. Ружена нехотя сдавалась, понимая, что девочке нужно общение и со сверстниками, а не только со старухой и ворчливым домовым. Она и без того была уж больно закрытой и нелюдимой…

Мимо шагали груженые люди, проезжали навьюченные лошади, грохотали тяжелые, заполненные телеги и купеческие кибитки[8]. Громко лаяли дворовые собаки, натягивая цепи и сходя с ума от такого количества чужаков. Село постепенно наряжалось, готовясь к предстоящим гуляниям. На самой широкой — главной — улице и до самой площади устанавливались торговые палатки, растягивались длинные цветные ленты да развешивались яркие флажки. На площади, где уже почти закончили сооружать подмостки для выступлений, сейчас расчищали место для людских игрищ и расставляли для зрителей длинные лавки перед помостом. Народ был в радостном предвкушении.

До нужного заведения они дошли быстро: за приятной обоим беседой время летит незаметно. Житомир — тучный хозяин корчмы с поредевшими светлыми волосьями на круглой макушке — радостно принял дар от щедрой Любомиры и, заливаясь благодарностями, отдарился в ответ корзинкой, полной большущих и пышущих жаром румяных булок. Сладко пахнущая сдоба была нашпигована вялеными ягодами и призывно блестела сверху сахарной корочкой.

Леона не упустила возможности разузнать у хозяина о свободных ложницах, но тот, расцеловавшись со Словценом, признался, что все уже занято. Вот, мол, буквально только что последнюю сдал и теперь уже никого не может принять на постой. Вот если б заранее хоть предупредили, он бы придержал местечко, а так уж все, извини, мил друг…

— Могу, разве что, сеновал предложить, — почесав в затылке, задумчиво сказал Житомир.

Однако тут уже вмешался Словцен, насильно утащив Леону от столь заманчивого предложения.

— Да не валяй дурака ты, Леонка, — сказал парень унылой подруге, когда они возвращались на постоялый двор. — Селись у меня да живи спокойно. Чего думаешь, места себе не найду что ли? — Парень тихонько ткнул понурую девушку локтем в бок. — Ты ведь пойдешь завтра со мной на ярмарку?

— Само собой! — оживилась она. — Неужто ты думал отвертеться от меня? Э, не-е, братец, тебе со мной до конца гуляний возиться, — весело ответила девушка, возвращая другу тычок.

***

— Ты зазря не тревожься, Леонка, щас решим. Я тут покумекала, пока вы ходили, и вот чевой надумала, — говорила дворничиха, натирая столешницу стойки. — Ты, дружок, — обратилась она к сыну, принимая у того корзинку от Житомира, — ежели сыщется кто, готовый обменять свою ложницу на койку в общей зале, туда пойдешь. А нет — так в баньке постелем. Небось не девица, переживешь, — хохотнула Любомира, надламывая благоухающую сдобу и протягивая каждому по куску. — А ты, Леонка, как уж повелось, у Словцена поселишься.

— Спасибо, — девушка благодарно улыбнулась. — Да только нет надобности лишние хлопоты устраивать. Я уже нашла жилье.

Словцен озадаченно уставился на подругу.

— Когда успела-то? Житомир же сказал, у него нет мест.

— Да мы пока ходили, я заметила у одного дома недалеко от площади хозяин на ночлег зазывал. Ты пока с Житомиром разговор держал, я сбегала, договорилась. Сейчас как раз заберу Флокса да пойду вещи относить, — рассказала Леона, надкусив сладкий мякиш.

— И чевой это ты в чужой дом собралася? Не по нраву тебе у нас что ль? — нахмурилась женщина.

— Что ты, тетушка! — мягко возразила Леона. — Мне бы просто не хотелось вам неудобства чинить. Словцена вон теснить еще…

— Не мели ерунды, девка! — шлепнула себя по бедру Любомира. — Неудобства! Это ж надо было выдумать-то. Та Словцен-то и рад-радехонек будет тебе свое место уступить. Небось опять допоздна языками чесать будете, а от двери до двери одного дома путь недалекий. Все ближе, чем через улицу идти.

— Матушка права, Леона. Останешься у нас, — запихивая в рот булку, уверенно сказал Словцен. — А я могу и без кровати. И коек никаких не надо. Вон наверху, в обеденной у нас, тюфяк себе кину, — пожал он плечами. — Мам, налей нам квасу, а. Мы пока шли, упрелись все. Солнце печет сегодня, аж жуть.

Леоне хоть и было приятно, а все же сделалось неловко. Коли бы еще весточку заранее отправила, еще ничего. А так суету наводит, когда у хозяев полон дом забот. Но спорить она все же не стала: они искренни в своей заботе. Зачем обижать радушную семью? В семье Словцена ее завсегда окружали теплом. Да и чего уж греха таить — она никогда не чувствовала себя здесь лишней.

— А может, я просто на сеновале переночую? Пока спальня какая не освободится. — Предложила она. — На сеновале летом спится хорошо…

— Нет уж, Леонка, живи себе спокойно у Словцена, — сказала Любомира, передавая девушке стакан с ягодным квасом. — Чевой тебе на сеновале-то делать. Да и на этаже для приезжих тоже нечаво. Тут люд заезжий, все ж. Разные бывают гости-то. Нет уж, с нами будешь жить, под присмотром шоб была, — наставительно произнесла женщина, упрямо наклонив голову вперед. — Ты уж не дитя малое, а девка ладная да красивая. Да и время щас такое, шо людей много собралося. Все! Хватит мне тута балабонить, — подняла она руку, увидев, что девушка хочет возразить. — Все уж решили. И не ерепенься мне тута, — покачала пальцем хозяйка двора, сурово глядя на девушку.

Своих дочерей у них с Изъяславом не было, и Леону они любили едва ли не как родную. Потому и заботились, оттого и переживали.

— Спасибо вам. — Леона зашла за стойку и тепло, благодарно обняла дворничиху.

— Ох, девчушечка моя, — женщина ласково прижала к себе девочку. — Нашла за шо благодарить-то, дуреха, — усмехнулась она. — Ну, все-все, держите да топайте отседова. Там коняка уже устал, небось, ждать, когда его обиходют-то.

Любомира протянула им еще по куску сладкой булки, и они, на ходу засунув сдобу в рот, направились во двор.

— И кликните Павлошку! Пущай сбегает до тех, с кем ты сговорилася, да скажет, шоб не ждали, — донеслось до них, когда они уже были в дверях.

Рассудив, что у конюха сейчас и без нее много забот, Леона сама забрала Флокса с коновязи и направилась в конюшню. Словцен, сказавшись пока свободным, остался ей помогать. Ни на секунду не замолкая и весело дурачась, друзья вместе расседлали, почистили и напоили уставшего коня.

Когда посвежевший Флокс уже довольно жевал сочную копну разнотравья в выделенном для него деннике, друзья, наконец, направились в хозяйские покои, чтобы занести наверх оставленные на кухне котомки.

Едва за другом закрылась дверь, и девушка собралась упасть на столь манящую ее перину, чтобы насладиться долгожданным отдыхом, в дверь постучала Любомира.

— Леонка, я тама баньку нашу затопила. Ты с дороги-то обмыться небось хочешь. Так беги, пока не остыло-то.

— Ох, тетушка! Спасибо огромное! Я мигом! — Обрадовалась Леона, позабыв о перине, и шустро начала собирать нужные для помывки вещи.

Не прошло и четверти часа, как она уже с блаженством снимала в теплом предбаннике походные сапоги и запыленные, пропотевшие штаны с рубахой. Зайдя в теплую помывочную, она первым делом замочила с щелоком грязную одежду в небольшой лохани. Затем собрала волосы под валяную банную треуголку и, набрав в ковш горячей воды, быстренько обмылась, снимая первую грязь и разогревая тело, чтобы не перегореть в баньке. И только после этого зашла в натопленную парную, где ее тут же приятно обдало целебным жаром. Отряхнув стекавшие по телу капли, она села на застеленную простынею среднюю лавку и, с наслаждением вытянув ноги, глубоко вдохнула горячий воздух, разомлело прикрыв глаза. Терпко пахло деревом и еловым духом. «Эх, сейчас бы попарил кто» — мечтательно подумала девушка, глянув на подвешенные к потолку венички.

Хорошенько прогревшись и пропотев, Леона вернулась в помывочную, снова облилась теплой водой из бадьи и, взяв мочало[9], докрасна растерлась, снимая дорожную грязь. И все же не удержалась, вернулась еще разок в парную. А после быстро выбежала из нее и с уханьем облилась ледяной водой из бочки.

«Как хор-рошо-то!»

Из бани Леона возвращалась чистая, раскрасневшаяся и счастливая. Запасные порты девушка оставила в сумке, и оделась в единственное взятое с собой платье: длинную светлую рубаху и простенькую запону[10] медового цвета. Незачем лишний раз щеголять по деревне разодетой, словно мужик, и тревожить чужие умы своим видом. Тем более в месте, где тебя знают.

Когда на село опустились сумерки, а поток приезжих в корчме стал иссякать, семья дворничих собралась за большим столом на хозяйском этаже. Среди них была и Леона.

Во главе стола сидел Изъяслав — отец дружного семейства. Это был крупный (тучный) светловолосый мужчина с румяным круглым лицом, голубыми смеющимися глазами и добродушной улыбкой, прячущейся в его густой бороде с рыжеватым отливом. Подле него по правую руку сидел Тихомир — старший из сыновей — спокойный и рассудительный молодой мужчина, очень походивший чертами лица на своего отца. Но, в отличие от родителя, раздобреть он еще не успел, и, как и его брат Словцен, был худ и жилист. Ввиду своей молодости — этой весной он отпраздновал свой двадцать первый день рождения — Тихомир еще не обзавелся на лице густой растительностью и носил короткую жиденькую бородку. Место рядом с ним пустовало.

Оба мужчины, как и Словцен, были высокими и светловолосыми — сразу видно отцову кровь. Но вот бледные веснушки, как и приятные черты лица и ровно очерченные, пухлые губы, младшему достались от матери. Словцен умудрился взять от обоих родителей все самое лучшее, и был весьма привлекательным голубоглазым юношей, от которого не у одной девицы уже щемило в груди. Но сам он, как бы удивительно то ни было, ни к кому еще не сватался, и вообще будто не шибко увлекался девками. Хотя Тихомир в его возрасте уже собирал сватов к красивой чернобровой девице с густыми смоляными волосами — дочке местного кузнеца. Кузнец мешать счастью молодых не стал, и прошлой весной в Яровищах играли пышную свадебку.

Леона села рядом со Словценом по правую руку от Любомиры.

Мужчины ее встретили, как всегда, радушно и, осыпав любезностями, стали расспрашивать, как поживает Ружена: все ли у нее справно, как здоровьице, да не нужна ли ей какая помощь. Леона поблагодарила щедрых на теплые слова мужчин и успокоила их тем, что наставница ее в добром здравии, в помощи, вроде как, не нуждается, и все у нее идет справно да своим чередом. Что по весне как раз продали вороную кобылку — ту самую, что приходится Флоксу матерью. Да на вырученные деньги Ружена подумывает прикупить коровку или поросят.

— А где Беляна? — спросила Леона, когда собравшиеся вдоволь утолили свое любопытство, и обмен любезностями да новостями был окончен.

— В родительском доме покамест, — ответила Любомира.

Тихомир кивнул.

— Я ее к сродичам еешным сегодня отвел. К тятьке с мамкой. Она разродилась в начале травня, так ей шибко тяжко пока самой-то. А я и помочь-то вона толком не смогу щас. Сама видела сколько народу приехало, работы много, — ответил Тихомир, накладывая себе вареную картошку и хорошенько посыпая ее пахучим укропом. — Тебе положить? — обратился он к девушке.

— Да, давай, — благодарно согласилась Леона, протягивая ему свою миску.

— Вот и правильно. Чего ей тута делать-то с дитем новорожденным, когда такая толпа народу у нас. Ей щас отдыхать надобно, силы набираться, да дите в тиши и спокойствии кормить. Мы-то ей щас помогать не могем, — посетовал Изъяслав. — Леонка, передай перепелок, будь добра. От, благодарствую!

— А я ей сразу говорила, шоб к отцу с матерью пока шла. Неча тут щас с крохой таким сиживать. Тут у нас хто только не захаживает ведь. А щас вона и вовсе седмицу целую будет не протолкнуться. Люд-то разный, небось, бывает. Да и шумно ведь. А она уперлась и все тут: хочу, говорит, с Тихомиром рядом быть, — всплеснула руками Любомира, с возмущением качнув головой, и подложила Леоне еще картошечки. Ей завсегда казалось, будто девочка не доедает. — Ешь-ешь давай, вон как исхудала-то.

— Я тоже пока у них поживу, благо не далеко дом стоит, — продолжил Тихомир. — И ей спокойнее, что я рядом, и у меня на сердце легко, когда они при мне, — закончил он, вгрызаясь в птичью тушку.

— Словцен, тебе, получается, не придется в обедней спать? — улыбнулась Леона.

— Ага, — ответил парень, жуя. — Мы еще днем договорились, я их застал, когда они в кузнецовый дом шли, — добавил он, подкладывая себе хрустящую квашеную капустку.

Леона едва заметно выдохнула. Хорошо все же, что место нашлось.

— Правильно, Тихомир, правильно, — похвалил сына отец семейства, степенно кивая. — Муж с женою должо́н рядом быть. Ну-с, а поелику хорошо у нас все да ладно, то отчего бы нам за это и не выпить-то, — продолжил он, разливая по кружкам теплый сбитень[11]. Себе же плеснул холодной медовухи и поднял взгляд на собравшихся.

— Ну, как говорится, чтоб х…, — начал было довольный Изъяслав, поднимая кружку. Но его быстро одернула Любомира:

— Изъяслав! — возмутилась она.

Парни весело переглянулись и громко прыснули.

Мужчина смущенно покосился на Леону, но продолжил:

— Ну и чтоб деньги были, значица! — хохотнул он и довольный отпил из своей кружки горячительный напиток.

Вечер, наполненный семейным теплом и добрыми шутками, пролетел быстро. Время уже подходило ко сну. Леона помогла Любомире убрать со стола остатки еды и настояла на том, чтобы самой вымыть посуду. За постой с нее никогда не брали, принимали как родную. И девушка платила тем же, завсегда напрашиваясь в помощницы: руки на подворье лишними не бывают. И пусть у нее не особо-то получалось во всей полноте выражать словами свою благодарность, но она надеялась, что ее дела были красноречивее слов.

Леона сидела на кровати и с теплой улыбкой вспоминала ужин. Одетая в длинную ночную рубаху она медленно распускала еще влажную после бани косу. Боги наградили ее длинными волосами, густыми. Однако просыхало ее богатство уж больно долго.

В спальню постучали. Леона хмыкнула и поднялась с места. Она без тени сомнения знала, кто таится по ту сторону. Дверь скрипнула, отворяясь, и пропустила внутрь хозяина спальни.

Словцен вошел, таща в руках целый жбан[12] холодного сыта[13], огромную миску с тыквенными семечками и пару сдобных булочек.

— Ты что, не наелся? — усмехнулась Леона.

— Да это что, разве ж еда что ли? Так, чтоб было чем рот занять, — довольный парень расставил свою добычу на столе и плюхнулся на постель.

Леона взяла гребешок, села обратно и, медленно расчесывая волосы, укоризненно посмотрела на друга, недовольно проговорив:

— Ты не бережешь мою честь, Словцен... Кто же приходит по ночам к молодым девицам в опочивальни? А ежели прознает кто? Что же про меня говорить-то будут? Кто ж меня потом замуж-то возьмет после таких пересудов?

У Словцена покраснели уши. Он ошарашенно посмотрел на подругу и пристыженно опустил плечи: раньше они не раз сидели вдвоем допоздна. Ему никогда и в голову не приходило… Он смущенно нахмурился.

— Да я как-то… — начал он неуверенно, поднимаясь с кровати. И верно ведь, они уж не дети… Не дело так вот приходить теперь к ней…

Леона вдруг расхохоталась, потеряв всю свою укоризненность. Друга она не стеснялась. Какой он ее только не видел уже за прошедшие обороты. Одно слово — братец! Но от укола не удержалась.

— Да шучу я, братец, шучу! Ты бы видел свое лицо! Такой вид глупый, ну чисто корова, у которой сено отобрали, — она снова засмеялась. — Давай сюда миску! Эх, знаешь, чем меня прельщать. Мои любимые принес!

Словцен выдохнул и скорчил обиженную рожицу. Но все же, встав за угощением, мимоходом недоверчиво глянул на подругу... Девушка снова весело рассмеялась. Парень взял миску и поудобнее уселся на постель, расположившись на противоположном конце от Леоны.

— А гляди, чего я еще прихватил, — заговорщицки проговорил парень и выудил из кармана две маленькие, размером с ладонь, берестяные коробочки.

Один коробок был совершенно обычный, прямоугольный — простой чехол для игральных карт. А вот второй оказался чудной: сложенный из двенадцати пятиугольных граней он был почти как шар, только обрезанный, граненый.

— А ты спать не собираешься, я гляжу, — хмыкнула Леона, запуская руку в миску и выгребая оттуда горсть семечек. — Мы с тобой в прошлый раз до вторых петухов[14] сидели. Думаешь, сегодня быстрее закончим? Нам завтра вставать рано… Я хочу помочь вам, руки лишними не будут. А тебе так и так вставать, воду для кухни таскать.

— Да ладно тебе. Всего один разок.

— Ага, помнится, я такое уже слышала. Оно ж так всегда и начинается, а потом — бац! — и рассвет.

— Ну, Леона, не вредничай.

— Ла-адно, раскладывай, — вздохнув, сдалась девушка. — Но только один раз. — По правде говоря, ей и самой хотелось поиграть, но спать после долгого пути хотелось не меньше.

Парень шустро раскрыл один из коробков и выудил из него колоду прямоугольных карт с изображенными на них чудищами, чародеями и воинами. Он споро перетасовал карты и, раздав по шесть штук, положил колоду между собой и Леоной. Затем взял второй коробок — необычной формы — и вытряс из него горстку цветных камешков.

— Как играем? Как все? Или по-нашему? — деловито осведомился он.

— Давай по-нашему, — предложила девушка, расколупывая тыквенную семечку.

Парень согласно кивнул, отделил от кучки четыре разноцветных камня и убрал их в коробочку из-под карт, оставив на кровати лишь мелкую, с ноготок, гальку двух цветов: насыщенного карминного[15] и белого, как домашняя сметанка. Ох и намучились же они тогда, выбирая в Подлянке подходящие по цвету и размеру камни для игры. Полдня в воде провели, копошась на берегу и на мелководье. Словцен внимательно пересчитал камушки, проверяя, не потерялся ли какой, и ссыпал их обратно в чудной фигурный коробок.

— Твои какие будут?

— Белые, — ответила девушка, и быстро стряхнула шелуху от семечек, освобождая руки.

Они взяли карты, но расположили их чудно: рубашками к себе, а картинками повернув к напарнику. Видеть свои карты запрещалось. Обычно карты прятались от противника, да только однажды, после десятка партий подряд, привычные правила ребятам наскучили, и они придумали играть иначе. Для того и камушки себе искали. В обыкновенном порядке использовались всего четыре камня — каждый своего цвета. Но друзья переиначили игру под себя так, как им показалось занятнее.

Словцен посмотрел на карты Леоны и нахмурился. Ей попались одни навки — плохо. Оставалось надеяться, что у него на руках были или сильный воин, или чародей. Он первым взял чудную коробочку, хорошенько потряс ее и, отодвинув крохотную заслонку, поймал выпавший камень. И тут же расстроенно протянул его подруге — белый. Стало быть, ее ход.

Леона задумалась. Она, как и Словцен, еще не знала своих карт. А ведь у него на руках была хорошая карта, и об этом стоило предупредить. Сбросит, обидно будет.

— У тебя есть мощная карта, девять единиц силы. Вот тут, — и Леона ткнула в самую правую карту в его руках.

Парень кивнул и передал коробок девушке: ее очередь трясти. Леона хорошенько погремела, и ей на ладошку выкатился крохотный карминовый камушек. Словцен улыбнулся и забрал его себе. Принимая протянутый коробок, под стук бьющихся камней парень сказал:

— У тебя четыре одинаковые карты.

На его ладонь выпал еще один карминовый камень, и Словцен, еще шире улыбаясь, — еще бы, второй ход подряд его — довольно добавил:

— У тебя навки, — он показал на те же четыре карты и передал погремушку подруге.

Леона кивнула, переложила указанные карты на одну сторону и приняла коробок. Обрадованно посмотрев на выпавший у нее белый камушек, девушка положила наугад одну из своих карт на поле и передала коробочку обратно.

Словцену выпал красный — его ход. Он задумался. Если Леона так запросто положила навку, видно карта, о которой она сказала ему прежде, это точно не нечисть, а воин, волхв или чародей. Он достал ее и положил поверх утопленницы. На карте был изображен могучий богатырь с горящим голубым светом мечом.

— Ура! — обрадовался Словцен.

Они с Леоной вернули уже выпавшие камушки обратно в коробок и взяли еще по одной карте.

Леона, едва взглянув на его новую карту, тут же забрала коробочку, взволнованно потрясла и, увидев белый камень, положила одну из своих навок на поле. Друг понял ее без слов. Карта, которую он только что взял, имела силу в восемь единиц и больше, если это чародей, или десять и больше, если это воин, и могла побить даже самую сильную навку, наивысшей мощью которой была девятка. Хотя, если считать тех навок, сила которых от десяти до пятнадцати… Но таких они обычно называли упырицами. И у Леоны их не было — он бы ей сказал. И она это точно бы понимала, выкладывая свою нечисть на поле.

Словцен потряс коробочку. Увидев на ладони красный камушек, он чуть не подпрыгнул, радуясь своему везению, и сразу выложил свою новую карту поверх Леониной навки. На его картинке был еще один воин, что держал в руках изогнутый кинжал, а на груди у него висел огромный, сияющий рубиновым светом амулет.

Игроки снова взяли по карте и ссыпали свои камни обратно в коробок.

— У тебя появился мастер, — сказал Словцен, увидев, что подруге выпал красный камень, и ткнул в карту, которую Леона взяла в прошлый раз.

На ней был нарисован длиннобородый чародей с фиолетовыми глазами, держащий в руках маленькое солнце. Мастер был самой мощной картой и имел силу пятнадцать. Леона отделила его от остальных, зажав карту указательным пальцем, и передала коробок другу. Ему снова выпал карминовый камушек. «Вот же везунчик, — подумала Леона. — Третий ход подряд его».

— У тебя есть воин, — сказал парень, ткнув пальцем в одну из ее карт, и передал коробок.

Самая слабая карта воина обладала четвертой мощностью. Воины ниже семерки могли бить только самую слабую нечисть, которая была на две единицы слабее их самих. То есть воин с четверкой мог побить только нечисть с двойкой или единицей, а воин с пятеркой, мог одолеть только нечисть с тройкой и ниже.

Леона переложила карту за мизинчик, чтобы не забыть о ней, и с надеждой потрясла коробочку.

— А у тебя есть кикимора, — сказала Леона, радостно увидев на ладони белый камень, и указала на одну из карт Словцена. Тот переместил карту, сделав ее самой крайней, чтобы не потерять.

— У тебя чародей, — сказала Леона, указав на одну из карт друга, после того как увидела у него на ладони белый камень, означающий ее ход.

Словцен запомнил карту, посмотрел на руку подруги с карточками и снова нахмурился, отдавая коробок. Очень нужно было, чтобы выпал его ход.

— У тебя есть две карты с силой пять, — сказал он радостно, увидев, что подруге выпал-таки карминовый камень, и указал на озвученные карточки.

Леона запомнила, передала коробок. Белый! Она снова посмотрела на карты друга и положила на поле ту навку, на которую только что указывал Словцен. Парень все понял. Если она спокойно кладет нечисть с пятеркой, то его чародей имеет мощность пять или больше. Он передал подруге коробочку, взволнованно ожидая, что же у нее выпадет. Увидев на ее ладони красный камень, парень без промедления, со шлепком выложил свою карту на поле и тут же чуть не взвыл от досады. Он ошибся! Перепутал карту и положил вместо чародея кикимору! Как глупо!

Игра заканчивалась с первой ошибкой. Они проиграли.

— Ну вот! Так не честно! Давай еще разок, игра слишком быстро прошла, ведь глупо получилось, — взмолился Словцен.

— Э, не-ет, братец, — девушка сложила свои карты, закинула в рот заранее очищенную тыквенную семечку и укоризненно сощурилась, — договаривались на одну. Завтра ведь правда вставать рано. А я бы, уж поверь, хотела вдоволь отдохнуть после дороги. Давай немного поболтаем и ляжем спать. — Это не было вопросом, но Леона все же вопросительно подняла брови, ожидая ответа.

Словцен скривил недовольное лицо и нехотя кивнул. Азарт в нем уже успел разгореться, подстегивая изнутри, и заканчивать игру совершенно не хотелось. Но подруга была права. И правда ведь договаривались на одну.

«Эх, завтра мы обязательно отыграемся!», — решил парень, кивнув своим мыслям, и принялся собирать карты и камушки обратно в берестяные коробки.

— А помнишь, как мы лет пять назад мамке крысу дохлую подбросили на кухню? — спросил Словцен, вставая разлить по кружкам сыто.

— Помню, — простонала Леона, сдерживая смех и пряча заалевшее от стыда лицо в ладошках. Они вечно проказничали.

— Мне до сих пор припоминают ведь. Тебя тогда только пожурили, а мне батька так уши надрал, — хохотнул парень, подавая девушке кружку с холодным напитком.

— Ты мне что, пожаловаться на тяжелую судьбинушку решил? — спросила она, принимая кружку.

— Ну да. Несправедливо это. Вам, девчонкам, всегда все с рук сходит, — наигранно обиженно вздохнул парень и отпил из своей кружки.

— А ты об этом не переживай. Я когда домой приехала, меня Ружена знаешь как по лесу потом гоняла. Говорила, что, мол, шибко много сил у меня, видать, накопилось, раз до таких… мм… шалостей додумалась, — усмехнулась Леона, подбирая слова так, чтобы не посрамить наставницу, которая не чуралась иногда и крепкого бранного словца.

Они проболтали весь вечер — до первых петухов[16], — сщелкав полмиски семечек и начисто опустошив весь жбан. Словцен, раздосадовавшись, что время уж как-то слишком быстро пролетело, поднялся и, попрощавшись, ушел в спальню Тихомира, а Леона, наконец, погасила лучину, забралась под одеяло и, сжав в ладони висевший на шее кулон, мгновенно забылась крепким сном.

[1] Излучина – изгиб, поворот русла реки.

[2] Причелина – резные, узорчатые горизонтальные доски, которые прикрывали торец крыши у традиционной русской избы.

[3] Полотенца избы – резные вертикальные доски, которые свисали из-под выступов крыши. Иногда ими украшали и торцы самой избы.

[4] Дворничий – хозяин и управляющий постоялого двора.

[5] Повойник – головной убор замужних женщин.

[6] Леваши – тонкие лепешки из толченых ягод, которые тонко раскатываются и высушиваются на солнце или в печи.

[7] Травень – третий месяц оборота, соответствует маю месяцу.

[8] Кибитка – крытая повозка.

[9] Мочало – размочаленные (размятые) волокна из лубяной части коры молодой липы, из которой могут изготавливаться мочалки.

[10] Запона – верхний слой женской одежды из крашеной ткани, представляющий собой накидку: прямоугольный кусок ткани с прорезью для головы, не сшитый по бокам. Запона была немного короче рубахи и носилась поверх нее, затягиваясь поясом.

[11]Сбитень – медовый взвар на травах.

[12] Жбан – деревянный кувшин с откидывающейся крышкой

[13] Сыто – медовый напиток.

[14] Вторые петухи – около 2-3 часов ночи.

[15] Карминный – темно красный.

[16] Первые петухи – около полуночи – часа ночи.

Глава 7

Глава 7. Ворожея

На все село с гудящей ярмарочной площади разносились задорные песни свирельщиков. Нестройными голосами шумело растянувшееся по главной улице торжище. Длинными рядами выстроились там торговые палатки с вывесками, обвязанные яркими, развевающимися на ветру лентами телеги да передвижные повозки-лавки. Изредка встречались и простые торговые столы, завлекательно покрытые цветастыми тканями.

Со всех сторон раздавались выкрики торговок и купцов, нахваливавших свои товары и зазывавших поглядеть, потрогать да купить. Люди, толпясь у палаток и разгуливая меж торговых рядов, заполонили все свободное пространство. Друзья пробирались сквозь толпу, наслаждаясь ярмарочной суматохой.

— Подходи! Разбирай! Пирожочки с пылу, с жару! С мясом, с капустою, с яблочками! Тесто, как пух, воздушное! — низким громким голосом завлекала покупателей дородная разносчица, проходя через толпу с огромным, заваленным выпечкой лотком.

— А ну-у! Кому утварь стряпушную? Скалки гладкие да узорчатые! Черпаки да половники с резными ручками! Горшочки, утятницы да крынки расписные! Ухваты чугунные с ручками дубовыми! Век прослужат! Подходи да выбирай, люд честной! — доносилось от огромной палатки, заполненной разнообразной домашней утварью.

— Яблочки моченые! Сладкие да мягкие! Подходи, народ, да пробуй разносолы душистые! Охурчики хрустящие да помидорки соленые! Хрибочки белые дюже вкусные! — выкрикивала молодая женщина, стоя за небольшим прилавком, покрытым карминовой узорчатой тканью и заставленным деревянными кадками с мочеными яблочками и соленьями.

Леона мазнула взглядом по ее товарам и вдруг заметила, как меж стоявших у палатки бочек прошмыгнуло невысокое волосатое существо на двух кривых копытцах, повертело крысиным рыльцем и, махнув напоследок тонким длинным хвостом, скрылось за прилавком.

Девушка нахмурилась.

— Здравствуй, хозяйка! — громко обратилась Леона, подойдя к смутившей ее палатке.

— Здравствуй, дорохая! Прихлянулось чего? Яблочка моченого желаешь али соленьицев? — добродушно улыбаясь, спросила торговка.

— Ой, слышно тебя плохо, хозяйка! — посетовала Леона, повышая голос. — Гомон такой стоит, не разобрать, что говоришь. Окажи милость, выйди ко мне.

— Хлуховата что ль? — сочувственно спросила женщина, обходя прилавок.

Леона придвинулась ближе к торговке и, наклонившись к ее уху, предупредила:

— У тебя, хозяйка, в палатке нечисть мелкая завелась. Только что за прилавок шмыгнула. Ты бы бежала скорее к Дому Божьему, пока она тебе торговлю не попортила. Служители помогут.

Торговка шумно вдохнула и, ошарашенно распахнув глаза, схватилась за грудь.

— Только ты не шуми, — добавила Леона, опережая уже готовый пролиться поток громкого негодования, — спугнуть можешь. Затаится — потом не отвяжешься.

Громким шепотом женщина сердечно поблагодарила Леону за предупреждение, оставила все под пригляд торговавшей рядом товарки[1] и, подхватив подолы, побежала в сторону святилища.

Друзья пошли дальше.

— Что там? — озадаченно спросил Словцен, оглядываясь на лавку.

— Да нечисть какая-то, не успела разглядеть толком, — пожала плечами Леона. — Злыдень, может, или анчутка. Они любители по ярмаркам шастать: есть где разгуляться.

— Да-а, дела-а… — протянул парень, потирая шею и на всякий случай поглядывая меж прилавков. — А ты слышала, что у Белого Града опять по весне человек пропал?

Леона настороженно глянула на друга, вспомнив услышанный у ворот разговор, но вопреки этому отрицательно покачала головой.

— Отец говорит, что, верно, волки оголодавшие подрали. Мол, сколько он живет, так почитай почти каждый оборот там по весне недосчитываются кого-нибудь. А я думаю, что после волков хоть что-то да осталось бы. Необычно оно как-то… Может тоже нечисть какая утащила?

— Какая? — задумчиво спросила девушка. — Город-то на реке да у моря… Лоскотуха или навка могут утащить человека… Хотя кости-то все равно потом найдутся…

— Не-ет, — покачал головой парень. — Там в лесах люди исчезают. А водяницы ведь далеко не отходят от воды.

Девушка задумчиво кивнула. Тут парень знал не меньше ее. Ружена как в Яровищи заезжала, завсегда местным ребятам про нечисть втолковывала, чтоб точно знали, как уберечься ото зла, коли объявится оно в окрестностях. Дети, что с них взять, как вместе — так пойди их потом, сыщи. А не дай Боги чего случится… В деревне-то оно, конечно, каждый сызмальства знает про всякого рода нежить, да только Ружена все одно больше.

— Я слышал, как у нас на подворье про волкодлака говорили, — проговорил Словцен, глядя на подругу. — Что, мол, лет десять назад волкодлак полдеревни вырезал в каком-то княжестве…

Парень вдруг врезался плечом в стоявшего у одного из прилавков мужчину в длинном дорожном плаще. Из-под надвинутого на лоб капюшона выбилось несколько смоляных прядей, густо подернутых сизой проседью.

— Прости, батька, не углядел, — повинился Словцен, уважительно склоняя голову.

Незнакомец чуть погодя молча кивнул и отвернулся обратно к прилавку. Ребята пошли дальше.

— Так вот, я не расслышал в каком княжестве, но вроде, как не в нашем, — продолжил парень. — Но то сколько лет назад было… Он ведь мог и к нам прийти. Может это он людей… того…

Словцен не видел, как незнакомец, которого он толкнул, тяжело посмотрел им вслед.

— Тогда почему только по весне? — подняла бровь девушка. — Да и следы бы тоже оставались.

Парень согласно кивнул.

— И то верно… Приезжие каждый раз говорят, что люди-то бесследно исчезают…

Ребята замолчали.

— Солнце припекает — жажда измывает! Подходите да остудитесь напитками добрыми! Квас медовый, да на ягодах! Сыто сладкое! Сбитень на травушках! Медовуха да пиво пенное! Эй, девица! — крикнул зазывала проходившей мимо Леоне. — Подходи, красная, угостись кваском!

— Готовь сани с лета, а одежу зимнюю и подавно! Валенки чу́дные, как снег белые! Всего несколько пар осталось! Шали теплые! Платки кружевные пуховые! Эй, мужики, успевайте! Покупайте да баб своих подарками радуйте! — зазывал молодой безбородый купец, стоявший возле небольшой телеги с шалями и валенками. На вытянутой руке у него, словно знамя, висело несколько разных пуховых платков, которые он без устали демонстрировал всем проходившим мимо людям.

Вдруг из той части села, где стоял Божий Дом, раздался голосистый надрывный крик:

— Пожа-ар! Хори-им! Святилище в охне! Люди добрые, скорее!

Народ стал встревоженно вертеть головами. А спустя несколько мгновений в торговые ряды ворвалась уже знакомая ребятам торговка. В небе за ее спиной вился сизый дымок.

— Святилище охонь жрет! — неистово кричала она. — Скорее, люди, на подмоху!

По рядам тут же пробежала волна тревожной суеты. Люди побросали покупки и побежали к Божьему Дому сбивать огонь да, коли придется, растаскивать горящие бревна, пока не подоспеет народ с водой. Кто-то из торговцев, не пожалев товара, стал раздавать ведра. По селу разнесся тревожный звон набата, оповещая о напасти.

Словцен с Леоной переглянулись и, не сговариваясь, поспешили к источнику дыма. Чем ближе становился Божий Дом, тем ярче ощущался едкий запах гари.

Когда друзья выбежали на площадь перед святилищем, там уже толпился народ. Всерьез взяться за бревна огонь еще не успел: дым валил изнутри. Трое мужиков, обвязавшись вымоченными рубахами, повалили в дверной проем.

— Идол Живаны горит! — донеслись приглушенные голоса. Кашляя, мужики вернулись на свет. — Вытащить надобно!

Люди засуетились. Мочили простыни, обвязывая смельчаков, что собирались вынести изваяние. Кто-то разматывал связки раздобытых где-то толстенных веревок. К дверям подкатили колоду, поставили упором. Из ближайших домов хозяева вытаскивали длинные половики, а бабы сгребали поближе к святилищу землю и устилающий площадь песок.

Скоро, волоча за собой горящий идол, из дыма вывалилось шестеро мужиков. У них тут же перехватили местами обуглившиеся веревки и, оттащив изваяние подальше, стали заливать его водой. А в задымленное святилище уже вбегали подоспевшие люди с ведрами. Огонь к тому времени успел перекинуться на оставшиеся два идола и принялся жадно лизать стены, пытаясь пролезть наружу. Но народ взялся за дело рьяно, сообща борясь с напастью. И огонь не успел пожрать Божий Дом, а лишь лизнул свеженькие бревна недавно отстроенного святилища. Пожар потушили быстро.

Леона устало прислонилась к мокрой подкопченной стене, стягивая с лица влажную повязку. Едкий дым, что так резал по началу глаза, успел выветриться и внутри остался лишь слабый запах гари и вытекшей из горячих бревен смолы. Рядом на перевернутое ведро присел Словцен, вместе с подругой оглядывая потемневшие стены Божьей избы. В середке осталась широкая темная полоса: тут протащили деревянное изображение Богини Живаны.

— Неужто Боги и верно разгневались?.. — задумчиво проговорил он.

— Ты о чем это? — удивилась Леона.

— У нас купец остановился из Бранимирского княжества, — повернувшись к подруге, произнес парень. — Говорит, будто у них окрест села уже три святилища погорели за последние два лета. А по всему княжеству и того боле. Поговаривают, что Боги разгневались на людей…

— Будет тебе в пересуды верить, — пристыдила его девушка. — Наверняка, где молния в грозу ударила, а где народ неосторожный чашу с огнем на требище перевернул. Что же теперь всякого увальня божьей карой считать?

Словцен хмыкнул.

А вот Леона, несмотря на свои слова, задумчиво нахмурилась. Все же не понравилось ей услышанное…

— Есть охота, — пожаловался парень. — Пойдем домой.

Леона оттолкнулась от стены и вслед за другом вышла на свежий воздух.

Пока Словцен ходил возвращать ведра хозяевам, Леона стояла напротив входа и в тяжелых раздумьях глядела на Божий Дом. Что-то не давало ей покоя. Подгоняемая свербящим чувством неправильности, она осмотрела святилище изнутри, но ничего странного, мало-мальски указывающего на то, что могло стать причиной пожара, не нашла. И все же тягостное предчувствие ее не отпускало. Девушка вздохнула и, не особо надеясь что-то отыскать, стала обходить строение вокруг, внимательно оглядывая стены и землю. Она сама не понимала, что ищет, но продолжала упорно вглядываться, подмечая каждую мелочь. Ничего. Она вернулась ко входу и, встав чуть поодаль, чтобы не мешать суетящимся служителям Пресветлых, задумчиво сложила руки на груди. Нет, так просто она не отступится…

Чутье подсказывало, что не все так просто было с этими пожарами. Только вот в Божью кару, как о том говорил Словцен, ей не верилось. Зачем Богам поджигать собственные дома? Вдруг ее взгляд зацепился за подкопченную дверь. Сведя брови, Леона подошла ближе, чуть сдвинула упор, державший ее распахнутой, и осторожно посмотрела на обратную сторону.

Сердце сжалось. На внешней стороне двери углем было начертано неровными, местами смазанными буквами послание: «Боги отреклись … на... Бойся ... несча … защиты». Леона тяжело вздохнула, оглянулась и, пока никто не заметил, натянув рукав рубахи, с усилием стерла обрывки страшных слов.

Ткань пропиталась сажей. Леона проверила, не осталось ли где еще букв, и, настороженно оглянувшись, вернула упор на место.

— Вовремя успели, — хмыкнул подошедший Словцен, окинув взглядом сохранившийся Божий Дом.

— Это точно, — усмехнувшись, протянула девушка.

***

Пожар занял умы людей на весь оставшийся день. Но когда вокруг кипит жизнь, долго о худом не думаешь. Со следующего утра ярмарочная жизнь вновь вернулась в свою колею: напасти напастями, а торговле надо идти.

До обеда было еще далеко, бо́льшая часть постояльцев ушла на ярмарку, и Любомира отпустила ребят побродить на торжище.

— Ай, какая у тебя девица красавица! Эй, паренек, угостил бы невестушку свою левашиком земляничным! Девоньки ой какие охочие до сладостей! — К Словцену подошла улыбающаяся румяная разносчица в цветастом повойнике. В пухлых руках она держала лоток с ягодными заедками.

Словцен не стал возражать да объясняться, что, мол, не невеста она вовсе… Он смолчал, и лишь слегка порозовевшие уши свидетельствовали о его смущении. Но все же остановился, стал с любопытством разглядывать разложенные на услужливо протянутом к нему лотке угощения.

— Не надо, Словцен, пойдем дальше, — позвала Леона. — Твоя матушка меня и так почти седмицу закармливает, словно собирается подать к столу на праздник, — шутливо отмахнулась она от угощенья. И, привстав на цыпочки, попыталась разглядеть что-то в соседнем торговом ряду.

Словцен хмыкнул.

— Ей все видится, что ты стесняешься поесть досыта. Думает, голодная ходишь. Точно не хочешь леваш? — с сомнением глянув на подругу, уточнил парень.

— Точно-точно, пойдем лучше вон туда, — Леона нетерпеливо кивнула на дальние палатки в соседнем ряду, где толпилось разношёрстное мужичье.

— Так там же оружием торгуют, — удивился парень.

Леона молча взяла друга под локоть и настойчиво потянула в оружейный ряд к запримеченной ею еще во второй день ярмарки уже знакомой платке.

— И чего ты там купить вздумала… — недоуменно протянул он.

— Купить? — воскликнула Леона. — Ты хоть бывал в том ряду? Откуда ж у меня столько денег сыщется? Разве что ножны новые справить, да и только, — грустно добавила она. — Да и кинжал у меня есть, оборониться, если что, хватит…

— Оборониться? — вздернул брови Словцен. — От кого ты обороняться собралась? — весело усмехнулся он.

Девушка, не отводя глаз от заваленных оружием прилавков, уклончиво пожала плечами и уверенно потянула парня дальше.

— Да чего ж ты тянешь так, словно там златники задаром раздают? — шутливо спросил парень, посмеиваясь над неожиданной нетерпеливостью подруги. — Сама же ж говоришь, товары там не из дешевых.

— Дак за погляд ведь денег не берут, — озорно подмигнула ему Леона, оторвавшись от разглядывания оружейных палаток.

Парень со снисходительной улыбкой покачал головой. Он думал, что давно уж минули те дни, когда юная Леона с растрепавшейся в бою на палках косой браво рассказывала ему, что вырастет и станет одинокой воительницей, чтобы защищать слабых…

Друзья остановились у большой палатки, где на покрытом грубой карминовой тканью широком прилавке сверкали всевозможного вида клинки искусной работы: от небольших яров с тончайшими лепестками до двуручных тяжелых мечей.

У Словцена, едва они подошли к лавке, тотчас загорелись глаза. С нескрываемым восторгом он глядел то на одно оружие, то на другое, словно дитя, увидевшее кучу разноцветных леденцов и не знающее, какой же из сладких петушков запихнуть в рот первым. Недолго думая, он взял в руки широкий меч, взмахнул им, поглядел с торца на лезвие и положил обратно, тут же потянувшись за следующим. Он брал в руки каждый приглянувшийся клинок, по очереди примериваясь, принимал стойку, словно готовился отражать удар, и с важно-задумчивым видом знатока размахивал оружием из стороны в сторону.

Леона не стала хвататься за все подряд, как это делал ее затерявшийся в оружейном изобилии друг. Она робко подошла к одному единственному мечу и тихонько провела пальчиком по холодному металлу. Этот клинок очаровал девушку еще два дня назад… И то была любовь с первого взгляда.

В руки девушка брать его не решалась. Девка же — засмеют еще. А то и вовсе торговец выгонит: мол, не срами моего товара. Что скажут, если увидят, что бабе в руки оружие дал? Потому она просто любовалась искусной работой мастера, не рассчитывая на что-то большее, и тихо радовалась, что ее хотя бы не гонят.

Она так ни разу и не отважилась обратиться к торговцу и узнать цену меча. Да и не нужно это было. Достаточно было просто взглянуть на него, чтобы понять — такой клинок не может стоить дешево и будет ей не по карману. Но, несмотря на это, девушка раз за разом подходила к прилавку с глупым страхом: а ну как нет больше клинка на месте? И неизменно находя его нетронутым среди остального оружия, облегченно выдыхала, а после мысленно корила себя за пустые волнения и надежды: купить-то его она все равно не может…

Вот и теперь, обнаружив столь желанный меч на том же месте, у нее против воли вырвался еле заметный вздох облегчения.

— Что, так и будешь ходить просто поглядеть-то? Все никак не решишься? — глубоким басом спросил стоявший за прилавком крепкий широкоплечий мужик. Он глядел на нее из-под кустистых смоляных бровей, сложив огромные, густо покрытые темными волосками руки на мускулистой груди.

Вздрогнув, девушка растерянно подняла глаза на торговца. Он заговорил с ней впервые за все то время, что она приходила к его палатке разглядывать товар.

— Чего глядишь, словно я не кузнец, а упырь какой? — Хохотнул мужик, опуская руки и указывая широкой ладонью на прилавок. — Думаешь, не вижу, куда смотришь-то? Да и глядишь-то ведь ищо так, словно толк знаешь, а не с пустого любопытству глазеешь. Чего ходишь-то, а примериться все не берешься?

Увлеченный Словцен недоуменно посмотрел на подругу, опуская очередной кинжал. Леоне вдруг сделалось неловко перед ним. Девушка уже предчувствовала, что упертый друг от нее не отстанет и будет требовать подробностей, на кой она все же ходит в оружейный ряд и неужто и правда в клинках разбирается. А если так, то с каких это пор? А что она ему расскажет? Что хрупкая с виду Ружена уже как четыре оборота учила ее мечом владеть?

— Чего замялась? Думаешь, на смех подниму, раз девка? Я на своем веку всяких воинов повидал. И бабы среди них были, и поверь, были уж не худшими, — продолжил кузнец.

— Да я как-то… — неуверенно начала Леона, бросив косой взгляд на Словцена, — я просто посмотреть хотела…

Девушка почувствовала, как начинают гореть щеки.

— Пошто глядеть, когда потрогать можно. Бери, бери давай. Хоть погляжу, как мой меч в ладной руке лежать будет.

Кузнец посмотрел на свой прилавок, задумчиво сведя на переносице темные брови, едва заметно качнул головой и взял своими огромными ручищами один из клинков. Подняв взгляд на девушку, он придирчиво оглядел ее, удовлетворенно хмыкнул и на раскрытых широких ладонях протянул ей выбранное оружие.

Леона ощутила, как сердце сделало радостный кульбит. В намозоленных руках кузнеца лежал заветный меч, которого прежде она и не чаяла коснуться.

Она вновь, словно в первый раз, с восхищением уставилась на предложенное оружие. Сверкающий клинок с узким, плавно расширяющимся острием был облегчен срединной долой на три четверти его длины. Изогнутая латунная гарда сияла единственным украшением — двумя каплевидным рубинам насыщенного багряно-красного цвета, что сидели один над другим в самом ее сердце. Даже на вид удобную рукоять обнимали полосы темной кожи, отделяя такое же латунное, как и гарда, двойное куполообразное навершие. Это был прекрасный полуторный меч...

Леона недоверчиво подняла взгляд на мастера, словно утверждаясь, что он не шутит, и, чувствуя, как бешено колотится от восторга и предвкушения сердце, трепетно приняла предложенный клинок.

«А сталь-то заговоренная», — удивленно отметила девушка, упоенно рассматривая меч и ощущая теплое биение силы. Она плавно повела оружием, проворачивая кисть и прислушиваясь к собственным ощущениям. Тихонько ударила по клинку, внимательно проследив за его дрожанием. Медленно нажала на ребро, проверяя податливость и упругость стали. И восхищено вздохнула — он был совершенен! Превосходно уравновешенный, гибкий, он прекрасно подходил как для рубящих, так и для колющих ударов. Но самое главное, длина клинка, вес, размер рукояти… Это было безупречное оружие, прекрасно подходящее для роста и склада Леоны! Меч точно ковался под нее, не ощущался чужеродным, а становился продолжением ее собственной руки.

— И говорить нечего! Рука под стать моему мечу! — удовлетворенно пробасил оружейник, довольно оглаживая густую темную бороду.

Словцен пораженно застыл. Он уже положил очередной кинжал, которым до этого увлеченно размахивал, и молча наблюдал за подругой. На происходящее поглядывали и стоявшие поблизости мужики: кто, хмурясь и явно неодобрительно качая головой, кто с откровенным любопытством. Вернутся с ярмарки, будет, что дома рассказать. Молодые вояки смотрели на это с пренебрежительной ехидцей. Но большинство и вовсе не проявило особого внимания, бросив лишь косой взгляд и вернувшись к своим делам.

Леона, завороженно примеривавшаяся к мечу, перевела восхищенный взгляд на кузнеца. Она понимала, что это сокровище ей не по карману, но все же, скорее из любопытства, чем лелея потаенную надежду, спросила:

— Сколько стоит этот меч, добрый мастер?

— Двадцать пять златников[2].

Она с сожалением посмотрела на клинок и осторожно передала его обратно оружейнику. Само собой, ей было жаль отдавать его. Но доброе оружие стоит недешево, а ей еще предстоит на что-то жить. И кто знает, что ждет впереди.

«Да и лишний раз сверкать на поясе мечом ни к чему», — успокаивая себя, подумала Леона. — Есть ведь и те, кто захотят испытать этакую диковинку… Девка с мечом, надо же».

— Достойная цена для достойного клинка. Жаль, не мне им владеть.

Кузнец понимающе кивнул и, бережно убрав меч обратно, спросил:

— Ну что ж, может юная воительница подберет себе чего другое?

Леона задумалась. Ей действительно запал в душу еще один клинок: крохотный обоюдоострый стилет чуть больше пяди в длину, с рукоятью из насыщенного темно-зеленого камня с черными прожилками. Изящное, сужающееся к острию лезвие покрывал серебряный растительный узор с шипами и крохотными бутонами неизвестных цветков. Стилет был выше всяких похвал. Но монет в кошеле не прибавилось, и Леона с трудом боролась с желанием его купить. Тратиться лишний раз сейчас не хотелось. С другой стороны, оружие в пути лишним не бывает…

— За какую цену отдашь, мастер? — спросила Леона, беря в руки это сокровище.

— А у тебя губа не дура, — хмыкнул кузнец. — Бери, девонька, не пожалеешь. Отдам за четыре златника.

— Не слишком ли дешево?

Оружейник рассмеялся.

— Тут каждый цену сбить пытается, а ей мало показалось. Бери-бери, уж больно мне тебя порадовать захотелось. Считай, сторговались, — он доброжелательно улыбнулся. — Грешно отпускать покупателя без товара, а уж когда покупатель такая пригожая деви́ца, — кузнец весело подмигнул и продолжил: — да еще и толк в оружии знающая, то и подавно!

— Благодарю, — Леона слегка зарделась. — У достойного мастера и клинки соответствующие, — отблагодарила она любезностью за любезность и, решившись, развязала привязанную к руке мошну. Отсчитав нужную сумму, она протянула торговцу четыре шестиугольные золотые монеты.

— Пущай этот клинок верно тебе служит, — пожелал кузнец, принимая плату.

— Благодарю тебя, добрый мастер, — Леона с почтением поклонилась и уже было обернулась, чтобы уйти, думая о том, подойдут ли запасные ножны к этому клинку, но оружейник ее опередил:

— Обожди уходить. Ты ведь для себя подбираешь, верно говорю? И, думается мне, не для того, чтобы на печи повесить. Где носить-то станешь?

— Твоей прозорливости можно позавидовать, — Леона учтиво кивнула и продолжила: — В левом голенище.

— Угу, угу… — Задумавшись, кузнец почесал свою окладистую бороду и продолжил: — так я и думал. А ну, покажи-ка мне свою ножку, девонька, — попросил он, подтягивая сзади завязки надетого поверх рубахи темно-коричневого кожаного фартука.

Словцен, до того молча наблюдавший за всем происходящим, насупился и, хмуро глянув на кузнеца, вышел вперед, намереваясь заступиться за подругу да приструнить наглого торговца.

— Не серчай, юнец, то ить для дела нужно, а не утехи ради, — сказал мужик, нагибаясь и присаживаясь на корточки перед выставившей ногу Леоной.

К ее удивлению, кожаный кузнечный фартук, плотный и твердый на вид, не встал колом при движении оружейника, а против ее ожиданий мягко подстроился под новое положение хозяина.

— Та-акс, агась, вот так значица, — мастер измерил девичью голень в нескольких местах отрезом веревки с равно завязанными узелками и сделал пометки в небольшой книжке. — Есть место в сапожке-то у тебя?

Девушка задумалась.

— С твой перст толщиной.

Кузнец кивнул и сделал еще несколько пометок.

— Ты подходи, как народ начнет на балаган стягиваться, подгоню ножны к этому клинку, в самый раз для твоих нужд.

Леона качнула головой, соглашаясь, и уточнила:

— Сколько будет стоить твоя работа, мастер?

Кузнец махнул рукой.

— Та ножны-то продаются вместе с клинком, считай, что уже оплатила. Я лишь слажу их под тебя. На вот, возьми пока эти до вечера. Не в руках же тебе его носить. — Сказал торговец, протягивая Леоне стилет, вдетый в небольшие ножны с ремешками. — Да ты заходи за прилавок-то, чтоб закрепить их, — пригласил он, оттягивая край палатки.

Леона благодарно кивнула кузнецу, попросила Словцена подождать и зашла за прилавок. Кузнец махнул ей рукой в сторону составленных друг на друга ящиков и повернулся спиной, загораживая собой обзор. Спрятавшись за ящиками, девушка подняла подолы и закрепила ножны на бедре.

— Сколько они стоят? — Спросила Леона, оправляя край платья.

— Эти-то? Половину златника. — Не оборачиваясь, ответил мастер.

— Их я тоже возьму, — сказала Леона, выходя из палатки. И, мысленно костеря себя за расточительность, достала из кошеля пять серебряников[3]. Кузнец молча поклонился, принимая плату.

Леона взяла под руку обалдевшего парня, и они, выйдя из оружейного ряда, двинулись дальше вдоль торговых палаток, разглядывая разномастный товар.

На ярмарке, перемежаясь с задорной музыкой, стоял оживленный гомон.

Со всех сторон разносились выкрики лоточников, приглашавших отведать их стряпню, полакомиться калеными орешками да засахаренными крендельками. То тут, то там велись споры. Кто-то пытался сбить цену, кто-то обличал недобросовестных торговцев, продававших порченый товар, где-то спорили супружники, решая, нужно ли покупать новую бочку или старая протянет еще до следующего сезона, если ее хорошенько залатать смолой. А с площади доносилась веселая, поддерживаемая громкоголосой гармонью и ритмичным стуком трещоток песня свирельщиков.

— Ты же напрочь не умеешь торговаться! — возмутился Словцен, когда они проходили мимо расписных горшков.

Девушка пожала плечами.

— А зачем? Я ведь уже не первый раз подходила к палатке и слышала, почем он отдает свои товары. Он продал мне хороший товар за хорошую цену. Зачем же тут торговаться?

— Но ведь можно было бы скинуть еще серебрушку или с десяток медяков! — недоумевал парень.

— Может, и можно было бы, — снова пожала плечами девушка. — Но зачем? Всякий труд имеет цену. Его работа того стоит, и он не пытался содрать с меня втридорога. Разве этого недостаточно?

— Орееешкии! Каалеееныые орееешкии! — разнесся звонкий девичий голос. Мимо них плавно прошла хорошенькая фигуристая девица с большой плетеной корзинкой, полной орехов, и остановилась рядом с парой молодых парубков, рассматривающих прилавок с выделанной кожей. Те, краснея и глупо улыбаясь, купили у нее по большому кульку. Отдав парням лакомство и улыбнувшись, она тряхнула толстой косой и, игриво стрельнув в них глазками, плавно пошла дальше.

— Леона? — спросил Словцен, провожая взглядом молодую торговку.

— Чего тебе, братец? Одолжить полушку на орешки? — хихикнула она, проследив за его взглядом.

У парня покраснели уши и он, забавно смутившись, отвернулся от привлекшего его зрелища.

— Ну тебя, — немного обиженно буркнул парень и подозрительно спросил: — С каких пор ты в оружии толк знаешь?

— Лет с тринадцати, — задумавшись, ответила она, рассматривая добротно сплетенные корзины, мимо которых они проходили. — Да и не много, по правде, понимаю-то.

— И ты ни разу даже не заикнулась!

— Ружена велела молчать, — снова пожала плечами девушка, остановившись у палатки с бурдюками,[4] и с любопытством стала рассматривать разложенные сосуды.

— Здравия тебе, добрый купец, — сказала Леона, взяв в руки один из бурдюков. — Отдашь за три серебряника?

— Да ты что! Ему цена минимум десять! — искренне возмутился торговец.

— Три с половиной.

— Ищи дураков! Кто ж за такие гроши продаст? Девять, не меньше!

— Четыре серебряника, — сказала девушка, рассматривая большой, искусно выделанный бурдюк, — не больше.

— Восемь!

— Шесть с половиной. — Леона посмотрела на купца.

— Семь, — насупился длинноусый купец.

Леона молча положила бурдюк на место, поклонилась купцу и, развернувшись, сделала шаг в сторону.

— Ай, бери за шесть с половиной!

— За шесть, — сказала Леона, разворачиваясь к прилавку.

— Ух, какая девка, — хохотнул купец.

Она протянула плату и взяла бурдюк.

— Доброй торговли тебе, — Леона, улыбнувшись, поклонилась, и они пошли дальше.

— Ну и кто тут не умеет торговаться? — шутливо ткнув друга локтем в бок и хитро подмигнув, весело спросила девушка.

— У тебя же есть баклажки, — вертя в руках непривычный сосуд, сказал парень.

— Да, есть. Но ты посмотри на этот! Он, когда пустой, совсем мало места будет занимать в поклаже, — довольно объяснила она.

Словцен озадачено свел на переносице брови и посмотрел на подругу.

— А ты куда-то собираешься?

Леона раздосадованно вздохнула и недовольно закусила щеку. Нутро сжалось от неприятной неизбежности… Само собой, она понимала, что однажды настанет этот час, и ей придется что-то рассказать другу. Но ужасно не хотелось признавать, что время для откровенного разговора уже пришло. Портить последние совместные дни хмуростью и бесплодными уговорами остаться она не желала.

Немного поразмыслив над тем, как ей лучше начать, она ответила:

— Да, братец… Я уезжаю после ярмарки.

Парень, казалось, не понял, что именно подруга имела в виду.

— Эх, — вздохнул он. — Оно и не в диковинку, чего уж. Ты редко надолго приезжаешь, — усмехнулся он, посмотрев на девушку. —Но я надеялся, что в этот раз ты на подольше. Может, хоть на пару дней задержишься? Народ разъедется, я посвободней стану…

— Нет, Словцен, — перебила его Леона. — Я не в Багровку собираюсь. Я уезжаю из наших краев.

— Куда? — нахмурился парень. — Далеко?

— В княжград наш.

Словцен удивленно поднял брови.

— А почто едешь? Надолго?

— Как знать… Но сюда, пожалуй, уже не вернусь…

— Вон оно как, — невесело ответил парень. И хмуро спросил: — и когда ты собиралась мне об этом сказать?

— Перед отъездом, — призналась девушка. — Я не хотела портить последние дни здесь унынием.

Словцен бросил на подругу удивленный, обиженный взгляд. Вокруг гомонили и смеялись люди, зазывали к себе торговцы, ходили сквозь толпу громкоголосые лоточницы… Ярмарка продолжалась, но не для него.

— И когда Ружена приедет? — спросил он после короткой паузы.

Девушка на мгновение озадачилась: при чем же тут Ружена? Но быстро поняла, отчего друг спрашивает про наставницу.

— Она не приедет, Словцен. Я уезжаю одна. Я ведь не ради гуляний на ярмарку примчалась… Мне нужно найти купца, с чьим обозом я бы смогла выехать на большак. Они с охраной ездят, с ними спокойнее будет...

— На большак?! Одна с ватагой мужиков?! Да ты никак рехнулась! Ты что, в бане перегрелась? — воскликнул парень, останавливаясь.

Леона хмуро посмотрела на друга, и, подождав, пока они пойдут дальше, ответила:

— Нет. Одной всяко страшнее, чем в компании.

Словцен покачал головой.

— А Ружена знает? — спросил он после паузы.

— Само собой, — кивнула Леона.

Они шли какое-то время молча, и каждый из них был погружен в свои мысли. Их уже не радовали ни пестрая ярмарка, ни веселые песни скоморохов, ни витающие в воздухе аппетитные запахи лакомств.

Леона думала, что это было неизбежно. Они уже выросли, и пришло время каждому идти своей доро́гой. Не вечно же им валяться в траве и драться палками. Но почему-то легче ей от этого понимания не становилось. Скверно было на душе, погано и тягостно. И от чего-то ее не отпускало ощущение, словно она провинилась.

Спустя какое-то время, когда веселый шум ярмарки остался позади, Словцен вдруг уверенно произнес:

— А знаешь что, Леонка! Я с тобой поеду! Кто ж девку одну на большак пускает? За тебя и постоять-то некому. Стало быть, на мне ответственность.

Леона остолбенела. Поедет? С ней? Она мысленно застонала. Нежданные попутчики ей были ни к чему. Она бросила на парня быстрый взгляд. Как ответить, чтобы не обидеть друга? Как объяснить, что она едет одна и не нуждается в сопровождающих?

— Словцен, да куда же ты поедешь? — осторожно подбирая слова, начала Леона. — У тебя здесь все родичи, не бросишь же их. Семейное дело… Невеста, небось, уже присмотрена... Тебе нужно домом обзаводиться, семьей, а не ехать неизвестно куда.

Парень покраснел и искоса глянул на подругу.

— Нет у меня невесты. А у родителей Тихомир с женкой есть и сынишка ихний. Брату это дело нравится, он с душой к нему подходит. А у меня не лежит сердце корчмарем быть. Что мне тут делать? — хмуро ответил Словцен, пиная валявшийся на дороге яблочный огрызок.

Он явно ожидал, что Леона обрадуется и поддержит его предложение. Она же вздохнула, растерянно и озадаченно провела рукой по лицу.

— Меня нет нужды сопровождать, братец, я могу за себя постоять. — Ее голос звучал устало. — Не серчай на меня, Словцен, но здесь твоя семья, твой дом…. Подожди, не перебивай, пожалуйста, — добавила она твердо, заметив, что друг собирается возразить. — Уж поверь мне, я знаю, о чем говорю! Не отказывайся от этого. Это дорогого стоит.

Сердце кольнула застарелая боль.

— Меня же здесь ничего не держит. Ты знаешь, я росла без родителей… Много лет минуло с тех пор, как они пропали, но все это время я ждала их возвращения…

Леона устало покачала головой, отводя взгляд в сторону.

— Да, видно, самим им не справиться. Я верю, что они живы. Нет, знаю… И не поверю в обратное. Однажды я отыщу их, — уверенно сказала она. — И ради этого я отправляюсь в путь.

— Я помогу тебе, — уверенно ответил парень, касаясь руки Леоны.

— Нет, Словцен, — она отняла ладонь и остановилась, в упор глядя на друга. — Здесь ты мне не помощник. Я должна ехать одна. Прежде, чем я смогу заняться их поисками, мне должно будет… учиться. Так наказала мне моя мама перед своим уходом. И я не ослушаюсь. Меня уже ждут…

Парень будто что-то понял и тяжело вздохнул.

— Ты станешь чаровницей, — догадался он. — Верно ведь, чаровницей. Кем еще может стать такая толковая ученица знахарки? — добавил он с затаенной грустью: чаровники редко обзаводились семьями…

Леона покачала головой. Она сама не ведала, что именно ее ждет. Наставница говорила, что ей должно научиться управлять своим даром. Но как управлять тем, чего нет?..

— Но это не значит, что тебе не нужен друг в пути, — воспрял Словцен. — Вдвоем будет веселее, — неуверенно улыбнулся он.

— Нет. Я еду одна, — категорично отрезала девушка. — И, пожалуйста, Словцен, давай покончим с этим. Я не хочу омрачать прощание ссорами.

Словцен некоторое время хмуро смотрел на нее, жестко поджав губы. Так ничего и не ответив, он отвернулся и быстро зашагал прочь.

Леона не хотела обижать заботливого друга, но и неожиданный попутчик ей был ни к чему. Она и сама-то еще не знала, куда приведет ее дорога... Сначала к Гостомыслу, да… Но если он не возьмет ее в ученицы, не разглядит никакого дара? Она все равно не вернется сюда. Она отправится искать отца! Это только ее дело! Ее и ее семьи.

Девушка упрямо поджала губы. Словцен стал бы тормозить ее, мешаться! Ну нет, спасибо! Ей не нужна обуза... «Он ведь даже меч в руках держать не умеет!» — с досадой покачав головой, подумала девушка.

«Куда он собрался? Яровищи находятся в версте от большака, тут частенько бывает проезжий люд. И кому, как не сыну дворничих, знать, какие бывают в мире люди? Как он собрался меня защищать? Или, поваляв пару деревенских парней в пыли, он завидел себя удалым молодцем? Никак силу в себе богатырскую почуял? Решил, что так же легко сумеет одолеть бывалого разбойника? Ну нет, братец. Живи себе спокойно, дом построй, девицу добрую себе в жены возьми, детишек рожай, да будь счастлив…» — печально думала Леона, двигаясь вслед за другом.

Видно было, что Словцена задел ее отказ. Что, мол, девка совсем дурная что ль, одна на большак собралась, еще и от помощи отказывается. «Чего она о себе думает? Ну пущай она в мечах толк знает, и что с того? Думает, сможет на равных биться с мужиком? Дура, как есть дура!» — разозленно думал парень. Но вслух он ничего не сказал: ни когда они возвращались домой, ни когда заходили на подворье, ни когда подруга скрылась на лестнице, ведущей в хозяйские покои.

Леона лежала на кровати, подложив руки под голову, и уныло глядела в потолок. Ей не нравилось, как закончился их разговор со Словценом. Не могла она ему всего объяснить… Не так она надеялась расстаться, совсем не так. Но если обида убережет друга от поспешных решений и ошибок… Леона шумно выдохнула и закрыла глаза.

Как бы не так… Уж больно хорошо она знала своего друга. Слишком уж упрямым и своевольным он уродился. Куда там легкая обида, коли он решил ехать… Нет, придется ей самой подумать, как и его уберечь, и себя избавить от ненужных хлопот.

Не от скуки она в дальнюю дорогу собралась, да и не за одной лишь наукой… Как знать, насколько ее затея окажется опасной? Не зря Ружена завсегда грозно хмурилась и запрещала ей даже думать о том, чтобы лезть в это темное дело…

А Словцену, верно, все это видится развеселой прогулкой! Или того пуще — девчачьей блажью!

Поразмыслив еще немного, Леона понуро встала. Приближался вечерний час, и скоро уж народ начнет стягиваться на балаган, а, значит, пора наведаться в лавку оружейника. Она оправила задравшуюся запону и покинула спальню.

Торги на улице шли уже не так рьяно, как с утра, да и народа вокруг прилавков толпилось куда меньше. Но вот дальше, у ярморочной площади… Решив заглянуть к оружейнику чуть позже, девушка отправилась туда, где собрался охочий до зрелищ люд.

Пока она протискивалась вперед меж развеселевших шумных людей, до слуха ее то и дело доносился задорный женский голос и негромкие переливы свирели. Наконец, она выбралась к поставленным перед помостом в несколько рядов длинным лавкам, где теснилось больше народа, чем они могли вместить, и, за неимением свободных мест, протиснулась бочком еще чуть вперед, встав с края от них.

На подмостках выступала молодая ворожея, развлекая народ своими предсказаниями.

— Знай, — обратилась она к небогатому на вид пареньку, — тебя в торговле ждет удача...

— Ты сгинешь в новый оборот... — коротко бросила ворожея зажиточному купцу, что сидел в первом ряду.

— Эй, парень, — крикнула она в толпу, глядя на стоявшего в обнимку с девицей парубка. — Не женись! Иначе пойдет жизнь задом наперед...

Леона увлеченно наблюдала за представлением, все силясь понять, настоящая ли это ворожея, или выступает обычная шутиха… Наконец, вдоволь насладившись зрелищем, девушка собралась уходить и развернулась, чтобы проложить себе в толпе дорогу назад.

— Постой-ка, дева!.. — вдруг окликнула ее ворожея. — Вижу, скоро столкнешься ты с большой бедой... — проговорила она, спускаясь с подмостков и направляясь к озадаченно повернувшейся девушке. Длинные волны медных волос колыхались при ее движениях.

— В лес не ходи в ночную пору, не пей отвара с сон-травой, — еле слышно прошептала она, взяв девушку за руку и предупредительно заглядывая в глаза.

Собравшиеся вокруг подмостков с горящим любопытством наблюдали за происходящим. Многие из них жаждали, чтобы ворожея обратила внимание и на них.

— С мужчиной встретишься, не скрою… Но даром влюбишься, поверь, — покачала она головой, внимательно вглядываясь в ее глаза.

— Он мир рожден нести войною... Смерть для него есть к жизни дверь...

Леона нахмурилась. Это уже не походило на балаганное развлечение. А ворожея с волосами цвета темной меди продолжала вершить предсказание:

— С тобой он не разделит ложе… Не запоет любви свирель… Найди кого-нибудь моложе... — посоветовала она и жалостливо объяснила: — В его душе лишь скорби хмель. Где было сердце — пепелище... Где чувства были — волчий вой... Он счастье на земле не ищет, из Нави слыша зов домой…

Ворожея сочувственно поджала губы, ласково сжала девичью ладошку и, развернувшись, направилась обратно к подмосткам. Леона изумленно смотрела вслед уходящей женщине и, казалось, что окружающий мир разом пошел кругом. Не шутиха это вовсе была, не шутиха… Леона явственно ощутила и исходившую от нее силу, и то, каким холодком пробрало ее предсказание, впечатываясь в судьбу.

Она как во сне пробиралась сквозь толпу и, как во сне затем шла к оружейнику, вспоминая слова ворожеи…

«Столкнешься ты с большой бедой», — раз за разом звучало у нее в ушах.

Нет, это не изменит ее решения, но вот Словцен… Теперь она уж точно не должна допустить того, чтобы он увязался за ней.

Слова ворожеи о неразделенной любви никак не взволновали Леону. Она никогда не испытывала щемящий любовный трепет и вряд ли ей придётся вскоре его пережить. А даже если и случится его испытать, то едва ли это сильно заденет ее чувства и мысли… Не до сердечных дел ей сейчас…

Леона возвращалась от оружейника довольная и полная решимости. Главное, зачем она приехала на ярмарку, было сделано. Оставалось лишь устроить все так, чтобы Словцен не увязался следом.

Немного поразмыслив и собравшись с духом, девушка решительно вошла в харчевню и забежала на кухню.

— Тетушка Любомира! Мне бы с тобой поговорить, — начала она, подойдя к печи.

Посыпавшая скворчащую на скороде глазунью мелко рубленым укропом женщина глянула на Леону.

— Щас, деточка, обожди чутка.

Она кликнула одну из подавальщиц, чтобы та доготовила и подала еду гостю, и вышла вместе с Леоной в зал. Они расположились за стойкой. Дворничиха, не теряя времени, взялась наполнять медовухой очередной, ожидающий подачи жбан, а Леона, пустым взглядом уставившись на льющийся напиток, молча сидела напротив.

— Ну говори уж, коль начала. Чегой у тебя тама на уме-то?

Девушка вынырнула из размышлений и, немного пожевав губу, тихо начала:

— Я после ярмарки уезжаю из нашего края.

Любомира посмотрела на нее как-то неясно, вроде даже не хмурясь, а все равно словно досадуя на что-то. Однако ничего не сказала, молча ожидая продолжения. И девушка, помедлив, стала говорить дальше:

— Я рассказала Словцену. Думала, что, верно, расстроится… Мне и самой ведь грустно расставаться… Да только вместо этого он заявил, что поедет со мной! — она растерянно посмотрела на Любомиру. — Я, само собой, упредила, что не жду попутчика, и мысль эта и вовсе дурная... Но это ведь Словцен! На большаке опасно, тетушка, он даже защититься не сумеет, если дело до брани дойдет! Не пускайте его, — умоляюще проговорила она. — Запретите ему ехать родительским наказом.

— А ты, значица, сумеешь себя защитить? — хмыкнула Любомира и сунула пробегавшей мимо подавальщице наполненный медовухой жбан, велев отнести его за один из столов и предложить сидящим за ним гостям еще вяленых яблок. Ожидавшие напиток мужики обрадованно загалдели, одарив фигуристую подавальщицу хмельными взглядами и сомнительными лестными словечками.

Леона смущенно потупилась и напряженно закусила губу. Она не знала, как на это ответить. Что да, мол, сможет? А ее сын в таком случае получается слабее девчонки? Ну как такое сказать?

— Да ладно, чего уж тама. Ведомо мне, шо ты не только с травками-то у Ружи возилась, — махнула рукой дворничиха.

Леона подняла на женщину озадаченный взгляд. Любомира тем временем продолжила:

— Ружа давно уж предупреждала меня, шо ты в свое время уедешь. Сказывала и об том, шо ты мечом махать обучена, не дай Боги чего, дак защитишься. Тьфу-тьфу-тьфу, — женщина суеверно постучала пальцем по дереву. — Но ты, Леонка, Словцена-то зазря не обижай. Он может и не обучался день за днем с железяками управляться, но тоже кой-чего умеет. Да обожди ж ты, пострелиха[5]! Не перебивай, — сказала Любомира негодующей девушке, которая уже хотела возразить. — Я и сама жизнь повидала. Знаю уж поболе твоего и про большак, и про людные городища. И про то, какие люди порой встречаются. Но кто ж его удержит-то, дитятко? Словцен за тобой хоть на край света помчит, неужто сама не углядела еще?

Девушка вздохнула и тихо проговорила:

— Вижу я, как он обо мне печется… Завсегда оберегал... — Она замолкла на миг, сжала ткань платья в ладошках и запальчиво быстро проговорила: — Но ведь и мне он дорог, тетушка! Я не хочу, чтобы он из-за меня попал в беду!

Она отчаянно посмотрела на дворничиху.

— А если со мной отправится, беды ему не миновать. Уж точно… Только вот мне напасть не страшна. Мои родители давно пропали… — тихо проговорила она. — И дело это уж больно темное… Я ведь и в путь отправилась, чтобы суметь разобраться в нем и, может быть, отыскать родных… — Она твердо посмотрела на женщину. — Это все, чего я хочу. Мне-то ведь терять нечего, а вот Словцену… Нечего ему со мной там делать.

Любомира тяжело выдохнула, покачала головой.

— Тетушка, пожалуйста, не пускай его! Пропадет ведь! — Леона уже не знала, как еще объяснить, а дворничиха все стояла и глядела на нее, словно на неразумное дитя.

Неужто Любомира не понимает ее? Леона ведь переживает и боится за друга, но и охранять его у нее не будет времени. Не для того она в дорогу собиралась, чтобы с ним потом нянчиться…

— Ох, дуреха ты, девка. Неужто думаешь, материнское сердце не болит за него? Болит, да ищо как! Но шож тут поделашь-то? Да и, коли он захочет, как же ж я его удержу-то? Он уже не мальчонка. Не всю же ж жизнь за мамкиной юбкою ему сидеть. Как бы материнское мое сердце не сжималося, не стану я его насильно-то удерживать. Шож я за мать-то така буду, если силою своих детей начну подле себя держать? У них своя жизнь. Им самим ее жить. Самим и решения принимать. А мне токмо молиться и остается... Но ты обожди нос опускать-то, поговорю я с ним, знамо дело, поговорю... И сама ведь все понимаю. Но ты шибко-то не надейся на это, уж больно он упрямый. Да и не оставит он тебя, стрекозу такую.

— Спасибо, — пролепетала Леона, отчего-то чувствуя себя виноватой. — Тетушка, не серчай на меня за мои слова, — просительно начала она.

— Ну дуреха девка. Ну как есть дуреха, — покачала головой женщина. — Да разве ж я когда-нибудь на тебя взаправду сердилась?

Девушка мотнула головой и подумала, что прежде, верно, и не было на то причин…

— Словцен… — с трудом начала она. Ей противило то, в чем она собралась признаться, потому что это прозвучит грубо и неблагодарно. Но это было правдой. И потому она все же тихо проговорила: — Он будет мне мешать… Я люблю его, словно родного брата, но он будто забавой все видит… — Леона виновато подняла взгляд на хмурую женщину. — А мне ворожея на ярмарке беду предрекла… Нельзя ему со мной.

Любомира устало посмотрела на девушку так, словно собиралась что-то сказать, но только тяжело вздохнула и, махнув рукой, отправилась на кухню.

— Поговорю я с ним. — Прозвучало напоследок.

Леона озадаченно посмотрела на закрывшуюся дверь. Зарождавшееся в ней чувство обжигало и сворачивало в тугой комок все нутро. Она резко встала, вышла во двор и зло пнула колоду, в которой торчал воткнутый топор. Она злилась от бессилия! Злилась, что не может прочистить голову от дурных мыслей простодушному другу. Как он не понимает, что она не на прогулку собирается! Да с ним же неприятностей не оберешься!

Леона пнула валявшееся рядом, еще не разрубленное бревнышко и зло фыркнула, скрестив руки на груди.

— Леона...

Девушка раздраженно обернулась. За ее спиной стоял понурый Словцен.

— Что еще!? — излишне резко спросила она.

Словцен напрягся. Он тоже злился и на себя, и на подругу. Извинения давались ему нелегко, а уж глядя на ярящуюся девушку, он и вовсе захотел было развернуться и уйти. Но все же переборол себя и твердо произнес:

— Леона, прости меня. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

Девушка растерянно опустила плечи. Ей вдруг совестно сделалось за свою грубость. Словцен ведь взаправду переживает за нее, а она... С головой накрывшее ее раздражение улетучилось, оставив лишь липкое чувство стыда, неловкость и сосущую пустоту на месте потухшей злости.

— Я не должен был себя так вести… — с трудом проговорил парень, делая шаг навстречу.

— Верно, — согласилась она. — Не должен. Но и ты меня извини. Я ведь понимаю, что ты беспокоишься обо мне, — она обхватила себя за плечи и грустно улыбнулась. — За резкость мою прости… Я слишком переживаю…

Словцен молча подошел и крепко обнял девушку. Друзья какое-то время стояли, не размыкая объятий, пока Леона глухо не прогундосила ему в грудь:

— Бватец, я ге могу дыфать.

[1] Товарка – товарищ ж.р.

[2] Златник – шестиугольная золотая монета с круглым отверстием в центре. Равняется десяти серебряникам.

[3] Серебряник – ромбовидная серебряная монета, равняется сорока медякам.

[4] Бурдюк – кожаный мешок, предназначенный для хранения напитков.

[5] Пострел — быстрый, шустрый. Обычно так говорят об озорном ребенке.

Глава 8

Глава 8. Обоз

Ночь. Предрассветную тишину нарушают тихие шорохи и еле слышное натужное пыхтение. Раздается глухой треск рвущейся ткани.

— Черт! — Леона тихо выругалась в стиснутые зубы и попыталась осторожно высвободить рукав рубахи, зацепившийся за торчащий у подоконника гвоздь. Не вышло. Гвоздь не желал отпускать беглянку, и все ее усилия лишь сильнее разрывали ткань.

— Недоброе это дело, девонька, — укоризненно проскрипел неожиданно появившийся рядом маленький старичок в карминном кафтанчике. Он вольготно расселся на подоконнике, откинувшись спиной на раму и свесив вниз одетые в золоченые сапожки маленькие ножки.

Девушка вздрогнула и, резко повернув голову в сторону нежданного наблюдателя, тут же растеряла необходимую собранность. Левая нога мгновенно соскользнула с бревна, в которое прежде упиралась, за ней потеряла опору правая, и девушка сорвалась, повиснув на левой руке. Правая же по-прежнему оставалась в плену чертова гвоздя.

Ноги предательски скользили, лишая девушку возможности вновь найти носками опору и подтянуться, чтобы отцепить треклятый рукав.

Леона сжала зубы и перестала дергаться в тщетных попытках удержаться и занять прежнее положение. Ей ужасно хотелось пнуть с досады несчастную стену, но сделай она это, глухой стук в ночи покажется набатом и наверняка разбудит кого-нибудь из домочадцев.

Лицо надулось и покраснело от натуги. Беглянка сердито глянула на домового — он ведь это нарочно — и резко разжала вцепившиеся в оконную раму и уже начавшие неметь пальцы. Вновь раздался треск рвущейся ткани. Мгновение — и девушка мягко приземлилась на широкий козырек крыльца. Испуганно замерев и быстро вскинув голову, она напряженно посмотрела на окна хозяйских покоев, выждала несколько мгновений и лишь затем спокойно выдохнула. Кажется, ее побег остался незамеченным, если не брать в расчет домового. Но хозяин-то вряд ли ее сдаст. Не в его привычках общаться с людьми, и своему правилу он редко изменяет.

Она снова глянула наверх, туда, где не так давно сидел домовой, и сердито фыркнула: уже исчез! Ясное дело, это он и постарался, подстроил эту оказию! Она все наперед проверила. Не было там гвоздей! Ни единого! Даже заноз не торчало!

Беглянка с сожалением осмотрела разорванный рукав и досадливо покачала головой: новая ведь рубаха была, жаль испорченную вещь…

Подворачивая порванную ткань, чтобы болтающиеся лоскуты не мешались на руке, девушка выпрямилась и, подняв глаза, растерянно и смущенно застыла. Она приземлилась прямо перед распахнутым окном одной из гостевых спален. Там на смятой постели в объятиях коротко стриженного приезжего мужика, сжимавшего в своей огромной ладони налитую девичью грудь, спала совершенно нагая, лишь частично прикрытая простыней молоденькая подавальщица Таша.

Таша была девушкой приветливой, но от остальных держалась слегка особняком. Близко ни с кем не общалась, о себе не рассказывала, о других не расспрашивала. После работы завсегда скорее бежала домой, никогда не задерживаясь ради болтовни с другими девицами или забегавшими к ним молодцами, как это делали остальные подавальщицы.

Их с Леоной нельзя была назвать закадычными подругами, но с ней, такой же молчаливой и отстраненной, как и она сама, Таша общалась тепло. Казалось, именно с Леоной девушка становилась свободнее, зная, что не услышит от нее лишних вопросов или непрошеных поучений. Не единожды им доводилось вместе помогать работникам постоялого двора: то стряпчими на кухне, то с уборкой после постояльцев, то с выполнением мелких поручений… Леона бралась за это от безделья, в стремлении выразить благодарность радушным хозяевам. Для Таши же, всегда выпрашивающей себе какое дело, это было желанной и необходимой подработкой.

Частенько бывало, что в конце дня Таша скромно заглядывала на кухню и, краснея, спрашивала, не осталось ли чего из еды: мол, ей бы подкормить прибившихся к ее дому псов. Да только в округе давно уже не было бродячих собак... И еду девушка забирала домой, где ни одна крошка не бывала лишней. Любомира тому не препятствовала, и порой сама предлагала девушке забрать каравай-другой, которые сама же и припрятывала до вечера вместе с головкой сыра или какого окорока, чтобы девушка смогла побаловать своих маленьких домочадцев.

Леона пристыженно зарделась, словно ее поймали на том, что она нарочно подглядывает за срамными делами постояльцев, и, чувствуя себя ужасно от увиденной картины, быстро отвела взгляд. Стараясь не думать о том, ведает ли о происходящем строгая Любомира, и чего наговорил этот мужик Ташке, раз та разделила с ним ложе без свадебного обряда, Леона быстро отошла от окна, села на край козырька, свесила ноги, развернулась и, повиснув на руках, мягко спрыгнула на землю. Не ее это дело.

Девушка встала, оправила одежду, проверила заплечный мешок и, спрятавшись на террасе, быстро принялась натягивать походные сапоги. Обуйся она раньше, бесшумно покинуть спальню у нее бы не вышло.

— И не стыдно тебе, деточка? — ворчливо спросил вновь появившийся домовой.

— Стыдно, но выбора у меня нет, — не отвлекаясь от дела, буркнула девушка.

— Не так тебя Добролюб воспитал. Не так… — Домовой разочарованно покачал головой и исчез.

— Рубаху портить не обязательно было, — обиженно прошептала в пустоту девушка.

— А пусть тебе напоминаньицем будет, — ответила пустота.

Девушка лишь фыркнула. Закончив обуваться, она сбежала с террасы и еще раз, оглянувшись, посмотрела на окна, удостоверилась, что ее побег остался незамеченным, и, стараясь ступать как можно тише, направилась на конюшню.

Совершенно чистое чернильно-черное небо сияло мириадами пульсирующих звезд, освещая дорогу беглянке.

Флокс, уже оседланный и собранный в путь, громко заржал, приветствуя подошедшую к его деннику девушку.

— Тише, тише дружок, — прошептала она, протягивая другу сладкое яблочко и почесывая по шее.

В дальнем углу большой конюшни на соломенном тюфяке, укрывшись простеньким кафтанчиком, спал двенадцатилетний мальчонка, помощник конюха. Леона подошла к пареньку и тихонько потрясла его за плечо.

— Эй, малец. Малец, просыпайся…

Парень разлепил глаза и сонно посмотрел на ночную гостью. Моргнул… И вдруг подскочил, окончательно проснувшись.

— Я потник почистил, коня взнуздал, оседлал, сумы те закрепил, все как ты и просила! — бодро проговорил он.

— Хорошо-хорошо, я вижу, — Леона улыбнулась. — Ты молодец, Павлош, спасибо тебе, — она одобрительно похлопала ответственного паренька по спине. — Ты мне дюже сильно помог.

Пацаненок молча пожал плечами, мол, чего уж там, дело-то не пыльное, подумаешь, коня в дорогу собрал. Но, впрочем, от девушки не укрылась легкая улыбка польщенного мальчонки. Павлош к своей работе относился со всей важностью и глубоко в душе гордился тем, что как настоящий взрослый мужик и глава семейства приносит в дом какую-никакую, а копейку.

Леона продолжила:

— Павлош, слушай внимательно. Вот, держи, — девушка протянула ему два небольших свертка из сероватой бумаги. — Смотри сюда. Видишь, на одном синий сургуч, на другом — желтый? Передашь их поутру госпоже Любомире, скажешь, что от меня. Тот, что с синим сургучом — для госпожи, тот, что с желтым — для Словцена. Да смотри, не перепутай и не забудь! Это очень важно!

Паренек понятливо кивнул, забрал свитки и повторил:

— Синий — для госпожи Любомиры, желтый — для Словцена. Не дурак, не забуду, — важно сказал мальчонка, спрятал послания за пазуху, под тонкую, местами пожелтевшую рубаху, и очень по-взрослому добавил: — Не тревожься.

— Вот и ладно. Ты гляди, я на тебя рассчитываю… И еще… На вот, — она протянула мальчишке пару квадратных серебряников, — возьми за свою помощь.

Мальчишка удивленно вылупился на протянутые монеты, и хоть лицо его на мгновение осветила неподдельная радость, брать серебро не спешил и с сомнением перевел взгляд на девушку, словно утверждаясь: «А ты точно не перепутала? Это действительно мне?».

— Ну чего смотришь? Бери давай, — она ласково улыбнулась и сама вложила монетки в его ладошку.

Глаза парня восторженно засияли, и он резко и очень низко поклонился. Потом встал и, не удержавшись, порывисто обнял улыбающуюся девушку и так же быстро отступил. — Благодарствую! — сердечно произнес Павлош, беря себя в руки. — Легкого пути, Леона.

Когда девушка, крадучись, выводила Флокса со двора, небо на востоке уже начинало сереть. Еще час — и рассветет. Выйдя за калитку, она обернулась, с чувством поклонилась в пояс, глубоко и печально вздохнула, и, более не оборачиваясь, двинулась вместе с Флоксом в сторону главных ворот. И лишь когда из вида скрылся венчавший крышу резной конек «Радушного Вепря», она взобралась в седло и ускорила шаг коня.

Ворота в село по обычаю до рассвета стояли закрытыми. Отпирали их только со знаменующим начало нового дня первым ударом колокола или по острой надобности. И то лишь для важных чинов или княжеских гонцов. Леона, столь рано покинувшая подворье, рассудила, что лучше дождаться открытия на улице, прямо у ворот, чем быть застигнутой врасплох в дверях спальни. Задержись она со сборами, и была велика вероятность попасться. Все же возможность уйти незамеченной, когда вовсю светает, крайне мала, а Леоне совсем не хотелось устраивать долгих прощаний. Да и слишком уж хорошо она понимала, чем это может обернуться. Сказать другу прямо, что он будет ей обузой в пути, она бы не смогла. Язык бы не повернулся. Да и как объяснить, куда и зачем она направляется? Как рассказать о прошлом? Оттого и пришлось позорно и неблагодарно бежать... Девушка ощутила укол вины и вздохнула, прикрывая глаза.

«Они поймут», — подумала она, уверенно кивая своим мыслям и беспокоясь о том, что подумают они об оставленных для них письмах и ее побеге. Затем ей вдруг вспомнилась реакция юного Павлоша на серебрушки, и на душе стало чуточку светлее.

Мальчонка был братом Таши. Семья их жила бедно. Отца позапрошлой зимой задрал шатун[1], оставив тяжелую седьмой месяц жену и шестерых детей совсем одних. Мать тогда едва не ушла за грань, разродившись раньше срока, и с тех пор тяжело болела.

В тот день, когда в дом принесли останки отца, Павлош враз осознал: он теперь старший мужчина в семье… Он подошел к вмиг посеревшей матери, положил руку ей на плечо и пообещал:

— Мне теперь, матушка, значит главным быть. Не тревожься, я позабочусь о вас. Не пропадем.

Чего стоило осунувшейся женщине не разрыдаться от его слов, ведают только Боги.

Вот так в один день он проснулся дитем, а уснул мужчиной.

Серьезным парнем рос Павлош, не зря отец им гордился. В трудную для семьи минуту мальчонка не оробел, осознал свой долг, искренне видя себя теперь главным добытчиком и защитником семьи. Не стушевался, взял на себя мужскую работу, посильно ограждая сестер от тяжкого труда. Бывало даже, вопреки материнскому запрету, хаживал в лес, когда совсем голодно становилось. Отец у них был охотником, успел кое-чему научить подраставшего сына. Но много ли принесет десятилетний малец?.. Когда пришла вторая зима и кладовые опустели, паренек напросился в помощники конюха к добрым хозяевам «Радушного Вепря». Все больше, чем ничего. А так хоть платят исправно, и порой от щедрых постояльцев перепадает пара медяков, а то и полушка[2], если повезет.

Сестра его — Таша — в семье самой старшей была. Ей по весне уже девятнадцать стукнуло. Еще немного — и перестаркой станет. Вот-вот выйдет из брачного возраста. И ведь до чего пригожая, а все в девках ходит… К ней уже и свататься почти перестали: отказывает всем. Куда ж тут замуж, когда на твоем попечении больная мать и пятеро младшеньких?

Леона вдруг вспомнила, что видела девушку, радостно гуляющей по торжищу, с полными руками покупок. Кольнула неприятная догадка.

— Эй, ты куды собралася, девка? Вороты-то ищо закрытые! Не пропущу раньше времени, не можно так! — раздался вялый сонный окрик.

Леона, за своими невеселыми размышлениями уже добредшая до ворот, спустилась с коня, собрала в руке поводья и двинулась в сторону ворчавшего стражника.

— Я и не прошу. Подожду, как положено.

Возмутившийся стражник ничего не ответил, только молча передернул плечами и равнодушно отвернулся. А вот второй страж порядка оказался более подозрительным. Он нахмурился и мнительно спросил:

— А чего эт такая спешка? Еще и одетая не как добрая девка. Может, ты украла чего, а щас бежать удумала, пока село со сна не оклемалося?

Леона опешила. Грубость и столь наглое, беспочвенное обвинение ввергло ее в глубочайшее возмущение. Где это видано, чтоб за дорожную одежу и ранний подъем в воровстве обвиняли? Однако девушка быстро взяла себя в руки и подавила жгучее желание ответить дерзостью чересчур ответственному и нелюбезному стражу. А то ведь и правда потащит к старосте еще. Не за воровство, так за грубиянство.

— Да что же Вы, досточтимый господине стражник, — соловьем вдруг залилась девушка. Где ж это видано, чтоб к стражу простому на «Вы» обращались да господином величали? Да всяк знает: любая малая шишка чает себя высокой елью. Леона придала лицу простоватый вид и добавила в голос побольше подобострастия. — Не тать я, как же ж можно-то. Меня тама, ну за воротами-то, обоз ждет. Он с рассветом двинется, чтоб успеть до того, как тута толокучка-то начнется. Дядюшка там мой. Он меня на постоялом дворе оставил спать: мол, непотребно с мужиками вместе в одном-то становище. А я дюже продрыхнуть спужалась, вот и пришла еще до свету-то.

Все еще хмурый стражник с сомнением прищурился и собрался уже было высказать, судя по его выражению лица, что-то подозрительное и нелицеприятное, но страж, что говорил первым, его опередил:

— Да брось, Стойх, чаго к девке прицепился. Кака она тебе воровка? Ты шо, татей не видывал?

Тут он повернулся к Леоне и махнул рукой.

— Да не трясись ты, девка.

Девушка мысленно удивилась. Она и не тряслась вовсе…

— Скоро уж вороты-то откроем, да поедешь спокойно. Вона, светает ужо.

Мнительный стражник бросил недовольный взгляд на сослуживца, но все же смолчал. Надо думать, стычки эти ходили у них не первый день. Хмурый страж, видно, был уверен, что напарник в очередной раз помешал ему раскрыть злостного лиходея. Мужчина недовольно подобрался, с ног до головы осмотрел девушку подозрительным взглядом, поджал челюсть и чопорно отвернулся.

Леона благодарно кивнула вступившемуся за нее стражу.

Небо постепенно светлело. Вдали уже расстелилась широкая красноватая лента зари, предшествующая восходу солнца. Но вот небосвод поразил первый, ознаменовавший начало нового дня солнечный луч. За ним медленно, словно нехотя, появилась дуга просыпающегося огненного светила.

Девушка завороженно наблюдала за рождением нового солнца. Дивное чувство овладевало ею в мгновенья, когда удавалось застать восхождение Божьей Колыбели, будто в первых ее лучах таилась особая, целебная сила. Казалось, она наполняет ее, разливаясь от кончиков волос до самых пят, пробегая по телу волной легких мурашек.

По селу разнесся колокольный звон, оповещающий о начале нового дня. Стражники отворили ворота, пропуская пока что единственного раннего путника.

Леона сразу направилась в сторону заранее уговоренного места, где уже вовсю шли сборы. Обоз вот-вот должен был двинуться в путь. Заканчивались последние приготовления: кто-то тушил костры, кто-то нес с реки вымытые после завтрака котелки, кто-то проверял крепления повозок, кто-то складывал в телеги оставшиеся после ночевки вещи, а кто-то просто расслабленно дымил трубкой, глядя на суетливые сборы. На приближающуюся девушку бросали любопытствующие взгляды, но от дел не отвлекались.

— Хо-о! А я-то думал, придешь ты али нет! — радостно крикнул темнобородый мужик, выглянувший из крытой повозки.

Он поудобнее перехватил кучу свертков, которую охапкой держал в руках, ненадолго скрылся за пологом, дабы уложить свою ношу, и вновь появившись на виду, спрыгнул на землю.

Это был тот самый кузнец, в лавке которого Леона купила стилет и чей меч любовно разглядывала всю ярмарку. Как оружейник и просил, в тот день она вернулась за ножнами ближе к вечеру, с трудом протолкнувшись сквозь спешащий на балаган люд. После ворожеи заезжие артисты давали представление: показывали сцены из сказок дальних народов. И люди старались успеть к его началу. Получив свой товар, она немного замешкалась и, все же решившись, спросила у оружейника, куда он направляется после ярмарки…

— Утро доброе, Ба́льжин! — Леона подъехала ближе и спешилась. — Пришла, как видишь. Как и было уговорено, с рассветом, — она улыбнулась и успокаивающе погладила фыркающего Флокса. — А ты, часом, еще не передумал брать меня с собой? — улыбнулась девушка, лукаво прищурившись.

— Обижаешь, — басовито протянул кузнец. — Эй, мужики! — зычно окрикнул он собирающихся. — Я уж говорил, с нами деви́ца поедет. Лапы не распускать, за языками следить, оказывать помощь, коли потребно станет! Звать Леоной.

Мужчины, приостановив сборы, повернули головы, чтобы рассмотреть необычного попутчика. Кто-то приветственно кивал, кто-то весело улыбался, а кому-то и вовсе до нее дела не было. И таким Леона была рада больше остальных.

— Ну все, хорош глазеть! Быстрее собирайтесь! Еще немного, и по тракту не проехать будет. Ползаете как мухи сонные. Живее давайте, живее!

— Ну девонька, — вновь обратился он к зардевшейся Леоне, — смотри… Мужики-то у нас хорошие тут. Эт я так, для острастки, — хмыкнул он, оглаживая бороду. — Не боись, в общем… Так-с, значица… гляди, — он указал на три большие повозки с серым пологом. — Эти мои. Мы первыми едем. Следом за нами Че́слав. Вон, вишь его? Бугай высокий, волосья у него огневые. И повозки евоные те, что с рудым[3] рисунком на боковине.

Леона посмотрела на соседние две повозки с бортами, расписанными красно-коричневыми узорами. Рядом с ними раздавал указания крепкий рыжебородый мужчина. Видимо услышав, что речь зашла о нем, он обернулся и кивнул, доброжелательно улыбнувшись в густые рыжие усы.

— А замыкающим у нас О́льцик. Вона его повозки. Вишь, лошадки у его все какие карие? А сам он вон там, у кострища, сидит, щуплый такой. А тот, что рядом с ним, с короткой бородкой — это Неми́р. Ну и остальные: кто по облучкам[4] — то возницы, они щас пока не все расселись-то еще, а кто верховой — то оберегатели наши, наемники. Немир, к слову, как раз из их братии. Нас тут десятка три человек-то, не шибко много. Ну путь впереди долгий, еще познакомишься. Щас выдвигаться уж будем, так что ты обожди пока. Если хошь, можешь ко мне на облучок садиться. Я сам обоз веду. А конек пущай рядом идет, ежели не буйный.

— Не буйный, — заверила девушка. — Но я все ж пока верхом поеду, пусть Флокс пообвыкнет, он раньше с обозами не ходил. Спасибо, Бальжин.

— Ну как знаешь. Ну все, ступай тада пока. Может в кустики надобно ищо, время-то есть чуток. Потом долго остановок делать не будем.

Леона молча кивнула и решила последовать дельному совету, взяла Флокса и отправилась вглубь леса, подальше от любопытных глаз.

***

Солнце стояло в зените и, приятно припекая, отражалось бликами на влажных от пота крупах караковых[5] лошадок Бальжина. Леона ехала рядом с оружейником, но разговора у них не выходило, все звуки заглушал грохот трясущихся по неровной дороге повозок. Вести неторопливую беседу, раз через раз переходя на крик, чтобы тебя смогли расслышать, было утомительно и не шибко приятно.

Девушка провела ладонью по макушке — припекает. Пора бы уже и прикрыться. Сложив поводья в одной ладони, она запустила свободную руку в ближайшую котомку, где, немного пошарив, отыскала небольшую светлую косынку из тонкого хлопка. Зацепив поводья о переднюю луку седла и надеясь, что Флокс не решит резко пуститься вскачь, она быстро повязала косынку на голову совсем не по-девичьи — узлом на затылке поверх ткани.

В дальней, западной части Сольмении, когда девушка входила в пору сватовства, и родители были готовы отпустить ее под мужнюю опеку, то девице надевали узкий платок, который носили узлом на лбу. В народе такой звали брачником. Снимать платок с того часа было нельзя до самого обряда, где развязать узел до́лжно было новоиспечённому супругу.

Леона вновь взяла поводья в руки, погладила заметно уставшего коня по шее и потянулась за бурдюком с нагревшейся на солнце водой. Сделала несколько маленьких глотков и с сожалением повесила его обратно. Много пить было чревато: ждать ее никто не будет, коли приспичит сделать остановку. Девушка сложила ладошку козырьком, подняла голову и, сильно щурясь, взглянула на Божью Колыбель. Зенит. Значит, скоро будет второй привал. Кони порядком устали, люди тоже — что верховые, что возницы. Каждый уже начинал тихонько ерзать на своем сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Но с одеревенелым задом «устроиться поудобнее» задача почти невыполнимая. Леона, поморщившись, немного привстала в стременах, давая небольшой отдых своему закаменевшему мягкому месту.

— Скоро уж привал будет! Вона за тем поворотом останавливаемся! — повышая голос, предупредил Бальжин, заметив ее ухищрение.

— Поняла!

За поворотом лес начал редеть, обрываясь на краю широкого хлебного поля. Насколько помнила Леона карту, где-то тут должен бить родник.

От дороги в сторону редколесья отходила неширокая наезженная колея, змеей пролегавшая вдоль кромки поля. Бальжин повернул коней, и Леона, придержав Флокса, посторонилась, пропуская вперед кибитки. Часть наемников пришпорила лошадей и уехала вперед проверять место для привала. Часть продолжила охранять обоз в пути. И лишь несколько человек придержали коней и остались в замыкающих. Леона примкнула к последним, чтобы не мешать шедшим впереди повозкам удобно встать на привал. Грохот стал заметно тише.

Рядом с ней верхом на гнедом мерине пристроился молодой наемник.

«Годов так двадцать пять, наверно, — прикинула Леона, бросая на мужчину косой взгляд. — Вот молодой же вроде, а холодком от него тянет, аж душа поджимается… — заметила она, задумчиво поглядывая на попутчика. — Хотя, впрочем, как и от остальных наемников…».

Девушка коротко глянула на ехавших впереди мужчин и снова обратила свое внимание на дорогу. Но размеренно покачивающийся в седле наездник раз за разом притягивал к себе ее взгляд. И Леона невольно продолжала украдкой разглядывать мужчину.

С проснувшимся любопытством она вдруг признала, что мужчина, несмотря на тянущийся от него холодок, не вызывал в ней неприязни или худого предчувствия. Не было в нем ничего дурного. Обыкновенный, даже можно сказать, приятный молодой человек: темная щетина, собранные на затылке в короткий хвост темно-русые волосы, чуть вытянутое лицо, небольшой рубец на верхней губе, глаза...

Она подняла взгляд выше и столкнулась с веселым прищуром. Щеки предательски запылали. Давно ли наемник заметил ее косые разглядывания?..

Поймав ее задумчивый взгляд, он иронично приподнял темные брови и лукаво ухмыльнулся. Надо думать, он всласть позабавился, наблюдая за ней.

Девушка смутилась. Стараясь ничем не выдать неловкость, она невозмутимо отвернулась. Щеки припекало все пуще, и верно уж стала заметна предательская краска. Девушка потянулась к наполненному водой бурдюку, сделав вид, что мучима жаждой.

«Вот же ж елки зеленые! — с досадой подумала Леона. — Он ведь просто повернулся не вовремя! Я вовсе не разглядывала его, так, мельком посмотрела... А он уже, видно, и думает невесть что… Еще и насмехается».

Леона досадливо скривилась и откупорила пробку бурдюка.

Наемник хмыкнул.

— Леона, верно? — вежливо спросил он. Девушка молча кивнула. — Меня Кирьяном зовут.

— Рада знакомству, — ответила она, отпив из бурдюка, и сдержанно улыбнулась.

— Необычное у тебя имя, — заметил наемник. — Откуда родом будешь?

Девушка недовольно поджала губы и неохотно проговорила:

— С Сольменских земель, как и все тут.

Мужчина понимающе хмыкнул и завел другой разговор:

— Сколько уж хожу в наемниках, а еще ни разу не видел, чтоб девка одна ехала.

Девушка слегка пожала плечами, убирая закупоренный бурдюк на место.

— А я и не одна, — ответила она и, заметив недоуменный взгляд, пожала плечами и пояснила: — Я с вами еду.

Кирьян удивленно хмыкнул.

— И не боязно тебе на большак соваться? — усмехнулся наемник. — Куда только отец твой смотрит. Сбежала что ль?

— А ты меня что, стращать вздумал? — хмыкнула девушка, ритмично покачиваясь в седле. — Чего бояться-то? Тебя что ль? — иронично изогнув бровь, спросила она в ответ.

— Да хоть бы и меня, — широко ухмыляясь, сказал мужчина.

Мимо на сивом коне проезжал еще один наемник. Леона задумчиво прищурилась, вспоминая этого черноволосого мужчину. Кажется, это про него утром говорил Бальжин… Его вроде Немиром звать…

Поравнявшись с ними, он гневно посмотрел на веселившегося Кирьяна, потом, сведя темные брови, также неласково глянул на девушку.

Любому стало бы ясно, что он едва сдерживает рвущиеся наружу хлесткие слова. Но наемник лишь едва заметно дернул губой, зло сжал зубы, тряхнул вожжами и проехал вперед к первой повозке Ольцика.

— Чего это он? — тихо спросила Леона, удивленная поведением мужчины.

— Да не бери в голову, — легко ответил Кирьян, не забывая внимательно осматривать окружающую местность. Все ж ему тут не за болтовню платят. — Это ж Немир.

Но Леона задумалась. Не понравилось ей такое поведение. С чего бы вдруг столько недовольства в ее сторону? Обоз она не задерживает, людям не мешает. Так в чем дело тогда сталось? Задумчиво поглядывая в спину отъезжающего мужчины, она вдруг заметила, как подобралось ее тело, поджалось, будто в ожидании удара и… в голове зашумел тихий гул пчелиного роя. Только вот пчел в округе она не наблюдала. Нехорошо…

— Так где, говоришь, твой отец? Почему одна-то едешь? — как бы невзначай напомнил мужчина о своем вопросе.

— Что тебе за дело до моего отца? Свататься хочешь?

Наемник сделал кислое лицо и уже менее воодушевленно ответил:

— Дружескую беседу завести пытаюсь.

— Дак и болтай вон о пичугах. Можем погодку обсудить, ярмарку прошедшую, — пожала плечами девушка. — Я же не спрашиваю у тебя, с чего ты подался в наемники вместо того, чтоб дом поставить, жениться да детей ро́стить, как здравый мужик.

Кирьян едва заметно нахмурил брови, на мгновение чуть поджав губы, и отвел глаза. Но позже все же неохотно спросил:

— Как тебе ярмарка?

— Хорошие были гулянья, — улыбнулась девушка. И, вспомнив ворожею, добавила: — Занятные представления были…

— Долго пробыла?

— Всю седмицу.

— Девки обычно в обережных лавках себе всякие бусы да ленты берут, а на тебе что-то ничего и не видно. — Наемник взглядом указал на одежду девушки. — Отчего ж не купила? Сглаза не боишься? — хмыкнул он.

— Не приглянулось ничего в этот раз, — пожала плечами Леона.

Не говорить же ей, что она ведуньи ученица, и сама оберегов может наделать. Вон у нее и так половина вещей заговорены. К чему ей какие-то бусы? А еще и неясно, правильно ли заговор читали, в то ли время, да хорошо ли он лег. А то Леона ведь и правда как-то прикупила у одной купчихи платочек, будто бы от припекания заговоренный. Ружена лишь посмеялась, рассматривая покупку. Ну хоть узоры на платке похвалила, и то хорошо.

— А тебе как, понравились гулянья? — спросила девушка.

— Да я их особо и не видал. Или повозки с товаром охранял, или на торжище пост держал подле Бальжина. Один только раз прогуляться вышло да на балаган глянуть.

Он повернулся к девушке.

— Я ведь, к слову, тебя видел.

Леона вопросительно подняла брови. Наемник отвернулся, возвращая взгляд на дорогу, и продолжил:

— Да у Бальжина в палатке приметил. Ты тогда меч подбирала, примеривалась там к одному, — немного насмешливо проговорил Кирьян, бросив на девушку косой ироничный взгляд. — С тобой еще парубок был белобрысый.

Леона кивнула, подтверждая: было такое. Очевидная насмешка над тем, что она пришла к оружейнику в лавку покупательницей, да не за кухонным ножом, а, поди ж ты, к мечу примерялась, неприятно кольнула ее самолюбие. Что он возомнил о себе? Думает, раз у нее в штанах пусто, то она сразу неуч, неумеха, которая с клинком управляться не умеет? Она же меч смотрела, не секиру или булаву... Да и под себя выбирала, тот, что удержать сможет. Не двуручный ведь, не тяжелый…

— Жених твой?

— Братец.

Наемник недоверчиво поднял брови.

— А сейчас где брат?

Девушка промолчала. Разговор у них не складывался и уже начинал ей досаждать.

— Ну не хочешь про братца и ладно. Куда путь держишь-то?

Леона выразительно посмотрела на Кирьяна, иронично изогнув бровь. Мужчина весело хмыкнул и натянул поводья.

Они подъехали к образовавшейся посреди лесной границы небольшой полянке. К тому времени повозки уже успели встать на привал, расположившись кольцом по кругу пролеска. Уставшие возницы с кряхтением слезали со своих облучков, потягиваясь и разминая затекшее тело. Прибыв первыми, наемники уже расседлывали своих лошадей на полуденный отдых. Леона высмотрела свободное местечко поближе к кибиткам Бальжина и двинулась туда. Кирьян последовал за ней. Когда они остановились, он первым спрыгнул с коня, подошел к Флоксу и протянул девушке руки.

— Давай помогу тебе слезть.

Леона, придержавшая Флокса и копошащаяся в сумке в поисках веревки, чтобы привязать коня, удивленно посмотрела на мужчину и недоуменно ответила:

— Не нужно…

— Эй, Кирьян! — крикнул наемник, стоявший в нескольких саженях от них в компании еще троих мужиков. — Ты никак решил за девицей приударить? — Мужики заулыбались.

— Та шо не вишь шоль, шо ты ей не по нраву! — насмешливо поддел один из них.

— А может, кто из нас приглянется, а? — добавил другой, подмигивая все еще находившейся в седле девушке. Вся компания загоготала.

Леона нахмурилась и, не обратив внимания на глумливые шуточки наемников, слезла с коня.

— Да ладно тебе, шуткуем ведь.

— Иди к лешему, Ми́рош! — крикнул раздраженный мужчина и, повернувшись, направился расседлывать своего мерина.

«А вот Лешего он верно вспомнил», — подумала девушка, привязывая Флокса к дереву. Достав из мешка со съестным немного орехов, она отошла в сторонку — подальше от остальных — и разложила подношение у нескольких деревьев, проговаривая хвалебное славословие и кланяясь хозяину леса.

Угощение было принято тут же. Маленькая юркая белочка шустро сбежала по стволу, понюхала подрагивающим носиком кучку орешков и, быстро запихнув один своими крошечными лапками за мохнатые рыжие щеки, взобралась обратно на дерево, скрывшись среди густой изумрудной листвы. Девушка умиленно улыбнулась и с любопытством посмотрела наверх: не мелькнет ли где среди веток рыжий пушистый хвостик? Но белка больше не показалась.

Леона вернулась к Флоксу. Воспользовавшись передышкой, он активно щипал молодую травку, раздражённо отмахиваясь сизым хвостом от назойливых мух. Дышал он тяжело и громко, видно шибко устав от долгого пути под распалившимся солнцем.

Привал предстоял долгий.

Леона освободила коня от тяжелых сумок, скинув вещи под ближайшим деревом, и стала расстегивать ремни подпруги.

Когда она уже снимала с пятнистой спины Флокса влажный потник, подошел Кирьян.

— На вот, — сказал он, протягивая ведро, — коньку твоему.

Девушка накинула потник на низко растущую ветку и с любопытством подошла к наемнику.

— Что это?

— Здесь овес. Водой размоченный. Мы своим так делаем, чтобы на привале подкармливать. Я для твоего тоже заготовил, когда замачивать ставили.

Кирьян подошел к Флоксу.

— Можно?

Леона улыбнулась и кивнула, ощутив прилив благодарности. Все что она сама могла предложить Флоксу — трава, что росла у того под копытами, да немного люцерны, которую она успевала насобирать на коротких привалах.

Кирьян поставил ведро перед конем, и Флокс тут же охотно сунул морду в посудину.

— Спасибо, — тепло произнесла девушка.

Наемник кивнул, принимая благодарность, и погладил коня по серой, покрытой белыми яблоками шее. Флокс тут же поднял от ведра голову, посмотрел на мужчину.

Кирьян усмехнулся.

— Зовут-то как? — спросил он улыбавшуюся девушку.

— Флокс.

— Ты коня именем цветка назвала? — хмыкнул Кирьян.

— А ты ему в глаза глянь, — предложила Леона.

Наемник перевел взгляд на коня, пригляделся… и хмыкнул:

— И правда, Флокс, — согласился он. — Ну давай, дружище, ешь.

Мужчина похлопал коня по шее, махнул девушке рукой и пошел к своим.

Понаблюдав за довольно хлюпающим в котелке Флоксом, Леона добродушно хмыкнула и направилась к находившейся вблизи стоянки кринице, уже предвкушая прохладу ключевой воды.

[1] Медведь-шатун – медведь, по каким-то причинам не впавший в спячку, или проснувшийся посреди зимы. Очень опасен.

[2] Полушка – половина серебряной монеты, равная двадцати медякам.

[3] Рудый – то же, что и красный.

[4] Облучок – скамеечка спереди повозки, место для сидения возницы.

[5] Караковая – масть лошади, черный окрас с коричневыми подпалинами.

Глава 9

Глава 9. Жертва

Божья Колыбель давно уже поднялась над Яровищами и медленно катилась по небосводу, подбираясь к зениту. Деревня неспешно возвращалась к привычному укладу жизни после бурной ярмарочной седмицы. На главной улице, еще вчера заполненной палатками с разнообразными товарами и шумной, торгующейся толпой, разбирались торговые ряды, сворачивались ярмарочные флажки и разноцветные ленточные украшения. Припозднившиеся с отъездом купцы складывали оставшиеся товары в подъезжавшие прямо к палаткам повозки, попутно успевая вести вялую торговлю с единичными покупателями.

Несмотря на то, что на улицах деревни после шумных ярмарочных дней было тихо и пустынно, в «Радушном Вепре» кипела жизнь. С кухни, где над булькающими чанами суетилось несколько румяных кухарок, по всей харчевне разносились густые запахи готовящейся еды. Через то и дело открывающиеся в зал двери сновали подавальщицы, шустро разнося по заполненному гомонящему залу миски с горячей, исходящей паром едой.

Редкий гость уходил из этой корчмы голодным. Вот и сейчас все столы в харчевне были заняты разъезжающимся после ярмарки народом, желающим перед дальней дорогой досыта наесться и наполнить свои жбаны ягодно-медовым квасом, которым так славился «Радушный Вепрь». В зале стоял приятный шум болтовни и стука посуды. Даже вялые от жары мухи раздражали не так сильно, как обычно. Из угла громыхнул гортанный мужской смех, и небольшая группа мужчин, с треском опустив на стол опустошенные кружки, весело поднялась и направилась к выходу. Место долго не пустовало. Почти сразу к освободившемуся столу протиснулась дородная дама со стайкой разновозрастных детей, попутно громогласно отправляя щуплого мужичка — по-видимому, отца семейства — поторопить подавальщиц. Легкая тревожность, что порой возникает перед грядущим дальним путешествием, витала в воздухе. Многие приезжие были из далеких краев, и им сейчас предстоял долгий путь домой. Купцам же о доме думать было еще рано. Им дорога лежала в большие города, где торжища будут стоять дольше: нужно распродать оставшийся товар.

Словцен, с самого утра занятый на кухне, тащил через задний двор коромысло с двумя огромными ведрами колодезной воды. Это был уже четвертый поход подряд, и парень успел взмокнуть под все сильнее припекавшим солнцем. Остановившись немного передохнуть, он утер рукавом лоб и, нахмурившись, бросил взгляд на окна своей спальни.

— Мам, ты Леонку сегодня не видела? Она еще не спускалась? — спросил парень, когда все баки на кухне были наполнены, и он, уставший, вышел в зал харчевни выпить холодного кваса.

Стоявшая за стойкой Любомира что-то сосредоточенно высчитывала и записывала в учетную книгу. Она нахмурилась и, не отвлекаясь от своего дела, строго отмахнулась. Парень понятливо кивнул и молча прошел мимо матери к бочкам с напитками, налил себе полный жбан медового кваса, сделал пометку на прикрепленной к бочке дощечке и, вернувшись, расположился на высоком стуле с обратной стороны стойки.

Словцен медленно пил прохладный кисло-сладкий напиток, остывая после утренней работы, и думал о том, что подруга сегодня на удивление долго спит. Какая-то важная мысль беспокоила его. Не успев оформиться, она тут же ускользала, рождая внутри смутное, неприятное предчувствие.

— Нет, сынок, я ее сегодня не видела, — ответила, наконец, дворничиха, закрывая книгу и убирая ее под стойку. — Может, спит девка, отсыпается перед дорогой.

Словцен нахмурился. Мысль, которая все это время ускользала от него, наконец, созрела, и парень, не допив квас, бросился наверх.

Любомира, уже понимая, к чему идет дело, печально посмотрела вслед убегавшему сыну, вздохнула и убрала за прилавок полупустую кружку с недопитым квасом. Она немного постояла, задумчиво глядя на ведущую наверх лестницу, снова вздохнула и направилась на кухню.

— Леона!

Словцен громко постучал в дверь своей спальни. Никто не ответил.

— Леона! — воскликнул он настойчиво.

Снова громкий стук.

— Леона, ты уже встала? — не унимался парень, приникнув ухом к двери.

Но как он ни прислушивался, ни малейшего шороха уловить не получалось. Наконец, не вытерпев, парень слегка толкнул дверь и осторожно заглянул. Но уже через мгновение быстро шагнул внутрь, озирая пустую спальню. Ни девушки, ни ее вещей там не было.

Словцен выругался и, резко развернувшись, помчался вниз, во двор. Напряженный и злой он забежал в конюшню и бегом направился к деннику, в котором раньше стоял конь Леоны, уже издали видя, что тот пуст. В какой-то бессмысленной надежде парень подбежал к нему, резко распахнул дверцы и, громко и зло выругавшись, ударил кулаком по деревянной перегородке между стойлами, напугав вычищавшего освободившиеся сегодня места старого конюха. Встревоженно заржали стоявшие рядом лошади.

Словцен быстро пробежал вдоль всей конюшни, заглядывая в каждый денник, но Флокса среди лошадей не оказалось.

— Сынок, — позвала Любомира, когда растерянный и поникший парень снова вошел в харчевню и медленно побрел в сторону лестницы на верхние этажи. Юноша повернулся к матери. Та призывно помахала ему рукой.

— Смотри вот, Павлош принес, — сказала она подошедшему сыну и протянула запечатанный жёлтым сургучом свиток.

— Давно? — с подозрением спросил парень, глядя на знакомый узорчатый оттиск печати на желтом сургуче.

— Да только вот забегал, — не моргнув глазом, соврала женщина. На самом деле, мальчишка принес послания еще ранним утром, но Леона в своем письме хозяйке убедительно просила не говорить Словцену об ее отъезде хотя бы до полудня, чтобы она успела уехать. Любомира не особо-то верила, что есть в этом толк, но все же выполнила просьбу девушки.

Юноша взволновано разломил печать и быстро развернул сверток, вчитываясь в короткое послание:

«Словцен, милый мой братец! Мне ужасно совестно, что приходится прощаться с тобой таким безликим способом, но прошу, пожалуйста, прости мне мое малодушие. Я покинула вас еще до рассвета, чтобы успеть выехать из Яровищ с обозом Бальжина. Ты, верно, его помнишь, это оружейник, у которого я купила стилет, когда мы с тобой гуляли по торжищу.

Словцен, прошу тебя, будь разумен! Помни, что я тебе сказала в тот день. Я отправлю тебе весточку, как доберусь до места. Ежели будешь гостить в Багровке, будь добр, загляни к бабушке Руже, проведай ее. Как она там теперь одна?

Не серчай на меня. Сердечно обнимаю тебя, твоя любящая сестрица Леона».

***

На окраине Яровищ, прямо у выходивших в сторону сосняка западных ворот стояла справная двухэтажная изба. Принадлежала она семейству почившего две зимы назад охотника. Когда-то богато обставленная и полная семейного тепла, теперь она была лишь тенью былых времен и поражала бедностью убранства.

Отец семейства был главным охотником села. Но даже лучшим порой выпадет горькая участь, и жизнь являет свой темный лик. Охотник сгинул, оставив тяжелую седьмой месяц жену на волю Многоликого. Убитая горем вдова разродилась раньше срока, и только Боги помогли выходить младенца. Но, увы, они обошли милостью саму родильницу. Роды были тяжелыми и забрали с собой половину ее здоровья, едва не приковав к постели. Но сама женщина, вопреки своим хворям, часто повторяла, что Боги были милостивы к ней и сохранили ей жизнь, а ее детям мать, не оставив их убогими сиротами.

Но Таша — старший ребенок в семействе, на чьи плечи легли все заботы, — так не считала, ведь отца Боги не пожалели, забрали. Она не плакала по ночам от отчаяния лишь потому, что матушка и младшие могли услышать. Девушка не обнажала перед миром ни своих душевных мук, ни усталости, ни того, как тяжела оказался для нее эта порука, каким грузом легла на ее хрупкие плечи. Она стала главной опорой семьи — нельзя показывать слабость. Если она не будет сильной, то кто тогда?.. Да и всем им сейчас было трудно…

Но все чаще и чаще Таша стала приходить в Божий дом, ища успокоения и помощи. Лишь в тишине молельни под сводами божьих палат она могла позволить себе не сдерживать слез отчаянья.

Девушка, словно стыдясь своей слабости, появлялась там в то время, когда в обители Пресветлых не бывало прихожан. Медленно, словно не понимая, зачем она здесь, она подходила к огромному деревянному идолу Богини Живаны — покровительницы женщин и детей — и садилась у его ног. Прижавшись к босым ступням Пресветлой и сжавшись в бесконечно вздрагивающий комок, она безостановочно рыдала и неустанно спрашивала, почему та не помогла, почему не спасла отца и не уберегла тяжелую[1] мать. Таша рыдала и, сама не зная зачем, молила о помощи. Но Живана молчала, глядя в пустоту неживыми деревянными глазами.

Спустя время на место боли пришла ярость. И девушка начала требовать ответов, кричать, проклинать Богов за глухое жестокосердие. Она билась в исступлении, то рыдая и моля о помощи, то упрекая Прародителей в бездействии и безразличии к своим детям.

В один из тех дней, когда девушка выплескивала болезненную ярость на деревянную статую Богини, внутри вдруг что-то щелкнуло, замерло… И по нутру разлилось холодное опустошение. Таша осоловело огляделась и, устыдившись себя, медленно вышла из святилища, так ни разу и не подняв взгляд к деревянным глазам идола. Лишь служительница Богов, что пришла немногим позже в святилище с подношением, увидела, как из глаз деревянного идола Живаны сочится смола, удивительно напоминающая слезы.

В свой последний визит в святилище Таша даже не приблизилась к Богине. Она безжизненно опустилась на пол прямо у входа и, облокотившись о стену, молча глядела в пустоту. Она и сама не понимала, зачем снова пришла сюда. Девушка разочаровалась в Великих Богах и больше ничего от них не ждала, потеряв всякую веру. Но именно в этот день она ясно поняла, что поднимет братьев и сестер на ноги и вылечит мать. Чего бы ей это ни стоило.

***

— Маманя! Я дома! — раздался слегка запыхавшийся девичий голос в сенях обедневшего дома.

Внутри заголосили дети:

— Ташка пришла!

— Ура-а, Та-ашка!

Распахнулась тяжелая дверь, и навстречу Таше выбежал темноволосый мальчишка лет пяти.

— Та-ашка!! Я тако-ого жука сегодня поймал, гляди! — радостно прокричал он, несясь к сестре со сложенными домиком ладошками.

Обвешанная котомками девушка первым делом освободила себя от тяжелой ноши, поставив на дощатый пол сумки и мешки, затем присела на стоявшую в сенках короткую лавку и, сняв легкую обувку, протянула руки к босоногому мальчонке.

— Ну, показывай, — деловито проговорила она, глядя на детские ручонки.

Сияющий, довольный собой мальчишка с трепетом раскрыл свои крохотные ладошки, показывая большущего рогатого жука с переливающимися зеленью полосками на черной блестящей спинке.

— Да, ты поймал настоящее сокровище, — с улыбкой подтвердила девушка, поглядев на жука.

— А то! — еще пуще засиял ребятенок.

— Микош, но разве ж здесь его дом? А вдруг он полз к своим махоньким жучкам-деткам, и сейчас они остались совсем одни.

Мальчишка потускнел и печально опустил плечи.

— Как мы без тятьки? — тихо спросил он.

— Как мы без тятьки, — вздохнув, ответила девушка и погладила братца по голове. — Но у нас есть матушка, а у жучков может ни мамки, ни тятьки теперь нет.

— Им, наверно, страшно одним, — грустно пролепетал мальчонка. — Я сбегаю, отнесу его обратно, пока его жучки не потерялись.

— Думается мне, что ты прав, Микош. Жучки, небось, напуганы. Ты молодец, что решил отнести его обратно. Это будет правильно. Ну давай, беги тогда поскорше.

Девушка погладила братишку по спинке, и он, как был босым, так и умчался во двор. В сени выглянула конопатая девчушка лет четырнадцати.

— Ух ты! Ташка! Сумок-то сколько! — восхищенно воскликнула девчонка. — Чего там у тебя в мешках? — спросила она, снедаемая любопытством.

— Заноси, щас вместе глядеть будем, — хохотнув, ответила Таша и поднялась с лавки. Она перекинула темно-русую косу за спину, подняла часть поклажи и протянула младшей сестрице.

Девчушка радостно подхватила наполненные мешки и быстро вбежала в дом.

— Мамка! Ты гляди, сколько сумок-то Ташка принесла! — заголосила девочка, ставя набитые мешки на лавку.

Она тут же развязала один из них, заглянула внутрь.

— Маманя, да тут целый мешок копченого мяса! Мм-м, как пахнет-то! — мечтательно протянула девчушка.

На застеленной периною лавке сидела когда-то красивая, а ныне болезненного вида женщина и пряла серую кроличью шерсть. Она улыбнулась.

— Фронька, не голоси, — ласково пожурила она.

Ее былая красота померкла на фоне чрезмерной худобы и бледности. На лице выделялись впалые щеки и темные, давно не проходившие круги под глазами. Густая рыжая копна волос слишком рано стала блестеть сединой. Но затянувшаяся хворь не обезобразила ее лик: слишком много нежности крылось в мелких морщинках, которые не портили ее лица, а лишь говорили о мягкости нрава; слишком много любви плескалось в ее ласковом взгляде и теплой улыбке. Болезнь не смогла забрать ее очарование. Может, бабья краса и увяла, но красота ее светлой души стала лишь заметнее.

— Ташенька, что это? — пораженно спросила женщина. Отложив пряжу, она встала и тихонько подошла к загруженной полными мешками лавке.

— Ташка! Это что, платье? Это мне, да? Оно ведь никому больше не подойдет, стало быть, мне, да? — обрадованно завизжала Фроня, заглянув в один из мешков и вытаскивая из него расшитую желтую запону и прилагающуюся к ней белую, тоже расшитую желтыми узорами рубаху.

Таша широко улыбнулась, подходя к лавке.

— Тебе-тебе, кому ж еще-то, — ответила она, выставляя рядом оставшиеся сумки, и стянула с головы светлую косынку.

— Мое платье! Ох, как же ж красиво! — восхищалась Фроня, прикладывая к себе верхнюю безрукавную часть одеяния и любовно разглядывая узоры.

— Ташка, спасибо тебе! — воскликнула девчушка, подпрыгивая от радости с прижатой к груди обновкой.

Она кинулась к Таше и, жмурясь от переполнявшего ее счастья, сжала сестру в крепких объятиях.

— Носи с удовольствием, сестрица, — ответила Таша, обнимая ее в ответ. — Тебе пора уж подходит, нужно и обновками обзаводиться. Сплетем тебе еще венок из молодых подсолнухов, и будешь ты у нас по осени на празднике урожая самая прилепая девица, — продолжила Таша и весело подмигнула сияющей Фроне.

Фроня на миг снова крепко прижалась к сестре. Потом отбежала обратно к мешкам, с новым любопытством быстро заглянула внутрь и, повернувшись, весело сказала:

— Я сбегаю, позову остальных.

Получив одобрение, она бережно положила платье на лавку и бегом направилась на улицу звать остальных ребят.

Не теряя времени, Таша со счастливой улыбкой стала выгружать съестное содержимое котомок. Там были и копченые окорока, и крупы, и птица, и сыры, и вяленые ягоды, и орешки в топленом сахаре. Девушка сама диву давалась тому, как смогла донести все это до дома. И все покупки еще предстояло разобрать и разложить: что в кладовую снести, а что в подполе оставить.

— Да ты не переживай, мам, все купленное, — хохотнув, ответила на заданный ранее вопрос Таша.

Она на мгновение отвлеклась от еды, и, заглянув в одну из сумок, достала оттуда невероятной красоты резной гребень из белого камня.

— Держи, матушка, это тебе, — робко улыбаясь, девушка протянула подарок стоящей рядом матери. — А то ведь твое богатство грешно чесать тем махоньким гребешочком.

— Его Павлош вырезал, — возразила женщина, растроганно обнимая дочь и принимая подарок. — Таша, но откуда? — растерянно спросила она, разглядывая каменные узоры, и подняла взгляд на дочь.

— Да постояльцев много было в этот раз, — быстро проговорила Таша, отворачиваясь к неразобранному до конца мешку, чтобы мать не увидела, как лицо предательски заливает обжигающая краска. — Щедрые были, одаривали монетами шибко хорошо, да и господине Изъяслав не пожадничал, — продолжала тараторить девушка.

Женщина, хоть и не видела раскрасневшегося Ташкиного лица, почуяла неладное. Она неуверенно оглядела все принесенные покупки, посмотрела на дочь, споро выкладывающую на стол дорогостоящую снедь, и отчетливо поняла, что не могла Ташка столько заработать подавальщицей всего за седмицу, как бы ни были щедры постояльцы...

Разве можно утаить что-то от материнского сердца? Страшная догадка болезненным уколом поразила бедную женщину, и она, прижав одну руку к лицу, а другую к груди, побледнела еще сильнее и медленно осела на лавку.

Таша, все еще улыбаясь, развернулась, и с изменившимся от тревоги лицом бросилась к матери.

— Маманя, ты чего это? — обеспокоенно спросила девушка, присаживаясь перед ней на колени.

Пораженная женщина с ужасом глядела на дочь, и глаза ее наливались слезами.

— Дочка, — прошептала она. — Ташка!.. Ташенька!..

Голос ее срывался от надрывного плача

— Доченька… Что же ты наделала, дочка!.. — рыдала женщина, с горечью прижимая к себе неразумную дочь.

Осознала Таша, что не утаилось содеянное от матери. Не выдержав своего позора, она молча прижалась лбом к материнским коленям, пряча глаза, и по лицу ее потекли крупные горькие слезы. Она плакала о своей боли, о своей потере, о тяжком грузе, что лег на ее хрупкие девичьи плечи две зимы назад, о навсегда теперь оставшейся с ней ноше изъедавшего изнутри бесчестья. Стыд, так умело запрятанный на самое дно души придуманными себе ложными убеждениями о правильности содеянного, теперь разливался по душе лавиной сжигающей боли.

Подтвердилась горькая догадка, резанула по сердцу бедной матери. Дрогнувшая рука легла на затылок прижавшейся к ногам дочери, и тяжелые слезы закапали на ее мягкие темные волосы. Так и сидели две женщины… Каждая, убитая своим горем, плакала о своих потерях и страхах, высвобождая накопившуюся внутреннюю боль.

Никогда не позволяла себе Таша плакать при младших детях и матушке, чтобы ни в коем случае не подать виду, что ей тяжело. Никогда дети не видели и свою мать со слезами на глазах. Никогда… до этого часа.

Женщина не переставала гладила дочь по голове, плечам, спине — везде, где только могла дотянуться. Она словно пыталась излечить свое дитя от порчи, исправить ее ошибку, повернуть время вспять.

— Ну зачем же, доченька, зачем? Мы бы справились, — шептала она. — Как же ты взамуж пойдешь, девочка моя, донечка моя неразумная?

Таша, выплакав, наконец, свои боль и горький стыд, недоверчиво подняла покрасневшие от слез глаза к матери.

— Матушка, ты что же, не стыдишься меня? Не выгонишь с позором? — тихо спросила она, замирая от страха.

Материнские руки дрогнули и еще крепче прижали к себе неразумное дитя.

— Ну откуда же в тебе столько дурости? — все еще плача и прижимаясь к Ташиной макушке, прошептала женщина. — Да за что же мне тебя выгонять, горе ты мое? За что стыдиться? Я горжусь тобой, донечка.

На этих словах матушки Таша почувствовала, как у нее вновь задрожали губы, и она, не сдержавшись, снова вжалась лицом в материнские колени, беззвучно всхлипывая.

— Благодаря вам с Павлошем, мы все еще худо-бедно да живем и не идем обираться по улицам. Кормилица ты наша… Главное мое подспорье… Золотце ты мое… — горько шептала женщина, прижимая к себе дочь и мерно раскачиваясь из стороны в сторону.

— Но пообещай, — она вдруг резко отстранилась от дочери и повернула к себе ее влажное от слез лицо. — Пообещай мне!.. Поклянись!.. Что никогда!.. Никогда больше ты не станешь бесчеститься ради денег! — яростно прошептала женщина. —Мы выдюжим, справимся… Но ты больше никогда… — она судорожно вздохнула. — Никогда не станешь больше! — повышая дрожащий голос, потребовала женщина, и, получив тихое «клянусь, матушка», разрыдалась с новой силой, прижимая непутевую дочь к груди.

Из-за печки выглянула старенькая домовушка, печально качая головой. Ей тоже было горько за оступившуюся девку, ведь каждого из ребятишек она сама нянчила, утешала в колыбели, когда работящие родители пропадали в трудах. А Ташенку больше всех качала: первая она была, чаще без пригляда оставалась, пока молодые ее родители на ноги вставали да хозяйство одни держать учились.

Когда в опустевшем доме стихли рыдания и иссякли слезы, а две женщины замерли в болезненных объятиях, Таша вдруг тихо сказала:

— Ох, матушка, да что ж это мы…

Она быстро провела по щекам ладонями.

— Сейчас Фроня с малышами прибегут, а мы тут с тобой как квашена капуста сидим, такие же кислые и квелые.

И, получив в ответ грустную улыбку, Таша наигранно бодро встала и, утерев глаза кончиками висевшей на шее косынки, вернулась к столу.

— Матушка, ты уж не серчай на меня, но надо было… надо… У нас Фроня в пору входит, вот-вот свататься начнут. Тосю по осени замуж выдавать. Им приданное собирать нужно, а то ведь много мы распродали, когда…

Тут Таша умолкла. Еще слишком больно было вспоминать, и тем более говорить о пережитом горе.

Отец у них был очень добрый, любящий и горячо любимый всей семьей. Иначе как тятей его и не называл никто. А какие теплые взгляды у них были с матушкой, когда они глядели друг на друга… Редкой силы любовь была.

Таша сглотнула подступивший к горлу твердый ком и быстро продолжила:

— А ведь еще младших поднимать надо. Зима уж скоро, у них у всех обувка прохудилась ужо. Нужны валенки новые да шубки, растут ведь, — утирая глаза и разбирая уже следующий мешок, тараторила Таша.

— А за меня, мамань, ты не беспокойся, я взамуж не собираюсь. Нам еще малышей надо вырастить, какой же тут взамуж-то. Да и нагляделась я ужо на мужиков энтих в харчевне-то. Ну их… И ты не переживай, этот… — тут она замолкла, словно споткнулась, — он за мной ухаживал ужо давно. Каждый раз, как приезжал, все подлаживался ко мне. И обходительный был, все угодить старался, ластился, как котенок к мамке. Денег вон оставил щедро, много еще осталось-то. Наговорил еще всяких сказок, что, мол, вернется еще за мной. Да куда ж я поеду-то, ну дурак-дураком… Я ему так и сказала, а он говорит, мол, всех вас заберу. Представляешь? — Таша хохотнула, а в груди болезненно сжалось сердце.

— Увезет, говорит, далеко-далеко… Я уж и не помню, куда он обещал-то. И жить, мол, будем богато. Ну сказочник, ей богу.

Девушка все тараторила, не умолкая, лишь бы не видеть боли в материнских глазах, лишь бы не смотреть на то, как она снова беззвучно плачет, горько глядя на белокаменный резной гребешок и украдкой утирая катящиеся по щекам слезы.

И не знали женщины, что дети давно бы уже были дома, не будь юная Фроня такой не по лета́м мудрой девицей. Потому как будучи шустрой, она первая вернулась обратно, но еще во дворе услыхала из окон плач и успела увести спешивших домой детей играть в ляпки.

***

— Дедушка! Дедушка! Постой! — кричал босоногий мальчонка лет семи, выбегая за ним из корчмы. — Тятька листочек передать попросил, ежели увижу тебя!

«Дедушка…» — с горечью подумал мужчина, откидывая с головы капюшон, и остановился, ожидая пацаненка.

А ему ведь и тридцати трех еще не стукнуло. Но на лице уже отразились минувшие обороты, полные печали, пролегли глубокими складками тягостные дни, проявилось сединой в некогда черных волосах пережитое горе.

Мальчишка быстро добежал, всунул ему небольшой клок грубой бумаги и, получив в благодарность круглую медяшку, радостный, умчался обратно в корчму хвастать перед отцом выполненным поручением и полученной в награду монеткой.

«Хороший малец у Житомира растет все-таки», — мельком подумал мужчина, разворачивая бумагу. Быстро пробежал глазами по короткой записке, довольно хмыкнул: «Нашлась-таки». Недалече осталось. Любопытная предстоит встреча: уж больно занятная знахарка, по слухам, живет в окрестной деревушке. Он давно уж чаял познакомиться с нею лично.

Мужчина скомкал послание, глянул на небо — солнце уже перевалило за полдень — и, не теряя времени, быстро направился обратно в корчму расплачиваться за постой и закупаться в оставшуюся дорогу снедью.

На входе его едва не сбил явно злой и сильно торопившийся, уже знакомый ему светловолосый юноша. Он почти бежал, не разбирая дороги, и едва не влетел в дверях во входящего мужчину, лишь в последний миг немного притормозив и отклонившись назад. Он извинился, не сбавляя хода, выбежал из корчмы и быстро вскочил в седло дожидавшейся его у коновязи гнедой лошади, снаряженной в путь.

Мужчина неодобрительно покачал головой и, пригнув голову, нырнул в духоту корчмы.

[1] Тяжелая – здесь в значении «беременная».

Глава 10

Глава 10. Спутники

Леона устало водила щеткой по дымчатой гриве коня, казавшейся в опустившемся на землю сумраке едва ли не черной.

— Былинка к былинке, волос к волосинке… — шептала девушка, глядя, как рассыпаются под щеткой шелковистые волоски. — Плету паутину прозрачней росинки…

Флокс смиренно стоял, положив голову ей на плечо, и, прикрыв свои небесно-голубые глаза, наслаждался заботой.

— Незримым покровом тебя огражу,

Худому нет хода сквозь эту межу…

Первый дневной переход ее изрядно вымотал. Оказалось, путешествовать одной было много проще: едешь быстрее, останавливаешься где и когда пожелаешь, наслаждаешься тишиной… Обоз же шел неспешно, остановки были короче и реже. Медлительность изрядно утомляла. Казалось, у этого дня не будет конца… К вечеру тело задеревенело. И хотя обоз уже давно стоял на ночном привале, грохот повозок до сих пор звучал в ее голове.

Флокс приподнял голову и мягко ткнулся бархатистыми губами ей в шею. Леона улыбнулась.

— Отдыхай, дружок, — ласково велела девушка. — Дорога впереди лежит длинная...

До нее долетел дух готовящегося на огне мяса. Она с наслаждением вдохнула и глянула в сторону выстроившихся полукругом повозок, на которых танцевали красноватые отсветы костра. Собравшиеся у огня мужики проворачивали над сдвинутыми в сторону углями деревянные вертелы с нанизанными на них золотобокими птичьими тушками. Живот тут же стянуло от голода. Где-то рядом прошли дозорные.

Девушка убрала щетку в седельную сумку, проверила привязь Флокса и, вздохнув, вернулась в огороженный повозками круг, где расположились путники.

Бальжин сидел на коврике из толстой дубленой кожи, подогнув под себя одну ногу, и чистил беленькие тыквенные семена, ведя неторопливую беседу с сидящим рядом Чеславом. Он улыбнулся присевшей рядом девушке и протянул ей горсть семечек.

— Ну как тебе наша ватага, а? — спросил он.

Девушка замешкалась, не зная, что ответить. Сказать, что они ее немного пугают? Худая какая-то благодарность выйдет за любезное дозволение примкнуть к охраняемому обозу.

— Непривычно, — ответила она, принимая предложенное угощение и провожая взглядом вставшего и направившегося к костру Чеслава.

Бальжин понимающе хмыкнул и задумчиво посмотрел на собравшихся вокруг костра мужчин.

— Ты вот что, девонька. Полезай-ка ко мне в повозку спать, чего тебе комарье кормить. Там места не шибко много, но, думается мне, тебе хватит.

Девушка благодарно улыбнулась.

— Спасибо, Бальжин.

Мужчина встал, сладко потянулся, потер своей широкой ручищей шею и направился к костру. Уже на ходу он оглянулся и басовито позвал, не сбавляя шага:

— Айда есть, пока не остыло.

Леона кивнула, но вставать и идти к костру не спешила, в нерешительности закусив губу и глядя на удаляющуюся спину оружейника. Неловко ей как-то было вот так просто подсесть ко всем, словно она своя. А с другой стороны, не будет же она себе отдельно котелок ставить. Нехорошо… Получится, будто она чурается их. Хлеб со спутниками не разделить — позор…

Она посмотрела на собравшихся вокруг костра мужчин. Те, довольно охая, снимали ножами с деревянных вертелов приготовленные птичьи тушки и выкапывали из тлеющих в уголке костра углей печеные клубни. Над становищем витал умопомрачительный сладковатый запах готового, обливающегося соками мяса, на хрустящей корочке которого желтоватыми бликами отражались яркие всполохи огня.

В животе призывно заурчало. От витающих вокруг запахов кружилась голова. Леона зажмурилась. Как же глупо она себя ведет… Не сидеть же ей голодом все то время, что они будут в пути. Девушка убрала так и нетронутые светлые конвертики семечек в карман портов и отвела от лица упавшую прядку. Она собралась было вставать, когда вдруг заметила, что от группы пировавших мужчин отделился одинокий силуэт и направился в ее сторону.

В ночном лесу вокруг пылающего костра все очертания смазывались, теряясь в густых причудливых тенях и трепещущих отблесках пламени. Леона смогла рассмотреть мужчину, только когда он приблизился. Улыбаясь, Кирьян остановился в паре локтей от нее и протянул одну из мисок, что держал в руках.

— Спасибо, — девушка благодарно улыбнулась, принимая полную еды миску.

— Ты не против? — спросил он, кивая на место рядом с ней.

— Нет, располагайся, — добродушно ответила Леона, пододвигаясь и освобождая край плаща.

Мужчина устало сел на освободившееся место. Поставив стопы на землю и упершись локтями в согнутые колени, он устроился поудобнее и заметил:

— Я подумал, что ты голодна не меньше нашего.

— Это ты верно подумал, — девушка весело усмехнулась.

— А чего не шла? Там уже вовсю пируют.

— Я как раз собиралась… — Леона не стала сознаваться в собственном малодушии.

Она вдохнула пряный дух еды и ощутила, как рот наполняется слюной. В миске лежал большой, щедро сдобренный солью и травами кусок поджаренного на костре тетерева и несколько запеченных в углях картофелин, завернутых в лопух, чтобы не испачкаться золой. Сверху закрывал собой половину миски толстый шмат мягкой и еще теплой лепешки, что мужчины разогревали на больших, раскаленных в костре камнях.

— А откуда птица? — спросила девушка, отламывая от лепешки кусок, и смачивая его вытекшим в миску мясным соком.

— Добыли… Мы снедь-то ведь обычно набираем в харчевнях — тех, что по дороге лежат. Или у людей, если мимо селений каких едем. В этот-то раз все в Яровищах закупили, еще со вчерашнего вечера. Только мясо ж не повезешь целый день по жаре, пропадет. Пришлось самим настрелять, — ответил мужчина, отвлекаясь от разделывания грудинки.

— Я не видела никого за охотой, — недоуменно сказала Леона, слегка повернувшись в сторону собеседника.

Мужчина хмыкнул, насмешливо подняв брови.

— Так кто ж охотится на тракте-то. Ты много дичи видела, пока ехала?

— Я не присматривалась, — пожала плечами девушка.

Она осторожно взяла птичий окорок за торчащую кость и с наслаждением откусила. Рот ее тут же наполнился сладковатым мясным соком, и она едва не застонала от блаженного удовольствия. Хотелось закрыть глаза и заурчать, настолько она была голодна, и настолько восхитительно вкусным казался ей этот нехитрый ужин.

— Да некого там стрелять. Что птица, что зверье — они ж подальше от людей стараются быть. Поэтому нужно глубже в лес уходить за дичью. Мы ж не только рядом с обозом идем, но и лес поблизости просматриваем, — пояснил наемник, утираясь. — А кто в лес углубляется, тот и охотится. По возможности, понятно дело.

Мужчина закинул в рот кусок лепешки и, подмигнув, похвастался:

— Этого я подстрелил.

Девушка искоса глянула на собеседника.

— Так ты хорош в стрельбе? — спросила она, доедая мясо.

— Неплох, — не стал отрицать наемник. — Но все же с мечом обращаюсь лучше, — признался он, разламывая еще горячую картошку и снимая с нее черную, горелую корочку.

— А где ты учился? — полюбопытствовала Леона, повторяя за наемником и откладывая горелую корочку картошки в сторону.

Мужчина удивленно поднял брови.

— Почему ты едешь одна? — весело щуря глаза, ответил он вопросом на вопрос.

Леона понятливо усмехнулась, более не отвлекалась от еды и не задавала неуместных вопросов.

С ужином оголодавшие путники покончили быстро. Кирьян сыто утер ладонью рот и отставил опустевшую миску.

— Мы с мужиками тебе местечко подле костра оставим, — сказал он вдруг. — Там теплее да сохраннее. Чего случись — мы вокруг тебя будем. Да и я свой лежак рядом кину. Надо будет чего или страшно станет — только руку протяни, проснусь.

Леона хотела возразить, возмутившись, мол, она не дите малое, чтоб за ней приглядывать. Но ее вдруг тронуло иное чувство, и вместо отповеди она мягко улыбнулась.

— Спасибо, Кирьян, мне приятна ваша забота. Но Бальжин уже уступил мне повозку. Я буду ночевать там.

Наемник кивнул.

— Так оно даже лучше, — сказал он. Но в глазах его мелькнула досада.

Из-за телег из леса вышло трое мужчин — вернулись дозорные. Проходя мимо, они кивнули Кирьяну и направились к костру. Тут же со своего места поднялся один из наемников, совсем еще молодой парень лет двадцати на вид. Обозначив себе лежбище брошенным на землю толстым свертком дубленой кожи, он отошел подальше — туда, где на привязи стояли лошади, — и стал чертить вокруг стоянки обережную черту, заговаривая ее на защиту.

Леона про себя одобрительно отметила, что в обозе не забывают о безопасности, и среди наемников есть и чаровник. И хотя он слабенький, судя по вливаемым им нитям силы, но все же защиту вокруг становища поставить в состоянии. А это уже немало, от слабой нечисти точно убережет. А большее наемникам вряд ли нужно.

— Смотри… Видишь, вон Богша круг ставит? Когда его замкнут, черту не переступай, а то повредишь. Это защита от нечисти и незваных гостей. Темная нежить, по правде, редко встречается, но защиту мы завсегда ставим. Не раз уже выручала, — решил предупредить Кирьян. — Так что если нужно сходить куда, то сейчас иди. Богша уже скоро закрывать будет.

Леона кивнула, подтверждая, что услышала, и заверила мужчину, что ей никуда не нужно.

— Боишься? — понимающе спросил наемник. — Пойдем, с тобой схожу, — предложил он.

— Вовсе нет. Мне, правда, не надо...

— Да не стыдись, — подбодрил ее Кирьян. — У нас ведь тут нет девок-то, чтоб с тобой отправить. Я ж без шуток, смотреть не буду, — продолжил мужчина. — Ну хочешь, Бальжина позову, если тебе с ним спокойнее.

Наемник встал, намереваясь крикнуть оружейника.

— Нет-нет, не нужно, — быстро проговорила девушка, вставая и радуясь, что в темноте не видно проступившего стыдливого румянца.

«Ну что ж за твердолоб-то такой!»

Она с ужасом представила, как Кирьян без какого-либо стеснения громким, на все становище разносящимся басом зовет Бальжина с уничижительной для Леоны просьбой проводить ту в кустики, а то непутевой девке, мол, страшно… Представила, как затем начинают ржать остальные мужики, а она все стоит и краснеет от неловкости…

— Пойдем... — согласилась девушка, пока наемник не осрамил ее перед всем обозом.

Когда огонь потух, и в костровище остались лишь тлеющие бревна; когда все путники собрались на стоянке: одни уже самозабвенно спали, а другие разбредались по своим местам; когда Леона заползла в выделенную ей повозку и, устроившись поудобнее, завернулась в свой теплый мягкий плащ, щупловатый чаровник Богша встал и замкнул круг, отрезая собравшихся от внешнего мира. И никто из них не нарушит черты, пока она не будет разомкнута поутру.

***

Припекало все пуще. Уже два дня, что они были в пути, не отступала жара, накрывая путников нестерпимым зноем.

Полуденный привал они разбили недалеко от большака на краю поля со зреющими хлебами. Меж повозок натянули холстины и согнали в тень взмокших лошадей.

Леона принесла Флоксу котелок с нагревшейся на солнце водой и, разморенная, уселась рядом, прячась вместе с лошадьми в тени навеса и поглядывая в сторону наемников.

Мужики, дабы не разомлеть еще пуще, решили размяться. Пока на костре готовилась еда, они, рассевшись вкруговую, парами поднимались с мест и, раздевшись по пояс, тешились рукопашной борьбой.

Кирьян вышел победителем третий раз подряд. Он широко улыбнулся одобрительным выкрикам и по-молодецки глянул на Леону, с любопытством наблюдавшую за мужиками. Девушка хмыкнула и сделала вид, будто хлопает в ладоши. Наемник весело усмехнулся, подошел к поверженному противнику — высокому, широкоплечему мужику средних лет — и протянул руку, помогая подняться.

— Раздряхлел ты, Отар, — задиристо крикнули из круга встающему с травы мужику.

— Коли уж я одряхлел, Мирош, — ответил весело Отар неказистому наемнику с рыхлым лицом, — тебе-то уж и вовсе на покой пора. Помнится, ты простоял против Кирьяна еще меньше моего.

Отар стряхнул с тела налипшие травинки, дружески похлопал по плечу Кирьяна и уселся обратно в круг.

— Ну, кто следующий? — крикнул Кирьян, оглядывая собравшихся.

— Охолони пока, — поднимаясь, по-доброму велел Ольгерд. — Эй, Бальжин, айда потешимся!

Кирьян натянул рубаху и, снова глянув на девушку, залихватски подмигнул. Кровь ударила ему в голову. Вдруг захотелось махом перепрыгнуть пяток разделявших их саженей, закинуть девку на плечо и унести в поле, укрывшись с ней меж молодых колосьев. Но вместо этого он отвернулся и опустился в круг, потянувшись к бурдюку с водой, чтобы смочить пересохшее горло. Эх, тяжкие деньки его ждут…

***

Зашуршала трава.

— Нам пора возвращаться, — вдруг прозвучал поблизости мужской голос.

— Постой, мы не договорили, — недовольно ответил ему второй.

— Что еще?

— Эта девка… Она нам все портит, — низко процедил мужчина.

— Чего она тебе портит? — холодно ответил ему первый. — Баба, не баба — мало ли кто прибился к обозу. Нам с того какая убыль? А так-то даже и наоборот, — хищно добавил он. — Если подумать, то девка всегда кстати. Будет моим парням развлечение.

— Такого в уговоре не было, — раздраженно выплюнул другой.

— Глядите-ка, — зло протянул первый. — Неужто сама добродетель во плоти явилась. Тебе не за поучения платят, — жестко отрезал он.

Леона в ужасе отшатнулась, спрятавшись в глубоких тенях ночного леса за широким деревом. «Худо дело», — мрачно подумала девушка, молясь, чтобы ее не заметили.

Мужчины резко смолкли и развернулись в ее сторону.

— Слыхал? — напряженно спросил тот, что досадовал на ее существование.

Повисло напряженное молчание.

— Зверье, верно, —неуверенно ответил второй, — давай возвращаться.

Мужчины, так и не закончив свой разговор, быстро ушли, настороженно поглядывая по сторонам.

Девушка дождалась, покуда стихнет шорох кустов, и отмерла. Не подвело все же ее предчувствие, не показалось… Сгущается мрак над ними, вот-вот разразится грозой. Видно, не все мужики в этом обозе хороши, как говорил Бальжин, не всем-то стоит доверять. Знать бы еще кому да чем она мешает…

Леона наморщила лоб, стараясь припомнить, кому принадлежали голоса. Да вот только не было ей дела до своих спутников, не слушала она чужих разговоров, своими заботами голова полнилась. Вроде и с ними ехала, да все одно прошедшие дни будто туманом подернуты.

Девушка медленно выдохнула, проводя рукой по лицу и собираясь с духом. Надо бы обогнуть становище, да с другой стороны войти…

Вряд ли кто видел, как она уходила. Повозки, стоявшие полукругом, ограждали путников от леса, так что понять, кто и куда ушел, было трудно. А когда ночью ты сидишь у пылающего костра, то в свете его яркого пламени окружающая завеса тьмы становится совсем уж черной и непроглядной. Едва ли кто разглядел, в какую сторону она направлялась. Но ежели она вернется к обозу вслед за своими недругами, им недолго станет догадаться, что по кустам вовсе не зайцы шуршали. И кто знает, чем это для нее обернется…

Стараясь ступать как можно тише, она быстро шла сквозь темную чащу. Стоит ли рассказывать об услышанном Бальжину? А что говорить? Что услышала в лесу, будто она кому-то мешает? А ведь в том может и не быть дурной подоплеки. Вполне кто-то из мужчин может негодовать от того, что из-за нее им приходится себя вести сдержаннее или терпеть какие бы то ни было неудобства. Как знать, может Бальжин сочтет это не более чем бабьей придурью да велит не обращать внимания.

«…Будет моим парням развлечение…» — снова прозвучал холодный голос у нее в голове. Не похоже это на пустяковое негодование, не похоже…

Костер горел маяком в темном лесу, отражаясь на деревьях красноватыми бликами. Ночную тишь нарушали доносившиеся со стоянки громкие мужские голоса и взрывы дружного громоподобного смеха. Чем ближе девушка подходила, тем явственнее чувствовала манящий запах готовившегося на костре мяса. Приблизившись к становищу, Леона, наконец, решилась идти свободно, не таясь.

С безмятежным видом она невозмутимо ступила на освещенную костром поляну: ей нет дела до спутников, она просто отходила по нужде и уж точно не стала невольной слушательницей чьих бы то ни было разговоров… Не выдав нарастающей тревоги, девушка прошла к повозкам кузнеца. И, расстелив принесенный заранее теплый плащ, уселась рядом с пустующим лежаком Бальжина, подальше от огня и остальных мужиков. Отчего-то с Бальжином ей становилось спокойнее. Верно будет сказать, что собираясь ехать с обозом, полным наемников, девушка сознавала, что говорить они станут вовсе не о кружевах да лютиках. Но уютнее в их окружении от того не становилось. А уж после услышанного разговора и вовсе на душе стало неладно.

Она посмотрела на собравшихся вокруг костра мужчин, ища среди них оружейника, и невольно напряглась, вспоминая услышанный в лесу разговор. Разум твердил, что опасаться нечего, вреда ей никто не чинил и не станет, тем более сейчас, на виду у остальных. Но недобрые слова уже успели вызвать у нее смутную тревогу. Внутри пробудился давно забытый липкий страх... По телу пробежала волна неприятных мурашек.

До нее доносились обрывки слов и отдельные, наиболее громкие восклицания, сопровождаемые взрывами гулкого хохота. Но Леона не вслушивалась. Несмотря на усталость и навалившуюся после целого дня пути сонливость, раздумья о случайно услышанном разговоре никак не оставляли ее. Она нутром чуяла грядущую опасность. Все звуки для нее отошли на второй план и доносились словно издалека, будто у нее в ушах вдруг оказалась вода или толстые ватные пробки. Все ее внимание устремилось к пирующим. Она напряженно всматривалась в освещенные пламенем костра лица, и пыталась понять, кто же там был в лесу. Кто эти тайные недоброжелатели, которым она помешала? И главное — чем? Чего от них можно ожидать?

Леона не боялась, что ее вдруг возросшее любопытство заметят. Она была укрыта тенями ночного леса, и ярко горящий костер, ослепляя всех находившихся в кругу света, был ей сейчас помощником.

Девушка нервно покусывала губы и все всматривалась, всматривалась, переводя взгляд от одного к другому, пытаясь отыскать хоть что-то, что могло бы выдать нужных людей, подсказать, кого стоит опасаться... Пока вдруг не застыла, а по телу не пробежал мерзкий холодок. Она поймала его взгляд — изучающий, жесткий, полный недовольной задумчивости. На нее пристально, зло играя желваками, смотрел Немир.­

— Я принес тебе взвара, — прозвучало вдруг сбоку.

Леона вздрогнула и испуганно повернулась. Рядом опустился Кирьян и протянул девушке кружку.

Она одно мгновение смотрела на него, не понимая толком, что он сказал, а затем быстро перевела взгляд обратно на Немира. Но тот уже отвернулся и спокойно разговаривал с кем-то из наемников. Может, ей показалось? Он ведь не мог ее видеть, слишком темно вокруг… Может, это был просто случайный взгляд в никуда, который она поймала и уже сама придала ему темных красок?

— Дак ты будешь? — недоуменно спросил Кирьян. Он так и держал полную взвара кружку в протянутой руке.

Леона перевела озадаченный взгляд на мужчину, медленно выплывая из своих мрачных размышлений.

— Да, спасибо тебе большое...

Она благодарно кивнула и приняла протянутый напиток. Исходивший от него терпкий еловый дух окончательно вернул ее в явь.

«Ох, не до́лжно мне давать ходу домыслам. Вон уже все пуще погружаюсь в вязкую тревогу, — подумала девушка, глядя на плавающие в кружке иголочки и бусины черемухи, — а то затянет так, что всю дорогу проведу, оглядываясь да ожидая удара… И все же… Не помешает держать ухо востро и стать повнимательнее».

Мужчины, закончив вечерять, сворачивали поздние посиделки. Посуду полоскали тут же, чуть в стороне от костра, в большом ведре с ключевой водой.

— Не дичись нас, — вдруг сказал Кирьян, отпивая из своей кружки и искоса глянув на девушку.

Леона недоуменно повернулась к нему и возразила:

— С чего ты решил, что я дичюсь?

Мужчина хмыкнул.

— Да все уже подметили, что ты больно тихая. Сторонишься, вон, всех, кроме Бальжина.

Леона пожала плечами и отпила горячий взвар, наслаждаясь приятной терпкостью черемухи и хвои.

— Я просто не болтлива.

— Да ты словно дикий зверек на всех смотришь, — усмехнулся Кирьян, кивая на мужчин. — Они просили передать, что не кусаются.

Леона хотела было возразить, но посмотрела на мягкий прищур его карих глаз и, улыбнувшись, проговорила:

— Я запомню.

Обоз готовился ко сну: растягивались меж повозок и ближайших деревьев широкие навесы от возможного дождя, раскладывались спальные места, проходила жеребьевка ночных караульных. Вернулись дозорные. С места поднялся Богша — пришла пора замыкать обережный круг.

***

Леона проснулась, когда только-только начинало светать. Снаружи доносились звуки возни и недовольные выкрики.

— Да пустите же меня!

Девушка мгновенно подскочила и быстро вылезла из повозки. Оказавшись снаружи, она недоуменно застыла. Лежбища пустовали, и во внутренней части становища никого не было видно. Девушка повертела головой, пытаясь разобрать в утренних сумерках, куда все подевались, и откуда раздаются звуки борьбы. Справа между кибитками мелькнуло несколько силуэтов, и она поторопилась туда.

— Я же уже сказал вам! Ничего я не собирался красть! Да отпусти же меня! — натужно пропыхтел до боли знакомый мужской голос.

Леона взволнованно ускорилась. Спутники ее нашлись прямо за повозками, сгрудившись вокруг какой-то, пока что непонятной ей, возни. К ее удивлению, несмотря на доносящиеся из толпы выкрики и пыхтение, наемники были спокойны: кто стоял, сложив руки на груди и расслабленно облокотившись на повозки; кто — широко расставив ноги и подбоченившись; один — кажется, его звали О́тар — даже сидел на земле, опершись спиной на дерево, и лихо поигрывал кортиком. И все до единого весело глядели на творившуюся кутерьму. Чеслав, стоявший в компании хмурого Ольцика, даже тихонько посмеивался в свои густые рыжие усы, а, заметив Леону, весело ей подмигнул.

Девушка выдохнула. Спокойные, стало быть, ничего худого не случилось. Она протиснулась немного вперед, пытаясь разглядеть, что происходит. На границе обережного круга стоял Кирьян, заломив руки вырывающемуся юноше, и что-то у него выспрашивал. Пленник, видно дернулся, потому как они развернулись, и девушка, наконец, смогла разглядеть пойманного. В руках у мужчины дергался злой, раскрасневшийся Словцен. Леона удрученно вздохнула и вышла из-за спин наемников.

— Кирьян, — позвала она, — отпусти его. Это мой друг.

Мужчина насмешливо фыркнул и отпустил парня.

— Леона! — радостно воскликнул Словцен. — Я же говорил! — буркнул он Кирьяну, оправляя одежду.

Девушка поджала губы, молча развернулась и пошла обратно к повозкам. До восхода еще есть время, и она потратит его на сон.

— Леона! — позвал парень, догоняя ее.

Она не откликнулась. Внутри, словно в закипающем котелке, нарастало раздражение и какая-то ребячья обида. Она ведь просила его успокоиться, оставить ее! Предупреждала, что этот путь ей нужно проделать одной! А Словцен просто плюнул на ее слова! Отмахнулся, словно от незначительной помехи!

«Ну что за упрямец!» — мысленно причитала девушка. Она смерила парня беглым взглядом, но ослиных ушей, к своему удивлению, не обнаружила.

Она злилась, ужасно злилась на друга. Сердило пренебрежение к ее просьбе. Красочно представляя, какие беды и трудности он может создать, девушка прикидывала, во что ей обойдется его самоуправство. Она злилась и в то же время стыдилась своих чувств. Противный червячок совести уже прогрыз ход в заполнившееся гневом сердце и укоризненно качал головой. Словцен ведь беспокоится о ней… Всегда беспокоился и, ясно дело, сейчас не перестал. Не смог спокойно отпустить ее одну в неизвестность… Он догнал ее, потому что переживает, хочет помочь… А она его сейчас даже видеть не хочет. Более того, еле сдерживает рвущиеся наружу резкие, обидные слова.

Она уже не дитя, за которым нужно приглядывать! А вместе с тем, она прямо просила не ехать за ней! Просила?! А он просто начхал на это! С чего он вообще решил, что вправе взять на себя ответственность за нее?! Захотел приключений?!

— Леона, — повторил друг, обгоняя девушку и вставая у нее на пути.

— Словцен, — твердо начала девушка, обогнув парня и продолжая двигаться дальше. Она еле сдерживала клокочущее внутри раздражение. — Я просила тебя не ехать за мной. Ты сам решил иначе. Твое право, — с трудом выдавила она. — Мне неведомо, что ты себе придумал, но уверена, ты обманулся в своих ожиданиях.

Девушка повернулась, бросив на него разочарованный взгляд, и расстроенно произнесла:

— Мы ведь о том говорили… тогда… на ярмарке. Я с тобой была откровенна! Ясно тебе растолковала все, без утайки! И повторила это в письме!

Она зло сощурилась и бессильно отвернулась.

— Так что будь добр с восходом вернуться назад. А я сейчас иду досыпать, — сказала она, забираясь обратно в повозку. И, уже задергивая полог, не сдержавшись, холодно добавила: — Мне не нужен попутчик. И, как видишь, я тебе не рада.

Словцен растерянно смотрел на сомкнувшуюся перед его носом серую ткань полога и не знал, как быть дальше. Два дня он был в пути, подгоняя коня и не давая ему отдыха, чтобы только догнать Леону. Он был уверен, что подруга будет рада его видеть и облегченно вздохнет при его появлении. Тогда, в Яровищах, ему казалось, что вся бравада девушки при их разговоре была напускной, и на самом деле она отчаянно трусит. Это было бы похоже на нее… Сколько он ее знал, она всегда храбрилась, даже тогда, когда дрожала от страха. Всегда, как озлобленный котенок, показывала, что сама может со всем справиться и не подпускала никого близко. И только его, Словцена, подпустила… Только с ним сблизилась, только ему доверяла и только с ним была откровенна... По крайне мере, так ему казалось раньше. Он совершенно не ожидал подобного приема. Не ожидал увидеть ее такой… Такой холодной, злой, жесткой… Они и не ссорились-то по-настоящему ни разу. За что она так с ним?

«Я тебе не рада», — все еще звучали у него в голове жестокие слова, больно резанувшие по сердцу.

Мимо проходил молодой мужчина, тот самый, что скрутил его за повозками, когда он пытался войти в круг стоянки. Задержался, сочувственно похлопал его по плечу и молча пошел дальше. Словцен понуро посмотрел на удаляющегося наемника, постоял в нерешительности, глядя на расходившихся по стоянке мужчин, понял, что прогонять его никто не спешит и опустился на землю. Пристроившись у повозки, он откинулся спиной на колесо, запрокинул голову и, уныло уставившись в предрассветное небо, стал думать, как быть дальше.

В этой же самой повозке на расстеленный теплый плащ бессильно опустилась хмурая девушка и, подтянув к себе колени, угрюмо положила на них голову. «Ну что ж за дурень-то такой», — печально думала она и корила себя за излишнюю грубость, хорошо сознавая, как сильно должны были ранить друга ее слова. Но пусть лучше так. А потом, когда-нибудь, когда она, наконец, поймет, как воззвать к той силе, о которой говорила мама, и отыщет родителей, она обязательно приедет в Яровищи, объяснится и попросит прощения. И Словцен обязательно поймет… Да… Потом…

В отличие от Леоны, мужчины не разбрелись обратно по своим местам, а занялись сборами, рассудив, что раз уж встали, то и ложиться теперь нечего. До восхода оставалось всего ничего — только в сон войдешь, как уже вставать придется. Потому сворачивались разложенные на земле лежаки и теплые плащи, снимались натянутые меж повозок навесы, заново разжигались остывшие угли и недогоревшие бревна.

Ольцик, вышедший из повозки с припасенным для своих лошадок кормом, поймал хмурый взгляд Немира и, равнодушно поглядев на еще одного прибившегося к ним попутчика, отвернулся и занялся лошадьми.

Леона же вышла из повозки только с рассветом. Равнодушно, ни на кого не глядя, прошла к запасам ключевой воды, зачерпнула ее плавающим тут же ковшом и стала умываться, чувствуя на своей спине прожигающий взгляд.

Словцен не уехал. Леона его прогоняет? Пусть. Он поедет не с ней. Упрямый парень успел поговорить с Бальжином и напроситься в обоз еще одним охранником. А то, что служба его будет безвозмездной… ну и пусть. Зато рядом с подругой. А к тому времени, как ей придет пора расходиться с обозом, они уже помирятся, и она будет рада его присутствию. Иначе ведь и быть не может…

Бальжин же, доедавший в ту минуту свой нехитрый завтрак, лишь посмеивался, глядя на сии неурядицы и с теплотой вспоминал, как когда-то и он добивался расположения своей будущей женки. Оружейник прекрасно понимал, что из паренька никудышный наемник, а как же. Но не прогонять же ж дурака, пущай остается. А там, глядишь, к концу пути-то и миловаться уже с девкой станут. Он перемигнулся с таким же веселым Чеславом и пошел отмывать опустевшую миску от остатков пресной каши.

Глава 11

Глава 11. Хозяин

Леона укрылась от палящего полуденного солнца в тени раскидистых ветвей высокой черемухи. Сиявшее белым цветом дерево тихонько покачивалось в такт легкому ветерку и осыпало ее редкими лепестками с душистых соцветий.

Задумчиво глядя на опускающиеся лепестки, она размышляла о том, что ждет ее впереди. Что будет там, куда она держит путь? Возьмет ли ее Гостомысл, к которому она отправилась по наставлению матери, в обучение? В единственном письме, которое пришло от него за все эти годы, ничего толком и не было сказано, лишь то, что он будет ждать ее, но обещать ничего не может…

Леона протянула руку, и на раскрытую ладонь мягко опустилась белоснежная лодочка. Глубоко погруженная в свои мысли, девушка задумчиво уложила крохотный лепесток на подушечку пальца, поднесла к лицу и, полюбовавшись, мягко подула.

Не станет ли Гостомысл противиться ее стремлению разобраться в случившемся, как делала это Ружена?..

«Не твоего ума это дело, Леонка! Или забыла, что мать говорила тебе? Не забыла… Вот и неча соваться, куда не просят. Непростые это дела… А твое дело — жить. С остальным и без тебя разберутся… Уразумей это, деточка, и не лезь в упырье гнездо. Поняла меня?» — однажды строго сказала наставница, когда девочка в очередной раз стала допытываться, кто и почему на них напал, и чего они хотели от ее отца... Впрочем, совсем скоро Ружене все же пришлось рассказать ей об этом. Но ощущение, что от нее утаили что-то важное, не отпускало девушку по сей день…

Рядом, в тени дерева, пощипывал сладковатый клевер утомившийся от жары Флокс. Взмокший конь недовольно пофыркивал и тяжело вздыхал, то и дело поднимая голову и печально глядя на бежавшую за спиной девушки реку, которая манила утомленного коня прохладой. Он в очередной раз фыркнул и дернул головой. Жестокая человечка накрепко привязала его к стволу. И как бы он ни рвался к желанной воде, ни на шаг не мог к ней приблизиться. Река оставалась все такой же недоступной.

Уставившись на купающихся в реке мужчин, Флокс тряхнул сизой гривой, слегка пристукнул копытом и, чуть косясь на Леону, издал протяжный, жалостливый звук.

Девушка подняла взгляд на своего гривастого друга и усмехнулась. Вид он сейчас имел удивительно горестный. Такой, что впору со скоморохами разъезжать да выступать на зрелищах, потому как изображать несчастного страдальца у него получалось на диво удачно.

Леона покачала головой, не веря разыгранному для нее представлению. Умереть от перегрева и жажды Флоксу точно не грозило: немного воды девушка ему уже дала, да и стоял коняга в тени. Но только вид имел такой, словно пробыл без воды и еды не меньше двух дней, да еще и под безжалостно палящим солнцем.

Все же смилостивившись, девушка вытянула из валявшихся рядом сумок небольшую моркву и поманила ею Флокса. Конь с любопытством покосился на хозяйку, но лакомство не взял. Он демонстративно повернул голову и начал тянуть и жевать привязь.

Девушка отлично знала его повадки, а потому прежде, чем оставить коня пастись, накрепко обвязала конец веревки вокруг ствола, дабы предотвратить его проказы... Иначе бы Флокс уже радостно скакал в сторону реки…

В чем тут было дело, Леона и сама до сих пор не понимала. То ли штырь она вбивала неважно, то ли конь у ней оказался слишком резвым, но из раза в раз повторялось одно и то же: ежели он хотел, то запросто снимался с места и уходил с волочащимся за ним по земле колышком. А если уж и пасся мирно там, где его поставили, то на то была одна лишь его добрая воля. А тут, коли вырвет (в чем Леона не сомневалась, ведь помыслы коня ей были более чем ясны), так пойди его потом оттащи от реки! И как бы горестно он ни вздыхал, глядя на воду, как бы жалостливо ни ржал, Леона оставалась непреклонна: много пить и купаться коню было рано — не остыл еще.

Флокс же упорно не хотел того понимать и укоризненно посматривал на девушку, пытаясь воззвать к ее совести или, на худой конец, жалости, если первая оставалась глуха к его страданиям.

Рядом, осыпав Леону кучей брызг, плюхнулся счастливый Кирьян. Одетый лишь в намокшие порты, он с наслаждением вытянул босые ноги и повернулся к девушке.

— Зря ты с нами не пошла, — довольно протянул он, проводя руками по влажным волосам, — водица — самое то щас!

Леона лишь уныло покачала головой и с легкой завистью посмотрела на искупавшегося мужчину, покрытого бисеринками речных капель. При такой-то жаре ей не меньше остальных хотелось окунуться в прохладную воду и вдоволь наплаваться. Тем более после целой седмицы в дороге! Но не пойдет же она, в самом деле, вместе с мужичьем голышом купаться!..

— Эй, парень! — крикнул Словцену кто-кто из наемников. По голосу было похоже на Отара. — Ты чего купаться нейдешь?

— А он боится, что коли порты сымет, так сразу все увидают, что он девка! — громко, чтоб все слышали, ответил Кирьян.

Мужики заржали. Все помнили, как легко Кирьян заломал парня на подходе к стоянке. Леона укоризненно посмотрела на наемника, но ничего не сказала.

— А к слову о девках! Наша-то где? — зычно спросил кто-то из купающихся. И громко позвал: — Эй! Как там тебя…

Мужик замялся и уже чуть тише спросил у своих:

— Как ее звать-то?

— Леоной, — подсказал Кирьян.

— Эй, Леонка! Айда купаться!

— А она, наоборот, боится, что порты сымет, и мы увидаем, что она не девка, а парень! — заржал кто-то другой. — Уж больно у ней взгляд неласковый.

— Да на тебя, Мирош, ни одна ласково не глядит! — ответил ему еще один. — У тебя что лицо, что гузно — одна беда!

Мужики снова заржали.

Леона сникла. Нет, она точно не пойдет с ними в воду. Когда обоз только-только завернул к реке на полуденную стоянку, она еще надеялась окунуться, с предвкушением ловя лицом влажный ветерок. Но укромного места поблизости, к ее сожалению, не нашлось. По правде, можно было отойти подальше да сыскать закуток, где она могла бы средь высокой травы спокойно искупаться. Но Бальжин еще в первый день пути просил ее не отделяться от обоза. И она не стала волновать доброго оружейника.

Остальные же, едва разошлись по окрестностям дозорные, быстро скинули пропотевшую одежу и шумной гурьбой направились купаться.

Девушка сама отвернулась от реки, как увидела, к чему идет дело. Ей, ученице знахарки, не пристало стыдиться чужого естества и смущенно отводить глаза. Скольких она обмывала в горячке да натирала целебными мазями? За сколькими убирала ночной горшок? Скольким меняла перепачканные простыни? Не стеснялась ведь она их тел. Да только ж то хворые были, бо́лезные, и не срамно это было. А тут — другое дело...

Да и одно — на других смотреть, а другое — себя показывать.

Ничего, потерпит… Все равно самое горячее солнце они тут, в тени, переждут, а там уже и не так палить станет. А как на ночную стоянку встанут, она сходит, наберет в котелок ключевой воды, отойдет с Флоксом подальше в лес да обмоется.

— Ох, хор-рошо-о, — протянул Кирьян. — Шла бы все ж, искупалась…

— Не пойду я с мужиками, — спокойно ответила девушка, глядя, как взлетает дымчатая грива Флокса, отвлекшегося от привязи и силящегося теперь отогнать от глаз мошкару.

«Может, попытаться сделать ему амулет от гнуса? Мучается ведь… Дома хоть дегтем можно было намазать или отваром пижмы с полынью полить. Да только хватало этого ненадолго… А с собой тот же отвар далеко по лету не увезешь — пропадет, и травы столько в путь не напасёшься... Хотя такое, наверно, сделать-то и не можно вовсе. Небось, если б можно было, то Ружена уж наверняка наделала бы и для своих лошадок с любимой козочкой, и для всех деревенских. Отбоя бы от просителей не было: у всех ведь скот мучается по жаре. А так, наверно…»

— Неужто оробела? — удивился Кирьян, сбивая ее с мысли. — Ты что, раньше мужиков без портов не видала?

— У нас в деревне бабы и мужики отдельно в баню ходят, — пожала плечами девушка, посмотрела на морковку в своих руках и, потянувшись к сумке, убрала лакомство обратно. — Но я при знахарке помощницей была, меня чужой наготой не смутить, — добавила она.

Вот вроде и не врет, а все одно душой кривит. Ведь смутилась же!

— Так и чего ж ты тогда тут сидишь понурая, а не в реке купаешься? — спросил мужчина, сорвав былинку.

Леона понаблюдала, как он задумчиво, покрутив в пальцах, сунул стебелек в рот, и, пожав плечами, ответила:

— Хочется так...

Кирьян недоуменно нахмурился, а потом вдруг понимающе хмыкнул и, весело рассмеявшись, проговорил:

— Да ладно тебе! Чего мы баб голых, что ль, не видали?

— Ну насчет баб не знаю, — Леона весело стрельнула глазами в Кирьяна и с усмешкой качнула головой назад, туда, где сейчас купались мужики. — А вот друг друга вы уж точно разглядели…

Кирьян высоко поднял брови в притворном удивлении.

— Да ты никак потешаться вздумала?

Девушка улыбнулась и пожала плечами.

— Видали или нет, меня то не касается, — уже серьезно сказала она, отворачиваясь. — Мое дело о себе думать. А я вместе со всеми в воду не полезу.

Кирьян хмыкнул, но ничего не ответил. Он глядел на пробивающееся сквозь цветущие ветви солнце и довольно улыбался, задумчиво пожевывая сорванную травинку.

Девушка перевела взгляд в сторону повозок и тихонько хмыкнула. Словцен вон тоже купаться не пошел, только вряд ли это он от излишней скромности. Сидит у крайней телеги, прячется от солнца в тени ольхи, бросает на нее хмурые взгляды из-под светлых ресниц, а подходить — не подходит. Пробовал уже, не вышло.

Кирьян вдруг встал, подхватил валявшуюся рядом рубаху и сказал:

— Пошли. Возьми, чего тебе надо, чтоб искупаться. Я пока остальных предупрежу, что мы уйдем.

Девушка подняла на наемника озадаченный взгляд.

— Я с тобой схожу, отойдем вон туда.

Он протянул руку, указывая на густо заросший деревьями изгиб берега.

— Там заводь небольшая. Тебя никто не увидит, сможешь искупаться. Я постерегу.

Леона повернула голову в указанном направлении и задумалась. Недоверчиво покосилась на мужчину. Кирьян, наблюдая за ее поведением, возмущенно закатил глаза и осуждающе покачал головой, дескать, и о чем ты только думаешь, девка!

— Я с тобой в воду лезть не собираюсь, глядеть на тебя тоже, — ответил он на невысказанные сомнения. И, не удержавшись, плутовато прищурился и весело добавил: — Если только чуть-чуть.

Леона поджала губы и недовольно выдохнула, отворачиваясь от Кирьяна. Наемник в ответ досадливо покачал головой и уже серьезно сказал:

— Да что ж ты такая. Отвернусь я! Спиной к реке сяду. А коли надо чего будет, дак сама кликнешь.

Девушка с подозрением посмотрела на мужчину и снова задумалась. Искупаться после долгого пути по пыльной дороге жуть как хотелось… Леона прикрыла глаза и представила, как входит в прохладную реку. И тут же, будто наяву, ощутила, как вода ласкает ноющее тело, как уносит за собой усталость, пока она, распластавшись спиной на поверхности, блаженно плывет по течению, медленно перебирая руками…

Флокс, наконец, понял, что его горестным пофыркиваниям не вняли. Вспомнив о предложенном угощении, он потянулся к Леоне и стал тыкаться шершавым носом в ладони. Девушка с трудом вынырнула из приятных грез, отодвинув от себя наглую конскую морду, вынула из сумки моркву и протянула Флоксу. Раздался довольный хруст.

Леона крепко держала в руке лакомство, чтобы конь мог откусывать, и досадливо хмурилась, искоса поглядывая на наемника. Все ж, не дело это… Наедине с мужиком, да в заводи, да скрытые от чужих глаз…

Затем ей представилось, как целый день придется ехать по жаре потной, липкой, пропитавшейся конским потом и взлетающей из-под копыт десятков лошадей пылью…Ууу-у… Неохота…

«Ай, и чем Леший не шутит!» — подумала Леона, глядя на жующего Флокса.

Нет здесь досужих до чужих дел болтушек. Седмица в пути верхом, да по такому зною! Она хочет искупаться и, коли уж ей эту возможность дают, отказываться не станет. Заводь, на которую указал Кирьян, вроде как совсем близко, можно и отойти. Бальжин ему доверяет, раз в охрану нанял. Значит, и ей бояться нечего.

— Пойдем, — согласилась она и решительно встала.

Губы наемника растянулись в улыбке. Он по-доброму усмехнулся, кивнул и быстро пошел к Бальжину. Обменявшись с оружейником парой слов и, видно, получив одобрение, Кирьян развернулся и скорым шагом направился обратно. На полпути его догнал хмурый, недовольный Словцен. Они о чем-то коротко переговорили, посматривая на девушку. Кирьян недоуменно поднял брови и засмеялся, а Словцен только сильнее нахмурился, сжав губы в единую твердую линию. Парень предупреждающе сжал кулаки. Наемник снова что-то сказал, шутливо поднимая ладони, мол, сдаюсь. И к Леоне они направились уже вместе.

Девушка вздохнула. Все ж, как она не хорохорилась, а с другом было спокойнее. Его преданная забота разливалась на сердце благодарным теплом, и Леона, нехотя, наконец, призналась себе, что рада его присутствию. Все-таки оставаться наедине с малознакомым мужчиной ей было неуютно…

Она скормила Флоксу еще одну морковку, вытащила из седельных сумок небольшой утиральник и, дождавшись спутников, двинулась вместе с ними в указанную сторону, никак внешне не проявив всколыхнувшейся в душе радости.

Кирьян от чего-то уж больно веселый шагал рядом с Леоной, развлекая ее беседой. Но девушка уже предвкушала освежающую прохладу реки и не шибко вникала в болтовню наемника, скупо отвечая на полившийся вдруг поток сладкоречия и двусмысленных словечек.

Словцен же шел позади. После того как поутру он вновь попытался заговорить с Леоной и получил в ответ лишь новое холодное требование вернуться домой, он сделался молчаливым. Насупившись, парень шагал следом, раздраженно поглядывая на наемника и удрученно на подругу. Все это время Леона не скрывала своего недовольства тем, что он остался вопреки ее просьбе, и вела себя с ним преувеличенно холодно.

Кирьяна же шибко забавляло поведение Словцена, и он намеренно старался произносить свою неприкрытую лесть погромче, чтобы позлить паренька.

— До чего ж волосья у тебя густые, любо дорого смотреть! — восхитился наемник, оглядывая девушку с довольным прищуром. И, играя с огнем, коснулся туго сплетенной косы спутницы.

— А уж мягкие какие! Да любому мужику такие в руках приятно подержать будет!

Прикосновение к волосам хоть и не было под прямым запретом, но все же у многих считалось жестом сокровенным, дозволенным лишь подружкам да любимым.

Он сдержал усмешку, искоса заметив, как побагровел парень. Леона же спокойно предупредила:

— Не трожь.

Наемник понятливо убрал руку. Злить девушку он не хотел. Да и баловство это начал отчасти потому, что ему по-ребячески захотелось досадить примкнувшему к ним парню. Не от того, что тот был ему неприятен, нет. Просто его забавляла откровенная — надо заметить, вовсе не братская — ревность. Да и сам Кирьян, к собственному удивлению, вдруг понял, что не очень-то рад его появлению. Все же ему льстило расположение юной попутчицы: в обозе он был единственным, с кем она спокойно и, можно сказать, дружелюбно общалась. Ну после Бальжина, понятно…

Да и какому мужчине не захочется обратить на себя внимание очаровательной молодой девицы, увидеть в опущенных долу глазах да скрытой улыбке отблеск благосклонности? А паренек этот, внешне уж больно не похожий на братца, виделся ему соперником. Да и с его появлением Леона, которая только-только начала оттаивать, снова закрылась. По крайне мере, так показалось наемнику.

Они вышли к заводи.

Мужчины отвернулись. Девушка спустилась по камням к самой кромке воды, оглянулась, скинула одежду и с довольным вздохом вошла в реку. Вода была именно такой, какой ей и представлялась: прохладной, ласковой, дарующей желанную свежесть и легкость.

Охранники ее расположились порознь, усевшись на торчащих из земли валунах.

— Ты сам-то откуда? — спросил Кирьян, поднимая валявшуюся рядом палку с намерением скоротать время. Ему аж до зуда в теле хотелось повернуться в сторону реки и хоть глазком полюбоваться купающейся девушкой.

— Не твоего ума дело, — буркнул парень. Он косо глянул на Кирьяна, увидел, что тот рисует, и, зардевшись, тут же отвернулся.

Наемник хмыкнул.

— Нравится?

Словцен промолчал.

— Да, маловаты… — придирчиво оценив свою работу, рассудил Кирьян.

Послышался плеск воды, и наемник вновь едва сдержался, чтобы не повернуться к реке. Он быстрым движением ноги стер рисунок и опять начал возить по земле палкой.

— Ты кем ей приходишься? — спросил Кирьян.

— Сказано ж было, брат я, — буркнул парень.

— Да будет тебе врать-то, — усмехнулся наемник. — Не родная вы кровь, это и слепцу видно.

— Тебе-то что с того.

Девушка обернулась к берегу. Охранители сидели спиной к реке, как и обещались. Но отчего-то порознь. Она досадливо дернула бровями и отвернулась — не ее дело, сами разберутся. Перевернувшись на спину и ощущая, как прохладные волны ласкают разгоряченную кожу, она блаженно прикрыла глаза и, медленно загребая, поплыла в сторону берега.

***

Вечер был теплым. Успокаивающе потрескивали поленья под котелком с плавающими в воде травами. Сытые наемники вяло играли в карты, разглядывая картинки в тусклом свете костра. Кто-то, расположившись на лежанке, проверял оружие: чистил, подтачивал и без того острые лезвия.

Леона сидела у огня, глядя на поднимающиеся со дна котла пузырьки воздуха, и вяло крутила в руках еще пустую кружку. Мысли ее были в далеком прошлом, куда путь смертным был закрыт. Там матушка тихо пела ей на своем родном языке колыбельную, расчесывая ей пред сном золотистые волосы… Там тятя играл на свирели, а мама, взяв ее, Леону, за руки, весело плясала, кружась в падающих с цветущей яблони белых лепестках… Там тятя катал ее на плечах, и она срывала прямо с веток спелые яблоки и видела с этой высоты мир вокруг совсем иным… Там она была не одна…

Где-то справа в груди теплилось крохотное солнышко. Леона знала: пока она чувствует его тепло — отец жив. Много лет назад в ее груди горело два огонька, но один — тот, что был слева — однажды потух, и Леона перестала его ощущать…

Взвар закипел.

Леона сдвинула котелок с огня и наполнила свою кружку горячим, душистым напитком.

— Эй, девка! — позвал ее Немир. И, когда Леона обернулась, приказал: — Принеси-ка мне взвару.

Девушка одарила его холодным взглядом.

— Я тебе не подавальщица.

Наемники, что сидели вдали от костра, откинувшись спинами на повозку, весело хмыкнули.

— Говорил бы повежливее, Немир! — крикнул один из них. — Глядишь, и девки бы к тебе добрее стали!

Леона хмуро посмотрела на забавляющегося Кирьяна и молча села на место, с гордо выпрямленной спиной. К ней подсел Бальжин, и, грозно зыркнув на Немира, о чем-то тихо заговорил.

— Только, кажись, не всегда одной вежливости достает, — тихонько фыркнул Кирьян, кивнув головой на Словцена.

— Ты чего паренька цепляешь? — спросил светловолосый Ольгерд.

Кирьян пожал плечами, жуя в зубах тонкую былинку.

— Да забавный он. Братцем ее назвался, а ты глянь, как смотрит, — он снова кивнул на Словцена, грустно наблюдавшего за сидевшей у костра Леоной, и усмехнулся. — Видел ты, что б на сестриц так смотрели, а?

— Что, девка приглянулась? — понятливо произнес Ольгерд.

— Приглянулась, — не стал отнекиваться Кирьян.

— Чем зацепила-то хоть?

— Да кабы я знал…

Они помолчали. Кирьян, не отводя глаз, смотрел на девушку. Она улыбалась, слушая рассказ оружейника. И на красивом девичьем лице теплыми бликами отражалось пляшущее в костре пламя.

— Погляди на нее. Холодная со всеми какая, а с Бальжиным, вон, другая совсем, — сказал Кирьян.

— Да она и с тобой болтает, коли заговоришь, — заметил Ольгерд.

— То-то и оно, — хмыкнул Кирьян. — Сама не подойдет. А рядом сядешь: вроде колючая, а не гонит. Разговор-то ведет, а только сдержанно. Улыбнется изредка, будто дразнит, да дальше глядит холодно. Ну где ты таких девок видел, а?

Кирьян все смотрел на Леону. Округлившиеся от веселой улыбки щеки, будто яблочки наливные, раскраснелись от тепла костра. И до того хотелось провести рукой по мягкой девичьей коже, что руки едва не чесались. Не было раньше такого, чтоб девка от него нос воротила. Всякую девицу брал румянец, когда он глядел с улыбкой. Ни одна уже прятала глаза долу, затаив дыхание в ожидании, когда же он ее приголубит.

Леона будто почувствовала, повернула голову и глянула прямо на наемника, встретившись с ним глазами. Все пуще начинало его царапать желание сблизиться и приоткрыть-таки этот манящий ларчик с тайнами…

Девушка улыбнулась и снова отвернулась к Бальжину.

— И чего, бросишь наше дело да женишься? — хмыкнул Ольгерд. И покосившись на вытянувшееся лицо товарища, покачал головой. — То-то и оно. Не лезь к девке.

— Без тебя разберусь, — огрызнулся Кирьян, выплюнув травинку, встал и пошел прочь.

***

Подходил к концу десятый день пути. Обоз медленно продвигался по тракту сквозь обступивший дорогу высокими, плотными стенами густой ельник. Окружающий вид не менялся с тех самых пор, как после полуденного привала тракт свернул в сторону этих еловых гигантов, отчего создавалось впечатление, что они топчутся на месте, толком не продвигаясь вперед.

Леона, морщась, поерзала в седле в попытке устроиться поудобнее. День сегодня выдался холодным, пасмурным. Тяжелые тучи с самого утра обещали разразиться проливнем, и оттого стоянки были короткими. Бальжин надеялся добраться до заезжего дома до того, как небо обрушится на них лавиной дождя. За день он объявил всего один привал, и тот для лошадей, да парочку коротких остановок, чтобы путники могли справить нужду. Ели на ходу: брали то, что можно было не готовить — моркву, хлеб, вяленое мясо, остатки припасенного с Яровищ сыра...

Словцен весь день упорно пытался угостить подругу ее любимыми облепиховыми левашами, взятыми, видно, нарочно для нее. Но Леона неизменно продолжала избегать парня, а когда настырный юноша перегородил ей дорогу, чтобы она, наконец, обратила на него внимание, то девушка одарила его таким взглядом, что даже проезжавшим мимо наемникам стало зябко.

Леона вдруг почувствовала, как на нос упала холодная капля. С сожалением подумав о том, что доехать до постоялого двора они так и не успели, она вяло потерла нос, оказавшийся, к ее удивлению, совершенно сухим. Недоуменно подняв глаза ввысь, к свинцовым облакам, она попыталась разглядеть зарождающийся дождь. Но небеса молчали, еще не готовые пролиться накопленной за прошедшие дни влагой. Зато она с восхищением заметила, как вдалеке, за еловыми гигантами, обозначались багряным контуром антрацитовые облака. Вот уже и закат… Красиво-то как…

Девушка поежилась, глубже заворачиваясь в широкий плащ, и снова недоуменно потерла нос. Что это было? Неужто показалось? Или, может, это Леший забавляется, подшучивая над припозднившимися гостями?

Холодный ветер, порывы которого не утихали весь вечер, наконец, решил взять передышку, и в наступившей лесной тишине до обоза донеслись отголоски далекой веселой музыки.

— Замерзла? Мы уже близко, — подбодрил подъехавший сзади Кирьян. Несмотря на сегодняшнюю прохладу, наемник оставался в легкой рубахе и заметно потертом расстегнутом кожаке.

— Зябко, — не стала отрицать девушка.

— Дать тебе плащ? — спросил он и, не дожидаясь ответа, полез в свои сумки.

— Нет, — отмахнулась девушка.

Кирьян не стал настаивать.

— Слышишь, свирель играет? — задумчиво спросила Леона.

— Это с придорожного подворья, — кивнул наемник и придержал своего коня, попытавшегося вдруг свернуть в лес. — Там по вечерам представления дают. Обычно, как и сегодня, видать, свирельщик играет из ближней деревни, но бывает, что и бард какой выступит или сказитель.

— Неужто такой постоялый двор большой, что туда выступать едут? — не скрыла своего изумления девушка.

— Да нет, заезжие, — хмыкнул наемник. — Дорога-то ведь эта на Белый град идет. Там впереди, недалеко совсем, перекрестье будет, три тракта в один, белокаменный, сходятся, — объяснил он и выжидательно посмотрел на девушку: мол, разумеешь о чем толкую?

Леона понятливо кивнула. Она хорошо помнила карту княжеских земель. Не зря в свое время наставница частенько усаживала девочку за ее изучение. Ружена не только подробно рассказывала обо всех городах и селах, что были обозначены на карте, но, порой, говорила и о совсем уж небольших деревушках, которые сама по памяти дорисовывала на большом, исчерченном дорогами вощеном листе.

Девочка же увлеченно слушала, красочно представляя, как совсем скоро посетит эти удивительные земли. Совсем одна… Когда-то она грезила большой дорогой. В мечтах ее семья, наконец, воссоединялась, и вместе они отправлялись в долгий путь по всем княжествам Сольмении, дабы полюбоваться диковинками дальних земель.

— По нему-то, по белокаменному, в отличие от этой дороги, уже много народу ездит, — продолжил мужчина, чуть натягивая поводья и пропуская вперед одного из своих товарищей. — Мы-то сейчас по южному едем, он обычно не людный. Хотя сейчас ярморочные седмицы идут, и все ж чуть больше народа встречается. Но ты этого, верно, особо и не успела заметить.

Леона пожала плечами. Она никогда не бывала на большаках, а потому и о том, сколько там должно ездить народу, представления не имела.

— Мы-то ведь еще и выехали раньше остальных. Не зря на рассвете выдвигались. Чуток бы совсем задержались, в самую гущу б попали. Тогда б и увидела, сколько людей высыпало на дороги… А так вся толпа позади осталась. Потому-то мы и чаем переночевать в заезжем доме, оттого что впереди всех едем. Он незадолго до перекрестья стоит. Про него не всякий знает из тех, кто по соседним трактам едет, разве что бывалые да те, кому заранее рассказали. Так что еще можно надеяться, что для нас найдется местечко.

Мужчина улыбнулся озябшей девушке и продолжил:

— Для того-то и музыка каждый день играет. Там лес уже редеть начинает… В хорошую погоду ее далеко слышно, до перекрестья уж точно долетает. И люди — кто понятливый, и кому особливо отдохнуть хочется — на звук едут. Но сегодня ветер разошелся, да еще и в противоположную сторону дует, так что вряд ли там слышно ее было.

У Леоны внутри все радостно затрепетало. Хоть Ружена и жила почти у самой границы Роксанского княжества, а все же они ни разу не выезжали дальше соседних деревенек. И сейчас девушка с волнением ожидала, когда обоз, наконец, доберется, и она увидит настоящий заезжий дом с придорожной корчмой: шумный, полный разного люда, спешащего в разные концы Сольменских земель… А за ним и знаменитый белокаменный тракт!

Люди в «Радушном Вепре» сказывали, что он широк, как четыре вместе взятые проселочные дороги; и будто выложен огромными, не меньше локтя в ширину, плоскими светлыми камнями, которые сияют на солнце белее снега. Говаривали, что он идет до самых ворот Белого града, который от княжеских палат до бедных купеческих лавок и мастерских весь-то так вымощен.

— А ты сам по тем трактам ездил? Или с чужих слов знаешь? — вернулась к разговору девушка.

— И по тем ездил, и по другим, — усмехнулся Кирьян. — Я, с тех пор как наемником стал, почитай, почти по всей Сольмении успел поездить, много где бывал… А эта пора и вовсе вышла загруженной!

— Неужто Бальжин по всей Сольмении ездит торговать? — удивилась Леона.

— Бальжин-то? — не понял Кирьян, озадаченно нахмурившись. — Да к нему самому со всех земель съезжаются за его работами! Раньше-то, может, он и часто ездил: по молодости да когда подмастерьем был. А нынче-то уж не то положение у него, чтоб кататься самому. Не по званию… Как я знаю, он редко выезжает из Белого Града, разве что на крупные ярмарки.

— А вы разве не на Бальжина работаете? — озадаченно спросила девушка, глянув на собеседника.

Уголки губ наемника дрогнули, и он понятливо протянул:

— Так вот чего ты про Бальжина спросила! — Он согласно кивнул. — Верно, сейчас нас Бальжин нанял. Но это только на ближайшее время. На жгучень месяц у нас уже с купцом уговор, которого мы из Белого града по восточному тракту почти до самого края Сольменских земель сопровождать будем, а после — обратно. Он редкими тканями торгует. Дорогой товар, чтобы без охраны ездить, — пояснил мужчина и, искоса глянув на девушку, спросил: — Ты разве не слышала про наемников?

— Слышала, — буркнула Леона, чувствуя себя донельзя глупой.

«Сейчас подумает еще, что не зря про девок сказывают, мол, коса длинна, а ум короток…» — сокрушенно подумала она и продолжила:

— Только я так думала, что вы постоянно с Бальжиным…

Наемник отрицательно покачал головой. Он слегка повернулся к девушке и как дитю малому объяснять стал:

— Мы ж не псы сторожевые, чтоб при одном купце или вельможе каком. Мы разный люд под защиту берем — кто наймет, того и охрана. Где в граде наша помощь в делах нужна, а где в дороге сопровождение... Хоть и случается, что работаем несколько раз с одними и теми же нанимателями. С Бальжиным вот, например, я уже в пятый раз за несколько лет езжу. Он завсегда одних и тех же ребят собирает. Хотя в этот раз и новенькие есть, но за них мы поручились — проверенные мужики.

— Как же вы уговариваетесь заранее? — с разыгравшимся любопытством спросила Леона. Может к вам голубей шлют?..

— Да у нас контора в Белом граде стоит. Туда и приходят уговариваться да плату вперед вносить.

— А бывает, что вы без дела сидите? Зимой, вон, по сугробам шибко не поездишь, так и околеть можно.

Наемник кивнул.

— Бывает. По зиме аккурат меньше всего и нанимают. Хотя мне и в метель случалось ездить.

— А где вы… — простодушно начала Леона и осеклась. Вдруг нельзя о таком спрашивать?

— Где живем? — спросил Кирьян, поняв ее заминку. — Нет в том тайны. У нас крепость стоит недалеко от Белого Града. Бывает, что кому-то немедля подмога потребна становится, тогда сразу прямиком к нам едут. И прямо оттуда сопровождение получают или укрытие. Кому что... В крепости большинство наемников из нашей братии живет. Там же и молодняк обучается. Так что всегда есть те, кто готов за работу взяться. Мы ведь не все здесь с Бальжиным, нас много больше. Кто-то задание ждет, кто-то, как мы, сейчас в дороге при других нанимателях, кто-то отдыхает.

— Что же и семейные там же живут? — спросила девушка, отгоняя от Флокса приставшую к нему муху.

— Семейные? — Кирьян насмешливо фыркнул, бросив на девушку ироничный взгляд. — У нас работка-то не из спокойных. Так что обычно те немногие, кто жениться соберется, уходят из нашего ремесла. Нет, само собой, есть у нас мужики и женихатые уже. Они обычно недалеко от крепости дома ставят, чтоб ежели что… Но таких мало очень.

Девушка задумалась.

— Кирьян! — недовольно рыкнул откуда-то спереди Немир. — Не отставай!

Наемник усмехнулся и, повернувшись к девушке, притворно жалобно, с прорывающимся наружу смехом проговорил:

— Нянечка зовет.

И то ли вздохнул, то ли хрюкнул.

— Поеду я! А то причитать начнет, леденцов да сладких пирогов еще лишит…

Ехавшие рядом наемники весело заржали. Кирьян задорно подмигнул девушке и поддал шенкеля, проезжая вперед.

Леона хмыкнула, глядя в спину удаляющемуся наемнику, и, покачав головой на его очередное дурачество, повернулась в другую сторону, отыскивая глазами Словцена. Она даже не заметила, как это простое мимолетное действие вошло у нее в привычку. Отыскав его боковым зрением позади себя, едущим рядом с первой краснобокой повозкой Чеслава, она устало повернулась обратно и вздохнула, удобнее перехватывая поводья. Флокс недовольно зафыркал.

— Потерпи, дружок! Осталось совсем чуть-чуть, скоро уж отдохнешь, — успокаивающе проговорила она, ненадолго склонившись к его подрагивающим ушам.

Потрепав коня по шее, Леона выпрямилась в седле и настороженно осмотрелась. Внутри весь день не утихала тревога, хотя, казалось, ничего вокруг не предвещало беды. Она глубоко вдохнула холодный, наполненный еловым духом воздух и посмотрела на окружающий мир иным взглядом. Так, как год за годом учила ее наставница…

Полный тихого умиротворения лес сиял мягким зеленоватым светом. И не было в нем ничего недоброго, ничего не пугало, не грозило опасностью. Местами то появлялись, приближаясь и замирая на месте, то исчезали вдали розоватые всполохи. То сновали взволнованные присутствием людей лесные жители. Леона вдруг ощутила, как на краткий миг замерло ее сердце от невыразимого восторга. Далеко меж еловых верхушек высился сам лесной Хозяин — полупрозрачный старец с размытыми чертами. Ни с кем не спутаешь, коль увидишь! Огромный — выше самой высокой ели — великан, горел мягким, приглушенно-желтым светом и зорко наблюдал за путниками. Он стоял, чуть склонившись, и словно приглядывался к поздним гостям — слишком маленьким по сравнению с ним и оттого трудно различимым среди огромных деревьев.

Взволнованная оказанной ей честью, девушка придержала Флокса и поклонилась так низко и уважительно, насколько могла, находясь в седле. Далеко не всякому человеку показывается суровый Хозяин лесов. Даже ведуньям да знахарям — людям к природе близким, видящим то, что не каждому дано, — и то не всем случается с ним повстречаться.

Преисполненная трепетного восхищения, она вдруг заметила, как чуть качаются в глубине леса широко раскинувшиеся тяжелые лапы елей, потревоженные резво скачущим меж них пятнышком розового света. Совсем скоро Леона смогла различить в нем пушистого бельчонка, спешащего в сторону путников.

Где это видано, чтобы лесной житель человека не боялся? Видно, не простой это был зверек, Лешего соглядатай. А ну как обидят люди пушистого гонца, несдобровать им тогда: накажет Хозяин подлых гостей, заведет в самую темную чащу, спутает все дороги — не найти пути назад, не выйти из лесного плена.

Леона подвела Флокса к самой кромке леса, и стала наблюдать за совсем не остерегавшимся людей зверьком. Бельчонок же, будто только этого и ждал, тут же прыгнул на переднюю луку седла и сел, забавно подогнув передние лапки.

Девушка осторожно, чтобы не спугнуть малыша, порылась в кармане ближайшей седельной сумки, отыскала лущеные орешки и протянула лакомство любопытному зверьку. Бельчонок, словно ручной, тут же забрался на ладошку, щекоча пушистой шубкой чувствительную кожу, взял своими крохотными лапками один из орешков и шустро начал грызть.

Мимо проезжали двое наемников, удивленно поглядывая на угощавшегося с руки зверька. Тот настороженно замер, но не убежал, только повернул в сторону ушко, прислушиваясь к стуку копыт, дернул мордочкой и стал быстро-быстро точить своими острыми зубками оставшееся лакомство. Леона же не сводила с него умильного взгляда.

Когда в его крохотном пушистом животике закончилось место, а последний взятый в лапки орешек уже отказывался помещаться внутрь, малыш взял его в зубки, снова замер, подергивая ушком, осмотрелся и, шустро развернувшись, прыгнул обратно на ель, махнув на прощанье рыжим хвостом. Резво перескакивая с ветки на ветку и петляя меж деревьев, он удалялся все глубже в лесную чащу, пока Леона совсем не потеряла из виду его розоватое свечение. Она улыбнулась непосредственности бельчонка, слезла с седла и ссыпала оставшиеся орехи у ближайшей ели: вдруг приведет друзей, пусть и они угостятся.

Девушка вернулась к мирно дожидавшемуся ее коню и снова подняла взгляд к вершинам деревьев. Леший наблюдал. Преисполненная трепетом от того, чтó ей было дозволено увидеть, она приложила руку к сердцу и, склонившись в глубоком поклоне, коснулась ею подвластной Хозяину земли.

И как бы ей ни хотелось сейчас задержаться и попытаться рассмотреть его, как бы ни хотелось продлить это удивительное мгновенье, но что-то подсказывало, что делать этого не стоит.

Леона нехотя отвела взгляд, быстро вскочила в седло и, уже собирая в руках поводья, в последний раз повернулась к Хозяину. Он очень медленно разогнулся, посмотрел на них еще мгновенье и, развернувшись, не торопясь двинулся в противоположную сторону. И ни одно деревце не шелохнулось от движений полупрозрачного гиганта.

Чуждое ей ранее блаженство овладело ее телом и мыслями. Чувствуя, как губы сами собой растягиваются в светлой улыбке, Леона, мягко поддала пятками, пуская Флокса легкой рысью, и, наконец, перевела безмятежный взгляд на обоз, уже успевший отъехать вперед. И только тут, повернувшись к спутникам, она охнула от ужаса, пробежавшего по телу холодной волной. Каждый! Каждый наемник в обозе сиял чернотой бездны: и дурашливый Кирьян, и светлокудрый добряк Ольгерд, помогавший ей утром с седловкой Флокса и угостивший ее мягкой пастилой, и даже тихий чаровник Богша…

Нутро сжалось от страха и отвращения. Стараясь не смотреть на спутников, Леона быстро нагнала Бальжина. Преисполненная опасениями, девушка заглянула за борт его повозки, тесня ехавшего рядом наемника, и с облегчением выдохнула. К ее радости в сущности оружейника не вилась угольная тьма, и это подарило ей крохотную долю успокоения. Но вот ехавший рядом с ним Ольцик — хозяин замыкающих повозок... Нет, его не пожирала тьма, но все его существо разъедала серая гниль — ядовитая плесень, опутавшая его сущность, как паутина. И девушка, сама того не желая, с отвращением подалась назад.

— Что стряслось? Филин над головой ветку качнул? — с неприятной усмешкой спросил ее Ольцик. — Не стращай парней попусту ужасом на своем милом личике.

Живот тут же пронзило острым чувством опасности. Сдерживая тошнотворную гадливость, Леона в смятении посмотрела на мужчину. Что-то ее встревожило… Голос? Несмотря на то, что за все время поездки он сейчас заговорил с ней впервые, голос показался ей знакомым.

— Ольцик, оставь ее, — непререкаемым тоном пробасил Бальжин. — Эти ребята не из пугливых.

Он подвинулся, освобождая место на облучке рядом с собой.

— Садись, девонька, — уже куда мягче сказал он Леоне.

Девушка не стала спорить. Зацепив поводья за переднюю луку седла, она прикрепила к недоуздку, который в пути всегда оставался на Флоксе, чембур[1], крепко зажала в кулаке второй его конец и, чтобы не задерживать обоз, прямо на ходу аккуратно перебралась на облучок. Благо, уставшие лошади двигались к концу дня медленно, и это не составило ей большого труда.

— А ты сбоку вона привяжи. Вишь, перекладина тама, над оглоблями? — кивнул Бальжин на чембур.

Леона отыскала глазами указанное место, нагнулась и с трудом привязала конец веревки к повозке. Руки мелко тряслись от увиденного. Чувство отвращения, разочарования, досады, словно ее обманули, не отпускало. Как теперь относиться ко всем этим людям? Как относиться к Кирьяну?..

Она устало откинулась на спину и вздохнула, вспоминая слова Ружены. «Запомни, Леонка, — наставительно говорила знахарка, — чернотой отмечается сущность убийцы. Тот, кто отнял чью-то жизнь, до конца своих дней будет носить на себе отпечаток смерти».

Леона печально глянула на Кирьяна, который ехал сейчас немного впереди обоза.

Бальжин кинул косой взгляд на девушку и поцокал, покачав головой.

— Дак чего ж тебя так напугало-то, девонька?

Девушка слегка замешкалась, не зная, стоит ли говорить об увиденном. Имеет ли она право раскрывать чужие тайны? Как оружейник воспримет услышанное? Не примет ли он ее слова за бабью дурость? Но напротив, кому же еще, как не Бальжину, стоит знать о сущности его соратников? Да и о том разговоре, что ей довелось услышать в лесу, она так и не отважилась рассказать суровому оружейнику…

Сомнения сковывали. Но все же, решившись, девушка начала аккуратно подбирать слова:

— Я ведь у знахарки училась. В этом деле порой приходится на человека чуть иначе взглянуть. Не так, как мы обычно на мир глядим, а по-другому, по-знахарски… Что бы увидеть, где болезнь в теле угнездилась и… — тут она запнулась.

Не каждому знахарю незримый мир открывается. Ой, не каждому… А это уже вовсе не укладывается в ее сказ об обычной деревенской знахарке. Вот же… И кто только ее за язык тянул? Лучше бы и дальше молчала!

Она искоса глянула на Бальжина, но он спокойно ждал, не выказывая удивления или недоверия, и она продолжила:

— Неспокойно мне на душе было, будто недоброе где-то поджидает… И я решила так, по-особому, на лес поглядеть, авось что замечу... Но глянула на всех и увидела… Как бы это объяснить… Знаешь, некоторые дела, поступки оставляют отпечаток…

Мужчина, не отвлекаясь от дороги, понимающе хмыкнул. Он глянул на нее краем глаза, не поворачивая головы, и проговорил:

— Я догадываюсь, чего ты тама увидать могла.

Леона озадачилась. Догадывается? Сбитая с толку его словами, девушка выжидательно посмотрела на мужчину, но тот лишь весело подмигнул.

— Так ты?.. — недоверчиво начала она.

— Нет, — хмыкнул он, отрицательно покачав головой, — но мог бы быть… Да только я выбрал себе иное ремесло. Только-то и могу, что сталь заговаривать… — Он многозначительно огладил свою бороду, глянул на девушку, еле заметно кивая своим мыслям, и продолжил: — Но могу представить, о каком отпечатке ты говоришь. Только вот ты не спеши судить, девонька.

Леона промолчала, и оружейник тихо продолжил:

— Вот погляди еще разок на них, — он кивнул на ехавших неподалеку от них наемников. — Погляди, погляди! Кого ты видишь?

Леона озадаченно перевела взгляд на мужчин. Она не совсем понимала, чего ждет от нее Бальжин, поэтому неуверенно сказала:

— Наемников?..

Мужчина согласно кивнул.

— Наемников, — подтвердил он. — А что делают наемники, девонька?

— Охраняют, — все так же, не понимая, к чему ведет оружейник, ответила Леона.

— Угу, — покивал он. — А от кого?

— Ну… — начала девушка, все больше и больше озадачиваясь неясностью вопросов. Она чувствовала, что Бальжин хочет что-то до нее донести, но пока совершенно не понимала что. Она неуверенно продолжила: — От татей[2]…

Мужчина невесело хмыкнул.

Кибитка вдруг наехала на крупный булыжник, и их сильно подбросило на облучке, болезненно ударив о жесткое сиденье.

— Ух ты ж, как оно! Да чтоб его…

Бальжин искоса глянул на девушку. На мгновение поджав губы, он громко выдохнул и вернулся к разговору:

— От татей защищает стража, — покачал головой он. — Тати — мелкие ворюги, которые лазают по домам, пока хозяев нет, да карманники, обкрадывающие зазевавшийся народ на ярмарках. Они не за жизнями приходят, за золотом. А наемники перво-наперво оберегают жизнь. Те, кто приходит грабить обозы, с хозяевами не церемонятся, — печально пробасил он, и в его голосе таилась давняя боль.

Девушка стала догадываться, о чем ей толкует оружейник. Внутри снова проснулся, вылез из своей норы и осуждающе покачал головой червячок совести.

— И оружие-то ведь у них не для красоты висит! И уж поверь, они им мастерски владеют. Мне, увы, приходилось видеть. Да ведь и ты, — он повернулся к девушке, приподняв брови и кивнув, — стилет-то, думается мне, не для красоты взяла.

Леона возмущенно посмотрела на оружейника. Она? Это совсем другое! Она никогда не… И тут девушка задумалась. А ведь и правда. На самом-то деле она вообще не думала, что ей когда-нибудь придется по-настоящему применить оружие. И уж тем более не представляла, даже не допускала, что может кого-нибудь… убить. Оборониться, прогнать, поранить, напугать — да, но не убить… Она возмущенно выдохнула и несогласно покачала головой. Нет! Она никогда не отнимет ничью жизнь!

Бальжин понимающе посмотрел на девушку и вздохнул.

— Дай-то Боги, девонька, чтоб тебе-то уж не пришлось обагрить свои руки кровью. Дай-то Боги! Но не спеши судить их, обожди. И подумай сперва, сколько жизней они спасли, рискуя собой и защищая людей от прогнивших упырей, без колебаний режущих всех подряд за блеск чужого злата. Наемники от них оберегают, от тех, кто грабит обозы и убивает беззащитных купцов и купчих. И уж надобно понимать-то, что не одним только своим видом они их отпугивают… То-то и оно, девонька, то-то и оно! — протянул мужчина, глядя на страх в глазах девушки и постепенно отражающийся на ее лице стыд.

Леона совсем усовестилась и сникла. Будто не знала она, что тракты опасны… Будто Ружена не предупреждала, что бродят по ним люди, потерявшие всякую честь, готовые перерезать горло за горсть монет. Нет, она знала! Знала, оттого и решила прибиться к обозу, который охраняют наемники. А увидев, во что им обходится такая служба, враз разочаровалась в защитниках, почувствовала отвращение.

Как наяву предстала перед ее взором суровая наставница, укоризненно качающая головой. Не раз, говорила ей Ружена:

— Не спеши судить, Леонка. Глуп тот человек, что скор на расправу. Приглядись сперва, да подумай…

Леона пристыженно отвернулась в сторону леса, задумчиво глядя на сгущавшийся вечерний сумрак.

Говорить об услышанном в ночном лесу разговоре она не стала.

[1] Чембур — часть амуниции лошади. Длинная веревка или ремень, который крепится к недоуздку. С ее помощью ставят лошадей на привязь.

[2] Тать — вор.

Глава 12.1

Глава 12. Предательство Часть 1

Усилился доносящийся до путников шум. Зазвучала громче гудьба, временами заглушая разошедшихся сверчков. Слышен стал приглушенный гомон пирующих, прерываемый особо громкими выкриками и взрывами хохота. В какой-то миг Леона ощутила еле уловимый запах щей и ржаного хлеба — видно, в печи харчевни как раз допекалась свеженькая булка. И она поняла: почти доехали. А совсем скоро впереди меж деревьев мелькнули, наконец, горящие тусклым светом оконца.

Заезжий дом оказался совсем не таким, каким она его представляла. Ветхий, слегка покосившийся темный сруб со слабоосвещенным грязным подворьем и обшарпанной коновязью вызвал у нее лишь разочарование.

— Скврж-ж… Скврж-ж… Скврж-ж… Скврж-ж… — прорывался сквозь затихавшую ненадолго музыку надрывный скрежет.

Девушка удрученно поглядела на четыре закопченных масляных фонаря, висевших на темных от времени столбах и качавшихся на ветру.

— Скврж-ж… Скврж-ж… — противно скрипели заржавевшие петли их цепей.

Увиденное совсем не походило на привычный ей «Радушный Вепрь» с его ухоженным двориком и мощеными дорожками. Местный заезжий дом был сложен грубо и, судя по прибитой над входом доске, именовался просто и без излишеств: «Постоялый двор».

Они остановились прямо на дороге, не торопясь заворачивать обоз на подворье. Один из наемников — молодой поджарый мужчина с хвостом светлых волос — спешился, кинул поводья ближайшему из товарищей, быстро пересек двор и скрылся в полумраке шумной харчевни.

Леоне жуть как захотелось увидеть сейчас лицо Словцена. Хотела бы она знать, что он думает об этом местечке. Девушка с досадой закусила губу. Уже не раз у нее вспыхивало желание обменяться с другом хоть парой слов, но она никак не могла перешагнуть через себя: не отпустила еще ее злая обида на его самовольство.

Дверь в заезжий дом вновь отворилась, выпуская наемника, и он быстрым шагом направился к обозу.

— Ну чего там, Яр? — нетерпеливо выкрикнул Отар — высокий, широкоплечий мужик средних лет, — который держал поводья его коня.

— А тебе о чем сперва? — хмыкнул тот в ответ.

— Да он сам еще не решил, чего его больше волнует: харчи или баба на ночь, — сострил кто-то из наемников.

Несколько мужиков заржали.

— Да какая баба, когда жрать хочется! — ворчливо выкрикнул кто-то из конца обоза. Судя по голосу, это был Ми́рош.

— Тебе-то уж точно никакая, — подтрунил над ним Яр, подходя ближе. — Ты себя в зеркало-то видал?

— А они мне не на рожу смотрят, а на кошель, — не остался в долгу тот.

— Харо-ош! — зычно прикрикнул Бальжин, заставив вздрогнуть сидевшую рядом Леону. — Чего скажешь, Яр?

— Да ничего путного, — ответил тот, принимая поводья своего мерина. — Мест нет. Прямо перед нами большой обоз заехал, одна ложница осталась. Я покамест попросил корчмаря придержать ее.

Он кивнул на Леону.

— Хоть девку положим. Снарядим кого-нибудь с ней, чтоб не боязно было.

— А чего, я готов! — весело крикнул кто-то сзади.

— Да тут любой готов, — добавил еще один, и все заржали, вразнобой подтверждая сказанное.

— Мужики! Заглохните, кому говорю! — рыкнул Бальжин, успокаивая начавшийся балаган. — В харчевне, стало быть, тоже не присесть?

— Поесть-то места хватит, ежели не всем разом, а разделившись, — ответил Яр.

Бальжин задумался, оглаживая густую бороду.

— Что скажешь, девонька? — спросил он у Леоны. — Пойдешь на подворье ночевать?

— Нет, Бальжин, — покачала головой девушка.

Ее не оставляло неприятное предчувствие, и ей не хотелось отделяться от своих спутников.

— Мне и в лесу сладко спится.

Бальжин согласно покивал, задумчиво выдвинув поджатую нижнюю губу слегка вперед. Вдалеке прогремели первые раскаты грома.

— Так, мужики! — прикрикнул оружейник. — Едем сразу становище разбивать. Щас сворачиваем в лес. Уйдем недалеко, с полверсты где-то. Кто уже ездил со мной тут знает, о чем говорю.

Некоторые наемники согласно кивнули.

— Для тех, кто впервой, щас объясню. Тама большая прогалина лежит, нам как раз под стоянку. Дорога туда сквозь лес. Для телеги узкая колея, да и только. Верхом-то не шибко удобно, да и по темени такой еще. Так что мой вам совет с лошадок-то слезть. Возницы у нас привычные, уследят, а вы свою животинку поберегите. Дальше, значица… Эй, Чеслав! — гаркнул он. — Ты фонари-то брал?

— А как же! — ответил тот. — Во второй повозке так и лежат, с княжграда их не трогал.

— Хорошо-о… Яр, сбегай-ка в харчевню, принеси светоч горящий. Да скажи, что вернешь щас, а то ить заупрямится.

Яр кивнул, снова передал поводья товарищу и быстро направился в корчму заезжего двора.

— Так-с, дальше. Давайте-ка трое человек к Чеславу, трое ко мне. Мы вам щас выдадим фонари. По два на каждую повозку, оставшиеся распределите меж собой. Яр вернется, подходим к нему и зажигаем, — продолжил Бальжин, слезая с облучка. — На-ка, девонька, подержи вожжи, — обратился он к Леоне.

Наемники разделились. Часть осталась верхом, продолжая нести службу, остальные разошлись. Кто к оружейнику, кто к Чеславу.

Возвратился Яр с горящим фонарем.

— Эй, Яр, давай-ка сюда! Ну-ка посвети! — крикнул Бальжин.

Он раскрыл полог своей первой повозки, залез внутрь и подтащил к краю ящик с фонарями.

— Разбирайте! — гаркнул Бальжин. — Ольгерд, зажги один и иди к Чеславу, подмогни светом.

Один за другим стали вспыхивать в полумраке оранжевые огни. Наемники разносили горящие светочи и крепили их на торчащих из повозок крючьях.

Где-то вдали вновь раскатисто прозвучал небесный гонг. Леона заметила, что звук стал заметно громче. Видно, гроза все же двигалась в их сторону, и дождя им сегодня не миновать.

— Яр, бери котлы и дуй давай обратно в харчевню. Есть хоть и на стоянке будем, да похлебку у корчмаря возьмем. В один котел пущай похлебку нальет, в другой мяса какого, а в третий взвара, — велел Бальжин и кинул наемнику небольшую мошну. — И фонарь евоный не забудь!

Яр поймал брошенный кошель, кивнул и направился к одной из повозок Бальжина. Раздвинул полог, поставил фонарь на пол, поправил собранные на затылке русые волосы, стянув их поплотнее, и быстро забрался внутрь. Отыскал котелки, попутно что-то уронив и выругавшись, спрыгнул и быстро направился в харчевню, позванивая бьющимися друг об друга котлами.

— И хлеба возьми! — крикнул Бальжин уже в спину уходящему Яру.

Тот, не сбавляя ходу, поднял руку, мол, услышал — и скрылся за тяжелой дверью.

Леона посмотрела вслед наемнику и заметила движущийся в ее сторону свет. Она слегка перегнулась через жердь, с любопытством выглянув из-за повозки. За все время пути фонари зажигались впервые, и сейчас девушка наблюдала, как преображается обоз в мягком свете огоньков.

— Ты чего тут ночевать не хочешь? — спросил Кирьян, подходя к повозке. Он держал в руках пару фонарей, отбрасывавших на землю теплые отсветы, которые слегка покачивались от каждого шага наемника. — Гроза над нами пройдет, и ветер крепчает. — Добавил он, остановившись.

— Неуютно мне там будет… — не стала скрывать Леона.

— Хочешь, я с тобой пойду? — предложил Кирьян, вешая на крюк с ее стороны первый фонарь. — Эту ночь и правда лучше под крышей переждать.

Леона представила, как побагровеет Словцен, если она уйдет ночевать в заезжий дом с Кирьяном, и весело фыркнула. Наемник же воспринял это по-своему.

— Все не доверяешь? — почти не спрашивая, сказал он. Так, будто и не нуждался в ответе. — Неужто ты думаешь, что я стану…

— Нет, не думаю, — спокойно сказала девушка, оборвав его. — Не в том дело! Просто не хочу туда.

Кирьян тем временем забрался на облучок и, перегнувшись через Леону, потянулся ко второму крюку, тесно прижав девушку к спинке. Фонарь повис на зацепе с тихим металлическим звоном. Мужчина чуть отстранился и, не спеша спускаться, посмотрел на задравшую голову попутчицу. Их взгляды встретились.

— Я могла бы и сама повесить, — проворчала Леона. Она смотрела на него с неприкрытым недовольством.

Кирьян кивнул, не отводя взгляд, и тихо ответил:

— Могла. Но так вышло приятнее.

— Кому как, — хмуро ответила Леона, глядя на него снизу вверх. — Мне неудобно. Может, уже слезешь?

Наемник промолчал, продолжая смотреть в ее притягательные серо-голубые глаза. Крохотными звездочками отражались в их глубине блики фонарей. Он опустил взгляд ниже, на манящие своей мягкостью девичьи губы, и вдруг отмер, вздохнул и, словно околдованный, медленно начал склоняться к застывшей девушке.

Глава 12.2

Глава 12.2

— Эй, Кирьян! — гаркнул откуда-то издали Бальжин. — Иди-ка Яру подмогни! Он один-то три котла не дотащит.

Наемник застыл, разочарованно выдохнув и прикрыв на мгновенье глаза, снова посмотрел на девушку. Его губы дрогнули, будто он хотел было что-то сказать, но его снова окрикнули, и Кирьян, досадливо мотнув головой, спрыгнул с облучка и быстро пошел в сторону корчмы.

Леона судорожно вдохнула, только сейчас поняв, что на несколько мгновений ее дыхание оборвалось. Она с удивлением ощутила, как сильно бьется сердце. Растерянно глядя в спину удаляющемуся мужчине, она прижала холодные руки к распалившимся щекам. Никогда раньше она не чувствовала подобного! Отчего все нутро сжимает волнение? Почему она не оттолкнула его? Почему застыла, будто заяц перед лисой? Растерянность сменилась раздражением, и девушка, гневно сжав челюсти, шумно выдохнула.

Она не видела, как несколькими мгновениями раньше застыл в трех саженях от них Словцен, с болью глядя на склонившегося над девушкой наемника.

Фонарей было мало, и парень, нарочно для нее выхватив один из последних, поспешил к подруге, надеясь пойти вместе и, наконец, поговорить. До головы обоза оставалась всего одна повозка, когда он остановился, заметив, как ненавистный наемник тесно льнет к сидящей на облучке девушке. А она, запрокинув голову, смотрит на него, ни сколь не пытаясь оттолкнуть или отодвинуться.

Боль, обида, отвращение, ревность — одна за другой в краткий миг пролетели охватившие парня страсти, и нутро схватилось ледяным камнем. Словцен замер в нерешительности, не ведая, как поступить. Обжигающая потребность ударить наглого наемника промеж глаз сменилась отчуждением, непониманием, желанием как можно скорее вскочить в седло и вернуться домой. Чувствуя себя преданным, он сжал кулаки в бессильной ярости.

— Охолони, малец, — сказал вдруг из-за спины Бальжин, опустив тяжелую руку на плечо парня.

Оружейник отошел. И Словцен, наконец, увидел лицо подруги: ее растерянность, сменяющуюся злостью и раздражением. Парень был готов рассмеяться. Он и сам не раз видел это выражение лица. После такого деревенские ребята, когда-то пытавшиеся задирать слишком бойкую девчонку, ходили с синяками, боясь признаться, что их отхлестала девка.

Бальжин вернулся к Леоне, залез на облучок, посмотрел на девушку, хмыкнул и забрал вожжи.

— Щас парни из харчевни вернутся, и тронемся. Скоро уж на месте будем. Шибко устала-то?

— Бывало и шибче, — едва скрывая бушевавшее внутри раздражение, ответила Леона. Потом опомнилась. Негоже так на доброе участие отвечать, и добавила:

— Только все тело ноет. Казалось бы, не поле пахала… Ты, верно, похлеще моего измучился.

— Да, день сегодня выдался долгий, — утомленно протянул мужчина. — Все мы умаялись, чего уж тут скажешь!

Леона взглянула на усталого оружейника. Ее мыслями вновь завладели тревога и сомнения. Стоит ли говорить об услышанном разговоре?..

Когда девушка, наконец, решилась, подумав, что пусть уж лучше Бальжин считает ее пугливой и суматошной девкой, чем она умолчит, мужчина радостно проговорил:

— О, идут молодцы!

Он кивнул на вышедших из корчмы наемников, несущих полные харчей котлы и подобрал вожжи.

— Ну все, щас дальше поедем.

Леона, уже готовая было начать разговор, растерянно опустила плечи и вместо заготовленных слов сказала совсем иные:

— Я тогда слезу тут. Флокса поведу. — Она спрыгнула с облучка и благодарно улыбнулась: — Спасибо!

Стоявший через повозку от них Словцен, заметив, что подруга начала отвязывать Флокса, взял свою гнедую под уздцы и направился в их сторону.

— Да чего уж тама! — махнул рукой оружейник, но в глазах его все же отразилась улыбка. — Фонари только уж раздали все. Эй, мужики! Кто с фонарем… — начал Бальжин, выразительно глянув на приближавшегося Словцена.

— Я посвечу, — повысив голос, оборвал его идущий к ним Кирьян. И в тон ему, хоть еще и не было видно молний, где-то уже совсем близко прогремел гром.

— Ты котел тащишь, — резко сказал как раз подошедший к подруге Словцен, — и ты без фонаря.

В отличие от наемника, парень держал в руках небольшой светильник, мерцавший плящущим в стеклянной клетке огнем.

— Зато ты щас с двумя будешь! — огрызнулся, выступая вперед, наемник. Но, заметив посуровевшее лицо Бальжина, дальше спорить не стал.

Леона молча смотала чембур, вздохнула от уже начавшего надоедать раздора, огляделась в поисках того, к кому можно присоединиться, и, взяв Флокса под уздцы, прошла мимо Словцена к стоявшему неподалеку Ольгерду. С Бальжиным она обязательно поговорит на стоянке.

***

Обещанной прогалиной оказалась большая вытянутая поляна. Здесь с легкостью мог бы разместиться еще один такой же обоз на десяток повозок со всем сопровождением.

Становище обустроили быстро. Повозки поставили тесным полукругом. Меж ними растянули плотные вощеные навесы от дождя. Костер разжигать не стали, ограничились подбитыми мехом плащами и фонарями: их пропитанные горючим маслом фитильки могли еще долго гореть, освещая стоянку. Уставшие путники споро расселись на лежанках поближе друг к другу и вовсю стучали ложками, с голодным прихлебыванием поедая харчи. Леона, как всегда, сидела рядом с Бальжиным, укутавшись в теплый плащ, и доедала свою долю горячей наваристой похлебки. Нутро согревалось, и, казалось бы, сейчас самое время расслабиться и отдохнуть после тяжелого дня в дороге, но на душе становилось все тревожнее.

Ее смятение приглушало лишь спокойствие сидящих рядом мужчин. А уж кому, как не опытным воякам, лучше знать, когда на пути подстерегает опасность? Первые вернувшиеся дозорные тоже не принесли никаких тревожных вестей. И она, с трудом превозмогая волнение, все старалась прогнать из головы страшные образы возможных бед.

Нарастало волнение, сковывало напряженное тело.

Леона поднялась с места и, оговорившись, что пора бы уже разливать взвар, направилась к выставленным на низкий дорожный стол котелкам. Пить она не хотела, но бездействие сводило с ума, тревожа не унимавшихся в голове пчел, жужжание которых не затихало с самого вечера и становилось лишь сильнее вслед за все возрастающим беспокойством.

Вблизи стола витал душистый аромат взвара. Запася черпак и пару кружек, девушка приподняла крышку, выпуская на волю терпкий дух напитка. И настолько приятным был этот густой запах, что она даже отвлеклась от своих тяжелых мыслей, прикрыв глаза и с наслаждением вдыхая расходившееся по прохладному воздуху травянисто-пряное дыхание котла. Такое легкое, успокаивающее, что…

Она с тревожным недоумением распахнула глаза. С питьем что-то было не так! Запах взвара уже не казался ей столь дурманящим. Все же не прошли даром проведенные в доме знахарки годы и ее уроки по приготовлению снадобий! Натренированный нюх быстро различил среди прочих трав тонкий, еле ощутимый запах сон-травы. И все бы ничего… Ведь нет в ней ничего худого. Но мало кто ведает, что не слышен запах, покуда взяты для сбора лепестки, да с разумением отмерена их доля для напитка. Но стоит лишь просыпать в отвар чуть больше дозволенного или заместо лепестков добавить корень, и тонкий дух становится уловим. А простая, повсеместно пользуемая травка для крепкого сна становится тяжелым ядом, после которого не всегда приходит пробуждение…

Человек, со знахарским делом не знакомый, даже и не заметит разницы, не поймет, что с питьем его что-то неладное. А ежели попадется человек знающий, то и он завсегда окараться может: пропустит, не почувствует, не обратит внимания на затерявшуюся среди яркого благоухания других трав тонкую ниточку еле слышного запаха смерти.

А ведь умелый кухарь знал, что делал! Леона еще раз вдохнула, внимательнее прислушиваясь к терпкости сон-травы. Все же напиток, казалось, был рассчитан лишь на сон — долгий и крепкий. Девушка вновь вдохнула. Настолько крепкий, что и колокольный звон не разбудит. Но все же только сон…

«В лес не ходи в ночную пору… Не пей отвара с сон-травой…» — прозвучали в голове слова ярмарочной ворожеи, и девушка с пробежавшимся по телу холодком поняла, что получила в тот день настоящее упреждение…

Всем своим существом Леона ощутила на себе цепкий, пристальный взгляд, и то, как трудно вдруг ей стало дышать, подсказывало — отнюдь не добрый. Дабы не вызывать ненужных подозрений, она притворилась, будто попросту наслаждается благоуханием взвара: сбор и верно был любопытным. Но теперь девушка ощущала только один запах, затмивший для нее все остальные…

Леона выпрямилась и стала медленно, будто остужает, наливать в кружку напиток, задумчиво глядя на тонкую, отливающую янтарем под светом фонарей, струйку. На лице ее не отразилось ни капли смятения, но в голове с невиданной прытью носились мысли. Она судорожно пыталась хоть что-то придумать, и успеть надобно было до того, как наполнится напитком вторая кружка.

Кто-то хочет усыпить всех в обозе... А всех ли? Знать бы… Может, кто нарочно сегодня не собирался угощаться взваром? Любопытно то, что, судя по запаху, это хоть и опасное, но все ж только сонное зелье. Стало быть, кому-то важно не убить путников, а именно усыпить… Почему? Чтобы не вызвать подозрений? Зачем? Обворовать обоз? А как же обережный круг, который ставится каждую ночь? Неужто лиходей не ведает об этом? Это вряд ли… Кирьян как-то обмолвился, что в каждой группе наемников есть какой-никакой, а чаровник, умеющий поставить хотя бы простецкий щит.

Ох, девичья голова… Думай, Леона, думай!

Первая кружка уже до краев была полна отравленного взвара, и девушка потянулась за второй. Мысли в голове роились, как пчелы над ульем, быстро сменяя одна другую, и наотрез отказывались сливаться во что-то разумное. Как только Леоне казалось, что вот она, та самая догадка, которая приведет ее к решению, в голове начинала разрастаться темнота, и думы становились серыми, безликими, ворочаясь, будто тяжелые валуны.

Что же делать?.. Ни один заговор не изменит сбор, ни один не сумеет ослабить крепкость сонного зелья… В кружке неумолимо заканчивалось место, и нужно было срочно что-то решать, покуда никто не успел испробовать взвара. А нужно ли вообще избавляться от снотворного? Может быть, наоборот? Пусть пьют и ничего не ведают, а она подежурит ночью да проследит, чтобы никто не смог пересечь черту обережного круга. А ежели враги уже внутри? Что, если это кто-то из наемников?.. Но ведь взвар готовили в корчме! Неужто хозяин задумал недоброе? Или…

Леона вдруг вспомнила Ольцика и то смутное чувство, когда его голос показался ей знакомым. Она вцепилась в это ощущение, не дав сбежать юркой мысли, и в голове, словно вспышка, загорелась картинка: ночь, лес и двое неизвестных, недовольных ее появлением. Неужели он был одним из них? Но если он первый, кто же тогда второй?

«Ох, же ж мушки-домовушки, что же делать?»

Краем глаза девушка заметила приближающийся темный силуэт и, будучи уже чрезмерно напряженной и взволнованной, слишком резко развернулась, расплескав содержимое второй кружки.

— Я напугал тебя? Извини, не хотел, — тихо проговорил Кирьян. Он сегодня был в дозоре и только вернулся на стоянку.

— Не велика беда, — пробормотала она. — Я что-то задумалась. Не заметила тебя сразу.

— Леона, я хотел поговорить с тобой, — он подошел ближе.

— Говори, — согласилась девушка, радуясь возможности потянуть время.

— О, ты уже разливаешь, — заметил он и, кивнув на полную кружку, стоявшую рядом с котелком, спросил: — Я возьму?

Ужас прошелся по всему телу Леоны. Решение пришло быстро. Сделав вид, будто сама хочет подать кружку, она быстро развернулась и, разыграв ужасную неуклюжесть, неловко поскользнулась на пролитом взваре, падая прямо на стол с котлам. К ее разочарованию, наемник оказался отменно быстр. Он успел поймать Леону за руку до того, как она упала. И девушке не оставалось ничего иного, кроме как опрокинуть весь стол, в показной неповоротливости изображая попытку за него удержаться.

Все обернулись на шум, и по затихшему становищу пронеслось чье-то удрученное:

— От же ж курва драная…

Леона с сожалением посмотрела на выпавшие из второго котла тушеные с мясом овощи и разлившиеся по траве остатки похлебки. Состроив самое пристыженное выражение лица, на которое она только была способна, Леона с сожалением опустилась на корточки и подняла котел с остатками мяса. На ее счастье, бо́льшая часть содержимого осталась внутри, и девушка водрузила его обратно на стол.

— Извини, Кирьян, да только лучше бы нам позже поговорить… — расстроено сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась к остальным путникам. На нее глядели все.

— Простите меня, я не хотела! — пролепетала она. — В котле еще есть мясо, там на всех должно хватить. Но взвар разлился весь.

Она виновато опустила глаза и медленно стала убирать устроенный ею бедлам.

Никто не стал ее бранить. То ли сказался целый день пути без привалов, и все просто устали настолько, что было уже все равно; то ли действительно не было в этом ничего страшного; то ли просто пожалели неуклюжую девку. Но мужики отнеслись к случившийся оказии спокойно: «Ну разлилось и разлилось. Чего уж тут теперь поделаешь?»

И все же когда девушка, закончив убирать устроенный ею беспорядок, проходила мимо Ольцика, она поймала на себе его прожигающий, пылающий ненавистью взгляд. Леона отвела глаза, сделавшись еще более угрюмой — надобно было продолжать лицедействовать, показывая, что ей до жути стыдно за случившееся. Но в голове все же мелькнула тревожная догадка: «А не с того ли он так ярится, что я помешала его замыслу?» И зародившиеся на его счет подозрения только укрепились.

Она понуро опустилась рядом с Бальжиным, поджала ноги и закуталась в плащ.

— Извини, Бальжин…

— Да чего уж, — махнул он рукой. — Не переживай шибко-то. Чай, не боярские де́вицы, водой обойдемся!

Она молча кивнула и уткнулась в колени, украдкой переводя дыхание. Сердце колотилось о ребра так, будто она пробежала не меньше двух верст без продыху. Ночь сгущалась… С Бальжиным прямо сейчас не переговорить. Если недруг и правда среди путников, то он может что-то заподозрить.

«Одно хорошо, — подумала девушка, — Кирьян потянулся за кружкой, значит, не знал он о сон-траве».

Леона выждала время, пока спутники не начали готовиться ко сну, и пошла в сторону леса. У кромки круга она остановилась, нерешительно переминаясь, и неловко обратилась к расстилающему себе лёжку оружейнику.

— Бальжин! — позвала она, надеясь, что каждому, кто посмотрит на нее, станет ясно: боязно девке. — Мне по нужде… А там темно уж очень, все небо тучами заволокло…

Мужчина на мгновенье изумленно приподнял брови, но отказывать не стал. Поднялся, кивнул.

— Пойдем!

Девушка обрадованно выдохнула. Это была единственная возможность поговорить с ним без лишних ушей.

Они совсем немного отошли от стоянки, когда оружейник спросил:

— Ты куды так далеко направилась-то? И тута уж не видно ничего будет.

— Нет! Вдруг пойдет кто? Давай еще отойдем.

— Так я окликну, чтоб не ходили, если кто появится, — проворчал Бальжин, но настаивать и останавливать девушку не стал.

— Еще чуть-чуть, — просительно проговорила она.

Когда они углубились настолько, что ельник уже почти скрыл стоянку, Леона, наконец, остановилась, осмотрелась, внимательно прислушиваясь ко всему вокруг, и, убедившись, что рядом никого нет, тихо проговорила:

— Бальжин, выслушай меня.

Мужчина озадачено свел брови, кивнул, мол, продолжай. И Леона, поглядывая ему за спину в сторону обоза, взволнованно затараторила:

— Я не хочу наводить смуту, но тебе обязана рассказать. Неладное что-то в обозе затевается.

Оружейник помрачнел.

— По второму дню пути, когда на ночевку встали, я отошла в лес по нужде и невольно подслушала чей-то разговор. Он неясен мне до конца, но одно я уразумела — недобрый он был. — Леона перевела дух, успокаиваясь, и стала говорить чуточку медленнее. — Там было двое. Один говорил, что я им что-то порчу и они так не договаривались. На что другой ответил, что ему за другое платят. И что девка будет только на пользу: мол, парни его развлекутся…

Мужчина хмуро сложил на груди руки и чуть наклонил голову вперед, внимательно слушая девушку. Она снова зачастила:

— Я понимаю, что могу кому-то мешать. Может, в их разговоре нет ничего дурного, да я думаю лишнее… Тебе, верно, это видится пустяковым…

— Тише, тише, — сдержанно перебил ее Бальжин. — Говори уж спокойно да толком.

Леона кивнула и продолжила:

— Я бы и промолчала, да только сегодня… Помнишь, когда я к тебе на облучок перелезла? Меня ведь не только наемники испугали. Я и на Ольцика глянула. Он… Как бы слово-то подобрать верное… Как будто гниет изнутри, понимаешь? Его суть вся будто плесенью изъедена. На нем нет отпечатков смерти, он не убивал, но… Я не знаю, что так отражается, но уверена — с ним что-то не так. Недобрый он человек! И когда он обратился ко мне, голос показался знакомым. Но там я не придала этому должного значения, потом только уж поняла, что узнала его. Этот голос тогда в лесу был! Второй — не знаю чей, но одним из них точно был Ольцик!

Леона встревоженно закусила губу. Не оборвет ли ее Бальжин? Не прогонит ли, подумав, что она наговаривает на его старых знакомых?

Бальжин хмуро свел кустистые брови, и взгляд его стал тяжелым. Мрачные мысли отразились на широком лице двумя глубокими складками, прорезавшими лоб.

— Только это еще не все, — она судорожно вздохнула и робко продолжила: — Я котлы не случайно перевернула. Помнишь, я говорила, что при знахарке ученицей была?

Мужчина недоуменно сощурился и согласно качнул головой.

— Взвар там не простой был. В него корень сон-травы добавили. Его бы и не почувствовал никто! Но я часто из него настойки делала и снадобья тяжелобольным. Сразу его узнала. Кто-то пытался всех усыпить, да так, чтобы не проснулись даже от громкого шума.

Оружейник несогласно покачал головой.

— Тут ее всегда во взвары кладут. Я как-то спрашивал у корчмаря, что за травки он добавляет.

— Нет, Бальжин, — Леона досадливо нахмурилась. — Тут ее не просто добавили! Я знаю, что ее часто пользуют: сон с ней лучше приходит да суета из дум отступает. Но для этого лепестки зрелых бутонов берут, а не корень. Они во взваре и не чувствуются. Не пахнет сон-трава, когда верно сготовлена. А у корня запах есть. Еле ощутимый, но есть. Это не просто взвар, а очень крепкое сонное зелье. И еще одно. Меня на ярмарке балаганная ворожея о беде упреждала: «Не пей отвара с сон-травой…»

Мужчина тяжело вздохнул и опустился на поваленное дерево.

— Да-а, дела-а… — невесело протянул он, уставившись в пустоту.

Леона недоверчиво посмотрела на оружейника, коря себя за то, что не рассказала об услышанном раньше.

— Ты не сомневаешься в моих словах? — настороженно спросила девушка.

Бальжин отрицательно покачал головой, досадливо хмурясь.

— Нет, девонька, в словах не сомневаюсь. Я мог бы еще сомневаться в твоей учености, не ошибаешься ли. Но тут иль верь на слово, или уж никак…

Оружейник устало потер лицо, ненадолго скрыв его за широкими ладонями, и снова покачал головой, словно отказываясь верить в предательство.

— Хорошо, что рассказала, — наконец, тяжело проговорил он, поднимаясь с места.

Со стороны казалось, что давалось ему это с большим усилием, словно он поднимал на себе гору. Бальжин подошел к девушке и благодарно положил руку ей на плечо.

— Боги мне тебя, видно, послали. Спасибо тебе!

Леона выдохнула и вымученно улыбнулась. Все же она до последнего мучилась сомнением: а ну как Бальжин не поверит?

— Кирьян собирался выпить взвар, он точно не знал о зелье, — уверенно добавила девушка.

Мужчина задумчиво кивнул.

— Давай-ка, девонька, бери своего дружка и езжайте-ка отседова. Неча вам тута сегодня делать! Мне на совести не нужны походя зарезанные дети…

— Не поеду, — на удивление твердо ответила Леона. — Я умею держать оружие и не оставлю тебя одного.

Отчаянная храбрость девицы тронула много повидавшего оружейника. Но оставлять ее на возможную смерть он не собирался.

— А дружок твой? Неужто и его готова опасности подвергнуть?

— Нет, — покачала головой Леона. — Я его предупрежу. Но сама не поеду.

— Не дури мне голову, девка. Езжайте, говорю! — жестко пророкотал Бальжин, немедленно суровея.

Не менее грозно хмурясь, Леона ответила:

— Нет! Коли взял к себе, дак не прогоняй теперь! «Боги послали» — твои слова были?

Оружейник тяжело посмотрел на нее, провел ладонью по лицу, успокаиваясь и собираясь с мыслями, и сказал:

— Пора возвращаться. Пойдем.

Леона растерялась.

— Постой. Как же это? Просто пойдем? — недоуменно спросила девушка. — И все? А дальше? Надо ведь что-то делать…

— Тебе — полезать в повозку, спать да не высовываться, случись что, — отрезал мужчина. — А еще лучше, если ты все ж уедешь отседова в заезжий дом. Нет? Не хошь? Ох, и как же быть-то теперь с тобой? Взял на твою беду… — покачал он головой. — А делать-то… Да нечего нам делать-то, девонька. Нечего… Ждать, да и только, — проговорил он, задумчиво кивая своим мыслям. — Кольчужку бы тебе…

— Не нужно, — уверенно ответила девушка.

На миг ее царапнуло сомнение: все ж броня не бывает лишней, когда худое затевается…

— Я никогда не ходила в кольчуге, не умею в ней двигаться. И теперь уж пробовать поздно... Она будет мне только мешать.

Оружейник нехотя качнул головой, соглашаясь.

— Ну что ж… Возвращаться-то нам все равно надобно. Идем.

Леона покорно кивнула и молча пошла за оружейником, думая о том, что ей еще предстоит как-то поговорить со Словценом.

Снова раздался гром. Наверху, средь макушек елей, мелькнула молния, и небо, наконец, разразилось давно обещанным ливнем.

***

Всадник поднял глаза к небу и поглядел на мелькавшие вдали молнии. Широкий капюшон его изношенного дорожного плаща качнулся под порывом ветра и обнажил скрытые под ним волосы — черные с обильной проседью. Они лежали неровными прядями, едва касаясь плеч.

Его темно-бурый, почти черный мерин вдруг заплясал на месте, оглашая округу нервным ржанием. А спустя мгновение тракт, лежавший впереди, поплыл, замерцал и смазался окружающий лес, и мужчина увидел, как, обозначившись перед ним, пролегла лесная тропа, убегающая далеко в проступивший вдруг справа сумрачный ельник.

***

Когда они почти вышли на стоянку, Леона, схватила оружейника за руку и просительно проговорила:

— Бальжин, пожалуйста, поговори ты со Словценом! Все уж видели, что я его избегаю. Уж больно подозрительно будет, если я сейчас к нему подойду. А уж когда он уедет сразу после этого — и того пуще. Я не хочу, чтобы за ним отправили погоню.

Мужчина согласно кивнул.

Они вернулись на становище и укрылись от холодного ливня под растянутым меж повозками навесом. Промокнуть не успели: широкие лапы ельника скрадывали в мгновение разошедшийся дождь, так что до земли долетали лишь единичные капли.

Девушка устроилась на своем месте, уютно укутавшись в плащ. Пока мужчины не соберутся спать, она не уйдет в повозку, до последнего будет оставаться снаружи, внимательно наблюдая за происходящим. Пользуясь тем, что широкие полы скрывают движения, Леона осторожно проверила свое оружие и, успокоившись, украдкой посмотрела на Словцена.

К нему как раз подсел Бальжин, который поначалу, вернувшись на стоянку, продолжал неторопливо заниматься своими обыденными делами. Теперь он завязал с парнем непринужденную беседу. Мужчина что-то рассказывал, шутил, смеялся над ответами Словцена и добродушно похлопывал его по спине.

Пользуясь оказанным ему вниманием, парень стал расспрашивать Бальжина о его ремесле, а после — делиться своим впечатлением от увиденного на ярмарке, неприкрыто восхищаясь работами оружейника. Словцен даже не подозревал, насколько кстати оказалось его желание увести разговор именно в это русло.

Бальжин подумал так же и, не упустив удачную возможность поговорить с парнем наедине, пригласил того как-нибудь к себе в повозку, пообещав отдать с хорошей уступкой, если ему что приглянется. Словцен засиял от счастья и попросился глянуть товары прямо сейчас. Бальжин для вида немного посомневался, сетуя на то, что под фонарем много не разглядишь, но быстро сдался под уговорами горевшего нетерпением Словцена, до этого часа и не надеявшегося заглянуть в закрома оружейника.

Леона украдкой проследила за тем, как они скрылись в соседней повозке, моля Богов, чтобы Словцен послушался и уехал. Вот только она даже не подозревала, что Бальжин и не собирался уговаривать парня, чтобы тот бежал.

Вышли они нескоро. Человек, не знавший Словцена близко, и не заметил бы, что с парнем что-то не так. Он улыбался и продолжал как ни в чем не бывало болтать с Бальжиным, сияя счастливой улыбкой. Но Леона прекрасно видела, насколько друг напряжен. Лишь раз он бросил на подругу встревоженный взгляд, но быстро отвел глаза.

Уезжать, к ее сожалению, он не стал.