Леона. Книга 2

Пролог

Примечание автора!)

Итак, дорогие читатели! Организационные моменты: 1) Это только-только завершенный впроцессник! А значит текст потом наверняка немного изменится. По ходу дела я, скорее всего, буду что-то менять, дополнять, немного переписывать. Начало редактуры будет осенью (когда выложу чистовик обязательно сообщу в своей группе в ВК). Пожалуйста, учитывайте это!) Это черновой вариант!) 2) Если на глаза вам попадутся очепятки/ошибки/обписки/пропуски и прочая нечисть - нижайше прошу - пишите мне, пожалуйста, об этом!) Потому как глаз замыливается, и как бы не старался - их не избежать.

P.s. Аннотация, вероятно, временная - потом перепишу)

И приятного путешествия вам! Добро пожаловать в Сольмению!)

***

Пролог

В ушах гудело. Мир вокруг расплывался цветастыми пятнами. Земля качалась. Женщина успела сделать пару нетвердых шагов по мягким лесным мхам, прежде чем ноги подвели ее и подкосились. Она упала на колени и, зажмурившись, прижала ладони к голове, словно это могло остановить царящую в ней круговерть.

Едва с сознания спала туманящая пелена, женщина отняла ладони от лица. Болезненно щурясь она медленно раскрыла глаза и с трепетом осмотрелась.

Верно все же думал Гостомысл, не прогадал — переход оказался ровно там, где много лет назад она сделала свои последние шаги по родной земле. Ожили давно размытые в памяти образы. Она ясно узнавала место, примечая каждое деревце, будто и не было минувших лет, что с каждым оборотом все пуще покрывали туманом ее воспоминания.

Родной мир встретил ее холодно. Антрацитовые облака нависали над ней тяжелыми скалами, закрывая собой белое солнце. И не ясно было в царящем вокруг сумраке: вечерний ли час на земле или, прячась за грозовыми гигантами, светило стоит высоко в небесах, но свет его не доходит до земли.

Вдыхая забытое благоухание родной природы, женщина, будто здороваясь, ласково провела ладонью по влажному мху. И преисполненная трепетной радостью от встречи с милым сердцу миром, не выдержала натиска чувств и прильнула к земле, силясь обнять необъятную родную планету.

Время словно и не коснулось этих мест. Все так же тянулись ввысь древесные гиганты, широко раскинув над стелящимся по земле мхами кудрявую крону. Все так же буйно цвели плодовые невысокие деревца, осыпая пурпурными лепестками изумрудный лесной ковер. Только заросла ее лесная тропка — ее тайная дорожка к излюбленной луговине под широким драгом[1], куда убегала она в юности после горячих споров с отцом.

Отец… Как он там?.. Его огонек, что теплился у нее в груди все эти годы, горел все слабже. К глазам подкатила соленая влага. Разлука давалась тяжко. Но еще тяжелее было от неведения, от невозможности отправить родным весточку, узнать про их здоровье, рассказать, отцу, что стала матерью, что у него появилась внучка… Она сморгнула набежавшие слезы, быстро утерла щеки ладонью и уверенно поднялась.

Женщина шла неспеша, поглощенная воспоминаниями юности… Как горела она древними легендами о других мирах, о чудных существах, что населяли далекие земли. Как взахлеб читала труды летописцев тех времен, повествующих о Великом Союзе Миров. И как умоляла отца о дозволении начать работы по восстановлению разрушенных много веков назад порталов. Но отец был непреклонен, и она раз за разом получала отказ.

Древний лес стал ее спасением — полная запальчивого, жгущего нутро протеста и обиды на упрямого родителя, она сбегала сюда, находя утешение среди могучих драгов.

Она шла меж них, как в юности, преисполненная восхищения перед их величием. Сколько им минуло?.. Вековые деревья, наверняка видели времена расцвета меж мирового содружества… И времена кровавой войны, что беспощадным серпом прошла по мирам, унося за собой бессчетное число жизней…

Ее тропка заросла, но дорогу женщина помнила все так же ясно, словно и не прошло с тех пор больше пятнадцати оборотов. Она углубилась в густую чащу, раскинувшуюся подле круто уходящей вверх скалы. Совсем скоро, протиснувшись сквозь ветви высоких кустов ароны[2], она пробралась к знакомому участку скалистой стены, буйно покрытой вьюном — видно, этот проход так и остался для всех тайным. Для всех, кроме нее… Настороженно обернувшись, проверяя нет ли кого в округе, она раздвинула плотно сросшиеся стебли, открывая только ей известную расщелину, достаточно широкую, чтобы в нее мог пролезть ребенок или тонкий, что осинка, человек.

Еще раз оглянувшись, женщина протиснула внутрь ногу, нащупывая твердь, затем руку и, ухватившись изнутри за выступ, полностью втянула себя в каменный проход.

Здесь царила густая тьма, лишь на несколько шагов вперед развеянная слабым, проникающим из расселины светом. Дальше же сумрак жадно поглощал робкие лучики света, не позволяя разглядеть, что скрыто за его завесой.

С приятным трепетом женщина обратилась к своей силе, с забытой легкостью сотворяя на ладони светлячок. Крохотным солнцем засиял он в ее руке и, мягко посланный ввысь, поднялся к самому своду пещеры. Неровные стены грота озарились мягким светом, и впереди показался темный зев прохода. В памяти оживали мгновения прошлого. И щемящая тоска в груди вдруг сменилась легким чувством, что охватывало ее в далекой юности, когда она тайком сбегала из замка. Кожу закололо от веселого предвкушения.

Лазутчица скорее обернулась к расщелине и, высунув руку наружу, поправила оплетающие камень стебли вьюна — незачем попусту привлекать к лазу досужее внимание. Затем она приманила светлячок поближе и двинулась вперед, входя в узкий каменный коридор. Мягкий свет отражался слабыми отблесками на влажных бугристых стенах, освещая дорогу. Ход был запущен. За те зимы, что ее здесь не было, он успел густо зарасти паутиной и стать усыпальницей многочисленным мелким зверькам, снискавшим под его сводом укрытие. Воздуха не хватало. Тот, что еще оставался — был затхл и сперт. После чистого лесного, этот казался ядом. Дышать приходилось медленно, по чуть-чуть втягивая остатки воздуха, которого, чем дальше уходила дорога, тем меньше становилось вокруг. Наконец, тайных ход окончился глухим каменным тупиком.

Женщина остановилась. Взмыл кверху маленький огонек, и свет его разился под самым сводом, осветив скрытые ранее в полутьме хода верхние части стены, криво переходящие в сводчатый потолок. Лазутчица вплотную подошла к правой стене и, привстав на носочки, уверенно потянулась рукой к самому верху, к одному из многочисленных обтесанных выступов. Он был не отличим от остальных, но скрывал за собой крохотную нишу, таящую в себе ключ к проходу в замок.

Нащупав нужное место, женщина ухватилась за выпирающий в тайнике камень и с трудом сдвинула его с места.

Послышался глухой щелчок. С тихим шорохом отворилась перед ней каменная плита, превращая тупик в проход, впустивший в туннель воздух и свет. Женщина жадно вдохнула и замерла, не решаясь шагнуть вперед.

Сколько лет минуло… Шестнадцать оборотов без вестей из дома. А она заявляется так запросто, не вызнав ничего наперед… Все ли ладно во владениях отца? Не поджидает ли ее беда?.. Колючей змеей пробрался внутрь страх неизвестности, обвил грудь тугими кольцами. Она нахмурилась. А ну! Нечего попусту Лихо на свою голову зазывать! Случись худое, она бы и сквозь миры почуяла. А потому она точно знает – жив отец. А коли жив, то и власть надежно держит в своих руках.

Она сделала шаг вперед, оказавшись в огромной, заставленной десятками шкафов, замковой библиотеке. За то время, что она шла по каменному коридору, тяжелые тучи в небесах разошлись, и теперь сквозь знакомые витражные окна, выглядывающие в проход меж стеллажей, лился яркий дневной свет.

Сердце сжалось от предвкушения скорой долгожданной встречи. Она обернулась на мгновенье, бросив взгляд на темный зев прохода, но не стала его закрывать. И вставший наискось огромный шкаф, так и остался стоять словно полуприкрытая дверь.

Стараясь ступать бесшумно и молясь, чтобы на пути у нее не встретился никто из досужих слуг, женщина осторожно двинулась меж стеллажей вперед, чувствуя, как щемит в груди от того, какое все вокруг родное и знакомое. Она снова дома… Вот на полках стоят книги о лекарском деле, которое в юности давалось ей с большим трудом. Вот в соседнем ряду, сквозь проем, мелькнул шкаф полный свитков с ее любимыми трудами по истории. Где-то там же, должен стоять большой шар — точь-в-точь их планета, только крохотная, словно в тысячи раз уменьшенная… А чуть дальше, в другой части библиотеки, стоят детские книги. Сказки, что старая нянюшка с выражением читала любознательной риклине[3]…

Женщина вышла к полукруглой зале, куда лучиками сходились ряды книжных стеллажей. В самом центре, на пушистом темном ковре стояли знакомые ей с детства изумрудные диванчики и заваленный книгами и свитками стол. На ближайшем к окну пуфе с золотым тиснением валялась раскрытая книга. Сердце женщины болезненно сжалось.

Перед огромными витражными окнами стояла сгорбленная фигура седеющего мужчины в богатых одеждах. Обратив свой взор на виднеющийся вдалеке лес, он был повернут к госте спиной и не видел ее приближения.

Она сделала еще шаг вперед.

— Отец? — тихий голос эхом разнесся по зале.

Мужчина быстро обернулся. На лице его отразилось недоверчивое изумление.

— Мариэлла?.. — голос его дрогнул. В глазах отразилась болезненная тоска. Миг осознания и он порывисто шагнул навстречу, широко раскрывая руки. — Мариэлла!

Женщина бросилась вперед, быстро преодолевая разделявшее их расстояние, и как в юности вжалась в отцовское плечо. Из глаз сами собой потекли слезы, когда на спине сомкнулись крепкие объятия.

— Дочка… — Неверяще прошептал мужчина. По сухому морщинистому лицу скатилась скупая слеза.

Чуть погодя, женщина отстранилась, поднимая взгляд на отца.

— Отец, ты был прав…

[1] Драг – вид очень высоких, широких деревьев (фантастическое).

[2] Арона - плодовый кустарник (фантастическое).

[3] Риклина – титул, ненаследная дочь властителя.

Глава 1

Глава 1

— Соберись, — проворчал Гостомысл, глядя на хмурящуюся девушку.

Леона сидела на траве под теплыми лучиками солнца и уже в который раз не могла воззвать к своему источнику и сделать то, о чем просил учитель. Она запрокинула голову назад, открыла глаза и раздраженно уставилась вверх на плывущие мимо пуховые облака.

— Не выходит…

Задумчиво сведя кустистые брови, Гостомысл строго собрал губы и посмотрел мимо воспитанницы, в глубины окружавшего их леса. Неторопливо покивав своим мыслям, старец вздохнул и, оперевшись на резной деревянный посох, поднялся с низкого кряжистого пня. Он выпрямился и, все так же задумчиво глядя вдаль, спокойно проговорил:

— Стало быть, не время еще.

Девушка шумно выдохнула. Поджав губы от досады, она перевела расстроенный взгляд на погруженного в свои мысли учителя.

— Хороший лес сегодня, добрый, — медленно проговорил он.

Старец отвлекся от созерцания чащи и слегка повернулся в сторону воспитанницы. Чуть склонив голову вниз, он посмотрел на девушку из-под белесых бровей и протянул к ней руку, мягко поманив пальцами к себе.

— Составишь старику компанию?

Приглашение было условным и не подразумевало отказа. Леона это понимала. Уперевшись рукой в землю, она поднялась с места и, стряхнув налипшие на штаны мелкие стебельки прошлогодних трав, подошла к учителю.

Они медленно двинулись вперед по солнечному пролеску.

Полуденное солнце пригревало по-вешнему ласково, обещая в этом году жаркое лето и богатые урожаи. Зима нынче сдалась рано, и уже в зимобор-месяц распустились первые набухшие почки, выпуская на свет молоденькие, светлые листики пробуждающихся ото сна деревьев. Сейчас же, в начале травня, лес уже вовсю цвел и буйствовал разросшейся зеленью.

— Что тебя беспокоит, дитя? — мягко спросил Гостомысл, шагая рядом.

Угрюмо глядя на приминающуюся под ногами молодую траву, девушка помолчала, стараясь понять свои переживания. Она уже знала — если учитель спрашивает, то не с простого праздного участия. Чуть помедлив, она грустно призналась:

— Уже почти год минул, как мы приехали… А я до сих пор не сумела сладить со своей силой.

Гостомысл мягко засмеялся.

— Всего лишь год, — проскрипел он. — Ведаешь ли ты, сколько у нас мальчишки-резчики с инструментом обращаться учатся, чтобы подмастерьем встать под руку мастера?

Девушка припомнила разговоры в общей избе.

— Три года… — ответила она, провожая взглядом пролетевшую мимо бабочку-капустницу.

— Три, — согласился старец. — А сколько лет потом еще в подмастерьях ходят, с камнем да деревом сладить стараются… А девоньки наши: ткачихи да вышивальщицы. Сколько лет они под приглядом Верхуславы проводят, прежде чем к искусницам в помощницы пойти?

— Пять… — ответила Леона, уже понимая к чему ведет наставник.

Старец согласно покивал.

— Люди ремеслу долгими годами обучаются, по крупице знания перенимая, по малой толике оттачивая свое мастерство. Иной человек лишь к старости мастером становится, до того наука может трудной оказаться… А ты окно в другой мир прорубить хочешь. Тут и десятка лет может не хватить.

Девушка посмурнела. Она знала это. Но ведь тогда в лесу… У нее получилось… От чего же сейчас не выходит?..

— Я понимаю, учитель. Но тем летом… Я точно видела маму. Значит я смогла тогда… — Упрямо проговорила она.

— Наберись терпения, дитя.

Девушка тихонько вздохнула. Терпения…

— Шибко, гляжу, тебя это тревожит. Отчего так? — спросил Гостомысл. — Видится мне, что дело не только лишь в тоске.

Леона подняла взгляд к небу и посмотрела на пару широко раскинувших крылья кружащих в синеве птиц. Дело и правда не в одной лишь тоске… Пока она здесь учится терпению, отцу, возможно, где-то нужна помощь… Но что она может одна?..

— Отец… — произнесла она. — Он жив, я точно знаю. Ему нужна наша помощь… И мне, кажется, когда я смогу открыть проход к маме… Вместе мы сможем найти его…

По лесу разнеслось эхо громкого пения кукушки. Леона не любила эту птицу — в детстве селянские детки дразнили ее кукушонком…

Старец понимающе покивал.

— И что же сделает твоя мать, когда вернется?

Девушка с недоумением посмотрела на невозмутимо идущего рядом учителя, безмятежно глядящего вдаль. И, озадаченно сведя брови, отвернулась.

Она никогда не задумывалась об этом.

— Я не знаю… — растеряно проговорила она. — Но верно, она знает, что делать…

— А ты? — спросил старец. — Открой ты сейчас проход, в чем будет твоя подмога? Можешь не отвечать мне сейчас, дитя. Но подумай…

Девушка вновь озадачилась. Как же она не сумеет помочь? Разве зря она провела восемь лет в обучении у Ружены?.. Уж верно чем-то да будет полезной…

Полянка закончилась, и они шагнули в лесную полутень на знакомую тропку.

Они отошли на добрую сотню саженей от пролеска, когда слева раздался тихий писк. Гостомысл остановился, и сквозь темную листву молодого дуба выглянула рыжая мордочка любопытного бельчонка, с интересом глазеющего на гостей. Зверек дернул носиком и снова что-то пропищал. Махнув пушистым хвостом, он быстро пробежал по ветвям к стволу и, немного спустившись по нему, снова замер, выжидательно глядя на людей.

Глаза старца потеплели, и на лице заиграла ласковая усмешка. Он подставил посох к стволу дерева, и бельчонок недолго думая шустро пробежал по нему вниз и уселся на плечо Гостомысла. Любили его животные.

— А коли у тебя вовсе не выйдет открыть такой проход, который позволит Марелике пройти? — спросил учитель, осторожно гладя согнутым суховатым пальцем рыжую спинку малыша. — Разве оставишь ты мысли об отце?

Леона нахмурилась.

— И я вновь спрошу тебя, дитя: что можешь сделать ты, чтобы помочь ему?

Леона молчала, задумавшись над словами учителя, но вместо разумных мыслей в голову лезло только раздражение и непонимание. На душе от чего-то сделалось неприятно.

— Я не знаю… — горько прошептала она, чувствуя собственное бессилие.

Учитель покачал головой, и его седые пряди коснулись рыжей шкурки бельчонка, от чего тот испуганно вздрогнул и заинтересованно уставился на седую копну. Пискнув, он ткнулся мордочкой в волосы старца и попытался в них зарыться, свернувшись, словно в гнезде.

Гостомысл скрипуче рассмеялся. Уже устроившийся в его волосах бельчонок испуганно вынырнул из убежища и шустро перебежал по посоху обратно на дерево.

— Ух, постреленок[1], — смеясь, проскрипел Гостомысл, проводив взглядом уже вновь выглядывающего из-за ветвей зверька, и шутливо пригрозил указательным пальцем.

Учитель повернулся к девушке.

— Я прежде не встречал людей, по собственной воле разрывающих ткань миров, дитя. До тебя… — добавил он, чуть наклонив голову и многозначительно посмотрев на ученицу из-под приподнятых бровей.

— Что же мне делать?.. — непонимающе спросила Леона.

— А что в твоих силах сделать сейчас? — спросил Гостомысл, вновь начиная путь.

Что хочет донести до нее учитель? Что ей не стоит пытаться открыть проход к матери?.. Или что ей нужно самой вызволять отца?.. Что-то подсказывало ей, что ничего из этого не было верным ответом…

— Ничего… — озадаченно ответила девушка, следуя за ним.

— Эко быстро ты руки опускаешь.

— Я не понимаю тебя, Гостомысл... Что значат твои слова? Что я должна делать?

Учитель помолчал.

— Что делает девица, которая решает выткать половик, но не знает как?

Первая мысль, которая пришла девушке в голову, это то, что вряд ли какая хозяйка не сумеет соткать простой половик, в конце концов его и сплести можно… Вторая: то, что девушка должна пойти на ярмарку и купить половик у торговца или мастерицы. Но отчего-то у нее было стойкое чувство, что скажи она это, и учитель немедля стукнет своим посохом ей полбу…

— Она попросит кого-нибудь ее обучить?.. — неуверенно произнесла Леона.

Учитель согласно кивнул.

— Правильно говоришь. Она пойдет учится. Так ответь мне, дитя, что же тебе до́лжно делать, коли не ведаешь ты своих возможностей?

— Учится… — понимающе проговорила девушка.

— Верно, Леона. — Гостомысл остановился и повернулся к воспитаннице. — А со временем придет и понимание. И лучше бы тебе направить свои силы на постижение наук, чем на пустые тревоги. Беспокойства сеют смуту в душе и не несут тебе пользы, а лишь истощают.

Леона удрученно вздохнула…

— Пора подходит за стол уж садиться, — проговорил наставник, глянув на стоявшее высоко солнце. — Пропустишь — так опять Верхуслава осрамит мою седую голову.

Девушка слабо улыбнулась — домовушка была строга. И ежели кто не являлся к трапезе — сурово выговаривала. Одному лишь Гостомыслу дозволялось отсутствовать. Но коли из-за него за стол не сядет кто другой, так не щадила и его.

— Иди, дитя. Не будем гневить хозяйку. — Велел наставник. И по-отечески улыбнулся. — Да́рен, обещался с города лакомств привезти, поспешай.

Девушка покорно кивнула, поклонилась наставнику и двинулась по лесной тропинке в сторону жилищ. Остановилась вдруг, повернулась.

— А ты?

Старческое, морщинистое лицо тронула улыбка, угадываемая под седыми усами.

— Лес сегодня добрый, — сказал Гостомысл, оперевшись о посох и обведя ласковым взглядом раскинувшуюся вокруг чащу.

На лице девушки отразилось недоумение. Она посмотрела на лес, но ничего особенного, что отличало бы его от предыдущих дней, не заметила.

— Иди, дитя, — повторил старец и, уже разворачиваясь обратно, добавил: — Не ждите меня к столу.

Гостомысл повернулся к девушке спиной, оттолкнулся посохом и пошел по тропке назад в лесную гущу. Подол его длинной рубахи мягко колыхался, задевая высоко поднявшиеся травы.

Леона на доли мгновенья ощутила волну умиротворения и почти было поняла старца, но мысль эта проворной змейкой ускользнула из ее сознания, уступая место другим — медлительным и тяжелым.

Девушка развернулась и вновь пошла в сторону изб, думая о сказанных ранее словах Гостомысла. Что же хотел донести до нее учитель?.. Что она может?..

***

Лес стоит по обе стороны непролазными стенами, полный клубящегося средь деревьев сумрака. По широкой проселочной дороге низко стелется белесый туман. Длинными языками обвивается он вокруг ног. Словцен шагает рядом, но молчит. Молчит, как и все здесь… Леона пытается уловить хоть единый звук, но вокруг стоит какая-то неправильная, мертвая тишина. Даже шаги их неслышны, словно скрадываются под мутным одеялом тумана. Девушка не понимает: почему они здесь и куда идут?..

Мертвая тишина леса разрывается беспокойным граем[2]. Содрогаются деревья, потревоженные стаей ворон, покачиваются от их резкого взлета. Громко хлопая крыльями, черные птицы тяжело поднимаются ввысь и с надрывным карканьем кружат в холодных серых небесах. Девушка вздрагивает и морщится… Она косится на друга, но ему все равно до птиц, до их мрачного металлического крика — он все так же шагает рядом и равнодушно смотрит вперед. Словно неживой… Леона ежится.

Они идут молча и на душе у нее неспокойно…

Леона всматривается в серую даль и вдруг замечает одинокую сгорбленную фигуру человека, бесшумно движущегося вперед. Мужчина. Он идет по дороге шатко и медленно, словно силы его почти оставили.

Словцен впервые поворачивается к девушке, и она замирает — что-то неясное пугает ее в облике друга... взгляд?.. Но понимание это тут же ускользает... Он медленно кивает ей на путника, и они ускоряются, нагоняя его.

Они подходят совсем близко и парень кладет руку на плечо мужчины.

— У тебя все хорошо, друже?.. — неестественным глухим голосом спрашивает Словцен.

Мужчина медленно оборачивается. Плоть его тронута тленом. Лицо изъедено червями, изо рта течет багрово-черная кровь, глаза белесы и пусты. Он склоняет голову, опуская взгляд на свое тело, и Леона видит, как из живота его торчит клинок, а вокруг темнеет застарелое кровавое пятно. Он медленно кладет руку на рукоять и с тихим всхлипом вытаскивает из раны стилет. Ее стилет…

Леона испуганно отшатывается назад. Взор ее вдруг опускается ниже, цепляется за что-то неправильное в облике ее рук. Она с ужасом поднимает ладони и смотрит как до самых локтей стекают по ним густые черные-багровые струйки.

Мертвец протягивает ей окровавленное оружие, ухмыляется и изо рта его лезут черви.

— Пшел, прочь, нечистое отродье, — вдруг раздается громогласный приказ Ружены. И Леона в ужасе просыпается.

Наставницы рядом нет… Вокруг все так же темно.

Девушка встает с постели и, обхватив себя за плечи, идет к небольшой табуретке, где стоит таз с прохладной водой. Она опускается перед ним на колени и смывает липкие остатки кошмара. В кровать больше не хочется. Девушка садится на пол, прислоняется спиной к стене и подавлено глядит перед собой. Полумрак кажется враждебным… На душе гнусно…

— Что, деточка, опять кошмары мучают? — сочувственно спрашивает маленькая женщина, появившаяся у входа в комнату.

Девушка вздрагивает, выйдя из мрачного оцепенения.

— Да, — тихо признается она.

— Пора бы уже сказать Гостомыслу, — уговаривающе начинает домовушка.

Леона молча качает головой.

Верхуслава вздыхает.

— Иди, деточка, ложись. Я постерегу твой сон. — Мягко произносит она.

Леона поднимается с пола и послушно идет в кровать. Домовушка заботливо поправляет ей одеяло и ласково проводит крохотной ладонью по лбу и глазам девушки, и та мгновенно проваливается в безмятежный сон. Верхуслава вздыхает и заводит тихую колыбельную, а от слов ее рождается тонкая нить мягкого света, золотистым коконом оплетающая уснувшую Леону.

***

Из сладкой дремы Леону выдернул тихий гомон во всю уже кипевшей в избе жизни. С первого этажа доносилась веселая болтовня занятых делом девушек.

Леона разлепила глаза — из окна пробивались яркие солнечные лучики, освещая ее небольшую комнатку. Поняв, что солнце, в отличие от не нее, давно уже встало, девушка состроила недовольное лицо — проспала видно, опять от наставника нагоняй будет.

Постель как-то в раз сделалась до нельзя удобной. Вставать не хотелось…

Леона упрямо зажмурилась и уткнулась лицом в подушку, с трудом борясь с искушением не подавать вида, что проснулась, и раз уж ее пока не трогают — поспать еще. Внутренний демон-искуситель ей справедливо нашептывал, что время все равно уже не воротишь, а ведь поспать еще хочется, дак зачем куда-то спешить… Наконец, испытав легкое угрызение совести, девушка сдалась и позволила себе еще немного понежиться на мягкой перине. И, поплотнее укутавшись в пуховое одеяло, она вновь попыталась уснуть.

— Девоньки! — раздался звонкий голос Витаны, видимо только что вошедшей в избу. Леона тихонько застонала и натянула одеяло на голову. — Заканчивайте тута и собираемся в огород! Нам тяпки новые сготовили. Сегодня полоть будем.

С первого этажа раздались удрученные голоса.

— Мы ж на той седьмице пололи, — простонала Заряна. — Неужто опять заросло?

— Да ладно тебе, Зорь, — весело ответила Леся. — Чего мы белоручки что ли?

— Тебе легко говорить, — протянула Заряна. — Тебя и за косу от травок твоих не оттянешь, завсегда в землице копаешься.

— Лесяна верно говорит, — поддержала подругу Витана. — Негоже лениться. Тыкву-то по осени, небось, первая бежишь в сахаре варить.

— Так то по осени, — грустно ответила Зоря. — Вот бы посадил семечко, а через седьмицу уже с огорода собирашь все спеленькое.

— А чего только через седьмицу? — усмехнулась Агнеша.

— А чтоб полоть не надобно было, — буркнула Заряна.

Девочки рассмеялись.

— Выдумщица, — фыркнула Витана и вдруг спросила: — а где Леонка? Я ее на ристалище не видела, и здесь ее нет.

Голоса у девушек были звонкие и доносились до пытавшейся уснуть Леоны со всей отчетливостью. Она мысленно застонала — про нее говорят, наверно сейчас будить пойдут…

— А она дрыхнет еще, — проворчала Зоря. — Верхуслава будить не велела.

— Третий раз за седьмицу уже, — заметила Агнеша.

— Она когда по утру на ристалище не пошла, за ней Воимир сам явился, — понизив голос, поведала подругам Зоря.

Услышав имя наставника, Леона навострила уши и напряженно выпростала голову из-под одеяла — сон все равно больше не шел, а про Воимира послушать лишнем не будет — лучше уж знать, что ее ждет. В прошлый раз он пообещал ее палками выпороть, коли по утру на разминку не явится... И поводов сомневаться в его словах, наставник еще не давал…

— Ага, — согласно покивала Леся. — Мы тада как раз кашу из печи собирались доставать. А тут он. Злой, аки черт. Пришел и грозно так: «тащите эту бессовестную девку сюда». Мы с Зарянкой переглянулись. И говорим ему, что, мол, не велено будить ее.

Леона в кровати жалобно закусила губы, еще больше преисполнившись желанием не покидать сегодня постель. Выпорет ведь… Вот точно выпорет!

— А он чего? — спросила Агнеша.

— А он сказал, что тогда сам ее щас подымет. Да так, что мало не покажется, — хмыкнула Заряна.

Вставать совсем расхотелось… На короткую долю мгновенья, она всерьез подумала прикинуться больной. И хитрая мысль ей показалась до ужаса привлекательной. Только вот Верхуслава в миг раскусит ее уловку… Девушка обиженно нахмурилась: придется идти к наставнику, каяться… А как тут каяться, когда вины своей не видишь? Что же ей поделать, если после кошмаров она в мертвецкий сон уходит?.. Она и хотела бы, да не выходит просыпать с зарей…

— И что же, поднял?

— Да как поднял, коли она до сих пор спит, — ответила Витана.

— Угу, — подтвердила Лесяна. — Он как в избу весь такой смурной заходить стал, так тут Верхуслава появилась. Встала на пороге да как рявкнет на него.

— Она ему потом еще что-то выговорила сердито, — добавила Заряна. — Да только мы с Лесей не слышали. Она на нас глянула да на крылечко вышла, и дверь за собою закрыла.

— А я слышала, как она ему еще сказала, что б он не смел наказывать Леонку, — призналась Леся.

Леона с надеждой открыла глаза: может наставник послушается?..

— Бедная девка, — сочувственно произнесла Агнеша. — Завсегда-то он на нее лютует…

Леона мысленно поддакнула и вдруг преисполнилась к себе чувством жалости.

— А чего бедная, сама виновата, — не согласилась Заряна, возмутив невольно подслушивающую их девушку.

— А ты-то видно отродясь не плоховала? — поддела ее Витана.

Послышался чей-то смешок — все знали, что у Зори раз через раз да новая оплошность.

— Да все мы хоть раз, да глупили или портили чего. А только видел кто-нибудь, чтоб он на нас так гневался? — вступилась Лесяна. — Так что ты, Зоря, понапрасну-то хулу не возводи.

— А чего я? — пробурчала Заряна. — Я на него волком не гляжу, да зубы не скалю.

«Да и он тебя улиткой да бестолковкой не зовет» — обиженно пробурчала в пустоту Леона.

— Волком глядеть — тоже мне велика вина! — Воскликнула Леся. — Ты вон тута намедни[3] все мечи им чуть не поржа́вила. И что он? Разве сказал тебе хоть кто слова худого?

Заряна ответить не успела.

— А ну хорош пустой болтовней маяться! — побранила девушек появившаяся вдруг Верхуслава. — Ишь зацепились. Языками чесать дело-то нехитрое, да только глядишь, языки-то так и сотрете. Давайте-ка в огород поскорше, пока солнце высоко не стало. А то ведь сами же опосля реветь станете, что припекает.

— Мы как раз собирались, — сказала Витана.

— Ага, вижу я, как вы собирались… — проворчала Верхуслава. — Так уболтались, что аж работу побросали. Идите-идите, покамест не распалилось солнце-то.

Послышались шаги да шорох девичьих платьев.

— А куда Алешка подевалася? — спросила домовушка у уходящих девушек. — Опять у ней пряжа бесхозная лежит.

— А за ней Прошка забежал, они в конюшню умчали, — обернувшись, ответила Витана.

Судя по тому, что внизу стало тихо, а голоса теперь доносились с улицы — в избе Леона осталась одна. Девушка понуро села в кровати, потянулась, посмотрела на окно и, мученически вздохнув, упала обратно — сил не было никаких.

Наконец, взяв себя в руки, Леона быстро встала с кровати и заправила постель, чтобы боле не было искушения прилечь.

Прохладная водица в тазу не принесла желанной бодрости, хоть и смысла с глаз сон. Даже зубная метелка и та казалась тяжелой…

Девушка вяло спустилась на первый этаж. Изба пустовала, только из стряпушной раздавался глухой быстрый стук. Леона с любопытством заглянула за каменную стенку печи — перед низким корытцем с сечкой в руках стояла домовушка и быстро рубила квашенную капусту с варенными яйцами — видно сегодня пироги будут печь.

— Проснулась, — заметила Верхуслава, отложив сечку[4]. — Вон, тама, на печке под полотенишком тебе кушанья оставили. Бери да иди садись за стол. Я тебе покамест отварчику налью, небось силушек-то нет совсем…

Леона благодарно улыбнулась и заглянула под тряпицу. В животе у нее призывно заурчало — в миске стояла молочная каша из ее любимого овсяного толокна с растаявшим золотистым солнышком в центре. Девушка сунула в кашу лежавшую рядом ложку, взяла в зубы теплую краюху и, подхватив с печи миску, устало отправилась за стол.

Усевшись, Леона вяло помешала густую овсянку, растягивая по ней желтое маслице. Девушку все еще клонило в сон, и двигалась она заторможенно… Она подняла ложку к губам, вздохнув, сунула в рот и с первой же съеденной порцией теплой каши, почувствовала, как мягкой волной расходится по телу сила.

— Ну чего, легче-то делается? — спросила Верхуслава с аппетитом уплетавшую овсянку Леону.

Девушка, уже ощутившая себя куда бодрее, согласно кивнула.

— Ну, ешь-ешь давай, — ласково проговорила домовушка.

На стол перед Леоной опустился стакан с горячим ароматным отваром.

— Силушек добавит, — сказала Верхуслава, пододвигая стакан ближе, и уселась на соседнюю лавку.

— Спасибо, — поблагодарила Леона, проглотив кашу, и отпила пряный напиток, теплом разлившийся по нутру.

— А поговорить с Гостомыслом все же надо, Леонушка, — сказала Верхуслава, когда девушка поела. — Не дело это.

— Это просто кошмары… — устало возразила Леона.

— Не бывает «просто» кошмаров, деточка, — наставительно сказала домовушка. — Как давно они у тебя — то не ведаю, а только все то время, что ты здесь — все они тебе снятся. А последнее время, гляжу, все чаще приходить стали. Тянут они из тебя силушку, дитя, тянут…

— С тех пор, как приехала и снятся, — призналась Леона.

— Значит по дороге нечисть к тебе привязалась, деточка. Да только нет у меня супротив нее силы. Коли бы она сюда приходила — дак не пустила бы. А тут ты будто сама к ней тянешься… К Гостомыслу тебе надо идти. Он поможет.

Леона опустила взгляд. Изъедает ее содеянное прошлым летом зло. Она даже вспоминать не в силах, до того противна себе, а тут сказать придется… Не может она к Гостомыслу.

С крыльца послышались знакомые шаги.

— Леонка! — воскликнул Словцен, заглянувший в избу. — Ты чего опять проспала?

— Угу, — пробурчала девушка.

— Ну, ты даешь! Хорошо хоть встала уже, а то я за тобой как раз. Нас Воимир зовет.

Девушка подняла вопросительный взгляд на домовушку. Та кивнула.

— Иди Леонушка, коли учитель зовет. Я тут сама уж, — проговорила она, забирая со стола пустую миску.

Леона допила целебный отвар и, поблагодарив хозяйку, вышла из избы.

— Ты не захворала? — спросил Словцен, спускаясь вместе с ней с крылечка.

— Нет, спится просто плохо…

Парень с сомнением посмотрел на подругу, но расспрашивать не стал и молча повернулся вперед. Друзья обошли избу и направились к утоптанной площадке, где их уже ждал наставник.

Погода стояла мягкая, солнечная. Все сильнее ощущалось приближение лета.

— Воимир злился, — предупредил Словцен, пока они шли до ристалища. — Он после утреннего сбора к вашей избе пошел, я думал за тобой.

— За мной, — согласилась Леона. — Я слышала, как утром это обсуждали. Только его вроде как Верхуслава не пустила.

— Ты бы поговорила с ним. Вдруг он думает, что ты просто отлыниваешь.

— А ты думаешь я его переубедить смогу? — хмыкнула Леона, с унылым прищуром посмотрев вперед на одиноко упражнявшегося с мечом мужчину. — Видно же, что он недолюбливает меня. Даже если я скажу, что лежала в горячке, для него это не будет оправданием.

— Тебе кажется, — успокоил ее Словцен. — Он со всеми строг.

— Даже девочки заметили, — возразила Леона, глянув на друга. И невесело усмехнулась. — Мне все чаще думается, что Гостомысл в наказание его наставником надо мной поставил. Только понять не могу за что.

— Перестань, — благодушно проговорил парень со смеющейся улыбкой. — Воимир хороший учитель.

— Когда не грубит, — буркнула девушка.

— Да ладно тебе. Он жестковат, конечно, что правда, то правда. Но зазря не бранит, всегда по справедливости говорит все.

— Мне так не кажется… — проворчала Леона, когда они уже почти дошли.

Словцен сочувственно улыбнулся и, подбадривая, дружески потер девушку по плечу.

— Мечи у бочек, — не оборачиваясь проговорил Воимир, продолжая биться с невидимым противником. — Быстро разминаетесь и за ними.

— Опять деревянные, — расстроенно пробубнил Словцен.

— А тебе какие подавай? — коротко обернувшись, усмехнулся Воимир. — Вам еще не то что мечи, ножи нельзя в руки доверить. Тебе дай клинок, дак изрежешься. Веди тебя потом зашиваться к Верхуславе, слушай оханья. Только девок перепугаешь.

Словцен угрюмо поплелся за тренировочными болванками.

— Куда! — наставник повернулся к парню. — Кому было велено разминаться?

— Дак ведь я уже…

— Стало быть теперь по второму разу! — И холодно добавил: — чтоб нашей барыне одиноко не было, коли она с утреца изволила на перине почивать, вместо упражнений.

Леона не стала отвечать на колкость, молча вздохнула — вроде под палку ее тащить не собираются, и на том спасибо, — да начала разминаться, разогреваясь и готовя тело к предстоящей тренировке.

Спустя две четверти часа друзья сошлись в поединке.

— Словцен! Рукоять ниже держи! — жестко крикнул Воимир, уперев руки в бока и внимательно наблюдая за воспитанниками. — Живее шевелись давай! Где твоя стойка?!

Парень безбожно проигрывал — как бы едко Воимир не величал Леону барыней, а она всеж была куда опытнее и умелее Словцена, даже спустя год совместных тренировок. Девушка озорно улыбнулась и показала другу язык, нырком уходя под его рукой от тяжелого замаха сверху-вниз.

— Да чтоб тебя! — устало выдохнул наставник, когда Словцен завалился на землю. — На что тебе глаза даны?!

— Я запнулся, — стал он оправдываться, поднимаясь и отряхиваясь от сухой серой земли.

— Я похож на слепца? — низким хрипловатым после криков голосом спросил наставник. — Она тебе подсечку поставила! Запнулся он… За ногами следи, остолопень!

— Да следил я, — буркнул парень. — Я просто отвлекся…

Воимир обреченно возвел к небу глаза и на мгновенье опустил веки, переводя дух — за какие провинности Гостомысл дал ему этих двоих в обучение?..

— А ежели тебе в бою клинок к горлу подставят? — тяжело произнес он, посмотрев в упор на понуро сгорбившегося парня. — А уж поверь, коли так и дальше пойдет, то долго ждать не придется!

И вдруг не выдержал, глядя на детскую обиду на лице юноши, вызверился.

— Чем мы, по-твоему, здесь занимаемся?! Уж не забавой ли тебе все это видится?! — рявкнул он. — Запнулся! В настоящем поединке тебе это стоило бы жизни! Думаешь, сумеешь уцелеть, ежели вновь придется принять бой?! Тешишь себя тем, что тогда управился?! Не знаю, каким чудом ты выжил, но молись, щеня, Многоликому! То, что ты еще не гниешь в том лесу — лишь его заслуга!

Парень упрямо сжал губы, исподлобья глядя наставнику в глаза.

Воимир все ярился. Перед ним стоял уже взрослый детина, отмеривший двадцать зим, а не набравшийся к этому дню ни мужественности, ни ума!

— К твоим годам отроки в княжеских дружинах уже с витязями за один стол садятся! Пояс воинский надевают! Жизнь княжью охраняют! А ты мне, будто подлеток сопливый, мямлишь оправдания!

Гнев от чего-то все пуще жег ему грудь. Давно уж не было такого, чтоб что-то смогло вывести его из себя. А тут поди ж ты… Сам он в этом возрасте уже был отцом и главой семьи. Семьи… То, что у него осталось на месте сердца, болезненно сжалось. И мучительная тоска лишь сильнее разгорячила его кровь.

— Чтоб ты знал — ты сюда являешься, чтобы не подохнуть раньше времени, ежели тебе вновь случится взять в руки меч! И уж поверь, те, кто заставит тебя вынуть его из ножен, сделают все, чтобы отвлечь и поглубже всадить клинок в брюхо! И, загибаясь, ты беспомощно будешь смотреть, как ее насильничают! — наставник зло ткнул пальцем в сторону девушки.

Обидные слова, будто иглы врезались в насупившегося парня. Словцен злился, но понимал, что Воимир прав. Он хотел было, повинившись, опустить голову, спрятать глаза от яростного взора наставника. Но что-то остановило парня. И едва начав склоняться, он вдруг замер и поднял от земли взгляд. Уши его горели от стыда, зубы сжались от сдерживаемой злости, сердце в груди бешено билось о ребра, но он не отводил глаз от лютующего учителя, стойко принимая обрушившийся на него гнев.

Замерев, Леона слушала свирепую брань, и где-то внутри у нее зарождался животный страх — хотелось поджать хвост и свернуться клубочком в уголке. Прежде ей не приходилось видеть наставника в гневе… Нет, тон его никогда не был ни ласков, как у Добролюба, ни мягок, как у Гостомысла… Но не обрушивал он на учеников прежде яростное неистовство, не бранил резкими словами, режущими не хуже лезвия меча. Леона отчасти была согласна с ним, но внутри все равно неприязненно кольнула обида за доброго друга.

— Леона! — рявкнул Воимир на замершую девушку, да так, что она вздрогнула от его взгляда — словно не человек на нее глядел в тот миг — зверь. Почуяв ее страх, наставник словно пришел в себя и, охолонув, спокойнее, но не менее жестко велел: — Встаешь теперь со мной. Вперед, живее! С таким защитничком у тебя вся надежда лишь на себя!

Леона пошла к мужчине, с мысленной усмешкой думая о том, что она всегда только на себя и рассчитывала. Так учила ее Ружена. Так еще в детстве ее научила жизнь…

Перед внутренним взором вдруг предстал Гостомысл укоризненно качающий головой, словно говоря: «лукавишь дитя, пред собой лукавишь…».

Важная мысль смутным зародышем появилась вдруг у Леоны в голове, на доли мгновенья вызвав чувство, будто она приблизилась к отгадке сказанного учителем накануне. Появилась и тут же распалась неясным туманом, едва Воимир вновь подал голос.

— А ты! — обратился наставник к Словцену. — Подбирай сопли и смотри!

Они скрестили мечи. Воимир упорно нападал. Леона как всегда отбивалась. У девушки еще ни разу не выходило перенять ведущую роль в поединке и ей только и оставалось, что как можно дольше держаться и отбивать выпады наставника. По опыту она уже знала — пропустит удар, мало не покажется, сил Воимир не жалел.

Взмах! Уклон! Принять удар на сильную часть меча, провернуть, отбросить. Шаг назад! Блок! Девушка вновь попыталась перейти в нападение. Шаг вперед, упор. Взмах!

Не вышло. От ответного удара наставника ее спасло только то, что она вовремя успела сменить позицию и в последний миг отвести его меч. Пропустила бы — синяк еще долго бы цвел желтым цветом под рубахой.

Порой ей казалось, что Воимир намеренно старается ударить побольнее и просто изводит этими тренировками, чтобы глупая девка сама взмолилась и наконец отреклась от ученичества.

Конечно это было не так. Пусть Воимиру и претила роль наставника, но он никогда не старался избавиться от нежданных подопечных. Мужчина не бился с девушкой и в половину своей силы. Но и не жалел: взялась за меч — бейся наравне с остальными. Только в силу возраста, горячности нрава и зародившихся еще прошлым летом обид и неприязней — уразуметь этого сама Леона пока не могла, а Воимир не спешил объясняться.

Поворот. Уклон в право. Обманный выпад. Проворот рукояти в ладони. Удар! Рубаха наставника дернулась кверху, выпросталась с одного края, из-под тугого пояса. На доли мгновенья брови Воимира удивленно дрогнули, но он не остановил боя. Девушка же торжествующе улыбнулась — она впервые достала его!

Словцен, внимательно следивший за поединком, восторженно охнул — Воимира задеть редко кому удавалось.

Воодушевленная Леона перешла в наступление, с новыми силами продолжая бой. Взмах! Глухой удар двух деревянных мечей друг о друга. Уклон. Блок! Выпад! Уголки губ наставника на миг тронула едва уловимая улыбка — девушка вновь почти умудрилась дотянуться острием липового клинка до его ребер! Но столь коротким и неуловимым было движение его губ, что осталась никем незамеченным. Даже им самим.

Взмах! Шаг вперед. Уклон. Клинки скрестились у самых ребер Воимира. Проскользив, поднялись выше. Разошлись. Взмах!

Поглощенная азартом, Леона не уследила, как открылась для удара, и Воимир не счел лишним этим воспользоваться. Девушка тут же получила болезненный укол в бедро и отступила, уходя от следующего. Наставник не дал передышки, перейдя в наступление. И Леона растерялась, сбилась. Один неверный шаг, и вместо широкого рубящего удара с разворота — она вдруг оказалась прижата спиной к влажной груди противника. На затылке сжалась мужская ладонь, болезненно стискивая волосы и оттягивая голову назад, а в тонкую кожу на горле уперлось тупое лезвие деревянного меча.

Пара мгновений тяжелого дыхания соперников и хват наставника ослаб, выпуская взмокшую девушку.

— Не плохо, — сказал он, опуская меч.

Короткая простая фраза, но для девушки оказалась хуже плевка. Не плохо?! Она достала его! Впервые! А он пожалел для нее доброго слова...

Она почувствовала вдруг, как от обиды защипало в носу и сама себе удивилась — ни разу не плакала она при чужих, с тех пор, как осталась у Ружены. И уж тем более не станет пускать слез при этом чурбане. Было бы из-за чего…

Она зло развернулась, отошла к краю ристалища и уселась на молодую траву, зная, что теперь их ждет короткая передышка, а после — новый бой.

[1] Постреленок – уменьшительное от «пострел» – озорник, сорванец.

[2] Грай – громкий беспорядочный птичий крик, карканье.

[3] Намедни – недавно.

[4] Сечка – здесь: широкий полукруглый нож на отвесной ручке для рубки овощей, грибов.

Глава 2

Глава 2

Друзья вновь сошлись в поединке. Усталость давала о себе знать — движения их замедлились, руки отяжелели, оба они раз за разом пропускали удары, рубахи давно намокли от пота. Все горячее припекало непокрытые головы стоявшее уже высоко солнце

Последний замах подруги парень принял на крестовину меча. Болезненной волной прошелся удар по сжатым на эфесе пальцам, выбив из рук Словцена деревянный клинок. Пролетев пару саженей, он бухнулся в пыль утоптанной площадки, прямо под ноги наблюдавшего за боем Воимира.

Мужчина сдержанно проследил взглядом за упавшим перед ним мечом и, сложив руки на груди, посмотрел на уставших подопечных.

«Ну хоть чему-то научились» — подумал Воимир, видя, что ученики не замерли в растерянности, как бывало раньше, а продолжили бой.

Девушка и глазом не повела, когда Словцен лишился меча. Не сбившись с ритма, она все наступала, стараясь одержать верх над безоружным другом и, радовалась, что тот успевает уходить от ее быстрых ударов.

Воимир одобрительно наблюдал, как парень уклоняется, до сих пор успешно избегая встречи с мечом. Наконец Словцен кувыркнулся, уйдя под руку Леоны, и, оказавшись у нее за спиной, собирался повалить подругу наземь, но подсечку сделать не успел — девушка уже развернулась и с замаха готовилась пройтись мечом ему по ноге.

Солнце припекало. Мужчина поднял взгляд к небу, прищурился, прикидывая время, и опустил руки.

— Свободны, — коротко бросил он. Не дожидаясь воспитанников, он подобрал свой меч и пошел в сторону мужской избы.

Друзья остановились, переводя дух, проводили наставника взглядом. Взмокший Словцен устало прошел чуть вперед, наклонился, подобрал валявшийся в пыли меч. Девушка стояла все там же, опустив отяжелевшие руки. Тонкая пропыленная рубаха неприятно липла к спине и ей ужасно хотелось наконец снять ее и смыть с себя приставшую грязь.

Ребята переглянулись и молча покинули ристалище.

Словцен шел безрадостно. И пусть плечи его были понуро опущены, да только вот голову он держал уверенно, прямо, а не уныло глядел себе под ноги, пиная мелкие камушки, как бывало прежде, случись ему получить нагоняй. Угрюмо сведя светлые брови, он глубоко ушел в свои мысли, и взгляд его был направлен куда-то вдаль, сквозь крыши высившихся перед ними изб.

Отвлекись Леона от своих терзаний и посмотри она в этот миг на друга, то заметила бы, как в нем что-то неуловимо изменилось. Но девушке не было сейчас дела до чужих мыслей — ее все еще грызла обида. Да и ярая брань наставника, хоть и была направлена не на нее, а все же оставила в душе неприятный след...

Леона подняла взгляд к небу — день входил в силу, близилась время еды и, верно скоро в стряпушной пригодилась бы ее помощь.

У общинной избы друзья разделились. Молча переглянувшись, они разошлись по разные стороны и отправились в бани снимать с себя пыль и пот: Леона в женскую, пристроенную прямо к женской избе, Словцен в мужскую.

Теплая водица с легкостью обмывала взмыленное тело, снимая и пот, и налипшую сухую землю, и усталость. Только обида от чего-то не хотела стекать с нее вместе с водой, накрепко засев в мыслях девушки.

Переодевшись в свежие девичьи одежды, Леона повязала косынку и по короткому проходу, соединявшему баню с избой, отправилась в женский кут помогать с едой.

Девушек в избе не было — они еще только возвращались с прополки грядок и, перепачканные сырой землей, гурьбой шли обмываться — грязным Верхуслава ни к печи, ни за стол никого не пускала. Над горшками крутилась одна лишь Витана. Увидев Леону, она радостно оставила ее доготавливать щи, а сама помчалась собирать с огорода свежую зелень. Настроение было безрадостное.

— А ну, брысь отседова, — сердито прогнала ее домовушка, едва увидав, как расстроенная девушка с унылым видом добавляет в горшок к щам свежерубленную моркву.

Леона замерла с доской в руках и озадаченно посмотрела на хозяйку, не понимая с чего та вдруг на нее ополчилась.

— Ну чего уставилась, — торопливо проворчала Верхуслава, спеша в ее сторону. — Иди давай от печи, пока все харчи мне тута не сквасила.

Сделавшись еще более угрюмой и недоумевая в чем вдруг провинилась, Леона понуро положила доску с остатками рубленной морковки на кирпичный шесток[1] и отошла подальше.

Торопясь к печи, домовушка махнула рукой, и по ее велению к беленой печной стенке приставилась небольшая лестничка. Верхуслава быстро поднялась по ступенькам, критично склонилась над горшком и, вдохнув кисловатый запах щей, помешала похлебку, пристально глядя на плавающие на поверхности оранжевые кусочки. Затем сурово посмотрела на доску, где еще лежала горстка морковки и нахмурилась — не добрыми мыслями она напиталась. Домовушка отложила половник, распростерла над морквой крохотную ладошку да, став закручивать посолонь воздух, зашептала одной лишь ей ведомые слова. И вдруг махнула рукой в сторону печного огня, будто сбрасывая в него что-то гадкое, сжигая в очищающем пламени очага. В ответ ей раздался щелкающий треск углей.

Верхуслава подняла доску и чинно ссыпала в похлебку морковку. Помешала да, накрыв горшок, задвинула ухватом обратно в пышущее жаром горнило. Заслонка сама-собой подъела ближе, и домовушка вставила ее в устье очага.

— Никогда не берись за стряпню в скверном настроении, — наставительно проворчала Верхуслава, спускаясь по ступенькам. — Каки мысли в голове будут, така и еда выйдет, така и сила от нее пойдет. Сготовишь с дурными мыслями, дак и харчи не вкусные получатся, дурные — отравой для едока будут. Кто отведает такой стряпни тоже мрачный ходить станет. А то и сил от нее не наберет, а потеряет.

Леона стыдливо прикусила губу — вот бы Ружена с Добролюбом не прознали об этой оплошности. Меньше всего ей хотелось видеть укоризну в глазах доброго домового, не раз повторявшего ей те же слова…

— Я знаю, — понуро ответила девушка. — Прости, Верхуслава. Забылась…

Домовушка неодобрительно покачала головой.

— Иди уж, — мягче сказала она и сняла с низенькой печной полки небольшую глиняную кружку. — Посиди покамест на лавке да еще живительного отварчику выпей. Я тебе свежий уж сготовила — лишним не будет, пока сны твои наведенные не уйдут.

Передав кружку Леоне, домовушка с жалостливой улыбкой похлопала ее по руке, развернулась и, шагнув вперед, исчезла

— Верхуслава, — позвала девушка.

— Ась? — прозвучало из ниоткуда.

— Спасибо, — прошептала она, преисполненная благодарности за заботу и терпение.

— На здоровье, деточка, — ответила пустота, так и не явив домовушку.

Леона вздохнула и, выйдя из-за печного угла, уселась на лавку перед столом. Отвар был теплым и пряным.

Совсем скоро двери, что вели в баньку, распахнулись и впустили стайку щебечущих и хохочущих девиц. Пахнуло распаренными травами, что девушки использовали для омовений.

— Леонка! — радостно воскликнула Лесяна, махнув рукой.

Леона приветливо улыбнулась.

— Ох, до чего ж пить охота, — пожаловалась Леся, прикладывая ладони к раскрасневшимся щекам.

— И меня припекло, — согласилась Зоря и вяло махнула Леоне рукой.

Они завернули в стряпушный кут[2], и из-за стенки послышался плеск воды.

Еще пара девиц, вышедших из баньки следом, мимоходом помахали Леоне и, продолжив весело шушукаться, быстро поднялись наверх.

— Ну, как? Не шибко Воимир лютовал? — сочувственно спросила Агнеша, присаживаясь рядом и выглаживая подмоченные во время помывки кончики своих темно-русых косиц.

Леона улыбнулась ее искреннему беспокойству. Она хотела было покачать головой и заверить девушку, что все обошлось, да только вдруг вспомнилось, как злющий наставник распекал пунцового Словцена, и слова застряли в горле, так и не вылетев. Улыбка теперь сделалась кривоватой и жалкой.

К ним подошла Лесяна и видно заметила ее безрадостное выражение лица.

— Не унывай, — подбодрила она Леону, ставя на стол кувшин, полный колодезной воды.

— Кабы я стала унывать после каждой выволочки Воимира, у меня бы не осталось времени на другие заботы, — попыталась отшутиться Леона.

Девушки хихикнули.

— Оно и правильно, — вздохнула Агнеша. — Не зря Верхуслава говорит, что толку с обид, как с опары на холодной водице.

— Тем паче, что травень уж середку почти перешагнул, передохнешь скоро, — добавила Леся, усаживаясь на лавку напротив.

— Ты о чем? — озадачилась Леона.

— А ты не знаешь разве? — удивилась Агнеша.

Из-за печи появилась Зоря. Коса ее была спрятана под косынкой — видно в бане подвязала, чтоб не замочить. Девушка подошла к подругам и поставила на стол три резных стакана.

— Воимир завсегда в это время уезжает, — объяснила Агнеша, пододвигаясь на лавке, чтобы освободить Зоре место.

— Куда? — спросила Леона, с удивлением заметив за собой проснувшееся любопытство. Она подняла кружку повыше к лицу и отпила отвар, спрятав за этим движением внезапно накрывшую ее неловкость.

— Да кто его знает, — пожала плечами Агнеша.

Девушки согласно покивали.

— Он всегда по весне смурной становится, — добавила Леся, разливая по стаканам искристую водицу.

— Угу, а чем ближе травень к концу подходит — так он мрачнее тучи все бродит, — почему-то шепотом добавила Агнеша, забирая один из стаканов с водой.

А Зоря, будто желая уколоть, сказала:

— Хороша же ученица выходит, коли о собственном наставнике ничего и не ведает. Он, небось, и не скажет тебе ничего. Уедет молча, не попрощавшись даже.

Агнеша бросила на нее укоризненный взгляд.

Леона же пожала плечами и ответила:

— С чего бы ему слово передо мной держать. Я не милая ему, не боевой товарищ — воспитанница. Он мне воинскую науку дает, а не о жизни своей сказывает.

Девушка говорила спокойно, хоть на душе и сделалось гадко от слов Зори. Люб ей Воимир или нет, а Зоря была права… Наставник своим отрокам навроде отца становится, а Воимир ее едва выносит. Эта мысль неприятно уколола Леону… И правда ведь — возьмет да и уедет молча, не упредив даже. И будет она, как дура набитая, сидеть по утру со своим деревянным мечом и ждать наставника, которого и нет уже окрест…

— Воинскую науку, — фыркнула Зоря, выпростав из-под косынки толстую соломенную косу. — Ты не забыла еще, что девицей уродилась?

С крыльца послышались быстрые шаги, и в избу скором шагом вошла Витана, неся охапку разносортной зелени.

— О! — Обрадовалась она, еще из сеней увидав девушек. — Вовремя вы воротились! Надо зеленушку для щей накрошить, и к салу еще укропчику подмешать хорошо бы.

— Витана! — вдруг окликнула Леся, скрывшуюся в стряпушном углу девушку.

— Чего тебе? — донеслось из-за печки.

— А куда Воимир каждый травень пропадает? — громок спросила Леся.

— Тише, ты! Чего разгорланилась?! — громко зашикала на нее Агнеша. — Вдруг услышит еще.

Леона удивленно на нее покосилась — ну услышит, и чего тут… А потом представила, как Воимир застает ее среди болтающих о нем девушек, да не своими делами занятой, а с любопытством внимающей их словам… Щеки ее запылали жаром, и она скорее подняла к губам кружку, отпивая взвар и пряча за ней зарумянившиеся щеки.

— Не знаю, — хмуро ответила Витана, выглянув из-за печи. — И выспрашивать у него не советую. Не любит он этого.

Чернобровая красавица вновь скрылась за печью и оттуда донесся ее окрик:

— Давайте помогайте шустрее, пора уж стол накрывать.

Так и не окончив беседы, девицы поднялись с лавок и засуетились в печном углу, доготавливая кушанья.

Совсем скоро подошли парни — помогать нести в общинную избу тяжелые горшки с харчами. Девушки взялись за что полегче. Словцен поднялся по крылечку последним, когда, казалось, уже все разобрали, и в избе никого и ничего не осталось. Он уже собирался уходить, оценив пустой стол, но тут из-за печи выглянула Зоря. Увидав парня, она улыбнулась и приглашающе махнула рукой.

— Айда сюда, — позвала она, снова скрывшись за печью и вытаскивая из нее противень с золотобокими пирожками.

Парень зашел в горницу, но в бабий кут соваться побоялся — Верхуслава увидит, живо уши надерет. Не пускала она в стряпушную мужиков.

Словцен глянул издалека, не заходя за печь — Заряна, скрывая улыбку, поддевала пирожки лопаткой и, будто не боясь обжечься, быстро перекладывала их в две широкие миски.

Когда Зоря передавала одну из них Словцену, пальцы их коротко соприкоснулись, и девушка опустила глаза долу, пряча заплясавшие в них смешинки. И не ясно было от чего в тот миг алели ее щеки — распалил ли их печной жар или нечто иное…

Гостомысл сегодня вновь не пришел к обеду.

***

Когда уходит за горизонт колыбель Великих Богов, когда очищающий свет в последний раз ласково проводит по земле мягкими лучами — защита Пресветлых ослабевает и на мир опускается мгла.

Ночь — пора нечисти. Некого бояться в царствующей на земле тьме навьим тварям. Не страшась, они разгуливают по дорогам, заглядывают в окна нечестивцев, скребутся у порогов, напоминая о содеянных прегрешениях. Манящими огоньками горят для них души отступников, поправших божьи законы. Злодеяния людские — что дверь для нечисти. Худые помыслы и те приоткрывают душу для недоброго. Войдет зло, просочится, суля сладкими обещаниями и совсем завладеет душой, покроется скверной нутро отступника. И горе тому, кто неся в себе след пороков, выйдет в это время из дому. Утянет навь порочную душу — не вернутся назад.

Ночь — пора потаенных мыслей, скрытых глубоко в душе там, куда при свете дня человек старается не глядеть. Но когда опускается на землю темный покров, когда затихает все вокруг — собственные мысли становятся громче тугого бубна. Всплывают в голове горькие воспоминания. Вылезает наружу чувство вины, затапливает сердце сожаление. Чаячьим криком надрывается душа от беспомощности, от невозможности повернуть время вспять, исправить, избежать, поступить иначе…

Давно уже распростёрла ночь свое крыло над подворьем. Давно разошлись по своим кроватям его жители и мирно смотрели сны. Одна Леона до сих пор не смежила веки.

Она сидела у окна, опустив голову на сложенные на подоконнике руки, и глядела на растущий месяц, тонким серпом повисший в небесах.

Который день уж овладевали девушкой тревожные мысли. Не давали ей покоя слова Гостомысла. Для чего так стремится она открыть портал?.. Чего ждет от матери?.. А что может сама?.. Учиться… Не было согласия в ее душе, когда приходил в голову этот ответ. Будто о другом говорил учитель, а она пропустила, не смогла уразуметь истинного смысла его слов.

Что может она?..

Где же сейчас маменька?.. Вернется ли когда-нибудь в их мир? Скучает ли по выросшей дочери?.. Придется ли еще прижаться к родному плечу, утешиться в теплых объятиях? Услышать ее ласковый голос?.. Мама всегда внушала ей спокойствие… Мама бы давно уже разыскала тятю, давно бы расквиталась с неприятелями… Мама — да…

А что может она?..

Как знать — что там с отцом? Где он? Здоров ли? Сердце подсказывает — не забрала еще Морана родителя в свое царство. Но как найти его, как вызволить из лап недругов?

Как он там сейчас?.. Может быть так же глядит в черноту небес и вспоминает о ненаглядной дочери? Тянется мыслями к любимой супруге? Ищет способы сбежать, преодолеть преграды и добраться наконец до родного дома, к давно разлученной семье?.. Придумывает, но не выбраться ему самому…

Что может она?..

Слабый ветерок заглянул в окошко — провел теплым хвостом по ее лицу, уложил на глаза тонкую светлую прядку распущенных по плечам волос.

От чего Воимир не принял ее? От чего ядом полны его речи? От чего не видит, что нуждается она в добром слове, в поддержке сильного наставника? Горькие слова мелким песком брошенные, коли в душу пустишь, опустятся на сердце тяжелыми булыжниками, давить станут, не дадут покоя. Вот и падает ей каждый укол Воимира на сердце камнем острым, неподъемным. Ведь слова наставника завсегда близко принимаешь: одобрение — силами полнит, уверенность вверяет, а холодность да порицание... Не ласки ждет она от него, но похвалы справедливой, заслуженной. От чего Воимир жалеет доброго слова для нее? Неужто и хвалить не за что?

А может не в том дело? Ведь и сама она не рада такому наставнику была. Сама по началу отречься хотела от ученичества под его рукой. Обидело ее тогда молчание Воимира в дороге — зачем пугал взглядами косыми да словами скупыми и странными? От чего сразу не сказал, что друг… Сказал бы — и… А она поверила бы?..

Девушка с сожалением призналась себе — нет.

Может и наставник о том подумал? Неужто он в обиде теперь?.. Неужто задела Воимира ее нелюбезность? Ведь он тогда не побоялся, пришел на подмогу, себя не жалеючи… И с порубежной черты тогда он ее вытащил — коли не Воимир, так ушла бы Леона вместо Бальжина после боя. Слишком много тогда она сил своих отдала, чтобы отогнать смерть от доброго оружейника.

Тяжелым комом нарастала в груди обида, и все горше становилось на душе… Сложно будет отпустить ее теперь — себя прощать завсегда труднее всего…

Что может она?..

Ночь полнилась многоголосым стрекотом сверчков. Раздавались тихие шорохи снующих в поисках еды полевых зверьков. Сияли в небесах, освещая спящую землю, огромные звезды. Мирно было вокруг, ладно.

Девушка тяжело вздохнула, искоса глянула на кровать. Давно уж минуло время отхода ко сну, а она даже прилечь боится — а ну как снова недоброе снится станет…

И вновь, как наяву, встало перед глазами бледнеющее лицо ее рукою убитого человека. Опять почувствовала она, как горячими толчками утекала его жизнь сквозь ее дрожащие пальцы. Она сама теперь несла в себе черноту душегубки. И в ее душе теперь поселился нечистый зародыш… Поделом ей, убийце. Коль наслали Боги на нее такую кару — не станет она бежать от нее, честно понесет свое наказание.

Что может она?..

Девушка тяжело вздохнула, отошла от окна и покорно легла в постель.

Смириться?..

***

Она сидит на смутно знакомой поляне. И со всех сторон ее окружает темный лес, проступающий из сизого сумрака. Молчаливый, неживой.

Лишь небольшой пяточек холодного неба виден в плотном кольце чернильных деревьев. Устремляются ввысь мрачные сосны, пронзают острыми макушками стальные небеса. И нет там ни звезд, ни облаков. Пустая безликая серость.

Тревожное понимание маячит где-то на краю сознания, будто видела она уже это место, будто слышала уже звенящую тишь мертвого леса. Но змеей ускользает от нее важная мысль, убегает в туман смутное подозрение.

Она поднимается с земли и не слышит шороха. Делает шаг — и не хрустит под ногами опавший игольник, устилающий лесной ковер. Нет в этом месте звуков. Нет ветра. Будто замерло все. Остановило время свой ход.

Неровные темные пятна блестят в центре поляны. Девушка подходит ближе, опускается перед ними на колени, протягивает руку. Пальцы ее опускаются в вязкую горячую жидкость, а в воздухе разливается запах металла. Она поднимает ладонь к глазам и видит, как стекает по растопыренным пальцам чужая руда.

В другой руке вдруг наливается холодная тяжесть. Девушка медленно опускает черные от крови пальцы и переводит на нее взгляд — обагренный стилет лежит во второй ладони и тянет ее к земле.

Она пугается, подается назад и смертельная сталь вываливается из ослабевшей руки.

В просветах меж деревьями вдруг начинают проступать чужие фигуры. Они приближаются, выходят на край поляны, и Леона с ужасом узнает в них погибших в бою разбойников. Они идут к ней обескровленные, изломанные, с зияющими ранами в перепачканных сырой землей телах…

Но что-то незримое вдруг меняется, и лес начинает утягивать их обратно. С недовольным рычанием вцепляются они в деревья, с горящими огнем глазами рвутся вперед к перепуганной беззащитной девушке, и громко хрустят сухие ветви, складываясь под яростным натиском мертвецов. Но сизый туман поглощает их. И затихает нечеловеческое рычание, не слышен боле треск ломающегося от сопротивления подлеска.

Поддергивается дымкой мертвый лес, расступаются мрачные деревья, уносятся вдаль, освобождая туманное пространство. Проявляется в серых небесах мягкое солнце, прогоняя безликую хмарь. И вот нет уже страшной поляны, нет черного леса и живущих в нем мертвяков.

Девушка стоит на солнечном берегу. За спиной ее течет спокойная река, качается на мягких волнах небольшая лодочка, привязанная к деревянной пристани. А впереди на невысокой круче стоит до боли знакомая избушка. И утренний свет освещает машущего ей с крыльца Добролюба. Отворяется дверь, выходит навстречу любимая наставница. Улыбается ласково названной внучке, приглашает войти в дом.

И Леона делает шаг навстречу. И все нутро заполняет забытое тепло родного дома.

А в маленькой комнатке далекой избы, рядом с сжавшейся в постели девушкой сидит заботливая домовушка и тихо поет свою волшебную колыбельную, выплетая вокруг спящей золотистый кокон. И разбегаются в стороны густые тени от волшебного сияния охранного чаровства, убегают за порог незваные навьи гости. Спадают наведенные темные сновидения, и девушка, наконец, забывается сладким спокойным сном.

***

Минула еще седьмица, прежде чем Воимир объявил о своем отъезде.

— Полно! — недовольно крикнул он схватившимся в рукопашную друзьям.

Борьба давно уж шла на земле, и одежда ребят успела изрядно перепачкаться в желтоватой пыли.

Словцен ослабил захват и встал первым, подал руку Леоне. Она сжала протянутую ладонь, резко поднялась.

— Зачем девку жалеешь? — недовольно спросил наставник.

— Как зачем — задавлю ведь, — ответил Словцен.

Проведенный в обучении год не прошел для него даром. Он и без того был силен — как никак дома-то не на печи валялся, без дела не сидел. А теперь то уж и вовсе возмужал — старая рубаха в плечах совсем узкой стала, перешивать пора.

— Ты, видно, думаешь, что при случае ее и вороги жалеть станут? — усмехнулся Воимир, сложив руки на груди. — А коли в плен попадет — на мягкую перину уложат, да на ночь сладким сытом накормят? А еще пуще — так отпустят, девка ведь жалкая.

Словцен обижено глянул на наставника — он-то не ворог ей…

— Ежели добра ей желаешь, дак во всю силу борись — пускай учится. И коли уж случится беда — дак сумеет за себя постоять.

— Я понял, — проговорил Словцен, да так, что видно было — с трудом ему ответ дался. И извиняющеся посмотрел на девушку.

Леона подбодрила его улыбкой. Она была согласна с наставником и давно уже просила друга не жалеть ее, но он все сдерживался: то подсечку не сделает там, где мог бы, то ударит в пол силы, то оттолкнет едва-едва…

Воимир кивнул.

— Всегда бы так… — проворчал он. — На сегодня все. С завтревого над вами Дарен встанет.

Леона сдержала облегченную улыбку — сказал все ж, не оставил их назавтра бесхозными гадать куда подевался наставник. Понимала она, что и думать об том глупо было, а все ж переживала. Видно, все-таки шибко тронули ее злые слова Зори.

— Почему? — насторожился Словцен — ему, видно, никто не сказывал, что Воимир завсегда в это время уезжает. — Неужто отказываешься от нас?

Воимир усмехнулся.

— Откажешься тут от вас… — И коротко объяснил: — Меня не будет какое-то время.

Наставник прошел к выставленным по краю ристалища набитым чучелам, подобрал вдетый в ножны меч.

— Не отлынивайте, — пригрозил он, повернувшись к ученикам. — Вернусь — проверю на что вы годны, да можно ли вам в руки что поострее деревяшки давать.

Друзья приободрились и с предвкушением переглянулись — неужто наконец на всамделишных мечах драться станут?

— Свободны.

Воимир ушел.

Леона наконец огляделась — одежу было жалко, а пуще всего себя — самой ведь потом настирывать, руки щелоком портить… Она попробовала отряхнуться, но толку с этого было мало — желтоватая пыль накрепко въелась в светлое полотно рубахи.

— Идем? — позвал Словцен.

Леона бросила свои попытки почиститься, и друзья пошли в сторону изб.

Чувствовался близящийся цветень-месяц — меньше седьмицы оставалось до первого летнего денька, и природа уже вовсю сменяла вешние платье на летние одежды.

Леона с удовольствием подставляла лицо под теплые лучики солнца, и от света его на душе становилось хорошо и радостно. Не зря все же звалось оно Колыбелью Богов — что еще может так ласково согревать не одно лишь тело, но и душу, как божественная зыбка, взрастившая в себе самих Пресветлых?

Они дошли до развилки, но расходиться отчего-то не хотелось. Словцен замялся на миг и пошел дальше с Леоной, провожать подругу до женской избы.

В доме было тихо.

— Как думаешь, правда мечи даст? — спросил парень, усаживаясь на нагретое солнцем крыльцо.

Леона присела рядом с другом.

— Кто его знает.

— Шибко устала?

Девушка пожала плечами.

— Упрела больше.

Словцен понятливо хмыкнул.

— Год уж почти, как мы приехали… — заметил он, помолчав.

Леона не ответила. Год назад она в это время собирала сумки и считала дни до того дня, как ей придется двинуться в путь, не ведая, что ждет ее совсем скоро…

Словцен вздохнул, видно, тоже вспомнил неспокойную дорогу. Посмотрел на девушку и, приобняв за локоток, притянул ближе к себе. Леона покорно придвинулась, положила голову на плечо друга.

Уже совсем по-летнему теплый ветерок пролетел мимо, принеся с собой терпкий запах свежескошенной травы.

— Ты скучаешь? — спросила Леона.

— А ежели — да, снова прогонять не станешь?

Леона усмехнулась.

— Не стану.

— Тогда скучаю, — признал парень, глядя на стоявший впереди лес. — А ты?

— Я тоже… — вздохнула девушка, вспоминая наставницу и Добролюба.

— Надо бы в княжград съездить, верно письмецо уж успело прийти.

— Может и Ружена чего прислала… — произнесла Леона.

Послышался веселый девичий щебет, и из-за избы вышли девушки.

— О! — воскликнула Лесяна. Она подняла руку с корзинкой полной ревня и махнула ей в сторону друзей. — Гляньте, сидят, голубки! Быстро вас сегодня Воимир отпустил чего-то.

— Да только умучил не меньше, — улыбнулась Леона, поднимая голову с плеча друга.

Зоря увидала сидевших в обнимку друзей, и на щеках у нее заалел румянец.

— Пойду я, — сказал Словцен вставая с крылечка.

— Остался бы, — предложила Витана, удобнее перехватывая берестяное лукошко, накрытое тряпицей — видно только от несушек идет. —Чего мы гоним, что ли?

Словцен улыбнулся, но покачал головой.

— С вами, девками, одному сидеть — себя мучить.

— А что так, не по нраву мы тебе? — спросила Зоря, теребя кончик косы.

— Да я вам сам ни к чему — вы ж все о своем. Чего мне с вами, о бусах чтоль болтать?

Зоря улыбнулась, но в глазах проскользнула обида.

Словцен махнул Леоне рукой и ушел.

— А чего Воимир отпустил вас так рано? — спросила Агнеша, усаживаясь рядом с Леоной.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Он завтра уезжает, может собираться пошел.

Лесяна села с другой стороны и протянула ей стебелек ревеня: — Будешь?

— Нет, спасибо, — отказалась Леона и вытянула вперед одетые в порты ноги, потягиваясь.

Зоря неодобрительно глянула на нее.

— Тебе пора в мужскую избу переезжать, — проворчала она с поддевкой.

— Мне и здесь сладко спится, — усмехнулась Леона, все же задетая внезапной язвительностью. Не понятно ей было от чего Заряна — добродушная хохотушка — стала в последнее время все чаще к ней цепляться да поддевать. Разобиделась может на что?..

— Да у тебя, небось, уже и между ног отрастать чего начало. Так, глядишь, и в баню с тобой забоюсь идти.

— Зоря, как тебе не стыдно, — укорила Витана, удивленно посмотрев на подругу.

— А тебе отколь известно, чего там отрастать может? — почему-то не стерпела, решила поддеть зубоскалку Леона.

Зоря вспыхнула, бросила на нее злой взгляд — все ж на непотребное намекает. Но смолчала, понимала — коль первая начала, нечего и браниться теперь.

— Это не мне стыдиться надо, — возразила она Лесяне. — Я девка приличная, чтоб порты надевать, да наравне с мужиками силой мериться.

— А ты, Зоря, небось, завистничаешь, что без тебя делом заняты, — хмуро вступилась Лесяна.

— Больно надо, — фыркнула Заряна, поправляя выбившийся из-под косынки золотистый завиток.

— Да она ревнует просто, — сказала Агнеша. — Она лисой вьется вокруг Словцена, а он все с Леонкой ходит, на нее и не глядит. Вот и злится.

Леся тихонько прикрыла рот рукой.

Леона смутилась и с сочувствием посмотрела на Зорю. Она и сама замечала, что Заряна нет-нет да бросит на друга ласковый взгляд, да невзначай рядом присядет, сыта холодного в жару принесет. Но не думала доселе, что их со Словценом дружба станет мешать ей да сердце девичье ревностью колоть…

— Вот ты как, Агнешка!.. — со злой горечью проговорила Заряна. — Как Дар на тебя не глядел, так ты ко мне бежала плакаться да совета испрашивать! А теперь, как косу разделила, так злословишь?! — У Зори на глазах выступили слезы от обиды. Подобрав подол платья, она вбежала по крыльцу, мимо сидевших там девок, и скрылась в избе, хлопнув напоследок дверью.

Девицы жалостливо посмотрели ей вслед.

— Зря ты так, Агнеша, — неодобрительно сказала Витана.

— И сама знаю… — виновато пробормотала она.

— Но и на Леонку почем зря лаять тоже не верно… Ну не глядит на нее парень, девка-то тут при чем? — вступилась Леся.

Агнеша вздохнула.

— Пойду я к ней… — Она поднялась с места и пошла вслед за подругой.

— Ох, девки глупые, — проворчала Витана, удобнее перехватывая корзинку с яйцам, и тоже направилась ко всходу. — Пойдемте. Еду уж пора к обеду готовить.

[1] Шесток – площадка перед устьем печи, куда ставится посуда которая загоняется в горнило или вынимается из него.

[2] Кут – угол, зауго́лок, место в доме.

Глава 3

Глава 3

До прошлого лета у Воимира не водилось собственных воспитанников. А то что парней Гостомысла помаленьку ратному делу обучал, чтобы те, случись оказия, могли и заимку сберечь, и за себя в свободной жизни постоять, так то и в счет-то брать нельзя — пара часов на заре, разве ж это наставничество. Но вот Дара он завсегда привечал — полюбился ему рассудительный, трудолюбивый юноша. С ним он и меч ходил покупать, ему и советом, бывало, помогал, и в уроках, коли Дар просил, не отказывал. Вот и теперь — не побоялся, вверил ему своих подопечных.

И на следующее утро, когда после тяжело давшейся ей пробежки Леона вышла со своим деревянным мечом из жавшегося к заимке леса, на ристалище стоял уже не суровый наставник, а молодой Да́рен.

Это был высокий молодой мужчина, по зиме отмеривший двадцать второй год жизни. Свои густые темно-русые волосы он зачесывал назад, плотно приглаживая к шее, и схватывал на голове кожаным ремешком. Борода у него росла пока еще жидко и все больше на подбородке, поэтому бороду и усы он стриг коротко. А вот ресницы у Дара были густые, длинные, красиво обрамляющие его светло-зеленые глаза. Боги наградили его добрым нравом и приятной наружностью — не спроста прохожие девицы заглядывались на него каждый раз, когда ему случалось бывать в княжграде. От чего Агнеша, надо сказать, приходила вовсе в недоброе расположение духа и жуть как не любила, когда ее жениху приходилось ездить без нее.

И хоть он и не был похож на Воимира, но что-то в нем неуловимо напоминало хмурого мужчину: не внешне, но в выражении лица, взгляде. То, что не возьмешься описать, но внимательному человеку будет заметно и без слов.

На заимке Дар теперь был самым старшим из воспитанников Гостомысла — прошлым летом четверо давно уж выросших и возмужавших подались в наемники, каждый из них был на несколько лет старше Дара. Редко кто так долго оставался под крылом старца, все больше-то еще до двадцати расходились по миру в поисках своей доли: кто в подмастерья уходил, кто мир повидать отправлялся, кто давно уж женился, да будучи сиротой дом ставил в селе невесты, поближе к ее родичам; девки так и подавно быстро по новым семьям разлетались, а кому противило столько скорое замужество, так те в мастерицы шли, уходили под руку опытных искусниц.

Дар увлеченно чертил что-то на вытоптанной площадке ристалища, когда подошла Леона.

Парень глянул на девушку.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, заканчивая прокладывать прутиком бороздку.

Леона с любопытством покосилась на землю — получавшийся у него круг был не многим меньше сажени в ширину.

— А зачем это?

— Скоро узнаешь, — коротко ответил Дар. Он придирчиво оглядел получившийся круг, сдвинулся на пару саженей в сторону и взялся чертить второй.

Леона мысленно хмыкнула скупости объяснений — достойный преемник Воимира. Девушка отошла к краю ристалища, выжидательно уселась на траву и тут заметила валявшийся на земле деревянный меч Словцена. Огляделась в поисках друга, но самого парня по близости видно не было.

— А где Словцен? — спросила она, чуть погодя.

Дар глянул девушке за спину.

— Да вон он идет.

Леона обернулась. Из-за женской избы показался светловолосый парень: он быстро шел к ристалищу и едва не по земле тащил в руках большущий холщевый мешок.

Леона озадачено подняла брови.

Дар докончил чертить второй круг и откинул ненужный теперь прутик на траву, за пределы тренировочной площадки.

Подошел Словцен, бухнул перед ним свою ношу, махнул подруге. Леона поднялась с места и любопытно подошла к парням.

Дар раскрыл мешок, удовлетворённо кивнул. Девушка заглянула внутрь и изумленно уставилась на прошлогоднюю жухлую картошку.

— Мы чем-то провинились и это наше наказание? — спросила она, вынимая покрытый узловатыми корешками мелкий клубень. — Нам до́лжно будет перекопать целину и все это посадить?

Дар хмыкнул.

— Нет. Но задумка хорошая, я передам Воимиру — ему по нраву придется.

Ребята скуксились.

— Мечи вам сегодня не пригодятся, — сказал Дар, кивнув на деревяшку в руках Леоны.

Девушка послушно отнесла тренировочный мест к краю ристалища. Дар в это время оттащил мешок с картошкой подальше — саженей на десять, — и велел:

— Заходите в круги!

Ребята послушно разошлись по местам и уставились на Дара.

Тот же взял из мешка картофелину, подбросил ее на ладони и, не дожидаясь, пока озадаченные друзья поймут что к чему, швырнул ее в Словцена.

Парень едва успел отскочить в сторону, чтобы не получить грязной картофелиной по животу.

— Эй! Ты чего?! Предупредил бы хоть!

— Хорошо летит, — улыбнулся Дар. — За черту не заходить! — Предупредил он и швырнул еще один клубень. Теперь в Леону.

Девушка ловко увернулась.

— Следите за телом, когда уклоняетесь, — велел Дар. И в Словцена полетела следующая картофелина.

Парень, глядевший в тот миг себе под ноги, прикидывая достаточно ли в кругу места, не заметил снаряд и болезненно получил по бедру.

— Эй! — сердито уставился он на Дара.

Дар подмигнул ему, взял в ладонь новый клубень, прицелился в Леону, но бросил опять в Словцена. А только в этот раз парень успел увернуться. Следующий клубень уже на самом деле полетел в девушку. И тут же второй. И разом другой уже несся к Словцену, неловко скачущему от картофельных снарядов внутри очерчено круга. И снова картошка летела в Леону.

Сколько времени минуло, ребята бы сказали с трудом. Однако, когда опустело три четверти мешка, солнце еще мало успело продвинуться на голубом небесном своде.

Словцен утер спавшие на лоб влажные пряди — Дар метал без продыху и ребята уже изрядно запыхались.

Наконец он остановился.

— Ну как вы? Не шибко устали?

— Потешаешься, да, — ворчливо проговорил Словцен.

Дар весело усмехнулся.

— Самую малость, — сказал он. — Собирайте клубни и тащите обратно в мешок.

Друзья принялись ходить по ристалищу, выполняя указание Дара.

— Ты сам эту забаву придумал или подсказал кто? — полюбопытствовала Леона, подбирая картошку.

Дар взялся за края мешка, потянул кверху, раскрыл пошире, чтобы ребятам было проще складывать.

— Воимир указание оставил, — не стал скрывать он.

Друзья понимающе переглянулись — Воимир был горазд на выдумки.

— А дальше? — спросил Словцен, когда мешок снова был полон.

— А дальше еще весельче будет, — хмыкнул Дар и протянул им пару платков. — Становитесь назад и завязывайте глаза. Теперь не глядя уворачиваться придется.

Словцен в ужасе уставился на парня.

— Да на нас же живого места не сыщется после этого!

Дар пожал плечами, вынул из мешка клубень.

— Воимир так велел.

Ребята удрученно поплелись по местам, завязали глаза и приготовились быть битыми.

Дар закидывал их нещадно, вовсе не стараясь сберечь. Прилетало и в голову, и в живот, и по ногам… А друзья плясали на месте, пытались уворачиваться от невидимых им теперь клубней.

— Слушайте, как летят! — посоветовал Дар.

— Да ты сам-то пробовал, умник?! — крикнул ему раздраженный Словцен и тут же получил картофелиной по голове. — Да чтоб тебя!.. — выругался он, потирая ушибленное место.

Леона же, кажется, наконец поняла суть этой затеи. Она вдруг остановилась, перестала беспорядочно прыгать на месте и постаралась расслабиться, унять страх удара, сковавший все ее чувства. Получалось с трудом. Поди объясни обиженному телу, что бояться нечего…

Картошка болезненно прилетела в плечо.

Девушка невольно напряглась и тут же отругала себя, усилием воли заставила отмереть сжавшуюся снова плоть. Навострила все свое чутья, стремясь услышать, как советовал Дар, почувствовать кожей тот миг, когда к ней подлетает снаряд.

Леона получила еще с четыре дюжины ударов, пока не приблизилась к нужному ощущению — да и то на самую малость. Неясным было потихоньку зарождавшееся предчувствие, смутным. Все не выходило за него ухватиться да разобрать что к чему. Похоже оно было на чей-то пристальный взгляд в спину, который ты не видишь, но знаешь — глядят, как есть глядят, да дак, что аж зудит меж лопаток. Но точно угадать нужный миг и поймать его, она не успевала.

Время, как всегда, близилось к обеду, когда ребята закончили упражняться. С ристалища они уходили битые, уставшие и грязные.

У Леоны так и не вышло предугадать удар. У Словцена — тоже.

На завтра Дар не отпустил их. Но вот через день позволил им отдохнуть. И ребята, недолго думая, испросили у Гостомысла дозволения отправиться в этот день в княжград. Учитель противиться не стал.

***

Выехали загодя — чуть только отошла утренняя заря, как друзья уже седлали лошадей.

Флокс шагал бодро — застоялся коняга в деннике, радовался долгожданной прогулке. Едва не подгорцовывал нетерпеливый по утру, когда девушка стала седлать его. В леваде-то шибко не нагуляешь, свободно пастись его редко пускали — не послушен он был чужим рукам, разве что Леона сама в поле сведет, да времени уж больно мало было на то, а на дальние расстояния давненько, бедный, не хаживал: Леона с зимобора-месяца не покидала заимку, а чужих седоков он не терпел, не давался.

— Давай после к морю спустимся, — предложил Словцен, когда впереди, в узком лесном просвете, уже показались белые стены княжграда.

Леона поглядела на дальнюю дорогу, что змейкой, ставшей пятнистой от силуэтов путников, бежала с юга к главным воротам. По утру в граде завсегда много народа толпилось: все, кто гостьем въезжал, старались пораньше за стены попасть да скорее дела свои переделать, чтоб засветло успеть в родное село вернуться.

— А давай наоборот, — сказала, наконец, девушка.

— Почему? — парню уже не терпелось заглянуть к посыльным.

— У нас весь день свободен, а дел не много. Лучше после полудня в город зайти, когда народ разъедется. Зачем в толкучку соваться?

Словцен задумался, но все ж кивнул.

Леона хитро глянула на парня и тряхнула поводьями, сжала бока Флокса, пуская коня вскачь.

— Догоняй! — крикнула она отставшему другу.

Словцен широко улыбнулся и ударил пятками, посылая свою гнедую вслед удаляющейся вперед подруге.

И все дальше позади оставался лес, и все ближе становился Белый Град и стелящееся за ним изумрудное море.

***

Друзья привязали лошадей поодаль, чтобы те не хлебнули соленой водицы, и спустились к самой кромке моря.

Леона с наслаждением стянула сапоги и ступила босыми ногами на белый, нагретый на солнце песок. Струйками побежали меж пальцев светлые песчинки, защекотали чувствительную кожу. Девушка зарылась ступней поглубже, нащупывая скрытую внизу влагу, и подняла ногу, с любопытством глядя, как ссыпается в получившуюся ямку верхний слой песчаника.

Словцен расстелил за ее спиной широкий плащ, бухнул поверх котомку с припасенным в дорогу съестным, сел и окликнул подругу. Девушка обернулась, поглядела на разувающегося парня и улыбнулась: отчего-то на душе сделалось вдруг хорошо. Она подошла к нему, уселась рядом и довольно вытянула ноги вперед.

Ребята раскрыли котомку и по морскому воздуху разнесся сладкий запах сдобы, заблестели масляными бочка́ми пирожки с ревнем, забулькал в баклагах золотистый сбитень, медовой пряностью наполнил рты.

Ветер играл в волосах, оглаживал зарумянившуюся под солнцем кожу, приносил с собою соленную россыпь брызг.

Море сегодня было спокойно — мягкие буруны добегали до берега и с тихим плеском опадали на песок, прозрачной простынею стягивались назад. И оставались на берегу мелкие витиеватые ракушки да длинные темные водоросли — дары морского царя.

Словцен подобрал одну, еще влажную после очередного наката волны, покрутил в пальцах.

— Гляди, здесь дырка какая, — сказал он и показал девушке свою находку. — Аккурат под серьгу.

Леона откусила от очередного пирожка и глянула на протянутую ей ракушку.

— Вот вставишь жестяную нить, станешь носить… — начала с полным ртом Леона. — Будет хоть о чем с девками болтать — не о бусах, дак о серьгах из морских раковин.

Глаза ее смеялись, но голос девушка старалась держать серьезным.

— Может, я хотел вторую найти да тебе серьги смастерить, — обиделся парень.

— Заряне лучше смастери, — посоветовала Леона, дожевывая пирожок.

Словцен неловко отвернулся. Ему уже приходилось видеть, как краснеют девицы, стоило ему пройти мимо или завести с ними беседу — не последним молодцом он в Яровищах значился. Давно уж смекнул парень, что трепещет от него у Зори в груди. Да только у самого в сердце для нее не было места…

Он снова покрутил в пальцах ракушку, собираясь выбросить, да в последний миг передумал — убрал в небольшую мошну, что висела за пазухой.

Друзья просидели так пару часов, болтая и слушая крики носящихся над водой чаек. А когда время перевалило за полдень, поднялись и направились в город.

Месяца два уж минуло, как они в последний раз наведывались в Белый Град, и сейчас друзьями владело особенное, радостное настроение — верно, пришли уж письма из дома: совсем скоро развернут грубые листы, прочтут добрые слова, написанные любящей рукою, узнают, что нового приключилось в домах, как провожали в этот раз злую зиму, как встречали новый год с первым деньком зимобора.

Народа к этому часу уже поуменьшилось, и в воротах стоять не пришлось.

На почте и вправду Словцена уже дожидалось письмецо из дома. А вот Леоне пока ничего не приходило. Она огорченно завернула в конверт исписанные для наставницы с Добролюбом листы и выложила вместе с ним на затертый деревянный прилавок установленную плату — цельный серебряник.

Словцен убрал свое письмо за пазуху, и друзья отправились дальше.

Прогуливаясь в мастеровом конце, ребята завернули в узкий проулок меж повернувшимися друг к другу белеными боками домиками. Они собирались навестить Бальжина и увлеченно рассуждали о том, удастся ли им застать оружейника, пока Леона не остановилась, ошарашенно глазея на стену одной из лавок. На беленой глиняной поверхности черными изломанными линиями было начертано послание: «Боги отреклись от нас. Бойся, несчастный этого мира, нет в нем теперь защиты».

Ребята с ужасом переглянулись. Каждому на ум пришел страшный рассказ Гостомысла о далеком прошлом, что услышали они по приезду на заимку.

К Бальжину друзья не пошли.

***

Не доброе таилось у ребят на душе. Тяжелое предчувствие худого завладело их головами, и назад они ехали молча.

День подходил к концу.

Вернуться друзья как раз успели к вечерней еде. Когда они шли с конюшни, двери общинного дома уже были распахнуты, и сквозь них то и дело ходили жители заимки, сноровисто таская из женской избы горшки да миски на длинный дубовый стол.

Друзья разбежались по домам, поспешая скорее умыться да снять дорожную одежду.

В общинную избу Леона поднялась, когда почти все уже сидели за столом. Заряна вместе с еще одной девушкой как раз доканчивали разливать по мискам пахучие щи. Леона тихонько прошла к столу, присела рядом с Витаной, потеснив сидевших рядом девушек, приняла протянутую ей миску, взяла с середины стола ждущую ее ложку.

Почти сразу за ней появился Словцен. Он оглядел собравшихся и, не найдя свободного места рядом с Леоной, уселся по другую сторону среди парней, с которыми успел сдружиться за минувший год.

За столом царило веселое оживление. Днем-то на беседы времени не шибко хватает: в общине дел завсегда много, хозяйство большое, каждый своею работой занят — не до праздной болтовни им.

Зоря, как всегда одетая в солнечную запону[1] поверх светлой рубахи, наполнила еще одну миску и сама поднесла ее Словцену. А после кошкой скользнула на лавку, умастилась подле него. Стала расправлять на коленях грубоватую ткань одежды и, будто ненароком, коснулась рукой его бедра.

Наконец гомон стих.

Во главе стола сидел Гостомысл. Он первым разломил мягкую лепешку, зачерпнул из миски щей. За ним взялись за еду и остальные: застучали ложки, посыпались в миски со щами мелкие кусочки лепешек, заходили челюсти оголодавших за день людей, снова послышались тихие разговоры.

Старец ел потихоньку да поглядывал на Леону — что-то с девкой было не ладное, надо бы расспросить будет. Глаза его вдруг закатились. Он медленно опустил ложку на стол, откинулся прямой задеревеневшей спиной к стене.

За столом воцарилась тишина.

Леона в испуге за учителя уже было едва не подскочила, чтобы скорее помочь ему, но Витана удержала девушку за руку. Она взглядом показала ей сесть на место и осторожно поднесла палец ко рту, велев молчать.

Девушка озадаченно опустилась назад, только теперь приметив, что никто больше не дергается с места, не спешит помогать захворавшему старцу. Собравшиеся замерли и в ожидании уставились на Гостомысла. Опущенные веки его дрожали, бегали под тонкой кожей глаза, будто смотрели по сторонам.

Наконец, его лежавшая на столе ладонь сжалась, и он медленно проговорил:

— Недалече совсем, у лесной прогалины, что со старым пнем. Плащик с собой возьмите, пригодится. — И старец раскрыл глаза.

Дар тут же подскочил с места, а с ним еще один молодой парень семнадцати лет — Бойко. Волосы у него были русые, вихрастые. И если у Дара в этот миг на лице читалась лишь легкая взволнованность и собранность, то в голубых глазах Бойко искрился восторг.

— Ворон подскажет, коли разойдетесь.

Ребята кивнули и поспешили на выход. В оконце стало видно, как бегут они в сторону леса, а над ними парит крупная черная птица. В руках у Дара висел толстый, шерстяной плащ, а Бойко сжимал ручку незажженного фонаря.

— Прошка, — обратился старец к пареньку, который уже успел опустошить свою миску. Мальчишка с готовностью встал. — Сбегай-ка к дальней баньке, истопить ее надобно.

— Истоплю, — кивнул парнишка, вылез из-за стола и шустро умчался выполнять наказ.

— Ешьте, — велел Гостомысл и первым взял в руки ложку.

Народ оживился. Зазвучали возбужденные разговоры, заплескался в кружках горячий взвар. Гостомысл ел да с усмешкой поглядывал на своих подопечных и лишь временами замирал, прикрывая ненадолго глаза.

— Ух, жуть как любопытно, кто же в этот раз будет, — зашептала сидевшая рядом с Леоной Агнешка.

— Хоть бы дитя малое, — протянула с другой стороны Леся. — Давненько у нас малышей не было.

— Да ты что говоришь такое! — возмутилась Агнеша. — Взрослому-то тяжело, а какого дитятке такое пережить? А родителям его?

Леона чуть наклонилась к Витане.

— О чем это они? — тихонько спросила она соседку.

— Скоро сама увидишь, — улыбнулась Витана.

Леона поймала такой же, как у нее самой, озадаченный взгляд Словцена и пожала плечами, мол: «и мне пока ничего не ясно».

Время шло. Опустели уж давно миски да кувшины с медово-травяным напитком, а расходиться народ все не спешил. Убрали со стола пустую посуду да расселись по лавкам, взялись за вечерний урок: девки кто за шитье сел, кто за пряжу, парни же все больше резьбой занимались да из бересты плели.

Стало уж смеркаться. Зажгли в светцах лучины, завели песни, а расходиться — не расходились.

Словцен сидел среди остальных парней и о чем-то увлеченно рассказывал, плетя берестяной заплечный короб. Леона же заканчивала латать прореху в стареньких штанах для тренировок: вот сделала она последний стежок, затянула обережный троекратный узел по числу Великих Богов и оборвала нить. Подумала еще немного, да взялась вышивать на заговорённой ленте золотистый солнечный щит с изогнутыми лучами — сильный оберег будет, коли верно все сделает.

Временами она ловила пристальные взгляды друга — видно шибко ему хотелось обсудить, что творится, выведать, не знает ли она чего. Но девушка на них лишь пожимала плечами и вновь возвращалась к работе — и самой неведомо было, что за напасть приключилась во время ужина, да чего все так нетерпеливо ждут.

Рядом болтала с подружками и вышивала беленый рушник Зоря — под умелыми пальцами, стежок за стежком, прокладывала тонкая игла себе дорожку, вырисовывая на будущем приданном обережные знаки да красивые узоры по краям ткани. Зоря слыла золоторучкой. Работы ее давно уж возили в княжград на ярмарки, да никогда еще не оставались они нераспроданными. Две мастерицы-искусницы еще по осени звали ее к себе в ученицы, да не пошла девка, обещалась каждой подумать, на том и кончилось дело.

Леона искоса глянула на ее ладную вышивку — подивилась мастерству, да угрюмо посмотрела на свою работу. Стежки у нее, хоть и не сказать, что совсем уж криво лежали, а все равно говорили не в пользу мастерицы: где послабже нить пролегала, где потуже, где чуть в сторону стежок смотрел, где поплотнее к другому жался… Оно для оберега-то не столь уж важно, а все равно от чего-то стыд взял. Может и правда худая из нее девка вышла?.. Вон мечем махать лучше выходит, чем с иголкой управляться…

— Алешка, — подал голос Гостомысл, позвав девчушку, которая по осени отметила свой двенадцатый день рождения. Сейчас девочка уныло возилась с корявенькой вязкой. — Сбегай-ка к Верхуславе. Она верно уж все подготовила. Скажи, что пора.

Рыжеволосая Алешка с готовностью бросила ненавистную пряжу, поднялась с места и, сбежав по крыльцу, помчала к женской избе.

— Ой, девки, поскорей бы уже ярмарочные седьмицы пошли… — вздохнула Агнеша, выплетая себе кружевной покров для близящейся свадьбы. — Как там, в княжграде, не готовятся еще к торжищам? — повернувшись, спросила она Леону.

— Мы особо не гуляли по городу, — пожала она плечами, продевая иголку под стежками. — Может и готовятся где, я того не видела.

— А гдеж вы весь день пропадали тогда? — удивилась сидевшая рядом Лесяна.

— Да мы до полудня у моря просидели — пережидали, пока народ поразъедется.

Зоря поджала губы — горько ей было слышать, что любый ей молодец с другой у моря сидел, с другой любовался прибоем. Права была Агнеша — жгла ей грудь колючая ревность.

Леся обратила внимание на пяльцу в руках Леоны, пригляделась.

— Ой, а чего это ты вышиваешь? — спросила она склоняясь к ее руке да стараясь рассмотреть узор.

Леона неловко попробовала прикрыть вышивку.

— Ленту обережную…

— А от чего оберегать будет? — спросила Витана, любопытно глянув на ее рукоделие.

— От нечисти.

— И вправду чтоль убережет? — удивилась Зоря.

Не таила она на Леону злобы. Но порой не могла сдержаться, брала ее за живое горькая обида — ну чем она хуже?

— Совсем-то уж не спасет, — покачала головой Леона. — От навки той же или лоскотухи лентой не сберечься. Но чары наведенные ослабит. Блуд в чащу не заведет уж точно… Да и кикимору спугнуть может.

Заряна поглядела на растянутую в пяльце ленту, заметила торчащую из-под ладони часть вышивки и насмешливо фыркнула — не тягаться Леоне с ее мастерством. Отчего-то ей жуть, как захотелось уколоть девушку, указать на ее неумелость. Черная горделивость взыграла в ней сейчас: никогда прежде не разгоралось у нее столь сильное желание бахвалиться своим мастерством.

— Ты чтоль впервой за вышивку села? — снисходительно поддела она и небрежно добавила: — Я так годов в двенадцать вышивала. Или ты и рукоделию женскому не обучалась?

Леона вспыхнула об обиды. А девушки неодобрительно посмотрели на Зорю — последнее дело укорять менее искусных мастериц, высмеивая их работы.

— Пока ты с ниткой училась управляться, я науку знахарскую постигала, да людей выхаживала. Не до ровности узоров мне было, — холодно ответила Леона.

— Знахарство в сундук с приданным не положишь, — заносчиво хмыкнула Зоря.

Леона равнодушно пожала плечами.

— У меня его и нет вовсе.

Девушки в ужасе посмотрели на нее.

— Глядите! — крикнул кто-то из сидевших возле окна парней. — Возвращаются!

Все побросали свои работы и кинулись скорее к окнам. Оперевшись на посох поднялся и Гостомысл.

Из леса, на который уже опустились сумерки, бок о бок вышли двое парней. Дар нес на руках завернутого в плащ и верно обессиленного человека. Бойко шел с так и не зажженным фонарем и то и дело поглядывал на ношу друга. Не заворачивая на тропку, ведущую к избам, они сразу направились в сторону дальней бани, что стояла по другую сторону заимки.

Гостомысл удовлетворено кивнул и повернулся к столпившимся у другого окна девицам.

— Агнеша, — позвал он. — Пойди к ним. Там верно пригодится твоя помощь.

Она удивленно переглянулась с Витаной — прежде отправляли ее, — кивнула старцу и, подобрав со скамьи свои кружева, вышла из избы.

Парни расстроено загудели, у оставшихся девушек же, напротив, весело засияли глаза — видно неизвестный гость женского роду будет, раз девицу в помощь отправляют.

— Ну, чтож, — обратился Гостомысл к оставшимся, проследив в окно, как Агнеша спешит в сторону дальней бани. — Вот и стало нас на одного больше.

Народ улыбался. Но улыбки сиявшие на лицах собравшихся были печальны — многие здесь помнили, как сами лишились дома, помнили поглощающий страх, который накрывал в своем время каждого из них. Все они здесь таили в душе тоску, что затапливала сердце в мгновенья одиночества.

— Не засиживайтесь допоздна, — предупредил он и направился к выходу из избы. У самых дверей повернулся к женскому углу и велел: — Витана, проследи.

Напоследок Гостомысл на краткий миг посмотрел на Леону. В глазах его мелькнул веселый прищур от ее немого удивления, от проступавшего на лице девушки осознания. Дрогнули его седые усы, скрадывая легкую улыбку, и он шагнул из избы.

Закрылась за старцем дверь. Послышался стук посоха по деревянному крыльцу.

Леона проводила его взглядом. Ей бы сейчас кинуться за учителем, рассказать об увиденном в городе, но его диковинное поведение на вечере и прибытие нового, пока неизвестного члена общины прогнало из ее головы тяжелые думы.

Гостомысл ушел, а собравшиеся в общинной избе стали возбужденно переговариваться.

— Что-то новенькая не своими ногами шла, — посетовала Леся. — Обессилила видно.

Леона поймала недоуменный взгляд друга и тихонько пожала плечами.

— А может дите там? — предположила Витана. — Оно ж из далека не видно, кто там был-то.

— Или чего недоброе с ней приключилось, да она сознания лишилась, — вновь сказала Леся.

— Да много ль доброго в том, чтобы дома родного лишиться, — с тоской ответила Зоря.

Девушки грустно вздохнули, соглашаясь с подругой, и замолчали: каждая о своем думала в тот миг, каждая свое вспоминала…

Леона, хоть и изнывала в этот миг от любопытства, не стала мучить их расспросами — не сейчас, не в то мгновенье, когда сердца их полнятся тоской.

Как прогорели еще две лучины, Витана поднялась с места, оправила замявшуюся спереди запону, и, взяв свой урок, огласила:

— Пора расходиться уж.

Спорить никто не стал. Подобрали свои работы да стали потихоньку покидать избу, прощаться.

Словцен задержался у двери, выжидающе поглядывая на подругу. Леона заметила его и поторопилась. Она споро собрала нитки, быстро завернула их вместе с пяльцем в подшитые штаны, оглянулась на Витану, еще болтающую с девушками, и, взяв свой сверток, подошла к парню.

С крыльца они спустились вместе.

Леона остановилась у избы и подняла взгляд кверху: с черного неба глядело на них несчетное число звезд. Несчетное число иных миров…

— Добрых снов! — пожелали Леоне спускавшиеся с крыльца парни.

Она опустила взгляд, кивнула с улыбкой.

— Добрых.

— Словцен, ты идешь? — позвал один из них — невысокий, русоволосый парень восемнадцати годов. Свои волосы, что были немногим короче плеч, он, как и многие здесь, носил распущенными, схваченными на лбу кожаным ремешком.

Словцен качнул головой:

— Позже.

Парень кивнул и пошел с остальными в сторону мужской избы.

— Нежата, — окликнул вдруг Словцен, — подождите меня в горнице, я скоро.

Нежата кивнул.

— Ты чего-нибудь знаешь? — спросил Словцен у подруги. Уточнять о чем он не было надобности — и так ясно.

Леона покачала головой. Парень недоверчиво прищурился.

— Лукавишь, — вздохнул он.

— Нисколько. Подозрения у меня есть, но знать — не знаю.

— Расскажешь? — спросил он.

На крыльце, наконец, показалась Витана. Она вышла последней и плотно закрыла за собой дверь, чтоб не выстудить за ночь избу.

— Обязательно, — кивнула Леона и заметила девушку.

Та спустилась с крыльца, прижимая к груди законченный урок — аккуратно смотанную кроличью пряжу, и направилась к женской избе.

— Доброй ночи, — пожелала она им проходя мимо.

— Доброй, — попрощался Словцен.

— Давай завтра к Гостомыслу подойдем, — предложила Леона, проследив за девушкой взглядом. —Думаю, он объяснит. А пока разузнай у парней, что сможешь.

Словцен кивнул.

— Добрых снов, Леона, — сказал он мягко коснувшись ее руки.

— Добрых снов, братец, — быстро пожелала она в ответ и, уходя махнув ему на прощанье рукой, поспешила за Витаной.

Словцен посмотрел ей вслед. Горькая усмешка мелькнула на его лице, когда он отвернулся и пошел в мужскую избу.

Леона нагнала Витану. Девушка улыбнулась, подставила ей локоток, и, взявшись под руки, дальше они пошли вместе.

— Ты верно не понимаешь, что произошло, — проговорила Витана, пока Леона искала верные слова и думала, как начать разговор.

— Я догадываюсь, — чуть помедлив ответила она. — Та, кого сегодня принес Дар… Она из другого мира, да? Из Соллары?

Витана с легким изумлением посмотрела на Леону и улыбнулась.

— Ты чего, забытых легенд наслушалась?

Леона озадаченно отвернулась.

— Я просто подумала… Не важно, — махнула она рукой, чувствуя жгучее разочарование.

Давно уж жители заимки разошлись по домам, опустела улица, и девушки теперь одни прогуливались по вытоптанной дорожке. Ноги отчего-то несли их не к избе, а к мощеной площадке для собраний, где вкруг уличного очага стояли короткие лавки.

— А почему увели новенькую? — спросила вдруг Леона.

Девушки шагнули на мощеную площадку и опустились на одну из лавок. Витана положила свою пряжу подле себя.

— Так завсегда делается, — пожала плечами Витана и запнувшись добавила: — ежели кого из леса принесет.

— Зачем?

— Отогреть да пропарить. Верхуслава сейчас с ней будет, проследит, чтобы не захворала да других не наградила никакой хворью. Кто знает, может она заразу какую на себе принесла?

— А Агнешу туда зачем отправили?

— На подхвате быть. Да и девку чтоб не напугать. Все же домовушек мало кто видел. Вот Агнешку и послали, она сейчас там пока поживет.

— Поживет? — удивилась Леона. — Они там на долго?

— Да кто их знает. Может и завтра уже познакомимся, а может через тройку дней. Или вовсе пару седьмиц может пройти до того, как увидим ее. Оно по-всякому случается, от здоровья зависит. А пока к ней больше никому нельзя ходить, кроме тех, кто из леса привел — строгий наказ Гостомысла.

— А потом?

— Как Верхуслава дозволение даст — в общину приведут.

Девушки замолчали. Они глядели в затянутые черной простыню небеса на рассыпавшиеся по темному куполу звезды и, слушая тихий шорох травы да стрекочущее пение сверчков, думали о своем.

Леона представляла, как пройдет ночь без пригляда заботливой Верхуславы, и по спине начинал ползти морозец.

— Леонка? — тихо позвала Витана.

— М?

— Не сердись на Зорю. Она не плохая ведь. Правду Агнеша тогда сказала: приглянулся ей Словцен, а он на нее и не смотрит. Вот она и ершится…

— Я не сержусь, — просто ответила Леона. Она правда не держала обиды на Зорю. Не в первой. Бывало уже такое в Яровищах, что девицы, что за Словценом увивались ершиться на нее начинали.

Они снова помолчали.

— А ведь и правда, зачем тебе все это? Ну, я про меч говорю, борьбу вон твою… Ты ж девка пригожая, на тебя и среди наших парней есть уже кто заглядывается. И Словцен вон твой с тебя глаз не спускает.

— Словцен мне, что братец названный, — возразила Леона, не став отвечать на неудобный вопрос.

— И братались никак? — любопытно спросила Витана, повернувшись к ней.

— Нет, — покачала головой Леона.

— Тогда и не брат с сестрою вы.

И снова тишина в которой слышны лишь стрекот сверчков да доносящийся из женской избы смех. Видно разыгралось настроение у девушек, а Верхуславы и нет в избе, чтобы приструнить — ушла она в дальнюю баньку, гостью встречать, — вот и пользуются.

Леона задумчиво глядела на мерцающие в вышине огоньки и не обращала на шум внимание… Только зябко уже становилось, пробирался ночной холодок под тонкую рубаху.

— Пойдем что ли?.. — предложила Витана.

— Пойдем, — согласилась Леона.

Девушки поднялись с места и пошли наконец в избу. Глаза слипались.

В мужской же избе народ пока не утихал.

Летом на втором этаже спать делалось душно и парни обустраивались спать в горнице. Кто на лавки укладывался, кто прямо на пол: постелют соломенные тюфяки в ряд и знай себе сопят сладко.

Словцен тащил себе постель и глядел со ступенек на раскладывающихся в горнице ребят.

— Парни, скажите вы хоть! — обратился к ним Словцен. — Чего это было за столом за Гостомыслом?

Парни переглянулись.

— Видящий он, — просто сказал Нежата, стаскивая со спины рубаху.

— Чего видит-то? — не унимался Словцен. Он подтащил свой тюфяк поближе к Нежате и устало бухнулся сверху. — Людей в окрест чтоль?

— Можно и так сказать, — кивнул Нежата, стягивая штаны, следом за рубахой.

— Это за ним Бойко с Даром кинулись, получается?

— За ней, — поправил парень. — Агнешку туда послали, значит девку принесли.

— Шибко она заплутала, — заметил Словцен. — С той стороны леса ведь не живут люди-то?

Нежата сел на свою постель. Переглянулся с притихшими парнями.

— Лес здесь в округе не простой, — помедлив ответил он и многозначительно поглядел на Словцена.

— А чего с ним такого? — спросил тот, взявшись разматывать с ног портки. — Деревья да кустарники, от наших Яровищинских не шибко отличаются.

Ребята молчали. Только Прошка тут возьми да ляпни:

— А в вашем лесу тоже народ сам собой появляется?

— А у вас здесь с неба сыплется? — усмехнулся Словцен, глянув на заметно подросшего за прошедший год мальца.

Прошка надулся.

— Из мира другого! — выпалил он, задрав голову.

Тут в горницу вошел Бойко да, видно, успев услышать о чем шла речь, дал парнишке легкий подзатыльник.

— Думай чего говоришь, — строго сказал он. — А ты слушай его больше, — усмехнулся парень, повернувшись к Словцену. — Блуд здесь шалит. От княжграда людей уводит. Пойдут бабы по грибы в окрест города, а чуть в лес возьмут, то выйдут в чаще с другой стороны. Так что и вы тут с Леоной осторожнее будьте — с проложенных торопок не сходите, — предупредил парень.

***

Спать хотелось до слепоты в глазах. Но Леона боялась ложиться в постель — в голову все лезли обрывки мучивших ее кошмаров. Дождавшись пока уснут домочадцы, она тихонько прокралась к лестнице и спустилась в горницу, чтобы выйти из избы.

Прохладный ночной воздух холодил кожу, выстуживал тягостные мысли, гоня их прочь. Она зябко укуталась в кожух и, глядя на искорки в небесах, пошагала вперед к уличным лавкам, пока не заметила впереди одинокую фигуру.

На площадке для собраний сидел Гостомысл.

— Присаживайся, дитя, — пригласил он, когда девушка подошла ближе. — Нам, старикам, не спится по ночам.

Леона опустилась на лавку подле него точно так же, как недавно сидела рядом с Витаной.

— Но от чего не спится тебе? — Гостомысл повернулся к девушке.

Леона напряглась. Говорить о своих кошмарах она не собиралась.

— Не сегодняшний ли день завладел твоими думами? — предположил старец.

— Кого принес Дар? — спросила Леона.

Гостомысл покачал головой.

— Ты, верно, и без меня догадываешься о том, кто наша гостья.

Девушка кивнула.

— В скором времени наступит час, когда вам должно будет выбирать, — вдруг сказал старец. — Каждый, кто становится членом общины приносит клятву хранить ее тайны. Нарушение оной может повлечь за собою страшную кару. Не каждый готов пойти на это. Но каждому, кто хочет быть частью нашего мира, придется это сделать. Мы не просто община, Леона. Мы — семья. Каждый новый член становится частью нашего рода. У вас же есть выбор. Подумай дитя. Через несколько дней, вам со Словценом предстоит его сделать.

— Я поняла тебя, учитель. А Словцен…

— Не останется в неведении, не переживай об этом. Наш с ним разговор случится немногим позже. Думается мне, он не будет счастлив, если ради этого я разбужу его. Как думаешь?

Леона улыбнулась.

— Вы, помнится, сегодня ездили в Белый Град. Удалась ли поездка?

— Я как раз хотела поговорить с тобой об этом.

— Чтож. Говори, дитя.

— Мы хотели навестить Бальжина и заглянули в мастеровой конец, — начала девушка. — Но то, что мы увидели там нас напугало. В одном из переулков на стене была сделана надпись. «Бойся несчастный этого мира, нет в нем теперь защиты. Боги отреклись от нас» — припомнила она выведенные слова.

Старец тяжело вздохнул.

— Не думай об этом дитя, это не твоя забота.

Гостомысл поднялся.

— Но учитель, — позвала девушка. — Неужто Боги отреклись от нас?

Гостомысл удивлённо поднял кустистые брови.

— Разве Боги говорили тебе об этом?

— Нет, — нахмурилась Леона.

— А давно ли Боги являют свои веления, портя стены несчастных лавочников?

Леона хмыкнула, представив, как Юрсалия крадется в ночи, чтобы размалевать стену.

Гостомысл покачал головой.

— Добрых снов, дитя, — проскрипел он.

— Добрых снов, учитель.

Старец развернулся и, по-старчески тяжело опираясь на свой посох, пошагал к мужской избе. Леона удивленно посмотрела ему вслед: раньше она не замечала тяжести в походке завсегда полного силы учителя. Не приболел ли часом?

***

Первая же ночь без Верхуславы в женской избе принесла с собой страшные сны.

Леона резко раскрыла глаза, проснувшись от небывалого доселе ужаса. На мгновенье ей показалось, что от кровати рванули в разные стороны густые тени.

Сердце колотилось от страха.

Сон ее вновь привел на поляну мертвецов. Только на этот раз некому было прогнать поганую нечисть из ее сновидения. Черный безжизненный лес сжимался кольцом вкруг нее, принося из своих мрачных глубин шебуршащие звуки хруста и хриплого рева. Изломанные трупы ворвались на поляну, набросились на нее, извергая из черного гниющего нутра белых червей, сдирая с нее одежду, разрезая черными когтями плоть. Разверзлась под ней земля и затянула внутрь вместе с накрывшими ее мертвецами. И лишь жесткий окрик разъярённой наставницы, что она успела услышать прежде, чем земля накрыла копошащийся комок мертвечины, помог проснуться.

Леона с трудом поднялась с кровати, чувствуя себя столь обессиленной, что подрагивали руки, и, склонившись над умывальным тазом, резко плеснула холодной водицы в лицо, окончательно возвращая себя в сознание. Казалось, она все еще ощущаешь на своем теле холод мертвой плоти и боль от их когтей. Она подняла руку к лунному свету и с ужасом заметила свежие царапины.

[1] Запона – верхний слой женской одежды из цветной грубой ткани, представляющий собой накладную накидку: прямоугольный кусок ткани с прорезью под голову, не сшитый по бокам. Запона была короче рубахи и носилась поверх нее, затягиваясь с поясом.