Ленсман-2. Два мясника

Глава 1. Большое ограбление на большой дороге

Нам всем хватает сил, чтобы выносить чужие несчастья.

Франсуа IV, герцог де ла Рошфуко. «Максимы», 1665 год.

Кромешная мгла промозглой ночи объяла парголовский холм, затаившиеся избы деревни Паркала-бю и постройки усадьбы Паркала-хоф. Казалось, в мёртвой тиши обречены они дожидаться рассвета. Но, — чу! — скрипнули доски. В чёрной мызе открылась чёрная дверь в чёрные сени, на чёрное крыльцо вышла чёрная фигура в чёрном плаще и чёрной шляпе. Возле пасти загорелся зловещий кровавый огонёк — затянулся трубкой. В свете затлевшего табака сверкнули два красных отблеска — глаза!

Это был ленсман Корписельского погоста Гуннар Нильсон.

Ленсман бдил.

А ночь сочилась болью и сгоревшим порохом.

Поместье лежало перед ним в безмолвии и тряслось от ужаса.

БОЛЬШОЕ ОГРАБЛЕНИЕ НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

Залп из подлеска сбил на землю одного всадника и повалил обеих лошадей.

Крытый пароконный возок, который охраняли верховые, рванулся с места. Извозчик нахлёстывал лошадей и орал, придавая им ходу, чтобы как можно скорей оказаться как можно дальше отсюда, но не тут-то было.

Второй залп, произведённый запасными ружьями вдогон, высадил из бортов фургона щепу. Один из купцов свалился на дорогу, а разбойники вывели коней и пустились в погоню.

Возчик гнал не за совесть, а за страх, спасая свою пропащую душу, но куда ему оторваться от верховых? Они поравнялись, и тогда второй купец выстрелил.

Их обоих выбросили на дорогу и зарубили. Секли долго, зверски, вымещая злобу. Лица этих несчастных стало невозможно разобрать, а отличить можно было только по одежде — покрытый коркой запёкшейся крови наряд купца был богаче.

Потом разбойники забрали то, что было в фургоне, не разглядев пустого купеческого пистолета, и скрылись.

Подстреленная лошадь лежала, шумно дыша и хрипя. У неё не было сил встать – пуля пробила грудь — и она просто ждала, погибая в отчаянии.

Ленсман Нильсон приставил дульный срез пистолета между глазом и ухом бедняжки и спустил курок.

— Она бы так весь день мучилась, — сказал он работнику.

Арне закивал.

Маркус Густавсон, владелец поместья Раппола, наблюдал за ними с коня. Ленсман бродил по дороге, рассматривая приметы, чтобы воссоздать картину произошедшего. Он сам попросил не ездить за ним, чтобы не затоптать остатки следов погони, уцелевших к середине дня. Их разъездили, но кое-что было заметно острому глазу при сметливом уме. Ленсман смотрел на землю и видел уходящие за обочину в лес капли крови.

— Из верховых один спасся, — Гуннар Нильсон часто общался со старым ленсманом Игнацем Штумпфом с другого берега Невы и пробовал рассуждать как опытный. — Он где-то затаился. Возможно, истёк кровью, но мы должны его отыскать. Он не мог далеко уйти.

Там, где кровавая дорожка уходила в лес, ленсман с Арне начали поиски. По примятой траве, по красным каплям они шли, озирались, присматривались, а потом трава поредела и пятна исчезли. Раненый остановил кровотечение и бесследно сгинул. Не хотел, чтобы нашли разбойники, кои собрались на перекрёстке в недобрый час.

После войны в Ингерманландии любой час был недобрый.

Жизнь до войны и жизнь после войны представлялась ему двумя разными жизнями одного человека — его самого. Гуннар не знал никого как следует и судил по своим ощущениям. Возможно, понимать и принимать чувства других было ему недоступно. Угадывать намерения он умел хорошо, но сострадать ближнему — нет. На войне все так делали.

— Герр Густавсон, — обратился к нему ленсман, когда сел на коня. — Надо собрать покойников, чтобы звери не попортили. Их надо будет похоронить.

— Отвезу в Вартемяки, — сказал помещик. — Там есть пастор и кладбище.

Глава 2. Новый город и новая земля

— Обнаружил возок Арне, работник помещика Густавсона, отправленный им спозаранку по делам строительства кирхи.

Стемнело, когда Гуннар докладывал капитану Ранъельму. И хотя в Ниеншанце возвели бревенчатое подобие цитадели, слотсгауптман обжился в своём домике и принимал гостей там.

— Что вы обнаружили?

— Вначале я прибыл в Раппола-хоф и осмотрел повозку, которую туда отогнал работник. Это укреплённая возок с деревянной крышей и дубовыми дверцами. Он явно предназначался для сохранения ценностей. Повозка грузовая, скамей внутри нет, оконец нет, на дверях петли с замками и засовами, взломанные. Стенки местами пробиты пулями. Повозку остановили, догнав её верхом. Других свежих следов ободьев я не заметил. Какой-то груз забрали. Скарб не тронули — остались котёл медный, хороший, тренога железная, черпак, три оловянные кружки, мешочек с сухарями и мешочек с горохом. Пистолет, из которого, должно быть, выстрелил купец, лежал на полу, возможно, не заметили или рук не хватило. Также были убиты две верховые лошади, с которых сняли сбрую и сёдла.

— Трупы осмотрели?

— Трупы обшарили до меня. Может, не разбойники, а люди прохожие, сказать сложно. Я приехал далеко за полдень, всё-таки две мили[1] в один конец. В карманах убитых было пусто. Шляп нет, сапог нет, кафтан с одного сняли. Наверняка местные обчистили. Хорошо, что Арне сразу воз отогнал.

— Что заметили?

— Много следов. Я видел, где сидели бандиты. Там за кустами всё вытоптано, они долго ждали. Били залпами из укрытия, потому что верховых с конями положили на месте. Повозке стреляли вдогон, по дороге разбросаны щепки. Первый залп был по верховым, когда они оказались напротив засады. Подготовились. Знали, что поедут, кто поедет и что повезут. Потом догоняли верхом на трёх конях. Одного купца в повозке застрелили, он выпал на полпути. Остановили фургон и добили другого купца и возчика. Один из верховых сопровождающих был ранен и скрылся в лесу. Я предпринял поиски, но потерял след.

— Почему вы считаете, что он скрылся?

— По следам, углубляющимся в подлесок. Он приминал траву, на ней была кровь. Он её остановил, а дальше трава кончилась и началась хвойная подстилка, на которой крови не было и следов тоже я не разобрал. Весь день по лесу искать не мог. Наверное, он где-то там до сих пор лежит. Или уже к людям вышел, и завтра нас об этом известят.

— Купцы из Кексгольма… — выговорил капитан, набил трубку, сдвинул слюду на лампе и, не церемонясь, по-солдатски, запалил табак.

— На Кексгольмском тракте, — уточнил ленсман Нильсон. — На перекрёстке с дорогой из Раппола в Вартемяки.

— Продуманные твари, — капитан Ранъельм глубоко затянулся и закрыл фонарь масляной коптилки.

***

Ночевал Гуннар в рейтарской казарме, как в минувшем году, среди добрых знакомых. Гоняли посыльного в «Медный эре» с ведёрками за пивом, вели разговоры о том, о сём — о гарнизонном быте, о службе ленсмана, о разбойниках, о рубке с коня и пешим, о том, кто как с седла падало и кто как чудом удержался.

Добрые старые времена охоты на шайку атамана Макгилла как будто вернулись.

«Надо чаще бывать в Ниеншанце», — подумал Гуннар.

С осени крепость отстроили трудами плотников и землекопов. Временные укрепления на срубах были отсыпаны не до конца, но уже могли служить препятствием вражеским ядрам, а на бастионах стояли пушки. Ниеншанц обрёл новые очертания и не прекращал заканчиваться.

С утра, оседлав Снабба, Гуннар распрощался с товарищами и выехал в город.

Во всём Ниене пахло корюшкой, бедой и свежераспиленным деревом.

Плошка жареной рыбы, да гороховой каши в «Медном эре» и кружка лёгкого пива с толстым слоем осадка на дне послужили ему сытным завтраком.

Ночью лил дождь. Пролегающая мимо крепостного моста Королевская улица превратилась в канаву, где конь утопал по бабки. Рыночная площадь заботами купеческой гильдии была опоясана водоотводом, по которому нечистоты стекали в Лилья Свартебекен[2]. Она была замощена плахами и практически не выглядела грязной. Двери лавок были распахнуты, хлеба и колбасы манили. Купцы и их работники приветливо глядели на редких в этот час покупателей. Лица примелькались за полтора года, минувшие от возвращения Гуннара из армии, но всё это были торговцы новые. Прежних осталось — по пальцам сосчитать, и Нильсон зашёл к одному из них.

Голландец Пим де Вриес пережил русское нашествие, отсидевшись на Ретусаари, куда изловчился завезти все товары из магазина и даже расторговаться за время войны с немалой выгодой для себя.

Лавка де Вриеса изменилась после войны, хотя и отстроена была на прежнем месте, выделенном ему магистратом.

Прежде это была скудная мелочная лавочка с воском, свечками, табаком, трубками, деревянным маслом, фитилями да лампами. Но в городе строителей, заселяемом купцами на опустевших участках, временных работяг и сошедших на берег моряков ассортимент товаров значительно вырос. Гвозди, краски, замки, ножи, свинец, олово, рукавицы, перчатки, нитки, иголки, домотканые холстины, плошки да ложки, а также маленькие жаровни с крышками для сугрева — всё это и ещё много чего ещё забило полки, так что за прилавком не развернуться было. Пим де Вриес и напитками в розницу торговал бы, если бы не запрет на продажу везде, кроме винных лавок, а в розлив — только в питейном заведении.

Старейший после пастора Фаттабура бюргер Ниена ждал покупателей как паук в паутине. Усохший за годы лишений и ссутулившийся, Пим де Вриес облокотился о прилавок и постукивал пальцами обеих рук, будто легонько выбивал одному ему известный ритм. Шляпа лежала рядом. Он поблескивал розовым теменем сквозь реденькие волосы — то ли седые, то ли льняные от рождения. Длинная, жидкая и явно серебристая борода не росла на щеках. Голландец выпрямился с заметным трудом и, когда в пустую лавку вошёл покупатель, и надел шляпу.

— Герр Нильсон! — узнал он. — Рад вас видеть.

С прошлого года многие в Ниене принялись замечать молодого ленсмана из Паркала и почтительно здороваться с ним. Рыцарский доспех разбойника Макгилла, выставленный на рыночной площади, а потом и голова шотландца на крепостной стене были общепризнанными трофеями Гуннара Нильсона.

— Здравствуйте, герр де Вриес, — он вежливо коснулся загнутого края шляпы. — Как идёт торговля?

Выслушав немало о погоде и кораблях, прибывших в Ниен, Гуннар выложил на прилавок серебро. Паркала-хоф жил натуральным хозяйством, однако свинцом ленсман должен был обеспечивать себя сам. Гуннар приобрёл четыре фунтовые чушки. У голландца они были дешевле, чем в оружейной лавке. Свинец и олово использовали много где в мирных целях, Пим де Вриес их закупал оптом и продавал ремесленникам, в отличие от оружейника, который отпускал свинец вместе с порохом и потому заряжал цену. Впрочем, лавки их отстояли далеко и купцы не мешали друг другу.

— С божией помощью, — дребезжащим голосом подпустил Пим де Вриес. — Как только новее земли присоединили, так сразу мужички повадились закупаться для своих ремёсел. Оборот взлетел выше прежнего.

Для поддержания мастеров Ниена королевским указом было запрещено делать вещи на расстоянии четырёх миль от города. В марте прошлого года бургомистр Генрих Пипер выхлопотал у правительства всяческие соспешествования, коими город мог уврачевать свои язвы. Благодаря сему радетельному мужу, признанному истинным отцом города, село Спасское официально стало частью Ниена и на него распространились все привилегии. Были также выкуплены за бесценок и включены в городские пределы брошенные шведскими помещиками земли, лежащие вдоль Невы на правом берегу, и магистрат получил власть нарезать участки под застройку для пополнения казны. Новая метла чисто мела послевоенные руины, что обещало в будущем значительное улучшение жизни.

— Из Спасского? — для поддержания разговора обронил Гуннар.

— Больше никакого Спасского, — с наслаждением прошипел Пим де Вриес. — Теперь это наша часть и по распоряжению бургомистра называется Варумпол.

Претерпевший от русских купец возненавидел всё православное.

А с настоятелем храма Спаса Преображения вышла совершенно мутная история. Он приветствовал взятие Ниена царскими войсками, отслужил по сему поводу торжественный молебен и ратовал за новую власть в проповедях, к вящей радости православной паствы. Когда же армия воеводы Потёмкина отошла в Лавуйский острог, королевские солдаты забрали попа и он бесследно исчез. Двор его в Спасском был конфискован в казну за превратное поведение, семья изгнана прочь, а венчал, крестил и отпевал дьячок, покуда не пришлют из епархии нового священника.

— Но мастера там хорошие, — продолжил купец. — Взгляните, какие перчатки шьют.

Пим де Вриес кинул на прилавок три пары. Гуннар Нильсон примерил и нашёл кожу мягкой и прочной, а швы безупречными. Тонкие перчатки были превосходны для лета — и поводья держать, и стрелять, и перезаряжать, и всякую мелкую работу выполнять, не снимая.

— Сколько?

Цена была столь умеренна, что мужички явно отдавали за ломаный эре, ибо в щедрость голландца не верилось. Гуннар Нильсон купился на такое предложение и взял пару.

— Желаете что-нибудь ещё? — немедленно предложил купец, но ленсман решил, что приобретений на сегодня хватит, и распрощался.

Пока укладывал чушки в чересседельные сумы, подумал, что Пим де Вриес не спросил о разбое. Значит, слухи пока не долетели.

Он обернулся, почувствовав на себе взгляд.

— А ты, сторожкий! Чуть бежать не кинулся.

Игнац Штумпф, ленсман с другого берега, стоял за спиной и жевал пирожок.

— Сначала бей, потом беги, — Гуннар снял руку с палаша, за который схватился неосознанно. — Желаю благостной сытности.

— Тоже верно, — признал пожилой ленсман. — Благодарю.

Он рассматривал молодого ленсмана с большим любопытством.

— Опять разбой? — участливо спросил он.

«Кто донёс? — ошалел Гуннар. — Да ещё на другой берег Невы?»

— Да-а, — заметив его смущение, протянул Игнац Штумпф. — Шалят-пошаливют.

— Вовсе нет. С чего вы взяли?

— Едва ли вы проснулись в Паркала ни свет, ни заря, чтобы прискакать в Ниен купить свинца, — рассудил пожилой ленсман. — Скорее всего, вы приехали вчера вечером посоветоваться с герром слотсгауптманом и остались в крепости ночевать, коли не вернулись домой. Причиноа столь позднего визита должна быть исключительно серьёзной. Убийство, да не простое убийство бродяги, а с ограблением кого-то из людей. Оно произошло в вашем лене, но не близко к усадьбе, поэтому вы потратили на дорогу весь день.

«Всё равно не сегодня завтра слухи дойдут, — подумал Гуннар. — Что я теряю? Только приобрету».

— Вы правы, герр Штумпф. Разрешите угостить вас пивом?

Настоящий ленсман никогда не откажется от угощения, даже если сыт. Недаром в народе говорят: «Пузо как у ленсмана». А Игнац Штумпф много лет исправно служил ландсгевдингу[3], как теперь принялся служить Гуннар Нильсон.

В «Медном эре» он распорядился подать кувшин[4] крепкого пива и жареной корюшки, самой крупной и икряной, ибо она шла на нерест.

— Тайна сия невелика есть, — скромно признал Гуннар, поведав историю.

— Естественно, — Игнац Штумпф впитывал любые вести. Как ветошь воду, и набирал весу, наполняясь ими. — Знаешь ты, знает чухна, знает и свинья. Завтра и я бы узнал. Хлопнули купцов, значит.

— Каких купцов?

— Ваших, — Игнац Штумпф поковырял пальцем стол. — Что они могли везти в таком укреплённом возке и с охраной из двоих всадников? Не табак же. Значит, везли что-то ценное.

— Что же?

— Это была не почта, — задумчиво сказал старый ленсман. — Почта прибыла в замок вовремя.

— Что вы полагаете, герр Штумпф?

— Что может быть драгоценного в нашем краю?

— Оружие?

— Его повезли бы солдаты под конвоем рейтар. И экипаж был бы не один, а несколько крытых возов попроще. К такому поезду даже Макгилл не сунулся, — хмыкнул в усы Штумпф.

— Что же?

— Думаю, это была пушнина. Её там в большом количестве добывают. Это был кексгольмский товар, — утвердил, подумав, старый ленсман. — Карелы повезли бы водой, как всегда возят — через Ладогу и по Неве прямо в Ниен. А эти люди воде не доверяли. Почему, вот вопрос? — Штумпф осушил кружку и налил ещё. — Узнаете ответ, найдёте и хозяев груза, и грабителей.

Некоторое время молча ели. Потом Гуннар не выдержал и спросил:

— А вы сами как считаете, герр Штумпф?

— Боялись намочить и попортить товар или торопились. Второе вернее. Это были не карелы, а бюргеры. Бюргеры из Кексгольма и, возможно, из Выборга.

— Но груз собирали в Кексгольме, — сделал вывод молодой ленсман. — Если ехали по этой дороге.

Пожилой ленсман одобрительно кивнул, оценивая по достоинству сметливость не по годам развитого сына помещика.

— Посмотреть бы на трупы, — Игнац Штумпф водил ногтем по смоченному пивом дереву, словно хотел процарапать от грязи надпись и узнать из неё всю истину.

— Я приказал отвезти их в Вартемяки и похоронить, пока они не протухли.

— Как они выглядели? — спросил Штумпф. — Вы составили описание внешности жертв? Описание характера и расположения ран? Описание места преступления? Ничего не записали? Вы вообще грамотный? — спохватился Игнац Штумпф. — Читаете? Пишете?

— Да, — не сразу ответил Гуннар.

Его никогда не спрашивали об этом. В армии давали подписать контракт. Как все, он подписывал, не читая.

А в Паркала-хоф читать было нечего. Кроме вакенбуха, конечно, но крупный почерк отца — разборчивый вихляющийся почерк малограмотного человека — Гуннар разбирал. И сам в вакенбух делал записи, тщательно выводя квадратные буквы, совершая те же ошибки, что и отец.

Тут подали корюшку.

— Весело у вас, герр Нильсон, — пыхтел старый ленсман, усы его сочились жиром. — Что ни год, то новое развлечение. Я даже скучаю по охоте на душегубов. Последний раз лютого злодея ловили мы в сорок четвёртом году после Рождества. Тропили как волка по снежному следу. Гнали, гнали, пока за Дудер-хоф не загнали. Там, на самой высокой горе мы его и застрелили — я и три мушкетёра!

За это и выпили.

— С тех пор подобные бестии на моей земле кончились, — посетовал Штумпф. — Убийцы есть, но они смирные. Мужик соседа покалечил до смерти, бродяга в кроге кого-то зарезал, там его и повязали. Не приходится за ними гоняться. Иногда жалею.

— А я нет, — сказал Гуннар Нильсон.

— После прошлого года?

— Я ненавижу войну. Не хочу вступать в стычки. Не люблю преследовать и хватать людей.

— Что же вам нравится?

— Договариваться. Я люблю, когда царит мир.

— Приятно слышать столь мудрые слова от столь молодого человека, — похвалил Игнац Штумпф. — Когда мне было сколько вам, я места себе не находил, пока не подерусь с кем-нибудь. Желательно, слабее себя, — добавил он и засмеялся.

Кувшин опустел.

Гуннар махнул мальчонке, сновавшем промеж столов.

— Мне раньше тоже нравилось драться, — поведал он. — А сейчас я хочу быть вежливым. Потому что на кулаках решать насущные вопросы больше нельзя, — добавил он с жаром. — Теперь почему-то получается решить только пулей или саблей, а я не хочу лить кровь, когда можно уладить словами.

— Война ожесточила край.

— А я наелся, — Гуннар опустил голову и пробормотал: — Вот отец поступил мудро. Я хочу быть как отец.

— Там, вокруг вас, головорезы и карелы, — напомнил пожилой ленсман. — Вам нельзя только гнать снапс. На вас держится семья и поместье. Будьте властелином этих мест. Оставайтесь ленсманом, герр Нильсон. Обратного хода с этой должности нет.

— Только ногами вперёд?

— Не совсем так, но кто лишается власти, сильно жалеет потом и вынужден терпеть притеснения от соседей, которых угнетал прежде, либо сниматься с насиженного места и уезжать куда подальше. Вашему предшественнику повезло, что его убили при исполнении служебных обязанностей. Он умер мучеником и его будут с почтением вспоминать, рассказывая о нём долгими зимними вечерами. Ленсман, который уйдёт с должности или его снимут, окажется покрыт позором и вскоре забыт.

— Об этом я не думал.

— Мало кто знает величину ставок, когда садится играть с государством.

[1] Старая шведская миля составляет 10 км 688,4 м.

[2] Lilja Svartebecken (шведск.) — Чёрный ручей, ныне укрытая в канализацию речка Чернавка, приток Охты.

[3] Landshövding (шведск.) — утверждаемый королём исполнительный орган местного самоуправления, занимающийся административными делами региона.

[4] Мера жидкости, равная 2,62 л.

Глава 3. Смотрящий Сторожевой горы

Дом пастора в Вартемяки[1] стоял на краю села. Гуннар вошёл, в знак почтения к обители священника сразу поставив у двери мушкетон. Служанка проводила Гуннара в хозяйскую половину, где опрятный немолодой человек лет под сорок встретил нежданного гостя в чём был — простой рубахе, штанах без чулок и разношенных поршнях. Его ноги, кривые и толстые, поросли длинным белым волосом, как у некрупного тролля.

— Так вот вы какой, наш новый ленсман, — пастор степенно отступил, оглядывая гостя, и предложил усаживаться. — Давно хотел вас увидеть.

В доме пахло мятой, свежевыпеченным хлебом, кошками и тем, что само собой появляется вскоре после того, как поешь гороховой каши. Гуннар уселся на скамью, выложил на стол два пистолета, чтобы не мешались, приткнул брякнувший в ножнах палаш. Ароматы обогатились едким запахом конского пота, выделанных кож и самого ленсмана, проделавшего немалый путь, отчего изба приобрела отчётливую ауру жилья полкового капеллана.

— В прошлом году не успел посетить ваш приход, к моему великому сожалению, но в этом году обещаю взыскать и налоги, и недоимки, — обрадовал его ленсман. — Скажите об этом прихожанам, ваше преподобие, а старосту я оповещу сегодня.

— Вы проделали немалый путь ради этого? — забеспокоился пастор.

Разговор с самого начала зашёл не туда.

— Главным образом, ради покойников. Вы похоронили убитых на Кексгольмской дороге, ваше преподобие?

— Позавчера, — ответил пастор.

— И как их похоронили?

— В общей могиле.

— В саванах?

— В чём доставили.

— То есть за гробы платить не надо? — уточнил ленсман.

— Если вы укажете в отчёте ландсгевдингу полную смету, Бог вас вознаградит.

Пастор спокойно смотрел ему в глаза, а Нильсон смотрел в ответ не менее прямо и видел в них твёрдую уверенность в подчинении. Надо было признать, что пастор в людях не ошибался.

— Я отправлю в канцелярию отчёт с описанием трат, понесённых приходской казной. Если их примут во внимание, то внесут в бюджет на следующий год и перечислят епископству, а там распределят.

«Через пару лет возместят расходы. Хотя какая у вас трата — бога ради отправить пару бобылей выкопать яму на кладбище, да прочесть отходную молитву?» — подумал он.

— Благодарю за участие, герр Нильсон, — спокойно ответствовал пастор. — Расходы за похороны взял на себя герр Густавсон. После войны он по доброй воле стал настоящим спасителем нашего прихода. Герр Густавсон считает, что крестьянам надо где-то собираться на проповеди. И проповеди, когда идут дожди, надо проводить под крышей. Мы собираемся в амбаре у Ханне, но амбар этот маловат и бывает занят под хозяйственные нужды. Вот герр Густавсон и взялся построить большую кирху, чтобы всем прихожанам хватило места под её крышей. Мы молимся за него, герр Нильсон. А третьего дня вместе с покойными он прислал средства на кладбищенское работы, чтобы не усугубить наше без того тяжкое положение. Прежде, чем тела по-настоящему тронуло тлением, мы успели предать их земле.

— Как вы их учли?

— Записал в приходской книге приблизительный возраст и отдельные приметы, какие способен был разобрать. И только вчера их товарищ сумел рассказать, кого из них как зовут.

— Кто?

— Раненый. Из леса, — спокойно пояснил пастор.

***

Снабб был отличным боевым конём. Он мог догнать любого скакуна в Ингерманландии. По крайней мере, другого такого же Гуннар не встречал. В прошлом году Снабба щёлкнула по макушке пуля, и он стал малость с придурью — то шарахнется невесть от чего, то заартачится по непонятной причине. Для серьёзных дел он больше не годился. Ещё в конюшне ленсмана имелся Гнедой, бывший конь безумного шотландца полковника Макгилла, которого Гуннар однажды догнал на Снаббе. Гнедой был статный, обстрелянный конь, но и только, а Снабб был проверенным товарищем. Они с ленсманом превосходно понимали друг друга.

Лёгкая подвода для скорого дела шибко тряслась по колдобинам просохшей дороги. Тревожно вслушиваясь и поглядывая по сторонам, ленсман ехал позади, а лошадка финской породы резво тянула тележку и сбавлять ход не собиралась.

Раненый валялся на охапке сена лицом вниз, покачиваясь на ухабах, точно мёртвый. Дробь попала ему в правое плечо и спину. Пробила плащ, камзол, рубаху и глубоко не вошла. Почти всю её выковыряла хозяюшка в Вартемяки, но раненый страдал и мог лежать только на животе.

Это был угрюмый финский хуторянин по имени Оива, оставшийся на заработки в Кексгольме. После двух лет в лёгкой кавалерии вернуться к тяжёлому труду на земле оказалось совершенно невозможно. В городе Оива нанимался возчиком и сопровождал купцов в разъездах по лесным просторам. Не стала исключением и доставка груза в Ниен. Что это был за груз, Оива не знал. Он не совал нос в чужие дела и не задавал лишних вопросов, за это его и ценили.

Из вещей при нём оказался пистолет, пуукко, кошель с пулями, ветошью для оборачивания оных и запасным кремнём, пороховница, кисет с табаком и трубкой, трут и огниво, пять марок и дюжина эре серебром.

Задавать ему вопросы в присутствии крестьян было не с руки. Нильсон рассчитывал учинить обстоятельный допрос в Ниеншанце с помощью Игнаца Штумпфа. А если Оива будет запираться, то и посредством гарнизонного врача.

«Это его лошадь я дострелил», — думал Нильсон.

Почему-то он заранее чувствовал себя виноватым.

***

— Теперь мы знаем, кто они и откуда.

— Уже немало, — вежливо сказал Гуннар Нильсон.

Снова был поздний вечер и снова ленсман сидел в домике слотсгауптмана. Раненого поместили в госпиталь и передали в тёплые лапы гарнизонного врача, откуда пациент не мог вырваться.

— Продвинулись в расследовании, герр Нильсон, — капитан Ранъельм мрачно глядел в стол, во рту словно камни ворочались. — Я напишу генерал-губернатору, чтобы он мог известить семьи этих уважаемых людей и их компаньонов. Горькая новость лучше безвестности, они смогут приехать на их могилу.

— Раньше я думал, что у меня на востоке Макгилл творил ад, а, оказывается, север участка живёт ещё более скудной жизнью. Не ждал там такого разорения. В Вартемяки была кирха, но сгорела в пятьдесят восьмом, когда православные уходили с русскими. Любят они друг друга.

— А ведь один народ, — сказал капитан Ранъельм.

— Да и мы их не щадили, не баловали, — безразличным тоном констатировал Гуннар. — За Макгилла карелы стеной стояли.

— Полагал понапрасну, что покончим с Вилли, и наступит мир, — капитан Ранъельм поднял голову, изо тьмы сверкнули глаза. — А он, оказывается, их сдерживал, как крысиный волк. Мы истребили полувоенную банду, и на её место пришла дикая шайка.

— Или шайки, — угрюмо добавил Гуннар. — Мы ещё не знаем, как они осмелели.

— Скоро узнаем, — сказал капитан Ранъельм.

— Я бы отдал всё, чтобы вернуть, как было до войны, — сказал Гуннар.

— Я бы тоже отдал всё за довоенное счастье, — сказал Ранъельм.

«Кроме должности и титула, — злобно подумал Нильсон. — А больше у тебя ничего и нет».

— Когда узнаем, что они везли, я начну искать груз, — он выпрямился на лавке, оперев руки в колена. — Товар где-нибудь здесь. Он обязательно всплывёт по частям. За рубеж вряд ли вывезут. Будут продавать где поближе. Тут я их и прихлопну.

— Утром уйдёт почта, — сказал слотсгауптман Ниеншанца.

[1] Vartiamäki (финск.) – Сторожевая гора.

Глава 4. Искусство отливать пули

Горшочек был невелик, закопчён и покрыт изнутри свинцовой окалиной от предыдущих плавок. Его удобно было подхватывать щипцами, которые Гуннар купил за недорого со всем прочим инструментом у погорелого кузнеца в Хапаконагас. Хорошему помещику в хозяйстве всё пригодится.

Пулелейки для пистолетов и мушкетона Гуннар расставил возле ручья. Старым топором порубил на бревне фунтовую чушку как можно мельче. Тут же на камнях разложил костерок, побросал в горшочек свинец.

На стук топора из винокурни пришёл бобыль. Поставил на траву котелок первача и три оловянные чарки.

— Покурим, герр Нильсон? — заискивающе спросил он.

— Как там отец? — спросил Гуннар.

— Подымается.

Гуннар набил трубку, протянул кисет. Бобыль поспешно забил свою яблоневую носогрейку. Чашка у ней была потемневшая, прокуренная и будто бы даже обгрызенная с той стороны, откуда подносили огонь. Раскурились от щепок, задымили. Потеплело на душе. На ручье было тихо, дивно. Гуннар засунул пальцы в распах рубахи, почесал волосатую грудь.

Благодать растеклась под горой Адольфа.

Сидели в голубых клубах, пока в поварне не послышался скрип дерева и заскорузлых членов. Придерживаясь за притолоку, на траву шагнул отец, пригнув голову, чтобы пролезть в дверь. Зарычал, отхаркнулся, сплюнул. Утёр лицо рукавом. Помочился на нижний венец. Замотал портки — широкие, крестьянские, ниже колен, из которых торчали голые ноги, обутые в поршни без завязок. Когда не надо было показываться на мызе, Нильс Гуннарсон не стеснял себя в жаркой работе, на которой и спал.

Высморкался. Тяжело ступая и пошатываясь, побрёл к костру.

С приближением хозяина бобыль сноровисто разлил по чаркам продукт перегонки. Гуннар поднялся с корточек и вежливо приветствовал отца.

— Доброе… — прохрипел Нильс и опустился на бревно.

— Угу? — бобыль взялся за чарку.

Отец глухо заворчал, как мог бы осипший от крепкого алкоголя медведь. Это не была неразборчивая речь, в ней совершенно не угадывалось слов. Это было ворчание зверя.

— Угу, — обиженно сказал бобыль.

Он поспешил к поварне, выбежал с кувшином, зачерпнул в ручье и вернулсякостру.

Бобыль понимал, чего хочет хозяин.

За годы уединения на винокурне они так привыкли друг к другу и так надоели друг другу, что в беседах не было смысла.

А вот поговорить с сыном Нильс Гуннарсон любил. Сначала он наставлял, а когда Гуннар вернулся из армии, послушать сына даже стало интересно. Когда он стал ленсманом, его слова обрели значимость и вес.

Отец опять заворчал.

— Угу, — торопливо кивнул бобыль, подал чарку и в другой руке кувшин.

— Скёль, — зырнул на сына из-под бровей Нильс Гуннарсон.

— Скёль, — только и успел ответить Гуннар Нильсон, принимая чарку от бобыля, в то время, как отец опрокинул свою в пасть и немедленно запил холодной водой.

Гуннар выдохнул и опрокинул, не глотая, а вливая прямо в живот. Он знал, что будет. Первач оказался крепкий и свежий. Гуннар подождал немного, а потом ещё малость выдохнул.

Отец протянул кувшин.

Гуннар залил пожар в горле. Вежливо рыгнул. Вернул кувшин бобылю.

Посидели. Захорошело.

— Готовишься к чему-то? — спросил отец.

— Запас карман не тянет, — сдержанно ответил Гуннар. — Хочу быть всегда готов.

Он с содроганием вспомнил осаду в доме старосты, когда стволов было мало, перезаряжать некому и бежать некуда. Ленсман предпочитал стрелять с коня.

— Новая банда? — спросил отец.

Он что-то знал. Гуннар ему не рассказывал. Значит, дошли слухи.

— Какая банда? — переспросил ленсман.

— Их тут не одна? — насторожился отец.

— С чего ты решил? — стараясь не поддаваться на уловку, переспросил Гуннар. — Кто сказал?

— Все говорят… — обронил Нильс Гуннарсон.

— Угу, — кивнул бобыль.

— Что они говорят? — ленсман пристально рассматривал обоих — хмурого с бодуна отца и беспокойного бобыля, пока не остановил взгляд на нём. — Что говорят?

— Разное, — бобыль замялся. — Живодёры хуже Вилли. Всех порешили. Кому кишки выпустили, кому глаза выкололи. Приняли те мученики смерть жуткую, лютую. И теперь видят их души в полночь на перекрёстке, бродящие неупокоенными…

— Неупокоенными? С чего бы? — возмутился Гуннар. — Их погребли по полному обряду. Пастор и отпел. Я проверял.

Вспыльчивый молодой человек разговорился, а мужи подмигивали друг дружке, подливали в чарку, да посмеивались.

— Пастор без кирхи, — подначивал Нильс.

— На кладбище хоть зарыли? — спрашивал бобыль.

За долгие годы на винокурне они спелись накрепко.

— Будет им кирха, Густавсон строит, — растолковывал ленсман. — От щедрот своих.

— Небось, грехи замаливает, — кивал бобыль.

— Наговариваешь на доброго человека. — укорял Гуннар. — А ведь грех это.

— Я ж не на пастора, герр Нильсон! — искренне бил себя в грудь бобыль. — Если не на пастора, то можно.

— А на ленсмана клеветать сам Бог велел, — отец повеселел после второй чарки.

— Что клевещут хоть?

— Что зелен, мол, и взяток не берёшь.

— Так не предлагают.

— Во-от! — воздел палец Нильс Гуннаросн. — Значит, не уважают. А не уважают, потому что не боятся. А не боятся, потому что мало щемишь скотью породу.

— За что их щемить, если они плохого ничего не делают?

— А ты найди, коли ленсман. Отыщи повод к притеснению и тряси, как орешник.

Свинец в горшочке, наконец, весь расплавился. Гуннар отгрёб сырой веткой тонкую ломкую корку нагара, бережно подхватил щипцами горшочек и влил в жерла. Загудели, завибрировали холодные мульды, принимая в себя расплав. Гуннар поставил горшок на огонь и побросал ещё свинца, чтобы не простаивал.

Паскпыл пулелейки. Новенькие, щербатые от холодных стенок пули зашипели в траве. Когда он установил форма на место, обрубки в горшке растопились, и Гуннар залил ещё. Потом побросал в горшочек пули первой отливки и повторил.

Процесс пошёл.

Из чушки вышло четырнадцать пуль и что-то ещё осталось в горшке. Отдуваясь, Гуннар присел на бревно возле тлеющего костра. Достал кисет, и все набили трубки.

В армии говорили, что из фунта свинца можно отлить шестнадцать круглых пуль для мушкетона, но на деле всегда получалось меньше. Что-то уходило в шлак, что-то — в выпор, что-то иногда проливалось мимо формы. Солдаты не экономили, свинец был дёшев.

— Руби вторую, — приказал он.

— Угу, — бобыль шустро поднялся. Уложил чушку на толстое полено. Тюк-тюк-тюк падал старый, перекованный и снова сточенный топор.

— На один бой хватит, — Гуннар затянулся и выдул длинную струю голубого дыма.

— Полчища собрался класть? — спросил отец.

— Это немного. Мушкетон и две пары пистолетов — уже пять пуль, а это один раз съехаться. Потом разъехались, перезарядились — уже десять. И это если по две пули в ствол не закатывать, а так тоже можно.

— Тебя послушать, так ты один всю банду Вилли перестрелял.

— Всех не перестрелял, пришлось догонять и палашом рубить, — историю эту он рассказывал, но отец не верил.

— Во ты горазд пули отливать!

— В эпоху беззакония в любой миг есть место подвигу, — равнодушно ответил Гуннар. — Вчера, сегодня… Завтра чем хуже?

Нильс Гуннарсон дотянулся до кувшина и наполнил чарки.

— Разбойники опять к нам нагрянут?

— Таких, как у Вилли, больше не осталось. Всех, кто привык воевать в составе подразделения и подчиняться приказам, мы перебили как бешеных собак. Обыкновенные разбойники пошалят ночью на дороге и забьются на дальние хутора, ибо им есть что терять. Без твёрдой руки опытного командира напасть на усадьбу не отважатся. У Макгилла были совсем отпетые головорезы, которым было за что нас ненавидеть и мстить.

— Раб мстит сразу или никогда, — сказал Нильс Гуннарсон.

— В Кексгольме мне рассказывали про одного мужика, который затеял холодную месть. Уже не помню, за что. Да и неважно. Ему кто-то сказал, что месть — это блюдо, которое подаётся холодным. Мужик затаился и стал ждать. Он завёл семью и, когда у него родился сын, он стал учить мальчика искусству мести. Всё это время мужик следил за обидчиком. Это было несложно, ведь они жили по соседству. Потом этот мужик утонул. Его сын знал, что месть — это блюдо, которое подаётся холодным, и он внимательно следил за соседом, а, когда у него самого родился сын, то принялся обучать юнца искусству холодной мести, как это делал его отец. Обидчик уже состарился, когда мститель внезапно умер. И уже внук изначально обиженного принялся готовить отмщение, которое должно было стать тем ужаснее, чем дольше будет выдержано на углях гнева, ибо месть — это блюдо, которое подаётся холодным.

Гуннар многозначительно замолчал, потому что Нильс зачарованно наполнил чарку и протянул её сыну. Ленсман выпил и выждал, а бобыль закончил рубить и развесил уши.

— И что же они? — спросил Нильс.

— Сосед уже совсем дряхлый, а они так рядом и живут, — таинственным голосом ответил Гуннар и добавил: — До сих пор живы.

— Ну, ты горазд пули отливать, — повторил за хозяином бобыль.

— А если бандиты не будут ждать? — спросил Нильс Гуннарсон

— Постараюсь найти и упредить, — утешил Гуннар Нильсон. — В наши времена должность ленсмана предполагает коровьи лепёшки судьбы.

— Ты — крепкий мужик, — неожиданным, чужим тоном постороннего заявил отец. — Никого не пожалеешь. Всех осилишь, — он поднял чарку. — Я горжусь тобой, сын.

Ленсман замер, не зная, что подумать обо всём этом, что на это ответить.

— И я горжусь! — бобыль дождался повода и немедленно выпил.

Гуннар посмотрел на него пустым взглядом, в котором было бескрайнее пространство бездонной пропасти, куда можно падать бесконечно.

Нильс заворчал.

— Угу, — кивнул бобыль и прижух.

Глава 5. Человек под лестницей

Когда в конюшне два скакуна, ездить приходится много, чтобы не застаивались. Сегодня Гуннар Нильсон выезжал Гнедого, совершая по окрестностям большой осмотр. Разглядывал путников, не плетётся ли какая шваль, расспрашивал в деревнях, не встречались ли бродяги. Крестьяне давно знали Гуннара, а когда он обзавёлся вторым конём, выдумал себе эти объезды и стал чаще прежнего появляться пред ними с заботой и при оружии, полюбили его. Ленсман хоть и молодой, а геройский. Да и наезжает не только с поборами, но с участием заботам и покою простого люда. Одно слово — надёга.

На пустой дороге Гуннар пускал коня рысью, а временами в галоп, пока не слетала шляпа. Гнедой радовался разминке, весь залоснился. Конский пот взбивался в пену. Тёплый солнечный день, по мнению Гнедого, удался.

Когда Гуннар вернулся в Паркала-хоф, день уходил, но до темноты было далеко. Во воре он увидел привязанную у крыльца незнакомую лошадь. Кобыла небольшая, но хорошая.

Ленсман придержал Гнедого, который уже мотал головой, а кобыла признательно косилась в ответ. Ленсман рассматривал, что заехало к нему на мызу, и прикидывал, как вести себя дальше. Он вынул из-за голенища маленький пистолет, сдул с полки остатки затравки и досыпал из пороховницы. Проверил заткнутые за пояс пистолеты. Затравки растряслись и он обновил их.

Спешился. Отвёл воротину, отметил, как тихо — ни сестёр не слышно, ни матери. Завёл Гнедого и привязал возле кобылы. Закрыл ворота. Стараясь мягче ступать, поднялся на крыльцо и замер. Положив ладонь на рукоять пистолета.

Обычно, на мызе всё было слышно. Кудахчут бабы, бормочут мужики, тот же бобыль или работники, во дворе всегда кто-то есть. Но только не сегодня. Гуннар вытащил из-за ремня пистолет, взвёл ключом пружину. Левой рукой потянул дверь. Она открылась, предательски скрипнув.

Гуннар постоял у проёма, рассматривая холодные сени. Там никого не было. Держа пистолет возле пояса, шагнул через порог. Распахнул дверь в тёплую половину мызы, где хранился всякий скарб и был ход наверх. Быстро прошёл к жилой стороне и взялся было за ручку, когда почуял возле правого плеча движение тени.

Разворачивать пистолет было некуда. Тень стояла почти вплотную.

«Навершием в зубы, а потом стрелять!» — сообразил ленсман, но человек под лестницей опередил его.

— Герр Нильсон, я к вам с дружеским визитом, — произнёс вкрадчивый голос.

***

В доме хозяйничала только средняя сестра Кая, а мать со старшей и младшей ушла в деревню задолго до прибытия гостя.

— Прошу прощения, я надеялся встретиться с вами более традиционным образом, но заждался и был вынужден отлучиться в отхожее место. Меня зовут Тревор Фальк. Я прибыл из Кексгольма по поручению владельцев груза, который недавно пропал по дороге в Ниен, а его исчезновение было связано с жестокостью и насилием.

Они сидели за столом. Перед ними стояли кружки с пивом и плошка с солёным горохом. Ленсман Нильсон проявлял своё гостеприимство.

Странный гость и выглядел странно. Это был мужчина в годах, лет под сорок, и потрёпанный бурной жизнью, не изработавгийся в поле. Он был пониже Гуннара, пошире в плечах, но не плотного телосложения, а жилистый и подвижный. Широкое, скуластое лицо являло признаки датской крови, а германская фамилия свидетельствовала о происхождении отца. Однако хорошее свеаландское произношение говорило, что если родители и вышли из Скёне, то сам Тревор Фальк вырос в приличном месте. Он не носил парика. Прямые тёмно-русые волосы свисали до плеч, из-под кустистых бровей колючим взглядом смотрели голубые глаза, как осколки весеннего льда, и взгляд был такой же острый. Под глазами круги — то ли от похмелья, то ли от злобы. На впалых щеках под широкими скулами темнела щетина. От крючковатого носа по бокам тонких губ пролегли длинные глубокие складки. Руки с крупными кистями могли сжаться в крепкие кулаки. Ботфорты при небольшом росте его смотрелись как хорошие лыжи.

Гуннар выдержал этот взгляд. Взял кружку и отхлебнул, не сводя глаз с Тревора Фалька, и тогда странный гость тоже отпил. Не спуская взгляда с него.

— В дом ленсмана? — сказал Гуннар. — Смело.

— Я не робкого десятка, герр Нильсон, — ответил Фальк. — К тому же, раньше я был юстиц-бургомистром Выборга и прилежно исполнял свои обязанности на протяжении шести лет и шести месяцев.

— Вот как? — спросил Гуннар. — Что же вынудило вас оставить эту высокую должность, герр Фальк?

— Новый городской совет счёл нужным влить свежую кровь в послевоенное управление Выборгом.

— А вы, значит, не смогли остаться в городе. Бюргеров которого судили и штрафовали ради городского блага, — вспомнил Гуннар откровения старого ленсмана Штумпфа. — И подались в Кексгольм?

— Совершенно верно, — признал Тревор Фальк. — А вы удивительно проницательны, герр Нильсон.

«Для столь молодого человека», — мысленно продолжил Гуннар.

— Как будто прожили целую жизнь. Откуда столько опыта?

— Давайте поговорим о вас, герр Фальк, — продолжал гнуть своё ленсман. — Какую должность вы занимаете в столице нашей провинции?

Гость наконец-то опустил глаза, словно ища ответ на дне кружки.

— Возможность занять выборную должность мне пока не представилась. Я использую умения, полученные на прежней службе. Они оказались востребованы в городе, где кипит торговая и политическая жизнь. Поиски пропавших вещей или денег. И людей, которые могли способствовать пропаже. Если мне хорошо заплатят, я доставлю подозреваемого представителям потерпевшей убытки стороны, оставив на их усмотрение, предать виновника в руки закона или разобраться с ним на месте. Как правило же — извещаю власти, это приносит всем сторонам меньше хлопот. В настоящее время я выполняю подённую работу по поручению купеческой общины, обеспокоенной утратой чрезвычайно ценного груза, — Тревор Фальк промочил горло и добавил: — И скорбящих о потере товарищей, конечно.

— Товарищей терять тяжело, — признал Гуннар севшим, убитым голосом. — Иных — почти невозможно.

— Вам случалось терять товарищей? — впился взглядом Тревор Фальк.

— Случалось. На войне. К счастью, удалось потерять всех. Теперь я свободен.

Фальк понял, что над ним издеваются, и выпил ещё.

— У вас нет друзей, герр Нильсон?

— Я — единственный сын хозяина хофа, стоящего вдали от города и других поместий. Здесь неоткуда взяться друзьям.

— Но вы ходили в школу?

— С крестьянскими детьми. Я попал так, что за все два года мне не нашлось так ровни из соседнего хофа.

Гуннар Нильсон догадался, что перед ним — человек, родившийся в городе, выросший в городе и всю жизнь проведший в городах.

— Мужики знакомые есть, — признал он. — Работники.

— Работники… — как о чём-то загадочном протянул Тревор Фальк.

— Если бы я остался в армии и купил патент лейтенанта, у меня появились бы друзья среди офицеров. Но здесь, — он обвёл взглядом дом и приметил подглядывающую из-за печки Каю. — На своём участке, я — один.

А вот в рейтарской казарме Ниеншанца он был не один. Там можно было завести друзей, если бы Гуннар жил в гарнизоне, но он служил ленсманом и был обречён на одиночество.

И ещё он подумал, что Тревор Фальк нанёс визит с целью создания доверительных отношений, когда услышал его вкрадчивый голос:

— Я пришёл предложить вам свою помощь.

***

— Какая вам от этого выгода, герр Фальк? — Гуннар Нильсон облокотился о стол и снисходительно посмотрел на лжеца, но бывший юстиц-бургомистр привык к такому отношению и принялся уговаривать своим глубоким вкрадчивым голосом, как немало навербовал, должно быть, тайных сторонников в Выборге:

— Моя выгода заключается в вознаграждении, которое я получу в случае обнаружения грабителей, и значительно большем, если верну похищенное. С моим опытом и вашим знанием людей на участке мы сумеем всё найти. Я поделюсь наградой. Вы же выполните свой долг и заслужите одобрение бургомистров и слотсгауптмана, а, может быть, даже и генерал-губернатора. Дело крупное. Пострадали уважаемые и влиятельные люди. Если мы сумеем удовлетворить их требования, благодарность окажется выражена не только в деньгах. Они способны попросить о чём-нибудь и самого герра Хельмфельдта. А генерал-фельдмаршал не откажет, потому что помнит, как много купцы сделали для армии, когда совсем недавно настала в том потребность.

В деньгах Гуннар едва ли нуждался. Сумка с казной Макгилла была для него залогом благосостояния Паркала-хоф и всей семьи на долгие годы. О ней он не рассказывал никому. Разбойничье серебро ленсман разделил на удобные для сокрытия части и запрятал по разным местам. Найти всё сразу будет непросто и пожар не уничтожит, случись усадьбе сгореть.

О деньгах Гуннар тревожился мало.

Но деньги любил.

Он задумался, что мог бы дать ему генерал-губернатор Хельмфельдт? Офицерский патент? Но Гуннар отказался связывать себя с армией. Земли? Вот это будет хорошо, особенно, если надел окажется рядом. Он решил поразмыслить об этом позднее.

Нильсон подумал, что мог бы дать генерал-губернатор Фальку.

Понятно, чего может хотеть отставной бургомистр юстиции — новой власти, которая восстановит уважение и принесёт новых денег.

Для этого сначала требуется найти и вернуть искомое.

— Что было в возке, пушнина? — в лоб спросил ленсман.

— Она. Меха, — кивнул Тревор Фальк. — Разные. Очень много. Соболь, куница, горностай, белка, рысь. У меня есть полный список…

Он сунул было руку в карман камзола, но Гуннар остановил.

— Позже. Полный перечень похищенного подождёт, почтенный. Почему, проясните, присвоенное повезли по просёлку?

Края губ Тревора Фалька поползли вверх. Складки возле рта искривились.

— Законный вопрос, герр Нильсон. Дело в том, что меха краденые.