Ленинградское лето. Июнь

Где-то вне пространства и времени

– Вы бог?

– Нет, я человек. Хотя, надо признать, мои возможности намного превосходят силу всех человеческих богов. Но есть и ограничения. Кое-что я вынужден просить сделать других.

– Что Вы хотите от меня?

– На твоих глазах погиб человек, твой же друг. Помнишь, вы попрощались, он неловко шагнул на дорогу, не пропустив автомобиль, упал, ударился головой о поребрик и погиб.

– Да, это была невероятно нелепая смерть. Лёха такого не заслужил.

– Выяснилось, что прямой потомок твоего друга должен был стать основоположником нового направления биологии, из-за чего развитие твоей цивилизации задержится на тысячу лет. Ты вполне естественно предотвратишь гибель Алексея, и можешь дальше жить так, как тебе вздумается.

– Я не спорю, мне просто любопытно: разве изменения в прошлом не отразятся на будущем?

– Хороший вопрос, философский. Отвечу сразу: нет, не отразятся. Во-первых, потому что время чрезвычайно упругая субстанция, и при кажущейся подвижности, оно при любых условиях сохраняет свой объём и содержание. А во-вторых, если изменения достигают некоторой критической массы, возникает новая ветвь исторического развития, и в некоторых случаях эта ветвь может стать основной. Например, если жители основной ветви уничтожили себя каким-либо способом.

– Ядерная война, например.

– Опасность ядерной войны слишком очевидна, поэтому такая война маловероятна. А вот игры с геномом, попытки сделать бессмертными элитариев… Или безудержная свобода, или биологическое оружие, или трансгуманизм. Много, очень много способов извести людской род.

– Значит, исполнив своё задание, я спровоцирую создание новой вселенной?

– Если хочешь, можешь думать так, тем более, основания у тебя имеются. Но вот узнать, что произошло на самом деле, ты не сможешь никогда. Ты внутри системы и неспособен выйти за её пределы, а значит, ты не можешь её оценить – у тебя нет критериев, кроме тех, что внутри системы.

– Согласен. Я не могу даже покинуть планету, не то, что Вселенную, и даже не представляю, как воздействовать на временной поток.

– Я именно об этом и сказал. Есть ещё вопросы?

– Почему Вы выбрали меня?

– Ты мой прямой предок, считай, что я по-родственному составил тебе протекцию.

– «Ну как не порадеть родному человечку».

– Верно. А почему не спрашиваешь, кто из великих личностей твой потомок?

– Потому что я как раз с таковым и беседую.

– Верно. А теперь я хочу услышать прямой ответ: что ты выбираешь?

– Разумеется, я выбираю жизнь. И Ваше поручение я выполню с огромным удовольствием. Лёха прекрасный парень, он должен жить.

– Вот и отлично. Закрой глаза, считай до пяти, и ты окажешься в нужной локации. Не мешкай: вы уже простились, и Алексей сделал шаг к гибели.

– Раз, два, три, четыре, пять! – послушно считаю я и чувствую рывок.

Ленинград, май 1988 года

Миг, и я оказался совсем в другом месте: резко, но привычно воняет бензиновым и солярным выхлопом, по ушам ударил многоголосый шум и гам громадного города, голова от неожиданности закружилась, а мне ещё надо сделать что-то важное. Ага! Хватаю за руку полузабытого парня:

– Лёха! Постой!

– Что такое? – удивляется он.

А я, боковым зрением вижу, как проклятый бежевый «Жигуль» торопливо рванулся, стараясь проскочить до красного сигнала светофора. Буквально шагом дальше, чем он сбил Лёху, он точно так же задевает крылом какую-то девушку, и она падает, точно так же, как и Лёха в той моей жизни, головой о поребрик, только не виском, а затылком.

Лёха этого не видит, он стоит спиной к перекрёстку.

– Ничего! Просто пришла мысль: а давай пересечёмся на следующей неделе?

– Никаких проблем! Мой телефон у тебя есть, звони, пересечёмся. Вить, что у тебя с лицом?

– Лёха, там девушку машина сбила!

– Опа! – выпаливает Лёха и резко поворачивается к дороге. Потом так же резко поворачивается ко мне – Витя, ты мне только что жизнь спас?

– Ерунда всё это. – непослушными губами отвечаю я – Просто прошу тебя как друга, в дальнейшем, внимательно смотри по сторонам. Ага? Поспеши, Лёха, тебя мама ждёт.

– Ага. – Лёха растерян. Он ещё раз жмёт мне руку, и вместе с основной толпой переходит через перекрёсток. Многие останавливаются рядом с пострадавшей, кто-то пытается оказать первую помощь, но я-то чувствую, что поздно. Бесконечно поздно.

В полном душевном раздрае, подхожу к упавшей девушке, и с расстояния в пять шагов вижу, как из разбитого затылка, сквозь стильную короткую причёску, уже слипающуюся в некрасивые сосульки, на серый бетон поребрика обильно течёт кровь.

Я не осуждаю Лёху за то, что он не подошел к погибшей девушке – кто она ему? А просто толпиться вместе с зеваками очевидная глупость. И самое главное: Лёха только что из автомата[1] позвонил отцу, и тот сообщил, что у его мамы очередной приступ. Очень больна его мама: у неё сахарная болезнь[2], вечно повышенное давление и очень слабое сердце.

В той жизни мне самому пришлось принести в их дом страшную весть о смерти сына, и я до сих пор чувствую стыд и вину за это. Нина Афанасьевна тогда потеряла сознание, и в тот же день умерла в больнице, её похоронили одновременно с её единственным сыном. А отец, так и не оправившись от горя, умер спустя полгода.

Так что сейчас я спас не одного человека, а трёх.

К месту происшествия очень быстро подошел милиционер, его напарник бросился к зданию вокзала, и спустя несколько минут подъехала машина ГАИ, видимо по радио вызвали патрульный экипаж из ближайшего места. Я видел, как молодой, весь джинсовый парень что-то растерянно говорил гаишникам, а те записывали показания и морщились: наезд совершил явный мажор, и родители непременно отмажут своего отпрыска.

Очень быстро подъехала и карета скорой помощи: белый РАФик с красными надписями и красными крестами на бортах, носу, корме и на крыше. Врач бегло осмотрел тело, и санитары, накрыв белой простынёй, стали укладывать девушку на носилки.

И тут волосы зашевелились на моей голове и от ужаса и мороз продрал по коже: из тела, с головой накрытого простынёй, встала та самая девушка. Неловко ступая и дико оглядываясь вокруг, девушка отошла ко мне.

– Простите, что тут произошло? Почему люди вдруг стали полупрозрачными? – дрожащим голосом спрашивает девушка.

– Думаю, Вы уже догадались, Вас сбила машина, вот Ваше тело грузят в скорую.

– Вы тоже… неживой?

– В какой-то мере. Так получилось, что я не совсем от мира сего.

Мы не успели завершить разговор, когда девушку окутал странный мерцающий туман, и она исчезла.

А я остался.

Бледный, растерянный, не понимающий ничего кроме простого факта, что я жив, но не вполне. Что я свободен в своих действиях, но до неизвестного мне предела, и что у меня есть второй шанс снова прожить жизнь, но неизвестно какой ценой. Может быть, цена окажется запредельной.

Но постепенно дыхание выровнялось, прекратилась отвратительная тряска всего организма, мерзкий липкий холодный комок где-то в подвздошье растворился и пропал. Спустя каких-то четверть часа я снова гляжу на мир с восторгом неофита, узревшего божественное явление.

Вокруг меня Ленинград образца тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Конкретно, я нахожусь на площади Восстания, у Гончарной улицы, у пешеходного перехода. Небо без единого облачка, жаркое весеннее солнце заливает щедрыми своими лучами красоту, что построена здесь за века. За моей спиной бирюзовое с белым здание Московского вокзала, прямо передо мной монумент «Город-герой Ленинград», за ним гостиница «Октябрьская», справа, на том конце площади, изумительной красоты павильон станции метро «Площадь Восстания». По площади движется довольно плотные потоки автомобилей, троллейбусов и автобусов. Ну и люди, конечно же, очень много людей. Кто-то нарядный, кто-то в повседневной одежде. Кто-то спросонья и слегка помятый – эти видимо только что вышли из вагона, приходят в себя после длительной поездки в поезде. Надо бы и мне куда-то идти.

В прошлый раз я подал документы на поступление в милицейский полк охраны метрополитена. Там мне сразу дали место в общежитии, неподалёку от станции метро Фрунзенская, и устроили на работу, на завод Подъёмно-Транспортного оборудования, в цех товаров народного потребления. В этом цеху делают детские велосипеды.

В милицию меня тогда не приняли, не прошел медкомиссию. Дело в том, что после простуды и небольшой пневмонии, в лёгких образовались спайки, вот и забраковали меня врачи.

Так что на Балтийский вокзал, где находится управление МВД на метрополитене, на этот раз я не пойду.

Тогда куда? На гостиницу у меня просто нет денег – дорогие они, хотя и дешевле, чем там, в будущем. Впрочем, деньги не проблема: в Питере деньги просто валяются под ногами, нужно только не лениться их поднимать. Эту простую вещь я понял, к сожалению или к счастью, слишком поздно, потому что эти деньги, как правило, криминальные. Но есть и не криминальные деньги, их тоже много, просто достаются они не так легко. Вообще-то в той жизни я узнал о таком способе заработка слишком поздно, зато сейчас у меня есть всё: знание ключевых людей, знание правильных слов, и наконец, бездонный колодец, откуда поколения попаданцев черпают своё вдохновение: знание великого множества отечественных и импортных песенок.

Сразу говорю, чтобы потом не повторяться: я спокойно отношусь к плагиату, поскольку два моих стихотворения стали очень популярными песнями, но денежки за них получил совсем другой автор, даже не скажу какого пола. Просто чтобы не нарваться на суд, который я проиграю без малейших сомнений: я не свой для этих людей, а наличие или отсутствие доказательства плагиата не играет никакой роли: сейчас не советские времена, рулит не закон, а понятия.

А раз такое дело, стоит потратить значительную часть имеющихся денег для приобретения нужных для становления здесь, в этом месте и в эту эпоху. И я поворачиваюсь направо, иду к дальнему пешеходному переходу через Лиговский проспект. А там сразу иду к переходу уже через Невский проспект, и, преодолев его, поворачиваю к виднеющейся в белёсой дымке тумана и бензиновых выхлопов Адмиралтейской игле.

Хм… А ведь как хорошо быть молодым!

Эту нехитрую истину я всегда знал, а теперь прочувствовал собственным нутром. Вдруг пропали – я их ещё не накопил, но отлично помню – сорок килограммов веса, и я при своих ста шестидесяти семи сантиметрах роста вешу пятьдесят восемь килограммов. У меня нигде не болит в изломанном и битом организме, не скрипят суставы и не похрустывает позвоночник.

Хорошо-то как!

Я иду по солнечной стороне Невского проспекта, по той самой, что «наиболее опасна при артобстреле»[3], кругом нарядные, весёлые люди, звучит бодрая музыка, а с растяжек над проспектом глядят на нас поздравления с приближающимся Днём Города. Впрочем, до него ещё восемь дней, сегодня только девятнадцатое мая. А ещё, на плакатах всякие лозунги, от сакраментальных «Слава КПСС», до призывов, ударным трудом встретить XIX партконференцию.

Иду неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением общения с прекрасным городом, в котором я прожил ровно двадцать лет, пока не уехал в деревню, в погоне за здоровым климатом.

И вдруг позабытое чувство толкнуло меня из самых глубин существа. Что-то привычное, можно сказать, обыденное, но закинутое за ненадобностью в дальний чулан.

Непонятно!

Ба! Да это же чувство голода! Благословенное чувство, присущее молодым людям с железным желудком и здоровыми органами чувств. После перенесённой болезни, а конкретно, насланного американцами на весь мир ковида, я практически потерял обоняние, а вкус любимых продуктов стал таким пресным и… ватным, что ли? И одно из важнейших человеческих наслаждений стало для меня простой обязанностью. В урочный час запихнуть в себя положенный объём пищи, не получая от процесса никакого удовольствия. Зачем вообще я жил после этого?

А тут насыщенный бензиновой гарью, и запашком где-то впереди пукнувшего человека (заметьте, нет никакого осуждения с моей стороны!!!) ветерок, принёс мне волшебный, как оказалось, нимало не забытый аромат пирожных из «Севера».

Замедляя шаг, чтобы не сорваться в неприличный галоп, не из соображений бонтонности, а растягивая предвкушение чуда, я иду к знаменитой кондитерской. Три ступеньки вниз, и я в зале. Народу ещё очень мало: утро. До двенадцати здесь просторно, а выбор вкусностей просто колоссальный. Подхожу к стеклянной витрине, ещё старинной, как бы не дореволюционной, жадно разглядываю выложенные сокровища. Хочется всё и сразу. Но здравый смысл предупреждает: лопну к чёртовой матери. Продавщица доброжелательно улыбается, её ещё не задёргали посетители.

– Сто тысяч лет тут не был! – сообщаю я милой женщине – Будьте любезны, всех изделий по одной штуке, и три, нет, пять стаканов чаю!

– Да уж, заметно, что успели соскучиться! – улыбается продавщица и уточняет – Вам на тарелки, или удобнее сложить в пакеты?

– Давайте в пакеты! Что не съем, а я постараюсь всё съесть, то заберу с собой.

С двумя пакетами отхожу к последнему свободному высокому столику и приступаю к священнодействию поглощения великолепных яств. Каждый кусочек я тщательно разжёвываю, обмирая от счастья: ГОСПОДИ, КАК ВКУСНО, КАКОЙ АРОМАТ!!! Чай я попросил без сахара, так лучше ощущается гармония вкусов, заложенная кондитерами в свои маленькие шедевры.

Всё съесть не сумел, осталась примерно половина. Так что пакеты я аккуратно помещаю в спортивную сумку, которую я ношу как рюкзак.

Кстати, это отличная идея! Городские рюкзаки уже появились, но я закажу в ателье рюкзак из будущего, так сказать, усовершенствованный и модернизированный вариант.

А теперь мой путь лежит на Садовую, в Апраксин Двор, пройтись по музыкальным комиссионкам. Со временем я и забыл, сколько их сейчас – пять или семь, а может быть меньше, но это не беда, сейчас и выясню.

Сколько комиссионок в нынешней Апрашке, я выяснить не сумел, поскольку в первой же обнаружил неплохой набор гитар. Выбор был от Музимы за триста семьдесят рублей до какой-то совсем простенькой гитары, за восемь рублей. А я сходу взял у руки Ленинградку знаменитого завода имени Луначарского, за сто сорок три рубля.

Взял гитару в руки, подстроил под себя и для проверки моторики стал наигрывать «Летний дождь», что в девяностые исполнял Игорь Тальков. Право, не знаю, кто автор песни, может Тальков, а может, и нет. Я не знаток творчества этого субъекта. А сама по себе песня прекрасна, стоит того, чтобы её слушать, ею наслаждаться.

Играю, заодно восхищаюсь гибкостью собственных пальцев, чуткостью и отзывчивостью нервных окончаний… Это молодость, это здоровье, да и слух у меня сейчас значительно лучше, чем спустя тридцать, с большим гаком, лет.

Заканчиваю, и, словно всплыв из омута, оглядываюсь. Вау! У меня образовались слушатели! Продавец, стоящий за прилавком, смотрит довольно равнодушно, он тут перевидал за годы работы много всякого, и, похоже, не слишком он любит своё ремесло. А вот молоденькая женщина, уже взявшая в руки флейту, смотрит не на инструмент, а на меня. Вижу, что ей нравится. Женщина лет тридцати, скорее меньше – двадцать семь-двадцать восемь. Красивая женщина, холёная, с прекрасной осанкой, вернее, выправкой. Девушек из семей такого уровня школят беспощадно, жесточайшим образом прививая аристократические манеры. Одет стильно, и не в массовые тряпки, в которые одеваются тупые мажоры, а в действительно дорогие вещи. Я-то знаю! Мена покойная жена натаскала в этом вопросе. Лицо женщины удлинённое, с впалыми щеками, так нечасто бывает безо всяких диет. И вообще, это лицо продукт целой команды стилистов высокого класса, уж не знаю, где дама их отыскала. Хотя… Что тут удивляться – в Питере масса театров, и среди гримёров есть профессионалы высочайшего класса. Помнится, даже сама Элизабет Тейлор была довольна работой наших гримёров. Могу поспорить на последние двести рублей, что женщина работает либо в большом оркестре, часто выезжающем за рубеж, либо преподаёт где-то не ниже самого престижного музыкального училища. Профессионал! Вижу, как она про себя отметила все мои косяки и огрехи, учла она и уровень взаимодействия с незнакомым инструментом. Женщина поворачивает голову, и я вижу блеск на радужке глаза: так блестят контактные линзы. Мысленно добавляю ещё десяток баллов в оценку благосостояния дамы: у неё есть доступ к редкому пока ресурсу. Хотя с такими возможностями лучше обратиться в клинику Фёдорова. Впрочем, это её дело.

А рядом девочка лет семнадцати, стройная лёгкая, гибкая, тоже смотрит на меня с восторгом. Чудесное создание, совершенно солнечная девочка. Лицо каплевидное, с острым подбородком, милыми губками,аккуратным носиком, а на нём россыпь веснушек. И глаза… Огромные, зеленущие, как молодая трава на пойменном лугу.

Необыкновенно хороша!

Исполнителей девочка повидала в своей жизни немало – видно, что она из очень хорошей семьи, получает прекрасное воспитание и образование, а значит, видела бездну концертов самого высокого уровня. А раз моё исполнение нравится, и заинтересовала сама мелодия, значит, стоит попытаться зарабатывать на жизнь музыкой.

В той жизни я много работал: только перечень моих профессий займёт целый лист. Но удовольствие получал от труда, где мне приходилось много работать головой. Поэтому я с удовольствием вспоминаю свою работу на заводе, где я получил специальность сварщика. Образование я получил в ПТУ[4], а вот работать научили на заводе. Именно там я оценил великий потенциал рабочего человека: рабочего, техника и инженера. Потом я с огромным удовольствием работал в библиотеке, к сожалению, недолго. И наконец, я стал учителем, причём, довольно случайно, и выяснил, что это воистину творческая работа, но есть маленькая тонкость: этот труд не для слабаков.

Ежегодно ВУЗы выпускают тысячи дипломированных специалистов для школ, но в школы приходят лишь десятки молодых педагогов. А после года-другого работы, учителями становятся единицы. Слабаки отсеиваются: кто-то просто уходит, не выдержав бешеного темпа и диких нагрузок, а кто-то, по протекции наполняет офисы контор, что руководят образованием: много их, этих учреждений: от РОНО до министерств и всяких институтов повышения квалификации. Впрочем, бог с ними, пусть коптят небо, лишь бы не слишком мешали бедным учителям.

Впрочем, я отвлёкся.

Заканчиваю песню, оглаживаю гитару и подхожу к продавцу:

– Превосходный инструмент, я его беру.

– Сто сорок три рубля.

Отсчитываю деньги, и слышу, как женщина негромко говорит:

– Дороговато. За эту сумму можно приобрести гитару и получше.

– Мне понравилось звучание инструмента. – улыбаюсь я.

– Да, звучание весьма недурное. – соглашается дама.

Я не собираюсь знакомиться – мы из совершенно разных слоёв общества, и в её дом меня просто не пустят, если не швейцар, то военизированная охрана. Но приятно поговорить, почему бы и нет?

А раз есть слушатели, есть повод, то, почему бы и не пошалить?

– Желаете ещё одну песню?

И получаю в ответ:

– Да! – восторженная девочка.

– Любопытно. – дама с флейтой.

Для этой песни нужен синтезатор, но и на гитаре она звучит великолепно:

Он садится с нею рядом, он берет её за плечи

И причудливым узором засверкают его речи...

Слушай:

Там далеко-далеко есть земля,

Там новый год, ты не поверишь, там новый год два раза в год, вот

Там снег, там столько снега, что если б я там не был сам, я б не поверил,

Что бывает столько снега, что зимой они видят небо,

И звездам не видать с вершин,

Как посреди огней вечерних и гудков машин мчится тихий огонёк моей души.[5]

– Как прекрасно! – первой отмирает девочка.

– Никогда не слышала этой композиции. – говорит дама – Вы автор?

– Да, я.

– Непременно зарегистрируйте композицию. И пока не зарегистрируете, не исполняйте на публике: в этом городе много профессионалов от музыки, а среди них много бесчестных людей. – сухо говорит дама, и с недовольным видом посмотрев на флейту, кладёт её на прилавок и уходит.

– Почему она так рассердилась? – озадачилась девочка.

– Не обращайте внимания. – утешаю я – Расстроиться она могла по тысяче самых разных причин, например по причине бесталанности кого-то из её учеников.

– Вы поняли, что она преподаватель?

– Ну, это же видно. Я Виктор, а Вас как зовут?– А я Лена.

Протягиваю девочке руку, и Лена пожимает её.

– Вы знаете эту даму?

– Видела её… кажется.

– О, Вы тоже гитарист? – спрашиваю я, увидев характерные мозоли на руках.

– Студентка второго курса музыкального училища имени Римского-Корсакова.

– О, Вы очень гордитесь своей альма-матер! – уважительно киваю я – И я думал, что Вы ещё школьница.

Беру девочку за руку, и мы из комиссионки выходим на галерею Апрашки.

– Да, многие думают, что я старше. В училище почти полгода приходилось предъявлять студенческий билет. Представляете, всех так пропускают, а у меня требуют документ. Обидно.

– Ну что Вы! – утешаю я – Для девушки крайне важно выглядеть моложе своих лет, а Вам не нужно прикладывать усилий. А хотите, я Вам спою ещё пару песен?

– Прямо здесь? – иронически поднимает бровь девочка.

Вот ведь! Вряд ли я ей интересен, но девочка включает и обаяние, и шарм, и чёрт знает что ещё, но ужасно приятное.

– Зачем же здесь? Тут неподалёку, на Невском, как раз напротив Думы, есть базилика святой Екатерины. Рядом с нею собираются всякие портретисты и прочие личности, считающие себя талантливыми и творческими людьми. Там неплохая акустика, и я смогу спеть Вам, Лена, что-то ещё. А может быть, вы хотите кушать? Я, например, снова голодный как три волка, может, составите компанию?

– Вот так сразу зовёте в ресторан? – девочка чудо как хороша, иронична. Чёртики так и скачут в глазках.

– В какой-то мере. В кафетерий «Метрополя». – серьёзно объясняю я – Я с утра зашел в «Север», налопался всяких вкуснятин, а теперь хочу слоек из «Метрополя». Вот просто полцарства за слойку. Пойдёте? Учтите, плачу я. На большее у меня денег нет, а угостить девушку в знаменитом кафетерии я просто обязан.

– Пойдёмте! – машет рукой Лена, и мы идём.

На этот раз нам пришлось постоять в очереди, но недолго, да и нетрудно молодому человеку стоять в очереди, тем более, рядом с красивой юной девушкой. А потом встав у высокого столика вкушать, да, именно вкушать изумительную слоёную выпечку, которой «Метрополь» славился на всю страну.

– Витя, Вы надолго уезжали, а теперь вернулись?

– Верно. Ещё позавчера я служил в Армии, а вчера меня уволили. Ночь в поезде, у вокзала мы простились с другом, он помчался домой, у него мама захворала, а я сразу в «Север», а потом покупать гитару, где и встретил Вас. Кстати, может быть, перейдём на «ты»? Мне кажется, что Вам так будет легче общаться.

– И правда, так будет легче. – кивает Лена – И раз мы перешли на ты, а всё съедено, пойдём, будешь петь песни, раз обещал. Понимаешь, Витя, у меня мало времени, есть важные дела.

Дела так дела, у меня тоже встреча с человеком, но он, вернее она, об этом ещё не знает.

Подхватываю гитару и сумку, беру Лену за ручку, и мы идём к подземному переходу.

Костёл, или правильнее, базилика святой Екатерины, стоит не вровень с домами, а отступает вглубь ряда домов, образуя небольшую площадь, надо полагать, чтобы проводить какие-то мероприятия.

Сейчас перед костёлом много народу: тут и рисовальщики, рисующие портрет прохожих за несколько минут, впрочем, некоторые их художников небесталанны, просто им срочно нужны деньги, вот и зарабатывают.

А вот и представитель другого крыла искусства, Илья, играет на гитаре и поёт песню на модную сейчас «афганскую» тему:

Бока весенним ветром веселя

Пустые рукава легли в карманы

Остались позади госпиталя

Чужая, измождённая земля

И враг с нелепым прозвищем – душманы[6]

Илья типичный мальчик из «хорошей семьи», студент какого-то института, нигде он не служил, тем более, в Афганистане. Никуда бы его мама с папой не отпустили, ни к каким неучтивым сержантам, не говоря уже о бородатых бандитах. Дальше чем в туристические выезды по Карельскому перешейку Илья не ездил. Но он парень хороший, я всегда вспоминал Илью с удовольствием. Почему-то накрепко запомнилась его пенопленовая седушка на резинке, а на ней вполне дурацкая надпись: «Иль Я?»

Дождавшись, когда Илья закончит, поднимаюсь по ступенькам на паперть, и объявляю:

– Дорогие друзья, я хочу исполнить свою новую песню самой красивой девушке самого красивого города на Земле. Итак, песня «Я у твоих ног» для Елены!

[1] Имеется в виду стационарный телефон-автомат, или, если правильно именовать, таксофон.

[2] Сахарная болезнь – распространённое в то время название сахарного диабета.

[3] Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна — надпись, наносившаяся в период блокады Ленинграда на стены многих зданий города с помощью трафарета. Ныне надпись сохранена только на одном здании Невского проспекта.

[4] ПТУ – учреждение среднего специального образования, где готовили специалистов рабочих специальностей.

[5] «Тихий огонёк моей души» - автор стихов и музыки Илья Калинников.

[6] Слова и музыка – Игорь Зайц.

Вторая встреча с призраком

Выступать перед публикой нелегко, я это знаю не понаслышке, всё-таки у меня за плечами и опыт командования подразделениями от воинского отделения до роты и классного руководства обалдуев немножко моложе, зато обоего пола.

Трудно выступать на сцене, но у меня есть и опыт выступлений с школьным кукольным театром, и ведения лекций, и концертов по самым разным поводам. Сейчас мне и труднее и легче, чем там, в прошлом: с одной стороны, у меня нет солидности, присущей мне в будущем, зато есть копна кудрявых волос и обаяние молодости. Публика здесь не обязана слушать меня, зато и восприятие моего выступления непосредственнее и ярче.

И чёрт меня побери совсем! – Какое ясное и прозрачное небо над Ленинградом! Ленинградское небо такое прозрачное, что если внимательно приглядеться, то можно увидеть звёзды, правда, их могут увидеть только самые зоркие. У меня снова прекрасное зрение, и я снова вижу звёзды. Вижу!!!

Но я отвлёкся, мне это свойственно.

Гитара в моих руках как будто сама собой отыгрывает проигрыш, и я, глядя на Лену, но как бы сквозь неё, пою:

Видеть тебя всегда хочется мне сейчас

Мысли твои читать в каждом движенье глаз

А еще иногда слышать дыханье так

Чтобы был каждый вздох в такт

Я у твоих ног, спасибо не говори

В этом тебе помог Бог его и благодари

Девочка смущается, и видно, насколько ей приятно слушать посвящённую ей песню. Лене и сама песня тоже нравится, и это прекрасно.

Только своей рукой вылепил я тебя

Как ветер, бархан песка, с ним я сравню себя

Знаю, что получу всё, что ни захочу

Лишь бы мне все успеть спеть:

Я у твоих ног, спасибо не говори

В этом тебе помог Бог его и благодари

Народу тоже зашло. Пока я пел, толпа заметно увеличилась, теперь здесь не менее полусотни зрителей.

Толстый иностранец, скорее всего немец, фотографирует нас с Леной, и кадр у него получится что надо: и девочка чудо как хороша, да и я чертовски хорош собой: стройный, подтянутый, крепкий. Не зря меня два года в армии дрессировали.

Закончил, и сорвал довольно звонкие аплодисменты. Кланяюсь зрителям, спускаюсь к Лене, беру её за руку, и, мы идём по Невскому в сторону Адмиралтейства

– Ты собиралась по делам, хочешь, провожу?

– Если можно. Но это далеко, мне надо в училище.

– Ну не так уж и далеко. – протестую я – Сейчас мы идём до реки Мойки, и по левому берегу доходим до Крюкова канала, а там и переулок Матвеева в трёх шагах.

– Я чего-то не пойму: – недоумевает Лена – ты сказал, что приезжий. Это так?

– Да, я родился и вырос в Казахстане.

– Тогда откуда ты знаешь Ленинград?

– Я здесь жил.

– А! Ты из семьи военных! – вполне логично предполагает она.

– Не совсем. Родители у меня гражданские, но поездить им довелось много.

На самом деле мои родители много раз переезжали с места на место просто потому, что по разным причинам не могли пустить корни, отчего снова и снова срывались и летели туда, где им казалось лучше. А для простого человека везде примерно одинаково. Это я уже сам понял, когда повзрослел.

– Поняла. Вот ты меня проводишь, а потом ты куда?

– А потом я вернусь сюда, здесь примерно в восемь появится человек, которого я однажды потерял. Вот он и найдётся, прямо на этом месте. А почему ты спрашиваешь?

Лена шмыгнула носом. Смущается человек.

– Понимаешь, мне очень понравились твои песни, и я знаю ребят старшекурсников и выпускников, которые могут составить ВИА. Они профессионалы, правда! Хорошие музыканты, только достойных песен нет. Да и пробиться очень трудно.

– Понимаю. Давай, Лена, сделаем так: ты мне дашь телефон, а я тебе позвоню, когда сниму квартиру. А ты тем временем соберёшь ребят, и я ознакомлю вас со своими произведениями.

– Согласна! Так и сделаем. А когда ты позвонишь? Вернее, когда ты собираешься снимать квартиру?

– Вот тебя провожу, и пойду на Сенную, там по объявления поищу.

На самом деле, я уже знаю, где поселюсь. В прошлый раз я обратил внимание на объявление, почти полностью скрытое другим листиком с прорезанными купонами с телефонными номерами. Я тогда глянул и аж присвистнул: до чего удачный вариант! Предлагались две комнаты в трёхкомнатной квартире, неподалёку от Владимирской площади.

Прогулка вышла не очень долгой, и в самом деле, расстояние совсем небольшое, особенно для меня, только позавчера пробежавшего последний на срочной службе десятикилометровый кросс с автоматом и подсумками. Вот такая у нас была воинская часть: даже дембелю, в день увольнения, пришлось бежать: надо подать пример молодняку. Лене нагрузка тоже невелика: она, несмотря на субтильный вид, как, оказалось, занимается велосипедным спортом. Десять её бывших одноклассников регулярно встречаются, и, проехав на электричке в Кавголово, ездят там «по равнинам и по взгорьям». Причём ездят не просто так, а сдавая спортивные зачёты. Лена уже получила второй взрослый разряд по велосипедному спорту. А в школе она занималась пешеходными прогулками, и тоже не просто так, а подсчитывая каких-то птичек в заказнике, между Репино и Комарово. Ума не приложу, зачем эти птички Биологическому факультету Ленинградского университета, но Лена изрядно гордилась своей околонаучной работой.

И малюсенькая деталь: Лена тянула время и болтала со мной у входа в музыкальное училище, пока нас не увидели подошедшие туда де девочки.

Разумеется, я подыграл девочке: на прощание отдал ей одну из коробок с пирожными из «Севера», и поцеловал Лене руку.

И ушел не оборачиваясь. У меня масса нерешённых вопросов.

Из телефона-автомата звоню хозяину квартиры, очень удачно, что он дома. От площади Мира до Владимирской недалеко, тем более, что иду напрямик, дворами и переулками. Ленинград в этом отношении очень дружелюбный город: всегда можно сократить путь. Это в будущем появятся закрытые зоны, огороженные, кое-где, и колючей проволокой. А пока – совершенная свобода передвижения!

Хозяина квартиры я помню ещё из той жизни: основательный, неразговорчивый, очень умный и проницательный мужчина лет шестидесяти. Электрик-высоковольтник, сотрудник метрополитена. Настоящий пролетарий. Работящий, скромный, надёжный. Я лично был свидетелем, как с Романом Николаевичем приходили советоваться инженеры, и не простые, а при должностях и с большим опытом.

Дверь, как принято в это время, обита дерматином. Это для теплоизоляции и защита от шума. А под дерматином, я знаю, три миллиметра броневой стали. На деревянной двери, но всё равно, не вдруг её вышибешь. Знаю потому что как-то раз помогал хозяину менять замок. Звонок похож на стандартный, но я знаю, что он металлический, так сказать, антивандальный. В этом весь Роман Николаевич: неброский, зато надёжный и весь направленный на безопасность.

Открывает хозяин.

– Ты квартировать желаешь? – спрашивает он.

– Я. Меня зовут Виктор. Виктор Чижов.

– А я Роман Николаевич Юсупов. Проходи, разговаривать будем.

На кухне уселись за стол, хозяин выставил вазочку с конфетами и печеньем, щёлкнул пьезозажигалкой, зажигая газ под чайником.

– Ну, давай рассказывай, кто ты, что ожидаешь получить, и чего мне ждать от тебя.

– Сам я из Казахстана, можно сказать из Сибири. Недавно уволился из армии, приехал поступать в университет. Жить собираюсь в съёмной квартире, проблем с оплатой не предвижу. У Вас, судя по объявлению, две комнаты из трёх. Меня это устраивает. Порядок гарантирую, поскольку с детства к нему приучен.

– Моя цена шестьдесят рублей в месяц. – извещает меня хозяин – Сам буду появляться редко, так как живу в Ольгино, у меня там хороший дом.

– Знаю Ольгино. Где ваш дом?

– На Первой Конной Лахте.

– А что, Вам, и правда удобно: на сто двенадцатом автобусе до платформы Ольгино, оттуда до Финбана, и на метро в любой конец города.

– И правда, знаешь. Молодец. Жил в Питере?

– Было дело, жил. Ваша цена меня устраивает, готов заплатить за два месяца вперёд. Устроит?

– Вполне. Условия, надеюсь, понимаешь?

– Несомненно. Но есть тонкость. Компании ко мне ходить будут, но люди это безобидные, в основном, музыканты. Да, и сегодня же вечером я приведу девушку. Девушка приличная, из хорошей семьи.

– Ну, ты жук! Ты же только сегодня приехал, или я тебя неправильно понял?

– Правильно поняли. Но девушку я знаю давно, она меня ждала.

– Вот оно как! Тогда можно. Меня тоже ждала моя Людмила. Сорок лет без малого прожили душа в душу.

– А мои родители немножко по-другому. Четверть века вместе, но так и не расписались, хотя и пятерых детей нажили.

– Да ну?

– Правда. Моя матушка вдова, и чтобы не терять пенсию по потере кормильца, они с отчимом не расписались. А потом всё им не до того, и так до сих пор.

– Тяжело живут родители?

– Не без того. Но я найду, чем и как заработать, знания и умения имеются.

– Ты, Витя, только в грузчики не лезь. Знаешь, сколько ребят там потеряло здоровье? Плохой это заработок.

– Уж это я знаю. Старший брат как раз пример тому.

В общем, мы договорились, Роман Николаевич получил оговоренную плату, оставил мне ключи от квартиры, и отправился к себе, в Ольгино. А я собираюсь к шести часам вечера попасть к костёлу святой Екатерины, где сегодня встречу восхитительную женщину, с которой у нас, в той жизни, был короткий, яркий, но, к сожалению, ничем не закончившийся роман.

К приходу гостьи я подготовился: сходил в ближайшие магазины, купил кой-какой еды, несколько бутылок вина, бутылку коньяка. Спиртное взял без очереди, потому что дорогое. Это за относительно дешёвым спиртным были очереди вплоть до давки. всё загрузил в шкафы и холодильник, и стал решать куда двигаться.

Сначала я сгоняю на Московский вокзал: мне нужно купить мазь, чтобы лечить загноившуюся ссадину. Прошлый раз я показал пожилой даме-провизору ссадину и получил у неё баночку с мазью, две упаковки салфеток и упаковку бинтов вместе с очень толковым инструктажем, как обрабатывать и вообще что мне делать и как лечиться.

Всё произошло, как и в прошлый раз, я вполуха прослушал инструктаж, любуясь на даму: обожаю таких вот специалистов, любящих свою работу. Их во все времена большинство, но значительная часть людей устаёт, выгорает, огрубляется. Но кто-то, несмотря ни на что от всего сердца стремится помочь людям, вот как эта дама.

Поблагодарив милую женщину за консультацию, выхожу из главного входа на площадь Восстания, намереваясь пройти на Староневский, там имеется шикарная столовая, где подают порционную яичницу прямо на сковородках. Казалось бы обычная вещь, но именно там яичница необыкновенно хороша. Не знаю, может это просто ностальгия, вот сейчас схожу и проверю.

А у перехода вдруг замечаю давешнюю девушку: ту самую, которую сбила машина. Вернее, не саму девушку, а её призрак. Конечно же, направляюсь к ней, а по дороге размышляю: что в человеке истинное: его тело или его душа, если призрак является именно душой?

Мдя… Крайне непростой вопрос, надо бы его обсудить с богословами, но где возьмёшь тех богословов в советском городе Ленинграде? Можно поискать в Духовной Академии, но как вспомнишь выпускников той академии, и пропадает любое желание задавать им какие-либо вопросы.

– Привет! – обозначаю своё присутствие шагов с пяти. Незачем пугать человека, даже если он только частично человек.

– Привет! – а голос-то у девушки грустный-грустный.

– Отчего Вы такая расстроенная? – мне действительно интересно, авось чем-то удастся помочь?

– Странная история: меня сбила машина, это Вы вдели. Потом меня, как кошелёк из кармана выдернули и доставили куда-то, я не поняла куда. А там мне объявляют, что мой земной срок совсем не окончен, и мне следует… А что следует, не сказали, и я снова оказалась здесь.

– Объявляют. Получается, что принято какое-то коллегиальное решение?

– Не знаю. У меня такое ощущение, что звучал целый хор. Ничего не понимаю. И что делать не знаю. И уйти боюсь: вдруг, придут возвращать меня в мир, и не найдут. Что тогда?

– Думаю, можно отлучаться. Когда понадобитесь, Вас тут же найдут, где бы Вы ни были.

Девушка заметно приободрилась.

– Вы так думаете?

– На Вашем месте я бы попытался определить границы дозволенного: куда можно проникнуть, куда нельзя. И важно понять: на какое расстояние от этого места Вы можете удалиться.

– Действительно. А можно я пройдусь с Вами? Мне одной как-то страшно.

– Пойдёмте. Меня зовут Виктор. Виктор Чижов. Можно просто Витя.

– Очень приятно, я Татьяна, можно просто Таня. А мы с Вами почти однофамильцы: я Татьяна Стрижова.

– Но может, мы перейдём на «ты»?

– Ах, да, смешно получается: просто Таня, и на Вы. Если не секрет, Витя, почему ты оказался на границе, и не призрак, и видишь меня?

– Даже и не знаю, как объяснить. Видишь ли, я дожил до две тысячи двадцать третьего года, там мне пятьдесят шесть лет. Я триммером косил траву вокруг дома, и вдруг почувствовал себя плохо. Видимо, меня достал мой очередной инфаркт. А сразу после того, как сознание угасло там, я пришел в себя в собственном теле, в вагоне поезда.

– Понимаю. А что такое триммер?

– Такая мотокоса. Ты видела бензопилу, хотя бы в кино?

– Я и в жизни видела. У наших соседей по даче, в Мартышкино, есть бензопила.

– Ну, тогда тебе легко понять: вместо цепи у триммера штанга, к которой прикреплена круглая пила, которой и косят. А носят на ремне, а управляют ручками, прикреплёнными к штанге.

– Здорово! Очень полезная вещь. Нам бы на даче очень пригодилась.

– Там, в будущем, такие устройства стоят недорого и продаются совершенно свободно.

– Скажи, Витя, а коммунизм построили?

– Нет, Таня, коммунизм не построили. Слышала выражение: «Можно проиграть сражение, но выиграть войну»?

– Знаю эту фразу. Её произнёс Кутузов, когда объяснял причины оставления Москвы: «Мы проиграли битву, но выиграли войну». Есть люди, которые приписывают эту фразу Наполеону, но, думаю, это нелогично.

– Я и не знал, чья это фраза. Так вот, о коммунизме. После крушения Советского Союза капитализм достиг пределов своего расширения: он подгрёб под себя всю Землю. И начался чудовищный кризис вроде Великой Депрессии, только во всём мире. А люди, которые радостно плясали на обломках СССР, наконец, поняли, что их обманули, и снова увидели своё будущее в социализме и коммунизме. Вернее так: процесс осознания идёт. Но пока ещё есть много идиотов, которые молятся на капиталистический концлагерь. Откуда ты знаешь фразу Кутузова?

– Понимаешь, Витя, у меня два увлечения: биология, где я специализируюсь на мхах, и история, где мне интересен как раз период Наполеоновских войн.

– Вот как? Я знаю людей, которые считают, что воевать нужно было не с Наполеоном, а вместе с ним, против Англии. А потом полюбовно поделить мир. Как ты относишься к такой идее?

– Это старая идея, ещё времён царя Павла Первого, и я считаю её правильной. Но история не знает сослагательного наклонения.

Я в ответ широко ухмыляюсь:

– В самом деле? Вот перед тобой человек, знающий важнейшие события в мире на сорок лет вперёд. Думаешь, какой-нибудь амбициозный политик или сотрудник КГБ высокого ранга не захочет изменить историю, опираясь на мои знания?

– Скажу, что так и будет безо всякого сомнения. Но не дай тебе боже признаться комитетчикам. Мой папа однажды сказал, что настоящих коммунистов в КГБ меньше, чем среди отпетых уголовников.

– А кто твой папа?

– Мой папа военный. И сказал он так, потому что был сильно нетрезвый, и не думал, что я услышу. Вообще-то мой папа почти не пьёт. – смущённо добавила Таня.

– Знаешь, я согласен с позицией твоего отца, судя по всему, он очень мудрый человек. Я тоже уверен, что КГБ был вторым по важности инструментом уничтожения СССР.

– А первым по важности кто?

– Думаю, та контора в ЦК КПСС, которая отвечает за идеологию.

– Хм… Плакат «Наша цель – коммунизм» на фасаде артиллерийского училища. Сама видела такой года два назад.

– О том и речь. Но в ЦК враги сидят необычайно изощрённые, куда местным балбесам до них!

С столовой очереди почти не было, я заказал двойную яичницу с сосисками и овощами, а к ним обалденный компот из лесных ягод. Где они брали лесные ягоды, я не знаю, но когда доедал размякшие ягоды (ну люблю я их) достоверно идентифицировал чернику, голубику и малину.

Блин, что мне точно нравится в этом времени, так это честность: если написано «лесные ягоды», то они и есть, а не хрен знает что, «идентичное натуральному». И сливочное масло либо есть, либо нет. Не пришёл ещё проклятый буржуй, и не обозвал маргарин спредом, а на упаковке надпись: «Сливочное масло». А то, что это дерьмо на самом деле маргарин, в смысле спред, написано в виде какого-то секретного кода, который я, как выяснится, если надумаю жаловаться, обязан знать.

Я отвлёкся, это мне свойственно.

А Таня коснулась меня рукой, и я почувствовал её прикосновение. Лёгкое-лёгкое, как будто бабочка коснулась крылышками. Это было так неожиданно, что мы хором сказали:

– А я чувствую!

– Вот, Таня, у тебя теперь простор для экспериментов, но сначала потренируйся на кошках.

Говорю и вижу как Таня вертит головой

– Что ты высматриваешь?

– Я только что обратила внимание на странность: когда мы шли сюда, люди меня не видели, но чувствовали, воспринимали как физическое тело: никто меня специально не толкнул, а если и толкал, вернее проваливался в меня, то вежливые пытались извиниться, а хамы – обругать. И здесь. Ты говоришь, если посмотреть со стороны, сам с собой, но никто не удивляется.

Я оглянулся: действительно, никто не обращал на меня внимания. Мало ли, что за парень сидит и доедает свою яичницу.

Пообедав, мы с Таней отправились в Прудки или Греческий сад: пока эти названия равнозначные, а как в будущем, я и не знаю. Я расположился на скамейке, Таня рядом.

– Слушай, Таня, насколько я понял, твоё пребывание в бестелесном виде, дело временное. Пользуйся шансом! Вот что бы ты хотела посмотреть, куда тебя в Питере никогда не пускали?

Таня крепко задумалась, а я про себя ухмыляюсь: в её возрасте я бы непременно бы сунулся в девчоночью раздевалку или в женскую баню. Хотя… Может, у бестелесного призрака нет никакого интереса к противоположному полу?

– Я всегда хотела узнать содержание книжек, которые стоят в шкафах, в коридоре биологического факультета Университета.

– Вот так-так! Слушай, а что тебе мешает пойти и посмотреть? А потом пересечёмся и поговорим, расскажешь что и как. Лично я думаю, что ты не сможешь прочитать.

– Почему?

– В старину писали на латыни. Ты свободно владеешь латынью? Учти, что медицинская латынь и разговорная – совершенно разные вещи.

– А ведь и правда! Я учила латынь применительно к биологии, а ведь в биологии большинство терминов придуманы в течение двух последних веков. Да, интересная проблема. Ну, хотя бы не сильно расстроюсь, если так на самом деле. Я предупреждена.

– Теперь о встречах. Мне действительно интересно, как у тебя дела, так что если буду нужен, то ищи меня на съёмной квартире, либо… Пожалуй, только там. Я собираюсь вести бодрый образ жизни.

– Ага, понятно. Для начала схожу на биофак, а потом посмотрю. Кстати, прямо сейчас проверю одну штуку! – сказала Таня и осторожно ступила на воду пруда – Смотри-ка, держит!

И пошла по пруду наискосок, к какой-то видимой ей цели. Мне со скамьи не было видно, поэтому я встал и пошел по своим делам.

***

Её зовут Наташа, но почти все друзья и знакомые зовут её Наточка, потому что она очень милая и добрая девушка.

Помню, как мы познакомились прошлый раз: я сочинял стишки на заказ, и как-то шло очень удачно, я сочинил штук пять стишков, кто-то из зрителей даже сравнил меня с пушкинским Импровизатором[1].

И тут подошла она, Наташа, и заказала продолжить стихотворную строчку: "Обманите меня... но совсем, навсегда..."

– Предлагаете мне поспорить с самим Максимилианом Волошиным? – спрашиваю я.

– Но вы же не струсите?

– Ни в коем случае!

Я походил по паперти костёла, покрутил словак так и эдак, поймал нужную мелодию в душе, для красоты картинки немножко пожестикулировал, беззвучно шевеля губами и прикрыв глаза. Зрители смотрели с интересом, некоторые женщины – даже с волнением. Приготовившись, и прочно обкатав текст в уме, поворачиваюсь к заказчице:

– Я готов, изволите слушать?

– Да.

– Слушайте:

Обманите меня. Насовсем, навсегда

Чтоб не думать - зачем, чтоб не помнить - когда

Чтоб Вы были со мной все короткие дни

Чтобы птицей ночной исчезали они

Чтобы зрела и билась во мне мысль одна:

Обманите меня, обманите меня!

Обманите меня! И я в тысячный раз

Растворюсь, утону в глубине Ваших глаз

Я как в омуты в них окунусь с головой

Лишь ресницы-камыш прошуршат надо мной

И опять в глубине, в кромке мрака и дня

Губы шепчут мои:

- Обманите меня!

Чтоб пьянили слова как вино дальних стран

Чтобы я никогда не увидел обман!

Тогда я впервые сорвал аплодисменты, и спустя многие годы понимаю: этот успех был заслуженным. Тогда у меня появились первые поклонники, но я не понял этого, не сберёг искры интереса публики, и они погасли. А ведь всё могло сложиться совсем иначе.

Да, могло.

[1] Импровизатор – персонаж одноименной короткой драматической пьесы для чтения, из цикла «Маленькие трагедии» А.С. Пушкина.

Наталинка

По дороге, на Литейном, зашел в магазин и купил себе треногую табуретку, с отвинчивающимися ножками: стоя играть на гитаре несколько неудобно. Заодно, в соседнем отделе, приобрел сумку, чтобы таскать табуретку в разобранном виде. Были там и складные стульчики из дюралевых трубок с тряпичным верхом, но меня они не устроили: низкие и хлипкие. У меня тяжёлая кость, и при своих ста шестидесяти семи сантиметрах росту, совершенно без жирового запаса, я вешу семьдесят пять килограммов. Такая вот особенность, доставляющая трудности в воде: я очень легко тону: кости тяжёлые, мускулы тяжёлые, держит на воде только воздух, если вдохнёшь его побольше, да движение придаёт плавучесть. Глянешь на других, аж завидки берут: люди спокойно лежат на воде, тихонько плывут на спине, едва-едва шевеля ногами, а я как та статуя: только остановился, и, сначала ноги идут вниз, а потом и остальной организм устремляется в пучину. Лежать на воде я смог только в возрасте сильно за сорок, когда накопился жир, и мой общий вес перевалил за девяноста.

Когда вернулся к костёлу, практически ничего не изменилось: зеваки глазели, туристы любовались, художники буквально за рукава тянули прохожих присесть и позволить запечатлеть их при помощи карандашей или пастели.

Все заняты, все при деле.

Вон Остап со своей командой играет что-то из Гребенщикова, и неплохо играет. Говорят, Остап не последний человек в Рок-клубе, но не проверял – неинтересно. Рок-клуб сейчас агонизирует, как и вся рок-музыка в Союзе: грядут перемены. Сейчас самый пик горбачёвской Перестройки, скоро рычаги управления страной будут брошены, и система пойдёт вразнос.

Забавные люди, эти рокера: все они такие протестующие, все против попсы, хотя никто из них не смог мне толком объяснить, против чего они протестуют. И в чём отличие одного направления популярной музыки от другого – тоже объяснить не смогли. Как правило, на этом месте рокеры срываются на ругань вплоть до однообразного, скучного мата, и выясняется, что я тупой совок, неспособный понять элементарных вещей.

Ну да ладно, на Рубинштейна 13 мне делать нечего, мои интересы значительно разнообразнее этой отработавшей своё гэбэшной конторы, созданной для каких-то мутных махинаций.

Меня уже ждали: оказывается, слухи о необычном парне с отличными песнями пролетел по Ленинграду, ведь Ленинград, как правильно кем-то сказано – город маленький.

– Витя пришел! – шелестит в толпе и на меня оборачиваются, те, кто ещё не видел, а только слышал.

Из толпы вывинчивается тощенький, весь джинсовый молодой человек. Кажется, я его где-то видел: такой типаж забыть невозможно: весь как на верёвочных шарнирах, постоянно в движении: если неподвижно тело, то движутся хотя бы пальцы, а не движутся члены – гримасничает передней частью головы, как-то странно ЭТО назвать лицом. В целом, похож на конферансье из «Неуловимых мстителей», так сказать, молодая и ухудшенная модификация. Вьюнош пришел не просто так, а с импортным магнитофоном на ремне и выносным микрофоном, который он тут же пристроил на треногой стойке.

– Я Стас Гладин. – представился вьюнош, и я моментально вспомнил, что тараканов нынче принято именовать стасиками.

Совпадение? Не думаю.

– Витёк, ты не возражаешь, если я запишу твое исполнение? – развязно то ли просит, то ли требует Стас.

– Ваще похер. – отвечаю я в том же полупрезрительном, но на грани приличий, стиле – Только учти, Стасик, мои тексты и музыка залитованы[1] и уже на оформлении в ВААПе[2]. – а сам преспокойно так собираю табуретку.

Ага! Слова попали в цель: Стасик скис.

Много вас тут жуликов! Я среди вас, шнырей, покрупнее буду, и куда изощрённее, после школы проклятых «святых девяностых».

А я сажусь на табуретку, делаю проигрыш «Sunny» незабвенной Boney M., и пародируя какого-о диджея то ли из прошлого, то ли из настоящего, говорю:

– Кавалеры приглашают дам! Группа одного исполнителя начинает дискотеку, и открывает её песней «С Аней»!

С Аней

Лучше, чем с Мариной во сто крат

С Аней

Я могу хоть десять раз подряд

Пусть я на ней никогда не женюсь,

Зато сегодня оттянусь,

С Аней, я не вру, я люблю.

Вау! А народу нравится! Вон как весело заскакали, причём не только безбашенный молодняк, которому нужен только повод, но и вполне взрослые люди.

С Таней

Весело, но часто нелегко

С Маней

Хорошо, но ездить далеко

С Валей ништяк, но она сбежит,

С Ваней никак, он – вообще мужик.

С Аней, я не вру, я люблю.[3]

По нынешним временам песенка несколько рискованная, скорее ближе к дворовой или для ресторанов самого низкого пошиба, однако недовольных не видно.

Ладно, сбацаю ещё одну перепевку Boney M., в своё время она славно звучала в нашей компании. Понравилось и здесь

Для леди есть лямур

Для лошади конкур

Повесил абажур –

Сходи на перекур!

Мощный переку-ур

Славный перекур!!!

– А теперь дамы приглашают кавалеров! – объявляю я – Исполняется песня о трагической любви, о горестной судьбе, ждущей многих.

Холодный ветер с дождём усилился стократно

Всё говорит об одном что нет пути обратно

Что ты не мой Лопушок а я не твой Андрейка

Что у любви у нашей села батарейка

Ойё ия иё батарейка

Ойё ия иё батарейка[4]

Танцуют. А на лицах вместе с весельем лёгкое недоумение: с одной стороны действительно грустная история любви простой пары, а с другой стороны лавстори изложена несколько коряво, даже нарочито примитивно…

Я тосковал по тебе в минуты расставания

Ты возвращалась ко мне сквозь сны и расстояния

Но несмотря ни на что пришла судьба-злодейка

И у любви у нашей села батарейка

А с третьей стороны, я знавал даму, доктора медицинских наук, которая эту песню без слёз не могла слушать: так она легла на личную драму весьма образованной и культурной женщины.

И вроде всё как всегда всё те же чашки-ложки

Всё та же в кране вода всё тот же стул без ножки

И всё о том же с утра щебечет канарейка

Лишь у любви у нашей села батарейка

Ага! Вон появилась и та, кого я жду: Наташа, а для близких друзей Наточка. В той линии судьбы у нас не вышло быть вместе, так может в этой жизни повезёт?

Честно говоря, я в жестоком раздрае: свою жену, с которой мы прожили тридцать два года, я очень любил. Я готов повторить этот опыт, тем более что теперь я знаю (послезнание рулит!) как обеспечить себе и ей комфортную и безбедную жизнь. Она не будет работать на опасном и вредном производстве, а я стану успешным, практически профессиональным бездельником, или как их там называли – хипастером, яппи… В разное время они обзывались по-разному.

Но и Наточку я тоже любил, вот и сейчас стою и злобствую на её мамашу, что сломала дочери судьбу, и всё из-за странного стремления устроить «выезд дочери в цивилизованную страну, лучше в США».

Соль шутки в том, что мама Наташи профессиональный борец за чистоту устоев, коммунистическую нравственность и народное счастье: она преподаватель марксизма-ленинизма в пединституте имени Герцена.

Уж не знаю, скольким студентам, заподозрив крамолу, сломала карьеру Элеонора Иннокентьевна, но в её башке легко умещаются эти взаимоисключающие вещи: мечта свалить из проклятого совка и злобная борьба со всяким инакомыслием. Уже в зрелом возрасте я прочитал исследование о комиссарах и замполитах, ставших соратниками генерала Власова, и нисколько не удивился: мне знакома такая личность.

Впрочем, я отвлёкся, мне это свойственно.

Для знакомства я использую любимую Наточкину песню, и пусть весь мир катится в тартарары – я желаю совершить вторую попытку!

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана.

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина.[5]

И голос у меня что надо: не очень сильный, но мелодичный, бархатистый, проникновенный. Мне не снискать сценической славы, но дружеские домашние посиделки для меня вполне по силам. И здесь мой голос звучит вполне прилично. Да, Наточке, я вижу, понравилось. Добавляю отчего-то крайне редко исполняемый куплет стихотворения, вернее романса:

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжелые,

В эти черные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

Заканчиваю, кланяюсь зрителям, принимаю вполне заслуженные аплодисменты. Давешнего Стасика, таракана и человека, уже и след простыл. Ушел как только выяснил, что ловить тут нечего. А ведь в той жизни два моих стишка, написанных на заказ, стали популярными песнями.

Наташа стоит на краю группы зрителей, и я прямиком иду к ней, и весь мир вдруг исчезает за тонкой сферой нашего контакта

– Здравствуйте, Наталия.

– Разве мы знакомы? – спрашивает она, озабоченно наморщив лоб, явно пытаясь вспомнить, кто я такой.

– Пока нет. – широко и безмятежно улыбаюсь я – Просто сегодня утром я увидел Вас здесь, вероятно Вы спешили на работу, вот и предположил, что тут же Вы будете возвращаться вечером.

– А откуда знаете моё имя?

– Вас окликнула девушка и помахала рукой.

И в самом деле, подруга Натальи живёт в том же доме на Итальянской улице, и они вместе утром идут на работу, и именно здесь расходятся, каждая в свою сторону.

– И Вы решили…

– Я решил, что Вы достойны того, чтобы в вашу честь слагались стихи и песни, и свершались великие подвиги.

– Заманчиво. – улыбается Наташа. Видно, что ей хочется пообщаться со мной, но знакомиться на улице неприлично…

– А давайте погуляем по набережным? – предлагаю я – Наталия, когда Вы последний раз наблюдали развод мостов? Кстати, меня зовут Виктор. Виктор Чижов. Для друзей, и особенно для Вас, просто Витя.

– Ну хорошо. – решается девушка – Сейчас я схожу, возьму плащ и берет, и приду сюда. Вы подождёте, Витя?

– Конечно же, подожду!

Пока Наташа ходила, я сгонял в гастроном. Там купил дорогущую (целых восемь рублей за двести пятьдесят граммов!!!), упаковку тонко нарезанной ветчины, батон и бутылку токайского. А в Гостинке купил пару бокалов.

Успел вовремя. Только я вернулся к костёлу и занял привычное место, появилась Наташа и направилась ко мне. Любуюсь на неё: субтильная, но при этом отлично сформированная фигурка. Короткая причёска, овальное лицо, большие голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Только губы тонковаты, на мой вкус, зато улыбка такая ясная, тёплая, что сердце замирает. А ведь крепко я любил её тогда, и расставание далось мне очень тяжело. Да, именно тогда у меня впервые всерьёз прихватило сердце, мог и ласты откинуть. Уж не знаю, было ли расставание причиной или просто так совпало.

В расчёте на прогулку Наташа оделась в лёгкий плащ бирюзового цвета, а черед плечо небольшая сумка на ремне. Я знаю, что там тонкий свитер и кожаные перчатки: у девушки, случается, мёрзнут руки.

– Вы не соскучились, Витя?

– Соскучился. С первой же секунды стал скучать.

– Куда мы пойдёмте?

– Если не против, то поведёте меня Вы, и покажете провинциалу свой родной город. Вообразите, что Вы Наталья Гончарова, а я никому не известный Пушкин, приехал покорять столицу. Видите, я даже кудрявый, как и положено великому поэту.

– Нет, лучше я буду Наталией Воронцовой, а Вы будущим великим поэтом и композитором Виктором Чижовым.

– А я согласен! Так даже лучше!

И мы не торопясь двинулись по Невскому к Неве. Наташа принялась рассказывать мне обо всех зданиях, встреченных нами по пути. Иногда мы заходили во дворы, и Наташа указывала на окна, где некогда жили знаменитые люди.

Люблю увлечённых людей! Наташа увлекалась историей Ленинграда, проводила генеалогические исследования, и составляла генеалогические древа своим знакомым. Это в скором будущем появится масса жульнических контор, которые за деньги будут выдавать сертификаты на любое родство, на любое родословие. Хочешь стать потомком князя, графа, боярина или даже царя – вопрос только денег. Да у нас теперь все поголовно олигархи, как выяснилось, потомственные дворяне, записанные в Бархатную книгу, при том, что большинство их них чистокровные евреи.

Но пока генеалогия просто невинное увлечение.

А Наташа рассказывает мне то, чего я раньше не знал, и даже не догадывался:

– Вот перед нами Дворцовая площадь. Я подробно расскажу о ней позднее, а пока такой любопытный факт: когда площадь мостили, то, чтобы сберечь брусчатку, которой вовсе не полезен контакт с конскими копытами, уложили специальные, так называемые торцовые дорожки из спилов бревен лиственницы. Надо сказать, коням брусчатка тоже противопоказана, потому что на мокрых камнях кони оскальзываются, и случается, ломают ноги. А так как дорожки проложили по прямой, от въездов и выездов, то получилась интересная фигура. Сможете сами определить какая фигура?

Верчу головой, прикидываю так и эдак, и наконец, меня озаряет:

– Ну да! Получилась пятиконечная звезда! И с Александринским столпом посредине. (см. фото в Дополнительных материалах)

– Верно, Витя. Но обратили на это внимание только после революции. Тогда пошли слухи о пентаграмме, специально начертанной в самом сердце города. Кстати, после снегопадов пентаграмму можно увидеть и в наше время: её делают пешеходы своими ногами, правда, ненадолго: уборочные машины очень быстро ликвидируют такой необычный узор.

– Непременно приду сюда зимой. – пообещал я сам себе – Надо же, какое необычайное совпадение.

Что может быть лучше для молодых людей, чем неторопливая прогулка по прекрасным местам? Таким местом может быть степная дорога, красивая роща, морской берег, набережная великой реки, центр великого города... Да что угодно! Главное – быть вместе, рука об руку.

– Александр Блок считал, что лучший вид на закат в Питере, это вид со Стрелки Васильевского острова. – проявил я крупицу эрудиции.

– Действительно! – вдохновилась Наташа – А хочешь, мы туда сейчас пойдём, и твой первый вечер будет на Стрелке? Ой! Извините, я вдруг перешла на ты.

– Значит, Вы сочли, что я друг. Позволите и мне обращаться на ты?

– С радостью, Витя!

– А раз так, веди меня на Стрелку, Наталинка!

– Как ты меня назвал? – прошептала Наташа и вдруг порозовела.

– Наталинка. Ты такая весенняя. Можно я буду тебя так называть?

– Можно. Такое милое имя: словно проталинка. Друзья и родные меня зовут Наточка, но твоё имя мне нравится больше.

Вид со Стрелки, и правда, открывается фантастический: здесь народу относительно немного, так что никто никому не мешает. А нам никто не мешает закусить.

Мы выбрали точку, откуда отлично видны Дворцовый и Биржевой мосты, и даже немного виден мост Лейтенанта Шмидта, и когда арки мостов раскрылись, а под ними, приглушенно рокоча двигателями двинулись корабли, я собрал табуретку, и выставил на неё бутылку, пирожные, ветчину, бокалы, и принялся, по возможности тонко резать батон. Бутерброды соорудились как бы сами собой, бокалы я ополоснул из солдатской фляжки водой, и я поднял первый тост:

– Наталинка, я хочу пожелать нам двоим большого, светлого, пусть нелёгкого, но заслуженного человеческого счастья. Мне бы хотелось, чтобы линии наших судеб не только пересеклись, но и переплелись.

Мы пили вино, кушали бутерброды, а вот пирожные пришлось запивать водой: ну не догадался я купить какой-нибудь напиток. А ведь мог купить термос, и в любом кафе мне его наполнили бы чаем, какао или кофе. Хотя кофе вроде бы в это время дефицит, ну да ерунда, проверю завтра.

Потом я стал играть на гитаре, а Наталинка танцевала.

К нам подтянулись люди, и я предложил:

– Товарищи, кушайте бутерброды и пирожные! Там много, а мы скоро уходим.

Молодёжь, а собрались, в основном, молодые люди, тактично и не торопясь разобрали снедь, уж кому что досталось. Некоторые делились с друзьями, а я пожалел, что не взял всего побольше и не предложил сразу.

Ещё у одного парня оказалась гитара, а у девушки флейта, и мы составили квартет. Квартет, потому что ещё одна девушка, пришедшая с флейтисткой, с моего разрешения, взяла табуретку, и принялась выстукивать на крышке мелодию, а мы послушно следовали за чётко обозначаемым ритмом:

Дождь…

Над Невой туман,

Львы намочили гривы.

Только портовый кран

Нам разгружает сливы.[6]

А люди танцевали под наши мелодии: мы посовещались, и играли подряд все известные нам романтические песни. Наталинку периодически приглашали на танец, и она соглашалась, но смотрела на меня, и в глазах тлел непонятный огонёк.

С Невы потянуло прохладой, Наталинка натянула свой свитер, и мы пошли по временно сведённому Дворцовому мосту обратно.

– Куда ты меня ведёшь? – спрашиваю Наталинку.

– К себе домой. Родителей дома нет, должны приехать только завтра к обеду, значит, время есть.

– Давай лучше ко мне! Я снял две комнаты в трёшке на Владимирской, хозяина нет, он живёт в Ольгино. Да я его и предупредил, что сегодня приду с девушкой.

– Ты заранее всё спланировал?

– Нет. Просто я шел встречать тебя, и надеялся на самый лучший вариант.

– А пойдём! У меня такое ощущение, что мы с тобой знакомы немыслимо, сколько лет, и я боюсь, что ты исчезнешь, просто потому что так не бывает.

– А я боюсь, что исчезнешь ты.

Вот тогда я её впервые обнял и поцеловал.

Смущённая девушка, видимо, чтобы преодолеть неловкость, заговорила о другом:

– Я слышала от тебя прекрасные песни, и кроме «Признания» на стихи Заболоцкого, они мне неизвестны. Скажи, твои песни зарегистрированы в ВААПе?

– Нет, Наталинка. Во-первых, я не знаю, где он находится. А во-вторых, я слышал, что человеку с улицы в ВААП соваться бесполезно. Просто отфутболят: я не свой.

Наталинка задумалась. Покачала головой и решительно сказала:

– Я никогда не сталкивалась с такими вещами, но у меня есть хорошая подруга, мы с ней учились в одной школе, но она старше меня на два года. Альбина преподаёт в Музыкальном училище имени Римского-Корсакова и аспирант в Консерватории. Я завтра же созвонюсь с Альбиной, уверена: она поможет. Только…

– Нужно заплатить? Не проблема, заплачу. На такое хорошее дело деньги найдутся.

За разговорами мы дошли до Владимирской и углубились в дворы. Внезапно от тёмной двери в парадное отделилась фигура и направилась к нам. «Чёрт, придётся драться!» – мелькнуло в голове, и я задвинул Наталинку себе за спину.

– Молодой человек, сигареты не найдётся? – спросил парень немного старше меня и указал рукой на парадное – Вот культурно отдыхаем, а курёха кончилась.

– «Космос» устроит?

– Да ты просто богач, дружище! – обрадовался парень.

– Тогда бери всю пачку. – протягиваю парню – Я себе завтра ещё куплю, а вас там, я посмотрю, много.

Глаза привыкли к полумраку, и я увидел, что на скамейках у парадного сидело с десяток парней и девушек.

– Ну, спасибо! Выручил! Я вчера только приехал, с дембеля.

– А я только сегодня приехал.

– Да ты что? И где служил? Я полгода в учебке во Владимирском Лагере, а потом полтора года в Кушке. Сапёр.

– За речку не мотался?[7]

– Не, не довелось, к сожалению или к счастью.

– А я полгода в Сертолово, потом в Москве. Танкист. Подвигов не совершал, спокойно отдал долг Родине, да и дембельнулся.

– Ну, спасибо, брат-танкист! Я смотрю, твоя девушка тебя дождалась? Молодец! Вернее, умница, девочка. А моя меня не дождалась.

– По крайней мере, честно. – говорю я. Ну чем ещё утешишь парня?

– Да ладно, брат! Уже отболело. Хотя ты прав, всё по-честному: Света меня ждать не обещала.

Обменялись рукопожатиями, и мы пошли дальше.

– Я так боялась, что разговор о сигаретах только повод для драки. – смущённо и облегчённо шепнула мне Наталинка.

– Честно говоря, я тоже так подумал. – честно говорю – Кстати, если действительно нарвёмся на хулиганов, очень тебя прошу: не лезь в драку, и не цепляйся за меня, а пока я отмахиваюсь, беги и зови милицию. Таким образом принесёшь значительно больше пользы. Договорились, Наталинка?

– Договорились, Витя. Знаешь, мне приятно, что ты такой основательный, такой взрослый.

– Надеюсь, это полезное качество сохранится. – несколько смущённо отвечаю девушке.

В квартире я сразу отправился на кухню, ставить чайник на плиту, а Наталинка вошла следом, вымыла руки у раковины и уселась у стола.

– Кушать хочешь? – спрашиваю – Я кое-каких продуктов купил, могу приготовить.

– Не-а кушать не хочу, а вот лакомиться – было бы здорово.

Я почесал голову и принялся готовить: в эмалированную тарелку наломал плитку шоколада и поставил на горелку газовой плиты. Пока шоколад плавился, нарезал батон мелкими кубиками, и вручил Наталинке вилку и чашку чая.

– Будем лакомиться шоколадным фондю. Для такого дела лучше мандарины или мягкие вафли, но и с батоном неплохо.

Наталинка попробовала, одобрила, и мы, сидя у газовой плиты, по очереди макали кусочки в шоколад. А к фондю я достал бутылочку розовой молдавской «Изабеллы».

– Очень вкусно и необычно. – призналась Наталинка.

– У нас впереди много нового и хорошего. Ты веришь?

– Верю, Витя.

[1] Залитованы – эвфемизм советского периода означающий, что произведение прослушала специальная комиссия, о чём составлен официальный акт.

[2] ВААП – всесоюзное агентство по охране авторских прав.

[3] Слова группы «Конец фильма»

[4] Автор стихов и музыки Валерия Жукова, группа «Жуки»

[5] Автор слов: Н. Заболоцкий автор музыки: А. Лобановский.

[6] Слова и музыка А. Розенбаум.

[7] Имеется в виду командировки в Афганистан.

Дела денежные

Утром я проснулся на раскладном кресле во второй своей комнате, а вовсе не на своей кровати в обнимку с Наталинкой.

Почему?

Просто девочка испугалась близости, это бывает, а я не стал настаивать – зачем плодить психические травмы?

Был у Наташи очень нехороший случай: в гостях у друзей семьи, в Комарово, в комнату тогда ещё пятнадцатилетней Наташи, вломился подвыпивший друг отца, тоже профессор, тоже интеллигент в невесть каком поколении. Уже и не вспомнить, что там себе вообразил почти шестидесятилетний ловелас, но силы он явно не рассчитал: Наташа вывернулась из потных рук и выпрыгнула из окна мансарды, на уровне третьего этажа. Хорошо ещё, что прыгала она не вниз, на каменной твёрдости клумбу с чахлыми люпинами, а вовсе даже на берёзу, что росла всего лишь в полутора метрах от стены.

И спокойно спустилась вниз по стволу.

А профессор, увидев прыгающую в окно девочку, рухнул на пол, прямо в приспущенных штанах: апоплексический удар, сиречь инсульт хватил любвеобильного деятеля науки.

Наташе хватило ума разбудить хозяина дачи и выдать ему наскоро сочинённую версию: неизвестный вломился в дверь, мне удалось убежать. Сходите, разберитесь, Николай Иванович.

Николай Иванович, прямо в пижаме и колпаке, отправился в мансарду, и обнаружил там пускающего слюну из разверстого рта на лиловом лице, маститого коллегу, Аполлинария Гавриловича. Ясен пень, тут же вызвали скорую, и санитары утащили на носилках бездвижное тело.

Николай Иванович едва ли не слёзно просил юную Наталию Александровну не предавать огласке сей досадный инцидент, тем более, что кроме самого Аполлинария Гавриловича, хозяина дачи и самой Наташи никто из комнат так и не вышел.

Наташа обещала молчать и сдержала слово: никто, даже родители и подруги не услышали от неё о ночном происшествии.

Разумеется, все гости, на следующий день кинулись навещать болезного, навезли ему апельсинов, яблок и всего остального, что положено. И вычеркнули из жизни: лечащий врач прямо сказал, что пациент вряд ли сможет вернуться к руководящей работе, а рядовым он не представлял ни малейшей ценности.

Что до Аполлинария Гавриловича, то после выписки из больницы его немедленно выперли на пенсию: Николай Иванович не простил коллеге «минутной слабости» на даче, тем более, что припомнились подобные случаи, с участием излишне живого профессора в разных местах. Немедленно припомнились замятые скандальчики и сунутые под сукно жалобы. Так что забытый и всеми покинутый профессор пожил на пенсии около года, да и окончательно отдал концы от повторного инсульта.

Опыт общения со сверстником тоже не принёс Наташе ничего. И ничего не лишил, кстати сказать. Партнёр её спьяну и в силу общей слабости даже не смог вставить свой вялый орган куда положено, так и излил семя, слегка поелозив по большим половым губам партнёрши.

У Наташи осталось на душе от обоих случаев великое недоумение: что в ЭТОМ такого приятного, что её мама весь год живут в предвкушении поездки в Сочи, где она отдыхает в элитном санатории. Ну не среди простонародья же отдыхать интеллигентной женщине? А среди негласных но весьма дорогостоящих, услуг санатория, были и очень специфические, например, предоставление «индивидуального тренера». Элеонора Иннокентьевна всегда заказывала сразу два тренера, поскольку один не выдерживал её темперамента.

Наташа видела этих «тренеров» – тупые волосатые обезьяны, с непереносимо сальными взглядами, только-только спустившиеся с гор. Слава богу, что хотя бы выражать своё мнение их отучили местные дрессировщики, заодно выполняющие функции охраны.

Эту историю я узнал в том прошлом. Наташа сама рассказала мне её в схожей ситуации, так что здесь я просто исполняю рекомендации умных людей.

Посетил удобства, понежился под душем: в армии мне здорово не хватало таких простых вещей, как душ и ванна. Сделал чай, настрогал бутербродов, сервировал стол к завтраку, и вошел в спальню. Наташа как раз проснулась, и с некоторым удивлением осматривалась в комнате.

– Доброе утро, Наталинка! – поприветствовал девушку с порога.

– Доброе утро, Витя!

– Что решила, моя хорошая: будешь вставать, или проведёшь утро в постели?

– И ты принесёшь мне завтрак в постель?

– Если у тебя будет такое желание, принесу. В сущности, всё готово. Но понимаешь, это киношная фишка, в реале от неё никакого удовольствия.

– Почему? – бедная девочка выглядит обиженно.

– Суди сама, Наталинка: крошки! Крошки вещь неистребимая, И хочешь ли ты, чтобы по постели были крошки? И ещё более серьёзная причина: ты согласна кушать не умывшись и не почистив зубы?

– Ой! У меня и зубной щётки нет!

– Неверный ответ. – поправляю Наталинку и улыбаюсь. – Щётку я вчера купил, твоя без резинки на ручке.

Зубные щётки мне попались самые простые: деревянные, со свиной щетиной. Зато натур продукт. И зубная паста очень даже неплохая, всю жизнь пользуюсь ею: «Жемчуг» фабрики имени Крупской. Я и побрился с утра. Не знаю, почему так хают советские лезвия, у меня «Спутник», бреет чисто, мягко, приятно. Нет, за тридцать последующих лет качество бритвенных станков сильно возросло, но ведь и «Спутник» восьмидесятых годов сильно лучше «Жиллета» конца сороковых. Я знаю, доводилось видеть американские лезвия того времени. Вообще, всё стоит сравнивать, соблюдая некоторые правила, и в первую очередь, сравнение должно быть корректным.

Первым делом Наталинка постирала трусики с бюстгальтером, и повесила их сушиться на полотенцесушитель, но пока она плескалась под душем, я утюгом высушил бельё утюгом, и повесил на место.

Пусть думает, что оно высохло само. А я человек, имеющий опыт семейной жизни, мне нетрудно. И халатик повесил. Простенький халат, ситцевый, с аляповатыми цветами, зато чистый и отглаженный. Халат Наталинке велик, его бы хватило и на двух девушек, но хорошо хотя бы этот у меня имеется.

– Что будем сегодня делать? – интересуюсь у Наталинки.

– Сегодня мы будем решать твои проблемы! – решительно заявляет она – Я созвонюсь с Альбиной, непременно нужно зарегистрировать твои произведения в ВААП, чтобы никто не мог их похитить! – и девушка как саблей взмахнула столовым ножом.

– Я не против. – скромно киваю я.

А про себя думаю, что знаю жулика от культуры, которого можно очень хорошо припрячь в части распространения моих песенок по ресторанам и прочим злачным местам. Сейчас в большой моде «белогвардейские романсы», которые многие называют «беложидовскими», но я с таких слов отродясь не говорил, так что анти семитом не прослыву.

А дурацких этих песенок про хруст французской булки я знаю… если не кубометрами, то килотоннами точно. Ведь все «святые девяностые» и вплоть до моего попадания сюда, я вынужден был их слушать.

А память у меня цепкая, всякую рифму и мелодию так и норовит закрепить в себе.

Наталинка перемещается к телефону, извлекает из сумочки блокнот, и принимается накручивать диск.

***

Встреча с Альбиной состоялась в её квартире, на канале Грибоедова, недалеко от Никольского собора. Я ещё в той жизни привык, что квартира и работа «истинного петербуржца» должна быть эдакой, с историей и изюминкой. Здесь все условия соблюдены: хозяйка квартиры из семьи потомственных интеллигентов, аспирант консерватории и преподаватель музыкального училища. Квартира в историческом здании, раньше в ней жил какой-то гвардейский полковник. В квартире всё как положено: старая мебель, хотя, на мой взгляд, ценных экземпляров нет ни одного, всё массовая продукция конца девятнадцатого-начала двадцатого века. Как положено – много книг. На мой взгляд, как и положено, нет ни одной книги моложе издания двадцатых годов.

Чёрт меня подери, что-то пробило на сарказм, а ведь надо настраиваться на позитив: мне пусть и за деньги, дадут возможность войти в высший слой интелей – в творческую интеллигенции. Женщина, которая нас встретила, одета довольно просто. Мы с ней поздоровались, но довольно сухо: Наталинка предупредила, что это просто домработница. Я отдал домработнице набор штучных пирожных, купленных по дороге.

Хозяйка ожидала нас в кабинете, тоже обставленном старой мебелью и заставленный старыми, уже много десятилетий никем не читаными книгами.

А в дверях нас встретила, вот уж нисколько не ожидаемая, моя случайная слушательница из музыкальной комиссионки.

– Здравствуйте! – приветствую я хозяйку квартиры.

Наталинка обнимается с хозяйкой и представляет меня:

– Знакомься, Альбина, это мой близкий друг, Виктор. Виктор Чижов. Витя, позволь тебе представить Альбину Борисовну Скавронскую

Учтиво склоняю голову, целую поданную руку.

– А мы немного знакомы, самую малость! – улыбается Альбина.

– Вот как? – удивляется – удивляется Наталинка – Витя приехал в Ленинград только вчера утром!

– Мы утром и увиделись. – успокаивающе говорю я – В музыкальной комиссионке Альбина Борисовна смотрела альтовую флейту, а я выбирал гитару. Я, для проверки инструмента, исполнил «Летний дождь».

– Всё верно. – подтвердила Альбина – А ещё я посоветовала зарегистрировать свои песни, и вижу, что Вы вняли моему совету. Кстати, предлагаю перейти на ты, и зови меня просто Альбина.

– Благодарю, Альбина. Зови меня просто Виктор или Витя.

Мы прошли в гостиную, расселись у стола, принялись за чай, и пирожные, поданный домработницей.

– Виктор, песня, которую ты исполнил в магазине, очень хороша. Если её как следует оркестровать, получится прекрасный концертный номер, а если таких песен наберётся дюжина, то с такой программой будет не стыдно проехаться по всему Советскому Союзу. – решительно заговорила Альбина.

– Примерно о том я и пришел разговаривать с тобой. – киваю я – помнишь девочку, которая была в том же магазине?

– Помню. Я её и раньше где-то встречала.

– Совершенно верно, Лена перешла на второй курс музучилища при консерватории.

Наталинка молча слушала нас, только переводила взгляд с одного на другую, и что-то решала. В этом кругу всё непросто: кругом хвосты каких-то старых отношений, прошлых обид, каких-то сложных обычаев и установлений. Под столом она взяла мою руку: мол, я с тобой, я за тебя.

А Альбина удивляется:

– Вот как?

– Лене тоже понравилась эта и другие песни, она пообещала поговорить со студентами старших курсов, на предмет составления ансамбля.

– Недурная идея. – кивает Альбина.

– Я тоже так подумал, и дал своё согласие. Если ты поможешь с регистрацией в ВААП, и поможешь провести через худсовет решение о создании ансамбля и его репертуарный план, то большинство проблем исчезнет сами собой.

– Хм… А какую роль ты мне отводишь, Витя?

– Самую очевидную: художественного руководителя, может статься, директора ансамбля. Кому ещё можно доверить всю творческую часть нового коллектива, как не профессионалу высочайшего класса?

– Звучит весьма приятно, хотя и очень похоже на лесть.

Это лесть и есть, причём довольно грубая. Но Альбина мне очень нужна. Невероятное везение, что Наталинка дружит с ней: такие отношения, на уровне кланов и семейных групп, надёжная гарантия. Надёжнее всяких нотариально заверенных договоров.

– Что же ты хочешь предложить Наточке? – чуть вздёрнув бровь спрашивает Альбина.

– Наталинка пишет недурные стихи, и если согласится, станет штатным поэтом в нашем союзе.

– Ты сказал Наталинка? Чудесное имя, я, право, даже завидую.

Альбина помолчала, прикидывая про себя те или иный варианты, и соглашается:

– Да, Наточка обладает очень лёгким и талантливым пером. Я верю в её способности. Но других участников проекта мы ещё не видели.

– Что за трудности? Увидим. – отмахиваюсь я – Главные участники ансамбля сидят здесь, а остальных можно как принять, так и отставить. Только я бы хотел внимательно прослушать Лену, у неё хороший голос, и если не ошибся, сделать её вокалисткой.

– Кстати о вокалистах: сколько нам их будет нужно? – следует быстрый вопрос Альбины.

– Думаю, традиционно: мужчина и женщина. – пожимаю плечами – Решать тебе, если конечно, возьмёшься за художественное руководство.

– Заманчиво… Очень заманчиво. – бормочет Альбина, глядя в одну точку – Ах, ладно! Я согласна. Буду художественным руководителем, но на должность директора нужно искать человека.

– Действительно, творческие и административные должности лучше не совмещать. – соглашаюсь я и предлагаю – Давайте поищем специалиста, каждый по своим каналам, ты я и Наталинка.

– Дельное предложение. – подтверждает Альбина – Только строго между нами: никаких евреев.

– Почему? – простодушно удивляется Наталинка, а я молчу.

– Нам нужны проблемы на ровном месте? Например, проблемы с сионистами, с КГБ, с ОБХСС[1]?

– Разумеется, не нужны.

– Тогда никаких евреев.

– И никаких выходцев с Закавказья и Украины. – добавляю от себя.

– Ты что-то знаешь? – поворачивается ко мне Альбина.

– В какой-то мере. Я не хочу, чтобы нас постепенно выжили, чтобы заместить земляками. – поясняю я свою мысль – Ничего личного, просто имею негативный опыт.

А дальше мы принялись подробно обсуждать наши планы, касающиеся нового ВИА, дело это крайне непростое, таящее много подводных камней и неочевидных опасностей.

Но всё кончается, и, оставив Альбине нотную тетрадь с двадцатью песнями, а также конверт, а в конверте сто пятьдесят рублей купюрами по двадцать пять рублей, мы с Наталинкой отправились ко мне. Уютная всё-таки у Романа Николаевича квартира. Всё по делу, всё на месте. Я кормил Наталинку всякими простыми вкусностями, читал ей собственные стихи, пел песни, в том числе и свои, и к вечеру всё у нас прекрасно получилось, преодолел я её ступор, и наша жизнь, каждого в отдельности и двоих вместе, обогатилась новыми ощущениями и красками.

Да, нужно суетиться, добывать денежки, потому что у меня осталось всего тридцать семь рубликов с мелочью. Ну да ладно, эту проблему я буду решать завтра или ещё через день.

***

Утро понедельника. Я проводил Наталинку до работы, очередной раз, усмехаясь в глубине души, и вот почему: в среде «истинных ленинградцев» принято работать в нестерпимо высокодуховных конторах: тут тебе и театры, тут тебе и музеи. Но такие места для тех, кто попроще. Истинные гиганты духа трудятся если в музее, то в Эрмитаже, или на худой конец, в Русском музее. Ниже – непрестижно. Из высших учебных заведений котируются те, что в центре, в исторических зданиях. Скажем, Холодильник расположен вроде бы и в центре, но не совсем. И в новом здании. И учатся там кто попало, дети простых рабоче-крестьян. А вот Университет – это престижно, особенно юрфак и истфак. Впрочем, в разные периоды были разные варианты предпочтений.

Наталинка трудилась на вершине пирамиды престижности «настоящих ленинградцев», в потрясающем по крутизне и бесполезности заведении – в Пушкинском доме. Ни в той и ни в этой жизни я не понимал смысла и значения таких контор, что вполне понятно: я из простолюдинов, и всем своим существом понимаю полезность науки: наука двигает мир вперёд, улучшает сами условия существования человечества. А чем полезен Пушкинский дом?

Хотя… Есть у меня версия.

Богатые промышленники, купцы и прочие деятели щедро давали деньги на революцию. Вообще-то они сами хотели воспользоваться плодами революции, чтобы самим володети и правити, по примеру английских денежных мешков. Оттого и детей своих они воспитывали в английском духе, но с русским акцентом. Фокус в том, что для английского денежного мешка игры с театрами, картинными галереями и прочей культуркой всего лишь поза, иногда эксцентрическая, иногда замешанная на глубоком интересе. Главным для англичанина был всё-таки бизнес. Для русских же внешняя оболочка оказалась важнее: они проматывали отцовские состояния скупая картины, статуи и рукописи, а кто-то полностью погружался в театр. Тратили деньги и на революцию.

И вот революция произошла, правда, оказалась абсолютно нежизнеспособной, и вскоре произошла вторая революция, к власти пришли большевики.

Можно много, и, иногда справедливо, критиковать большевиков. Но чего нельзя отнять у большевиков, так это ответственности: они всегда и всем платили по долгам. Кто-то был не рад получить по счетам, но это уже его проблемы. А вот Морозовым, Рябушинским, Третьяковым и многим другим, большевики заплатили добром: в столицах были созданы синекуры, где содержали, неплохо платили и отлично кормили потомков выморочных родов. Потомки Морозова трудились в Шекспировской комиссии, а здесь, в Питере, «бывшие» были собраны в созданном ещё до революции Пушкинском доме и подобных конторах-синекурах.

***

Человек, который может решить мою насущную проблему, кушает пельмени. Вообще-то пельмени не очень здоровая пища, но Семен Аронович любил их ещё со времен свой студенческой юности, когда учился в Техноложке[2], когда он бегал сюда обедать. И сейчас изредка, раз в два-три месяца, Семен Аронович ходил сюда скушать любимое блюдо и окунуться в сладкую ностальгию по безвозвратно ушедшей юности.

В столовой Семена Ароновича отлично знали, внимательно отслеживали, чтобы на его столик стелили свежую льняную скатерть, и подавали лучшие из имеющихся пельменей, впрочем, плохих тут и не подавали. А после пельменей помощница повара приносила компот из сухофруктов: Семен Аронович предпочитал его другим напиткам, а водочки, приличествующей порции пельменей, он позволить себе не мог. Возраст и здоровье, увы.

На сей раз в конце трапезы к столику подошел парень ч короткими, но начинающей обрастать волосами. Заметно, что волосы у парня кудрявые, и Семен Аронович почувствовал к юноше симпатию: в молодости он тоже был кудрявым.

– Разрешите присоединиться? – вежливо спросил молодой человек с подносом, на котором стояли только стакан с компотом и блюдце с булочкой.

Вообще-то в столовой самообслуживания на столах не бывает скатертей, и человек, сидящий за таким столом явно не простой человек. Но раз парень подошел, значит, разговор важный. Опасности и тревоги Семен Аронович не ощутил, а вот интерес почувствовал, потому благожелательно кивнул:

– Сделайте одолжение, юноша.

– Дело у меня личное, и Вы, Семен Аронович, вполне можете мне отказать. К вам мне посоветовал обратиться Корнилов Илья Иванович, он сказал, что моя просьба именно по вашему профилю.

Имя куратора из КГБ парень назвал легко, привычно, как называют давнего знакомого, может быть, не очень приятного, зато могущественного.

– Меня зовут Виктор. Виктор Чижов. Я начинающий композитор-песенник. Сегодня я через своего человека отправил в ВААП пару десятков своих песен на регистрацию. Часть этих песен будет исполнять ВИА, который будет создан при музучилище при Консерватории, часть будет предложена известным исполнителям и группам.

Семен Аронович внимательно слушал. На этапе, который озвучил Виктор, его участия не требовалось. Впрочем, Виктор не стал наводить туман, и чётко изложил свою просьбу:

– У меня есть много песен так называемого ресторанного формата, модных нынче «белогвардейских» романсов.

– Беложидовских. – поправил собеседника Семен Аронович – Так будет вернее. Я, хоть и работаю с такими исполнителями, отношусь к их песням несколько неприязненно.

– Я тоже. – усмехнулся Виктор – Но деньги нужны безотлагательно, пришлось сочинять такое дерьмо. Спрос, как известно, рождает предложение.

– Могу ознакомиться с Вашим творчеством, Виктор?

– Как Вам, Семен Аронович, удобнее? Если хотите, я дам Вам нотную тетрадь с нотами и текстами. А если хотите, проедем ко мне, я исполню песни для Вас, правда, всего лишь на гитаре.

– Позвольте, я одним глазком взгляну на ноты.

– Пожалуйста, Семен Аронович.

Старик взял тетрадь, и принялся бегло читать ноту, периодически насвистывая прочитанное. Наконец отложил тетрадь:

– Вы знаете, Виктор, очень неплохо, можно и послушать Вас. Далеко ли Вы живёте?

– В двух минутах от Владимирского собора. Мы быстро доедем на такси…

– Помилуйте, Виктор! На метро мы доедем значительно быстрее.

И мы пошли к метро.

– Знаете, Виктор, я очень люблю метро, мне там даже легче дышится. Разумеется, я стараюсь ездить в метро вне часов пик, возраст и отсутствие постоянной работы мне это позволяет.

– Да, я тоже люблю метро, а из всех станций самой красивой почитаю Автово.

– Жаль, что она не до конца отделана.

– Был бы у меня выход на руководство метрополитена и Ленинграда, я бы предложил весьма дешёвый способ довести отделку станции до конца.

– И каков это способ?

– Объявил бы сбор средств на отделку колонн, может быть даже с условием нанести имя человека, давшего деньги на установку хрустальной детали, на одной из граней.

– Ах, Витя, если бы было всё так просто! Я бы отдал большие деньги, действительно большие, лишь бы метростроевцы проект довели до конца. Причём безо всяких благодарственных надписей, просто в знак благодарности городу, за то, что он есть на этой Земле.

В просторной, чисто прибранной комнате, Виктор усадил гостя в кресло.

– Вам что-то подать? Есть китайский чай, кофе, правда, неважнецкий, лимонад и вино. Розовая «Изабелла».

– Чай, если не затруднит.

Виктор отправился на кухню, а гость по вещам в комнате пытался понять характер симпатичного незнакомца. Хм… Настолько обаятельного, что Семён Аронович отправился к нему в гости, и между прочим, имея при себе крупную сумму в рублях.

Но тревоги старик не ощущал: не было от парня никакой угрозы.

Наконец, Виктор подал чашку чая, вазочку с пирожными, а сам взял гитару:

– Что бы Вы хотели услышать, Семён Аронович?

– А сделай-ка «Молодую», я хочу услышать, авторскую версию.

– Пожалуйста:

Я не ною о судьбе, лучшее храня в себе,

И признанием тебе досаждая,

Привыкая к боли ран, я прощу тебе обман,

Ты ж как в песне у цыган, молодая,

Э-э-эх, молодая

– Великолепно, Виктор. Согласитесь отдать полное право на исполнение?

– Всё зависит от цены. У Вас есть конкретное предложение?

– Кажется, есть. Я буду не я, если не получу за песню двадцать тысяч. Это же готовый шлягер, причём с возможностью выхода в финал «Песни года». Другие песни также имеют большой потенциал.

– Простите, мы не оговорили Ваш процент.

– С молодых я обычно беру две трети. А с Вас, Виктор, возьму даже не половину, а только треть, но с условием, что я буду Вашим продюсером.

– Могут возникнуть сложности. – спокойно предупредил Виктор – Моя партнёрша, та, что станет художественным руководителем ВИА, неприязненно относится к евреям. Это у неё личное.

– Назовите имя, может быть, я её знаю.

– Альбина Борисовна Скавронская, аспирант Консерватории и преподаватель музыкального училища имени Римского-Корсакова.

Семён Аронович задумчиво пожевал губами, и поставив чашку на блюдце грустно сказал:

– Я не могу осуждать эту даму за нехорошие чувства к моему племени, она в своём праве. Но мы можем сделать так: у меня есть на примете очень талантливый мальчик, года на три старше Вас, Виктор. Он чистокровный русский, из русской глубинки. Я уверен, что он отлично поведёт ваши дела, а если и будет со мной консультироваться, то только на нейтральной территории. Согласны?

Виктор пожал протянутую руку:

– Согласен.

– В таком случае, извольте получить аванс, пять тысяч рублей. Расписки не нужно.

[1] ОБХСС – отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. Проще говоря, экономическая разведка. В наше время существует под названием ОБЭП, правильнее: Главное управление экономической безопасности и противодействия коррупции. Управление при МВД РФ.

[2] Техноложка – Технологический институт имени Ленсовета

О преимуществах дружбы с призраком

– Альбина позвонила мне на службу, сообщила, что передала в ВААП все произведения и все необходимые документа. Не зря ты настоял на изготовлении ксерокопий. Даже не ожидала, что ты, Витя, такой предусмотрительный.

Просто я более опытный в канцелярских делах. Но говорю другое:

– Простая логика: документы, потенциально способные принести доход, просто обязаны быть оформленными надлежащим образом.

– Верно! Альбине сказали, что ты должен прийти и поставить подписи в нужных местах.

– О чём и речь.

Мы разговаривали с Наталинкой, прогуливаясь по набережной Макарова, и ожидали Альбину: она назначила встречу именно здесь, так всем удобнее. Наконец Жигуль-копейка подрулил к нам и остановился. Из машины вылезла усталая Альбина, пошла к нам, и на ходу приветственно махнула рукой:

– Привет, ребята! Не соскучились?

Любуюсь Альбиной: кого-то она мне напоминает. Да, точно! У моей свояченицы есть лучшая подруга, такая же пробивная, активная, целеустремлённая и неутомимо всепобеждающая. Небольшого роста, сложена прекрасно, хотя и не совсем современно. Сейчас в моду вошли длинномерные шкилеты, а она похожа на танцовщиц из пятидесятых годов. Средней длины, восхитительного сложения ножки, осиная талия, некрупная, но такая на вид упругая и восхитительная грудь… Одета Альбина великолепно: ни одной детали фабричного производства, все вещи сшиты в ателье, у мастеров высочайшей квалификации, из тканей выдающегося качества, и, соответственно, цены. Каждая из вещей выглядит подчёркнуто скромно, но все вместе они просто кричат о высочайшей цене. Я не удивлюсь, если эти вещи сшиты в Париже, Нью-Йорке или Монтевидео, впрочем, с такой же вероятностью их сшила какая-нибудь театральная реквизиторша, в свободное время. Главное: все наряды и украшения уникальны и неповторимы. Такое не купишь просто за деньги, такое стоит баснословных денег, а главное – немереных связей, и сразу после создания переходит в разряд легенд в кругу истинных ценителей.

Света, подруга свояченицы, такая же неудержимая, занята одновременно в десятке проектов, и везде она ключевая фигура, везде без неё стразу и неизбежно развалится. Ну и красива, чертовка. Красива эдакой лисьей красотой, на самом деле, очень редкой в нашем подлунном мире..

– У нас всё нормально. – отозвалась Наталинка – А ты почему такая усталая?

– Озаботилась ансамблем, он крайне важен для всех для нас. Собирать участников нужно на своей территории, так сказать, на собственной крепкой позиции.

– Ты имеешь в виду репетиционную базу? – уточняю у Альбины.

– Именно её. Однако, сегодня я объездила шесть ДК, и везде либо требуют немыслимых денег, либо ставят невыполнимые условия.

– Деньги не проблема. – информирую партнёров – Я пристроил несколько песен в рестораны, и мне заплатили сразу. Пока наш бюджет может быть в пределах трёх-пяти тысяч рублей, дальше будет больше. Что у них за условия?

– Три-четыре выступления в месяц. – коротко отвечает Альбина.

– А вот это уже наглость. Они бы ещё потребовали у консерваторских музыкантов лабать на танцах каждые выходные. – соглашаюсь я с Альбиной.

– Но что делать?

– Искать доступную репетиционную базу, и таких мест много.

Вижу, что Альбина начинает звереть, поэтому, без паузы, сразу продолжаю:

– Школы и сельские клубы. Школы нам не слишком удобны, поскольку у них довольно сложный режим работы их залов, а вот сельские клубы сами под нас подстроятся. И добираться до них всем будет удобно.

– Ну-ка, продолжай! – воспряла Альбина.

– Берём для примера сестрорецкое направление и Финляндского вокзала. Например, ДК в Ольгино-Лахте, расположено в пяти минутах ходьбы от платформы Лахта. От Ольгино немного дальше. ДК в Лисьем Носу находится в пяти минутах от платформы, и здание там просто отличное, не такое простенькое, как в Ольгино. И далее по этой жэдэ ветке, до самого Зеленогорска

– Да, Витя, ты прав, нам непременно нужен директор. – самокритично отметила Альбина – Я такой простой выход и не заметила.

– Ничего страшного, Альбина, просто у тебя нет такого опыта. Что до директора, то на следующей неделе я представлю кандидата, оцените. Сейчас он гостит у родителей, не помню точно места, но в русской глубинке.

Напряжённый, в начале моей речи, взгляд Альбины несколько смягчился. Крепко же насолил ей богоизбранный народ, буквально до печёнок достал.

– Если никто не против, – предлагаю я – то завтра я съезжу в Ольгино, и, проведу предварительные переговоры, с руководством ДК. Думаю, возражать они не станут. Разве что обговорить обязательные концерты, но думаю, не чаще одного в два месяца. Получится чаще – будет чаще.

На этом мы и расстались. Мы пошли, а Альбина села в машину и помчалась куда-то, ведь у неё запланирована масса неотложных дел, такая уж она активная.

***

А мы с Наталинкой отправились домой, на этот раз по другому маршруту. Девушка рассказывала мне истории из питерской жизни разных эпох, но вот беда: я уже слышал эти рассказы, звучащие из разных уст. И читал об этом. Я ведь всерьёз люблю Питер, и в моей библиотеке не меньше сотни книг о ленинградских достопримечательностях.

Тогда, тридцать лет назад, я ещё не знал всего, что сейчас говорит мне Наталинка. Но заинтересовался и узнал. А кроме общекультурных вещей узнал много больше: как устраивают свайные поля, перед строительством, как проводят канализацию, как строят, обороняют и берут крепости, как плавится металл, и как растят хлеб. Я умею из зерна сделать муку, а из муки хлеб. Я принимал роды у коров, свиней и человеческих женщин, я знаю, как без лишних страданий добить безнадёжно раненого. Отлично знаю, как делают наркотики и как расправляться с распространителями наркотиков. А ещё я реально учил людей и командовал воинскими подразделениями до роты включительно. Я писал книги и песни, и не моя вина, что их не удалось опубликовать: конкуренция была слишком велика. Я спорил с философами, и нет, не всегда, лишь иногда их удавалось убедить в основательности своей точки зрения. А однажды даже переубедил мудреца семидесятилетнего возраста. Одно очень плохо: при всех своих знаниях и умениях, я так и не научился себя представлять нужным людям с выгодной стороны.

Сейчас, гуляя с девушкой, о которой мечтал большую часть жизни, я с ужасом вдруг понял, что перерос её. А она не будет расти, догоняя меня просто потому, что нужная, кем-то отмеченная высота взята, и развиваться дальше нет никакого смысла.

В сущности, если бы тогда нас не разогнала в разные стороны Элеонора Иннокентьевна, мы бы разошлись лет через десять-пятнадцать по той причине, что я всю жизнь учился, и довольно скоро мне бы просто не о чем стало бы говорить с женой. А жить с человеком, с которым нельзя поговорить ни о чём кроме быта, культурки и обязательных сплетен… Зачем?

– Сегодня мне следует быть дома. – сообщила Наталинка – Родители будут дома, я хочу рассказать о тебе.

– Ты думаешь, нам позволят встречаться? – нейтрально спрашиваю её.

– Не знаю. Папа может и позволит, а вот у мамы для меня есть жених, правда, он мне не очень нравится: он скучный. Его ничего кроме наследия Герберта Маркузе, в жизни вообще не интересует. И он мечтает уехать в Америку, а я туда не собираюсь, а мама просто мечтает об этом.

– Бывает же такое!

Простились у её парадного, и я отправился к себе.

***

Дома меня ждала Таня, в смысле, призрак девушки.

– Привет, Танюша! Ты не соскучилась ожидаючи меня?

– Здравствуй, Витя. Вот решила заглянуть к тебе в гости, поговорить. Знаешь, я раньше не ценила общения, а теперь поняла, какое это благо – простая беседа с приятным человеком.

– Ну что же, давай пообщаемся. Мне лестно, что ты считаешь меня приятным человеком. Расскажи о себе, Танюша, если это, конечно, не тайна.

– Не тайна. Я родилась и выросла в Ленинграде, но родители мои приезжие. Мама из Калининской области, здесь училась, по распределению попала на ленинградское предприятие, и сей час работает инженером в бактериологической лаборатории. Папа военный. Я не очень разбираюсь в военных званиях, но знаю, что у папы звание невысокое. Но сослуживцы его очень уважают, даже начальник называет только по имени-отчеству. Его родители живут далеко: в Караганде. А я окончила школу, и готовилась поступать в Университет на биолого-почвенный факультет.

– Здорово! А я планирую поступить на истфак Университета, он как раз напротив Двенадцати коллегий. Можем пересекаться между лекциями и после них.

– А направление из армии взял?

– Само собой. И комсомольскую характеристику, и рекомендацию от парткома части.

– Счастливый. А мне поступать на общих основаниях. Правда, обещают, что зачтут участие в биологическом кружке и в общегородских олимпиадах. Я ведь победила в олимпиаде по биологии.

– А на Всесоюзной олимпиаде, какое место?

– Никакого. – грустно вздохнула Таня – Отправили совсем другого человека. Своего. Нужного. А нужный и свой, оказался пустышкой, и не получил даже поощрительного приза. Хорошо, хоть не самое последнее место привёз.

– Как тут в Питере сурово! – посочувствовал я – Кумовщина процветает.

– Это правда, процветает. По такой причине Ленинград ни разу не занимал первого места по биологии. Барнаул, Белгород занимали и не по одному разу, а Ленинград нет.

– А по другим предметам?

– По-разному. Математики, физики, астрономы в Ленинграде сильные, здесь есть чем гордиться. История… Нет, какие результаты у историков даже не любопытствовала.

Вижу, Танюша начинает наливаться грустью, перевожу разговор на другое:

– Ты хотела заглянуть в книги, что стоят в шкафах, в коридоре биофака. Удалось посмотреть?

– Не-а! Ты оказался прав: книги мне даже не вынуть с полки, так плотно они стоят. А вот сделать что-то лёгкое могу. Только не рассказывай никому, я отодвинула задвижку в туалете, и открыла дверь, когда там сидел тот вредный дядька, что отправил на Всесоюзную олимпиаду свою племянницу.

– Ха-ха-ха! Надеюсь, при свидетелях?

– Естественно! – самодовольно отчиталась Танюша – Как раз мимо шли студентки, уж поверь мне, они всё рассмотрели в деталях.

– Вот это здорово! А тебя не обижает, что я так подробно расспрашиваю?

– Нет. Тобой движет естественный интерес исследователя.

– Тогда, если не трудно, пройди сквозь дверь.

Танюша улыбнулась и прошла сквозь наполовину открытую дверь, стоящую торцом ко мне. Было прекрасно видно, на поверхности двери возникает сначала кончик носа, потом лоб и губы, по потом и вся фигура девушки.

– Жаль, что всё это нельзя сфотографировать или снять на кинокамеру. – сама пожалела Танюша.

– Не грусти! Маловеры всё равно объявили эти документы фотомонтажом или комбинированными съёмками. – утешаю я девушку.

Таня походила сквозь кресла и стол, а потом продемонстрировала, как открывает замок на комнатной двери. Оказывается, если Таня движется быстро, то её рука свободно проходит сквозь любой объект. А если медленно, вернее, очень медленно, и особым образом напрягаясь, то и замок открывается, и можно поднять авторучку и даже что-то написать, но немного. От длительных усилий Танюша быстро устаёт.

– А сейчас я покажу, как научилась ходить сквозь стены.

И Танюша шагнула в стену.

И тут же с визгом заскочила обратно.

– Ты чего испугалась? – подскочил я.

– Там такое происходит!!!

– Там какие-то бандиты привязали людей к стульям и бьют их!!!

– Спокойно, Танюша! Тебя они не видят, и вреда не нанесут. Прошу тебя, сходи ещё раз, и посмотри подробно, что там происходит, может быть, мы сможем помочь

– Чем ты поможешь?

– Во-первых, посмотри, какое у бандитов оружие, а во-вторых, посмотри, сможешь ли ты открыть входную дверь. А я пока посмотрю, нет ли здесь какого-нибудь оружия.

– Согласна!

Первый шок у Танюши прошел, осознание собственной неуязвимости придало ей немалую уверенность.

– Я пошла! – отчеканила Танюша, и нырнула в стену.

А я прошел на кухонный балкон: обычно горожане хранят там всякие вещи, не боящиеся осадков и перепада температуры.

И представьте себе, нашел! Нужной вещью оказался отрезок полудюймовой трубы, длиной примерно полметра. Чтобы не проломить головы бандитов, и не получить срок за превышение самообороны, обмотал трубу куском войлока и закрепил войлок изолентой, благо, имелся собственный. А войлок я взял хозяйский, отрезал от древнего туристического коврика. Ничего! Если возникнут претензии, я куплю новый коврик, пенопленовый, не боящийся и не накапливающий влагу.

Тем временем из разведки вернулась Танюша, и принялась докладывать:

– Квартира там такая же, как эта, только проход в комнаты не слева направо, а справа налево. Бандитов четверо, один сейчас садит в туалете. Двое мучают хозяев квартиры, а один что-то ищет в шкафу, в прихожей, причём, на самом дне.

– То есть, если ты откроешь дверь, по крайней мере, одного можно застать врасплох?

– Я тоже так подумала!

– Тогда вперёд, Танюша!

Девушка скользнула в стену. А я поспешил к выходу.

Только подошел, из двери, из неё высунулась голова Танюши.

Откровенно говоря, неимоверно жуткое зрелище, но я уже привык.

– Витя, ты готов? Я открываю дверь, бандит стоит на коленях справа, головой в шкафу.

– Давай! – командую я, и сразу с щелчком замка, тяну дверь на себя.

Действительно, справа шкаф, из шкафа торчит преогромная, прямо-таки даже не кабанья, а лосиная задница.

– Чё за нахер! – рычащим басом реагирует жлоб на коленях, и высовывается из шкафа, ровно для того, чтобы получить моей дубинкой по затылку.

Удивительно, но хватило одного удара, жлоб сунулся головой в шкаф.

– Где тут туалет? – полушепотом спрашиваю призрачную помощницу.

– Вот за этой дверью.

Ага! Засранца нужно просто запереть, и для этого вполне хватит коридорного шкафа. Прохожу чуть вперёд, и роняю шкаф. Из шкафа сыплются вещи, а сам он очень удачно падает, и упирается верхней частью в дверь туалета и ещё одну дверь. Если планировка аналогичная , то там расположена ванная.

А я шагаю дальше, в гостиную, а там вижу типичную для проклятых «святых девяностых» картину: в венских креслах, которые наверное лучше назвать стульями с подлокотниками, сидят мужчина и женщина семитской наружности. Несчастные привязаны к стульям, и не абы чем, а пластиковыми строительными хомутами, которые в той жизни я впервые встретил в строительных магазинах где-то в девяностых годах, раньше их почему-то в нашей стране не производили и не завозили.

Картина, что называется, маслом по бутерброду: у жертв рты заклеены широким лейкопластырем, один бандит пассатижами ухватился за ноздрю свое жертвы. Второй, поигрывая ножом, стоит рядом и его просто штырит от зрелища пытки. Даже на штанах появилось тёмное пятно: похоже, он кончил только от наблюдения. Воображаю, что будет, когда он сам начнёт пытать!

Наблюдатель-садист первым и получил по жбану. Хорошо, что он увлёкся, и дал мне целую секунду для оценки ситуации, я же не спецназер какой, с одного взгляда принимать правильные решения.

А тут и четвёртый бандит начал ко мне поворачиваться, но к счастью, и ему я успел врезать по затылку, причём очень удачно, так, что почти двухметровый бандит упал как подкошенный.

Из кармана садиста торчал пластиковый пакет с чухонскими надписями, а в пакете – как раз стяжки. Ну как не использовать их в праведных целях? Никак нельзя! Так что я стянул стяжками руки и ноги бандитов, а потом разрезал стяжки на жертвах.

Сначала на женщине, а потом на мужчине. Женщина сорвала с лица лейкопластырь, причинив себе неслабую боль: усы у неё приличных размеров. И немедленно бросилась к мужу, причитая:

– Марик, что эти звери с тобой сделали! Ох, я же говорила, что нужно жить скромнее!

Пришлось рявкнуть:

– Уважаемая сударыня, извините, не знаю вашего имени-отчества, позвоните в милицию и вызовите скорую.

– Ах, да-да! – пискнула женщина и бросилась к телефону.

А я пошел посмотреть на заблокированных бандитов. Того что в туалете я так и не увидел, но колотился он знатно, надо полагать, всем организмом, но шалишь! В туалете нет места для разгона, да и дверь что надо: из дубового массива, это видно, поскольку дверь некрашеная, а отлично намастиченая.

Второй бандит, придавленный шкафом, уже пришел в себя, но привалило его качественно, к тому же, ноги у него разъехались почти в поперечный шпагат, и ставлю рупь за сто, что если там нет вывиха тазовых суставов, то точно есть неслабое растяжение связок. Так что встанет этот злодей не раньше чем через пару недель, да и то после мощной медицинской помощи.

Это очень хорошо!

Каждый из бандитов вдвое больше меня, и даже с одним я бы не справился в честной драке. А бесчестно, неожиданно, и с применением дубинки – получите и распишитесь.

Не буду я поднимать шкаф: дождусь милицию.

Вернулся в гостиную и принялся оказывать помощь пострадавшему: переложил его на диван, головой набок, чтобы кровь из раздавленной ноздри не затекала в носоглотку, ну и приложил к ране свой относительно чистый носовой платок.

Мужчина в шоковом состоянии, ничего не соображает и даже двигаться не в состоянии.

А вот и хозяйка с новостями:

– Молодой человек! Милицию я вызвала, обещают прийти быстро.

Ну да, отделение милиции тут недалеко, в одном квартале.

– И скорую помощь я вызвала, тоже скоро будет.

– Уважаемая, у вас есть бинты, а лучше стерильные салфетки и перекись водорода?

– Меня зовут Лилия Моисеевна, молодой человек. Аптечку я сейчас принесу, она на кухне. – сказала женщина и метнулась в сторону кухни.

Полминуты спустя она вернулась, неся в руках фанерный посылочный ящик, а в нём самые различные перевязочные средства.

Первым на вызов прибежала пара милиционеров. И я пошел их встречать, а Лилия Моисеевна осталась хлопотать у мужа.

– Добрый день, товарищи милиционеры! – поприветствовал я старшего сержанта и ефрейтора, мысленно про себя отметив, что ефрейтор весьма нечастое звание в милицейской среде. Услышав мой голос, бандит в туалете притих.

– Что у вас произошло? – спросил старший сержант, глядя на меня поверх шкафа.

– Докладываю. Хотел зайти в свою съёмную квартиру, но из приоткрытой двери услышал стоны. Заглянул, увидел, что двое пытают женщину и мужчину, ну и счёл себя обязанным вмешаться.

– Понятно, товарищ. Помогите поднять шкаф.

– Только вы приготовьте оружие, товарищ старший сержант.

– Зачем?

– Одного бандита я придавил шкафом, а второго, тем же шкафом запер в туалете.

Милиционеры заглянули под шкаф и синхронно потянули пистолеты из кобур. Старший из милиционеров отошел на два шага и изготовился к стрельбе, а младший, держа пистолет одной рукой, второй ухватился за шкаф. С другой сторону навалился я, и шкаф встал на место.

Придавленный шкафом злодей лежал в странной позе, похожей на позу звезды, только ноги разведены почти на сто восемьдесят градусов и согнуты в коленях.

Даже со стороны видно, что это очень больно. Впрочем, мне совершенно не жалко.

Милиционеры заняли позицию у двери туалета и скомандовали:

– Выходи из туалета! И сразу руки на затылок!

Открылась дверь, и оттуда вышел понурый здоровяк с руками на затылке.

– Лицом к стене, ноги шире плеч, руки на стену!

Здоровяк привычно, видимо имелся опыт, встал как сказал, и позволит обхлопать себя, а потом надеть наручники.

– Где оружие? – спросил младший из милиционеров

– Оставил в сортире. – хмуро ответил здоровяк.

Младший милиционер вошел в туалет, повозился там с минуту, видимо осматривая всё, и вышел, неся в руке три прозрачных полиэтиленовых пакета: в одном пистолет ТТ, в другом финка, а в третьем кастет из желтоватого металла, видимо бронзовый или латунный.

Пошли в гостиную, а там ничего не изменилось, за исключением того, что оба злодея пришли в себя и возились, проверяя крепость собственных строительных хомутов.

Вскоре приехала скорая и занялась двумя пострадавшими: хозяином квартиры и распяленным на шпагат бандитом. Санитар на пару с врачом не слишком милосердно, безо всякого обезболивающего, вправили ноги бандита, а тот лил слёзы и душераздирающе стонал.

Вскоре на этаж поднялся милицейский старлей и представился:

– Я дознаватель РУВД Куйбышевского района, старший лейтенант милиции Горюнов Иван Сергеевич. Это вы помогли пострадавшим и задержали налётчиков?

– Да, я.

– Попрошу документы, для оформления протокола.

– Пойдёмте ко мне, товарищ старший лейтенант, я живу в соседней квартире.

Разместились в моей комнате: дознаватель за столом, а я напротив. Папку моих документов старлей изучил быстро, но очень дотошно и удовлетворённо кивнул:

– Виктор, давайте сначала побеседуем, потом я заполню протокол. Расскажите о произошедшем от начала до конца.

И я рассказал всё, за исключением участия в происшествии призрака Танюши. Милиционер слушал осень внимательно, не перебивал, лишь кое-где уточнял те или иные детали. Наконец, я закончил, а дознаватель немного подумал и предложил:

– Вашу версию происшествия изложим в неизменном виде, за одним исключением: дубинку Вы не изготовляли, а воспользовались обломком черенка лопаты, подобранном в подъезде. Не нужны разбирательства, откуда у Вас такие специфические навыки. Причём не нужны ни Вам, ни мне.

–Согласен, товарищ старший лейтенант.

Протокол был написан быстро, я прочитал его и расписался.

– Скорее всего Вас, Виктор, вызовет следователь для уточнения каких-то деталей, но не волнуйтесь, это формальность.

– Хорошо, буду иметь в виду.

– И последнее: если надумаете поступать в милицию, можете рассчитывать на рекомендацию от нашего райотдела. Я сегодня же доложу о Вас начальнику отдела.

В самом лучшем расположении духа мы расстались, я приготовил себе еду, поскольку из-за происшествия кушать захотелось просто неимоверно, принялся насыщаться.

Танюша всё это время находилась рядом со мной, периодически проскальзывая сквозь стену, любопытствовать: а что там и как. Девушка была в полнейшем восторге! Ведь ничего подобного с нею никогда не случалось!

Прогулка

Часам к девяти вечера я отправился к Костёлу Екатерины, просто пообщаться с народом, так сказать, набраться впечатлений.

Пока шел по Владимирскому, а потом Невскому, всё крутил в голове разговор с Наталинкой. Говорили мы с нею недолго, каких-то двадцать минут, что для выяснения отношений перед разрывом ничтожно мало. Люди перед разрывом отношений разговаривают неделями и месяцами, а тут – какие-то треть часа. Смешно! Впрочем, нам хватило времени расставить все точки над Ё и все палки за Ы. И действительно, о чём говорить? По возрасту Наталинка давно вышла из девичьего состояния, во времена Бальзака таких фемин вообще считали перезрелыми, из серии «Баба ягодка опять». В сущности, наш разговор был монологом, где Наташа объясняла мне что у наших отношений нет будущего, что родись я в Ленинграда или в Москве, всё бы сложилось иначе. Я ей возразил, что моя прабабка по матери, вообще-то родилась в Петербурге, и даже успела побыть воспитанницей в Екатерининском институте, а потом, так уж сложилась судьба, стала второй женой моего прадеда, и родила ему моего деда. Но это всё полная ерунда, а главное то, что в двадцать пять лет пора бы начать отвечать за себя самой. И никто не будет вместо неё строить её собственное будущее.

Наташа разрыдалась и бросила трубку.

А я трубку не бросил. Я трубку аккуратно положил на рычаги телефонного аппарата, а потом станцевал посреди комнаты что-то вроде «Лезгинки»:

– Асса!!! А я нэ виноват, сапсем нэ виноват! Ваще не виноват, что она дура набитая и сама не хочет строить свою жизнь.

Это же надо, какой она оказалась ограниченной пустышкой! И какой же я был кретин, дебил, имбецил, олигофрен в той жизни, что не видел вс ех признаков невероятной ограниченности Наташи! То-то Альбина посматривала на меня с жалостью: она-то сразу увидела, что мы не то что из разного теста, а вообще из разных вселенных.

В общем, бог миловал.

А у костёла встретил Лену, которая отлично влилась в здешнюю тусу, сидела среди молодёжи на ступеньках, и пела вместе со всеми беложидовскую[1] песню:

Пуля просвистела, в грудь попала мне! Ничего уйду на лихом коне

Шашкою меня комиссар достал. Кровью исходя я с коня упал.

Увидела меня и пошла навстречу.

– Привет, Витя! А я тебя уже жду!

– Привет, Лена! Как видишь, я не опоздал. Как дела с кандидатами в новую группу?

– Есть кандидаты. Восемь человек, все отличные исполнители, большинство – мультиинструменталисты.

Мне только и осталось восхищённо развести руки:

– Я знал, что на тебя можно положиться! А я нашел для группы художественного руководителя, твои ребята должны её знать: Альбина Борисовна Скавронская.

– Я вспомнила! Это та преподавательница, что была в комиссионке? И в училище я её видела, правда, не общалась.

– Вот и хорошо, что вспомнила. Директором группы будет молодой, но многообещающий человек, он скоро приедет, и мы с Альбиной проведём с ним собеседование. Это вторая новость. Третья новость такая: завтра я еду договариваться насчёт репетиционной базы.

– А где ты наметил базу? – тут же спросила Лена.

– Молодец! Чувствуется профессионал! – похвалил девушку – первый вопрос – о работе. Я думаю, в ДК Ольгино. Там вообще-то обычный типовой зал для сельского дома культуры, но помню, музыканты хвалили. Сам по себе зал небольшой, но хороший.

– Я как-то отдыхала в Ольгино, но не помню там ДК, разве что кино в закрытой церкви.

– Ну-у, матушка, давно же ты в Ольгино отдыхала. Учебный центр профсоюзов помнишь?

– Да.

– А заброшенное здание швейной фабрики помнишь?

– Да, там такое красно-коричневое двухэтажное здание за бетонным забором.

– А ДК по той же улице что и фабрика, в сторону железной дороги, слева по ходу движения в таком длинном одноэтажном здании.

– А! Туда удобнее идти от Лахты. Так ближе и быстрее. А куда мы пойдём сегодня?

– Ого! МЫ пойдём! Учти Лена, я собираюсь гулять всю ночь!

– И я буду гулять всю ночь.

– Лена, ты меня знаешь только второй день.

– Зато успела изучить.

– И главное, Лена: я тебя действительно не обижу, а в случае чего и заступлюсь, но… У меня есть невеста, и с тобой я не вижу будущего.

Лена растерялась. Раз, другой, третий хлопнула глазами. Думал, девочка расплачется, но нет, сдержалась, только голос прозвучал хрипловато, когда спрашивала:

– Совсем никакого будущего?

– Только в качестве друзей.

Лена немного заколебалась, потом приняла решение:

– Я согласна, мы друзья. – протянув мне руку, сказала девочка.

– Мы друзья. – повторить повторил я, и продолжил – Зато я подарю тебе такую ленинградскую ночь, что все твои подруги и друзья будут тебе завидовать, когда ты будешь о ней рассказывать.

– Я верю!

***

В прошлой жизни эта ночь была на троих. В этой жизни нас будет пятеро: двоих ещё предстоит встретить и познакомиться, третий я, четвёртая Лена, и пятая – призрак Танюша.

Как и в той жизни, я отправился к Московскому вокзалу, и на моих глазах город засыпал: постепенно пропадали с улиц люди и машины, а вот и светофоры перестали менять и равномерно замигали жёлтым.

Нерегулируемые перекрёстки.

Обожаю эти часы в Ленинграде, а спустя тридцать лет он станет совсем другим городом, и это неизбежно: города живут, развиваются от поколения к поколению, и у новых поколений должны быть свои сказочные ночи, а старые сказки в изменившемся городе невозможно повторить, и это, наверное, справедливо.

Небо затянуло тонкими, почти не закрывающими диск Луны тучами, а с туч стал сеять тончайший дождь, разогнавший людей. Даже вальяжные ленинградские коты попрятались в подворотнях.

Вот лазоревый Московский вокзал, ещё без нарядной подсветки, вот серый штык обелиска «Ленинград город-герой», вот золотая шкатулка павильона станции метро «Площадь Восстания», вот сейчас звякнут вокзальные часы и…

–Добрая ночь! Ребята, не подскажете, как пройти к Неве? – почти как в той жизни прозвучало сзади.

Поворачиваемся. Двое видимых, одна невидимая. Вернее, видимая только для меня.

– И Вам доброй ночи! – широко улыбаюсь я – Мы и сами идём к Неве, если хотите, пойдём вместе.

– Хочу. – отвечает девушка – Вместе веселее.

Славная девушка. Редкостная умница, верный товарищ и мудрый советник. Это я знаю из будущего. А ещё надёжная опора… Впрочем, об этом в своё время.

– Меня зовут Виктор, мою спутницу Лена.

– А я Галина.

– Вы только что приехали?

– Да, я только что с поезда, и очень хочу посмотреть на развод мостов. Покажете?

– В самом лучшем виде! А ещё мы поделимся знаниями о великом городе. Кстати, рекомендую: Лена, коренная ленинградка, ей в смысле имени очень повезло: этот город, даже по названию город Лены. Правда, малыш?

– Угу. Я и правда в детстве думала, что город назвали в мою честь.

– Ты знаешь, по большому счёту, так оно и есть. Но времени немного, пойдёмте к Неве, девушки!

Невский проспект! Сколько о нём сказано, написано, спето! Величайшие наши писатели и поэты оставили бесценные строки об этой улице великого города, одной из самых прекрасных в мире. Я бывал во многих городах, посетил не одну столицу, восхищался архитектурой и людьми… Но Невский проспект не стану сравнивать ни с кем и ни с чем. Он уникален, он просто-напросто один такой на всей планете.

– Посмотрите направо! Посмотрите налево! – перебивая друг друга, выпаливаем мы друг другу какие-то истории, факты, анекдоты.

Нам весело! Танюша тоже участвует в веселье, подсказывает мне ответы на каверзные вопросы девушек, и я выгляжу чуточку умнее, чем на самом деле. Это весьма полезно для кармы.

На Фонтанке сначала свернули освидетельствовать: спит ли слон? Конечно, слон, как ему и положено, спал. Галине мы с Леной, наперебой, объяснили, что ноги слона – это вон те четыре равновеликих трубы, торчащие в небо немного ниже по течению от Аничкова дворца.

На Аничковом мосту травлю свою любимую байку о том, как мы с друзьями делали на заказ копии этих самых статуй. Ну как копии… Фотографии у нас были только с одного ракурса, с других ракурсов можно было разглядеть только то, что попало в объектив при съёмке других статуй.

Эх! Чудесное было время! Я был молод, здоров, при деньгах и ещё вне поля зрения милиции! Я лепил копии из воска, и получалось совсем неплохо. Нет, перед бароном Клодтом я бы не стал не то что хвастаться, но и даже упоминать о своих работах, а перед симпатичными девочками – почему бы и нет.

Вообще-то мои скульптуры получились вполне приличными, я так считаю до сих пор, тем более, спустя лет двадцать пять, уже сильно постаревшие друзья рассказывали мне, что те статуи переехали с дачного участка к особняку богача, и украшают один из мостов в его парке. И что любопытно, тамошний олигарх рассказывает гостям истинную историю создания скульптур, особенно упирая на то, какой талантливый народ в нашей стране: вот и статуи созданы пацаном-пэтэушником безо всякого художественного образования.

– А теперь посмотрите налево, по набережной Фонтанки! – величественно взмахиваю я рукой – Перед нами студенческий отдел Публичной библиотеки. До тысяча девятьсот восемнадцатого года в этом здании размещался Екатерининский институт, где воспитывались девицы из небогатых семей дворянства и мещан. Спешу похвастаться: в институте воспитывалась моя прабабушка по матери.

– Ой, она у тебя была дворянка? – восхитилась Лена.

– Согласно семейной легенде, да. Но полагаю, что она из мещанок, всё-таки этот институт был сильно проще, чем Смольный институт, и простолюдинок здесь было порядочно.

– А как она оказалась в Казахстане? – продолжает удивляться Лена.

– В Питере она вляпалась в какой-то дурацкий заговор, вот её и выслали куда-то в провинцию, а оттуда она завербовалась работать в Казахстан, там остро требовались учителя. Уже в Казахстане познакомилась и вышла замуж за прадеда, он сосланный кулак, и к тому времени овдовел. Потом они родили деда и спустя сколько-то лет, перебрались в Караганду.

– Какая непростая судьба! – вздохнула Лена.

– Ну что ты! Как правильно сказал Аркадий Гайдар: «Обыкновенная биография в необыкновенное время».

– Да, наверное. – согласилась Лена – Думаю, что если покопаться в семейных преданиях, то у многих найдётся масса интересных историй о предках.

И мы двинулись дальше.

А вот и ожидаемая реплика со стороны:

– Добрый вечер! Девушка, посмотрите на свою сумочку, она расстёгнута. Как бы чего не потерять, да и что-нибудь могут украсть. В Ленинграде спокойно, но бывает всякое.

Оборачиваемся, и глядим на подтянутого молодого капитана милиции с двумя орденскими колодками на груди.

– Капитан Лебедев. – представляется он – А сумочка открыта у вас. – и он указывает на сумочку Галины.

– Ой, спасибо! – смущённо краснеет девушка, и это видно даже в сумраке белой ночи.

Галина бросается закрывать сумочку, а капитан обращается ко мне:

– Я вижу, Вы ленинградец, раз проводите экскурсии, могли бы и подсказать.

– Ну что Вы, товарищ капитан! Я тоже приезжий, как и Галина. Только она сразу с поезда, а я двое суток в городе. Коренная ленинградка у нас Леночка. Прогуляетесь с нами? Я Виктор. Виктор Чижов. Рядом со мной Елена Сереброва, а вот фамилию Галины я ещё не знаю, познакомились совсем недавно.

– Галина Суркова. – кивнула смущённая донельзя девушка.

– А я Николай Лебедев. – отрекомендовался капитан – Но может быть перейдём на ты?

– Я целиком за. А вы девушки?

Девушки тоже оказались не против. Дальше мы пошли втроём. Николай сразу запал на Галину, только на этот раз его не смущал соперник в моём лице, поскольку я уже был с Леной. Танюша шагала рядом со мной и выглядела вполне счастливой, во всяком случае, признаков ревности я не замечал, как и перепадов настроения, свидетельствующих о придавленных чувствах.

На Дворцовой площади я вспомнил о пентаграмме, а Николай рассказал о ритуалах, которые пытаются проводить доморощенные сатанисты. Оказывается, в определённые дни ленинградская милиция устраивает не то что бы засады, а усиленное наблюдение за сакральной площадью. Николай уверял, что сатанистов задерживали не раз, однажды даже с пакетом человеческой крови, правда, консервированной, просроченной, украденной из больницы.

– И куда их отправляют? – заглядывая в глаза милиционеру, спросила Галина. Николай ей, как и в прошлый раз, с первого взгляда запал ей в душу.

– Ну, куда ещё можно отправлять злобных идиотов? – отвечает превесьма довольный Николай – В психиатрические больницы, конечно же! Но сначала проверили на причастность к нераскрытым убийствам. В Ленинграде, как и в любом большом городе, случается всякое. Нет. Убивали разве что животных: кошек, собак.

– Хорошо, что арестовали сатанистов. – излагаю я своё мнение – Те, кто зацикливается на всяких ритуалах, никогда не останавливаются, и всё время повышают ставки. Начинают с животных, а потом доходят и до людей.

– Верно! – одобрительно подтверждает Николай – всегда так и бывает.

А пока было время, все вместе прошли по «пентграмме»: от выхода на Невский проспект, вернее от угла Главного Штаба, двинулись к улице Халтурина, бывшей Миллионной. Оттуда направились к арке Главного Штаба, потом развернулись к Алмиралтейству, но не дошли, луч звезды заканчивается у угла гранитного основания демонтированного забора парка Зимнего Дворца. Оттуда повернули к Певческому мосту, и назад, последний отрезок, к углу Невского и Главного Штаба.

– Невероятно! – радовалась Лена – Теперь я буду всех друзей водить по самому оккультному маршруту Ленинграда!

На Адмиралтейскую набережную мы вышли вовремя: ниже по течению поднял свои крылья мост Лейтенанта Шмидта, а спустя минут десять и Дворцовый мост легко как пушинки поднял свои изящные ажурные пролёты.

– А вот отсюда открывается самый восхитительный вид Ленинграда! – торжественно объявила Лена.

Через раскрытые крылья пролёта моста отсюда открывается вид на Петропавловский собор Петропавловской крепости.

– Ах, как красиво! – счастливо заплакала Галина – Гораздо красивее, чем на открытках!

Я достал из сумки коробку со слоёной выпечкой из «Метрополя» и бутылку розовой «Изабеллы», а к ней – четыре складных стакана, купленных в охотничьем магазине.

– Ребята, присоединяйтесь! – кивнул я Николаю и Галине.

Да, в прошлый раз я не догадался взять вино и вкуснятину, зато вспомнил сейчас. Хорошие моменты запоминаются именно такими штрихами, так будем изо всех сил заштриховывать серую действительность яркими красками!

– Витя, а ты спой им что-нибудь про Неву и мосты. – неожиданно предложила Танюша – Мне тоже будет интересно послушать.

– Великолепная мысль! – шепнул я ей в подставленное призрачное ушко, достал из чехла гитару и запел:

Помнишь ночь, где мосты над седою Невой

Водный путь кораблям открывали

Помнишь белую ночь, где мы были с тобой

И куда мы вернёмся едва ли…

Помнишь белую ночь, где мы были с тобой

И куда мы вернёмся едва ли.

В уснувшем городе, где сны сбываются

Где в летнем сумраке следы теряются

Туман пронзая до утра и корабли и катера

Плывут в краю ночном

Там потерявшись, мы с тобой

Бродили над Невой

Всю ночь вдвоём.

А тем временем вверх по Неве, приглушенно рокоча двигателями, пошли корабли. Не знаю никого, кто был бы равнодушен к этому зрелищу, и кто не готов снова и снова любоваться на проход кораблей под разведёнными мостами белой ночью.

Вскоре мосты свели, и мы отправились дальше, на Васильевский остров, вернее, на его Стрелку, и, пройдя мимо Ростральных колонн, по Биржевому мосту перешли на Петроградскую сторону.

– Ребята, а неплохо было бы сейчас плотно перекусить! – объявил о себе Николай.

– Всецело поддерживаю предложение, но где? – поддержал я капитана.

– Здесь недалеко есть ночная столовая для сотрудников милиции, вас со мной пропустят.

Столовая была небольшая, на пятнадцать столов, примерно половина была занята. Отстояв коротенькую очередь мы получили комплексный… для ужина тяжеловато, а для обеда совсем не время. Наверное, всё-таки обед, поскольку люди работают ночью, им нужна полноценная еда.

На подносах у нас стояли борщ, картофельное пюре с парой котлет средней величины, компота из сухофруктов и булочки с маком. Хлеб каждый брал по необходимости. Всё это великолепие обошлось нам с Николаем в трёшку с копейками. Право платить за себя и Лену я всё-таки отстоял.

А из столовой мы отправились к Петропавловской крепости. Вошли в Кронверк, и я обратил внимание всех на адрес дома, стоящего там: «Петропавловская крепость, дом 6»

– Эх, ребята, что бы я ни отдал за штамп в паспорте с таким адресом!

Поулыбались, но вижу, что шутка попала в цель, и возможно разойдётся в виде шутки, понятной ленинградцам и туристам, обратившим внимание на это адрес.

А дальше мы пошли к воротам, ведущим из кронверка внутрь крепости, и, совершенно неожиданно для всех кроме меня, обнаружили, что ворота не заперты и чуточку приоткрыты. Уж не знаю, может быть, их забыли запереть, а может, и, даже, скорее всего, кто-то из сотрудников пошел по своим делам.

– Вы как хотите, ребята, а я пошел внутрь! – с самым решительным видом говорю спутникам.

– Витя, я с тобой! – с самым решительным видом поддерживает меня Лена.

– Коля, а мы? – с самым жалобным видом глядит на спутника Галина.

– Галочка, ребята! – смущённо улыбается капитан, и видно, что он просто разрывается противоречивыми желаниями – Как сотрудник правопорядка, я не должен входить туда, но чёрт меня побери совсем, я не в силах удержаться!

И мы пошли внутрь крепости. Ходить по территории мы, конечно же, не стали, потому что здесь масса всяческих предприятий, тот же Монетный Двор, к примеру. Поэтому прячась в тени, и за углами, мы прошмыгнули вдоль всех стен, выходящих на Неву, и добрались до подъёма на Государев Бастион. Уже на площадке, на которой стоят пушки, мы подошли к стене, выходящей на Неву. Не очень высокая стенка, видимо для того, чтобы солдаты могли стрелять по врагам из своих винтовок. Я раньше как-то не обращал внимания, а тут вдруг увидел, что стенка сделана в расчёте на низкорослого, по нашим временам, солдата. Да, действительно, наши предки были более низкорослыми, чем мы.

Было здесь и какое-то деревянное сооружение, вроде будки с плоской крышей, и довольно высокими бортами с трёх сторон, открытое в сторону Невы. Там мы и обосновались. Во-первых, нам всё что нужно, видно прекрасно. Во-вторых, нас никому не видно, а в третьих, стенки отлично защищают от потянувшего с залива не слишком холодного, зато сырого ветерка.

Там мы и расположились, сидя на крыше, а спиной опираясь о стенку.

Вид с крепости просто невероятный! Наверное из Зимнего Дворца вид ещё лучше, надо бы проверить, тем более, я знаю к кому можно обратиться со столь необычной просьбой. Но это потом. Как-нибудь. А пока я легонько пощипываю струны гитары, наигрывая одну из своих мелодий без слов. На Неве свели мосты, немногочисленные машины проехали в обоих направлениях. Поток гуляющих на набережных значительно поредел, уже очень поздно. Да, над горизонтом поднялся самый краешек Солнца, но сейчас светило поднимается очень медленно.

– Коля, не сочти за труд, - говорю я не прекращая играть – в моей сумке последняя бутылка вина и стаканы. Разлей, пожалуйста всем. Кстати, девушки, вы не против вина и пирожных от Хлебозавода номер шестнадцать?

Был в моей биографии эпизод: я работал в кондитерском цехе этого хлебозавода и сохранил об этом времени самые приятные воспоминания. Ах, какие там делали пирожные и торты!!! Конечно, дело вкуса, но пирожные Буше, от кондитерского цеха, даже вкуснее чем от всех других производителей.

Девушки от вина не отказались: что такое ноль семь лёгкого вина на четверых, да на свежем воздухе, да под пирожные с масляным кремом?

– Можно я скажу? – как-то робко попросил Николай, наполнив стаканы и раздав пирожные.

– Говори, мы слушаем. – величественно разрешила. Лена.

Она забралась ко мне подмышку, ей так теплее. Галя прижалась к Лене, а Николай согревает её с другой стороны. А сверху мы накинули тонкое шерстяное одеяло, которое я принёс в сумке. Больше в сумке ничего нет: только пирожные, вино и одеяло. Ну и уже съеденная нами выпечка.

– Ребята! – заговорил Николай – давайте выпьем за то, чтобы прекрасный город Петра, Ленина и наш с вами, стоял и развивался. И чтобы в нём жили прекрасные люди, и к нам приезжали прекрасные люди. И чтобы мы встречались так часто, как нам бы хотелось, потому что я вас вижу впервые, а уже считаю вас своими друзьями. За жизнь и за любовь, дорогие мои друзья!

– И за тебя, Коля, и за вас, девочки! – стукнул я своим стаканом о стаканы друзей – Я горжусь званием друга!

Выпито вино, съедены пирожные, мы угрелись и задремали.

А проснулся я от того, что старшина милиции, не слишком вежливо, но и не больно треплет мена за плечо.

[1] Без обид: это вполне ходовое сленговое выражение конца 80-х годов.