Лемпик и Духи

Глава 1 Отложенная партия, или Следы на песке

Фил пропал.

И если бы он не пропал, то, возможно, ничего бы и не случилось.

Теодор Лемпик, известный в саду детектив, ждал в гости своего друга Фила.

Вместе они проводили свободные вечера за игрой в Го или резались в карты. Когда же к их компании присоединялся Тит, так ещё и баечные турниры устраивали. Главное правило таких турниров: слушать, не перебивая рассказчика. А если перебьёшь, то всё: либо бежать по снегу вокруг пня, либо отжиматься от пола.

Сейчас скучно — начало лета. Детективных дел не было и новые на горизонте не маячили, поэтому Фил с Лемпиком решили сыграть партию в Го: в конце концов, нужно же выяснить, кто победит в этой затяжной битве?

Теодор давно разложил доску и камешки, и теперь, ожидая прихода друга, перебирал карточки в своей картотеке. Когда все пересмотрел, двинулся в кладовую. Осмотрел запасы трухи, осиновой коры, пыльцы. Поменял местами бутылки: с отваром от простуды задвинул к стене, а бутылку с нектаром выставил вперед. Вернулся в гостиную.

Посмотрел на грибные часы: гриб отвернулся от камина, значит вечереет. Покормил светляков в банках, подбросил коры в камин. Постоял, переваливаясь с пятки на носок, и решил, что Фил — опаздывает. Тревога ещё не поселилась внутри, но начала постукивать в висок тихой болью.

Фил когда-то жил в большом красном доме, что стоял особняком — в стороне от сада, и от аптекарского огорода. Был он любопытный, охочий до людских разговоров, и однажды, когда его клетку забыли закрыть, он — сбежал. Слонялся по ночному дому, отыскивал укромные уголки и, найдя выход, сбежал в сад. Побродив, напитавшись воли, он позднее вернулся к людскому жилью и поселился в подвале, пристроенном к красному дому.

Внутри подвал был целым лабиринтом кладовок, и дверь каждой из них была заперта. В некоторых из них люди хранили припасы, а одну, самую большую, приспособили под зимовку кустов, редких растений, семян и клубней. Спускаешься по широким ступеням в прохладу подвала и в дальнем углу находишь спрятанный за обшивкой вход в лаз. Широкая галерея, вырытая в земле, выведет на развилку: направо нора Фила, налево нора его соседки Марты.

Фил навел разгром в своём доме и теперь взирал на две кучи, лежащие подле его лапок. В одной — явно ношенные, кое-где латаные, но любимые вещи. В другой — недавно сшитые, но какие-то не ладные! Неудачные, что ли? Фил, как и все в саду, одежду заказывал в "Ткём-и-Шьём", местной пошивочной.

Смотрел и размышлял, что выбрать: лето пришло, но прохладное, неприветливое, по утрам туманы, вечером сырость. А сырость Фил очень не любил, поэтому в любую погоду мог носить шарф, и всегда садился поближе к камину.

Махнул лапкой, выбрал из "старой" кучи тёплую жилетку, повязал платок на пиратский манер, поправил в ухе круглую серьгу. Отдал честь отражению в зеркале и отбыл.

Бежал вприпрыжку представляя как "разделает" Лемпика под орех! Ну, под орех это он хватил, конечно! Лемпик ему фору мог дать! Но Фил фантазировал, и настроение у него поднималось, даже несмотря на то, что в вечернем воздухе ощутимо пахло сыростью, водорослями и непривычным, странным запахом. Бежал, засмотрелся на куст бузины и неожиданно для себя, со всей силы врезался в большую кучу песка!

Больше крысу никто не видел.

Вечер плавно перетёк в ночь. Лемпик потер висок, постучал по груди кулаком, как будто выгонял тревогу, но она уже поселилась и хозяйничала, говоря:

— Опаздывает твой друг... Ой, опаздывает!

А когда в голову полезли версии того, что могло случиться, то жук не выдержал, схватил своё ведёрко и выбежал в ночь.

Ведёрко у Теодора было замечательное: когда в расследовании появлялся тупик, и ни туда ни сюда, а делать что-то надо, жук к нему обращался с вопросом и оно выдавало подсказку. Невесть что, иногда лист с дерева с картой местности, иногда трубу в которую ночью видно как днём. А вот недавно выдало гриб, маленький кусочек которого разбухал, брошенный в воду и становился огромным.

Получил подсказку, а теперь напрягай мозги, решай...

Портал в подсознание, так Лемпик называл своё ведёрко. Его он носил с собой всегда, пристегивая к специальной петельке на жилетке.

В думах, куда мог запропасть Фил, жук не заметил, как заблудился. Что было не мудрено. Сад, где они жили назывался садом малого ухода.

Фил, некоторое время жил в красном доме, активно впитывал все людские разговоры и выражения и "малый уход" понял так: "Малый, потому что ухаживать лень, хе-хе!"

Может, он отчасти и прав, чужие сады — потёмки!

Жук забрался на высокое дерево, достал из кармана трубу и оглядел окрестности. Луна вышла из-за туч, и посветлело.

Ночь в саду — то же самое, что и день. Жизнь-то не спит!

Качаются кусты — выскочила мышь, побежала амбары проверять. Под большим листом лопуха кучка мокриц: совещаются, где обедать будут. Дальше на цветах бузины ночные бабочки слёт устроили... А под кустом — большая куча песка.

Лемпик убрал трубу, потер стёклышко и глянул снова: нет, не показалось! Куча! Причём вчера, когда он бегал на пруд этой же дорогой, никакой кучи и в помине не было!

Теодор спустился вниз и резво припустил к зарослям бузины.

Передвигаться по земле было труднее, чем летать, и он умел летать, но ночью решил не рисковать. Всё-таки ночь — это не то же самое, что день! Ночью охотятся большие хищные птицы, а у них разговор короткий: попался, значит будешь обедом.

Приближаясь к куче, Лемпик заметил примятую траву, отпечатки маленьких лапок, а самое тревожное лежало немного поодаль, почти в самых кустах: маленькое колечко, которое Фил, зовущий себя сухопутным пиратом, носил не снимая в ухе.

"Вот тебе и раз!"— начала отсчёт паника. Жук замер. Вздохнул глубоко. Открыл глаза и опять внимательно огляделся. Сорвал большой лист лопуха, прикрыл мятую траву, вторым листом накрыл отпечатки на куче. После этого, выгнав из головы панику, побежал к красному дому.

Бежать долго, есть время подумать и Лемпик на ходу строил догадки. Опять Марта или Эля? Зимой Фил от них еле убежал, а то б женили... Или Тита встретил? Эти двое хоть когда повод для вечеринки найдут... Жук торопился, и мысли скакали тоже, пока одна из них, самая ужасная, не обогнала всех: люди.

— Да, — согласился с собой Лемпик.

— Такое может быть. Даже очень себе это представляю!

Первое дело Лемпика: поиски пропавшего муравьиного гнезда — привели в красный дом. Фил помогал, и нашёл, как он выразился "в кле-точ-ке".

Или вот, сам Лемпик шёл в расстроенных чувствах на пруд жилетку постирать, а тут его "хоп" подняли, в коробочку спрятали. Принесли в дом и выпустили. В ящик. Огромный! Лемпик еле выбрался! Поэтому версия "люди" куда как правдоподобная...

С этими тяжёлыми мыслями жук добрался до подвала. Стояла глубокая ночь, но двор освещался. Теодор со всеми предосторожностями пробрался по ступеням вниз, юркнул в коридор и зайдя в нору Фила замер как вкопанный.

Светляки на полках освещали запасы в банках и мешках, аккуратно расставленные вдоль стен. Небольшой колченогий стол с "людской едой", рядом два стула, поодаль топчан, аккуратно заправленный. А то, что заставило застыть столбом лежало тут же, под ногами. Две кучи одежды. Фила нельзя было назвать примерным домохозяином, но вот так сваленную на пол одежду Лемпик наблюдал впервые.

Паника не просто говорила, она вопила в полный голос: "С крысой случилась беда!"

Жук огляделся ещё раз, присел на топчан и, сжав голову лапками, стал раскачиваться туда-сюда. Неожиданно послышалось шебуршание и смех. Лемпик подскочил и, подойдя к дальней стене, услышал обрывок разговора: "Я и говорю, спрятать надо подальше... Чтоб не нашли!" Опять по шебуршало, и всё затихло.

«Марта со своими тайнами, а, может, и с нашими, общими… Проверить бы надо...» Загадки множились, как снежинки зимой: вот ещё осенняя лужа, а немного погодя — сугроб!

В этот сугроб Лемпик лезть не хотел. Прилег на топчан с мыслью: «Полежу, и схожу», и — уснул.

Глава 2 Круг подозреваемых, или Мартовские игры

— Фил, засоня, вставай! Лемпик опять пропал!

Пропавший хмуро поднялся и уставился на ворвавшуюся, как ураган, стрекозу:

— Пропал, это ты верно подметила... Только не я, а Фил.

Стрекоза сделала невозможное: глаза стали ещё больше, она потеряла дар речи и плюхнулась на стул.

Через время, придя в себя спросила:

— А...точно? Ну, то что пропал, нет сомнений?

Лемпик тяжело вздохнул, потянулся и ответил:

— Точно... Он вчера на игру не пришёл, а я следы обнаружил — подозрительные. Какое сейчас время?

— Завтракать пора... — Фиби говорила чуть слышно и оглядывала нору. Вещи лежащие на полу ей особенно не нравились:

— А это? — она лапкой указала на кучи: — Так и было?

— Угу... — Жук нашёл на столе баночку с пыльцой, проглотил пару шариков и скомандовал:

— Полетели, покажу.

До кучи песка добрались быстро. Лемпик, откинул вчерашние листы, Фиби нахмурилась, занесла всё, что видела в блокнот. Покончив с осмотром жук и стрекоза поднялись в воздух и направились к дому-Пню.

— Фиби, почему ты решила, что я пропал?

Летели быстро, и стрекоза говорила громко, почти кричала:

— Это не я решила: Хома. С самого утра бегает к тебе, ждёт... Потом ко мне явился, как раз время завтрака... Говорит, пропал Лемпик! Я и полетела к Филу... Мало ли, вдруг вы с ним затеяли что-то...

Лемпик промолчал, сумрачно подумав: "Кто-то что-то точно затеял! Крыльями клянусь, выясню что и кто."

Пень Лемпика находился почти у самой границы сада и леса, на небольшой опушке. Снаружи он выглядел как все пни — оброс мхом и травой, семена которой застряли в коре ещё осенью. На входной двери была закреплена табличка: "Детективное бюро Лемпик и К°"

К° в названии от того, что часто к расследованиям присоединялись, помимо Фиби, все кто сам этого желал. Там же в рамочке имелся и Договор, с пунктами которого соглашался всякий, кто приходил в дом Лемпика как к детективу.

Хома, топтавшийся внизу, мог прийти именно к детективу.

Жук и стрекоза приземлились, застав того врасплох. Он суетливо потирал лапки и ходил вдоль порога что-то тихо бормоча.

— Вот, Хома, Лемпика привела! Никуда он не потерялся, а наоборот... — она резко замолчала, увидев выражение его глаз.

— Славно, что нашёлся и не терялся! — водяная полевка, с хитрющим взглядом обрадовалась и предложила:

— Зайдём?

Лемпик медлил, и решил сразу поставить всё на места:

— Так ты по делу? Договор будем заключать?

Хома даже подпрыгнул и замахал лапками:

— О, нет, нет! У меня другой вопрос... Дело... Короче, пойдем внутрь, всё расскажу...

Он явно опасался лишних ушей и Теодор согласился:

—Заходи.

Они вошли в гостиную освещаемую неверным зеленым светом светляков и расселись вкруг стола. Лемпик и Фиби молчали. Хома оглядывался и тоже ничего не говорил, приняв какое-то решение сказал:

— Знаешь же, что скоро праздник? Ивана Купала?

Лемпик молча кивнул. Хома продолжил:

— Вот, а нам помощь нужна, только ты сможешь, больше никто! — при этих словах он явно занервничал, и затараторил:

— Я и говорю Бонфанс, давай Лемпика просить! Что ему стоит? Она и согласилась... На пруд приходи, после обеда она ждать тебя будет! Придёшь?

Лемпик хотел спросить, какая помощь требуется, и почему только он может помочь, но не стал. Подумал, что тот явно о чем - то не договаривает, но торопиться не стал. На пруд сначала сходить решил.

— Конечно — приду! Говоришь, после обеда?

Хома энергично закивал, соскочил со стула и пятясь, оказавшись у самой двери подтвердил:

— Да, да, после обеда! Побежал я, дел невпроворот, с этим праздником!

Вышел и аккуратно прикрыл за собою дверь.

И жук и стрекоза молчали. Фиби переваривала, почему Лемпик так странно себя вёл, а тот вздохнув, вытащил из кармана и положил на стол, что-то круглое и блестящее.

— Смотри. Не было возможности раньше тебе показать.

У Фиби было отличное зрение, и всё равно она наклонилась, не веря глазам: на столе, с прилипшей травой и песчинками, лежало кольцо Фила, которое он с такой гордостью таскал в своем прокушенном ухе. Конечно, она сразу узнала это колечко: волна ударила в сердце и разлилась по всему телу — беда… Спросила еле слышно:

— Это то, что я думаю?..

— А о чём ты думаешь? — Лемпик никогда раньше не переспрашивал, они с самого первого дня знакомства понимали друг друга с полу слова.

— Я... Я думаю, это кольцо Фила. И ты его нашёл... Где?

— Так и есть. — горестно подтвердил Теодор:

— Нашёл, в траве у кучи. В кустах бузины.

Фиби даже передернуло, про бузину бабушка ещё рассказывала, знахаркой была. Все цветочки, листики кустики по именам называла. Сама травки собирала, настои отвары делала. Тётушка пошла по её стопам, а Фиби это не далось. Но легенды знала. И, о том, что в корнях бузины Дух живёт — верила. А Теодор легенд сада не знал, он родился в лесу, поэтому Фиби и промолчала. Чтобы не подтрунивал над ней.

— Вчера, как только нашёл, сразу в нору отправился. И, ещё. — он сделал паузу, а у Фиби вспыхнуло внутри: "Как?! Ещё?!" И она сжалась от предчувствия неминуемого.

— Когда я нору осмотрел, то ничего, кроме вещей на полу мне подозрительным не показалось. А потом за стеной услышал это. —

Лемпик открыл блокнот, покрутил ус, и снова тяжело вздохнул:"Я и говорю, спрятать надо подальше... Чтоб не нашли!"

Фиби записала фразу и уставилась на жука.

— Понятно... А Хома?

— Правильно мыслишь: и Хома. Неспроста он сегодня пришёл, нервный был, говорил загадками. Боится он чего-то. Или кого-то. Теперь подозреваем всех.

Фиби ахнула:

— Всех? И Хому, и Бонфанс, Тита, Жан-Жака? И, Бёрна? — в глазах задрожали слёзы, она смахнула их, уставилась на жука.

— Всех. До тех пор, пока не найдем виновного...

Фиби молчала, хотела было рассказать какие поверья в саду ходят, но Лемпик её перебил:

— Значит так. Я иду на пруд, узнаю зачем этой тёплой компании моя помощь, а ты давай к Марте. Расспроси, что спрятать хочет. Вечером встречаемся здесь.

Жук улетел, а Фиби осталась одна и на душе у неё было не спокойно, тревожно.

В пруду жило водяное сообщество. И прибрежные заросли травы, и коряги вдоль берега, и донный ил, всё это были дома народа воды. Лемпик познакомился с ним, когда с помощью Фиби помог изгнать Единорога таскавшего воду из пруда. Этим прозвищем Фиби называла неизвестного, невидимого зверя. Лемпик же говорил "существо иного порядка". После этого славного дела жаба Бонфанс с патриархами пруда пригласили жука жить в саду.

Теодор приземлился у зарослей осоки, оттуда проглядывала коричневато-зеленая в пупырышках спина. Жук подошел ближе, но в воду не полез: плавать не умел, промочив лапы — простывал.

— Мадам Бонфанс!

Жаба повернулась на голос и обрадованно заквакала:

— Дорогуша, я сейчас, только лапки ополосну.

Она по бултыхала в воде и тяжело выбралась на сушу.

— Молодь свою плавать учу. Уф! Совсем уморилась! Битый час с ними вожусь! — она махнула лапкой в сторону воды:— Ну их, пусть теперь сами, не маленькие поди... А ты чего к нам пожаловал?

Лемпик удивился: вот как ? А вслух сказал:

— Хома приходил. Помощь вам моя нужна. На Ивана Купала.

— А... Да! Нужна, запамятовала я что-то... — жаба замолчала, подбирая слова.

— Тут такое дело, ничего сложного, но ответственность... Да... Не каждый сможет... У тебя должно получиться... В общем, нужно в ночь на Ивана в лес сходить, цветок папоротника найти. И всё. — она говорила с придыханием, ворочая слова словно камни.

Жук удивился:

— И всё?

— Да. — жаба коротко вздохнула, и замолчала.

"Странный выходит разговор. Полу правдивый. Самое опасное, это полуправда: от правды не отличить..."

А вслух сказал:

— Ну раз всё, тогда согласен. Когда ночь эта?

Тут пришел черед удивляться жабе:

— Так на день летнего солнцестояния... А ты не знаешь, что ли?

— Нет. Мне языческие праздники ни к чему... А если у вас с просьбами всё, то теперь я спрошу. Есть у вас на примете специалист по ночным бдениям?

— Это который ночами не спит? А как же... Есть один такой. Даже очень хороший специалист, — медленно произнесла она с некоей долей иронии, и вдруг громко закричала:

— КООСТЯЯ! Константин!

Из осоки немедленно выпрыгнул Костя, больше жабы раза в два и вытянулся по струнке:

— Мама! Звали?

— Звали, звали… Лемпик, знакомься, мой сынок. Очень бооольшой специалист, я тебе скажу! Всю ночь сидит, песни поёт, спать мешает. А потом сам до обеда дрыхнет! — она сурово смотрела, а "специалист" стоял смирно, и только глазками моргал:

— А это знаменитый детектив Теодор Лемпик. Помощь ему нужна.

— Здрасти, дядь Лемпик!

— Нашёл дядю, племянничек! — засмеялся Теодор.

— По ночной жизни, говорят, ты специалист?

— Ага... Пишу стихи, пою немного, фанаты фанатеют, я ква-квакаю... Надо чего?

— Надо найти кто прошлой ночью летал, ползал, бегал от красного дома до кустов бузины.

— Сделаем, дядь Лемпик! Понял, принял, поскакал! — бодро закончил он и удалился в сторону большой ивы.

— Так дело, что ли ведёшь какое? — жаба смотрела с прищуром.

— Дело... Чтоб ему провалиться, этому делу... Фил вчера пропал. Не видели его?

Жаба ахнула и прикрыла рот лапкой, помотала головой:

— Нет... Не видела... Надо же... А ты, значит, ищешь его?

— Ищу, мадам Бонфанс, как не искать. Друг он мне. Друг...

Лемпик подумал, а потом добавил:

— Если увидите, или что услышите, сообщите, хорошо?

— Конечно, сразу же!

Он тяжело подпрыгнув, улетел, а жаба ещё долго смотрела вслед и думала:

— Пропал значит... Началось...

Фиби, метнувшись стрелой, через три минуты была у красного дома. Приземлилась на козырек сарая и пережидала когда уйдут люди. Они не торопились: тащили большую кадку из подвала. Остановились передохнуть, и тут Фиби услышала то, что заставило её встрепенуться:

— Да ты его снова в клетку, и дело с концом!

Люди ушли, стрекоза задумчиво записала услышанное, блокнот убрала в наплечную сумку и юркнула в подвал. Пробираясь по коридору издали доносились голоса: двое вроде как спорили, а потом смеялись. В норе у Марты сидели подруги.

Марта серая крыса с длинным носом и отколотым передним зубом и ещё две крысы, одна поменьше, другая большая, с полными щеками и маслянистыми глазками. Все трое сидели вкруг стола и разглядывали ленточку на лапке самой крупной. Морды у всех были довольными. Увидев стрекозу Марта удивилась, а двое других засобирались, но Фиби их остановила:

— Такая приятная компания! Меня Фиби зовут, а вас?

Тут встряла Марта и за шепелявила:

— Ух ты, шустрая, в чужом доме распоряжаться! Эля это, да дочка её! Чего хотела?

Фиби не стушевалась от такого напора, а продолжила:

— Вот видите: на ловца и зверь бежит!

Эля захлопала глазками, а дочка спряталась за мать.

— Это какой ещё такой ловец?

Фиби было хотела пошутить, что снов, но подумала, её тонкий юмор не оценят. Не все, знаете ли, почитывают в свободное время...

— Да образно, образно я говорю: нужны вы мне все. По отдельности или вместе, без разницы. Спросить надо.

Марта успокоилась, уперла лапки в боки:

— Ну! Спрашивай, коль пришла!

— Фил кольцо своё потерял, что в ухе таскал. Прокушенном...

Сказала, и внимательно вгляделась в морды присутствующих. Зимой Марта, Эля и эта, дочка её, поймали Фила и женить насильно хотели. А когда он не дался, дочка, ухо ему и прокусила! Вот ведь гадюка…

Троица переглянулась удивленно:

— Не находили мы ничего... Точно... А чего он сам-то не спросит?..

Фиби внимательно их оглядела и пошла с козырей:

— Боится он... Вдруг вы его женить опять начнёте?

Тут уж они не сдерживаясь заржали так, что попадали на пол! Когда приступ у них прошёл, Марта, икая, пояснила:

— Да пусть не боится! Мы девочку уж посватали. Скоро свадьба, за Размазню отдаем! А Фил хороший крыс! Но не орёл! Нет, не орёл! Так и передай ему!

— А спрятали кого? — Не унималась стрекоза.

Марта перестала смеяться, и утирая слёзы удивлённо заявила:

— А вот это, не твоего ума дело!

А дочка одновременно с ней выпалила:

— Жениха и спрятали!

И мать и Марта зашикали, но слово не воробей.. Стрекоза оглядела притихшую компанию и покинула нору в замешательстве.

Версия "Марта и К°" с треском провалилась…

Глава 3 Шепталки, или Чужие тайны

Вернувшись с пруда, Лемпик из комода достал картотеку и завёл новую папку: «Дело пропавшего друга». Достал конвертики, разложил по ним улики. Перерисовал из блокнота на карточки кучу и следы. Записал всё, что слышал странного. Папка получилась тонюсенькая, и Лемпик ещё раз попробовал обратиться к своему ведёрку. Снял его с пояса, успокоился, расслабился. Почему-то в голове, кроме вопроса "где Фил?", была пустота. Из своего опыта пользования порталом, давно понял: он не выдает точных координат, мест и прочее. Поэтому над вопросом нужно подумать, а уж потом...

Дверь распахнулась, и в дом ворвалась Фиби и с хода хватила нектара из бутылки со стола, отдышалась и выпалила:

— Дамочки-свахи ни при чём! Размазня — новый жених, мужем станет. А я слышала, как люди странное говорили.

Лемпик отставил ведерко:

— Так... Значит мартовскую троицу вычёркиваем. Что люди говорили?

Фиби из сумочки достала блокнот:"Ты его снова в клетку, и дело с концом!" — она умолкла.

Лемпик задумался, рисуя лапкой на столе круги и квадраты. Он уставился в одну точку и погрузился в раздумья. Фил про такой его взгляд говорил: "лемпиковский, хоть гром рядом тресни, не пошевелится!" Фиби тоже об этом знала и принялась переписывать для картотеки свою добычу.

Она почти закончила, старательно выводя "втроем упали на пол и заржали, чисто кони", как Лемпик подскочил и скомандовал:

— Задание для тебя: найди сына Бонфанс, он помочь обещал. Если нашёл ночного летуна, расспроси, что видел, слышал, чуял... Всё расспроси. А я к Хоме. Припру его к стеночке, пусть правду говорит. Жаба не звала меня, хотя разговор промеж них был. Усвоила?

— Усвоила! Может, и Бёрна привлечём? Он всё-таки главред, и Шепталки у него в подчинении...

— Фиби, здорово ты придумала! Давай к вечеру втроём у меня соберемся.

Лемпик смотрел довольно: как он мог упустить из вида эти Шепталки?! Вслух сказал:

— Умница! Всё поняла?

Фиби сияла:

— Всё поняла!

Лемпик трещал крыльями и думал: «Шепталки — это же чистейший источник слухов и сплетен!»

Почти в каждом дереве есть норки, где сидят крохотные серенькие жучки — собирают новости, сплетни, слухи. К ним три раза за день прилетают подёнки — курьеры, забирают накопленное и несут в редакцию "Вестник сада". Там вовсю трудятся над сортировкой божьи коровки: отсекают лишнее, дописывают недостающее. Передают в редакторское дупло на акации и вуаля: блохи разносят готовые новости по всему саду. Работа кипит!

Бёрн стал главредом после того, как место спешно покинул Марк Аврелий. Тихий скромный богомол на деле оказался подпольным воротилой и главарем осиной стаи. По его наводке осы похитили Бёрна, а Фиби и Лемпик спасли. С тех пор Марк в бегах.

Вот показался вход в нору Хомы. Лемпик приземлился и постучал, оттуда высунулась заспанная мордочка Сони, его жены.

— Здрасьте... А Хомы нету, он на заседание убежал...

— Прудовой ассоциации? — Лемпик призадумался. Прошлый раз, когда он на такое же заседание попал, застал там троих заседателей: председатель — Хома, секретарь — Тит и казначей Жан-Жак. Они пробовали новую поставку медовухи, ну и собственно, не все оказались стойкими. Когда Лемпик их нашёл, то был принят в ассоциацию единогласно, а голосующие, соблюдая очередь, уснули под столом.

— Ой, нет! Заседание на пруду, решают как защиту ставить...

— Какую защиту? — Лемпик поразился, что все в округе чего-то знают, но не говорят. Вот и Соня тоже затрясла лапками и закрывая дверку бубнила:

— Ну, может, спутала чего... Некогда мне, каша на плите стоит... — и она тихо прикрыла дверь.

— Что за странные дела происходят, а?

Жук хотел лететь на пруд, но его окликнул подходивший Хома:

— Лемпик, виделись же утром?

— Виделись... Бонфанс ничего не говорила?

Хома смотрел испуганно и непонимающе:

— Нет... Ничего такого... Вроде бы. А что?

Теодор решил скрывать пропажу Фила, пока это можно, всё равно слухи поползут. А нужно, что бы злодей, кем бы он ни был, оставался спокоен до последнего. Вдруг он не знает, что Фил и Лемпик — лучшие друзья? И не догадывается, что если жук вцепился, то вряд ли отцепится. Как бы долго ни пришлось искать, он найдет.

— Дело у меня к тебе. Секретное. Расскажи про день Ивана Купала.

Хома даже подпрыгнул от неожиданности:

— Да разве ты не знаешь? Да все же знают? Как так? — у него бегали глаза и он растерянно оглядывался. Но никто не шёл на подмогу. Тогда он сдался, приуныл, присел на камешек и сказал:

— Ну, что тебе рассказать? Праздник. Древний. И отцы, и деды, и прадеды, да и прапрадеды тоже, встречали приход лета в день летнего солнцестояния. Это когда день равняется, — тут Лемпик его перебил:

— Ты мне скучные теории не рассказывай, суть давай.

Хома почесал ухо и продолжил, скучным голосом, словно памятку сыну читал:

— Ну, суть так суть. Грань между мирами истончается, и, когда зацветает папоротник, происходит обмен энергий. Их — он махнул лапкой в сторону леса — энергия, перетекает к нам, а наша — он снова махнул в лес — к ним. Духи ходят туда-сюда... Папоротник зацветает… Цветок его обладает многими силами: может вернуть потерянную душу из того мира... Может помочь найти заветное...

Лемпика к такому жизнь не готовила! Он растерянно слушал, и в памяти стали проплывать обрывки фраз, разговоров, перешептываний. Он-то на самом деле был от всего этого далёк!

В саду все знания и опыт передавались из поколения в поколение: от отца сыну, от дочери к матери. А Теодор был пришлым. Некому было его научить. Да и аналитический ум не требовал познаний в области духов и наговоров. У него специализация была другая!

И тут Лемпика как по голове стукнули: Единорог! Существо другого порядка! Он наверняка из этой же истории!

— Хома. Теперь говори правду: зачем тебе цветок нужен был? Почему хотел раньше Бонфанс его заполучить?

Хома маялся, отводил взгляд, дышал тяжело, но всё же решился:

— Сначала хотел, в корыстных целях, признаю. Но потом подумал… Одумался… Решил — жабе он нужнее... Не моя это тайна, но ты жук настоящий, поймешь: вытащить сына с той стороны ей нужно. В прошлом году он пропал... Прямо перед Иваном Купала.

Тут Лемпика по башке стукнуло второй раз: конечно, что-то такое слышал, был сын у жабы ведь, был! А потом делся куда-то… У детектива мысли стали скакать, цепляться одна за другую: ночь Купалы, перетекают энергии, пропажа...

«А если и Фил… Если и Фила?» — первая робкая версия промелькнула в голове.

Стало легче дышать, когда Теодор услышал о пропавшем, но не потерянном сыне: надежда на хороший исход пустила в сердце первый росток. Он ещё был слаб, и мог погибнуть в любую секунду, но росток появился, и жук как истинный садовод стал укреплять его корни.

Напоследок спросил:

— А что с защитой?

Хома не понимая, почесал затылок и погладил кисточку хвоста:

— С какой ещё защитой?

— Жена твоя, Соня сказала собрание у вас на пруду, о защите…

Тот просветлел:

— Вот глупая, слышит звон, да не знает… Не о защите, а о щите! Щит люди поставили, мы и решали — надолго ли? А то некоторые гнездовались в том месте, теперь не могут…

Лемпик, решив, что и ему нельзя делать поспешные выводы, сердечно попрощался с Хомой и рванул к себе, строя планы на завтра.

«Неспроста о Купале Хома разговор завёл. И Бонфанс чего-то не договаривает. А если о другом мире и Духах речь зашла, то лучшего рассказчика, из первых уст, как говорится, — не сыскать.

Сегодня вряд ли успею, вон и небо начало алеть, скоро сумрак накроет тёмным покрывалом всю округу. А вот завтра, с самым первым лучом, двину к лесному озеру Чаше. Всё-таки Единорог в долгу у него... И, если повезет, Единорог этот и раскроет истину».

Глава 4 Жук в коробочке, или Кое-что о бузине

Показался дом, довольный Лемпик открыл дверь и удивился, застав у себя гостей. Фиби, её муж Бёрн и ещё одна незнакомая стрекоза, в почтенном возрасте, радостно его приветствовали.

— Лемпик, познакомься, это моя тётушка! А Бёрна ты и так знаешь! — она смущённо заулыбалась и убежала в кладовую, принесла нектара, стаканчики и пыльцу в баночке. Все шумно задвигались, Лемпик разлил нектар и уставился на гостей. Молчали, Бёрн кашлянул, и Фиби, подпрыгнув, начала:

— Теодор, мы все знаем, что ты далек от ... Мифов... Легенд и... Остановилась подбирая слова, а Лемпик усмехнулся над её дальним заходом, и закончил, чтоб она не мучилась:

— Далёк от реального мира, ты хочешь сказать! Слеп, как крот на солнце! Ограничен, как жук в коробочке! Дальше собственного уса ничего не вижу! Ты это хочешь сказать? Согласен, полностью, на двести тычинок! —Хлопнул по столу и громко засмеялся.

Гости сидели ошеломленные и переглядывались.

— Лемпик, так ты, того... Уже в курсе ?... — Фиби теребила свою сумку, лежащую на столе.

— В курсе, в курсе... Не совсем во всём, но в отдельной его части — точно! Так что, как Жан-Жак говорит, не разводите фанаберии, вываливайте остаток! — он захохотал, и все присоединились к нему.

— Ну, тётушка! Клиент, как сказал бы Фил, ваш! — добавил Лемпик. Все снова заулыбались, и, немного покряхтывая, благородная дама с чуть потрепанными жизнью крыльями начала неспешный рассказ.

— Фиби меня не представила, ну так я сама... Меня Верой зовут. Я ведь тебя с самого первого дня, как ты в саду появился, знаю. Заочно, да... Помнишь мою микстурку-то? От которой дым из ушей?

Лемпик счастливо улыбнулся и, соглашаясь, кивнул: конечно, как не помнить? У него тогда не только дым из ушей повалил! Но и искры из глаз посыпались!

— Секретная там травка... Сама собираю. Мама моя, бабушка Фиби, меня научила, а я дочку свою учу... Та мала ещё, многое не понимает... Но ничего, со временем научится... Бабка моей бабки, а там и её бабка от своей, всегда знали: опасайся бузины! Корни её проход в другой мир: вензеля подземные! Давным-давно, когда и сада-то никакого не было, лес тут рос. Видишь, есть ещё деревья старые, точно такие же как в лесу…

Она оглядела дом Лемпика и добавила:

— Вот и дом твой, не просто — пень! В священный Вяз попала молния, треснул, обгорел, но остался пенёк… Хранитель он. Хранит вход из другого мира.

Лемпик, Фиби, и Бёрн сидели зачарованные. Тётушка говорила, будто капли росы на нитку нанизывала. Каждое слово — чистая капля, глядишь, и целое ожерелье...

Лемпик всё ещё сомневался, но тут либо верить, либо нет.

И он запер внутреннего критика и раскрыл уши и глаза.

— А бузина всегда здесь росла! Такой кустик живучий! Что только о нём не говорят: кто правду, кто ложь, а кто намеренно в заблуждение вводит. Маги из мира людей очень этот кустик уважают... А наши легенды говорят, что когда-то давно на месте такого кустика была дверь: Духи ходили туда-сюда, как в гости. Потом уж что-то промеж ними произошло, и понаделали замков, да тайных троп... Война, что ли, у них случилась? То мне не ведомо, врать не стану и тебе не советую.

Как только засовы поставили, объявился один Дух и стал проход искать. Неймется ему, не может он спокойным быть. Дух Перемен. В нашем саду ему скучно, у нас-то тишь да гладь... А что там в его мире, мне не ведомо, да только повадился он сквозь корни, материи к нам всякие закидывать... Да ловить на эти материи глупцов разных...

Лемпик встрепенулся:

— А что за материи такие? Как они выглядят?

Тётушка глянула сурово:

— Кто его знает? Мне не попадались! А кому ПОПАЛОСЬ, тот уж не расскажет! Того УТАЩИЛИ...

И тут мозг Лемпика стал лихорадочно суетиться: материи не такие, как здесь, нашедшие — пропадают...

Фил! Нашёл что-то, он же, так его, любитель, "исследовать". Вот и наисследовался! Сгинул!

А тётушка плела дальше свое кружево:

— А на Ивана Купала все порядочные дома стараются сидеть. По садам, лесам не ходят! Истончается грань между мирами, и Духи шастать начинают туда-сюда!

Она замолчала, все сидели потрясенные, кроме Фиби. Та выглядела так, будто это обычное дело: шастают по лесу Духи, ну и что, что в этом такого особенного?

Жук стряхнул оцепенение и обратился к ней:

— Ты всё это знала, и молчала?

Фиби пожала плечами, вытянула из-за спины крыло и стала пылинки с него снимать. Пылинок не было, она время тянула, не хотела признаваться, что боялась его насмешек. Лемпик такой рассудительный, с самой первой встречи она старалась не отставать от него, во все дела совала свой нос, пока однажды это не вышло ей боком: мог погибнуть и Бёрн, и Лемпик, да и сама Фиби. После того случая она попритихла, стала разумнее и о мистическом совсем при Лемпике не говорила. Поднимет на смех! Она даже тётушкины отвары называла лечебной микстурой, а не снадобьем. Лемпик ни за что «снадобье» пить бы не стал! Раньше во всяком случае.

Фиби бросила пыль сдувать и призналась:

— Я выросла с этим, для меня Духи — как дальняя родня: есть и ладно. А вас зачем этим обременять? Вы витаете в высоких сферах, у вас другие задачи — земные. А, мы — помощники природы, каждый делает малое, и капли наших знаний наполняют море, которое не дает засохнуть бытию…

Даже тётушка, судя по ее удивленным глазам, не ожидала этакий спич от Фиби. А та сидела серьёзная, но видно было — в глазах пляшут искорки.

Лемпик выдержал паузу, потом прокашлялся и сказал:

— Благодарю вас, тётушка, время позднее, оставайтесь у меня ночевать. В доме две спальни, места всем хватит!

Тётушка с радостью согласилась, и Фиби пошла её проводить.

Лемпик и Бёрн налили всем по стаканчику нектара, а, когда вернулась стрекоза, Теодор спросил:

— А у вас двоих есть новости?

Они оба кивнули.

— Кто первый?

Фиби сказала, что она. Расскажет и пойдет спать, день был насыщенный, и она устала. Если коротко, то Костя, сын Бонфанс, отыскал свидетеля — ночного мотылька. Тот отсыпался в щели старого амбара. Фиби вытащила его на свет и с пристрастием допросила. Выяснилось, что мотылек привлеченный запахом бузины, как раз присел на цветок, когда Фил врезался в кучу, мотылек отвлёкся на трапезу, а когда улетал, то вокруг и не было никого.

Лемпик поморщился:

— Да, свидетель ненадёжный…

Фиби согласилась:

— Так и есть. — И ушла в спальню к тётушке.

Бёрн и Лемпик остались вдвоём. Они относились друг к другу, скажем так, по - приятельски. Особой дружбы меж ними не было, была дистанция. Которая, надо сказать, всех устраивала.

— Моя очередь. — Бёрн не стал разводить «фанаберии», как тонко подметил Лемпик в начале разговора, а рассказал всё сразу:

— Все Шепталки переполнены новостью о пропаже Фила. Откуда пошло — вряд ли отыщем начало. Это как снежный ком, каждый прилепляет по чуть-чуть, а на выходе до истины не докопаешься, пока будешь рыть, замёрзнешь!

Он махнул лапкой, отпил из стаканчика, зевнул, прикрывшись, извинился, и продолжил:

— Но не это интересно: пропажа Фила — для нас не новость. Новость то, что ещё двое пропали. Там же, возле этих же кустов. — Бёрн достал блокнот, открыл в нужном месте и прочёл:

— Ёж Терентий пропал третьего дня. До того, как люди привезли песок. Свидетель — полёвка Тося. Сегодня опрошена мной лично. Точных данных нет, только осязаемые наблюдения.

Лемпик повертел фразу в голове и переспросил:

— Как это понимать?

— Тося, услышав шум, подумала — опять люди, спряталась в норку. Лапками почувствовала вибрацию — топот, резкий свист, гул земли. Это всё на уровне осязания. И ещё она добавила — запах. Тины, водорослей, затхлой воды. Так, с её слов, записано.

Лемпик кивнул, занёс услышанное сразу в картотеку.

— Ты говорил, трое пропали?

— Совершенно точно — трое. Второй — Фил, прошлой ночью. А неделю назад в этом же месте пропал хозяйский чёрный кот. Свидетель — летучая мышь Кант. Вышел на него случайно, он любитель уши погреть.

Лемпик впервые услышал это выражение, и Бёрн, заметив это, коротко хохотнул и пояснил:

— Подслушать не дурак! Я мышь опрашивал, тот и встрял в разговор.

Лемпик понимающе ухмыльнулся: такие свидетели — просто находка!

— Кант видел, как кот забрался в кусты и не вышел больше. Тоже свидетель не ахти какой, но факт пропажи подтверждён: люди по утрам и вечерам кота ищут. До сих пор.

Время перевалило за полночь, и жук, отправив Бёрна в спальню, сам расположился на топчане.

«Три пропажи в одном месте… Значит, не в песке дело… А в бузине этой...»

Ещё долго в голове вертел все узнанные факты и решал, брать ли завтра с собой Фиби к Чаше? Решил — брать. У неё знаний о Единороге, как выяснилось, побольше чем у него будет. С тем и заснул.

Глава 5 Синие сны, или Картина нового мира

Лемпику снился сон: поле в мерцающем свете, сплошь покрытоеодуванчиковыми зарослями, но вместо желтых и белых шапочек иссиня - золотистые капли. Воздушные, дрожащие, невесомые. Жук видел их с высоты, и поле было бескрайнее, посмотри в любую сторону: нет ему конца! Тихий ветерок обдувал крылья Теодора и ласково приглашал опуститься в эту синь. Забыть обо всех печалях, горестях и заботах. Лемпик, покачиваясь, соглашался, и мягкое синее облако было почти рядом, когда он проснулся.

Полежал, ещё раз вспомнив чудный сон, и сегодняшнюю программу, подскочил и загремел посудой. Как оказалось, вчерашние гости покинули его дом. На столе лежала записка от Фиби: «Лемпик, спасибо за ночлег, провожу тётушку и вернусь после завтрака.» Грибные часы начали медленный поворот к камину: наступил новый день. И этот день обещал быть необычным. Даром, что ли ему приснился такой удивительный пейзаж! Жук до сих пор ходил под впечатлением: шары были такие живые, осязаемые, и напоминали о чём-то, только это что-то постоянно ускользало... Он решительно задвинул сон подальше, успеется ещё, и приступил к завтраку. На завтрак был нектар, пару ложек вкусной трухи с мёдом и кусочек засахаренной вишни. Эту вишню приносил Фил, каждый раз, как только являлся в гости. Лемпик, тяжело вздохнул, отодвинул остатки трапезы и засобирался.

Надел жилетку потеплее, прицепил молчащее ведёрко, глянул на него неодобрительно, но оставил на поясе. Проверил карманы: ночная труба, увеличительное стекло, конвертики для улик, палочковый пинцет, блокнот. Сухая осиновая кора. Вроде бы ничего не забыл. Присел, подумал. Начал вставать, и дверь распахнулась: влетела Фиби. Стройная, с горящим взглядом, крылья расправлены, оттого сразу в доме стало тесно.

—Лемпик, как хорошо, что ты рано поднялся! Бёрн сказал: полетим к Единорогу, это правда?

Лемпик усмехнулся: эта стрекоза егоза, так со времён нимфы нисколько не изменилась!

— И тебе доброе утро! Вижу, подготовилась! А как же муж? Неужто одну отпустил?

Она радостно засмеялась:

— Куда ему деваться? Конечно, ещё как отпустил: наставлений всяких дал, лапкой в воздухе пассы поделал, да и отпустил: на все четыре стороны, да на все пять, или сколько там? Шесть измерений! — она опять счастливо захохотала, подколов не только Бёрна с его правилами, но и Лемпика, не терпящего неверных определений и неточностей.

Лемпик подкол засчитал:

— Один ноль в твою пользу! Вижу готова и полна энтузиазма? Выдвигаемся?

—Без вопросов!

Они вышли, прикрыли дверь и взлетели, разгоняя крыльями остатки белой ваты тумана, вдыхая аромат цветов и пряных трав.

Туман не давал разглядеть всё, но и большая ива, водное зеркало пруда, холм с норой Хомы, коряжина — дом Фиби, нет — нет да иоткрывались глазу. Наверху было теплее, но стрекоза всё равно зябла и немного отстала от Лемпика. А тот заметил, спросил:

—Тяжело? Может, вернёмся, переждём туман?

Та энергичней заработала крыльями:

—Пустяки! Туман, это не осы — справимся!

Лемпик усмехнулся, но спорить не стал: Фиби до сих пор не могла себе простить, что однажды подвела Лемпика, и они чуть не погибли. Жук понимал, не одобрял. Ей нужно самой бороться с внутренними духами, и, похоже, она справлялась. Вдали забелел забор, отделяющий сад от леса. Показались первые дубы, и вдруг из-за тучи выглянуло яркое солнце. Его тепло моментально проникло во всё живое, пригрело, обласкало, наполнило энергией и жизненными соками. Тут же, как по команде, птицы затрезвонили, туман сник и уполз в ложбины и овраги. Заблестела роса на листьях, деловито зажужжали пчёлы, в воздух поднялись сотни насекомых: в мир наконец пришел новый день.

Теперь за стеной они не охранялись Всеобщим договором. Когда-то, ещё в начале своего детективного пути, Лемпик придумал этот договор, обещающий ему и его помощникам защиту и ненападение. Не все в саду были согласны, но пару раз Лемпик выручал всё садовое сообщество, и народ смирился: от жука было больше пользы как от детектива, чем как от завтрака, или как от обеда. Хоть он и был достаточно большим жуком, размером с крупную сосновую шишку. Да и в добавок у него были два крепких жвала, способных перекусить толстую веточку. Его в пасть просто так не положишь. Как бы самому... Хм…

Отодвинув лирику в сторону, Лемпик предложил Фиби спуститься на землю. Так и сделали. Конечно, они не случайно присели около векового дуба с раскидистой кроной. Именно в верхних уровнях жил казначей «Прудовой ассоциации», балагур, яркий представитель закрытого клуба «Древоточцев и Камнелюбов» —милый чудак с шикарными чёрными усищами, по словам Тита, занимающий именно благодаря им бесспорное первое место, книгочей древесный пилильщик Жан-Жак.

Фиби укрылась под большим листом, а Лемпик пополз вверх. Когда-то он родился в окрестностях этого дуба, и пару раз в прошлом прилетал к Жан-Жаку — посоветоваться, знал, что рядом с его норкой есть как пустые дупла, так и те, в которых жили птицы.

Юркие поползни и голосистые соловьи. Бойкие синицы, задумчивые сычи. Лес полон опасностей, глядеть нужно в оба!

—Снова по делу или как? — звонкий голос, хоть жук внутренне и готовился, застал врасплох. Маленькая серая птичка с любопытными глазками смотрела оценивающе. На предмет перекусить. Лемпик щёлкнул жвалами — так, для порядка, а не попугать. Птичка перебежала по стволу чуть выше и снова зависла вниз головой:

—Батюшки, да я не претендую! Побойтесь комаров! К Жан-Жаку следуете?

Лемпик хмыкнул:

—К нему! Дома, нет? Знаете?

—Дома... Дома... Где ж ему быть-то? К слёту, какому-то готовится... Намедни просил камней ему натаскать. Чудак-жук! Сидит в гнезде и камни точит!

Лемпик обрадованно спросил:

—Так дома или в гнезде?

Птичка шумно чихнула, Лемпик сказал: "Будьте здоровы", — и та повела, сказав:"Пошли, провожу!"

Она шустро бегала вкруг по стволу дерева и подгоняла Лемпика:

—А ну, наподдай!

Добрались, почти до верха, быстро. Птичка кивнула клювом на дупло из которого доносились звуки, будто терли камень о камень, и резво сбежала вниз. Теодор даже не успел поблагодарить. Когда же крикнул сквозь густые ветви "спасибо", раздалось глухое, еле слышное"будь здоров, не кашляй!"

На крик из дупла сначала вылезли усы-щёточки, а потом показался и сам хозяин: рыжий жучок с черными глазами. Хотя про черные усы и рыжие надкрылья, это мог знать только Лемпик, жучок вылез покрытым серой каменной пылью. В лапках он держал предмет, похожий на острую палочку, а глаза были спрятаны за защитные линзы — подарок от Лемпика на юбилей клуба.

—Уф! Хорошо, что ты пожаловал! Я тут запарился совсем! Гость пришёл, и перерыв законно можно делать! — он хохотнул, поснимал с себя очки, фартук (а фартук Лемпик не заметил, оттого что тот тоже был серый) и полез Теодору лапку жать. Побратались, и древесный пилильщик предложил:

—Давай, вооон в то дупло полезай, там хозяев нет, а я по-быстрому сгоняю в нору, да соображу нам чего-нибудь!

— Э, нет, Жан-Жак, погоди, новости у меня к тебе, и рассиживаться некогда!

—Ага. Ясно. Я-то сметливый, два раза повторять не нужно. Пойдем, всё же в дупло, настаиваю. Ты большой, а я не всех птичек тут знаю, — и они с Лемпиком залезли в большое дупло над соседней веткой. Расположились, Теодор без подготовки объявил:

—Фил пропал. Третий день найти не можем.

Жан-Жак не выглядел очень удивленным, из чего жук сделал вывод: и этот в курсе!

— Вижу с осуждением смотришь? В свою защиту скажу: расстроен, что это именно Фил. Наверняка влип по глупости своей! Удивительно, как он выбирает себе помощников…

Лемпик готов был услышать что угодно, но «помощников», это что-то новенькое!

— А вот поясни мне, дремучему, поподробнее, что за помощники такие?

— Так, так, ну раз не спрашиваешь «чьи», значит немного в курсе… Ладно. Многие в вашем саду знают, но помалкивают не оттого, что рассказывать не хотят, а оттого, что связаны клятвами. Если не своими, так их родители клялись, или родители родителей… Тут такие связи, что вовек концов не сыскать!

—Жан-Жак, вот как я эту воду не люблю, а ты разводишь! И Фиби внизу, у корней под листиками сидит — прячется…

При этих словах через бортик дупла перепрыгнула стрекоза, которую только что вспомнили, присела у дальней стеночки в самую тень и шёпотом произнесла:

— Вы бы потише разговаривали… Вокруг вашего дупла кто только не летает! И заглянуть хотят, и на веточках караулят! Еле дождалась, что бы к вам подлететь!

Жан-Жак сконфузился, а Лемпик глянул с укором:

— Ну, говорил же…

Древесный пилильщик замахал лапками:

— Сейчас всё устроим! — Он высунулся наружу и зычно крикнул: — Даю наводку на два амбара орехов и сушеных гусениц! Есть желающие получить?

В ветвях начался переполох, крики, гвалт и ругань, наконец всё стихло и в дупло просунулся робко длинный жёлтый клюв, а и сама его обладательница — синица.

— Я готова, — пропищала она и глянула на пилильщика: — Ну?

Жан-Жак важно надул щёки и заговорил:

—Держишь ли ты обещание?

— Да! Держу!

— За себя говоришь или за стаю?

— За стаю!

— Хорошо! Вот моя половина: до вечера служи верой и правдой, вечером оплата и договору — конец!

—Согласна!

Птичка улетела, а Лемпик уставился на древоточца в немом восторге:

— Вот это да! Коротко и по делу!

Фиби отошла от изумления и даже лапками захлопала!

— Да у вас тут прелестно всё устроено, оказывается! А мы с Лемпиком опасались!

Жан-Жак пуще прежнего распушил усы и стал похож на щётку, такую Фиби видела у стены красного дома: один в один! Она прыснула, но ничего не сказала — побоялась обидеть.

— Давайте вернёмся к помощникам, хорошо, что Фиби тоже услышит из первых уст. Или, может ты, знаешь о них? — жук с подозрением глянул, но стрекоза развела лапками: нет!

Жан-Жак крякнул и подвел итог:

— Так, сведения у вас обрывочные, но я понимаю, вам торопиться нужно, день солнцестояния близко. Слушайте сюда: помощников выбирают так — подкидывают что-то, вещь какую то зимой, или осенью и вещь эта ищет себе хозяина. Находит, значит, и в миг, когда куст бузины зацветет, утаскивает через коридор истончившихся материй помощника на ту, значит, сторону. Насколько это правда, о том не знаю. Только у моей бабки так брат пропал. Бузина и в лесу тоже растёт, не только в саду. В эту ночь выходят Духи, которые смогли себе трёх помощников набрать. В чём они помогают, тоже доподлинно не известно.

Он закончил, Фиби все строчила в блокнот, а потом спросила:

— Кто выбирает помощников?

— Ну, ты спала что ли, пока я говорил? Духи, Духи с той стороны! Они замков с той стороны понаставили, а наши с этой!

— Погоди, — встрял Лемпик, — что значит: наши с этой? У нас что, Духи есть?

— Ну, дошло только! Долго же! А вроде умный… — Жан-Жак рассмеялся.

—Конечно, у нас полно Духов! Сидят до поры до времени! Каждый свой день ждёт! А как приходит Ивана Купала, так они все, разом могут проявиться! Синь - траву они собирать идут! Всем скопом! Вот поэтому в лес в эту ночь никто и не ходит! Опасаются, Духов-то! Они же, как и мы, — разные! Кто добрый, кому до нас и дела нет, а кто… Сам понимаешь…

До Лемпика понемногу стали доходить и метания Хомы, и нерешительность Бонфанс.

— Вот оно что. Ну, картина мира проясняется…

Жук нахмурился, а Жан-Жак спросил:

— Так вы чего в такую даль пришли: про Фила сказать?

— Нет. — Лемпика отпустила тихая печаль о былом доверии: — Мы хотим на лесное озеро попасть. Дорогу нам показать сможешь?

Глава 6 Имя Моё, или История Единорога

Попрощавшись с пилильщиком, отрядившимим на охрану синиц, Фиби и Лемпик полетели в глубь леса. Лес был сумрачен, даже несмотря на то, что сияло яркое солнце. Дубы перемежались с зарослями осин или молодых березок там, где верхний ярус был не таким плотным, и землю прогревало солнце. Подлесок состоял из лещины, бересклета, жимолости. Вдоль оврага, по дну которого журчал веселый ручеек, росла калина. Чем дальше они забирались в лес, тем гуще становился воздух, а звуки — тише. Поначалу бойкие синицы стрекотали на все лады, обсуждая как поделят содержимое амбаров. Но и они постепенно стихли, молча перелетали с ветки на ветку, и напряженно вглядывались в заросли. Когда же сумрак стал давить сильнее, стайка присела на ближайший кустик, и старшая объявила:

— Всё, дальше нам лёту нет. Мы часть договора выполнили. Прощайте!

Они вспорхнули и улетели. Лемпик и Фиби покачивались на ветках куста. Стрекоза достала блокнот и стараясь говорить тише, прочла:

— Большой старый вяз, с южной стороны порос мхом. Поодаль кусты калины, неглубокий овражек. Ручей. Холодный.

Она закрыла блокнот и убрала его в наплечную сумку:

— А ты не спросил, почему "холодный"? Есть "тёплый", что ли?

Лемпик задумчиво смотрел вдаль и рассеянно ответил:

— Не спросил... Наверняка и теплый есть... Гляди, как тут... Всё по-другому. Иначе.

Стрекоза согласилась: лучше и не скажешь. Именно иначе. За старым вязом, на который они глядели, сплошной стеной, вплетаясь ветвями в растущих рядом, росли кусты диких роз, шиповника, малины, ежевики... Эта стена тянулась в обе стороны, деревья, стоящие у неё на пути, сплетались и становились её частью. А чтобы перебраться через стену, если ты не умел летать, можно было и не мечтать.

— Похоже, мы на месте. — Лемпик говорил, а его голос тонул в воздухе, и, если бы Фиби сидела от него немного дальше, то ничего бы не услышала.

Стрекозу забил озноб, ей не было холодно: предчувствие чего-то неминуемого заставляло дрожать. Она зябко поежилась и спросила:

— Лемпик, ты уверен, что нам надо туда? — она махнула лапкой, показывая за стену.

— Да, Фиби. Уверен, как никогда.

Жан-Жак дал им устную карту:

—Следуйте до вяза с южной стороны. Ищите ручей. Ручей и впадает в Чашу. Охраняется оградой из кустов. Не ищите вход: его нет. Только лететь, и то — осторожно. Последнее время многие перестали возвращаться. И, говорят, запах там появился, чужой. Не знакомый. И ещё, помните: поспешишь — потеряешь время, а время бесценно!

С этими словами он их и отпустил.

И Лемпик прислушался к совету мудрого пилильщика: сидел, обдумывал, не торопился. Запоминал. Фиби ждала знака. Наконец, глянул, она кивнула в ответ, и они поднялись ввысь. Перелетели через ограду, и их сразу же встретил другой воздух.

В саду и в лесу воздух был легкий, невесомый, наполненный ароматом цветов, пушинками, пылинками. Здесь же воздух можно было потрогать, такой он был плотный, тягучий. Но дышалось хорошо, и будто даже лететь было легче. Деревья были такие же, ограда из колючих кустов тоже ничем не отличалась, а вот на полянках, появлявшихся то там, то здесь, Лемпик стал замечать невероятное. Он даже завис на минуту в воздухе, когда ему показалось, что цветок смотрит на него. Фиби, рванувшая вперед, вернулась, и они искали цветок вместе, но так и не нашли. «Показалось», — подумал Теодор, и они продолжили путь.

В лесу было тихо, и это настораживало. Где птицы, жучки, паучки, мухи? Комары, в конце концов? Кто ухаживает за лесом? Кто засевает семена? Кто перерабатывает листья? На эти вопросы не было ответов. Наконец, Фиби, которая улетела вперед, вернулась с горящим взглядом и изумленно заявила:

— Лемпик, там такое!

Это «такое»через несколько мгновений увидел и он.

Озеро с хрустально прозрачной водой. Ивы, склоняющие в воду ветви. Заросли из кустов бузины окружали саму Чашу плотным кольцом. А посередине водной глади на огромном листе кувшинки сидела жаба, похожая на Бонфанс.

Лемпика взяла оторопь. Он приземлился, отметил про себя, что здешний берег совсем не илистый, и негромко позвал жабу.

— Мадам Бонфанс!

Жаба, услыхав, повернулась к нему, пару раз поймала мошку и...исчезла. Будто её никогда и не было.

Фиби ахнула и прикрыла нос ладошкой. Лемпик озадачился. Походил по берегу.

— Вот мы и на месте... Но тут — никого. Видишь что-нибудь, Фиби? — Лемпик обернулся, но её рядом не было.

— Куда делась? Сидела тут только что... — он развел лапками по сторонам и огляделся. Неожиданно его кольнуло в самое сердце:недалеко на четкой границе полянки, окружающей Чашу и лес, из которого они прилетели, лежал блокнот Фиби. Не просто лежал, будто его положила хозяйка, а валялся, открытый. Еле заметный ветерок перелистывал страницы, будто читал...

Лемпик перепугался и рванул в его сторону. Подлетая к границе леса заметил упирающиеся лапки Фиби. Саму её обхватил толстый стебель и тянул куда-то в сумрак. Лемпик с налёта перекусил стебель, стрекоза скинула путы и заорала:

— Лемпик, что это за гадство такое?!

Жук схватил её за лапку, подобрал блокнот, и они вдвоем рванули к воде. Сели на пустой берег и, озираясь по сторонам, тяжело дышали.

— Ты зачем туда полезла?

— Глаза увидела. Проверить захотела... Теперь ясно, почему не все возвращаются! Тут того и гляди — утащат!

Фиби тихо постанывала, ей крепко досталось! Но она не унывала, а достала из сумки примочки и листики, прикладывала их к ушибам. Лемпик поразился её предусмотрительности.

Когда они вылетели из леса, на небе сияло солнце, день был в разгаре, но вокруг не было ни муравьев, ни бабочек, ни мух.

— Лемпик, когда ты прошлой весной пропал, Фил на это озеро отправлял гонца. Гонец слетал, сказал — тебя нет. Фил и поверил... Как думаешь, кто из них соврал?

Жук задумался: давно это было, ещё до того, как он лапки и ус потерял.

— Не могу ничего ответить: данных мало. Ты лучше скажи:сидим тут с тобой давно, а никого не видим. Кроме глаз... Озеро ведь не мёртвое… Сами видели, как Единорог мальков из нашего пруда таскал. Где они все? Ну, хорошо, те цикл жизни прошли, но где же потомки? Вот у тебя, будут потомки? — Лемпик спросил без задней мысли, а Фиби вспыхнула и смущенно ответила:

—Надеюсь... Да... Будут, через год...

Лемпик охнул и уставился на стрекозу:

— Фиби, так ты, что?

Она отвернулась и смущенно сказала:

— Мы с Бёрном сделали кладку. Переживаю, ужас! Ещё так долго ждать!

Лемпик обрадованно подскочил:

— Так ты будешь мамой и вокруг тебя будут носиться маленькие Фиби и Бёрны! Вот это да! — он заливисто засмеялся представив такую картину. Фиби смотрела удивленно, а потом тоже присоединилась к веселью:

— Ну, да! Мы летим с тобой на дело, а за нами в шеренгу, по росту малышня!

Они долго хохотали, до слёз, валяясь по берегу, пока жук не заметил, что из воды на них кто-то смотрит.

Даже не так: из-под воды на них кто-то смотрел.

Лемпик, стараясь не подать виду, тронул Фиби за лапку, отвернулся и шёпотом произнес:

— Из пруда на нас смотрят! Продолжай что-нибудь говорить!

Фиби было дернулась, но Теодор держал крепко и она начала рассказывать, как Бёрн строил гнездо из листьев осоки, как они спорили, где малыши станут жить, когда выберутся из воды. Говорила и немного повернулась к озеру так, что бы видеть. Зрение у неё феноменальное, но она не могла толком рассмотреть того, кто следил за ними из воды.

Наконец выдохлась, и Лемпик отпустил её.

В наступившей тишине послышалось мелодичное журчание, и у самой кромки вода забурлила, расступилась, и наружу высунулась морда Единорога.

Когда-то Фиби так назвала существо, пытавшееся украсть воду из пруда. Теперь, если это был тот самый Единорог, в чём Лемпик начал сомневаться, он поднимал лохматую голову всё выше и выше. Косматые пряди, переливающиеся и просвечивающиеся, создавали эффект миража. С них струями стекала вода и плавно, беззвучно возвращалась в озеро. На существо нельзя было смотреть долго: начиналась резь в глазах. Искры золотого, розового, синего всполохами проносились по волосам-нитям. Ни глаз, ни ушей, ни рта — ничего не было видно. Существо высилось над ними исполинской колонной, покачиваясь из стороны в сторону, раздался хлопок, Лемпик и Фиби присели, прикрыв голову, а на них обрушились мириады крошечных капель воды. В каждой капле плясали цветные искры, и от этого казалось, что идет золотой с синим дождь.

И Фиби и Лемпик ахнули, следом раздалось шуршание и мелодичный голос, знакомый, но почти позабытый, спросил:

— Это вы?

Те подскочили и разом ответили:

— Это мы!

Потом переглянулись, улыбнулись друг другу: их узнали.

Мираж, которым их пугали, растаял, а на поверхности в самой середине озера вода стала бить ключом и оттуда выплыл настоящий Фибин Единорог. Он изменился, ушла унылость, которой раньше от него пахло. Тело стало плотным, круглые отверстия по всей спине заросли прядями золотистого цвета. Выросли длинные усы, по ним изредка пробегали всполохи.Глаза стали видны чётче, и друзья с изумлением заметили, что существо улыбается. Это было самое поразительное, они то готовились к длинному рассказу, кто они, зачем, почему. Но их узнали, приняли, и, похоже, держат за почетных гостей, потому что со всех сторон вдруг стали появляться существа разного размера и форм. Озеро задышало, воздух наполнился розовым свечением, и запахло так знакомо и странно, что жук и стрекоза переглянулись:

— Лемпик, мне кажется, или это пахнет...

—Смородиновым листом! Нет, не кажется, так и есть.

Они говорили шепотом, но на них никто не обращал внимания. Перед ними появился предмет, похожий на стол, на него маленькие прозрачные желейные шарики на ножках стали складывать цветные лепестки, прозрачные капли, в которых плавали золотые вспышки, студнеобразные тонкие веточки... Они молча взирали на подношения, пока журчащий голос не произнес:

— Добро пожаловать! Пробуйте!

Сам Единорог менял прозрачность: иногда сквозь него можно было разглядеть дно водоёма, а иногда в нём отражалось небо с сиреневыми облаками. А его глаза, как два бездонных серебристых озера, вспыхивали изнутри то золотым, то розовым сиянием.

Фиби осмелилась первая: взяла тонкую желейную палочку и, едва откусив, от удивления подпрыгнула на месте:

—Лемпик, как вкусно! Ешь!

Он выбрал шарик с золотой искрой, лизнул, распробовал и вдруг почувствовал себя... дома. Такой знакомый вкус, вкус детства. Одновременно радовал и нагонял тоску. Лемпик потряс головой, наваждение исчезло.

Сидели долго, рассматривали мир Чаши. А посмотреть было на что, Фиби то и дело толкала жука в бок и совсем по-детски восклицала:

— Смотри, смотри, у него крылья бабочки, а голова птички! Или, вон смотри, червячок ползёт: он прозрачный!

А Лемпик смотрел на другие диковинки: как капли воды собираются по одному взгляду существа и рисуют в воздухе узоры, эти узоры были многомерными, и жук с удивлением разглядел своё изображение, Фиби, жабы Бонфанс и тех из водного народа, кто помогал наполнять Чашу водой.

Увидав жабу, он вспомнил, что она сидела вот тут на листе и спросил об этом. Ответ удивил:

— Это эхо. Иногда мы воспроизводим то, что когда-то было рождено.

Зачем это эхо, Лемпик не спросил, но ему жутко хотелось. Не стал. Всё же они гости, а Фиби просила вести себя прилично! Можно подумать, что он не приличен! Вот ещё! Сама носится как маленькая, червячков разглядывает!

Фиби продолжала бегать, находя новое ещё не виданное создание, и радоваться, хлопая и подпрыгивая, а Лемпик тихо грустил, сам не зная почему. Единорог шумно дунул, и вдруг всё в один миг исчезло. Фиби смотрела расстроенно, а голос журчал, будто смеялся:

— Вы в гостях, мы рады, но времени мало.

Веселье как ветром сдуло!

Пока Лемпик и Фиби перешёптывались с чего начать, их хозяин исчез в глубине озера, а к берегу прибило два больших листа кувшинки. Поняв, что это приглашение, Фиби вспорхнула и присела на лист, а Лемпик, неловко переставляя лапками перебрался с берега. Вода под листами забурлила, поднялась пена, и жук с удивлением обнаружил, что это не совсем пена. В каждом маленьком пузырьке, как в сфере виднелась крохотная голова. Жук решил, что это — голова, потому что были глаза, они моргали, был рот, через который проглядывали крохотные острые зубы. Были волосы, или шерсть, нельзя было сказать точно. И невиданные существа несли, или везли и Лемпика, и зачарованную Фиби. Она тоже глядела в воду с немым восторгом. Лемпик сначала думал, что в её глазах был азарт охотницы, но потом устыдился этого: ведь их только что вкусно накормили!

Прибыли на середину озера: отсюда окружающий лес и поляна казались такими далекими и не здешними, что ли? Лемпика передернуло, и он вдруг вспомнил свой сон с синими золотистыми каплями. Точно такое же чувство покоя, блаженства и осознания правильности места было и тогда, и сейчас. Внутренний логик и аналитик призадумался и сдался на волю воображению.

Стрекозу же не тревожило и не беспокоило ничего! Она была счастлива, умиротворена и лежала на листе, опустив лапки в воду. «Попробовала бы она так сделать в саду! Даже несмотря на то, что её тётушка врачует всех мошек и рыбок, в прошлом году пузо карасю заштопала, и тот как новенький! Так вот, памятуя про все тётушкины заслуги, Фиби и минуту так не бултыхалась бы! Факт!» — порадовался за неё Лемпик.

Тем временем возле листьев из воды стали подниматься огромные пузыри: они надувались, по их стенкам бегали желтые и серебристые блики, казалось, вот чуть-чуть и шары лопнут! Фиби даже прикрыла лапками глаза, а Лемпик немного попятился, и не удержавшись упал.

Тем временем стенки шаров раздвинулись, очевидно приглашая войти. Помедлив вошли внутрь сферы, каждый в свою. Стенки тут же сошлись, словно входа и не было, и плавно покачиваясь, они начали погружаться в толщу воды.

Стояла тишина, такая, что давила на уши, а потом Лемпик услышал Фибин голос «ох!», повернулся в её сторону и по привычке спросил:

— Ты как там? Всё в порядке?

И Фиби ответила тут же:

— Да! Всё в порядке! Лемпик! Ты меня слышишь? Я тебя — слышу! — в голосе было облегчение и изумление:

—Думаю, нас не на съедение везут! — она звонко засмеялась. — Иначе мы бы с тобой не слышали друг друга!

—Отлично, Фиби! Ты анализируешь! — он не стал добавлять, что бы не расстраивать, что некоторые охотники не пугают жертву раньше времени!

Откуда такие мысли пришли к нему в голову, он не знал. Поглядел наверх: синева неба скрылась, вода стала прозрачней, и вдалеке замаячило какое-то сооружение.

Поначалу это напоминало верхушку большого дерева, приблизившись, разглядели стенки полусферы. Сами стенки не были сплошными, а состояли из переплетенных между собой корней, или волос. Именно такие волосы Фиби нашла под коряжиной, когда они спасали пруд, тогда они не знали ни о Единороге, ни о Духах. Ну, Лемпик-то точно не знал! Он вздохнул и продолжил разглядывать дом — наверняка сооружение и было домом, — замечая, что каждый корень соединялся со следующим междоузлием, и получалась красивая решетка, не мешающая передвижению сквозь неё воды и подводных жителей.

— Лемпик, Лемпик! Смотри, просто дом чудес!

Жук тоже смотрел во все глаза: чем глубже они опускались, тем темнее становилось. При этом вокруг них света только прибывало. Светились в этом подводном мире все: начиная от круглых глазастых рыбок с плавниками фонариками, и заканчивая большими неторопливо проплывающими мимо, с острыми шипами, похожими на больших земляных червей существами. Светился и сам дом: мягкий золотистый свет с вкраплением синих искр.

Сферы мягко стукнулись о дно, немного покачались, и произошло ещё одно чудо, тут даже не только Фиби, но и Лемпик ахнул: их сферы соединились друг с другом, образовали коридор, а снаружи этот коридор присоединился к одному из междоузлий. Оттуда пророс корень и мягко оплел сферы Фиби и Лемпика. Они стали частью дома. Внезапно на Фиби накинулась паника:

— Лемпик, а что если это клетка?!

— Фиби, не паникуй! У нас пока нет оснований… И потом, если что, у меня есть крепкие жвала!

Он ещё не успел договорить, как раздался мелодичный, слегка шелестящий, как камыш на ветру, голос, полный сожаления:

— Не хотели напугать… Простить просим… На поверхности тяжело нам… Вам легко… Так вас приглашаю в дом свой… Пожаловать прошу…

Голос Единорога звучал ровно, в нём почти не слышались эмоции, только запах, горький или медовый, мог быть признаком того, в каком настроении был их хозяин.

Гости вздохнули облегчённо, приняв извинения. Одна стенка, плотно прилегающая к решетке, неожиданно исчезла, и на её месте образовалось окошко, стало видно и дно, и мелких юрких обитателей, но самое главное, на Фиби и Лемпика смотрели два Единорога. Оба были прозрачными призрачными существами с длинными, гибкими телами. По спинам располагался ряд мерцающих отверстий, похожих на жабры: через них втягивали воду, и если с водой попадалась маленькая рыбка, то она выходила из отверстий на голове, заключённая в крошечный пузырёк. Глаза у Единорогов были большими и выразительными и скрывались под густыми волосами, закрывавшими и нос, и рот.

Лемпик протер глаза, и тут уже Фиби подколола:

— Зря натираешь, у тебя нет галлюцинаций. Их двое. Факт, как ты говоришь!

Тут и хозяева засмеялись: прокатился по озеру звук, похожий на весеннюю капель, и в воздухе снова пахнуло смородиновым листом.

Они переглянулись меж собой, одновременно помотали пышными гривами, жук так и не понял, когда они успели их себе отрастить, и заговорили по очереди:

— В гостях вы сколько хотите...

— Но времени мало, спешите…

— Друзей своих выручайте…

— И в мир иной прорастайте…

— Совет я не дам — не умею…

— Однако печали развею…

— На дне всё идёт по-другому…

—Вернётесь вы вскоре к земному…

Лемпик замер, настала тишина, и только слышно было, как скрипит перо Фиби. Жук отметил про себя профессионализм, который не потеряешь, всё же стрекоза когда-то была корреспондентом. И сейчас ремесло не подвело!

Теодор ожидал чего угодно, но не этого похожего на заклинание речитатива. Единороги шумно встряхнулись, пахнуло свежескошенной травой, и заговорил один, тот который был старше или светлее. Или моложе и переливчатее. Лемпик бросил это неблагодарное дело — узнавание, кто есть кто? И стал просто слушать.

Каким-то чудом хозяева считывали с гостей вопросы и отвечали на них. Например, Лемпик хотел спросить про то, откуда они, как тут же полился плавный, журчащий, отдающий запахом горького миндаля и горелой травы рассказ:

— Я и Я из мира другого. Имя Моё Странник Небесный, Странник Земной. Половина от целого. Целое из половин. Пришли отдельно, но вместе. Там, где родились и где мир наш, всё погибло в жаре пожара. Испарился дом, погибли жители страны… Полыхало долго. Спасли не всех. Пришли через открывшуюся дверь. Не Духи мы. Знаем Духов.

— Я и Я из мира другого. Имя Моё Странник Земной, Странник Небесный. Половина от Целого. Целое от половин. Пришли отдельно, но вместе. Сражались там с огнём. Спасали всех, кого могли. Переправили сюда, когда смогли. О Духах расскажем. Спрашивайте.

Единороги, ох, нет Странник Небесный и Странник Земной, замолчали. Фиби строчила как заведенная, а Лемпик спросил:

— Откуда вы знаете Духов? Кто они? Зачем утаскивают ? Зачем им помощники? Как вернуть друга обратно?

Лемпик старался вспомнить всё, о чем хотел узнать. Стрекоза даже недовольно эйкнула: не успевала за ним!

Гораздо позже, она расшифровала собственные каракули, перечитывая записи Бёрну, сидя в тёплом дупле, вечерами.

«Духи, это соль всех земель. У каждого мира своя соль. Одни из них ищут поклонения, и тогда для них алтари. Другие ищут покоя, тогда углубляются в леса и пустыни. Третьи бегут от неразделенной любви. Четвертые ищут, как мы, новый дом. Но в основном Духи, те которые шастают туда-сюда, — это духи-озорники. Ну, озорники это я написала, а они мудрено так выразились: разрушители смыслов. Например, есть в нашем саду собственные защитники: от пришлых духов, от напастей, от эрозии почвы, от истощения… Я и не знала, что их так много! Сидят они себе, скучно им становится, ну и давай устраивать суету: кто сильнее, кто бодрее… Выделываться друг перед другом начинают. А в саду старые патриархи, то бишь Духи, от таких забав понаставили замков и затворов. Молодые сквозь двери шастали туда-сюда и порядок жизни нарушали. Патриархи заклятий и наложили: пройти в другой мир можно только через посредников. Через помощников. И помощников тех стали ловить. Как рыб на живца. Закинет с той стороны Дух приманку: безделушку какую-то, закинет её заранее, в день осеннего солнцестояния. Когда день короткий, а ночь длинная. Закинет и — ждёт. Найдется чудак какой, или нет. Обычно находятся, потому что каждый год слухи ходят: то один пропал, то другой. Население леса сидит по норам, боится. А Единороги, ой, ладно, буду как привыкла говорить. Так вот, Единороги сказали: всё пустое, если поднял приманку — семя, по их, то оно прорастёт и не важно как далеко ты от бузины: всё равно— утащит! В основном шалит Дух Перемен, на него это похоже. Ему особенно на месте не сидится: подавай в миры проникать. Помощники ему силы дают: он на той стороне их пленит наговором, на эту сторону приходит, в ночь Купала стенки миров истончаются и ему хватает силы. Вот. Они это долго поясняли. Лемпик даже ёрзать начал! В самом начале они в два голоса говорили: мол, времени мало, то да сё… А, ну вот, дальше Лемпик и спрашивает: а что за приманка? И достает, умник, из кармана, в листик завернутое колечко Фила. Представляешь? Он его в этакую даль с собой, взять не забыл! Ага… Ну вот. Показывает колечко, а те как замашут гривами и из глаз золотым сияет: мол, да, точно оно и есть. И сами на Лемпика смотрят так подозрительно, а потом один Единорог и говорит, я вот дословно записала, без сокращений:«Ведом тебе порядок сей должен. На поясе ты носишь ключ молчащий. Твоим он стал, ты его хранишь. Печать не твоя на нём лежит». Мы с Лемпиком так и не смогли понять, о чём это?»

Покидали Странников с щемящим чувством: дорогу они знали, и приняли их хорошо, но было что-то, какие-то знаки, что ли — сюда они больше не вернутся. Не увидят ни этот дом, ни мерцающих рыб, ни прозрачных катающихся по дну пульсирующих шариков. Ни похожих на желе на ножках пухлых птичек, выныривающих стайками из воды. Они стояли на краю леса и запечатлевали тихую гладь озера и почти заходящее солнце. Их путь лежал через лесной сумрак, но они не боялись встреч: это был не обычный лес, а зачарованный. Выглядел он как настоящий, но у его цветов были глаза и рты, а с каждого дерева выглядывали фонарики на ножках, освещавшие им путь до стены из колючих роз.

Глава 7 Мерцающее настоящее, или Неочевидность выбора

Перелетели через стену, и тут же вернулись звуки щебечущих птиц, шуршание листвы. Запахи ударили в нос и напомнили о том, что они голодны. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотные ярусы из ветвей, выхватывали травинки, дрожащие листья кустов, в них плавали пылинки и мошки. Жук поделился мыслью о том, что за стеной начинался вечер, а тут их встретило солнце. Это озадачило, но они решили, что возможно природа самого места так влияет на их восприятие. Фиби рванула вперед, а Лемпик поотстал. Всё же ему было непросто летать подолгу. Когда-то сломанные крылья болели, один ус был короче, и это нарушало балансировку. Жук никому не показывал, как ему бывает трудно: хороший друг это заметит, а посторонним знать необязательно. Вернулась стрекоза, взглянула и заметила:

— Лемпик, мы пролетели почти половину, давай отдохнём, я что-то запыхалась!

Они присели на нижнюю ветку раскидистого дуба, и Фиби показала на небольшое дупло:

— Может там посидим, не будем дразнить местную фауну.

Лемпик в ответ хмыкнул и поблагодарил за заботу:

— Нет, пусть они нас бояться, а не мы их! Отдохнула? Тогда вперёд!

Путь домой всегда короче. Не успели они как следует утомиться, как показался дуб Жан-Жака.

Сам древоточец стоял привалившись к ветке, а вокруг него суетились давешние синицы. Они горланили на перебой:

— Часть выполнена! Обещанная оплата!

Жан-Жак скрестил лапки и взирал на них недобро:

— Ещё солнце высоко, а вы сейчас плату получить желаете! Небеса вознаграждают усердных! А ваше усердие в чём? В том, что вы двух жучков до границы довели и вернулись? Не смешите мои усы!

Птицы стали щебетать ещё громче, и особенно выделялись из общего гама выражения: «усатый прощелыга», «хапуга, каких мало», ну и прочие нелестные выражения.

Фиби и Лемпик, наблюдающие за собранием концессионеров, присев на ветке, решили их не перебивать, а посмотреть, чем всё кончится.

А кончилось всё неожиданно. Одна из синиц, увидела пару детективов и оглушительно запищала:

— Посмотрите на них! Мы же не виноваты, что они идти туда не захотели! Вернулись следом! Вот и здрасти вам!

Теодор, Фиби, стайка птиц, и в особенности Жан-Жак все стали переглядываться.

Лемпик, смекнувший раньше всех, благоразумно заявил:

— Собрание считаю закрытым! Жан-Жак, выдай им половину обещанного. День-то ещё не закончился.

Казначей молча кивнул ближайшей синице, пошептал той что-то, и стая улетела. После этого всё так же молча он поманил Лемпика и Фиби, и, когда те опустились, спросил:

— Это что ещё за финтифлюшки такие, сударь и сударыня? Я за ваш коридор спасения отдал лучший амбар, а вы даже и не пошли, а следом явились?

Дошло не только до Лемпика, но и до Фиби. Она выпучила глаза, схватила Жан-Жака за лапки и тихо выговорила:

— Ты не поверишь: мы и вправду уже вернулись назад!

Пилильщик хотел было сказать, что так и есть, назад они пришли, но увидел выражение глаз жука и прикусил ус.

— Стало быть вы ВЕРНУЛИСЬ? Ага… Слышал я про такое, но не верил…

Жан-Жак смотрел на них, будто открыл книгу, а там вместо листьев — одна труха.

Когда они влезли в дупло, которое покинули накануне, то для жука и стрекозы минули почти сутки, а для пилильщика прошло не больше часа.

Жан-Жак притащил из запасов нектар, стаканчики, сушеной вишни и вкусно пахнущей трухи. Лемпик накинулся так, словно его никогда не кормили! Жан-Жак смотрел и умилялся: надо же, и на его веку довелось увидеть такое чудо! Смещение времени!

— Я-то слышал о таком, но не видел живых! Говоришь, вы там сутки были?

Лемпик поел с удовольствием и сидел, привалившись к стенке, а Фиби, судя по всему, дремала, свернувшись в калачик и укрывшись крыльями.

— Да. Когда пришли к Чаше и нас спустили на дно, а после подняли к поверхности, вокруг вечерело. Ночевали на больших листьях. Странники, так их имена, не Единороги они теперь. Так вот Странники посоветовали спать на воде: ночью просыпается местная флора. А она у них не чета нашей! Цветы с глазами и ртами, стебли подползают и опутывают. Утаскивают в корни, а там…

И Жан-Жак и Лемпик не стали представлять, что там.

— На следующее утро Странники показали владения и рассказали, чем они занимаются. Один пишет миры, выдумывает население для них, а другой вдыхает в них жизни. Мы с Фиби удивлялись, не понимая, как можно придумать мир и населить его, пока нам не показали. В воде плавают диковинные создания и желейные шары. Один такой шар Странник вынес на поверхность воды и закрутив водную спираль положил внутрь неё шар. Он стал раздуваться, стенки его меняли цвета от черного до розового, от жёлтого до сиреневого и когда он стал размером с красный дом, то мы внутри разглядели ещё один шар — поменьше. И вот на этом шаре и была жизнь. Жан-Жак, ты не поверишь: я видел крошечных жучков, птичек, реки, леса, озера! Возможно, я даже себя видел! Это было невероятно! А другой Странник подул на шар, он поднялся в воздух и лопнул.

Тут заворочалась Фиби:

— Знаешь, как мне стало жалко этот шарик? Я чуть не зарыдала. А Странники говорят: это проекция. Не жизнь. Сначала они придумывают, настаивают, как медовуху, и только затем вдыхают жизнь. Представляешь? Есть пустая оболочка, и есть жизнь, которую вдыхают… Я потом полночи уснуть не могла. Думала, а мы? Мы? Это пустая оболочка? Или в нас уже вдохнули?..

Они долго сидели, жук и стрекоза рассказывали, что выяснили про Духов и каков теперь у них план. Жан-Жак давал советы и наставления, просил прислать за ним, если что. Фиби и Лемпик попрощались и улетели.

Перелетели через забор, и сразу же пошли родные места. Прямо под ними блеснула водная гладь пруда, пронеслись над высокой ивой, справа вдалеке мелькнула крыша красного дома. Вот вдали показались деревья на краю полянки, где ждал их большой пень — дом детектива Лемпика.

Издали заметили, возле порога на камушке сидит Бёрн.

Фиби вскрикнула, и как стрела метнулась вниз. Лемпик деликатно снизил скорость, дал три лишних круга, заходя на посадку, и, грузно приземлившись, заметил:

— Хороший день! Дождя точно не будет!

Бёрн оторвал от себя стрекозу, прокашлялся и ответил:

— Денёк, что надо! Вы вернулись, забыли что?

Жук глянул на стрекозу:

— Я по второму разу рассказывать не стану. Давай, ему дома всё объяснишь? А?

Фиби развеселилась:

— О чём речь, конечно! Дорогой, всё дома подробненько, с полной выкладкой сообщу. Исписала три блокнота!

У Бёрна заблестели глаза:

— Ого! Где это вы столько накопали, вас полдня не было!

— И это тоже расскажу! Ты давай, давай, заходи в дом! — Фиби затолкала мужа следом за Лемпиком.

— А ты зачем тогда сидел, ждал, если думал, что мы надолго? — стрекоза достала картотеку из комода, и блокноты из сумки. Деловито заполнила карточки и сложила всё по местам.

Лемпик тем временем рылся в кладовой. Он искал и никак не мог найти одну вещицу, которую прошлой осенью принёс Фил. Когда же наконец нашёл, удивился, что вещица явно изменилась, аккуратно подцепил её веточкой и положил на полку. В гостиную решил не носить, мало ли… До Ивана Купалы осталось совсем немного времени.

А Фиби покончила с перепиской и пристала к Бёрну:

— Так мне толком и не объяснил, почему ты сидишь под дверью, а не на работе? Не облетаешь Шепталки, ну или, не делаешь выволочку редакторам? У тебя в хозяйстве всё гладко? — стрекоза хоть и делала выговор, но её глаза говорили о другом: «как я соскучилась! Как мне было страшно! Какие чудеса видела!»

Бёрн видел, понимал и таял, как ледышка. Идеальная парочка!

Когда Лемпик покашливая вернулся, то Бёрн стал серьёзен и сказал:

— Я потому сидел на камушке, что решал, полететь за вами вдогонку или нет. Утром заглянул в Шепталки, все как сума посходили, только и говорят о пропаже Фила, словно больше новостей нет. А потом в старой акации, за теплицами пошёл слушок, что вроде бы видели Фила.

Фиби и Лемпик подпрыгнули:

— Где, где видели, когда?!

Бёрн замахал лапками:

— Тихо, тихо! Не суетитесь! Я сразу искать начал, откуда этот слух пошёл. Выяснил, что одна лягушка с дальнего берега, она толком-то Фила и не знала, повстречала щуплого доходягу. То ли он сбегал от кого, то ли прятался… Только она ему старую нору кротовью показала. Я выяснил, что он до сих пор там. Ну и хотел, догнать, что бы вы сами взглянули. Слетаем?

Лемпик и Фиби переглянулись, и тут стрекоза спросила:

— Поспорим?

— На что? — у жука глаз загорелся.

— Поменяешь табличку на двери. Напишешь не Лемпик и К, а Лемпик и Фиби. — Она хищно улыбнулась и, вырвав листочек из блокнота, что-то написала и вручила Бёрну. — Не читай. Убери пока.

Тот смотрел на их игру растерянно. Лемпик начертал вариант от себя, тоже отдал Бёрну, и добавил:

— Согласен. Тогда, если я прав буду, то дам имена всем твоим первенцам!

Они заливисто захохотали, а Бёрн, так и не понявший в чём суть игры, смотрел на них с подозрением.

Лететь решили немедленно.

Взмыли вверх, пронеслись над поляной, над деревом, в корнях которого Лемпика приняли в «Прудовую ассоциацию». Перемахнули через водную гладь пруда, миновали старые акации и приземлились в густую траву на поляне с ульями.

Нужно было найти кротовину, высокая трава мешала, замедляла, но в конце концов Лемпик нашёл то, что искали, провалившись в яму кому-то на голову. Этот кто-то ойкнул, и дрожащим голосом произнёс:

— Полегче! Эй, наверху… Ваша лапка уперлась мне в нос!

Лемпик пыхтел, но никак не мог выбраться: застрял.

— Ты что, застрял? — Стрекоза стояла, сложив лапки, и хохотала.

— Фиби, на тебя плохо действует Бёрн, ты все время хохочешь, вместо оказания помощи старому другу!

Помощнице стало совестно, она и Бёрн схватили жука за две оставшихся верхних лапки, двумя другими тот уперся в стенки, и они, раскачав его, выдернули, как корень из земли. Упали все трое, а из норы вылезла грязная крысиная мордочка. Лемпик смотрел на крысу, а крыса на него.

— Фиби, старшего твоего ребёнка будут звать Размазнёй!

— Ничего подобного, что это за имя такое? Размазня?!

Крыс вылез полностью из норки, одернул на тщедушном тельце безрукавку, поправил ремешок и гордо заявил, отряхивая с себя налипшую землю:

— А, что? Хорошее имя! Не в пример какому-нибудь Брамсу, или Моцарту… Вот назвали так, значит дали путёвку в эту, в жизнь! Не сомневайтесь, имя — прекрасное, потому что моё! — он произносил свою речь гордо и с достоинством, что совсем не вязалось ни с его обликом, ни с самой причиной, почему он оказался в норе.

Бёрн во время его тирады даже рот открыл, а Лемпик спросил:

— А с Моцартом и Брамсом вы лично знакомы? Какая-то неприязнь у вас к ним?

Размазня протянул:

— Неее, какая такая неприязнь, я и знать-то их не знаю: Фил мне рассказывал. Говорил: слушают люди Брамса и Моцарта… Наверное, в красном доме живут, Брамсы эти...

Лемпик глянул на Бёрна, тот быстро прикрыл рот и выглядел прилично. Жук решил завершить спор:

— Бёрн, доставай бумажки.

Тот достал, развернул и прочёл: «Размазня. Л.» Открыл вторую: «Размазня, сбежал от Марты.» И что всё это значит?

— Дорогой, это значит проигравших нет! И нашего первенца мы назовем так, как сами решим! Даже, Лемпик? — Фиби радостно уставилась на жука.

— Даже, даже… Теперь к делу: третьего дня вечером Фил вышел из норы и пропал. Имеете что сообщить?

Крыса стоял, переминаясь с лапки на лапку, и отводил глаза.

— Да, что говорить-то… не видел ничего я… Я на пруд шёл, послушать, как Костя поет… Знатные рулады выводит! А тут пахнет не нашим и… — Он замолчал.

— И-и-и… — подстегивала его Фиби.

— И всё. Ничего больше.

Тут вступил Бёрн:

— Милейший, вы же понимаете. Марта вас ищет. И найдёт, будьте уверены! Найдёт! Мы же вас нашли… — он говорил вкрадчиво и, приобняв Размазню, мягко сдавил тому плечико.

— А мы знаем тропы тайные… В лесу у нас, опять же, есть знакомые, хорошие знакомые… Надёжные! Понимаете, да?

Размазня, смотрел на Бёрна, раскрыв рот, и кивал головой, медленно отвечая:

— Понимаю… Как не понять… Знакомые в лесу это хорошо…

Лемпик тоже смотрел и где-то даже учился, но признавался себе, что это не его методы. Нет! Совсем не его!

Пообещав Размазне, что переправит того в лес, подальше от Марты, Бёрн выяснил: Фил шёл впереди, а Размазня немного поодаль. Они с Филом были братухами, и ему стыдно, что когда Фила попросту «втянуло» в куст бузины, он испугался и убежал. Не на пруд, домой побежал, где его Марта и поймала. Он от страха готов был что угодно пообещать. Вот и пообещал. Завтра свадьба, а он в бега подался. Они его и днём, и ночью караулили, а вчера он Марте корень сон-травы подсыпал. Вот ведь как: от одной невесты сбежали, он-то сюда, а Фила «втянуло».

— А как его «втянуло»? Можешь объяснить?

— Он глянул на бузину, может, услышал что, упал в кучу, потом за ухо схватился, ойкнул, как от боли, и его потянуло в кусты. Будто лапка совы схватила... Жутко!

Бёрн, раз пообещал, полетел, а Размазня побежал по земле: ушли меж высокой травы в лес.

Фиби и Лемпик в полной задумчивости вернулись в Пень. Версия «Духи» подтвердилась.

Теперь нужен был план. А его-то и не было.

Сидели, перебирали найденные улики и полученные свидетельства. Делали это не во второй и даже не в третий раз. Кончалось одним: Фил на той стороне. Пропал три дня назад. Осталось кольцо. Видел один свидетель.

Об остальных пропавших знали мало: кот с красного дома, ёж, говорят со старого амбара, и сын Бонфанс. Вот здесь было не паханное поле. Думали, как его «вспахать»: по словам Жан-Жака родные связаны каким-то договором молчания. Как и где пропал её сын, она, может, и знает, но рассказать не может. Ещё цветок папоротника. Об этом может она знать? Решили так: Фиби летит и разузнает, всё что можно о цветке, у тётушки своей, а Лемпик пойдёт на пруд и поговорит с Бонфанс.

— Лемпик, раз ты обо всём проведал, чего же ты от меня хочешь? — жаба то и дело доставала платок и вытирала крупные слёзы.

Они сидели в зарослях травы под ивой и Лемпик терпеливо и, проявляя чудеса такта, говорил:

— Знаю, да не всё, о многом и не догадываюсь, а о чём догадываюсь, того мне не говорят! — он так ловко завернул, что Бонфанс перестала плакать и вытаращила на него и без того огромные глаза.

— Как ты сказал? Сам-то повторить сможешь?

— Боюсь, что — нет. —Он добился своего, жаба перестала рыдать, и это главное. А что он там завернул, может, оно и не важно!

Битый час они сидели, но так и не продвинулись в вопросах «как?», «где?» и «почему?». Жаба как воды в рот набрала. Теперь же, после того как рыдания стихли, можно было приступить ко второй части «Марлезонского балета». Эти присказки Фила так и лезли со всех щелей в любой из его последних бесед. Лемпика это начало озадачивать, но он решил, что не будет сейчас об этом думать. Подумает, но позже.

— Оставим то, о чем нельзя говорить. Давайте поговорим о папоротнике. О цветке, если быть точным. В прошлый раз мы договорились… Договорились ведь, да? — Лемпик заглянул жабе в глаза. Та сидела полностью владея собой и с готовностью подтвердила:

— Да! Разумеется, всё в силе! А как же! Ты ведь обещал?

Видя, что на подходе другая крайность: она вот-вот войдёт в ажитацию, жук перебил:

— Точка поставлена, договор подписан! Пожмём лапки!

Лапки потрясли, и Лемпик продолжил:

— Мне нужно знать, где растёт этот цветок? Когда его нужно найти, и что с ним потом сделать? Это возможно?

И жаба рассказала. Обычный папоротник цветёт всегда, а вот тот, что нужен им, зацветает лишь в ночь Ивана Купала. Зацветает скрытно. Найти его трудно, но можно. Есть подсказки: к папоротнику ведёт тропинка из синь-травы.

— А это ещё что за чудо такое? — Лемпик хоть и не был знатоком, такое название точно бы запомнил. Синь-трава, каждый звук отдавался в душе, обещая покой и радость.

— Синь-трава зацветает одновременно с цветком папоротника. Сама не видела, не знаю. Это я у травниц выспрашивала, у всех по чуть-чуть, как икринки собирала. Собрала, вот тебе теперь рассказываю… Не перебивай, а то забуду чего ещё…

И она продолжила:

— Идешь по тропке, но гляди в оба, эта синь увести может, в дебри. Говорят, даже за стену из колючек. А сам цветок узнаешь сразу: с виду ничем не примечателен, растет стебель из земли, на нем кисточка из пушистых цветов. Беленькие маленькие. Точно ни с чем не спутаешь, потому что только вокруг него, цветка этого, жар пульсирует и свет золотистый… А как сорвёшь цветок, так нужно будет заклинание прочесть, и дверь выпустит того, кого ты хочешь выпустить… — жаба сказала, и тут же лапкой рот прикрыла. Смотрела на Лемпика жалобно, а из глаз у неё полились крупные слёзы.

— Понятно… — Лемпик задумчиво потирал короткий ус, — Положим, стена из колючек мне известна, а вот заговор — это новенькое что-то. Где его взять? — он глянул на Бонфанс, а та всё ещё сидела, прижав лапки ко рту. Но слово вылетело уже...

— Знаете про заговор? — Жук пытливо взглянул на жабу, та молчала: — По этому поводу Жан-Жак произнёс бы чудесную сентенцию «Взявшись за дело, доведи его до конца — вот второй признак мудрости».

— А первый какой? — к Бонфанс вернулось самообладание.

— Полагаю, что смелость. — Лемпик подумал, что смелости у Бонфанс не занимать, она целый год ищет пути освобождения своего ребенка с той стороны.

Так и было: жаба решительно поскакала в заросли осоки, вернулась с зелёным листом, на котором накарябаны были слова заговора.

— Лемпик, прошу тебя, верни мне сына! А если ты найдёшь, ты сможешь, я знаю, ещё один цветок, так бывает, мне говорили! Правда, правда! То ты сможешь вернуть и Фила. Забирай, пока я держу себя в руках! А что я могу?! Как я смогу? Лемпик, забирай и уходи! Верни мне сыыынаааа! — последние слова она не произнесла, а прохрипела жалобно, так, как может просить только мать.

Лемпик молча свернул лист и, не прощаясь, улетел.

Вернулся в дом: заброшенный, неухоженный, словно покинутый нерадивым хозяином. Тлел еле-еле огонь в камине, половина светляков разбежались, кое-где по углам даже появилась паутина, чего никогда не было. Картина запустения не расстроила Лемпика, он был не в том настроении, что бы расстраиваться, он разозлился. Холодно и деятельно. Смел пыль со стола. Вытряс одеяла. Разогнал пауков, поручив им найти замену сбежавшим светлякам. Собрал оставшихся, покормил их, отругал за пустые баночки. Подбросил в камин больше коры, и она весело затрещала и сразу стало теплее. Сходил в кладовую, притащил огромную тыквенную бутыль с медовухой и стаканчик из жёлудя. Сел, налил, но выпить не успел. В дверь постучали. Открыл, и удивился, на пороге стоял с суровым выражением глаз жук-навозник. Коренастый, с блестящими глазками, с черными крепкими боками, его «бриллиант» — Тит с Кучи. Он решительно двинулся на Лемпика, и тот отскочил в сторону, прикрыл дверь и сел за стол напротив своего гостя. А гость совсем гостем себя не считал, а по-хозяйски налил себе, выпил, крякнул и сказал:

— Совести у тебя нет, Лемпик! Ни грамма. У меня дел по горло! Моя решила матерью-героиней стать: двадцать шаров с гаком накатал, а она «мало, да мало», мне — простительно! Но ты! Ты! Мог бы прилететь и сообщить: Тит, у нас Фил пропал! Растудыть тебя в коромысло!

И у Лемпика отлегло. Отпустило. Не только он переживает, не только ему одному страшно и больно… Вот, Тит бросил семью, пришёл сам. Фиби носится по полям, лесам, кинула зазнайку мужа своего, тоже из-за Фила… Жан-Жак амбары раздает направо и налево… Бонфанс, и та, заговор отдала, хоть могла и утаить…

У всех есть причины и доводы. Каждый делает свой выбор. И выбирает каждый раз, когда говорит или не говорит. Когда делает или не делает. Когда поступает, как велит ему совесть. Или как велит ему сердце. Это всегда выбор. Хоть он и не очевиден.

Глава 8 Печать или Ключи и ключники

— Так вот всё выходит — туманно и неоднозначно… А я ведь тоже, не поверишь, ни сном ни духом о Духах… — Тит был немного навеселе, и, облокотившись о стол, смотрел сквозь лапку, прикрывавшую глаза.

Лемпик глянул на грибные часы: шляпка повернута к стене — начало вечера. Жук, конечно, рассказал своему гостю об их приключениях с Фиби. Но не всё и не очень подробно, только самую суть. И теперь Тит пребывал в задумчивости и дивился на многообразие мира, и на то, что мы, узнавая новое, всё равно остаёмся невеждами: границы раздвигаются, и мы вновь ничего не знаем…

Такие мысли были под стать не жуку-навознику, а скорее буквоеду древесному пилильщику. Видимо, дружба одного с другим так проросла сквозь них, что рассуждения одного эхом отдавались в другом.

Тит ещё немного поворчал и, махнув лапкой, устроился на полу в углу, накрывшись кучей одеял. Лемпик глянул и припомнил, как минувшей зимой за этим столом Тит, он и Фил устраивали шумные игры и рассказывали друг другу небылицы. Тита, который проживал на Куче, за теплицами, за аптекарским огородом, осенью в дом Лемпика притащил Фил.

Именно притащил: навозник с чувством и толком устроился на зимовку в уютной, аккуратной норке, и готовился спокойно перезимовать, когда Фил его выдернул и доставил в дом жука-детектива. Надо сказать, что причина была веская: Тит оказался важным свидетелем, а ещё одним из спасителей в «Деле 2.1». Дело было сумрачное, тревожное и затянулось до глубокой осени, до самого первого снега. Поэтому Тит и остался на зимовку у Лемпика.

По весне он ушёл к себе на кучу, а Лемпик пропал. Но это совсем другая история.

Воспоминания жука прервала Фиби. Она зашла растерянная, уставшая и, упав на стул, заявила:

— Я так больше не могу! Это как Шепталки: чихнёшь в одном углу, а в другом скажут… Ну, не важно что, важно — что переиначат! — она в сердцах скинула сумку и достала свой истерзанный блокнот. Из него, как из птицы по весне перья, торчали листки во все стороны. Она перегибала эти листки, отгибала снова, заглядывала сбоку, снизу, вертела ими и так, и этак! Лемпик пребывал в недоумении: где эта аккуратистка Фиби? Когда её подменили? Это дело всех сума по сводило! А ведь они лишь на середине пути!

Лемпик, пока она стенала, сходил в кладовую и принёс вяленой вишни, родниковой воды, шарики пыльцы и стаканчик для стрекозы. Она обрадовалась, шумно отпила росы, глотнула медовухи из стоящей на столе тыквенной бутылки и, гордо взглянув на Лемпика, начала рассказ:

— Моя тётушка рассказала следующее: папоротник разный. Один простой цветет обычно. Второй — белыми колосьями, испускает жар и золотой свет. Цветет только раз на Ивана Купала. Ночью. Найти его может только тот, у кого пламенное сердце.

Тут Лемпика настигла усталость, и он сник:

— Фиби, у меня чувство, что нас затягивает в какую-то воронку… Что значит «пламенное сердце»? Я сума сойду…

— Лемпик, подожди. Не спеши. Я так же думала, а потом, когда у другой знахарки была, далеко, за главными воротами, то там про это сердце мне так сказали: это сердце, которому не всё равно… Понял?

Жук взбодрился:

— Хвала Природе! Хоть что-то конкретное, а то меня эти мистические и эвристические материи вымотали до предела! Я так из практика-детектива превращусь… — он не мог подобрать слово, и Фиби, видя его растерянность, закончила фразу:

— Да в кого ты можешь превратиться, а? Ты сейчас и так цельная натура. В смысле целостности как внутри, так и снаружи. Ну, за исключением отсутствия пары лапок… Но это не всё! Так что соберись! Видишь, — она потрясла распушённым блокнотом, — видишь, у меня ещё столько новостей, ночи не хватит!

— Барышня дело говорит! — из тёмного угла выполз Тит.

— Наше вам почтение… Лемпик, а чего у тебя такая темень? На светляках экономишь? — навозник взгромоздился на стул, и снова обратился к Фиби. — Прошу прощенья, давайте далее.

— Да, Лемпик, чего темно так? Даже мне буквы еле видно?

Лемпик не знал, радоваться ему или плакать. Эти двое превращали расследование в некий водевиль. Но при этом они сочувствовали не только на словах, а деятельно, пререкаясь, задавали вопросы и не давали жуку скатиться в сумрак отчаяния.

— Так, пока я по миру шастаю, половина светляков сбежали! Говорят, не кормят здесь, пойдем к другому дому!

— Непорядок! А, ну, к завтрему чтобы все по местам были! А не то я на вас в «Прудовую ассоциацию» жалобу накатаю! А там разговор короткий: сами себе пропитание искать будете. Понятно? —И как по волшебству в баночках засияло зелёным, пуще прежнего. Светлее стало. — Вот так вот. Есть всё же польза от ассоциации. Есть. Однозначно!

Тит по-тихому цедил янтарный напиток, а Фиби продолжала рассказ:

— Про пламенное сердце рассказала, про папоротник — рассказала… А! Вот! Нашла: Есть трава с голубыми цветочками, по-разному называют, одни синь-трава, другие синий плен. Я поняла, что одно и то же. Вот. Если идти тропой меж этой травы, то она выведет к папоротнику, тому, нашему. А срываешь этот папоротник, произносишь «слова заветные» — никто не сказал, что это, хоть тресни, хоть в пруд их тащи! И тогда желание исполняется. Лемпик, ты понял что ли?

Лемпик сидел с ясным взором и качал головой:

— Да, дорогая Фиби Стрит. Я — понял!

— Ну, так делись, чего молчишь? — Тит разлил по стаканчикам медовухи. Они выпили, и Лемпик ответил:

— Цветок любое желание исполняет. Лю-бо-е! Поэтому и Хома хотел его получить! И Бонфанс! Ну, тут-то как раз понятно, — он уставился лемпиковским взглядом куда-то вдаль, не обращая внимания ни на Фиби, ни на Тита.

— Ага… Снова в себя ушёл! Ну… Вернётся не скоро! Давай, что ли за близкие контакты третьей степени! — и он поднял наполненный стаканчик. Выпил, закусил вяленой вишней. Фиби ковырялась лапкой в пыльце и зевала. Время перевалило за полночь, а впереди была куча нерешённых вопросов: кто пойдёт за цветком? Как они найдут заговор? Как этот заговор вернет им Фила? Одни вопросы, а ответов нет…

Когда Лемпик вернулся «из себя», то подвёл итог глубоким размышлениям:

— Фиби иди спать, ты принесла то, что объясняет многое. Ты своё дело сделала. Ступай. А мы с Титом ещё посидим немного…

Фиби даже возражать не стала — её сморил сон, и она как сомнамбула скрылась в глубине дома.

Ушла, а Тит голосом заговорщика спросил:

— Налить? — и, не дождавшись ответа, плеснул в два стаканчика медовухи, но пить не стал, а, ещё раз посмотрев туда, куда скрылась стрекоза, тихо спросил:

— Видать по всему, дело у тебя ко мне есть?

Лемпик всегда поражался, как навозник с его деревенским складом ума почти всегда оказывался прав. В глазах он читал, что ли? Вот есть же кто по лапкам судьбу предсказывает? А этот — по глазам…

— Прав ты. Есть. И не одно. Сначала покажу тебе что-то. — Жук встал и исчез в кладовой. Вернулся, неся что-то на палочке. Тит удивился: будто в лапки взять опасается. Так и было. Лемпик принёс предмет, который он отыскал в кладовой, после того, как с озера вернулись: вещицу. Положил на стол и предупредил:

— Не трогай лучше.

Тит отдернул лапки, и убрал их под стол:

— Что это ты? К чему этакие хороводы разводишь? — Тит был удивлён, не испуган.

Лемпик вдруг пришёл в игривое настроение и также тихо ответил:

— Это дорогой друг, не хороводы, а меры предосторожности. Были мы у Странников, они интересную штуку сказали: ловят на приманку. По осени. А Фила зимой женить хотели, да ухо прокусили, помнишь? — Жук смотрел задорно, а навозник сумрачно:

— Ну, помню, конечно! Ты хотел искать его идти, а он сам заявился, шельмец эдакий!

— Во-о-о-т… А осенью, перед этим он кольца в саду нашёл. Одно себе оставил, и когда ухо зажило как серьгу его приспособил, а второе мне притащил. Держи, говорит, подарок тебе…

До Тита стало доходить, что вещица, которая на кольцо совсем не походила, была именно парой от того, что крыс таскал в ухе. То было гладкое, жёлтое, размером как небольшое яблоко, а это было растрескавшееся, в зазубринах, и от него жутко пахло.

— И ещё я так тебе скажу, между нами только, ведёрко моё молчит. Я и так и эдак. Молчит. Как выключили его. Понимаешь?

Этого навозник не понимал, он, конечно, старался и всё такое, но не понимал. Даже у Жан-Жака интересовался, а тот так туману напустил, мол есть вещи, друг Тит, что не снились даже ему… Тит и бросил эти размышления, и стал, как Фиби, хоть и не знал этого, просто принимать фортеля ведёрка как есть — создала его Природа, и ладно. Хорошо, хоть не летает!

— А Странники так вообще про него сказали: на поясе у меня ключ молчащий. Я его храню, но он не мой. И печать на нём. Тоже не моя. Понимаешь?

— Ни ежа не понимаю! Ты, Лемпик, меня не грузи шибко, я жук приземлённый, в библиотеках не служил, в домах людских не жил… Я ж всё больше по земле, да по навозу… — Тит расстроенно разводил лапками, а потом оживившись добавил:

— Вот ты спроси меня о другом, о запахах там, о структуре почвы, о силе, которую приложить нужно… Тут я — да, тебе первый помогу! А высокие материи не для меня!

Лемпик и сам понял, что, как говориться, хватил лишку. Он махнул лапкой:

— Ладно! Прочь печали и сомнения! Мы с тобой почти поровну идём в наших баечных турнирах, нос к носу. Я тебе рассказывать начну, а ты молчи, не перебивай!

Тит обрадовался:

— Вот это дело! Это я могу! Я же не Фил, перебивать по сто раз… Я до конца рассказа досижу, не сомневайся!

И жук начал:

— Бывают истории, похожие на вымысел, но оказывающиеся чистой правдой. А бывает первосортное враньё, которому верят. Вот и у меня история такая: похожа на вымысел, но правда от первого до последнего слова.

Однажды Дух, живший в другом мире, решил попасть к нам. Заговорил предметы «семена», и подкинул их через приоткрытую дверь, через корень бузины. Предметов было три. И попались на них три простачка. Затянуло их в тот мир, а Дух стал ждать, когда день придёт. Скорее даже ночь. Что бы через души простачков в наш мир прийти, просочиться сквозь замочную скважину. Простачков вернуть можно: та сторона такая же, как наша, только там правила другие, и законы бытия не наши. И, может, даже там сиреневое небо и голубые одуванчики растут. То не ясно. Ясно другое, пропавших трое и ещё один. Этот почти год на той стороне… А вытянуть можно только одного, потому что цветок один. Зацветает лишь только раз в году… А Дух этот каждый год кого-нибудь утаскивает… А вот теперь главное. Скажи мне мой друг, что мне теперь делать?

Тит молчал, смотрел на Лемпика. Долго смотрел, а выдохнув произнёс:

— Друг Лемпик, так скажу — что бы ты ни задумал сделать, я разделю это бремя с тобой. Чую, у тебя уже готов план…

— Готов. Но есть условие: Фиби не должна о нём знать. Если она пострадает… Короче, есть причина, почему я хочу отодвинуть её в сторону.

Жук нахмурился, подумал, кивнул, словно соглашаясь сам с собой, и продолжил:

— Странники, пока Фиби спала, мне дали знание: синь-траву заварить и буду видеть Духов. Прочитаю заговор и через предмет, который Фил держал, — Лемпик вынул другое кольцо и положил рядом с первым: — Меня … затянет и поменяет местами… с простачком. С Филом. Он к нам вернётся, а я вернусь позже. — Жук не стал говорить, что «позже» может не случиться, Странники объяснили, что Фил мог попасть не в тот мир, из которого его ведёрко портал. Это если повезёт, так может случиться, причём повезти должно сильно. Очень. Всего этого Лемпик не сказал, утаил. Тит молчал, слушал внимательно, и жук продолжил:

— А ты, как только мы цветок найдём, прочитаешь заговор, вот этот, — отдал навознику лист, что Бонфанс вручила.

—Над цветком прочтёшь. Сын её вернётся тогда. Имя его нужно произнести будет. Там написано.

Тит увидел, прочел, кивнул.

— Про других простачков. Тётушка Фиби обмолвилась, что дом мой — это замок от другого мира. А ключ, я предполагаю, это моё ведёрко молчащее.

И тут раздался звук, от которого и Лемпик, и Тит вздрогнули и переполошились. Ведёрко, тихо мирно стоявшее забытым на комоде, вдруг зазвенело. Лемпик подскочил к нему, и вытряхнул на середину стола предметы, от которых пошли мурашки, по лапкам усам и крыльям: на столе лежало два ключа. Один был жёлтый, как искры в волосах Странников, а другой синий, как одуванчики из сна Лемпика. Жук поднял синий ключ: на нём вензелями были выведены две буквы «Ф» и «И». Тит молча взял жёлтый. На его ключе вензелей не было. Каким то шестым или восьмым чувством навозник понял: ключ принадлежит ему. Он его выбрал.

— Хм… Синий, жёлтый, и моё ведёрко?… — Лемпик смотрел на Тита. Тот, помолчав, положил жёлтый ключ на стол и тихо сказал:

— Значит, ключников должно быть трое.

Судьба бросила кости. Следующий ход за ними.

Глава 9 Природные планы или Ключи от всех замков

Ночью ветер притащил облака, спрятал за ними и луну, и звёзды. А под утро тучи налились серым, опустились ниже, и из них на землю рухнул водопад из острых холодных струй. Дождь хлестал так, что ни идти, а уж тем более лететь было нельзя. Громыхал гром, сверкала молния.

Лемпик заворочался под тёплым одеялом, а когда за стеной громыхнуло так, что светляки в банках попрятались под листочки, встал и вышел в гостиную. Фиби, умыв глаза, сидела и хмуро попивала росу из стаканчика. В углу завозился Тит и тоже вылез, потягиваясь и хрустя крыльями. Лемпик сказал:

— Доброе утро!

На что получил ответ:

— Утро добрым не бывает, пока ты его таким не сделаешь! — Тит приседал, разводил по сторонам лапки, крылья, и бухтел, — Лемпик, тебе пора в этот угол земельки подсыпать. Желательно мягкой. Перегною там, или торфа… Навоз уж, ладно, так и быть, не прошу… Воздух спёртый будет! — он ещё раз присел и удалился в кладовую, завтрак себе искать.

Фиби засмеялась:

— Точно, спёртым! Потому что воздуха не будет, его сопрут! Будет только дух!

Лемпик весело согласился, что дух будет крепкий стоять!

Присели и позавтракали в молчании. Вчерашний ночной разговор, и просьба не втягивать стрекозу, неуловимо витала в воздухе. Лемпик маялся, Фиби ёрзала, и только Тит сидел так, словно в мире всё идёт плавно, так как надо. Хозяин хотел было открыть рот, разбавить тягучую тишину, но тут, хвала Природе, в дверь постучали. Лемпик отворил дверь, и за серой завесой едва разглядел две фигуры, которые, не сговариваясь, молча зашли в дом, принеся с собой огромную лужу. Лужа, впрочем, быстро впиталась в земляной пол.

Пока жук ходил за мхом, чтобы гости промокнули мокрые лапки, Бёрн снял с себя дождевик, а крыса просто отряхнулась как большой пёс, забрызгав всю гостиную.

Лемпик так и стоял со мхом в лапках и сурово смотрел на недогадливого гостя.

Фиби и Тит, благополучно отскочившие подальше, смеялись над жуком и мокрым мужем стрекозы:

— Ну, вот, батенька и передвижной душ! Славное утро выдалось.

Крыс смиренно стоял у порога, пока Лемпик не сжалился над ним и не пригласил пройти. Бёрн, бережно обтёртый со всех сторон и укутанный стараниями Фиби в сухое одеяло, сидел за столом, попивая росу и говорил:

— Я так и понял, что Фиби не тронется с места в непогоду! Все Шепталки сегодня закрыты, из новостей только слухи о наводнениях: подмыло стену старого амбара, и размыло кучу песка в бузинных зарослях. А ещё я вам Размазню привёл.

Тот которого привели, сидел укрытый таким же одеялом, пожертвованным Лемпиком, и попивал из стаканчика нектар, налитый ему Титом.

— Идти не хотел, упирался, — завершил речь Бёрн.

— Конечно, в такую даль! Это первое, а на второе — Марта тут ходит, бродит! — недовольно заметил Размазня.

А Тит сказал:

— Да ни одну Марту в этакий дождь не выгнать на улицу, сидят себе в сухих норках! А с чем пожаловали?

— Вот, слышишь, а ты идти не хотел! А пусть он вам сам расскажет…

Лемпик, до этого ходивший вдоль стола, присел. А Размазня заканючил:

— Да если бы ни Жан-Жак, никогда бы не пошёл в этакий ливень! Всё пилильщик ваш настоял: иди, говорит, к Лемпику, покажи ему! Только потому пошёл, что помогли вы мне. Устроился я, норка под корнями дуба. Двухъярусная! — он счастливо обвёл компанию взглядом

— Соседка у меня там есть, под соседним деревом. Такая миленькая…

Фиби хмыкнула, а Тит заметил:

— Кто о чём, а тля о листьях! От одной, говорят, сбежал, а к другой прибился! — он развел лапками по сторонам.

— Ну, вас! Как дождь закончится, уйду! Даже не держите! — надулся крыс и замолчал.

Лемпик почуяв потерю свидетеля, примирительно замахал на всех лапками:

— Ладно вам, чего напали! Он же пришел, надо выслушать. И потом, у всех своя стезя. Может, судьба так его к новой жизни подтолкнула?

Все согласно покивали. Лемпик подбодрил крыса и тот начал:

— Как меня в лес доставил Бёрн-то, я начал местность разведывать. Далеко бегал. Долго. Полянки осматривал, где чем поживиться, какие корешки съедобные, орехи там, ягоды… Ну до ягод далеко ещё… Иду и вдруг чую: пахнет не по нашему, не по-лесному… Водил носом, водил и привел он меня на бережок ручья.

Лемпик и Фиби услышав слово «бережок», напряглись и придвинулись поближе. А надо сказать, что половина светляков, пока Лемпик был в отлучке сбежали, и так и не вернулись, поэтому в доме было сумрачно. И вот сквозь этот сумрак Размазня и вёл свою историю.

— Ручеек как ручеек, вода холоднющая — я попробовал — и пахнет. Но не от воды. Пахнет с берега. Я по кустам стал шурудить, и…

Вдруг крыс соскочил и кинулся к выходу, нашарив в мокрой одежде, сваленной в кучу, свёрток, принёс его и положил на стол.

— Вот! — он гордо показывал на тряпицу, от которой шёл тонкий дух. Пахло от неё сладким, свежим и лёгким ароматом. Все внимательно смотрели, и Размазня стал разворачивать тряпицу. Поначалу усилился запах, а следом пошёл свет, а уж когда был освобожден весь стебель, взору предстал небольшой с перистыми листьями и маленькими синими лепестками светящийся синим цветок. Все ахнули, а Фиби рисовала в блокнот и тихо шептала:

— Так вот ты какая синь-трава…

Размазня был доволен и горд: какую диковину принёс!

— А живу я сейчас рядом с дубом Жан-Жака, он знает вас, вот и посоветовал к вам цветок принести — отблагодарить!

Лемпик отвел Тита в кладовую и там зашептал:

— Тит, а когда у нас ночь Ивана Купала?

— Хм... Да уж скоро, наверное… У моей жены надо спросить, какие-то зарубки ставит, она точно знает… Так это та синь-трава, через которую Духов видно будет?

Лемпик стоял и крутил ус, и не отвечал. Он сказал Титу: «Помни уговор», вернулся в гостиную, попросил у Размазни траву, оделся и вышел в серый день, в ливень, ветер и грохот грома.

Хозяин ушёл, и гости тоже засобирались. Первым убежал Размазня:

— Мы в расчете, я дело сделал! Пойду, всем общий привет! — и выскочил прочь. Потом Фиби и Бёрн, обернувшись в один дождевик, качаясь и рискуя свалиться, поддерживая друг друга, заковыляли к пруду. Остался лишь Тит. Он философски поглядел на кучу одеял в углу, сказал: «Почему бы и нет», закопался поглубже и захрапел.

А Лемпик тем временем, борясь с порывами ветра, пробирался к пруду. Там в старой иве жила тётушка Фиби. И нёс жук ей драгоценность великую — синь-траву. Надеялся, что приготовят ему отвар, и он успеет до ночи Купала хоть с одним Духом встретиться да всё выяснить…

Потому что надежды на то, чтобы найти второй цветок папоротника, таяли как снег. Один бы отыскать! С такими думами и пришёл к пруду.

Стихия показывала себя во всю мощь: вода бурлила, ветер выплёскивал её на берег, заросли осоки шумели. По воздуху летали ветки, сухие листья. Пруд и его окрестности были пусты. Лемпик с трудом добрался до старой ивы, поднялся до нижних веток, и буквально ввалился в дупло, где проживала тётушка Фиби, со своей дочкой.

Дупло было просторное, и жук, стараясь ничего не раздавить, прикрыл дверь, и смущенно поздоровался.

Вера сняла колпак и передник, отправила дочку за ширму, разделяющую дупло на две половины, и пригласила Лемпика присесть. Он протиснулся к столу, заваленному корешками и травками, понюхал воздух, и решив, что правила приличия сейчас не уместны, сразу приступил к делу.

— Тётушка Вера, про мой дом вы как-то сказали, что он хранит вход из другого мира? Откуда вы об этом знаете?

Вера прибрала раскрытые книги, отодвинула корешки и листья, собиралась с мыслями, что бы начать. Вопрос был из непростых. Требовал веры: понимать, как это работает, было дано не каждому. Её бабушка показала однажды два дерева и сказала: «Видишь от ствола круги расходятся, дерево дышит и волны идут?» Вера не видела, и бабушка объяснила: «Если не видишь, значит не веришь.» И однажды, вскоре после того, как её бабуси не стало, она собирала в лесу корни и цветы, закрыла глаза, вдохнула воздух, отпустила мысли и когда очнулась, то увидела невероятное: некоторые деревья вокруг себя испускали цветные круги. Волны у стволов были ярче, а по мере отдаления становились слабее и совсем растворялись в воздухе. С этих пор знахарка и верила, а не просто знала. Потом прочла многие книги и выяснила, что такие волны испускают замки поставленные на двери Духами — стражниками их мира.

— Только так могу тебе объяснить, откуда знаю. Я не знаю, я — верю.

Лемпик сидел молча, впитывал новые факты, помечал что-то в блокноте. Выложил на стол ключ и поставил рядом ведёрко. Вера удивленно смотрела то на предметы, то на жука.

— Вот ещё загадка: Фибины Единороги на моё ведёрко сказали «ключ молчащий, печать на нём». А вчера этот «молчащий» выдал мне два ключика, вот этот и ещё один — жёлтый. Дома оставил его.

Вера взяла маленький ключик, увидела вензеля Ф и И, вопросительно глянула:

— Надеюсь, ключ не для неё?

— Тоже на это надеюсь… Но он пока терпит. Про ведерко мне скажите: видите что-либо?

Стрекоза - травница осторожно приняла ключик, покрутила, понюхала, а затем положила на стол рядом с ведёрком.

Осмотрела его и тоже понюхала, отставила в сторону. Сходила за сушёным листом, пахнущим свежей травой, растерла этот лист и посыпала предметы. Неожиданно вокруг них появилось синее облачко. Едва заметное, как туман, который вот-вот растает. Стрекоза хмыкнула:

— День открытий чудных! Опять же, вопрос веры… — она глянула на Лемпика. Тот ухмылялся, понимая, к чему она клонит.

— Говорите.

— Если сказано, что это замок с печатью, — она показала на ведёрко, — а это сам ключ из него выпавший, то одним открыть можно, а другим — закрыть. Так полагаю. Причём, это тебе не людские ключи: открыть и закрыть. Эти ключи лишь по разу работают, затем пропадают. Читала о таком. А если дальше по пути веры идти, то живёшь ты в доме, из которого волны незримые идут. Твой пень назвала замком, хоть это не правильно. Правильное слово в книге «Взаимодействие с силами Природы» особняком стоит.

— Какая книга? И что за слово?

— Книга о законах лесного мира, а слово — портал… Как поняла: место, где из одного мира перейти можно в другой.

— Всё таки — портал… — Лемпик написал что-то в блокноте.

Так он называл своё ведёрко в шутку, никогда особо не задумываясь, откуда слово знает. Знает и всё. И, больше не сомневаясь, развернул тряпицу, положил светящийся цветок на стол:

— Это она? Синь-трава?

Тётушка Фиби удивилась, вытерла лапки и аккуратно приняла цветок, осмотрела и, положив обратно, сказала:

— Вот уж не ожидала когда-нибудь её увидеть! — взяла с полки потрепанный фолиант, из которого вместо закладок торчали птичьи перья, листья осоки, сухие цветы. Был даже чей то хвост, Лемпик не стал уточнять — чей. Она полистала книгу, иногда открывая сложенные гармошкой листы, и, радостно вскрикнув, уверенно сказала, показав на рисунок:

— Гляди. Она точь-в-точь.

Травница приблизилась к выцветшему рисунку, поводила по нему носом, будто ища что-то, потом принесла похожий на увеличительное стекло Лемпика прибор, стала читать:

— Трава сия дана на исполнение печали и радости. Зацветает накануне Ивана Купала, множится тропой в саму ночь. А тут ещё мелким что-то написано… В високосный год трава сия цветёт заранее… Хм… У нас как раз год-то високосный… А тут вот ещё: «Пламенный сердцем, шедший по тропе травы сей, найдёт желаемое — печаль. Ежели отвар из синего плена выпить, то Духам можешь служить».

Сидели молча, пока Лемпик не спросил:

— Почему найдешь печаль? И что значит Духам служить?

Вера захлопнула книгу и грустно посмотрела на жука:

— Кто его знает… Может, оттого, что получив желаемое, мы печалимся? А про службу Духам не могу ничего объяснить. Бабка моя мне так говорила: «Верка, на Купала не ходи в лес — синь-трава заведет в дебри, и не вернёсся!». Неужто Фиби тебе не говорила?

— Говорила… Вот о Фиби теперь хочу поговорить: не нужно ей знать, зачем я приходил. И ещё: написано в книжке вашей, как отвар из травы сделать? Надо мне срочно.

Вера глянула, но смолчала. Сказала: «Посиди», и унесла цветок за ширму, из-за которой доносилось шипение и бульканье.

Вернулась оттуда почти сразу:

— Мы с дочерью сделаем настой. Но на то и настой: постоять должен. Завтра приходи! А насчёт племянницы… Не скажу, будь покоен… Иди с миром. Завтра ждать буду. К обеду и приходи.

Лемпик неуклюже вывалился из дупла, отошёл от дерева и заново попал под ледяные струи. С тоской подумал, что, наверняка, простынет. Заболеет и придётся глотать настойку, что стоит в кладовой. На бутылке с этой настойкой лапкой Фиби написано: «Только в случае крайней необходимости! Пить залпом!». Ложка средства делала чудеса, моментально проходила ломота, головная боль, резь в глазах. Но пить микстуру нужно было, зажав нос: запах был такой, хоть патриархов выноси!

Так он размышлял сидя в кресле, завернувшись в одеяло у себя в Пне. Тит ворочался и что-то бормотал, а Лемпик заставил себя подняться, доковылял до кладовой и принял снадобья.

Полегчало сразу, и в ясную голову начали приходить мысли. Он присел за стол, поставил перед собой ведёрко и, облокотившись о лапки, вперил взгляд в ключ молчащий.

Сидели, играли в гляделки, и неожиданно в ведёрке зашумело, и Лемпик вытащил на стол кусок мха, точно такой рос на крыше его пня. Жук пробормотал: «Один кусочек сложился, а второй?»

Только он это произнёс, как в ведёрке снова пошуршало, и на свет был вынут смородиновый лист с нанесенной картой. То, что это карта, хотя на первый взгляд просто кружочки и черточки, Лемпик понял сразу. Такие карты выпадали и раньше, много раз, он перестал удивляться. Не всегда сразу разгадывал, что изображено, но всё же разгадывал. Так и теперь: была карта, был жёлтый ключ, осталось найти место.

Ну, а ещё, нужно было поймать Духа и поставить в этом Деле жирную точку.

Подумаешь, делов-то: раз, два и готово!

Глава 10 Старый друг лучше, или Кое что о наших планах

Мысли Лемпика скакали, как необъезженные кони: бегут себе по ровному полю, быстро бегут, не угонишься!

— Что, батенька, так свежим навозом отдаёт, что дух захватывает? — Тит, как всегда, бил не в бровь, а в глаз!

Лемпик засмеялся:

— У тебя сравнения чистой воды, впрочем, как и ты сам — бриллиант, на полном обеспечении!

То, что жук называл своего друга «бриллиант» объяснялось просто. Однажды поздней осенью Тит, приведенный Филом в дом-Пень для дачи важных показаний, остался зимовать. Лемпик не стал его прогонять, вычитал где-то, что гость, — это бриллиант в шкатулке хозяина. С тех пор он навозника так и звал: получалось, что и из кучи навоза можно добыть драгоценность. Фил пожимал плечами: не понимал иронии.

Тит посмеялся:

— А то! Мы жуки-навозники не просты, на нас правда земли держится, без навозу ни куды: ни туды и ни сюды!

Выдав очередной «перл», он громко заржал. Как давешние воображаемые кони Лемпика. Тут уже и хозяин присоединился!

За дверью по-прежнему бушевала непогода, как вчера ещё заметил навозник: «Батенька, эта гроза и ливень ни на один день, поверьте моему старому хитину! Ноет так, что ясно — дня на три зарядит, не меньше!»

Лемпик верил, потому что и его сломанные когда-то крылья ныли, даже примочки не помогали. Он терпел, морщился и старался думами себя занять — отвлечься.

— Вот ты про навоз сказал, а я думаю о том, не затопит ли сад? Как там твои, на Куче?

Тит тут же сделался серьёзным.

— Думаю, всё обойдется. Куча то у нас не просто кучкой лежит, как та, что из песка. Той, скорее всего, и след, наверное, простыл — смыло, и поминай, как звали! Наша надёжная, плотная, со всех сторон ограждённая! По уму! Мы же не просто в саду, мы в огороде, меж грядок аптекарских живём…

Лемпик покачал головой, не учёл, что та половина сада выглядит совсем иначе: за ней и уход регулярный и люди там бывают гораздо чаще. И природные бури не страшны. И, как в подтверждение, природа грянула таким сильным громом, что и Лемпик, и Тит пригнулись к столу. А немногочисленные светляки потухли. В доме стало на миг темно, и Тит гаркнул:

— Эй! На полочках! Совсем распустились! Вот обещал жалобу на вас составить, это последняя капля! — он ещё больше бы разошёлся, но Лемпик его остановил:

— Тихо, тихо… Угомонись. Сам я виноват, по договору, четыре раза кормить должен, а кормлю пять… перекормил, видимо! — он засмеялся, светляки тоже развеселились, а Тит нахмурился и вынес последнее предупреждение:

— Смотрите у меня!

Зеленоватый свет вернулся, а Лемпик ушёл в кладовую, откуда принёс трухи, пыльцы и вяленой вишни — любимого лакомства навозника. Посидели, перекусили, а хозяин достал доску для Го и предложил:

— Партейку?

Тит согласился. Долгими зимними вечерами он часто наблюдал, как Фил играет с Теодором, и немного стал разбираться в игре. Впрочем, сейчас они не играли, сейчас они, выставляя камешки строили планы и разрабатывали стратегии. Лемпику нужно было собрать логические цепочки, и делать это, прикрепляя к каждому камешку факт, было гораздо сподручнее, чем рисовать линии в голове. Тит тоже думал, строил свои предположения. Так они и сидели, пока в дверь не постучали. Открывать пошёл гость, потому что хозяин минут пять как уставился в одну точку, не реагируя ни на что.

На пороге, замотанный в непромокаемый плащ, со светильником, привязанным к палочке, стоял древесный пилильщик Жан-Жак своей собственной персоной. Сильный порыв ветра наподдал в спину, его закинуло прямо на середину комнаты. Лемпик тут же очнулся, подскочил к навознику, и они втроём с трудом захлопнули двери и закрыли засов.

Жан-Жак радостно провозгласил:

— Три простых сапожника заменят мудреца!

— Ого, Жан-Жак! Меня как только не величали, но сапожником — никогда! Что за зверь такой? — Тит помогал пилильщику разоблачаться. Оказывается, у того под плащом, были примотаны две толстенные книги.

— Не могу знать! Читал давно, источник иссяк, а знание осталось!

Лемпик вернулся из кладовой и тоже вступил в обсуждение:

— Когда иссякает источник, те, кто пил из него, сами становятся источниками… А судя по тому, что Жан-Жак в такую непогоду принёс с собой книги, он не источник, он океан знаний! — с этими словами Лемпик шумно поставил на стол тыквенную бутылку с медовухой и три стаканчика.

— Вот это я понимаю — приём! По высшему разряду.

Жан-Жак уселся за стол, чокнулся с радушным хозяином и закадычным другом, выпил и произнёс:

— Теперь правила приличия соблюдены, перейдём к главному. Вы с Фиби ушли, а я к одноклубнику своему побежал. Тот живёт в глубине леса, на старой сосне. У него книги старинные. Отец его собирал. Тит знает, а тебе небольшая предыстория нужна. В лесу у нас всегда были и есть летописцы. Пишут от лапки, переплетают, запечатывают воском, печать из смолы ставят. В летописях только главное: пожары, наводнения, природные смещения. И Духи.

При этом слове Лемпик даже подпрыгнул:

— Духи?! Вот это да! Жан-Жак, не тяни, давай дальше!

— Я и не тяну. Дальше: тот кто выпил отвар синь-травы может Духов видеть и говорить с ними. Но не всякого слушать будут! У каждого есть Имя своё. Если Имя знаешь, соизволят на три вопроса ответить.

— Да ты решил нас в своём океяне потопить, не иначе! Где ж мы тебе имена-то узнаем! — Тит смотрел важно и нисколько не насмехался.

Пилильщик, в свою очередь, пришёл в хорошее расположение духа и стукнул со всей мощи по двум книгам, которые с таким трудом дотащил, несмотря на ветер и дождь. Да как ещё дотащил! То отдельной истории требует! А если коротко, договорился с белкой летягой. Ей позарез в сад нужно было. Конечно, не обошлось без обещания натуральной оплаты. Но чего ради друзей не сделаешь!

— Вы умные, но не далёкие! Не в обиду вам сказано будет! Когда тыква созреет, плодоножка отвалится…

— А это тут причём? — Тит поднял бутыль из тыквы и провозгласил: — Ох и любит наш пилильщик загадками говорить, а мы жуки простые, не понимаем этих антимоний. Вот тыква наша, вполне созрела, и если ты не станешь по делу говорить, так и быть, выгоним тебя обратно!

Жан-Жак выпучил глаза и распушил усы, а навозник встал, расправил крылья и выставив лапки стал ими махать:

— Ну, давай! Чего сидишь? Выясним, кто прав!

Жан-Жак также подскочил и, чего Лемпик никак не ожидал, кинулся на Тита. Они боролись, подняв тучу пыли, кашляли сами, скрипели хитином, но никто не хотел уступать. Лемпик немного подождал, пока они пар выпустят, а потом коротко бросил:

— Так и какие имена у них? Сегодня узнаем? А то знаете ли, мне некогда, мне Фила надо спасать. И ежа. И сына Бонфанс. Старшего. Ну, и кота, тоже, наверное, придётся…

Как только он заговорил о Филе, возня на полу прекратилась, жуки помогли друг другу встать, отряхнули пыльные бока, уселись за стол, налили и выпили.

Пилильщик продолжил, как ни в чём не бывало:

— Имена. В этих книгах. С кратким описанием сущности Духа. Конечно, тут не все. Вот, например, — он раскрыл книгу, — Дух Сохранности урожая. Посвящали ему сноп колосьев. Или вот: Дух Дождя, этого призывают или отводят. Смотрю на непогоду второй день и думаю, какая-то бабка нашептала и теперь отшептать обратно не может! Да, что я вам читаю. Держите, — он подвинул одну книгу Лемпику, другую Титу. Они углубились в чтение, а пилильщик замолчал, задумался.

Притащил они эти книги не просто так: их позабавить, а себя — развлечь. Нашёл он запись полустертую об охотниках, что в ночь на Купала цветок папоротника сорвут. Написано тёмным по-светлому: ждут того печали, обман и иллюзии. Отговорить он не сможет, а вот плечо подставить сумеет. Вот и припёрся в этакую даль по непогоде: ибо искренний друг — это лучшая опора, что дарит нам небо. Так и есть.

Некоторое время было слышно только, как листы переворачиваются, Лемпик встал, порылся в комоде и вынул полученную от ведёрка карту, положил на стол.

— Мой портал заработал: дал двое ключей, синий с вензелями и желтый, а пока Тит спал, ещё и кусок мха, и лист. Похоже, на нём карта нарисована. Я и так и эдак крутил, вертел: нет похожего места в саду. По крайней мере, я не знаю, где это место. Глядите, может, знакомое увидите…

Тит отложил книгу, Жан-Жак отставил стаканчик, они склонились над листом и переворачивали его долго, пошептались и пилильщик сказал:

— Полной уверенности нет, но похоже на поляну на границе дубовой рощи и ельника. Вот если этак повернуть, то справа овражец и ручеёк. Похоже. Очень.

Лемпик налил всем троим, убрал карту и сказал:

— Раз так, то слушайте. Мох и синий ключ — это моя дорога. Дом-пень — это вход в иной мир. Ведерко — это замок. Серьга Фила — это приманка для него же самого. — Жук придвинул лист и попросил у Тита его ключ.

— Карта — это лес. Путь по синь-траве наверняка туда и приведёт. На эту полянку. Жёлтый ключ от замка на той полянке. Там и папоротника цветок будет, и заговор прочесть нужно. И имя назвать. Сына Бонфанс.

Тут Лемпик снова задумался и начал листать книгу. Все молчали, пока он не очнулся и не добавил:

— Остальных простачков через мой дом вывести можно. Тётушка Фиби отвар из синь-травы сделает. Духа найду и выспрошу. План такой. Один не справлюсь. На вас вся надежда.

Он поднял стаканчик и залпом выпил. Тит сказал: «хой!» и они с пилильщиком выпили тоже. Лемпик ушёл в спальню и, завалившись на кровать,уснул.

— Думаешь, он справится? — Жан-Жак скинул с себя личину беззаботного существа.

— А куда ему деваться? Кроме него, никто за это дело не возьмётся. Фиби и Бёрн? Так та мала ещё, да и муженёк её будет против… Из жабьего дома? Там нет этаких смельчаков, если бы были, старшенького они бы вызволили, а не на Лемпика обузу повесили… Остаемся мы с тобой. Как думаешь, мы справимся? — Тит ухмыльнулся и невесело поглядел на пилильщика.

— Ты же берёшься помочь? Чем я хуже? — парировал Жан-Жак.

— Да не хуже ты! Габаритов в нас мало! Силенки не те! Видишь, как его мотыляет? А он здоровенный, раз в пять меня больше… А я, тоже, знаешь, не на мякине вырос! В моей семье только Пыхтыч меня крупнее…

Жан-Жак покивал головой — соглашался.

— Поэтому, если он как наш вожак просит помочь, то помочь нужно. Сделать всё, что в наших силах…

— Я тоже помогу, чем смогу. Поэтому и прилетел сегодня. А не только с тобой побороться! И, кстати, сегодняшний бой — не считается! Счет по-прежнему: три - три!

— Вот ты заполошный какой! Тут не до боёв сейчас, но ладно, так и быть, отложим… — Тит налил по стаканчику, выпили.

Потом он сгрёб одеяла из угла, выдал одно Жан-Жаку, показал на топчан, и сам завалился спать в угол у стены. Пилильщик посидел немного, завернулся в одеяло и, улёгшись на топчане, поворочавшись, тоже уснул.

Глава 11 Воспитание мужества, или Гоните меня прочь

С самого утра в доме Пне не утихали споры. Жан-Жак и Тит ни в какую не соглашались покидать Лемпика и твердили, что куда он, туда и они. А он, в свою очередь, что туда, куда он собирается, ему свидетели, тьфу, помощники не нужны! Он один прекрасно справится! Никто не желал уступать, и тут Лемпик гаркнул, чтобы прекратить бесполезные споры:

— Тихо! Я вас уважаю и всё такое, но твердо прошу, причем по-хорошему: вы сидите дома, я ухожу один. Читайте книги, потом мне кратко перескажете сюжет. Если кто придёт, встречайте как дорогого гостя. Бои больше не устраивайте! Светляков кормите, огонь в камине поддерживайте! Ясно?

Что им оставалось делать? Не выгнал же он их на улицу! А мог! Они такой гвалт устроили, что даже пауки по углам попрятались.

После обеда Лемпик собирался выйти наружу. В дождь, ветер, холод и слякоть. Он одевался, бубнил себе под нос: «Отвар сам себя не выпьет», и, набравшись смелости, вышел.

До ночи Ивана Купала оставалось несколько дней.

Отсутствовал жук почти до самого вечера.

Вера сделала настой, дала кучу наставлений, как принимать. Ещё одну кучу наставлений, как говорить с Духом. Обсудили и версию о вензелях, но так ни к чему и не пришли. Напоследок Вера пошептала над ним и отправила со словами: «Удачи!»

Непогода бушевала по-прежнему, лишь немного утих ветер, да дождь временами переставал идти. А, в остальном, всё было на месте: серые тучи, сырость и уныние. Ни о каком солнечном или лунном свете речи не было. Лемпик пробирался в потёмках, рискуя сломать оставшиеся лапки, а на него сверху беспрестанно осыпались капли со всех травинок, листиков, кустов и деревьев. Замерзший, промокший и злой он барабанил в свою дверь, а когда она открылась, то на него ещё и накинулись с упрёками:

— Лемпик! Разве можно в такой дождь одному шастать по саду! Мы тебя почти два часа ждём!

Фиби. Дорогая стрекоза. Партнёр-летописец. Да не одна. С мужем — стрекозлом… Такой день… Лемпик вздыхал, снимал мокрые одежды, аккуратно, стараясь не разлить, достал пузырёк, унёс в кладовую. Спрятал там на полке. Вернулся в гостиную, всё ещё не говоря ни слова, уселся в кресло-качалку и, подняв на Фиби глаза, спросил:

— Вы что-то хотели?

В комнате повисла ледяная тишина. Тит тихо присвистнул, Жан-Жак едва слышно хмыкнул. Фиби мгновенно выпрямилась и стала похожа на палку. Бёрн, наоборот, сжался, немного вышел вперёд и сузил глаза, упёршись в стол лапками.

— Да, мы хотели получить более тёплый приём, чем нам оказали. Я слышал у этого дома радушный хозяин. Идти сюда под проливным дождем, по-видимому, было ошибкой!

Бёрн был до крайности высокомерен. Фиби прикоснулась к нему лапкой, украдкой стёрла слезу и сказала:

— Погоди, возможно, у Лемпика есть веская причина, и он не хотел нас обидеть! Лемпик, ты же не хотел нас обидеть?

— Пусти обиду по воде, так, кажется, говорила Окуро-сан? Воды сейчас много… — Лемпик не отрицал, ничего не доказывал.

Он просто сидел, вперив равнодушный взгляд в Фиби, и ждал.

Стрекоза стояла, словно вымазанная в липком иле, ей казалось, что на неё все смотрят, тихо насмехаются. И она не понимала, отчего Лемпик, дорогой партнёр, тот, в кого она верила и кому доверяла, превратился в холодное чудовище со страшными жвалами и голосом, от которого у неё мурашки бежали по всему телу.

Пауза затягивалась, ни Тит, ни Жан-Жак, ни Бёрн ничего не говорили. Все и правда смотрели на Фиби, но никто не смеялся, наоборот, в их взглядах сквозила и боль, и понимание, и жалость. Прошло несколько тягучих минут, Фиби очнулась, взяла мужа за лапку, и, ни слова ни говоря, они тихо вышли в ночь.

После того как за ними закрылась дверь, Лемпик тихо, но жёстко произнёс:

— Никогда не вспоминайте о сегодняшнем вечере, если мы с вами останемся друзьями. Теперь к делу. У вас есть какие-то намётки: кто из Духов главный в нашем саду?

Пилильщик пребывал в некотором недоумении: однажды Лемпик рисковал жизнью ради стрекозы, а вот теперь — такая щекотливая сцена! Тит даже пнул под столом его лапку, пауза затягивалась неприлично.

— А... Да, есть несколько претендентов на корону короля, так сказать… Помню прекрасное «быть иль не быть», впрочем, это нас на ненужные сравнения толкает… Что ж, батенька, посмотрим, вот я тут закладочки оставлял…

Жан-Жак тараторил, потому, что на Лемпика смотреть было больно: тот сгорбился, опустил лапки, и на хитине у него даже блеснуло что-то. Тит, который догадывался о природе холодности жука, без спросу ушёл в кладовую и притащил средство от всех горестей и тревог: настойку на меду. Разлил по трём стаканчикам, Лемпику насильно вручил, Жан-Жак сам взял, выпили.

Тит присел и запел, пилильщик выпучил удивлённо глаза, но тоже подхватил:

— Плачь, царевна-лягушка, плачь! Не вернётся больше палач! Не нарушит он твой покой! А нарушит, так будет твой!

Лемпик сидел печально, слушая и тоже подвывая, а когда затянули:

— И скосила его трава, и упал он, закрыл глаза, — жук не выдержал и спросил:

— Тит, откуда такие странные песни?

Тот оживился, заулыбался, проняло значит, и ответил:

— Как откуда? У нас на пруду каждую ночь Константин Бонфасович концерты дает! Текст жабий, музыка — народная! Ты не знал что ли? Ну, вот закончим нашу катавасию, я тебя свожу. Пойдёшь?

Лемпик хмыкнул:

— Как только покончим, сразу и пойдём! Все вместе!

Песню допели, убрали со стола, Жан-Жак разложил книги. Лемпик придвинул к себе блокнот и попросил:

— Давайте по порядку.

И Жан-Жак дал.

Первым был Старец. Очень древний, в том числе и возрастом, Дух. Описан был как Верховный Страж лесов, полей и рек. Где проживал — неизвестно. Последний раз видели давно. В книге напротив него знак стоит(?). Дальше Колодин. Этот по лесным чащам и непроходимым буреломам был главный. Ещё на роль главного подходил Древосад, этот деревья и травы рассаживал да берёг их. Ему лучше не попадаться, так и записано: берегись, утащит в корень. Также Духи поозорнее, поменьше. На первое место не тянули, но сказать своё слово могли. Аукша и Боли-Бокша. Эти двое особенно путников не любят и зазывают их в дремучие леса, а там уж к кому попадутся… К кикиморе там, или лешему… Сами - то, лапки марать не хотят…

Жан-Жак закрыл пыльные книги:

— Ну? Кого короновать станем?

— Услышал я вас. Спасибо за помощь. Но это мой камень, мне его нести. Вам отдохнуть нужно, Купала скоро. А тут ещё дождь этот! Вера сказала, что в непогоду у Духов «настроение» портится… Вот как. А послушать Жан-Жака, у них и без того характеры — не мёд в соте…

Лемпик умолк, а Тит осторожно спросил:

— А Вера настой дала?

Лемпик посмотрел внимательно, решал, говорить ли, и если говорить, то что? Решил:

— Дала. Много чего рассказала. Отвар выпью, стану Духов видеть. Три вопроса надо придумать. А как Имя узнать, вот это головоломка…

Друзья задумались, дело выходило совсем не лёгким. Лемпик опять вперился в одну точку, а Тит позвал Жан-Жака в кладовую на разговор.

— Видал, какие фортеля он крутит? — навозник говорил тихо и делал вид, что медовуху ищет.

— Видал… —Жан-Жак покачал головой. — Намеренно обидел… А если не помирятся? Дела…

Они ещё постояли, а когда вернулись в гостиную. Лемпик по-прежнему сидел с отсутствующим взглядом и рисовал лапкой на столе каракули.

Фиби, выйдя из дома Лемпика, даже не почувствовала ни холода, ни того как Бёрн прикрыл её плащом. Она даже не глядела под ноги, её несло горе. Обида, разочарование, воспоминание о липком иле, всё смешалось, пульсировало в голове и давило тяжёлыми пластами, словно глина на измученное сердце. Вода смешивалась со слезами, стекала за ворот плаща, но ничего этого она не замечала. Бёрн, которого Лемпик именовал стрекозлом за его надменную манеру общения, теперь шёл рядом и так же был потерян и обижен:«Пришли, называется, в гости… Понесла нас нелёгкая! Бедная моя малышка! Так его всегда превозносила! Лемпик то, Лемпик сё… Он гений сыска! Он милашка, он душка! Он самый, самый… Вот тебе и самый. Сусамый. Сидит, как крот на именинах, важный, лапки сложил, кроме себя никого не ценит… Завел себе стрекозу для побегушек… Сам с места не тронется, пока ему улики не подадут… Я тоже, хорош! По лесу беглеца ищу и ему привожу! Ради чего? Да всё ради неё… А она идёт и дороги не видит: переживает, что он выгнал её… Но не сказал же: иди прочь! Вообще, ничего не сказал… Но мастер он, это точно. Не сказал, а всё ясно стало… ещё и поговорку японскую приплёл… Вот гад!»

Фиби шла позади, так было легче: трава немного приминалась, и было видно куда ступать. Холодный ветер трепал её одежду, она окоченела, не думая, была согласна лечь, заснуть и не просыпаться больше в мире, где тебя предают друзья. Где они выгоняют тебя на мороз, зная, что ты можешь замёрзнуть и заболеть. Где твоя преданность подвергается сомнению, а партнёрство втаптывается в грязь. Где воспоминания о былых днях дружбы рассыпаются о холодный взгляд бывшего друга. Где ты остаёшься один со своей болью. И понимаешь, что больше ничего не вернуть.

В таких тяжелых думах они дошли до своего дупла, и, как только вошли и закрыли дверь, Фиби рухнула как подкошенная, потеряв сознание.

Глава 12 Правильные вопросы, или Зачарованный странник

Ночь Лемпик спал плохо. Снились ему сиреневые дали, чужие запахи, серые пятна и огромные, до неба, деревья. Снилась Вера, которая из обыкновенной стрекозы становилась богомолом и хитро глядела в его сторону, произнося: «Береги голову смолоду!» Лемпик метался, уворачиваясь от её объятий, и падал с обрыва. Почему-то лететь он не мог, а только падал вниз, чувствуя, что вот-вот ударится о землю. Он и ударился: свалился с кровати на пол. Встал, выглянул в крошечное окошко и даже присвистнул: сияло солнце, небо было чистое, не видно было ни туч, ни облаков.

— Отшептала, видать, та бабка.

Он вышел в гостиную: Жан-Жак храпел на топчане, а Тит ворочался в своей куче в углу. Теодор подкрепился нектаром, проглотил пару шариков пыльцы и достал из кармана блокнот. Нашёл инструкцию, которую продиктовала ему травница: «Как пить настой. Принимать по пол стаканчика, тремя порциями. После первого раза почувствуешь жжение внутри. После второго раза будет гореть в голове. После третьего — резь в глазах пойдёт. Терпи. Если хочешь дольше видеть Духов, то пей, делая короткие перерывы. Но от этого будет больнее. Лучше не мучиться, а перерывы делать длиннее.» Лемпик вздохнул и открыл следующую страницу: «Как говорить с Духом. Из книги «Особенные знания». Дух может принимать разные формы. Может обрядиться во что угодно. Может обмануть, увлечь, запутать. Иногда делает плохие вещи: заманивает путников и губит. Не оттого, что ему так нравится, ему жертва нужна. Смотря Дух какой. Не стремись искать Духа, он сам тебя найдёт. Приготовься слушать и слышать. Про три вопроса помни. Если Дух ответит, а ты не поймёшь, то через год попытку можно сделать.»

Встал, посмотрел на всё ещё спящих гостей, сходил в кладовую, принёс настой и три стаканчика. Разлил синюю жидкость и не мешкая выпил сначала первую, вторую, и почти следом — третью. Ничего не происходило, и Лемпик даже немного удивился: может, настой Вера некрепкий сварила? Только он об этом подумал, как его изнутри полоснула боль. Да такая, что, согнувшись пополам, он головой ударился о стол. Отчего моментально та, как будто, раскололась надвое. А когда присоединилась и резь в глазах, то жук пожалел, что позавтракал! Он выскочил за дверь, и ему немного полегчало. Влажный тёплый воздух окутал Лемпика с головы до ног, и он не удержался, упал прямо в мокрую траву. Лежал, рассматривал травинки, камешки, услышал топот, и его стали поднимать крепкие лапки друзей.

— Лемпик, ты мне перестаёшь нравиться! Очень ты нервный и странный последнее время! — Жан-Жак закинул одну его лапку себе на спину, а со второго бока помогал идти Тит. Тот тоже не молчал, добавил:

— Надеюсь, к приходу тепла ему полегчает! Ты никак отвар волшебный принял?

Они довели его до стола, где он присел в кресло, и с удивлением заметил, что ему легче. Осталась только небольшая боль в голове. А вот глаза показывали необычное: над пилильщиком и навозником парили цветные облачка. Причём облачка были одинаковые — золотые с фиолетовыми всполохами. Лемпик смотрел, наклоняя голову то вправо, то влево. Улыбался и водил лапками. Тит и Жан-Жак переглядывались и делали друг другу знаки: мол, всё ли с головой хорошо, а то такие события, вдруг умом тронулся гений сыска?

Лемпик видел их ужимки, но не обращал внимания. Посидел и решил идти в сад. Духа искать. Потом вспомнил наказ Веры: не ищи. Снова сел и призадумался. Его метания ещё больше озадачили друзей, и они решили расспросить его.

— Лемпик, как ты себя чувствуешь? — Жан-Жак зашёл издалека.

— Как жук на солнцепёке…

— Тебе жарко?

— Мне необычно. Мне весело и одиноко. Мне петь охота и плакать.

— А плакать почему тебе хочется?

— От осознания несовершенства бытия…

— Вот ты загнул! — тут и Тит подтянулся. — Какое же несовершенство, если бытие это мы сами определяем?

— Вот тут ты прав, мой друг! Мы определяем это несовершенство!

Лемпик сидел в кресле, мечтательно водил лапками по воздуху и решительно не хотел никуда двигаться. Ему вдруг стало всё равно. Он успокоился. Нашёл своё место в этом мире, его перестал мучить зуд пониже спины, который толкал его разгадывать загадки. Его больше не мучили сомнения, он принял всё. Он решил завершить свою деятельность. Он захотел покинуть сад и уйти в долгое путешествие. Лемпик встал, решительно вывалил из ящиков комода всю картотеку, несколько конвертиков, подписанных аккуратным почерком Фиби, упали на пол. Он их поднял, заглянул внутрь. Разглядел что-то блестящее, завернутое в лист, достал, положил на стол. Развернул и тут же очнулся, вдруг увидев себя со стороны. Его прошиб пот, когда заметил кучу одеял в углу и посапывающего на топчане пилильщика. Кто его привёл и с кем он говорил? И кто сейчас стоит перед ним? Их было плохо видно: мешала резь в глазах, которая вдруг усилилась. И в голове было пусто, словно в большом барабане. Лемпик молчал, его новые гости, или гость, тоже. Наконец жук решился:

— Вас ли я ищу?

— Нашёл уже.

— Правильно ли я иду?

— Пришёл уже.

Перед тем как спросить третий раз, жук крепко задумался: вопрос последний, и если спросит неверно, то…

— Как дверь открыть и закрыть совсем?

— Знает портал, как дверь открыть. Ключик с вензелем сломить, на мох забросить. И всё уйдет, тебя не спросит.

Ещё не успел растаять в воздухе последний ответ, как пары Духов не стало.

Лемпик смотрел на исчезающее золотое пятно, плавно покачивающееся и словно вползающее в потолок дома. Подумал, что это странно: Имени Духа он так и не узнал. Но при этом Дух ему ответил. Почему ответ дан вопреки тому, что говорили умные книги — он не знал. Да и не доверял он этим ответам. И тут снова припомнился сон с синими одуванчиками и сиреневыми облаками.

Наваждение вызванное настоем синь-травы исчезло. Лемпик поглядел на спящих друзей и подытожил:

— Значит, я картину верно понимаю… Что ж, тем лучше, — после этих слов он гаркнул:

— Просыпаемся! Солнце в небе высоко! Пора воплощать наши дерзкие планы в жизнь!

Тит выполз из-под одеял, и зевая начал делать приседания. Жан-Жак сидел почёсываясь и недовольно глядел на Лемпика, который, как недавний ураган, носился по комнате и делал кучу дел одновременно. Собрал раскиданные карточки, водрузил их на место. Ком из одеял вытащил на улицу, перетряс и аккуратной стопкой вернул в угол. Притащил и поставил на стол всё, что счёл вкусным из кладовой. Суетился вокруг баночек со светляками. Наконец сел в кресло, сделал счастливые глаза и радушно заявил:

— Дорогие друзья! Добро пожаловать за стол!

Навозник и пилильщик, как их недавние копии, точно так же стали играть в гляделки. Лемпик, чтобы не проходить через это ещё раз, решительно остановил их пантомиму:

— Со мной всё хорошо. Я в полном здравии. Уныние никому ещё не помогало, поэтому будем формировать окружающую действительность положительными эмоциями!

Тит послушал, аккуратно подвинул стул поближе к Жан-Жаку и негромко спросил:

— Ты понял, что он сказал?

Жан-Жак выпил росы и пояснил, так же тихо:

— Полагаю, он сказал, что мысли материальны… Типа давайте говорить о хорошем, думать о хорошем, ну и прочая…

— А-а-а… Ясно. А то я было подумал, не иначе у него кризис начался…

— Который из них?

— Полагаю экзистенциальный, — Тит усмехнулся увидев выражение глаз пилильщика. У них на Куче люди иногда и не так ещё выражались! Они вместе засмеялись, а Лемпик глядел на них умиротворенно, будто достиг высшей точки просветления.

Глава 13 Как мы свернули не туда, или Ходить по правилам и без

У Фиби всю ночь был жар. Бёрн, как только она упала, сбегал за тётушкой и по пути обратно рассказал, что произошло у Лемпика. Вера собрала дома примочки и капли и теперь сидела подле Фиби. Они с Бёрном, сменяя друг друга, меняли влажные листы, прикладывали смоченные в отваре губки из трутовика, при этом ни один ни другой не хотели говорить.

Под утро жар спал, Бёрн ушёл по неотложным редакторским делам, а Вера раскрыла книгу, и сидя над ней, задремала.

Ей приснился сон: она, огромная стрекоза, больше любой другой в несколько раз, парит высоко - высоко, а внизу ясно виден Пень Лемпика. Из этого пня вереницей выходят тёмные фигуры. Они заполоняют сад, и постепенно зелень травы, кустов и деревьев гаснет, блёкнет, покрывается ржавым налётом. Миг, и картина сменилась: она всё так же парила высоко в небе, но из Пня никто не выходил, наоборот, в Пень никто не мог попасть! Она ясно видела Фиби, Бёрна, возможно, и Тита, они все колотили в двери, но те были заперты. Следом картина другая: из Пня выскочили три фигуры, а за ними — туманный образ, который догонял, затягивал, и, как только настигал, фигуры исчезали.

Проснулась Вера с убеждением — грядёт беда. И дождавшись Бёрна, она, оставила ему инструкции и настои, собралась и улетела к себе в дупло. По прилёту кинулась доставать пыльные книги, но ничего в них не нашла, и отправилась через пруд в сторону аптекарского огорода, к огромному кусту тутовника. В ветвях которого обитали тутовые шелкопряды. А в старом дупле хранилась библиотека, собранная внуком Окуро-сан — Харуто. Он давно покинул этот мир, но его наследие осталось.

Сидя под неверным светом от светляков, перелистывала древние книги: «Сны и реальность», «Волшебные настои и последствия», «Как растолковать сновидение», «Сновидцы и обман». Книг было достаточно, не хватало истины. Ни один автор чётко не отвечал на вопрос: как понять, правдив ли сон? Все полагались на интуицию. А ей нужен был конкретный совет. Насколько Вера смогла уразуметь по обрывкам из разговора с Лемпиком — его план заключался в том, чтобы перетащить Фила и остальных обратно, на эту сторону. Для этого он снимет печать и откроет замок. Портал распахнётся и… И на эту сторону хлынут Духи!

Внутреннее чутьё подсказывало, что не все Духи будут добры и благожелательны. Нужно было остановить Лемпика, пока всё не зашло слишком далеко!

Бёрн, оставшись один, пустился в длинный извилистый путь. Разрозненные слухи, факты, которые ещё требовалось проверить, Шепталки, переполненные новостями о наводнении, — всё требовало своего внимания. Но это было второстепенно, на первом месте стояла Фиби. И Лемпик.

Теперь, когда страсти немного улеглись, Бёрн посмотрел на вчерашний вечер со стороны. То, что он разглядел, ему совсем не понравилось. Но окончательный вывод делать не стал. Тем более говорить об этом с Фиби, или с Верой… Нет уж, увольте. И он выбросил жука из головы и, подоткнув одеяло вокруг Фиби, вылетел наружу. Присел на ветку, и расправив крылья, стал греться под лучами долгожданного солнца.

Фиби за ночь просыпалась раза три. Поначалу ей казалось, что всё, что произошло, — это сон. Позже, когда лекарство тётушки начало действовать, её кидало то в жар, то в холод, и мысли снова спутались. Сны обрывками вплетались в реальность, и выходила такая ерунда, что даже она начала называть её полным бредом. Просыпалась и видела то озабоченного Бёрна, то измученную тётушку. А под утро, когда жар спал, очнулась и услышала как Вера что-то шепчет. Разобрать можно было лишь обрывок фразы: «…остановить Лемпика».

День перевалил за полдень. И Жан-Жак, и особенно Тит, заспешили по домам. Впереди их ждали нелёгкие испытания: ночь Ивана Купала приближалась неумолимо. Каждый из них нёс свою частицу от общего плана освобождения простачков. И где-то в глубине души они подозревали, что этим дело не кончится.

Их ждал либо грандиозный финал и победа, либо такое же грандиозное поражение.

Они ещё не определились.

После завтрака, Лемпик рассказал им о своём свидании с Духами. Короткая встреча показала всю их беззащитность: Духи могли быть осязаемы, играя по одним им известным правилам, не дали ни одного точного ответа.

Они там же, откуда начали. Это было мнение навозника и пилильщика. Лемпик был не согласен. Поэтому, немного поспорив, решили разойтись по домам, а ближе к главному дню собраться под дубом Жан-Жака и там приступить к выполнению основной части их совместного плана. Лемпик на прощание ещё раз осмотрел и заговор на листе, и жёлтые ключи Тита. Одобрительно кивнул, пожал лапку и отпустил с лёгким сердцем, но тяжёлыми мыслями. Жан-Жак оставил книги до следующего раза и тоже улетел в лес.

Лемпик, оставшись один, запер дверь на засов, сходил в кладовую, принёс тыквенную бутылку и стаканчик. Сел в кресло и поставил перед собой ведёрко. Спросил:

— Подтверди мою догадку.

В ведре моментально пошуршало, и, чего ещё никогда не бывало, из ведёрка потянуло чужим духом. Пахло туманами, болотной тиной, детскими воспоминаниями, такими далёкими, родными запахами, что жук вздрогнул. Нерешительно вынул и положил на стол кусок обычной коры. Точно такая же хранилась у него в кладовой. Заметил с горькой иронией:

— Конечно, как я раньше не догадался! Это же всё меняет!

Он горестно вздохнул и спросил, скорее себя, чем ведёрко:

— Второй раз за день? Хуже не будет?

Ведёрко молчало. Тогда жук откупорил бутылку и плеснул в стакан синей жидкости. Выпил раз, другой, третий. Заранее отодвинулся от стола, но всё равно от резкой боли дернулся так, что еле усидел в кресле. , когда боль в животе, голове и резь стали стихать, он уставился на стол. И тут, словно по волшебству, ведёрко явило ему свою сущность. Лемпик огляделся: его пень испускал цветные волны, и такие же волны тянулись к его порталу: и тот впитывал эти волны, поглощал. При этом само ведёрко не светилось. Пока Лемпик был занят видением, напротив него, за стол присело существо, окутанное туманом. Жук даже не сразу обратил на него внимание: так его заворожили цветные полосы. Существо, голосом как из пустой бочки, заговорило:

— Первый раз вижу того, кто принимает настой дважды… Мне любопытно, знаешь ли ты последствия своего выбора?

Лемпик решил молчать: он не знал Имени Духа, и подумал, что если тому любопытно, то пусть он и старается.

Существо смотрело заинтересованно, но не зло. Постепенно вид его приобретал форму. Сначала это была большая лесная птица, она растаяла, и гость стал похож на гуся с длинной шеей. Дымка окутала его плотнее и, когда рассеялась, то на Лемпика смотрел он сам. Такой же жук из рода титанов. Только лапок было шесть, а усы одинаковой длины. Хозяин молчал. Тогда гость произнёс:

— Я могу сидеть тут до самой ночи. Или останусь тут жить. Мне тут нравится. Как ты на это смотришь?

Лемпик молчал. «Как тебя разобрало… Молчать буду, словно в рот росы набрал. Кто же ты такой? И Имя твоё какое? И зачем явился? Сам явился, я не звал...»

Гость стал перелистывать оставленные Жан-Жаком книги. Листал улыбаясь, говорил коротко:

— Да, это так. А вот тут врут, не правда! Ого! А я и не знал…

Лишь однажды, перевернув страницу, нахмурился. Лемпику даже показалось — расстроился.

Так они и сидели. Когда цветные облачка стали таять, гость перелистнул последнюю страницу, а жук не произнёс ни слова. Тогда Дух скинул с себя личину, опять окутался туманом и, уходя, предупредил:

— Не делай того, что задумал.

И исчез, растворившись с последними цветными всполохами.

Приход Духа, не утреннего, другого, внёс некоторые коррективы. Его предупреждение прозвучало равнодушно, без угроз, просто как сообщение о том, что будет дождь. У Теодора начала болеть голова: слова о том, что будут последствия двойного приёма отвара, начали сбываться. Лемпика морозило, бросало в жар, ломило всё тело, словно он подхватил простуду. Решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, отправился в кладовую, нашёл целебный настой, выпил залпом. Жар и ломота прошли, но в глазах появилась лёгкая дымка: не всегда, а только когда он смотрел немного вбок.

— Интересный эффект! Явная побочная реакция…

Вышел на улицу и посмотрел на мир новым взглядом. Всё было прежним, может, чуть больше красок, чуть длиннее тени. Сад после ливня мгновенно зазеленел, птицы щебетали, по воздуху носились тучи мошек, комаров, мух. Высоко с неба пикировали стрекозы. Лемпик силился разглядеть среди них Фиби, но глаза начинали слезиться, и он сдался.

Зайдя в дом, прилег на топчан и решил, что по поводу предупреждения и ряби в глазах нужно с кем-то посоветоваться. Знахарку он знал только одну — тётушку Фиби. Но после того, как «вышел инцидент», как робко заметил Жан-Жак, Лемпик решил поискать знания в библиотеке.

А Фиби в это время принимала горькие пилюли. Как в прямом, так и переносном смысле. Проснувшись и не найдя подле себя никого, встала, пошатываясь выбралась наружу и сидела на веточке, грелась, радуясь пришедшему теплу. Бёрн, добывавший ей завтрак, вернулся, не нашёл её и впал в панику. Вылетел стрелой из дупла, и кружа по округе, отчаянно разыскивал Фиби. Возвращаясь с очередного круга, заметил её довольную, сидящую в густой листве, подлетел, едва сдерживаясь, спросил:

— Как дела? Давно тут сидишь?

Фиби обрадовалась, а заметила его суровый взгляд и робко ответила:

— Привет! А я ждала, ждала, нет никого, вот и вышла…

Он помог ей добраться до дома и сейчас, сидя внутри, дал волю тягостным переживаниям. Фиби жевала принесённый завтрак и рассеянно слушала. В нужных местах огорчалась, пускала слезу раскаяния, мило улыбалась, прося прощения. В общем вела себя, как все виноватые стрекозихи, когда их отчитывают стрекозлы.

На самом деле, Фиби, которая научилась этому от Лемпика, проснувшись первым делом занялась анализом и сопоставлением фактов. То, о чём она знала, и особенно то, о чём она не знала. Всё это занесла в свою личную картотеку, пометив её как «Лемпик». Саму картотеку спрятала, решив не показывать никому. Даже Бёрну. Особенно Бёрну. Подозрения, роившиеся в голове она пока никуда не внесла. Над ними и думала, когда изображала из себя раскаявшегося больного. Бёрн купился, потому что ещё ни разу не видел эту её сторону. Лемпик сразу бы раскусил, это точно.

Вера же, покинув библиотеку, отправилась в чащу леса, к своей хорошей знакомой, пожилой жучихе — отшельнице. Та жила за большим оврагом в старом хорошо обустроенном доме в корнях векового дуба. Жучиху звали Агата, и она разгадывала сны. Путь был неблизкий, но Вера полагалась на быстрые крылья и летела обгоняя некоторых пернатых. Добралась без приключений и поспешила поскорее укрыться в пышной зелени: лес был чужим, населяли его не только прожорливые сородичи, но и хищники покрупнее. Те никогда не упускали случая перекусить.

Дом Агаты выделялся среди прочих. К нему тянулась вереница просителей. В основном это были мухи, зеленые гусеницы, божьи коровки. Была даже кучка тлей, жавшихся друг к другу в сторонке. Вера спустилась вниз по стволу и не успела она спросить «кто крайний?», как после крика «спасайтесь! Стрекоза», от очереди и след простыл. Осталась только парочка жучков с красными спинками. Остальные разбежались кто куда. Знахарка усмехнулась: иногда полезно быть хищником. Её очередь подошла после того, как жучки выскочили из-под корней и с радостными воплями убежали прочь. Вера спустилась в темноту, вдалеке горел зеленоватый огонёк, стрекоза двинулась на его свет. За столом закутанная в шали сидела очень пожилая жучиха Агата. С самого порога, едва завидев Веру, она произнесла:

— Сны твои — пустое! Не по той дороге ты пошла! Ещё о чём желаешь спросить?

— Держать ли мне своё слово?

Агата сощурила глаза:

— Сама как думаешь?

У Веры тут же отозвалось внутри: держать!

— Ну, вот, и — поговорили! Ступай!

Вера вышла, взобралась на ветки повыше и отправилась в обратный путь. Ясно было одно: слово дала, держись! А вот сон никак не отпускал. Вернее не сам сон, а чувство надвигающейся беды.

Бёрн, отчитав и накормив Фиби, сверился с предписаниями тётушки. Чётко строго по написанному напоил микстурами, порошками и каплями упирающуюся больную. Та твердила, что ей легче, что «фу! Как горько», что пахнет мышиным горошком, а она его не любит. Бёрн так и не понял, какой горошек она имела в виду, но, отвернувшись понюхал тоже, на его нюх, не пахло ничем. Всё же смог напоить её всеми снадобьями, и она уснула.

Бёрн же достал блокнот и начал заносить туда заметки. Летая по Шепталкам, он слушал не только, что говорят о происшествиях, но и то, что говорят о предстоящей ночи Ивана Купала.

Сам Бёрн родился и вырос в маленькой заводи, которая давно обмелела и высохла. Так он потерял большую часть своей семьи. С оставшимися переселились в лес. Там в достатке было охотничьих угодий, а вскоре он стал корреспондентом. Однажды, расследуя подделку мёда он раскрыл махинации главреда «Вестник сада», и попал в плен к осам, откуда его выручила Фиби вместе с Лемпиком. Тётушка Вера поставила его на ноги, а с приходом весны он занял пост редактора: прежний главред сбежал.

Опыта в сборе доказательств ему было не занимать.

Но этими доказательствами он не хотел делиться ни с Фиби, ни с кем либо ещё.

Глава 14 Эхо нашей дружбы, или Тропами судьбы

— Послушай, Жан-Жак, что я тебе скажу: эту миссию нельзя провалить…

Навозник и пилильщик сидели в дупле недалеко от дома Жан-Жака.

Вчера, после того, как вышли от Лемпика, договорились встретиться раньше оговоренного срока. Во-первых, им было что обсудить. Во-вторых, их длительная дружба требовала постоянного подкрепления. И они её подкрепляли. Как могли, чем могли и когда могли. Сегодня могли безусловно.

До ночи Ивана Купала оставалось меньше суток. Как там дело обернётся — не ясно. А дружба — это корень, который всё держит.

Жан-Жак разлил медовуху по стаканчикам:

— Знаешь, Тит, иногда ты даже меня ставишь в тупик мудрёными фразочками… Вот ответь мне как другу, откуда ты это слово взял? — пилильщик гордился широкими познаниями в литературе, но так же мог и признать своё невежество.

— Какое? Миссия? — Тит засмеялся, и хлопнул пилильщика по лапке. — Так это же Фил, икнулось ему, наверное! Мы же втроем всю зиму сидели у Лемпика и байки травили! Он каких только слов ни говорил! Ещё знаешь такое слово «импатия»?

Жан-Жак не знал, в чём горестно сознался, и навозник продолжил:

— Фил зимой от невесты сбежал, она его этим словом припечатала. А он нас с Лемпиком. Вот и запомнил. А про миссию уж и не помню… — он помолчал, а потом неожиданно громко заявил:

— Нельзя нам её провалить! И точка!

Они снова выпили, и пилильщик спросил:

— Значит, ты согласился и в ночь пойдешь тропою синь-травы?

— Пойду… Раз дал слово — держать надо. Вчера, когда домой шёл, встретил Хому — посидели, вспомнили былое. Как он меня от кота спас…

— Да кто ещё кого спас?! — возразил Жан-Жак.

— Ну, ладно, ладно — мы оба друг друга выручили… Он же меня не бросил?

Жан-Жак согласился:

— Не бросил, точно… Только он же кота и привёл!

Тут Титу крыть было не чем, и он сменил тему:

— А ты про цветок расскажи…

— Про какой цветок? — Сначала пилильщик не понял, а когда до него дошло, шумно вздохнул и начал рассказ:

— Да, что цветок? Его найти ещё нужно… Лемпик говорил, найдёт только тот, у кого пламенное сердце… Вот он тебя выбрал, значит, сердце у тебя пламенное… Не смотри, что навозник! — он хохотнул, налил себе и Титу, молча выпили. Жан-Жак продолжил:

— Много чего написано в книгах, но нет главного. Что с теми произойдёт, кто цветок сорвет и заклинание скажет? Нигде не прочёл! Искал долго, как узнал, что будете искать его, так всех местных собирателей древности обошёл! Даже в тутовник летал! Пусто! Как будто скрыть хотят последствия… — Пилильщик загрустил, задумался и вперил взгляд в синее небо.

— Хорошо, что дождь закончился! Ручеёк, что к Чаше ведёт, в полноводную реку превратился! Летали туда синицы на разведку, набрал цвет забор колючий, ограда ещё гуще стала… Если пойдём вдоль тропы из синь-травы, главное с неё не свернуть… Духи эту траву собирать пойдут, хорошо хоть не с самого вечера, а лишь под утро…

Жан-Жак замолчал, а Тит из жилетки достал ключ, что дал Лемпик и заговор на листе. Пилильщик взял заговор, внимательно прочёл, а на имя глянул и усмехнулся:

— Аристофан! Ничего себе имечко… Никогда бы не подумал, что Бонфанс так сына своего назовёт!

— Не иначе ты со мной в путь собираешься? А? — Тит обрадовался, что не ошибся в друге, но и огорчился: дело было опасное. Убрал заговор и ключик в карман жилетки.

— И ты ещё спрашиваешь? Конечно! Одного в лес не пущу — ты же в трёх дубах заблудишься! Ходишь вниз головой! Как же цветок углядишь? А как сорвёшь? А если он большой, тяжёлый? Как один дотащишь? — Жан-Жак бухтел, подливал Титу и подвигал поближе тому сушёную вишню. Засахаренной у него не было, такую только Фил из красного дома таскал, а вот сушёной — просто завались!

— Так что там про тех, кто нашёл цветок? Чую, не договариваешь ты мне… — Тит мял вишню и пронзительно глядел на пилильщика.

Тот ёрзал, отнекивался, но потом всё же сдался:

— Да ничего доброго не ждёт! Охотников до цветка — хоть пруд пруди! Каждый норовит сорвать и на себя примерить! Хорошо, хоть Духам он не нужен, и на том спасибо! Больше знать хочешь? Хорошо. Не одни мы пойдём: будут соперники. И ещё не ясно какие. Может ёж, а то и сова, или лиса… Ну, этим может и без надобности, но вот слышал, мыши летучие недавно сход собирали. Зачем? Никто не знает, секрет.

Жан-Жак, как умелый следопыт, отводил Тита от прямого знания последствий нахождения цветущего папоротника. А в одной древней книге прямо говорилось: тот, кто сорвёт цветок, попадёт в плен обмана и иллюзий. Что это означало, нигде не пояснялось. Но обман или иллюзии ни к чему хорошему не могли привести. Это пилильщик знал точно.

Тит послушал, потом согласившись, что да, желающих хоть отбавляй, и показал на карту:

— Раз мы вдвоём идём, давай прикинем усы к карте.

Склонившись, вертели карту до тех пор, пока не определились со сторонами света. Выбрали чёткий ориентир — овраг, если лететь от дуба, будет справа. Тут ещё такая закавыка вышла: ночью лететь мог только навозник. Его природа щедро одарила не только ночным зрением, но и способностью ориентироваться по звёздам. Пилильщик же, напротив, ночью был слеп как крот. Думали долго, пока не пришли к такому решению: выходить загодя, пока светло. Место цветения скрыто, поэтому наблюдение будут вести по очереди с самой высокой точки. Сначала порадовались, а потом поняли, что так попадут впросак. Ночью сквозь густые ветви они не увидят ничего! Отвергли этот план и решили «разгрузить мозг», то есть отвлечься. Лемпик говорил, что это хороший способ, если загадка не поддается. А Фил твердил — нужно съесть пирог. Причём тут людская еда, он не пояснил. Ну, её всё равно не было, поэтому Жан-Жак завел байку.

— Помнишь, как я вам про лодку рассказывал?

Тит покивал:

— Это когда ты нас Геродотом чуть не уморил?

— Ну, Геродот — ещё цветочки! Вот в той же библиотеке имени Михайлы нашего Ломоносова, где я подвизался штатным пилильщиком, стали пропадать книги из запасника. Заведующая нас вызвала и строго предупредила: выследить, кто таскает ценные фолианты. Нас в штате немного было, штук двести всего. На такой огромный фонд — просто ни о чём! А следить и днём, и ночью нужно! Вот настала моя очередь. Сижу, ем неудачную копию Книги Перемен, клей усы склеил, и я пошёл на антресоли, там у меня хорошая литература припасена была, не чета этому новоделу! — Жан-Жак сделал скорбную мордочку, приглушил голос и лишь потом продолжил:

— Только хотел приняться за корешок, как вдруг свет стал мигать, похолодало, и туман с пола до потолка стал подниматься! Темно стало, не видно ничего! Я затаился, лапками лист на себя тяну, прячусь, и тут…

Меня как схватят! Как понесут! Я сижу зажатый меж страниц! Очнулся только на улице! Выпрыгнул я из литературы, да так в неё и не вернулся больше…

После такой трагичной истории настала пауза, а Тит спросил:

— Это вот так ты мозг нам разгрузить решил? Ну, батенька, ты наворотил на весь сад, да ещё и присыпать останется! — Тит хохотал, к нему присоединился и рассказчик. Они смеялись задорно, прогоняя все печали. Смеялись, хлопая себя по бокам, кашляя и вытирая слёзы. Смеялись так, как никогда раньше. Где-то глубоко в душе каждый понимал: вылазка в ночь Купалы может стать последней. И эта байка тоже может стать последней. И они продолжая смеяться, пыхтя и охая, завалились на дно дупла и постепенно успокоились. А, успокоившись примолкли, и в молчаливом согласии пришли к решению: «Делай что должно, и будь что будет.»

Утром Тит выбрался из трухи, напиленной для него пилильщиком с коры этого дуба, хмуро пожевал медовую соту — остаток от вчерашнего пиршества. Жан-Жак ушёл ночевать в дупло после посиделок, затянувшихся за полночь. Встретиться с Лемпиком договорились сегодня. После обеда. Поэтому Тит, подкрепившись, выполз наружу и, поглядев на небо сквозь ветки и листья, разглядел кучевые облака, иронично заметил:

— Как же! Нам же в лес идти! Куда мы без дождя-то! Эх, ма, где наша не пропадала?!

И он был прав. По всем приметам: птицы перестали петь, одуванчики попрятали яркие жёлтые шапки, ветер стих — быть дождю.

Снизу, от того места, где располагался вход в норку Жан-Жака, неслись крики, заглушаемые чьим-то тихим голосом. Высокий ругался, всхлипывал, снова говорил, потом опять кричал. Второй же голос размеренно, на одной ноте что-то внушал и успокаивал. Тит, поначалу прислушался, а потом, наоборот, поднялся по стволу как можно выше. Жан-Жак собирался уйти из дома, и его пытались остановить.

Навозник вздохнул: у него вчера такая же сцена была. Впрочем, нет, не сцена, а жизненная ситуация. Он, глава семейства, отправлялся в опасное путешествие, из которого мог не вернуться. И его вторая половина, с которой он растил детей, строил дом, и заботился о совместном будущем возражала. И возражения высказывала так, как могла.

Жена Тита была спокойной, но новость подкосила и её. Она поплакала, собрала всю родню, устроила настоящие проводы без упрёков и обвинений. Прощалась так, словно никогда с Титом не встретится, и от этого навознику становилось во сто крат тяжелее.

Тит в размышлениях не заметил, как рядом на ветку присел пилильщик. Он был смущен, растрёпан, но настроен решительно:

— Слышал, как моя буянила?

— Слышал, но не вслушивался… Моя вчера тоже и плакала, и проводы устроила, будто я на другую планету собираюсь! — он хмыкнул, а пилильщик добавил:

— Так, может, и собираешься на другую планету-то, кто знает?

Тит подумал и согласился:

— А ведь и верно… Идём с тобой в чащу, в самый духов день, да ещё и за цветочком… волшебным… Закончится может, чем угодно! Ладно! Говори слово своё любимое и на встречу с Лемпиком пойдем.

Жан-Жак хохотнул:

— Фанаберии, что ли? Или антимонии?

— Во, во! Оба два! Хороши, спасу нет!

Они посмеялись, стряхнув с души печаль, и отправились вниз к самым корням дожидаться Лемпика.

Лемпик прибыл ровно к обеду. Друзьям даже не пришлось ждать, что было очень кстати: сегодня все были на нервах. Птицы носились как сумасшедшие, переговариваясь и создавая суету. Из травы выглядывали ящерки, быстро пробовали воздух раздвоенным языком и снова скрывались в густой траве. Сбивающиеся то там, то тут кучками, муравьи, бросив работу, перешёптывались о чём-то. Мыши выглядывали из норок неодобрительно и спешно скрывались внутри. В лесу росло напряжение, и предчувствие скорого дождя добавляло драмы.

Жук выглядел спокойным, готовым к любому исходу, смотрел на друзей добродушно и приветливо. Пожимая им лапки, он улыбался и вообще выглядел счастливым. Тит даже занервничал:

— Лемпик, ты меня пугаешь… От чего такой довольный вид?

— Тит, дорогой друг! Думаю, сегодня завершить это дело! Фил вернётся домой, вызволим и простачков! Прочтём им пару наставлений на будущее, и жизнь потечёт в прежнем русле! Вот, потому и радуюсь!

Жан-Жак не был так уверен, что всё в своё русло вернётся, но так же поддержал Лемпика:

— Густые ивы и яркие цветы — ещё один сад…

— А вот это поясни… — Тит вопросительно глядел на пилильщика, который задумчиво ковырял кору на стволе.

— Тит, да погоди… Видишь, ему не просто… Дома всё хорошо? — Лемпик слегка похлопал пилильщика по панцирю. Тот вздохнул, прогнал тоску и бодро пояснил:

— Дома — это дома. Там всё хорошо: запасов много, дети подросли, жена делом занята. А про иву — это о нашей общей надежде: там где цветы, будет и сад! А если из сада жителей таскать будут все кому не лень, то от него только пеньки останутся! И то — вряд ли! — пилильщик разошёлся ни на шутку, видимо, отвечал своему оппоненту. Успокоился и предложил:

— Лемпик, ты пришёл напутствие дать или планы уточнить?

— Не напутствие, а пожелание: удачи! Помните, главное как сорвёте цветок, имя произнесите! Верно и однократно! Тут же заговор читайте. Ну, дай вам лёгкого пути и благополучного возвращения… — Лемпик пожал им лапки, обнял и, уходя, повернулся и сказал:

— Рад был встретить вас и горд, что стали друзьями! Не поминайте лихом, если что!

Пилильщик и Тит не смотрели друг на друга, сдерживали непрошеные слёзы. Лемпик быстро ушёл, скрылся в траве. Затем взлетел и исчез за густыми ветвями дубов, нависающими над притихшими друзьями, готовящимися к ночной вылазке в тёмный лес.

— Ладно, поплакали и дальше пошли жить… — Жан-Жак хлопнул Тита по спине.

— Согласен! Толку то от слёз! — Тит в ответ хлопнул пилильщика. — В дупло?

— В дупло!

Они резво поднялись, и делая круги, ловко лавируя меж толстых ветвей, добрались до дупла и нырнули в темноту.

— Тит, а это хороший план? — Жан-Жак, жук на верёвочке, шёл позади навозника и стукался обо всё, что попадалось им на пути.

— Не сомневайся, это лучшее, что мы с тобой могли придумать! — Тит, как первопроходец, шёл напролом. Поначалу, ещё засветло, они прилетели в лес и облюбовали приятную во всех отношениях сосну, ждали наступления ночи в её ветвях. А, когда стемнело, Тит крепко обвязал прочной шёлковой нитью пилильщика и привязал того к себе за лапку. Потом они шли, и навозник выбирал дорогу: искал траву не такую густую, или кусты не такие непролазные. А уж когда полил дождь, который собирался с самого утра, то Тит дорогу выбирать перестал и тащил теперь своего друга, не разбирая пути. Отчего тот временами падал, путался в траве и цеплялся за ветви.

У них был план: идти, пока не найдут тропу из синь-травы. А, потом, следуя этой тропой, отыскать цветок папоротника. Тит теперь даже был не рад, что Жан-Жак отправился с ним: лишняя ноша. Но пилильщик настоял и теперь, мужественно преодолевая преграды, пыхтел, вполголоса ругался, и упорно шёл следом.

— Как думаешь, — голос Тита из-за припустившего с новой силой дождя, был едва слышен, — эта трава растёт кучками или в ряд?

— Найдём — узнаем! — пилильщик, ругаясь, выбирался из попавшейся ему под ноги кротовины, или норки, в темноте было не разобрать. К тому же Тит немного ослабил верёвку, и Жан-Жак никак не мог уцепиться — соскальзывал. Наконец, ухватившись за травинку, он напрягся и выбрался, едва не стукнувшись лбами с навозником.

— А я думаю, чего ты не отвечаешь, а ты норы меряешь! Нашёл время! — Тит хохотнул, легонько потянул за верёвку и Жан-Жак выбрался окончательно.

— Пока выбирался, на ум стишок пришёл: «Три мудреца в одном тазу, пустились по морю в грозу», — пилильщик замолчал, и Тит, который шёл немного впереди, спросил:

— А дальше? Дальше забыл, что ли, или как? — Жан-Жак не отвечал, и навозник, обернувшись, стал всматриваться в серую муть.

Ливень припустил, и даже то, что они пробирались сквозь густой лес, не спасало. Они продрогли, лапы начало ломить от холода,в глазах появилась пелена, и было полное ощущение, что ещё немного, и наступит конец. Тит остановился, и сначала спокойно, а потом уже с долей волнения позвал:

— Жан-Жак! Эй! Жан-Жак!

На него из темноты выпрыгнул пилильщик и нервно зашептал:

— Тихо! Присядь! Слышишь?

Ночью глаза Жан-Жака могли подвести, но слух — никогда. Его усы-щёточки как заправские антенны ловили вибрации не только от почвы, кустов, деревьев, но и колыхание самого воздуха. И в тот миг, когда он декламировал четырёхстопный ямб о мудрецах неудачниках, увидел, а скорее услышал, что совсем недалеко, как раз по берегу оврага, вдоль которого они шли, двигался большой призрачный силуэт. Тит после того, как пилильщик дёрнул за верёвку, упал на все шесть лапок, замер и стал глядеть в ту сторону, куда показывал Жан-Жак.

Нельзя было с уверенностью сказать, кто это или что? Но догадка была, как сказал бы Лемпик, «рабочая версия» — Дух. И этот Дух искал синь-траву. Что для них было очень кстати.

Посидели на месте и посовещались. Хотя «посовещались» — это громко сказано! Тит водил лапками, Жан-Жак шипел и плевался, и при этом они как-то умудрились договориться.

Шли следом тихо, так что даже сами себя не слышали. Дух плыл впереди и временами таял. Его окутывала дымка, по которой стекали струи. Образовывая тот самый силуэт, который заметил Тит. Скорее всего, если бы сегодня не было дождя, то Духа жуки не разглядели бы.

Судьба, или кто там был сегодня на дежурстве, дала им шанс.

Проводник двигался медленно, видимо, никуда не спешил, а вот жукам нужно было торопиться. По тому, как прибывала вода, которая местами выходила из берегов, можно было догадаться: разлив неизбежен. Ещё час - другой, и затопит не только берег, но и ближайшие кусты, и деревья. Сама вода жукам была не страшна: они могли взлететь, а вот синь-трава, а возможно, и папоротник, скроются под водой, и весь план накроется тем самым медным тазом, о котором Жан-Жак не успел поведать!

Тит почувствовал, как дёрнулась лапка, к которой был привязан пилильщик. Он остановился, и тот, догнав его, зашептал, прижавшись:

— Тит, я чую и других! Они рядом!

Тита пробила дрожь: конечно, в их саду Духов хоть пруд пруди! Не станет же тут один за всех отдуваться! Тогда навозник также прижался к Жан-Жаку и зашептал:

— Останешься здесь. Сосна. Ветка. Жди. Вернусь.

Подвёл пилильщика к ближайшему дереву, проследил, как тот взобрался, и подтянул наверх свою веревку. Перебежкой по дуге обогнул Духа и, тяжело взлетев, устремился прочь.

Летел и осматривал землю, пару раз стукался головой о стволы, падал, поднимался опять. До слез отчаявшись, спереди неожиданно заметил слабое голубое свечение. А ещё маленькие, едва заметные ярко-синие отблески сквозь водную гладь. Вода вышла из овражца и растеклась, затопив прибрежную траву. Навозник поначалу даже протёр глаза, а потом, обрадовавшись, кинулся к цветку, словно тот его родной племянник!

«Племянника я нашёл, а где же его родная матушка, сестрица моя?» — Тит как заправский следопыт растопырил усы, открыл пошире глаза и навострил уши. Мало того, что была непроглядная темень, так ещё и дождь снова припустил и добавил серой завесы, но именно тяжёлые капли, бившие мощно по листам и ветвям, и приоткрыли жёлтое свечение, исходившее от цветка папоротника. Тот рос как раз в конце тропы из синь-травы.

«Нашёл! Растудыть тебя за лапку! Нашёл!» Тит радовался так, как никогда прежде! Он стрелой подлетел к цветку и пару мгновений любовался, а затем одним мощным движением жвал перекусил стебель и полез в карманчик жилетки где у него хранились жёлтый ключ и карта, и ещё маленький листочек с заговором и именем того, кого нужно было призвать с той стороны.

Ключ, который он достал, неожиданно засветился и… истаял, карта — рассыпалась, а листочка с заговором не было.

Листочка не было! Но он точно — был! Тит помнил, как утром засовывал его в кармашек. Вот только был не уверен: в левый или правый?

Сердце стучало бешено, струи дождя били нещадно, воздух ощутимо холодел, а Титу было жарко. Он поднял цветок, подивился, что тот очень маленький и лёгкий, вспомнил Жан-Жака с его опасениями и не мешкая спрятал своё сокровище под жилетку, поближе к бухающему сердцу. Решил сначала вернуться к сосне, а там вдвоём они что-нибудь придумают!

Жан-Жак напряженно всматривался и вслушивался в шум дождя. Он мог по вибрациям понять, что лес наполнен Духами. Пилильщик временами слышал их короткие восклицания, когда кто-то из них находил очередную синь-траву. Ровный шум от дождя внезапно был нарушен, и до жука донёсся знакомый навозный дух. Жан-Жак обрадовался и приготовился к долгожданной встрече, но Тита всё не было. Спустя какое-то время горькая мысль ударила в затылок, и пилильщик отпустил ветку и свалился вниз, в траву.

«Каждый кто найдёт цветок травы той, подвержен будет обману и питать станет иллюзии. Не будет ему покоя, а обретёт он печаль. Ежели исполнит задуманное, а не начертанное».

Слова из древнего текста стали просты и понятны: Тит, лучший друг, попал в ловушку. И теперь, никто кроме него, Жан-Жака пилильщика древоточца, не сможет из этой ловушки его вытащить.

Глава 15 Путь лжи, или Дважды в один пруд

Как бы ни хотелось Вере верить, у неё не получалось. Не получалось и всё, хоть тресни! Она спорила с Бёрном, и тот говорил: «Верьте мне, это во благо Фиби! Ей совсем не нужно этого знать! Ну, выпьет он отвар, ничего страшного же не произойдёт? Какие там ещё последствия? Молчите, и всё! Кроме вас и меня, никто этого ей не скажет!»

Вера старалась, но у неё плохо выходило. И слово это, что дала Лемпику, тянуло на дно, и разговоры эти тайные удручали… Оказалась она между клювом и паутиной!

Такие думы мешали ей готовить отвары и травы молоть. Поскидывала эти дела на дочь свою и, запершись в каморке с готовыми настоями, стала листать книги — отвлечься решила. И, вот, листала она их, листала, да наткнулась на рецепт: «Успокоение душевных мук». Состав простой, всё под лапкой — готовить быстро и действие замечательное!

«Сей отвар дать лицу терзающемуся думами и наступит спокойствие и благоразумие». О том, что благими намерениями вымощена дорога к корню бузины, конечно, слыхала, но, как и все, кто боялся за своих близких, думала, что стезя эта её минует!

Бёрн, настоявший скрыть от Фиби всё, что Вера делала для Лемпика, зашёл ещё дальше. Особой дружбы между ним и жуком не было никогда. Но и врагами они не были, так, приятели. Шеф моей жены, так его называл, когда говорил с кем-то посторонним. То, что он не только шеф, но и друг, он узнал гораздо позднее.

У них с Фиби всё вышло не как у порядочных стрекоз: встретились, влюбились, поженились. У них случилось приключение, где главная героиня спасла героя. А этот герой, потеряв память, забыл её. Она долго его выхаживала, окружала заботой и любовью.

Однажды Фиби нашла прекрасную историю, которую читали долгими зимними вечерами. Одна строка написана была прямо о них:«Она меня за муки полюбила, а я её — за состраданье к ним.»

Потом случилось неизбежное, и вот, он сидит в редакции в дупле старой акации и грызет кончик пера, решая: спросить ли у Веры про ключ? Он его не видел, но слышал. Божьи коровки, что разбирали новости, принесённые подёнками, шушукались в углу, а он проходил мимо. До него донеслась фраза: «Ключик с вензелями ФИ», и этого было достаточно, чтобы его ум начал анализировать и сопоставлять. Пригласил божью коровку на рандеву, выяснил подробности и погрузился в раздумья. Конечно, Фиби держала его в курсе расследования дела о пропаже Фила. Он и сам принимал в этом деятельное участие, но как только картинка приобретала законченный вид, она перестала ему нравится. Вера дала Лемпику настой, да ещё и спросила, намекая на ключик, не для Фиби ли он? Напрямую у тётушки узнать было нельзя, та ещё и Лемпику что-то пообещала, то их дело, но вот ключ… Как бы дорогой шеф не втянул Фиби в игры с Духами... Поэтому очень кстати он её прогнал. Вовремя. И теперь самое разумное — держать её на расстоянии. Пусть лежит выздоравливает, не торопится. Может, её куда-нибудь увезти? На родники или ключи целебные? Придумать себе командировку по-загадочней, да улететь с ней, дня на три? А там, глядишь, и Купала пройдёт, и всё без них обойдётся…

А Фиби, чувствуя себя намного лучше, решила вылететь на воздух и полетать над прудом. Она захватила секретный блокнот, и присев на свою любимую коряжину, вспомнив, как здесь впервые увидела Лемпика, улыбнулась воспоминанию. Открыла блокнот и прочла: «Лемпик меня выгнал — почему?» Ответ пока был ей не ясен. Вторая запись гласила: «Вера хочет остановить Лемпика — почему?» Вот тут она могла делать предположения. Если Пень — это замок, то где ключ? И ещё Странники про портал говорили: мол на нём печать, и не ты её поставил… Эх, жаль, что она все рабочие блокноты в доме Лемпика оставила! Посмотрела на записи — фактов явно было мало. Решила, что после обеда слетает к подружкам, которые работают в «Вестнике сада», уж они точно что-то слышали. От этого решения стало легче, и, весело напевая, она полетела домой.

Вера принесла микстуру, и в этот раз лекарство было не горькое, а наоборот сладкое, вкусное, и после него Фиби полегчало ещё больше. Она мило болтала с тётушкой, много смеялась, даже захотела слетать в пошивочную, заказать себе обновки к лету. Вера сначала переживала, а потом, видя как к Фиби возвращается жизнь, отпустила внутренний страх, похожий на сухую ветку, готовую вот-вот треснуть. Всё наконец утряслось.

Бёрн, вернувшийся домой, нашел свою жену в приподнятом настроении. Она шутила, рассказывала небылицы, случаи из жизни садового общества. Вспоминала подружек с пруда и вообще не была похожа на ту раздавленную Фиби, ещё вчера потерявшую смысл жизни. Бёрн радовался такой перемене, но пару раз ловил озабоченный взгляд тётушки, а когда та стала прощаться, решил проводить и спросить прямо.

— Какое-то новое снадобье приносили? Фиби светится от счастья! Хороший состав? — он смотрел оценивающе, заметил промелькнувший тенью страх, но тётушка тут же ответила:

— Нет, ничего нового не давала! Всё тот же мышиный горошек, только добавила вытяжку из прополиса, да мёду ложку. Для вкуса… Она жаловалась, что горошек не нравится ей. Полечу домой, а то дочка одна не справляется с отварами!

Она улетела, а Бёрн глядя ей вслед, подумал: «Дочка ваша, тётушка, разносит по саду все ваши тайны! От этого и отварами некогда ей заниматься!»

Вернулся в дупло и застал Фиби за уборкой. Та собрала истрёпанные жилетки и юбки, перевязала их тюком и выставила на вход. Переворошила старый птичий пух, прошлогодние травинки и всё затолкала в угол: получилась приличная куча.

— Фиби! Остановись, ты дом разнесёшь! — Бёрн, смеясь, приобнял её и, чмокнув спросил, — тебе лучше, да?

Фиби в ответ покружилась вокруг него и почти пропела:

— Мне так легко, как никогда не было! Знаешь, я решила: выкинем всю эту труху и сходим в сад, в аптечный огород. Там травы духмяные, только-только цвет набирают, и пух можем новый найти! Сделаем новую перину!

Она с песней о каком то солнечном кролике продолжала кружить и улыбаться, одновременно переставляя баночки со светляками и собирая остатки мелкого мусора.

Такое настроение Фиби Бёрну нравилось, но внутри, глубоко под сердцем, завёлся маленький червячок сомнения. Берн не хотел его растить, но тот упорно грыз стенки своей темницы. Постучав себя по груди, мысленно запер червяка и сосредоточился на жене. Помог собрать и вынести и старую траву, и старые вещи. Вытащил на средину маленький круглый столик и два стульчика, помог накрыть его скатертью. Слетал на улицу и притащил огромный букет из крохотных белых цветочков. А Фиби продолжала быть счастливой и безмятежной. Наконец, после того как они плотно пообедали, она, утомившись, легла на новую перину и уснула с легкой улыбкой.

Бёрна же его червяк погнал к тётушке. Той не было дома, дома была дочка. Та самая, что не умела держать рот на замке. Звали её Тина. Поговорив с ней, узнал, что тётушка улетела с самого утра к ним и больше не возвращалась. Бёрн уже присел для взлёта, когда та спросила:

— А что, новый отвар, помог? — Тина смотрела широко распахнутым взглядом, в котором сквозило простое стрекозье любопытство.

— Вот, кстати, об этом отваре и хотел узнать! Ты его готовила?

— А, что, с ним что-то не так? — в глазах появилось напряжение.

— Нет, нет, всё — так! — Берн замахал лапками, успокаивая.

— Всё так, и даже лучше: Фиби в полном порядке!

— Уф! А я уж подумала… Да, нет, всё должно быть хорошо! Я хорошо отмеряла, меня никто не отвлекал! — она говорила с жаром, словно оправдываясь.

«Ну, вот, и эта, похоже, что-то скрывает...» — подумал, а вслух спросил: «Покажете рецептик, переписать хочу».

Тина провела его за ширму и показала на книгу с закладками, открыла нужную страницу и сказала:

— Вот, пишите сколько хотите!

Бёрн переписывал, а Тина вернулась в гостиную. Спустя какое-то время оттуда раздались голоса, послышался смех и перешёптывания.

Скопировав рецепт, вышел и, краем глаза успел углядеть собеседницу знахарки: красную божью коровку. Судя по трём, а не четырём пятнам на надкрыльях эта коровка работала у него в редакции. «Как тесен мир!» — он усмехнулся и, попрощавшись, полетел обратно в своё дупло.

Вернувшись, не стал заходить сразу, а присел на ветку повыше. Достал блокнот и прочёл давешние записи: «Сей отвар дать лицу терзающемуся от душевных мук...» Сам рецепт был прост и понятен. Но всё равно редакторский ум чуял подвох: «наступит спокойствие и благоразумие». Хорошие эмоции и правильные поступки. Что же не устраивает червяка?

Его метание и совещание с самим собой закончилось в тот же миг, когда он разглядел как из дупла выпорхнула его жена и помчалась в сторону дома Лемпика.

Бёрн, не медля ни секунды, кинулся за ней и, подлетая к поляне, где высился дом-Пень жука, заметил Фиби, сидящую на кусте и вперившую взгляд в Теодора, который только вошёл в дом. Бёрн хотел было кинуться к ней — остановить, но она сама не стала ни окликать, ни стучаться в дверь. Она просто взлетела ввысь и понеслась прочь, в обратную сторону. Бёрн полетел следом. Так они и летели. Перемахнули дом на иве, пруд, долетели до поляны с ульями. До Бёрна дошло, что Фиби направляется в дупло с редакцией. И его стали мучить вопросы: «Помешать? Окликнуть? Проследить? О чём узнавать станет?» Пока он терзался она нырнула в дупло старой акации. Бёрн, так и не решившись её догнать, остался снаружи, сидел и ждал. Фиби не было долго. Потом она выскочила и бросилась стрелой к пруду. Села на старую коряжину. Бёрн спрятался в зарослях осоки неподалёку. Ближе сесть побоялся, поэтому слышал только отрывочные восклицания:«Ага! Теперь ясно! Узнал? Хорошо! Проверю!» После она громко засмеялась, легко и радостно, как в былые времена, когда ещё они только-только стали жить вместе. Бёрн влюбился именно из-за этого смеха: звонкого, обещающего что всё будет хорошо! И после того, как смех стих, ветер донёс до него фразу полную горечи, ударившую под дых: «Значит и ты — Брут...»

Сердце у него подпрыгнуло и упало, а червяк вылез наружу, и усмехаясь, спросил: «Доволен? Что теперь делать станешь?»

Фиби ещё посидела и полетела домой.

Бёрн возвратился поздно. Она уже спала. Лёг рядом и долго прислушивался к ровному дыханию. И лишь под утро, забылся тяжёлым вязким сном.

После пробуждения, аккуратно выбравшись из постели, она тут же отправилась на пруд. Нашла припрятанный секретный блокнот и на холодную голову перечитала вчерашние записи. Позавтракав и размяв крылья, спустилась в осоку и отыскала Бонфанс. Разговор получился коротким, но ёмким. Жаба поведала ей, что по слухам в лес за папоротником сегодня пойдут Тит и Жан-Жак. У тех и ключи, и заговор есть. Она через слово принималась рыдать и стенать, и наговоры читать, чтобы всё получилось, поэтому Фиби похлопала сочувственно её по лапке и улетела.

Слетала на Кучу к дому Тита: жена его вся в расстроенных чувствах факт ухода подтвердила. После обеда решила слетать в лес. Из норки, где жил Жан-Жак, никто не вышел, как она не стучала. А завидев вдалеке поползня, решила не испытывать судьбу и вернулась в сад.

Утро перед ночью Ивана Купала встретило Бёрна тучами, такими же тяжелыми, как и его думы. Фиби не было, а на столе лежала милая записочка: «Дорогой! Я встала рано, чувствую себя удивительно легко! Полетела по неотложным девчачьим делам! Целую! Не скучай! Фиби»

Он походил по идеально прибранному дому. Столкнул на пол пару жилеток. Подвигал склянки со светляками. Скособочил скатерть на столе. Помаялся над книгами. Наконец, стукнув кулаком о стену, вылетел из дома на пруд. Облетел все излюбленные Фиби места, не нашёл её нигде и полетел в сторону дома-Пня. Нерешительно потоптался у входа. Так и не постучав, вернулся на вчерашний пост в зарослях ежевики. Дом Лемпика выглядел нежилым. Почему он так решил, сам не знал. До этого не приглядывался к нему так, как сегодня, но чувство, словно дом покинут, не отпускало.

Долго просидев в засаде, вернулся к себе в дупло. Фиби не было, и все предметы, что он раскидал, валялись по-прежнему, значит она не прилетала. Новая Фиби точно бы прибралась. У неё пунктик появился по поводу идеальности во всём.

Идеальная Фиби пугала и беспокоила. Особенно её вчерашнее выражение: «И ты — Брут».

Они ещё зимой решили переложить на язык насекомых две чудесные истории: одна о большой любви и ревности, другая о большом предательстве. Обе истории были пронзительно хороши, но изложены для людей, а Фиби замыслила написать их на языке сада и, возможно даже когда-нибудь сделать сцену. Так она называла декламацию с листа по ролям. Задумка свежая, такого ни в саду, ни в лесу не было. И «Брут» был персонажем, которого должен был читать именно Бёрн.

Стрекоза сидя в доме-Пне перебирала все факты, и её ярость понемногу стихала. На ссору с Лемпиком она стала смотреть холодно и отрешённо. На поступки родных — оценивающе и отстранёно.

Всё же настой делал своё дело: благоразумие к ней вернулось.

Фиби была спокойна. И зла. Нет, не так. Внутри неё разлилось злое спокойствие. Она, как вполне благоразумная стрекоза, которая по сути своей осталась помощником гениального детектива, предприняла ряд простых действий: сложила всех «мух» в одно место и каждую с пристрастием опросила. Одна «муха», то бишь блоха, доложила ей, что где-то там, кто-то слышал, что Лемпик-де приходил к Вере. Был разговор длинный. Об отваре из синь - травы и о ключе с вензелем «ФИ». Не её ли это ключик? Вот вопрос номер раз, как говорит её любимый шеф Теодор Лемпик.

Вопрос «на миллион тычинок», так дорогой его друг Фил говаривал. Отчего уважаемая тётушка, ничего про это не сказала? И почему найти её, чтобы в лоб спросить, не может второй день?

Теперь муженёк, до сих пор горячо любимый. Предал. Как есть предал. Ходил к Вере, выспрашивал об отваре чудеса творящем. И промолчал. И молчит.

Теперь Лемпик. Шеф дорогой. Где его носит? И что это за новости такие: на столе его ведёрко, без которого раньше ни шагу? И в доме запах такой, словно болото тут развели? И где светляки из банок? Попрятались, или он кормить их перестал? И отчего запустением стало веять?

Глава 16 И мира одного нам мало, или Небо Той Стороны

Лемпик лежал в постели и вспоминал сон. Он был яркий, прямо-таки реальный, в этом сне можно было не только беззаботно парить, но и дотрагиваться до всего. Самое интересное и волнительное: всё, до чего дотягивался, ощущалось. Похожее на камень было твёрдым. Похожее на пух было мягким. А ещё снились сиреневые облака, а на небе сияли два солнца. Или луны. Он так и не понял. Потому что заворожённо осматривался и летал туда-сюда, полный счастья и восторга. Пока в голове не услышал:

— Ну, здравствуй! Герой, растревоживший время!

Голос был чистым, мягким, обволакивающим, но при этом пугающим и чужим. Он прозвучал ниоткуда, словно из воздуха, и Лемпик проснулся.

Взял блокнот и тщательно всё записал: звуки, запахи, цвета, предметы, испытанные чувства. С недавних пор Лемпик записывал все свои сны. Поначалу сновидения были неясные, сбивчивые, с быстрой сменой сюжета: описывать их было сложно. А этот сон скорее был явью. Не иначе, кто-то постарался.

Лемпик был уверен, что голос — это Дух. Тот ли Дух, что приходил и делал предупреждения, он не знал. Но был вполне уверен, что это Дух. С той Стороны.

Ночь Ивана Купала уже завтра, и стенки миров истончаются. И так вышло, что именно его дом становится центром этого события.

После того, как он принял настой второй раз, отправился в дальний лес.

В ту его сторону, куда никто из сада старался не ходить. Там росли вековые сосны, в подлеске было темно, и сообщество там было неприветливое. Само в сад не лезло и из сада никого не привечало.

Но жила там на опушке некая старушка: древняя Распа из рода цикад. Была подслеповата, глуховата, сидела в старом трухлявом пне, редко кого принимала, а уж если впускала в дом, то не выпускала, пока всё не вызнает, да пока визитёр ей сказку не расскажет, либо загадки её не отгадает. Говорили ещё, что тот, кто на загадки ответ не правильный давал, пропадал… Врут, наверное…

Он шёл к Распе, чтобы выяснить: каковы последствия после принятия настоя? Это было важно, потому что с тех пор он видел странные сны, а ещё он начал замечать бестелесные силуэты. Смотрит вдаль, а слева или справа промелькнёт тень и исчезнет. Или, наоборот, нависнет над ним, и по спине холодком тянет. Лемпика это тревожило.

Веру он никак найти не мог. А у Фиби спросить не смел. Сердце у него сжималось, когда он вспоминал про свою верную соратницу. Никогда она его не подводила, а вот он…

Выгнав Фиби из мыслей, он перелез через стену, упал в высокую траву. Идти было недалеко, карту он высмотрел в библиотеке, и теперь шёл, сверяясь, иногда взлетая для лучшего обзора. Лететь по воздуху было быстрее, но и опаснее. А на кону стояла не только его жизнь, и он решил не рисковать: тише ходишь, дальше будешь!

Распа встретила его у заросшего входа в дом, понюхала воздух, ощупала его высохшими цепкими лапками. Махнула и медленно двинулась вглубь Пня. Лемпик последовал за ней. Внутри было просторно и светло. Но дом освещали не светляки, а маленькие, похожие на муравьев, насекомые. Их туловища светились красным, отчего всё кругом выглядело немного зловещим. Распа уселась в широкое кресло, махнула Лемпику, чтоб и он присел, и скрипучим голосом спросила:

— Говорят, ты хочешь в материи прореху сделать? Говорят, тебя предупредили?… — Так задала вопросы, что стало понятно — ответов не ждёт. Она их знает. Повысив голос велела:

— Спрашивай, чего сидишь?

Лемпик помедлил и сказал:

— Выпил настой из синь-травы. Два раза за день. Был жар. Потом он прошёл. Теперь вижу силуэты неясные. И сны.

Жук утаил, что сны его очень волнуют. Но старуха сама вывод сделала:

— Снов ты боишься… А видишь Духов. Тебе когда настой давали, сказали как принимать? Ну, вот… Вот выбор, а вот — принятие… Ты выбрал жить на два мира.

Лемпик поёжился:

— Совсем нет, я не хочу жить на два мира! Я хочу спасти друга…

Распа хрипло засмеялась:

— Твой друг в мире ином! Вернёшься домой, погаси весь свет. Иначе не сможешь двери открыть. Молчащий ключ с печатью, что первым пришёл, возьми, вещь приманку приготовь. Вензеля другу передай в другом мире. — Она замолчала, взглядом оценивая Лемпика, решала, потянет ли он правду. Долго смотрела, потом кивнула кому-то за его плечом и сказала:

— Тот, что с вензелями, переломить нужно будет на Пне тому, чьё имя вензелями вписано. Всё! Далее не твоя забота. Ступай!

Лемпик выскочил и лихорадочно записал всё, что она ему наговорила. Шёл он совсем не за этим и получил больше, чем ожидал. И полученное теперь стучалось в голове птицей, понимающей, что выхода нет.

Вернувшись из леса, оглядел знакомый уютный дом и принялся за уборку. Отсортировал картотеку. Убрал пустые баночки с полок, баночки со светляками составил у порога. Потушил камин. Собрал и вынес на улицу под кустик жасмина все одеяла, оставил только одно. Прибрался в кладовых: почти все припасы вынес, выставив к камню на полянке. Оставил только баночку с пыльцой. С входной двери снял Договор и рамочку со своим именем. Всё аккуратно завернул и отнёс туда же, под куст жасмина. На улице вечерело, в доме было необычайно тихо, и Лемпик, присев в кресло, заснул.

Ему приснился высокий холм, покрытый колыхающимися травами цвета сирени, откуда на него спускался большой шар. Он мигал, переливался чёрным и синим, и было ощущение неминуемой гибели, а Лемпик никак не мог сдвинуться с места, и вот, когда невесомый шар приблизился, из него неожиданно выросла фигура. Эта фигура меняла очертания и очень сильно походила на него самого, только размером гораздо больше. Фигура тянула тонкие призрачные лапки и говорила, но звука не было. Тогда фигура стала рисовать живые картины сизым дымом. Первая картина показывала двух жуков. Один был поменьше, а другой — побольше, тот что был маленький, нёс в лапках кокон. А тот что побольше, стоял рядом и отбивался от невидимого противника. Вторая картина показывала, как жук поменьше горюет. Кокона в лапках не было, и не было рядом большого жука. В третьей картине с неба спустилось белёсое облако и, окутав маленького жука унесло ввысь. В четвёртой картине большой жук бегал и стенал, громко крича и потрясая кулаками.

Крича громко, это уже Лемпик дописал в блокнот, когда проснулся. Такой сон ему приснился впервые. Он его описал и долго о нём думал.

Думал и о чётких советах, что дала Распа. Чтобы передать ключ и правила пользования им, большого ума не нужно: написать кратко на листочке и всё. Но это если здесь, в этом мире! А как же туда, в другой мир, переправить всё? Эта загадка не давала жуку покоя. И он от отчаяния взял да и написал на куске коры: «Портал откроет ведёрко. Попал в Пень, переломи этот ключ над Пнем, и слова скажи: «Вот ключ, вот замок, слово моё верное». Обломки брось на мох. Портал закрой». Сложил и ключ, и коры кусок в карман жилетки. Решил, что хуже не будет, выпил стакан медовой настойки и усталый завалился спать.

И под утро ему приснился сон.

Жук расправил крылья, подлетел к высокому дереву и плавно опустился на площадку из упругих веток и листьев. Земля была далеко внизу, но страха не было. Сам воздух был плотный и тягучий, и казалось, что он сам несёт, и усилий прилагать не нужно… Меж тонких резных листьев проглядывала чья-то мордочка. Эта мордочка мигнула красным глазом и жук, внезапно покрывшись мурашками понял: это глаз крысы! Глаз смотрел настороженно и, пожалуй, зло. Жук привстал на все шесть ног, затрещал крыльями, поднявшись выше, достал из кармана ключ с вензелями. Помотал им из стороны в сторону и кинул вниз. Что с ним случилось, поймали его или нет, жуку было всё равно, но не стихающий зуд, пониже спины, не давал улететь от этого глаза. И тогда его лапка сама полезла в кармашек и кинула туда же вниз, в плотные ветви, кусочек коры, на которой что-то было написано. Жук смотрел, как кора плавно опускалась на листья, и как маленькая цепкая лапка утаскивала её внутрь. Жук хотел спросить, зачем эта кора, но вдруг налетел сильный ветер, и его утащило в высокие сиреневые облака. Он врезался в них, покрылся мокрыми каплями и… проснулся.

Проснулся, вышел на улицу, задумчиво походил вокруг пня. Рассеянно отметил, что скорее всего к вечеру снова пойдёт дождь. Вернулся в дом, присел за стол и стал отбивать ритм странной песни, что пел недавно Тит: «Плачь Царевна - Лягушка, плачь...» Потом, словно решившись на немыслимый для себя поступок, встал и начал доставать из карманов жилетки всё, что там было. Набралась небольшая кучка из того, что он обычно с собой носил: складывающаяся труба, в которую видно было ночью как днём; блокнот, деревянный пинцет, маленькие конвертики, увеличительное стёклышко с ручкой. Пух и пёрышки, зёрна трав, маленькие камешки. Был даже запасной карабин, такой же как на поясе. За него он пристёгивал своё ведёрко. Было много чего. Не было главного: ключа с вензелями и коры, на которой он написал инструкцию для Фила.

Потрясённый этим, Лемпик присел и, забарабанив по столу мелодию песни, признал то, во что до последнего не мог поверить: стенки миров начали истончаться, и ночью он откроет дверь в иной мир.

После признания самому себе того факта, что другой мир — существует, в голове жука всё прояснилось. Пришла вера. А вместе с ней пришла новая способность: рассуждать холодно и расчётливо.

Распа сказала: погасить весь свет. Камин — потушен? Да. Светляки? Те стояли у порога в маленьких баночках. Лемпик вынес их одного за другим и выпустил в траву.

— Спасибо за помощь и службу! — он салютнул уходящим светлякам. Вернулся к Пню, закрыл дверь и по высокой траве отправился на пруд. Тот встретил его затишьем. Ни жабы, ни её младшего сына было не видно. Лемпик постоял у осоки, понюхал сырой воздух. Хотел было сходить к коряжине, но вспомнил, что Фиби переехала в дупло на иве. Глянул на дерево из далека: стоял долго. не колеблясь прошёл мимо и отправился в нору к Филу. Пауки бросились в разнобой и попрятались по тёмным углам. Лемпик разогнал паутину, которая была буквально повсюду и найдя двоих, не сбежавших ещё светляков, затолкал их в одну баночку, насыпав туда щедро еды, присел за стол. За этим столом в прошлом они сидели: разговаривали, спорили, травили байки. Но чаще, всё же Фил прибегал в дом к Лемпику. Теперь оба дома потеряли хозяев и пришли в запустение. Теодор собрал со стола начавшую плесневеть еду, вырыл небольшую ямку в земляном полу, побросал туда всё, что сгнило, сделал небольшой холмик, и отряхнув лапки уселся писать письмо.

«Дорогой друг Фил! Пишу тебе письмо, потому что думаю: у нас не будет возможности перемолвиться даже парой фраз, не то что байки потравить! Может случиться так, что я не вернусь с Той Стороны. Не обещаю, но постараюсь. Не прими это как незыблемый Договор. Прими это как факт. Лапку не пожимаю. Ещё передай : прошу прощения у Фиби. Если она захочет выслушать, скажи ей: я не помню своей матери, и не помню своего отца. А первенца своего пусть назовет так, как захочет! Прощай, друг! Теодор Лемпик.»

Отодвинул написанное в сторону, и выдрал из блокнота другой лист:

«Уважаемый Казначей и милый сердцу моему Секретарь! Вы, те, кто всегда поддерживали меня на моём пути. Вы, те, кто приняли меня, в ассоциацию, даже хорошо меня не зная. Вы, мои первые товарищи, настоящие соратники и верные друзья! Сегодняшняя ночь может разделить нас насовсем, поэтому, если мы не увидимся: спасибо и прощайте! Не поминайте лихом! Детектив Тедорус Лапидус.»

Написав, перечитал оба письма. Согласно кивнул, засунул под банку со светляками и ушёл.

Глава 17 Свидетели защиты, или Время собирать

Фиби устав ждать Лемпика, порылась в комоде, вынула оттуда истрёпанный с закладками блокнот, и кинулась искать записи. Нашла и даже ахнула: «Ведом тебе порядок сей должен. На поясе ты носишь ключ молчащий. Твоим он стал, ты его хранишь. Печать не твоя на нём лежит.»

Подскочила и понеслась домой.

Дома, закутавшись в тёплое одеяло она перечитала записи внимательно, и до неё понемногу начало доходить: Лемпик, разрешил загадку ключа молчащего и теперь, скорее всего готовится к спасению Фила. По собранным вчера сведениям можно сделать вывод: тётушка помогла ему с отваром, он, видимо, поговорил с Духом. И ещё… ещё есть ключик с её вензелями. Про этот ключик все молчат, как рыбы в пруду. Дорогой муженёк, который к Вере, чаще чем на работу ходит. И сама, сестрица матушки, тоже тайны стережет. Есть значит у неё два надёжных, но неразговорчивых, свидетеля. Что ж, пришло время — поговорить.

Фиби выглянула на улицу: небо потемнело от серых туч, надвигался дождь, это было не кстати, но откладывать разговоры было нельзя — начинало вечереть. Она собралась и полетела к иве — навестить тётушку.

Дома была лишь Тина. Фиби, присев на стул поинтересовалась: как давно та видела свою мать? Оказалось, что Веры нет со вчерашнего вечера. Пока дочь сокрушенно вздыхала, Фиби решила начать с неё:

— Тина, дорогуша! Скажи мне, тётушка отвар Лемпику готовила из синь-травы, он его когда забрал?

Тина глянула с подозрением, но ответила:

— Так на следующий день и забрал… Он забрал, а ты ночью — заболела!

— Да, да, легче мне уже! Гораздо легче, всё ваши отвары волшебные!

Тина расплылась в улыбке:

— Вот, хорошо, что ты признаешь, а то мама твердит: Фиби не говори, она трудов наших не оценит!

Фиби сделала удивленные глаза:

— Как не оценю? Очень даже ценю! И ты, и тётушка так много делаете для меня, спасибо вам! Вот и последний отвар — чудо как хорош!

— Правда? — Тина засмущалась, а стрекоза продолжила:

— Правда, правда! А как он называется?

Тина побежала в каморку и вынесла оттуда потрёпанную книгу. Открыла закладку и показала:

— Вот! Сама мама отмеряла, а я готовила! Помог? — она сияла как солнце в погожий день.

— Помог! Помог! Ещё как! Просто — ух! — Фиби сияла тоже, но от её сияния исходил морозный холод.

Она долго листала книгу, переписала рецепт и особенно подчеркнув «благоразумие», хмыкнула и улетела домой.

Дома её уже ждал Бёрн: обходительный, настороженный. На его вопрос «где она была?», Фиби, преисполнившись «благоразумия», уворачиваясь от его объятий, ответила:

— Да, так, летала туда-сюда. По дороге домой, к тётушке заглянула… — она замолчала, присела за стол, и подперев голову лапкой уставилась на мужа.

— А у тебя как день прошёл? — спросила Фиби

Бёрн молчал, вспоминая, как искал её, и не найдя просидел весь день в редакции. Там творился полнейший хаос: всё сообщество приготовилось к ночи Ивана Купала, и старалось завершить текущие дела до наступления сумерек. И зарядивший дождь только усилил общую тревогу. А тут ещё, в последние часы принесли слухов, что Лемпик настроен открыть портал, и даже у прорицательницы Распы был. Вот об этом Фиби точно знать не нужно. И, Бёрн, хоть и видел как она сидела на коряжине, решил играть свою роль дальше.

— А я весь день в редакции был. Знаешь же, сегодня ночь не из простых: все на нервах, попрятались. Самому пришлось слухи сортировать. Фактов мало, так — ерунда одна.

—Понятно. А я тоже слух один слышала. Он мне забавным показался, хочешь, расскажу? — и не дожидаясь согласия открыла блокнот и начала читать:

— «Приходил к нам муж твой, я ему про отвар рассказала, неужели не передал?», или вот ещё: «О ключе главред знает, а как же? Как не сказать было?» Вот такие слухи. А может и не слухи, вовсе. Как считаешь? Ничего о таком не слышал?

Бёрна бросало то в холод, то в жар. Пока она читала, он нервно ходил вдоль стены, сам того не замечая. И уже только это выдавало его с головой. И он решил всё отрицать: имен она не называла, а отвар… Да знахарок и отваров в их саду — хоть грядку засаживай! А он отвар — не давал, и ключ — не видал! С него взятки — гладки!

И, может быть, у него и получилось бы вывернуться, но тут в дупло ворвался ураган: две стрекозы, мать и упирающаяся дочь, бухнулись обе две на пол и старшая запричитала:

— Фиби, прости, дорогая! Всё ради блага твоего! Попутали меня Духи, отвар этот тебе дать! И мужа своего прости, он узнал, да было поздно! Мы ж тебя спасти хотим, от этого портала духового, он же, этот Лемпик, потянет туда тебя ключом! Ключом окаянным, с именем твоим!

«Вот тебе и раз!» — подумала Фиби. А вслух, спокойно и благоразумно сказала:

— Про ключик я слыхала, а вот имя моё откуда на нём взялось?

Бёрн, стоял у неё за спиной, и делал тётушке знаки, мол: «Рот на замок!», но ту несло на волне откровений:

— Я ключик этот один раз в лапках держала! Разочек один! Когда отвар синь-травы делала. Лемпик сказал, что ключ этот, и ещё желтый, из его ведёрка выпали… Жёлтый не знаю для чего, а на втором вензеля ФИ выведены.

Всё это Вера говорила с подвыванием и слезами, а Бёрн махнув лапкой уселся на стул и не смотрел на жену.

Жан-Жак продирался сквозь мхи, травы, кусты, ямы. Поскальзывался, падал, местами попадал в глубокие лужи. Но продолжал упорно идти. Он даже не знал: в правильном ли направлении он идёт, но мысль, что Тит сейчас в мороке, толкала его продолжать путь. Он бросил прислушиваться к Духам и стал вслушиваться в звуки воды: если ручей, когда они сюда шли, был справа, то сейчас должен быть слева. Лес продолжали заполнять белые тени: опоздавшие торопились обогнать пришедших раньше, и от этого в лесу то там, то здесь слышался смех или ругань. Пару раз Жан-Жак слышал звуки стычек. А однажды его приподняли над землёй, покрутили и кинули далеко. Пилильщик заплакал от бессилия: теперь он совсем потерял ориентир, а внутри разлилось отчаяние. Пролетев, он больно ударился о ствол и упал в корни, где была небольшая ямка. Ямка имела разветвления, и в конце одного хода Жан-Жак заметил слабое свечение. Он пополз на этот свет: нужно было выяснить, как далеко он от сада, и попросить огня для освещения пути.

Размазня, только попав в лес, поселился на опушке рядом с дубом Жан-Жака, а потом, когда любопытные соседи - поползни стали его беспокоить, перебрался подальше в лес. И вот теперь в его нору опять кто-то вторгался. Размазня не был храбрецом, он и прятался в лесу подальше именно от своей трусости, но когда отступать уже некуда, нужно принимать бой. И, накрыв склянку со светляком, стал ждать. Заползший в его нору чихнул, а потом знакомым голосом произнёс:

— Ну, вот, кажется, приехали! Как Тит бы сказал: «Станция Березай, хошь не хошь, а вылезай!» Ау! Есть кто дома! Я видел свет!

Крыс вначале напугался, и прикрыл светляков: мало ли кого ночью по лесу носит? А после прислушался и, обрадованно, закричал:

— Жан-Жак! Какого лешего вас в такую ночь по лесу носит?

Пилильщик узнал голос, мгновенно воодушевился и, радостно захлопал лапками:

— Вот это да! Вот так удачно меня подкинули! Вот спасибо, так спасибо!

Размазня, поняв, что драться не надо, радушно развел лапками:

— Размещайтесь! Промокли, верно? На улице дождина, сырость! Да ещё эти, — он приглушил голос — невидимые ходят!

— Они-то траву ищут, а ты чего по лесу ночью ходишь? — крыс суетливо бегал, доставая из припасов корешки и нектар со стаканчиками.

Жан-Жак, продрог и проголодался, быстро отхлебнул из стаканчика, а потом, поблагодарив, шумно вздохнул, начал нелёгкий разговор:

— Меня судьба сама к тебе в нору закинула. Выслушай и не торопись с ответом. Друг у меня есть. Хороший, надёжный друг. Мы с ним дело одно должны были сделать. Половину сделали, а вторая половина прахом пошла. Пропал мой друг. Не могу найти его, сам по ночам слепой как крот. Но запахи различать могу. Усы у меня, видишь, будь здоров! Прошу тебя: помоги мне друга отыскать, если я его до рассвета не найду, то сгинет он насовсем, пропадет…

Жан-Жак говорил медленно, взвешивая каждое своё слово. Если крыс не согласится, все надежды рухнут в один миг! Лемпик со своими тенями воюет, до Хомы — далеко!

Размазня думал, а пилильщик в уме прикидывал: куда Тит отправился? Какое у него желание заветное было? Ничего не приходило в голову. И Размазня молчал. Боится, вон как трясётся. Открыл он рот, и у Жан-Жака сердце оборвалось: не согласится!

Так и вышло:

— Ты, это… Не держи зла, страшно мне… Могу только показать, в какую сторону идти, а там уже сам как-нибудь! И светляка дам!

С тем и вышел пилильщик на улицу, в ночь, холод и дождь.

Шёл, плакал: «Буду идти, пока могу...»

Далеко, за деревьями, стало светлеть. Жан-Жак протёр глаза: так и есть, светать начинает, скоро на горизонте появится первая робкая полоска, и всё небо осветится. Пилильщик поднажал из последних сил, споткнулся, упал и больше уже не поднялся.

Он лежал, прощаясь с Титом, лесом, домом, дорогим клубом «Древоточцев и Камнелюбов». Раскинул по земле лапки и затих.

Совершенно неожиданно его стали тормошить и голос из далёкого далека спросил еле слышно:

— Жан-Жак, ты живой?

Жан-Жака словно за верёвочку дёрнули: подпрыгнул и стукнулся о лохматую морду Размазни. Тот стоял низко наклонившись, и было слышно как бешено у него колотится сердце.

— Жан-Жак, я трус и я боюсь, но как подумаю, что Фил пропал, а теперь и у тебя друг пропадает… Куда бежим?

Он подхватил пилильщика лапой и, посадив себе на загривок, спросил:

— Чего нюхать?

Жан-Жак от умиления приложился к уху Размазни — поцеловал и скомандовал:

— Ищи дух навозный!

И они, как пара ищеек, стали нюхать воздух. В воздухе смешалось множество запахов, но навозный дух был стойкий, его ни с чем не спутать, и вёл он к забору. Парочка следопытов двинулась в сторону сада. Размазня бежал резво, пилильщик даже пару раз чуть не свалился. Испугавшись этого, вцепился в безрукавку крысы, и не отпускал до самого пруда.

А там разворачивалось невероятное действо.

Тит, одурманенный цветком, торчащим у него из-под жилетки, парил над водой медленно и величаво. Хома бегал по берегу, заламывая лапки, и в отчаянии шептал:

— Титушка, угомонись… Отдай треклятый цветок этот.

Жаба Бонфанс лежала на берегу в глубоком обмороке, вокруг неё суетился Костя.

Завидев пилильщика, Хома бросился к нему и, почти плача, зашептал:

— Прилетел недавно и молчит, сказал только, что ключ утерян, заговор пропал, имя не знает! И вот так кружит, как не в себе!

— В мороке он! — Жан-Жак вздохнул, вспоминая, и вдруг громко, отчетливо стал нараспев говорить:

— Аристофан! Цветок — срываю: повелеваю и с той стороны вернуть желаю!

Как только произнесено было последнее слово, цветок выскользнул из-под жилетки, застыл перед лапками Тита, засветился жёлтыми искрами, треснул, и в тот же миг из образовавшейся на месте исчезнувшего цветка прорехи в пространстве появился большой сине-зеленый шар. Он покачался на поверхности пруда, лопнул, и на воде возникла жаба — копия Бонфанс только синего цвета.

Тит, очнувшись, приземлился на берег и упал в изнеможении, Жан-Жак и Хома кинулись к нему с объятьями. Размазня утирал слёзы, наблюдая этакие чудеса. Бонфанс голосила, плача и смеясь одновременно. Костя распевал гимны. Вся округа — та, что не спала, — позабыв про страх, веселилась.

Глава 18 Чудовища внутри нас, или Как выбирают путь

Фиби слушала утихающие всхлипы и мольбы. Бёрн сидел отвернувшись: за весь вечер он не произнес ни слова. Она, перелистывая блокнот, так же молчала. В голове образовался ком, который она силилась распутать, чтобы добраться до сути. А эта суть ускользала от неё всё время. Фиби злилась, снова лезла в блокнот, но эти всхлипы сбивали. Тогда она спокойно, словно ничего не произошло, предложила:

— Бёрн, а может чая ромашкового, а? Как ты на это смотришь? И, ты, тётушка! Ну, уже перестань на полу сидеть! И Тина сама не своя! Давайте ромашки попьем, успокоимся да по домам разойдёмся! А завтра…

Она сказала «завтра» и словно пелена с глаз упала: для Лемпика может не настать «завтра». Помощница-летописец, резко подскочила, но тут тётушка, до сих пор сидевшая поникшей, взвилась как фурия, обхватила её лапки и истошно заорала:

— Не пущу! Сон я видела! Пропадешь ты! И все пропадут! Пусть Лемпика одного Духи заберут! А тебя не пущу!

Она повисла на Фиби, Бёрн ошеломлённо смотрел и не знал: как ему быть? Его жена отдирала от себя лапки Веры, ругалась на чём свет стоит, рычала, кричала, стала похожа на тётку, как две капли воды, и влезать в эту битву он не хотел от слова совсем!

Тина забилась в угол и причитала: «Ой, мамочки».

Наконец, Фиби каким-то чудом вывернулась, дико заорала:

— Пустите!

Схватила блокнот со стола, кинула его в тётку, листья полетели по сторонам, а когда они упали на пол, то её уже не было.

Она выскочила из дупла и застала момент общего ликования на пруду.

Жан-Жак обнимал Тита и скороговоркой говорил:

— Тит, ты справился! И я справился! Морок всё это был, морок окаянный!

Хома приседал и смеялся. Бонфанс обнимала обоих сыновей. В пруду звонко квакали лягушки, даже рыбы и те, высунулись посмотреть, что за гвалт и суета.

Фиби, подлетев к Титу, в запале схватила того за жилетку:

— Тит! Где Лемпик? Лемпик — где?

Навозник отрешенно водил лапками и смотрел осоловелыми глазами. Жан-Жак тоже молчал: был в ажитации, как потом сам говорил. Рядом в волнении накручивал круги Размазня. Он пытался сказать: «Лемпика здесь нет, они пришли из леса, а тут такие чудеса!»

Но стрекоза не слушала, а трясла Тита и уже плакать начала, как Тит, словно очнувшись, произнёс:

— Барышня, хватит меня как ёлку трясти! Не было Лемпика с нами! Дома он, скорее всего: дом — это дверь на ту сторону и есть. А ведёрко — ключ!

Конечно! Как она могла это упустить, это же на самом виду было! И у Единорогов, и вот в блокноте, что она в Веру кинула! Она только подумала, как эта самая Вера выросла из уже истончающегося сумрака и, завидев Фиби, закричала:

— Вернись немедленно!

Фиби шёпотом в самое ухо Размазне сказала:

— К Лемпику, живо!

Вцепилась в загривок, рядом ухватился Тит, Жан-Жак еле успел ослабевшими лапками прихватить ускользающий длинный хвост, как Размазня рванул с такой скоростью, что любая стрекоза позавидует!

Тётушка было кинулась следом, но тут её придержал Бёрн:

—Кажется, мы и так сделали достаточно, что бы она нас возненавидела — не находите?

И Вера сдалась и, глотая слёзы, сказала:

— Значит, так тому и быть… Ты как хочешь, а я за ней полечу, вдруг помощь понадобится.

Она тихо вздохнула, сделала несколько махов и упала на землю. Бёрн отыскал её в траве, поднял, и, они вместе поковыляли сквозь густые заросли к дому Лемпика в немой тоске и печали.

А в это время Лемпик, боролся с чудовищем в одиночку.

Началось всё с того, что как только вечер перевалил за полночь, ему стало невыносимо страшно. Так страшно ещё никогда не было. Его дом, такой родной и знакомый, наполнился жутким, нездешним светом, из всех щелей внутрь дома стали заползать едва видимые туманные тени.

Они переливались цветными волнами, и, как только заполнили собой весь дом, Лемпик увидел это: тонкую завесу, за которой замерцала Та Сторона.

Сиреневое небо, два солнца. Деревья выше гор. Синие одуванчиковые поля. Лемпик зажмурился, дух перехватило, он попятился и выскочил из дома в ночь, в дождь и ветер. Но и тут творились чудеса: сам Пень стал больше, сиял красками и светился изнутри. Теодор на миг прикрыл глаза, застонал, стал бить себя по голове, бокам, кричать на себя, злиться, плакать. А потом, вдруг успокоившись, раскрыл глаза снова, посмотрел прямо в душу самому себе и сказав: «Таков мой путь!», зашёл в дверь, и, достав из кармана второе кольцо Фила, то которое пахло тиной, сжал его и произнёс над ведёрком, ждущим его команды на столе:

— Открывай!

В этот же миг из ведёрка полилась настоящая река из золотых и синих струй. Эти струи проникли за завесу, и она стала плотной, вполне осязаемой, и вдруг с той стороны послышался голос:

— Где ты? Я тебя жду!

Этот голос не был знаком, но призывал так, что удержаться от его зова не было сил. И Лемпик сдался. Сначала, будто пробуя завесу, он поднял одну лапку, она провалилась внутрь, и его начало тянуть: мягко, но неотвратимо. Мгновение, он ещё тут, но уже глаза смотрят на два солнца, а другая пара глаз видит, как открывается с грохотом дверь, и Фиби с перекошенным ртом, что-то крича, подбегает, хватает его за лапку, но не успевает, и он плавно проваливается на Ту Сторону.

На Фиби, из-за завесы выползла сначала белёсая тень, а следом на пол вывалился чёрный кот, ёж и белый крыс, похожий на Фила. Этот крыс схватил её за лапку с криком:— Быстрее! — утащил наружу.

Фиби с ужасом видит, как из дома Лемпика сочиться белая, пугающая вата, догнавшая кота и ежа: липкими комьями она повисла у них на лапах и обездвижила. Тит, Жан-Жак и Размазня как вкопанные стояли не шелохнувшись. Фил запрыгнул на самый верх Пня на мох и закричал ей:

— Фиби, это из портала! Надо его закрыть! — он лихорадочно шарил по карманам жилетки.

Стрекоза зависла в воздухе и видела, как отчаяние появляется на его мордочке: из кармашка вытащил кору, но не мог найти ключ с вензелями! В панике он завопил:

— Фиби, я потерял ключ! Его нужно сломать и сказать заговор!

Она влетела в дом и, зависнув над ведёрком, разглядела на полу ключик с вензелем ФИ.

Мгновенно всё поняла, а поняв — приняла: сквозь открытую дверь видела, что вата подбирается уже к Титу, Жан-Жаку и Размазне, те по-прежнему стоят столбом, и вот-вот она их поглотит!

Стрекоза метнулась за ключом, лежащим на крохотном островке, который вата не тронула, и громко крикнула, соврав:

— Мне всё равно не выйти из-за ваты! Читай, я сломаю его тут!

И Фил, глотая слёзы, стал читать:

— Вот ключ, вот замок, слово моё верное! Ломай!

Как только он произнес эти слова, раздался гул, вата свернулась и ушла внутрь Пня. Резко захлопнулась дверь, раздался треск, исчез запах тины, который до этого выполз из портала, и настала тишина.

Ночь Ивана Купала завершилась.

Небо где-то далеко заалело, дождь прекратился, в сад робко вошло утро нового дня.

— Ну, что, братухи, вот мы и дома!

Фил подошел к ежу, а следом и к чёрному коту, пожал протянутые лапки. После чего те ушли в разные стороны: ёж в сторону пруда, а кот, делая огромные прыжки, к красному дому.

Жан-Жак и Тит, едва отошедшие от лесного приключения, Размазня, запыхавшийся от быстрого бега, — все они смотрели на Фила. А тот, осознавая, что два его лучших друга, спасая его, теперь затянуты на Ту Сторону, горько вздыхал, украдкой вытирая слезу.

Пилильщик первым обрадованно стал трясти лапу Фила, за ним подошли и Тит, и Размазня. Они тихо радовались, понимая, что случилась большая потеря, но в душе их была надежда: вернулся сын Бонфанс, вернулся Фил, а значит и Фиби и Лемпик тоже могут вернуться. И если у них не выйдет это сейчас, то уж через год они постараются: перероют весь лес, и добудут цветок папоротника!

Они радовались, пока к дому не стала собираться толпа, и среди робких вопросов: «что случилось?» раздался голос полный, горького ужаса и потаенной надежды — голос Веры:

— Фиби где? Где моя девочка? — Старая, выглядевшая теперь намного старше своих лет стрекоза, поддерживаемая Бёрном, еле держалась на лапках и вопросительно оглядывала друзей, сбившихся кучкой.

— Где Фиби?!

Все молчали, и тогда она, оттолкнув Бёрна, из последних сил рванула к Пню, распахнула дверь, и их взору предстала пустота. Не было ни стола, ни стульев. Не было ни топчана, ни перегородок. Пень внутри был абсолютно пустым. Таким, каким его сделала природа: обычный пень с трухой внутри. И он был пуст: ни Лемпика, ни ведёрка, ни Фиби. Ни одного намёка на то, что они когда-то здесь были.

****

Прошло время, а сад, всё ещё гудел, переваривая новости. Жаба Бонфанс на радостях всю неделю кормила и поила прудовое сообщество. Тит и Жан-Жак вместе с Хомой три дня не возвращались домой. Фил, запершись у себя в норе, никого к себе не пуская, в сотый раз перечитывал письмо, оставленное Лемпиком. В тысячный раз он корил себя за то, что выронил ключ в такую минуту, и жребий достался Фиби.

Тётушка Вера после ночи Купала слегла, перестала кого либо узнавать и после недели, проведённой в горячке, тихо ушла.

Бёрн собрал вещи и перебрался жить в лес. "Вестник сада" в который раз потерял своего главного редактора.

Так завершилось последнее дело детектива Лемпика.

Глава заключительная. Скажи мне, что ты видишь, или Наши надежды

Жук очнулся от того, что его трясли и тихо шептали:

— Лемпик, вставай! Если ты отдашь тут лапки, то я тебя сама прикончу! Ещё раз!

Лемпик улыбнулся и обрадовался: Фиби! Снова она, эта героическая стрекоза! Дорогой друг и партнёр! Конечно, куда же без неё? Подумал, а вслух так же шёпотом сказал:

— Перестань меня трясти и отойди от света, ты его загораживаешь!

В ответ наступила тишина такая зловещая, что Лемпик моментально пришел в себя:

— Фиби! Чего ты замолчала!

Было слышно, как та засопела, зашвыркала, и гундося ответила:

— Лемпик, сейчас белый день... Даже не белый, а сиреневый… На небе солнце. Даже два солнца…

И до Теодора дошло: они по Ту Сторону от сада, и он, похоже, потерял способность видеть. А Фиби, вытирая слёзы, произнесла:

— Лемпик! Это ещё не конец! У нас есть надежда, мы с тобой выберемся отсюда! Я обещаю!